Детективное агентство "Анна и её духи". Третье дело

22 декабря. Шесть часов вечера.

Штольман свернул газету, которую не успел прочитать с утра, и со вздохом отложил её. Ничего нового он из неё не почерпнул, казалось, журналисты другими словами переписали вчерашний номер, добавив только пару местных сплетен. Яков прислушался к себе, не понимая, что происходит. Дома было тихо, Мари и мадам Агнес ушли час назад, в камине трещали дрова, перед ним стояла чашка сладкого чая. Обычный уютный вечер дома, но сегодня всё было не так, как обычно. Ани не было рядом с ним. Её не было, и уют уединения превратился в тоску одиночества.

Аня в обед убежала со своими знакомыми медсёстрами с работы на рождественскую ярмарку, которую ежегодно устраивали в центре. Она хотела купить подарки для родных, для него, Мари и мадам Агнес. Взгляд его переместился к маленькой ёлочке в углу гостиной. Она была украшена серебристыми звёздами и облачками ваты, которые сделала Аня в один из вечеров. «Это будет парижское Рождество! — сказала она. — Наше первое совместное Рождество! Оно должно быть настоящим!» Яков покачал головой. С ней всё было душевным и искренним.

Под ёлкой уже лежали их подарки друг другу, они также отправили посылки Аниным родителям, Петру Ивановичу, доктору Милцу и Коробейникову, но ей всё было мало. Она хотела сделать ещё что-нибудь приятное для тех, кто был ей дорог. В этом была она вся. Ему вдруг стало тоскливо. Странно. По здравому рассуждению он должен был наконец успокоиться, когда они стали жить вместе, почти три недели они тут как-никак. Но нет, она не дома, и навалилась печаль. Он уже успел привыкнуть к ласковой заботе, теплой руке, неспешным разговорам и жарким объятиям. Без неё дом был холодным, несмотря на весело горящий огонь в камине.

Штольман снова обвёл взглядом комнату. На спинке кресла висела Анина тёплая шаль, на подлокотнике лежал один из её учебников с многочисленными закладками. На столике рядом — бутылочка с его растиркой, которую Аня принесла из аптеки и еще не переставила наверх. Он взял её в руки и понюхал. Пахло всё так же — хвоей и скипидаром, но сейчас этот запах не вызывал раздражения, а странным образом ассоциировался с ней, поэтому пробуждал в Якове почти ностальгические чувства. Наверно, с его стороны это было эгоизмом — скучать по ней, когда она просто ушла на пару часов прогуляться с подругами, но он ничего не мог с собой поделать.

Во дворе стукнула калитка. Яков обрадованно поднялся и направился в прихожую. Через пару минут дверь распахнулась, впуская внутрь тонкие завитки морозного пара, и румяная, веселая и улыбающаяся Аня, увешанная свёртками, вбежала в дом. Увидев Штольмана, она немедленно улыбнулась еще шире, сгрудила все свои покупки на банкетку и, стянув перчатки, немедленно его обняла с размаху.

— Я вернулась! — оповестила она, будто это и так было непонятно. Яков улыбнулся, отпуская её из объятий и помогая снять её шубку.

— Я вижу! — ответил он. — И очень рад!

— И я рада! — ответила Анна, беря хрусткие бумажные свертки и проходя в гостиную. — Я скучала!

— И я! — ответил Штольман, радуясь неизвестно чему.

— Сюда не смотри! — прищурившись, посмотрела на него Аня, кладя под ёлку два подарка в лиловой бумаге. — Это на завтрашнюю ночь.

Яков покивал. На завтрашнюю, так на завтрашнюю. Ему было всё равно! Главное, что она вернулась домой и так привычно хлопочет рядом с ним.

— Это маме и папе! Это дядюшке, — продолжала перебирать покупки Анна. — О, а вот на это ты должен посмотреть!

Она развернула летнюю кружевную белоснежную накидку с замысловатым узором. Накинув её, она покружилась перед ним и спросила, улыбаясь:

— Что ты думаешь?

Штольман вдруг сглотнул. Она в ней была так похожа на невесту, что у него гулко заколотилось сердце и похолодели ладони. Она была прекрасна, и от того еще сильнее было сожаление о том, что ему не увидеть её в фате у алтаря. Это было несправедливо и неправильно. Но поменять это было не в его власти.

— Очень красиво! — сказал он, поняв, что молчит, пожалуй, слишком долго.

— Льежское кружево, — проговорила Аня, проведя рукой по накидке и снимая её с плеч. — Лоретт помогла мне выбрать её. Она спорила с торговцем, говоря о неправильном шве и недоборе петель по левому краю. Я этого не замечаю, а так она досталась мне почти за половину стоимости!

— Превосходно! — сказал Яков, остро жалея, что она сняла это кружево, делающее её похожей на невесту.

Анна внимательно посмотрела на него. Он был какой-то грустный, что ли.

— Ты пил уже чай? — спросила она. Это обычно приводило его в спокойное расположение духа.

— Нет, — покачал он головой. — Мари мне принесла перед уходом, но я так и не выпил. Задумался.

Аня кивнула.

— Тогда давай выпьем вместе, я озябла, пока ехала, — предложила она, проводя ладонью по его плечу. Она и в самом деле соскучилась по нему, и теперь ей хотелось почувствовать его рядом.

— Давай, — согласился Яков.

Пить чай вместе с ней было совсем не одно и то же, что без неё.

22 декабря. Семь часов вечера.

Аня разлила чай и, хитро улыбнувшись, развернула еще один свёрток, достав оттуда кулёк разноцветной карамели.

— Не могла удержаться! — объяснила она поднявшему брови Штольману. — В детстве папа всегда покупал мне такую, когда мы ходили на ярмарку. Вот увидела и вспомнила.

Яков протянул руку и взял одну конфетку, думая о маленькой Анечке Мироновой с бантом на голове, которую Виктор Иванович ведет за руку по заснеженным затонским улицам и радует какой-нибудь сладостью. Картинка вышла умилительная.

Ему вдруг совершенно чётко привиделась такая же пухленькая девочка, похожая на Аню, ухватившаяся за его пальцы. Ощущение было такое явное, что он потёр рукой о бедро. Штольман сглотнул. Их с Аней дочь. Теперь это не было несбыточной мечтой. Это вполне себе реальное развитие событий. У него даже ладони вспотели. Вечер сегодня вышел какой-то странный, ей-богу! Его швыряет из одной эмоции в другую, и все они головокружительны и завязаны на Ане.

Яков с осторожностью прислушался к себе. Мысль о детях не вызвала отторжения. Напротив, затеплило внутри какой-то новый огонёк, непохожий ни на что другое. Штольман приказал себе дышать ровнее, потому что мысли о ребенке задели закрытую на все замки дверцу с воспоминаниями о родителях, куда он сейчас лезть не хотел: ему было слишком больно. Воспоминания решили, что раз уж он настолько смел, что думает, что может управлять ими, и не хочет лезть в такое далекое прошлое, то вот ему, пожалуйста, события не столь отдаленные по времени.

Сны мучили его в тюрьме с завидной регулярностью. Мучили не кошмарами, кошмары как раз были наяву, а несбыточностью и почти осязаемостью. Штольман иногда думал, что может однажды просто сойти с ума, проснувшись и обнаружив, что всё не так. Эти сны были светлы и радостны, что было совершенно удивительно, поскольку вокруг была тьма и холод. Ему снилась Аня, разумеется. Снилась она, их дом, какое-то невероятное количество детей — какой ужас, как с ними можно управиться? — завтрак, смех, толстый рыжий кот.

Анина ладонь на макушке, когда она проходит мимо и легко касается его, давая знать, что она рядом и всё хорошо. Какое-то кривоногое создание, тыкающееся ему в ноги и взлаивающее от счастья. Кудрявый мальчик, пританцовывающий вокруг него и хвастающийся выпавшим зубом. Хихикающие девочки, которые наваливаются на него с двух сторон и что-то смешно рассказывают. Анины жаркие объятия и ощущение полёта. Как можно было не потерять разум, открыв глаза и обнаружив облупленный потолок в каплях воды, он не знал до сих пор.

— Яша, да что с тобой сегодня? — взволнованно спросила Аня и положила ладонь ему на лоб, проверяя нет ли жара.

У него было такое выражение лица, что она испугалась. Штольман обхватил её за талию и усадил на колени, прижав её изо всех сил. Она немедленно принялась гладить его по волосам, не понимая, что происходит, но отчаянно жалея.

— Посиди со мной! — попросил он, не поднимая головы. Аня кивнула и поцеловала его в макушку. Это тоже было так похоже на один из его снов, что Яков вздрогнул.

— Рождество скоро, — проговорил он минут через пять, понимая, что молчать больше нельзя. Он чувствовал, что она волнуется, даже не видя её лица.

— Да, — Аня немного отстранилась, чтобы всё же поглядеть на него. Штольман выглядел почти обычно, только практически незаметный отблеск боли можно было разглядеть в глубине глаз. — Ты не любишь Рождество?

Яков улыбнулся наконец, стал похож на себя обычного и покачал головой.

— Я не выделял его из череды обычных дней, — пожал он плечами. — Преступления совершают и в будни, и в праздники, поэтому очень много раз в Рождество я ехал в поезде, или сидел в засаде, или осматривал место преступления с трупом.

— Это прискорбно, — заметила Аня и принялась разглаживать сведенные брови и складку у губ. Ей хотелось, чтобы ему не было грустно. — Эту традицию нужно менять! Теперь у нас каждый год будет самое необыкновенное Рождество на свете!

Яков кивнул. Он подозревал, что теперь так оно и будет!

22 декабря. Восемь часов вечера.

— У меня впереди пять дней рождественских каникул, — сказала Аня, поглаживая и рассматривая костяшки Штольмана, руку которого она держала в своих. Они поднялись к себе, и она утянула Якова на ковёр перед камином. Поцеловав его в ладонь, она прислонилась к его плечу и вскинула голову, стараясь получше рассмотреть его лицо в отблесках пламени, скачущего по сухим поленьям. Они специально не стали зажигать свет, оставаясь в полутьме. Штольман казался ей погруженным в себя. Его явно тревожили какие-то старые раны. Ей туда пока доступа не было.

Яков задумчиво повернул голову и поцеловал её в висок.

— Знаешь, о чём я вдруг подумал? — спросил он неожиданно сам для себя. Яков в самом деле не знал, почему он говорит это. Это было будто против его воли. Слова лились сами.

— О чём? — спросила Аня. Она почему-то решила, что сейчас она услышит, отчего ему было грустно весь вечер.

— Я подумал, что вот такое Рождество, про которое ты говорила, у меня было, когда мне было девять лет, — проговорил Штольман и тут же разозлился на себя. Рыцарь печального образа, чёрт возьми!

Аня, к его удивлению, восприняла всё вовсе не так. Она села ровно, повернулась к нему и внимательно посмотрела ему в глаза — приготовилась слушать. Штольман улыбнулся вдруг. Ни слова не сказала, а понятно было всё — волнение, сочувствие, любовь. Удивительная всё же штука жизнь. Найти такую тонко чувствующую душу, когда почти разуверился в том, что такие существуют в реальном мире. Вот уж воистину — зигзаг судьбы. Или перст Провидения, это как посмотреть.

— Это было последнее Рождество, когда родители были живы, — неловко пожал плечами Яков, не зная, куда себя девать. Ему было больно говорить и, похоже, невозможно молчать. Сегодняшние мысли что-то стронули внутри него, коснувшись прошлого, которое обычно крепко хранилось за семью печатями. Видно, нынешний вечер повернул ключик в двери в детство.

— Мама потом очень быстро заболела и умерла, а следующей зимой у отца случился сердечный приступ. Меня взял к себе дядя, но его служба не позволяла заниматься детьми, поэтому прямо перед Рождеством я оказался в частной школе, откуда на каникулы уже разобрали большинство детей. Мы там остались с Петей Бруштером, я и сейчас его помню. Его не взяли, потому что слёг с ангиной. Вот мы и маялись вдвоём в дортуаре с высоким потолком, до тех пор, пока остальные не вернулись. А дальше уже другая история пошла. Я вот пытался вспомнить. И в самом деле, больше ни одного Рождества у меня не было, чтобы дома и в тёплой компании. Всё как-то не доводилось.

Ему почему-то было совестно смотреть ей в глаза. Возможно, это закоренелая в нем невозможность показывать слабость и подставлять спину. Возможно, привычка не подпускать никого к себе близко, не пускать никого в душу. Боязнь дать лишнюю информацию, которой можно воспользоваться против него. Он не умел быть зависимым. Не хотел быть слабым.

Тёплая ладонь накрыла сверху его руку. Аня видела, что его раздирают противоречивые эмоции, поэтому тоже не смотрела на него, давая ему свыкнуться с мыслью, что железная броня тоже может давать трещину.

— Что ты помнишь из того Рождества? — спросила она. Нужно дать воспоминаниям прорвать эту блокаду, которую разум выстроил за много лет. Это как выдавить гной из раны, чтобы следом потекла чистая кровь и заразы внутри не осталось.

— Мало, — пожал плечами Штольман и задумался. — Пожалуй, только вкус маминого лимонного взвара. Это немецкий традиционный напиток, отец его любил. И огромный серебряный шар на верхней ветке. Он притягивал взгляд, таким большим он был.

Ему стало легче. Аня не жалела его, не делала скорбного выражения лица. Она просто его слушала и делила с ним это воспоминание. " Я счастлива, что вы хотя бы это со мной делите», — пронеслось в его голове. Да. Это точно. Разделись с кем-то радость, горе, адреналин или азарт было в самом деле счастьем. Он понял это до конца только сейчас, когда его дом и жизнь с его Аней стали совместными. Много ему потребовалось времени!

Тонкие пальчики вновь провели по тыльной стороне его ладони, и он решил, что слова никогда не давались ему так хорошо, как действия, поэтому он притянул её к себе и поцеловал.

22 декабря. Десять часов вечера.

— Знаешь, мне кажется, мы зря потратили деньги! — сказала Аня, всё ещё не отпуская руку Штольмана.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он откуда-то сбоку и сверху. Второй рукой он обнимал её за талию. Двигаться не хотелось — лежать на новом ковре у камина и чувствовать её тёплую спину с одной стороны и еще не совсем угасший жар камина с другой было слишком приятно.

— Ну как что? — Аня приподнялась на локте и обернулась. — Мы купили такую отличную кровать, с новым матрасом, между прочим! А большую часть времени проводим не на ней!

Штольман тоже приподнялся и пристроил подбородок ей на плечо, оглядывая их постель. Она в сущности была права — почему-то так выходило, что до неё они чаще всего не добирались.

— Ну, в этом есть свой плюс, — сказал он наконец. — Мы поменяли почти всю старую мебель, которая тебе не нравилась! Даже диван в гостиной, хоть он и оказался сделанным на века!

Аня фыркнула. Действительно, все попытки добить сей предмет интерьера к результату не привели, пришлось просто купить новый.

— Ты прав, — согласилась Аня, которая чувствовала себя слишком разнеженной, чтобы спорить, и легла обратно. Штольман принялся её рассматривать. Она слишком красивая, это очевидно. Анна уже натянула на себя ночную сорочку. Она, конечно, теряла привычные для себя устои, но так легко воспринимать собственное обнаженное тело она пока не могла. Аня поймала его взгляд и улыбнулась: из его глаз ушли боль и тоска. Всё же это его мучает. Детство для него одновременно радость и мука. Видимо, родителей он очень любил, раз уж его обуревают такие эмоции. Нужно потихоньку ослабить этот давящий узел. Нельзя, чтобы это осталось так. Душевные раны зачастую болят куда сильнее физических.

Аня села и скрестила ноги.

— Яша, — сказала она. — Я крайне неромантичный человек!

— Почему? — заинтересованно спросил Яков и тоже сел напротив неё.

— Потому что я хочу есть! — заявила Анна и взмахнула рукой. — Мы даже чай не допили! Словом, я голодная! Пойдём вниз и поедим чего-нибудь!

Штольман улыбнулся. Да, Яков Платонович, вот захандрили вы сегодня, а женщина ваша осталась без ужина! Недосмотр! Срочно исправлять!

— Конечно, пойдём! — он встал и помог подняться Ане. — У мадам Агнес там еды на полк солдат. Она еще и ворчать будет, если обнаружит, что то, что она приготовила, останется нетронутым.

Аня улыбнулась. Да, их повариха строго следила за тем, чтобы они не голодали. К своей работе она относилась с всей ответственностью.

— Сейчас, дай мне минутку, — ответила Анна и, поцеловав Якова, отправилась в их ванную комнату, которая совершенно преобразилась по сравнению с первыми днями их здесь пребывания. Пару дней назад на втором этаже было полностью завершено проведение электричества. Штольман не поскупился, и ребята, которых посоветовал им тогда Леклерк, работали действительно быстро и на совесть. Особняк приобретал новые современные черты и становился всё более и более уютным с каждым днём. Остальные работы на первом этаже продолжатся после Рождества. Нормального освещения ждала остальная часть дома.

Аня зажгла свет и посмотрела на себя в зеркало. Ей нравилась женщина, которую она там видела. Она сейчас была будто...наполненная, что ли. Да, так и есть. Её переполняла радость жизни. Вдруг Аня чуть не взвизгнула. Прямо за её спиной, подняв все волоски на предплечьях и послав ледяные мурашки по телу, материализовался дух пожилой, старомодно одетой дамы с лорнетом. Она была в дорогом платье и в колье с кружевами.

Наставив лорнет на Аню, призрак сказал:

— Добрый вечер, милочка! Вас-то я и ищу!

— Добрый вечер, мадам! — ответила вежливая Аня. Она уже пришла в себя.

— Дитя, вам совершенно срочно нужно ехать на кладбище Пасси, искать могилу Эдуарда Мане и предотвратить страшное преступление!

22 декабря. Десять часов тридцать минут.

Штольман непонимающе смотрел на Аню.

— Что ты имеешь в виду — нам надо на кладбище? — поинтересовался он. Переход от «пойдём поедим» до «срочно едем на кладбище Пасси, нужно предотвратить смертоубийство» произошел стремительно. Его разморённое Аниным теплом тело и успокоившийся было разум были неспособны сейчас поддерживать тот же темп.

— То и имею! — нетерпеливо ответила Анна. — У нас мало времени, одевайся!

Она сама принялась натягивать корсет.

— Подожди, подожди! — Штольман перехватил её руки. — Ты мне все по делу объясни! Перед тем, как ехать на ночь глядя неизвестно куда и непонятно зачем, нужно всё понимать точно!

— И вовсе не неизвестно куда, а на кладбище Пасси, — упрямо ответила Анна. — Это в центре. И всё предельно понятно. Нам нужно найти там могилу Эдуарда Мане и предотвратить там страшное преступление! Мне об этом сказал дух пожилой дамы с лорнетом.

Штольман моргнул и бросил косой взгляд на дверь ванной комнаты. Она отлучилась на пять минут, а к ней уже пожаловал гость с того света и наговорил чёрт знает чего. Как так жить-то?

— Анечка, это неразумно ведь, — предпринял он последнюю попытку её переубедить, сам понимая, что это ни к чему не приведет. — Зима, темень, поздний час! Что угодно может случиться!

