Детективное агентство "Анна и её духи". Привет из прошлого

Чин чином

Август перевалил за свою знойную половину и близился к концу. Двор перед домом Штольманов менял свои очертания. Мальвы постепенно теряли свои багряные наряды, теперь только их макушки склонялись под ветром. На место пурпура пришли лиловые и густо-синие циннии и бледно-оранжевые канны.

Стоял поздний вечер. Дверь в обитую липовыми панелями столовую была распахнута, как и большинство окон. Лёгкий ветерок играл с тонкими льняными занавесками. За столом радостно смеялись, отмечая приезд дорогих гостей. Мария Тимофеевна и Виктор Иванович прибыли утром по приглашению Анны и Штольмана. Дочь и зять звали их погостить несколько недель, но родители Ани согласились провести у них лишь пять дней.

Когда Яков и его жена уехали в Париж, Виктор Иванович и Мария Тимофеевна обнаружили, что их дом в Затонске стал пустоват, да и великоват, в общем-то, для потерявший объёмы семьи. Немного потосковав, они вдруг вспомнили, как в молодости им хотелось посмотреть мир. Болезнь родителей, служба Виктора в армии, обустройство дома и тяжело давшееся Марии Тимофеевне рождение Ани постоянно отодвигали их планы, пока в потоке бесконечных дел о мечте не позабыли вовсе. Теперь же у адвоката и его супруги нашлось достаточно времени, средств и желаний, чтобы отправиться путешествовать по свету. Их ждал четырёхмесячный вояж по странам Европы.

Аня была очень рада за них, ей было приятно, что они вновь вместе, что отношения между ними налаживаются, что они смеются, неосознанно поглаживают руки друг друга и переглядываются иногда как гимназисты на первом балу. Это умиляло её. Ощущение из детства, когда она видела маменьку с папенькой, любящих друг друга, неожиданно согрело её, она улыбалась им, склонив голову и благодушно смотря на них. Виктор Иванович как раз что-то вполголоса говорил жене, склонившись к ней, она кивала, и рука её лежала на его ладони. "Странно", — подумала Анна, — «я сама замужем, у меня уже будет ребёнок, а я как маленькая девочка радуюсь, зная, что родители счастливы. Как же хорошо!»

Взгляд её скользнул правее. Штольман и Пётр Иванович обсуждали нововведения в технике, которая используется в производстве духов. Штольман живо интересовался современной наукой, говоря о том, что прогресс облегчает жизнь людей и образованный человек должен понимать, что хорошего, а что плохого он с собой несёт. Неделю назад закончили полную электрификацию их особнячка: даже в погребе Яков велел повесить лампы. Газовые рожки, которые ещё освещали некоторые комнаты, исчезли, их заменили лампы с янтарными мозаичными абажурами: Аня сама их выбирала. Дом наполнился ярким светом. Мадам Агнес, Мари и Гастон привыкли быстро, но всё ещё, проходя мимо, нет-нет, да и дёрнут за выключатель, наслаждаясь переливами охры и золота.

Пётр Иванович плотно обосновался в Париже. Сотрудничество с домом Герлен отнимало всё его свободное время. Аромат «Парижской фиалки» в самом деле отличался изысканностью, аристократической утончённостью и новизной. Заказы сыпались ежедневно, производство требовало на данном этапе почти постоянного его присутствия. Младший Миронов, осознав, что дело и вправду пошло, понял, что по крайнем мере на год вперёд его основным местом обитания станет французская столица, и тут же снял просторную квартиру в центре с видом на так ненавидимую многими французами, но так любимую им самим Эйфелеву башню.

Сегодня же вся семья собралась под гостеприимным кровом Штольманов. Мадам Агнес расстаралась и стол был уставлен таким количеством блюд, что съесть их, пусть даже и пяти людям, не представлялось возможным. Впрочем, утром проснётся Гастон и, по крайней мере, о половине снеди можно будет не волноваться. Мальчик сегодня заснул необыкновенно рано — агентурная сеть разрослась, и он весь день занимался наведением порядков. Всё уладилось, но усилий было потрачено много, и даже двойная порция мясного пирога не смогла восстановить энергию ребёнка. Он отправился спать и уснул как только укрылся одеялом.

Мадам Агнес осталась сегодня допоздна, чтобы помочь Мари с подачей блюд за столом. Ужин закончился, подали чай. Аня поймала взгляд Штольмана и, улыбнувшись, слегка кивнула. Он тоже улыбнулся и сел немного ближе к ней.

— Мама, папа, дядя, мы очень рады, что вы сегодня здесь, с нами! Так хорошо, что мы сегодня собрались всей семьёй! — немного взволнованно начала женщина.

Штольман успокаивающе сжал её руку. Анна благодарно посмотрела на него и продолжила.

— У нас для вас есть очень важная новость! Точнее две!

Анна вновь остановилась. Виктор Иванович стал нервничать.

— Бога ради, Аня! Скажи уже что-нибудь! Я, памятуя о нашей и вашей семейной истории, предпочитаю знать всё и сразу!

— Да, да, Аннет! Не томи же! — Пётр Иванович не хотел думать, что в семье его племянницы и столь уважаемого им Штольмана случилось что-то неприятное. Отхлебнув из чашки, он поморщился. Чай! Лучше бы это был кирш!

— Мы поженились! — выпалила Аня. — Три недели назад!

За столом повисла тишина. Мария Тимофеевна поймала неосознанное движение дочери: та поглаживала тонкое золотое кольцо, усыпанное бриллиантовой крошкой. Только сейчас женщина заметила, что на пальце Штольмана тоже блестит ободок жёлтого металла. Вот это да! Анина мать внезапно поняла, что всё закончилось — дочь получила того мужчину, который был ей так нужен, выстрадан, так долго ожидаем. Не нужно искать варианты дальнейшей жизни, она вся открыта перед ними: никто и никогда не сможет их в чём-либо укорить. Облегчение и радость были так велики, что слёзы выступили на глазах. Аня поймала взгляд матери, и глаза её тоже заблестели.

— Всё абсолютно легитимно. Бумаги оформлены по всем правилам. Обряд венчания прошёл также в соответствии с нормами и традициями. — сказал Штольман. Рука его не отпускала Анину.

Виктор Иванович не мог прийти в себя. Он повернулся к брату.

— Ты знал? Ты знал всё это время и не написал мне? — возмущённо проговорил он.

Пётр Иванович выглядел не менее потрясённым. Когда они успели это сделать? Ведь в то время он ещё жил у них в особняке! Вот это конспирация! Вдруг он широко улыбнулся, в очередной раз подумав, что ему нравится, как устроен дом племянницы и её мужа.

— Нет, Витя! Я не знал ничего! Боже, Аннет! Яков Платонович! Поздравляем! Это великолепная новость!

Поднялся шум и гам, молодожёнов обнимали, целовали, передавали из рук в руки! Штольман чувствовал себя неловко, потому что всегда немного холодная в его отношении Мария Тимофеевна, рыдая, облобызала его несчётное количество раз! Виктор Иванович, который, приняв решение дочери, смирился с положением вещей, был несказанно рад. Он сам до конца понял значимость брака и человека, который идёт с тобой по жизни рука об руку, только тогда, когда по собственной глупости чуть всё это не потерял. Тем отраднее ему было думать о Штольмане, как о законном зяте, который сможет уберечь его дочь от опрометчивых поступков и ненужных приключений.

— Мама, папа! Дядюшка, это ещё не все новости! Есть ещё! И тоже хорошие!

Анины глаза вдруг засияли и затмили для Штольмана все янтарно светящиеся лампы.

— В конце февраля или в начале марта мы ожидаем прибавление!

Боже, что тут началось! Если новость о свадьбе, как показалась Якову, была встречена с восторгом, то новость о будущем внуке снесла плотину, сдерживающую поток ликования, упоения и экстаза. Светлая столовая наполнилась гомоном, восклицаниями, тостами и поздравлениями. Разошлись только к часу ночи, да и то, только потому, что Штольман видел, что Аня уже устала и ей нужно бы передохнуть.

Уже в комнате, сидя около зеркала и расчёсывая волосы, отчего Штольман вновь не мог оторвать о неё глаз, Анна повернулась к нему, улыбнулась и спросила:

— Кажется, всё прошло хорошо!

Штольман не мог с ней не согласиться.

История начинается

Пять дней протекли быстро и Мария Тимофеевна с Виктором Ивановичем уехали. Их ждал вечный город Рим. Анина мама была оживлена: их с мужем ждало невероятное приключение, Витя обещал какой-то сюрприз, дочь была явно счастлива — глаза у неё так и сияли, зять излучал спокойствие и довольство. Чего ещё желать? Дом её родных показался ей наполненным безмятежностью и радостью, Аня и Яков Платонович чувствовали себя здесь раскованно и комфортно.

Мария Тимофеевна с удивлением знакомилась со Штольманом без галстука. В домашней атмосфере Яков вовсе не казался холодным или бесчувственным, как ранее полагала женщина. С удовольствием смеясь над его шутками, Анина мать подмечала отменное, но не нарочитое чувство юмора, добрую натуру и главное — неизбывно предупредительное и трепетное отношение к её дочери. В каждом его жесте и взгляде виделась любовь и забота, а самое важное — в глазах её дочери отражалось то же самое. В общем, уезжая, Мария Тимофеевна была всем довольна и покойна.

Один из дней Анна, её мать и мадам Агнес посвятили варке варенья и компотов. Дом наполнился таким запахом, что Гастона от кухонной двери могли оторвать только метание ножей с Петром Ивановичем или вести от его уличных товарищей.

Кухарка Штольманов каждый день благодарила Бога за то, что эти невероятные люди когда-то решили здесь поселиться и взяли её в поварихи. Посудите сами, платили они столько, что стало возможным младшего сына не на работу отправить, а отдать плотническому делу учиться. Хватило и на вступительный взнос и на содержание. Ни разу они не повысили на неё голос, вот ей-Богу! Даже когда два раза ей нужно было срочно уйти к больной матери посреди дня, они ей и слова не сказали, хотя на предыдущем месте ей бы за это три дня потом высказывали.

И главное, они с ней разговаривали как с человеком. Они были благородными господами, это Агнес видела, даже, может, поблагородней многих, но ничем они не демонстрировали, что считают свою кухарку чем-то хуже или ниже себя. Мадам Штольман показала себя умелой хозяйкой, которая знала, что и как должно быть устроено в её доме и сама активно во всём участвовала. Когда мадам Миронова приехала погостить, повариха поняла, что Анне есть в кого твёрдой рукой править в своём домашнем царстве. Три женщины сообща завершили заготовку варенья на этот год, весьма довольные этим обстоятельством и друг другом.

В последний перед отъездом день Штольман устроил всем приятный подарок — пригласил на ужин в «Лё Прокоп». Женщины радовались: Мария Тимофеевна была наслышана про это заведение, а Аня немного засиделась дома. К тому же Яков явно потерял разум и пару недель назад, через несколько дней после свадьбы, скупил пол-ювелирного магазина. В честь того, что Анна стала его женой и скоро сделает его отцом, Штольман, следуя давней традиции и велению сердца, купил целый комплект из любимого Аней александрита, бриллиантовые серьги и изумрудный браслет. Теперь Анне хотелось надеть что-нибудь из этого великолепия и выйти в свет.

Ужин прошёл замечательно. Мужчины были довольны. Дамы блистали. Штольман не мог отвести глаз от своей жены. Аня выбрала сегодня кремовое платье с глубоким — нет, на самом деле глубоким — декольте. Вырез был отделан кружевом, а на грудь спускался кулон из александрита, которой он ей подарил. Яков понимал, что как юнцу пялиться на нежную кожу и бьющуюся жилку в тонком сетчатом обрамлении, неприлично, но сделать ничего с собой не выходило.

Раньше он думал, что нет ничего более горячащего кровь, чем предвкушать встречу с желанной женщиной, представляя, как прекрасна она может быть под своими нарядами. Теперь же, точно зная, какая Аня без этого платья, томиться сильнее и желать скорейшего завершения этого ужина он не мог - а ведь он сам его и устроил. «С шампанским на сегодня стоит закончить, а то до дома я не дотяну», — подумал Штольман, потому что Аня повернулась к нему и посмотрела на него такими глазами, что он сразу понял, что платье это его жена выбрала не просто так, а с далеко идущим умыслом. Коварная у него женщина, надо сказать!

Вечер завершился прекрасно! Завезли Петра Ивановича домой, потом отправились к себе. Долго прощались на лестнице — завтра рано утром родители уже отправлялись на вокзал. Штольман искренне пожелал Марии Тимофеевне и Виктору Ивановичу прекрасной дороги и замечательного путешествия, а после только механически кивал. Дело в том, что Анины пальчики нашли его руку и, пользуясь тем, что за складками её платья ничего не видно, нежно ласкали его ладонь и запястье. Думалось с трудом, да и с кислородом в доме тоже явно какая-то беда, даром, что окна нараспашку.

Наконец, распрощались и добрались до своей спальни! Какое счастье, что эта женщина больше не носит корсет! И так на этом платье чёртово скопище крючков. И Аня хороша, знай себе хихикает и ничем не помогает! А то и вовсе мешает! Как прикажете расстёгивать маленькие перламутровые пуговицы, когда твоя собственная жена уже стянула с тебя пиджак и жилет и ёрзает туда-сюда, силясь развязать галстук и одновременно поцеловать под ухо? Наказание, а не женщина! Чистейшее упоение, а не женщина! Какое счастье, что она его жена!

Родители уехали, настали тёплые августовские деньки. Штольман каждый день уезжал по делам. Заказы лились рекой, приходилось отсеивать самые ординарные, но всё равно объём работ был впечатляющий. Штольман не испытывал проблем с деньгами, но, если до этого момента он был бы беден, то сейчас стал бы если не богат, то крайне состоятелен. Сыскное агентство приносило существенную прибыль.

Анна сейчас не могла помогать ему — она готовилась к выпускным экзаменам. В конце сентября, если всё пройдёт хорошо, она добьётся своей цели и получит диплом доктора. Всё своё свободное время женщина тратила на повторение старого и заучивание нового материала. Пол их спальни около рабочего стола и кресла был завален стопками медицинской литературы. И вечерами всё это раскладывалось веером вокруг Ани, сидящей на их новом пушистом ковре. Она что-то выписывала, подчёркивала и проговаривала вполголоса. Штольман рядом либо занимался очередным делом, либо что-нибудь читал.

Яков активно привлекал к делу Гастона и его агентов. Лучшие ноги, глаза и уши найти было сложно. Находясь на довольствии у агентства, ребята отъелись, отогрелись и стали работать не за страх, а за совесть. Все знали — за отлично выполненное поручение будет дана награда, а вот если попадешься сам на чём-нибудь криминальном, то тут же вылетишь — и пиши пропало! Живи потом опять впроголодь, нет уж! В общем, мальчишки дорожили представившимся шансом и делали всё на славу!

Месье Этьен Эжени, если бы был верующим человеком, наверно, как и кухарка Агнес, благодарил бы каждый день Бога за то, что Штольманы когда-то решили здесь обосноваться. Гастон и его ребята доставляли сведения обо всех новых и подозрительных молодчиках в районе. Удалось отловить банду заезжих карманников, после того, как один из малолетних агентов проследил за одним из преступников. Появилась возможность предупредить множество неприятностей ещё до того, как они случались! И сам Штольман частенько подкидывал полицейскому идеи о том, как именно стоит расследовать это преступление.

Короче говоря, сотрудники полицейского отделения района, в котором жили Яков и Анна, добились невероятных показателей за последний месяц. Месье Эжени даже простил мадам Штольман очередную эскападу: мадам вздумала разъезжать по улицам на велосипеде! Видано ли — дама и педали крутит! Дело в том, что доктор, к которому Аня и Яков обратились, чтобы наблюдать её беременность, осмотрел её и нашёл, что здоровье у мадам великолепное, всё в норме с ней самой и с ребёнком — и даже лучше. Однако, необходимо поддерживать моцион и хорошо питаться. Как поддерживать физическую форму? Путём долгих размышлений решено было вернуться к велосипеду — привычно, относительно безопасно и не очень утомительно. И теперь каждый день Анна разъезжала по округе, удивляя прохожих и умиляя Штольмана ностальгическими воспоминаниями.

Настали выходные. Анна устала от занятий, Гастон закончил все дела со своими подчинёнными, а Штольман к своему удивлению обнаружил, что ему не надо никуда ехать и ничего решать. Сбежав вниз, обняв мужа и поцеловав его несколько раз куда удалось дотянуться, Аня предложила пойти на деревенскую ярмарку, которую организовали на площади через две улицы. Слегка размякнув от Аниных поцелуев и от того, что она забралась ему под руку, обхватив руками за талию, Штольман был согласен идти хоть пешком в Россию, не то что на ярмарку. Гастон попросился с ними. Яков и Аня не возражали.

Дойдя до площади, Штольманы и их малолетний спутник — кстати, округлившийся за этот месяц благодаря стряпне мадам Агнес — окунулись в атмосферу веселья, благодушия и народных гуляний. Со всех сторон до них доносились выкрики торговцев, у которых можно было купить всё — от свежего редиса до кружевного воротника. По краям площади стояли столы с вкуснейшими лакомствами.

Яков и Аня проходили около одного из таких, когда Анна внезапно остановилась. Яков обернулся к жене. Женщина не отрываясь смотрела на орешки в сахаре, которые продавались недалеко от них. Такой взгляд Штольман раньше видел только у Гастона, который смотрел на что-то, чего раньше не пробовал — на яблоко в карамели, или шоколадные конфеты, или пастилу. Анна не отрывала от них взгляд, а потом сглотнула слюну.

— Яша, — несчастным голосом проговорила она. — Помнишь, я тебе говорила, что никаких побочных эффектов беременности я не испытываю?

— Да, — с тревогой ответил Штольман, памятуя о том, как переживал о самочувствии жены после того, как узнал, что она ждёт их малыша.

— Я тебе официально заявляю, что вот оно — первое.

Анна подняла на него глаза. Нижняя губа её слегка выпятилась вперёд, будто она готовилась зарыдать.

— Я так хочу этих орехов в сахаре, что просто сил никаких нет!

Штольман не знал, плакать ему или смеяться. Аня была такая несчастная и трогательная одновременно, что он обнял её и быстро, но жадно поцеловал.

— Пойдём! — улыбаясь, сказал он. — Купим тебе вагон этих орехов!

Через десять минут Анна и Гастон сидели на скамейке под развесистым платаном. В руке у каждого было по кульку миндаля в сахаре. Очень довольные они сидели и грызли орешки, которые казались пропитанными солнцем, и от этого были ещё вкуснее. Штольман ушёл за минеральной водой — дать попить Ане и отмыть от сахара Гастона.

Мальчик прикончил свою порцию, выкинул смятую упаковку и сказал, что пойдёт посмотрит на кукольное представление, которое давали через дорогу от площади. Анна кивнула. Гастон убежал. Анна встала со скамейки — тело засиделось и требовало движения. Внезапно она отшатнулась и с размаху шлёпнулась обратно — перед ней возник дух полного пожилого мужчины. Он взволнованно показывал в сторону, куда убежал ребёнок. «Спаси!» — прошептал он.

