Детективное агентство "Анна и её духи". Убийственное Рождество.

Приём

— Яша, я туда не пойду! Все будут на меня смотреть! — Анна пыталась пристроить широкий голубой палантин так, чтобы живот и ставшая в последнее время чересчур пышной грудь были менее заметны.

— Они будут смотреть на то, какая ты красивая! — Штольман с улыбкой придержал руки жены, нервно закалывающие брошь на плече.

Откровенно говоря, скрыть положение Анны не смог бы и широкий гобелен, украшающий стену в Пале-Рояль, что уж там говорить об изящно вышитом шёлковом палантине. В последнее время в комнату вначале входил её круглый животик, а уже потом, спустя несколько мгновений, появлялась она сама. Штольман не переставал любоваться своей прекрасной женой, хотя Анну наконец догнали гормональные всплески, и она, видя себя в зеркале, иногда начинала страдать от того, что похожа на воздушный шарик. Ей стало казаться, что Яков посмотрит на неё, и она перестанет ему нравиться.

Штольман же блаженствовал. Аня казалась ему такой сдобненькой, кругленькой и красивой, что, напротив, ему приходилось сдерживать собственные порывы при виде неё. Это у него получалось далеко не всегда, но он очень старался. Всё-таки до появления малыша осталось около двух месяцев, нужно поберечься. Вот и приходилось Якову вспоминать долгие годы ожидания и уговаривать собственное тело не реагировать на свою красавицу-жену. Вот как сейчас, например, когда попытки пристроить прозрачную ткань на плечо заставляли молочно-белую кожу на груди Анны будто нарочно притягивать его взгляд, волосы скользили по его пальцам, а аромат лимонной вербены ударил в голову шибче дорогого шампанского, которое разносили официанты.

«А, может, и правда — ну его? Вернуться домой, снять этот легкомысленный палантинчик и не выходить до самого завтрака?» Штольман вздохнул. Нельзя. В начале декабря они с Анной помогли раскрыть сложное дело в русском посольстве, вернув важные документы, которые остались бы потерянными из-за смерти одного из служащих. Анна поговорила с духом покойного и указала нужное место, а Яков обнаружил «крота», который сливал информацию на сторону. И вот теперь они в числе приглашённых на предрождественский приём в Доме Бовилье в Пале-Рояль. Поскольку Штольманы уже стали притчей во языцех у парижских полицейских и сотрудников посольства, то отказаться было невежливо. Тем более, что их пригласил сам Артур Павлович Моренгейм. Решено было ехать.

И вот двадцатого декабря 1895 года в восемь часов вечера они поднимаются по широкой лестнице, ведущей в зал на втором этаже, где ожидаются фуршет и танцы. Рождество наступит только через пять дней, пост ещё не закончен, поэтому традиционный приём не проходит как застолье, а вроде как дружественная беседа собравшихся вместе хороших знакомых. В зале можно увидеть парижских чиновников, сотрудников посольства, русскую знать — пропустить такое собрание означало лишить себя возможности возобновить или приобрести полезные связи. Штольман решил для себя, что они отдадут дань вежливости за оказанную честь и откланяются. Ане тяжело столько времени проводить на ногах, да и душно здесь.

Анна избавилась от нервозности и, забыв о том, что она хотела остаться незаметной, с любопытством смотрела по сторонам. Глаза её горели, щёки полыхали розовым и коралловым от быстрой ходьбы и от того, что в помещении было жарко, движения её были плавными и грациозными. В общем, взгляды мужчин поневоле следовали за ней по залу, впечатлённые природной прелестью и неискусственностью незнакомки. Штольман немедленно решил, что визит нужно сократить до взаимных приветствий и вступительного слова посла, а после под шумок удалиться. Очень уж его раздражали все эти восхищённые взоры.

Штольман осмотрелся по сторонам. В зале полным-полно женщин, хорошеньких тоже хватает, так чего им вздумалось глазеть на его Аню? Впрочем, дамы вокруг явно перебарщивали с пудрой и румянами, парижские веяния дают о себе знать. Особенно его поразила женщина в алом платье и с чёрной вуалеткой. Даже родинка над её верхней губой явно была ненастоящая. Всё будто напоказ. Увидев Якова, дама отсалютовала ему бокалом шампанского и, прикрывшись веером, скрылась в толпе. Машинально кивнув, Штольман нахмурился. Приветствие означало, что они знакомы, но память не подсказывала ему, кто это мог быть. Странно, всё-таки довольно фривольная манера здороваться. Штольман почувствовал некоторое волнение. Вроде бы всё хорошо, так отчего же что-то внутри говорит об опасности?

Ещё раз оглядевшись, Яков заставил себя успокоиться. Аня рядом, с ней всё хорошо. Сейчас они послушают приветственную речь Артура Павловича, перемолвятся несколькими словами с гостями и отправятся домой. Посол Российской империи взошёл на небольшую трибуну и начал свой дискурс. Он говорил о дружбе народов, хорошем, но волнительном для обеих стран годе, о проектах, которые запланированы на будущее, о том, как замечательно видеть всех сегодня в этом зале. Мужчина мог вещать в такой манере несколько часов, не повторяясь, — хорошее образование и большой дипломатический опыт играли свою роль, но он не был жесток, и, понимая, что все хотят поскорее поднять бокалы с шампанским (в случае с Аней — с минеральной водой), он закончил свою речь и предложил всем выпить за благополучие французов и русских.

Все с энтузиазмом откликнулись на этот призыв, отпив изумительной игристой жидкости. Все оценили аромат, вкус и букет вина. Все, кроме Ивана Петровича Керфа, который, пригубив шампанское, схватился за горло и, упав на пол, умер.

Старт

Рождественский приём закончился, едва начавшись, и вовсе не на той радостной ноте, которая задавала тон во время торжественной речи. Гости растерянно жались по углам, не понимая, как такое возможно — только что человек стоял и смеялся, и вот он уже хладный труп на паркетном полу. Иван Петрович умер в несколько секунд, помочь ему было невозможно, и совершенно очевидным было то, что он был отравлен. Приехала полиция. Штольман, который усадил Аню в самым дальний и уединённый альков бальной залы, узнал среди приехавших Поля Мартена и его непосредственного начальника — префекта Парижа Луи Лепина.

Яков, убедившись, что жена немного успокоилась, поспешил к ним. Убийство русского чиновника высокого ранга, дворянина и известной личности всполошило полицию и нескольких министров, до которых уже дошли сведения. Международный скандал! Да ещё с кем — с Россией! Срочно назначить лучших кадров на расследование дела. Поль Мартен, зайдя в зал и увидев Штольмана, вздохнул про себя с облегчением. У него работало много хороших сыщиков, но по скорости исполнения и нестандартности мышления его другу не было равных. Поэтому то, что он оказался тут, было несомненной удачей.

Артур Павлович Моренгейм, смотря, как тело его старинного знакомца накрывают простынёй и грузят на носилки, чувствовал полную растерянность. Он не мог сказать, что они с покойным были друзьями, но они часто сталкивались на почве службы и поневоле проникли друг другу если не в души, то в замыслы. Теперь же то, что осталось от энергичного, улыбчивого идейного реформатора, казалось просто скорлупой, уже покинутой тем, что составляло Ивана Петровича Керфа. Вот уж воистину, посол не был верующим человеком, он скорее тянулся к материализму, но не поверить в то, что в человеке есть душа после такого немыслимо.

Штольман быстро обговорил с представителями парижской полиции то, что он видел и слышал. Его тут же попросили присоединиться к расследованию с получением всех полномочий и допуском ко всем материалам. Русская сторона горячо поддержала это предложение. Яков понял, что ему придётся влезть в это расследование, хотя в ожидании скорого появления на свет их с Аней сына, он решил, что не будет пока брать сложных дел, чтобы не подвергать её опасности, не заставлять волноваться и самому погрузиться в томительное ожидание.

При мысли о ребёнке Штольман как всегда внутренне улыбнулся. Каждый вечер они разговаривали с ним через Анин живот, сын привык к его голосу и радостно толкался, когда его слышал. И никто лучше него не мог урезонить его внутри его любимой Анечки, если малыш расходился слишком сильно и начинал брыкаться чересчур активно. Аня надувала губки. «Вот ведь мужская солидарность! Ещё не родился, а уже тебя слушается!» Штольман смеялся и целовал её, прижимая дорогую ему женщину, подарившую ему земное счастье, так похожее на небесное.

Что же! Никто не мог предугадать, что они с Аней опять попадут в самый центр расследования. Хотя, зная их историю, как раз наоборот — он бы удивился, если бы всё прошло тихо и мирно. Итак, начнём по порядку. На приёме присутствовали тридцать семь человек, список приглашённых уже передали полицейским. Констебли сейчас начнут опрашивать визитёров, после чего можно будет их распустить до дальнейшего выяснения обстоятельств. Бокал, из которого пил убитый, и вообще все ёмкости с приёма собраны и будут доставлены в лабораторию для анализа. Официантов и метрдотеля тоже опросят.

— Расскажите нам о покойном, — попросил Штольман, зная, что случайных людей тут нет, и посол знает каждого хотя бы шапочно.

Артур Павлович вздрогнул при слове «покойный» и кивнул. Иван Петрович Керф был очень прелюбопытным человеком. Служа Отечеству, он стремился к качественным переменам в жизни российских людей, поэтому ратовал за многочисленные реформы. Внося проекты в сфере образования и сельского хозяйства, он попал в поле зрения императора и заслужил репутацию хваткого, принципиального и дальновидного чиновника. Среди приближённых к царской семье у него было множество недоброжелателей, но тех, кто его уважал и понимал, какую колоссальную работу он делает, было гораздо больше.

Последним его проектом было обеспечение самых отдалённых уголков Российской империи железнодорожными путями. В этом году будет закончено строительство Западно-Сибирской железной дороги, а в этот самый момент проектировались ещё четыре ветки. Керф сотрудничал с французским инженером Огюстом де Морни. Они создавали особую конструкцию рельсов для более долговечного использования. Многие страны, в том числе Германия и Великобритания, пыталась перебить контракт или сорвать его, но Иван Петрович был непреклонен — только этот человек способен добиться вместе с русскими необходимых результатов и не переиначить всё на пользу только Франции. Кристальная честность была непреложным условием работы для покойного.

Штольман поблагодарил Артура Павловича и задумался. По его внешнему виду никто не смог бы сказать, что внутри него только недавно остановившиеся и зажившие шестерни, запущенные когда-то государственными политическими играми, вновь сдвинулись с места, раздирая в кровь старые корочки ран и залатанные душевные муки. Если бы Яков был менее закалённым человеком, он бы, ей-Богу, упал на колени и схватился за грудь. Ему ли не знать, куда приводят игры власть имущих в погоне за положением. Цена, которую он заплатил, была, конечно, не жизнь, но, сложись всё по-другому, кто знает. Не будь у него Ани, он и сам не знал, смог бы он и дальше существовать хоть сколь-нибудь сносно, иметь смысл жизни или вообще желание жить.

Сейчас Якову очень хотелось, чтобы причиной смерти убитого была какая-нибудь банальщина: женщина, деньги, ревность или ненависть. Но он уже понимал, что перетягивание канатов на мировой арене вступило в свои права, и ему придётся вновь нырять в глубины искажающих истину игрищ. Ни в коем случае нельзя позволить этому затронуть Аню. Он помнил, что всё это и с ней сделало! Никогда больше! Так, сердце совсем зашлось! Нужно работать. Усилием воли Штольман заставил себя вернуться к рутине! Всё позже, всё дома!

В этот самый момент к Анне на скамеечку присела женщина в алом атласном платье. Лицо её скрывала лёгкая вуалетка, глаз было не видно, а около пухлых губ притягивала к себе внимание родинка. Пахло от дамы так любимой Анной дядюшкиной «Парижской фиалкой». Прикрывшись веером и слегка наклонившись к Ане, женщина доверительно сказала:

— Одно удовольствие наблюдать за ним, когда он работает, правда?

Аня, которая как раз этими занималась — следила с замиранием сердца за его энергичными движениями и подвижным выразительным лицом — улыбнулась и машинально кивнула. Потом осознание интимности комментария дошли до неё, и женщина отпрянула от незваной гостьи. Эта фраза сказала ей о том, что эта незнакомка близко знает её мужа, и вдруг Ане показалось, что у неё украли кусочек чего-то, что принадлежало раньше ей одной. Горечь от утраты была так сильна, что Анна даже сказать ничего не смогла, слова застряли у неё в горле и не могли вырваться наружу. Загадочная дама широко и блистательно улыбнулась и сказала:

— Передайте Яше привет от Стрекозы!

С этими словами женщина встала и скрылась за спинами тех, кто стоял у балкона.

Аня некоторое время не могла пошевелиться и вообще логически думать. Эмоции, мысли и обрывки фраз вертелись в её голове, не желая складываться во что-то связное. Так её и обнаружил Штольман, когда закончил свои дела — ошеломлённо уставившуюся в пространство. Испугавшись, Яков выпытал у жены, что произошло и резко встал, узнав, что просила ему передать незнакомка.

Теперь он понял, кто скрывался под вуалеткой, кто убил Ивана Петровича Керфа, но положения это не облегчило. Скорее напротив — дело окажется вытягивающим жилы, а местами вообще невыносимым!

Сомнения

Штольман устал. Очередная не перевёрнутая страница его прошлого совершенно неожиданно накрыла его, вновь пошатнув устоявшееся, наконец, равновесие. Будь его воля, он бы сжёг эту книгу, а пепел зарыл на две сажени вниз для верности. Мужчина посмотрел на жену. Она сидела совсем близко, но на самом деле за сто вёрст отсюда. И этот диссонанс заставлял его сердце подскакивать в груди будто на верёвочке. Нет, так не годится!

— Аня! Посмотри на меня, пожалуйста!

Женщина немного напряглась, но повернулась. Штольман ожидал увидеть там всё, что угодно: обиду, ревность, злость или слёзы, но никак не смирение.

— Не волнуйся, Яша! Я просто не была готова! Я взрослый человек и понимаю, что ты не монах-францисканец, поэтому не жду, что до сорока лет ты прожил без общества дам. Сегодня эта женщина застала меня врасплох, вот и всё! Сейчас у меня внутри всё уляжется, и мир вернётся на круги своя!

Штольман понял, что дело швах. Зная тонкую натуру Ани, помня о Нежинской — до сих пор он сам не понимал до конца, как умудрился влезть тогда в эти отношения, Яков осознавал, какие мысли сейчас бродят в голове его прекрасной жены. Надо спасать положение, пока между ними вновь не встали недомолвки и молчание. Штольман наклонился и перетянул Анну на колени, обнимая во всех сторон и вдыхая родной запах. Женщина порывисто вздохнула и обвила руки вокруг его шеи. Яков немного успокоился — она и вправду просто растеряна, а не сердится на него или закрывается в себе.