Анины глаза вдруг так сверкнули, что Яков понял, что вовсе не те аргументы он выбрал, если хотел уговорить её остаться дома. Эти, похоже, будут дополнительным стимулом отправиться в обитель мёртвых поскорее.

Да и хотел ли он её отговорить? Придётся быть честным с собой отныне, теперь-то уж незачем таиться. Необыкновенно любопытное сообщение духа, необходимость вновь встать на сторону справедливости и предотвратить преступление в компании Анны, всё это наполняло Штольмана тем самым предвкушением погружения в неизведанные грани жизни, которое появлялось у него всякий раз, как Аня вбегала в его кабинет с какой-нибудь сумасбродной, до невозможности невероятной и обычно подтверждающейся идеей. Но если тогда это его раздражало по причине того, что контролировать это он не мог, как не мог быть с ней постоянно, чтобы оберегать её, то теперь это было новое ощущение. Будоражащее. Волнующее.

— Яша! — она вновь сверкнула глазами и руки его отняла, повернувшись, чтобы он помог ей с корсетом — так было быстрее. Яков принялся застёгивать крючки. — Мы не можем остаться в стороне! К нам пришли за помощью! Мы должны предотвратить преступление!

Штольман закончил с застёжками и пошёл одеваться сам. Это было странно. Закончить такой вечер вылазкой на кладбище ради помощи призракам! Скажи ему кто о таком лет семь назад, он сам бы отправил этого человека в психиатрическую клинику. А тут, вы только посмотрите, закоренелый материалист Штольман натягивает штаны посреди ночи, чтобы следовать рекомендациям покойных старушек. Куда катится мир?

— Тот самый Эдуард Мане? — спросил Яков, застёгивая рубашку.

— Думаю да, — кивнула головой Аня. — Вряд ли еще кто-то похоронен на Пасси с такой фамилией.

Любопытно! Что же понадобилось гипотетическому преступнику на могиле известного художника? Ох, теперь его обуял охотничий азарт, и хотелось поскорее все выяснить.

— Аня, — серьёзно сказал Яков, затягивая галстук, — только я тебя прошу, держись рядом! От меня ни на шаг! Мы не знаем, что там может быть!

Внутри привычно взметнулось раздражение. А потом Анна вспомнила все случаи, когда её самонадеянность приводила если не к печальным, то к неожиданным последствиям, увидела искреннюю тревогу на его лице и подумала, что пора учиться брать свои порывы под контроль. Тем более, что приключения-то никуда не денутся. Они едут на кладбище — жутковато, на самом деле — и будут предотвращать преступление, так что еще нужно?

— Хорошо, — кивнула Анна и улыбнулась. — Никуда от тебя не отойду и буду слушаться во всём.

Штольман поднял брови. Говорила она это с таким энтузиазмом и с таким блеском в глазах, что верилось ему в это с трудом!

23 декабря. Полночь.

— Яша, как же мы проникнем внутрь? — спросила Аня, прижимаясь к Штольману и выглядывая из-за его спины. Они стояли на углу улицы Рише, около каменной стены, опоясывающей кладбище Пасси, и смотрели на деревянные ворота, которые уже были закрыты, разумеется, из-за позднего времени. Над входом висел фонарь, тускло освещающий мостовую под ним. Холод стоял жуткий, дыхание вырывалось облачками пара и тут же оседало на землю. Аня поёжилась и прижалась ближе к Якову. Всё-таки зимние приключения связаны с определенными неудобствами!

Штольман подавил желание поднять воротник, что с ним случалось очень нечасто. Парижская влажность никак не желала найти компромисс с его организмом.

— Если брегет мне не врёт, то сейчас нам как раз представится такая возможность! — сказал он и нырнул за раскидистый вяз у самой стены, увлекая Аню за собой.

Раздался скрип ворот, нахохлившийся сторож с фонарём вышел на улицу и, осмотревшись по сторонам, двинулся в противоположную от Анны и Якова сторону. На его лице было написано всё то, что он думает о положенном правилами обходе в такую погоду.

Когда он скрылся за углом, Штольман потянул тяжело дышащую от мороза и восторга Аню за собой и, проверив, нет ли внутри собаки или еще одного охранника, зашёл внутрь. Анна сзади завороженно пискнула. Вперёд уходила тёмная аллея из каштанов, по обе стороны от которой зловеще чернели разнокалиберные тени могил, памятников и склепов. Света почти не было, сзади ветром качнуло калитку, и Аня вцепилась в рукав Штольмана, вжавшись в него лицом. Бродить ночью по кладбищу было на деле вовсе не так весело, как представлялось в мечтах. Это было скорее жутко.

— А откуда ты знаешь, что сторож на кладбище выходит на обход в полночь? — спросила Аня шёпотом, желая разрушить гнетущую потустороннюю тишину последнего пристанища похороненных здесь людей.

Яков повернулся к ней и вдруг широко улыбнулся, желая придать ей немного уверенности. Он видел, что ей не по себе.

— Было дело! — загадочно ответил он и, подмигнув Ане, взял её за руку и пошёл вперёд. Сторож скоро вернётся, а они так и стоят в проходе. Теперь, глядя на Анин вид, он был уверен, что по крайней мере поначалу она никуда от него не отойдет.

Ане немедленно во всех душещипательных подробностях захотелось узнать, где, как и при каких обстоятельствах Штольман познакомился с графиком дежурства на парижских кладбищах и зачем ему это было надо. Её терзало такое неуёмное любопытство, что она забыла про мороз, кладбище и даже пожелание пожилой дамы с лорнетом. Анна, конечно, понимала, что ей вряд ли удастся узнать о нём всё, но впереди у них теперь было много лет, чтобы мозаика из прошлых грустных, веселых и интересных кусочков сложилась в новое совместное полотно.

Яков повернулся, увидел отрешенно-мечтательное выражение лица Ани и замер. О чём она думала? Явно о чём-то очень приятном. Ему тут же захотелось её поцеловать — это в мороз-то! Штольман, ты же не гимназист на свидании! — и вернуть к себе на грешную землю.

— Аня, — позвал он.

Анна заморгала, сфокусировала взгляд на нём и улыбнулась. Он был такой загадочный в ночной полутьме кладбища, но при этом такой свой, что его очень хотелось поцеловать. Приходилось держаться изо всех сил. Не для того она его лечила, чтобы вот так на холодном воздухе забавляться.

— Поворачиваем налево и за тот склеп! — скомандовала она. — Я здесь была.

— Ты была на кладбище? Здесь? Зачем? — изумленно спросил Яков.

Анна вдруг хихикнула.

— Ты не поверишь, но я посещала могилу Мане.

Штольман остановился и открыл рот от изумления.

— Что ты говоришь?

— Да, он мне нравится. Его техника удивительна. И даже его скандальные картины хороши. Они не оставляют равнодушными, а это самое важное в искусстве — дотронуться до души и вызвать эмоциональный отклик. Пошлости у него нет, хотя многие говорят именно об этом. Там…много больше.

Яков покачал головой. Современная живопись и мастера древности — они уже как-то говорили об этом на днях — были ей интересны. Она в них разбиралась, умела отличать техники и приёмы, могла долго рассказывать об истории какой-нибудь картины. У него никогда не хватало на подобное времени, так глубоко он мог позволить себе углубиться лишь в научные обоснования, нужные ему для службы. Что тут скажешь? Она была прекрасна.

Пожав её ладошку, он потянул её за собой, они обошли склеп и остановились как вкопанные. Прямо перед ними у могилы Мане спиной к ним стоял высокий мужчина в цилиндре и тяжелом пальто с меховым воротником, приставив к виску револьвер. Темноту прорезал звук взводимого курка.

23 декабря. Двенадцать тридцать ночи.

Мысли в голове Штольмана неслись с головокружительной скоростью. Курок взведен, если крикнуть или сделать резкое движение, то рука почти стопроцентно дернется, и сделать ничего будет нельзя. Добежать и оттолкнуть револьвер в сторону? До мужчины было шагов семь, тоже далеко не факт, что он успеет. Помогла ему неожиданно Аня, которая поняла, что нужно молчать и тихо держалась за его локоть, смотря во все глаза на человека перед ними. Нога её вдруг поехала на тонком льду, покрывающем дорожки между могилами, и она почти беззвучно ахнула, крепче сжимая пальцы на руке Якова.

В морозном воздухе звук, хоть и приглушенный, был слышен просто отлично, и самоубийца опустил оружие и обернулся. Лица его разглядеть не удалось, тень от полей цилиндра скрывала черты. Но по положению тела Штольман мог сказать, что мужчина ошарашен. Он явно никак не ожидал встретить на зимнем кладбище в полночь ещё кого-то, кто может ему помешать осуществить задуманное. Сцена вышла безмолвной. Яков медленно поднял руку, не желая спугнуть незнакомца, но тот будто разморозился после этого жеста, развернулся и бросился прочь, петляя среди могил. Ожидать подобной прыти от такого грузного господина было трудно.

Бегать по ночному кладбищу за сомнительными личностями Штольман не собирался. Они не дали ему застрелиться, пожалуй, с них довольно. Аня совсем замерзла, да и явно проголодалась — булочка перед отъездом сюда не в счёт. Нужно ехать домой, греться и спать, в конце концов. Интересно, это и было то смертоубийство, о котором говорил дух? Или тут что-то ещё? Они с Аней подошли ближе к самой могиле. Судя по следам стоял он тут довольно долго. Интересно, как ему удалось проникнуть внутрь и пройти через сторожа?

— Яша, посмотри! — Аня показала на что-то блеснувшее в снегу неподалеку.

Штольман нагнулся и достал из сугроба увесистую камею на потрепанной бархатной ленте. Видимо, неудавшийся самоубийца обронил её, убегая. Украшение производило странное впечатление. Оно было явно старинное и дорогое, но при этом бархат, на котором оно висело, давно не менялся и был местами совсем протёрт. Любопытное сочетание.

— Она мне кажется знакомой, — вдруг сказала Аня задумчиво.

— Камея? — спросил Яков.

Анна кивнула. Ещё более интересно. Штольман достал носовой платок и положил украшение в него, намереваясь завернуть его и сохранить до дома. Анна вдруг придушенно вскрикнула, прижала руку к груди и чуть не оступилась, сделав шаг назад на неверном льду. Яков подхватил её, чертыхаясь про себя! Ну, конечно, где еще приходить в мир живых, как не в полночь на кладбище, пугая его Аню? Он вообще был удивлен, что все покойники разом не ринулись на неё, устав от вечного молчания. Он всех угомонит, слышите?

Ему было невдомек, что именно из-за него обитатели кладбища вели себя очень смирно, поэтому он продолжал пылать от ярости, растирая Ане спину через мех шубки. Анна же смотрела на бледную, почти невесомую, такая она была изящная, женщину, трагично смотрящую на бюст художника, который стоял на постаменте над могилой. Она вдруг перевела взгляд на камею, которую Штольман так и держал зажатой в руке.

Призрак стал еще печальней, заломил вдруг руки и почти провыл тоненьким голосом, заставив Аню отступить еще на шаг:

— Всё пропало! Теперь всё пропало! И следа не осталось! Запомните, это только начало. Шестеренки вертятся! Колесо судьбы запущено! Его не остановить! Не остановить!

Некоторое время она раскачивалась, смотря на камею, а потом пропала. Анна пыталась наладить дыхание.

— Аня, что там? — спросил взволнованный Штольман, которому до оскомины надоели духи, которые приходят ради пары невнятных фраз и проваливают обратно, оставив его Аню разбираться тут с их проблемами. Мало ей забот, что ли?! Вон какая бледная! И холод собачий! Всё, домой!

— Женщина, — отдышалась Анна. — Говорит, что это только начало, колесо судьбы запущено, его не остановить, и всё в таком духе!

Час от часу не легче! Яков, конечно, понимал, что призраки, наверное, не имеют концепции времени, но всё же это чересчур! Они будут разбираться с этим завтра! Он не успел ничего ей сказать, как сбоку раздалось:

— Она всегда была несколько истерична! Увы! Слабость тела, породившая слабость духа. Или наоборот. С ней возможно и такое.

У соседнего склепа стояла та самая дама с лорнетом, направив его на камею.

— Ну что же, — поджала она губы. — Теперь мои драгоценности у вас! Всё правильно. Но она, как бы она меня не раздражала, права. Это только начало! Вам придется найти тех, кого он обрек на гибель!

Аня вдруг рассердилась. Разговаривает же эта дама нормально, почему бы просто не сказать, кому нужно помочь?

— Так назовите их имена, хотя бы! — возмущенно сказала она.

Женщина так поразилась, что наставила на Аню лорнет и некоторое время её изучала.

— Я? — изумленно переспросила дама. — Но это не моя история! Мне нужно было, чтобы моя камея не осталась у этого…негодяя. Этого я и добилась! А остальное ко мне не имеет никакого отношения!

— Но… — начала Аня, но дух уже досадливо повел плечом и исчез.

Да что же такое? Аниному возмущению не было предела! Вот так дела!

Похоже, их Рождество пройдёт вовсе не так спокойно, как они предполагали!

23 декабря. Час тридцать ночи.

— Нет, это совершенно никуда не годится, — приговаривала Аня, натирая мочалкой плечо Штольмана, заставляя кровь бежать быстрее. Они так окоченели, пока ехали обратно в экипаже, что, раздевшись, немедленно забрались в почти обжигающую воду и стали ждать, когда практически замороженные пальцы начнут чувствовать то, к чему прикасаются. Тут же и выяснилось, что старый шрам Якова, тот самый, полученный им на дуэли с Разумовским, страшно ноет, как и всегда в очень морозную погоду. Это была единственная отметина на его теле, которая так зависела от капризов природы, все остальные вели себя пристойно.

— Ну что, теперь получше? — спросила она, проведя по плечу в последний раз. Штольман подвигал рукой. Тянущее ощущение пропало.

— Да, всё хорошо! — сказал он. Аня отложила мочалку и, добравшись до бортика, откинулась на него. Она уже привыкла к такому их времяпрепровождению, поэтому ноги вытянула и забросила их поверх коленей Якова. Вода была горячей, Штольман был горячим, её кожа была горячей. Ей было хорошо.

— Зимняя стужа осталась за окном, — улыбнулась Анна. — Теперь мы не замерзнем, предотвращая страшные преступления по просьбе старушек-призраков.

— Заметь, — поднял голову с бортика Штольман, — не я потащил тебя на кладбище в декабрьскую ночь!

— Чем ты недоволен? — поджала губы Аня. — Мы помешали человеку убить себя! Это раз! И нашли камею, которая так нужна была той даме. Это два. И теперь у нас новое дело. Это три. Вот какая у нас продуктивная вылазка на кладбище вышла!

Штольман решил, что не будет никаких порывов сегодня подавлять, и широко улыбнулся. Она была вся такая лучащаяся от того, что всё у них вышло удачно, что они совершили такое хорошее дело, что он не жалел ни о чём. Это и в самом деле было приключение. Ему понравилось. Ему стоило пересмотреть концепцию возможных вылазок с Анной. В рамках отсутствия опасности, разумеется.

— Продуктивная-то, продуктивная, — ответил он. — Но ты можешь себе представить, что я даже и не подумал тебе возражать, а мы просто поехали на кладбище, и всё!

Аня задумалась.

— И в самом деле — чудеса! — постановила она наконец. — Мне нужно измерить тебе температуру! Это явный жар!

Штольман на сей раз улыбку спрятал, хотя ему было в самом деле смешно. Яков Платонович Штольман парижского образца кардинально отличался от затонского, поражая себя самого. Он не стал возмущаться, а просто пощекотал Анну под коленкой.

Она немедленно потеряла всё свое самодовольство и принялась ёрзать по дну ванны, силясь не рассмеяться. Яков не дал ей такого преимущества, добившись того, что Анна всё-таки расхохоталась и пыталась вырваться, расплёскивая вокруг себя воду.

— Хорошо! Хорошо! — почти прокричала она. — Нет у тебя никакого жара. Ты просто невероятно мудрый человек, который умеет найти компромисс, когда это необходимо!

Штольман удовлетворённо кивнул и коленку Анину отпустил. Потом подумал, руку вернул и коленку погладил. Очень уж она ему нравилась. Аня с любопытством смотрела, что будет дальше. Ей не хотелось спать, её не разморило от холода и от горячей ванны, напротив, сегодняшние приключения придали ей заряд энергии. К тому же пережитый страх и всё ещё щекочущий вены, не желающий улечься адреналин требовали выхода. Яков увлёкся. Коленка была гладкая, розовая, пышущая жаром. Так и просилась в ладонь.

Аня решила, что рука Штольмана на колене — это хорошо, а вот рука Штольмана где-нибудь повыше — это гораздо лучше. Она перехватила его пальцы, прижала к губам, с чисто женским упоением чувствуя, что они дрогнули, а он сам задержал дыхание. Уже совершенно прижившиеся в Аниной голове бесенята одобрительно кивали головами. Ночь — их вотчина! Если уж они не спали, то можно найти возможность согреться поинтереснее, чем отмокая в ванной!

Аня была с ними совершенно согласна!

23 декабря. Два часа ночи. Семь часов утра.

Аня чувствовала щекой ладонь Штольмана. Двигаться ей не хотелось. Теперь на неё накатило это состояние, будто она как морская пена растекается по прибрежным камням. Пузырьки лопались, и приятное чувство, щекочущее и восторженное, омывало её изнутри. Яков сзади пошевелился, провел рукой по её бедру, притянул к себе и поцеловал в выступающий позвонок. Анна улыбнулась и, положив свои руки на его, прижалась крепче.

— Яша, — сонно пробормотала она.

— Что? — спросил Штольман, которого уже не волновали кладбище, духи и перст судьбы, который не остановить. Он хотел только вот так держать её, не отпуская всю ночь. Глаза у него слипались.

— Мы с тобой и в самом деле неплохая пара сыщиков, как ты думаешь? — поцеловала она его в запястье, не открывая глаз.

— Несомненно, — улыбнулся, почти с детским забытым ощущением мира на душе вдохнув аромат её волос. — Особенно ты.

***

Утром Штольман проснулся первым, что в последнее время с ним случалось редко. Как обычно он вплёл в себя Аню, желая быть как можно ближе к ней. Она уже не протестовала, что ей жарко и неудобно. Ей тоже нужен был этот телесный контакт, осознание, что пробуждение не принесет холодную постель и острое чувство одиночества и фатальной неизбежности. Осторожно пошевелившись, Яков освободил её из плена своих рук и ног и отодвинулся. Плечо и рука Ани немедленно покрылись мурашками, лишившись тепла его тела. Он прикрыл её теплым одеялом и поднялся, чтобы затопить камин. Комната выстыла за ночь, а ему хотелось, чтобы ей было хорошо, когда она проснется.

Огонь весело заплясал по поленьям. Штольман отправился приводить себя в порядок. Проводя бритвой по намыленным щекам, Яков вспоминал подробности вчерашнего вечера и ночи и усмехался. Ну, Анна Викторовна! Умеете же вы найти приключения в самый неожиданный момент! Посмотрев на своё отражение, он вдруг застыл, так и не донеся лезвие до кожи. Он улыбался. В самом деле, он улыбался, и в глазах не было и тени грусти. Штольман медленно опустил руку вниз. Ему потребовалось три недели наедине с Аней, чтобы стереть печать предыдущих пяти лет со своего лица. Ему не помогла работа и возвращение к человеческим условиям жизни. Ему не помогла миссия, которая должна была дать ему цель к существованию. Нужна была именно она.