Внезапно Аня испугалась. Духи не приходят просто так. Где Гастон? Поспешив в направлении, указанном призраком и всматриваясь в толпу впереди себя, она увидела его яркую курточку. Он почти дошёл до дороги. Из-за угла появился почтовый экипаж, народ остановился, чтобы его пропустить. Гастон стоял на краю тротуара. Сердце Ани кольнуло: сразу за ним встал человек в тёмном сюртуке и надвинутом котелке. Уже не раздумывая, она бросилась вперёд и… Успела! Мужчина дождался, пока почтовая карета подъедет поближе и незаметно подтолкнул мальчика в спину.

Анна, рванувшись к ребёнку, сумела схватить его за шиворот и дёрнуть на себя. Они оба свалились на землю, локоть и плечо прошибло болью, но колёса экипажа до них не достали.

Злость

Штольман сидел в кресле напротив кровати в их с Аней спальне. Он смотрел на свою жену, которая сегодня не смогла как обычно подложить свои ладошки под щёку перед тем, как заснуть. Левая рука и плечо её были забинтованы и прижаты к телу для лучшей фиксации. Вспомнив, что скрывает повязка, Яков сжал зубы и попытался смирить дыхание, с силой проталкивая воздух внутрь. Локоть пересекала паутиной кровавая ссадина, а вверх крупной абстракцией разливались фиолетовые синяки. Плечо, к счастью, как сказал доктор, выбито не было, но растяжение было сильное.

Штольман никак не мог усмирить дыхание. Ему хотелось что-нибудь разбить или сломать. Аня отказалась принимать лауданум или какое-либо другое обезболивающее. «Я читала, что последние исследования говорят, что это вредно для ребёнка», — сказала она. Анна выпила заваренный пустырник и ворочалась часа полтора, пытаясь принять удобную позу, при которой было бы не так больно. Она ничего не говорила Якову, но он по многим случаям, когда был ранен или избит, знал, что она сейчас чувствует. Заснуть его жене удалось только тогда, когда Штольман лёг с ней рядом и помог устроиться так, чтобы часть веса приходилось на него, а плечо вообще не сдвигалось ни на дюйм.

Когда Аня заснула, Яков аккуратно переложил её, чтобы не потревожить ушибы. Сел в кресло рядом с кроватью. Спать он не мог. Внутри него бушевала, расходилась и с каждой секундой становилась всё сильнее дикая злость. Он не предполагал, что вообще способен на такое. Нет, он злился очень много раз, характер у него вообще был не сахар. Штольману стоило больших усилий когда-то научиться контролировать свой нрав. Но сегодня, когда он представлял, что кто-то сознательно пытался убить Гастона и мог навредить его собственному ребёнку, в виски бросалась кровь, перед глазами плыло красное марево, и ему приходилось браться за что-то и пытаться протиснуть в лёгкие воздух.

В очередной раз чужая воля, полагавшая чью-то жизнь помехой, вмешивается в мир другого человека, руша его, разрывая в клочья, переворачивая с ног на голову. Всё из-за какой-то, чаще всего банальнейшей, причины — деньги, положение в обществе, месть. И вот, его с Аней ребёнок, растущий внутри неё крохотный комочек, стал невольным участником мерзкого замысла. Анечка… Штольман прикрыл глаза. Спасла Гастона. Смелая. Добрая. Безрассудная. Яков понимал, что сделал бы то же самое, но мысль о том, что она беременна… Снова накатила злость! Да какая! Кто бы мог подумать, что можно так злиться и испытывать такую ненависть! «Добро пожаловать в отцовство, Штольман!», — подумал Яков.

Сидеть стало невозможно. Штольман спустился вниз. Нужно немного отвлечься и уже после начать думать. Мужчина сознательно отодвигал от себя мысли о человеке в надвинутом котелке, который толкнул сегодня Гастона в тонкую детскую спинку. В голове сразу бухало, рука тянулась к револьверу, и Штольман предполагал, что в какой бы комнате он в этот момент не находился, что-то целое там вряд ли бы осталось. Дышать! Не давать ярости затмить разум! Ему нужно быть очень сосредоточенным, чтобы найти того, кто влез своими омерзительными руками в радость и покой его дома. Найти и…постараться всеми силами не убить! Эта задача пока казалась Якову невыполнимой.

Немного продышавшись, Штольман вышел на задний двор. Там у них был устроен настоящий спортивный клуб. Мишени для метания ножей, лестницы, турники и канат. Под навесом неподалёку стояли гири. Яков сам занимался каждый день, а теперь приучал к этому Гастона. Мальчик немного покруглел за то время, пока жил у них, и одежда уже не болталась на нём, оголяя тонкие косточки ключиц и прозрачную шейку. Штольман объяснил ему, что любой сыщик должен быть в хорошей физической форме, уметь быстро бегать, быть ловким и научиться защищать себя, иначе однажды настанет такой момент, когда ценой этим навыкам станет его жизнь. Его маленький помощник, когда не был занят своей агентурной сетью или учёбой под руководством Анны, проводил всё своё свободное время тут. И, надо сказать, добился определённых успехов.

Яков сел на скамейку у крыльца. Злость не хотела утихать и туманила сознание. Сбоку послышался шорох. Штольман резко дёрнулся. Из кустов появился Гастон с Жаклин на руках. Половина лица у него была покрыта мелкими царапинами, а бровь разбита серьёзно — его тоже затронуло при падении. Вновь стало невозможно дышать. Штольману казалось, что он как рыба, вытащенная из реки: открывает рот, но воздуха нет. Гастон подошёл поближе и сел рядом с ним. Собака скулила и порывалась его лизнуть. Она тоже преобразилась после месяца сытной и спокойной жизни: хребет и рёбра скрылись под слоем жирка, а отросшая шерсть оказалась гладкой и шелковистой.

— Прости меня, — вдруг прошептал мальчик.

Штольман удивлённо на него посмотрел. За что?

Когда утром Штольман добрался до места происшествия, он увидел сидящую на земле, перепачканную Аню. Причёска её сбилась, а платье слева на рукаве было разорвано и залито кровью. Она морщилась, до крови закусила губу, но не плакала. Здоровой рукой она прижимала Гастона к себе. Мальчик вцепился в неё, вжав окровавленное лицо в её шею. Оторвать его удалось не сразу. Он тоже не плакал, но лицо у него было жуткое: боль, вина, страх и отчаяние мазнули по нему в равной доле и не хотели оттуда сходить.

Дома вызванный доктор всех осмотрел, обработал раны, прописал полный покой и обезболивающее. Гастон вроде бы сразу заснул. Что-то его подняло и привело сюда, мешая дальше спать.

— За что тебя прощать? — спросил Штольман, сумев, наконец, справиться с голосом.

— Я тебя подвёл, — скрипучим шёпотом выговорил мальчик. — Если бы не я, она была бы цела. Она меня спасла. Это из-за меня всё.

И тут детские силы закончились. Горячие слёзы потекли по щекам, заливая солью ссадины и принося желанную боль. Его доброй фее, самой красивой и доброй, сегодня тоже было больно, потому что она — волшебница, вы же помните, — кинулась ему на помощь и спасла его! Его взяли в дом, учили, кормили, не обижали, а из-за него такое случилось! Чувство вины разрывало изнутри! Никогда за всю свою жизнь такого к себе отношения он не видал: его не любили, не пытались сделать лучше, не давали шанс проявить себя! Он поклялся тогда, в самый первый день, что сделает всё, чтобы эти люди не пожалели о своём решении, и вот что случилось! Как есть его погонят, кто же захочет после такого его оставлять!

Штольман смотрел на захлёбывающегося слезами ребёнка и чувствовал, как злость уходит из его сердца, а на её место приходит жалость и сострадание! Он-то тоже хорош! Ярость не дала ему чётко мыслить, он лелеял свою злобу, а этот маленький, в общем-то, ещё человек страдал в одиночестве, представляя себе всякие ужасы и не зная, куда приткнуться. Зная, как неуверенно Гастон должен себя чувствовать ещё в этом доме и в этой новой жизни, мужчина предполагал, что он думает о том, что его попросят уйти. Господи, Штольман, возьми себя в руки!

Яков притянул к себе вздрагивающего мальчика, прижал покрепче и, гладя его по голове, повторил:

— Ничего! Ничего, всё обойдётся! Мы что-нибудь придумаем!

Гастон ещё немного повсхлипывал и затих. Штольману он верил.

Неугомонный дух

Аня проснулась от того, что плечо и рука немилосердно ныли. Даже малейшее движение заставляло тысячи иголочек впиваться в левую половину тела. Поморщившись, женщина открыла глаза. Рядом с ней спал Штольман, пальцы его накрывали Анину ладонь. Лицо его даже во сне оставалось суровым, каковым было вчера весь день после того, как они вернулись домой. Аня уже хорошо его знала, поэтому видела, что он едва сдерживается, чтобы не ударить по чему-либо и не дать волю злости. Тем ценнее были нежные и успокаивающие движения и слова, которые были обращены к ней самой и Гастону.

Это всегда восхищало её в нём — умение найти внутри себя ту крупицу добра, которая даже в самый напряжённый и тяжёлый час помогает нуждающимся в нём обрести уверенность и найти поддержку. Она часто видела, как он общается с детьми во время расследований, видела его покровительство совершившим глупость молоденьким юношам и девушкам. Даже в моменты горя и отчаяния, охватывающих его, Штольман всегда имел смелость отдать часть своего тепла и душевной силы тому, кому они требовались. Счастье от того, что она узнала его, любила его, делила с ним жизнь вдруг брызнуло из её сердца и заглушило боль, нервное возбуждение и страх.

Анна перестала волноваться. Она больше не боялась. Штольман был рядом, а значит всё будет хорошо! Они вместе всё распутают, узнают и сделают так, что их дом и их жизнь вновь станут незыблемой цитаделью безопасности и умиротворения. Женщина знала, что Яков спать не будет, но устроит так, что все будут целы и здоровы, а злоумышленник не сможет никому больше навредить. Немного пошевелившись, Анна прислушалась к себе. Боль утихла и ушла на самый край сознания — видимо, повязка, которая не давала ей двигать рукой, сработала. С малышом было всё в порядке, она это чувствовала. Мысленно послав ребёнку свою любовь, она погладила его свободной рукой через живот.

— Яша, — проговорила женщина, аккуратно повернувшись на бок.

Штольман мгновенно открыл глаза. Встретился взглядом с женой. Она выглядела болезненно, но подавленности или страха он в ней не видел.

— Аня, тебе больно? — Штольман сел и протёр лицо ладонями, сгоняя остатки сна.

— Нет, ты знаешь, уже не так больно, как вчера! Не волнуйся. Только помоги мне сесть. Боюсь, руку расшевелю.

Штольман встал сам, усадил Аню по её просьбе в кресло и сел напротив неё на ковёр. Злость его иссякла вчера, остались только горечь и жалость. Аня вдруг улыбнулась ему и грустно сказала:

— Прости меня!

Штольман опять удивился. Что за привычку взяли его домашние извиняться перед ним? Как будто он тут мерило справедливости и перед ним нужно держать ответ! Он бы изумился куда больше, если бы знал, как недалёк он сейчас от истины.

— За что, Анечка?

— Я знаю, что действовала неосмотрительно, что подвергла нашего малыша опасности! Но пойми, я не могла поступить иначе! Если бы я не сделала этого, Гастон был бы сейчас мёртв! Ты понимаешь меня?!

Его жена наклонилась вперед, пытаясь убедить его в том, что не могла оставить в беде одного ребенка даже в ущерб их собственному. Что же такого хорошего он сделал в своей жизни, что заслужил такую замечательную женщину? Вот она — взволнованная, чуткая, добросердечная и сострадательная! Да в её сердце поместятся пол-Парижа и место ещё останется!

Яков тоже подался вперёд, обнял Аню так, чтобы не беспокоить ушиб и, прикрыв глаза от нахлынувших эмоций, проговорил:

— Я не сержусь и никогда бы не смог на тебя сердиться! Я просто испугался сам! Прости и ты меня! Я знаю, что ты мне скажешь, что это не моя вина, но я тоже не могу чувствовать иначе! Я должен был быть там, я должен был сделать это, чтобы тебе не пришлось!

Аня поняла, что он хотел сказать. Он не мог перестать брать всех под свою защиту и отвечать за своих близких, она не могла перестать сопереживать людям и бросаться на передовую. Разумеется, по отдельности они выжили бы и прожили бы, возможно, даже неплохую жизнь. Однако, порознь им бы никогда не удалось узнать, каким потрясающим тандемом они могли бы быть вместе! Всё в них дополняло друг друга: душа и тело, характер, принципы и убеждения сошлись так, чтобы создать их союз, который созидал и умиротворял весь белый свет вокруг, питая всё, что их окружало, исходящим от них светом.

Ещё минут десять они сидели, не двигаясь, просто наслаждаясь тёплыми руками друг друга и ощущением единения и уверенности в том, что каждый из них будет принят и понят. После вчерашнего нервного и пугающего дня им это было необходимо. Потом Штольман с сожалением отстранился — нужно было многое сделать. Он привёл себя в порядок и помог Ане одеться. Она попросила оставить только повязку на локте: плечо уже болело не так сильно, и она пообещала им не слишком двигать.

Спустились вниз. Мадам Агнес и Мари, которые вечером тоже перепугались, сегодня с утра были взволнованы и сочувствовали пострадавшим и месье Штольману, на котором вчера лица не было. Быстро и чётко подали завтрак, не дав Анне лишнего шанса двинуться. Гастону досталась дополнительная порция ласки от всех женщин в доме и чуть меньшая порция лимонного пирога.

Мальчик сидел тише воды и ниже травы, рта лишний раз не открывал, что было на него совсем не похоже. Он был придавлен двумя открытиями, которые сделал вчера. Во-первых, есть на свете люди, которые могут отнять чью-то жизнь в одну минуту, просто толкнув этого кого-то под копыта лошади. Он знал, конечно, о том, что люди умирают — он прожил на улице почти восемь лет своей жизни и видел смерть во многих её проявлениях, но никогда это не было целенаправленным убийством. Поэтому сейчас ребёнок пытался переварить обрушившееся на него понимание.

Во-вторых, Гастон осознал, что на том же свете, по которому ходят убийцы, живут люди, которые не помнят зла, прощают ошибки, не жалеют для другого не просто своего хлеба, но и своего сердца. Эти люди рискуют собой, чтобы защитить постороннего человека, и готовы подставить плечо, когда это требуется. Он пытался соединить два этих факта воедино, но пока не получалось — он не понимал, как жить, если нельзя отличить одних от других, кому доверять, а кого сторониться.

Гастон поднял взгляд на Штольмана и Анну. Мужчина склонился к своей жене, поправив шаль на её плече, и что-то вполголоса ей говорил. Анна улыбнулась ему и взглянула на мальчика, тепло и ободряюще ему кивнув. Фея-волшебница и её страж с револьвером. Гастон не знал, как узнать, кто плох, а кто хорош в том мире, куда теперь ему было страшно сунуться, но за стенами этого дома всё было предельно ясно — закон и порядок, милосердие и благость царили здесь, исходя от этих двух людей. Внезапно ребёнок успокоился — мир вновь пришёл в равновесие, можно было жить дальше.

***

Штольман, Анна и Гастон сидели в гостиной и смотрели друг на друга.

— Гастон, милый, нам теперь нужно понять, кто был этот человек, и почему он это сделал. Возможно, ты уже думал об этом вчера! Кто бы это мог быть?

— Думал, как не думать! Мы с пацанами многим насолили за этот месяц. Жан Косой, парни из Ля Рошель, которые здесь лопатники тягали у ротозеев, еще пару-тройку заезжих молодчиков. Всех и не перебрать!

Так, нужно будет выяснить подробно, кого Гастон и его команда помогли поймать за это время. Хорошая зацепка, но Штольман всем существом чуял, что дело тут не том, что случилось в этот месяц — хотя здесь он тоже всё досконально прошерстит. Яков готов был об заклад биться, что корни тянутся в прошлое ребенка. Это задачка посложнее, концы развязать будет нелегко.

Вдруг в душе снова мутной жижей вспенилась злость! Право мужчины на защиту того, кто слабей было попрано и втоптано в грязь. Попытаться избавиться от того, кого самой природой тебе положено оберегать — что за человек опустился до этого! А оттого, что его Ане пришлось исправлять этот перекос мироздания, ярость ощутимо добралась до самого верха и плеснулась через край. Да что ж такое-то? Умение контролировать себя явно подводило его. А ясность мысли нужна ему как никогда!

На плечо легла узкая Анина ладошка, прошлась вверх, зарылась в волосы и прижала голову Якова к животу женщины. Штольман не поверил бы, если сам бы это не испытал: от осознания того, что он касается своего ребенка, весь яд внутри в одно мгновение переродился в сладостный лилейный трепет. Навалилась умильная слабость — там, за тонкой преградой жила частичка его и Ани, и Штольман прикрыл глаза. Пульс бился у его уха, он старался поймать звук маленького сердечка, понимая, что это невозможно, но желая слиться с женой и их первенцем, растущим сейчас внутри. Боже, только ради этого стоило прийти однажды в этот мир!

Гастон тихо ушёл, не желая мешать. Он был сообразительным малым и понимал, что этим двоим нужно сейчас побыть вдвоём. Он был ещё мал, но щемящее чувство внутри рождало желание когда-нибудь испытать то же самое. Чтобы какая-то женщина хоть раз посмотрела на него так, как Анна смотрела на Штольмана, а он сам склонил бы перед ней голову, забывая про всё вокруг. Мальчик улыбнулся — кажется, мир был вовсе не так плох.

Анна гладила волосы Якова, который и не думал убирать голову с её живота.

— Яша, я хочу тебе кое-что сказать, только ты не пугайся!

Штольман немедленно посмотрел на неё. Что ещё стряслось?

— Тот самый дух, который предупредил меня о покушении на Гастона, никуда не ушёл. Он так и ходит за ним по пятам!

Разговоры

Штольман недоуменно ходил по гостиной, вертя в руках монетку, найденную на каминной полке.

— Ты говоришь, что этот дух ходит по пятам именно за Гастоном?

— Да, Яша. Мне вчера было больно, я соображала не очень связно! Он ничего не говорит, только руки заламывает и летает из комнаты в комнату. И глядит на Гастона скорбно. Вот так.

И Аня показала, как именно смотрит призрак на мальчика. Вышло жутковато. Яков представил, как за ним кто-то постоянно летает и провожает таким взглядом, и поёжился! Да уж! И что этому духу тут надо?

После того, как Яков убедился, что все относительно живы и здоровы, что намечены основные этапы дальнейших мероприятий, его отпустило. Он вновь был готов искать, решать, защищать и действовать.

— Аня, как ты думаешь, может, это дух старого Клавье? Того самого, который мальчишку воспитывал? Узнал, что ему опасность грозит и пришёл к тебе!

Анна задумалась.

— Нет, Яша, мне так не кажется. Клавье был трубочистом. Как я поняла со слов Гастона — человеком, любящим выпить и неряшливым. Дух же явно принадлежал к состоятельным людям. Он хорошо одет, булавка на галстуке с каким-то камнем. Давай-ка я его нарисую, ты на него сам посмотришь.

Штольман сходил за карандашом и альбомом, в котором хранились Анины акварели. Женщина устроилась поудобнее, грифель ловко заскользил по чуть шероховатой поверхности. Яков любил смотреть, как она рисует. Жена его казалась погружённой в себя, но при этом чуть прищуренный её взгляд внимательно следил за объектом её художественного интереса, так что сразу становилось понятно — ни одна деталь не ускользнула от неё, и всё будет беспристрастно отражено на бумаге. В их сыскном деле этот Анин талант был очень полезен.

