Детективное агентство "Анна и её духи". В снегах России. Затонск

Глава 1

Аня смотрела, как внизу, на Невском проспекте, люди перестают неспешно гулять и спешат найти укрытие либо в кафе и лавках, либо в санях у извозчиков. Снег, который с самого утра лениво падал на землю, передохнул, набрался сил и завертелся так, что почти и не разглядеть было ничего. Он мокрыми хлопьями залеплял лицо, налетал из-за угла, сбивал с ног и моментально покрывал одежду ровным белым слоем, делая её мокрой и тяжелой. Анна подумала, что они очень вовремя доехали до гостиницы. Поезд привез их в Петербург два часа назад, и с вокзала они сразу отправились в Рэдиссон. Аня повернула голову, пытаясь рассмотреть Фонтанку, но ей это не удалось. Вокруг было только белое снежное полотно.

Женщина отошла от окна и села за столик. Она, откровенно говоря, робела. В Затонске она не была почти пять лет, и теперь он её страшил. Она не возвращалась домой, потому что дом, в котором она выросла, перешел другим людям, и теперь он слушал их смех и слёзы, а её радости и горести позабыл. Да и что ей теперь там делать? Все, кого она любит, теперь живут в другом месте. Она посмотрит на особняк издалека, а внутрь ей зайти не доведется. Её там никто не ждет. Родительский дом перестал быть таковым. Это было странное ощущение, и Аня пока не понимала, что будет дальше. Может быть, она и вовсе не пойдет на Царицынскую! Может быть, ей не хватит духа!

Дверь скрипнула, и в номер вошел Штольман. Увидев жену, он улыбнулся и сказал:

— Телеграммы я отправил! Мария Тимофеевна очень уж волновалась, чтобы мы доехали хорошо и в срок. Я уверил её, что всё идет по плану. Надеюсь, Алекс и Сонечка не доставят твоим родителям слишком много хлопот.

— Они в восторге, Яша, — тоже улыбнулась Анна, но улыбка не обманула Штольмана. Он сразу понял, что гложет его жену. — Наши дети, конечно, непоседы, но мои родители соскучились по бурлению жизни столь юных существ!

— Волнуешься? — спросил Яков, протягивая руку и сжимая ладонь Ани.

— Да, — честно призналась она. С ним можно было не хитрить и не прятать лицо. — Я еду в город, в котором выросла, как в место, где я никогда не была. Там будто все незнакомое. Даже люди. Я не знаю, чего ждать. И это меня пугает.

Штольман помолчал. Он понимал, что она имеет в виду. Шесть лет назад он возвращался в Затонск с таким же чувством. И пусть это не был его родной город, но там была женщина, которую он любил и которая не видела его пять лет, не зная о его судьбе. И сделать тогда первый шаг, спускаясь со ступеньки поезда, было не легче, чем идти по раскаленным углям.

Но сейчас всё было совершенно по-другому. Штольман тогда был один, и почти никто не принял его по-доброму, сегодня же они с Анной есть друг у друга, а, значит, всё будет легче.

— Доктор Милц ждет нас с нетерпением, — сказал Яков и достал записку, которая ждала их внизу. Аня встрепенулась и немного повеселела. Увидеть Александра Францевича она очень хотела. Она скучала по нему. Ей не хватало его рассудительных замечаний, чувства юмора и такой необходимой ей поддержки. После получения диплома и открытия частной практики она поняла, как сложно стоять во главе клиники, пусть и такой миниатюрной. Они обменивались письмами, но личного общения ей не доставало.

— А Антон Андреевич? — спросила Анна уже веселее. Встреча с неизвестным ей Затонском стала чуть более радостной оттого, что там есть люди, которые рады их видеть.

— Увы, его мы не увидим, — развел руками Штольман, заметив перемены в настроении жены. — У него то ли отпуск, то ли специальное задание. Николай Васильевич был слишком воодушевлен нашей скорой встречей, поэтому говорил неопределенно!

Анна улыбнулась. Трегубов, когда впадал в ажитацию, мог действительно перескакивать с одной темы на другую, поэтому не всегда можно было уследить за ходом его повествования.

— Николай Васильевич обещал нам семейный обед, — добавил Штольман. — И сказал, что понимает, насколько деликатное у нас дело, поэтому постарается помочь.

— И мы увидим малыша Юру? — уже с воодушевлением спросила Аня. Хандра и тревога немного отступили. Да и чего бояться, когда Штольман рядом?

— Да, ему уже три года, — улыбнулся Яков. Николай Васильевич, который неожиданно для себя стал отцом на склоне лет, был необычайно горд этим фактом, и Яков порой думал, что знает о юном Трегубове гораздо больше, чем об Алексе, так часто и пространно полицмейстер писал о нем в Париж. — И Николай Васильевич говорит, что он необыкновенно развит для столь малых лет!

— Я в этом нисколько не сомневаюсь! — засмеялась Аня.

В дверь постучали.

— Это чай! Я заказал в номер. Мне показалось, что ты продрогла по дороге.

Аня кивнула. Когда они переехали во Францию, она долго привыкала к тамошней влажности, а теперь зима родных мест напомнила ей, что здесь гораздо, гораздо холоднее. Сейчас они сядут и выпьют чаю.

И всё будет хорошо!

Глава 2

Аня поставила на заварочный чайник войлочную бабу (на самом деле бабу — с румяными щеками и большим цветастым платком, повязанным узлом на макушке) и провела по ней рукой. Она соскучилась по этим милым русским мелочам. Самовар её тоже радовал, хотя у них в парижском особняке они его завели, как и Мария Тимофеевна в Бордо. Если в Париже соседи Штольманов настороженно отнеслись к этой странной для них конструкции, то Подансак пришел в восторг и стал искать возможности приобрести себе такое же полезное изобретение. Мироновы могли смело открывать лавку с самоварами и совершенно точно добавили бы к своему доходу от вина изрядную сумму.

Аня посильнее закуталась в шаль. Она стянула с себя тяжёлое дорожное платье, позаботилась о чае и теперь ждала, пока Штольман вернется из ванной. Ей почему-то казалось, что она не вернулась в родную страну, а наоборот — приехала туда, где никогда не была, туда, где нельзя предугадать, что ждет их дальше. Возможно это оттого, что она считала, что дом — это не пространство, а родные люди, а все те, кто был ей дорог, остались во Франции. От грустных мыслей её избавил Яков, который шагнул в комнату, благоухая лимонным мылом. Он немедленно вернул Анне уверенность в себе.

— Как наш чай? — бодро спросил он, аккуратно вешая костюм в шкаф.

— Горяч и готов к употреблению, — улыбнулась Аня, ощущая, что рядом с ним грустить и хандрить она не может. — А еще у нас есть сушки и клюква в сахаре!

— Так что же мы медлим? — картинно вопросил Яков, окончательно вернув жене хорошее расположение духа. — Когда есть клюква в сахаре, упускать шанс нельзя.

Аня разлила чай, и они уселись за стол чаевничать. Сушки и конфеты оказались выше всяких похвал. Когда чашки опустели, путешественники стали смотреть на мир благодушно и расслабленно. Правильное чаепитие всегда так действует на людей.

— Мы завтра еще здесь ночуем? — уточнила Анна.

— Я полагаю, что да, — ответил Штольман. — Володя, верно, захочет провести с нами целый день. Столько лет прошло с тех пор, как мы виделись. Всё же эпистолярная связь не может заменить личную. Ивану Аникитичу я написал. Он дал разрешение на целый день освобождения от занятий.

— Володя опережает своих сверстников, — улыбнулась Аня. — И легко нагонит материал.

— Он в последнем письме говорил о том, что, ожидая наш приезд, заранее прошел основные модули. Только с греческим у него некоторые сложности, но и в этом предмете он обогнал программу.

— Он молодец, — мягко заметила Анна, думая о том, что Владимир очень вырос за эти годы. И физически, и внутренне. Юноша присылал недавно свою фотографию, и она была поражена, насколько он походил на свою мать. Глаза были теми же самыми, но Володя был мягче, что ли, и выражение его глаз разительно отличалось. Интересно будет пообщаться с ним не через письма, а напрямую.

— Да, — кивнул Яков. — Надеюсь, что у него все будет хорошо.

Он был задумчив, размышляя о том, правильно ли он поступил тогда. Хорошая гимназия, полный пансион, неравнодушные учителя. Володя всегда подчеркивал, что благодарен за заботу и участие в его жизни Якова, но закрытая школа — это не семья. Нинин сын был одним из первых людей после его выхода из заключения, которые дали ему настоящее тепло. Мальчик всегда был рад его видеть, и эта искренность трогала Штольмана невероятно.

— Яша, ты сделал то, что мог в той ситуации, — Анна протянула руку и погладила мужа по запястью. — Мы ведь тоже ехали в никуда по сути.

— Ты права, Анечка, — улыбнулся Штольман, отбрасывая грусть.

Все было решено, поменять ничего нельзя, да и, кажется, вышло все вовсе неплохо, так что нечего впадать в тоску. Он потянул жену на себя, и она, поднявшись, шагнула вперед и оказалась на его коленях. Это он очень удачно придумал! Аня давно уже приглядывалась к домашнему виду мужа. Противиться расстегнутому воротничку и влажным после душа завиткам волос она не могла. Прикоснувшись к щеке мужа, Анна наклонилась вперед и поцеловала его.

Так можно было испепелить любую тоску и хандру!

Глава 3

Как же Штольман любил, когда она так делала! Вкладывала в прикосновения и поцелуи всё, что хранилось внутри её невероятной души. Любовь, нежность, прощение, доверие, мягкость и страсть. Глупо, наверное, ощущать всё это в легком прикосновении прохладной ладони к щеке и горячих губах, выцеловывающих мелкий узор на его виске. Но он чувствовал! Всегда чувствовал, а сейчас — особенно сильно. Он видел, что его Ане не по себе, что она страшится вернуться в Затонск и обнаружить, что он изменился настолько, что она не сможет узнать в нем тот город, в котором она выросла. Или еще хуже — обнаружить тот же Затонск, но Затонск, в котором ей нет места.

Ему было проще. Мужчинам всегда проще, чего уж там! Он помнил, как на него смотрели люди после дуэли с Клюевым. Как на изменника, предателя, почти вурдалака, но спустя некоторое время остракизм потерял накал, а после и вовсе превратился в молчаливое неодобрение, которое перестало жалить. Лишь Коробейников тогда не давал ему забыть о том, что ему не рады в полиции, в городе, да и вообще на земле. Женщинам всегда тяжелее, на них общество готово отыграться по полной. Унизить, втоптать в грязь, отказать в посещении, лишить нормального существования. Прошло много лет, но в маленьких городках старые грехи не забываются. Нет, не даст Штольман разыграться злым языкам! Не даст и слова сказать в её отношении! Теперь все не так! Теперь все решено: официально и законно. Кто старое помянет — тому глаз вон. А про вторую часть пословицы Яков забывать не станет! И все заранее предусмотрит!

Он притянул её поближе, обхватил затылок под низким пучком волос и поцеловал в губы, горячо и медленно, делясь с ней уверенностью, показывая, что он видит и ценит то, что она источает любовь и нежность, хотя сердце её не на месте и нет уверенности в твердости почвы под ногами. Она именно такая — умеющая видеть свет и дарить его окружающим. Светить вопреки всему!

— Яша, — Аня отстранилась от мужа и обхватила его лицо двумя руками. — Скажи мне, ведь все будет хорошо?

Глаза у неё были удивительные. Капельки росы на кончиках листьев. Прохладный ручей в жаркий полдень. Россыпь самоцветов на солнечном свете. Тревожные глаза. Родные и любимые.

— Конечно, — успокоил её Штольман, решив, что сделает всё, что угодно, чтобы так оно и было. Впрочем, два друга в Затонске у них уже есть. А дальше — время покажет. И он постарается!

Яков снова притянул Анну к себе и прикрыл глаза от удовольствия. Она окружала его со всех сторон. Цветы апельсина, кедр и едва заметный оттенок розового мыла. Нежный шелк кожи, атласная гладь волос. Невразумительное домашнее платье. Очень хорошо! В дорожной одежде был большой минус — она совершенно не подходила для супружеских отношений. Не то чтобы это им как-то мешало, но всё же тонкая шерсть домашнего платья нравилась Якову гораздо больше, чем фетр зимнего костюма для путешествий. Анина рука скользнула по его шее, забралась под воротник рубашки и остановилась на пульсирующей жилке у основания. Аня удовлетворенно вздохнула, добравшись до теплой кожи мужа. Он пах лимонным мылом, которое она недавно ему подарила, чуть горьковато, и ей нравилось это невероятно.

Штольман добрался до обтянутой кружевом Аниной коленки, когда в дверь постучали. Он не поверил своим ушам. Стоило им приехать в Россию, как все вернулось на круги своя — им не дают спокойно побыть наедине! Вот уж эту часть возвращения на Родину он хотел бы миновать!

— Где, ты говоришь, Коробейников? — спросила Анна, разочарованно приглаживая волосы и слезая с колен Якова. В дверь постучали второй раз, поэтому делать вид, что их нет или они спят, было не комильфо: видно что-то срочное, раз уж не уходят.

— Надеюсь, в Твери, — буркнул Штольман, застегивая воротник. — Если это он, то я ему за все случаи разом выскажу!

Аня подавила смешок: очень уж взъерошенным и недовольным выглядел её муж.

Яков подошел к двери и распахнул её. На пороге стоял управляющий, и по его виду можно было сказать, что ему очень неловко их беспокоить.

— Господин Штольман! Госпожа Штольман! Прошу простить мне моё вторжение! Поверьте, я ни в коем случае не стал бы вам мешать, но у нас в гостинице произошло небольшое происшествие, и я хотел бы, чтобы мы его прояснили без привлечения полиции.

Штольман поднял брови. Вот так дела! Откуда руководству отеля стало известно о роде их деятельности?

Глава 4

— Мы, разумеется, поможем вам, — произнес Яков, отступая в номер и направляясь за пиджаком.

— Поможете, господин Штольман? — непонимающе спросил управляющий у двери.

Яков тоже недоуменно на него посмотрел.

— Я имею в виду, что раз уж вы узнали, что я частный сыщик и вам требуется помощь, то я её окажу.

— Частный сыщик, господин Штольман? — еще более удивленно переспросил мужчина.

Тут стало ясно, что происходит что-то непонятное.

— Расскажите нам, что случилось? — попросила Аня.

Управляющий замялся и даже качнулся с мыска на пятку.

— Видите ли, — смущенно начал он. — У госпожа Ильинской из номера пятьдесят два пропала дорогая бриллиантовая брошь!

Он замолчал и посмотрел на Якова.

— Так, — сказал Штольман. — Это я понимаю.

— Агнесса Илларионовна сказала, что видела, как её взял мужчина из тридцать пятого номера, — извиняющимся тоном произнес управляющий.

Наступила немая сцена. Тридцать пятый номер занимали как раз Штольманы.

— Что-о-о-о? — возмущенно проговорил Яков. Что еще за госпожа Ильинская? Он её в глаза не видел никогда! Какого лешего она кидается такими обвинениями? Оттого, что неизвестная ему женщина обвинила его в воровстве да еще помешала ему провести вечер с женой, Штольман разозлился так, что от него едва искры не полетели! Вот уж возвращение на Родину, что и говорить!

— Господин Штольман! — немедленно принялся размахивать руками управляющий. Редиссон никогда не был замешан ни в каких скандалах, все всегда решалось мирно и без лишней суеты. А тут такой конфуз! — Мы понимаем, что это чистой воды нонсенс, потому как после этих слов госпожа Ильинская упомянула банду конных гусар, которые ворвались к ней в номер и украли брошь. А после Агнесса Илларионовна впала в истерику и сказала, что мы ничего не сделали для её спокойствия. Вот поэтому я и прошу вас подняться к ней, чтобы она удостоверилась, что все в порядке. Просто подняться! А дальше мы сами все сделаем!

Штольман немного поутих. Взбалмошная и экзальтированная особа, легко возбудимая и, видимо, страдающая нервным расстройством! Ну так уж и быть, сходит он туда, пусть все успокоятся. Яков повернулся к Ане, желая взглядом разделить с ней абсурдность этой ситуации, и обнаружил на месте добродушной и нежной жены разъяренную фурию.

— Мы непременно поднимемся в номер госпожи Ильинской, Эрнест Афанасьевич! — процедила Анна и резко набросила на плечи шаль. — И несомненно все выясним. Кто украл брошь, зачем и когда. Возможно, даже узнаем, был ли мой муж в составе гусарского эскадрона, который совершил налет на вашу гостиницу!

Штольман скрыл улыбку, а управляющий понял, что скандал, который он сумел замять в номере пятьдесят два, разразится прямо сейчас в полулюксе тридцать пять. Разразится и затронет, пожалуй, весь этаж, если он не будет осмотрителен.

— Анна Викторовна, — наклонившись вперед, проговорил он. — Возможно, не стоит рубить сплеча!

— Рубить сплеча стоит! — отрезала Аня и сердито запахнула шаль. — Не стоит кидаться необоснованными обвинениями без доказательной базы!

Штольман вновь подавил усмешку. Когда его жена выходила из себя, она начинала машинально сыпать адвокатскими и полицейскими терминами. Он теперь не завидовал госпоже Ильинской. Аня была очень спокойной особой, если дело не доходило до родных и близких. Тут она вспоминала о том, что в её жилах течет кровь древних амазонок и она умеет постоять за тех, кто ей дорог. Яков в таких случаях всегда терялся и чувствовал, что внутри расцветает еще более нежное чувство, чем обычно. Никто до неё не делал так — не бросался защищать его. Безусловно и не думая о последствиях. Она любила его. Это было бесспорно.

— Идемте! — решительно сказала Анна и вышла в коридор.

Понурый управляющий и размякший от душевной неги Штольман последовали за ней.

Глава 5

Аня шагала вперед, решительно чеканя шаг, и напоминала Якову командира того самого гусарского эскадрона. Сама она кипела от злости. Надо же! Обвинить её Штольмана в воровстве! Да еще чего?! Пошлой бриллиантовой броши! Как там сказал управляющий — полный нонсенс? Вот именно — полный нонсенс! Вариант с гусарами, конечно, неизвестную ей Ильинскую спасал, говоря о явной склонности нести полную чушь, поэтому Аня, возможно, не откусит ей голову сразу! Она еще плотнее запахнула шаль и поджала губы. Нет, никакие гусары Агнессу Илларионовну не спасут! Надо же! Бриллиантовую брошь он украл! Какая глупость! Штольман шел позади Анны и даже оттуда чувствовал, как она сердита. Это почему-то его умиляло. Он, глядя на жену, потерял всякое желание возмущаться.

В номере пятьдесят два царила атмосфера тяжелая и нервная. Две несчастные горничные суетились вокруг дамы лет пятидесяти, которая со скорбным выражением лица командовала еще двумя девушками, перерывающими шкаф и комод. Вероятно, брошь так и не была найдена.

— О, наконец-то! — воскликнула Ильинская, увидев Эрнеста Афанасьевича. — Вы соизволили вернуться!

— Госпожа Ильинская! Агнесса Илларионовна! — увещевал женщину управляющий, но та униматься не желала.

Аня сердито выдохнула и пошла в наступление.

— Агнесса Илларионовна! — отодвинула она управляющего и шагнула вперед. Штольман смотрел на это с интересом. Во-первых, ему было любопытно, а во-вторых, если уж его жена дошла до такой степени кипения, остановить её было практически невозможно.

— Агнесса Илларионовна, — повторила Аня и села напротив женщины, заставив ту заморгать. — Скажите, при каких обстоятельствах пропала ваша брошь?

— Что?.. Кто?.. — Ильинская с непониманием посмотрела на управляющего, но Анна не дала ей отвлечься.

— Меня зовут Анна Викторовна Штольман, — отчеканила она. — Я — частный сыщик и по совместительству жена человека, которого вы обвинили в воровстве.

Яков был доволен. Посмотреть на частного сыщика Штольмана со стороны было интересно. Тем более на такого красивого сыщика Штольмана. Надо сказать, эта версия серьезно превосходила оригинал.

— Нет! — воскликнула Агнесса Илларионовна, немного опешив и переведя взгляд с Анны на Якова. — Ваш муж этого не делал!

— Я знаю! — отрезала Анна. — Но вы так сказали!

— Я так не говорила! — возмутилась Ильинская.

— Говорили! — подняла брови Анна. — Нам Эрнест Афанасьевич сказал!

— Но я ничего не говорила про вашего мужа! — вскричала женщина. — Я говорила про мужчину из номера тридцать пять!

— Но мы и живем в тридцать пятом номере! — объяснила Анна, не отводя взгляда от Ильинской. Яков одобрительно хмыкнул про себя. Сыщик Штольман великолепно вел допрос.

— Не может быть! — еще раз осмотрела Якова Агнесса.

— Может, — отрезала Аня. Управляющий, напуганный противостоянием двух женщин, робко кивнул, подтверждая её слова.

— Но это не он! — возмутилась Ильинская.

— Я знаю, — подтвердила Анна.

— Моё кольцо взял один из гусар! — объяснила женщина. — Он снимает номер тридцать пять и он не ваш муж. Они красные. И синие. И читают Библию.

Штольман поднял брови. Горничные замерли с кружевными платками в руках. Аня открыла рот. Эта женщина явно сумасшедшая! Не иначе!

Глава 6

Агнесса Илларионовна доверчиво смотрела на присутствующих в комнате, а Штольман думал о том, что если бы у этой женщины действительно было бы серьезное расстройство, то она либо не выезжала бы из дома, либо содержалась бы в лечебнице, либо не путешествовала бы без сопровождения. Видимо, Ане пришло в голову то же самое, потому что она смягчилась и почти ласково спросила:

— Агнесса Илларионовна, скажите, вы здесь с кем-нибудь?

— Да, я путешествую с дочерью и зятем! — женщина почувствовала, что атмосфера изменилась и немного успокоилась.

— А где они сейчас?

— В театре! — улыбнулась Ильинская. — Они давно не видели хорошего представления, а сегодня дают именно такое!

Тут же, будто в ответ на Анины слова в номер влетела молодая симпатичная женщина в вечернем платье и с порога взволнованно воскликнула:

— Мама! Что тут такое? Что произошло?

В комнате возник небольшой переполох, пока Зинаиде, дочери Ильинской, и её мужу Аристарху Берговичу, представительному мужчине средних лет, рассказывали о том, что случилось. Когда стало понятно, что брошь и в самом деле была и она пропала, молодая женщина попросила горничных напоить её мать чаем, а сама предложила Штольманам и управляющему переговорить с глазу на глаз в их с мужем номере.

— Видите ли, — начала она, нервничая и крутя в руках веер. Её муж успокаивающе положил руку ей на плечо. Она благодарно улыбнулась и действительно перестала волноваться.

— Видите ли, — повторила она, — у моей матери нервное расстройство. Ничего опасного или угрожающего окружающим, но мы не можем оставить её одну надолго. Она не может мыслить чётко и выражать свои мысли правильно, особенно когда волнуется. Это такая защитная реакция организма, что ли. Доктора говорят, что это из-за того, что её психика так подсознательно работает, чтобы лишний раз получить внимание и ласку. Это происходит неосознанно. Мыслит и изъясняется она не как обычные люди, а образами и понятиями. К сожалению, врачи не могут пока точно понять этот механизм, поскольку известно всего о двух или трех подобных случаях в мире. Мама временами совсем ребенок, ей действительно нужна поддержка и забота.

— Что вы имеете в виду, когда говорите о том, что Агнесса Илларионовна мыслит образами? — уточнил Штольман.

— Ну, к примеру, когда мы с Аристархом венчались, — Зинаида улыбнулась счастливым воспоминаниям, — мама потом всем нашим друзьям рассказывала о том, как белоснежный голубь воспарил под ангельские песни с золотым офицером.

— Вот как, — задумчиво протянула Аня.

— А память? — спросил Яков. — Могла ли Агнесса Илларионовна положить куда-то брошь, а потом забыть?

— Нет, с памятью у неё всё в порядке, — покачала головой Зинаида. — Мы, разумеется, все осмотрим, но такого у нас не случается. Да и откровенно говоря, мы не в первый раз останавливаемся в Редиссоне, и никогда подобных историй здесь не происходило!

— Именно так, Зинаида Григорьевна! — вступил изнемогший управляющий. — Наш отель дорожит своей репутацией! У нас всегда все по высшему разряду! Мы, конечно, сделаем все, чтобы у вас не осталось от посещения нашего отеля негативных впечатлений.

Штольманы оставили чету Бергович обсуждать с управляющим насущные дела, а сами пошли в свой номер. Аня была необыкновенно задумчива.

— Ну что, госпожа частная сыщица? — улыбнулся Яков и довольно осмотрел необыкновенно сосредоточенную жену. — Удовлетворены вы вашим расследованием?

— Ничуть! — покачала головой Анна и встала на колени на сиденье кресла, оказавшись одного роста с мужем. — Мы сняли с тебя обвинения, но ведь брошь так и не найдена!

Говоря это, она закинула руки ему на шею и притянула его ближе, разглядывая его посвежевшее лицо. Нравился он ей неимоверно.

— Ты в самом деле собираешься помочь Агнессе Илларионовне? — удивленно спросил Штольман, не забывая расстегивать пуговицы домашнего платья жены.

— Конечно, — кивнула Анна, — нужно обязательно ей помочь.

Штольман подумал-подумал, а потом её поцеловал. В висок. А потом в шею. И в третий раз — под подбородок.

— Подожди, — попросила Аня, останавливая Якова и расшалившиеся мурашки. Штольман недовольно поднял голову. Теперь ей захотелось его поцеловать. Но это успеется! — Я недавно посещала курсы, ты же помнишь!

Штольман кивнул. Он помнил, разумеется.

— Очень интересные, по психологии и психиатрии. Так вот, на одной из лекций нам рассказывали про расстройство, похожее на то, что у Агнессы Илларионовны.

— И что же? — заинтересовался Яков, не забывая про платье, которое он уже расстегнул и теперь тащил вниз.

— Она действительно мыслит образами, — подтвердила Аня, помогая мужу с рукавами, — но все эти образы не рождаются в её голове просто так. Они все равно основаны на том, что она видела.

Штольман поднял брови.

— Ты что же, хочешь сказать, что красно-синие гусары из номера тридцать пять, читающие Библию, абсолютно реальны? — удивленно спросил он.

— Именно так! — воскликнула Аня и скинула с себя верхнюю юбку. — Нам нужно только разгадать, что скрыто под этими образами!

Штольман задумчиво осмотрел совершенно неподходящие для зимы кружавчики нижнего белья Ани и кивнул.

— Хорошо! — сказал он решительно. — Мы так и сделаем! Но завтра! — добавил он и поднял взвизгнувшую Аню на руки.

Сегодня у него были совершенно другие планы!

Глава 7

— Яша, — пробормотала Аня в полусне недовольно, — я стала слишком изнеженной.

— Да? — ответил Штольман так же сонно. — В чем это выражается?

— Это Редиссон, а мне холодно! — сказала Анна. — Как такой дорогой отель может экономить на отоплении?

— Тебе холодно? — уже скептически спросил Яков у её уха. — А что же говорить мне, если ты забрала всё одеяло себе, а меня оставила замерзать во время российских холодов голым и несчастным?

Аня немедленно открыла глаза и действительно обнаружила, что она лежит в коконе из одеяла, а её муж, прикрытый уголком простыни, в самом деле спит без одежды.

— Почему ты не меня не разбудил? — воскликнула Анна.

— Я пытался! Ты сопротивлялась и бурчала во сне! — Штольман закинул руки за голову и с улыбкой стал смотреть на жену.

— Я не бурчала! — с ужасом проговорила Аня.

— Бурчала, бурчала! — поддразнил он её.

— Почему ты не оделся? — пережив то, что она бурчала во сне, снова закричала Анна.

— Не смог, — повинился Штольман. — Ты вчера меня измотала!

— Нет! — вскричала Аня, покраснев, и чуть ли не выскочила из своего кокона, готовая убежать и спастись в ванной комнате.

— Да-да, — покивал головой Яков. — Сначала ты мной воспользовалась, потом забрала себе всё одеяло, а затем еще и ворчала на меня!

Аня открыла рот и уставилась на возмутительно красивого Штольмана, нахально развалившегося на кровати и поглядывающего на неё смеющимися глазами. Ни грамма сожаления! Но в комнате действительно было холодно, поэтому Анна сжалилась и нырнула вперед, накрывая и себя, и мужа пуховым одеялом. Именно поэтому, а вовсе не потому, что Штольман в крохотном уголке простыни представлял собой слишком соблазнительное зрелище. Это был христианский порыв милосердия, а вовсе не попустительство соблазну! Оказавшись в объятиях мужа, Аня обнаружила, что ступни и ладони у него и в самом деле ледяные.

— Яша! — возмутилась она и принялась его греть.

Спустя десять минут Штольман сказал:

— Аня, если мы собираемся продолжать в том же духе, то мы везде опоздаем! А сегодня мы встречаемся с Володей!

Аня с сожалением поцеловала мужа в ключицу и благообразно улеглась справа от него. Потом она подумала и совершенно не благочестиво закинула свою ногу на его бедра и невинно на него посмотрела.

— Но минут пятнадцать у нас есть? — спросила Анна и пальцами ноги погладила Якова по голени. — Поговорить?

Штольман поднял брови. Вот как нынче разговаривают красивые женщины? Он начинал жалеть, что в его двадцать лет беседы велись совершенно по-иному.

— Поговорить? — уточнил Яков.

— Угум, — покивала Аня, погладив его по груди.

Она растеряла всю хандру за вчерашний вечер и теперь решила испытать его на прочность, перепрыгнув с чаши весов с тоской на чашу игривости.

— Ну хорошо, — согласился Штольман и, перехватив её руки и ноги, перекатился два раза на другой край кровати, делая кокон из одеяла. — Давай разговаривать!

— Вот так?

— Вот так!

— Ну и ладно, — согласилась Аня. — Я думала о том, как образы сформировались в голове госпожи Илларионовой.

— И что надумала? — методы сыщика Штольман продолжали волновать и будоражить воображение.

— Что приходит тебе в голову, когда ты думаешь о гусарах? — с интересом спросила Аня.

Яков поднял брови.

— Как это не банально — усы! — сказал он, подумав немного. — У дяди был приятель. Из гусар. Усищи у него были ого-го!

Аня хихикнула.

— У меня тоже. Думается мне, что у большинства людей так же!

— То есть, мы сужаем круг подозреваемых всего лишь до всех усатых людей в Петербурге! — хмыкнул Штольман.

— Нет, — покачала головой Аня. — Все атрибуты, относящиеся к гусарам, тоже учитываются.

— То есть мы сужаем круг до усатых мужчин в форме, или с кивером, или с вышитой вязью, или на лошади? — уточнил Штольман.

— Да, — радостно воскликнула Аня.

— Очень увлекательно! — решил Яков, а его жена рассмеялась.

— А вот по поводу цветов проще, — продолжила Анна. — Если судить по рассказу Зинаиды Григорьевны о свадьбе, то цвета не искажаются в голове Агнессы Илларионовны. Поэтому красный и синий — реальные цвета, которые она видела.

— Уже что-то, — сказал Яков и чмокнул жену в кончик носа. Она была невероятно привлекательная. — А номер тридцать пять и Библия?

— Не имею ни малейшего понятия! — созналась Аня.

— Понятно, — кивнул Штольман и поцеловал её еще раз. — Мы идем завтракать! — постановил он. — За завтраком в голову обычно приходят изумительные идеи!

— Идем! — воодушевленно согласилась Анна, которая была зверски голодна.

Они, смеясь, выпутались из кокона одеяла и простыней и отправились приводить себя в порядок.

День сулил быть полным событий и загадок.

Глава 8

Поскольку оголодали (ну сколько энергии может дать клюква в сахаре и пресные сушки?) и охолодали (Штольман всю дорогу до ресторана припоминал Ане её алчность в отношении постельных принадлежностей) они знатно, то на завтрак заказали гурьевскую кашу, гусиный паштет на сливочном масле с тостами, горячий кофе и засахаренные фрукты.

— Володя ждёт нас в одиннадцать? — спросила Анна, блаженно разглядывая поблескивающую сладким сиропом сушеную вишню.

— Да, — усмехнулся Яков. От него не укрылся гастрономический восторг его жены. — До Васильевского острова недалеко, мы доедем за полчаса максимум.

— Хорошо, — кивнула Аня и допила кофе. Вот теперь она согрелась, была сыта и готова ко всяческим приключениям.

Пока Штольман договаривался насчёт завтрашнего отъезда, Анна подошла к конторке сдать ключ на время их отсутствия. Перед ней у стойки с администратором обсуждала что-то молодая пара, и Аня, положив ключ на столешницу, отвлеклась на брошюры, предлагающие скоростной заезд на санях по замерзшей Неве. Володе, возможно, будет это интересно. Краем глаза она заметила, что мужчина перед ней протянул руку и взял их с Яшей ключ.

— Прощу прощения! Вы, видимо, ошиблись, это мой ключ!

Мужчина обернулся, и Анна замерла: такие усы в последний раз она видела только на картине какого художника времен Ренессанса. Они завивались длинными пышными локонами и спускались на плечи.

Незнакомец улыбнулся Ане, взглянув на ключ.

— Прошу меня извинить. Действительно вышла путаница. Наш номер пятьдесят три. Цифры одни и те же!

— Наш ключ у меня, Анатоль! — недовольно выглянула из-за его плеча миловидная дама, и Анна обомлела во второй раз. Ярко-синее пальто женщины пересекали золотистые переливы сутажа, завиваясь замысловатыми узелками.

— Мы уже разрешили наше недоразумение, — улыбнулся сыщик Штольман широкой улыбкой Ани. Он взял след гусаров из номера тридцать пять, который оказался номером пятьдесят три, и теперь нужно было действовать дальше.

