Детективное агентство "Анна и её духи". Счастливое детство.

Возвращение домой

Штольман был рад, что наконец вернулся домой. Он торопился изо всех сил, но всё равно сумел разобраться с документами только к семи вечера. Поль, понимая, что Яков все свое время старается проводить с месячным сыном и женой, не обращался к нему, но тут сам префект попросил о его участии в одном деликатном деле, поэтому Мартен позвонил другу и попросил о помощи. Яков вот уже неделю каждый день отсутствовал и появлялся дома только к вечеру, о чем жалел неимоверно. Жизнь вновь встала с ног на голову, и жить, как прежде, стало невозможно. Когда Штольман переехал с Аней в Париж, он перестал понимать, как мог существовать ранее без её любви, смеха, заботы, участия, красоты и постоянного присутствия рядом. Сейчас он не мог себе представить, как еще месяц назад они с Аней жили без их сына. Такого не было, просто не могло быть, что бы ни говорил ему здравый смысл.

Когда Яков открыл дверь, то сразу же услышал, что Александр Яковлевич решил напомнить, что он теперь полноправный житель особняка на улице Ришард, не только ему самому, но и всем, кто нынче тут обитал. Его обиженный рев слышался еще с порога. Шагнув в холл, Штольман увидел Гастона, сидящего на ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. В руках он держал Жаклин, а по соседству с ним расселся Мистигрис, заняв большую часть пространства. Вид у всех троих был ошарашенно-усталый. Собака обессиленно лежала на коленях хозяина, и даже кот не смотрел на окружающих с презрением по обыкновению - сил не хватало.

— Витя, ты его совершенно не понимаешь! — раздался из гостиной голос Марии Тимофеевны. Она явно была раздражена. — Сашеньке так не нравится. Ему холодно! Дай его мне! А то Аннушка проснется, а ей просто необходимо отдохнуть!

— Маша, ты его замучила своими покрывалами! — Виктор Иванович звучал не менее напряженно. — На улице апрель месяц, а ты его кутаешь, будто посреди зимы!

Саша, который до этого тихо хныкал, снова заголосил, будто поддакивая деду.

— Александр Яковлевич солидарен с Виктором! — заметил Пётр Иванович. — Это ведь Франция! Здесь весна очень жаркая! Вам бы понравилось в шерстяном одеяле на жаре?

— А вы, Пётр Иванович, помолчали бы! — ехидно заметила Анина мама. — Будто вы что-то понимаете в младенцах! У них совершенно другие понятия о температуре!

— Мне кажется, я его прекрасно понимаю, — хмыкнул Миронов-младший, когда сын Якова издал очередной возмущенный вопль. — Он явно хочет на свободу!

— Дай его сюда, Витя! — железным тоном проговорила Мария Тимофеевна. — Его нужно укачать! Он сыт, сух и ему ничего не мешает. Просто нужно его уложить!

— А я что делаю? — возмутился Анин отец, но, судя по шуршанию, малыша жене передал. Спустя три секунды младенец снова завопил, видимо, не оценив рокировки.

— Давно они так? — спросил Штольман у Гастона.

— С полчаса, — поморщился мальчик. — Такое ощущение, что они сейчас объявят друг другу войну. Алекс не терпит такого бесцеремонного отношения, ты же знаешь! А они никак не договорятся!

Яков вздохнул. Он очень ценил помощь Аниных родителей и Петра Ивановича, которые гостили у них с самого рождения Саши и оказывали Ане всяческую поддержку, но он не мог не радоваться тому, что завтра в обед все их родные и близкие сядут на поезд и поедут к себе, оставив наконец их расширившуюся семью наедине друг с другом. Он и сам способен помочь жене с сыном! В крайнем случае, они наймут няню, а то иной раз Штольману казалось, что их дом превратился в Бедлам, а вместо семейства Мироновых у них образовался консилиум из детских врачей и знатоков поведения, что приводило порой к непредсказуемым последствиям.

— Я туда даже не совался, — обреченно махнул рукой Гастон. — Это бесполезно.

Мистигрис мяукнул, подтверждая, что они переживали бурю здесь, сторожа покой хозяйки дома. Да и вообще, не слишком ли много народа в их доме нынче? Не пора бы восстанавливать статус кво и вернуть полагающиеся его положению квадратные метры? Кресло заняли, из спальни гоняют, ежедневно взялись чесать жесткой щеткой, чтобы шерсть по дому не оставлял, - куда же это годится?!

— А Анна где? — нахмурился Штольман, которому снова резанул по сердцу вопль его сына.

— Наверху, ей нездоровится! — расстроенно ответил Гастон.

Яков покачал головой, встревожившись, но решил, что вернуть доброе расположение духа сыну стоит в очереди первым, поэтому он положил трость и шляпу на банкетку и направился в гостиную.

Пора было навести в доме порядок!

Колдовство

В гостиной войска готовили наступление. Диспозиция была определена, готовность идти в бой достигла наивысшей точки, а источник конфликта — покрасневший, кряхтящий, замотанный в одеяло Алекс — намеревался трубить сигнал атаки.

— Добрый вечер! — произнес Штольман сухо. Он не терпел семейных дрязг, а семейных дрязг, замешанных на благополучии их с Аней сына — и на дух не переносил.

— Яков Платонович! — несколько нервно поздоровалась Мария Тимофеевна, которая точно знала, что сейчас весь её авторитет будет отринут, внука у неё заберут и всё пойдет насмарку. Её зять был приверженцем сурового воспитания, поэтому ничего не видел дурного в том, чтобы её дорогой Сашенька полежал часок голышом и неспеленутым, считая, что это ему лишь на пользу. Аня, к великому удивлению её матери, была с мужем солидарна, чрезмерно нежить сына не давала, поэтому Марии Тимофеевне только и оставалось, что реализовывать свои женские страхи (Аня в детстве была очень болезненна, столько сил и нервов было потрачено, чтобы дождаться поры, пока она все детские болезни перерастет) и изливать бьющее через край умиление только тогда, когда Штольман отсутствовал.

— Как ваше дело, Яков Платонович? — воодушевленно спросил Виктор Иванович, который был рад, что время баталий окончено. Он любил семейные сцены еще меньше зятя, а бунтовать при Штольмане вряд ли кто-то решился бы, будучи в здравом уме и трезвой памяти.

— Всё в порядке, префект доволен, — немного помягчел Яков, попав в круг родных людей. Подойдя к Марии Тимофеевне, он протянул руки и взял у неё сына. — Что у нас тут?

— Никак не успокоится, — пояснила она, с сожалением поглядывая на внука. У неё будто полсердца отняли. Как она уедет завтра? Она не сможет, никак не сможет! Штольман, смотря на тёщу, окончательно смягчился. Он прекрасно понимал, что она чувствует. Уехать сейчас от Ани и сына было бы для него немыслимо. — Капризничает и беспокоится.

— Понятно, — кивнул Яков, подошел к дивану, размотал с Алекса верхний слой пеленок и провернул ту самую штуку, которая изумляла всех дома с самого рождения младшего Штольмана. Он откинулся на спинку, переложил сына лицом себе на грудь и просто положил ладонь сверху. Три минуты — и все было кончено: Алекс счастливо засопел, не выказывая и признака недовольства. Можно было быть уверенным — два часа спокойствия им было обеспечено. Минут пять спустя младенца можно спокойно перекладывать в колыбель, он не проснется.

— Да вы просто колдун какой-то, Яков Платонович! — почти с завистью проговорила Мария Тимофеевна. Связь между отцом и сыном была крепка с самого первого дня, и ей малыш такого благоволения не выказывал. — Как у вас это получается?

— Не знаю, Мария Тимофеевна, — пожал плечами Штольман, вдохнул молочно-сладкий младенческий запах, едва заметно улыбнулся и, поднявшись, положил Алекса в колыбель. — Главное, что это работает!

— Несомненно! Несомненно! — воскликнул довольный Пётр Иванович, который устал от младенческих воплей и напряженности между родными. Гастон и анималистическая составляющая их семейства с облегчением заглядывали в гостиную из-за двери. Их тишина тоже обрадовала.

— Что с Аней? — спросил Яков, выполнивший первую часть своего долга по установлению мира в семье и чувствующий сильное беспокойство из-за вестей о состоянии Анны.

— После завтрака почувствовала себя не очень хорошо, — не менее взволнованно ответила Мария Тимофеевна. — Сначала было относительно нормально, а потом она поднялась наверх, чтобы прилечь.

— Доктора вызывали? — нахмурился Штольман. Молодая мать, кормящая женщина, сильная и здоровая, ни с того, ни с сего чувствует себя плохо — ему очень это не нравилось.

— Нет, — покачал головой Виктор Иванович, который уже думал, что зря они пошли на поводу у дочери и не сделали этого. — Аня сказала, что просто переутомилась и ей нужно поспать. Возможно, так оно и есть.

— Возможно, — проговорил Яков и, развернувшись, пошел наверх.

Он должен был убедиться, что с его женой всё хорошо.

Сумасшествие

Штольман приоткрыл дверь очень аккуратно, полагая, что Аня всё ещё спит. Так и оказалось. Яков осторожно вошел внутрь и нахмурился снова, потому что выражение лица у его жены было страдальческое, а морщинка между глаз из-за сведенных в тревоге бровей не разгладилась даже во сне. Что происходит? Неужели Анна до сих пор плохо себя чувствует? И отдых ничего не исправил? Нет, однозначно стоит послать за доктором! Причем незамедлительно. Яков развернулся, чтобы найти Гастона и дать ему поручение, но тут Аня вздрогнула, порывисто вздохнула и открыла глаза.

— Яша, — едва слышно произнесла она, и Штольман немедленно оказался рядом с ней — столько радости и облегчения было в её голосе. — Ты уже вернулся!

— Да, дело закончено, — разглядывая бледное, в испарине лицо жены, ответил Яков. Ему совсем не нравилось то, что он видел. — Анечка, как ты себя чувствуешь? Мне сказали, что тебе нездоровится!

Анна несколько мгновений молчала, а потом вдруг разрыдалась, уткнувшись в плечо мужа. Штольман окончательно перепугался и в самом деле был уже готов отправить за всеми докторами разом. Он прижал Аню к себе, утешая, в ожидании того, что она ему скажет, что именно у неё болит, потому что иной причины так плакать он придумать не мог. Конечно после рождения сына Анна стала еще более эмоциональной, чем во время беременности, поражая его приливами чувств к предметам этих чувств явно не стоящих, но он понимал, что женского устройства ему все равно не постичь, а того количества ощущений, которое атакует женщин после того, как они становятся матерями, — не понять, поэтому помогал, чем было возможно, ограждал жену от чрезмерного внимания родственников и привыкал к новому характеру любимой. Такого надрыва, как сейчас, тем не менее, она никогда не выказывала, поэтому тут явно дело в другом. Нужно только дождаться, когда Аня успокоится.

— Так что же случилось, Анечка? — спросил Штольман, когда ураган эмоций иссяк, и Анна перестала сотрясаться от рыданий, а просто тихо всхлипывала. — Не пугай меня, ответь, пожалуйста.

— Я схожу с ума, — снова начала плакать Аня. Больше она ничего добавлять не стала, так и сидя, спрятав лицо на плече Якова.

— Что? — изумился Штольман, который ничего подобного и представить не мог. — Что ты такое говоришь?

— Я знаю, потому что я проверяла, — всхлипывала Анна. — Уже две недели так. Я сначала ничего не хотела говорить, потому что думала, что просто устала, но теперь нет никаких сомнений.

Она снова заплакала, испугав Якова окончательно.

— Постой, постой же! — воскликнул он в конце концов, желая разобраться в том что происходит. — Да с чего же ты взяла это в голову?

Он спросил это с той же интонацией, с которой когда-то вопрошал у неё, кто говорит ей, что она ошибка мироздания и должна быть уничтожена. Аня вдруг умолкла и подняла на него заплаканные глаза. Да, и лицо у него было точь-в-точь, как тогда: возмущенное, слегка раздраженное и плохо скрывающее желание её защитить и успокоить. Она могла бы улыбнуться, но сил не было.

— Я уже недели две слышу детский плач, — пояснила она устало, с мукой в голосе. — Он почти не прекращается, то громче, то тише. Иногда младенец замолкает, но потом начинает плакать опять. Я сначала думала, что это Алекс. Знаешь, такое бывает у молодых матерей — им чудится, что их ребенок плачет. Но нет, это не он, точно не он. А он всегда, всегда рыдает, будто зовет меня! Я не могу так больше, не могу! Я точно схожу с ума!

Штольман изумленно смотрел на жену. Он-то полагал все это время, что она просто не высыпается из-за Алекса, постепенно восстанавливается после родов и находится в надежных стенах дома в окружении родных людей, а творится вон что! Куда же он глядел? Разве не он должен был оградить Аню от всего недоброго, утомительного и волнующего? Что же он, не мог отказать Полю? Или хотя бы повременить с расследованием? Дома нужно находиться, Яков Платонович, дома, покуда вы не будете уверены, что тут все в порядке! Нет, нужно немедленно выяснить, что тут происходит, не в самом же деле Аня сходит с ума!

Правильный зов

— Аня, а ты не думала, что объяснение может быть для нашей семьи весьма прозаичным? — осторожно спросил Штольман, вытирая мокрые Анины щеки и приглаживая растрепавшиеся волосы. Его так и тянуло продолжать гладить её по голове, как маленькую. После рождения Алекса такие мысли посещали его весьма часто. Несмотря на то, что Анна стала матерью и теперь считалась респектабельной замужней дамой с ребенком, ему самому она сейчас казалась той самой юной девушкой, которую он встретил на улицах Затонска много лет назад. Что-то в ней появилось особо трогательное, восторженное, истинно женственное, помноженное на растерянность, присущую молодым матерям. Словом, в Штольмане Анна будила желание её защищать и всячески баловать, а тут, как выясняется, он все проморгал.

— Думала, — шмыгнула носом Аня. Она выплеснула накопившиеся за две недели страх и отчаяние и теперь немного успокоилась, потому что Яков по обыкновению говорил, опираясь на разум и логику, не поддерживая её утверждения, но и не отметая их, не желая вызвать эмоциональное отторжение. Это подействовало, и она почти полностью пришла в себя. — Думала, конечно. Сразу, как только отказалась от варианта с обычным ребенком. Попыталась позвать.

— И что же? — он все-таки погладил её, заправляя промокшие от пота прядки за уши.

— Я по-разному пыталась это сделать, — пояснила Аня. — И самого малыша звала. И мать его. Нет, всё бесполезно. Это не духи. Это галлюцинация, Яша. Сомнений нет.

Сказала она это так обреченно, что у Штольмана сжалось сердце. Нет, так совершенно не годится!

— Зови еще раз! — решительно сказал он.

— Что? — непонимающе спросила Анна.

— Зови еще раз, — повторил Яков. — Только не самого малыша. И не его мать. Зови тех, кто с ним связан. Или одной с ним крови. Всех, кто сможет нам помочь.

Аня потрясенно смотрела на него. Господи, да почему же она сама об этом не подумала? Как так вышло, что она уперлась в одну версию и зациклилась на ней?

— Зови! — кивнул Штольман. — Я ни на одну секунду не верю, что ты сошла с ума, а вот в то, что господа из потустороннего мира вновь вмешиваются в нашу жизнь, вот это — всегда пожалуйста!

Под конец своей речи Яков был уже здорово разозлен. Надо же, стоило ему отлучиться, а духи совсем распоясались: лишили его Аню радости материнства, почти довели её до нервного срыва. И это несмотря на присутствие в доме всех Мироновых разом! Нет, воистину — у семи нянек дитя без глаза!

— Хорошо! — кивнула Анна, поправляя платье и заражаясь от мужа решимостью и уверенностью.

Она сосредоточилась и принялась звать любого духа, который хоть как-то мог быть связан с младенцем, который исходил плачем в её голове. Даже сейчас она отдаленно слышала, как он надрывался где-то вдалеке. Ей хотелось помочь ему, хотелось успокоить. Её сердце обливалось кровью, ведь она не могла не думать о своем собственном сыне, и это сводило её с ума. Сначала ничего не происходило, а потом Анна почувствовала знакомый холодок. Грудь сковало льдом, дышать стало тяжелее.

— Яша, она здесь, — проговорила Аня, схватившись за руку мужа и открывая глаза. Перед ней была женщина, высокая, статная, богато одетая. На Анну она смотрела с надеждой и горечью.

— Ну вот! — кивнул Яков и ободряюще пожал Анину ладошку. — Вот видишь, все как обычно — духи, трагедия, просьба о помощи. Обычная история! Никакого сумасшествия!

Аня с облегчением посмотрела на мужа. Как же хорошо, что он рядом! А она-то уже надумала себе всяческие ужасы! Нет, в самом деле с её мыслительными способностями явно что-то произошло после родов!

— Ну давай! — поторопил её Яков. — Спрашивай её, что случилось! Получим наконец реальную информацию, — тут он сделал паузу, подумав, что духи обычно несут всякую белиберду при беседе. — Хоть какую-нибудь информацию, — поправился он. — И полностью убедимся в том, что твоя голова светла и здорова, как и всегда!

Тайны имени

— Вы знаете, почему плачет этот малыш? — взволнованно спросила Анна, так и не отпустив руку мужа.

Женщина горестно кивнула.

— Вы расскажете? — Анне нужно было понять, почему она слышит плач ребенка. Неужели этот кроха стал жертвой убийства? Неужто кто-то поднял руку на такую малютку?

— Им нужно помочь! — дух умоляюще сложил руки на груди. — Всем им. И моим, и не моим. Иначе круг замкнется. Иначе не будет конца страданиям. Они страдают уже тридцать лет. Все они. Сейчас мои на очереди. Запомни и скажи ей — я была неправа. Я не понимала этого, но я была неправа. А платят за это они.

Призрак исчез, а Аня растерянно перевела взгляд на Штольмана.

— Яша, я ничего не поняла, — призналась она и рассказала, о чём именно ей поведала женщина.

— Любопытно, — проговорил Яков задумчиво. Тут было над чем подумать, чем он и займется в ближайшее время.

— Яша! — вдруг радостно воскликнула Аня. — Он замолчал! Он перестал плакать!

Штольман обрадовался вместе с ней. Когда она улыбалась, и у него на сердце было легко. Зачем же она две недели носила всё это в себе? Давно бы ему рассказала, и все бы наладилось! Он не успел попенять ей за это — в дверь тихонько постучали. Створка приоткрылась и настороженная мордашка Гастона протиснулась в щель.

— Вы закончили плакать, говорить и радоваться? — поинтересовался он.

В комнату проскользнула Жаклин и посеменила на кривых ножках к постели, виляя хвостом и выражая свою собачью привязанность. Из коридора раздался недовольный кошачий мурк — Мистигрис в щель пройти не мог, но участвовать в разговоре желал.

— Закончили, — кивнул Штольман, пряча улыбку.

— Очень хорошо, — покивал Гастон. — Алекс проснулся и хочет есть!

— Ой! — Анна подскочила с места и поспешила вниз. Она уже соскучилась по сыну, а самочувствие её благодаря Якову улучшилось.

Спустя час за ужином разыгралась очередная семейная баталия.

— Тебе необходима помощница, Анечка! — настойчиво говорила Мария Тимофеевна, недовольно поглядывая на дочь. — Мари ваша хороша конечно, но коли будет помогать тебе с Сашенькой, то дом запустит совсем!

— Мы так и планировали, мама, — снова повторила Аня, решив, что не будет в последний день перед отъездом родных устраивать споры.

— Обязательно озаботьтесь этим в ближайшую неделю! — в голосе Аниной матери зазвучали надрывные нотки, потому как она вспомнила вдруг, что завтра они расстанутся с любимой дочерью и драгоценным внуком.

— Мария Тимофеевна, ну что вы! — Пётр Иванович попытался немедленно исправить положение и не дать слезам пролиться, а были они уже очень близко. — Алекс замечательный мальчик, с ним почти никаких хлопот нет!

— Ах, Пётр Иванович! — вспылила вдруг Мария Тимофеевна. — Вот что вы всегда вмешиваетесь в воспитание детей, хотя сами в нем не смыслите?

Миронов-младший растерянно захлопал ресницами. В чём в этот раз он провинился?

— Что за совершенно никуда не годная привычка давать детям имена на иностранный лад? — продолжала кипятиться Анина мама. — Сначала с Аней прижилось ваше французское «Аннетт», а теперь Сашенька стал Алексом. Ну что за глупость несусветная?

Ах вот оно что! Ну что же, это была чистая правда. Именно Пётр Иванович первым назвал первенца Штольманов Алексом, и тот вдруг радостно пискнул что-то и зачмокал губами. Никакие другие варианты его имени такой реакции не давали, а вот Алексом младенцу быть нравилось, он это активно подтверждал всякий раз, как слышал это имя. Мария Тимофеевна же выходила из себя, когда это происходило.

— Ну я же не виноват, что оно пришлось ему по душе, — пробормотал Миронов-младший и тут же спрятался за бокалом шардоне, потому что жена брата метнула в него такой взгляд, что тот счел за благо замолчать. Штольман переглянулся с тестем, и они оба постарались не выдать своих улыбок, последовав примеру Петра Ивановича.

Яков любил семейные вечера, с какой стороны на них не посмотри.

