Детективное агентство "Анна и её духи". Седьмое дело.

Отпечаток профессии

— Это что? — с отвращением спросил Штольман, рассматривая что-то красное с белыми прожилками, плавающее в желтоватом растворе. Банку с сомнительным содержимым он обнаружил на подоконнике спальни.

— Это образец пораженной поджелудочной железы, — бодро ответила Аня, подойдя ближе.

Мужчина поднял бровь. Завтракать ему расхотелось.

— Зачем у нас на подоконнике стоит поджелудочная железа, пораженная чем бы то ни было? — спросил он Анну.

— Затем, что мне нужно написать большую работу по её функции, один из разделов которой как раз включает сравнение здоровой железы и пораженной панкреонекрозом, — объяснила Аня.

— Значит ли это, что где-то в доме есть образец здоровой поджелудочной железы? — поинтересовался Штольман, поджав губы.

— Еще нет, но вечером будет, — оптимистически ответила Анна.

— Обожаю твою работу, — заметил Яков. Аня хихикнула. — В прошлый раз что там было?

— Высушенная хрящевая ткань, — пряча улыбку, ответила женщина.

— Великолепно, — оценил Штольман. — Сначала хрящевая ткань, теперь панкреонекроз. Что дальше?

— Если ты намекаешь, что я как Маргарита Годамо-Жамбер притащу домой отрезанную ногу, то можешь быть уверен — нет, этого я делать не собираюсь.

— Это обнадеживает! — не меняя скептического выражения лица, проговорил Яков.

Аня не выдержала: рассмеялась от души и обняла его за шею.

— Вот видишь, как прекрасно мы смогли подстроиться под увлечения друг друга! Теперь и панкреонекроз тебя не пугает.

Штольман заинтересованно взглянул на неё. Тянуло её поцеловать, но её последнее замечание заставило его передумать.

— Мы? Мы смогли подстроиться? А я-то каким образом влияю на дом своими увлечениями?

Аня, которая тоже примеривалась его поцеловать, прищурилась.

— А исследование, которое ты проводил по разным видам пороха? Мари чуть было не подумала, что на нас напали?

— Ну-у-у, и вовсе ничего такого уж страшного не произошло. Я свои исследования провожу на заднем дворе, а не на подоконнике!

— Вот как? — тоже подняла бровь Аня. — А что ты скажешь по поводу краски, которую ты исследовал в кабинете по делу о фальшивых банкнотах. Мы с мадам Агнес три дня потом дом проветривали!

Штольман поджал губы.

— Ну что же, славно, что мы смогли подстроиться под увлечения друг друга! — сказал он наконец.

— А я тебе о чём толкую? — засмеялась Аня и сделала в конце концов то, что ей давно хотелось: приподнялась на мысочки и прижалась губами к его подбородку. Он еще не брился, и щетина притягивала её с момента пробуждения. Подавив желание потереться о его колючую щёку и помурчать, как кошка, Аня добралась до его мочки и прикусила её, мстя Штольману за то, что времени у них ни на что нет и нужно поскорее собираться.

— Ты ужасный человек, — сказал Яков хрипловато, прижимая её крепче. — У тебя нет ни грамма жалости.

Аня покивала, но объятий не разжала.

— Тебе нужно собираться, — напомнил Штольман, остро сожалея, что утро у них сегодня такое занятое. Ладонь будто сама по себе опустилась на Анину попку и погладила упругое полушарие под тонким батистом. — У тебя утренняя лекция сегодня.

Аня снова покивала и поцеловала его прямо за ухом.

— Намекаешь на то, что ты не голодна и не прочь остаться без кофе? — совсем охрипшим голосом спросил Яков. Вот что значит открыться перед женщиной — она узнает все твои слабые точки.

Аня подняла голову и улыбнулась. Он всегда её понимал.

Прощание

— Ты знаешь, мне кажется, что он уже что-то подозревает! — заметила Аня, но тем не менее с колен Штольмана не слезла, а совсем уже отбросила его шляпу на противоположное сиденье и с удовольствием принялась взъерошивать примятые кудряшки мужчины. С одной стороны это дало Якову передышку, а с другой — стало только хуже. Ёрзала она немилосердно. У Ани настроение сегодня было необыкновенно игривое. Мало того, что кофе с утра они решительно отменили, а после и завтрак целиком, так и в экипаж пришлось залетать буквально в последний момент, чтобы не опоздать на лекцию. Штольман всегда отвозил и забирал Аню сам, и сегодняшний день не был исключением. Внутри она минуты две к нему пристально присматривалась, а потом сказала, что отсутствие щетины у него терпеть просто невозможно, пересела на его сиденье и принялась его целовать. Пару секунд Яков искренне недоумевал: минут сорок назад она утверждала, что его щетина нравится ей просто невероятно и что, когда она её видит, то её так и тянет до него дотронуться. Теперь она утверждала обратное. Как это вообще работает?!

А потом он решил, что не может об этом думать. Какая разница, есть у него щетина или нет, если на любое из этих состояний Аня отвечает подобным образом? Всю дорогу Аня Штольмана мучила, и в конце у него осталось в голове всего две мысли: «Почему её больница так близко?» и «Гори всё синим пламенем — едем домой!». Даже когда возница остановился, Анна не прекратила своих экзекуций, а напротив — только их утроила.

— Конечно, подозревает, — согласился Яков и перехватил наконец её руки. — Мы остановились и не выходим. Странные мы субъекты, тебе не кажется?

— Очень странные, — не стала отпираться Аня и с сожалением осмотрела Штольмана. Волосы торчали во все стороны, гладко выбритые щёки не стали менее привлекательными, воротник слегка помят, будто она его жевала, а весь сам он был совершенно неподходящим для экипажа. Скорее для постели. Постельный Штольман снова распалил её воображение, и она потянулась к нему, но Яков поспешил снять её с колен и посадить рядом. Невозможная у него женщина. Ни капли жалости, он уже ей говорил.

— Твой профессор Моруа поставит тебе прогул! — сказал он и вернул воротничку приличный вид. — И будет прав, между прочим.

— Будет, — покивала Аня, но к её великому удивлению ни малейших угрызений совести она не почувствовала. Только сожаление, что сегодня ей нужно уезжать из дома. Нет, так нельзя! Она не должна забывать о больных из-за того, что её саму переполняет счастье! Может, прав был Иван Евгеньевич? И она осталась где-то на уровне пошленького мещанства? Собственная радость затмевает для неё мир, и она слишком эгоистична? Нет уж! Это все пустое! Не будет она сейчас об этом думать!

— Так иди! — усмехнулся Штольман, который видел, как сменяются эмоции на её лице. Он вернул шляпу на её законное место и вновь стал приличным господином средних лет, а не растрепанным мальчишкой на свидании. — И не забудь принести домой поджелудочную железу! Теперь и я должен научиться определять по виду, поражена она панкреонекрозом или нет.

Аня рассмеялась, поцеловала его — уже не страстно, а радостно, пообещала раздобыть самый хороший образец, пригладила волосы и выскочила на улицу. Она вообще в последнюю неделю всё делала весело и стремительно.

— До вечера! — помахала Аня рукой Якову.

— Я приеду к четырем! — сказал Штольман в окно экипажа. — Не забудь пообедать!

— Как получится! — ответила Аня и склонила голову, лукаво улыбаясь. — Но ты же спасешь меня и отвезешь поесть, когда заедешь за мной?

— Конечно, — не мог не улыбнуться в ответ Яков.

— Вот и отлично.

Аня еще раз помахала на прощание, развернулась и чуть ли не вприпрыжку поспешила к воротам.

Штольман покачал головой, задвинул занавеску и стукнул тростью в стену экипажа. Ему нужно было вернуться домой. Через полчаса у него была встреча.

Разнообразие

Штольман редко отказывал клиентам. Он полагал, что каждый человек имеет право на ошибку. И на помощь тоже. В агентство приходили многие люди: женщины, попавшие в беду из-за собственной глупости и рискующие потерять всё; мужчины, подвергающиеся шантажу или имеющие проблемы на службе; люди в долгах; люди, которых обманули или использовали в каких-то грязных делах. И Яков брался за эти дела. Во-первых, ему нужно было заработать агентству репутацию, а сложные и заковыристые случаи встречаются не так чтобы часто, поэтому нужно было улучшать статистику расследованиями разного толка. Во-вторых, ему необходимо было поддерживать финансовое положение. Аня не должна думать о таких вещах, и ему хотелось, чтобы она не только ни в чем не нуждалась, но и жила в достатке, а благодарность от клиентов, которые с облегчением понимали, что их проблемы были решены, иногда превосходила заранее обговоренную сумму. Ну и в-третьих, кто он такой, чтобы осуждать людей? Сам наворотил в своей жизни такого, что просто диву даешься! Поэтому ничего зазорного в помощи попавшим в сложную ситуацию людям он не видел.

Но иногда в «Анну и её духи» обращались такие посетители, что Штольман был вынужден им отказывать. За полгода здесь он всего три раза не согласился взять дело. В первый раз к нему обратилась дама, которая желала найти на своих родственников компромат, чтобы представить его своему крайне пожилому дедушке, дабы тот всё наследство оставил только ей. Женщина ушла ни с чем, весьма разозленная и грозящая Якову страшными карами. Аня тогда сказала: «А ведь найдётся кто-то, кто возьмётся оказать ей услугу». Так и есть, какой-нибудь детектив не побрезгует подобной работой. Остается себя утешать, что они сами к этому отношения иметь не будут. Около двух месяцев назад пришёл мужчина и тоже отправился домой ни с чем. Он был женат, завел роман на стороне, а любовница родила от него ребенка и теперь требовала содержания или она предаст дело огласке.

Новый клиент желал, чтобы Штольман для его любовницы придумал и воплотил в жизнь какое-нибудь страшно скандальное или же крайне пугающее событие, чтобы она и думать забыла о том, чтобы от него требовать заботы о неожиданно свалившемся на него потомстве. Он ведь детей не хотел, просто желал приятно провести время. Этот с позволения сказать джентльмен вылетел из кабинета, как стрела Робин Гуда из лука. Тут уж Аня постаралась. Она любезно сказала, что готова провести для уважаемого посетителя небольшой курс лекций, откуда дети берутся, если это стало для него таким сюрпризом. Штольман укоризненно покачал головой, но на самом деле пытался не смеяться. Вот и парижские господа познакомились с горячим нравом его Ани. Получилось неожиданно и с огоньком. Она потом пылала негодованием еще дня три. Интересно, что бы она сказала о его сегодняшнем посетителе?

Яков откинулся на спинку кресла. Странное дело. Они расстались всего два часа назад, а он уже скучает. За полгода он к ней привык, будто они двадцать лет вместе прожили. Всё рядом с ней казалось легче, ярче, радостнее. Ему перестало нравиться спать одному. Когда Ане доставалось ночное дежурство, Штольман крутился в постели полночи, стараясь найти удобную позу, чтобы заснуть, и получалось это у него не всегда. Яков вдруг подумал, что нужно провести в особняк телефонную линию. Он бы сейчас поднял трубку, попросил бы соединить его с Аниной больницей и услышал бы её голос. Тоска вдруг на секунду навалилась на него, но он решительно её усмирил. Он еще не привык до конца, что разлука с Аней — это не разлука навсегда. Головой он это понимал, а вот сердце разум не слушало и иногда выкидывало вот такие фортели. Да, так он и сделает — установит тут телефон! И прочь тоску! Она совершенно нерациональна!

В дверь постучали. Вошла Мари и сказала, что к нему посетитель. Штольман велел его привести, осмотрел стол и поправил неровно лежащий карандаш — он его раздражал. Когда дверь вновь открылась, Яков улыбнулся и встал поприветствовать гостя. На пороге стоял недавно вернувшийся в строй, немного неловкий и взъерошенный Антуан Перре.

Просьба

— Господин Штольман, — сказал Антуан, когда все положенные случаю приветствия были исполнены, а юноша отказался от чая и сел в кресло перед столом Якова. — Я пришел к вам сегодня по многим причинам.

— Рассказывайте, — кивнул Штольман и сложил руки в замок. Вид у полицейского был решительный и неуверенный одновременно. Дело, видно, было важное.

— Хорошо, — покрепче схватился за подлокотник Антуан. — Видите ли, я женюсь.

— Поздравляю, — сказал Яков, отмечая промелькнувшие на лице юноши радость и нежность. Он был рад за него, хотя известие было довольно неожиданное.

— Благодарю, — совсем уж смущенно улыбнулся Перре и постарался снова вернуть себе рабочий настрой, отринув мысли о невесте. — Я, собственно, за этим и пришел.

— За чем? — недоуменно спросил Штольман. Слова полицейского поставили его в тупик.

— Я бы хотел… Мммм… Не так. В общем, я ведь женюсь только благодаря вам.

— Благодаря мне? — еще больше удивился Яков. Теперь он категорически ничего не понимал. Каким это образом он способствовал матримониальным планам констебля Перре?

— Именно, — сурово сжав губы, кивнул Антуан. — Мы с Элен уже год как помолвлены. Матушка моя не против, да и её родители тоже, но до настоящего момента я не мог и думать о том, чтобы жениться. Моё жалование не позволяло никакого простора для устройства семейной жизни. А теперь я приписан к центральному отделению. Мне повысили оклад, и плюсом еще годичная надбавка идет. Я ведь знаю, что это по вашей протекции господин помощник префекта обратил на меня внимание! Не спорьте, не спорьте, прошу вас! Я ведь не вчера родился, хоть и молод!

Штольман покачал головой. Он видел, что юноша упрямо на него смотрит и не собирается менять своего мнения.

— Послушайте меня, Перре, — махнул он рукой наконец. — Я не собираюсь вступать с вами в полемику. Я действительно рассказал господину Мартену о том, как именно вы работаете. Но поверьте мне, помощник префекта далеко не дурак, и, если бы вы не показали свою отличную службу, мои слова ничего бы для него не значили. Он умеет видеть людей, и в его команде работают удивительно толковые полицейские.

Антуан просиял, чувствуя невероятную гордость от того, что его причисляют к команде Поля Мартена. Пусть из-за недавнего ранения он вновь вернулся к бумажной работе, но отношение к нему было совершенно иное. Он уже составил подробный анализ папиросной бумаги, найденной на месте преступления, и его похвалили за точность и глубину знаний.

— Пусть так, — всё так же неуклонно сказал юноша. — Но я всё равно буду считать, что без вас ничего этого не было бы.

Штольман развел руками, признавая тщетность своих попыток его переубедить.

— Так вот, я женюсь. Уже на следующей неделе. И я пришёл просить вас об одном одолжении.

Яков кивнул, побуждая Перре продолжать.

— Вы знаете, мой отец умер десять лет назад. Мать растила меня одна. И я бы хотел, чтобы вы оказали моей семье огромную честь и были на свадьбе посаженным отцом.

Штольман ожидал всего, чего угодно, но не этого.

— Перре, послушайте, — начал он, не зная, как поступить. Это было слишком ответственно, и непривычно, и весьма трогательно, если уж быть откровенным. Кто он этому слегка неловкому мальчику, чтобы исполнять такую роль?

— Нет, нет, господин Штольман! — замахал руками Антуан, придя в невероятную ажитацию. — Я не приму отказа. Я могу позволить себе свадьбу только благодаря вам. Я вас необыкновенно уважаю как профессионала и как человека. Маменька расчувствуется, это как пить дать, а никого не будет рядом. Вы и госпожа Штольман будете почетными гостями. Ничего особенного не планируется, но это будет все равно праздник. Я не могу себе представить, что вы не придете!

Яков сдался. Антуан сейчас смотрел на него с таким же выражением, как обычно делала Аня — на его лице была смесь надежды, ожидания и уверенности в том, что он, Штольман, его не подведет. Отказать было невозможно.

— С радостью, — ответил Яков, покоряясь неизбежному.

Юноша широко улыбнулся, а потом посерьезнел.

— Есть еще кое-что! Это уже не столь приятная новость!

Негативные стороны семейной жизни

— Поздравь меня, дорогая Анечка! — провозгласил Штольман, когда разрумянившаяся Анечка, попрощавшись с медсестрами, взлетела к нему в фиакр. Он был страшно рад её видеть, поэтому его тянуло балагурить, а еще обнять её поскорее. Второй вариант он был вынужден отмести, поскольку фиакр прекрасно просматривался со всех сторон, вот ему и пришлось довольствоваться разыгравшимся чувством юмора. — Я скоро стану отцом.

Аня, раскладывающая на сиденье книги, папку с записями и подозрительный мешочек, в котором по бульканью Яков узнал поджелудочную железу, ошарашенно посмотрела на него, растерянно моргая. Увидела хитрую улыбку, блестящие глаза и откровенную радость от встречи с ней. Улыбнулась в ответ.

— Удивительные новости, надо сказать! — хмыкнула она и подняла бровь. — Я-то почему об этом ни сном, ни духом?

— Потому что сыну моему нынче двадцать лет, отцом я стану на его свадьбе в следующую субботу, а зовут его Антуан Перре.

— Не может быть! — воскликнула Аня. — Антуан женится? И просит тебя быть его посаженным отцом?

— Именно так, — кивнул Штольман, любуясь её сияющими глазами. Надо же, она и минуты сомнений не испытывала, а он два часа кряду раздумывал над его предложением. Вопросов было много - от разных религий до степени знакомства. А Аня восприняла это с таким восторгом. — Сегодня вечером мы едем знакомиться с будущими родственниками. Заметь, это первый в истории случай, когда отец впервые видит мать своего ребенка спустя двадцать лет после его рождения.

Аня хихикнула. Когда у Якова было необыкновенно хорошее настроение, у него просыпалось неконтролируемое чувство юмора, которое ей очень нравилось.

— Удивительные вещи творятся в мире, Яков Платонович! — покачала она головой и не удержалась: погладила его пальцы, запрещая себе их поцеловать. — Мы идем к мадам Перре?

— Да, — сказал Яков. Он тоже сжал её пальчики. Нет, им подходят только закрытые экипажи. Что за несправедливость? — Но там будет и мадемуазель Элен Жерве, следующая мадам Перре.

— Ох, — всплеснула руками Анна. — Надо срочно ехать в магазин. За подарками и цветами. И нужно подумать о подарке на свадьбу. Раз ты теперь посаженный отец, то нужно всё продумать особенно тщательно! Так, а кто у нас будущая невеста? Что ты про неё знаешь?

Яков, который с улыбкой слушал Анино взволнованное щебетание и думал о том, что она очень отзывчивый человек, посерьезнел.

— Здесь мне понадобится твоя помощь, — сказал он.

Аня удивленно подняла брови. Штольман кивнул.

— Перре приходил сегодня ко мне и помимо неожиданного для меня заявления о роли посаженного отца просил поговорить с тобой о том, что происходит на спичечной фабрике, на которой работает мадемуазель Жерве.

— Со мной? — удивилась Анна.

— Да, это какой-то медицинский вопрос. Невеста Перре недавно устроилась на работу на производство спичек, потому что хлопковая фабрика, где она работала прежде, закрылась. Там она человек новый, многого не понимает пока, но есть кое-что, что её очень сильно волнует. Вот они и просят о консультации.

— Конечно, поможем, — сказала Аня. — Но вопрос с подарками остается актуальным. Во сколько нас ждут?

— К семи.

— Тогда время есть! Едем в Бон-Марше, а потом домой — переодеться!

— Мы едем в Бон-Марше с поджелудочной железой? — уточнил Яков, указав вознице новый адрес следования.

— Хорошая поджелудочная железа еще никому не мешала, — подняла бровь Аня.

— С этим трудно спорить, — заметил Яков. — Ты хоть пообедала сегодня?

— Я пообедала, — улыбнулась Аня его заботе. — Но это меня спрашивает человек, который, бывало, до самого вечера про еду и не вспоминает?

— Не перенимай моих дурных привычек, Анечка.

— Нет уж, — покрепче взяла его под руку Анна. — Раз уж мы живем вместе, то все у нас пополам. Я скоро и коньяк пить начну, так и знай!

— С нетерпением этого жду, — пробормотал Штольман, раздумывая над перспективами.

Что и говори — семейная жизнь имеет свои негативные стороны!

Ужин

Когда Штольман познакомился с матерью Антуана, то сразу понял, почему юноша говорил о том, что им понадобится помощь во время церемонии. Роза Перре оказалась женщиной доброй, радушной, но весьма суетливой и чувствительной. Она принялась благодарить Якова за то, что тот принял такое участие в судьбе его сына, а Анну за то, что она спасла его жизнь, и тут же расплакалась, отчего все её слова стали звучать невнятно, а после она и вовсе не смогла говорить, а только рыдала и утирала глаза платочком. Штольман и Аня принялись было утешать женщину и говорить, что Антуан сам проявил недюжинные способности, а операцию сделали в больнице, но это вызвало еще больший поток слёз. Констебль Перре и его невеста — крепенькая хорошенькая блондинка с милым вздёрнутым носиком, усыпанным веснушками — были явно привычны к такой картине, потому что гостей они провели в большую светлую комнату, в которой был накрыт стол, а Розу, поглаживая по спине и что-то ласково шепча на ухо, усадили на её место около камина.

Ужин прошёл хорошо. Хозяйка дома периодически впадала в сентиментальность, но Элен быстро управлялась с едой, посудой и прочим. Было понятно, что в доме ей всё знакомо и чувствует она себя здесь комфортно. Видно, девушка помогала будущей свекрови по хозяйству, потому что та жила одна, а Антуан частенько пропадал на службе. Ане Элен очень понравилась. В ней не было робости или подобострастия, как не было и обратного - заносчивости. Она общалась с ними легко, хотя в самом начале так же твердо, как сам Антуан, выразила благодарность Анне и Штольману за то, что они сделали для её жениха и для неё самой.

— Служба — это хорошо, потому что это дает нам возможность пожениться, — сказала она серьезно, когда Перре ушел на кухню за чашками, — но если бы Антуан тогда умер, то моя жизнь была бы окончена.

Антуан вернулся, и девушка продолжать не стала, поставив на стол тарт со сливами и карамельной корочкой. Разговор перетек к родителям Элен, которые были в отъезде — докупали необходимые мелочи к свадьбе.

— Вуаль у меня будет мамина, — говорила невеста Антуана с улыбкой. — У меня семья простая, но эту традицию, тем не менее, мы соблюдаем. А мама в свою очередь получила её от бабушки. Я тоже её сохраню. Мне кажется, что это дает какое-то особенное ощущение. Тебя будто все предыдущие поколения обнимают и защищают.

Аня подумала о том, что мамина вуаль тоже сохранилась. Она лежала вместе с засушенной веточкой флёрдоранжа в красивой коробке, которую Мария Тимофеевна пару раз показывала дочке. Жаль, что ей не надеть ни старой, ни новой вуали, хотя это желание детское, конечно. Пустое и мещанское (что ты будешь делать!), как и мечта о прекрасном принце и прочими деталями.

Штольман увидел, как на Анином лице появилось выражение тоски и сожаления. Это было всего лишь на долю секунды, но Яков успел его заметить. Все угрызения совести, которые утихли в последний месяц, с новой силой принялись терзать его, ища места поуязвимей. Что он дал ей? Увез из родного города, от родителей, привычной жизни. Пусть у них здесь был дом и всё время они теперь проводили вместе, расследовали дела и жили под одной крышей, но что это дает чистой и воспитанной в правильных устоях девушке, которая в глубине души знает, что всё это эфемерно и не одобряется людьми и Богом? Да, она была смелой, она сама предложила тогда жить вместе без венчания, она снова бросилась защищать его, отвергнув принципы, которыми жила почти всю свою жизнь. И что получила взамен? Сомнительного господина средних лет с темным прошлым и неустойчивым положением, который не смог найти в себе силы, чтобы отказаться от неё и проявить благородство. Н-да, господин Штольман. Слишком счастливым вы стали, забыли о том, что ваше счастье вовсе не равно счастью вашей любимой женщины.

Чаепитие прошло несколько молчаливо, потому что каждый был погружен в свои мысли и переживания, а после Антуан усадил мать в кресло и принялся с ней беседовать, а Элен и Яков с Аней устроились у окна, чтобы обсудить то, что происходит на спичечной фабрике. Возможно, это избавит гостей семейства Перре от горестных размышлений.

Диагноз

Аня внимательно слушала Элен, но сосредоточиться пока получалось плохо. Она видела, что Яков чем-то расстроен. Как обычно, по его внешнему виду заподозрить это было сложно, но она чувствовала, что его что-то мучает. Решив, что докопается до сути проблемы, когда они останутся наедине, Анна вернулась к разговору.

— Я работаю на фабрике два месяца, — говорила Элен. — Вообще я работаю с шестнадцати лет. Раньше это была фабрика по производству текстиля и ниток. Она закрылась месяца три назад, потому что владелец разорился. Мне повезло, что я смогла найти новое место. Времена, вы сами понимаете, нелегкие, и хорошая работа на дороге не валяется. Нет, вы не подумайте, что я не благодарна судьбе за то, что я могу заработать на кусок хлеба, но всё же это не должно быть ценой здоровья или жизни.

— Вы плохо себя чувствуете? — спросила Аня, нахмурившись. Элен производила впечатление пышущей здоровьем девушки, но это могло быть лишь видимостью.

— Нет, нет, — поспешила заверить гостью невеста Антуана и улыбнулась жениху, который взволнованно посмотрел в их сторону. — Но я полагаю, что это лишь оттого, что я работаю там совсем немного, да к тому же менялась с девочками, чтобы присматривать за Антуаном и помогать его матери, покуда он был в больнице. У многих работниц из соседнего цеха болят зубы. Я знаю, что это глупо, но это так. Они, бедняжки очень мучаются. Щеки распухают, боль просто мучительная. Знаю, что глупо это, но они говорят, что это только сейчас у них появилось. Многие на фабрике долгое время работают, кто-то, как и я, пришёл с других производств. Но такого раньше не случалось ни у них, ну и меня. Я понимаю, что это наверное совпадение, но я должна была спросить у вас. Я у родителей одна, скоро замуж выйду, дети пойдут. Мне нельзя болеть.

Элен выглядела расстроенной, смущенной, но решительной. Пусть это выглядело глупо, но она должна убедиться, что впереди у неё много лет, чтобы прожить хорошую жизнь с мужем и помогать престарелым родителям. Штольман улыбнулся. Невеста у Антуана твёрдо стояла на земле, не страдала эфемерными фантазиями и точно знала, что она хочет от жизни. Хорошая девушка. Отлично подходит на роль жены полицейского.

— Это не совпадение, — вздохнула Аня и покачала головой. — Ответьте мне на несколько вопросов.

— Хорошо, — кивнула Элен, испугавшись серьёзного тона Анны. Значит, её подозрения не были беспочвенными и на фабрике людям угрожает опасность!

— Челюсть у работниц, которые жалуются на зубную боль, распухает, а потом отек и не думает спадать, даже когда становится немного легче?

— Да, так и есть! — девушка сжала руки на коленях, а Антуан подошёл ближе, чтобы слышать лучше.

— Есть ли те, у кого на месте воспаления образуются отверстия в щеке?

— Да! У Антриэтт Обен уже две недели как такое! Наш фабричный врач, знай, одно твердит, что застудила. А где же она застудила, когда жара стоит несусветная?

Ах, там еще и врач имеется?! Вот отвратительный субъект! Ну она ему устроит завтра хорошенькую жизнь!

— Ты знаешь, что за болезнь у девушек? — спросил Штольман, который против воли и плохого настроения улыбнулся. Он видел, что на месте его Анечки только что появилась амазонка с луком, которая уже проверила тетиву и теперь наметила цель. — Это ведь не простая зубная боль, как я понимаю.

— Я знаю, что это за болезнь! — кипятилась Аня. — Только на прошлой неделе я изучала труды Лоринзера, это врач, который жил сто лет назад в Вене. Это фосфорный некроз!

— Что? — хором спросили Антуан и Элен. Яков тоже хотел сделать то же самое, но сдержался.

— Фосфорный некроз, — пояснила Анна. — Им страдают только работники спичечных фабрик! Это их профессиональное заболевание.

— Но ведь раньше ни у кого её не было! — растерянно проговорила Элен, прижимая ладони к щекам и представляя всякие ужасы, которые могли с ней произойти. Ей было страшно.

— Правильно, — кивнула Аня. — Значит, до недавнего момента владелец фабрики соблюдал технику безопасности и не использовал белый фосфор в производстве спичек. Он гораздо дешевле красного, но очень вреден.

— Боже мой! — воскликнул Антуан, который вышел из себя, думая о том, как это могло отразиться на его невесте. Да и вообще на тех людях, которые работали на фабрике.

— Первыми признаками как раз и являются зубная боль и воспаленные десны, — продолжала Анна всё горячее. — С каждым месяцем симптомы становятся сильнее. Простое воспаление превращается в абсцесс. Появляются свищи, пробивающиеся сквозь мягкие ткани нижней челюсти. Выпадают зубы, нередко все сразу. Боли просто чудовищные. И запах ужасающий, потому что воспаление постоянное. Одна пятая пациентов умирают, у остальных болезнь доходит до сепсиса и менингита. Челюсть зачастую удаляют, иначе жизнь пациента не спасти.

Элен и Антуан смотрели на Анну с ужасом, да и Якову, признаться, стало не по себе.

— Завтра мы навестим руководство вашей фабрики, Элен, — улыбнулась Анна фирменной улыбкой Штольмана, заготовленной для нерадивых подчинённых. — И поговорим о том, как именно ведутся дела на его фабрике. Думаю, он будет не рад нашему визиту.

Приятные стороны семейной жизни

Она так и знала! Она знала, что Яков опять стал корить себя за то, что они не имели возможности пожениться. Нет, Аня конечно была рада, что Антуан и Элен женятся, что у девушки будет белое платье, вуаль и венчание, но тут был следующий расклад: либо у Анны был бы этот набор, либо у неё был бы Штольман. Выбор, как говорится, был очевиден. И ей казалось, что они уже всё обсудили с самого начала и пришли к пониманию, что для них двоих важно было то, что они вместе, а не то, что думают по этому поводу окружающие. Но сейчас, глядя на расстроенного (а он был расстроен, это для неё было очевидно) Якова, Аня вдруг подумала, что он ведь не просто так пришел в такое расположение духа. Неужели он увидел что-то в ней? Неужели она сама стала причиной его печали?

Сердце сжалось. Она ведь пообещала сама себе, что никогда больше она не станет причинять ему боль! И вот на тебе!

— Яша, — Аня решила, что не даст ничему стать между ними. Она уже знала, как вернуть ему благодушный настрой. Вот этим они и займутся! Они уже обсудили, что они будут делать завтра и как именно смогут воздействовать на недобросовестного владельца фабрики, потом перешли к ужину и обсуждению роли посаженного отца и свадьбы, где и выяснилось случайно, почему Штольман впал в меланхолию. — Скажи-ка мне, как ты чувствуешь себя в роли отца?

Первое, что следовало сделать — переключить его, потом заставить смеяться или возмущаться, а потом сделать то, что ей хотелось с самого утра — снова его зацеловать.

Яков поднял брови. Что за вопросы?

— Не знаю, — пожал он плечами тем не менее. — Пока непонятно.

— А вы привыкайте, Яков Платонович, привыкайте! Вот будете вашу дочь замуж отдавать или сына женить, этот опыт вам весьма и весьма пригодится! — покивала Анна, хитро посматривая на него.

Штольман открыл рот, чтобы ответить что-нибудь язвительное, а потом так и замер. Мысль о детях, до этого момента втайне лелеемая, вдруг поразила его своей реальностью. Он почему-то никак сейчас не мог представить их с Аней ребенка маленьким. Ему вдруг представилось, что у них в самом деле взрослый сын, и он счастлив, и собирается жениться. Он должен непременно походить на Аню, с её характером и ясными глазами. Сердце забилось чаще, и Яков некоторое время смаковал нахлынувшие ощущения.