Женщина-ребенок, которая умела находить в людях хорошее. Которая радовалась каждому новому дню. Которая искренне и от души смеялась, грустила, любила и дышала. Женщина-воин, которая становилась на защиту тех, кто не мог позаботиться о себе сам. Которая не позволяла свершиться несправедливости. Которая прикрывала его спину, давала ему возможность почувствовать, что он не один на один встречает свою судьбу. Что он не предан, не отвергнут, не забыт. Женщина-лекарь, которая врачует тело и душу. Просто женщина. Его женщина. Самая горячая, порывистая, любящая, нежная, отзывчивая. Волшебная. Только волшебница могла сотворить такое всего за три недели. «Ты должен провидению, Штольман! — сказал он себе. — Просто так столько счастья разом на человека не раздают!»

Он закончил утренний туалет, оделся, чувствуя, что в комнате потеплело и радуясь, что Ане не придётся вставать в холодной комнате. Яков подумал вдруг о грядущем Рождестве. Оно будет невероятным, он уже это предчувствовал. Это было тоже ощущение из детства. Ждать с предвкушением какое-то событие, мечтая о чудесах и лакомствах. У него внутри сейчас было именно оно. Ожидание чуда. С ней было возможно всё.

Штольман смотрел на розовое ушко и пышные завитки волос, которые он видел со своего места. Сердце вдруг кольнуло. Память запустила спираль воспоминаний и выбрало то, где его мать стоит возле окна в их доме и смотрит на что-то, отодвинув занавеску. Её волосы, пронизанные озорным весенним солнышком, так же пушились на висках. Яков вышел в соседнюю комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. Впервые за много лет ему захотелось посмотреть на портрет мамы в медальоне, который лежал в ящике письменного стола. Ему показалось, что сегодня это будет менее болезненно, чем обычно.

Штольман вытащил серебряный резной овал, украшенный мелкими камнями по краю и, немного помедлив, открыл его. Мама взглянула на него, слегка улыбаясь, склонив голову набок. Сердце опоясал ледяной обруч, но нож, как много раз до этого, не провернулся. Яков не знал, сколько он так простоял. Дверь скрипнула, ковёр заглушил лёгкие шаги. Аня обняла его сзади и взглянула на медальон из-за его плеча.

— Это твоя мама? — спросила она некоторое время спустя.

— Да. Она подарила его отцу как-то. Но иногда надевала его сама. Помню, у неё было тёмное атласное платье, а на шее блестит он.

Аня вдруг резко вздохнула. Она вспомнила, где она видела камею, которую они нашли на кладбище.

23 декабря. Восемь часов утра.

— Яша, я поняла, где я видела камею! — воскликнула Анна, чуть ли не хлопая в ладоши. — Пойдём, я покажу тебе.

— Ты видела камею в доме? — удивился Штольман, следуя за Аней. Она тянула его за руку по коридору, пока не дошла до двери в маленькую комнату, которая служила библиотекой.

— Нет, но я заприметила здесь одно любопытное издание. Думаю, там есть то, что мне нужно.

Она пробежала кончиками пальцев по корешкам книг, наклонилась, чтобы поискать снизу, и радостно улыбнулась, обнаружив искомое. «Современная живопись Франции» успел прочитать Яков перед тем, как она открыла альбом и принялась перелистывать цветные страницы.

— Ага! — воскликнула Анна и повернула рисунок к Штольману.

С картины на него смотрела усталая девушка в чёрном платье с белым кружевом. Чёлка падала ей на лоб, маленькие аккуратные серьги свисали с ушей. Позади нее было зеркало, которое отражало толпу, смотрящую представление.

Сама девушка явно работала в баре или буфете театра. Окружающие её вещи явно об этом говорили. А с её шеи свисала бархатная лента с той самой камеей, которая лежала сейчас на его письменном столе. Любопытно. «Эдуард Мане. «Бар в «Фоли-Бержер» — прочитал Штольман. Вот оно как! И без этого было понятно, что могила художника была выбрана не просто так, а теперь еще и камея не простая, а с его картины. А Аня-то! Вот это внимательность! Умница просто! Жаль, конечно, что это мало что им дает пока, но какова, а? Немедленно поцеловать! Немедленно!

Аня, не замечая его взгляда, смотрела на картину.

— Это его последняя работа. Он писал её, когда уже почти не мог двигаться. Через боль. Посмотри, она очень необычная. Отражение не соответствует переднему плану. И взгляд. Взгляд у неё усталый, равнодушный к происходящему, а в зеркале она совсем другая. Удивительная картина.

Она смотрела на иллюстрацию с грустной улыбкой. Поцеловать Аню хотелось всё больше. Штольман взял у неё из рук альбом, закрыл его и положил, не глядя, на какую-то полку.

Аня непонимающе смотрела на него. И продолжала так смотреть до тех пор, пока он её не притянул к себе и не поцеловал, радуясь тому, что может сделать это тогда, когда хочет. Анна немедленно обрадованно обняла его за шею, встала на цыпочки и вернула поцелуй со всем пылом любящей женщины. Это поражало его в ней. Аня не замечала иногда, как она на него действует, но если его намерения становились для неё очевидны, то она отвечала ему без тени сомнения или смущения. Эта комбинация была поистине будоражащей.

Поцелуй затягивался, и Штольман стал думать, куда бы им приткнуться, потому что стоять становилось не то чтобы невозможно, но невмоготу. Найти прибежище им не дали.

— Месье? Мадам? — раздался в коридоре растерянный голос Мари, которая не обнаружила их в их комнате.

Штольман решил, что он сам будет заниматься этой чёртовой уборкой, но в этом доме никто не будет прерывать их в такие моменты. Хотелось недобрым словом вспомнить Коробейникова, но он не стал.

— Надо идти! — расстроенно сказала Аня. — Нас потеряли!

— Лучше бы нас не нашли! — раздраженно сказал Яков. Анна посмотрела на его недовольное лицо и сдержала улыбку: очень уж разочарованное выражение на нём было.

Они вышли из библиотеки и обнаружили их горничную у лестницы. Она обрадовалась, увидев их, и поспешила навстречу.

— Месье, мадам, — сделала реверанс Мари. — Внизу вас спрашивает какая-то барышня. Говорит, дело у неё к вам, господин Штольман. Пришла в агентство по срочной надобности.

Это было неожиданно. Яков только пару дней назад дал объявление в газеты, и вот уже первый клиент.

— Мари, проводи посетительницу в кабинет агентства, — сказал он девушке. — Мы спустимся через пару минут.

Горничная кивнула и отправилась вниз. Аня же чуть ли не подпрыгивала от восторга: их первый клиент в их новеньком, отремонтированном сыскном агентстве!

Великолепно!

23 декабря. Девять часов утра.

Штольман распахнул перед Анной дверь, и она, как в детстве, замирая от восторга, зашла в их сверкающее чистотой и новизной агентство. Придирчивый взгляд не выявил никаких недостатков: голубые обои, ореховые панели, цветы в кадках, добротная мебель — проверенная, между прочим, в большинстве своем — и что Ане особенно нравилось, витражи на окнах. Это придавало кабинету одновременно изысканный и уютный вид.

Посетительница оказалась худенькой девушкой лет двадцати с небольшим, нервно сжимающей в руках ридикюль. Штольман начал разговор на французском, но, к его удивлению, она покачала головой и сказала:

— Я русская, господин Штольман. Благодарю! — продолжила она, когда Яков указал на кресло, в которое можно было присесть.

— Что вас привело к нам, сударыня? — спросил Штольман, садясь за стол и чувствуя, что Аня устроилась за его спиной на банкетке у янтарного витража. Это вдруг показалось ему очень правильным: вот так начинать дела. И почему ему раньше это в голову не приходило?

— Меня зовут Мария Дмитриевна Прокофьева, — начала девушка, вновь нервно сжимая застёжку свое сумочки. — К вам мне посоветовал обратиться Николай Петрович Голованов. Я искала у него дружеского совета, он давний друг семьи. И он сказал, что лучше вас не найти.

— Николай Петрович? — спросил Штольман, подавшись вперед. — Он в Париже?

Аня поняла, что этот человек важен для Якова.

— Нет, увы, — улыбнулась вдруг девушка, тоже поняв что-то такое. — Он был тут проездом и нынче уже в Риме. Служба, сами понимаете.

— Понимаю, — кивнул Штольман. Николай Голованов был одним из тех немногих, кто без всяких допущений был рад его возвращению и не единым намеком не дал ему понять, что что-то изменилось.

— Мы с ним давние знакомые! — продолжала Мария. — Он сказал, что вы обязательно во всем разберетесь!

Аня заочно уже любила этого незнакомого ей пока Николая Петровича Голованова. Тот, кто так отзывался о её Штольмане, не мог быть плохим человеком.

— Что же у вас случилось? — спросил Яков, не желая быть объектом восхваления.

— Я бы хотела начать с самого начала, если позволите, мне так легче будет.

Яков кивнул, побуждая её продолжать.

— Мои родители переехали в Париж лет двадцать назад. Мне было тогда три года. Папино дело потребовало его присутствия здесь: он занимается перепродажей специй. Мама же была в восторге от того, что она будет жить в городе, в котором рождаются великолепные художники и артисты. Они вообще были с отцом две противоположности в этом отношении. Отец почти на двадцать лет мамы старше, настоящий делец, крепко стоящий на ногах и считающий, что человеку не следует витать в облаках, а нужно найти практическое применение на пользу себе и людям. Мама же была существом возвышенным, романтическим, увлеченным живописью и музыкой. Она могла рисовать день напролет, забывая про еду и сон. Думаю, отца раздражало это немного, но он маму очень любил, поэтому смирялся. К сожалению, она умерла двенадцать лет назад.

Девушка наклонила голову, беря себя в руки. Аня переживала за неё, думая о том, что остаться в двенадцать лет без матери ой как нелегко. Мысли её перескочили на Штольмана. Бедный. С десяти лет без родителей! Сам Яков думал о том, что у них с Анной тоже почти двадцать лет разницы. Они тоже друг на друга не похожи по характеру, но каким-то образом всё складывается так, что они дополняют друг друга по всем параметрам. Но это если отбросить страшное упрямство, твердолобость и горячность обоих. Пока у них все выходило, как надо. Ему было интересно, как всё пойдёт дальше.

— Когда умерла мама, мой отец некоторое время вел себя так, будто он сошел с ума, — вновь начала Мария Дмитриевна, справившись с эмоциями. — Полагаю, каждый из нас переживает смерть близких людей по-своему, но это было совершенно непонятно. Он закрыл мамины комнаты и мастерскую, уничтожил все её картины и мне запретил под страхом лишения наследства приближаться к мольберту и краскам. Все наши знакомые постепенно перестали посещать наш дом. Мы живем почти отшельниками.

Девушка вновь сделала паузу, собираясь с мыслями.

— Это была предыстория. Я, однако, не смогла избавиться от тяги к искусству, видимо, мамины увлечения перешли ко мне. Я не рисовала, потому как видела, что отца это злит и нервирует, но изучала всё, что могла. Отец за тридевять земель обходит музеи и галереи, его туда ни за что не затянешь, но на прошлой неделе я уговорила его посетить выставку, которую устраивал один английский музей, привезший свою коллекцию для показа. Такого я больше нигде и никогда не увидела бы.

Это какое-то безумное стечение обстоятельств. Я две недели просила его пойти, и он в конце концов согласился, видно, понял, что слишком перегнул палку, столько лет запрещая мне искусство. Мы пошли, а после он будто вновь потерял голову. Я не знаю, что произошло. Он просто замер посреди зала, схватился за сердце и выбежал на улицу. Несколько дней он почти не спал, ходя ночами по кабинету, а два дня назад он и вовсе пропал. Его нет дома, на работе и в тех местах, где он обычно бывает. Я чувствую, что произошло что-то нехорошее. И я не знаю, что делать!

23 декабря. Девять тридцать утра.

Штольман внешне задумчиво смотрел на расстроенную нервничающую девушку, а внутренне пораженно качал головой. Он, конечно, не верил в совпадение, но духи, зовущие их с Аней на могилу Эдуарда Мане, камея с его картины и вот теперь Мария Дмитриевна Прокофьева, пришедшая к ним с историей о пропавшем отце после визита на выставку картин, говорили ему, что всё это связано, а, значит, призраки имеют вполне себе реальные полезные для сыскного дела свойства. Пришла же дама с лорнетом по поводу украшения. Теперь следовало проверить его предположение.

— Мария Дмитриевна, скажите, пожалуйста, какие картины вы осматривали, когда ваш отец стал вести себя необычно? — спросил Яков.

Девушка оживилась, и сразу стало понятно, что страсть её к живописи действительно искренняя.

— О, мы видели несколько полотен Бейкелара, половина зала была отдана Констэблю, а потом мы прошли в зал французских художников. Да, видели Энгра. Курбе. О, это был Мане! Совершенно точно. Его последняя работа. Вы знаете, что её купил лондонский салон сразу после его смерти? А до этого они не удостоили его и взгляда! Лицемерие, я считаю!

Мария была возмущена, а Штольман, услышав, как Аня сзади почти ахнула, удовлетворенно подумал, что духи очень полезны, как оказалось. Нужно было с самого начала ставить их на довольствие и брать в штат, дела бы щёлкали просто на раз-два.

— Давайте уточним, Мария Дмитриевна, — сказал Яков. — Ваш отец находился в зале французских художников и смотрел предположительно на картину «Бар в «Фоли-Бержер», когда он замер, схватился за сердце и выбежал на улицу.

— Да, именно так! — растерянно сказала их посетительница.

— Что-то на этой картине вам знакомо? Или кто-то? — спросил наугад Яков.

— Нет, — покачала головой девушка. — По подобным заведениям я не хожу, ничего особенного в картине нет. Хотя…

Мария замялась и неловко улыбнулась.

— О чём вы подумали? — Штольману было необходимо это услышать.

— Знаете, так бывает, — пожала плечами Мария. — Смотришь на портрет и тебе кажется, что ты знаешь того человека, который на нем изображен. Даже если он умер сто лет назад. Вот и с этой барменшей было так же. Мне постоянно чудилось, что я её знаю.

Штольман понимал, о чём она говорит. И кое-какие соображения у него на этот счёт уже имелись.

— Мария Дмитриевна, мы беремся вам помочь. Нам необходимо осмотреть комнаты вашего отца, опросить прислугу и выяснить подробности двух последних дней. Вы готовы показать нам ваш дом прямо сейчас?

— Да! — еще более растерянно проговорила их клиентка, совершенно не понимая, как теперь действовать. До этого момента она не думала о том, что последует за визитом к сыщикам. Теперь в голове ничего не осталось. — Пожалуйста!

Анна и Яков оделись и отправились вместе с девушкой к ней домой. Квартира Прокофьевых располагалась в центре и занимала два этажа. Судя по всему, отец их клиентки процветал. Специи приносили ему отличный доход. Две горничных встретили их в прихожей, забрали верхнюю одежду и, испуганно посматривая на гостей, удалились к себе ждать дальнейших указаний.

— Мы бы хотели вначале осмотреть кабинет вашего отца, Мария Дмитриевна, — сказал Штольман, видя, что девушка совершенно потеряла уверенность и уже не уверена в том, что делала.

— Пройдёмте наверх, — кивнула девушка и повела их по резной лестнице на второй этаж. Аня вдруг схватила Штольмана за локоть и показала на стену лестничного проема впереди. Яков поднял брови. Перед ними висел портрет пожилой дамы, в руке которой был зажат лорнет. Поскольку Штольман сомневался, что в этой истории будет нашествие старушек с данным оптическим прибором, то он сделал вывод, что эта та самая, которая приходила к Анне по поводу камеи.

— Чей это портрет, Мария Дмитриевна? — спросил Яков у девушки.

— Это моя бабушка со стороны матери, Виктория Ивановна Куприянова, — улыбнулась хозяйка дома. — Заядлая театралка и очень интересный человек. Она умерла пять лет назад.

Вот так история! Дело оказалось еще более интересным, чем обычно!

23 декабря. Одиннадцать утра.

Мария Дмитриевна оставила с Яковом и Анной Антипа, отцовского лакея, а сама отправилась к горничным. Штольман решил вначале опросить слугу, а лишь потом осмотреть комнаты.

— Скажи, любезный, что ты можешь сказать о своем хозяине? — спросил он.

— Да что сказать-то? — растерялся мужчина, который до этого был мрачен и взволнован. Видно, что пропажа владельца дома заставляла его переживать. — Знаю их с тех пор, как мальчишкой за ними ходил. Хороший человек, толковый, никогда зазря плохого слова не скажут. Всех в строгости держат. У них не забалуешь.

— Жену тоже в строгости держал? — уточнил Яков.

— Нет, — расплылся в улыбке Антип, — Полина Даниловна что солнышко были! Любили её Дмитрий Афанасьевич шибко, всё разрешали. Они порхали как птичка. Грустили редко, но если уж случалось, то весь дом будто мерк. Они же в Париже выросли, батюшка у них по военной части был, потом отчего-то домой вернулись на Родину. Там и встретил её, стало быть, Дмитрий Афанасьевич. Влюбились, тут же предложение сделали. Так и стали жить!

Штольман кивнул. Пока всё относительно укладывалось в то, что у него в голове крутилось. История выходила трагическая, романтическая и заковыристая одновременно.

— А что же в Париж обратно вернулись? — закинул Яков удочку наудачу.

— Да климат стоило поменять молодой хозяйке. После рождения Марии Дмитриевны стали чахнуть они. Вот Дмитрий Афанасьевич и решили во Францию. Сначала хотели к морю, но молодая госпожа его упросили сюда. Они и согласились.

— Скажи-ка, Антип, — спросил вдруг Штольман, — твой хозяин как себя вёл в последние дни?

Лакей замкнулся и стал смотреть в окно.

— Не пристало говорить плохо про хозяев, — наконец выдал он ответ. Аня улыбнулась. Такая преданность много говорила про главу семейства и человека перед ними.

— Это необходимо для того, чтобы ему помочь, — твёрдо сказал Яков. Лакей внимательно посмотрел на него, понял, что тот говорит правду и, помявшись, ответил:

— Пили они как чумные, вот и вся недолга. Придут, засядут у себя и плачут. Я уж к ним и так и этак, а они всё только пьют.

— Откуда вернутся? — тут же спросил Штольман.

— Да почём мне знать-то? — расстроенно ответил лакей. — Один только раз сажал я их в карету, так слышал, как они адрес называют! Рише, 32.

Это уже что-то! Реальное место, в котором можно навести справки.

— Здесь Дмитрий Афанасьевич запирался?

-Да, — кивнул Антип. — Они тут уснут, а я их раздену да в кровать положу. Письма, что он читал, аккурат в стол складывал, всё честь по чести.

— Письма? — переспросил Яков. Вот оно! Вот будет ключ к пониманию ситуации в целом.

— Да, старая такая пачка! — кивнул лакей.

— Где они сейчас? — спросил Штольман.

— Не могу знать! — пожал плечами Антип. — Я в хозяйские дела не мешаюсь, не положено мне!

Яков кивнул, задал еще несколько уточняющих вопросов, а после отпустил лакея и решил начать осмотр комнаты. На первый взгляд никаких писем не наблюдалось. Мария Дмитриевна привела горничных, но они не смогли дать никаких новых сведений, хозяина они побаивались и с ним почти не соприкасались, подчиняясь его дочери и убирая в его отсутствие.