Несколько движений кисти, и вот Штольман смотрит на портрет излишне полного усатого человека с сильными залысинами. Выдающийся вперёд живот упакован в дорогой сюртук, на руке золотая печатка. Так, за кольцо можно зацепиться. Нужно попросить Аню получше её рассмотреть. Итак, что мы имеем в итоге? Дух явно не бедного мужчины, судя по всему, из дворянского сословия, по пятам следует за мальчишкой — оборванцем, выросшим на улице. Интересно!

— Он снова тут, — сказала Аня, следя за призраком, который выплыл из коридора и встал в углу. Из глаз его потекли слёзы. — Яша, Бог мой, он плачет!

Анна взволнованно поднялась с места.

— Кто вы? Как вам помочь? — с состраданием глядя на мужчину, спросила женщина. Яков вновь отметил, что для его жены нет никакой разницы, кто перед ней - мёртвый или живой. Помогать она была готова всем!

Дух, вновь драматично заломив руки и указав в сторону коридора, где находилась комната Гастона, прошептал: «Беда. Не успел.» Несколько секунд он постоял, глядя на Анну, а потом исчез.

— Яша, он говорит, что не успел что-то! И что беда какая-то с Гастоном! Яшенька, что будем делать?

Аня явно опять растревожилась. Яков протянул руку и бережно прижал к себе, опасаясь сделать больно.

— Не волнуйся, родная. Я вчера написал Полю и попросил прислать двух констеблей, чтобы круглосуточно дежурили у дома. Ты и Гастон либо будете рядом со мной и ни на шаг не отойдёте, либо дома — под присмотром полицейских. В больницу я тебя сам буду отвозить и там ждать! Не спорь, пожалуйста! Я не смогу спокойно жить при другом раскладе!

Анна успокаивающе погладила его по щеке.

— Яша, я и не думала спорить! Я всё понимаю! Не горячись! Никуда мы не денемся от тебя!

Не играть на его нервах, жалеть его сердце и беречь их ребёнка! Заповеди нынешней Анны Штольман, которым она собиралась непреложно следовать! Яков недоверчиво посмотрел на свою жену! Так быстро и охотно согласилась! Женщина нежно смотрела на него. Штольман вдруг улыбнулся! Просто чудо какое-то, в её присутствии не хочется хмуриться или сердиться — так она на него действовала!

— Хорошо, — благодушно проговорил Штольман. — Спасибо, я это очень ценю. Знаю, как тебе нелегко усидеть на месте. Знаю, что ты не терпишь насилия над своей волей. Поэтому дорожу ещё больше. Спасибо!

Анна вдруг вывернулась у него из-под руки. Огромные и взволнованные её глаза оказались прямо перед ним. Деться от них никуда было нельзя. — Яша, а тебе спасибо за то, что ты меня понимаешь! За то, что просишь, хотя мог бы приказывать!

Что тут прикажешь делать? Вновь сердце бухнуло, кровь разнесла по венам кружащие голову пузырьки радости, и Якову ничего не оставалось, кроме как её поцеловать. Гастон, который в этот момент зашёл в гостиную, подумал: " Да что ж такое-то! Ухожу — милуются! Прихожу — опять милуются! Сколько можно-то? Дел других нет, что ли?»

Приехали полицейские. Штольман проинструктировал их, как действовать в сложившейся обстановке. Представил своих домашних. Предупредил Мари и мадам Агнес о том, что дом теперь под охраной. Гастону повелел одному никуда не ходить. Увидел, что мальчик готов найти лазейку в его словах, и строго-настрого приказал пообещать, что тот не будет рисковать понапрасну. Этим он очень подведёт его, Штольмана, и расстроит Анну. Ребёнок посмотрел на пристально смотрящего на него Якова и явно обеспокоенную женщину. Доставлять своей благодетельнице беспокойство он не желал. Конечно, он останется дома и займётся каллиграфией.

За прошедший месяц они с Аней выучили уже все буквы. Теперь Гастон пытался складывать их в слоги и слова. Выходило пока скверно, но попыток он не оставлял. Зато почерк его улучшился, за что его казавшаяся ему неземной наставница хвалила его ежедневно. Он был рад стараться и каждый день переписывал из детской книжки длинные предложения на листы. Ровные строчки без клякс и помарок украшали бумагу. Гастон был горд. Анна улыбалась.

Мальчик уже не спрашивал, зачем ему учиться читать и писать. Он обнаружил, что в одной из комнат все полки уставлены сотнями фолиантов. В каждом из них, как он выяснил, когда Анна однажды прочитала ему отрывок из очень интересного рассказа, хранятся целые неизведанные миры, которые только и ждут, чтобы их открыли и исследовали. И теперь что-то внутри него нестерпимо звало увидеть на желтоватых страницах не пляшущие поодиночке буквы, а все эти истории, которые так разжигали его любопытство.

Яков и Анна уехали. Первым пунктом сегодняшнего маршрута значилось районное отделение полиции. Начальник его, месье Эжени, уже был предупреждён об их визите. Узнав о покушении, полицейский разволновался. Он привык к Штольманам и Гастону с его филёрской братией! На вверенной ему территории орудует неизвестный злоумышленник! Безобразие! Сейчас же усилить патрулирование улиц! Всех подозрительных — в участок! Список тех, кто соприкоснулся за всё время с уличными агентами, будет готов через пару часов и доставлен прямо к ним домой! Яков поблагодарил господина Эжени, и они с Аней отправились дальше.

Поехали к Полю Мартену в центральное управление. По дороге Аня смотрела на профиль мужа и думала о том, как этот невероятный человек влияет на людей вокруг него. Давайте посчитаем. Она сама. Девушка из провинциального городка. Откровенно скажем, со странностями - в глазах окружающего её общества. Понимаемая только своим дядей. Принимаемая совсем немногими. Что же теперь? Рядом с ним она стала женщиной, которая не боится сама себя и людей вокруг, любимая и любящая, умеющая прощать и созидать, находящая поддержку во всех своих начинаниях.

Гастон. Мальчик без дома, близких и цели в жизни. Сейчас он знает, чего он хочет, стремится стать лучше и учится видеть мир не в чёрном свете. Он сыт, пригрет и при деле. И всё благодаря Якову. Это он решил одним махом пустить его под их кров. Удивительно!

Полицейские в участке, прислуга, соседи и клиенты, столкнувшись с невозмутимым Штольманом с железными принципами, пёсьей хваткой и добрым нутром, сначала настороженно приглядывались к нему, пытаясь разобраться, что это за человек такой. По прошествии некоторого времени они обнаруживали, что перед ними пережиток прошлого — мужчина, для которого постулаты морали не пустой звук. Ко всеобщему удивлению, эти постулаты Штольман не только пропагандировал, но и сам им следовал. Странный какой-то человек, ей-Богу! Такие уже не водятся в современном обществе.

Ещё некоторое время спустя люди осознавали, что, общаясь с Яковом Платоновичем, они хотели ему соответствовать. Думать о мире чуть лучше, поступать благороднее, говорить сдержаннее и с достоинством. Так и происходило. Постепенно и неотвратимо. Анна смотрела на Штольмана и так его любила, что прямо сил не было! Вот не было и всё тут! Муж её несколько раз скосил на неё глаза, поджал губы на секунду и нервно поёрзал на сиденье.

— Аня, перестать так смотреть! — прошипел он жене.

— Почему? — откровенно забавляясь, спросила его невозможная женщина, ни на люмен не притушив взор.

— Нас упекут в каталажку за нарушение общественного порядка и оскорбление чувств окружающих.

— Это ещё почему?

— Либо повнимательнее на тебя взглянут — а по твоим глазам всё видно, либо я не выдержу и на твой взгляд отвечу. А с выдержкой у меня нынче не ахти!

-Как? Как ответишь? — вдруг очень серьёзно спросила Аня.

И Штольман тоже одними глазами показал как. Его жена вдруг порывисто вздохнула, покраснела и потянулась к нему. Его мысленный ответ явно не оставил её равнодушной. Фиакр остановился. Анна разочарованно вздохнула, но, вдруг стрельнув по сторонам глазами, на секунду прижалась к мужу в коротком поцелуе, неожиданно укусив его за нижнюю губу. Хитро прищурилась и, нарушив уже все правила приличий, первой спустилась со ступенек.

Штольман хватал ртом воздух. Одно — ладно уж, далеко не невинное — касание и всё, тело отказывается подчиняться и понимать, что он посреди людной улицы. Тело не хочет чинно подниматься в кабинет Поля Мартена, помощника префекта парижской полиции. Тело хочет, чтобы вместо фиакра они ехали на чём-нибудь с дверями и крышей, и ехали часа так три, что ли. Или, например, чтобы приехали они не на улицу Риволи, а к себе домой. И дома чтобы не было констеблей. Или Мари. Или мадам Агнес. Чтобы у всех в доме внезапно обнаружились неотложные уличные дела. Тогда до спальни можно не ждать. Эх! Как жаль, что тело никто слушать не будет!

Яков, несколько придя в себя, спустился по ступенькам. Аня, ждала его около двери, абсолютно нескромно улыбаясь. Штольману снова пришлось напоминать телу, что голова здесь правит бал. Тело верило с трудом. Так, сосредоточимся на деле! Какие тут длинные пролёты! И какие у Ани, оказывается, завитки на затылке! Когда-то сослуживцы считали Штольмана человеком, умеющим отринуть внешнее и думать о сути! Видели бы они его сейчас!

Наконец, кабинет Поля! Аня села у окна, дав, в конце концов, Якову передых и возможность сосредоточиться на главном. Вкратце описав товарищу ситуацию, Штольман поблагодарил за охрану для Гастона и, показав портрет, который нарисовала его жена, спросил:

— Поль, необходимо навести справки об этом человеке. Я понимаю, что без имени или места жительства это сделать будет крайне трудно, но я прошу тебя - вдруг что-то прояснится!

Помощник префекта внимательно посмотрел на изображение, медленно сложил листок и, взглянув на друга, сказал:

— Наводить справки не понадобится. Я знаю этого господина. Это финансист Грегуар Потье. Неделю назад он умер.

Непримиримость

Штольман сидел на балконе, откинув голову на изголовье плетеного кресла. Ноги его были вытянуты вперёд, глаза закрыты. День сегодня выдался богатым на события, хотя в общем довольно неплохим, поэтому теперь Яков старался понять, что именно из того, что они узнали, относится непосредственно к покушению на Гастона, а что нет. Аня попросила Мари принести ему чашку чаю, а сама пошла отвечать на письма. Мария Тимофеевна и Виктор Иванович писали из Рима, доктор Милц выслал целый опус про вспышку дифтерии, а жена Трегубова описывала аж на трёх страницах какое-то дело, которое не дает Николаю Васильевичу покоя вторую неделю. Теперь всё это требовало ответа, и Аня отправилась исполнять долг вежливости.

Внизу раздался скрип, потом шорох, потом треск шпалер, которые поднимались до самого балкона, служа опорой для увивавшего их плюща.

— Свалишься, — сказал Штольман, не открывая глаз.

В перила вцепилась сначала одна, потом вторая мальчишеская рука, за ними показалась вихрастая кудрявая головёнка со щербатым ртом.

— Неа, — проговорил Гастон.

Штольман всё-таки на него взглянул. И улыбнулся. Половина лица в ссадинах, бровь разбита, руки в порезах и синяках, но глаза сверкают, и видно, что задор и радость жизни не покинули этого ребёнка.

Мальчик преобразился за это время. Кости уже не торчат из-под тоненькой детской кожи, личико чистое, волосы завиваются колечками и блестят. Аня вылечила его нос, недели две промывая его солевым раствором и капая сок каланхоэ. Процедура была не из приятных, но Гастон стоически держался — от волшебной хозяйки дома он стерпел бы всё, что угодно. По завершении терапии мальчик выяснил, что он может дышать и говорить безо всяких препятствий, и проникся ещё более горячей любовью и уважением к Анне, хотя куда уж больше! Жизнь со Штольманами пошла ему на пользу.

Внезапно мысли Якова переместились к другому ребёнку. После смерти Нины, мужчина сделал всё возможное, чтобы устроить жизнь её сына наилучшим образом. Во-первых, он добился того, чтобы ему была присвоена фамилия Нежинский, ведь до этого момента его мать не успела это сделать. Все Нинины сбережения были переведены на него, но Штольман продумал всё так, чтобы состояние не свалилось на него сразу, а давало ежемесячный доход до определенного возраста. Яков знал, как светская жизнь Петербурга поглощает неокрепшие души, подминает под себя и лишает разума. Такой судьбы для Володи он не хотел. Во-вторых, внимательно изучив все учебные заведения в столице и вокруг неё, Штольман выбрал гимназию с курсом повышенной сложности, памятуя о том, что в предыдущей школе мальчику было скучно. Последнее письмо от ребёнка изобиловало восторгами в отношении программы и учителей, ему нравилось место и новые товарищи. Яков был спокоен — он сделал всё правильно.

— Ты что делал сегодня весь день? — спросил Штольман.

Гастон перекинул ногу через перила и сел поудобнее.

— Много всякого. Пацаны, когда поняли, что я не приду, сами появились. Пришлось ухарей твоих уговаривать, чтобы пропустили. Пустили только за ворота и над душой стояли всё время, собаки легавые!

Яков вздохнул. Манера разговора Гастона никак не желала улучшаться. Мужчина понимал, что это долгий процесс, но иногда мальчик забывался и говорил что-нибудь, от чего Аня либо краснела, либо смеялась в кулак. Что ж! Будем работать! Вода камень точит!

— Короче, дал я задание для нашей агентурной сети. Будут шерстить весь район, пораспрашивают про господина в котелочке. Глядишь — и нароют что!

Штольман кивнул. Гастон продолжил.

— Потом писал из книжки той толстой. Читать пока не выходит — голова пухнет, а толку — как от кривой лошади ровную борозду ждать!

Мальчик поморщился. Его злило, что буквы не желают его слушаться и составляться в слова. Потом он просветлел лицом.

— Ещё я во дворе занимался. И турник, и канат, и отжимания — всё, как ты говорил! И ножики кидал! И представляешь — попал!

Глаза его сверкали от удовольствия. До этого момента оружие никак не хотело долетать до мишени и утыкалось в землю рядом с ней. С каждым днём расстояние становилось всё меньше, и вот — успех. Гастон ликовал!

Штольман усмехнулся. Задорный детский энтузиазм передался и ему. Он вспомнил, как в детстве, когда он менял пансионы, было важно завоевать расположение новых товарищей и учителей! И каким восторгом внутри всё звенело от их похвалы или одобрения! К счастью, Яков уже тогда понимал, что добиваться уважения стоит только достойными делами — чувство справедливости и внутренние устои были всегда в нём сильны — поэтому признание он зарабатывал отличной учёбой, спортивными достижениями, помощью товарищам и отказом бить слабых. Несколько раз его пытались принудить нарушить свои принципы, но получали горячий отпор — причём Штольман отказывался доносить на обидчиков, и вскоре Яков стал пользоваться почтением со стороны сокурсников и почти преклонением от младших товарищей, которых он не желал унижать.

Вспомнив всё это, Штольман выразил самое горячее одобрение успехами Гастона, говоря, что скоро наступит тот день, когда от ножей можно будет перейти к стрельбе из револьвера. Если бы Яков сказал, что мальчик будет всю жизнь будет жить в доме из золота и станет королём, вряд ли он смог бы обрадовать его больше. Мечтательно улыбаясь, ребенок слез обратно на землю и пошёл в свою комнату — грезить о карьере сыщика и новеньком блестящем пистолете.

Яков покачал головой. Мальчишка явно делал успехи, будет из него толк, будет! Немного поразмышляв в этом направлении, Штольман вернулся к основному делу. Нужно всё-таки подумать о том, что они сегодня узнали. Грегуар Потье сорока пяти лет, богатейший финансист Франции, умирает во сне в своём особняке в центре города. Доктор, который обследует тело, не видит никаких видимых причин, от которых он мог бы скончаться. Ничего также не указывает на неестественную причину смерти. Конечно, можно было бы придраться к возрасту — сорок пять лет не так много, чтобы отправляться на тот свет без видимых причин!

Штольману самому этой осенью будет сорок три, и никаких особых изменений он не чувствует. Конечно, заключение существенно ухудшило его здоровье, самочувствие и нервное устройство в общем, но благодаря его Анечке, которая отпаивала его травяными чаями, медвежьим и барсучьим жиром, а более всего окружала ежедневной заботой, любовью и негой, кашель его полностью прошёл, на него снизошло спокойствие и довольство, и, иногда он ловил себя на мысли, что возможно, чувствует себя даже лучше, чем до всей этой истории с тюрьмой.

Но это история Штольмана, а не Грегуара Потье. Финансист женат не был, детей не имел, заботиться о нём было некому — слуги не в счёт. Дамы сердца, как говорил Поль, у него случались, куда без этого, но ничего серьёзного не предполагалось. В общем, деньги у этого мужчины были, а вот с отношениями не складывалось. Кроме того, если Яков поддерживал свою физическую форму ежедневными упражнениями, то покойник злоупотреблял обильной пищей и алкоголем. Вес его превышал норму, а внешний вид оставлял желать лучшего. Так что, возможно, смерть на самом деле наступила от естественных причин.

Сзади стукнула дверь — на балкон выглянула Анна.

— Я закончила. Мама с папой передают тебе привет, они купили нам какой-то подарок, должны прислать в скором времени. Александр Францевич просил тебе кланяться. Говорит, что скучает по вашим беседам. Трегубов страдает. Новый судебный следователь не поладил с Антоном Андреевичем, так что в отделении развязались локальные боевые действия. Кроме того, этот новый следователь не обладает твоей невероятной проницательностью, медлителен и злит этим Николая Васильевича неимоверно.

Штольман улыбнулся. Иногда он скучал по полиции Затонска и их с Коробейниковым сыскным будням.

Аня попросила его перебинтовать ей руку. Плечо её уже почти не беспокоило, а вот локоть дёргало. Штольман снял с Анны платье, размотал сетчатую ткань и в очередной раз подавил волну ненависти к тому человеку, из-за которого нежная кожа его жены была покрыта кровоподтёками и царапинами. Очень осторожно мужчина нанёс заживляющую мазь на раны, снимая боль лёгким поцелуями, и закрыл повреждённый участок свежим бинтом. Аня обняла его.

— Всё хорошо, Яша! Перемелется — мука будет!

Аня села в кресло рядом с кроватью. Посмотрела на мужа.

— Яша, я хочу поговорить с духом старого Клавье. Он может нам помочь!

Штольман подумал.

— Это хорошая идея. Завтра с утра этим и займёмся!

— Нет, я хочу попробовать сейчас! Меня что-то беспокоит внутри, понимаешь? Как будто время на исходе. Возможно, это глупость, ну а если нет?

Яков покачал головой. Он давно был далёк от того, чтобы игнорировать какие-либо догадки своей жены. Как Аня перекроила своё поведение в его отношении, так же сделал и он! Никакого недоверия к её способностям, мыслям и интуиции!

— Хорошо, если так тебе будет спокойнее — давай!

Анна улыбнулась. Как хорошо стало, когда все недомолвки закончились, и они научились понимать друг друга! Женщина закрыла глаза и настроилась. Штольману всегда было немного жутко в такие моменты. В его Ане виделась уже даже не амазонка — древняя ворожея, повелевающая мёртвыми, проступала из глубины веков. Испытывая одновременно восхищение и внутренний трепет, Яков смотрел на жену, которая проговорила:

— Дух Клавье Трубочиста, приди! Дух Клавье Трубочиста, приди!

