Детективное агентство "Анна и её духи". Под солнцем Италии. Сорренто

Отличный день

— Яша, — Анна убрала зонтик от солнца за спину и недоуменно подставила золотистую после Искьи кожу под жаркие лучи. — Ведь сейчас почти июль! На острове в мае палило так, как у нас в разгар лета, а здесь ведь должно быть еще жарче, нет?

Штольман облокотился на каменную балюстраду и посмотрел сбоку на жену. За время лечения она поправилась, расцвела, слегка загорела и стала совершенно умопомрачительной. Италия благотворно подействовало на неё.

К сожалению, отмечал это не только он. Прохожие итальянские молодчики чуть ли шеи не сворачивали, разглядывая славянскую красоту Анны, и даже наличие двоих детей и мужа рядом их не остужало. Штольман кривился, но мужественно терпел. В конце концов здоровье Ани значило гораздо больше невоспитанных потомков римлян.

— Город окружен горами, — посмотрел вверх Яков. — И тут обширные сосновые леса. Добавь морской бриз, и получишь совершенно удивительный микроклимат. Потому тут тепло, а не жарко.

Аня вернула зонтик на место и, улыбнувшись, решила:

— Мне нравится этот микроклимат! Можно бродить по этим чудесным старым улочкам и не умирать от жары!

Штольман понимал, что она имеет в виду. На острове Искья их не покидало желание не вылезать из воды, потому что пекло так, будто солнце решило направить все свои лучи на этот маленький кусочек суши возле Италии. Здесь они уже второй день изучают город, но чувствуют только ласковый ветерок и приятное тепло.

После почти месяца на острове Анна, честно говоря, уже жаждала увидеть Гастона и Марту, по которым страшно соскучилась, поэтому она рвалась домой. Да и её родители уже вернулись в Подансак. Дела поместья требовали их пристального внимания, поэтому до возвращения Штольманов на улицу Мишеля Саля за детьми присмотрит знакомая мадам Агнес, опытная няня. Их воспитанники писали, что они уже достаточно взрослые, чтобы за ними ухаживали будто за мелюзгой, но ради спокойствия их опекунов, конечно, согласятся вытерпеть пожилую даму, которая оказалась довольно приятной собеседницей. Гастон и Марта писали, что закончили свое обучение, учителя их хвалят, и теперь они с нетерпением ждут Анну, Якова и младших домой, потому что их им не хватает.

Штольманы собрались в Париж, но неожиданно получили послание от Петра Ивановича, который находился в Сорренто по делам своей парфюмерной компании и попросил племянницу и её мужа присоединиться к нему на неделю. Он тоже давно не видел родных и сам почти месяц путешествовал по Италии, поэтому без Ирмы, которая была женщиной деловой и не могла в такое время года надолго покинуть замок, тосковал. Штольманы согласились. Они тоже хотели повидать младшего Миронова, тем более, после той помощи, которую Анин дядя оказал в деле Барони.

И вот, второй день они в Сорренто. Вместе с Петром Ивановичем они поселились в огромном шумном отеле в центре, который страшно понравился детям обилием иностранцев и простором комнат. Алекс и Сонечка сейчас были с няней, а Анин дядя ушёл по делам, поэтому Анна и Яков бродили по городу, наслаждаясь видами.

— Здесь недалеко Везувий, — сказал Штольман. — Отсюда не видно, нужно пройти немного дальше.

— Ужасающая история, — покачала головой Аня и печально взглянула на мужа из-под кружевного зонтика. — В один миг целый город был стерт с лица земли по воле стихии. Спастись удалось лишь единицам!

Штольман поцеловал тонкие пальцы жены, затянутые в белое кружево, пожал её ладошку.

— Давай сейчас об этом не думать! — сказал он, не выпуская её руки. — Слишком уж хороший день, чтобы говорить о смертях и вулканах.

Аня кивнула, и они снова принялись смотреть на разноцветные дома, примостившиеся почти на отвесной скале. Он был прав. Сегодня был просто отличный день.

Непорядок в мироздании

Анна и Яков бродили по городу два часа и вернулись в гостиницу к обеду. Аня с удовольствием оглядела высокие потолки и мраморную лестницу. Ей нравилось, что итальянцы никогда не мелочатся, когда дело касается построек: всё вокруг было монументальным, щедро украшенным и выложенным мозаикой. Отель, который Алекс окрестил "большенным", пришелся ей по душе. Штольманы уже хотели подняться в детскую комнату, где за детьми присматривали специальные сотрудники отеля, как вдруг с удивлением заметили Петра Ивановича, который выходил из дверей ресторана вместе с удивительно красивой женщиной.

Аня несколько растерялась. Её дядя сказал, что у него деловая встреча. Он должен был встретиться с поставщиком эфирных масел, которые нельзя было найти в Париже или Лугано. Миронов соловьем разливался, описывая ароматы, которые он сможет создать, основываясь на новых оригинальных сочетаниях. "Никто! Никто раньше не выдумывал таких духов!" - провозглашал он, поднимая вверх палец. Он тщательно готовился к встрече с самого утра и уехал очень воодушевленным. А тут выходит, что он и не уезжал никуда?

Пётр Иванович увидев племянницу и Якова, стал растерянным, но после собрался, засиял и подвёл свою спутницу поближе. Анне дама не понравилась. Сразу и до глубины души. Она отругала себя, говоря о том, что она, возможно, предвзята, но синьора Аньелла Альбанезе, которую Миронов представил как одну из самых потрясающих женщин, занимающихся предпринимательской деятельностью в этом нелегком для слабого пола мире, мило улыбнулась Ане и смерила её с головы до ног тем самым женским взглядом, который для мужчин в большинстве своём был непонятен, но давал его носительнице полное представление о той, кто стоит перед ней.

Анино платье от дома Уорта, туфли, зонт и украшения были оценены до сантима, на них был повешен ценник, и полное представление о мадам Штольман сложилось в голове итальянской синьоры за то время, пока её взгляд поднимался от мысков обуви к модной завитой чёлке. Увиденное синьоре Альбанезе не понравилось, потому что всё в Ане было изящным, красивым, дорогим и подобранным с большим вкусом. Какой же женщине это придется по душе? В любом случае не такой, как нынешняя знакомая Петра Ивановича.

Аня, однако, не растерялась и, так же мило улыбнувшись, взглянула на Аньеллу и отметила яркие и сочные черты всех южных женщин. Оливковая кожа, тяжёлые волнистые волосы, миндалевидные тёмные глаза и округлые формы, подчёркнутые дорогим светлым платьем от Поля Пуаре, чьи наряды, впрочем, Анне всегда казались несколько вычурными, делали нового дядиного поставщика настоящей итальянской красавицей. Синьора Альбанезе умело подчёркивала свои достоинства, скрывала недостатки вроде длинноватого носа и несла свою красоту миру с достоинством королевы.

Аньелла Альбанезе была готова ко всему. Её красотой, деловой хваткой и очарованием восхищались все знакомые ей мужчины. Ей оказывали знаки внимания и делали комплименты. Взять хоть этого Миронова, который два часа кряду говорил о том, что это почти подвиг в современном мире - бросить вызов обществу и вести дела самой. Немного омрачило впечатление то, что он несколько раз упомянул о своей жене, которая тоже правит своим маленьким царством железной рукой. Но всё же было видно, что она Петра Ивановича своей красотой поразила, это было заметно.

Синьора Альбанезе, словом, привыкла к тому, что мужчины ценят её компанию и радуются, когда она к ней присоединяется, поэтому она не была готова к тому, что супруг этой невзрачной славяночки вежливо ей кивнёт, скажет все положенные дежурные фразы и перестанет интересоваться её персоной. Его, казалось, гораздо больше интересовал администратор за стойкой, который ещё вчера положил на Аню глаз и сейчас откровенно ей любовался.

Яков и в самом деле подумывал сейчас лишь о том, как бы сделать так, чтобы всем здешним мужчинам раздать тёмные очки вроде тех, в которых они с Коробейниковым шкатулку Робеспьера вскрывали. Нет, ну в самом деле, есть совесть у этих нахалов? Штольман с уже начинающей выкипать через край яростью заметил, что и портье у дальней колонны с интересом посматривает и на его жену, и на знакомую Петра Ивановича. Нет, это уже бесстыдство!

Пока Аня ругала себя за дурной нрав, Штольман кипел от ревности, а Пётр Иванович думал о том, как лучше провернуть одно щекотливое дельце, синьора Альбанезе решила, что в мироздании обнаружился непорядок, который следует исправить. И как можно скорее!

Идём обедать

Пётр Иванович отправился сажать Аньеллу Альбанезе в экипаж, чтобы после вернуться к родным. Портье, который встретился взглядом со Штольманом, поспешно ретировался и решил, что связываться с русскими себе дороже. Правду говорят, совсем они в своих диких лесах одичали. Посмотреть уже нельзя! До администратора Яков пока не добрался, но планировал это сделать в ближайшее время. Италия вообще оказалась богата на чересчур мужественных и слишком красивых мужчин, как думалось Штольману. Франция была в этом отношении гораздо беднее. Именно поэтому ему захотелось немедленно в неё вернуться.

— Яша, — несчастным голосом рядом с ним сказала Аня. — Я совершенно ужасный человек.

Яков, который всё это время сверлил взглядом администратора, удивлённо посмотрел на жену и увидел её расстроенное личико.

— Почему ты так решила? — уточнил он.

— У меня очень странное ощущение от новой знакомой дяди! — объяснила Анна. — Мне она…не понравилось! А так нельзя относиться к людям! Я же в первый раз в жизни её вижу!

Штольман поднял брови. Он отвлекся на мужскую половину отеля и не слишком обратил внимание на синьору Альбанезе. Отметил, что она красивая, что Пётр Иванович ценит эту даму за её коммерческие таланты, ну и собственно всё. Якова в тот момент не интересовали подробности. Анин дядя оказался весьма неплохим дельцом, который разбирался в людях и за время ведения своих дел в Париже ни разу не потерял средства. У Штольмана не было причин не доверять его суждениям в отношении его партнёров, но Аниной интуиции он верил куда больше. Она его не подвела еще ни разу. Нужно будет присмотреться к синьоре Альбанезе повнимательнее.

— Не волнуйся, Анечка! — успокоил жену Яков. — Я думаю, что ты самая добросердечная женщина, которую я когда-либо встречал!

Аня вовсе не была в этом уверена, однако слова мужа её порадовали, и она приободрилась. Вернулся Пётр Иванович, и они все вместе пошли за детьми, которые, наверное, уже все извелись в ожидании родных и, несомненно, обеда. Так и было. Прямо с порога юный Штольман заявил, что их не было слишком долго и они с Соней съели его любимые сушки, которые всегда можно было найти в его карманах. Не спасло детей даже увлекательнейшее путешествие в Америку, которое устроила им няня с помощью стереоскопа и развешанных на стенах плакатов.

Взрослые решили Алекса и Сонечку немедленно кормить, любить и выслушивать, потому что хоть голод и перекрыл канал восприятия на первый взгляд, впечатлений было всё же очень много.

— Де! — первое, что сказала Соня, увидев Петра Ивановича, и вытянула ручки вверх. Она любила Аниного дядю, хотя видела его всего три раза в жизни. Возможно, оттого, что мужчина платил ей взаимностью, а может быть, оттого, что с ним всегда было интересно, и в его карманах можно было найти множество любопытных вещей.

Миронов расплылся в улыбке и взял девочку на руки. Сонечка так напоминала ему маленькую Аннет, что Пётр Иванович невольно переносился в старые деньки, когда его брат только стал отцом, а он сам впервые столкнулся с переворачивающими душу трепетом и нежностью в отношении крохотного существа, так доверчиво сжимающего его палец. Он вряд ли когда-нибудь испытает радость отцовства, но то ощущение, на удивление делающего его мужчиной в истинном смысле этого слова едва ли не больше, чем что-либо до этого, навсегда осталось с ним. И теперь перешло уже на эту пухленькую версию Ани с глазами Штольмана.

— Де! Де! Гавк! — экспрессивно описывала девочка что-то, смешно разводя руками. Как Пётр Иванович Сонечку не любил, понять её он пока не мог.

— Что она говорит? — несколько растерянно спросил он у Ани, потому что девочка требовательно смотрела на него и ждала ответа. — Я не могу разобрать!

— Она просто копит слова! — засмеялась Анна, которая держала Алекса за руку. — Когда накопит, заговорит как положено!

— Это хорошо! — Миронов был не против накоплений чего бы то ни было, пусть даже и слов. — Но всё-таки хотелось бы понять, что ребенок хочет сказать!

— Что там понимать? — фыркнул Алекс. — Соня говорит, что нам говорили об индейцах, у которых есть огромные томагавки! Ей это понравилось!

— Ах вот оно что! — воскликнул Пётр Иванович. — Да, дорогая моя! У них были томагавки, совершенно верно!

— Гавк! — важно провозгласила Сонечка и подняла пальчик вверх совершенно профессорским жестом.

Все рассмеялись и отправились наконец обедать.

За обедом

За обедом Штольман решил навести справки о новом партнере Петра Ивановича, потому что второй сигнал, который его насторожил, поступил от Сонечки. Несмотря на юный возраст, его дочь уже два раза предупредила его о не очень приятной натуре людей, с которыми ей приходилось общаться. В первый раз она наотрез отказалась идти на руки к одной из клиенток, пришедшей в их агентство и умилившейся пухлому, сладко пахнущему младенцу. Соня вцепилась в мать и выказывала всю силу своего упертого характера, отворачиваясь и не желая покидать руки Ани. Впоследствии оказалось, что посетительница предполагала отвести от себя подозрения и сама была виновна в том преступлении, по поводу которого пришла консультироваться. Подобная история произошла с одной из нянь, так что к Сонечке стоило прислушиваться.

Когда Штольманы и Пётр Иванович с Соней на руках уселись и сделали заказ, девочка стала вдруг принюхиваться, а потом сморщила носик, упёрлась в плечи дедушки пухлыми ручками и, попытавшись отстраниться, громогласно заявила:

— Фу!

Миронов растерянно посмотрел на Сонечку, втянул носом воздух и обнаружил, что и в самом деле от него пахнет сладким ванильным ароматом.

— Никакое это не «фу», дорогая моя! — покачал головой мужчина. — Это «Букет Амирис» от Вольфа. Столько, сколько он берет за пузырёк, не может быть «фу»!

— Фу! — Соня была непреклонна. Пришлось сажать девочку рядом, чтобы она не выказала всему ресторану степень своего недовольства. Сонечка поднесла к лицу ручку, понюхала её и недовольно скорчила рожицу. Так пахнуть она не хотела. Оставалось надеяться на ванну перед сном. Яков усмехнулся: у его дочери вкус был развит с пеленок, как оказалось. Аромат и в самом деле был довольно вульгарен для первой половины дня.

— Пётр Иванович, расскажите, пожалуйста, где вы познакомились с синьорой Альбанезе? — спросил Штольман, отдавая должное креветкам с лимонным соком. Кухня Италии ему положительно нравилась.

— О, это история долгая! — оживился Миронов, который по обыкновению наслаждался не только пищей, но и выпивкой, с удовольствием отпивая ликер Лимончелло маленькими глотками. — Я еще в России, когда только стал заниматься парфюмерией, завел знакомство с Альбанезе. Не с синьорой Аньеллой, а с синьором Армандо. Он был тогда еще жив. Он занимался всеми деловыми вопросами и мог предложить вытяжки из растений, экзотических для российского вкуса. Но он заболел, и наша переписка сошла на нет. Увы, болезнь забрала его.

Пётр Иванович с сожалением вздохнул и залпом выпил рюмку лимонного ликёра.

— Так значит, синьора Альбанезе взяла управление компанией в свои руки, и вы написали ей? — уточнил Штольман.

— Не совсем, — покачал головой Анин дядя. — Потом меня настигла та ужасная история с Лизой и подлым Таубе! Я был уничтожен! Повержен! Разорен!

Аня подавила смешок. Ничего комического, разумеется, в этом не было, но её дядя был так театрален, воздевая руки и сетуя на жизнь, что по-другому она отреагировать не могла. Она бросила взгляд на мужа и увидела, что он думает так же. Глаза его смеялись.

— Что я мог сделать? — продолжал вопрошать Пётр Иванович, не забывая, впрочем, о ликере. — Мне пришлось строить всё с нуля. Долгие годы работы с «Герлен» принесли свои плоды, и я вновь в строю и могу радовать женщин утонченными ароматами, достойными и самой королевы! Но раньше ведь всё было не так!

Штольман с удовольствием смотрел на Миронова. Он соскучился по этому человеку, его щедрой душе, умению радоваться жизни и привносить в повседневную рутину капельку театра.

— Она сама написала мне! — продолжал Пётр Иванович. — И предложила сотрудничество. Эфирные масла, которые есть в её поместье, уникальны. Я не мог не согласиться!

Яков задумчиво пригубил лимончелло. Это, следовательно, была инициатива синьоры Альбанезе возобновить знакомство с Мироновым. Любопытно.

— Так значит, дядюшка, ты теперь будешь вести серьёзную коммерцию с синьорой Альбанезе в области духов? — спросила Аня, вытирая закончившей обедать Сонечке рот салфеткой.

Ей вдруг показалось, что Пётр Иванович замялся на секунду, а после стал чересчур быстро говорить, подтверждая её слова. Анна знала его очень давно, поэтому понимала, что за его нарочитой суетливостью кроется что-то, что он желал скрыть. Выяснить пока, однако, ей ничего не удалось, потому что дети сказали, что им пора спать, а Анин дядя немедленно возжелал уложить их, почитать книгу и присмотреть за ними, давая Ане и Якову еще некоторое время только для двоих.

— Де! Де и гавк! — строго сказала Сонечка, разрешив взять себя на руки и не обращая внимания на сладкий запах, который так ей не нравился.

Это Пётр Иванович уже сумел разобрать.

— Конечно, будем говорить об индейцах и томагавках! — успокоил её мужчина.

Девочка довольно кивнула, и они отправились готовиться к послеобеденному сну.

В оранжерее

Провожая Петра Ивановича с детьми к лифту, Штольман размышлял о том, что услышал за столом. Анин дядя о чём-то сознательно умалчивал, и Яков пока не понимал, что именно происходит. Когда Миронов встретил Ирму, его отношение к женщинам изменилось. Не внешнее, а именно на глубинном уровне. Он остался дамским угодником и ценителем женской красоты, но уже не стремился очаровать каждую хорошенькую женщину, встреченную на пути. В своей жене Пётр Иванович нашел множество удивительных качеств и впервые за всю жизнь задумался о том, что мужчина может найти в одной женщине то, что пытался найти во многих других. Поэтому Штольман искренне надеялся, что Анин дядя не увлекся этой красивой итальянкой и не наделал глупостей. На романтическую историю это не очень смахивало, но исключать подобный вариант Яков пока не собирался.

Когда за Мироновым с Сонечкой на руках и юным джентльменом Алексом, который взял на себя труд отнести мамин зонтик в номер, закрылись двери лифта, Штольман заметил, что от колонны около входа отделился смуглый кудрявый мужчина в светлом костюме, который торчал там с самого утра. Яков обратил на него внимание, потому что он видел его второй день подряд. Незнакомец выбрал местом своей дислокации холл гостиницы, пил крепкий кофе и читал газету. Странно. Мужчина окинул лифт недовольным взглядом, заметил, что Штольман на него смотрит, поджал губы и, развернувшись, вышел на улицу.

Яков нахмурился. Ему не понравилась увиденная сцена, но он отвлекся почти сразу, потому что Аня улыбнулась вернувшемуся на первый этаж лифтёру, отчего тот засиял, как натертое горничной зеркало, и поспешил открыть решетку, чтобы такой прекрасной даме было удобно войти внутрь. Улыбка его несколько поугасла, когда он встретился взглядом с мужем вышеупомянутой синьоры, который был вовсе не так мил и любезен, как она. Штольман, удостоверившись, что служащий гостиницы смотрит исключительно на рычаг лифта, несколько успокоился, и его кольнула совесть: ну что он в самом деле как венецианский мавр! Не ревновать же ему Аню к каждому встречному-поперечному? Убедив себя, что отныне он будет сдержанней, Штольман обреченно и мгновенно вспыхнул снова, когда Анна искренне поблагодарила лифтёра, а тот вновь расплылся в широченной улыбке. Да, Яков Платонович, сказать легче, чем сделать, не так ли?

Оказавшись на самом верхнем этаже, Штольман и Анна направились к выходу на крышу, где располагалась великолепная оранжерея с экзотическими растениями. Гостиница гордилась этим местом, тщательно ухаживала за цветами, и даже зимой здесь был тропический рай. Дама на входе подсказала, как именно построить свой маршрут, чтобы посмотреть всё, и Аня с Яковом медленно пошли по извилистым дорожкам, усыпанным мелким щебнем. Под стеклянным куполом было на удивление прохладно, и бродить среди лиан и ярких больших цветов, источающих сладковатый аромат, было приятно.

Анна взяла мужа под руку и задумчиво спросила:

— Яша, что ты думаешь по поводу всей этой истории?

Штольман внимательно посмотрел на неё. Он видел, что она волнуется за дядю и не понимает причин его странного поведения. Аня тяжело переживала супружескую неверность, сказывалась история с её родителями. С Ирмой они были в дружеских отношениях, и теперь ей было горько оттого, что она даже на краткий миг могла предположить, что дядя мог увлечься синьорой Альбанезе. Анна не хотела думать дурно ни о ком, особенно о своих близких. Яков остановился и погладил жену по плечу.