Штольман уже намеревался перейти в спальню владельца дома, когда взгляд его зацепился за маленькую фотографию в серебряной рамке, стоящую в глубине закрытой стеклом полки книжного шкафа. На ней была запечатлена Мария Дмитриевна. Теперь его теория точно нашла подтверждение, но он хотел услышать всё своими ушами.

— Какая у вас чудесная брошь, Мария Дмитриевна! — улыбнулся он и указал на фотокарточку. — Изысканная камея.

Девушка улыбнулась.

— Да, это бабушкина. Томмазо Саулини, представляете! Дедушка купил за безумные деньги! На рождение моего дяди. Был набор. Медальон и брошь. Брошь перешла мне, а судьба медальона неясна. Бабушка не говорила, что с ним стало.

Штольман кивнул. Теперь его догадка обрела реальные черты.

23 декабря. Полдень.

Мария Дмитриевна провела их в спальню отца и оставила одних. Её присутствие требовалось внизу, горничная сказала, что у них посетитель. Штольман осмотрел шкаф и перешел к прикроватной тумбочке. Ему были нужны письма.

— Яша, — вдруг спросила Аня, которая перебирала стопку счетов, которая обнаружилась на подоконнике. — Ты ведь уже понял всё почти до конца?

Яков поднял брови. Она смотрела на него так, что он вдруг остро пожалел, что они не дома. И еще острее, что когда они только встретились, он этот взгляд — восхищённо-восторженно-влюблённый — игнорировал. Нет, всё-таки узнав почти все про интриги, коварство, шпионаж и кровавые преступления, в делах сердечных он остался непроходимым тупицей, не умея отделить зерна от плевел.

— Честно говоря, да, — кивнул Яков, заставляя себя вернуться к поиску улик, а не приобрести себе манию величия от того, что он видел в глазах Ани. Чёрт побери, так можно привыкнуть к этому и стать зависимым! Честно говоря, он не мог припомнить никого, кто смотрел бы на него так. — В общих чертах. Хочу найти те письма, о которых упомянул лакей. Узнать, что находится по адресу Рише, 32. Так мы сможем примерно определить, где искать Прокофьева.

— Не там вы ищете! — раздалось слева от Ани. Она взвизгнула и подскочила, рассыпав счета. Штольман в мгновение ока оказался рядом с ней.

Дама с лорнетом скептически посматривала по сторонам.

— Да, совершенно Дмитрий запустил себя. И куда Маша смотрит?

Аня пыталась отдышаться.

— Виктория Ивановна! Ну зачем же так подкрадываться?! — возмущенно воскликнула она.

— О, вы уже знаете моё имя! — просияла дама. — Великолепно! Я, знаете ли, подумала над вашими словами и решила, что и в самом деле стоит вам помочь. Мерзавец этот всё же мой зять! Пусть и такой недалекий!

— За что же вы его так клеймите? — спросила вдруг Аня. Ей не нравились, как призрак свысока говорил о Прокофьеве.

— За то, что не видел дальше своего носа. За то, что всё ей разрешал. Впрочем, как и мой муж!

— Разрешал вашей дочери?

— Да! Ей нужна была твёрдая рука! Ни муж мой, ни зять не могли за Полиной уследить. Из-за этого весь этот сыр-бор и произошёл. Пошла на поводу своей взбалмошной натуры, и вот что вышло!

— Да что вышло-то? — спросила Аня.

— Позор! Позор вышел! И закончила она так же! Позорно! Всё, я устала! — дух задрал нос и пропал, оставив Анну в растерянности.

— Аня, ну что там? — спросил Штольман, видя, что она замолчала и смотрит в пространство.

— Это бабушка Марии Дмитриевны, — пожала его ладонь Аня. — Ругает дочь и зятя.

— Этому я не удивлен! — пробормотал Яков, подумав вдруг о Марии Тимофеевне и её взгляде, которым она одарила его перед отъездом. Матери защищают своих дочерей всеми силами. — А вот то, что она про Полину Даниловну нехорошо отзывается, это мне неясно.

— Она меня не очень любила, — раздалось теперь справа. Анна вновь вскрикнула и дёрнулась в руках Якова. Да что же это такое, в самом деле? — Я была слишком порывистая, слишком свободная. Маме это не нравилось. Она думает, всё из-за распущенности. А всё на самом деле из-за любви. Меня за всю мою жизнь любил только один человек. И я любила только одного человека. Необыкновенного. Жаль, что это не совпало.

Призрак был очень грустен и несчастен.

— Всё из-за любви. И из-за того, что это не сошлось. А письма… Письма, они под половицей.

С этими словами дух растворился в воздухе.

23 декабря. Час дня.

Штольман и Анна попрощались в прихожей с Марией, которая встречалась с помощником отца, пришедшим в надежде на то, что найдёт Прокофьева здесь. Срывалась какая-то важная сделка, а документы остались у Дмитрия Афанасьевича. Яков пообещал девушке, что они сделают все возможное, чтобы вернуть её отца домой. Они будут держать её в курсе и дадут знать, как что-то прояснится. Распрощавшись, Анна и Штольман вышли на улицу и обнаружили, что мороз крепчает, а ветер так и вовсе взбесился и решил, что столицу пора взбодрить, завывая в трубах и проникая под самые тёплые наряды.

— Поехали пообедаем, — сказал Яков, видя, что мерзлячка Аня уже прячет пальцы в рукава и начинает пританцовывать на месте. Сам он пока держался, даже воротник не поднял.

— Да, тут через две улицы есть чудесное кафе, там очень вкусная кухня, — кивнула Аня, стараясь согреться.

Штольман не переставал удивляться тому, что она знает множество самых разных ресторанчиков и кафе, разбросанных по разным районам. Аня говорила, что она часто просто ходила по городу, не разбирая дороги. Шла, чтобы идти. И обнаруживала себя иногда в совершенно неожиданном месте. Вот и вышло так, что она знает теперь несколько очень приятных заведений.

Яков поймал экипаж и, подсаживая Анну на ступеньку, спросил у возницы:

— Скажи, любезный, ты знаешь, что находится по адресу Рише, 32?

— Отчего же не знать, месье, знаю! Это увеселительное заведение «Фоли-Бержер», часто туда вожу людей. Вам туда, стало быть? Но для представления еще рано, там все веселье вечером начинается!

— Нет, нам в кафе «Бристоль», что в конце квартала, — ответил Штольман, забираясь внутрь. Дверь за ним закрылась.

— Яша, так значит, вот куда ходил господин Прокофьев! — нетерпеливо схватила его Аня, когда он сел рядом с ней. — Значит, это дело связано не только с камеей, но и с «Фоли-Бержер».

— Не просто с камеей или варьете, — покачал головой Штольман, — а с самим художником Мане и с девушкой с его последней картины. Если я прав, то этой истории больше тридцати лет.

— Более тридцати лет? — удивлённо переспросила Аня, и в её глазах снова засветилось утреннее чувство. От этого любовно-восторженного сияния ему немедленно стало тепло. Она была чудом. Реально существующим и очень деятельным чудом.

Развить свою мысль и ответить Штольман не успел, они приехали к кафе. Аня попросила им отдельный кабинет, загороженный от общего зала ширмой, и попросила принести им утиную ножку и томлёный картофель.

— Ты не пожалеешь! — улыбнулась она Якову.

Он кивнул. Она ни разу не угостила его чем-то, что не пришлось бы ему по вкусу. В этот раз всё будет так же, он был уверен. Они уселись на обитые толстой кожей стулья и продолжили разговор.

— История началась тридцать лет назад? — сверкая глазами спросила Анна.

— Да, два факта подтвердили эту мою догадку, — ответил Яков, рискуя растечься по сиденью от того, что она сейчас говорила ему без слов. Нет, женщины положительно скверно влияют на сыскную работу. Как можно думать о расследовании, когда тут Аня с таким взглядом? С таким взглядом запираются в спальне и выходят только тогда, когда оставаться без еды становится чревато. — Даты на письмах и уши.

Аня открыла рот. Даты она еще как-то могла понять, но откуда взялись уши?

23 декабря. Три часа дня.

Они хотели прочитать письма. Честно. Штольман даже достал их из внутреннего кармана пиджака и положил на стол, чтобы начать разбирать. Как так вышло, что на столе вместо писем оказалась Аня, а он сам оказался сверху целующим её плечо и вдыхающим лимонную вербену, не в силах привести сердцебиение в норму, сказать было трудно. С не меньшим удивлением Яков обнаружил, что пока его разум пребывал в вербеновой дымке, а кровь рвала жилы бешеным стуком, руки его опять проявили самоуправство, успели расстегнуть на Ане платье и теперь, совершенно игнорируя проблески горячечного сознания, искали крючки на корсете.

Аня сейчас думала — когда имела возможность вздохнуть и ухватить ускользающие мысли — о том, что она может провести вот так всю оставшуюся жизнь. Чувствовать его руки, губы, горячую кожу под её ладонями. Слышать его дыхание и стук сердца. Знать, что она любима им. Любить его. Не оглядываться ни на кого. Сто лет можно так простоять. Это ощущение окутывало её всю. Она теперь была уверена, что оно останется с ней навсегда, что оно въелось ей под кожу, и даже если она когда-то обнаружит, что она одна, то теперь ей не придется восстанавливать по кусочкам, остаткам воспоминаний и снам, каково это — быть с ним. Теперь она это знает, и это у неё не отнять.

Анне захотелось замурлыкать, потому что его руки расправились с лифом и двинулись вниз. Она обхватила его ногами и притянула к себе, закрывая глаза и погружаясь в пламенное облако вокруг них обоих, которое, как ей казалось, было видно невооруженным глазом. Штольман притянул её за бёдра, стараясь продлить ощущение единения, пытаясь вновь не быть варваром и не торопиться. Её стон и тонкие пальцы в волосах не оставили ему такого шанса…

***

— Теперь давай, наконец, займёмся письмами! — проговорил Яков, протягивая руку и беря стопку со стола.

— Не хочу, — Аня перекатилась к нему под под бок и поцеловала в плечо. — Я в антиписьменном настроении.

— Да? — Штольман посмотрел на Аню с улыбкой. — А в каком ты настроении?

Анна задумалась.

— В целовательном и обнимательном, — решила наконец она.

Яков поднял брови.

— Всё ещё? — уточнил он.

— Пожалуй! — кивнула Аня.

— Поразительно, — покачал головой Штольман. — У тебя в глазах мелькало, конечно, нечто подобное с самого начала, но такого даже я не мог предвидеть!

— Да? — немедленно оживилась Анна. — Ты замечал всё это с самого начала?

— Ну, конечно! — улыбнулся уголком рта Яков. — Все взгляды, жесты, невольные движения и выражение лица!

Аня села и возмущенно посмотрела на него.

— И молчал, конечно! — воскликнула она.

— Я не мог! — стал серьезным Яков. — По многим причинам.

Аня молчала. Эта тема была слишком болезненна даже сейчас, она не хотела её затрагивать.

— Так что там с письмами? — чуть вымученно улыбнувшись, спросила она.

Штольман её понял и вновь взял пачку конвертов в руки.

— Я успел просмотреть их только мельком. Посмотри на даты и на адресата.

Аня пробежала глазами слегка поблекшие чернильные строчки.

— Бог ты мой! — произнесла она.

Тридцать четыре года назад Полина Даниловна ещё не Прокофьева, а Куприянова писала письма Эдуарду Мане на его парижский адрес и получала ответные послания. Были здесь даты, которые говорили о том, что переписка не прекратилась и после замужества.

— Да, — кивнул Штольман. — Письма очень важны! Но ещё важнее уши!

— Так что же за история с ушами? — вновь загоревшись, спросила Аня.

— Сейчас расскажу! — улыбнулся Яков. — И всё сразу станет понятно.

23 декабря. Четыре часа дня.

Штольман решил, что нужно всё-таки одеться, раз уж они перешли к письменному настроению. Застёгивая рубашку, он сказал:

— Если бы ты не показала мне картину до того, как я увидел Марию Дмитриевну, то всё было бы по-другому.

— Да? — Анино любопытство перелилось через край и терзало её со страшной силой. Она даже перестала застёгивать платье.

— Потом я увидел портрет Виктории Ивановны, и всё окончательно встало на свои места.

— Яша! Ты просто измучил меня уже! — топнула ногой Аня. — Ну скажи же скорее! Что там с ушами?

Она была вся из себя возмущенная, волосы её топорщились, глаза сверкали, а щёки окрасились ярко-розовым. Теперь на Штольмана нашло антиписьменное настроение. Он отпустил подтяжку и шагнул вперед, но Аня поняла его намерение и отступила на шаг.

— Нет, уж, Яков Платонович! — погрозила она ему пальчиком. — Если вы сейчас меня поцелуете, то я опять ничего не узнаю про уши! А я больше терпеть не могу!

Штольман усмехнулся и вернулся к одеванию.

— Если ты внимательно посмотришь на форму ушей у девушки с картины, у Марии Дмитриевны и Виктории Ивановны, то ты увидишь, что они почти идентичны. Верх вытянут, а мочки закруглены. Кроме того, довольно выпуклая область переносицы и разрез глаз указывают на то, что все эти дамы родственницы. Именно поэтому у нашей клиентки возникало ощущение, что ей знакома барменша из «Фоли-Бержер».

Аня выглядела потрясённой.

— Ты хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что девушка с последней картины Мане является сестрой Марии Дмитриевны, — кивнул Штольман.

— Но как же так? — покачала головой Анна. — Как такое могло произойти?

Штольман промолчал. У него опять-таки имелись соображения на этот счёт, но он не желал пока их озвучивать.

— Нам нужно прочитать эти письма, чтобы узнать то, что стало известно Прокофьеву, понять ход его мыслей и подумать, как мы будем действовать дальше.

Аня пристально посмотрела на стопку конвертов.

— Да, — кивнул Штольман. — Я тоже считаю, что читать чужую переписку отвратительно, но сейчас другой случай. Пропал мужчина, который собирался покончить с собой и который всё ещё может сделать это, если мы еще не опоздали. Кроме того твои призраки нам сказали, что он предпринял что-то, и нам нужно действовать для того, чтобы кого-то спасти. Это не излишнее любопытство. Это работа.

Анна подумала секунду и кивнула. Яков прав, это необходимо сделать.

Следующий час они потратили на то, чтобы внимательно прочитать каждое письмо и шаг за шагом восстановить трагическую и явно выматывающую историю болезненной привязанности или любви — Аня, нынче узнавшая настоящий вкус этого слова, теперь сильно в этом сомневалась — Полины Куприяновой к Эдуарду Мане. Всё началось, когда девочке было шестнадцать лет. Она была талантлива, обладала явной склонностью к живописи, и родители, которые сами были не чужды искусства, поддерживали это увлечение. Мать Полины, однако, была категорически против того, чтобы дочь её ездила на учёбу к этому скандальному живописцу, но отец не видел в желании дочери ничего странного. Мане создал свой собственный Антисалон, техника у него впечатляющая, так почему бы и нет?

Полина, натура увлекающаяся, порывистая, влюбляется в своего учителя, что само по себе явление вполне обыденное, но так выходит, что Мане отвечает на её чувства. Тут Штольмана перекосило от написанных девушкой строк. Он крайне сомневался, что видавший виды взрослый мужчина испытывал к своей ученице именно то, о чём она писала в письме. Ему пришлось заставлять себя дышать размеренно, потому что он понимал теперь, что чувствовал Прокофьев, думая о том, что его шестнадцатилетняя жена вступила в связь с взрослым мужчиной, которая закончилась еще более неприглядно: Полина забеременела. Думая, скажем, об Ане или о своей гипотетической дочери, он выходил из себя.

Вот причина, по которой Куприяновы вернулись в Россию. Вот, что имела в виду Виктория Ивановна, говоря о позоре. Девочка была оставлена в Париже. Ей была выделена определенная сумма денег от родителей Полины, а её саму увезли подальше от Мане и от всей этой истории. Туда, где она могла начать новую жизнь. Что она и сделала, выйдя замуж за Прокофьева почти восемь лет спустя, правда, переписка между художником и девушкой не прекращалась и велась тайно. Боже мой! Слёзы наворачивались на глаза Анны, когда она читала эти строки. Она не понимала, что она чувствует. Она смутно представляла себе подобную ситуацию. Но не сопереживать не могла.

Штольман, читая переписку, понял, что о ребенке Полина Мане не говорила, он явно был не в курсе, что увезли его юную восторженную почитательницу обратно не просто так. Он не был в курсе того, что у него есть дочь до 1882 года. Тогда художник уже знал, что его болезнь не оставляет ему шанса выжить. Именно тогда он написал ей ответное письмо, в котором говорил, что не может поверить в то, что она скрывала от него это столько лет.

Яков отложил последнее письмо. Значит, Мане не просто так написал именно эту девушку на своей последней картине. Он написал портрет своей дочери.

23 декабря. Шесть часов вечера.

— Яша, как же это всё отвратительно! — Аня всё ещё не могла успокоиться и расхаживала по комнате с письмом в руке. — Я не знаю, как несчастная Полина Даниловна уживалась с собой, но ведь она оставила своего ребенка! А потом у неё родилась Мария! Не могла же она смотреть на неё и не думать о старшей дочери!

Она вдруг остановилась.

— Как там Володя? — вдруг спросила она, взглянув на Штольмана больным взглядом.

Да уж. Аналогии провести было несложно.

— Неплохо, — улыбнулся Яков мрачно. — Новая школа ему нравится больше. Там учителя помимо основной программы, которая и так сложнее обычной, занимаются индивидуально с теми, кому это нужно. Успехи у него в ботанике и математике. В личном плане ему тяжело, но он держится. Там, по крайней мере, у него есть товарищи, с которыми не так скучно. Я собирался написать ему завтра.

— Да, да, обязательно, — кивнула Анна, жалея этого мальчика, сироту при живой матери от рождения.

Как же так? Это никак не укладывалось у неё в голове.

— Нет, Яша, я, видно, непроходимая дура! — решила наконец Аня и снова заходила по комнате. — Я дожила до таких лет, не девочка, всё же, а принять тот факт, что женщине легко оставить своего ребенка и строить жизнь дальше так, как она или её родные полагают правильным, мне трудно. Если бы… Если бы тогда, в нашу первую ночь, всё закончилось бы моей беременностью, я бы никогда не дала ничему и никому помешать нашему ребенку расти в любви родного ему по крови человека.

Штольман встал. Слышать это было для него почти невыносимо. Много раз в прошлом он представлял себе подобное развитие событий, чаще всего с ужасом, потому как понимал, чем грозит такая ситуация для его Ани. Выйдя из тюрьмы и наведя справки, Яков с облегчением понял, что для неё все обошлось. Но уже тогда некий шип сожаления впился в сердце: оказывается, подсознательно он хотел, чтобы хоть какое-то подтверждение их безумной ночи явственно осталось в этом мире. Это было эгоистично, но из песни слов не выкинешь. Ему это было важно.

— Аня! — он подошёл к ней и крепко обнял, чувствуя, что она дрожит. — Я…

— Не нужно ничего говорить! — она помотала головой и обняла его сильнее. — Мы и так всё это знаем! Я не об этом. Как же так? Как она могла растить младшую дочь и не думать о старшей?