Анна распахнула глаза. Перед ней стоял сгорбленный худощавый человек с опухшим от выпивки лицом. Тело его было покрыто сажей, одежда прохудилась во многих местах. Ане стало внезапно жалко и его самого, и мальчика, который жил под его приглядом.

— Вы взяли Гастона, мальчишку с улицы, на воспитание? — спросила женщина, сострадательно глядя на призрак.

«Да. Мой он» — прошелестел дух.

Внезапно в углу материализовался дух финансиста Потье. «Врёшь. Мой он. Не твой.» — донеслось оттуда и призрак поплыл к старику.

Аня, памятуя о том, что было в прошлый раз, когда два духа ссорились, вскочила и протянула руку Штольману.

— Яша, они оба тут. Ну, финансист и трубочист! Похоже, друг друга они не любят.

Яков тоже прекрасно помнил, чем закончилась предыдущая подобная встреча. Он потянул Аню на себя и задвинул себе за спину. Только призрачной драки ещё в этом доме не хватало!

Духи летали по кругу, постепенно сближаясь. Аня вдруг разозлилась! Что им тут — боксёрский ринг?

— А ну-ка, хватит! — крикнула она, уперев правую руку в бок — левая ещё болела и плохо её слушалась. — Вас вежливо попросили прийти, чтобы Гастону помочь! А вас я вообще не звала — это крайняя степень неуважения — прийти в дом без приглашения! Да ещё устроить тут свару! Как вам не стыдно?!

Штольман усмехался. Против рассерженной Ани мало кто мог долго продержаться. И правда, духи остановились и выглядели пристыженными.

— Что у вас произошло? — строго спросила женщина, переводя взгляд с одного призрака на другого.

«Мой он,» — донеслось со стороны Клавье. — «Всю жизнь мой был!»

"Мой он!" — прошелестел финансист. — «Не отдам его».

Посмотрев друг на друга, духи исчезли.

Аня недовольно покачала головой.

— Яша, они Гастона поделить не могут! Один говорит, что он — его, и второй то же самое твердит!

Так-так-так! Дух одного из богатейших людей Франции и призрак нищего трубочиста с окраины не могут определить права на семилетнего ребенка с улицы.

Интересно!

Очевидное и невероятное

Штольман в очередной раз замер перед зеркалом, пытаясь завязать галстук. Руки послушно поднимались к воротнику, а вот мысль упорно убегала к сегодняшнему утру. Проснулся он от того, что Анины губы нашли его собственные. «Яша, обними меня. Мне сон приснился, что я опять проснулась, а тебя нет!» Руки её слегка дрожали, глаза готовы были пролиться слезами. Штольман притиснул жену к себе. Скорее всего, первичное потрясение от происшествия с Гастоном спало, и она осознала, что могло произойти, если бы всё вышло не так удачно, как случилось.

Анна и Яков вдвоём столько раз отрывали от себя часть своей души, теряя и привыкая к этим потерям, что они так до конца и не могли допустить мысль, что то, что они вместе, женаты, любимы и неразделимы - навсегда. Страх новой потери швырнул их в объятия друг друга, отметая нежность и всякую сдержанность. Боже, эта женщина подходила ему как никто другой! В ней сочетались нежность, страстность, смущение и раскрепощённость. Никогда нельзя было предугадать, какая она будет в следующий момент. Это сводило с ума и заставляло предвкушать всё с утроенной силой!

Утро не дало им ни секунды передышки, разомкнуть руки не получалось, вновь и вновь их переплетало вместе, не позволяя вздохнуть или оторваться друг от друга. Однако, к удивлению Штольмана, вместо того, чтобы лишить их с Аней энергии, их лихорадочная близость зарядила их таким запалом активности, что, казалось, теперь им по плечу горы свернуть. Хотя, галстук вот завязать не получается. Даже в зеркале мерещатся Анины прикрытые глаза и зовущие губы. Штольман снова замер, оставив галстук висящим на шее.

Дверь в спальню шарахнула по стене. Анна с распахнутым на груди лифом платья забежала в комнату.

— Яша, это катастрофа! — завопила она с порога.

— Катастрофа? — непонимающе моргнул Яков.

— Да! Посмотри на это!

Женщина подскочила к нему и попыталась свести вместе края ткани. Та поддавалась с трудом, не желая застёгиваться.

— Вот! Вот и второе последствие моей беременности! Мне малы все платья! Модистка закончит новый гардероб только через пять дней, я с ней списывалась вчера! У меня грудь не помещается никуда! — чуть не плача закончила Аня.

Штольман подумал, что против таких последствий он не слишком возражает, но благоразумно промолчал. Решено было перед сегодняшними делами заехать к портнихе, поторопить её с пошивом одежды, и забрать хотя бы одно готовое платье. Общими усилиями удалось проблему решить. Яков, однако, после того, как сумел застегнуть последний крючок, помрачнел и накинул на Аню кружевной платок. Представив, как на ставшую такой ослепительно пышной грудь его жены смотрят другие мужчины, он решил, что заплатит двойную цену, но новый гардероб они заберут сегодня.

Добрались до портнихи. Яков завёл Аню внутрь и с облегчением услышал, что всё уже готово. Оставив жену переодеваться в одно из новых платьев и осматривать обновки, они с Гастоном, которого сегодня они взяли с собой, отправились на встречу с его агентурной сетью. Штольман с удовольствием оглядывал честную компанию, не встревая в разговор. Это было дело Гастона, поэтому его авторитет он подрывать не собирался.

Яков отметил, что все ребята носили старую, но чистую одежду. По их виду можно было сказать, что голод не стучался к ним в дом. Все малолетние агенты были оживлены, было видно, что им нравится то, что они делают. Внезапно Штольман узнал в одном из востроносеньких филёров девочку. Она ходила в штанах и на голове у неё была кепка, но это точно была девчонка. Мужчина с интересом заметил, что Гастон разговаривает с этим своим агентом мягче и даже улыбается в ответ на его реплики. «Так-так!» — подумал Штольман, — «Занятно!»

В ходе беседы выяснилось, что мужчина в котелке не появлялся больше в их районе. Из новых тут ошивались сезонные рабочие, приехавшие на подработку, да три бродячих артиста. Их тоже проверили: работяги уже нашли место и больше тут не толкутся, а артисты каждый день на улице представления дают да в кабак вечером прогуливаются. Так что, не они это! Гастоном никто не интересовался, но удалось прослышать, что пару недель назад какой-то здоровенный детина расспрашивал на рынке про старого Клавье. «Вот и первый след,» — подумал Штольман. Гастон поблагодарил помощников, расплатился за труды, добавив для агента женского пола горсть леденцов, когда остальные разошлись. «Ага!» — снова подумал Штольман, но ничего не сказал.

Вернулась Аня в новом ослепительно голубом платье. Штольман вновь удивился красоте своей жены. «Интересно, привыкну я когда-нибудь?» От комплиментов, полученных от Якова и Гастона, Анна раскраснелась и стала ещё краше.

Следующим пунктом была больница. Оставив мужскую половину во дворе, Анна вошла в здание. Найдя профессора Дюбуа, она подробно объяснила сложившуюся ситуацию и попросила отсрочки в посещении практических занятий. Пожилой доктор сильно взволновался и, зная о большом опыте своей подопечной, полученном во время работы в Затонске, разрешил не появляться на курсах столько, сколько нужно.

Выйдя во двор, Аня остановилась, став свидетелем необыкновенной картины. Гастон смотрел на Штольмана, раскрыв рот, не в силах оторвать взгляда. Только что Яков вновь сделал границы его мира шире.

Оказалось, что помимо историй, которые хранили книги в библиотеке их дома, есть ещё слова, искусно сплетённые в рифмы, которые, пройдя по твоей душе, оставляли в ней красоту, или радость, или печаль. Штольман любил поэзию и наизусть помнил множество произведений. Пока они ждали Аню, он читал Гастону отрывки из де Виньи, Бертрана, де Эредиа. Мальчик никогда не воспринимал слова как оружие, и вот, пожалуйста — от одних фраз ему хотелось плакать, от других — смеяться и радоваться. То что ты скажешь, может быть острее ножа или мягче пуха. Впервые он задумался о том, как говорит он сам. Пожалуй, теперь он понимал, почему Штольман просил его выбирать выражения.

Добрались до центра. Яков усадил Аню и Гастона на веранде кафе и заказал обед. Его жена уставала теперь гораздо быстрее, даже если не признавалась в этом. Штольман знал, что с ней и малышом всё в порядке — доктор сказал, что они здоровы, но хотел, чтобы Анечке было как можно более покойно. Закончив с основными блюдами, заказали по порции мороженого. Гастон облизывал ложку и щурился от удовольствия. Аня радостно смотрела на мальчика, и улыбка не сходила с её лица. Веснушки на носу сделались совсем яркими, и Штольман тихо блаженствовал, смотря на неё.

Поднялись в центральное управление. Поль внимательно осмотрел Гастона, явно размышляя о его роли во всей этой истории. Помощник префекта сказал, что добился разрешения на эксгумацию, хотя родственники покойного финансиста упирались всеми силами. Пришлось придумать анонимное послание, которое гласило, что Грегуара Потье убили. Завтра процедура будет проведена, и он передаст информацию Штольману.

— Что у него за родственники? — спросил Штольман.

— Племянник Леон Видаль и племянница Элоиза Видаль, дети его покойной сестры. Они считаются ближайшими родственниками и получат состояние Потье, если он не оставил прямых распоряжений.

Штольман задумался. Пока он ничего не понимал. Нужно найти связь между Гастоном и этим финансистом, не просто же так он к нему приходит после смерти. И связь между ним и Клавье. Как вообще мальчик попал к трубочисту? Нужны факты, которыми пока они не располагают. Гастон слушал внимательно, рта не раскрывал. Он не знал, о ком они говорят, и какое отношение это имеет к человеку в чёрном котелке, но если Штольману это нужно, то пусть его!

— Когда будет известно что-либо по завещанию?

— Поверенный господина Потье должен объявить всё через два дня.

— Где можно найти этого месье?

— Адвокатская контора «Бризе и сыновья» недалеко отсюда.

— Спасибо, Поль. Я буду держать тебя в курсе!

— Я тоже, Жак, как только что-то выяснится — дам тебе знать!

На Париж опускался вечер. Духота немного спала, и Аня наслаждалась ветерком, овевавшим её разгорячённое лицо. Они ехали в последний на сегодня пункт назначения — в меблирашки самого жуткого пошиба, в которых когда-то обитался старик Клавье. По приезде Гастон вылез из экипажа и осмотрелся. На лице его одновременно читались ностальгия и некоторая растерянность. «Быстро же я отвык! Два месяца назад мне это казалось верхом счастливой жизни!» Анна погладила его по голове, мальчик неуверенно улыбнулся.

Штольман осмотрелся. Ему стало немилосердно жаль людей, прозябающих в таком мире. Вокруг царили разруха и голод. Грязные стены, грязные окна, замызганный пол. Жильцы здесь менялись со скоростью ветра: умирали от пьянства или болезней, не могли заплатить и выметались на улицу, просто пропадали. Никто не мог толком ничего сказать про старого Клавье. Версии покупки Гастона у цыган, выигрыша его в карты или выменивания у многодетной мамаши Штольмана не впечатляли. Наконец один из пьянчуг посоветовал обратиться к одноногой Берте, которая ещё самого Карла Великого знала — все вокруг загоготали — она точно сможет что-то рассказать.

Нашли комнату Берты. Единственная в коридоре она была с табличкой и без потоков грязи на ней. На стук открыла довольно опрятная сухонькая и страшно морщинистая старушка. Узнав, что им нужно, пригласила войти и пошла вперёд, сильно припадая на левую ногу.

— Старый Клавье нынче стал нарасхват. Вы уже вторые за этот месяц, кто про него спрашивает.

Штольман подобрался. Вот оно!

— Скажите, кто ещё им интересовался?

Старушка пожевала губами.

— Здоровый такой молодчик. Сказал, что дальний родственник, разыскивает его, стало быть. Я-то сказала, что знаю, да никакой такой родни у Тео не было, брехал он, значит, как сивый мерин. Глаза у него бегали очень, вот и всё, что помню. Больше он не приходил.

— А что конкретно он спрашивал, можете сказать?

— Да вот то же самое, что и вы! Как старик Клавье мальчишку своего приобрёл!

Женщина посмотрела на мальчика. Тот подавил желание спрятаться за Анины юбки. Вот ещё! Будет он всяких бабок бояться! Мальчик встал ровнее и задрал голову повыше.

— Вы можете нам рассказать, что тогда произошло? Это какая-то невероятная история, как тут рассказывают?

— Да что там невероятного-то? Старый Клавье двадцать лет назад схоронил жену. Остались у него двое ребятишек. Растить их некому стало. Он и сплавил их: мальчонку на ферму отдал в работники, а девку в услужение определил, в горничные, стало быть. При деле и часть денег отцу отсылают. Одичал чуток, пить стал по-чёрному. История-то обыкновенная. Думали мы, подохнет он через пару лет, ан нет, живёхонек ходил.

Женщина закашлялась.

— И вот в один день приходит старый сюда, а в руках у него свёрток с младенчиком. И не говорит, зараза такая, откуда, хоть ты режь его! Стал выхаживать и смотри-ка — вырастил.

Старуха показала скрюченным пальцем на Гастона. Тот вздрогнул. Анина ладошка опустилась к нему на плечо, и он успокоился. Всем известно, что такие волшебницы запросто побеждают злых страшных ведьм.

— Знаете только, что странным было?

— Расскажите, — произнёс напряжённо размышляющий Штольман.

— Мальчонке, когда он его принёс, от силы денька три было, пуповина ещё болталась. И где только взял-то его, мелкого такого?

Аня прижала Гастона к себе, испытывая острую жалость. Что же мать его? Умерла? Отдала? Мысль о том, что она может добровольно отдать того ребёнка, который сейчас жил внутри неё, вызывал у женщины тошноту. Неужели та, которая родила мальчишку, смогла? Бедный, бедный малыш! Хоть старому Клавье ты оказался нужен. И опять вопрос, для чего? Одни загадки!

Штольман перекатывал в ладонях трость, смотря в одну точку. Внезапно он встал. Посмотрел на мальчика, потом на Аню. Улыбнулся. Попрощался с Бертой и вывел остальных визитёров к экипажу. Они забрались внутрь и направились к дому.

— Аня, ты нарисуешь мне старого Клавье?

— Да, разумеется, - кивнула Анна. - Яша, у тебя такой вид, будто ты понял что-то важное.

Штольман широко улыбнулся и кивнул.

— Всё пока на уровне догадок, конечно, но, думаю, общая канва мне ясна! Другого объяснения я найти не смог!

Кровь - не водица

Утро началось с записки от Поля Мартена. Когда посыльный принёс её, Штольман, Аня и Гастон как раз доедали завтрак. Мадам Агнес, которая теперь знала, что хозяйка в положении, очень обрадовалась, и стала готовить по утрам слойки со шпинатом и сыром, которые так полюбились мадам Штольман. Мари не менее радостно порхала по столовой: она любила детей и с нетерпением ждала появления малыша. Гастону пока ничего не сказали, поэтому он радовался просто так — от горячего шоколада и булочек с изюмом.

Штольман прочитал записку. Ночью провели эксгумацию тела Грегуара Потье. Шум поднимать Поль не хотел, вскрытие делал надёжный доктор, который не проболтается. В крови обнаружили лошадиную дозу снотворного, а в носоглотке — красные шерстинки и лопнувшие сосуды. Следовательно, финансиста опоили, а после задушили чем-то красным. Он не сопротивлялся, внешних следов не было, вот врач, осматривающий умершего, ничего и не заподозрил. Помощник префекта просил Штольмана подъехать сегодня в обед к нему, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию.

Ну что же, подъедем. Штольман приблизительно понимал, о чём хочет поговорить его друг. Дело выйдет громким, а Поль стремится избежать лишней огласки. Виданное ли дело - богатейший человек Франции убит в собственной постели! Скандал! Скандала господин Мартен не желает. Значит, он попросит Якова в частном порядке заняться расследованием и полномочия необходимые ему даст. Штольману это было на руку — легче получить все интересующие его сведения. Сейчас слишком многое его беспокоило. Главное, он не понимал, куда пропал мужчина в котелке. А когда не знаешь, откуда ждать беды, нервы начинают шалить.

Аня с Гастоном устроились в гостиной, мальчик вновь пытался складывать буквы в слоги, а слоги в слова. Вновь выходило всё не так, ребёнок злился. И, если бы не бесконечное терпение его учительницы, ласковые слова и ободряющие жесты которой смиряли раздражение, он бы бросил всё сразу и перестал даже стараться. Яков в очередной раз подумал, что его жена имеет какую-то по-настоящему волшебную способность усмирять мужские злость и агрессию, увещевать их и дарить мир тем, кто живёт под её крышей. Анечка...Лучшее, что могло с ним случиться! Хотя, есть ещё их ребёнок! Но ведь и его подарила ему его жена!

Не в силах убрать улыбку с губ, Штольман развернул портреты, нарисованные Аней. Добродушие сменилось сосредоточенностью. На него смотрели два совершенно разных человека. Всё в них было различно: происхождение, состояние, образование, образ жизни. Но связывал их семилетний мальчик, который сидел сейчас перед ним. Яков приблизительно понял, как всё когда-то произошло. Теперь нужно найти доказательства и обезопасить ребенка. Хотя, шут с ними — с доказательствами! Главное — сохранить Гастону жизнь. А в том, что ценой этого дела станет именно жизнь, Штольман не сомневался.

Раздался оглушительный упоённый крик! Гастон смог сложить первое слово из букв! Яков подумал, что его снесёт потоком нескончаемого восторга, который изливался от прыгающего, бегающего вокруг стола и вопящего ребенка. Аня смеялась! Жаклин, которая до этого чинно спала под столом, проснулась и присоединилась к мальчику. Гостиная наполнилась непередаваемыми звуками детско-животного ликования. Штольман тоже не мог удержаться от смеха. Гастон схватил собаку, стал её целовать, они упали на пол. Образовавшаяся куча-мала оказалась прямо под ногами Петра Ивановича, который как раз входил в гостиную.

Его тут же ввели в курс дела относительно феерии чувств в столь маленькой для этого комнате. Миронов тут же присоединил свои чаяния и восторги к всеобщему торжеству. За это его напоили чаем, во время которого дядюшка ругался на Аню и Штольмана, за то, что они сразу не оповестили его о происшествии на ярмарке.

— Дядя, милый, не сердись! Всё уже хорошо! Рука не болит, плечо не повреждено! С малышом всё в порядке! Мы не хотели тебя беспокоить! — уговаривала племянница Петра Ивановича.

Пошумев еще немного, мужчина успокоился шартрёзом, который принёс Штольман. Миронова оставили на ночь, чтобы он убедился, что всё хорошо.

Штольман вышел во двор: Аня с Гастоном вернулись к учёбе, а ему захотелось глотнуть воздуха. Ему нравилось пространство перед домом. Слева от крыльца, чуть поодаль, виднелась их любимая беседка с поредевшими мальвами. Справа разлилось сине-фиолетовое море цинний, у каменной стены горели яркими макушками оранжевые канны. Вдруг Яков прищурился. На стену явно кто-то лез: за ней слышалось пыхтение и мелкие камешки сыпались вниз. «Интересно, куда констебли смотрят? Ротозеи!» Над каменной кромкой показалось узенькое личико девочки из агентурной сети. Держаться ей было явно трудновато.