— Я сейчас скажу тебе очень банальную фразу, дорогая моя Анечка, — усмехнувшись, поднял голову Штольман. — Это вовсе не то, что ты подумала!

Его жена внимательно и без улыбки смотрела на него. Погладив его по щеке, она попросила:

— Расскажи мне всё!

Поймав её руку и прижав её к губам, Штольман кивнул.

— Эту женщину на самом деле зовут Ксения Владимировна Шишкина. Мы познакомились с ней лет двенадцать назад. Она младшая из четырёх дочерей Владимира Андреевича Шишкина, покровителя столичных балетных школ из старейшего дворянского рода. Ей тогда было девятнадцать лет. В свете ей прочили блестящее будущее: образование, многочисленные таланты, знание нескольких иностранных языков, интересная внешность — всё это говорило в пользу того, что она выберет себе самую лучшую партию из возможных и выйдет замуж.

Однако, вскоре девушка дала понять, что замужество её не прельщает. За ней закрепилась репутация кокетки и ветреной девицы: она играла мужчинами, делая тонкие авансы и стравливая их между собой. К ней самой придраться было нельзя. Она не говорила ничего прямо, поэтому обвинить её в том, что её кавалер погиб на дуэли из-за неё, было нельзя — он сам на это решился, она здесь ни при чём!

Штольман замолчал, собираясь с мыслями. Воспоминания были свежими, хотя и прошло столько лет. Следующая часть истории была не так прозаична, как описание характера и убеждений Ксении Шишкиной.

— Я тогда только получил неожиданно высокий для меня пост и как человек новый мог незаметно влиться в придворный шлейф, чтобы найти того, кто копировал перехваченные документы одного из секретарей великого князя Константина Константиновича. Документы эти шли зашифрованными в Германию. Дело выдалось муторным, многослойным и требующим времени. В конечном итоге я смог вычислить предателя.

За время моего пребывания в свете, Ксения Шишкина пыталась вовлечь меня в сонм своих обожателей, но я был слишком увлечён расследованием и слишком хорошо понимал всё её закулисное дерганье за ниточки, привязанные к её марионеткам мужского пола, чтобы добровольно подписаться на такую участь. Прости меня за подробности, но однажды мне пришлось отражать её прямую, без всяких экивоков, атаку. Я ничего не имею против открытости, но меня воротит от бесстыдства. Прости, пожалуйста, ещё раз! Но это важная часть истории, без неё ты не поймёшь подоплёку того, что произошло в итоге.

Аня безмолвно кивнула. Она не отпускала взгляд Штольмана, он тоже не отводил глаз. Наконец он чувствовал, что она с ним, а не за тридевять земель. Их отношения взывали к честности и прямоте, этому они уже научились — только вместе, только начистоту — и тогда всё будет хорошо.

— Я прямым текстом сказал, что не имею желания вступать с ней в отношения. Госпожа Шишкина закатила грандиозный скандал! Боюсь, я был первым, кто отказался признавать её совершенство. И я полагаю, что она затаила на меня большое зло.

Она стала подстраивать мне мелкие каверзы и распускать слухи. Разумеется, опять подловить её я не мог, но не сомневался, чьих рук это дело. К счастью, работа вновь требовала от меня внимания. В документах, которые шли в Германию, фигурировала одна личность, которую в переписке называли Стрекозой.

Аня подпрыгнула на его коленях. Штольман кивнул.

— Ты совершенно права, если думаешь, что этой дамой оказалась русская дворянка, которая обладала неплохим положением при дворе и солидным приданым, доставшимся от отца. Меня всегда поражало, что ищут подобные люди в шпионских играх, ведь она не страдала от голода или нищеты, и в России у неё было практически всё. В её случае, возможно, это была скука. Кто знает!

В общем, она была арестована. Разумеется, за измену Отечеству её должны были либо казнить, либо сослать на каторгу. Однако, Константин Константинович, как оказалось благоволил к барышне Шишкиной. Я полагаю, что это было покровительство совершенно недвусмысленного толка. Да и господин Шишкин просил за дочь.

Короче говоря, её выслали из России без права когда-либо вернуться назад. След её пропал, а через некоторое время в донесениях из Германии, Польши и иногда Испании стало проскальзывать имя Стрекоза. Тогда я понял, что Ксения Шишкина окончательно отринула возможность вернуться к какому-либо благопристойному образу жизни и избрала себе стезю соглядатайства и шпионства.

Штольман вновь сделал паузу и откинулся на спинку дивана, увлекая жену за собой. Она почувствовала его состояние и гладила по голове, прижимая его к себе и легко целуя в макушку. Вроде бы всё налаживается. Напряжение в Ане он больше не чувствовал. Остался последний этап, его нужно тоже резануть одним махом, как отрывают присохший бинт от края раны — в первый момент больно, но потом понимаешь, что медленно было бы хуже.

— Именно она познакомила меня с Ниной, — бросился в омут головой Штольман.

Аня на его коленях снова замерла. Яков сел ровнее и, посадив жену поудобнее, обнял покрепче.

— Да. Они были подругами. Нет, не так. Они были одного поля ягодами, делающими вид, что они союзницы, хотя на самом деле было всё наоборот. Нина играла тоньше. Она никогда не делала ничего напоказ, она имела свойство говорить сдержанно, красиво и кидать удочку на будущее. В то время меня она не привлекла, но три года спустя у нас случился роман, который ты знаешь, как закончился.

Аня внимательно смотрела в глаза мужа. В них не было ни малейшего намёка на колебание, или обман, или желание её защитить от переживаний ценой честности между ними. На душе стало легче, камень с её плеч упал, и стало вновь возможно жить. Она понимала желание этой женщины уязвить её, ведь Штольман выбрал её, женился на ней и было совершенно очевидно, что они ждут ребёнка. Что ж, она может простить этот мелочный поступок в её отношении! Ведь потеря Якова совершенно точно плохо сказывается на общем состоянии. Улыбнувшись, Анна зацеловала мужа, не пропустив ни дюйма его любимого лица. Штольман наслаждался — мир в семье был восстановлен.

Много позже, когда наступила ночь, и Яков спал рядом с ней, обняв подушку, Анна смотрела в потолок, не в силах избавиться от мыслей. Яркое красное атласное платье с невероятно затянутым корсетом, отчего талия кажется миниатюрной, ей удастся надеть хорошо если через полгода. Лёгкость общения и игривое кокетство тоже сейчас ей было несвойственно, беременность близилась к концу, и изящество её испарилось. Аня перевернулась на другой бок. Нет, хватит думать об этом! Всё хорошо!

Она безоговорочно верила Штольману, но где-то на самом дальнем краю её разума появился маленький червячок сомнения, который начал потихоньку выгрызать себе путь.

Начало положено

Штольман не мог уйти в посольство. Аня поймала его у двери, когда он уже был готов выйти, и, обнаружив, что он уходит без завтрака, не пожелала слышать никаких отговорок и, усадив за стол в гостиной, накормила кашей и тостами с чаем. Он и так из-за вечной беготни ест на ходу и пьёт слишком много кофе. Если он сам не думает о своём здоровье, то она будет следить за его рационом. Анна подлила мужу чаю и уселась рядом, подперев рукой щёку и с удовольствием смотря, как Штольман завтракает. Встав утром, она обнаружила, что все её сомнения и страхи исчезли, и теперь жизнерадостность и бодрость били из неё ключом.

Яков же не мог налюбоваться на свою жену. Всё в ней говорило о мягкости, нежности, здоровье и красоте. Округлость форм, блестящие волосы, лёгкий румянец на щеках радовали глаз и воспламеняли кровь. Но самое главное — глаза. Ни у одного человека Штольман не видел таких глаз. Разве что у матери в детстве. Столько любви и ласки было в них для него, что хотелось прикрыть веки и чувствовать, чувствовать, чувствовать…

Если бы ему сказали, что он сам однажды откроет в себе эту бездну эмоций, он бы никогда не поверил — слишком долго Яков не давал себе воли и надежды. Теперь у него был человек, с которым не страшно быть собой. Вот он и был. Мужчиной, не закрытым на все пуговицы сюртука, а щедро дарящим и принимающим ласку, не стесняющимся быть добрым, не пугающимся быть грустным, или несчастным, или усталым. Штольман ловил каждую новую искру внутри себя и радовался — его Аня одним своим присутствием творила чудеса, излечив его от хандры и замкнутости. Ну, то есть, по отношению к другим, он, наверное, остался прежним, но для его дорогой жены он был лучшей версией самого себя.

Допив чай, Штольман вновь попытался уйти, но Аня поспешила поправить ему воротничок и напоправлялась до того, Якову пришлось вслепую искать рукой стенку, чтобы опереться, иначе бы они рискнули или рухнуть прямо там от кислородной недостаточности, или сшибить что-то красивое и изящное, так тщательно выбранное Анной для их гостиной. Так их и застал Гастон, который спустился вниз, чтобы позавтракать около камина за новой историей Конан-Дойля. Шерлок Холмс не Штольман, конечно, но тоже любопытный персонаж. Увидев целующихся опекунов, Гастон вздохнул: «Ну вот опять! Когда они уже угомонятся? Нормально позавтракать нельзя в этом доме!»

Осознав, что они не одни, Штольманы отпрянули друг от друга, покраснели — Аня густо, а Яков так себе, средненько — и, поздоровавшись с Гастоном, бочком протиснулись в прихожую. Надеть пальто удалось тоже не с первого раза, а шляпа, уже находившаяся на макушке, укатилась под обитую кожей скамеечку, не выдержав натиска Аниных пальчиков. Пришлось снова лихорадочно нащупывать опору. Боже, почему сейчас утро, и в их доме полно народу?

Что-то недовольно простонав, Аня буквально отодрала себя от мужа и отступила на шаг. В глазах её полыхало желание, любовь и искренний женский триумф. Это сочетание что-то перевернуло в и без того разгорячённом Штольмане. Он решил наплевать на срочный визит в посольство, на белый день и на все правила приличия в целом и на каждое в отдельности и шагнул вперёд. Аня вдруг хихикнула, поднырнула ему под руку, нагнувшись, выхватила шляпу из-под скамеечки и нахлобучила её ему на голову. Вручила в руки трость и саквояж и, не переставая целовать, оттеснила к двери, открыла её, выставила мужа на крыльцо, чмокнула его в последний раз и скрылась в доме.

Штольман, переводя дыхание, стоял на крыльце, не понимая, что ему делать дальше. Представив, как это всё выглядело со стороны, он вдруг совершенно искренне расхохотался. Ну, Аня! Ну, чертовка! Ну ладно, вечером они ещё продолжат этот…хм…разговор. И в совершенно превосходном расположении духа Яков отправился по делам. Доехав до посольства, он попросил аудиенции у Артура Павловича. Попав к нему в кабинет, Штольман рассказал в подробностях, кто такая госпожа Шишкина, и какую опасность она представляет.

Посол внимательно выслушал и ответствовал, что знаком с деяниями этой женщины, поскольку в двух случаях удалось отыскать её парижский след, и господин Моренгейм читал все донесения. Разумеется, никого под фамилией Шишкина на приёме вчера не было. Яков описал подозреваемую. Артур Павлович тут же вспомнил, что это мадам Копельи, вдова золотопромышленника. Штольман просмотрел приглашение и адрес. Он мог побиться об заклад, что там не будет никого, хоть отдалённо напоминающего Стрекозу, но они с полицейскими обязательно наведаются туда.

Артур Павлович обязался запросить сведения об этой особе и к вечеру получить всё необходимое. Штольман кивнул и двинулся к Полю Мартену. Про себя он сожалел, что до Рождества осталось всего четыре дня. Он хотел, чтобы в этом году они отпраздновали его все вместе. Пётр Иванович уехал в Бордо к брату и его жене, чтобы помочь им привезти многочисленные дары, которые они приготовили для дочери и зятя. Яков поёжился. Он не привык получать подарки, а презенты от тёщи и тестя пока казались ему чем-то нереальным. Все Мироновы вместе взятые прибудут на вокзал прямо 25 декабря в полдень, после чего отправятся прямо к ним, где их уже будет ждать накрытый стол, ёлка и родные люди. Надо бы разобраться с этим делом до праздника, а то вся атмосфера будет погублена.

Префект сам ждал его с нетерпением. Штольман во второй раз за день рассказал о Ксении Владимировне Шишкиной. Луи Лепин тут же приказал к вечеру собрать все имеющиеся у них данные. Яков попросил дать ему протоколы допросов, проведённых вчера у персонала и гостей. Поль уже заказал копии, поэтому пухлая папка немедля перекочевала в руки Якова. Вскрытие показало, что отравлен убитый был быстродействующим индийским ядом. Достать его крайне проблематично. Филёры уже отправлены в предполагаемые места распространения, ведётся сбор информации. Если бы не яд, господин Керф прожил бы длинную жизнь. Несмотря на немолодые года он был здоров как бык и сложён как настоящий атлет - спорт явно был частым гостем в его расписании.

Штольман поблагодарил коллег и, взяв документы, отправился вниз. Экипажа около ворот не было. «Странно» — подумал Яков, — «я же просил его подождать!» Он насторожился. Дело было явно нечисто. Он вышел за ограду в поисках другой коляски. Сбоку мелькнула тень, и в спину Штольмана упёрлось дуло пистолета. «Судя по размеру — дамский «Вальтер» — промелькнуло в голове Якова.

Справа от его уха раздалось тягучее контральто: «Надеюсь, ты по мне скучал, дорогой Яков!» Штольмана передёрнуло. Он никогда не любил пошлость.

Силки расставлены

Штольман пережил несколько секунд судорожного, горячечного, сумасшедшего напряжения мысли, а затем заставил себя расслабиться. Если бы целью этой женщины было убийство, то он уже лежал бы здесь бездыханный. А, следовательно, ей нужно что-то другое. Ну что же, послушаем! Заодно получим дополнительную информацию.

— Нет, Ксения Владимировна! Не могу сказать, что я скучал. И вопреки всем правилам хорошего тона, не смею утверждать, что рад вас видеть!

Сзади не раздалось ни звука, только ствол «Вальтера» сильнее ткнулся в поясницу, и Якову показалось, что зубы госпожи Шишкиной скрипнули друг об друга из-за сжавшейся челюсти. Спустя пару секунд женщина вернула себе контроль над нервами и приторно проговорила:

— А я вот вчера была приятно удивлена. Я в Париже уже пару лет. И слава о тебе нынче гремит на всю столицу. Знаменитый русский сыщик Штольман и его жена-провидица! Гроза преступного мира! Гений сыска! Шерлок Холмс российского происхождения! И все эти сплетни переливаются из уст в уста! Я, конечно, знала, что ты далеко пойдёшь, мой дорогой! Но международной славы даже я не предвидела!

