Детективное агентство "Анна и её духи". Шестое дело

Свобода

Анна отложила перо и с наслаждением потрясла занемевшими пальцами. У-у-уф! Наконец-то! Теперь целая неделя свободы! Она только что закончила доклад на тему «Венозные трофические язвы нижних конечностей», который должна сдать своему куратору перед недельным перерывом на пасхальные каникулы. Пасхальными они назывались весьма условно, потому как сам праздник прошел две недели назад, но в больнице дел оказалось невпроворот, поэтому в положенные даты перерыв сделать не удалось, что Аню на самом деле только радовало. Тёплый май, когда в Париже температура поднялась до двадцати трех градусов, для отдыха ей нравился гораздо больше. Сейчас Аня отправит свой трактат в больницу, и на целую неделю о делах можно забыть! Какое счастье!

Аня любила свои работу и учёбу, но сейчас ей хотелось сделать перерыв. Слишком много нервов было потрачено на то, чтобы перерезать последние нити, тянущиеся к ним от Крутина, справиться с гипнозом и его последствиями и немного восстановиться после всей этой истории. Яков нырнул из огня да в полымя, потому что к нему обратился один весьма высокопоставленный чиновник с просьбой найти шантажиста, который угрожает безопасности его семьи, а главное — карьере, и он увяз в этом деле, которое, как водится, оказалось гораздо глубже, чем предполагалось изначально. Штольман однако ни разу за это время не позволил ей одной добираться до больницы и домой. Отвозил её с утра и забирал вечером, хотя, бывало, падал от усталости. На все её просьбы мрачнел и молча поджимал губы. Аня понимала, что для его спокойствия лучше не перечить. Тем более, что Яков опять работал на износ. Вот и выходило так, что майские каникулы были сейчас очень кстати.

Аня вдруг улыбнулась. На лестнице послышались знакомые шаги. Она повернулась и стала ждать. Пару секунд спустя дверь распахнулась, и на пороге появился Яков, довольный, слегка взмокший, потому что за окном было скорее лето, а не весна, и улыбающийся. Анино настроение немедленно взлетело до невиданных высот. Обед, а он уже дома, и значить это могло только одно.

— Свобода! — сказал Штольман и стащил пиджак. Он всё утро бегал по городу, и сил быть при параде у него больше не было. Аня наблюдала за ним с интересом. — Дело закрыто! Господа шантажисты-контрабандисты в тюрьме, чек у меня в кармане, никаких клиентов сегодня больше не предвидится!

Он с наслаждением развязал галстук и мстительно швырнул его на кресло. Его педантичная натура никоим образом на это не отозвалась — видно, тоже считала, что слишком жарко, чтобы обращать на это внимание. Расстегнув наконец жилет, Штольман рухнул на стул около Ани и принялся её рассматривать, подперев подбородок ладонью.

— А ты? Закончила свои записки инквизитора? — спросил он, отмечая здоровый румянец и общий довольный вид его Анечки.

— Венозные трофические язвы нижних конечностей? — спросила Аня, радуясь его присутствию, хорошему расположению духа и домашнему виду. Сколько его наглухо застегнутые костюмы ей крови попили, кто бы знал! — Конечно. Слушай же! Первоначально на коже голени, обычно в области медиальной лодыжки, появляется участок гиперпигментации, возникновение которой связано с отношением в дерме гемосидерина, — продекламировала она строгим врачебным голосом, посматривая на него свысока. Ей бы пенсне еще, была бы их вылитый старенький профессор, который читал им курсы по акушерству.

— Хватит, хватит! — замахал руками Штольман. — Это звучит по меньшей мере угрожающе!

Аня рассмеялась. С этим не поспоришь!

— Ты главное скажи — теперь всё? Больше тебя на ближайшую неделю не будут тревожить язвы, патологии, анализы и прочее?

— Нет, я абсолютно свободна и очень, очень рада, что ты дома, без галстука и в таком хорошем расположении! — улыбнулась Аня и погладила Якова по свившимся от жары и влажности в тугие колечки кудрям.

— Очень хорошо! — так же радуясь, сказал Штольман. — Значит, мы проведем это время вместе! Всю неделю! Без галстуков, как ты заметила!

— Отличная идея, — решила Аня. — Тем более, что галстуков я и так не ношу! Тут мне даже и делать ничего не нужно! Но у тебя уже есть план? У тебя ведь всегда есть план!

— Конечно, — поцеловал её ладошку Яков. — Прямо сейчас мы идем на пикник! У меня уже все готово!

Пикник

— Вот скажите мне, Яков Платонович, — спросила Аня и подпёрла рукой щёку. — Как вы тогда, в Затонске, умудрились организовать наш пикник? Мы ехали к нужному месту полчаса, не меньше, а всё выглядело так, будто только что из ресторации!

Они устроились на широком пледе у излучины реки, скрытой от посторонних глаз пышным подлеском. Мадам Агнес вручила им такую корзину, что Штольману оставалось только присвистнуть про себя, глядя на количество еды, приготовленное заботливой кухаркой. Он, конечно, проголодался, но не настолько, чтобы съесть всё это разом. Но спорить с мадам Агнес он не стал. Во-первых, это было бесполезно, а во-вторых, она и так пыталась его накормить посытнее всякий раз, когда выдавалась такая возможность. Он прямо-таки видел, как в глазах женщины загорались жалость и лозунг «худоба ты моя разнесчастная» (она так однажды назвала своего больного астмой сына и потрепала его по голове, а Штольман был тому свидетелем). Теперь Яков чувствовал, что и сам он близок к этой участи, и не знал, как на это реагировать. Заботу он пока мог переносить спокойно только от Ани и ко всем остальным был настроен с подозрением.

Аня решила, что она не сдвинется с места до самого вечера. Она знала все положенные этикетом правила — женщина не должна есть много, нужно оставлять на тарелке еду и вообще всячески выказывать отсутствие аппетита — но как прикажете оставаться равнодушной, когда мадам Агнес приготовила столько всего вкусного да еще положила бутылку её любимого грушевого лимонада? Нет, мама была бы в ужасе! Как хорошо, что они здесь с Яковом только вдвоем. Он был только рад, что она хорошо ест. Он частенько ей говорил, что тревожится из-за того, что она похудела.

— Это, Анна Викторовна, останется моим маленьким сюрпризом. Иначе, как поверить в волшебство? — усмехнулся Яков, сдвинув на затылок шляпу-канотье. Ему было так хорошо, что даже не верилось. Светило солнце, было тепло, но не жарко (слава отсутствию галстуков и посторонних глаз!), Аня была рядом, они шутили и просто наслаждались моментом. Все дела были закончены, а впереди их ждала целая неделя свободы — что еще нужно для счастья?

Аня недовольно поморщилась, а потом легла на спину, зажмурилась и стала смотреть на лучи солнца, пробивающиеся сквозь ставшую уже густой листву. Господи, как, оказывается, может быть прекрасна жизнь! Как она могла об этом забыть? Сколько всего удивительно прекрасного произошло с ней с начала зимы! Просто целая жизнь, втиснувшаяся в пять месяцев!

— О чём ты думаешь? — спросил Штольман, который следил за её лицом. Она была сама, как маленький лучик, — искристая и солнечная.

— О том, что я тебя люблю, — ответила Анна. Это было так. Всё то, что сейчас пришло ей в голову, можно было охарактеризовать этой фразой.

Яков затаил дыхание. Нет, к этому привыкнуть невозможно! Как просто она об этом говорит. И нельзя заподозрить её в неискренности. Он видел выражение её лица.

Она не дала ему сказать о том же, вдруг перевернулась на живот, сверкнула глазами и сделала лисью мордашку.

— А ты знаешь, что про эти места ходят всякие страшные слухи? — спросила она Якова лукаво.

— Да? — удивился Штольман и осмотрелся. Место, как место. Лес, луг, речка.

— Тут неподалеку есть какой-то загадочный пруд, и Мари сегодня умоляла меня туда не ездить. Я пообещала, что поедем сюда, так и это не слава Богу!

— А это почему? — поинтересовался Яков. Загадочные пруды, подумать только.

— А потому что в речке Марне живут русалки! — весело ответила Аня. — Они утаскивают молодых парней под воду, заманивая их своим пением!

— Хмммм, — поднял бровь Штольман. — Я рад, что мой почтенный возраст не дает мне ни единого шанса быть утащенным под воду!

Аня покатилась со смеху.

— Почтенный возраст! — смеялась она. — Почтенный возраст! Яша! Какой нонсенс!

Яков развеселился вместе с ней, очень уж заразительно она потешалась над его словами.

— Они тебя первым утащат! — сказала Аня, успокоившись. — И никуда не отпустят! Я бы на их месте так и сделала!

— Вот оно как! — улыбнулся Штольман, впрочем, польщенный.

— Да, — кивнула Аня, лучась от радости.

— Ну, тогда радуемся, что ты не русалка, — серьезно сказал Яков. — А то пришлось бы мне спускаться на речное дно. Я бы тоже не согласился оставаться здесь без тебя.

Аня широко улыбнулась, перебралась поближе к Якову, и они оба устроились на одеяле, рассматривая проглядывающие через листву облака.

Пикник вышел замечательным!

Находка

— Яша, я так засну! — пробормотала Аня, которая действительно уже приладилась к плечу Штольмана, сплела свои пальцы с его и теперь пыталась удержать глаза открытыми. Слишком спокойно было ей сегодня. Слишком хорошо было просто лежать рядом с Яковом. Покой им выпадал редко, следовало ловить момент, а не проваливаться в сон.

— Ну так и спи, — так же полусонно ответил Штольман. — Никто не помешает.

Он тоже неожиданно для себя расслабился так, что не хотелось шевелить ни рукой, ни ногой. По сравнению с утром, суетливым и заводным, контраст был разительным. Ему никогда раньше не приходило в голову, что вот такое времяпрепровождение — безмятежное и благостное — наполняет тело и разум приятной звенящей пустотой и бездумьем. Это не лень, как раньше ему казалось, это способ отрешиться от сумятицы и сутолоки жизни и дать отдых мозгу. Раньше такой вид разгрузки был ему незнаком.

— Не могу, — покачала головой Аня, и Штольман почувствовал, как её губы мазнули по его плечу. Даже сквозь хлопок кожа загорелась, и Яков улыбнулся. Нет, спать он совсем не хочет.

— Почему? — спросил он Аню, не открывая глаз.

— Жалко время тратить на сон! — сказала она, но прижалась сильнее и покрепче обняла за его за локоть. — Хочу с тобой побыть!

— Хорошо, — согласился Яков. Он вообще был сегодня в настроении согласия. Попроси она его поехать сейчас на сборище серийных убийц, чтобы им помешать (что еще нужно женщине для счастья?), он бы даже рассмотрел это предложение. Вот ей-богу! — Давай побудем вместе!

Он прижал её ближе и удовлетворенно вздохнул, положив ладонь на её бедро, прикрытое тонким слоем шёлка. Нет, как же хорошо он придумал поехать на пикник!

— Нет, Яша, — покачала головой Аня, но руку его не убрала, а напротив — приподняла бедро, чтобы ему было удобнее. — Это тоже неправильно.

— Да? — изумился Штольман и провел ладонью до самой коленки, чувствуя, что дымка расслабленности начинает размываться, и сон убегает от него. — Почему это?

— Потому что! — Аня подскочила и встала над Яковом, заслонив свет. Он открыл один глаз и посмотрел на её возмущенное личико. — Потому что тогда мы точно не поговорим! Вообще!

Яков довольно улыбнулся. Аня подняла бровь и задрала подбородок.

— Я пойду к речке схожу, освежусь! — сказала она. — А ты лежи и… всё!

Она решительно развернулась и отправилась к берегу реки, желая не думать о том, что она оставляет Штольмана без галстука лежащим на пледе. Нет! Разговаривать, значит, разговаривать!

— Ну что же. Всё, значит, всё! — пробормотал в унисон с ней Яков, надвинул канотье на глаза и улёгся обратно, закинув руки за голову.

Аня дошла до излучины, где берег был особенно крут, встала на самый краешек и подставила лицо ветру. Замечательно! Это немного охладило её пылающие щёки, но спустя секунду приятный холодок сменился ледяным порывом. Анне вдруг стало жутко. Она никогда не боялась встречи с духами, но сейчас всё в ней говорило — не поворачивайся! Ну почему, почему она ушла от Якова? С ним всё было бы по-другому! Лёд не таял, напротив - уже весь позвоночник заиндевел, плечи покрылись мурашками, а волосы на затылке встали дыбом. Кто бы ни был позади, он подходил ближе. Аня не могла заставить себя повернуться. Она знала, что то, что она увидит, будет ужасающим.

— Правильно! — прошелестел около уха женский голос. — Правильно! Не поворачивайся!

Аня с облегчением выдохнула. Слышать около себя этот безликий голос и чувствовать леденящее дыхание на шее было омерзительно, но так она по крайней мере могла совладать с выскакивающим из груди сердцем и невозможностью дышать.

— Не смотри! Но запомни! Я — номер пять! — сбоку замаячила жуткая тень, и Аня стиснула руки перед грудью, стараясь не жмуриться. — Там. Внизу. Я там!

Покойница слева рассыпалась серой пылью, а Анна хватала ртом воздух, стараясь прийти в себя. Внизу. Нужно идти вниз. Она осторожно спустилась туда, где берег совершенно зарос рогозом и осокой. Каждый шаг давался ей всё тяжелее и тяжелее, снова навалились страх и нежелание смотреть на то, что ждёт её впереди. Вот оно, это место. Аня поняла это по ледяному цветку, распустившемуся под сердцем. Вдруг она застыла на месте. В примятых стеблях камыша виднелся угол чемодана. Крышка была открыта. А внутри… Аня заметила только посиневший палец ноги и дальше смотреть не смогла. Подобрав юбки, она развернулась и побежала к Штольману.

— Яша, — завопила она, добежав до Якова. Тот мгновенно сел, сдернув шляпу с лица. — Я нашла труп!

Штольман, убедившийся, что Анне непосредственно ничего не угрожает, поднял брови.

— Анечка, тебя не было минут семь от силы. Вот объясни мне, пожалуйста, как ты умудрилась найти труп за такой короткий срок?

Полицейские разочарования

Комиссар Этьен Эжени был в бешенстве. Это был не просто отвратительный день — это был день, который нес ему многочисленные проблемы, головную боль и неприятный разговор с начальством. Труп многодневной давности, в чемодане, и в такой кондиции, что страшно взглянуть! Два молоденьких констебля до сих пор в кустах и выйти оттуда не в состоянии. Да что там говорить — сержанты, опытные и видавшие виды, по цвету сливались с окружающей их листвой. И он сам, хоть за свою жизнь каких только покойников не перевидал, лишний раз в сторону чемодана не смотрел. От греха подальше.

— Ну что там? — спросил мужчина, когда инспектор Мажен поднялся к нему наверх.

— Страх Божий, Этьен, — покачал головой Патрик и достал сигарету. — Я за всю жизнь такого не видал.

— Женщина?

— Нет, — с наслаждением затянулся инспектор. Запах табака его обычно успокаивал, но не сейчас.

— Нет? — изумился комиссар. Он ведь видел… видел, не слепой же он.

— Нет, — скривился Мажен, потому что, вспомнив, что он видел внизу, курить больше не мог. Сигарета отдавала привкусом разложения. — Торс женщины. И ступня.

Эжени открыл рот и уставился на коллегу.

— Ступня мужская, — добавил инспектор и достал следующую сигарету. Стоять просто так он не мог. — Идентифицировать никого нельзя. У женщины нет головы и конечностей, а у мужчины нет… всего остального.

Комиссар сглотнул. День из отвратительного превратился в катастрофический. Два разобранных неопознаваемых трупа, зверски расчлененных, к которым нет пока ни малейшей ниточки. В городе орудует мясник, а сделать в обозримом времени ничего не получится — да начальство ему голову оторвет, а после ежедневно станет снимать тонкую стружку, пока не останутся от комиссара Эжени одни кости.

— Иди займись транспортировкой, — мрачно приказал Этьен инспектору. — Тут пора заканчивать.

Мужчина кивнул и пошел вниз, а комиссар два раза вздохнул, готовясь, и посмотрел наверх, где у деревьев стояли два человека, которых Эжени на дух не выносил. Штольманы. Его непрекращающаяся головная боль. Кара небесная. Посмотрите-ка, он её обнимает! Страшно ей! Трупы в зарослях находить не страшно, а теперь страшно! Вот что их сюда понесло? Корзинка для пикника дала ответ на этот вопрос. Романтики им захотелось! Покойник вам, а не романтика! Как только эти двое тут появились, сразу всё вверх дном встало. Нет, конечно, они помогали во всех сложных случаях и помогали со знанием дела, но как же они его раздражали! Женщина-следователь! Где это видано? Никакого уважения к мужскому полу! Хотя нельзя сказать, что сам Штольман выглядел из-за этого хоть на грамм менее мужественно, но ведь должен же хоть в чём-то быть порядок?! Стоят, о чём-то говорят, голубки просто! Притащили ему на участок труп, а теперь воркуют!

— Господин Штольман! Госпожа Штольман! — саркастично поздоровался комиссар, подойдя к Якову и Анне, которых уже допросил сержант, но попросил не уходить, пока с ними не поговорит начальство. — Доброго дня!

— Добрый день, комиссар, — сдержанно кивнул Яков, который видел, что мужчина не в духе.

— Что же вы так неосмотрительно места для отдыха выбираете? — ехидно поинтересовался Этьен.

— Так вышло, — коротко ответил Штольман. — Долго она там лежит?

— Порядком, — машинально ответил комиссар и тут же разозлился так, что у него чуть ли пар из ушей не повалил. Что себе позволяет этот без году неделя здесь живущий человек? Он тут вопросы задает! Он! — Это не ваше дело, господин Штольман! — повысил тон Эжени и снял шляпу. Пекло неимоверно. — Не вздумайте лезть в расследование! Вас оно не касается.

Штольман помолчал, дернул уголком рта, но после пересилил себя и сказал:

— Разумеется. Просто не мешало бы проверить сводку по городу. Полагаю, что это не единичный случай!

Комиссар замер, подавил желание грязно выругаться и тяжело вздохнул. Он не любил эту парочку, но вынужден был признать — в сыскном деле они могли дать фору многим. К словам Якова следовало прислушаться.

Это...

Мадам Агнес тут же увидела, что на Ане лица нет, когда она и Яков вернулись домой. Услышав, что на Марне нашли труп, да еще какой, кухарка и горничная принялись истово креститься и причитать. Мари даже сказала, что ведь говорила, что не нужно туда ходить.

— Русалки это, русалки! — кивала она головой, комкая в руках передник. — Утащили несчастную и замучили.

— Если у здешних русалок нет ампутационной пилы или топора, то это вряд ли сделали они, — сказал Штольман, которому порядком надоела эта суета. К тому же Аня была бледной и растерянной, и ему хотелось, чтобы она легла хоть ненадолго. Не так он хотел, чтобы прошел их пикник, не так!

Женщины хором ахнули и поспешили скрыться в кухне, чтобы обсудить всё в подробностях, не обременяя хозяев дома своим многословием. Они вообще были людьми понимающими, просто новости были поразительными. Смолчать им было трудно.

Аня поднялась за Яковом наверх, шагая почти бездумно. Её только сейчас догнало потрясение, поэтому ей было холодно, её трясло и хотелось сесть.

— Аня, — позвал Штольман, когда они зашли в их спальню. — Давай ты приляжешь!

— Нет, — покачала головой Анна. — Я не хочу. Я боюсь снова увидеть… это.

Штольман поднял брови. Она второй раз за сегодня называла призрак этой странной формулировкой. Обычно Аня всегда говорила она или он, если приходил призрак, и это было необычно.

— Почему ты так называешь покойную? — спросил он и накинул на Анну шаль, которая лежала на стуле. Он видел, что ей холодно, несмотря на то, что в комнате было душно.

— Понимаешь… — Аня замялась, пытаясь сформулировать, что именно она чувствовала, когда встретилась с привидением. — То, что ко мне пришло, это не женщина. И не мужчина. Это… страшно.

— Ты же слышала, что говорили констебли, — заметил Яков. — Там мало что осталось от бедной женщины. Неудивительно, что ты её боишься.

— Нет, нет! — Аня взяла его за руки и почти с отчаяньем посмотрела ему в глаза. Ей тут же стало легче. Почему она никогда не думала, что он понимает её? Что он на её стороне? Ну вот же, вот, всё как на ладони! Почему же она была слепа? — Не так, Яша. Ты когда был маленький и просыпался по ночам, чтобы… ну, попить или сходить в уборную, лежал на кровати и боялся даже ногу спустить на пол, потому что там, внизу, тьма и неизвестно кто мог вытянуть свою костлявую руку из-под постели и утащить тебя в темноту? А вокруг только тишина и мрак, и сердце замирает, и ты даже дышать перестаешь и не можешь и пальцем пошевелить?

Она говорила поспешно, прерывисто, вглядываясь в его лицо и держась за его запястья, и у Штольмана дрогнуло сердце. Он вспомнил, как по ночам в дортуаре испытывал то же самое. Помещения были огромные, гулкие, и несмотря на то, что лежал он там рядом с тридцатью мальчишками, чувствовал он себя всё равно одиноким. Одиноким и потерянным. И страшно ему становилось. Он потом справился с собственной слабостью, но пару лет ему было довольно тяжело в этом отношении.

Он кивнул, и Аня с облегчением выдохнула. Он её понял. Как, впрочем, всегда.

— Так и с…этим. Она не просто женщина. Она что-то большее, жуткое, страшное, будто ползущее из болота или из-под кровати ночью. Я на неё не посмотрела. Да. Не потому, что она была изуродована, а потому что я боялась увидеть не привидение. А кого-то гораздо, гораздо страшнее!

Штольман поднял брови. Вот еще новости! Такого в их практике еще не было. Чтобы Аня по-настоящему — до дрожи и заледеневших пальцев — боялась какого-то духа? Это ему совсем не нравилось!

— Надеюсь, она тебя больше не побеспокоит! — хмуро сказал Яков, и Аня удивила его еще больше. Она вздрогнула, с силой сжала его запястья, которые так и не отпустила до этого момента, и произнесла:

— Я тоже очень на это надеюсь! Очень!

Штольман прижал её к себе и принялся поглаживать по дрожащей спине, приговаривая что-то утешительное и чувствуя, как Аня расслабляется под его руками. Бедная, бедная его Анечка! Достался же ей этот дар! Ну ничего, ничего! Он никаким… этим… не даст ей навредить! И прийти не даст! Дело они раскроют и все по полочкам разложат. И никто Аню беспокоить не будет!

Шедевр эпистолярного жанра

Утром Штольман проснулся раньше, чем Аня и обнаружил, что снова во сне обнял её руками и ногами со всех сторон. Странная новая привычка, которая изумляла его. Он не умел делить постель. Ему нужно было пространство, объятия его раздражали и мешали спать. Кто бы мог подумать, что теперь заснуть он будет в состоянии только тогда, когда точно будет уверен, что никуда Аня не денется, что утром он обнаружит её рядом с собой. Он старался не слишком её стеснять, но утром вновь получалось, что даже во сне его тело восстанавливало установленный подсознанием порядок вещей. Аня оказывалась в капкане его объятий, а он сам просыпался выспавшимся и необыкновенно довольным жизнью. Его это пугало. Последние шесть лет у него была хроническая бессонница и накатывающие порой приступы отчаяния. Яков отвык, что у него может быть всё хорошо, что ему может быть хорошо. Что он может быть счастлив. У него так не бывает.

Аня пошевелилась и недовольно завозилась. Она тоже привыкла к тому, что она просыпается в объятиях Якова, поэтому, почувствовав, что он отстранился, Анна немедленно замерзла и стала искать, куда делся Штольман. Мужчина улыбнулся и снова лег ближе, прижав её к себе. Аня удовлетворенно выдохнула и затихла, забросив ногу на его бедро. Снов дурных ей сегодня не снилось, несмотря на вчерашние события, и ей удалось хорошо выспаться. Она тоже избавилась от ощущения безысходности и нервного, прерывающегося сна, долгое время являющимися её постоянными спутниками. Париж будто разделил её жизнь на до и после. «До» временами заставляло её страдать, «после» делало счастливой. Штольман решил, что вставать не будет. Нужно дать ей поспать, а подумать он может и в постели. Чудо-юдо, которое пришло вчера к Ане, сказало, что оно пятое. Логику покойных понять было нелегко, но тут можно было предположить, что жертва была пятой в списке убитых от руки злоумышленника.

Или нет? То, что Аня чувствовала по отношению к духу, Якова настораживало. Что еще за страшная история, похожая на те, которые так любят рассказывать дети? Почему этот призрак так напугал её? Женщины вообще более чувствительны к миру тонких материй и интуиции, а Аня тем паче. К её словам следовало прислушаться, но с чего начать? Идентифицировать трупы будет крайне проблематично. Нет лиц, нет отпечатков, нет ничего, что могло бы хоть как-то указать на личность убитых. И почему такой набор — торс и ступня? Нет, тут нужно действовать гораздо более скрупулезно, чем привык комиссар Эжени. Он был человек в принципе неплохой, но слишком приросший к месту. Мало у него мобильности. Он привык к рутине. Кражи, разборки мелких банд, пару раз в год поножовщина на складах или на рынке. Ну убийство какое-нибудь захудалое изредка. А тут такое — расчлененные тела, пока без возможности опознания и полнейшая растерянность, как быть дальше. Разозлишься тут, пожалуй. Нет, нужно ему помочь. Яков нутром чуял, что добром все это не кончится.

— Круассанами пахнет, — пробормотала Аня и поцеловала Штольмана в ладонь. — Мадам Агнес опять решила сделать на завтрак выпечку. Она явно считает, что мы с тобой слишком худосочны, чтобы быть хозяевами особняка. Нам нужно набрать пару фунтов.

Яков улыбнулся. Аня проснулась, и все мысли разом переключились с делового уклона к радостному.

— Согласен с тобой, — сказал он и поцеловал Анну в ухо. Та довольно замурчала и прижалась к нему сильней. — Мари вчера чистила мой пиджак, так я прямо видел, как она сокрушается, что у меня такой несолидный размер. Все хотят нас откормить.

Аня хихикнула, открыла наконец глаза, повернулась к Якову и легла так, чтобы почти соприкасаться с ним носами.

— Как же мы с тобой за преступниками будем гоняться, если станем толстые и неповоротливые? — хитро спросила она.

— Это будет нелегко, — покивал Штольман. — Придется нанимать легконогого помощника, а самим представлять собой аналитический центр.

— Ужасно, — скривилась Аня, подумав пару секунд. — Никакой выпечки! Только фрукты и овсянка.

— Согласен! — серьезно поджал губы Яков. — Я не готов лишать себя удовольствия гоняться с тобой за преступниками.

Аня просияла, поцеловала его в кончик носа, вскочила с постели и, напевая песенку про деревянные сабо, пошла в ванную.

Приведя себя в порядок, Анна и Яков спустились вниз, чтобы позавтракать. Когда они проходили мимо входной двери, раздался звонок. Штольман открыл и обнаружил на пороге своего приятеля и по совместительству помощника префекта, Поля Мартена.

— Доброе утро, дорогой Жак, — воскликнул неожиданный гость. — Доброе утро, Анна! Ты не представляешь, насколько я рад, Жак, что ты решил приехать в Париж и обосноваться здесь со своей очаровательной женой. Без вас моя жизнь была бы беспросветно скучна!

Яков улыбнулся, а удивленная Аня подошла ближе.

— Я получил твою записку вчера, Жак. Получил и решил, что должен лично зайти к вам с утра, чтобы сказать, что я был просто счастлив её прочитать. Позволь!

Штольман ухмыльнулся и прислонился к косяку, сложив руки на груди.

— Поль, — продекламировал помощник префекта. — Не было ли у тебя за последнее время непристроенных лишних конечностей или женских голов? Это очень важно! Это же великолепно, дорогой Жак! Просто великолепно!

Яков пропустил широко улыбающегося Поля в дом и сказал:

— Проходи! Нужно поговорить!

Отличное начало дня

Поль в отличие от Якова и Ани был не обременен мыслями по поводу своего телосложения, поэтому булочки с шоколадом, сахарным маслом и карамелью оценил и не стеснялся на них налегать, запивая крепким кофе со сливками. Разговор об утерянных конечностях решили отложить, потому как утро было раннее, и Поль не позавтракал. Шутки шутками, но помощник префекта знал, что просто так Яков бы писать ему не стал, да еще о таких вещах, следовательно, нужно настраиваться на серьезный разговор и не менее трудоемкую работу. А пока можно немного расслабиться и позавтракать в компании друзей. Тем более, что делать это было необыкновенно приятно.

Поль в последние несколько месяцев, с тех пор, как Штольман и его жена переехали в Париж, стал пристальнее присматриваться к своей жизни. Невольно сначала, а после уже и сознательно. Он вдруг осознал, что, захлебываясь в перипетиях своей работы, любимой и весьма увлекательной, он разучился делать паузы и наслаждаться моментом. Нет, он отдыхал, конечно, и ценил приятный вечер с дамой в опере или ресторане, но это было походя, как бонус что ли, после тяжелой рабочей недели. Штольман раньше был таким же. Для него целью были анализ действий преступника, погоня за ним и апогей — арест. Он тоже умел расслабиться в соответствии с привычным об этом представлении: выпить рюмку коньяку, сыграть партию в карты, провести вечер с друзьями. А дальше — новый забег, азарт и поимка преступника. Сейчас все изменилось. Поль в первый раз за много лет видел, что Яков на самом деле живет прямо здесь и сейчас. Не стремится начать новое дело, не выглядит напряженным. Штольман радовался настоящему, и это было удивительно. Зимой, когда Поль впервые увидел друга после долгой разлуки, тот таким не был. Он вообще был не похож на себя обычного и тем более — сегодняшнего. Усталый, постаревший и будто поблекший вариант самого себя.

Сейчас всё было по-другому. И это сделала Анна, это несомненно. Поль подумал, что он сам был готов влюбиться в это жизнерадостное, искрящееся энергией существо. Она была очень красива. Не той красотой, которая была модной сейчас. В ней не было нарочитой яркости, броской манеры говорить или желание преподнести себя суфражисткой, борцом за права женщин или Бог знает кем еще. Политические течения сейчас были весьма популярны. Ей не нужно было это делать. Своей жизнью она делала гораздо больше, чем все те, кто кричит о попранных правах и угнетении. Аня училась на врача и собиралась открывать свою практику. Работала с мужем в детективном агентстве. Не страшилась полицейской работы и опасности. Удивительная женщина. Вокруг неё царила гармония. Она была счастлива, это тоже было заметно, и вместе с ней счастливы были все вокруг. Дом, недавно заброшенный, преобразился, Мари и мадам Агнес радовались каждому дню, на курсах все те, кто работал вместе с Аней, отчего-то чувствовали подъем и приходили в доброе расположение духа, хоть и дежурили по шестнадцать часов.

Но самое главное — Штольман. Рядом с ней он расцвел. Банальное слово, подумалось Полю, который смотрел, как Аня, смеясь, подливает мужу кофе, а он сам качает головой на какое-то её восклицание. Но это было действительно так. Человек умеет цвести, если он находится там, где ему хорошо, где его любят, где о нём заботятся и ценят. Удивительно! Поль никогда не задумывался об этом раньше, но в его жизни не хватало именно этого. Уверенности в том, что есть в этом мире место, где он всегда может быть собой, и женщины, которая принимала бы его таким, какой он есть. Проблема была в том, что за все его сорок лет ни одна его компаньонка не вызывала в нем подобных желаний. Ну что же, не всем достаются удивительные создания с голубыми глазами, которые смотрят на тебя, как дети смотрят на рождественскую елку — с обожанием и восторгом.

— Анна, значит, вы нашли тело? — спросил Поль, когда завтрак был окончен, и они перешли к делу. Сентиментальные размышления он решил отложить на потом, а пока можно просто наблюдать за Аней и Яковом и подмечать незначительные детали, которые радовали его невероятно.

— Да, — кивнула Аня и рассказала всё, как было.

Штольман вставлял свои замечания по поводу работы полиции и текущего положения дел. Поль хмурился.

— И мы имеем самые серьезные основания предполагать, что это не единичный случай, — сказал в завершение Яков.

Помощник префекта покачал головой. Он не знал, откуда его друзья берут подобные идеи, но они всегда оказывались правдой. Ну что же, два расчлененных трупа без возможности опознания, которые могут быть лишь звеном целой серии — отличное начало дня, что и говорить!

Галатея

— Нет, Жак, я не припомню ничего подобного, — покачал головой Поль, расхаживая по гостиной взад и вперед. — У нас бы уже весь город на уши поставили, если бы о таком деле кто-то отчитался. Сейчас доклад из вашего округа придет, и комиссара Эжени возьмут на мушку. Так что сердился он не напрасно! Начнётся такая сутолока и ежедневные головомойки с требованием результатов, что он имеет право выйти из себя. А если еще пресса подключится, а она подключится, будьте уверены, то вообще пиши пропало! Ты думаешь, что это серия?

