Детективное агентство "Анна и её духи". Самое первое дело.

Новый дом

Анна стянула с головы белый вязаный палантин, который очень любила. На улице было очень холодно, а внутри ей стало даже жарко. Она огляделась. Впереди уютная прихожая, обитая светлыми панелями. Растения в кадках. Слева вешалка с кожаной банкеткой. Аня повесила белое узорчатое шерстяное кружево на крючок и склонила голову, примериваясь. Русский головной убор смотрелся на французской кованой мебели инородно и неправильно, будто чужой.

Хотя ведь так оно и было. Она со Штольманом и весь их нехитрый скарб был чужим этому дому и даже городу. Они сами жили в круговерти. Круговерти событий, эмоций, чувств и перемен. Когда это вертиго остановится, то, возможно, они почувствуют себя здесь к месту. Когда закончилась безумная история с Полиной, алтайцами и табакерками, когда выздоровела Аня и когда они со Штольманом привели Коробейникова в чувство, они поняли, что оставаться в Затонске они не могут ни в коем случае. Они не собирались больше терять ни одной минуты, не желали жить порознь, не могли больше ждать удобного времени и места, чтобы остаться наедине.

И решение было принято в два дня. Париж, сыскное агентство, завершение обучения, жизнь под одной крышей, в одной постели, рука об руку всё отпущенное им время. Уехали через неделю, не дожидаясь Рождества, не желая больше никому и ничего объяснять, нырнув в новую жизнь, отметая прошлое и открывая новую страницу. Сердце её пело и сжималось от страха одновременно. Она не знала, что ждёт их впереди, но точно знала, что хочет этого так, как не хотела ничего и никогда в своей жизни.

Хотела Штольмана, целиком и полностью. С сомнениями, терзаниями, нервами, благородством и несгибаемостью, тёплой ладонью и болезненным отчаянным взглядом, недоверием и боязнью поверить в счастье. С чувством вины, страстью, нежностью, бессонницей и периодически мучающим его кашлем. С лёгкой улыбкой, запахом дождя и Кёльнской воды. Аня впервые за много лет глотками пила счастье и яркую, не замутнённую страданиями жизнь, заменяя безумные фантазии и сны, мучившие её в отсутствие Якова. Она не хотела останавливаться, не хотела делать паузу. Она не видела его пять лет, она забыла, какой он, а теперь она сделает всё, чтобы ни за что и никогда ничего не упустить.

Жизнь коротка. Миг — и ты опоздал на вечность. Она знала, что у него кожа на указательном пальце грубее, чем на всех остальных, от того, что он много пишет? Наверняка знала, ведь она любила смотреть на него раньше. Знала, но забыла. А теперь она ни за что не упустит этого из виду. Аня вообще старалась почаще брать его за руку. Хотела убедиться, что не спит и не бредит. Вчера, в поезде, она вообще думала, что это очередной гипнотический транс, так нереально было видеть Штольмана без сюртука в полумраке купе. Но нет, вот они тут, на месте, в их новом доме.

Как хорошо, что у дяди нашлись знакомые, которые желали срочно сдать этот маленький особнячок! Яков внёс деньги за два года вперёд, и теперь они на пороге новой жизни. Прислушавшись к его мерному голосу — Штольман на крыльце договаривался с доставкой крупного багажа — Анна сделала глубокий вдох. «Ну, давай знакомиться, домик! Мы с тобой подружимся! И мой палантин не будет сиротливо висеть на вешалке! И шляпа Штольмана займёт своё законное место на полке!»

Так, чуть дальше налево — просторная гостиная с большими окнами и камином. Всё довольно пыльное, но мебель добротная и явно дорогая. Нужно сделать уборку, обязательно. От старых хозяев осталась только горничная — Полетта. Она обещала прийти после обеда, чтобы обсудить дальнейшую работу. Ещё однозначно нужна кухарка. Нужно заняться её поисками тоже. Следует вообще обойти весь дом и понять, чего именно им здесь не хватает. Вдруг Аня улыбнулась. Выбирать мебель вместе со Штольманом. Это уже настоящая семейная жизнь, пусть и без свадьбы.

Сзади хлопнула дверь. Штольман закончил разговор и зашёл внутрь. Увидел одинокий Анин шарфик на вешалке, поглядел на него и пристроил свою шляпу поверх — чтобы палантин тут не скучал. Огляделся. Вокруг довольно симпатично. Не то, чтобы он был привередлив: тюремная камера и казённое жильё отучили его от сибаритства, но ему было бы приятно, если бы Аня жила в комфорте.

Она сама обнаружилась в гостиной. Обернувшись, она тепло ему улыбнулась и протянула руку. Яков руку взял, получил поцелуй и обнял Аню.

— Пошли знакомиться с нашим обиталищем! — предложил он.

Анна радостно кивнула. Когда Штольман рядом, новый дом уже не казался ей таким обескураживающим.

Всё по-новому.

Штольману дом неожиданно пришёлся по душе. Когда он стоял на крыльце, решая последние вопросы с доставкой, особняк показался ему молчаливым и мрачноватым. Видно, и Ане тоже: она в гостиной была несколько растерянная. А теперь, когда они шли по тёмному коридору вместе, небольшие комнаты обещали в будущем уют и тепло. Электричество только в гостиной и коридорах первого этажа, нужно прямо завтра озаботиться электрификацией. На дворе конец девятнадцатого века, а дом освещается газом, куда это годится? Нужно пустить гулять по коридорам желтый и яркий свет ламп.

Первый этаж они изучили. В большинстве комнат мебель была закрыта белыми чехлами, но Аня, оживившись от того, что они вместе дают отпор необжитому пространству, сказала, что поговорит с горничной, которая придёт после обеда, и попросит привести еще двух девушек, чтобы за один день все вычистить.

— Ты не жалеешь? — вдруг немного смущённо спросила она Якова. Тот поднял брови: что она имеет в виду?

— Можно было подождать, всё подготовить и приехать позже, но в уже чистый дом! — неловко улыбнулась Аня.

Штольман серьёзно смотрел на неё. После болезни ещё не восстановилась до конца. Щёки никак не хотят возвращать себе румянец, который так ей шёл. Она похудела и осунулась. Выглядит слегка болезненно, неуверенно, а в глазах читается надежда, что-то очень светлое и некая растерянность. Яков подошёл ближе, притянул её к себе и прижался губами к её волосам. Теперь он имел право делать это, когда ему захочется.

Сердце немедленно кольнуло: право самозваное, а не дарованное Богом и людьми. Ну и пусть, пусть, что им до людей? В его саквояже лежит свидетельство о браке, и Аня нынче Анна Викторовна Штольман. «Жаль, что только на бумаге!» — немедленно возникло в голове. Это её защита от злых языков. Проведя по Аниной щеке ладонью, он замер, видя, что она прикрыла глаза и подставилась под ласку, наслаждаясь прикосновением. Отказаться от этого, от неё ради спокойствия окружающих? Он не настолько благороден.

Без неё каждый шаг был будто с пудовой гирей на ногах, а он не по наслышке знает, что это такое. У него было пять лет, чтобы вкусить все прелести жизни без нее. Он больше не хотел и не мог так жить. Его глупость не дала ему жениться на Ане, как полагается. Тут его благородство сделало неверное па. Тогда, разумеется, он не думал, что вообще выйдет на свободу, он не знал, что Нину помилуют, он не надеялся когда-нибудь увидеть Аню, а даже если и мечтал об этом, то понимал, что бывший каторжник не юных лет и сомнительных достоинств не пара его удивительной женщине.

Хотя он врал сам себе. Даже тогда она оставалась его женщиной. Его неверный, глупый шаг, за который он ежедневно корил себя, стоил ей страданий — будто без этого мало — душевных метаний и вот теперь такого шаткого положения. А ведь всё равно поехала! Он знал, что её душевным качествам мало равных, но всё же — ждать его столько лет, принять с ворохом тайн и дурацких поступков и выбрать не спокойную жизнь под крылом родителей, а шагнуть в неизвестность вместе с ним наперекор всему! Мало веры он имел в неё! Мало! Теперь такой ошибки он не совершит!

— Это теперь наш дом! — откашлявшись из-за комка в горле, проговорил Штольман, чувствуя подушечкой большого пальца нежную кожу её губ. — На два года вперёд. Не хочу, чтобы кто-то чужой готовил его для нас. Пусть он пока пыльный и ещё к нам не привык, но это дело поправимое.

Аня улыбнулась. Она тоже так думала! Ведь так гораздо интереснее — вместе подстроить всё под себя, чем приехать, обнаружить, что всё чисто и прилизано, но их рука к этому не приложила ничего своего.

— Тем более, я больше не мог смотреть на тебя, понимать, что мы всё давно решили, но не иметь возможности выпить с тобой чаю, когда я хочу, или прочитать какую-нибудь смешную статью из утренней газеты, или поцеловать тебя, или оставить тебя ночевать. Я чувствовал себя вором или Танталом, — вдруг усмехнулся Штольман. — Все вокруг всё понимали, но приличия, чёрт их дери, никуда не делись.

Аня вдруг расхохоталась и поцеловала его по-настоящему, со вкусом, обретая ощущение дома посреди пыльной кухни в объятиях своего мужа, пусть не по закону, но по сути.

Яков погрузился в этот поцелуй, понимая, что теперь это станет их настоящим: просто подойти и поцеловать, когда тебе захочется. Не нужно думать, увидит ли тебя кто-то, а если увидит, то что скажет или подумает. Ему по большей мере было плевать: после известия о его женитьбе, ещё более косо на него смотреть уже не могли, но вот за Аню он переживал. Люди, склонные осуждать, безжалостны. И чем более ты знаешь грехов за собой, тем сильнее ты жалишь ближнего. Здесь всё было по-другому. Им легче дышалось, шагалось и жилось.

Это было правильно.

Привычки новые и привычки старые

— У тебя нос холодный, — улыбнулся Штольман и поцеловал Аню в кончик носа. — Замёрзла?

Анна покачала головой.

— Нет, дом же протопили к нашему приходу. Пойдём второй этаж посмотрим!

— Пойдём! — согласился Яков.

Он вообще был готов делать всё, что она захочет. Поцелуй всё ещё тлел внутри, а осознание, что теперь можно не сдерживаться, угли эти ворошило, заставляя потрескивать.

Неужели наконец они свободны? Неужели сегодня они лягут в одну постель и смогут спать в ней до самого утра, столько, сколько захотят? Пока ему слабо в это верилось. Только когда Яков увидит Аню в домашнем платье около себя, его разум признает реальность этой картины. Второй этаж был довольно просторный, от лестницы коридор расходился в разные стороны, что будет очень удобно, когда приедут гости. Всем хватит места, и никто никому не помешает.

Ане сразу понравилась большая комната в правом крыле, к которой примыкала еще одна, поменьше. Вот, пожалуй, это и будет их спальня! А рядом они устроят кабинет для Якова. Осмотрев помещение, они обнаружили, что в нём есть гардеробная, ванная комната с огромной чугунной ванной на дутых ножках в виде львов и небольшой камин. Посмеявшись над помпезной позолоченной ванной, Анна со Штольманом вышли в основную комнату и решили, что и прежние хозяева использовали её постоянно.

— Яша! — радостно закричала Аня, распахивая стеклянные дверцы и впуская внутрь морозный воздух. — Тут и балкон есть!

Штольман замер. Его с десяти лет никто не называл Яшей. Это было домашнее, ласковое и какое-то уютное имя. И вновь ощущение того, что он в том месте, в котором должен быть, ощущение правильности происходящего согрели его изнутри. Это теперь их дом. Дом, в котором Аня будет звать его Яшей, звеня радостью в голосе. Два дня назад он собирал вещи в маленькой казённой квартире и не мог себе представить, что его ждёт здесь.

Аня, не получив ответа, повернулась, встретилась взглядом со Штольманом и внезапно поняла, как она его назвала. Покраснев, она отвела взгляд.

— Прости, Яков, — неловко улыбнувшись, произнесла Анна. — Это само собой вышло.

— Не извиняйся! — обнял её Штольман. — Мне понравилось! Домашнее имя!

Анна покивала головой.

— Мне так хотелось тебя именно так назвать! — сказала она Якову, обнимая его за шею. — Ещё вчера, в купе поезда. Ты снял пиджак, жилет и галстук, рубашку расстегнул. И никак не смахивал на господина судебного следователя Якова Платоновича Штольмана. И на просто Якова тоже не походил. А вот на родного мне Яшу, на колени к которому мне хотелось забраться, ты был очень похож.

— Вот как? — заинтересованно спросил Штольман. Он только привыкал к тому, что Аня, оказывается, умела флиртовать как заправская светская дама. Это его будоражило невероятно. Открывать её с этой стороны было неимоверно приятно. Он дымился от ревности, думая, где она могла этому научиться, но видел, что она в упор не замечает никого вокруг. Это ему льстило, грело душу и поражало до глубины души. Он окорачивал себя, но ничего не мог с собой поделать. Это глубинное мужское чувство удовлетворения поднималось изнутри и пело: она выбрала тебя, тебя и никого другого!

— Хотела залезть ко мне на колени? — уточнил Штольман. Аня, смеясь глазами, кивнула. — Так отчего же не залезла?

— Не решилась! — вдруг серьёзно сказала Анна. — Не привыкла к тому, что ты рядом. Примеривалась.

Яков понимал, о чём она говорит. Ему тоже пока было всё непривычно. Но он точно знал, чего хочет больше всего на свете: научиться жить вместе.

— Лучше не буду говорить, о чём я думал, — сказал он. — Ко мне такому ты тоже не привыкла.

Анино сердце замерло. Да, в горячем, не владеющем своим дыханием Штольмане, сжимающем её в объятиях и шепчущем ей слова любви, было тяжело признать мужчину, который не мог, не умел или не желал быть красноречивым.

— Нет уж! — произнесла Аня, прижимаясь к Якову всем телом. — Я очень хочу узнать, о чём ты думал!

Штольман вздрогнул. Он не мог противиться ей. Никогда не мог. Он ставил между ними возраст, условности, службу, долг, разлуку и еще миллион причин, но не мог заставить себя перестать жаждать её во всех доступных человеку смыслах.

Странно, нужно было потерять семь лет, чтобы понять, как мелочно всё, что он считал важным, по сравнению с тем, что он мог её лишиться. И не узнать, что она может звать его Яшей, разглаживая морщинки в уголках глаз. И не знать, что можно жить с ней в Париже и целоваться на втором этаже их нового дома, жалея только об одном: что постель ещё не застелена и вокруг пыльно. Не то, чтобы его это остановило, но красивого Аниного платья было жалко.

Когда её руки скользнули в его волосы, мазнув большими пальцами по коже за ухом, Штольман решил, что платье — дело наживное, можно и новое купить в конце концов. Руки его прижали её крепче, огладив талию и ягодицы, и Аня сдавленно пискнула. В тишине тёмного особняка объятия Якова были особенно волнующими. Она поцеловала его в подбородок.

— Мадам? Месье? — раздался с лестницы женский голос. Судя по всему, горничная пришла.

Штольман, прикрыв глаза, заставил себя отнять ладони от Аниных бёдер.

— Вот от этой традиции я бы хотел избавиться! — с сожалением сказал он. — Может быть, хотя бы в Париже нас не будут прерывать в самый неуместный момент!

Аня хихикнула. Судя по началу, надеяться на это особенно не приходилось!

Вкус свободы

Горничную звали Полетта Клеман. Ей было двадцать пять лет, она жила на соседней улице. Постоянно в особняке она проживать не собиралась, что полностью устраивало Штольмана и Анну, которые сначала хотели сами обжиться в своем новом доме, а уж потом расширять штат. Согласившись, что срочная уборка необходима, девушка сказала, что позовёт Мари, которая лишилась недавно работы, и они до вечера со всем управятся. Яков сказал, что за спешку они заплатят двойную цену, и служанка повеселела. Надо же, какие щедрые! Её предыдущие шиш бы раскошелились!

Узнав, что требуется еще и повариха, Полетта засуетилась и тут же предложила свою мать, Симону.

— Она тут раньше и работала именно кухаркой! — тараторила девушка. — Да они с хозяевами характерами не сошлись! Может, вам моя мать подойдёт!

Штольман нахмурился. Что-то ему казалось неверным во всей этой истории. Люди, сдавшие им этот дом, не произвели на него впечатление любителей склок. Не просто же так они уволили пожилую женщину. Однако Яков решил, что сам составит своё мнение, поэтому сказал, что они возьмут мадам Клеман на испытательный срок в две недели, а дальше они скажут о своём решении. Приступать нужно с завтрашнего дня.

Обрадованная Полетта немедленно отправилась звать Мари на помощь и сказать матери, что она получила работу. Штольман, повернувшись к Ане, сказал:

— Пойдём пообедаем где-нибудь? Тут пока даже чайник не вскипятишь нормально!

Глаза Ани вдруг загорелись.

— Мы когда сюда с вокзала ехали, я на углу видела пекарню. И там в витрине мои любимые булочки! Я когда на курсах училась, то любила вечером зайти в кофейню, пить чай и есть эти булочки. Они мне немного подслащивали жизнь.

Аня вдруг осеклась и виновато взглянула на него. Штольман знал, что во Франции она пыталась обрести себя, коль уж за два года не смогла отыскать его.

— Теперь можно есть их вдвоём, — серьёзно сказал Яков, поглаживая ладошку Ани. — Пусть у них будет новое предназначение. Не победа над горечью, а вкус свободы.

Анна улыбнулась. Штольман умел поймать её внутренний настрой. Он и раньше это делал, но между ними не было той связующей нити, которая прочно соединила их сейчас. Иногда он делал вид, что не понимает её, а иногда, видимо, не мог ничего сделать. Всё изменилось. Теперь всё было глубже, устойчивее и по-настоящему.

— Значит, у нашей свободы будет вкус свежей сдобы с изюмом, пропитанной сахарным сиропом и ромом! — беря Штольмана под руку, постановила Аня.

— Звучит как пища богов, — посматривая на неё сверху вниз, ответил Яков. Анна рассмеялась. Всё неожиданно оказалось легко. — Пошли на разведку! — предложил Штольман. — Мы никого и ничего здесь не знаем! Будем знакомиться с местностью и людьми, нам ведь здесь жить!

— А вот это, Яков Платонович, звучит как приключение! — с колотящимся сердцем от мысли, что им и в самом деле здесь жить, азартно сказала Аня.

— Вперёд! — скомандовал Штольман и помог Ане надеть её чёрную шубку. Котелок и палантин расстались, с нетерпением ожидая вечера, когда им можно будет вновь обменяться теплом на вешалке у двери.

Улица Якову понравилась. Домики на ней были уютные, видно, что в тёплое время здесь много зелени. За оградами можно было разглядеть продуманные чёткие линии разлинованных дорожками садов. В конце улицы виднелся замёрзший пруд и лодочная станция вдалеке. Люди, встретившиеся Якову и Анне по дороге, улыбались им, и когда они дошли до пекарни, настроение у них было отличное, а аппетит разыгрался не на шутку.

Утром им удалось только выпить кофе в поезде, поэтому у пышной и говорливой владелицы булочной, назвавшейся мадам Бувэ, они заказали по большой порции сырного пирога, пузатый толстостенный чайник обжигающего чая и те самые пресловутые булочки с изюмом. Утолив первый голод, Анна и Яков расслабились и, медленно потягивая согревающий напиток, смаковали и в самом деле оказавшиеся вкусными булочки.

— Какие у нас планы на завтра? — спросил Штольман, которому новый вкус их свободы пришёлся по душе. — Едем в твою больницу договариваться о завершении курсов?

— Да, хотелось бы ближе к осени уже получить диплом, — радуясь тому, что планы у них совместные, ответила Аня. — А ты что хочешь сделать?

— Поедем в центральное отделение полиции, — улыбнулся Штольман. — Там работает мой хороший друг, Поль Мартен. Он помощник префекта. Помнишь, я тебе о нём рассказывал?

Аня кивнула.

— Мы уже списались с ним, он будет меня ждать. Хочу с ним переговорить по поводу нашего агентства и вообще дальнейшего устройства нашей профессиональной деятельности, — продолжал Яков. — Всё должно быть сделано официально.

— Ты подошёл ко всему очень серьёзно, — подперев подбородок рукой, сказала Анна, с лёгкой улыбкой глядя на Штольмана.

— Да, — кивнул Яков. — Не хочу, чтобы тебя здесь что-то беспокоило.

Аня поставила чашку на блюдце и посмотрела на Штольмана. Он был предельно сосредоточен и говорил искренне. Он действительно заботился о любой мелочи, которая могла её огорчить. Это было так…ценно. Молчаливый и суровый следователь продумывает всё наперёд, чтобы её не продуло, например. Мелочь. Из мелочей складывается жизнь. Именно в них можно увидеть искреннюю заботу и небезразличие. Слова падают в пустоту, размываясь в вечности, а поступки прядут свою нить, оставаясь в памяти.

— И как же мы его назовём? — наконец спросила Аня, не в силах больше читать в его глазах всё то, что она там видела.

— Агентство? — спросил Яков, усмиряя колотящееся сердце. — Как и собирались, разумеется. «Анна и её духи».

Женщина поражённо уставилась на него.

— Я думала, ты шутишь! — воскликнула она.

— Нет, — решительно покачал головой Штольман. — Оно может называться только так и никак иначе!

Аня склонила голову набок и взяла Якова за руку. Значит, он говорил серьёзно. Оригинальное название. Она чувствовала, что оно вызовет массу вопросов у их будущих клиентов. Ох, как же ей не терпелось поскорее начать!

Кулинарные планы

— Как ты думаешь, если мы ещё и на ужин съедим что-нибудь сладкое, это будет слишком нагло с нашей стороны? — спросила Аня Штольмана, с энтузиазмом рассматривая витрину с эклерами. Яков присоединился к разглядыванию, откровенно радуясь здоровому румянцу на щеках Анны и её азартному выражению лица. Она за этот день будто скинула с себя груз прошлого и отправила тревоги, печаль, болезнь и неуверенность вместе с поездом обратно в Затонск.

— Нет, — покачал головой Яков. — Сегодня день особенный. Сегодня можно всё!

Аня просияла. Мадам Бувэ, радуясь красивой паре, упаковала в картонную коробочку клубничные и малиновые эклеры и после смотрела Анне и Штольману вслед, думая о том, что правильно говорят — у русских необычайно одухотворённые и красивые лица. Она была рада, что по соседству поселятся такие приветливые люди.

— Нужно зайти к зеленщику и в мясную лавку, — взяла Аня Штольмана под локоть. — Я приготовлю на ужин еще одно моё любимое французское блюдо, коль уж мы так рьяно врываемся в парижскую гастрономию.

Яков вдохнул морозный воздух. Сегодняшний день принёс столько удовольствий разом, что он никак не мог прийти в себя. Они с Аней гуляют по тихой парижской улице, покупают еду на вечер, и она собирается готовить ужин. Картинка с Аней, хлопочущей на кухне в фартуке, была такой домашней, что сердце неожиданно защемило. Ей-Богу, если бы Штольман собственноручно не отправил Полининого помощника-алтайца на каторгу и не сжёг к чертям табакерку, убедившись, что она стала расплавленной лужицей металла и потрескавшихся камней, то он бы подумал, что это морок.

— Тогда и я должен внести свой вклад в общее дело, — улыбнулся Яков, радуясь, что её сладкое от булочек дыхание смешивается с его собственным и оседает на мостовую облачком измороси, — и тоже что-нибудь приготовить.

Аня от удивления остановилась и открыла рот.

— Ты готовишь? — изумленно спросила она.

— Анна Викторовна, я был холостяком сорок два года, — весело сказал Яков, потешаясь над её ошеломленным видом. — Я, конечно, в большинстве своем, ел не дома, но я не настолько плох, насколько можно было бы предположить.

Образ Штольмана за готовкой поразил Аню в самое сердце. Ей срочно требовалось вернуться домой и увидеть всё своими глазами. Что-то внутри её подсказывало, что только разглядыванием она не ограничится. Очень уж притягательная картина зародилась в её голове. А осознание того, что они будут дома одни и никто — она об этом позаботится и закроет все двери — им не помешает, полностью поддерживало её порыв. Штольман внимательнее всмотрелся в лицо Ани, и брови его поползли вверх.

То, что он на нём читал, никак не соответствовало людной улице в разгар зимнего дня. Такой взгляд больше подошёл бы спальне их пустого дома. Тело взбунтовалось против несправедливости и мгновенно ответило на призыв. Аня, прочитав в глазах Штольмана то же самое, что видел он секунду назад в её собственных, смутилась, покраснела и взгляд отвела. Она еще не привыкла ни к нему, ни к самой себе, так живо и откровенно реагирующим друг на друга. Но ей нравилось это безумно. Она хотела привыкнуть к этому.

— Пошли за продуктами? — предложил Яков, не желая смущать её ещё больше.

Аня кивнула. Купив овощей, сливки, сыр и телятину, они пошли домой. По дороге засмотрелись на резные деревянные фигурки в лавке неподалёку. Искусная работа. Анне особенно понравился узорный столик из клёна. Штольман немедленно его купил и договорился, чтобы завтра его доставили к ним домой. Новый дом приобретёт их собственные черты. И этот столик будет первой покупкой, которая сделает их особнячок уютным местом.

Аня улыбалась. Если так пойдёт и дальше, то их проживание в Париже будет исключительно приятным. Дома их встретила Полетта и худенькая темноволосая девушка в простой, но опрятной одежде. Это была Мари, которая сразу понравилась Анне. В ней чувствовалась внутренние скромность и сдержанность, в отличие от той же Полетты. Девушки уже успели убрать весь верхний этаж, снять чехлы с мебели, застелить постель и помыть полы. Осталась только небольшая часть на первом этаже.

Мари работала молча и быстро. Полетта болтала без умолку и частенько застывала на месте, рассказывая какую-нибудь историю. Час спустя дом был готов к проживанию. Штольман щедро расплатился с девушками, которые действительно хорошо потрудились сегодня. Мари искренне поблагодарила его, не веря, что эти господа в самом деле дали ей такую сумму. Она потеряла работу, потому что хозяин…словом, она не могла больше там работать, а у неё брат в пансионе, за который надо платить. Теперь ей хватит денег, чтобы сделать нужную выплату и додержаться до следующего места.

Яков и Анна переглянулись. Девушка была расторопна, а дом у них довольно большой. Вторая горничная была бы не лишней. В общем, Мари уходила из особняка счастливая до невозможности. Такое место, с жалованьем, из которого можно будет Пипу и на дальнейшее образование откладывать! Приступать к обязанностям нужно было завтра. Она пока будет жить по-прежнему в меблированных комнатах, всё равно до конца месяца уже заплачено, а потом видно будет. Но больше всего Мари была впечатлена её новыми хозяевами. Таких людей она раньше не встречала! Полетта же была недовольна. Привела на свою голову! На её собственном жалованье это никак не скажется, но она злилась: её подруга ничего особенного не сделала, а место получила такое же, как у неё!

А Анна и Штольман, закрыв двери на ключ, наконец остались одни. На землю уже спустились сумерки, и дом погрузился в приятный полумрак.

Происхождение талантов

— И что это такое будет? — с любопытством принюхиваясь к тому, что томилось в чугунной утятнице, обнаруженной в кладовке, спросила Аня.

— Всё просто, — усмехнулся Штольман, перекидывая через плечо полотенце. Ещё одно, такое же, было повязано вокруг бёдер, чтобы брюки не запачкались. Аня лично это сделала, из-за чего процесс приготовления ужина несколько затянулся. — Картофель со сливками и зеленью. Говорю же, ничего особенного я не готовлю.

Аня, которая готовила телятину по-бургундски, спаржу и зеленый салат, который, как выяснилось, местный зеленщик каким-то чудом выращивал круглый год, присела на деревянную лаковую скамью около стола и с улыбкой посмотрела на Якова. Они решили, что будут ужинать прямо на кухне и никуда не пойдут.

— Что же так, Яков Платонович? — насмешливо спросила Анна. — Надо было озаботиться заранее и научиться высокой кухне.

Глаза её смеялись.

Штольман, глядя на любимую женщину, раскрасневшуюся от жара печки и красного вина, которое пошло не только на телятину, с наслаждением ощутил, что впервые за почти шесть лет счастлив. Что-то похожее он испытывал, когда после его возвращения они с Аней выяснили наконец, что их чувства вовсе не угасли. Но тогда вина, недосказанность и невозможность быть до конца искренним пачкали радость от того, что Яков вновь держит её в объятьях.

Сейчас, когда всё было сказано, решено и оставлено за спиной, ничего не мешало ему эйфорически торжествовать из-за её присутствия рядом, в лёгком платье с фартуком, на которое она сменила дневной наряд. Всё оказалось легче, чем он думал. Они вошли в новую жизнь, как будто все года до этого шли рука об руку. Не было неловкости из-за общего быта, домашних дел или совместной гардеробной. Всё было так, будто они живут вместе лет двадцать кряду.