— Она и думала! — презрительно раздалось из угла. Аня вздрогнула и подняла голову. Дух Виктории Ивановны с лорнетом опять посетил их дом. — Сюда переехала, дура! Мужа не жалела! Опять со своим художником спуталась!

— Она не забыла о старшей дочери? — переспросила Аня. Штольман понял, что мать их клиентки в комнате, и стал внимательно прислушиваться к разговору.

— Нет, — фыркнула женщина. — Стала навещать девчонку. Вроде как в благотворительных целях. Взяла отцовскую камею! Отдала ей! С обещанием хранить! Уж не знаю, что наплела ей! Тьфу! Никогда она головы на плечах не имела! Никогда! И никто ей не указ! А Дмитрий-то! Дмитрий дальше своего носа не видел! Любил её! Тьфу! Одни глупцы вокруг!

Ане вдруг стало противно.

— Что же вы ему глаза не открыли? — спросила она. — И не остановили таким образом вашу дочь?

Штольман поднял брови. Горечь в голосе Анны его не радовала.

— Я… — вдруг замялась она. — Я его жалела! — нашлась наконец Куприянова. — Так резко говорить такое нельзя!

— Понятно! — спокойно ответила Аня.

Виктории Ивановне её ответ не понравился. Очень многое Анне удалось с его помощью передать.

— Не вам меня судить, милочка! — поджав губы, сказала она. — Вы не были в моем положении. Я уже не молода была! Это страшно: менять жизнь в моем возрасте.

Крайне недовольная, она исчезла. Аня покачала головой. И её было отчасти жалко. Она передала содержание разговора Штольману, тот тоже только хмыкнул. Вот, значит, как камея попала к девушке с картины. Нужно теперь делать следующий ход. Анна, будто прочитав его мысли, спросила:

— Яша, что мы будем делать дальше?

Штольман вдруг улыбнулся, подняв палец, порылся в своих бумагах на столе и достал оттуда утренний выпуск газеты.

Он откашлялся и, найдя нужную страницу, зачитал:

— Сегодня в восемь часов вечера ожидается рождественское представление в «Фоли-Бержер». В программе танцы, воздушные гимнасты и дрессированные животные. Вас ждут Прекрасная Отеро, Лиана де Пужи и Эмильена д’Алансон. Заклинательница змей Нала Дамажанти, иллюзионисты братья Изола и русский дрессировщик Владимир Дуров поразят ваше воображение своими великолепными номерами! Приходите, не пожалеете! Вход всего два франка!

Отложив газету, Яков сказал:

— Я, конечно, не сказал бы, что мне нравится, что ты тоже туда пойдёшь, но сегодня вечером мы идём в «Фоли-Бержер» искать следы Прокофьева и барменши с картины.

23 декабря. Восемь часов вечера.

— Ты поэтому не хотел, чтобы я сюда приходила? — спросила Анна, посматривая на женщин свободных нравов и легкого поведения, подыскивающих себе компанию на эту ночь.

— И поэтому в том числе, — кивнул Штольман. Его еще волновала публика в сильном подпитии, которая занимала третий этаж. Ему было неприятно, что его Аня сталкивается с подобным окружением. Она, конечно, была не нежная фиалка, которая не знает реалий жизни, но чем меньше она в это погружается, тем ему спокойнее.

Аня вдруг заметила, как две дамы у перил переговариваются, посматривая на её Штольмана. К её изумлению, внутри немедленно, будто по мановению волшебной палочки, взметнулась горячая и отметающая голос разума волна ревности. Не нужно так смотреть на него! Конечно, Яков при полном параде — то еще зрелище, но своё восхищение можно держать при себе. Очень далеко при себе! Анна невольно крепче схватилась за локоть Штольмана, и тот отвлёкся от рассматривания поддатого господина, который очень уж активно жестикулировал, расплёскивая во все стороны шампанское из своего бокала.

Аня выглядела недовольной и напряжённой. Яков проследил за её взглядом, увидел двух дам и немедленно понял, что произошло. Совершенно неожиданное для него чувство удовлетворения мгновенное затопило его с ног до головы. Он даже не ожидал от себя такого отклика на её ревность, но то, что она и в самом деле ревнует его даже к незнакомкам в театре, лишний раз говорило ему, что он ей не безразличен. Пожалуй, сколько бы подтверждений Яков не получал, ему всё будет мало.

— Пойдём в бар, — поджав губы, сказала Аня.

— Пойдём! — кивнул Штольман, не подавая вида, что он прекрасно видит, что она чувствует.

Внезапно со сцены донеслась переливчивая восточная музыка, и Анна вдруг ахнула и наклонилась вперед, стараясь рассмотреть получше, как смуглая женщина в разноцветных шароварах, не пугаясь, берет в руки змей.

— Яша! — воскликнула она, поворачиваясь к Штольману и как ребенок блестя глазами. — Это же кобра!

— Нала Дамажанти, — кивнул Яков, улыбаясь. Анина непосредственность его радовала. — Заклинательница змей.

— Она настоящая индианка? — Анна рассматривала оливковую кожу и чёрные глаза артистки.

— Нет, конечно, — покачал головой Штольман. — Её зовут Эмили Пупон. Она служила гувернанткой в Санкт-Петербурге и стала артисткой, выйдя замуж за канатоходца.

— Бог ты мой! — протянула Анна, поражаясь такой необычной судьбе. — А ты откуда это знаешь?

— Успел послушать местные сплетни, — улыбнулся Яков. — Мы же не только развлекаемся, но и работаем.

Аня слегка покраснела. Значит, пока она поддавалась ревности и глазела на представление, Штольман глядел в оба и слушал, что говорят вокруг. Да, Анна Викторовна, неважный из вас сыщик. Ещё учиться и учиться! Дойдя до бара, они обнаружили, что там неожиданно тихо. Видно, заклинательница змей имела успех, и публика переместилась в зал, чтобы получше всё рассмотреть.

— Всё, как я и говорил тебе! — вдруг сказал Яков, рассматривая стойку и бутылки на ней. — Совершенно так, как на картине!

Аня немедленно сориентировалась и принялась поддакивать. Барменша слегка поджала губы и принялась натирать столешницу, видно, ей эта история набила оскомину. Это была совсем молоденькая девушка, которая давно сменила ту, которая была на картине.

— Мадемуазель, добрый вечер! — Штольман улыбнулся и положил на стойку три франка. — Нам два мороженых, а остальное оставьте себе.

Барменша просияла и тут же стала благожелательно посматривать на посетителей.

— Вы тоже интересуетесь той самой картиной господина Мане? — выставляя креманки с пломбиром на поднос, спросила барменша.

— Тоже? — поинтересовался Штольман.

— Да, вы уже вторые, кто за неделю про неё спрашивает, — облокотилась на стойку девушка. — Был еще очень грустный господин. Он пил много очень, но платил щедро и чаевые оставлял, вот я его и не гнала. Он про Сюзон всё расспрашивал.

— Сюзон? Кто это? — спросил Яков.

— Так барменша с картины той! — всплеснула руками. — У нас её все знают, хотя тут она давно уже не работает! Он всё хотел узнать её адрес.

— А вы его знаете?

— Отчего же не знать, знаю! Авеню Виктора Гюго, 10. А вам зачем?

— Интересно поговорить с той, с кого Мане писал свою последнюю работу! — пожал плечами Штольман. — Однако поздно уже, конечно, мы навестим её завтра.

Вдруг девушка как-то зло усмехнулась.

— Отчего же поздно! Она как раз сейчас начинает работать, если вы понимаете, о чём я говорю.

Аня отставила своё мороженое, которое вдруг показалось ей горьким.

— Понимаем, — кивнул Штольман, думая о том, что круги из брошенного в молодости камня расходятся очень далеко по озеру жизни. Воистину, когда настанет время эти камни собирать, они прижмут твою спину к земле. — Благодарю вас, мадемуазель!

Он взял Аню за руку, и она направились к лестнице. Нужно было ехать к Сюзон и выяснить, не там ли Прокофьев.

23 декабря. Десять часов вечера.

— Яша, я не могу туда зайти, — Аня стояла на пороге, не в силах постучать в некогда довольно дорогую, но обшарпанную дверь.

Штольман покачал головой, думая, что он погорячился с нежной фиалкой: Анино душевное устройство всё-таки было очень тонким. Он постучал по лакированному оцарапанному дереву и стал ждать ответа. Дверь открыла, впрочем, горничная, которая провела их внутрь и попросила подождать. Через несколько минут она приняла их одежду и проводила в гостиную.

Убранство комнаты говорило о некогда довольно неплохом положении её владелицы. Мебель и украшения были добротные, но время уже провело по ним своей морщинистой рукой и показало, что лишь оно одно имеет власть над вещами. Сюзон сидела на диване в центре гостиной и с улыбкой указала на кресла перед ней, когда Яков и Анна вошли внутрь. Они сели. Женщина перед ними еще хранила черты, которые можно и сейчас узреть на холсте, но и к ней годы были неумолимы. Сюзон было тридцать четыре года. Она была очень приятной, но какой-то обреченной. Видимо, жизнь не была к ней ласкова.

— Что вас привело ко мне? — спросила женщина, действительно не понимая цели их визита. На клиентов они не смахивали, а час был довольно поздний.

— Мадемуазель?.. — вопросительно посмотрел на бывшую барменшу Штольман.

— Бирей, — улыбнулась женщина.

— Мадемуазель Бирей, мы пришли по необычному делу, — продолжил Штольман. — Нам необходимо прояснить, что случилось с вами позавчера.

Сюзон отпрянула, пораженно глядя на Якова.

— Откуда вам это известно?

— Мы частные детективы и разыскиваем человека, который забрал у вас ваш медальон.

— О-о-о! — покачала головой женщина. — Вот оно что! Ну что же, тогда я расскажу, конечно, всё, что я знаю. Правда, это вряд ли вам поможет! История довольно странная.

— Мы слушаем вас очень внимательно, — сказала Аня и улыбнулась.

— Ну что же, — начала Сюзон, переплетя пальцы. — Позавчера вечером я ждала…гостя, — женщина запнулась и бросила быстрый взгляд на Анну, с удивлением видя, что на её лице нет ни капли осуждения. Ей вдруг захотелось объяснить этим людям, как так вышло. — Я после той самой картины стала получать самые разнообразные предложения от многих мужчин. Согласилась здесь жить. Один богатый банкир обещал меня поддерживать. Так и вышло. Я счастлива была. В моем положении меня ждала бы работа почти без выходных, да неясное замужество за каким-нибудь младшим приказчиком. До того, как меня нарисовали, никто по крайней мере мне пожениться не предлагал! — пожала плечами женщина.

— Это был неплохой для меня вариант. Мы так прожили пять лет и, вероятнее всего, до сих пор составляли бы друг другу компанию вечерами, если бы Жером не умер. Это стало для меня ударом. Некоторое время я не могла прийти в себя, заперлась здесь, но вскоре пришло понимание, что по счетам надо платить, а деньги где-то брать. Я пыталась устроиться обратно в «Фоли-Бержер», но место уже было занято. Я долго искала, куда приткнуться, но мне это никак не удавалось. В стране был кризис, работы было меньше, чем желающих её получить. Вот и пришлось мне искать…друзей, чтобы не оказаться на улице. Таких, как Жером, больше мне не встречалось, но люди все довольно милые. Эта жизнь лучше, чем у большинства девушек моего круга.

Анна отметила плавность речи и грамотную манеру говорить. Видно, всё же, Куприяновы отдали девочку не совсем пропащим людям, те смогли дать ей хоть какое-то образование. Но, вспомнив хорошо одетую, чистенькую и невинную Марию, она подумала, что её судьба, однако, могла быть совершенно иной.

— Так вот, позавчера вечером я ждала одного своего друга, когда в дверь постучали. Элис провела внутрь крайне пьяного мужчину, который при виде меня принялся плакать и лепетать что-то совершенно невнятное. Нам с Элис пришлось приводить его в порядок. Хорошо, что мой друг не пришел и прислал записку, что у него возникли дела. Вышел бы скандал!

Сюзон нервно передвинулась на диване, видимо, представляя последствия визита её ухажёра в присутствии другого мужчины.

— Он много раз еще принимался плакать, повторяя, что он так и думал, что я похожа, так похожа. А потом попросил продать ему камею.

— Продать? — переспросил Штольман.

— Да, — кивнула женщина. — Он заплатил почти сто франков. Мне, признаться, сейчас очень нужны деньги, поэтому я её отдала. Она мне не нужна. Мне некуда её носить, да и бархотка совсем истерлась. Он очень меня благодарил и передал мне не только деньги, но и небольшой пакетик мускатного ореха. Сказал, чтобы я на Рождество добавила его в буженину. Его просто так не достать! Очень изысканно! Удивительная удача!

Аня открыла рот от изумления. Так вот, что имела в виду Виктория Ивановна, говоря, что шестеренки судьбы запущены!

23 декабря. Десять тридцать вечера.

— Позвольте уточнить, — взволнованно спросила Анна. — Какое именно количество мускатного ореха вам дал этот человек?

Сюзон пожала плечами.

— Элис посмотрела в сверток, около двух столовых ложек. Вы представляете, сколько стоит эта приправа? Я бы, конечно, не стала тратить его весь, но тот мужчина говорил, что у буженины будет невероятный вкус, если добавить все сразу.

Женщина была очень оживлена. Было видно, что её взволновал тот факт, что ей достались такие дорогие специи. Аня хотела сказать о том, что такое количество мускатного ореха — это по сути яд. Галлюцинации, лихорадка, изменение восприятия были бы Сюзон обеспечены.

Анна уже даже открыла рот, но хозяйка квартиры наклонилась вперед и стала еще более оживленной.

— Но потом произошло кое-что еще более невероятное! — восторженно проговорила она. — Сегодня утром он вернулся!

— Неужели? — уточнил Яков, слушая очень внимательно.

— Да! Он был тоже пьян, но по крайней мере что-то соображал! Он увидел меня и сначала замер. Я уж испугалась, что опять он рыдать начнет, но он только сказал, что я на кого-то похожа, я не разобрала, и что он не хочет, что я закончила, как она! Это явно были последствия алкоголя.

Штольман так вовсе не думал. Тут все было гораздо глубже.

— Он сказал еще, что хватит в этой истории страданий. А после! — у Сюзон даже дыхание перехватило. — Он попросил вернуть ему мускатный орех.

Яков поднял брови. Этого он не ожидал.

— Я отдала, конечно! Но взамен он дал мне шафран! — у женщины было такое выражение лица, будто она получила миллионное наследство. Ане вдруг стало так её жаль, что слёзы почти покатились из глаз. — Представляете? Всего щепотку, но шафрана! Теперь на Рождество у нас с Элис будет удивительный ужин!

Яков сжал зубы. Чем жизнь Марии Дмитриевны была ценнее в глазах её бабушки и дедушки, чем жизнь Сюзон? Тем, что она родилась в браке? Он понимал все родственную, статусную и наследственную подоплеку всей этой истории, но отказ от одного новорожденного человечка, в котором течет твоя кровь, и принятие другого, по сути такого же, но носящего нужную фамилию, было для него несправедливым, а следовательно требующим исправления. Он был частью этого общества, но бездумно принимать всё его устройство он был не обязан. Штольман по долгу службы часто сталкивался с такими семейными тайнами, что у тех, кто помоложе и понаивнее, кровь стыла в жилах. Его мало что удивляло, слишком частыми были подобные случаи, но подсознательно ему было трудно с этим смириться.

— Мадемуазель Бирей, — сказал Яков, поднимаясь. — Благодарю вас за интересную беседу. Я бы хотел вернуть вам эту вещь.

Он протянул ей медальон.

— Моя камея? — удивленно спросила женщина, беря украшение.

— Да, — кивнул Штольман. — Скажите, этот медальон имеет для вас какую-то личную ценность?

Сюзон провела пальцами по резной кайме.

— Мне его дала одна женщина. Очень хорошая, из моего детства. Целый год она приходила к нам в дом и всегда приносила с собой что-то интересное. Она была красивая. Я смотрела на её платья, и мне казалось, что она волшебница из старой сказки. Однажды она сказала, что она хотела бы, чтобы эта камея была моя. Больше я не видела её. Это просто небольшой эпизод из детства, больше ничего, — посмотрела женщина на Якова.

Он кивнул, краем глаза видя, что Аня едва сдерживает слёзы.

— Что бы вы сделали, если бы вдруг получили огромную сумму денег, мадемуазель? — спросил он. — Такую, чтобы вы могли сделать, что пожелаете.

— О, я частенько думала о таком! — улыбнулась Сюзон. — Я бы купила маленький домик у моря, в совсем глухой деревушке, и просто жила бы там с Элис. Она очень хорошая девушка, но её лёгким нужен вовсе не столичный воздух. Я не люблю всей этой суеты. Я люблю покой.

— Тогда продайте её! — сказал Яков.

— Камею?

— Да, она стоит баснословных денег! Это очень известный мастер. Только не бездумно продайте. Коллекционеру! Я полагаю, что у кого-то из ваших друзей есть знакомые, интересующиеся чем-то подобным!

— Да, — медленно кивнула Сюзон, переводя взгляд на украшение, — есть. Она дорогая? — переспросила она, переводя взгляд с Анны на Якова.

— Да, — кивнул Штольман. — Невероятно дорогая!

Женщина некоторое время смотрела на медальон, размышляя о том, жизнь делает резкий поворот, когда меньше всего этого ждешь. Чаще всего поворот ведет в тупик или того страшнее — в обрыв, но сегодня перекресток вывел её к залитой солнцем улице.

— Я так и сделаю! — наконец сказала Сюзон. — Я продам её, и мы уедем! Возможно, я смогу помочь Элис поправиться поскорее.

— Возможно, — согласился Штольман.

— Я была очень рада принимать вас в моем доме, — радостно сказала женщина, навеки сохранившая свой облик на картине знаменитого художника. — Если бы сегодня было не двадцать третье число, я бы подумала, что это Рождество и случилось чудо!

— Рождество еще только завтра! — улыбнулась Аня, пожимая руки Сюзон. — Кто знает, что оно принесет вам!

— Кто знает! — счастливо повторила женщина.

24 декабря. Час ночи.

Штольман заснуть не мог. Он уже час пялился в потолок, но сон не шел к нему. Они вернулись домой к полуночи, а Аня, которая полдороги всё порывалась заплакать, так устала, что сразу после приезда разделась и почти немедленно уснула. Яков повернул голову. Сегодня она не прижималась к нему, и это ощущение — будто он перестал чувствовать часть своего тела, которая теперь была неотделима от него — вызывало острую тоску. Анна спала беспокойно, он видел, как двигаются её ресницы и сжимаются губы, поэтому он не касался её, хотя ему этого хотелось почти нестерпимо.

Яков вздохнул и отвёл взгляд. В комнате было темно, только узкая серебристая полоска света прорвалась через щёлку в шторах и оставила длинный отпечаток на потолке. Штольман прокручивал в голове сегодняшнюю историю, но сосредоточиться не мог. Мысли перескакивали на Аню и то, что их ожидает. Вновь раздражённо вздохнув, он закинул руки за голову и принялся рассматривать лунные отблески на люстре. Спать ему, видно, сегодня не придется.