Штольман кивнул. Поль поморщился.

— Затянется всё, если они сами будут расследовать. Тут малокомплектное отделение в вашем округе. Я свяжусь с руководством и выделю ребят. У тебя карт-бланш от меня, ты же знаешь. Бумаги напишу и пришлю! Эжени не будет в восторге, но по крайней мере дело пойдёт быстрее. Что ты хочешь, чтобы я в первую очередь сделал?

— Я хочу посмотреть сводки по городу за последние пару месяцев, — сказал Яков, думая, что хоть комиссар Эжени и не будет поначалу рад тому, что они с Аней к нему присоединятся, в итоге сработаться они смогут. При всей своей консервативности, если не сказать зашоренности, он был человеком, который серьезно относится к своей работе. Он понимал все те тяготы, которые ждут его людей при расследовании этого убийства, вот и сердился. Но Этьен Эжени сделает всё так, как положено. Это несомненный факт.

— По убийствам?

— Не только! — покачал головой Штольман. — Заявление о пропавших тоже. Если трупы до сегодняшнего момента не были найдены, то это значит, что их очень хорошо прятали, но откуда-то ведь их брали. Опять-таки, почему в этот раз все вышло по-другому? Почему чемодан был найден? Случайность? Недосмотр? Все ли предыдущие жертвы были таким же образом… хм… утилизированы? Следует проверить канализационные стоки, излучины рек, но это после. Самое главное сейчас — определить личности жертв.

— Сам будешь смотреть? — задумчиво спросил Поль, составив в голове немаленький план действий.

— Да, — кивнул Яков. — И почитаю отчет по вскрытию. Но посмотрю сам. Только сначала с Эжени нужно будет на контакт выйти.

— Да, — согласился его друг. — Но он неплохой человек, думаю, понимает, что помощь им не помешает. Как бы еще подольше журналистов подальше держать? Но боюсь, у участка уже очередь из писак, а к полудню все первые полосы будут пестреть шокирующими заголовками, а статьи - поносить полицию. Будто в городе и так не хватает погромов и восстаний политического толка! Ворошат осиное гнездо, а потом удивляются, что в столице неспокойно!

Штольман был согласен с товарищем, но помочь тут было ничем нельзя. Пресса — символ свободы — могла так раскачать народные массы, что сама пугалась и пыталась как-то погасить вспыхнувшее пламя, но было уже поздно. Сейчас ужасающая ситуация складывалась в еврейских общинах Парижа, которые подвергались сейчас чуть ли не этнической чистке вследствие череды обличающих статей в газетах и сообществах «Чистой крови», которые еженедельно проводили собрания. Сделать хоть что-то сколь-либо действенное и систематическое не удавалось.

Пока мужчины углубились в обсуждение политики и дальнейших планов, Аня отвлеклась на странное ощущение, что они здесь не одни. Ледяного укола, который сковывал её всякий раз, когда появлялись духи, она не чувствовала, но в комнате заметно похолодало. Окна были распахнуты из-за жары, но майский день перестал дарить тепло. Аня поднялась с дивана и принялась ходить по комнате, пытаясь определить, откуда тянет холодом. Яков и Поль не обратили на неё внимания, увлеченные разговором о том, сколько дополнительных сотрудников следует прислать в местное отделение. Анне казалось, как и в прошлый раз, что ей не следует смотреть на того, кто к ней пришёл. Ей снова стало страшно, но она не могла позволить кому бы то ни было хозяйничать в её доме и тревожить его обитателей. Она вышла в прихожую и увидела, что висящее там огромное зеркало заиндевело. За тонким слоем наледи виднелся размытый женский силуэт. Аня вздохнула с облегчением. Незнакомка не пришла к ней в том виде, в котором она была найдена.

Но отчего тогда ей так жутко? Почему ей кажется, что за тонким слоем серебра сущее зло? Что вместо приятного женского образа (а Анна чувствовала, что призрак был красив) там скрывается костлявая фигура смерти? Да что же это?

— Что вам надо? — спросила Аня шёпотом, чтобы не потревожить мужчин в гостиной.

— Смотрю, — ответил мелодичный голос, и силуэт в зеркале двинулся вперед. Аня усилием воли заставила себя остаться на месте. — Я люблю смотреть.

— Кто убил тебя? — спросила Анна, подавляя тошноту. Да что с ней такое?

Женщина в зеркале застыла, помолчала, а после засмеялась.

— Галатея! Это была Галатея!

Секунду спустя зеркало посветлело, и в нем Аня увидела саму себя, взволнованную и растерянную.

Начнём-с!

Поль ушел, а Штольман подошёл к Ане и спросил, обнимая за плечи и заглядывая в глаза:

— Анечка, что случилось?

Анна улыбнулась. Заметил. Ну, конечно, заметил! Просто не хотел привлекать внимание Поля к её состоянию.

— Яша, она опять приходила, — сказала Аня, и Яков нахмурился. Она в этот раз назвала призрака «она». Что-то поменялось?

— Ты видела её? — спросил он.

— Нет, — покачала головой женщина. — Она была будто за замерзшим стеклом. Силуэт виден, но рассмотреть толком ничего не получается. Я знаю, что она молода и довольно красива. Я не видела, но просто знаю.

— Тебе больше не страшно? — подумав, задал вопрос Штольман. Аня под его ладонями не дрожала и не была холодной.

— Нет, — поежилась Анна, и Яков привлёк к себе, делясь теплом. Она тут же обняла его, думая, что будь рядом с ней Штольман всякий раз, когда к ней приходит дух, жить было бы гораздо проще. — Очень страшно. Но по-другому. Я думаю, около речки меня объял такой ужас, потому что там она сама этого хотела. Она будто специально пугала меня.

— Пугала тебя? — переспросил Яков и вдруг разозлился.

Что ещё за номера? Привидение покойной женщины пытается напугать Аню, хотя именно она нашла её тело и стала в итоге инициатором расследования, которое поможет найти её убийцу? И вот такая благодарность?

— Ну это уже вообще ни в какие ворота! — возмутился Яков.

Аня улыбнулась, таким недовольным он выглядел.

— Ну не сердись, Яша! — попросила она. — Мы же не знаем, что за человек она была. Может, она насмешничать любила, вот и ведет себя, как привыкла!

Штольман, который секунду назад кипел от возмущения, почувствовал, что размякает. На самом деле. Вся крепкая корочка из злости треснула, расплавилась и стекла вниз. Аня, когда она смотрела на него яркой лазурью снизу вверх, говорила с нежностью, называла его Яшей и поглаживала ладошкой по отвороту пиджака, была женщиной, которой он не мог и не хотел противиться. Кто бы мог подумать, что для того, чтобы заставить его кардинально сменить тональность, нужен всего-то один ласковый взгляд. Что-то он себя не узнавал.

— Ну хорошо, — согласился он. Катастрофа! Так легко сдать свои позиции! — Но это всё равно не дело!

— Согласна! — покивала Аня, а потом встала на цыпочки и поцеловала его. Ну как можно было этого не сделать? Железный Штольман держит её в объятиях и не спорит с ней, а очень даже соглашается. Да еще так решительно. Штольман удивился на секунду, а потом решил, что плевать ему на собственную изменчивость. В конце концов это Аня, с ней можно не бояться быть мягким. Поцелуй затянулся, и Яков поднял голову только тогда, когда алеющая как маков цвет Мари появилась в холле, ойкнула и стала смотреть в другую сторону, страшно смутившись. Она уже почти привыкла к тому, что хозяева дома увлечены друг другом так сильно, что не всегда обращают внимание на правила приличия. Девушка не знала, как к этому относиться: все её предыдущие работодатели не выходили за рамки общепринятых устоев. Она однако думала, что ей это нравится. Это было настоящим. А настоящее редко встречается в жизни. Искренность не была в моде.

— Мадам Агнес послала меня спросить, останетесь ли вы на обед? — спросила горничная у высоченных часов с маятником.

— Нет, — пряча улыбку, ответил Штольман. Вот вам, Яков Платонович, ответ на ваш вопрос. Расслабились, размякли, стали несдержанны и порывисты, а ведь вам не двадцать лет. Горничных опять-таки пугаете! До чего вы дошли? — Мы будем только к вечеру!

Мари бросила на них взгляд и чуть ли не покачала головой. Ну что за работа у них такая собачья? Как ушли из дома с утра, так допоздна и носятся! Какая уж тут солидность? Нет, надо что-то придумать! Она поговорит с кухаркой! Надо взять всё в свои руки, раз уж господа сами о себе позаботиться не могут!

Мари ушла, а Аня хитро посмотрела на Якова.

— Спорим, что она думает, что мы зря так относимся к нашему рациону? — сверкая глазами, заметила Анна.

— На что спорим? — тут же спросил Штольман и ужаснулся. Он дошел до того, что азартно заключает пари с любимой женщиной? Вам сорок с лишним лет, Яков Платонович! Чем вы думаете?

— На романтический ужин, — приподняв брови, ответила Аня.

Яков поджал губы. Отличное пари. Кто бы ни оказался правым, выигрывают они оба.

— Идёт! — улыбнулся он и поцеловал Анину ладошку.

— А теперь идём в участок? Бороться с бюрократией, неприязнью и получать доступ к документа дела? - подпрыгивая на месте, спросила Анна.

— Разумеется! — покивал Штольман, пряча улыбку. План был идеальным. — Ни за что такое не пропущу!

Аня хихикнула и накинула кружевной шарфик, висящий у двери. Штольман снял свою шляпу, вытащил трость из специальной подставки, и они вышли на улицу.

Негусто

Комиссар Эжени встретил Якова и Аню с таким напряженным выражением лица, что Анна всерьез стала беспокоиться за его сердце. Штольману же показалось, что мужчина сейчас просто начнет гавкать вместо приветствия, потому что он один-в-один напоминал бульдога Добряка, который жил на их улице. Он был степенен и предпочитал словесную атаку физической, поэтому, когда в поле его зрения оказывалась кошка, пёс садился на свои кривые ножки и начинал гулко лаять ей вслед, не делая, впрочем, ни малейшей попытки двинуться с места. Выражение его морды было очень похоже на то, которое Яков и Аня могли лицезреть прямо сейчас. Однако комиссар Эжени не стоял бы во главе отделения много лет, если бы не умел вовремя закрыть рот, когда это было выгодно. Поэтому Яков был удивлен, когда Этьен в одну секунду переключил своё настроение, будто тумблер перещёлкнул, и поздоровался с ними довольно радушно.

— Мне уже позвонили, — сказал комиссар, когда усадил своих посетителей на стулья перед своим столом. Он умел быть благодарным, а в этом случае именно это чувство должно было превалировать над остальными. Сверху пришлют еще людей, и Штольман опять-таки к расследованию присоединился. Пусть они с женой раздражали Эжени, но пренебрегать его помощью было глупо. Вчера комиссар вспылил, а сейчас понимал — без посторонней помощи дело затянется, а начальство ждать не будет. То, что поддержку им оказали не по Божьему провидению, тоже было понятно. Документы по вчерашним происшествиям только-только передали в центральное управление. Среагировать начальство не успело бы. Так что за звонок и усиление состава нужно было благодарить Якова, не иначе. Эжени уже понял, что у него есть друзья в верхах. Что же теперь — отвергать то, что само плывет в руки? Ну не дурак же он!

— Вот как, — ответил Яков, ожидая всплеска раздражения.

— Да, — кивнул Эжени. — Вы, вероятно, хотите посмотреть материалы дела?

— Хотим, — согласился Штольман, который понял, что никакого сопротивления со стороны полиции они не встретят, и приготовился работать. — И на тела хотим посмотреть тоже. Отчет о вскрытии уже есть?

— Есть, — согласился комиссар, скрыв удивление, что Якову и Ане известно, что трупов было два. Даже пресса про это не пронюхала. Эти двое всё-таки очень странные.

— Его тоже, если можно, — добавил Яков. — Уже были проведены какие-то действия в отношении выяснения личности убитых?

— Да что там выяснять? — досадливо крякнул Этьен. — Никаких примет, ничего, за что можно зацепиться. Я отправил четырёх констеблей вверх по течению Марны обследовать оба берега, может, будет еще что-то. А пока глухо всё!

— Понятно, — кивнул Штольман. — Где можно ознакомиться с отчетом эксперта?

Якова и Аню разместили в общем зале и выдали папку с делом. Она была весьма тонкой. Протокол осмотра места преступления, их с Аней допрос и отчет доктора. Что они имеют? Женщина от двадцати пяти до тридцати, ведущая половую жизнь, но не рожавшая.

— Отличили по форме цервикального канала, — пояснила Аня, дочитав до этой строчки. — У рожавших женщин он другой формы.

Штольман поднял брови. Аня в отношении медицины была незаменимым помощником. Одно удовольствие с ней работать. Его познания в форме каких бы то ни было женских каналов были весьма смутными.

— Да, негусто, — резюмировал Яков. — Нужно ехать в мертвецкую. И чемодан бы не мешало осмотреть. Где, кстати сказать, акт описания чемодана?

— Не знаю, — Аня открыла папку. — Тут его нет.

— Странно, — хмыкнул Яков. — Пойдём.

Они отправились к Эжени и выяснили, что сержант, который осматривал чемодан, так и не удосужился представить отчёт.

— Запил? — переспросил Яков.

— Запил, — махнул рукой комиссар. — Не говорите! Ничего не говорите! Сам всё знаю. И как всегда, когда меньше всего этого ждешь! Чемодан сейчас осматривает другой полицейский. Можете присоединиться. В конце коридора направо.

Яков поморщился, но ничего не сказал. Они с Аней отправились в указанную комнату. Может, хоть за чемодан можно будет зацепиться!

Зацепка

В указанном комиссаром кабинете обнаружился несколько нескладный юноша, который, склонившись над раскрытым чемоданом, рассматривал что-то через лупу. Увидев Якова и Анну, молодой человек растерянно заморгал, а потом просиял. Штольман не понял, почему констебль так обрадовался их приходу. Можно было бы предположить, что Аня стала причиной такой реакции, но это было не так — юноша был одинаково рад им обоим.

— Доброе утро, — поздоровался Яков. — Мы бы хотели взглянуть на чемодан. Комиссар Эжени дал нам разрешение! Я — Яков…

— Вы Яков Штольман, частный сыщик, — с придыханием воскликнул мужчина, не дав Якову договорить. — А это ваша жена, Анна. Вы вместе держите агентство и расследуете самые разные дела.

Яков поднял брови и увидел, что Аня рядом с ним сделала то же самое. Вот в чем причина такой искренней радости!

— У меня друг работает в Центральном управлении, — продолжал говорить констебль, сжимая лупу. — И рассказывал мне про дело о гипнотизерах. Я с тех пор всё о вас читаю! Всё, что пишут в газетах! И дело про вашу кухарку тоже изучил. Удивительно! Так что я очень, очень рад, что вы будете работать над этим делом! Вы ведь будете? О! А меня зовут констебль Перре. Антуан Перре.

Он встрепенулся и протянул руку, в которой была лупа, для приветствия, смутился, стал думать, куда пристроить увеличительное стекло, засунул его в карман и поздоровался наконец по-человечески. Штольман пожал его ладонь, отметив крепкую хватку, и спрятал улыбку. Это восхищение и сверкающие любопытством глаза напомнили ему юного Коробейникова, которого он только начал учить сыскному делу. Приятное чувство. Жаль, что в итоге у них с Антоном всё так вышло. А Антуан Перре знал о них с Аней из газет и рассказов полицейских из Центрального управления, то есть — меньше, чем ничего. Придётся несколько заляпать чистейшей прелести чистейший образец, коим они сейчас представлялись юному констеблю.

— Что вы успели обнаружить? — спросил Яков, когда с официальной частью было покончено, и оживленный Антуан принялся рассказывать о своей работе.

— О, многое! — чуть ли не потер рукой об руку Перре, так он был рад сотрудничать со Штольманом и его женой. — Чемодан сам по себе весьма обыкновенный. Дорогой, конечно, но не штучный. Кожа хорошая, заклепки стандартные, работа качественная. Но таких чемоданов на улице Риволи можно найти множество. Хотя я уже составил бумагу, чтобы во все лавки, где можно подобные изделия купить, направили сотрудников для опроса. У меня всё строго, не сомневайтесь!

Аня и Яков успокоили разволновавшегося констебля, сказав, что они видят, как ответственно Антуан относится к работе.

Перре в очередной раз за сегодня засветился от удовольствия и продолжил:

— Так вот, сам чемодан скорее всего не приведет ни к чему толковому, а вот подкладка для нас — отличный вариант.

— Подкладка? — удивилась Аня, разглядывая потемневшую ткань в бурых пятнах.

— Да, — сказал Антуан. — Тяжёлый муар с золотой нитью. Материал с таким рисунком и составом в Париже продают всего в двух местах. По карману он не многим, его производят в Англии и используют только в двух ателье высокого класса. Вот в них легко будет узнать имена клиентов.

— Прекрасный анализ! — похвалил юношу Штольман, в самом деле приятно удивляясь такому профессионализму. — Как вы так быстро разобрались с тканью?

— О! — воскликнул обрадованный Перре. — В прошлом году мы расследовали дело о контрабанде, и чтобы не попасть впросак во время поиска доказательств, я счел своим долгом изучить этот вопрос. Я, конечно, не Шерлок Холмс и не смогу определить по виду грязи, с какой стороны Сены её взяли, но теперь в области производства тканей я кое-что смыслю.

Кое-что! Завидная скромность! Штольману понравился Антуан. Старательный, работоспособной, ответственный и скрупулезный. Отличный задел для будущего следователя!

— А что же вам сразу не дали чемодан исследовать? — спросила Аня. — Ведь еще вчера эти сведения могли бы быть в деле!

— Мал летами и званием, — пожал плечами Антуан, вертя в руках лупу.

Штольман усмехнулся. Знакомая история. Пьющий сержант в фаворе, потому как ему лет сорок и здесь он работает давно, а такого зеленого констебля нужно жизни учить и в первую очередь — не лезть поперек батьки в пекло! А то умные тут все стали! Толку от этого никакого обычно, но зато всё чин по чину! Яков вздохнул. Что Россия, что Франция — люди везде одинаковы!

Инициалы

— Вы проделали отличную работу, — от души сказал Штольман. Перре решил, что сегодня — лучший день в его жизни с тех пор, как родители отвели его посмотреть на цирковое представление со змеями. Он был рад работать в полиции, это была его мечта, и он порой сетовал, что у него мало опыта. Хорошо еще, что он сам сообразителен — это с самого раннего возраста было понятно — и впитывал как губка то, что происходило на следствии. С передачей опыта в их отделении было туго. — Кроме ткани есть еще за что зацепиться?

— Нет, пожалуй, — покачал головой констебль, всё еще не в силах прийти в себя от радости и некоторой гордости за себя. — Внутри чемодан покрыт пятнами. Кровь, секреция тел из-за разложения, речная вода. Я как раз изучал внешнее покрытие, но и тут ничего необычного. Царапины и вмятины из-за того, что чемодан тащило по дну реки и задевало о камни и коряги.

— Позволите взглянуть?

— Разумеется, — возликовал Антуан и уступил место Штольману, протянув ему лупу и включив дополнительную лампу.

Некоторое время оба мужчины рассматривали чемодан, умилив этим Аню, потому что кудрявый констебль Перре и в самом деле был чем-то похож на Коробейникова, поэтому картина вышла ностальгическая. Когда-то именно так — голова к голове — Яков и его помощник сличали почерки в двух письмах, а Аня при этом присутствовала.

— А это что? — вдруг спросил Яков, размыв дымку Аниных воспоминаний.

— Царапина, месье, — внимательно рассмотрел место, которое указал сыщик Перре. — Я уже видел её. Думаю, от ключа.

— Нет, — покачал головой Штольман, разгибаясь. — Обратите внимание, это не случайная отметина. Это было выдавлено нарочно, посмотрите на глубину выемки.

Юноша вновь склонился к медной табличке рядом с замком, присматриваясь внимательнее.

— Действительно! — восхищенно сказал он наконец, глядя на Якова. — Вы правы! А я думал, что это просто случайная метка. Я отражу это в отчете!

— Теперь нужно понять, почему она была сделана, эта отметина, — предвосхитив все дифирамбы, которые были готовы пролиться из констебля Перре, сказал Яков. — Что это за буквы?

— M.G. «Maison Goyard». Это фирма, которая такие чемоданы производит, вот и всё.

— Так. Дописана заглавная J или I, — сказал Яков. — M.G.J. или M.G.I.

— Инициалы владельца? — воодушевленно спросил Антуан. — Нанесены ради шутки, коль уж первые буквы совпали? Или что-то глубже?

— Это нам предстоит узнать, — одобрительно произнес Штольман. Рвение констебля Перре его радовало. — Антуан, скажите, если я попрошу комиссара Эжени на время расследования приставить вас к нашей с Анной группе помощником, вы будете против?

— Против? — юноша не мог поверить своему счастью. В общей толчее его номер был бы шестнадцатый, максимум он мог бы рассчитывать на то, чтобы делать кофе для всего отделения и писать бумажки каллиграфическим почерком. А тут такая возможность! Да еще под руководством Штольманов! — Да вы что! Да я… Да я всей душой! Да я всё сделаю! Обещаю!

Яков улыбнулся и поспешил предотвратить дальнейшее словоизлияние молодого человека.

— Я поговорю с комиссаром. А пока вот вам первое задание. Вы сейчас закончите с документами, которые следует приложить к делу после осмотра чемодана, а после отправитесь в магазины, где можно подобную продукцию купить. После — в ателье, где продается тяжёлый муар. Возьмете список клиентов, купивших чемодан и ткань. А, может, нам повезет, и кто-то заказал переделку чемодана с новой обшивкой. Словом, всё тщательно выпишете, изучите и посмотрите, совпадают ли инициалы какого-нибудь покупателя с обнаруженными нами буквами.

— Есть! — ответил констебль и неверяще посмотрел на закрывшуюся за попрощавшимися с ним Яковом и Анной дверь. Такого поворота в своей судьбе он еще утром и предположить не мог.

Надежды

— Он ведь и тебе напомнил Антона Андреевича? — спросила Аня, когда пребывающий на седьмом небе констебль Перре улетел на крыльях счастья добывать сведения о владельце чемодана после разрешения комиссара Эжени стать помощником Штольмана на время расследования, а они сами сели в фиакр, чтобы ехать в прозекторскую. — Не сегодняшнего, а того… шесть лет назад.

— Да, — улыбнулся Яков. — Даже кудри такие же!

— У него явная склонность к сыскному делу! — заметила Аня, взяв Штольмана за руку. Она часто так делала. Теперь она могла делать это, когда хочется, а дотронуться до него хотелось постоянно. Раньше Анна не осознавала важность физического контакта. Она только недавно поняла, что пять лет жила в коконе. Коконе безмолвия, холода и равнодушия. Жуткое ощущение, если подумать об этом, но тогда она этого не осознавала. Так было проще. До неё никто не дотрагивается, не бередит воспоминаний, не будит жалость к самой себе. Ничто не беспокоит её и без того кровоточащую душу.

Это как с травмированной ногой, скажем. Найдёшь удобное положение, в котором не так больно, и можно жить, иногда даже строя иллюзии, что ты здоров, но стоит сдвинуться с места, как всё возвращается на место и весь самообман рассеивается. Так и с сердечной болью: завернулся в толстый слой безразличия — и прожил немного, производя механические действия, выполняя ежедневную рутину, пытаясь не напугать своих близких. Аня на первых порах даже родительские объятия не могла выносить, а после привыкла. Сейчас всё было по-другому. Анна сама себе иногда казалась принцессой из сказки, которую разбудил прекрасный принц, прикоснувшись к её губам. Только в их с Яковом случае это было в первую очередь прикосновение к душе и сердцу, а лишь потом — к телу. Аня вышла из своего кокона, покинула сумрак и оказалась на ярком солнце, в разноцветном мире, который мало напоминал то странное место, которым он ей казался все эти годы. Краски вернулись, еда приобрела вкус, а безразличие куда-то пропало. Всё стало таким, каким и должно было быть.

— Да, — кивнул Яков и поцеловал Анины пальчики. Это тоже был жест неосознанный, ставший уже привычным. — Старательный молодой человек.

— Жаль, что его не замечают, — вздохнула Аня. — Это ведь неправильно!

— Коробейников тоже был простым дознавателем, когда я приехал в Затонск! — ответил Штольман. — Тут, Анечка, должно множество факторов сойтись, чтобы такие самородки были на ранних этапах замечены. Наставничество, опять-таки! Присматриваться нужно, растить новое поколение. Не всегда начальство это умеет. Комиссар Эжени, тем не менее, собрал неплохую команду. И Антуан здесь не пропадет. Просто нужен хороший учитель и немного времени.

Аня улыбнулась. Яков был бы хорошим учителем. И отцом, вдруг подумалось ей. Умение увидеть в другом человеке творческую жилку и сделать так, чтобы она превратилась в полноценный талант, не давя авторитетом, а давая почву для роста — редкое качество.

Аня слегка покраснела. Тема детей ими пока не обсуждалась, но она вдруг поняла, что хочет их. Такого тоже с ней раньше не случалось. Только один раз она так желала ребенка, что рыдала после того, как поняла, что её желание не осуществилось, дня два, испугав мать до полусмерти, — той зимой, когда Яков пропал. Она жалела, что ничего ей не осталось в память о человеке, которого она любила. Жалела, мучила себя и окружающих, а после завернулась в блаженный кокон, сквозь которого не могло пробиться ничего, что приносило бы ей боль. Так было легче жить, каждый новый день делая положенный моцион и ничего не чувствуя. Сейчас все надежды, желания и мечты вновь подняли голову и расцвели еще ярче, чем до этого. Но разница была глобальной — теперь все они были осуществимы!

Аня неожиданно для Якова взяла его руку в свои ладошки, поднесла к лицу, поцеловала, а после положила к себе на колени, так и не отпустив. Всё было хорошо. Будущее сулило счастье.

Гадаем по ступне

Доктор в прозекторской долго и придирчиво изучал написанную комиссаром Эжени записку, поглядывая на Якова и Анну сквозь стеклышки пенсне. Штольман молча платил ему таким же взглядом, желая, чтобы скорее пришли документы от Поля. С ними всё было бы гораздо проще.

— Что же, и дама ваша желает посмотреть на тела? — спросил в конце концов мужчина, возвращая сложенный листок бумаги Якову. Он страшно не любил вмешательство в свои дела. Мертвецкая была его царством, в котором других правителей не могло быть априори. Посторонние, да еще такие любопытные, доктору Шимлеру категорически не нравились.

— Желает, — коротко сказал Штольман, не собираясь больше тратить время на препирательства.

— Ну, как изволите, — ответил врач и жестом предложил пройти за ним.

Аня и Яков прошли по тусклому, плохо освещенному коридору в прозекторскую, где патологоанатом попросил их обождать, покуда с ледника не доставят трупы.

— Токсикологический анализ вы провели? — спросил Штольман.

— Да, посмотрите, — врач протянул Якову бумагу, и они отошли к столу, пока помощник доктора завозил каталку с остатками тел в мертвецкую. Мужчина откинул простыню и ушёл, а Аня подошла ближе, чувствуя совершенно несвойственную ей дрожь, бегущую по позвоночнику. Когда она встала рядом с покойными, ей стало ясно, отчего ей стало не по себе. В сверкающем, начищенном хромированном фартуке над столом для вскрытия виднелся расплывчатый силуэт привидения убитой женщины. И вновь Анне стало страшно.

Дух рассматривал своё собственное тело, Аня видела это по наклону головы.

— Я красивая? — вдруг спросил призрак.

Анна сглотнула. Она не боялась мертвых, потому что тот, кто попадал на стол к патологоанатомам, уже был просто оболочкой, а не самим собой в полном смысле этого слова. Напугать могло лишь осознание того, что один человек может сделать с другим, если на это будет его воля. Иногда, вот как сейчас, становилось понятно, что как бы здоров и силен ты ни был, всегда найдется тот, кто будет хитрее и коварнее. Лишний раз смотреть на такие тела не хотелось.

— Никогда не могла этого понять, — заметила покойная, не дождавшись ответа. — Вот ты красивая?

— Не знаю, — пожала плечами Аня, сдерживая дрожь. — Яков говорит, что это так.

— Вот и я так думаю, — согласился призрак. — Только мужчина может понять женскую красоту. И наоборот. Посмотри на эту ступню. Она уродлива!

Аня взглянула на отрезанную стопу. Обычная мужская нога.

— Не понимаешь ты ничего, — досадливо сказала убитая. — Никто не понимает.

Призрак исчез, что случилось весьма вовремя, потому что к столу подошли доктор и Яков.

— По ступне сказать мало что можно, — развел руками мужчина. — Только анализ тканей может что-то дать. Крови почти нет по объективным причинам.

— Ступня отрезана при жизни? — ужаснулась Аня, посмотрев на стопу еще раз.

— Да, — с любопытством взглянул на сведущую в медицинской науке дамочку. — Отсекли одномоментно. Фонтан крови, я полагаю. Если не зажали или не прижгли рану, то пару минут — и того.

— Чем отсекли? — спросил Яков, рассматривая белеющую кость, обрамленную посиневшей плотью.

— Топором или каким-то тяжёлым рубящим оружием.

— Следовательно, можно предположить, что мужчина?

— Вероятнее всего, но если вы говорите о том, что это не единичный случай, то крупная женщина, поднаторевшая в подобном… хм… ремесле, тоже может нанести подобный удар.

— А по токсикологии ничего?

— Не кровь, господин Штольман, чай, — развел руками доктор. — Ткань наши специалисты только дня через два выдадут.

— То есть по мужским останкам нельзя ничего сказать толком?

— Увы, — развел руками мужчина. — Ничего!

— Я бы так не сказала, — произнесла Анна, которая, склонившись над столом, изучала пальцы на мужской ступне.

— Вы что, что-то обнаружили? — не поверил своим ушам доктор Шимлер. Нет там ничего, что еще за глупости. Он сам все осмотрел!

— Да, на первый взгляд тут нет ничего примечательного, — улыбнулась Аня, распрямившись, — но взгляните на мозоли на его пальцах, потрескавшуюся кожу на пятках и наличие характерных потертостей у основания малоберцовой кости. Я знаю, кем был наш покойный.

Avec mes sabots dondaine

Штольман пытался не гордиться Анней, но получалось у него плохо. Он прямо-таки видел со стороны, как расплывается в улыбке и смотрит на неё влюбленным взглядом. И хотя фразу «Я знаю, кто его убил!» или «Понятно, кем был потерпевший!» произносил обычно сам Яков, он не мог не радоваться, наблюдая, как его Анечка, сверкая глазами, поясняет доктору то, что он не смог интерпретировать правильно.

— Я сейчас заканчиваю медицинские курсы, — пояснила Аня. Врач поднял брови. Надо же, такая благообразная, а в профессию подалась. И ведь не бедствуют! Что за новомодные течения? Отбирать хлеб у мужчин! — И практикуем мы в больнице. Раз в неделю нам, то есть тем, кто еще не получил диплом, поручают бесплатный прием пациентов из тех, кто не может себе позволить заплатить доктору. Так вот, подобного вида стопы я вижу весьма регулярно!

— Кому же они принадлежат? — спросил Яков, любуясь оживленной Анной, которая сейчас неосознанно копировала его жесты в момент разъяснения деталей следствия.

— Они принадлежат людям, которые не имеют возможности купить нормальную обувь, — сказала Аня, погрустнев и посерьезнев. — Большой процент деревенских жителей вынуждены носить деревянные сабо. Именно вынуждены, потому что многие богатые люди следуют духу патриотизма и также заказывают себе подобные башмаки. Но для состоятельных граждан сабо сделаны из лучших материалов. Бук, скажем, или орех. Иногда осина. Они красиво отделаны, отполированы, украшены кожей или мехом, покрыты искусной резьбой. Это скорее прихоть, так же как появившиеся недавно элементы традиционного костюма в отделке платья. Бедные слои населения не могут себе позволить сменить такую обувь, в отличие от богатых. И постоянная носка такого рода башмаков сказывается на форме ступни, вызывая бурсит, и вот такие отметины и мозоли оставляет. Проблемы чаще всего возникают на подъёме, там, где на кожаной обуви шнурки. Самый простой способ исправить это — положить пучок сена или соломы между деревянной верхней частью сабо и верхней частью ноги. Но при этом излишки сена торчат сверху.

— То есть, наш покойный был бедным крестьянином или рыбаком, — задумчиво проговорил Штольман, глядя, как доктор Шимлер протирает пенсне и снова склоняется над стопой.

— Или пожарным! Да, они их тоже носят! — добавила Аня. — Но это всё же маловероятно, потому что постоянно они сабо не надевают, лишь периодически. Нужно склоняться к версии о беднейшей части Франции.