— А это от того, уважаемая Анна Викторовна, — проговорил Штольман, потянувшись за бокалом вина. Рядом лежал нарезанный кубиками Конте, любимый Анин сыр, — что ваш покорный слуга готовить учился не на Монмартре, а совершенно в других местах.

— Да? — спросила Аня и тоже отпила из своего бокала. Вечер ей нравился безумно. Столько подробностей из жизни Штольмана она и за все шесть лет знакомства не узнала. — Это в каких же?

— Ну, скажем, вызывает меня высокое начальство и говорит: «Господин Штольман, вы большой молодец! Вы три месяца собирали при дворе данные о человеке, который мог быть замешан в сборе компромата на Великого князя. След вывел нас в маленькую деревню с поэтичным названием Ляхля. И теперь вы, Яков Платонович, отправитесь в эти райские кущи, чтобы найти там человека, с которым наш подозреваемый мог контактировать, и соберёте все нужные доказательства.»

— Ляхля? — весело переспросила Аня, откусив кусочек солёного и очень пряного сыра, прекрасно подходившего к красному вину. — Где это?

— Лучше тебе не знать! — шутливо отсалютовал Яков бокалом.

Аня рассмеялась. Кто бы мог подумать, что то чувство юмора, которое прорывалось временами сквозь суровую броню Якова, было его неизменной составляющей. Вот вы, оказывается, какой, господин Штольман, когда на вас не давит вселенский груз государственных тайн и личных проблем. Вдруг Анна покраснела. По её мнению, с вином следовало заканчивать. А то от мыслей про снятие со Штольмана брони она перешла к совершенно конкретным мыслям про снятие с него рубашки и брюк. Да, распустились вы, Анна Викторовна. Плохо на вас влияет семейная жизнь!

— Ну, я и еду в…хм… Ляхлю, — продолжал Яков. — И начинаю там вести расследование. До ближайшего следа цивилизации тридцать вёрст. Посреди сего поселения есть трактир, где можно найти алкоголь в любом количестве и безграничные запасы квашеной капусты. Больше там ничего нет. Среди того, что можно купить у местного населения, есть репа, брюква, картофель, ржаная мука, сушеные грибы и свинина. Вот и приходилось мне выкручиваться, исходя из того, что есть. Дефлопе и рататуй готовить не умею.

Аня подошла к нему и обняла за талию, смотря снизу вверх. Штольман отставил бокал и убрал непокорную прядку с её лба. С ней было легко и спокойно. Он был дома, как бы странно не звучало считать домом место, где они находились меньше одного дня.

— Давай ужинать, всё уже готово, — сказала Анна, потянувшись к губам Якова. Он легко чмокнул её, опасаясь, что не удержится и остановиться не сможет. Слишком уж она была домашняя, жаркая и своя.

Еда получилась отменная. Целый час Аня и Штольман сидели на уютной кухне возле тёплой печки и просто наслаждались хорошей пищей, вином и свободой. Настоящей, всеобъемлющей и опьяняющей. Когда ужин закончился, Анна встала и принялась собирать посуду. Когда она наклонилась над Яковом, её легкие духи — ландыш — вдруг ударили ему в голову.

Он отобрал у Ани тарелки, поставил их на стол и притянул её на колени спиной к себе. Руки сомкнулись на талии и прижали её ближе. Губы нашли нежную кожу на шее и с жаждой человека, который несбыточно мечтал об этом пять лет, почти год видел её рядом и не мог дотронуться и наконец имел на это право, принялись целовать, стирая мысли и оставляя только ощущения.

Анна застонала, обхватила сверху руки Штольмана и запрокинула голову ему на плечо. Они всего четыре раза были вместе, и это если считать их самую первую ночь. И всё равно ей их хватило, чтобы к нему привыкнуть. Привыкнуть к бешеному току крови, опаляющей всё так, что внутри скручивался огненный шар, расплескивающий брызги лавы от одного его прикосновения. Привыкнуть к тому, что она тоже имеет власть над его телом и может заставить его дрожать, или стонать, или желать её прикосновений. Привыкнуть к тому, что в этой игре они равны, что они подходят друг другу, что и здесь они совпали полностью.

— Яша, — прошептала Аня. Штольман вздрогнул. Это имя будило в нём что-то глубинное и плохо контролируемое. Оно принадлежало только ей и только в её устах звучало правильно.

— Яша, — повторила Анна, посмотрев на него снизу. — Давай уберем посуду и пойдём наверх. Я хочу спальню…сделать нашей.

Штольман помолчал. Она была права. Он ничего не имел против того, чтобы сделать кухню тоже принадлежащей им, но понимал, что хоть раз ему нужно сделать всё правильно.

Кивнув, он не удержался и укусил Аню за мочку перед тем, как отпустить её с колен. Она вздохнула, уже жалея о своём предложении. Но что-то менять было поздно, поэтому они с Яковом очень быстро собрали со стола всю посуду, убрали остатки еды на ледник и поднялись наверх.

Ночной концерт

Штольман вглядывался в ночной сад, освещённый только тусклым фонариком с улицы. Ему нравился их дворик, летом он обязательно заполыхает разноцветными волнами цветов. У него было очень странное ощущение. Ему казалось, что так уже было. Полутьма комнаты, спокойствие, покой в душе и ожидание. Аня приводила себя в порядок в ванной. Яков думал, что она прекрасна и так, но ей хотелось, чтобы всё было идеально.

В комнате витал лёгкий аромат лимонного воска, которым горничные натёрли мебель. Штольман отошёл от окна и уселся в кресло. Кровать перед ним белела кружевным хлопком простыней. Штольман сглотнул. Первый раз они провели ночь в гостинице, потом был Ярославль, а последний раз они смогли остаться наедине в его квартире, что его совершенно не удовлетворило, потому что ночевать там она не могла, а дверь в его обиталище прекрасно подходила одинокому судебному следователю без личных предпочтений и почти без вредных привычек, но никак не человеку, дорвавшемуся до женщины, о которой он мечтал шесть лет.

Ситуация, когда они вместе в пустом доме, и на пятьдесят метров вокруг ни души, его устраивала, как нельзя лучше. Дверь в ванную тихо отворилась, и Анна появилась на пороге.

— Знаешь, здесь немного жутковато, — смущённо сказала она Штольману. — Надо в ванной поменять освещение. В зеркало смотришь, а мерещатся всякие ужасы за спиной.

— Я завтра обо всём договорюсь, — кивнул Яков, пытаясь уговорить себя сидеть на месте и варваром не быть.

Если домашнее платье сегодня вечером наводило его на мысли о доме и очаге — вспомните, вспомните свою пламенную речь, господин Штольман — то простой пеньюар с мелким кружевом по воротнику говорил, что пора переходить к той части, где было про цепи и брачное ложе. Аня почему-то чувствовала себя неловко. Обернувшись к кровати, она подошла к ней, села на край и тут же вскочила с испуганным воплем: матрас взвыл ржавыми пружинами так, будто она ткнула в дикого зверя горящим копьем.

— Боже мой! — воскликнула Анна, хватаясь за руки Штольмана, который тоже не ожидал такого от безобидной с виду мебели. Пять минут спустя стало понятно, что лежать, сидеть и даже просто стоять рядом с постелью, не говоря о том, чтобы по ней перемещаться, невозможно без режущих слух металлических стонов старческой кровати.

— Ну вот, — расстроенно сказала Аня, не решаясь приближаться к ополчившейся на них мебели, — теперь всё придётся отложить! Это же ужас что такое!

— Ну, или мы можем продолжить под завывания хора всех исчадий ада, — скептически поглядывая на матрас, сказал Штольман.

Аня посмотрела на него. Постоянно шутящий Яков нравился ей невероятно. Штольман, усмехаясь, поглядел на неё, и они вдруг расхохотались. Ситуация была абсурдной, такого предположить они не могли.

— Нам нужна новая кровать! — не в силах перестать смеяться, сказала Анна. — И свет. По-моему, пройдёт не меньше полугода, прежде, чем мы сделаем всё, как нам нужно.

— Отлично! Полгода — хороший срок, старт на многие годы вперед, — вдруг серьёзно сказал Штольман. — Но кровать мы купим завтра же! — добавил он быстро, не желая слишком углубляться в мрачные темы.

— А что мы будем делать сегодня? — поинтересовалась Аня, обнимая Якова и заглядывая ему в глаза. — Не хочу терять больше ни одного дня, ни одной секунды.

— В соседней комнате есть вполне себе симпатичный диван, — сказал Штольман. — Мы устроимся там. Возьмём одеяло и подушки.

— Замечательно, — сказала Анна, которой уже было совершенно всё равно, где они будут спать.

Она поднялась на цыпочки и поцеловала Штольмана в губы. Ей так это нравилось, что весь последний месяц она испытывала и без того держащееся на последнем издыхании терпение Якова, пользуясь любой возможностью, чтобы закрыться в каком-нибудь укромном уголке и начать его целовать. Когда Штольман в один прекрасный день осознал, что просто-напросто не может выйти из кабинета, потому что вид его после визита госпожи Мироновой совершенно не соответствует должности судебного следователя да и просто приличного человека, он понял, что вопрос совместного проживания нужно решать скорее. Пять лет воздержания дались ему гораздо легче, чем пытка лаской искренне любящей его женщины.

— Яша, — Анин горячий шёпот в сочетании с этим новым именем опалил ухо и был, судя по его ощущениям, жарче поцелуя, — мне всё равно. Пусть это будет диван, кресло или ковер. Это теперь наш дом. Ты понимаешь?

Штольман на секунду оторвался от неё и посмотрел ей в глаза.

— Да, — сказал он.

Он действительно понимал.

Утренние радости

— Яша, — раздалось над ухом у спящего Штольмана. Он улыбнулся. За вчерашние вечер и ночь он успел привыкнуть к этому имени, и теперь оно теплом разливалось внутри. Яков ещё крепче прижал к себе Аню, ощущая, что ладонь его лежит на её груди, а живот прижимается к её попке. Утро было прекрасным. Ночь была прекрасной. Впрочем, как и вечер, разумеется. Первый день их новой жизни прошёл на ура, пусть и спали они всего два часа. Штольман снова улыбнулся. У бессонной ночи были свои последствия: теперь тело казалось лёгким, идти никуда не хотелось, навалилась лень и эйфорическая разнеженность. Даже жаль, что сегодня их ожидает столько хлопот.

Диван показал себя надёжным предметом интерьера, хотя, судя по всему, был ровесником кровати. Он не скрипел, не шатался и не доставлял никаких неудобств. Справедливости ради надо сказать, что провели они на нём всего часа два, и те неподвижно, но спать на нём было удобно. Вся мебель, опробованная до него — кресло, ковёр (неизвестно, можно ли счесть его мебелью, но из песни слов не выкинешь) и кожаная банкетка уже в этой комнате — была признана надёжной и не требующей замены. Штольман особенно оценил кресло. Ещё его несказанно радовало, что особняк был необитаем, и вокруг никого не было: Аня сдерживаться не умела и не желала, наверное, а он не смог, даже если бы захотел — слишком долго они ждали этого момента.

— Яша, — повторила Аня, которая проснулась от того, что дышать не могла, так сильно Яков притиснул её к себе. К тому моменту, как они добрались до дивана, они были уже без сил, но всё равно, накрыв их одеялом, Штольман для надёжности прижал Анну к себе рукой и ногой.

— М-м-м? — сонно спросил Яков, заставив сердце женщины сжаться — она никогда не думала, что услышит когда-нибудь хрипловатый утренний голос Штольмана. Так же, как никогда не ждала, что сможет проспать вместе с ним всю ночь — ну, хорошо, хорошо, два часа — и утром обнаружить, что всё хорошо, никто никуда не делся, не исчез, не пропал без вести на пять лет. В её снах обычно всё было по-другому.

— Ты меня совсем придавил! — сказала Аня, пытаясь двинуть рукой или ногой.

— Угу, — удовлетворённо пробормотал Штольман, сняв руку с её груди и проведя по плоскому животу, бедром прижав её ещё плотнее. Аня пискнула и задышала глубже.

— Яша, — снова начала она, перехватив ладонь Штольмана, которая решила, что на животе останавливаться не стоит. — Мне нужно в уборную.

— Неа, — отрицательно промычал Яков, но объятия ослабил. Аня немедленно перевернулась к нему и замерла. Сонный Штольман со спутанными волосами и следом от подушки на щеке представлял собой такую чудесную картину, что она немедленно решила, что должна видеть его таким каждое утро еще лет сто. Только тогда ей будет достаточно. Яков наконец открыл глаза и посмотрел на Аню. Волосы у неё тоже были в беспорядке, хаотичными кудряшками торчали в разные стороны и нравились ему невероятно.

Штольман улыбнулся, а Аня взвизгнула, потому что его ладонь оказалась на её ягодице и, скользнув вниз, прижала её ближе.

— Яша! — возмущённо сказала она, не зная, как ей поступить — то ли негодовать, то ли наслаждаться. Закрыть глаза и запрокинуть голову хотелось больше. — Скоро уже горничные придут и кухарка! А мы тут…

— Да? — заинтересованно спросил Яков, желая услышать определение того, что между ними происходило, из её уст.

Аня покраснела. Не будет она ничего такого говорить!

— А мне в уборную надо! — наконец сказала она.

Яков вздохнул и руки убрал. Аня продолжала смотреть на него.

— Ну! — нетерпеливо воскликнула она в конце концов.

— Что, ну? — не понял Штольман.

— Мне надо в уборную, — повторила Аня. Яков кивнул. — А я голая! — закончила она.

— Я заметил! — довольно сказал Штольман и вернул ладонь на Анино бедро.

— Я не о том! — убрала его руку Анна. — Одежда моя далеко! — Яков поднял голову и увидел в проеме распахнутой в коридор двери невразумительно и одиноко белеющий пеньюар, валяющийся на полу. — Отдай мне одеяло!

Штольман поднял брови. Она серьёзно?

— Нет, — решительно отверг он такое предложение. Аня уставилась на него, разинув рот.

— Я же не пойду голышом в ванную! — возмутилась она.

— Я же не похож на идиота, — вторил ей Штольман такой же интонацией, — чтобы лишиться такой картины.

Аня открыла рот еще сильнее.

— Да вы нахал, Яков Платонович! — неверяще завопила она.

Яков согласно кивнул. Вдруг она вспомнила, что перед тем, как застелить простыни на диван, они вчера скинули на пол старый плед. Ха! Не будет она разгуливать перед ним в чём мать родила!

Поднявшись на коленях, Аня наклонилась, поцеловала Штольмана, усыпив его бдительность, и, схватив плед, лежащий около деревянной ножки, одним махом выпрыгнула из-под одеяла. Яков не успел и глазом моргнуть, как она уже стояла, замотанная в колючую шерсть с ног до головы, и улыбалась во весь рот.

— Вот так-то, господин Штольман! — задрав носик, проговорила Аня. — Нахалов следует ставить на место!

И она гордо продефилировала в ванную, просвечивая обнажённой ягодицей через разрез сзади.

Штольман, усмехаясь, упал обратно на подушку и закинул руки за голову. Утро новой жизни ему понравилось!

Неудачная попытка

К моменту прихода Полетты и Мари все следы ночного безумия были убраны, а также протестирован бортик ванной, к чему привело нежелание Штольмана мириться с тем, что старый шерстной плед видел этим утром гораздо больше, чем он сам. Ванна была сочтена неубиваемой, но подлежащей дальнейшим испытаниям на прочность. Аня, чистя зубы, краснела, поглядывая на неё. Теперь эта огромная чугунная позолоченная конструкция вызывала у неё совершенно не те мысли, которые вчера.

Спустившись вниз, Анна и Штольман разожгли огонь в печи, разогрели и доели вчерашний ужин и выпили чаю с эклерами. К Аниному удивлению она всё равно была голодна. «Надо будет купить еще что-нибудь у мадам Бувэ!» — решила она. Растолстеть с такой физической активностью ей не грозило. Мари пришла первая и приступила к более тщательной уборке первого этажа. Аня сказала, что сегодня привезут их багаж, и, скорее всего, весь день будут доставлять мебель. Горничная обещала обо всём позаботиться.

Полетта и Симона прибыли с небольшим опозданием. Штольману повариха категорически не понравилась, хотя она и разговаривала сладким и вкрадчивым голосом, стараясь произвести самое благоприятное впечатление. По тому, как быстро она оценила всё вокруг, стрельнув глазами исподлобья, и по тому, с какой затаённой злостью она посмотрела на Мари, Яков составил своё представление о её характере и подумал, что и они не уживутся с этой женщиной. Начинать жизнь с Аней — яркую, свободную, радостную и совершенно умопомрачительную — со склочной прислуги он не намерен.

Получив от Штольмана деньги на продукты и неожиданно обнаружив в Анне дотошную хозяйку, знающую, что она хочет от кухарки, Симона услышала, что им с Яковом необходимо заменить кровать и еще несколько предметов мебели.

— Так обратитесь к моему Рено! — немедленно предложила она. — Это мой муж, Рено Клеман. У него плотничная мастерская через две улицы! Там можно любую мебель купить. Всё по высшему разряду!

Штольман поднял брови. Жена и дочь владельца мастерской работают в чужих домах? Интересно.

Одевшись и разлучив котелок с палантином, которые также провели на вешалке незабываемую ночь, Аня и Яков отправились решать вопрос с поющей по ночам постелью. Мастерская Клеманов произвела на них мрачное впечатление. Два неопрятных работника курили около входа, повсюду плотным слоем лежали опилки и обрезки дерева. Стены давно требовали покраски, а ограда — ремонта. Единственными приличными людьми казались мужчина и женщина лет пятидесяти на скамейке поодаль. Женщина, судя по всему, принесла мужчине завтрак и теперь кормила его, разложив еду на клетчатом платке.

Зайдя внутрь, Яков остался недоволен еще больше. Всё вокруг просто вопило о запустении. Хозяин, увидев посетителей, расплылся в улыбке так, что Штольману показалось, что его лицо сейчас треснет. Либо он очень редко это делал, либо к нему давно не заходили клиенты. Мужчина провёл их в зал, где можно было выбрать нужное из имеющихся моделей уже готовой мебели. Аня, став перед выставленной на деревянной платформе кроватью, заморгала. Конструкция выглядела непрочной и в контексте вчерашней и утренней проверок совершенно им неподходящей.

— Яша, — шепнула Анна скептически разглядывающему постель Штольману, — мне кажется, что наших эскапад она не выдержит.

Яков поднял брови и с улыбкой взглянул на неё. Эскапады — это было его словечко. Надо же, за один день оно стало общим.

— Согласен! — кивнул Яков, — нам нужно что-то понадёжнее!

Сказав Клеману, что они не готовы сделать выбор, Анна и Штольман вышли из мастерской и увидели ту самую женщину, которая принесла мужу еду. Она была аккуратненькая, пышная и пахнущая сдобой.

— Ну вот, — расстроенно сказала Аня Якову. — Теперь покупка кровати откладывается!

Женщина с клетчатым узелком вдруг остановилась и посмотрела на них.

— Вы уж извините, что я вмешиваюсь, — сказала она, — но зря вы решили что-то здесь купить! Если уж всё же купите, то берите только то, что делает мой муж. Я не хвастаюсь, просто случаев уж больно много, когда эта мебель разваливалась прямо под покупателями.

Штольман поднял брови. Вот так мастерская! Плотники от Бога, что и говорить!

— Яков Штольман, — представился Яков. — А это моя жена Анна! Подскажите нам, пожалуйста, где же тогда можно приобрести хорошую мебель!

Анна сильнее сжала его ладонь, услышав «моя жена».

— Агнес Лаберж, — покраснела женщина от того, что такие важные господа ведут себя с ней, будто с равной. — Вам нужно обратиться в артель Фабриса Леклерка в конце этой улицы. Они с Клеманами старые конкуренты. Но здесь просто ужас тихий, а там настоящие профессионалы. Да пойдёмте, я вас провожу. Вы, видно, тут люди новые, я вас раньше не видела, а потому вам нужно помочь!

Штольман улыбнулся. Агнес Лаберж ему понравилась. Приветливая и добрая женщина. Ну что ж, полезно узнать о тех, с кем они теперь соседствуют. Местная говорливая кумушка подходит для этой цели лучше всего.

Удачная попытка

Аня с удовольствием посматривала на говорливую женщину. В её болтовне не было яда, не было желания разнести сплетни. Она просто делилась с новыми соседями сведениями о их теперешнем месте жительства. Рассказывала она интересно. И сама манера речи не раздражала. Агнес Лаберж говорила быстро, активно жестикулировала, но, улыбаясь, заглядывала Ане и Штольману в глаза, пытаясь определить, слушают они её или нет. Очень подвижная и активная женщина.

Однако по-другому и быть не могло. Оказалось, что у них с мужем семеро детей. Четверо уже взрослые и давно разъехались по стране и даже миру. Ещё двое — в Париже. Сын заканчивает обучение в плотницкой артели на севере, а дочь — младшая горничная в пригороде.

— Кантен мой, да вы его видели, не может никуда уйти. Все приличные места в округе заняты. К тем же Леклеркам очередь на полгода вперёд: платят нормально и люди хорошие. Я недавно работу потеряла, денег стало совсем впритык. А Клеман мужа ценит, единственный приличный плотник у него в мастерской. Чуть больше ему платит, чем другим.

Женщина сделала паузу, потом смущённо улыбнулась Ане.

— Сынок у нас меньшой болеет. Астма открылась. Ему двенадцать всего. Учиться не отдашь. Да и оставить страшно. И мать у меня совсем старенькая, соображает уже плохо. Вот и крутимся, как можем. Ой, я вас совсем заговорила!

— Нет, нет! — покачала головой Анна. Мальчику с астмой можно попробовать помочь. Что-то ей подсказывало, что к нормальному врачу они не обращались. Банально не хватало денег. — А кем вы работали?

— Да повариха я! — всплеснула руками женщина. — По мне разве не видно?

Аня, смеясь, посмотрела на Штольмана. Тот тоже улыбнулся. Пышная и сдобненькая мадам Агнес действительно очень походила на человека, имеющего отношение к еде.

— А работу потеряла не потому, что плохо готовлю! — тут же наклонилась вперёд кухарка, боясь, что эти красивые господа заподозрят в ней недобросовестную работницу. — Хозяева мои в Италию укатили! Там у них дела какие-то! На несколько лет сразу. Да вот их дом.

И женщина указала на особняк, который сняли Анна и Яков. Они мимо него как раз проходили. Штольман застыл на месте.

— Я уж думала набраться наглости и самой прийти к новым владельцам, — сказала мадам Лаберж. — Им, я думаю, тоже понадобится повариха.

Анна взволнованно посмотрела на Якова. Полетта решила, что воспользуется шансом, и на свободное место пригласила свою мать. Она действительно ловила удачу за хвост. Поймала, но ощущения у Штольмана и Ани теперь были неприятные. Они не были виноваты в этой ситуации, да и Полетта по сути просто хотела помочь семье, но почему-то теперь казалось, что всё пошло неправильно.

— Мы теперь живём в этом доме, — с сожалением сказал Яков. — Наша горничная Полетта вчера предложила нам свою мать в качестве кухарки.

— Я поняла, — кивнула Агнес грустно. Потом вдруг повеселела и азартно поправила сползший платок. — Ну и хорошо! Значит, теперь у вас будет вкусная еда. Симона готовит отлично.

— Отчего же тогда её уволили? — решил взять быка за рога Штольман.

Женщина замялась, отвела взгляд и немного покраснела.

— Я не сплетница, — сказала она. — Не хочу ничего голословно утверждать! Сама свечку не держала и не видела ничего, но люди у нас в квартале разное говорят про Симону Клеман.

Она замолчала и было видно, что рассказывать она ничего больше не будет.

— Разное? — переспросил Штольман, которому разговор нравился всё меньше и меньше.

— Да, — сурово поджала губы мадам Агнес. — И про мать, и про дочь! Не очень…хорошие это люди. Но повторяю, я ничего не видела и не знаю. Мы пришли, вот артель Леклерков. Здесь отличная мебель!

Женщина попрощалась и пошла дальше по улице. Аня вопросительно посмотрела на Якова. Тот задумчиво покачал головой. Пока ему не нравилось то, что он узнал, но они обязательно разберутся. Пожав Анину ладошку, он вошёл за ворота и увидел картину, кардинально отличающуюся от мастерской Клемана. Работа кипела повсеместно, во дворе было чисто, помещения и станки ремонта не требовали.

Фабрис Леклерк сам продолжал работать, хотя его нынешнее положение и состояние позволяло ему с лёгкостью этого не делать. Он оторвался от рубанка, вытер руки, с удовольствием познакомился со своими новыми соседями и сказал, что они могут выбрать любую готовую вещь, которая выставлена в зале, или заказать что-то новое. Тогда изготовление займёт неделю. Яков сказал, что мебель им нужна срочно. Владелец мастерской понимал их желание избавиться от старой обстановки. Он сделает им небольшую скидку — не каждый день к ним в район переезжают русские — и попросит своих ребят сегодня же забрать старую мебель и расставить новую.

Анна была приятно удивлена таким подходом к делу. Предыдущая мастерская не давала надежды на такое быстрое разрешение вопроса. Сезар Леклерк, сын Фабриса, высокий, красивый и говорливый молодой человек — честно говоря, Штольману казалось, что все французы говорят без умолку — провёл их внутрь и предложил выбирать то, что им нравится. Эта мебель пришлась Якову и Ане по душе гораздо больше. Сразу было видно, сделана она на совесть.

Анна дошла до кровати, стоящей в отдалении. Она была огромная. Нет, на самом деле огромная. И изголовье у неё было такое, что женщина волей-неволей вспомнила квартиру Якова, его не слишком удобную постель и речь про цепи. С этой кроватью про цепи верилось. Она неожиданно представила, что вечером она уже будет стоять в их спальне, встретилась взглядом с Яковом и покраснела до корней волос.

— Мы её берём, — пряча улыбку, сказал Штольман Сезару.

Он начинал жалеть, что доставят постель только вечером.

Восстановлена!

Штольман поймал на углу экипаж, помог Ане подняться, и они поехали в учебное крыло больницы, в которой Анне предстояло доучиваться ближайшие полгода. Она стянула перчатки, в которых руки немного озябли: она пока привыкала к парижской влажности, и хотя тут было теплее, чем дома, воспринимался холод совершенно по-другому. Яков её пальчики взял в ладони и принялся греть. Ощущения были странные, откровенно говоря. Они вместе едут по общим делам, решают бытовые вопросы и думают о совместном будущем. Это было совершенно…по-семейному.

Совесть немедленно толкнула его изнутри, говоря ему, что он непроходимый идиот и сделал всё совершенно неправильно. Она не заслуживает такого. То есть, Аня его поняла, приняла и всячески уговаривала, что так Володе и даже Нине было лучше, но он не мог избавиться от чувства вины. Даже сейчас, когда был полностью счастлив.

— Аня, я… — начал было он, но на его губы легли всё ещё прохладные пальчики, а сама она улыбнулась и покачала головой, как всегда угадав, что его гложет.

— Не нужно, — сказала она, поглаживая его по щеке. — Не хочу сейчас говорить и даже думать о прошлом. Оно…всегда будет с нами. Но теперь у нас столько всего впереди. И столько всего происходит прямо сейчас, что давай просто побудем нами. Такими, какие мы есть. Без страданий, груза прошлых шагов и ошибок, без сожалений. Мы здесь, потому что мы сделали свой выбор, потому что хотим другую жизнь. Мы никого не обидели, не предали и не совершили ничего плохого. Поэтому давай просто жить.

Она помолчала и легко поцеловала его.

— Тем более, эта новая жизнь так прекрасна! — улыбнулась Анна.

Штольман кивнул. Это было правдой. Один день превзошёл по ощущению счастья шесть предыдущих лет. И это было прекрасно. В первый раз за многие годы будущее не виделось безнадёжным и мрачным. Появились цель, надежда и свет. Он поймал себя на мысли, что ему любопытно, что будет дальше. Ему хотелось шутить. Ему было легко.

Когда-то Якову казалось, что постоянное присутствие одного человека рядом с тобой очень раздражает. Это было очень давно, еще до встречи с Анной, но всё говорило в пользу этой теории. Его уклад мало подходил для семьи, с ним тяжело ужиться. Да и сыскная работа не отпускала, требовала разъездов, сосредоточенности и времени. С Аней была совершенно другая история. Она была его. И для него. Она сама с энтузиазмом — частенько чрезмерным — участвовала в расследованиях, помогала в делах и всячески делала так, что около него неожиданно оказывалась чашка чая и пирожок, а он сам от чтения документов даже и не отвлекся. Она была часть его жизни и его самого.

Будто так было всю жизнь. Странное ощущение. Родство душ с человеком настолько моложе, чище и прекраснее тебя. Почему так вышло, Штольман не знал. Не знал и сейчас не собирался в это углубляться. Аня была права. Сейчас пришло время просто жить и не оглядываться на прошлое. Они были счастливы. Так какая разница, что к этому привело. Можно им в конце концов просто радоваться тому, что происходит?