— Дяденька сыщик! Дяденька сыщик! — с усилием пропыхтела неожиданная посетительница, цепляясь за нагретые солнцем камешки. — Скажите своим бандюганам меня впустить! А то они не дают!

Руки её вдруг заскользили, глаза расширились от испуга, и она стала сползать назад на землю. Штольман бросился вперёд, схватил девочку за шиворот и втащил её внутрь. Веса в ней, казалось, не было вовсе.

— Марта! — раздался крик сзади, и перед Яковом материализовался Гастон, видевший всё в окно и прибежавший на помощь.

Через пятнадцать минут Марта сидела на крыльце перед входной дверью. В одной руке у неё было яблоко, второй она ежеминутно поправляла свою кепку, которая была явно ей велика и постоянно сваливалась на глаза. Гастон сидел рядом, взволнованно на неё посматривая. Девочка пришла сказать, что пацаны обнаружили, что за их домом смотрят два странных типа. Совершенно незаметно, надо сказать, очень издали. Если бы ребята не ждали чего-то подобного, то и сами не обнаружили бы их. Близко к особняку не подходят, вот полицейские и не видят ничего.

Штольман сжал зубы! Всё лучше и лучше! Кроме мужчины в котелке существуют еще люди, которые теперь угрожают его семейству! Ярость снова плеснула в жилы. Это была не та злость, которая лишала его разума, это было холодное неистовство, которое всегда мобилизовало все ресурсы внутри Якова, заставляя идти по следу без устали, изыскивая нестандартные решения и добиваясь победы. Не теряя ни секунды, он отправился в кабинет и, изложив все подробности, послал два письма своим филёрам, которых отобрал после приезда в Париж. Эти люди доказали свой профессионализм и результативность, поэтому Штольман был уверен, кто бы ни следил за его домом, к вечеру он будет обнаружен, пойман и доставлен к нему. Шутки кончились! Пугать своих домашних он никому не даст!

Яков вернулся как раз вовремя. Марта всё рассказала и собиралась уходить. Анна вложила ей в руки узелок со всякой снедью. Гастон проводил её до ворот, долго что-то говоря ей и пожимая плечо. Закрыл за ней калитку. Немного постоял, смотря ей вслед, и вернулся в дом. Анна посмотрела на Штольмана и улыбнулась.

— Видел? — растроганно спросила она.

— Видел, — немного просветлев душой, усмехнулся Яков.

Пообедав, отправились к Полю. Гастона Штольман решил взять с собой, потому что констеблям особенно не доверял. Перед поездкой проверил револьвер и осмотрел клинок в трости — теперь нужно быть наготове. До того, как сесть в фиакр, Яков изучил окрестности и попросил документы возницы — нельзя быть излишне осмотрительным в подобном положении. Когда добрались до места, помощник префекта проговорил всё то, что уже понял Штольман: дело громкое, нельзя допустить утечки, нужно расследовать тихо. Яков кивнул и согласился.

Получив все нужные документы, Штольманы вместе с Гастоном поехали в особняк Грегуара Потье на улице де Ломбар. Дом впечатлил даже сыщиков, а Гастон и вовсе не мог закрыть рта. Трёхэтажное здание, изобилующее многочисленными архитектурными изысками, увитое плющом, с фонтанами перед входом так поразили ребенка, что он невольно придвинулся ближе к Якову и подумал, что тут ему явно не место. Куда ему сюда соваться!

Позвонили. Открыл дворецкий в траурном облачении. Ответствовал, что хозяин дома скончался неделю назад, но сейчас здесь живут его племянники и муж покойной сестры. Штольман попросил доложить о них как о людях, ведущих официальное расследование в отношении смерти Грегуара Потье. Мажордом, ничем не показавший своего удивления, пригласил их войти и удалился к господам с докладом. Если перед домом Гастон был ошеломлён, то при виде холла просто впал в ступор. Золото, мрамор, зеркала в тяжёлых рамах и ряды картин просто раздавили его. Никогда он не видел такого великолепия! Сейчас его отсюда погонят, пусть он и со своими сыщиками сюда пожаловал. Мальчик пониже надвинул кепи и постарался спрятаться за спину Якова, сделавшись как можно менее заметным.

Вернулся дворецкий.

— Господа ожидают вас в гостиной! Пожалуйте за мной!

Гастону казалось, что говоря это, этот прямой как палка, выражающий презрение мужик смотрел прямо на него, намекая, что ждут-то господа, ждут — да не всех.

Мажордом развернулся, приглашая следовать за ним. Штольманы пошли вперёд. Гастон, опустив голову вниз, - за ними. Богатство вокруг давило на него, мешая дышать. «Зачем людям столько всего? Ведь тут не продыхнуть! Куда не ткнёшься — везде что-то стоит! И такое дорогое! Чуть повернёшься — сломаешь или разобьёшь всё! Как жить-то тогда?»

Дошли до позолоченной двери в гостиную. Невозмутимый дворецкий попросил подождать и вошёл в комнату — доложить. Штольман и Анна немного осмотрелись. Яков видел, что Гастону тут не по себе, поэтому подошёл к нему поближе и ободряюще погладил по спине. Мальчик поднял на него несчастные глаза и, обведя взглядом всё вокруг, слегка пожал плечами. Штольман молча покивал головой, соглашаясь, что предметов вокруг многовато. Гастон, видя, что он не одинок в своём мнении, приободрился.

Вдруг сзади вскрикнула Аня. Штольман обернулся. Его жена потрясённо рассматривала портрет в дальнем углу коридора. Подойдя поближе, Яков прочитал табличку на раме: «Грегуар Потье, старший сын Эдмона Потье, девять лет».

С картины на них смотрела точная копия Гастона.

Мистигрис

Немного придя в себя, Штольман понял, что действовать придётся быстро. Что-то такое он и подозревал, просто думал, что времени у него будет больше. В первый раз с момента происшествия Яков подумал, что то, что половина лица Гастона скрыта под ссадинами, это хорошо.

— Аня, у тебя с собой пигмент для краски, который мы тебе купили пару дней назад?

Обычно Аня забывала достать из сумочки всякие мелочи и очень удивлялась, находя их потом в самый неожиданный момент.

— Да, кажется.

Аня порылась рукой в ридикюле и вытащила плоскую коробочку. Штольман открыл её, притянул к себе Гастона и, мазнув зелёной краской по его носу и щеке, быстро заговорил:

— Времени нет, поэтому слушаем и делаем всё быстро. Гастон, головы не поднимать! Это на всякий случай, — он показал на краску. — Останешься здесь, будешь ждать нас в углу, на глаза старайся никому не показываться. Понял?

Мальчик кивнул. Он ничего не понимал, но Штольману верил как себе. Раз говорит, значит, так надо.

— Аня, всё хорошо. Я потом всё объясню до конца. Ты понимаешь, что происходит?

Анна, явно взволнованная, кивнула. Раскрылась дверь, появился дворецкий. Времени разговаривать не было, поэтому женщина взяла себя в руки и вернула на лицо доброжелательное выражение.

— Это наш помощник, милейший. Он подождёт нас здесь. Не волнуйтесь, он никому не помешает, — спокойно сказал Штольман,

Мажордом посмотрел на мальчика. Тот, отвернув голову, смотрел на портьеру в другом конце комнаты.

— Разумеется, месье, — проронил мужчина. — Он может присесть на стул возле окна.

Дворецкий, думающий про себя, что нужно будет проверить после ухода этого мальчишки, всё ли осталось на месте, распахнул перед посетителями дверь и доложил:

— Месье и мадам Штольман.

Поприветствовав друг друга, сыщики и обитатели дома уселись друг напротив друга. Яков объяснил ситуацию, говоря, что будет произведено расследование, и предоставил необходимые бумаги. Родственники покойного возмущались сверх меры. Заподозрить в смерти их дядюшки убийство! Какой абсурд! Он страдал от подагры, давления и нервов! Это и послужило причиной гибели!

Больше всех выражал негодование Седрик Видаль, пожилой господин, который стоял за спинкой дивана, на котором сидели его дети. Казалось, своей напыщенной велеречивостью он хотел показать, что понятие убийства в целом вообще на свете белом не встречается, а уж убийство его дорогого шурина — это полная нелепица. Штольман усмехнулся про себя. Его профессия свидетельствовала совершенно об обратном: люди убивают друг друга направо и налево и за гораздо меньшее, чем вызывающе огромное состояние господина Потье. Он испытывал двойственное впечатление от людей перед ним. Как будто сладкий клубничный сироп налили сверху на горькую хину. Вроде выглядит неплохо, но на вкус — отвратительно. Тем более, зная теперь всю подноготную этого дела, мужчина понимал, что за господа сидят перед ним.

Штольман быстро пресёк дальнейшее словоизлияние, предоставив заключение о вскрытии. Родственники были поражены. Яков, который уже знал, что искать и куда смотреть, сказал бы, что ошеломлены они не фактом убийства, а тем, что причины его так быстро обнаружились. Отринув внезапно резанувшие презрение и гадливость, Яков перешёл в наступление. Не дав им и минуты передышки, Штольман забрасывал их вопросами. Ответы, поначалу неуверенные, становились всё более чёткими и отрывистыми, Яков видел, что хозяев дома злит то, что спрашивает он не о том, что они предполагали, а о том, на что отвечать им бы не хотелось. Игнорируя откровенно нелюбезный тон, сыщик всё с такой же едва намеченной улыбкой и совершенно выводящей из себя безмятежностью продолжал допрос.

В этот самый момент Гастон протёр всю обивку на стуле, который ему указали. Врожденное любопытство и непоседливость мешали ему долго оставаться на одном месте. Он не хотел нарушать приказ Штольмана, поэтому по сторонам не смотрел, головы не поднимал и теперь нестерпимо мучался ожиданием, вертясь на сиденье. Мальчик не успел увидеть портрет на стене, поэтому занять себя размышлениями о странном человеке, похожем на него, он не мог. Внезапно сбоку раздалось урчащее «Мявк?», и прямо перед Гастоном появился огромный огненно-рыжий пушистый шар на толстых ножках. Шар ткнулся мордой в коленки ребёнка и, приложившись всем боком к его ногам, почти столкнул его со стула.

Гастон никогда таких больших котов не видел. Он сполз на пол и сел перед животным. Кот тоже сел, сложив похожий на метёлку для пыли хвост вокруг лап.

— Привет, зверюга! — восхищённо проговорил мальчик. — Какой ты красивый!

— Мря, — согласился кот и заурчал.

Гастон протянул было руку, чтобы его погладить, как вдруг сверху раздался голос:

— Ты его не трогай, мальчик! Это Мистигрис, покойного хозяина кот. Только его слушался, всех остальных дерёт да шипит как оглашенный! Мне вон руку чуть не отгрыз! Новые господа хотели было его выкинуть, да тоже не смогли. Он носился по комнате, всё разгромил, мадемуазель платье порвал, но не дался. Так что — не трогай, целей будешь!

Гастон поднял голову, чтобы сказать, что на него кот не шипит. Горничная, которая стояла рядом, взвизгнула и отшатнулась! Божечки мой! Одна половина лица красная, вторая зеленью отливает! Рожа расцарапанная! Жуть какая! А вроде приличный дом! Хотя кто его знает, только три недели здесь служит! А ведь предыдущая горничная ушла отсюда да и не вернулась! Не так же просто! Ой, нечисто здесь что-то! Надо жалованье получить да и другое место подыскивать! Спотыкаясь, спиной вперёд, девушка дошла до стенки и, повернувшись, опрометью бросилась бежать. Гастон и Мистигрис непонимающе смотрели ей в след.

— Чего это она? — недоуменно спросил мальчик.

— Мя! — так же озадаченно ответил кот.

В гостиной Анна старательно сдерживала смех и, смотря, как её муж задаёт вопросы, пыталась сделать так, чтобы горячее восхищение Штольманом не так явно проступало из её глаз. Он только один раз повернулся к ней за всё это время, поймал её взгляд, запнулся и, откашлявшись, продолжал громить войска неприятеля. А противник нес сокрушительные потери. Яков узнал всё то, что хотел на данном этапе и даже больше. Он сложит всю полученную информацию в ровные столбики позже. Сейчас же он делал то, за чем пришёл сюда — выбивал почву из-под ног этих лицемерных, двуличных, вызывающих брезгливость людей. Он не говорил этого прямым текстом, но вполне открыто дал им понять, что их замысел не остался для него тайной. Всё семейство Видаль под конец допроса метались между страхом полного разоблачения, злости на человека, которого они никак не ожидали встретить, и непониманием, как действовать дальше.

Перед тем, как откланяться, Яков повернулся на пороге, придерживая дверь перед Аней.

— Если вы пожелаете что-либо добавить к вашим показаниям, вы всегда сможете найти нас в Фонтене-о-Роз. Мы живём на улице Ришард.

Штольман встретил взгляд младшего Видаля. По потрясению в его глазах, Яков понял, что попал в точку. Он знает про этот адрес! Ну что ж! Не разрывая зрительного контакта, Штольман улыбнулся. Леон вздрогнул. Боже, этому жуткому следователю всё известно! До сегодняшнего дня молодому человеку не приходило в голову, что «смотреть в глаза смерти» это вовсе не образное выражение! И вот, дожив до двадцати четырёх лет, он осознал за одно мгновение, что зря полез в это дело, и что расплата за него придёт, возможно, не от рук правосудия, а от этого показавшегося поначалу простоватым следователя. Он смог вздохнуть лишь после того, как дверь захлопнулась.

В коридоре Штольман тоже заставил себя выдохнуть! Мерзкие, подлые лица, двуличные натуры! Улыбаться и держать камень за пазухой! Заблокировав эмоции, Яков подозвал Гастона. Тот постоянно оглядывался, будто потерял что. Не желая размышлять сейчас об этом, Штольман потянул свою жену и мальчика к выходу. Думалось сразу о многом. Яков отсеивал второстепенное, намечая последовательность действий. У двери Аня обернулась к нему.

— Ты сильно злишься? — жалеючи его и Гастона, спросила она.

— Я в бешенстве, — коротко ответил Штольман, распахнув позолоченный металл.

На улице немного полегчало. Штольман попросил дворецкого вызвать экипаж. Теперь они стояли и ждали, пока он подъедет. Было время поразмышлять. Аня уже поняла, что Гастон — сын Грегуара Потье. «Конечно, дело снова упирается в деньги! Каким боком сюда вяжется старик Клавье? И, если Гастона хотят убить, значит, должно быть завещание. Нужно наведаться в адвокатскую контору. Яков, наверно, собрал из фактов почти всю историю. Вечером он всё расскажет! Бедный! Как его затрагивают подобные дела! Виду не подаёт, но ясно, что люди, способные на убийство ради денег, да еще и убийство ребенка, задевают саму суть его внутреннего устройства. Тяжело ему сейчас, нужно придумать что-то и отвлечь немного!»

Подъехал экипаж. Яков помог подняться Ане, сел на сиденье сам и обнаружил, что Гастона рядом нет. В голове промелькнули десятки страшных картинок: узнали, похитили, стукнули по голове! Уже приподнявшись с места, Штольман с облегчением увидел, как дверь приоткрылась, и внутрь пролезли Гастон и кот. Нет, не так — Гастон и Кот! Он был воистину впечатляющих размеров. Мальчик посадил кота рядом с собой напротив Штольманов. Никто не произнёс ни слова. Животное, не мигая, смотрело прямо на Якова, глаза его отливали зелёным, оно периодически взмуркивало и щурилось.

— Это Мистигрис! — объяснил Гастон.

Штольман кивнул. Он по-прежнему ничего не говорил.

— Это кот помершего хозяина. Никто к нему подойти не может — всех дерёт и орёт дурниной. Новых господ поцарапал, в руки не дался. Они его извести решили, только момента подходящего ждут! Так слуги говорят.

Гастон замолчал. Штольман посмотрел на кота, потом на Аню. Кот переступил лапами, Аня погладила мужа по руке и улыбнулась.

Гастон продолжил.

— Меня он не тронул. Сам пришёл, ластится! Даже лизнуть пытался. И к карете за мной вышел, не отходит. Ну и вот.

Мальчик умолк и погладил Мистигриса. Тот замурчал на весь экипаж, подталкивая головой ладонь ребёнка.

Штольман, смотря на кота, но обращаясь к Ане, спросил:

— Я так понимаю, у нас теперь ещё и кот?

— Судя по всему, да! — азартно ответила его жена и широко улыбнулась

Семейный вечер

Первым из экипажа вышел Мистигрис. Спрыгнул вниз, высокомерно обозрел всё вокруг, счёл, что жилище вполне пристойно для его обитания, и уселся в песок, вытянув длинный пушистый хвост. Следом выкатился Гастон, чьи азарт и радость не знали удержу. Он так верил своей непревзойдённой волшебнице и незыблемому сыщику! И они опять не подвели! Они и слова не сказали ему про кота! Хотя он до этого им Жаклин приволок! Ну, щенков-то, положим, всех пристроили, но, тем не менее, сама собака осталась. И, гляди-ка, её тоже не гнали — гладили, кормили и даже разговаривали с ней вечерами. Жаклин, у которой никогда не было хозяев, упивалась своим счастьем.

Штольман спустился со ступенек и подал руку Ане. Посмотрел вниз и встретился глазами с Гастоном. Столько обожания, восхищения и благодарности там было, что Штольман почувствовал себя крайне неловко. Он прекрасно понимал детское стремление искать идеал и стремиться к нему, но не был уверен, что способен соответствовать тому, что сейчас формировалось в детском сердце. Разочаровывать этого независимого с виду, но очень хрупкого внутри ребёнка он не хотел. Тем более, понимая, как сейчас изменится его судьба, как опять пошатнутся устои его мира, Яков желал, чтобы хоть что-то осталось незыблемым для этого мальчика. Что же, Штольман, придётся тебе подтянуться и дать ему хоть призрачную, но опору!

Аня, тоже видя, что творится с Гастоном, не стала забивать себе голову высокими материями и мыслить о несовершенстве мира. Она поступила как женщина — опустилась к ребёнку и крепко обняла его, гладя по спине и вороша волосы. Мальчик замер — фея-волшебница продолжала творить чудеса! Слёзы неожиданно оказались очень близко, ребёнок отвернулся! Не хватало ещё позорно разреветься как малолетке.

Штольман понял, что пора спасать положение. Он откашлялся и наклонился, чтобы погладить Мистигриса. Кот поднял голову и зашипел. Яков опешил. Не веря тому, что происходит, он попытался ещё раз. Животное зашипело сильнее. Мужчина убрал руку. Изумлённо посмотрел на Аню. Она старательно делала вид, что её не разбирает смех.

— Он привыкает, Яша! Ты должен заслужить его доверие! — объяснила Анна.

— Я? Я должен заслужить его доверие? — неверяще переспросил Штольман.

Кот мрякнул, разогнал пыль и направился к калитке. Его человеческая свита последовала за ним. Пройдя внутрь, все устремились к дому. На веранде их ждал Пётр Иванович, проводящий сладко пахнущий каннами вечер за рюмочкой коньяка, которой янтарно переливался в графинчике перед ним. Когда Мистигрис соблаговолил царственно подняться по ступенькам, Миронов не поверил своим глазам. Как? Опять?

Мужчина встретился взглядом со Штольманом.