— Я не совсем понимаю, зачем весь этот опус! Да еще под дулом пистолета! — раздражённо проговорил Штольман. Он не любил слушать дифирамбы в свою честь. А уж похвала от людей подобного толка вызывала жгучее отторжение.

— Я это к тому, мой милый, что вся твоя слава не поможет тебе в этом деле! Здесь идёт игра по-крупному! Тебе не тягаться с людьми, которые нажимают на клавиши в этой партии. Ты же знаешь, что я это сделала - я убила Керфа. И ты знаешь, что не найдёшь следов! Я работаю чисто, всегда так было, и ничего не поменялось! Его железная дорога и контракт с де Морни поперек горла моему заказчику. Поэтому говорю тебе, не лезьте сюда. Это и твоего приятеля из полиции касается. Закройте дело.

Штольман чувствовал, как с её словами в нём поднимается волна неконтролируемой ненависти и остервенения. Он слышал голос Стрекозы, а перед глазами вставала Нина, которая теми же самыми словами много лет назад пыталась убедить его не мешать Разумовскому. Даже интонации её, увещевательные, сказанные грудным голосом, были точь-в-точь, как у неё. Всё это вызывало в нём такое омерзение, какого он сам от себя ожидать не мог. Пожалуй, хватит с него роковых женщин и их гнусных игр! Играть по их правилам он больше не будет!

Штольман уже открыл рот, чтобы отвлечь Шишкину и вывернуться из-под прицела, как сзади раздался грохот колёс по мостовой. На мгновение к его шее прижались горячие губы, его обдало удушливой волной приторных духов, и секунду спустя дуло револьвера уже не было приставлено к его пояснице. Резко обернувшись, Яков увидел Стрекозу, на ходу запрыгнувшую в фиакр. Она послала ему воздушный поцелуй и скрылась за складной кожаной крышей.

Штольман с гадливостью провёл ладонью по шее, стирая прикосновение отвратительной ему женщины. Он думал раньше, что только мысли об Ане, на которую смотрят другие мужчины, могут вызывать его ревность или подобные эмоции. Ан нет — даже когда его собственного тела касается кто-то, кроме его жены, это брезгливое чувство захватывает с ног до головы! Штольман дошёл до скамейки, которая стояла недалеко от ворот, и тяжело сел на выструганные доски.

«Размяк ты Штольман! Привык к теплу, свету и радости семейной жизни! Перестал ждать от мира подвоха! Перестал напряженно осматриваться перед тем, как сделать шаг! Отвык от каждодневной опасности, не шарахаешься от каждой тени, которая кажется тебе подозрительной! А ведь будь сегодня в планах злоумышленников твоя смерть — лежать бы тебе у главного отделения полиции Парижа с пулей в спине. И что? Аня останется одна. Ты не увидишь сына. Их мир рухнет из-за того, что ты стал беспечен и счастлив!

Нет! Так дело не пойдёт! В Париже ты уже наследил, да и по всей Европе тоже. Нужно думать, как сделать так, чтобы ты и твои родные были в безопасности! Ты обязан это сделать! Думай, Штольман, думай!» Яков некоторое время размышлял об этом, но после усилием воли загнал мысли, от которых начинало колоть сердце, в дальний угол сознания. Сейчас не время. Сначала нужно поймать Ксению Шишкину. Она сама созналась в убийстве. Штольман не верил в то, что преступник не оставляет никаких следов. Всё равно есть что-то, за что можно зацепиться. Он уже не юный неопытный следователь, чтобы на полпути перестать тянуть за все ниточки разом до тех пор, пока не вытянешь нужную. Хотя это он, конечно, погорячился! Он так не поступал даже в самом начале сыскной карьеры.

Итак, что мы имеем? Во-первых, Стрекоза явно работает не одна. Сейчас её подобрал тот, кто управлял экипажем, кто-то должен был сопровождать её на приёме. Один человек или двое? Скорее один. Когда много сообщников, ими трудно управлять. Да и не в привычках Шишкиной работать в команде. Что он смог почерпнуть из её слов? Заказчика не устраивало развитие железнодорожных сетей в России. Не нравится контракт с французским инженером. Что они услышали на приёме? Германия недовольна данным фактом. Кроме того, Стрекоза охотно работала на немецкую сторону. Срочно отправляться к де Морни и выяснять, кто беспокоил его в ближайшее время и что он знает об опасениях Керфа по поводу их совместной работы.

Что ещё? Служащие на приёме не могли не обратить внимание на даму в красном. Допросить ещё раз более тщательно, делая акцент на близость к бокалам. Не просто же так она подошла к Ивану Петровичу и совершенно спокойно положила яд в бокал. Выяснить всё до секунды: кто разливал, кто носил, кто подавал. Адрес из приглашения. Проверить сегодня же, кто там живёт и как туда попала пригласительная открытка. Ну что же, вовсе не так плохо, что он побывал сегодня под прицелом. Ему удалось узнать несколько полезных фактов. Ещё раз проведя рукой по шее в надежде избавиться от ощущения, что на него поставили клеймо, Штольман поднялся с заснеженной скамьи и вновь направился в здание полиции — предстояло много дел.

***

Как только Анна захлопнула за Яковом дверь, она прислонилась к ней спиной, силясь вернуть дыхание в нормальный режим. Да как вообще рядом с ним оставаться спокойной и приличной женщиной? Вот воротничок поправишь, а руки сами дальше тянутся. Или шляпу пытаешься надеть, а пальцы сами собой погружаются в его кудрявые волосы, и всё — пиши пропало! Единственное, что её успокаивало, это то, что Штольман и сам не мог оставаться сдержанным и невозмутимым рядом с ней. То, что она читала в его глазах, наполняло её чисто женским ликованием, радостью и немного самодовольством! Это она, она с ним это делает! Ах, как же это здорово!

Из арки появился Гастон с книгой в руках. Он дочитал новый рассказ про Шерлока Холмса — он, конечно, изумительно мыслит, но ему не хватает практического направления: Штольман тут, безусловно, выигрывал — и взялся за «Спартака». Теперь его так и тянуло поднять кого-нибудь на восстание против несправедливости и беззакония. Но он был умный мальчик, и делать этого не станет, он же не в книге живёт! Хотя сюжет очень уж побуждающий к действию!

— Вы уже закончили? — спросил Аню мальчик. Анна вновь густо покраснела, понимая, что надо, наверное, вести себя сдержанней, хоть рядом с Яковом это так трудно.

— Просто ты говорила, что мы сегодня будем украшать дом к Рождеству. Сейчас придёт Марта, и мы готовы делать всё, что нужно.

Когда две недели назад Анна и Штольман сказали, как именно будет проходить празднование 25 декабря, дети не поверили своим ушам. Они, конечно, раньше слышали, что есть дома, в которых ставят ёлку, украшают её, кладут туда подарки, готовят праздничный стол и садятся за него всей семьёй, но ни разу в жизни сами такого не испытывали. Дед Гастона обычно проводил вечера за бутылкой, рождественский сочельник не был исключением. Разве что он покупал ему какую-нибудь сладость вроде имбирного пряника в виде исключения. А в семье Марты банально не хватало денег. Мадам Ребер готовила вкусную, но дешевую еду, они зажигали свечку и молились перед ужином усерднее обычного.

В общем, дети так загорелись идеей настоящего Рождества, что каждый день вели отсчёт, когда же можно будет приступить к действию. И вот три дня назад главная лестница была украшена ватой и посеребрёнными шишками, а на двери появился венок из еловых ветвей, украшенный красными бантами. Сегодня их ожидало вырезание звёзд из золотой и серебряной бумаги и подготовка игрушек на саму ёлку. Штольманы решили, что они установят ель за два дня до сочельника. Подарки уже были приготовлены и упакованы и высились горкой у дальнего окна, ожидая зелёную красавицу. Гастон сэкономил приличную сумму от тех денег, на которые должен был купить себе книги, и тоже приготовил дары для своих близких. Они и в самом деле стали ему такими, по-другому он их воспринимать не мог.

Целый час дети вырезали звёзды и носились с радостными криками по дому, наклеивая их на все возможные поверхности, заставляя трёх женщин смеяться. Вскоре весь нижний этаж превратился в звёздное небо, переливаясь в свете электрических ламп. В гостиной же появилось целое стадо белоснежных пушистых овечек, выстроившихся на столе, каминной полке и даже на полу. Аня показала Марте, как сделать их из ваты, картона и гофрированной бумаги, и девочке они так понравились, что остановиться она смогла только тогда, когда кончились материалы, из которых их можно было изготовить.

Решено было отправиться в лавку. Анна и дети хотели купить разноцветные ленты, ещё бумаги, золотой и серебряной фольги и красок. По дороге они шутили и смеялись, а Гастон и Марта лениво перебрасывались снежками. Девочка теперь приобрела тягу к красивым нарядам и не хотела пачкать своё новое пальто. Гастон вздохнул. Замечательно, конечно, что она теперь такая вся прекрасная, но в мальчишеской одежде с ней было шалить не в пример веселее. Мальчик посмотрел на Аню и улыбнулся. Нет, уж пусть лучше остаётся настоящей девчонкой! Когда вырастет, станет такой же красивой, как его фея, и будет сиять, как и она сейчас.

В лавке было неожиданно мало народа. Месье Патрик сказал, что буквально полчаса назад тут было не протолкнуться — Рождество на пороге, всё-таки! — а сейчас настало небольшое затишье. Услышав, что им необходимо, продавец отправился в подсобку собрать заказ. Анна перебирала ленты, а дети рядом спорили, какая из свечей на витрине самая большая. Аня с улыбкой повернулась и внезапно наткнулась на мужчину, стоящего позади. Ленты выпали у неё из рук.

— Прошу прощения, мадам! Я так неловок!

Мужчина склонился, подбирая разноцветные шёлковые полоски. Вложив их в руки Анны, он задержал их в своих ладонях на секунду дольше, чем позволял хороший тон. Женщина слегка покраснела.

— Мадам, я доставил вам неудобство своей неуклюжестью! Позвольте спасти первое впечатление и заплатить за эти ленты.

Аня опешила! Боже мой! За кого он её принимает? Как можно предложить такое приличной замужней женщине? Он что, флиртует с ней? Неужели находятся дамы, которые находят такую фамильярность приемлемой? Пошло и вульгарно.

Гастон сзади насторожился. Он почувствовал, что Анне неприятно общение с этим человеком. Мальчик окинул незнакомца взглядом. Смазливый, черноволосый, волосы напомажены. Глаза тёмные, нос с горбинкой. Девкам такие нравятся. Гастону категорически нет. Как-то он смотрит на его волшебницу неправильно, отчего ему хотелось протереть её, отмывая от сальной плёнки его взгляда. Мальчик уже хотел подойти и встать перед Анной, но тут она сама отступила на шаг назад и, немного вздёрнув голову, холодно проговорила:

— Благодарю вас, месье! Я в состоянии сама оплатить свои покупки. Не стоит утруждать себя.

Анна сухо улыбнулась и поспешила к господину Патрику, который вернулся с их заказом. Она не оборачивалась к бестактному покупателю, поэтому не видела, как сузил он глаза, пристально за ней наблюдая. Лицо его потеряло всякую доброжелательность и стало задумчивым и суровым. Недоверчиво качнув головой, мужчина вышел из лавки. Анна всего этого не заметила, зато Гастон всё разглядел, и ему это не понравилось. Он решил, что об этом следует незамедлительно сказать Штольману.

Одна голова хорошо...

Анна с детьми шли домой совершенно не в том настроении, в котором направлялись за покупками. Гастон старался запомнить черты лица незнакомца, чтобы потом в подробностях описать его Штольману. Что ещё за новости — привязываться к его фее и делать ей беспокойство! Ещё малыша потревожит! Нет, срочно сказать Якову! Тем более, что чем сильнее было заметно, что Анна беременна, тем ярче загорался огонь тревоги в глазах её мужа. Нельзя, чтобы это прошло мимо его внимания, а то он совсем голову потеряет! Наделает ещё каких глупостей, потом проблем не оберёшься!

Марта, видя, что все притихли, тоже вдруг заволновалась. Что же произошло в лавке? Ведь всё было так хорошо! И овечек теперь можно наделать сколько душе угодно! Смутная тревога поселилась внутри, и девочка машинально перешла поближе к Гастону. Она ещё сама этого не осознавала, но подсознательно она уже знала, что на него можно положиться, и он ей поможет, если что. Мальчик повернул голову, увидел, что его подруге не по себе, и, опять-таки совершенно не задумываясь, скопировал Штольмана: ободряюще улыбнулся, пожал маленькую холодную ладошку и не выпускал её до самого дома. Марте стало спокойнее.

Сама Анна крепко задумалась. Подозрительный мужчина в лавке не шёл у неё из головы. В квартале её все знали, и ещё ни разу за всё это время к ней не привязался ни один повеса. Во-первых, всё-таки её внешний вид говорил о том, что она респектабельная замужняя дама. Во-вторых, репутация Штольмана очень скоро поползла по улицам и уже вышла за края квартала. Никому не хотелось познакомиться поближе с крепким на вид сыщиком, который явно знает с какой стороны держать пистолет. И в-третьих, она явно и глубоко беременна, тут и слепой увидит её живот! Так что ему было надо?

За годы знакомства с Яковом Анна научилась наконец не доверять людям безоговорочно. Она, последовав методу Штольмана, стала сводить все возможные предпосылки для знакомства с ней к единственно правдоподобной. Вдруг перед глазами встала дама в красном, доверительно говорящая ей о её муже. Аня даже остановилась. Ну, конечно! Яков говорил, что эта Ксения Шишкина похожа на Нежинскую, а, значит, она будет явно плести какие-то интриги! И именно подобного рода! Зачем? Ну, тут тоже всё понятно! Он ей когда-то отказал, это раз. А тут такой случай отомстить! Отвлечь Штольмана от расследования. Это два. Будь Анна легкомысленной особой или не люби она мужа, бегал бы Яков по Парижу, думая о том, где и с кем его жена! До убийства ли тут! И каким бы бальзамом на сердце Стрекозы легла мысль о том, что Штольман обманут и отвергнут собственной женой. Вот это щелчок по носу!

Анна ещё раз представила лицо незнакомца. По здравому рассуждению он, должно быть, нравится женщинам. Но Ане его лицо казалось слишком слащавым, а манера держаться — неискренней. И вдруг она поняла, что хотел сказать ей однажды Штольман. В мире может быть тысяча красивых лиц и ещё больше безупречных тел, но ни одно из них не будет её. И пусть сейчас ей не втиснуться в корсет, и на руках у неё появились маленькие пигментные пятнышки, но её всё равно любят. И ждут! И желают! Так же как она сама не видит вокруг других мужчин, пусть эталонов красоты и стати, потому что у неё есть Штольман.