И дочь, да, обязательно дочь. Пусть тоже будет похожа на Анечку. Не нужны девочкам его резкие черты. Пусть она будет похожа на Аню, когда он встретил её в Затонске в первый раз. Пышущая здоровьем и задором, с лучистым взором, смешливым нравом и добрым сердцем. И… отдать её какому-то незнакомцу?! А если он окажется не достойным её человеком?! Вот еще новости!

— Аня, это совершенно недопустимо! — сердито заявил Штольман, который поражался сам себе, но не мог перестать гореть стихийно вспыхнувшей ревностью в отношении своей гипотетической пока дочери.

— Что именно? — откровенно веселилась Аня, радуясь, что она достигла своей цели и рассматривая возмущенного Якова. Сердце её пело, а сама она воспользовалась тем, что он отвлекся, и стащила с него галстук.

— Мы не будем отдавать нашу дочь непонятно за кого! — воскликнул Штольман.

Аня покатилась со смеху. Ну конечно, что еще может его волновать?

— А сына? — подняла она бровь.

— Сын это другое, — уклончиво ответил Яков, не замечая, что и пуговицы жилета сдают свои позиции.

— Да-а-а? — протянула Аня и взялась за рубашку. — Это чем же?

— Другое, — упрямо заявил Штольман. — А если она приведет кого-нибудь, похожего на меня?! Господи, да я сам его пристрелю. Еще на подходе к дому!

Аня подняла брови. Вот оно как, значит! До чего всё дошло!

— Если наша дочь приведет кого-нибудь, похожего на тебя, то, значит, она будет невероятно счастливой женщиной, которую всячески оберегают и о которой всецело заботятся. Мы не будем стрелять в избранников наших детей. Мы будем их любить по мере наших сил.

— Да? — спросил Яков, который вдруг обнаружил, что почти раздет, и в груди которого затеплилась надежда, что всё не так мрачно, как он себе представлял.

— Да, — решительно кивнула Аня и поцеловала его.

Что и говорить, в семейной жизни есть и приятные моменты!

Пропущенный завтрак

— Яша, вставай! — решительный голос любимой женщины раздался над ухом, но Штольман отказывался разлеплять глаза. Они спали-то от силы часа четыре, а она бодрая, будто они всю ночь чинно возлежали в объятиях Морфея! Это совершенно невозможная женщина! Но он об этом уже, кажется, говорил. Расслабились вы, Яков Платонович, стали сибаритом. Нет вам надобности больше днями и ночами гоняться за преступниками, будучи готовым в любой час дня и ночи отправиться на место происшествия, вот вы и привыкли к мягкой постели и глубокому сну! Как, однако, хорошая жизнь меняет людей! Яков не успел додумать, к добру это или к худу, потому что Анна добавила уже нетерпеливо: — Нас ждет борьба с недобросовестными собственниками!

Даже невыспавшийся и настроенный на философский лад Штольман не мог не улыбнуться. Амазонка надела нагрудник и щиток и расчехлила колчан. Полетят сегодня головы, ой полетят!

Пропускать такое он не собирался, поэтому сел на кровати, потряс головой и, прищурившись, посмотрел вверх. Аня была уже полностью одета. Губы её были сурово сжаты, да и вообще вся она выражала решимость и непреклонность, которые, впрочем, тут же сменились на податливость и мягкость, потому что утренний Штольман со щетиной и торчащими во все стороны волосами действовал на Анну совершенно недвусмысленно. Она даже покраснела. Да что с ней такое в последнее время? Почему она даже посмотреть на него просто не может, чтобы не думать о том, чтобы утянуть его в постель? Или в кабинет. Или в экипаж на крайний случай! Нет, это аномалия какая-то! Вот и сейчас то же самое! У них тут битва с промышленниками намечается, а она мечтает стащить с него простыню и… всё, хватит! Так никаких сил не хватит!

— Я за кофе! — буркнула Аня и, развернувшись, ринулась вниз, оставив недоумевающего Якова смотреть ей вслед.

Ругая себя за расшалившуюся фантазию, Анна вошла в комнату и поставила на столик поднос с кофе, тостами и маслом. Из ванной доносился шум воды. Женщина замерла. Ну ничего же страшного не случится, если она посмотрит на него тихонечко? Не совсем же она павшая женщина, чтобы не держать себя в руках, правильно? Правильно. Она подошла к двери, думая о том, что даже считай она себя совершенно развратным созданием, она бы все равно не удержалась. Думай о фосфорном некрозе, Аня! Да! И о несчастных работницах, вдыхающих пары белого фосфора. Она легонько приоткрыла не полностью закрытую дверь. Вот же напасть какая! Штольман уже принял душ, закончил бриться и теперь вытирал оставшуюся пену со щёк. Он был в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, и придирчиво рассматривал себя в зеркале. Все Анины мысли улетучились в один момент.

«Раз уж мое падение состоялось, — подумала Анна, — то придется теперь держать марку!» Она распахнула дверь, шагнула вперед, обняла Якова со спины и с упоением прижалась к нему, чувствуя под ладонями слегка влажную кожу. Пахло от него новым мылом с ароматом майской сирени, и Аня принюхалась к тонкому запаху, опять чувствуя, что готова мурчать и ластиться, как кошка, надышавшаяся валерьянки. Штольман хотел обернуться, но она не дала: поцеловала его между лопатками, прижав ладони сильнее. Она могла видеть его отражение в зеркале, а она сама терялась в неясном свете лампы, которую они никак не могли поменять на новую. Глаза у Якова сделались темными, взгляд — тяжёлым. Нет, это ведь невозможно! Так нельзя вести себя разумному существу женского пола, обладающему хоть каким-то самоуважением! Нельзя же отринуть общественную жизнь, работу и еду, а днями напролет не выходить из спальни!

Говорить себе она могла о чём угодно, но губы уже выцеловывали влажный узор на его плече, а руки, будто опасаясь дотрагиваться до узла на полотенце, двинулись вверх. Аня хотела прикрыть глаза, желая еще острее чувствовать, как удовольствие от прикосновения к тонким полосочкам мышц под тёплой кожей волной заливает её, начиная с кончиков покалывающих пальцев, но не могла оторвать взгляда от его отражения. Ей всегда хотелось видеть его лицо, когда и его переполняет тот же восторг, но собственное упоение не давало ей это сделать. Сегодня ей представилась такая возможность, и она уже не знала, в чём больше сладости — в её эйфории или в его реакции. Ей казалось, что она забывала делать вдох, наблюдая, как его пальцы крепче сжимают мраморную столешницу, дыхание становится тяжёлым, а веки прикрывают ставшими почти черными глаза.

Он был удивительно красивым. Она хотела увидеть его целиком и всё-таки потянулась к полотенцу.

Завтрак они снова пропустили.

Боевые действия и неожиданный финал

Спрыгнув с подножки фиакра, Штольман помог спуститься Ане и, пряча улыбку, последовал за ней. Энергии в ней сейчас хватило бы не только, чтобы разнести в пух и прах владельца фабрики, но и чтобы свергнуть правительство в целом составе в какой-нибудь небольшой стране. Она и с ним поделилась. Он не особенно понимал, как это работает, но он был бодр, свеж и готов к предстоящему разговору. Он проконсультировался с Полем, и тот прислал ему несколько имен, которыми можно оперировать, чтобы надавить на владельца спичечного производства, но Яков собирался вначале дать Ане отвести душу, очень уж кровожадно она выглядела. Как врача и доброго человека, её возмущало подобное отношение к людям. Она стояла на страже здоровья любого человека.

Первая маленькая победоносная война произошла уже на проходной, где не ожидавший решительного наступления женского пола при молчаливой поддержке Штольмана вахтёр был вынужден капитулировать и выписать пропуск, испугавшись кары в виде прессы и визита разнообразных чиновников, обещанных Аней. Внутри их уже ждала Элен, которая попросила двух своих подружек выйти из зала, где готовились растворы для спичечных головок, чтобы Аня их осмотрела. Невеста Антуана сумела найти такие слова, что весть о визите Анны и о его причины не разнеслись по всему производству, поэтому никто не сбежался посмотреть, что происходит. Штольман, который посмотрел на искаженные черты лица женщин и на гримасу боли, не сходящую с лиц работниц, сжал челюсти. Ну что же, он очень надеялся, что те франки, которые выгадывает хозяин фабрики, используя белый фосфор вместо красного, надежно покрывают его совесть. Как жить, зная, что он делает подобное с людьми, сам Яков не представлял.

— Где у вас врач? — жутким тоном спросила Анна, которая только что выслушала рассказ одной из осмотренных женщин, что остаться дома у неё нет никакой возможности, ведь у неё двое детей, которых нужно кормить. День простоя — и ей не хватит денег, чтобы дожить до конца месяца.

Штольман сейчас видел перед собой не свою Анечку в нежно-голубом платье с кружевами, он видел воина в доспехах, который вышагивал по коридору, таща за собой алебарду, с жутким скрежетом царапающую пол. Он даже немного сочувствовал фабричному доктору. Совсем чуть-чуть, но всё же. А когда Аня распахнула дверь во врачебный кабинет и она со стуком ударилась о стену, степень жалости поднялась еще на пару процентов.

В смотровой развернулась вторая фаза наступления, которая закончилась выброской белого флага буквально минут через десять. Штольман смотрел на Аню и очень старался не сиять от гордости. Она никогда не пользовалась их связями ради себя самой, но сейчас она оперировала такими фамилиями и должностями, то фабричный врач, который начал с агрессии и полного отрицания, дошёл до невнятных лепетаний и признания вины.

— Но что я могу? — заплетающимся языком пытался он оправдать себя. — Я простой врач. И господин Кормье платит мне жалованье. Что вы прикажете мне делать?

— Не молчать! — отрезала Аня. — У вас десять женщин из химического цеха, которые скоро зубы начнут терять, а после и челюсть целиком. Скоро и другие к ним подтянутся. Те, кто спички в растворы опускают. И те, кто их складывает в коробки. Просто в химическом цехе самая большая концентрация белого фосфора, а так ведь опасность есть для всех. А вы что? Застудились! Как вам не стыдно?! Молчите и прикрываете вашего господина Кормье! Чего вы ждете? Что у вас люди из химического цеха начнут зеленым светом по ночам гореть? А ведь так и будет!

— Да что я могу? — завопил мужчина, который почти возненавидел чистенькую дамочку, которая пришла читать ему нотации и бередить душу, будто ему и до этого с совестью было легко договориться. Он хотел бы сказать ей пару ласковых, но странным образом робел перед ней, потому что выглядела она способной швырнуть в него да вот хоть пресс-папье со стола. Но еще больше его пугал ничего не говорящий суровый господин за её спиной, который смотрел на него, сжав губы. Этот может его в бараний рог скрутить, тут двух мнений быть не может. — Я маленький человек.

— Но пока еще человек, — сухо ответила Аня, чувствуя, что не хочет больше смотреть на мужчину перед ней.

Они с Яковом вышли из кабинета и направились на второй этаж, где был административный корпус. Секретарь сначала не хотел их пускать к господину Кормье, поскольку он был занят, а им не было назначено, но в конце концов сдался — отправился спросить у владельца фабрики, не примет ли он надоедливых посетителей. Выбежал он из кабинета хозяина с криком — Валентен Кормье был мёртв. Штольман и Аня вошли в комнату, и тут Якова ждал еще один сюрприз: владельцем фабрики оказался тот самый клиент, которому он вчера отказал.

Личность убитого

— Это о нём ты меня спрашивал, Жак? — мрачно спросил Поль, рассматривая посиневшее лицо покойного.

— Да, — так же мрачно ответил Яков. Маленькая победоносная война превратилась в новое дело, за которое он не мог не взяться, потому что отказал Валентену Кормье в оказании услуг, а теперь смотрел на его труп.

— И сколько уже пострадавших?

— Десятка два, — сказала Аня. — Все работники химического цеха. Там взаимодействие с парами фосфора самое сильное.

— Подлость, конечно, — сказал инспектор Годен, которого назначили на это дело. Они с Аней и Штольманом уже работали вместе и относились друг к другу со взаимным уважением, — но по закону сделать ничего было бы нельзя, увы. Два громких дела прозвучали в Англии в прошлом году из-за белого фосфора, но чтобы провести запрет на его использование, нужно еще пережить пару лет бюрократических препонов. Так просто это не сделать. Кроме того экспертиза может выглядеть сомнительно, что тоже затягивает процесс. Лоббирование интересов промышленников также нужно принимать во внимание. Словом, пока можно было бы повлиять на сего покойного господина только громкой оглаской или кампанией какого-нибудь чиновника, которому срочно нужна поддержка народа.

— Мы так и планировали, — вздохнул Яков. — Но, как видите, опоздали. Он был у меня вчера.

— В агентстве? — уточнил Поль. — Так это твой клиент?

— Нет, я ему отказал.

— Что же ему было нужно? — спросил помощник префекта. Он прекрасно знал, что его друг просто так от дела отказываться бы не стал.

— Он хотел убрать своего воспитанника.

— Что, прости? — переспросил Поль, который не поверил своим ушам. Отправиться к частному сыщику с таким предложением? Аня, которой Яков еще не успел рассказать о вчерашнем посетителе, тоже с удивлением посмотрела на него.

— У него с воспитанником одна невеста на двоих, — чуть поморщившись, сказал Штольман.

Возникла некоторая пауза, даже сержант, который делал фотографии с места преступления, поднял голову и уставился на Якова.

— Очень интересно, — наконец сказал инспектор Годен. — Я, похоже, пропустил изменение в законодательстве. Двоеженство, как, впрочем, и двоемужество у нас запрещены.

Штольман, который запретил себе возвращаться к угрызениям совести по поводу Нины и Ани, продолжил:

— Господин Кормье был намерен жениться. Девушка из хорошей семьи, родители её были рады предстоящему союзу. Но его планам помешал его воспитанник, сын его покойной кузины. Господин Кормье взял его на обеспечение. Воспитанник вернулся из университета, познакомился с невестой благодетеля, и помолвка была разорвана. Девушка не смогла совладать с чувствами и влюбилась в молодого человека.

— Н-да, история, — протянул Поль. — А от тебя он хотел компромат? Чтобы устроить скандал и убрать с дороги соперника?

— Он сказал, что позволяет мне использовать любые способы, — мрачно сказал Штольман.

— Вот оно как, — хмыкнул инспектор. — Что же он к вам-то пошел? Вы уж извините, но ваша репутация никак не вяжется с его предложением.

— Из-за прессы, — вздохнул Яков.

Аня покачала головой. Дело о семье художников-расчленителей вышло весьма громким, и Штольман периодически ругался вполголоса по утрам, когда читал газету. Его фамилия всё равно прозвучала пару раз, и ему это не нравилось. — Он сказал, что ему нужен именно такой человек, как я — нестандартный.

— Ну, это он прав, конечно, — согласился Поль. — Стандартные люди ступни в чемоданах не находят и с изуверами по ночам не сражаются.

Яков укоризненно посмотрел на него.

— Ну что же, — тяжело вздохнул Годен. — Дело выйдет заковыристым. Я-то думал, что это убийство из-за производства, а тут еще личного наворочено.

— По деловой сфере есть предпосылки кого-то подозревать? — заинтересовался Штольман.

— Да, — кивнул инспектор. — Личность известная, однако. Почти монополист в сфере химического производства и спичечного в частности. У него десятка два мелких завистников и недоброжелателей и громкий скандал с собственным партнером. Словом, личностью покойный Валентен Кормье был неприятной и к доброму отношению не располагающей. Ох, попьет это дело нам крови, вот увидите!

Плотное расписание

Несчастный секретарь рыдал в углу, а сержант, который должен был его допросить, терял терпение. Он уже был готов хорошенько потрясти за шиворот истеричного паренька, который вел себя как девица, но тут вмешалась Аня. Она видела, что у молодого человека хрупкое нервное устройство, и он просто не в состоянии говорить и прекратить рыдать. Она попросила позволения помочь ему, и инспектор ей позволил. Анна усадила Бенжамена Робержа, так звали секретаря, на диванчик, ласково заговорила с ним, дав слегка вдохнуть нюхательной соли. Мужчина скривился, но стал соображать быстрее.

— Вы простите меня, — совершенно смутился он, когда немного пришёл в себя. — Когда мне было пять лет, я страшно перепугался, когда умер отец моей матери. С тех пор не выношу вида мертвых.

— Ничего, — успокоила его Анна. — Всё в порядке.

— Кто приходил в кабинет к господину Кормье сегодня утром? — спросил Годен, который не любил терять время.

— Да в том-то и дело, что никто! — развел руками секретарь. — Он вернулся сюда буквально за пятнадцать минут до визита вот этого господина и его жены.

— Вернулся откуда? — спросил Штольман.

— У господина Кормье сегодня по расписанию утро было очень плотным, — серьезно сказал Бенжамен. Он встал, подошёл к конторке и раскрыл толстый ежедневник. — Он прибыл на фабрику в семь утра. В этот час как раз уходит ночная смена и заступает дневная.

— Вы работаете круглые сутки? — удивился инспектор.

— Да, — с гордостью ответил секретарь. — Наша фабрика обеспечивает спичечной продукцией почти две трети Франции. Только Юг не охвачен нами, там свои производители. Поэтому цеха у нас не простаивают никогда. Сделаешь паузу, и твоё место займёт другой.

— Понятно, — хмыкнул Годен. — Так каков был распорядок вашего начальника сегодня?

— В семь утра он встречался с профсоюзом, — сверился с записями Бенжамен. — Это заняло около получаса.

— Зачем они встречались? — уточнил инспектор.

— Не могу сказать, — пожал плечами Роберж. — Знаю только, что уже недели две глава профсоюзного комитета приходит на приём чуть ли не каждый день. Полагаю, нужно обратиться к нему. Я не занимаюсь сбором сплетен!

Он задрал нос и поджал губы. Штольман усмехнулся про себя. Он мог побиться об заклад, что секретарь владельца фабрики знает всё и обо всём, но сейчас делает вид, что он не опускается до уровня рабочих и не сует нос ни в своё дело.

— Как зовут председателя? — спросил Годен.

— Жюльен Дюкетт. Но вы не найдете его на фабрике сейчас. Он сдал утреннюю смену и уже дома.

— Нам нужен адрес.

— Я найду и передам вам.

— Спасибо. Что было после встречи с профсоюзом?

— После встречи с профсоюзом к господину Кормье пожаловала Клотильда Мило. Они провели встречу в нашем зале для подобных случаев.

— Клотильда Мило? — переспросила Анна. — Это владелица мыловарен и красилен?

— Да, она, — закивал секретарь, и Штольман понял, что был прав. Лицо у мужчины стало хитрым, его будто разрывало от нетерпения. В конце концов он сдался и, наклонившись вперед, сказал: — Поговаривают, что у неё с господином Кормье был роман!

— Роман? — поднял брови Годен. — А как же невеста? Или это она и есть?

— Нет, нет! — поспешил развеять все сомнения Бенжамен. — Невесту господина Кормье зовут Флорин Лафрамбуаз, но она уже невеста воспитанника господина Кормье, Франсиса Ламонтаня. Он, кстати сказать, тоже должен был прийти сегодня с утра, но не пришёл. Зато последним с господином Кормье встречался его партнер, второй владелец фабрики, Максанс Шабо. После встречи с ним господин Кормье вернулся сюда, а потом пришли вы, и… вот.

— Чёрт знает что, — вздохнул Годен, закрывая блокнот.

Штольман был с ним солидарен.

Суета и переполох

Инспектор Годен продолжил методично выпытывать подробности у секретаря, изъял ежедневник и велел забрать также отчётные документы. Он был опытным полицейским, и его сотрудники работали четко и слаженно. Из кабинета вынесли труп, два констебля продолжали осматривать место преступления, фотограф делал снимки.

— Это явное отравление, — сказал полицейский эксперт, выходя вслед за сержантами, несущими тело. — Явно сказать ничего не могу, нужно делать анализы. Пока сложно даже предположить, какой это яд — долгого действия или мгновенного. Всё после исследования. Можно с уверенностью сказать лишь одно — перед смертью он мучился очень сильно. Агония длилась несколько минут. Судороги, резь в желудке, тошнота и боли. Умер он где-то час назад.

— Понятно, — кивнул Поль. Это совпадало с показаниями секретаря. — Ждём экспертизу.

Доктор кивнул и вышел в коридор.

— Неужели Роберж ничего не слышал? — задумчиво спросил Штольман. Двери здесь были плотными, но не настолько, чтобы из приемной нельзя было услышать стук тела, бьющегося в судорогах на полу.

— Хороший вопрос, — согласился Поль, и они вновь вернулись к секретарю.

Тот, краснея, сказал, что отсутствовал около получаса, по физиологическим причинам. Он косился на Аню, но та решительно велела ничего не стесняться, потому что она врач. Оказалось, что мужчину настиг приступ диареи, и он был вынужден провести довольно долгое время в уборной.

— Вы ели что-то с утра? — спросила Анна.

— Завтрак дома, как обычно. Мне мама его готовит.

— А здесь?

— Нет, тут только кофе пил. Его варят в нашей столовой специально для господина Кормье. Мне тоже в этот раз Надин принесла.

— Надин? — заинтересовался Годен.

— Разносчица из столовой, — пояснил Бенжамен.

— И господин Кормье кофе пил?

— Да, я сам отнес ему!

Годен развернулся и велел одному из сержантов немедленно доставить сюда вышеупомянутую девушку. Допрос продолжился, а Поль Мартен досадливо вздохнул, когда они с Яковом и Аней вернулись к кабинету.

— Тебе что-то не нравится? — спросил Штольман друга.

— Да, — поморщился Мартен. — Теперь сверху будут давить и требовать результатов. Годен, конечно, хорош, но сам знаешь, начальству в таких случаях нужно всё поскорее и поубедительнее.

— У Кормье в верхах друзья?

— Да не то чтобы друзья, скорее денежные партнеры. Сам понимаешь, такую монополию просто так не удержишь. У нас ведь много людей имеют возможность устроить такую мануфактуру, а успеха достиг лишь Кормье. Вот теперь нашему префекту уже капают на мозг в связи с этим делом. А если капают ему, то соответственно и мне.

— Я помогу, — сказал Яков просто. — Я всё равно предложил бы, а так еще и лучше.

— Спасибо, — усмехнулся Поль. Он знал, что его друг не сможет просто так оставить это дело.

— Фигурантов много, — заметил Штольман. — Опрашивать многих придется.

— Бери Перре в помощники, — сказал помощник префекта. — Отличный паренек, да к тому же, как я понимаю, у него тут свой интерес имеется и так просто он не успокоится.

— Так и сделаю, — улыбнулся Яков.

Он предполагал, что Антуан всё равно будет гореть желанием разобраться с тем, что происходит на фабрике, пусть он и не входит в команду инспектора Гобена. А так у него самого будет возможность немного притушить его пыл, ведь после ранения прошло не так много времени, чтобы активно участвовать в расследовании.

В этот момент произошли сразу три события, которые привнесли в стандартные розыскные мероприятия немного суеты и переполоха. Вначале в приемную вбежал запыхавшийся констебль, который с порога завопил, что буфетчица Надин, за которой его отправили, на фабрике отсутствует. Сразу после того, как девушка вернулась от Кормье, она вышла из столовой взять что-то на складе и больше не возвращалась. Не успев переварить услышанное, полицейские столкнулись с новым фигурантом, который так же рьяно вбежал в комнату и чуть не сшиб ранее вошедшего констебля. Он тут же начал кричать, говоря, что он партнер господина Кормье и вообще не понимает, что тут произошло. Ему позвонили и наговорили нелепиц о том, что Валентен мёртв, его убили. Это ведь безумие. Только с утра они с ним разговаривали, он едва доехал до дома, а тут такие глупости.

Штольман поднял бровь, желая узнать, кто уже успел позвонить партнеру покойного Кормье. Аня рядом с ним вдруг вздрогнула и поёжилась. Яков безошибочно узнал признаки появления духа, поэтому стал ближе и взял её за руку.

— Кормье? — шепотом спросил он, наблюдая, как выходит из себя Максанс Шабо, когда его заверили, что смерть его партера не нелепица.

— Он, — кивнул Аня, благодарно пожав его пальцы.

Яков хмыкнул про себя. Следующие полчаса будут весьма любопытными.

Партнеры

Пока Годен успокаивал партнера Кормье и требовал от Бенждамена адрес Надин, Анна тихонько вышла в коридор, потому что дух покойного вел себя весьма странно. Он осматривался по сторонам и недовольно морщился.

— Отвратительно! — наконец сказал призрак, когда доплыл до конца коридора.

— Что именно? — спросила Аня.

Штольман, который последовал за ними, принялся внимательно прислушиваться. Он не мог слышать реплики Кормье, но хоть общее представление получит.

— Меня унесли, как последнего нищего! — возмутился Валентен. — На носилках под простынёй!

Аня опешила.

— А как вас должны были унести? — спросила она, понимая всю абсурдность ситуации.

Дух застыл, задумавшись, а потом махнул рукой.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но не так. Это унизительно.

— Вас убили, — осторожно сказала Анна, потому что покойному это было, видимо, всё равно. — Вы можете сказать кто?

— Убили, конечно! — фыркнул призрак. — Я боялся этого. Слишком многое накопилось вокруг меня. Но уж никогда бы не подумал, что это сделает этот человек.

— Кто вас убил? Почему?

Валентен помрачнел и заговорил, будто не видя Анну.

— Это моя ошибка. Я не знал, что так выйдет. Не мог предположить. Не нужно искать виновного. Это вина моя. Отсутствие любви. Вот причина всему. Отсутствие любви и неумение прощать. Я сам виноват. Не ищите виновного.

Призрак исчез, оставив Анну в полном недоумении. Она тотчас же рассказала Штольману обо всем, и он нахмурился. Однако. Отсутствие любви и неумение прощать. Слишком далекие от реальности причины. Нужно над этим поразмыслить. Тем временем из-за двери снова донеслись недовольные возгласы. Максанс Шабо, который полностью удостоверился, что его партнер мёртв, сначала упал на стул, не в силах поверить в это, а потом разозлился, потому что Годен захотел его допросить.

— Я уважаемый человек! — разорялся мужчина. — Я только что лишился друга, а вы позволяете себе делать мне такие унизительные предложения!

— Вы были последним, кто встречался с ним до его смерти! — отрезал инспектор, который тоже был не лыком шит и не собирался превращать следствие в балаган. Штольман ухмыльнулся. Шабо еще не знал, с кем связался. Они с Годеном как-то вели допрос вместе. Это было впечатляюще. — И я могу допросить вас здесь, уважая ваше горе, а могу отправить в управление, где вы будете дожидаться меня до тех пор, пока я не закончу все вопросы на месте происшествия. А это будет еще очень и очень нескоро.

Максанс пожевал губами, скривил недовольную физиономию и согласился дать показания. Он встретился с Валентеном около восьми. Зачем встретился, если доподлинно известно (а это Годен уже успел узнать у секретаря), что они с Кормье обычно виделись раз в полгода и предпочитали встречаться вне фабрики? Возникли вопросы финансового характера. Дело в том, что раз в год по контракту ему положены выплаты с прибыли. В этом году Кормье предложил вложить эти средства в новое производство Клотильды Мило. Шабо согласился, но теперь ему срочно понадобились деньги, и они обсуждали этот вопрос. Нет, не ссорились, потому что всё разрешилось мирно. Почему на фабрике встречались? Потому что у Кормье не было возможности уйти сегодня отсюда, а обсудить сложившуюся ситуацию необходимо было срочно. Нет, не ели и не пили. Валентен спешил и постоянно смотрел на часы, поэтому встреча прошла очень быстро. Что делал потом? Поехал завтракать, а потом домой. Подтвердит кучер и сотрудники ресторана.

Задав еще несколько вопросов, Годен отпустил Шабо, но тот сказал, что ему нужно на производство.

— Они там наверняка бездельничают! — воскликнул мужчина. — Такие новости! А простой даже в полдня стоит нам кругленькую сумму! Я должен навести здесь порядок.

Он поднялся с места и собрался уже уйти, когда Штольман спросил:

— Господин Шабо, скажите, пожалуйста, когда именно красный фосфор на вашей фабрике заменили на белый?

Максанс замер, обернулся, и Яков ясно увидел, что он был в курсе происходящего.

Еще один мотив

— Какой еще белый фосфор? — вернув на лицо бесстрастное выражение, спросил Шабо. Однако сделал это он так неубедительно, что стало понятно, что рисует он хорошую мину при плохой игре.

— Белый, — продолжил Штольман. — Уже больше двух десятков ваших сотрудников имеют симптомы фосфорного некроза.

— Я… — начал было мужчина, но быстро умолк, потому что ни у одного человека в комнате, включая Анну, он не встретил во взгляде доброжелательности или равнодушия к происходящему. Что-то ему вдруг подсказало, что не стоит сейчас рассказывать о том, что нигде в законодательстве не указано, что использовать белый фосфор запрещено. Тут понимания того, как иной раз тяжело зарабатываются деньги, он не найдёт. Здесь собрались люди иного толка. Максанс выбрал лучшую на его взгляд стратегию и сказал: — Я не могу знать, что конкретно предпринимал Валантен, чтобы удешевить производство. Я исключительно финансово вкладывался в производство, а больше никоим образом не вмешивался в дела фабрики.

— Тем не менее, вы осведомлены о том, что белый фосфор дешевле красного, — парировал Яков. — И весьма решительно направились в цеха, чтобы навести в них порядок. Следовательно, вы всё же имеете представление о том, как тут всё устроено.

Шабо досадливо поморщился. Ему не нравилось, что в его дела суёт нос совершенно посторонний человек, да еще в присутствии полиции. Ну что ему за дело?

— Давайте-ка мы всё же поговорим, — сказал Поль, и Максансу не захотелось спорить. Это было довольно странно. Ни Штольман, ни Мартен не производили впечатление здоровяков или отъявленных служак, но противоречить им он не решался. Пришлось вернуться и вновь сесть на стул. Сержант рядом с ним вздохнул и снова расчехлил чернильницу-непроливайку. Помощник префекта был весьма дотошным во время допроса.

Яков сказал, что он хотел бы с Аней съездить к Жюльену Дикетту, если Поль не возражает.

— Думаю, он сможет дать нам представление о том, что происходит на фабрике, — пояснил Яков.

— Бери с собой Перре, — кивнул Мартен. — Я полагаю, он уже тут и рвется в бой.

На том и порешили. Штольман с Анной вышли в коридор и спустились вниз, где обнаружилась толпа галдящих работниц и работников, которые, как и предполагал Шабо, не работали, а обсуждали случившееся. Антуан с невестой стояли поодаль. Яков махнул им и двинулся было вперед, когда в главные ворота фабрики влетел белый как мел, перепуганный молодой человек с неровно повязанным галстуком. Он походил на покойного Кормье, и Штольман предположил, что это и есть его племянник.

Юноша спешил и будто не видел никого вокруг. Он остановился, посмотрел наверх, где ярко блестели отмытые до блеска окна кабинета одного из владельцев фабрики, прикусив губу и крепко сжимая поля шляпы, а потом решительно ринулся вперед. Около Якова он вдруг затормозил и растерянно заморгал.

— Вы Штольман? — спросил мужчина, который на самом деле оказался племянником убитого.

— Это я, — согласился Яков.

— Частный детектив? — уточнил Франсис Ламонтань.

— Да, — подтвердил Штольман.

— Скажите, он правда мёртв? — жадно спросил юноша.

— Да, — коротко ответил Яков. — Отравлен.

— Боже, — произнес Франсис, качая головой. Яков услышал в этом возгласе облегчение, страх и сочувствие. Любопытное сочетание.

— Откуда вы знаете, что меня зовут Штольман и что я частный сыщик?