— Что же получается? — спросил патологоанатом, поджимая губы, крайне недовольный собой. Надо же - и в самом деле эта дамочка его обскакала! Вот так конфуз! — В одном чемодане у нас ступня от нищего крестьянина из деревни и торс состоятельной женщины?

— Не обязательно из деревни! — сказала Анна. — Очень многие подаются в город на заработки. Здесь хоть куда-то можно пристроиться, а у них совсем глухо. Так мои пациенты рассказывают!

Штольман снова улыбнулся. Он знал о добром и жалостливом сердце Ани, поэтому мог себе представить, что для каждого пациента, который приходил к ней в день бесплатного приема, она припасала что-нибудь вкусное и находила такие слова, чтобы берущий булочку или пирожок больной не чувствовал стыда или унижения.

— А убитая и в самом деле особа состоятельная, — сказал Яков. — Содержимое желудка — морепродукты, белое вино, мясо, овощи. Кожа чистая, нет следов болезней или тягот.

— Вижу, — кивнула Аня, рассматривая торс женщины. Голова у неё снова закружилась, и ей снова стало не по себе. — Понятна ли причина смерти?

— Нет, — покачал головой доктор. — На имеющихся у нас частях ран или иных повреждений не имеется. Конечности и голова удалены посмертно. Кстати сказать, в данном случае руки и ноги отделили с помощью ампутационной пилы. Очень неаккуратная работа. Спилы неоднородные, произведены в нескольких направлениях. Отделение конечностей от тела на последнем этапе выполнено при помощи слома.

— Господи! — Аня не смогла сдержать возгласа, представив эту картину. Каким же мясником, чудовищем, монстром нужно быть, чтобы разделать вот так человеческое тело?

— Вам нехорошо, мадам? — с некоторым злорадством спросил доктор Шимлер, надеясь, что всё наконец встанет на свои места и раздражающая его дамочка окажется типичным представителем своего пола и рухнет в обморок.

— Нет, нет, всё в порядке! — поспешила развеять его надежды Анна, благодарно пожимая руку Якова, который подошёл ближе. — Я просто чересчур увлеклась!

— Что с головой, доктор? — хмуро спросил Штольман, ругая самого себя за то, что позволил впечатлительной и всё примеряющей на себя Ане оказаться в прозекторской. Чем он думал?

— А с головой, господа, история тёмная, — сказал доктор и вздохнул.

Любопытная Варвара

— Господи, Яша, да это ведь немыслимо — творить такое с человеком! — воскликнула Аня, когда они вышли из прозекторской и решили до дома пройтись пешком. Слишком сильно она отреагировала на то, что они услышали и увидели в мертвецкой. — Никогда, никогда мне этого не понять! У врачей в конце концов вырабатывается что-то вроде циничного иммунитета, мы привыкаем к крови, операциям и бренности жизни! Но вот так! Это нужно перешагнуть грань, перестать быть человеком, чтобы творить такое! Это не человек сделал, не хочу я верить, что такое могут люди просто так творить!

— Анечка, — Штольман остановился и взял её руки в свои. Нет, ну вот чем он думал, ей-богу? Размяк, размяк! Пари стал заключать, Аню к делу допустил без возражений. И вот к чему его мягкость привела! — Давай присядем! Вот столики под сиренью.

— Ой, я на еду смотреть не могу! — замотала головой Анна.

Да уж, после того, как доктор сказал, что голова убитой была отпилена, а рану прижгли чем-то вроде кислоты, кусок в горло не полезет.

— А мы не будем есть, просто кофе выпьем. Чёрный, — тут же сказал Яков.

— Кофе можно, — прислушавшись к себе, согласилась Анна.

Штольман усадил Аню за столик и заказал два крепких ореховых кофе.

— Ты не волнуйся! — вдруг сказала Анна. — Я просто не могу вместить глубину человеческого желания уничтожать себе подобных. Я справлюсь, мне только нужно время.

— Не дело это! — сказал Яков, неожиданно выдав то, что терзало его всё это время. — Не нужно тебе во всё это погружаться! Тебя и так мучат духи, ты слишком близко к сердцу принимаешь страдания других людей, забывая, что это не твоя история. Тебе бы поберечь себя!

Аня улыбнулась, поражаясь сама себе. Неужели раньше она воспринимала подобные заявления, как желание поработить её волю и ограничить её свободу? Почему она видела только внешнее не глядя в его глаза? Только слепой не увидел бы в этом взгляде искреннюю заботу, желание дать ей спокойствие, безопасность и любовь!

— Ты так однажды уже говорил! — сказала она, придвигая чашку, принесенную официантом. — Про мою и не мою историю.

Яков тоже улыбнулся. Он помнил о том разговоре.

— И я снова отвечаю тебе. Я не могу не думать о другой, о нашей с тобой истории. Мы с тобой переехали в Париж, чтобы наконец делать всё так, как велит нам сердце. У нас с тобой наше агентство, и все тяготы мы делим на двоих. Если ты идешь в прозекторскую и смотришь на то, что остается от человека, когда над ним властна больная воля другого человеческого существа, то и я туда иду. В конце концов я должна уже повзрослеть.

Штольман покачал головой, но ничего не сказал. Если он сейчас начнет говорить о том, что в этом отношении взрослеть ей не стоит, то вызовет Анин гнев. Вон как смотрит. Так и ждет, что он начнет возражать! А он не станет! Кто ж в своем уме возражает женщине, которая упорствует в своем желании идти с любимым человеком по одной дороге? Правильно — никто! Пусть упорствует! А он сделает так, чтобы все камешки на этой дороге вовремя испарились.

— Вот ты же не будешь меня меньше любить из-за моих духов? — продолжала напирать Аня.

— Не-е-ет! — немедленно заверил её Яков. Период отрицания, торга и попыток хоть как-то рационально это объяснить давно прошел. Остались только смирение, восхищение и периодически вспыхивающее возмущение из-за беспардонности привидений. — Ни в коем случае!

— И когда я с ними сталкиваюсь, ты стараешься быть ближе, чтобы мне помочь и понять вообще, что происходит, — прищурилась Анна.

— Конечно, — согласился Штольман. — А как же иначе?

— Во-о-о-от! — удовлетворенно кивнула женщина. — Поэтому и я буду с тобой везде. Чтобы помогать!

— Хорошо, хорошо! — поднял руки Яков. — Вместе, значит, вместе!

Аня покивала, улыбнулась и с сожалением заглянула в чашку. К ней вернулся аппетит, а кофе слишком быстро закончился. Штольман увидел её жест и спрятал улыбку. Выглядела она сейчас, как девочка, которая не нашла под ёлкой своего подарка на Рождество. Он поднял руку, подзывая официанта, когда прямо перед их столиком будто из-под земли нарисовался щупленький юркий молодой человек с нагловатой лисьей физиономией и с места в карьер начал говорить, почти не делая пауз.

— Робер Бруссо, газета «Пети Паризьен». Правда ли, что вчера вы нашли у реки чемодан со зверски расчлененными трупами? Правда ли, что полиция не справляется с этим делом и вы предложили свои услуги ей в помощь? Правда ли, что трупы эти не единственные и в столице орудует страшный маньяк-расчленитель?

Аня открыла рот, а Штольман тяжело вздохнул. Ну вот. Парижская пресса вышла на охоту!

Свободная пресса

Аня взглянула на Якова и благоразумно решила молчать. Штольман тоже ничего не говорил, но отрицательно покачал головой, когда взволнованный официант подошёл ближе, предвосхищая возможные неудобства для посетителей кафе.

— Принесите меню, будьте любезны, — попросил Яков, и официант, косясь на журналиста, ушёл.

Робер Бруссо, застывший рядом со столиком с карандашом в руках, начал нервничать. По его задумке реакция у Якова и Анны должна была быть несколько иной. То, что они никак не выдали своего волнения, было необычно.

— «Пети Паризьен», — снова начал молодой человек, зная, что ничем, кроме напористости, сенсационный материал не добудешь. — Вы отказываетесь говорить?

Яков вздохнул про себя. Прессу он не любил. С одной стороны от неё была польза, потому что их агентство приобретало все большую известность благодаря выходящим статьям, но с другой стороны, читая об очередном закрытом деле, Штольман только диву давался, не узнавая ни участников расследования, ни самого себя, представленного в опусе. Нет, в Затонске было проще — он был лицо официальное и мог с потрохами съесть Ребушинского, если была такая надобность. В Париже ему приходилось смиряться с небылицами прессы, пока, впрочем, исключительно позитивного плана.

— Очень приятно, господин Бруссо, — кивнул Яков, когда нервничающий официант взял у них заказ и ушел внутрь здания. — «Пети Паризьен» — весьма популярное издание. Жаль, что там частенько печатают недостоверные сведения.

Молодой человек покраснел.

— У нас серьезная газета! — вздёрнул он нос. — У нас самый большой тираж по стране! А то, что мы не мусолим политику, как остальные, это и к лучшему! Людям нужна сенсация! Новости! Потрясения!

— Возможно, людям следует дать выбор? А то это крайне радикальное заявление — решать за них, что им нужно.

Робер разозлился. Нет, что за противный господин! Он-то рассчитывал на то, что быстро возьмет интервью, а потом напишет потрясающую статью из первых уст, а выходит вон что! А до этого момента этим двоим только дифирамбы пели! Уж он-то напишет правду! О характере частного детектива Штольмана, который не имеет уважения к честной прессе!

— Так вы отказываетесь говорить? — переспросил он, продумывая эпитеты, которыми он наградит «Анну и её духи!». Что вообще за идиотское название?

Яков вздохнул. Видит Бог, он не хотел этого! Он хотел просто посидеть с Аней в кафе, съесть что-нибудь вкусное и провести полчаса в покое. Ну что же, не всё в жизни происходит в соответствии с нашими желаниями.

— Господин Бруссо, я не отказываюсь говорить, — сказал Штольман. — Как лицо официальное, как вы успели заметить, я хотел бы узнать, каким образом вам стали за такой короткий срок известны подробности обнаружения тел. А также, откуда вы узнали, что мы с женой привлечены к расследованию. И уж тем более мне интересно, как вы поняли, что трупы не единичные?

Робер открыл рот. Что? Как это?

— Я не обязан раскрывать свои источники, — пролепетал он, не понимая, как они перешли от интервью к допросу.

— Не обязаны, — согласился Яков, который видел, что Аня поглядывает на юношу даже с сочувствием. — Это право журналиста — не сдавать своих информаторов. Но не в том случае, если речь идет о кровавом преступлении. Ваше право молчать, а моё — арестовать вас прямо сейчас, доставить в участок и держать в камере до тех пор, пока вы не соизволите заговорить.

— Это произвол! — похолодев, проговорил Бруссо, который лихорадочно соображал, что ему делать. Будь на его месте более матерый журналист, разговор пошел бы по-другому. Впрочем, Яков вполне мог действительно выйти из себя и исполнить свою угрозу, если бы его оппонент упорствовал.

— Это закон! — просто ответил Яков.

— Я… Я буду жаловаться! — пискнул Робер.

— Пожалуйста! — милостиво позволил Штольман. — Но если в вашей статье появятся детали, которые будут вредить расследованию, вы окажетесь в весьма неприятной для вас ситуации.

Журналист молча проскрипел зубами и, развернувшись, ушёл. Яков посмотрел ему вслед, а после на поблескивающую глазами Аню.

— Что? — спросил он, поджав губы.

— Суровы вы, Яков Платонович, очень суровы. Теперь нас ожидает разгромная статья!

— Да? — улыбнулся Штольман посмеивающейся Ане. — Ну что же, не в первый раз! Мы это переживем!

Сорок второй

— Нужно вернуться домой, — сказал Штольман, когда они доели и расплатились. — Думаю, что Поль уже прислал то, что обещал. Я хочу посмотреть сводки по убийствам и пропавшим. И Антуан, надеюсь, скоро прибудет с новыми сведениями. Пока мне не очень нравится то, что мы имеем.

— Да? — спросила Аня и покрепче взялась за его локоть. — Что именно тебя смущает? Помимо очевидных вещей, разумеется.

— Ну давай посмотрим на то, что мы узнали, — сказал Яков, который любил вот так разговаривать с Анной, потому что это ему помогало всё разложить по полочкам. — Около двух дней назад были убиты два человека, совершенно разные по социальному положению. Их зверски расчленяют и укладывают чемодан. Обрати внимание — в чемодане не все части тела, а весьма странный набор из ступни и торса. Какой, следовательно, нужно сделать вывод?

— Что есть еще один чемодан? — ужаснулась Аня, подумав пару минут.

— Тоже рабочая версия, — кивнул Яков. — Комиссар Эжени уже направил запросы в отделения, а полицейских по городу отправили искать чемоданы с частями тел или вообще любые останки в канализации, отстойниках и по берегам рек. Так что этот вариант уже в работе.

— А еще что можно предположить? — спросила Анна.

— Второй вариант еще хуже, если можно счесть первый удобоваримым, — вздохнул Штольман. — Останки тел всё еще у злоумышленника, потому что он использует их для каких-то своих целей.

— Боже мой, — прошептала Аня, вспомнив, что они с Яковом только недавно читали статью в том же «Пети Паризьен» о том, как группа вернувшихся из путешествия на Соломоновы острова туристов убила и съела пришедшего к ним гостя, якобы переняв привычку к каннибализму у местных жителей.

— И такая возможность существует, — кивнул Яков, который прекрасно понял, о чём она думает. — Но пока нет никаких свидетельств о том, для чего именно преступнику нужны его жертвы. Опять-таки возникает вопрос — почему вообще обнаружили этот чемодан?

— А что не так?

— Ну посуди сама. Если это действительно не первые убитые, то длится всё это хоть какой-то ощутимый по длительности период времени. И что же — до этого момента никто не нашел тел? Или останков? Или даже такого же чемодана? Всё, конечно, бывает в первый раз, и преступник рано или поздно совершает ошибку, но всё же это довольно любопытно. Почему именно сейчас?

— И почему?

— Не знаю, — пожал плечами Яков. — Слишком много пробелов пока. Но есть над чем подумать теперь, когда мы увидели тела.

— Что ты имеешь в виду? — Аня любила вот такие разговоры. Пусть иногда она чувствовала себя, как ученица в гимназии, которой приходится разжёвывать очевидное, но наблюдать за Штольманом за работой и следовать за ходом его мыслей — что может быть интересней?

— Тут ты сама догадаешься, — улыбнулся Яков. — Ступня мужчины — один четкий удар, ровный срез. Торс женщины — неравномерные спилы, отделение конечностей от тела с нескольких попыток, с изломом в конце. Голову и вовсе сначала пытались отрезать, после дорубили тяжёлым лезвием и прижгли чем-то.

— Их было несколько! — вдруг воскликнула Аня, сложив два и два. — Это не один человек действовал!

— Именно так! — кивнул Штольман.

— Но это ведь еще хуже! — сказала Анна. — Это не один маньяк, их несколько!

— Пока рано об этом говорить, но скорее всего, так оно и есть!

— Ужасно, — протянула Аня. — А мне знаешь, что странно?

— Что?

— Почему ко мне не пришел второй покойный? Я ведь даже пыталась его звать, но бесполезно!

— Аня! — воскликнул Яков.

— Ничего страшного не произошло! — поджала губы Анна. — Тем более он всё равно не пришел!

Штольман покачал головой. Нет, ну что за неугомонная женщина?! Не умеет себя беречь!

— Имени ведь мы его не знаем, — развела руками Аня. — Вот и толку никакого!

Тут же, будто желая опровергнуть её слова, перед ней появился кудрявый черноволосый мужчина с бородой и усами без ступни и одной руки. Аня дёрнулась, но испугаться не успела.

— Я сорок второй, — произнес призрак и исчез.

Кулинарные бои

Мадам Агнес, когда услышала, что Аня и Яков уже пообедали в кафе, так посмотрела на них, будто они по меньшей мере предали Родину и передали важные сведения военному руководству противника. Мари тоже косилась неодобрительно, но ничего не говорила, а остервенело вытирала и без того чистейшую полку в гостиной.

— Не годится это! — ворчала кухарка, заваривая чай, пока Штольман наверху изучал содержимое огромного конверта, доставленного недавно от Поля. — Что они там в тарелку положили, неизвестно! А дома всё свежее, проверенное!

— Ну мы ведь не всегда бываем дома, когда подходит время поесть! — оправдывалась Анна, чувствуя себя так, будто она перенеслась в детство и Прасковья журит её за то, что она совсем ничего не съела.

— Вот! — воздела пухлый палец мадам Агнес. — Вот! Это правильно! Поэтому я снарядила Николя вам относить еду!

Анна от неожиданности заморгала. Для чего, для чего снарядить?

— Вы его вылечили, по гроб жизни за это вам обязана буду! Не спорьте! Не спорьте! Он столько мучился, а вы его спасли! Теперь он и работать может, и учиться! Так вот, вы утром мне будете адресок писать, где вы будете, а я Николя снаряжу, он вам нормальной еды и принесет! А то вы не только непонятно где едите, так и вовсе иногда забываете поесть!

— Мама всегда говорила, что приличная женщина ест как птичка! — пробормотала Аня, пытаясь переварить нововведения в их рационе.

— Вот неправа ваша мама, дай ей Бог здоровья! — окончательно распалилась повариха и уперла руки в боки. — Хорошая она женщина, но неправа! Ну как ведь — солидного человека должно издалека видно быть! Чтобы вы с месье Штольманом вошли в комнату, и все — оооох! Это владельцы детективного агентства, стало быть! Уважаемые люди!

Аня подняла брови и почти с ужасом посмотрела на женщину, представляя себе, как «солидные» она и Яков входят в комнату. Не-е-е-ет! Такой фундаментальности она не хотела.

— Мадам Агнес, дорогая наша! — Анна поднялась и обняла кухарку за плечи. Тут нужно было действовать с умом, чтобы её не обидеть и тем не менее не обрести груза респектабельности. — Мы вам так благодарны, вы просто не представляете!

— Да? — удивилась повариха.

— Да, — кивнула Аня. — Только не стоит беспокоить Николя! Вы ведь понимаете в чём проблема - мы с господином Штольманом сами порой не знаем, где окажемся через час, поэтому ваша идея, к нашему величайшему сожалению, не может осуществиться!

— А как же быть? — расстроилась мадам Агнес.

— А вы как и прежде готовьте ваши изумительные блюда, — тут же сказала Анна. — И мы с удовольствием будем их есть, когда вернемся домой. Вот как сегодня на ужин!

Женщина с прищуром посмотрела на невинно улыбающуюся Аню, чуя подвох, но заподозрить в голубоглазом создании коварную интриганку было тяжело.

— Ну хорошо! — кивнула она в конце концов. — Я тогда приготовлю вишисуаз и гратен с жирными сливками!

— Вот и прекрасно, — согласилась Аня на сливки и повышенную жирность.

Разойдясь весьма довольные друг другом, женщины занялись каждая своим делом: мадам Агнес принялась готовить, а Аня поднялась наверх узнать у Штольмана новости.

— Яша, я спасла нас от презентабельности и авантажности! — заявила она, войдя в комнату.

— Что? — оторвался от разложенных по столу бумаг Яков.

— Нас теперь не будут кормить будто гуся для фуа-гра, и мы с тобой не будем внушительными и значительными!

— Да? — заинтересовался Штольман. — Это должно меня огорчить?

Аня, смеясь и поводя бровями, рассказала ему о том, что мадам Агнес и Мари вступили в преступный заговор за их спиной и решили организовать доставку горячих обедов по городу, а она их спасла, и теперь им придется усиленно питаться лишь тогда, когда они будут дома.

— С ума сойти! — поднял бровь Штольман. — Я раньше питал иллюзии, что хотя бы могу сам выбрать место, где я буду есть. Теперь, как оказалось, это может нанести смертельную обиду нашей прислуге!

— Мадам Агнес и Мари очень внимательны к нам! — заметила Аня, давясь от смеха. — Они заботятся о нас не хуже родной матери.

Яков скептически посмотрел на Анну, представляя заботу о нем еще и Марии Тимофеевны. Нет, всех трех разом он не переживет!

Аня хихикала про себя, потому что прекрасно видела, о чём он думает.

— Но самое главное не это! — сказала она. — Я выиграла наше пари! И теперь у нас будет романтический ужин!

Ошибка

— Так, что мы имеем? — спросил Штольман полуриторически, поглядывая на гору булочек с шоколадом, которые Мари принесла вместе с чаем. Нет, надежды на то, что эти двое оставят идею их откормить, таяли с каждой секундой.

— Что? — весело спросила Аня.

Яков пообещал с лихвой расплатиться с долгом по пари, ведь это долг чести, а его следует оплачивать вовремя и без колебаний, и теперь она предвкушала предстоящий ужин. Штольман взглянул на неё и, улыбнувшись, покачал головой. У неё всё было написано на лице.

— Итак, два зверски убитых человека в одном чемодане, один из которых номер пять, а второй — сорок второй.

— Если это номер в списке убийцы, то просто кровь в жилах стынет, когда думаешь о количестве жертв, — поежилась Аня, посерьезнев.

— Вопрос в другом, если это так, то почему за всё время никто не поднял тревогу? Почему не были найдены другие тела? Это ведь невероятно, чтобы после стольких злодеяний не было совершено ни одной ошибки. До вчерашнего дня и истории с этим чемоданом.

— Я не могу себе представить, чтобы такие кровавые убийства остались незамеченными! Как такое возможно?

— Ничего исключать нельзя, — задумчиво сказал Яков, потирая большим пальцем указательный. — Уединенное место, тщательное уничтожение следов. Не знаю. Я не могу ничего исключать! В Петербурге был один учёный, химик, который женился весьма поздно на очень красивой и молодой женщине, приревновал её, убил и растворил труп в кислоте! Очень сложное у меня тогда вышло дело. Доказательную базу собирать было нелегко.

— Боже мой! — прижала руки к груди Аня. Есть ли в мире такой способ, которым люди не стремятся друг друга уничтожить? Ужасно, ужасно!

— Прости, Анечка, — с сожалением произнес Яков, погладив женщину по голове. Она тут же прижалась к его ладони. — Я когда с тобой вместе дело веду, забываю, что не стоит тебе такие подробности слышать!

— Стоит! Стоит! — немедленно возмутилась Аня. — Ну как же иначе? Куда ты, туда и я!

Яков в очередной раз покачал головой, еще раз провел по пахнущим лимонной вербеной волосам и продолжил, чувствуя, что она права — иначе нельзя. Ему в самом деле было очень интересно работать вместе с ней. Он чувствовал себя на своем месте, как забавно это не звучало бы. Нужно было уйти с официального места службы и начать частную сыскную деятельность, чтобы прийти в гармонию с собой. Удивительно иногда поворачивается жизнь!

— А кроме того, Анечка, возникает вот такой вопрос. Два тела, так их назовем, находят в одном чемодане, так?

— Так, — согласилась Аня.

— Один из них под номером пять, а другой — сорок два, так?

— Так, — опять не нашла противоречий Анна.

— А доктор говорит, что убиты они в один день! — развел руками Яков. — Вот так!

Аня поджала губы. Действительно, какая белиберда получается! Убиты в один день, а номера так разнятся!

— Господи! — вдруг воскликнула Анна. — Не убили же они сорок человек за один день?

Штольман хотел сказать, что нет, конечно, а потом вдруг задумался. Такой вариант тоже не следовало исключать, как бы всё внутри этому ни противилось. Аня же в очередной раз почувствовала, что из комнаты ушло всё тепло. Она уже знала, что означают мурашки вдоль позвоночника и будто заиндевевший затылок. Это прошла… она. Господи, ну почему так жутко? Может, потому что она таки не увидела её лица? Всякий раз призрак проявлялся только в дымке или инее. Вторая жертва тоже вызывала трепет, но не такой. Аня уже нарисовала его портрет, чтобы у них и у полиции было с чем работать, и ей стало немного лучше. А здесь… её будто скручивали изнутри.

— Это была ошибка, — произнесла женщина, в этот раз расплываясь в блестящем на солнце стекле в оконной раме. — Большая ошибка. Я не должна была делать то, что сделала. Я поступила неверно и заплатила за это. И поэтому я мертва.

Возможная зацепка

— Что-то она к тебе зачастила! — покачал головой Яков, прижимая к себе Аню.

Они сидели на небольшом диванчике, и Штольман отказывался её отпускать, видя, как она реагирует на появление духа жертвы. — Что ей нужно?

— Не знаю, — покрепче обняла Якова Анна. Что-то ей совсем нехорошо становилось, когда приходила убитая. А вот так голова переставала кружиться и холод не сковывал тело. — Я не зову её, а она… будто постоянно рядом. Странное ощущение!

— Нет, ну это совершенно ни в какие ворота не лезет! — возмутился Штольман. — Это по меньшей мере беспардонно!

— И страшно, — вдруг призналась Аня. — Она не похожа на других духов.

Яков окончательно вышел из себя. Нет, он сегодня же ночью прочитает тот здоровенный талмуд, который он заказал как раз на такой случай, и запретит привидениям пугать его Аню!

— И говорит она сплошными загадками! — продолжал сердиться Штольман. — Галатея в убийцах, пятый номер, ошибка, которая привела к смерти! Вот почему призраки никогда не могут сказать всё по-человечески? Меня убил тот-то, вот вам доказательства?

— Это и меня давно уже волнует! — вздохнула Аня и пристроила подбородок на плечо мужчины.

Яков посмотрел на неё и перестал злиться. Как можно сердиться, когда на тебя с лёгкой грустью смотрят самые голубые глаза на свете?

— Ладно, Бог с ним! — пошел на попятный сыщик. — Не бери в голову! Докопаемся до правды и на этот раз!

— Знаю, — согласилась Аня, так и не убрав подбородка. Она рассматривала лёгкую тень от щетины на его щеках, горбинку на носу и ресницы, которые из-за яркого солнечного света казались почти бесцветными. Как же хорошо, что теперь ей доступны такие мелочи! Она ведь не знала, например, что на свету у него глаза становятся как влтавин, который ей довелось видеть только один раз в жизни у дальней родственницы в ожерелье. Маленькую Аню так заворожили зеленые полупрозрачные переливы, что Мария Тимофеевна была вынуждена сделать ей замечание. А теперь она будет изучать радужку Штольмана, сколько её душе угодно. И никто ей не запретит!

— Что пишет Поль? — спросила Анна, думая, что нужно переключиться, а то мысли её повернули куда-то не туда.

— Ты об этом хотела спросить? — уточнил Яков, рассматривая её потемневшие глаза и чувствуя, как невольно отвечает на призыв.

— Нет, — покачала головой Аня. — Но ты же хотел вернуться к месту обнаружения трупа, а это лучше сделать, пока не стемнело. А если мы не будем говорить про дело, то мы точно везде опоздаем.

Яков поднял брови, оценивая смелость заявления, перспективы и собственный отклик на её слова. Нет, права она, права, как бы ему ни хотелось сказать другое.

— Документы прислал, — вздохнул Штольман, тем не менее не выпуская Анну из объятий. — Теперь мы с тобой официальные консультанты полиции по этому делу.

— А сводки?

— Я просмотрел не тщательно, но кое-что уже наметил. Посмотри!

Яков поднялся, секунду помедлил, поцеловал Аню в щёку и подошёл к столу.

— Поль прислал все сводки разом, не только по убийствам, а вообще всё. Убийств много, но нет ни одного, где не хватало бы частей тела, или напротив — находили бы лишь останки без корпуса. Я позже просмотрю их более внимательно, но на первый взгляд здесь нет того, что мы ищем. Пропавших необычно мало в этом месяце, и опять-таки — ничего, что могло бы нас заинтересовать. Женщины из состоятельных слоев не пропадали, да я думаю, что в таком случае весь город уже поставили бы на уши. Мужчин из благородных и богатых, впрочем, тоже. Была одна женщина — жена крупного лавочника, но её уже нашли — сбежала с любовником. Остальное нам и вовсе не подходит — проститутки, пожилые дамы с расстройством психики, двое детей. Я тоже здесь покопаюсь, потому что поверхностное изучение — это одно, а тщательный анализ — совсем иное. Порой весьма любопытные вещи открываются!

Аня улыбнулась. Да, просто так Яков бумаги не отложит. Он должен проверить всё сам и так, чтобы никаких сомнений у него не возникло!

— А теперь посмотри сюда. Это список незначительных происшествий, которые не перешли в крупные дела. Вот, взгляни!

Аня взяла листок и прочитала:

— Драка с применением холодного оружия в Нижних Куртиях, бараки Мадлен. Неглубокие ножевые ранения у трёх мужчин. Так. Так. Пометка — взять на заметку барак. Многочисленные группы сезонных рабочих из Тулузы, прибывших в столицу на заработки. Антисанитария, пьянство, разгул преступности! Ого! Ты думаешь, что владельца ступни следует искать там?

— Почему нет? Район весьма неприятный. Те, кому негде приклонить голову в Париже, стекаются туда, потому что там можно найти копеечное жилье. Если у покойного не было денег даже на кожаную обувь, то вполне логично, что он остановится в подобном месте. Портрет у нас теперь имеется благодаря тебе. Поспрашиваем. Глядишь, что-нибудь и отыщем!

— Мы поедем сейчас туда? — оживленно спросила Аня.

— Да, — кивнул Яков. — Но ты останешься в коляске! Выходить из неё будет для тебя опасно.

Аня поджала губы, но потом кивнула. Спорить со Штольманом, когда он был прав, было глупо.

Приехали!

— Что-то мне не по себе, — заметила Аня, аккуратно выглядывая из-за занавески на улицу. Она бывала в районах, где живут бедняки, по долгу службы или велению сердца, но такого откровенно бедственного положения она не видела никогда. — Они все так смотрят, будто готовы вцепиться в наши колеса.

— Ну, откровенно говоря, ты не далеко от истины ушла, — усмехнулся Яков. Неужели хоть что-то внушило Ане опасения, а не желание броситься с головой в приключения? — Они любят провернуть что-нибудь этакое! Это вообще очень любопытный квартал, надо сказать!

— Расскажи! — попросила Анна, ерзая по сиденью. Штольман знал массу интересных фактов обо всем на свете, и ей нравилось, как он о них рассказывает. Но особенно она любила слушать истории о его старых расследованиях и Париже. Ей казалось удивительным, что один и тот же город представал совершенно разным в их воспоминаниях. Всё-таки опыт находящейся в болезненной прострации слушательницы медицинских курсов разительно отличается от того, с чем сталкивается следователь.

— Ну что же, — начал Яков, поглядывая на Аню. — Верхний Куртий весь состоит из разнообразных кабаков. И здесь существует негласная и весьма на мой взгляд пошлая традиция — уравнивать чины и сословия во время Масленичной недели. В последние три дня празднеств сюда поднимаются многочисленные представители золотой молодежи, напиваются тут вместе с простолюдинами, а потом, утром Пепельной среды, то есть в первый день их Великого поста, в экстравагантных костюмах и живописных экипажах спускаются из Верхнего Куртия в Нижний, разбрасывают по пути цветы и конфеты и выкрикивают непристойности. И вот на это зрелище глазеют толпы беднейших слоев общества, и они далеко не в восторге от увиденного.

— Ничего себе! — покачала головой Аня, думая о том, что такое социальное неравенство не может не вызывать злобы у постоянных обитателей кварталов. Как еще отреагировать на то, как те, кто обычно презрительно морщится при виде нищих, вдруг начинают пить с ними, а после всячески выпячивают своё состояние, да еще в такой оскорбительной манере?

— Доброжелательные обитатели Верхней и Нижней Куртий становятся по обе стороны дороги, что-то радушно ворчат сквозь зубы и, хотя колеса экипажей касаются порой их груди, не отступают ни на шаг, — продолжал Яков. — Время от времени, согласно традициям, кто-то швыряет мукой в проезжающие экипажи. Те, кто не имеет возможности купить муки, кидают комья грязи. Если грязь закончилась — камни!

— Какой кошмар, — проговорила Аня, думая, то ли ужасаться, то ли смеяться от представленной картины. — Подожди! А ты откуда знаешь?

— Когда мне было лет тринадцать, то мы с дядей имели несчастье по незнанию попасть в одну из таких процессий. Нам после отец Поля объяснил, что могло с нами приключиться.

— А вы выбрались отсюда благополучно?

— А то! — ухмыльнулся вдруг Яков. — Дядя, когда понял, что на наш экипаж наседают, высунулся из окна и пальнул в воздух раза три. А после прокричал, что если сейчас все граждане сего славного места не попрячутся в те щели, из которых выползли, то он разнесет всё, что успеет, при помощи оружия, которого у него в избытке, а после присоединит к пистолетам саблю, которая всегда при нем. Он был весьма убедителен, и нас оставили в покое.

— Радикально! — выдохнула Аня, которая будто своими глазами сейчас видела, как всё было.