Когда он принял решение жениться на Нине, то не знал еще, что это повлияет на его жизнь настолько кардинально. Это была по сути предсмертная просьба когда-то небезразличного ему человека. Это был крик о помощи, как ему тогда казалось. Да к тому же, после бесконечных «дружеских разговоров» с господами, которые его допрашивали, тюремных стен и беспросветного существования, она была первым человеком из прошлого, лицо которого он увидел. Сейчас, после нескольких лет раздумий, сопоставлений и анализа, Штольман понимал, что Нина по обыкновению и здесь пыталась использовать его в своих интересах.

Пелена давно спала с его глаз. Яков подозревал, что любовь в том смысле, который он сам в это слово вкладывал, этой женщине была незнакома. Основным мотивом любых её действий была корысть. Деньги, положение, связи, информация, престиж и самолюбие составляли оркестр, который наигрывал мелодию её жизни. Сам он представлял себя неким призом, радовавшим Нежинскую, которая гордилась тем, что несгибаемый сухарь, фараон и далее по списку потерял от неё голову, да еще так удачно вписался в их шпионский план.

А Володя? Нина так и не удосужилась признать его своим сыном официально и схватилась за этот шанс только на пороге смерти, да и то через Штольмана. Теперь ему оставалось гадать, сделала она это ради ребенка или ради каких-то ей одной понятных целей. Вот та мысль, которая ему не давала покоя все это время. История Сюзон, Володи и его самого так тесно переплелись сегодня, что сон бежал от него. Женитьба на Нине связала его по рукам и ногам. Он потерял возможность дать своим детям то имя, на которое они имели бы право от рождения.

За его глупость будет платить — да уже платит! — не только он. Вот краеугольный камень, о который он будет спотыкаться до конца своих дней! Он не оправдывал себя тем, что он был в отчаянии, что думал о том, что всё безнадёжно, что Нину казнят, а он сам сгниет в тюрьме. А даже если и не сгниет, то кто знает, как встретит его свобода. Никакие оправдания не могут быть достаточными. Ане не достанется его фамилия — хотя тут он был непреклонен и Нина, как не настаивала, осталась при своей — и их дети… Тут мысль Штольмана сбилась. Их дети. Они будут расти в любви, тут не было никаких сомнений, но он знал, что эта заноза будет сидеть у Ани внутри и будет отравлять ей жизнь своим наличием.

Стоила ли вся эта история страданий человека, которого он любит? На самом деле любит, как теперь он понимал. Простая привязанность, даже подкрепленная нервными переживаниями и эмоциональной встряской, не длится семь лет подряд. Не держит на плаву, не делает жизнь Жизнью, не показывает, кто ты есть на самом деле, не открывает тебе красоту души другого человека. Он был рад, что узнал значение этого слова. Он не был рад тому, какой именно ценой он это узнал. Единственное, что Штольман считал верным, это то, что он смог позаботиться о Володе. Теперь его судьба была не столь безрадостна, как могла быть до этого. Это было единственной правильной частью всей этой истории.

Штольман повернулся набок и посмотрел на Аню. Она спала уже спокойно, подложив ладошки под щёку. Ради неё он сделает всё. Всё, что в его силах. Он сам довёл их обоих до этого времени и места, теперь он должен сделать так, чтобы она никогда об этом не пожалела! Он больше не мог терпеть. Яков протянул руку и погладил Анну по прикрытой тонким хлопком руке. Она даже во сне улыбнулась, слегка наморщив нос.

Штольман подумал ещё пару минут и перестал сомневаться: притянул её к себе и прижал по обыкновению как можно плотнее. Услышал её довольное сопение и улыбнулся. Нет смысла горевать о прошлом сейчас. Что сделано, того не воротишь. Нужно жить настоящим и смотреть в будущее. Ведь никогда не знаешь, что оно тебе принесет!

24 декабря. Восемь часов утра

Утром Штольман обнаружил, что он опять проспал и Аня уже встала. Наскоро приведя себя в порядок, он спустился вниз и увидел, что Анна, Мари и мадам Агнес о чём-то шепчутся в гостиной. При виде Якова Аня широко улыбнулась и, кивнув собеседницам, поспешила к нему. Штольман вдруг опять впал в грустное состояние. Теперь лишиться всего этого было особенно страшно. Когда он не знал, каково это — жить с ней, каковы на вкус их совместные утра, он мог только мечтать о чём-то подобном, тоскуя и надеясь. Сейчас он привык к ней, постепенно срастался с этой удивительной женщиной и, если он по какой-то причине её потеряет, это будет, как заживо снимать с себя кожу, обнажая кровоточащую рану.

Он мог бы и дальше предаваться меланхолии, которая в эти два дня его терзала особенно часто, но Анины губы прижались к его, и думать больше не захотелось. Прохладная ладонь на щеке, тонкий стан под ладонями и лимонная вербена заполонили сознание, и когда Аня отклонилась, чтобы взглянуть на него, Штольман уже пришёл в себя.

— Доброе утро! — поздоровалась Анна. — Я не стала тебя будить!

— Доброе! — поцеловал её в ладошку Яков, вызвав улыбку. — Почему?

— Ты был благодушен и расслаблен, — ответила она. — Мне показалось, что ты вчера перед сном грустил. Мне хотелось дать тебе отдохнуть.

Штольман поднял бровь, во-первых, поражаясь тому, что его настроение не осталось для неё тайной, хотя он старался этого не показывать, и, во-вторых, выбранной ей формулировкой. Отдохнуть ему в последнее время хотелось только с ней и по большей части именно в том смысле, который эти слова приобрели шесть лет назад. Аня вдруг широко улыбнулась чуть лукаво и насмешливо, будто понимая, о чём он думает. Если бы время не поджимало и их усиленного внимания не требовал Прокофьев, то Штольман всерьёз рассмотрел бы вариант долгосрочного отдыха, но жизнь вносила свои коррективы, поэтому он только с сожалением чмокнул Аню в нос и отступил.

— Яша, пойдём позавтракаем и обсудим наши дальнейшие действия на сегодня! — взяла она его за руку.

— Пойдём! — согласился Штольман, и они отправились отдавать должное омлету и тостам.

Вечером нужно было подарить мадам Агнес и Мари подарки, потому что еще три дня они не увидятся. Якову и Ане хотелось побыть вдвоем, у поварихи тоже намечалось семейное торжество, а горничная поедет к брату и возьмет его на пару дней к себе, благо финансы теперь позволяли.

— Дома нужно быть часов в семь, — оживленно говорила Аня, — чтобы всё успеть.

— Что именно нужно успеть? — спросил Яков.

— Всё, что я задумала! — деловито ответила Анна и улыбнулась. Своими секретами она явно делиться не собиралась. Штольман вдруг поймал себя на мысли, что он будто как в детстве мечтает хоть одним глазком заглянуть в большую гостиную, где уже нарядили ёлку и лежали подарки, но он не смел, потому что это было запрещено. Вечера теперь он ждал с предвкушением. Это было необычное и давно забытое чувство.

— Скажи мне, у тебя есть хоть какие-то идеи насчёт Дмитрия Афанасьевича? — спросила вдруг Аня. Ей хотелось, чтобы они к вечеру уже всё закончили и чтобы Прокофьевы тоже встречали Рождество семьёй.

— Признаться, есть у меня одна мысль, — отставил чашку с кофе Яков. Он не только предавался горестным думам ночью, но всё же нашел в себе силы связать обрывки фраз, которые он слышал за всё это время, воедино и сделать определенные выводы. — Мы сейчас позвоним Марии Дмитриевне, и после этого станет понятно, как мы будем действовать дальше.

— Да? — спросила Аня, и Штольман явственно увидел, как внутри у неё зажглись два огромных знака вопроса. Она нетерпеливо заёрзала на стуле. Яков сдержал улыбку. Его неутомимый партнер жаждал действия.

— Пойдём! — снял салфетку Штольман. — Нас ждёт наша телефонная станция и новые факты!

Аня радостно подскочила с места. Ей положительно нравилось вести расследования с Яковом!

24 декабря. Десять часов утра.

Анино любопытство никуда не делось. Оно только возросло, вышло из берегов и теперь тыкалось в Штольмана со всех сторон, пока он заказывал звонок в особняк Прокофьева. Яков скосил глаза. Аня опять смотрела на него так, что взгляд пришлось срочно отводить. Ну что за женщина? Ему немедленно захотелось сделать что-нибудь этакое, очень умное и проницательное, чтобы она не прекращала им любоваться. Штольман в ту же секунду себя окоротил. «Позёр и тщеславец!» — обругал он себя и, взяв Аню за руку, повёл её к кабинке. «Испортит тебя семейная жизнь, испортит!»

Внутри Штольман снял трубку, а Аня пристроилась рядом и навострила уши — так показалось Якову. Он невольно улыбнулся. Его любопытная женщина делала весь этот процесс не просто работой, а будоражащим приключением. Пожалуй, они и в самом деле отличная пара сыщиков. Штольман дождался, пока одна из горничных пригласит хозяйку к телефону, поздоровался и сказал:

— Мария Дмитриевна, мы за вчерашний день узнали несколько любопытных фактов, которые почти довели нас до местонахождения вашего отца. Нам необходимо, чтобы вы ответили на два вопроса, чтобы идти дальше.

— Да, пожалуйста, — сказала Прокофьева, которая за вчерашний день извелась, хоть и заручилась их поддержкой.

— Первый вопрос таков. Заранее прошу прощения, если это причинит вам боль. Скажите, как и когда умерла ваша матушка?

Девушка на той стороне провода некоторое время помолчала, а после ответила:

— Мама умерла в мае 1883 года, когда мне было двенадцать лет. Её смерть была страшной, хоть это и была трагическая случайность. Она попала под колеса почтового экипажа, оступившись с края тротуара. Умерла на месте, ничем помочь ей было нельзя.

Штольман покачал головой. Несчастная женщина! И несчастные её родные.

— Мне очень жаль, Мария Дмитриевна! — серьёзно произнес Яков.

— Благодарю вас, Яков Платонович! — ответила девушка. — Это дело прошлого, всё воспринимается уже не так страшно, как когда-то!

«Это как посмотреть!» — подумал Штольман. Круги на воде разошлись и достигли настоящего. Прошло двенадцать лет, а, как оказалось, история эта всё ещё причиняет боль оставшимся её участникам.

— Какой ваш второй вопрос? — спросила Прокофьева.

— Мария Дмитриевна, — спросил Яков, — остался ли в Париже или его окрестностях кто-то из того периода жизни, когда была жива ваша мать? Те, кто был вхож в ваш дом или, возможно, жил с вами.

— Вы знаете, — растерянно протянула Мария, — папа разорвал почти все отношения с теми, кто приходил в наш дом. Мне сложно сказать, кто из тех людей все еще живет здесь. А что касается тех, кто жил с нами в доме, то тут история вышла, на мой взгляд, несправедливая, но на тот момент я была слишком мала и подавлена, чтобы что-то предпринимать, а после я так и не смогла добиться от отца, где она живет.

— Живет кто? — Штольман чувствовал, что это именно то, что ему нужно. Его, однако, сбивало Анино любопытство, которое никуда не делось, а только усилилось. Она не слышала вторую часть разговора, поэтому чуть ли не притопывала от желания всё узнать.

— Мамина старая няня, Арлин Мизо. Она помогала бабушке и дедушке, когда мама была совсем маленькой, а после осталась в доме и была верным маминым помощником. Её взяли в Россию и привезли обратно в Париж, она и за мной ухаживала в детстве. А папа её рассчитал. Через месяц после маминой смерти. Я не знаю, где она живёт. И жива ли вообще.

Это было именно то, что нужно Штольману. Теперь вся картина в его голове обрела объем и ясность. Судьба Полины Даниловны прослеживалась абсолютно чётко. Он мог только посочувствовать участникам этой истории. Поменять они уже ничего не могли, справиться с тем, что приготовила им жизнь, как надо, тоже не сумели, вот и итог.

— Я слышала однажды, как бабушка ругала папу, что старухе приходится довольствоваться Сен-Марсо, что в её годы по меньшей мере несправедливо. Я пыталась её найти, но мне не удалось. Это всё, чем я могу вам помочь, — закончила девушка.

Штольман поблагодарил Марию Дмитриевну и повесил трубку. Да уж, Сен-Марсо — прибежище нищих, больных, убогих, преступных и ненужных обществу элементов — было не лучшим местом, чтобы встретить старость.

— Ну что там, что? — Анин истекающий любопытством голос раздался около его плеча и вывел его из задумчивости. Она была слишком нетерпелива, и Якову захотел её помучить — очень уж она ему нравилась! Да и вообще, могут быть у человека слабости?

— Мы сейчас сделаем еще один звонок, и я тебе все расскажу! — нацепив на лицо серьёзную мину, сказал Штольман, стараясь не рассмеяться из-за её разочарованного личика. Нет, жизнь с ней положительно прекрасна!

24 декабря. Одиннадцать часов утра.

Через час Анна и Яков получили обратный звонок от Поля, который поднял полицейских Сен-Марсо и велел найти адрес Арлин Мизо. Это оказалась простой задачей, так как один из постовых, которые обходили квартал, знал старушку лично, потому что она одна на его участке не принадлежала к совсем уж маргинальным слоям общества. Поблагодарив друга и пригласив его к ним на ужин в один из послерождественских дней, Штольман вывел Аню на улицу, поймал экипаж и они отправились домой к няне семьи Куприяновых, а впоследствии и Прокофьевых.

В экипаже Аня приперла его к стенке — и фигурально, и по-настоящему — и, смотря ему в глаза и почти касаясь его губ, отчеканила:

— Яков Платонович! Вы до этого момента не казались мне склонным к садизму! Я сейчас просто взорвусь от любопытства!

Она подумала пару секунд, а потому сказала:

— Но еще пару минут я переживу!

Аня подалась вперед и поцеловала Штольмана так, что прежде чем застонать от мгновенно переполнивших его ощущений, он успел подумать, что три недели она не теряла время зря.

Котелок отрикошетил от спинки противоположного сиденья и улетел вбок. Трость упала на дно экипажа и глухо стукнула о дерево. Яков решил, что если люди умирают от счастья, то он смело может делать это прямо сейчас. Теперь Аня оказалась прижатой к спинке, задыхаясь от этого самого счастья. Он сегодня просто был слишком умным, загадочным, немного игривым и дразнил её, посмеиваясь. Терпеть это больше возможным не представлялось. Губы Штольмана прикусили тонкую кожу на шее, а ладонь обожгла колено даже через плотные шерстяные чулки. Аня выгнулась, застонала и сжала пальцы на его волосах.

Штольман, переждав лихорадочную волну желания, взметнувшуюся в ответ на её отклик, осознал, что он и в самом деле в одном шаге от того, чтобы перейти к более решительным действиям в экипаже в разгар зимы, не снимая верхней одежды. Как есть неандерталец! Нет, так нельзя! Аня заслуживает гораздо большего! Кинув на неё взгляд, Штольман понял, что её вид — взъерошенный и горячечный — совершенно не поможет ему сейчас остановиться. И вообще, что за история у них выходит с экипажами? Так и в самом деле недолго до попрания моральных норм! Память услужливо подкинула ему еще пару образов, и Яков подумал, что телефонные кабинки, тёмные переулки и заснеженные развесистые деревья им тоже следует обходить стороной. Во избежание вот этого всего!

- Аня! — позвал он, пытаясь привести в порядок мысли.

— Я всё знаю! — хрипло проговорила Анна, не открывая глаз. Этот тембр тотчас же отозвался в Якове, заставив его сжать пальцы. — Не время, не место и всё такое прочее.

Она усилием воли привела себя в вертикальное положение, вздохнула, осмотрев местами еще разобранного Штольмана с ног до головы, и наклонилась, чтобы поднять трость.

— Давай! — обреченно сказала она, положив трость на сиденье, и принялась застёгивать пуговицы, которые опять неожиданным образом оказались расстёгнутыми до самой талии.

— Что давай? — спросил Яков, пытаясь вспомнить, когда это он успел так её разоблачить.

— Рассказывай мне всё! — ответила Анна, приглаживая волосы.

— Ах, это! — Яков потряс головой и собрался с мыслями. Они разбегались и требовали размышлений об Ане без платья или на худой конец об Ане хотя бы без шубки. — Так! Сейчас! Мммм…

Аня улыбнулась. Она почти пела от радости, что смогла так надолго отвлечь его от дела, но теперь сама же за это и расплачивалась. Щёки ещё пылали, кровь неслась по венам, но накал страстей спал и вернулось любопытство.

Всё-таки есть что-то такое в этих экипажах! Очень уж они отвлекают людей от благопристойных мыслей.

24 декабря. Одиннадцать тридцать утра.

— Следует вернуться к самому началу, — котелок вернулся на своё законное место, и Штольман окончательно собрался с мыслями. — Давай вернемся к рассказу Марии Дмитриевны о том, что ей запрещалось в детстве заниматься искусством. Дмитрий Афанасьевич запретил ей рисовать, а после смерти жены и вовсе закрыл дверь в её половину, отсекая прошлое.

— Ты думаешь, он знал?

— Он знал о романе жены с Мане. Несомненно, — кивнул Яков, помогая Ане заправить под палантин выбившиеся кудри. — Судя по тому, что Прокофьев удержался на плаву в нелегком торговом деле столько лет, он не наивен и не склонен прятать голову в песок. Он знал, именно поэтому оберегал дочь подобным способом, дуя уже на воду.

Аня покачала головой.

— Яша, но ведь это страшно! — она наверное в первый раз в жизни осознала, что это на самом деле так. Пока она сама не стала жить с Яковом, она могла только предполагать, как больно и мучительно осознавать, что тот, кто идет с тобой по жизни, любит кого-то другого. Любит так, что не может забыть его много лет подряд. Анна жалела маму и очень ей сочувствовала, когда вскрылась вся эта история с Лизой, но там скорее был привкус пошлости и брезгливость с её стороны, потому что любовью тут не пахло, а пахло банальной историей начинающего осознавать свои годы мужчины, которого смогла прельстить молоденькая девушка. Ане казалось, что у Полины и Мане всё же был другой случай. Гораздо более трагичный.

— Да, — согласился Штольман. — Страшно.

Он поцеловал Анину ладошку. Внезапно на него навалилось облегчение. Он всё еще не до конца верил, что всё закончилось, и они наконец вместе. Это значило очень многое. Обрести человека, которому не страшно доверить сердце.

— Ну, а теперь давай размышлять дальше! — продолжил он, чувствуя, как Анины пальчики поглаживают его руку. — Полина Даниловна умирает. Умирает страшно и неожиданно, попав под почтовую карету. Эта часть истории мне тоже не нравится, но я пока удержу свои предположения при себе. Дмитрий Афанасьевич закрывает её комнаты, как-то справляется со своей бедой и воспитывает дочь. Но ведь что-то запустило эту последовательность!

— Визит на выставку! — сказала Анна.

— Разумеется, но не всё так просто! Прокофьев видит последний портрет Мане, понимает, что на нем изображена дочь его жены. Они очень похожи, да к тому же на девушке фамильная камея. Это заставило его потерять голову.

— Отчего? — напряженно размышляя, спросила Аня. — Ну, кроме очевидного.

— Дмитрий Афанасьевич, я полагаю, тоже умеет считать, — сказал Яков. — Он смог посчитать, сколько лет барменше с картины и понял, что роман его жены начался гораздо раньше, чем они переехали в Париж.