Ламонтань вдруг удивил Якова, потому как он будто вышел из ступора, посмотрел на него осознанно и покраснел до корней волос.

— Я видел вашу фотографию в газете. Я слышал, как дядя говорил по телефону со своей… знакомой, — чуть запинаясь, ответил Франсис, отведя взгляд в сторону. — Слышал о том, зачем ему понадобился детектив и что он собирается обратиться к вам.

Штольман поднял брови. Еще более любопытно. Молодой человек, который собирался жениться на бывшей невесте своего дяди, услышал, что тот желал найти компромат на него самого и разрушить его матримониальные планы. Мотивы для убийства множились просто на глазах!

Откровения

— Вы не считайте меня таким уж чудовищем, — сказал Франсис, краснея еще гуще, потому как встретился взглядом с Аней. — Я просто… Это сложно объяснить. Я…

Он замялся, подбирая слова, и Штольман, который заметил, что сотрудники фабрики замолчали и навострили уши, прислушиваясь к их разговору, произнес:

— Давайте пройдём в какой-нибудь кабинет. Так будет удобнее.

— Давайте, — с благодарностью ответил мужчина, и все трое зашли внутрь.

Первыми на их пути оказались тяжёлые и резные дубовые двери, которые совершенно не подходили под общий стиль фабрики. Это, видимо, и был тот самый зал для совещаний, в котором Кормье встречался с Клотильдой Мило. Внутри всё также было отделано дубовыми панелями, посреди комнаты стоял тяжёлый толстоногий стол, окруженный массивными стульями с золоченой оббивкой. Словом, это помещение служило этаким выставочным образцом, который показывал богатство владельца фабрики. Анне зал показался давящим и изобилующим чрезмерным количеством деталей.

Анна, Яков и Франсис уселись за небольшой столик в углу, который видимо служил прибежищем секретаря во время встреч или заседаний. Ламонтань казался подавленным. Шляпа его совсем измялась, а галстук еще более съехал набок.

— Откуда вы узнали, что ваш дядя мёртв? — спросил Яков, решив, что нужно воспользоваться моментом.

— Что? — растерянно спросил мужчина, подняв голову. Он был симпатичным, так думалось Ане. В нём проглядывало что-то детское и трогательное, несмотря на высокий рост и развитую мускулатуру. — Ах это. Мне сказала невеста.

Час от часу не легче, подумал Штольман. А она откуда знала, интересно узнать?

— А ваша невеста откуда это узнала? — озвучил он свою мысль.

— Ох, да какая разница! — вспылил вдруг Франсис. — Я узнал. Узнал и тотчас же приехал сюда. Мне нужно было убедиться…

Он снова замолчал, а потом упрямо покачал головой, сжав зубы.

— Мне нужно было убедиться, что это на самом деле так. Только вы не думайте, что я это сделал из душевной чёрствости. Я хотел увериться, что Флорин теперь свободна.

— Флорин — это ваша невеста? — уточнил Штольман.

— Да, — вновь смутился Ламонтань. — Она. Только вы не слишком верьте тем слухам, которые распускают про нас! Это всё подлые языки! Горазды судить со стороны, но не знают ничего о том, что на самом деле происходит!

Молодой человек говорил горячо, было видно, что он уверен в своих словах и его совесть не была отягчена ложью. Яков посмотрел на Аню, а она улыбнулась ему в ответ. Ну, им-то можно не объяснять, что может на самом деле скрываться за тем то, что общество считает пороком и грехом.

— Мы и не верим, — развел руками Штольман. — Вы, если можете, нам расскажите вашу точку зрения.

Франсис снова растерянно посмотрел на Якова и Анну и действительно не увидел в них ничего похожего на праздное любопытство или осуждение. Просто люди, которые хотели помочь, он это чувствовал. Может, и в самом деле Штольман - хороший человек? Отказал же он дяде! Франсис сам слышал, как тот ругался, когда вернулся вчера домой.

— Я не хочу дурно отзываться о человеке, который взял на себя заботу о моем благополучии, но тем не менее, мой дядя был не слишком порядочен. А временами совсем непорядочен.

Слова эти дались Ламонтаню нелегко, и Яков подумал, что перед ним человек добрый и честный, но загнанный в какую-то ловушку, отчего он стал нервным и замкнутым.

— После смерти матери дядя позаботился о моем образовании, потому что отец был разорен и не мог ничего сделать для меня. Я получил воспитание в коллеже Святого Жозефа, довольно удаленного от столицы заведения, где учатся юноши из состоятельных семейств. Вернулся я не так давно. И поверьте мне, когда я встретился с невестой дяди, я и подумать не мог, чтобы встать у него на пути! Но потом, потом я понял, что по-другому нельзя! Он погубил бы её, погубил, понимаете?!

Настройщик и инструменты

— Вы не волнуйтесь, господин Ламонтань! — ласково попросила Анна, потому что видела, что мужчина перед ней почти вскочил с места, захваченный эмоциями. — Мы пока не совсем понимаем вас, но верим, что у вас были веские причины поступить так, как вы решили!

— Вы похожи на неё. На Флорин, — сказал Франсис, внимательно разглядывая Аню и успокаиваясь понемногу. — Так же стараетесь найти в людях хорошее. Вы, пожалуйста, не сердитесь на меня, я говорю невпопад, но дело в том, что сказать нужно многое, а на язык лезет какая-то чушь.

— Вы расскажите то, что полагаете важным, а дальше мы посмотрим, — сказал Штольман, думая о том, что юноша совсем неглуп. Смог разглядеть в его Ане доброту и умение видеть в людях добро.

Ламонтань кивнул и, сосредоточившись, заговорил:

— Я когда увидел Флорин, никак не мог поверить в то, что дядя решил на ней жениться. Она совершенно не соответствовала тому, что он обычно искал в женщинах.

— Почему?

— Я часто слышал, как отец говорил о том, что дядины романы не доведут его до добра. Дядю привлекали женщины яркие, отчасти даже вульгарные, с которыми можно было выйти в свет и, простите, весело провести время. Это были отношения без обязательств. Родители этого не одобряли, но дяде было плевать на их мнение. Он не считал их достойными внимания. Мать вышла замуж по велению сердца, а не по воле отца. Её лишили приданого и положенного содержания, все перешло к дяде. Это не изменило её решения, и их брак получился удачным, но это всё же довлело над мамой всю жизнь. Но это не важно, опять я отклоняюсь от главного. Главное, что дядя предпочитал жить без оглядки на общественное мнение. Я не осуждаю его, это не в моем характере. Каждый волен избирать свой путь. Но только если он не вредит окружающим.

Франсис замолчал, поморщился, будто ему было больно, и продолжил:

— Словом, дядя не обременял себя лишними хлопотами. И представьте себе, что он выбрал себе в спутницы девушку семнадцати лет, которая получила образование в удаленном монастыре, не выезжала на балы и почти до слез смущалась, когда к ней обращались напрямую. Совершенно диковинное по нынешним меркам создание, почти неземное, желающее связать свою жизнь со служением людям, а вовсе не с замужеством.

Штольман улыбнулся про себя. Мужчина говорил с воодушевлением, нежностью и мечтательностью. Он явно был влюблен по уши и видел в предмете своего обожания чуть ли не ангела. Осталось теперь узнать, соответствовал ли оригинал нарисованному любовью образу.

— Он стал ломать её, — снова поморщился Франсис, окончательно смяв шляпу. — Объявили помолвку. Родители Флорин не были против, хотя между дядей и их дочерью почти двадцать пять лет разницы и его репутация оставляла желать лучшего. Я сейчас понимаю их больше, чем тогда. Они люди старой закалки и желание Флорин заниматься благотворительностью и не выходить замуж полагали девичьей блажью. Она отказывалась выезжать на балы, где молодым девушкам обычно искали мужа, и её родители полагали, что предложение моего дяди большая для них удача.

— А что полагаете вы? Почему ваш дядя выбрал такую невесту? — спросил Штольман.

— Я теряюсь в загадках, — покачал головой Ламонтань. — Я не могу понять желания дяди жениться именно на Флорин. Она прекрасна, поверьте мне, но не такой красотой, которую ценят в наши дни. Она не носит модных платьев, не любит украшения. Она — это просто она. И хороша именно этим. Дядя никогда не смог бы этого оценить.

Аня широко улыбнулась. Ей нравилось, как племянник покойного говорил о своей невесте. Он ценил в людях суть, а не внешность, а это совсем не частое явление.

— Дядя заставлял её. Заставлял её перестать быть собой. Заставлял быть картинкой под названием "Невеста промышленника Кормье". Заставлял натягивать маску, одежду, которая ей не нравилась, украшения, которые были ей не нужны. Это в сущности и было его обычным стилем поведения — принудить человека играть так, как он считал нужным, не замечая фальши, напряжения пальцев и натянутых струн, готовых вот-вот лопнуть. Если что-то шло не так, как он задумал, он выходил из себя и даже не задумывался о том, что виноват настройщик, а не инструмент. Флорин не умеет возражать. Она очень робка и выполняла всё то, что требовали её родители и жених, потому что пойти против их воли не считала возможным. Но она чахла. Стала бледной тенью от самой себя. Почти не ела, и глаза у неё были постоянно на мокром месте. Это злило дядю.

Франсис горько усмехнулся.

— Как же так? Он осыпал её драгоценностями, вывел в свет, познакомил с такими людьми! А она, неблагодарная, посмела быть несчастной! Ему и невдомек было, что она за человек, что её волнует, что всё, что он делает, противно её натуре, самой её сути. Он злился. Злился так, что однажды я видел, как он ударил её.

Аня ахнула. Ламонтань сжал челюсти и отбросил шляпу, которую уже было не спасти. Штольман, который внешне остался невозмутимым, смотрел на побледневшего от ярости мужчину и размышлял о том, способен ли он злиться настолько, чтобы окончить страдания своей невесты раз и навсегда, избавив её от виновника её страданий.

Скандал

— Отчего же мадемуазель Лафрамбуаз не разорвала помолвку с вашим дядей? — спросила Анна, которая действительно не понимала, почему девушка немедленно не рассказала всё родителям и не освободилась от ненавистного брака.

— Потому что вы не понимаете, что ей движет, — с улыбкой произнес Франсис. Он обнаружил, что Штольман и его жена внимательные и понимающие слушатели, которые действительно хотят разобраться в том, что происходит. Слова лились будто сами по себе, да и если быть откровенным, он никогда еще не обсуждал эту часть его жизни с кем-либо, просто поступив так, как подсказывала ему совесть, а это очень сложно - не иметь человека, который может тебя выслушать, не осуждая. — Флорин воспитана в строгих религиозных правилах, догматах, непреложных и суровых, я бы сказал. Она от природы человек замкнутый и послушный, на это наложились почти десять лет в монастырской школе. Она попыталась объяснить отцу, что не может выйти замуж за моего дядю, но не нашла понимания. Она умоляла дядю отпустить её, но это лишь пуще его злило. У Флорин не было никого, кто мог бы дать ей совет или поддержать, потому что подруг у неё не было тоже.

— Таким человеком стали вы? — спросил Штольман. Он понимал, что двигало Ламонтанем. Будь он сам менее черствым и циничным в тот момент, когда он лучше узнал Аню, он тоже действовал бы примерно так же. Будь его сердце сердцем молодого юноши, который не успел еще наглядеться на человеческую мерзость, он тоже не стал бы отрицать Анин дар, не стал отталкивать бы её, а попытался бы сделать так, чтобы она почувствовала себя понятой. Не одинокой. Любимой. К сожалению, ему понадобилось слишком много времени, чтобы перестать лгать хотя бы самому себе. Так что стремления молодого человека, сидящего перед ним, он прекрасно понимал.

— Да, — пожал плечами Франсис. — Поначалу ни я, ни Флорин не думали о том, что наша дружба выльется во что-то иное. Дядя не возражал против нашего общения, потому что я положительно влиял на Флорин. Она не так грустила и замыкалась в себе, когда я был рядом. Соперника во мне он не видел. Да я и не собирался им становиться.

— А потом женитьба и вовсе стала невозможной, так ведь? — спросила Аня. — Мадемуазель Лафрамбуаз поняла, что есть суть брака, правда? И не смогла жить во лжи?

Она бросила на Якова взгляд, и он затаил дыхание. Он не сможет поверить до конца, наверное, никогда. Две секунды, всегда два мгновения она смотрела на него, а он сумел прочитать в её глазах столько всего! Аня знала о чем говорила. Она не смогла бы никогда связать свою жизнь с другим мужчиной. Был только он, Штольман. Это было болезненное, тянущее, очень глубокое, временами мучительное, но животворящее чувство, которое навсегда поселилось внутри Якова, когда Анна ему впервые об этом сказала. Они сумели наконец поговорить по-человечески, давно, еще в затонской больнице, когда Аня выздоравливала после похищения Полиной. И она больше не боялась ничего, не хотела ничего скрывать, не страшилась довериться ему до конца. Это было невозможным, невообразимым, нереальным. Но это было правдой. С того момента на месте Якова Платоновича Штольмана, прибывшего в Затонск после заключения, отвержения и злоключений, который погряз в сомнениях, тайнах и душевной боли, родился какой-то новый Штольман. Или вернулся старый, он еще и сам не разобрал.

— Вы правы, — снова серьезно сказал Франсис. Он тоже заметил Анин взгляд и на долю секунды изменившееся лицо Якова. Он вдруг подумал, что эти двое понимают его гораздо больше, чем он мог предположить. — Я сначала оказался дураком, потому что не стал ничего предпринимать. Что я мог сделать? Скандал был бы страшный. Тогда я еще боялся скандалов, глупец. Я не пошел к дяде, я не пошел к её родителям, я даже не выбрал самое очевидное решение — не предложил пожениться втайне. Что тогда могли бы с нами сделать? Я оказался медлительным трусом, а вот Флорин — нет. Она отказалась выходить замуж. Представляете, что должно было твориться у неё в душе, если она пошла к моему дяде и отказала ему?

Ламонтань не смог усидеть на месте и принялся ходить из стороны в сторону. Он жалел, что отбросил шляпу, ему следовало чем-то занять руки.

— Господин Кормье поступил по своему обыкновению? — спросил Штольман. — Применил силу, чтобы добиться своего?

— Да, — с силой ответил Франсис и снова принялся мерить комнату.

— А вы?

— А я устроил скандал, — остановился мужчина и в первый раз с начала разговора улыбнулся по-настоящему. — После этого никакого брака между дядей и Флорин не могло случиться!

Я скорблю, но...

Анна рассматривала молодого человека. Он вдруг напомнил ей Штольмана, когда тот ворвался в церковь и помешал ей обвенчаться со Скрябиным. Нет, не тем болезненным, растерянным и страдальческим выражением лица, которое она видела в самые первые секунды после того, как Яков распахнул дверь и вошел внутрь, а тем, которое появилось, когда он говорил, что помещает её под домашний арест по обвинению в колдовстве, если упростить формулировку. Будто нет у него другого выбора. Пусть все полетит к чертям, но он все равно это сделает. Это необходимо, и отступать некуда. Ламонтань устроил скандал. Очень интересно, что он придумал, чтобы изменить ситуацию?

— Я не пошел к нему сразу и даже не ответил ему в равной мере, хотя, поверьте, я едва сумел сдержаться. Словом, сразу я его не ударил, — будто вновь переживая тот момент, сказал Франсис.

— Сразу? — уточнил Штольман, который вдруг вспомнил, как в молодости учился сдерживать порывы. В возрасте Ламонтаня он, пожалуй, смог бы уже проявить терпение, а вот лет в семнадцать ждать столько времени было ему не под силу. Если драться, то бить сразу. Долго ему пришлось себя обстругивать, чтобы загнать свой дикий нрав под сюртук благовоспитанности.

— Да, — кивнул Франсис. — После исполнения моего плана разговор вышел у нас не из легких, хотя и тогда я мог бы сдержаться, если бы дядя не стал распускать язык. Впрочем, нужно и здесь все по порядку.

Мужчина одернул пиджак и вдруг обнаружил, что его галстук сбит. Он кинул взгляд на Анну, покраснел и исправил недостаток в костюме.

— Дядя устроил прием, на котором собирался объявить о помолвке с Флорин. Официально ранее сделано этого не было, но было понятно, что наши семьи так плотно общаются не просто так. Дядя не хотел делать это сразу, потому как любил широкие жесты и хотел помпы. Он пригласил довольно много людей, будто на обычный прием, но все понимали подоплеку данного события. Флорин не хотела идти, особенно после их с дядей решительного объяснения. Её отец не позволил бы отступить, ведь все было решено. Флорин думала сказаться больной. Дошла до того, что думала сделать что-нибудь с собой. Нет, нет, не думайте, что дошло бы до страшного, она ведь очень религиозна. Нет, что-нибудь, что даст ей возможность не идти в тот вечер на прием. Я убедил её прийти! Сказал, что я всё исправлю! И она мне поверила!

Штольман улыбнулся в этот раз по-настоящему — столько изумления прозвучало в голосе Ламонтаня. Он, похоже, сам не ожидал, что его возлюбленная согласится на его безумный план. Он и сам когда-то так же был поражен, что Аня после стольких лет одиночества, неопределенности и многих вновь появившихся факторов, которые делали все весьма неоднозначным, смогла ему довериться.

— Она не знала, что я задумал! — пояснил Франсис. — Но я почему-то был уверен, что она ждет от меня что-то подобное. Решительных действий.

— Так что же вы предприняли? — спросила Аня, которой не терпелось узнать развязку.

— Я опередил дядю, — пояснил Ламонтань. — Когда дядя собрал всех в главной зале и принялся произносить речь о том, что сегодня все здесь не просто так, вступил я и сказал, что очень благодарен дяде за этот прием, ведь мадемуазель Флорин Лафрамбуаз оказала мне честь и согласилась стать моей женой.

Аня то ли восторженно, то ли испуганно ахнула, а Штольман подумал, что молодой человек перед ним имеет с покойным гораздо больше общего, чем он сам полагает. Глаза у него горят, он не сожалеет о содеянном, он добился в конечном итоге того, чего хотел. Любопытно.

— Никто не успел среагировать. Дядя был поражен, уставился на меня, как на человека, которого первый раз видит. Родители Флорин не могли и слова вымолвить, а гости, которые ожидали совсем не этого, принялись механически аплодировать и поздравлять нас. Флорин только кивала и смотрела на меня. Она не могла и подумать, что я вытворю что-то подобное. Я и сам не знал, что способен на такое. Но заявление было сделано. И сделано при всем честном народе. Слухи пошли, конечно, но это маленькая цена за то, что всё так разрешилось.

— У вас, я полагаю, был весьма неприятный разговор с дядей? — задумчиво спросил Штольман.

— Да, — ответил Франсис. — Но сначала я должен был решить вопрос с родителями Флорин. Ей стало дурно вскоре после объявления о нашей помолвке, хотя я полагаю, она не смогла выносить дядины взгляды и перешептывания за спиной. Её увезли домой, а я, пока провожал Лафрамбуазов вниз, сумел найти такие слова, которые убедили отца Флорин не рубить сгоряча, а выслушать меня и дочь. Он сначала обругал меня, но он такой человек, которого весьма заботит мнение общества, а общество нынче полагало меня женихом его дочери. Наутро он меня принял, и мы пришли к консенсусу. Я ведь не бездельник, не прихлебатель, я работаю и от родителей мне остался дом, пусть и в Гавре, а не в Париже, так что же? К тому же расторгать помолвку, значит, вызвать еще большие слухи. Словом, все осталось, как есть.

Хитро, решил Яков. Очень хитро.

— А что же господин Кормье? — задал он вопрос Ламонтаню.

— Той же ночью мы поссорились, разумеется. Он столько наговорил мне, выбирая такие выражения, что грузчики в порту позавидовали бы его лексикону. Я молчал, ведь он был прав: я встал у него на пути и лишил его возможности жениться на Флорин, хотя я до сих пор не понимаю, что двигало его желаниями. Я не смог сдержаться, лишь когда он перешел на моих родителей. Тут я не вытерпел и ударил его. С той ночи я покинул его дом и приходил лишь по крайней надобности. Я знаю, что он пытался расстроить нашу помолвку, несмотря на то, что она была объявлена официально. Я знаю, что он всячески пытался повлиять на родителей Флорин, но добился лишь отчуждения, потому что те наконец столкнулись с его настоящей натурой. Я знаю, что моя невеста не была спокойной всё это время, её явно что-то гложет до сих пор. Флорин говорила, что сможет вздохнуть свободно только тогда, когда мы поженимся и уедем из Парижа. Теперь всё изменится. Я скорблю о дяде, потому что он был единственным оставшимся у меня родным по крови человеком, но полагаю, что многие вздохнут с облегчением, когда услышат о его смерти.

Разговор с духом

— Яша, я не могу понять покойного Кормье, — задумчиво сказала Аня. Она крепче взяла Штольмана под руку, потому что фиакр наехал на кочку. Они закончили разговор с Франсисом, его забрал Годен, и они с Анной отправились к председателю профсоюза. Перре Штольман отправил домой к убитому, чтобы он для него кое-что выяснил у слуг.

— Да, весьма противоречивая личность, — согласился Яков и недовольно посмотрел на кучера: ехал тот совсем неаккуратно. — Что тебя удивляет?

— Посмотри, мы получили столько неприятных подробностей его жизни, всё говорит о том, что он личность, которая преследует исключительно свои интересы. А о племяннике, тем не менее, он позаботился! Значит, не совсем же он дурной человек.

Штольман вздохнул.

— Тут, Анечка, я не могу с тобой согласиться! Я полагаю, что таким образом он решил остаться в глазах общества человеком, который не отвергает своих обязательств. Или что-то подобное его вело.

— Почему ты так думаешь? — спросила Анна, заглядывая в лицо помрачневшему Якову.

— Потому что немного понимаю ситуацию, — улыбнулся Штольман, пожимая прохладные тонкие пальчики. — Ты ведь знаешь, что обо мне тоже дядя заботился. И тоже поместил в школу, а не забрал к себе домой.

— Знаю, — ответила Аня, от всей души жалея маленького Яшу, который из родного дома попал в холодный дортуар.

— Только истории у нас совершенно разные, — продолжал Штольман, который прекрасно видел, что творится в Анином сердце. — Дядя, как бы занят он ни был, навещал меня при всякой возможности, а на каникулы всегда забирал куда-нибудь и устраивал настоящее приключение. Я знал, что он у меня есть, знал, что я ему не безразличен. Он давал мне ощущение защищенности и родства. А что сказал Ламонтань? Он провел в отдалении от дома двенадцать лет. За время Кормье ни разу его не навестил. За двенадцать лет, Аня! А это ребенок его сестры! Так что тут явно формальная забота. Племянник никогда не был для убитого важным.

— Ммммм, — неопределенно пробормотала Анна, задумавшись. Ей снился мальчик. Три дня назад. Сначала она думала, что это Штольман. Такой же кудрявый, такой же светлоглазый. «Наконец-то, — сказал он. — Я уже устал ждать. Пять лет жду». Для маленького Якова он был слишком весел. Сейчас она стала думать, что это мог быть и он. Брат отца действительно любил маленького Штольмана и делал всё, что мог, исходя из той должности, которую он занимал. Может, грустный мальчик, который виделся ей всё это время, был вовсе не так печален, как ей казалось?

— И что за маниакальная потребность жениться именно на Флорин Лафрамбуаз? — спросила она, решив, что не может сейчас думать о прошлом. Она не хотела сентиментальничать, потому что в последнее время у нее и так глаза постоянно на мокром месте. Сейчас еще разревется как дура! — Зачем такие драконовские методы? Мало ли не свете незамужних девиц?

Раздался хлопок, и Аня чуть не взвизгнула, подавшись назад. Рядом с возницей, спиной вперед сидел крайне недовольный Валантен Кормье. Штольман увидел лицо Ани, догадался о том, что происходит, проследил за её взглядом и зверски уставился между лопаток кучера. Спустя секунду тот сел ровнее и повел плечами. Видно, почувствовал недовольство Якова. Дух тоже неожиданно моргнул и с опаской посмотрел на Штольмана. Аня удивленно глядела на разыгравшуюся перед ней картину. Надо же, Якова в таком настроении боятся не только подчиненные.

— Она не должна была себя так вести! — недовольно объяснил Кормье. — Пресная, неинтересная, глупая, как пробка. Только и знала, что в пол смотреть и молчать. А еще нос от меня воротила! Любая другая, поумнее-то, благодарна была бы, что её замуж взяли, а она только и знала, что говорить: этого мне не нужно, платья ни к чему, драгоценности — пережиток прошлого. Тьфу, дура!

— Фу, как некрасиво! — возмутилась Аня. Отвратительный человек! Ну не ценишь ты человека, какой он есть, ну оставь его в покое, зачем его мучить и самому мучиться? Как хорошо, что Франсис разглядел во Флорин красоту и доброе сердце, а то так бы и слышала она, что дура, всю оставшуюся жизнь. — Зачем же вы жениться хотели? Да еще так настойчиво?

— Она мне нужна была! — хмуро ответил Кормье.

— Зачем? — спросила Анна.

— Нужна! — упрямо повторил Валантен. — А он у меня её забрал! Щенок малолетний. Предал меня, недоносок.

Призрак исчез, оставив Анну в недоумении.

Мотивы прозаические и психологические

— Кормье мне напомнил Диму Шагзанского, — сказал Штольман, когда они приехали к Жюльену Дикетту и расплатились с возницей.

— Кто это? — с любопытством спросила Аня. Ей было интересно всё, что он рассказывал о своем прошлом. Иногда ей казалось, что он прожил три жизни, так много любопытных, или страшных, или смешных, или трогательных историй он рассказывал. Когда-то она сказала ему, что рада оттого, что он делит с ней хотя бы детективные дела. Сейчас они делили жизнь. Настоящую, будущую и даже прошлую. И если в прошлый раз Анна была счастлива, что Штольман не стал отрицать, что ему нравится её участие в расследованиях, теперь она радовалась, что он перестал замыкаться и всё, что он раньше предпочитал скрывать, он легче рассказывает ей.

— Это был один из моих сокурсников, — пояснил Яков и, посмотрев на Аню, улыбнулся. Он тоже недавно осознал, что за то время, пока они живут в Париже, он успел рассказать ей столько, сколько никому за всю свою жизнь не рассказывал. Удивительное дело: куда подевалась его привычка удерживать всё в себе? — Он был такого же склада, что и Кормье. Блестяще учился, умел заводить контакты и использовать знакомства на своё благо и не терпел, когда его планам что-то мешало. На первом году обучения я был с ним дружен, а потом понял, что мы не сойдемся во многом, и наши пути разошлись.

— А что с ним стало? — спросила Аня, заметив, что Яков говорит о своем знакомом в прошедшем времени.

— Отправился на каторгу, а после и вовсе повесился, — помрачнел Штольман, который долго не мог отойти от этой новости, когда узнал о ней. То, что молодой и имеющий все возможности для блестящего будущего мужчина поступил так, его тогда поразило. Возможно, именно этот случай заставил его наконец взять под контроль собственный бешеный нрав и научиться держать себя в руках.

— Боже мой! Отчего? — Аня тоже не могла прийти в себя. Что за история?

— Не смог пережить отказа, — пояснил Штольман, рассматривая удивительные переливы голубых Аниных глаз. Она действовала на него успокаивающе, хотя и сама была взволнована. — Девушка, которую он хотел получить в жены, отказала ему. Он её убил.

Аня ахнула.

— Да, ужасающий случай, — согласился Яков. — Дима был богат, успешен, у него были перспективы и весьма неплохая жизнь уже в том возрасте. Я не могу до конца сказать, что им двигало, потому что у меня иной склад характера, но он сказал тогда, что убитая им девушка не имела права рушить его мечту.

— Он нарисовал картинку идеальной жизни и не смог пережить, что она не воплотилась в реальность? Так выходит?

— Возможно. В любом случае это была извращенная картина мира, а Дима был человеком настолько эгоцентричным, что не мог предположить, что другие люди могут не находить его ценности пригодными для себя.

— Так ты полагаешь, что Кормье так решительно желал видеть Флорин Лафрамбуаз своей женой, потому что она должна была пасть к его ногам, полюбить его пламенной любовью и всю жизнь быть ему благодарной? Она этого не сделала, и он вышел из себя?

— Может быть так, — согласился Яков. — Девушка явно живет другими устремлениями, а он уже все решил. Решил и точка. Он привык к тому, что всё идет так, как он задумал, а тут такое. Но я думаю, что это лишь психологическая причина. Есть еще одна. Какая-то более прозаическая.

— Мммм, — хмыкнула Аня, размышляя над словами Штольмана. Он перестал ностальгировать и снова превратился в сыщика, который желал докопаться до сути вопроса.

— Именно так, — улыбнулся Яков. — Мы еще не знаем очень многого в этой истории. Рано судить о чём-то!

Аня улыбнулась в ответ, взяла его под руку, и они поднялись на крыльцо старого, но недавно покрашенного домика, в котором жил председатель профсоюза спичечной фабрики Кормье.

Еще одна

На пороге Штольмана и Аню встретила бойкая полнотелая девушка с задорно вздёрнутым носиком и хитроватым прищуром. Она прикрыла за собой дверь, как бы показывая, что в дом она их не пригласит, подперла её для надежности плечом и, сложив руки перед грудью, спросила, интонацией говоря, что не собирается давать никому спуска:

— К папаше моему пришли?

Штольман хмыкнул про себя и ответил как можно вежливее:

— Именно так. А вы, я полагаю, мадемуазель Дикетт?

— Это я, — кивнула девушка, всё еще не теряя настроя. — Жюдит меня звать. К отцу не пущу. Спит он. А про нашего хозяина я сама ему скажу, как он встанет.

— Так вы уже в курсе? — спросил Штольман, который полагал нынче, что все в городе уже знают о смерти Кормье. Объявление где-то сделали, что ли?

— Конечно, в курсе, — усмехнулась Жюдит. — Я с утренней смены шла, все об этом говорили. И вас там видела!

— Как же так вышло, что ваш отец, который тоже пришел с ночной смены, не знает о смерти Валантена Кормье, а вы, тем не менее, прекрасно об этом осведомлены? — поинтересовался Штольман.

Дамочка была бойкая, но скорее защищала свою семью, чем просто агрессивно реагировала на незнакомцев, которые пришли что-то здесь вынюхивать. Жюдит открыла рот и моргнула. Вопрос Якова стал для неё полной неожиданностью. Аня спрятала улыбку. В первые несколько раз, когда она только познакомилась с проницательностью Якова, только воспитание не позволило ей пялиться на него с таким же выражением лица.

Девушка однако быстро взяла себя в руки, сделала совсем уж лисью мордочку и, подавшись вперед, спросила:

— А вы правда частные сыщики? Девочки говорили, что вы пришли специально, чтобы посмотреть, что штучки нашего хозяина с ними делают?

— Правда, — тут уж Штольман не сдержался — улыбнулся. Отвечать вопросом на вопрос, очень по-женски. — Только вы уж ответьте, пожалуйста.

— Ай, — махнула рукой девушка, потеряв наконец желание запираться. Поза её стала свободнее, и смотреть она стала благосклоннее. — Это всё моя доля девичья.

Сказала и стрельнула глазами в Якова. Теперь пришла Анина очередь поднимать брови и осознавать, как изнутри поднимается неизвестно откуда взявшаяся, мелкая и совершенно мещанская ревность. Она прекрасно понимала, что это нонсенс, но поделать с собой ничего не могла.

— Что вы имеете в виду? — спросил Яков, стараясь не слишком лучиться от удовлетворения. Нет, ничего такого, просто он почувствовал, как машинально сжались Анины пальчики на его локте, и заметил выражение её лица. Появившееся на долю секунды, но такое приятное. Ха, она его ревнует! Без всякого повода, но ревнует. Потрясающе!