Увидев здание больницы, Аня неожиданно заволновалась. Как её встретят? Она хотела закончить образование и работать полноценным доктором. Она готова была довольствоваться ролью сестры милосердия, но если у неё есть шанс принести людям больше пользы, то зачем дышать вполсилы? Штольман остался внизу дожидаться Анну и рассматривать высокие своды старого здания, представляя, как она спешит на лекции, смеется, грустит, ест булочку, читая конспект, и пытается плыть в океане эмоций, которые её терзают.

Яков в очередной раз отогнал от себя мысли о том, что он должен был быть рядом, не дать никому и ничему её беспокоить, не должен был оставлять её в растерянности и неизвестности. Она не должна была справляться со всем сама, ей не должно было быть больно и страшно. Он должен был стать той опорой и стеной, которые никогда не сломаются. Чтобы ни злая молва, ни Ребушинский со своими статьями, ни даже Виктор Иванович и Мария Тимофеевна не могли и единым словом её ранить. А всё вышло так. И изменить ничего нельзя. Вместо этого изменились они оба. Остаётся одно: делать их настоящее таким, каким оно и должно было быть. Аня, конечно, была права. Пора всё оставить за спиной.

— Яша! — раздалось сверху.

Штольман поднял голову, и все его мрачные думы исчезли. Сияющая Аня слетела по ступенькам и обняла Якова.

— И профессор Дюбуа, и доктор Стивенс были очень рады меня видеть! Они сказали, что очень огорчились, когда я уехала и не закончила обучение. Меня восстановили. Нужно занести в канцелярию необходимые документы, и с понедельника я могу вернуться на занятия.

Она была такая довольная, счастливая и прямо-таки излучала нетерпение, что Штольман не удержался и поцеловал её, не обращая внимания на косые и недовольные взгляды двух пожилых дам, которые пробормотали, что современная молодёжь совершенно не считается с правилами приличия. Яков, которому был нынче сорок один год, отнести себя к молодёжи мог с большой натяжкой, но ему было всё равно. У него была Аня, которую он теперь мог целовать, когда ему заблагорассудится, а потому недовольство всего остального мира ему было глубоко безразлично.

Оторвавшись от неё, Штольман сказал:

— Такую новость нужно обязательно отметить! Сейчас съездим к Полю, а потом выберем какой-нибудь ресторанчик и пообедаем.

Аня вдруг просияла ещё сильнее.

— О, я знаю, куда мы поедем! Тебе там понравится!

Яков улыбнулся. Вскоре и он будет знать Париж как свои пять пальцев, а пока Аня будет его проводником по интересным местечкам.

Агентству - зелёный свет!

Поль Мартен встретил их на втором этаже центрального полицейского отделения на улице Риволи в своём просторном кабинете. Анне он понравился. Он был высоким, с очень умными глазами и постоянно улыбался. В нём чувствовались надёжность и отличное чувство юмора.

— Жак! — громогласно заявил он, как только увидел Якова на пороге. — Друг! Как же я рад тебя видеть! Столько лет! Это такой подарок!

Штольман, принимая крепкое рукопожатие давнего друга, а после и не менее крепкое объятие, вдруг почувствовал себя легко. Поль был тоже ниточкой из прошлого, но не из того, которое звенело натянутой струной и царапало изнутри, а того, где был жив его дядя, где он сам был молод и еще полон иллюзий. С Мартеном-старшим и его сыном их связывали крепкие дружеские отношения, которые не могли истребить ни время, ни расстояние. Поль был в курсе жизни Якова, так же, как он сам — его.

— Знакомься, — улыбнулся Штольман, беря Аню за руку. — Это моя жена Анна. А это мой друг Поль Мартен, о котором я тебе говорил!

Помощник префекта машинально поцеловал руку жене друга и застыл. Это жена Жака? Он не знал, кого он ожидал увидеть, когда Яков написал ему, что переехал сюда с супругой, но никак не молоденькую, свежую и сияющую откровенной красотой женщину. По тому, как она смотрела на Штольмана, было понятно, что брак этот по любви. Ну, Жак! Ну, даёт! А выглядит-то как! Помолодел, расцвёл, хотя его переезду сюда предшествовали такие события! Вот что значит хорошая женщина рядом!

Штольман, видя такую реакцию на Аню, с удивлением осознал, что почти кипит от ревности. Это ведь Поль, которого он знает сто лет и который весьма избирательно относится к дамам своего сердца! Зачем же так живо реагировать на восхищение его Аней? Любой, у кого есть глаза, будет так смотреть! Но лучше бы он смотрел куда-нибудь в другую сторону. Мартен наконец отмер, гостей усадил и приказал подать чаю, который был как нельзя кстати: отделение отапливали плохо, потому как возникла путаница в финансовом отделе и нужную сумму не выделили, от чего нынче все и страдали.

Аня, грея озябшие пальцы, посматривала на Поля и с удовольствием слушала то, как он говорит о Штольмане.

— Очень, очень рады, Жак, что ты будешь теперь в Париже. Префект уж все документы выправил, открывай агентство, всё будет в порядке! — Поль протянул папку Якову. — Господин Лепин не забыл твою помощь в тех двух деликатных делах! Только благодаря тебе скандал не вышел за пределы Парижа. Надеюсь, и теперь ты не откажешь в содействии, если понадобится!

Штольман, который пролистал папку и увидел не только те документы, которые нужны были для открытия частного сыскного агентства, но и те, которые давали ему возможность оказывать услуги консультанта полиции, улыбнулся. Он помнил ту совместную работу. Хорошие были деньки! Он поднял глаза и встретился с восхищённым взглядом Ани. Он, конечно, и раньше видел, как она на него так смотрит, когда они вели расследования. С самого первого дня!

Сейчас однако в ней появилась новая черта: она смотрела на него с обожанием и ноткой собственничества. Теперь это был не просто следователь Штольман, который щёлкает дела как орешки, теперь это был её Штольман, который, оказывается, не только в российской столице решал сложные вопросы, но и во французской тоже. Яков такого не ожидал. Не ожидал ответного чувства, которое вызвал её взгляд. Некое приятное щекотание от разыгравшегося мужского самолюбия, радость от того, что его женщина считает его достойным восхищения, волна нежности и сожаления о том, что новую громадную кровать они увидят только вечером. Столько всего разом рождала только она.

Аня, прочитав всё это в его глазах, совершенно смутилась, покраснела и стала рассматривать массивные дубовые шкафы за спиной Поля. По крайней мере они не вызывали в ней желания забраться к ним под пиджак. Поль, который наблюдал эту картину, вдруг почувствовал себя одиноким. У него не было недостатка в женщинах, но ни одна из них на него так не смотрела, и сам он не искал в их взглядах ничего большего, чем просто одобрения. Вот, значит, как у них! Повезло Жаку!

Штольман и Аня провели с Полем еще полчаса, а после вышли на заснеженную улицу. Яков поправил на ней немного сползший палантин.

— Куда идём? — спросил он, улыбнувшись.

— Пойдём! — азартно сказала Аня. — Тут совсем недалеко!

Взяв Якова под руку, она потащила его дальше по улице.

За покупками!

— Я знаю, я сама говорила, что не нужно этого касаться, — сказала Аня, когда они перешли Сену и еще десять минут брели по парижским улочкам, чтобы остановиться перед блестящей витриной огромного магазина, — но именно здесь я училась жить.

Штольман поднял брови, внимательно посмотрел на закусившую губу Анну и оглядел здание, которое, казалось, тянется во все стороны бесконечно.

— Большой магазин, — пробормотал Яков, не желая углубляться и еще больше расстраивать Анну.

Она вдруг улыбнулась.

— Всё, что ты видишь вокруг — это один магазин.

— В каком смысле? — завертел головой Штольман, пытаясь понять, что она имела в виду.

— В прямом! — засмеялась Аня, потеряв свой тоскливый настрой. — Вся эта улица и ещё кусочек за углом — это магазин Бон-Марше. Владелец когда-то решил, что в одном месте будет продаваться всё и сразу и по самому высшему разряду. Так и вышло. Здесь есть всё и ещё чуть-чуть!

Штольман покачал головой. Вот это размах! Магазин в полторы улицы. Он вдруг нахмурился, вглядываясь вдаль.

— Там, что, еще леса? — недоверчиво спросил Яков.

— Да! — радостно воскликнула Аня. — Представляешь, они не останавливаются на уже сделанном! Они строят дальше!

Штольмана разобрало любопытство. Ему вдруг как ребенку захотелось заглянуть внутрь и узнать, как там всё устроено. Ему сто лет не было любопытно, его мало что радовало, интересовало и будоражило. А тут второй день что-то толкает его взглянуть на мир по-другому, узнать, что будет за поворотом. Он…жил, перестав ежедневно заставлять себя переставлять ноги и идти вперёд. Его до этого спасала только работа, но что-то подсказывало ему, что и она вскоре не смогла бы удержать его на плаву. Жизнь была бы пуста, как он сказал однажды Ане. Сейчас жизнь искрила как фейерверк на балу у императора. Это ли не чудо?

— Я заходила сюда, когда жизнь становилась невыносимой, а тоска начинала съедать меня изнутри, — сказала Аня, и Штольман вздрогнул, потому что она будто продолжила его мысли. — Здесь столько людей со своими историями. Я брала чашку кофе. А я полюбила кофе, ты знаешь? Это был твой напиток, и это не позволяло мне забыть... Я брала кофе и смотрела на сотни людей, которые кружили вокруг меня, и думала, что если они могут вставать по утрам каждый день, идти на работу и в магазин, спорить, плакать и смеяться, то могу и я. Я же не умерла, ну, по крайней мере, физически! Значит, так надо!

Штольман опять наплевал на всё и притянул её к себе, мешая прохожим идти по тротуару. Он не мог позволить себе сейчас утешить её так, как он хотел, но и одной опять это переживать он тоже не мог ей позволить. Аня уткнулась ему в грудь, затихла на секундочку, а потом, погладив его по заснеженному отвороту пальто, подняла голову и кивнула, показывая, что всё в порядке.

— Пойдём внутрь! — проглотив комок в горле, мешающий говорить, сказал Яков. — Это место мы тоже исправим!

— Исправим? — удивлённо переспросила Аня.

— Да! — кивнул Штольман. — Мы купим здесь что-нибудь для нашего дома или нас самих, и у нас появятся новые воспоминания. Не грустные, а радостные!

Аня улыбнулась. Это он здорово придумал! Они зашли внутрь и оказались в круговерти посетителей, приказчиков, продавщиц и управляющих, разливающихся по огромному залу во все стороны.

— Что будем покупать? — прокричал Штольман Анне прямо на ухо, потому что услышать в гуле толпы что-то просто так возможным не представлялось. Ему не нравилась здешняя суета и шум.

Аня задумалась, а потом вдруг лукаво улыбнулась.

— Ковер, — хитро проговорила она также на ухо Якова. — Он мне показался…недостаточно мягким!

Яков открыл рот. Анна невинно смотрела на него из-под его плеча, но губы её пытались не растянуться в улыбке. Сочетание убийственное. Она же только что краснела в кабинете Поля как маков цвет, когда он поймал её за его разглядыванием! А теперь она говорит ему такие вещи совершенно без стеснения, да еще смотрит на него… Вот именно так и смотрит! Как тут не думать о кровати, которую доставят вечером? Чёрт побери, а теперь и о ковре! Вот что за женщина?

— Пойдём, — Штольман вновь прочистил горло, на этот раз не из-за горечи, — поищем его.

Через двадцать минут они купили замечательный ковёр в восточном стиле, который обещали доставить завтра. Штольман был рад. И кровать, и ковёр за один день он бы не пережил!

У Луи

— А здесь что? — с азартом спросил Яков, поддавшись настроению Ани, которая после выхода из Бон-Марше неожиданно нырнула в арку, потом провела его двумя довольно невзрачными дворами, а после вышла на небольшую площадь у каменного мостика с круглыми фонариками. Народу здесь было на удивление мало, а вот кошек — видимо-невидимо. Все они немедленно обступили Штольмана и Анну и начали жалостливый концерт на все лады, пытаясь убедить их в том, что они несчастные, голодные и замёрзшие. Наличие входа в тёплый подвал и круглые морды животных говорили об обратном. Чему нужно было верить — непонятно!

Аня, широко улыбаясь, нагнулась и подняла на руки серую в мелкий рубчик кошку, которая незамедлительно одобрительно замурчала и принялась тыкаться лбом в её ладонь.

— Знакомься! Это Несси! — засмеялась Анна, потому что животное Якова обнюхало и облизало его холодную перчатку.

— Привет, Несси! — послушно поздоровался Штольман, чувствуя себя посередине водной пучины, потому что вокруг бушевало кошачье разноцветное громкоголосое море, словно прибой разбивающееся о его ботинки.

— Привет, моя хорошая! — почесала Аня кошку под мордочкой. — Мы купим тебе самый вкусный обед!

Штольман поднял брови.

— Это ресторан "У Луи", — объяснила Анна, отпуская кошку на землю. — Здесь можно самим попробовать умопомрачительные блюда, а также купить полноценный обед для кого-нибудь из животных! Несси — тоже моё лекарство от прошлого. Она была живая, тёплая и меня понимала, как бы глупо это ни звучало. Мы с ней давние подружки, поэтому давай сегодня купим ей большой обед!

Штольман представил грустную Аню, сидящую вон на той приступочке под защитой пышных висячих ветвей ивы и обнимающую тарахтящую целительную песенку Несси, и пробормотал:

— Всем сегодня обед за мой счёт!

Анна вдруг рассмеялась и обняла Якова за локоть.

— Шикуете, Яков Платонович? Разоритесь так, стольких девушек за вечер угощать!

Штольман положил свою ладонь на её руку.

— Я рискну! — улыбнулся он. — Авось за один раз не обанкрочусь!

Зайдя внутрь, Аня утянула Якова в уборную слева от входа, где они тщательно вымыли руки: кошки были хоть и милые, но уличные, а, значит, обладали всеми сопутствующими бродячей жизни удовольствиями. Штольман огляделся. Низкие каменные потолки, керамическая плитка на полу и картины на стенах делали помещение очень уютным: будто попадаешь в винный погреб в старом поместье.

— Мадемуазель Анна! — раздался вдруг весёлый голос, и Штольман с удивлением и вновь разгоревшейся в секунду ревностью наблюдал, как из-за стойки выходит высокий симпатичный мужчина с усиками и обнимает — нет, вы только посмотрите на это! — его Аню, будто имеет на это право. Но еще больше его поразило, что Аня тоже обняла его в ответ и широко при этом улыбнулась! Что она там говорила? Заново училась жить? Однако!

— Месье Луи! — сказала Анна, пожимая руки владельца кафе. — Я так рада вас видеть! Я скучала по вашим рулетикам с черносливом!

— Ах, дорогая мадемуазель Анна, — никак не желал отпускать её руку мужчина, вызывая у Штольмана желание заскрипеть зубами. — Или уже мадам, а не мадемуазель? — спросил Луи, заглянув женщине за спину и с интересом наблюдая, как высокий мужчина с очень необычными глазами едва ли не дымится, глядя на их сомкнутые руки.

Аня обернулась и с радостью обхватила Якова за локоть.

— Месье Луи, — чуть ли не торжественно сказала она. — Это мой муж, Яков Штольман. А это Луи Мишлен, владелец этого чудного кафе!

Мужчины смерили друг друга оценивающими взглядами.

— Это тот самый, по кому ты тут слёзы лила, девочка? — наконец спросил хозяин ресторанчика.

Аня смущённо кивнула. Штольман внезапно понял, что интерес этого Луи к его Ане скорее отеческий, а вовсе не романтический, пусть он и не так стар. Он немедленно исполнился благодарностью к этому человеку за то, что у неё тут был надёжный друг, который мог её подбодрить добрым словом и вкусной едой.

— Хорошо! — кивнул Луи, вероятно удовлетворившись результатами осмотра. — Вам столик на двоих?

— Да, — кивнула Анна, — и обязательно ваш паштет из сёмги!

— И обед каждому из тех красавцев, которые обитают у вас во дворе! — добавил Штольман.

Владелец кафе с ещё большим интересом посмотрел на него и кивнул, улыбнувшись Ане. Пока он вёл их к небольшому столику у окошка, Якову казалось, что он только что выдержал какой-то сложный экзамен.

Усадив дорогих посетителей за столик, Луи протянул им меню и, щёлкнув пальцами, дал официанту понять, что нужно покормить кошек во дворе. Оставшись наедине со Штольманом, Аня наклонилась к нему и прошептала:

— Яша, перестань, пожалуйста, меня ревновать! Это совершенно необоснованно!

Яков улыбнулся. «Яша» грело ему сердце.

— Я знаю, — прошептал он в ответ. — Но ничего не могу с этим поделать!

Аня нахмурилась. Наклонила голову набок. Посмотрела на него пристально. Потом вдруг расслабилась, будто признав это неотъемлемой частью его натуры, и кивнула.

— Давай закажем еще жаркое с луком пореем! — сказала она. — Оно здесь невероятное!

Штольман улыбнулся. Жаркое так жаркое! Ему было всё равно. Главное — с ней!

На двоих

— Я больше не смогу съесть ни кусочка! Два дня так точно! — сказала Аня, прижимаясь к плечу Штольмана.

Они просидели в кафе три часа, болтая обо всём и попробовав половину меню. Штольман открывал для себя совершенно новую Анну. Она напоминала саму себя семь лет назад: смешливую, открытую и излучающую жизнелюбие. Он не ожидал, конечно, что по возвращении в Затонск обнаружит её прежней, но ледяная, замкнутая и не показывающая своих истинных чувств женщина поразила его в самое сердце.

Штольман, разумеется, догадывался, что прошедшие пять лет и для Анны не были лёгкой прогулкой, но он не думал, что его исчезновение настолько сильно повлияет на неё. Его посещали разные мысли — от заставляющих душу кровоточить до дарующих надежду — пока он мерил шагами камеру или пялился в потолок не в силах заснуть. Он одновременно желал, чтобы их последние дни и совместная ночь значили для Анны то же, что и для него — переворачивающую мироощущение и связывающую их навсегда точку пространства и времени — и чтобы она пережила всё довольно легко, не очень страдая. Он точно знал, чего не хотел — чтобы она выгорела изнутри, вырастив поверх пепла женщину, покрытую коркой льда. А вышло именно так.

Всё же Анна была довольно молода. Редко кто в её возрасте мог сохранить чувства столь долго, не имея постоянного ответа от другого человека. «Мало веры ты имел в неё, мало!» — в очередной раз подумалось ему. «И тогда, и после возвращения. Ты свои страхи и сомнения перенес на неё, не зная о ней ничего. Ты ведь знал, что она много больше других, лучше, чище! Знал, а решил всё за неё! Струсил, думая, что она поставит внешнее выше внутреннего! Твои демоны заслонили её от тебя! И вот, что вышло! Теперь ты знаешь, что она смелее тебя! Не ошибайся больше!»

Поэтому, когда она снова ожила, рассказывая какую-то забавную историю с одного из приёмов в больнице, Штольман наслаждался. К прелести девятнадцатилетней девушки прибавилось женское обаяние, согревая, маня и будоража его неимоверно. Пожалуй, их решение переехать в Париж было отличной идеей. Время бежало незаметно, жизнь обретала новые приятные черты, дышалось легко, а мысли всё чаще перескакивали на кровать и ковёр. Не то, чтобы Штольман не думал о чём-то подобном, когда вернулся в Затонск, но здесь не было горечи неизвестности и невозможности. Тут были только предвкушение и незамутненная радость взаимного обладания.

— Я тоже, — усмехнулся Штольман, крепче прижимая её руку к локтю. После обеда, плавно перетекшего в ужин, они решили пройтись и сейчас шли по набережной, смотря на тускло горящие фонари и редких прохожих. По здешним меркам было холодно, поэтому на улице народу было мало.

— Не хочу обидеть новую повариху, — пробормотала Аня. — Придём домой, а есть не захочется. Ей будет неприятно.

Штольман хмыкнул. Даже о такой мелочи подумала. Добрая душа.

— Будем бродить, пока не нагуляем аппетит! — предложил Яков. — Мне нравится просто идти с тобой по мостовой и смотреть по сторонам.

Аня внезапно улыбнулась и, остановившись, взяла его руки в свои.

— Ты знаешь, Париж для меня всегда был городом грусти. Он прекрасен, но здесь всё было с привкусом пепла, ведь я понимала, что я здесь не потому, что хотела этого на самом деле, а потому что у меня не было другого выбора. А теперь это город со вкусом счастья и свободы, это — город на двоих. И все печальные места приобретают новые черты.

— Город на двоих? — склонил Штольман голову набок. — Мне нравится.

Это было действительно так. Город, где их дороги сошлись в одну.

— Ты ведь бывал тут раньше? — спросила Аня, стряхнув снег с плеч Якова: под вечер он особенно разыгрался.

— Да, — кивнул Яков, с радостью принимая бессознательную для неё, но такую ценную для него заботу. Это тоже было правильно, хотя и совершенно непривычно: чувствовать, что ты небезразличен кому-то, что кто-то прикрывает тебе спину на эмоциональном уровне. Быть защищаемым, а не защищающим было для него в новинку. — Я приезжал сюда в детстве с дядей, а потом пару раз по сыскной надобности.

— У тебя есть тут место, которое для тебя что-то значит? — серьёзно спросила Аня. — Я бы тоже хотела его увидеть.

Штольман задумался, а потом просветлел, завертев головой, пытаясь сориентироваться.

— Есть, — кивнул он. — Но тут полчаса ходьбы!

— Пошли, — азартно сказала Анна.

Полчаса спустя, они вышли на небольшую квадратную площадь с разноцветными домиками.

— О, я её знаю, — сказала Аня, оглядываясь по сторонам. — Это площадь Вогезов.

— Да, — довольно ответил Штольман, поймав вдруг ощущение из детства: он в безопасности и ему хорошо. — Мой дядя, Мирон Карлович Штольман, дружил с отцом Поля, поэтому несколько раз в детстве мы бывали здесь, а они у нас. Поль живёт недалеко отсюда. Мне было лет одиннадцать. Было лето, солнце палило, люди вокруг гомонили, а мы с Полем — ему тогда было девять — носились по всей площади, поливали друг друга водой из фонтана и кормили и без того толстых голубей зерном.

Аня смотрела на Штольмана и за только-только начинающим приходить в себя усталым человеком, прошедшим через очень многое, ей мерещился беззаботный мальчик, который радовался лету и дружбе и не знал ещё, куда выведет его судьба. Ей было светло и одновременно больно внутри. Теперь это воспоминание стало их общим. Точно. Это будет их город. Город на двоих. Дом на двоих. Жизнь на двоих.

— Пойдём домой! — шепнула Анна, беря Штольмана за руку.

Она хотела уйти подальше от чужих глаз и остаться с ним вдвоём. Яков кивнул. Да, пора было возвращаться. Хватит на сегодня впечатлений.

Ложка дёгтя

Дом встретил их гулом и суетой. Рабочие как раз подняли новую кровать наверх и выносили старую. Мари со шваброй сразу замывала за ними грязные следы. Полетты нигде не было видно, зато на шум вышла её мать. Как только она увидела Якова и Анну, лицо её немедля приняло самое угодливое выражение. Она сказала, что еда уже готова, продукты закуплены, а сама кухня полностью приведена в порядок. Симона и Полетта весь день трудились не покладая рук, вот бы еще кто-то в доме брал с них пример.

Штольман поднял брови, Анна замерла и поглядела на Мари. Девушка ничего не ответила, но покраснела до корней волос и перехватила ручку швабры посильнее. Всё ясно! День у неё был нелегким! Яков вдруг проникся злостью к этой женщине с хитрым и ядовитым лицом, которая внесла порцию желчи в сегодняшний благостный день. Нет, он откажет ей! Он не желает, чтобы в их доме диссонансом звучали зависть и ехидство. Тут всё по-другому. Аня сделала — за один день — это место красивым и умиротворяющим. Он уже открыл было рот, чтобы высказать Симоне то, что он думает о подобном обращении с людьми в их доме, но его опередила Анна.

— А где же ваша дочь, мадам Клеман? — поинтересовалась она таким тоном, что Штольман сразу понял, что Аня прекрасно научилась одной интонацией выражать всё, что ей было нужно. Вот и сейчас кухарка покраснела и принялась частить, вытирая руки о передник:

— Так, наверху, где же ей ещё быть? Смотрит, чтобы там было чисто. Да там и младший Леклерк. Всё за моей Полеттой увивается, да она ему отказывает. У неё и получше женихи есть! — пыталась увести разговор в сторону женщина.

Аня молча кивнула, глядя на неё, и Симона заторопилась на кухню — у неё там ещё дела. Анна же поблагодарила Мари за работу, и они с Яковом поднялись наверх. Штольман сдерживал улыбку. Аня-хозяйка дома, защищающая порядок и покой в его стенах, живо напомнила ему Марию Тимофеевну. Это отчего-то наполнило его теплом. В этом тоже было что-то родное. На самой верхней ступеньке Анна остановилась. В конце коридора стояли Сезар и Полетта, и то, что между ними происходило, никак не тянуло на дружескую беседу.

— Пропусти меня! — резко сказал мужчина. — Я тебе тысячу раз говорил, я не приду на свидание, куда бы ты ни позвала. У меня есть невеста, на ней и женюсь через год, как от отца отделюсь! Оставь меня в покое!

Горничная шагнула вправо, не давая плотнику прохода.

— Врёшь ты всё, дорогой мой! — сладко растягивая гласные, проговорила она. — Не гуляешь ты с Лизкой, все это знают! Так что нечего мне зубы заговаривать! Время тянешь, чтобы я к тебе прикипела крепче! Так не тяни больше, я уже на всё готова.

Мужчина, видно, дошёл до точки кипения, потому что вдруг встряхнул Полетту за плечи и процедил:

— Дура ты! Лиза не тебе чета девушка! На мужиков не вешается, под них не стелется! Вот потому не гуляем мы с ней, а свадьбы ждём! Всё уже между нашими семьями обговорено! Поэтому хватит! Избавь меня от этих сцен!

Горничная отступила на шаг и вдруг злобно выкрикнула:

— Пожалеешь об этом! Пожалеешь!

Она развернулась и бросилась вниз по лестнице в конце коридора, которая вела на кухню. Анна и Штольман переглянулись. Всё, что касалось этих матери и дочери, имело привкус грязи. Яков твёрдо решил, что выплатит им трёхмесячное жалованье и отпустит подобру-поздорову. Он не хотел, чтобы их дом пропитался человеческой мерзостью. Специально громко откашлявшись и намеренно тяжело ступая по ступенькам, Штольман и Аня поднялись на второй этаж.

Сезар к этому моменту уже взял себя в руки и, увидев хозяев дома, улыбнулся.

— Мы забрали старую кровать и занесли новую. По вашей просьбе поменяли стол в гостиной. Если вам нужно, то у отца своя лесопилка, и мы можем привезти вам дрова. Для кухни и камина. Я слышал утром, что вы говорили о том, что хотите весь дом перевести на электричество. Могу подсказать ребят, которые этим занимаются. Они тут тоже недалеко обитают и возьмут по-божески.

Яков поблагодарил Леклерка, одобрив дрова и идею с электрификацией. Они поболтали еще минут десять, а потом мужчина ушёл: у них с парнями еще два заказа сегодня. Мать и дочь Клеман отпросились пораньше: Полетта плохо себя чувствовала. Аня предполагала, что проблема была не физического, а эмоционального свойства, но отпустила обеих. Ей не хотелось сегодня больше испытывать странное чувство, которое у неё появлялось в их присутствии: будто огромная чёрная скользкая кобра поднялась на кончике хвоста во весь рост и готовится сделать укус.

Женщины ушли, а Анна, вооружившаяся тряпкой и одетая в фартук, быстро убрала спальню вместе с Мари. К восьми часам вечера всё было чисто. Новая кровать пахла смолой и немного лаком, постельное бельё белело на фоне орехового изголовья, а в камине весело потрескивали дрова. Поблагодарив и отпустив горничную, Штольман и Анна наконец остались одни.

Двойной удар

— Хорошо, что наконец всё затихло, — улыбнулась Аня, вытирая руки и снимая передник. — Этот дом любит спокойствие. Он такой степенный, неторопливый. Ему нравится, например, как дрова в камине трещат. Он будто жмурится от тепла.

Штольман с интересом огляделся, пытаясь уловить то, о чём она говорила. Теперь особнячок виделся ему этаким большим уютным котищем, который свернулся клубком и радуется, что он больше не одинок. Ему нравился этот образ, как и Анино воображение.

— Яша, — вдруг смутилась Анна, расправляя завернувшийся ворот его рубашки. Штольман замер, впитывая естественность этого домашнего жеста. — Я не знаю, как правильно это сделать, но… Я бы не хотела, чтобы Полетта и Симона работали в нашем доме. Я понимаю, что, наверное, я не очень добрый человек, раз не могу преодолеть своё предубеждение. Но я чувствую так. Они не найдут с домом общий язык!