— Да, — согласился Яков, широко улыбаясь. — Дядя умел произвести впечатление. И смелости у него было не занимать! И смекалки. Однажды он полчаса поил одну из жен великих князей чаем и вел с ней разлюбезный разговор, пока любовница её мужа одевалась в соседней комнате. И все остались довольны результатом, обошлось без смертоубийства и скандала.

— Бог ты мой! — покачала головой Аня, не зная, как к этому относиться.

— Жизнь при дворе накладывает определенный отпечаток, — посерьезнел Яков, вспомнив свой собственный опыт. — Дядя, несмотря ни на что, оставался человеком. Многим помог, некоторых и вовсе спас. А главное — при нем был порядок. Он знал всё про всех, и не позволял никому нарушать спокойствие. И его склад характера тогда спас нас от весьма дурного развития событий. Так, довольно бесед о прошлом! Мы приехали!

Экипаж и в самом деле остановился, и Яков, поправив котелок, открыл дверь, не дав Ане возможности пожалеть его.

Еще ниже

Спрыгнув с подножки экипажа, Штольман осмотрелся, оценил ситуацию и сказал вознице вполголоса:

— Делай всё, как и договаривались. Если будет хоть какой-то намек на опасность, гони, что есть мочи. Если я успею среагировать, то зацеплюсь. Если нет, то главное — увезти мою жену.

— Понял, — кивнул мужчина и принялся посматривать по сторонам с удвоенным вниманием. Он стоял обычно около полицейского участка, и Яков давно его приметил. Он был толковым парнем и хладнокровно реагировал на любые нестандартные ситуации, что в данном случае было Якову только на руку. Чувствуя затылком взволнованный Анин взгляд, Штольман запретил себе отвлекаться и осмотрел улицу. Справа группа совсем оборванного вида подростков смолила одну папиросу на всех и смотрела на Якова так, что он сразу понял, что оценен до последнего десима и сочтен не стоящим внимания — денег нормально, но хлопот не оберешься. Трость у него и револьвер опять-таки. То, что парнишки наметанным взглядом определили наличие у него оружия, сомнения не вызывало.

Чуть левее, у колонки несколько женщин затеяли стирку, громко переговариваясь и ругаясь. Увидев Якова, они на секунду замерли, оценивающе глядя на него, а после вернулись к работе. Грянул смех, и Штольман понял, что стал предметом какой-то скабрезной шутки. Из дома вышел мужик в засаленной рубашке и прикрикнул на женщин. Секунды две спустя он был вынужден скрыться за дверью, потому что его окатили такой отборной бранью, что он счел за благо больше слабый пол не сердить. Так и доской для стирки получить недолго. Вон как разозлились! Яков хмыкнул. Общаясь с Аней, он стал забывать, какими бывают дамы с улиц. Парижских или петербургских — неважно. Ну что же, иногда полезно выходить в свет, чтобы не питать иллюзий. К кому же обратиться?

Прямо перед Штольманом трое мужчин играли в «фараона». То и дело раздавались азартные выкрики или вздохи разочарования. Игроки один раз кинули взгляд на Якова, когда он вылез из экипажа, а после вернулись к картам. Они, решил сыщик. Судя по виду — рабочие люди, не совсем уж опустившиеся.

— Добрый день, — сказал Штольман, подойдя ближе.

— И вам здравствуйте! — ответил один из мужчин. — Что представителям доблестной полиции нужно в нашем райском уголке?

— Откуда вы знаете, что я из полиции? — спросил Яков, с удовольствием ощущая, что вновь возвращается во времена, когда подобные беседы были для него обыденностью. Он знал ответ на свой вопрос, но решил поддержать беседу.

— Так на вас написано, — пожал плечами еще один игрок и положил монетку на даму. — И пистоль вон торчит.

— А, может, я бандит! — усмехнулся Яков.

— Не-е-е, — махнул рукой третий. — Физиономия у вас не бандитская. Фликовская, тут другого варианта быть не может.

Штольман покачал головой и улыбнулся. Ностальгия, что и говорить.

— Так, господа хорошие, есть у меня к вам пару вопросов. Если ответите, то получите по пятьдесят сантимов на брата.

— Ууууу, не, Жюль, ты промазал. Никогда флики деньги не предлагают сходу. Скорее по морде дадут, — протянул один из игроков.

— Я частный сыщик, — ответил Яков. — Расследую одно кровавое дело. Ищу сведения об этом человеке.

Он протянул лист с портретом, который нарисовала Аня. Мужчины внимательно его рассмотрели и принялись обсуждать что-то вполголоса.

— Это не наши, — наконец сказал тот, кого назвали Жюлем. — На этой улице наши живут, парижские, стало быть. А этот похож на тех, кто снимает самые дешевые бараки.

— Самые дешевые? — переспросил Штольман, стараясь не сильно коситься на обшарпанные дома вокруг.

— Да, — кивнул один из мужчин. — Здесь все здания крепкие, вода вон опять-таки в колонке. Отсюда просто так никто не уедет. Найти жилье весьма сложно. А в том районе селятся приезжие из тех, кто не может себе позволить снять хоть что-то поприличней. Поработают пару месяцев и обратно к себе в глушь. Что там делается — жуть! Приличным людям туда соваться не стоит. Но ваш мужик с бумажки похож на южан, которые недели три тут ошиваются. Борода у него, голова нестриженная. Оттуда он, говорю вам.

— Спасибо, — задумчиво сказал Яков и положил на импровизированный столик из грубо сколоченных ящиков монеты. Теперь следовало подумать, как поступить дальше. Если район, в который им нужно, еще неблагоприятнее, чем этот, то Аню он туда везти не хотел.

Ничья!

Разумеется, Аня отказалась ехать в безопасное место и оставлять Штольмана одного. Яков к концу их беседы вышел из себя. Нет, воистину сегодня день ностальгии! Ему хотелось запереть Анну куда-нибудь, как когда-то он запер барышню Миронову в своем кабинете в момент опасности. Но памятуя о том, чем закончился сей эксперимент, он свою злость запихнул подальше и для надёжности повесил на этот уголок своего характера большой амбарный замок. Так хоть как-то можно было быть уверенным, что они смогут договорить, как цивилизованные люди. Надувшаяся Аня посматривала на него с другой стороны сиденья, но уже узнавший её лучше Штольман видел в глубине её глаз готовность сделать шаг ему навстречу и переменить настрой. Настрой, но не мнение. Яков вздохнул. Что за напасть? Равнодушие женщины ранит больно, но что тогда прикажете делать с женщиной, которая за тебя в огонь и в воду, да еще без всякого чувства самосохранения? Думай, Штольман, думай! Ты всю свою жизнь был один, теперь нужно привыкнуть к тому, что всегда есть человек, которому небезразлично, что с тобой случится. Учись всегда принимать его во внимание и думать за двоих.

— Аня, — позвал Яков. Анна села еще прямее, но посмотрела на него вопросительно. — Ну не могу я туда тебя взять, пойми!

Женщина поджала губы. Опять он за своё! А один, значит, идти может? Интересное дело!

— Там слишком опасно! Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

— И я не хочу! — горячо сказала Аня, поворачиваясь к нему. — Ты тоже пойми меня!

— Но я должен съездить туда, — будто неразумному ребенку втолковывал ей Яков. — Ты же понимаешь?

— Почему это? Почему это ты должен и можешь, а я нет? — вновь завелась Анна и ткнула пальчиком в грудь Штольмана. Майский день снаружи был жарок, но не шел ни в какое сравнение с дискуссией, которая развернулась внутри экипажа. — Потому что ты мужчина, а я нет? Это чистой воды шовинизм и дискриминация! По твоей логике моя безопасность и жизнь стоят дороже, чем твои! Так вот, так и знай — нет, нет и нет!

Штольман, пожалуй, именно так и считал, но благоразумно не стал это озвучивать. Что там у Пушкина? Но жена не рукавица: с белой ручки не стряхнешь да за пояс не заткнешь? Эээх, прав был классик, ой, прав!

— Аня! — снова начал он.

— Нет! — воспротивилась Анна и сложила руки перед грудью. Оглядела сердитого Якова с ног до головы, подумала, что в нынешнем их положении сопротивляться ему стало гораздо сложнее, но собрала всю свою волю в кулак и сжала зубы еще сильней. Нет, как ей раньше удавалось в порыве злости не обращать внимание, что сердитый Штольман так притягателен? Нет, вообще-то она обращала, конечно, но тогда она еще не знала, как именно Яков целуется, когда рассержен. Сейчас вместо того, чтобы отстаивать свою позицию, она думает о том, чтобы наплевать на всё и поцеловать его. Нет, невозможно оставаться поборницей равноправия полов, когда он рядом. — Не буду с тобой разговаривать! — воскликнула она в отчаянии, понимая, что теряет свою решимость.

Яков опешил. Это еще что такое? Как они до этого дошли? Чтобы они не разговаривали, пусть и в ссоре? Это уже ни в какие ворота не пролезает! Аня, которая сама испугалась и поняла, что переборщила, виновато взглянула на него и решила, что так дело не пойдет! Ну что она как маленькая в самом деле? Аня почти бросилась Якову на шею, чувствуя, что еще пару секунд — и она расплачется! Она целовала его так горячо, что сама себя не узнавала. Ей нужно было прекратить эту бессмысленную, непонятно как получившуюся ссору, нужно было сказать ему, что она его любит, что всё это пустое, что она на самом деле волнуется за него и не показывает свой характер, а просит его найти компромисс. Штольман, держа в руках дрожащую Аню и чувствуя на губах соль, потому что она всё-таки заплакала, что-то такое, конечно, понял, но сосредоточиться ему было сложно. Он не умел так пылко, так ярко, так горячо выражать свои эмоции, и Аниными его иногда просто смывало.

Наконец Аня прервала поцелуй, потому что нужно было сделать вдох. Яков открыл глаза, покачал головой и хотел снова поцеловать её, но Аня взяла его лицо в ладони и попросила:

— Ну придумай что-нибудь!

Штольман вспомнил, что решил убирать все камни с их тернистого пути, и принялся соображать.

— Давай так, — сказал он наконец. — Я сейчас иду обратно и нахожу какого-нибудь подходящего человека, который сможет нас подстраховать. Кого-то вроде проводника. И дальше мы посмотрим. Но если не получится, то я рисковать тобой не буду, так и знай!

Аня секунду подумала и кивнула. Это уже кое-что! Это был со стороны Якова настоящий компромисс. И она будет тогда благоразумной, ведь она понимала, почему Штольман так поступал. А так вышла настоящая ничья и никто не в обиде!

Бесплатный сыр

Идти далеко не пришлось. Всё те же игроки, покумекав и получив еще полфранка сверху, назвали Пьера, который жил через три дома, как человека, который знается с приезжими.

— С ним поговорите, думается, он поможет! — сказал Жюль и досадливо крякнул, проиграв кон. — Он у нас жалостливый парень, такой же, как его мать была. Долго тут не протянет.

Яков поднял брови, вернулся в экипаж, обрадовал Аню и велел вознице ехать в конец улицы. Там и обнаружился домик Пьера. Его можно было узнать по чистым окнам и жалкому, но, как красная тряпка для быка, бросающемуся в глаза среди окружающей грязи и серости круглому горшку с анютиными глазками. Штольман постучался, и спустя пару минут дверь открыл худой бледный юноша с настороженным взглядом. Узнав, для чего он нужен Якову, он удивленно осмотрел его и взволнованную Аню, маячащую в окне экипажа.

— Кого именно вы ищете? — спросил молодой человек, видимо, решив, что его посетители стоят доверия.

Штольман достал из кармана портрет и протянул хозяину дома. Тот развернул лист и вдруг покачал головой, явно расстроившись.

— Я его знаю, — проговорил он, рассматривая лицо на рисунке. — Это Арман Бопре. Мы с ним работали вместе.

Яков поднял брови. Вот это удача!

— Проходите, — махнул рукой Пьер, возвращая Штольману портрет. — И даму свою приглашайте сюда. У меня чисто, и глаза местным так меньше мозолить будете!

Сыщик вернулся к экипажу, рассказал всё Ане, помог ей спуститься и договорился, что кучер вернется за ними через полчаса, чтобы в самом деле лишний раз не нервировать местных. А то парни на той стороне улицы уже стали с любопытством посматривать на добротного вида экипаж.

В доме Пьера мебели было мало, но вся она была надежной, чистой и вообще было заметно, что владелец за домом своим ухаживает.

— Жалко мне его, — сказал юноша, садясь за стол напротив своих гостей. — Но я что-то подобное, к сожалению, предполагал.

— Какие предпосылки были к такому выводу? — уточнил Штольман.

— Давайте я начну с самого начала, чтобы было понятно, — вздохнул молодой человек.

Пьер работал на рынке подсобным рабочим. Таскал ящики, ездил за товаром, выносил мусор. В отличие от других работников на этом месте он работал уже три года и заслужил определенную репутацию, потому как не пил, дни не пропускал, дебошей не устраивал. Что и говорить — некоторые владельцы лавок даже отправляли юношу с деньгами в порт для покупки товаров и не боялись, что тот пропадет с концами. Словом, с работой у Пьера всё было в порядке.

Мать его умерла четыре года назад, и он остался один, но не влился в стройные ряды бездельников и пьяниц, коих в избытке было в их районе. Он был весьма религиозным человеком, как и его мать, и считал, что трудом и скромной жизнью можно достичь многого. Он работал, жил, как умел, и не жалел себя. Он полагал, что есть судьбы гораздо незавидней его собственной, поэтому почитал своим долгом помогать тем, кто совсем не знал, как жить дальше. Вот Пьер и ходил в район приезжих, чтобы найти тех, кто был готов честно трудиться вместе с ним. Не всегда это у него получалось, но в большинстве своём он не ошибался и оказывал настоящую пользу в ней нуждающимся.

— Так и с Арманом вышло, — пояснял юноша. — Он совсем отчаялся. Здесь южан не жалуют. Акцент у них странный, вид неопрятный на парижский взгляд, да и на руку очень многие не чисты. Работу найти нелегко, но хоть какой-то шанс есть. В той деревне, из которой он приехал, найти её и вовсе нереально. Все трудятся на полях и в садах, сейчас самый сезон, эта работа считается престижной и никто просто так не подвинется. Заработать что-то почти невозможно. Париж, всё же, дает больше возможностей, особенно для мужчин.

«Да, — подумал Яков. — Судьба женщин и вовсе незавидна. Оказаться в борделе или того хуже - на улице было легче легкого»

— Арман оказался трудолюбивым парнем и радовался каждой лишней монетке, — продолжил Пьер. — Работал без выходных, копил деньги. Четыре дня назад он пришел ко мне и сказал, что теперь он заработает много денег. Да еще за такой пустяк! Я спросил его, что за работу ему предложили. Я не верю в бесплатный сыр без мышеловки, ни разу за мою жизнь деньги не достались мне просто так, поэтому я был обеспокоен. Арман сказал, что ему предложили стать моделью для картины. У него очень интересное лицо, как ему сказали. А заплатить обещали так, что я только присвистнул. Я пытался его отговорить, но он не послушал. Так он вернулся бы к семье гораздо раньше, а не вкалывал бы тут все лето. Арман обещал вернуться через день, но этого так и не произошло. Вот и я и подумал, что произошло что-то плохое.

Смешной человек

Это была не просто наводка, это был настоящий след. Аня видела, как Яков подобрался и приготовился задавать вопросы.

— Когда точно вы разговаривали с Арманом по поводу предложенной ему работы?

— Четыре дня назад поздно вечером. Я заканчивал смену, и он пришел на рынок, чтобы мне рассказать о том, что с ним случилось.

— Где он встретил человека, который предложил ему работу?

— Не знаю, к сожалению, — развел руками юноша. — Это был один из его редких выходных, поэтому он предпочитал в такие моменты уходить из нашего района. Шёл в какое-нибудь хорошее место и заказывал необыкновенно дорогое блюдо, чтобы хоть ненадолго почувствовать себя человеком.

— Были ли у Армана какие-то предпочтения? Район? Или ресторан? — спросил Штольман, размышляя над тем, какое заведение может считаться хорошим, а блюдо — дорогим, по мнению обитателей Куртий.

— Район он предпочитал один — Монмартр, — поджал губы Пьер. — Там всегда пасется одухотворенная публика вроде писак или певичек, а Арман был падок на женский пол. Я такое не одобряю. У него под Тулузой жена и трое детей, которым он высылает деньги, но он не видел их с год, наверное. Он искал заработок, кочуя по стране, и умудрялся держаться на плаву, хотя иногда мне казалось, что он излишествует в своих тратах. Будь он немного сдержаннее, он мог бы вернуться домой гораздо быстрее, ведь он сетовал, что не может этого сделать, пока не накопит нужную сумму. Хотя, я думаю, что, бродя по Монмартру и заигрывая с девицами, он пытался сам себе доказать, что еще не окончательно опустился на дно жизни. Я не могу его судить. Он не такой человек, как я. Ему не свойственно намерение довольствоваться малым.

— А вы? — вдруг спросила Аня. Ей понравился Пьер и его подход к жизни. — Вы не хотите себе доказать, что вы достойны большего?

Юноша улыбнулся. Ему Аня тоже понравилась. Очень красивая и светлая, что ли. От неё исходила доброжелательность.

— А мне не нужно ничего доказывать, — пояснил Пьер. — Я творение Бога и считаю, что не важно, где я живу, если я честно и с должным уважением отношусь к тому, что я делаю. Ну, и кроме того, я накопил за три года достаточно, чтобы сменить место жительства. Здесь меня не любят. Я как бельмо на глазу. Зачем искушать людей и подливать масло в огонь? Пусть каждый из нас идёт своей дорогой!

Штольман усмехнулся. Надо же, какой мудрый подход к жизни! Большинство и в шестьдесят лет не достигают такого просветления, а этот двадцатилетний худенький парнишка уже знает, как ему жить так, чтобы не задевать других и при этом не обижать самого себя.

— А ресторан? — спросил Яков. — Не говорил ли Арман, где он проводит время?

Молодой человек задумался.

— Я не помню, — наконец покачал головой Пьер. — Единственное, что приходит мне на ум, это то, что он рассказывал, что не найти лучших свиных ребрышек на всем Монмартре, чем в его любимом кафе, хоть там и рыба на вывеске. Он был готов ходить туда хоть каждый день, будь у него такая возможность!

Штольман нахмурился. Уже кое-что! Не то чтобы это будет просто, но по крайней мере можно начать поиски. Однако покойный Арман вызывал у него странные чувства. Жаждал скорее вернуться домой, но при этом заказывал себе свинину не в худшем месте в Париже? Удивительно. Видно, не так уж тоска по малой родине и семье его мучила.

Яков задал еще несколько вопросов, прикидывая, нужно ли будет организовывать визит полиции в Нижние Куртии, чтобы найти и допросить тех, кто жил с Арманом в одном бараке, или им пока хватит работы и без этого. Штольман уточнил место работы покойного, расспросил про его характер и отношения с сослуживцами и составил для себя примерный портрет Армана Бопре. За окном раздался свист — это возница приехал обратно, чтобы отвезти Якова и Аню в безопасное место. Они попрощались с хозяином дома и пошли к выходу.

— Я вспомнил кое-что, — сказал вдруг Пьер. — В тот день Арман говорил о том, что человек, который предложил ему работу был смешным.

— Смешным? — поднял брови Яков. — Что он имел в виду?

— Костюм на нём был с чужого плеча, старомодный, — пояснил юноша. — И галстук — вот что было самым забавным — галстук был будто со старых картин: пышный и с кружевом. Но он заплатил ему десять франков вперед, поэтому Арман не стал над ним потешаться. Какая разница, как тот выглядит, раз он платит. Пусть хоть в женском платье ходит!

Яков посмотрел на Аню. Ну что же — господина в старомодном платье и жабо будет найти несравненно проще, чем Армана Бопре по отрубленной ступне.

Планы на вечер

Когда Анна и Яков покинули Куртии, Аня вздохнула с облегчением. Всё же она слишком нервничала, прямо сквозь стенки экипажа ощущая недобрые взгляды местных обитателей. Да, в этот район лучше не соваться без надлежащей подготовки. Ей внезапно стало стыдно. Она ведь только что чуть ли не заставила Штольмана пойти у неё на поводу, вынудив выбирать между её безопасностью и ладом между ними. Господи, ну когда она повзрослеет? Когда научится беречь его? Неужели её не научили этому все эти годы?

— Яша, прости меня, пожалуйста! — горячо заговорила Аня, взяв Штольмана за руку. Тот удивленно посмотрел на неё, не понимая, что происходит. Он думал о том, что следует сделать дальше, поэтому не обратил внимание на Анины переживания.

— За что? — спросил Яков, который уже и думать забыл об их ссоре и последовавшем за ней компромиссе.

— За что, что я опять не подумала, куда нас могут завести мои действия! — сказала Аня и сжала ладони Штольмана.

Ах вот оно что! К ней наконец пришло понимание, что он вовсе не из упрямства просил её оставаться в экипаже и не ехать в бараки с переселенцами.

— Я честное слово не специально! — расстроенно добавила Аня. — Я постараюсь в следующий раз сдерживаться!

Конечно, она не специально! Она бросалась с головой в опасности не потому, что хотела что-то доказать, а потому что это было частью её натуры. И заставлять её сдерживаться, это всё равно что запереть пламя за семью замками. Или посадить птичку в клетку. Аня просто напросто погаснет, затоскует и перестанет светить! Разве может он так поступить с ней? Нет, конечно! Он не станет этого делать, не изверг же он! Они найдут способ сделать так, чтобы все их вылазки в подобные места заканчивались хорошо!

— Не извиняйся! — серьезно сказал Яков. — Ты же сама сказала — только вместе!

Аня не поверила своим ушам. А потом поняла, что он действительно не шутит. Её глаза вспыхнули, сердце пустилось вскачь, и даже кончики пальцев закололо от прилива счастья. Он ведь её понял! Он вообще единственный, кто понимает её до конца. Он не стал запрещать ей что-то, не стал искать способ привести её к понимаю того, что он сам считает правильным, не стал переделывать её. Он просто дал ей быть собой, но не стал при этом от неё отдаляться! Такого она никак не могла ожидать! То есть могла, конечно, но не ждала, что они так быстро настроятся друг на друга! Вот никогда она не будет больше бросаться из огня да в полымя! Никогда! От прилива чувств, ощущения счастья и даже легкого головокружения Аня поцеловала Якова, но в этот раз он не разрешил себе увлекаться. Слишком многое еще нужно было сделать.

Аня с сожалением отстранилась, рук Штольмана не выпустила и принялась разглядывать его близко-близко, смущая его и в глубине души радуя.

— Мы едем на Монмартр? — спросила она наконец, решив, что все экзекуции она оставит на вечер, который обещался быть романтическим (она и платье уже придумала для него, Яков его ещё не видел).

— Нет, — покачал головой Штольман. — К Полю. Нужно обменяться новостями. Потом в участок. Выслушаем Антуана и договоримся с комиссаром о дальнейших действиях.

— А потом?

— А потом — на ужин!

— Уже? — обрадовалась Анна. — Ой, — вдруг воскликнула она. — А как же мадам Агнес? Она же нам вишисуаз готовит! Со сливками!

Штольман задумался. И в самом деле — дилемма. Как поступить?

— Отправим полицейским, — решил он наконец. — Мы всё равно столько не съедим, а так всё польза будет! И мадам Агнес будет рада, что накормит вечно голодных представителей закона.

— И дежурные порадуются, — заметила Аня, улыбаясь. — Я думаю, из-за этого дела там получастка на ночь оставят.

— Так и есть! — кивнул Яков. — Сладко никому не будет.

— А мы куда поедем ужинать? — с любопытством спросила Анна.

— А мы поедем не просто ужинать! — лукаво улыбнулся в ответ Штольман. — Мы поедем кутить!

Не подошла

Поль встретил Аню и Штольмана в приподнятом расположении духа. Ему уже доложили, что в помощь комиссару Эжени направили четверых сотрудников из центрального, что Яков уже активно взялся за дело и даже успел приписать к себе ассистента. Может, пресса и не успеет поднять панику. Хотя знающий человек ему уже шепнул, что что-то зреет и скорее всего пара изданий точно набросятся на представителей закона и во всем разом обвинят политиков и власть имущих. Помощник префекта досадливо вздохнул. Одни издания будут вещать о том, что законы во Франции недостаточно строги и наказания не удерживают злоумышленников от преступлений. Журналисты потребуют ужесточения мер пресечения и вообще — большей суровости в отношении преступающих закон. Хватит миндальничать с отступниками и изгоями общества, которые заполонили улицы, и всё в таком духе!

Другая часть будет вопить о том, что цивилизованное общество не может существовать в таком антидемократическом строе, в котором сейчас живёт Франция. Либерализм, гуманность и человеческие права! Долой тюрьмы и гильотины! Воспитаем всех в любви и равенстве! Дадим нищим кров! Приголубим всех сирых и убогих! Как может человечество спать спокойно, когда оно знает, что суд может отправить на тот свет любого обвиняемого, если ему взбредет это в голову? Оба этих течения существовали параллельно и уже много лет подряд между ними шла борьба на страницах газет. Нервы у Поля этими баталиями были истрёпаны донельзя, потому как и одна сторона, и другая обвиняли полицию во всех смертных грехах, проявляя завидное единогласие. В общем, утро выдастся горячее. Мартен уже сказал своему секретарю завтра положить на стол по одному экземпляру каждой газеты, чтобы держать руку на пульсе.

— Дорогой Жак! — воскликнул Поль. — Как хорошо, что вы зашли! Я хотел послать тебе записку. Поиски ни к чему не привели! Нашли склад контрабандистов, с десяток единиц оружия, но никаких следов трупов или их частей. Так что, боюсь, не могу тебя обрадовать — мы стоим на месте!

— Зато мы можем тебя обрадовать — мы знаем имя одной из жертв!

— Что? — Поль забыл о правилах приличия, так он был потрясен. Даже день еще не закончился, а его друг и его улыбающаяся жена уже сумели опознать одного убитого! Нет, Жак, конечно, говорил о том, что Анна не совсем обычная женщина, но теперь ничем кроме волшебства такую скорость помощник префекта объяснить не мог. Не бывает такого, просто не бывает! Штольман, который и сам бы лет семь назад отреагировал на подобное заявление именно так, усмехнулся и подумал, что скоро еще одним закоренелым материалистом на земле станет меньше. Близкое общение с Аней весьма этому способствовало.

Яков рассказал всё Полю, начиная с подкладки чемодана и заканчивая показаниями Пьера. Помощник префекта только диву давался. Имя, след, да еще и портрет!

— Да-а-а, — протянул Мартен, вертя в руках рисунок покойного. — Я так скоро уверюсь в том, что в Париже живут феи и по улицам скачут единороги! По-другому я не могу объяснить того, что тут произошло.

— Можно считать и так, — улыбнулся Штольман, решив, что ничего пока не будет говорить Полю. Результат есть? Есть! Потрет на след вывел? Вывел! Ну пока этого достаточно. Для материалов дела достаточно будет его вывода по сводкам за месяц и показаний Пьера. О портрете можно и умолчать.

— Я отправлю четверо моих парней поспрашивать на Монмартре о довольно примечательном господине в жабо и поискать ресторан, в котором мог ужинать покойный Арман Бопре. Пошлю запрос в Тулузу. Дело гиблое, конечно, но вдруг что-нибудь даст! Портрет отдадите мне? Я ребятам своим отдам.

— Конечно, — кивнула Аня. — Я могу еще нарисовать.

— Отлично! — кивнул Поль и посерьезнел вдруг. — Я боюсь, что это дело попьет нам еще крови, Жак. Я ничего не хочу сказать, но эти номера мне совсем не нравятся. И пока я буду очень надеяться, что они означают что-то иное, а не количество убитых.

Аня вздрогнула. Знакомый холодок заморозил затылок и сковал плечи. Духа не было в комнате, но его голос был отчетливо слышен.

— Надежды не оправдаются, — прошептала женщина. — Они все мертвы. Некоторые были избраны, но не подошли. И даже я не подошла, представляете?

Чемодан для художника

Антуан встретил Штольмана и Анну ещё на подъезде к дому. Мари и Агнес пытались оставить его внутри и даже накормить (вид у него был еще более голодный и требующий срочных кулинарных вливаний, чем у их хозяев), но его нетерпение было так велико, что просто так сидеть на диване он не мог. Он сделал всё, что велел ему Яков, получил кое-какие интересные сведения и жаждал поделиться ими с его новым начальником. Юноша почему-то думал, что Штольман не будет затыкать ему рот, а даст высказать свои предположения. Он шёл на службу в полицию, горя желанием восстанавливать справедливость и служить закону, но в его мечтах он расследовал сложнейшие дела, задерживал опасных преступников, а не перебирал бумажки в отделении, делал кофе сержантам и нес бесконечно скучные дежурства в районе. Нет, Антуан понимал, что без основополагающих мероприятий не бывает ничего великого, но он не ожидал, что бюрократия в полиции будет столь сильна, а документы придется переписывать по десять раз, если представления начальства о хорошем почерке не совпадут с его собственными. Именно поэтому констебль был на седьмом небе от счастья и был готов выполнить любое указание Якова, пусть и самое невозможное: это был шанс увидеть работу полицейским именно такой, какой он представлял её себе с самого начала.

Увидев, что фиакр со Штольманом и Анной подъезжает к кованой калитке их особняка, Антуан просиял и стал топтаться на месте от нетерпения. Яков подумал, что, возможно, зря он решил сделать его своим помощником. Видно сразу, что юноше нравится сыскное дело, что он рад возможности работать со Штольманом, но возвращаться всё равно придется к рутинной работе. И вновь мысли Якова вернулись к Коробейникову. Вряд ли он дослужился бы до начальника сыскного отделения, если бы когда-то не стал помощником Якова. Не потому, что у него не было таланта или усердия, а потому что простой дознаватель, если он не слишком зубаст, не стремится делать карьеру, шагая по головам, и не имеет кого-то, кто поможет ему встать на нужные рельсы, имеет мало шансов дослужиться до сколь-нибудь значительной должности.

— Господин Штольман! Госпожа Штольман, — с небольшой заминкой проговорил Антуан, будто вспомнив, что Яков приехал не один, и Аня улыбнулась. Сразу было понятно, кому безраздельно принадлежит сердце констебля Перре.

— Вы уже вернулись, Перре? — спросил Штольман. — Есть ли что-нибудь стоящее?

— Есть, господин Штольман! — широко улыбаясь, сказал Антуан. — И много!

— Неужели? — поднял бровь Яков. — Пройдёмте в дом. Там всё и обговорим!

Юноша последовал за хозяевами особнячка. Его провели в гостиную и велели напоить чаем с пирогом. Антуан, который с самого утра носился по городу, забыв про еду, действительно обнаружил, что страшно голоден. Благодарно посмотрев на Мари, которая принесла ему огромный кусок пирога с мясом и чуть ли не половину тарта Татен, юноша принялся рассказывать, не обратив внимание, что горничная посмотрела на своих хозяев неодобрительно. Аня уже сказала, что ужинать они будут не дома, а приготовленные блюда следует послать в полицейский участок, и Мари теперь снова думала, что некому будет о них позаботиться. Они о всех пекутся, а сами о себе забывают. Нужно срочно исправлять сложившуюся ситуацию!

Итак, Антуан, запивая пирог чаем, чуть ли не урча от наслаждения, страшно этого стесняясь, но не имея никакой возможности остановиться, поведал следующее. Вначале он отправился в «Дом Гойард», который производил чемоданы, в одном которых были обнаружены останки жертв. Там оказалось, что первичные предположения констебля не оправдались, что было однако гораздо лучше первоначального варианта. Выяснилось, что действительно таких чемоданов было произведено около пятидесяти, но они не шли на продажу в сторонние магазины, а продавались всего в двух местах в Париже — в центральном отделении «Дома Гойард» и еще одном — на севере. Серия эта была не простая, а сделана специально по заказу Академии Живописи и Скульптуры. Выставлялись чемоданы сначала на показе для избранных членов Академии и продавались по минимальной цене, а после разошлись в два магазина, чтобы не успевшие посетить показ смогли купить экземпляр, заказанный для них руководством Академии.

— Это необычные чемоданы, — пояснил Антуан, съев последний кусочек тарта и удовлетворенно вздохнув. — Они из весьма дорогих материалов, все детали из качественного металла. Подкладка была выполнена из ткани с изображением кистей и палитры, чтобы подчеркнуть принадлежность владельца к деятелям искусства. Почти все чемоданы были выкуплены, осталось всего два. Списки купивших их в двух магазинах будут в полиции завтра утром!

Штольман, глядя на извертевшегося юношу, улыбнулся и сказал:

— Отличная работа!

Антуан с восторгом сверкнул глазами и перевернул листок своего блокнота. У него было еще что сказать.