Разговор на веранде

— Итак, Гастон, мне нужна твоя помощь, — произнес Штольман, раскладывая перед собой всё необходимое на столе, стоящем на веранде. Одним глазом он смотрел за Анной и Алексом, которые расположились в беседке в саду. Их сын спал в колыбельке, отобедав после утомительной дороги на вокзал и обратно. У Марии Тимофеевны не было сил расстаться с внуком, поэтому она оттягивала этот момент до самой последней минуты и еще долго махала родным платочком, высунувшись из окна поезда. Братья Мироновы насилу вернули её обратно в купе и долго занимали разговорами, не давая впасть в меланхолию. Алекс же, чувствуя всеобщую ажитацию, под конец поездки раскапризничался. Аня покормила его и велела вынести колыбель на свежий воздух, где теперь и спал их с Яковом сын, утомленный сегодняшним утром. Молодая мать расположилась рядом, пила травяной чай и читала новый сентиментальный роман, к которым неожиданно почувствовала интерес во время беременности. Плач невидимого мальчика её больше не беспокоил, и она воспряла духом, получив подтверждение, что она не сумасшедшая. Штольман тем не менее бдительности не терял, за женой и сыном присматривал и думал, как предотвратить новый виток плача и волнений, с ним связанных. В том, что этот виток будет, Яков не сомневался.

— Ага, — кивнул Гастон, глядя на сокровища перед ним. Он едва слюни не пускал в такие моменты. Штольман собирался чистить оружие, старый и недавно заказанный револьверы. К безопасности он относился очень серьезно, поэтому для ухода за оружием у него был целый чемоданчик от фирмы Ремингтон с набором щёток, шомполов, отрезков специальной ткани, растворителем и оружейным маслом. Гастон к чистке револьверов относился, как к священнодействию, и был на седьмом небе от счастья, когда Яков позволил ему принимать в этом участие. — Сделаю все в лучшем виде, ты же знаешь.

— Организуй своих ребят, — сказал Штольман, раскрывая барабан и фиксируя затвор. Мальчик отзеркалил его действия, борясь с желание высунуть кончик языка от усердия. — Нам нужно знать все, подчеркиваю, все случаи в домах нашей округи, где могли пострадать или просто умерли дети. Слухи, сомнительные истории, годится всё.

Всё, что Штольман успел узнать о духах за это время, — они не дураки. За всё время его работы в Затонске они ни разу не отправили Аню на Камчатку, побуждая её решать проблемы местного значения, следовательно, и сейчас можно рассчитывать на то, что ребенок жил когда-то где-то поблизости.

— Понятно, — деловито кивнул Гастон, протягивая руку за бутылочкой растворителя. — За какой период собирать информацию?

— Не знаю, — откровенно ответил Штольман. — Думаю, за полгода наверное. Давай начнем с этого, хотя история, как оказалось, давнишняя.

— Ммммм, — неопределенно хмыкнул мальчик, накручивая тряпочку на шомпол. — Сколько кварталов будем брать? Два-три?

— Да, думаю, пока ограничимся этим. Собирайте все, уже потом отделим зерна от плевел.

— Только приличных смотрим или к срамным тоже идем? — Гастон включил начальника агентурной сети и теперь готовил подробный план не хуже генерала перед сражением.

— Родственница младенца одета хорошо, — подумал Штольман пару секунд. — Скорее всего нам нужна приличная семья, но исключать ничего нельзя. Нужна любая информация.

— Конечно нельзя, — согласился Гастон. — Мало ли какие тряпки с цацками можно на себя нацепить. Вон в пансионе за мельницей девок-мамзелек в форму лицеистскую рядят и богатым господам за невинных продают. По пять за раз за неделю из себя ангелочков строят. Так что одежда ничего не означает.

Штольман резко поднял голову. Гастон не отвлекся от тщательной протирки барабана, не остановился, даже не поморщился, покуда говорил о пансионе. Иногда Яков забывал, что их с Аней воспитанник вовсе не обычный мальчик, которому и десяти нет. Уличная жизнь была к нему ласковей, чем к большинству детей его возраста, но все же научила многим вещам, которые ему знать бы еще не стоило. Научила и примирила с ними, заставляя принимать этот мир с его жестокостью и грязью. К счастью, он еще не разучился верить в чудеса и быть добрым, у него еще был шанс вырасти хорошим человеком и изменить что-то в этом городе.

— Не волнуйся, — Гастон наконец посмотрел на Якова и улыбнулся. — Мы все выясним, я не подведу.

— Я знаю, — ответил Штольман серьезно. — Знаю.

Греховный круг

Гастон наскоро запихал в себя фруктовый салат, три булочки и два стакана яблочного сока и исчез из вида, стремясь поскорее выполнить просьбу Штольмана. Задачка была непростая, что уж говорить: нужно было найти подход к самым разным людям, стать бестелесными и незаметными глазами и ушами, постараться выведать темные секреты людей, живущих в округе. У него были соображения, куда нужно направиться в первую очередь, в нём уже бурлила жажда действий, которая теперь ежедневно вскипала в нем. Он сам себе удивлялся. Ему всё было интересно, он читал взахлеб и учился новому с прилежанием, которое не встретишь у тех, кто с самого начала имел всё. Ему нужно было теперь торить себе путь в будущую профессию. Он уже твердо решил, что станет полицейским или сыщиком, как Штольман, поэтому уже построил в своей голове свою будущую дорогу вплоть до юридического факультета Сорбонны и женитьбы на Марте (да, да, своих намерений он не менял). Теперь осталось все пункты плана исполнить и не отступать от намеченной цели.

Аня устроилась в гостиной. Алекс старательно сопел в колыбельке, пытаясь рассмотреть поближе серебряную погремушку. Пухлые пальчики были еще неловкими, у него не выходило, но надежды младенец не терял, иногда замирая и слушая нежный перезвон бубенчиков. Анна улыбалась, глядя на сына. Удивительно, думала она. Кто бы мог подумать, что в человеке умещается столько любви? Интересно, а есть ли вообще её пределы? Она так мало, оказывается, о ней знает. Можно ли любить еще сильнее, еще больше? Ей казалось, что в ней любви хватит еще на пару маленьких Штольманов минимум.

— Вот мою племянницу и возьмите! — сказала мадам Агнес, умильно глядя на маленького Алекса. Они с Анной обсуждали, что ей в самом деле нужна теперь помощница, которая будет присматривать за ребенком, если Ане нужно будет отлучиться.

Вот сейчас например к ним в агентство пришел новый клиент, которого Штольман с неохотой, но все же принял, и Аня вдруг почувствовала, что соскучилась по их совместным расследованиям. До этого момента все её мысли занимал только сын, а сейчас она неожиданно захотела снова присоединиться к мужу и заниматься общим с ним делом.

— Вы скажите ей, чтобы завтра с утра приходила, — попросила Анна повариху. — Как её зовут?

— Маню, — ответила мадам Агнес довольно. — Эммануэль, стало быть. Она справная девушка, мадам. С детьми прекрасно управляется.

— Вот и славно, — кивнула Анна. — Думаю, всё сложится хорошо.

Алекс наконец сумел удержать погремушку так, как ему было удобно, и он издал победный визг. Женщины улыбнулись.

Кухарка ушла заниматься ужином, Гастон еще не вернулся, Яков принимал клиента, а Мари напевала что-то на втором этаже, приводя в порядок комнаты после отъезда гостей. На душе у Анны было спокойно, на неё опустилось умиротворение, которое, к сожалению, не продлилось долго. Она вдруг снова стала слышать плач. Сначала издалека, потом все чётче и чётче, до тех пор, полка он оглушительно не зазвучал у неё в ушах. Слушать это было невыносимо. Алекс, будто почувствовав, что что-то не так, немедленно поддержал своего призрачного собрата и тоже заголосил, что есть сил.

— Ну как же тебе помочь?! — сам чуть не плача и успокаивая сына, спросила Аня сама не зная кого. — Что мне сделать?

Вдруг к детскому плачу добавились женские рыдания, горькие, полузадушенные, будто их пытались спрятать ото всех.

— Это мои, — сказала за Аниной спиной женщина, которая уже являлась ей сегодня. — История не меняется. Мой грех повторяется, снова и снова. Моя чёрствость запустила этот круг, а теперь всё начинается сызнова. И некому это остановить, ведь она стала такой же, как я. Только в этот раз плата будет непомерной.

Аня, прижимая успокоившегося Алекса к себе, повернулась и спросила в отчаянии, потому что теперь два источающих горе, боль и страх людей плакали у неё в голове:

— Что с ними произошло? Что я должна делать?

Женщина помолчала, а потом произнесла перед тем, как исчезнуть:

— Произошло и произойдёт. И никому из нас не искупить свой грех. Как и всем тем, кто рядом с нами.

Задание выполнено

Штольман, вернувшись в гостиную, обнаружил взволнованную Анну с Алексом на руках, нервно расхаживающую по комнате.

— Он снова плачет? — спросил Яков, догадавшись, что произошло.

Ане тоже не нужно было переспрашивать, не их ли сына её муж имеет в виду.

— Да, — кивнула она, целуя завозившегося Алекса в макушку. — Только теперь плачет не только он, но и какая-то женщина.

— Мать и сын? — спросил Штольман. — Оба мертвы? Были убиты или попали в беду?

— Не знаю, — поёжилась Анна, не желая думать сейчас о тех ужасах, которые могли приключиться с младенцем и плачущей женщиной. А если еще учесть, что призрак дамы говорил о том, что есть еще люди, которые так же страдают много лет, то и представлять такое было страшно.

Алекс, который почувствовал волнение матери, а также услышал голос отца, стал проявлять все признаки младенческого недовольства и нетерпения. Штольман подошёл к Ане, взял сына на руки и уселся на диван, рассматривая младенца. Он любил это делать, потому что даже месяц спустя он никак не мог поверить в то, что это в самом деле их с Аней продолжение, реальный человечек, который вырастет и станет мужчиной, продлит их род в веках. Пока он казался ему кем-то нереальным, почти эфемерным, но безумно и трепетно любимым. А еще у него были Анины глаза. Огромные, голубые, наполненные любопытством и чистотой. Алекс стал фокусировать взгляд через пять дней после появления на свет, чему все поражались и восторгались. Сам Штольман в этом не видел ничего удивительного. Мир манил их маленького сына, как и его мать, поэтому он стремился поскорее все узнать, увидеть и почувствовать. Словом, Алекс походил на Аню почти во всем!

— Ты взял новое дело? — спросила Анна, с любовью оглядывая мужа и сына.

— Нет, — покачал головой Штольман. — История пустяковая, никакой интриги. Гонорар конечно хороший, но я не хочу сейчас оставлять тебя одну. Я переправил клиента Перре.

Антуан месяца три назад узнал, что скоро станет отцом, и ему пришлось полностью перекраивать уклад жизни. Констеблем ему много не заработать, Элен придется уйти с фабрики, потому что её муж и слышать не желал, чтобы она работала на таком вредном производстве перед родами и пока их ребенок будет маленьким, а Перре еще обеспечивал свою престарелую мать. Он думал недолго и принял трудное для него, но правильное на тот момент решение. Он ушел из полиции (Поль понимал, что стоит за этим поступком, поэтому не слишком сердился, но пообещал взять Антуана обратно, если возникнет такая необходимость) и стал частным сыщиком. Ему не нужны были громкие дела, к этому он не стремился, а зарабатывал как раз вот на таких клиентах -много платящих и требующих не слишком опасных действий. Рисковать семьей и будущим счастьем Перре не хотел. Как не хотел и оставлять мечту стать настоящим полицейским. Он обязательно вернется к ней, когда подзаработает немного денег.

— Это хорошо! — улыбнулась Аня. — Элен рожать через три месяца. Он говорил, что скопил уже достаточную сумму.

Хлопнула дверь. В холле скрипнула банкетка, раздался звук сбрасываемых башмаков и приземляющейся на полку кепки. Спустя пару секунд в гостиную влетел довольный Гастон, который тут же оказался рядом с Яковом и показал «козу» Алексу. Тот радостно загулил. Гастона он любил.

— Я раздал всем поручения! — оповестил мальчик своих опекунов. — Уже сегодня ночью мы соберем первые сведения, а в течение трех дней сможем составить общую картину по нашему делу.

Аня спрятала улыбку. Матчасть Гастон выучил назубок и выражался правильными полицейскими терминами.

— И в тот утюжник за мельницей тоже ребят направил поспрашать! — тут же нарушил всё благолепие парнишка, напомнив Штольманам, что им есть еще куда стремиться на ниве его воспитания. — У мамзелек, поди, историй с младенцами хватает!

Яков вздохнул. Да, много лет пройдет, пока Гастон Потье забудет науку парижских улиц.

Ночь

Штольману не спалось. Ему категорически не нравилось, что Аню не оставляют в покое даже сейчас, когда она особенно уязвима и чувствительна. После ужина, когда его жена покормила Алекса и уложила его спать, они долго говорили, сидя на диванчике у окна. Яков видел, что Анна измучена. Ей стало легче, когда пришло осознание, что она не сошла с ума, она скинула напряжение двух последних недель, выплакавшись, но для молодой матери непрекращающийся плач ребенка, неважно своего или нет, это живая мука. Штольман посмотрел на жену. Она даже спала беспокойно, слегка морща брови. Яков засунул руки в карманы, борясь с желанием убрать непослушную прядку с её лба и ненароком разбудить её. Ей нужно было выспаться, пусть поспит еще хотя бы пару часов.

Через открытую дверь в соседнюю комнату, которая нынче служила детской, раздалось недовольное кряхтение. Алекс видимо исчерпал свои три часа спокойствия и готовился заявить о том, что ему мокро, голодно и одиноко. Штольман направился к нему. Нужно выиграть еще хотя бы полчаса, пусть Аня отдохнет. Дойдя до колыбели, Яков улыбнулся. Ну конечно, никакие пеленки, как бы туго их ни заворачивали, не смогут сдержать этого человечка. Одна рука уже была на свободе, и малыш теперь старательно пытался выпутать другую. К удивлению отца, Алекс не плакал, а сосредоточенно сопел, борясь с хлопковыми оковами.

— Ну кто же так спит? — ласково спросил Штольман.

Мальчик растерянно заморгал, потом улыбнулся, узнав голос отца и принялся булькать и попискивать, размахивая свободной рукой. Он конечно хотел почувствовать запах мамы, послушать песенку про кота и поесть сладкого молока, но раз уж тут такое дело, то он и на полуночные беседы согласен.

— Давай дадим маме поспать! — предложил Штольман, разглядывая сына. Тот то ли хмыкнул, то ли фыркнул и начал краснеть и выгибаться, стараясь достать вторую руку из пеленок.

— Я понял, понял, — усмехнулся Яков и взял Алекса на руки. — Давай выпутаем тебя из этого кокона.

Он размотал пеленки, младенец сладко потянулся и принялся с интересом рассматривать кружево на уголке хлопкового прямоугольника. Там были вышиты буквы АШ — Мария Тимофеевна подарила внуку на день рождения.

— Вот и правильно, — одобрил Штольман, когда Алекс потянул ткань в рот. — Не будем будить маму.

Его сын ничего не ответил, но было понятно, что с отцом он полностью солидарен.

В этот момент Анна на кровати пошевелилась. Морщинка между бровей стала глубже, пальцы сжали край одеяла. Её опять мучили сны. Аню окружили женщины. Самые разные, молодые и старые, измученные, усталые, с потухшими глазами. Анне было страшно, потому что ни в одной из них не было жизни. Она чувствовала, что кто-то из них уже мертв, кто-то все еще ходил по земле, но каждая из них была опутана коконом. Серая, выцветшая, плотная паутина налипла на них, не давая свету, цвету и радости проникнуть к ним. Они будто существовали и не существовали одновременно. Самое страшное — они молчали. И эта жуткая тишина так действовала на нервы, что хотелось кричать. Вдруг до Анны снова донесся плач. Только теперь плакал не один ребенок, а десятки. Аня зажала уши руками, потому что слушать это было не выносимо. Проснуться не получалось.

— Почему они плачут? — закричала Анна, чувствуя, что больше не выдержит. Сердце колотилось, как безумное. — Что, что мне сделать?

Внезапно наступила тишина. Аня отняла руки от головы.

— Твой грех не только твой, — произнесла одна из женщин. — Его разделили, и он не давит на твои плечи. Твой грех превратился в счастье, наш грех не искупить никогда.

— Что вы имеете в виду? — Аня по обыкновению не могла понять, что ей хотели сказать.

— Мы все согрешили, — пояснила ещё одна незнакомка. — Так же, как и ты.

— Это грех, это грязь, это порок, — растягивая слова, заунывно продолжила её соседка, принявшись покачиваться из стороны в сторону.

— Это грех, это грязь, это порок, — стали повторять все женщины разом, повторяя за первой.

Ане стало жутко. Все женщины из её сна будто в трансе повторяли одну строчку раз за разом, не меняя интонации и глядя прямо на неё. Наконец она проснулась, вынырнув из сна с заходящимся в рваном галопе сердцем и влажными ладонями. Ей было страшно.

Благие побуждения

— Ну вот что ты упрямишься! — кипятилась Марта, подавая Алексу выпавшую погремушку. — Конечно девочки лучше. Они миленькие, не лезут в неприятности и присматривать за ними легче!

Гастон состроил полуудивленную рожицу и, подняв бровь (совершенно как Яков), скептически посмотрел на подругу. Это вот она говорит про то, что девочки не лезут в неприятности? Да на прошлой неделе именно она пнула Андре Пропойцу по голени и пролезла под прилавками на рынке, не дав себя поймать и добыв нужные сведения для дела! Старый пьяница многое мог бы сказать о том, насколько она миленькая! Штольману тоже было что добавить по поводу легкости присмотра за особами женского пола, особенно за теми, у кого обострены чувство справедливости и жажда помощи людям. В спор, тем не менее он не лез. Они с Аней наблюдали со стороны, не желая прерывать Гастона и Марту. Да и послушать было любопытно.

— Я не в счет! — отвергла все невысказанные аргумента друга девочка. — Я росла на улице. Я говорю про приличных детей, не таких, как я!

— Вот уж глупости! — тут же вспылил Гастон. — Ты поприличней многих будешь! Да ты вообще самая приличная из всех девочек, которых я знаю!

Анна и Штольман переглянулись, стараясь не улыбаться, а Марта раскраснелась от удовольствия. Такого ей никогда не говорили! И вряд ли когда-то скажут!

— Но все равно, мальчики лучше! — продолжил Гастон, возвращаясь к их спору. — Не в смысле вообще, а в смысле для семьи. Опора, защита, фамилию опять-таки передать нужно. Ну что это такое — одни девочки?

— С ними не управишься как следует! — поморщилась Марта. — Они будут шалить, все разбивать и пачкать одежду!

Тут Гастону возразить было нечего. Алекс же залился громким смехом, потому что его смешили голоса детей.

— Пришла племянница мадам Агнес, мадам, — сказала Мари, входя в комнату.

— Отлично, — ответила Анна, поднимаясь со стула. — Я поговорю с ней на кухне. А вот будет забавно, если у Гастона в конечном итоге будут одни дочери, — добавила она шёпотом, обращаясь к мужу. При свете дня, в окружении семьи она чувствовала себя хорошо, кошмары, плач и посещения духов её не донимали.

— Забавно — это несколько не то слово, — вполголоса хмыкнул Яков. Сам он думал о другом. Он полагал, что им следует расширять знакомства Гастона и Марты. А то что это: самые приличные дети, которых они знают, это дети с парижских улиц. Непорядок однако.

Штольман остался с детьми, а Анна пошла знакомиться с Эммануэль. Племянницей мадам Агнес оказалась крепенькая девушка с рыжими пружинками волос, плохо подчиняющимися укладке. Ане она сразу понравилась. У неё были мягкая улыбка, спокойная речь и явная любовь к детям. Именно такая няня и была ей нужна.

— Отчего же ты сейчас не работаешь? — спросила Анна девушку, которая попросила называть её по простому, Маню. Это ведь было странно — такая хорошая работница и без места.

— Я некоторое время не могла отлучаться из дома, — пояснила Эммануэль. — Ухаживала за отцом. Он сломал ногу и не мог вставать с постели. Когда он поправился, прежнее место, разумеется, было занято.

— Это мой брат, — пояснила мадам Агнес, которая радовалась про себя, что у её племянницы и хозяйки дома всё сладилось. Лучших работодателей ей было не найти.

— Я не хотела бы далеко отлучаться из дома, потому что отец хоть и поправился, но на ногу наступать ему тяжело, — продолжила Маню. — В округе мест нет. Я попыталась устроиться в благотворительный приют, который расположен за озером. Далековато, но утром работников забирают у фонтана, а вечером привозят обратно. Это удобно. Я не хотела бы находиться на службе круглосуточно. Но в силу обстоятельств меня туда не взяли. Да я и рада, если быть честной. Мне не понравилось там. Искупать свои грехи, ежедневно, много лет подряд... Это место будто лишено радости. Вот что бывает, если совершишь непоправимое! А ведь место это создали из благих побуждений!

Аня вздрогнула. То, что сказала девушка, перекликалось с её сегодняшним сном. Неужели именно в приюте нужно искать тех, кто приходит к ней, рыдая?

Две точки зрения

— Да, очень вероятно, что ты права, — сказал Штольман, когда Аня покормила Алекса и Маню забрала его на дневной сон в сад. Девушка понравилась и Якову. Разумеется, то, что она была близкой родственницей мадам Агнес, уже говорило в её пользу, но Штольман предпочитал сам составлять своё мнение о ком бы то ни было, особенно о тех людях, которые будут непосредственно находиться рядом с их сыном. — Надо узнать, что это за место, и поехать туда.