— Где вы их берёте? — поражённо спросил он у хозяина дома. — И сколько их ещё планируется?

— Хотел бы и я знать ответ на этот вопрос! — пробормотал Яков и, откупорив графин, залпом влил в себя рюмку коньяка.

Он заранее готовился к последнему на сегодня знакомству. В их доме уже жила коротконогая и жизнерадостная Жаклин. Как она примет кота, да ещё с таким характером, сказать было трудно. Хотя, не так — как этот рыжий сноб посмотрит на то, что его владения придётся делить с кем-то ещё? Послышался восторженный лай — собака почуяла вернувшихся хозяев и теперь неслась со всех своих кривоватых ног выразить им своё упоение по этому поводу. Вот она вылетела из-за угла, добежала до ступенек и, со всего размаха стукнувшись о самую нижнюю, затормозила, узрев Мистигриса.

Зрители замерли. Кот, не выказывая никаких признаков страха, развернулся и в упор посмотрел на Жаклин. Кто это? Что это за маленькое несуразное существо? Оно что, живёт у вас в доме, люди? Зачем вы её держите? Мистигрис поизучал немного собаку, а потом мякнул и сел на верхнюю ступеньку. Ладно уж, она жила тут до меня, вреда особого не принесёт — пусть её! Жаклин же в одно мгновение ока признала за новым жильцом полное главенство. Кот был в два с лишним раза её больше, к тому же, если хозяева его сюда привели, то он не уличный кот, а, значит, не враг. Иерархия в доме в глазах Жаклин была очень важна. Мистигрис тут же занял своё место после Гастона — собачья жизнь вновь стала понятна и проста.

Люди вздохнули с облегчением — Жаклин носилась вокруг кота, порываясь его лизнуть. Мистигрис принимал ласку с достоинством короля. Штольман против воли улыбнулся. Зашли в дом. Гастон и Пётр Иванович прошли в гостиную вместе с животными. Новый жилец осмотрел всё придирчиво и выбрал местом своего обитания кресло около окна, в которое и сел, намывая себя лапой. Жаклин побегала вокруг полированных ножек, забралась под сиденье и затихла. Мальчик же стал с упоением рассказывать мужчине о событиях сегодняшнего дня. Пётр Иванович слушал, кивал и не забывал периодически наполнять свою рюмочку коньком.

Добравшись до прихожей, Анна вдруг почувствовала такую усталость, что села прямо на банкетку у вешалки, вытянула ноги вперёд и, закрыв глаза, прислонилась затылком к стене. Ноги гудели, спину потягивало.

— Аня, ты что? Тебе нехорошо? — раздался сверху взволнованный голос Штольмана.

Женщина покачала головой.

— Нет. Сил просто никаких нет. Я тут просто посижу до завтра, а утром ты меня разбудишь! — чуть улыбаясь собственному состоянию проговорила Аня.

Послышался лёгкий смешок. С неё сняли шляпку и, чуть подвинув, — кружевную накидку. Тёплые руки коснулись лодыжек, приподняв платье, и стали расшнуровывать лёгкие ботиночки. «Как же хорошо!» — подумала про себя Аня. Сняв с неё обувь, Штольман провёл по так любимым им ножкам ладонями, разгоняя застоявшуюся кровь. Аня открыла глаза и посмотрела на него.

— Если ты намерен так продолжать и дальше, то нам нужно наверх, — серьёзно, но с лёгкой улыбкой проговорила его жена.

Штольман вдруг смутился под этим взглядом. Аня, улыбнувшись уже по-настоящему, склонилась к нему и поцеловала, приложив разгорячённую ладошку к его щеке.

— Пойдём, — она протянула ему руку и направилась к лестнице.

***

Час спустя Штольман лежал в постели, прижимая к себе жену, которая спала рядом, уткнувшись ему в грудь. «Через час будет ужин. Не буду пока её будить, пусть спит. Отдохнуть ей нужно, ожидание ребенка отнимает много сил». Запнувшись на мысли об отдыхе, Яков усмехнулся. Да уж, с этой фразой у них в семье не задалось. Притянув Аню поближе, он поцеловал её в макушку. Даже во сне она покрепче прижалась в нему, забросив ногу на его бедро.

Мужчина, откинув голову на подушку, думал о том, что он, наверное, в своей жизни никогда не чувствовал такого довольства мироустройством, как с тех пор, как встретил Аню. Разрешив себе приоткрыть дверцу в своё детство, он вспомнил, как смотрел на родителей, на их нежные отношения друг с другом, и радовался, надеясь когда-то и самому приобрести подобное. Смерть отца и матери, закрытые школы, а после и служба постепенно меняли Штольмана, но эта тоска по любви, полному дому, ласке и покою никогда его не оставляла. Конечно, он искал женщину, которая олицетворяла бы всё это, но никак ему не удавалось её найти.

Убрав волосы Ани с её лица, Яков смотрел на неё и поневоле улыбался. Его Анечка устроила всё так, что вокруг неё всё распускается, цветёт, радуется и наполняется жизнью. В каждом её жесте, взгляде и поступке он чувствовал любовь. Неподдельную, трепетную и глубокую. Ему было по-настоящему страшно однажды посмотреть в её глаза и этого не увидеть. Что-то ему подсказывало, что этого не произойдёт, но слишком много в этой жизни ему приходилось терять, добиваться невероятными усилиями и выгрызать у судьбы, чтобы принимать всё как должное. Его Аня — это чудо, подарок от Бога! Нельзя её потерять! Нужно её защищать и беречь!

— Яша, — недовольно проговорила Анна. — Перестань, пожалуйста!

Штольман вздрогнул. Он не заметил, как она проснулась.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты слишком громко думаешь!

Она села, поджала ноги под себя и с наслаждением потянулась. Волосы её тяжелой волной упали на спину. У Штольмана перехватило дыхание.

Аня встретилась с ним глазами. В них заплясали чертенята.

— Я бодра и готова к великим свершениям. И в этом виноват ты! Как ты это делаешь?

Она подскочила с кровати и голышом отправилась в ванную. Штольман всё ещё силился вздохнуть. Его жена обернулась около двери. Чертенята разожгли в её глазах небывалый костёр.

— Я бы, пожалуй, проверила, всё же, как у тебя это получается, но не буду! Внизу и так, я думаю, все поняли, почему мы не спускаемся! Это страшно неприлично!

Ослепив Якова улыбкой, Анна сделал пируэт и скрылась в ванной.

***

Анна сидела у зеркала, пытаясь уложить волосы в подобие причёски. Они всегда плохо её слушались, а после того, как её муж запускал в них пальцы во время их бурной любви, собрать их во что-то приличное не представлялось возможным. Представив, как на неё будут смотреть внизу, женщина покраснела и удвоила усилия. Яков, который чуть поодаль застёгивал воротничок, увидел это и улыбнулся про себя. Женщина, которая может обнажённой кружиться по комнате и смущается от того, что по её виду можно сказать, что они занимались любовью — будоражащее и умилительное сочетание.

— Яша, расскажи мне, что ты думаешь про всю эту историю с Гастоном, — попросила Анна, желая отвлечься от неблагопристойных мыслей.

Штольман понял её желание и начал рассказ. Когда Яков услышал про спор двух духов, он предположил, что они оба — родственники ребенку. Посмотрев на портреты, которые нарисовала его жена, он отметил, что черты лица финансиста похожи на черты лица мальчика. От старика Клавье Гастону достались уши и крылья носа.

Узнав от Одноногой Берты историю трубочиста, Штольман сделал вывод, что Гастон — это сын его дочери, потому что никаким другим боком привязать Грегуара Потье у него не получилось. Дочь Клавье была отдана в горничные, вполне возможно, что хозяин дома сделал ей ребёнка. Что случилось потом — неизвестно. Умерла она или просто не захотела растить его — это нужно узнать.

Аня приложила руку к своему животу. Отдать ребёнка? Не хотеть его растить? Она плохо представляла, как это возможно. Вернувшись на пять лет назад, она вспомнила, как расстроилась, когда спустя месяц после той зимней ночи поняла, что не беременна. Она сходила с ума, была совершенно раздавлена и подавлена, понимала, что люди судачат о ней и её семье, но всё равно была готова рискнуть всем и нежно любить того малыша, который стал бы доказательством их любви. Отказаться от него просто не приходило ей в голову! Но это была не её история, судить никого она не вправе. Каждый живёт свою жизнь и платит по своим векселям! Но ей всё равно было жаль Гастона и его мать!

Штольман продолжал. Вероятно, у Грегуара Потье обострилось состояние здоровья. Он не имел семьи, не обзавёлся детьми, и вот — финансист вспоминает о том, что прижил когда-то мальчика от своей горничной. И что-то предпринимает по этому поводу. Его родственники не в восторге по понятным причинам. И, пока богатый дядюшка не переписал всё на бастарда, лишают его жизни и ждут наследства. Параллельно разыскивают плод порочной любви, на всякий случай желая избавиться и от него.

Аня повернулась к мужу.

— Так вот что он имел в виду, говоря, что не успел — признать сына и написать завещание!

Вдруг прямо из зеркала рядом с ней появилась прозрачная голова Грегуара Потье. Аня взвизгнула от неожиданности и бросилась к Штольману. Он подхватил её.

— Что случилось? — недовольно глядя на зеркало, спросил Яков.

— Там дух этого финансиста.

Штольман сжал челюсти.

— Послушайте, любезнейший! Мы помогаем вашему сыну избежать гибели по вашей, заметьте, вине! Он хороший ребёнок, мы его в любом случае защитим, он живёт под нашей крышей, значит, я обеспечу ему безопасность! Я понимаю, что вы там с ума сходите, раз не оставляете моего дома и следите за мальчиком. Но, если вы ещё раз напугаете мою жену, я найду способ сделать так, чтобы вы сюда попали только по её приглашению. Я этот способ ещё не знаю, но обязательно найду! Вы меня поняли, Потье?

Дух печально кивнул.

Аня, усмирив внутри удовлетворение от того, что муж готов защищать её даже от призраков, и раздражение по той же самой причине, сказала:

— Он всё понял, Яша! Обещает больше так не делать!

Штольман удовлетворённо кивнул.

— Он говорит, что прошение о признании ребенка он так не отправил, но завещание написал. Есть завещание! Где-то в доме!

Дух исчез. Анна растерянно повернулась к мужу. Он напряжённо размышлял.

— Аня, завтра адвокат собирает наследников для прояснения формальностей с состоянием Грегуара Потье. Нам нужно воспользоваться этим моментом и попасть в дом. Заодно и выясним всё, что сможем, о дочери Клавье. Я напишу Полю. Думаю, всё удастся устроить.

Женщина улыбнулась. Новое приключение со Штольманом. Пробраться в дом, искать завещание финансиста и добывать сведения! Лучше и придумать нельзя!

Ужин прошёл великолепно! Яков с удовольствием следил за женой, которая нагуляв просто зверский аппетит, наслаждалась вкуснейшими блюдами мадам Агнес. Она здорова, и их малыш внутри растёт хорошо, а, значит, жизнь прекрасна. Пётр Иванович, размякший от домашней атмосферы, был оживлён и веселил всех необыкновенными историями из парижского общества.

После ужина перебрались в гостиную. Аня села за рояль, комната наполнилась умиротворяющими душу мелодиями. Гастон упал перед камином, раскрыв книгу: после утреннего успеха ему хотелось поскорее распознать другие слова в сонмище букв. Справа от него мусолила в зубах свою вязаную игрушку Жаклин. Слева растянулся Мистигрис, оказавшись в вытянутом состоянии размером с самого мальчика. Яков Платонович и Пётр Иванович склонились над доской — уже несколько недель они при случае вели партию в шахматы.

Всё было хорошо. Завтра их ждал новый удивительный день!

Завещание

Утро выдалось немного суматошным. Прислали сразу несколько писем. Первое было от Поля Мартена. Он писал, что на одиннадцать утра назначена встреча с адвокатом. Всё семейство Видаль ожидается там. Как представитель полиции его друг сам вызвался присутствовать в конторе и затянуть процесс как можно дольше, чтобы у Якова и Анны было достаточно времени управиться в особняке покойного. Бумаги, разрешающие обыск, прилагались. Штольман отправил короткую ответную записку.

Второе письмо было от его филёров. Один из мужчин уже пойман, его транспортировали в полицейский участок к месье Эжени. Он дожидается там визита Штольмана. Сами филёры уже его подготовили — при мысли об этом Яков поморщился, но потом отбросил все сантименты: на кону Гастон и Аня, совесть он залечит после — теперь ждут приезда сыщика. Второго обещаются отловить сегодня к вечеру. Отложив листок, мужчина задумался. Можно немного выдохнуть! Вечером будет закончена история с угрожавшими дому и его обитателям злоумышленниками. Хотелось бы верить, что мужчина в котелке будет одним из них. В таком случае станет совсем прекрасно.

Штольман не особенно верил в это, легко в его жизни редко что получалось! Поэтому следует держать в голове человека, покушавшегося на Гастона. После возвращения из особняка покойного Штольман оставит Аню дома, отправится на встречу с этими молодчиками и поговорит с ними по душам. Жене его там точно не место! Яков бы не хотел, что она столкнулась с жестокой и неприглядной стороной профессии полицейского. Дома ей будет покойней. Яков написал ответ и пошёл в гостиную.

Аня уже была готова выйти. Волосы её кучерявились и торчали пружинками, глаза сверкали, щёки горели, и вся она излучала такое нетерпение и энтузиазм, что была точь-в-точь как в те дни, когда много лет назад они расследовали дело о Князе Тьмы, вызываемом гимназистками. Снова нахлынула ностальгия. Немного посмаковав воспоминания, Штольман попросил Петра Ивановича сегодня остаться с Гастоном дома и присмотреть за ним. Осознав всю серьёзность положения, Миронов пообещал быть бдительным и не выпускать ребенка из поля зрения. Тем более сегодня это будет сделать проще — победив первые односложные слова, мальчик с головой бросился в океан, созданный Теофилем Готье, и сражался с волнами косноязычных выражений. Половины написанного он не понимал, но испытывал эйфорию от самого процесса.

Штольман усадил Аню в фиакр и сам сел рядом. Они так часто разъезжают по городу, что следует, похоже, уже обзавестись своим собственным экипажем, а не искать каждый раз, на чём отправиться в путь. Куда ставить лошадей и где хранить саму коляску Штольман пока не знал, но решил, что обдумает это, когда станет поспокойнее. Аня вертелась на сиденье рядом с ним, то глядя по сторонам, то ловя его взгляд. Её нетерпение трогало его — он тоже радовался, предвкушая приключение подле своей жены. Когда он видел, что ей ничего не угрожает, это было увлекательно и даже весело.

Добрались до особняка Потье. Дверь вновь открыл дворецкий с каменным лицом. Доложил, что хозяев нет дома. Штольман предъявил разрешение на обыск, зашёл внутрь и попросил выделить ему помещение, где он может допросить служащих. Крайне недовольный внутри и невероятно хладнокровный снаружи мажордом проводил сыщиков в маленькую комнату, которую использовали крайне редко, и собрал горничных, экономку, повара и лакеев в коридоре перед ней — персонала в громадном особняке Потье было ни в пример больше, чем в уютном доме Штольманов. Началась рутинная полицейская работа.

Яков решил первыми опросить горничных. Их тут работало трое, все слишком молоденькие, чтобы можно было заподозрить в одной из них мать Гастона. Девушки не заинтересовали мужчину. Ничего по существу дела они сообщить не могли. Хозяина мучили боли в ноге и пальцах рук, он страдал одышкой. Доктор у него бывал регулярно, лекарства выписывал. Каждый вечер служанки выставляли нужные пузырьки рядом с постелью, утром убирали пустые бутылочки. Снотворного — нет, не принимал! Кое-что показалось Штольману любопытным - одна из девушек служила в доме только две недели. Её взяли на место Софи, горничной, которая ушла без предупреждения три недели назад и не вернулась обратно. «Небось, кавалера завела,» — хихикали товарки.

Штольман сильно в этом сомневался. Пропавшей горничной было двадцать три года, можно было предположить, что лет семь назад финансист прельстился пятнадцатилетней девушкой, а итогом этого стал Гастон. И, как ни прискорбно было об этом думать, судя по тому, как быстро решались вопросы с теми, кто мешал злоумышленникам, горничная вовсе не ушла в поисках лучшей жизни. Штольман обернулся. Аня выглядела очень расстроенной. Видимо, тоже думала о том же. Женщина и в самом деле размышляла о том, что всё это время мать Гастона была жива. Она каждое утро вставала, одевалась на работу, ходила по делам, о чем-то думала, возможно, даже смеялась и радовалась, но ни разу не пришла навестить своего сына, не узнала, какой он, не поинтересовалась его жизнью! Как же так? Ведь это же её ребенок!

Опрос лакеев тоже не дал ничего конкретного. Первые нужные Штольману факты он получил от Фабьена, дворецкого. Хозяин стал нервным и озабоченным около шести недель тому назад. Мажордом связывал это с его последним визитом к доктору. Пару дней после этого он ходил сам не свой, а затем долго занимался какими-то бумажными делами. В кабинет к Потье приходили разные люди, среди них Фабьен отметил адвоката, но не господина Бризе, который представлял интересы семьи долгое время. «Интересно,» — подумал Штольман, отметив, что необходимо поговорить с доктором и семейным поверенным.

Дворецкий продолжал. Через пару недель после этого в дом приехали родственники господина Потье. Его свояк и племянники. Фабьен ни в коей мере не подслушивал, и никаким образом не хочет прослыть сплетником, но несколько раз он слышал, как хозяин и его гости ссорятся и сильно повышают друг на друга голос. Мажордом служил в доме пятнадцать лет, господина Потье любил — несмотря на его непредсказуемый характер — и видел, что пришедшие в дом сыщики действительно стараются найти виновного в его смерти. Поэтому замалчивать факты мужчина не стремился. Штольман задал ещё несколько уточняющих вопросов и, поблагодарив дворецкого за содействие, отпустил его.

Последней опрашиваемой была мадам Фелиция Блансар, домоправительница. Штольман никогда бы заставил женщину дожидаться так долго, но она попросила об этом сама — несколько неотложных дел требовали её присутствия. Экономка была худощавой женщиной лет пятидесяти, губы её были вытянуты в тонкую напряжённую линию. Ане она напомнила её учительницу из гимназии — Алевтину Егоровну. Преподавательница отличалась суровым нравом и воинствующей религиозностью. Девочкам часто от неё попадало за смех или излишнюю легкость суждений. Анна поёжилась, вспомнив, как однажды её отхлестали по пальцам за то, что она не смогла сдержать веселья во время речи директора. Ну а что ей было делать, если он был похож на огромную лохматую птицу, а было ей всего тринадцать лет! Смешливость победила. Досталось ей тогда знатно!

Штольман решил, что информации о доме в целом ему достаточно, и теперь нужно получше узнать о Софи.

— Мадам Блансар, нам необходимо, чтобы вы рассказали нам о горничной, которая пропала три недели назад. Вы наверняка всё знали о ней. Что вы можете о ней сказать?

— Блудница, — выплюнула домоправительница. Лицо её преисполнилось непримиримостью и презрением. — Блудница и есть! Я бы давно её из дома убрала! Да хозяин не позволял её уволить! Шашни с ним она водила, вот и весь сказ!

Женщина отвернулась, губы её подрагивали. Яков подумал, что был прав — вот и нашлась мать Гастона.