— У меня пять братьев, — пояснила девушка. — Я одна в семье девка. И отец, и братья против того, чтобы я сейчас замуж шла. Кто матери будет помогать? А я Гаспара люблю. Мы с ним давно обо всем сговорились. Что ж мне делать-то? Только пару часов у нас и есть, пока вроде как я помогаю в столовой. Девочки там понимающие.

— А Надин вы знаете?

Вот так удача! Дочь Дикетта хорошо знала работников столовой. Может, и про девушку, принесшую Кормье кофе, что-то расскажет.

— Надин Морсо? Младшую разносчицу? — уточнила Жюдит. — Да, знаю, конечно.

— Она могла желать зла вашему хозяину?

— Желать зла? — протянула девушка. — Что ж ей желать ему зла? Где она, а где он! Они и не виделись-то никогда! Что фабриканту Кормье до замарашки с кухни?

— Но ведь именно она принесла утром кофе в его кабинет.

— Ах это. Да, но это обычное дело — каждое утро столовая готовит кофе для господина Кормье и его секретаря. И кто-то несет. Не обязательно ведь Надин. Она просто сегодня была на смене.

Штольман покачал головой. Нет, не все так просто! Ведь девушка исчезла, причем сразу после того, как принесла кофе Кормье. Яков никогда не верил в подобные совпадения. Хотя проверить было нужно, конечно!

— И вы её не видели утром?

— Видела, почему не видела, — пожала плечами Жюдит. — Всё как обычно, крутилась на кухне, хвасталась мне своей новой брошкой. Завидует она мне. Что у меня с Гаспаром любовь. Как у неё ухажер появился, так она стала передо мной носом крутить. То ленту новую покажет, то серьгами хвастается.

— Богатый ухажер, стало быть!

— Да ну! — фыркнула девушка. — Копеечные побрякушки, но нам-то большего и не нужно. Не по Сеньке шапка. Что о принцах мечтать? Нужно смотреть на жизнь реально!

— Значит, ничего необычного в поведении Надин вы сегодня не заметили?

— Нет. На склад сходила и на кухне как всегда работала. Но вот что я вам скажу! — почти выпрыгивая из своего платья, добавила Жюдит, которая была рада рассказать таким внимательным слушателям то, что она узнала. — Это не её нужно допрашивать! Я видела, как невеста нашего хозяина, то есть теперь невеста его племянника, убегала с нашей фабрики со стороны погрузочных ворот. С чего бы ей утром посещать наше производство? Вот и я думаю, что незачем!

Неприятные вести

— Я отца проводила, честь по чести. Поговорила с ним, очень уж он сердит был. Потом пошла к девочкам, спросить, что нового они рассказать могут. Поболтали мы, а потом я пошла к складу столовому. Мы там с Гаспаром встречаемся, — пояснила Жюдит, посматривая на Штольмана. Она ни на секунду не забывала про Сеньку и шапку, но не рассмотреть поближе этого господина, пусть и зная, что он на неё внимание не обратит, было бы непростительной промашкой с её стороной. Аня стояла рядом, и дочь председателя профсоюза задорно посмотрела на неё, незаметно подмигивая и вообще всем своим видом показывая, что всё она прекрасно понимает, так что волноваться не стоит — за погляд денег не берут. Аня с одной стороны думала, что все это глупо, а с другой — не могла погасить своей ревности, которая казалась ей бессмысленной, но непреодолимой. — Вижу — идет. Будто ноги её не несут. Плачет и по сторонам не смотрит! Вот как!

— Во сколько это было? — спросил Штольман.

— Около восьми, — ответила девушка, припоминая, и снова стрельнула глазками в сыщика. Удержаться она не смогла. К её разочарованию — Ане даже на секундочку стало её жалко — Яков вовсе не заметил её стараний. Он задумчиво сжимал и разжимал пальцы на набалдашнике трости, размышляя о том, что опять ничего не сходится. Кормье несомненно был еще жив в то время, когда Флорин выходила с фабрики. Откуда же ей стало известно о его кончине? Она ведь позвонила Франсису, когда добралась до того места, где был телефон. Любопытно, очень любопытно.

— А ваш отец почему был разозлен? — спросил Яков, все еще напряженно размышляя над тем, что он услышал.

Жюдит снова открыла рот от изумления. Вот это голова у этого сыщика! Всё замечает.

— Так известное дело, — фыркнула она. — Поговорил с нашим хозяином и из себя вышел. Так каждый раз! Будто нужно ему о людях думать-то?

— Мне нужно поговорить с вашим отцом! — без возможности возразить ему сказал Штольман и посмотрел на Жюдит в упор. Та, хмыкнула, повела плечиком, состроила гримаску и отошла от двери.

— В залу проходите! — сказала она, входя внутрь. — Я папашу сейчас разбужу.

— Благодарю, — сказал Яков, глядя, как Жюдит идет по коридору и скрывается из глаз.

Комната оказалась небольшой, но выскобленной начисто. Одной хозяйке тут было бы управиться трудно, понятно, почему мужская половина семьи Дикетт не хочет замужества Жюдит. Но она, кажется, не слишком страдает от формальных запретов.

— Вы на девушку произвели неизгладимое впечатление, Яков Платонович, — заметила Аня, садясь в кресло. Он не могла удержаться. Змейка ревности хоть и опустила голову, но плотно свилась вокруг её сердца. Глупо, но она никак не могла с собой справиться.

Штольман постарался не слишком выказывать своего довольства. Ревнующая Аня нравилась ему неимоверно. Следовало себя сдерживать.

— А вы ревнуете, Анна Викторовна? — почти равнодушно спросил он.

Анна нахмурилась. Ей чудилось, что Яков доволен тем, что она так реагирует. Он был по обыкновению непроницаем, но она была уверена, что это так.

— Да, — созналась она. — Ревную.

Это обезоружило Штольмана. Он не ожидал, что она не станет запираться, а просто скажет всё, как есть.

— Аня, это ведь все пустое, — начал он сбивчиво и напомнил Анне, как точно так же неловко он пытался объяснить ей, что Нина взяла его в кафе за руку вовсе не по его инициативе. Взволнованный Штольман. Ну как вообще она может заниматься такими глупостями и его ревновать?! — Я ведь…

— Я понимаю, что это пустое! — махнула Аня рукой и улыбнулась. — Но вот ничего поделать не могу, представляешь?

Штольман представлял, и даже весьма и весьма представлял. Столько раз острые ядовитые зубки ревности впивались в его сердце, когда вокруг жизнерадостной и прекрасной Ани начинали роиться поклонники, а она будто и вовсе их не замечала. Повода не было. А ревность была.

— Я буду исправляться! — решительно кивнула Анна. — Это ведь и в самом деле глупо.

Яков почему-то был разочарован. Ему не хотелось, чтобы она исправлялась. Ему хотелось, чтобы она продолжала. Он не успел поделиться этим выводом с Аней: в дверном проеме появился грузный взъерошенный мужчина со щетиной.

— Неужто Кормье и правда мертв? — спросил он, даже не поздоровавшись.

— Так и есть! — подтвердил Штольман.

— Ах ты чёрт! — вздохнул Дикетт и тяжело опустился на стул у двери. — Теперь нам только Господь Бог поможет!

Крах

— Что заставляет вас так говорить? — спросил Штольман, рассматривая откровенно расстроенного мужчину, который качал головой, будто на него свалилось страшное горе. Заподозрить, что кто-то настолько любил Валантена Кормье, было сложно. Или Яков был предвзят?

— Вы сыщик? — поднял глаза на Штольмана Жюльен. — Жюдит сказала, что вы хотели нашим работницам помочь.

— Так и есть! — согласился Яков. — Мы пришли, чтобы разобраться с тем, что происходит на фабрике. Моя жена — врач.

— Девушки из замески… эээ… из химического цеха страдают не просто так? Что-то новое появилось в смесях?

— Белый фосфор, — кивнула Аня.

Жюлен чертыхнулся, а Жюдит за его спиной ахнула и прижала руки ко рту. Видно, оба не по наслышке знали о том, чем грозит это вещество.

— Я знал, знал, что так и будет! — вздохнул председатель профсоюза. — Дочь, принеси нам чаю. Спать мне все равно не придется, скоро полиция заявится, как пить дать. Завари нам покрепче.

Девушка через силу кивнула и ушла. Было понятно, что ей хотелось все услышать своими ушами, чтобы потом вдоволь начесать языки с подругами, но делать нечего — перечить отцу прилюдно она не стала бы.

— У нас с господином Кормье долгая дружба, если можно так выразиться, — сказал Дикетт, застегивая жилет и приглаживая волосы. Первое потрясение прошло, и ему не хотелось оставаться в таком виде перед Анной.

— Дружба? — удивился Яков. Вот, он действительно был неправ. Есть человек, который искренне горюет о смерти Валантена. А тем не менее даже его партнер не назвал покойного другом.

— Своего рода, — улыбнулся Жюльен. — Я не думаю, что наш хозяин вкладывал в это слово хоть долю того, что имеют в виду люди, когда говорят о дружбе. Он рассматривал людей вокруг себя, как колоду карт. Раскладывал, переставлял, менял их до тех пор, пока пасьянс не складывался. Мы в этом отношении с ним сошлись. Не в общем, а в отношении фабрики. Он умело выстраивал её работу.

Интересные сравнения, думал Штольман. Умный человека, хоть и из простых. Выбрали его председателем профсоюза, видимо, не просто так.

— Дело своё господин Кормье любил. Пожалуй, это единственное, что он любил. Заботился о том, чтобы все работало, как часы. Лучшее оборудование, самое высокое жалованье в отрасли, новая система проветривания для наших цехов.

— Ничего себе! — хмыкнул Яков, думая о том, как услышанное соотносится с белым фосфором.

— Это не из человеколюбия, — усмехнулся Жюльен. — Это из прибыли. Хозяин давно уяснил, что сытый и здоровый работник выполняет свои обязанности с большим усердием. Две смены, большой объём производства, возможность обрабатывать огромное количество заказов приносили господину Кормье колоссальные деньги. Все затраты окупались втрое.

— Отчего же вы в последнее время так часто встречались? И о чем сегодня утром разговаривали? — Яков пока никак не мог понять, что его мучает. Какая-то нелепая, но навязчивая мысль крутилась у виска, но никак не могла пробиться наружу.

— Все изменилось. Около полугода назад. Полетела одна из сушилок. Возможности починить её не было. Новую купить хозяин отказался. Впервые он решил, что возникшую брешь не стоит заделывать. Это был первый сигнал, который я пропустил, потому что еще не ждал подвоха.

— А потом все только ухудшилось? — спросил Штольман, отогнав жужжащую будто пчелу мысль. Сейчас он все равно не сможет её поймать.

— Да, — кивнул Жюльен. — Питание в столовой ухудшилось, древесина на спички стала приходить низкого качества, оборудование не менялось. Я пытался что-то исправить, но господин Кормье только выходил из себя. Кричал, что и так мы жировали на его деньги столько лет, теперь придется жить, как все. Становилось только хуже, но я понял, что все пойдёт прахом, когда услышал, как наш хозяин разговаривает со своим компаньоном. Тот кричал, что вложил столько денег в эту захудалую фабрику, а денег не получает уже который месяц. Он-де требует возвращения долга и даже знает, как исправить положение. А господин Шабо человек бесчестный. Он всегда считал задумки хозяина блажью. Теперь, когда он один остался у руля, добра не жди. Фабрика, считай, погибла.

Посетительница

До дома Яков и Анна решили пройтись пешком, отпустив фиакр за несколько улиц до их особнячка. Мадам Агнес сегодня приготовила что-то очень вкусное и просила не пропускать обед, потому что вечером вкус будет уже не тот. Погода стояла прекрасная, и легкий Анин плащ стал казаться зимней шубой. Всё повернуло к лету. Лето в Париже Анна любила. Это было особенное время. Воздух приобретал ни с чем несравнимый запах, и даже городская пыль не могла испортить Аниного летнего настроения. Яков тоже как-то сказал ей, что именно летом они с дядей чаще всего приезжали в гости к Полю и его отцу, поэтому и он сам ждал наступления июньской жары со странным ощущением. Будто все возвращается: ему лет тринадцать, мир ярок и нестрашен, вся жизнь впереди, а на душе легко. Что же, возможно, так и случится в этом году. Чудеса ведь случаются, Штольман теперь точно это знал.

Яков улыбался про себя, поглядывая на Аню, которая, прищурившись, подставила лицо майскому солнышку, не боясь заполучить так нелюбимые современными дамами веснушки. Как хорошо, что они пережили зиму! Казалось, все тревоги растаяли вместе со снегом. Ему чудилось, что их ждет что-то хорошее этим летом.

— Яша, я всё думаю, куда запропастилась девушка из столовой, — сказала Анна.

Яков удивленно взглянул на неё. Пока он ей любовался, она, оказывается, размышляла о деле. Н-да, многоуважаемый сыщик Штольман, непорядок.

— Я думал об этом, — кивнул Яков. — Боюсь, девушку использовали. Возможно, втёмную, а, возможно, она знала, что делала. Ведь не просто так она исчезла. Я надеюсь только, что она жива, а не убита ради сокрытия следов.

— Нет, не убита, — покачала головой Аня и покраснела. — Я позвала её, но она не пришла. Думаю, она жива.

— Аня! — воскликнул Штольман, поражаясь, когда она успела это сделать. Что за неугомонное создание!

— Ничего не Аня! — воспротивилась Анна. — Я должна была проверить! Должна же я помочь делу! Девушку жалко! И потом, пока вам, Яков Платонович, строила глазки мадемуазель Дикетт, я приносила пользу расследованию.

Яков опешил. Анна вздёрнула носик и решительно поправила шляпку, не смотря на него. Значит, она все еще об этом думала! Вот оно как! Штольман неимоверным усилием воли успокоил довольно урчавшего дракона, который внутри него поднял голову и растянул страшную пасть в улыбке. Нельзя позволять собственному самолюбию так распускаться! А то он потом его в рамки обратно не загонит! Но как же приятно, чёрт побери!

— Аня…

— Я всё помню и держу себя в руках! — злясь на саму себя, воскликнула Анна, не дав Штольману договорить. На глазах выступили слёзы. Да что с ней такое в последнее время? Ей не совладать с эмоциями! Всё казалось чрезмерным и захлёстывающим через край. — Это… само по себе происходит!

Горячая ладонь Якова обожгла её руку даже через перчатку. Анна вздрогнула, покраснела ещё пуще и сжала пальцы. Посмотреть на него она не решалась. Она почему-то думала, что его взгляд сейчас вовсе не для людной улицы. А поскольку она сама не слишком себе доверяла сейчас, то решила глаза не поднимать. Штольман усмехнулся, чувствуя, что дракон проигнорировал все его увещевания, урчит внутри во всю мощь и, кажется, собирается исполнить что-то вроде джиги, судя по ощущениям. А и пусть! В конце концов такого удовлетворения он сто лет не чувствовал.

Он поднёс Анины пальчики к губам, поцеловал, увидел с полным довольством жизнью, как заалела её щека и кончик уха, и сказал:

— Пойдём домой!

Сказал он это как-то так, что Аня сбилась с шага и решила, что на лице у неё занялся пожар, не иначе.

— Пойдём, — ответила она и взяла Штольмана под руку.

Тот надел на дракона уздечку и зашагал вперед, радуясь жизни. Что бы ни вкладывал в «пойдём» каждый из них, их чаяниям не суждено было сбыться. Дома взволнованная Мари сказала, что их вот уже полчаса дожидается молодая девушка, которая рыдает в их приемной. Анна и Яков переглянулись и направились в кабинет. Дело Кормье не отпускало их.

Он не виноват!

Девушка на стуле убивалась всерьез. Плакала она, как сказала Мари, с самого своего прихода и не думала останавливаться. Мадам Агнес заварила чай с мятой и ромашкой, но он стоял нетронутый.

— Добрый день, мадемуазель! — поздоровался Штольман.

Девушка вскинула заплаканное лицо, и оказалось, что она совсем молоденькая, испуганная и отчаявшаяся. Её глаза зажглись надеждой, когда она увидела, что пришли те, кого она ждала.

— Вы ведь господин Штольман? — спросила она, вскакивая с кресла. — А вы мадам Штольман? Вы расследуете дело об убийстве Валантена Кормье? Франсис сказал, что вы хорошие люди, что вы действительно можете помочь!

Франсис сказал? Видимо, они видят перед собой мадемуазель Флорин Лафрамбуаз. Девушка красивая, но по нынешним меркам несовременная, так можно сказать. Алебастровая кожа, серые глаза, закрытое темное платье. И в самом деле на монахиню смахивала. Но трогательное сияние чистоты не могли потушить даже скромные одеяния. Хотя была в жизни Штольмана ангельского вида девушка, которая оказалась убийцей трех человек. Внешность бывает обманчива.

— Это мы, — согласился Яков и прошел к своему столу. Аня же улыбнулась девушке и предложила ей пересесть ближе. Сама она потрогала чайник, взяла поднос и, выйдя в коридор, попросила Мари заварить свежий чай. Нужно отвлечь их посетительницу от горестных мыслей, а всякий доктор знает, что нельзя одновременно пить и плакать: организм так не умеет.

— А вы, я полагаю, мадемуазель Лафрамбуаз, — сказал Яков, садясь за стол. — И пришли нам рассказать о том, что произошло утром на фабрике?

Девушка чуть было не подскочила с места и не ринулась к двери, Штольман видел это. Она явно не ожидала, что ему уже известно, что она утром посещала фабрику. Откуда они знают? Что это за люди? Вернулась Аня и села на свое привычное место — позади Якова, на кожаной банкетке.

— Вы не пугайтесь, мадемуазель Лафрамбуаз, — сказала она успокаивающе, видя, что их посетительница готова сбежать. — Мы действительно знаем, что вы были утром на спичечной фабрике. Но мы вам не враги. Вы ведь пришли к нам по какой-то причине. Мы готовы вам помочь.

— Да… — растерянно проговорила девушка. — Да… Я пришла, потому что Франсис сказал, что полиция подозревает его. Он ведь единственный наследник, если задуматься.

Вот как? Поль взял юношу в оборот? Лихо! Ну что же, зато это заставило его невесту действовать.

— Его могут арестовать? — взволнованно спросила Флорин. — Его посадят за решетку?

— Если следствие найдет серьезные доказательства его причастности к делу, — не стал скрывать Штольман. — Просто так никто не будет его арестовывать.

— Боже, Боже! — девушка по женскому обыкновению услышала только то, что хотела, и уже на первом предложении впала в отчаяние. — Но это же глупо! Глупо и страшно! Он не виноват, я знаю! Это я, я во всем виновата! Я одна!

Флорин снова зарыдала, трясясь всем телом. К счастью, Мари как раз принесла новую порцию чая, и Анна принялась хлопотать вокруг несчастной посетительницы.

— Вы виделись с Кормье сегодня утром? — спросил Штольман, когда девушка немного успокоилась. Слишком много эмоций, бьющих через край. Хорошо, что тут Аня. Она умела найти подходящие слова и успокоить горюющих людей.

— Виделись, — кивнула Флорин и отпила чай. Горячий фарфор в руках и ароматное питьё отвлекли её.

— Зачем вы приходили к нему?

— Он страшный человек, страшный, — принялась повторять девушка, снова повышая голос и готовясь впасть в истерику. — Я не могла не прийти! Не могла! Он бы уничтожил Франсиса. Он обещал мне! Он не смог бы работать, не смог бы никуда пойти, чтобы на него не посмотрели косо! Я должна была попытаться! Это ужасно! Ужасно не иметь никаких прав, ужасно ничего не мочь, ужасно не иметь помощи даже от отца! Что я могла? Ничего! Только решить всё самой! Я не могла по-другому!

Начало ада

— Вы успокойтесь, успокойтесь! — приговаривала Анна, поглаживая икающую девушку по плечам. — Выпейте еще чаю!

Флорин кивала, но успокоиться не могла. Штольман решил, что нужно занять её рассказом. Пусть говорит, не важно о чем пока, он потом подведет её к нужному вопросу.

— Мадемуазель Лафрамбуаз, господин Ламонтань рассказал нам свою версию вашей помолвки, — сказал Яков. — Не могли бы вы нам рассказать о том, что же произошло. Нам это очень поможет понять личность господина Кормье.

— Личность, — вдруг горько сказала девушка и поставила чашку на столик рядом с креслом. — Я не знаю, что это за личность. Не знаю, есть ли кто-то, кто понимал его мотивы до конца. Он вызывал… омерзение.

Штольман поднял брови. Интересная характеристика.

— Я понимаю, что сейчас говорю, будто выпускница монастырской школы, которая не видела ничего дальше монастырских ворот. Но люди ошибаются, думая, что люди, служащие Богу, наивны и мало прозорливы. Мне кажется, что отрешаясь от суеты и погони за материальным, зрение человека становится необыкновенно острым. Когда молишься за свои грехи и за мир в целом, видишь натуру людей. Кто более подготовлен к жизни и её порокам — человек светский, погруженный в кутерьму приемов, деловых сделок и развлечений, или священник, который каждый день говорит с людьми, которые рассказывают о том, куда их довела собственная греховность, и видит последствия этого пути? Вот и я думаю, что священник.

А девушка очень умна! Нет, это вовсе не монастырская мышка, это понимающий и весьма разумный человек.

— Я, вернувшись домой, была потрясена, увидев, что на самом деле скрывают люди, которые приходят в наш дом, под личиной благообразности и вежливости. И еще более удивлялась, почему мои родители не видят этого! Почему они продолжают пытаться сделать меня невестой кого-то из тех молодых людей, которые приходили в гости вместе с семьей. К счастью, ни одному из них я не понравилась. Я была рада, что мой внешний вид и молчаливость отталкивали их. Мама ругалась на меня, но я не стала разряжаться, будто рождественская елка ради того, чтобы быть выставленной на торг. Я полагала, что у женщины есть более высокое предназначение, чем просто выйти замуж. Мне этого было не нужно. У меня есть средства, оставшиеся от дедушки, которые он завещал лично мне. На них я организовала приют и школу при нем, хотя отец был против. Дедушка так оформил бумаги, что помешать мне пользоваться деньгами не может никто, даже родители. Помогать тем, кто не может сам о себе позаботиться, мне кажется гораздо более полезным делом, чем до конца жизни быть связанной с человеком, которого ты едва знаешь.

Девушка снова потянулась за чашкой. Ей нужно было что-то держать в руках.

— Отец ничего не мог сделать с моей школой, но позорить семью в глазах общества он мне бы не позволил. Что это за блажь для молодой особы — оставаться одной и заниматься глупостями? Так он мне сказал. Он был очень зол, потому что те два приема, на которые он заставил меня выехать, не принесли того, на что он рассчитывал. В тех платьях, которые мне купили, я чувствовала себя неловко, мужчины, которые приглашали меня танцевать, вызывали отторжение и сами не проявляли интереса после завершения танца. И отец решил выказать отцовскую волю. Валантен Кормье был его давним знакомым, у них были когда-то общие интересы в финансовой сфере. Отец поделился с ним своим беспокойством в отношении моего замужества, и тот сказал, что как раз пришел к выводу, что ему пришла пора обзавестись семьей. Дело не стали откладывать в долгий ящик. Меня поставили перед фактом — вскоре я стану женой господина Кормье.

Аня вздохнула. Господи, какие у неё чудесные родители! Она ведь тоже явно выделялась из толпы и не соответствовала требованиям общества. Ведь её тоже могли принудить к тому, чего она не желала. Не стали бы слушать её и жалеть после исчезновения Штольмана и не в Париж отправили учиться после бесплодных поисков, а отдали бы замуж - и дело с концом. Она бы воспротивилась, понятное дело, у нее все же иное воспитание и устройство нрава, чем у Флорин Лафрамбуаз, но кто знает, чем бы все кончилось. Да, может быть, и не воспротивилась бы. Поначалу она и вовсе не осознавала до конца, где она и что с ней. Словом, она немедленно напишет маме и папе и скажет им, какие они прекрасные люди.

— Я была против, потому что знала о том, какой это человек, но меня не стали слушать. Единственное, чего я смогла добиться, это отсрочки. Мне дали время на осознание и привыкание к новому положению. А дальше начался ад.

Смысл брака

— Я не могла пойти против воли отца, — Флорин отставила пустую уже чашку и принялась крутить тонкое колечко, единственное её украшение. Ане почему-то казалось, что это подарок Франсиса. Оно подходило девушке. Просто невесомая полосочка серебра с алмазным напылением. Изящное и очень красивое. — Мне всего семнадцать. Я не могу распоряжаться своей жизнью, как вы понимаете. Разговаривать с отцом бесполезно, он глава семьи и полагает свои решения единственно верными. Он по-своему желал мне добра, ведь в его представлении женщина — существо безголовое и не могущее что-либо толковое решить. Уйти я тоже не могла, хотя не могу сказать, что такая мысль не посещала мою голову. Меня вернули бы домой, потому как закон на стороне моих родителей. Поэтому судьба моя была предрешена.

Флорин улыбнулась, посмотрев на Штольмана, который невольно подумал о том же, что и Аня недавно. Будь Виктор Иванович чуть более консервативным и чуть менее любящим, у Ани могла быть совершенно незавидная судьба. Хотя с чего он вообще взял, что нынешнее её положение — предел женских мечтаний? Штольман, Штольман, наворотил ты дел, что и говорить! Невеста Франсиса тем не менее заметила взгляд сыщика, который он бросил на свою жену, и подумала о том, что у этой пары, возможно, есть своя весьма непростая история. И наверное именно поэтому они умеют так слушать и самое главное — слышать.

— Я поступила, как меня учили, — продолжила девушка, успокоившись. — Я попробовала смириться. В конце концов миллионы девушек выходят замуж не по любви и живут как-то всю жизнь. Я попыталась, честно попыталась… нет, не полюбить Валантена… Я попыталась найти в нем те черты, за которые его можно уважать. Ведь уважение — неплохая основа для брака.

— Он не дал вам такой возможности, верно? — спросила Анна, вспомнив слова Франсиса.

— Так и есть, — согласилась Флорин. — Что бы я ни делала, все было не так. Я не так одевалась, не так говорила, не так поступала, не так смотрела. Я поняла почти сразу, что не нужна ему. Он хотел жениться на мне из-за денег.

— Он что, так и сказал? — поразился Яков.

— Нет, но это было понятно. С отцом они заключили настоящий контракт: сколько, когда, в каком виде и объёме. Я пыталась объяснить отцу, что чувствую, но его это не волновало. Две семьи с хорошей фамилией и большим капиталом породнятся. Его познакомят с людьми в кабинете министров, дадут возможность попасть туда, куда раньше ему хода не было. Маму тоже радовали перспективы. По его мнению, я вытащила счастливый билет.

— И что же, она?.. — воскликнула Анна.

— Нет, — прервала её девушка. — Она не умеет смотреть на мир своими глазами, только мнение отца имеет значение. Я решила тогда в первый раз сказать все своему жениху. И тогда я в первый раз поняла, что моя жизнь будет адом.

— Он ударил вас? — догадался Штольман.

— Да, — опустила глаза Флорин. — И самое страшное — никто бы мне не помог. Никто бы не стал меня слушать. У вас было когда-нибудь такое ощущение, что вы идете по улице, а все вокруг вроде бы смотрят на нас, но не видят. Будто вы пустое место?

Яков вдруг вспомнил первые несколько месяцев после выхода из заключения. И взгляды всех тех, с кем он когда-то работал, был знаком и даже приятельствовал. Он прекрасно понимал, что имеет в виду сидящая перед ним девушка.

— Я понимаю вас, — просто сказал он. Аня немедленно вскинула на него взгляд. Как жаль, что они не одни! Она не могла видеть его несчастным.

— Если бы не Франсис, я бы не знаю… в петлю не полезла бы, конечно. Я слишком верю в Него, чтобы глупо заканчивать всё, что Он мне дал. Сошла бы с ума, думаю. Не в том смысле, который обычно имеют в виду. Я уже теряла смысл, теряла волю к жизни. Я стала бы просто тенью. Франсис увидел меня, меня саму. Он вытащил меня, оживил, дал надежду. Я не хочу сейчас говорить о том, как все произошло, это только между нами, это личное. Скажу только, что узнав его ближе, я поняла, что раньше было мне недоступно: что вкладывали в понятие брака богословы. Союз, Таинство, когда оба равны и живут в любви, когда два — это одно, когда нет ничего, что могло бы что-то изменить между вами. Мир перевернулся, стал другим. Понимаете?

Аня улыбнулась. Уж это она понимала, как никто другой.

Как она узнала

Удивительное дело! Как это получается у неё? Ведь всего долю секунды на него смотрела, а его будто теплом окутало! И снова, господин Штольман, вы проявили себя как трус. Сидите, размышляете о том, что хорошего или плохого вы принесли в жизнь Анны, а она в этот момент просто любит вас. Любит настолько, что вы почти физически это чувствуете! Учиться вам и учиться, Яков Платонович! Учиться любить и жить рядом с человеком, который любит вас. Довольно уже угрызений совести!

— Почему вы пошли сегодня на встречу с Кормье? — спросил Яков, решив, что отругает себя потом. — Он угрожал вам и вашему жениху?

Флорин обхватила пальцами свои локти. Следующая часть истории дастся ей нелегко.

— Когда Франсис попросил меня прийти на вечер, который организовывал его дядя, чтобы объявить о нашей помолвке, я понятия не имела, что именно он задумал. Я хотела… чего-то подобного — мужского поступка, шага, который изменит всё. На это у меня самой не хватило бы смелости. Кроме того, отец ясно дал понять, что не потерпит моих глупостей. Я пошла, конечно. Но я надеялась на чудо. Оно произошло. Пусть и не так, как я ожидала. Что потом я выслушала от родителей! Их можно понять, конечно! Но тут все взял на себя Франсис. Он каждый день бывал у нас дома и сумел убедить моего отца в том, что сделанного не воротишь.

— Как же это вышло? — поинтересовался Штольман. — Судя по всему, ваш отец не сдался бы так просто.

— А Франсис увидел его так же, как увидел и меня. Его истинную натуру, — улыбнулась девушка.

— Что вы имеете в виду?

— Отец, выдавая меня замуж, преследовал несколько целей, — пояснила Флорин. — Я не строю иллюзий и прекрасно это понимаю. Во-первых, возможность приобрести новые связи. А во-вторых, выглядеть в глазах знакомых в приличном свете. Ведь некоторые отцовские друзья уже деликатно высказались о моей нормальности.

— В каком смысле? — воскликнула Аня.

— В прямом, — пожала плечами девушка. — Я не хотела замуж, вела себя странно, не появлялась на общественных мероприятиях, а если появлялась, то не действовала согласно ожиданиям общества. Так, может быть, это не просто странность? Может быть, проблема лежит гораздо глубже. И не мешало бы показать меня врачу? Отец не хотел слухов о том, что его дочь ненормальная. Поэтому Франсис даже отчасти сыграл ему на руку. Он молодой, с хорошей репутацией, имеет неплохие перспективы. Кроме того он на весь белый свет заявил о нашей помолвке и любви ко мне. Это решало многие проблемы отца, как это ни странно.

Она помолчала.

— Я не скажу, что это было легко. Это и сейчас почти болезненно — жить в доме, где тебя попрекают каждый день, но скоро все это кончится. Мы поженимся и уедем из города. Дядя Франсиса не смог так легко простить меня и своего племянника. Он не мог смириться с отказом. Не смог смириться с тем, что его обвели вокруг пальца. Ведь вы понимаете, он даже не воспринимал Франсиса, как угрозу. Ему и в голову не приходило, что ему можно предпочесть Франсиса, если есть он. Не мог такого даже предположить! А тут его переиграли! Он пытался давить на Франсиса, но не смог ничего сделать. Он мужчина, мужчинам проще. На меня воздействовать легче. Сначала угрозы были лично мне, но мне это было безразлично. Я из дома не выходила, отец не впустил бы Кормье без своего присутствия. Но когда Валантен упомянул Франсиса, мне стало страшно. В первый раз я подумала, что положение женщины всё же лучше мужского. Ведь перекрой его дядя ему возможности работы, развития и испорти его репутацию, Франсис лишился бы перспектив и средств к существованию. А потом… я боялась, что речь шла не только о положении, но и о жизни. Да, да! Валантен Кормье и на это был способен!