— Аня, ты не тревожься раньше времени! — успокаивающе сказал Штольман. — Я не увидел со стороны Петра Ивановича романтического интереса.

Аня вскинула на него взгляд. Он по обыкновению ответил не на то, что она говорила, а то, о чём она думала. Удивительно. Она никогда к этому не привыкнет.

— Я не говорю, что никакой загадочной истории тут нет! — поправился, однако, Яков. — Пётр Иванович явно нервничает, хоть и пытается этого не показывать. Посмотрим, что будет дальше!

Аня улыбнулась и, воспользовавшись тем, что они одни, встала совсем близко и его поцеловала. Поцелуй вышел сладким, томным и совсем не подходящим для тенистых дорожек публичной оранжереи. Прерывать его, тем не менее, никто не спешил, и Штольман подумал, что их итальянский отпуск получился совершенно особенным и вернул им то, что потерялось в суете дней, заботах о доме и детях и волнении о здоровье. Солнечный свет и летний зной переродились в телесный и сердечный жар. Надо почаще устраивать себе такие передышки!

Поцелуй пришлось прервать, потому что Аня принялась ёрзать в его руках и примериваться к его пиджаку, что было совсем уж не комильфо. Штольман посмотрел на неё сверху вниз, пригладил растрепавшиеся волосы — когда он успел это сделать? Он был уверен, что всё в рамках приличий (если отбросить сам факт лобзаний в общественном месте), и сказал:

— Ты не волнуйся, Анечка, мы присмотрим за твоим дядей!

Аня улыбнулась, погладила его по плечам, с сожалением вздохнула, убрала руки и потянула его дальше — смотреть на орхидеи. Она знала, что он говорит правду, и с Петром Ивановичем и в самом деле всё будет хорошо.

Усы

Аня решила Петра Ивановича обо всём спросить напрямую, но тот не дал ей такой возможности. Когда Штольманы вернулись в номер, дети еще не проснулись, а Миронов немедленно заторопился, взглянув на часы, сказал, что у него важное дело, и распрощался с родными. Штольман и Аня переглянулись. Когда они обговаривали планы на оставшуюся часть дня, никаких важных дел не было. Яков подавил в себе укоренившуюся с годами полицейскую привычку быть в курсе подобных ситуаций: ему хотелось приставить к Петру Ивановичу филера и устроить слежку.

Штольман вздохнул. С родными делать так не следовало, но его интуиция говорила ему, что если они этого не предпримут, то будут после расхлёбывать такую густую кашу, что будут жалеть о том, что были чересчур щепетильны. Нет, так поступать не следовало! Вот ведь фараонская натура!

— Яша, что ты думаешь по этому поводу? — Аня открыла шкаф, достала оттуда что-то лиловое, шёлковое и летящее и стала придирчиво рассматривать переливающуюся ткань.

— По поводу Петра Ивановича или по поводу твоего наряда? — уточнил Штольман.

Аня недоуменно посмотрела на него, потом улыбнулась, приложила к себе домашнее платье и сказала, склонив голову:

— Яша, это новый крой от Поля Пуаре! Этот халат в восточном стиле казался мне симпатичным, хотя то, что он предлагает, обычно довольно цветасто. Увидев сегодня на синьоре Альбанезе платье от него же, я стала сомневаться, не подвёл ли меня мой вкус.

Яков осмотрел наряд и не нашел в нем ничего нарочитого или аляповатого. Он не кричал, как платье знакомой Миронова о том, что хозяйка его прекрасна и невероятна, и не затмевал красоты Ани.

— Нет, Анечка, твой вкус по обыкновению тебя не подвёл! — улыбнулся Штольман. — Красивая вещица! А там что, сова?

Аня погладила маленькую вышитую совушку, украшенную настоящими перьями, удивленно поглядывающую с плеча платья. Она и купила наряд из-за неё. Очень она ей понравилась.

— Да! — кивнула Анна. — Она присматривает за тем, что происходит. Видишь, какие у неё огромные жёлтые глаза.

Яков довольно улыбнулся и, подойдя ближе, обнял жену. Она не потеряла образности мышления, и он находил что-то невероятно умилительное в том, как она оживляет вещи вокруг неё. Когда она так делала, всё действительно казалось ярче.

Аня отложила платье в сторону и положила руки на плечи Штольмана. С самой оранжереи ей хотелось это сделать. Яков на отдыхе стал в три раза притягательней. Будто до этого было по-другому! Она встала на цыпочки и поцеловала мужа. Да, всё было именно так, как она запомнила. Волосы, вьющиеся жесткими колечками из-за морского воздуха. Горячее дыхание и лёгкий аромат фиалкового мыла. Обычное закончилось, и ему пришлось взбивать пену для бритья из её бруска. Аня сделала то, о чём мечтала еще под стеклянным куполом среди сладко пахнущих растений — запустила руки ему под пиджак и почувствовала перекатывающиеся полоски мышц, прикрытые тонким льном рубашки. Да, всё было именно так, как ей представлялось.

— Вы опять целуетесь? — звонко заявил о том, что они с сестрой уже проснулись, Алекс, стоя у двери во вторую комнату. — Сонечка, они опять целуются! — закричал мальчик, обернувшись назад.

— Ня! — воскликнула девочка.

Послышалась возня и шлёпанье голых пяточек по полу.

— И правда! — завопил Алекс. — И нас тоже!

Их дети никогда не стеснялись потребовать положенные им от родителей радости. Как так? Целоваться так всем! Что за несправедливость!

Штольман и Аня, смеясь, получили множество объятий от сына и дочери, а также историю о новых снах Алекса и увлекательный, но совершенно непонятный рассказ о томагавках и индейцах из уст Сони. Закончилось всё тем, что дети атаковали отца, и теперь Яков лежал на кровати, Алекс примостился у него под боком, а Сонечка сидела на его груди и пухлыми ладошками гладила его по щекам. Штольман ладошки ловил губами, а девочка хохотала. Алекс внимательно смотрел на эти нежности и вдруг сказал:

— Папа, а давай заведем тебе усы!

Штольман повернул голову и удивленно посмотрел на совершенно серьезного сына.

— Усы? — переспросил он, с ужасом представляя себя с растительностью на лице. Он не любил неопрятности, а усы всегда казались ему именно такими.

— Да! — кивнул мальчик. — Как у моих гусаров.

Яков мысленно приложил к себе гусарские усищи и внутренне содрогнулся. Не дай Бог!

— А что? — сказала Аня, сдерживая смех. Она-то прекрасно знала о том, как её муж относится к такого рода вещам. — Или бакенбарды!

— Ба! — радостно воскликнула Сонечка и снова положила ладошки на отцовские щёки.

Яков укоризненно посмотрел на своё семейство. Искрящаяся Аня, не остающийся спокойным ни на секунду Алекс, нежная Сонечка. Ради них можно пойти на всё! Даже отпустить усы! Нет, пожалуй, это он сделает только в самом крайнем случае!

— Пойдёмте-ка лучше выпьем лимонаду! — сказал Штольман и улыбнулся, когда дети встретили это предложение со всем присущим им энтузиазмом. Возможности отведать что-нибудь вкусное они никогда не упускали.

Разделились

— Что у нас по плану? — спросил Штольман, когда лимонад в пузатом запотевшем кувшине закончился, а дети откинулись на спинки стульев с блаженным выражением лица. Аня с улыбкой смотрела на их довольные мордашки.

— Мы хотели посмотреть на базилику Сан-Антонио, — ответила она. — Там моряки молятся перед отплытием в море. И внутри очень красиво. Только мы хотели сделать это вместе с дядей, а теперь непонятно, ждать его или нет!

— Думаю, Пётр Иванович сказал бы, если бы желал к нам присоединиться, — заметил Яков. — Он очень быстро ушел по делу.

Аня встревоженно посмотрела на мужа. Они вновь возвращались к тому разговору, который начали ранее. Штольман хотел уже успокоить Анну, как с удивлением увидел её дядю, входящего в ресторан. Оглядевшись, он увидел родных, помахал им и присоединился к ним за столиком. С криком «Де!» Сонечка немедленно забралась к нему на колени. Алекс не дал дедушке и слова сказать и минут пять кряду расписывал ему свои сны, и индейцев, и то, что родители опять целуются. Аня покраснела, но стоически выдержала дядин лукавый взгляд. Алекс выдохся, но под конец всё равно сказал, что они сейчас все вместе отправятся смотреть какой-то базилик, которому молятся моряки.

Отсмеявшись, Яков восполнил пробелы в образовании детей, и предложил Петру Ивановичу отправиться туда прямо сейчас, пока несчастным мореплавателям не пришлось приносить дары петрушке, например. Вдруг Миронов замялся, стал выглядеть отчасти виноватым и сказал:

— Дорогие мои, хм… Я собственно вот зачем пришёл. Аннет, мне нужно ангажировать Якова Платоновича для одного важного дела.

— Ангажировать? — непонимающе переспросила Аня.

— Да, я хотел бы забрать его до вечера!

Анна растерянно посмотрела на мужа. Она очень не любила надолго с ним расставаться. Он успокаивающе повел бровями.

— Что за дело, Пётр Иванович? — спросил он Аниного дядю.

— Видите ли, — вновь запнулся Миронов. — Синьора Альбанезе просит Якова присоединиться к нам во время встречи. Я рассказал ей о вашем роде занятий, и теперь ей требуется консультация.

Штольман смотрел на Петра Ивановича и видел, что и сейчас он чего-то не договаривает.

— Только Якова? — уточнила Анна, вдруг прищурившись. Что-то чисто женское и ревностное взметнулось внутри при подобной мысли.

— Да, — виновато пожал плечами её дядя. — Дети могут помешать.

Анна поджала губы и пересадила Сонечку на свои колени.

— Мои дети никому помешать не могут, — отрезала она и не позволила Алексу фигурно разложить кусочки лимона на скатерти.

— Я, признаться, не хотел бы оставлять Аню сейчас одну, — сказал Яков, обдумав всё, что сказал Пётр Иванович. — Мы можем поручить детей няне. Тут они выше всяких похвал.

— Гавк? — уточнила Соня.

— Да, — ответил Штольман. — И про томагавки продолжите разговаривать, конечно!

Интересно, существуют ли где-нибудь еще в мире годовалые девочки, которые увлечены индейским оружием? Яков крайне в этом сомневался.

— Яков Платонович, синьора Альбанезе очень просила о приватной встрече! — расстроенно сказал Миронов.

Он видел, что всё идет не так, как надо, и ему было жаль вносить разлад в семью, но выхода у него не было. Аня вздохнула. Ладно, это будет лучшим способом выяснить, во что влез её дядя. Если присутствие Штольмана так необходимо, то пусть едут без неё. Всё равно Яков ей всё потом расскажет.

— Поезжайте! — кивнула она. — Мы с детьми сами пройдёмся до базилики и обратно!

— Нет! — воспротивился Яков. — Ты только-только поправилась, а Сонечка тяжёлая. Не ходи одна!

— Возьму коляску! — махнула рукой Анна. — Здесь у них можно взять напрокат, очень удобно. Базилика в двух шагах. Мы вернемся через два часа.

Она встала, поцеловала улыбающегося дядю, недовольного Штольмана и пошла к выходу вместе с детьми. Через полчаса, когда её муж и Пётр Иванович уехали на встречу с синьорой Альбанезе, Аня с подпрыгивающим Алексом и чинно сидящей в коляске Сонечкой вышли из отеля и направились вниз по улице, не заметив, что за ними последовал настороживший вчера Штольмана мужчина в светлом костюме. Сегодня он был в тёмном, но сути это не меняло.

В базилике

Базилика детям понравилась. Алекс проникся тяжёлыми сводами, высокими колоннами и тишиной церкви и, притихнув, смотрел по сторонам, сидя на скамеечке. Сонечка задумчиво рассматривала статую Девы Марии, а Аня лихорадочно соображала, что ей предпринять, стараясь не показывать сыну и дочери, что ей страшно. Она заметила, что от самой гостиницы за ними шёл человек в тёмно-сером костюме и низко надвинутой на глаза соломенной шляпе. Он не особенно таился, видимо, не считая объекта слежки достойным противником, поэтому Анна быстро вычислила, что он останавливался, когда останавливались они, и шёл следом, когда они продолжали путь.

За годы жизни со Штольманом Аня приобрела качества, необходимые для сыскного дела. Она стала наблюдательнее, подмечала детали, научилась не бросаться с головой в полымя и анализировать ситуацию перед тем, как действовать. Конечно, всё это с поправкой на горячую женскую натуру и порывистый нрав. Слежку, однако, Анна распознать смогла и теперь, смотря на витраж со святым Антонио, думала, что ей предпринять. Мужчина, который шёл за ними от отеля, тоже вошел в церковь и теперь сидел на последнем ряду, сняв шляпу. Ане казалось, что его взгляд не отрывается от её затылка.

Что ему надо? Аня не могла сосредоточиться. Она не подходила для личного интереса. Двое детей не вписывались в эту версию. За три дня в Сорренто они со Штольманом не успели ни с кем познакомиться, а значит, вариант с тем, что они могли затронуть чьи-то интересы или нарушить какое-то негласное правило, тоже не подходил. Ах, как жаль, что Якова сейчас нет рядом! Он бы мигом разложил всё по полочкам и не дал бы пугать её и детей. За себя Анна сейчас не переживала. Её волновали дети, которые были слишком малы, чтобы действовать самостоятельно. Выпутываться из этой истории с детьми будет совсем не легким делом. Всё-таки плохо, что Яков уехал с дядей!

Вдруг Аню осенило. Ну конечно! Они со Штольманом тут слишком мало времени, чтобы быть объектом такого пристального внимания, а вот Пётр Иванович, который в Неаполе и Сорренто уже больше трёх недель, вполне себе мог влипнуть в какую-нибудь историю, последствия которой вылились во всё это. Анна немедленно встревожилась уже за дядю и за мужа. Они, конечно, взрослые мужчины, но кто знает, что поджидает их за углом. Если за ней приставили следить такого здоровяка, то для них могли придумать что-то посерьезней. Нет, нужно что-то думать! Нельзя терять ни минуты!

— Мама! Тут стало холодно, тебе не кажется? — поднял кудрявую голову Алекс, который вел себя необыкновенно смирно сегодня. Он почувствовал, что мама волнуется, и теперь не мог понять, в чём дело. Аня погладила сына по спинке и вдруг и в самом деле почувствовала порыв ледяного ветра. На скамеечке перед ней материализовался представительный мужчина лет сорока пяти. Он поклонился Ане и любовно оглядел детей.

— Чем я могу вам помочь? — шепотом спросила Анна у духа, стараясь не привлекать к себе внимания.

— Армандо Альбанезе, — представился призрак, и Аня подняла бровь. Так вот как выглядел покойный муж новой дядюшкиной знакомой! — Я, собственно, пришел просить вас помочь моей жене! Она…запуталась!

Анна нахмурилась.

— Что вы имеете в виду?

Возможно, именно об этом Аньелла и хотела проконсультироваться с Яковом.

— Она моложе меня! — пояснило привидение. — В ней всегда была авантюрная жилка, и ей не хватало масштаба, чтобы развернуться в нашем поместье. Ей казалось слишком простым и банальным выращивание трав и перегонка эфирных масел. Её манили какие-то глобальные проекты, мировая слава и внимание со стороны мужчин. Такая молодая и красивая женщина, как вы, может её понять, несомненно. Я старше, да и темперамент у меня другой. Я более флегматичен.

Аня не понимала. Штольман был старше её, но внимание со стороны других мужчин ей и даром не было нужно. Поэтому пока она не совсем понимала, что имеет в виду синьор Альбанезе. Слова его вызвали какое-то смутное внутреннее беспокойство, но с ним она разберется позднее.

— Так что конкретно вы от меня хотите? — спросила Анна духа.

— Став вдовой, Аньелла почувствовала себя полностью свободной и, боюсь, предприняла несколько очень рискованных шагов, которые теперь выйдут ей боком. Она сменила вид деятельности кардинально! Теперь ей может грозить опасность! Здесь, сбоку от витража, есть второй выход. Он ведет в парк. Пройдёте по нему, и можно легко выйти на главную улицу. Вы ей помогите, а этого я отвлеку! — Альбанезе кивнул в сторону мужчины в сером костюме.

Аня думала секунды две. Пока всё было неясно и туманно, но они со Штольманом со всем разберутся, а пока нужно оказаться с детьми подальше от этого места. Она наклонилась к Алексу и сказала:

— Сынок, мы сейчас с тобой поиграем в догонялки. Я скажу тебе, когда нужно бежать, и мы побежим быстро-быстро вон к тому витражу! Хорошо?

— Хорошо! — кивнул мальчик, привычный к тому, что мама может говорить будто ни с кем. Про призраков он знал и никакого дискомфорта по этому поводу не испытывал. Он знал, что у него необыкновенная мама, вот и подтверждение. — А Сонечка?

— Соню я повезу! — успокоила Аня Алекса и дала знать призраку, что они готовы.

Через минуту пожилая дама, которая сидела перед мужчиной в костюме, обнаружила, что из её ридикюля пропал кошелек, а еще через пять минут он неожиданно нашелся лежащим около её соседа сзади. Поднялся переполох, прибежал священник, люди обступили подозрительного типа, и началось выяснение отношений. Аня с детьми под шумок покинули базилику через дальний вход и вскоре оказались на центральной улице.

Возвращение

Возвращался в отель Штольман в том состоянии, в котором он не пребывал уже очень давно. Он был взвинчен, зол на самого себя и на Петра Ивановича, который сидел напротив него в летнем фиакре и странно на него косился. Видно, читал что-то такое на его лице, что заставляло его помалкивать и виновато вздыхать. Миронов не подозревал, во что выльется их сегодняшняя встреча, да и не знал он, что там произошло между Штольманом и синьорой Альбанезе, но это что-то явно вывело Якова из себя и заставило самого Петра Ивановича заканчивать разговор с нервно сжимающей веер и пылающей ярким румянцем женщиной, потому что Штольман вышел вон и ожидал Аниного дядю в фиакре всё оставшееся время. Такого Пётр Иванович предположить не мог.

Начиналось всё вполне мирно. Аньелла Альбанезе встретила их в своём представительстве в Сорренто, которое пару лет назад перенесла сюда из Неаполя. Здесь было удобнее вести дела, как с улыбкой объяснила она, заставив Штольмана задуматься. Сорренто был красивым городом, но по расположению, сосредоточению торговых маршрутов и количеству жителей Неаполю явно проигрывал. Что же послужило реальной причиной переезда? Или и в самом деле это просто предпочтение самой синьоры?

Аньелла продолжала рассказывать о своём предприятии, поглядывая на Штольмана, который смотрел по сторонам и не обращал внимание ни на её новое платье, ни на духи, которые обычно заставляли мужчин искать источник необычного восточного аромата. Если бы она знала, что сандал прочно ассоциировался у Якова с Нежинской и с определенных пор он на дух его не переносит, то никогда бы не выбрала такое дополнение к своему образу сегодня. Штольман заставлял себя не кривиться каждый раз, когда тяжёлые резко-сладкие ноты достигали его носа. Платье синьоры Альбанезе тоже его не впечатлило. Он равнодушно подумал о том, что у Пуаре бывают довольно удачные модели, и стал дальше слушать о сосудах для перегонки масел.

Нужно сказать, что процесс получения так необходимых ему веществ и Миронова интересовал гораздо больше, чем персона владелицы предприятия, но его невнимание так владелицу предприятия не задевало, ведь Пётр Иванович с самого начала уже выказал нормальную мужскую реакцию — восхищение женской красотой. Единственный раз в жизни Аньелла сталкивалась с подобным отношением. На её пути встречались верные мужья, которые предпочли остаться верными своим благоверным, но всегда было видно, что её достоинства были высоко оценены. С тем равнодушием, с которым вел себя Штольман — истинным, не напускным, уж она умела отличить — она столкнулась, когда ей было лет двадцать.

Соседский сын, в которого она была тайно влюблена, не повел и бровью, когда она горячо призналась ему в симпатии, и сказал, что она его не интересует. Она красива, умна и несомненно найдёт себе другой объект для привязанности, он же не может ответить ей взаимностью. Аньелла после убеждалась в его словах неоднократно, но этот отказ, холодный и равнодушный, на всю жизнь отпечатался в её памяти. И вот сейчас вновь та же история. Ни капли привязанности и мужского интереса. Любезность, хорошее воспитание, не более. Это задевало её за живое и толкало на необдуманные решения.

Про прошествии получаса Штольману надоело слушать про тонкости настаивания растений на спирту, и он решил брать быка за рога. Он мог бы сейчас объяснять Алексу различия православных и католических храмов. Или щекотать животик хохотушке Сонечке. Или целовать Аню, пока дети обсуждают какие-нибудь важные вещи. А он торчит в пригороде Сорренто и занимается парфюмерным делом, что его совершенно не радовало.

— Синьора Альбанезе, Петр Иванович сказал, что вам была необходима моя консультация. Если вы не против, я бы хотел обсудить то, что вас волнует прямо сейчас.