Мило улыбнувшись еще и даме, Анна развернулась и, стараясь не слишком спешить, припустила по холлу отеля к Штольману, который как раз закончил беседовать с управляющим.

— Яша, я нашла гусар, — заговорщицки прошептала она, взяв мужа под локоть.

— Когда? — поразился Яков и стал вертеть головой по сторонам, но пара у стойки уже ушла.

— Пока ты разговаривал с Эрнестом Афанасьевичем! — повела кончиком носа из стороны в сторону Аня. Штольман покачал головой. Ну конечно! Стоит ему отвлечься, и она уже находит таинственных гусаров и разгадывает хитроумные шарады, порожденные не совсем здоровым разумом.

Анна рассказала мужу, что ей удалось узнать, и он согласился, что это совершенно логичные выводы.

— Идем к Агнессе Илларионовне! — потянула Якова за собой Аня. Он пошел, разумеется. Кто может противиться амазонке, расчехлившей свой лук? Ильинская встретила их радостно, будто старых знакомых. Дочь и зять были рядом с ней.

— Скажите, Агнесса Иллариновна, вы вчера познакомились со своими соседями из номера пятьдесят три? — спросила Анна.

— Из номера пятьдесят три? — переспросила женщина. — Нет, не припоминаю.

— Ну как же, мама, — напомнила Зинаида. — Мы въезжали в одно время и встретились внизу.

— О, нет, не помню такого! — покачала головой Ильинская.

— Мама в этот момент восхитилась собачкой у одной из дам, — пояснила госпожа Бергович. — Поэтому не слишком обратила внимание, вероятно.

— Удивительное существо, — улыбнулась Агнесса Илларионовна. — Будто сладкий пирог со взбитыми сливками! И вишенкой сверху!

Яков подумал, что если Ильинская высказала нечто подобное в холле, то, вероятно, господа из номера пятьдесят три сразу поняли, что голова у неё работает не слишком хорошо.

— А вы в тот момент носили что-то из драгоценностей, Агнесса Илларионовна? — спросила Аня, разглядывая почти полную парюру на женщине. Время дня явно не предполагало такого убранства.

— Да, — погладила свои камни Ильинская. — Я люблю мои украшения. Мне подарил их покойный Григорий Семенович. Я ношу их в память о нем.

— Маме они действительно дороги! — подтвердила Зинаида. — И дама из пятьдесят третьего номера заметила, что они просто великолепны. Я после вернула ей комплимент, когда мы с мужем шли в театр. Они откуда-то возвращались, и она была в удивительно красивом красном платье. И эгретка у неё была из бриллиантов и желтых топазов. Очень тонкая работа.

Аня посмотрела на мужа и сверкнула глазами. Красное, синее, гусаров и тридцать пять они уже разгадали. Осталась Библия. И сама брошь.

Глава 9

Настала пора уговаривать управляющего позволить обыскать номер Ладыгиных и обойтись малой кровью. Эрнест Афанасьевич стоял насмерть, говоря о том, что никто не может войти в номер постояльцев без их разрешения.

— Господин управляющий, — строго произнес сыщик Штольман голосом Анны Викторовны. — Брошь Агнессы Илларионовны так и не найдена. Она очень дорогая. Вы, разумеется, можете вызвать полицию и тогда обыск в номере сделают по букве закона.

— Не надо полиции, — немедленно замахал руками управляющий. — Но и позволить такое святотатство я вам тоже не могу. К тому же, как быть с Библией? Все остальное, я признаю, совпало, но как же быть с ней?

Тут Анне сказать было нечего, но администратор, которого Эрнест Афанасьевич опрашивал несколько минут назад, произнес:

— Возможно, это не то, что вы ищите, но утром я думал о Библии в связи с господином Ладыгином. На руке у него кольцо с зеленым камнем. Я обратил внимание, что по ободку идет надпись «И это пройдет». Несколько пафосно, подумал я. Но очень запоминается.

Аня победно взглянула на Эрнеста. Вот и последнее доказательство.

— Эрнест Афанасьевич, — вступил Штольман. — Мы не собираемся ничего делать сами, если вас это беспокоит. Вы как управляющий вправе вмешаться, если возникает какая-то нестандартная ситуация. Вы можете просто войти в номер и убедиться, что все в порядке.

На такой вариант управляющий был согласен. Это не противоречило политике отеля. Кроме того, администратор сказал, что Ладыгины ушли до вечера, поэтому конфуза не должно случиться. Если ничего не будет обнаружено, то и к лучшему, видимо, а если да — то всё будет улажено без шума и пыли. Брошь была найдена в ящике с бельем госпожи Ладыгиной через пятнадцать минут и возвращена владелице. Управляющий пребывал в некотором потрясении — такая приличная с виду пара, а решила сыграть на слабоумии своей соседки и обокрасть ее. Впрочем, работа в отеле давно приучила его к тому, что под маской на лице даже самого благообразного человека может скрываться отъявленный авантюрист и подлец. Теперь дело за малым — решить вопрос так, чтобы два благородных семейства из соседних номеров не остались внакладе и не держали друг на друга зла. Он этим займется и все решит, разумеется.

Сыщик Штольман, который был необыкновенно горд тем, как ловко он разгадал все загадки, сиял от радости. Он вернул больной даме её брошь, догадался обо всех странностях и восстановил справедливость. Для десяти часов утра — вполне себе геройство. Яков посмеивался про себя, но не мог не признать, что его жена действовала очень профессионально. Они вышли на улицу и подозвали извозчика. Кучер накрыл Якова и Аню медвежьей шкурой, залихватски свистнул и тронулся с места. Анна расхохоталась. Она отвыкла от такой езды в Париже. Там возницы не отличались бешеным желанием прокатить клиентов с ветерком и дать лошади разгуляться.

До Ларинской гимназии домчались с ветерком. На улицах было удивительно малолюдно. Аня, хотя и видела здание ранее и читала о нем в письмах Володи, с интересом осмотрела трехэтажное песочного цвета строение с тремя ровными рядами разных по форме окон. Образование здесь давали первоклассное, да и после окончания обучения можно было рассчитывать на неплохую карьеру. Штольман показал привратнику разрешение от директора, их с Аней провели внутрь и попросили подождать. Минут через десять по лестнице слетел, по-иному сказать было нельзя, молодой, очень высокий и несколько нескладный юноша. Он увидел Штольманов, улыбнулся и одним махом преодолел весь холл.

У Якова и у Ани совершенно одновременно зашлось сердце. Володя не просто был похож на Нину, он был практически с ней одно лицо. Черты его были тонкие, нежные, будто слегка размытые как на рисунке акварелью. Даже двигался мальчик так же изящно, сдержанно и грациозно, как и его мать. Фотографии не передавали всего это. А они не были к этому готовы.

Чего еще было ожидать от сегодняшнего дня, предположить было трудно.

Глава 10

Сердце у Ани колотилось. Очень странные эмоции её обуревали. Когда она впервые узнала о Нине, её чувства были далеки от сегодняшних. Какой тогда клубок завязался внутри! Основой была ревность, разумеется. Самая что ни на есть огненная, хотя по большому разумению на тот момент права на неё у неё не было. Еще Анне не нравилась Нинина манера смотреть на всех свысока, подчеркивающая её высокое положение. И умение манипулировать мнением окружающих, особенно мужчин было очень раздражающим.

А потом, когда исчез Штольман и стало ясно, что Нежинская к этому причастна, пришла злость. Аня иногда даже дышать не могла, такая ярость кипела внутри. Иметь почти все и потерять это, упав на самое дно и потянув за собой человека, который сделал для неё очень многое — каким мерзким, неблагодарным, отвратительным поступком это было. Ох, как же она негодовала! Но Анна была даже отчасти благодарна Нине. Злость отвлекала её от боли и скорби, напоминала ей, что она не вся сплетена из страданий. Со временем накал немного спал, но подсознательно Аня все равно винила Нежинскую, хотя и понимала, что не только она причина всему произошедшему.

А потом пришла жалость. Жалость была самой последней. Она пришла, когда перегорело потрясение от того, что Штольман женат на Нине. После череды безумных поступков, почти приведших к нескольким трагедиям, после пелены перед глазами, застящей все. После стремления избавиться наконец от боли внутри, которое вылилось в желание уколоть побольнее всех, кто рядом, а особенно самого Штольмана. Он смог пробиться тогда внутрь. Смог сделать так, чтобы она наконец его услышала. И она в самом деле услышала. Именно тогда жесткая скорлупа вокруг её сердца треснула. Боль и злость, мучившие её долгих пять лет, перестали сжимать его и дали человеческим чувствам вернуться обратно.

Она не понимала Нину, никогда не понимала. Но впервые за все эти годы внутри Анны по отношению к Нежинской было чувство, которое не разрушало её саму. Она ничего не могла с этой жалостью поделать. Как до этого ничего не могла поделать со злостью. Аня понимала разумом, что Нина своими руками сотворила всё, что с ней случилось, но сердцем, тем самым, еще не очерствевшим после потери и предательства, как она полагала, она ей сострадала. И потом, когда она впервые увидела Володю, это чувство перешло и на него. Тоненький, востроносый, с бледной россыпью веснушек на носу, он не мог не вызвать в ней отклик.

Это случилось перед их отъездом в Париж, и с тех пор Анна почитала своим долгом вкладывать в те письма, которые писал Володе Штольман, записку и от себя. Яков занимался всеми финансовыми вопросами, а она сама делала то, что делает всякая женщина для ребенка, которому требуется ласка — слегка баловала. Подарки на дни рождения и праздники, новые книги, вышедшие в Париже, но еще не изданные в России, лишний комплект модной зимней одежды, дополнительные уроки танцев. Володя написал ей как-то, что в гимназии отличный учитель, но ему бы хотелось изучать что-то более современное, чем предлагает программа. Аня озаботилась этим, и у него появился частный учитель.

Словом, они не были друг другу совсем уж чужими людьми. Яков иногда зачитывал что-то из их с Володей переписки, и Аня понимала, что в чем-то мальчик даже больше доверяет ей, каким странным это не казалось бы. Удивительно, как все же она не была готова к тому, что он так похож на Нежинскую. Надевая своё пальто, он наклонил голову совсем как она.

— Ну что, Володя, есть у тебя пожелания какие-нибудь? — спросил Штольман, который решил, что все свои переживания проанализирует потом. Сейчас важнее был мальчик, а не призраки прошлого, в которых его вины не было.

— Откровенно говоря, нет, — все еще неловко ответил Нежинский. Он пока не понимал, как ему себя вести. Ему было радостно оттого, что он видит Анну и Якова, но чувствовал себя не в своей тарелке. Одно дело — бумага, другое — говорить с глазу на глаз.

— Давайте-ка вот что! — вдруг бодро сказал Аня и широко улыбнулась. Она видела, что Володе не по себе. Она понимала, что сейчас у него внутри, поэтому сделала то, что делает всякая женщина, у которой есть сердце — встала на сторону ребенка. Они тут с Яковом в конце концов взрослые, со всеми своими терзаниями они разберутся позднее! Сейчас главное — провести этот день так, чтобы им всем троим, а в первую очередь Володе, было хорошо! — Я хочу посмотреть на тот сад, про который ты мне писал!

— Он тут недалеко, — улыбнулся в ответ Владимир. У него немного отлегло от сердца. Неловкость прошла. А радость от встречи осталась. — Можно пешком дойти.

— Вот и замечательно! — кивнула Анна, чувствуя, что все идет на лад. — А потом зайдём в какой-нибудь ресторанчик и закажем там всё, что душе угодно!

— Мне кажется, звучит весьма неплохо, — заметил Яков. Действительно, вроде бы все шло отлично.

— И я так думаю, — согласился Володя.

— Тогда вперед! — взмахнула муфтой Аня, и направилась к двери.

Сразу два кавалера помимо привратника пожелали ей её открыть. Вышла некоторая сумятица, и все трое, смеясь, вышли на заснеженную улицу.

Впереди был парк, прогулка, вкусный обед и приятная беседа. Возможно, все не так страшно, как показалось сначала!

Глава 11

Прогулка прошла замечательно. Минут двадцать Володя еще стеснялся, но после свежий воздух, доброжелательное отношение со стороны Анны и Якова и добродушное подшучивание сделали свое дело: мальчик разговорился, показывая свои любимые места в парке и рассказывая о том, как они с мальчишками устраивают тут снежные битвы по выходным. Штольман слушал внимательно, отмечая оживленность, здоровый вид и в общем-то отличное самочувствие Володи. Он был развит физически и умственно — вон какую лекцию прочел Ане об архитектуре улиц и истории некоторых зданий. И был явно рад видеть их. Якову почему-то показалось, что к Ане он тянется даже больше, чем к нему.

Наверно, это можно было объяснить. Мужской компании вокруг него было предостаточно, а вот того, кто мог бы дать ему женское тепло и участие, не было. Неудивительно, что в каждом письме Володя передавал Ане привет через Якова и писал отдельно несколько листов для неё. Штольман был рад, что все сложилось именно так. Он в самом деле переживал, что Владимир остается без женского влияния. У него никогда не было того, кому он мог довериться именно в этом плане. Нежному женскому сердцу, которое дает мальчикам возможность вырасти в хороших мужчин. С самого начала так вышло. Когда Нина сказала ему о сыне, Яков поехал к нему после освобождения и обнаружил, что тот воспитывается в довольно отдаленной деревне пожилой парой, которая не уделяла мальчику достаточно времени и внимания.

Володя был смышленый, его воспитатели, если можно их так назвать, тратили деньги на то, чтобы он был сыт, одет и обут, но вот обучением практически не занимались. Мальчик умел читать и писать, почти наизусть цитировал Библию и хаотично поглощал все, до чего мог добраться в плане литературы, учебной в том числе, поэтому знания его были весьма разрозненными и системы не было. Штольман понимал, что без надлежащего пригляда выйдет мало хорошего, поэтому практически сразу определил его в хорошую школу, где, впрочем, быстро выяснилось, что схватывает Владимир на лету и учится не просто быстро, а очень быстро, поэтому через полгода ему было уже скучно в своей школе.

Ларинская гимназия давала знания углубленные, можно было брать дополнительные уроки по желанию, поэтому Володя уже не скучал, а напротив — писал, что курс его нынче отвечает всем его желаниям, а химия и биология превратились из увлечений в будущую стезю. Он вообще вышел довольно серьезным юношей, что редко встречается среди тринадцатилетних мальчиков. Это Штольмана радовало. Как радовало и то, что не было в нем признаков уныния или тоски. Он был говорлив, жестикулировал, пытаясь поразить Аню своими успехами в спорте и рассказывая, как они летом участвуют в регате по Неве и школа берет первые места.

Но Бог мой! Как же он похож на Нину! Глаза, аккуратный нос, тонкие пальцы, даже манера удивленно приподнимать брови, пока его собеседник что-то говорит! Штольман очень надеялся, что может достаточно судить по Володиным письмам, и походит на неё он только внешне! Тот тлен двуличности, которым была покрыта сама Нежинская, на данном этапе жизни пока мальчика не коснулся. Аня рассмеялась какой-то Володиной шутке и взглянула на мужа. Глаза её сверкали, она была спокойна и радостна, и Яков понял, что им с Владимиром удалось наладить контакт не только эпистолярный.

— Предлагаю идти обедать! — сказала Анна. — Мороз нынче разгулялся, за щеки кусается. Нужно найти убежище. Желательно с запасом пищи.

— Тут недалеко есть замечательное кафе! — воодушевился Володя. Ему было так хорошо, что он и сам этого не ожидал. Аня оказалась именно такой, какой он представлял её по письмам. Женщина, которая уже пять лет была искренне к нему добра, поддерживала его в минуты грусти, делала подарки и не оставалась равнодушной к его устремлениям, и сейчас внимательно его слушала, задавала вопросы, дающие ему уверенность, что она его знает и знает хорошо. У неё были удивительные глаза, добрые и искренние. Володя понимал, что она не притворяется, что он действительно важен сам по себе, и это было удивительно. С такой-то историей!

Аня как-то писала ему, что люди должны стремиться к тому, чтобы относиться к тем, кто их окружает, по-доброму, не оценивая их через призму предубеждения. Это было делом нелегким, Володя это уже давно понял, но ей это удалось. От неё исходило тепло. Не напускное или с трудом поддерживаемое, а настоящее. Он это чувствовал, он же был не дурак и понимал, когда к нему относятся формально, а когда искренне. Аня была настоящей.

— Кафе? — протянул Штольман. — Нет уж! Сегодня такой день, что мы можем себе позволить только ресторан! И так уж случилось, что я знаю один неподалеку.

Он приподнял бровь, оглядывая Аню и Володю, и те синхронно кивнули.

Ресторан звучал как нельзя более подходяще для их встречи!

Глава 12

Штольман привел их в ресторан «Бернгард», единственный, который заслужил на Васильевском острове звание относящегося к первому классу. Его когда-то открыл выходец из Швейцарии Ганас Бернгард. При высоком уровне сервиса цены здесь были умеренными, поэтому ресторан прославился среди студентов и профессоров Университета и Императорской академии художеств. В одном из залов собиралась большая компания на бокал пива и партию в бильярд.

— А вы откуда знакомы с сим заведением, Яков Платонович? — с любопытством спросила Аня, оглядываясь по сторонам. Стены были украшены изразцами со сценами из Фауста. Было очень зелено и уютно.

— Ну, — протянул Штольман лукаво. — В бытность мою студентом последнего курса, а после и молодым начинающим карьеру служащим место сие я ценил не за деликатесы, как впоследствии, а за низкие цены и большой выбор немецкого пива. И даже специально приходил на церемонию по раскупориванию новой бочки и вбиванию крана.

— Яков Платонович! — рассмеялась Анна. Володя тоже широко улыбался, не в силах представить своего опекуна в роли шебутного студента, сдувающего пенку с пивной кружки и выкрикивающего надлежащие традициям возгласы.

— И бильярд, разумеется! — кивнул Штольман, пряча усмешку. — Соблазн был слишком велик.

Все трое сели за круглый столик у окна. Яков подвергся порицанию со стороны жены, которая была недовольна его влиянием на неокрепший разум Володи, и горячей защитой воспитанника, который был очарован новыми деталями в образе неприступного Штольмана. Официант принял заказ: консоме с волованами, цветную капусту с соусом самбаен и лососиной и земляничное москвито. Володя, который, как оказалось, был сластеной, на москвито имел особые виды. В гимназии с десертами было строго.

Аня отправилась в дамскую комнату, а Штольман остался наблюдать, как Володя с любопытством осматривает интерьер, видимо, примеривая, как смотрелся здесь Яков в годы юности. Нет, права Аня, не нужно давать такой пример. Надо вообще на будущее об этом подумать. А то Алекс еще не дай Бог тоже будет полагать, что в коньяке нет ничего дурного. Мало ли что взбредет в его молодую голову!

— Как ты, Володя? — спросил Яков, видя, что мальчик посмотрел на него. — Ты писал, что в этом году вы едете на лето в Ольгино с ребятами, которых не разбирают на каникулы. Большая дача, купание, прогулки, свободное обучение. Я уже договорился обо всем с поверенным. А в последнем письме ты сказал, что приглашен к Щербатовым на июль и август.

— Да, — кивнул мальчик. — Меня Андрей пригласил. Мы вначале не могли найти общего языка, а теперь, пожалуй, что и дружим.

— Ты с ним ссорился? — нахмурился Яков. Ни сам Володя, ни директор не писал об этом.

— Только один раз, — пожал плечами Нежинский.

— Что стало причиной ссоры?

Володя улыбнулся. Ему было тепло. Раньше они вели подобные разговоры в переписке, а теперь вот пожалуйста — сидят за одним столом и болтают. Штольману не все равно. Никогда не было все равно, а теперь он это видит воочию.

— Ты мне можешь ответить на один вопрос? — спросил Владимир, так и не дав ответа. Ему было очень важно услышать, что скажет Яков. Привычка говорить ему «ты» осталась с детства. Штольман кивнул.

— Анна… Викторовна была очень несчастна из-за мамы?

Глаза больные и какие-то отчаянные. Бог ты мой! Что там бродит внутри этого тонкокостного грациозного юноши?

— Володя! — начал Штольман, но мальчик замотал головой.

— Просто ответь! — попросил он.

— Поначалу да, но потом всё ушло, - помолчав, проговорил Яков. - Анна Викторовна не умеет… не любить людей. Это делает её уязвимой и очень сильной одновременно.

Володя кивнул. Он так и думал. Она не сердилась на неё. И на него тоже.

— Я бы не хотел, чтобы ей было больно из-за неё, — пояснил мальчик. — Она не должна быть несчастна из-за неё.

— Володя, — снова попытался Яков, но и тут Владимир покачал головой.

— Я всё знаю. И я благодарен тебе, что ты не стал скрывать правду. В конечном итоге только на неё и можно полагаться в жизни. Если врать и лукавить, то море лжи вокруг станет слишком глубоким и ты утонешь. Ты сделал тогда правильно. Я и сам догадывался, не дурак же, но ты сделал это для меня. Ты спросил, почему мы с Андреем поссорились. В тот день он вывалил на меня всю историю о тебе и маме. Со всеми подробностями, которые ему рассказал его дядя. Он какая-то шишка наверху и хорошо обо всем осведомлен. Андрей сделал это не со зла. Он просто считал, что истина должна быть сказана вне зависимости от того, как она подействует на тех, кто рядом. И если бы я не знал обо всем заранее, мне пришлось бы туго.

Штольман молчал, пытаясь взять под контроль эмоции. Слишком сложный внутри был узел. Он знал, конечно, что Володе не сладко, он сам прекрасно помнил, что значит, жить в учебных заведениях без перерыва, но вот так - это уж слишком!

— Этот Андрей!.. — покачал головой Яков, сжав челюсти.

— Нет, — по-мудрому легко усмехнулся Володя. — Мы с ним подружились потом. Он очень честный человек, просто резкий. Сейчас мы вместе над этим работаем. Я считаю это правильным. Я имею в виду ставить истину во главе своей жизни. Иначе можно свернуть туда, откуда нет выхода.

Он улыбнулся, и Штольман вдруг понял, что Володя действительно говорит то, что думает. Он был уверен в том, как живет. Он нашел человека, в котором видел надежного друга, с которым у него было много общего и который смог принять самого Владимира. Это дорогого стоило. Яков понимал это. Ему немного полегчало.

Володя улыбался, и Штольман решил, что нужно немного разрядить атмосферу.

— Так значит, ты стал ссориться с товарищами из-за постулатов истины? Ты теперь настоящий гимназист, как я погляжу.

Владимир рассмеялся. Он был рад. Его опекун его понял. Впрочем, как всегда. Но это дорогого стоило — разделить это понимание на двоих.

Глава 13

День действительно вышел насыщенным. После обеда Штольманы и Володя все же решили поучаствовать в скоростном заезде по Неве и получили невероятное удовольствие. Ветер свистел и залихватски пытался вырвать из рук Якова и Владимира медвежий тулуп, которым все они накрывались, так быстро они ехали. Аня местами даже закрывала глаза и старалась визжать потише. Её заливал восторг, но было страшно нестись по расчерченному длинными белыми полосами льду Невы под выкрики возниц и восторженные вопли детей, стоящих по краям снежной трассы. Володя и Штольман крепко держали её, не давая удовольствию превратиться в страх. Когда все закончилось, Анна сказала, что они больше не втянут её ни в какое безумство! Это было очень впечатляюще, но она не согласна больше такое переживать. Яков и Владимир переглянулись. Им обоим очень понравилась реакция Анны, поэтому они сочли своим долгом сделать все, чтобы еще раз это увидеть.

В булочной они купили по пышущему жаром калачу со сбитнем и немного отогрелись, отпивая пряный напиток маленькими глотками. А потом Аню обманом и коварными уловками затянули на каток, где выяснилось, что на коньках она стоит, только если не двигается и держится за что-то очень надежное. За деревянный бортик например, от которого её никто не оторвет. Поняв, что веселья не выйдет, Володя и Яков вернули надувшуюся Анну на бренную землю, и они все вместе двинулись на площадь, где толпа людей наряжала огромное снежное чучело. Вот это было по-настоящему забавно. Время бежало незаметно, на город опустились сумерки, а после и вовсе совсем потемнело. Вернувшись на Васильевский остров, Штольманы и Володя поужинали, а затем медленным шагом вернулись к гимназии. Владимир был рад. Он приобрел уверенность в том, что письма ему не врали, что все было именно так, как было написано. Его уважали, о нем заботились и не считали обузой. Он умышленно не говорил себе «любили», потому что чувство это считал слишком дорогим и ценным, чтобы в нем разочароваться. Он робко надеялся и предполагал, но не хотел забегать вперед. Сегодняшний день мог считаться точкой отсчета. Володе почему-то казалось, что все изменится теперь, что он станет каким-то другим.

— Володя, ты до этого всегда отказывался, — погладила его по плечу Аня, когда они вошли в пустынный и темный холл гимназии, где на старом стуле сидел только старенький полусонный сторож, — но, возможно, теперь ответишь согласием. Ты не хочешь приехать к нам летом? Яков Платонович все устроит.

Сердце Владимира заколотилось. Они в самом деле третий год приглашали его в Париж, но он всякий раз отказывался. Он не хотел мешать, не хотел увидеть, что он лишний, не хотел, чтобы письма, которые ему писали, оказались ложью. Каникулы он проводил в пригороде, на даче в Ольгино, где несколько ребят из гимназии всегда составляли ему компанию. Ему нравилось там, но это все же не совсем то.

— Ты едешь к Щербатовым, но можно сократить визит до одного месяца, а август, скажем, ты проведешь у нас, — согласно кивнул Штольман.

Володя поспешно закивал.

— Я с радостью! Я бы очень хотел!

Теперь, когда он воочию все увидел, можно было не бояться!

— Вот и хорошо! — ласково сказала Аня, взглянув на мужа. — Мы приготовим тебе комнату, и у нас выйдет настоящее приключение! Ты знаешь, что для международной выставки у нас построили движущийся тротуар?

— Неужели? — немедленно заинтересовался мальчик. Техника и инженерия его очень интересовали.

— Да! — кивнула Анна. — Немало курьезных случаев было с ним связано!

— Могу себе представить! — усмехнулся Володя, представив почтенных матрон в пышных платьях, пытающихся удержаться на движущейся дороге.

— Ну что же! — произнес Яков, потому что большие часы в холле пробили десять. — Тебе, верно, нужно возвращаться в дортуар. Скоро отбой.

— Да, — погрустнел Володя, но не дал себе испортить момент прощания. Печаль была неизбежна, но не сейчас. — Спасибо больше за сегодняшний день. Я был очень рад увидеться с вами.

Штольман крепко обнял мальчика, почувствовал, как сжались его руки, и, сглотнув, отступил назад. Ане было проще, она была женщина, поэтому могла позволить себе слезы. Обняв и приласкав Володю, она взяла мужа за руку, пока они оба смотрели, как мальчик поднимается по лестнице.

На самом верху он повернулся и помахал им, улыбнувшись. Штольман махнул в ответ.

Это был хороший день. Он многое расставил по местам. Теперь, когда Володя согласился приехать, многое станет проще. И на душе у всех стало легче.

Это было правильно.

Глава 14

Когда Анна и Яков вернулись в гостиницу, давно пробило одиннадцать вечера. Несмотря на поздний час, около них немедленно материализовался управляющий, который ждал их все это время. Он был благодарен Штольманам, о чём им и сообщил с почтительностью и воодушевлением. Господа из номера пятьдесят три изволили съехать ранее запланированной даты. В их номере ими было оставлено колье, которое также нашло своего владельца среди постояльцев. Никто не стал поднимать шум, потому что Эрнест Афанасьевич представил все так, будто искомые предметы были случайно найдены служащими, а виновных в этом досадном недоразумении внесут в специальный список, и они не смогут более никогда в жизни заселиться в Редиссон. Самим Штольманам владельцы отеля необыкновенно благодарны, поэтому пребывание в стенах Редиссона для них будет бесплатным. И на вокзал завтра утром их доставят за счет отеля.

Новости были приятными, и Яков подумал, что сэкономленные деньги они пустят на какой-нибудь памятный подарок для Володи и приятные пустяки для Алекса и Сони. Будто в ответ на его мысли администратор за стойкой сказал, что им доставили письмо. Поднявшись в номер, они распечатали увесистый конверт и обнаружили в нем два листочка от Марии Тимофеевны и Виктора Ивановича, которые писали, что все у них хорошо и дети почти не доставляют беспокойства, и рисунки с подписями от самих детей.

Алекс изобразил план по покорению Эвереста, которым грезил с некоторых пор, и звал родителей поскорей вернуться, потому что бабушка и дедушка идей его не поддерживали, а скорее даже наоборот — им препятствовали, что для его свободолюбивой натуры было событием неприятным и отчасти неожиданным, ведь раньше его порывы никто не сдерживал. Сонечка нарисовала серо-зеленый шар в кривой шляпе и с отчего-то красной тростью и заботливо подписала его «Папочка» с помощью брата. Ане повезло больше. Вместо шара был фиолетовый треугольник, символизирующий платье, и страшный желтый кудель из одной сплошной кудряшки, задуманный как волосы. Подписи не было, но около него старательно было нарисовано сердечко. Семейный портрет умилял.

— Я повешу его в гостиной, — решил Штольман. — Прямо около Энгра. Новизна передачи цветов зашкаливает.

Аня рассмеялась. Да, таланты их детей поражали воображение. Остались письма от Гастона и Марты, но они обещались написать в Затонск, ибо они уже взрослые и способны перетерпеть пару дней, чтобы не беспокоить Анну и Якова по пустякам.

— Как ты думаешь, у Володи всё будет хорошо? — с тревогой спросила вдруг Аня, потому что мысли о детях, живущих с ними, перешли на мысли о том, кто жил отдельно.

— Да, — кивнул Яков. — У него большие успехи в учебе, особенно в естественных науках. Мы регулярно переписываемся с директором. Перед ним открыты многие дороги. И с ребятами он нашел общий язык. Несколько верных товарищей у него есть, да и в целом он ни с кем не конфликтует.

— Это хорошо, — протянула Анна, думая о хрупком снаружи и еще более уязвимом внутри мальчике. — И еще хорошо, что он решил навестить нас. Ты не знаешь, почему раньше он не соглашался?

Штольман решил избавить жену от душевных терзаний и не стал говорить о том, как мучило Володю понимание, что воспоминания о Нине могли помешать Ане и ему самому относиться к её сыну с лаской. Зачем её тревожить. Тем более, что теперь все для себя всё прояснили.

— Он не был готов, возможно, — выбрал нейтральную формулировку Яков. К тому же, это в самом деле было правдой.

— Ты прав, — согласилась Анна. — Я бы хотела, чтобы ему у нас было хорошо. Ему нужно… Мы нужны.

Штольман грустно улыбнулся. Да, нужны, тут сомнений быть не может. Теперь, возможно, им удастся и в этом плане поддержать Володю. Но Аня в очередной раз его поразила. Как поразила уже когда-то давно, когда он вернулся из Петербурга с вестями о том, что никаких подвижек с Ниной нет. Она тогда сказала, что Нежинской будет лучше в лечебнице, чем на каторге. Жить без венчания не было решением проблемы, он понимал это. Это полумера, это лазейка из ловушки, в которую он попал сам и втянул любимую женщину, но его тогда ошеломило, что его Аня может сочувствовать тому, кто стал источником её боли. Даже ценой многих для себя лишений. В этом она вся. Он был бы трусом и подлецом, если бы оставил все как есть, если бы не вывернулся наизнанку, чтобы все решить. Ради этой женщины. Ради света в её душе, в которой есть прощение и сострадание почти для каждого.

Штольман подошел к жене и прикоснулся губами к её виску. Она улыбнулась и, повернув голову, поцеловала его в губы. Нежно, почти невесомо. Так, что каждая нервная клеточка отозвалась на поцелуй.

— Пойдем в постель, — сказала она, прервав поцелуй. — Я обещаю, что не буду отбирать сегодня одеяло.

— Отбирай! — разрешил умиротворенный Штольман. — Можешь даже бурчать!

— Вот это щедрость! — засмеялась Аня. — Как не воспользоваться таким предложением!

Она снова поцеловала его и потянула к кровати. Петербургские приключения заканчивались.

Завтра их ждал Затонск.

Глава 15

Поездка началась не слишком оптимистично. На вокзале Штольманы столкнулись с двумя медсестричками из затонской больницы, которые, узнав Анну и Якова, даже не стали скрывать удивления и любопытства. Поздоровавшись, девушки пошли к своему вагону, оглядываясь и горячо обсуждая увиденное. У Ани немедленно загорелись щеки и запылали кончики ушей, несмотря на жгучий мороз. Она вспомнила, что одна из сестер однажды не вовремя зашла в приемную и стала свидетелем… разговора между ней и Штольманом. Ну вот, что же она такая чувствительная! Она не была готова, потому что предполагала, что все начнется в Затонске. Здесь был день с Володей, хлопья снега и заезд по Неве. Вот она и не собралась с духом!

Зайдя в купе, Анна устроилась на сиденье, а Штольман принялся решать какие-то вопросы с проводником. Поезд до Затонска ходил не скоростной, поэтому они приедут в город только к вечеру, да еще в Твери нужно ждать перецепки вагонов. Это вам не шустрые международные поезда, хотя Яков взял самые дорогие билеты, чтобы их никто не беспокоил. Закрыв двери, Штольман, который, разумеется, все заметил, сел напротив жены и сказал:

— Аня, такая реакция будет везде. По крайней мере поначалу.

— Я понимаю, — кивнула Анна. — Не волнуйся!