Ждём завтрашнего утра

— Это что касается чемоданов, — пояснил Антуан. — Дальше я отправился в английскую лавку, что на Сите, и тут-то мои предположения полностью подтвердились. Ткань, которую использовали для перетяжки чемодана, действительно не просто редка, а очень редка. Стоимость у неё такая, что позволить её себе может лишь тонкая прослойка весьма состоятельных граждан. Чтобы было понятно: мне придется трудиться два года, чтобы позволить себе приобрести отрез на воротник.

Штольман покачал головой. Иногда его поражали вот такие явления. Тяга к роскоши у него отсутствовала полностью. Он привык жить как аскет, не имея ничего лишнего, и только Аня сумела приобщить его к настоящему комфорту и уюту. Он стал их ценить. Это не было роскошью, это были горящий камин и чашка горячего чая с лимоном, хрусткие белые простыни, красивая лампа на его столе. Всё это появлялось будто само по себе, и Яков однажды понял, что Аня всё вокруг себя делала таким — тёплым, уютным и очень душевным. Это получалось само собой, просто потому что она была рядом.

Комфорт Штольман стал ценить, но понять людей, которые готовы отдать сумму, равную бюджету какой-нибудь губернии (это не преувеличение) за женское платье, он не понимал.

— Это расточительство, — недовольно проговорила Аня, думая, сколько пользы могли бы принести эти деньги, если бы, скажем, их отдали на благоустройство больницы в каком-нибудь неблагополучном районе.

Яков усмехнулся. Аня тоже любила красивые платья и украшения, и вообще была женщиной в истинном смысле этого слова, но думали они в этом отношении одинаково — они считали блажью тратить на собственные блага такие суммы.

— Насколько я понимаю, изначально чемодан был обит тоже недешевой тканью? — спросил Штольман.

— Да, — ответил Антуан, — не такой по стоимости, как та, которую после использовали, но всё же недешевой.

Яков задумался. Итак, какой-то художник (кстати сказать, несчастного Армана тоже позвали писать портрет, вот прямая связь) получает чемодан в честь своих заслуг перед Академией Изящных Искусств, но решает поменять подкладку. Почему?

— Перре, какой рисунок был на ткани чемодана? — спросил Штольман.

— На конечной? Вода испортила ткань, но в целом рисунок сохранился. И я еще взглянул на образцы в магазине. Там изображены ангелы в облаках и звёзды.

Любопытно. Зачем менять рисунок, отражающий принадлежность к художникам на подобного рода материал? Просто потому что ткань очень дорогая? Или есть какой-то глубинный смысл? Нужно будет поискать, что символизируют изначальные предметы и рисунки на той ткани, которую выбрали в итоге. Возможно, это отказ от того, что было изображено изначально в пользу… пользу чего? Это и предстоит выяснить!

— Я запросил данные о тех, кто купил подобную ткань за последний год, — продолжил Антуан, видя, что Штольман задумался и ничего не говорит. — Завтра нам пришлют справку. Однако тут могут быть проблемы, потому что управляющий припомнил, что прошлой зимой большая партия была куплена в Дурдан, причём, не для ателье. Они торгуют этой тканью по всей стране, но из-за кризиса заказов почти нет. В основном покупают у нас, в столице. Так что, это несколько облегчит нам жизнь.

Завтра и в самом деле будет очень насыщенный день. Новые данные стекутся в участок и можно будет работать. Ну, а на сегодня всё. Впереди ужин с Аней, и он хотел, чтобы им ничего не мешало.

— Спасибо, Перре! — искренне сказал Яков. — Вы прекрасно выполнили вашу работу! Теперь однако вам нужно вернуться в участок и всё соответствующим образом оформить.

— Это пустяки! — воскликнул Антуан, поднимаясь. — Я сделаю это очень быстро! Тем более, это очень полезная информация! Её следует немедленно приложить к делу.

Антуан ушёл, попрощавшись со всем юношеским пылом молодого человека, чья жизнь приносит ему много радости, а Аня и Яков поднялись наверх, потому что подходило время выезжать на ужин.

— Есть ли пожелания к платью? — спросила Анна, думая, что из нового ей надеть. Она заказала два наряда у портнихи специально, чтобы поразить Якова. Она в последнее время испытывала непреодолимое желание видеть, как меняются его глаза, когда она надевала неглиже последней модели. Или пеньюар. Или платье. Словом, что-то, купленное специально для него. — К чему мне готовиться?

Штольман лукаво улыбнулся и сказал:

— К высоте!

Наверх

— Яша, я туда не полезу, — проговорила Аня, с ужасом глядя наверх. — Я не могу.

— Анечка, это совершенно безопасно! — успокаивающе сказал Штольман. — Тут уже три года стоит электрический лифт марки «Otis». В нём целых четыре кабины, они закрытые и очень надежные.

— Нет, нет, нет! — замотала головой Анна, крепче вцепляясь в руку Якова. — Что бы ты ни сказал, ты меня не уговоришь!

— Давай я всё-таки поведаю тебе несколько любопытных фактов, — погладив её по руке, сказал мужчина. — А ты потом решишь, стоит ли туда подниматься.

Аня некоторое время смотрела на переплетение металлических балок, а потом сурово сжала губы и кивнула. Нет уж, не зря же они сюда приехали. Кутить, значит, кутить по полной.

Откровенно говоря, первая часть ей понравилась. Штольман провёз её по Парижу, не просто провёз, а прокатив по её любимым местам, прося возницу остановиться и давая Ане возможность спуститься, вспомнить что-то хорошее и, улыбаясь, вновь рассказать ему о том, чем дорого ей это место. Напоследок они проехали по тем улицам, которые хранили воспоминания, ценные для них обоих. К этому моменту внутри Анны уже бурлила будто пузырьки шампанского какая-то лихая радость. Париж окончательно стал городом счастья, вместо города скорби, которым был долгое время. Анна предвкушала, что впереди у них будет еще много причин, чтобы быть счастливыми, и она даже немного боялась. Так не бывает! Слишком хорошо всё! Слишком им хорошо! Разве может судьба взять и отмерять щедрой горстью столько счастья, ничего не попросив взамен? Аня очень сомневалась, но решила, что не будет заглядывать в будущее. Она будет жить сейчас! А сейчас всё было просто прекрасно!

— Сейчас всё исключительно безопасно, — продолжал Яков, который был удивлен, когда Аня, увидев, что они отправятся ужинать в ресторан на Эйфелевой башне, вдруг побледнела и замерла на месте, не в силах сделать и шага. — Раньше лифт состоял из двух взаимоуравнивающихся кабин. Верхняя кабина поднималась с помощью гидравлического цилиндра, а нижняя выполняла роль противовеса. На полпути к площадке, на высоте ста семидесяти пяти метров от земли, пассажиры должны были пересесть в другой лифт. Это была весьма надежная конструкция, но когда к башне подвели электричество, стало еще лучше.

— Действительно лучше, — пробормотала Аня. — Всего-то сто семьдесят пять метров.

— Но нам пересаживаться не нужно, — улыбнувшись, заметил Яков. — Ресторан расположен на первой площадке, это всего лишь пятьдесят восемь метров от земли.

— Всего лишь! — воскликнула Аня и решила, что ноги её там не будет. Лифт, который повезет их так высоко, пусть и электрический! Нет уж!

— Аня, неужели женщину, которая бесстрашно может поехать в Нижние Куртии или в двенадцать ночи на кладбище, может испугать какой-то лифт?

— Может, — пискнула Анна и сглотнула. Высота пугала её до дрожи в коленках.

— Ну хорошо, — кивнул Штольман. — Тогда на башню мы не поедем, а поедем еще куда-нибудь.

— Нет! — тут же воскликнула Аня, противореча сама себе. — Я всегда хотела на неё забраться, но мне не хватало духа.

— Ну, я могу тебя понять, — кивнул Яков, оглядывая теряющуюся в ночном небе круглую вершину башни. — Это требует мужества.

— Скажи мне что-нибудь, что перевесит мой страх, — попросила Анна, жалобно взглянув на Якова.

— Оттуда можно рассмотреть наш дом, — подумав немного, сказал Штольман. — И на десерт будут сахарные трубочки с фруктами.

— Идем! — решительно сказала Аня. Это были очень весомые аргументы. — Я должна победить свои страхи в конце концов!

— Правильно! — согласился Яков и покрепче прижал к себе машинально сжавшиеся Анины пальчики.

— Но только держи меня и никуда не отпускай! — тут же попросила Анна, представив, как лифт повезет их наверх.

— Никогда! — улыбнулся Штольман. — Никогда не отпущу!

Ужин на высоте

— Яша, почему они на нас так смотрят? — шёпотом спросила Аня, которая вот уже минут двадцать волей-неволей замечала, что двое мужчин за столиком напротив просто глаз не сводят с неё и Якова.

— Не на нас, а на тебя, — хмуро ответил Штольман, который ни за что не привел бы Аню в общественное место, если бы знал, что именно скрывается под лёгким весенним плащиком. Тому, кто так подчёркивает женские формы обманчиво чопорным кроем, следовало по меньшей мере сделать внушение, а по справедливости — оторвать руки.

— На меня? — удивилась Анна, которая по обыкновению зажглась радостью, когда увидела, как Яков отреагировал на её платье, и совершенно не подумала о том, что глаза есть не только у него. Ей было важно, чтобы он на неё смотрел, а она видела в его взгляде любовь, восхищение, обещание будущих удовольствий и еще что-то, что ей пока не удавалось интерпретировать, но совершенно и абсолютно точно делало её его. Все остальные волновали её мало, если не сказать, что вообще не волновали.

— Конечно, — улыбнулся Яков, который вдруг вспомнил: «Мне не нужны мужчины, у меня есть Штольман». Судя по Аниной довольной мордашке, это платье было надето специально ради этого вечера и его самого, поэтому ему следует унять свою некстати пробудившуюся ревность и перестать метать огненные взгляды по направлению столика, за которым сидели молодые повесы, не отрывающие глаз от Аниной спины. Хорошо, что им видна только спина, подумал Штольман. Ему почему-то казалось, что смотри они на неё с того же ракурса, что и он сам, таким спокойным он не был бы. Нет, ну как вот так получается? И вырез у платья вполне себе целомудренный, и рукава длинные, даже кружевом прикрывают часть кисти, а ощущение такое, будто она в самом откровенном из нарядов! Что за наваждение? Штольман очень удивился бы, узнав, что Аня и её модистка потратили больше часа, чтобы уложить складки на ткани и подогнать все сложные места, чтобы добиться такого эффекта.

— Очень странно, — покачала головой Анна и совершенно беззаботно вернулась к медальонам из телятины.

Штольман усмехнулся про себя. Пока он тут сходит с ума от ревности, она проявляет абсолютную безмятежность. Спокойнее нужно быть, Яков Платонович! Источник всех ваших волнений в вашей голове. Тем не менее мужчины за столиком его раздражали, и он решил, что нужно избавить самого себя и Аню от беспокойства. Он поймал взгляд одного из смотревших и нежно улыбнулся. Спустя пару секунд мужчина покраснел, заёрзал на стуле, отвёл глаза и принялся что-то говорить своему собеседнику. Яков был удовлетворен. Теперь у них найдутся дела поважнее, чем пялиться на его Аню.

— Как поживают твои страхи? — спросил Штольман, запивая телятину каким-то дорогим терпким вином, на марку которого они даже не посмотрели — кутить, так кутить! Тем более гонорар за последнее дело вышел приятным для их бюджета.

— Прекрасно! — сверкнула глазами Аня и тоже отпила вина. — Когда я перестаю думать, что под нами пятьдесят восемь метров пустоты и металла, то можно сказать, что всё в порядке.

Штольман рассмеялся.

— Ты же убедилась, что тут всё очень надежно. Я изучал этот вопрос, потому что мне было очень любопытно, как именно инженеры смогли выполнить этот проект. Ты знаешь, что во время строительства пострадали всего несколько человек, что для подобных строек большой прогресс?

— Очень воодушевляет, — пробормотала Анна и снова потянулась к бокалу. Они выбрали столик подальше от края, и ей почти не было страшно, но всё равно иногда мысль, что они забрались на такую высоту, куда человеку Богом подниматься не предназначено, начинала волей-неволей крутиться в мозгу.

Яков снова рассмеялся. Не потому, что Аня выглядела недовольным воробушком, осматривающимся по сторонам, а потому что официант принес им десерт — сахарные трубочки с кремом и сливками. Анна немедленно забыла обо всех своих страхах и с предвкушением принялась осматривать пышно украшенное великолепие. Нет, ужин удался, что и говорить!

Продолжаем кутить

— Если мы ещё и в гостинице останемся и пропустим завтрак, то наши нам этого не простят! — заметила Аня, рассматривая стеклянные с позолотой двери отеля на набережной, в который привез её Штольман. Около дверей замер швейцар, напряжённо рассматривающий их экипаж и не понимающий, собираются они выходить или нет.

— Ну мы же решили кутить, — заметил Яков, в котором бродили большая часть бутылки вина, залихватская радость благодаря сегодняшнему вечеру и искорки желания, потому что Аня и экипажи были вещами совершенно искусительными и категорически неудержимыми. — А это значит — нужно довести дело до конца и провести ночь в шикарном отеле с прекрасным обслуживанием! Тем более, ты замечательно справилась с лифтами и высотой!

— Не напоминай! — пробормотала Аня, которая снова почувствовала, что начинает дрожать, вспоминая чудовищную конструкцию, созданную вопреки законам божеским и человеческим! Вот что людям на земле не сидится? Всё тут просто и понятно, не нужно думать о том, пролетишь ты пятьдесят восемь метров вниз или Бог тебя помилует. Нет, вот если бы не радость Якова и сахарные трубочки, она бы ни за что туда не полезла!

— Решаемся? — спросил Штольман, который был необыкновенно доволен проигрышем в их пари и даже решил выписать в этом месяце премию их неуемным кухарке и горничной с благодарностью за чудесный вечер.

— А там будет ванна с фиалковым мылом? — вдруг спросила Аня так, что Яков решил, что он теперь просто обязан убедить её подняться в их номер и продемонстрировать свои идеи по поводу ванн и фиалок.

— Обязательно! — убеждённо и убедительно ответил Штольман, который подумал, что лично скупит всё фиалковое мыло в округе, если такового не обнаружится в гостинице.

— Тогда идём! — решительно сказала Аня, в которой тоже бродили вино, пузырьки страха и восторга после высоты Эйфелевой башни и всё то же желание, потому что Штольман и экипажи — ну вы помните!

Швейцар с облегчением поспешил к ним навстречу, потому что он уже измаялся думать, почему экипаж стоит напротив отеля и никто из него не выходит. Проводив новых постояльцев внутрь и слегка удивившись отсутствию у них багажа, мужчина вновь встал у двери, довольный тем, что всё пришло в норму и можно дальше нести службу. Яков и Аня прошли к стойке, и Штольман сказал, что он бронировал номер на сегодняшний вечер. Анна с удивлением и некоторым восхищением посмотрела на него. Когда он успел? Они ведь дело расследовали, и она могла поклясться, что они не расставались больше, чем на пятнадцать минут! Сколько талантов однако у частного сыщика Якова Платоновича Штольмана! Удивительно! Портье проводил новых гостей на третий этаж, и после лифта башни гостиничный лифт показался Анне плевым делом, хотя ещё с утра она бы с осторожностью к нему отнеслась. Номер оказался просторным люксом, но раз уж они кутили, то должны были выдержать линию до конца!

Штольман отдал чаевые портье и обернулся. Аня стояла на балконе и смотрела на ночной город.

— Ты знаешь, я, кажется, больше не боюсь высоты, — сказала она, услышав, что Яков подходит сзади. — Теперь по сравнению с Эйфелевой башней всё кажется ничтожным и маленьким.

— Вот видишь, какое полезное дело мы затеяли! — усмехнулся Яков и встал рядом с ней.

Некоторое время они рассматривали Париж, думая о том, что это город, который никогда не спит. Несмотря на то, что близилась полночь, люди внизу и не думали расходиться. В небольшом кафе горели огни, столики были заполнены, оттуда раздавались музыка и смех. Экипажи вели себя по-разному: какие-то неспешно ехали по улицам, будто предлагая своим клиентам осознать, в каком красивом городе они имеют честь находиться, другие неслись так быстро, словно пытались поскорее закончить работу или опаздывали на какое-то сверхсрочное мероприятие. Но самое главное — люди. Они все так же шли по мостовой, глазели по сторонам, о чем-то беседовали, радовались и горевали. Никто не спал. Всё жили взахлёб, вдыхая майскую ночь полной грудью.

— В Нижних Куртиях они бы ночью так не походили! — заметил Яков.

— У нас с тобой явная профдеформация личности, — сказала Аня, улыбнувшись. — Вместо того, чтобы наслаждаться ночным Парижем, мы оцениваем, насколько это безопасно! Я ведь тоже об этом подумала!

— Это плохо? — спросил Яков.

— Нет, — покачала головой Аня. — Это просто мы!

Штольман кивнул, и они снова вернулись к изучению людей внизу. Профдеформация или не профдеформация — делать это вместе было удивительно хорошо.

Борьба с фобиями

— Как ты думаешь, если я крикну, то тут будет эхо? — задумчиво спросила Аня, рассматривая высокий потолок с позолоченной лепниной, теряющийся в неясном свете светильников в виде свечей. Они давали очень мало света. Анна решила включить их, а не яркую люстру вверху, чтобы создать нужную атмосферу. Какую именно, она и сама не знала, но чувствовала, что нужно именно так.

— Не знаю, — ответил Штольман и тоже осмотрелся. Откровенно говоря, он себя неуютно чувствовал в таких больших пространствах. Не то чтобы он не привык бывать в просторных помещениях, но он обыкновенно не был в них голым. А тут ванная комната была таких размеров, что в ином дворце могла соперничать с бальным залом. — Если уж мне нужно переплыть фиалковый Ла-Манш, чтобы до тебя добраться, то скорее всего — да!

Аня рассмеялась. Да уж. Сама ванна тоже была колоссальной. Она невольно подумала о том, сколько воды тратится, чтобы ее наполнить. Они ждали не меньше получаса, покуда вода набралась в нужном количестве.

— Я плыву к тебе! — постановила Аня и оттолкнулась от бортика. Спустя пару секунд Яков поймал её в объятия, и она снова рассмеялась.

— Это в самом деле увлекательно! — решила она и устроилась на бедрах Штольмана, сев боком. Вино, которое она обычно в таких количествах не пила, решило за неё, что сегодня она будет легкомысленна, шутлива и даже кое-где бесстыдна. — Тебе не кажется, что эта комната чересчур большая?

— Кажется, — согласился Яков и снова изучил тонущие в полумраке стены. — Кто бы мог подумать, что большое пространство может давить?

Аня посмотрела на него, подняв бровь.

— Сегодня день избавления от страхов и смущения! — постановила она громко. — Пусть пространство само на нас смотрит и размышляет! Мы будем на него давить!

Штольман рассмеялся. Аня, раскрасневшаяся, совершенно серьезная и весьма трогательная от этого, была удивительно притягательной. Он никогда раньше не видел её слегка хватившей лишнего и теперь жалел об этом. Что и говорить: вечер борьбы со страхом высоты прошёл великолепно! Надо почаще такие устраивать! Но дальше ему стало не до смеха. Анна поднялась на ноги во весь рост и провозгласила:

— Мы идём в спальню!

Яков открыл рот. За одну секунду Аня из расслабленной женщины превратилась в решительно настроенную амазонку, которая положила себе побороть сегодня все свои страхи. Потоки воды стекали с её тела, всколыхнув и без того яркий аромат фиалки, витающий в воздухе. Кудри на висках топорщились с особой силой, подчёркивая твердый настрой Анны. Анины губы были также непримиримо сжаты, а глаза смотрели необыкновенно сурово. Не то чтобы Штольман когда-либо боялся спальни, но немедленно решил, что и на этом поприще готов избавиться от всех страхов и потаенных фобий.

Голая Аня шагнула за край ванны, и пенные волны выплеснулись на пол. Некоторое время она рассматривала образовавшееся на мраморных плитах озерцо воды, а потом махнула рукой.

— Это не страшно! Здесь толстые перекрытия. Пойдём!

Штольман с готовностью, удивившей его самого, поднялся вслед за ней и, добавив ещё немного к водным запасам на полу, отправился вслед за Аней. Он был как никогда готов бороться с собственными страхами и волнениями его Ани. Тем более, когда бой им объявляется так решительно. В спальне Анна наткнулась на своё бельё, сложенное стопкой, и некоторое время смотрела на него. Бельё тоже было нововведением, и Аня даже подумала сначала, что это слишком смело даже для неё, хотя она и решила поражать Штольмана своим новым видом. Сейчас кружево, газ и шелк уже не казались ей такими уж вызывающими, и она даже пожалела, что их сняла. Как бы она принимала ванну в белье, её не волновало. Осталось лишь лёгкое сожаление, что этап её разоблачения остался позади. Сейчас это было бы очень и очень подходящим к борьбе с давящими стенами.

— А теперь избавляемся от страхов! — сказала Аня и шагнула к вошедшему в спальню Штольману.

Против такого напора устоять было крайне сложно.

Хорошо и плохо

— Я думаю, что теперь все возможные страхи, касающиеся любой области смущения или стеснения, можно считать побежденными! — тяжело дыша, невнятно проговорила Аня откуда-то снизу.

Штольман хотел поднять голову, чтобы определить, где именно она располагается, и выяснил, что не может этого сделать. Все фобии испарились, оставив их с Аней посреди кровати, обессиливших и лишенных желания двигаться. Яков чувствовал, что если ему придется пройтись голышом посреди холла этого отеля, никакого смущения он испытывать не будет. Вот ни малейшего! Знай доктора об Анином способе излечения от страхов, они бы запатентовали его и использовали повсеместно. Ему, Штольману, пришлось бы в таком случае перестрелять сотни людей разом, поэтому очень радостно, что только ему самому уготовано такое счастье.

— Я не уверен, — тем не менее ответил Яков и почувствовал, что длинные Анины волосы скользят по его бедру. Секунду спустя её недовольное личико возникло в поле его зрения.

— Если это, Яков Платонович, не избавило вас от страхов, то уж не знаю, что может вам помочь! — с чувством произнесло она.

И тут Штольман захохотал. От всей души! Со всей легкостью человека, на которого больше ничего не давило. С чувством удовлетворения, радости, жажды жизни человека, который любил и который только что выпустил из объятий женщину, в любви которой был уверен. Бог ты мой! Нет, это просто невозможное создание! Она не знает, что может ему помочь в таком случае.

— Что смешного? — спросила Аня, сама невольно начиная смеяться вместе с ним. — Что ты смеешься?

Штольман подтянул её ближе и проговорил, глядя в искрящиеся, немного шальные и совершенно счастливые Анины глаза:

— Ты не знаешь, что может мне помочь?

Она подавила смех и серьезно кивнула. Яков улыбнулся, став необыкновенно привлекательным. Для Ани он всегда был таким, но постельный вариант Штольмана, как называла про себя его Анна, как и домашний, был доступен только ей и потому особенно дорог. Она позволила себе полюбоваться всполохами смеха в прозрачно-зеленой радужке, тонкой паутинкой морщин вокруг глаз и растрепанными волосами. Яков, конечно, заметил, что она его рассматривает, и посерьезнел. Никто и никогда не смотрел на него так. Банальная фраза, раз или два читанная им в сентиментальных дамских романах, но это было так. Он даже предположить не мог, что на него так можно смотреть. Сам ничего такого особенно привлекательного в самом себе он обнаружить не мог, хотя честно пытался.

Штольман решил, что глупо тратить ночь кутежа даром, поэтому он положил ладонь на Анин затылок, притянул её к себе и поцеловал. Что может значить обыкновенный поцелуй? Для кого-то — ничего, простое действие, о котором и задумываться не стоит. Для иных — символ любви, величайшее событие, дающее понимание, что они любимы. О поцелуях слагали баллады и романсы, ради поцелуя рыцари выигрывали турниры и шли на верную смерть. Весьма опасное занятие, если подумать. Поцелуй для Якова и Ани стал квинтэссенцией сегодняшнего вечера. Так вышло, что каждый вложил в него всё, что накопилось в душе. Вскоре нетерпеливая Анна решила, что раз уж не все страхи еще побеждены, то она возьмет все в свои руки и доведет бой с ними до конца.

— Значит так, Яков Платонович, — сказала она, оказавшись сидящей на бёдрах Штольмана, который понятия не имел, как она это провернула, потому что они ведь только что целовались и ни о каких подобных экзерсисах и речи не было. — Я категорически против того, чтобы в нашей с вами жизни и спальне оставались какие-то страхи!

Штольман уже хотел засмеяться снова: формулировка «в нашей жизни и спальне» восхитила и умилила его до глубины души, но передумал. Аня совершенно решительно, как делала сегодня всё, поцеловала его прямо в бьющуюся на шее артерию. Это получилось неожиданно не нежно, а безумно эротично, напомнив ему почему-то сцену из не так давно вышедшего романа Брэма Стокера. Дыхание перехватило, перед глазами заплясали разноцветные огоньки и стало не до смеха. Яков подхватил Аню, оказался сверху и присоединился к её решению довести избавление от всех фобий до конца. Когда все страхи были побеждены, Анна заснула как убитая, растянувшись по диагонали кровати, заставив Штольмана прилаживаться к ней, чтобы по-человечески провести остаток ночи. В шесть утра она проснулась с криком. Во сне к ней пришла уже знакомая ей покойная, на этот раз без дымки или тумана, со своим настоящим лицом. Она была удивительно красива, но вызывала такой ужас, что Аня предпочла бы никогда не видеть её. «Вот и твоя очередь пришла! — улыбаясь, произнесла женщина. От её улыбки Анну пробирало до костей. — Ты будешь достойной, я уверена! Я не подошла, зато подойдёшь ты! Это будет прекрасно!»

Выбор сделан

Всю дорогу до дома Штольман хмуро смотрел в окно и молчал. Аня искоса посматривала на него и вздыхала про себя. Время кутежа подошло к концу, они снова вернулись к рабочим будням. Услышав о том, что ей приснилось, Яков помрачнел. Он уже привык к тому, что её сны говорят правду. Выспросив всё в подробностях, Штольман поинтересовался, сможет ли Анна нарисовать портрет жертвы. Она хорошо запомнила лицо и наряд женщины, поэтому тут же кивнула. Ей однако отчего-то не хотелось это делать. Ей казалось, что перенеси она её изображение на бумагу, и что-то произойдёт. Будто весь ужас, который Аня испытывала, когда думала о таинственной убитой, станет реальным. И всё изменится. Но для опознания трупа портрет был необходим, поэтому она его нарисует.

Штольмана же волновало совершенно другое: каким образом Аню сумели отобрать для неведомых пока, но плохо заканчивающихся целей? То, что преступления совершал безумец, не подлежало сомнению, и тем сильнее боялся Яков. Именно боялся, а не волновался и переживал. Аню невозможно было заманить в логово маньяка предложением нарисовать картину или чем-то подобным, но они пока знали слишком мало о происходящем, чтобы понимать, каким образом жертв отбирали и заставляли приходить к убийце. Нельзя отпускать её ни на шаг! Под предлогом помощи больному Анну могли похитить. Допустить это Яков не мог! Так думай, Штольман, думай! Уйми злость! Перестань кипеть! Это делу не поможет! Ты должен иметь в руках все ниточки! Ты должен представлять картину преступления! Ты должен быть на шаг впереди! Думай!

Как её отобрали? Когда? Еще у реки? Нет, как бы расслаблен Яков ни был, он заметил бы постороннее присутствие! Даже в Затонске, когда они поехали на пикник, он чувствовал, что они не одни. Мерзкое ощущение тонкого сверла в затылке не оставляло его, и не будь он так увлечен тем, что происходило между ним и Аней, то смог бы определить, что именно ему мешает. Ничего подобного Штольман не заметил. Когда же? В участке? Кто-то из своих? Пока этот вариант был совсем маловероятным, но отвергать его он не будет. Самым вероятным пока ему казалось, что Аню заприметили, когда они посещали Куртии. Возможно, злоумышленник уже подыскивал новую жертву. В лицо его они не знали, поэтому невозможно было сейчас об этому судить! В любом случае Аню Штольман будет беречь и от себя не отпустит. Сейчас они переменят одежду, позавтракают, потому что мадам Агнес не выпустит их из дома просто так, это уж как пить дать, а после отправятся в участок, куда уже пришли выписки из магазинов и ателье. Яков сядет их изучать, а Анну посадит рядом и из поля зрения не выпустит!

С такими мыслями Штольман вошел в дом и немедленно попал в поле действия человеческого тайфуна или урагана, по интенсивности сравнимого с бурей на море. Мадам Агнес, стоя посреди холла, потрясала скомканной газетой и бурно выражала своё негодование Мари, которая качала головой и периодически восклицала что-то в знак согласия.

— Негодяй! Пустобрёх! — разорялась повариха. — И он еще когда-то жил рядом с нами! Да я Кристин всё выскажу! Это же надо такую ересь написать! А с виду такой приличный парень был! Вежливый! А нутро-то у него поганое! Ну ничего! Зайдет он мать навестить, я уж с ним поговорю!

— Что тут происходит? — возопил Яков, который не мог больше выносить такую громкость.

— Ах, господин Штольман! Госпожа Штольман! — воскликнула мадам Агнес, которая в пылу страсти даже не заметила, что хозяева дома вернулись. — Вы только полюбуйтесь на это!

Она протянула Якову газету, которую судя по виду, жевали двадцать жирафов разом, и ткнула в первый разворот. Штольман и Аня, выглядывающая из-за его плеча, принялись читать. Робер Бруссо, который так и не получил от них никаких комментариев по поводу дела, наваял статью аж на две полных страницы, в которой подробно знакомил читателей с кровавыми подробностями череды убийств, указывал на некомпетентность полиции, которая не способна видеть дальше своего носа, и проходился по Штольманам, которые были вынуждены этой самой полиции помогать. Все вопросы по поводу выбора Ани у Якова отпали. На пол страницы красовалась их с Анной фотография.

Он слишком много знал

Штольман заставил себя выдохнуть, проглотить всю злость и множество нецензурных немецких слов, которые в подобные моменты всплывали в его памяти, настроиться на работу и прочитать статью еще раз. Что-то царапнуло его, но он слишком вышел из себя и не смог сосредоточиться. Нет, писчая братия была ему глубоко неприятна! Если и в самом деле эта статейка стала причиной того, что об Ане узнал преступник, он не ограничится кормлением господина Бруссо его творением, как когда-то поступил Виктор Иванович с Ребушинским, он найдет более интересные места для ознакомления с делом рук своих не в меру бодрого журналиста. Так, что ему больше не захочется публиковать их фотографию из другого издания, полицейского между прочим, чтобы всякий желающий мог смотреть на его Аню и строить всякие зловещие планы по её поводу. Так, не отвлекаться! Прочитать еще раз!

Мадам Агнес и Мари ушли на кухню, чтобы заняться завтраком, втайне думая, что будь их хозяева дородней, мелкие журналисты не написали бы про них ни одного дурного слова, поэтому завтрак следовало дополнить чем-нибудь вкусненьким. Жаль, что господин Штольман равнодушен к сладкому, это они давно заметили. Будь по-другому, всё было бы гораздо проще. Анна, видя, что Яков явно что-то хочет найти в газете, поднялась наверх переодеться. Сам Штольман, оказавшись в тишине, прочитал статью еще раз и нахмурился. Вот оно, вот то, что ему не понравилось! И это меняло всё! Нужно срочно позвонить! Аня спустилась вниз и обнаружила, что Яков уже готов вновь покинуть дом. Они наскоро позавтракали, вызвав явное неудовольствие кухарки, и отправились на телефонную станцию, которая к счастью была неподалеку.

— Ты уже всё прочитал, дорогой Жак? — спросил Поль Мартен, услышав в трубке голос друга. — Чем ты так разозлил автора?

— Не дал ему интервью, — ответил Штольман.

— Какие нынче нежные журналисты пошли! — заметил помощник префекта. — То ли дело в моей юности! Они новости выгрызали, не обращая внимания на оскорбления и препятствия! Эх, я становлюсь старым!

— Поль, я звоню тебе не поэтому, — прервал сентиментальные замечания мужчины Яков.

— Мои ребята еще не вернулись с ночного захода на Монмартр. Мне пока нечем с тобой поделиться.

— И не поэтому, хотя этих новостей я тоже очень жду.

— Тогда почему?

— Ты читал статью?

— Конечно!

— И тебе ничего не показалось странным?

— Нет, — помолчав, ответил Поль, пытаясь понять, что имеет в виду его друг.

— Перечитай конец третьего абзаца, там, где Бруссо описывает обнаружение трупов.

В трубке раздалось шуршание и шорох страниц. Поль искал нужный отрывок.

— Чёрт возьми! — воскликнул он спустя пару минут. — Это ведь ни в какие ворота не пролезает!

— Да. Он знает такие подробности, которые не могли передать ему даже полицейские! Он либо знаком с убийцей, либо знал жертв, либо обладает еще какими-то источниками, которые имеют связь с делом. Мне нужен адрес.