Это открытие, банальное по сути, но переворачивающее мир, поразило Анну настолько, что она решила сейчас же найти мужа и поделиться с ним этой своей находкой. И про подозрительного незнакомца в лавке тоже срочно рассказать нужно, чтобы Яков знал, откуда ждать беды. Ехать к нему, срочно! Анна опять остановилась. Дети недоуменно переглянулись — что не так-то? Нет. Яков бы не одобрил, если бы она помчалась одна к нему в центр города. Тем более, что около неё отирается такой субъект. Бережём нервы и малыша. Так, телефон! Какое счастье, что у них дома он есть. Где сейчас Яков? Из посольства он уже явно ушёл, значит, звонить нужно Полю. Если его там нет, то он либо едет домой, либо роет носом землю в поисках следов. Что загадывать — нужно звонить!

Анна прибавила шаг. Теперь она посматривала по сторонам, стараясь не упустить, если кто-то покажется ей подозрительным. Она, конечно, сомневалась, что сможет кого-то обнаружить, но она хотя бы попытается. Наконец они дошли до дома. Раздевшись, Аня отправила детей в гостиную доделывать украшения, а сама поспешила к телефону. Попросив соединить её с номером Поля Мартена, она, задержав дыхание, стала ожидать. Трубку поднял секретарь. Объяснив, что ей нужно, женщина с облегчением услышала, что господин Штольман был в участке, ушёл, но теперь вернулся, и они с префектом обсуждают важное дело. Анна сказала, что дело не терпит отлагательств, и мужчина попросил её подождать.

Через пару минут подошёл Яков. Анна вздохнула с облегчением, ей почему-то казалось, что она опоздает.

— Аня, у вас всё хорошо? Что-то случилось? Почему ты звонишь? — раздался в трубке немного искажённый, но такой родной взволнованный голос.

— Нет, нет, Яша! Уже всё хорошо!

— Уже? Так что-то всё же произошло?

Анна рассказала Штольману про незнакомца, про его манеру общаться и предложение оплатить её покупки — она явственно услышала, как её муж скрипнул зубами — и про свои умозаключения по этому поводу.

Штольман попросил их больше из дома сегодня не выходить и сказал, что приедет как можно скорее. Он уже скинул с себя флёр расслабленности и вновь вошёл в режим гончей на охоте. За прошедшие два часа было сделано столько важных открытий и задумана такая операция, что Стрекозе в этот раз было не уйти. Теперь он знал о её сообщнике, вот ещё одна верёвочка, на которой ей быть повешенной. Когда эта женщина играла с ним, Штольману было не то чтобы всё равно, но он спокойно относился к такой части своей работы. Он привык к интригам и тройному дну придворных императора. Но то, что они попытались вывести на шахматное поле его Аню, не шло ни в какие ворота. Рождество через четыре дня, значит, он закончит через два максимум. Омрачить праздник жене и домашним они не смогут!

— Яша, — вернул его в реальность тихий голос Ани в трубке.

— Да, Анечка? — стряхнув в себя холодное бешенство, нежно ответил Штольман.

Аня немного помялась.

— Скажи, пожалуйста, у тебя сегодня всё было хорошо?

Штольман напрягся. Неужели она узнала о происшествии с револьвером?

— Почему ты спрашиваешь? — осторожно уточнил Яков.

— Мне часа два назад стало очень неспокойно на душе. Казалось, что с тобой беда. Это длилось всего минут пять, поэтому я не успела сильно перепугаться. Но всё равно мне было не по себе.

Яков в который раз поразился способности своей жены чувствовать так тонко. Он, конечно, знал теперь о духах и возможностях Ани, но каждый раз, сталкиваясь с подобным, не переставал удивляться. Он не будет сейчас ей ничего говорить! Это будет уже не честность, а глупость — волновать беременную жену и рисковать её здоровьем и благополучием малыша. Всё же обошлось! Значит, всё хорошо!

— Нет, Анечка, не волнуйся, всё в порядке! Мы узнали много новых подробностей этой истории, и, думаю, всё разрешится благополучно! Я сейчас приеду и всё расскажу.

Штольман, казалось, физически ощущал облегчение Ани. Оно слышалось в тишине трубки, легком дыхании и едва заметной улыбке, дошедшей до него по соединяющему их проводу.

— Яша! Я ещё тебе кое-что хотела сказать, — понизила Анна голос до шёпота. Штольман машинально наклонился вперёд, будто погружаясь в интимность момента и не желая делить его ещё с кем-то.

— Я…только хотела тебе сказать, что ты самый лучший на свете. И никого нет, кроме тебя. Увидимся дома! — конец Аня выпалила скороговоркой, очевидно смутившись, что барышни на телефонной станции могут их услышать, и забыв о том, что говорили они на русском.

Штольман стоял, глупо улыбаясь и сжимая трубку, из которой неслись короткие гудки.

Уговоры

Штольман ехал домой в полицейском экипаже. Он был одновременно зол, сосредоточен и счастлив, что самого его приводило в некоторое недоумение. Он злился на Стрекозу и её приспешника за всю эту историю в принципе, за то, что люди, сытые и обеспеченные от рождения, лезут в политические игры, желая…чего? У них есть деньги, положение и будущее. Отчего тогда нужны все эти трепыхания? Не осмыслить ему этого никогда. Понятие службы в общем и служению Родине в частности было впитано им с молоком матери, и ничто не заставило бы его поступиться интересами Отечества во имя своих собственных.

Он перевёз сюда свою семью, но Российская империя не перестала быть местом, где он родился, вырос, стал собой, обрёл призвание. Предложи ему сейчас Поль, к примеру, представлять интересы Франции, он не стал бы этого делать! Ловить преступников — это нечто другое. Это несправедливость без места жительства. Её стоит душить и искоренять, где бы она ни возникла. А Родина у него одна. Именно поэтому вся эта история выводила его из себя неимоверно. Такой выдающийся человек, делающий благо своей стране и её народу, был убит из-за того, что Германия не желала скорого развития противника, а желала прибыли от мнимого растянутого сотрудничества, которое не привело бы в итоге ни к чему.

Как же он ненавидел политику! У него воистину были причины для этого. Он сам и часть Аниной жизни были перемолоты в жерновах этих игрищ, в которых ценили лишь выгоду и результат, не взирая на то, кто поляжет в борьбе за достижение цели! Штольман нервно сжал набалдашник трости: надо убрать Аню и детей максимально далеко от этой жуткой мельницы. И как можно скорее! Злость вдруг уступила место нежности. Анечка! Не кинулась очертя голову в пекло, позвонила ему, предупредила, беспокоилась о нём! Сердце гулко стукнуло в груди. Она считала его самым лучшим!

Мужчина смущённо передвинулся на сиденье. Возможно ли такое? Он ведь совершил столько ошибок и причинил ей столько боли, а она говорит ему такие вещи! Внутри него происходила переплавка самой его души от таких слов: он чувствовал, что может совершить невозможное, небывалое и невыполнимое ради неё! Кто бы мог подумать, что такое бывает! Однако сегодня ему придётся сделать поистине немыслимое — уговорить её уехать на время из дома и дать ему и полиции расставить ловушку.

Штольман вздохнул. Зная его Анечку, это будет непросто. Если бы он попросил обратное — броситься на амбразуру или отправиться в самое опасное место вместе с ним, она бы не задумалась ни на секунду. Тут же будет сложно: оставить его один на один с врагом она не захочет, это уж как пить дать! Возможно придётся использовать запрещённый приём — безопасность их ребенка. Ах, как ему не нравилось давить на неё! Но ради её сохранности он и не на такое пойдёт. Вдруг вспомнилось: «А если меня в камеру надо будет посадить ради моей безопасности?!». Яков усмехнулся. Не хотелось бы, но если придётся!.. Но это, разумеется, самый крайний случай. Тем более, что Аня имеет очень раздражающее и восхищающее его свойство — сбегать из-под самых надёжных запоров.

Экипаж остановился перед воротами его дома. Яков соскочил с сиденья и легко спрыгнул на землю. Поблагодарив Жиля, он распахнул калитку и пошёл к дому. Не успел он ступить на первую ступеньку крыльца, как дверь распахнулась, и на пороге показалась очень взволнованная Аня, укутанная в тёплую шерстяную шаль. Увидев Штольмана, она плеснула на него радостью и лаской из глаз и кинулась к нему навстречу. Яков поспешил подскочить к ней и поймать её в объятия. Горячие руки взметнулись к нему на шею, упругий животик прижался к его талии, а губы обожгли ухо и прошептали:

— Мы тебя дождались! Пошли скорее в дом! Ты холодный!

Штольман поцеловал жену и, усмехнувшись, сказал:

— Пойдём, конечно! Ты зачем выскакиваешь без пальто! Застудишься!

Они вошли в прихожую. Штольман замер. Утром он выходил из дома, в котором о скором празднике говорили только еловые ветки на перилах лестницы. Сейчас он оказался в каком-то волшебном мире. Золотые и серебряные звёзды сверкали со всех видимых поверхностей. Венки, шишки, животные, свечи, картинки из рождественской истории, расставленные повсюду, буквально кричали о том, что скоро Сочельник — день радости, веселья и счастья. Больше всего Якова поразило стадо из штук пятидесяти кудрявых овечек под предводительством немного криво склеенного пастуха, нашедшее себе прибежище на полке под зеркалом. В общем, нужно скорее разбираться с делом и ставить ёлку — Рождество им просто необходимо отметить на полную катушку.

Дети выкатились из гостиной, таща за собой пугающих размеров гирлянду, склеенную из разноцветных бумажных колечек. Они собирались украсить ею коридор на втором этаже. Гастон и Марта бежали, гирляндовый хвост развевался за ними, и они заливисто смеялись. Наскоро поприветствовав Штольмана, они умчались наверх. Яков вдруг почувствовал, что всё будет хорошо. Не может это пасть даже от самых изощрённых интриг извне. Он просто не даст! Улыбнувшись Ане, он взял её за руку и провёл в гостиную, изукрашенную с не меньшим размахом.

Мистигрис блаженно растянулся перед горящим камином прямо в обрезках цветной бумаги. Ему было лень даже передвинуться. Он до этого полчаса гонял по полу одну из овечек Марты, вызывая искренний смех детей. Жаклин приветствовала самого главного её хозяина, радостно разметав вокруг себя фольгу. Штольман сел в кресло, Аня села рядом на диван. Яков попросил её рассказать ещё раз всё по порядку. Женщина так и сделала, заставляя мужа сжимать челюсти в особо неприятных ему моментах.

Штольман задумался. Быстро же они стали действовать! Видно Ксения Шишкина ещё по Петербургу помнила, что угрозы или подкуп не сработают и не заставят следователя прекратить расследование, вот они и стали искать обходные пути. Да ещё гордость и себялюбие отвергнутой женщины не давали угаснуть огоньку злобы. Вот Стрекоза и решила ударить по самому больному — по его Ане. Яков вздохнул — пора переходить к самому сложному: к убеждению.

Дети вернулись в гостиную и сели на пол около кресла. Штольман оказался окружён своими домашними, которые смотрели на него одинаково: вопросительно и любовно. Однако перед тем, как начать сложный разговор, следовало прояснить ещё одну вещь.

— Аня, опиши, как выглядел мужчина в лавке!

Аня кивнула и уже открыла рот, чтобы описать незнакомца, как Марта опередила её.

— Симпатичный, с красивыми волосами и блестящими глазами!

Гастон скривился и с неподдельным изумлением уставился на неё. Девчонки! На рожу падки, а внутрь не глядят! Да и какой он красивый? Нос кривоватый и глаза мерзкие! Мальчик повернулся к Штольману.

— Никакой он не симпатичный! Роста среднего, волосы напомаженные, смотрит, будто съесть хочет! И нос немного на сторону, будто своротил кто!

Штольман был не против тоже поправить физиономию этого господина и, возможно, даже выправить ему нос обратно. Вероятно даже пару раз. Сначала в одну сторону, а после в другую для верности.

Аня встала с дивана и, дойдя до стола, протянула Якову портрет. Она знала, что Штольману понадобится описание незнакомца, и заранее нарисовала его. Яков взглянул на рисунок. Ну что же! Он полностью солидарен с Гастоном — пренеприятнейший персонаж. Хотя он мог понять, почему он нравился женщинам. Штольман взглянул на жену. Странно. Он мог поклясться, что Ане он скорее неприятен. Она подняла на него глаза, и взгляд её тотчас изменился. Из слегка брезгливого стал нежным, сияющим и глубоким. Яков знал, что так она смотрела только на него. Никто и никогда не удостоился больше именно этого выражения. Чувство глубокого удовлетворения и ответной нежности взметнулось внутри. Так и зазнаться недолго, ей-Богу! Штольман, охолони немного и делом займись!

Настал самый тяжёлый момент: уговоры. Целых полчаса потребовалось Якову, чтобы уговорить Аню на два дня переехать вместе с Гастоном к мадам Ребер в их маленький домик и не выходить оттуда, чтобы не привлекать внимание. Пришлось распотрошить весь арсенал: его спокойствие, серьёзность дела (можно подумать, это когда-то работало!), безопасность детей и здоровье их собственного ребёнка. Под давлением всего этого Аня сдалась.

Был развёрнут военный совет. Мари, которая тоже жила в доме, отправится на это время к мадам Агнес. Повариха с радостью примет её у себя. Ей тоже запретили приходить на работу, пока Штольман не объявит, что можно возвращаться. Женщины ушли. Марта отправилась домой к бабушке с подробной запиской от Якова. И вот, совсем поздно ночью, соблюдая все меры предосторожности, Штольман перевез жену и Гастона в соседний квартал. Распрощавшись и многократно уверив Аню, что всё будет хорошо, он вернулся домой.

Наконец можно было начать подготовку к масштабной операции, которая позволит поймать Стрекозу!

Письмо

Возвращался Штольман пешком и обходными путями, проверяя, не стали ли они объектом слежки и не выдали ли местоположения Ани и детей. Ничего подозрительного он не приметил и немного успокоился. Дошёл до задних ворот он к часу ночи. Скользнув во двор, Яков ещё немного постоял, прислушиваясь — вдруг, всё-таки, он что-то упустил. Всё было тихо.

Штольман прошёл в дом, который без Ани и Гастона казался пустым и тёмным. Не зажигая света, Яков сел в гостиной в кресло у окна, обычно занимаемое Мистигрисом, но пустующее по случаю отсутствия оного. Взгляд мужчины скользнул по стенам комнаты: лет с семи он не помнил, чтобы праздновал Рождество. Нет, в пансионе устраивали какое-нибудь мероприятие, но почти всех детей разбирали по домам. У Штольмана же был только дядя, который по необъяснимой причине именно в рождественскую неделю оказывался совершенно загружен делами. Поэтому Сочельник для него всегда смутно ассоциировался с холодом — залы в отсутствии большинства детей не топили как следует — и с одиночеством. Когда он вырос, собственная служба и отсутствие близких сыграли свою роль — он был либо в дороге, либо один на казённой квартире, какое уж тут Рождество!

