Детективное агентство "Анна и её духи". Труп в анатомическом театре.

Беспокойное утро

Штольман подумал, что, если сегодня утром ещё что-нибудь произойдёт, он по-настоящему сойдёт с ума. Вот просто сядет прямо на крыльцо своего собственного дома и натуральным образом съедет с катушек. Последний раз такое безумие на его памяти случалось, когда он учился в Императорском училище правоведения, куда был принят вопреки всеобщему мнению благодаря отличной учёбе и спортивным достижениям, а вовсе не по протекции дяди.

В тот злополучный день императрица решила нанести неожиданный благотворительный визит в его альма матер, и известно об этом стало лишь в ночь накануне посещения. Все учащиеся, персонал и учителя были подняты словно по тревоге в три часа ночи. До самого утра всем известные недоработки, до которых вечно никогда не доходят руки, были практически устранены. Государыню встретили стоящие навытяжку, бодрые, красивые, улыбающиеся студенты. Если бы Мария Александровна знала, чего им это стоило, она сократила бы свою приветственную речь и поскорее перешла в кабинет ректора. Кроме того, императрица была бы крайне удивлена, что сто пар глаз напряженно следят за её перемещением по зале не только из безграничного обожания и великого уважения, но и потому, что тяжёлое зеркало слева от входа закрепили только час назад и надёжность крепления ни у кого из присутствующих доверия не вызывала по причине беспробудного трёхдневного пьянства плотника Василия, нынче запертого в сарае на заднем дворе. Поэтому, когда Мария Александровна перемещалась ближе к двери, все дружно задерживали дыхание, облегчённо вздыхая, когда государыня возвращалась в центр залы.

В тот раз всё обошлось, а вот сегодня утром Штольману казалось, что их с Аней не такой уж большой дом стал средоточием жизни шебутного и легкомысленного Парижа! Всё началось в семь утра. Ну, тут справедливости ради надо сказать, что против такого начала Яков не возражал. Проснулся он от того, что Анна вместо того, чтобы как обычно дать ему поспать, стянула с него одеяло и совершенно недвусмысленно заменила его своими руками и губами. По не совсем здравому в тот момент рассуждению Штольмана день явно задался. Знал бы он, что будет дальше, прикусил бы язык!

Через пять минут во дворе раздались крики, и утро из сладостного превратилось в суетное. К ним прибежал садовник господина Руже, который жил на соседней улице. Несчастный рыдал не скрываясь. Жена его надумала ночью рожать, позвали акушерку, но роды вышли тяжёлыми. Доктора вызывали уже два раза, но он не идёт — трущобный дом рухнул ночью, много раненых, он не может отлучиться оттуда. А ведь все знают, что жена господина Штольмана не только проницательный сыщик, но и великолепнейший врач! Не откажите, спасите несчастную, а уж он отплатит, ей-Богу, отплатит! Решительно прервав все предложения об оплате, Анна взяла свой докторский чемоданчик и быстро последовала за визитёром.

Немного разочарованно вздохнув, Штольман привёл себя в порядок и сел в столовой пить кофе. Когда его Ани дома не было, завтракать в их маленькой гостиной наверху ему было тоскливо. Пропадал весь вкус, если её нежная рука не разливала чай, не протягивала ему булочку или просто ласково не проводила по запястью, радуясь его присутствию. Яков стал ловить себя на мысли, что эта женщина срослась с ним как вторая кожа. Он уже не мыслил без неё всех тех повседневных вещей, которые раньше казались ему совершенно ординарными. Вот что такого необычного в том, чтобы прийти домой и снять пиджак? Ничего. Но после переезда в Париж, когда он открывал дверь в прихожую, Анна, если она была дома, жизнерадостно сбегала вниз по лестнице, отбирала у него трость и шляпу и легко сдёргивала с него сюртук. И всё — снимать его самому стало неуютно что ли!

Размышления его прервались оглушительным грохотом, треском и женским воплем со стороны кухни. Подскочив, Яков бросился на звук. Пыль, грязь, какие-то опилки витали в воздухе и покрывали все возможные поверхности. Мадам Агнес, их кухарка, стояла около печки, заслонив голову руками. Резные полки с банками, горшками, коробками со снедью когда-то были украшением кухни. К сожалению, это было очень много лет назад. Сейчас же всё это обветшавшее великолепие, не выдержав хлебосольной руки поварихи, рухнуло под тяжестью запасов. Комната превратилась в хаос. Успокоив напуганную мадам Агнес и передав её попечению Мари, прибежавшей на шум, Штольман вызвал дворника и плотника, чтобы они привели всё в порядок. Те, получив аванс, с усердием принялись восстанавливать помещение.

Вернулась Аня. У садовника родились близнецы. Оба здоровые и крепкие. Мать потеряла много крови, но её удалось спасти. Когда Анна заканчивала зашивать женщину, подоспел, наконец, вызванный доктор. Оценив превосходную работу коллеги, он вызвал экипаж и роженицу увезли в больницу. Всё разрешилось благополучно к всеобщему облегчению. Штольман рассказал об утреннем происшествии дома. Аня поохала, но, узнав, что все целы — успокоилась. Она была какая-то отрешенная, но благостная одновременно. Яков не понимал, что у неё на уме. Его любимая удивила его ещё больше — сначала, склонив голову, долго смотрела на него, потом, вдруг засмеявшись, запрыгнула на его колени, обхватила голову руками и так поцеловала, что под конец Штольман был рад, что сидит: кислород закончился ещё минуты две назад, но было не оторваться. «А день-то налаживается!» — подумал мужчина.

В эту самую минуту к дому подкатил экипаж. Из него, шумно вздохнув и радостно улыбнувшись, вышёл Пётр Иванович Миронов, одетый в модный песочный льняной костюм, и тут же потребовал к себе повышенного внимания. Штольман и Анна были рады визиту дяди, он привёз им множество подарков и невероятное количество писем и приветов от родных и друзей. Младшего Миронова разместили в правом крыле и пояснили состояние кухни. Никого не смутило, что завтракали они поздно и на веранде. Настроение было весёлое: Пётр Иванович балагурил, Штольман шутил, Аня радовалась.

Чай пили в беседке. Хозяева дома сидели рядом на скамейке, их визитёр — напротив на стуле. Разговаривали о Затонске и очередном опусе Ребушинского. Посреди беседы Яков вдруг поперхнулся и странно взглянул на свою любимую. Дело в том, что рука её под прикрытием скатерти поползла вверх по его бедру. Во второй раз за день Штольман был рад, что сидит. Что вообще творится?! Не то, чтобы он был против, но его Аня так раньше никогда не делала! Разговор застопорился, ответные реплики шли как-то невпопад, и Анин дядя понял вдруг, что с дороги ему пора бы и отдохнуть, после чего откланялся. «Благослови, Боже, мужскую солидарность», — успел подумать Яков перед тем, как пересадить Анну к себе на колени. Она была вся такая мягкая, нежная, горячая и просто умопомрачительная. День ещё мог быть спасён.

Треск шпалер позади беседки заставил супругов подскочить. Мальвы были примяты, деревянные обломки усыпали траву вокруг. Из развесистых листьев высунулась вихрастая лохматая головёнка. Под густой чёрной чёлкой, свисавшей на лоб, обнаружились тёмные любопытные глаза и открытый рот, в котором не хватало двух зубов.

— Ты кто? — изумлённо спросил Штольман.

— Гастон Трубочист, — невероятно гнусаво ответствовал мальчик.

Профессия мальца сомнения не вызывала. Густой слой сажи покрывал его с головы до ног. Даже сквозь прорехи в рубахе виднелось чёрное тело. Пацан сплюнул и почесал шею.

— Так, — сказал Штольман, — это я понял. Ты что тут делаешь, Гастон Трубочист?

Гастон шмыгнул носом.

— Так это, ваш благородь…от Косого Жана прячусь. Он жуть какой злючий!

За оградой и впрямь слышались звуки погони, крики и свист.

— Что ж ты от него бежишь, горе? — спросила Анна, сердобольно глядя на худенькие ключицы.

Гастон перевёл взгляд на женщину и замер. Рот его открылся ещё больше, глаза распахнулись. Весь вид его выражал благоговение. Никогда, вот те крест, никогда ещё мальчик не видел такой красивой мадам. Всякие ему встречались: разодетые в пух и прах, с украшениями во весь бюст, симпатичные и добрые, да — но такой он не видел никогда. Если бы у Гастона была мать, именно так в его представлении она должна была бы выглядеть: с неземными глазами, мягкими руками, сложенными у груди, и Улыбкой. Настоящей, не вынужденной. Ему часто дамочки на улице денежку давали, тоже улыбались, но не так. Эта же светила радостью прямо из глаз. И прямо на него, Гастона. В общем, мальчик был поражён прямо в сердце - сразу и навсегда. Наконец он отмер.

— Он хотел у господина Буве лопатник вытащить, а я не дал. Он добрый, завсегда детей булкой угощает, не жмотится. Чего ж хорошего человека зря добра лишать. Вот Жан и озлился, ребят собрал и за мной. А я к вам!

— Почему к нам? — спросил Штольман.

— Так наши все знают: тут живут сыщик и его жена. Закон любит, порядок любит, но просто так гнать не будет. Я и решил — лучше к вам, чем к Косому с прихвостнями.

«Дааааа», — подумал Штольман. «Только этого ещё не хватало — заработать у местной шпаны репутацию доброго дядюшки! И что с тобой делать, чудо немытое?»

Чудо вытерло сопли об кулак и независимо посмотрело в сторону. Анна взволнованно взглянула на Якова.

— Яша? — с непередаваемой интонацией спросила его любимая.

— Да, — сдаваясь, ответил Штольман. — Так, Гастон, слушай меня! Я сейчас скажу один раз и больше повторять не буду, ты меня понял?

Мальчик кивнул, напряженно вглядываясь в лицо этого очень важного человека. Он понял, что решается его, Гастона Трубочиста, судьба. И если он не будет совсем уж дураком, то с этого момента всё может пойти по-другому. Дураком он не был.

Штольман подумал несколько секунд, думая, как лучше сказать.

— Я предлагаю тебе партнерство, — наконец проговорил он.

Мальчик замер.

— Да, да, — ответил Штольман, — именно так! Мне нужен помощник в сыскном деле. Глаза, уши и ноги там, где потребуется. Ты понимаешь?

Гастон перевёл глаза на Анну.

— Все говорят, что вы с супругой своей сыскарите, что ж — брешут?

— Нет, но даме не везде можно, где шустрый малый вроде тебя легко незамеченным останется. Понимаешь, о чём я толкую?

Надежда толкнулась в грудь пацаненка, осмотрелась там и осталась. Он медленно кивнул.

— Жить будешь здесь, комната имеется. Форму тебе выдам, вид внешний наладим. Но!

Штольман поднял палец.

— Если я узнаю, что ты воруешь, или мне лжёшь, или каким-то образом злоумышляешь в моём доме — накажу со всей строгостью.

Гастон кивнул.

— И ещё, — продолжил Яков. — Я сегодня наведу о тебе справки, к вечеру буду знать тебя как облупленного. Ты уж не обессудь, коли наврал и стоишь на каком-нибудь крупняке, путь тебе сюда будет заказан.

Мальчонку передали Мари и мадам Агнес. Они увели его отмываться, пообещав вернуть ему человеческий облик и найти нормальную одежду. Штольман и Анна сели прямо на крыльцо, женщина положила голову ему на плечо, он прижался щекой к её макушке.

— Мне уезжать через полчаса, — с сожалением произнесла Аня.

— Почему? У тебя же был сегодня свободный день!

— Утром записку принесли. Профессор Дюбуа просит присутствовать на вскрытии, прелюбопытнейший случай, как он говорит, так что — надо ехать.

Яков сел ровнее и уставился на ворота, ведущие во двор.

— Что случилось? — удивленно спросила Анна.

— Жду, что сейчас они откроются и войдёт Коробейников. Ей-богу, для полного комплекта только его сегодня ещё не было!

Аня хихикнула.

Труп

Фиакр звонко стучал о мостовую. Анна ехала в больницу, подставив лицо жаркому июльскому солнцу. Она любила здешнюю погоду и не закрывала лицо от обжигающих лучей. На носу от этого яркими брызгами проявились веснушки. Анна улыбнулась — Якову это понравилось: женщина часто ловила на себе его растроганно - умилённые взгляды. Как хорошо, что лето будет ещё долго! До самой середины октября можно будет гулять почти в летней одежде, вечерами пить чай в беседке или завтракать на балконе.

Женщина откинулась на спинку сиденья, скрывшись под складной крышей. Она в очередной раз размышляла, как же они прекрасно придумали приехать сюда, в их мальвовый замок, защищавший их от посторонних глаз. Восторг вдруг затопил её всю! Новое счастье ждало их — самое важное и самое главное! Аня так радовалась, что ей было удивительно, что она не парит в воздухе. Анна вытянула вперед руки! Нет, ничего не изменилось, а ей казалось, что она вся совершенно другая, и странно ей было, что никто ничего не замечает! Даже Яша!

Ммммм… Яша… Анна представила его перед собой. Ей было странно думать о том времени, когда они не жили вместе. Ей казалось, что этого никогда не было, а всегда был только он и их парижский дом. Всё, что она делала раньше только для себя, приобрело новое значение. Ей было дико представить, что она сядет пить чай и не протянет руку, чтобы налить и Якову. Невозможно было не говорить обо всём, лёжа в кровати. Не взять его за руку во время прогулки. Новые, только их двоих привычки появились в их доме. Штольман, который до сих пор помнил, как она слегка огорчилась, что коробка конфет, которую он тогда принёс в больницу, была не для неё, а для экспертизы, теперь частенько баловал её чем-нибудь сладким. И вечер приобретал вкус шоколада, или марципана или ореховой помадки.

В общем, Анна была счастлива. Её счастье совсем недавно стало ещё больше! Оно росло, росло и, когда заполнило её целиком, перелилось через край и стало переходить на других. В их доме всё радовалось, сверкало и переливалось, отражая благодать хозяйки. Мадам Агнес напевала, когда готовила и улыбалась, глядя на господина Штольмана с женой. Мари с усердием наводила порядок и пританцовывала, протирая пыль. Соседи с удовольствием приветствовали молодую мадам Штольман, когда она шла по улице. Дети смеялись и хотели поделиться угощением. Собаки ластились к её ногам.

А Аня… Аня была счастлива. Она не могла пройти мимо Штольмана просто так, её прямо тянуло к тому, кто её счастье ей подарил. Целую неделю Аню охватывало желание обнять его, поцеловать, прижаться к нему. Ну ничего она поделать с собой не могла! Всё в ней пело при виде его. Вспомнив сегодняшнее утро, Анна улыбнулась. Она любила Якова, когда он был весь из себя суровый сыщик. Любила его сдержанную манеру держать себя на людях. Любила страсть, затаённую под костюмом. Любила нежность, которую вряд ли кто заподозрил бы найти в хладнокровном следователе. Но больше всего она любила того Штольмана, который с утра остался на ступенях их особнячка — домашнего, немного раздраженного, слегка ворчащего из-за того, что долго не увидит её сегодня. Это был её Штольман — и больше ничей!

Впереди показались ворота больницы. Поблагодарив возницу, Анна прошла к боковому входу. Там находилась мертвецкая и анатомический театр для студентов. Сегодня профессор Антуан Дюбуа, её наставник, обещал какое-то невероятно любопытное с точки зрения медицины вскрытие. Профессору было уже семьдесят два года, сорок семь лет из которых он был врачом-практиком. Ходячая энциклопедия, аскет и интеллигентнейший человек, он не терпел халатность и безразличие в коллегах, а тем паче в учениках. Он не был женат, точнее, работа была ему женой. Именно он первые полгода всячески испытывал Анну, пытаясь заставить её бросить профессию. Когда же он увидел в ней призвание к докторскому делу, стойкость и сострадание, напротив, стал помогать в сложных вопросах и поощрять изучать медицину глубже. Аня уважала его и стремилась заслужить его признание.

В коридоре ждали начала вскрытия её подопечные. Семнадцатилетний Жан Эльме, коренной парижанин из потомственных врачей, худощавый, высокий с тонким вытянутым лицом. Двадцатилетний Кристоф Шателе, дважды проваливший вступительные экзамены. Он был полной противоположностью Жана: коренастый, пухленький, с гривой рыжих вьющихся волос и заросший такой же огненной бородой. Третьим её учеником был Августин Марибор, сдержанный молодой человек восемнадцати лет, скромный и прилежный. При виде наставницы мужчины оживились, на лицах их заиграла улыбка: они любили эту женщину, доказавшую всем, что она прекрасный врач. Им ей тоже пришлось в первый же день это доказывать. Они встали на дыбы, протестуя против учителя, принадлежавшего к слабому полу. К вечеру ушли задумчивыми, впоследствии ловя каждое её слово и ценя советы и замечания. Дело в том, что на их первом вскрытии двое упали в обморок, а Августина вообще стошнило. Анна же недрогнувшей рукой завершила положенную процедуру, попутно объясняя новичкам, что и как. Понятие «слабый пол» заиграло новыми красками.

Дверь распахнулась. Профессор Дюбуа и их второй преподаватель, доктор Эндрю Стивенс, вышли в коридор, держа в руках какие-то документы.

— Добрый день, мадам Штольман, господа. Пойдёмте переодеваться! Мишель должен был уже всё подготовить!

Мишель — это Мишель Ко, санитар при больнице. Довольно странный человек. Левое плечо у него было деформировано и почти прижато к шее. Он ни с кем не общался и почти не разговаривал. Но работу свою выполнял исправно.

Анна переоделась в больничный халат, на голову повязала косынку. Пахло карболкой и спиртом. В коридоре её уже ждали мужчины.

— Итак, господа! — начал профессор Дюбуа, идя по коридору. — Сегодня на стол к нам попал месье Огюстен, страдающий акромегалией. Кто-нибудь может сказать, что это за болезнь.

Анна подняла руку.

— Мадам Штольман, вы знакомы с данной проблемой? Это очень редкое заболевание.

— Да, профессор. Мой коллега доктор Милц недавно посоветовал прочесть прошлогодний труд его английского коллеги, где тот подробным образом описывал природу этой болезни. У пациента наблюдается укрупнение черт лица, нижняя челюсть становится массивной, заметно вырастают нос и уши. После этого деформируется череп и всё тело. Значительно увеличиваются стопы и кисти рук. Это происходит из-за нарушения в работе эндокринной системы.

Анна немного помолчала и грустно продолжила:

— Следует добавить, что современная наука не знает лечения этого недуга. Поэтому заболевший вынужден страдать не только от самой болезни, но и от насмешек окружающих. Мир не терпит тех, кто отличается от других.

-Вы абсолютно правы, дорогая. И в случае природы болезни, и в случае жестокости толпы.

Профессор распахнул дверь в анатомический театр. Доктора, действительные и будущие, стали спускаться по лестнице к металлическому столу, на котором уже лежало тело. Внезапно доктор Стивенс остановился. Первокурсники не успели затормозить и наткнулись на его спину.

— Что за чёрт?! — изумлённо проговорил профессор.

На хромированной поверхности стола, ярко освещённый электрическими лампами, спускающимися сверху, лежал труп молодой женщины, располосованный вдоль и поперёк.

Визит комиссара

Никто не мог сдвинуться с места. Зрелище перед ними открывалось ужасающее. Женщина была обнажена, верхний свет безжалостно выпячивал все изуверски искорёженные участки бывшего совсем недавно красивым тела. Анна видела много трупов за свою жизнь: и в больнице, и в мертвецкой, и на месте преступления, и во время видений. Это тело наводило на неё ужас. Не количеством ран — хотя места живого на ней не было — а тем, что раны эти были старательно зашиты. Стежок за стежком, тоненькой ниткой где-то живущий и дышащий человеческий монстр залатал обратно всё, что разрезал по своей прихоти. Ане не хотелось об этом думать, но шов явно выполнял профессионал.

— Боже мой! — неверяще проговорил доктор Стивенс. — Какое святотатство!

Он скривился, дёрнулся и устремился вперёд.

— Стойте! — крикнула Анна. — Нельзя ничего здесь трогать! Это место преступления! Любая мельчайшая деталь является уликой и может вывести на виновного!

Мужчина остановился. Все знали, что муж мадам Штольман и она сама были владельцами частного сыскного агентства.

— Нужно немедленно, немедленно вызвать полицию! — выговорил, наконец, профессор Дюбуа. — Господа, мадам Штольман, прошу вас, пройдёмте в лаборантскую. Мадам Штольман совершенно права, всё должно оставить нетронутым! Пройдёмте же!

Все вышли из помещения. Первокурсники были нездорового зелёного цвета. Они хоть и привыкли к трупам за время обучения, но жертву убийства видели впервые. Анна силком усадила их на кушетку в лаборантской и влила во всех троих по рюмке черносмородиновой настойки, которую прятал под подоконником Бернар Петрифьер, лаборант. Убедившись, что оттенком лица они больше не походят на стену за их спиной, Анна села у окна и стала усиленно размышлять. За полицией уже послали, скоро приедет бригада и начнёт расследование, всё затянется до вечера. Нужно предупредить Якова, он будет беспокоиться. Честно говоря, она бы хотела, чтобы он приехал. Ей было не по себе. От исковерканного тела в прозекторской веяло безысходностью и чем-то настолько омерзительным, что волосы на затылке сами собой начинали подниматься.

Анна предчувствовала, что дело это будет грязным и обнажающим постыдные стороны человеческой натуры. Ей жалко было, что место, где она училась делать добро и помогать людям, оказалось замаранным чьей-то больной волей. Счастье её утреннее сжалось в ней, осторожно прячась, не желая быть запачканным. В общем, ей нужен был Штольман. Только в нём можно было найти сейчас постоянство, надёжность и настоящую поддержку. Женщина поёжилась как от холода, вышла во двор, нашла Марка — подростка, который помогал дворнику — и попросила его отвезти записку домой. Немного полегчало, теперь оставалось только ждать.

Анна вернулась в лаборантскую. Все уже немного пришли в себя и, запертые в четырёх стенах, нервничали. Студенты мерили шагами комнату, не в силах усидеть на месте, профессор теребил запонки, доктор Стивенс поминутно взглядывал в окно. В коридоре раздался шум: приехала полиция. Сразу стало шумно, люди сновали туда и обратно. Дверь в комнату распахнулась, в проёме показался дородный смуглый господин с потертом пиджаке. Он был невысок, лоб его украшали глубокие залысины. На лице особое место занимали прищуренные, въедливые и, как Анне показалось, нагловатые глаза. Вошедший внимательно осмотрел каждого в комнате и сказал:

— Приветствую вас, месье! И мадам! Меня зовут комиссар Жермен, я буду расследовать дело об убийстве этой несчастной женщины. Сейчас вас разведут по разным комнатам, и мы вас опросим! Прошу вас сохранять спокойствие и не мешать следствию: отвечать на всё честно и без утайки. Мы же пока займёмся делом.

Анне показалось, что комиссар — опытный следователь. Она обрадовалась этому факту, потому что ей жаль было бедную женщину, погибшую столь ужасающим образом. Хотелось думать, что виновный будет найден и наказан.

Анну отвели в маленькую каморку, где хранились препараты и инструменты. Дверь за ней закрылась, и женщина поневоле почувствовала себя неуютно. Стены давили со всех сторон, а тусклый свет угнетал и того больше. Наконец, вошёл полицейский и её проводили обратно в лаборантскую. Комиссар Жермен сидел за столом и курил папиросу. Кивнув, он указал на стул напротив себя. Анна села. Мужчина внимательно рассматривал её и молчал. Вдруг Анне стало смешно. Работая со Штольманом, она научилась некоторым приёмам полицейской работы. Следователь пытался заставить её нервничать, глядя на неё таким образом и не говоря ни слова. Женщина широко улыбнулась.

Досадливо пожевав папиросу, комиссар начал допрос.

— Ваше имя, мадам?

— Анна Штольман, месье. — перед приездом в Париж, они выправили ей нужные документы, чтобы ни у кого здесь не возникло лишних вопросов.

Комиссар замер.

— Штольман?

— Да, месье комиссар.

Мужчина некоторое время помолчал, а потом, вдруг усмехнувшись, продолжил:

— Вы работает здесь сестрой милосердия?

— Нет, господин комиссар, я завершаю обучение по специальности «доктор».

Брови полицейского поползли вверх.

— Доктор женского пола? Куда катится мир? Что же ждёт нас дальше? Женщина — полицейский?

Анна привыкла к такой реакции и лишь вежливо улыбнулась. Следователь смотрел на неё, как будто ждал другого поведения. Странно.

— Расскажите, мадам, что произошло сегодня в больнице!

— Разумеется, месье. В девять утра я получила записку от профессора Дюбуа, который просил приехать в больницу и принять участие во вскрытии человека, страдающего необычным недугом. По приезде выяснилось, что болезнь его — акромегалия, что действительно, крайне редкое заболевание. Трое первокурсников, профессор Дюбуа, доктор Стивенс были уже здесь. Мы подготовились к вскрытию и пошли в анатомический театр. Профессор предполагал, что наш санитар, Мишель Ко, уже подготовил тело для манипуляций. Войдя в зал, мы были потрясены. На прозекторском столе лежала эта несчастная женщина. Мы не стали ничего трогать и вызвали полицию.

Комиссар Жермен задумчиво смотрел на неё.

— Это всё, что вы можете сказать, мадам Штольман? Не заметили ничего необычного?

— Нет, месье. Всё было как всегда.

— Очень странно, мадам. Что ж, пока оставим этот вопрос. Кто еще имеет доступ к этой части здания?

— Не могу сказать точно, нужно уточнить у профессора. Это отделение отведено специально для студентов наших курсов. В больнице есть своя большая мертвецкая и несколько помещений для вскрытия. Здесь работают профессор и доктор, которых вы уже видели. Ещё нам преподаёт доктор Франсуа Сенсан. Две сестры милосердия ассистируют докторам: Лоретт Бельвю и Элен Боссю. Мишель Ко, как я говорила, наш санитар. И Бернар Петрифьер — лаборант. Пожалуй, это все, кого я знаю.

— Благодарю, мадам. Так вы утверждаете, что вы ничего подозрительного не видели? — с настойчивостью повторил следователь.