— Ну как не волнуйся! — вспылил Штольман, впрочем, немедленно устыдившись. Во-первых, во всех этих толках виноват был по большей части он сам, а во-вторых, Ане и так было нелегко, что же он сердится! — Я же вижу, что тебе не по себе!

Аня вдруг улыбнулась. Злой и при этом несколько смущенный Яков был необыкновенно притягательным и при этом очень родным зрелищем. Он вообще редко приоткрывался перед людьми, поэтому то, что она могла видеть все его уязвимые части без всяких прикрас, сближало её с мужем еще больше.

— Это пустое, — сказала она наконец. — Я просто не ожидала чего-то подобного до приезда в Затонск. Завтра меня ничто не выбьет из колеи.

— Я бы предпочел все сделать сам, ты же знаешь! — уже гораздо мягче сказал Яков. Он не мог долго сердиться в её присутствии.

— И оставить тебя одного? — воскликнула Анна. Она действительно наотрез отказалась отпускать мужа ехать в одиночку. — С доброжелательными жителями Затонска, которые всегда готовы помочь, простить и не осудить?

Штольман усмехнулся. Нет, его Анечка не могла позволить ему встретиться лицом к лицу с прошлым, не имея её руки рядом. Амазонка, которой она являлась по крови, пусть и надежно спрятанная под шелком и батистом современных нарядов, была готова в любой момент натянуть лук и поразить любого, даже самого свирепого противника.

— Да, с взаимовыручкой ситуация там несколько напряженная, что и говорить! — заметил Яков. — Спасибо тебе!

Он в самом деле был благодарен. Вдвоем было легче. Она бы все равно извелась там, думая, что происходит в Затонске, а он сам слишком скучал бы по ней и детям. Нет, они все сделали правильно!

Аня покачала головой и пересела на диванчик мужа. Штольман обнял её, и они вдвоем стали смотреть, как поезд медленно оставляет за собой людей на перроне и резные колонны вокзала. Впереди была неизвестность, но вдвоем её ждать было легче. Яков поцеловал Анну в макушку, и она довольно завозилась у него под боком. Подняв голову, она попыталась прикоснуться к его губам, но он заметил, немного отстранившись:

— Чтобы ты не была разочарована дальше, ты должна знать, что я заказал чай.

— И сейчас сюда постучится проводник и принесет его, — продолжила Аня почти обреченно.

— И баранки с маком. И брусничное варенье! — покивал Штольман, пряча улыбку.

— Ого! — хмыкнула Анна. — Это в корне меняет дело! Но несколько минут у нас есть?

— Всегда, — заверил её Яков.

В их распоряжении оказалось целая четверть часа, которую они не потратили зря. Впереди могла оказаться настоящая зима. Не природная, а человеческая. Холод душ и холод сердец может ранить гораздо сильнее, чем буйство стихии. Поэтому пока есть возможность согреть друг друга любовью и лаской, нужно это делать. Никогда не знаешь, когда их будет недоставать.

Глава 16

В Затонск Штольманы прибыли в разгул метели, что в этих местах случалось довольно часто. Аня, пытающаяся разглядеть в окно знакомый пейзаж, вспомнила, как в детстве она так же слушала завывания ветра, сидя на подоконнике, и представляла, как Снежная королева на своих санях увозит какого-нибудь зазевавшегося мальчика, покуда мама не начинала ругаться, говоря, что Анечка застудится. Рассмотреть ей ничего не удалось, как не получилось толком обозреть и здание вокзала, потому что видно было не далее вытянутой руки. Яков помог жене спуститься и повел её внутрь, прикрывая от порывов ветра. Там можно будет распорядиться насчет извозчика и дождаться его в тепле.

— Яков Платонович! — донеслось до них, и Штольман остановился, пытаясь определить, откуда звучит голос.

— Яков Платонович! Анна Викторовна! — раздалось совсем близко, и из-за белой снежной пелены вынырнул высокий темноволосый мужчина в полицейской форме.

— Чернышов! Фёдор! — радостно воскликнул Яков, который никак не ожидал увидеть знакомое лицо сразу же по приезде. Это было очень неожиданно, но очень приятно. Это как уголек, который разжёг затухший камин в ненастный день.

— Я, Яков Платонович! — закивал Чернышёв. Он улыбался и щурился из-за снега и сразу было видно, что он тоже рад. — Николай Васильевич велел вас встретить и доставить в гостиницу в лучшем виде! Погода нынче совсем разгулялась! И о вас, Анна Викторовна, нужно поскорее позаботиться!

— Вот уж спасибо, Фёдор Никитич! — широко улыбаясь, сказала Аня. — Это очень кстати. Мы очень рады вас видеть!

— Это верно! — подтвердил Яков, следуя за бывшим подчиненным к вокзалу.

— Столько лет уж прошло, Яков Платонович! — сказал Чернышов, указывая носильщику, куда положить багаж. Экипаж был закрытым, кучер сидел на облучке, кутаясь в тулуп и поправляя фонарь. — Да вы верно говорите — радостно вас видеть!

Яков рассматривал Фёдора и чувствовал, что Затонск, конечно, не земля обетованная, где все друг другу братья и сестры, но друзья у них здесь есть. И они им рады.

— Ты, как я погляжу, все так же в полиции служишь! — заметил Яков. — А собирался уходить!

— Да я уж до младшего пристава дослужился, Яков Платонович, — развел руками Чернышов. — Жалованье неплохое, к тому же форму выправляют. Я женился, двое детишек у меня уже, куда мне фантазиям предаваться!

— Поздравляю вас! — Аня видела, что мужчина и в самом деле выглядел довольным жизнью.

— Благодарствую! — кивнул Фёдор.

До гостиницы доехали в десять минут. Чернышев сказал, что Николай Васильевич ждёт их сегодня к ужину, если они будут к этому после дороги расположены, а если не выйдет, то завтра с утра в управлении уж наверняка. Штольманы решили, что уже довольно поздно, чтобы наносить визит в семью с детьми, пусть и такую близкую, поэтому условились на завтра. Фёдор сказал, что доложит полицмейстеру. Гостиница была та самая. В которой когда-то давно все в жизни Якова и Ани окончательно и бесповоротно определилось. В холле возникла некая немая сцена, потому что служащий за конторкой немедленно Штольманов узнал, а поскольку о них в городе чего только не говорили (от того, что они оба давно от тоски закончили свои дни на чужбине из-за невозможности связать свои жизни вместе — из-за этого и родители Анины уехали, позора и скорби не смогли пережить — до того, что напротив - они совершенно бесстыдно живут вдвоем безо всякого благословения и ничуть того не стыдятся), то чего ждать, он не понимал.

Увидев документы, администратор застыл, не веря своим глазам, а после выдал им боковой номер с двумя комнатами, который по иронии судьбы оказался тем самым номером. Яков и Анна поднялись наверх, а служащий гостиницы захлопнул книгу посетителей и попросил его подменить. Ему срочно нужно было обсудить увиденное с метрдотелем. Женаты, вы подумайте! Такой версии он еще ни разу не слышал!

Глава 17

Аня отказалась от услуг горничной на сегодня. Вещи они разложат сами. Поужинают они тоже в номере, но позже. Дверь, наконец, закрылась, и можно было без суеты оглядеться. В гостинице год назад прошел ремонт, и стены теперь были не синие, а бежевые. Мебель тоже переставили. Но лампочка все так же тускло освещала вход, а в дальнем углу комнаты за занавесками с тесьмой виднелся вход в спальню. На Анну внезапно накатило какое-то заморозившее её изнутри чувство. Будто она снова вернулась в ту ночь, будто снова этот город может отобрать у неё Штольмана и оставить вместо него осуждение, молву и холод. Вечный холод, острыми иголочками колющий из-под кожи, затылком ощущающийся от взглядов прохожих, безысходно поселившийся в сердце. Страх заколотился в горле, загрохотал в висках и не дал вздохнуть.

Спас её по обыкновению Штольман. Теплые ладони опустились сзади на плечи и прижали спиной к его телу.

— Всё уже по-другому, — сказал он, но по металлическому призвуку в его голосе Аня поняла, что ему тоже не по себе.

— Я знаю, — кивнула она. — Но мне все равно кажется, что с нами снова случится что-то страшное.

— Я больше ни за что тебя не оставлю, — просто сказал Яков, но голос слегка дрогнул. Память о той ночи снова резанула по сердцу.

— Я знаю, — повторила Аня. — Но дверь мы закроем на два замка.

Она нашла в себе силы пошутить, и напряжение немного спало. Штольман рассмеялся. Да, с тех пор они научились закрывать двери, что и говорить.

Аня повернулась к мужу, и он замолчал. Нельзя смеяться, когда перед тобой такие глаза. Нельзя предать, обмануть, обидеть или сделать больно.

— Я буду утром рядом с тобой, — сказал он. — И все изменится. Этот номер уже не будет тем номером. Это будет наш номер, но по-другому.

Она молчала. Долго. Целую минуту. А потом покачала головой.

— Этот номер всегда будет тем номером. Это номер, с которого начался путь длиной в пять лет. Это номер, который стал нашим, и это никогда не изменится. Теперь мы другие. В тот раз ты вышел за дверь и пропал, потеряв только меня. Если ты пропадешь еще на пять лет, то Алексу будет девять, а Соне семь, когда ты вернешься. Ты не увидишь, как они растут. Ты пропустишь все дела нашего агентства. Ты не будешь играть с моим отцом в шахматы в Подансаке и не будешь беседовать с мамой за ужином. Ты не будешь обсуждать с моим дядей музыкальные новинки и пить с ним коньяк втихаря. Ты не будешь спорить с Гастоном по поводу истории и не будешь носить шарф, связанный Мартой. И чтобы ты ничего этого не потерял, я сама подопру эту чертову дверь стулом с этой стороны. А теперь давай говорить о чем угодно, только не об этом, иначе я сейчас разревусь и меня будет не остановить!

Она действительно говорила все тоньше и тоньше, все выше и выше, поэтому Штольман кивнул, прижал её к себе и принялся молча гладить по спине. Он все прекрасно понимал, тут все было ясно и без слов. Она ничего не сказала про свою любовь, потому что она всегда была с ним, даже несмотря на расстояние и время. Он не потерял бы её, сколько бы лет не прошло, в какие бы дебри его не занесло. Но его так задела фраза, что в тот раз он потерял ТОЛЬКО её. Не будь Ани, не было бы ничего из того, что она перечислила. Не было бы… да в самом деле, ничего бы не было. Было бы что-то другое. Но не целый мир радости, нежности, доверия и любви. Не было бы «Папочка!» по утрам. Не было бы безумных планов по покорению Эвереста, по постройке дирижабля, по устройству кошачьих бегов. Не было бы Парижа и агентства. Не было бы агентурной сети с её предводителем. Не было бы путешествий, солнца и света. Не было бы этой действительности. Был бы какой-то другой Штольман, который ходил бы на какую-то другую работу, что-то ел, что-то пил и как-то жил. Но это был бы не он.

— Я тебя люблю, — сказал он просто, потому что еще не выдумали таких слов, которые могли бы заменить эти. Все другие бессмысленны, если нет этих. Можно прочитать целую поэму, но не сказать самого важного. А можно сказать только их три и вместить в них всё, что горит внутри. Аня услышала всё то, что они скрывали за собой. Услышала и зарыдала наконец, выплеснув весь страх, волнение и напряжение, которые скопились внутри. Вот так! Теперь станет легче.

Глава 18

Наконец рыдания стихли, но Аня еще несколько минут стояла, уткнувшись в сюртук Якова, просто потому, что так было надежней. Она подняла голову, улыбнулась несмело и вытерла блестящие от слез щеки.

— Я предупреждала, — сказала она, попытавшись улыбнуться. — Если я начну, то не успокоюсь.

Штольман кивнул и пригладил её растрепавшиеся волосы. Анна выплакалась, и ей стало немного легче. Держать все в себе тяжело, тем более такой эмоциональной натуре, как у неё. Если не давать ей разрядку, то все уйдет в нервное напряжение, а это вредно для здоровья.

Анна огляделась еще раз и обнаружила, что теперь номер уже не кажется ей зловещим и холодным. В прошлый раз он служил убежищем против всего мира, сегодня он — пристанище для них двоих. Вполне себе уютно.

— Через полчаса принесут ужин, — сказал Штольман и сел за стол. Он видел, что его жена повеселела, но нужно было её отвлечь, поэтому в самом деле можно было затронуть дело, которое их сюда привело.

— Очень хорошо, — решила Аня, которая поняла, что проголодалась. Такое с ней случалось — в минуты душевного напряжения к ней приходило желание что-то съесть. Это был механизм дурного свойства, и она им не злоупотребляла, но после дороги можно было сделать послабление.

— Есть от Олимпиады Тимофеевны какие-нибудь вести? — спросил Яков.

— Нет, — покачала головой Аня. — Только то последнее письмо, которое я тебе показывала.

В Затонск они прибыли после того, как Мария Тимофеевна позвонила в Париж чуть ли не в истерике и стала причитать, что случилось смертоубийство. Аня жутко испугалась и долго не могла добиться от матери, что происходит. Штольман вышел из себя, взял трубку, железным тоном привел тёщу в чувство и попросил позвать Виктора Ивановича. Анин отец взял трубку и объяснил наконец, что стряслось.

Дело было в том, что после того, как Мироновы переехали в Подансак, освободившуюся там нишу адвокатского ремесла занял Сазонов Константин Глебович, двадцати восьми лет от роду, Анин кузен, сын Олимпиады Тимофеевны и её мужа, который также всю жизнь проработал поверенным, до тех пор, пока его не разбил удар и он не смог больше выполнять свою работу. Костя, надо сказать, вышел у Сазоновых товарищем шебутным и рискованным, по молодости немало попившим крови у родителей и попадавшим в разные сомнительные компании. Он служил во многих адвокатских конторах, но какой-либо значительной карьеры не сделал, везде тащась на должностях младшего сотрудника либо и вовсе помощника.

Именно поэтому для Олимпиады Тимофеевны, у которой на руках был больной муж и несколько непутевый сын, отъезд сестры и её мужа во Францию стал большой удачей. Она немедленно написала им, Виктор Иванович скрепя сердце согласился, были оформлены соответствующие бумаги, Косте купили дом в Затонске, и он стал осуществлять адвокатскую деятельность. Надо сказать, что дела пошли не слишком бодро, но выбора у затончан особо не было, поэтому контора держалась на плаву. Сазонов даже помощника завел, чтобы с бумажками работал. Олимпиада Тимофеевна заливалась в письмах соловьем, рассказывая, что её сыночек наконец нашел себя в жизни, теперь у него все идет как положено, он повзрослел и возмужал.

А потом случилось что-то невообразимое. Костя пропал. В один день и без следа. Оставил записку помощнику, написал письмо родителям и исчез, не завершив открытые дела, не выплатив жалованье и не попрощавшись ни с кем лично. В письме он писал, что устал. Постоянная занятость не для него. Затонск — провинциальная дыра, а здешние люди хуже грязи. Он едет искать своё счастье в другие места и просит его не искать. Олимпиада Тимофеевна завывала в трубку, что такого быть не может, что Костенька остепенился, что он недавно писал, что намерен жениться и вообще ждал мать в гости в ближайшее время.

— Это злодейский умысел! — вопила она. — Убили! Похитили! Мучают и пытают.

Недели две она звонила и писала сестре, а Мария Тимофеевна рыдала на плече у Виктора Ивановича и звонила Штольманам. Бедлам стоял страшный. В конце концов Яков, который устал от бесконечного женского отчаяния, сказал, что раз Олимпиада Тимофеевна не может оставить больного мужа, а полиция не видит состава преступления, то он сам поедет в Затонск и выяснит, что в конце концов случилось с Аниным кузеном.

Так, собственно говоря, и вышло.

Глава 19

— С чего мы завтра начнем? — спросила Аня. Она уселась рядом с мужем и пристроилась к его плечу. Дорожное платье мешало, но переодеваться она пока не хотела. Скоро принесут ужин, а сидеть вот так было слишком хорошо, чтобы даже просто двигаться.

— Сначала мы поедем в управление, — сказал Штольман и поцеловал еще влажный от слез висок жены. — Николай Васильевич, во-первых, нас ждет с самого утра. А, во-вторых, он обещал рассказать все, что он знает о твоем кузене. Олимпиада Тимофеевна звонила ему по три раза на дню, пока он не сказался больным. Ты же знаешь свою тётю: она, если захочет, самого императора сподвигнет совершить отречение от престола, только бы она больше никогда ничего не говорила.

Аня сдержала смех и даже сумела остаться внешне невозмутимой — всё-таки это её тётя как-никак — но поневоле она вернулась к последним дням перед отъездом в Россию. Олимпиада Тимофеевна, узнав, что Штольман согласился найти её дорогого Костюшу, почла своим долгом слать Якову каждый день телеграммы, в которых то горячо его благодарила, то давала тысячу наставлений. В тот момент Штольман возблагодарил всех имеющихся в небесных сферах богов, что прогресс еще не позволил человечеству провести телефонную связь из России во Францию. Не просто читать, а еще и слышать это, он был бы не в состоянии.

— Потом поедем в контору Сазонова, — продолжил Яков, оценив выдержку Ани. — Поговорим с помощником, посмотрим документы, если удастся. Возможно, что исчезновение Константина связано с одним из его текущих дел.

— Вполне возможно, — согласилась Аня. — У папы тоже случались недовольные клиенты и разозленные коллеги, потерпевшие поражение в суде.

— Думаю, что это займет весь завтрашний день, — сказал Штольман, прикрыв глаза. Аня свою голову так и не убрала, поэтому тонкий аромат её духов витал в воздухе, непокорный завиток щекотал его подбородок, а на него самого навалилась такое умиротворение, что он уже и ужина никакого не хотел. Просто сидеть и слышать, как за чугунной дверцей угловой изразцовой печки трещат поленья, ему было довольно.

— Николай Васильевич и Ольга Матвеевна завтра уж точно не примут отказа, — кивнула Аня. — Так что вечером мы пойдём к ним.

— Да, — ответил Штольман и прижал её покрепче. — Кстати сказать, Олимпиада Тимофеевна упоминала, что Константин планировал жениться, она написала, на ком?

— Да, на дочери ювелира Синявского. Партия неплохая, по мнению тети, но больно уж скоро они сговорились. И трёх месяцев ухаживаний не прошло.

Штольман хмыкнул.

— Я не моя тетя, можешь меня не убеждать! — заметила Анна, подняв бровь. — Чувство может вспыхнуть и за две недели! Но другой вопрос, каков будет брак, основанный на такой скорой и не проверенной основе!

Яков хмыкнул снова.

— Ничего не хочу слышать! — возмутилась Аня. — Если бы мы поженились не через почти семь лет нашего знакомства, а через неделю, то кто знает, что бы с нами было!

Она помолчала, а потом поджала губы.

— Хотя ты прав, конечно. Мы бы друг друга любили, поэтому сумели бы все сделать правильно. И эти дурацкие пять лет, которые мы пропустили — это просто!.. Ах, как я злюсь, когда я думаю об этом! Нет, Яша, ты прав, ты совершенно прав!

В дверь постучали, и рассерженная Анна подскочила со стула и пошла открывать. Это, верно, принесли их ужин.

Штольман смотрел ей вслед и улыбался. Хорошо оказаться правым, ничего не говоря, а только хмыкая. Что и говори, они бы сумели найти друг к другу подход, даже если бы не потеряли все эти годы! Это было несомненно!

Глава 20

Каким бы странным это ни казалось, но стучал действительно служащий гостиницы, который принес ужин. Ане показалось, что мужчина смотрит на неё с любопытством, но длилось это всего пару секунд. Блюда под клошами разместили на столе, официант покинул комнату (и правду Гришка сказал — вернулись и один номер сняли, вот так дела), и Штольманы остались вдвоем.

— Удивительно! — покачала головой Аня. — Никто не ворвался к нам и не стал кричать, что есть срочное дело, которое не терпит отлагательств! И нам, может быть, удастся съесть ужин, пока он еще горячий!

— Пойду-ка я закрою дверь на ключ! — поведя бровями, сказал Яков и в самом деле встал со стула.

Анна рассмеялась.

Ужин был прост — горячее рагу и расстегаи. Когда Яков и Аня принялись есть, оконное стекло неожиданно задребезжало. Анна дернулась и растерянно посмотрела на мужа. Звон повторился, и они подошли к окну. Человек пять беспризорников, наклонившись, зачерпывали снег с обочины. Уличные мальчишки, увидев, что владельцы номера их засекли, побросали снежки и с гомоном бросились в подворотню. Швейцар у двери, который уже спешил к ним, что-то закричал им вслед, но было уже поздно.

— Ну вот, — усмехнулся Штольман. — Что и требовалось доказать! Дверь мы обезопасили, а они — в окно!

— Забавно, — согласилась Аня. — Забаррикадировать окна мы не догадались!

Поужинав, Штольманы переоделись. Яков отправился приводить себя в порядок перед сном, а Аня, расчесывая волосы, задумчиво смотрела на диванчик у стола, где когда-то её муж сказал, что жизнь как прежде невозможна. Это в самом деле было так. Жить без Штольмана она была не согласна. Ей тогда было все равно, что будет дальше. Было наплевать на молву, опасность, любые последствия. Она могла бы отвергнуть общество и все мнимые правила приличия. Если бы у неё был Штольман. Кто же знал, что он у неё будет всего на одну ночь. И то на неполную. А потом он исчезнет, а все то, чего она тогда не боялась, останется. На долгих пять лет. И жизнь действительно изменилась. Только не так, как они думали.

Анна отложила щетку. От той Ани её отделяли одиннадцать лет. И пусть за эти одиннадцать лет она испытала горечь разлуки, страх, боль, злость, предательство и осуждение общества, от всего этого её теперь защищали жизнь с любимым мужем, счастье, дети, агентство, клиника, родители и друзья рядом. И снова ей было плевать на то, что ей скажут или как на неё посмотрят. У неё была стена, которая оберегает её от молвы и от злобы. Возможно, ей нужно было снова попасть в этот номер, чтобы вспомнить об этом. Теперь она была готова. Краснеть больше она не будет. Никто не знает, что скрывалось за прилюдно выставленной этикеткой тайно женатого сыщика Штольмана, опорочившего бесстыдную девицу Миронову. Никто не знает, но это и не их дело! В их с Яковом жизнь они не пустят никого постороннего!

Яков вышел из ванной и обнаружил Аню, задумчиво смотрящую на диванчик у стены. Он тут же понял, о чём она вспоминает.

— Жизнь как прежде была невозможной, — сказала Анна, посмотрев на мужа.

— Нет, — покачал головой Штольман и повесил на спинку стула галстук, который держал в руках. — Никак невозможна.

— И сейчас ведь всё то же самое, — вдруг улыбнулась Аня. — У нас есть слишком многое, чтобы вернуться к тому, что было!

— Да, — согласился Яков. — Без тебя, детей и нашего агентства все будет не так. Я… не хочу об этом думать!

— И я, — снова приготовилась плакать Анна. — И я не хочу!

Она так и не поняла, кто сделал первый шаг. Это было не важно. Важен был лишь поцелуй, горячий и переворачивающий всё внутри. Как и в ту ночь. Не было сегодня бешеного тока адреналина в крови, не было привкуса потери и дыхания погони на затылке. Было только желание двух людей показать друг другу, что второй важен, нужен и любим. Размывалось прошлое, заново спаивая их вдвоем в номере, который стал одиннадцать лет назад местом, которое определило их судьбу. Всё повторялось, но уже не как трагедия и даже не как фарс, а как повесть о любви. Любви настоящей, непрекращающейся, выстраданной и заслуженной. За окном и закрытой дверью могло твориться, что угодно: завывать метель, злословить молва, задирать нос снобы и морализаторы, но здесь, в этом небольшом номере, царила любовь.

Любовь, которая так и не перестала, хотя пророчества прекращались и вновь вернулись, хотя языки так и не умолкли, а знание подверглось сомнению.

Глава 21

Как и в тот раз Штольман не мог заснуть. Он смотрел на жену, которая лежала рядом. Все повторяется, это верно. Снова этот номер и эта кровать, снова он чувствует её легкое дыхание и шелк волос. Снова полутьма комнаты. Снова отдаленный лай собак на улице. Но всё совершенно по-иному. Яков сегодня не был напряжен как стрела, его не терзали думы о будущем, он не думал, сколько времени ему отпущено. Он полусонно наблюдал, как Анины ресницы подрагивают во сне, чувствовал изгиб её бедра и был железобетонно уверен в самом себе, своей семье, прошлом и дальнейшей жизни. Он был там, где должен быть, и ничего не сможет этого изменить. Затонск встретил их, помня их такими, какими они были пять назад, не имея ни малейшего представления, что все поменялось. Возможно, кого-то ждёт большой сюрприз.

— Яша, спи уже давай! — недовольно сказала Аня. — И подвинься! У меня правый бок заморозился, а левый ты уже весь рассмотрел! Там скоро дырка будет!

Штольман захохотал и закрутил возмущающуюся жену в кокон из одеяла и горячих объятий. Она отбивалась и громко выражала своё недовольство, но ничего поделать не могла. Нет, всё теперь совсем по-другому! Всё очень, очень хорошо!

Утром они проснулись рано, наскоро позавтракали и отправились в полицейское управление. Решили идти пешком. Ане хотелось посмотреть, многое ли поменялось с тех пор, как они уехали.

Как оказалось, изменений почти не произошло. Было всего одно, но зато глобальное — на центральной улице поменяли брусчатку.

— Вот это да! — протянула Аня, и Штольману показалось, что она сейчас даже подпрыгнет, чтобы посмотреть, надежно ли была выполнена работа. — За всю мою жизнь тут такого не случалось!

— Несправедливо, что и говорить, — заметил Яков. Он тоже, помнится, досадовал, когда после его выпуска в гимназии перестроили весь жилой корпус. В его бытность в дортуарах зимними ночами дыхание вырывалось изо рта паром, так холодно было.

— Знаешь, мне даже жаль, — расстроилась Аня. — Когда мне было лет пять, мы по воскресеньям шли с папой сюда гулять. И тут в самом центре, вон там, было два камня, который шатались. Я по ним скакала, а они под ногой ездили. Было весело. Я потом и в двадцать лет здесь шла, и они всё так же шатались. А теперь их нет. Странное ощущение.

Яков понимал её, но сказать ничего не успел. Позади них раздалось удивленно:

— Анна Викторовна?

Штольманы обернулись. У дверей галантерейной лавки стояла высокая женщина в меховом манто. Яков признал в ней одну из дам-благотворительниц, которая курировала помощь больнице.

— А я смотрю и думаю, вы это или не вы! Никак не ожидала вас здесь увидеть!

Ожидала, немедленно понял Штольман. Молва ей уже донесла, вот она и решила прийти сюда, чтобы самой всё увидеть. Действительно, глаза бегают, пытаясь охватить как можно больше деталей, надо же потом остальным членам Общества человеколюбия всё передать.

— Я это, Мирослава Савельевна, — улыбнулась Анна, и Яков понял, что волноваться ему не о чём. Аня не собиралась краснеть или смущаться. Видно, вчерашняя ночь тоже многое для неё прояснила. — Рада вас видеть! Надеюсь, Общество человеколюбия всё так же заботится о нуждающихся в нашем городе.

— Да, да, несомненно, — быстро проговорила женщина, оглядывая доброжелательно улыбающихся Штольманов. — А вы что же? Надолго к нам?

— Мы с мужем здесь по делу. Надеюсь вы помните Якова Платоновича? — Яков кивнул, приподняв шляпу. — Как только наше дело разрешится, мы уедем обратно.

— Мужем? — Мирослава растерянно посмотрела на Штольмана. Он улыбнулся ей еще любезнее, чем до этого.

— Да, — кивнула Анна. — Мы сейчас живем в Париже, но часто покидать его не можем. Дети еще маленькие, не хотелось бы с ними расставаться надолго. Вы нас извините, Мирослава Савельевна, но мы торопимся.

Они распрощались и разошлись в разные стороны. Дама из благотворительного общества растерянно смотрела Штольманам вслед. Женаты, Париж, дети. Кто бы мог подумать! Как же так вышло? Ведь ничего не предвещало такой развязки! Нужно обсудить подобный расклад с членами общества на сегодняшнем заседании! Да, видимо, они чего-то не знали! Обязательно обсудить! Обязательно! Ведь такого предположить было невозможно!

Глава 22

Управление не изменилось ни на дюйм. Даже последняя буква на вывеске все так же шелушилась хлопьями краски.

— Интересно, — задумчиво спросил Штольман. — Это они снова её так покрасили? Или просто пять лет не трогали?

— Загадка, — согласилась Аня. — Зато она не поменялась.

— Это верно. Ностальгия прямо.

Внутри все осталось таким же. Посетители ждали на стульях у входа, дежурный сидел чуть поодаль, а из коридора доносился рабочий гул. Полицейский на дежурстве был из новеньких, поэтому Штольманов он не узнал, но Николаю Васильевичу доложил.

Примерно через минуту где-то в недрах управления раздалось раскатистое: «Ну что же ты их там оставил ждать? Немедленно, немедленно пропустить! Ну где же они?». Сразу за недовольным голосом из-за угла показался сам Николай Васильевич, немного располневший и слегка полысевший, но неизменно оживленный и взволнованный предстоящей встречей.

— Яков Платонович! — воскликнул он и раскинул руки, чтобы обнять Штольмана, хотя до него и Ани было шагов пять не меньше. — Анна Викторовна! Как же я рад!

Николай Васильевич наконец добрался до дорогих гостей и действительно сжал Якова в крепких объятиях и рассыпался в комплиментах, поцеловав ручку Ане. Штольманы впервые после встречи с Чернышовым почувствовали, что вернулись в город, где у них есть близкие люди.

Трегубов провел долгожданных визитеров в свой кабинет и велел никого к ним не пускать. От чая и угощения Аня и Яков отказались, поэтому Николай Васильевич усадил их в кресла и сам сел напротив, оживленно потирая руки и оглядывая их с ног до головы. Ничуть не изменились, разве что похорошели и посвежели. Ах, как хорошо, что они приехали! Как хорошо! Трегубов привык к семейной жизни, был счастлив неожиданно для себя, растил всех детей скопом и особенно радовался двум родным по крови. А вот на службе он несколько скучал. После отъезда Штольманов, Крутина, Робеспьера, алтайцев и гипноза, еще месяца два весь город гудел, приезжало начальство из губернии, Трегубова вызывали в Петербург. А после все затихло, будто и не было ничего. Затонск вновь превратился в провинциальный городок, где самыми страшными преступлениями был кража из магазина или пьяная драка. Поневоле задумаешься о влиянии Анны и Якова на криминогенную обстановку, как Ребушинский писал когда-то.

— Нет, нет! Только у нас! — отверг все возражения Николай Васильевич. — Ужинать у нас. Ольга Матвеевна не примет отказа! Каждый вечер ужинаете у нас! И вообще, что вы такое удумали — гостиницу какую-то! У нас свободные комнаты вас только и ждут!

— Николай Васильевич, вы же знаете, мы люди неспокойные, — улыбнулся Яков. — Можем прийти или уйти совсем не ко времени, будем мешать!

— Ну что вы такое говорите! — эмоционально воскликнул Трегубов. — Никакого беспокойства!

— Николай Васильевич! — ласково сказала Аня. — У вас Юрочка еще маленький совсем, нам бы не хотелось вас стеснять! А вот ужинать у вас будем непременно, мы страшно по всем соскучились и очень хотим познакомиться с новым членом вашей семьи.

— Юрочка, да, — приосанился Трегубов, вспомнив о сыне. — Познакомитесь, обязательно! Он удивительно талантлив, вы же знаете! Думается мне, что у него явные художественные способности. Рисует он отменно для таких малых лет.

Аня улыбнулась.

— Несомненно, Николай Васильевич. Мы обязательно посмотрим его рисунки вечером.

— А гостиница как же?

— Николай Васильевич, мы останемся там. Так будет удобнее для всех!

— Ну что же, раз вы так решили! — расстроенно сказал полицмейстер. — Но ужинать непременно у нас! Непременно!

Штольманы с улыбкой заверили его, что так и будет. Теперь, когда с приветственной частью было покончено, можно было переходить к вопросу исчезновения Аниного кузена.

Глава 23

— Ну, Анна Викторовна, задали вы мне задачку! — покачал головой Трегубов, садясь за стол. — Я был ведь уверен, что это все фантазии вашей тетушки. И никакого мистического подтекста в этом деле нет.

— Что же, молодой человек с бухты-барахты в один день исчезает из города, пусть и оповестив об этом родных, и ничего в этом не кажется вам необычным? — поднял брови Штольман.

— Да будь я на месте Константина Сазонова, я бы и сам решил… в один день испариться из нашего Затонска! — воскликнул Николай Васильевич, поведя рукой в воздухе. — Я вообще удивлен, что он так долго продержался!

— Поясните, Николай Васильевич! — попросил Штольман.

— Ну начнем с того, что наш новый поверенный — человек несколько неблагонадежный, вы уж простите меня за прямоту, Анна Викторовна! Отцу вашему он и в подметки не годится!

Трегубов пожевал губами и виновато покосился на Аню. Она неопределенно пожала плечами, признавая отчасти правоту Трегубова. Какие бы дифирамбы тетя Липа ни пела своему сыну, все понимали, что шалопутство у него в крови, и проблемы, хоть и потеряли свою остроту, но все же не исчезли совсем.

— Репутация у него довольно неоднозначная, — продолжал полицмейстер. — Некоторые клиенты оставались недовольны его консультациями. Вот взять хоть одно из текущих дел господина Сазонова. Я в курсе, поскольку полиция являлась непосредственной участницей сего разбирательства.

Трегубов поправил мундир, откашлялся и стал ходить по кабинету.