Аньелла довольно улыбнулась и предложила устроиться у неё в кабинете. Заботу о господине Миронове она поручит своей помощнице, которая проведет его по оставшимся залам и ознакомит с ассортиментом. Пётр Иванович, ведомой молодой красивой итальянкой в строгом костюме, отправился дальше, а Яков и синьора Альбанезе перебрались в дальнюю часть помещения. И вот тут Штольман минут через пять понял, зачем он понадобился новой знакомой Аниного дяди. Понял и оторопел. Он отвык от такого. Отвык от вечной игры полов, от неприкрытого женского внимания, от флирта прямо в лоб. Всё это было давно связано только с Аней и стало неотъемлемой частью его жизни.

А тут этакий пассаж! Никаких реально существующих проблем синьора Альбанезе так и не назвала, лишь ссылалась на неведомых конкурентов, которые мучают её, слабую женщину, которую некому защитить. Послушав ещё минут пять, Штольман задал несколько вопросов и посоветовал нанять постоянного охранника, который сможет избавить Аньеллу от всех её страхов. Это женщину не удовлетворило, и она стала говорить о том, что надёжных людей тут днём с огнем не сыщешь, что только ему она доверяет, ведь Пётр Иванович так его расписывал.

Яков, мысленно укоротив длинный язык Аниного дяди, уже хотел взять на себя обязательства по поиску подходящего человека, который сможет защитить синьору Альбанезе, когда она подалась вперед и стала горячо убеждать его в том, как нелегко женщине среди мужчин, которые не ценят её ума, а только лишь красоту. Столько унижений с их стороны! Она так устала! Говоря это, Аньелла положила руку ему на грудь, и терпение Штольмана лопнуло. Женскими играми он наелся на много лет вперед. Яков нашел нужный тон и нужные слова, чтобы дать понять синьоре Альбанезе, что он готов быть детективом и оказывать услуги, связанные с его профессией, но личным защитником или кем либо другим он быть не намерен, после чего попрощался и вышел на улицу, пребывая в душевном раздрае. Минут пятнадцать спустя к нему присоединился Пётр Иванович.

Штольман, спустившись со ступеньки фиакра, всё еще был зол. Три часа потеряны зря. И Аня с детьми была без него. Ей могла понадобиться помощь, а он был далеко. Выяснить это ему не удалось: в отеле Ани не было. Администратор сказал, что синьора с детьми вышла на улицу часа три назад и до сих пор не возвращалась. Штольман встревожился, и они с Петром Ивановичем прошли по улице до базилики и осмотрели близлежащие парки и дома. Ани и детей нигде не было.

Снова вместе

Штольман знал о том, что одно неверное решение может выжечь под корень жизнь человека. Знал, потому что сам был тем глупцом, который принимал подобные решения. И предыдущие разы, видимо, ничему его не научили. Ведь его чутье говорило ему не оставлять Аню одну! И не только забота о её здоровье была этому причиной. Внутри ведь было это саднящее и раздражающее чувство, которое говорило ему о том, что что-то не так. Надо было ему довериться! Яков усмирял беспокойство и страх, которые замешали пузырящийся коктейль у него внутри.

Они с Петром Ивановичем шли в отель, чтобы организовать поиски Анны и детей. Миронов сник и взволнованно сжимал и разжимал пальцы на модной трости с резной рукояткой из слоновой кости. Было видно, что он боится и боится всерьез. Вдруг Штольман разозлился. У него с Аниным дядей были отличные отношения, он нравился Штольману по многим причинам, но некую безалаберность и легкомыслие он сегодня простить ему не мог. Ценой встала безопасность его жены и детей, какое уж тут благодушие?

— Пётр Иванович! — процедил Яков, стараясь не слишком перегнуть палку. — Когда мы дождемся полицию, мы поднимемся в номер, и вы мне все расскажете!

Штольман в душе лелеял мысль, что в отеле он обнаружит свою семью в целости и сохранности. Он понимал, что это маловероятно, но не мог перестать питать иллюзии.

— Расскажу? — растерянно переспросил Миронов, который сейчас нёс внутри такой дикий коктейль из вины, страха и угрызений совести, что не обращал внимание на то, что происходит вокруг него.

— Да! — сердито сказал Штольман. — Обо всех ваших новых делах, которые требуют вашего внимания и заставляют малоприятных типов следить за вами в холле нашего отеля!

Миронов замер, испуг промелькнул в его глазах, и Яков понял, что слежка была для него новостью, но о причинах, которые могли её породить, ему известно. Ничего дальше он спросить не успел, потому что слева раздалось громкое и радостное: «Папа!». Штольман в один миг почувствовал такое облегчение, что опуститься в изнеможении на мостовую ему помешало только желание увидеть всё своими глазами.

Яков повернулся и, стараясь дышать размеренно, увидел всё своё семейство в полном составе, спешащее к ним с радостным выражением лица. Штольман бегло осмотрел детей и увидел, что они бодры и веселы. Аня была несколько взъерошена, и подол ее платья говорил скорее о том, что она не смогла сдержать свои порывы и продиралась сквозь кусты и канавы, а не чинно гуляла с детьми по улице. Они вернулись, а дальше они разберутся! Они вернулись, и можно жить дальше! Алекс добежал до отца первым, повис на нём и обнял изо всех сил, тараторя без умолку о том, что у них сегодня день полный приключений. У них был догонялки в церкви, шпионские игры в парке, разведка в редакции и авария с коляской.

Штольман обнимал сына, поглаживая по тонкой спинке, и внимательно его слушал. Значит, его опасения и в самом деле не были беспочвенными, и его семья нуждалась в его помощи. Аня наконец дошла до него и, придерживая шляпку, почти упала в объятия мужа. Яков тут же обнаружил, что она возбуждена, встревожена и никак не может прийти в себя. Она подрагивала в его руках, спрятав лицо у него на груди. Видимо, сегодняшний день дался ей нелегко, и её воодушевленный вид был вынужденной мерой. Аня часто так делала, искусственно вызывая в себе браваду, чтобы было легче пройти через какое-то испытание.

Яков прижал Аню покрепче, и она затихла, немного успокоившись. Теперь всё будет хорошо. Штольман рядом, и теперь всё будет хорошо. Сонечка, которая знала, что когда родители обнимаются, это надолго, протянула ручки к «де» и требовательно велела приласкать и её.

— Папа! — разочарованно воскликнул Алекс. — Ты что, ничего не скажешь про наши приключения?

Яков видел, что его сына распирает от того, что с ними произошло сегодня, и улыбнулся в первый раз за вечер.

— Главное, что всё закончилось хорошо, разве нет? — сказал он.

— Не закончилось! — покачал головой мальчик. — Мы съели все мои сушки и большой крендель, который купила нам мама! Мы страшно хотим есть! Я бы съел целого слона!

— Да! — воодушевленно воскликнула Сонечка и перебралась на руки отца, потому что он выпустил Анну из объятий.

Штольман расхохотался. Камень упал с его души. Если его семейство хочет есть, значит, и в самом деле, всё хорошо.

— Ну, слона я вам не обещаю, но мы что-нибудь придумаем! А потом вы все нам расскажете! — сказал он и уже развернулся, чтобы вести всех в ресторан, как Сонечка, не веря сама себе, сморщила носик.

От отца пахло так же отвратительно, как и от дедушки в прошлый раз. Запах был другой, но не менее противный.

— Фу! — завопила девочка и принялась выворачиваться из рук Якова, не желая иметь ничего общего с этим тяжёлым запахом. Аня, которая наконец пришла в себя и стала воспринимать чётко, что происходит вокруг неё, вдруг прищурилась, втянула воздух и тоже уловила сандаловый аромат, идущий от пиджака мужа. Ревность, которая не поднимала голову с истории со Стрекозой, затопила её удушливой, горячей и бьющей в голову волной.

— Да! — произнесла Анна, не отрывая взгляда от мужа. — И вы нам все расскажете! Пойдёмте уже кормить детей!

Она гордо продефилировала мимо Штольмана и Петра Ивановича и вошла в отель, не дождавшись остальных.

Без следа

Дети, наевшиеся до отвала и выплеснувшие все эмоции разом, осоловело взирали на мир и стало понятно, что их срочно нужно укладывать спать. Дневные приключения всё еще бурлили внутри и требовали дополнительного отдыха. Анна вместе с напряжённым Штольманом, который не знал, как реагировать на морщащую нос и искоса поглядывающую на него жену, и сникшим Петром Ивановичем, который всё же испытывал облегчение от того, что его племянница с детьми нашлась целой и невредимой, поднялись наверх.

Пока Аня помогала детям с вечерними процедурами, Штольман раздраженно содрал с себя галстук, швырнул пиджак на кресло, подумал пару секунд и, со звоном бросив запонки в шкатулку на туалетном столике, закатал рукава. Дела пошли из рук вон плохо, да еще эти удушающие духи! Сандал лез в ноздри, и он недовольно поморщился. Синьора Альбанезе удружила ему, ничего не скажешь! Теперь он будто участник дешевого водевиля должен объяснять жене, почему от него пахнет духами. И какого дьявола Пётр Иванович потащил его к ней? Яков с досадой посмотрел на Миронова и увидел, что тот потерянно рассматривает свои ладони и выглядит виноватым.

Штольман вздохнул. Долго сердиться на этого человека не получалось. Да и сделанного не воротишь. Яков открыл бар и достал оттуда бренди, с неудовольствием отметив отсутствие коньяка. Пётр Иванович заметно оживился, когда ему предложили рюмку. Хоть какой-то приятный момент за сегодняшний день! Вернулась Аня, обозрела диспозицию, повела бровью и села в кресло рядом с Яковом. Штольман отметил этот факт и решил, что он говорит в его пользу. Будь Анна бесповоротна сердита, так близко к нему она бы не села. Он, однако, суровость своей жены недооценил.

— А теперь, дядюшка, — сказала Аня так, будто резала металл, — ты расскажешь нам, во что именно ты ввязался в этот раз. И из-за чего я с детьми вынуждена удирать от подозрительных типов, а Яков единолично ездит общаться с твоими партнершами по парфюмерному делу.

Тут Миронов понял, что отвертеться в этот раз у него не получится, а Штольман осознал, что до прощения ему предстоит долгий и тернистый путь.

— Это…очень деликатное дело, — начал Пётр Иванович. — Я бы не хотел, чтобы подробности его дошли до Ирмы!

Аня поджала губы. Дело тут явно не в женщине, но она не любила всех этих недомолвок.

— Это исключительно деловой вопрос, — поспешил продолжить Миронов, потому что видел, что его племянница не смягчилась. — Видишь ли, мой хороший знакомый в Берне недавно вернулся из Африки и привёз партию замечательных опалов, которые достались мне за сущий бесценок…

— Опалы! — Штольман отставил рюмку и наклонился вперед. — Постойте минутку! При чём здесь опалы?

Он в самом деле ничего не понимал.

— Ну я же говорю, — нетерпеливо взмахнул рукой Пётр Иванович, — у меня было десять невероятных, ценнейших и чистейших радужных опалов, доставшихся мне за копейки. И как-то в разговоре за обедом с синьорой Альбанезе я упомянул об этом факте.

Аня снова поджала губы, хотя сильнее уже было некуда. Знала она, зачем дядя об этом упомянул. Хотел посильнее распушить хвост и произвести впечатление на даму.

— И что же? — подстегнул Яков замолчавшего Миронова.

— Ну…и оказалось, что у синьоры Альбанезе тоже есть хороший друг, который увлекается камнями, и настоящие опалы, да еще и радужные, купит у меня за огромные деньги. Их ведь в самом деле очень нелегко достать! — отошел от темы Пётр Иванович. — Это большая редкость! Это Генрих был мне должен, вот и привез мне их!

— Что случилось дальше? — обрубила на корню красноречие дядюшки Анна.

Миронов сник на полуслове и продолжил:

— Фаустино Грациано, это друг синьоры Альбанезе, встретился со мной, мы еще раз проверили и оценили опалы и сошлись на цене, в три раза превышающей заплаченную мной!

Пётр Иванович весь лучился от радости, гордясь удачной сделкой.

— Вы передали опалы этому Грациано? — прищурился Штольман.

— Вот тут-то начинается самое ужасное, — Миронов нахохлился в кресле и с силой сжал пальцы. — Я должен был передать камни за день до вашего приезда! Я не хотел вас тревожить лишними подробностями!

— Дядя! — возмущенно воскликнула Аня, понимая, что всё же и в этой истории что-то было нечисто.

— Пётр Иванович! — одновременно с ней выкрикнул Штольман, который негодовал оттого, что им все равно придется влезть в это дело с головой. Уж лучше бы они все знали с самого начала, а не к шапочному разбору приехали.

— Знаю, знаю! Всё знаю! Виноват! — замахал руками Миронов, признавая справедливость всех упреков. — Но я ведь не думал, что всё так выйдет! Я должен был передать опалы за день до вашего приезда, но в сейфе, где они хранились, их не оказалось! Они исчезли! Без следа!

Очищение

— Вот, собственно, и вся история! — развел руками Пётр Иванович и с надеждой стал смотреть в первую очередь на Штольмана, ожидая его вердикта.

Яков задумчиво молчал. Аня не сбивала его и тоже ничего не говорила. Наконец Штольман спросил:

— Пётр Иванович, я пока не совсем понимаю, в чём именно проблема. Камни пропали, это ясно, это одна история, но что вам мешает отменить сделку? Объясните ситуацию или возьмите отсрочку!

Миронов вдруг отвел взгляд и, запинаясь, ответил:

— Есть некоторая загвоздка. Загвоздка, да! Синьора Альбанезе - очень близкий друг синьора Грациано. Она согласилась сотрудничать со мной на очень выгодных условиях, потому что он одобрил это предприятие и назвал меня кристально честным человеком. Теперь моя сделка сорвется и я не получу сырьё для моего нового аромата, ведь моя честность будет поставлена под сомнение.

— Дядя, ну так следует всё объяснить этому синьору Грациано! — всплеснула руками Анна, не понимая, в чём, собственно, дело.

Миронов снова отвел взгляд, а Штольмана вдруг озарило.

— Пётр Иванович, только не говорите мне, что вы взяли у него аванс и уже не можете его вернуть! — воскликнул он, почти уверенный в том, что услышит в ответ.

— Боюсь, что это именно так! Но вложил я его исключительно в деловую сферу! Да!

— Дядя! — снова воскликнула Аня, не веря своим ушам, а Яков только покачал головой.

— Я уже заказал в банке нужную сумму и теперь жду перевод! — успокаивающе помахал руками Миронов. — Через неделю он будет тут, и я смогу всё решить!

Последовала серия эмоциональных восклицаний со стороны Анны и десятки вопросов со стороны Штольмана. Яков, конечно, обещал во всем разобраться и помочь Петру Ивановичу в этом запутанном деле. Миронов перестал нервничать, засиял и прикончил две рюмки бренди разом. Нет, нужно было сразу всё рассказать! Всё-таки многое в этой истории непонятно! А у Якова огромный опыт в таких делах. Настала очередь Анны рассказывать о своих приключениях, но она неожиданно воспротивилась. Нет уж! Сначала, дорогие мужчины, будьте любезны поведать о ваших подвигах. Штольман, говоря о том, как он провел время после обеда, поневоле вспомнил охранку и подумал о том, что не все следователи сего чудного заведения, проводящие с ним допросы, обладали таким цепким взглядом, как его жена.

Аня, выслушав Якова и Петра Ивановича, услышанным удовлетворилась — Штольману она верила как себе, если не больше — распрощалась с дядей, потому что час уже был поздний и всем нужно было отдохнуть, и закрыла за ним дверь.

— Теперь ты расскажешь о том, что с вами случилось? — спросил Яков, засунув руки в карманы. Всё разрешилось довольно неплохо, Аня смягчилась, но что-то в ней поменялось. Поменялось в один миг, неуловимо для чужого глаза, но для него это было очевидно. И сейчас он не понимал, что эта новая Аня ему готовит.

— Нет! — покачала она головой, прислонившись спиной к стене.

— Нет? — переспросил удивленный Штольман.

— Нет! — снова отвергла Анна подобное предположение. — До тех пор, пока ты пахнешь Нежинской, я ничего не буду рассказывать!

Яков чуть было не уставился на неё, открыв рот. Значит, она тоже провела аналогию между этими двумя ароматами! Вот так дела! Неужели помнит этот запах через столько лет? Он не поражался бы так сильно, если бы знал, что сандал навечно стал ассоциироваться у Ани с Ниной после того, как они провели ночь в гостеприимном польском плену, а после брели по лесу, обнимая друг друга.

— Поэтому — раздевайся! — провозгласила Анна и сделала шаг вперед. Штольман совершенно потерялся. Это здесь причём? Не то чтобы он был таким дураком, чтобы отказываться, но что за смена настроения?

— Я сделаю тебе ванну! — лукаво сказала Аня, с удовлетворением отметив, что Штольман воспринял её слова совершенно в другом ключе. — А уж после будем разговаривать.

Сказав это, она исчезла в ванной комнате, оставив Штольмана стоять посреди номера и думать, сожалеет ли он о том, что она говорила исключительно о водных процедурах или нет.

Омовение

Штольман всё ещё растерянно расстёгивал рубашку, когда Аня вернулась в комнату. Улыбнувшись, она подошла ближе, встала почти вплотную к мужу и помогла от этой детали мужского гардероба избавиться. Когда она вытащила из-под пояса брюк хлопковые полы, Яков понял, что кислорода в комнате катастрофически не хватает. Аня не делала ничего нарочитого. Она просто стояла рядом и совершенно невозмутимо его раздевала. И это отчего-то делало это простое действие умопомрачительно будоражащим. Анна подняла голову, всё поняла, и в её глазах зажглось такое удовлетворение, что Штольман поднял было руки, чтобы наплевать на всё и обнять её, но она отступила и подтолкнула мужа по направлению к ванной.

Вода в медной ванне была очень горячей. Яков разделся до конца и залез в мыльный и пенный почти что кипяток. Аня знала, что он предпочитал именно такую температуру в любое время года. Откинув голову на бортик, Штольман принялся думать о том, что сегодня произошло. Мысли не хотели переключаться на опалы, кражу и безрассудство Петра Ивановича. Перед глазами стояла Аня, взирающая на него снизу вверх. В её глазах бесенята вывесили транспарант «Действуй, сестра!». Штольман отчётливо прочитал его, и теперь навязчивый запах сандала сменился тонким и дразнящим белым чаем, который предпочитала его жена.

Он поднёс к лицу своё запястье, по которому Аня провела, снимая его рубашку, и вдохнул аромат её духов. Сердце забилось чаще. Всё, что было связано с его женой, было на первый взгляд легким, незаметным, эфемерным и едва уловимым, на деле оказываясь настолько весомым, что жизни без этого он не представлял. Вот и сейчас белый чай и гибискус, оставшись на его коже, были почти неразличимы, но действовали на него совершенно однозначно — ему хотелось, чтобы этот запах стал ярче, осязаемей. Ему нужно было сравнить, приобретают ли эти духи другой оттенок, когда их носит Аня. Сравнить вкус и ощущения.

Дверь в ванную распахнулась. Вошла Аня в своём фиолетовом платье с совой. Волосы её были собраны в пучок на макушке, на лице — решительное выражение. Она осмотрела Штольмана в мыльной воде, его взмокшие виски и раскрасневшуюся кожу и вздёрнула голову. Первоначальный план почти канул в небытие. Тянуло скинуть фиолетовый шёлк и ухнуть в кипяток, который обычно предпочитал Яков, выплеснув молочные пенные волны на плитки пола. Анна мужественно подавила все свои порывы, виды, которые скрывались под толщей воды, затолкала — не без сожалений и сопротивления — в самый дальний край сознания и невозмутимо — внешне, разумеется, внутри всё трепетало, таяло и отчасти пыталось напевать — достала из-за спины корзиночку с мочалкой и какой-то бутылочкой.

Штольман, который Анины колебания оценил и равнодушным к ним не остался, тем не менее подозрительно поинтересовался:

— Это что?

Аня улыбнулась так, что Яков заподозрил в своей жене всё коварство женщин всего мира.

— Это, дорогой мой и любезный муж, должно было быть для тебя сюрпризом! — произнесла она и, подвинув к себе банкетку, села рядом с ванной. Глаза её оказались на одном уровне с его, а вид на вырез фиолетового домашнего платья был просто как на ладони. — Но теперь придётся использовать его раньше времени. Я купила его в купальнях на острове. Это их новое парфюмированное мыло для мужчин.

Она откупорила стеклянную крышечку, и по комнате поплыл резковатый, но очень приятный аромат.

— Сначала я думала, что я буду тебя намыливать моей сахарной фиалкой! — деловито сказала Аня, с удовольствием принюхиваясь. Штольман чуть было не отвлекся на мысли о жене, намыливающей его — чёрт с ним, он согласен даже на фиалку — но Анна лукаво улыбнулась и продолжила: — Но я решила, что даже ради того, чтобы ты перестал пахнуть, как синьора Альбанезе и получил частичку моего аромата, это слишком. Так что! — она щедро налила мыло на мочалку и улыбнулась. — Тебя ожидают тмин и нотки полыни.

Она взяла его руку и принялась намыливать её. Медленно, не пропуская ни сантиметра, начиная с кожи между пальцами, стирая чужие прикосновения и чужой запах. Дойдя до плеча, Аня стала жалеть, что она решила твердо следовать своему плану. Всё же с коварством Штольман не промахнулся! Не удержавшись, она погладила выступающие ключицы и чуть не скользнула ладонью ниже, но вернулась к первоначальной идее. Аня вздохнула, прижала рукой мужа, который от удовольствия прикрыл глаза, мочалку к его груди и, резко встав, отошла к двери. Штольман, лишившись её прикосновений, непонимающе открыл глаза и посмотрел на Анну. Ей-богу, при взгляде на него она чуть было не вернулась обратно.