Анна задумалась. Нет, ничего необычного ей не запомнилось.

— Нет, господин комиссар. Ничего.

— Очень, очень странно, мадам. А как же ваше хвалёное чутье прославленного сыщика? Ведь это же вы вместе с мужем отбираете хлеб у честных полицейских и щёлкаете сложные случаи как жареные каштаны!

Анна от удивления даже не знала, как реагировать. Комиссар говорил язвительно и отчасти даже зло.

— Ваш вопрос, господин комиссар, задан в совершенно непозволительном тоне, я не стану на него отвечать. Я уже повторила, что ничего подозрительного припомнить не могу.

— А мне кажется наводящим на интересные мысли ваше поведение, мадам! Дама, изящная, благородная, спокойно отвечает на вопросы, не впадая в истерику, когда час назад видела разрезанное на полосы тело! Или что, вы привыкли к мёртвым за время работы в вашем сыскном агентстве? Говорят даже, что вы с ними говорите! Так давайте, спросите, кто её убил!

Анна вдруг улыбнулась, глядя на этого покрасневшего, пышущего жаром и беспричинной ненавистью полицейского.

— Месье, вы переходите всякие границы, ведя допрос в такой манере. Я не отвечу больше ни на один ваш вопрос, пока сюда не приедет мой муж. Я подожду там, где вы скажете!

Её спокойствие сработало как красная тряпка на быка! Комиссар подскочил со стула и, покраснев ещё больше, заорал:

— Мужа?! Ваш муж — наглый, подлый выскочка! Он слишком много на себя берёт!

Если бы полицейский продолжил говорить о ней, Анне, женщина бы спокойно продолжала молчать и улыбаться! Но этот мерзкий человек смеет оскорблять её Штольмана! Штольмана, который жизнь посвятил восстановлению справедливости, борьбе со злом и защите людей! Мужчина, для которого честь не пустой звук! Который бросается отстаивать чьи-то интересы, даже если свои при этом страдают! Да как он может! Анна вскочила, придя в немедленную и какую-то застилающую глаза ярость!

Комиссар Жермен даже отступил на шаг — ему показалось, что она сейчас на него бросится!

— Вы не смеете! Никогда не смеете выбирать такой тон и такие слова в отношении моего мужа! Вы что себе позволяете, месье?

Следователь, на секунду опешив, уже вернул себя в состояние злости. Будут ему тут всякие дамочки сомнительных достоинств права качать. В каталажку её, и дело с концом.

— Боме, кандалы на неё и в отделение. Пусть посидит немного в камере и подумает над своим поведением.

Полицейский, который вел запись, встал. Ему было жаль хорошенькую мадам. Нрав своего начальника был ему хорошо известен, сам иногда получал пару дней карцера, если дело не шло. К тому же, в прошлом месяце комиссар Жермен получил от начальства нагоняй за то, что мадам и месье Штольман раскрыли дело, которое тот безуспешно вёл в течение двух месяцев. Так что придётся этой красивой сердитой даме отправиться в камеру.

Достав наручники, мужчина направился к Анне.

— В наручники? Меня? Без доказательств и официального обвинения! Вы не посмеете!

Боме остановился, вопросительно глядя на начальника. Тот упрямо дёрнул головой. Полицейский подошёл к Анне, она отступила на шаг.

— Что, чёрт возьми, здесь творится? Немедленно отойдите от моей жены! — раздался ледяной голос у двери.

Анна судорожно выдохнула. Штольман пришёл. Теперь всё будет хорошо.

Оба в игре

Анин экипаж укатил в больницу, а Штольман всё ещё сидел на ступеньках их крыльца. Как всегда её отъезд оставил внутри отголосок лёгкого сожаления. Ему, конечно, было чем заняться — тем более, что их новый квартирант требовал тщательной проверки — но вставать с нагретого дерева не хотелось. Яков, прикрыв глаза, размышлял о том, как непривычно его любимая ведёт себя в последнее время.

С тех пор, как они покончили с недомолвками и поняли, как обоюдоостро могут быть ранены собственной непримиримостью или обидой, Штольман получал от Ани лишь доброту и ласку. Отвыкнув за годы заточения даже от простого человеческого тепла, Яков не мог заставить себя поверить, что всё, наконец, так, как ему мечталось. Этого просто не могло быть! Нет, не могло! Упрямо не замечая преград, Анин живительный душевный свет пробивал панцирь недоверия, наросший на его сердце, сметал все страхи и возвращал темпераментного, эмоционального и пылко чувствующего мужчину, которым он когда-то был. Штольман, смотря на себя в зеркало, видел уже не истощённый временем и невзгодами механизм, выполняющий ежедневные операции, чтобы дожить до вечера, а себя - полноценного себя! Только любовь его невероятной женщины могла сотворить подобное чудо всего за полгода!

Яков с жадностью приникал к этому целительному источнику, заряжаясь энергией этой любви. Да он был горы готов свернуть, или совершить невозможное, или — не знаю — переделать устройство мира: лишь бы его Анечка была счастлива! Однако, как Яков выяснил совсем недавно, любовь тоже имеет свою градацию. Штольман не знал, что можно чувствовать благодать ещё большую, чем ту, которой он был окружён до этого. Всю неделю Аня одаривала его самой нежной заботой и лаской, окутывая его только ей одной присущей мягкостью, теплотой, сладостью и женственностью. Штольман блаженствовал. Но недоумевал.

Сзади послышались шаги: босые пятки по деревянному полу. Шаги прекратились, и на ступеньку рядом со Штольманом уселся пахнущий мылом и отмытый до скрипа Гастон Трубочист. Хотя на трубочиста сейчас он похож не был. Под слоем сажи и грязи обнаружился смуглый худой мальчишка с копной вьющихся нестриженных волос. Вздёрнутый нос, на носу веснушки. Яков улыбнулся, вспомнив, что здешнее солнце и его Аню поцеловало. Она от этого стала походить на девчонку, какой она, наверно, была в детстве. Хотелось улыбаться, глядя на неё.

Гастон остервенело почесал макушку.

— Ну и хваткие у тебя бабы в доме! — страшно гнусаво проговорил ребёнок. — Не дали мне продыху — вот ни минуточки! Тёрли меня щётками и мочалом, мылом драили, покуда вода в корыте чистая не стала! Жуть!

Мальчик теперь терзал кожу на затылке.

— Дрянью меня какой-то обсыпали, сказали, чтобы насекомых повывести, теперь чешется — хоть на стенку лезь!

Штольман улыбнулся.

— Ну,знаешь, зато теперь тебя хоть разглядеть можно, а то только глаза и видать было - всё черным-черно! И выглядишь хорошо, и пахнет от тебя приятно! С таким человеком и разговаривать отрадно.

Гастон замер. Никогда ему в голову не приходило, что внешний вид его влияет на то, как его воспринимают. Оглядев себя, он признал, что выглядит вовсе не так уж плохо. Подумаешь, порошок от вшей! Ну, порошок! Зато с ним теперь приятно разговаривать! Настроение его резко улучшилось.

— Ну, расскажи мне, Гастон, про себя! Где жил до сегодняшнего дня? Как фамилия твоя? Родители кто?

Мальчик вытер нос рукавом, и Штольман подумал, что над основами хорошего тона работать придётся долго и упорно.

— Да что говорить-то? Родители кто —да пёс его знает! Сколько себя помню, жил у старого трубочиста Клавье. Пацаны сказывали, что купил он меня у цыганей! Не знаю, брешут или нет. Взял он меня, ремеслу выучил. Сытно жили, не голодали! Да помер он о прошлом годе! С тех пор на улице обретаюсь, куда чёрт лысый занесёт, там и заночую!

Включив в список воспитательных мероприятий беседу о сквернословии, Штольман вдруг вспомнил, как в прошлом году перед дуэлью с Клюевым ездил навестить Володю, сына Нины. Острой жалостью отозвался тогда в его сердце вопрос: «А ты? Ты ещё приедешь?» Пообещать он ничего не мог, а врать не привык, пришлось выбрать нейтральное: «Я постараюсь!» Тоже, в общем, брошенный ребёнок, одинокий, лишённый домашнего и материнского тепла. Но он хотя бы знал, что мать эта у него есть! И что есть Штольман, который всего за несколько недель общения сумел вызвать в душе мальчишки уважение и привязанность. Так что совсем уж одиноким он, наверно, себя не чувствовал.

Гастон же в принципе не знал, что такое семья, с младых ногтей борясь за корку хлеба, выживая на неласковых ко всем, а к детям особенно, улицам. Якову хотелось надеяться, что старый трубочист Клавье был хоть немного добр к мальчику, очень уж жалким выглядел пацанёнок, замотанный в старую кофту Мари. Штольман не планировал обзаводиться помощником, да ещё таким малолетним, но, коль уж судьба привела его к нему в дом, он постарается устроить всё наилучшим образом. Уж ему-то как нельзя лучше было известно, что судьба ничего не делает просто так!

Дверца в воротах распахнулась и во двор, явно торопясь и волнуясь, вошёл Марк - юноша, служащий при больнице, в которой работала Аня. Штольман сразу понял, что что-то случилось и встал с крыльца. Гастон за его спиной насторожился и замер. С тех пор, как незнакомый мужчина пришёл к нему на крышу, где тот чистил трубу, и сказал, что старик Клавье помер, мальчик не любил неожиданных гостей.

Марк протянул Штольману записку. Яков развернул её. Округлым Аниным почерком было выведено: «Яша, в прозекторской обнаружен труп женщины. Ожидаем полицию. Думаю, что сильно задержусь. Не волнуйся! Если можешь, приезжай, мне без тебя неспокойно!» Штольман свернул лист и сунул его в карман. Входная дверь отворилась — Пётр Иванович вышел на улицу и наткнулся на Гастона, неотрывно глядящего на него снизу вверх. Последовала немая сцена.

— Пётр Иванович, я уезжаю к Ане в больницу, там совершено убийство. Могу ли я попросить вас об одолжении?

— Разумеется, Яков Платонович, разумеется, — проговорил Миронов, всё ещё не отрывая взгляда от мальчугана. Откуда он тут взялся? Ещё два часа назад его тут точно не было, Пётр Иванович был в этом уверен. И вот, смотрите, сидит у двери как будто всю жизнь тут сидел! Вдруг Пётр Иванович улыбнулся: ему нравилось, как был устроен дом у племянницы и её мужа. — Что я должен сделать?

— Это Гастон, известный нам как Гастон Трубочист. Утром поступил на службу в сыскное агентство помощником следователя. Опросите сего субъекта и походите с ним по округе. Нужно узнать, не замечен ли он в каких-нибудь совсем уж крупных делах местной преступной братии. Я сам хотел, но сейчас спешно еду к Ане. Сделаете?

— Не сомневайтесь и поезжайте со спокойной душой, Яков Платонович! Я всё проверю.

Штольман скрылся за воротами, послышался окрик возницы и колёса экипажа загромыхали по мостовой. Пётр Иванович повернулся к мальчику, который так и не сдвинулся с места.

— Пётр Миронов, — представился мужчина.

— Гастон Трубочист, — поднявшись, наконец, ответил ребёнок, нещадно пропуская звуки через нос.

— Ну, веди меня по местам боевой славы, достославный Гастон Трубочист!

Поддёрнув спадающие штаны, мальчик важно кивнул:

-Пошли!

***

Подъезжая к больнице, Штольман увидел полицейских, выносящих прикрытый простынёй труп. Ещё несколько сновали по двору. У входа стояли знакомые Якову подопечные его Ани, её наставник, профессор Дюбуа, и доктор Стивенс. Самой Ани нигде видно не было. Беспокойство кольнуло сердце. Соскочив с подножки, Штольман направился к двери.

— Доброе утро, господа!

— Да какое оно доброе, месье Штольман! — с горечью воскликнул доктор Стивенс. — Что творится в этом мире?! Положительно, люди сходят с ума!

Все присутствующие были знакомы с мужем мадам Штольман. Редко случалось, что он не дожидался её после занятия или работы. Через месяц после возобновления её учёбы, Яков в большей или меньшей степени знал всех, кто окружал её в больнице.

— Что произошло? — спросил Штольман.

— Вообразите, утром мы заходим в анатомический театр, чтобы провести вскрытие! И видим на столе мёртвую девушку! Боже, что же за чудовище так могло её изуродовать!

Мысль о том, что Аня увидела обезображенный женский труп, не принесла ему радости! Срочно найти и удостовериться, что всё в порядке!

— Господа, где моя жена?

— Её допрашивает комиссар. С нами уже закончили, только её еще не опросили.

Сначала получить сведения с мужчин, оставив женщину дожидаться своей очереди последней?! Якову уже хотелось задать некоторые вопросы следователю. Перехватив покрепче трость, мужчина решительно толкнул дверь. В коридоре его встретил молоденький полицейский. Он уже было хотел открыть рот и сказать, что господин комиссар не велел никому заходить во время допроса, но, встретившись с ужасающим взглядом светлых до прозрачности глаз, благоразумно промолчал. Нет уж! Собственная нетронутая физиономия прельщала его гораздо больше, чем желание выслужиться перед начальством.

Штольман услышал за дверью возмущённый Анин голос, какой-то шорох и вдруг — злобный крик! На Аню смеют повышать голос! Яков почувствовал, как что-то тёмное и вовсе неприличествующее воспитанному человеку поднялось из атавистического участка его души и бросилось в голову. Толкнув створку ладонью, мужчина увидел отступившую в угол жену, красного нездоровой апоплексической краснотой полного мужчину и молодого полицейского с кандалами в руках. Последний явно направлялся к Ане. Штольман, усилием воли заставив себя остаться на месте и процеживая сквозь перехватившее от ярости горло непослушные слова, проговорил:

— Что, чёрт возьми, здесь творится? Немедленно отойдите от моей жены!

Аня облегчённо вздохнула и радостно посмотрела на него.

Всё хорошо! Он успел!

Противостояние

Штольман шагнул вперёд. У него было такое выражение лица, что невезучий полицейский с кандалами в руках, попятился и со всего размаха натолкнулся на стол, стоящий за ним. Пробирки, чашки и пепельница с окурками от папирос комиссара Жермена подпрыгнули и посыпались на пол. Взгляд Якова был прикован к наручникам. Секунду спустя он поднял взгляд на помощника следователя. «Эх, карцером тут не обойтись» — с тоской подумал констебль. " Как бы вообще на службе остаться!»

— Что, я осмелюсь спросить, вы собирались делать с этими кандалами, месье? — так спросил Штольман, что даже комиссар Жермен подумал о том, что хорошо бы ему не пришло сегодня в голову применить это приспособление к так раздражающей его дамочке. А ещё лучше, чтобы наручники вообще никогда не изобретали и не вводили в искушение простых служителей закона. Яков протянул Ане руку. Она схватилась за неё и вышла, наконец, из своего угла. Пальчики её были холодные и слегка дрожали. Штольман немедленно проникся неуёмной ненавистью к этим двоим, особенно к, как он понимал, главному следователю. Ведь именно с его подачи вся эта история вообще началась.

— Я вновь спрашиваю, господа, что вы собрались делать с этими кандалами? — так и не дождавшись ответа, повторил Штольман. Большим пальцем он поглаживал ладошку Анны, чувствуя, как теплеет её рука.

Комиссар Жермен наконец пришёл в себя.

— Эта женщина проявила неуважение к следствию и оскорбила его в моём лице! Её необходимо доставить в управление и допросить.

— Эта женщина, как вы пожелали выразиться, — моя жена. Вы сами только что проявили к ней неуважение, выбрав подобный тон. Извольте извиниться и тон сменить, а то меня, знаете, тоже тянет оскорбить следствие. Вероятнее всего — действием! Если уж мы едем в управление, то гулять — так гулять по полной!

Мужчина произнёс всё это в упор глядя на комиссара. Он не повысил голос, но Морис Жермен вдруг явственно представил, как серебряный набалдашник трости, зажатой в его левой руке, весьма болезненно опускается на его переносицу. Удивительно! Комиссар посмотрел в лицо Штольмана. Глаза частного сыщика не отрываясь холодно смотрели на него. Как и в случае с голосом они не сверкали, не пылали негодованием, но полицейский осознал, что человек этот не позёрствует и не угрожает: он просто на самом деле собирается сделать то, что говорит. Что ж! Возможно, он и в самом деле перегнул палку! Но очень уж его разозлила эта невозмутимая, не пытающаяся юлить женщина. И муженёк ей под стать!

Пожевав губами, покраснев ещё больше, отчего Анна лихорадочно стала вспоминать, где хранятся лекарства для понижения давления, и смотря куда угодно, но не на неё, начальник следствия произнёс:

— Мадам, я приношу вам свои глубочайшие извинения! Я пошёл на поводу у эмоций и превысил полномочия! Не держите на меня зла!

Штольман посмотрел на Анну. Она пожала плечами и сказала:

— Я принимаю ваши извинения, господин комиссар. Во время работы мы часто забываем о такте.

Штольман улыбнулся про себя: Аня помнила, как во время их первого дела она тоже возмутилась неделикатным вопросам Штольмана.

Констебль звякнул цепью, Яков перевёл взгляд на наручники.

— Комиссар...?

— Комиссар Морис Жермен.

— Яков Штольман, частный сыщик.

— Наслышаны уже, господин Штольман!

По тому, как были произнесены эти слова Яков вдруг понял, отчего сегодня Анна оказалась в таком положении. Вот оно что! Что это? Репутация умных и толковых сыщиков не даёт покоя? Элементарная зависть? Или их пути уже успели пересечься на ниве раскрытия преступлений, и господин комиссар не выдержал конкуренции? Как бы то ни было, то, что этот лысоватый и довольно отталкивающий господин решил втянуть в свою подлую месть женщину, наполнило Штольмана презрением и каким-то омерзением даже. Захотелось отряхнуть руки, как отряхивают их после того, как полезли за печку и попали ладонью в густую паутину, свитую давным-давно.

— Господин комиссар, — ровным и обманчиво спокойным тоном произнёс Штольман. — вы имели намерение поместить мою жену под арест. Смею надеяться, у вас были веские причины это сделать.

— Разумеется, господин сыщик. Жена ваша осталась невозмутимой при виде трупа, не потеряла самообладания. Трёх молодчиков трясло как в лихорадке, мадам Штольман же не проявила никакого волнения. Кроме того, как я уже разузнал, она пользуется здесь всеобщим доверием, ей бы не составило труда проникнуть в мертвецкую и устроить всё по своей задумке!

Штольман потерял дар речи. Этот господин сейчас говорит серьёзно? Ну, это уже за гранью всех возможных приличий!

— Давайте-ка уточним, милейший! Вы сейчас мне говорите, что собирались надеть на мою жену кандалы по причине крепкого устройства её нервной системы? Или оттого, что три юнца — первокурсника недостаточно надёжно устроены? Это даже косвенными уликами назвать нельзя! Это вообще не улики!

Штольман разошёлся и чувствовал, что злость начинает брать над ним верх. Но остановиться он уже не мог.

— Вы проверили алиби?

— Нет, я…

— В какое время было совершено убийство, вы знаете? Судя по тому рассказу, который я услышал от других свидетелей, тело девушки было просто искромсано. Предполагаемое орудие убийства установлено?

Комиссар не мог дать ответы на эти вопросы. Он уже и сам понимал, что перешёл черту, но вернуть всё назад было невозможно. Да и кто знал, что этот с виду интеллигентный и воспитанный месье окажется непрошибаемым и довольно опасным субъектом, готовым за обиду своей жене раскатать эту каморку по кирпичику, если понадобится!

Штольман же никак не мог успокоиться! Какой болван! Никакого профессионализма, работа со свидетелями и фактами пущена на самотёк! Идти на поводу у собственных неприглядных эмоций и потерять ценное время, которое могло быть потрачено на поиск улик! Нет, ну болван, как есть болван!

Анина ручка поползла вверх по его ладони, сомкнулась на запястье, ободряюще его сжала и стала выписывать успокаивающие узоры около пульса. Тонкая кожа тотчас натянулась, стала чувствительной, волоски на предплечье встали дыбом, и обжигающая волна хлынула вверх, усмиряя злость и принося на её место жгучее влечение. Кровь стукнулась в виски, и Штольману вдруг показалось, что не сердце качает эту кровь по его жилам, а Анин пальчик управляет ей. Вверх — и горячий поток разносит по телу живительный кислород. Вниз — и приходится делать вдох, потому что воздуха не хватает.

Штольман поймал Анину руку, пытаясь вернуть относительный контроль над своим телом. Умеет она переключить его на другие мысли! Злость пропала, негативные эмоции сошли на нет. Нельзя долго сердиться, когда она рядом. Яков прошёл к столу, обнаружил там сумочку и пелерину Анны, взял их и направился к двери.

— Мы уезжаем, господин комиссар. Вы не имеете никакого права задерживать мою жену, вам нечего ей предъявить. Адрес наш можно найти в документах, которые хранятся в секретариате медицинских курсов. Если вам понадобится что-либо уточнить, вы будете знать, как нас найти! Честь имею!

С этими словами Штольман пропустил Аню вперёд и захлопнул дверь перед носом комиссара и его помощника. Господин Жермен не мог понять, как так произошло, что за двадцать минут от почти полного триумфа он пришёл к тому, что оказался разбитым в пух и прах и готовым позорно бежать! Глядя на то, как красная волна поднимается от выреза воротничка его начальника и заливает щёки и лоб, констебль с унынием подумал: " Три дня карцера, как пить дать! Три! А то и все пять!»

Планы

Штольман не отпускал Анину руку ни на секунду. Отголоски только что развернувшейся словесной битвы, хоть и выигранной, всё ещё бурлили внутри, требуя немедленных и категорических решений. Оказавшись на крыльце, он остановился и вдохнул терпкий воздух, наполненный ароматом глицинии, росшей неподалёку. Аня в порядке, она не пострадала, значит, всё хорошо - можно жить дальше! Яков осмотрелся. Доктора и студенты уже разошлись, двор был пуст, даже полицейские куда-то подевались.

Анна подошла совсем близко, обхватила его руку плотнее, спрятав лицо на его плече. Ничего ужасающего не произошло, но ей был очень неприятен утренний инцидент. Она понимала Якова, когда тот выходил из себя, если сыскную работу делали плохо. В который раз она мысленно попросила прощения за те случаи, когда она сама считала, что её Штольман недостаточно объективен и добросовестен. Никогда и ни при каких обстоятельствах её муж не позволил бы себе так халатно отнестись к следствию, а уж тем более отыграться на женщине, какой бы подозрительной или раздражающей она ему не казалась.

Как когда-то у входа затонской больницы, когда женщина уговаривала Штольмана восстановить доброе имя её дяди, Анна повернулась к Якову, обхватив его лицо слегка подрагивающими пальцами, встала на цыпочки и прижалась к его губам. Как и в прошлый раз Штольман замер, и его рука, казалось, сама собой взлетела, чтобы прижать её покрепче. Поцелуй, приправленный недавней тревогой, жаждой обладания и облегчения от того, что они снова рядом, длился и длился. В конце концов Штольман напряжением воли заставил себя прервать объятие: Аня этого явно делать была не намерена, а тут было не место и не время. Вновь пришлось призвать на помощь выдержку, потому что жена его смотрела на него так, что было ясно, что только открытое для глаз место и не очень подходящие обстоятельства удерживают её от самых решительных действий!

— Пройдёмся немного! Тут через две улицы всегда стоит экипаж, на нём и доедем до дома, — прочистив горло, предложил Штольман.

Аня кивнула. Яков накинул её кружевную пелеринку ей на плечи, протянул сумочку. Анина рука вновь легла на привычное место, и они двинулись к воротам. Штольман, слегка склонив голову, всматривался в любимое лицо: нет, следов потрясения не видно, напротив, румянец во всю щёку, на губах полуулыбка. Какая же она красивая! Аня подняла на него взгляд, улыбнулась уже по-настоящему и радостно произнесла:

— Я очень тебя люблю, Яша! Как же хорошо, что ты пришёл! И успел меня спасти! Правда, ты опять меня спас! Как же хорошо, в самом деле!

Боже, привыкнет он когда-нибудь к тому, как легко и не задумываясь она об этом говорит? Сердце зашлось, грудь затопило теплом и радостью. Анины глаза не отпускали, манили, притягивали, не давали вздохнуть! Впервые в жизни Штольман понял значение выражения «как громом ударили». Яков повернулся к жене, прижал к себе, слегка приподнимая над землёй, и спрятал своё лицо в её волосах. Ему было всё равно, что они стоят посреди мостовой и, возможно, мешают прохожим. Впрочем, пожилая француженка, пройдя мимо них, улыбнулась и подумала, о том, как прекрасно, что молодые люди нынче всё ещё следуют сердечным порывам!

Анины руки скользнули ему за спину. Она была такая близкая, родная, нежная, пахнущая её любимой лимонной вербеной — ароматом, который вместе с мальвами стал ассоциироваться у Штольмана с домом и безмятежностью. Продолжать было невозможно! Остановиться было невозможно! Аня слегка отстранилась и откровенно разочаровано вздохнула, скользнув горячими губами по коже мужчины. Оставляя, как казалось Якову, отчётливый огненный след, губы её направились вверх, добрались до уха и совершенно неподобающим тоном прошептали: «Поехали домой!»

***

«Интересно», — думал Штольман, идя за Аней по дорожке к дому, — «То, что сейчас произошло в экипаже — это грехопадение и попрание общественной морали или, напротив, укоренение института брака и консолидация семейных отношений?» Воспитание и вбитые с детства принципы склоняли к первому. Собственное тело, сердце, разум и эйфорически ликующий Анин взгляд отметали все доводы нравственных устоев и всячески подталкивали мужчину проверить всё на практике ещё раз. Аня опять обернулась к нему и без слов, глазами, рассказала, как ей пришлась по душе их поездка и тот факт, что экипаж оказался закрытым. Штольман усмехнулся: эта женщина взором могла дать понять то, на что многим и получаса болтовни мало.

В передней их встретила Мари и сказала, что Пётр Иванович и Гастон уже вернулись и сейчас в гостиной. Рабочие всё починили на кухне, сейчас сама Мари и повариха устраняли последние следы утреннего беспорядка. Есть надежда, что ужин состоится вовремя и даже будет изысканным в честь приезда милого семье гостя. Посыльный приходил и принёс почту и две записки от месье Этьена Эжени. Доложив о состоянии вверенного её попечению хозяйства, горничная удалилась в кухню. Штольман и Анна направились в гостиную.