— Он не знал? — взволнованно спросила Анна.

Штольман достал из внутреннего кармана пачку писем.

— Посмотри, видно, что эти письма долго лежали нетронутыми, а разворачивать и читать их стали совсем недавно.

— Значит, Прокофьев, осознав, что роману жены и Мане больше тридцати лет, решил найти что? Доказательства?

— Да, вероятно, он пошел на закрытую половину и нашёл там эти послания. Написаны они…пронзительно. Мучающимся своим чувством человеком. Думаю, это послужило катализатором.

— Он решил наказать тех, кто, как ему казалось, был виновен во всей этой истории? Мускатный орех, если превысить дозу, страшное средство, — взволнованно сказала Анна. — Но с чего ты взял, что есть еще кто-то в этой истории?

— Вспомни слова Виктории Ивановны. Найти тех, кого он обрек на гибель. Не ту, а тех! Следовательно, Сюзон была бы не единственной его жертвой. Мария Дмитриевна рассказала о няне её матери, которая потом и за ней ухаживала, и которую выгнали после смерти Полины Даниловны. Еще тогда Прокофьев не смог простить ей то, что её воспитанница продолжала отношения с Мане, хотя была замужем за ним. А теперь стало известно, что Полина Даниловна забеременела в таком юном возрасте, а ведь она за ней присматривала. Полагаю, и сейчас он отправился к ней. Очень надеюсь, что мы найдем его тут!

Экипаж остановился, и Штольман распахнул дверь. Следовало проверить его догадку.

24 декабря. Полдень.

Аня осмотрела заплеванную мостовую, гору мусора около входа во двор и торчащие из этой же кучи мужские ноги в дырявых ботинках и подумала о том, что женщина, которая не завела свою семью и всю жизнь заботилась, как умела, о чужих детях, не заслужила подобной старости. Прокофьев был слишком суров. Тут она, однако, рассудила, что и Виктория Ивановна могла бы что-нибудь предпринять, всё же она состояние и своё имела. Потом Аня вспомнила, как мать Полины отзывалась о своей дочери и её поступке, и поняла, что и Куприянова не простила старой няне грехопадения её дочери. Примерив всё это на себя, Анна покачала головой. Не ей судить, она не была в подобной ситуации. Не говори дурно о соседе, пока хотя бы полдня не походишь в его сапогах.

Дверь из грубых досок, заколоченная кусками фанеры, и заляпанные стены коридора произвели на Аню еще более гнетущее впечатление. Ей было жаль всех участников этой истории. Штольман постучал, и, к его удивлению, дверь открылась почти моментально. На пороге возникла сухонькая сгорбленная старушка, в старом, залатанном, но при этом опрятном платье.

— Да? — спросила она, щурясь и пытаясь определить, кто к ней пришел.

— Мадемуазель Мизо? — уточнил Яков.

— Да, месье! — кивнула женщина. — Это я.

— Скажите, мадемуазель Мизо, господин Прокофьев находится сейчас у вас дома? — прямо спросил Штольман.

Женщина растерянно заморгала, стараясь понять, как этому господину стало известно, что её бывший хозяин тут.

— Да, месье! — наконец собралась с мыслями Арлин. — Он тут!

— Нам нужно срочно с ним поговорить!

— Проходите, конечно, — старушка отодвинулась, пропуская Анну и Якова в коридор, в котором не было никакого освещения. Лишь чуть дальше виднелся просвет в комнате, в которой было окно. — Да только нет никакого толка сейчас с ним разговаривать!

— А что такое? — насторожился Штольман.

— Пьёт, — развела руками Арлин. — Я уж послала Жана за очередной бутылкой. Деньги-то у господина Прокофьева есть. Я мальчика и отправляю в нашу забегаловку на углу. У меня-то ноги уже не те, не хожу я почти никуда.

— Давно он пьёт? — уточнил Яков.

— Так почитай со вчерашнего дня! — махнула рукой старушка. — Но нельзя ему по-иному, нельзя! Пусть лучше так! Ему сейчас на трезвую голову никак! Помрет ведь!

— Отчего так?

Женщина покачала головой, переминаясь с ноги на ногу, а после опустила голову.

— Никак он в лад с собой не войдёт! Третий день его шатает! Из одной крайности в другую. Я уж как могла, так ему помогла, всё ж не чужой мне! Мою Полин уж как любил! И любит, верно, и по сей день! А тут такое! А всё страсть эта окаянная! Как присохла она к нему, к чёрту окаянному!

— Вы о Мане? — спросил Штольман.

До этого момента старушка, казалось, говорила невпопад, просто выливая на посетителей всё, что приходило ей в голову. Но сейчас она неожиданно проницательно посмотрела на гостей, помолчала пару минут и сказала:

— Вы, видно, в курсе жизненной истории моей Полин. Тогда и вы знаете, что его терзает! Будто обухом по голове. Он ей всё прощал, даже когда уже понял всё. А после, как её не стало, то озлился на весь свет. И меня выгнал, и вообще всех из дома удалил. Я на него не в обиде, понимаю ведь, за что сердится! Да разве ж её удержать было? Двадцать с лишним лет она за ним как на веревочках шла. Я что могла сказать? Только увещевала, да все без толку! Родители могли бы, наверное. Да тоже не сложилось. Мадам и месье в разъездах постоянных были, где уж им уследить! Вот и вышла такая история!

Женщина говорила с грустью, немного растерянно, будто пытаясь объяснить им, что ничего поделать было нельзя, так решила судьба, так сложилась жизнь.

— Я уж её бедняжку потом утешала. Она будто блаженная была, только о нем и речей было. Ни про что мне не говорила, да, думаю, и не замечала она. А уж как я поняла, что дело туго, уж поздно было что-то думать! Вот и пошло всё с тех пор кувырком! Могло б и до душегубства дойти! Да Бог отвёл! Не зверь он, не зверь! Просто вышло так!

— Душегубства? — Штольман хотел точно знать, что именно произошло.

— Да! Да! — закивала женщина. — Он ведь пришел меня того — прикончить. Горел прям! Да всё кончилось хорошо, и со мной, и с несчастной девочкой!

— Как вам удалось этому помешать? — спросил Яков, понимая наконец что к чему.

— Любовью, месье! — улыбнулась старушка. — Только любовью!

24 декабря. Двенадцать тридцать дня.

Старушка провела их в комнату, которая была у неё единственной и служила одновременно кухней, гостиной и спальней. В дальнем углу, отгороженном старой ширмой, лицом вниз спал Прокофьев. Он храпел так, что кровать под ним, казалось, сейчас запрыгает по полу. Винные пары заполонили комнату, и Штольман опасался, что Аня захмелеет только от них, если еще хоть полчаса пробудет здесь. Усадив гостей на деревянную скамеечку, Арлин устроилась на покосившемся стуле.

— Он ведь хороший человек, месье Прокофьев, — опять выказывая всё ту же жалостливую житейскую мудрость, проговорила женщина. — Когда он мою Полин в Петербурге встретил, то сразу ухаживать стал. За ней многие ухаживали. Мадам не жалела на неё денег, она всегда как картинка была. Только ей не нужен никто был, всем она улыбалась, но смотрела будто сквозь них, понимаете?

Анна кивнула. Она понимала это как никто другой. Что могли значить все на свете ухажёры, когда того самого, кто прочно поселился внутри, нет рядом? Ничто и никто не зажигает душу и не может проникнуть дальше ледяного панциря на сердце.

— А он первый был, на кого она посмотрела тогда! Может, оттого, что тоже старше был, не знаю. Но в любом случае они смогли найти общий язык. И предложение Полин приняла. Правда, я думаю, что это еще и потому, что мадам житья ей не давала к тому моменту. Ей же уже двадцать с лишним было, а всё не замужем. Но жить после свадьбы они хорошо стали! Мирно, радостно даже. Месье разрешал Полин рисовать и устраивать выставки, сам её возил по разным странам. Мари у них родилась! Я даже думала, что всё наконец наладилось.

Арлин тяжело вздохнула и опустила голову.

— Они ведь так и не перестали писать друг другу! Полин и художник этот! Я письма эти получала. На моё имя они приходили. Я уж её уговаривала, да всё без толку! И вот, когда Мари было полгодика, моя Полин будто с ума сошла. Написал он ей, что заболел, ничего серьезного вроде, но куколка моя взвилась, сама слегла с нервическим припадком. Ей нужно было быть рядом и всё тут! Уговорила она мужа переехать сюда! И всё началось сначала!

Арлин покачала головой, смотря на Анну и Якова несчастными глазами.

— Как завороженная к нему ходила, ей-богу! Она и дочь любила, и мужа, как умела любила, вот вам крест, а все равно к нему шла! Хотя все знали, что у него таких воздыхательниц на каждый день недели по одной. Да еще жена есть! А, да что говорить! Никто не мог её убедить! Никто и ничто! Хоть одно она сделала хорошо, когда сюда приехала. Стала навещать девочку свою. Да отчего-то всего год только. Видно, не хватало в её сердце места для кого-то еще, кроме художника этого. Такое случается. Когда человек может любить только кого-то одного, а на всех остальных сил уж не остаётся! Вот и не жалела она больше ни о чём, кроме того, что она не с ним вместе!

— Ты не права, Арлин, — раздался внезапно сиплый голос сзади. Штольман и Анна обернулись. Прокофьев, оказывается, уже поднялся на постели и внимательно слушал их разговор. Хмель, похоже, почти выветрился из него. Мужчина выглядел больным, несчастным и совершенно разбитым. Свесив ноги с края кровати, он поморщился и взялся за голову. Видимо, количество выпитого за эти дни — если еще учесть «Фоли-Бержер» — превысило все возможные нормы. Дмитрий позеленел и, поднявшись, на нетвердых ногах двинулся к двери. — Я сейчас вернусь, — пробормотал он и скрылся в коридоре.

— У вас есть кофе или чай? — спросила Анна у старушки.

— Еще пару дней назад не было, — улыбнулась женщина. — А месье с утра требовал, денег дал. Я купила.

— Давайте заварим покрепче! — сказала Аня, вставая. — Покажите, пожалуйста, где у вас что! Я всё сделаю!

Когда Прокофьев вернулся из уборной, он был уже почти человеческого цвета и шел даже уверенно. Увидев кофе, мужчина оживился и сел за стол.

— Добрый день, господин?.. — начал Дмитрий, блаженно отхлебнув первый глоток обжигающей черной жидкости и смотря на посетителей.

— Штольман, — представился Яков. — А это моя жена Анна. Мы здесь по просьбе вашей дочери, которая наняла нас, чтобы найти вас. Она волнуется.

— Ах, вот как! — Прокофьев отставил чашку и кивнул. — Да, она права. Пора заканчивать эту историю.

24 декабря. Час дня.

— Вся эта история достала из меня душу, — Прокофьев одним глотком допил кофе, поморщился и, тяжело облокотившись на локти, закрыл лицо руками. — Вы, верно, не поймёте меня, но я попытаюсь объяснить.

Он с силой потёр ладонями щёки и посмотрел на Штольмана покрасневшими глазами.

— Я старше своей жены. На двадцать лет почти. И встретил я её, когда уже почти разуверился в том, что кто-то может меня удивить. Она была не от мира сего. И взгляд у неё был будто неземной! Вы знаете, я когда ей предложение делал, то видел, что она соглашается, но будто не понимает до конца, что она делает! И во мне всегда это сидело. Я настолько ее старше. Что ей до меня?!

Взгляд у него стал затравленный, он сцепил пальцы и нервно сжал их. В дверь внезапно постучали, и все в комнате получили передышку от этого яростного душевного напряжения, исходящего от измученного немолодого мужчины за столом. Штольман же подавил желание расслабить галстук. Он как раз прекрасно понимал, о чём сейчас говорит Прокофьев. Аня отличалась от Полины, как небо от земли, и её любовь к нему не вызывала сомнений, но всё же Яков, окидывая себя придирчивым взглядом, понимал, что достоинства его крайне сомнительны, багаж за спиной огромен, возраст не юн, а перспективы туманны. Он сейчас пребывал в некой эйфории от того, что Анна с ним и его, но эта маленькая заноза все равно засела в сердце и время от времени, особенно в моменты душевного неспокойствия, напоминала о себе, впиваясь глубже.

На его руку внезапно легла Анина рука. Она видела, каким напряженным стало его лицо и как потускнел взгляд, поддаваясь грустным мыслям. Анна за эти три недели так сонастроилась с ним, что поняла, как он себя чувствовал. Причины его мыслей, однако, для неё остались неясными — в отличие от него, ей и в голову не приходило, что его могут беспокоить именно такие рассуждения. Для Анны всё было предельно просто — она его любила, он был во всех отношениях прекрасен, она была счастлива. Все эти вопросы — возраст, положение и прошлое — её не интересовали. Теперь, когда они прояснили для себя всё, что касалось отсутствия Штольмана, её не пугало больше ничего. И сомнений у неё не осталось.

Яков пожал её ладошку, и ему стало спокойнее. Нет, это не их история. У них все по-другому! Хотя расслабляться он не будет, нет! Что он там говорил Коробейникову? Анна Викторовна теперь главная забота его жизни. Так и есть. И он постарается сделать так, чтобы она была счастлива. Вернулась Арлин с бутылкой коньяка, которую принес соседний мальчишка. Прокофьев взглянул на выпивку, и его перекосило. Алкоголь он уже переносить не мог.

— Я ведь видел, что она кого-то любит, — продолжил мужчина, когда хозяйка комнаты убрала бутылку в тумбочку. — Понимал, что все не так просто! Но мы были счастливы временами! Машу родили! Она рисовала очень красиво! Ах, эти картины! Лучше бы она вовсе не имела таланта! — вдруг вырвалось у него, и стало понятно, что рана эта не заросла за столько лет. Он помолчал, беря эмоции под контроль. — Уже здесь я все понял! Понял, куда она ходит. И к кому. Что я мог? Он великий художник, признанный гений. А я? Коммерсант, без капли творчества внутри! Как я мог с ним сравниться? Я ушел в сторону и не стал устраивать скандалы. Я не хотел, чтобы мой дом остался пустым без неё. Но живопись я возненавидел. И Маше не дам этим заниматься! Никогда! Хотя у неё есть талант! Смотрите, куда он завел Полину!

Прокофьев встал и принялся мерить шагами комнату.

— Когда умер этот… Мане, я понял, что теперь все поменяется! Так и случилось, но не так, как я предполагал. Она слегла на неделю, а после… — Дмитрий замолчал, пытаясь проглотить комок в горле. — Она умерла. В один миг. Нелепо и страшно. Я не знал, как жить! Я отвык жить без неё. Я винил, конечно, его. Ведь из-за него она стала такой. Не смотрела по сторонам, а только внутрь, где пустота и боль. Я знаю, что там бывает, когда ты понимаешь, что того, кого ты любишь, больше нет на свете. Она смотрела в эту пустоту и не увидела карету. Я злился на него, но он уже умер. Я злился на Арлин и убрал её из дома. Я запер комнаты Полины, я не мог видеть её картин. Я выкинул всё, что могло увлечь мою дочь живописью. Я сделал всё, что мог! Я почти научился жить по-другому. Но неделю назад всё перевернулось с ног на голову! Всё оказалось совсем не так!

24 декабря. Час тридцать дня.

Прокофьев подошёл к кровати, поднял с пола свой измятый сюртук и достал из кармана сложенный листок бумаги.

— Я ненавидел его картины, — мужчина тяжело опустился на табурет. — Не видел ни одной. Но Маша так просила, чтобы мы сходили на ту выставку. Я решил её отвести. Всё-таки она столько лет не нарушала мой запрет! Я подумал, что смогу вытерпеть один вечер.

Он покачал головой, заново переживая тот момент.

— Я увидел её. Те же черты, то же выражение глаз. Меня будто в кипяток сунули. Я понял. Я не знаю как, но я понял! Я мог бы подумать, что он нарисовал Полю, просто изменив её лицо, но камея! Камея все мне сказала! Моя тёща подарила брошь Маше, а медальон как будто пропал, она никогда не желала об этом говорить, но теперь-то всё встало на места. И всё рухнуло. У неё был ребенок. Задолго до меня! Я не знал об этом! Я не знал, что дело не только в её увлечении этим художником! Как же так? Всё ложь! Ложь!

Мужчина больше не мог сидеть. Он снова подскочил с места и заходил из угла в угол.

— Я полетел домой. Я не уверен, что я мог думать. Я хотел найти доказательства или опровержение моих мыслей. Я не знаю, на что я надеялся. Наверное, на то, что это сон. Я перерыл всё, и нашёл. Нашел эти письма. Прочитал. И всё. Меня больше не стало!

Аня не могла больше выносить этого. Прокофьев говорил, будто его разрывали изнутри. Он поймал её взгляд, и вдруг понял, что эти посторонние ему в сущности люди отчаянно сопереживают ему, а Анна так и вообще плачет. Это немного отрезвило его.

— Вот, возьмите! — он протянул Штольману лист, который всё это время сжимал в руке. — Это меняет всё.

Яков взял письмо и стал читать. С каждой строчкой он осознавал, что то, о чём он подумал, когда услышал о смерти Полины Даниловны, подтверждалось этим посланием. По сути он держал в руках предсмертную записку Прокофьевой, в которой она писала о том, что теперь, когда Мане мертв, в её жизни не осталось ничего, за что она может зацепиться. Она испытывает теплые чувства к мужу и дочери, но не видит в них того света, который излучал её возлюбленный. Полина рассказала всю историю целиком, в том числе и о первой дочери. Завершалось письмо тем, что она прощалась со всеми и говорила, что завтра закончит свой земной путь, чтобы попытаться там вновь обрести человека, которого очень любит.

Штольман медленно сложил лист бумаги и протянул его Прокофьеву. Взгляд мужчины поразил его.

— Я не знал, что чувствовать. Я не знал, что делать. Мой мир перевернулся. Моя жизнь была ложью. Я ведь мог, наверно, как-то помочь ей. Я понимаю, поверьте, понимаю, что то, о чём я сейчас говорю — утопия, но ведь сейчас я уже не мог ничего исправить. Я был так зол! Она умерла не случайно! Она сама убила себя! Как я мог это вытерпеть? Мне нужно было сделать что-то, чтобы наказать тех, кто был виноват — мне так казалось — в её смерти. Я знаю, что это не так. Я просто должен был сделать хоть что-то. Я всё убрал, спрятал письма, взял себе только одно, вот это. Как залог того, что я не брежу.

Мускатный орех в малом количестве — изысканная приправа, а когда его много — яд. Я взял его и решил найти дочь Полины. Я был одержим, я сейчас понимаю. Я мог только пить и идти по следу. Нашел её. Увидел, как она живет, впал в какое-то безумие. Это плоть от плоти моей жены! А ведь она могла жить совершенно по-другому. Это озлило меня совершенно! Я оставил ей приправу, а сам пошел сюда, где сделал то же самое с Арлин. Она, видно, что-то поняла, потому что глаза у неё были такие больные, что я не мог здесь и на миг задержаться. Я решил, что сделаю так, а потом сам уйду. Как мне было жить дальше? Не было у меня жизни! И я почти смог. Но меня спугнули. Там, на кладбище. Ведь это были вы? Я узнал ваш котелок! — Прокофьев вопросительно смотрел на Штольмана.