— Ой, туда лучше не попадать, — поежилась вдруг Марта. Гастон сурово свел брови и сел рядом с девочкой. Он тоже был наслышан о приюте за озером, но ему он был не так страшен, поскольку он принадлежал к мужскому полу, а вот девчонки из его компании боялись его, как огня. Слава Богу, что у Марты теперь есть все эти красивые платья, и ленты, и теплые сапожки, и даже сумочка из бисера. Никто теперь её и пальцем не тронет. Он этого никогда не допустит!

— Почему? — спросил Штольман, которому тоже категорически не понравилась реакция девочки. Марта обычно отзывалась о всех аспектах уличной жизни с некоторой бравадой и иронией. Её мало что пугало, поэтому стоило во всём разобраться. — Это ведь благотворительный приют. Для женщин, которые оказались в безвыходной ситуации, так Эммануэль сказала.

— Это всё красивые слова от тех, кто сидит там наверху и не знает ничего о тех, кто в этой самой ситуации оказался, — с яростью сказала Марта, а потом виновато посмотрела на опешивших Штольманов. — Простите, к вам это не относится. Вы ни разу не сказали и не сделали ничего, что обидело бы меня, бабушку или других ребят с улицы. В нашей агентурной сети больше толка, чем в любом приюте с красивым названием. У них хотя бы есть будущее. Но не все такие, как вы.

Гастон серьезно кивнул. Это была чистая правда.

Анна, которая сейчас была особенно чувствительна к страданиям детей, почувствовала, что слезы наворачиваются на глаза. Она так же, как и Яков, порой забывала о том, что у Гастона и Марты была далеко не самая легкая история. Эти дети были старше своих лет, понимали больше, чем большинство их ровесников, но, как ни парадоксально, были добрее и снисходительнее их. Штольман положил ладонь на Анину коленку, ободряя и не давая слезам пролиться всерьез, и спросил Марту:

— Так что же это, если не место, где помогают женщинам?

— Место, где уничтожают всех, кто тебе неудобен, — грустно сказала девочка, не зная, как еще объяснить. — Туда принимают мамзелек всех мастей, воровок и других преступниц, а еще девушек, которые согрешили до свадьбы, родивших до брака, изменивших мужу, тех, кого снасильничали. Говорят, что труд и молитва дадут им возможность искупить свой грех, перевоспитают их, чтобы никто из них после выхода оттуда, не вернулся обратно улицы утюжить.

— А на деле? — спросил Штольман, который понимал, куда ветер дует.

— А на деле попасть туда можно просто так. Мою подругу Сеголен отчим туда сдал, потому что она слишком красива. В двенадцать лет такие прелести иметь — путь в ад, так он сказал. Мамка её его поддержала. Нужно уберечь её от греха. И всё. Теперь она там. В приюте оказываются сумасшедшие, и все те, кто не нужен своим родным. А там в самом деле жуть. Работать нужно с утра до ночи, разговаривать во время работы нельзя, монахини тебя накажут. Если плохо молишься и плохо ведешь себя, тебя накажут. Однажды одна девочка разбила чашку. Монахиня на три дня повязала вокруг ее шеи толстую веревку и заставляла её есть с пола, а также просить прощения за то, что она подала плохой пример другим воспитанницам. У монахинь толстый пояс с железным шариком внутри. Будешь протестовать — тебя научат уму-разуму.

— Бог ты мой! — не выдержал Штольман. — А ты-то откуда об этом знаешь?

— Знаю, — сказала Марта и опустила голову.

Смотреть на Анну и Якову она сейчас не могла.

Чужие слова

Аня пересела ближе к Марте, но обнять её не решалась. Ей показалось, что это сейчас оттолкнет девочку от неё. Она вся сжалась и, казалось, выставила вокруг себя ограду из острых колышков — не подходи! Гастон был устроен попроще: по-мужски презрел все препоны, пролез через острые пики и не дал своей подруге остаться один на один с прошлым, сжимая её плечо. Он старался не слишком злиться, но сердце предательски колотилось, когда он думал, что Марта на самом деле могла попасть в тот приют, и ему хотелось что-нибудь разбить. Штольман, который услышал достаточно, никому не желал бы побывать там, поэтому с тревогой ждал слов девочки.

— Я однажды попала туда, — сказала Марта своим коленям. Ей было стыдно смотреть на людей вокруг неё. — Провела там целую неделю.

Анна в ужасе взглянула на мужа, но тот взглядом попросил её не кидаться в эмоциональные крайности и спросил Марту:

— Как это произошло?

Истории, которые она рассказала, наталкивали на мысли самые страшные, но Штольман был сторонником получения всей информации перед тем, как делать выводы, поэтому он терпеливо ждал ответа, опять-таки взглядом останавливая Гастона от поспешных выводов и горячих поступков.

— Бабушка попала в больницу, — пояснила Марта, всё еще разговаривая с вышитым на платье цветком. Тёплая рука Гастона придавала ей уверенности, но то чувство стыда и собственной нечистоты, которые въелись в её голову даже за такой короткий срок, снова опалили её не хуже кипятка, поэтому смотреть на кого бы то ни было сейчас она не могла. — Ей стало плохо прямо на работе, и, к счастью, её забрали в ту больницу, что занимается бедняками бесплатно. Это всё господин Маре, хозяин кафе, где бабушка работала. Он прекрасно знал, что некому её лечить у нас дома, на врача денег нет, поэтому он позвал людей оттуда, потом что у него там знакомые были. Век его доброты не забуду. Не сделай он этого, бабушка, может… не поправилась бы, — неловко закончила девочка.

— Я глупо попалась, — затараторила она вдруг, когда встретилась глазами с Аней. Если она сейчас замолчит, то точно расплачется. Нельзя так, нельзя! И Гастон еще смотрит! И во взгляде Штольмана она видела что-то, от чего щипало в глазах и колотилось сердце. — Я яблоко украла на рынке. Денег не было совсем уже. Те что были, я отнесла в больницу, так правильно было, а еда закончилась. Меня поймали, но не посадили в каталажку, слишком мала была. Решили, что нужно меня отправить в приют за озером, чтобы меня направили на путь истинный и искоренили пагубную привычку брать чужое!

Она говорила уже взахлеб, не замечая, что говорит слишком взрослыми словами, теми, которые, вероятно, она запомнила с тех времен. Обычно в её лексиконе таких высокопарных фраз не было. Штольман вдруг почувствовал, что почти встал с дивана, желая прервать этот лихорадочный поток воспоминаний и боли. Гастон совсем крепко прижал Марту к себе, не замечая, что так же сильно сжимает челюсти. Его тоже лихорадило, но по другой причине — он дошел до белого каления от злости.

— Бабушка поправилась и забрала меня, — тяжело дыша проговорила Марта. — Только я уже была не я. Мои косы обрезали начисто, потому что они слишком красивые были, золотые почти, так они говорили. Это повод для зависти, а зависть — это грех. Мне не стоило искушать других, ведь мы слабы. У меня не было имени, только номер. Имя надо заслужить, а покуда я не научусь поступать правильно, у меня есть только цифры. Я одна из тех, кто согрешил, всего лишь номер в череде грешниц. Я дралась, как кошка, меня наказывали. Я снова дралась и снова была наказана. Под конец сил у меня уже не было. Когда ты только и делаешь, что стираешь, гладишь, кипятишь белье, и еды тебе в наказание не дают, то бороться уже не получается. Просто потому, что не можешь.

Аня не выдержала — опустилась на колени и обняла щерившегося, как пса перед волком, Гастона и колотящуюся в ознобе Марту разом. Девочка наконец поняла, что никто не будет её ругать, и расплакалась, избавляясь от того, что жгло её изнутри.

Мужской разговор.

— Ты понимаешь, Жак, сделать тут по закону ничего нельзя, — развел руками Поль, которого пригласили на ужин, чтобы обсудить сложившееся положение. — Заведение богоугодное, поддерживаемое церковью и открытое, между прочим, на деньги во всех смыслах положительного семейства, которое покровительствует падшим женщинам и сиротам. Да и поймите, это порой лучшая для них участь! Дочь, которая принесет в подоле, большинство родителей изгонит из дома! Я не говорю, что это хорошо, — тут же добавил Мартен, видя, что Аня собирается возмутиться, — я говорю, что именно так и будет. Какая судьба ждет таких женщин? В лучшем случае бордель, в худшем — смерть. С ребенком на руках, без работы, поддержки и жилья, ничего хорошего им не светит. А дети? Их отлавливают с улиц и помещают в государственные приюты, но там совсем не сладко, некоторые говорят, что в тюрьме порядки мягче. Какой у них путь? Жить на улице или отправиться в каталажку, потому что рано или поздно такой образ жизни туда приведет. Поэтому вот такие приюты, которые дают женщинам и детям хоть какой-то шанс выжить, — это благо, как бы парадоксально в свете того, что вы рассказали, это ни звучало.

Аня прижала к себе Алекса, чувствуя, что сейчас снова расплачется. Да что же это такое?! Когда уже она возьмет под контроль свои эмоции? Но слова Поля снова ударили по живому. Что же это за мир, если те, кто меньше всего защищен, вынужден идти вот в такие места, просто чтобы не сгинуть с белого света? Младенческий запах, сладкий, молочный и очень родной немного успокоил Анну, но сердце у неё было не на месте. Мыслями она то и дело возвращалась к тому, что и она сама, и их с Яковом сын могли оказаться в том же положении, что и несчастные, которые жили сейчас в приюте. Не окажись её родители столь любящими и понимающими, не получи Штольман свободу, Алекс не был бы защищен так, как должен быть защищен любой ребенок в этом мире. Неужели же её грех был бы настолько велик, чтобы её волосы обрили, ей присвоили номер и любой человек с момента обнаружения её ошибки мог указать ей на неё, а то и наказать по своему усмотрению? Неужели это в самом деле справедливо?

— Жак, ведь ты и сам полагал так же, — проговорил тихо Поль, не желая растревожить и так нервничающую Анну. Он прекрасно понимал, что молодая мать сейчас живет эмоциями, а не разумом, поэтому лишний раз её волновать не стоило. Мартен откровенно любовался женой друга. После появления Алекса она стала еще более красивой, чем раньше, в ней появилась избыточная, изливающаяся на всех окружающих (даже на самого Мартена) нежность, мягкость во взгляде, плавность в движениях. Словом, материнство пошло ей на пользу, поэтому Полю было неловко разочаровывать её сейчас, но он ничего не мог с этим поделать. — Ты сам понимаешь, что большинство миленьких и несчастных с виду проституток, воровок и прочих преступниц, на самом деле откусит тебе руку о локоть, стоит протянуть им палец.

— Многое изменилось с тех пор, — ответил Штольман. Тюрьма, история с Володей, сумасшедший дом. Волей-неволей пересмотришь свои старые убеждения. От тюрьмы и от сумы не зарекайся, так ведь говорят. Эту истину Яков познал до основания. — Одно дело взрослый человек, Поль, хотя и тут у меня возникает вопрос об искуплении после изнасилования, скажем, но все же общую концепцию понять можно. Но дети? Где здесь милосердие? Чем поможет детям такой образ жизни? Марте остригли волосы, не давали есть, запирали в холодной темной комнате. За что? За яблоко, который украл голодный ребенок? Неужто такова должна быть плата за это?

Яков тоже смотрел на жену и сына, думая о том, что Аня, родив ребенка в любящем доме, с большим количеством обожающих её людей, в достатке и уюте, была сейчас необыкновенно уязвима. Что же должны чувствовать женщины, оказавшиеся на улице без поддержки родителей, без мужа или готового взять на себя ответственность отца ребенка?

— Хороший вопрос, Жак, — тяжело вздохнул Поль. Подобные мысли и его посещали периодически, но он не мог себе позволить на них останавливаться надолго. Он не мог заниматься всем. Его областью была преступность, здесь он мог сделать многое, и это получалось у него хорошо. В сфере организации социальной защиты он не имел никакого влияния, да и времени влезать еще и туда у него не было. Каждый в конце концов должен заниматься своим делом. — То, что рассказала Марта, чудовищно, но мы сможем туда официально сунуться, только если будет какая-то серьезная причина.

— Нужно свидетельство того, что наказания иногда приводят к плачевным результатам, — понял друга с полуслова Штольман. — На женщин и девочек оттуда в розыск не подадут, потому что никому до них дела нет, но условия в приюте не могут не приводить к гибели воспитанниц. Значит, нужно найти доказательства этому.

— Тогда нам будет, где развернуться, — кивнул Поль.

Штольман хмыкнул. Ну что же, он знает, пожалуй, с чего начать.

Перед сном

Проводив Поля, который после ужина провел целый час в обществе Штольмана-младшего и испытывал по этому поводу радость и странную тоску одновременно, Анна и Яков не успели закрыть дверь, как она снова распахнулась и в дом вошел насупленный и взъерошенный Гастон со стопкой книг подмышкой. Он закончил сбор сведений на сегодняшний день, раздал поощрения за хорошую работу и взгрел двух парней, которые не восприняли его просьбу всерьез. После сегодняшних признаний его нрав претерпел значительные изменения в худшую сторону, и сдержанность окончательно покинула его.

— Ребята узнали много интересного, — буркнул мальчик, скидывая башмаки и сдергивая кепку. — Я вам всё расскажу. Или напишу отчёт, раз уж мы условились,что я буду учиться это делать.

Штольман прочитал названия двух верхних книг, и его брови поползли вверх.

— Учебник химии от 1834 года? — удивленно спросил он. — А еще Дальтон и Лавуазье? Зачем тебе это?

— Я купил это в книжной лавке! — задрал подбородок Гастон, готовясь отстаивать свою точку зрения и право на свободу волеизъявления. — Мне порох не продали, хотя я пытался у Толстяка Анри купить, так что буду делать его сам. И динамит сделаю. И можете мне ничего не говорить — я всё уже решил.

Аня растерянно взглянула на мужа. Он что-нибудь понимает?

— Зачем тебе все это? — осторожно спросил Яков. Он уже понимал приблизительно, что услышит, но должен был знать точно.

— Если никто не может закрыть эту чёртову пыточную, я её сравняю с землей! — зло выкрикнул Гастон, сжимая кулаки. Он сегодня выслушал всё, что говорили взрослые, не досидев тем не менее до победного конца, понял, что быстро ничего не решится, и сбежал на улицу, желая уже хоть что-нибудь сделать. Он не мог сидеть просто так, зная, что где-то не так далеко за озером существует подобное место, где у людей вместо имён номера. Гастон был предупредительно нежен по отношению к Марте. Он проводил её до дома, убедился, что она в безопасности, и медленно пошел обратно, испытывая безумное желание что-нибудь разбить по дороге. А тут еще помощник префекта, который сказал, что приют, где Марте отрезали косы, по сути легален. — И никто меня не остановит! Понятно?!

Последнее мальчик выкрикнул, не в силах сдерживаться, но тут же виновато посмотрел на Аню. На её руках лежал Алекс, и Гастон не хотел, чтобы тот испугался.

Младенец неожиданно ответил старшему товарищу не менее громкой, но неразборчивой тирадой, высказанной в дружественном тоне, что немного разрядило атмосферу. Аня решила, что сейчас её очередь разговаривать с Гастоном и приглаживать поднятую на затылке щетину. Она передала Алекса Штольману, а сама лаской, терпением и пониманием сумела увести их воспитанника в его комнату и дать ему выпустить злость. Она объяснила, что у Якова уже есть план, как решить вопрос с приютом так, чтобы все было закончено быстро и без возможности увильнуть от закона. В конце концов Гастон немного успокоился, вспомнив, что Штольман и Анна его ни разу не подводили. Не подведут и сейчас. Аня даже сумела почитать Гастону на ночь что-то хорошее и совершенно не связанное с химией и взрывчаткой. Мальчик уснул, а Анна накрыла его одеялом поплотнее, погладила по вихрастой макушке (он улыбнулся даже сквозь сон) и пошла в спальню. Слишком много переживаний свалилось на них сегодня. Ей нужно было убедиться, что всё хорошо с Алексом, ей нужно было увидеть Штольмана.

Они оба обнаружились в детской. Штольман что-то писал за столиком у окна, который они не стали убирать, когда делали ремонт, а Алекс спал в колыбельке. До его очередного голодного бунта оставалось примерно около часа, и можно было провести его вместе с мужем, ведь смысла ложиться сейчас все равно никакого не было.

Всё заново

— Сегодня Александр Яковлевич в весьма добром расположении духа, — заметил Штольман, вставая из-за стола. — Не стал требовать твоего непременного присутствия у колыбели и даже не слишком противился тому, что его свободу ограничили пеленками.

— Удивительно, — улыбнулась Аня, подходя ближе.

— Что Гастон? — серьезно спросил Яков. — Пожар мести потушен?

— Не до конца, — вздохнула Анна. — Только уверенность в том, что мы не собираемся останавливаться и продолжим искать пути воздействия на руководство приюта, удерживает его от решительных действий. А он может наделать глупостей, ты же знаешь. Характер у него взрывной, и Марта ему не безразлична. Может случиться беда.

— Ты сама-то как, Анечка? — спросил Штольман, снова подмечая её бледность, усталость и подавленность. Ей очень нелегко приходилось. Сначала сны и плач, потом рассказ о том, что творится в приюте, а после новости о том, что Марта, к которой они все привязались, тоже там побывала. Женщина с таким отзывчивым сердцем, как у его Ани, не могла спокойно к этому относиться.

— Ничего, ничего, — Анна благодарно погладила мужа по плечу. — Я нынче подобна Гастону: так же верю в то, что тебе под силам восстановить справедливость и помочь несчастным, которых "воспитывают" в стенах приюта.

Штольман сглотнул. Ему вдруг стало страшно. Как он, обычный человек, может быть надеждой и опорой стольких людей? Аня смотрит на него с любовью и убежденностью, что он сможет со всем справиться. «Когда вы победите, Яков Платонович!» — мелькнуло у него в голове. Столько лет прошло, а это совсем не изменилось. Несмотря на все, что произошло за эти годы. Он это не заслужил! Гастон ведь тоже относился к нему с благоговением, что ли. Слову Якова он верил непреложно. Марта, которая поначалу его дичилась, теперь берет пример со старшего товарища. А еще у них есть Алекс, который еще слишком мал, но за будущую и настоящую жизнь которого он отвечает. Когда он, Штольман, стал так много значить для них всех? И как ему их не подвести?

— Ты писал письмо? — спросила Аня, когда поняла, что Яков не собирается отвечать. Видно, его занимали какие-то другие мысли. Очень серьёзные, если она правильно всё уловила.

— Да, — прочистив горло, проговорил Штольман. Глядя в Анины глаза, он вдруг понял, что сделает всё, что в его силах - нет, даже больше, превозможет границы человеческих возможностей, если понадобится, - чтобы его родные люди жили в мире и спокойствии. Он не сможет по-другому. Ему — он не знал, за какие заслуги — был дарован шанс прожить остаток жизни именно так, опорой большой семьи. Значит, провидение полагает, что он на это способен, раз уж ему их всех доверили. Так кто он такой, чтобы сомневаться? — Писал сообщение для семейства Альберов. Именно они являются покровителями приюта. Я попросил их принять нас с тобой завтра. Утром отправлю письмо с посыльным.

— Нас? — удивилась Анна. — Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Ну не просто же так ты решила взять няню, — вдруг лукаво улыбнулся Штольман. — До этого момента мы неплохо справлялись с Алексом самостоятельно и помощников у нас в доме достаточно, к тому же ты не слишком обрадовалась совету Марии Тимофеевны по этому поводу. Я полагаю, что ты хочешь участвовать в делах агентства, как и раньше, поэтому завтра мы можем сходить к Альберам вместе. Это недалеко, поэтому ты с Алексом расстанешься не слишком надолго, и неопасно, что важно в свою очередь для меня.

Аня смотрела на мужа во все глаза. Он знал, о чём она думала! Он знал, что она соскучилась по расследованиям, и знал при этом, что её терзала необходимость отлучаться из дома и расставаться с сыном. Он её понимал! Сердце забилось сильнее, дыхание перехватило, на глазах выступили слезы. Это было странное чувство — полного принятия, любви, восторга, восхищения и благодарности одновременно. Оно заполонило её с ног до головы. После рождения Алекса все её эмоции устремились к сыну, всё вокруг притупилось, размылось, потому что в центре всего встала новая жизнь. А теперь всё то, что когда-то зародилось в Анне по отношению к Штольману, вспыхнуло с новой силой. Но всё было по-другому: сильнее, прочнее, горячее. Не было страха, была только любовь.

Яков растерялся, потому что он не сказал вроде бы ничего необычного, а во взгляде Ани он читал так много, что сердце замерло, а потом понеслось вскачь. Пока он соображал, что происходит, Анна встала на цыпочки и поцеловала его. Терпеть такое в одиночку сил больше не было.

Ни за что!