— А дальше? — недоуменно спросил Яков.

— А дальше, Яша, — сожалея о собственном упрямстве, сказала Аня, — заканчивай мыться и приходи в спальню! Я расскажу тебе, что мне удалось узнать!

Еще раз оглядев мужа и тяжело вздохнув, она усилием воли заставила себя отвести глаза и выйти из ванной комнаты.

Он и она

Штольман не думал, что когда-либо в своей жизни он мылся так быстро. Даже в те моменты, когда в школе топили плохо и процесс мытья превращался скорее в закаливание, он не был так проворен. Аня сегодня снова стала новой. Она обновлялась постоянно, и Яков был несказанно счастлив, что был этому свидетелем. Он пропустил так много за пять лет, что был в ужасе, обнаружив на месте решительной и всегда верящей в лучшее молодой цветущей девушки закованную в ледяную броню прекрасную, но потухшую женщину. Штольман не желал больше пропустить ни одной минутки!

Аня — мраморная статуя превратилась в теряющую робость страстную женщину. Эта новая женщина обрела уверенность, распробовала на вкус, каково это жить под одной крышей с любимым мужчиной, и стала женщиной-пламенем, потом превратилась в жену, мать, а теперь с ней произошла новая удивительная метаморфоза, которую Яков с нетерпением жаждал познать. И если уж быть совсем откровенным, новая Аня так настроила его мысли и тело на совершенно определенный лад, что узнать, изменилось ли в ней ещё что-то, ему нужно было прямо сейчас и немедленно.

Нетерпеливый Штольман-любовник быстро вытер волосы и швырнул полотенце на вешалку около зеркала, но промахнулся, и Штольман-педант, поморщившись, поднял его и повесил ровно. Одеваться смысла не было, но новая Аня могла и в самом деле сначала разговоры разговаривать, поэтому халат Яков-педант надел и, глубоко вздохнув, вышел из ванной комнаты, где прямо около порога обнаружил сверкающую глазами жену, за ярко-лазоревой радужкой которой бесенята взбаламутились настолько, что лезли друг другу на голову и выкрикивали уж совсем дикие идеи по поводу того, что она должна была сделать с Яковом, но шанс свой упустила. Эти упущенные возможности теперь терзали её неимоверно.

Штольман от этого коктейля слегка оторопел и заподозрил, что и бесенята заразны, потому что кровь, и так не застоявшаяся в жилах, загудела, ударила в виски и волной понеслась по телу. Аня, которая глаз от него не отрывала, почти с болезненным наслаждением увидела, как в одну секунду его зрачки съели радужку, оставив вокруг себя прозрачный зеленоватый кант. Это стало последней каплей: бесенята от накала страстей попадали в обморок и больше признаков жизни не подавали, оставив Анну один на один со своими желаниями. Она сейчас осознала, что она гораздо, гораздо порочнее их, потому что то, что предлагали ей бесенята, не шло ни в какое сравнение с тем, что сейчас крутилось в её голове. Вот она значит, что за человек! «Ну и ладно! — решила Аня. — Нужно этим воспользоваться!»

— Ты больше не пахнешь сандалом? — чуть задыхаясь, спросила она у Якова. Тот помотал головой: говорить сил не было, хватало только на то, чтобы оставить в живых облепившее Аню, влажное от пара фиолетовое одеяние.

— Хорошо! — с облегчением решила Анна. — Мне плевать сейчас, но я хочу твой запах, а не то, что предпочитает итальянская синьора сомнительных нравственных достоинств.

Она почти напрыгнула на него, улыбнулась хищно и с предвкушением, и Штольман-педант, проводивший взглядом улетевший к входной двери халат, обреченно махнул рукой: сегодня не он правил бал! Тем более, что Штольман-любовник тоже, судя по всему, терял свои позиции под напором Штольмана-неандертальца, который всё же избавил Аню от лилового шёлка и теперь увлеченно выяснял, что изменилось в его жене за этот день.

Падая на кровать, последнее, о чём успела подумать Анна, было то, что она очень хорошо придумала закрыть дверь в детскую комнату. Никаких неожиданностей! Никаких отвлекающих факторов! Только Штольман с чистой кожей, пахнущей полынью и мылом — она проверила всё, до чего смогла дотянуться, и теперь была полностью в этом уверена. Только Штольман, который временами не мог нормально вздохнуть, когда она выскользала из его рук и проверяла всё заново — смотреть на него в такие моменты было совершенно головокружительно, но бесенята так и не пришли в себя и останавливать её было некому.

Всё было правильно! Больше ни одной потерянной секунды! Ни одной! Только он… И она…

Новые вводные

«Ну вот мои сомнения и окончены! — подумала Аня, разглядывая остатки фиолетового домашнего платья. — Поль Пуаре, конечно, нов и моден, но всё же это несколько не моё!» Она без сожаления вышвырнула потерявшую весь товарный вид одежду в мусорную корзину, подумав секунду о том, что подумает горничная, когда завтра будет убирать номер. Потом она пожала плечами и заварила чай. Они со Штольманом привели кровать в почти божеский вид и решили за разговором об Аниных приключениях выпить по чашечке чего-нибудь горячего. Близилась полночь, дети спали, из открытого окна доносились редкие выкрики поздних прохожих. Всё располагало к хорошей беседе.

Аня принесла чай, поставила его на столик и с удовольствием оглядела Штольмана в полураспахнутом халате, который расслабленно откинулся на спинку кресла. Она любила, когда он был такой. Он поднял голову и улыбнулся, поцеловав её запястье.

— Как говорит в таких случаях Алекс: я готов съесть слона! — усмехнулся Яков. — Но поскольку слона у нас не имеется, будет довольствоваться сухими галетами.

Аня рассмеялась и налила ему чаю. Взяв свою чашку, она устроилась в кресле напротив с ногами и принялась рассматривать мужа еще пристальней.

— Что? — улыбнулся Штольман.

— Ничего, — пожала плечами Аня. — Люблю на тебя смотреть!

Яков отпил чай и покачал головой. Что на него смотреть? Вот уж зрелище! То ли дело она сама! Розовенькая, довольная. Глаза сверкают, щёки пламенеют. Будто картинка из журнала!

— Анечка, ты расскажи мне всё! — попросил он. — Поверь мне, больше всего мне сейчас хочется пить с тобой чай и болтать о чём-нибудь далеком от опалов и краж, но я волнуюсь и хочу знать, что с вами произошло за то время, пока меня не было.

Анна кивнула и начала с самого начала: как она обнаружила слежку, как повела детей в церковь, как дух синьора Альбанезе помог им уйти от преследования. Штольман мрачнел и сжимал челюсти. Ох, как бы он сейчас желал поговорить с типом, который напугал его жену и детей! Жаль, что его внизу не оказалось. Верно разбирается с полицией! Яков внезапно усмехнулся! Недооценили они его Аню. Кто бы мог подумать, что молодая женщина с двумя детьми заметит, что за ней следят? Не просто заметит, а еще и сумеет избавиться от хвоста? Да еще и с такой помощью!

— А что было потом? — спросил Яков, выслушав о том, как Аня с детьми прошли через весь парк и оказались на центральной улице.

— Мы не остались без протекции! — улыбнулась Анна. — Синьор Альбанезе появился рядом и сказал, что агент уже в базилике и начал опрос нашего преследователя и свидетелей.

Штольман с изумлением обнаружил, что изнутри поднимается глухая ревность. Он что, опустится до того, чтобы ревновать Аню к давно умершему мужчине?

— Обычно духи так не ведут себя! — продолжала она рассказывать, и Яков понял, что даже смерть предполагаемого соперника его ревности не умаляет. — Но синьор Альбанезе был очень мил. И искренне переживает за жену! Я не слишком её полюбила, — тут Аня сморщила носик и поджала губы, — но он так просил ей помочь! Ведь мы должны помогать людям, даже если не испытываем к ним теплых чувств! Иначе мы перестанем быть людьми!

Она выглядела немного виноватой, но решительной и воодушевленной. Вся ревность Штольмана сошла на нет. Доброе сердце его жены не могло остаться равнодушным даже к неприятностям женщины, которая была ей неприятна. Удивительная у него Аня!

— А дальше случилось вот что! — начала Анна снова, видя, что Яков не собирается пока ничего спрашивать. — Мы уже шли в гостиницу. Синьор Альбанезе нас сопровождал. Вдруг он замер в воздухе и принялся горестно смотреть на молодого мужчину, который вышел из нашего отеля и стал ходить по мостовой, поглядывая наверх и рассматривая окна на третьем этаже. Синьор Альбанезе грустно вздохнул и сказал, повернувшись ко мне: «Как мне было сравниться с молодостью?». Я полагаю, Яша, что этот мужчина состоял или и сейчас состоит в отношениях с новой дядиной знакомой.

— Что за мужчина? — спросил Штольман, внимательно её слушая.

— Обычный, — пожала плечами Анна. — Высокий, темноволосый. Ему лет двадцать пять, я думаю. Он о чём-то долго говорил со швейцаром, мне показалось, они знакомы. А потом, Яша, он случайно бросил взгляд на нас с Алексом и Соней, мы были на другой стороне улицы, и узнал нас.

— Узнал? — удивился Яков. Что еще за номера? Еще один таинственный незнакомец, который осведомлен о его семействе? Нет, Сорренто перестал ему нравиться!

— Да, — кивнула Аня. — Это было совершенно точно написано на его лице! А потом он засуетился, отвернулся и припустил вниз по улице!

Штольман отставил пустую чашку в сторону. Всё новые и новые вводные данные! Пока ничего не проясняется, а неизвестных переменных в уравнении всё больше. А решать его всё равно придется!

— Ну что же! — бодро сказал он. — Завтра попытаемся выяснить, кто этот человек! Начнем с допроса швейцара.

Аня вдруг стала выглядеть виноватой.

— Я уже это выяснила, — сказала она, подняв на мужа глаза. — Его зовут Энцо Пепе, он работает в редакции газеты «Пламя Сорренто».

Яков поднял брови. Видимо, Анна поведала только о малой толике своих приключений!

Слежка

— И как же ты узнала его имя и должность? — поинтересовался Штольман, собирая пальцы в замок.

— Ну, тут вот какая история! — протянула Аня и невольно скопировала его, соединяя руки и покрепче обнимая колени. Штольман сейчас будет на неё сердиться и, наверное, будет прав. Ну и ладно! В конце концов она тоже на него сердилась, а теперь всё прошло. Почти. Что ж, теперь его очередь! — Этот Энцо Пепе при виде нас развернулся и очень быстро зашагал прочь, а я…разозлилась!

— Разозлилась? — растерялся Штольман.

— Да! — кивнула Аня. — Какой-то мужчина из гостиницы следит за мной и детьми и идет за нами до самой базилики! Потом еще один тип бежит от меня, как чёрт от ладана! Я ничего никому не сделала! И мои дети уж тем более здесь ни при чем! Я была так зла! Какое право он имел замышлять против них что-либо? Я должна была знать, что ему нужно и кто он!

Она приподнялась на сиденье и говорила с жаром и злостью. Снова за изящной женщиной с тончайшей розоватой кожей и голубыми глазами на пол-лица показалась амазонка, воительница и древняя колдунья, которая никому не даст причинить вред своим близким. Яков покачал про себя головой. Вот уж воистину говорят: у женщины тысяча лиц!

— Я, видно, сказала, об этом вслух, потому что синьор Альбанезе предложил мне свою помощь! Он знал, где он работает, и сказал, что может меня проводить коротким путем.

— Как это любезно с его стороны, — процедил Штольман так, что Аня немедленно обрадовалась, что с духами Яков не разговаривает. Призраку-энтузиасту пришлось бы туго.

— Мы договорились с детьми играть в преследователей, потому что это нужно для дела. Они были в восторге. Алекс, правда, по дороге задал примерно пятьсот тысяч вопросов про эту часть сыскной работы. Что могла, я объяснила, но завтра тебя ждёт допрос с пристрастием.

Анна легко улыбнулась и обрадовалась, потому что Штольман улыбнулся в ответ. Он прекрасно знал, с какими скоростью и настойчивостью их сын доходит до сути вопроса, если ему это было нужно.

— Я к нему готов, — уже почти благодушно ответил он. — Так что там с Энцо Пепе?

— Мы подошли к большому зданию, на котором висела табличка «Редакция газеты «Пламя «Сорренто». Синьор Альбанезе уверил меня, что тот, за кем мы следим, еще не добрался туда. Мы с детьми были слишком заметны, поэтому я купила нашим вечно голодным мартышкам по большому кренделю, и мы засели в кустах.

Штольман моргнул. Картина с Аней в светлом кружевном платье и детьми с круглыми, обсыпанными маком кренделями, сидящими в кустах, встала перед его глазами, и он никак не мог выкинуть её из головы.

— Засели в кустах? — неверяще уточнил он.

— Да! Не могли же мы провалить слежку! — сначала смущённо, а потом всё с большей уверенностью воскликнула Анна. — Детям понравилось!

Яков промолчал. Что бы они делали, если бы патрульный заинтересовался представительной дамой с маленькими детьми, непонятно что делающими в кустах, сказать было сложно. Слава Богу всё обошлось!

— И наша засада не была бесполезна! — гордо провозгласила Анна. — Наш объект появился минут через пятнадцать после начала ожидания. Он столкнулся в дверях с каким-то мужчиной, выходящим из редакции. Они говорили явно на повышенных тонах, это было заметно даже из нашего укрытия. Разошлись они с трудом! Энцо Пепе, хотя я не знала тогда еще, что это он, вошел в здание, а его оппонент направился в нашу сторону. Я предполагаю, чтобы поесть в бистро, в котором я купила крендели. Мне пришлось действовать быстро. Ты сам говорил о том, что такие случаи упускать нельзя. И я решила, что нужно хватать быка за рога.

Штольман вздохнул и приготовился к быку, рогам и решительным действиям. Аня привлекла детей и организовала полицейскую операцию за пять минут. Они вылезли из кустов — Яков прикрыл глаза, не желая это представлять — и пошли навстречу вышедшему из редакции господину. Когда они поравнялись, от коляски неожиданно отвалилось колесо — Анна всегда имела в ридикюле маленький маникюрный набор. Жертва, которая не подозревала, что она жертва, проявила галантность и помогла очаровательной даме с детьми починить средство передвижения.

Рассыпавшись в благодарностях, Аня в пять минут вытянула из мужчины все нужные ей подробности, сетуя на то, что не все представители сильного пола нынче ведут себя как джентльмены. Взять хоть ту сцену в дверях редакции, невольными свидетелями которой стали они с детьми. Фабио, так звали журналиста «Пламени Сорренто», рассказал о том, что его коллегу зовут Энцо Пепе, что он довольно неплохой новостной репортер, но в последнее время совершенно потерял голову и совесть. Не приходит на работу неделями, задерживает материал и перессорился со всеми в газете. Чёрт знает что происходит с ним, а был ведь человек как человек!

— Вот что нам удалось узнать! — гордо сказала Анна, глядя на Штольмана. Яков покачал головой. Авантюризм этой женщины не усмирит и детский сад, если они однажды решатся его завести! Такое провернуть с двумя детьми на руках! Ну, Аня! Ну, чертовка! Сказать ему было нечего, поэтому он просто взял её руку и поцеловал в ладонь. Новая Аня, в которой явно проглядывали черты Ани прошлой, была великолепна.

Начало пути

— Сонечка, они не хотят просыпаться! — раздался шёпот над ухом Штольмана. Уже некоторое время сквозь сон до него доносились возня и смешное топанье, будто ежик сопел, но открыть глаза сил не было. Яков посильнее прижал к себе Аню.

— Значит, будем делать бутерброд! — решил Алекс справа от Штольмана, а слева, чуть подальше, Соня радостно вскрикнула: «Бро!»

Немедленно кровать затряслась, одеяло натянулось, и в спину Якова уткнулся остренький подбородок сына, а сам он обнял отца изо всех сил.

Штольман, уже окончательно проснувшись, улыбнулся, не открывая глаз. Он знал, что Соня, неловко подтягиваясь, заползла под бок Ани с другой стороны, и теперь они все вместе и в самом деле составляли этакий многослойный бутерброд. Возня не прекращалась.

— Сонечка, тебе нужна помощь? — спросил Яков.

— Неть! — однозначно прозвучало с той стороны, и девочка затихла.

— Привет, папа! — немедленно воспользовался тем, что отец проснулся, Алекс. — Это мы!

— Я понял! — ответил Штольман. — А это мы!

— И мы это поняли! — скопировал отцовскую саркастическую интонацию мальчик.

Яков снова улыбнулся. Некоторое время они лежали тихо, а потом Алекс спросил:

— Папа, а какие бывают виды слежки? И на каком расстоянии нужно идти от объекта, чтобы он тебя не увидел? И нужен ли грим? И правда, что нельзя носить ничего запоминающегося?

Аня рядом со Штольманом расхохоталась. Их сына хватило только на пять минут, и все вопросы о сыскном деле, накопившиеся за вчерашний день, теперь сыпались из него как горох из дырявого мешка. Яков, развернувшись, подхватил Алекса, перетянул его на середину кровати, а Аня сделала то же самое с Соней, и они некоторое время обсуждали слежку, маскировку и томагавки, куда уж без них. Такие утра Штольман любил особенно.

За завтраком они встретились с Петром Ивановичем, которому первые десять минут Алекс в подробностях рассказывал о том, что его внешность для слежения за кем-то не годится: слишком запоминающаяся. Миронов, который полночи сожалел о том, что втянул родных в такую историю, и вторую половину радовался, что они оказались рядом, смиренно кивал. Знать, что Штольман помогает ему и играет на его стороне, было большим облегчением. В который раз дав себе обещание, что больше ни в какие сомнительные предприятия он вступать не будет, Анин дядя внимательно слушал внука, помогал Сонечке с кашей и почти пришел в согласие сам с собой.

Закончив завтракать, Штольман и Аня отвели детей няне, а сами решили начать расследование этого дела с самого начала: с осмотра дядиного номера и выяснения фактов, предшествующих краже опалов. Номер был просторен и хорошо расположен: из окна можно было увидеть горы и море вдали. Сейф был стандартный, ничем не отличающийся от того, который находился в их собственной комнате.

— Вы уверены, что закрыли и сейф, и дверь? — уточнил Яков, осмотрев замочную скважину.

— Абсолютно точно, Яков Платонович! Я ведь понимал, что это камни необыкновенной редкости. Я всё проверил дважды. Но кто мог знать, что у меня вообще есть опалы?

Это и Штольмана очень интересовало. Очевидно, что знали те, кто был так или иначе связан со сделкой. Вопрос был в том, насколько узким остался круг посвящённых в это дело лиц. Насколько тщеславен коллекционер Грациано? Не успел ли он похвастаться всему Сорренто о своем приобретении? И насколько длинен язык синьоры Альбанезе? Яков был не уверен, что она смогла удержать его за зубами. Энцо Пепе, который по какой-то причине ошивается в отеле и состоит или состоял с ней в любовной связи. Неизвестный тип, который следит за Аниным дядей, а потом и за самой Аней с детьми. Штольмана очень интересовало, отчего он выбрал слежку за его женой и детьми, когда они сами с Петром Ивановичем уехали на парфюмерную фабрику. Любопытно.

Как бы там ни было, нужно было с чего-то начинать, и Штольман решил опросить персонал отеля. Они воспользовались лифтом и спустились на первый этаж. Яков хотел поговорить с управляющим.

Показания управляющего

Управляющий не понравился Штольману сразу и неотвратимо. Если с администратором он уже успел всё выяснить посредством своего красноречивого взгляда, то Марио Суэцци был знаменитым взором бывшего судебного следователя не пуган и посему, хоть и отвечал на вопросы Якова, смотрел исключительно на Анну, ослепляя её белоснежной улыбкой и поблескивая масляными глазками. Десять минут спустя Штольман не знал, чего хочет больше: проредить его зубы или прикрыть жену паранджой. Поскольку Аня никакого интереса, кроме профессионального, не выказывала, то первый вариант ему нравился гораздо больше.

Пётр Иванович, поглядывая на все эти корсиканские страсти, посмеивался и мысленно качал головой. Давно знакомы, женаты и родители двоих детей, а ревность всё ещё полыхает между ними. Когда уже утихомирятся? Аня, которая думала сейчас о хитросплетениях дела, повернула голову и столкнулась со взглядом мужа. Успокоенные вчерашней ночью бесенята немедленно заинтересовались и принялись потирать ладошки, предвкушая, как они развернутся сегодня. Упустить такое было бы непростительно! Яков брови поднял и вернулся к разговору с управляющим. Бесенята его нервировали. Приятно, но всё же нервировали.

Итак, Штольман уже узнал, что Пётр Иванович попросил не входить в номер без его присутствия, и эта просьба была удовлетворена. Горничные убирали комнаты только тогда, когда сам Миронов был в отеле. Обслуживали четвёртый этаж в этом месяце две девушки, Даниэла Карти и Серена Пепе. Аня чуть не ахнула, но сдержалась. Пётр Иванович, которого не посветили в часть, где засада в кустах помогла добыть новые данные, никак не среагировал на это имя, а вот Штольман чуть не щелкнул пальцами, уцепив первую ниточку, за которую можно дернуть.