Сейчас неясное чувство внутри говорило о том, что всё изменится. Дом, тепло, полный набор разнокалиберных родственников, дети, стряпня мадам Агнес, которая уже начала приготовления к праздничному обеду, общая атмосфера ожидания и волшебства говорили о том, что одиночество ему больше не грозит. Мистигрис, вернувшийся из кухни, где надеялся найти что-нибудь вкусненькое, зашёл в комнату, уселся перед Штольманом и повёл шкуркой. Они установили хрупкое равновесие: кот разрешал изредка его погладить, не шипя и не показывая своего недовольства, а Яков закрывал глаза на его недобрый нрав.

— Я занял твоё место? — с улыбкой спросил Штольман. — Извини, я встаю.

Мужчина поднялся. Мистигрис с совершенно презрительным, как казалось Якову, видом, задрал хвост и неспешно направился к креслу. Дойдя до Штольмана, животное поразило его до глубины души. Ни с того, ни с сего Мистигрис вдруг мяукнул и перед тем, как запрыгнуть на подушку, потёрся всем боком о ноги мужчины. Кот и человек смотрели друг на друга, не моргая. Наконец Яков улыбнулся: надо же, удостоился-таки кошачьей милости.

Вдруг движение за окном привлекло внимание Штольмана. Нырнув за штору, он увидел, как открылась створка ворот, и во двор вошёл один из агентов Гастона. «Как же его? Ах, да, тёзка». Долговязый Жак одним из первых поступил в помощники воспитанника Якова, считался опытным филёром и уже сам имел двух непосредственных учеников в подчинении. Что ему здесь нужно в такой час? Мальчик проскользнул по дорожке к дому и нерешительно замер перед крыльцом. Наконец он рискнул: поднялся по ступеням и постучал.

Штольман открыл. Немного робея, Жак сказал, что одна красивая дама поймала его сегодня около столба с афишами и спросила, знает ли он, где живёт знаменитый сыщик и его жена. Мальчик кивнул. Он уже привык отмечать про себя всех новых и подозрительных личностей в районе, поэтому ничем не выдал, что не только хорошо знает указанный дом, но и работает непосредственно на его хозяина. Женщина подозрительной не выглядела, но кто её знает! Незнакомка попросила кинуть в почтовый ящик письмо для Анны. Жак кивнул, забрал денежку, но, разумеется, не отправил письмо, а передал его Штольману лично в руки. Раньше он прийти не мог — пришлось следить за одним залётным карманником (его поймали, кстати говоря), теперь же, хоть и поздно, он решил отдать записку.

Штольман поблагодарил Жака и велел ему идти спать — было уже далеко за полночь. Убедившись, что мальчик дошёл до ворот, Яков вернулся в гостиную и осмотрел конверт. На нём размашистым округлым почерком было написано: «Анне Штольман». Узнать руку Ксении Шишкиной мужчина не мог, поскольку они никогда не вели переписки, но он был уверен, что автором послания была именно она. Вскрыв конверт, Штольман начал читать, с каждой строчкой приходя всё в большую ярость и испытывая желание отряхнуть руки. Он машинально потёр то место на шее, куда его ужалили отвратительные ему губы.

В весьма фривольной манере госпожа Шишкина приветствовала госпожу Штольман, имея желание познакомиться с ней поближе и встретиться на досуге. Им явно есть, что обсудить, поскольку очевидно, что им обеим симпатизирует один и тот же мужчина. Дабы не быть голословной, Ксения Владимировна щедро делится обширным описанием примет на теле Штольмана, чтобы его жена ни в коей мере не заподозрила, что она лжёт.

Штольман не верил своим глазам. Откуда? Откуда эта женщина могла знать такие подробности? Слава Богу ему хватило ума никогда не бывать с ней в одной постели! Так как же она могла описать до мелочей его тело? Ещё раз перечитав написанное, Яков вдруг зацепился за «шрам от дуэльной пули под левой ключицей». Когда он стрелялся с Разумовским, Стрекоза уже лет пять как была выслана из России. Тут Штольмана передёрнуло от единственно возможной версии. Не связываться с этой женщиной ума ему, увы, не хватило! Кто ещё мог поделиться с Шишкиной такими тонкостями, как не Нина?

Интересно, уйдёт ли она когда-нибудь из его жизни полностью? Перестанут ли ниточки прошлого дёргаться, отзываясь болью в его душе и руша устоявшийся порядок? Вероятно, нет, но как бы этого хотелось! Что же это получается — с начала их отношений Нина, желая утереть нос Ксении, вела с ней переписку, делясь подробностями их романа. Чем ещё? Впечатлениями от постельных утех? Его щедростью? Глупостью? Вот уж воистину глупость — его второе имя. Яков подскочил с места, нервно ходя из стороны в сторону. Как он мог так попасться? Роман с Разумовским, шпионаж, переписка со Стрекозой! Что ещё ожидает его на пути погружения в её прошлое! Да и не хотел он в него погружаться!

Раздражённо сдёрнув с себя сюртук, Штольман швырнул его на диван. Некого винить, кроме самого себя. Никто его не гнал к Нежинской, он сам решил, что его тянет к ней, сам начал роман, сам был слепцом, так что нечего на зеркало пенять, коли рожа кривая. Взглянув на письмо, Яков вновь пришёл в ярость. Конечно, Аня бы не поверила тому, что там написано. Наверное. Хотя изложено всё очень убедительно, надо сказать. Штольман надеялся, что его жена пришла бы к нему, и они смогли всё обсудить. Очень надеялся.

Никого нет и не будет такой, как она. Свет среди серости и мрака. Нежность среди жестокости. Любовь среди пошлости и похоти. Это всё она. И слава Богу, что письмо не дошло до неё! Не хватало ещё ей пачкаться о таких, как Шишкина. Однако, Штольман был очень рад, что оно было написано и попало к нему в руки. Стрекоза указала адрес и время встречи с Анной. Можно, конечно, предположить, что это ловушка для него самого, и они всё проверят, разумеется, но Яков был уверен, что женщине подобного толка и в голову не придёт, что после получения такого письма можно не сломя голову кинуться на выяснения подробностей, а пойти к мужу и всё рассказать.

Штольман улыбнулся. План, который уже был разработан, только что пополнился новым очень перспективным пунктом!

Затравка

Спал Штольман всего два часа, да и те плохо. Во сне он видел Аню. Она жалобно смотрела на него и читала письмо. Слёзы падали на строчки, размывая чернила. Даже сквозь сон мужчина ощущал потребность её утешить. Проснувшись, Яков ощутил дикую тоску. Неимоверно хотелось увидеть жену, обнять её и почувствовать рядом. Пойти к ней он не мог, не хотел рисковать её безопасностью — придётся довольствоваться запиской через одного из малолетних уличных агентов.

Яков вздохнул. Отвык он спать один. Всего одна ночь без мягкого Аниного тела, без её упругого животика, через стеночку которого можно почувствовать их сына, без разговоров перед сном и всё — жизнь ощущается пресной и на душе неспокойно. Скорее встать и ехать к Полю. Поймать Стрекозу и её помощника сегодня вечером и вернуть срочно всех домой. Штольман наскоро привёл себя в порядок, съел на ходу вчерашнюю чёрствую булочку (хорошо, что Аня этого не видит) и, сунув мальчишке на углу записку для жены, поехал на улицу Риволи.

Там уже развернулся военный штаб. Сотрудники русского посольства милостиво согласились не капризничать и выбрать местом дислокации центральное парижское отделение. Речь шла о молниеносных действиях — не до показательных выступлений сейчас. Вот после поимки злоумышленников - всегда пожалуйста! Сегодня же стратегию и тактику будем прорабатывать у французов.

Штольман прибыл к восьми утра, как и было договорено. Обозрел просторную залу, в которой жужжал, сновал во все стороны и что-то динамично доказывал человеческий улей. Яков в очередной раз поразился — когда люди были готовы отринуть политику, различия в национальности, менталитете и религии ради общей цели, они были способны достичь невероятных результатов. Но повод для этого должен быть воистину исключительный. В привычное время все тянули одеяло на себя, и сроки добычи информации и передачи данных были бы затянуты из-за бюрократии и искусственного торможения процесса.

Луи Лепин, Поль Мартен и господин Моренгейм радостно приветствовали Штольмана. Каждый из этих мужчин был профессионалом своего дела, поэтому они пришли заранее и рвались в бой. Яков рассказал о полученном послании, желая дополнить придуманный вчера план. Для того, чтобы понять весь замысел командования, нужно пройти весь вчерашний день вместе с русско-французской объединенной армией.

Итак, силы были брошены сразу на несколько направлений. Первый отряд во главе со Штольманом тщательно допросил метрдотеля и официантов. Несчастные служащие, ошеломлённые таким количеством дознавателей, совершенно потерялись и были готовы впасть в панику, если бы не мажордом. За свою долгую жизнь он видел почти всё, поэтому смутить его было крайне сложно. Несколько минут — и его подчинённые вернули себе лицо, собрались и были готовы держать ответ. Допрос продолжался долго. Следователи вытягивали из персонала мельчайшие детали, которые даже сами официанты не ожидали вспомнить.

В результате удалось наткнуться на любопытный факт. Жорж, самый молоденький из служащих, упомянул невзначай, что старая Адель, судомойка, говорила о том, что люди совсем стыд потеряли и шастают по кухне ресторана, как у себя дома: сначала просто дверью гремели, а потом что-то ещё и опрокинули — звон стекла на весь коридор слышен был. Два констебля были спешно направлены к пожилой женщине, и спустя полчаса перепуганная мадам Кобэ была доставлена в участок, лишившись половины своего законного выходного. Поняв, что от неё хотят, она приосанилась, поправила сползший чепец и живописала свои страдания на ниве мытья посуды. Она вспомнила всё: недостаточное обеспечение моющими средствами, холодную воду и всяческие притеснения со стороны начальства.

Штольман послушал всё это ровно две минуты, а потом вернулся к приёму. Буквально по секундам восстановив тот вечер, полицейские выяснили, что судомойка видела, как какая-то женщина в красном платье заходила в коридор, где выставляли для официантов разлитое уже по бокалам шампанское. Покрутившись там пару минут, женщина ушла. Мадам Кобэ лица не видела, только платье — больно уж красивое, хоть и спина голая — тьфу, срамота! Второй раз Адель видела эту незнакомку час спустя где-то. Она тащила стопку грязной посуды и заметила, что эта дама подняла вуалетку и что-то делает с одним из бокалов на подносе.

Штольман достал фотографию Стрекозы из папки и показал женщине.

— Это она? — спросил он.

— Да, — важно кивнула мадам Кобэ. Её никогда не допрашивали в полиции, и она чувствовала себя значительной фигурой. Соседки на улице обзавидуются!

Поблагодарив судомойку и передав её констеблям для оформления показаний, Штольман задумался.

— Как же она узнала, в какой бокал класть яд? Ведь мы все пили шампанское. Не могла же она действовать наудачу? Все остальные остались в живых.

При мысли о том, что его Аня могла тоже выпить яд, Штольман физически почувствовал, что руки его похолодели, а кончики пальцев закололо от оттока крови. Какое счастье, что она беременна и не пьёт алкоголь! Про себя он вообще не подумал.

— Дело в том, что Иван Петрович был убеждённым трезвенником! В его бокале было не шампанское. Вот наша душегубка и искала поднос для организаторов приёма, на котором стоял один бокал с лимонадом. Найдя его, она вылила в него яд и со спокойной совестью пошла в зал наблюдать за делом рук своих!

Теперь картина была ясна. Первый гвоздь в гроб преступников был забит. Стрекоза не обратила внимания на маленькую и сухонькую судомойку, незаметную среди заставленной кухни с плоховатым освещением. Странно, ведь Ксения Шишкина не первый год в игре и должна бы тщательней прорабатывать обстановку. Перечитав записи констеблей, Штольман понял. Адель не мыла посуду в момент, когда слышала убийцу. В первый раз она готовила смесь щёлока и песка, и её не было видно за столом. Зато она сама прекрасно разглядела коридор. Во второй раз мадам Кобэ стояла в той части помещения, где света вообще нет, и её просто нельзя было заметить.

Измученных служащих отпустили, поблагодарив за помощь следствию. Те вяло улыбнулись и поплелись к выходу. Верно говорят — в полиции всю душу из тебя вынут, а это они ещё ничего не натворили! Когда дверь за ними закрылась, вернулся второй отряд французско-русской армии. Эта группа ездила по адресу, куда было выслано приглашение. В указанном доме действительно проживала вдова золотопромышленника Копельи. Ей было уже восемьдесят семь лет, и вид она производила самый что ни на есть благообразный. С ней проживала не менее пожилая компаньонка и горничная, которая по возрасту недалеко от них ушла.

Почту? Да, получаем. Приглашение? Может, и было чего, но им оно без надобности. Где храним почту? На столике в прихожей. Гости в последнее время? К ним уж давно никто не заходит. А нет, был один мужчина не так давно. Из благотворительного общества, деньги на сирот собирал. Да, денег дали ему, и он ушёл. Очень милый молодой человек!

Всё ясно теперь! Раздобыв список приглашённых, злоумышленники выбрали того, у кого похитить билет будет легче всего. И сообщник Стрекозы, очаровав старушек жалостливой историей, забрал конверт, покуда ему несли деньги. Вопрос проникновения на приём закрыт.

Остался последний и самый значительный этап. Исключив слежку за конторой и домом, соблюдая все меры предосторожности, в участок тайно был доставлен Огюст де Морни, железнодорожный инженер, который вел дела с покойным. Он уже был осведомлён о смерти Керфа и пребывал в состоянии потрясения: от такого здорового и активного человека ожидать такого было невозможно. Хотя предпосылки для подобных мыслей у мужчины всё-таки имелись. Разумеется, он даст все необходимые показания и поможет наказать виновных.

Штольман начал допрос. Спустя два часа изобретателя отвезли обратно и приставили к нему охрану, а к самому зданию — филёров, заданием которых было обнаружение слежки и преследование подозрительных лиц, если таковые появятся. Дело в том, что полгода назад в адрес самого господина де Морни и его русского партнёра Керфа стали вначале приходить предложения о переходе на службу к заинтересованному в их работе немецкому промышленнику. Суммы за приостановление строительства в России и продолжение исследования в Германии предлагались колоссальные. Инженер даже перепугался. Кто из ныне живущих в одиночку мог располагать подобными суммами?

Ни французский железнодорожник, ни русский реформатор не могли пойти против совести. Ни один из них не был готов предать свою страну и потерять свою честь. На предложение ответили решительным отказом! После этого предложения закончились, но начались угрозы! Произошла череда мелких, но пугающих «случайностей», которые показали, что жизни де Морни и Керфа могут быть прерваны в любой момент. Инженер запаниковал, русский дворянин пришёл в бешенство. Была организована охрана для француза, а Пётр Иванович доложил в отдельную структуру российской полиции, которая занималась подобными делами.