Когда они вошли в комнату, им открылось презабавнейшее зрелище: Пётр Иванович и Гастон с азартом играли в преферанс, оживлённо и с шумом бросая карты на пол. Да-да, они оба сидели на полу. Рядом с мужчиной стоял полупустой графинчик кирша и рюмка, рядом с мальчиком — пустая розетка со следами вишнёвого варенья. Видно, хлебосольная мадам Агнес не дала страдальцам умереть с голоду и достала из своих бездонных запасов подобающие каждому лакомства. При виде вошедших играющие радостно их поприветствовали и поднялись им навстречу. Гастон вновь замер, глядя на прекрасную хозяйку дома — она показалась ему ещё более красивой, чем с утра. Аня же при виде внешнего вида мальчика — старая кофта Мари и штаны, которые приходилось поддерживать по причине излишней худобы ребенка — всплеснула руками и бросилась исправлять положение.

Достав метр и обмерив Гастона вдоль и поперек, Анна отправила Мари в магазин готового платья, выдав список того, что нужно купить. Через час мальчик, одетый в чистые добротные вещи, подстриженный Аней, расчёсанный и ещё раз для верности засыпанный порошком от вшей, смотрел на себя в зеркало и не мог понять, как за несколько часов вместо оборвыша-трубочиста он сумел превратиться в вот этого барчонка, смотрящего на него из посеребренного стекла. Горячая благодарность обожгла грудь, слёзы выступили на глаза, он отвернулся. Если до этого момента Гастон просто радовался, что его нищее положение изменится, то теперь он сам себе пообещал, что станет самым лучшим помощником и самым лучшим сыщиком, чтобы доказать этим не имеющим никакого отношения к реальной лютой уличной жизни господам, что они не зря взяли его в дом.

Пока решался вопрос с одеждой, Пётр Иванович рассказал, что ему удалось узнать. Мальчишка — типичный продукт голодной и нищей уличной жизни: попрошайничал, иногда брал что плохо лежит, бывало честно подрабатывал тем, что чистил каминные трубы. Все в округе говорят, что он не злой, просто несчастный. Соседи его жалели и подкармливали. Когда трубочист Клавье умер прошлой осенью, жить Гастону стало негде, и он оказался на мостовой. Ночевал, где придётся, прибился к банде Косого Жана, но не смог там долго вытерпеть — полноценно воровать что-то внутри не позволяло. В общем, не до конца этот ребёнок ещё изломан судьбой, ещё возможно было его отогреть, научить добру и направить в нужную сторону. Штольман кивнул — он не любил, когда страдали дети.

— Что с фамилией?

— Никто не знает!

— Что ж, завтра начнём выправлять документы. Напишу Полю. Посмотрим, что он посоветует!

Подали ужин. Он действительно оказался выше всяких похвал. Гастон отказался садиться за общий стол, ел в кухне вместе с Мари и мадам Агнес. За ужином Анна в подробностях описала утренние события, отвечая на уточняющие вопросы Якова. Дядя возмущённо жестикулировал, порываясь подать жалобу на произвол полиции и костеря на чём свет стоит мнимых специалистов, обуянных завистью и жаждой мести! Анна насилу его успокоила. Мари вошла в столовую, ведя за собой Гастона.

— Прошу прощения, мадам, месье! Наш новый жилец чуть не заснул в тарелке с салатом! Но он не хотел идти спать, пока не получит точные инструкции на завтра!

Штольман улыбнулся. Гастон и правда выглядел так, будто держит глаза открытыми только силой воли — так он их таращил.

— Завтра я тебе расскажу, как у нас тут что устроено! Начнёшь учиться основам! Заодно проговорим возможные опасности!

Глаза мальчика раскрылись ещё больше.

— Опасности? Ух тыыыы! А ты защищаться меня научишь? А пистолет у тебя есть?

— Да, — усмехнулся Штольман, — однажды я даже покажу тебе, как из него стрелять.

Пацанёнок не мог выговорить ни слова, так он был рад. Своя комната, новая одежда, варенье в вазочке, а ещё и пистолет! Какое счастье, что Жан Косой его захотел прибить! И какое счастье, что он запрыгнул в сад к этим чудным людям! Мари увела мечтательно глядящего в потолок Гастона.

— Всё, — улыбаясь, проговорила Аня.

— Что всё? — спросил Штольман.

— Он твой с потрохами! Пистолет у тебя есть! Ты теперь — его герой на веки вечные!

Яков спрятал усмешку, смеясь только глазами.

После ужина сели пить чай. Штольман задумчиво крутил чашку в ладонях.

— Мне не нравится вся эта история с твоей больницей, Аня. Я тревожусь сильно. И комиссар этот! Явственно чувствую, что он ещё проявит себя! Поберечься бы тебе! Я знаю, что держать тебя подальше от приключений невозможно, но ты постарайся быть осторожнее!

Яков знал, что Аня никогда не сможет жить обычной жизнью, не такая она натура. Он и не хотел этого, просто волновался за неё и желал уберечь. Поэтому он ждал горячего протеста и приготовился к долгим уговорам. Анна же сейчас держала в руках остывший чай и, казалось, вовсе не слышала его, будто вглядываясь куда-то внутрь себя. Секунду спустя она подняла на него умиротворённый взгляд, улыбнулась и сказала:

— Конечно, Яша! Я поберегусь и не буду делать ничего без твоей помощи!

Если бы сейчас российский государь — император и самодержец Николай Александрович Романов вошёл в их гостиную и сказал, что он, Яков Штольман, его незаконнорожденный брат, мужчина был бы поражён меньше! Чтобы Аня согласилась с просьбой никуда не влезать с первого раза! Да ещё так спокойно! Даже Пётр Иванович настороженно замер в соседнем кресле!

Что, чёрт побери, творится в его собственном доме?

Новый день - новые хлопоты

Штольман, закинув руки за голову, смотрел в потолок. Стрелки давно перегнали полночь, но сон бежал от него. Нежная и тёплая спина его Ани прижималась к его боку, она размеренно дышала, а волосы её рассыпались по груди и плечу мужчины.

Штольман размышлял. Неделя выдалась суматошная: то одно дело, то другое требовали его внимания, поэтому, отмечая странности в поведении Анны, Яков не мог толком остановиться и выявить его причины. И вот — дом спал. Мари ушла к себе сразу после ужина, они редко беспокоили её по вечерам. Гастон сопел в своей новой комнате, раскинувшись на кровати. Он сжимал в руке фигурку лисы, которую после обеда подарила ему Аня. Лисичка, прикрывающая хитрый нос изогнутым хвостом, стояла на каминной полке, и женщина приметила, что взгляд мальчика то и дело останавливается на статуэтке. В конце концов Анна сняла фигурку и протянула ребёнку. Штольман готов был поклясться, что в глазах Гастона его жена приобрела такую недосягаемую высоту, что эту фигурку он будет хранить как зеницу ока.

Пётр Иванович с неизменным графинчиком — на этот раз арманьяка — отправился в свои покои, обняв его любимую Аннет и пожав руку Штольману, в доме которых ему было так хорошо и покойно. Аня, переодевшись, расчесав волосы, чем в очередной раз почти заворожила его, и почитав что-то важное в своём медицинском журнале, стала клевать носом. Поцеловав Якова, она свернулась подле него уютным клубочком и через минуту заснула.

Итак, дом спал. И Яков, наконец, получил возможность подумать над тем, что происходит. Перебрав последние события, он пришёл к выводу, что только единственным возможным вариантом можно объяснить все поступки его любимой. Сердце гулко стукнуло. Штольман тут же отогнал от себя догадки, запрещая надежде толкнуться в душу. Нет! Нет! Это был бы слишком щедрый дар от судьбы, чтобы можно было разрешить себе в это поверить! Штольман только немного привык к тому, что Аня была рядом, что она — с ним, что она не перестаёт излучать любовь. Если же… Нет! Нет! Думать об этом сейчас нельзя! Если его выводы ошибочны, разочарование будет таким острым, что несколько дней потом всё вокруг будет с привкусом горечи. Да и Аня ничего ему не сказала. Не будет же она с ним играть или мучить его?

Яков не мог оставаться более неподвижным! Аккуратно убрал волосы Ани с плеча. Не удержался и провёл по волнистым прядям губами. Лимонная вербена и лавандовое мыло — его спокойствие и сумасшествие, безмятежность и непреодолимая тяга! А что, если всё-таки?.. Надо перестать об этом думать! Штольман распахнул балконную дверь и вышел на воздух. Двор тоже молчал, только цикады пели свою скрипичную песню. Ветерок шевелил листья каштанов, пахли мальвы.

В этот момент на кровати его жена нервно дёрнулась. Во сне обнажённый и нещадно перекроенный дух убиенной девушки из анатомического театра тянул к Анне руки, силясь что-то сказать, но не мог — рот её также пересекали ровные стежки. Даже зная, что это сон, Аня чувствовала парализующий страх. Она знала, что, наверно, никто другой не сможет помочь этой несчастной, но, предвидя, что сейчас увидит, не могла собраться с силами и впустить это в себя. Как обычно ей не удалось сдержать поток видений.

Шляпка с веточкой мирта. Девушка со спины, кружевной пояс развевается на ветру. Семейная пара в возрасте с юной дочерью у белого каменного дома. Злость! Злость затопила Анну, привычно вышибив дыхание! Чужая, сильная, помноженная на ненависть, она причиняла боль! Скальпель! О, нет! Не хочу видеть, как всё происходило! Слава Богу! Следующая картинка! Рука в кожаной перчатке раскрывает большой швейный набор и достаёт блестящую длинную иглу!

Штольман вошёл обратно в спальню и похолодел: Анна сбросила на пол подушки и одеяло и металась по постели, не в силах вырваться из липких объятий кошмара. Подскочив к кровати, Яков обнял любимую, слегка встряхнул и стал поглаживать по спине, зовя её и прося проснуться. Женщина напряглась, выгнулась в его руках и, наконец, открыла глаза! Всхлипывая, она обнаружила, что её держит Штольман, обняла его сильнее и стала приходить в себя, чувствуя родное тепло. Спустя пару минут её перестало трясти, и она нашла в себе силы отпустить мужа.

-Анечка, родная, ты что? Снова видения? — участливо проговорил Штольман, вглядываясь в бледное, покрытое потом Анино лицо.

— Да, девушка из нашей больницы! Такой ужас! Боже мой! Да на ней живого места нет! Даже рот, Яша, ты можешь себе представить, даже рот у неё зашит!

Аня хваталась за его запястья, подаваясь вперёд! В глазах плескались страх, омерзение к тому, кто это сотворил, и неизменная сердобольность. Как бы плохо ей не было, в её душе всегда находилось место милосердию.

А Штольман разозлился! Его жена — женщина, которая говорит с мёртвыми: он признавал это, уважал и принимал за неотъемлемую часть её самой. Он видел, что Анна не хочет терять этот дар, что она жаждет помогать всем страждущим, в независимости от места их проживания. Но всему же есть предел! Ей можно хотя бы поспать как положено? Утро опять выйдет суетным, а сил где взять?! В общем, Штольман сейчас пенял Вселенной на подобную несправедливость, не забывая утешать любимую.

-Яша, спасибо тебе, всё прошло! Что-то я устала совсем, давай попробуем лечь?

Штольман лёг сам, подтянул Анну спиной к себе, прижал покрепче и постарался заснуть.

***

Утро выдалось наполненное событиями, как и предвидел Штольман. Позавтракали рано. Гастон в этот раз насильно был усажен Анной за стол вместе с ними. Она хотела сразу начать прививать ему приличные манеры поведения. Затея была прекрасная, но вышло всё устроить далеко не сразу! Сначала Гастон ошалел от обилия вкусностей за столом и так залихватски это выразил, что Пётр Иванович присвистнул, а Аня густо покраснела! Пришлось Штольману прочитать краткую лекцию о том, какие слова приличествует выбирать в достойном обществе, а тем паче при дамах. Гастон мотал на ус, держа в одной руке круассан с вареньем, а в другой безе. Аня же мягко объяснила, что еды вдоволь и есть можно медленно — отбирать никто не будет. Это пока не находило понимания в сердце мальчика, но, почитая слова Анны чуть ли не за истину в последней инстанции, Гастон попытался сделать так, как она говорила. Остаток завтрака прошёл вполне благопристойно.

Штольман ушёл в кабинет. Прочитал отчёт об успехах Володи, написал о необходимых денежных выплатах и приложил письмо для самого мальчика. Ответил доктору Ланге, всё так же настаивая на запрете лечения электричеством. Несмотря на непреклонность Штольмана, психиатр периодически пытался добиться позволения использовать новые методы для приведения Нины в разумное состояние. Приложил статью о пороховых следах к записке для господина Эжени. Теперь можно будет доказать, что подозреваемый и есть убийца. Написал Полю Мартену с просьбой посодействовать в оформлении метрики для Гастона. Не мог же он обретаться у них дома без имени и каких-либо документов! Попросил также рассказать ему о комиссаре Жермене. Штольман чувствовал, что история с трупом далеко не закончена, что, если уж призрак девушки пришёл к его Ане, то придётся влезть в неё с головой! А этот субъект так просто не даст зайти на свою территорию! Придётся драться!

Штольман откинулся на спинку кресла. Мысли, волей-неволей, возвращались к его предположению, к его драгоценной Ане, к возможности… Яков всё ещё не позволял себе углубляться, но вопреки его настрою, робкая надежда уже пустила росток внутри. Нет-нет, и мысль его убегала к ней, без устали анализируя и ловя каждую мелочь. Утром мужчина не мог оторвать от Анны взгляд, Пётр Иванович даже пошутил, что уж медовый месяц давно прошёл, пора бы уже так не смотреть на супругу. Но Штольман ничего не мог с собой поделать. Его глаза подмечали сияющую кожу, полуулыбку, не сходящую с губ, появившуюся плавность и степенность движений. Его Аня была новой, переполненной какой-то радостной благодатью, так что всё говорило в пользу его ночной догадки.

В дверь постучали. Анино улыбающееся личико выглянуло из-за створки. Его прекрасная жена лукаво прищурилась и любовно посмотрела на него.

— Ты уже освободился, Яша? Или ещё занят?

— Я закончил, Анечка, заходи!

Аня закрыла за собой дверь и немного нерешительно остановилась на полпути.

— Яша, ты, может, будешь надо мной смеяться! И, наверно, не помнишь, что сегодня за важный день! — она сделала неуверенную паузу.

Яков нахмурился. Он действительно не помнил, что сегодня за день.

— Подожди, не говори ничего! Я бы хотела первая сказать тебе кое-что!

Аня смотрела на ковёр, глаз не поднимала, только румянец пышным цветом распустился на её щеках. Сердце Штольмана пропустило удар, а потом наоборот пустилось такой галоп, что ещё немного, и он, наверно, позорно грохнется в обморок. Яков медленно положил перо на подставку, ожидая, пока Аня продолжит.

В дверь постучали. Вошла Мари.

— Мадам, вас спрашивает господин в передней. Говорит, что ваш ученик из больницы.

Анна растерянно смотрела на горничную. Штольман скрипнул зубами! Он уже жалел, что дом их стал таким хлебосольным и богатым на гостей!

Ночное свидание

— Спасибо, Мари! Пригласи его через пять минут сюда, хорошо? -проговорила Анна.

Мари кивнула, присела и вышла в коридор. Аня расстроенно повернулась к Штольману, подошла к нему и обвила руками за талию.

— Яша, поговорим после, ты не против? То, что я тебе хочу сказать…- она запнулась и, подняв голову, вдруг окатила его невероятным светом своих счастливых глаз. — То, что я хочу тебе сказать — это только для нас, понимаешь? Не хочу ни с кем это делить! И спешить не хочу! Ты потерпишь?

Штольман кивнул. Говорить он не мог. Он был прав, прав! Но ему всё равно нужно было, что Аня сама это произнесла! До этого момента всё останется нереальным, невозможным и несбыточным! И потом, вдруг он всё-таки выдаёт желаемое за действительное? Подождём! Яков склонил голову и поцеловал Аню. Он знал, что времени нет совсем, что Мари и их посетитель уже идут сюда по коридору, но вложил в этот поцелуй всю любовь, страсть, надежду, радость и страх, которые сейчас перемешались у него внутри. Аня порывисто вздохнула и вернула всё сторицей. В дверь постучали. Супруги разорвали объятие. Перевели дыхание. Аня провела рукой по плечу Якова, поправляя сбившийся воротник. Он убрал выскочившую прядь её волос.

Стук раздался вновь.

— Войдите, — сказал Штольман, удостоверившись, что всё в порядке. Он надеялся, что на Анины припухшие губы внимание никто не обратит.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Кристоф Шателе, нервно комкая шляпу в руках. Яков знал его поверхностно, периодически встречая его в больнице, когда заходил за Аней. Один раз Анна пригласила всех троих своих учеников на ужин. Время они провели весело, но глубокого знакомства не завели. Штольман помнил, что этот рыжий полноватый молодой человек старше остальных Аниных учеников, потому что поступил на курсы не с первого раза. Вдруг он напомнил ему Коробейникова схожестью сложения и пышной копной вьющихся волос.

— Кристоф, доброе утро! Проходите же! Да на вас лица нет! Что произошло?

Аня хлопотала около студента, взяв шляпу у него и рук и усадив в кресло перед столом Штольмана. Яков сел обратно за дубовую столешницу, а Аня, как всегда в таких случаях, устроилась на своём любимом месте, у янтарных витражей за спиной мужа. Ей нравился Кристоф Шателе. У этого балагура, шутника и бонвивана был добрый нрав, честное сердце и неплохие задатки, чтобы в итоге вырасти в справного врача. Ему тяжело давался теоретический материал — по этой причине он и сдавал экзамены несколько раз подряд, добившись своего только на третий год. Но он компенсировал всё воистину золотыми руками и усердием.

Кристоф дневал и ночевал в больнице, помогал санитарам и сёстрам милосердия, брался за самые грязные и неприглядные стороны медицинской профессии. В итоге он завоевал себе репутацию и уважение со стороны учителей и друзей, хотя те вначале его всерьёз не воспринимали. Продолжатель докторской династии Жан Эльме и отличник учёбы Августин Марибор не понимали, зачем ломать себя и вновь и вновь пытаться сдать экзамены, если первые два раза показали, что всё напрасно. Анне же он казался похожим на неё саму — доказать самой себе и окружающим, что она здесь не просто так, стоило ей многих бессонных ночей. В общем, Кристоф Шателе был ей по душе и то, что он так нервничал, очень её беспокоило.

Кристоф наконец собрался с духом.

— Мадам Штольман, мне крайне неловко вас беспокоить, но, скорее всего, я попал в очень неприятное положение. Мне больше не к кому обратиться! Я знаю, что вы с господином Штольманом помогаете тем, кому требуется содействие в такого толка делах. И вы всегда оказывали мне поддержку в учёбе, давали добрый совет. В общем, мне нужна консультация из-за той бедняжки, которую мы утром обнаружили!

Студент поднял затравленный взгляд на Анну, потом перевел его на Штольмана! «Вот так дела!» — подумал Яков, — «Что может быть общего у этого расстроенного мальчика с кровавым и в целом бесчеловечным убийством?!

— Вы нам расскажите всё, месье Шателе, — произнёс Штольман вслух, — а мы, когда будем располагать всеми фактами, постараемся найти наилучший выход из положения!

Студент кивнул.

— Если сократить всё до фактов, то вкратце — я был там!

Аня удивлённо подалась вперёд.

— Где? В анатомическом театре?

— Да, мадам!

— Когда?

— За два часа до нашей утренней встречи!

— Вы что, видели убийство?

Штольман очень сомневался в этом. Сделать разрезы, ровные и аккуратные, насколько он понял, а потом ещё и зашить всё это — не менее тщательно — требует гораздо больше, чем пару часов. Якова внутренне передёрнуло. Он хотел надеяться, что убитая была уже мертва, когда её тело уродовала рука садиста. Сколько бы раз он не сталкивался со зверствами, он никак не мог привыкнуть к тому, что человек мог дойти до такого монструозного состояния. Ведь убили явно не в горячке или припадке ярости, всё было выверено и устроено с поразительной хладнокровностью. Воистину, нет зверя более жестокого, чем человек!

— Нет, не видел! Я не заходил в сам театр!

— Что же вы делали, Кристоф, ночью в этом крыле больницы? — недоумённо спросила Анна.

Глядя на покрасневшее лицо мужчины и отведенный в сторону от его жены взгляд, Штольман подумал, что секрета тут никакого нет. Так и оказалось.

Помявшись ещё немного, студент промямлил:

— Ну… Мы там… В общем, я ждал Лоретт!

Аня проглотила все вопросы, которые роились у неё на языке. Кристоф и Лоретт Бельвю? Жизнерадостный говорун Кристоф и натянутая как стрела, молчаливая Лоретт, сестра милосердия, приписанная помогать преподавателям курсов? Более несхожих характером людей трудно представить! И вот, гляди-ка ты — сошлись! Наверно, когда люди смотрят на них с Яковом, они тоже не могут понять, что может их связывать. Аня улыбнулась про себя. Мама и дядя говорили ей, что смотрятся они весьма гармонично, даже импозантно. Но опять-таки, так думают не все, подумала Анна, вспомнив «пожилого полицейского». Так что, если её ученик и эта девушка нашли друг в друге что-то нужное каждому из них, то пусть будут счастливы.

— Господин Шателе, вы сейчас подробно, шаг за шагом расскажете, что и в какое время вы делали. Если что-то нужно будет прояснить, я задам вам вопросы. Прошу вас, начинайте!

Кристоф кивнул.

— Мы с Лоретт договорились встретиться в семь утра в подсобном помещении, там где хранятся бинты и простыни.

— Каким образом вы попали внутрь? — тут же перебил его Штольман.

— Каким?.. Так ещё месяца три назад, когда мы только стали встречаться, я сделал дубликат ключа.

— Где взяли ключ?

— Лоретт дала.

Стало быть, у девушки ключ имеется. Хорошо.

— Продолжайте, прошу вас!

— Я пришёл раньше минут на пятнадцать, было уже светло. Во дворе никого не было. Мне это было на руку, ждать не пришлось. Обычно с раннего утра там чем-то всегда занимается наш санитар. Он мне как-то сказал, что плечо у него ноет часто, бессонница мучает, поэтому он приходит на работу и находит себе занятие, отвлекается так. Вчера его там не было, я открыл дверь и прошёл в подсобку. Лоретт опоздала на десять минут. Сказала, что её кто-то задержал во дворе, она не смогла пройти, пока он не ушёл. Вот и всё, собственно говоря.

Штольман задумчиво смотрел на Кристофа.

— Месье Шателе, через сколько вы ушли оттуда?

— В восемь утра. В девять должен был прийти Мишель и начать готовить всё для вскрытия. У Лоретт начиналась смена, она торопилась в главный корпус. Поэтому в восемь мы по очереди ушли оттуда. Дверь за собой я закрыл на ключ.

— Ничего не показалось вам странным? Любая мелочь.

Студент задумался.

— Нет, ничего необычного. Впрочем, мне казалось, что в комнате холоднее, чем обычно, возможно где-то было открыто окно. Да, и запах — в подсобке пахло чем-то дезинфицирующим. Так всегда пахнет в лаборантской, но не в подсобке. Вот и всё! Дело в том, что я не сказал комиссару об этой истории, ведь он сразу подумал бы, что я виновен, очень уж удачно я там оказался! И Лоретт! Я не хочу, чтобы её втянули в эту историю!

Кристоф был взволнован, говорил быстро, переводя взгляд со Штольмана на Анну, пытаясь понять, что они думают.

— Это вы опрометчиво поступили, господин Шателе! Теперь, если комиссар дознается о вашем свидании, более подозрительным будет казаться, что вы ничего не упомянули ранее. Это, боюсь, как раз и даст повод думать, что вам есть, что скрывать и что вы виновны. Давайте поступим так! Мы с моей женой попытаемся разведать обстановку и выяснить, что следствие знает о произошедшем. И уже исходя из того, что нам удастся узнать, мы построим дальнейший план действий.

Кристоф облегчённо кивнул. Теперь, когда он поделился своим секретом, когда кто-то ещё знал обо всём, стало гораздо легче. Муж его наставницы внушал доверие надёжностью и невозмутимостью. Правильно он пришёл к ним! С самого первого дня мадам Штольман поддерживала и ободряла его! Не подвела она его и сейчас!

— Спасибо! Спасибо, месье Штольман! Мадам!

Явно повеселевший студент откланялся, направившись промочить наконец горло в любимую пивную. Облегчение, навалившееся на него, вернуло ему вкус к жизни, можно было немного расслабиться.

Штольман обернулся к Анне. Она, улыбаясь, смотрела на него. Поневоле Штольман улыбнулся в ответ: она была чудо как хороша, освещённая солнечными лучами, проходящими сквозь янтарное стекло.

— Ты почему улыбаешься? — с удовольствием спросил он у неё.

— Мы всё-таки влезем в это дело! — забавно сморщив носик, ответила она.

Что ж, как видно, всё-таки влезем!

Лиха беда начало

Штольман всё ещё улыбался, когда вдруг осознал, что сквозь окно доносятся странные размеренные звуки и восторженные детские вопли. Анна распахнула створки, Яков подошёл к ней сзади. На заднем дворе обнаружился Пётр Иванович без пиджака, с распахнутым воротом. Канотье на его голове была лихо заломлена набок. Вокруг него галопом носился Гастон, периодически издавая вопль, достойный клича индейцев племени Навахо. Чуть поодаль, около каменной стены, стояли две деревянные мишени. Младший Миронов размахнулся, и — вжих — в центр щитка, вибрируя, воткнулся нож! Мальчик подпрыгнул, перекувырнулся через голову и снова заорал во всё горло.