— Синьорина Пепе имеет какое-то отношение к журналисту «Пламени Сорренто»? — спросил Яков, не выдавая своего волнения.

— О, вы его знаете, господин Штольман? — довольный его осведомленностью, спросил управляющий. — Очень талантливый молодой человек! Очень! Такие статьи писал! Слезу вышибал даже из тех, кто про свою совесть забыл!

— Писал? — уточнил Яков. — А сейчас уже нет?

— Увы, — развел руками Марио. — Сейчас его статьи крайне редки! И всё как-то сумбурны и непонятны! Я полагаю, это дела сердечные!

— Отчего вы это решили?

— Я однажды застал его говорящим с сестрой. Около недели назад это было. Он, схватив её за плечо, почти выкрикивал ей в лицо: «Она уедет! Уедет! Я знал об этом, всегда знал! Но теперь это несомненно! Я ведь не могу без неё жить! И всё из-за тебя!» Я не любитель вмешиваться в семейные дела моих подчиненных, но тут был вынужден попросить его уйти. В моем отеле! При постояльцах! Выяснять личные вопросы! Недопустимо!

Мужчина просто пылал от злости. Видно было, что его работа ему не безразлична. Штольман же пытался увязать всё в один клубок.

— В четверг Серена работала на этаже? — уточнил он.

Управляющий достал огромный фолиант и сверился со своими записями. — Да, именно так!

— Она доработала смену до конца?

Марио снова посмотрел в ежедневник.

— Да, всё как обычно.

Неувязочка. Эта нитка скользнула мимо и ровный нитяной шар распался. Клубок не сматывался.

— Энцо Пепе и сейчас заходит сюда? — спросил он управляющего.

— Да, — кивнул Марио. — Был на неделе раза три, хотя это и странно.

— Отчего?

— Серена больна и на работу не выходит, так что же ему тут делать? Он выпивает чашечку кофе в нашей ресторации, но от его работы это довольно далеко, есть гораздо более удобные локации для того, чтобы побаловать себя этим горячим напитком.

Любопытно. Крайне любопытно. Нужно поговорить с братом и сестрой Пепе.

— Вы дадите нам адрес синьоры Серены? — спросил Штольман.

— Конечно! Конечно! — засуетился управляющий. Он был готов снять собственный костюм и отдать его господину Миронову, чтобы тот не раздул скандал с кражей в его отеле. Он не знал, что именно украли, но сам факт его очень огорчал. На его памяти ни одного мало-мальского криминального события у них не случалось, а тут такой конфуз! Поэтому, подумаешь, горничная! Её легко можно принести в жертву ради процветания всей гостиницы. Штольман поблагодарил Марио, и они уже были готовы идти дальше, когда Яков решил уточнить еще кое-что.

— Скажите, ведь вы очень внимательны, не запомнился ли вам высокий мужчина в светлом костюме, который три дня кряду проводил весь день напролет в холле вашего отеля? Он выбирал место у колонны слева от входа и периодически читал газету.

— Конечно, запомнился, синьор Штольман, — обреченно вздохнул управляющий. Видит Бог, он не хотел в это влезать! — Это один из мордоворотов Фаустино Грациано. Он тут торчит четвертый день.

У горничной

— Мордоворотов? — переспросил Штольман, бросив взгляд на Петра Ивановича, и тот понял, что Яков Платонович вновь зол на него. Одно дело непонятный интерес к Ане и детям, а другое — преследование кого-то, кого можно назвать мордоворотом. — Я полагал, что синьор Грациано — местный нувориш и коллекционер.

— Это соответствует правде, — покивал Марио. — Однако состояние своё синьор Грациано не получил по наследству и не создал из ниоткуда, господин Штольман. Очень многие сферы жизни в нашем городе и в его окрестностях находятся в ведении этого человека. Разумеется, официально это не так, но реальность такова, что он влиятельнее нашего губернатора и главы военного представительства вместе взятых. Да к тому же они чаёвничают вместе раз в месяц.

Вот оно как! Штольман теперь понимал ситуацию гораздо лучше. Пётр Иванович! Неужели вы не проверили, с кем собираетесь заключать сделку? Или вновь женское очарование заслонило от вас женское же коварство, и синьора Альбанезе свела вас с человеком, чья честность была крайне сомнительной, а вы и были рады! Яков подавил волну раздражения. Миронов был очень талантливым человеком в сфере коммерции и лавирования между нужными людьми, иначе он не смог бы столько лет сотрудничать с одной из самых крупных парфюмерных компаний Франции, но иногда он был настолько наивен и безалаберен, что Яков в самом деле не понимал, как у него получалось столько лет держаться на плаву. Вот и сейчас он пошел на поводу у очаровательной женщины, не проверив её слова, и вышло то, что вышло.

— Благодарю! — сухо кивнул Штольман, и выйдя из отеля, все трое сели в экипаж и направились по адресу, который дал им управляющий. Пётр Иванович хотел уже что-то сказать, но Аня взглядом дала ему понять, что нужно дать её мужу остыть и подумать в тишине. Миронов прикусил язык, отвернулся и стал размышлять о том, что ему следует заканчивать с джентльменскими манерами прошлого и начинать не верить женщинам на слово. Яков перестал сердиться на Аниного дядю и думал о том, как переплелись все в этом клубке. Тянуть по обыкновению нужно было за несколько ниточек кряду. Иначе не распутаешь. Да и выяснить, что именно из того, что ты вытащишь, приведет к центральному персонажу, будет тяжело.

Экипаж привез их к опрятному дворику у одной из череды входных дверей нужного им дома. Видимо, Серена Пепе отличалась опрятностью не только на работе, но и в повседневной жизни. Штольман постучал. Довольно долго никто не открывал, но в конце концов дверь распахнулась, и на пороге появился молодой взъерошенный парень, который с подозрением уставился на посетителей.

— Да? — спросил он, сжав створку рукой. Было видно, что он готов был дать отпор незваным гостям, даже физический, если понадобится. Он был напряжен до предела. Штольман тоже насторожился.

Аня поняла, что пора брать быка за рога и снизить градус накала между мужчинами. Она мило улыбнулась открывшему дверь молодому человеку и протиснулась между мужем и дядей, которые автоматически задвинули её за спину, когда стало понятно, что что-то не так.

— Добрый день! — Анна была само спокойствие, и мужчина растерянно заморгал и незаметно для себя расслабился. Невозможно держать оборону, когда лучистая, доброжелательная и удивительно красивая Аня смотрит на тебя своими голубыми глазами и ждёт ответа. Штольман знал об этом лучше, чем кто-либо другой, и теперь это его раздражало. — Мы пришли к Серене Пепе, нам сказали, что она живет тут!

— Да, живёт! — растерянно кивнул молодой человек. Он, казалось, ожидал чего-то другого, и теперь не мог понять, как поступить. — Но она больна, и к ней нельзя.

— С ней что-то серьезное? — встревоженно спросила Анна. Было видно, что она волнуется искренне, и очередная стена обороны мужчины на крыльце пала. — У вас был доктор?

— Была старая Мария, — фыркнул парень, убрав руку от двери, и Ане стало ясно, что он окончательно опустил щит. Теперь можно было вести разговор по-человечески. — Доктор берет столько, что нам он не по карману.

— Я врач, синьор?.. — Аня запнулась, ожидая ответа, и мужчина немедленно встрепенулся, отругав себя за невоспитанность. Он просто не мог поверить, что такая красивая и явно благородная дама могла быть доктором. Никогда он не слышал ничего подобного.

— Фабричиано Мели! — представился мужчина.

— Я врач, синьор Мели! — улыбнулась Анна. — Я могла бы осмотреть синьорину Пепе, если это нужно. Что сказала старая Мария?

— Что это нервическое, — окончательно пал под чарами удивительной синьоры Фабричиано. — Да толку-то! Ей всё хуже! Пустырник ей не помогает! Да вы заходите! В доме будет удобнее.

Он отошел в сторону, пропуская гостей в дом. Улыбающаяся Аня, хмурый Штольман и довольный Пётр Иванович вошли внутрь.

Не виновата!

Комнаты в доме были маленькие, но неожиданно светлые. Было заметно, что дом любят: Яков отметил следы мелкого ремонта то тут, то там, свежую краску на стенах, вышитые салфетки и скатерти на тумбочках и столе. Фабричиано дошел до гостиной, встал около камина и вздёрнул голову. Он вновь стал враждебен и скован.

— Где я могу осмотреть синьорину Пепе? — поинтересовалась Аня, которая не хотела обострения ситуации.

— Она в спальне! — снова не смог удержать суровое выражение лица мужчина при виде настоящего участия, проявляемого к Серене. — Только я сначала с ней переговорю. Она не хочет встречаться ни с кем незнакомым.

Штольман удивился. Вот как? Всё интереснее и интереснее. Почему простая горничная в отеле закрывается в собственном доме с нервным заболеванием и не желает видеть никого постороннего? Яков очень хотел бы с ней переговорить! Фабричиано посматривал на него искоса, и Штольман обрадовался, что Аня сейчас с ними. Этот молодой человек впустил их в дом только благодаря ей. Он вдруг показался ему похожим на Коробейникова, который даже на миг не мог допустить мысли, что Полина была причастна к делу Крутина. Но если Антон Андреевич был отчасти слеп по собственному желанию и по велению сердца, то здесь была несколько другая история.

Фабричиано поднялся на второй этаж, пробыл там некоторое время и, спустившись, провел Аню к Серене. Сам он вернулся и, взволнованно сцепив пальцы, предложил, наконец, гостям сесть и спросил:

— Я прошу прощения, всё так быстро завертелось, что я даже не поинтересовался, кто вы и зачем хотели видеть Серену. Что вас привело к нам в дом?

— Меня зовут Яков Штольман, мы остановились в отеле, где работает мадемуазель Пепе. В одном из номеров, которые она обслуживает, произошла кража, и мы хотели бы задать ей несколько вопросов, — Яков не хотел юлить и решил говорить прямо. Ему казалось, что другого этот человек не примет.

Фабричиано вдруг побледнел и сжал челюсти.

— Если вы думаете, что она может быть причастна к этому, то вы глубоко ошибаетесь! — он почти вскочил, жалея уже, что он впустил этих людей к себе в дом. Они, слава Богу, были не теми, кого он ожидал увидеть, но явно ничуть не лучше.

— Мы ничего не думаем! — пресек ложные умозаключения Мели Штольман. — Мы просто хотим разобраться в ситуации.

— А я ведь знал! Знал, что этим все кончится! — Фабричиано всё-таки встал и принялся ходить по комнате. — Нет, когда мы поженимся, а мы поженимся в самом скором времени, я увезу её отсюда, подальше от её братца!

Он вдруг остановился и сурово посмотрел на Якова и Петра Ивановича.

— Я знаю, что вы полагаете, что я не должен жить здесь, пока мы не женаты! Но она больна, и я не собираюсь следовать дурацким правилам. Её родители давно мертвы, а Энцо и пальцем не шевельнет в её сторону! Поэтому я останусь здесь!

Штольман усмехнулся. Ему нравился этот парень. И он прекрасно его понимал.

— Нет, нет! — впервые за время их встречи подал голос Пётр Иванович. — Мы ни в коей мере не желаем вмешиваться в ваши решения относительно наилучшего устройства вашей жизни. Нам просто необходимо прояснить некоторые моменты.

Фабричиано смотрел на Миронова, пытаясь понять, искренне ли тот говорил. Штольман перехватил инициативу:

— Вы недолюбливаете брата синьорины Пепе?

— Энцо Пепе — бесполезный, заносчивый, эгоистичный человек, который не умеет отделить зерна от плевел. Поверьте мне, я был бы счастлив, если бы он исчез из жизни Серены. Он ни разу не сделал ей добра! Ни разу! Она для него пустое место, средство, которое можно использовать, ничего не давая взамен!

Фабричиано был зол, и сразу было видно, что его коробит от такого отношения к его невесте.

Штольман хотел уже задать следующий вопрос, но на пороге появилась Аня, которая вела под руку худенькую смуглую девушку с вьющимися волосами. Увидев Петра Ивановича, она вдруг вцепилась в Анину руку, попятилась и, качая головой, стала испуганно повторять:

— Я не виновата! Не виновата! Это не я! Нет!

Брат и сестра

Девушка в руках Анны тряслась как осиновый лист, и она поняла, что нужно что-то делать. Ей удалось найти нужные слова, чтобы Серена спустилась с ней, а теперь последовала такая реакция на дядю. Синьорина Пепе явно была напугана, расстроена и обладала необычным для её положения тонким нервным устройством, которое делало её больной из-за волнений. Если они сейчас не успокоят девушку, то её состояние может ухудшиться. Нервический припадок никому не был нужен.

— Успокойтесь, дорогая! — ласково заговорила Аня с девушкой. — Дядюшка ни в коем случае не обвиняет вас в краже. Мы здесь по другой причине!

Фабрициано подскочил к невесте, ласково обнял её и принялся что-то успокаивающе говорить, склонившись к ней. Девушка перестала трястись и задышала ровнее. Повернувшись к Петру Ивановичу, она заговорила горячо и торопливо, захлёбываясь от эмоций:

— Синьор! Я не брала ваших камней! Не брала! Я никогда не брала чужого! И в этот раз не стала! Не стала!

Штольман, который услышал в этой речи всё, что ему было нужно, немедленно спросил:

— Синьорина Пепе, откуда вы знаете, что из комнаты господина Миронова пропали именно камни?

Девушка запнулась, с ужасом посмотрела на Якова, а после на жениха. Тот немедленно преисполнился горячей неприязнью к этому въедливому человеку, который не имел никакой деликатности. Неприязнь, впрочем, секунду спустя была направлена на истинного виновника всего произошедшего.

— Серена, милая, расскажи им всё! — взяв себя в руки, сказал Фабрициано. — Ты же знаешь, что неизвестно чем всё это закончится! Ты и так вся как на иголках!

— Это ваш брат сказал вам об опалах? — снова вклинился Штольман.

Серена посмотрела на него. Глаза у неё были несчастные и больные. Фабричиано погладил её по спине, и она, вздохнув, села и печально кивнула.

— Энцо старше её почти на семь лет, а ведет себя так, будто ему самому семь! — воскликнул Мели. — Свинья неблагодарная!

— Фабрио! — вскричала Серена, покраснев до корней волос.

— Здесь правдива каждая буква! — отрезал мужчина. — Я знаком с ним с детства. Ты с пятнадцати лет ему будто мамочка. Вытягиваешь его из сомнительных мероприятий, даешь ему деньги и уговариваешь его баб не выдирать волосы с его головы! А он принимает это как должное и забывает о тебе тут же, как ты решишь его проблему!

Серена опустила голову, и на её колени капнули слёзы. Аня немедленно села рядом с ней и принялась утешать, а Фабрициано, устыдившись, погладил невесту по голове и сказал:

— Прости, Серена, я не должен был так говорить! Ты же знаешь, я не терплю его. Так к тебе относиться!

— Синьорина Пепе, расскажите нам всё! — Штольман сочувствовал девушке, но хотел уже перейти к делу, поэтому её эмоции следовало переключить.

Девушка вытерла слёзы, кивнула и наконец начала свой рассказ:

— Мой брат и в самом деле не очень ответственный человек, синьор. Но он не плохой. Просто у него с детства всё было, и он привык к хорошей жизни. А когда умерли родители, перестроиться не сумел. А я… Мне проще. У меня есть работа, которой я не боюсь. Есть Фабрио, которого я люблю, — Серена улыбнулась жениху, повернувшись к нему. — Мне нравится то, как я живу. Энцо не смог смириться с тем, что ему нужно зарабатывать на жизнь в поте лица, вот он и лезет в неприятности. Много раз я его выручала, что уж там греха таить, но хуже всего стало, когда мой брат решил, что он влюбился в эту синьору Альбанезе!

Девушка досадливо замолчала, а Штольман переспросил:

— Решил?

— Думается мне, что он просто прельстился тем, что богатая дама с положением, красивая и элегантная, оказывала ему знаки внимания и снизошла до него. Вот он и не смог смириться, когда всё кончилось! — Серена говорила правильно, без простонародного напевного ритма, не коверкая слова. Видно, и в самом деле она выросла не в семье бедняков. — Как с цепи сорвался! Не слышал и не видел ничего, следил за ней, пытался вернуть! А когда понял, что она ушла от него не просто так, а к Фаустино Грациано, так и вовсе сладу с ним никакого не стало! Что только он не пытался сделать, чуть не написал про него разгромную статью! Я еле его отговорила! А теперь он и вовсе удумал такое, что я не знаю, доживу ли я до завтрашнего дня или нет!

Новый персонаж

— Поясните, что вы имеете в виду, — попросил Штольман. Он вдруг подумал о человеке, который следил за Аней и детьми, и ему стало не по себе.

Девушка потёрла руку об руку, собираясь с мыслями.

— Энцо пришел ко мне две недели назад и попросил о помощи, как обычно. Он был взвинчен и никак не мог успокоиться. Он сказал, что его возлюбленная, — на этих словах Фабричиано громко фыркнул, — совершенно сошла с ума. Она собирается уехать насовсем с Фаустино Грациано. Он точно знает об этом, потому что она бросила ему это в лицо, не желая больше терпеть его капризы.

— Он и святого из себя выведет! — мрачно добавил жених Серены. Она укоризненно посмотрела на него.

— Синьора Альбанезе сказала, что после сделки с опалами, она уедет в Неаполь и поселится в доме Грациано. Он наконец оценил её по достоинству. Энцо не знал еще, что за камни она имеет в виду, но выяснил всё. То-то я думала, что он так зачастил в отель в последнее время, — сказала девушка очень печально, и Аня поняла, что характер брата и его равнодушие терзают её гораздо больше, чем она пытается показать. Фабричиано снова фыркнул, на этот раз со злостью.

— Словом, Энцо узнал, что у добродушного русского синьора из номера 314 хранятся дорогие камни, — продолжила Серена, а Пётр Иванович растерянно пробормотал:

— Очень странно! Я ведь думал, что это тайна!

Штольман подавил желание закатить глаза, как делала его жена в подобные моменты. Миронов, желающий произвести впечатление на даму, явно и не подумал о том, чтобы таиться. В номер он синьору Альбанезе не привел бы, хотя бы потому, что Ирмой дорожил и не стал бы этого делать, пусть и из простых соображений приличий. Поэтому секрет скоро перестал был секретом.

— Нет, синьор, — с сожалением произнесла Серена. — Многие знали. Суета с оцениванием, люди синьора Грациано — их в городе знают — всё это быстро перестало быть тайной. Энцо выспросил всё у персонала и тоже знал всё. Он пришёл ко мне! — сказано это было так, будто на плечи девушки опустили тяжёлый камень. Она поникла, лицо её стало совсем грустным. — И сказал, что я должна ему помочь. Я убираю комнату синьора Миронова, поэтому мне нужно взять из сейфа камни, спрятать до конца дня и после передать ему. Код от сейфа он обязался мне передать!

Серена отчаянно взглянула на Петра Ивановича.

— Я отказалась, синьор! Я бы никогда не взяла чужого! Я отказалась! Отказалась!

— Я верю вам, верю! — поспешил заверить её Миронов. В самом деле было видно, что мысль о том, что её могут заподозрить в краже, приносила синьорине Пепе настоящие страдания.

— Вы всегда были так добры, синьор! — продолжала девушка. — Не заставляли делать ничего сверх требуемого! И всегда оставляли монетку за труды! Я никогда не стала бы вредить вам, синьор!

Аня улыбнулась вдруг, посмотрев на дядю. Он всегда хорошо относился к женскому полу, не делая разницы простолюдинка это или аристократка.

— Я отказалась, — теперь Серена смотрела на Штольмана. — Энцо стал на меня кричать, говоря, что из-за моего упрямства синьора Альбанезе уедет, и он останется без неё. Целую неделю он приходил ко мне каждый день и пытался разными способами меня убедить, но я не поддавалась!

— Почему ты мне ничего не сказала? — вскричал обозленный Фабричиано, который прекрасно представлял себе, как брат его невесты давил на неё.

Серена повернулась к нему и виновато пожала плечами.

— Я знала, что ты рассердишься на него! — сказала она. — Я не хотела неприятностей и ссор. Вот и не сказала! Тем более, я делать ничего не собиралась, так о чём и говорить!

Фабричиано покачал головой и погладил невесту по плечу, признавая её добросердечие, но жалея, что он не начистил физиономию её братцу.

— Я отказалась, и представьте мой ужас, когда неделю спустя выяснилось, что опалы пропали! Я не знала, что делать и что думать! Энцо больше ко мне не приходил, я терялась в догадках! А потом произошло то, что привело меня в это ужасающее нервическое состояние! Я вообще-то крепкая, но иногда моё душевное устройство меня подводит! — Серена говорила, признавая свою слабость, но уверенно.

— В гостинице появились люди Грациано, — подалась вперед девушка. — И стали расспрашивать о господине Миронове, его знакомствах, связях и о том, не встречался ли он с господином Руджеро Натале. Я поняла, что они могут докопаться до того, что Энцо говорил со мной о камнях, и придут за сведениями. Они…методов не выбирают. Я испугалась и вот…заболела. Фабрио поселился здесь и сказал, что будет меня защищать. Мы ежедневно как на жерле вулкана. Мы хотим уехать, но теперь я слишком слаба. До прихода синьоры Анны я и с постели встать не могла. Это она сотворила чудо!