Всю переписку и документы у де Морни изъяли, тщательно изучили и вылущили оттуда всё, что только возможно, а это было немало. Посол в России связался с нужными людьми. Они к этому времени набрали достаточно материалов, чтобы иметь представление о личности заказчика, успели озлиться из-за смерти столь важного человека и были готовы сотрудничать, чтобы исправить собственную медлительность. Путём сопоставления всех фактов было в рекордные сроки оформлено дело с тщательно подобранными и ранжированными доказательствами. Теперь необходимо было поймать исполнителей и заставить их петь оду заказчику с подтверждением имени и мотивов.

Ну что же, всё для операции «Птичка в клетке» было готово.

Дополнение

Аня в очередной раз повернулась на другой бок. Было шесть утра, и она уже час как пыталась заново заснуть. Мадам Ребер определила её в лучшую комнату, постелив свежее бельё и поставив вазу с засушенным лавандовым букетиком около кровати. Расставшись с Яковом, Анна упала на кровать и заснула мгновенно, потому что день измотал её вконец. Ночью, однако, ей снилась всякая белиберда. Злой Штольман, в сердцах кидающий какое-то письмо на стол. Почему-то Нина, тоже с письмом, заливающаяся странным смехом. Ксения Шишкина, обнимающая Якова сзади и оставляющая на его шее жирный красный помадный след.

На этом моменте Анна проснулась и никак не могла больше заснуть снова. Она чувствовала себя неуютно без твёрдого плеча мужа у щеки и без его ладони на её животе. Будто почувствовав, о чём она думает, их сын тотчас дал знать, что отсутствие отца беспокоит и его тоже. Сильные ножки и ручки забарабанили по маме изнутри, возмущаясь, что никто ему не пожелал спокойной ночи папиным голосом и не гладил его снаружи. Он вообще-то тоже член семьи: почему его не принимают во внимание?

Женщина успокаивающе положила руку на живот.

— Шшшш, маленький! Я знаю, всё знаю! Я тоже по нему скучаю! Не волнуйся, скоро папа придёт, и мы все пойдём домой!

Малыш ещё немного побузил для порядка, а потом успокоился. Анна раздражённо откинула одеяло. Заснуть всё равно не удастся, значит, нужно встать и заняться делом. Приведя себя в порядок, женщина вновь вернулась мыслями к мужу. Он должен сегодня быть к восьми в полиции, значит, он уже встал и готовится выходить. Аня надеялась, что он догадается заглянуть в корзинку на кухне и нормально поесть перед тяжёлым днём. Маловероятно, но всё же!

Мысленно пожелав Якову удачи, Анна вышла в коридор. На кухне уже слышался стук посуды: бабушка Марты начала готовить завтрак. Невольная гостья её дома пошла на звук. Сидеть без дела было слишком маятно, думы постоянно сворачивали к Штольману и опасности, которая ему угрожает, поэтому Аня решила помочь с готовкой. Мадам Ребер и раньше полагала мадам Штольман образцом благородства и неземного великодушия, а теперь, когда она не только на работе, но и в своём доме увидела, что она не просто ничем не подчёркивает различия в их положении, но и на самом деле не придаёт этому ни малейшего значения, стала считать её воплощением нравственного величия и бескорыстности.

Анна обнаружила, что Гастон уже встал и тоже помогал Катрин. Он сидел около печки и расщеплял ножом толстые доски на щепочки для растопки. Мальчика терзали бездействие и любопытство. Он хорошо помнил, как закончилась последняя история, когда он нарушил приказ Штольмана и пошёл туда, куда ему было запрещено, поэтому выйти из дома он не решался, но томился мыслью о том, что его опекун там один сражается со злом, а он, Гастон, сидит тут и занимается бесполезным делом. То есть, полезным, конечно, но в масштабе вселенской справедливости так себе занятие. То ли дело шпионы, убийства и всякое такое. Ребёнок вздохнул: много еще времени пройдёт, прежде чем Штольман будет брать его с собой на дело. Однако, пару мыслей насчёт полезных занятий у него имеется.

В дверь тихонько поскреблись. Мадам Ребер, привычная к вечным встречам агентов в любое время дня и ночи, открыла. Чумазый кругленький пацанёнок, придерживающий рукой сползающий ворот слишком большой для него рубахи, бодро отрапортовал, что господин Штольман велел передать письмо госпоже Штольман. Он шёл, путая след, и никто его не видел, так что всё в порядке. Радостно улыбнувшись, Аня поспешила навстречу малышу, достав из кармана всегда лежащий там для подобных случаев леденец. Когда женщина взяла записку, Гастон единолично завладел пришедшим и, отведя его в сторону, долго о чём-то шептал ему, склонившись к самому лицу. Мальчишка кивал и шмыгал носом.

Анна развернула хрусткий конверт. Нежность нахлынула на неё, когда она стала читать написанные чётким почерком мужа строки. Он волновался за неё, просил поберечься и никуда не уходить из дома. Штольман писал, что изнемог без неё и сегодня постарается сделать так, чтобы уже вечером они были вместе. Сердце Ани отчаянно застучало — сегодня всё решится! Боже, помоги ему! Пусть он вернётся домой целым и невредимым! Дочитав до конца, женщина улыбнулась и погладила свой живот: видишь, малыш, папа передаёт тебе привет и вовсе не забыл про тебя! Ребёнок возликовал и изо всех своих младенческих сил стал делать кульбиты внутри мамы. Аня поморщилась: с каждым днём ответные приветы от их сына становились всё ощутимее.

Внезапно Аня чуть не взвизгнула: прямо из стены перед ней появилась голова убиенного Керфа и скорбно уставилась на неё. Будь женщина менее привычна к явлению ей духов, в обморок бы упала, ей-Богу! Вчера, между прочим, она пыталась вызвать призрак Ивана Петровича, стараясь добыть ещё какие-нибудь факты, но он не явился. Теперь он пришёл сам, когда она меньше всего этого ожидала. Как-то неуважительно, что ли! Дух полностью показался из стенки и завис прямо перед лицом Анны.

— Что вы хотите? — проговорила женщина.

— Под подоконником пусть ищут! Там всё! Там! Даже имя есть! Я нашёл! Сам! Потому и убит был! Нельзя, чтобы он на свободе остался! России от него большая беда будет!

С этими словами призрак растаял в воздухе. Аня ничего не понимала. Подоконник. Имя. Знала она только две вещи. Даже после смерти господин Керф печалился о своей стране, что вызывало уважение и очень впечатляло. Это раз. А второе — Яков должен знать о новых фактах! И как можно скорее!

Аня зашла обратно в кухню и попросила Гастона найти кого-то, кто отнесёт записку Штольману. Мальчик, который ждал своих пятерых главных помощников, которым передал информацию о сборе пацан, принёсший Ане записку, ответил, что через десять минут всё будет сделано. Анна неожиданно рассмеялась: убедительный жест в конце своего предложения был точь-в-точь, как у Якова. Агенты прибежали очень быстро и почти не таясь. Даже если за ними следили, то ничего бы не заподозрили: именно в этом доме их компания собиралась очень часто, так что - ничего подозрительного.

Объяснив своим помощникам, какие именно два человека представляют опасность для него и его опекунов, Гастон велел смотреть сегодня в оба, рассредоточиться на два квартала и высматривать этих двоих даже с возможной маскировкой. Как только их засекут, срочно дать знать и не терять из вида. Задача была ясна. Вопрос с передачей письма тоже решился просто: один из мальчиков взял записку и, отойдя на несколько улиц ниже и убедившись в отсутствии слежки, сел на извозчика и рванул в центр.

Штольман и полицейские заканчивали последние штрихи с первой частью операции, когда письмо от Ани было доставлено. Дух Керфа дал вполне себе чёткие указания. В его ранее обысканную квартиру направили группу констеблей, которые обнаружили в подоконнике гостиной тайник. В нём лежала чёрная папка, которую доставили в отделение. Изучив документы, лежащие в нём, русские и французы потеряли дар речи: игра велась настолько высоко, что представить это было почти немыслимо! Российская разведка потирала руки: за этими людьми гонялись они вот уже четыре года, а тут такая удача.

Значит, господина Керфа убили не только потому, что он оказался упёртым и работать на благо Германии отказался, а потому что он узнал, кто именно был инициатором этого дела. Прокололся злоумышленник на том, что указал, где именно будет лежать сумма, которую готовы были заплатить русскому реформатору. Заказчик не мог знать, что владельцем банка являлся троюродный брат Ивана Петровича, который, узнав о международном скандале, тут же выдал владельца счёта, а за ним была раскручена если не вся, то большая часть дальнейшей цепочки. Пришлось спешно заметать следы.

Это было прекрасной новостью. Штольман был внутренне горд своей женой и страшно волновался за её состояние: хоть с беременностью приходы призраков стали переноситься легче, но она там одна, и он уже места себе не находит от беспокойства. И по сыну он соскучился: никто не ударил его ладонь с утра, желая удачи, и ему было грустно.

Российские дипломаты и французские полицейские были под сильным впечатлением. Они, разумеется, были наслышаны о талантах мадам Штольман, но одно дело слышать, а совсем другое быть причастным к этому. Только специальное отделение полиции Российской империи не удивлялось: о способностях Анны Викторовны было давно известно, о непримиримости Штольмана в отношении использования этих возможностей в национальных масштабах тоже, так что и говорить не о чем. Пусть и такая полезная штука, как выяснилось.

Теперь государственная машина двух стран заработала с удвоенной силой, оформляя всё по всем правилам, дабы сегодня вечером направиться в посольство Германии с официальным обвинением. Осталось только одно: поймать Стрекозу и её сообщника, и можно окончательно успокоиться.

Штольман проверил револьвер, взял шляпу и трость и пошёл к выходу. Пора начинать операцию!

Бег с препятствиями

Операция после получения сообщения от Анны Викторовны была разделена на три части. Первая группа полицейских во главе с секретными отделениями французской и русской внешней безопасности осталась в участке, подбивая все полученные данные, связываясь с нужными людьми, роясь в архивах и делая всё для того, чтобы документально-бюрократическая составляющая была безупречна, и злоумышленники не смогли отвертеться. Всё должно быть оформлено безукоризненно. Каждую улику, каждое свидетельское показание и действия следователей необходимо было зарегистрировать в соответствии с процедурой, не отклоняясь ни на дюйм, чтобы адвокаты преступников не смогли опротестовать ни одного факта дела. Порядка десяти человек занимались этим прямо сейчас. Уже были собраны две толстых папки, а конца и края ещё не было видно.

Вторая группа во главе с Луи Лепином села на хвост подручным Стрекозы. По портрету, нарисованному Анной Викторовной, сотрудниками охранки был опознан Жан Арпен, мужчина очень известный в определенных кругах. Начинал пятнадцать лет назад как брачный аферист, наследил по всей стране, был почти пойман, но покинул Францию и пару месяцев спустя обнаружился в Испании по похожему почерку. Перешёл на более тяжёлые деяния, а лет пять назад был почти пойман на убийстве, однако сумел скрыться и с тех пор след его терялся.

Каким образом связался с Шишкиной неизвестно, это предстояло только выяснить. Были подняты и доставлены в центральное управление дела, в которых он был замечен со стопроцентной вероятностью и те, в которых его роль была не доказана. Вся информация от русских по Стрекозе тоже была в их распоряжении. Директорат внешней безопасности Франции также прислал данные по Шишкиной и её связи с Германией. Сведения из папки, найденной на квартире Керфа, тоже включили в общие вводные. Двадцать человек сводили воедино даты, адреса, людей, события. Полицейские не делали перерывов, шум стоял неимоверный, кофе варился беспрестанно и лился рекой. Тяжёлый сизый дым от сигарет окутывал потирающих красные глаза служителей закона.

Результаты не заставили себя ждать. Три часа спустя были определены четыре возможных места пребывания искомой парочки в Париже, а также с десяток людей, способных пролить свет на их дела или же местонахождение. Несколько ударных групп были направлены по нужным адресам, а за названными людьми послали свободных полицейских. К одному из ростовщиков был направлен комиссар Жермен со своим констеблем. Их, разумеется, не посвящали в детали. Им была поставлена конкретная задача: найти и доставить в отделение. Но комиссар еще с самого утра видел, как Штольман, какие-то высокие чины и его непосредственное начальство то и дело снуют по этажам и кабинетам здания.

«Явно опять какое-то сверхважное дело! Что-то о жизни и смерти! Или государственной важности! И, разумеется, никто кроме этого выскочки не может им помочь! Хорошо, хоть его всевидящей жены тут нет!» Надо сказать, комиссар Жермен многое пересмотрел в своей жизни после истории с трупом в больнице, где работала Анна. Он осознал несовершенство своего поведения и отношения к работе, а также профессионализм Штольманов. Но выше его сил было перестать ворчать на несправедливость судьбы, дающей одним такие таланты, а другим лишь небольшой шанс вскарабкаться вверх по карьерной лестнице. Делал мужчина это по инерции скорее, но постоянно и по чуть-чуть, так что нельзя было сказать, что характер его сильно улучшился. Свидетелем того были его подчинённые, которые всё столь же часто изучали стены карцера за свои проступки.

В общем, людей допрашивали, жилища обыскивали, сведения искали. Шестерёнки крутились не переставая, показания копились, и к пяти вечера искомая квартира была найдена. Действовать нужно было тонко. Филёры исследовали территорию и выяснили, что люди, здесь живущие, обитают тут уже три года. Они уезжают и приезжают, постоянно путешествуя. Район этот хороший, люди здесь живут не из простых, никого не удивляет периодически пустующий дом. Семейная пара милая, тихая, ни в каких порочащих их событиях замечена не была, внимания не привлекала. Идеальная маскировка.

Дворник показал, что господа две недели как вернулись из Италии, живут у себя, редко куда выходят. Сейчас никого нет. Филёры доложили начальникам. Решено было поставить засаду. Полицейские тут не сработают чисто, их за версту видно. Русские агенты охранки взялись за это дело. Час спустя в квартире злоумышленников находилось трое вооружённых человек, проникнувших внутрь так незаметно, что даже полицейские не смогли бы сказать, как именно они это сделали. Оставалось только ждать, когда вернётся господин Арпен.

Третья группа во главе со Штольманом отправилась брать Стрекозу. Утром было написано письмо от имени Анны и отправлено в гостиницу «Рояль» на имя мадам Либелюль (очень смешно, пожалуй, подписаться стрекозой по-французски), в котором женщина соглашалась на встречу. В отеле, разумеется, сама Шишкина не появилась, письмо забрал уличный мальчишка, который добежал до рынка и, покрутившись там, остался на месте. Скорее всего, письмо было передано товарищу, который в свою очередь уже доставит записку Ксении. Штольману было не важно отследить гонца. Главное, что информация передана, и можно было готовиться к встрече.