Руки Якова легли ей на плечи.

— Я понимаю, о чём ты говоришь! Перестань наговаривать на себя! — убрал он прядь волос с её лба, которая никак не желала лежать в причёске и норовила попасть в глаза. — Я сам об этом думал. Мне не хочется, чтобы в нашем доме служили люди, которые так откровенно злоязычны и завистливы. Я завтра всё решу, не волнуйся. Мы выплатим им хорошую сумму. Хватит на пару месяцев, пока другая работа не найдётся.

Аня улыбнулась, застыдившись вспыхнувшего облегчения. Ну, не понравились ей Полетта и Симона. Зачем же жить под одной крышей и испытывать друг к другу нелюбовь? Только всех мучить! А так — разойдутся в разные стороны, вот и всё. А Штольман уже не хотел ни о чём думать. Он был счастлив. Просто и банально. Второй день подряд. Безостановочно. Безоговорочно. И даже осколки воспоминаний, впивающиеся в сердце, уже не ранили так, как несколько дней назад, например. Что-то странное случилось с тех пор, как они сошли со ступенек поезда на вокзале. Странное, но очень хорошее.

— Чем займёмся? — спросил Яков, желая продлить вечер и ощущение покоя рядом с ней. Кровать всё ещё притягивала взгляд, но она никуда не денется, тем более, что Аня с опаской на неё села и, убедившись, что она не воет, как волк в капкане, даже подпрыгнула на ней для надёжности, умилив Штольмана этим детским поступком. Аня обняла его покрепче: отпускать его не хотелось.

— Надо бы написать маме и папе, — улыбнулась она, проведя ладонями по его предплечьям. Её радовало, что она может это сделать просто так. — Телеграмму с вокзала мы послали, но, я думаю, они волнуются.

Штольман кивнул. Конечно, обязательно нужно успокоить Виктора Ивановича и Марию Тимофеевну и написать, что они доехали и устроились. Они хоть и приняли решение дочери, но сделали это скрепя сердце. Вновь вина подняла свою голову. Хорош, перепел! Пришёл в дом, разбил сердце единственной дочери! Пять лет от него ни слуху, ни духу! Женат оказался, снова душа вдребезги! А закончил вообще песней — увёз Аню в Париж жить в союзе, не освещенном церковью и не признанном людьми. Будь он на месте Миронова, он бы пристрелил сам себя еще на подходе к дому.

— Они не очень…разочарованы? — осторожно спросил Яков, пытаясь усмирить кусачую совесть.

— Ты знаешь, — Аня потянула его за собой в соседнюю комнату, где стояло бюро с бумагой и чернилами, — они сейчас очень многое пересмотрели. Они, скорее, пытаются разобраться в том, что происходит между ними самими, и далеки от того, чтобы пытаться предложить нам рецепт того, как следует жить. Они видели, что нет у нас другого пути! И знали, что я буду несчастна без тебя, пусть все вокруг и считали бы по-другому!

Она отложила перо и грустно улыбнулась, посмотрев на свои пальцы. Штольману вдруг остро захотелось увидеть её лицо. Света газовых рожков не хватало, и у него было ощущение, что она отгорожена от него вуалью.

— Я…хочу у тебя прощения попросить, — глухо сказала Анна, так и не подняв взгляда.

— За что? — сглотнул Штольман и передвинулся, чтобы увидеть её глаза. Пушистые завитки падали на лоб, и ему это не удалось.

— Я мало в тебя верила, — проговорила она, и Штольман опять поразился тому, что их мысли так созвучны. — Я могла догадаться, что всё не так просто. Я могла дать тебе возможность высказаться. Я ведь знала тебя. Знала, что ты бы не стал поступать бесчестно.

Анна подняла руку и покачала головой, останавливая поднявшегося к ней навстречу Штольмана.

— Просто видишь ли, — неловко продолжала она, — это второй раз за короткое время, когда человек, которого, как мне казалось, я хорошо знаю, и который был образцом чести и честности, оказывался предателем. Я только-только оправилась после ухода папы а тут…такое. Я вот так и отреагировала! Но могла бы по-другому! Всё наложилось одно на другое, и получилась одна большая рана.

Штольман наконец окончательно отмер и, шагнув вперёд, обнял её, как и следовало с самого начала. Аня с облегчением почувствовала его руки, и всё сразу стало легче. Она должна была это сказать, чтобы вина, которая сейчас отчётливо читалась на его лице, перестала давить только на него одного. Они слишком давно были друг без друга, перемешали фантазии с настоящим человеком и боялись ошибиться, боялись принять желаемое за действительное, вот и вышло…так. Он страшился её непонимания, она страшилась того, что она его выдумала. Теперь им следует учиться… Да всему учиться! Но в первую очередь — доверию.

— Так, — подняла Аня голову, успокоившись и не дав Якову ничего сказать, — это было необходимо, но на этом хватит! Прошлое — прошлому! Давай-ка я допишу письмо, и мы выпьем чаю! Вот прямо здесь! Мне нравится этот круглый столик около окошка!

Штольман посмотрел вперед. И впрямь неплохой столик.

— Давай! — согласился он. — Чай — это всегда хорошо!

По новой

— Яша, — невнятно спросила Аня, потому что он опять её придавил и шанса пошевелиться не давал. — Я так понимаю, что кровать мы купили зря и жить переезжаем на диван?

Штольман был такой благостно-расслабленный, что ему даже отвечать было лень. Чай закончился, так и не начавшись, и сейчас стыл на столике около окна. Просто Аня была такая родная, когда разливала чай и спрашивала, правильно ли она помнит, что пьёт он всего с одной ложкой сахара, что Яков не выдержал: поднялся и поцеловал её так, как ему хотелось весь день.

В результате они опять оказались на диване, такие же голые и довольные, как и утром. Штольман приподнялся на локте и посмотрел на Аню.

— Нет! — с улыбкой он смотрел, как розовый румянец заливает её целиком. — Кровать обделить нельзя! Она не должна быть в одиночестве в первую ночь в нашем доме!

Ане, которая не могла сейчас спастись пледом, а одеяла на диване нынче не было, оставалось только краснеть под его взглядом, то ли смущаясь, то ли желая всё повторить по новой.

— Да, никого в одиночестве мы оставлять не будем, — кивнула Анна, пригладив мокрые от пота кудри Якова. Он смешно прищурился и улыбнулся.

— Мне нужно одеться! — сказала Аня.

Штольман, как и утром, отрицательно покачал головой.

— Ну так ведь нельзя! — попыталась воззвать к голосу разума женщина.

Яков поднял бровь: почему это? Аня тоже прищурилась: интересно, он серьёзно или шутит? Нет, вы только посмотрите! Лицо довольное, глаза смеются, сам весь такой расслабленный! Таким он ей нравился гораздо больше, чем как натянутый лук в последние несколько месяцев. Ей вдруг захотелось, чтобы он был таким всегда. Нужно сделать всё, чтобы так и было.

— Вот и буду тогда голышом по дому расхаживать! — надула губы Анна.

Штольман заинтересованно уставился на неё.

— Да, да! Буду! — покивала головой женщина.

— Тогда, пожалуй, хорошо, что прислуга не живёт с нами постоянно! — постановил Яков, представив, что она и в самом деле бродит по этим комнатам без одежды. Картинка вышла впечатляющая. Он даже некоторое время просто смотрел в пространство, не желая терять этот образ. Лишь почувствовав её ладонь на пояснице, он вернулся обратно.

Увидев, что Аня, снова покраснев, рассматривает его лицо и прижимается к нему крепче, Штольман легко поцеловал её и, улыбнувшись, проговорил:

— Я соскучился! Извини! Слишком долго порознь! Теперь всё слишком ярко! Тяжело оторваться! Не думать! Не смотреть!

Анна обняла его за шею и притянула к себе.

— Не извиняйся! Я сама такая же! Не могу перестать! Просто я…привыкаю! Для тебя это, наверное, проще!

Штольман покачал головой. Ему не было проще. С ней всё было по-другому. По-настоящему. Не просто плоть, а плоть и душа. Ему случалось смешивать плоть и сердце, он бывал влюблён. Но плоть и душа соединялись только с ней. Почему так вышло и кто там наверху намешал этот безумный коктейль, решив, что ему нужна для счастья женщина-ураган почти на двадцать лет моложе его самого, а Анне нужен он сам — замкнутый мужчина с багажом государственных и личных тайн, трагедий и страданий, он не знал. Не знал, но был этому кому-то благодарен. Только с ней он чувствовал себя живым.

— Давай всё же оставим что-то и кровати, — шутливо сказала Аня. — А то я чаю на самом деле хочу с тобой выпить! Мне это всегда нравилось. Приду к тебе в управление, сделаю два стакана, и мы с тобой сидим: чаёвничаем и разговариваем о чём-нибудь интересном.

Штольман улыбнулся. Да, были времена! Он поднялся с дивана, помог встать Ане, но, окончательно её смутив, отправился в спальню и принёс им два тёплых халата. Одеваться снова во всю эту броню было неудобно и неразумно: кровать всё ещё ждала своего часа.

Анна зажгла спиртовку и снова подогрела воду. Штольман наблюдал за ней. Вот она заколола волосы, держа во рту собранные с пола шпильки. Вот проверила чайник. Понюхала заварку и осталась ей довольна. Потянулась к сахару и вдруг отшатнулась, прижав руку к солнечному сплетению и прерывисто вздохнув. Штольман немедленно всё понял, подскочил и обнял её, поглаживая по спине, помогая дышать. Ух, как же он злился на духов, которые причиняют ей такую боль!

— Кто там? — спросил Яков.

— Мужчина и мальчик лет пяти! — сказала Анна, смотря в угол и крепко сжимая запястье Штольмана. — Оба печальные!

Дышать было тяжело, по комнате расползалось какое-то облако тоски и горечи.

— Всё опять начнётся по новой! — покачал головой мужчина. — Ничего не изменилось! Ничего! Всех изведёт!

— Да! Как меня! — вторил тоненьким голоском ребёнок. — Как и других таких же!

Оба исчезли. Дышать стало легче, но ощущение чего-го скверного осталось

Осмотр

Штольман хмурился.

— Начнётся по новой и изведет? Так и сказали?

Аня расстроенно кивнула. Ей было жаль мальчика. Понятно, что и взрослый мужчина, которого лишили жизни, тоже вызывал сочувствие, но маленький ребенок, вряд ли повинный в чём-либо, — особенно.

— Мы что-нибудь придумаем! — вдруг сказал Яков. Анна подняла на него удивлённый взгляд.

— Да, — улыбнулся он. — Если они пришли к тебе, то им нужна помощь. Значит, мы её окажем. И пусть эти клиенты давно мертвы, это нам не помешает. Начнём нашу сыскную деятельность в Париже с такого неординарного дела!

— А как же «Это небезопасно! Нельзя бежать по первому зову призрака неизвестно куда!» — осторожно спросила Анна, имитируя его интонацию.

Штольман воззрился на неё, открыв рот.

— Я так говорю? — подозрительно спросил он.

Она кивнула, пряча усмешку.

— Какой, однако, менторский тон! — пробормотал Яков. — Если, Анна Викторовна, вы никуда не собираетесь влезть самостоятельно или бездумно, не знаю, по ночам бродить по тёмным подворотням в одиночку, то безопасности вашей ничего угрожать не будет! Вы ведь не собираетесь? — вдруг спросил он так, что сразу стало понятно, что в его словах только доля шутки. Его на самом деле это очень волновало.

— Нет, — серьёзно ответила Аня. — Влезать куда-нибудь и бродить ночами по подворотням я буду исключительно с вами, Яков Платонович!

Штольман удовлетворённо улыбнулся. С ним — пусть влезает! С ним всё будет хорошо!

Он вдруг почувствовал знакомое саднящее ощущение в груди, и противный кашель, который он никак не мог остановить, вырвался наружу. Когда он утих, Штольман обнаружил около себя тревожно смотрящую на него Аню, держащую его за руку.

— Яша! — воскликнула она. — Это плохой кашель! Что тебе сказал доктор, который первый тебя лечил? И Александр Францевич?

Яков пожал плечами, но успокаивающе погладил Анину ладошку.

— Ничего особенного, — сказал он. — Ты не волнуйся, это не чахотка или что-то в этом духе. Просто несколько сильных простуд подряд, вот и всё. Кашель и привязался, никуда от него не денешься!

Штольман улыбнулся, а Аня закусила губу. Несколько сильных простуд! Представляет она, как он их подхватил. То есть, разумеется, не представляет! Ей и части того, что там было, не вообразить! И слава Богу, а то ей сразу хотелось придушить Нину, лично застрелить Гордона Брауна, врезать Разумовскому камнем по затылку и поднять, скажем, народный бунт против властей, которые столько лет подряд не могли определить, виновен человек или нет! Видно, что-то такое читалось на её лице, потому что Яков смотрел на неё с интересом, ожидая, что она сделает дальше.

— Буду тебя лечить! — решительно сказала Анна.

Штольман поморщился. Больницы и терапию он мог выносить в исключительно малых дозах, а тут сразу «лечить»! Аня реакцию его увидела и вспомнила вдруг, что даже удар по голове не смог удержать Якова на больничной койке больше двух дней. Это будет нелёгкий пациент! Ой, нелёгкий!

— Это будет чай, растирания и барсучий жир, — сказала она. — Ты даже не заметишь.

Штольман скептически посмотрел на неё. Он не был уверен, что не заметит барсучий жир. Сомнительно, крайне сомнительно!

— И вообще, мне нужно тебя осмотреть, — сказала Аня и потянулась к вороту его халата.

А вот это отличная идея! Это он одобряет целиком и полностью! Увидев выражение его лица, Аня закатила глаза и стукнула его по плечу.

— Просто осмотреть! — сурово сказала она. — Как доктор пациента!

Ну, что же! Начать можно и так! Ничем не хуже любых других начинаний! К тому же Яков не мог отрицать, что Аня в больнице в наряде медсестры спровоцировала несколько очень ярких снов, начинающихся именно так. Вечер снова начинал ему нравиться!

— Давай, давай! Раздевайся! — Аня потянулась к столу, чтобы подвинуть ближе свечу, забыв, что на них обоих только халаты.

Штольман, усмехнувшись, подчинился. Анна повернулась и застыла, открыв рот.

Чёрт с ним, с осмотром! Тем более, света тут маловато! Осмотрит она его завтра!

Проверка на прочность и не только

Анна думала, что она не сможет больше никогда в жизни пошевелиться. Не просто там ходить или сидеть, а именно пошевелиться. Даже пальцем двинуть. Или моргнуть. Интересно, это только у них так или все после проверки новой мебели на прочность могут только лежать и восстанавливать дыхание? Её медицинские познания говорили, что в большинстве случаев всё не так, личные говорили…ух ты! Она повернула голову, собрав остатки сил.

Штольман обнаружился рядом. К её совершеннейшему изумлению, он с улыбкой рассматривал её, подперев голову ладонью. Если бы у Ани оставались силы, она бы подняла брови и выразила своё удивление. Откуда у него столько энергии? Несправедливо!

— Как ты находишь кровать? — спросил Яков, прислушавшись к себе и с удовольствием ощущая себя в полной гармонии с миром. Ей-Богу, надо было ей сразу всё рассказать! Столько времени потеряно зря!

Аня перевернулась на спину, чувствуя каждую мышцу в теле. С её стороны это воистину был подвиг. Ей уже даже было наплевать на то, что она голая.

— Впечатляющей! — медленно выговорила она.

Штольман поднял брови. Она сказала это так, будто говорила не только о кровати.

— Отличное приобретение! — добавила она и погладила новенький матрас. Никаких ужасающих звуков он не издавал и на ощупь был приятный.

Яков руку её поймал и прижал тонкие пальчики к губам. Нет, ну и откуда у него силы?

— Яша, — подозрительно спросила она, поглядывая на него, — ты слишком бодрый.

Штольман усмехнулся. Это было правдой. Оставив в Затонске тревогу, напряжение и печаль, он перестал чувствовать себя загнанным в угол и скованным по рукам и ногам. Он знал, что она рядом и любит его. Это всё меняло.

— Я наконец получил то, чего ждал почти шесть лет, — пожал Штольман плечами. — Тело бунтует и отказывается спать. Оно не хочет терять время. И так слишком многое упущено.

Аня его понимала. Придвинувшись ближе, она потянула его за руку и заставила лечь на подушку. Их лица почти соприкасались.

— Мне нравится спать с тобой! — сказала вдруг она. Поняв, как это прозвучало, она немедленно покраснела, но Штольман без улыбки покачал головой.

— Я тебя понял, — серьёзно сказал он. — Мне тоже.

— Хорошо, — так же ответила она, ловя красноватые отблески совсем уже прогоревших в камине дров в его глазах. — Что ты хочешь делать завтра?

Штольман притянул её ближе, чувствуя, что на него наконец опускается разнеженная дымка, делая его сонливым. Поцеловав её в лоб, он сказал:

— У нас опять много дел. Нужно поговорить с парнями, которые занимаются электричеством, Леклерк оставил координаты. Освещение здесь убогое, как ни крути. Хочу посмотреть то помещение в левом крыле, которое сейчас закрыто. Там есть отдельный вход, вполне возможно, что там можно разместить наше агентство.

Аня немедленно потеряла сонливость и села на кровати. Их агентство? Уже? Замечательно!

— А у нас будет табличка? — тут же спросила она.

— Ну, конечно, будет! — улыбнулся Яков. — Какое же сыскное агентство без таблички? Несолидно!

Анна сияла, предвкушая завтрашний день. Как же здорово!

— А ты чего хочешь? — откинулся на спину Штольман, заложив руки за голову.

— Нужно завезти документы на курсы, хочу уже закончить с этим. Заедем в аптеку, я куплю тебе сбор и раствор для растирания. Надо написать маме, пусть пришлёт липового цвета. Здесь мы такого не достанем!

Яков только диву давался. Ведь всерьёз решила его лечить! Попал ты, Штольман, в железные рукавицы! Если Анна Викторовна задумала что-то, то с пути истинного её не собьёшь.

Аня вдруг нагнулась вперёд, перекинула ногу через бёдра Якова и наклонилась над ним.

— А если быть совсем уж откровенной, — сверкая глазами, сказала она, — то вы ужасающим образом на меня влияете, Яков Платонович.

— Это как же? — поинтересовался Штольман, чьи руки сами собой легли на её талию и принялись выписывать какие-то сложные узоры возле пупка.

— А вот каким, — Анна поцеловала его в ухо, отметив для себя, что это ему нравится. — Честно говоря, больше всего мне хочется завтра запереть дверь и калитку и остаться тут с тобой на весь день, не вылезая из этой новенькой постели, пахнущей смолой.

Это целиком и полностью совпадало с намерениями Якова. Он перекатился так, чтобы она оказалась снизу, и принялся убеждать Анну в правильности предложенного времяпрепровождения.

— Яша, — проговорила Аня, когда оказалась в достаточной мере убеждена и смогла от него оторваться. — У нас еще ковер завтра привезут.

Штольман посмотрел на старый ковер около камина.

— Привезут, — согласился он.

— И этого завтра не будет! — продолжала Аня. И тут Яков не выявил противоречия.

— Надо проверить, так ли плох этот! — невинно глядя на него, сказала Анна.

Штольман воззрился на неё в изумлении. И эта женщина что-то говорила о том, что он слишком бодр? Да она просто искрится энергией!

— Ты же говорила, что он жестковат! — прищурившись, сказал он.

— Говорила, — кивнула Аня, — но проверить никогда не мешает!

Это тоже была его фраза. Всего два дня под одной крышей, а уже так…перемешались. Интересно. Это тоже была новая черта. Он попытался вспомнить, перешло ли в его лексикон что-то от неё, но тут ему стало не до этого. Аня, не получив ответа, принялась в нетерпении ёрзать на нём, переключив его мысли на тестирование ковра. Этим они и занялись, всё же подтвердив, что он довольно жёсткий.

Утром всё пошло не по плану, потому что Мари пришла на работу одна и крайне взволнованная. Гудит весь квартал. Сезар Леклерк вчера вечером изнасиловал Полетту Клеман, и его забрала полиция.

Начало ассимиляции

— Мы же не оставим это просто так?

Аня отрывала мелкие кусочки булочки с шоколадом и задумчиво отправляла их в рот. Мари внизу рассказала им всё, что знала, и отправилась разбирать кладовки, которые до этого момента оставались нетронутыми. А Штольман с Анной поднялись наверх и сели за стол, чтобы позавтракать, но аппетит пропал у обоих. Вчерашний разговор, свидетелями которого они стали, характеры Полетты и Сезара, общее представление о которых Яков и его возлюбленная уже получили, говорили им, что всё не так просто, как кажется.

— У меня эта история вызывает большие сомнения, — сказал Яков, думая о том, что его впечатление от Сезара Леклерка, конечно, может быть ошибочным, но пока, по его разумению, то, что он мог изнасиловать Полетту Клеман, было крайне маловероятным.

— Мы же ему поможем, правда? — вновь спросила Аня, с надеждой глядя на Якова. Он улыбнулся. Борец за справедливость Анна Миронова выходит на тропу войны! Знакомый взгляд, от которого он успел отвыкнуть, вновь горел на её лице, напоминая о совсем молоденькой девчушке, которая когда-то чмокнула его в щёку в благодарность за согласие ей помочь.

— У нас есть бумаги от Поля, которые позволяют нам консультировать полицию и вести самостоятельное расследование, — усмехнулся Штольман. — Но не думай, что это будет легко. Здесь мы чужие, и никто не встретит нас с распростёртыми объятиями. Будет трудно.

— Люблю трудности! — немедленно сказала Аня. — Тем более, это правое дело! Сезар явно не делал этого! — возмутилась она.

Яков не смог сдержать улыбку. Она тоже возвращалась. Так же, как и он сам, она теряла ледяной покров, сбрасывала кокон, оставляла за спиной Аню с пустым сердцем, заполняясь заново жаждой жизни.

— Тогда собирайся! — сказал он. — Поедем в местный полицейский участок знакомиться с комиссаром и инспекторами. Потом артель Леклерка-старшего. А дальше увидим.

Анна вдруг вскочила на ноги и обняла его за шею.

— Наше первое дело! — сверкнула она глазами. — Как же я этого хотела!

— Чего именно? — спросил Яков, прижимая её к себе. Она еще была утренняя, с простой причёской и чуть припухшими губами. Поцеловать её хотелось невероятно.

— Быть с тобой вместе, — улыбнулась она. — Делить с тобой расследования. Влезать в авантюры. Защищать невиновных и искоренять зло.

— Звучит довольно пафосно, но очень притягательно! — склонил голову набок Штольман. — Я слишком долго отрицал очевидное. Ты уж прости меня, закоренелого материалиста! Теперь я такой ошибки не совершу. Наш дуэт станет легендарным, вот увидишь!

Аня хихикнула. Легендарным, вы только послушайте! Глаза его смеялись, и сам он был какой-то лёгкий, искрящийся и…счастливый. Сердце её забилось сильнее. Это было правильно.

— Яша, — растерянно сказала она, — я слишком слабый человек. Еще немножко, и я предпочту твои объятия и очередную проверку чего-нибудь, а не борьбу со злом и несправедливостью! Спасай меня! Я не должна поддаваться собственным слабостям! Вели мне одеваться и руки разомкни!

Штольман кивнул, нагнул голову и велел идти одеваться. Минут через десять, которые чуть не закончились тестированием подоконника.

Полицейский участок встретил их гулом. К удивлению Якова, он оказался довольно большим и оживлённым. Полицейские сновали туда-сюда, посетители ждали своей очереди на стульях, а патрульные периодически заводили внутрь подвыпивших гуляк и рыночных воришек. Главным здесь был комиссар Этьен Эжени, который согласился их принять далеко не сразу. Узнав же, что Яков частный детектив, да еще русский, он немедленно проникся к нему неприязнью. Что этот иностранный выскочка от него хочет? Показать, что он умнее их! Вот ещё! Не даст он ему никаких сведений!

Штольман предвидел подобное развитие событий, поэтому достал из внутреннего кармана документы и протянул их комиссару. У того глаза на лоб полезли, когда он увидел подпись и печать префекта на желтоватой бумаге. Кто это? Ещё вчера жизнь господина Эжени была прекрасна и спокойна, а теперь у него на пороге невозмутимый частный сыщик, у которого связи наверху и который явно вознамерился сделать существование полицейского невыносимым.

Лицо бесстрастное, суровое. Взгляд дотошный и въедливый. Бабу свою сюда притащил. Что за манера мешать людям работать? Сидела бы, такая красивая, дома, чем-нибудь полезным бы занималась! Так нет, пришла. Села. Слушает внимательно. На мужа глядит такими глазами, будто он небожитель, а не сомнительный господин средних лет! Надо же! Когда Этьен узнал, что Анна также работает в сыскном агентстве, он несколько минут не мог прийти в себя и сидел, уставившись на странную пару, открыв рот! До чего они дошли! Так скоро женщины будут врачами работать! Вот уж точно — русские! Никакого понимания, что правильно, а что нет!

Скрипя зубами, комиссар сказал, что по делу ему особенно нечего сообщить. Полетта Клеман и её мать пришли в полицейский участок в одиннадцать часов вечера. Девушка рыдала и кричала, что сынок Леклерка её снасильничал полчаса назад, когда она возвращалась домой с работы. Подловил у тёмной подворотни, затащил в неё и сделал своё подлое дело. А всё потому, что девушка она честная и на его намёки не отвечала. Вот он и решил отомстить. Врач подтвердил факт насилия.

Полицейские выехали к дому обвиняемого. Сезара там не оказалось. Он пришёл минут через десять. Обвинения, разумеется, отрицал. Говорит, был у невесты. Все факты сейчас проверяются инспектором Моруа и его подчинёнными. Пока ничего определенного сказать нельзя. Штольман сказал, что они в свою очередь займутся собственным расследованием и как только получат какие-то факты, то сразу поделятся ими со следствием. В этот момент комиссар Эжени впервые подумал, что люди это, в сущности, неплохие. Частники обычно никогда с полицией не сотрудничают, предпочитая лавры забирать себе. Этих, видимо, интересуют не лавры, а справедливость.

Возможно, они и сработаются!

Еще один ребенок

До Леклерков решили идти пешком. Их район был довольно уютным. Всё необходимое находилось в пешей доступности. Участок был в отдалении, но что такое полчаса по хорошей погоде? А погода и впрямь стояла дивная: крупные, влажные хлопья снега медленно спускались с неба и укрывали всё вокруг плотной белой массой. Аня взяла Штольмана за локоть — ей нынче казалось, что она по-другому никогда и не ходила — и с удовольствием принялась смотреть, как котелок Якова перестает быть чёрным. Занятная картина.

Он поймал её взгляд и улыбнулся. Она была сейчас совершеннейшей девчонкой. В глазах танцевали бесенята, и ему казалось, что она сейчас сделает что-то бесшабашное. Засунет снег ему за шиворот, например.

— Аня, — сделав суровое лицо, сказал Штольман. — Ты тоже плохо на меня влияешь! Я перестал быть воспитанным человеком средних лет! Мне как гимназисту хочется поцеловать тебя при всем честном народе и эпатировать окружающих!

Анна подняла брови. Она тоже была совершенно не против, если бы так и произошло.

— Мы будем поражать парижан затонскими нравами? — подыграв ему в тоне, спросила она. Губы Штольмана дёрнулись, но он сдержал улыбку.

— О, да! Куда там столице Франции по сравнению с Затонском! Здешняя полиция еще не знает, какая там насыщенная жизнь! Ты видела выражения лица комиссара, когда он узнал, что ты тоже сотрудник агентства?

— Бедняга! — Аня не выдержала и рассмеялась. Идти с ним по улице и обмениваться шутками оказалось ещё одним удовольствием, о котором она и не подозревала. Кто бы мог подумать, что такой непреклонный и взыскательный сыщик умеет так смешить и веселиться?

— Мне он понравился! — вдруг сказала Анна. — Мне кажется, что он любит своё дело и примет от нас помощь!

— Согласен, — кивнул Штольман. — Неплохой человек, пусть и несколько консервативный!

— Кто-то, Яков Платонович, был еще более консервативен и предубеждён против меня в своё время! — вытянув губы трубочкой, сказала Аня.

— Каюсь! — улыбнулся Яков. — А ты лучше представь, что было бы с господином Эжени, если бы он узнал, что ты не только бравый следователь, а ещё и медиум! Запер бы нас в камере, а после отдал в сумасшедший дом! Да я по сравнению с ним был образцом понимания!

Анна не смотрела на него, и Штольман замолчал, не понимая, что происходит. Сердце кольнуло. Он не хотел, чтобы она грустила. Даже секунду. А лицо у неё было печальное.

— Как там Володя, интересно? — наконец спросила она, наконец поднимая взгляд.