Вам когда-нибудь доводилось быть настолько любимым, что любовь окутывала вас со всех сторон? Чтобы тепло, которое исходило от другого человека, ощущалось в своем собственном сердце? Чтобы поток эмоций, бурлящих, бешеных, не поддающихся контролю, с размаху бил вам прямо в голову, ни оставляя там ни одной связной мысли? Оставался только любимый человек, его запах, его руки, его любовь. Штольман сейчас испытывал все это разом, почти потеряв способность сделать вдох, потому что потерялся в вихре ощущений. Сейчас то, что он чувствовал, было похоже на их первый поцелуй, который перешел в безумную, приправленную отчаянием декабрьскую ночь. Только сейчас не было отчаяния. Была только оглушительная радость взаимного обладания и палящая страсть, которая уже месяц с лишним тлела внутри , усмиренная волей Якова, который выслушал все рекомендации врача и следовал им беспрекословно. Да и Аня все силы и внимание отдавала сыну, отрешившись от всего остального. Сейчас же…

Сейчас всё было по-другому. Именно на Штольмана было направлено все, что она чувствовала, именно он был в центре всего. Аня нетерпеливо двинула бедрами, желая стать еще ближе к мужу. Он отступил на шаг, наткнувшись на стол, который был проверенным товарищем и не сдвинулся ни на дюйм. Анна прижалась к Якову во всю длину, и у него всё поплыло перед глазами. Она была его Аней, но не такой, как раньше. После родов прошло не так много времени, и она всё еще была приятно пухленькой, объёмной в груди и бедрах, мягкой и совершенно непривычной для него. Кончики её пальцев скользнули по его вискам, а губы опалили кожу за ухом. Это всегда было запрещенным приемом, а сейчас, когда всё накалилось и почти звенело и потрескивало, как угли в костре, было почти невыносимым. Штольман застонал, поднял Аню и прижал к себе, почти сходя с ума от ощущения мягкости её тела под платьем. Слишком долго, слишком далеко!

— Я соскучилась по этому, — хрипло, неприлично низко выговорила Аня, отрываясь от чувствительной кожи за мочкой, пахнущей травяным мылом и немного Кельнской водой. И это она забыла, а теперь узнавала заново. Комната расплывалась в желтом свете лапы на столе, чётким было только лицо Якова. Заострившиеся, лихорадочные, хищнические черты, расширившиеся зрачки, тяжелое дыхание. Как же она его любила! И хотела, чтобы он всегда так смотрел на неё! И чтобы дыхание у него прерывалось только из-за неё! Анна выдернула рубашку из брюк Штольмана и дотронулась горячей ладошкой до обнаженной кожи. Искры прыснули во все стороны, до спазма скручивая мышцы и посылая мурашки от солнечного сплетения до самых кончиков пальцев. Яков стиснул зубы и снова застонал, так сильно сжимая Аню в объятиях, что у неё перехватило дыхание.

— Да, — прошептала она, задыхаясь. — И по этому я тоже соскучилась!

От её шепота перед глазами Штольмана заплясали разноцветные огоньки. Он почти вслепую зашагал вперед, стараясь окончательно не потерять контроль, потому что Аня не давала ему передышки и целовала куда придется, окончательно войдя во вкус. Внутри, словно шампанское, бродила мысль, что она всё ещё желанна, что Штольман всё ещё её и ничего не изменилось, а стало только лучше. Наконец Яков дошел до цели, и они с Аней упали на кровать.

— Снимай всё скорее! — попросила Аня, когда он замер, смотря на неё сверху. — И мне помоги! — недовольно добавила она, когда поняла, что самой ей платье и корсет не снять.

Это немного охладило Якова, и барабанная дробь крови в ушах чуть-чуть стихла. Он усмехнулся. Нетерпеливая натура его Ани проявляла себя во всей красе.

— Как тебе будет угодно, — улыбнулся он и потянулся к крючкам на платье. Теперь пришла Анина пора задыхаться и почти терять ощущение реальности. Штольман с болезненным восторгом смотрел на жену. Он тоже соскучился. И не мог на неё насмотреться.

— Неужели мы наконец дошли до кровати? — спросила Анна, когда они наконец оказались лицом к лицу. Ей нужно было что-то спросить, ей нужна была передышка.

— Ну, дивана в соседней комнате больше нет, — заметил Яков, целуя её под подбородком и поглаживая по спине. — Да к тому же мы теперь родители, должны же мы когда-нибудь утихомириться! - добавил он, поднимая голову.

— Ни за что! — подумав секунду, ответила Аня и, поцеловав мужа, перевернулась вместе с ним. Они оказались на полу. — Ни за что! — добавила она еще раз и наклонилась, закрыв для Штольмана волосами белый свет.

Тихими оставшиеся до бунта Алекса сорок минут назвать и в самом деле было нельзя.

Зов

— Я думала, что все теперь будет не так, — проговорила Аня, поглаживая большим пальцем ладошку Алекса, который лежал на постели между родителями, наевшись и не желая больше спать. Младенец крепко держал мать за мизинец и не собирался отпускать его в ближайшее время. Конечно! В этот раз он засыпал, а её рядом не было, мало ли что теперь она удумает.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Штольман, который рассматривал жену и сына и радовался всему разом. Состояние это было для него непривычное, но в последнее время почти постоянное и весьма желанное. Это входило у него в привычку - быть счастливым.

— То, что я не в одно платье, которое носила до беременности, не помещаюсь! — вздохнула Анна. Она откровенно говоря не слишком-то обращала внимание на свою внешность, потому что сначала всё её время занимал сын, а потом её мучил нескончаемый призрачный плач, но в те редкие моменты, когда она оценивающе смотрела в зеркало, ей казалось, что ей никогда не вернуться к тому, что когда-то было.

Штольман поднял брови. Как же многого он, оказывается, не замечал! Его Анечку, значит, и это тоже волнует. Ну что за глупости! Она ведь необыкновенно хороша! Нет, тут никаких шуток! Надо совсем по-другому всё сделать! Чёрт, почему никто не додумался составить пособие по обращению с женщинами после рождения ребенка?!

— Ты очень красивая, — честно сказал Яков, решив говорить начистоту. Он действительно так думал, но понимал, что его мужской взгляд может категорически не совпадать с тем, что ощущает его жена. — Это не имеет отношения к возрасту или времени. Ты всегда красивая.

Он говорил от души, но давалось это ему нелегко. Всё же красноречие — не его конек. Но Аня, которая смотрела на него во все глаза и слушала всё, что он говорил, затаив дыхание, вдруг покраснела, потому что его глаза говорили по обыкновению лучше, чем он сам. Нет, его взгляд врать не умеет! Плевать на платья! В конце концов не объём корсета составляет человеческое счастье, хотя как раз с объёмами у неё проблем не было!

— Блюрьпь! — провозгласил Алекс и засунул ногу в рот.

— Я не знаю, что ты хотел нам сказать, — заметил Штольман, улыбнувшись, — но поскольку сказано это было очень серьезно, то я могу только согласиться с тобой.

Алекс, ощутив поддержку его словоизлиянию, ногу изо рта выпустил и принялся на все лады распевать пока нераспознаваемые, но очень эмоциональные и убедительные песни. Делал он это минут пять, а потом выдохся: растянулся на постели, зевнул и даже выпустил мамин палец из ладони.

— Вот теперь его можно класть в колыбель, — постановила Аня, быстро запеленала малыша в плотный кокон и, взяв на руки, принялась напевать песенку про дрёму на лавке по дороге к детской.

Уложив Алекса и пару секунд полюбовавшись им, Аня прикинула, что теперь у неё будет еще часа четыре сна, покуда он не проснется на завтрак.

Усталость брала своё, хотелось лечь в постель и наконец отдохнуть. Аня обернулась, чтобы вернуться в спальню, когда снова услышала плач, да такой отчаянный, что сердце у неё зашлось. Это плакала женщина, та самая, которую Анна уже слышала ранее. Спустя секунду ей завторил плач ребенка. В Аниной голове они звучали просто оглушительно!

— Там живут не мои! — сказал позади дух женщины, появление которого Аня пропустила, потому что не могла думать ни о чем другом, кроме рыданий. — Там, где плачут все остальные. Мои были там, но теперь уже нет. Одна осталась там навсегда. Под большим вязом, где спят все остальные. Вторую забрали. Но она платит за мои грехи. И всё пойдет прахом, если ей не помочь.

— Но как ей помочь? Как? — воскликнула Анна, и Штольман мгновенно подскочил с постели, услышав её возглас. — Как можно помочь, если она уже мертва?

— Она не мертва, — покачала головой женщина. — Ты слышишь зов с другой стороны! Ей ещё можно помочь!

Дух растворился в воздухе, и ошарашенная Анна встретилась глазами с Яковом, который стоял в дверном проходе. Она ничего не понимала. Какой зов она слышит?

Портрет

Маню пришла рано утром и тут же занялась своим новым подопечным. Алекс заинтересовался блестящей птичкой из фольги, которую девушка принесла с собой и позволил унести себя на веранду дышать свежим воздухом, не протестуя против отсутствия матери. Кроме того Эммануэль взяла на себя и Гастона, который, встав с постели, обнаружил, что ничуть не успокоился и снова готов вынашивать планы мести. Марта пришла в особняк Штольманов к завтраку — на этом настоял Гастон — и они устроились рядом с Маню, которая знала множество сказок, прибауток, народных песенок и потешек, которыми щедро делилась со старшими детьми. Только так — зная, что Анна и Яков едут к организаторам приюта, снабженные его отчетом, который он-таки составил, поднявшись чуть свет, а Марта в безопасности в их доме — он мог быть относительно спокойным.

— Что ты им написал? — спросила Анна, когда они со Штольманом подъехали к дому Альберов, получив ответную записку с приглашением.

— Что мы бы хотели внести благотворительный взнос или стать покровителями приюта на постоянной основе, — ответил Яков, помогая жене спуститься на землю. — И нас интересуют некоторые вопросы, которые мы бы хотели прояснить.

Аня кивнула. Особняк Альберов представлял собой, пожалуй, самое богато украшенное здание в округе. Дом был ухожен, недавно обновлен, окружен зеленой изгородью, словом, показывал статус своих владельцев. Штольманов встретила старшая горничная, которая любезно приняла Анину пелерину и трость и шляпу Якова и, сурово сдвинув брови, передала их молоденькой пухленькой служанке с покрасневшими глазами. Увидев, что Аня с сочувствием смотрит на девочку, женщина вздохнула и сказала:

— Не обращайте внимания, мадам. Сабину наказали сегодня за то, что расколотила вазу в кабинете хозяина, вот у неё глаза и на мокром месте.

Девочка расставила вещи по местам и, сделав книксен, поспешила прочь. Губы у неё кривились, видимо, она снова готовилась плакать.

— У нас большой штат, — продолжала старшая горничная, провожая Штольманов до гостиной. — У госпожи Альбер слишком добрая душа, вот она и принимает в дом всех, кому желает помочь. И бывает, они пользуются её добротой. Очень многие приходят к нам из приюта. С ними никакого сладу нет, они никогда не станут другими.

Аня молчала, но пальцы на локте Якова сжала. Они совершенно точно пришли по адресу.

— Подождите секунду, месье, мадам, — попросила горничная и вошла в гостиную.

Аня, которая в первый раз оставила Алекса одного, нервничала, поэтому принялась осматриваться, чтобы не думать о сыне. Убранство дома было великолепным, но не вычурным, что говорило о хорошем вкусе владельцев особняка. У каждой двери анфилады стоял слуга, безмолвный и недвижимый, как статуя. Аня поежилась. Нет, так жить она не смогла бы.

— Яша! — вдруг шёпотом воскликнула она, когда её взгляд упал на картину, висящую над лестницей. — Это она!

— Кто? — проследил за направлением её взгляда Штольман.

— Женщина, которая пришла ко мне, когда я звала того, кто связан с плачущим младенцем! — потрясенно ответила Анна. Она пока не могла понять, что происходит, как всё, что они узнали за это время, связано, но то, что ответы следовало искать именно здесь, было верным.

Дама на портрете сидела на диванчике рядом с представительным мужчиной с бородой и бакенбардами. На руках у неё сидела маленькая девочка, а у ног примостилась болонка. Штольман не успел всё рассмотреть хорошенько, потому что дверь перед ними вновь распахнулась и старшая горничная пригласила их внутрь. Увидев хозяйку дома, Аня едва удержалась от возгласа изумления — женщина была почти идентична той, которую они только что разглядывали на картине. Видно, она была её родственницей, потому что платье на картине соответствовала моде пятидесятилетней давности.

Совершив все положенные этикетом приветствия, хозяйка дома усадила гостей на диван, велела принести чая и, улыбнувшись, сказала:

— Я приношу вам свои извинения, потому как мой супруг не смог присутствовать на нашей встрече, у него дела в мэрии, но я готова ответить на все интересующие вас вопросы. Мы всегда рады людям, которые готовы помочь несчастным созданиям, оказавшимся в безвыходной ситуации. Что вы хотите узнать?

Штольман потер большим пальцем указательный. Вопросов теперь у него стало на порядок больше.

Одна дорога?

— Мы приветствуем любые вложения в приют, — сказала мадам Альбер, отставляя пустую чашку в сторону. — Разумеется, мы пытаемся сделать так, чтобы девушки сами себя обеспечивали, но расходы очень большие, поэтому мы будем благодарны за вашу доброту. Тем более, что вы так неравнодушно относитесь к сиротам и заблудшим душам.

Штольман поднял бровь. Ничего себе! Месье и мадам Альбер в курсе подробностей их жизни?

— Владельцы набирающего популярность детективного агентства, которые не так давно появились в нашей округе и уже успели устроить переполох среди жителей наших улиц, — улыбнувшись, пожала плечами хозяйка дома. — Разумеется, я знаю о том, что вы делаете для детей, ведь мы поневоле сталкиваемся на почве помощи несчастным.

Яков хмыкнул про себя. Нет уж, понятия о помощи у них явно разнятся, вряд ли они когда-либо действительно встретятся на одной дороге.

— Вот и я о том же подумал, — вернул он улыбку, решив поменять стратегию. Аня рядом с ним беспокойно передвинулась, а потом расслабилась. И по этому она соскучилась. Когда Штольман надевал чужую личину ради дела, наблюдать за ним было одно удовольствие. — Я наслышан о приюте за озером и о вашем в нем участии. Мы с женой решили внести посильную лепту в это заведение, но некоторые слухи нас тем не менее останавливают, поэтому мы решили попросить вас развеять наши сомнения.

— Понимаю, — посерьезнела мадам Альбер. — Я предполагаю, что именно вам могли рассказать, поэтому готова ответить на все ваши вопросы.

— В приюте служат мужчины? — спросил Яков, и женщина подняла брови. Этого вопроса она не ждала.

— Нет, — покачала она головой. — Раз в неделю по воскресеньям приходит священник, а в остальное время с воспитанницами находятся только монахини. Мы тщательно следим, чтобы у наших подопечных не было повода для соблазна и чтобы они сами не искали чего-то, что может отвлечь их от пути исправления. Истории у всех очень разные, но все сводятся к одной простой истине — они совершили ошибку, были отвергнуты обществом и не имеют более возможности жить по-человечески. Наша цель — дать им профессию, дать им твердые основы морали и понимание того, что хорошо, а что плохо.

Если получить номер вместо имени и быть остриженным налысо — это жить по-человечески, то Штольману было что сказать по этому поводу. Аня не выдержала первой.

— Вам не кажется, что иногда с девушками поступают слишком сурово? — спросила она, не желая дать понять хозяйке особняка степень своего возмущения и выбрав именно такую формулировку.

Мадам Альбер выпрямилась, вздёрнула голову и поджала губы.

— Мадам Штольман, — ответила она, глядя Анне прямо в глаза. — Я понимаю, что вам могут показаться жестокими те методы, которыми пользуются наставницы несчастных в нашем приюте. Вы же понимаете, что о них рассказывают те, кто побывал в нём, поэтому добрых слов нам вряд ли дождаться. Мало кому нравится, когда его пытаются вернуть на путь добродетели. Это нелегкий путь. Все, кто попадает к нам, все без исключения, совершили какой-то проступок, который общество не может простить. Это ошибка, грех, порицаемые людьми, но большинство тех, кто оказывается у нас, не понимают того, что это грех. Не понимают, что нужно искупить этот проступок, послужить обществу, заставить свою душу раскаяться. Это можно сделать только трудом и молитвами. Иначе грех так и останется на их совести. И ничем его не вывести.

С молитвой и трудом Аня была согласна, но они бесполезны без доброго отношения, ласки, именно что человеческого отношения! Если к тебе относятся, как к существу, главная значимая часть которого - это совершенная им ошибка, то рано или поздно эта ошибка затмит в них все остальное. Останется только она. И ничего больше.

— Понимаю, — кивнул Штольман невозмутимо. — Мы готовы внести пожертвование. Пожалуй, что несколько тысяч. Но мы хотели бы вначале посетить приют и всё увидеть своими глазами. Это не возбраняется?

— Нет, — подняла бровь мадам Альбер. — Разумеется, это возможно. Я напишу записку, и вас пропустят.

Благие намерения

— Скажите, мадам Альбер, — поинтересовался Штольман, допивая вторую чашку чая и отыгрывая роль до конца. — Почему вы берете некоторых воспитанниц в дом? Полагаете, что приют слишком суровое для них место? Или напротив — слишком несолидное для тяжести их греха?

Аделин не заметила подтекста в словах Якова. Женщина опустила взгляд на свои руки и потерла кольцо с бриллиантом на безымянном пальце.

— Не все это понимают, господин Штольман, но строгость к таким девочкам и женщинам — это условие обязательное. Вы ведь не представляете, что за контингент попадает к нам в приют! Приходится порой показывать твердую руку, чтобы у них не оставалась никаких иллюзий. Но некоторым и это не помогает. Таких я устраиваю в дом. Беру на поруки, если можно так сказать. Покинуть наш дом у них возможности нет, у нас прекрасные лакеи, экономка и старшая горничная, работой мы их обеспечиваем, но такое личное участие дает порой более успешные результаты.

Так вот значит что! Кавалькада слуг через каждые пять метров — это не только ради удобства хозяев, но и для контроля за теми слугами, которые пришли из приюта! Мысли об этом сделали дом еще более неуютным.

— Возьмите хотя бы Сабину, — продолжала мадам Альбер, указывая на уже знакомую Штольманам горничную. — Ей всего пятнадцать. Родилась в приюте, мать родила её в пятнадцать. Воспитали её сестры из приюта, но плодов это не принесло! Видимо, дурную кровь матери только воспитанием не исправишь. Сабина сбегала из приюта не меньше пяти раз, была много раз наказана за вызывающее поведение и подстрекательство против сестер. Искоренять своё дурное поведение она не собиралась, поэтому я привезла её сюда. Один раз она чуть было не сбежала и отсюда, но мы дали ей понять, что это бесполезно, и Сабина оставила попытки. Теперь у нас всё в порядке.

Аня вдруг почувствовала тошноту. Как можно говорить о живом человеке, который присутствует рядом с тобой в комнате так, будто речь идет вовсе не о нем, будто это просто статуэтка, которую никак не поставят на нужное место, и она всем мозолит глаза, не соответствуя общему убранству комнаты? Сабина опустила глаза и молча собирала на сервировочный столик пустую посуду. Руки её слегка подрагивали, дыхание сбилось. Её лица не было видно, но было абсолютно понятно, что девочка всей душой ненавидит то, что сейчас происходит. Если уж быть совсем откровенным, то многие люди совершенно так же относятся в принципе к людям, которые служат у них в доме. Яков порой был свидетелем подобного пренебрежительного обращения, но то, что сейчас представлялось мадам Альбер благодеянием или попыткой исправить буйный характер Сабины, было поистине отвратительным.

— Мы с моим мужем к несчастью потеряли наших детей, — проговорила Аделин, когда служанка вышла из комнаты. — Наша старшая, Тифен, умерла, когда ей было пять лет. Дифтерия. Мы страшно горевали, я едва оправилась от её смерти. Потом нас покинул Франк. Ему было девятнадцать. Трагическая случайность. Его скинула лошадь на прогулке, и он сломал шею, — в голосе женщины слышалось неподдельное страдание, и Ане стало её жаль. Потерять двоих детей — есть ли для матери горе страшнее? При мысли о том, что бы они с Яковом чувствовали, случись что с Алексом, сердце у Анны заколотилось. Нет, скорее домой! Закончат разговор — и домой! — Мы организовали приют после смерти Тифен, потому что я не могла помыслить, что кто-то, столь же уязвимый, как она, оказался на улице и не мог о себе позаботиться. Сестры из обители Святой Бернадетты согласились нам помочь. Они прекрасно знают, как тяжело приходится тем, у кого нет покровителя, как нелегко истребить грех и выжить без возможности зарабатывать на хлеб. Мы все стали трудиться с усердием, чтобы все организовать поскорее. Нам это удалось, но тогда я не тратила все свои силы на приют. Лишь когда я потеряла Франка, все мои помыслы устремились к тому, чтобы добиться результата в помощи воспитанникам в приюте.

Штольман выслушал речь мадам Альбер и покачал про себя головой. Воистину — благие намерения зачастую приводят в ад.

Записка

— Я напишу сёстрам, что вы приедете к трем, — провожая Штольманов к выходу из гостиной, сказала мадам Альбер. — Они встретят вас у ворот.

— Благодарю вас, госпожа Альбер, — кивнул Яков, остановившись у дверей, которые уже открывал лакей, стоящий в коридоре. — Мы всё осмотрим и примем решение относительно суммы пожертвования.

— Я буду ждать, — серьезно ответила хозяйка дома. — Приют нуждается в деньгах, иначе нам не выстоять.

— Госпожа Альбер, у вас потрясающий дом, позвольте заметить, — проговорила Анна, которая относительно пришла в себя и тоже решила внести свою лепту в добычу информации.

— Благодарю, — ответила женщина. Было видно, что ей приятно. По тому, как она осмотрела стены коридора, можно было сделать вывод, что ей нравится её дом.

— И подбор картин очень изысканный, — продолжала гнуть свою линию Аня. — А это, вероятно, ваши родные, — указала она на тот портрет, который её интересовал. — Дама на портрете похожа на вас.

— Это моя мать, — улыбнулась мадам Альбер. — Рядом с ней отец, а на её руках — я сама. Это были хорошие времена.

— Вы выглядите счастливой на портрете, — заметила Анна, рассматривая девчушку на картине и пытаясь узнать в ней женщину рядом с собой.