Штольман был уверен, что Кормье действительно мог пойти на крайние меры, ведь пришел же он к нему с таким грязным предложением. Но в то, что Франция настолько мала, что один человек мог перекрыть своим влиянием все возможности молодого деятельного мужчины, Яков не верил. Кормье просто-напросто нашел слабое место молодой девушки и давил на него со страшной силой.

— Что он хотел? — спросил он. Не жениться же на женщине, которая так явно дала ему понять, что этого не желает?

— Денег, — просто сказала Флорин. — Он требовал то, что полагалось ему от моего приданого!

Штольман хмыкнул. Фабрика разваливалась, финансовое положение Кормье явно оставляло желать лучшего. Где же он так промахнулся, что потерял столько денег, что монополия на спичечное производство не могла поправить его положение? И что же за приданое должно быть у мадемуазель Лафрамбуаз, чтобы спасти его от краха? Любопытно, крайне любопытно! Но теперь мотивы покойного стали гораздо понятнее.

— Вчера он написал мне, — сказала Флорин и вытащила из сумочки листок бумаги. — Он сказал, что сегодня в газетах появится скандальная статья, которая разрушит будущее Франсиса. Я могу все исправить, если возмещу причитающуюся ему сумму.

— И вы пришли, чтобы отдать ему деньги?

— Да, — кивнула девушка страдальчески. — Я… получила всю сумму, которая осталась от дедушкиного наследства, и принесла ему.

— Отдали?

— Да, отдала. Отдала и поспешила домой. Я… не могла там больше. Я не могла… Франсис теперь был в безопасности, но мне было так противно. Я хотела быть подальше от всего этого. Мне чудилось, что это не конец. Что это не последний раз, когда дядя Франсиса попросил у меня деньги. Но я не могла по-другому, ведь не встреть меня Франсис, таких проблем с дядей у него не было бы. Это ведь была моя вина.

Бедная девочка, решил Штольман. Подлость и мерзкое нутро чужих людей пропускает через себя, не понимая, что каждый отвечает за себя и только.

— Откуда вы узнали, что Кормье мертв? — спросил он.

— Я встретилась с ним, немного пришла в себя, а когда выходила из ворот, встретила девушку из столовой. Надин, так её зовут, по-моему. Я её знала, потому что отец часто бывал на фабрике и мне велел ездить с ним, чтобы все посмотреть. Она выглядела так плохо, что я спросила, все ли с ней хорошо.

— В каком смысле плохо? — подался вперед Яков.

— Бледная, трясло её, губы синие, — пояснила Флорин. — Я спросила, что случилось. А она ответила — Кормье - покойник. На этот раз точно покойник, это уже без сомнения. Больше ничего не сказала, только это на все лады повторяла. Я испугалась, хотя сама только что дядю Франсиса видела. Она… была убедительна. Я позвонила Франсису, как только добралась до телефона. Нужно было проверить. Сама я возвращаться побоялась.

Ассоциации

— Слишком много желающих избавиться от Валантена Кормье! — заметила Аня, недовольно рассматривая себя в зеркале. — Я не припомню, чтобы столько людей по тем или иным причинам были настроены против одного человека!

— Пренеприятнейший господин, что и говорить, — ответил Яков, посматривая на Анну. Она вертелась перед зеркалом, разглаживая складки на лифе, и выглядела рассерженной. — А главное, список подозреваемых весьма и весьма обширен и меньше не становится.

— Как не становится? — удивилась Аня и отвлеклась наконец от попыток удовольствоваться собственным внешним видом. — А что же Франсис и Флорин? Они ведь не могли бы по времени убить Кормье.

— Это они так говорят! — заметил Штольман и улыбнулся. Аня искренне расстроилась, услышав его слова. Так запала в душу история влюбленных? Он и сам полагал, что они не виноваты, но проверить их алиби в любом случае нужно. Когда вернется Антуан, Яков отправит его кое-что разузнать, а они с Аней займутся последней фигурой, с которой они еще не познакомились — Клотильдой Мило.

— Ну Яша! Они не могли! — воскликнула Анна, чуть ли не топнув ножкой. — Не могли ведь, правда?

— Ну не могли, не могли! — примирительно поднял руки Штольман, снова радуясь своему имени на её губах. Ему сорок с лишним, а он Яша. И звучит это, между прочим, весьма органично, чего никак нельзя было ожидать от господина его возраста. — Пока не доказано обратного, будем считать так!

Аня удовлетворенно кивнула и снова повернулась к зеркалу. Штольман хмыкнул. Она не была любительницей рассматривать своё отражение, что же сегодня было не так?

— Тебе не нравится платье? — спросил Яков с любопытством.

Аня тяжко вздохнула, удивив его еще больше.

— Платье мне нравится, — поморщившись, ответила она. — Мне не нравится, что план мадам Агнес по добавлению нам солидности принес свои плоды. Посмотри, лиф стал морщинить. Я поправилась.

Говорила она вроде с юмором, но Штольман по голосу услышал, что она искренне расстроена. Он встал и подошел к жене, тоже рассматривая её отражение.

— Ну что же, моя мечта осуществилась! — сказал Яков, проведя ладонями по её плечам. — Ты наконец набрала вес после болезни.

— Ты хотел, чтобы я поправилась? — изумилась Анна, которая расстроилась из-за того, что платье в груди ей тесновато.

— Конечно, — кивнул Штольман и спрятал улыбку. — Во-первых, ты очень похудела во время болезни, а во-вторых, чем тебя больше, тем лучше.

— Да ну тебя! — стукнула его по ладони Анна, но по раскрасневшимся щекам он понял, что его банальная в общем-то фраза ей приятна.

— Когда мы с тобой встретились, ты была такая же, как сейчас: пышущая здоровьем, похожая на сочное яблоко, удержавшееся на ветке до первых заморозков.

— Вот, значит, какие сравнения приходили тебе на ум, — удивленно проговорила Аня, рассматривая Якова в посеребренном стекле. Обычно таких слов от него дождаться было практически невозможно. Он предпочитал показывать свою любовь делами, а речи давались ему нелегко. Поэтому слушать его нужно было, навострив уши.

— Всякие приходили, — решил идти ва-банк Штольман. Ему вспомнилась совсем юная Аня, и на сердце стало тепло. — Ты ведь очень красивая.

— Ты тоже, — ответила Анна, не колеблясь. Это было правдой. — Ты мне всегда напоминал шаровую молнию.

— Прекрасно, — хмыкнул Яков, целуя её в макушку. — Я тут, значит, сравниваю тебя с прекрасными творениями природы, а сам оказываюсь электрическим разрядом. Это что-то из области «ударит, когда не ждешь» ?

— Отчасти, — согласилась Анна, беря в ладони руку Штольмана. — За тобой было не уследить. Ты как сгусток энергии. Все, кто попадает в твое поле, получают заряд. А уж какой он будет, положительный или отрицательный, зависит от того, какой ты человек.

— Вот оно как, — протянул польщенный Яков. Значит, так юная барышня Миронова думала о нем. Приятно.

— Именно, — кивнула Аня.

— Очень хорошо, — сказал Штольман, уже не задумываясь, что именно говорит. Аня поглаживала его пальцы и смотрела на него через отражение. Сегодняшнее утро всплыло в памяти, вспомнилась Анина ревность, и дракон снова зашевелился внутри, расправляя крылья и поигрывая золотистой чешуей.

Яков наклонил голову и поцеловал Аню за ухом, надеясь только на одно: чтобы ближайший час они никому не понадобились.

Последняя капля

Дракон был доволен. Он завалился на спину, распластал крылья и что-то мурчал себе под нос. Пожалуй, он не станет шевелиться еще неделю. Или около того. Ну нет, неделю — это слишком много! Пару дней, да. Этого времени ему хватит. Владелец дракона был не менее доволен. Он сидел за столом и читал внушительную папку, одну из тех, которые ему прислал Поль вместе с запиской. Записка показалась Якову любопытной. Во-первых, самой интересной новостью было то, что госпожа Клотильда Мило покинула Париж еще утром, отправившись срочным образом в Гавр. На вокзале информацию, добытую у слуг, подтвердили. Полицию Гавра уже предупредили, но никакой уверенности в том, что это не какой-нибудь хитрый финт, у Поля не было. Мало ли где до конечной станции могла сойти подозреваемая. Его, кстати сказать, уже начал есть префект, на которого в свою очередь надавили сверху. Так что отсутствие одной из фигуранток, которые видели покойного с утра, стало с одной стороны отличной рабочей версией, а с другой стороны злило Мартена неимоверно.

Во-вторых, Франсиса Ламонтаня действительно продержали всё утро и часть дня, потому что очень уж весомый мотив убить дядюшку у него имелся. Тем не менее — это потом подтвердил и Антуан, вернувшийся с задания — алиби у него было железное. Утром его видела квартирная хозяйка и горничные. Он никак не мог убить дядю, даже при большом желании. Его отпустили, и он немедленно отправился к невесте, чтобы успокоить ее. У Флорин тоже было что ему рассказать, ведь она уже побывала у Штольманов. В-третьих, Надин, девушка из столовой, которая принесла кофе Кормье и его помощнику (совершенно расклеившемуся под конец дня, дошло даже до мигрени), так и не объявилась. Дома её не было, но мать, осмотрев вещи дочери, сказала, что пропала её шкатулочка с подарками от кавалера и некоторые вещи. Следовательно, она планировала свой побег и её не использовали вслепую. Где же она сейчас?

Поль передал Штольману материалы дела. Две здоровенные папки, одну из которых полностью занимали показания работников фабрики. Во второй находились временные схемы, план здания и положение всех, кто был в тот момент в административном корпусе. Яков уже успел прочитать половину протоколов допроса и теперь рассматривал схему цехов и столовой. Любопытно. Что же он раньше об этом не подумал? Вот что мучило его все это время. Нужно ехать на фабрику. Нужно обговорить все это с Полем. Всё, что он передал ему в письме, недостаточно точно. Нужен личный разговор! Так, нужно собираться и ехать в центральное управление, его друг редко уходил домой до позднего вечера.

— Мы куда-то едем? — спросила Аня, которая увидела, как Штольман взлетел со стула с тем самым особенным выражением лица, которое сулило немедленные и самые решительные действия.

— Да, — кивнул Яков. — Нам нужно к Полю. И, пожалуй, срочно.

Разумеется, по обыкновению, все пошло не так, как они запланировали. Когда они спустились вниз, в дверь постучали. Пришел Антуан с невестой. Перре выполнил просьбу Штольмана и горел желанием поделиться новостями, а Элен пришла с просьбой. Трём её товаркам с фабрики стало совсем плохо после утренних событий. Она пришла спросить, не может ли Аня их осмотреть, потому что веры фабричному доктору у них не было. Анна растерянно посмотрела на Якова. Она не хотела бы с ним расставаться, но и долг врача не могла отринуть. Штольману нужно было обязательно поговорить с Полем и попасть на фабрику до темна. Производство остановили на сутки и можно было все осмотреть. Яков сказал, что поедет с Антуаном и вернется часа через три.

Анна согласилась. Штольман и Перре ушли, а Аня занялась привычным для себя делом: осмотром пациентов. Их оказалось гораздо больше, чем три. Всё-таки не каждый день женщина-доктор, да еще сыщик по совместительству ведет прием. Некоторым действительно было совсем дурно: десны кровоточили, язык распух, а общая слабость делала невозможными привычные вещи. Две их них были беременными, но они работали в упаковочном цехе и вредоносное влияние белого фосфора их не коснулось. Время летело незаметно, и когда последняя женщина получила назначение, Аня обнаружила, что прошло уже гораздо больше трех часов. Только тогда в первый раз её больно ужалило беспокойство. Пока еще невнятное, но очень назойливое чувство надвигающейся беды, зародилось внутри и не прекращало тонкой иголочкой впиваться под сердце. Никогда Яков не задержался бы, зная, что она его ждет, и не предупредил бы её.

Аня гнала это мерзкое чувство, говоря себе, что она зря волнуется, что Штольман просто задерживается, но ничего поделать не могла. Вернулся Антуан и с удивлением обнаружил, что Яков еще не вернулся. Он сказал, что они вместе доехали до центра, а потом каждый поехал по своим делам: Перре — в дом Клотильды Мило, а Яков — к Полю. Теперь Аня сходила с ума, но еще тешила себя надеждой, что это ее нервы и расшалившиеся в последнее время эмоции. Она решила ехать к помощнику префекта, взволнованный Антуан вызвался её сопровождать. Последней каплей, которая вышибла у Анны землю из-под ног, стало то, что когда она распахнула дверь, на пороге обнаружился Поль собственной персоной. Он приехал, чтобы повидаться со Штольманом. Тот не застал его в управлении и оставил записку, что едет на фабрику. На фабрике, тем не менее, Якова не оказалось. Вот помощник префекта и приехал, чтобы выяснить, зачем он понадобился другу, потому как думал, что тот уже вернулся.

Ответы

Это не правда, этого просто не может быть! Аня будто снова вернулась на много лет назад. Она вновь была беспомощна. Всё вышло из-под контроля, и она опять не могла ему помочь. Ощущение бессилия, липкого, похожего на плотную ткань, облепившую тело, навалилось сверху, лишая возможности сделать хоть шаг. Она отказывалась думать, что с Яковом произошло что-то плохое. Нет, она не будет, не будет об этом думать! Что же делать?! Что она сейчас может сделать?! Анна подняла руку, бессмысленно посмотрела на неё и подавила желание начать грызть ноготь на большом пальце. Так она делала в детстве, когда пыталась успокоиться. Сейчас это детская привычка бессознательно проявилась вновь.

— Что Жак делал перед тем, как ехать ко мне? — спросил Поль, который уже выяснил, что Яков не успел рассказать Анне о причинах столь поспешного решения его увидеть. Он посматривал на жену друга, чувствуя себя не в своей тарелке. Он еще плохо знал Аню, делая выводы больше из рассказов Штольмана, поэтому опасался того, что она может впасть в истерику. Женщины — народ непредсказуемый, эмоциональный. Кто знает, что придет ей в голову?

— Читал дело! — махнула Анна рукой в сторону стола и всё-таки прикусила ноготь.

Поль покачал головой. Нет, в истерику она не впадет, но видеть её такой ему отчего-то было невыносимо. Она сейчас напоминала ему пустую оболочку от красивой, улыбчивой и сияющей женщины, которую он привык лицезреть. Анна была потерянной, ошеломленной и будто придавленной полученными известиями. Сам Поль полагал, что волноваться еще рано. Мало ли что могло произойти, но он видел, что для жены Штольмана это исчезновение имеет болезненный и пугающий характер. Нужно было срочно исправлять положение. Вот ведь Жак! Задал ему задачку!

— Нет, так мы ничего не узнаем, — с досадой сказал помощник префекта, оглядывая идеальный порядок на столе друга. Перед уходом тот сложил все материалы дела обратно и убрал папки в стол. Вот уж где педантичная натура Якова сыграла с ним злую шутку! — Перре?

— Мы расстались на улице Сен-Кло, — тут же отозвался Антуан, который не мог усидеть на месте. Он боялся того, что видел на лице Ани, и жаждал уже хоть что-то сделать, чтобы оно снова стало радостным. Ему очень хотелось встряхнуть её и развеять морок, приморозивший её к полу и не дающий двинуться с места. Он был молод и все переживал особенно остро. — Господин Штольман сказал, что он обнаружил весьма любопытный факт, когда сопоставлял план здания и показания одного из свидетелей. Это все, что он сказал мне перед тем, как отправить на очередное задание.

— Едем на фабрику! — немедленно решил Поль. — Все ответы там! Я пошлю за несколькими констеблями и мы прочешем каждый сантиметр.

— Я с вами! — сказала Аня, которая, услышав наконец призыв к конкретным действиям, стряхнула с себя пелену, мутящую разум, вышла из ступора и приказала себе не поддаваться страху, противно обволакивающего её с головы до ног.

— Анна… — начал Поль, который не хотел подвергать её еще большим волнениям — мало ли что они там обнаружат.

— Я поеду туда в любом случае, — перебила она его. — Вопрос в том, с вами или без вас.

— Хорошо! — кивнул Мартен после секундного колебания. Он вдруг перестал видеть в Анне потерянного птенчика и хрупкую даму, хотя она безусловно такой и была. Сейчас перед ним стоял человек, который мог Париж перевернуть с ног на голову, но найти Якова.

— Дайте мне десять минут, — попросила Аня, убедившись, что она едет с ними, и немного успокаиваясь. — Я переоденусь и спущусь.

Мужчины кивнули и вышли из комнаты. Анна прошла в спальню, кусая губы и с силой вжимая ногти в ладони. Она должна была попробовать! Должна была, но не могла. Нет, нет, она не может! Не может она это сделать! Безумное, рвущее изнутри душу чувство, которое она испытала в ту ночь, когда к ней пришел дух Разумовского в облике Якова, чтобы подразнить её, будто ударило её под дых. Она не хотела знать! Зачем ей этот дар? Не дар — проклятье! Страшный подарок небес, да и небес ли? Нет, она не станет, не станет! Её руки затряслись, во рту стало кисло, голова закружилась, а внутри всё скрутило болезненной судорогой. Анна бросилась в ванную комнату, и её вырвало.

Странно, но ей стало немного легче. Она умылась, приводя себя в порядок и приглаживая волосы на покрытых испариной висках. Она всё придумала. Конечно, придумала. Яков ведь сказал, что не оставит её больше. Поэтому это плод её больного воображения. Просто она слишком боится его потерять, слишком боится, что ему снова больно и плохо. В Париже у них все было по-другому. Тут нечего бояться, верно же? Тут им нечего опасаться, тут они вдвоем. Поэтому не будет она его звать, это всё блажь и затмение. Смотря на свое отражение, Анна успокаивала себя, собираясь с духом. Якова она звать не станет, но кое с кем побеседовать ей стоит. Ей нужны были ответы!

Поехали!

Кормье появился почти сразу. Привычного холода не было, впрочем, Аня его могла и не почувствовать, так она сосредоточилась на том, что происходило в комнате. Она сейчас старалась не дать Кормье ускользнуть и не думать о том, что в данный момент происходит с Яковом.

— Я же говорю, что все должно было пойти по-другому! — высказал свое недовольство дух, как только появился. — Вы можете себе представить, что я сейчас лежу на металлическом столе, а наглый врач смеет рыться у меня внутри?

Аня не хотела сейчас вообще размышлять на тему смерти, тем более насильственной, и даже помотала головой, не разрешая себе ни одной мысли.

— Мой муж сейчас у вас на фабрике, — сжав зубы, проговорила она. — Он пропал, и нам нужно его найти.

— Да при чем здесь ваш муж? — возмутился Кормье и взвился под потолок. — Я говорю, что какой-то мерзкий коновал пилит сейчас мою грудную клетку, а вы мне рассказываете о вашем муже! Да что мне за дело до этого?!

От появившейся перед глазами картины обычного вскрытия в прозекторской Анну снова замутило, но она еще пристальней уставилась на Кормье и ей удалось отвлечься.

— Никакого, — согласилась Аня. — Но попал он туда по вашей вине. Не устрой вы из вашей фабрики похоронный цех из-за белого фосфора, мы бы вообще там не оказались.

— Это не я, — вдруг расстроился призрак. — Это Максанс. Он не любит ждать. Мне неоткуда было взять деньги, а он вышел из себя и принялся искать способы быстро получить выручку.

— Подождите! — как бы Аня ни была сейчас разбита, она не могла не заметить несостыковки в рассказе покойного фабриканта. — Да, белый фосфор значительно удешевляет производство, но о быстрой прибыли речь не идет.

Кормье расстроенно вздохнул. Аня вдруг догадалась. Белый фосфор - лишь часть того, что происходит на производстве.

— Вы ввязались во что-то более опасное?

Мужчина расстроенно покивал и вздохнул еще тяжелее.

— Это моя фабрика, между прочим, — обиженно протянул он. — Я один её основал. А Максанс потом только прибился. Уже когда я процветал. Просто у него были нужные мне знакомства, которые открывали путь почти к единоличному выходу на экспортную торговлю. Я был вынужден определить ему проценты от прибыли, но это того стоило!

— Так во что вы ввязались? — почти яростно спросила Анна. Ей надоел этот человек, из-за которого люди на фабрике подвергались опасности, а Штольман попал в беду.

— Я не буду разговаривать в таком тоне! — воскликнул дух, задрал подбородок и собрался исчезнуть.

Аня почувствовала это. Нет, она ему не даст скрыться! Он ей ответит на все вопросы! Надо же, какой обидчивый. Она напряглась, собирая силы, чтобы удержать Кормье и с удивлением заметила, что эта обычно вытягивающая из неё соки процедура в этот раз далась ей почти без усилий. Будто ей кто-то добавил энергии или невидимой рукой обнял её, чтобы придать сил. Призрак дернулся пару раз в воздухе и пораженно посмотрел на Анну. Уйти он не мог.

— Во что вы ввязались? — повторила свой вопрос Аня, чувствуя, что её усталость уходит. Что за нововведения?

— Я сдал наш склад, — поморщившись будто от зубной боли, проговорил дух. Упертая бабенка! И уйти не получается! Пакость какая! — Там много всего можно найти!

Сдал за большие деньги, значит, точно нелегально, принялась думать Аня, не осознавая, что сейчас ведет себя, как Штольман. Что там хранится, один Бог знает! Неужели Яков сейчас там?

— Какой это из складов? — спросила Анна, пытаясь воссоздать в голове план фабрики.

— Дальний, около задних ворот, в самой глубине. Все думают, что там котельная, — ответил Кормье, все ещё безуспешно пытаясь покинуть комнату.

— Мой муж сейчас там? — спросила Аня, прищурившись.

Она смотрела на покойного в упор, и тому вдруг показалось, что глаза у неё становятся зелеными, страшными, тянущими в болотный жуткий омут.

— Да, — не смог противиться её взгляду призрак, хотя очень хотел насолить ей и заставить нервничать.

— Хорошо! — кивнула Аня удовлетворенно. — Идите!

Кормье исчез в мгновение ока, не желая больше оставаться с ней в одном доме.

Через минуту Анна спорхнула с лестницы, поразив ждущих её Поля и Антуна лихорадочным румянцем, целеустремленным видом и прожигающим взглядом, и сказала:

— Я знаю, где Яков. Поехали!

Ночное происшествие

На фабрику Поль, Антуан и Анна поехали на личном экипаже Мартена, которым управлял внушительного вида сержант. Помощник префекта относился к собственной безопасности довольно серьезно, поэтому никогда не пользовался случайными возницами. Обстановка в городе в последнее время накалилась, раздираемые политическими противоречиями группы враждовали друг с другом и с государством, видя в представителях закона сдерживающую народ силу, поработителей свободы и вообще виновников в несправедливости мира. Случаи, когда с полицейскими расправлялись с особой жестокостью, в последний год участились, вот и приходилось принимать меры предосторожности. Поль посмотрел на Анну. Она сидела будто на иголках, поминутно выглядывая в окно и сжимая ручки своего ридикюля. Она так и не переоделась, но спустилась вниз, явно получив откуда-то новые сведения. Неужели она действительно… обладает мистическими способностями? Нет, он неоднократно убеждался в том, что всё не так просто, да и Яков что-то такое вскользь упомянул (он не любил распространяться о талантах супруги в этом свете), но поверить в это так легко ему было сложно. Но что бы ни говорила ему логика, они ехали на фабрику, точно зная, где искать Штольмана.

Когда экипаж повернул на улицу, на которую выходили задние ворота фабрики, сержант притормозил, а Поль привстал с места, подняв брови и воскликнув:

— Что за черт?!

В узком переулке кипела жизнь. В сторону Сены уже отъехала повозка, груженая ящиками, и еще четверо молодцов бодро передавали друг другу тюки и коробки, заполняя еще две телеги. Лица всех были обвязаны шарфами и платками, и даже до Анны и полицейских доносился резкий запах то ли краски, то ли спирта, то ли еще какого-то химического вещества. Один из грузчиков повернул голову и заметил, что они не одни на улице, рассмотрев незваных гостей даже в ночном полумраке.

— Флики! — завопил он со всей дури, когда присмотрелся получше. — Валим!

Двое парней бросились бежать, один остался на повозке, возница которой прикрикнул на лошадей и бодро тронулся с места.

— Давай за ними! — крикнул Поль своему сержанту, помогая Ане спуститься вниз. — Перре, ты за теми, кто повернул направо.

Экипаж Поля не был заставлен ящиками, да и вез он только одного кучера, поэтому его скорость была несравнима с телегой. Антуан же был быстроног и ловок, поэтому скрылся за поворотом в мгновение ока. Поль достал револьвер и направился к воротам, за которыми он заметил движение. Аня держалась позади, но не отставала. Она чувствовала, что Яков близко, но что-то ей подсказывало, что с ним не все ладно, поэтому она старалась не терять головы. Поль же открылся ей с неожиданной стороны. Он всегда представлялся ей этаким франтом, всегда в безупречном костюме и с изысканными манерами. Представить его, бредущего в темноте с револьвером в руках, прислушивающегося к каждому шороху, было сложно. А оказалось, он не боится замарать руки.

Поль дал Анне знак не спешить, осторожно заглянул за ворота и увидел, что двор пуст, только у постройки справа копошится какой-то человек, в чьей грузной фигуре Мартен признал Максанса Шабо, компаньона покойного Кормье.

— Стоять на месте! — выкрикнул помощник префекта, показываясь из-за створки, но не выходя на свет полностью. Мало ли кто мог еще быть во дворе. — Поднять руки и медленно повернуться ко мне!

Мужчина замер, и Полю почудилось, что он снова на охоте в доме своей бабушки, к которой он часто ездил в детстве. Настороженный заяц, который почуял его и поднял уши, сейчас рванет с места и только его и видели. Так и есть! Максанс дернулся в сторону, и Мартен выстрелил. Пока в воздух, но и этого хватило.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — завопил Шабо, поднимая руки и трясясь всем телом. — Я не побегу! Нет!

Поль еще раз осмотрел двор и окна зданий и подошел ближе. Аня, конечно, не удержалась, и поспешила вслед за ним. Когда свет фонаря осветил Максанса, то она ахнула. Он был потный, перепуганный насмерть, с замотанным по самые глаза лицом. Но не это вызвало её реакцию. В руках у мужчины был коробок спичек, а на пороге склада лежала пакля. Максанс Шабо собирался устроить пожар.

На воле

Аня чувствовала, что Штольман там, за дверью. Она рванулась туда, перестав размышлять, но Поль поймал её, перехватив в последний момент.

— Анна, постой! — сказал он, стараясь не выпускать из поля зрения Шабо понимая, что жена его друга соображает сейчас не совсем здраво. Вид у неё был безумный. — Ты же видишь, что все они закутанные по самые уши. И пахнет даже здесь отвратительно! Туда явно нельзя идти просто так!

Аня взглянула на него, как на сумасшедшего.

— Там Яков, — пояснила она, как будто он не понимал, что она говорила. — Его нужно вытащить. Мне все равно.

Поль покачал головой. Господи, да она сейчас в самом деле нырнет на склад! И ей в самом деле наплевать, что там ей грозит опасность! На секунду восхищение и подлая, неожиданная для него самого зависть куснули его под сердце, но секунду спустя он велел своей дурной стороне умолкнуть. Ему еще не встречались женщины, которые так относились бы к своим мужчинам. К детям — да, но это несколько иное. Что же, теперь он по крайней мере знает, что такое возможно и это не выдумки писателей сентиментальных романов.

Что же ему делать? Одну её пускать нельзя, Шабо отпускать нельзя, просто так туда соваться было нельзя. Что за напасть?

— Что там? — спросил Поль, решив, что ему нужно немного времени и точная информация. — Что это за запах? Что там произошло?

Дуло револьвера весьма красноречиво было направлено прямо в живот Максанса, и тот затрясся еще сильнее. Даже зубы застучали. Лицо у помощника префекта было такое, что было ясно, что шутить он не будет. Пристрелит его тут без суда и следствия, а потом тридцать свидетелей подтвердят, что он застрелился сам.

— Это… это случайность, — запинаясь, пробормотал мужчина. Он всё еще держал руки вскинутыми. — Я не хотел. Никто… не хотел. Так вышло. Мы… мы… вывозили товары, да, товары. Это ведь их товары, ничего такого в этом нет. Это ведь не грабеж, да, не грабеж, это их вещи. Мы не сделали ничего дурного. Он… сыщик... зашел сюда, когда мы начали погрузку. Никто не хотел вреда. Мишель... он сам не ожидал. Это нелепая, нелепая случайность!

— Да что там произошло, черт побери?! — закричала Аня, которой надоело слушать блеяние Шабо. Что, что со Штольманом? Она выдернула локоть из ладони Поля и двинулась вперед. — Что с моим мужем?

— Мишель испугался, — затараторил Максанс, отступая на шаг. Ему было не по себе от выражения её лица. — Испугался, хотел убежать. Опрокинул бутыль. Да, опрокинул. Он не специально. Он и сам тут же сознание потерял. Да и мы чуть было там не слегли, но нам удалось выбраться.

Потерял сознание? Слегли? У Ани перед глазами все поплыло.

— Да что за бутыль-то? — взревел Поль. Господи, как его выводил из себя этот толстый мямля, который пытался выгородить себя!

— Метаноловый растворитель, — проговорил Шабо. — Большая бутыль.

Аня вскрикнула. Если концентрация метанола в растворителе была большой, то последствия могут быть ужасные. А там Штольман, он и сейчас этим дышит. Медлить нельзя!

Анна решительно сжала зубы, осматриваясь. Так и есть, около столовой есть колонка. Она стащила с плеч накидку и направилась к воде.

— Мы… вытащили Мишеля, — продолжил Максанс, умоляюще поглядывая на Поля. — Его увезли уже. Да, увезли.

— А что же сыщик? — кривясь от отвращения, спросил Мартен. — Его вы решили оставить внутри?

— Нет, нет, — замотал головой Шабо. — Мы не успели! Я бы вернулся за ним, вернулся, когда мы бы закончили.

— Я не слепой, господин Шабо, — процедил Поль, чувствуя, что его заливает ярость. — И видел, что именно вы собирались сделать. Желали убрать любое свидетельство ваших нечистых дел. Вы сядете в тюрьму и, возможно, отправитесь на гильотину по обвинению во многих грехах. Вишенкой на торте станет покушение на убийство. Я уверен, что госпожа Штольман с удовольствием напишет столько заявлений, сколько ей подскажет совесть.

Аня прошла мимо Максанса, не посмотрев в его сторону. Мокрая накидка была наготове. Нужно было вытащить Якова. Её помощь однако не понадобилась. Тяжёлая дверь скрипнула раз, два, а после распахнулась. На крыльцо,шатаясь и надсадно кашляя, выполз Штольман, сильно щурясь слезящимися глазами. На лице у него был намотан шарф, который Аня подарила ему недавно. Сфокусировав взгляд на происходящем, он поднял брови и просипел:

— О, вы уже здесь! Рад вас видеть! Приятно вернуться на волю.

Аня зарыдала и бросилась к Якову, а Поль ошарашенно покачал головой. Н-да, ночка выдалась трудная, что ни говори!

Еще кто-то

— Да не нужно этого! Спасибо! — сказал Штольман раздраженно, отодвигая от своего лица вату, пропитанную какой-то вонючей гадостью. — Со мной уже всё в порядке!