— Десять лет её терплю тут. Я ещё у покойной матушки хозяина служила! Посмотрела бы она, как её сыночек всякий стыд потерял! Пришла эта девчонка к нам тринадцати лет от роду, немытая, забитая, слово лишнее боялась сказать. Приняла я её, умыла, одела, к делу пристроила. А господину она возьми и приглянись! Софи Клавье её звали, и года не прошло, как нос задрала — как же, постель хозяйскую грела! По дому уже не работала, со мной сквозь зубы говорила. Да только не долго веселье продлилось.

Экономка злобно усмехнулась. Анна поняла, что она имела в виду, и сердце её сжалось.

— Понесла она. Я-то не дура, жизнь долгую прожила, видела все признаки. Уже не такая довольная она ходила. Однажды нашла у неё пузырёк с отваром из болотной мяты — потаскушка эта ребёнка скинуть хотела, да видно не вышло!

Ане перестало хватать воздуха. Голова закружилась, тошнота подступила к горлу. Женщина подскочила с дивана, стремясь выйти из комнаты — возможно удастся всё передышать. Штольман тоже встал, не понимая, что происходит. Его жена почти добежала до двери, помахала ему рукой — продолжай — и сказала:

— Я сейчас вернусь, извините!

В коридоре Анна прислонилась к двери спиной, старательно дыша через нос и выдыхая через рот. Стало немного легче! Анна понимала, что девушка оказалась в крайне трудной ситуации, и ей не стоит её судить, но, приложив всё это на себя, женщина снова ощутила, что её мутит. «Ш-ш-ш, маленький! Всё хорошо! Ты здесь ни при чём! Сейчас всё будет хорошо!» — уговаривала Аня своего ребёнка, поглаживая его через платье. «Пойдём поищем уборную! Возможно, она нам срочно понадобится! Да и просто освежиться не мешало бы!»

Женщина двинулась по полутёмному коридору. Странно, такой богатый дом, а освещение продумано не очень хорошо. Потом Аня вспомнила, что это крыло для прислуги. «Всё равно, можно было бы и здесь лампы установить!» — подумала Анна, добавив Штольману ещё один пункт к его заслугам: в их доме все комнаты освещены одинаково хорошо — вне зависимости их они или служащих у них людей. Аня чувствовала себя лучше, но хотела всё равно умыть лицо — было душно, и это её освежит. Внезапно она почувствовала холодок, и в нескольких шагах от неё из стены появился дух Грегуара Потье. Помня о предупреждении Штольмана, он сделал это очень плавно, и женщина не испугалась. «Хм, даже духи его слушаются!» — подумала Аня удовлетворенно.

Призрак помахал рукой, предлагая следовать за ним. «Яков явно этого не одобрит! Но он ещё неизвестно сколько будет занят! Тут мне ничего не угрожает, потому что все у адвоката. Потье хочет мне что-то показать, вдруг потом его желание переменится? Ладно, пойду! Риски я просчитала — всё будет хорошо!» И Анна решительно направилась за духом. Пройдя по нескольким коридорам, они поднялись по лестнице. Стало гораздо светлее. Наконец финансист привёл её к тяжёлой двери, украшенной вензелями. Осмотревшись и убедившись, что никто её не видит, Аня вошла внутрь.

Большой дубовый стол, два секретера, бюро и кожаный диван около книжной полки — это явно кабинет покойного. Анне думалось, что новоиспечённые наследники перерыли здесь всё вдоль и поперёк в поисках любых бумаг, которые могли помешать им завладеть деньгами! Всё выглядело слишком уж стерильно, как будто тут никто и не жил никогда! Дух завис в дальнем углу. Что там? Этажерка с книгами да пару статуэток на ней. Подойдя поближе, Анна увидела, что дух указывает на одну из фигурок древнегреческих атлетов. Женщина взяла её в руку. Ничего необычного! Поверхность гладкая, выступов нет. Внезапно перед глазами возникло видение — Грегуар Потье проводит три раза вокруг подножия, слегка поворачивает голову статуэтки и нажимает на её правый глаз.

Аня сделала всё точно так, как увидела. Нижняя пластинка сдвинулась и из неё выпал свёрнутый трубочкой листок бумаги. Поставив фигурку на место, Анна потянулась за бумагой.

— Ты всё-таки отыскала его! — раздался сзади голос Штольмана.

Подпрыгнув, женщина приложила руку к груди. Она не успела испугаться, но это было очень неожиданно.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Яков, оглядывая жену. — Мне показалось, что тебе нехорошо, когда ты уходила.

— Я в порядке, не волнуйся! Не сердись, меня сюда привёл…

— Дух Грегуара Потье! Да, да! Я это понял! Ругаться не буду, хотя и волновался!

Анна благодарна посмотрела на мужа и погладила его по плечу.

— Он показал мне тайник в статуэтке. Смотри, что оттуда выпало! — женщина указала на лист бумаги, лежащий на полу.

Яков поднял с пола документ, развернул его и подавил желание присвистнуть, как когда-то в детстве.

В руках у него было оформленное по всем правилам завещание покойного финансиста Грегуара Потье. Согласно этому завещанию всё его движимое и недвижимое имущество переходило к его сыну, который был известен под именем Гастона Клавье.

Наперегонки

Спрятав завещание во внутренний карман сюртука, Штольман вывел Аню на улицу. Перевалило за час дня. Скоро вернутся Видали. Забравшись в фиакр, мужчина назвал вознице адрес. Через двадцать минут они оказались у маленького кафе на набережной, которое Штольман очень любил. Здесь подавали хороший кофе и приглянувшиеся Ане вкусные пирожные. Настало время обеда, поэтому Яков усадил жену за столик, прикрытый светлым тканевым навесом от солнца, и заказал всего и побольше. Анна только сейчас осознала, что на самом деле проголодалась.

Яков, заканчивая трапезу крепким кофе, делился с женой впечатлениями от сегодняшнего дня. Он рассказал о показаниях экономки, которые не застала Аня. Избавиться от ребенка Софи не удалось — Штольман взял ладошку Анны в свою руку — и через несколько месяцев девушка уехала как будто к тётке в деревню. После этого продолжительного визита она вернулась обратно в дом Потье. Хозяин уже не проявлял такого интереса к девушке, но отношения всё равно продолжались, то угасая, то вспыхивая вновь. Так и провела Софи Клавье эти семь лет, отказавшись от своего ребенка и не найдя счастья в особняке его отца. Три недели назад она утром просто вышла из дома в бакалейную лавку и обратно уже не вернулась. Домоправительница рвала и метала — ей пришлось спешно искать ей замену.

— Аня, — взглянув на жену, проговорил Штольман. — Нам нужно подумать, как следует поступить с Гастоном. Разумеется, сейчас мы решим все вопросы. С наследством, угрожающей ему опасностью и доброжелательными родственниками. Но потом…ему придётся жить с осознанием того, что он богат, что он не безродный беспризорник с улицы, а сын крупнейшего финансиста Франции. Ему нужно помочь. Давай подумаем как.

Аня помешивала ложечкой чай. Она понимала, что Гастон скоро покинет их дом — наследника такого большого состояния не оставят в покое. Ему назначат подходящего опекуна, который будет распоряжаться финансами мальчика до определенного возраста. Ребёнку дадут правильное образование, вымуштруют из него воспитанного человека, и, когда Гастон вырастет в мужчину, он будет готов распоряжаться миллионами, которые на него свалились. Как воспримет это мальчик, Аня не знала. Нужно быть готовым к тому, что придётся долго с ним разговаривать и прорабатывать ситуацию, иначе ему придётся нелегко.

Бедный ребёнок, страдающий от страстей своих родных! Вся его жизнь перевёрнута, исковеркана, потому что его родители когда-то не сделали всё как должно, пойдя на поводу у собственных порочных склонностей! В их со Штольманом истории тоже многое было сделано против устоев общества, но они никогда бы не навредили друг другу, и ни при каких условиях не обрекли бы на страдания собственное дитя!

Что досталось Гастону? С одной стороны безответственный отец, который сначала повелел любовнице убить собственного сына ещё в утробе, а потом, дав денег, отправил её в приют для подобных женщин, чтобы она там родила и оставила младенца. С другой стороны наводящая на Анну какое-то душевное оцепенение мать, которая хотела только лёгкой жизни на содержании богатого хозяина дома и не желала портить себе жизнь и возиться с ребенком. Софи оставила сына, и совесть не схватила её за горло ни разу за семь лет. Потому как, если бы её терзал стыд, она бы хоть раз, но навестила его.

Лишь старик Клавье желал этого мальчика! Он узнал обо всём и поехал за внуком, чтобы забрать его себе. К сожалению, он сам уже потерял всякие ориентиры в жизни, поэтому воспитать его по-людски он не мог. Однако же он давал ему те крупицы любви, которые были ему так необходимы! Возможно именно из-за него Гастону удалось сохранить доброе сердце и жалостливое нутро. Аня так остро сочувствовала мальчику, что слёзы показались на её глазах. Какое счастье, что удары судьбы его не ожесточили! Какое счастье, что он умеет сопереживать людям! Пусть он целый зоосад домой притащит, ведь это означает, что ему не всё равно!

— Мы сделаем всё, что следует! — просто сказала Аня Штольману. Он кивнул.

Поехали домой. Аня прислонилась к мужу, он обнял её и притянул поближе. Женщине было необходимо сейчас чувствовать его твёрдое плечо и сильную руку. Он опять олицетворял всё то, что всё реже встречалось в этом мире — достоинство, честь и непреложное следование принципам. Аня была уверена, Штольман никогда бы не поступил так с человеком, который от него зависит. И уж тем паче своего ребенка он не оставил бы ни за что на свете.

Дома, прямо у входа, Якова дожидался констебль с донесением от Этьена Эжени. Второй соглядатай был пойман час назад, и теперь Штольмана ждут в отделении. Яков прочитал записку, проводил жену до ворот, поцеловал её и на том же самом фиакре, на котором они приехали, умчался с полицейским на допрос злоумышленников. Анна пошла в дом.

— Я пришла, — прокричала женщина, войдя внутрь и сняв шляпку.

Никто не отозвался, только Мистигрис лениво выплыл из гостиной и мяукнул, приветствуя её.

«Странно,» — подумала Аня, — «Куда все подевались?»

Дома и правда никого не оказалось. Женщина вспомнила, что даже полицейских у ворот не было. Вдруг на столике для почты она заметила конверт со своим именем на нём. Беспокойство кольнуло сердце. Немного дрожащими руками Анна распечатала письмо и, сдерживая волнение, прочитала отчего-то расплывающиеся перед глазами строки. " Мальчишка у нас. Принесите завещание на улицу Беранже, в дом с жёлтыми ставнями, и он не пострадает».

Паника залила Анну сразу и целиком. Гастон в опасности, его убьют! Нужно срочно идти к нему на помощь! Если бы у Ани было больше времени, или она смогла бы отринуть эмоции и подумать, как следует, возможно, она поступила бы по-другому! Её даже не смутило то, что завещания у неё с собой нет! Её материнский инстинкт, скачущие из-за беременности душевные порывы и страх за мальчика, которого она успела полюбить, заставили её схватить шляпку и опрометью кинуться к нему на помощь!

Слава Богу, что обещания, которые она дала себе после того, как стала жить с Яковом, пробились сквозь её сознание. Ловя экипаж, она думала о том, что обязательно надо дать знать обо всём Якову. Вдруг она увидела, что к её дому направляется Марта — девчонка из Гастоновых агентов. Отлично! Подозвав её к себе, она наскоро написала записку мужу, где объясняла всё, что произошло.

— Беги, дорогая, в полицейский участок, что около рынка, найди там господина Штольмана и передай это ему! Сделай это как можно скорее! Это очень важно!

Девочка кивнула. Аня, взлетев в коляску, назвала адрес и уехала.

Марта, сжимая в руке ценную записку, бросилась бежать к месту назначения. По дороге она увидела, как в задние ворота входят Пётр Иванович, Гастон, Мари и мадам Агнес в сопровождении приставленных к ним констеблей. Они возвращались с соседней улицы, где полчаса назад оглашалось нововведение с комендантским часом, принятое местным советом по безопасности. Все обитатели дома под охраной полицейских проследовали туда, чтобы быть в курсе ограничений. В связи с нестабильной политической обстановкой в стране это было крайне важно. Даже у них в районе усилились волнения, хотя от центра они жили далеко.

Гастон, заходя в арку ворот, вдруг заметил Марту. Она пришла сказать ему что-то? Девочка объяснила, что только что его мадам будто чёрта увидела и, написав месье Штольману записку, уехала непонятно куда. И вот теперь она, Марта, бежит отдать это письмо. Гастон ничего не понял, но взволновался.

— Дай записку! — протянув руку, напряжённо проговорил он.

Ему повезло, что в этот раз Аня от волнения написала её на французском. Напрягая все силы, чтобы разобрать письменные буквы, Гастон продирался сквозь всё ещё тяжкое для него чтение. Когда же смысл письма дошёл до него, он похолодел. Что это? Ведь никто его не похищал! Вот он стоит, целый и невредимый! И что ещё за завещание? Ничего не понятно!

Ясно было только одно — его фея-волшебница отправилась спасать его и сама попала в беду. Срочно нужно бежать ей на помощь! Адрес, по которому она отправилась, был недалеко — быстрее туда! Проверив нож на лодыжке, с которым теперь Гастон не расставался, мальчик вручил записку обратно Марте и сказал:

— Беги, что есть мочи! Она в опасности!

Марта развернулась и припустила вниз по улице. Гастону нужно было бежать, но у входа уже стояли полицейские! Сейчас выполнять приказ Штольмана он не будет, это чрезвычайные обстоятельства! Нырнув в кусты гортензии, мальчик проскользнул в дырку под оградой и был таков! Никто ничего не заметил!

Гастон выкладывался по полной! Его гнал вперёд страх за женщину, которую он почитал за мать! Нет, гораздо больше, чем мать. Своей родительницы он не знал, но почему-то ему казалось, что она вовсе не так добра, умна, благородна и недосягаема в своей добродетели, как та волшебница, которая преобразила его жизнь! Даже сейчас она бросилась его спасать, не думая о своей безопасности! Его, Гастона, мальчика с улицы, которого они чуть больше месяца назад взяли в дом! Не их сына, не их плоть и кровь, даже не родственника! Нельзя дать её обидеть! Нельзя!

Добежав до нужного дома, мальчик перевёл дыхание и огляделся. Вокруг не души, возле здания тоже никого нет. Обойдя вдоль забора, Гастон нашёл один выломанный прут в кованой ограде и осторожно нырнул под защиту зелёной изгороди. Слившись со стеной, мальчик исследовал периметр. Дверь в подвал закрывалась неплотно, можно протиснуться внутрь. В помещении было темно и плохо пахло. Голоса! Мальчик приник к щёлке под дверью в коридор и превратился в слух.

— А теперь, мадам, мы будем разговаривать! Долго и упорно! Или такая красотка найдёт более убедительный способ меня уговорить? — донеслось до Гастона.

Мальчик понял, что времени нет совсем и пора действовать!

Битва

Штольман смотрел на мужчин перед собой и разрывался между двух эмоций. С одной стороны он вновь пытался взять под контроль неуёмное бешенство, которое на этот раз не туманило мозг, а лишь давало мысли лучший разгон. С другой стороны он испытывал то же, что пару лет назад почувствовал в деле с мумией, когда в одном из коридоров, не ожидая, оказался облепленным многолетней паутиной: противно, грязно и не очистишься сразу.

Пойманные филёрами и ими же настроенные на допрос соглядатаи пели как соловьи в погожий день. Седрик Видаль и его сын наняли их, чтобы избавиться от ряда лиц. Платили так, что злоумышленники согласились и молчать, и убрать столько людей, сколько потребуется. До этого банда занималась в основном воровством, но при таком раскладе решили, что потом и вовсе можно будет на несколько лет завязать. Поэтому сделали всё, как было приказано. Вначале поймали девку-горничную. Подловили её в переулке по дороге к лавке. Им сказали, что она в это время из дому выйдет. Поймали, на горло — удавку, и концы в воду. Тело до вечера спрятали, а ночью и правда — камешек привязали и в реку кинули.

Потом стали мальца искать. Старый-то дурень сказал родственничкам своим, что завещание напишет на сына, которого в глаза не видал до сих пор. Вот дурак, ей-Богу! Они и взбеленились! Документ-то дома они не нашли, но кто его знает. Самое верное — мальчишку отыскать и прикончить. Тут Штольман поймал себя на том, что рука тянется во внутренний карман пиджака. Спокойнее! Нужно зафиксировать всё до конца, чтобы потом проще было дело закрыть!

Ну, стали спрашивать, стало быть, про старика Клавье, папашу этой девки. Нашли, где он жил! Выяснили, что и вправду мальчик у него обитал. Старуха сказала, что да как, и что помер — уж год как — старый трубочист! А жилец его на улице обретается. Потихонечку — помаленечку нашли адрес сыщицкий. Там сложней - не подберешься. Стали следить. То он рядом с кем-то из домашних, то не углядишь — шасть и нет его! Дождались, пока на ярмарку все вышли, стали момент удобный ловить. Нашли. Бубен-то мальца и толкнул! Жаль, что баба эта ненормальная под колёса кинулась! Сейчас бы уже денежки считали и домой ехали!

Штольман осознал самого себя, только когда Этьен Ежени встряхнул его пару раз, прижимая к стулу и крича ему в лицо: «Господин Штольман, успокойтесь!» Начальник отделения не ожидал, что этот всегда невозмутимый и безукоризненно вежливый мужчина способен на такую ярость. Он уже давно понял, что мадам Штольман и её мужа связывают сильные чувства: он был не дурак и видел, как они разговаривают или смотрят друг на друга. Просто ещё ни разу до этого, что бы ни произошло, какого бы вызывающего омерзение преступника они не ловили, сыщик не терял хладнокровия. Спусковым крючком оказалась безопасность его жены.

Яков слегка покивал головой, говоря, что уже всё в порядке. Пелена спала, но чёрные круги ещё плыли перед глазами, и в висках билась кровь, отчего каждый толчок отдавался болью. Штольман посмотрел вниз — руки тоже отчего-то саднило. Странно, костяшки сбиты! Мужчина перевёл взгляд на преступников перед ним. У одного явно сломан нос, второй сплёвывает кровь на пол. Смотрят они на него с ненавистью и страхом одновременно. Яков поднялся со стула. Злоумышленники дёрнулись. Штольман достал платок и вытер руки.

Допрос продолжился. Нужно было уточнить несколько деталей. Яков забеспокоился, когда понял, что мужчина в котелке еще на свободе. «Это лишнее! Дома полицейские и Пётр Иванович. Всё будет хорошо!» — уговаривал себя Яков. Но сердце не желало успокаиваться. «Я отсутствую чуть меньше часа! Ничего не произошло!»

Один из преступников сказал вдруг, что всего их пятеро. Следили за домом они вдвоём, Бубен главный и ещё парочка на подхвате. Штольман не мог больше ждать, ему нужно удостовериться, что ничего не случилось. Он уже вышел на крыльцо, когда во дворе полицейского участка показалась Марта.

— Дяденька сыщик! Стойте! У меня для вас записка! Срочная!

Руки похолодели. Штольман выдохнул и развернул хрусткий лист. Боже мой! Аня! Куда ты полезла опять одна?! Яков понимал, что думала его жена не головой, а сердцем, действовала под влиянием инстинктов, но было от этого не легче!

— Давно тебе это передали?