— На господина Костромина, того самого, который у нас цветочные лавки по городу держит, подали в суд за то, что на свадьбу он поставил букеты, которые и полдня не продержались, увяли. Господин Костромин, разумеется, все отрицал. У него высочайшее качество, я и сам там для Оленьки… впрочем, не этом дело. Да… Так вот, господин Костромин полагает, что букеты хранились не в надлежащих условиях, вот и пришли в негодность. Словом, непримиримые разногласия, которые однажды переросли в прилюдную потасовку, вот нам и пришлось вмешаться. Так вот, ваш кузен, Анна Викторовна, повел защиту так, что Костромин потерял значительную сумму денег и репутацию не восстановил. Он был крайне недоволен, крайне. Господин Сазонов почти ежедневно вынужден был терпеть визиты своего клиента, который требовал назад свой гонорар и возмещение ущерба.

Штольман хмыкнул. Да, на Аниного отца Константин Сазонов и в самом деле не походил. Виктор Иванович никогда не позволял себе халатного отношения к работе.

— В конторе, словом, у него было не совсем гладко, потому как не только господин Костромин был недоволен работой Константина Глебовича. Помощник его сейчас волком воет: один он там остался, дела в процессе, клиенты идут, требуют либо вернуть деньги, либо вести дело дальше. Балаган, одним словом.

— И что же, никто не захотел занять освободившуюся нишу? — поинтересовался Штольман, вспомнив о том, что сам Константин не поленился приехать сюда даже из другого города.

— Так нет пока возможности! — развел рукам Трегубов. — Документы передать владелец практики должен. Но уже есть один господин, ждем его здесь через две недели. У него нет проблем с финансами, все вопросы с государственными органами он решит сам, и будет совершенно новая контора.

— Ну что же, возможно, и вопрос с нынешними клиентами Сазонова решится, — заметил Яков. — Неприятности наблюдались у Константина Глебовича только в служебной сфере?

— Нет, увы, — хмыкнул полицмейстер. — В личной жизни тоже было не все гладко.

— Он ведь выбрал неплохую невесту, как мне кажется, — сказала Аня. — Дочь ювелира Синявского, девушка с большим приданым из хорошей семьи.

— Вы уезжали, Анна Викторовна, когда сей даме было тринадцать лет, — сказал Николай Васильевич, — потому не можете судить о характере сей мадемуазели. Гонору в ней столько, будто она королева, не меньше. Очень быстро они с вашим кузеном во взаимной симпатии признались, а после уже и свадьбе заговорили. Только пожалел Сазонов о своем выборе очень скоро, как мне кажется. Какому мужчине понравится, если каждый его шаг будут контролировать да скандалы что ни день устраивать по поводу и без? Я бы сам сбежал, говорю вам, коли б под красивым личиком своей невесты обнаружил этакую гарпию. А это они еще не сочетались законным браком! Что дальше-то будет, коль начало такое?

Анна покачала головой. Да, что и говори, ситуация складывалась неприятная со всех сторон.

— А потом, Анна Викторовна, Олимпиада Тимофеевна не оставляла сына участием, — опять с извиняющимся видом посмотрел на Аню Трегубов. — Она мне каждый день звонила, и я через пять дней был готов на стену лезть, вы уж простите мою прямоту. Она ведь к Константину Глебовичу приехать собиралась. На невесту посмотреть и порядок в его жизни навести материнской рукой. Так что, ничего удивительного в его исчезновении я не вижу. Скорее я удивлен, если он уже не по дороге на Камчатку. Я бы выбрал это направление. Для надежности.

Штольман сдержал улыбку. Тут с Трегубовым он был полностью солидарен. На Камчатку однозначно. Это самое надежное!

Глава 24

— Я должна признать, что Олимпиада Тимофеевна очень разборчива в отношении матримониальных планов, — сказала Анна, вспомнив, как тетя и мама пытались отговорить её от общения со Штольманом и тем более от возможных с ним отношений. Если бы они с новоявленной невестой Кости сцепились характерами, а они сцепились бы, как пить дать, то жизнь окружающих людей превратилась бы в ад. Аня вообще периодически поражалась, как Глеб Даниилович смог прожить с её тетушкой тридцать с лишним лет. Любовь, не иначе! Ничем другим этого не объяснишь.

— Ваша тётушка, Анна Викторовна... — начал Трегубов, а потом откашлялся и продолжил, — вообще очень разборчива. Она изволила мне звонить и учить, как я должен расследования вести. Кхм, кхм. По её мнению, я должен всех своих людей бросить на поиск её сыночка.

Тут Штольман не удержался и хмыкнул. Тетя Липа умела быть убедительной. Именно поэтому он еще раз сказал спасибо небесам, что единственная возможная связь с их парижским домом была через телеграф и почту. Ему сказаться больным было бы невозможно.

— Спасибо вам, Николай Васильевич! — Яков поднялся и помог встать жене. — Вы нам очень помогли. Мы сейчас поедем в контору к Сазонову.

— И к доктору Милцу заедем, — немедленно сказала Аня. Ей не терпелось увидеть Александра Францевича.

— Да, — согласился Штольман. — Обязательно.

— Но к семи мы ждем вас у нас! — тут же вмешался Трегубов. — И доктор к нам приглашен! Как в старые добрые времена! Жаль только, что Антон Андреевич в отъезде!

— Он в отпуске, насколько я знаю, — сказал Яков, сожалея, что с ним они не увидятся.

— Это не столько отпуск, сколько мое поручение, — замялся Трегубов. — Но это не важно, просто в самом деле жаль, что мы не соберемся старой компанией. Кстати сказать, на завтра я заказал столик у Голубцова.

— Замечательно, — ответила Аня. Тепло от встречи с Николаем Васильевичем окончательно перекрыло холод от взглядов горничных с утра и встречи с главой благотворительного общества. — Спасибо вам, Николай Васильевич!

— Ну что вы, дорогая Анна Викторовна, — растрогался Трегубов и пожал её руки. — Я рад, очень рад!

Штольманы распрощались с полицмейстером и, взяв разрешение заглянуть в старый кабинет Якова, вышли в коридор.

— Яша, — Аня покрепче обняла локоть мужа. — Это странно, но я почувствовала себя так, будто у родных побывала.

— Николай Васильевич был рад тебя видеть!

— Меня? — удивилась Анна.

— Конечно, — кивнул Штольман. — Ты стала настоящей красавицей и парижской модницей! Смотреть на тебя одно удовольствие!

Аня поджала губы и стукнула мужа по плечу.

— Ну тебя! — сказала она, втайне, конечно, довольная его словами.

Они оба встали перед довольно хлипкой дверью, которая отделяла коридор от бывшего кабинета Штольмана и Коробейникова. Странное было ощущение. Столько тут всего приключилось, в этом маленьком закутке. Здесь кипели страсти, и Яков с Антоном Андреевичем пытались наладить контакт после его возвращения, здесь Штольман выходил из себя, терял надежду, чувствовал душевную и телесную боль, спорил с коллегами и вгрызался в работу, чтобы не сойти с ума. Здесь же он строил планы на будущее, слушал собственное колотящееся сердце, когда к нему заходила Аня, пил чай с Коробейниковым, когда они были в ладу. Яков толкнул дверь, и увидел, что здесь все осталось таким же. Два стола, заваленные бумагами, каталог и картотека, вешалка у входа. Но сам Штольман уже не принадлежал к этому месту. Он ушел далеко вперед.

Яков и Аня молча вышли из управления и остановились на крыльце. Прямо перед входом стоял Алексей Егорович Ребушинский и держал наготове свой журналистский блокнот. Увидев Штольманов, он немедленно подобрался, глаза его загорелись, а пальцы сжали карандаш. Яков вздохнул. Вот встречи с прессой он очень хотел бы избежать!

Глава 25

— Здравствуйте, Алексей Егорович! — поздоровался Штольман, решив, что в данном случае наступление — самое верное средство. — Очень рады вас видеть. Надеюсь, вы в добром здравии.

— Я? Да, благодарю! — растерянно сказал Ребушинский, не ожидая, что Яков будет говорить так спокойно и почти равнодушно. — Я как узнал, что вы здесь, немедленно поспешил сюда.

— Кто же вам об этом сказал? — чуть насмешливо поинтересовался Штольман, желая высчитать скорость распространения сплетней в Затонске. Кто-то в гостинице? Или в лавках на центральной улице? Он оказался неправ.

— Так начальник станции. Я к нему утром пришел новые тарифы на проезд узнать, чтобы в газете напечатать, а он мне — приехали, стало быть. Вдвоем. Полиция их сразу под белы рученьки, говорит, и увезла. Даже в здание вокзала зайти не дали! Ну я сразу сюда. Осветить это вопиющее событие!

Аня открыла рот. Бог ты мой! Она могла, конечно, предположить, что о них могут ходить слухи по поводу их скандального отъезда, по поводу её родителей, которые тоже не остались в Затонске, но чтобы их без суда и следствия в тюрьму с вокзала везти — о таком она и помыслить не могла! Штольман тоже опешил на секунду.

— Так что же, на станции думают, что нас арестовали? — уточнил он, не веря своим ушам.

— Да, именно так! — закивал Ребушинский. — И вот я здесь, чтобы засвидетельствовать ваше освобождение и дать жителям нашего города полное понимание происходящего!

Яков посмотрел на Аню. Однако!

— Алексей Егорович, — попыталась улыбнуться Анна. — Мы провели ночь в гостинице, а здесь мы навещали Николая Васильевича. Никто нас не арестовывал!

Ребушинский прищурился, осматривая Штольманов в попытке уличить их во лжи, но не находя и малейшего признака смущения.

— Это прекрасно, — кисло провозгласил журналист, но тут же воспрял духом. — Так что вас тогда сюда привело? Уж не господин Сазонов ли и его скоропалительный отъезд?

Многое можно сказать о Ребушинском, но чутье его ошибалось крайне редко! Вот так — не в бровь, а в глаз.

— Или еще лучше, — тут Алексей Егорович просиял еще пуще прежнего, и Якову даже показалось, что рука его дрогнула в желании немедленно начать строчить новую статью. — Вы здесь ради какого-то крайне сложного и невероятно опасного дела, которое привело вас из Парижа. Я ведь читаю газеты, Яков Платонович! И все знаю про ваш успех в Европе! Неужто зловещая тень вновь нависла над нашим городком? Нас ждет государственный заговор? Или вновь серийный преступник? Или еще что-то более увлекательное?

Ребушинский так воодушевился от собственных предположений, что ему, казалось, и ответ Анны и Якова уже не нужен был. Вся первая полоса уже родилась в его голове и была напечатана в срочном номере «Телеграфа». Пока Штольман лихорадочно соображал, что будет лучше — предстать в глазах затонского общества прелюбодеями, сбежавшими в Париж от осуждающих глаз, закоренелыми негодяями, которых везут в каталажку, не дав и шагу с поезда ступить, или парочкой, с приездом которой в Затонск возвращается древнее зло и людей начинают резать направо и налево — к Ребушинскому подошла женщина лет тридцати сильно на сносях и, осмотрев представшую перед ней картину, воскликнула:

— Алексей Егорович! Ну вот я так и знала! Как только мне в лавке сказали, что Анна Викторовна и Яков Платонович приехали откапывать сокровища, которые алтайцы пять лет назад под Затонском зарыли, я сразу поняла, что ты сюда пойдешь! Ну что ты людей отвлекаешь! Как они свои дела закончат, так и дадут интервью. Доброе утро, Анна Викторовна! Яков Платонович!

Аня ошарашенно кивнула. Она узнала в незнакомке одну из сотрудниц «Дамского угодника», которая когда-то водила дружбу с Марией Тимофеевной и частенько приходила к ней за советом по поводу той или иной статьи. Еще больше Анна изумилась, когда Ребушинский принялся хлопотать вокруг женщины, пеняя ей за то, что по морозу одна из дома вышла, да еще так далеко. Выяснилось, что сначала Мария Андреевна перешла из «Угодника» в «Телеграф» и стала писать статьи на злобу дня, а после прочно поселилась в сердце редактора газеты, поразив его решительностью и бескомпромиссностью суждений. Они поженились и вот — совершенно невероятно и очень неожиданно — ожидали первенца.

— Ты права, душенька, совершенно права, — кивал Ребушинский. — Яков Платонович, Анна Викторовна, я прошу вас не стесняться и заходить в редакцию. Я напечатаю пока то, что узнаю не из первых уст, а уж после — то, что вы скажете! И если вдруг вам нужно будет что-то узнать о господине Сазонове — обращайтесь! До свидания!

Яков и Анна не успели ничего ответить, потому что деятельная Мария Андреевна Ребушинская утянула мужа прочь, оставив Штольманов недоумевать на крыльце полицейского участка.

— Тебе не показалось? — спросила Аня, повернувшись к мужу.

— Что Мария Андреевна необыкновенно смахивает на Марию Тимофеевну лицом и нравом? Показалось.

— Чудеса! — хмыкнула Анна, качая головой.

— Чего в жизни не бывает! — улыбнулся Яков.

Они сошли вниз и направились в контору Аниного кузена. Она как раз должна была открыться через полчаса.

Глава 26

Чтобы не вызывать новой волны слухов (например о том, что они обеднели настолько, что не могут позволить себе нанять пролетку), Штольманы поймали извозчика (с закрытым экипажем, разумеется, и так разговоров уже на неделю наделали) и отправились в контору Сазонова.

— Арестованы, подумать только! — пораженно качала головой Анна, грея озябшие руки в муфте. — Как ты думаешь, что еще мы услышим о себе?

— Не имею ни малейшего понятия! — усмехнулся Яков. — Но мне кажется, что это довольно забавно! Представляешь, что тут творилось, пока нас не было? Я даже предвкушаю последующие варианты развития событий!

— Тут и про алтайцев легенды ходят! — воскликнула Аня. — Что еще за сокровища, которые они тут зарыли? И почему их вдруг стало много?

— Тяжело предположить. Полагаю, речь идет о табакерке. Если учесть, что то, что нас подвез Чернышов, превратилось в арест, одна табакерка вполне могла трансформироваться в сокровища.

Аня согласно покивала головой. Да, скорее всего так оно и было.

Контора Аниного кузена находилась на выезде на Монастырскую. Чтобы дотуда доехать, нужно было проезжать Царицынскую, и Аня решительно отвернулась от окна и принялась смотреть на мужа, говоря о том, что нужно вечером написать родителям и детям, они скучают и волнуются. Видеть свой дом принадлежащим другим людям и, возможно, полностью измененным, ей было сложно и отчасти страшно. Она на него посмотрит потом, позже, когда ей хватит духа. Яков, который прекрасно понимал, что сейчас творится в её душе, охотно поддержал беседу, не показывая, что он видит что-то странное в поведении жены. Он и сам после возвращения в первый раз пришел в эти места по делу. Он шел в особняк Разумовского, а сам с замиранием сердца думал о том, что он почувствует, когда увидит дом Мироновых. Слишком многое тогда стояло на кону. Якова в тот момент затопило дикой смесью эмоций, но, к его удивлению, основной была радость. Воспоминания нахлынули на него, и пока он шел к Клюеву, он улыбался. Всё еще могло наладиться, обязательно! Так собственно и произошло в итоге, хотя путь к сегодняшнему настоящему был извилист и тернист.

Контора «Адвоката Созонова» была небольшой, что вывеске над дверью не соответствовало. В витиеватых позолоченных буквах явно чувствовалась рука тёти Липы. Она была любительницей такого стиля, вкус к которому перешел и её сыну. До открытия оставалось еще десять минут, но Яков увидел в окне движение и решил постучать. Занавеска перед ними дернулась, и через минуту в замке провернулся ключ, тяжёлые створки распахнулись, и на пороге появился высокий миловидный юноша, который показался Штольманам смутно знакомым.

— Яков Платонович! Анна Викторовна! — вскричал он, распахивая дверь посильнее. — Входите же! Я необычайно рад вас видеть! Не думал, что когда-то это случится!

Яков и Аня прошли внутрь, не понимая, кто перед ними, но чувствуя, что они знают этого человека. Первым догадался Штольман: его наметанный глаз, привычный к опознанию по незначительным чертам, обратил взрослое лицо в детское, и все встало на свои места.

— Иван Бенцианов! — воскликнул он, широко улыбнувшись. Аня рядом ахнула, всплеснув руками. Теперь и она признала усыновленного Бенциановой мальчика, с которым она долго занималась перед поступлением в гимназию. Теперь её воспитанник был на две головы выше её, а плечами задевал дверной проем.

— Да, это я, — улыбнулся молодой человек. — Вот уж не думал, что нам доведется свидеться! Я когда из Петербурга сюда вернулся, такого наслушался про ваш отъезд! Только диву давался. Понятное дело, что все это чушь была! Маменька тоже так считала. Она газеты иностранные выписывает для меня, поэтому мы с ней знаем, что у вас в Париже все сладилось, как и должно было. Так что я очень рад, что мы с вами встретились. Я сожалел, что тогда не поблагодарил вас толком. Сначала дурак был, не сообразил, а после в школу уехал, а там и академия. Как вернулся, уж поздно было!

Анна и Штольман принялись отнекиваться, но Ваня был непреклонен — он всегда будет им благодарен за спасение, доброе отношение, возможность жить у Антонины Марковны в любви и довольстве. Когда покрасневшая Аня и смущенный Яков выслушали все хвалебные речи, то выяснилось, что Иван служит помощником у Аниного кузена.

— Должность не такая чтобы очень, — пожал плечами Бенцианов, — но я пока не чувствую в себе сил самому за всё браться! Вот на практике и учусь потихоньку, чтобы в конечном счете свою контору завести. Константин Глебович не слишком удачный учитель, надо сказать, но все остальные поверенные уже давно обзавелись помощниками, а ехать в другой город и оставлять маменьку я не хочу. Она уже далеко не молода, ей забота нужна. Посему тут и обретаюсь.

— Вы нам расскажете о том, что случилось с господином Сазоновым по вашему мнению? — спросил Яков.

— Расскажу и все покажу, — кивнул Иван. — Думается мне, не все так чисто, как представляется на первый взгляд.

Глава 27

— Видите ли, — сказал Ваня, доставая из стола папку, а из неё — листок бумаги, — Константин Глебович никогда особенно не любил заниматься бумажной работой, и обычно я веду документацию. Мне это в радость, потому что я имею возможность с самых азов все перенять, поэтому у нас так сложилось, что Константин Глебович уходит после обеда, а я заканчиваю всю канцелярию. Так вот, в день перед исчезновением все было совершенно противоположно. Около часа пополудни господин Глебов подошел ко мне и сказал, что до следующего рабочего дня я могу быть свободен. Это показалось мне очень странным.

— Почему очень странным? — уточнил Штольман, думая о том, что сын Олимпиады Тимофеевны великолепно устроился. Ваня ему ведет всю документацию, а он спокойно покидает службу, не проработав и половины дня.

— В тот день к Константину Глебовичу должен был вновь прийти господин Костромин. В такие моменты он предпочитал, чтобы я всегда присутствовал при встрече. Олег Александрович мог быть… весьма резким в выражениях. И ведь немудрено: дело проиграно, деньги потеряны, репутация пострадала. Поэтому моё присутствие было необходимо, я бы сказал, потому что в момент горячего спора все что угодно могло произойти. Вот и удивительно мне было — отпустили меня на весь день. Утром пришел, а на столе — записка.

Ваня протянул Якову лист бумаги, и Штольман с Аней принялись её читать. Всё, как и сказала тетя Липа, но в данном случае более официально — дела вести не могу, прошу до приезда нового поверенного присмотреть за конторой, жалованье в сейфе. Якову опять оставалось только качать головой. Как мило со стороны Сазонова уехать на все четыре стороны и оставить разгребать воз своих проблем неопытного помощника.

— Почерк его? — поинтересовался Яков.

— Несомненно! — подтвердил Иван.

— Что-то пропало из конторы?

— Наличные деньги за исключением моего двухмесячного жалованья. И архив старых дел был не в порядке, пришлось заново расставлять папки по местам.

— Напишешь список тех, чьи дела были не в порядке?

— Это не по правилам, Яков Платонович. Никому другому я бы этого не позволил, но я знаю, что вы не используете эту информацию в корыстных целях, поэтому напишу, разумеется.

Пока Ваня за конторкой выводил чернилами имена, Яков задумчиво осматривал добротную мебель вокруг.

— Иван, ты когда пришел в то утро в контору, заметил что-либо, выбивающееся из привычного распорядка?

Юноша поднял голову и задумался.

— Пожалуй, да. Константин Глебович не терпел табачного дыма, просто из себя выходил, даже когда рядом его чуял. А я вернулся, а на столе Константина Глебовича пепельница полная. Окурки от египетских папирос, дорогих, редких у нас в Затонске. Марка «LeCair».

Говорил он это так, что Яков тут же спросил:

— Ты уже видел, как кто-то их курил?

Ваня с восхищением взглянул на него. Вот ведь как подмечает все! Правильно все в газетах пишут!

— Да, — кивнул Бенцианов. — Мы когда в суде господина Костромина защищали, я заметил, что господин Сыромятников, это купец, который в суд подал за испорченную свадьбу, очень ими злоупотребляет. Одну за одной буквально курит. Вот так. Уж не знаю, он в тот вечер приходил к Константину Глебовичу или нет, но больно уж совпадение странное.

— У меня с совпадениями отношения не слишком доверительные, — сказал Штольман и взял протянутый листок с фамилиями.

— Спасибо большое, Ваня, — улыбнулась Аня. В дверь забарабанили. — Тяжело тебе приходится? — сочувственно спросила она.

— Да нет, Анна Викторовна, — с улыбкой ответил Бенцианов. — Это все в пользу. Для моего будущего дела! Опыт бесценен, сами понимаете!

Яков и Аня улыбнулись, радуясь, что бывший сирота Ваня вырос таким рассудительным и хорошим человеком. Они попрощались с ним и вышли на улицу. Теперь можно было обсудить услышанное и отправиться к доктору Милцу. Он уже ждал их.

Глава 28

— Ты, конечно, в такие совпадения не веришь! — проговорила Аня, садясь рядом с мужем на сиденье пролетки.

— Чтобы в ночь исчезновения человека в его кабинете оказались окурки от папирос кого-то, кто ранее не был с ним каким-то образом связан? Разумеется, нет! Совпадения — материя тонкая. За всю жизнь я сталкивался лишь с парой-тройкой, которые оказались на самом деле стечением обстоятельств. Все остальное было порождением человеческого разума.

— А что же в конторе Кости делал человек, который был его противником в зале суда? — задумчиво спросила Анна. — Да еще в один день с Костроминым.

— Вопрос! — согласился Штольман. — Нужно обязательно с ним поговорить. И с цветочником тоже. Ты, кстати, можешь про них что-то сказать?

— Хммм, — сказала Аня. — Про Костромина ничего особенного. Папа когда-то у него покупал букеты для мамы, вот и всё. А вот купец Сыромятников лет семь назад был очень на слуху. Он оскандалился, потому как был заподозрен в подкупе чиновников для того, чтобы монополизировать продажи кружева в городе. Доказать толком ничего не удалось, дело замяли, но говорили об этом долго.

— Вот оно как! — заинтересовался Яков. — Пытался разрешение на единоличную продажу кружева получить? Любопытно! А чем он вообще торгует?

— Сейчас понятия не имею, а раньше почти всем: от продуктов до уличных фонарей.

— А цветами?

— Цветами? — теперь Аня с любопытством посмотрела на мужа. Что-то он уже в голове прокрутил и за что-то зацепился. — Нет, цветами не торговал. У нас по цветам в городе Костромин, а в Слободке — Пищук. А более и не надобно. Для Затонска этого довольно.

— Понятно, — кивнул Яков, о чём-то думая. Анна замолчала, не желая сбивать его с мысли. Как всё-таки интересно устроен его разум. Подмечать в речи других людей слова, которые могут нести в себе больший смысл, а потом на их основе выстраивать логические цепочки! Нет, удивительный человек! Нужно срочно его поцеловать!

Яков на секунду отвлекся и обнаружил, что Аня смотрит на него с совершенно нецеломудренными намерениями. Когда это они перешли от обсуждения торговых отношений в Затонске к таким взглядам?

— Ты что? — спросил Штольман, понимая, что неосознанно отвечает на её призыв. Так было всегда. С самого начала. Только тогда все было по-другому, и он не знал, что таится в глубине её глаз. Теперь же он совершенно точно это знал, и противиться её зову было адски трудно.

— Мне надо тебя поцеловать! — сказала Аня. — Очень срочно!

— Срочно меня поцеловать? — переспросил Яков, жалея, что они в пролетке, а не в гостиничном номере, который теперь вызывал только положительные эмоции. И сожаления о нехватке времени. И настойчивый порыв вернуться туда и запереться дня на два. На радость затонским кумушкам.

— Очень срочно! — покивала Аня и села ближе.

— Мы приехали к больнице, — заметил Штольман, потому что пролетка действительно остановилась перед главным входом.

Аня покивала, но взгляда не отвела.

— На нас все смотрят! — попытался еще раз Яков.

Её теплое дыхание достигало его подбородка и белыми кристалликами застывало на воротнике пальто. Аня подняла бровь и снова кивнула.

— Даже кучер, — предложил Штольман последний путь к спасению.

Кучер оказался мужиком понятливым, поэтому, кинув взгляд назад и обозрев пассажиров, пожирающих друг друга глазами, принялся насвистывать, рассматривая больничный двор.

Аня пожала плечиком и сверкнула глазами.

Якову стало смешно. Нет, Затонск будет долго говорить об их визите после их отъезда!

— Ну тогда ладно! — он прищурился, потянул жену на себя и на горячую, обжигающую и умопомрачительно долгую секунду прижался губами к её губам. Аня пискнула и попыталась его обнять, но Штольман уже отстранился и соскочил с подножки, улыбаясь.

— Спускайтесь, Анна Викторовна! Хватит озоровать!

Он подошел к кучеру, чтобы расплатиться, а Анна вздохнула. Нет, возвращение в родные пенаты плохо на неё влияет. Она снова хочет завоевать внимание сыщика Штольмана и сделать так, чтобы он её целовал! Прошло двенадцать лет! Ничего не изменилось!

Глава 29

— Я даже не думала, что скучала по этому месту, — проговорила Аня, рассматривая белые стены больницы, — до тех пор, пока здесь не оказалась.

Здесь Александр Францевич позволил ей стать его помощницей и работать доктором, не обращая внимание на её пол и незаконченное образование. Здесь она смогла найти призвание, которое позволяло ей помогать людям и не думать постоянно о Штольмане. Это было хорошее место, и Ане было радостно, что оно почти не изменилось.

— Давай зайдём внутрь, — сказал Яков. — Встретимся с Александром Францевичем, и это тебя подбодрит.

Аня кивнула, и они вошли в больницу.

Длинная вереница посетителей сидела у стены в коридоре, шумела, переговаривалась, что-то требовала и возмущалась. Санитарки сновали из кабинета в кабинет. Медбрат на входе записывал вошедших и распределял их по приемным. О визите Штольманов знали, но доктор Милц задерживался в операционной, поэтому нужно было подождать на втором этаже. Наверху было гораздо спокойнее, и Якова там ждал неожиданный сюрприз. У одной из дверей сидел полицейский, один из тех, кто работал под руководством Якова пять лет назад. Мужчина громко поздоровался, он был рад увидеть бывшего начальника. Штольман остановился переговорить с ним, а Аня прошла вперед и села у кабинета доктора Милца.

За углом смеялись медсестрички, а потом смех стих, и девушки стали шептаться. Аня не хотела подслушивать, но услышала свое имя и поневоле сфокусировалась на том, что они говорят.

— Вернулась, я тебе говорю. Сама её видела на вокзале.

— И Штольман с ней?

— Да, с ней, они вдвоем в поезд садились.

— Вот уж у людей ни стыда, ни совести. Сюда вернуться! Да еще вдвоем! Штольман ведь тогда у Андрей Петровича Клюева невесту увел! А сам женат был, так-то!

— Женат! Женат! А еще к Анне Викторовне ходил, я сама видела. К Мироновой.

— А что же, Анна Викторовна — не невеста Клюева?

— Нет, у Штольмана их много было! Все так говорят.

Аня покраснела так, что защипало в глазах. История с Ниной, дуэлью и Клюевым обросла удивительными подробностями, и теперь люди, которые не знали ничего, кроме того, что было видно невооруженным взглядом, таскали подробности их жизни по углам, обсасывая грязные детали и злорадно полагая, что они сами гораздо лучше тех, о ком они говорят. Анне было наплевать на небылицы, которые плетут про неё, но вот так порочить Штольмана! Да еще любовниц ему и незаконных невест в городе навешивать! Ну всё! Она сейчас этим местным сплетницам объяснит, как языками чесать! Аня уже подскочила с места, когда издали донесся раскатистый и очень знакомый голос, услышав который Анна застыла на месте.

— Это что тут за очередное собрание безголовых куриц! — разнеслось по коридору. — Я вам третий раз за неделю выговор делаю! Что за любовь языками чесать? В первой палате белье не поменено! В третьей больной ждет перевязки! А вы тут опять от своих обязанностей увиливаете! В портомойню отправлю! Ну подождите, я вам устрою горячий вечер! Быстро делом займётесь!

Медсестры что-то пробормотали и прыснули во все стороны, будто по горячим углям босыми пятками шли. Видно, вставившая им по первое число женщина на самом деле могла устроить им настоящую сладкую жизнь. Аня с колотящимся сердцем завернула за угол и обнаружила там дородную даму в форме санитарки, смотрящую вслед одной из девушек.

— Домна! — позвала Аня.

После того, как Мироновы уехали в Подансак и продали дом, они звали горничную с собой, но та отказалась. Всю жизнь она в Затонске провела, тут и помрет. Что там в Европах этих ей неведомо, а тут она все знает, не пропадет! Так и порешили.

Женщина обернулась, увидела Анну и ахнула.

— Батюшки святы! Анна Викторовна, вы? — всплеснула Домна руками.

— Я! — засмеялась Аня, и на её глазах выступили слезы. — Я!

— Ой, дорогая моя Анна Викторовна! Дайте я вас обниму!

Домна заключила Аню в объятия и крепко сжала, поглаживая по спине. Как в детстве, когда все горести мигом проходили, когда живая еще Прасковья так же обнимала маленькую Анечку.

Вот теперь можно было сказать, что Анну встретили как родную. Затонск, в котором у неё больше не было дома, стал немного теплее.

Глава 30

Подошёл Яков, Домна и его встретила почти по-матерински, забыв, что когда-то относилась к нему настороженно, считая, что он Анне Викторовне только вредит. Сейчас все было по-иному. Домна отвела Штольманов в свой кабинет, оказавшийся небольшим закутком, в котором помещались стол, два шатких стула и забитые чистым постельным бельем стеллажи. Оказалось, что после отъезда Мироновых найти новое место в городе оказалось непросто, и доктор Милц взял расторопную горничную в больницу. Жилье ей предоставили, а за порядком следить Домне было не привыкать. Разница какая — за большим домом присматривать или за больничным хозяйством? За год дослужилась до старшей санитарки, стала заведовать этажом, и именовать её стали Домна Яновна. Девочки-санитарки, да и медсестрички её побаивались, но уважали, потому что все её претензии были обоснованы и ругалась она всегда по делу. Доктора Домну хвалили, и женщина была своим положением довольна и даже отчасти счастлива. Она приносила людям пользу, чувствовала себя на своем месте и любила то, что делала! Что еще нужно для достойной жизни?

— Как же я рада, как рада! — разглядывала Домна Анну и Якова. — Александр Францевич говорил, что вы приезжаете, но я пока своими глазами не увидела, решила, что не буду ни на что надеяться! Доктор Милц всегда мне новости о вас из ваших писем передавал, я так радовалась за вас! За агентство, за клинику и за деток ваших! И как я сердилась, когда в городе про вас болтали! Жаль, что мозгов-то в чужие головы не вложишь! А на дур-то этих и не смотрите даже, Анна Викторовна! У них ни одной связной мысли в голове не задерживается! Что услышат, то тут же и понесут дальше! Я-то на них управу нашла, при мне да при докторах болтать не смеют, но язык-то без костей! Тьфу на них!

Домна с досадой и злостью цокнула языком и посмотрела на дверь, думая, что девки у неё совсем распоясались, нужно вечером провести масштабные воспитательные мероприятия. Штольман же прищурился, посмотрел на отведшую взгляд жену и понял, что за то время, пока он беседовал с Гориным, она успела услышать что-то, что вновь лишило её душевного равновесия! Ну ведь знал же он, что нельзя оставлять её одну!

Аня взяла его за руку, не глядя на него, и улыбнулась Домне.

— Я тоже очень рада слышать, что у тебя хорошо! Здесь хорошие люди работают!

Женщина кивнула.

— Да, хорошие, это вы верно говорите. Александр Францевич взял новых докторов себе в помощь. Молодых, дельных. Работа теперь просто кипит у нас. А у вас как в клинике?

— И у нас хорошо, — ответила Аня. — Кабинет небольшой, но народу много приходит. Две медсестры мне в помощь дают три раза в неделю, сложные случаи оперируем в городской больнице. Всё хорошо, словом.

— А детки ваши как? — Домна смотрела так, что было видно, что спрашивает она от души, желая узнать о том, как сложилась жизнь дорогого ей человека. — Их двое у вас, верно?

— Двое родных и двое приемных, — широко улыбнулась Анна. — Шумно у нас временами бывает, но это только к лучшему. Дом большой, ему противопоказана тишина.

Домна молча смотрела на посветлевшую лицом Аню, крепко держащую руку мужа, на Штольмана, который тоже смягчился, вспомнив о детях, а после покачала головой и сказала:

— Я всегда знала, что вам здесь жизни не будет, хорошо, что вы уехали тогда. И хорошо, что вдвоем.

— В Затонске жизни не будет? — спросила Аня, снова улыбнувшись.