Это было откровенной ложью: голова кружилась, перед глазами всё двоилось, а во рту ощущался мерзкий металлический привкус. Но терпеть более манипуляции доктора, которого вызвали на фабрику, он больше не мог. Ему и так казалось, что с ним носятся больше необходимого. Кроме того, он неотрывно чувствовал Анин взгляд и не хотел её волновать. И вообще ему нужно было остаться с ней наедине, но сделать это сейчас было проблематично. Фабрика кишела полицейскими. Поль вызвал на место бригаду, а Аня позвонила доктору Стивенсу, который читал лекции у них на курсах и был прекрасным специалистом по отравлениям. Теперь врач с любопытством поглядывал по сторонам, пытаясь не слишком афишировать свой интерес. Вот, значит, как живет слушательница его лекций! О ней ходили разные слухи, всё-таки единственная женщина в их рядах, но он никогда не придавал им значения. А оказывается, у неё интереснейшая жизнь! И муж у неё и в самом деле сыщик, а он думал, что это просто ради красного словца говорят.

— Ну как знаете! — бодро сказал доктор Стивенс, захлопывая саквояж. — Хоть вы, мадам Штольман, за ним присмотрите! Ваш муж рвется в бой, но у него налицо отравление метанолом, слава Богу не в острой форме. Нужно комплексное лечение, лекарства, постельный режим хотя бы пару дней. Глаза бы поберечь. Тут даже хорошо, я бы сказал, что ваш муж потерял сознание, слизистая почти не повреждена. Я выписал капли и порошок. Вот рецепт.

— Благодарю, — сказала Анна, беря бумажку. — Я прослежу, чтобы всё было выполнено! Спасибо вам за помощь!

Штольман чувствовал себя пятилетним мальчиком, который заболел простудой и лежит с жаром под теплым одеялом, не в силах самостоятельно поднять голову. Так с ним в самом деле было однажды, и он до сих пор помнил, как хлопотала вокруг него мама, как внимательно слушала доктора и как не давала ему вставать из постели. Также прекрасно он помнил ощущение беспомощности, когда ты сам не решаешь ничего. Вот и сейчас он был тут в роли пациента, а, значит, его мнение здесь не учитывается. Весьма раздражающее положение.

— Яша, это необходимо! — сказала Анна, наклоняясь к нему и заглядывая ему в глаза, когда доктор ушел. Она прекрасно поняла его состояние. Но сейчас она не могла позволить ему манкировать собственным здоровьем. — Я считаю, что мы отделались легким испугом, поэтому не гневи Бога и прими помощь, которая полагается в таких случаях.

Мы отделались, хмыкнул про себя Яков. А ведь в самом деле, они и это прошли вместе. И большой вопрос, кто пострадал больше. И угораздило же этого раззяву столкнуть бутыль с полки! Понаберут всяких в банды, а он потом страдай! Он сфокусировал еще слезящиеся, но уже не так щиплющие глаза на Ане и увидел, что она спокойна. Чересчур спокойна. У нее такое бывало: в момент опасности или сильного душевного напряжения она умела собраться и реагировала на происходящее с несвойственным женщинам спокойствием, но природу не обманешь — безумное и дикое напряжение требовало выхода, и когда оно выстрелит, предугадать было нельзя. Наверное, пока она будет за ним ухаживать, все будет относительно в порядке, а вот потом… Нет, Штольман, нужно что-то придумать! На Аню и так в последнее время свалилось слишком многое! Нельзя снова становиться причиной её страданий.

— Не волнуйся, Анечка! — успокаивающе сказал Яков, улыбаясь ей. — Я сделаю всё, как нужно!

Она с облегчением вздохнула, улыбнулась в ответ и выпрямилась. Доктор Стивенс сказал, что если бы Штольман не пришел в себя так быстро, не защитил бы органы дыхания шарфом и не покинул склад, то все могло бы пойти совсем по-другому. Ему она верила. Яков теперь в безопасности, значит, Господь решил, что хватит страданий на их голову. Теперь всё по-другому!

К лавочке, на которой сидел Штольман, подошёл злющий как чёрт Поль. Это тоже было его отличительной особенностью: все эмоции у него запаздывали. Он сначала делал дела, решал проблемы, а потом, когда основной накал спадал, начинал злиться, страдать, вопить и далее по списку. Вот и сейчас, когда со Штольманом было все хорошо, когда Перре вернулся с закованным в наручники злоумышленником, когда выяснилось, что его сержант задержал повозку с товаром и привел подкрепление, когда на фабрике работала бригада его ребят, он успокоился, а после взвился на дыбы и принялся бить копытом и извергать пламя из ноздрей.

— Какого, прошу прощения, Анна, дьявола ты поперся на эту фабрику без меня? — завопил он, увидев Штольмана. — Видишь, к чему привело твоё безрассудство!

Аня против воли хихикнула. Обычно она оказывалась в таком положении, когда Яков высказывает ей своё возмущение из-за её легкомыслия, а теперь всё оказалось наоборот. Забавно! Штольман же решил, что сейчас важнее другое.

— Подожди, Поль! — попросил он. — Скажи, пожалуйста, твои ребята заходили в административный корпус?

— Нет, — насторожился Мартен. — А что?

— Когда я зашел во двор, я совершенно точно видел свет на втором этаже. Но меня отвлек шум на складе, и я туда не пошел. Не мешало бы там все осмотреть.

Поль снова чертыхнулся. Да уж, это дело никак не тянуло на спокойное!

Рабочие версии

Разумеется, никого на втором этаже уже не было, но Поль отметил, что вещи в кабинете и приемной Кормье были переложены. Что нужно было здесь незнакомцу посреди ночи, если большинство документов было изъято? Неизвестно! Это снова привело помощника префекта в ярость, и он обрушил свое недовольство на Штольмана.

— Ты мне вот что скажи, Жак, — поджав губы, сказал Мартен, глядя, как Яков садится на стул в коридоре, весь в испарине, а Анна взволнованно суетится вокруг него. — Почему ты вообще решил поехать на фабрику? Что вызвало у тебя беспокойство?

— Расположение людей на карте и показания одного из грузчиков, — вытирая пот со лба, сказал Штольман. Эта дрянь задела его гораздо сильнее, чем он хотел показать и чем полагал сам. — Рабочий по фамилии… ммм… Шантэ сказал констеблю, который его опрашивал, что видел, как Максанс Шабо разговаривал с начальником склада около котельной. Это было уже после встречи Шабо и Кормье. А мойщица посуды из столовой в протоколе указала, что к котельной работникам кухни строго настрого запрещено подходить, хотя именно в той стороне находятся продуктовые склады. Им приходится делать здоровенный крюк из-за этого. А раньше такого не было. Я не думал, что нарвусь на активное такое... активное опустошение склада, но предполагал что-то подобное. Ведь сегодня была единственная ночь, когда фабрика была пуста и не работала.

— Ты везучий сукин сын! — воскликнул Поль, глядя, как Анна разводит порошок в стакане воды и заставляет Штольмана выпить раствор, потому что под конец своей речи, голос у него почти пропал. К чему именно относился его возглас — к невероятным аналитическим способностям, к тому, что он остался почти невредим, или к заботе его жены — сказать было сложно даже ему самому. — Напугал ты нас знатно, но не приди ты сюда, до этой шайки-лейки мы бы долго добирались.

— Что-то стало уже ясно? — спросила Аня, которая убедилась, что Яков не собирается больше говорить и выпил всё до капли.

— Шабо испуган до полусмерти и поет так, будто мы ему пятки углем поджариваем, — удовлетворенно ухмыльнулся Мартен.

История вышла весьма занимательная, и помощник префекта уже просчитал все положительные моменты, которые сулят префекту, а стало быть и ему, неплохие преференции. Оказалось, что Шабо, который имел связи в верхах, склад сдал не простому смертному, а одному крупному промышленнику, который желал уйти от налогов и нелегально занимался экспортом и импортом химической продукции в крупных объёмах. А только недели две назад в Парламенте обсуждались колоссальные суммы, которые теряет бюджет из-за вот таких торговцев. Сенаторы требовали ужесточить законодательство, усилить контроль в финансовой сфере и прочее, и прочее. И вот — не прошло и месяца, как полиция не только обнаружила нелегальный склад, но и смогла поймать с поличным преступников и потянуть за ниточку, которая вела далеко наверх. Шабо знал, чем это может для него обернуться, вот и старался поскорее освободить склад. Кто же знал, что проницательный Штольман так грубо вмешается в его планы!

— Он не просто хотел освободить склад! — воскликнула Аня и рассерженно топнула. Штольман и Поль синхронно подняли брови. — Он ведь хотел Якова там сжечь! Чтобы совсем не осталось ни малейшего свидетельства его отношения к этим махинациям! Какое чудовищное, мерзкое деяние!

— На кону не только деньги, — пояснил Мартен, стараясь успокоить разошедшуюся жену друга. — Сейчас всплывают такие имена, что их носители могли бы и сами Шабо устранить, чтобы он не пел, как делает сейчас. Под многими зашатаются кресла, ведь политика несовместима с громкими скандалами и подобными историями. Поэтому его спешка и желание всё скрыть понятны.

— Понятны?! Понятны?! — закричала Аня, чувствуя, что она готова спуститься вниз и самолично задушить отвратительного и подлого партнера покойного Кормье.

— Анна, постой, — просипел Яков, успокаивающе беря её за руку. Рука дрожала в его ладони. — Всё ведь обошлось!

Аня хотела выплеснуть наконец все волнение, накопившееся внутри, и даже уже открыла рот, чтобы сказать всё, что она об этом думает, но Поль решил, что нужно спасать друга.

— Так что, не приди ты сюда, — резюмировал он, — махинации этой группы лиц так и остались бы нераскрытыми. Твоя внимательность и проницательность помогли их задержать.

— Откровенно говоря у меня возникли еще пара версий, пока я читал протоколы, — прошептал Яков, чувствуя, что связки его не слушаются. — Все они довольно интересные.

Анна и Поль уставились на него с изумлением. Ну что за человек, а? Только что чуть не был отравлен и сожжен заживо, а туда же - загадки разгадывать!

— Ты будешь скакать по закрытым фабрикам посреди ночи и бороться с бандитами-ротозеями, которые не могут повернуться, чтобы не опрокинуть бутыль с метанолом, чтобы их проверить? — с подозрением спросил Мартен.

Штольман отрицательно покачал головой.

— Ну и чудно! — удовлетворенно сказал помощник префекта. — Тогда это прекрасная новость. Я приду к вам завтра, и мы всё обсудим.

— А сейчас мы едем домой! — непререкаемым тоном сказала Анна.

Возражений не последовало. Спорить с такой интонацией у мужчин желания не возникло

Дома

Очередное испытание ждало Штольмана на подступах к дому. Переволновавшиеся мадам Агнес и Мари ждали Анну и Якова даже не дома, а на крыльце, взволнованно переговариваясь, сидя на веранде, смешно и трогательно выглядывая из-за пышного развесистого плюща, увивающего перила. Повариха так и не ушла к себе, а оставаться в особняке сил не было: казалось, что случится что-то непоправимое. Увидев, что хозяева дома вернулись живыми и невредимыми, женщины радостно загалдели. Через минуту оживление сменилось причитаниями, потому что они увидели, что Штольман бледен до зелени, совершенно измотан и едва держится на ногах. Его немедленно провели внутрь, где он опустился на банкетку и смирился с тем, что на несколько дней он превратится в не имеющего права голоса пациента, с которым будут проводить все положенные случаем манипуляции без его на то позволения.

Надо сказать, что он уже был согласен на то, чтобы выполнить все предписания врача. Организм говорил ему, что он исчерпал всю удачу, отмеренную ему на это расследование, и теперь пора притормозить. Так плохо ему давно не было. Вспоминались первые дни после дуэли с Клюевым, когда любое движение отзывалось опоясывающей болью и тошнотой. Кроме того порошок, который дала ему Аня, явно был со снотворным эффектом, потому что глаза сами собой закрывались и банкетка уже казалась ему вполне подходящим местом, чтобы прилечь. Голова кружилась, но уже не так сильно, как на фабрике. Яков прислонился к стене и с облегчением вздохнул. Ну вот, можно теперь и расслабиться. Всё закончилось.

— И если господин Штольман надумает куда-то выйти, — донеслось до него, будто сквозь дымку, — то я вам разрешаю использовать любые методы, чтобы его остановить!

Яков изумленно поднял брови, но сил открыть глаза у него не было. Мари и мадам Агнес в этот момент с сомнением на него смотрели, примериваясь, как они будут его останавливать, но в конце концов одновременно кивнули, сурово поджав губы. Надо, значит, надо! Ишь, что удумал — в одиночку бандитов ловить и госпожу Анну пугать! Нет уж, пусть теперь дома сидит и выздоравливает! Мадам Агнес ушла, почти успокоенная, но решила проверить, как поживает её сын, который недавно женился и отселился от них с отцом. Времена сейчас неспокойные, а работают они с женой допоздна — как бы чего не вышло! Нужно во всем удостовериться! Аня осмотрела полуспящего Якова и уперла руки в бока. Нет, так нельзя. Нужно смыть с него всю гадость, а одежду отдать в стирку. Только потом можно идти в постель. Здоровый сон — половина лекарства! Она решительно потрясла Штольмана за плечо, и тот нехотя открыл глаза. Проигнорировать её просьбу, пусть и высказанную таким образом, он не мог.

— Яша, пойдём наверх, — потянула Анна его за руку. — Помоги мне!

Он послушно поднялся и пошёл за ней, не разбирая дороги, но послушно идя следом. Аня затолкала его в душ, стащила с него костюм, усадила в ванну, включила воду и отдала одежду Мари, которую после этого отпустила спать — она и сама справится. Она вытерла Якова и довела его до кровати, в которую он рухнул и моментально заснул. Аня некоторое время стояла над ним, рассматривая влажные колечки волос на его затылке, а потом вздохнула. Честно говоря, она и сама чувствовала себя так, будто пробежала марафон и почти не смогла дышать в конце, а теперь воздух понемногу возвращался в её легкие. Было радостно и отчасти больно, но по крайней мере они вместе, они не потеряли друг друга и боль эта не была болью отчаяния. Это была скорее боль, сравнимая с той, которую испытывает онемевшая конечность, в которую вновь вливается свежая кровь. Её сердце, замершее на несколько часов, снова билось в обычном ритме, сбрасывая напряжение и избавляясь от страха.

Анна через силу разделась. Ей казалось, что руки у неё тяжелые и не слушаются её. Приняла душ, долго стоя под теплыми струйками, заплела косу, расчесавшись перед зеркалом, и залезла под одеяло, крепко прижавшись к Якову. Она знала, что завтра у них будет тяжелый разговор, но сейчас ей просто хотелось почувствовать его рядом. Ощущая теплую кожу его плеча у щеки, она улыбнулась и заснула.

Сны

Разумеется, поспать Анне не удалось. Слишком уж она переволновалась за предыдущие несколько часов, и теперь даже во сне покоя ей не было. Снилась ей какая-то ерунда, она морщилась и пыталась отвернуться от увиденного. Вскоре нелепица сменилась идиллической пасторальной картинкой. Она сама, Штольман, двое подростков, двое детей и младенец у неё на руках стояли на берегу речки и рассматривали растянувшиеся до самого горизонта ряды виноградной лозы, тяжело клонившейся к земле из-за налитых гроздьев. Ане не удалось рассмотреть место, где они находились, но почему-то она была уверена, что этот виноградник связан с её родителями. Очень странно, каким это образом в их Затонск перебрались знатоки выращивания винограда? Удивительно. А дети? Неужели всё это их с Яковом? Вот это да!

— Я не буду первым, — заметил кудрявый мальчик, которого Анна уже видела раньше. — Хотя нет, я, конечно, буду первым, но не до конца. Это смотря как на это посмотреть!

Аня удивилась. Какой говорливый! И так смешно рассуждает! Он понравился ей, на душе стало тепло.

— А дядя, которого убили, вообще ничего не знал, — продолжал мальчик. — Хотя ему было бы все равно. Ему вообще ни до кого не было дела. Он всю жизнь видел только себя.

— А кто же?.. — спросила было Аня, желая узнать, что ещё кудрявый малыш может сказать про смерть Кормье. Ей почему-то казалось, что он знает обо всём, что произошло на фабрике.

— Не волнуйся, — покачал головой ребенок, будто говоря ей, что еще рано. — С тем, кого ты любишь, все будет в порядке. Я очень рад. Я рад, что он не такой, как тот дядя, которого убили.

Мальчик весело помахал Анне ручкой и убежал обратно к ней самой из картинки у виноградника, схватился за её ладонь и прижался к ней щекой.

Можно было бы умилиться, но полюбоваться умиротворяющим образом большой семьи Ане не довелось. Она вдруг оказалась в темной каморке, где рыдающая женщина с всклокоченными волосами пыталась разжечь в камельке огонь. Недалеко от неё — комната была, честно говоря, совсем небольшая, поэтому всё вокруг было неподалеку — плакал в колыбельке младенец. Окно было покрыто тонким узором инея, а изо рта младенца вылетала струйка пара — в комнатушке явно было не тепло. Рядом с Аней появился Кормье и печально посмотрел на женщину, которой удалось развести огонь при помощи старой книги — топить больше им было нечем.

— Я ведь не предполагал даже, — сказал он, и Аня услышала в его голосе недоумение. — Я ведь не знал, что Тереза закончит так. В молодости мне вообще все казалось предельно ясным. Я ведь не давал никаких надежд. В родном городе я больше не был и ничего не знал. Думаю, что и хорошо, что не знал. Сделать бы я ничего в любом случае не смог.

— Почему? — спросила Аня, сердце которой обливалось кровью оттого, что женщина перед ней пыталась успокоить ребенка, прижав его к себе и тихонько покачивая.

— Потому что это было не в моих интересах, — равнодушно пожал плечами Кормье. — Мне это было не нужно.

Он пропал, а перед Аниными глазами завертелись картинки, сменяя одну другой с головокружительной скоростью. С каждым мгновением Анне становилось тяжелее дышать и делалось хуже. Всё потому, что она не понаслышке знала, что такое доброжелательное отношение безгрешного общества к тому, кто оступился, в маленьком городе. Что иногда идти, смотря прямо перед собой и не опуская взгляд, очень трудно, почти невозможно. «Блудница! Потаскуха! Продажная девка!» — летело в женщину с младенцем со всех сторон. Собственный отец поднял на неё руку. Женщины чуть ли не плевали ей вслед и старались увести мужей подальше от неё. Ей оставалось только крепче сжимать руки на свертке с ребенком и кусать губы, когда идешь по улице. Невыносимо!

Аня заметалась на кровати, не в силах больше выносить острую тоску и ненависть, которая окутала её во сне. С криком она села на постели и оказалась в объятиях Штольмана, который проснулся, когда она завозилась рядом.

Вопрос и ответ

— Ш-ш-ш, — приговаривал Штольман, поглаживая дрожащую Анну. Он терпеть не мог её кошмары! Вчера он не был способен нормально соображать, иначе подумал бы о том, что после всего пережитого ночь для неё однозначно не будет спокойной. Острое чувство вины вспыхнуло внутри, и он крепче прижал её к себе. Анна затихла, обняв его за плечо, и глубоко дышала, обдавая горячим, отчего-то сладковатым дыханием его шею. Она пахла именно сладко, этого аромата Яков не мог припомнить. Аня предпочитала сейчас лимонную вербену, тонкий и кисловато-нежный аромат, поэтому корица и ваниль стали для него неожиданностью. Он принюхался и с досадой обнаружил, что нос его подводит: аромат ощущался совсем слабо и безвкусно, что ли. Неужели вчерашняя гадость так на него подействовала? Ужасно! Теперь родной Анин запах ему недоступен!

Яков поцеловал Анну в плечо, вдыхая как можно глубже, и огорченно понял, что его предположение подтвердилось. Все было не так! Еще один поцелуй, и ещё один. Нет, всё не так плохо — знакомая, ставшая почти привычной волна тепла, желания и нежности, возникающая каждый раз, когда она оказывалась в его объятьях, никуда не делась.

— Подожди! — попросила Анна, прижимаясь губами к его ключице. — Еще рано! Хотя бы пару дней нужно поберечься! Метанол очень неприятная штука!

Штольман был бы рад возразить, но он и в самом деле чувствовал, что сегодня встать с постели ему будет весьма нелегко. Да и Аня вряд ли позволит ему понукать собственное тело на свершение подвигов. И он подчинится. Она и так переволновалась вчера, не стоит её волновать еще больше. Кроме того, он вспомнил, как она раздавала указания мадам Агнес и Мари. Против него организовали женский заговор, и противостоять ему будет сложно.

Яков вздохнул, чувствуя в горле странную сухость, идущую чуть ли не до легких. Глаза еще щипало, но они по крайней мере уже не так слезились. Он перевернулся на спину, увлекая Анну за собой, и она немедленно привалилась к его плечу, обняв сверху для надежности, а потом сделала то, что всегда сбивало его с ног — задала совершенно обескураживающий и неожиданный вопрос.

— Если у нас будет пятеро детей, что ты будешь делать? — спросила она и замерла, ожидая его ответа.

Штольман открыл рот и посмотрел на Анину пушистую макушку, которая выглядела невинной и не предвещающей подобных сентенций. Он уже хотел было ответить ей, но вдруг понял, что просто не знает что.

Пятеро детей?! Боже, отчего вообще она завела эту тему? Он и об одном ребенке думал с дикой и временами не дающей ему спать по ночам смесью надежды, предвкушения и страха (какой из него отец с таким нравом, неустойчивым положением их с Анной брака и его неумением общаться с детьми?!), а тут целых пятеро! Это ведь немыслимо! Сердце вдруг пропустило удар, потому что ему вспомнились сны, которые спасали его и одновременно мучили несбыточностью в стенах его тюремной камеры. В этих то ли сновидениях, то ли лихорадочных мечтаниях его тоже окружали дети, плотным кольцом радости и ощущения счастья защищая его от холода и боли заточения. Их было много, и они все были его, это было несомненно. Странное ощущение, отчасти болезненное. Ты сам отражаешься в другом существе, маленьком и нежном еще, видишь, как он формируется, как неосознанно копирует твои привычки и отношение к миру, как живет, любит и смеется. Будто твое собственное сердце отныне бьется не в твоей груди, а ходит отдельно от тебя, сжимаясь, волнуясь и тоскуя. Как же решиться делить его на пять частей?!

Но ведь в их детях будет не только он сам, но и Аня! В них он увидит её и от этого полюбит их еще сильнее, замечая родные черты, жесты и смешинки в глазах. Еще ему мерещились толстый кот и маленькая юркая собачонка, вносящие в обстановку гвалт и веселье. Дом, камин, книги, ёлка и подарки на Рождество. Обстоятельные беседы, смешные словечки, шалости и лукавые мордашки. Уже сейчас он жаждал этого, жаждал изо всех сил, несмотря на страхи и сомнения. Нет, все будет хорошо! Они со всем справятся, пусть даже детей будет не пять, а двенадцать!

— Буду любить их и защищать, конечно, — сказал Штольман, погладив Аню по тонкому запястью.

Аня улыбнулась — он почувствовал это кожей плеча — а потом вздохнула.

— А вот Кормье своего ребенка бросил, — сказала она, поднимая взгляд на Якова. — Он скорее всего и вовсе не знал о нем, но мать его ребенка пережила много горя, когда осталась одна после отъезда Кормье из своего родного города. Думаю, что это имеет отношение к его убийству.

Утренний визит

Штольман задумчиво постукивал по столу, стараясь не слишком выдавать свою осведомленность о том, что в доме против него развернулась масштабная военная женская кампания. Мадам Агнес и Мари всячески за ним ухаживали, стараясь облегчить его состояние, но обе сурово поджимали губы, посматривали на него с подозрением и ловили каждый Анин жест или выражение лица, пытаясь понять, как она себя чувствует. То есть их преференции были очевидны: его они уважали и заботились о нём, а вот Аню просто боготворили. Яков усмехнулся про себя. Он и сам сделал бы подобный выбор. Суровый господин, которому недостает солидности по мнению их прислуги, и который занимается сомнительным делом, или его энергичная, прекрасная жена, которая для каждого найдёт ласковое слово и возможность помочь? Ответ очевиден.

Сейчас этот женский молчаливый заговор его смешил отчасти, очень уж неодобрительно мадам Агнес качала головой, когда принесла ему поднос с завтраком и увидела, что он всё же встал с кровати и добрался до стола. Он отказывался есть в постели. Не инвалид же он в самом деле! И ничего с ним не будет, если он сядет на стул, а не останется возлежать на мягких подушках, как какой-то падишах. Сказал и немедленно воплотил в жизнь, о чем пожалел уже через пару шагов, но виду не показал и под взволнованным Аниным взглядом дошёл до своего рабочего стола, где плюхнулся на стул и постарался сделать вид, что сердце у него не колотится, как сумасшедшее, а под ложечкой у него не сосет противно и гадко. Аня закатила глаза и сердито прошествовала вниз, решив, что не будет вмешиваться, если ему так хочется доказать всему миру, что вчерашнее происшествие прошло для него без последствий. Откровенно говоря, Яков хотел доказать это в первую очередь самой Ане, но, кажется, добился обратного эффекта.

Она была сердита на него, он это чувствовал, и это странным образом разбивало ему сердце. Он отвык от этого состояния, уверился, что этот этап остался позади, что ничего больше не станет между ними, а теперь он снова чувствовал колючие ниточки обиды, которые тянулись от неё к нему. Внешне это никак не проявлялось, но Штольман всё прекрасно видел.

— Аня, ты на меня злишься? — спросил он, когда покончил со всеми положенными ему доктором Стивенсом порошками и пилюлями и отставил пустой стакан в сторону.

— Немного, — призналась Аня, не поднимая глаз от тарелки с тостами.

— Почему? — подтверждение его умозаключений царапнуло по сердцу.

— Ты ведь знал, что так может случиться, — сказала она кусочку масла, плавившемуся на горячем хлебе. — Знал и всё равно пошел туда.

— Не знал, — покачал головой Яков.

— Но предполагал, — так же спокойно заметила Анна.

— Да, — был вынужден сознаться Штольман. Конечно, он предполагал, что там не все так гладко, что всякое может случиться. Время поджимало, иначе он не стал бы так спешить.

— Поэтому я сержусь, — Анна наконец посмотрела на него. — Ты пошел туда один, а я осталась здесь в неизвестности, совершенно не зная, где тебя искать и как тебе помочь. Это… ужасное ощущение. Не заставляй меня, пожалуйста, больше это чувствовать!

Яков замер, не в силах отвести взгляда от её отчаянных, болезненных и страшных глаз. Господи! Он ведь должен был подумать об этом раньше! Нельзя, нельзя было идти туда и не сказать ей, что именно он собирался делать! Нельзя было оставлять её в в таком положении, ведь она сама сказала ему когда-то, что это было самое ужасное тогда, пять лет назад, — быть бессильной что-либо сделать и не знать, что с ним случилось. И он снова вернул её обратно — в пропасть неизвестности, в бездну страдания.

— Аня, — прошептал он, но договорить не смог. В дверь постучали. Вошла Мари и сказала, что прибыл господин помощник префекта.

— Проси, — сказал Штольман, осознавая, что сейчас они не сумеют нормально поговорить.

— Я всё понимаю, — сказала Аня, которая, разумеется, прочитала все его мысли. — Мы вернёмся к этому разговору, когда останемся одни.

— Да, — согласился Яков, который ругал себя последними словами. Отчасти его участь облегчало его плохое самочувствие, но душевных терзаний оно не заглушало.

— И если ты думаешь, что я не вижу иронии происходящего, — вдруг добавила Анна, заставив себя улыбнуться, — то ты глубоко ошибаешься. Ведь именно ты всегда пенял мне за мои неосмотрительность и безрассудство. Что же, теперь многое видится мне совсем в ином свете.

Яков против воли усмехнулся, а потом посерьёзнел. Нет, не таким образом он хотел, чтобы Анна поняла, как заставляла его волноваться!

Дверь снова открылась и вошёл немного помятый — ночь была тяжёлой, а утром он ездил на доклад к префекту — Поль Мартен.

— Всем добрейшего утра! — провозгласил он с порога. — У меня столько разнообразных новостей, что я даже не знаю, с чего начать

Новости

Поль скептически посматривал на Штольмана и с трудом удерживался от хмыканья. Краше в гроб кладут, так, кажется, говорят в России? Яков как-то поделился этой народной мудростью с другом, и он запомнил яркий образ. Вот и сейчас Штольман не радовал его восковым оттенком кожи, капельками пота на висках и красными белками глаз. Но сидит ведь, упрямый чёрт! Сидит и делает вид, что все нормально, хотя явно мечтает об одном — вернуться в постель и перестать изображать из себя героя. Собственно говоря Поль подозревал, что как только он уйдёт, Анна не даст своему мужу дальше показывать характер, а самолично вернет его на подобающее ему место дислокации, очень уж сурово, но тревожно она на него смотрела. Мартен всё же позволил себе на секунду улыбнуться: он никогда не мог предположить, что найдётся кто-то, кто Жаку сможет навязать свою волю, а уж тем более, что его друг добровольно и даже с воодушевлением на это согласится. Чудны дела твои, Господи! Ну что же, он по крайней мере может сказать, что видел в своей жизни чудеса.

Аня, разумеется, не оставила Поля своей заботой и не дала ему вещать с порога после тяжелой ночи, а усадила его за стол и велела принести полноценный завтрак и полный кофейник обжигающе горячего кофе. Штольман с завистью смотрел на довольного друга. Ему кофе был противопоказан еще минимум дня на четыре, о чём Аня совершенно недвусмысленно ему сказала. Оставалось только вздыхать и развивать такую полезную добродетель, как терпение: запахи были приглушенными, но аромат кофе всё равно дразнил рецепторы.

— Ну что же, — сказал Поль, покончив с завтраком и приступив к официальной части визита, — ты, дорогой мой Жак, по твоей поразительной привычке пришел на место, взял самую длинную палку, ткнул в первое попавшееся место и разворошил осиное гнездо. Я подумываю снабдить тебя особой должностью и пустить в свободное плаванье по городам нашей милой сердцу Франции. Столько всего интересного обнаружится, я полагаю. Я уже и бумагу соответственную префекту составил.

Поль балагурил от души, радуясь, что с его другом всё относительно хорошо. Яков укоризненно посмотрел на него, и даже Аня улыбнулась, представив Штольмана в роли инспектора, который сходу разоблачает недобросовестных чиновников и подпольные преступные организации. А что, это идея! Причем идея перспективная.

— Министерство с утра стоит на ушах, началась пока не слишком активная, но уже ощутимая грызня за влияние. К премьеру выстроилась очередь. Господа из кабинета жаждут или выторговать себе индульгенцию, или поскорее накапать на ближнего своего.

— Но вы успели первыми, — утвердительно сказал Яков, который был прекрасно осведомлен о дипломатически-политических талантах своего друга. В умении лавировать, предвидеть и просчитывать наперед ему не было равных, иначе на должности помощника префекта столько лет ему было бы не продержаться.

— Разумеется, — не без некоторого бахвальства согласился Поль. — Премьер-министр еще в пять утра знал все самолично от господина префекта и смог сделать соответствующие выводы. Цепочку размотают до конца, и многие стулья уже шатаются под своими владельцами.

Поведав о системе махинаций в налоговой сфере и политических играх, Мартен рассказал о том, как сработали его ребята. Инспектор и его команда работали всю ночь, допрашивая Шабо, его подельников и изучая документы, изъятые из кабинета Кормье.