— Он у тебя будет! — мрачно сказал помощник префекта. — Не уходи со станции, я перезвоню.

Штольман положил трубку, и они с Аней уселись на комфортабельный диванчик под развесистой пальмой. Анна рисовала в блокноте потрет второй жертвы. Яков бросил на него взгляд. Красивое лицо. Возможно, слишком красивое, отчего кажется отталкивающим. Это не классическая красота, а какая-то хищническая что ли. Слишком правильные черты, слишком волевое выражение глаз. Жаль её. Такая страшная смерть ей выпала! Телефонистка позвала Якова в кабинку. Поль назвал ему адрес в довольно неплохом районе Парижа. Штольман поблагодарил друга, повесил трубку, заказал звонок комиссару Эжени, объяснил, в чём дело, и они с Аней отправились к журналисту. На нужном этаже их ждал неприятный сюрприз. Дверь в квартиру оказалась приоткрытой, а внутри обнаружился еще совсем теплый труп Робера Бруссо с перерезанным горлом.

Весьма известный господин

Штольман ждал, пока хмурый Поль поднимется в квартиру убитого журналиста, не выпуская из вида плачущую Аню. Она очень близко к сердцу приняла смерть юноши, хотя видела его всего один раз. Анна представила, как мадам Агнес, которая хорошо знала покойного и соседствует с его матерью, будет потрясена. Её угрозы надрать ему уши и высказать всё своё негодование ничего не значили в общем отношении к сыну знакомой. Аня точно знала, что, когда их кухарка услышит о трагедии, она зальется слезами, будет страшно переживать и пойдёт к Кристин Бруссо — утешать и разделить невыносимое горе на двоих. А уж как отреагирует мать на смерть сына — это и вовсе отдельная история. Вот Анна и не могла успокоиться, представляя, к чему приведет новость, принесенная сегодня полицейскими в один из домов в их районе.

Поль поднялся на третий этаж и поздоровался со Штольманом. Улица, на которой стоял дом покойного, не относилась к отделению комиссара Эжени, но поскольку смерть журналиста была непосредственно связана с останками трупов из чемодана, то на месте работала именно его бригада.

— Всегда говорил, что длинный язык — самый главный враг человека! — произнес помощник префекта, осмотревшись и кивнув Ане, не решившись подойти к плачущей женщине. — Что у нас тут?

— Убит он был буквально минут за тридцать до нашего визита, — ответил Яков. — Роберу Бруссо перерезали горло. Он не сопротивлялся, удар нанесен со спины. Следовательно, можно предположить, что убийцу он знал и доверял ему. Я уверен, просто убежден, что тот, кто его убил, приехал сюда по той же причине, что и мы: прочитал статью. И решил замести следы. Вероятно, не ожидал, что Бруссо напечатает эти подробности.

— Значит, это был реальный шанс выйти на убийцу, — досадливо поморщился Поль. Он был хорошим полицейским, хотя и предпочитал не полевую, а кабинетную работу, в которой был очень хорош. Они со Штольманом были в этом похожи. Когда-то это стало еще одним связующим их фактором: оба не терпели несправедливости. Убийство молодого и рьяного журналиста раздражало Мартена. Раздражало не в дурном смысле этого слова, а как нарушение положенного порядка вещей. Молодые не должны умирать прежде стариков, это несправедливо. Да еще так умирать — от рук человека, решившего, что он может вершить судьбы других людей и выбирать, кому жить, а кому умирать. Теперь желание найти кровавого расчленителя только возросло. — Хотя мои ребята уже доложили мне парочку любопытных вещей.

— Есть подвижки на Монмартре? — оживился Яков, который с облегчением отметил, что Аня перестала плакать и теперь просто наблюдала за работой полицейских.

— Да, — кивнул Поль.

Итак, пришедшие после ночной вылазки полицейские доложили, что ресторан с искомой вывеской в районе только один — «Пьяный лосось». Местечко весьма популярное, потому что с пятницы по воскресенье владелец устраивал акцию: снижал цены на вино. Меню здесь кусалось, но в сочетании с вином иногда можно было позволить заплатить за говядину по-бургундски или морской язык в чесночном соусе кругленькую сумму. Компания там собирается колоритная, из представителей слоев общества довольно состоятельных, но в большинстве своем безалаберных. Ребятам Поля пришлось помучиться, чтобы найти кого-то, кто узнал бы Армана Бопре. Портрет опознал владелец ресторанчика, но ничего особенного про покойного он сказать не мог, слишком редким гостем у него он был, а вот девушка-официантка смогла рассказать многое. Он ей понравился, а она ему — это было сразу понятно.

— Наличие жены далеко на юге, видимо, не смущало Бопре, — заметил Поль и продолжил рассказ.

Как и сказал Пьер, Арман приходил на Монмартр, когда ему хотелось доказать самому себе, что он еще не совсем достиг дна. Заказывал мясо и вкусное вино, улыбался Жаклин, курил трубку. Именно Жаклин и вспомнила, что видела, как к Бопре за столик подсел довольно нелепого вида господин и они о чём-то долго разговаривали, после чего покойный стал невероятно довольным и даже заказал себе ореховый пирог после основного блюда, чего никогда с ним ранее не случалось.

— И никто, конечно, не знает ничего о нелепом господине, — поднял бровь Штольман.

— А вот тут ты неправ, дорогой Жак! — лучезарно улыбнулся помощник префекта. — Этого господина, как раз, знают очень много людей!

Свидетельские показания

— Дай я угадаю, — сказал Штольман. — Этот господин имеет непосредственное отношение к миру искусства!

— Ты совершенно прав, дорогой Жак! — воскликнул Поль. — Он на Монмартре всего две недели, а успел достать всех тамошних обитателей чуть ли не до печенок!

Оказалось, что странный господин в первый раз объявился на площади Сен-Пьер около двух недель назад и немедленно вывел из себя местных завсегдатаев. Он представился, как Франсуа Бошаммель, и принялся критиковать всех тех, кто выставлял свои работы на продажу. «Красота в произведениях доступна только тем, кто подражает мастерам древности! — вещал худенький, долговязый, нескладный человек, презрительно посматривая на картины на прилавках и мольбертах. — А они не разменивались на такую мазню, как разноцветный лужок или котенок в кресле! Они искали объекты для своих великих полотен годами! Годами! Вы только вдумайтесь! А вы хотите уйти в историю, как рисовальщики жалких букетов и нелепых бабушек в чепцах!»

Местные живописцы выходили из себя, разумеется, но от решительного отпора их что-то останавливало. Задранный нос, презрительный взгляд или странное выражение в глазах Франсуа — они не знали. Но связываться с ним не решился никто. Зато его внешний вид стал объектом язвительных замечаний. «Что, великому художнику не хватает на нормальный костюм?» — ёрничали разозленные мужчины за мольбертами. "Тугодумы! — чуть ли не плевался Бошаммель. — Я не чета современным марателям холстов! Я как Ватто и Шарден, я как Буше и Гойя! Презираю нынешнюю моду, поспешность, халатность! Я, как и они, смотрю в вечность!" «Так что же ты не выставляешься в Салоне? — продолжали вопрошать художники. — Где же твои работы в музеях рядом с тем же Гойей?» «Я еще в поиске, — гордо отвечал Франсуа Бошаммель. — Может, я буду еще тридцать лет создавать свой шедевр! Наши современники потеряли стать и красоту. Посмотрите на лица вокруг? Разве их можно рисовать? Разве в них есть величие и чувства? Беспутные, бездушные, отвратительные! Пока найдёшь достойного портрета, полжизни проведешь в поисках!»

Поль замолчал, смотря на Штольмана. Тот тоже молчал. Теперь стали понятны слова духа об отборе, избранности и всем таком прочем. Можно с уверенностью предположить, что мужчина, назвавшийся Франсуа Бошаммелем, высматривал для себя людей, подходящих для портрета, который станет величайшим его шедевром, а после по каким-то причинам эти люди не подходили для него, и он от них избавлялся. Или подходили, но еще какой-то повод заставлял безумца, а в том, что нелепый господин с Монмартра безумен, не было никаких сомнений, убивать его натурщиц и натурщиков. Яков пробил холодный пот. И вот для этого была избрана Аня? Да он сам голову снимет с этого Бошаммеля! Пусть себе рисует на том свете, никому не мешая!

— Поль, твои ребята копают дальше? — спросил Штольман.

— Да, — кивнул Мартен, с любопытством наблюдая, как лицо его друга поменялось с задумчивого на непреклонно бешеное. — Ищем адрес, проверяем имя, опрашиваем свидетелей дальше.

— Нужно проверить вокзалы на всякий случай. И билетные кассы, — заметил Яков. — Всего две недели он тут. Раньше его не замечали. Он приезжий, скорее всего. Этим можно объяснить отсутствие трупов. Нельзя убить сорок с лишним человек так, чтобы и следов не осталось. Мы не можем найти трупы, потому что они не в Париже. Хотя запросы по всем округам и пригородам я бы послал!

— Уже, — улыбнулся Поль, чьи выводы совпали с выводами друга. — В пользу этой версии говорит то, что художники с Монмартра отметили, что выговор у этого Франсуа не парижский.

— Понятно, — вновь задумался Штольман. Дело закручивается, улик все больше, нужно торопиться. Где Аня? Яков вскинул взгляд и успокоился: Анна стояла у окна. — Мне нужно в участок Эжени. Там появились новые материалы. Хочу посмотреть на них.

— Хорошо, — кивнул Поль.

В этот момент по лестнице вбежал совсем молоденький констебль.

— Что у вас, Омель? — спросил Мартен, превращаясь из друга Якова в помощника префекта.

— Есть свидетель! — воскликнул юноша. — Не слишком уверенный, но всё же. Старенькая мадам Лавернь. У неё бессонница, и отказали ноги. Почти все ночь и часть дня она проводит у окна на мансарде.

— Она видела убийцу?

— Да! Но показания несколько странные.

— Что она сказала?

— Что её старенький отец воскрес и два часа назад приходил в соседний дом, а после вышел оттуда и направился в сторону Сены.

Ты останешься в веках

— Да будто батюшка покойный с портрета сошел! — тряся головой от волнения и внимания стольких видных мужчин разом, говорила старушка. Даже совсем молоденький констебль Омель, строчащий пером по листу бумаги, ей очень нравился. — Я чуть с ума не сошла! Я даже забыла, что десять лет к каталке прикована — встать попыталась!

— То есть, вы подумали, что это ваш покойный отец? — уточнил Поль Мартен.

— В первые минуты — да! Уж потом-то я увидела, что нос у него тонковат и походка скачущая! Но камзол у него, как у батюшки! И воротник! И пуговицы золоченые!

— Как же так вышло, что никто, кроме вас, его больше не видел?

— Так, а кому? Наша улица еще до восьми на работу разбредается. Лавочек тут нет, мальчишки-газетчики уже убежали. Я да старая Хельга, но она и вовсе не встает! К ней дети в обед придут, покормят — и дальше работать. Я хоть сидеть могу.

— Значит, убийца — Франсуа Бошаммель! Если отбросить вероятность, что он просто заскочил поболтать, а убил несчастного Робера кто-то другой, — задумчиво протянул Поль. — Нужно сосредоточиться на его поисках!

— А у вас не сохранился портрет вашего отца? — спросил Штольман мадам Лавернь.

— К сожалению, нет, — покачала головой женщина, расстроенная тем, что не смогла помочь такому симпатичному мужчине. — Мы потеряли все наши вещи в пожаре и теперь вынуждены жить втроем в этой мансарде.

— Очень жаль, мадам, — улыбнулся Яков.

— А мне жаль несчастного мальчика, — сказала вдруг старушка. — Мы ведь дружили, если можно так сказать!

— Вот как? — удивился Штольман.

— Как-то раз, где-то прошлым летом, я так же помогла полиции с карманной кражей, ведь я всегда на посту, если можно так выразиться. А Робер приходил брать у меня интервью для своей заметки. С тех пор он иногда заходит… заходил ко мне и приносил мягких оладушков из кафе через две улицы. С моими зубами ничего другого и не съесть.

— Вам не показалось что-то странным в его поведении в последние две недели? — ухватился за новые сведения Яков.

Мадам Лавернь задумалась.

— В поведении — нет, ничего нового я не приметила. Они были в ссоре с матерью, не разговаривали около месяца, поэтому Робер был расстроен и по большей части грустен, но каких-то особых всплесков не было!

Аня вздохнула. Господи! Они с матерью еще и в ссоре! Бедная женщина! Как же ей будет горько и больно! Сына не вернуть в любом случае, а то, что они не разговаривали всё это время, станет дополнительным ударом для мадам Бруссо.

— Но вы знаете, он рассказывал мне, что скоро напишет не просто статью, а настоящую сенсацию. Больше никаких заметок на десять строк! Его напечатают на первой полосе! И всё в таком духе.

— Вы спросили, что дает ему такую уверенность?

— Да. Робер сказал, что познакомился с одним весьма любопытным человеком. Они оба увлекаются искусством, поэтому встретились в галерее, что рядом с Вандомской площадью. Там выставлялся кто-то оригинальный. Несчастный Робер сказал, что его новый знакомый прекрасно вписывается в то, над чем он сейчас работает. Вот и всё!

Штольман и Поль задали старушке еще пару вопросов, но ничего толкового больше они не услышали.

— Омель, опросите мадам Лавернь еще раз, все запротоколируйте и мне на стол! — велел помощник префекта, вставая из-за стола и прощаясь с хозяйкой комнаты. Констебль кивнул и принялся скрипеть пером с утроенной силой.

— Я отправляюсь в участок к Эжени, — сказал Яков, спускаясь по лестнице. — Нужно отправить кого-то в редакцию «Пети Паризьен» и выяснить, над чем работал Бруссо в последнее время. Изъять все материалы.

— Я займусь этим, — кивнул Поль. — Жду твоего звонка.

— Хорошо! — кивнул Штольман и продолжил спускаться. - И еще галерея на Вандомской площади. Там тоже нужно опросить персонал. Вдруг кто-то что-то да вспомнит! Этим мы с Аней займемся.

Аня шла впереди, слушая беседу, и чувствовала знакомую дрожь и мороз, сковывающий плечи. В этот раз призрак пришел, как во сне — без всяких завес.

— Ты очень интересная, — сказала красивая небывалой красотой женщина. — Я понимаю, почему он выбрал тебя. Глаза. Ни у кого раньше я таких глаз не видела. Да! Я не такая, он прав. А ты подойдёшь! Ты станешь настоящим произведением искусства! И останешься в веках!

Владелец найден

Анна решила не говорить Штольману о визите духа. Всё и так было известно, так зачем волновать его лишний раз? Она заметила, что он близко к сердцу воспринял слова о том, что она была избрана. Она не собирается оставаться одной и отходить от него далеко, поэтому всё будет хорошо, зачем же новые беспокойства? Памятуя о том, как Скрябин смог загипнотизировать её, даже уборную она будет посещать с опаской, как бы по-дурацки это не звучало. Аню больше волновало, почему призрак покойной не оставляет её и осматривает с ног до головы чуть ли не с ревностью. Неужели не может простить, что она по замыслу безумца подходит ему, а убитая — нет? Пока Штольман подзывал фиакр, Аня тихонько спросила:

— Почему ты так смотришь на меня?

Женщина вдруг скривилась, отчего вся красота слетела с её лица, обнажив мелкие черты лица, злобу и зависть, и произнесла:

— Я досталась подмастерью! Это непостижимо!

Дух исчез, оставив Аню недоумевать. Впрочем, делала она это недолго, потому что фиакр уже подъехал и Штольман помог ей подняться по ступенькам. По дороге он еще раз напомнил ей о длиннющем списке того, что он просит её не делать, покуда они не разберутся с этим делом. К удивлению Анны, она только кивала, не чувствуя раздражения, что в конце концов заставило и самого Якова замолчать и вглядеться в её лицо. Чтобы она так просто воспринимала его указания, да еще высказанные столь категорично — это было просто беспрецедентно.

— Я понимаю, почему ты это говоришь, — улыбнулась Аня. — Я постараюсь не подвергать себя опасности.

Штольман с сомнением глядел на неё. Видно, история со Скрябиным оставила на ней свой отпечаток. Он вдруг почувствовал, как сжалось сердце. Оказывается, внутри он не хотел, чтобы вместо озорной и авантюрной Анечки перед ним сидела сдержанная и весьма разумная женщина. Это казалось неправильным.

Больше раздумывать над поворотами собственной совести времени у него не было: они приехали в полицейский участок. Штольман помог Ане спуститься, и они вошли внутрь. Отделение гудело. Где-то в глубине раздавались громогласные крики комиссара, и Яков понял, что с утра все получили заряд бодрости от начальства и теперь работают с утроенной скоростью. Решив, что они дадут Эжени остыть, Штольман проследовал в тот кабинет, где вчера они с Антуаном исследовали чемодан. Констебль обнаружился именно там, чуть ли не по уши зарытый в финансовые документы магазина и ателье. Увидев Якова и Анну, молодой человек радостно подскочил с места, немедленно рассыпав лежащие рядом с ним чеки, и восторженно приветствовал вошедших. Он принялся хаотично собирать усеявшие пол листы, рассказывая, что их только что доставили и он недавно сел за их разбор. Штольман сказал, что они присоединятся к его работе.

Спустя двадцать минут проходящий мимо кабинета комиссар Эжени заглянул внутрь и обнаружил идиллическую картину: его констебль и двое надоедливых, но весьма полезных сыщиков разложили на двух сдвинутых столах документы и нос к носу изучали их, сверяясь с какими-то бумажками. Аккуратно закрыв дверь, мужчина подумал, что, возможно, и неплохо, что к ним в район переехали эти русские. Таким рвением обычно отличаются лишь молодые сотрудники, более старшие предпочитают гонять младших по званию и получать лавры. Не все, конечно, но весьма и весьма многие. Так что видно, что эта парочка работает не за страх или ради денег, а за совесть и из желания восстановить справедливость. Этьен покачал головой. Нет, рано он радуется, рано! Что за мода — дамочек в сыщики? Да еще таких — глянешь раз и взглядом приклеишься! Таким место дома или на балах там всяких, а не в подворотнях в погоне за бандитами. И мужу перечит опять-таки, куда это годится? Нет, нет, рано он сменил гнев на милость, рано!

— Н-да! — протянул Штольман через полчаса, разгибаясь и потирая спину. — И все вокруг жалуются на то, что денег у них нет! Вот они все где, оказывается! Столько купленных чемоданов за такие суммы! Да половину Нижних Куртий можно накормить, если продать даже один из них!

Антуан улыбнулся. Ему нравился юмор Якова, а еще больше ему нравилось, что он в нем не ошибся — Штольман оказался именно таким, как он себе представлял.

— Посмотрите! — вдруг сказала Аня, еще раз сверяясь с общим списком. — Мне кажется, это именно то, что нам нужно!

Мужчины склонились над указанным чеком.

— Да, — кивнул Штольман, — ты права! Это то, что мы ищем.

Теперь у них было имя владельца чемодана.

География расширяется

— Маргарита Годемо-Жамбер? — спросил комиссар Эжени, выслушав Штольмана и сурово поглядывая на констебля Перре. Его терзали сомнения, не набрался ли тот от этой парочки новых и весьма сомнительных идей. Нет, работает юноша прекрасно, тут сказать нечего, но ведь эти двое уйдут, а он останется. И как бы он не стал наводить в участке новые порядки! Нужно присмотреть за ним! Молодо-зелено! — Так это она приобрела чемодан и подкладку к нему?

— Именно так! — запинаясь, взял слово Антуан. — Мы на всякий случай просмотрели всех клиентов, купивших чемоданы с момента частного показа для членов Академии Художеств, а не только деятелей искусства, но это оказалось лишним в итоге. Всего три человека имеют инициалы, соответствующие буквам на застежке чемодана. Выяснив это, мы перешли к выпискам из книги учета ателье, продавшего ткань, которой чемодан был обит изнутри. И совпало только одно имя — Маргариты Годемо-Жамбер.

— Прекрасно! — чуть ли не потер рукой об руку комиссар. Дело шло вперед семимильными шагами. Так быстро подобного рода преступления на его памяти не раскрывались никогда. — Срочно едем к носительнице столь звучного имени и допрашиваем её. Нужно узнать, кому именно она одолжила чемодан, в который сложили два трупа. Или же она сама отправила сей импровизированный плот в плавание по Марне.

— Не получится, — развел руками констебль, не желая огорчать своего начальника, но будучи вынужден это сделать.

— Это еще почему? — тут же вышел из себя комиссар. Он чуял, чуял, что все не так просто! Не может все идти так хорошо.

— Потому что адрес доставки и соответственно проживания покупательницы находится в Суази-сюр-Эколь! — пояснил Антуан.

— Это же больше сорока километров от Парижа! — сказал Этьен, с трудом вспомнив карту Франции.

— В том-то и дело, — согласился Штольман. — Нужно сделать запрос в местное отделение и попросить о помощи.

Эжени хмуро поднял трубку и минут десять пробивался сквозь разнообразные инстанции, чтобы его наконец соединили с нужным участком. Воистину возблагодаришь ученых за новые средства связи. Раньше пришлось бы ждать не меньше двух дней, пока все решится, а теперь всё сводится к набору нужного номера. Местный инспектор взял трубку, выслушал комиссара и сказал, что мадемуазель Годемо-Жамбер — персона в их краях весьма известная.

— Художница и дочь художников, — разливался соловьем полицейский. — На всю страну известны! Таланты, упокой Господь их души! Теперь дочь одна-одинешенька осталась, но память родителей не марает, всё творит. Наш городок процветает благодаря их замку. Там и ферма, и поля, и сады, и конюшня,и сидр варят! Полгорода у неё работает! А она творит! Как же мы к ней с таким вопросом пожалуем? — закончил серьезно начальник местного отделения. — Неловко это всё. Такое ничтожное подозрение, а мы побеспокоим тонкую натуру. Не дай Бог еще вдохновения лишим, сами понимаете!

Комиссар отнял от уха трубку и посмотрел на неё, будто не понимая, с кем он разговаривает. Он думал, что с полицейским, а на деле выходило, что с деревенским подпевалой местных богатеев. Это его взбесило. При всем своем консерватизме, Эжени не терпел нарушения закона и считал, что все перед ним равны, вне зависимости от наличия денег или власти. Штольман с интересом наблюдал за мужчиной. Он прекрасно понимал его, ведь всё в кабинете было слышно. Ему понравилось, как Этьен отреагировал на происходящее.

— Послушайте, господин инспектор, — протрубил Эжени, вернув трубку обратно. Услыхав этот рык, дежурные в коридоре привычно втянули головы в плечи и поморщились — сейчас кому-то не поздоровится. — Вы отправитесь в замок к госпоже Годемо-Жамбер вместе с необходимым количеством полицейских и потревожите её нежную и хрупкую натуру, потому что тут, чёрт возьми, зверски изуродованные трупы! Мне плевать на всех художников вместе взятых, мне важны убитые! Если вы не хотите визита бригадира-инспектора из столицы с проверкой годовой отчётности и финансовой службы с анализом трат вашего отделения, станьте наконец тем, кем вы являетесь по должности — инспектором полиции — и отправляйтесь выполнять ваши непосредственные обязанности.

Некоторое время комиссар слушал невнятное лепетание на том конце провода и неоднозначно хмыкал время от времени, а после положил трубку.

— Через два часа он мне позвонит! — сказал он. — Возможно, раньше.

Штольман одобрительно улыбнулся. Ему понравилось, как Этьен Эжени решил вопрос.

Постоянно рядом

— Пока ждём ответа из Суази-сюр-Эколь, давай-ка наведаемся в Академию Художеств, — сказал Штольман, когда они с Аней вышли из участка. — И Полю нужно позвонить. Вдруг что-то новое есть по этому Бошаммелю.

— Давай, — согласилась Аня, снова поразив Якова своей покорностью.

— Только сначала пообедаем, — сказал он, решив, что нужно сделать паузу после утреннего забега. Отвлечься немного, заодно и Анечку взбодрить немного.

— Поехали домой, — кивнула Анна. — Я хочу увидеть мадам Агнес. Всё-таки убит сын её соседки, с которой она, судя по всему, тесно общается. И его самого она знала. В курсе она уже или нет, лучше сейчас быть рядом и оказать поддержку.

Штольман был согласен с ней. Так они и поступили.

В особняке на улице Ришар назревал апокалипсис местного значения. Ещё на входе Аня услышала доносящиеся из прачечной всхлипывания Мари, которая затеяла стирку и яростно терла простыню об железную стиральную доску, не переставая при этом подвывать и икать. Сразу стало ясно, что про смерть несчастного Робера Бруссо уже известно. Другой причины, которая могла бы довести всегда спокойную Мари до такого состояния, не было.

— Что же ты так убиваешься? — спросила Аня, получив подтверждение своим предположениям и забыв, что еще недавно так же отреагировала на смерть юноши, пусть и не столь бурно. — Ты ведь даже не знала его.

— Мадам Агнес жалко, — протянула горничная, всхлипывая, и утёрла мыльные руки о передник. — Она так убивается.

— Понятно, — вздохнул Штольман, и они с Аней пошли в заднюю часть дома.

На кухне видимой трагедии не наблюдалось. Никто не рвал на себе волосы, не рыдал в голос и не пил пустырник. Наоборот, тишина была оглушительная, что было совершенно непривычно для их дома. Мадам Агнес сидела за столом, и лицо у неё было такое, что Аня ойкнула, немедленно подскочила к женщине и от души обняла. Та посидела пару секунд, как замороженная, а потом сдалась — заплакала.

— А я ведь его костерила на чём свет стоит! — причитала повариха. — Обещала матери нажаловаться! А оно вон что! Мне мальчишка сказал, который фрукты нам носит из лавки! Я сначала не поверила, да всё подтвердилось! Как там Кристин, Господи?

— Идите, мадам Агнес, — сказал Яков. — Идите домой к семье или к матери несчастного мальчика. Вам нужно быть там.

Сначала кухарка отнекивалась, но Штольман был непреклонен, и женщина второй раз за день сдалась. Она ушла, утешив Мари и в очередной раз за месяцы работы у этих людей сказав про себя спасибо, что Бог привел их в Париж. Других таких не было. Анна и Яков пообедали. Штольман прочитал записку от Поля, который написал, что проверка вокзалов ничего не дала, и вообще ничего толкового по нелепому господину Бошаммелю пока не было. Полиция работает, если будут сведения, то он напишет. Яков написал ответ, рассказав о том, что произошло в участке, и добавив, что у них есть портрет второй жертвы. Его копию они оставили у Эжени, поэтому вскорости он будет и у Поля. Неутомимый Антуан уже думает, как именно можно этот портрет использовать. Закончив обедать, Штольман и Аня направились в Академию Художеств. Яков был встревожен. Анна была необыкновенна молчалива. Это совсем не было на неё похоже.

— Анечка, что с тобой? — спросил он.

Аня вздрогнула. По обыкновению Яков заметил, что что-то не так.

— Я постоянно её чувствую, — сказала она просто, и Штольману не нужно было объяснять, о ком идёт речь. — Она будто не уходит до конца. Наблюдает. Словно ревнует или завидует.

Штольман подавил желание осмотреться, понимая, что ничего он не увидит. Что за странный призрак? С таким они с Аней еще не сталкивались. Или покойная, как Ферзь, решила отплатить кому-то за свою смерть? Так почему Ане? Нет, он всё же прочтёт сегодня ту книгу, которую он купил в книжной лавке! Это совсем ему не нравится. Анна же вновь почувствовала, что покойная совсем рядом.

— Я досталась подмастерью! — раздался злобный шёпот у левого уха. — А ты достойна большего! Нет, ты достанешься мастеру! Обязательно!

Второй труп

Аня смотрела на Штольмана, который разговаривал с одним из руководителей отделения живописи. Ей хотелось улыбнуться. Так о ней давно никто не заботился. Не нарочито, отчего ей иногда становилось тошно, а после и стыдно за то, что она так неблагодарна по отношению к своим родным, а безусловно. Яков не сказал ничего о том, что он думает о постоянном присутствии рядом с ней духа покойной, но Анна чувствовала, что он решил дать убитой решительный отпор. Пару дней назад она увидела на его столе весьма любопытную книгу. Неужели непоколебимый материалист Штольман решил погрузиться в непознанное, чтобы и здесь иметь возможность её оберегать? Какие удивительные метаморфозы иногда происходят с людьми!

Жизнь нас мнет и сгибает, стремясь сформировать нас в итоге такими, какими мы должны быть. Кто-то не выдерживает резких поворотов и становится на самый простой путь, который к нему самому не имеет никакого отношения, и всю оставшуюся жизнь живет в болоте, не дыша полной грудью и удивляясь порой, почему на душе так муторно. Ничего нового, интересного, странного на их пути не случается. И пути-то нет, просто остановка, которую когда-то этот человек превратил в дом. И больше не будет ничего. До самого конца не будет. Только затхлость, теснота и душевные мытарства. Твой путь пустует, и ты ведешь бессмысленное существование, не подозревая, что за порогом настоящий мир, о котором ты не имеешь никакого представления. А она сама? Жила ли она эти пять лет? Жила или училась жить, как малое дитя, шаг за шагом продвигаясь вперед, не видя ничего впереди и не зная, куда идет? Анна и сама не могла ответить на эти вопросы. Как и на те, которые задавала себе до встречи с Яковом. Она знала только одно — сейчас всё правильно, сейчас она на верном пути.

Штольман удивленно что-то переспросил у импозантного мужчины с пышной шевелюрой, поднял брови и полез в нагрудный карман. Взглянув на Аню, он улыбнулся ей одними глазами и снова вернулся к разговору. Она могла поспорить, что, даже отвернувшись от неё и смотря на собеседника, Яков наблюдает за ней и видит всё, что с ней происходит. Аня сидела на скамеечке около окна, потому что последний визит призрака убитой женщины вышел тянущим жилы и душевные силы, не говоря уже о её словах. Она так убежденно говорила о том, что Анна должна достаться мастеру, что она избрана и её увековечивание неизбежно, что на один краткий миг Аня в это поверила. Ей стало так страшно, что её затрясло. Голова закружилась, а новая модель платья с плотным корсетом стала так давить на грудь, что Анна подумала, что сейчас упадет в обморок.

Штольман тоже испугался, а потом вышел из себя. "Я его самого увековечу! — процедил он. — Этого мастера. И подмастерье тоже. Все будут ходить и любоваться!" Анне неожиданно стало смешно, так непривычно было слышать что-то подобное из уст Якова. Это немного разрядило обстановку, но чувствовала она себя слабой, поэтому в настоящем разговоре не участвовала, а набиралась сил у распахнутой створки. Аня устало вздохнула. Левый бок снова сковало холодом. На скамейке рядом с ней опять появилась блондинка в богато украшенном розовом платье.

— Почему ты не оставишь меня в покое? — спросила Аня. Ей вдруг показалось, что с каждым визитом сил у неё становилось всё меньше и меньше.

— Хочу убедиться, что ты подойдёшь, — пожала плечами женщина. — Если я не подошла, то тут нужен совершенно особенный экземпляр. И ваять тебя должен мастер. Подмастерье испортит тебя. Меня он испортил.

— Я не хочу оставаться в веках! Ни с помощью мастера, ни с помощью кого бы то ни было, — сказала Аня.

— Никто не хотел, — кивнул дух. — Но это неважно. Важно, что подмастерье уже ищет тебя. Это он умеет.

Блондинка снова исчезла. В этот раз, кажется, надолго. К Ане подошел Штольман.

— Аня, у меня удивительные новости! — сказал он. — Девушка, которую мы нашли в чемодане, и есть Маргарита Годемо-Жамбер.

Все по своим делам

— Что же это получается? — спросил Поль Мартен, барабаня пальцами по столу. Он сам, его люди и Анна с Яковом собрались в участке комиссара Эжени, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. — Знаменитая художница, которая проживает в своем замке довольно далеко от Парижа, оказывается в расчлененном состоянии в зарослях камыша в притоке Сены в соседстве с бедным, кочующим в поисках работы по стране крестьянином, от которого осталась всего одна ступня. В своем собственном чемодане, заметьте! Это ведь абсурд, господа!

— Ну, ведь личности убитых подтверждены весьма условно, — осторожно заметил комиссар Эжени. Он, разумеется, был не дурак и понимал, что портреты, нарисованные Анной, на самом деле привели к опознанию личности убитых, но чёрт побери — откуда? В слухи, которые бродили среди полицейских, он верить отказывался — ну не бывает такого, не бывает!

— Всё предельно точно! — отрезал помощник префекта, и Этьен не захотел спорить. — И при оформлении материалов дела мы найдём правильную формулировку!

Комиссар кивнул, а Штольман в первый раз с тех пор, как услышал о том, что подмастерье уже ищет Аню, захотел улыбнуться. Поль умел быть убедительным. Иногда было достаточно интонации, чтобы все всё поняли.