Когда ударный отряд добрался до искомого адреса, оставалось всего полчаса до назначенного времени. Можно было идти внутрь и организовывать засаду. Яков вдруг почувствовал покалывание в затылке. Интуиции он доверял. Что-то шло не по плану. Нужно действовать по-другому. Остановив своих бойцов, он решил, что идти внутрь заранее, да ещё всей толпой, они не станут. Кто знает, что всё-таки было на уме у госпожи Шишкиной. Он пойдёт один и ровно в тот час, о котором было договорено. Полицейские отговаривали его. Это было опасно и слишком рискованно.

Штольман покачал головой. Их дело — страховать его и держать руку на пульсе. Он всей кожей ощущал правильность принятого решения. Если они сейчас её упустят, то всё пойдёт прахом. Подвергать опасности Анну и их малыша он не станет ни в коем случае. Приближающийся праздник должен пройти мирно и радостно. Под Дамокловым мечом это им не удастся. Кроме того, на кону честь Отечества. Задержать эту пакость и дело с концом.

Когда стрелки часов отмерили нужный час, Штольман осторожно пробрался к двери и проник внутрь. В доме стояла гробовая тишина, слышно было даже, как в комнате в конце коридора несчастная муха отчаянно жужжала в паутине в углу. Яков подобрался. Он явно был тут не один. Предельно напряжённо мужчина двинулся вперед по тёмному вестибюлю. Скорее всего, его ожидают в самой дальней комнате. Что же, идём туда!

Если бы Штольман не был в высшей степени сконцентрирован, он пропустил бы молниеносный бросок из скрытого шкафом проёма сбоку. Он был готов и смог не менее быстро среагировать и увернуться от удавки в руках нападавшего. Оба упали на пол. Штольман подскочил и, перекатившись, почти поймал атакующего за руки. Тот отшатнулся и сумел избежать захвата. Перед Яковом стоял Жан Арпен, сообщник Стрекозы, злой и готовый дорого продавать свою жизнь.

Возможно эти злость и отчаяние смогли бы сыграть ему на руку, если бы Штольман вдруг не осознал, что этот слащавый тип (вот уж прав был Гастон, прав!) ждал в этом доме не его, а Аню. Что бы стало с ней, если бы этот ублюдок набросился на неё и накинул удавку ей на шею? Даже если его целью было схватить её, а вовсе не убивать. Мысль о том, что вот это подобие человека могло причинить вред его беременной жене и их будущему ребёнку, что-то сдвинула в Якове. Впервые в жизни ему стало плевать на то, что преступника должно судить по закону, что самосуд — это неправильно. Руки его сжали трость, и перед ним упала чёрная, мешающая ему дышать пелена.

Осознал он себя только тогда, когда сквозь барабанящую в ушах кровь к нему пробились крики двух полицейских, прижимающих его к полу. Ворвавшись в дом на помощь к своему руководителю, они обнаружили, что он вовсе не нуждается в их поддержке. Он сидел на окровавленном мужчине, на шее которого с каждой секундой всё туже затягивалась верёвка. Противник Штольмана силился содрать удавку, но не мог этого сделать. Глаза его закатились, а ноги царапали пол. Никогда Жану Арпену не было так страшно. Все десять лет он с лёгкостью отнимал чужие жизни, ни на секунду не задумываясь и не жалея об этом. Когда же он понял, что сейчас лишится своей, на него напал дикий ужас. Он не хотел умирать.

Спасение пришло к нему неожиданно. В комнату вбежали четверо фликов. Двое из них бросились к Штольману и попытались оторвать его руки от шеи преступника. Удалось им это далеко не с первого раза! Наконец Якова смогли прижать к полу и достучаться до его сознания. Штольман, тяжело дыша, привалился к стене, хватая ртом воздух. Он так люто ненавидел этого до рвоты кашляющего мерзавца, на которого уже надели наручники, что опасался лишний раз на него смотреть. Он, конечно, уже соображал, что происходит, но явственно чувствовал близость той самой пелены, которая не давала ему спокойно вздохнуть покуда тот, кто мог навредить его жене, был жив.

Сжав руки в кулак и чувствуя боль от ногтей, которые впились в ладонь, Штольман тяжело встал и направился к Жану.

— Где Стрекоза? — хрипло выплюнул из себя Яков, ощущая, как слова царапают стенки горла.

Вдруг мужчина засмеялся. Сплюнув кровь, он сделал паузу, а потом вновь продолжил.

— Забавно вышло! — отсмеявшись, сказал он. — Я тут твою жёнушку ждал, а Стрекоза к тебе домой пошла с тобой повидаться!

Штольман вдруг похолодел. Он, конечно, знал, что Аня в безопасности в домике госпожи Ребер, но он понимал также и то, что уже слишком давно в его жизни всё было хорошо. Судьба никогда не была к нему столь щедра столько времени подряд.

Нужно было срочно, очень срочно ехать домой!

Один в поле...

Штольман был вынужден задержаться на пятнадцать минут прежде, чем смог отправиться домой на поимку Стрекозы. Сначала он отдавал распоряжения относительно господина Арпена, которого констебли уже упаковали в наручники и теперь старательно пропускали мимо ушей жалобы на произвол фликов. Штольман подошёл к задержанному и медленно и раздельно сказал, глядя ему в глаза:

— Вами было совершено нападение на полицейского при исполнении с отягчающими обстоятельствами: преступный сговор и засада. Не думаю, что вы захотите, чтобы помимо этого чудного набора вам был вменен шпионаж!

-Какой ещё шпионаж? — побледнел Жан.

— Я полагаю, вы действовали по наводке госпожи Шишкиной, получая…хм…гонорар за ваши таланты. Тогда это одно преступление. Если же вы полноценный участник заговора, то приговор будет куда как нелегок.

Тут мужчина вдруг понял, в какую передрягу он попал. Он не хотел думать о том, что его ждёт, если эти шавки полицейские посадят его за измену Родине. Одно дело помочь симпатичной бабёнке в нелегком деле устранения недоброжелателей и получить за это кругленькую сумму, а совсем другое — попасть в тюрьму по государственной статье. Второго он не хотел и тут же стал клясться, что он всего лишь исполнитель. Про то, что при задержании Штольман превысил свои полномочия, он больше не заикался.

Наконец прибыл полицейский экипаж, и преступника увезли в управление. Группа полицейских осталась в доме — искать улики и протоколировать всё до мелочей. Ещё пять минут Штольман потратил на восстановление равновесия, закрыв глаза и размеренно дыша. Ему точно нельзя было больше терять контроль. Нужна чёткая мысль и незамутнённое сознание. Тревога снова толкнулась в его сердце, но он подавил её усилием воли. Дыхательные упражнения помогли: он снова мыслил трезво и был готов действовать.

Экипаж ехал медленно, так ему казалось, хотя возница нахлёстывал лошадей и поминутно гикал, поняв по лицу Штольмана, что дело не терпит отлагательств. Яков же не терял ритма дыхания, гоня из своей головы образ Анны, которая всё же пришла домой и вновь подвергла себя опасности. Она была слишком покладиста все эти месяцы, наверняка внутри она уже вся извелась от бездействия. Да ещё организм перестраивается, и гормоны не дают ясно мыслить. Привидится какая-нибудь чушь, вот и полезет в бой. В общем, когда показались их ворота, Штольман был как взведённый курок револьвера — тронь его и прогремит выстрел.

Дом молчал и ничего не мог подсказать Штольману. Яков решил, что если его и так ждут, то таиться смысла нет, и смело распахнул дверь. В нос ударил запах сладковатых духов. Она здесь! Нужно быть настороже, ведь сразу она его не встретила. Вдруг Штольман застыл на месте. Он услышал равномерные звуки, доносящиеся издали. Будто паровозную трубу заткнули подушкой и загрузили топку по полной, заставив струю воздуха тонко и надсадно реветь. Или кто-то, забыв предосторожность, решил поиграть со львом как с котёнком и схватил того за хвост.

Ассоциация со львом подсказала Штольману, в чём тут дело! Мистигрис! Это он перешёл в боевой режим и воет от злости, стараясь добраться до противника. Якову это его состояние было очень знакомо. Где же он сам? Судя по звуку, заперт где-то в дальней комнате. А куда подевалась Жаклин? Её лая он не слышал. Штольман дошёл до арки, ведущей в гостиную. Она была пуста. Внезапно из-за дивана послышался слабый стон. Яков взволнованно заглянул за него. Несчастная собака с окровавленной мордой лежала на полу и тяжело дышала, периодически постанывая от боли. Штольман дёрнулся вперёд, чтобы посмотреть, что с ней, и внезапно на его затылок опустилась рукоять пистолета. Свет померк.

***

Ане было не по себе. Всё было не так и валилось из рук. Спину тянуло, мышцы живота были будто каменные, а малыш внутри решил, что за внимание родителей надо бороться, и устроил такую канонаду, что от греха подальше его мама полулегла на кровать и вытянула ноги. Она пыталась успокоить сына, но сегодня её слова и поглаживания не работали. Видимо, ребёнок совсем одичал в отсутствии отца и роптал на несправедливость.

Анна же чувствовала, что Якову угрожает опасность. Всем сердцем и душой. Это ощущение поселилось в ней около часа назад и никак не хотело покидать измученной мыслями головы. Женщина не могла сидеть или лежать больше, поэтому встала и принялась мерить шагами комнату. Три шага вправо — перестань накручивать себя, у него всё хорошо! Три шага влево — если сейчас выйдешь, будешь дурой. Только навредишь ему. Ходить тоже стало невыносимо, и Аня спустилась вниз.

Гастон и Марта заперлись наверху. Они читали про призраков Рождества Диккенса и пытались создать соответствующую атмосферу. Мадам Ребер ушла на рынок, и внизу Ане было не менее тревожно, чем в спальне. Что же делать? Нельзя подводить Штольмана, но что, если она не права, и её помощь может понадобиться. Внезапно в дверь забарабанили. Женщина открыла. На пороге стоял запыхавшийся Жак, помощник Гастона.

Быстро кивнув головой, изображая приветствие, мальчик затараторил:

— Госпожа, мне нужен Гастон, у меня срочное донесение.

Аня взволновалась так, что голова закружилась, и ей пришлось опереться о косяк.

— Говори скорей, что ты узнал! Его долго ждать!

— Как он и сказал, наши следили за вашим домом и за всеми подозрительными, которые там ошиваться будут. Так вот, баба…в смысле дама одна в красной шляпке и вся из себя видная минут сорок назад зашла к вам домой через задние ворота. Мы тут же побежали к нашему папаше Эжени…в смысле, к начальнику отделения полиции и передали информацию честь по чести. Он уже знает всё, вот и пошёл дальше докладывать. Мои же донесли, что наш Стальной сыщ…то есть ваш муж минут десять назад сломя голову принёсся на коне и ринулся в дом.

Ане пришлось сесть, ноги её не держали. Полицейские не знают, что Штольман в доме, а значит, он там будет без поддержки (на тот момент аргумент в её голове казался неоспоримым — мысль о том, что господин Эжени уже позвонил в их командный центр, просто не пробилась сквозь пелену волнения и тяжело стучащую в висках кровь). Без неё Штольман пропадёт. Срочно нужно ему помочь!

Вдруг Аня разозлилась. Кто дал право этой женщине приходить к ним в дом и вести свою грязную игру там? Это наглость несусветная! Ещё и Штольману угрожать! Аня решительно натянула шубку, завязала ленты меховой шапочки под подбородком и, поджав губы, выдвинулась на поле брани.

***

Штольман пришёл себя от чудовищной боли в пульсирующем затылке. С силой сжал веки, потому что попытка открыть глаза привела к очередному зверскому спазму. «Меня слишком часто стали бить по голове!» — подумал Штольман. «И второй раз по этому месту.» В прошлый раз ему досталось от повреждённой разумом девушки, когда они с Аней обнаружили тайный ход. Придержав голову рукой — ему казалось, что она отвалится, если он этого не сделает — Якову удалось осмотреться и моментально вспомнить предшествующие удару события.

Он сидел в кресле перед камином. Слева от него лежала за диваном Жаклин. Она уже не двигалась и не скулила. Штольман замер: дети не переживут, если она мертва. Ему чудилось, что собачий бок немного приподнимается, и от сердца чуть-чуть отлегло. Яков перевёл взгляд вперёд и столкнулся с ненавидящим взором Ксении Шишкиной. Брови Штольмана поползли вверх. Что у неё был за вид! Платье, имеющее целью, вероятно, выставить в самом поражающем мужское воображение свете прелести женщины, потеряло всю свою привлекательность.

Снизу и слева от лавандовой ткани был оторван внушительный клок, а остатки подола имели вид пожёванный и обслюнявленный, будто собачьи зубы вцепились в атлас и с яростью терзали наряд незваной гостьи. Так вот что случилось с Жаклин! Она защищала вверенную ей территорию до последнего и получила пистолетом по морде. Однако и после этого собачьи челюсти не разжались, и женщине пришлось бить не один раз, чтобы избавиться от приставучей шавки. В конце концов после особенного сильного удара животное было уже не в состоянии сопротивляться и было отброшено на пол. Только тогда пасть Жаклин разжалась и фиолетовая тканевая змея легла на ковёр рядом с ней. «Если она жива, я буду покупать ей парную телятину до конца жизни», — пронеслось в голове у Штольмана.

Он продолжал обозревать стоящую напротив него женщину, не переставая поражаться. Платье спереди будто драли десять диких кошек. Штольман знал одного рыжего кота, который мог с успехом заменить всех их скопом. Ключицы, плечо и левое ухо Стрекозы пересекали кровоточащие полосы порезов. Даже на подбородке виднелись следы от кошачьих когтей и...зубов? Причёска её была в беспорядке, глаза налились бешенством, а рука, сжимающая револьвер, слегка подрагивала.

Придя сегодня сюда, Ксения рассчитывала совершенно на другое. Она хотела надавить на Штольмана, шантажируя его пойманной Анной, желая одновременно показать, как сама она соблазнительна, умна и опасна. Именно поэтому она выбрала такой наряд. Ей казалось, что Яков не сможет наконец устоять перед ней, ведь его жена (женатый Штольман — вот так хохма!) стала толстой от беременности, и он явно соскучился по женскому обществу. Так почему бы не совместить приятное с полезным: он закрывает дело, они весело проводят время, а потом его ужасно запустившая себя жена возвращается домой.

Непонятно, почему она так думала, вероятно двенадцать лет вынужденной ссылки сказались на её памяти: Штольман ни за что не отринул бы законы чести, а уж веселье с женщинами сомнительного толка, тем более с подозреваемыми, никогда не входили в круг его предпочтений. Но из песни слов не выкинешь, шла Стрекоза сюда именно за этим. В результате женщина была атакована с двух сторон безумными, злющими и пугающими её представителями животного мира. И если собаку она обезвредила относительно быстро, то бешеное рыжее существо едва не покалечило её. Его когти прошли в миллиметре от её глаза. С большим трудом ей удалось поймать его за шкирку и запереть на кухне, где тот утробно завывал вот уже полчаса.