— На земле, — коротко резюмировала Домна. Анна сглотнула, но не успела испугаться или расстроиться, потому что Домна продолжила: — Слишком вы сердцем добрая, всех готовы простить и найти в них лучшее. Люди таких как вы поедом едят. Едят, потому что не выносят тех, кто способен не под ноги себе смотреть и за земным гоняться, а любить людей не за что-то, а просто потому, что они люди. Нельзя вам одной было. Да еще здесь. Хорошо, что вы уехали. Теперь никто вас не съест, с таким-то мужем. И детки опять же.

Штольман рассматривал женщину, которая когда-то ревностно заботилась о том, чтобы они с Аней не остались лишнюю минуту наедине. Она тогда представлялась этакой дуэньей, которой правила приличия были важней человеческих чувств. Он ошибался. Домна видела и чувствовала гораздо больше, чем можно было предположить. И любила Аню гораздо сильнее, чем казалось. Бывшая горничная Мироновых крепко стояла на ногах, знала жизнь и не питала иллюзий по поводу людской натуры, но умела видеть добро и творить его, а это очень ценное качество! Яков улыбнулся.

Домна была права. Хорошо, что они уехали. И хорошо, что вдвоем. А съесть Аню или хотя бы подойти к ней с подобным намерением он никому не позволит!

Глава 31

— Вы ради сына Олимпиады Тимофеевны приехали? — спросила Домна. — Александр Францевич об этом говорил.

— Ты знакома с моей тетей? — удивилась Анна.

— Когда ваши родители заканчивали сборы, она вместе с Константином Глебовичем приезжала.

— А можешь нам что-то рассказать о нем, — попросил Яков. Домна хорошо видела натуру людей, поэтому её мысли были бы очень ценными.

— Ой, да что сказать! — махнула рукой Домна. — Шалапут Константин Глебович. Шалапут и ветреник. Сколько они нам крови попили со своей невестой! Просто словами не сказать!

— Вам это кому? — непонимающе спросила Аня.

— Мне и Александру Францевичу! — пояснила женщина. — Чуть ли не каждую неделю тут бывали. И разговоры про состояние свое заводили раз за разом! Каждую неделю одно и то же!

— Зачем же людям их возраста так хлопотать о своем здоровье? — недоуменно спросил Штольман. — Они что, болели чем-то?

— Так в том-то и дело, что нет, — хмыкнула Домна. — Оба здоровы, хотя мадемуазель эта, Таисия Львовна, все старалась убедить Александра Францевича, что нервы у ней совершенно расшатаны. Месяца полтора они к нам шастали.

— Мы слышали, что характер у дочери ювелира и в самом деле непростой, — заметил Яков. — Возможно, на самом деле нервы у неё шалили.

— Характер, — хмыкнула Домна. — Характер у неё, что иной мужик позавидует. Генералы меньше приказов отдают. Так что в истеричность её мало верится. У неё нервы как канаты, и голова на три шага вперед думает.

— Думается мне, Константин Глебович вряд ли ценил такие умения у будущей супруги, — хмыкнул Штольман.

— А вот и неправда ваша, — ухмыльнулась Домна. — Он ей в рот смотрел, каждое слово ловил. Чуть ли подол её не целовал, так восхищался. Есть такие мужчины, которые внешне пыжатся, пыжатся, а на деле ждут, чтобы ими баба верховодила. Да и Олимпиада Тимофеевна, пожалуй, повлияла на то, какая женщина ему нужна.

Штольман улыбнулся уголком рта. Да, Анина тетя могла сильно исказить образ идеальной спутницы сына. Не со зла, разумеется. Аня не так давно читала ему статью, после которой Штольман неделю ходил по дому, размышляя о том, что он не годится на роль отца, что у него слишком много пороков, которые неизбежно перейдут к детям.

Статья была именно об этом. О роли личности родителя в жизни детей. Мы все неизбежно копируем тех, кто нас воспитывает. Копируем именно внутренние убеждения, мотивы и устремления, а не то, что воспитатели нам внушают. И если ты, скажем, пытаешься привить ребенку постулаты религии, а сам в них не веришь и не исполняешь ничего из того, чему учишь, то грош цена твоим словам. Яков терзался дней семь, пока Аня не увидела, что прочитанное сотворило с её мужем и не объяснила на пальцах, что их дети станут честными, умными, добрыми, ответственными, целеустремленными и еще целый список из приятных слов, которые все относились к нему, Штольману. Только тогда Яков немного выдохнул и решил, что быть родителем — самое прекрасное и самое страшное, что может быть на свете. Он не знал, приходила ли подобная мысль в голову Олимпиады Тимофеевны, но у Кости в итоге было два выхода — выбрать себе жену точную копию матери, либо полную её противоположность. Он выбрал первое.

— Александр Францевич сдался в конце концов, — ухмыльнулась Домна. — Он к подобным женщинам глубокой симпатии не испытывает, еженедельную осаду переживал плохо, поэтому плюнул и выписал Таисии Львовне снотворное, легенькое, конечно, чтобы нервы её не мешали ей спать. Больше визитов Константина Глебовича и его невесты мы не наблюдали. Видать успокоились нервы-то. Нервы успокоились, а жених наоборот — исчез.

Штольман не успел задать следующий вопрос. Дверь в каморку Домны открылась, и взмокший, усталый, но улыбающийся доктор Милц возник на пороге.

— Яков Платонович! Анна Викторовна! Ну наконец-то!

Штольман и Аня поднялись и оказались в объятиях Александра Францевича. Тепло после радушной встречи Домны полыхнуло вновь. Холод отступил еще на шаг. Возможно, сегодня к вечеру он окончательно исчезнет.

Глава 32

Александр Францевич все же уговорил Штольманов выпить чаю, и Домна принесла в его кабинет пышущий жаром чайник, тонкие дольки лимона на блюдечке и плошечку гречишного меда. Аня и Яков собственно не проголодались, но согласились составить доктору компанию, потому что после операции он выглядел изможденным и явно нуждался в подкреплении сил.

— Теперь у нас два новых врача, — рассказывал Александр Францевич, посматривая на долгожданных гостей. Он был по-детски рад их видеть. Не изменились, совсем не изменились. Потеряли загнанный и истощенный вид, стали увереннее, улыбаются чаще и открытее. Лица цветущие и радостные, смотрят на него почти ласково. Доктор Милц улыбнулся. Эти люди были дороги ему. Он часто вспоминал их, думая о том, как резко и странно может иногда повернуть жизнь. О том, какой ценой достается счастье. О том, как общество слепо, жестоко и безжалостно, предпочитая картинку сокрытому за ней смыслу. — Молодых, но очень целеустремленных. Многое теперь можно решить на месте, и даже тяжелые случаи мы можем оперировать здесь.

— Это просто замечательно, — улыбалась Аня. Доктор Милц был все так же объёмен, широк телом и душой, мудр и добр. Рядом с ним было спокойно и тепло. Он источал уверенность и безмятежность. — А вы сами как поживаете? Мы письма от вас давно не получали.

— Я сам, — хмыкнул Александр Францевич, вытирая вымытые руки белым полотенцем. — Я сам все так же. Работаю, вечерами читаю новости медицины, бывает, встречаюсь с коллегами. Николай Васильевич с супругой не забывают, сегодня к ним тоже зван, кстати сказать, еще там с вами свидимся. Юра у них вышел парнишка на загляденье.

Говорил это все доктор с неизменным добродушием, но Штольман заметил в его голосе нотки, нет, не зависти, а тихой тоски, что ли.

Одиночество, пусть даже целенаправленное и деятельное, все равно точит душу. А вечерами читать о нововведениях в медицинском деле не про себя, а кому-то, кто нальет тебе чаю, было бы гораздо отраднее. Не будь Штольман знаком с иным вариантом развития событий, он и сам жил бы только работой. Не было бы у него Ани и детей, а была бы только погоня за преступниками. Нет, не дай Бог! Всё в итоге вышло правильно! Всё, что привело его сюда, было необходимо! Да, всё так, как должно быть!

— Мы тоже ждем встречи с Юрой, — заметил Яков, отрешившись от некстати выползших на свет божий философских мыслей. — Очень уж Николай Васильевич нам его расхваливал!

— Он вам обязательно понравится! — улыбнулся доктор Милц. — Разговорчивый парень!

Где-то с полчаса Штольманы и Александр Францевич вспоминали старые деньки и делились новостями, а потом разговор перешел на Аниного кузена.

— Я полагаю, вы сюда приехали стараниями Олимпиады Тимофеевны, — сказал доктор и поморщился, будто у него зуб болел. Яков заприметил эту неосознанную реакцию и вспомнил с усмешкой, что у Виктора Ивановича появлялось точно такое же выражение лица, когда он слышал о своей свояченице. Видимо, Олимпиада Тимофеевна успела и Александру Францевичу навязать свою правду жизни. И доктор её не оценил.

— Верно понимаете, Александр Францевич, — кивнул Яков. — Большинство тех, с кем мы общались, полагают, что Константин Глебович действительно уехал сам. А вы что по этому поводу думаете?

— А я думаю, Яков Платонович, что влез господин Сазонов в очень дрянную историю.

— Отчего вы так думаете, Александр Францевич?

— Когда закончился суд, на котором, как вы уже знаете, наш господин Костромин проиграл, меня вызвали к нему ночью.

— К Костромину?

— Да, к Елисею Павловичу. У него натурально почти случился сердечный приступ, так он переживал потерю репутации. Наши ведь кумушки из мухи слона сделают меньше, чем за полдня. Теперь весь Затонск гудит, что цветы у Костромина никудышные и покупать у него не стоит.

— Представляю себе, — кивнул Штольман, вспомнив их с Аней воображаемый арест и сокровища алтайцев.

— Так вот, Елисей Павлович каким-то образом дознался, что его поверенный не просто так повел такую провальную защиту. Он был совершенно точно уверен, что купец Сыромятников подкупил его.

Аня ахнула, а Штольман покачал головой. Значит, Анин кузен не только работал спустя рукава, но и не брезговал мошенничать. Н-да, картина выходил премерзкая.

Глава 33

— Нет, нет, я в это поверить не могу! — Аня взволнованно ходила по комнате. — Костя несколько ленив и отчасти безалаберен, но вот так намеренно взять деньги за проигрыш он не мог бы! Это не в его характере!

— Анна Викторовна, — примирительно поднял руки доктор Милц. — Я ведь не утверждаю, что думаю, что умозаключения Костромин правильны. Я лишь передал вам, что послужило причиной его сердечного недуга. По моему мнению, Константин Глебович не обладал достаточной душевной закалкой, чтобы решиться так откровенно и намеренно загубить дело!

— Аня, присядь, — позвал Штольман. — Никто не будет голословно бросаться обвинениями в адрес твоего кузена.

Анна остановилась, страдальчески взглянула на мужа и села обратно на стул.

— Мы сейчас съездим к Таисии Львовне, а перед ужином у Николая Васильевича и Ольги Матвеевны мы заедем к Костромину. Не ехать же в гости без цветов!

Аня улыбнулась и благодарно пожала ладонь мужа. Если рядом Штольман, то можно быть уверенной, что они во всем разберутся.

— Таисия Львовна нынче не в духе! — заметил Александр Францевич, отчаянно радуясь тому, как ладят эти двое.

— Отчего?

— Она не удостоилась записки от Константина Глебовича, — пояснил Милц. — Горничная приходила за свежим рецептом на снотворное, так говорила, что госпожа бушевала сильно.

Оно и не удивительно, решил Яков. Если твой жених пишет письмо с извинениями и пояснениями родителям и собственному помощнику, но не оповещает свою невесту, чувства у девушки должны возникнуть самые пренеприятные. Штольманы попрощались с доктором и Домной, обещаясь завтра заехать в больницу еще раз и передать бывшей Аниной горничной подарки из Парижа. Женщина растрогалась, потому что не ожидала подобного внимания. От себя она решила приготовить для детей вышитые платки и рубашки. В завтрашнему утру она узнает у Александра Францевича инициалы и возраст каждого и вышьет в уголках монограммы. Пусть им на память останется что-то и от нее.

Штольманы сели в пролетку и отправились на Фруктовую, где в конце улицы, рядом с парком, располагался дом ювелира Синявского.

— Яша, я так надеюсь, что версия с добровольным провалом дела не подтвердится! — взволнованно говорила Аня. Она даже сидеть спокойно не могла и вертелась на сиденье. — Костя, конечно, не самый благородный представитель общества, но вот так никогда бы не поступил. Это совершенно не в его характере. Я так надеюсь, что это не так! Для тёти Липы и Глеба Данииловича это станет ужасающим ударом, если это правда! Они Костю любят. Видят его недостатки, конечно, но любят! А мама! Это ведь и её затронет!

Штольман обнял жену, и она тревожно затихла в его объятьях. Ему бы очень хотелось сказать, что подкуп Константина Сазонова был полной чушью, но врать Ане Яков не хотел.

— Анечка, мы все внимательно изучим, — сказал он, и Анна немедленно поняла, что уверить её в честности её кузена он не может. Поняла и расстроилась, — и только после этого сможем сделать выводы.

Аня кивнула и поправила сползшую меховую шапочку.

— Видишь ли, есть еще папки с делами, которые привели в беспорядок перед пропажей твоего кузена. Зачем это было сделано? За эту ниточку тоже стоит потянуть.

Аня села ровно.

— Ты хочешь сказать, что Костромин был не единственным, кто проиграл не просто так? — пораженно спросила она.

Нет, это было решительно невозможно! Как же так? Пойти таким бесчестным путем! Опозорить свою фамилию и потерять репутацию! И ради чего? Ради денег? Не может такого быть, не может!

— Я не знаю, Анечка, — просто ответил Штольман, переживая за жену. — Я не могу ничего голословно утверждать до тех пор, пока не получу все факты.

Он погладил её по щеке, и Анна прижала её крепче, вглядываясь в лицо мужа. По обыкновению увидела в его глазах заботу, любовь, волнение, невозможность свернуть с пути истины, решимость идти до конца. Всё будет хорошо. Они до всего дознаются! И поправят то, что еще возможно. Если будет возможно.

Яков легко поцеловал Аню в губы. Она наконец улыбнулась, прижалась щекой к его плечу и покрепче взялась за его локоть. Так ждать неизвестного будущего было легче.

Глава 34

Дом ювелира Синявского оказался обшарпанным старым зданием с покосившимися ставнями на окнах.

— Это тот адрес? — недоуменно спросил Штольман.

— К сожалению, да, — вздохнула Аня. — Я не думала, что до такого дойдёт! И как только Арина Алексеевна всё это терпит столько лет?

— Что терпит? — с интересом взглянул на жену Яков.

— Видишь ли, — объяснила Анна, — Лев Филиппович — человек в городе уважаемый и своей работой очень известный, но есть у него один пунктик — он помешан на безопасности. И всё вот это — дом без ремонта, забор, который на ладан дышит, дорога подъездная в ямах — ради того, чтобы никто к ним не влез. Деньги и камни, сам понимаешь.

Штольман покачал головой и посмотрел на покосившуюся опору ворот. Надо думать, что все те, кто живет в городе, прекрасно знают о том, кому принадлежит этот дом, а вот домашним богатого ювелира жить в таком окружении было явно не сладко.

— Да, я знаю все то, что ты хочешь сказать! — покивала Анна. — Но переубеждать Льва Филипповича бесполезно!

Внутри, впрочем, внешняя убогость компенсировалась богатым убранством и вышколенными слугами. Синявский был у себя в салоне, и Штольманов приняла Арина Алексеевна. Она стремительно вошла в гостиную и немедленно заквохтала, почти не делая пауз.

— Ах, Анна, Анна, мы рады тебя видеть, дорогая! С тех пор как вы все уехали, совершеннейшая тоска на меня напала. Общество Человеколюбия не приносит мне былой радости. И Мария Тимофеевна тоже как некстати тогда нас покинула! Что за напасть! Ах, Яков Платонович, вы меня извините, что я не поприветствовала вас, как положено! Это все эмоции, знаете ли! Так давно не видела Аннушку! Мы и вам у нас рады! Муж Аннушки для нас желанный гость!

Штольман хотел было вставить хоть одно слово, но не смог: женщина заговорила вновь, отчаянно жестикулируя. Аня виновато взглянула на него, но он только бровями повел. Интересно, как это его жена не знала ничего о невесте кузена, если она так хорошо знакома с её матерью?

— Какое невиданное дело произошло с Константином Глебовичем! Мыслимое ли дело! Так пропасть! Совершенно неожиданно! Совершенно! Мы с Львом Филипповичем, конечно, не благоволили его увлечением нашей Тасенькой, но все же это совершеннейший нонсенс! Испариться почти! В один день! Не мудрено, что у Тасеньки нервы сделались! Не то чтобы они так близки были, но ведь загадочно так все!

Штольман слушал и слушал бесконечный поток слов хозяйки дома и чувствовал, что она его сейчас загипнотизирует этими песнопениями. Бог ты мой, как бывают некоторые женщины словоохотливы! Но сказала она однако кое-что любопытное. Весь город, да и слуги уверены, что Сазонов и молодая Синявская были влюблены и дело шло к свадьбе, а мать девушки полагает, что ни о какой близости и речи идти не может, потому что они с мужем не одобряли такого кандидата в мужья. Какую же из версий признать правдивой?

— Тасенька вернулась из Швейцарии всего год назад, там молодых людей в её окружении не было, — усадила Арина Алексеевна гостей на диван. — Ты же знаешь, Анна, мы на образование не скупились никогда. Там прекрасный пансион. Отличные педагоги и присмотр постоянный.

Вот и ответ на вопрос Штольмана. Во-первых, девица явно молода, поэтому Аня если и видела её, то совсем в нежном возрасте, а во-вторых, она долгое время жила заграницей.

— Знаю, Арина Алексеевна, — улыбнулась Аня, пытаясь снизить словесный пыл женщины. — У вас всегда были изумительные книги! И в Обществе Человеколюбия вы не зря заведуете школами.

— Да, да! Ты права, моя дорогая! — просияла Синявская. — Так что нервы Тасеньки мы поправим, конечно, но Константин Глебович совсем не по-джентльменски поступил, совсем не по-джентльменски!

Аня уже хотела согласиться и попросить переговорить с Таисией, но Арина Алексеевна снова не дала ей и слова вставить.

— А вы здесь какими судьбами? Дамы из нашего общества сказали, что вы приехали сюда из-за какого-то полицейского скандала! Я, разумеется, сказала, что все это полная чушь! Кому интересны полицейские скандалы? Они сами во всем разберутся! Я полагаю, что вы здесь из-за вашего старого особняка! Я ведь права?

Аня захлопала ресницами, совершенно не представляя, что имеет в виду Синявская, а Штольман поднял брови: может, зря они не осмотрели старый парк и дом Мироновых, когда им представилась такая возможность? Что там еще за история с проданным особняком?

Глава 35

— А что не так с нашим старым особняком? — спросила Аня. Она страшилась вновь увидеть свой дом, подстроенный под новых жильцов, но слышать, что с ним что-то не так, было гораздо больнее.

— Как что? — поразилась Синявская. — Как что? Его заселили призраки!

Анна от изумления не смогла и слова вымолвить. Что еще за новости? Штольман рядом с ней тем не менее выглядел почти спокойным. Вот тут он был совершенно не удивлен. Духи, призраки и вурдалаки его давно уже не пугали и не заставляли терять равновесие. Ну подумаешь — дом, который был избран привидениями для своего обиталища! Ну и что тут такого? Тем более, что это Анин дом! Какой же еще им заселять?

— Новый владелец смог выдержать только два месяца, — Арина Алексеевна поерзала на диване и села ближе. Ей не терпелось рассказать обо всем Штольманам. — Вызывали батюшку, пытались что-то сделать, но все бесполезно. Слуги бежали, оставаться там было невозможно! В конечном итоге дом заколотили, и теперь там никто не живет. Арсений Никитич, это новый владелец, сказал, что пытается найти покупателей, но никто пока не готов брать его. Послушают местных жителей, послушают и уезжают! Страшно!

— Но ведь это нонсенс! — воскликнул Штольман. — Двадцатый век начался, а у нас до сих пор полтергейсты в домах орудуют.

— Двадцатый, не двадцатый, а так и есть, — оскорбленно поджала губы хозяйка дома. Вот уж — не верить её рассказам, когда она доподлинно все знает. — Вещи из шкафов вылетают, посуда бьется, окна хлопают. Люстра даже упала! Та, которая над лестницей! А вы говорите!

Яков удивленно поднял брови. Если это не преувеличение, в чем он уже совсем не был уверен, то дело в самом деле было очень странное. Виктор Иванович об особняке заботился, регулярно проводил ремонтные работы, поэтому на сквозняки и ветхость все вышесказанное списать было нельзя. Так что же, в самом деле призраки?

— Мы полагаем, что это кто-то из ваших покойных родственников восстал против продажи семейного дома! — с любопытством сияя глазами, сказала Синявская. — Но в городе поговаривают о другом.

Аня вздохнула и посмотрела на Арину Алексеевну с вымученной улыбкой. Что же затончане думают о мистической природе явлений, происходящих с её домом?

— Люди говорят, что это вы специально его прокляли, когда уезжали! — Синявскую прямо подбрасывало на сиденье дивана. — Чтобы никто не забывал о том, какую власть вы имеете над мертвыми!

Аня, открыв рот смотрела на женщину, которая с жаждой ловила выражение её лица, стремясь найти подтверждение своим словам. Штольман скрипнул зубами. Господи, мракобесие российской глубинки неистребимо! Что за дикость?

— И в «Затонском телеграфе» писали то же самое. Что тень зла нам уже не страшна, но нельзя забывать о том, что она неистребима до конца!

— Нет, я все-таки убью Ребушинского! — процедил Штольман и сжал трость так, что костяшки побелели, а Арина Алексеевна с восторгом стала ждать, что мореное дерево разлетится щепками. Ах, какой пассаж! Сейчас здесь разыграется такая сцена, что в Обществе Человеколюбия будут говорить о ней до конца года! Куда там заявление, что они женаты! Это переплюнет всё!

Её мечтам не суждено сбыться. Аня, которая все это время сидела, уставившись в одну точку, вдруг рассмеялась. Совершенно искренне и от души.

Она смеялась и смеялась, никак не в силах остановиться.

— Яша! — произнесла она, беря мужа за руку, когда наконец смогла сделать вдох. — Ты только подумай: арестованные на вокзале крайне подозрительно женатые мы приехали в Затонск, чтобы искать забытые сокровища алтайцев, искать шпионов, помогать Косте, а теперь еще и решать вопросы с привидениями в доме, который я сама и прокляла, чтобы не дать забыть о моем даре! Господи! Да мы стали городской легендой!

Штольман, внутри которого все еще клокотала злость на Ребушинского и всех языкастых сплетников, не мог не улыбнуться в ответ. Действительно, история выходила презабавная. Скоро выяснится, что он умеет летать, а Аня пьет кровь по ночам. Нет, фантазия у затончан вызывала даже некое уважение!

— Мама, кто к нам пришел? — раздался голос у двери. Штольман и Аня повернули голову. Молодая и крайне недовольная брюнетка вошла в комнату и нахмурилась, увидев гостей.

Яков поднял брови. Таисия Львовна с самого первого взгляда производила впечатление особы решительной и суровой. Ну что же, пришло время пообщаться и с ней!

Глава 36

Таисие Львовне пришлось сменить гнев на милость и убрать с лица недовольное выражение, когда она узнала, кто к ним пришел. Когда она уезжала в Швейцарию, то Яков еще в Затонск не приехал, но по возвращении ей в красках живописали приключения начальника сыскного отделения, а впоследствии судебного следователя Штольмана и сумасбродной девицы Мироновой. Так что ей отчасти было даже любопытно посмотреть на них во плоти, так сказать. А уж то, что Анна оказалась кузиной Константина Сазонова, только подлило масла в огонь. Арина Алексеевна срочно понадобилась экономке, чему Таисия была только рада. Поговорить с гостями наедине ей было удобнее, чем в присутствии матери.

— Таисия Львовна, — улыбнулась Аня, разглядывая довольно симпатичную восточного склада девушку с пламенными черными глазами и вздернутым носиком. Несколько портили её красоту, впрочем, поджатые губы и надменный вид. — Мы приехали сюда, чтобы разобраться в том, что случилось с моим двоюродным братом.

Штольман, который внимательно смотрел на Синявскую, прищурился. Что это промелькнуло в её глазах? Страх? Через секунду на лицо девушки вернулось раздраженное выражение, и она ответила, отвернувшись:

— Зачем в этом разбираться? И так позор на весь город! А тут еще и разбирательства! Ах, да за что нам все это?

— Что вы подразумеваете под позором, Таисия Львовна?

— Ну что же это такое? Вы доколе будете меня мучить? — девушка вскочила с места и принялась ходить по комнате. — Ну что тут непонятного? Уехал Константин Глебович, ни слова мне не сказал, даже не объяснился, а я тут одна осталась! Разбираться с последствиями его неразумных действий. А ведь мы уже собирались пожениться!

Штольмана вдруг кинуло в жар. Ох, как же горько он сам познал цену мужской беспечности, вот так же исчезнув в один миг и оставив Аню наедине с Затонском и его добрыми жителями.

— Ваша мать, Таисия Львовна, сказала нам, что все было вовсе не так серьезно, как вы говорите нам сейчас, — скрипучим, как ему показалось, голосом выдавил из себя Яков. Ничего подобного на самом деле не наблюдалось, но Аня немедленно повернулась к нему и принялась нахмуренно его разглядывать, уловив, что что-то не так.

— Да сколько же можно! — всплеснула руками Синявская. — Мама и отец всячески противились нашему решению, пытались отговорить и меня, и Константина! Но мы твердо решили всё! Вот, посмотрите!

Девушка протянула руку, и Яков с Аней увидели, что на безымянном пальце у неё поблескивает тонким золотым ободком помолвочное кольцо. Значит, действительно, Костя и Таисия собирались пожениться и уже договорились обо всем. И вот Сазонов в один день бесследно исчезает и невесту свою не предупреждает ни о чем. Возможно ли такое? Штольман думал, что Аня тогда осталась одна только потому, что он был ранен и взят под стражу. Никакой возможности сделать хоть что-то у него не было. Неужели и здесь такой же случай?

Видно, Ане в голову пришло то же самое, потому что она повернулась к мужу, глядя на него с тревогой и страхом. Таисия искоса смотрела на них, пытаясь распознать их реакцию.

— И что же, Костя даже записку не оставил вам? — воскликнула Анна, поворачиваясь к ней. Девушка дернула головой. Ей явно не понравилась такая фамильярность в отношении её жениха, пусть и пропавшего.

— Нет, представьте себе! — сердито сказала она. — Ни словечка не написал.

Врет, подумал Штольман. Совершенно точно.

— Когда вы в последний раз его видели? — спросил он Синявскую.

— Вечером перед его исчезновением, — ответила девушка.

— Он был взволнован, испуган? Что-то показалось вам странным?

— Ничего не было странным, — пожала плечами Таисия. — Всё как обычно, в том-то и дело! Встретились у нас дома, поужинали, а потом разошлись. Но вот что я вам скажу! Если вы хотите знать, кто Косте вредил — идите к Сыромятникову! Да-да! Это он, он во всем виноват! Вот увидите!

Штольман поднял брови! И тут купец Сыромятников! Нет, нужно обязательно с ним поговорить сегодня, хотя времени уже совсем не остается! Очень уж любопытный персонаж вырисовался!

Глава 37

— Мы уже не в первый раз слышим эту версию, — заметил Штольман. — Вы тоже полагаете, что Константин Глебович был им подкуплен?

Тут произошло странное: Таисия отшатнулась, побледнела, а после сжала кулаки и стала стремительно краснеть.

— Костя был подкуплен? Да как кому-то в голову могла прийти такая нелепость? И вы еще такое повторяете?!

Вот так дела! Барышня Синявская на самом деле горячо влюблена в Сазонова. Глаза сверкают, дышит тяжело, видно, что злится страшно. Всю надменность и холодность как рукой сняло. Из-за недовольной мины показалась вполне себе симпатичная и эмоциональная молодая девушка. Очень любопытно, очень!

— Так отчего же, по вашему мнению, виноват именно Сыромятников в таком случае? — примирительно улыбнулся Яков.

Тут Таисия замялась и несколько растерянно посмотрела на гостей.

— Не знаю, — снова вернув сердитую мину на лицо, сказала девушка. — Я не сыщик, чтобы все знать! Но совершенно серьезно утверждаю, что вина его.

Вот так-так! Еще любопытнее. Таисия искоса поглядывала на Аню. Странный взгляд, оценивающий. Штольман видел такие у взрослых женщин, которые стараются понять, чем им грозит появление более молодой и красивой соперницы. Интересная девушка. Столько в ней намешано. Осталось определить, какая из её сторон была ведущей в деле Сазонова.

Вернулась Синявская-старшая, и Штольманы распрощались с матерью и дочерью. Поймав экипаж, они направились в гостиницу, чтобы переодеться к ужину. После они заедут к Костромину, чтобы купить цветы для Ольги Матвеевны и заодно поговорить с клиентом Константина. Закрыв за собой дверь, Яков стянул перчатки и положил трость на сиденье перед собой.

— Аня, — он повернулся к жене. — Я не…

Прохладные пальцы легли на его губы, заставляя его замолчать. Она улыбалась так, что сердце Штольмана застучало быстрей, потому что в этой улыбке была любовь, отголоски былого страдания, сопереживание и счастье.

— Яша, я знаю все, что ты хочешь сказать. Я видела, о чем ты думал, когда Таисия говорила о том, что она осталась одна разбираться с людской молвой после исчезновения Кости. Не нужно, — покачала она головой.

— Нужно, — упрямо ответил Яков, прижав к губам Анину ладошку. Надо же, она поняла, что его мучило, — Это ведь нельзя зачеркнуть.

Аня снова улыбнулась, молчаливо соглашаясь с тем, что пять лет друг без друга зачеркнуть не получится никогда. Слишком болезненными они были, слишком многому они их научили.

— Давай так, — кивнула она. — Ответь мне на вопрос, пожалуйста. Если бы в ту ночь тебя на ранили и не увезли, что бы ты сделал утром?

— Дождался бы помощи Варфоломеева, уладил все дела с Уваковым и Петербургом, а после пришел бы просить твоей руки, - сказано было без малейшей паузы, видимо, ответ много раз был им продуман.

— Жить как прежде было бы невозможно.

— Без тебя — нет!

Аня поднесла к губам его руку и поцеловала.

— Яша, я не хочу больше возвращаться к этому вопросу. Я никогда и ни за что не поменяла бы все то, что мы имеем сейчас, на спокойные пять лет. Они были, но они остались там. Сейчас все по-другому, и грустить мы больше не будем. Сегодня с утра наш номер показался тебе мрачным и вызывающим сердечную тоску?

— Нет, — просто ответил Яков, поражаясь тому, откуда в ней столько мудрости, любви и умения искать в мире вокруг тепло и свет. — Все изменилось, как бы банально это не звучало.

— Для меня тоже, — объяснила Аня. — Для меня все изменилось давно, когда я увидела, что ты вернулся, что ты живой и невредимый. А вчера ночью я поняла, что ничего здесь уже не может изменить этого. Теперь все имеет другой привкус, другой оттенок. Все то, что ушло, не кажется уже таким горьким, таким страшным. Оставим прошлое прошлому. Сейчас Затонск и его жители уже не имеют такой власти над нами, как раньше. Что бы они ни говорили, что бы они ни думали, это не способно ранить меня как когда-то. Теперь ты рядом, и все это пыль, и пепел, и тлен. Они осядут, а ты останешься.

— Аня… — Штольман сжал её руки, а Аня подвинулась к нему ближе, и её затмевающие все вокруг глаза, оказались прямо рядом с его.

— Тлен, Яша, всё тлен, — произнесла она, улыбнулась и поцеловала его. Поцеловала так, чтобы вся горечь ушла, чтобы огонь поцелуя сжег внутри всю пакость, которая собралась на сердце после того, что им довелось сегодня услышать, чтобы прошлое отодвинулось обратно, и настоящее, их настоящее, полное любви и радости, вышло на передний план и больше никогда не погружалось в тень.

Снежный ветер попытался постучаться в двери экипажа и задуть под крышу, но после бросил это занятие. Холод этим двоим был не страшен.

Глава 38

Метель разыгралась не на шутку, поэтому когда Штольман и Аня вышли из экипажа, их моментально засыпало снегом с головы до ног и для надежности еще задуло за воротник, чтобы они не забывали о том, что на дворе зима вообще-то и самозабвенно целоваться по дороге домой негоже. Для этаких забав пожалуйте обратно в Париж. Там погода так не свирепствует. Яков и Анна поднялись в свой номер, чтобы переодеться к ужину у Трегубовых и взять привезенные из Франции подарки.

— Н-да, отвыкаешь от стихии родной природы, когда так долго здесь не бываешь! — заметил Штольман сбивая перчатками снег с рукавов.

— Да, — с улыбкой сказала Аня, расстегивая шубку. — В Париже за два метра до двери в сугроб не превратишься!

Яков помог ей снять одежду, повесил её на вешалку, а сам стал стягивать запорошенный шарф, наброшенный сверху на пальто ради красоты, но не несущий никакого практического смысла, потому как его владелец и не думал его завязывать. Это был подарок Марии Тимофеевны на Рождество, поэтому Штольман не мог уехать из дома без него. Аня повернулась и, шагнув вперед, сняла с мужа котелок, совсем как когда-то надетый в целях конспирации картуз. Шляпа отправилась на спинку дивана, а Анна расстегнула пуговицы пальто мужа и скользнула под него руками, снимая его с плеч.