Жизнь его была прекрасна! Он сам в это не верил, но так оно и было! С утра он налопался пирожных и варенья, никто не был против, даже чаю постоянно подливали. Отправили, правда, умываться и до, и после завтрака! Чего там мыть-то? И часа не прошло! Проходя мимо кухни, он чуть слюной не захлебнулся: Агнес готовила рагу. Предвкушая очередные гастрономические наслаждения, Гастон наткнулся на Петра Ивановича, который читал газету на веранде. Мальчику этот мужчина нравился. Вчера он с ним говорил, как со взрослым, не удивился, когда увидел, где ребёнок иногда ночевал, и даже купил ему яблоко в карамели, от которого он не мог оторвать глаз.

Пётр Миронов завёл разговор с Гастоном. Обсуждали работу сыщиков. Мальчик с упоением рассказывал, что Штольман обещал однажды научить его из револьвера стрелять. Анин дядя воодушевленно сказал, что помимо пистолетов есть множество способов защититься, например, ножи метать. Гастон не поверил, что этот весь из себя гладкий человек умеет это делать. Пётр Иванович настаивал. Гастон не соглашался. Всё закончилось здесь, на заднем дворе, показательным выступлением некогда прославленного марсельского метателя ножей, Пьера Миро. Мальчик был на седьмом небе! Не револьвер, конечно, но всё же!

Анна с улыбкой смотрела на пышущее энергией и чистым детским энтузиазмом действие внизу. Штольман обнял её сзади, положив голову ей на макушку.

— Эти двое прекрасно проводят время, — проговорил он. Гастон попытался швырнуть нож сам. Пётр Иванович горячо выразил своё восхищение. Кого интересует, что нож не пролетел и половины пути и ткнулся лезвием в землю?! Зато какой был замах!

— Да, они даже похожи чем-то.

И в самом деле, и мальчик, и мужчина оба были смуглые, темноволосые, с вьющимися волосами и блестящими большими глазами. Штольман подавил желание спросить у Петра Ивановича, не был ли он проездом где-нибудь неподалеку лет восемь тому назад.

— Мы сейчас поедем в больницу? — спросила Анна, задумчиво поглаживая пальцы Штольмана.

— Нет, — ответил Штольман, легко поцеловав её волосы. — Я обещал Гастону ввести его в курс дела. Он ждёт, нельзя нарушить данное ему слово, поэтому поедем немного позже.

Аня кивнула. Штольман влился в мужскую компанию во дворе, а женщина поднялась наверх. От жары она немного утомилась, нужно было набраться сил перед вечерними хлопотами. Анна присела на пуфик перед туалетным столиком и принялась приглаживать неуёмные волосы на висках.

Шпилька выскользнула из рук, Анна нагнулась, чтобы её поднять. Повернувшись обратно к зеркалу и взглянув на себя, женщина отпрянула и вскрикнула. Прямо перед ней по ту сторону стекла сидела девушка, найденная вчера в больнице. Анна не первый раз видела её, но ей всё равно стало жутко. Слишком близко она теперь была: видны стали зажатые узелками ниток складки кожи, разрезанная, расходящаяся между швами плоть и синяки повсюду. Дыша через нос, потому что её вдруг страшно затошнило, Анна спросила:

— Что ты хочешь? Кто тебя убил?

Бледный палец приблизился к стеклу. «Не она» — проявилась надпись на зеркале.

— Кто не она?

«Другая». Отражение моргнуло. На Анну смотрело свое собственное бледное лицо. По виску сползла капля пота.

***

Спустя полтора часа Штольман и Анна сели, наконец, в экипаж, чтобы отправиться по делам. Они думали сразу поехать в больницу, но доставили записку от Поля Мартена, в которой он просил прибыть сегодня по возможности к нему на работу. Нужно было обсудить какое-то дело. Перед отъездом Штольман, закончив инструктировать Гастона, поручил ему первое в его жизни сыскное задание. Мальчику нужно было выяснить, каким образом из лавки кондитера каждую ночь пропадает карамель. Месье Эжени просил Штольмана помочь. Улик не остаётся, засады не помогают, а конфеты всё убывают. Надо разобраться! Гордый Гастон, низко надвинув на глаза новую кепочку и сунув руки в карманы, вальяжно отправился на выполнение такого важного поручения.

На улице Риволи фиакр остановился, Штольман расплатился и помог Анне сойти на землю. Поднялись на второй этаж. Поль уже ждал их. Поздоровавшись, все расселись у вытянутого букового стола посреди комнаты.

— Жак, я получил утром твою записку. Сразу отвечу на твой первый вопрос. Я помогу с документами для твоего нового жильца. Ты проверил уже его?

— Да, ничего особенно криминального за ним нет. Несчастный и беспризорный. Всё поправимо.

— Хорошо. Я дам распоряжение секретарям. Дней через пять всё будет готово.

Штольман кивнул. Явно не ради такой малости Поль просил их приехать. Мужчина служил заместителем префекта Парижа, ему выправка документов безродному мальчишке с улицы ничего не стоит. Сейчас, надо полагать, они услышат основную часть того, ради чего их позвали.

— Жак, не стану тебя обманывать, я вас пригласил, чтобы попросить о большом одолжении.

Яков молча поднял брови.

— Через пять дней к нам приезжает генеральный инспектор. Проверка грозит серьёзная, в прошлом месяце двое наших сотрудников сильно напортачили. В общем, моему начальнику было прямым текстом сказано, что если ещё какая-нибудь оказия произойдёт, головы посыпятся, начиная с его и моей.

Мужчина помолчал.

— Вы знаете о происшествии в вашей больнице, Анна. Случай вопиющий, слухи уже поползли. Дело досталось комиссару Жермену. Ничего плохого о нём сказать не могу, но, впрочем, хорошего тоже. Въедливый, но не видит дальше очевидного. Нрав у него совсем не сахар. В прошлом месяце вы помогли найти драгоценности маркизы де Клемарсо, он вёл это дело. Получил нагоняй от начальства. Теперь всякий раз при вашем имени морщится и скрипит зубами.

Штольман хмыкнул. Теперь многое прояснилось. Аня слегка улыбнулась ему, понимая о чём он думает.

— Так вот, дело об этой несчастной из анатомического театра расследует комиссар Жермен. Вы можете понять мои опасения? Я почти полностью уверен, что убийца не будет найден, и инспектор будет в ярости. Ты понимаешь, к чему я веду, Жак? С моей стороны я обеспечу вас всеми необходимыми полномочиями, бумагами и ресурсами. И месье Жермен не будет вам препятствовать, хотя официально он останется во главе следствия.

Штольман прекрасно понимал, к чему ведёт Поль. У них есть пять дней, чтобы раскрыть это дело.

Место преступления

Штольман и Анна вышли из дверей Центрального полицейского управления и оказались на оживлённой улице Риволи. Ане нравился Париж, но центр, особенно ближе к вечеру, утомлял её. Она привыкла к затонской жизни, там даже в самый разгар дня на главных улицах не было суеты. Столичный угар подавлял человека, толпа заглатывала его, и этот обескураженный и оглушённый человек растерянно пытался зацепиться хоть за что-то. Иногда людям это удавалось, иногда нет. Тот, кто смог приспособиться к суматохе Парижа, не мог более представить жизни вне его. Тот, кто проиграл битву с суетностью, пропадал, чах и тосковал в тесных ему стенах исполинского города любви.

Аня покрепче взяла Штольмана за руку, оперевшись на неё. Мужчина немедленно забеспокоился.

-Аня, ты хорошо себя чувствуешь? Устала? Пойдём, вон там скамейка под платаном! Посидим!

Аня удивлённо посмотрела на взволнованное лицо Якова. Глаза его внимательно смотрели на неё, пытаясь угадать её состояние.

Он…знает?.. Нет, откуда бы! Просто заботится!

Аня с самой первой встречи видела в нём стремление защищать, оберегать и печься обо всём. Сдержанность в нём и их неопределённые отношения не позволяли этой склонности стать явной, но рвение это было частью его натуры — не так просто загнать его в рамки этикета. Сейчас, когда ничего не мешало Штольману быть таким, каким он желал и мог быть, Анна вдруг осознала, что никто и никогда так бережно и любовно не ухаживал за ней! Яков продумывал мельчайшие детали вокруг неё. Устройство дома, безопасность во время работы или учёбы, удобство пути домой, финансовая независимость, возможность проявить себя в расследовании — всё было устроено ради её спокойствия и счастья.

Душа её тянулась к нему, хотелось возвращать всё сторицей, что она и пыталась делать, не сдерживая своих порывов. Анна стыдилась своих воспоминаний о тех месяцах после возвращения Штольмана в Затонск. Ослеплённая своей болью, его молчанием и новыми недомолвками, она сознательно отталкивала его, стараясь и ему сделать побольнее. Не зная ничего о его заключении, восстановлении чести, боязни за неё и за провал операции, женщина даже не пыталась ничего понять или изменить. Глупо! Ведь она знала, какой он человек! Знала, что понятие чести для него не пустой звук! Знала, что он никогда бы не стал играть её чувствами! А она воистину вела себя как маленькая капризная обиженная девочка!

Весь трагизм положения Якова свалился на неё после его объяснения на крыльце её дома, когда он рассказал ей всю историю с Нежинской и её сыном. До сих пор она не слышала ничего более рвущего ей душу и пугающего до ужаса, чем слёзы в голосе Штольмана, когда он говорил ей о том, что он думал, что у него получится справиться со всем и не причинять ей боль! Боже! Как она сама посмела так подвести его?! Если бы ей верить в него и не добавлять сердечной муки, будучи чуть мудрее и душевнее, возможно, они бы во всём разобрались с самого начала! Почти сломленный, до дрожи сожалеющий обо всём Яков перевернул её мир в одну секунду. Повторяя лихорадочно просьбу о прощении, Аня решила, что ни за что и никогда больше даже на миллисекунду не усомнится в этом человеке, что не причинит ему боли своими словами, а уж тем более делами! Игры кончились!

Самолюбивая девочка пропала, на её место пришла женщина, которая поняла смысл Любви. Не любви к возвышенному и поражающему воображение герою (хотя он таким и остался), а безусловной любви к реальному мужчине, который имеет право на ошибки и неправильный выбор. Этому мужчине нужна не менее земная женщина — иначе им двоим не выжить, не научиться дорожить каждой минутой рядом, не стать одной плотью и духом. С ними так случилось! Спасибо, Господи, за вразумленье! И Анна больше не была так глупа, чтобы не показывать своему Штольману, как он ценен, дорог, любим и обожаем! Он заслуживал знать это каждый день, чтобы больше никогда не сомневаться!

Аня прислушалась к себе. Всё было в порядке, да и жара спала. Ободряюще пожав его руку, женщина покачала головой.

— Всё в порядке, Яша! Поедем лучше поскорее в больницу! Тогда и домой быстрее вернёмся!

Всё ещё внимательно поглядывая на свою жену, Штольман поймал экипаж, и они направились к месту обнаружения тела. Во дворе обнаружился только санитар, Мишель Ко. Сидя на покосившейся скамейке около поленницы, он курил, прищурив глаз, и глядел на идущих к нему Якова и Анну. Поприветствовав мужчину, Аня объяснила положение дел и попросила открыть дверь в помещение. Мишель кивнул, достал из замызганного кармана ключ на ещё более замаранной верёвке и отпер замок.

Штольман вдруг повернулся к нему и спросил:

— Скажите, месье Ко, во сколько вчера вы пришли сюда?

Санитар, недовольно поджав губы, произнёс:

— Как и всегда месье, около половины шестого утра. Не спится мне, рука, видите, покоя не даёт!

Левая рука его была короче правой, а плечо поднято вверх и почти упиралось в нижнюю челюсть.

— Понимаю. Вы сразу сюда пошли?

— Нет, месье. Я на улице сидел, вот тут как раз, на скамейке.

— Что же, и не отлучались никуда?

— Как не отлучаться, отлучался. Аккурат в шесть двадцать, — мужчина показал на видавшие виды часы, прикреплённые к несвежему халату, — на заднем дворе что-то хлопнуло. Я думал, мальчишки местные. Они любят там лазить, смелость свою испытывают, мертвяки же тут у нас. Я и пошёл посмотреть.

— И что же, нашли кого-нибудь?

— Нет, месье, всё было тихо. Окно только одно оказалось приоткрыто, да это, видно, Бернар забыл запереть.

— Спасибо! Месье Ко, позвольте последний вопрос. Не показалось ли вам что-то странным в то утро.

Санитар задумался.

— Вы знаете, месье, показалось. Когда я подошёл к окну, то почувствовал сильный запах спирта. Уж не знаю, откуда ему там взяться, но так оно и было!

Поблагодарив Мишеля, сыщики вошли внутрь. Больница обладала обширным бюджетом, поэтому к зданию было проведено электричество. Включив свет, Штольман и Анна внимательно осмотрелись. Дверь не носила следов взлома, можно было бы предположить, что убийцу нужно было искать среди тех, у кого есть ключ, если бы не открытое окно. Хотя тот факт, что труп был оставлен в анатомическом театре, говорило о том, что преступник был знаком если не с точным расположением комнат, то хотя бы с общим устройством здания.

Анна осмотрела лаборантскую и подсобку. Все препараты были на месте, а вот в кладовой не хватало двух полотенец и простыни. «Интересно!» — подумал Штольман, надо будет проверить эту информацию.

Наконец они добрались до анатомического театра. Помещение было просторным, ряды стульев расходились по ярусам от центра к стенам и терялись в тёмных кромках залы. Света от ламп не хватало, чтобы заполнить всю комнату, основной поток приходился на стол для вскрытия, который венчал платформу посередине помещения. Штольман представил, как на этом столе с таким освещением смотрелся найденный труп, и поёжился. Да уж! Убийца явно хотел превратить театр анатомический в театр драмы.

Осмотр залы ничего не дал, но Штольман теперь представлял расположение комнат и окон. Пройдя по коридору, он обнаружил, что только два помещения выходят на задний двор: лаборантская и маленькая гардеробная у входа в анатомический театр, где хранились халаты и фартуки для вскрытий. Открыв окно лаборантской, Штольман принюхался: запаха спирта не было, только глициния наполняла воздух резковатым ароматом. Следователь вернулся в гардеробную. Уже внутри в нос ударил запах какого-то обеззараживающего средства. Когда же Яков открыл створки, он понял, про какое окно говорил санитар. Очень интересно!

Вспомнив про слова Кристофа Шателе, Штольман ещё раз зашёл в подсобное помещение, которое любовники избрали местом своих тайных встреч. Совершенно точно — и здесь витал тот же аромат, что и под окном гардеробной. Ещё более любопытно!

Аня заглянула внутрь. Она по просьбе Штольмана тщательно перепроверила наличие дезинфицирующих средств в лаборантской. Всё было на месте.

— Нашёл что-нибудь?

Штольман посмотрел на Аню. Как бы она не отрицала этого, похоже было, что она устала.

— Кое-что нашёл. Поехали домой, там всё обсудим!

Аня кивнула. Не было ничего лучше, чем обсуждать очередное дело дома со Штольманом!

Пополнение в семействе

«Наконец-то мы дома!», — подумал Штольман, придерживая створку ворот для Ани. Обитое коваными завитушками дерево захлопнулось за его спиной, и они оказались отрезанными от пыльной гомонящей улицы. Штольман любил приходить домой. Этот дом был похож на тот, который он когда-то представлял себе в юности. Потом эти мысли потерялись в изнуряющей работе, усталость стирала желание мечтать ещё и об этом, сил не было. Приходя вечером, а то и ночью в казённое жильё, он был рад, что есть куда рухнуть после воистину собачьей своей работы.

Дом с Аней вернул желание грезить и предвкушать. Ему дали выспаться, избавиться от нервного напряжения, передохнуть от муторных, мешающих жить мыслей. Штольман однажды утром застыл у зеркала с бритвой в руках. Он улыбался! Ей-Богу, он брился и улыбался при этом! И в голове у него была мысль о том, что вечером они пойдут в театр — Аня давно уже просилась на эту пьесу, и он сделал ей сюрприз — а после полчасика побродят по набережной и поедут домой. Куда делась заполняющая его горечь? Неизвестно! Хандрить он больше не помышлял, нервно дёргаться больше не было причины, и Штольман узнавал в себе черты самого себя лет двадцать назад, стесняясь своих немного мальчишеских порывов.

Сдерживаться становилось труднее, а Анна нисколько не считала это предосудительным. Напротив, всячески поощряла скинуть броню и быть свободным в мыслях и чувствах! Поехать неожиданно на пикник в пять утра — пожалуйста! Молча лечь на ковёр у кровати и читать что-нибудь интересное — нет ничего лучше! Потерять голову в экипаже по дороге домой (благослови, Боже, эту женщину!) — никогда мысль правильнее в твою голову не приходила! Его Аня только широко улыбалась и так сияла глазами, что Штольман понимал, что что бы он не предложил, он не будет понят превратно! Его образ идеи примут, одобрят и претворят в жизнь! Удивительно! Но так прекрасно!

На пороге дома сидел Гастон. Он вновь был чумаз, хоть и не настолько, как в день знакомства. В его руках тряслась и затравленно смотрела на мир тощая мелкая собачонка с облезлой и от чего-то слипшейся шерстью. Гастон встал, но собаку не выпустил. Мальчик выглядел одновременно виновато и решительно. Штольман остановился. Аня встала рядом с ним, склонила голову набок и стала изучать перепачканный дуэт.

— Я раскрыл дело, — прогнусавил Гастон, глядя в сторону.

Аня тут же взяла на заметку, что нужно осмотреть его нос, бедный ребёнок не мог нормально дышать и разговаривать!

— Раскрыл? Быстро справился! Молодец, это похвально! Давай, рассказывай, как и что было, надо написать месье Эжени отчёт о происходящем.

Гастон, видя, что ругать сразу его никто не собирается, приободрился.

— Ну что рассказывать?! Пришёл я в лавку к старому Гийому. Показал от тебя записку. Правильно ты мне её дал — никто так и не поверил, что я тебе помогаю, пока я носом их не ткнул в чернильные загогулины. Как ты и учил, стал спрашивать сначала старика — кондитера, а потом соседей, кто что видел и слышал. Соседи как один бают — ничего подозрительного не видели и не слышали ничего. Тьфу!

Мальчик даже сплюнул от досады.

— Самому Гийому сто лет в обед. Глухой как пень! Слепой как крот! Короче, ни хрена!..

Штольман кашлянул. Гастон поднял взгляд и встретился с укоризненным взглядом Якова.

— Ни черта? — подумав, спросил мальчик.

Штольман поднял бровь.

— Ничего? — помедлив, недоверчиво спросил пацанёнок.

Штольман кивнул. Аня рядом боролась со смехом.

— Ну так вот, ничего он вообще не видит и не слышит! Полк солдат в лавку зайди — и того не заметит! Хотя карамель и правда у него что надо!

Гастон похлопал по боку свободной ладонью. В кармане звякнуло, будто камешки перекатились. Лицо мальчика выражало довольство жизнью.

— Стал я восстанавливать картину преступления, — гордо и по слогам выговорил Гастон, явно радуясь, что смог запомнить сложное слово. — Облазил всю кладовку, где запасы хранятся. Нашёл в самом углу за мешком с сахаром дырку. Маленькую. Но возле неё карамельки разбросаны. Вот, думаю, куда карамель-то пропадает. Пошёл искать дальше. Скумекал, куда дырка эта может вывести. В крапиву она ведёт, прямо в угол забора.

Мальчик почесал волдыри на лбу и вздохнул.

-Нашёл я, стало быть, и там куски конфетные. Ползу дальше. Недалече так полз. Помните, за аптекой старый сарай стоит, тоже крапивой заросший?

Штольман кивнул. Он помнил. Гастон шмыгнул.

— Ну и вот!

Он вытянул перед собой собаку. Штольман моргнул. Собака свесила из пасти розовый язык и часто-часто задышала.

— Она вот и воровала! — мальчик переводил взгляд с Якова на Анну, быстро-быстро глотая слова. — Но она не виновата! Есть ей нечего! И сладенького очень хочется! Ну любит она конфеты!

Гастон прижал к себе худенькое тельце собаки. Он понимал, что сделал плохо, когда принёс её сюда без разрешения! Ну не мог он оставить её там! Она бы пропала! Интуитивно он чувствовал, что эти люди не лишат помощи нуждающегося в ней! Его же не лишили: в дом взяли, одели, обули и даже — вот удивительные люди — доверяли ему! Поэтому и притащил он сюда несчастное трясущееся создание, которое сейчас жалось к нему в поисках защиты.

Штольман задумчиво смотрел на ребёнка и собаку. Мальчик явно боялся, что он прогонит найдёныша. Но при этом имел смелость защищать свой поступок. Справный мужчина из него вырастет, если всё сделать правильно! Яков перевёл взгляд на неизвестной породы дворнягу. Одно ухо у неё стояло торчком, другое печально опустилось вниз. Глаза заплыли гноем, шерсть — в разноцветных крошках карамели, слипшаяся и местами в проплешинах. Про насекомых Яков старался не думать. Аня сбоку посмотрела на него.

Штольман вздохнул.

-Надо её отмыть и привести в божеский вид! Она явно больна, что-то и тут нужно предпринять!

Гастон недоверчиво смотрел на мужчину! Неужели?! Штольман не знал, что прямо сейчас иерархия в доме в глазах мальчика менялась с невероятной скоростью. Конечно, до пьедестала Анны никому не достать, но сегодня Штольман превзошёл сам себя, и сердце Гастона впустило его гораздо дальше, чем он до этого мог себе позволить. И даже револьвер был ни при чём!

— Ну вот, Анечка, скоро наш дом станет маловат. Теперь у нас и собака есть!

— Пять! — бодро отрапортовал Гастон.

Штольман замер.

— Что пять? — настороженно спросил он.

— Пять собак. У неё щенки, — ответил мальчик, любовно поцеловал собаку в грязный нос и зашёл в дом.

Штольман истуканом смотрел на закрывшуюся дверь. Аня сзади маскировала смех под кашель.

***

Вечер выдался тёплым и уютным. Поужинав, Гастон отправился в кухню, где отмытая, накормленная и смазанная лечебной мазью собака блаженствовала в корзине, подставив пузо не менее довольным разноцветным щенкам.

Пётр Иванович, Анна и Штольман сидели на веранде. Муж и жена потягивали любимый всей семьёй малиновый морс, младший Миронов на этот раз раскупорил ликёр из горечавки. Томный парижский вечер, одуряюще пахнущий мальвой и гортензией, окутал разморенных людей у дома. Было покойно и говорить не хотелось. Пётр Иванович поднес к носу рюмку — положительно, французы знают толк в удовольствиях. Утром он приметил бутылочку шартрёза в кабинетном шкафчике Штольмана. Завтра его также ждал праздник вкуса.

Вечер подходил к концу. Миронов поцеловал племянницу, поблагодарил Штольмана за чудно проведенное время и ушел наверх. Каждый день после двенадцати он исчезал из дома и возвращался только к шести. Куда он ездил, никто не знал. Яков думал о том, что Анин дядя придумал очередное невероятное мероприятие. Оставалось надеяться, что в этот раз всё обойдется, и не придется ничего предпринимать для вызволения из неприятностей этого добрейшего, но несколько незадачливого человека.

Аня и Яков тоже поднялись к себе. Яков переоделся и лёг в постель. День был утомительный, поэтому обсудить все догадки за сегодня он хотел уже под одеялом. Они часто так делали.

Аня всё не шла. Штольман немного забеспокоился. Наконец, дверь скрипнула, и его взволнованная и слегка бледная любимая зашла в комнату. В руках у неё была коробочка с красной лентой. Яков недоуменно свёл брови. Неужели он и вправду забыл о какой-то важной дате?

Аня робко подошла ближе, села рядом с ним и взяла его за руку.

— Яша, ты только не смейся!

Штольман незамедлительно покачал головой. Не будет он над ней смеяться, что за дикая идея!

— Я знаю, что это странно и немного смешно, но сегодняшняя дата отложилась у меня в памяти. Мы с тобой встретились тогда у реки, семь лет назад, ровно в этот день.

Яков открыл рот. Неужели? Вернувшись в мыслях в конец июля 1888 года, он понял, что Анна была права! Боже мой, а она запомнила! И даже что-то принесла ему в подарок! Штольман, ты бесчувственный болван! Тебе придётся завтра придумывать нечто, чтобы реабилитироваться в глазах Ани!

Он уже хотел сказать, что очень сожалеет и что они обязательно отметят такую важную годовщину, но Аня покачала головой и прижала пальчик к его губам.

— Подожди! У меня для тебя подарок! Два, если быть точнее!

Тут она широко улыбнулась. Протянула ему коробочку.

— Смотри! Я не могла её не купить.

Коробка оказалась тяжёлой. Штольман развязал бант, открыл крышку и замер от изумления. Внутри лежала медная статуэтка девушки. Бедром она опиралась на велосипед, одна рука её придерживала руль, а вторая не давала порыву ветра сорвать с головы шляпку. Да это же его Аня! Барышня на колёсиках! Точь-в-точь такая, как в день их встречи. А это что? К заднему колесу велосипеда была прислонена трость! Штольман не верил своим глазам!

— Откуда? — только и смог спросить он.

— Просто увидела в лавке по дороге на работу! — радостно ответила Аня: она была счастлива, что ему понравилось. — Сразу же подумала про нас с тобой и поняла, что должна её купить! Так и сделала!

Штольман поглаживал прохладный металл большим пальцем. Он вспоминал сейчас Затонск семилетней давности. Это была другая жизнь, к нему настоящему в полной мере её уже нельзя приложить, но Аня… Аня оставалась для него всё той же: ради её доброты, порядочности, любви и внутреннего света он жил. Мужчина поднял на неё взгляд. У Анны даже дыхание перехватило: столько любви в нём было. Яков потянулся к ней, но она ласково взяла его за руку.

— Яша, у меня ещё один подарок, я же тебе говорила.

Штольман, слегка размякший от воспоминаний и чувств, уже и забыл про это. Сосредоточившись, Яков вдруг заметил покрасневшие щёки жены, её улыбку и нежный взгляд. Замер. Затаил дыхание.

— Яша, мы ждём ребенка!

Белый свет померк, взорвался, раздался до бескрайних просторов Вселенной и сосредоточился на одной крохотной мысли: новая жизнь, созданная им и Аней, ждёт своего времени, чтобы прийти в этот мир!