Серена смотрела на Аню с благодарностью. Штольман откинулся на спинку дивана и нахмурился. Многое прояснилось, но сейчас он хотел сделать две вещи: поговорить по душам с Энцо Пепе и узнать, кто такой, чёрт возьми, неизвестно откуда взявшийся Руджеро Натале.

За обедом

Штольман уехал из дома Серены и Фабрициано, имея вполне определенное представление о том, как складывались события в последние четыре дня. Аня оставила жениху и невесте капли, которые поддержат силы синьорины Пепе, и они решили уехать сегодня вечером к матери Мели, которая жила в отдалённой деревне на востоке Италии. Фабрициано сказал, что они поженятся как можно скорее и не станут ждать полгода, как собирались.

— Она важнее всего, важнее дурацких традиций и правил! — сказал он Штольману. — Я никому не позволю ей навредить!

Яков улыбнулся. Он понимал этого человека как никто другой.

Они пожелали молодой паре удачи и счастья и поехали обратно в гостиницу, пока юные Алекс и Соня не съели всех вокруг. Штольман размышлял. Итак, синьор Руджеро Натале оказался местным ювелиром, который заслужил признание не только в Италии, но и по всей Европе. Теперь появление в отеле людей Грациано было понятно, как, впрочем, и слежка за Аней. Как мыслил Фаустино? В день, когда должна была состояться передача опалов, Пётр Иванович неожиданно просит отсрочку и камни не отдает. Продолжает вести себя как обычно, не делая и намека на то, когда сделка всё же состоится.

Это заставило Грациано нервничать и думать о том, что кто-то, возможно, предложил Миронову за такие камни цену еще большую, ведь они были действительно уникальны. Первым кандидатом стал Руджеро Натале, который искал необычные материалы для своих украшений. Явных признаков каких-то отношений между Петром Ивановичем и ювелиром они не нашли, ведь они даже не встречались, но ситуация не прояснялась, и в отеле за Аниным дядей постоянно следил человек Грациано.

Приезд самого Штольмана и Ани также вызвал много вопросов. Так вышло, что они заселились в отель именно в тот день, когда должна была состояться передача опалов. Возможно, именно они стали причиной задержки? Когда Яков и Пётр Иванович уехали на встречу с синьорой Альбанезе, то следить стали именно за Анной, потому что Аньелла была связано с Грациано и доложила бы ему, если бы что-то узнала. Приспешник Фаустино отправился за Аней, думая, что, возможно, она под благовидным предлогом передаст опалы тому, с кем договорился её дядя. Штольман был недоволен. История вышла запутанная, и его семья попала в её эпицентр. Нужно придумать что-то, чтобы они были в безопасности. Придётся действовать быстро и решительно.

Алекс и Сонечка встретили родных в самом бодром расположении духа. Их няня, которая познакомилась с ними поближе за эти дни и уже знала об их привычках, припасла для них угощение, и они дожили до обеда вполне сносно. Кроме того, в этот раз они разговаривали об индейцах Южной Америки, и Сонечка была возбуждена, сидя на руках матери и не замолкая ни на секунду.

— Иды! Цы! Цы! — разводила она руками и делала самое зверское выражение лица, на какое мог быть способен ребенок в возрасте год с небольшим.

Аня была в недоумении, как, впрочем, и остальные. Алекс, как всегда, всё разъяснил.

— Соня говорит, что у них были удивительно большие пирамиды, в которых жрецы делали свои обряды. А потом пришли испанцы! — разъяснил он, доедая рыбу с овощами. Для Алекса вообще было загадкой, почему взрослые не понимают, что именно говорит его сестра, ведь всё очевидно. Сам он пребывал в сомнениях. Он хотел, разумеется, стать большим и сильным, как папа, но поглупеть ему не хотелось. Мальчик решил, что всему свое время, поэтому у него есть еще пару лет, чтобы предпринять все необходимые меры. Он ни за что не станет слепым и глухим, как все остальные взрослые.

— Вот оно что! — протянул Штольман и стал думать о том, что в этом отеле персонал подбирает совершенно удивительные темы для обучения детей. И самое удивительное — им это нравится. Шарль Перро, видимо, нынче не в моде. За десертом было решено, что Пётр Иванович вновь останется присмотреть за детьми, пока они спят, а Штольман и Аня нанесут визит Энцо Пепе. Перед самым окончанием обеда официант принес Анне записку, которую оставили для неё в фойе. Она с удивлением развернула её и обнаружила, что синьора Альбанезе в самых любезных выражениях приглашает её сегодня на ужин, чтобы поболтать по-женски, без надоедливого присутствия мужчин. Им есть, что обсудить и о чём посплетничать.

Не удалось!

По дороге к редакции Штольман старался не выходить из себя. Узнав о том, что синьора Альбанезе назначила встречу Ане, он разозлился, как не злился уже давно. Такой тип женщин, к которому принадлежала Аньелла, тяжело переживал отказ мужчины признать их неотразимость. Он однажды распутывал при дворе один заковыристый случай, когда отвергнутая фаворитка одного из великих князей, который дал ей отставку и заменил на более молодую любовницу, так подставила того с документами, что дело уже шло к ссылке или того хуже. Яков, конечно, смог тогда всё исправить, не испытывая, в принципе ни малейшей капли уважения к человеку, которому он помогал, но взгляд той женщины был очень похож на тот, которым одарила его синьора Альбанезе, когда он выходил из её кабинета.

Штольман не рассказал Ане всех подробностей разговора с Аньеллой. Он был не дурак и прекрасно понимал, что жена его человек очень темпераментный, горячий и даже внешняя её порывистость не идет ни в какое сравнение с тем вулканом, который прячется внутри. Он сам был похож в этом на неё, хотя по нему на первый взгляд это сказать было сложно. Он свой характер усмирял долгие годы, обтёсывая его так, чтобы все его колючие углы и огненные страсти не показывались из-под сюртука. Ему с горем пополам это удалось, но сам нрав его остался прежним — бушующим и пылающим, готовым к чертям вырвать с корнем пуговицы на пиджаке и проявиться во всей своей красе.

Что почувствует Аня, когда Аньелла изложит ей свою версию событий, а Штольман был уверен, что пусть не прямо, но завуалированно она даст его жене понять, что именно произошло в тот день, Яков предположить не мог. Вспоминалось, какая буря разыгралась в Затонске после его возвращения, а уж тем более после того, как Анна узнала о Нине. Обиженная женщина, которой больно, которая отвергает логику и живет страстями — сила, способная смести на своём пути всё подчистую. Времени, конечно, прошло много, они всё прояснили между собой, но как и его пламя под сюртуком, её вулкан под шёлком платья никуда не делись.

Словом, Яков очень жалел о том, что не рассказал всё, как было. Они бы к этому моменту всё пережили, нарыв был бы вскрыт, и всё бы уже устаканилось. К тому же Аня решила, что поговорить с Аньеллой было бы полезно для дела, поэтому под давлением, разумеется, согласилась на то, чтобы встретиться с ней не у неё дома, а в ресторане отеля. Доводы Штольмана о том, что этот визит легко можно превратить в какую-нибудь неприятную каверзу, Анна сочла разумными и поэтому согласилась принять необходимые меры. Теперь Яков с нетерпением и тревогой одновременно ждал сегодняшнего вечера, неимоверно злясь на коварство и злопамятность женщин. Пуговицы на светлом льняном пиджаке уже едва сдерживали всё то, что сейчас клокотало внутри.

Поэтому когда они вошли в редакцию газеты «Пламя Сорренто», Штольман был готов сожрать Энцо Пепе и всех тех, кто лишил его самого и его семью спокойного отдыха, на месте. Впрочем, ему тут же представился шанс уберечь свой костюм от порчи и оставить пуговицы на своем месте. Внизу им указали, где находится стол искомого журналиста, и, как ни удивительно, он оказался именно там. Яков, который твёрдо решил, что сегодня он выяснит всё, что ему нужно, решительно двинулся в нужный зал. Энцо Пепе, увидев Якова и Анну, идущих к нему по проходу между столами, вскочил с места и последовательно побледнел, позеленел и покраснел. Он не был готов увидеть их сегодня.

Яков, наблюдающий такую смену красок, немедленно понял, что сейчас произойдёт. Этот затравленный взгляд и крепко сжавшиеся кулаки говорили ему о том, что Энцо сейчас попытается избежать встречи. Так и случилось. Секунда раздумья, и мужчина рванул в другую часть зала, всполошив остальных сотрудников редакции и перевернув этажерку с бумагой. Штольман тяжело вздохнул и, перехватив трость как восхитивший Соню томагавк, метнул её вслед господину Пепе, мстительно подумав, что хоть где-то сегодня он смог выпустить пар. Лакированное дерево, закованное в червленое серебро, догнало Энцо у входа, врезалось ему под коленки и заставило его впечататься в дверь со страшным треском.

Штольман был удовлетворен.

Не тот

Главный редактор растерянно моргал, слушая Штольмана, который держал за шкирку подвывающего и держащегося за коленку и локоть Энцо Пепе, и Аню, которая едва сдерживала смех. Ей было даже жаль несчастного журналиста, потому что она видела, что её муж не в духе, сердит и не будет проявлять снисхождения к этому человеку. Но больно уж забавно он попытался уползти от Якова, который невозмутимо шел к нему через зал. Теперь Аня не могла удержаться от сдавленных смешков, потому что мыслями постоянно возвращалась к этому моменту. Умел Штольман произвести впечатление — на неё так особенно, с самого первого взгляда — и добиться быстрых результатов.

— Не могли бы вы, синьор, предоставить нам какой-нибудь кабинет, где мы могли бы побеседовать с этим господином с глазу на глаз, — произнес Штольман, заканчивая объяснять главному редактору, что именно тут происходит. Разумеется, это была краткая и не совсем правдивая версия.

— О, несомненно! Несомненно! — хоть Энцо и был довольно талантливым журналистом, его начальник почуял запах сенсации и теперь с нетерпением ждал развития событий. К тому же, это может дать Пепе так необходимый ему в последнее время толчок. Хватит уже хандрить и запарывать работу. Штольман же подавил досадливый вздох. Он по лицу редактора видел, что сегодняшний вечерний номер подробно осветит сегодняшнее происшествие, и он обнаружит там несколько пикантных подробностей. Оставалось радоваться тому, что имени своего он не называл. Возможно, хоть что-то удастся утаить!

Им выделили просторный кабинет на втором этаже, и когда за ними закрылась дверь, Яков буквально почувствовал, как два десятка ушей вытянулись в их направлении. Журналистская братия Штольману никогда не нравилась. Невольно приходил на ум Ребушинский и его опусы об Анином даре. И без того взвинченное настроение сдобрилось щедрой порцией злости, и Яков усадил Энцо на стул гораздо более сурово, чем собирался. Тот думал сначала попытаться рвануть к двери, но, встретившись глазами со Штольманом, ссутулился и притих. Ему вдруг подумалось, что встреча с людьми Грациано была бы сейчас предпочтительнее для него.

— Ну что же, господин Пепе, — Штольман прислонил трость к соседнему стулу — Энцо проследил за ней взглядом — и на него же бросил шляпу. — Вот и пришло нам время поговорить по душам.

— Я ничего не сделал, — немедленно ответил журналист и сел ровнее. — Ничего!

— Желание помешать сделке между господином Мироновым и господином Грациано, сбор информации о коде сейфа, систематическое запугивание вашей сестры и кража опалов нельзя охарактеризовать словом «ничего», — спокойно сказал Яков. — Всё это тянет на серьёзное преступление, синьор Пепе.

Мужчина открыл рот. Как он узнал? Он ведь еще вчера аккуратно выведал всё в отеле и мог поставить на кон остатки своего жалованья, что они ни сном, ни духом ни о чём не подозревают. А тут такая история!

— Ничего подобного! — вяло попытался отбиться Энцо, но было понятно, что делает он это на автомате, пытаясь собраться с мыслями.

— Давайте сразу проясним, — наклонился вперед Штольман. — Мне наплевать на то, что связывает вас с синьорой Альбанезе, это не мое дело. Я не буду ничего вам вменять за то, что вы сунули свой длинный нос в дела дяди моей жены, стараясь найти способ вернуть былую любовь. Я даже не стану объяснять вам, как следует относиться к своей сестре, хотя моя совесть просто взывает об этом. У синьорины Серены есть человек, который сделает это за меня. Меня интересуют лишь опалы, которые были похищены из номера господина Миронова после того, как вы просили синьорину Пепе их вынести и даже снабдили её шифром от сейфа.

Энцо Пепе открыл рот от изумления. Откуда, чёрт возьми, этот холёный мужик в светлом и явно дорогом пиджачке с пижонской тростью знает обо всём этом?

— Ну! — повысил голос Штольман, которому до чёртиков надоели молчание и неопределённость.

Журналист вздрогнул.

— Хорошо! Хорошо! Я соглашусь с тем, что я хотел сорвать сделку, хотел, чтобы Анья тут осталась, даже сестру попросил помочь! Но клянусь, я не крал этих камней! Хотел, но не крал!

Связка

— Послушайте, послушайте! — зачастил Энцо, видя, что Аня и Штольман молчат и недоверчиво смотрят на него. — Я говорю истинную правду! Я знаю, что всё указывает на меня! И это совершеннейший нонсенс! Ах, если бы моя слабохарактерная сестричка сделала, как ей было велено! Всё было бы по-другому!

Аня не смогла сдержать возмущенного восклицания. Нет, ну что за тип! Пепе, видимо, забыл, в каком положении находится, потому что скорчил совершенно презрительную физиономию и задрал нос.

— Вы, синьора, не очень-то воображайте, что вам всё известно! — хмыкнул он. Тон его был такой вызывающий, что Штольмана удержала от того, чтобы всё же преподать ему урок хороших манер, только Анина рука, которая легла на его запястье. Она видела, что он на грани, и не хотела кровопролития. Энцо, однако, понял, что перегнул палку, и, поглядывая на Якова, немедленно извинился перед Анной.

— Вы в самом деле судите, не зная ничего о моём положении, — попытался оправдаться он. — Мы росли в довольно зажиточной семье, получили хорошее образование, часто путешествовали в детстве. А после смерти родителей выяснилось, что никаких сбережений у них нет. Только дом и остался. Всё ушло на жизнь, они и не думали отложить что-то на чёрный день! Серена легче пережила это, потому что никогда не понимала нашего изначального положения. Она неплохо шила, учила соседских детей грамоте, не гнушалась помогать по двору и дому. Когда мы остались одни, она тут же нашла работу и встала на ноги.

Энцо отвел глаза.

— Легко вам женщинам. Иди или в белошвейки, или в служанки, или в гувернантки. А мне каково было? Куда мне было деваться? Долгое время прошло, прежде чем я нашел себе место здесь. Писать я умею хорошо, да и платят тут за сенсации неплохо. Серене было легко, она ни о чём не сожалела и вела скромную жизнь, будто так и было нужно. Как же я её за это презираю! Ни малейшего сожаления, чистое смирение, овечка во плоти!

Лицо у него было злое, и Аня пожелала его сестре бежать от такой родни как можно скорее. Ничего хорошего от него она не увидит, да и вряд ли видела. Пока это в нём сидит, ничего не изменится!

— Камни, Пепе! — почти выплюнул Штольман. Этот маменькин сынок, жалеющий себя напропалую, достал его до печенок. — Что случилось с ними!

— А я не знаю! — почти весело, залихватски проговорил Энцо. — Серена не согласилась мне помочь, и я решил, что сделаю это сам. Вызнал, когда господин Миронов будет отсутствовать, решил, что переоденусь слугой и проникну в номер. Вышла заминка, меня остановил главный по этажу и отправил в номер в другом крыле. Я здорово замаскировался! — по-детски радостно сказал журналист. Видно, он и в самом деле был горд своим маленьким фокусом.

— На этаже была суматоха, — продолжал Энцо. — Я никак не мог дождаться, чтобы коридор опустел. Горничные сновали туда-сюда, пару раз прошел главный по этажу. Наконец, все разошлись, но я ничего сделать уже не успел: вернулся господин Миронов. Пришлось уходить ни с чем, а вечером я узнал, что камни исчезли. Сначала я расстроился и даже испугался! Творилась какая-то чертовщина! А потом понял, что всё это мне на руку. Опалов нет, значит, сделки тоже не будет! Анья не уедет, и я смогу её вернуть! То, что я хотел, я получил!

Аня сжала губы. Самодовольство Пепе зашкаливало. Он вновь получил всё из чужих рук и был рад лёгкой добыче. Штольман хмурился и размышлял о чём-то.

— Я выждал пару дней и стал наводить справки. Мне нужно было знать, что происходит, чтобы понять, как я должен поступать дальше. Ничего не ясно. Это тайна, покрытая мраком. Так что я вам не помощник!

Он был рад и лучился довольством. Он смог вывернуться из этого дела, да еще и пижону этому нос утереть. Ничего он не знает, так-то!

— Ну что, я могу теперь идти? — Энцо поправил помятый воротник.

— Нет, — покачал головой Штольман. — Не раньше, чем вы скажете, с кем из отеля в связке вы работаете!

Шесть с половиной минут

Штольман помог Ане подняться в экипаж, сел рядом с ней на сиденье, закрыл дверь и задумался. Как Энцо ни отпирался, ему пришлось назвать своего осведомителя. Им оказался портье с третьего этажа, с которым они жили на соседней улице. Именно он помогал журналисту вызнать всё, что ему было нужно. Не бесплатно, разумеется, но Энцо платил без разговоров — очень уж ему это было важно. Яков в подробностях расспросил мужчину, выяснил недостающие детали головоломки и встал, не желая больше оставаться в редакции.

— Я надеюсь на ваше благоразумие, синьор Пепе! — произнес Штольман, и Энцо услышал в этой фразе предупреждение о дальнейшем вмешательстве в дела Петра Ивановича, о причинении беспокойства в отношении его семьи и даже об обращении с Сереной. Это было удивительно: Яков сказал всего одну короткую фразу, а Энцо понял из неё столько всего!

— Да, — сказать ему всё равно больше было нечего. Единственное, что его относительно радовало, это то, что Грациано так и не получил свои опалы, а значит, Аньелла останется. Всё равно он сделает так, чтобы она к нему вернулась! А остальное его не волнует.

Штольман размышлял. Он знал теперь, где следует искать человека, который взял опалы, но сейчас это мало его интересовало. Близилась встреча Ани и синьоры Альбанезе, и Штольман думал, как поступить дальше. Огорчать жену он не хотел, но если она услышит всё из уст Аньеллы, то будет только хуже.

— Аня, я вот что хотел тебе сказать! — начал Штольман, но произнести больше ничего не смог. Аня неожиданно оказалась у него на коленях и, схватив его шляпу, напялила её поверх своей миниатюрной летней. Её пальцы взъерошили слегка влажные от жары волосы и коварно провела по контуру ушей мужа. Яков замер.

— Яша! Как врач хочу тебе сказать, что в каждом человеке до сих пор живы атавистические инстинкты! И любой из нас может рано или поздно столкнуться с этаким неандертальцем внутри себя! — менторским тоном сказала Анна. С её профессорским выражением лица, однако, не вязались поглаживания, которые невинно — ну да, ну да, расскажите об этом кому-нибудь другому — начались у затянутого галстуком воротника, а теперь достигли уже плеча под пиджаком. Штольман вспомнил фиолетовое домашнее платье, окончившее свою недолгую жизнь на полу их номера, и подумал, что неандерталец в нём, пожалуй, живет гораздо более полной жизнью, чем цивилизованный представитель современного общества.

— И что ты хочешь мне сказать? — её руку пришлось перехватить на подступах к поясу брюк и прижать локтем к боку, поэтому вопрос вышел сдавленным и хрипловатым. Вспомнились ассоциации с вулканом, пылающим под шелком платья. Платье было льняным, но сути это не меняло — всё солнце Италии не палило так, как изящная ручка у его груди.

— Я хочу тебе сказать… — вторая рука была вне досягаемости Штольмана, поэтому Аня замолчала, слегка улыбнулась и легко принялась поглаживать мочку его уха.

Яков подумал, что это убийственно. Убийственно, что им ехать всего десять минут — они уже прояснили за эти годы, что всё, что происходит в экипажах, служит консолидацией брачных уз. Убийственно, что в номере у них двое детей и Пётр Иванович, ждущий новостей. Убийственно, что до ночи еще несколько часов. Убийственно, что впереди ужин с синьорой Альбанезе, который чёрт знает как закончится. Эта мысль немного отрезвила его, но Аня долгой передышки ему не дала и сказала:

— Я хочу тебе сказать, что сегодня, когда я смотрела на тебя, пока ты ловил этого презренного Пепе, то мысли мои были далеки от расследования, опалов и вообще всего вокруг! Я вынуждена признать, что эта часть меня всегда подавала признаки жизни, когда я видела тебя в деле, но сегодня она проявилась особенно ярко. Моя первобытная натура проявила себя сегодня необыкновенно отчётливо.

Штольман поднял брови. Дышал он уже с трудом, потому что отвлёкся на пламенную речь жены и руку её упустил, чем она не преминула воспользоваться. Нет, нужно что-то придумать! Неандертальская его часть подсказывала схватить Аню в охапку и утащить её подальше от людских глаз дня на два, а цивилизованная вопила о том, что это недопустимо! Сомнения раздирали его на части, но культурная половина махнула на всё рукой, заметив, как Штольман смотрит на Анины губы. Толку было возмущаться! Будто он не знал, чем всё закончится! Просвещенная часть сдалась и обиженно отвернулась — в сражении с этой женщиной она неизменно проигрывала!