— Нет, минут двадцать назад! — Марта очень гордилась, что её бабка научила её время определять!

— Понятно!

Штольман повернулся и увидел начальника участка! Отлично.

— Направьте четверых констеблей в дом с жёлтыми ставнями по улице Беранже! Я еду туда прямо сейчас. Нужно задержать остаток банды!

Яков поспешил к полицейской карете около входа. Марта бежала за ним!

— Дяденька сыщик, вы не волнуйтесь! Гастон тоже записку прочитал и убежал! Он её спасёт!

Штольман споткнулся. Час от часу не легче! Его домашние явно решили сегодня проверить крепость его сердечной мышцы и запас нервных клеток! Нельзя останавливаться! Только бы успеть! Не терять контроль! Дышать и думать!

Яков примчался к нужной улице в пять минут, оставив коляску неподалёку — спугнуть злоумышленников никак нельзя. Действовать нужно быстро и чётко! Оценив обстановку, Штольман аккуратно обошёл ограду, нашёл сокрытое развесистыми ветвями ивы место и, подтянувшись, легко перепрыгнул через ограду. Прижавшись к стене дома, он услышал мужские голоса. Один что-то громко говорил, ещё один гоготал чуть поодаль. Где третий?

Внезапно до него донёсся испуганный женский возглас! Аня! Ждать больше нельзя! Нужно идти внутрь!

***

В этот самый момент Анна стояла, прижавшись к стене спиной, и понимала, что совершила несусветную глупость. О чём она думала? Итогом её решений — «часто скоропалительных и не всегда обдуманных " пронеслось в голове — стало то, что она заперта в пустом доме один на один с двумя наводящими на неё ужас головорезами, не имея возможности даже самой вырваться, не говоря уже о том, чтобы помочь Гастону. Бумаги её не спасут — завещания у неё просто нет! Оставалось тянуть время. Слава Богу, что она написала Якову. Одно плохо — где Гастон, так и не понятно!

Дверь распахнулась. Вошли двое. Первым шёл тот, который схватил Аню у входа и, убедившись, что при ней нет завещания — женщину опять передёрнуло при мысли о его потных руках — затолкал сюда и запер замок. Судя по крикам, доносившимся до Ани из коридора, он с подельниками обсуждал, что делать дальше. И вот — судя по всему, решение было принято.

— Ну вот что, дамочка моя разлюбезная, шутки кончились! Завещание ты нам не принесла? Не принесла! Шуму, небось, наделала? Наделала! Наделала, я спрашиваю?

Мужчина шагнул вперёд. В руке он держал нож. Аня дёрнулась и попыталась отступить ещё дальше. Второй головорез гаденько засмеялся.

— Боишься? Правильно! Умная! Так что, подняла шум-то?

Анна поняла, что это её шанс.

— Нет, нет, что вы! Я…я так испугалась! Сразу сюда бросилась! Не успела! — быстро-быстро говорила женщина, умоляюще переводя взгляд с одного мужчины на другого и нервно теребя рукава платья.

— Молоде-е-е-ц! Ну так что делать с тобой, краля разлюбезная? Давай-ка ты всё мне расскажешь! Кто и что знает, что делать думает!

Аня закивала головой, не в силах вымолвить хоть что-то.

— Так что теперь, мадам, мы будем разговаривать! Долго и упорно!

Взгляд мужчины пополз по лицу Анны, задержался на груди и окончательно остановился на бёдрах. Мужчина растянул губы в улыбке.

— Или такая красотка найдёт более убедительный способ меня уговорить?

Вот тут Анне стало так страшно, что всё, что было до этого показалось весёлой прогулкой в парке. «Всё!» — пронеслось в голове. "Если что — то и жить незачем!" Внезапно из коридора послышался шорох и грохот, как будто что-то обвалилось.

Мужчины обернулись.

— Иди глянь, что там! — приказал подельнику тот, который разговаривал с пленницей. Сам он обернулся обратно к женщине и, склонив голову, поигрывал ножом в руке.

Его сотоварищ ушёл в темноту коридора, а сам преступник двинулся вперёд. Аня вжалась в стену, лихорадочно думая, чем защищаться. Внезапно раздался хруст и нападающий, закатив глаза, рухнул на пол. Прямо за ним стоял Штольман с тростью в руках и смотрел на мужчину у его ног. Вроде дышит, а если и нет — то чёрт с ним — жалеть он не станет! Яков поднял взгляд на жену. Бледная до зелени, на ногах едва стоит, на лице дикое облегчение.

— Жива? — коротко смог выдавить из себя Штольман.

— Да, — просипела Аня.

— Цела? — чуть спокойнее спросил Яков.

— Да, — кивнула женщина.

— Хорошо, — сказал Штольман.

Зачем-то взял трость за самый низ, развернулся и со всего размаха опустил руку на того, кто подкрался сзади. Вновь что-то треснуло, и второй член банды рухнул на потёртые доски. Издали послышался шум, потом топот и, наконец, мужской вопль!

— Извини меня, я сейчас вернусь! — совершенно по-светски извинился Штольман, как будто не он только что уложил двоих здоровенных головорезов за несколько минут.

Яков развернулся и скрылся в темноте прохода.

Ноги перестали её держать, и Анна сползла на пол по стенке. Боже мой! Никогда больше она носа из дому одна не высунет! Слава Богу, что с малышом всё в порядке! Хоть бы с Гастоном тоже ничего не случилось! И с Яшей! Вспоминая лицо Штольмана, Анна понимала, что его внешнее спокойствие — результат неимоверного нервного напряжения. «Опять я его напугала! Я не хотела, правда! Не в этот раз!». Силы её покинули, и женщина зарыдала, уткнув лицо в коленки.

Штольман же шёл на звуки, раздающиеся из дальней комнаты. Кому-то явно было очень больно! Голос был не детский, поэтому Яков смог загнать беспокойство в самый дальний угол сознания. Каждый его шаг отстукивал в голове: «Жива. Цела». Штольман дошёл до помещения. Распахнул дверь. У стенки стонал и периодически завывал мужчина, держащийся за правую ступню. Рядом лежал окровавленный нож. Под ботинком раненого тоже натекла небольшая лужица. У противоположной стены скорчился Гастон. Он тяжело дышал, губы его дёргались. Он не отрывал взгляда от окровавленных рук неприятеля. Штанина его была задрана, а ножны пусты.

«Опоздал» — подумал Штольман. - "На пять минут, но опоздал!"

Последняя строка

Полицейские затолкали последнего бандита в экипаж, наскоро перевязав ему ногу. Один из обезвреженных Штольманом преступников уже очнулся и теперь полулежал на сиденье, держась за голову и время от времени поскуливая. Второй так и не пришёл в сознание, но дышал. Его констебли транспортировали в больницу и приставили к палате охрану. Яков разговаривал с господином Эжени, уточняя последние детали и периодически поглядывая на Аню и Гастона.

Когда Штольман вошёл в комнату, где обнаружил мальчика и раненого лиходея, Гастон наконец вышел из ступора, поглядел на него и сказал:

— Они её обидеть хотели! Я из подвала вылез и не дал. Этот вот, — мальчик кивнул в сторону мужчины, — меня поймать хотел, да я юркий! Утёк от него. Он догнал, схватил за шкирку. Ну, я думаю, сейчас меня убьёт и её потом. Я нож вытащил и в ногу ткнул ему, там где башмак заканчивается. Он заорал, меня выпустил, за ступню взялся!

Ребенок не переставал трястись, губы у него посинели, зрачки сузились. Штольман понял, что он сейчас либо отключится, либо его вырвет. Такое случалось от нервного перенапряжения. Яков снова стиснул зубы — он опоздал. Опоздал на бесконечность, хотя она и измерялась минутами! Из-за того, что он пришёл поздно, этому маленькому человечку пришлось найти в себе то место, где хранится способность переступить через себя и попытаться навредить другому живому существу или даже убить его! Конечно, мужчине рано или поздно приходится с этим сталкиваться, но не в семь же лет! Душа ещё неокрепшая, хрупкая, нежная — детская!

Штольман не успел ничего предпринять. Бандит сбоку немного прочухался и попытался встать. Яков безо всякого сожаления опустил кончик трости прямо на место, в которое попал нож Гастона. Мужчина взвыл и свернулся в клубок. Удар сверху милосердно выключил вокруг него свет. Штольман подошёл к ребенку, опустился перед ним на корточки и, глядя прямо ему в глаза, проговорил:

— Не смотри туда, смотри на меня! Ты всё сделал правильно! Слышишь?!

Его голос пробился сквозь какое-то непрерывное жужжание в ушах Гастона. Во взгляде мужчины, устремлённом на него, не было осуждения, или страха, или ещё чего-то пугающего — только спокойствие и уверенность. Мальчик вдруг понял, что всё закончилось, что он сумел поступить, как надо, и что теперь всё будет хорошо.

Штольман вывел Гастона на улицу и вернулся за женой. В доме уже сновали подъехавшие полицейские во главе с Этьеном Эжени. Увидев Аню, Штольман, кажется, испугался сильнее, чем когда ехал сюда на бой с неприятелем. Она уже перестала плакать, только всхлипывала и икала. Женщина не делала попыток встать, взгляд её потух и, казалось, её вообще не волнует, что происходит вокруг неё. Яков опустился рядом с ней на пол, обнял, поднял. Анна послушно встала, руки у неё были как ледышки.

— Аня! — осторожно позвал Штольман, так и не дождавшись никакой реакции.

Жена его подняла голову, поймала его взгляд, губы её скривились, и она снова разрыдалась, тычась в него припухшими губами.

И вот теперь Штольман смотрел на Аню и Гастона, которые сидели на скамейке около ворот. Разнять их сейчас не представлялось возможным. Как только они увидели друг друга во дворе, то тотчас же обнялись и вот уже полчаса сидели, не двигаясь, и ожидая, пока Яков завершит дела. Штольман же был как на иголках. Что-то случилось с его Аней. Он это нутром чувствовал! Будто что-то в ней умерло. Она уже не плакала, краснота сошла с её лица, она даже улыбалась Гастону и что-то ему говорила, но Яков видел, что это уже не та женщина, которую в обед он оставил у дома.

Испугалась? Нет, не то! Испуг у неё есть, но уже немного разошёлся, тем более после того, как она увидела, что с мальчиком всё в порядке. Шок от увиденного? Возможно, но опять не получается. Его жена не робкого десятка, два бандита без сознания точно бы её не выбили из колеи! С ребёнком что-то? Штольмана пробил холодный пот. Нет, Аня бы не смогла так спокойно сидеть и разговаривать с Гастоном! Нет, нет! С их малышом всё хорошо! Что же произошло?

Поехали домой. Гастон немного пришёл в себя и теперь его прорвало — он не мог перестать говорить о случившемся. Штольман, который недавно прочитал статью о сравнительно молодой медицинской науке психологии, знал, что пережившим нервное потрясение необходимо позволить выплеснуть из себя эмоции, иначе это может вылиться в душевную травму или продолжительную болезнь. Поэтому Яков дал ребенку проговорить всё много раз, особенно зацикливаясь на особо страшных моментах. Гораздо больше его беспокоила Аня. Она так ничего и не произнесла, только держалась за его руку, ни на секунду не отпуская.

Дома их встретили перепуганные донельзя, выпившие весь запас пустырника — и шартрёза — кухарка, горничная и Пётр Иванович. Женщины плакали, Миронов мужественно сдерживал весь этот потоп. Всех многократно облобызали, обняли и, наконец, разошлись. Мари и мадам Агнес забрали Гастона — откармливать, отпаивать и отогревать. Пётр Иванович видел, что Якову и Ане нужно побыть вдвоём, поэтому тоже пошёл на кухню. Аня, не смотря на мужа, разделась, и так же молча поднялась наверх. Штольман уже готов был кричать, умолять или неизвестно что сделать — лишь бы она перестала его так пугать.

Дверь за ними захлопнулась. Аня вдруг развернулась к нему, вцепилась в плечи и затараторила:

— Яшенька, миленький, вот поверь мне! Я не хотела! Я не подумала! Я сама не понимаю… Я обещала! А тебе опять больно! Прости меня! Прости!

Анна уткнулась ему в грудь и в который раз за сегодня зарыдала.

Так вот в чём дело! Облегчение, навалившееся на него, казалось, можно было пощупать, таким реальным оно было. Его дорогая и любимая Анечка, оказывается, в полной мере осознала, что могло с ней случиться, и поняла, как её решение отразилось на нём самом. А после, вероятнее всего, стала думать про все предыдущие случаи. Вот она и замкнулась на том, что снова нарушила свои собственные заветы и причинила ему страдания.

Боже, сколько она за сегодня плакала! Срочно нужно с этим заканчивать! Себе вредит и малышу! Яков бесконечно нежно и терпеливо вытирал её слёзы и уговаривал успокоиться. Аня замолкла, и Штольман усадил её на диванчик около окна, сам сел рядом и привлёк жену к себе.

— Анечка, родная моя! Послушай, что я тебе хочу сказать! За время нашего с тобой знакомства очень много раз ты выводила меня из себя, подвергая себя опасности просто так. Иногда на стенку лезть хотелось, когда я думал, что вместо того, чтобы прийти ко мне или просто в полицию, ты сама шла на передовую. Я понимаю, что сам во многом виноват, отталкивая тебя, но всё же!

Яков остановился. Аня во все глаза смотрела на него, не отрываясь. Штольман усмехнулся и провел пальцем по её щеке.

— Много раз я злился и не мог найти места от того, что ничего не могу сделать, что я не понимаю тебя, что я бессилен. Но не сегодня. Сегодня ты, конечно, меня страшно напугала. И попала в крайне опасную ситуацию. Но я понимаю, что тебя на это толкнуло. Это не безрассудство, не желание влезть в расследование. Ты просто среагировала на всё как женщина, как мать. Это было сильнее тебя. Я это понимаю, поверь! Я был напуган, и сейчас ещё боюсь, но ты здесь ни при чём! Я не говорю, что ты сделала всё правильно! Нет! Но ты дала мне знать, что случилось! И я смог прийти вовремя! Аня, не мучай себя больше, прошу тебя! Это плохо для тебя и для малыша.

Аня села к нему ещё ближе.

— Яшенька! Я вообще больше из дома не выйду. Только с тобой. Обещаю!

Что ещё за дела? Его жизнерадостная Анечка, запертая дома и выходящая только под конвоем? Как же её сегодня затронуло, если она сама это предложила!

— Нет, радость моя! Это всё совершенно лишнее! Просто прошу тебя, сначала ты идёшь ко мне, мы вместе всё решим.

Его жена кивнула и спрятала лицо в его плечо. Она чувствовала себя виноватой, хоть Яков на неё и не ругался. Она будет очень стараться, чтобы её семья была в безопасности. А Штольман обнимал свою дорогую Анечку и думал, что придётся сделать очень многое, чтобы она пришла в норму. Этим он и займётся!

***

Прошло две недели. Жизнь постепенно входила в ритм. Семейство Видалей было арестовано и под свидетельством наёмников и тяжестью улик созналось в преступлении. Доктор, вызванный в участок, показал, что диагностировал у Грегуара Потье смертельное заболевание, жить ему оставалось пару месяцев, не более. Тот переосмыслил свою жизнь и стал хвататься за любые ниточки, которые могут продлить его фамилию в веках. Нашёл сына, начал готовить бумаги о его признании, написал завещание. Единственное, что он сделал неправильно — сказал о своих планах родне. За это и поплатился. Деньги затмили в их глазах всё, не погнушались они даже душегубством.

Теперь их участь была предрешена — суд и казнь. Пресса раздула невероятнейшую шумиху вокруг этого дела. На счастье полиции преступников уже поймали, поэтому чиновьичьи головы не пострадали от всех казней египетских, обрушившихся на них от общественности. Штольман стоял насмерть, но не разрешил впутать сюда Гастона. Его имя и личность должны остаться неприкосновенными, иначе жизнь его превратится в кошмар. Якову удалось добиться своего. Министр, с которым был лично знаком Поль Мартен, помог с оформлением документов. Мальчик стал называться Гастон Потье и теперь обладал состоянием, способным обеспечить тысячу таких Гастонов и их детей вместе с ними.

Мальчик по этому поводу впал в такую истерику, что всем обитателям дома на улице Ришард пришлось по очереди его успокаивать. Он миллионер? Он сын того мёртвого богача, в чьём доме от барахла дышать нечем! Не будет он так жить! Не надо ему ничего! Гастону было страшно! Он ничего не желал! Что деньги дали этому смешному толстому человеку на портрете? Его убили, вот и весь сказ! Ребёнок не мог воспринимать его как своего отца. Его настоящий родитель оказался трусом, он не хотел его знать, он вспомнил его только тогда, когда сам испугался смерти! Да зачем ему его деньги?

Родственники по отцу и того хлеще — заради золота им человека убить — раз плюнуть! Упаси Боже от таких родичей! Мать его умерла, он и не знал её никогда, поэтому только легкое сожаление кольнуло один раз и всё! Только старика Клавье стало ещё жальче. Оказывается, это дед его родной! Он хоть и по-своему, но любил его. Даже иногда сахар кусками покупал, когда домой шёл! Значит же, не совсем Гастон был ему в тягость! В общем, кровная родня его оказалась таковой, что хотелось в голос выть или никогда бы их не знать! А его заставляют жить по их законам и правилам! Не бывать этому!

Штольману потребовалось много терпения, чтобы шаг за шагом объяснить мальчику всё как есть, чтобы рассказать, каким состоянием он теперь обладает, и что его ждёт. Аня со своей стороны отогревала Гастона, не давая ему впасть в уныние и поддерживая в час тоски и отчаяния. Постепенно понимание того, что он получит прекрасное образование, что сможет выбрать любую профессию и жить где хочет, прочно поселилось в душе ребёнка. Он, наконец, понял, что даже в таком постыдном деле есть свои преимущества. Учиться разным наукам и иметь возможность тратить деньги на помощь другим — достойная судьба!

Единственное, что вновь перевернуло всё с ног на голову, стало известие о том, что ему придётся покинуть дом Штольманов, потому что Яков и его жена не были гражданами Франции и не занимали высокой ступени в дворянском укладе. Следовательно, опекунами их назначить не могут. Гастон отказывался есть и плохо спал — не нужно ему ничего, пусть себе забирают свои деньги, ему и так хорошо! Пусть с родными по крови ничего не вышло, так хоть настоящих. человеческих не забирайте! У Штольмана сердце кровью обливалось — что-то нужно было думать!

Помог Пётр Иванович. На фоне популярности своих духов и вновь разросшегося состояния он свёл многие знакомства с представителями кабинета министров. И вот, все формальности улажены — Яков Платонович Штольман и Анна Викторовна Штольман стали законными опекунами малолетнего Гастона Потье до достижения им возраста совершеннолетия. Там, конечно, конечно, действовали разные ограничения в плане распоряжения финансами, и государство имело право пользоваться процентами с определённой суммы, но главное было не это: Гастон остался жить в доме Ани и её мужа.

Гастон всю свою жизнь — а прожил он долго — не забывал, что эти люди дали ему выбор и позволили решить, как он хочет жить дальше. Никогда! Даже когда он вырос и стал полицейским следователем. Даже когда женился и завёл троих детей! Когда дослужился до самого префекта Парижа! Когда на деньги своего отца открывал и содержал приюты для детей, школы и училища!

Никогда он не забывал о двух людях, которые изменили его жизнь и позволили ему стать лучше, чем он есть на самом деле!