— Да, — вдруг сухо ответила Аделин. — Детство — счастливая пора. По крайней мере для большинства из нас. А для тех, кто этого лишен, я создала приют. Вас будут ждать к трем.

Она явно давала понять, что визит окончен. Появившаяся будто из ниоткуда старшая горничная проводила Штольманов вниз. Всё ещё безмолвная и так и не отошедшая от рыданий Сабина вручила им пелерину, шляпу и трость. У Ани в очередной раз за сегодня на душе кошки заскребли. Девочка была пухленькая, неловкая, смотрела на всех исподлобья и постоянно теребила кружево на фартуке. Её было жаль, и помочь ей ничем было нельзя. Она работала в хорошем доме, была одета, обута и её хозяйка имела самые добрые намерения в её отношении — придраться было не к чему. Формально все было отлично. Ане показалось, что Сабина хотела что-то ей сказать, но старшая горничная так посмотрела на девочку, что та опять опустила взгляд и ушла прочь.

— Скорее домой, — попросила Анна, когда они с Яковом вышли из дома. — Я хочу увидеть Алекса. Яша, это ведь невообразимо, что творится в приюте и в этом доме! Я знаю, знаю, что ты мне скажешь. Что принципы гуманизма не всегда работают в нашем обществе, что многие из тех, кто попадает в приют, вовсе не так невинны, как желают казаться, что многие сознательно идут на преступления, но все равно так не должно быть, понимаешь?! Не должно!

Штольман сжал Анину ладошку, усаживаясь рядом с ней на сиденье фиакра. Она опять разволновалась, опять глаза на мокром месте, снова рвется в бой, защищая всех, кто не может сам за себя постоять. Горит жаждой справедливости, не может пройти мимо чужого горя. Анечка. Его Анечка. Как можно остаться равнодушным к такой чистой душе, к такой красоте?

— Когда-то я был гораздо непримиримее, чем сейчас, — проговорил Яков. — Многое изменилось с тех пор, как мы с тобой спорили о судьбе девиц из заведения в Затонске. Я не говорю о том, что те, кто ступил на путь беззакония или разврата, поголовно заслуживают жалости, но есть те, кто никак не мог избежать подобной судьбы, просто потому что так сложились обстоятельства. И дети, которые платят за грехи взрослых, — куда это годится? Я тебе обещаю: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить участь тех, кто находится в приюте.

Аня несколько секунду вглядывалась в лицо Штольмана, а после успокоилась. Это правда. Он убежден в том, что говорит. Они помогут тем, кто приходил к ней, и тем, кто не может об этом попросить. Она кивнула и уселась поудобнее, расправив накидку. Ткань возле кармана странно зашуршала.

Удивленная Анна засунула руку внутрь и обнаружила там сложенный вчетверо лист газеты. Штольман поднял брови. Аня развернула бумагу, и они прочитали расплывающиеся буквы: «Помогите! Мне нужно выбраться отсюда!»

А был ли мальчик?

— Я не могу утверждать, что это написала Сабина, — проговорил Штольман, когда они свернули на улицу Ришард.

— Но почему? — воскликнула совсем растревоженная Анна. Живые редко просили её о помощи именно в таком ключе, поэтому сейчас она была крайне взвинчена.

— Твоя накидка висела в холле достаточно долго, чтобы любой мог положить туда её, это раз. Кроме того, сама записка говорит в пользу того, что это был кто-то другой. Мадам Альбер упомянула, что девочка родилась в приюте. Я так полагаю, вряд ли там учат чему-либо, кроме Слова Божьего и умению стирать. Записка же написана поставленным почерком, не печатными буквами, без ошибок, хоть и впопыхах — вон как чернила расплылись. Это писал кто-то, кто неплохо обращается с письменными принадлежностями и получил какое-никакое образование.

— Ты прав, — расстроенно проговорила Аня, когда фиакр остановился перед их особнячком. — Тогда кто же это?

— К сожалению, не имею ни малейшего понятия! — развел руками Штольман.

Он помог жене выйти из экипажа, и они вошли в сад. Оказавшись дома, они услышали в гостиной смех. Это Маню и дети что-то громко читали вслух. Как только Аня вошла в комнату, Алекс, который до этого момента мирно смотрел на всех из колыбели, с места в карьер принялся предъявлять матери претензии по поводу её долгого отсутствия, ощущения ничем не заполненной пустоты и пустого желудка. Он не унимался до тех пор, покуда Анна не взяла его на руки, ласково приговаривая что-то ему на ухо, и не накормила его досыта. Только тогда он угомонился, сонно зачмокал и через пару секунд засопел.

— Соскучился, — с улыбкой проговорила Маню. Гастон и Марта, увлеченные бретонскими сказками, рисовали замок короля Дальмара. Им очень понравилась няня и её истории, так что они на время позабыли про печальные мысли.

— Нам придется уехать еще и после обеда, — с сожалением произнесла Аня. Алекс, его запах, его тепло, да даже его требовательный голос, возвращали ей душевное равновесие.

Штольман нахмурился. Откровенно говоря, он не хотел бы, чтобы Анна ехала в приют. Он видел, что она опять истощена морально. А это они только посетили благопристойный во всех смыслах особняк благородного семейства. Что же с ней станет, когда она окажется там, где над внешней составляющей так не убиваются? Нет, нужно придумать, чем её отвлечь. Не стоит ей туда ехать.

— Пойдём наверх, — сказал Яков. — Мне нужно почитать отчет Гастона, а тебе — восстановить силы.

Она снова была бледной, мало спала и слишком много нервничала за последнее время.

— Пойдём, пойдём, — повторил он, видя, что она собирается возражать. — Так мне будет спокойнее.

— Я пригляжу за Алексом, — сказала Маню. Аня неохотно кивнула и поднялась в спальню вслед за мужем.

— Найдите мальчика, — проговорила мать мадам Альбер, обдав Анну холодом справа. — Он не знает вас. Найдите мальчика. Иначе будет поздно. Будет большая беда. И я не смогу исправить… не смогу загладить вину. Тридцать лет моему злодеянию. Но я не знала, не могла знать. Найдите мальчика!

Дух исчез, а Аня тяжело вздохнула. Нет, она начинала понимать Штольмана. Ну почему нельзя сказать адрес, назвать имя и рассказать хоть что-то по существу?

— Яша, есть еще мальчик! — сказала она. Штольман остановился на полпути и повернулся к ней. Что, к ней уже успел кто-то наведаться? Вот прямо сейчас, пока они поднимались по лестнице? — Он нас не знает, но если мы его не найдем, то будет большая беда.

— Хоть раз кто-то пообещал бы большое счастье! — пробормотал Яков, думая, куда привязать еще и мальчика. — Так нет же — большая беда, трагедия, смерть и все в таком духе! Так, пойдём! Я не могу думать ни о чем прямо тут. Мне нужен чай и пару минут тишины!

Это было справедливое желание. Как жаль, что у судьбы были свои планы на них на ближайшие несколько часов.

Побег и обвинения

— Любопытно, — заметил Штольман, просматривая неровные и корявые, но все же уже связные строчки из отчета Гастона. Мари принесла им с Аней чаю, добавив в него мяту. «Чтобы молоко хорошее было!» — так приговаривала мадам Агнес, которая знала много народных рецептов, чтобы у молодой матери всё было хорошо.

— Что там такое? — спросила Аня, отпивая очередной глоток и чувствуя, что потихоньку успокаивается. Плач пока не донимал её, духи не беспокоили, Алекс спокойно спал. Можно было отдохнуть.

— У зеленщика с дальнего перекрестка два дня назад был скандал! — усмехнулся Штольман. — Он стал отцом в одиннадцатый раз. И снова мальчик. Мадам Фуэ не выдержала и устроила мужу головомойку. Двенадцать сорванцов в одном доме. Тут с ума сойти можно! — заметил он, смотря на жену.

— Немудрено! — покачала головой Аня, пытаясь представить, как бы они с Яковом управились с одиннадцатью мальчишками. Выходило у неё это плохо. Такое количество детей даже воображению не поддавалось. — Остается только пожелать благополучия этому семейству. Нужно будет послать им корзинку с подарками.

Яков кивнул. Корзинка должна быть большой, чтобы хватило на всех представителей мужского пола семейства Фуэ. Он вдруг подумал о том, что их маленький замок, утопающий в мальвах и скрывающий их от мира, перестал быть убежищем. Они познакомились с соседями, стали частью этого квартала, перестали выделяться. Ну, не совсем уж перестали, конечно, но тем не менее можно сказать, что они тут прижились. Это было неожиданно приятно.

Он вернулся к отчету. Несколько следующих строчек были вовсе не так приятны, как новость о новорожденном мальчике. Двое детей умерли после сильной простуды, доктора ничем не смогли им помочь. Совсем маленькие, два и три года. Штольман внезапно поймал себя на той мысли, которая иногда полностью завладевала им, парализуя, особенно часто терзая в последнее время. В мире столько опасностей, против которых не поможет ни острый ум, ни твердая рука, ни самый современный револьвер. Как уберечь Алекса? И Аню? Неизвестно, чего ждать завтра, но потерять их он не может! Невозможно! Усилием воли Яков заставил себя уйти от этих мыслей. Нельзя давать им воли, иначе потом будет не уснуть. Так, что ещё? Боже. Сердце глухо стукнуло. В меблированных комнатах работница из красильного цеха приспала младенца. Аня как-то говорила, что среди рабочего люда это частая история. После рабочей смены женщины спали как убитые, поэтому чтобы услышать плач ребенка, клали его с собой в постель. Нередко это оканчивалось трагедией.

Его нерадостные размышления прервала Мари, которая сказала, что обед уже готов, и спросила, можно ли накрывать на стол. Штольман взглянул на часы. Половина второго. Они как раз успеют поесть и отправиться в приют. У него уже была мысль, как именно он задержит Аню дома, поэтому сейчас они пообедают в кругу семьи, а дальше ему придется проявлять чудеса хитрости. Сказав Мари, что можно накрывать на стол, Штольманы спустились вниз и остановились у входа — в дверь яростно стучали. Яков удивленно взглянул на жену. Они никого не ждали. Открыв дверь Анна и Штольман оказались лицом к лицу с разъяренной мадам Альбер, которая сжимала в руке парасоль, будто готовясь поколотить им кого-нибудь.

— Добрый день, госпожа Альбер, — второй раз за сегодняшний день поприветствовал гостью Яков.

— Добрый? Добрый? — не дала ему продолжить Аделин. — Какой же он добрый? Так вы платите за моё гостеприимство? Обманываете моё доверие?

— Что вы имеете в виду? — спросил Штольман, отступая назад, не желая выяснять отношения на крыльце собственного дома. Мадам Альбер прошла в холл. За ней тенью проскользнула пожилая женщина в форме служанки.

— Вы еще спрашиваете? — воскликнула женщина. — Час спустя вашего отъезда пропала Сабина! Будто сквозь землю провалилась!

— Неужели? — удивился Яков. Надо же, оказывается, девочка вовсе не потеряла своего запала и не оставила попыток вырваться на волю.

— О, не делайте вид, что вы с вашей женой не имеете к этому никакого отношения! — возмутилась мадам Альбер. — Мне доподлинно известно, что это именно вы помогли ей сбежать из моего дома!

Новое послание

— Послушайте, госпожа Альбер, — Штольман решил до конца быть учтивым, хотя терпению его почти пришел конец. — Вы пришли в мой дом и высказываете совершенно необоснованные обвинения. Необоснованные, потому что они на самом деле не имеют к нам никакого отношения, ведь мы ничего не делали. Давайте пройдем в мой кабинет и обсудим там сложившееся положение!

Мадам Альбер поджала губы, пару секунд подумала, но потом покачала головой и отвергла предложение Якова.

— Вы можете говорить, что вам угодно, но я точно знаю, что Сабина здесь! Верните мне её! Это плохо скажется на её исправлении! Мы только-только достигли определенного прогресса, ей нельзя за пределы дома!

У Ани терпения было меньше, чем у её мужа. Визит основательницы приюта вывел её из себя. Забыв о том, что им все еще нужно разрешение на посещения обители Святой Бернадетты, она уже была готова сказать всё, что она думает об их методах воспитания, но её опередил Гастон.

Он вышел из дверей гостиной и, гораздо менее отшлифованный правилами приличия, чем его опекуны, окинул странную громкую гостью недовольным взглядом и произнес:

— Добрый день, мадам! Я не знаю, что тут у вас происходит, но не могли бы вы спорить чуть потише! Если Алекс не доспит положенные ему полчаса, то в ближайшие время у нас уши в трубочку свернутся!

Мадам Альбер не ожидала такого свободного обращения от мальчика и окончательно уверилась, что если Сабина тут, то добра ей ждать не придется, если в этом доме так все поставлено.

— Я тут краем уха слышал, что вы сказали, — продолжил Гастон, еще более поразив женщину. — Так вот, я и еще четверо человек могут сказать с полной уверенностью, что владельцы дома приехали около сорока минут назад в одиночестве. И никаких Сабин в нашем доме нет. Это называется свидетельские показания! Вот!

Сказав это, он развернулся и ушел проверить, как там поживает Алекс и не разбудила ли его незнакомая и громкоголосая тётя. Мадам Альбер смотрела ему вслед в полном изумлении, её служанка выглядела не лучше. Аня же теперь старалась не рассмеяться, потому что все её возможные возмущенные высказывания не смогли бы лучше передать разницу в восприятии происходящего между ней и основательницей приюта. Штольман ничего не говорил по этому поводу, он полагал, что все уже сказано и так.

— Отчего вы думаете, что именно мы помогли Сабине сбежать? — спросил он.

— Вот, Патрисия видела, что она что-то положила в ваш карман, когда подавала вам одежду. И смотрела она на вас странно!

Служанка закивала, подтверждая слова хозяйки, а Штольман хмыкнул про себя. Это как же эта старушка видела, что делала Сабина, если в холле была только старшая горничная и лакей у входа? Интересно.

— Сабина умела писать? — спросил Яков, не отвечая на обвинения.

— Нет, — удивленно ответила мадам Альбер. — Зачем ей это?

Штольман в этот момент смотрел на служанку и увидел, что она отвела взгляд и покраснела. Всё ясно. Автор записки найден.

— Это была перчатка моей жены, которая выпала из её кармана, — сказал Яков. — Сабина просто вернула её обратно. Поэтому повторяю еще раз: мы не имеем никакого отношения к её исчезновению.

Пожилая дама благодарно посмотрела на него, но тут же опустила глаза. Интересно, очень интересно!

— Но как же тогда она ушла? — растерянно спросила мадам Альбер, внезапно понимая, что теперь вообще не знает, откуда начинать поиски. В своих людях она была уверена, так как же тогда Сабина смогла покинуть дом?

— Не имею ни малейшего представления, — развел руками потерявший терпение Штольман. Обед стыл на столе, времени оставалось мало, Алекс скоро проснется — может, хватит уже заниматься пустяками? Выяснять, что случилось, он тоже не станет, девочка явно не хотела там оставаться, так что пока нужно заняться теми, кто еще не покинул приют Святой Бернадетты. Мадам Альбер по тону Якова поняла, что и в самом деле повела себя не слишком прилично, поэтому наконец спохватилась и очень быстро покинула дом Штольманов. Служанка последовала за ней, а Яков с удовольствием закрыл за ними двери.

— Яша, — удивленно сказала Аня за его спиной. Обернувшись, он увидел, что она держит в руках такой же клочок газеты, который раньше нашла в кармане.

Он подошёл ближе, они развернули записку и прочитали: «Через час у задней двери».

Бесчеловечность

— Чувствую себя шпионом, — хихикнула Аня, стараясь не слишком высовываться из-за куста. Яков укоризненно взглянул на неё. Ничего смешного. Они тайно (чтобы не попасться на глаза мадам Альбер и не вызвать очередной приступ её гнева) приехали к задней двери особняка Альберов и ждали, покуда Патрисия (потому что больше некому) выйдет на улицу, чтобы с ними поговорить. Ситуация странная, но при этом презабавная (они в самом деле напоминали филеров в засаде или шпионов) и почему-то возбуждающая. Аня сверкала глазами, нетерпеливо выглядывала из их убежища и то и дело хихикала, напоминая Штольману саму себя восьмилетней давности. Яков подавил улыбку. Старые добрые времена оказались ближе, чем он думал.

— Хорошо, что Алекс так благосклонен к Маню, — сказала Аня. — Не случись так, мы бы с тобой не смогли бы быть здесь вместе.

Это было так. Малыш проснулся, поел и недовольно, но все же без истерик снова остался с няней, решив, что вечером подобных отлучек родителей не потерпит. Что за моду взяли — чуть что бежать из дома от родного сына?

Штольман не успел с ней согласиться, потому что задняя дверь наконец отворилась и на улицу вышла испуганная Патрисия, оглядываясь по сторонам. Яков показался из-за куста, и женщина, махнув рукой, быстро спустилась по ступенькам и вышла за ограду к Штольманам.

— Спасибо, что вы пришли! — затараторила она, не дав сказать им и слова. — Я знала, что вы сможете помочь.

Анна удивленно посмотрела на мужа. Откуда у старой служанки из дома семейства Альбер такое о них мнение?

— Вы написали первую записку? — спросил Штольман.

— Я, я! Бедная девочка не умеет писать! Но она, как только узнала, что это именно вы к нам придете, попросила меня написать вам записку. Она не знала, к кому еще обратиться.

— Почему именно к нам? — спросила Аня.

— Так недели три назад мадам Альбер с мужем обсуждали, что вы вместо того, чтобы детей дисциплине учить и надзор за ними устанавливать, придумали какую-то дикую идею о полуконтролируемой организации да еще с разрешения полиции! Один беспредел и дурость несусветная! С тех пор Сабина только и мечтала, что вас увидеть. Когда она узнала, что мать её мертва, она не могла жить под крышей нашего дома.

— Смерть её матери была насильственной? — нахмурился Штольман, пытаясь разобраться в быстрой речи Патрисии. Она была южанка, поэтому коверкала слова и глотала окончания.

— Нет, — покачала головой служанка. — Умерла она от горячки. К нам привезли новую воспитанницу неделю назад. Так вот, она слышала, как монашки в приюте обсуждали, что Анжелика из отбеливающего цеха, которая была матерью Сабины, скончалась.

— Так и что же? — все еще не понимала Аня.

— Так бедная девочка не знала, что она была её матерью, — с жалостью глядя на наивную мадам, сказала Патрисия. — Кто в приюте рождается, воспитывается отдельно, в специальном корпусе. Матерей своих они не знают. Представляете, что должна была думать бедняжка Сабина, когда узнала, что десять лет проработала в одном помещении с родной матерью, но не знала об этом?

— Боже мой! — ахнула Аня, прижав ладонь ко рту. История была еще более чудовищной, чем они думали! Она пока не была в состоянии переварить всё, что услышала, но картина вырисовывалась бесчеловечная. Штольман подумал, что начинает понимать Гастона в его желании спалить к чертям сие богоугодное заведение.

— Вы специально указали мадам Альбер на записку, чтобы попасть к нам в дом? — подавив желание заскрежетать зубами, спросил он служанку.

— Да, — кивнула женщина. — Нам запрещают отсылать письма, поэтому связаться с вами я по-другому не могла.

— Это вы помогли Сабине сбежать из дома? — спросил Яков.

— Господь с вами! — замахала руками Патрисия. — Мимо наших прислужников она бы не прошла, они везде расставлены. Я потому и позвала вас — я понятия не имею, куда делась девочка, но её нужно найти и помочь ей! Она явно попала в беду!

Неожиданный поворот

— Сабина в последнее время плачет по ночам, — пояснила Патрисия, прижимая руки к груди и начиная нервно оглядываться. Она отпросилась выйти на улицу на пятнадцать минут, время заканчивалась, и она боялась, что её будут искать. В доме Альберов по соображениям безопасности всех держали в ежовых рукавицах вне зависимости от того, из приюта ты или нет. — Вы знаете, к нам разных девочек и женщин привозят, но к этой девчушечке я сердцем прикипела. Дёрганая она, вся изломанная, но не обозленная. Она говорила, что ей обязательно нужно оказаться на воле, тогда все у неё в жизни изменится. Три раза она пыталась убежать за последние несколько месяцев, но её быстро ловили. Оказавшись здесь, Сабина скоро поняла, что так просто её планам не осуществиться. Последнюю неделю она плакала каждую ночь. И мне сказала, что у неё есть всего пару недель для последнего рывка. Ей бы только вырваться, так она говорила.

— Что произошло после нашего ухода? — спросил Яков, внимательно выслушав женщину и понимая, что времени у них мало, судя по тому, как Патрисия нервничала и оглядывалась на дверь.

— Старшая горничная отругала Сабину за то, что она показала себя не с лучшей стороны во время вашего визита и отправила девочку на кухню в наказание. Работа там тяжелее всего. Хорошо прочищает голову, так считает мадам Альбер. Когда падаешь от усталости, сил на глупости не остается!

Штольману было что на это сказать, но он промолчал, не желая сейчас давать волю злости.

— И что же было дальше? — вместо этого спросил он.

— А всё, — пожала плечами Патрисия. — Все были заняты приготовлением обеда, а когда спохватились, то выяснили, что Сабина вовсе не овощи чистит в каморке, а её и вовсе в доме нигде нет. Все божились, что никто не выходил и не заходил в дом, так что определить, что произошло, у мадам не получилось.

— Куда же могла деться Сабина? — воскликнула Аня, которой вдруг пришла в голову страшная мысль. Если девочка не вышла из особняка, то она все еще внутри. И Бог знает, что с ней могло приключиться. — Вы же сами сказали, что никто просто так её не выпустил бы.