Радости и горести

Штольман проснулся в пять утра. Энергия бурлила внутри, тело требовало свершений, разум — дела, а сердце… А сердце всецело принадлежало женщине, спящей подле него. Яков повернулся к ней. Она по привычке спала, свернувшись в тёплый комочек и подложив ладошки под щёку. Привычная картина. Но непривычная Аня. Теперь-то он видел, что она совершенно другая. Всё в ней изменилось, перекроилось на новый лад. Она была божественным творением и сейчас сама творила жизнь внутри себя клеточку за клеточкой.

Их с Аней ребёнок… Маленький человечек, в котором половина от него, а половина от его несравненной женщины. Как так получилось-то? Нет, чисто теоретически, да и практически, как выяснилось, он знал, как так произошло! Но знание знанием, а поверить в то, что он, Яков Платонович Штольман, мог сотворить новую жизнь, он пока не мог. Наверно, однажды это понимание огорошит его, и он не сможет дышать и стоять, но сейчас он мог только умильно думать о маленьком розовеньком человечке, который растёт сейчас в Анином животе. Он не думал о нём как о мальчике или девочке. Ему было не важно, кто это будет, важно лишь то, что он был там, и что он был их.

Оторваться утром от Ани было решительно невозможно. Что-то собственническое проснулось в нём, и Яков не мог сегодня отпустить эту женщину, его женщину, далеко от себя. Надо сказать, что Аня тоже не намерена была оставаться в стороне. В общем, завтрак они пропустили, и время близилось к половине одиннадцатого, когда его жена, которая была занята самым пристальным изучением мышц его живота — хотя, казалось бы, всё было изучено множество раз и даже проведен контрольный тест — вдруг подскочила и завопила, испуганно глядя ему в глаза:

— Сегодня четверг?!

После финального теста Штольман не был уверен, что он способен назвать хотя бы год. Под давлением фактов он вынужден был сознаться, что да. Анна нависла над ним, нос к носу, голубые глаза сверкают:

— Яша, в 12 я должна быть на курсах! И я опаздываю!

Чмокнув его в нос, она унеслась одеваться. Штольман пытался собраться с мыслями, но мысли отказывались приходить. Аня, уже одетая, заглянула в комнату и сказала, что уезжает.

Тут Штольман пришёл в себя и воспротивился этому совершенно. Никуда она одна не поедет, он её отвезет! Ему нужно узнать всё о жертве, поэтому он поедет в мертвецкую к доктору, который делал вскрытие. Потом ещё дела. Поедут сначала к ней на курсы, а потом уже он дальше. Одевшись в рекордные сроки, Штольман спустился вниз, где снова возникла пауза. Яков категорически был против того, чтобы Аня ехала без завтрака. Нельзя ей голодать! Мадам Агнес дала ей круассан и стакан молока. Наконец можно было выйти из дома.

Аня поняла, что и без того заботливый Штольман в один день превратился в человека, который будет продумывать каждый свой и её шаг ради безопасности и благополучия своей семьи. В этом было что-то невероятно милое и крайне раздражающее одновременно. Но Анна понимала, что это в его крови, и он не будет спокоен, покуда не будет уверен, что всё правильно и хорошо.

Штольман как будто тоже поменялся, когда узнал, что будет отцом. Был когда-то просто Штольман, следователь, одиночка, полицейский до мозга костей. Потом просто Штольман превратился в Штольмана — мужа: уверенного, заботливого, щедрого на любовь и чувства. И вот Штольмана — мужа заменил отец. Тут возможности перевоплощения были безграничны. «Ну что ж, посмотрим, каким он будет, этот новый Штольман!» — думала Анна, улыбаясь про себя.

По дороге Яков попросил задать несколько вопросов студентам и преподавателям. Анна кивнула. У неё тоже был насыщенный день впереди. Штольман вдруг озлился на неизвестного маньяка, который вздумал разбрасывать искромсанные тела в анатомических театрах. Вся радость меркнет, когда думаешь, что его Аня будет тут без него, возможно в одном помещении с убийцей! Осталось пять дней! Нет уж! Он потратит гораздо меньше времени на это дело! Всё равно нормально думать не получится, пока она далеко. Фиакр подкатил к воротам больницы, Аня легко соскочила с подножки. Обернулась. Ослепила Штольмана улыбкой.

— Знаешь, Яша, я жалею только об одном!

— О чём? — замерев, спросил Яков.

— О том, фиакр — это не закрытый экипаж!

Сверкнув улыбкой ещё раз, она развернулась и вошла во двор.

***

Штольман доехал до мертвецкой, в которой производили вскрытие жертвы. Доктор был благожелателен. Ему уже сказали, что к делу приписан гениальный сыщик, и что ему следует оказывать полное содействие. Яков узнал, что девушке было около 24 лет, что опознать её никак не получится, поскольку труп был обнажён. Сочувственно глядя на тело, доктор сказал, что часть ран нанесена при жизни, а часть уже посмертно. Вероятно, бедняжка скончалась от шока и кровопотери. И тот, кто убил её, продолжил начатое. Размеренно разрезал её тело на полосы, убрал кровь, и не менее тщательно зашил каждую нанесённую отметину.

Штольман зацепился за слова врача.

— Убрал кровь? Что вы имеете в виду?

- Перед зашиванием все раны были самым тщательным образом промыты антисептиком.

Вот как! Следы не этого ли антисептика можно обнаружить под окнами больницы? Интересно.

Яков внимательно осмотрел тело.

— Доктор, вы изучили подушечки её пальцев?

— Вы имеет в виду многочисленные уколы? Да, я отразил это в отчёте.

— Что же, теперь мы по крайней мере можем назвать её род занятий.

— Что вы имеете в виду?

— Очевидно, она работала белошвейкой или портнихой. Я склоняюсь к первому варианту.

Штольман откланялся и направился в отделение, в котором работал Морис Жермен. К счастью, самого комиссара на месте не было. Он уже был оповещён о том, что ненавистные ему Штольманы привлечены к расследованию и наделены неограниченными полномочиями. Не в силах терпеть подобную несправедливость, полицейский отправился к начальству требовать объективности. Яков потребовал предоставить ему собранные на сегодняшний момент материалы. Констебли неохотно принесли ему папку.

Штольман, открыв первую страницу, пришёл в ярость! Ведь это, чёрт возьми, центральное полицейское отделение! Да он бы так взгрел своих подчинённых, если бы они подобным образом заполняли документы, что в следующий раз неповадно бы было! Кипятясь, Яков читал показания. Так, вот это любопытно! Лаборант Бернар Петрифьер нашёл вечером в гардеробной отрез дорогого муслина в магазинной упаковке. Владельца не нашли.

Штольман оторвался от записей. Какова вероятность, что этот факт связан с жертвой? Надо проверить. Дверь позади него распахнулась. Злой до чёртиков в глазах комиссар Жермен влетел в комнату и тут же наткнулся на причину своей ярости! Что? Этот русский выскочка уже сидит в его кабинете? Штольман смотрел на него совершенно спокойно, в руке его месье Морис увидел документы, составленные его людьми.

— Господин Штольман, вы что себе позволяете? Какое право вы имеете читать эти бумаги?

— Самое что ни на есть прямое, господин комиссар. Добрый день, кстати сказать. Могу дать вам ознакомиться с официальным разрешением!

— Вот так вы зарабатываете себе репутацию — пользуетесь плодами работы других, а после присваиваете славу себе!

Штольман сжал челюсти. Похоже, злость начисто перекрыла следователю доступ к разумным мыслям. Однако сейчас не время и не место выяснять отношения.

— Месье Жермен, я пропущу ваши слова мимо ушей лишь потому, что время дорого, и тратить его на свары я не намерен. В данных бумагах есть явные несостыковки. Необходимо восполнить пробелы, чем я и займусь. Разумеется, я буду держать вас в курсе дела. Честь имею.

Штольман вышел из кабинета комиссара и спустился вниз. Аня закончит через час, нужно за ней заехать. На душе неспокойно, можно и пораньше туда направиться. Заодно и проверить кое-что!

***

Аня, напевая, направилась в гардеробную, чтобы переодеться. Теоретическая часть на сегодня закончена, сейчас будет производиться вскрытие месье Огюстена, того самого, на месте которого обнаружилась убитая девушка. Анна понимала, что петь и так радоваться в том месте, где убили человека, в общем-то совершенно неприлично, но она ничего не могла с собой поделать! Внутри неё росло чудо, Штольман был рад этому безмерно, и она никак не могла настроиться на скорбь по убитой.

Анна дождалась, когда переоденутся мужчины, и зашла в комнату вместе с Лоретт и Элен, сёстрами милосердия, которые всегда ассистировали на вскрытиях для медицинских курсов. Элен говорила без умолку, причитая о том, как страшно теперь сюда заходить, страсть-то какая! Лоретт недовольно поглядывала на товарку и как всегда молчала. Анна, зная теперь о романе между ней и Кристофом, присмотрелась к женщине повнимательней. Что она о ней знала? Крайне мало. Медсестра была молчаливой и не любила делиться сведениями о себе. На вид ей года двадцать три, симпатичная, глаза серые, волосы русые. Как специалист — неплохая, врачи её отмечают.

В конце концов Лоретт шикнула на Элен и вышла из гардеробной. Анна задумчиво повязывала тяжёлый фартук поверх халата. Стекло сбоку звякнуло, женщина повернула голову. За окном стоял призрак девушки, всё ещё вызывающий ужас, как бы часто он не появлялся. Аня сжала завязки фартука.

— Кто ты? Как тебя зовут? Кто тебя убил? — пыталась добиться хоть какого-то ответа женщина.

На этот раз к удивлению Анны никакого дискомфорта она не почувствовала. Картинки замелькали перед глазами. Вокзал. Табличка «Дьеп». Поезд. Магазин «Кружево Мадлен».

Всё. Аня восстанавливала дыхание. Отлично. Теперь у них со Штольманом есть реальные зацепки.

Стекло снова звякнуло. Анна подняла голову.

«Не она» — было написано на окне.

Несостыковки

Выйдя из коридора, Анна столкнулась с Бернаром Петрифьером. Лаборант ей не очень импонировал по причине врождённого стремления волочиться за каждой юбкой. Он очень напоминал инженера Буссе — что статью, что нравом. Поначалу мужчина пытался приударить и за самой Анной, но она дала решительный отпор. По её возвращении на курсы из памяти Бернара выветрился горячий отказ женщины, и он вновь начал активно оказывать ей знаки внимания. Намёков он не понимал и, в общем-то, стал уже раздражать Анну до белого каления, когда за ней в первый раз заехал Штольман. Анна не знала, что произошло, но с тех пор единственная разновидность общения, которую она видела от лаборанта, была вежливая и слегка напряжённая улыбка с расстояния нескольких шагов.

Вот и сейчас, увидев Анну, Бернар отскочил от неё к стенке, растянул губы и поприветствовал её.

— Мадам Штольман, добрый день!

— Добрый день, месье Петрифьер! Как вы поживаете?

— Благодарю, всё хорошо! У вас, я надеюсь, тоже все в добром здравии!

— Спасибо, все здоровы. Бернар, скажите, вам известны какие-либо новости по поводу бедняжки из анатомического театра?

Вторым грехом лаборанта было стремление собирать и передавать сплетни и слухи. Он обо всём узнавал первым и тут же начинал делиться с окружающими своими знаниями, не взирая на то, хотят они этого или нет. Анна пару раз крайне резко прервала его, не желая слушать о романе одного из докторов с медсестрой или о том, что Мишель Ко, их санитар, замешан в каких-то махинациях с лекарствами. Бернар обиженно умолк и с тех пор не навязывал ей своё понимание этого мира.

— Ох, мадам Штольман, вся больница гудит по этому поводу. Делают такие невероятные предположения! Одно точно — это маниак! Вот решительно вам говорю! Это человек, у которого совершенно точно психического заболевание!

— Вот как, вы полагаете? Как же мы не обнаружили его среди персонала?

Бернар замер.

— Вы думаете, что убийца среди нас?

— Скорее всего. Ведь ключи есть только у тех, кто имеет доступ в это помещение. Впрочем! Бернар, вы не помните, закрыли ли вы все окна перед своим уходом в тот день? Возможно, убийца проник через одно из них!

Лаборант задумался, нервно теребя пуговицу.

— Нет, мадам. Я ушел в шесть вечера, всё тщательно проверил и запер двери и окна. О Боже, но ведь тогда вы правы! Это может быть любой из нас!

Бернар затравленно оглянулся, потом вдруг с подозрением посмотрел на саму Анну и направился к дверям лаборантской. Там у него всегда была припрятана бутылка черносмородиновой настойки, до которой мужчина был большой охотник. Аня усмехнулась: слабоват оказался господин Петрифьер, плохо перенёс мысль о возможном знакомстве с преступником.

Женщина вернулась к входной двери: она забыла блокнот на скамеечке в вестибюле. Проходя мимо подсобки, она услышала, как разговаривают Лоретт и Элен, собирая нужные для вскрытия повязки и простыни.

— Лоретт, дорогая, а ведь я её видела! — вдруг донеслось до Анны. Она резко затормозила.

— Кого? — послышался голос медсестры.

— Да девушку эту. Убитую!

— Да где ты могла её видеть?! Не мели чушь! Ты даже лица её не видела, как тебе её узнать!

— А вот и видела! Я как раз пришла, аккурат когда констебли её на телегу клали. Простынь возьми и приоткройся! Жуть такая, скажу я тебе! Визжала я как сумасшедшая!

А потом, дома уже, стала думать и вспомнила. В субботу она в больницу к нам приходила. На приём. Я как раз по коридору-то шла! А мадемуазель эта записывалась к доктору. Я её приметила, потому что платье у неё больно красивое, с кружевом и вышивкой. Я такой красоты не встречала!

«Вот так-так!», — подумала Анна. — «Надо будет заглянуть в основной корпус и найти записи.» Женщина взяла свой блокнот и направилась в анатомический театр. Мишель уже привёз тело и вместе с Бернаром они перекладывали его на стол. Рука санитара не позволяла ловко управляться с тяжёлыми грузами, ему нужна была помощь.

"Любопытно", — вдруг подумала Анна, — «а как преступник смог перетащить тело сюда? Ведь это тяжело. Или он тоже действовал не один?».

Вскрытие продлилось два часа. Природу акромегалии так до сих пор никто не мог понять до конца. Анна отметила для себя, что все суставы и большинство сухожилий были деформированы. Странно устроен человек! Способен создавать великие вещи, терпеть боль, бороться за свободу, но один маленький сбой в его организме — и он перестаёт быть собой! Удивительно! Анна всё старательно записала к себе в блокнот, не переставая думать об устройстве Вселенной. Все студенты разошлись. Только Кристоф остался ждать Анну.

— Мадам Штольман!

— Кристоф! Хорошо, что вы задержались! Вы можете пока не волноваться, следствие идёт своим чередом!

— Благодарю вас за помощь! Это такое облегчение знать, что ты не один.

Анна улыбнулась. Это действительно было так — когда ты не один, всё становится легче и проще. Она поняла это не сразу. Её деятельная натура всё ещё пытается встать на дыбы, когда ей казалось, что её свободу ограничивают. Однако, разума в её голове тоже прибавилось: она осознала, что в паре со Штольманом, без перетягивания одеяла на себя, они образуют сильный профессиональный тандем. Когда твою спину постоянно прикрывают, можно позволить себе чувствовать безопасность и комфорт. Анна платила тем же: не давала поводов для беспокойства и прикрывала спину Штольмана, помогая во всём и не скрывая от него своих помыслов и намерений.

Кристоф замялся.

— С Лоретт что-то происходит. Она такая нервная. Не может прийти в себя. Просит пока не встречаться!

— Её можно понять: думать о том, что у тебя было романтическое свидание, покуда рядом лежал труп изуродованной девушки, приятного мало! Дайте ей время, дорогой месье Шателе, всё наладится!

Ободряюще пожав его плечо, Анна направилась в главный корпус. Сегодня дежурила Мари-Энн, сестра милосердия, которая хорошо знала Анну. Она с радостью принесла записи визитов на субботу.

Анна внимательно изучила бумаги. Пациентов было много. Женщина отсеяла поступивших с улицы. Всех мужчин тоже нужно исключить. Женщин, пришедших на приём в тот день, было тридцать два человека. Теперь возраст. После подробного анализа у Анны остались три человека, подходящие под описание. Мадлен Дюран, 25 лет, уроженка Марселя. Обратилась с болями в животе. Ирэн Моро, 23 года, пришла из-за воспалённого уха. И Луиза Атталь, из Нормандии, записалась по поводу нарыва на пальце. Крайне довольная Анна поблагодарила Мари-Энн и спустилась вниз.

Вдруг очень захотелось есть! А ведь точно, кроме круассана с молоком Аня сегодня еще ничего не ела! «Бедняжечка мой!» — погладила женщина своего ребенка, — «Сейчас пойдём подкрепимся! Ты не волнуйся, я ещё немного не привыкла! Буду очень хорошо о тебе заботиться, радость моя!»

Придя в хорошее расположение духа, Анна вернулась в крыло, отданное для медицинских курсов. Нужно было переодеться и взять сумочку! В помещении уже никого не было: студенты и врачи разошлись, лаборант и санитар увезли тело, а сёстры милосердия собрали все грязные простыни и унесли их в прачечную. Анна сняла халат, поправила причёску и, взяв свой ридикюль, пошла к выходу.

В лаборантской звякнуло стекло. Что это? Аня отворила дверь. Мишель Ко, открыв шкафчик с препаратами, переливал настойку лауданума в тёмный пузырёк. Мужчина застыл, глядя на женщину, потом медленно поставил склянку на полку и закрыл дверцу.

— А вот это вы зря сюда зашли, мадам! — проговорил он и повернулся к Анне.

Круговерть

Анна перепугалась! До этого момента она никогда так близко лицом к лицу при свете дня не встречалась с Мишелем Ко. Как-то так вышло, что это всегда случалось при приглушённом свете в помещении или в отдалении на улице. Сейчас на неё в упор смотрели пустые и бессмысленные голубые глаза, зрачки которых походили на булавочные головки. На лбу и над верхней губой выступили капли пота. Рука с зажатым пузырьком мелко тряслась. Боже, как же никто ничего не заметил?! Ведь он явно зависим от наркотика!

Мишель попытался засунуть пузырёк в карман. Рука, ходившая из стороны в сторону, его не слушалась. Наконец он справился с задачей, вытер пот со лба и снова сделал шаг вперёд к Анне. Она отступила назад и упёрлась спиной в створку двери, которая осталась открытой.

Санитар остановился.

— Я...Я не могу вас отпустить! — запинаясь произнёс он. — Не могу! Не могу! Не могу!

Казалось, он и сам не понимал, что говорит, повторяя одну фразу раз за разом. Анна лихорадочно соображала, как поступить. Бежать? Догонит! Попытаться заговорить? Кто может сказать, как он отреагирует в таком состоянии!

Внезапно Мишель заплакал.

— Это всё рука, рука! Она не перестаёт. Я не могу спать! Ходить! Жить! Мне больно!!! Понимаете? Больно!

Внезапно весь страх прошёл. Перед ней стоял отчаявшийся человек, который всю свою жизнь пытается бороться с недугом, доставшимся ему при рождении. Боже, как бы она сама поступила, если бы ежедневно испытывала боль, от которой невозможно избавиться?! Анна не смела ответить на этот вопрос. Но ей было очень жаль несчастного Мишеля. Нужно что-то предпринять! Она всё-таки поумнела, поэтому не стала к нему подходить — наркоманы непредсказуемы и находясь под воздействием препарата, а уж переживая синдром отмены — тем более.

Она не подошла ближе, но спросила как можно более спокойным и ласковым тоном:

— Мишель, отчего вы не обратились к врачу?

Мужчина замер.

— Я обратился! Обратился! Мне прописали лауданум! Я пил! Стал спать! Боже! Я смог спать несколько часов! Блаженство! Блаженство!

Губы его затряслись, слёзы вновь закапали из глаз.

— Потом столько уже не помогало! Нужно больше капель! Больше! Не хватало! Доктор отказался чаще выдавать пузырек! И снова не сплю! Где взять? Только тут! Больше негде!

Он стал ходить по комнате, проводя ногтями здоровой руки по больной, раскачиваясь из стороны в сторону и беспрестанно повторяя:

— Что же делать? Что делать? Что делать?

Анна смотрела на этого потерянного для самого себя и для жизни человека и не могла не сострадать ему! Несчастный! Всё его существование сузилось до поиска новой дозы лауданума. Впрочем, до этого его жизнь состояла из попыток избавиться от боли! Кто знал, что лучше? Мир крайне несправедлив: здоровые и больные, богатые и бедные, счастливые и несчастные появлялись на свет одновременно, пытаясь найти смысл в хаосе мироздания! Что может сделать один человек? Только попытаться помочь ближнему!

— Мишель, посмотрите на меня!

Мужчина перестал мерить шагами комнату и посмотрел на Анну. Глаза его бегали из стороны в сторону.

— Мишель, вы осознаёте, что зависимы от лауданума?

Губы его затряслись.

— Да! Я всё-таки учился медицине! Я сознаю, сознаю! Но я ничего не могу с этим сделать!

— Вы позволите помочь вам? Я не могу обещать, что всё будет хорошо, но мы хотя бы попытаемся! Прошу вас, сядьте! Сядьте вот туда, на стул!

Анне удалось уговорить мужчину успокоиться. Вызвала запиской профессора Дюбуа, отправив Марка с просьбой бежать как можно скорее. Её учитель прибыл через 15 минут. Анна объяснила ситуацию. Мишель не мог перестать плакать. Он понимал, что жизнь его повернула совершенно не туда. Его терзала постоянная боль, но она была терпима по сравнению с постоянной жаждой нового глотка дарующего забвения средства. Боль разрывала его тело, а понимание того, что он не может сопротивляться коричневым каплям из стеклянного пузырька, рвало душу и подавляло разум. Всё зашло в тупик, и выхода не было. Иногда его тянуло всё закончить, но не хватало смелости.

Профессор Дюбуа пришёл в негодование! Наркоман в его больнице! Да ещё какой? Ворующий опиум у него из-под носа! Анна остановила поток возмущения, рассказав о причинах такого падения. Профессор пожевал губами и несколько смягчился. Да, несчастная судьба! Но что можно сделать? Анна сказала, что семь месяцев переписывается с одним английским коллегой, клиника которого специализируется как раз на фобиях и избавлении от зависимостей. Результаты впечатляющие. Одним из средств, которые там практикуют, был гипноз. Собственно, Анна стала изучать этот вопрос после событий в Затонске. Не нравилось ей быть марионеткой в руках любого, кто способен влиять на разум. Ей даже удалось достичь некоторого прогресса.

Профессор с энтузиазмом поддержал эту идею. Анна спросила, как у месье Ко с финансами. Если потребуется, она была готова оплатить лечение несчастного мужчины. Господин Дюбуа отверг предложение. Он использует фонд для попавших в беду сотрудников. Мишель уже смутно понимал, что творится: его сильно трясло и мутило. Но сквозь барабанящую в ушах кровь до него донеслось: " Гипноз может помочь и в борьбе с болью. Случалось, что пациенты полностью избавлялись от неё.» На этих словах сознание его померкло.

Когда всё закончилось, Анна вышла из показавшегося ей необыкновенно душного помещения. Мишеля привели в чувство и отправили в палату для стабилизации. Женщина дала координаты лондонского доктора и попросила держать её в курсе дела. Все разошлись. Анна села на скамейку под глицинией недалеко от входа в больничное крыло. Вдруг навалилась страшная усталость. Даже руку поднять было сложно. Аня не чувствовала никаких распространённых симптомов беременности: её не тошнило, голова не кружилась, скачков настроения тоже не было. А вот уставать она стала всё же быстрее.

Однако, что же это она! Ведь поесть так сегодня и не удалось! Эх, малыш, малыш! Прости такую незадачливую маму! «Вот обещаю, с сегодняшнего дня буду думать сначала про тебя, а потом уже про всё остальное! Нет, не так! Сначала про тебя, потом про твоего папу, а потом про всё остальное!».

Аня сидела, не в силах подняться и сделать шаг, голова её была опущена, взгляд она не поднимала. Перед её глазами возникли начищенные мысы очень знакомых туфель. Аня подсмотрела наверх. Штольман вопросительно глядел на неё, явно не понимая почему она сидит тут в одиночестве.

— Я очень рада тебя видеть! — сказала Аня. — Отведи нас, пожалуйста, поесть!

***

Штольман не знал, как описать всю ту круговерть эмоций, которые сейчас уживались под серым льняным пиджаком его костюма. Они с Аней сидели в маленьком кафе на набережной. От Сены дул лёгкий бриз, было жарко и шумно. Яков, не отрываясь, смотрел на свою любимую Аню, не понимая, какую эмоцию нужно ухватить.

Его жена так проголодалась за день, что при виде еды глаза её загорелись, щеки раскраснелись, и она заказала сразу столько еды, что Штольман подумал, что маленького столика на мостовой не хватит, чтобы всё вместить. Ела она с отменным аппетитом, и Яков с удовольствием смотрел на неё, думая о том, что наконец и Аня, и их малыш получают всё для них необходимое. Вновь при мыслях о ребёнке внутри всё согрелось и взбудоражилось, будто залпом минеральную воду выпьешь. Хорошо! Потом мысли переключились на то, что рассказала ему Анна. Вспенились страх, злость и бессилие. Господи, спасибо за то, что всё так закончилось!

Штольман часто сталкивался с опиоманами во время службы в Петербурге! Людей этих в принципе людьми-то уже назвать было нельзя. Честь, достоинство, привязанность и мораль уступили место дурману. Их ничего больше не интересовало и не привлекало кроме новой порции зелья. Нельзя было предугадать их поступков или мыслей. Боже, если бы этому человеку пришло в голову броситься на Аню! Сердце холодело. Горло перехватывало! Хоть охрану нанимай, ей-Богу!

— Перестань! — раздался сбоку голос его жены. Она закончила с десертом и теперь раздумывала, заказать ей мороженое или нет! А, заказать!

-Что, перестань?

-Перестань думать о том, что случилось! Этого никто не мог предугадать! Это не твоя ошибка и не моя вина! Ты довёз меня до больницы, я не кинулась сломя голову в какую-нибудь авантюру! Это такое стечение обстоятельств! Поэтому перестань терзаться!