— Так о чём ты думала? — Яков стащил с жены свою шляпу и безжалостно кинул её на противоположное сиденье, и Штольман-педант даже не возмутился этому вопиющему событию. Волосы Ани растрепались и завивались смешными пружинками от жары и влажности.

— Вот о чём! — прошептала Анна и поцеловала Якова. Поцеловала изо всех сил, со всем пылом пытающегося не взорваться вулкана, со страстью женщины, которая находит своего мужчину потрясающим, с любовью жены, восхищающейся мужем.

Оставшиеся шесть с половиной минут не прошли зря.

Полтора часа

— Папа, — Алекс подлез как маленькая обезьянка к отцу сзади и обнял его за шею, пытаясь заглянуть ему в глаза. Роста ему не хватало, поэтому приходилось вставать на цыпочки и пыхтеть. — Ты почему такой грустный? Расстроился, что мамы с нами нет?

Алекс хоть и был мал, уже смог провести параллели и подметить, что отец всегда не то чтобы расстраивался, а скорее волновался, когда Аня по какой-то причине задерживалась или просто уезжала по делам. Это казалось ему правильным: все члены семьи должны находиться под одной крышей.

Тогда становилось теплее, роднее и радостнее. Конечно, играть с Сонечкой на ковре перед диваном, на котором сидел Штольман, было интересно, но если бы тут была мама, то можно было бы ей показать, что он научился стоять на руках. Или видел сегодня на прогулке огромную гусеницу. Или решил учиться фехтованию, когда они вернутся домой. Папа всегда внимательно его слушал и сдержанно хвалил, но он не стал бы восхищенно смотреть на его кульбиты, или ужасаться гусенице, или решать, что они должны купить для фехтования. Для всего этого у Алекса была мама.

— Тишь? — Сонечка поднялась с ковра, отложив свою куклу, которую спасали солдатики брата. Яков, улыбнулся и поднял дочь на колени. Сладко пахнущие пальчики немедленно принялись поглаживать его лицо. Девочка заглядывала ему в глаза с волнением.

— Нет, Сонечка, не грущу! — с улыбкой успокоил Соню Яков. — Просто соскучился.

— Ску! — покивала головой девочка. Она это понимала. Когда родителей долго не было рядом, она тоже начинала скучать. Сонечка поцеловала отца, а потом Алекса, и они с братом вернулись вниз: Лизетта сама себя не спасет.

Штольман же откинулся на спинку и принялся размышлять. Ани не было уже час. Уже целый час они с синьорой Альбанезе ужинали внизу в ресторане. Целый час о чём-то говорили. По его мнению, общение несколько затянулось. Что можно обсуждать столько времени? А самое главное, чем закончится этот разговор? Яков вдруг усмехнулся, вспомнив, как Анна собиралась на эту встречу. Сначала она долго и придирчиво выбирала платье и остановилась на бело-голубом шёлке с кружевом. После последовал выбор прически и духов. Аня долго и придирчиво рассматривала себя в зеркало, потом внезапно покраснела, сняла новые серьги и брошь, переоделась в белый муслин и, поцеловав мужа, вышла в коридор.

Штольман улыбнулся. Аня была настолько женщиной, насколько это возможно. В неиспорченном и исконном смысле этого слова. Она была прекрасна не потому, что стремилась понравиться, а потому, что от природы была такой. Она могла надеть дизайнерское платье от лучшего модного дома и бриллианты. Могла носить простую хлопковую ночную рубашку. Или вообще ничего не носить — Яков был несомненно рад, что только он имел удовольствие это лицезреть. Аня была красива в любом одеянии или без оного, просто потому, что её красота имела более глубокие корни. Она шла изнутри. Вот и сегодня белый простой муслин шёл ей так, как золотая ткань царице Савской. Что-то подсказывало Штольману, что синьоре Альбанезе это не придется по душе.

Яков бросил взгляд на часы. Час пятнадцать. А она не идет! Что можно обсуждать столько времени кряду? Он не пошел вниз, потому что таков был уговор с Аней, но Пётр Иванович тоже ужинал в ресторане и присматривал за двумя дамами. Кроме того, управляющий по просьбе Штольмана сегодня…хм…дежурил в зале и держал руку на пульсе. Словом, ничего страшного с его женой не произойдёт, но, чёрт возьми, ждать становилось всё тяжелее и тяжелее! Алекс и Соня собрали игрушки и сказали, что им пора готовиться ко сну. Они отказались от помощи и независимо пошли в ванную комнату чистить зубы.

Когда дети закончили вечерние процедуры и пошли надевать свои пижамы, дверь в номер распахнулась, и на пороге появилась раскрасневшаяся Аня, блестя глазами.

— Яша! — воскликнула она. — Я столько должна тебе рассказать! Я узнала сегодня столько нового!

Сотрапезники

Ужин пошел с самого начала не так, как предполагалось. Им достался столик в отдалении, потому что тот, который просил оставить для них Штольман, срочно понадобился для банкета, который устраивал персонал магазина шляпок по соседству. Анну усадили в уголке, и она принялась ждать синьору Альбанезе, гадая, зачем же она могла ей понадобится. В добрые намерения этой женщины она не верила, как не думала она и о том, что стала интересна ей как личность. Скорее всего, Аньелла попытается выведать что-то по поводу опалов. По своей инициативе или по просьбе Грациано. Пётр Иванович пока ничего им не дал.

Аня нашла дядю взглядом. Он сидел в противоположном конце зала и уже отдавал должное аперитиву. Анна покачала головой. Штольман настоял, чтобы он пошел с ней и никуда не отлучался до тех пор, пока синьора Альбанезе не уйдёт. Всё-таки безопасность — это его пунктик. Она давно перестала выходить из себя и считать такое отношение к ней снисходительностью, покровительством и ущемлением её свободы. Столько раз его предусмотрительность спасала её от бед! Нет, иногда стоит его слушаться! И Якову спокойней, и ей не так страшно участвовать в приключениях. А ведь страшно ей бывало частенько, хоть она в этом и не признавалась.

Аньелла Альбанезе вплыла в зал, по-королевски снисходительно осмотрела публику, заметила Аню и приветственно повела рукой. Анна вдруг усмехнулась. Если она сама устыдилась своего женского тщеславия и решила, что не будет выбирать ничего вычурного или нарочитого — ну не глупость ли это, в самом деле! — то синьора Альбанезе решила действовать совершенно по-иному. Можно было предположить, что после ужина в этом неплохом, но всё же не слишком дорогом ресторане, она отправится прямиком ко двору, столько вещей на ней сверкали и переливались в свете ламп.

Синьора Альбанезе села за столик и тут же завела беседу в ожидании их заказа. Говорила она о чём-то незначительном, делая акцент на том, что она так хотела познакомиться с Анной поближе.

— Я ведь прочитала статьи, которые писали о вас пару недель назад! — проговорила Аньелла, осматривая Аню почти непонимающим взглядом. Не могла же та быть такой дурой и не понимать истинного значения их встречи? Да любой женщине понятно, что стоит ждать от своей соперницы! Так что же она пришла сюда в страшненьком муслине, будто не на битву с ней, а на рынок со служанкой. Синьора Альбанезе была оскорблена. Так её не ценить!

— Вы с мужем, оказывается, вдвоем частные сыщики! — продолжала она, по-настоящему не понимая открытого Аниного взгляда и приветливого лица.

— Да, — кивнула Аня и благодарно улыбнулась официанту, который принес им паштет и крутоны. — Это действительно так!

— Вот мне захотелось познакомиться поближе с такой удивительной женщиной! — повела плечиком синьора Альбанезе. — Возможно, я смогу познакомить вас с несколькими весьма любопытными персонажами в этом городе!

И вот тут Аня одним махом поняла, зачем именно Аньелла позвала её на ужин. Точно так же, мнимо доброжелательно и почти воодушевленно, Нина Нежинская в их первую встречу предлагала ей протекцию в Петербурге в устройстве спиритических сеансов. Вот оно что! Значит, не дядя в этот раз интересовал эту женщину, а Штольман. Тут же вспомнились духи и противный сандаловый запах, который облепил Якова после его визита на фабрику Альбанезе. Вся неприязнь, которая поутихла было в ней, вновь взметнулась в Анне, и на этот раз она не стала её подавлять. Эти игры были не в её натуре. Она предпочитала действовать прямо и честно.

— Благодарю вас, — чуть менее радушно сказала Аня. — Я не нуждаюсь в новых знакомствах. Мы здесь еще на несколько дней, а после отправимся домой! Мы просто хотели увидеть дядюшку. Наши старшие дети уже соскучились по нам.

— У вас есть еще дети? — почти с ужасом спросила Аньелла. Ей было непонятно, зачем портить себе жизнь и заводить существ, которые тянут из тебя время и деньги и портят твою красоту. Справедливости ради она была вынуждена признать, что хоть Аня и выглядела простовато на её взгляд, и лицо её было почти бесцветно, впрочем, как у всех славянок, выглядела она хорошо и свежо, что ли! А как оказалось, детей у неё на любой вкус.

— Да! — улыбнулась Анна. — Они остались дома из-за школьных дел. Мы уже соскучились по ним. Как и они по нам! Мы получили уже столько писем!

Аньелла поджала губы. Ей не нравилась Аня, но раскусить пока она её не могла. Остается невозмутимой. Говорит о детях. Не рассматривает её украшения. Сама синьора Альбанезе продолжила бы изучать наряд соперницы, если бы было, что изучать в скучном белом платье с прошлогодними рукавами! Сейчас так никто уже не носит.

— Очень мило! — отпила из бокала Аньелла. — Нас с синьором Альбанезе Бог детьми не наградил к сожалению!

— К сожалению! — фыркнул дух пожилой дамы с красивой причёской, появившийся на соседнем стуле и заставивший Аню вздрогнуть. — Можно подумать, что она справилась бы хотя бы с одним ребенком! Да Анья за собой смогла уследить, это уже счастье!

— Ну, синьора Томаззи, вы слишком суровы к вашей дочери, — парировал Руджеро Альбанезе, занявший стул напротив. — Она просто ребенок в душе! Ей тяжело было бы ухаживать за кем-то еще!

Аня растерянно смотрела на визитеров. Ужинать им, похоже, придётся далеко не в такой тесной компании, как ожидалось.

Привет

— Я вот о чём хотела вас спросить, Анна. Я ведь могу вас так называть? — спросила Аньелла, когда подали белый суп. Она недоумевала. Её собеседница будто потеряла к ней всякий интерес и растерянно посматривала по сторонам.

— Да, да, конечно! — рассеянно ответила Аня, стараясь расслышать за перепалкой зятя и тёщи слова синьоры Альбанезе. Пожилая дама и покойный владелец фабрики постепенно повышали тон, забавно препираясь о том, насколько Аньелла преуспела бы в области материнства. Видно было, что они часто так делали, когда были живы, и теперь получали от этой беседы бесконечное удовольствие.

— Вы тоже можете звать меня просто по имени! — почти со злостью произнесла синьора Альбанезе. Анна смотрела направо и, кажется, сдерживала смех.

— Благодарю вас, — Аня наконец собралась и перестала слушать синьору Томмази, которая говорила, что современные женщины совершенно не умеют себя подать. Что за папуасское ожерелье вон у той дамы за дальним столиком? Жуть! Или вот эта, на шляпу которой пошло две тушки индейки, не меньше, если судить по тем перьям, которые её украшали. — Мне будет приятно.

Аньелла благосклонно кивнула. Наконец-то хоть какое-то подобие интереса. Теперь можно приступать к тому, ради чего она сюда пришла.

— Дорогая Анна, — синьора Альбанезе наклонилась вперед и улыбнулась. — Я не знаю, насколько вы в курсе того, что именно за дела связывают нас с вашим дядей…

— Мы с Яковом знакомы с подробностями сделки с синьором Грациано, — Аня решила не юлить, тем более, не она коснулась этой темы.

— Вот как? — Аньелла всё же не ожидала такого быстрого ответа. — Тогда вы можете понять волнение господина Фаустино. Он ждёт свои опалы и не понимает причин задержки.

— Не понимает он, вы только послушайте! — фыркнула мать Аньеллы. — Любовничек за деньги свои волнуется. И за власть. Весь город в его людях, все ему лиры отстегивает, а тому и мало. И моя дура на цацки купилась, да на рожу его смазливую. Это ж надо, мужику сорок лет, а физиономия как у дитя малого.

Армандо молчал. Сказать тут ему было нечего.

— Вы не волнуйтесь, Аньелла, — сказала Аня, решив не говорить о том, что опалы исчезли. Не время сейчас и не место. — К концу недели всё будет решено. Вам и вашему другу не о чем волноваться. Дядя очень честный человек и слово своё держит всегда.

— Дяде твоему, девочка, надо бы научиться держать язык за зубами! — скептически сказала синьора Томмази, поглядывая на Петра Ивановича на другом конце зала. — И пить поменьше! Хотя тут уж ничего не сделаешь! — добавила она, видя, как официант забирает с его столика пустой графин и ставит еще один полный. — Вот теперь и платит за свою несдержанность.

— Всё из-за того, что он много говорил и не скрывал то, что нужно было прятать! — добавил Армандо, с тоской глядя на жену. Переведя взгляд на Анну, он добавил: — Скоро всё закончится. Не сердитесь на неё. Она в сущности ребенок. И злится как ребенок, которому не досталась очередная конфета. Ей нужна помощь. Найдутся опалы, и у неё всё наладится.

Пожилая дама фыркнула и исчезла. Синьор Альбанезе последовал за ней. Аня растерянно моргала, вновь вызвав недовольство Аньеллы. Да она её совсем не слушает! Она, что — пустое место?

— Видите ли, — синьора Альбанезе раздражения сдержать не смогла и чуть не опрокинула бокал с вином, кладя салфетку на стол, — синьор Грациано не любит долго ждать и не любит, когда что-то идет не так, как он задумал, поэтому я тоже выгляжу сейчас не очень хорошо в его глазах, ведь именно я познакомила его с вашим дядей! Поэтому мне бы хотелось большей ясности!

— Я вас понимаю, — кивнула Аня, осознав теперь, о какой помощи говорил синьор Альбанезе. Вызвать недовольство не очень уравновешенного, привыкшего получать то, что он хочет, человека с большим влиянием в городе было чревато последствиями. — Но еще раз прошу не беспокоиться. Всё будет решено к концу недели.

— Хорошо, — синьора Альбанезе кивнула. Она видела, что Анна не лжёт и не хитрит. Видно, и в самом деле задержка вышла случайная. — Это отличные новости.

Аня тоже улыбнулась и отложила салфетку.

— Вы меня извините, Аньелла, но я вынуждена вас покинуть. Сейчас как раз время укладывать детей спать! Я бы хотела почитать им на ночь! Ужин запишут на наш счёт, разумеется! Была рада с вами встретиться!

Анна встала и заметила краем глаза, что Пётр Иванович тоже поднялся.

— Мне тоже было необыкновенно приятно! — синьора Альбанезе не была удовлетворена сегодняшней встречей. Её не оценили по достоинству, не обратили внимание на её наряд, она не смогла хоть чем-то задеть эту женщину. Её интерес был поверхностным, возможно даже, что она согласилась на ужин только лишь из соображений вежливости. Один плюс только — ей удалось узнать кое-что об опалах.

— Передавайте привет господину Штольману! — не смогла удержаться Аньелла от последней шпильки. — Мы с ним чудно провели время в его последний визит ко мне!

Аня замерла. Женщина перед ней улыбалась самой сладкой из улыбок, а вот голосом она дала столько намеков, что будь Аня хоть на чуть-чуть менее уверена в своем муже, она бы немедленно почувствовала себя оскорбленной, униженной и погрузилась в сомнения. Сейчас же внутри неё вспыхнула злость на это женское притворство и двуличие. Посметь так говорить о Штольмане! Что за наглость?

— Разумеется, передам, синьора Альбанезе! — так же мило улыбнулась Аня, не желая давать этой женщине ни малейшего повода для самодовольства. — Он тоже…с интересом отзывался о своём визите.

С этими словами Анна кивнула Аньелле и пошла к выходу, где её уже ждал дядя, оставив изумлённую синьору в панике размышлять, что же именно сказал Яков об их встрече.

И снова трость

По дороге к выходу Аня дымилась от возмущения. Намекать ей о Штольмане в подобном ключе! Что за наглость! Будь у неё другой муж, как бы ей сейчас было больно! И зачем это делать? Что за тяга уязвить ближнего? Ведь Аньелла видела её всего один раз в жизни, так чем она заслужила подобное отношение? В голове вдруг мелькнула фраза синьора Альбанезе о том, что его жена как ребенок, которые не получил очередную конфетку. Аня сбилась с шага. Вот оно, значит, как! Руки госпожи Альбанезе скользнули по пиджаку Штольмана вовсе не для того, чтобы снять с воротника прицепившуюся во время экскурсии на производстве картонную стружку, а совсем с другой целью!

Дойдя до дядюшки, Аня прошла долгий путь от злости до умиленного восхищения своим мужем. Сначала она рассердилась на то, что Штольман утаил от неё эту вопиющую историю. Он что, считает её настолько недалекой или ревнивой, что думает, что она не сможет контролировать свои эмоции и отправится домой к отвратительной синьоре Альбанезе, чтобы выдрать ей половину волос на голове и надавать по шаловливым рукам? Анна вдруг остановилась, вызвав удивление Петра Ивановича, который недоумевал, почему его племянница постоянно замирает на месте.

Аня поняла, что мысли её не подходят приличной женщине, и что она и в самом деле не испытывает отторжения, думая о том, как можно поправить прическу Аньелле. Ей стало стыдно, и еще более стыдно оттого, что она унять такие фантазии не может. Она вдруг вспомнила, что именно она думала о Нине, начиная с первых моментов их знакомства и заканчивая известием о их браке с Яковом! Ох, что творилось в её душе! Сколько раз она укоряла себя за недобрые мысли и эмоции, но справиться с собой не получалось! Анна остановилась снова, приведя Петра Ивановича в страшное волнение. Что происходит в конце концов?

А Аня поняла наконец мотивы Якова. Вот оно что! Штольман оказался более прозорливым. Он знал её даже лучше, чем она сама. Он всегда относился к её эмоциональным порывам и экспрессии с большим пониманием. И сейчас он вновь оберегал её. По своей неизменной привычке. Постарался сделать так, чтобы ей не было больно! Ну что за человек! Даже это предусмотрел! Ей вдруг так захотелось его увидеть, обнять и поцеловать, что она почти сорвалась с места и дошла до дядюшки в рекордный срок, испугав того окончательно. Господи, о чём Аня говорила с синьорой Альбанезе? Такой он давно её не видел.

— Пойдём скорее, дядюшка! — воскликнула Анна, взяв Петра Ивановича за руку. — Мне нужно срочно поговорить с Яковом!

Миронов кивнул, почему-то чувствуя себя виноватым перед племянницей и её мужем. Видимых причин для этого не было, но ему было не по себе. Аня была воодушевлена и стремилась к семье, но всё же заметила, что человек, который следил за ними в церкви сидит около входа с газетой в руках. Даже этот вопиющий факт не испортил её настроения. Краем глаза Анна увидела, что он встал и пошел к лестнице, когда они с Петром Ивановичем дошли до дверей лифта.

— Дядя, видишь вон того мужчину с гвоздикой в петлице? — тихонько сказала Аня Миронову. — Только не оборачивайся! — быстро добавила она, видя, что он собирается крутить головой по сторонам.

— Вижу, — согласился Пётр Иванович, когда понял, кого имела в виду его племянницу.

— Именно он следил за нами в тот день, когда вы ездили к синьоре Альбанезе, — объяснила Аня, сморщив нос при имени Аньеллы.

— Я, пожалуй, выйду на этаж раньше, — сказал Миронов, всё обдумав.

— Хорошо, — кивнула Анна, и они так и сделали.

Сама она доехала до нужного этажа, прошла по коридору и радостно улыбнулась: за дверью раздавались звонкие голоса детей и приглушенный — Штольмана. Сердце забилось чаще. Она вошла в номер, увидела мужа, обрадовалась еще сильнее и воскликнула:

— Яша! Я столько должна тебе рассказать! Я узнала сегодня столько нового!

Яков с облегчением понял, что катастрофы не произошло, что она в добром расположении духа и что всё хорошо.

— Нового? — улыбнулся Штольман. — Ну давай! Я готов слушать про всё новое, что ты сегодня узнала!

Аня просияла. Как же замечательно, что есть Яков, которому можно рассказать про духов, и он всё внимательно выслушает и даже ни на секунду в ней не усомнится.

— Это несколько позже, — сказала она, однако, беря трость мужа, стоящую в подставке около двери. — Дядя сейчас где-то на лестнице ищет человека, который следил за нами с детьми в базилике.

Штольман удивленно покачал головой, хищно улыбнулся, трость у жены взял, поцеловал её в лоб и вышел из номера.

Обмен мнениями

Штольман вернулся в номер, когда дети уже уснули. Он был взбудоражен, галстук у него был сбит на сторону, он с силой сжимал трость. Аня подняла брови.

— Что случилось? Вы его поймали? — спросила она, втягивая мужа в комнату и беря трость из его рук.

— Да, — кивнул Штольман. — Поймали и поговорили по душам.

Яков так это сказал, что Аня немедленно поняла, что разговор вышел трудный и неприятный для обеих сторон, но для её преследователя всё же больше.

— А дядя где?