— Честно говоря, мадам, есть у меня мысль, как она убежала, — вдруг сказала Патрисия. — Наш лакей Жан, который дежурит как раз возле кладовки, неравнодушен к младшей поварихе. Я думаю, что пока они миловались, Сабина и выскользнула на улицу. Она бы использовала всё, что угодно, чтобы сбежать. Я не сказала об этом хозяйке, потому как девочку жалела, но думаю, что она в беде. Куда ей идти? Что делать?

Женщина вдруг испуганно посмотрела на звякнувшее на втором этаже окно и затараторила, начиная отходить назад:

— Вы уж помогите ей, месье! Пожалуйста! Она так хотела с вами поговорить, так надеялась! Помогите ей, если сможете!

С этими словами она окончательно развернулась и бросилась обратно в дом, приглаживая волосы и платье. Судя по всему, все слуги в доме Альберов знали свое место и свой шесток не покидали.

— Яша, мы можем как-то её найти? — спросила Аня, поворачиваясь к мужу. История Сабины засела у неё в сердце, и теперь ей и в самом деле казалось, что времени у них совсем нет. Снова дыхание перехватывало и кружилась голова. И плач вдруг снова зазвучал у неё в ушах, тоненький и непрекращающийся.

— Ищите мальчика! Он должен помочь! Ищите, иначе быть страшной беде. Осталось не больше восьми часов! Если к этому времени все не решится, ничего исправить будет нельзя! - проговорил дух матери мадам Альбер, внезапно появляясь перед Анной.

— Да что это за мальчик?! — закричала Аня, которая больше не могла это выносить. Тошнота подкатывала к горлу, перед глазами плясали мушки. Ещё чуть-чуть и она потеряет сознание.

— Отец, — проговорил призрак и исчез.

— Что там, Анечка? — встревоженно спросил Штольман, который поддерживал её под локоть, не давая упасть.

Переведя дух, она рассказала ему, что случилось, и Яков нахмурился. Он вообще ничего не понимал. Нужно искать отца Сабины? И где прикажете это делать?

К дому подъехал богато украшенный экипаж, и из него вышел солидный мужчина за пятьдесят.

— Благодарю, господин Альбер, — проговорил возница, принимая от него плату.

— Яша, Боже мой! — вдруг воскликнула Аня, когда муж мадам Альбер повернулся к ним.

Штольман, взглянув на лицо мужчины, был поражен не меньше жены. Кто бы мог ожидать такого развития событий?

Сходство

— Интересно, — проговорил Штольман, рассматривая рыжеватые кудри и пухлые щеки Жан-Бернара Альбера. — Крайне внимательные слуги заметили очевидное сходство? Или все настолько привыкли к наплыву девушек из приюта, что уже и не считают новеньких за людей?

— Не знаю, — покачала головой Аня, пораженная открывшимися обстоятельствами. Только слепой не заметил бы, что Сабина походит на хозяина дома, как одна капля воды на другую. — Это что же значит — это именно его нас настойчиво просит найти мать мадам Альбер?

Штольман поднял брови. «Мальчик» был лет на десять старше его самого, а он себя к мальчикам никак причислить уже не мог при всем желании. Скорее к господам средних лет.

— Вот сейчас мы и узнаем, — проговорил Яков. Ему надоела вся эта катавасия, надоело, что Аня опять нервничает вместо того, чтобы отдыхать и набираться сил вместе с Алексом. Кроме того дух сказал, что у них не больше восьми часов. Не время миндальничать.

Он решительно одернул сюртук и не менее решительно вышел из кустов. Аня, заставив плач в голове утихнуть, поспешила за ним.

— Господин Альбер? — спросил Яков.

— Да, — кивнул мужчина, окидывая Штольмана и Аню взглядом. — С кем имею честь?

— Яков Штольман, — представился Яков, — а это моя жена Анна. Мы расследуем пропажу воспитанницы приюта, служанки Сабины, из вашего дома.

— У нас все же кто-то сбежал? — посмотрел на окна особняка Жан-Бернар. Ничего в нем не выдавало, что он знает, о ком идет речь. Ни один мускул на лице не дрогнул, тон не изменился, он оставался спокойным. — Аделин, наверно, с ума сходит. Поднимемся, пожалуй, в дом и поговорим там.

— Боюсь, вам не понравится то, что я хочу спросить, — сказал Штольман, решив идти напролом. Нужно в конце концов всё прояснить! И метод шокового потрясения будет самым продуктивным в данном случае. — Скажите, ваша жена в курсе, что Сабина — ваша дочь? Или что, внучка? — добавил Яков, вспомнив про тридцатилетний грех.

Месье Альбер уставился на Штольмана, как на полоумного.

— Вы что, милейший, с ума сошли? — поинтересовался он. — Что за нелепица?

Говорил он так, будто в самом деле не представлял, какие основания может иметь под собой заданный ему вопрос.

— У вас одинаковый тип телосложения, тип и цвет волос, цвет глаз, — пояснил Яков. — Кроме того на вашем большом пальце весьма приметно искривлен ноготь, в точности, как у Сабины. Такое бывает только у близких родственников.

Мужчина нахмурился, будто пытаясь припомнить, о какой именно служанке идет речь, но у него не выходило. Мимо прошел мужчина и поздоровался с господином Альбером, вернув ему понимание, что за вопросы они обсуждают на всеобщем обозрении.

— Войдём все же внутрь, — сказал Жан-Бернар. — Я не могу говорить на такие темы на улице.

Штольманы поднялись наверх вслед за хозяином дома. Яков недоумевал. Господин Альбер совершенно точно не знал о том, что Сабина имеет к нему отношение. Невозможно сыграть такое отсутствие реакции. Но и отрицать родство девочки и этого мужчины также было нельзя. Что же тут такое?

— Вы несете какую-то околесицу! — разозлился господин Альбер, когда вошел в холл и раздраженно сунул в руки старшей горничной трость и шляпу. — Ну какую связь я могу иметь с какой-то заблудшей девочкой из приюта? Аделин! Аделин!

Он прошествовал в гостиную, проявив тем не менее учтивость и пригласив Штольманов с собой. Навстречу ему вышла мадам Альбер, встревоженная его громкими криками.

— Аделин! Вот к нам пришли господа! — не дал ей и слова сказать муж, все более раздражаясь. — Говорят, что пропала какая-то служанка! Но более того, они говорят, что она на меня похожа, представляешь? И даже может быть моей дочерью! Или что там — внучкой! Ну что за безумие!

Мадам Альбер, которая внимательно слушала мужа, но смотрела на Штольманов, при его словах о возможных сходстве и родстве с Сабиной перевела взгляд на него и вдруг побледнела, как полотно. Она вглядывалась в его черты, будто видя его впервые, тяжело дыша и сжимая край рукава. Мадам Альбер много чаще видела Сабину и могла сейчас сравнивать. Казалось, она сейчас упадет в обморок. Штольман уже приготовился рвануться вперед и поймать женщину. Она сейчас ничего не говорила, но ему было понятно, что ей явно было что рассказать о том, какое отношение Сабина имеет к её мужу.

Наш

— Чтобы мы больше не возвращались к этому вопросу, — проговорил месье Альбер, поворачиваясь к Штольманам и в злости не замечая, как смотрит на него его жена, — давайте проясним все окончательно: я не могу иметь никаких внебрачных внучек или дочек, потому как никогда не изменял жене. Мы вместе с девятнадцати лет, и я никогда не помышлял о других отношениях.

Он вдруг понял, что Яков и Аня ничего не говорят, а смотрят за его спину. Он повернулся и поперхнулся вопросом, увидев лицо мадам Альбер. Он шагнул вперед, что было очень вовремя, потому что женщина в конце концов не выдержала и потеряла сознание. Муж поймал её и теперь растерянно смотрел на Аделин, потому что в обморок она падала раз в сто лет, слишком уж решительный и сильный характер у неё был. У неё даже нюхательных солей с собой никогда не водилось, потому что нужды в них не было.

— Кладите её сюда, — велела Аня, открывая сумочку. У неё как раз всё всегда было под рукой.

Месье Альбер положил жену на диванчик, Анна поднесла флакон с солью к её лицу. Женщина поморщилась, застонала, приложила ладонь ко лбу и открыла глаза. Первое, что она увидела, было лицо мужа. Сфокусировав взгляд, она немедленно вспомнила, что случилось перед тем, как она упала в обморок, и её глаза стали немедленно наполняться слезами.

— Этого не может быть! Не может! Почему я не увидела это? Ведь у неё твои глаза! Как же я была слепа!

Жан-Бернар совершенно растерялся. Он не понимал, о чём говорит его жена. Неужели она в самом деле могла думать, что пропавшая девочка может быть его плотью и кровью? Но это же нонсенс! Он в самом деле любил жену и никогда даже не помышлял об измене, не то чтобы претворять подобные мысли в жизнь.

— Аделин, дорогая, — ласково заговорил он с женщиной, взяв её за руки и пытаясь успокоить. — Ну что ты такое говоришь? Ты ведь знаешь, что я всегда был честен. У меня никогда не было любовницы, если уж мы затронули такую тему, то будем называть вещи своими именами. И у меня никогда не было других детей, кроме наших любимых Франка и Тифен.

Мадам Альбер при этих словах залилась слезами так, что её муж по-настоящему испугался и вскочил, не зная, что предпринять. Аня, которая уже заприметила на столике около окна кувшин с водой, налила полный стакан и, поддерживая Аделин за руку, заставила её сделать пару глотков, но толку это особого не принесло: она так и бормотала что-то, захлёбываясь и хватая мужа за руки.

— Я ничего не могу понять, — совершенно потерянно произнес месье Альбер. — Что происходит, Аделин?

— Вы знаете, кто такая Сабина? — спросил Яков. — Она внучка вашего мужа?

Женщина закивала, все еще не в силах говорить, потянулась за стаканом, взглянув на Штольмана снизу вверх, и того вдруг озарило. Взгляд у неё был точь-в-точь, как у пропавшей служанки.

— Она и ваша внучка? — воскликнул Яков.

Аделин снова закивала и опять зарыдала, почти потеряв способность сделать вдох.

— Неужели Франк накуролесил? — возмущенный месье Альбер принялся расхаживать по ковру туда и сюда. — Да нет же, он не мог. А если мог, то почему же я об этом ничего не знаю?

Мадам Альбер замотала головой и совсем расклеилась, ничего не видя от слез.

— Как не Франк? — остановился её муж и оторопело взглянул на неё. — Я ничего не понимаю!

— У вас был еще ребенок? — вдруг поняла Аня.

Аделин повернулась к ней и, сглотнув, проговорила:

-Да, был еще один ребенок.

Месье Альбер издал неопределенный звук, будто поперхнулся чем-то. Его жена посмотрела на него и со страданием в голосе добавила:

— Наш с тобой ребенок.

Не знаю

— Аделин, дорогая, — осторожно произнес месье Альбер, оттесняя Анну от дивана и садясь рядом с женой. Он подавил желание положить ладонь ей на лоб, чтобы понять, насколько сильный у неё жар. Говорить подобные вещи не в бреду она не могла. У неё горячка, не иначе. — У нас было всего двое детей, больше Господь нам не дал, да и Франка с Тифен рано забрал. Не было у нас больше детей.

— Были, — наконец обрела голос мадам Альбер и заговорила так, что её в самом деле можно было заподозрить в лихорадке из-за простуды. — То есть была. Девочка. Я не знала, что с ней сталось. Мама забрала её тут же.

Жан-Бернар смотрел на неё в полном изумлении. Она говорила так, что не поверить ей было нельзя. Люди не умеют так лукавить.

— Когда? — только и спросил мужчина, хотя уже понимал, что произошло.

— После нашей помолвки, — снова заплакала Аделин, глядя на лицо мужа. — Отец отправил тебя в Африку на два года разбираться с вашими владениями. Мы с тобой тогда… А потом ты уехал. Когда мама поняла, что произошло, был страшный скандал. Меня увезли в страшную глушь, где я и родила ребенка. Я даже не видела её. Её сразу же забрали, а мама потом несколько месяцев корила меня за глупость. Ни в один приличный дом меня бы не пустили. Ты бы не женился на мне. На голову моих родителей пал бы позор. И всё в таком духе. Оставшееся время меня не выпускали из дома, не понимая, что я просто любила тебя, а вовсе не была падшей женщиной.

Месье Альбер несколько секунд смотрел на жену, открыв рот, а потом вдруг стал заваливаться на бок. Аделин закричала, Штольман подскочил к мужчине и помог Ане устроить его на кушетке. Мадам Альбер рыдала и заламывала руки, слуги носились с водой и каплями, а Анна невозмутимо оказывала помощь и командовала старшей горничной, говоря, что нужно делать.

Спустя десять минут бледный Жан-Бернар перестал умирать стараниями Ани, у которой в сумочке всегда был необходимый набор на такой случай, слуги покинули гостиную, а мадам Альбер стояла на коленях рядом с мужем и держала его за руку.

— Как она могла? — спросил господин Альбер, глядя в потолок. Характер тёщи он прекрасно знал. Ничего, хоть на миллиметр выходящее за общепринятые рамки, не могло выжить в её доме. Если Аделин ошибалась в шаге во время танца, мать вечером устраивала ей выволочку, говоря о том, что их фамилии не пристало подавать дурной пример, что нужно всегда казаться идеальной, так всегда было, и не ей оказываться паршивой овцой в стаде. А тут ребенок! Совесть кольнула его. Возможно тогда, тридцать лет назад, он и сам бы поступил так же, скрывая позор, но сейчас, когда их оба ребенка были мертвы, он был совершенно другим человеком. Волна возмущения поднялась изнутри, затопив все другие эмоции. Нет, он не поступил бы так же! Он никогда не думал обманывать Аделин, не пользовался её доверием, он полюбил её с первого взгляда. Они были помолвлены, собирались пожениться, что и сделали, когда он вернулся из Африки! Он нашел бы способ, как растить своего собственного ребенка, даже не дав ему своей фамилии!

— Почему ты не сказала мне ничего?! — взревел месье Альбер, покраснев, как помидор. Аня уже приготовилась снова отпаивать его сердечными каплями, но, видно, и первая порция оказалась внушительной, потому что мужчина решительным взмахом отверг всякую помощь и встал с кушетки, окончательно сдернув расслабленный галстук. — Почему ты говоришь об этом сейчас, а не тогда? Почему я узнаю о нашем ребенке спустя тридцать дет после его рождения?!

— Потому что я думала, что ты разлюбишь меня и откажешься на мне жениться! — так и не встала с колен Аделин, опасаясь снова плакать, хотя ей очень хотелось. Её обычно мягкий и спокойный муж сейчас сам был не похож на себя, сверкая глазами и сжимая кулаки. — Мама сказала, что это позор и для тебя тоже, что мужчины такого не прощают своим невестам!

— Чушь собачья! — продолжал вопить месье Альбер. — Я тебя любил, это был наш ребенок, мы провели всего одну ночь перед моим отъездом в Африку, и я не настолько бесчестен, чтобы тебя в чем-то обвинять! Почему, когда мы уже были женаты и родилась Тифен, ты не сказала, что это не наш первенец? Почему все это время молчала?

— Я… я не знаю, — растерянно произнесла женщина и без сил опустилась на пол

На их месте

— Я молила матушку дать мне увидеться с ней, — говорила мадам Альбер, сидя на диване. Аня напоила её успокоительным, а сами они расселись вокруг женщины, потому что терпеть накал страстей больше сил ни у кого не было. Слёзы, потрясения, старые тайны вихрем пронеслись по гостиной, сорвали покров благопристойности с хозяев дома и оставили на их месте растерянных, встрепанных и почти раздавленных немолодых людей. — Или хотя бы рассказать мне, где она живет. Она была непреклонна. Была уверена, что я привяжусь к девочке и только буду рвать себе сердце.

— А вы не рвали? — вдруг спросила Аня, которая едва держалась на ногах. Когда она спасала других, про свое состояние особенно не думалось, а сейчас все навалилось разом. Болела голова от непрестанного плача, который не смолкал ни на секунду, что бы она ни делала, грудь наполнялась молоком и корсет давил, было нестерпимо жаль всех разом, но особенно старшую дочь Альберов, которая закончила свои дни прачкой в приюте Святой Бернадетты, и их внучку, которая не знала матери, не знала родственного тепла и всю свою жизнь провела в стенах настоящей тюрьмы, если уж быть откровенным. Голова у Ани кружилась и болела. Хотелось к Алексу, который уже точно устроил голодный бунт и никто не может его утихомирить, и прилечь, потому что она пропустила через себя столько эмоций, что её даже немного потряхивало.

— Рвала, конечно, — проговорила мадам Альбер, глядя на кончики своих пальцев. — Первый год так вообще места не находила себе, пыталась хоть что-то выяснить, но матушка меня из дома не выпускала, в буквальном смысле. Я никуда не могла выйти без сопровождения. Почти полгода лечилась от нервного расстройства, а когда поправилась, я поняла, что это, верно, и к лучшему. Разлука с дочерью — это моя плата за то, что я согрешила до свадьбы. За все нужно платить. Это моя боль на всю жизнь. Когда родились Тифен и Франк, мама была рада, Жан не чаял в них души, все вокруг восхищались ими. И я поняла, что вот в этом разница: то, что сделано правильно, не приносит горя, потому что никому от этого нет вреда. Я, тем не менее, не могла смириться. Наняла частного сыщика, чтобы он нашел хоть какие-то следы. Матушка к тому времени уже была мертва. Сыщик не смог ничего обнаружить! Слишком мало сведений было. Кто же знал… Кто же знал, что она все это время была… Как же так вышло? Так не должно было случиться.

Она снова заплакала, утирая бесконечные слезы. Штольман взглянул на месье Альбера, который колебался, утешать ему жену или нет. Всё изменилось в один миг, и он не понимал теперь, что вообще в его браке было правдой за эти годы. Он не знал, как ему относиться к женщине, которая сидела перед ним на диване. Что-то мешало сделать ему шаг и сесть рядом с ней.

— Найдите её, — попросила Аделин, умоляюще посмотрев на Анну. Ей сейчас было легче глядеть на неё, потому что в мужчинах ей чудилось осуждение, презрение и Бог знает что еще. — Пожалуйста! Я любые деньги… Всё, что угодно! Если бы я знала, то никогда бы… Она не должна… Только не так, только не снова! Бедная, бедная моя девочка…

Месье Альбер, глядя на жену, вдруг почувствовал, как жалость проникает в его сердце. Тридцать лет она хранила эту тайну, эту боль в своей душе, потеряв так или иначе всех своих детей. Будет ли он так жесток, чтобы еще добавлять ей страданий?

— Сделайте, пожалуйста, всё, что ваших силах! — присоединился Жан-Бернар к просьбе жены. — Верните девочку домой! Она не должна жить на улице! Нужно вернуть её сюда.

Штольман не стал ничего говорить о тех семи часах, которые у них остались. И без того потрясений на сегодня было достаточно. Как найти в большом городе ту, которая не хочет быть найденной, если не знаешь ничего об этом человеке? Задачка не из легких.

— Я вернусь сюда через сорок минут, — сказал Яков, поднимаясь. Он видел, что Аня слегка морщится, и понимал, что у неё болит голова. — Я отвезу жену домой и приеду обратно. Мне нужно будет переговорить с работниками кухни и лакеями, которые охраняют первый этаж в том крыле.

— Да, да, разумеется, — кивнул месье Альбер. — Всё, что вам будет угодно.

— Больше никаких секретов в отношении детей? Их было всего трое? — спросил Яков, внимательно смотря на хозяев дома. Выражение их лиц и мгновенность реакции на его слова сказали ему, что про загадочного мальчика они ничего не знают.

Штольманы проследовали к выходу. Альберы следовали за ними. У двери Аня, продираясь сквозь рыдания в своей голове, обернулась и спросила у Аделин:

— Вы же были в таком же положении, что и воспитанницы вашего приюта, так почему вы позволяете так обращаться с ними?

Глаза женщины расширились, будто она не совсем понимала вопрос, а потом мадам Альбер пояснила, посерьезнев:

— Именно так. Я была на их месте. И такой проступок можно исправить только покаянием. Строгостью и покаяние. Иначе падение неизбежно.

Мальчик

— И что же, ничего нельзя сделать?! — в отчаянии спросила Аня, расхаживая по гостиной взад и вперед. Ей так и не удалось отдохнуть за эти пять часов, потому что что бы она ни предпринимала, плач не прекращался, да еще мать мадам Альбер периодически появлялась в разных уголках дома и скорбно и умоляюще заламывала руки. Алекс, сытый, сухой и обласканный, чувствовал состояние матери и бузил со всей своей младенческой силой, успокаиваясь только на руках отца, с остервенением слюнявя его галстук и следя глазами за Анной. Гастон и Марта, которую он упросил остаться на ночь, хмуро наблюдали за всеми тремя Штольманами. Они были в курсе истории в доме Альберов, потому что Яков был вынужден попросить предводителя агентурной сети ему помочь, когда обычный опрос свидетелей ничего не дал.

— Нет, — покачал головой Штольман. — Лакей и младшая кухарка признали, что они не следили за девочкой в положенное время, даже указали, как именно она могла выйти из дома. Там очень удобный люк для подачи дров. Но вот дальше… Никто ничего не видели и не слышал. Соседей я опросил, но толку никакого.

— Ах, ну что же делать? — снова воскликнула Анна. Голова гудела не переставая, младенец вдалеке надрывался безумным криком, который тем не менее стал гораздо слабее, чем вначале, что пугало Аню. — Осталось меньше двух часов! Как найти Сабину?