Яков выругался про себя. Упоминание о сумасшедшем доме переключило её мысли на Нину, а от неё — на её сына. Молодец, нашел о чём говорить! Он вдруг опять поразился. Этой женщине хватало сострадания жалеть человека, который сделал столько зла.

Узнав о том, что у Нины есть сын, Анна прониклась к ней еще большим сочувствием. Она не питала иллюзий и не думала, что все свои поступки Нежинская делала ради того, чтобы помочь своему ребенку. Володя не был лишен состояния или положения. Нина легко могла признать его и раньше, если бы желала. Но Анна надеялась, что всё равно, наверное, в дальнем уголке её разума гнездилась мысль о том, что ей нужно выпутаться из того клубка, который она сама и завязала, ради сына.

Штольман же думал, что Нежинская по обыкновению нашла в его лице человека, на которого можно перевести свои проблемы. Сейчас, на трезвую голову, не придавленный отчаянием, близостью смерти и обрушением всех жизненных устоев, Яков думал, что он нашел бы способ помочь Владимиру и без женитьбы. Даже если бы мальчик потерял официальное состояние матери, ничего дурного с ним бы не случилось. Штольман не верил, что Нина не припрятала что-нибудь на чёрный день.

Так он думал сейчас. А тогда он сделал тот выбор, который сделал. Он не жалел об этом. Несчастный мальчик не виновен в том, что его родители оказались такими, какими оказались. Штольман сделал для него всё, что мог: перевел в школу, где ему не будет скучно, разобрался с его финансами и не оставлял участием. Аня тоже прикипела душой к большеглазому тоненькому мальчику, жалея сироту при живой матери. Она слала ему гостинцы и письма. И из Парижа продолжит это делать. Яков сжал зубы. Его выбор был правильным, но он будет платить за него до конца жизни. И не он один.

— С ним всё хорошо, не волнуйся! — прижал он её руку к локтю. — Мы пошлём ему письмо завтра.

Анна улыбнулась и кивнула. Больше по дороге они не говорили, думая каждый о своём. Артель Леклерков встретила их разлитым вокруг напряжением и отсутствием хозяина. Яков отметил, что здесь люди явно относились к Фабрису с уважением, потому что к их желанию его видеть отнеслись настороженно и недоброжелательно. Зачем беспокоить хороших людей, когда у них такое горе? Дура-девка чушь какую-то выдумала, а полиция, не разобравшись как следует, уже взяла парня в оборот. Штольману с трудом удалось убедить мужчин, что они пришли не из праздного любопытства и не с целью навредить их начальнику.

Их провели дальше во двор, где обнаружился уютный аккуратный домик с красной черепицей. Фабрис Леклерк, его жена Тереза и молодая заплаканная девушка сидели в гостиной и явно не были готовы к приёму гостей. Узнав, что Яков и Анна сыщики, которые возьмутся найти доказательства невиновности его сына, плотник не поверил своим ушам, а после, поняв серьёзность их намерений, обрадовался чуть ли не до слёз. Несчастная мать так благодарила Штольмана, что Анне стало безумно её жаль.

Родители рассказали, что вчера Сезар развозил заказы до самого вечера. В половину девятого пришёл домой к невесте — а это и была та самая миловидная заплаканная девушка на диване — и пробыл у неё почти до одиннадцати. Родители её дружны с Леклерками и не препятствовали встречам будущих супругов, пусть и в такой поздний час. Они знали, что ничего дурного Сезар не сделает, поэтому молодые люди сидели у камина допоздна, а хозяева дома в соседней комнате занимались своими делами. Доверие доверием, а приличия никто не отменял.

Полиция была уже у них, показания взяли, сказав однако, что время хоть и не сходится, но рано еще судить о том, что произошло. Девушка могла что-то от нервов напутать, а Фортены, возможно, покрывали жениха дочери. Штольман поднял брови. Однако! Задав несколько уточняющих вопросов, Яков и Анна откланялись, решив, что теперь нужно идти к самой Полетте и узнать всё от неё самой. Выйдя на крыльцо, Аня вдруг схватилась за ладонь Штольмана не в силах сделать вдох. Он прижал её к себе, помогая переждать боль.

— И я мог бы родиться, — прошелестел почти прозрачный дух большеглазого мальчика, стоящего перед дверью и с тоской глядящего на дом. — Да, видно, не судьба!

Он печально вздохнул и исчез.

Ложь

— Что-то мне не хочется туда идти, — поёжившись, сказала Аня, оглядывая довольно вычурный, но запущенный дом Клеманов. Её немного трясло после визита духа. Штольман хмурился, не понимая, к чему привязать посещения призраков и волнуясь за любимую женщину. — Знаю, что это глупо, но я будто стою перед змеиным логовом.

— Отчего же, — сказал Штольман, который знал, что её интуиции стоит доверять, — это не глупо. Это как раз правильно.

Он не знал, что произошло на самом деле, но можно предположить, что если Полетта облыжно обвинила Сезара в изнасиловании, то именно к ползучим представителям женского пола они и идут.

— Идти придётся! — вздохнула Анна. — Тем более, хоть мы и предполагаем оговор, всегда есть вероятность ошибки. Нужно выслушать девушку.

Штольман кивнул, и они постучали. Открыла Симона и, увидев, кто пришёл, немедленно зарыдала, пропуская визитёров в дом. Яков хмурился про себя, помогая Ане снять шубку и снимая своё пальто. Когда женщина открыла дверь, она не выглядела расстроенной или потрясённой. Напротив, она была довольной, в миг сориентировавшись при виде посетителей.

Проведя гостей в большую комнату напротив входа, Симона села за стол рядом с мужем, который был совершенно и безоговорочно пьян. Перед ним стояли две пустых бутылки и еще одна, пустая только наполовину. Вот в его горе Штольман верил.

— Мы пришли, так как узнали о том, что произошло, — сказала Аня, с сочувствием поглядывая на родителей.

— Такое горе! — запричитала Симона, вытирая текущие по щекам слёзы передником. — Девочку мою, умницу, погубил, ирод проклятущий! Проходу ей не давал! Она всегда мне говорила! Поджидал её после работы, приставал!

— Какой кошмар! — покачала головой Аня, которая инстинктивно чувствовала фальшь. Неожиданно ей захотелось сесть ближе к Штольману и то ли почувствовать себя под его защитой, то ли прикрыть от взгляда этой женщины. — А люди говорят, что у него невеста есть!

Женщина мгновенно вспыхнула. Горячая бордовая волна залила всё её лицо, рот приоткрылся, а кулаки сжались. Около своего погружённого в алкогольную дымку мужа она смотрелась безумно злобной.

— Невеста! Да слушайте больше! У нас тут народу только дай языками почесать! Наболтают! Ну, сговорились Леклерки с Фортенами. Лесопилка и артель сговорились, а вовсе не девка с парнем! Да его отец еще и дальше пошёл! Лет тридцать назад ещё это было! При живой жене меня пытался лапать! И сын туда же! Только я-то отбилась тогда, да за Рено вышла. А Полетта…вот что! Да у нас все мужики на улице одним миром мазаны! Так-то!

Штольман внимательно слушал. То, что люди рассказывают под влиянием эмоций, очень важно. Вот и сейчас их кухарка дала ему пищу для размышлений.

— Вы вчера ушли пораньше, — невозмутимо прервал Яков поток яростной брани. — Говорили, что вам нездоровится. Как же так вышло, что ваша дочь столь поздно оказалась на улице?

Симона осеклась на полуслове и уставилась на Штольмана. Этого вопроса она не ожидала. Честно говоря, женщина уже и забыла, что и в самом деле они ушли домой до окончания рабочего дня.

— Я…у меня спину прихватило, а я оставила свою накидку в нашей мастерской! Вот Полетта и пошла, — сказала хозяйка дома.

Штольман поднял бровь. В коттедже не нашлось ни одной шерстяной вещи, чтобы укутать больную спину? Нужно было отправлять дочь на ночь глядя именно за той, что осталась на работе? Любопытно. У него было о чём подумать и в каком направлении действовать.

— Всё понятно, — сказал он, вставая. — Мы очень сожалеем о случившемся. Преступления против целомудрия омерзительны. Мы с женой понимаем, что в сложившихся обстоятельствах вы не сможете выполнять работу в нашем доме. Вам необходимо прийти в себя и помочь Полетте. Мы, разумеется, не оставим вас без поддержки. Завтра я выпишу чек с вашим трехмесячным жалованьем.

Симона вновь открыла рот, смотря на Штольмана. Сказал он всё так, что никакой возможности ему возразить не оставалось — дело решенное! Это совершенно не входило в её планы! Она ведь только-только работу нашла, а тут такое! Этот, конечно, благородный, жалованье — да еще за три месяца, вот дурак! — пообещал, а потом ей что делать? Только если Леклерки отступную заплатят! Не хотят ведь, чтобы сыночек их в тюрьме гнил! И всё равно! Денег-то совсем впритык! Рохля этот — наградил Бог муженьком — так и сидит в своей мастерской и не чешется. Выручки едва на еду хватает! И ей работы не найти было до позавчерашнего дня! Тьфу-ты, пропасть! Не так всё, не так!

Штольман читал по её лицу, как по открытой книге. Любопытно! Очень любопытно! Необходимо срочно выяснить кое-что! Попрощавшись с Симоной и не подающим признаков жизни Рено, Яков и Аня вышли на улицу и направились к мастерской Клеманов.

— Что ты скажешь? — спросила Анна, всё ещё ощущая между лопатками взгляд их бывшей поварихи. Ей было неуютно в их доме, и она была рада, что они оттуда ушли.

— Без сомнения врёт! — сжал ладошку Ани Штольман. — Конечно, с самой Полеттой мы не говорили, возможно, завтра нам это удастся. Но Симона однозначно говорит неправду.

— И что теперь делать? — задумчиво спросила Анна.

Штольман повернулся к ней и улыбнулся, стряхнув снежинку с её ресницы.

— Очень многое, дорогая моя Анна Викторовна! Найти новую кухарку и поговорить с ней, это раз! Найти самого глазастого осведомителя, это два! Поговорить с полицейским доктором про результаты осмотра потерпевшей, это три! У нас очень насыщенный день впереди! — пообещал Штольман.

— Нас ждёт приключение? — спросила Аня, сверкая глазами.

— Несомненно! — подтвердил Яков.

Анна удовлетворённо вздохнула. Нет ничего лучшего, чем приключение со Штольманом!

Ну, кроме разве что проверки мебели в их новом доме!

Засланный казачок

— И с чего начнём? — азартно спросила Аня, стряхивая с плеч Штольмана налипший снег. Он склонил голову набок и понял, что привык к её заботе. За два дня. Все эти домашние и незаметные для неё вещи — в её натуре была забота обо всех окружающих — были для него теми каплями целительной ласки, по которой он истомился за эти годы. Он и не осознавал, как много она делает для него, пока не лишился всего бесповоротно.

Яков потерял её, и первое время сердце болело от потери глобальной. По прошествии месяцев он понял, что его жизнь действительно была пуста без неё. Без перчаток, брошенных на его стол. Без стакана чая, заваренного её рукой. Без её желания помочь. Без умения увидеть за его бесстрастным выражением лица усталость. Эти мелочи складывались в бесконечность. Целая жизнь.

— Мы начнём с осведомителя! — улыбнулся Штольман и, повернувшись к кустам, крикнул:

— Выходи давай! Мы тебя видим!

Аня растерянно заморгала, потому что лично она никого не видела. Секунду спустя кусты зашевелились, и на дороге показался мальчишка лет семи с грязным носом и в куртке на три размера больше, чем нужно.

Яков сунул руку в карман и достал блестящую монетку, на которой немедленно сфокусировался взгляд ребенка.

— Как тебя зовут? — спросил Штольман.

— Антуан, — ответил мальчик, не отрывая глаз от денег.

— Знаешь Полетту Клеман? — подбросил монетку Яков. Голова беспризорника поднялась вверх и снова опустилась, когда медный кругляшок упал в ладонь мужчины.

— Толстую Полли? — уточнил мальчишка. — Конечно! Вон в том доме живёт!

— С кем она гуляет?

— Да много с кем! — пожал плечами Антуан. — Но чаще всего с Франсуа Бареттом, что возле рынка живёт. Он нормальный парень. Почему её терпит, непонятно!

Монетка блеснула в воздухе, мальчишеский кулачок схватил её на лету, и секунду спустя она была надёжно спрятана в кармане дырявой куртки.

— Хочешь ещё две таких? — спросил Штольман.

— Кто ж откажется, — деловито сказал Антуан и уставился на Якова в ожидании приказаний. Он же понимал, что просто так даже такой гладенький господин деньги разбазаривать не будет. Значит, ему нужна услуга. Штольман усмехнулся. Он любил сообразительных детей. Жаль, что на улицах их слишком много. Вот бы им дело найти, чтобы было им чем заняться. А то такая школа жизни хорошему не научит!

— Пойдёшь к рынку и выяснишь, где вчера был Баретт, была ли у него Полетта и что вообще они делали вчера вечером. Придёшь с ответом вон к тому дому на улице Ришард. Понял?

— Чего ж не понять? — пожал плечами мальчишка, принял от Анны мятный леденец, неожиданно обнаружившийся у неё в сумке, улыбнулся до ушей и скрылся в кустах. Аня грустно смотрела ему вслед. На улице было холодно. Где он ночевал, этот брошенный ребенок? Есть ли у него хоть кто-то, кому он не безразличен? Штольман погладил её по голове. Он прекрасно понимал, о чём она думает. Он тоже не мог спокойно смотреть, когда жизнь была неласкова к детям.

— Пошли теперь за новой кухаркой! — сказал Яков, желая её отвлечь. Аня кивнула, но ничего не сказала. До мастерской Клемана они шли молча. Помещение было практически мертво. Двое мужчин работали во дворе, больше никого не было. Видно, без надзора хозяина никто своих обязанностей не выполнял. К облегчению Штольмана, одним из рабочих оказался Кантен Лаберж, которого он и желал здесь найти. Поздоровавшись, Яков объяснил, что они с женой хотели бы пригласить мадам Агнес на место кухарки. В глазах плотника промелькнула радость. Судя по всему, с деньгами у них и правда было нынче напряженно.

— Она сейчас дома! — оживлённо проговорил Кантен. — Сыну нашему с утра нездоровится, вот Агнес от него не отходит. Астма, будь она неладна! Вот уж поганая зараза! Хоть свои лёгкие доставай и ему вставляй! Так мучается, бедняга! Мы тут недалеко живём! До конца улицы, направо, и сразу упрётесь!

— А аптека тут есть? — вдруг невпопад спросила Аня.

Плотник моргнул и махнул рукой вбок.

— Да! Вот тут, через проулок!

Поблагодарив мужчину, Штольман и Анна вышли из мастерской и направились к проулку.

— Нам в аптеку? — спросил Яков.

— Да, — кивнула Анна. — Хочу купить кое-что для мальчика. Зимой приступы сильнее, особенно когда погода меняется. Думаю, что нормальный доктор ребенка не осматривал, вот улучшения и нет. Астму необходимо тщательно контролировать и всегда иметь при себе средства срочной помощи. Поэтому нужно сейчас закупить всё необходимое!

Штольман усмехнулся. Из Ани вышел отличный врач. Она была потрясающая!

Сглаз

Когда мадам Агнес открыла дверь, Анна сразу поняла, что дело туго. Лицо у женщины было бледное до синевы, губы искусаны. На глазах слёз не было, но отчаяние, которое в них плескалось, больно царапнуло по сердцу и Аню, и Штольмана. Хозяйка дома удивилась, увидев, кто пришёл к ней в гости. Она уже хотела свое изумление выразить, но не успела. Симпатичная женщина, которая вчера ей очень понравилась, наклонилась вперёд и, взяв её за руку, сказала:

— Мадам Лаберж, я доктор. Я вижу, что вы как на иголках. Позвольте мне осмотреть вашего сына!

Брови Агнес взлетели вверх. Эта красивая дама — врач? Вот это да! Чего только в жизни не бывает! Неужели и правда поможет? Женщина отошла в сторону, пропуская гостей, а после провела их в дальнюю комнату, где находился её сын. Штольман осмотрелся по дороге, и ему понравилось то, что он увидел. Дом был небольшим, но очень уютным и чистым. Повсюду лежали вязаные половички и плетёные скатерти. Видно, что женщины в семье — рукодельницы.

В спальне стало не до знакомства с интерьером. Яков увидел на подушке бесцветное лицо ребенка, который пытался втолкнуть в лёгкие немного воздуха, и у него вдруг перед глазами всё расплылось. Сейчас было не время поддаваться слабости, поэтому он отогнал от себя свои собственные воспоминания о последнем пребывании в тюремном лазарете, когда к нему и привязался проклятый кашель. Он попал туда в третий раз за два месяца, но так плохо, как тогда, ему не было никогда. Отчего-то сейчас всё это неожиданно вернулось, вызывая тошноту. Штольман сжал зубы и велел себе взять себя в руки. Он не кисейная барышня, чтобы падать в обморок, пусть и от неприятных воспоминаний!

Аня немедленно развила бурную деятельность. Тщательно помыла руки, поздоровалась с ребенком, выяснила, что его зовут Николя, и ласково, но твёрдо велела с кровати встать и сесть на стул, наклонившись вперёд. Померила пульс и, положив ладонь на спину и под солнечное сплетение, принялась учить мальчика, как правильно дышать. Через две минуты Николя почувствовал облегчение, но Анне не нравилось то, что она слышала в его лёгких, поэтому она достала из сумочки купленные лекарства и попросила воды. Через двадцать минут приступ прошёл окончательно. Мальчик, который не спал полночи, немедленно заклевал носом. Его уложили в кровать, и он тотчас же уснул.

Анна прошла за мадам Агнес в гостиную и дала целый список рекомендаций по лечению и предотвращению приступов. Трава дурмана, который нынче очень популярен, имеет очень много побочных эффектов. Необходима вытяжка из эфедры. Растёт на юге, но в аптеках достать можно. Режим дня, отсутствие чрезмерных волнений, хорошее питание и правильное дыхание помогут наладить нормальное течение жизни. Штольман смотрел на Аню, вдруг осознавая, что начав обучение как побег от самой себя и от того, что её окружало, она сделала медицину своим призванием, путём, на котором она сделает много добра людям. Он гордился ей невероятно.

Мадам Агнес не могла теперь отпустить гостей просто так. Ей хотелось плакать и смеяться одновременно. Никогда еще приступ у Николя не проходил так быстро. На его лицо вернулся румянец, и дышал он без хрипов и присвистов. Чудо! Не иначе эта красивая дама с твёрдой хваткой и ласковыми глазами прислана небесами! Мадам Лаберж заварила чаю и усадила Якова и Анну за стол. И тут случилось второе чудо: Штольман сказал, что они пришли предложить ей место поварихи. Вот уж волшебство, что и говорить! За дом как раз следовало вносить следующий платёж. Да Николя на лекарства нужны средства! Да и мать у неё совсем старенькая, почти и не встаёт уже. Не мешало бы её чем-нибудь сладким порадовать!

Словом, Яков и Аня нынче выступали в роли небесных посланников, поэтому когда Штольман объяснил, что они частные сыщики, и попросил рассказать о Симоне и Полетте, то Агнес была готова даже пойти в суд, чтобы побожиться в своих словах. Ну, что сказать про семейство Клеманов. Рено Клеман с самой юности был лентяем и неудачником. Таскался по округе и девок портил. От отца у него лесопилка своя была, так продал её в итоге Леклерку, потому как денежки родительские разбазарил. Пришлось браться за ум и восстанавливать мастерскую, которая к тому моменту тоже пришла в полный упадок.

Управленец из него никудышный, берет кого ни попадя. Нормальные работники у него не задерживаются. Это муж Агнес там остался, потому что ему денег платят чуть больше чем остальным: руки его Рено Клеман ценит и терять не хочет. А остальные? Забулдыги и пьяницы! Вот и вынуждены Полетта и Симона работать, хотя, по идее, их должен муж и отец обеспечивать, даром что ли большой начальник! Денег нет, а они им страсть как нужны!

— Так отчего тогда Полетта сказала, что её мать долго без работы находится? — спросил Штольман, отпивая чай.

— Ха! — махнула рукой женщина. — Её в двух кварталах вокруг на работу не берут! А дальше она сама не хочет идти!

— А почему не берут? — поинтересовалась Аня.

Тут хозяйка дома смутилась и принялась передвигать чашки по столу.

— Я сама не видела, потому не могу подтвердить или опровергнуть слухи. Люди говорят, что она лжёт напропалую. Нечиста на руку. Язык злобный. И самое главное, у неё дурной глаз!

Штольман поднял брови. Что ещё за номер?

— Насчёт всего остального, не знаю, но глаз — это точно! — поджав губы, кивнула Агнес, видя, что Яков скептически воспринял её слова. — Лет пятнадцать назад поссорились они с Терезой Леклерк. Да, да! С матерью Сезара! Уж не помню, из-за чего ссора вышла! Так вот, посмотрела Симона на Терезу и говорит: «Попомнишь ты мои слова!» Я сама тому свидетелем была. И на следующий день Тереза-то на ровном месте поскользнулась и ногу сломала! Да это еще и не самое страшное! Беременная она была, так от падения ребеночка скинула! Вот где горе! Вот такой глаз у Симоны Клеман! Раз посмотрела — и всё!

Глядя на расстроенное лицо Анны, Штольман думал, что дело это, оказывается, гораздо глубже, чем он предполагал. Распутать его будет нелегко!

Новый след

Мадам Агнес сказала, что выйдет на работу завтра с утра. Она хорошо знала Мари, поэтому была рада, что и она служит в особняке Штольманов. Яков помог Ане надеть её шубку, поправил её палантин, вызвав у хозяйки дома внутреннюю улыбку — её новые работодатели явно друг друга любят, вон мадам в ответ провела рукой по воротнику мужа, убирая капли от растаявшего в тепле снега — и вышли на улицу. Кухарка некоторое время смотрела на них из окна, пока они не скрылись из вида, а потом пошла проведать сына и мать. Она чувствовала, что ей будет хорошо в доме этих людей. Они не обговаривали её жалованье, Агнес была готова у них и за гроши работать, но что-то ей подсказывало, что и с этим всё сладится. Жизнь налаживалась!

На улице снег успокоился, но поднялся ветер, и было неуютно. Аня поёжилась и сильнее прижалась к Штольману. Он встал так, чтобы загородить её от порывов воздуха и, поправив непокорную прядь, выскочившую из-под палантина, сказал:

— Предлагаю пойти к мадам Бувэ. Выпьем горячего шоколада. Уже время обеда. Ты проголодалась?

Аня, с трепетом наблюдавшая за его заботой, поймала его ладонь, замершую у её щеки, прижалась к ней и принялась его рассматривать. Она вообще любила изучать его лицо. Ни у одного человека она не находила столько мельчайших оттенков эмоций, меняющихся за долю секунды.

Поцеловав его в ладонь, Анна поймала его взгляд и ответила:

— Я проголодалась! Но честно говоря, я бы лучше вернулась домой и забралась бы с тобой под одеяло. Тем более, надёжность кровати больше сомнений не вызывает!

Штольман замер. Холод снаружи сменился горячечным бегом крови внутри. Аня, увидев, что её слова не оставили его равнодушным, сама ответила на его реакцию. Яков с каким-то потаённым ликованием смотрел, как расширяются её зрачки, розовеют щёки и пульсирует тонкая жилка на виске. Сам он, вероятно, выглядел так же, но осознание того, что и она так ему отзывается, рождало внутри совсем уж упоительные мысли. Так и зазнаться недолго, Штольман! Возомнишь себя невесть кем!

Анины глаза вдруг сделались лукавыми, в них мелькнул и погас какой-то жаркий уголёк, и Штольману померещилось, что там — за невероятной голубизны радужкой — столпилась группа маленьких бесенят, подталкивающих друг друга локтями. Привидится же! Аня вдруг перехватила его ладонь, второй рукой забралась холодными пальчиками под его рукав, потянула перчатку вверх и прижалась горячими — ему, ей-Богу, показалось, что это просто раскалённое железо — губами к его запястью.

Жест, в общем-то, далёкий от совсем уж эротического, но дыхание перехватило, а кровь обрадованно запела и шарахнула во все стороны от того, что то, что разум воображал столько лет, наконец вполне себе реально. И петь можно горячо и радостно, зная, что ничего подавлять не нужно, а всё будет правильно и хорошо! Штольман вдруг почувствовал себя пьяным. Тело, получив свободу, решило, что ну её, всю эту сдержанность! Тут вот она рядом, губы отнимать не спешит, дыханием щекочет волоски на запястье, а тонкими пальчиками поглаживает тыльную сторону ладони. Ощущение было такое, будто он на голодный желудок выпил залпом бокал шампанского.

Аня с сожалением, так ему показалось, губы отняла, вернула рукав на место и потянулась наверх. Яков обнял её и притиснул к себе так, что её ножки в меховых сапожках оказались оторванными от земли. Мелькнула мысль о том, что хорошо, что на улице никого нет! Интересную бы они репутацию приобрели у соседей! Потом он подумал, что на соседей ему плевать. Яков хотел уже её поцеловать, но Анна голову повернула, и его губы лишь скользнули по щеке.

— Мы не можем идти домой! — её горячее дыхание опалило ухо, послав и без того бушующую кровь разносить мурашки по телу. — Там Мари. И она сразу обо всём догадается!

Штольман при таком раскладе был готов услать горничную за…ну, к примеру, подснежниками — это чтобы точно им на всё хватило времени — на север города. Что это за несправедливость, когда ты не можешь в собственном новом доме с собственной недавно купленной кроватью остаться с собственной любимой женщиной тогда, когда тебе хочется? Непорядок!

Сзади раздался смех, кто-то собирался повернуть к ним из-за угла. Аня вздохнула и, горячо поцеловав Якова в скулу, отстранилась и соскользнула вниз, с усилием заставив Штольмана разжать объятия.

— Пойдём пить шоколад! — не без сожаления сказала она. — Хоть так подсластим себе жизнь!

Якову, который старался привести себя в божеский вид и взять дыхание под контроль, вдруг стало смешно. У неё был такой разочарованный вид, что его прямо-таки подмывало наплевать на присутствие в доме Мари.

— Пойдём! — усмехнулся Штольман, кладя её ладонь на свой локоть. Он чувствовал себя…молодым, как бы странно это не звучало. Зима, а он целуется с любимой женщиной прямо на улице, мечтает, как они останутся вечером наедине, а внутри — лёгкость, отсутствие забот и что-то тёплое, поселившееся там, казалось, навсегда. Он так не ощущал себя очень давно. Рядом с ней всё было по-другому. За два дня жизнь переменилась разительно и бесповоротно.

Булочная Бувэ встретила их сногсшибательными ароматами свежей выпечки и кофе, которые французы были готовы пить в любое время дня и ночи. Аня немедленно почувствовала, что голодна как волк. Штольман тут же это исправил двумя большими порциями горячего шоколада, пирогом со сливочным сыром и сахарным, почти выставочным мильфёем. Анне следовало поправиться после болезни, много сил ушло на восстановление, да и тут у них…хм, активности хватает. Расправившись с пирогом и уже не с таким пылом перейдя к пирожному, Аня наклонилась к Якову.

— Яша! — начала она. — Госпожа Бувэ сказала, что живёт здесь с рождения. Я думаю, что призрак ребенка, который пришёл к нам у дома Леклерков, это их нерождённый сын. Ну, тот, про которого говорила мадам Агнес.

Лицо её погрустнело, но она отринула все эмоции и продолжила:

— Давай спросим у неё, возможно, она узнает тех мужчину и мальчика, которые приходили первыми.

Яков внимательно смотрел на неё. Почему, интересно, он так упорствовал, когда они только познакомились? Ведь не в пример легче искать преступника, когда есть такая поддержка. Удивительная она! Никогда не будет обыкновенной.

Владелица пекарни, услышав описание визитёров с того света - разумеется, Аня выбрала благовидный предлог, чтобы задать свой вопрос — спросила:

— А у мальчика на руке пальца не хватало?

— Да! Так и есть! — ответила Анна, порывшись в памяти.

— Так это Клеман-старший с сыном! — всплеснула руками мадам Бувэ. — Печальная история, очень печальная!

Оглядевшись и не обнаружив ничего, что требовало бы её внимания, женщина подсела за столик к своим русским посетителям и сказала:

— Я вам её расскажу! Очень грустно всё это! Очень!

Факты

— У старого Клемана было двое сыновей, — говорила мадам Бувэ, разливая чай, который она принесла за столик Ани и Штольмана. — Люк и Рено. Не в пример младшенькому Люк умел управляться с деньгами и отлично продолжал дело отца. Тот перед смертью решил разделить наследство, поэтому лесопилка ушла Рено, а сама мастерская — Люку. Он к тому моменту был уже женат. Жена у него была просто замечательная. Только здоровьем была слаба. Болела часто и подолгу. Но сына родить смогла. Замечательный мальчишечка вышел. Флорантен его звали.