— Да где этот Вашон?! — воскликнул Мартен, которому осточертело ждать звонка из Суази-сюр-Эколь. — Я бы сам уже пешком дошел до этого замка! Он вернется, а мы его обрадуем — его ненаглядная художница мертва.

И вновь Яков подавил улыбку. Его друг не терпел медлительности и недобросовестной работы. Полицейские под его началом просто летали по городу.

Раздался звонок. Все в кабинете встрепенулись. Комиссар Эжени снял трубку и кивнул — звонил инспектор Вашон.

— Мы съездили к госпоже Годемо-Жамбер, — сказал мужчина. — К сожалению, ничем не могу вам помочь. Неделю назад она уехала в Париж по делам.

— Мне нужно знать, где она могла остановиться в Париже, — ответил Этьен.

— Что еще за глупости? — вдруг вышел из себя инспектор, который просто изнемог от жары по дороге в замок и обратно, и теперь его всё раздражало. — Ну зачем беспокоить её еще и там?

— Её уже ничто не побеспокоит, — мрачно заметил комиссар. — Госпожа Годемо-Жамбер была убита несколько дней назад, и мы теперь расследуем её убийство.

— Что? — изумленно переспросил Вашон, и даже здесь было ясно слышно, что он поражен и растерян.

— Именно то, что я сказал, — ответил Эжени. — Вы всё прекрасно слышали. Вам следует незамедлительно отправить рабочую группу в замок и сообщить нам место проживания убитой в Париже. В ближайшее время к вам выедут наши сотрудники, — добавил он, заметив движение руки Поля. Мартен понял, что там ничего толкового за короткий срок они не получат, и решил, что необходимо вмешаться. — Чёрт знает, что такое! — пробормотал комиссар, кладя трубку. — Не инспектор, а барышня кисейная, не иначе.

— Резюмируем, — хлопнул ладонью по столу Мартен. — Ждём сведений из Суази-сюр-Эколь. Отправлю туда Марибо, он быстро всех там сожрёт с потрохами и вытащит на свет божий все скелеты из шкафов замка. И еще парочку быстрых ребят с ним. Что по журналисту?

— Опрашиваем всех на улице, — ответил Этьен Эжени. — Мои сержанты добрались до газетного ларька через улицу. Там вроде бы видели мужчину в нелепом костюме с жабо. Зацепились, ищем след, пытаемся составить портрет. Полицейский художник работает и с мадам Лавернь тоже. И с официанткой из пьяного лосося.

— Очень хорошо, — одобрил помощник префекта. — Что еще?

— Констебль Перре отправился в галерею, которую посещал покойный Робер Бруссо, — добавил Штольман. — Ищет след Бошаммеля там. Он привез материалы из редакции, где он работал. Пока осмотр ничего не дал. Редактор сказал, что Бруссо мечтал написать передовицу об одержимости.

— Одержимости? — удивился Поль. — Странная тема для первой полосы.

— А ты помнишь, месяца три назад группа мартинистов устроила самосожжение? Шуму было на всю страну! Столько эту тему муссировали, вспомнили всех, кто так или иначе отринул голос разума перед постулатами веры. Разной веры, заметьте! Вот Бруссо и стал копать в этом направлении.

— Понятно! — пробормотал Поль.

— Мы с женой поедем домой. Я хочу еще раз всё спокойно проследить с начала. И мне нужно еще кое-что почитать. Пришлите, пожалуйста, записку, когда придут новости из замка убитой.

Комиссар кивнул, и все разошлись по своим делам.

Чёткий след

Штольман не стал еще раз разрабатывать дело — его события и так крутились в его голове весь день. Вместо этого он сел читать ту самую книгу, которую заказал в книжной лавке. Когда они вернулись домой, Аня сказала, что очень устала, легла и немедленно уснула. Это Штольмана встревожило еще сильнее. Совершенно на неё не похоже! Совершенно! Чтобы она поддалась усталости и сонливости и не стала с ним обсуждать ход расследования? Да он обычно сам чуть ли не силой заставлял её прилечь, но сделать это было не проще, чем остановить разогнавшийся локомотив. Что эта убитая художница с ней делает? Будто энергию из неё высасывает! Господи, до чего он дожил! Он всерьез рассуждает о влиянии потусторонних сил на людей, будто ничего необычного в этом нет!

Яков захлопнул книгу и подошёл к Ане. Удивительно красивая. Сейчас она была спокойна и не казалась усталой. У неё всего неделя, чтобы отдохнуть от своих трудов в больнице, а вместо отдыха вышло вон что! Такой поворот событий не слишком удивил Штольмана, но ему хотелось, чтобы ей удалось хоть ненадолго сделать паузу. Он протянул руку и поправил сползший на глаза завиток. Аня во сне улыбнулась и будто потянулась к его руке. Яков ладонь убрал. Он не хотел, чтобы она просыпалась. Он всё-таки погладил её по плечу, а после встал и вернулся к чтению. Он нашел один интересный абзац и стал читать внимательнее. Вот оно! «Иногда беспокойный дух не желает найти упокоения. Именно не желает, потому как возможности уйти дальше у него есть. Дух не желает признать, что он более не живая плоть, а бестелесное существо. В таком случае он может найти себе жертву — человека жизнерадостного, полного витальных сил. Именно за счёт энергии жертвы дух остается в земном мире».

Штольман почувствовал такой прилив злости, что ему пришлось несколько раз выдохнуть, чтобы не швырнуть книгу в стену. Так, значит, госпожа Годемо-Жамбер решила задержаться на нашей грешной земле, но платить за это должна его Аня? Она, как пиявка, присосалась к Анечке, ни на секунду не уходя далеко, не зря ведь Анна говорила о том, что она чувствует присутствие привидения постоянно! Может, и прямо сейчас вместо того, чтобы набираться сил, она их отдает! Яков подозрительно осмотрелся, желая, чтобы он сам умел, если не видеть, то хотя бы ощущать присутствие духов. Так, ладно! Приблизительно он понял, что происходит, теперь нужно понять, как избавиться от покойницы. Фокус с зеркалами не слишком подойдёт, ведь никаких беспокойств и безобразий дух не учиняет. Интересно, работает ли это в таком случае? Жаль, что Петра Ивановича тут нет, вот кто бы помог ему, а то он в тонком мире, как слон в посудной лавке. Написать ему, что ли? Нет, слишком долго ждать, а время Яков терять не хотел.

Аня беспокойно пошевелилась на кровати, нахмурив лоб. Ей снилось что-то дурное, Штольман уже умел отличить начало надвигающегося кошмара. Он сел рядом, погладил её по спине, ласково что-то приговаривая. Анна расслабилась, её дыхание выровнялось, и она вновь погрузилась в спокойный сон. Нет, так дело не пойдет. Яков принялся читать дальше, стараясь не упустить, что же следует предпринять. Ага, вот описание ритуала ограждения и прерывания связи. Так, так! Господи, какая дичайшая и абсурдная нелепица! Если бы Пётр Иванович когда-то не подсказал ему, что эта книга может помочь ему в подобные моменты, Яков и притрагиваться к ней не стал бы. Так. Свечи! Этого добра у них дома в избытке. Интересно, почему почти во всех ритуалах нужны свечи? Символ огня и живой энергии? Господи, до чего он дошел? Стал разбираться в оккультной символике! Нет, он должен это знать! Просто обязан. Не будет он оставлять Аню один на один с этой чертовщиной!

Значит, свечи. Пять штук. Ммммм… Тут понятно, это можно взять у мадам Агнес. Донник? Ну, если не пить, то и хорошо. А вот тут загвоздка — святая вода. Штольман посмотрел на обложку. Автор англичанин. Интересно, святая вода из православного храма подойдёт? Принципиально ли это? Ехать в центр? Или нужно католическая святая вода? Или он англиканец? У англиканцев есть святая вода вообще? Ужас какой-то! Как мало он сведущ в религиозных вопросах! Как прикажете понимать рецепт этого изгнания! Да он уже взмок весь! Проще двадцать дел разом вести, чем во всем этом разбираться! В дверь тихонько поскреблись. Мари принесла записку из участка. Пришли первые сведения из Суази-сюр-Эколь. Нужно было ехать. Яков разбудил Аню, отметив, что она выглядит посвежее. Они вышли из дома и увидели около ворот запыхавшегося Антуана.

— Господин Штольман! — прокричал он, не в силах сдержать эмоции. — Я вышел на след Бошаммеля. Я думаю, что точно знаю, где он находится.

Вперёд!

— Приехал я, значит, на место, — взволнованно говорил Антуан, сидя рядом напротив Якова и Ани в экипаже. Было решено ехать к возможному месту дислокации Бошаммеля, предупредив комиссара Эжени и запросив помощь. Через десять минут записка будет в участке, и полицейская бригада отправится к указанному дому. Штольман только что пережил пять минут самых мучительных сомнений в своей жизни — куда деть Аню? Взять с собой? Опасно. Кто знает, чего можно ожидать от их поездки. Оставить дома? Слова про подмастерье, который уже ищет Аню, прочно засели в голове Якова, поэтому даже идея, чтобы оставить её без присмотра, вызывала отторжение. Отправить в полицию — здравая мысль, но Аня наотрез отказалась, отчасти обрадовав Штольмана возвращением человеческих эмоций и так хорошо ему знакомого упрямства. Было решено ехать всем вместе, но оставить Аню под присмотром полицейского, который правил экипажем, у входа. Хотя Яков все еще сомневался. На душе было неспокойно.

— Суета там страшная — новая выставка, меняют картины, шум, гам, — продолжал констебль Перре. — Еле добился хоть какого-то толка. Отправили меня к директору галереи. Очень колоритный господин, надо сказать. Такие бакенбарды, как я думал, бывают только у генералов в отставке. Принял он меня, хотя видно, что был недоволен. Не до меня ему было. Про журналиста Бруссо сразу вспомнил, он у них частый гость. Директор явно расстроился, узнав, что тот убит. Сказал, что Бруссо был увлечен искусством и частенько заходил к ним на выставки. Покупать, ничего не покупал, потому как был недостаточно богат, но в современных течениях разбирался, с ним было приятно поговорить. В последнее время Робер Бруссо стал вести разговоры о том, как идея фикс влияет на сознание людей, в частности на людей искусства. С работниками галереи, посетителями и самими художниками они обсуждали эту тему, приходя иногда к весьма любопытным выводам. Покойный мечтал написать огромную статью и добиться наконец славы.

Аня покачала головой. Слава — дама весьма капризная, изменчивая и добиться её трудно. Что дала погоня за ней Роберу Бруссо? То, что он узнал что-то, в чём, возможно, не смог распознать опасное знание. За что и поплатился. Если он специально опубликовал эту статью, зная, чего это может стоить, он совершенно потерял ориентиры, а жажда славы затмила его разум.

— Я выспросил, с кем он в последнее время особенно плотно общался, — становился всё говорливей и говорливей Антуан, видя, что его слушают с большим вниманием. — И тут — большая удача! Директор салона описал Франсуа Бошаммеля! Один-в-один — старомодный костюм, жабо, презрение к окружающим. Человек это в галерее новый, появился где-то месяц назад, но сразу стал чуть ли не почетным клиентом: подарил галерее несколько работ, которые были приняты с восторгом и куплены почти мгновенно!

— Вы видели что-то из его картин, Перре? — спросил Штольман.

— Да, в этом и дело! — кивнул Антуан, сверкая глазами. — Именно благодаря этому я и узнал, где именно он живет! Картина осталась на продажу одна. И он принес её сегодня!

— Что? — Яков наклонился вперед.

— Вот именно! — воодушевленно сказал юноша. — Полотно — мазня мазнёй, из современных. Там, где не разберешь лицо это или пятка.

Аня подавила усмешку. Многие именно так относились к новым течениям в живописи. Описание весьма точное.

— Но директор его расхваливал! Мол, новое видение, гений и всё в таком духе. Есть среди клиентов галереи любители такого стиля. Сам Бошаммель тем не менее говорил, что всё это — блажь, чтобы заработать денег! Он же пишет шедевр, великолепное творение, который станет величайшим достоянием мира!

— Знакомые слова, — пробормотал Яков. — Слишком дорого стоит такой шедевр. Думается мне, мир и так не обижен разнообразной красотой, рукотворной и нет, так что он вполне может обойтись без очередного нетленного произведения.

— Я согласен с вами, — серьезно сказал Антуан. — Собственно, так я и узнал адрес. Пару часов назад, буквально передо мной, Бошаммель принес в галерею новую картину и попросил высылать деньги почтовым переводом. Здесь он пробудет до конца недели, так Бошаммель сказал, а после уедет. Почта наша, местная. Я расспросил администратора, который занимается ведением учетной книги. Тот однажды провожал художника до фиакра — помогал нести корзину с фруктами и вином, подарок от галереи — и слышал адрес. По расположению почты — совпадает. И что самое интересное — Марна от этого дома совсем недалеко!

Ассистент

Дом по указанном адресу оказался не просто домом, а особняком, утонувшим в сени огромного парка. Парк был окружен высокой металлической оградой с золочеными завитушками. Всё имущество, включая слегка поблекшие навершия ворот, выглядело дорого, но несколько запущенно, будто сюда несколько лет наведывались лишь с целью поддержать дом в приличном состоянии, но долго не оставались.

— Неплохо однако нынче живут труженики кисти и холста, — заметил Штольман. — У госпожи Годемо-Жамбер свои угодья с замком, у господина Бошаммеля — шикарный особняк в Париже.

— Да-а-а, — согласно протянул Антуан. — Работая в полиции, на такой не накопишь.

Сказал и покраснел, быстро взглянув на Штольмана. Тот никоим образом не показал, что это суждение делает констебля Перре корыстным или непорядочным человеком. Это была сущая правда: работа служителя закона мало денежна и зачастую неблагодарна. Не умея бороться за должности, на голом окладе далеко не уедешь.

— Мы идем? — спросил Антуан.

Он отчего-то заробел. Никогда раньше ему не случалось бывать на настоящем задержании. Не тогда, когда на рынке ловишь карманника. Или даму легкого поведения в участок тащишь. Что это за дела — пшик. А тут всё серьезно.

— Я предлагаю дождаться подкрепления, — сказал Штольман. Он решил, что не готов оставлять Аню в одиночестве, пусть и под охраной полицейского. Нет, надежнее рядом с ним. — Оно уже близко, мне кажется.

Все их сомнения разрешила полная женщина, которая вышла из ворот и с подозрением уставилась на их экипаж.

— Вам что здесь нужно? — наконец спросила она. Всё-таки на козлах сидел мужчина в форме, совсем уж на бандитов посетители не смахивали. Хотя кто их разберет.

— Яков Штольман, — представился Яков, спрыгивая на землю и помогая спуститься Ане. Антуан последовал его примеру и лихо маханул следом за ним. Штольман протянул женщине документы. — Полицейский консультант. Это моя жена. А это констебль Перре. Мы расследуем убийство. Скажите, кто живет в этом доме?

— Убийство? — испуганно переспросила незнакомка, близоруко щуря глаза и рассматривая документы. — Батюшки!

— Убийство, — сурово подтвердил Антуан. — Так кто здесь живет?

— Хозяйка моя, — ответила женщина, возвращая Якову бумаги. — Госпожа Годемо-Жамбер.

Последовала немая сцена. Такого никто не ожидал.

— И она сейчас дома? — спросил Яков.

— Нет, — покачала головой женщина. — Три дня назад уехала обратно в замок. Там возник какой-то сложный вопрос с посевами, ей пришлось прервать визит. Жаль мне, конечно. Она к нам впервые со смерти родителей приехала, я уж думала, что никогда её больше не увижу, столько лет прошло. Я экономка тут, еще на покойных господ работала. Живу неподалеку, прихожу раз в неделю, чтобы уборку проконтролировать.

— Госпожа Годемо-Жамбер сама вам сказала, что ей нужно отлучиться? — продолжал Яков.

— Нет, — женщина вдруг поджала губы, а на её лице появилось выражение брезгливое и раздраженное. — Ассистент госпожи. Прихожу утром, а он мне и говорит, что так и так, уехала обратно, срочно, спасать посевы. А сам он тут остался дела доделать и её дожидаться!

— Ассистент госпожи Годемо-Жамбер одевается в старинный костюм с кружевным воротником и высказывает весьма непривычные идеи об устройстве мира? — уточнил Яков. Констебль Перре с восторгом следил за допросом, запоминая посекундно выражение лица, интонацию и последовательность вопросов.

— Совершенно верно! Он, он это! — сказала женщина и жадно спросила: — А он натворил что-то?

— Вы его не любите?

— А за что его любить? — хмыкнула экономка. — Ведет себя тут как хозяин. Меня только до кухни допускает. Я уж думала госпоже написать. А то уж совсем он волю взял!

— Он сейчас дома?

— Дома, — фыркнула женщина раздраженно. — Недавно вернулся, меня выпер, будто я ему девочка какая, а не экономка тут!

В этот момент вдалеке показалась коляска с полицейским подкреплением. Ехали они очень тихо, без выкриков или клаксона. Это было правильно. Когда полицейские подъехали ближе, то Яков увидел, что возглавляет группу сам комиссар Эжени. Видно, решил сам проконтролировать такой ответственный этап следствия. Все были в сборе, можно было идти внутрь.

Первая кровь

Аня шла за Яковом. Они выбрали самый безопасный участок — вдоль ограды, подальше от стен особняка. Комиссар Эжени, который решил лично сопровождать ударную группу, сказал, что адрес, который сообщил им Вашон, совпал с тем, который был прислан в записке от Штольмана. Следовательно, связь между убитой и Бошаммелем стала еще очевидней. Нужно было брать чудаковатого художника на месте, везти в полицию и устраивать допрос по всем правилам. Этьен собрал крепких сержантов и констеблей и прибыл на место в рекордные сроки. Теперь они отправили охающую экономку домой, а сами направились к дому. Штольман и Антуан остались с Аней и, чтобы совсем уж не быть безучастными, решили взять на себя осмотр внешних границ парка с южной стороны. Здесь проходила дорога, по которой они приехали, так что вряд ли тут что-то могло развернуться.

Ане казалось, что на неё надели кандалы. Руки не поднимались, она едва переставляла ноги. Говорить ей было тоже сложно. Навалилась апатия. Она взирала на всё безразлично. Не хотелось двигаться, куда-то спешить, проявлять эмоции. Положение было сложным, но это не увлекало её, как обычно, ей было всё равно. В глубине тревожно билась мысль, что это неправильно, но это ничего не меняло. Всё было тщетно. После сна ей стало немного легче, Ане казалось, что всё снова хорошо, но ей вновь было холодно, а, значит, дух Маргариты Годамо-Жамбер был где-то поблизости. Единственное, что она ощущала отчётливо — тревога, которая волной исходила от Штольмана. Он несколько раз обернулся к ней, и лицо у него было как обычно для посторонних непроницаемое, но для неё — пугающее. Он боялся за неё. По-настоящему. Это случалось редко, но это было так.

Возможно, именно это отвлекло его, не дало сосредоточиться в первый миг, и он был потерян.

— Вот и он! — почти ликующе выкрикнул дух покойной художницы, резко проявляясь около Анны. Она вскрикнула, потому что совсем не ожидала, что она настолько близко. Штольман обернулся и пропустил момент, когда прямо перед ними из кустов вынырнул худой мужчина с длинным носом и резкими чертами лица в нелепом костюме со скособоченным набок жабо. Он выглядел ошарашенным, потому что не ожидал увидеть здесь кого-то. Констебль Перре тоже оказался неготовым к столь стремительно развивающимся событиям, поэтому просто замер, открыв рот. Рука его, тем не менее, потянулась к карману. Это было столько раз отработано, что было доведено до автоматизма.

Франсуа Бошаммель вышел из ступора, прищурился и вдруг увидел, что за мужчинами стоит Анна. Он почти мгновенно странно сжался, на его щеках вспыхнул румянец, ноздри затрепетали, втягивая воздух, он облизнулся, а в глазах зажёгся мерзкий и отвратительный огонек, нет, не похоти — жажды обладания. Штольман тут же понял — он! Если раньше можно было строить разные догадки о роли этого человека во всей этой истории, то теперь никаких сомнений не было — именно он видел портрет Ани в газете, именно он был подмастерьем, который искал её, именно он желал видеть её увековеченной в своём безумном шедевре. Это был он. Внутри зажглась, вспыхнула и разбежалась по жилам злость. Не та, которая лишала разума, а та, которая заставляла гнать добычу до самого логова и перекусывать ей горло.

Штольман не делал первый шаг. Он ждал, что предпримет Бошаммель. Кто первый дернется? Кто первый обозначит свои намерения? Аня позади него тяжело дышала, но он не решался отвести взгляд. В глазах безумца несколько секунд читалось желание прыгнуть вперед и добраться до той, кого он так желал заполучить себе, и Яков почти ждал этого, готовый принять удар. Но запал погас, и мужчина сделал едва заметное движение назад. Их двое, он один, кто знает, чем все кончится. У него еще будет шанс. Тем более, в доме полиция. Нужно уходить! Штольман двинулся вслед за ним, но тут Антуан наконец выхватил свой револьвер и крикнул:

— Стой! Я стреляю!

Бошаммель досадливо поморщился, будто его раздражал неизвестно откуда взявшийся комар. Он взмахнул рукой, даже не думая прекращать разворачиваться, словно отгоняя надоедливое насекомое, и Антуан вдруг дёрнулся, неловко переступил ногами, захрипел и стал оседать на землю. Убийца уже сделал два огромных шага-прыжка вдоль ограды, когда юноша упал, и Яков увидел, что в груди у него нож. Тонкая струйка потекла у него изо рта. Штольман бросился вперед, не зная, что предпринять, но его опередила Аня. Она оттеснила его от захлебывающегося юноши и сказала:

— Иди! Я справлюсь!

Штольман не стал сомневаться или ждать. Бошаммель уйдет, если он не поторопится. Он рванул за преступником, будучи уверен, что Аня сделает всё возможное, чтобы нескладный и очень ответственный Антуан Перре, так похожий на молодого Коробейникова, выжил. От её апатии не осталось и следа. А сам Яков сделает так, чтобы безумный подмастерье не ушел безнаказанным.

Аня же злилась. Злилась настолько, что её безволие отодвинулось на второй план.

— Тихо, тихо! — уговаривала она Антуана, который силился что-то сказать, но у него ничего не выходило, только пена пузырилась на губах. Анна прижимала его к земле, заставляя не двигаться. Задето легкое, сомнений нет. Срочно оперировать! Просто срочно! Юноша затих, подчиняясь её ласковому голосу и на удивление сильным рукам. Глаза сами собой закрылись, даже боли не было. Это была его первая кровь на службе полицейским.

— А подмастерье-то не промах! — сказала покойная Маргарита Годамо-Жамбер весело, разглядывая распростертого на земле констебля. — Вон какую пакость вам учинил!

— Пошла вон! — яростно процедила Аня, в упор посмотрев на духа. Призрак осекся, удивленно посмотрел в ответ и растаял в воздухе.

В первый раз за эти дни Анна почувствовала, что осталась одна.

Глава 50

— Его уже ждут у доктора Моруа! — взволнованно сказала Аня, прижимая руки к груди. Только что Антуана погрузили в больничную машину и повезли на операцию. Анне удалось додержаться до приезда врачей. Буквально спустя пару минут после того, как Штольман бросился в погоню за Бошаммелем, у ограды появились двое полицейских и начался переполох. Позвонили в Анину больницу, договорились об операции, отправились на помощь Якову. Аня была рада, что нож остался в ране, он сдавливал сосуды и наружного кровотечения почти не было. Легкое было повреждено, но пока по какому-то чудесному вмешательству свыше, не иначе, не склеивалось. Шансы дожить до больницы и пережить операцию были хорошие. Анна молилась про себя, надеясь, что молодой организм и опытные врачи сделают свое дело и талантливый констебль Перре останется в живых.

Комиссар Эжени мрачно кивнул и подавил желание сплюнуть. Он ненавидел терять людей. Особенно таких молодых. Это было личным вызовом ему самому и его вечный страх — его старшему сыну было двадцать лет и он не знал, как бы он пережил, если бы с Марком случилось что-то подобное. Слава Богу, он стал механиком! Будь он полицейским, Этьен не смог бы спать по ночам. Мужчина взглянул на сжимающую руки Анну, платье у которой было перепачкано в крови. Надо же! Эжени не ожидал от неё! Не стала рыдать или падать в обморок, не застыла как вкопанная — помогла парню. И грамотно помогла, вон врач её поблагодарил! Может, не так уж и плохо, что дамы нынче идут дальше кухонь и пеленок? Парнишка был бы уже мертв, если бы госпожа Штольман оказалась нежным и хрупким цветком. Аня почувствовала на себе взгляд мужчины и улыбнулась ему. Комиссар вдруг осознал, что он улыбается ей в ответ. Причем самым идиотским образом. Господи, что это он размяк? Нет, нет! Глупости всё это! Никакой эмансипации! От женщин на службе одни проблемы, сплошное отвлечение! Спасла Антуана? Спасла! Ну вот и спасибо, вот и ладушки!

Раздраженный Этьен натянул на лицо суровое выражение, удивив этим Аню, и прикрикнул на сержантов, которые, как ему казалось, слишком замешкались. Секунду спустя Анна ахнула, и мужчина обернулся. На дорожке у деревьев появились Штольман и двое полицейских, которые крепко держали под руки крепко потрепанного Бошаммеля.

— Яша! — воскликнула Аня по-русски. Даже отсюда она видела, что рукав его сюртука разрезан и налился кровью.

— Всё в порядке, — успокоил Штольман Анну, убеждаясь, что с ней всё в порядке. Комиссар снова едва сдержался, чтобы не сплюнуть! Нежности какие! Да не бывает таких браков, не бывает! Да еще в таком возрасте! Аня закатала рукав Якова, увидела, что порез в самом деле несерьёзный, замотала его чистым носовым платком и вздохнула. Костюм был новый, как и её платье. Что-то не везет им с недавно обновленным гардеробом. В прошлый раз пальто зимнее было безнадежно испорчено, теперь сюртук. А второй раз на примерку Якова не затащишь!

— Антуана забрали в больницу, — сказала Аня, пожимая здоровую руку Штольмана.

Ей нужно было чувствовать, что он рядом. Все эмоции снова вернулись с прошлой силой, и теперь её даже слегка потряхивало от их накала. Штольман кивнул и сжал испачканную кровью ладошку в ответ. Его сердце тоже колотилось как сумасшедшее, еще не понимая, что битва уже закончена. Тело было готово драться, адреналин еще тек по жилам. Схватка вышла быстрая и отчаянная. Бошаммель несмотря на худосочное телосложение оказался сильным, кроме того его поддерживала дикая ярость. Но Штольман тоже не зря ежедневно тренировался. Художника ждал сюрприз, несмотря даже на длинную кровавую полосу, расчертившую предплечье Якова. Когда двое полицейских подбежали к Штольману, тот уже успел скрутить преступника и сидел на нём сверху, утирая пот и стараясь не морщиться от боли в руке.

Сейчас подмастерье, потрепанный и понурый, с заплывшим глазом и разбитой губой, исподлобья смотрел на Штольмана с ненавистью, а на Аню — как вор, которому не дали украсть бриллиант из сокровищницы королевы. Якова снова захлестнула злость, и комиссар, который всё прекрасно видел, велел везти задержанного в участок. Мужчину увели, а к Эжени подбежал сержант с запиской. Звонил Поль Мартен, он едет в участок, есть новости, весьма и весьма любопытные. Комиссар оставил инспектора Мажена и его ребят работать с предполагаемым местом преступления, а сам сел в полицейский экипаж вместе с Яковом и Анной, чтобы ехать на встречу с помощником префекта. Когда они добрались до отделения, их ждал сюрприз — Бошаммель не доехал до участка: сбежал по дороге, убив одного из сопровождающих и ранив еще одного и возницу.

Ритуал

— Яков Платонович, я вас не узнаю, — хихикала Аня, рассматривая Штольмана с пучком донника в руке. В другой руке он держал книгу, в которой вычитал ритуал прерывания связи с духом. На полу стояли свечи, а между ними — плошка со святой водой (Яков решил не заморачиваться и взял её из католической церкви неподалеку). — Я думала, что мы занимаемся частным сыском, а смахивает больше на экзорцизм.

Штольман поджал губы, поднял бровь и укоризненно посмотрел на неё. Он и так чувствовал себя глупее некуда, а теперь еще вынужден выслушивать разномастные насмешки, которыми его награждала разошедшаяся Аня. Вся её апатия пропала, и она теперь будто наверстывала два дня без эмоций. Хотя иногда и её, и самого Якова захлёстывал страх, они пытались сейчас не поддаваться ему.

После того, как стало известно, что Бошаммель сбежал, а полицейские пострадали, комиссар Эжени устроил такой разнос, что его подчиненные решили, что ближайшие два года их ожидает работа без выходных. К головомойке присоединился Поль, и дальше работа пошла не с утроенной скоростью, а со скоростью света. Возница был в неплохом состоянии, в отличии от второго полицейского, который вез преступника в участок. Он сказал, что Бошаммеля обыскали по всем правилам, изъяли набор ножей и лезвий, наручники надели. Посреди дороги мужчина вдруг стал хрипеть, корчиться, сполз на пол экипажа. Коляску остановили, первый сержант, который склонился к художнику, получил удар мыском ботинка в шею. Подошва, видимо, была непростая, потому что из раны на горле немедленно хлынула кровь и несчастный умер за считанные секунды. Второму посчастливилось больше: он получил удар наручниками в глаз, отлетел на кучера, а после благополучно потерял сознание, потому как сверху на них напрыгнул Бошаммель и прижал ему железом оков сонную артерию. Возница попытался достать оружие, но был ударен в висок и тоже отключился. Когда полицейские пришли в себя, преступника, понятное дело, было уже ищи-свищи.

Когда страсти поутихли, как выдохлись и помощник префекта вместе с комиссаром, все принялись думать, что делать дальше. Анне теперь грозила реальная опасность, поэтому было решено, что вокруг их дома будут круглосуточно дежурить несколько полицейских. Идею с номером в отеле Яков отверг. Там безопасность было обеспечить сложнее, да и где гарантия, что Бошаммель не найдёт их и там. Нет, так надежнее. На том и порешили. Перед тем, как вернуться домой, Штольман выслушал Поля, который сказал, что в Суази-сюр-Эколь творится какая-то чертовщина, которая требует расследования. Его человек пришел в ярость, увидев местное отделение, за день выстроил всех свиньей, черепахой и вообще согласно тем фигурам, которые были положены им по званию, перепугав несчастного инспектора, который не ожидал такого рвения от кого бы то ни было. Полдня было угроблено на это, а после началась эпопея с замком и его обитателями. Марибо сказал по телефону, что там картина вырисовывается мутная, но очень любопытная. Утром он всё расскажет. Однако он попросил прислать еще парочку ребят к уже имеющимся. Ему казалось, что малым составом они не обойдутся. Штольман посмотрел на недовольного Поля. Ему и самому всё это не нравилось.

Вернувшись домой, Анна отпустила Мари пораньше, не дав ей как следует попричитать над испорченной одеждой. Они с Яковом приняли ванну, переоделись и сели наконец выпить чаю и сделать хоть небольшую паузу в сегодняшнем забеге. Полицейские уже встали на свои посты, Штольман не терял бдительности, но волновало его сейчас совершенно другое.

— Аня, ты чувствуешь сейчас присутствие нашей покойной? — спросил он, когда первая чашка чая была выпита. Она удивленно взглянула на него, а потом покачала головой, поморщившись.

— И да, и нет, — сказала она, вздохнув. — Я, видишь ли, велела ей пойти вон.

— Да? — удивился Яков, с интересом взглянув на Анну. Он жалел, что пропустил этот момент.

— Да, — кивнула Аня. — И она ушла, растаяв.

— А сейчас?

— А сейчас я знаю, что она где-то неподалеку, но так явно я её уже не чувствую.

Яков рассказал Ане о том, что он прочитал в книге, вызвав у неё неконтролируемый приступ веселья, лишь усилившийся, когда оказалось, что все ингредиенты, включая святую воду, за которой сходила Мари, уже были им заготовлены. Анна решила, что если уж все медведи в округе Парижа нынче вымерли, а небо упало на землю, раз категорически настроенный материалист Штольман был готов стоять с пучком донника наперевес, чтобы спасти её от злобного духа, она обязательно поучаствует в ритуале и распрощается с Маргаритой Годемо-Жамбер навсегда.

— Ничего смешного я не вижу! — сухо сказал Яков и взмахнул связкой сухой травы. — Это всё очень серьезно. Ты готова?

— Конечно, — едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, ответила Аня.

Штольман покачал головой и, приблизив книгу, принялся читать.

Побочный эффект

— Ну что? — с опаской спросил Яков, который сам уже не понимал, то ли он сам себя настроил на потустороннее, то ли донник так на него действовал, то ли свечи на самом деле под конец его слов полыхнули особенно ярко, а вода вспенилась в чашке.