— Её нельзя туда возвращать, — вдруг сказал Гастон. — Она там, как в тюрьме.

Яков взглянул на своего воспитанника, в очередной раз думая о том, что этот мальчик понимает жизнь гораздо лучше, чем многие взрослые.

— Они ведь не смогут просто любить её, — продолжал мальчик. — У них был шанс помочь всем тем, кто в том приюте, где Марту обидели. А они там всех мучают. И её будут мучить.

— Ей нужно помочь, — сказала Аня и села на диван. Она не могла сейчас ясно соображать, голова просто раскалывалась.

— Нужно, — согласился Гастон. — Только не возвращать туда, а просто помочь. Она не будет там счастлива. А ты сама говорила, что все дети должны быть счастливы.

— Говорила, — согласилась Анна, которая сейчас была не в состоянии вспомнить так это или нет, но в общем была солидарна с таким высказыванием.

— Ну вот, — сказал мальчик, который был недоволен тем, что его агентурная сеть не смогла найти следов Сабины. Три новеньких появились на улицах их района, но никто из них не был той, кого они искали. — А она будет там несчастлива. И вообще! — вдруг разозлился мальчик и стукнул кулаком по ковру, на котором сидел, заставив Алекса вскинуть ручки вверх и протестующе пискнуть. — Я решил, что, если я не могу взорвать приют Святой Бернадетты, я построю свой собственный! Да! И там никому не будет плохо! И никто не будет обижать там девчонок! И все там будут учить всех не стирать, хотя и стирать тоже, а тому, что нужно для счастливой жизни. И все учителя там будут вот как вы! Будут всех понимать и всем помогать, а не ругать и бить! И тогда все в таком доме будут счастливы.

— Я тебя только позавчера отругал! — заметил Штольман неловко, который был так смущен, что не знал, что сказать. Он надеялся конечно, что Гастону хорошо в их доме, но услышать это вот так было очень ценно. Ценно и очень волнительно.

— Это другое! — отверг все возражения его воспитанник. — Я сам был виноват — заляпал вареньем весь отчет. Это не ругань, это — справедливое замечание. А в целом, — он неопределенно повел рукой, чтобы всем было понятно, что именно он имеет в виду, хотя так стало еще туманнее, — это прекрасный дом. Понятно?

— Понятно, понятно, не ярись! — улыбнулась Аня, которая была тронута пламенной речью мальчика и немного отвлеклась от плача в голове. — Мы тоже очень рады, что ты тут живешь!

— Да, — теперь смутился Гастон. — И я… Да.

— И Марту мы всегда рады видеть, — добавила Анна. Девочка покраснела и отвела взгляд.

В гостиную вошла Мари.

— Месье, мадам! У задней двери какой-то заполошный парень требует вас видеть. Я пыталась сказать, что вы не принимаете сегодня, но он очень просил, чтобы я вас позвала. Это вопрос жизни и смерти, так он сказал.

Штольман поднял брови. Интересно, что еще сегодня произойдёт? Он вручил Алекса жене и отправился на кухню. У задней двери стоял юноша лет восемнадцати в одежде рабочего и мял в руках кепку. Увидев Якова, он оживился и произнес:

— Добрый вечер, месье! Прошу вас, помогите мне! Старая Петра сказала, что только вы можете помочь!

Очередной грех

— Только надо поторопиться! — следующую часть своей речи парень почти проглотил, так он спешил все высказать побыстрее. Штольману даже показалось, что он сейчас схватит его за руку и потащит за собой. — Только вы можете помочь. То есть не вы, а ваша жена! Это ведь она доктор? Петра сказала, что никто другой сейчас не возьмется! Пожалуйста, пойдёмте скорее!

— Постойте, постойте, молодой человек! — Яков не собирался беспокоить Аню до тех пор, покуда не поймет, что тут вообще творится. То, что дело срочное, он видел, но Ане сегодня и так досталось. — Куда нужно идти? Кому нужна помощь? Вы поясните, а потом уже будем решать, что делать дальше!

— Что? Ах да! — спохватился юноша. — Простите! Я совсем голову потерял! Нужно идти ко мне домой! А помощь нужна Сабине!

— Что?! — хором спросили Штольман и Анна, которая конечно не выдержала и пришла посмотреть, кто пришел к ним домой. Яков обернулся и укоризненно посмотрел на жену. Ну и зачем опять волноваться? Нет бы поберечься и лишний раз о себе подумать!

— Вы мадам Штольман? — оживился молодой человек. Яков отметил, что глаза у него были совсем отчаянные, а руки тряслись. Нет, его и близко к Ане подпускать нельзя! Слишком уж он возбужденный. — Та докторша, что за прием денег не берет? Вы поможете Сабине?

— Помогу, помогу, не волнуйтесь! — тут же ответила Аня, моментально превращаясь из измученной женщины во врача. — Сабина у вас? Что с ней?

— У меня! — кивнул паренек, заметно приободряясь, но волноваться не переставая. — Я весь день на работе, я же не знал, что сегодня… Мы думали, что через неделю… Я уже и сумму нужную лакею этому мерзкому сунул. Он сказал, что через неделю все сделает. Кто же знал. Я как пришел, так старуху Петру позвал, но она сказала, что она не сдюжит. Нужен доктор, а деньги я все отдал. Нет ничего. Только на вас вся надежда!

Продираясь через бессвязную речь юноши, Аня поняла только то, что ситуация сложная. И что девочка не на улице, а в доме, что уже радовало.

— Что с ней случилось? — перебила она молодого человека.

— Разродиться она не может, — чуть не плача проговорил он.

Мари и мадам Агнес, которые стояли в дверях кухни, дружно ахнули. Штольман оторопел. Кто не может разродиться? Сабина? Да ей сколько лет? Двенадцать — тринадцать? И потом, они же её видели, она не была похожа на женщину на сносях. Яков вдруг еще выше поднял брови. Девочка была низенькая, полная, неловкая вся, угловатая. Очень может быть, что беременность её никто и не заметил. Но Бог ты мой, она же совсем ребенок!

— Уже шесть часов мучается! — продолжал парень, сжимая кепку до побелевших костяшек. — Старая Петра сказала, что ребеночек не идет и она ничего сделать не может! А Сабина твердит, что так ей и надо. Это за её грех! Да какой грех? — закричал вдруг юноша. — Я на ней женюсь, я так и хотел, как её вытащил бы из этого дома. Только спасите её!

Аня решительно поджала губы. Плач в её голове она утихомирила, мысленно сказав, что сейчас приедет. Младенец утих, видно, поняв, что помощь близка. Она отдала Алекса мадам Агнес, и мальчик даже не пикнул, расставшись с матерью. Судя по всему, он умел отличить важное от неважного и капризничал только тогда, когда можно это было делать.

— Мари, — сказала Анна, поворачиваясь к девушке. — Принеси мой докторский саквояж, положи туда две лишние бутылки спирта и чистые полотенца, что ты утром гладила.

Горничная исчезла в мгновение ока, понимая, что время дорого. Мадам Агнес, покачивая Алекса, сказала, что присмотрит за детьми, втайне гордясь, что служит у такой замечательной хозяйки, и страшно жалея малышку, про которую Мари ей рассказала. Вот уж судьба — не позавидуешь! Когда ж успела ребеночка заиметь, если в приюте её все это время держали? И этот парнишка тоже хорош! Ладно, это она зря. Вон ведь как волнуется, вызволить её хотел, сюда опять же пришел. Дай Бог всё будет хорошо! Да, так и будет! Её мадам Анна так просто не сдастся!

— Поехали! — сказала Аня, когда Мари вернулась с её сумкой.

Штольманы и молодой человек, представившийся наконец и оказавшийся Андре, вышли из дома, чтобы поспешить на помощь Сабине и новой жизни, которая никак не могла увидеть свет Божий.

История Андре и Сабины

— Мы так и познакомились! — нервно проговорил Андре, почти приподнимаясь на сиденье фиакра, мысленно понукая лошадей ехать быстрее, хотя они и так неслись во весь опор. — Два года назад, когда она первый раз сбежала из приюта. Я тогда уже на заводе работал. Я и сам сирота, но у меня дом от родителей остался, все легче. Я работаю с десяти лет, уже бригадой командую, хотя мне семнадцать всего, поэтому кусок хлеба всегда на столе есть. Сабина тогда пряталась у нас на улице, там есть ночлежки и по вечерам можно получить бесплатно тарелку горячего супа. Я её пожалел, потому что все разошлись, а она одна осталась на мостовой. Так растерянно смотрела по сторонам, что я сразу понял, что она понятия не имеет, куда ей идти и что делать дальше. Вижу, чуть не плачет, а парни из ночлежки уже на неё смотрят. Решил, что не могу уйти. У меня дом большой, три комнаты целых, поэтому я предложил переночевать у меня, а утром на свежую голову что-то думать. Сначала она чуть руку мне не отгрызла, вот вам крест. Как кошка дикая, ей-богу! А потом дождь пошел, и Сабина увидела, кто именно остается в ночлежке и как они на неё глядят.

— Думаю, она тогда из двух зол выбрала меньшее, — сделав паузу, сказал юноша. — Никто из нас не знал тогда, во что это выльется. Она пожила у меня неделю. Когда она поняла, что я не собираюсь… причинять ей вреда, она тут же поменялась. Глупо с её стороны, если подумать. Я ведь мог оказаться убийцей, или насильником, или вообще просто плохим человеком, который притворился добрым, чтобы войти к ней в доверие. Прошел один день, а она мне уже все выложила, ничего по сути не зная обо мне. Это меня тогда поразило: то, что она не разбирается в обычной жизни. Когда я услышал её историю, я был потрясен и понял, почему это так. Всё, чему учат в том мерзком приюте, — это монотонная работа и смирение. Там все слушаются монахинь и не умеют ничего, кроме стирки, глажки и молитв. Они не выживут, если их выпустить в мир. По крайней мере тех, кто рос там с самого начала. Они ничего не знают о том, что творится за стенами их приюта.

Штольман сжал челюсти, решив для себя, что он сделает всё, что в его силах, а самое главное - всё, что в силах префектуры, чтобы изменить существующие в приюте порядки. Он знал, что Гастон к нему присоединится, а возможно даже, что и возглавит эту революцию.

— Я не знал, как я должен поступить, — сказал Андре, открыто посмотрев на Анну. — Я понимал только, что я не могу отпустить её туда, где каждый мог воспользоваться её доверчивостью. Ей тогда едва сравнялось тринадцать. Я предложил ей остаться у меня. Просто потому, что отправлять её куда-нибудь даже с деньгами было сродни отправлению на убой. Я думал, что пристрою её в нашу прачечную, когда она немного освоится. Она тогда неделю у меня прожила. Сабина удивительная, вы знаете? — лицо у него просветлело, и он улыбнулся. — Я был поражен. Она ни на кого не походила и видела всё совсем не так, как все мои знакомые. Даже не так, как я. Она отличалась. Я слушал её каждый вечер, и мне не надоедало.

Фиакр свернул на нужную улицу, осталось проехать до проулка, и они были бы на месте. Андре закончил свою речь, поправив кепку:

— Тогда её обратно вернули. Она вышла на улицу, чтобы купить молока, а люди из приюта её схватили. Я пытался к ней пробиться, но я никак не был с ней связан, поэтому мне было отказано. Сабина еще два раза сбегала, один раз её вернули почти сразу, потому что обнаружили пропажу очень быстро. Но мы успели увидеться. Иногда хватает пары часов, чтобы все объяснить друг другу. Мы решили лишить приют возможности влиять на жизнь Сабины. Мы бы поженились, и только я распоряжался бы её судьбой по закону. Её забрали. Я не смог помешать. С монашками был мордоворот-полицейский, и Сабина умоляла не вмешиваться, чтобы не нажить проблем. Она обещала, что снова сбежит. Так и вышло, нам удалось пробыть вместе две недели. Мы должны были пожениться, я уже все устроил, мы даже сняли комнату в другом районе на это время, чтобы её точно не нашли. Но в меблирашках, в которых мы жили, прошла полицейская облава, шерстили все комнаты. Я был на работе, Сабину забрали, в участке быстро разобрались что к чему, и её отдали обратно. Только в этот раз уже не в приют, а в тот дом, откуда почти нельзя выбраться.

Экипаж остановился перед маленьким домиком, которому явно требовался ремонт. Андре спрыгнул со ступенек и умоляюще посмотрел на Анну.

— Дальше вы все знаете! Это не было грехом! Я люблю её, а она меня. Мы должны были пожениться! Она не должна страдать! Больше не должна! Спасите её! Пожалуйста!

Аня подала руку Штольману, который уже был на земле и, зажав в руке саквояж, направилась к двери. Если это будет в её силах, она всё исправит!

Надежда

Дом, несмотря на внешнюю ветхость, изнутри оказался вполне пригодным для жилья. Едва переступив порог, Анна немедленно направилась в дальнюю комнату, откуда доносились стоны, плач и что-то утешительное, но обреченное.

— Здесь подождите, — проговорила Аня, оказавшись на пороге спальни и увидев, в каком состоянии находится Сабина и пожилая испуганная женщина рядом с ней. Мужчинам здесь делать было нечего. Анна закрыла за собой дверь и скинула плащ и шляпку. Роженица открыла воспаленные глаза, сфокусировала взгляд на вошедшей, узнала её. Рот у неё скривился еще сильнее,а по щекам потекли слезы.

— Они все были правы, правы, — едва слышно выговорила она. — Я виновата в том, что привлекаю мужчин. Я не должна была уходить. Я не должна была… привлекать… Я виновата… Я потому умру. Я знаю! Вы только его спасите! Маленького! Пожалуйста!

Исчерпав все свои силы на этот полубезумный всплеск, Сабина упала на подушки и закусила губу, переживая очередную болезненную, но бесполезную схватку.

— Как зовут? — спросила Аня, открывая саквояж и доставая спиртовую настойку. Врачи обычно не бывают вежливы, когда дело доходит до критических моментов, а сейчас действительно было не до любезностей.

— Петра, — проговорила женщина, поднимаясь с колен: она стояла около Сабины, вытирая ей лоб. Ничем другим облегчить её жизнь она не могла.

— Помоги мне, — попросила Анна.

В несколько секунд халат и фартук был завязан, шапочка скрыла волосы, а руки тщательно обеззаражены.

— Сколько она так?

— Да уж часов двенадцать!

— Что? — пораженно переспросила Аня, склоняясь над Сабиной и начиная осмотр. Это что же, когда они с Яковом были в особняке, у девочки уже началась родовая деятельность?

— Да, она так и сказала, что давно уж живот хватает, — закивала женщина. — Сюда как добежала, так её уж и скрутило.

Немудрено, с такими-то событиями! Аню накрыла злость на Альберов, приют и все обстоятельства вместе взятые. Нет уж, не даст она девочке умереть! Ни за что! И даже мать мадам Альбер, маячащая в углу, здесь ни при чем! Просто так не должно быть!

— Воды отошли?

— Часа два как!

Плохо: столько бесплодных схваток плюс безводный период — боль должна быть безумной! Так, сосредоточься! Пульс, зрачки, кожа. Живот твердый, болезненный. Всё понятно. Косое предлежание! Плохо дело! Аня почувствовала, как на лбу выступает пот. Выход у неё сейчас был только один — акушерский поворот за ножку. Она никогда его не делала, только видела, как его делают другие. Теория отскакивала от зубов, но руки предательски тряслись. Если она ошибется, ни ребенку, ни матери ничто не поможет.

— Его спасите, — снова едва слышно прошептала Сабина. — Меня… не надо. Я не заслужила.

— Глупости! — строго сказала Аня, зная, что иногда это лучший способ привести таких пациентов в чувство. — Ты заслужила отдых и свадьбу с Андре! И никакого самобичевания! Только нам сейчас надо немного поработать! Поняла? И всё будет хорошо!

Сабина несколько раз моргнула, взгляд её стал осмысленней, а она кивнула.

— Я сейчас, — сказала Анна, открывая дверь локтем.

Штольман, который не терпел неизвестности, и изведшийся Андре разом взглянули на неё с немым вопросом. Аня не стала пока ничего говорить, а вместо этого спросила то, что ей сейчас было важно, но на что она не очень надеялась:

— Где-то поблизости есть телефон?

Круг разорван

Аня не особенно надеялась на то, что здесь у кого-то будет телефон. Они сами только-только обзавелись аппаратом, и она знала, что дело это не дешёвое. Придется бежать на станцию, а это лишняя потеря времени.

— Есть! — вдруг воскликнул Андре. — Есть телефон! У Графа!

— Здесь живёт кто-то графского рода? — поразился Штольман.

— Да, — кивнул юноша, не спуская глаз с Аниного лица и пытаясь разглядеть на нем признаки катастрофы или напротив — надежды. — Обедневший. Промышляет картами. Вот, телефон поставил недавно, шикует.

— Очень хорошо, — с облегчением вздохнула Аня. — Вот номер. Позвоните по нему, попросите доктора Стивенса приехать сюда, но обязательно с рессорой. Запомните? Это у нас новая повозка специальная, как раз для таких случаев. Не растрясет и в два счета до больницы довезет. Только скажите обязательно, что Анна Штольман его просит приехать!

— А всё совсем плохо? — спросил Андре, разворачиваясь, чтобы бежать в квартиру Графа.

— Не буду лгать, ситуация тяжёлая, но я постараюсь, — честно ответила Анна.

Юноша помедлил пару секунд, а потом исчез за дверью. Штольман вопросительно смотрел на жену.

— Пожелай мне удачи, — сказала она так, будто шла не на последний, но явно на решающий бой.

— Желаю тебе всего, что тебе понадобится! — искренне ответил Яков, который одновременно гордился Аней и, как большинство мужчин, испытывал необъяснимый страх и трепет перед тем, что происходило там, за дверью, хотя сам не так давно испытывал нечто подобное.

Аня кивнула, прикусила губу и нырнула в спальню, оставив Штольмана в одиночестве и неизвестности. Внутри ситуация вновь была накалена. Сабина, вымотанная болью и постоянным мышечным напряжением, почти не реагировала на Анины слова.

— Плохо дело? — спросила Петра, глядя, как Аня закатала рукава и снова намывает предплечья спиртовой настойкой.

— Ребеночек лежит косо, — пояснила Анна. — Ножки вверх смотрят, ягодицы вперед.

— Ворочать будете?

— Ты видела когда-нибудь?

— Нет, только слышала.

— Понятно! — вздохнула Аня. — Делаем всё быстро и аккуратно. Главное — не повредить плаценту или пуповину.

Её решительный рывок прервал стук в дверь и приглушенный вопль Андре, который прокричал, что он все сделал и доктор Стивенс обещался быть как можно скорее.

— Вот и хорошо! — произнесла Анна и приступила к действиям. — Вот и хорошо!

В этот момент Андре почувствовал, что сил у него больше нет. Он больше не мог вслушиваться в то, что происходило в соседней комнате, не мог больше волноваться, не мог ждать. Хоть на стенку лезь, ей-богу!

— Почему именно женщинам нужно через это проходить? — спросил юноша, озвучивая свои мысли.

— Сам не так давно задавал себе этот вопрос, — пробормотал Яков, который так же измучился у дверей больничной палаты.

— У вас сын? — спросил Андре, который не мог молчать. Ему казалось, что у него уши от напряжения лопнут.

— Да, — улыбнулся Штольман, вспомнив Алекса.

— Сын — это хорошо, — решил Андре, которому было совершенно все равно, кто у него родится. Главное, чтобы все были живы. А там, хоть мальчик, хоть девочка, хоть оба сразу.

В дверь деликатно постучали. Хозяин дома вздрогнул и подскочил, думая, что это доктор Стивенс. Дверь отворилась, и в комнату вошел напомаженный щеголеватый мужчина в некогда богатой, но потрепанной одежде.

— Господа, — проговорил Граф, а это был именно он, доставая из-за пазухи бутылку вина. — Я подумал, что нам не помешает скинуть напряжение и успокоиться! Вот и решил на свой страх и риск.

Андре решил уже, что сейчас вспылит, как в соседней комнате раздался громкий напряженный женский вопль, а сразу следом за ним — тоненький и слабый младенческий писк.

Покой

— Я конечно рад, что вы вернулись к практике, Анна, — проговорил доктор Стивенс, вытирая руки. Измученную, потерявшую много крови, но живую Сабину загрузили в рессору, которую для отделения хирургии выбивали всем миром почти полгода и выбили в количестве двух штук, чем страшно гордились. Андре, которому вручили новорожденную дочь, завернутую в три одеяла, усадили рядом с новоиспеченной матерью, и теперь он растерянно смотрел из повозки на Штольманов и доктора, прижимая к себе ребенка, потому что она родилась слабенькой и ей требовались дополнительное тепло, — но не рановато ли вы стали это делать?

Аня, которая радовалась, что она сумела правильно произвести поворот за ножку, помочь девочке родиться, а после сдерживать кровотечение до приезда одного из её наставников и по совместительству талантливого хирурга доктора Стивенса, широко улыбнулась и почувствовала, что сил у неё нет совсем. Она отдала слишком много себя за эти последние полтора часа. Хотелось привалиться к Якову и закрыть глаза. Штольман будто это почувствовал и встал так, чтобы она могла опереться на него спиной. Сразу стало лучше.

— Обстоятельства были сильнее меня, — развела руками Аня.