Женщина поправила салфетки на столике, собираясь с мыслями. Аня замерла, предчувствуя, что история выйдет в самом деле печальная.

— Старший Клеман следил за мастерской, она процветала, несмотря на то, что лесопилка пришла в упадок, потому что Рено только и делал, что за девками носился, да в кабак захаживал. Так бы, наверно, всё и кончилось, если бы его Симона к рукам не прибрала. Долго она в невестах ходила, уж за двадцать пять ей перевалило! А тут младший Клеман её замуж взял! От чего, неизвестно, они даже и не гуляли вместе!

Мадам Бувэ даже подалась вперёд, так она недоумевала. В глазах её плескалось неуёмное любопытство.

— Потом заболела Люси, это жена Люка. Болела почти полгода, потом умерла. Тут всё пошло по наклонной. Старший Клеман забросил мастерскую, стал заниматься только сыном, отчего-то решив, что и он уйдёт, как и мать! Так и случилось! Через месяц умер Флорантен. Но не от болезни! С лестницы упал. Такой ужас! Мы все были потрясены! Я еще совсем молоденькая тогда была, мне лет семнадцать было. Мальчик был очень добрый, всегда со мной здоровался, как я в пекарню шла. Она от моих родителей мне досталась! Я сама неделю плакала! Не дело это, когда дети уходят раньше, чем родители! Тем более такие маленькие!

Слёзы выступили у владелицы пекарни на глазах, и стало ясно, что она и в самом деле переживает, а не говорит это для красного словца. Аня немедленно взяла женщину за руку. Ей тоже невыносимо жаль было мальчика, который прожил на земле всего шесть лет.

— Если уж мы, соседи, так убивались, то что сказать про отца! Словом, не выдержал Люк. Его нашли повешенным в своей комнате через три дня после похорон. В том доме, что за мастерской!

Лицо женщины вдруг скривилось от отвращения.

— А Рено туда въехал — тело остыть не успело! Десять дней не прошло, а там Симона уже навела шороху. Всё выкинула, переделала. Рено взялся за ум и принялся заведовать мастерской — лесопилку-то за долги пришлось отдать! Дело у него не пошло, так и идёт вот уж двадцать с лишним лет! Вот такая история!

Штольман откинулся на спинку стула, наблюдая, как женщина собирает чашки на поднос и идёт обратно к прилавку. Вот значит как! Два — или же три, смотря как посмотреть — мертвых человека, и снова связь с Симоной Клеман. Яков не слишком верил в совпадения, полностью, однако, их вероятность не исключая, но тут уж больно всё подозрительно. Нужно копнуть глубже! Нужно, но ему этого совсем не хотелось. Он чувствовал, что ему не понравится то, что он найдёт в глубине. Поблагодарив мадам Бувэ за чудный обед, они с Аней вышли на улицу и направились на угол улицы, где можно было поймать экипаж. Теперь следовало выяснить все подробности у доктора.

— Ты думаешь, что все эти смерти произошли не просто так? — спросила Аня, сжимая ладонь Штольмана через толстую перчатку.

— Пока рано судить, — уклончиво ответил Яков. — Нужно больше материалов. Но слишком много разных фактов сходится в одной точке. И сдаётся мне, что вместо одного дела мы получили еще несколько.

Аня взглянула на Штольмана, увидела сурово сжатые зубы и поняла, что он зол на то, что даже тут, в их новой жизни, им приходится сталкиваться с грязью человеческой души. Она сжала его пальцы, и он улыбнулся, посмотрев на неё.

До доктора добрались за двадцать минут. Он, увидев документы, недоверчиво смерил странную парочку взглядом и достал бумаги по освидетельствованию девицы Клеман. Да, никаких сомнений не было — девушку взяли силой. На теле множественные синяки, следы пальцев на запястьях, повреждения интимных мест. Штольман задумался. Значит, насилие всё же имело место быть. Это не голословный оговор. Ну что же, это тоже нужно принять во внимание.

Анна и Штольман поехали домой. У порога их ждал Антуан, который любовно оглядывал огромный бутерброд с маслом, посыпанный сахаром, примериваясь с какой стороны от него откусить. Личико его, хоть и чумазое, выражало полное довольство жизнью.

— Наконец-то вы пришли! — воскликнул мальчик, когда увидел хозяев дома, подходивших к крыльцу. — Я тут вас давно жду! Ваша горничная меня не пустила внутрь, здесь велела ждать! Но хлеб вынесла! Красота просто!

Аня немедленно решила, что даст ему с собой большущий свёрток с едой.

— Ты всё разузнал про Баретта? — спросил Штольман ребенка.

— Ага! — кивнул Антуан и откусил здоровенный кусок бутерброда, зажмурившись от удовольствия. — Пьёт со вчерашнего дня, не просыхая! Братва говорит, что как только он узнал, что Полетту снасильничали, так и запил. Понятное дело! Она у него весь вечер провела, а после домой одна пошла, он её не провожал. Вот и пьёт, горе заливает.

— Так она с ним вечер провела? — переспросил Яков.

— Да, — мальчик улыбался и жевал одновременно. — Кривой Анри сказал, что они не виделись неделю, так что сразу заперлись у Франсуа. Сами понимаете, им не до разговоров было! Они на пороге появились около десяти только! Вот как стосковались!

Аня покраснела. Мальчик говорил об этом совершенно беззастенчиво, будто для него это было делом привычным и ничего не значащим. Да так, наверно, и было. Он вырос на улице, где отношения между полами не представляли для детей никакой тайны.

Штольман поблагодарил Антуана и кинул ему три монетки. Мальчик, поймав их на лету, благодарно улыбнулся и собрался убежать, но Аня его остановила.

— У тебя есть где переночевать? — спросила она. — На улице холодно!

— Не печальтесь, мадам! — ответил мальчик. — У меня дом есть! Семеро нас у мамки, вот и зарабатываем, как можем! Но ночевать приходим исправно!

— Давай я хоть еды тебе дам! — улыбнулась тогда Аня, с облегчением думая о том, что у этого ребенка есть кто-то, кто за ним присматривает, пусть и таким образом.

— Вот за это спасибо, мадам! — подтянул штаны Антуан. — От еды не откажусь!

Через пятнадцать минут он выходил за ворота, таща огромную корзину со снедью и пыхтя от усилий: Анна не поскупилась на угощение. Вечером у его семьи будет настоящий пир, мальчик видел, что служанка их положила под салфетку даже кусок окорока.

А Аня и Штольман были рады. Они узнали сегодня много полезных подробностей, помогли Антуану, нашли новую кухарку, попробовали вкуснейшего шоколада, отпустили Мари домой и остались наконец одни. Теперь можно было расслабиться!

С чистого листа

— Всё-таки здорово, что прогресс не стоит на месте, — блаженно сказала Аня, вытирая капельки пота со лба. — Вот раньше, воды на огне нагрей, наверх перетаскай, потом обратно сливай! И остывает быстро! То ли дело сейчас!

Вернувшись домой, Штольман и Анна выяснили, что оба продрогли — ну, хорошо, продрогла она, а Яков, который не мерз без шарфа и тёплого пальто и в минус тридцать, согласился с ней за компанию — и решили, что пора опробовать новую ванну. Опробовать в прямом смысле этого слова, а не как вчера.

Они расставили по углам свечи, потому что газовый рожок освещал помещение совсем плохо. Теперь повсюду трепетали тёплые золотистые язычки пламени, и света хватало. Ванна еще вчера показалась Ане вычурной и отчасти неприличной, поэтому, когда она настроила воду и насыпала мыльных хлопьев, то вдруг покраснела. Мысли у неё появились совсем не о согревании, а скорее о вторичном…опробовании этого предмета интерьера. Потом мысли перешли на голого Штольмана в мыльной воде, и проверка мебели однозначно вышла на первый план.

И вот теперь они сидели в этой огромной ванне друг напротив друга — они отлично там поместились и даже место еще осталось — периодически подливая горячей воды, когда становилось холодно. Штольман чувствовал себя невесомым. Ванна была роскошью. Квартира его от полицейского ведомства могла похвастаться душевыми в конце коридора, а про четыре года до этого он предпочитал не думать.

— Да, — сказал он, приподнимая голову с бортика и приоткрывая один глаз. Аня напротив была великолепна. Кожа от водяного жара пылала, заколотые на макушке волосы кучерявились со страшной силой, а сама она была расслабленная и очень домашняя. — Ты права.

Капелька пота скользнула по его виску и, задержавшись у подбородка, нырнула в ямку между ключицами. Аня сглотнула. Невозможно ведь за два дня превратиться из приличной женщины в женщину, постоянно желающую…

— Тебе не слишком горячо? — спросила она, желая прервать поток мыслей, учащающих её пульс.

Штольман, который, затаив дыхание, смотрел, как она на него реагирует, подумал, что, пожалуй, горячо и даже очень, но спрашивала она не об этом.

— Я мёрз в камере. Постоянно, — сказал он неожиданно и испугался. Он не собирался говорить ничего подобного и вообще не понимал, от чего он это вспомнил и озвучил. Вот что значит перестать держать оборону и отогреться возле человека, который не воспользуется твоей слабостью против тебя. Аня заморгала, пытаясь отогнать от себя образ Якова в тюрьме и справиться с затопившей её жалостью и обещая себе, что всю оставшуюся жизнь ему будет тепло. Она об этом позаботится.

— Прости, я не хотел об этом…сейчас, — пожал плечами Штольман, всё еще чувствуя себя неловко. Он и так был голым, а после таких признаний — и вовсе стал обнажённым. Но удивительно — с ней это не ощущалось болезненно. Напротив, будто от сердца отвалилась одна из железных пластин, которая до этого надёжно держала всё внутри, но причиняла страдания своими заклёпками. Теперь пластина исчезла, освобождая кровоточащее сердце, избавляя от искусственной боли и выпуская боль настоящую.

Аня подалась вперёд и села в воде. Верхняя часть её тела оказалась над поверхностью, но она вдруг потеряла стеснительность. Не это было важно сейчас. Напротив, когда обнажать друг перед другом души, как не в момент обнажённости телесной?

— Я не хочу, чтобы мы думали о том, что можно или нельзя сказать о чём-то тогда, когда хочется. Так мы никогда не подберем для некоторых мыслей нужного момента. Ведь столько всего тяжелого, жестокого и мучительного произошло! Когда об этом говорить? А говорить надо! — она взмахнула рукой, отвергая намерение Якова оставить всё как есть. — Иначе всё внутри искорёжится.

Штольман потянулся вперёд, и она в миг оказалась — переплыла, не иначе, ванна и впрямь оказалась огромной — в его объятиях. Её ноги обвили его талию, попка устроилась на бёдрах, а руки прижали его голову к её плечу.

— Не хочу, чтобы тебе было больно, — невнятно проговорил Яков, проводя пальцами по её позвоночнику. Она была горячая, мокрая, трепещущая и живая в его объятиях. Он любил её невероятно.

— А я — чтобы тебе было холодно! — ответила Аня, беря его лицо в ладони.

Штольман потянулся к её губам, и она горячо ответила. Её пальцы проследили за капелькой пота, которая просто не давала ей покоя. Висок, тонкая кожа за ухом — он застонал, не разрывая поцелуя, надо запомнить, что это ему особенно нравится — гулко пульсирующая жила на шее, ключица. Он поймал её руку, потому что она скользнула к соску, а это пока было слишком. И так кровь рвалась в забег по венам, туманя сознание. Мечтал ли он когда-либо обнимать её, сходя с ума от желания, её близости и ощущения счастья? Да, много раз. Думал ли он, что это случится на самом деле? Нет. Но надеялся. Иногда мечты становятся реальностью.

А Аня плавилась под его руками. Это было забытое ощущение. С той самой декабрьской ночи. Она думала, что за эти два дня ей стало наконец довольно, что она восполнила все годы снов, мечтаний и грёз наяву. Аня чувствовала себя такой наполненной, получив его в конце концов целиком, поэтому смела надеяться, что её желание немного утихнет. Получилось наоборот: чем больше она узнавала его, чем больше он проникал ей под кожу, вплавлялся внутрь и становился близким, тем сильнее ей хотелось снова услышать, как он дышит, увидеть, как он прикрывает глаза и стискивает зубы, почувствовать, как он движется. Наваждение какое-то!

Его губы на её соске. Его руки на её ягодицах. Её губы на его виске. Её руки на напряжённых мышцах его живота. Лихорадка обладания, которая не даёт остановиться, гонит вперёд, заставляет крепче сжимать руки и целовать жарче.

Пришло время остаться друг перед другом обнажёнными, искренними, не скрывающими ничего. Чистыми телом и душой. Чистыми мыслями.

Разговоры у камина

— Ну, вот! Теперь твой кашель точно скоро пройдёт! — приговаривала Аня, натирая спину Штольмана настойкой, которую она купила в аптеке.

После ванны она заставила его стать у камина и принялась намазывать его какой-то спиртовой гадостью — по ощущениям Якова — активно разгоняя кровь. Штольман был рад, что успел прихватить с собой полотенце и повязать его вокруг бёдер. Аня в ипостаси доктора была сосредоточена и не обращала на его наготу никакого внимания. А вот он сам очень даже активно реагировал на прикосновения её рук. И ведь только что…вышли из ванной. Он не ожидал такого от собственного тела. Ну что же, следовало дожить до сорока с небольшим, чтобы узнать о самом себе что-то новое.

Закончив со спиной, Аня вновь взяла бутылочку из тёмного стекла и встала перед Яковом. Она не успела налить растирку на ладонь. Каждый раз, когда она видела его без рубашки и не хотела его потрогать при этом — ха-ха, вспомни, когда это было! — она замирала, глядя на созвездия шрамов на его торсе. Вот и сейчас она вновь рассматривала отметины, которыми наградила его неласковая к нему жизнь. Под левой ключицей — след от выстрела Разумовского. Укус горечи и разочарования, который обернулся и для него, и для неё новой жизнью.

Тонкая полоска на левом бицепсе. Анна не знала, откуда она у Штольмана, но хотела узнать. Яков не любил делиться подробностями, особенно такого плана, но она сможет его разговорить. Рваная кривая, перечёркивающая рёбра справа. Она вспомнила свой сон, тогда, в декабре, и поняла, откуда он взялся. По своему медицинскому опыту Аня могла сказать, что заживают такие ранения долго и плохо. Края расходятся, и каждое движение приносит боль. Будто ему и без того её было мало.

Россыпь разнокалиберных точек, полосок и звёздочек слева на животе. Их не было тогда, она точно помнила. Они появились за те пять лет, пока он отсутствовал. Как и те, которые на лопатке справа. Аня не хотела сейчас об этом думать. Не могла. Вдруг её взгляд остановился на небольшом выпуклом шраме от пули чуть выше печени. Кровь отхлынула от лица, ей показалось, что воздуха не хватает. Штольман вскинул руки и поддержал её.

— Аня, ты что? — взволнованно спросил он, вглядываясь в её побелевшее лицо.

Она дотронулась до шрама слегка дрожащими пальцами. Яков вздрогнул. Он понял, о чём она думает.

— Я ничего не могла сделать, — проговорила Аня, не дав Штольману возможности что-то сказать. — Я тогда была такая…мёртвая, что мама наплевала на всё и, поняв, что пустырником не обойдёшься, вливала в меня лауданум каждый день. Мне было всё равно, кто я и где, что происходит вокруг. Я вставала, ходила, даже ела, кажется, но что именно тогда было, я сказать не могу. Это после я всё осознала и…ужаснулась. Но было уже поздно. Всё…произошло уже.

— Прости меня, — в очередной раз сказал Штольман. Ему, видно, придётся извиняться долго, возможно, и всей жизни не хватит, чтобы дать ей равновесие, уверенность и восстановить доверие между ними. Маловерие, его собственные страхи и зыбкая почва под ногами привели к тому, что Анна оказалась глубоко раненой и несчастной. — Я должен был сразу тебе рассказать обо всём. Я просто не ожи…

На его губы опустились тонкие пальцы, резко пахнущие чем-то сосново-смоляным.

— Я знаю! — улыбнулась Аня. — Я просто хотела, чтобы и ты знал, что я не остановила всё это безумие, не от того, что желала тебе смерти, а от того, что была мертва сама.

Он кивнул, не зная, что сказать. «Привет от супруги» дался им очень тяжело. Головокружительный кульбит с ног на голову, землетрясение, гром в раю — вот, что представляли собой слова доктора Ланге. Аня решительно улыбнулась, стряхивая затонские горести и возвращаясь к парижским будням. Она налила полную ладонь растирки и принялась интенсивно водить рукой по груди Якова. Закончив, Анна заставила его надеть тёплый халат и сесть у камина.

— Я пахну, как вся аптека разом, — недовольно сказал Штольман, принюхиваясь.

— Ничего подобного, — отрицательно покачала головой Аня и наклонилась, чтобы точно проверить. — Я люблю такой запах. Ты как мой шкафчик с лекарствами!

— Всю жизнь мечтал пахнуть, как больничная мебель, — съязвил Яков, принимая из рук Анны чашку чая с лимоном. Она решила, что добивать его сразу лёгочным сбором не будет и введёт его постепенно. Она уже написала матери и попросила выслать липовый цвет, а пока придётся довольствоваться малым, больно уж пациент попался привередливый.

Аня села рядом. Ей вдруг показалось, что они так сидят не второй раз в жизни, а много-много дней подряд. Камин потрескивал прогорающими поленьями, было тепло и тихо. Яков пил чай, думая о том, что Затонск и Петербург всё больше размываются, становясь действительно прошлым. Теперь на передний план выходил Париж, который стал их настоящим и будущим. Не всегда безоблачным, если вспомнить о деле. Мысли перестали расслабленно летать в голове, а побежали быстрее, стремясь распределить по полочкам то, что удалось узнать сегодня. Штольман не хотел этого, желая оставить неприятное на утро. Сейчас было слишком хорошо и покойно.

Его мечтам на этот раз не суждено было сбыться. Аня вдруг дёрнулась в кресле, расплескав чай на новый ковёр. Это могло значить только одно — у них посетитель с того света.

— Кто там, Анечка? — ласковое имя вылетело беспрепятственно, будто он всю жизнь называл Анну Викторовну Миронову так по-родному. Она улыбнулась. К Яше оно подходило идеально.

— Женщина, очень симпатичная. И в углу еще один мужчина, — ответила она.

Дух женщины подлетел ближе и сказал:

— Всё повторяется. Я не одна, нас много. Всё из-за нелюбви. Запомни! Из-за нелюбви внутри и снаружи.

Мужчина прошелестел издали:

— Я не любил её. Не мог. И не хотел. За то и поплатился. И я не один такой.

Призраки исчезли. Аня задумчиво смотрела на то место, где они испарились.

Всё было из-за нелюбви. И это было печально.

Контракт

— Из-за нелюбви, — задумчиво проговорил Штольман, глядя в потолок. Слова духа не давали ему покоя. — Это что же получается, есть в нашем районе такой человек, который напрямую или косвенно стал причиной смерти стольких людей? И столько лет он таким образом бесчинствует, что до сих пор никто и не догадался, что это он? Хитро, однако!

— Если подумать, то не хитро, а жутко, — Аня повернулась и вместо прижатой к его боку спины, Яков почувствовал её щеку на своей груди. Женщина принюхалась и улыбнулась, а Штольман подавил желание закатить глаза. Он свыкся с тем, что пахнет как набор лекарств, но то, что ей это нравится — это уж слишком.

— Жутко, — согласился он, убирая одну руку из-под головы, и притянул её ближе. Получив возможность обнимать её в любой момент, Яков этой самой возможностью пользовался напропалую. Тонкое запястье легло на его живот, а щиколотка — на колено. Забавно. И никакого дискомфорта. Будто он всю жизнь засыпал с женщинами, переплетясь с ними телом и душой. Ах да, и предварительно намазав на себя содержимое аптечного шкафчика! Ну, что он говорил. Она опять его нюхает! И жмурится довольно, будто это не скипидар, перемешанный с сосновым бором, а лучший аромат от парижских производителей духов! Ну, что за женщина!

— Надо бы еще поговорить с родителями Сезара и его невестой, — сказал Штольман. — Хочу составить временную прямую с точностью до десяти минут. И с Бареттом завтра нужно встретиться. Глядишь, немного просохнет до утра. Я бы, конечно, не хотел, чтобы ты к нему ездила! Но ты, разумеется, не согласишься!

— Конечно, не соглашусь, — кивнула Аня. — У нас все расследования теперь на двоих, поэтому — только вместе!

— Пьющий два дня без передышки рабочий — зрелище еще то! — поморщился Яков.

— Поду-у-умаешь, фунт изюма! — протянула Аня. — Я однажды с Александром Францевичем промывала желудки бригаде кровельщиков, которые упились дешевой бражкой! Вот это, я тебе скажу, то еще зрелище!

Яков скривился и посмотрел на Анну. Выглядела она чуть ли не довольной.

— Ты так об этом говоришь, будто тебе это нравится! — сказал он.

— Нет, не нравится! — пожала плечами Аня. — Это я к тому, что профессия врача избавляет от иллюзий и учит жизни побольше многих! Поэтому не нужно меня оберегать!

Штольман вдруг обнял её ногами и руками перекатился на неё сверху. В одну секунду она вся засветилась, довольно улыбнулась и подняла бровь в ожидании его дальнейших действий. Он улыбнулся в ответ.

— Не могу, — поцеловав её в кончик носа, сказал Яков.

— Что не можешь? — спросила Аня, которая отвлеклась на тонкие пружинки мышц на его пояснице.

— Не могу перестать тебя оберегать! — пожал плечами Штольман. — Это как дышать, постоянная функция!

Анна внимательно посмотрела на него. Сколько раз она видела, что он в самом деле не находит себе места, когда она влезала в опасное мероприятие. Ему приходилось тратить дополнительные силы, думая, как обезопасить её и дело при этом раскрыть. У них тогда были совершенно другие отношения, но ведь могла она немного придержать коней и не лезть из огня да в полымя? Могла! Могла найти способ убедить его, а не кидаться с шашкой наголо на битву со злом? Могла! Вот сейчас и пришло время учиться работать вместе так, чтобы им было хорошо обоим.

— Давай так, — сказала Анна, высвободив руки из его горячих объятий. — Я тебе обещаю, что буду всегда рядом, что не полезу никуда одна и что буду тебя слушаться! А ты мне пообещаешь, что не будешь отстранять меня от каких-то аспектов дела, которые кажутся тебе неподходящими, будешь прислушиваться к моим доводам и считать меня полноправным партнером.

Штольман смотрел на неё, довольно улыбаясь. Виктор Иванович мог бы гордиться контрактом, составленным с такой выгодой для обеих сторон.

— Чудесный план! — сказал он. — Целиком и полностью его поддерживаю!

Аня просияла. Всё складывалось как нельзя лучше.

— Нужно теперь наши обещания закрепить! — решительно сказала она. Всё-таки, когда Штольман слишком долго лежал рядом вот так, думать о чём-то другом получалось...не получалось!

— Это каким образом? — поинтересовался Яков.

Аня обхватила его ногами, обняла руками за шею и поцеловала в уголок рта. Ах, вот каким образом! Тут у него тоже никаких возражений не имелось.

Утром пришли мадам Агнес и Мари. Мари занялась вторым этажом. Поверхностная уборка была хороша для первых дней, а теперь следовало сделать всё как положено. Кухарка поблагодарила Аню еще раз, потому что Николя проснулся бодрым и на дыхание не жаловался. Лёгочную гимнастику они теперь будут делать обязательно. Сейчас мальчик с её матерью. Анна вдруг заинтересованно спросила:

— А ваша мать тоже из этих мест?

— Да, — ответила мадам Агнес. — Всю жизнь на соседней улице прожила.

— Мы бы хотели тогда с ней поговорить, — попросила Аня. — Нам бы очень пригодилось то, что она может сказать о соседях!

Штольман улыбнулся позади неё. Молодец! Подумала о свидетеле, который видел за столько лет гораздо больше, чем её дочь. И судить о многом она будет по-другому в силу возраста и опыта. Немедленно захотелось Аню поцеловать, но он сдержался. Успеется еще!

— Тогда давайте я вас после работы и отведу! — предложила мадам Агнес.

— Это было бы замечательно! — кивнул Яков. — Мы вернёмся к пяти. Вчера, кстати сказать, мы не обговорили ваше жалованье.

Штольман решил финансовый вопрос, Аня покорила мадам Агнес чётким пониманием того, что она хотела от её работы, а после её хозяева уехали на встречу с Бареттом. Кухарка же некоторое время приходила в себя. Возможно, теперь и у Николя есть шанс получить профессию, а не просто мешки на рынке таскать. Столько ей еще никогда не платили.

Слабость

Франсуа Баретт обнаружился у себя дома в совершенно непотребном состоянии. Мать его, открывшая дверь, сказала, что он такой с тех пор, как узнал, что Полетту изнасиловали. Пьёт не переставая. Она уж боится, что он и вовсе помрёт.

— И что по этой непотребной девке убиваться? — яростно тёрла женщина пятно на тарелке полотенцем. — У неё в каждом доме на улице по такому оболтусу. И ведь ходит за ней как телок на веревочке! И смотрит ей в рот как дурной. Верит всему! Тьфу! И ведь что ни попросит она, всё делает! Не удивлюсь, что и убить может! Вот какую власть над ним взяла!

Женщина остервенело принялась натирать песком медную кастрюлю, а Штольман крепко задумался. Мелькала у него одна мысль, которая прямо сейчас получила подтверждение. Надо бы Баретта допросить, но по завываниям, перемежающимся слезами, которые он слышал из дальней комнаты, было понятно, что, как Коробейников когда-то выразился, он «мама выговорить не в состоянии». Аня перехватила его взгляд и решительно поднялась с места.

— Мадам Баретт, — сказала она, беря перчатки, — мы сейчас в аптеку, вернёмся минут через пятнадцать. Мы сделаем так, чтобы ваш сын пришёл в норму. Это будет неприятно, но действенно.

Женщина растерянно моргала, но кивнула, уж больно уверенно выглядела эта красивая дама.

— От вас мне нужен крепкий кофе, жирный бульон… У вас душ есть? — спросила Аня, остановившись.

— Да, — растерянно сказала хозяйка дома. — Франсуа рукастый, все по дому делает. Вот, установил.

— Вот и отлично! — натянула перчатки Аня. — Мы скоро будем.

Вернулись они быстро. Штольман решительно воспротивился тому, чтобы она делала хоть что-то одна. Если Анна собирается иметь дело с последствиями залитого по самую макушку алкоголем тела, то и он это сделает. Контракт они вчера заключили, если она помнит. Аня помнила, но сказала, что он сам на это подписался. Она достала марганцовку из сумочки и принялась разводить её водой.

Час спустя дрожащий от многократного холодного душа, чистый изнутри — слава марганцовке — и снаружи — слава прогрессу и водопроводу — выпивший пол кофейника крепкого кофе Франсуа Баретт был готов к разговору. Штольман, с отвращением поглядывая на мужчину, вытирал руки полотенцем. Ему хотелось в их горячую ванну. Смыть с себя сегодняшний день просто необходимо.

— Вот был я следователем, — ворчливо проговорил Яков, — и жилось мне не в пример легче, чем частным сыщиком. Такими вещами заниматься мне не приходилось. Сунул подобного молодчика в холодную и горя не знаешь! А тут возись с ним, в чувство его приводи!

Аня хмыкнула. Штольман сделал все, как надо, но его склонность к порядку и чистоте не могла не вступить в конфронтацию с Бареттом, который довел себя и своё жилище до такого состояния. Нужно будет ему сделать снова ванну вечером. По нему прямо-таки видно, что он об этом мечтает. Франсуа поставил на стол пустую чашку из-под кофе и трясущейся рукой вытер со лба стекающие капли. Он был одновременно благодарен этим странным людям, которые вывели его из состояния планомерного самоуничтожения, и отчаянно ненавидел их за это же. Он предпочёл бы не думать. И не чувствовать.

— Вы хотели со мной поговорить, — сказал он и не узнал собственного голоса. Будто ворона каркала. Нет, надо заканчивать с выпивкой.

— Да, — ответил Штольман, положив полотенце на стол и придирчиво осматривая свой сюртук. Он потерял всякое желание разговаривать с этим парнем мягко. — Мы знаем, что Полетта Клеман провела с вами весь вечер в тот день, когда она подала заявление об изнасиловании. Нам также известно, что она ушла от вас буквально за несколько минут до того, как это самое насилие было произведено. Так вот, не хотите ли вы сказать что-либо следствию до тех пор, пока оно не выдвинет собственные обвинения.

— Обвинения? — переспросил Франсуа. Соображал он пока тяжело, ему казалось, что внутрь насыпали песка, и теперь он пересыпается из одного угла головы в другой.

— Именно, — кивнул Яков, нашёл-таки изъян в своём внешнем виде и, поморщившись, достал носовой платок.

Баретт внезапно затрясся так, что зубы стали стучать о зубы. Штольман перестал вытирать манжету и пристально посмотрел на мужчину. Слабоват. И в отношение женщин и, в принципе, по жизни. Ему, однако, это только на руку.