Аня прикрыла глаза и прислушалась к себе. Она уже знала, что всё сработало, потому что на последней строчке у неё за спиной будто нити перерезали: воздух свободно проникал в лёгкие, а с висков сняли сжимающий их обруч. Но Штольман выглядел так трогательно, что она решила немного нагнать атмосферы, что ли. Её тянуло шалить, петь, совершать какие-то безумства. На самом деле Яков сейчас будоражил её неимоверно. Она думала, что больше, чем замкнутый, суровый и крайне решительный сыщик Штольман, никто не может так её привлекать. Оказалось, Штольман-экзорцист был тоже весьма и весьма притягателен. Кто бы мог подумать?

— Всё просто замечательно! — бодро сказала Аня, но в голове у неё созрел коварнейший из планов. — Только есть небольшой побочный эффект.

— Какой? — поинтересовался Штольман, который не успел и секунды насладиться облегчением, обрушившемся на него после Аниных слов.

— Ничего не чувствую, — притворно печально вздохнула Анна. — Вот ничегошеньки!

Говорила она с удивившей её саму натуральностью, но за Яковом следить сквозь опущенные ресницы не забывала. Он растерянно смотрел на неё, не понимая пока, что ему делать. Рука с книгой дёрнулась и замерла на полпути: он досконально изучил эту и соседние страницы и ничего подобного он там не видел. Что еще за наваждение? Якова вдруг пробил холодный пот. Боже, а если он что-то сделал неправильно и нарушил… порядок мироздания или что там еще? И теперь внутри Ани что-то непоправимо испортилось, поэтому она ничего и не чувствует! Зачем, зачем он вообще затеял всё это дело? Зачем он вообще купил эту книгу?

Тут Аня не выдержала и не сдержала улыбку, впрочем, тут же вернув серьезное выражение лица. Штольман опять замер, но на этот раз ужас от мыслей, что он мог пятью строчками нарушить положенный порядок вещей, сменился облегчением, затопившим его целиком. На смену облегчению пришло желание, чего Яков совершенно не ожидал. Вот уж момент был его никак не предвещающий. Но глядя на лукавое, но пытающее остаться серьезным личико Ани, он решил, что играть затеянные ей роли можно и дуэтом. Он соскучился по ней, а теперь было совершенно ясно, что она вернулась. Смешливая, живая, игривая, эмоциональная, порывистая, шутливая Аня снова была рядом, чувствовала себя хорошо и явно предлагала ему ей подыграть. Он был рад. Целый день прошел просто так, без неё, а это целая вечность, теперь он знал об этом. Нужно было срочно наверстывать упущенное.

— Какая жалость! — так же серьезно, как и Аня, сказал Штольман, и отложил книгу на письменный стол. Анна широко улыбнулась, но глаз не открыла. Он по обыкновению её понял. Можно было ждать волшебства. От предвкушения у неё даже кончики пальцев закололо, захотелось всё немедленно прекратить, броситься ему на шею и стащить с него рубашку. Но нет, делать этого она не будет! Иначе все закончится очень быстро, а тут такое намечается! Как можно это пропустить из-за своего собственного нетерпения? — Точно ничего?

— Совершенно точно! — Аня распахнула глаза, и у Якова перехватило дыхание. Преступно дарить такие глаза женщинам! Просто преступно! Когда глаза затмевают весь свет в комнате, это невозможно объяснить логически - как такое можно создать?

— Что, и здесь ничего? — Штольман провел кончиками пальцев по колотящейся жилке на шее. Чьё сердце стучало сильнее, сказать было трудно. Что-то совершенно новое, непривычно будоражащее было в этой игре. Большой палец прочертил нежный овал лица и погладил чувствительную кожу под подбородком — место, которое всегда запускало щекочущие волны мурашек бродить по Аниному телу. Она издала пьянящий звук, похожий на мурчание кошки, запрокинула голову и улыбнулась так, что Яков решил, что игры играми, а он не железный ведь.

— Ничего, — ответила Аня, посмотрев на Штольмана. Её голос доконал его окончательно. Низкий, тягучий, с шершавыми нотками, цепляющими Якова изнутри, заставляющими комнату кружиться перед глазами.

— Нужно это исправить! — сказал Яков, и это была последняя мысль перед тем, как он шагнул вперед, подхватил счастливо всхлипнувшую Аню под ягодицы и поцеловал её.

Побочный эффект

— Ну что? — с опаской спросил Яков, который сам уже не понимал, то ли он сам себя настроил на потустороннее, то ли донник так на него действовал, то ли свечи на самом деле под конец его слов полыхнули особенно ярко, а вода вспенилась в чашке.

Аня прикрыла глаза и прислушалась к себе. Она уже знала, что всё сработало, потому что на последней строчке у неё за спиной будто нити перерезали: воздух свободно проникал в лёгкие, а с висков сняли сжимающий их обруч. Но Штольман выглядел так трогательно, что она решила немного нагнать атмосферы, что ли. Её тянуло шалить, петь, совершать какие-то безумства. На самом деле Яков сейчас будоражил её неимоверно. Она думала, что больше, чем замкнутый, суровый и крайне решительный сыщик Штольман, никто не может так её привлекать. Оказалось, Штольман-экзорцист был тоже весьма и весьма притягателен. Кто бы мог подумать?

— Всё просто замечательно! — бодро сказала Аня, но в голове у неё созрел коварнейший из планов. — Только есть небольшой побочный эффект.

— Какой? — поинтересовался Штольман, который не успел и секунды насладиться облегчением, обрушившемся на него после Аниных слов.

— Ничего не чувствую, — притворно печально вздохнула Анна. — Вот ничегошеньки!

Говорила она с удивившей её саму натуральностью, но за Яковом следить сквозь опущенные ресницы не забывала. Он растерянно смотрел на неё, не понимая пока, что ему делать. Рука с книгой дёрнулась и замерла на полпути: он досконально изучил эту и соседние страницы и ничего подобного он там не видел. Что еще за наваждение? Якова вдруг пробил холодный пот. Боже, а если он что-то сделал неправильно и нарушил… порядок мироздания или что там еще? И теперь внутри Ани что-то непоправимо испортилось, поэтому она ничего и не чувствует! Зачем, зачем он вообще затеял всё это дело? Зачем он вообще купил эту книгу?

Тут Аня не выдержала и не сдержала улыбку, впрочем, тут же вернув серьезное выражение лица. Штольман опять замер, но на этот раз ужас от мыслей, что он мог пятью строчками нарушить положенный порядок вещей, сменился облегчением, затопившим его целиком. На смену облегчению пришло желание, чего Яков совершенно не ожидал. Вот уж момент был его никак не предвещающий. Но глядя на лукавое, но пытающее остаться серьезным личико Ани, он решил, что играть затеянные ей роли можно и дуэтом. Он соскучился по ней, а теперь было совершенно ясно, что она вернулась. Смешливая, живая, игривая, эмоциональная, порывистая, шутливая Аня снова была рядом, чувствовала себя хорошо и явно предлагала ему ей подыграть. Он был рад. Целый день прошел просто так, без неё, а это целая вечность, теперь он знал об этом. Нужно было срочно наверстывать упущенное.

— Какая жалость! — так же серьезно, как и Аня, сказал Штольман, и отложил книгу на письменный стол. Анна широко улыбнулась, но глаз не открыла. Он по обыкновению её понял. Можно было ждать волшебства. От предвкушения у неё даже кончики пальцев закололо, захотелось всё немедленно прекратить, броситься ему на шею и стащить с него рубашку. Но нет, делать этого она не будет! Иначе все закончится очень быстро, а тут такое намечается! Как можно это пропустить из-за своего собственного нетерпения? — Точно ничего?

— Совершенно точно! — Аня распахнула глаза, и у Якова перехватило дыхание. Преступно дарить такие глаза женщинам! Просто преступно! Когда глаза затмевают весь свет в комнате, это невозможно объяснить логически - как такое можно создать?

— Что, и здесь ничего? — Штольман провел кончиками пальцев по колотящейся жилке на шее. Чьё сердце стучало сильнее, сказать было трудно. Что-то совершенно новое, непривычно будоражащее было в этой игре. Большой палец прочертил нежный овал лица и погладил чувствительную кожу под подбородком — место, которое всегда запускало щекочущие волны мурашек бродить по Аниному телу. Она издала пьянящий звук, похожий на мурчание кошки, запрокинула голову и улыбнулась так, что Яков решил, что игры играми, а он не железный ведь.

— Ничего, — ответила Аня, посмотрев на Штольмана. Её голос доконал его окончательно. Низкий, тягучий, с шершавыми нотками, цепляющими Якова изнутри, заставляющими комнату кружиться перед глазами.

— Нужно это исправить! — сказал Яков, и это была последняя мысль перед тем, как он шагнул вперед, подхватил счастливо всхлипнувшую Аню под ягодицы и поцеловал её.

Мастер

Проснулась Аня часа в два ночи и обнаружила, что левая половина её тела почти свешивается с края, а правая намертво притиснута к диванчику в маленькой комнате, прилегающей к спальне. Штольман прижался к самой спинке, но места всё равно было маловато. Он по обыкновению обнял её рукой и ногой, а его голова в этот раз лежала на её груди. «Зачем мы вообще купили кровать? — подумала Анна. — Мы всё равно её используем раз в две недели». Правая рука совершенно затекла. Аня пошевелилась, но Штольман недовольно поморщился и обнял её еще крепче. Она вздохнула и смирилась. Яков её не отпускал даже во сне. Аня погладила его по голове, и он успокоился и затих. Нет, всё-таки неудобно. Придется вставать. Во-первых, хотелось в уборную. Во-вторых, пить хотелось еще сильнее. А в-третьих, одну руку она почти не чувствовала, не иначе и в самом деле побочный эффект от заклинания сказывался.

Аня захихикала. Да, избавление от последствий экзорцизма прошло на ура. Ей даже было немножечко стыдно. Хорошо, что Мари жила в комнате на первом этаже в дальней части дома и, засыпая в одиннадцать вечера, спала как убитая до шести часов, пока ей не приходило время вставать. В противном случае Аня бы не знала, как ей утром в глаза смотреть. Нет, ей вовсе не стыдно! Вот ни капельки! Невозможно стыдиться, когда сердце поет, в голове кристальная, ясная лёгкость, а тело будто звенит. Ну, та его часть, которая не придавлена Штольманом. Нет, это просто невозможно! Ну кто бы мог подумать, что поджарый, состоящий из тонких полосочек мышц мужчина может столько весить! Нужно выбираться! Аня решительно поползла прочь, и после короткой, но бурной борьбы ей удалось встать.

— Ты куда? — тут же спросил Штольман. Глаз он не открывал, но говорил бодро.

— В уборную и попить! — улыбнулась Аня. — Всё рядом.

— Хорошо, — одобрил Яков и продолжил спать.

Анна снова захихикала. Её сыщик всегда на посту, даже во сне. Накинув нижнюю рубашку — ничего подходящего больше на полу не нашлось — она посетила уборную. Вернувшись в комнату, Аня поняла, что пить хочется просто зверски, но воды в комнате нет. Чай они вчера допили, графин был пуст. Не пить же святую воду из мисочки на полу! При мысли о том, что ей придется спускаться вниз, чтобы взять воду на кухне, Анна поёжилась. Никогда еще тёмные коридоры и комнаты их дома её не пугали, но даже зная, что полицейские дежурят по периметру, она не могла заставить себя идти вниз. Не могла и всё.

Что, Штольмана будить? Ради стакана воды? Ну пусть даже двух! Нет, не будет она это делать! О, у них в спальне на подоконнике стоит графин, там должно было немного остаться! Никуда ходить не надо, проскользнул в соседнюю комнату и всё. Это нестрашно. Аня тихонько вышла из кабинета, хотя его назначение они со Штольманом так до конца и не определили. Тут стоял его стол с нужными ему документами и журналами, её этажерка, заваленная книгами по медицине. Тут они пили чай вечерами и частенько завтракали. Тут же и спали, бывало, на этом самом неудобном кожаном диване, который Аня теперь порывалась поменять. Так она рук и ног, отдавленных Яковом, не напасется. Нужно что-то пошире и поудобнее. Словом, помещение было многофункциональным. Просто кабинетом назвать его было сложно.

В спальне Аня вдруг остановилась и замерла. Что-то было не так. Всё было на местах, тишина стояла оглушительная, даже было слышно, как на улице тоненько поют цикады. Анна вздрогнула. А почему она слышит, что творится в саду? Они абсолютно точно закрыли все окна и двери после того, как вошли в дом. Штора на окне, ведущем на балкон шевельнулась от порыва ветра. Так и есть! Дверь открыта! Но как? Как? Ане стало страшно, так страшно, что она немедленно захотела запрыгнуть, как в детстве, на колени к отцу и прижаться, спрятав лицо и заткнув уши. Роль защитника нынче будет играть Штольман, но сути это не меняло — она не хотела оставаться одна. От окна пахнуло холодом, но не прохладой мартовской ночи, это был леденящий порыв из мира мёртвых. Тень от шторы вдруг дрогнула, зашевелилась, и в оконном проеме в лунном свете показался силуэт Франсуа Бошаммеля, который так тихо стоял в темноте спальни, что его присутствия не было заметно до этого момента.

— А вот и я, — проговорил мужчина голосом покойной Маргариты Годамо-Жамбер. — Я же говорила, что подмастерье тебя недостоин. Ты достанешься мастеру.

Он и Она

— А кто такой мастер? — чуть дрожащим голосом спросила Аня. — Я думала, что Франсуа Бошаммель — подмастерье.

Она достаточно видела подобного в своей жизни, чтобы понимать, что говорит с покойной Маргаритой, но всё же с такой степенью контроля она сталкивалась впервые. До этого момента духи говорили через живых людей, на пару минут отключая их сознание, но чтобы при этом человек ходил или мог спрятаться на долгое время, предположим, мог, такого не было ни разу. Неужели призрак набрал такую силу, напитавшись её энергией? То-то ей было так нехорошо все эти дни!

— Конечно, подмастерье! — фыркнула Маргарита, и в сочетании с загорелым худощавым лицом Бошаммеля это выглядело комично и отчасти неприятно. — Он, конечно, может дорасти до настоящего мастера, но пока ему не хватает полета, размаха. Я так надеялась, что нашелся наконец человек, который понимает ту идею, которой я служу! Но нет, нет, лишь на малую толику мне стало легче.

Штольман рассказывал Ане, что озарение иногда приходит к нему будто со щелчком. Когда все факты собраны, изучены, выстроены в нужной последовательности, а результата нет, то его мозг сам решает все за него. Всё это крутится, крутится внутри, а после щёлк — и ответ готов. Ей раньше не приходило в голову, что щёлк — это вовсе не преувеличение. В её голове на самом деле что-то щёлкнуло, и Анне стало предельно ясно, что Маргарита Годемо-Жамбер и была тем самым мастером, у которого служил подмастерьем Бошаммель. Он её ассистент, приехал с ней из Суази-сюр-Эколь, где, вероятно, они и творили свои злодеяния. Вот почему раньше подобных трупов в Париже не находили. В замке сокрыть подобное гораздо проще. А в этот раз что-то пошло не так, и избавиться от тел пытался подмастерье. Получилось плохо.

— Это ведь он тела в чемодан сложил? — спросила Аня последнее, что мелькнуло у неё в голове. Ей было страшно, и она пыталась сообразить, что ей делать. Кричать или бежать она не могла. Она помнила, что дорожку возле ограды мужчина перед ней преодолел за два прыжка. Двинься она — и всё закончится плачевно. Остается уповать на Штольмана и полицию. Господи, Анна надеялась, что сержанты, которые заступили вечером на дежурство, живы.

— Дурак, — презрительно взмахнула рукой Маргарита. — Два года коту под хвост. Никаких мозгов! Сколько я ему говорила, что люди никогда не поймут таких, как мы! Что нужно всегда убирать за собой. А он выбрал чемодан. Да еще по реке пустил. Здесь не Суази, тут людской муравейник. Здесь он не хозяин, здесь все всё видят. Дурак! Но хоть что-то хорошее в этом есть. Он нашел тебя.

Маргарита любовно осмотрела Анну глазами Бошаммеля. Ей-богу, Аня едва устояла на месте, подавляя безумный приступ паники.

— Мы возьмем глаза, — деловито сказал призрак. — Да, удивительные. Они будут идеальны. И, возможно, запястья. Но тут еще можно поспорить. Я могу поклясться, что таких глаз нет ни у кого. Я не могу судить, ведь мы уже обсуждали, что женскую красоту может оценить только мужчина и наоборот, но он выбрал тебя. Выбрал правильно! Но не сможет он сделать всё, как положено! Здесь нужна рука мастера!

Она сделала движение вперед, будто желая шагнуть к Ане. Сердце ёкнуло, подпрыгнуло, будто на веревочке, Анна шагнула назад и заговорила громко, стараясь выиграть время:

— Это ведь он тебя убил? Как же так вышло, что подмастерье убил мастера?

— Я сама согласилась, — остановился Бошаммель. — Мой портрет был закончен, миссия - выполнена, я буду увековечена вместе с моим полотном, что тут еще делать? Я Его закончила. Идеальный мужчина. Красивее Его вы не найдёте. Я столько искала бедро. Почти год. И нашла, наконец нашла. Но мне было проще. Я ведь продолжила дело моих родителей. Всего пять частей мне нужно было найти, чтобы дописать Его. И у меня вышло. Не торопясь, я нашла всех, кто мне был нужен. А скольких пришлось отбраковать! Что ни говори, красота измельчала, род человеческий почти перестал рождать достойные экземпляры. А Франсуа совсем недавно получил право творить самостоятельно. Он нетерпелив, не умеет ждать. Мой отец допустил меня до работы, только когда мне исполнилось шестнадцать. Я четыре года наблюдала за ним и мамой, перед тем как мне доверили сделать выбор. И я угадала. Отец похвалил меня. Большой палец на портрете — мой первый вклад. Я выбирала два месяца. Франсуа же не умеет сдерживать себя. Из пятерых, отобранных им, подошла всего одна. Даже меня он не смог правильно использовать. Взял голову. Голову! Дурак! Мои пальцы были бы идеальны! Идеальны, но он не смог их приложить, как надо. Да ещё так небрежно поработал со мной, просто позор! Будто зря учился все эти годы! Я была так разочарована! Мастер ушел, а подмастерье ему в подметки не годится! Это был крах! Я ведь думала, что научила его! Уйти так бездарно! Хорошо, что я встретила тебя. Задержалась здесь и теперь сумею учить его и дальше!

Что за чушь?

— А второй труп в чемодане? — спросила Аня, видя, что взгляд Бошаммеля снова стал пристальней. Она молилась про себя, чтобы Штольман понял, что её давно нет рядом, и проснулся. Из комнаты за её спиной однако не доносилось ни звука. — Он откуда взялся?

— Это мой, — с готовностью ответила Маргарита. — Мне всё наскучило. Когда я закончила портрет, у меня будто все силы кончились. Ничего не радовало, ничего. Франсуа раздражал своим нетерпением. У него всё было только впереди. А я… Я будто шарик без воздуха, отработанный материал. И я решила, что мне нужна цель.

— И что же? — Аня слушала призрака, а сама лихорадочно соображала, что она могла предпринять? Пока выходило, что что бы она ни сделала, Бошаммель под властью Маргариты настигнет её в две секунды.

— И я нашла её, разумеется, — совершенно женским жестом двинул плечиком Бошаммель. — Мной был создан самый красивый мужчина. Он воистину великолепен. Когда его увидит мир, то, возможно, ничего более прекрасного он уже не захочет. Я решила, что красоту нужно оттенить. Нужен антипод. Уродство, доведенное до абсолюта. Ты видела его ступни? Отвратительные, растоптанные ступни, с мозолями и выступающими косточками. Ступни человека, которому негде преклонить голову, бродяги и беспутника. Это было бы началом шедевра.

— Так что же случилось? Почему эта идея не была воплощена в жизнь?

— Потому что Франсуа предложил мне стать частью идеальной женщины, — как на глупую курицу посмотрела на Анну Маргарита. — Иронично. Уйти в века не только как Пигмалион, создавший самую красивую статую, но и как часть великого творения его Галатеи. Ведь Франсуа — моя Галатея. Я создала его из одинокого, нищего, бродячего художника, который заглянул ко мне в замок в поисках приюта и чашки супа. Я не знала, что это тщедушное существо станет моим единомышленником, поймёт меня, станет учиться и внимать. Он так расцвел! Он помогал мне, и иногда его выбор был удачен. Увы, его вкус оставлял желать лучшего. Жаль, что он испортил меня. Я могла бы стать лучшей частью Её.

— Так как же ступня оказалась в чемодане? — Аня тянула время и с облегчением увидела, что Маргарите нравится рассказывать о себе. Она не делала попыток ускорить процесс, то ли забыв про Штольмана, то ли не принимая его во внимание.

— Я отрезала её. Только она интересовала меня, все остальное хоть и было уродливо, но не настолько, чтобы быть запечатленным на холсте. Тело отравилось в люк. У нас в особняке в подвале специальная камера. Очень удобно. Там никого, кроме нас с родителями не бывало, проблем никаких, да и если не знать об этом люке, его и не увидишь в полу. Франсуа мне помогал. И вдруг загорелся идеей увековечить и меня. С ним такое бывает. Ни с того ни с сего увлекается идеей и не может от неё отказаться. Я могла бы стать частью полотна. Ведь я красива. Удивительно красива. Мы всё обсудили, и я согласилась. Ступня так и осталась на столе. Франсуа приготовился, сделал мне укол. Иногда, чтобы сохранился цвет, я тоже сначала делала укол моим моделям. А иногда — нет. Так чувства ярче, потом на полотне красивее получается.

Говорила она так, будто обсуждала, что сегодня она ела за завтраком. Аня вдруг почувствовала, что её тошнит. Она старалась не представлять, как всё было, но и без этого на неё накатывало омерзение.

— Так почему нужен был чемодан? — проглотив кислую слюну, подступившую к горлу, заставила себя заговорить Анна. — Почему не воспользоваться люком?

— Случай, — пожала плечами Маргарита. — Мы давно не были в Париже. Рычаг заклинило. Пришлось думать, как всё исправить. А с ним однажды такое бывало. Правда в тот раз обошлось. Он мне рассказывал, это было еще до меня. Ночь и чемодан. Франсуа плохо знает город. Плохо знает местный народ. Это было неправильное решение.

Бошаммель терял терпение, Аня ясно видела это, поэтому она почти выкрикнула, чувствуя, что впадает в панику:

— А Робер?

— Робер? — недоуменно переспросила покойная.

— Журналист, которого убил ваш ассистент.

— Ах, он! — махнула рукой Маргарита. — Франсуа по глупости как-то рассказал ему, беседуя об одержимости, о том случае, который случился с ним давным-давно. Не называя имен, разумеется, и не говоря, что это был он. А мальчик написал больше, чем нужно. Детали-то местами совпали. Франсуа решил, что не он сам, так полиция может по статье раскопать то, что не следует, вот и убрал свидетеля. Всё просто.

Действительно просто. Просто для матери Робера Бруссо, для его семьи, для мадам Агнес. Боже, это чудовищно, совершенно чудовищно!

— Хватит! — вдруг сказала Маргарита. — Время уже не терпит. Пора приступать к делу.

Аня решила, что будет бежать и кричать, что есть силы. И будь, что будет! Но ни она, ни Бошаммель не успели сделать и шагу: раздался выстрел, мужчина дёрнулся, схватился за плечо и заорал не своим голосом. Второй выстрел уложил его на пол. Аня обернулась. В проеме боковой двери стоял слегка помятый, взъерошенный и абсолютно голый Штольман с револьвером в руке.

— Господи! — воскликнул он. — Что за чушь мы только что выслушали?!

Первый день тишины

На звуки выстрела сбежались полицейские. Штольман был рад, что успел натянуть штаны. Мари, которая спала как убитая, растерянно моргала, не понимая, что происходит. Никакого шума она не слышала и проснулась только от бешеного стука в дверь. Оказалось, что Бошаммель выгадал момент, когда охранники начнут обход, и просто проскользнул в сад, пока один из сержантов шёл к другому концу своего участка. Вопрос, как преступник проник внутрь спальни, оставался открытым, ведь горничная побожилась, что проверила все окна перед тем, как идти спать. «Наверное, это Маргарита открыла, — шепнула пришедшая в себя, но не до конца отошедшая от потрясения Аня Якову. — Помнишь, как Ферзь предметы двигал?» Разумеется, эту версию озвучивать не стали, и все сошлись, что всё же одно окно Мари упустила. Девушка была глубоко оскорблена подобным предположением и ушла вниз, к счастью отвлекшись от того, что в их дом проник злоумышленник и хозяин в него стрелял.

Бошаммеля отвезли в больницу, на этот раз под надлежащим конвоем, хотя после двух попаданий Якова сделать что-либо он вряд ли бы смог. Приехал комиссар Эжени и выслушал рассказ Анны, которая, покраснев до корней волос, успела скрыть следы обряда изгнания духа и последующего за ним избавления от его последствий, оделась, как подобает, и собрала волосы в пучок. Проглотив пару-тройку ругательств, которые пришли начальнику отделения на язык после услышанного, он молча кивнул, быстренько свернул все протокольные мероприятия по причине позднего времени и Штольмана без галстука, вид которого поразил его в самое сердце (кто бы мог подумать, что этот суровый сыщик похож на живого человека и может ходить в не до конца застегнутой рубашке?) и наутро отправил в особняк Годамо-Жамбер бригаду с тщательным обыском. Искомый люк в конце концов был найден. Не знай полицейские о том, что он там есть, обнаружить его они смогли бы едва ли. Внизу, в колодце, мужчины обнаружили недостающие фрагменты трупов из чемодана и уже истлевшие кости трёх человек.

В Суази-сюр-Эколь дело обстояло гораздо хуже. Головы летели направо и налево. Поль Мартен наслал-таки на Вашона две инспекции и по телефону грозился приехать сам. Начальник местного отделения про себя рыдал и готовился оставить пост. А посыпать голову пеплом было от чего. Семейство Годамо-Жамбер лет тридцать занималось тем, что отбирало среди бесприютных странников, бродячих торговцев и артистов, сезонных рабочих экземпляры для создания «шедевра», жестоко убивая их и отбраковывая неподходящих. Никто не хватился убитых по объективным причинам, а в сам замок допуска не было почти ни у кого (раз в неделю девушки убирали комнаты, а еду господам доставляли из дома кухарки). После смерти родителей Маргарита и вовсе отгородилась от мира, прикрываясь трауром. Налоги платились исправно, жалованье рабочим предместья поступало регулярно, а местные жители не попадали к художникам-маньякам (на это у них ума хватало) — зачем же беспокоить чудаковатых, но миролюбивых людей, приносящих городу славу и деньги? Правильно — незачем!

Команде Поля в свете последних событий сразу стало любопытно, что же такое творится в замке, в который пускают чуть ли не как на военную территорию. Войти нельзя — хозяйка не велит. Двор закрыт. Слуг по сути нет. Пускать велено лишь путников. Что за чудеса? Нашли одного старичка, который сказал, что владельцы замка — вурдалаки. Людей жрут. Народ на площади засмеялся и стал махать руками: старичку было под девяносто, он еще вам скажет, что свиньи летают. Дедушка разозлился и стал потрясать тростью. Так это, так! Заходит в замок человек, а больше не выходит никогда! Несколько раз так было! А куда делся? Вот то-то и оно! Жрут они их, жрут! Марибо крякнул, но на ус слова старичка намотал. Запросил подкрепление, а наутро нагрянул в замок с обыском, ведь хозяйка мертва, нужны улики.

В процессе обыска у полицейских волосы встали на голове дыбом. В подвальных помещениях был оборудован настоящий пыточный зал и по совместительству мастерская. А под этим залом несколько глубоких колодцев были завалены костями. Сколько человек за годы создания «шедевра» были убиты и замучены в этом замке, сказать было сложно. Сорок два мужчины были только на счету у Маргариты? Или у неё и её родителей тоже? Женщин было только пять, но это у Бошаммеля, который после того, как пришел в себя в больнице, так и не сказал ни слова. Он просто затих, потух, казалось, жизнь ушла из него. У самой Маргариты спросить было невозможно. Во-первых, Аня не хотела больше и близко к ней подходить, её трясло при одной мысли об этом, а во-вторых, Яков решил обезопасить Аню и оградил их дом от влияния «мастера» с помощью еще одного ритуала из так пригодившейся ему книги. Он не знал, нужно ли это, потому что Анна сказала, что совершенно не чувствовала присутствия духа, но не хотел рисковать.

Работа полиции в замке, выстраивание дела, работа с останками затянулась на долгие месяцы. Город гудел, судачил, но сплетни, как ни странно, разносились только соответствующие истине. Вероятно, что-то страшнее семейства потрошителей в погоне за идеальной красотой придумать было сложно. Мир Суази-сюр-Эколь никогда не будет прежним. Тридцать лет не видеть дальше своего носа, шутка ли. В одной из комнат замка обнаружили огромное полотно с портретом обнаженного мужчины на голубом фоне. Его доставили в Париж в качестве улики, потому как дата на холсте примерно совпадала с хронологией последнего убийства, а надпись под подписью автора гласила «Идеал». Штольман и Аня приехали к Полю, чтобы посмотреть на то, к чему стремились люди, убившие ради этого портрета столько человек.

— Он… красивый, — решил Поль, некоторое время молча рассматривающий картину вместе с друзьями.

— Но страшный, — тут же сказала Аня, поёжившись.

— Ради него несчастные люди отдали свои жизни, — заметил Яков. — А он вышел всего лишь красивым. Безумие.

Мужчина на холсте действительно был красив, изящен, хорошо сложен, но нельзя было не думать о том, что его пальцы от бродячего художника, глаза - от сборщика яблок, а колено — от попрошайки-фокусника. От картины веяло жутью, хотя это, вероятно, было из-за того, что все трое знали, какая цена за неё уплачена. Для всех остальных это был просто красивый портрет, не более.

— А я люблю Да Винчи, — сказал наконец Поль. — Он семнадцать лет рисовал губы своей натурщицы! Он не отрезал их, не положил на блюдечко и не носился вокруг них в болезненном экстазе. Вот где мастер, а не это! Можете звать меня консерватором, но я понимаю только такое искусство.

Консерватором его звать никто не собирался, потому что Аня и Штольман были с ним солидарны. Ну их, такие шедевры!

У Анны осталось три дня каникул, поэтому они с Яковом вернулись домой, чтобы хотя бы их провести в тишине. Увы, им это не удалось. Их присутствие требовалось в полиции, потом последовало восстановление картины, развернувшейся, когда Яков стрелял в Бошаммеля. Потом они всем миром придумывали, как присобачить в официальные материалы нарисованные Аней портреты. Лишь одна новость обрадовала уставших от недельного отпуска Штольмана и Анну — Антуан пришел в себя после операции и стремительно шел на поправку. Поль, который узнал о роли старательного констебля в расследовании, решил, что оставить такого талантливого парня в окружном отделении было бы весьма недальновидно, и предложил ему перейти к ним в центральное. Перре чуть с ума не сошел от радости, отчего соскочил с кровати и получил нагоняй от доктора и матери за разошедшиеся швы. Наказание в виде строгого постельного режима на две недели юноша принял безропотно. Да он все что угодно сделает, лишь бы учиться у лучших и работать там, где его обязанностями будет не только приготовление чая и классическая каллиграфия. Это всё Штольман, да, это он! Это он помог, Антуан точно знал! Господин помощник префекта ведь его друг. Без Якова Платоновича никто бы и не посмотрел в его сторону! Да он всю жизнь будет за него молиться! И точно не подведет его! Будет работать не за страх, а за совесть!

Мадам Агнес оправилась от горя и вернулась к своим непосредственным обязанностям. Особенно радовало её то, что именно Штольман всадил две пули в убившего Робера Бруссо Бошаммеля.

— Есть справедливость, Мари! Есть! — приговаривала женщина, измельчая мяту в ступке. — Знала я, что наш хозяин не даст этому подонку, прости Господи, остаться безнаказанным. Да еще на нашу мадам Анну засматривался, негодяй! У хороших людей мы с тобой служим, Мари! Так и знай.

Девушка соглашалась, и они обе с усердием принимались оттирать медные кастрюли, которые и так блестели, как новые. Они оставили свой план по усилению рациона хозяев дома, потому как Анна и Яков и без того пользовались в округе огромным авторитетом, а в друзьях у них было большое полицейское начальство. Куда уж солиднее?

В последний день перед выходом на учёбу Аня и Штольман сидели на балкончике на втором этаже и пили чай. Это был первый день, когда они могли просто остаться дома и насладиться тишиной.

— Когда у тебя следующие каникулы? — спросил Яков.

— В июле, — ответила Анна. — А что?

— Хорошо, — кивнул Штольман. — Еще целых два месяца. Следующий такой отдых я просто не переживу!