— Обстоятельства и в самом деле весомые, — согласился доктор, осматривая, как муж его ученицы в одно мгновение стал будто шире и выше, защищая свою жену от возможного беспокойства. Стража выставлена в дежурство, копья торчат во все стороны и еще щиты по кругу для надежности. Никто не пройдёт. Удивительные все-таки люди. Он успел насмотреться на господина Штольмана, который за те полгода, покуда его жена заканчивала своё обучение, встречал её каждый божий день, чтобы она не ехала домой одна. Редко встретишь такую гармоничную пару, он-то за свою жизнь много всего насмотрелся. — Ну что же, добро пожаловать в строй! Рад, что вы были рядом, Анна. Не будь тут вас, мой визит был бы бесполезен.

— И я рада, — проговорила Аня, сильнее опираясь на Якова. Малыш в её голове больше не плакал, ощущение надвигающейся беды пропало, можно было ехать домой, лежать на кровати вместе со Штольманом, любоваться Алексом и говорить обо всем.

Доктор Стивенс запрыгнул в повозку, двери захлопнули, санитар сел рядом с возницей, и молодых родителей вместе с дочерью увезли в больницу, где в течение недели за ними будут наблюдать хорошие специалисты. Яков был рад: Сабине нужно было место, где о ней будут просто заботиться и не будут ничего говорить о вине и наказании. Пусть отдохнёт! Кстати об отдыхе — нужно везти Аню домой. Ей тоже нужен полноценный отдых, хороший сон (он возьмет на себя Алекса) и плотный ужин. И всё-ё-ё: больше никаких духов, страданий и бега по городу. Пусть уже всё будет мирно и спокойно. Хотя бы месяц. Мммммм, нет, это слишком долго, это он и сам прекрасно понимает. Две недели, да. Это отличный срок. Две недели мира и спокойствия. Мечта!

— Насколько я понимаю, ко мне никто не присоединится, — немного в растяжку проговорил Граф, подходя к Штольманам сзади.

— Нет, боюсь, что никто, — покачал головой Яков, который не испытывал сейчас желания пить вино в компании кого бы то ни было, кроме Ани.

— Ну что же, — вздохнул мужчина, поглаживая горлышко бутылки. — Всё приходится делать самому. С другой стороны, прошлогодний урожай был совсем неплох. С вашего позволения я откланяюсь. Меня ждет одно неотложное дело.

Граф поклонился и, развернувшись, направился к сомнительного вида многоэтажке, которая стояла на углу проулка. Яков, который сейчас был настроен к миру благостно, улыбнулся. Было в этом человеке своеобразное обаяние.

— Мы поедем домой? — сонно спросила Аня, устраиваясь на плече Штольмана поудобнее. Жар битвы угас, и теперь хотелось спать. Она сделала всё, что могла. Она сделала всё правильно. Драться больше не нужно было. Можно ехать домой и отдыхать.

— Поедем, — кивнул Яков, радуясь теплой апрельской ночи, ощущением умиротворения и теплым Аниным боком.

— И будем кормить Алекса?

— Обязательно, — согласился Штольман. — Он уже готов всех дома съесть, я думаю.

— Да, — ответила Анна. — Готов.

— Вон наш экипаж стоит, — сказал Яков, который уже обо всем позаботился.

— Отлично, — несколько вяло обрадовалась Аня. — Яша, мы же закроем этот приют? Вот насовсем. Или спасем всех оттуда? Украдем например?

Штольман посмотрел на жену и снова улыбнулся. Не-е-ет, две недели покоя — это он хватил лишку.

Комар носу не подточит

— Вот на этом мы и сыграем, — проговорил Поль, отдавая дань уважения пышному и еще шипящему омлету с горошком и беконом, который мадам Агнес пять минут назад вынула из печки. — Это хорошо. Только надо официальное заявление устроить. Анонимное, например. На его основании мы туда и заявимся.

— Я Фабьена Каланчу подговорю, — тут же отозвался Гастон, перед которым стояла тарелка с таким же по размеру омлетом, что и у помощника префекта, что просто поражало последнего, потому что он точно знал, что у мальчика хватит сил одолеть блюдо, причем в рекордные сроки. — Ему уже шестнадцать есть. И писать он умеет. Так всё будет по закону, через правильное прошение.

Мартен с одобрением посмотрел на воспитанника своих друзей. Вот оно, правильное воспитание: доброе сердце, внимательность ко всему, что происходит, желание помочь, причем желание реальное, а не просто гипотетическое.

— Я думаю, что то, что вы под этим деревом найдёте, никому не понравится, — проговорила Аня серьезно. Сон о том, сколько детей и женщин покоятся под этим деревом, был ужасен. — Но это даст вам возможность действовать.

Поль посмотрел на Анну. Она была очень красивая. По сравнению с прошлой неделей она выглядела успокоившейся и здоровой. Расцвела и похорошела. Одно удовольствие на неё смотреть. Поль вдруг смутился и отвел взгляд. Иногда, вот в такие моменты, ему казалось, что он подсматривал за чем-то, что ему не предназначалось.

— Да, — кивнул Мартен, смотря в тарелку. — Это даст нам возможность действовать. Давайте прямо сейчас и начнём.

Гастон, услышав эти слова, за секунду втянул в себя оставшийся омлет целиком, вызвав этим недовольство Штольмана, выскочил из-за стола и с воплем «Я к Фабьену» натянул кепку и был таков. Слова с делом у него расходились редко.

— Отличный парень, — решил Поль.

— Не то слово, — ответил Яков, рассматривая пустую тарелку Гастона.

— Я думаю, — вдруг серьезно сказал Мартен, откладывая приборы, — что в этом мире редко кому из детей выпадает счастливая доля. Возможно, это говорит во мне мой опыт, но то, что я вижу, мне совершенно не нравится. Поэтому хорошо, что хотя бы у кого-то есть шанс прожить счастливое детство. Улица неласкова к людям вообще, а детей калечит, не давая им возможности вырасти в хороших взрослых. Именно поэтому сегодня вечером я наведаюсь в приют Святой Бернадетты с бригадой моих ребят и сделаю всё, что смогу, чтобы хоть что-то изменить.

Окончив завтрак, Штольманы проводили друга до двери, где он попрощался заодно и с Алексом, который сегодня все утро проводил младенческие бунты и высказывал свое мнение на всё вокруг. Словом, скандалил по любому поводу.

Открывая дверь для Поля, Яков обнаружил, что на пороге стоит Граф, разряженный в невообразимый костюм, напомаженный и надушенный.

— Приветствую вас, уважаемые господа и дамы, — с некоторым пафосом поздоровался мужчина. — Я искренне прошу прощения за беспокойство, но у меня есть два… мммм, нет, три неотложных дела, поэтому я взял на себя смелость побеспокоить вас так рано.

Помощник префекта смотрел на Графа с любопытством. Интересный персонаж.

— Моё уважение доблестной полиции, — приподнял шляпу гость Штольманов.

— Благодарю, — вернул жест Поль и, усмехнувшись, откланялся. Аня попыталась пригласить Графа внутрь, но тот отказался.

— Я, видите ли, по нескольким вопросам к вам пришел, — пояснил он, — но они не займут много времени. Во-первых, старая Петра передала вам поклон, сказала, что вся улица гудит и знает, что правду говорят, что докторша и в самом деле толковая, зря о ней судачили, и теперь-то они всем языки позаткнут.

Штольман поднял брови. Интересно, как это расценивать — как всеобщее признание или как плохо завуалированное оскорбление? Сомневались они!

— Во-вторых, Андре и Сабина приглашают вас на крестины дочери. Они завтра будут, родители решили поскорее её покрестить. Слабенькая она, а мать беспокоится, что совсем лишнее. Вот так и сладили. Андре не мог к вам сам прийти, потому как дел у него прибавилось, да и из больницы он нечасто отлучается, за жену с дочерью беспокоится.

— За жену? — переспросила Аня.

— Да, — кивнул Граф. — Они же аккурат на следующий день после рождения девчонки священника и пригласили. Я свидетелем был, что все честь по чести. Теперь Андре все документы нужные выправляет. Комар носу не подточит. Муж и жена они. Перед Богом и людьми.

Просто так

— Мы придем, разумеется! — ответила Аня, широко улыбаясь. Новости Граф принес прекрасные. Она встретилась взглядом с мужем. Он тоже был рад. Анна многозначительно приподняла бровь. Теперь вопрос о том, что именно, когда и как сказать Альберам стоял особенно остро. Яков глазами ответил, не говоря ни слова, что они это обсудят, когда уйдёт их неожиданный посетитель.

— Это прекрасно, прекрасно, — чуть ли не потёр рукой об руку Граф. — Я непременно это передам молодожёнам.

— У вас ведь было три вопроса! — заметил Яков, видя, что мужчина замолчал и о чём-то думает.

— Да, да, несомненно, несомненно, — закивал Граф. — Я, так сказать, набираюсь наглости, если можно так сказать.

Штольман поднял брови. Неожиданный поворот.

— Нет ли у вас знакомого законника, который возьмет недорого за свои услуги? Не такого, которые у нас промышляют и любую бумагу составят за пару франков, а настоящего, толкового, чтобы всё было, чтобы не придраться.

— А позвольте поинтересоваться, зачем вам это? — спросил Яков, который начал получать настоящее удовольствие от беседы. Речь Графа была выстроена, как у человека, получившего хорошее образование и галантное воспитание, но перемежалась выражениями и интонациями, полученными в течение не слишком благополучной жизни. Получалось забавно, но при этом немного грустно.

— Видите ли, я имею намерение сделать бенефициаром своего скромного состояния Анну Лестье, коль уж мне оказана честь стать ей пусть и духовным, но все же родителем, — объяснил Граф и вопросительно и напряжённо принялся ожидать ответа. Возникла пауза. Штольман ничего не понял. Судя по виду Ани, ей было понятно не больше.

— Кто такая Анна Лестье? — спросил Яков, решив докопаться до истины. Это был самый очевидный вопрос, с которого следовало начать.

— Новорожденная дочь не менее новенького семейства Лестье, — пояснил Граф, посматривая на Штольманов, как на тугодумов.

— Они назвали её Анной? — изумилась Аня.

— Ну конечно! — воодушевленно воздел руки мужчина. — Ну как же её ещё назвать, как не в честь женщины, без которой малышка никогда бы не появилась не свет? Не Старой же Петрой!

— Действительно, — пробормотал Яков, улыбаясь про себя. Ну вот, теперь в соседнем квартале будет жить маленькая Анна, которую назвали в честь его Анечки!

— Так вот, я хотел бы оставить ей то, что составляет мои скромные накопления, — снова начал Граф. — И мне нужен настоящий нотариус, чтобы составить необходимые документы. Я, видите ли, вследствие определённых обстоятельств растерял подобные знакомства.

— А у вас есть, что оставить? — удивилась Анна и тут же покраснела, осознав неуместность подобного вопроса. — Простите!

— Понимаю необходимость этого замечания, — совершенно не смутился Граф, — но совершенно не о чем беспокоиться. Я сохранил некоторую сумму, которая осталась после продажи моего дома. Он не был мне по средствам, поэтому жить там я не мог. Комнаты мадам Гюзель гораздо практичнее с точки зрения отопления зимой. Накопления однако у меня имеются, потому хотел бы передать их Анне, когда она достигнет определенного возраста.

— Но как же?.. — спросила было Аня, но прикусила язык, снова отругав себя за несдержанность.

— И вновь справедливый вопрос, — согласился Граф. — С детства воспитан так, что мужчина не может сидеть на месте и не иметь способа прокормить себя. Потому поддерживаю форму, если можно так выразиться.

Штольман поднял брови. Любопытный способ заработка.

— Да, — подтвердил Граф, — но это лучше, чем воровство или разбой. Карты — дело благородное. На жизнь мне хватает. Детей у меня нет, — тут он сделал паузу и задумался, — нет, точно нет, и вряд ли предвидятся, родные умерли давно, самому мне много не нужно, а девочке деньги явно нужнее. Пусть будет вот такой подарок. Просто так. Должна же эта девочка, не маленькая, а большая, понять, что иногда в жизни что-то хорошее случается просто так. Без повода и без страданий. Жизнь вряд ли по головке её гладила. Так что имею желание передать маленькой Анне свои деньги. Есть ли у вас законник на примете, который согласится помочь и не обманет?

— Есть, — уже по-настоящему улыбнулся Штольман и поглядел на радостную Анну, у которой выступили на глазах слезы. — У нас есть на примете очень хороший и очень честный законник.

Двое под одной крышей

Разговор с Альберами прошел не слишком хорошо. Во-первых, сразу за радостью от того, что Сабина нашлась и с ней всё хорошо, последовал шок оттого, что она была беременной, стала матерью и вышла замуж - и всё это за вчерашний день. Мадам Альбер ходила по комнате и заламывала руки, говоря о том, что это катастрофа, что девочка загубила свою жизнь и теперь ничего уже не исправишь. Какое будущее её ждет? Жизнь в нищете в отвратительном районе, где максимум, на что она может рассчитывать — на способность мужа прокормить семью, что весьма сомнительно. А ведь все могло сложиться по-другому! Они с мужем могли бы дать ей гораздо больше! А теперь все испорчено! Месье Альбер так не убивался, но было видно, что его законопослушному и высокоморальному устройству никак не ужиться с полученной информацией. Штольман терпел, сколько мог, и примерно столько же сдерживал Аню, у которой терпения всегда было меньше, чем у него, а уж сейчас и подавно, а потом не выдержал. Видимо, эта история ничему не научила чету Альберов. Одного дня хватило, чтобы потрясение от того, что их дочь умерла от непосильной работы в почти полной изоляции и их единственная внучка чуть было не закончила так же, ушло, и на его место вновь вернулись менторство и желание выправить окружающий мир под свои собственные рамки.

Штольман, стараясь предельно аккуратно, но доходчиво подбирать слова, пояснил, что Сабина теперь замужем, причем замужем за неплохим человеком, который будет заботиться о ней и об их дочери. Никакой власти над внучкой они теперь не имеют и воздействовать на неё не могут. Вопреки воспитанию, которое она получила по их собственной вине, и образу жизни, который она вела в приюте, Сабина осталась хорошим и добрым человеком, достойным той жизни, которую она сама желает вести. Альберы не имеют права вмешиваться в эту жизнь, более того, не имеют права сейчас огорашивать её новостями о том, кем именно они ей являются. Их внучка еще не оправилась после тяжёлых родов и волновать её нельзя. Когда пройдёт немного времени, Анна поговорит с Сабиной и постарается донести до неё информацию в правильной форме. До этого момента Альберам придется удовольствоваться тем, что с молодой матерью и их правнучкой всё в порядке.

— Она оказалась сильнее вас, — сказала Аня. — Она не отказалась от желания поменять жизнь, не оказалась от любимого человека и их ребенка. Она просила сохранить ему жизнь даже ценой своей собственной. Сейчас слишком поздно. Дайте ей свободу. Она сумеет распорядиться ей, как следует.

Аделин слушала, что говорит ей Анна, но не принимала её слова. Свобода в таком возрасте губительна, она прекрасно это знает. Что может понимать девочка в пятнадцать? Она уже воспользовалась своей свободой, и что? Ребенок и муж, никаких перспектив. Нет, нет, так нельзя!

— Вы ничего не сделаете! — сказал Штольман, наблюдая за лицом мадам Альбер. Он прекрасно видел, о чем именно она думает. — Всё сделано по закону, все документы в порядке. Кроме того, боюсь, у вас сейчас будут другие вопросы, требующие вашего внимания.

— Что вы имеете в виду? — спросила Аделин.

А Штольман имел в виду, что Поль Мартен, получив послание (не анонимное, а подписанное по всей форме, потому что Фабьен Каланча всеми фибрами своей души ненавидел приют Святой Бернадетты и желал, чтобы его имя имело отношение к его закрытию, если таковое случится), немедленно доложил префекту, который заблаговременно был подготовлен свои помощником к подобному раскладу, и взяв бригаду самых зубастых ребят, получил документы и карт-бланш и отправился в приют. Вначале пускать их не хотели, напирая на то, что девушки у них (самой младшей впоследствии окажется три, а самой старшей — 92) не должны общаться с мужчинами, это обязательно для их спокойствия и исправления, но Полю было наплевать на все возможные моральные дилеммы. Он знал, что и где он должен искать, поэтому уговорам и гипотетическим карам со стороны церкви и Альберов не внял, помахал разрешающими бумагами перед лицом настоятельницы и бодро направился в сторону сада, вызвав этим волнения в рядах монахинь и работниц.

Первый же снятый слой земли обнажил полуистлевший труп женщины и три скелетика детей разного возраста. Поль Мартен, который в последнее время после рождения Алекса к детям был настроен с особым трепетом, сжал зубы и потребовал объяснений. Полицейским было сказано, что здесь покоятся дети, который умирали сразу после рождения и еще не были окрещены, либо те, которые умирали от заразных болезней и не могли быть похоронены на кладбище. В отношении взрослых покойных отговориться таким образом было сложнее, кроме того в документах приюта была полная неразбериха и количество умерших и живых не соответствовало реальным показателям. Всего под раскидистым деревом в саду приюта было захоронено пятьдесят шесть человек, опознать которых не представлялось возможным.

Замять дело не получилось, несмотря на все старания Альберов и настоятельницы. Подключилась общественность (с лёгкой руки Поля) и пресса (благодаря Якову), и замалчивать ситуацию дальше не удалось. Не сказать, чтобы процесс этот был легким или быстрым, но полтора года спустя добиться определенных результатов стало возможным. Новое руководство, лучшие условия и иные принципы помощи переменили многое. Конкретно в этом приюте, не без помощи Гастона и священника из церкви Святой Бригитты, который уже был знаком Штольманам и заслужил доверие округи, женщины, дети и вообще все нуждающиеся в поддержке стали получать реальную помощь. К сожалению, это стало единичным результатом. Сколько еще приютов по всей стране строили свою работу на принципах жестокости под предлогом уничтожения порока и для них не находилось неравнодушных людей? Увы, заниматься каждым таким случаем у столичной полиции сил, средств и времени не было. Да и Поль был прав: слишком много людей оказывались на улице или в такой ситуации, что деваться им было некуда. Куда им идти? А так хоть какая-то крыша над головой! Словом, для изменения глобальной ситуации еще не пришло время. И придет оно не скоро.

Что касается Сабины, Андре и Анны, жизнь у них сложилась неплохо. Девочки поправились, вернулись домой и были обласканы со всех сторон. Сначала на них свалилась новость о наследстве от Графа, который не стал слушать никаких возражений и, гордясь духовным отцовством, вручил родителям необходимые документы, которые дали бы девочке возможность пользоваться процентами с вклада в банке с шестнадцати лет и полностью распоряжаться суммой по достижению двадцати одного года. Граф был рад, что смог правильно обойтись со своими деньгами. Ему на жизнь всяко хватит, а тут такая польза. Девочка вон как расцвела! Возможно, людям научится верить. Аня и Яков также одарили Анну младенческим приданым, благо Мария Тимофеевна превзошла сама себя и запасла пеленок и всего прочего на трех внуков минимум. Алексу бы этого и за два года не сносить. Словом, новорожденная только переступила порог дома, а уже оказалась богатой во всех смыслами наследницей.

По прошествии месяца, когда Анна убедилась, что Сабина поправилась и готова к разговору, она рассказала ей о том, кем именно ей приходятся Альберы. Первоначальная реакция была самая резкая. Сабина и слышать не хотела о тех, кто так обошелся с собственным ребенком, а потом и с ней. Для неё не было разницы, знали они о родстве или нет. Для неё было важным отношение к людям. Любым людям. И она не могла простить их. Прошло несколько месяцев, прежде чем Сабина немного утихла и всё же встретилась с бабушкой и дедушкой. Как пойдёт у них дальше — никто не знает, но первый шаг был сделан. Единственное, в чем была уверена Сабина — она никогда больше не позволит диктовать ей условия. Она теперь знала, какой прекрасной может быть жизнь в любви и свободе. И никто этого не изменит.

Когда всё немного успокоилось, все основные действия в отношении приюта были проведены и в свои права вступил май, Штольманы сидели в своем саду в беседке и наслаждались чудесным вечером. Аню ничего не беспокоило, плач больше не тревожил её, а после сна, в котором мать мадам Альбер и целая вереница женщин с младенцами на руках поблагодарила её за помощь, она окончательно успокоилась и стала заниматься тем, что было положено в её положении, — наслаждаться материнством, растить Алекса, любить Штольмана и воспитывать Гастона. Марта и Гастон носились по саду с дикими воплями, в лицах разыгрывая сцены из «Последнего из могикан», Алекс с интересом наблюдал за ними на руках Маню, а сами Штольманы и Пётр Иванович пили ароматный чай и разговаривали.

— Я отсутствовал всего месяц! — восклицал Миронов, налегая на ягодное суфле. — а вы умудрились влезть в такое дело! Я могу еще понять Аннетт, но вы-то куда смотрели, Яков Платонович?! Куда же молодую мать в такое пекло?

— Как же я могу ей отказать, Пётр Иванович? — улыбнувшись, спросил Яков. Всё было хорошо, жизнь была прекрасна. — Вы же сами знаете, что нельзя оставлять несправедливость безнаказанной! А Анна Викторовна в любом случае оказывается в первых рядах, когда речь идет об этом.

Аня улыбнулась мужу и пожала его ладонь под столом.

— Ох, боюсь я, Яков Платонович, что Алекс это мамино свойство переймет! — покачал головой Миронов. — И вы забудете о спокойных деньках! Двое таких непосед под одной крышей — так и с ума сойти недолго.

Штольман ничего не сказал, а просто широко улыбнулся. Двое его любимых людей под одной с ним крышей. С ума — так с ума. Он на всё согласен!