— Это не я, — удалось, хоть и с трудом, выговорить Франсуа. — Она так сказала сделать. Не знал я, что так выйдет! Не знал, для чего она попросила!

— Она попросила вас быть грубее, чем обычно? — тут же перехватил инициативу Штольман. Мать Баретта ахнула и прижала руки к лицу, неверяще смотря на сына. Вот змеюка подколодная! Куда Франсуа впутала! Аня только вскинула взгляд на Якова и принялась наблюдать за Бареттом. Как же это всё было мерзко!

Мужчина искоса посмотрел на мать, но был вынужден продолжать, потому что этот худой мужик со странным взглядом не давал ему возможности молчать. И как только узнал?

— Она сказала… — Франсуа встретился с голубыми глазами дамы, которая так невозмутимо заставила его прийти в себя, и покраснел. Отведя взгляд, он продолжил: — Она сказала, чтобы я сделал ей больно. Я…не хотел. Зачем это? Я никогда бы… Но она попросила. И я так и сделал.

Аня смотрела вниз. Она переоценила свою готовность к откровениям такого толка. Ей было стыдно смотреть на этого человека, который не смог сказать «нет» женщине, которая имела над ним странную власть. Это было неприятное чувство. Она была уверена, что даже если бы ей взбрело в голову какое-нибудь безумие, Штольман не стал бы идти у неё на поводу, если бы считал, что это дурно, как бы он её ни любил. Поэтому ей было неловко смотреть на откровенную слабость, когда она знала о том, как выглядит сила.

— Завтра с утра вы пойдёте в участок и скажете то же, что мне сейчас, — резко сказал Штольман, не дав Франсуа никакого выбора. — Я предупрежу комиссара. Невиновный в тюрьме по ложному обвинению. Это необходимо исправить!

Он помог Ане одеться. Взял трость и шляпу.

— И не заставляйте меня искать вас, — обернулся он на пороге. — Завтра в восемь утра жду вас в участке.

Пропустив Аню вперёд, Яков захлопнул за ними дверь, оставив мать и сына Бареттов смотреть, как дребезжит ключ в замке.

Ниточка в прошлое

— Ты как? — спросил Штольман, когда они сели в экипаж, чтобы добраться до комиссара Эжени. Его сегодня поразило, с каким потрясающим спокойствием Аня справилась со всеми манипуляциями, совершенно не обращая внимания на состояние…хм, пациента. Она и в самом деле стала врачом, то есть стремилась облегчить самочувствие человека невзирая на то, что привело его в это самое положение. Она была удивительной еще и в этом. Её умение не судить людей перешло в профессию. Это был еще один повод ей гордиться.

— Более-менее, — пожала плечами Аня. — Я просто не ожидала…такого. Знаешь, от них обеих у меня было какое-то странное ощущение. Холодок по коже. Но я не думала, что всё настолько неприятно. Ведь не могла же она не знать, что Сезара за изнасилование посадят! И всё равно сделала! И так натурально сделала! Просчитала ведь! А ты сразу понял?

Яков стащил перчатки и принялся греть пальчики Анны, нервно сжимающие и разжимающие ручку сумочки. Всё-таки не стоит ей лезть во всю эту грязь. Она ведь чистая. Во всех смыслах этого слова. И как бы ни храбрилась, тяжело ей сталкиваться с подобными сторонами жизни. Надо бы придумать, как найти лазейку в заключённом контракте. Незачем ей вязнуть в человеческой скверне. Для этого есть он.

— Время не сходилось, — тонкие пальцы дрогнули, отогреваясь в его тёплой ладони. Яков не удержался и поцеловал её руку. Аня улыбнулась и погладила его по щеке. Вернулось ощущение радости, потерянное за время общения с Бареттом. — И у Франсуа Полетта провела весь вечер. Кроме того, не произвёл Сезар впечатление человека, способного на изнасилование. Это не аргумент, конечно, но наша бывшая горничная сама шла ему в руки, если бы он был склонен её заполучить, то проблем бы не возникло. По крайней мере, не с её стороны.

Аня кивнула. Ей больше не хотелось говорить. Она села ближе к Якову и, подняв голову, прижалась к его щеке. Он замер на секунду, а потом понял, что и ему это было необходимо.

— Я соскучилась по тебе, — прошептала она и сжала пальцы на его плечах.

Это была странная фраза, учитывая, что они не разлучались всё это время, но Штольман понимал, что она имеет в виду. Он тоже хотел за надёжные стены их маленького особнячка, где нет змееподобной Полетты и слабовольного Франсуа, а есть только она, горящие дрова в камине, чай и тишина.

— И я, — просто сказал он. — И я.

Полицейский участок встретил их недоверием, гневом, отрицанием, но в итоге — принятием. Этьен Эжени был вынужден признать, что обвинения, выдвинутые против Сезара Леклерка, легко опровергнуть. Его ребята тоже неплохо поработали, но у Штольмана был свидетель, который полностью перевернул картину дела. Вздорная баба решила навести поклёп на мужика, который не пожелал признать её красоту и отверг её. Такое сплошь и рядом! Тут только всё дошло до официального обвинения, а не просто до какой-нибудь каверзы, как обычно бывает.

Комиссар был откровенно рад. К тем материалам, которые нарыли его ребята, добавятся показания от свидетеля этих странных русских, и дело будет закрыто. Парня можно будет выпустить завтра на свободу, а что он сделает с мнимой изнасилованной, Этьен поразмыслит на досуге. Интересные люди поселились у них под боком. Господину Эжени казалось, что пользы от них будет больше, чем вреда. И если они продолжат так же рьяно браться за дела, то у него хлопот явно поуменьшится.

Яков и Анна решили пройтись до дома Леклерков. Снег перестал идти, мороза не было, и гулять было одно удовольствие. Улицы гудели выкриками мальчишек, продающих газеты, ржанием лошадей и стуком колёс по мостовой. Аня чувствовала руку Штольмана, и ей было хорошо. По дороге они наткнулись на Антуана, который задумчиво смотрел на крендель в витрине булочной. Увидев Якова и Анну, мальчик оживился и сказал, что нашёл одного парня, который видел, что Полетта дошла до дома целой и невредимой. Он мелкий, вот его и не заметили.

Яков сказал, что завтра в восемь утра он ждёт их у полицейского участка. За это каждому будет по монете. Мальчик просиял, тем более, что Аня купила ему ту самую булочку, на которую он глазел. А Штольман, смотря вслед ребенку, подумал, что неплохо бы создать из подобных ребят отряд, который будет дополнительными глазами и ушами в таких делах. Да и им поддержка, всё же! Возможность заработать. Найти бы какого-нибудь надёжного парнишку, который смог бы этим заниматься! Мысль пока промелькнула, но не оформилась. Тем более, не было у него пока никого подходящего!

Дома у Леклерков им устроили настоящий пир, когда узнали, с какими новостями пришли их гости. Родители Сезара не пожелали слушать никаких отговорок и усадили Якова и Аню за стол, желая накормить обедом.

— Вот ведь какая дрянь! — кипятилась Тереза, ставя около Якова тарелку с нарезанным хлебом. — Простите меня, но других слов найти не могу! Вся в матушку! Вся! Та мне всю молодость жизнь портила, а эта бестия — моему сыну! Вот ведь гадина!

— Вы с её матерью были врагами? — поинтересовался Штольман, зацепившись за эту фразу.

— Да не то слово! — взмахнула руками женщина. — Она хотела за Фабриса выйти! Да она ему не нужна была. Больно любвеобильная! Она и после пыталась к нему привязаться, да он почти с лестницы её спустил. Сказала она мне тогда, что я попомню это. Так и вышло! Да уж другая это история! Да и в прошлом давно!

Тереза погрустнела, раскладывая салфетки. Аня, которая знала, чем закончилось пожелание Симоны, жалела её невероятно. Потеря ребёнка для женщины — страшное горе, пусть и произошедшее двадцать с лишним лет назад.

Очевидец

Анна и Яков медленно шли домой. Они просидели у Леклерков два часа, потому что пришла невеста Сезара и тоже внесла свою лепту в благодарственные речи двум сыщикам, которые так неожиданно и совершенно бескорыстно решили им помочь. Близилось пять часов вечера. Темнело. На улицах уже зажгли фонари. Идти рядом со Штольманом было приятно. Было видно, что он погружен в себя и о чём-то глубоко задумался. Аня знала, что в такие моменты лучше мысль его не сбивать, поэтому просто шла, наслаждаясь тихим зимним вечером.

— Знаешь, это всё-таки мне совершенно не нравится, — неожиданно сказал Яков.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Анна.

— Жертвы, если они на самом деле жертвы, слишком разные, — пояснил Штольман. Аня поняла, что он размышлял теперь о духах, которые к ним приходили за это время. — Что значит: они умерли из-за нелюбви? И ребенок тоже? Я пока могу представить только половину картины, и меня это нервирует.

Анна вдруг улыбнулась. Раздражённый Яков нравился ей особенно. Он сердился, когда что-то в его голове не складывалось. В такие моменты ей очень хотелось его поцеловать.

Штольман перестал заниматься самоедством, посмотрел на Анну и не поверил своим глазам.

— Аня, — он посмотрел по сторонам. По счастью, никого вблизи не наблюдалось. — Если ты продолжишь смотреть на меня так на людях, то у нас с тобой тут будет не просто репутация странных иностранцев, которые творят чёрт знает что, а еще и иностранцев, которые нарушают общественный порядок и прилюдно попирают мораль.

Яков закончил и немедленно подумал, что зря он это сказал.

Уже знакомые ему бесенята подняли голову и заинтересованно смотрели на него из Аниных глаз. Ему показалось, что её так и подмывает сделать что-то такое, чтобы проверить на деле его слова и заслужить подобную репутацию. Вот ведь неугомонная женщина! И когда она успела превратиться из человека, краснеющего при виде кровати, в человека, смотрящего на него вот так? Память услужливо подкинула сцену вечером после бала, когда она одними глазами заставила его тогда совершить длительную ночную прогулку, а после еще полночи пялиться в потолок, отгоняя совершенно не приличествующие его возрасту видения. Н-да, Яков Платонович, изумительная вам досталась женщина! Какое счастье, что теперь изучать узоры на потолке им не придётся!

Аня сжалилась над ним и, повернувшись, взяла под руку.

— Пойдём, — сказала она, улыбаясь. — Мадам Агнес уже заждалась.

Штольману пришлось прятать улыбку. Очень уж довольной его на неё реакцией она выглядела. «Ну и ладно, — вдруг решил Штольман. — Пусть немножко поважничает». Ведь она и в самом деле именно так на него действовала.

Мари встретила их в прихожей и сказала, что принесли пакет из полиции. Пока Яков открывал конверт, Аня осмотрелась и увидела, что дом едва ли не сверкает. Девушка явно работала не за страх, а за совесть.

— Это последние документы от Поля, — сказал Яков, пробежав бумаги глазами. — Лицензия получена, можно открывать агентство.

— И вешать табличку! — немедленно сказала Анна.

Штольман посмотрел на неё с насмешливым удовольствием.

— Далась тебе эта табличка! — склонив голову набок, сказал он.

— Конечно, далась! — запальчиво сказала Аня. — Наша табличка, на которой будет написано название нашего агентства! Это как вывеска «Новая жизнь!».

Ах, вот оно как! Тогда, конечно, табличка приобретает в таком случае сакраментальное значение. Нужно завтра обязательно её заказать. Вместе с оснащением дома электричеством. Ему хотелось больше света, чем от газовых рожков. Штольман не удержался и легко поцеловал Анну, потому что она выглядела по-детски обиженной и готовой отстаивать интересы новенькой блестящей вывески, которая оказалась так важна. Мари немедленно покраснела и отвела взгляд. Она видела, что её хозяева относятся друг к другу с любовью. И это её радовало, потому что на прошлом месте её работодатель проявлял к ней совершенно недвусмысленный интерес. Здесь интерес цвёл пышным цветом только в отношении красивой мадам.

Мадам Агнес тоже вышла в прихожую и доложила, что она разобралась с ледником, кладовыми и полками. До погреба пока не дошли руки. Она составила список того, что, по её мнению, следовало докупить, и оставила его на столе. Ужин готов и стоит у печки, закутанный в полотенце, чтобы не остыл. А она готова отвести их к матери, если их намерения не изменились. Всё оставалось в силе, поэтому повариха быстро оделась, и они все вместе отправились к ней домой.

Их встретил там Николя, который сегодня был человеческого розового цвета. Он бодро отрапортовал, что дышал, как учила мадам Штольман, приступа у него не было, и всё хорошо. Мадам Агнес была рада и еще раз горячо поблагодарила Аню за помощь. Когда гости разделись, кухарка провела их в самую дальнюю маленькую комнатку, в которой на кровати лежала сухонькая старушка в чепце. У неё было сморщенное крохотное, как показалось Якову, личико, на котором, впрочем, вполне живо горели выцветшие от времени глаза.

— Ты, что ли, докторица, которая Николя на ноги поставила? — спросила женщина, и Штольман поразился твёрдости её голоса. Да, эта старушка явно в своём уме и твёрдой памяти, пусть и слаба телом. Интересно, сколько ей лет?

— Я, — призналась Аня, вдруг заробев от прямого взгляда женщины.

Лицо её вдруг смягчилось, а в глазах появилась теплота. Она поблагодарила Анну, сказав, что она сделала правильный выбор и из неё вышел чудесный доктор. Узнав же, зачем гости пришли именно к ней, старая Альма покивала головой.

— Ну что же, хоть через столько лет, а всё ж кончик у верёвочки вышел. Что знаю, расскажу. Да только рассказ выйдет длинный. Вы присаживайтесь. А ты, Агнес, что стоишь? Сделай людям чаю!

Аня вдруг улыбнулась. Матери, они матери и есть. Что в тридцать лет, что в девяносто! Штольман тоже усмехнулся про себя. Эта женщина ему положительно нравилась!

Леди Макбет парижского разлива

— Когда Симона и её мать приехали сюда, то сразу стало понятно, что они здесь чужие, — начала Альма, когда Агнес вручила гостям по большой чашке чаю, а её саму поудобнее устроила на подушках. — Чужаки, они и есть чужаки!

Аня вдруг поёжилась и перехватила чашку покрепче. Они со Штольманом тоже здесь чужие. И если здешние жители так говорят о людях, которые сюда приехали сорок лет назад, то что ждать в отношении них, которые и трёх дней здесь не живут.

Она посмотрела на Якова. Бессознательный жест. Желание получить защиту и уверение, что всё будет хорошо. Взглянула и разозлилась на себя. Что она как маленькая будет искать у него поддержку и тепло, всякий раз, как ей будет неуютно? Встретившись со Штольманом взглядом, Аня вдруг успокоилась. Он видел, как она себя чувствует, и не воспринял это как глупость. Он отставил свой чай в сторону и без всякого стеснения передвинул свой стул ближе к ней, чуть улыбнувшись. Анне сразу стало легче.

Альма прекрасно видела все эти переглядывания и жесты. Она с видимым удовольствием за этим наблюдала. Давненько она не видела пару, которая понимала бы друг друга с полувзгляда. Ей нравились эти люди, которые помогли её внуку и дали её дочери работу. Ведь она была не дура и понимала, что трат много, а денег не хватает. И теперь пожилой даме было очень приятно видеть, что они оказались не просто хорошими людьми, но и счастливыми супругами.

— А ты не бойся, милая! — сказала вдруг Альма. — Вы уж свои здесь!

Аня открыла рот и с удивлением посмотрела на старушку. Штольман тоже заинтересованно слушал, ему было любопытно, что она скажет.

— Да, да! — кивнула мать мадам Агнес. — Симона с матерью как приехали, так стали на нас свысока смотреть. Что вы! Птицы не их полёта. Симоне тогда лет пятнадцать было, а уже нос драла. И мамаша у неё такая же была. И то ей не так, и сё не по норову. Отдельно жила, ни с кем близкого знакомства не завела. А вы уже со всеми перезнакомились. Проблемы решаете, не чураетесь и за стол сесть, хоть дочь моя служит у вас. Как же вас чужими-то считать! Свои вы!

Штольман усмехнулся. Да, что и говорить, оставаться в стороне ни он, ни Аня не умели. Вот уже и тут с головой влезли в дело, хотя и трёх дней не прошло. Анна повеселела. Если такая пожилая дама об этом говорит, то и в самом деле будет всё хорошо. Яков тоже смотрел на неё с искорками во взгляде. Не будет она печалиться.

— Ну, вернёмся к рассказу, — поджала губы старушка. — Приехали эти двое, стали нос воротить. К тому моменту, как Симона вошла в возраст невесты, не было ни одного парня в нашем районе, который бы решил на ней жениться.

Сначала её это веселило. Когда прошло два года, и ей исполнилось двадцать, она уже не была так добродушна. Все попытки устроить свою жизнь оканчивались ничем. Она стала так стервозна, что даже те, кто не знал её раньше, теперь бежали от неё сверкая пятками. Еще два года прошло, и тут ей стало уж не до шуток. Симона решила, что пора брать быка за рога и стала действовать гораздо решительнее. Она просто стала тащить всех кавалеров в постель, да и там они не задерживались. Видно, нрав её не могли скрасить даже плотские радости.

Старушка усмехнулась, потому что заметила легкий румянец на щеках Анны.

— А потом, я думаю, у неё началось помешательство, — посерьёзнела Альма. — Потому что даже потерявшая всякую надежду женщина не будет пытаться залезть в штаны к каждому встречному-поперечному. Женатый, свободный, старый или молодой имел риск оказаться атакованным этой любвеобильной особой. Я долго на свете живу. И ни разу мне не встречался мужик, который бы не испугался такого напора. Её отвергали, избегали. От неё бегали, как от чумы.

Тут старушка сделала паузу. Покачав головой, она продолжила:

— И тут мысли её изменились. Я даже помню этот момент. Как раз Леклерки в этом участвовали. Симона по обыкновению попыталась и Фабриса в постель затащить. Он тоже отказал. Ему-то что. У него жена-красавица, сын, а тут такая…краля. А Симона тогда решила, что виноваты во всем другие женщины, а вовсе не она сама. Это из-за них её никто не любит. Вот тут-то взвыли уже наши соседки. Не стало им житья от неё. Слухи распускала, каверзы мелкие делала, чего только не было.

Штольман внимательно слушал. В голове начинал складываться вполне чёткий образ.

— Чуть она успокоилась, когда вышла за Рено своего, — продолжала мать мадам Агнес. — Тоже история непонятная. Не встречались даже, она и не смотрела на него, что для неё странно, а вот-те раз! Чуть потише стала Симона! Да всё это только внешне.

— Что вы имеете в виду? — тут же спросил Яков, который ждал этого момента. Альма была прекрасным рассказчиком, поэтому подвела их к той мысли, которую и хотела озвучить.

— Все знают про Симонин дурной глаз, — серьёзно сказала старушка. — Только хочу я вам сказать, что глаз этот вполне себе точно бьёт по тому, кто кажется ей неудобным или враждебным. Я двадцать лет наблюдаю за всем этим. Очень неожиданно с её пути уходили люди, которые ей мешали.

— Уходили? — прищурился Штольман.

— Да, — улыбнулась Альма, потому что Яков прекрасно её понял. — Случайно оступались и ломали ноги, падали с лестницы, сгорали от лихорадки, собирали неправильные грибы, хотя до этого вполне себе в них разбирались.

Штольман откинулся на спинку стула. Вот оно как! Двадцать с лишним лет Симона Клеман отправляет на тот свет людей, которые, как ей казалось, были причиной её несчастий! Вот так история!

Без последствий

Выйдя из дома мадам Агнес, Штольман и Анна обнаружили, что на улице зима взяла власть в свои руки и устроила настоящую метель, щедро плеская горсти снега в лицо любому, кто осмелится выйти за порог. Яков пока не мог привыкнуть к такой частой смене погоды. Аня засмеялась и поправила свой палантин, на который уже налип плотный слой снега. Штольман, прищурившись, тоже улыбнулся. Он, вероятно, походил на снеговика.

— В полицию идти уже поздно, — сказал Яков. — Придётся завтра рано утром ехать в отделение и разговаривать с комиссаром.

— Ты думаешь, это так срочно? — заволновалась вдруг Аня, подходя к нему ближе. Снег мешал видеть и слышать.

— Посуди сама, — Штольман огляделся и увлёк Анну за угол, где сходились две каменные ограды соседских домов. Сверху образовался навес из ветвей дерева, и можно было вполне себе прилично разговаривать, не борясь со стихией. — Мы знаем теперь, что Симона много лет подряд избавляется от людей, которых считает виноватыми в её жизненных неудачах. При этом она обижена на судьбу, полагает, что ей не повезло ни в личной жизни, ни в финансовой. Я не знаю, кто был инициатором идеи с Сезаром, но, думаю, без её влияния на Полетту не обошлось. Как ты думаешь, как отреагирует эта женщина на известие о том, что мы приложили руку ко всей этой истории? Я не хочу опасаться за твою жизнь. Нужно сразу расставить все точки над «и».

Аня встревоженно вглядывалась в лицо Штольмана, которое было освещено только неясным светом фонаря, оставшегося за оградой. Интересно, он замечает, что вновь ставит её на первое место? Он ведь даже не подумал о возможности того, что Симона может и его выбрать мишенью. А если и подумал, то не озвучил. Опять он печется о её безопасности! И если когда-то это её раздражало, то теперь эти слова отдавались внутри теплом. Возможно, это от того, что в прошлом эта глупая безопасность отдаляла её от него, а сейчас всё наоборот. Анне нравилось быть под его защитой. Это действительно было для Якова как дышать — неотъемлемая часть его натуры.

— А я не хочу думать, что она может навредить тебе, — мягко сказала Аня. — Не только я оказалась в поле зрения.

Штольман склонил голову набок. Глаза её по обыкновению говорили гораздо больше, чем губы. Что-то болезненное толкнулось в грудь. Никто не относился к нему так. Никто не старался защитить его. Не думал о его нуждах перед тем, как подумать о своих. Странное ощущение. Оно пришло к нему еще тогда, семь лет назад, когда он сказал ей, что все переменилось, что его больше не может что-либо волновать после того, что он тогда узнал.

И это было правдой. Он узнал, что есть женщина, которая может, не задумываясь, идти вместо него на встречу с филёром, выдержать атаку Увакова, быть с ним на одной стороне до самого конца и не обращать внимания на то, что о нём говорят другие. Он впустил её в свой круг, хотя нет, не так — она ворвалась к нему в душу, сердце и разум, по обыкновению не спросясь. Он подверг её опасности, так вышло. Но это ощущение — что ты не один, что есть кто-то, кто безусловно прикрывает тебе спину — было совершенно новым и переворачивающим всё с ног на голову.

Нина тоже пыталась говорить высокие слова о том, что она беспокоится о нём, что она делает всё, чтобы его обезопасить. Но именно она была инициатором этих игр. Она сначала сделала всё, чтобы Яков увяз в этой политической махине, после играла в шпионские игры, изворачиваясь и пытаясь перетянуть его на свою сторону. Нежинская всю свою жизнь всё делала ради себя. Ну, разве что еще ради Володи. Аня никогда бы не стала использовать другого человека ради достижения своих целей. Она была…иной.

Ни один из них не собирался прерывать молчание. Оно связывало их всё крепче, и момент стал совсем уж напряжённый, потому что Аня видела по глазам Штольмана, что внутри него бушует что-то болезненное и неприятное. «Надо его спасать», — решила Анна. Она не хотела, чтобы такие горькие мысли мучили его здесь. Их было предостаточно в Затонске.

— Поэтому советую тебе не начинать собирать грибы, коль уж ты не делал этого раньше, — легко выговорила она. — А то — мало ли что!

Яков вынырнул из пучины своих размышлений и растерянно посмотрел на неё, пытаясь сообразить, о каких грибах идёт речь. Глаза её лучились мягким светом, губы слегка улыбались, рука нежно поглаживала его ладонь. Штольман всё понял и с благодарностью пожал её пальцы. Да. Не стоит сейчас нырять в прошлое. Оно осталось там.

— Нет, — покачал он головой и, положив её руку на свой локоть, медленно пошёл вместе с ней к дому. — Не буду. Тем более, не сезон. Я, конечно, не лесник, но идти за грибами зимой даже я не решусь.

Аня засмеялась, представив Штольмана с корзинкой, шагающего по заснеженной лесной чаще. Он сурово посмотрел на неё, пряча однако улыбку.

— Вам смешно, Анна Викторовна? — приподнял брови Яков.

— Конечно, Яков Платонович, — вторила она ему. — У вас же нет другой одежды! Вот я и вообразила вас в ваших начищенных туфлях, котелке и с тростью с серебряным набалдашником, разгребающего сугробы в поисках подосиновика, например.

Яков против воли улыбнулся, но тут же взял себя в руки и еще суровее посмотрел на сияющую Аню. Ну что за женщина! Тут же смягчился. Поразительная женщина. Его.

— Анечка! — голубые глаза посмотрели на него с каким-то новым выражением. Ни Анна Викторовна, ни даже Аня так на него не смотрели. — Пойдём домой! Там всё обсудим, поговорим и подумаем, как нам сделать так, чтобы эта история закончилась без последствий для всех.

— И выпьем чаю! — тут же сказала Аня, которая успела озябнуть.

— И выпьем чаю, — согласился Штольман.

Не интересно

Дом был рад их видеть. Казалось, он по ним соскучился, поэтому газовый рожок в прихожей светил чуть ярче, чем обычно, а комнаты были теплее, чем даже с утра. Это было странное ощущение. Штольман подумал, что он жил во многих местах, где-то дольше, где-то меньше, но чтобы вот так — за три дня почувствовать себя именно дома, такое было впервые. На Аню нашло игривое настроение, поэтому она забрала у Якова трость, стряхнула с него снег и, улыбаясь, сняла с него шляпу. Это вдруг сменило тональность, напомнив обоим момент в гостинице, когда она помогла ему избавиться от его импровизированной маскировки.

«Интересно, — думал Штольман, — целоваться пять минут кряду в прихожей, не сняв даже промокшую от снега одежду, это нормально для умудрённого опытом человека чуть за сорок?» Что-то ему подсказывало, что нет, а потом его перестало это волновать, потому Аня переступила ногами и потянула его на банкетку под вешалкой. Несколько минут подряд Яков активно радовался тому, что у них нет постоянной прислуги, которая сейчас пришла бы их встретить, а потом он понял, что пора что-то думать, потому что Анна, недовольно что-то пробормотав, раздражённо отшвырнула намокший палантин и принялась расстёгивать его пальто.

Идти она явно никуда не собиралась, поэтому Штольман поймал её пальцы и сказал:

— Анечка, пойдём наверх!

Она недовольно покачала головой.

— Долго! — пробормотала она и продолжила расстёгивать пуговицы.

Пока Штольман в полном потрясении смотрел на неё, открыв рот, Аня успела снять с него пальто и приступить к сюртуку. Вот это да! Три дня — и на месте барышни Мироновой, которая краснела от его взглядов, женщина, которая ничтоже сумняшеся раздевает его почти на пороге дома! Что же будет дальше? Штольман очень — на самом деле очень — хотел это узнать.

Резко втянув воздух, потому что Анна была отличной ученицей и научилась прекрасно справляться с мужским гардеробом за рекордно короткое время и уже успела забраться холодными пальцами ему за расстёгнутый ворот рубашки под жилет, Штольман всё же руки её перехватил и попытался воззвать к голосу разума, хотя странные морозные стрелы расходились от места касания её ладоней по всему телу и призывали разум отринуть:

— Ну, не здесь же, на банкетке в прихожей!

Аня подняла на него взгляд, дыхание перехватило, мысли помахали рукой и сказали, что вернутся позже: места в голове им всё равно сейчас не осталось. Если бы она хоть раз посмотрела на него так в Затонске, его хваленая выдержка полетела бы ко всем чертям. Нельзя женщине так смотреть! Это…противозаконно!

— Банкетка наверху тебя не смутила, — голос низкий, цепляющий своей хрипотцой. Её тембр как поцелуй — поднимает волоски на предплечьях и гонит быстрее кровь. — Чем эта хуже?

Яков вдруг вернулся в их первую ночь здесь. Да, банкетка стала промежуточным пунктом между спальней и маленькой комнатой рядом. И, да, она нисколько их не смутила, скорее, наоборот. Пока он предавался воспоминаниям, Аня лишила его жилета и уже тащила рубашку с его плеч. Запонка отлетела куда-то вбок и поскакала по паркетному полу, но Анна решила, что не будет обращать на неё внимание, потому что кому нужна запонка, пусть и золотая, когда тут Штольман почти без одежды.