Штольман разумом понимал её правоту, но успокоить нервы никак не получалось.

-Давай лучше поговорим о деле, я столько всего узнала за сегодняшний день!

Аня любовно осмотрела сливочный пломбир в креманке. Как же хорошо! Энергия восстановилась, усталости она уже не чувствовала, Штольман сидел рядом, малыш рос у неё внутри — мир вокруг был радужен и цветаст! Штольман, видя её радость, неизвестно почему обрадовался сам и вдруг улыбнулся.

— Давай! — тепло сказал он, расстегнул пиджак и откинулся на спинку стула. — А мороженое вкусное?

— Бесподобное, — удовлетворенно сказала Анна и облизала ложку.

Штольман заказал мороженое и себе. Они оба смаковали прохладное густое лакомство. Первый рассказывал Яков. Сначала он изложил свои соображения по поводу рода занятий жертвы, посетовав, что личность установить не удалось и пока вряд ли удастся, потому как кроме исколотых пальцев никаких опознавательных знаков на ней не было. Аня хитро посмотрела на него, но ничего не сказала, и Штольман понял, что у его драгоценной жены есть, что ему сказать по этому поводу. Усмехнувшись, он продолжил. Комиссар Жермен рвёт и мечет, будет ставить палки в колёса. Его это мало волнует, но всё же, очень пренеприятный персонаж. Из материалов дела стало известно, что в гардеробной нашли упакованный отрез дорогой ткани. Откуда он там взялся — неизвестно. Вот такие новости.

Аня, нетерпеливо ёрзая на стуле, наклонилась вперёд и, блестя глазами, стала рассказывать о том, что сегодня она узнала в больнице. Спросила: «Яша, скажи мне, был ли один из пальцев несчастной поврежден?» Штольман задумался. Да, помимо следов от иголки на большом пальце правой руки был разрез. «Тогда я назову тебе имя этой девушки, город, из которого она приехала и место, где можно попробовать найти о ней сведения!»

Аня сказала всё это с гордостью, задором и легкой примесью очень милого самодовольства. Штольмана вдруг захлестнула волна горячей любви к этой притягательной женщине-девочке. Она была невообразимая, и она была его! «Рассказывай!» — благодушно улыбнулся Яков.

Итак, после истории с визитом к врачу в субботу и после увиденного в навеянных духом картинах, Анна сделала вывод, что убитую звали Луиза Атталь, было ей 24 года и приехала она из Нормандии, из города Дьеп. Из записей следовало, что она обратилась в больницу из-за нарыва, который возник скорее всего из-за её работы. Судя по рассказу была она отличной мастерицей, ведь сестра отметила красоту вышивки и кружева на её платье. Завтра можно будет расспросить её поподробнее. В магазине «Кружево Мадлен» также следует навести справки об этой девушке, ведь именно он появился во время визита призрака.

Штольман был поражён, доволен и рад. Воистину, когда у тебя в партнёрах медиум, дела раскрывать одно удовольствие!

Вернулись домой поздно. После ужина Штольман и Анна отправились на набережную, посмотрели на кораблики, снующие по Сене, и на загорающиеся огоньки. Потом поймали фиакр и поехали в свой уютный особнячок. Расплатившись, Штольман уже открывал ворота, чтобы пропустить Анну внутрь, когда сзади его окрикнул посыльный. Принесли послание от Поля Мартена.

Сестра милосердия Элен Боссю найдена убитой во дворе больницы.

Амазонка

Штольман вернулся домой под утро усталый и злой. Он не любил терять людей. Смерть вообще казалась ему оскорблением, а смерть насильственная бросала вызов мирозданию и вырывала человека из места и времени, дарованного ему Вселенной. Яков не терпел в ком-либо стремления решить свои проблемы за чужой счёт или желания занять чьё-то место! Убийца же сочетал в себе все эти качества и множил их на жестокость и пакость помыслов.

В чём виновата эта в общем-то безобидная болтливая девочка? В том, что видела или слышала больше чем надо, это ясно из слов, которые ему передала Аня. И вот — она уже не человек, а помеха, её нужно устранить, и всё вернётся в привычное русло! Подло! Мерзко! И бесчеловечно! Штольман рывком снял сюртук и, раздражённо чеканя шаг, поднялся наверх. Аня не спала! Она сидела на кровати, глаза её были припухшими от слёз. В руках у неё пищал и смешно копошился чёрный щенок с белым хвостиком, один из тех которых притащил Гастон. Штольману немного полегчало.

— Смотри, это Уголёк. Мне его Гастон принёс. Сказал, чтобы я перестала плакать и занялась делом! Смотри какой!

Щенок был несуразный, с какой-то большой для его тела головой, но очень милый. Попискивая, он смешно искал носом мамино молоко, но по понятным причинам не находил. Вздохнув, Аня протянула Уголька Штольману. Тот почесал малыша за ушком, отчего щенок смешно стал дёргать лапой и заваливаться набок. Яков спустился вниз и положил собачьего ребёнка в корзинку к маме, где тот немедленно завозился и наконец облегчённо зачмокал.

В спальне Штольман разделся. Аня подняла одеяло, ожидая его. Обняла, погладила по голове, поцеловала в макушку.

— Два часа! У меня есть два часа, — пробормотал Яков, не в силах держать глаза открытыми.

Его разбудил запах кофе. Аня уже встала и накрыла столик в их маленькой гостиной. Штольман умылся, надел свежий костюм и вошёл в комнату. Его любимая была сегодня бледной и совершенно непохожей на пышущую радостью женщину вчера за столиком кафе. Ещё один повод возненавидеть мерзавца!

— Яша, Элен явно узнала преступника. Или видела что-то, что могло его выдать! Она была безвредная! Немного смешная в своей болтливости и женском свойстве подмечать вокруг красивые наряды. Но совершенно безвредная! Мне так жаль её!

Глаза Ани наполнились слезами! Этого Штольман не мог вынести! Он плохо переживал искренние женские слёзы, а слёзы его любимой Анечки особенно. И как когда-то в коридоре перед дверью в комнату Элис Яков гладил её вздрагивающую спину, вытирал мокрые щёки и нашёптывал: «Я его найду, я его обязательно найду!». Аня успокоилась, пообещав мужу сегодня больше не плакать, это ведь вредно для малыша.

Штольман должен был ехать к Полю. Поделиться добытыми сведениями и обсудить дальнейшие планы. Потом его ждал магазин тканей и кружев. Допрос свидетелей по новому убийству взял на себя комиссар Жермен и его люди. Аня сначала хотела отправиться вместе с ним, но очевидно было, что сегодня она устала и чувствует себя не так хорошо, как хотелось бы. Она согласилась без особых уговоров, помня об обещании думать вначале о ребенке. Дядюшка составит ей компанию, он всегда мог её развеселить. Пётр Иванович обнял дорогую Аннетт и сказал, что с радостью, но только до полудня! После у него дела. Штольман не мог сейчас заниматься и этим тоже, поэтому кивнул и поручил Гастону заботу об Анне после двенадцати часов. Тот воодушевлённо дал согласие, впечатлившись важностью задания.

Штольман уехал. Ане сразу стало тоскливо. Всё-таки они и правда приросли друг к другу. Нельзя же томиться по человеку, который ушёл пять минут назад! А ей казалось, что будто часть её самой вышла вместе с ним из дома! Дядюшка тут же отвлёк её разговором, посвятив в последние исследования в области вызывания духов. Гастон, открыв рот, слушал их беседу. Он вдруг понял, что Анна не просто прекрасная и невероятная женщина, которая в одно мгновение изменила его жизнь, одарив кровом, едой и добротой, а ещё и волшебница! Вот как есть! Ему старик Клавье рассказывал про провидицу с озера, что с призраками зналась! Она волшебство творила! Так значит, и Анна тоже! Мальчик чувствовал полное удовлетворение — он с самого начала знал, что она фея, и вот — всё подтвердилось!

Пётр Иванович откланялся в полдень: надел шляпу, модный сюртук с отворотами, поклонился и был таков! Что же у него за дела каждый день? Неужели новая Афродита увлекла нашего дамского угодника? Не похоже! Когда в поле зрения младшего Миронова попадала трогающая его сердце дама, он становился говорлив, мечтателен и благодушен. Мужчина же был напротив сосредоточен и задумчив! Интересно! Анна немного отвлеклась от мыслей о бедной Элен. Ей было жутко думать о том, что вчера днём она всех будоражила своей быстрой речью, а вечером уже лежала у больницы - холодная и с проломленной головой! Как же так?!

Нужно было снова отвлечься! Анна решила начать занятия с Гастоном. Они с ним договорились, что она научит его читать, писать и считать! Мальчик не поверил! Он никогда не сможет разобрать чернильные кляксы на бумаге! Ну не сможет, и всё тут! Его башка под другое заточена! Чтение для благородных всяких, а не для него! Настаивай Анна, он, наверно, воспротивился бы ещё больше, но там, где не помогла бы сила, выиграла ласка. Женщина нежно и приветливо уговаривала ребёнка попробовать. Гастон не смог долго упорствовать! И вот он уже сидит в кресле подле стола и, высунув от усердия язык, старается вывести первые две буквы алфавита! И о чудо! У него выходит! Мальчик мечтательно поглядывает на Анну, когда думает, что она не видит! И правда — фея!

Раздался стук в дверь, Мари открыла, послышался шум в прихожей. Горничная вошла в гостиную.

— Вас спрашивает комиссар Жермен, мадам!

Комиссар? Интересно! Ведь он должен был сегодня опрашивать свидетелей в больнице. Неужели они уже закончили?

— Проси, Мари! Гастон, мы позанимаемся немного позже! Пойди погуляй во дворе.

Мальчик кивнул, но решил остаться под дверью в гостиную. Он слышал, как Штольман говорил о том, что Жермен может принести неприятности, поэтому он сходил на кухню за Жаклин — так назвали собаку — и, начёсывая розовое пёсье пузо, опустился на первую ступеньку лестницы, которая вела на второй этаж. Личная гвардия их волшебной королевы заступила на пост.

В гостиной же атмосфера постепенно накалялась! Жермен, побывав у начальства и узнав о том, сколько подробностей удалось узнать частным сыщикам за один день — Штольман уже успел заехать к Полю и обо всём рассказать — пришёл в жутчайшее раздражение. Оно не могло долго держаться внутри. Вспенившись и снеся пробку благоразумия, оно сначала обдало горячей волной приближённых комиссара! Констебли и полицейские чином повыше получили такой нагоняй, которого не помнили со времен приезда высокого начальства два года назад! Но там он хоть был заслужен — ковровую дорожку на лестнице плохо закрепили и проверяющий ухнул вниз с середины пролёта. Крику было!.. Сегодня же досталось всем и вся ни за хвост собачий!

В районе часа дня пришла записка с новыми сведениями, добытыми Яковом в ходе утренней работы. Он щедро ими делился с отделением полиции, желая, чтобы комиссар располагал всеми фактами! Возможно, он на что-то также натолкнулся и теперь сумеет определить убийцу! Это благородство и нежелание вступать в прямой конфликт вывели Жермена из себя ещё больше! Он сорвался с места и направился домой к Штольману. Спроси его в тот момент, зачем он это сделал, ответить он бы не смог! Его гнало вперёд уязвленное самолюбие и неспособность признать превосходство другого следователя. Дома Штольмана не оказалось, зато там была его жена! Ну что ж, ещё лучше — муж и жена - одна сатана!

Анна же с некоторым недоумением слушала визитёра. Какова цель его приезда? Пока Анна понимала только то, что Яков узнал за утро много новых фактов, которые помогут в поимке преступника! Комиссар говорил это таким тоном, будто это нехорошо! Разглагольствования полицейского становились всё более громкими и всё более невнятными! Он выплёвывал слова, будто пулями палил в сторону Анны. Краснота заливало его одутловатое потное лицо, излучавшее злобу. Вдруг среди потока этой маловразумительной речи женщина вычленила: «Муж ваш явно подтасовывает факты, слишком уж скор он на новые сведения!»

Никогда до этого момента Аня не знала, что способна на такую ярость! Она залила её всю, мгновенно и полностью! Она клокотала в ней и требовала спуска! Если бы в руке у неё сейчас был нож, она бы ткнула им в этого мерзкого человека! Прийти в их дом и говорить гадости про её Штольмана! Про мужчину, который не спит и не ест, когда идёт по следу преступника! Благородный, умный и сильный Яков подвергается осуждению вот этого нерадивого полицейского и бесстыжего человека! Не ожидая от самой себя такого, Анна процедила:

— Пошёл вон!

Комиссар резко замолчал, подумав, что он ослышался. Женщина напротив смотрела на него так, будто не он, комиссар французской полиции, был перед ней, а клоп, насосавшийся крови, которого обнаружили в постели — одновременно противно и раздавить хочется! Жермен раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, как вдруг мадам Штольман заорала во весь голос:

— Пошёл вон из моего дома!

Хозяйка особняка двинулась на него, сжав кулаки. Комиссар попятился. Женщина, конечно, но кто его знает!

— Убирайтесь отсюда сейчас же! — орала Анна, продолжая идти вперёд. Жермен отступал!

— Если ещё раз вы переступите порог этого дома, я подам в суд за незаконное преследование (спасибо отцу-адвокату за образование дочери)! Или пожалуюсь вашему начальству на превышение полномочий (тут уж благодарность за науку мужу — полицейскому)! Никогда! Больше! Не сметь! Сюда! Приходить!

Анна была уже в холле перед входной дверью. Гастон с восхищением и ужасом одновременно смотрел на эту фурию, в которую превратилась его фея-волшебница. Комиссар попытался забрать шляпу с полки, но Аня снова двинулась вперёд. Полицейский распахнул дверь и выбежал во двор, столкнувшись с Петром Ивановичем, который как раз возвращался домой! На пороге появилась Анна, так напомнившая ему сейчас Марию Тимофеевну во время его незабвенного проживания в доме брата в Затонске, что он отступил к перилам веранды и постарался слиться с плющом, их увивавшем. Его племянница размахнулась и швырнула на дорожку поношенную шляпу.

— И вещи свои заберите! Пакость какая!

Топнув ногой и почти прорычав: «А-а-а-!», женщина скрылась в доме, предварительно стукнув дверью так, что зазвенели янтарные витражи вокруг проёма. Немного переждав, Пётр Иванович осторожно зашёл внутрь. Улыбающийся Гастон встретил его у двери с Жаклин на руках.

— Что здесь было? — спросил Миронов.

— Битва! Мы выиграли! — ответил очень довольный Гастон.

***

Штольман, пробегав весь день по городу, вернулся к Полю, чтобы дать отчёт о новостях. В деле обозначился существенный прорыв, возможно, завтра все разрешится. Господин Мартен было доволен и предложил ему выпить по рюмочке коньяка, который, как он знал, Жак очень любил. Яков отказался, дома ждала Аня, он не хотел заставлять её волноваться! Пожалуй, он поедет! Как только будут новые сведения, он тут же напишет.

Внезапно дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял комиссар Жермен, задыхаясь то ли от быстрого подъёма по лестнице, то ли от гнева.

— Господин помощник префекта, — начал комиссар, хватая воздух. Взгляд его переместился на Штольмана, и его губы растянулись в зловредной усмешке. — О, и вы тут! Отлично! Господин помощник префекта, я подаю официальную жалобу на жену этого господина.

Штольман опешил. Что? Жалобу на Аню? За что?

— По какой причине, позвольте узнать! — холодно спросил он.

— За нападение на полицейского при исполнении!

Казалось, удивиться больше он не мог, но это не лезло ни в какие рамки! Аня, нападающая на полицейского! Что за бредовая идея!

— Вы в своём уме? Поясните, что произошло!

— Ваша жена позволила себе меня оскорбить и выгнала меня из дома в самой грубой манере!

— А что вообще вы делали в моём доме?

Тут Жермен запнулся! Этот момент он не продумал.

— Допрашивал её в связи с убийством мадемуазель Боссю.

— В момент убийства моя жена находилась со мной в присутствии нескольких свидетелей! И я вам об этом уже сказал с утра, когда мы встретились здесь же! Вы что, ей угрожали?

Штольман не мог себе представить, чтобы Аня кого-то оскорбила или тем паче ударила просто так. Нет, тут что-то не чисто! Надо разобраться!

Жермен снова замялся.

— Нет. Возможно, я несколько повысил голос, это всё! Но это же не повод кидаться на человека с кулаками! Тем более на полицейского.

Штольман представил, как этот неприятный человек кричит на его Аню и их ребенка, и понял, что сейчас просто его покалечит. Вероятно, что-то такое читалось на его лице, потому что комиссар вдруг захлебнулся на полуслове и отступил на шаг, а Поль встал так, чтобы быть между ним и Жерменом. Он однажды видел, как Штольман потерял контроль над собой, чуть не убив человека, жертву которого — девчушку лет десяти — он не сумел спасти! Зрелище было пугающее.

— Жак, иди к ней домой! Здесь я сам всё сделаю!

С трудом взяв себя в руки и старательно обойдя по дальнему краю комнаты Мориса Жермена, Яков спустился вниз и сел в экипаж. Виски сжимало, адреналин не спадал, хотелось драться и действовать. Дома Штольман распахнул ворота, проскочил через двор, швырнул трость и шляпу на вешалку и почти бегом поднялся наверх.

На пороге спальни он помедлил. Негоже в таком состоянии показываться любимой женщине! Внезапно дверь раскрылась. Перед ним стояла Анна: глаза её пылали, щёки горели, ладони были сжаты в кулаки, казалось, она вся — огонь и пламя! Кудряшки на её голове пружинились и торчали во все стороны как иголки у ежа. Дышала она тяжело. «Амазонка», — подумалось вдруг Штольману. Точно, воительница из древнего мира, только лука и стрел не хватает.

— Яша! — очень чётко и свирепо проговорила его жена. — Мы сейчас поедем в больницу, откроем картотеку и будем искать любое упоминание о людях, которые у нас работают, приехавших из Нормандии! Мы спать не ляжем, но найдём того, кто их убил! Ты понимаешь?!

Внезапно она посмотрела прямо ему в глаза и увидела, в каком он приехал настроении. Увидев любимого так близко, Аня поняла, что слишком много времени она провела без него. Взгляд её скользнул по его губам, сбившемуся галстуку и длинным пальцам, сжавшимся в кулак. Когда она вновь посмотрела на Штольмана, он понял что пропал. Зрачки её съели радужку, в глазах был такой призыв и напор одновременно, что его тело не могло мгновенно на неё не среагировать.

— Нет, — неприлично низко произнесла она. — Не сейчас же! Через полчаса!

Штольман забыл как дышать. Она однажды так же с ума сводила его одними глазами, когда вечером после бала у них было свидание в парке. Но в тот раз она предпочла уйти! Сейчас же эта женщина уходить не собиралась!

Она посмотрела на его волосы, которые так любила. От жары и напряжения на висках его выступил пот, заставив кудри свиться колечками. Аня обожала, когда такое происходило!

— Поедем обязательно! Через час! — решительным, почти совсем охрипшим голосом шепнула она, втянула его в комнату и захлопнула дверь.

По следу

Штольман не мог узнать женщину, которая сейчас сурово и сосредоточенно вытаскивала ящики из картотечного бюро. Аня открылась для него сегодня с совершенно новой стороны, которую он интуитивно в ней угадывал, но лично не сталкивался ещё ни разу. Когда она бросалась защищать отца или дядю, то в ней виделась эта готовность идти до конца, искать нестандартные решения, пробивать путь ради защиты дорогого ей человека! Штольман заслужил подобное её покровительство, когда убили Ферзя, но он был тогда в таком взвинченном состоянии, что не мог оценить до конца Анин горячий порыв. К тому же потом сам Яков наговорил ей столько гадостей, что в общем и целом это дело вспоминалось не благодарностью, а стыдом!

Невероятную, самоотверженную Анину душу он начал познавать только тогда, когда громоздкая и смертельно опасная махина политических шпионских игр закрутилась вокруг него, грозя задавить и расплющить. Так в итоге и вышло, но бесстрашие его несравненной жены в те дни навсегда врезались ему в сердце. Кроме того редко какая женщина проведёт почти пять лет в неизвестности и тоске по мужчине, который оставил её в их первую, пусть и очень запоминающуюся ночь!

Конечно, Штольман хотел верить в то, что она ждёт с ним встречи так же горячо, как и он сам. Это спасало его в каземате, в кромешной тьме холодного, никогда до конца не просыхающего камня. Он частенько думал, что не будь перед его глазами Ани с её теплым взглядом, нежной улыбкой и выжигающей всю мерзость страстью, он не смог бы выйти из камеры. Он сломался бы еще в первые полгода. Зачем ему было терпеть боль и беспрестанные допросы в любое время дня и ночи, чтобы он не смог к ним подготовиться? Не за чем! Только ради неё он хотел вернуться, и не просто вернуться, а снова называться честным и достойным человеком!

Сейчас перед ним стояла не ласковая и женственнейшая его Анечка, а воистину воительница-амазонка. Она обнажила оружие и встала перед ним, Штольманом, чтобы не дать его неприятелю достать до него мерзким своим языком и гнусной своей подлостью! И Яков совершенно потерял голову! Вот ей-Богу! Как мальчишка! Это сочетание совершенного женсконо изящества и яростного порыва защищать то, что ей дорого, как волной сшибло с ног, искупало в восторге и неверии и оставило Штольмана изнывать от любви и томительного запала, глядя на это творение Вселенной.

Проведенный в их комнате час перед отъездом наверняка навсегда останется в памяти Штольмана. Их настрой в тот момент так совпал, что разомкнуть объятия было невозможно. Якову казалось, что он задыхается, что руки и губы Ани были везде и никак не могли перестать двигаться! Она была огонь и пламя, всё полыхало вокруг и внутри него! Огонь не остановился и потом! После всего Аня потащила его вниз по лестнице, не дав толком опомниться! Она же сказала, что они едут в больницу, значит — едут и найдут убийцу, и она сама ткнёт все найденные доказательства в нос французской полиции! Штольмана одновременно разбирал смех, душило так до конца и не утихнувшее желание и переполняло восхищение.

Доехали до больницы. Было уже девять вечера. Решительно прошагав по коридору и строго сказав дежурному, что ей нужен доступ к записям и личным делам — разрешение имеется — Анна взяла протянутый ключ и направилась в дальнюю комнату левого крыла. Там хранились журналы и личные дела сотрудников. Повернув в тёмный коридор, Аня внезапно остановилась, повернулась к нему и, посмотрев прямо ему в глаза, всё так же решительно произнесла:

— Я хочу кое-что тебе сказать! Во-первых, я сегодня тебе ещё не говорила, что я тебя люблю! Так вот, я тебя люблю!

Штольман подумал, что сегодняшняя Аня решила его всё-таки прикончить — сердце уже не выдерживало таких эмоциональных скачков. Яков полагал, что нельзя взять и полюбить человека ещё больше, чем раньше, а вот гляди-ка ты: всё светлое и доброе в нём, вызванное когда-то этой женщиной, раздалось внутри и ширилось, заполняя его целиком. Он, пожалуй, сегодня тоже стал другим. Думается ему, лучше, чем он был до этого!

Аня продолжала:

— Во-вторых, нет никого лучше и порядочнее тебя, я хочу, чтобы ты об этом знал!

Совершенно растерянный и растроганный Яков не знал, что сказать. Ему всегда было неловко, когда его начинали хвалить. Это казалось ему неправильным и несколько нарочитым. Аня сказала об этом так, будто сомнениям это подвергать нельзя, будто для неё это непреложная истина — поэтому смирись, Штольман! Смирись и соответствуй!

— В-третьих, я никому и никогда больше не разрешу сказать про тебя ни одного плохого слова! Никогда и никому!

Аня сказала это, глядя прямо ему в глаза. Потом подошла и поцеловала так, что Штольман был рад, что в коридоре темно, и их никто не видит. Он обнаружил, что прижат к стене, и что кислорода уже не хватает, потому что перед глазами плыли разноцветные круги. Его одежда всегда служила ему дополнительной бронёй, поэтому когда Анины пальчики скользнули по груди между пуговицами жилета, это было равносильно прикосновению к голому телу! Какое счастье, что коридоры этой больницы ночью так плохо освещены! Штольман обязательно сделает пожертвование, но не в электрификацию подсобных помещений!

Аня резко отступила от него, не отрывая взгляда и тяжело дыша. Сквозь ток крови в ушах Штольман услышал шаги в соседнем коридоре.

— Пойдём! — оправив платье, сказала его жена.

Штольман, пытаясь прийти в себя, пожалуй, понимал, почему мужчины не могли ничего сделать с амазонками. Пережить подобную нитроглицериновую смесь и уцелеть — это однозначно под силу далеко не каждому.

В хранилище Анна усадила Штольмана за стол и велела ему рассказывать, что он сегодня узнал. Сама же она принесла записи посетителей и принимающих врачей за две недели и начала искать папки с личными делами сотрудников.

Яков рассказал о визите в магазин «Кружево Мадлен». Три недели назад в магазин приехали три девушки из Нормандии. Все они трудились на белошвейную мастерскую Дьепа, известную изяществом работы на всю Францию. Хозяйка наняла их на два месяца, поскольку они были одними из лучших в своём деле. Деньги платила немалые, магазину нужно было выполнить большой заказ для свадьбы одного богатого торговца, а рук не хватало. Девушки прибыли вовремя и в самом деле проявили себя прекрасными мастерицами и неутомимыми работницами. Неделю назад Луиза Атталь поранила руку иголкой, задумавшись. Палец начал нарывать. Пришлось идти к врачу. Девушка была очень недовольна: она была прижимиста и даже лишнее экю потратить не хотела. Так что поход в больницу ей не пришёлся по душе!

Вернулась она на удивление в благодушном настроении. Её подруги признались, что вечером она им сказала, что теперь-то она не будет считать каждую монетку! Луидоры посыпятся к ней в карман! Она встретила в больнице кое-кого из прошлой жизни, кто тут не должен быть! И вовсе не в таком положении, как Луиза могла ожидать! Так что нынче этому знакомцу придётся выложить кругленькую сумму за её молчание. Три дня назад белошвейка ушла вечером из дома и не вернулась по сей день. Когда сотрудницы магазина узнали об ужасной судьбе своей товарки, обе ударились в слёзы. Больше ничего толкового от них добиться не удалось. Луиза не говорила ни о поле, ни о возрасте того, кого увидела в больнице.