— Что ты делаешь? — спросил Яков севшим голосом, потому что стояла она совсем близко, ладони у неё были странно горячими несмотря на мороз, и он мог видеть, как от его дыхания снег на её виске превращается в капельки воды. Будто и не было уличной стужи, только зной утихнувшего недавно желания.

— Как что? — подняла бровь Анна. — Раздеваю тебя, разумеется! Нам же нужно переодеться как можно скорее!

Говорила она игриво, но Яков видел, что дышит она тяжело, зрачки сделали её глаза почти черными, а смотрит она на него так, что он решил, что ему плевать на то, что времени у них совсем мало. Сегодня произошло столько всего, что ему было просто жизненно необходимо почувствовать не только тепло её души, но и жар её тела. Он соскучился. Нужно еще раз убедиться, что она его и тлен прошлого им не страшен. Он набросил пальто обратно на плечи, подхватил Аню под ягодицы и прижал к диванчику, который стоял прямо у входа. Голова тут же закружилась: округлая попка даже под слоем шерстяных юбок ощущалась умопомрачительно. Добраться до неё из-за зимней одежды было нелегко, но от этого лишь сильнее стучало в висках.

Он добрался до её кожи под подбородком, досадуя на высокий воротник платья, прикусил её, чувствуя губами сумасшедший стук пульса. У Ани перехватило дыхание, и она крепче схватилась за плечи мужа. Сегодня она за ним не успевала, поэтому и оставалось только держаться за него и стараться устоять на ногах. Штольман поднял её повыше, сжал ладонь и потянул губами нежную мочку, стараясь не до конца поддаваться раскаленным потокам крови в жилах, лишающих его связных мыслей. Аня больше не могла терпеть и попыталась забраться мужу под пиджак, но он коснулся её груди над плотной тканью корсета и не смог сдержаться: наклонился и прижался к ней губами. Анна застонала. Одежда мешала ей неимоверно.

В дверь постучали. Штольман не сразу это понял, почти расстегнув сзади крючки лифа.

— Не-е-ет, — почти плача простонала Аня у его уха. Яков помотал головой, сбрасывая дымку страсти, потому что это была не та тональность. Она должна стонать по-другому.

Стук раздался снова.

— Не могу в это поверить! — Анна запрокинула голову, смиряя дыхание. Поскольку руки Штольмана всё ещё поглаживали её по ягодицам, сделать это было очень трудно. — Ну почему?

— Пусть идут к чёрту! — проговорил Яков. Не будет он никому открывать, пусть там даже сам император с визитом.

Постучали снова, но уже гораздо более робко. Надо же, не уходят!

— Кто? — громко спросил Яков. Вышло не очень любезно, но сейчас он не смог бы выражаться по-другому.

— Простите великодушно, — раздался голос. — Это коридорный. Вы просили оповестить вас, если вам будет почта. Доставили три письма разом, вот я и принес.

Штольман вздохнул, нехотя отодвинулся от Ани, осмотрел её с ног до головы, вспомнил длинное отцовское немецкое ругательство, обозвал себя за излишнюю предусмотрительность, открыл дверь, забрал у напуганного страшным выражением лица постояльца служащего письма и захлопнул дверь снова.

Никогда еще он так плохо не относился к хорошему обслуживанию в гостиницах!

Глава 39

Штольман обернулся к Ане и увидел, что она смотрит на него, подняв бровь.

— Сам попросил, значит? — поинтересовалась она.

— Как видишь, — обреченно сказал Штольман.

Аня еще секунды три на него смотрела, а потом вздохнула и, оттолкнувшись от дивана, проговорила:

— Всё равно нужно спешить, иначе мы никуда не успеем. Расстегни мне платье, пойду выберу что-то на вечер.

Яков расстегнул оставшиеся четыре крючка, с сожалением погладил обнажившиеся выступающие позвонки и отступил к столу. Она была права. Они уже опаздывали.

— Когда мы вернемся, я от тебя не отстану, — многообещающим тоном заметила Анна и ушла выбирать наряд для ужина.

— Предварительно я скажу коридорному, что беспокоить нас можно, только если в гостинице будет пожар, — пробормотал Яков, сбрасывая наконец пальто.

— Ты же знаешь, что в таком случае именно он и случится! — прокричала Аня из другой комнаты.

Штольман усмехнулся. К сожалению, такой вариант развития событий был весьма вероятен.

— Кто нам пишет? — спросила Аня, решив выбрать сегодня темно-зеленое платье из двойного бархата, которое ей очень нравилось.

Штольман сел в кресло и посмотрел письма. Одно послание было от Виктора Ивановича и Марии Тимофеевны, второе — от Гастона, а третье было анонимным.

— Твои родители, Гастон и неизвестно кто, — ответил Яков.

— Неизвестно кто? — с любопытством спросила Аня. — Начнем с него?

— Нет, — отверг такое предложение её муж. — Сначала прочитаем то, что хотели нам поведать наши родные.

Он раскрыл письмо от Мироновых, к которому был приложен рисунок от Сони и Алекса. Совместное творение их детей показывало приключения Мистигриса в последнюю неделю. Яков с сочувствием узнал о том, что его пытались дрессировать и обряжали в костюм с розовыми бантиками. Несчастное животное! Хотя зная его характер, Штольман полагал, что дрессировщик был наказан за легкомысленное отношение к тигру, заключенного в тело кота. А костюм, скорее всего, был изодран в клочья. Розовые банты гордость Мистигриса не допустила бы.

Анины родители писали, что все хорошо, хвалили детей и выражали надежду, что все идет, как нужно. Олимпиада Тимофеевна, не находя свободных ушей, писала им по две телеграммы в день и, видимо, скоро разорится на почтовых услугах. Она вся извелась и хотела бы приехать в Затонск, но её мужу стало хуже, поэтому оставить его она не может.

— Если бы она была тут, дело осложнилось бы процентов на двести, — пробормотал Яков, откладывая письмо. Они с Аней со всем разберутся и без назойливого внимания пожилой дамы, которая будет причитать на каждом шагу и называть его жену Нюшей. Нюша, ужас какой! Как можно называть его Аню Нюшей?

Письмо от Гастона было таким объёмным, что листы даже до конца не складывались. Бог ты мой, что можно написать на стольких страницах?

— Что там у детей? — спросила Аня, выходя в гостиную.

— Гастон прислал свою схему по улучшению агентурной сети, — ответил Яков, не отрывая глаз от строчек. — На семи листах.

— Почему он не сделал этого перед отъездом? Так было бы проще, — с интересом спросила Анна.

— Хотел взгляда со стороны, — пояснил Штольман, дочитывая послание. — Очень толково написано, между прочим.

— Чем ты дальше, тем беспристрастней? — уточнила Аня, думая о том, что иногда детская логика работает удивительно.

— Да, — кивнул Яков и сложил письмо заново, радуясь, что Марта сделала им маленькую приписочку. Девочка тяжело переживала смерть бабушки и дичилась, несмотря на то, что давно их знала. Дело пошло на лад.

Он поднял голову и обнаружил, что Аня уже надела новое платье и сменила украшения.

— Ты ослепительна! — искренне сказал Штольман.

— Благодарю, — согласилась Анна и широко улыбнулась. Она любила, когда он так говорил и когда в его глазах зажигалось подтверждение его словам. — Застегни, пожалуйста.

Она повернулась, Яков застегнул фигурные пуговицы, идущие вдоль позвоночника, и взглянул на часы.

— Нам нужно выезжать! — заметил он. — Иначе мы не успеем к Костромину. А я хочу с ним поговорить сегодня.

— Хорошо, — кивнула Аня. — Подожди, а третье письмо от кого?

Яков открыл конверт, в котором лежала лишь коротенькая записка, подписанная именем Таисии Синявской. «Не нужно ворошить это дело. От этого всем будет только хуже. Оставьте все, как есть!», — говорилось в ней.

Глава 40

Вечер у Трегубовых удался. В экипаж Штольманы сели только в одиннадцать, когда дети уже давно ушли спать, а доктора Милца и вовсе оставили ночевать, потому как на работу ему в субботу идти не нужно было, а к лафиту мужчины нынче приложились от души. Яков, впрочем, усердствовал не слишком, да и вино не слишком его брало, а вот Николай Васильевич и Александр Францевич на радостях от того, что они собрались прежней компанией, изрядно хватили лишнего. Ольга Матвеевна под конец вечера только качала головой, но понимала, что остановить их все равно не удастся. В конце концов когда еще оставить все ограничения, как не в момент встречи старых друзей?

Яков и Анна заехали к Костромину, как и собирались, но владельца лавки на месте не оказалось, и они просто купили букет для хозяйки дома. Трегубовы встретили их на пороге и тут же повели в гостиную греться, потому как непогода совсем разыгралась. Доктор Милц немного запаздывал из-за того, что его задержали в больнице, поэтому за стол решили сесть позже. Подарки полицмейстеру и его семье понравились несказанно. Зоя, превратившаяся в миловидную молодую девушку, тут же принялась крутиться перед зеркалом, рассматривая заколку от Рене Лалика, а Гриша, который был примерно того же возраста, что и Володя, с благодарностью принял томик Беранже и сел в кресло, чтобы его почитать. Николай Васильевич писал о том, что он всерьез увлекается поэзией и старается не упускать новых имен, восходящих на литературный Олимп. Штольман с удивлением рассматривал юношу. Он был невероятно похож на своего отчима жестами, подвижным живым лицом и даже в общем чертами, если быть откровенным. Занимательно, подумал Яков, но мысль развивать не стал. Не его это дело, да и зачем лезть в чужую жизнь — у каждого своя дорога.

Юрий Николаевич, получивший новую железную дорогу на паровом ходу, немедленно сел на ковер и отказался сходить с него до тех пор, пока не выстроил на полу целый город, заставив паровозик беспрерывно ездить по кругу и отчаянно гудеть. Нельзя сказать, что дети — это не цветы жизни, но все были очень рады, когда доктор Милц наконец приехал из больницы и можно было идти к столу. Штольману однако казалось, что яростный свист поезда и заливистое гиканье младшего Трегубова все еще отдается в его левом ухе. Ане мальчик понравился, и они с Ольгой Матвеевной обсуждали детские заботы, образование, положение в стране и перспективы в жизни, которыми они были озабочены, как и всякие матери, пекущиеся о благополучии своих чад. Юра Трегубов Анну возлюбил особенной любовью и, наигравшись с паровозом, сел рядом с ней и рассматривал со всей внимательностью преданного трехлетнего поклонника. Ему чрезвычайно понравились Анины глаза и поблескивающие зелеными искорками сережки с маленькими изумрудами. Просто глаз не оторвать, как красиво.

Ольга Матвеевна расстаралась сегодня не на шутку, и стол просто ломился. Кремовый суп дю Бари, филе Ренессанс с соусом мадера, осетрина по-американски, жаркое и десерт — мандариновое парфе с буше. Штольман подумал, что им ни за что все это не съесть, но под разговоры и вино тарелки незаметно опустели. Детей увели спать, взрослые переместились в гостиную и продолжили приятную беседу. Кончилось всё тем, что доктору Милцу выделили гостевую комнату, и Штольманы, распрощавшись с ним и с хозяевами дома, сожалеющими, что они решили вернуться в гостиницу, сели в экипаж. На улице было холодно, но ни Аня, ни Яков этого не чувствовали. Их грело тепло дружеского очага, приятная атмосфера и удивительное ощущение, что они побывали дома.

— Как же хорошо, что мы сюда приехали! — довольно сказала Аня и прижалась к мужу, обняв его за локоть. — Мне очень, очень сегодня все понравилось! И, кажется, мы угодили всем нашими подарками!

— Конечно, — улыбнулся Штольман. — Николай Васильевич уважает коньяк «Леро» и кубинские сигары, а Ольга Матвеевна, по-моему, была рада зеркальцу от Рене Лалика.

— А Юрочка? — Аня взглянула на супруга лукаво. — Чудо-ребенок! И рисует в самом деле неплохо.

— Чудесный, — согласился Яков, — только громкий.

Аня засмеялась, а потом замолчала, бросив взгляд за окно. Они проезжали по Царицынской.

— Яша, — воодушевленно сказала Аня, повернувшись к мужу. — Мы как нельзя удачнее едем около моего старого дома. Давай выйдем и посмотрим, что здесь творится?

Штольман поднял брови.

— Ты предлагаешь идти выяснять, что происходит в закрытом наглухо особняке, про который ходят слухи, что там живут призраки, почти в полночь? — уточнил он.

— Да, — кивнула Анна. — Предлагаю. А ты что — против?

Она выглядела очень оживленной и нетерпеливо ерзала по сиденью. Яков не мог удержаться от улыбки.

— Нет, конечно, — с неменьшим энтузиазмом отозвался он. — Я всегда только за. Если идти ловить духов в заброшенные дома, то только в полночь! Когда же еще?

Он постучал тростью в стену экипажа, кучер остановился, и Штольман открыл дверь.

Их ждал старый особняк Мироновых.

Глава 41

— И как же мы туда попадем? — с интересом спросил Штольман, решив на некоторое время дать жене карт-бланш. — Действительно всё заколочено. И замок с цепью на воротах.

Аня с сожалением смотрела на заснеженный парк за решеткой ограды.

— Яша! — она обернулась к мужу и расстроенно выпятила нижнюю губку. — Они спилили акацию! Нашу акацию!

— Что? — Яков вгляделся в темноту ночи и действительно увидел, что около беседки вообще не осталось деревьев, только чуть поодаль убегала вглубь аллея. — Зачем надо было срубать нашу акацию?

— Не знаю! Но я возмущена! Почти негодую!

Аня сердито фыркнула и гневно сложила руки перед грудью. Штольмана вдруг разобрал смех. Она была восхитительна. И Бог ты мой, как же давно они не делали ничего подобного! В смысле, не участвовали в настоящем приключении. Всё-таки воспитание детей накладывает определенные ограничения на жизнь. Хотя два месяца назад им пришлось спускаться в катакомбы под Парижем, пусть и всего на полдня. А в сентябре они раскрыли контрабандную сеть крепкого алкоголя и выслеживали последнюю группу в гротах на побережье. А до этого… Ладно, воспитание детей никак не ограничивает их сыскную деятельность! Что, кстати говоря, довольно странно. Он как-то по-другому это представлял.

— Ну что ты смеёшься?! — всплеснула руками Анна. — Это наша акация! Мы там встречались целых две недели, пока в Париж не уехали! Оберегая впечатлительное затонское общество от лицезрения нашего падения.

— Ну мы не только общество оберегали. Виктор Иванович, надо сказать, умеет так смотреть, что сразу хочется вспомнить, что на исповеди ты не был с пятнадцати лет. И потом, мы не только здесь встречались! Зимой в акациях не очень-то навстречаешься!

Аня стукнула мужа по плечу, но потом улыбнулась. Она вспомнила Якова, мерзнущего под заиндевевшей акацией, пока он дожидался, когда она найдет удобный момент, чтобы к нему выйти. Штольман всегда приходил раньше, а у неё не всегда получалось выбраться вовремя. Он был такой трогательный и замерзший, что первым делом Аня принималась его греть, а когда она это делать заканчивала, обнаруживалось, что пора уже возвращаться домой. Нет, а они эту акацию срубили! Ну что за люди! Чем им акация помешала?!

— Ну так как же мы проникнем внутрь? — снова спросил Штольман, с интересом наблюдая за сменой эмоций на лице жены. Она была удивительно прекрасна.

— Пойдёмте, Яков Платонович! — подняла бровь Аня. — Проведу краткий ликбез, как можно проникнуть в наш сад, то есть наш бывший сад, не привлекая внимания публики!

Яков хмыкнул и отправился за женой, решительно направившейся по улице вдоль ограды. Метров через десять она нырнула в снежную живую изгородь, потянула за собой мужа и через секунду они оказались внутри.

— Вот так-то! Акацию они срубили, а дырку, через которую еще папа убегал на речку с друзьями, заделать они не догадались! — победно воскликнула Анна и торжествующе взглянула на Якова. — А теперь пошли к задней двери, покажу еще один секретик!

Подойдя к дому, они обошли его слева, отметив, что ставни в самом деле заколочены, вокруг лежат нетронутые сугробы, и все указывает на то, что здесь давно никто не живет.

— Послушай, но ведь это действительно нонсенс, — покачал головой Штольман, оглядывая тёмный сад и вспоминая, как красиво здесь было когда-то. — Купить такой дом и не жить в нем! Неужели здесь действительно настолько разбушевались духи, что и заселиться сюда нельзя?

— Вот сейчас мы и узнаем! — сказала Аня, сломала тонкую веточку с куста сирени у крыльца, ловко просунула её в щель двери, ведущей в подвал, и почти без труда вынула одну из петель на двери. — Это еще когда я была маленькая, Парфен менял скобы, а одна оказалась маловата, выпадает постоянно. Зато легко внутрь попасть! — пояснила Аня. — А внутреннюю дверь никогда не запирают!

Штольман снова хмыкнул и покачал головой. Вот ведь неугомонная у него жена! И в самом деле смогла без труда внутрь пробраться. Пройдя через подвальное помещение, они поднялись наверх и вышли в коридор около кухни.

— Яша, — Аня схватила мужа за руку и встревоженно стала оглядываться по сторонам, — тут однозначно кто-то есть!

— Кто-то призрачный? — уточнил на всякий случай Штольман, хотя уже прекрасно все понял.

— Да! — кивнула Аня. — И очень давно. Всё насквозь проморожено!

Она стала дышать тяжелее. Выйдя в холл, Яков и Анна обомлели: всё вокруг было практически разгромлено. Битые стекла и ошметки обоев усеивали пол, даже шторы на окнах были порваны.

— Бог ты мой! — проговорил Штольман, пораженно осматриваясь по сторонам. — Кто же мог сотворить подобное?

Аня вдруг вскрикнула, неловко шагнула назад и упала бы, не подхвати её Яков. Она неверяще качала головой и показывала на лестницу. Штольман не мог ничего видеть, иначе понял бы её состояние.

На верхней ступеньке стоял дух Разумовского.

Глава 42

— Аня, что там? — спросил Штольман, поворачивая жену лицом к себе и обнимая за плечи. — Кого ты увидела?

— Яша, — Ана была бледна, её трясло. — Это Разумовский!

— Что? — Яков не ожидал, но при мысли о том, что князь посмел вернуться, да еще в Анин дом, и разгромить здесь всё, пачкая и портя всё, что было дорого его жене, его накрыла такая волна злости и ненависти, что дышать нормально не получалось. Всё, всё, что было связано с Разумовским, приобретало в итоге мерзкий привкус, и Штольман категорически не хотел, чтобы Аня хоть как-то к этому прикасалась. — Какого чёрта он здесь делает?

— Не знаю, — Анна потрясла головой, вдохнула поглубже, пытаясь прогнать намертво смёрзшийся ледяной шар прямо в солнечном сплетении. Разумовский с места не двигался, а просто скорбно смотрел по сторонам.

— Кирилл Владимирович, — позвала Аня, и дух вдруг встрепенулся, завертел головой и неверяще уставился на посетителей.

— Анна Викторовна, — воздев руки к потолку, воскликнул князь. — Наконец-то! Наконец-то хоть кто-то, с кем можно поговорить!

Аня растерянно заморгала.

— Три года я уже здесь! Три года! И вот наконец вы! Вы обязаны мне помочь!

Он говорил так, будто в самом деле считал, что ему должны, что она тут же бросится ему помогать! И вид у него был по обыкновению надменный. Аня вскипела в один миг! Разумовский почти единолично был причиной всего того, что произошло когда-то со Штольманом, подло шпионил против своей страны, а теперь без зазрения совести требует содействия!

— Ну уж нет! — отрезала Аня и уперла руки в бока. — Ничего подобного я делать не собираюсь! Вы тут все разгромили, людям жизни нет, а еще условия ставите!

— Что ему надо? — процедил Штольман, глядя туда, куда смотрела его жена.

— Помощь! — коротко ответила Аня.

— Помощь? Помощь? — задохнулся Яков. — Помогать ему? Что за наглость?

Ох, как же он был зол! Помощь ему нужна, вы посмотрите! А судя по тому, как отреагировала Аня, попросил он об этом не слишком любезно.

— Но никто другой мне не поможет, — развел руками князь, погрустнев. — Я три года здесь, три года никуда не могу уйти.

— Но почему в моем доме? — Ане на секунду стало жаль Разумовского. Он говорил с такой тоской, что сердце её поневоле дрогнуло. — Почему вы обитаете здесь?

— Меня вернули, — совершенно спокойно сказал князь. — Я привязан к месту, в котором меня убили. Это моя кара. Я буду смотреть, как здесь кипит жизнь, как в моем доме растут дети и цветет любовь. Мне же уготовано скитаться здесь бесплотным духом и не иметь возможности покинуть это место!

— Но вас убили не в моем доме! — воскликнула Анна. — Почему вы здесь?

— У меня был мой, — совсем печально ответил Разумовский. — Пусть после меня там жили другие, но я мог там жить. Там даже осталась моя труба. Они поставили её на чердак, но она была цела. Но меня оттуда изгнали, мне там больше не жить.

— Кто изгнал? Клюев? — спросила Анна, нахмурившись и пытаясь понять, что происходит. Её всё ещё знобило, но стало немного легче.

— Кто такой Клюев? — с любопытством спросил князь.

— Человек, купивший ваш дом после вашей смерти, — пояснила Аня. Яков внимательно слушал, стараясь не перебивать и разобраться в ситуации.

— Нет, Клюева я не знаю, — покачал головой Разумовский. — Это Жан.

— Жан? — воскликнула Анна изумленно. — А он что здесь делает?

— Здесь еще и Жан? — спросил Яков. — Ему тут что надо?

— Он пришел почти сразу, как меня прислали обратно, — зло сказал князь, сверкая глазами. Видно, что его одолевала ненависть, что он не мог справиться с яростью. — Он сказал, что не даст мне жить там. Что не даст мне покоя. Я не могу уйти никуда от этих мест. До вашего дома мне хватает силы дойти! А домой меня не пускают! Как я зол, ох, как же я зол! Мерзавец! Подлец!

Разумовский в ярости вскинул руки, и картина со стены, которая чудом уцелела, сорвалась с крюка и рухнула на пол, рассыпавшись на куски. Аня отступила в сторону, Штольман прикрыл её. Справа упал подсвечник, треснула стеклянная столешница. Многолетняя пыль взметнулась в воздух и скрыла беснующегося князя.

— Что там, Аня? — спросил Яков, вытащив жену в коридор.

Анна рассказала мужу о том, что услышала. Яков внимательно её выслушал, а потом покачал головой. Князь, интриги, старый особняк Мироновых, происки Жана. Как будто они и не уезжали никуда, ей-богу!

Глава 43

— Да как у него язык поворачивается просить тебя о помощи? — Штольман вскочил со ступеньки, на которой они пережидали призрачное буйство Разумовского, и принялся ходить туда-сюда. — Надо же, обездоленный какой! Дома его лишили! А он возьми и притащись сюда! И видишь, что творит? Эгоист и низменный человек! Впрочем, ничего нового!

Аня, которой всё никак не удавалось согреться, обняла себя за колени и пристроила сверху подбородок.

— Его так наказали, Яша, понимаешь! Он не может ничего. Он может только болтаться как шарик на веревочке, не имея возможности уйти от места своего убийства дальше, чем позволяет длина этой веревки.

— Тем не менее, до твоего дома он дошел! И вытурил отсюда законных жильцов! И разгромил весь холл, между прочим! Не для этого Мария Тимофеевна эту картину здесь вешала, чтобы какой-то покойный самолюбец её на пол ронял!

Аня вдруг улыбнулась. Маме бы понравился пыл, с которым её муж защищал их дом и её в него вклад.

— Яша, но ведь подумай, его наказали, — снова начала Аня, которой и в самом деле стало жаль Разумовского. Штольмана она ему никогда не простит, но не ей решать, как наказывать людей после смерти. Будь он жив, она бы сделала так, чтобы его судили и отправили на каторгу. А мертвым он был… жалок. Лишен своего места, обречен бессильно исходить злобой. Он не может ничего сделать. Он сейчас вызывал только жалость. — Он сказал, что теперь будет смотреть, как в его доме растут дети, которых у него никогда не будет.

— Не будет, не будет! — Штольман остановился перед женой и сердито сжал трость. — Я что ли виноват, что у него детей нет?

— А вот и правда! Именно вы и виноваты! — неожиданно появился Разумовский рядом с Яковом.

Аня взвизгнула. Они увлеклись беседой и не заметили, что буря в холле стихла. Штольман немедленно взбесился. Он сейчас убьёт Разумовского, несмотря на то, что он уже мертв! Совсем страх потерял — пугать его Аню.

— Что значит мой муж виноват в том, что у вас нет детей? — испуг прошел, а не его место пришла злость. Обвинять Штольмана — вот уж дудки! — Вы что такое говорите?

— Если бы не он, я бы женился на вас, и скорее всего успокоился бы. Да, завел бы себе домашний уголок! И был бы счастлив! А вы не пошли за меня, потому что он встал на моем пути!

Аня открыла рот и уставилась на Разумовского, не веря своим ушам. Он говорил совершенно серьезно, с капризными детскими интонациями, и явно верил в свои слова. Выйти за него? Рожать ему детей? Вдруг внутри мелькнуло предательское ощущение, что в этом была доля истины. Не будь у неё Якова, мама была бы очень убедительной, сам князь — обходительным, а отсутствие хоть какого-то впечатляющего её мужского экземпляра — непреложным, она могла бы поддаться всем этим обстоятельствам. Но что за нонсенс? Я был бы счастлив, успокоился, завел бы гнездышко! Сплошное «я», «я», «я»! Ей в этом опусе не было места. Только сожаление о том, что вышло не так, как он задумал. И еще Штольмана сюда приплел!

— А теперь вы тут с этой полицейской ищейкой живете и здравствуете, делаете, что хотите, а я тут прозябаю в одиночестве!

Он подался вперед, и выражение лица у него было такое злобное, что Аня испугалась. Испугалась всерьез, несмотря на то, что он был духом. Бог ты мой, он так ничего и не понял! Он лелеял свою злобу, копил ненависть и видел во всех вокруг причину своих бед. О том, что он сам виноват хоть в чем-то, он не подумал ни разу.

— Жизнерадостные недоумки, — прошипел князь, и горшок с огромной пальмой под лестнице треснул.

Аня вскрикнула и закрыла лицо руками. Штольман разъярился так, что на секунду мир перед ним померк.

— Слушайте, вы, ваше призрачное сиятельство! — крикнул он и взмахнул тростью. Он не видел этого, но она попала прямо князю в грудь и того отбросило к стене. — Подите к дьяволу! Я вам не позволю здесь орудовать, вы, мерзкий человек! Мне все равно, живой вы или мертвый! Ваше время кончилось! Вашей власти здесь нет больше!

Аня с изумлением увидела сквозь щелочку между пальцами, что Разумовский сник, стал будто меньше ростом, а с последними словами Якова превратился в полупрозрачную тень самого себя и исчез.

Глава 44

— Ты его прогнал! — воскликнула Анна, отнимая руки от лица и удивленно глядя на то место, где только что стоял Разумовский.

— Что? — изумился Штольман так, что даже злиться перестал. Не совсем, конечно, злость на князя была давняя, въевшаяся под кожу, но сейчас удивление вышло на первый план. Он изгнал Разумовского? Он сам? Как это у него получилось?

— Он исчез, — пояснила Аня, чувствуя, что ледяной узел потихоньку расползается внутри. — Ты, видно, был так сердит, что твоя энергетика перекрыла его.

— Навсегда? — поинтересовался Яков, надеясь, что его внутреннего посыла хватило, чтобы загнать Кирилла Владимировича в ту дыру, из которой он выполз и пришел обратно в Затонск.

— Вряд ли, — покачала головой Анна. — Его послали сюда, чтобы он понял что-то о своей жизни. И убрать его не получится, пока наказание не свершится.

— Жаль, — коротко ответил Штольман. — Что он говорил тебе?

— Он… дурной человек, — помедлив, сказала Аня.

— И после смерти это, разумеется, не изменилось, — хмыкнул Яков. Он пригладил растрепавшуюся прическу жены и посмотрел по сторонам. Меховая шапочка слетела с её головы и куда-то подевалась, пока они беседовали с Разумовским. — Ты в порядке?

— Мне уже лучше, — улыбнулась Анна, потому что Штольман нашел её головной убор, отряхнул от пыли и пристроил обратно на макушку. — Теперь нужно придумать, что тут можно сделать!

— Ты хочешь помочь ему? — воскликнул Яков.

— Не ему, — покачала головой его жена. — А тем, кто здесь должен жить. Они ведь не виноваты в том, что князь задушил все вокруг своей ненавистью. Он сердит на то, что больше не может ничего, даже просто уйти отсюда, и его злоба приводит вот к этому!

Она обвела разгромленную комнату рукой.

Штольман дернул головой, но не мог не признать правоту жены. Покупатели дома ничем не заслужили беснующегося духа, который не мог найти покоя.

— Ты права, — просто сказал Яков. — Но я категорически против того, чтобы облегчить жизнь… хм… посмертное существование Разумовского! И потом, как мы можем быть уверены, что он не начнет ту же песню, что и тут. Покупатели особняка Клюева тоже ни в чем не виноваты!

Аня задумалась. Штольман был абсолютно прав. Нет никакой уверенности в том, что князю не наскучит чердак и труба через месяц и он не начнет выражать свое недовольство привычным методом, только уже в новом доме. Вдруг ей в голову пришла одна идея. Она не так давно прочитала одну интересную книгу, в которой нашла действенное средство против назойливых духов. Не изгнание, нет, — кто она такая, чтобы вмешиваться в волю тех сил, которые решили, что место Разумовского здесь — но очень эффективный прием.

— Есть у меня одна мысль, — сказала наконец Анна и улыбнулась.

Штольман поднял брови. Улыбалась она, как амазонка, которая собиралась на битву с серьезным противником и была уверена в победе. Нет, ну что у него за женщина? Ехать за тысячи километров искать пропавшего кузена, чтобы в семье был мир и покой — пожалуйста! Идти посреди ночи в заброшенный особняк — пожалуйста! Найти средство против озлобленного старого привидения — пожалуйста! Золото, а не женщина. Он любил её сейчас неимоверно.

— Только нам нужно вызвать Жана, — сказала Аня, прищурившись. — А то нам некуда будет пристроить Разумовского.

Тут Яков не выдержал и рассмеялся. Пристроить. Какое верное слово. Действительно, сейчас князя можно было только пристроить куда-нибудь, чтобы жить не мешал нормальным людям. Жаль, при жизни нельзя было так сделать!

— Давай, — отсмеявшись, сказал Штольман, — зови Жана. Он мне, конечно, тоже глубоко неприятен, но по крайней мере в нем больше честности, чем в Разумовском. Давай я тебя подержу, чтобы тебе легче было.

Он подошел к жене, прижал её спиной к себе и обнял за плечи. Аня вздохнула. Теперь можно было звать любых призраков. Теперь все будет хорошо.

Глава 45

Аня сосредоточилась, принялась размеренно дышать, зовя Жана и волнуясь, что не знает, настоящее ли это имя или нет. Вдруг он не отзовётся. Штольман в этот момент думал, что если уж он прогнал Разумовского, то и на этого субъекта у него сил хватит. Через пару минут Аню обдало студёным ветром, и перед ней возник Жан. Он безразлично огляделся и вопросительно посмотрел на Анну.

— Что вам угодно, сударыня? — спросил он равнодушно.

Аня не знала, как начать разговор. Всё, что вертелось в её голове, было довольно глупым и банальным. А мужчина выглядел таким спокойным и невозмутимым, что она невольно робела.

— Разумовский, — наконец выбрала она подходящую формулировку. Эта фамилия, как ей казалось, включала в себя все то, что она могла сказать.

В одну секунду всё хладнокровие слетело с Жана.

— Вы меня сюда ради него позвали? Нет, ему помочь я не дам! Никогда! Не будет ему покоя! Не будет!

Жан был зол, его кулаки были сжаты, глаза сверкали. Аня поёжилась. Еще одного рассерженного духа их холл мог и не пережить.

— Что там? — шёпотом спросил Яков, который всегда досадовал, что сам не мог видеть призраков. Так, по крайней мере, он мог бы держать ситуацию под контролем.

— Говорит, что не даст Разумовскому покоя, — так же тихо ответила Аня. — Злой страшно.

— Что ж они все такие злые-то? — покачал головой Штольман.

Аня пожала плечами и спросила Жана:

— Отчего вы так категоричны? Я просто хочу помочь, поверьте. И вам тоже.

Жан молчал, рассматривая Анну и Штольмана. Потом опустил взгляд и произнес:

— Всегда видел в нём благородство. И был прав. Людям вроде меня многое дается сразу, потому что мы выбираем короткий путь, на котором можно быстро добиться того, чего хочешь, но конец этого пути вовсе не так радужен. А такие люди, как ваш муж, избирают длинную дорогу. Тернистую, извилистую и непростую. Стараются поступать по совести и часто терпят неудачи и страдания, потому что мир полон тех, кому поперек горла выбравшие длинный путь, ведь они сами бегут даже не по короткому пути, а по кругу. Но в конечном итоге такие, как ваш муж, выигрывают много больше. Потому что так длинная дорога устроена. Поэтому я не удивлен, что вижу вас тут вдвоем. И, возможно, даже рад этому.

Если бы Аня сейчас встретила, скажем, собственного дядю в их бывшем доме посреди ночи в поисках графинчика с кларетом, она была бы поражена меньше. Это что, Жан сейчас говорит ей о том, что рад, что у Штольмана и неё все сложилось хорошо?

— А насчет Разумовского и не просите, — покачал головой призрак. — Никогда я его не оставлю в покое. Всю жизнь он ей испоганил. Из-за него всё. Паскудный человечишка был, сгубил её. И она теперь мертва. А он никогда не был к ней добр. Только использовал. Только держал на коротком поводке. Она могла бы совсем по-другому прожить жизнь, не случись он у неё на пути!