— Обнаружилось, что его финансовое положение категорически не соответствует тому образу, который рисовало себе общество. У Кормье несколько месяцев назад не просто нулевая прибыль, а уход в минус. Счета пусты, дом заложен. Бумаги, отражающие реальное положение вещей, были спрятаны в сейфе. В следующем месяце у покойного банально не было бы денег, чтобы оплатить счета.

— Поэтому он решил использовать белый фосфор? — спросила Аня. — Насколько я понимаю, это минимизирует затраты.

— Именно так, — кивнул Поль. — Большие партии белого фосфора были поставлены на фабрику теми, кто арендовал у Кормье склад. Это был, так сказать, приятный бонус.

— А что с Матильдой Тибо? — поинтересовался Яков, которого снова потянуло в сон. Чертово лекарство!

— Её встретили на вокзале в Гавре сегодня утром, — ухмыльнулся Поль. — Она уже едет к нам в сопровождении двух прекрасных местных полицейских. Думаю, ей понравится соседство.

— Они будут здесь ночью? — уточнил Штольман.

— Да! — сказал Мартен, с тревогой оглядывая друга. Он, кажется, едва держался. Ему явно требовалась помощь. — Я, пожалуй, пойду. Дел, откровенно говоря, невпроворот!

Он уже поднялся, понимая, что и так злоупотребил гостеприимством этого прекрасного дома, но тут Яков произнес:

— Подожди, Поль. Есть пару моментов, которые я хотел бы прояснить. И еще пару вещей, которые нужно сделать.

Просьба о разговоре

Интересно, когда создавали человека, его специально наградили таким телом, чтобы во время немощи и болезни он учился смирять свой нрав и понимать, что не все в этом мире зависит от него? Такие мысли осаждали Штольмана, пока он лежал в постели, глядя в потолок. Аня ушла вниз, убедившись, что он уснул и лекарства действуют. Спустя полчаса Яков проснулся оттого, что его мутило. Анна говорила, что организм будет сейчас избавляться от яда, поэтому такое будет случаться время от времени. Ощущения были премерзкие, но Штольман решил, что не будет никого беспокоить, а просто переждет это состояние. Он умел убеждать своё тело, что все не так плохо, как тому казалось. Еще Яков снова ощущал, что в груди зарождается это саднящее и жутко раздражающее его чувство, предшествующее приступу кашля, который долгое время его мучил. Нет, не хватало еще снова вернуться к началу, когда Аня потчевала его травяными отварами и растирала барсучьим жиром. Вспомнив пыл Марии Тимофеевны, которая была самолично готова изловить всех медведей в Затонске, чтобы не дать Штольману погибнуть от мерещащейся ей чахотки, Яков поморщился. Нет, никакого кашля! Хватит с него! Второй раз такой заботы он может и не пережить!

Тошнота прошла, и Штольман подумал, что современные лекарства творят чудеса. В заточении таких привилегий у него не было, и на все жалобы у тамошних врачей было два средства: касторовое масло и хина. Болеть там было себе дороже, поэтому Яков, который и без того не любил поддаваться немощи, воспретил себе выказывать слабость. В большинстве случаев у него получалось. Дома, а Штольман уже с удивлением обнаружил, что привык называть и считать особняк на улице Ришард домом, болеть было не в пример легче. Анина забота была всеобъемлющей и в голову обласканного её вниманием Якова нет-нет да заползала мысль, что нужно подольше оставаться в постели и насладиться этим временем сполна. Нет, нет! Он и так виноват перед ней, нечего теперь заставлять её лишний раз волноваться. Как же он не подумал о том, что теперь все должно стать по-другому и для него тоже? Да вы ведь, Яков Платонович, говорили о том, что Анна не думает о том, к чему могут привести её необдуманные поступки, а сами что же?

И если поступки Ани можно было объяснить молодостью и порывистостью натуры, то вы-то, вы-то куда? В молодости и в порывистости вас заподозрить сложно. Не привыкли вы, господин частный сыщик, до сих пор не привыкли, что отныне вам отчитываться не только перед собой! О безопасности Анны Викторовны вы думаете всегда, а вот о том, каково ей будет, случись с вами что, вы и не помыслили! А ведь все поменялось! Только пару часов назад они говорили о детях, а женщина с детьми на руках всегда оказывается в зависимом положении. Что же Аня будет делать, если он так неосмотрительно будет поступать в будущем? Нет, нет, нужно положительно всё менять. Всё перестраивать! Да! Они научатся, научатся обязательно! И ни один из них не будет больше страдать. По крайней мере по их собственной вине.

Немного позволив себе помечтать об их будущих с Аней детях, Штольман переключился на Кормье. Анна говорила, что убитый уехал из города, не зная о том, что его любовница беременна. Тем не менее эта женщина, судя по виду, была из приличной семьи и очень молоденькой. Значит, Кормье совершил двойную подлость: он завел заведомо никуда не ведущие отношения с невинной девушкой, а после оставил её на поругание обществу. Всё могло бы пройти гладко, если бы не последствия связи. Беременность, как и ребенка впоследствии, не скроешь. А путь матери незаконнорожденного ребенка, да и его самого впоследствии, весьма нелегок, особенно, если нет никакой поддержки со стороны виновника ситуации или родных. Н-да, именно поэтому Штольман попросил Поля отправить Перре в городок Траинель, откуда Кормье был родом. У того был целый список вопросов, которые ему следовало прояснить там, поэтому ранее завтрашнего обеда констебля можно было не ждать. Яков надеялся, что новые сведения достаточно прояснят ситуацию, чтобы можно было двигаться дальше.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату аккуратно заглянула Аня. Увидев, что Штольман не спит, она с тревогой распахнула створку и вошла в комнату.

— Со мной всё хорошо! — тут же уверил её Яков, который и в самом деле чувствовал себя не так паршиво, как полчаса назад.

— Хорошо, — ответила Анна, с подозрением посматривая на него. — Я отправила сообщения Франсису Ламонтаню и его невесте. Они скоро будут у нас.

— Замечательно, — кивнул Штольман.

— Я этого не одобряю, — поджала губы Аня, — но понимаю, что ты все равно будешь вести расследование, так пусть лучше тут, чем неизвестно где.

Яков улыбнулся и покивал. Анна вздохнула.

— Есть еще кое-что, — сказала она. — Этого я тем более не одобряю, но и тут ничего сделать не могу. Есть человек, который хочет с тобой поговорить.

— Кто это? — с интересом спросил Штольман.

— Валантен Кормье. Он тут уже полчаса. Не отходит от меня и требует, чтобы ты его выслушал.

Кто виноват?

Штольман разозлился, и тошнота немедленно подкатила к горлу. Он раздраженно приказал телу умолкнуть. Сейчас не время.

— Уже полчаса с тобой разговаривает?! — возмутился он. Нет, ему категорически нельзя болеть! Стоило ему проявить слабость, а его Аню уже осаждают духи! — Что ему надо?!

— Говорит, что многое теперь понимает и хочет с тобой поговорить, — вздохнула Аня, которой надоело слушать причитания призрака. Характер у Кормье был не сахар, что ни говори! Если ему не удавалось сразу добиться того, чего он хотел, то принимался ныть и манипулировать, стараясь заставить оппонента пойти ему навстречу.

— Многое понял? — все еще злился Яков. — Ну что же, самое время, чего уж там!

Аня повернула голову и поморщилась: дух воздел руки к потолку и принялся чуть ли не пафосно восклицать:

— Да, да! Я глупец, был глупцом! Был слеп, но теперь прозрел. Я всё сделал бы по-другому, будь у меня шанс! Но я не успел, не успел!

— Что там? — переспросил Яков, который внимательно наблюдал за лицом Анны.

— Сожаления о прошлом и укусы совести! — хмуро заметила Аня, которая сомневалась в искренности призрака. При жизни он не был душевным человеком, неужто за столь короткий срок изменился?

— Могу себе представить, — пробормотал Штольман, тоже не слишком верящий в подобные метаморфозы. — Ну что же, давай его послушаем. А потом пусть оставит тебя в покое!

— Разумеется, разумеется! — закивал весьма довольный Кормье. — Я все скажу, а потом уйду.

— Он согласен, — сказала Аня, которая вдруг почувствовала дикую усталость. Будто разом всё навалилось на неё. Даже голова закружилась. Она опустилась в кресло около кровати, стараясь не слишком волновать Якова.

— Чудесно! — взмыл под потолок призрак. — Я начну с самого главного — мне всегда не везло с женщинами!

Аня с изумлением уставилась на него. Это об этом он хотел поговорить?!

— Что он сказал? — спросил Штольман, который чувствовал дикое раздражение оттого, что не может сам слышать мёртвых и Ане приходится быть ретранслятором.

— Ему не везло с женщинами! — все еще изумленно сказала Аня, посмотрев на Якова.

— Да? — тоже удивился Штольман. — Вот это заявление.

— Всю мою жизнь мне не встречалось ни одной женщины, которую можно было бы взять замуж! — продолжал сетовать Кормье, не особенно обращая внимание на реакцию на его слова. — Одни сплошные дуры.

Аня поняла, что сей театр надолго, поэтому села поудобнее и постаралась не наговорить господину Кормье лишнего.

— Я был молод, — продолжал он. — Думал, что останусь в городе и продолжу дело отца, но потом понял, что все там непроходимые глупцы. Я ничего, ничего не смог бы там добиться и так и жил бы, как все, не поднимая головы из болота. Мне сделали великолепное предложение! Я уехал. Да, я не сказал ничего Лизетте, но что бы она сделала? Поехала со мной? Камнем на шее тянула бы меня вниз! Она ничего не хотела, только выйти замуж! Типичная провинциальная курица!

— Но вы тем не менее не погнушались завести с ней связь! — не выдержала Аня. Она вдруг вспомнила похожую историю, которая произошла в Затонске. У них всё закончилось гораздо хуже — опозоренная девушка скинулась в воду с обрыва во Вдовьем Яре, даже тела не нашли. Там течение страшное, даже опытные пловцы не решаются там купаться.

— Она не была против, — развел руками Кормье. — Да к тому же я в самом деле собирался с ней под венец. Нет там моей…

Тут призрак замер и вздохнул, горько покачав головой.

— Я нечестен, конечно. Нечестен и труслив. Будь я чуть более порядочен, умей я любить сильнее, задумайся я хоть немного о том, что творю, а главное, будь я чуть менее слеп, посмотри я по сторонам и послушай я, что мне говорят, и сейчас можно было бы всё исправить! Но я этого не сделал! Я снова оказался слеп и глух. И поэтому я потерпел крах. Во всем. Не ищите виновного в моей смерти. Это моя слепота! Я виноват сам.

Новый поворот

— Так вас убил ваш ребенок? — спросил Штольман, сумев продраться сквозь иносказания призрака Кормье, переданные Анной. Это была одна из основных версий, которые к этому моменту сложились у Якова.

— Меня убила собственная гордыня, — покачал головой призрак. — Не ищите моего убийцу. Человек, который меня убил, не заслуживает порицания. Только сострадания.

— Прекрасная идея, — оценил Яков, услышав ответ и снова начиная злиться. — Теперь уже поздно жать на тормоз, локомотив на всех парах несется в пропасть. Расследование не остановить.

Кормье несколько секунд помолчал, а потом сказал:

— Вам когда-нибудь давали второй шанс? Неожиданно, с размаху, когда вы совсем этого не ждали? Такой шанс, ухватившись за который вы могли бы повернуть жизнь на сто восемьдесят градусов и изменить все на свете?

Аня сглотнула. Ох, о вторых шансах она могла написать пособие в тридцати томах и, возможно, этого было бы мало. Пять лет были большим сроком, но она когда-то с радостью отдала бы еще столько за малую весточку о том, что Штольман жив, не говоря уж о том, чтобы увидеть его воочию. Она молча кивнула.

— Вы не упустили его? — спросил Кормье.

Нет, не упустила, но могла бы, подумала Анна. Всё висело на волоске. Еще немного непонимания, слепоты и баррикад на сердце, и ситуацию было бы уже не спасти! Господи, как хорошо, что они с Яковом все же сумели услышать друг друга!

— Нет, — наконец проговорила она. — Мы сумели всё исправить!

Штольман нахмурился, стараясь понять, о чём идет речь, очень уж лицо у Ани было болезненное. Что этот дух ей там вещает? Чем он расстроил её?

— Вам повезло, — серьезно ответил Кормье, рассматривая усталую хозяйку дома. — На самом деле повезло. Я своим шансом не воспользовался. Представьте себе, что неким велением судьбы вы бы узнали о том, что прошлое, оказывается, было к вам благосклонно. Что есть человек, который неизвестно по каким причинам всё еще любит вас. Что прошлое, которое ты оставил далеко позади, для этого человека и по сей день настоящее. И даже тот, кто должен ненавидеть вас с младых ногтей, питает насчет вас странные надежды. Я мог тогда остановиться. Я мог исправить если не всё, то многое. Но я этого не сделал. Моя гордыня, моё эго затмили мой разум. И я толкнул на преступление человека, который менее всего виновен в том, что случилось. Не ищите его, не ищите!

В этот раз призрак не стал дожидаться ответной реплики и исчез, совершенно подавленный, ведь никакое осознание собственных ошибок после смерти не поможет душе человека что-то изменить. Шанс Валантена Кормье был ему дан и был упущен.

Анна пересказала Штольману всё, что сказал ей призрак, и он задумался, рассматривая наметившиеся синяки под её глазами и бледную кожу. Она устала. Ей нужно прилечь.

— Нет, ты же знаешь, что сейчас не время, — улыбнулась Анна, которая почувствовала, что он думает. Его взгляд ощущался будто легкое поглаживание. — Когда уйдут наши посетители, я намереваюсь лечь и не двигаться до завтрашнего утра. Я едва держусь на ногах, если уж быть честной.

— Прости, — искренне сказал Яков, страшно сожалея, что снова ей приходится нелегко из-за него. — Я не должен был так поступать. Я, видишь ли, еще привык отвечать за себя только перед самим собой. Я слишком долго был один и еще не умею думать о ситуации и с твоей стороны. Но я научусь. Уже почти научился.

— Спасибо, — улыбнулась Аня. Эти «ещё» и «научусь» неожиданно принесли ей облегчение. Да, они оба учатся. И будущее время показывает, что впереди у них много возможностей, чтобы сделать всё правильно. — Я тоже учусь, как видишь.

— Вижу, — улыбнулся в ответ Штольман.

В дверь постучали. Мари принесла записку от Поля. Яков прочитал её, и брови его взлетели вверх. Срочной телеграммой полицейские, которые сопровождали Клотильду Мило, прислали следующую информацию: женщина созналась в убийстве Валантена Кормье и готова дать показания, как только приедет.

Прогнозы

— Давайте еще раз, — сказал Штольман, который чувствовал, что резервы сегодняшнего дня, отпущенные ему его организмом, почти иссякли. Он не спускался вниз и принял Франсиса Ламонтаня и его невесту в комнате рядом со спальней, но даже это простое перемещение вкупе с приведением в относительно божеский вид стоило ему неимоверных усилий. Чувствовать себя беспомощным, как котенок, Якову не нравилось. Нет, пора с этим заканчивать! — Вы вышли вот отсюда, а Надин встретили вот здесь.

— Именно так, — согласилась Флорин, которая хоть и не могла понять, зачем бледный до зелени сыщик за столом расспрашивает её в который раз о том, где они встретились с Кормье, куда потом пошли, что именно она заметила по дороге, куда дядя её жениха положил деньги, которые она ему передала. Но она видела, что это ему важно, поэтому послушно отвечала раз за разом, рассматривая лицо Якова, когда тот задумчиво постукивал по столешнице, изучая карту. Он ей напоминал сейчас бигля, который жил у её дяди в поместье. Собака была жизнелюбива и отчасти дурашлива, но стоило ей почуять добычу, все менялось в мгновение ока: она неутомимо бежала вперед до тех пор, пока не достигала цели.

— А вы, господин Ламонтань, — спросил Штольман, — о чем разговаривали с вашим дядей в последнюю неделю? По нашим сведениям вы встречались каждый день, и ваши беседы в его кабинете не отличались мирным течением.

Флорин ахнула и посмотрела на мужчину.

— Зачем ты к нему ходил? — воскликнула девушка, разволновавшись до дрожи в руках. — Он ведь чудовище! Он мог что угодно с тобой сделать!

— Глупости! — отверг такое предположение Франсис, тем не менее с тревогой посматривая на невесту. — Я ведь не мальчик! Я должен был это сделать!

— Что именно, господин Ламонтань? — спросил Яков снова, чувствуя, что глаза начинают слезиться.

Франсис покраснел, немного досадливо дернул подбородком.

— Я должен был решить некоторые финансовые вопросы, — виновато покосившись на невесту, ответил он. — У матери для меня была выделена доля наследства, которой распоряжался дядя до моего совершеннолетия. Она полагается мне по закону. Я приходил к нему, чтобы разобраться с этим вопросом.

— Полагаю, что вы ничего не добились, — сказал Штольман.

— Нет, — усмехнулся Франсис. — Пришлось бы идти в суд, чтобы получить эти деньги.

— Но зачем, Франсис? Зачем? — вскочила с места Флорин.

— Потому что это необходимо, — улыбнулся Ламонтань. — Моих денег хватит на жизнь, но пока я все перестрою — а я обязательно выстрою всё так, чтобы мы ни в чем не нуждались — пройдёт немало времени. У тебя школа, ты ведь не сможешь оставить детей и учителей без поддержки, значит, понадобится много денег. Я должен был что-то делать. И ведь это мои деньги! Они остались от матери! Я не требовал ничего сверх того!

— Ох, Франсис, — качала головой девушка, прижимая руки к груди.

— А сейчас ты и вовсе осталась без своих сбережений! — с сожалением добавил Ламонтань. — Это было необдуманно! Тебе нужно было рассказать мне! Не стоило жертвовать ими ради меня!

— Мы вернем ваши деньги! — сказал Штольман, все еще рассматривая карту и слушая разговор влюбленных вполуха. — Я думаю, что я знаю, где они сейчас.

— Неужели? — изумился Франсис. Вот это хватка у этого сыщика! Потрясающе! Аня улыбнулась. Интонация у молодого человека была точь-в-точь, как у неё на заре их отношений с Яковом. Да что там — и сейчас она так же на него смотрит и восхищается им вот в такие моменты. Но стоит заканчивать эту встречу. Пора было пить лекарства и заставлять Штольмана вернуться в постель. Это будет посложнее корриды, про которую она недавно читала. Что там разъярённый бык по сравнению с упрямым сыщиком средних лет, который все эти годы тренировал в себе стойкость и несгибаемость!

— Да, я почти в этом уверен! — сказал Яков, поднимая голову от чертежей перед ним. — Как, впрочем, и в том, кто убил господина Кормье. Завтра всё разрешится, я полагаю.

Действенные меры

Аня была непреклонна и после ухода Франсиса и его невесты вернула Штольмана в постель, чему он был втайне рад, хотя и выразил некоторую долю недовольства. Мадам Агнес принесла бульон и подсушенный хлеб, и Яков обнаружил, что голоден несмотря на то, что его всё утро тошнило. Он поел, Анна вновь заставила его выпить лекарства, а после надела свободное домашнее платье, расслабила тугой пучок — виски ломило с самого утра — и, усевшись в кресло рядом с постелью, принялась читать Якову недавно вышедшую «Машину времени» Герберта Уэлса. Микстура уже действовала, и сквозь наползающую дрёму мир будущего и путешествие по эпохам казались ему реальными. Он сам отправился к элоям, сам видел, до каких низов может дойти человек без моральных ориентиров, сам видел зарождение и гибель Земли. Сны, которые снились ему, были яркими, красочными и приносящими спокойствие, как ни странно.

Штольман проснулся часа в три ночи со странным ощущением. Он не понимал, плохо ему или хорошо. Вся кожа горела, горло странно саднило, но голова была ясной и тошноты больше не было. Аня спала рядом, в этот раз не прижавшись к нему, но всё равно положив руку на его локоть, будто проверяя во сне, что он в порядке и не убежал от постельного режима, как только ему полегчало. Яков легонько погладил Анино запястье, и она немедленно зашевелилась, готовясь проснуться, поэтому он затих, не желая нарушать её сон. Ночь сегодня была жаркая, одно окно они оставили открытым. Ветерок шевелил штору, давая Штольману возможность рассмотреть лицо любимой женщины. Очень красивая. Нежное, почти ангельское лицо. Ему вдруг показалось, что он все еще спит. Думал ли даже полгода назад, что будет вот так лежать рядом с ней и иметь возможность глядеть на неё, когда ему того захочется? Надеялся, но заставлял себя оглядываться на реальность, которая была не слишком радужной.

Штольман вспомнил о словах Кормье. Второй шанс много лет спустя, который дает небо, чтобы ты что-то понял. Пожалуй, он свой не упустил. Это было сложно, почти невозможно, но они с Аней сумели услышать, понять и поверить друг в друга. А Валантен Кормье самолично отказался от того, что предлагала ему судьба. Отказался с открытыми глазами. Почему? За годы жизни так и не научился отделять зерна от плевел? Поставил свою гордыню выше всего остального? А смог бы он сам поступить иначе в подобном случае? Штольман искренне надеялся, что сумел бы. Проблема покойного была в том, что он не видел в себе недостатков, а если и видел, то не считал нужным с ними бороться. Яков же полагал, что характер у него дрянной, а душевные качества требуют ежедневного контроля, поэтому с самого раннего возраста фигурально выкручивал себе руки, пытаясь уместить вулканы, ураганы и цунами собственного нрава сначала под учебную форму, а после под модный сюртук. Даже сейчас, когда ему уже было слегка за сорок, лава, пенные волны и порывистый ветер нет-нет да и напрочь отрывали пуговицы с льняного пиджака и выплескивались наружу, доставляя окружающим немало неприятных минут. Раз уж так случалось, то Штольман считал своим долгом с такими порывами бороться, а не пускать все на самотек. Поэтому он, пожалуй, не стал бы прятать голову в песок и крепко задумался над тем, зачем ему дается шанс исправить что-то из прошлого.

Промаявшись час без сна, Яков снова заснул, а, проснувшись утром, обнаружил уже одетую и взвинченную Анну, которая с тревогой смотрела на него.

— Доброе утро, — прохрипел он, обнаружив, что голос почти пропал. — Что случилось?

— Яша, у тебя жар, — взволнованно сказала Аня и положила руку ему на лоб. — Я проснулась оттого, что ты был просто как печка.

— Я не чувствую себя плохо, — заметил Штольман шёпотом, прислушавшись к себе.

— Сейчас уже лучше, — согласилась Анна, — но жар еще есть.

— Так почему ты так тревожишься? — спросил Яков, который прекрасно помнил, что она ожидала такой реакции его организма на отравление.

— Потому что еще в семь утра приходил Перре, который вернулся из поездки с новостями, — вздохнула она, — но его я отправила домой. Он придет примерно через час. А еще внизу Поль, инспектор Годен, сержант, два констебля и Клотильда Мило, которую доставили к нам сразу с вокзала. Поль сказал, что ты бы не захотел пропустить её допрос, поэтому он пройдёт здесь!

— Правильно сказал, — кивнул Яков, немедленно взбодрившись. — Давно они ждут?

— Двадцать минут, — обреченно сказала Анна, которая, собственно, и не ожидала другого ответа, но втайне на него надеялась. — Всем подали кофе, рогалики с конфитюром и масло.

— Великолепно, — оценил Штольман, эффект чего, впрочем, был смазан из-за хрипящего горла. — Мне нужно умыться и одеться!

— Я уже приготовила тебе костюм, — снова вздохнула Аня, вставая с края кровати. Интересно, что должно произойти, чтобы удержать Якова в постели? Травма головы и отравление метанолом не сработали. Нужно подумать о более действенных методах!

Блюдо, которое подают холодным

Аня улыбалась Полю, но делала это так напряженно, что не думала, что может кого-то обмануть. Штольман перешел в активную фазу восстановления, когда мозг понял, что можно все силы бросать на борьбу с ядом, а организм начал преподносить сюрпризы, говоря о том, что он тут болеет, так что лежи и выздоравливай, нечего энергию на что-то другое тратить! Слабость, жар, воспаленные глаза и горло тем не менее не остановили Якова, и он спустился вниз, хотя стоило это ему неимоверных усилий. Вот Анна и старалась не показать, что гости в доме им сейчас не особенно нужны, но получалось это не слишком хорошо. Впрочем, началась стандартная полицейская рутина, и на неё внимания почти не обращали, поэтому она уселась у окна, откуда ей хорошо был виден Штольман, и принялась следить за происходящим.

Госпожа Клотильда Мило оказалась во всех смыслах шикарной дамой. Платье на ней стоило, как половина особняка на улице Ришард, а украшения еще дороже. Ей было немного за сорок, но лицо почти не тронуло увядание. Породистые, крупные черты с явной примесью испанской крови, тяжёлые волны волос, уложенные так, чтобы подчеркнуть красоту женщины, блестящие темные глаза. Она была без преувеличения красива. Однако выражение лица у госпожи Мило было такое, что сразу становилось понятно, почему она после смерти супруга смогла принять на себя управление всех оставшихся после него фабрик и магазинов и остаться на плаву. С ней лучше было не шутить, подумала Аня. Такая проглотит, не пережевывая, и не поморщится даже. Она встретилась с задержанной глазами и задержала дыхание. Сталь, несгибаемая и бескомпромиссная, помноженная на фанатичный огонек в глубине и припорошенная некой долей горечи. Довольно страшное зрелище.

— Госпожа Мило, — начал инспектор Годен, когда один из сержантов уселся за стол, готовый вести протокол допроса, а все вокруг устроились на своих местах. — Вчера Валантен Кормье был найден убитым. Вчера рано утром вы встречались с ним на его фабрике, а после отправились в Гавр, едва вернувшись домой. Это уже наводит полицию на подозрения. В поезде, в котором вы возвращались в Париж в сопровождении полицейских, вы сделали признание о том, что именно вы убили Кормье. Это так?

Клотильда то ли фыркнула, то ли резко вздохнула, а потом вздернула голову и сказала:

— Совершенно верно. Именно я уничтожила Валантена Кормье. И не жалею об этом.

Голос у неё оказался под стать внешности — глубокий, низкий и бархатный. Штольман наклонил голову вбок. Интересная формулировка.

— Вы расскажете сами? — поинтересовался инспектор. — Или нам нужно задавать вопросы?

— Я всё сделаю сама, — оборвала его Мило, сверкнув глазами. — Как, впрочем, и всё в своей жизни!

Она сурово поджала губы, собираясь с мыслями, а потом заговорила, с этого момента не прерываясь ни на секунду:

— Когда-то давно Валантен Кормье преподал мне урок, который я выучила на всю жизнь. Доверие — самое глупое, что человек может совершить в своей жизни. Я была молода, мне казалось, что жизнь, которую я веду, скучна и однообразна. Мой муж был почти на двадцать лет старше меня. Почтенный, богатый, солидный человек, который души во мне не чаял. Все мои капризы исполнялись раньше, чем я свои пожелания высказывала. Но я этого не ценила. Эдуард был человеком дела. Он работал шесть дней в неделю с утра до вечера и создал мыловаренную империю, которая и сейчас приносит мне огромный доход. Я могу лишь сказать, что в двадцать лет мозгов у меня было не больше, чем у виноградной улитки. Мой муж представлялся мне скучным человеком, который не ценил меня, а предпочитал моё общество бесконечным деловым встречам. Это сейчас я понимаю, что каждая секунда важна, каждая встреча — это вклад в будущее. Упустишь одну — через неделю окажешься нищим. А я, повторяю, была глупа. Глупа и избалована.

— И вам встретился Кормье? — с усилием проталкивая воздух через связки, спросил Яков, понимая, к чему ведет Клотильда.

— Да, — криво усмехнулась она. — Встретился. И с этого момента моя жизнь рухнула. Прошло двадцать лет. Я отомстила. Теперь у него больше ничего нет и никогда не будет.

Повторный удар

— Валантен был мил, обаятелен, обходителен, а самое главное — делал всё то, чего, как мне казалось, лишал меня мой муж: уделял мне всё своё внимание, — говорила Клотильда, горько усмехаясь, будто рассказывала не о приятном периоде своей жизни, а о том, что приносит ей сильную боль. — Он умел произвести впечатление, когда хотел этого. Я полетела в его объятия, потеряв голову, ослепнув и оглохнув от любви, как я тогда полагала. Я совершенно не понимала значение этого слова. Глупые женские романы, которые я ежедневно читала с колотящимся сердцем, убедили меня, что любовь совсем не походит на то, что было между мной и мужем. Безумные страсти, эмоции, восхищение и что-то запретное — вот, что такое любовь, а скучная и размеренная жизнь в уважении — это чепуха. Повторяю, я была глупа.

Женщина замолчала, видимо, собираясь с мыслями, села еще ровнее и продолжила:

— Ему была нужна не я, а мой муж. Ну, если быть совсем откровенной, то я была неким приятным дополнением на пути к достижению его цели, о которой я, конечно, тогда не подозревала. Валантен был весьма честолюбив, но обладал крошечным состоянием и мизерными связями. А взлететь он хотел высоко. Можно ли оправдать мою глупость юными летами? Нет, как я думаю. В двадцать лет многие женщины мудры настолько, чтобы не влезть в интрижку с повесой-интриганом и увидеть за красивыми словами чёрную душу.

Она снова замолчала, а Штольман спросил:

— Он использовал вас, чтобы добыть сведения о делах вашего мужа?

— Так и есть, — улыбнулась вдруг Клотильда. — Вы похожи на него, знаете. Спокойствием и умением делать моментальные выводы.

Она взглянула на Анну, и та поняла, что ничего страшного в её глазах нет. Просто усталый, измученный человек, который долго нес груз своего прошлого на плечах и неожиданно его сбросил.

— Я бы хотела так же смотреть на Эдуарда, как ваша жена смотрит сейчас на вас, — сказала Мило, и Аня поняла, что её взволнованные взгляды не остались незамеченными. — Понимай я то, что понимаю сейчас, всё могло бы пойти по-другому, но сделанного не воротишь. Я как влюбленная дура рассказывала Валантену всё о том, с кем встречается мой муж, каково его положение, состояние, какие к него планы и далее по списку.

— Кормье воспользовался этим, чтобы навредить вашему мужу? — спросил инспектор Годен.

— Да, — просто ответила Клотильда. — Всё, что имел когда-либо Валантен Кормье, заработано им за счет Эдуарда Мило. В тот раз он перехватил огромный заказ на поставку сырья для покраски тканей, устроив так, что тот заказчик, с которым мой муж вел многомесячные переговоры, удостоверился, что он человек бесчестный и заводить с ним дело не стоит. Давние партнеры Эдуарда получили некий набор документов, где были прописаны схемы, с помощью которых мой муж якобы обманывал их, кладя львиную долю прибыли себе в карман. История вышла пренеприятная.

— А ваш муж? — спросила Анна, которая видела теперь глубоко страдающую женщину, которая до сих пор переживала события двадцатилетней давности так же остро, будто они происходили сейчас. — Неужели он ничего не замечал?

— Замечал, конечно. Он был очень проницательным человеком. И даже предостерегал меня, говоря, что вся эта история не приведет ни к чему хорошему. Он только не знал, что это не просто роман с молодым мужчиной, а гораздо худший вариант, — Клотильда опустила голову, сжав пальцы. — Он ведь любил меня, понимаете? Прощал мне все мои ошибки, все мои грехи. Он не был жесток со мной даже потом, когда все открылось. Вы знаете, после этой истории у нас было три сложнейших года. Эдуард потерял почти все. Мы были на грани нищеты, распродали всё, что только можно. Всё покатилось по наклонной после выходки Валантена. Клиенты стали отказываться от покупок, власти отказывали в субсидиях, банки — в отсрочках по кредитам, поставщики — в партиях сырья.