Аня задумчиво перебирала бумаги. Глупая, глупая дурочка! Игры с шантажом никогда не заканчиваются по-хорошему. Видно было что терять этому человеку, который так жестоко надругался над телом несчастной Луизы! Элен он так не уродовал. Не было времени? Или тут что-то другое? Штольман хмыкнул.

— Ты что-то нашёл?

— Думаю, да. Я отобрал сначала личные дела только тех, кто непосредственно входит в круг подозреваемых по этому делу. Только две папки вызвали у меня вопросы. Кристоф Шателе и его пассия Лоретт Бельвю. Кристоф из Нормандии, не из Дьепа, правда, но всё же подозрительно. А девушка указывает место рождения Безансон. Учёба, работа в трёх разных городах, потом вообще нет сведений за два года. Здесь она работает восемь месяцев. Что же её так бросает по стране? Почему пропали два года? Подозрительно!

Кристоф Шателе или Лоретт Бельвю? Один из них жестокий убийца, способный разрезать и зашить обратно живого человека? Всё в Анне отторгало эту идею, но она понимала, что Штольман прав. Ещё когда они только направились в больницу, Аня знала, что выйдя из неё, она потеряет какого-нибудь друга и приобретет вместо него дыру в груди, которая будет ещё долго ныть недоверием и омерзением, и не заживёт, вероятнее всего, никогда.

Она протянула Якову ещё одну папку: профессор Дюбуа прожил в Руане три года, правда было это сорок лет назад, но кто знает, какие связи у него там остались.

Анна открыла журнал посещений. В субботу Луизу принимал доктор Боро, ассистировала ему Лоретт Бельвю. Профессор Дюбуа и Кристоф Шателе также отработали смену в субботу: студент выполнял обязанности санитара.

Любой из них мог быть тем самым человеком, которого узнала Луиза. Осталось узнать — кто!

На финишной прямой

Домой приехали к одиннадцати. По дороге Анин запал спал, навалилась усталость, она приткнулась в плечо Штольмана и боролась со сном. Яков прижал её покрепче и сказал:

— Поспи немного пока едем, день был насыщенный!

Аня, устраиваясь в его руках поудобнее, пробормотала:

— Я не устала. Это последствия падения в крови адреналина. Это всё надпочечники виноваты.

Штольман улыбнулся про себя. Доктор в его Ане не засыпает никогда.

Когда добрались до дома, Яков не хотел будить свою любимую и уже думал отнести её внутрь, но Аня воспротивилась и пошла сама. Правда в спальне силы её закончились. Штольман раздел её и уложил в постель. Через секунду его жена спала. Яков немного на неё полюбовался. Всего несколько минут. Потом спустился вниз. Нужно было совместить все факты, выстроить их в правильной последовательности. Время поджимало. Осталось всего два дня. Один, по сути. Конечно, с помощью призраков информация поступала к ним в рекордные сроки — спасибо его Ане. Но, если учесть впечатляющую своим упрямством работу Мориса Жермена, спать ему явно не придётся.

При мыслях о комиссаре в Штольмане опять что-то сдвинулось. Прийти в этот дом, который они с Аней устроили так, чтобы им здесь было хорошо, и накричать на его жену! Не сможет он теперь по-человечески даже находиться с ним в одной комнате. Мысль всё равно будет перескакивать на то, что здесь случилось, и единственное, о чём Яков сможет думать, это о том, как сдержаться и не ударить этого любителя вымещать злость на женщинах. Так, хорошо бы выпить чаю! За пять минут ничего не изменится, но он хоть проветрит голову.

Держа обжигающую руки чашку, Штольман вышел на веранду и сел за столик. Ночь опустилась на их маленький дворик. Мальвы уже начали отцветать, нижние цветы сморщились и готовились упасть на землю. Сзади скрипнула дверь. На пороге стоял Гастон в пижаме.

— Ты чего не спишь? Поздно уже! — спросил Штольман, хотя был рад неожиданному собеседнику.

— Не хочется! Знаешь, я никогда раньше столько не спал! Когда у старого Клавье жил, то всегда вставал спозаранку, мы шли на крыши трубы чистить. Вечерами он в кабак уматывал, а меня домой не пускал, боялся, что я, огонь зажигаючи, подпалю его хибару. Спать ложились за полночь. Когда он помер, то вообще ничего не понятно стало. Где приснёшь, там и хорошо, но нужно слушать, чтобы никто не нашёл и в полицию не донесли. Поэтому сильно не разоспишься! А тут — почивай, скоро влезет. Я уже на сто лет вперёд наспал!

Штольман смотрел на Гастона. Этот чудный ребёнок, смесь бравадной лихости с сострадательным и добрым сердцем, сейчас привыкал к тому, что многие дети получают от рождения: здоровый и крепкий сон, нормальное питание и главное — защиту взрослого человека, которому можно доверять. Внезапно Яков обрадовался, что именно они с Аней помогли этому мальчику увидеть что-то хорошее в этом мире. Он однажды вырастет, будем надеяться, что достойным человеком — задатки для этого в нём имелись. Вырастет и, возможно, сделает то же самое для кого-то ещё. Штольман полагал крайне важным, чтобы сострадание было не пустым словом, а реальным действием! В таком случае мир станет хоть немного, но лучше!

— Посидим, пока я допью чай, и пойдём! У меня дела, а тебе нужно хорошо спать, чтобы расти здоровым!

Гастон кивнул. Так они и сидели молча в тишине увитой плющом веранды, думая каждый о своём. Штольман думал о том, что даже приход сюда Жермена не смог разрушить покой этого места. Мальчик думал о том, что, оказывается, на редкость хорошо просто сидеть рядом с кем-то и молчать. Через пять минут они разошлись, пожелав друг другу доброй ночи, очень довольные этим временем. Гастон забрался в кровать и тут же заснул — растущий организм требовал отдыха. Штольман направился в кабинет, сел за стол, включил лампу и приготовился писать.

Итак, всё начинается в Нормандии, в городе Дьеп, несколько лет назад. Луиза Атталь знала там какого-то человека, который был участником некой неприятной истории. Спустя много лет она встречает этого человека в Париже, в больнице. Как она сказала? Совсем не в том качестве, которое она ожидала. Что девушка имела в виду? Думала, что человек был мёртв, а оказался живым? Или что-то другое? Работа? Может быть. Хм, возможно этот человек был осуждён за что-то и попал в тюрьму. А Луиза видит его на свободе.

Штольман откинулся на спинку кресла. Что тут можно предпринять? Ранним утром сделать запрос в полицию Дьепа. За ближайшие сколько — лет семь — все происшествия, связанные с белошвейными мастерскими просмотреть и прислать ответ. Организовать телефонный разговор с хозяйкой мастерской. По рассказам девушек Штольман понял, что ей лет пятьдесят, возможно она помнит что-то. С Нормандским следом разобрались.

Утром — опять в больницу, задать вопросы всем троим подозреваемым. Посмотреть на реакцию, увидеть несостыковки.

Штольман стал составлять хронологию событий. Выяснить у Лоретт, кто задержал её в то утро, ведь она опоздала к Кристофу минут на пятнадцать. Выяснить, откуда убийца взял антисептик, поскольку Аня говорит, что в лаборантской ничего не пропало. Почему жертву сначала разрезали на полосы, а потом обратно зашили? Больной разум, извращённое чувство мести? Нет, полностью здоровый человек на такое не способен. Однозначно, садист и помешанный. Отрез ткани скорее всего принадлежал жертве. Она оставила его в гардеробной. Почему же она не сопротивлялась? Одурманили? Значит, девушка не ждала подвоха, думала, что деньги уже у неё в кармане. Элен тоже убили одним ударом. Делаем вывод — она не побоялась подставить спину этому человеку.

Напряжённая работа мысли вела Штольмана по всем извилистым поворотам событий той ночи. Он вспоминал лица, движение глаз, головы и положение тела подозреваемых, придирался к тону и словам, которые слышал от свидетелей. Рисовал на бумаге круги и стрелочки, думая о связи всех действующих лиц этого театра преступления. Что-то хватало его на самом кончике сознания. Это что-то вертелось на языке, но Штольман никак не мог его ухватить! Злясь на собственный забуксовавший разум, мужчина встал и начал мерить шагами кабинет. Посмотрел на часы, стрелки показали пять утра.

За дверью послышались шаги. Заспанная, недовольная Аня появилась на пороге. Увидев Штольмана, она надула губы, молча подошла к нему и, обняв, привалилась к плечу досыпать.

— Я проснулась, а тебя нет! — пробормотала она. — Ты опять всю ночь работаешь?

Штольман, который вдруг сбросил с себя всё ночное напряжение, поцеловал её волосы и сказал:

— Времени уже почти нет. Полю нужна помощь. Да и дело даже не в нём! Не могу оставаться спокойным, пока подобный человек на свободе.

Аня покивала головой, не открывая глаз.

— А мне сон приснился! Думаю, это тебе поможет. Видела и Луизу, и Элен одновременно. Не пугайся, это был не кошмар.

Штольман просто напрягся, думая о том, что Аня была одна и ей, возможно, было плохо и страшно.

— Ничего, просто сон. Слушай. Сначала Луиза стояла около большого и красивого красного дома. Двухэтажного, внизу камень, сверху дерево. Сам по себе он, наверно, ничего не даст, но я увидела табличку с улицей: Мориньи. Там ещё сирень вокруг. Красиво!

Яков подумал, что теперь полиции Дьепа работы будет меньше. Анечка была бесценной и без своего дара, но сегодня она просто превзошла сама себя. Он снова поцеловал её в висок. Аня улыбнулась.

— Потом я видела, как я, Элен, Лоретт и еще трое сестричек из нашей больницы в прошлом году ходили на ярмарку ремёсел и купили там очень красивые вещи. Помнишь, твой серый галстук — он оттуда - и моя кружевная пелерина!

Штольман замер, поражённый внезапным прозрением!

Он всё понял!

Водоворот

Аня отправила Штольмана поспать на два часа. Сама она решила уже не ложиться, сон не шёл. Она оделась и спустилась вниз. Пока есть время, надо наконец заняться домашними делами. Анна обсудила с Мари план генеральной уборки на следующую неделю. Нужно было перемыть все комнаты, переменить и постирать шторы, выбить и почистить ковры. Требовали внимания столовое серебро и посуда. Для помощи в уборке решили нанять в помощь горничной ещё двух девушек. Мари пообещала подыскать кандидатуры.

Наступала пора варить варенье. Во Франции готовили джемы и конфитюр, Аня же и Штольман предпочитали целую ягоду перетёртой. Анна, вооружившись длинной деревянной ложкой и медным тазом с вытянутым носиком, щедро делилась с мадам Агнес секретами русского лакомства. В прошлом месяце длинные дощатые полки погреба пополнились банками с клубничной и абрикосовой сладостью, сейчас пришла очередь крыжовника, ежевики и малины. Анна наметила несколько дней для этого летнего священнодействия и приготовила список того, что нужно докупить.

Что ещё? Якову нужны свежие рубашки. Ей самой нужно продумать новый гардероб. От корсета она уже отказалась, как врач она понимала его вред для малыша. Однако, нужно позаботиться о времени, когда платья станут уже малы. Гастону нужно купить еще несколько вещей, лучше по мерке, а не из магазина готового платья. Ах, да! Ковёр в спальне ей не очень нравился. Они с Яковом приобрели привычку часто на нём читать или просто лежать и разговаривать. Просто ради красоты и тепла этот предмет декора возражений не вызывал, а для их совместных вечеров нужно что-то помягче.

Пробило семь. Аня заварила кофе, положила на поднос булочки, масло и пресловутое варенье и отправилась наверх будить Штольмана. Ей было жаль, что он опять не высыпается. Женщина понимала, что и сама не сможет жить в обычном режиме, пока всё не закончится, а Штольман со своим врождённым чувством справедливости и стремлением наказать виновного - тем паче. Яков спал на животе, лицом в подушку — так ему нравилось больше всего, если он был в кровати один. Если рядом лежала Аня, то он прижимал её спиной к себе, обнимал рукой и бедром. Получался большой тёплый кокон. Даже в жаркие дни женщина не возражала против такого положения. С их самой первой ночи она не любила ощущения пустой постели, даже если Штольман просто был рядом.

Разбудив мужа и отправив его умываться, Аня накрыла на стол в маленькой гостиной и, налив кофе, стала ждать Якова. Он зашёл уже одетым, но без галстука. Аня протянула ему чашку и кивнула на письменный стол. Штольман усмехнулся. Его жена уже знала, что он всё равно не сосредоточится, пока не напишет все письма, которые нужны для сегодняшнего дня. Заклеив последний конверт и отправив Гастона с поручениями, Яков получил вторую порцию кофе и булочку с маслом и вареньем. Аня кофе не пила, сменив его на чай. Вспомнив вдруг, почему это так, Яков бережно лелеял возникший в голове образ маленького человечка с Аниными голубыми глазами. Наверно, эта нежность просочилась из сердца на лицо, потому что его женщина вдруг улыбнулась ему и пожала его ладонь.

Вернулся Гастон, сказав, что всё донесено в срок. Передал ему письмо от Поля, в котором тот говорил, что нужная информация будет у него к часу дня. Из полицейского же управления будет организован телефонный разговор с хозяйкой мастерской. Штольман Гастона поблагодарил и пожелал ему удачи. Сегодня мальчика ожидало очередное крайне важное задание, данное ему вчера Яковом. Ему предстояло наладить агентурную сеть среди местной шпаны. Гастон весь вечер вчера запоминал это словосочетание — агентурная сеть. По сути, сколотить себе банду мелких соглядатаев, а по-научному — агентурная сеть, о как! Горд он был невероятно. Неделю назад был он Гастон Трубочист, а сегодня начальник агентурной сети и в перспективе частный сыщик! Жизнь налаживалась прямо на глазах!

Анна и Яков поехали в больницу. Аня по дороге спрашивала, как они будут действовать сегодня. Яков набросал общий план, делая акцент на важных моментах. Поняв, куда он клонит, женщина потрясённо уставилась на него. Неужели он в самом деле думает, что виновен именно этот человек? Невозможно! Но Анна знала Штольмана: если он кого-то подозревает, то вероятнее всего он и окажется преступником! Боже мой! Как это мерзко и отвратительно!

Приехали к лечебнице. Вначале решили опросить Кристофа. Он вновь сегодня отрабатывал смену санитаром. Поприветствовав студента, Штольман спросил:

— Господин Шателе, мы просим вас ответить на несколько вопросов. Это необходимо, чтобы прояснить непонятные моменты в этой истории.

Кристоф, который за неделю повзрослел на десять лет, кивнул. Убийство Элен потрясло его, он осознал, что смерть ходит за людьми по пятам, и никто не знает своего конца. Многое поменяло смысл, а ценность выбранной профессии неизмеримо возросла. Мужчина бросился в работу и учёбу с утроенной силой.

— Господин Шателе, вы родились и выросли в Нормандии?

— Да, месье Штольман, моё детство и юность прошли в Шербуре. Живописный городок, но по мне больше похож на деревню.

— Вам не случалось бывать в Дьепе?

— Разумеется случалось, родители часто брали меня с собой на воскресные ярмарки!

— Вы завели там знакомства с кем-либо?

— Нет, не особенно. Мы никогда не оставались там дольше, чем на день, вечером всегда возвращались домой.

Штольман, не делая паузы и не снижая темп речи спросил:

— Имя Луизы Атталь вам говорит что-то?

Брови Кристофа поднялись, он слегка поджал губы, задумавшись:

— Нет, ничего такого на ум не приходит! А что? Это важно?

— Нет, благодарю вас!

Развернувшись, чтобы направиться в кабинет к профессору Дюбуа, Штольман внезапно остановился и спросил:

— Кристоф, скажите, не пропадал ли недавно антисептик из больницы?

— Пропадал? Нет, месье, пропадать — не пропадал, но пару дней назад в хирургическом отделении какой-то неловкий практикант расколотил целую двухлитровую колбу раствора. Доктор Стивенс страшно ругался. Оно и понятно, пропахла вся подсобка.

Поблагодарив студента ещё раз, Штольман потянул Анну к профессору Дюбуа. Он внимательно выслушал следователя и с готовностью согласился помочь. Да, он жил в Руане года три, наверное. Это было много лет назад. Нет, в Дьепе никого знакомых у него нет, он никогда не был в этом городе. Практика у него находилась в столице региона, она съедала всё свободное время, выходные, которые у него редко выдавались, доктор тратил на сон и прогулки. Луиза Атталь? Профессор задумался. Нет, знакомых девиц с таким именем у него нет и не было!

Штольманы попрощались и поспешили дальше. Сегодня Лоретт Бельвю дежурила в хирургическом. Отыскав её в смотровой, они попросили уделить им время. Девушка согласилась.

— Мадемуазель Бельвю, прошу прощения за время, которые мы отнимаем от вашей работы, но крайне важно узнать некоторые подробности того дня.

Лоретт молча кивнула. Анна улыбнулась и ободряюще произнесла:

— Лоретт, мы знаем о вашем романе с Кристофом.

Девушка дико взглянула и отвела глаза. Губы её подрагивали.

— Не бойтесь, никуда дальше эта информация не пойдёт! Просто необходимо кое-что прояснить.

Немного успокоившись, медсестра посмотрела на Анну и кивнула. Она была полной противоположностью покойной Элен — слово из неё вытянуть было трудно.

— Кристоф сказал, что вы пришли на 15 минут позже, и вас кто-то задержал. Вы не видели, кто это был?

— Видела, месье. Это был наш санитар Мишель. Он долго стоял во дворе, когда ушёл наконец, я смогла зайти внутрь.

— Мишель Ко? Вы хорошо смогли его рассмотреть?

— Да, месье. Это без сомнения был он.

Штольман задумчиво кивнул. Вдруг улыбнулся.

— У вас красивая заколка, мадемуазель Бельвю. Изящная работа.

— Благодарю месье, — тоже с улыбкой кивнула девушка. — Я люблю вышивку, а эта особенно хороша.

— Мадемуазель, расскажите, где вы жили с 1891 по 1893 год? — резко спросил Штольман. Девушка дёрнулась, губы её сжались в тонкую ниточку.

— Это никого не касается!

— Боюсь, что в деле об убийстве не может быть секретной информации, придётся ответить!

— В Ницце, работала в больнице.

— Отчего этой информации нету в вашем личной деле?

— Не могу этого знать, все документы я отдавала в регистратуру.

— Вы знаете Луизу Атталь?

— Нет.

— Город Дьеп вам знаком?

— Нет.

Штольман получил все интересующие его ответы. Он встал, подал руку Анне, поблагодарил сестру милосердия за уделенное время и откланялся. Лоретт Бельвю задумчиво смотрела им вслед. Штольман телефонировал Полю Мартену с аппарата внизу и предупредил, что сейчас они с Анной будут у него. Попросил прислать несколько констеблей в больницу, чтобы проследили за всеми, кто имел отношения к этому делу.

Поймав фиакр, Яков и его жена отправились в центральное полицейское управление на улицу Риволи. Первым делом Штольман усадил Аню за стол и попросил для неё чаю и чего-нибудь перекусить. Поль удивлённо приподнял брови, но ничего не сказал и просьбу выполнил. Яков долго и придирчиво читал донесения из Дьепа, которые наконец пролили свет на всё то, что было Штольману непонятно. Яков попросил Поля отправить кого-нибудь разыскать номера «Фигаро» за май 1887 года. Пока констебли искали нужные газеты, раздался звонок из отделения полиции Дьепа: хозяйка мастерской была на проводе. Штольман подробно расспросил её о событиях семилетней давности. Положив трубку, Яков устало потёр лицо: давненько он не окунался в подобные глубины человеческого злонравия. Надо поскорее заканчивать с этим делом, оно высосало из него все соки, заставило глубоко переживать Аню, обнажило грязь людских душ.

Принесли выцветшие экземпляры газеты. Штольман, вливший в себя очередную порцию кофе, просмотрел их все. Остановился на фотографии, украшавшей разворот последнего номера. Улыбнулся.

Всё! Дело было раскрыто!

Картина маслом

Анна с ужасом смотрела на человека, который, сгорбившись, сидел на стуле посреди комнаты. Два констебля стояли по обе стороны от него, чуть в отдалении. Штольман и Поль Мартен сидели напротив, молча глядя вперёд. Комиссар Жермен и трое его подчинённых заняли место около окна. Аня всё ещё не могла признать, что под человеческим заурядным лицом может жить такое существо. Вставать каждый день, улыбаться, пить чай, даже лечить и спасать людей, но при этом человеком уже не быть.

Нельзя сказать, что убивать людям несвойственно. Свойственно, конечно. Животную природу не скрыть и не запаковать в костюмы и платья. Но убивать можно по разным причинам и разными способами. Штольман пояснил, что толкнуло этого человека на все те многочисленные, как оказалось, убийства. Наверно, можно было бы пожалеть его, но то, как он ответил на жизненные перипетии, предпочтя изуверство, свирепую месть и беспощадность, не позволяло Аниному сердцу впустить в себя сострадание. Скорее всего, разум этого человекоподобного существа, притворяющегося человеком, был помутнён. Аня искренне надеялась, что это так, потому что мысль о том, что есть люди, которые так поступают в здравом уме, пугала её до онемевших рук и колотящегося сердца.

"Бедный Кристоф!" - подумала Аня. - "Как же он это переживёт?"

***

После того, как Штольман подтвердил все свои соображения необходимыми фактическими материалами, он тут же попросил Поля Мартена отправить констеблей для ареста человека, чья вина в двух убийствах здесь в Париже и в убийстве пяти людей в Марселе была доказана. Делать этого не пришлось, потому что полицейские уже доставили в отделение мадемуазель Лоретт Бельвю, которая пыталась бежать из больницы и оказала яростное сопротивление при попытке её задержать.

Аня не узнавала эту женщину. Взгляд затравленный и озверелый, всегда опрятное платье перекошено, крылья носа заострились, рот приоткрыт. Пришлось несколько раз силой возвращать её на стул: Лоретт всё порывалась встать и броситься на Поля и Якова. Только наручники, приковавшие её к спинке, смогли немного её сдержать. Анна подошла ближе к Штольману, ей стало страшно. Он оглянулся, увидел её лицо и ободряюще привлёк к себе.

Так их и увидел Морис Жермен, вызванный в отделение запиской. Он покраснел и поджал губы. Потом взгляд его перешёл на сестру милосердия, которая, скрипя зубами, сидела чуть поодаль. Осознав, что так раздражающие его выскочки всё же довели дело и до конца и поднесли начальству убийцу на блюдечке, комиссар открыл рот и хотел уже что-то сказать, как вдруг ранее не приходившая ему в голову мысль заставила его замолчать! Четыре дня прошло после первого убийства. Четыре дня эти двое делали свою работу, в общем-то делясь информацией и давая полиции возможность поймать преступника! И вот - спустя эти четыре дня убийца сидит в управлении и больше убивать уже не сможет.

Жермен посмотрел на Штольмана. Лицо осунулось, бледное, под глазами круги. Мадам Штольман выглядит усталой и расстроенной. Так, может, это он - комиссар Жермен - был неправ в своей оценке положения. Что-то отдалённо похожее на стыд кольнуло его изнутри. Он будет думать об этом после и придёт к выводу, что слишком категоричен. Ему даже захочется извиниться, но этого он так и не сделает!

Анна, не выпуская руку Штольмана из своей, всё же решила спросить:

- Лоретт, Боже, как же так?

- Это не Лоретт Бельвю! - ответил Яков и взял в руку майский выпуск"Фигаро". - Вот фотография девушки, которая на самом деле носила эти имя и фамилию.

С газетного разворота на них смотрело сразу несколько людей. Мужчина и женщина в дорогих нарядах, лет сорока с небольшим. Рядом с ними изящная молодая девушка, одетая в отделанное явно дорогими кружевами расшитое платье. Дочь, скорее всего. Левее пожилая дама в инвалидном кресле. Она была укрыта тёплой шалью. За ней, держась за ручки коляски, стояла сиделка, слегка опустив голову. Справа от мужчины стояли две девушки в фартуках. В руках у них были какие-то таблички. Анна узнала дом за их спиной и сирень. Она видела всё это во сне. Заголовок гласил: "Белошвейная мастерская города Дьеп под покровительством семейства Бельвю удостоилась международного признания".

Штольман положил газету на стол.

- Господа, ознакомьтесь с этой фотографией. На ней можно увидеть Жильбера и Сабину Бельвю и их дочь Лоретт. В городе Дьеп эта фамилия невероятно известна и уважаема. Эти люди выкупили упадочное белошвейное производство, в которое долгое время не поступало существенных денежных вливаний, и за пару лет восстановили его до процветающего состояния. В город потекли деньги, слава о производстве вновь зазвенела по всей стране и, как можно увидеть по заголовку, за её пределами.

Поль внимательно всматривался в изображение девушки в газете.

- Но, позвольте, это же не Лоретт Бельвю!

- Совершенно верно! Точнее, мадемуазель, которая сейчас прикована к стулу - это не Лоретт Бельвю. А на фотографии как раз она. Обратите внимание на девушек на переднем плане. С табличками о международной награде в области белошвейного мастерства.

Полицейские подошли ближе. Анна тоже всмотрелась в лица и вздрогнула.

- Но это же... - удивлённо проговорил комиссар Жермен.

- Да. Это девушка, найденная в анатомическом театре, и мадемуазель, которую вы видите сейчас перед собой. Зовут её на самом деле Маргарита Фурнье. На фотографии ей семнадцать лет. Дама, которая стоит у кресла пожилой мадам, её мать. Никого на этой фотографии нет в живых. Все эти люди мертвы по вине этой девушки.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Анна пыталась задержать свой взгляд на женщине, которую знала как Лоретт Бельвю, но глаза упорно убегали в сторону. Она вспомнила, как в деле о Коломбине она тоже не смогла долго выдержать обнажившееся отвратительное нутро своей бывшей одноклассницы и сбежала, думая, что задохнётся. Сейчас Анна даже смотреть не могла на медсестру, не перенося мысли о том, что на стуле перед ней человек, способный отнять семь людских жизни.