Аня оторопела. Она… правильно его поняла? Неужели он говорит о ней?

— Вы имеете в виду Нежинскую? — спросила она. Штольман пораженно посмотрел на неё. Нина? А она тут при чем? Нет, надо искать какие-то пути, чтобы хоть слышать, если уж не видеть то, что происходит во время общения Ани с духами! Что еще за новости?

— Нину Аркадьевну, — кивнул Жан. — Она… Я знаю, что вы скажете, что она дурная была. Многое она вам сделала, но вы не знаете её так, как я. Поэтому не понимаете, что она могла стать совершенно другой, если бы не обстоятельства. Впрочем, это вас не касается. Вам я благодарен. Он позаботился о ней, как мог. Сделал все правильно. И вы. Хорошо, что я тогда не стал ни вас, ни его трогать. Я сделал то, что мог — избавил её от князя. Хотя это было невовремя, не так. Из-за этого всё пошло наперекосяк. Но это моя кара, я за неё плачу. А сейчас я здесь и не дам ему покоя, не дам!

Он говорил горячо, убежденно, почти выплевывая слова, и Аня, сердце которой колотилось из-за понимания того, что перед ней убийца Разумовского, его непосредственный мучитель, человек, который мог навредить ей и Штольману и который был несомненно предан Нежинской, чувствовала себя почти больной.

Господи, почему в человеческой жизни все так намешано? Почему ей было жаль его, хотя он явно не заслуживал этого? Почему и ему ей хотелось помочь? Возможно, оттого, что она была счастлива с Яковом и понимала, как могут страдать люди от отсутствия любви и настоящих, честных друзей вокруг. Оттого, что понимала цену одиночества и отрезанности от общества? Оттого, что считала, что в каждом человеке есть проблеск добра и судить его можно лишь тогда, когда сам столкнулся с тем, что ему довелось пережить? Да и то не всегда, ведь ты не обладаешь таким же запасом внутренних сил. Она не знала этого, а знала лишь одно — ей нужно помочь им.

Помочь обрести покой и прекратить разрушать все вокруг из-за своей ненависти. Она еще не знала, как это сделает, но сделает обязательно!

Глава 46

— Вы хотите ей помочь? — аккуратно спросила Аня.

— Ей уже нельзя помочь, — покачал головой Жан. — Я хочу исправить то, что когда-то сделал. Моя помощь привела к краху. Но вина не только моя. Если бы не он, все пошло бы по-другому. Теперь я хочу исправить то, что еще могу. Я не дам ему покоя.

Аня молчала. Штольман, пристально на неё смотрящий и не видящий признаков боли или истощения, тоже не говорил ни слова. Его жена размышляла, пытаясь найти решения того вопроса, который они обсуждали с духом. Яков не знал, что это за дело, но полагал, что Анна найдет выход. А если не найдет, то обратится к нему. Вместе уж они точно что-то придумают.

— Жан, выслушайте меня, — сказала Анна, обдумав всё хорошенько. — Я предложу вам один вариант. Выслушайте меня, пожалуйста, и не отвергайте его сразу.

Мужчина кивнул.

— Мне понятно ваше стремление искупить то, что вы сделали. Мне понятно ваше желание хоть как-то защитить того, кто вам дорог. Мне понятна злость и бессилие, которые рождаются внутри, когда понимаешь, что против обстоятельств ты не можешь ничего. И хочешь обрушить этот гнев на кого-то, хочешь заставить еще кого-то страдать так же, как и ты, чтобы хоть как-то убедить себя, что ты еще живой, что ты не перегорел, что ты не превратился в кого-то ужасающего.

Говорила она размеренно, но убежденно, как человек, который знает о чем говорит. Жан слушал её молча, Штольман — с колотящимся сердцем.

— И порой кажется, что иного пути нет. Внутри только боль, страх и жажда справедливости, которым нет выхода. Но это обманное ощущение. Как то, что имеет недобрую природу, всегда ложно. Всё то, что внутри, пусть самое гадкое и терзающее тебя, можно обратить в пользу. В пользу тем, кто тебя окружает и самому себе. Это тяжело, но потом становится легче. Всё то, что мучает тебя, никуда не уходит, но перековывается, имеет уже другую природу.

Штольман сжал ладонь жены, она мягко пожала его руку в ответ. Жан молчал.

— Что вы предлагаете? — спросил он наконец.

— Чтобы обратить то, что вы сделали, в… пользу, возможно, стоит вспомнить, что хоть Нине Аркадьевне не помочь, есть человек, который в этой помощи нуждается и который непосредственно с ней связан. Её сын сейчас в Петербурге. Он учится в Ларинской гимназии и растет очень неплохим юношей. Ему не помешает ваша помощь. Как любому ребенку ему необходим пригляд. Разве это не лучше, чем то, что делаете сейчас?

Аня сложила руки перед грудью, всматриваясь в лицо привидения, стараясь понять, смогла ли она донести до него то, что хотела. Штольман позади неё стал ближе и прижал к себе. Он видел, что её трясет. От холода и волнения.

— А Разумовский? — спросил наконец Жан.

— Он останется здесь. Вернется туда, где его убили. Сможет посещать свой бывший дом, — ответила Анна, радуясь, что дело сдвинулось с мертвой точки. Он услышал её. Он понял, что она имела в виду. — Но я сделаю так, что он больше не сможет поступать вот так, — она обвела рукой окружающий их разгром. — Он вообще больше ничего не сможет делать. Только смотреть.

Жан огляделся вокруг, будто только заметил, в каком состоянии находится особняк Мироновых. Потом он посмотрел на Аню и на Штольмана.

— Он помог мальчику, — сказал в конце концов призрак. — Он всегда помогал, хотя запросто мог уйти и ничего не делать. И теперь её сын в безопасности. И может рассчитывать на другой путь.

Он помолчал, а потом кивнул, будто решившись.

— Я сделаю так. Присмотрю за парнишкой. Всякое бывает. Пусть будет под приглядом. Когда сделаю, что должен, то пойду дальше. Только вы сделайте так, как обещали! Не дайте князю творить то, что он желает.

Аня поспешно кивнула.

— Спасибо, — сказал Жан и исчез.

Мороз немедленно убрал свои колючие пальцы с Аниного горла, и стало легче дышать. Аня не знала, правильно ли она сделала, но все внутри говорило, что всё так, как должно быть.

Теперь всё пойдёт по другому пути. И закончится по-другому.

Глава 47

— Аня, с тобой всё в порядке? — Штольман развернул жену к себе и вгляделся в её лицо. Бледная, губа закушена, но взгляд решительный и сосредоточенный.

— Да, Яша, — улыбнулась она и положила руки ему на плечи. — Он меня послушался. Теперь все будет хорошо!

— Расскажи, — попросил Яков. Он должен был знать. Она так решительно взялась за это дело, что по обыкновению могла забыть о себе в погоне за справедливостью. Истощить себя, подвергнуть себя риску, чтобы сделать всё правильно — всё это они уже проходили. И каждый раз он был рядом, чтобы помочь, поддержать, не дать перейти грань. Что еще он мог сделать там, где ничего не понимает, где он ничего не мог контролировать?

Аня рассказала всё шаг за шагом, слово за словом, и Штольману оставалось только качать головой, думая о том, какая у него удивительная жена. Ни одна женщина на его веку не чувствовала так тонко, не понимала того, что происходило на самом деле, а вовсе не то, что видел глаз, не имела столько сострадания и милосердия, не умела прощать от всей души, не пряча камня за пазухой и обиды в сердце. Только она! И чем он заслужил то, что она выбрала его?

— Аня, я хочу тебе сказать… — Штольман обнял жену за плечи, потому что за короткое время разговора с Жаном внутри накопилась тысяча вещей, которые требовали выхода, но Анна покачала головой, обнимая его изо всех сил.

— Нет, Яша! Не сейчас, мы потом поговорим, после! Я тоже тебе хочу сказать. Многое! Только давай с Разумовским всё закончим! Не хочу с ним больше иметь дела.

Штольман загнал внутрь всё, что желал сказать, и кивнул.

— Мне нужно три свечки, — сказала Аня и двинулась обратно в сторону кухни. Они с Яковом взяли из кухонного шкафа то, что было им нужно, и вернулись в холл. Анна с сожалением посмотрела на исцарапанную крышку рояля и выставила одну из свечей на неё и ещё две — в углах комнаты. Став ровно посередине, она зажмурилась и что-то несколько раз проговорила шепотом.

— Ну что, давай попробуем? — спросила Аня и взяла мужа за руку. Штольман крепко сжал её и поудобнее перехватил трость. За час общения с Жаном он не стал теплее относиться к Разумовскому, поэтому его эмоций вновь должно было хватить, чтобы отправить князя куда подальше, если что-то пойдет не так.

— Дух князя Разумовского, приди! — позвала Аня, чувствуя, что в этот раз все будет сложнее. Он не хотел идти, будто зная, что ему уготовано. Повторив призыв три раза, Анна с облегчением встретила знакомые ледяные мурашки, побежавшие по позвоночнику и опоясавшие горло. Дух появился в центре комнаты, с подозрением посматривая на Аню и трость Штольмана. Видимо, предыдущий раз общения с данным аксессуаром ему пришелся не по душе.

— Зачем позвали? — спросил он недовольно. — То прогоняете, то обратно зовете.

— Кирилл Владимирович, — начала Аня твердо, настраиваясь. — Мы решили вопрос с Жаном.

— Неужели? — оживился князь. — Это хорошо, это очень хорошо! Теперь я обратно могу вернуться.

Он попытался сдвинуться с места, но у него ничего не получилось. Несколько раз дернувшись, он возмущенно посмотрел на Аню, которая почувствовала, что её злость на князя возвращается в полной мере! Он даже спасибо не сказал! Хотя что ждать от такого человека?!

— Вот что, Кирилл Владимирович, — сердито сказала Анна, уперев руки в боки. — Мы долго терпели ваши выкрутасы! Разгромили мне дом, выжили отсюда людей, говорите гадости про моего мужа! И требуете за это помощи! Это наглость!

Штольман спрятал улыбку. Сердитая Аня была великолепна! Невероятна, притягательна и великолепна! Господин Разумовский при жизни не имел удовольствия познакомиться с этой стороной его жены. Что ж, после смерти это тоже должно показаться впечатляющим!

— Вы никогда больше не зайдете в этот дом! Вы никогда больше не сможете ничего здесь испортить или сломать! Вы и в своем особняке будете лишены этой власти! Никогда и никому вы больше не сможете причинить вред! Вы будете, как и прежде, привязаны к этому месту. И всегда будете безмолвным наблюдателем. Возможно, когда-нибудь вы все поймете! Я буду очень на это надеяться! А до тех пор всё будет так, как я сказала! Вот моё слово!

Свечи полыхнули так, что к потолку поднялись черные клубы дыма, а после огонь с шипением потух, а Разумовский исчез, будто его и не было. Аня выдохнула, осмотрелась по сторонам, прислушалась к себе и радостно повернулась к мужу, не чувствуя в доме присутствия потусторонних сил.

— У нас получилось, Яша! Здесь больше никого нет!

Штольман, обнимая почти подпрыгивающую от восторга жену, радовался вместе с ней, но думал, что в этом случае его роль была далеко не главной. Ну и Бог с ним. Аня хорошо себя чувствует, её дом в безопасности, Разумовский больше не сможет никому навредить, Жан будет присматривать за Володей. Аня была умницей. Она сумела сделать все просто превосходно!

Глава 48

Аня окончательно успокоилась. Сердце нормализовало свой бег, холод перестал её донимать, и в общем всё произошедшее её радовало. Штольман, убедившись, что с ней всё хорошо, размышлял о судьбе Разумовского, Жана и Нины. Жан в конечном итоге оказался человеком, который знает, что такое преданность, и который не отказался от этой преданности после смерти. Удивительно. Убийца, шпион, притворщик, который умеет любить. Пусть по-своему, но умеет. Нет, Аня совершенно права: в каждом из нас есть проблеск добра. Даже если мы сами этого не видим и не верим в то, что можно еще что-то исправить. Иногда до самой своей смерти в это не верим. И получить возможность что-то изменить после перехода в загробный мир может далеко не каждый. Жан был скорее исключением, которое подтверждает правило. Жить нужно здесь и сейчас! Иначе опоздаешь!

— Анечка, уже два часа ночи почти, — сказал Яков, взглянув на брегет. Часы в холле давно не заводили, поэтому толку от них было никакого. — Поехали в гостиницу. Завтра очень много дел, нужно отдохнуть. Здесь мы уже все сделали. Ты ведь ничего не чувствуешь больше?

— Нет, — покачала головой Анна. — Всё спокойно. Тут больше никого нет. Подожди пять минут. Сейчас поедем.

Она повернулась к нему спиной и провела рукой по пыльной полке под зеркалом. Прощается, понял Штольман. Когда они уезжали, у неё было мало времени для этого, да и тогда она еще не знала, что родители решат уехать вслед за ними и дом продадут. Сейчас она говорила окончательное «прощай» месту, где она провела детство и юность, где была счастлива, где её любили.

Он отвернулся, глядя на рояль и вспоминая, как совсем молоденькая еще Аня играла на нём когда-то, а он не мог оторвать от неё глаз. И еще один великолепный вечер, когда они праздновали снятие с Петра Ивановича обвинения в убийстве его жены. Ему тогда назначили роль человека с треугольником, весьма комическую в его исполнении, надо сказать, но в тот день он был счастлив. По-настоящему счастлив. Этот дом был дорог и для него, пусть парижский особняк и был ему ближе, потому что он был их собственный, потому что там росли их дети, потому что там они стали счастливы безусловно.

Нажав несколько клавиш и поморщившись, потому что рояль был страшно расстроен, Аня сказала, улыбнувшись мужу:

— Я готова, Яша. Поехали в гостиницу.

— Попрощалась? — ответил на улыбку Штольман.

— Да, — кивнула Анна. — На этот раз окончательно. И ты знаешь, со спокойным сердцем. Я была здесь счастлива, и теперь этот дом сделает счастливым других. Это хорошее место.

— Да, — согласился Яков. — Очень хорошее.

— А теперь поедем домой! — взяла мужа под локоть Аня. — Уже и в самом деле очень поздно.

Они выбрались на улицу тем же способом, что вошли внутрь. Штольман пристроил на место дверь и вставил железный штырь в петлю. Всё выглядело так же, как и до их визита.

— А вот как же мы доберемся до гостиницы? — поинтересовалась Аня, которая немедленно замерзла, как только радостный зимний ветер приветствовал их как старых знакомых. — Это мы с тобой не продумали. Пролетку тут в такую пору не поймаешь! Не на вокзальной площади находимся.

— Я, Анна Викторовна, беру это на себя, — хитро сказал Штольман. Аня подняла брови. — Если я что и вынес из наших встреч под акацией, то это то, что через две улицы всегда стоит господин по прозванию Сенька. У него есть каурая лошадка Манька. И они в ночную пору там всегда обретаются и клиентов поджидают!

— Какие полезные у вас знакомства, Яков Платонович, имеются! — заметила Аня, улыбаясь.

— А то! — хмыкнул Штольман.

Аня рассмеялась, а потом резко затормозила. Прямо перед ними, сжимая приклад старого ружья, стоял Емельян, который еще в бытность здесь Аниных родителей работал тут ночным сторожем. Он смотрел на Штольманов, открыв рот и со священным ужасом в глазах. Он знал, что дом проклят, он и пришел-то сюда из сторожки только потому, что ему почудился какой-то громкий звук отсюда. И кого он ту встретил? Старую хозяйскую дочку, которая ведьмой слывет, и бывшего судебного следователя, который её спортил! Страх-то какой! Что им тут надо? Колдовать пришли, не иначе!

— Анна… Викторовна, — запинаясь, произнес сторож, не зная, начинать ему креститься сразу или подождать, пока эти двое подальше уйдут. А коли не уйдут?

— Здравствуй, Емельян, — улыбнулась Аня и поежилась. Мороз крепчал. — Ты что же, до сих пор в этом доме сторожем служишь?

— А как же, барышня, — кивнул мужчина, не забывая, впрочем, держать в кармане кукиш — всем известно, что это самое лучшее средство от всякой нечисти. — Служу.

— Ну так передай новому хозяину, что не будет их больше никто беспокоить! Можно обратно вселяться. Тут теперь все чисто.

— Ага, — растерянно кивнул Емельян, смотря вслед Анне и её мужу, которые торопились к экипажу, который стоял через две улицы, и не подозревали, какими подробностями обрастет к завтрашнему полудню их встреча со старым сторожем.

Глава 49

Управляющий за стойкой был любезен, но было видно, что ему жутко любопытно, почему Штольманы вернулись так поздно. Яков решил, что ему довольно досужих домыслов и сплетен, и улыбнулся так, что мужчина нервно поправил галстук и решил внимательно изучить записи в книге постояльцев. Смотреть на Якова и его жену он расхотел. Аня как всегда ничего не заметила. Она мечтала поскорее снять сапоги: ноги совсем озябли. Верный товарищ Сеньки по кличке Манька был стар, поэтому быстро везти сани не мог, и ехали они сюда довольно долго. Штольман открыл дверь, Аня забежала внутрь и со стоном наслаждения обняла натопленную печь с зелеными изразцами, стоящую в углу. Нет, камин, конечно, хорошее изобретение, но с русской печью ему не сравниться.

— Озябла? — спросил Яков встревоженно. Он не хотел бы, чтобы Аня заболела.

— Да, но уже все хорошо! — Анна сняла перчатки и шапочку и кинула их на стул неподалеку. — Я согрелась. Не волнуйся, я не дам морозу меня одолеть. Когда я была маленькой, я жутко сердилась на снег.

— Сердилась на снег? — с любопытством спросил Штольман, вешая пальто на крючок у двери.

— Мама была очень озабочена моим здоровьем. Я была у них одна, и она справедливо старалась оградить меня от любых опасностей. Так вот, если шел сильный снег, мне не разрешалось выходить на улицу. И я садилась у окна и сердилась на него.

Якову не мог не улыбнуться, представив маленькую Анечку, которая дуется на погоду и рассерженно смотрит на метель за окном, надув губки.

— А потом я подросла и все равно стала выходить на улицу, несмотря на запрет мамы. На немного, я не хотела её расстраивать, но сидеть дома я была не в силах.

— Твою любознательную натуру никто не может удержать, правда? — все еще улыбаясь, сказал Штольман.

— Боюсь, я и сама над ней не властна, — пожала плечами Аня, подходя к мужу. Яков помог ей снять шубку. — Ну как можно было усидеть дома, когда всё вокруг покрывалось хлопьями снега? Играть в снежки можно! Снеговика построить. Просто рисовать на снегу.

Она ушла в спальню, дождавшись, пока Яков расстегнет ей верхние пуговицы, а Штольман повесил её шубу рядом со своим пальто, снял пиджак, жилет и уселся на диван, вытянув ноги вперед. Нужно ей сказать всё. Именно сейчас.

— Аня, ты меня послушаешь пять минут?

— Конечно, — приглушенно сказала она из-за ширмы, снимая платье.

Яков помедлил, собираясь с мыслями.

— Я часто бываю чёрствым, — начал он наконец. — И не всегда могу… нет, не так, не всегда понимаю, насколько глубже ты умеешь чувствовать, чем я. Я довольно эгоистичен, ведь, живя с тобой и детьми в нашем доме, я почти не вспоминаю о том, что нас туда привело. Я просто… счастлив. И это счастье делает меня эгоистом. Ты тоже больше не возвращаешься к тем годам, и мне начало казаться, что то, что внешне уже не влияет на нас, перестало ранить. Это иллюзия, разумеется, но мне бы стоило не быть таким слепым. Прости меня.

Аня появилась в проеме спальни, растерянно прижимая к груди халат.

— Яша, ты зачем такое говоришь? — почти со слезами спросила она.

— Это правда, — пожал плечами Штольман. — Ты имела право злиться, быть в ярости, страдать и желать возмездия. Но как же я хотел бы, чтобы у тебя не было для этого поводов!

Его голос дрогнул, и Анины слёзы все же пролились. Она бросила халат на стул и села рядом с мужем на диван. Обняв его лицо ладонями, она вглядывалась в его глаза, ловя всё то, что скрывалось за немногими сказанными им фразами. Они почти весь первый год после переезда говорили о том, что происходило в те годы, пока Штольман отсутствовал в Затонске, а после пустоту и черную, никак не затягивающуюся дыру внутри заполнило то самое счастье, про которое говорил Яков. И говорить стало не нужно. Всё заменили дела.

— Послушай, — Аня улыбнулась, потому что Штольман вытер её слёзы. — Я редко говорю о том, что было, именно потому, что я такая же эгоистка, как и ты. Я счастлива с тобой, я счастлива в нашем доме с нашими детьми, я счастлива распутывать с тобой дела. И те пять лет нельзя вычеркнуть из нашей истории. Они всегда будут возникать в самый неожиданный момент. Возникать и кусать за самое больное место. Не нужно извиняться за них. И не нужно извиняться за счастье. Всё, что мы имеем, ценно еще больше, потому что мы знаем, как может быть по-другому!

— Я был прав, — улыбнулся Яков, разглядывая сверкающую из-за слез голубизну моря её глаз и подрагивающие губы. — Я всё-таки эгоист.

С этими словами он притянул её ближе и поцеловал. Аня с облегчением всхлипнула и вернула поцелуй с пылом. Сегодня ночью спать им доведется совсем мало. Но это никогда их не останавливало.

Глава 50

Проснулась Аня рано, сама не понимая почему. Открыв глаза и обнаружив, что в печке в углу комнаты весело потрескивают поленья, а в комнате тепло, она улыбнулась и потянулась так, как делала в детстве — сладко и долго. Улыбнувшись, Анна раскинула руки и ноги как морская звездочка и вдруг поняла, почему проснулась: постель была пуста. Сердце ёкнуло, но испугаться она не успела. Из большой комнаты донеслось звяканье посуды. Штольман встал еще раньше, успел развести огонь, чтобы она не замерзла и, судя по всему, договорился насчет завтрака. Откуда в нём взялось столько энергии? Аня сейчас чувствовала себя как медуза, если опять прибегать к морским сравнениям — костей у неё будто не было, хотелось бесформенно валяться под одеялом и никуда не ходить по возможности дня два. И если удастся затащить в свое логово еще и Штольмана, то всю неделю она готова провести вот так. Всё-таки ночное общение с духами, долгая дорога домой, эмоциональные признания и остро-сладкие занятия любовью отнимают очень много сил. Теперь вот весь настрой на поиски Кости пропал.

Сделав над собой усилие, Анна села на постели и потянулась за халатом. Если она проявит слабость, Штольман того и гляди оставит её в номере — отдыхать и набираться сил. Сам поедет к Костромину и Сыромятникову и единолично все сведения соберет. Будет беспокоиться о том, что она простыла вчера и ей нужно поберечься. Нет, вот холод ей точно не грозит. Одевшись и приведя волосы в порядок — зеркало показало ей сущий кошмар — Аня вышла в гостиную и обнаружила там Штольмана, который, нахмурясь, обозревал стол, уставленный посудой и едой.

— Доброе утро! — поздоровалась Анна и подошла поцеловать мужа. Получив очень горячий поцелуй в ответ, она подняла брови. Нет, вот где справедливость — от него прямо-таки исходили волны энергии, довольства жизни и готовности к действиям! А она могла только сесть на стул и подпереть щёку ладонью.

— Я заказал нам завтрак и просмотрел выписки из тех дел, которые нам предоставил вчера Иван, — сказал Штольман, усаживаясь напротив жены и показывая на комод, на котором лежали бумаги. — Ответ твоим родителям и Гастону написал. Вечером не мешало бы еще всем детям что-то набросать. И выслать лично на чьё-нибудь имя. Алексу, например. Ты же знаешь их убежденность. Они уже взрослые и хотят все делать соответственно. Письма я еще не отправлял, если захочешь что-то дописать, то они вон там.

Аня медленно кивнула.

— Честно говоря, я утром подумал о том, что затонские гостиницы, к сожалению, очень отстают от столичного уровня. Например, в Петербурге я могу попросить портье достать мне спортивный инвентарь, и он это сделает. Здесь, увы, такое невозможно. Пришлось обходиться без гирь и гантелей, — сказал Штольман и протянул Анне чашку чая.

— Ты когда встал? — хмуро спросила Аня. Его энергия расплескалась по комнате и теперь сверлила её бок, заставляя принять человеческую форму, а форму медузы оставить. Это пока было выше её сил.

— Два часа назад, — сказал Штольман, взглянув на часы.

В пять утра, значит. Спал всего час, а выглядит так, будто прошел курс омолаживающих процедур на водах. Выбрит, умыт, подтянут и красив. Убийственное сочетание для семи утра.

— А я сонная тетеря, — протянула Аня, решив, что можно позволить себе немного пожаловаться на жизнь, раз уж сегодня он такой бодрый, а она никак не может собраться.

Штольман улыбнулся. С Аней такое случалось. Особенно ранним утром. Она дулась на весь свет, как когда-то в детстве на снег, потому что у неё никак не получалось сосредоточиться.

— Вовсе нет! Но ты можешь вернуться обратно в постель! — сказал он. — Еще целый час можно ничего не делать!

— Ну уж нет, — решительно сказала Аня, надув губы и беря баранку с маком. — Раз ты встал и в строю, я буду с тобой. Мог бы мне сказать что-нибудь хорошее, а не отсылать в кровать!

Яков сдержал улыбку. Отослать её в постель — отличная формулировка, которую его внутреннее эго полностью поддерживало, но цивилизованный и воспитанный мужчина, вступающий в новый двадцатый век, не мог утверждать подобное. Тем более, что утренняя Аня явно нуждалась в поддержке.

— Хорошее? — переспросил он. — Конечно. Я очень рад, что завтракаю сегодня с самым несравненным, умным и невероятно прекрасным духоборцем на свете! Ты вчера провела удивительную работу. Так разобраться с Разумовским!

Аня задрала носик и довольно улыбнулась. Да, что и говорить, вчера была интересная ночь! Вдруг она рассмеялась.

— Яша! Я только сообразила! Представляешь, что должен был подумать Емельян, когда вчера встретил нас у дома?

Штольман усмехнулся и поднялся, чтобы открыть дверь: в неё постучали.

— Да уж, мы вчера представляли весьма любопытное зрелище, я полагаю, — ответил он, возвращаясь с запиской в руках. — Боюсь, сегодня о нас вновь будут говорить в городе.

Развернув записку, он понял, что ошибается. Записка была от Трегубова. С утра в Затонске судачили о другом. Молодая Таисия Синявская исчезла из дома прямо посреди ночи.

Глава 51

— И что же, никто ничего не видел и не слышал? — поинтересовался Штольман у Синявского, нервно протирающего очки. Арина Алексеевна полулежала на диване и обмахивалась веером. Запах сердечных капель и нюхательной соли витал в комнате.

— Представьте себе, никто! — воскликнул ювелир. — Весь дом оглох и ослеп!

— Во сколько приблизительно все произошло?

Хозяева дома переглянулись, и Якову стало понятно, что они в полной растерянности.

— Хорошо, давайте по-другому. Когда в последний раз вы видели вашу дочь?

Трегубов, который приехал лично, потому как человек Синявский в городе был не последний и присутствовала прямая связь с исчезновением Сазонова, тоже заметил, что все в комнате отчего-то терялись и не могли дать прямого ответа на поставленный вопрос.

— После ужина, — наконец сказала Арина Алексеевна. — Видите ли, вчера у нас был небольшой праздник, мы устроили ужин в связи с тем, что Льву Филипповичу удалось продать в столицу несколько редких камней. Нет-нет, ничего громкого, только члены семьи. После ужина мы отпустили слуг, это своего рода традиция — угощать всех и давать вечер отпуска, если выручка превышает десять тысяч. Это довольно редко случается, да-да, но все же. Вот и вчера так же сделали!

Трегубов закашлялся. Десять тысяч, а живет в такой развалюхе! Вот так история!

— Вчера был такой насыщенный день, мы почувствовали, что крайне устали, и разошлись по комнатам. Вот, собственно, и всё.

— И ночью ничего не слышали?

— Откровенно говоря, — замялась Синявская, — я спала очень глубоко, что со мной редко случается. Встала я позже обыкновенного, когда Мария подняла тревогу. Лев Филиппович тоже не встал на рассвете, как обычно. Всё-таки вчера был очень утомительный день.

Мария в углу комнаты покраснела, когда все на неё посмотрели, и принялась теребить передник.

— Я поднялась по будильнику сегодня. У нас его обязательно заводят, но мы всегда встаем раньше, — принялась будто оправдываться горничная. — А утром мы все только по звонку встали, да с такой тяжелой головой, будто вчера бражки опились, вы уж извините за подробности! Два раза ледяной водой пришлось в лицо плескать.

Штольман поднял брови. Собственно говоря, все было теперь понятно. Осталось уточнить пару деталей и можно было ехать добывать обратно пропавшую Таисию.

— Утром захожу к барышне, а её нет. Постель нетронута, будто и не было никого!

— Да что же это такое! — воскликнул вдруг Синявский раздраженно. — Сначала этот адвокатишка бестолковый, теперь Таисия! Вот помяните моё слово, из-за него все! Из-за него! Что он такое натворил, что теперь моя дочь пропала? Ищите его! Я любые деньги заплачу! Чует мое сердце — из-за него она пропала! Из-за него!

Тут Штольман был совершенно согласен с ювелиром, только не в том смысле, который вкладывал в свою речь Синявский.

— Пропали деньги или драгоценности Таисии Львовны? — спросил Яков у хозяина дома.

— О деньгах тяжело сказать, потому как дамскими штучками жена ведает, — пояснил Лев Филиппович. — Я не знаю, сколько уходит на шпильки, булавки, просто выдаю сумму раз в месяц, а вот украшения — да. На Таисии вчера были серьги с бриллиантами, дорогие. Кольцо с опалом и колье немалой стоимости. Их нет в её шкатулке.

— Деньги я ей позавчера выдала, — сказала вдруг Арина Алексеевна. — На модистку, Тасенька платье новое хотела. И она выписала из Петербурга набор из слоновой кости. Зеркальце там, щетки, веер. Нужно было на почте оплатить. Надо посмотреть, в комнате ли банкноты.

Штольман, собственно говоря, узнал, что хотел.

— Николай Васильевич, — сказал он Трегубову. — Мы с Анной Викторовной, пожалуй, пойдем! Здесь мы больше не нужны.

— Яков Платонович, а как же?.. — полицмейстер встревожился. Ничего толком непонятно, а они уходят. Не похоже на обычную манеру Штольмана вести дела.

— Думаю, что в ближайшее время всё образуется, — твердо сказал Яков, и Николай Васильевич понял, что не просто так Штольман решил сейчас их покинуть.

— Да-да, — кивнул Трегубов. — Мы здесь обо всем позаботимся. Выставим патрули, проверим выезды, опросим возможных свидетелей.

Попрощавшись с Синявскими, Яков и Анна покинули их дом.

— Ты знаешь, где Таисия? — нетерпеливо спросила Аня мужа, заглядывая ему в лицо. Он хитро прищурился.

— Не только Таисия, — заметил он. — И найти дорогую потерю нам поможет наш вчерашний извозчик Сенька с неизменной Манькой.

Аня подняла брови. Вот так дела! А они здесь при чем?

Глава 52

Днем Сенька со своей верной спутницей отсыпались дома. Конкуренция среди возниц была серьезная, поэтому днем тихоходная лошадка соперничать с другими животными не могла, вот кучер и выходил на заработки по ночам, в любую погоду и в любом состоянии, чтобы иметь возможность получить копеечку. К счастью, вчера Сенька был очень словоохотлив, поэтому Штольман, который имел обыкновение внимательно слушать собеседника, смог сейчас сделать определенные выводы.

— Ну так что же такое он мог нам рассказать? — с нетерпением спросила Аня, когда они сели в пролетку и Яков назвал извозчику какой-то адрес.

Штольман хитро улыбался, но решил, что не будет её мучить.

— Мы сейчас где проезжаем? — спросил он.

— Отъехали от дома Синявских, — пока непонимающе ответила Аня.

— А свернем сейчас куда?

— На Царицынскую.

— Как раз посередине между этими двумя улицами и простаивает в ожидании клиентов многоуважаемый Сенька.

— Так, — согласилась Аня.

— Вспомни, что вчера он рассказывал нам о том, что ночь нынче очень беспокойная. Что он только-только вернулся, а у него уже новые клиенты.

— Боже мой! — пораженно воскликнула Анна.

Штольман улыбнулся. Она выглядела очень забавно.

— Но ведь туда можно уехать только…

— Да! — кивнул Яков. — Ты все поняла верно.

Сенька рассказал, что вез одну очень нервную женщину сначала на Александровский переулок, где к ней подсел мужчина с чемоданом, а после и вовсе в Лисий Яр, где только лес один. «Что они там посреди ночи забыли? — сокрушался кучер. — Одни елки кругом. Барышня так хорошо одетая была, жалко её. Обмерзнет ведь по нашим погодам!» Вчера Аня тоже была удивлена, но значения этому не придала. Теперь же, если знать, что, пройдя полторы версты через лес, можно выйти к одинокой церквушке, где сердобольный батюшка, случалось, соединял страждущие сердца без благословения родителей, все становилось понятно. Она сама когда-то именно там чуть не совершила ужасающую ошибку, сказав «да» Скрябину.

— А теперь давай рассуждать логически, — сказал Штольман, поправив сползшую овчину с коленей жены.

— Давай, — охотно сказала Аня, всё еще не в силах прийти в себя. Костя и дочь ювелира Синявского сбежали и тайно обвенчались посреди ночи. Вот так курьез!