— Из-за горстки писем? — поразился Поль. Кому же Кормье отослал эти бумаги, чтобы вызвать такой эффект?

— Не только, — покачала головой Клотильда. — Валантен озаботился тем, чтобы ангажировать несколько не слишком чистоплотных газет и организовать настоящую кампанию против моего мужа. Это удалось, Эдуард был почти уничтожен. Но только почти.

Она снова помолчала.

— Вы знаете, именно тогда я поняла, что на самом деле люблю моего мужа. Не глупой, щенячьей любовью, а настоящей, такой, когда понимаешь, что что бы ни было, ты всегда будешь рядом. Мы были на грани краха, а он не сдался. Он ушел из той области, в которой провел десять лет, и вложил последние деньги в мыловарение. Это сработало. Не все ведь поверили в слова Валантена. Я к тому моменту приобрела в голове некое подобие мозгов и стала ими пользоваться. Я помогала во всем: вникала в бухгалтерские документы, изучала рынок и возможности удешевить и упростить производство, словом, сделала всё, что могла, чтобы вернуть Эдуарду то, что он потерял. Еще три года нам понадобилось, чтобы добиться того, чтобы все вернулось на круги своя. А потом снова возник Валантен. И моя жизнь закончилась.

Долг

— Проблема Валантена была в том, что его подлая мелочная душонка не давала ему покоя, когда что-то шло не по его замыслу, — пояснила Клотильда. — Он выходил из себя и начинал творить мерзости.

— Насколько я помню, Кормье пошел в гору только лет десять назад, — сипло заметил Яков, который изучил всё, что было известно о покойном. Горло саднило просто бесчеловечно, но он должен был дослушать до конца.

— Да, — кивнула Мило. — Мало знать нужных людей, иметь согласие поставщиков и готовых что-то приобретать клиентов, нужно уметь работать. Работать так, чтобы ничего не развалилось. Держать всё в своих руках, искать подходы и вести дела максимально открыто. Этого на тот момент Валантен не умел. Он достиг некоторого успеха, но с империей Мило ему было не сравниться. А вот мой муж, которого он посчитал уничтоженным, вновь блистал на вершине Олимпа. Это грызло Валантена изнутри так, что он не смог остаться в стороне.

Аня рассматривала напряженное лицо женщины и жалела её от всего сердца. Она не была сломлена или раздавлена, но было понятно, что её месть не перекрыла многолетней боли, не излечила старые раны, не принесла так желаемого облегчения. Помочь ей ничем было нельзя.

— Он пришел к нему в этот раз, не ко мне, — продолжила Клотильда. — И уже после того, как попытался снова провернуть то же, что и шесть лет назад. Эдуард стал умнее и подстраховался в этот раз. У него знакомства были понадежнее, чем у Валантена, поэтому как только тот стал мутить воду, ему сверху намекнули, что не нужно лезть туда, где его не ждут. Это стало отправной точкой. К тому же мой муж был назначен главным поставщиком растворов и порошков для государственных прачечных, что дало нам уверенность в завтрашнем дне и прибыль, которая наконец позволила нам закрыть все долги и перестать каждый день ложиться спать с неспокойным сердцем.

Она замолчала, а Штольман, который чувствовал, что его тело просто вопит о том, что ему нужно принять горизонтальное положение, спросил:

— Насколько я понимаю, если у Кормье не получилось ударить по деловой сфере, он решил надавить на личное?

— Этот человек не мог жить спокойно, если тот, кого он считал им раздавленным, чувствует себя хорошо, — с омерзением выплюнула Клотильда. — Я не знаю, зачем ему это надо было, ведь он не добился бы для себя ровным счетом ничего. Я другой человек и мне его не понять, но я возненавидела его всем сердцем. И даже сейчас, когда его уже нет, когда все закончилось, эта ненависть все еще отравляет мне душу. Она никуда не ушла, хотя я так надеялась!

Аня едва усидела на месте, чтобы не обнять эту дрожащую, едва держащуюся женщину. Боже! Что же за человек был Кормье, чтобы вызвать такую нелюбовь у стольких человек?

— Я была в моем марьяжном интересе в то время, — совсем жутко попыталась улыбнуться Клотильда. — Почти пять месяцев уже, это было известно, потому что я быстро располнела и положение мое было не скрыть. Эдуард был счастлив. Поздний ребенок, но долгожданный. Валантен пришел к моему мужу и сказал, что наш ребенок от него.

Аня не сдержалась: ахнула и, подскочив с места, пересела ближе к Мило, искренне переживая. Женщина с удивлением взглянула на неё, а потом покровительственно похлопала Анну по руке.

— Это дела давно ушедших дней, — соврала она. — Ничего уже не воротишь.

— Ваш муж поверил? — спросила Аня.

Клотильда снова опустила голову.

— Он вышвырнул Валантена из дома, не позволив тому продолжать. Не поверил, наверное, но до самого конца смотрел на меня по-другому. Никогда раньше в его взгляде не было… не подозрения, нет… разочарования что ли. Его нельзя было винить. Я однажды предала его, так почему не могла сделать это второй раз? Это моя вина. Я это заслужила.

В этот раз Клотильда замолчала надолго, рассматривая свои перчатки. Поль, который уже понял, что произошло, задумчиво спросил:

— Господин Мило ведь умер тринадцать лет назад?

— Да, — кивнула женщина, не поднимая глаз. — Через два месяца после визита Валантена. Он умер за своим столом, доктор сказал, что это возраст и слабые сосуды. А я знаю, что это слова Валантена, знаю. Он не смог этого пережить. Просто не смог. А я потеряла единственного человека, который любил меня без всяких условностей. Которого любила я. Ребенка я потеряла, потому что просто не могла перестать убиваться по мужу. Лекарства давали кратковременное забытье, но не приносили облегчения. Валантен, разумеется, воспользовался случаем и влез в те освободившиеся ниши, в которые мог. С этого момента начался его триумфальный взлёт на самые дальние вершины химической промышленности. Мне же потребовалось тринадцать лет, чтобы вернуть ему долг. И я не жалею, что отплатила сполна.

Око за око

— Тринадцать лет мне понадобилось, чтобы сделать всё, как надо! — дальнейшая речь Клотильды Мило звучала почти яростно, она распалялась с каждым словом, дойдя наконец до того момента, когда можно было сердиться, а не горевать. — Пожалуй, не будь на этом свете Валантена Кормье, я бы наложила на себя руки, так тошно мне было. У Эдуарда был хороший друг, который не дал нашим мыловарням разориться, пока я приходила в себя после смерти мужа и сына, это был мальчик, мне так сказали. Семь месяцев, мне потребовалось семь месяцев, чтобы начать различать этот свет и тот. Видите ли, я увидела в газете статью о Валантене Кормье. Писали, что его спичечный завод стал выпускать такую качественную продукцию, что даже для некоторых министерств стали закупать его новый товар. Меня скрутила ненависть. Чёрная, страшная, такая, что даже дышать нельзя было. До ломоты в мышцах и кругов перед глазами. Мой муж лежал в могиле, мой сын вообще был похоронен без христианского обряда, а человек, который стал этому причиной, не просто живет, а жирует на их костях. С этого дня у меня появилась цель.

Она обвела глазами комнату и увидела, что все неотрывно смотрят на неё. Даже сержант перестал писать, даже молоденький ушастый паренек, который недавно вошел в комнату (это был Перре), не сводили с неё глаз. Женщина повернулась к Анне, которая едва сдерживала слезы, и продолжила рассказывать будто ей одной.

— Я каждый день шла как на битву. Я сделала так, что всё, что осталось от Эдуарда, стало лучше, больше и качественней. Ко мне перестали относиться, как к вдове промышленника Мило. Я сама стала промышленником Мило. Я ни на секунду не забывала, почему я это делаю. К тому времени, когда я сделала свой первый шаг, я знала о Валантене Кормье всё. Чем он живет и дышит, с кем спит и когда просыпается. И я сделала ровно то, что сделал когда-то он. Я втёрлась к нему в доверие, а потом выдернула ковер у него из-под ног. Он поверил мне, потому что моё имя к тому времени стало синонимом акулы, потому что у меня много зубов и нет жалости. Я для виду пару раз помогла Кормье утопить конкурентов, и он поверил мне. Стал доверять, то ли забыв о прошлом, то ли думая, что мне все равно.

Она улыбнулась, и Ане стало страшно. Так в самом деле могла улыбнуться акула. Если акула остановится, она умрет. Если Клотильда Мило перестала бы идти к своей цели, она так же рухнула бы на землю, потому что все потеряло бы смысл.

— Я несколько лет подряд делала так, что он постепенно потерял всё. Не сразу, понемногу, незаметно, кирпичик за кирпичиком я расшатывала всё, что он создал, чтобы наконец уговорить его вложить все деньги в одно перспективное и крайне прибыльное дело, которое на самом деле, разумеется, было чистой воды мошенничеством. Он потерял всё, но не поверил сначала, потому что такие люди не верят в то, что могут проиграть. Счета пусты, покровителей нет — а я сделала так, что их у него не осталось — долги растут, а на помощь никто не придет. Как когда-то моему мужу. Только Валантен говорил об Эдуарде ложь, а я о нем самом — правду. Он пытался барахтаться, но тонул, тонул, медленно, с каждым днем увязая всё дальше. А я смотрела. Смотрела и радовалась. Он дошел до края. Наконец он понял, что выхода у него нет. Всё кончено. А вчера я пришла к нему и рассказала, как так вышло. Каждый свой шаг, каждую мелочь, без прикрас. Видели бы вы его лицо! О, это стоило тринадцати лет ожидания! Он убил бы меня, если бы это могло что-то изменить, я видела это. Но было поздно. Поздно. Чаши весов уравнялись. Круг замкнулся.

Она замолчала, снова переживая свой момент триумфа. Инспектор Годен нахмурился, потому что было видно, что продолжать женщина не собирается, а вопросов оставалось еще много.

— Мадам Мило! — сказал он. — Я понимаю, что вы устроили так, что покойный потерпел крах в сфере производства и сбережений, но если быть откровенным, наш отдел не занимается финансовыми преступлениями, это не наша юрисдикция. Вы ведь сказали, что убили его. Вы имели в виду иносказательно? Разрушили его жизнь?

Клотильда вдруг встрепенулась, будто выйдя из ступора, и сказала:

— Нет, нет! Я убила его. Без всяких сомнений. Это сделала я.

Допрос начался по новой, но женщина не могла сказать ничего внятного, только говорила, что устала, что это была она, спрашивала, что им еще нужно, ведь она созналась. Тем не менее даже способ убийства она назвать не смогла, только твердила, что это её вина.

Полицейские теряли терпение, и в конце концов Поль велел везти задержанную в тюрьму, может, там она станет сговорчивее.

— Постойте, — попросил вдруг Штольман, который все это время молчал, стараясь удержать себя в вертикальном положении. — Госпожа Мило, — обратился он к женщине, которую уже вели к выходу, — вы ведь знаете человека, который убил Кормье на самом деле?

Лицо Клотильды странно дернулось, и Яков понял, что он прав. Теперь осталось малое — выслушать Антуана и подтвердить его догадку. И всё будет кончено.

Виновный назван

— Не трогайте его, пожалуйста, — попросила Клотильда, вновь садясь на диван и с почти умоляющим жестом наклоняясь вперед. — Это не его вина, поверьте. Это был его единственный шанс на справедливость. И ему не пришлось ждать тринадцать лет, как мне. Оставьте его, прошу вас. Мне больше нет смысла жить на свободе. Все кончено. Всё вокруг серо. Мне нет разницы, где оканчивать свои дни — в тюрьме или на гильотине. А у него еще много лет впереди.

Аня растерянно посмотрела на Штольмана и вдруг испугалась: он выглядел больным и было видно, что ему по настоящему плохо. Он поймал её взгляд и едва заметно покачал головой. Не сейчас. Позже.

— Перре, — сипло позвал Яков, который должен был довести всё до конца. А потом рухнуть и дня два лежать без движения, не иначе. — Вы узнали то, что я просил?

— Да, — встрепенулся Антуан. — У меня много сведений, но самое главное — невесту, оставленную Кормье с ребенком, звали Лизетта Робержер.

— Так вы уже все знаете, — обреченно проговорила Клотильда и бессильно откинулась на спинку дивана. — Всё зря. Валантен все же выиграл. Еще один человек, который пострадал из-за него, будет вынужден платить за его грехи.

— Я что-то не совсем понимаю, — нахмурился Поль. — Лизетта Робержер — это женщина, которую когда-то оставил Кормье, когда решил уехать из своего родного города? У неё был от него ребенок.

— Да, — кивнул Штольман и тяжело навалился на подлокотник. Сидеть прямо сил у него больше не было. — Перре, расскажите до конца.

— Лизетта Робержер, — с готовностью продолжил Антуан, — была дочерью местного утратившего силу и основную часть капиталов аристократа, которого тем не менее уважали в городе. Когда оказалось, что его дочь беременна, он выгнал её из дома и отказал в помощи. Несчастная женщина была вынуждена искать возможности выжить в одиночестве с ребенком на руках и без средств к существованию. Историю эту до сих пор пересказывают так, будто она произошла вчера, хотя дела это двадцатипятилетней давности.

Антуан покачал головой, будто поражаясь людской памяти и желанию мусолить такие истории, и продолжил:

— Если бы не дальняя родственница, которая приютила Лизетту Робержер и её сына, то они не выжили бы, ведь общество не дало бы им такого шанса. Женщина помогла ей встать на ноги и растила мальчика, пока мадемуазель Робержер работала. До самой смерти господина Робержера Лизетта не общалась с отцом, однако оказалось, что тот давно смягчился, просто не нашел в себе смелости помириться с дочерью. Тем не менее всё своё состояние и дом он оставил дочери и внуку, которому официально дал свою фамилию.

— Как звали ребенка? — спросил инспектор Годен.

— Себастьян.

— Себастьян Роберж! — воскликнул полицейский. — Вот почему вы просили еще раз проверить расположение на карте! — сказал он, обращаясь к Штольману, и только сейчас замечая, что около него сидит его жена и, держа его за запястье, сурово сжав губы, считает пульс. — Я полагал, что это из-за денег. И ведь так действительно и вышло. Только у него была возможность их взять.

— Так, — вдруг сказала Анна, вставая с места. — Я полагаю, что сейчас у вас есть дела поважнее, чем мучить моего мужа вопросами! Займитесь делом, господа! Мне кажется, на сегодня достаточно.

Она так посмотрела на Поля, что тот немедленно вспомнил, что помимо работы в мире есть более важные вещи.

— Да-да, ты права! — он подскочил с места. — Нужно немедленно доставить Себастьяна Робержа в управление.

— Я на свой страх и риск отправил к его дому двух констеблей, — виновато проговорил Перре. — Сказал, что это ваш приказ. Подробный рапорт после моей поездки уже у вас на столе.

— Великолепно, — воскликнул инспектор, который пока не решил, похвалить Антуана или сделать ему выговор за самовольство. — Но я сам туда поеду. Для верности.

Полицейская работа была свернута за рекордные сроки. Посетители покинули особняк на улице Ришард за пять минут, и в гостиной осталась только Анна, которая встала прямо над тяжело дышащим Штольманом и уперла руки в бока, поглядывая на него неодобрительно. Пожалуй, ему проще было пережить еще один допрос.

Очередь

Разумеется, Штольман слег надолго. Организм жестоко отомстил ему за пренебрежение к его нуждам. Горячка, слабость, воспаление слизистых разом навалились на него, и целых десять дней Аня одновременно лечила его, пыталась не дать ему геройствовать раньше времени и стоически отбивала все атаки на дом со стороны Поля, Антуана и инспектора Годена. Помощник префекта, который не так давно восхищался ангельской Аниной красотой и необыкновенной преданностью его другу, неожиданно ощутил обратную сторону этого качества на собственной шкуре. Оказывается, при желании Анна могла по суровости сравниться с тюремным надзирателем и смотреть, как сам префект на планерке после нагоняя сверху. Поль не мог знать, что взгляд этот позаимствован у его друга и использовался только в крайних случаях. Поль тем не менее испытывал странное желание поёжиться и ретироваться поскорее, чего Анна, собственно, и добивалась, и не решался даже передать записку Якову. На пятый день, при условии, что Штольман не встанет с постели, а Поль будет краток, Аня позволила Мартену подняться в спальню.

— Ты не думал, что Анну стоит устроить к нам в отдел? — тихо спросил помощник префекта, когда та спустилась вниз, чтобы распорядиться насчет чая. — Полицейские у неё по струнке ходили бы. Порядок бы настал, божья благодать!

— Нет, — вздохнул Штольман, который уже чувствовал себя гораздо лучше и говорил почти как здоровый человек. — Не отдам. Мне порядок и здесь нужен. К тому же она права, сам сглупил, за что и страдаю. Давай лучше рассказывай, что там по делу. Что Бенжамен Роберж?

Поль начал рассказывать всё с самого начала. Как и предполагал Яков, Бенжамен Роберж на самом деле оказался Себастьяном Робержером. Бенжаменом звали его деда, того самого, который дал ему честную фамилию и оставил средства к существованию. Надо сказать, что, когда к нему пришли полицейские, он не стал отпираться, а безропотно позволил увезти себя.

— У нас на следующий день в управлении стихийно возникло шапито гигантских размеров, — произнес Поль, который к этому моменту уже успокоился, а в тот день был готов рвать на голове волосы.

— Шапито? — удивился Яков.

— Именно оно, — кивнул Мартен. — Утром двери моего кабинета осаждали сразу трое человек, которые убили Валантена Кормье. И честно говоря, в данный момент мы все в замешательстве. Даже префект.

Оказалось, что Бенжамен Роберж работает на фабрике около семи месяцев (Штольман просил предоставить ему выписки из картотеки). Он приехал в Париж и устроился на фабрику именно для того, чтобы ближе узнать своего отца и доказать ему, что он достоин называться его сыном. Лизетта Робержер была человеком очень добрым и сумела не сломаться после всех злоключений. Она вырастила сына так, чтобы тот не испытывал к Кормье ненависти, находя для Валантена множество оправданий. Вот Бенжамен и вырос с желанием доказать человеку, который даже не знал о нём, что тот совершил ошибку.

— Она его любит, — неверяще качая головой, проговорил Поль. — Можешь себе представить?

— Мать Бенжамена? — спросил Штольман.

— Да! Все эти годы она не сумела выкинуть его из своего сердца, отчасти отодвигая от себя удручающую реальность, отчасти зациклившись на своем чувстве. Поразительно!

— Это я могу понять, — ответил Яков. — Женщины часто отдают своё сердце не тому человеку. И чем более холоден он с ней, тем сильнее её привязанность. Я вот не могу понять, что стало толчком к переезду в Париж. Жили ведь они двадцать пять лет у себя в особняке, что же столько времени спустя их сюда понесло?

— Угасание матери, — посерьезнел Поль. — Она стала терять разум и силы. Её идея найти Кормье и вернуть его любовь приобрела фанатичный характер. Бенжамен, который всю жизнь испытывал дефицит мужского влияния и тоже хотел познакомиться с отцом, решил, что пора бы уже что-то предпринять в этом отношении.

— Ну что, познакомился? — хмыкнул Штольман с горечью. Да уж, близкое знакомство с таким человеком, как Кормье, ничего хорошего не сулило.

— Познакомился, — вздохнул Поль. — И теперь он сам, Лизетта Робержер, Клотильда Мило и та самая Надин из столовой наперебой утверждают, что именно они убили Валантена Кормье. И все они весьма и весьма убедительны.

Секрет разгадан

Клотильда Мило, которую отпустили домой в связи с тем, что человек, который пострадал от её действий в отношении его фабрики, мертв, а его партнер будет осужден за мошенничество в крупном размере и уклонение от налогов, неожиданно вспомнила, что Кормье был отравлен и что именно она положила этот яд в стакан с водой, который покойный выпил в той зале, где они разговаривали. То, что яд быстродействующий, её не смутило. Это была она — и точка! Нет, никто, кроме неё, к этому отношения не имеет. Какая еще Надин? Где бедная девочка могла взять яд? Она сама утверждает, что это была она, а вовсе не вы или Бенжамен Роберж? Это она из благодарности, не иначе! Бедняжка посчитала своим долгом спасти её из благодарности. Благодарности за что? За те безделушки, которые она отдавала ей, потому что они ей не нужны. Почему именно ей? Просто так! Надин была очень внимательна к ней, когда она приходила на фабрику, вот она и решила отдать ей старье!

Надин, рыдая и заламывая руки, говорила, что это её вина! Её! Никого не слушайте! Она, она убийца! Господин Робержер не виноват, это только её вина и ничья больше! А господин Робержер её по доброте душевной спас и домой к себе отправил, когда она, дура, сыпанула крысиного яду в чашку хозяину. Спас, самым натуральным образом! Да, всё это время она была у него дома, ухаживала за его матушкой. Она совсем слаба стала, заговаривается и часто по полдня встать не может! Зачем хотела убить хозяина? А за его черную душу! Он скольким девкам на фабрике жизнь попортил? Её подруга, лучшая, как сестра была просто с самого детства, на пояске удавилась, когда он её после смены в кабинет затащил. Она без семьи, без роду, без племени, кто ему что скажет? Как такому жить, кому что человек, что муравей под ногами — всё едино? Не смогла она сдержаться — как проходила мимо цеха, где Карина работала, так сердце из груди выскакивало и на душу черная тоска наползала. А хозяин ходил, улыбался и еще кого себе присматривал. Карина для него навроде грязи на сапоге — обтер и дальше пошел. Он и не понял, вовсе, чего сотворил, а ей — жизнь вон!

Откуда знала мадам Мило? Так она однажды её плачущей застала, когда приходила на фабрику. Стала расспрашивать, что к чему, всё узнала. Пожалела. Да, пожалела! Вы не смотрите, что она такая строгая, у неё душа добрая! Она поняла меня, потому что знает, что такое терять близкого человека, так она сказала. И действительно понимала! Надин чувствовала это. Зачем давала украшения? Сказала, что ей не нужны больше, скоро ей вообще ничего не понадобится, а Надин будет шанс уехать отсюда, если захочет. А она захотела бы! Тошно ей на всё смотреть, сил нет. Куда ни посмотри на фабрике — одни горькие мысли! И дома мочи нет сидеть! Родители не понимают, они не видят ничего в том, что хозяин ведет себя, как хозяин, они так сами прожили всю жизнь и думать по-другому не умеют. Карину жалели, но по-житейски, как о пролитом молоке. Случилось и случилось! А ей хоть волком вой! Хоть из дома беги! Почему говорила на кухне, что украшения от ухажера? А что противная Жюдит Дикетт своим Гаспаром перед всеми крутит? А вот пусть знает, что не только у неё кавалеры имеются! Почему она сказала мадемуазель Лафрмабуаз, что теперь Кормье точно мертв? Да потому что она уже пыталась его убить. Через пару месяцев после смерти Коринн. Пыталась да струсила, вылила всё, а потом целую ночь рыдала сначала от ужаса, а потом от малодушия. А сейчас у неё всё получилось! Только пусть уж полиция отпустит господина Бенжамена! Он ни в чем, ни в чем не виноват!

— А мадам Робержер сказала, что она специально отправилась на фабрику, незаметно проникла к Кормье в кабинет и подсыпала крысиный яд ему в чай, — проговорил Штольман, прижимая Аню покрепче и целуя её в плечо, на котором неожиданно появилась россыпь веснушек, радующихся весеннему солнышку. — Заподозрить пожилую даму, страдающую слабоумием, в подобных эскападах весьма сложно. Но откровенно говоря все горячие признания не понадобились.

— Да? — удивилась Аня, подперев щёку ладонью. — Почему?

— Потому что Бенжамен Робержер сделал признание.

— Я приехал в Париж, потому что счел своим долгом увидеть человека, который дал мне жизнь и больше не удосужился ничем поучаствовать в моей судьбе и в судьбе моей матери, - сказал он. - Я всё детство слушал истории о том, какой он важный и занятой человек, как он не мог прозябать в нашем маленьком городке, как должен был уехать, чтобы стать большим человеком. В моем представлении Валантен Кормье был кем-то вроде китайских деревенских рабочих, которые годами могли не появляться в деревне, но кормили всю семью от мала до велика. Подобные истории часто читала мне тётушка. Я понимал, что что-то не так, но как я мог не верить собственной матери? Она… стала совсем плоха, и доктор Эрмьен сказал, что не может дать мне никаких определенных сроков. А матушка только и твердила, что любит отца. Я должен был попытаться. Я приехал в Париж и устроился к господину Кормье помощником. Сначала я подумал, что мама говорила правду. Он был красив, умен, любил свое дело и старался быть в нем лучшим. Я еще не знал тогда, что в основе всего этого лежат корысть, алчность, пренебрежение к людям и желание достичь желаемого любой ценой. Это было… отрезвляюще.

С каждым днем Бенжамен замечал всё новые и новые детали, которые открывали настоящую сущность его отца. Замечал и приходил в ужас. Вот такая кровь течет в его жилах? На него он мечтал быть похожим в детстве? Лучше и вовсе было не знать его, лучше было верить словам матери и думать, что непреодолимые обстоятельства заставили Валантена Кормье уехать из города! Бенжамен уже хотел покинуть Париж, ей-богу, хотел. Он нашел бы, что сказать матери, тем более, что ей с каждым днем становилось хуже. А потом он узнал, что у его отца проблемы. Серьезные, могущие его раздавить. Он не смог пройти мимо, не смог уехать, зная, что мог помочь. Это было противно его натуре. За пару дней до смерти Кормье, Бенжамен задержался на работе допоздна, вошел в кабинет отца и честно рассказал о том, кто он и кто его мать. Сказал, что не держит на него зла, что его мать хотела бы его увидеть, что он может помочь с деньгами, потому что не только не растратил скромное дедушкино наследство, а преумножил его, вкладывая в ценные бумаги. Фабрику можно спасти и постепенно разобраться с долгами. Выход был.

— Я смотрел в его глаза, — говорил Бенжамен. — Смотрел и видел страх. Он был жутко напуган не только моим существованием, но и моим предложением. Я был тенью прошлого, о котором он не хотел ничего знать. Он долго молчал, рассматривая меня, а потом сказал: «Я не понимаю, о чём ты говоришь!» Моя помощь была ему не нужна, моя мать была ему не нужна, я был ему не нужен. Я всё прекрасно понял, и в отличие от моей матери я не живу иллюзиями. Я собирался возвратиться домой, где моя мать спокойно доживала бы свой век в родном поместье, но случилась история с Надин, и я должен был что-то предпринять. Она так тряслась и смотрела на кофейник, когда принесла злополучный поднос, что я не мог не заподозрить дурного. Я понюхал это кофе, понюхал и всё понял. Запах крысиного яда мне прекрасно известен. Кофе я подавать, конечно, не стал, отставил на комод для грязной посуды. Я торопился догнать девушку. Надин даже не стала уходить, вцепилась в передник под дверью в коридоре. Я её потряс хорошенько, потому что она совсем не в себе была, покуда она не заговорила. Пришёл в ужас, велел ей идти умыться. Вернулся в приемную, а отец, оказывается, выходил туда и взял свой кофе с подноса. Всё было уже кончено. Я увидел, что он лежит на ковре. Мне стало плохо, я побежал в уборную, где провел минут десять. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти в себя. Нужно было действовать. Я не мог сейчас отдать Надин на растерзание полиции, она сама совершенно не соображала, что происходит. Я отправил её к себе на квартиру, к матери, снабдив запиской.

— Я сразу понял, что Надин могла попасть к тому входу, где её видела Флорин Лафрамбуаз, только через лестницу, ведущую из административного корпуса, иначе её видели бы и другие рабочие, — продолжал Штольман. — А в корпусе оставался только Роберж. Следовательно, она никак не могла избежать встречи с ним и вернуться на кухню, как он говорил, если верить временной шкале. Это сразу показалось ему подозрительным. Кроме того он просто не мог и секунды смотреть на тело, и это был не просто страх перед мертвыми, уж можешь мне поверить. Я думал о причинах. Так ведут себя люди, которые вынуждены смотреть на тело близкого человека, я много раз за время службы наблюдал такую картину. Но каким именно образом порочный владелец спичечной фабрики мог быть близким человеком молодому мужчине, который работает на того чуть больше полугода? Это был очень важный вопрос, ответ на который привел бы нас к разгадке.

— А деньги? — спросила Аня.

— О, это совершенно потрясающая история, — улыбнулся Яков. — Тебе понравится. Дело в том, что Бенжамен не знал, что это деньги Флорин. Он полагал, что это деньги Кормье. Он взял их, чтобы вернуть их отцу покойного.

— Что? — подскочила Анна. — Отец Валантена Кормье еще жив?

— Да, ему под восемьдесят, и он живет в том самом городе, откуда когда-то сбежал его сын. Они крепко рассорились перед расставанием, и Валантен вытащил у отца из сейфа крупную сумму денег, чтобы иметь возможность устроиться в столице. Бенжамен, который заботится сейчас о Кормье-старшем (да-да, совершенно удивительный молодой человек), посчитал своим долгом вернуть эти деньги, потому что даже двадцать пять лет спустя старик нет-нет да и вспоминает о подлости сына. Бенжамен хотел сделать вид, что Валантен передал деньги добровольно, и порадовать деда. Вся сумма уже у мадемуазель Лафрамбуаз. У кого деньги, мне тоже было понятно, потому что единственным человеком из имеющегося у нас списка подозреваемых, кроме партнера Кормье, который мог попасть в кабинет покойного без взлома, а он взломан не был, был именно Бенжамен. Это его я видел ночью в административном корпусе. Он деньги взял сразу после смерти отца, а забрать их на глазах полиции не имел возможности, вот и вернулся ночью, когда на фабрике никого быть не должно.

— Потрясающе! — протянула Анна, качая головой. — И что же теперь?

— Надин и Бенжамен, который пошел на попятную и стал говорить, что девушка не должна платить за его оплошность (вылей он кофе сразу, ничего подобного не произошло бы), заявляя, что это он убил отца, сейчас арестованы. Поль рвет и мечет, потому что это не история, а сентиментальный роман какой-то. Префект следит за ходом дела, радуясь, что господ, нечистых на руку, трясут сейчас во всем чиновьичем аппарате, а его министр особо отметил за отличную работу. Ему все равно, потому как обвиняемых хоть отбавляй, кто-то да подойдет. А госпожа Мило приобрела, кажется, новую жизненную цель. Она вернула мать Бенжамена домой, приставила к ней сиделку и наняла свору зубастых адвокатов, которые уже прогрызли пару дырок в полицейском управлении. Думаю, они если не вытащат своих клиентов почти чистыми, то значительно облегчат им дальнейшую жизнь! Тем более, что грешков на покойном Кормье хоть отбавляй!

— Удивительно! — всё еще не могла прийти в себя Аня. Штольман воспользовался случаем и поцеловал тонкое запястье, которое попало в поле его зрения. У Анны было много платьев, которые ему нравились, но больше всего он любил, когда она сидела вот так — голышом, прикрытая только тяжёлыми волнами волос — и он мог рассмотреть её целиком. Он снова поцеловал её, на сей раз выше, туда, где под полупрозрачной кожей едва заметно билась жилка. Аня стряхнула с себя задумчивость и улыбнулась, покачав головой.

— Ну что же, Яков Платонович, — сказала она, наклонив голову и рассматривая не менее голого Штольмана, растянувшегося рядом с ней. Она была рада, что он снова здоров и полон сил. — Теперь я разгадала секрет, как заставить вас провести в постели весь день.

— И что же это за разгадка? — с интересом спросил Яков, помогая ей устроиться на нем сверху поудобнее.

— Остаться в постели вместе в вами! — сказала Аня и, наклонившись вперед, поцеловала его.

Разгадка была весьма банальной, но Штольман не имел ничего против. Тем более, что Аня была совершенно права.