Штольман продолжал. Он очень устал за последние два дня. Хотелось поскорее всё изложить, закончить формальности, вернуться домой, раздеться, лечь в постель и обнять Аню, вдыхая родной запах и отринув всю скверну этого мира.

- Мы получали сведения по этому делу непоследовательно и постепенно, пришлось сводить воедино множество разрозненных фактов. Несколько часов назад я разговаривал с Ирен Бодлен, нынешней хозяйкой белошвейной мастерской. Она рассказала мне прелюбопытнейшую историю, которая дополнила сведения из полицейского отделения Дьепа, полученные в обед. Позвольте я начну с самого начала. Так будет проще и понятней.

Двадцать четыре года назад в нормандском городе Дьеп родилась девочка по имени Маргарита Фурнье. Мать её была горничной, отец умер вскоре после рождения. Мать поступает на службу в дом обеспеченного человека, у которого больная жена, приобретает опыт и образование сиделки. Несколько лет спустя, после смерти хозяйки, женщина попадает в семью Жильбера Бельвю и становится медицинской сопровождающей его матери. Сама Маргарита растёт, помогает матери, но при этом обнаруживает невероятный талант к рукоделию. Девочку с подачи хозяев дома отправляют учиться в их мастерскую. Там при производстве устроена специальная школа, где дети находятся постоянно.

В защиту всей ситуации должен сказать, что школа эта организована совершенно бесчеловечно. Дети не могут покинуть её до истечения контракта. Между девочками искусственно порождается конкуренция, ведущая к конфликтам, склокам и ненависти. Трёх лучших мастериц ежемесячно прилюдно приводят в пример, тех же, кто показал себя неаккуратными работницами, так же во всеуслышание позорят. Девочки работают по шестнадцать часов в день. Вещи, созданные их талантливыми руками, идут на продажу, но денег они не получают. Всё идёт в карман владельцу мастерской. Сейчас ситуация изменилась. Мадам Бодлен изменила порядки и наладила устройство совершенно по-другому.

Вот в такой среде растёт Маргарита Фурнье. Пока она была маленькая, положение дел принималось ей как должное. В школе она подвергается притеснениям, поскольку искусна и работы её очень ценятся. Такого мастерства девушек в школе всего двое - она и Луиза Атталь. Именно их вышивка и тонкое шитье идут на продажу в дорогие магазины и напрямую к ценителям изящных изделий. Время идёт, ситуация не улучшается, а становится только хуже. Заказов на работу девушек всё больше, эксплуатации их труда, соответственно, тоже. Кроме того, нездоровая атмосфера и непрекращающаяся конкуренция накаляет ситуацию. Падая от усталости и не получая за это ни экю, Маргарита однажды спрашивает себя, почему так.

С этого момента разум Маргариты начинает анализировать происходящее вокруг. Рабское положение, невозможность свободно покидать мастерскую, отсутствие нормального жалования не оставляют её мысли. Да она даже не могла носить собственное рукоделие! Форма предполагала однотонное платье и фартук. Изящное кружево, вышивка и дорогие ткани достаются мадам Сабине и мадемуазель Лоретт Бельвю! Это несправедливо! Когда девушка жалуется матери, та говорит что-то вроде: "Каждый сверчок знай свой шесток". Бедной женщине невдомёк, что она щедро льёт масло в уже полыхающее пламя.

Штольман сделал паузу. Девушка на стуле, вцепившись руками в сиденье, не отводила от него глаз, ловя каждое его слово. Она ничего не говорила и не двигалась. Выглядело это жутковато.

- Последней каплей стала победа в международном конкурсе, которая принесла славу мастерской, деньги семейству Бельвю и ничего ей самой. Ей было семнадцать лет, она хотела жить, а не выживать в этом большом жалящем её улье. В её голове созрел план, достойный прожжённого рецидивиста, а не молоденькой девушки. Контракт её ежегодный заканчивался. Мать её готовилась подписать новый, ведь Маргарита была несовершеннолетней. Девушка ставит ультиматум и матери, и семье Бельвю. Каждое лето семейство выезжало к морю вместе со старой дамой и её сиделкой. В этом году девушка едет с ними, иначе в мастерскую она больше не вернётся. Если её заставят силой, то каждая её работа будет испорчена. Бельвю предпочитают пойти у неё на поводу, терять такую мастерицу им не с руки, а от одного рта расходов сильно не прибавится.

Приехав в Марсель, Маргарита начинает действовать. На одной из утренних прогулок, во время которой они везут на коляске пожилую даму, она толкает свою мать с горной дороги вниз. Ничем она по жизни ей не помогла, только заставляла смиряться и работать круглый год! Женщина погибает. Изображая страшное горе, Маргарита рыдает, говоря, что мать её поскользнулась, и она ничего не смогла сделать. Старая дама ничего не может сказать, она парализована много лет. Несчастную сиделку хоронят, а дочь её занимает на время отдыха её место, ведь за столько лет она многому научилась у своей матери.

Через несколько дней Маргарита ночью душит старую мадам Бельвю подушкой. Она только помеха, ведь планы девушки простираются гораздо дальше. Вся семья в трауре, никто не предполагает, что смерть насильственная. И вот - самый страшный момент. В одну ночь умирают трое оставшихся члена семьи. Настой наперстянки, я полагаю. Врач поставил диагноз "сердечный приступ". Маргарита, как я уже упомянул, многое узнала от матери. От тела младшей Бельвю девушка избавляется, называясь её именем. Играя роль убитой горем дочери, она рассказывает полиции, что родители её не перенесли горя после смерти бабушки, вчера были просто убиты скорбью. Отцу стало плохо ночью, отправили за доктором. Отец скончался не приходя в сознание, и мать тут же рухнула на пол. Когда приехал доктор, то обнаружил только потерявшую сознание девушку и два тела.

Не знаю, отчего никому не показалось это странным. Могу лишь предположить, что девушка произвела впечатление нежного и нервного существа, впавшего в истерику. Возможно мадемуазель разыграла потерю разума и попала в больницу. Это можно выяснить при желании. В общем, план удался. Новоиспеченная мадемуазель Бельвю обзавелась деньгами. Она может ехать куда угодно и вести любой образ жизни.

Она опасается полностью пользоваться всеми преимуществами фамилии Бельвю из боязни, что её могут узнать. Вести полноценный образ жизни девушки благородного происхождения она также не может - не хватает лоска. Её мотает по стране, ей нет покоя ни в одном городе. Нечистая совесть воистину худший враг. Развившаяся паранойя и прорезавшееся чувство вины заставляет её связать жизнь с медициной: кое-какие знания имеются, и вроде бы создаётся иллюзия искупления злодеяний. Окончив курсы, девушка вновь меняет города и, наконец, оказывается в этой больнице. На некоторое время страх пропадает. Никто её не знает здесь, она успокаивается.

В прошлую субботу на приём к доктору, которому она ассистирует, приходит Луиза Атталь. Маргарита в ужасе. Луиза, конечно, знает, об истории своих бывших хозяев, всей информацией она не располагает, но понимает, что дело тут нечисто. Начинается шантаж. Она приходит ночью в то крыло, в которое, как вы знаете, никто до утра не зайдёт. Я не знаю точно, что подстегнуло вас на зверство, которое вы сотворили с телом вашей бывшей товарки, но несколько часов вы уродуете несчастную, предварительно одурманив. Вам есть что сказать по поводу случившегося?

Девушка всё ещё не произнесла ни слова с начала речи Штольмана и не отвела от него взгляда. Наконец она криво усмехнулась.

- Она опять кричала, что руки мои никуда не годны, что она лучше меня вышивает. Так всегда было и будет! Поэтому я и из профессии ушла! Никогда мне её не превзойти! Кто сейчас скажет, что моя работа не превзошла всё, что было сделано до этого?

Улыбка не покидала её лица.

Никто не пошевелился и не раскрыл рта. Сказать было нечего.

Делу венец

Анна сидела в коридоре перед дверью в кабинет, где Яков и полицейские заканчивали сортировать материалы дела, отбирая доказательства, думая о том, что конкретно нужно запросить в полиции Дьепа и Марселя. Маргариту уже увели. Всё, что она сказала за это время, было только то, что она не жалеет о своих поступках, возможно, только о матери. Хотя эта старуха не давала ей жизни, так же как и все остальные. Знай поучала её да пихала в хозяйскую школу, где и света божьего не взвидишь! А остальных — нет, не жалко. Разве что дурочку Элен. Трепала языком без умолку, но в целом — ничего! Жаль, что она видела, как Луиза здесь была. Они как раз возвращались в главный корпус, когда эта болтушка сказала, что и Маргарита её, конечно, видела, потому что вечером доктор Боро принимал пациентов с ней вместе. «Как есть проболтается!», — подумала преступница, подняла камень, и судьба бедняжки была предрешена.

Анну вдруг замутило. Она больше не могла этого видеть и слышать. Перед глазами поплыло, во рту стало кисло. Её слегка повело в сторону. Яков подхватил её, вывел в коридор, усадил у приоткрытого окна. Посмотрел на покрывшееся нездоровой бледностью несчастное лицо жены, заставил подышать носом. Ане полегчало. Совсем немного, но всё же. Штольман накинул на неё свой сюртук и хотел было спуститься вниз и вызвать экипаж, чтобы женщину отвезли домой. Аня наотрез отказалась. Одна она не поедет, ни за что! Но и туда не вернётся — даже при мысли об этом снова начинало подташнивать. Она посидит здесь и подождёт, пока он закончит. Штольман помолчал, поцеловал её в лоб, кивнул и ушёл.

И вот Анна сидит у дверей кабинета и ждёт, пока её Штольман завершит бумажную круговерть. Женщина поплотнее закуталась в сюртук и, закрыв глаза, вдохнула родной запах. Кёльнская вода, немного её лимонной вербены и он сам — самое желанное сочетание. Боже, как же она соскучилась! Ведь они не расставались сегодня даже, но вся эта история окатила грязью, и поэтому хотелось того, что олицетворяет собой её Яков — надёжности, незыблемости принципов, искренности и красоты сердца. Скорей бы он уже пришёл!

Дверь скрипнула. На подоконник перед ней опустилась дымящаяся чашка чая.

— Потерпи немного! Мы уже почти закончили! Тебе лучше?

Аня подняла голову. Штольман, который нынче спал всего два часа, как впрочем, и в ночь до этого, с тревогой смотрел на неё. В этом был весь он — даже валясь от усталости, Яков не забывал заботиться о других.

— Не волнуйся! Мы в полном порядке.

Одна рука её всё это время оставалась на животе. Ей не хотелось, чтобы хоть крупица того, что пролилось из Маргариты, попала на их малыша. Аня была уверена, что он будет похож на Якова. Кто бы там сейчас не ждал своего часа для появления на свет, он будет умным, стойким, решительным и добрым как Штольман. И когда Аня будет на него смотреть, сердце её будет замирать от восторга, различив в их ребёнке знакомые черты. «Я не дам тебя замарать, радость моя! Расти, маленький! Расти! Мы тебя ждём!». Штольман, глядя на неё, вдруг наклонился, поцеловал её ладонь и, погладив Анну по волосам, нырнул обратно в бюрократическое полицейское делопроизводство.

Домой вернулись к восьми вечера. Навстречу хозяевам с лаем выкатилась освоившаяся уже Жаклин. Усердно виляя хвостом, отчего даже зад её на кривоватых коротеньких лапках ходил из стороны в сторону, она подпрыгивала, с наслаждением взлаивала и порывалась лизнуть вернувшегося наконец вожака и его пару. Штольман усмехнулся, присел на корточки и тут же принял на себя весь восторг закончившегося в конце концов собачьего ожидания. Аня не выдержала и, смеясь, опустилась к ним. Пёсья эйфория не знала удержу. В конечном итоге Жаклин просто завалилась на спину прямо в песок и, подставив ласковым рукам розовое голое пузико, щурилась от счастья.

Внутри Штольман помог раздеться Ане, сам снял сюртук и поставил трость в подставку. Из гостиной появился Гастон. Нос его, руки и часть воротника отливала синевой благодаря щедро залившим всё чернилам. Он добился того, чтобы все четыре известные ему буквы не разбегались по странице, а шли ровно и чётко одна за одной. Аня была довольна, долго хвалила его, отчего мальчик смутился, а уши его заалели на кончиках.

Ему было что сказать и Якову. Агентурная сеть начала работу. Узнав, что за сведения, помощь и приверженность честному труду им будут положены поощрения, в ряды доблестной гвардии бывшего Гастона Трубочиста, а нынешнего Гастона Сыскаря записались пятеро ребят. Веры пока удостоились не все. Их предводитель быстро показал, что шутить не намерен, исключив в одну минуту из числа филёров Беззубого Пьера, за то, что тот походя вытащил монетку у зазевавшегося прохожего. Никакого воровства! Только добрые дела! Еда и прибыль у них и так будет! Гастон был очень суров и не допускал возражений! Куда делся уличный пацанчик, который боялся Косого Жана? Пропал. На его месте появился новый человек, который твердо стоял на ногах и верил в то, что делал. Вот что творит уверенность в том, кто прикрывает твою спину. А в Штольмане Гастон был уверен как в императоре Наполеоне, который, как говаривали, полмира покорил.

Гастон отчитался за дом, который был оставлен на его присмотр. Всё в порядке. Мадам Агнес уже ушла, предварительно пару раз покормив мальчика — жалела она его сильно. Если что, ужин около печки оставлен, чтобы им теплым его съесть. Мари уже ушла к себе в комнату. Дядька днём приходил, весь из себя важный, с усами. Оставил Штольману пакет с запиской. Пётр Иванович вернулся, весёлый был, напевал. Забрал графин бренди и поднялся наверх. Двух щенков — Флейту и Ворчуна — удалось пристроить. Трое ещё остаются, но скоро он, Гастон, о них позаботится. В общем, всё дома хорошо.

Штольман вдруг понял, что мир, созданный им и Аней под этой крышей, разделил его жизнь на две части. Идя по дорожке сюда, он думал, что никогда не сможет больше по-человечески улыбнуться. Белый свет был не мил. Люди раздражали. Всё казалось испачканным. Закрывшиеся ворота погрузили его в мир искренней собачьей радости, горящей энтузиазмом детской души, тишины, наполненной мальвами, и уютного покоя. То, что сегодня произошло, не имеет к его дому никакого отношения. Здесь всё так, как нужно им — так, как должно быть! Потрепав Гастона по торчащим вихрам, Штольман серьёзно поблагодарил его и ответил, что завтра они всё обсудят, но уже сейчас можно было сказать, что он сделал всё правильно! Крайне довольный Гастон ушёл к себе в комнату.

Штольман и Аня поужинали. Ели через силу. Женщина ела ради малыша внутри неё, Штольман — потому что организм вымотался, ему нужна энергия. Поднялись в спальню, разделись, оба долго отчищали себя в ванной, стараясь смыть не только пыль и грязь, но и налипшие на душу ошмётки чужой мерзостной воли. Наконец, постель! Аня сразу скользнула в нему под бок, обнимая руками и ногами, вжимаясь всем телом, всей грудью втягивая в себя его аромат. Всё, всё закончилось! Есть только он и их комната, где им так хорошо. Штольман в свою очередь прижал Аню к себе и целовал её лоб, веки и щёки, отпустив в конце концов нервное напряжение дня.

Когда потребность в физическом контакте была удовлетворена, Аня села, скрестив по-турецки ноги. Волосы её закрывали плечи и падали на постель. Яков в очередной раз поразился, какая она красивая! Так редко встречается сочетание несказанной прелести, тонкого ума, изящного чувства юмора и кристальнейшей души в одном человеке, а вот смотри-ка — ему повезло.

— Яша, ты давно понял, что это именно она?

Штольман сначала хотел сказать, что она устала, и что лучше завтра обо всём поговорить. Потом он вдруг понял, что Аня хочет оставить всю эту историю в сегодняшнем дне, не марая ей завтра. Он улыбнулся.

— Многое сразу показалось мне подозрительным. По мере сбора данных картина складывалась вокруг неё. Многие свои мысли я не мог проверить. Только с твоей помощью, Анечка, мы получили город и улицу, — Штольман прижал её пальчики к губам. Аня погладила его по завиткам, спадающим на лоб. — Только тогда можно стало запросить реальные факты из полиции.

Яков прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением тонких пальчиков, перебирающих волосы.

— Во-первых, история с опозданием на встречу вызвала вопросы. Кристоф сказал, что двор был чист, никогда не было ни в нём самом, ни рядом. Что же утверждала Маргарита? Что Мишель Ко не давал ей пройти внутрь. Как ты помнишь, санитар как раз в это время ушёл на задний двор проверить странный шум. Убийца как раз в этот момент выливала через окно гардеробной раствор, которым она отмывала кровь в театре. При виде Мишеля она замерла, не двигаясь, чтобы он не заметил её. Там густая трава и гортензия. Подойти близко совсем он не смог бы, но движения рамы мог заметить.

Аня вздрогнула.

— То есть, через десять минут после того, как она убрала все следы, она пошла к Кристофу и… О, Боже!

Бедный, бедный мальчик! В очередной раз за день Анна пожалела добродушного Кристофа Шателе, которому вновь придётся получить удар от судьбы! Да ещё какой!

— Следующий момент, который показал мне, что мы движемся в правильном направлении, стал допрос всех троих показавшихся нам подозрительными сотрудников больницы. Кристоф Шателе и профессор Дюбуа думали перед тем, как ответить, знали ли они Луизу Атталь, Маргарита же не сделала паузу перед ответом. Я понял, что она осознала, что дело плохо, раз мы спрашиваем о подобных вещах, и попытается сбежать, поэтому приставил констеблей к больнице. Как видишь, не зря.

Штольман рассказал, что Маргарита забыла убрать из гардеробной отрез дорогой ткани, которую, как выяснилось, Луиза купила в день перед приходом за деньгами в больницу. Антисептик она заранее прихватила из отделения хирургии, разбавив оставшийся раствор водой. Студент, который разбил колбу показал, что девушка его толкнула, якобы случайно, он налетел на бутыль и вот, следов подмены не осталось. Тряпки, кстати, пропавшие из подсобного помещения, она использовала для того, чтобы насухо вытереть всё в анатомическом театре. Никто не обратил внимание на сестру милосердия, которая несла ворох бинтов и простыней в прачечную.

— Но осенило меня, когда ты стала говорить про то, что тебе снилась рождественская ярмарка, на которую вы ходили с девушками из больницы. Ты тогда пришла такая оживлённая, стала доставать покупки, смеялась. И ты сказала в тот раз: " Лоретт помогла мне выбрать пелерину — она спорила с торговцем, говоря о неправильном шве и недоборе петель по левому краю.» Я понял, что она имела самое непосредственное отношение к белошвейному мастерству. Что?

Аня смотрела на него, изумлённо открыв рот.

— Ты помнишь слово в слово, что я говорила месяцев семь назад, когда я пришла с ярмарки?

— Да, конечно. А что, тебя это удивляет?

Нет, конечно, это же Штольман. Ей бы уже пора привыкнуть, но всё же! Ух ты!

Штольман смутился и одновременно почувствовал себя польщённым от неприкрытого и такого восторженного восхищения, которое лилось на него из Аниных глаз.

— Я тебе уже говорила, когда ты такой умный, это невозможно терпеть! — вдруг лукаво проговорила она и наклонилась к нему с поцелуем.

***

Завтракали опять на веранде. Гастон пил горячий шоколад и заедал его круассаном. Жаклин носилась с крыльца на двор, пытаясь поймать бабочек, которые залетели сюда на запах мальв и гортензий. Дверь распахнулась. Очень довольный Пётр Иванович Миронов появился на пороге, улыбаясь во весь рот. В руках у него была изящная коробочка с синей лентой.

— Доброе утро, дорогие мои! Сегодня я хочу сделать вам сюрприз! Я наконец закончил то дело, ради которого я приехал в Париж! Вот, посмотрите!

Пётр Иванович поставил коробку на стол, потянул за ленту и открыл крышку. Внутри лежал оригинальный флакон из дутого стекла.

— Что это, дядя? — с интересом спросила Аня.

Оказалось, что Миронов-младший решил не опускать руки после неудачи с «Ночной фиалкой». Он связался с французской компанией Герлен, которая делала духи даже для королевского дома! Путём множества переговоров, экспериментов и денежных трат аромат старых духов был доработан и теперь никто не сможет сказать, что он, Пётр Иванович Миронов, что-то украл у этого наглого Таубе! Он не разорён, всё наладилось, нынче он будет производить духи для всей Европы!

Отличную новость отметили шампанским. Анна по понятным причинам не пила, сославшись на ранний час. Гастон порывался попробовать, но Штольман прочитал ему очередную лекцию, на сей раз о вредном влиянии алкоголя на детский организм. Мальчик впечатлился и пошёл искать у себя печень. После завтрака Штольман пошёл в кабинет, вспомнив о «важном дядьке" и его письме. Когда Анна полчаса спустя зашла в комнату, она перепугалась. Яков сидел за столом, и у него было такое лицо, что женщина в секунду подлетела к нему и схватила за плечи:

— Яша, ты что?

Штольман молча протянул ей письмо и пачку документов. Свидетельство о смерти Нежинской Нины Аркадьевны, какие-то бумаги от адвоката. Письмо от доктора Ланге, где тот писал, что жена господина Штольмана покончила с собой десять дней назад. Охранка сделала последний благодарственный жест и уладила все бюрократические вопросы. Право решать судьбу Володи остаётся за ним. Яков пытался уложить с своей голове и сердце круговорот мыслей и эмоций, которые вырвались из-под контроля и мешали думать и дышать. Всё произошло слишком неожиданно, он не успел к этому подготовиться. Главное, что неуёмно пульсировало в висках — закончилось, всё закончилось!

Час спустя Штольман сидел на кровати и смотрел на Аню. Она прислонилась к изголовью напротив него и задумчиво разглядывала его лицо. Взгляд её пробежал по высокому лбу, скулам, горбинке на носу и вернулся к глазам. Яков затаил дыхание: смесь нежнейшей из женщин и древней воительницы вернулась — его Аня приняла решение.

— Яша, я тебя люблю! Ты знаешь об этом, но я всё равно буду тебе это говорить, потому что мы молчали слишком долго! Мне всё равно, что скажут люди, их мнение не значит для меня ровным счётом ничего. Сейчас есть выправленный тобой документ, который говорит, что я твоя жена в глазах людей. Он многое облегчает, но, даже если бы его не было, я бы всё равно жила с тобой, надеюсь, ты это понимаешь.

Штольман кивнул, не в силах вздохнуть.

— Я люблю тебя, уважаю тебя, живу с тобой под одной крышей, принимаю наших друзей в нашем доме, расследую преступления и сплю с тобой в одной постели. Для всего этого мне не нужна бумага от государства, которая разрешает мне это делать. Я это буду делать, даже если мне все это запретят! — упрямо проговорила Анна.

Штольман вдруг понял, что амазонки не остались в древних временах! Вот они — племя гордых и решительных женщин, идущих к цели против всех и вся! И одна из них - его!

— Поэтому только ради этого замуж за тебя я не пойду!

Сердце мужчины ухнуло вниз, он сглотнул и открыл рот, силясь прямо сейчас найти тысячу аргументов против её решения. Анна, покачала головой и подняла руку, призывая его подождать.

— Я выйду за тебя замуж по двум причинам. Во-первых, я вижу, что это важно для тебя, а я никогда больше не буду сознательно делать тебе больно и играть твоими чувствами. Ты заслуживаешь только самых искренних слов и поступков. И, во-вторых, я сделаю это ради наших детей — того, кто уже ждёт своего времени, чтобы родиться, и тех, кто придёт после! Они заслуживают право носить твою фамилию, быть твоими и моими целиком и полностью. А ты заслуживаешь право передать своё имя дальше. Как бы хороша ни была идея моих родителей с усыновлением, я хочу маленьких Штольманов, а не маленьких Мироновых. Так будет правильно.

Штольман подумал, что за один день можно умереть и родиться заново. Да что там за один день — за пару минут. Он был привычно уже потрясён этой женщиной, умеющей дотронуться до самого сокровенного и глубоко спрятанного в его душе. Никто и никогда не выбирал просто его, Якова. Не дворянина, или богатого человека, или чиновника со связями, или даже просто привлекательного мужчину и желанного любовника. Никто не хотел его целиком, со всеми метаниями, терзаниями, тёмными закоулками разума и сердца! Никто не хотел подарить ему детей, и не просто детей, а детей, носящих именно его фамилию! Никто не отвергал общественный порядок, согласившись на отсутствие законного брака, а после не делал выбор в пользу его интересов, полностью опираясь на его нужды и желания.

Если бы Штольман уже не принадлежал этой женщине до последнего атома, он бы, наверно, в одну секунду полюбил её не сходя с места. Он не мог ничего сказать, даже пошевелиться не выходило. Его Аня, барышня на колёсиках, восхитительная, невероятная, великолепная Анна Викторовна Миронова, станет его женой перед законом, Богом и людьми — так, как он всегда хотел, а не так, как заставила их жизнь! Как бы счастлив он не был здесь, в их маленьком рае, червячок вины, стыда и желания изменить ситуацию всегда оставался внутри и периодически прогрызал новые ходы в его совести. Теперь всё станет так, как должно быть! Штольман, уважавший порядок, закон и справедливость, наконец обрёл равновесие!

Аня, понявшая, что он сейчас чувствует, пересела к нему, обняла, зарылась лицом в шею. Штольман наконец отмер и стиснул её, не желая отпускать ни на дюйм. Аня отклонилась и заглянула ему в лицо.

— Яша, сделай мне одолжение!

— Какое угодно, — выдавил из себя Штольман, пытаясь справиться с головокружением.

— Я не хочу всей этой кутерьмы с торжеством и приёмами. Пойдём в церковь и обвенчаемся. Только мы с тобой, и никого другого. Хорошо?

Не в силах говорить, Штольман кивнул.

Четыре дня спустя, после того, как Яков уладил все бумажные вопросы в посольстве, они с Анной обвенчались в маленькой церкви парижской православной епархии. Семья Штольманов продолжила своё существование на законных началах.