Яков кивнул. Что он мог сказать этому глубоко несчастному человеку? Ничего не могло изменить уже случившегося.

— Я прозрел. Прямо там. Я был озлоблен и жесток. Я не видел дальше своей боли. И хотел убить! Я дошел до того, что я мог убить людей просто так! Я вернулся сюда. Арлин увидела меня и сказала мне просто: «Ах вы, бедняжечка!» И всё. Я сломался окончательно. Она меня понимала. И не держала зла. Мне было так плохо, как никогда в моей жизни. Я пил целый день, сходил к Сюзон и забрал мускатный орех. И снова пил. Мне оставалось только это. Единственное, что еще трепыхалось в сознании — я не убийца! И это так! Я даже себя убить не смог! И что делать теперь, я не имею ни малейшего представления!

24 декабря. Два часа дня.

— Сейчас та безумная волна спала, — сказал Прокофьев медленно. — Я могу думать и отдавать своим действиям отчёт. Это было помешательство, ничто иное! Я не смог перенести правды и чуть было не совершил непоправимое! Я оказался слаб, думая, что всё улеглось в моей душе! Теперь я должен суметь собраться и жить дальше!

Прокофьев говорил уже тверже. Было видно, что, выплеснув из себя то, что накопилось за эти дни, он действительно стал соображать лучше, почти успокоился и теперь скорее переживал спад адреналина и прочих гормонов в крови. Руки и ноги у него стали каменными, двигаться не хотелось, потянуло в сон.

— Дмитрий Афанасьевич, а как же Мария Дмитриевна? — спросила Анна. Она тоже взяла себя в руки, не время было раскисать, хотя её эта история затронула очень сильно. — Она очень любит вас и сейчас страшно переживает! Даже нас наняла для ваших поисков.

Мужчина вздрогнул по двум причинам. Во-первых, теперь он с трудом переносил слово «любить», потому что оно было искорежено в его понимании всей этой историей, а, во-вторых, он ведь действительно совершенно забыл о дочери за эти дни! В погоне за прошлым, в стремлении вершить мнимую справедливость он оставил собственного ребенка. Он даже готов был пустить пулю себе в висок, не думая ни о ком, кроме себя! Так чем он отличается от своей жены?

— Да, да — потрясенно ответил Дмитрий, не смотря на Анну. — Вы совершенно правы.

Ослепление, не любовь! Вот в чем вопрос. Полина была ослеплена своей странной тягой к Мане, а он сам был ослеплен желанием переписать эту историю, переписать так, как ему казалось правильным.

— Не любовь, — машинально повторил он вслух, — ослепление.

— Да, месье, — подала голос Арлин, которая всё это время горестно качала головой, сидя на старой табуретке в углу. — То безумное, тянущее из неё жилы чувство — не любовь!

Дмитрий перевел на неё взгляд, и из задумчивого и погруженного в себя он стал мягким. Как она помогла ему в эти дни!

— Но с вами она была счастлива! — прижала руки к груди женщина. — Пусть моя Полин не всегда видела это сама, но поверьте мне, я знала её с трёх лет. Ей было хорошо в вашем доме. Она радовалась рядом в вами и с Мари! Просто перед ней как экран стоял, она сама не видела этого.

Лицо Прокофьева вдруг странно дернулось, будто уехало в сторону, сморщилось, и Аня вдруг подумала, что он сейчас разрыдается как ребенок. Но секунду спустя мужчина сжал зубы, и смог взять себя в руки.

— Арлин, я совершил ужасную ошибку. Непростительную, — голос Дмитрия, однако, дрожал, говоря о том, что внешнее спокойствие не имеет ничего общего с тем, что творилось у него внутри. — Я заставил тебя платить за то, в чём ты была не виновата. Да и Маша скучала по тебе всё это время. Виктория Ивановна…не была мягким человеком, и Маше было холодно в нашем доме. Я бы хотел… Нет, не так. Я прошу тебя, поедем сейчас к нам. Это не место для старой женщины, которая живет одна.

Арлин не владела собой настолько, чтобы удержать лицо, как сделал это Прокофьев пару минут назад. Она расплакалась, неверяще качая головой. Слёзы текли и текли из её глаз. Она давно смирилась с тем, что её жизнь закончится здесь, среди грязных стен и грязных душ. И это предложение — человеческие условия, теплая постель и родные люди рядом — сломали её и без того хрупкую оборону. Аня подскочила с места и принялась утешать старушку, вытирая её слёзы и что-то ласково приговаривая. Дмитрий отвел глаза. Он не мог на это смотреть.

Штольман, однако, некоторое время глядел на Арлин Мизо, думая, что страсти человеческие ведут к весьма плачевному финалу и задевают не только его участников, но и тех, кто их окружает.

— Что вы собираетесь предпринять в отношении Сюзон? — спросил он у Прокофьева.

— Я думал об этом, — кивнул Дмитрий, всё ещё отводя взгляд. — Я не буду ей ничего говорить. Моя жизнь дала трещину, когда я узнал обо всём. Как это отразится на её жизни, я не могу судить. Знание, что она дочь состоятельной женщины и известного художника и могла жить совершенно по-другому, может свести её с ума. Я не хочу ей такой судьбы! Довольно безумия в этой истории.

Ну, что же! Это было разумно, пожалуй.

— Мы отдали ей камею и сказали, что она дорогая. Скорее всего, она продаст её и уедет! Возможно…

— Да, — кивнул Прокофьев, — я окажу ей помощь. Это я могу сделать.

Штольман кивнул. Он испытывал странную радость от того, что теперь, возможно, жизнь навеки оставшейся на последней картине Мане женщины изменится. Предпосылки к этому были. Сюзон показалась ему довольно разумным человеком. Он не был идеалистом и давно растерял наивность, но сегодня канун Рождества, можно ведь дать шанс чуду.

— Я благодарю вас, — Дмитрий встал и протянул руку Якову. — Вы появились как нельзя вовремя. И, вероятно, успокоили мою дочь. Это просто моё благодарное спасибо. А чек, разумеется, я пришлю на ваш адрес.

Штольман усмехнулся. Коммерсант, много лет держащийся на плаву, вернулся. Можно, пожалуй, не слишком волноваться о его дальнейшей судьбе. Безумие прошло, и всё вернется на круги своя.

А их роль в этом деле окончена.

24 декабря. Три часа дня.

Дорога домой прошла почти в полном молчании. Анна пыталась понять, что она чувствует. Участники всей этой истории страдали столько лет, страдали по-разному. Они так и не смогли найти выхода из этой ситуации, а Полина, наверное, и не хотела этого сделать. Любить человека так, чтобы отринуть весь мир, не видеть света, поддерживая в себе эту болезненную привязанность, получая аномальное удовольствие от своих чувств. Могла ли она что-то с этим сделать? Анна не знала, потому что понимала, что все люди разные и у всех разное душевное и нервное устройство.

Знала ли Аня, чего стоит продолжать жить, когда понимаешь, что нет практически никаких шансов, что человек, которого ты любишь, когда-нибудь будет с тобой? Знала, потому что симптомы походят на сердечную болезнь: в глазах темно, нет воздуха, стены вокруг давят, ноги не идут. Но знала она и другое. Эта боль принадлежала только ей. Никто из тех, кто был с ней рядом не должен был пострадать из-за того, что ей плохо. Её родители или дядя, друзья, которым она была небезразлична, не перенесли бы, если бы она, скажем, однажды решила, что их тепло ничтожно по сравнению с пламенем Штольмана.

Они не заслуживали подобной судьбы и подобного отношения. Сама Анна была ранена. Ранена, как она полагала, на всю жизнь. Она, слушая себя, понимала, что никто и никогда не займет место Якова в её сердце, это было невозможно. Она должна была найти то, что даст ей желание и возможность вставать каждый день и жить дальше. Аня отправилась в Париж и сделала все, чтобы стать доктором. Служить другим и помогать людям — не самое худшее назначение в жизни. По крайней мере это давало ей возможность чувствовать. Радость от появления на свет новой жизни, горе и острую боль из-за смерти пациента. Это была жизнь, и она научилась так жить.

Ей было сложно понять Полину, потому что сама она была другим человеком. Анна вдруг подумала о том, что и Яков не одобрил бы, если бы из-за своих переживаний она стала бы делать глупости и попыталась навредить себе. Штольман повернулся к ней и, будто прочитав её мысли, произнес, взяв её за руку:

— Аня, я хочу тебе рассказать одну историю. Мне она вспомнилась сегодня из-за нашего дела. Наверно, она не совсем к месту, но я хотел бы, чтобы ты об этом знала. Когда я попал в тюрьму, мне стали сниться самые разные сны. Я был удивлен, потому что обычно это случалось со мной редко. Чаще всего я видел тебя. Это всегда были горько-сладкие сновидения, которые при пробуждении дарили и муку, и радость. И однажды, месяца через два после ареста, мне три недели подряд снилось одно и то же: твоя смерть. Я боялся спать, потому что понял, что сон повторялся. Я боялся думать о том, почему мне это снится.

Аня сжимала его ладонь и думала о том, что именно тогда она слегла с лихорадкой и действительно была на грани смерти. Вестей не было, организм был истощен поисками и отсутствием результата и дал сбой.

— Я тогда думал о том, что можно пережить всё: заключение, потерю чести и репутации, все лишения, которые мне были уготованы, лишь бы ты была жива. Пока я знал об этом, всё имело смысл. И я был уверен, что и ты не станешь губить себя ради… Словом, не будешь.

Говорил он спокойно, даже чрезмерно спокойно, но ладонь до боли сжимали Анины пальцы, а в глазах было такое неистовство, что Аня обхватила его за шею, спрятала лицо в его воротнике и принялась гладить его по затылку, приговаривая:

— Ты прав, ты абсолютно прав! Без этого все теряло смысл! Я столько раз отчаивалась, столько раз не могла найти сил, чтобы сделать следующий шаг! Но пока была эта крупица надежды, пока я могла верить, что ты жив, силы возвращались и можно было продолжать идти.

Дышать было трудно, поэтому Штольман мог только обнимать её и гладить по спине, утешая и пытаясь справиться самому.

— У Полины Прокофьевой не осталось надежды, и она не смогла найти в этом мире что-то, что могло дать ей силы жить, — сказала Аня спустя несколько минут, когда слёзы закончились и воздух больше не застревал в лёгких.

— Да, — кивнул Яков, вытирая мокрые дорожки на щеках Анны. — Она не смогла.

— Хорошо, что мы смогли! — она держалась за его запястья, пытаясь уловить выражение его глаз.

— Да, — опять согласился Штольман и поцеловал её руку.

Они действительно смогли.

24 декабря. Четыре часа дня.

Дом встретил их невероятными ароматами и «Тихой ночью», которую распевала Мари, полируя воском перила. Голос у неё оказался потрясающим: чистым и напевным. Аня застыла в прихожей, чувствуя, что Рождество вот оно — наступает. Яков тоже заслушался. Мелодия была из детства, мама тоже часто напевала её, только на немецком, чтобы сделать приятно отцу и его родным. Закрыв за собой дверь, он будто оставил за порогом дело, которым они занимались, и все эмоции, раздирающие его на части.

На душе стало спокойно. Вечером здесь останутся только они с Аней. Не будет больше историй, поражающих своим накалом, не будет изломанных судеб, не будет человеческого горя. Будет только она, ёлка, камин и рождественская ночь. Мари, увидев, что вернулись хозяева, немедленно смутилась и покраснела, перестав петь. Яков почувствовал острое разочарование. Песня ему нравилась. Он вдруг с удивлением увидел, что Мари встретилась с Аней взглядом и кивнула ей, улыбнувшись чуть лукаво. Аня просияла и ухватилась за локоть Штольмана. Она просто лучилась радостью.

— Мари, вы с мадам Агнес сейчас уходите? — спросила Анна. — Или позже?

— Сейчас, мадам! — ответила горничная, пряча баночку с воском в карман передника. — У нас уже всё готово. Я поеду за братом, а мадам Агнес уже ждут дома.

— Очень хорошо! — кивнула Аня. — Тогда подарки будем дарить сейчас!

Через полчаса снабжённые приятной суммой денег и несколькими отрезами ткани повариха и горничная, отправились к своим родным, радуясь прекрасному дню, празднику и хорошему настроению. Нет, всё-таки им обеим очень повезло, когда они стали работать в этом доме! Где еще в Рождество получаешь настоящий выходной и возможность отдохнуть? На их веку такого не случалось ни разу.

Штольман закрыл входную дверь и повернул в замке ключ. Всё. Теперь всё так, как должно быть.

— Пойдём в гостиную! — Анина рука обвилась вокруг его локтя, и она потянула его к арке.

Штольман шагнул в комнату и замер. На самой верхней ветке ёлки серебрился, переливался и невыносимо сверкал огромный шар. Поверху на него будто насыпали снежной крупкой, а снизу можно было увидеть отражение всей комнаты и язычки пламени в камине. Это был он, его шар из детства. Как? Как она узнала? Как она успела?

Он повернулся к Ане, встретился с ней взглядом и увидел, что она уже прочитала всё, что творилось у него внутри, и слова ей по обыкновению не нужны.

— Я его увидела во сне, — немного неловко улыбнулась она. — Сразу же, как ты про него рассказал. А в лавке у господина Петье я еще неделю назад такой приметила. И вот он здесь! Теперь он наш. И Рождество снова стало Рождеством.

У Штольмана не было слов. Память возвращала его в тот день, когда он маленький, прищурившись, смотрел на такой же шар, сидя у подножия ели, пытаясь определить, почему в отражении всё как будто перевернуто. Отец с матерью танцевали вверх ногами, и это его ужасно веселило. Он вдруг понял, что это больше не воспоминание, которое приносит боль. Это воспоминание, которое приносит печаль, а это совершенно иное. Когда ты смотришь на шар тридцатилетней давности, держа за руку человека, который знает, что он для тебя значит, это уже не так страшно.

— А еще я попросила мадам Агнес сварить «Горячий лимон», — Аня подошла совсем близко, заглядывая ему в глаза. Она пока не понимала, лучше она сделала или хуже, сделав его воспоминания реальными. — Такой, как делают в Германии. Я подумала, что это будет хорошо! Ведь для тебя это было важно когда-то. Я была неправа? — она не могла прочитать его взгляд, и это её тревожило.

— Нет, — прочистил горло Штольман. — Ты была права. Это удивительный подарок. Самый удивительный и неожиданный подарок на свете.

Рождество

— А это традиция из твоего детства? — спросил Штольман, глядя, как Аня ставит на окошко тоненькую свечку в глиняном блюдце.

Близилась полночь. Они накрыли скромный, но очень вкусный стол в гостиной, и Яков держал в руках толстостенный хрустальный стакан с горячим лимонным напитком, пахнущим гвоздикой. Он помнил этот вкус. Когда он стал старше, то несколько раз пил такой, но никогда он не совпадал с тем, который он пробовал дома. Сегодня же всё было правильно, всё повторилось так, как было нужно.

— Да, — улыбнулась Аня, поворачиваясь к Якову. — В Рождество мы всегда зажигали свечу и ставили её у окна. Бабушка говорила, что это даст Богородице знать, что в этом доме ей найдется место в эту ночь и её не погонят прочь давать Христу жизнь в сарае. Каждый год мы ждём её у нас, чтобы показать, что не все люди потеряли милосердие, что любовь всё ещё наполняет людские сердца. Вот такая традиция!

Штольман любовался ей. Они не стали зажигать свет, поэтому только свечи и угли в камине освещали её. Она надела свою кружевную пелеринку, а волосы убирать не стала, и они сейчас укрывали её колечками локонов до самой талии. Якову она напоминала женщин со старых картин, прочно увязывающих прошлое с настоящим и совершенно неземных.

— Это очень красиво, — сказал он. — Очень милосердная и добрая традиция.

— Да! Ты прав! — Аня села к нему на колени и стала рассматривать, как отблески света делают то резче, то мягче черты его лица. Он был сейчас умиротворен и совершенно расслаблен. Она провела рукой по жемчужному галстуку, одному из тех, который она подарила ему сегодня. Ей так надоели мрачные тона и чёрный цвет, что она решила сменить похоронные оттенки его гардероба. Штольман, увидев всё это великолепие, только качал головой. Она просто прочитала его мысли. Он сам недавно думал о том, что пора переходить на яркие цвета. Она отправилась к его портному и попросила по уже отснятым меркам сшить всю необходимую одежду на зиму и весну, заплатив за объём и спешность повышенную цену. Теперь, глядя на новые силуэты и необычные ткани, он вспоминал те годы, когда он только приехал в Затонск. Тогда его гардероб был не в пример интереснее, чем впоследствии.

Второй важный подарок, не считая приятных мелочей, стоял сейчас на столике у стены. Когда Аня успела это сделать, Штольман опять не представлял. Анна нарисовала акварель. Удивительную. Совершенно невероятную. Он поставит её на свой рабочий стол и будет смотреть на неё, когда попросит душа. Картина вышла светлая, трогающая что-то внутри. Там был он сам и она в его старом кабинете в Затонске. Они сидели за его столом и пили чай из стаканов с подстаканниками. Аня что-то рассказывала ему, размашисто жестикулируя, а он сам посмеивался, глядя на неё поверх стакана.

«Это точно мы! — сказала Анна. — Истинные мы! Разве это не показывает нас такими, как мы есть?» Так оно и было. Делать с ней одно дело. Делить с ней стол, чай и жизнь. Слушать её возмущенный, или нежный, или горестный рассказ. Смотреть на неё и видеть красоту её лица и души. Быть счастливым, просто делая это. Всё это было на картине, просто видеть это мог только он. Для всех остальных эта акварель была обычным бытовым сюжетом.

Его подарок был, верно, банальным, но ему показалось, что это именно то, что нужно. Яков шел к Полю и увидел в витрине кольцо. У Ани было кольцо, то самое, которое досталось от его матери, но оно было на современный взгляд несколько громоздким, хотя Аня носила его не снимая. Взгляд Штольмана зацепился за три тонких золотых нити, переплетающихся в замысловатом, но очень лёгком узоре, и он подумал, что именно оно должно быть у его Ани. Её собственное, то, которое он сам выбрал для неё. Когда старый мастер показал кольцо Штольману и сказал, что изнутри на нём выгравирована надпись на древнееврейском «Любовь не имеет конца», Яков понял, что должен его купить. К нему он взял еще браслет в таком же стиле, и вышел комплект. Пусть это было банально, но ему это показалось правильным.

Часы на каминной полке показывали без двух минут полночь. Рождество почти наступило. Они едва успели к одиннадцати. Слишком многое сегодняшний день вскрыл в их душах, чтобы они легко смогли выпустить друг друга из объятий. Иногда через телесное единение можно излечить сердечную боль, и похоже им сегодня это удалось, хотя они спохватились в последнюю минуту и чуть было всё не пропустили. Вышло несколько скомкано, но очень душевно. Это лучшее Рождество за тридцать лет. Любимая женщина в объятиях, покой на сердце, тепло дома и радужные перспективы на будущее. Что могло быть лучше?

Большие часы в холле под лестницей глухо бумкнули и принялись трезвонить, оповещая Анну и Якова о наступлении нового дня.

— С Рождеством, любимый! — Аня отклонилась назад и ласково посмотрела на Штольмана.

— С Рождеством! — улыбнулся он и поцеловал её.