— Нас Сенька забрал около половины третьего. Следовательно, высадил он предыдущих клиентов в лесу где-то за час до этого.

— Да, — согласилась Аня.

— Пока они дошли до церкви, пока их повенчали, было уже очень поздно. Вряд ли они договорились с экипажем. Слишком заметно, да и слухи могли пойти. Поэтому уехать из города сразу они не смогли бы, я полагаю. Где они заночевали?

— Полагаю на подворье в пригороде! — воскликнула Аня. — Если идти через лес, то не слишком далеко.

— Совершенно с тобой согласен, — довольно кивнул Яков. — А оттуда уехать можно почтовым дилижансом, но есть риск, что узнают. Что делать?

— Как что делать? Добраться до следующей почтовой станции поутру со сменным смотрителем, а там по расписанию сесть на сторонний дилижанс.

— Абсолютно точно, многоуважаемый Ватсон! — улыбнулся Штольман. Она была необыкновенно проницательна. — И как вы так все просчитали?

— Если ты спрашиваешь, строила ли я планы побега с начальником сыскного отделения так, чтобы папенька-адвокат ни о чем не заподозрил, то нет, — поджала губы Аня.

Яков подавил улыбку. Вот оно как? Амазонка, что и говорить!

— Если мы успеем, а мы успеем, то застанем твоего кузена и его молодую супругу на станции. Лошадей меняют только через полчаса.

— Ох, давай же поспешим! — воскликнула Анна и принялась ёрзать на сиденье.

Штольман попросил кучера прибавить ходу, и они понеслись по заснеженной проселочной дороге к почтовой станции, где они найдут пропавших Константина и Таисию и выяснят наконец все до конца.

Глава 53

Штольманы успели аккурат к смене лошадей. На углу почтовой станции Аня увидела Костю с чемоданом и саквояжем, рядом с которым стояла Таисия. Оба были довольно напряжены. Женщина крепко сжимала локоть Сазонова, а он сам тревожно посматривал по сторонам. Якова и Аню он увидел, когда они уже почти подошли к станции. Увидел, отступил на шаг, побледнел и перехватил багаж, готовясь бежать. Таисия рядом с ним кусала губы, смотря на Штольманов с отчаянием и злостью.

— Не стоит делать глупостей, Константин Глебович, — успокаивающе сказал Яков, подходя ближе. — Во-первых, далеко вам не убежать, а во-вторых, незачем — мы пришли вам помочь, а не чинить вам препоны.

Молодожены растерянно посмотрели на них.

— Вы не работаете на моего отца? И здесь вы не для того, чтобы вернуть меня домой? — Таисия пришла в себя, но в её голосе отчетливо чувствовалось волнение. — Если так, вы можете делать, что угодно — я не вернусь домой! Мы поженились ночью!

— Мы знаем, — просто сказал Штольман. Дочь ювелира пораженно посмотрела на него.

— Костя! — Аня всё это время рассматривала своего кузена. — Ты переполошил всю семью! Тётя Липа подняла на уши весь город и даже до Франции добралась! Неужели нельзя было хотя бы родным дать знать, что ты в порядке?

— Но я всех поставил в известность! — воскликнул мужчина.

— Одно единственное письмо, написанное в ночь исчезновения, это не значит поставить всех в известность! — поджала губы Анна. — Что должны были подумать твои родители?

— Да не могли мы по-другому! — сказала Таисия и даже встала так, чтобы Костя оказался за ней.

Амазоньего полку прибыло, подумал Штольман. Тут пышно цвела любовь, а характер у дочери Синявского был боевой, поэтому в обиду своего мужа она давать не собиралась. Аня тоже так делала довольно часто, но чтобы Яков вот так остался стоять и выпускать жену на передовую — вот уж дудки. Пусть пылает и рвется в бой, но голову совать под топор будет он сам. Иначе что он за мужчина такой?

— Давайте-ка пойдём в таверну и поговорим, — сказал Яков. — Там спокойнее будет, а поговорить нужно.

Назвать таверной закуток в углу станции, где подавали чай, сушки и водку, можно было с натяжкой, но именно так гордо гласила вывеска под потолком. Усевшись за хромающий столик, Штольман заказал чаю и осмотрел нахохлившихся молодоженов. Почтовый дилижанс уехал, следующий будет только после обеда, а до этого момента времени было еще вагон — случиться может всё, что угодно.

Н-да, кузен у Ани, надо сказать, весьма худосочный, хоть и не лишен лоска. Усики напомажены, волосы с модной стрижкой — ухаживает за собой. Похож больше на Олимпиаду Тимофеевну. Её мужа Яков видел только на фотографии, но все черты, кроме подбородка явно перешли ему от матери. Когда принесли чай, Штольман решил, что нужно говорить прямо и начистоту.

— Вы покинули город из-за Сыромятникова? — спросил он Константина в лоб.

Тот поперхнулся чаем, закашлялся и изумленно посмотрел на него.

— Откуда вы знаете? — спросила Таисия. Она, конечно, слышала рассказы про него и про Аню, но не верила им. А оказывается, про них правду говорили.

— Я просмотрел записи из тех дел, которые вы просматривали в ночь вашего исчезновения, — пояснил Штольман. — Все они так или иначе были связаны с торговлей. И все они закончились вашим поражением. Анна говорила о том, что Сыромятников пытается завладеть разными сферами в коммерции. Вот я и сделал соответствующие выводы.

— Костя, я не могу поверить в то, что подозревает господин Костромин! — воскликнула Анна, взволнованно глядя на кузена. — Ты ведь не мог опуститься до того, чтобы брать деньги за проигрыши?

— Бог ты мой! — со звоном поставил подстаканник на стол Сазонов. — Всё не так! Я не брал денег! Но он проходу мне не давал! И всё вышло так, будто я на самом деле ему подыгрывал! Я не мог больше оставаться в Затонске! Он бы до меня всё равно добрался!

Глава 54

— Я не слишком хороший адвокат, — помолчав, сказал Константин, и Таисия рядом с ним немедленно хотела возразить, но мужчина остановил её. — Тася, это правда, поэтому что уж греха таить. Я знаю, что ты видишь меня лучше, чем я есть, но это правда. Я постараюсь теперь углубиться в профессию, раз уж раньше мне было недосуг, но на данный момент поверенный из меня слабый. Боюсь, Иван Бенцианов справляется лучше меня, а он совсем недавно еще со скамьи. Но я сейчас все сделаю, чтобы Тасенька ни в чем не нуждалась!

Штольман поднял брови и хмыкнул про себя. Не так уж Сазонов слеп и глуп, как оказалось. Не всё еще потеряно. Такое случается иногда. Человек бежит по жизни, не оглядываясь по сторонам, и его мало волнует то, как он живет. Как-то бежит и ладно. А потом встречается на его пути другой человек, который меняет всё, меняет саму суть вещей, меняет его взгляд на самого себя. Вот и Таисия стала таким человеком для Аниного кузена. Ради неё он способен измениться.

— Я начну с самого начала, чтобы всё стало ясно, — посмотрел на кузину Костя. — Так будет понятнее. Я уже сказал, что адвокат из меня весьма посредственный, и в городе это стало понятно довольно скоро, поэтому люди побогаче предпочитали обращаться к Урусову. Он хоть уже стар, но выступает в суде гораздо успешнее. Но где-то полгода назад он слег с ударом и не мог долгое время консультировать клиентов. И тогда ко мне в первый раз пришёл Сыромятников. Ему срочно требовался адвокат. Он затеял тяжбу с тремя мелкими лавочниками, которые якобы незаконно арендуют торговые помещения. Только я ему требовался не для представления в суде.

Константин замолчал и покрепче сжал серебряный подстаканник.

— Он хотел, чтобы вы защищали тех лавочников и проиграли? — спросил Штольман, который всё уже понял.

Константин кивнул.

— Я отказался, разумеется, — почти возмущенно сказал он. — Это по меньшей мере недостойно! Настоящая подлость. Сыромятников ничего не сказал, но пообещал большие неприятности, если я кому-то расскажу. Никто не поверит, а у меня возникнут серьезные проблемы. Потом было еще три дела, которые начинались примерно так же! Меня вынуждали за них браться! Вынуждали! Денег я не брал, но отказать им я не мог. Не было им больше, к кому идти! Я… хотел обратиться в полицию. Я даже почти дошел до управления, но меня по дороге встретили трое головорезов и преподали мне урок, сказав, что это последнее предупреждение. В полиции у Сыромятникова тоже есть люди, которые блюдут его интересы, но лучше, чтобы лишний раз подробности не всплывали. Я не пошел тогда в больницу, меня Тася лечила.

— Да на нем живого места не было! — воскликнула новоиспеченная госпожа Сазонова и стукнула кулаком по столу. Ложечки жалобно подпрыгнули в стаканах. Штольман поднял брови и покачал про себя головой. Вот это характер!

— А тут еще родители стали говорить, что Костя мне не пара, что денег у него недостаточно, что есть на свете другие женихи, побогаче и поприличней! — сурово сдвинув брови, говорила женщина. — Будто меня интересует богатство или приличия. Я знаю, что Костя замечательный человек, ему только надо помочь! И он добьется всего сам! И денег, и того, что еще нам надо!

Она улыбнулась мужу и вдруг несказанно похорошела. Сазонов улыбнулся в ответ и погладил жену по руке, впрочем, тут же смутился и ладонь отнял.

— Тася очень умная, — пояснил он. — Умная и очень деятельная. Не знаю, что бы я без неё делал!

Таисия вдруг покраснела и отвела взгляд.

— Я сразу поняла, что нужно думать о том, как действовать дальше, — продолжила она. — Сыромятников рано или поздно подмял бы под себя весь город и Костю в покое он не оставил бы. Да к тому же папенька стал мне намекать, что не стоит так часто привечать Костю. Всё только усугублялось.

Константин успокаивающе погладил жену по плечу.

— А потом я взялся за дело Костромина. В этом случае Сыромятников мне проиграть не предлагал, он пытался давить на меня по поводу другого клиента, но господин Костромин заметил визиты своего оппонента ко мне и сделал неправильные выводы. Стал ходить ко мне и обвинять в том, что я дело проиграл намеренно. Обещал дойти до Верховного суда и начать такое расследование, что моё имя навсегда внесут в список нечестных на руку юристов! Я должен был сам признаться, вернуть ему деньги и заставить Сыромятникова выплатить компенсацию. Я не мог сделать ничего подобного! Это было нереально! Но в городе уже поползли слухи! На меня косились, а по пути от дома до работы я замечал порой тех самых головорезов, которые меня однажды избили. Ситуация складывалась аховая! Что мне было делать? В городе мне податься некуда. Везде влияние Сыромятникова, моя репутация окончательно разрушена, Тасины родители почти отказали от дома! А в тот день, когда я решил исчезнуть, ко мне пришел сам Сыромятников и велел всеми правдами и неправдами стать поверенным помощника прокурора, которому скоро понадобится адвокат! Я испугался! Испугался и сбежал. Тася сняла для меня комнату в пригороде, и я почти не выходил из неё все это время.

— А я ждала подходящего момента. Костю почти перестали искать, нового адвоката должны были прислать в город, и всё бы постепенно затихло, — пояснила Тася. — Когда вы пришли к нам домой, я поняла, что медлить больше нельзя. К исчезновению Кости снова пробудился интерес. Мы бы сегодня добрались до Твери, потом отправились бы в Москву, а там написали анонимное послание в полицию. Там у Сыромятникова связей нет. Родителям мы бы, несомненно, написали обо всем, когда доехали бы до места.

Она замолчала и подозрительно посмотрела на Штольманов, выискивая в них малейшие намеки на недостойность их действий и готовясь отразить любые упреки в их адрес. Не обнаружив ничего подобного, она немного расслабилась.

— Теперь всё ясно, — задумчиво сказал Яков. — Кроме, пожалуй, одного. Все те дела, которые вы сейчас описали в самом деле были вами проиграны. Вы сказали, что денег от Сыромятникова вы не брали. Как же так?

Сазонов мучительно покраснел и стал внимательно рассматривать затейливую вязь на ложечке в стакане чая. Штольман изумленно поднял брови. Вот оно что! Константин действительно не врал, когда говорил, что он неважный адвокат. Проиграть такие дела - это надо умудриться!

Глава 55

— Нет, Яков Платонович, это невероятно! — Трегубов расхаживал по своему кабинету и размахивал руками. — Мы давно следим за Сыромятниковым! Слишком уж подозрительно на самом деле выглядят его успехи в коммерции за столь короткое время. Однако все проверки со стороны финансовых или иных контролирующих органов ни к чему не привели. Его соперники на торговой стезе на самом деле теряли свои предприятия по стечению обстоятельств или по злому року. Единственным, кто поднял хоть какой-то шум, был Костромин.

Штольман вновь испытал знакомый приступ раздражения. Николай Васильевич при всем своем умелом руководстве управлением имел крайне неприятную особенность — закрывать глаза на то, что могло доставить ему самому в первую очередь лишнее беспокойство.

— Николай Васильевич, давайте рассмотрим факты, — сказал Яков, потирая большим пальцем указательный. — Вы сами говорите о том, что полиция давно интересуется Сыромятниковым. Но за столько времени ни одного факта отклонения от буквы закона выявлено не было! Коммерсант с таким широким спектром услуг, который чист как стеклышко! Вам не кажется это подозрительным?

— Мммм… Откровенно говоря, да, это совершенно невероятно! — помявшись, ответил Трегубов. — Но ведь все проверки ничего не выявили.

— Разумеется, — согласился Штольман. — Потому что в полиции у Сыромятникова есть свои люди.

— Невозможно! — взвился Трегубов, который тоже возвращался к знакомому состоянию — злости. Когда Штольман брался за дело, он вытаскивал все самые неприятные и грязные концы и без стеснения и обиняков говорил прямо в лоб, где он их достал. И не останавливался до тех пор, пока все эти концы не были пристроены в правильное место! И ведь сказал же про продажных полицейских!

— Николай Васильевич! — Яков засунул все свои эмоции подальше и продолжил, сколь мог, спокойно, — я вас ценю за вашу мудрость и умение управлять вашими людьми. Ну неужели вы предпочтете закрывать глаза на то, что в вашем стаде завелись паршивые овцы? Ведь теперь, хотите вы или нет, ваше доверие подорвано. Вы будете смотреть на них и думать, предатель этот человек или нет. Нельзя позволять рже проникнуть в ряды полиции. Если не полицейские, то кто будет защищать закон?

Трегубов сурово пожевал губами, а потом молчаливо дернул головой, соглашаясь. Аня, которая очень тихо сидела у окна и даже лишним движением не желала встревать в эту дуэль взглядов и характеров, с облегчением вздохнула. Теперь всё пойдёт легче.

— Проверки были мгновенными по сути, но готовились минимум за два дня? — спросил Яков, знакомый с процедурой.

— Да, — мрачно кивнул полицмейстер. Штольман был по обыкновению прав. И это раздражало Трегубова ничуть не меньше того времени, когда он служил в этом самом управлении.

— Нужно искать крысу среди ваших подчиненных, — резюмировал Яков. Трегубов кисло покивал. — И то, что здесь есть нечистые на руку полицейские, только подтверждает слова Сазонова.

Николай Васильевич и тут был согласен. Штольман позвонил ему с почтовой станции, Трегубов прислал экипаж, и вступившую в брак парочку вместе с Аней и Яковом перевезли в загородный дом полицмейстера, который стоял закрытым по зимнему времени. Там Сазоновых допросили, и теперь они останутся в доме тайно до тех пор, пока вся история не будет доведена до логического конца, а там уже можно идти к родителям, виниться и решать насущные вопросы.

— Ах, как же все это неприятно! — раздосадованно воскликнул полицмейстер и сел за стол. — Как же я не люблю такие случаи!

— Солидарен с вами, Николай Васильевич, — Яков тоже уселся напротив Трегубова, — но у вас есть надежные люди, которые вам помогут докопаться до истины. На них вам можно опереться.

Полицмейстер взглянул на сыщика и ему немного полегчало. Штольман был прав. Такие люди есть. И он сам был из таких. Прошло много лет с тех пор, как Яков уехал из города. Но вот он вновь здесь, и можно было быть уверенным, что он так же честен, прям и благороден, как когда-то. На него в самом деле можно было положиться. И не прогадать.

Глава 56

К обсуждению будущей операции привлекли Чернышева. Именно его Яков просил прислать на станцию за Сазоновыми. Ему он доверял и был уверен, что факт возвращения незадачливого адвоката останется втайне. Чернышев, услышав, что именно задумали Трегубов и Штольман, помрачнел. И ему мысль о том, что кто-то среди его товарищей оказался предателем, радости не принесла. Николай Васильевич предпринял последнюю попытку вернуть всё обратно. Так, будто любые подозрения о заговоре в полиции — бред и инсинуации.

— Вот видите! И Фёдор полагает, что все это ерунда! — воскликнул полицмейстер, разглядывая понурого Чернышева.

— Да нет, Николай Васильевич, — со вздохом сказал старший пристав. — Я месяца два уже подозреваю пару человек в том, что они не чисты на руку, а вот теперь все встало на свои места.

Яков с интересом взглянул на Фёдора, а Трегубов устало опустился на стул рядом с невозмутимой Анны, которая молча следила за тем, что происходило в кабинете.

— В моем ведении сейчас и городские, и участковые приставы, — пояснил Чернышев. — Объединили эти две структуры не так давно, и участковых я знал не слишком хорошо. Так вот, есть у нас два человека, которые мне показались очень подозрительными. Доходы у них слишком выбиваются из общей массы. Я спросил, конечно, но они отговорились картами.

— Так может в самом деле играют? — с надеждой спросил Трегубов, готовый простить такой порок, если он избавит от мыслей о предательстве.

— Нет, — покачал головой Чернышев. — Я за своих людей в ответе, поэтому навел справки. Не играют, но они оба имеют своё жильё, которое было приобретено в течение последних трёх лет. Многие ли из нас могут похвастаться тем, что живут не в своем родном доме и не в казенном жилье? Я, например, купить дом себе позволить не могу.

Трегубов сник окончательно.

— А один из них крепко дружит с одним из служащих прокурора, — добавил Фёдор.

— Кстати сказать, — спросил Штольман, оторвавшись от размышлений. — Что случилось с прокурором?

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Чернышев.

— Константин сказал, что Сыромятников намекал на то, что тому срочно понадобится адвокат. Могу предположить, что таким образом на прокурора хотят надавить, чтобы добиться того, что нужно Сыромятникову. Козырь в рукаве, так сказать.

— Ничего подобного я не слышал, — пожал плечами Трегубов. — Но Модест Афанасьевич в последнее время действительно нервничает больше обыкновенного. Служба у нас тревожная, но ничего сверхординарного!

Штольман кивнул.

— Следовательно, сейчас мы должны сосредоточиться на трех направлениях, — резюмировал он. — Фёдор, ты сможешь подобрать несколько верных людей?

— Да, — ответил Чернышев. — Из околоточных надзирателей и городских приставов. В них я уверен.

— Значит, одна группа сосредоточивается на том, что происходит вокруг прокурора. Это, по-видимому, что-то крупное и что-то не слишком приятное. Но действовать нужно очень аккуратно, чтобы не спугнуть тех, кто это готовит.

— Я сам этим займусь, — сказал Чернышев. — Я и Петька Береговой. Сработаем так, что комар носа не подточит.

— А я среди чинов повыше наведу справки, — добавил Трегубов. — Мне это будет легко сделать.

— Отлично, — щёлкнул пальцами Штольман. — Вторая группа займется теми, кто уже пострадал от рук Сыромятникова. Следует аккуратно опросить лавочников.

Чернышев снова кивнул. Для околоточных это труда не составит.

— А третья группа отправится к господину Урусову и изымет документы по делам, которые он вел, под каким-нибудь благовидным предлогом. Их нужно очень тщательно изучить.

— А это для чего? — с удивлением спросил Трегубов. — Старого поверенного Урусова давно разбил удар. Он даже не говорит.

— Николай Васильевич, — вздохнул Штольман. — Всё началось тогда, когда Урусов не смог вести дела. До этого Сыромятникову дела не было до Аниного кузена. Следовательно все эти годы именно он оказывал Сыромятникову подобные услуги.

Трегубов поджал губы и расстроенно покачал головой. Ну что за день такой? В полиции завелись предатели, а старая гвардия, заслужившая себе почет и уважение, оказалась нечистым на руку сбродом, прикрывавшая грязные делишки местных преступных воротил. Куда катится этот мир? Никакого порядка!

Глава 57

О Штольманах говорили еще три недели. Не в том ключе, с которого всё начиналось. Когда купца Сыромятникова с большим скандалом арестовали и сопроводили в тюрьму и выяснилось, что Яков и Анна сыграли в этом не последнюю роль, город кардинально поменял тональность своих разговоров. Как оказалось, Сыромятников успел насолить очень и очень многим, и не только конкурентам по торговле. Прокурор, которого практически спасли от финансового краха из-за карточного долга, первый выдвинул такое обвинение, что двух листов не хватило, чтобы его записать. Он помнил, как себя чувствовал, когда Трегубов и Штольман появились у него буквально за два дня до его выхода на игру и объяснили, что именно его там ждёт. Он сам бы попал в заложники ситуации, да еще одного непростого человека втянул бы в крупные неприятности! Как же он был испуган, зол и благодарен полицмейстеру и Якову за проявленные бдительность и деликатность! И ведь всё из-за того, что Сыромятникову не позволили выкупить все доли на торговлю табачными изделиями в Затонске! Монополию он тут хотел развести и играл из-за этого так подло! Вот теперь посиди-ка, дружочек, в тюрьме да подумай о том, как нужно жизнь жить и каких людей можно трогать, а каких - нет!

Группа полицейских вместе с Яковом сработали четко. Трегубов особенно активно стал откликаться на приглашения к губернатору, а Чернышев воспользовался тем, что в прокуратуре работает племянник его жены, и выведал все сплетни. Совместив данные, Николай Васильевич и Фёдор докопались до истины, а осведомитель Чернышева подтвердил факт картежного заговора. Прокурор, узнав обо всем, разъярился как чёрт и требовал немедленного ареста всех фигурантов дела и разгона полиции к чертовой матери, раз уж она проморгала такое под своим носом! Его удалось немного урезонить и посвятить в дальнейшие планы. Нужно действовать последовательно и методично: тогда все корни будут обрублены, а сам Сыромятников никуда не денется. Тем более, что вторая группа уже почти закончила анализ бумаг, изъятых у Урусова. Он не успел уничтожить следы своей нечестной игры, потому что удар с ним случился по обыкновению неожиданно, да и не предполагал он, видимо, что кто-то когда-то будет так усердствовать, чтобы дознаться о том, какие делишки Сыромятников прокручивал в городе.

Доказательная база, словом, была собрана. Как и претензиям оболваненных лавочников, выселенных из арендованного жилья людей и всех тех, кто каким-то образом терпел притеснения со стороны Сыромятникова, вновь был дан ход. Машина государственного правосудия стерла ржавчину с шестеренок, двигающих её жернова, и, медленно набирая обороты, стала эти жернова раскручивать, готовясь сотворить из Сыромятникова и его приспешников горстку муки. Семь лет купец с амбициями Наполеона перестраивал Затонск под себя, убирая тех, кто был ему неугоден, и получая такую выгоду, что иному королю и не снилось. Теперь его власти пришел конец.

Действовали единовременно. В вечер карточной игры арестовали полицейских, против которых к этому моменты были собраны доказательства их виновности. Их бывшие товарищи, хмурые и злющие, делали это с очень мерзким ощущением внутри. Нож в спину, предательство собственного мундира, подлость — как еще на это можно реагировать? В тот же вечер в городе прошли массовые аресты, слухи о которых прокатились по городу уже на следующее утро. К обеду поток сплетен разросся до цунами и затопил улицы Затонска. Первой реакцией был шок, потом неверие и наконец облегчение. Те, кто смог теперь вздохнуть свободно, буквально возопили о том, что теперь все будет по-другому. Честная торговля, цены дешевле, конкуренция здоровая — о чём еще можно мечтать торговцам в провинциальном городе? Ребушинский, который неделю добросовестно ругал полицию, которая не видела ничего под своим носом, взрастила предателей и бездействовала, пока не дошло до крайности, сменил пластинку и стал петь о том, что местный преступный гений побежден совместными усилиями полиции, честных жителей Затонска и Штольмана с Анной, которые специально приехали из Парижа, чтобы спасти дорогой им город от полного падения. А потом он вообще перестал писать на целую неделю, потому как его жена подарила ему сына, и он больше не мог ни о чем думать.

Писать-то он перестал, но весь Затонск теперь будто сошел с ума. Если раньше люди судачили о том, как Штольманы нынче живут и что у них было раньше, то теперь все стали обсуждать то, как они смогли приехать в город и за столь короткий срок раскрыть весь замысел Сыромятникова. Теперь знакомые да и просто прохожие, здороваясь с Яковом и Анной, умильно им улыбались, но смотрели на них, будто стараясь пробраться им под кожу. Версии выдвигались самые невероятные. Честно говоря Яков уже устал от любителей досужих разговоров и находил покой только у Трегубовых, Милца или в компании с Чернышевым. Однажды Аня всё-таки затащила его в кофейню, где они заказали чай и яблочную пастилу. Устроившись за столиком, который стоял перед окном, выходящим на заснеженную улицу, Штольман решил, что жизнь не так уж и плоха. Кофейня была уютной, чай ароматным, а пастила вкусной. Даже две дамы у прилавка его не слишком раздражали. До тех пор, пока не открыли рот.

— И ведь я так и думала! Я всегда об этом говорила! Не просто так они в Париж укатили! Не просто так! Его сам государь-император туда отправил!

— Да ты что!

— Да! И теперь он в этой Франции сведения добывает. И прямо Его Величеству напрямую передает!

Штольман подавился чаем и закашлялся, дико смотря на Аню, которая едва сдерживала смех.

— А она?

— А она сама знаешь, духов всяких видит. Вот и дознается у тех, кто уже умер! Вот как!

Дамы ушли. Яков никак не мог перестать кашлять, а Аня смеяться!

Фантазия у жителей города Затонска не иссякнет никогда!

Глава 58

Аня застегнула сережку, осмотрела себя в зеркале, сочла, что для прощального ужина у Голубцова всё прекрасно, и закрыла шкатулку с украшениями. Обернувшись, она обвела глазами комнату. Анна соскучилась по детям, которые писали им каждые два дня, по родителям, которые были рады тому, что все разрешилось благополучно, но уезжать из Затонска ей было жаль. Их номер превратился из места скорби в место радости и возрождения. Затончане перестали так рьяно чесать языками об их прошлом и настоящем. В их старый особняк вернулся новый владелец, с радостью обнаруживший, что все безобразия прекратились. Полиция, недовольная тем, что в её ряды проникли два предателя, устроила многоуровневую проверку, и трое городовых были уволены за то, что брали плату с рыночных нищих. Ребушинский, размякший от того, что он стал отцом, писал только хвалебные статьи и в адрес Штольманов в том числе. Всё, словом, шло своим чередом и шло весьма неплохо.

— Яша, даже не верится, что мы завтра уезжаем, — проговорила Аня, входя в гостиную.

Штольман, придирчиво рассматривающий узел галстука, повернулся к ней и сказал:

— Да. Странное ощущение. Здесь я слышал о себе больше небылиц, чем где-либо еще, но тем не менее я к ним отчасти привык. Даже жду, что еще я могу услышать!

— Ну что же, версия с новым Бенкендорфом мне нравится, — улыбнулась Анна. — Выездное третье отделение в Париже. Великолепная версия.

Яков поджал губы и укоризненно посмотрел на жену. Глава жандармов во Франции — иногда всё же больное воображение не оставляет людям шанса на нормальное существование.

— Мы не опаздываем? — спросила Аня, глядя на часы.

— Нет, у нас есть еще полчаса.

— Жаль, что Антон Андреевич к нам не присоединится, — расстроенно сказал Анна.

— Да уж, тут нарочно не придумаешь, — согласился Штольман.

Коробейников вернулся из своей поездки три дня назад. Яков и Анна были очень этому рады и утром намеревались с ним увидеться, но, придя к нему домой, узнали, что по дороге домой он заболел. Страшная простуда. Сильный жар. Антон Андреевич был в горячке и общаться, разумеется, не мог. Штольманы навестили его в больнице, принесли положенные гостинцы и убедились, что с ним в конечном итоге все будет в порядке. Однако они сожалели, что поговорить им не удалось и последний вечер в Затонске пройдет без него.

— Хорошо, что доктор Милц и Николай Васильевич с женой поужинают с нами, — сказала Аня. Расставаться с друзьями ей было грустно.

— Не печалься, Анечка! — погладил жену по плечу Яков. — Теперь наш парижский дом открыт для их ответного визита.

— Я понимаю, но все равно уезжать опять очень… странно, — пожала плечами Аня. — Мы сделали то, ради чего приехали, даже больше, надо сказать, но все равно Затонск внутри всё равно что дом, и покидать его… нет, не больно, но грустно.

Штольман кивнул и поцеловал её. Тут сказать было нечего. Только поддержать.

— Ну, твои родители ждут нас в Париже. Вместе с детьми. Твой кузен найден, спокойствие восстановлено. Печаль пройдёт с возвращением.

Аня кивнула, а потом улыбнулась. Костя действительно вернулся в общество после того, как Сыромятников был арестован и скандал с проигранными делами немного утих. Он не будет менять своё решение. В Затонске ему делать было нечего. Они с Таисией поедут в другой город и там начнут все сначала. Константин уже послал другу письмо в Москву, он подскажет ему, где есть свободное место поверенного. А если нет, то они выберут город совершенно случайно и попробуют обосноваться там сами, без всякой помощи. Пришла пора что-то менять. Родители Таисии были потрясены тайным венчанием, Арина Алексеевна даже слегла с нервами, но сделанного не воротишь, характер их дочери был известен и молодожены проявляли редкое единодушие, поэтому ювелир и его жена в конце концов смирились. Сазонов не был плохим человеком, а то, что его выбрала Тасенька, говорило о многом. Синявский даже сменил гнев на милость и отдал Косте и Таисии положенное дочери приданое. Начинать жизнь в другом городе лучше с деньгами, чем без, это всем известно.

Сейчас Костя с женой гостили у его родителей, и тётя Липа теперь вновь слала всем телеграммы, в которых сначала благодарила родных за помощь, потом радовалась тому, что её сын женился, и не могла не восхвалять такую выгодную партию, а сейчас возмущалась, познакомившись с новой невесткой поближе. Она не слушала её советов и не считала нужным это скрывать. Жить в одном с Олимпиадой Тимофеевной городе молодожены отказались, хлопотать об их дальнейшей судьбе не дали тоже. Костя в первый раз за всю свою жизнь стукнул кулаком по столу и сказал, что он не пятилетка, которому нужно утирать сопли. Он взрослый мужчина и сам в состоянии решить, как ему следует жить. Теперь тётя Липа не могла прийти в себя. Они уезжают, неотвратимо, и как теперь себя вести с тем человеком, который образовался на месте её мальчика, она не знала. Это всё она, её невестка, так плохо на него влияет. Она его увезет и ничего исправить уже нельзя. Что Таисия с ним сделает дальше, можно было только гадать! Штольман полагал, что решение уехать подальше от родных, самое мудрое, что Костя и его жена могли сделать. Глядишь, и толк будет.

Якова решение Аниного кузена покинуть Затонск радовало еще и потому, что теперь Иван Бенцианов получал возможность начать самостоятельное плаванье в мире юрисдикции. Как оказалось, новый поверенный не приедет — у него сменились жизненные обстоятельства. Сазонов уехал, Урусов под следствием. Выхода не было — пришлось Ване помогать затончанам и оказывать им услуги адвоката. И получалось у него весьма неплохо. Немного опыта — и в Затонске будет великолепный юрист!

— Ну что, едем? — улыбнулся Яков. Время пролетело незаметно, и пора было выезжать в ресторан.

— Да, — улыбнулась Аня и взяла мужа под руку.

Ужин прошел великолепно. Вкусная еда, отменное вино, приятная компания — что еще нужно для хорошего настроения? К сожалению, всегда найдется кто-то, кто его испортит. Совсем под вечер в ресторан вошел нетрезвый ротмистер. Штольман его узнал. Один из тех, кому он когда-то насолил, разбираясь с Брауном и Нежинской. Яков знал, что после его ареста в части прошла масштабная чистка. Ротмистр окинул зал взглядом, увидел Аню и Якова за столом с Трегубовыми и Милцем, скорчил физиономию и нарочито громко попросил официанта устроить его подальше от сыскных ищеек и сумасшедших истеричек.

Аня растерянно заморгала, Ольга Матвеевна ахнула, мужчины заворчали, а Штольман, снимая салфетку и бросая её на стол, сказал:

— Ну что же, Затонску явно нужно дать пищу для разговоров. Про нас чего только не говорили за это время, но в том, что передавалось из уст в уста, правды было мало. Видимо, пришло время запустить новый слух, в этот раз основанный на истине.

— Яков Платонович, — взволнованно сказал доктор Милц, после того, как Штольман поднялся со стула.

— Яша, — вторила встревоженная Аня по другую сторону.

— Спокойно, — улыбнулся Штольман. — Я очень аккуратно.

Так и вышло. Яков действовал крайне убедительно и весьма аккуратно. Наутро он и Аня покинули Затонск, а слухи о них множились и заполоняли все уголки города. Пройдет очень много времени, сменятся поколения, а всё равно останутся люди, которые будут готовы рассказать любопытствующим о городской колдунье Анне Мироновой, которая могла повелевать мёртвыми, и о её возлюбленном сыщике Штольмане, который всю свою жизнь её защищал. И при этом успевал работать на самого императора.

Какой еще провинциальный городок может похвастаться такой историей?