Буквально плюясь от ярости, Ксения стала вопить о том, что это самый отвратительный дом, который она когда-либо посещала, что сам Штольман и его полоумная жена — какие духи, что за дикость! — ещё поплатятся за то, что влезли в это дело. Что её заказчик не оставит от них мокрого места, и его последний шанс — закрыть это дело! Револьвер в её руке скакал вверх и вниз.

Вообще говоря, Стрекоза была опытной исполнительницей деликатных поручений и умела держать себя в руках, но сейчас она просто не могла успокоиться: вновь унижена, да ещё таким образом, да ещё перед этим непробиваемым мужчиной — это было нестерпимо. Штольман же готовился к броску. Он пока не мог этого сделать: револьвер был направлен на него, а женщина стояла достаточно далеко — она успеет выстрелить. Внезапно Ксения успокоилась и усмехнулась, заметив его манёвры.

— О, дорогой Яков, не трудись! Я быстрая и меткая. Я бы предложила тебе честную схватку, но ты же благороден до глубины души и не бьёшь женщин! — язвительно протянула женщина и упёрла руку с оружием себе в бедро.

— В нашей семье женщин бью я! — раздался сзади голос Ани, и Ксения мешком свалилась на пол, потому что на её голову опустился тяжёлый бронзовый подсвечник с полочки в прихожей.

Некоторое время Аня смотрела на бессознательное тело у её ног. Потом она отбросила своё орудие, которое с гулким стуком упало на ковёр, потёрла спину, с усилием слегка прогнулась назад и, посмотрев на Якова, проговорила:

— Любимый, если ещё какая-то женщина из твоего прошлого задумает приходить к тебе и пытаться навредить, пусть она подождёт хотя бы пару месяцев. С таким животом размахивать подсвечниками крайне неудобно.

Она снова посмотрела на Ксению Шишкину, распростёртую на ковре.

— И Бога ради, убери её из нашей гостиной!

С этими словами Аня вышла в коридор, оставив Штольмана стоять с отвисшей челюстью посреди комнаты.

Рождество

Вечер выдался напряжённым и нервным. Не успела Аня дойти до кухни, чтобы взять бинт и лекарства для Штольмана, как в прихожую ворвались полицейские во главе с господином Эжени и Полем Мартеном, негодующий Гастон, которого нашли его подручные и рассказали обо всём, и взволнованная Марта, которая не собиралась оставаться в стороне от таких волнующих событий.

Представители закона мгновенно рассредоточились по комнатам и принялись за работу. Гастон вопил о несправедливости ровно до того момента, как заметил Жаклин. Дети на секунду замерли и бросились к собаке. Аня, которая до этого момента не видела, что Жаклин ранена, последовала их примеру. Рана была серьёзная, но животное уже пришло в себя и теперь пыталось лизнуть руки людей, которые её осматривали. Анна не знала, за что хвататься: Штольману тоже нужна была её помощь. Она дёрнулась к нему, но он махнул ей рукой: занимайся Жаклин, я в порядке. Женщина кивнула и отправила детей в свой кабинет за необходимыми вещами.

Штольман же наскоро объяснил прибывшим, что здесь произошло — Поль присвистнул от восхищения, а господин Эжени сделал себе ещё одну пометку о странных русских, чьим женщинам не возбраняется махать подсвечниками направо и налево — и пошёл на кухню вызволять Мистигриса. Настроившись на бой с разъярённым животным, Яков собрался с духом и распахнул дверь, за которой до сих пор не утихли вой и шипение. В коридор выкатился надутый комок вздыбленной шерсти с поднятым победным флагом хвостом. Оглядевшись и взвыв ещё раз, Мистигрис осознал, что противник повержен, и ему уже не нужно изгонять его с их территории.

Кот для порядка пошипел еще немного, а потом вдруг поразил Штольмана в самое сердце: вернувшись к нему, он подпрыгнул почти до груди мужчины и, вцепившись когтями в ткань пиджака, забрался ему на плечо. Минуты три животное взмякивало, рыкало, подвывало и мяукало, рассказывая хозяину о происшествии. Якову стало смешно — ни дать, ни взять городовой на посту докладывает о дежурстве. Высказав всё, что наболело, Мистигрис успокоился, уложил шерсть, сделавшись меньше, и вдруг заурчал, тычась в Штольмана головой.

Пуд соли был съеден, боевое крещение пройдено — отныне авторитет Якова невозможно было поколебать, и кот стал почитать его за главного. Это дорогого стоило, до сих пор такой чести удостаивался только Гастон. Яков почесал Мистигриса под мордочкой. Животное подставило голову, вытянулось вперёд и чуть не рухнуло вниз. Штольман усмехнулся: ему пока было непривычно подобное отношение от своего вечно недовольного питомца. Так — на манер пирата с рыжим котом на плече — он и вернулся в гостиную.

Там Аня уже закончила приводить в порядок Жаклин. Несчастная собака ещё долго не сможет есть твёрдую пищу и активно двигать челюстью, ей сильно досталось. Один из ударов пришёлся в голову, поэтому к травме мордочки прибавилось сотрясение. Дети плакали, жалея маленькое создание. Вдруг Гастон, который больше не мог выносить страданий своей любимицы, вскочил с места и бросился к уже пришедшей в себя Стрекозе.

Штольман едва успел его перехватить и прижать к себе. Мальчик вырывался, но Яков крепче его обнял, и в конце концов ребенок зарыдал, судорожно сжимая ноги Штольмана. Марта плакать и не переставала, но оставить своего приятеля в одиночестве не могла, и спустя минуту Якова окружали уже двое уткнувшихся в него детей. Мистигрис спрыгнул на пол и пытался утешить всех скопом, взволнованно мурча и заглядывая в глаза своим людям.

Штольман растерянно посмотрел на Аню поверх всего этого столпотворения. Его жена держала на руках быстро дышащую Жаклин. Губы женщины подрагивали, а слёзы были готовы побежать по щекам. Её наконец догнали страх и нервное напряжение этого вечера, и Аня не могла оставаться одна. Она неловко поднялась с пола и, подойдя к мужу, спрятала лицо в его плече. Так они и стояли посреди комнаты, когда закованную в наручники Ксению Шишкину вели к выходу.

В этот момент Стрекозе вспомнилось детство, когда мама была жива и читала им с сёстрами Библию. Там было что-то про главу семьи, который всем столп и опора, и если опора эта сильна, то весь род выстоит. Видно этот стержень был силён, коль смог держать всех на себе, не ломаясь, не сгибаясь, не теряя равновесия. Ксении вдруг подумалось, что жизнь, которую она выбрала, была вовсе не так уж хороша, как раньше ей представлялось, а Штольман, который, как ей казалось, потерял хватку и погрузился в однообразие и скуку, приобрёл что-то, цены чему она не знала до конца, но о чем сожалела глубоко внутри.

***

Ёлку поставили огромную. Она заняла половину гостиной и тут же стала одуряюще пахнуть на весь дом. Дети в мгновение ока украсили её снежинками, шишками, свечами, ватой и золотыми нитями. Мистигрис пришёл в полный восторг и всё порывался поиграть с орешками и сахарными фруктами, висящими на нижних ветках. Послушался он только Штольмана, которого нынче признал за вожака. Послушаться он послушался, но любимым делом его теперь стало сидеть напротив игольчатых ветвей и щурить глаза в надежде на то, что Яков разрешит-таки куснуть так манящие его вкусности.

Жаклин блаженствовала. Столько внимания ей не доставалось никогда. Все её гладили, охали над ней и старались подсунуть что-нибудь лакомое. Она лежала в своей корзинке около камина и счастью её не было предела. Ей было уже не так больно, а люди вокруг были самыми добрыми на свете, чего же ей ещё желать!

Штольман за день до Рождества возвращался домой из полицейского участка, где он дописывал один из документов в деле об убийстве Керфа. Поскольку преступники были пойманы, разногласия между структурами вновь вылезли на поверхность. Полиция Парижа не хотела отдавать все лавры разведке, русское посольство в свою очередь тоже упёрлось рогом: посмотрели бы мы на то, как бы вы раскрыли это дело без нашего Штольмана. Поль Мартен, который за этот год настолько привык к помощи друга, что уже считал его своим, возмутился: Жак живёт во Франции, и он полноценный член парижского правозащитного общества.

Штольман напряжённо улыбался, очень быстро подписывал приносимые ему бумаги и поспешил откланяться, как только бюрократические формальности были выполнены. Останься он там ещё на немного, точно был бы взят в оборот, и пришлось бы ему искать способ выбираться из-под молота, зависшего над наковальней. Экипажа рядом не было, Рождество всё-таки, все спешат по делам. Яков прошёлся до угла, где обычно их было несколько, и вдруг увидел в витрине засахаренные фиалки.

Именно их вешали на ёлку в их доме на Рождество. Мысль о доме и тепле родительской любви не вызвало привычной горечи, лишь ностальгию и лёгкую грусть. Штольман улыбнулся, зашёл в лавку и купил целую коробочку. Дома они повесили их на игольчатые ветки, а Аня не удержалась и стянула одну. Она была такая вкусная и пахла так изумительно, что она не смогла устоять. Штольман был рад: в душе его царил покой впервые за долгое время.

Подарки не уместились под ёлкой. Их пришлось сложить горкой, а кроме того ожидались дары от Мироновых, которые приедут послезавтра. Дети наворачивали круги вокруг этого невероятного количества свёртков и пакетиков, предвкушая утро Рождества.

Мадам Агнес полностью заставила кладовую и ледник блюдами для праздничного обеда. Она порывалась остаться и прислуживать за столом вместе с Мари, но Штольманы отпустили её на три дня к семье, ведь Рождество нужно проводить с близкими и родными. Женщина никак не могла прийти в себя: эти чудные люди подарили ей новое платье, чепец и ещё отрез ткани для того, чтобы детям сшить новую одежду, надавали еды с собой, и теперь ещё выходной в Сочельник! Что за волшебство!

Мари осталась в доме, но лишь потому, что была стеснительна и робка. Она стала невестой господина Деко две недели назад и теперь ждала свадьбы, чтобы переехать к нему законной женой. С одной стороны ей не хотелось покидать Штольманов, но с другой — краснодеревщик был представительный и привлекательный мужчина, что уж там говорить. Он пригласил её на Рождество, но девушка отказалась оставаться в его доме с ним наедине. Это наполнило господина Деко одновременно раздражением и уважением, и он смирился — целомудренность своей невесты он ценил.

И вот наконец настал долгожданный Сочельник. Гостей ждали только с утра, поэтому его встречали в тесном семейном кругу. Зажгли свечи, пели рождественские каноны и радовались теплу огня и единению душ. Спать пошли после полуночи. С самого раннего утра приехали родственники. Они не смогли выдержать долгой разлуки, сели на более ранний поезд и в шесть утра уже стояли на пороге. Последовала череда объятий, слёз, рукопожатий и лобзаний. Наконец все успокоились и пришли в праздничное расположение духа.

Гости освежились с дороги, переоделись в торжественные наряды и были готовы к обмену подарками. Пришли мадам Ребер с Мартой, и феерия детского восторга выплеснулась из берегов и захватила всё вокруг. Взрослые поневоле поддались эмоциям и радостно смеялись, когда Гастон завопил от счастья, увидев набор новеньких блестящих метательных ножей, а Марта закружилась по комнате, прижимая к себе воздушное кружевное платье. Мадам Ребер одарили шалью и корзинкой для рукоделия, поскольку старая прохудилась недавно. Мари убежала на кухню плакать: Штольманы снабдили её приданым перед свадьбой, и она не знала, как их отблагодарить.

Дом Анны и Якова пополнился двумя новыми картинами, которые Виктор Иванович и Мария Тимофеевна привезли из Бордо. Модные нынче импрессионисты расцветили спальню и кабинет хозяев дома. Штольман смутился, потому что тёща подарила ему потрясающую трость с серебряным набалдашником. Она ему очень понравилась. А госпоже Мироновой понравилась реакция зятя. Оба остались крайне довольны друг другом. Пётр Иванович подарил племяннице и её мужу акции. Да, да. Внушительный пакет от дома Герлен. Прибыль будет только расти, это отличный вклад в будущее.

Штольманы решили подарить родным в этом году по два подарка: классический и романтический. Поэтому в первой раздаче братьям достались золотые запонки, а Марии Тимофеевне сапфировая брошь. Вторым же этапом стала недельная поездка на Корсику, про которую родители и дядя твердили уже полгода. Дядю звали туда смутные представления о дикой природе и знойных смуглых женщинах, а Виктора Ивановича с женой — нереализованные планы о путешествии в прошлом году. Все были счастливы.

Гастон нерешительно протянул свой подарок опекунам. Он не знал, понравится ли им то, что так долго выбирал. Яков развернул яркую ткань. Они с Аней были ошеломлены, увидев внутри деревянную скульптуру. Мужчина и женщина замерли над мальчиком, который тянет к ним руки. Все трое были один-в-один обитатели дома на улице Ришард. И где он только нашёл её? Штольманы обняли мальчика: подарок тронул их до глубины души. Он с облегчением горячо прижался к ним и, улыбнувшись, вернулся к распаковке остальных свёртков. Их ещё было целых четыре.

Разошлись только к полуночи. Штольман помог Ане снять обувь, потому что она совсем утомилась и не находила в себе сил раздеться. Сегодня он опять подарил ей половину ювелирного магазина. Яков просто не мог остановиться: всё казалось недостаточно прекрасным для неё. А при виде её подарка мужчина засмеялся. Два новых пальто и шарф. Теперь простуда ему не грозит. Анна частенько ворчала на его привычку ходить нараспашку, особенно после того, как прошёл его кашель. Его жена, как и обещала, заботилась о его гардеробе.

Ещё вчера, когда они остались вдвоём, она протянула ему его небольшой акварельный портрет. Штольман смотрел на самого себя и не узнавал. Если она видит его таким, то это любовь смотрит на него её глазами. Если же он на самом деле стал так умиротворён и даже отчасти красив, то из его глаз смотрит счастье, дарованное ей. Вот уж воистину говорят, что бы ты ни дал женщине, она вернёт тебе сторицей. В случае с Аней, она подарила ему целую жизнь.

Самый же её дорогой подарок она носила сейчас в себе. И хоть получит он его не на Рождество, значимость этого дара нисколько не уменьшается. Штольман обнял свою любимую Анечку, а она положила голову ему на плечо. Так можно было стоять до самого утра, не двигаясь, не стремясь куда-то идти. Просто быть рядом и чувствовать, что всё правильно, всё так, как должно быть.

Пожалуй, это было лучшее Рождество в жизни Штольмана.