Яков наконец вернулся с банкетки на втором этаже обратно в прихожую, обнаружил, что Аня всё ещё в шубе, а он только в брюках, поразился этому факту и решительно стал исправлять положение. Анина верхняя одежда отправилась на вешалку, а пуговицы платья — просто замечательно, что лиф расстёгивался спереди — подставили под его взгляд и губы кружево нижней сорочки. Она решила доконать его окончательно, потому что вдруг выгнулась, запустила пальцы ему в волосы и специально погладила тонкую кожу за ухом, проверяя реакцию, которую отметила еще вчера. Так и есть — судорожный вздох и крепче прижавшие её руки. Это и в самом деле ему нравится особенно.

Дальнейшие эксперименты Штольман пресек, потому что дело и впрямь двигалось к банкетке, а он же не дикарь всё-таки. Он поцеловал Аню, думая о том, что до второго этажа еще уйма всего — лестница, и коридор, и дверь. Жизнь — несправедлива. Аня вдруг вздохнула и прервала поцелуй. Выглядела она очень сердитой. Обернувшись к арке, ведущей в гостиную она спросила:

— Что вы хотите?

Что? Опять дух? Прямо сейчас? Нет, нужно и правда повесить табличку: приёмные часы такие-то! Что за безобразие?

— Кто там? — спросил Яков, чувствуя себя некомфортно, стоя полуголым даже пусть и перед духом.

— Мать Симоны, — поджав губы, сказала Аня. Она раздражённо смотрела вперёд, постукивая носком ботинка по полу.

Штольман поднял брови. Что ей здесь надо?

— Всё? — сурово поинтересовалась Анна. — Хорошо!

Повернувшись к Штольману, она поднялась на цыпочки и потянулась к его губам.

— Что она хотела? — спросил Яков, пытаясь не отвлекаться.

— Говорит, что мы пожалеем, что она нас со свету сживёт и всё в таком духе. Мне не интересно, я не стала с ней беседовать!

Она поцеловала его в уголок рта, а Штольман уставился на неё так, будто в первый раз её видит. Ей-Богу, если бы она сказала, что к ним пришла группа пришельцев с другой планеты, он был бы поражён меньше.

— Тебе не интересно, что говорит призрак? — изумлённо переспросил он. Такого быть не могло!

— Абсолютно! — сказала Аня. — Не тогда, когда я обнаружила, что у тебя есть место, которое так на тебя действует! Теперь мне срочно нужно всё проверить!

— Проверить? — растерянно пробормотал Штольман, которого Анна тащила вверх по лестнице. Такого он от неё не ожидал.

— И перепроверить! — решительно сказала Аня, не переставая идти.

Яков впервые подумал, что любознательная натура его любимой женщины еще не раз проявит себя в их совместной жизни с очень интересного ракурса.

По душам

— Зачем мы вообще купили кровать? — спросила Аня Штольмана. — Мы всё равно её не используем.

Штольман потянул на себя плед и посмотрел на Анну, которая скептически осматривала хлопково-кружевную горку одежды у двери, прикрытую тёмной шерстью платья, и свои чулки, почему-то зацепившиеся за подсвечник на полке.

— Нам, судя по всему, вообще теперь мебель не нужна! — перевела она взгляд на Якова. Он лежал на диване, прикрытый собственноручно принесенным сюда с утра пледом — он уже приобрел некоторый опыт совместного с ней проживания, поэтому думал, что он понадобится тут, и не прогадал.

— Это ты начала, — улыбнулся Штольман Анне, которая сидела в уголке дивана, положив ноги на его лодыжки.

Так оно и было. Аня горела решимостью все проверить, поэтому они не дошли не то что до спальни, а даже до дивана в соседней с ней комнате, на котором находились сейчас. За время подъёма от прихожей до коридора второго этажа она успела проверку начать и в неё углубиться, поэтому Яков всё же был вынужден признать, что он дикарь и неандерталец, потому что всё закончилось у двери в кабинет, причём они даже одежду не успели снять.

Он исправил положение потом, когда они перебрались на диванчик, но некоторое потрясение собственными действиями и активностью Ани еще осталось. Он думал, осознанно ли она всё это делала — эксперимент всё-таки — или нет. Что-то ему говорило, что всё вышло чисто интуитивно, и поэтому он с замиранием сердца, предвкушением и некоторым трепетом ждал того момента, когда всё у неё выйдет осмысленно. Эта женщина оказалась такой дикой смесью огня, любопытства и искренности, что на лице сама собой зарождалась улыбка. Он был рад, что и в этом плане они гармоничны.

— Ты знаешь, мне непонятно, почему на свете столько несчастливых семей, — сказала вдруг Аня, положив подбородок на колени. — Я знаю, что есть браки не по любви, что многие не могут найти общий язык и примирить собственный нрав. Но ведь есть пары, которые сходятся, потому что любят друг друга. И они тоже отчего-то в физическом плане не довольны. Я на приёме столько раз выслушивала подобные истории! Теперь мне совершенно это не понятно!

Штольман усмехнулся. Он не мог сказать, что какая-то — в очередной за сегодняшний вечер раз — атавистическая его часть не стала лучиться от самодовольства при этих словах.

— Так бывает далеко не всегда! — серьёзно сказал он. — Нам повезло, что всё так совпало. Кто-то совсем не подходит друг другу, кто-то не умеет сказать о том, что что-то не так, и мучается. Женщины вообще в большинстве своём не говорят об этом. А мужчины не желают спрашивать и что-либо менять. К сожалению, так происходит в большинстве случаев. Женский организм — тонкая штука.

— А мужской? — спросила Аня, которая думала о том, что им действительно повезло. Она, как оказалось, могла говорить с Яковом о чём угодно.

— Мужчинам проще, — пожал плечами Штольман, садясь на диване. — Но и у нас всякое случается.

Он смотрел на Анну и думал, что процесс их притирки друг к другу завершен. Они не чувствовали себя скованно, обсуждая подобные темы в кабинете голышом. Это казалось правильным.

— Мы ночуем здесь? — спросил он Аню. Она встрепенулась, вынырнув из поглотивших её мыслей.

— Нет, — покачала она головой. — Нужно уничтожить следы преступления, а то Мари утром всё увидит.

— Следы преступления? — поднял бровь Штольман.

— Да, твой сюртук и рубашку внизу, — кивнула Аня. — И запонку нужно поискать, а то затеряется.

Яков вдруг захохотал. Нет, далеко госпоже Мироновой до полного принятия их отношений. Следы преступления, вы подумайте!

Аня укоризненно смотрела на хохочущего Якова, пряча улыбку. Вот таким — от души смеющимся, не скрываясь, полностью расслабленным — она не видела его никогда. На сердце стало совсем легко. Он нравился ей невероятно.

— Пойдём и скроем улики, — успокоившись, сказал Штольман. — Чтобы никто не догадался о страшном преступлении, которое мы совершили!

— Да, — недовольно ответила она, — и вообще этот диван неудобный — я к нему прилипаю!

Она поднялась с отчётливым звуком отсоединяющейся от кожаной обивки плоти. Штольмана вновь скрутил приступ смеха, за что он немедленно получил от Ани шлепок по коленке. Яков замотал её в плед, и они спустились вниз, чтобы привести всё в божеский вид и найти запонку, которая никак не желала быть найденной. Аня надела рубашку и халат, Штольман натянул измятые уже брюки, и они отправились пить чай, как и собирались вечером.

Яков сказал, что завтра, еще перед всей историей с показаниями Баретта, они отправятся в полицейский участок и всё объяснят комиссару. Необходимо найти реальные свидетельства злодеяний Симоны, что практически нереально. Есть только косвенные свидетели, и времени прошло очень много. Нужно объяснить, что они могут стать объектом мести, как, впрочем, те же Леклерки. Поэтому стоит рассмотреть ловлю на живца, но быть начеку. Очень уж коварна и изворотлива эта женщина. Нельзя будет точно просчитать, что именно от неё ждать. Это Штольмана волновало особенно.

Завтра их ждали еще заказ таблички и разговор насчёт электричества, но в целом день обещал быть скорее волнительным, чем приятным.

Предложение извне

Утром Мари за завтраком протянула Анне галстук, найденный под банкеткой. Они вчера про него забыли. Штольман с интересом наблюдал за тем, как уверенно Аня приняла злополучный предмет одежды, краснея при этом как маков цвет. Позавтракав, они направились к комиссару, который несмотря на ранний час уже был на рабочем месте и громогласно что-то вещал двум своим подчинённым. Яков подумал о том, что ему нравится этот человек. Он умел работать, держал в поле зрения работу своих подчинённых и не давал им работать спустя рукава. Это явно держало в тонусе полицейских в отделении.

Увидев Штольмана и Анну, господин Эжени взглянул на часы, обнаружил, что еще только семь тридцать и подумал, что этих двоих привело сюда явно что-то важное. Пожевав губами, он решил пригласить их в свой кабинет. Они лихо взялись за предыдущее дело, не утаив никакой информации и предложив руку реальной помощи. Они были странные, непонятные, но, кажется, неплохие. Яков помог Анне раздеться, сел напротив комиссара и чётко изложил ему всё то, что им удалось узнать за прошедший день.

У Этьена полезли глаза на лоб, когда он дослушал до конца. Мыслимое ли дело! Столько лет безнаказанных злодеяний! Да уверены ли они? Абсолютно точно, нет никаких сомнений. Штольман привел несколько известных случаев, назвав фамилии и примерные даты. Комиссар был младше Симоны, поэтому не мог судить ясно о тех событиях, да и жил он в районе всего пятнадцать лет. Вызвали Роже, который всё еще служил констеблем, хоть и был ему шестьдесят один год. Он тут был старожилом и знал поименно всех в квартале.

Симону Клеман он помнил отлично. Он к ней давно присматривался. Даже рапорт несколько раз давал начальству, но его подозрения остались лишь на бумаге — хода ни одному из дел так и не дали. У него есть наработки, да и в архив стоит ребят послать, чтобы подозрительные случаи еще раз перешерстить. Комиссар сидел, открыв рот. Что? Почему ему не доложили о рапортах Роже? Что за произвол? Всех разогнать к чёртовой матери! Сколько первой докладной записке? Десять лет? Всех уволить!

Штольман с интересом наблюдал за бурей, которая мгновенно вымела из отделения все праздные занятия. С каждым новым воплем комиссара полицейские подбирались, сжимали зубы и готовились к худшему. Наконец Эжени выговорился, отправил троих констеблей в архив разбирать дела, одного из инспекторов приставил к Роже разбирать его папку, всех остальных для проформы взгрел, чтобы лучше работали, а злостных неисполнителей своих прямых обязанностей — оштрафовал. Яков был впечатлён. Он сам не сделал бы лучше. Полчаса — и все отделение получило нагоняй, службу несло исправно и желало только одного: чтобы больше такого не было никогда.

Пришли Баретт и его мать, поэтому обсудить дальнейшую стратегию комиссар и Штольман не успели. Показания незадачливого любовника запротоколировали, а после и приняли к сведению показания свидетеля, которого привёл Антуан. Сезар Леклерк был отпущен на свободу и тут же обласкан со всех сторон родителями и рыдающей невестой, которые пришли встретить его во двор полицейского отделения. Штольман, однако, подошёл к ним и сказал, не желая ничего говорить прямо, что не мешало бы несколько дней поберечься и ни с кем в контакт не вступать. Старший Леклерк внимательно посмотрел на Якова и кивнул. Он его понял. О безопасности семьи и будущих родственников он позаботится.

Вернувшись в кабинет комиссара, Штольман и Анна принялись рассуждать о том, как лучше поступить дальше. Эжени был зол с утра, поэтому тут же сказал, что они привлекут Полетту за клевету и оговор. Яков откровенно сказал, что полагает, что Симона, узнав об аресте дочери, освобождении Сезара и их причастности к этому, будет мстить. Столько лет она могла делать это совершенно безнаказанно, поэтому это уже устоявшаяся реакция на раздражитель: мешает — убери.

Комиссар задумался. Штольман был прав. Пока мужчины обсуждали, что можно предпринять по этому поводу, Аня вдруг почувствовала, как волоски на руках встали дыбом и морозный воздух куснул затылок. Странно, но больно в этот раз не было. Повертев головой она увидела в углу призрак мужчины. Это был Люк Клеман, как она теперь знала, но на этот раз без сына. Мельком бросив взгляд на комиссара и Якова, она решила ничем не показывать прихода духа. Она не думала, что полицейский, который косо на неё смотрит из-за того, что она работает с мужем, спокойно отреагирует на такое. Аня просто вопросительно уставилась на призрака, благо мужчины что-то горячо обсуждали.

— Нельзя медлить! — прошелестел Люк. — Я помогу тебе.

Вот так дела! Каким это образом?

— Пока полиция ищет, она убьёт. Убьёт и уйдёт. Иди и скажи ей, что всё знаешь. И пригласи домой. Я помогу. Мы все поможем.

Все? Кто это все?

— Её не любили. Она не знает, что такое любовь. Она тоже не умеет любить. Она умеет только мстить. Убьёт. Убьёт и улизнёт.

Аня напряжённо думала. Пока они будут искать доказательства, они упустят время. У Симоны будет шанс что-нибудь предпринять. Пострадает кто-то еще. В словах призрака был резон, но что-то ей подсказывало, что Яков не будет рад её предложению. Повернувшись к нему, Анна положила руку на его ладонь, привлекая внимание. Штольман осёкся, с удивлением пожал её пальчики и вопросительно посмотрел на неё.

— Нужно действовать быстро и решительно! — сказала она, глазами показывая, что у неё есть причина так говорить.

Штольман поднял брови, поняв, почему она так сказала. А комиссар, открыв рот, просто не мог поверить своим ушам. Она прервала своего мужа. Совершенно бесцеремонно. Вот это наглость! К удивлению Эжени, Яков не вышел из себя, а откинулся на спинку стула и спросил:

— Что ты предлагаешь?

Час ожесточённых споров, после которых Этьен думал, что его нагоняй на полицейское отделение по сравнению со страстями, бушующими в этой семье, просто лёгкий бриз, привёл к тому, что группа полицейских отправилась в дом Клеманов и доставила к комиссару Полетту по обвинению в оговоре.

Симона приехала через полчаса и увидела во дворе отделения своих бывших хозяев. Догадка кольнула её, но она пока хотела знать лишь о том, что с её дочерью, поэтому она не ожидала, что Анна остановит её на входе и, наклонившись, проговорит ей на ухо:

— Я знаю обо всём, что случилось за двадцать прошлых лет. О брате вашего мужа, его жене и сыне. О ребенке мадам Леклерк. О молочнике Пьерри. Обо всех. Если вы хотите, чтобы всё осталось без изменений, приходите сегодня в семь к нам домой.

Аня спустилась вниз, взяла Штольмана под руку и направилась к воротам, оставив перепуганную и растерянную Симону на крыльце полицейского отделения.

Гости с того света

Штольман ругал себя последними словами и думал, что зря он поддался на уговоры Ани и разрешил ей таким образом повернуть это дело. Конечно, ловля на живца в данном случае — самый верный способ, но сейчас, когда он думал, что предстоит сделать Анне, его пробивал холодный пот. Он постарался всё продумать и просчитать, но когда дело доходило до потустороннего, он был бессилен, и это его выводило из себя. Она не должна одна это делать! Не тогда, когда они наконец всё могут решать вместе!

Яков и комиссар Эжени сидели в кухонной кладовой. Дверь была приоткрыта так, чтобы освещенное помещение было у них как на ладони, а сами они видны не были. Несколько полицейских дежурили около дома в засаде, поэтому по идее всё должно было пройти без сучка, без задоринки, но волнение не отпускало его. Он ушел на второй план, позволив любимой женщине принять удар, и это было неправильно. Он головой понимал, что только она может это сделать, но сердце отказывалось принимать бездействие как данность.

— Вы уверены, господин Штольман? — шёпотом спросил комиссар, наблюдая сквозь щёлку, как жена сыщика нервно сжимает и разжимает пальцы. — Мадам Штольман не кажется готовой.

Аня вдруг посмотрела прямо в глаза Якова, будто поняв, что он на неё смотрит, и улыбнулась, успокоившись. Всё будет хорошо.

— Она всё сделает, как надо, — ответил Штольман Этьену. — Анна…это умеет.

Раздался звонок в дверь. Началось! Яков затаил дыхание и приготовился.

В этот момент Симона Клеман ожидала, пока ей откроют двери. В полиции её продержали до самого вечера — комиссар постарался — поэтому она не могла сосредоточиться на том, что ожидает её сейчас, отвечая на миллион вопросов, заполняя и подписывая бесконечное количество бумаг. Что хотела от неё эта дамочка, а самое главное — как она узнала обо всём? Никто и никогда не мог уличить её в причастности к чьей-то смерти. Только и знали, что про её дурной глаз небылицы плести. А эта? Здесь четыре дня, а уже всё пронюхала!

Она сразу ей не понравилась! Слишком чистенькая! Слишком добрая. Не бывает таких людей! И муж на неё глядит так, будто она одна на белом свете, и других женщин нету! Тьфу! Пройдохи! Всё прознали! Ну, ладно! Поглядим, что эта голубоглазенькая скажет! Не так же просто она её сюда позвала! Всё равно ничего доказать они не смогут! Нету доказательств! Да и всегда можно заставить её замолчать. Дверь наконец открылась, и на пороге появилась Мари, которой сказали только часть правды, нужную для дела.

— Мадам Симона, добрый вечер! — улыбнулась горничная, сжимая руку в кармане фартука. — Хозяйка ждёт вас на кухне, а я уже ухожу. Мадам велела вас дождаться и идти.

«Не хочет, чтобы были свидетели! Вот и хорошо! И мне они не нужны!»

— А месье? — сузив глаза, спросила Симона.

— Уехал к вечеру. У него дела в городе! — сказала девушка и, надев простую шляпку на голову, впустила повариху в дом и пошла на улицу, дрожа от непонятного страха. Ей казалось, что одним своим вопросом эта женщина залезла ей под кожу.

Симона прошла освещённую газовыми рожками прихожую, прислушиваясь. И в самом деле никого не было. Анна обнаружилась в кухне. Она сидела за столом и к этому моменту уже настроила себя на правильную манеру поведения. Никто не начинал разговор. Штольман подавил желание передвинуться и услышал, как над его ухом резко вздохнул комиссар — напряжение в комнате достигло апогея. Симона не выдержала первая.

— Я пришла! — проговорила она, дёрнув плечом, и Яков увидел, что и она не так спокойна, как хотела показать. — Что вы хотели мне сказать?

— Я хочу, чтобы вы сами пошли и сдались полиции, рассказав о всех злодеяниях, которые вы совершили! — не дрогнув, сказала Анна.

Симона опешила. Что? Что за глупости? Она совсем сумасшедшая?

— С чего это мне это делать? Вы из ума выжили! Никто и никогда ничего не докажет! С чего мне что-то говорить?

— Скажите! Или те, кого вы погубили, сами вас накажут! — глядя прямо в глаза поварихе, сказала Аня.

Та и вовсе открыла рот. Да эта дамочка и правда совершенно ненормальная! Что еще за чушь?

Внезапно она заглянула Анне в глаза, и все её едкие комментарии остались невысказанными. На неё смотрела вовсе не вежливая и хрупкая новая владелица особняка, а воистину пугающая её…колдунья? Она увидела, что глаза её из голубых вдруг стали зелеными, рот скривился набок в усмешке, которая вдруг показалась ей знакомой. Симоне стало страшно. Страшно до дрожи в коленках, до зубовного стука и потемнения перед глазами. Она узнала того, кто когда-то так же улыбался.

В голове промелькнула картинка, как Люк Клеман, так же усмехаясь, послал её к чёрту, говоря, что у него есть жена, а она пусть ищет другую добычу. Ох, как она его ненавидела! Даже с Рено пришлось договариваться. Он с радостью согласился на то, чтобы его брата с семьёй извести! Денег катастрофически не хватало, а Люк отказывался давать на его нужды. Он согласился на ней жениться, всё вышло, как надо. Но эта ухмылочка Люка Клемана всю жизнь ей покоя не давала!

— Узнала? — проговорила Аня почти басом, заставив комиссара подпрыгнуть и уставиться на неё сквозь щёлку в двери. Что это? Вот это способности! Вот о чём говорил сыщик! Сам Штольман видел такое всего в третий раз в жизни, и в этот — как и в предыдущие — волосы встали на затылке, дыхание перехватило, а могильный холод пополз по ногам. Она пугала его неимоверно. И восхищала так же!

— Вижу, узнала! — хохотнула Анна, заставив Симону отступить на шаг, в ужасе смотря на женщину. Не может быть! Что происходит? Такого не бывает!

— Покайся! — пророкотала Аня, подняв руку и указывая на Симону. — Признайся, что ты убила Люка Клемана, его жену и сына!

Горшок на полке возле головы поварихи разорвался со страшным треском, заставив женщину завизжать и зажать уши руками. Комиссар был поражён. Они и это предусмотрели? Заложили малые заряды в утварь? Гениально!

— Покайся! — продолжала Аня тонким детским голоском. — Признайся, что ты убила Матье Леклерка!

Полка рухнула на пол, засыпав ноги женщины мукой. На лице её был такой ужас, что казалось, что она сейчас потеряет сознание.

Аня испытывала такую же панику. Духи появлялись и появлялись, заполонив их маленькую кухоньку. Боже, да сколько же их было? Дети, подростки, мужчины и женщины вереницей проходили мимо, вызывая тошноту и головокружение. Дух матери Симоны сунулся было, чтобы что-то сделать, но был буквально развеян остальными душами. Видно, давно они ждали возможности отомстить. Ане стало страшно. Все они говорили её устами. Она не владела своим телом, не могла воспротивиться, не могла сама пошевелиться. Её накрывала волна ужаса.

— Покайся! Покайся! Покайся! — раздавалось в кухне на разные лады. Посуда дребезжала. Опрокинулась кадка с водой и залила пол. Треснуло оконное стекло.

— Жермен Пажо!

— Оскар Поте!

— Мариан Лебрюн!

Имена шли нескончаемым потоком.

Яков вдруг увидел, что Анна шатается, пытаясь ухватиться рукой за край стола. Всё! Хватит! Он уже был готов выскочить из укрытия и наплевать на то, что дело будет провалено — какое дело, когда ей плохо! — когда Симона Клеман упала вдруг на колени и, завывая от страха и захлёбываясь от слёз, закричала:

— Да! Да! Признаюсь! Это я! Я убила! Всех до одного!

Всё только начинается

Штольман не мог найти себе места. Он отвечал что-то потрясённому комиссару, который никак не мог прийти в себя после таких событий, но мыслями Яков был с Аней, которая скрылась за дверьми уборной десять минут назад и с тех пор не подавала признаков жизни. Ей всё это далось нелегко. Он едва успел её поймать, когда они с Эжени выбрались из кладовой. Она почти потеряла сознание, но всё же сумела справиться с собой. Спустя пару минут Анна стала совсем зеленого цвета и сказала, что ей нужно в уборную.

Эжени в этот момент отвлек его целым сонмом вопросов, потому что остальные полицейские уже вошли в дом и занялись рыдающей Симоной. Яков не желал разговаривать, но Аня попросила за ней не ходить и быстро пошла вон из кухни, дёрнувшись в сторону, когда проходила мимо поварихи. Штольман понимал, что ей плохо, помочь ей не мог и маялся из-за этого. Комиссар, который видел это, внезапно проникся к этим двоим каким-то странным чувством. Они были явно и определенно влюблены друг в друга, и теперь этот еще непонятный ему пока русский не слышал его вопросов, думая о том, что там происходит с его женой.

А жена была потрясающей! Как сыграла! Голоса, походка, жесты — всё новое, никогда не повторяющееся, тонкое переданное! Талант, несомненный актёрский талант! И придумали такое представление! Тут и невиновный бы сознался со страху, что уж говорить про эту Тофану местного разлива. Краем уха он услышал, как крякнул Пертье. Констебль записывал пятнадцатое имя и не мог прийти в себя. Что творилось у них под носом все эти годы? Как так вышло, комиссар еще разберется! Снимет головы с виновных и научит их Родину любить! А пока ему остаётся благодарить этих двоих, пришедших так неожиданно и так вовремя, чтобы восстановить справедливость. Они явно будут друг другу полезны в будущем. Очень удачно, что они поселились здесь.

Штольман решил, что с него хватит. Он идёт к ней и выяснит, что с ней творится. А если Аня решила, что его волнует, как она там выглядит, и не откроет ему, он к чертям выломает эту дверь. Почему она так долго? Он даже уже шагнул к проему, ведущему в коридор, когда один из констеблей, закончивших вести протокол, потрясённо покачал головой, глядя на необъятный список имён, и спросил:

— Но зачем? Боже мой, зачем?

Симона, всхлипывая, заговорила, глотая слова:

— Никто из них меня не любил! Никто! Все считали меня недостойной! Хоть бы кто-то ответил! Хоть бы кто-то! Они отвергали меня раз за разом! Вытирали об меня ноги! Предпочитали кого-то еще! Никогда не выбирали меня! Всегда кого-то еще! Я не теряла надежды! Но нет — всегда одно и тоже!

Женщина залилась горючими слезами, и её вывели на улицу.

Штольман с брезгливостью смотрел ей вслед. Как его воротило от тех, кто прикрывается собственным несчастьем, совершая бесчестные, мерзкие и подлые поступки! Оправдать можно что угодно — ведь он обижен, унижен и не понят! А уж когда начинали марать чистый лик любви, то тут впору было на стенку лезть! Обозвать похоть, желание залезть чужому мужу в штаны и неумение держать себя в узде любовью, а после убить ради этого толпу народа — великолепно! Достойно!

Комиссар, видя, что Штольман рассержен и явно хочет остаться наедине с женой, поблагодарил его за помощь, пожал ему руку и откланялся. Яков дошёл до уборной и прислушался. За дверью было тихо. Это испугало его. Он уже был готов разнести в щепки хрупкое дерево, когда замок щёлкнул, и бледная Аня с мокрым лицом и влажными прядями у висков появилась на пороге. Выглядела она так, будто была больна. Сердце Якова немедленно зашлось. Зачем он её послушал?

— Аня… — начал он, шагнув к ней.

Она не дала ему договорить: подняла руки, обняла его за талию и прижалась к нему покрепче.

— Всё хорошо! — глухо сказала Анна. — Просто я звала одного, а пришли…все.

Штольман вздрогнул, представив, что вся вереница убитых Симоной Клеман от мала до велика пришла к его Анечке и использовала её как передатчик и рупор.

Он давно, да почти сразу, перестал списывать то, что произошло в доме Мышлоедова вместе с Ферзём на сквозняки или совпадения. Он помнил это жуткое ощущение, сковывающее движения и мешающее думать. Он не был переводчиком для мёртвых, но ему и без того было страшно. Что же она? Ей было больно, когда они приходили. Страшно. Холодно. Одиноко. Она одна была, таких, как она, больше не было! Никто её не понимал. Она оказалась заложницей собственного дара. Был у неё только Пётр Иванович, который ей помогал, да и всё.

Теперь всё изменилось. У неё есть он, Штольман, который никогда и ни за что больше не допустит, чтобы она переживала это одна! И ни за какие коврижки он больше не даст ей это повторить! Он не может повлиять на то, что они к ней приходили, но подобные эксперименты он способен предотвратить. В их дуэте он будет совать голову под топор и решать подобные проблемы! Она должна быть в безопасности!

— Ш-ш-ш, — тихонько говорил он, поглаживая её по спине и чувствуя, как она расслабляется. — Всё будет хорошо!

Аня покивала. Да, так оно и будет. Когда-нибудь! А пока её всё еще подташнивало, и пить хотелось неимоверно.

— Чай будешь? — спросил вдруг Яков.

Аня подняла голову и улыбнулась. Глаза взволнованные, внимательные, требовательные. И угадал, что ей нужно.

— Очень! — призналась она.

Яков тоже улыбнулся.

— Тогда пойдём на кухню. Там констебли всё убрали, можно спокойно пить чай.

Так они и сделали. Пошли на кухню, закипятили чайник и разговаривали у тёплой печки полночи, оставляя и это дело за спиной.

Так происходило на самом деле. Затонск и Петербург поблекли и больше не волновали Анну и Якова. Неприятные люди, которыми оказались Полетта и Симона, тоже ушли в прошлое. В настоящем остались только они сами. Соседи узнали, разумеется, все подробности дела и значение участия в нём русских переселенцев. В несколько часов Штольман и Аня из чужаков превратились в героев, которые раскрыли множество страшных преступлений прошлого, спасли Сезара от огульного обвинения и наказали виновных. Вот это люди! Уважение к ним достигло невиданных высот, хотя многие местные жители знали о них только по рассказам.

Парижская жизнь стала реальностью. Не дымкой, не эфемерной мечтой, а каждодневными счастьем и радостью. Аня и Яков оживали, скидывая прошлое, отучаясь страдать и печалиться и учась смотреть в будущее с надеждой. Финальным штрихом к теперешней картине мира стала новенькая золотистая табличка, украсившая калитку левого входа в особняк.

«Детективное агентство «Анна и её духи» гласила она.

Новая жизнь окончательно вступила в свои права. Всё ещё только начиналось!