— Пётр Иванович был разгорячён погоней и разговором, поэтому он лечит нервы внизу в баре.

Аня улыбнулась. Дядины методы избавления от напряжения были ей хорошо известны.

— Расскажи, пожалуйста, подробнее! — попросила она Штольмана, усаживаясь в одно из кресел напротив него.

— Да что рассказывать! — пожал плечами Яков. — Я спустился по лестнице на этаж и застал Петра Ивановича, который на повышенных тонах спрашивал того, кто за тобой следил, что ему надо от него и от тебя. Дело шло уже к физическому…контакту, очень уж напорист был этот господин! Пришлось вмешаться!

Анины глаза вспыхнули. Штольман запнулся и продолжил, стараясь не терять ход мысли:

— Прижали мы его с Петром Ивановичем. Не сразу, но он ответил…нет, не так, он был вынужден признать, что работает на Грациано и присматривает за твоим дядей по его просьбе.

Яков замолчал, а Анна нахмурилась.

— Так что за необходимость была следить за мной и детьми?

Яков рассказал ей о своих умозаключениях. Она слушала внимательно, качая головой. Всё-таки иногда её дядя бывал таким беспечным! Она спокойно бы отнеслась к этой ситуации, если бы безопасность детей не была поставлена под угрозу. Её отношение к авантюрам всё же изменилось, когда она стала матерью.

— Я уже объяснил этому господину, что не следует впутывать тебя и детей в свои дела, — сурово сказал Яков.

Анна наклонила голову. Она снова подумала о том, что этот мужчина устроен удивительно. Те, кто попадал в круг его близких людей, автоматически получали его защиту и заботу. Штольман, узнав о проблеме её дяди, взялся ему помочь и сделал бы это вне зависимости от того, затронуло бы это её и их детей или нет. Такова его натура.

— Они больше тебя не побеспокоят! — уже спокойно сказал Яков. — Мне надоела эта история. Я хочу спокойного отдыха с семьёй без любовных итальянских треугольников, местных воротил и пропавших драгоценностей. Пришло время ставить в этом деле точку. Именно поэтому наш сегодняшний господин передаст синьору Грациано мою просьбу о встрече завтра вечером.

— Мы завтра встретимся с синьором Грациано? Ты догадался о том, что произошло? — Анины глаза снова засверкали. Нет, он совершенно невозможен! Как можно оставаться спокойной, когда он совершенно невозмутимо назначает такие встречи в полной уверенности, что к завтрашнему вечеру уже будет знать всё? Интересно, она когда-нибудь перестанет так реагировать на него? Ей случалось встречать на своем пути умных мужчин, но только он так на неё действовал. Только с ним интерес не пропадал, только его умозаключения хотелось слушать.

— В общих чертах, — взмахнул рукой Яков. — Завтра придется многое сделать, чтобы получить недостающие детали.

— Возможно, тогда тебе будет полезно узнать, что выяснила сегодня я, — улыбнулась Аня и минут десять живописала подробности сегодняшнего ужина, говоря о том, что сказала ей сама синьора Альбанезе и потусторонние гости. Яков всё внимательно выслушал и задумался. Завтра будет насыщенный день!

Последний кусочек головоломки

Утром Аня перекатилась под бок Штольману и прошептала на ухо:

— Яша, всё-таки духи очень бесцеремонны!

— Да? — в полусне спросил Яков, прижимая её покрепче. Она была теплая, нежная и пахла почему-то лимоном. Штольман вспомнил, что она съела пару конфеток лимонного драже вчера вечером. Он улыбнулся. Его жена была страшной сладкоежкой. Яков поцеловал её в шею и с удовлетворением услышал, как она глубоко вздохнула.

— Яша, — прошептала Анна почти неслышно, — я бы на твоем месте этого не делала!

— Почему это? — поинтересовался Штольман, поглаживая её по спине.

— Потому что около окна стоит дух Армандо Альбанезе! — объяснила Аня.

Сон как рукой сняло. Яков открыл глаза, осмотрел комнату, разумеется, ничего не увидел, но разозлился неимоверно.

— Надо издать книгу о хороших манерах для призраков! — проворчал он, думая о том, что этот пусть давно покойный, но мужчина, мог тут увидеть. — Издать и транслировать на тот свет! А то тут чёрт знает что творится!

Аня хихикнула. Злой Штольман с утра со спутанными волосами был чудо как хорош. И если бы не настойчивое внимание несколько смущенного духа, так просто она бы мужа не отпустила.

— Что вы хотели, синьор Альбанезе? — спросила Анна, прикрываясь одеялом.

— Я прошу прощения, синьора Штольман! — расстроенно пробормотал призрак. — Я никоим образом не хотел вас смутить! Я просто хотел сказать, что вам нужно поторопиться, сегодня время выйдет!

— Что вы имеете в виду? — нахмурившись, спросила Аня.

— Поторопитесь! — произнес дух и исчез.

Недоумевающая Анна передала слова Альбанезе Штольману. Тот задумался, а потом кивнул: и ему в голову приходило, что время поджимает. Нужно было ускориться, поэтому Аня и Яков встали и принялись приводить себя в порядок. Анна отвлеклась на трубный рев из спальни. У Сони случилась утренняя авария, чего девочка очень не любила. Она была очень опрятной и расстраивалась, когда подобное происходило. Пришлось девочку успокаивать, последствия аварии устранять, и спустились вниз все чуть позже, чем планировали. Сонечка была очень хмурой и взирала на мир сурово и непреклонно. Даже её любимая овсянка не смогла вернуть ей расположения духа. Возможно, рассказ няни о томагавках что-то исправит, но рассчитывать на это особенно не приходилось.

Пётр Иванович в столовую не спустился. Аня предполагала, что вчерашнее лечение нервов несколько затянулось. Яков был с ней солидарен, но им всё равно придётся после завтрака его разбудить. Нужно было срочно кое-что прояснить. Отдав детей няне, и убедившись, что Соня несколько смягчилась, узнав о том, что сегодня они будут путешествовать в Китай, Анна и Штольман поднялись к себе на этаж. Аня заметила, что её муж внимательно смотрит по сторонам, явно выискивая какие-то одному ему известные детали. Она улыбнулась. Она уже предвкушала тот момент, когда они оставят это дело за спиной и проведут оставшиеся дни спокойно и неторопливо.

Пётр Иванович встретил их еще не одетым. Штольман подавил желание рассмеяться при виде его сибаритского, расшитого золотом халата. Всё-таки возможность понежить и потешить свое тело этот человек никогда не упускал.

— Садитесь, садитесь, дорогие мои! — замахал руками Миронов и почти залпом осушил стакан минеральной воды. Аня покачала головой: дядюшка был неисправим.

— Дядя, нам нужно задать тебе несколько вопросов, — улыбнулась Анна, глядя на Петра Ивановича, который прижимал пальцы к виску и болезненно морщился.

— Да, да, разумеется! — кивнул он.

— Пётр Иванович, — вступил Штольман. — Скажите, в вашем сейфе ведь хранились не только опалы, но и деньги?

— Да, — сказал Миронов, — банки здесь довольно медленно работают, поэтому я всегда снимаю несколько больше, чем необходимо и кладу наличные деньги в сейф, мало ли что могло произойти.

— Пропали только опалы или деньги тоже?

— Я в тот день…взял их, потому что хотел вечером сыграть партию с одним знакомым, — замялся мужчина. — Их не было в сейфе!

— Дядя! — почти простонала Аня.

— Человек надежный! — оправдывался Миронов. — Ну сыграл я партейку, пока ждал вашего приезда. Ничего страшного не случилось!

Штольман подавил желание высказаться по поводу умения Аниного дяди находить надежных людей, но вместо этого спросил:

— Скажите, Пётр Иванович, случалось ли вам открывать сейф в присутствии местного персонала? Портье или горничных?

— Нет, такого я не припомню! — покачал головой Миронов, вспоминая. — Нет, нет. Был один случай, но я не могу сказать, что это было в присутствии этой девушки, она осталась у входа. Это вторая горничная, та, которая сменяет синьорину Пепе. Она принесла мне в номер бутылку вина по моей просьбе, а денег на чаевые у меня не осталось. Я открыл сейф и взял оттуда несколько монет. Но её не было в номере!

Штольман довольно улыбнулся.

— А тот надежный человек, который посоветовал вам место для игры в карты, был швейцар у входа?

Миронов растерянно смотрел на Якова.

— Признаться, да! Но откуда вы знаете?

Штольман ничего не ответил, а только улыбнулся сильнее. Всё сошлось и было именно так, как ему и представлялось.

Последние штрихи

Оставив Петра Ивановича справляться с последствиями вчерашних возлияний, Анна и Штольман спустились вниз. Яков по дороге объяснил, что нужно сделать Ане. Она сверкала глазами и старалась сдержать свою подпрыгивающую от нетерпения и поскуливающую от восторга внутреннюю Анну, которая всегда приходила в такое состояние, когда муж просил её принять полноценное участие в сыскной операции. Штольман же, видя свою жену насквозь, пытался не улыбаться. Склонность к авантюрам всё же было неотъемлемой частью её натуры.

Когда они вышли в холл и Аня пошла к выходу, Штольман сделал вид, что берет газету, на самом деле внимательно следя за тем, что происходит перед ним. Он усмехнулся внезапно. Мог ли он подумать когда-то, что не будет всеми силами противиться, чтобы эта женщина вмешивалась в процесс расследования, а напротив использовать её обаяние и доброжелательное отношение к людям ради пользы дела? Удивительно! До встречи с Аней он многого о себе не подозревал.

Анна, дойдя до швейцара около двери, вдруг вскрикнула: её нога поехала по скользкой плитке, и мужчина у двери немедленно подскочил к ней, чтобы не дать красивой синьоре упасть. Аня принялась его благодарить, а он - кивать и качать головой.

— Простите, синьора Штольман, — удостоверившись, что всё в порядке, сказал швейцар, — я давно прошу администратора положить здесь ковер. Плитка очень скользкая, вот такие досадные случаи и происходят.

— Ох, вы совершенно правы, — тоже покивала Анна. — Я полагаю, что тоже поговорю с управляющим. Это ведь небезопасно.

— Да, синьора, — мужчина в форменной ливрее был доволен, что с ним обращаются почти на равных и даже считают его идеи здравыми.

— Я бы хотела поблагодарить вас, Адриано! — Аня улыбнулась, а швейцар вспыхнул. Такая синьора помнит его имя! Удивительно! — Ваша работа очень тяжела. Каждый день стоять у двери, встречать постояльцев, следить за порядком! Мы бы хотели вас отблагодарить за вашу внимательность, когда будем уезжать через четыре дня!

— О, синьора Штольман! — Адриано обрадовался, но при этом покачал головой. — Я завтра уезжаю. У меня начинается отпуск. Я вернусь только через десять дней.

— О! — расстроенно ответила Аня, на самом деле поразившись прозорливости Штольмана, который сказал, что ему нужно подтверждение его теории. И она подтвердилась. — Ну что же! Тогда, полагаю, мы решим этот вопрос раньше.

Она широко улыбнулась и, развернувшись, отправилась обратно к мужу, который всё ещё изучал рекламные страницы о путешествии в Долину мельниц, которая располагалась недалеко от Сорренто. Место было очень красивое. Туда можно было бы съездить всей семьей. Алекс явно задал бы пять тысяч вопросов, начиная с устройства мельниц, заканчивая тем, пользуются ли ими сейчас. Да и Сонечке было бы интересно.

— Ты был абсолютно прав! — Аня едва удержала лицо, но Штольман видел искорки восторга от проделанной работы, любопытство, нетерпение и жажду дальнейших действий, которые бурлили в ней. Уже родные ему бесенята потирали руки, точили ножи и учились маршировать, готовясь к решительному выступлению.

— Очень хорошо! — улыбнулся Яков. — Теперь идём добывать последнее подтверждение моих логических умозаключений.

— Идём! — бесенята выстроились в стройную шеренгу и устремились вперед.

Управляющий растерянно выслушал Штольмана и достал большую папку из шкафа за своей спиной. Порывшись там, он нашел то, о чём спрашивал Яков.

— Да, — кивнул он. — Она заболела вчера утром и на работу не вышла. Это очень досадно, когда две горничные с одного этажа отсутствуют одновременно. Приходиться менять всё расписание, а это порой очень сложно.

Штольман довольно улыбнулся. Всё было именно так, как он и предполагал.

— Скажите, я могу позвонить от вас в Рим? — спросил он управляющего. Тот совершенно растерялся и кивнул. У них была междугородняя линия, их отель одним из первых её провел. Яков сделал несколько звонков: в Рим, Неаполь и один городской. Всё было готово. Осталось дождаться господина Грациано, и всё решится.

Вернулись

Управляющий, узнав, что к ним едет господин Грациано со своими людьми, пришел в ужас и немедленно засуетился так, что Анне стало казаться, что пол под его подмётками чуть ли не дымится. Им выделили лучший зал для встречи, два официанта уставили стол прохладными напитками и легкими закусками, а сам управляющий принялся отчаянно потеть и вытирать лицо промокшим насквозь носовым платком. Штольман поднял брови и подавил раздражение. Так пресмыкаться перед кем бы то ни было казалось ему ниже собственного достоинства, будь это вышестоящее начальство, местный воротила или даже сам государь император.

Два раза Якову передавали записки, и он довольно улыбался. Всё шло своим чередом, времени на всё им хватит. Пётр Иванович спустился вниз при полном параде, одетый даже несколько торжественно для такого времени дня. Было видно, что он нервничал. Хоть Штольман и говорил, что всё уладил, никаких реальных результатов пока заметно не было, а встречаться с человеком, которому должен что-то, не имея этого чего-то, ему не очень хотелось. Дети вновь отправились к няне, которая уже с нетерпением ждала своих подопечных. Настолько любознательных детей она еще не встречала.

Синьор Грациано появился вместе с синьорой Альбанезе. Аня пропустила полный недовольства взгляд, которым одарила её Аньелла, потому что с удивлением рассматривала Фаустино Грациано. Вот этот человек держит в своих руках весь город? Вот с этим человеком синьора Альбанезе связывает свою дальнейшую жизнь? Ей неожиданно стало жаль Армандо, который с того света наблюдал за судьбой своей супруги. В синьоре Грациано было два с небольшим аршина, не больше, он был полнотел, лысоват, а его водянистые глаза смотрели на мир недобро.

Почему-то Анне показалось, что он капризен и нетерпелив. Поневоле она начинала сочувствовать синьоре Альбанезе. Надолго ли хватит покровительства этого человека и что в один миг изменит его отношение, сказать было сложно. Аня невольно взглянула на Аньеллу, не сумев скрыть своего отношения. Та поймала её взгляд, и с этого момента и так не слишком пришедшаяся ей по душе Анна стала для неё заклятым врагом. Никто и никогда не смел её жалеть! Тем более эта непонятно откуда взявшаяся русская, которая не стала относиться к ней с подобающим уважением!

Синьора Альбанезе отвела взгляд, который зацепился за Петра Ивановича. Вот источник всех её бед! Привез сюда свою племянницу со своим отвратительным выводком и не менее неприятным мужем! Создал ей проблему с Фаустино. Он так её ругал, будто она не взрослая женщина, а ребенок пятилетний! А ей пришлось слушать и молчать! Как же, скажешь ему что! Нет уж! Не видать вам, господин Миронов, никаких эфирных масел, как своих ушей! Хоть как-то да отплатит ему за всё то, чего она натерпелась!

— Господин Грациано, — начал Штольман, когда все расселись по своим местам, — я просил вас приехать сегодня, чтобы разрешить все ваши сомнения в отношении господина Миронова и прояснить то, что произошло с опалами, которые он должен был вам передать.

Фаустино поднял брови, подумал пару секунд и доказал всё-таки, что он не зря столько лет проворачивает свои дела в этом городе.

— Со своей стороны, господин Штольман, я приношу свои извинения за неаккуратные действия моих людей. Мы ни в коем случае не желали напугать вашу жену. Я уже сделал моим парням соответствующее внушение за косолапость. Надеюсь, вы не держите на них зла. Больше они вас не побеспокоят.

Штольман проглотил всё, что он хотел сказать этому человеку по поводу его методов. Это не его город и не его монастырь. Судя по суровому виду Грациано, его люди действительно наказаны, Аню больше не побеспокоят, так что ему еще желать?

— Нет, — ответил наконец Яков, — мы не держим зла. Но хотелось бы поставить в этой истории точку. Наш отпуск подходит к концу, и мы хотим провести его спокойно.

— Мы понимаем это, — кивнул Фаустино. — С нашей стороны никакого беспокойства вы не будете испытывать!

Штольман кивнул и хотел уже начать рассказ, когда в дверь постучались. Вошел полицейский с лакированной деревянной коробочкой, в которой Пётр Иванович немедленно признал футляр, в котором он хранил свои опалы.

— Бог ты мой! — вскочил он. — Это они! Вы нашли их!

— Да, — кивнул Яков. — Виновные арестованы? — спросил он у полицейских.

— Арестованы, — ответил агент. — Их уже доставили в отделение.

Штольман удовлетворенно кивнул и повернулся к остальным в комнате. Пришло время всё рассказать.

Догадаться не глядя

— Дело вышло довольно запутанное из-за множества посторонних факторов, — рассказывал Штольман, когда первые потрясенные возгласы по поводу того, что опалы были украдены, улеглись. — Меня уводили в сторону много раз, но когда удалось отсеять то, что не имело отношения конкретно к опалам, основные этапы этой истории проявились совершенно логично и чётко. Давайте по порядку. Господин Грациано желает купить камни у Петра Ивановича. Приглашается ювелир, проводится оценка, и сделка заключена.

Господин Миронов берет аванс, тратит его по своему усмотрению и в день передачи камней обнаруживает, что опалов нет в сейфе. По известным причинам он решает не говорить пока о том, что произошло, синьору Грациано и пытается решить вопрос своими силами, что, к сожалению, у него не выходит. Когда мы подключаемся к процессу, то за Аниным дядей уже ведется слежка, и еще один человек активно интересуется происходящим. Под внимание ваших людей, господин Грациано, попадает моя жена, а сведения о Петре Ивановиче собирает ещё один человек, сотрудник газеты «Пламя Сорренто».

Услышав это, синьора Альбанезе вздрогнула и с ужасом посмотрела на Штольмана. Боже мой! Неужели этот дурак Энцо вздумал умышлять что-то против неё? Или хуже того — против Фаустино? Она ведь сказала всё совершенно ясно: никакого совместного будущего у них быть не может. Нищий писака из местной газеты был хорош собой, но связывать себя с ним Аньелла не собиралась. Ей прихлебатели ни к чему. Так, значит, он влез в историю с опалами! Болван! Непроходимый тупица!

— Причины его интереса к опалам я озвучивать не буду, — Штольман всё же оставался джентльменом и говорить о старом любовнике дамы при любовнике нынешнем считал неприличным. — Однако в его планы входило выкрасть опалы при помощи его сестры, которая работает здесь горничной. Нет, это не его рук дело! — отрицательно покачал головой Штольман, когда Грациано встрепенулся, услышав о задумке журналиста. — Сестра его отказалась ему помогать, а у него самого, возможно, и вышло бы с горем пополам что-то сделать, но к моменту, когда он организовал свою операцию, камни уже были похищены из номера.

Штольман сделал паузу, а Грациано спросил:

— Кто-то еще знал о камнях?

Яков помолчал, не желая отзываться дурно об Анином дяде.

— Пётр Иванович был несколько беспечен, — выбрал наконец подходящую формулировку Штольман. — Но всей этой истории, вполне вероятно, могло бы и не быть, если бы не навязчивые расспросы уже известного нам журналиста, которые заинтересовали тех, кто в конечном итоге и украл камни.

Яков повернулся к Миронову и спросил:

— Пётр Иванович, кто посоветовал вам обратиться в швейцару по поводу игры в карты?

— Ммммм… Так вторая горничная и предложила. Так и сказала: если есть желание развлечься за игрой, то можно спросить Адриано у входа.

— Я заметил с самого приезда сюда, что эти двое находятся в отношениях, — согласно кивнул Штольман. — Личных или деловых я не знал точно, но что делать горничной с верхнего этажа у швейцара у входа несколько раз в день, если между ними нет ничего общего? Правильно, ничего! Господин журналист также приятельствует с этим же привратником, и именно у него он выпытывает подробности устройства номеров, распорядка работы и особенности быта Петра Ивановича.

Яков снова сделал паузу. Миронов потряс головой.

— Подождите, Яков Платонович, дорогой вы мой! Не хотите ли вы сказать, что именно Адриано украл мои опалы?

Штольман кивнул.

— Но постойте! Как же так! Ведь он не поднимался ко мне в номер, а тот досадный случай с горничной ничего не значит. Она стояла в дверях и не могла ничего видеть.

Штольман вдруг улыбнулся.

— Вы играете, господин Грациано? — спросил он.

— Да, — недоуменно, но с энтузиазмом сказал Фаустино. Ему неожиданно понравился этот человек.

— Давно?

— Порядком.

— Я сейчас открою сейф вон в том углу. Вы не увидите, какие цифры я буду выставлять, но постарайтесь догадаться! Вы, Пётр Иванович, тоже.

Штольман встал и направился к сейфу.

Веское слово

Штольман набрал комбинацию в полной тишине. Когда он открыл дверцу и обернулся, Пётр Иванович ошеломлённо воскликнул:

— Чёрт возьми!

— Дьявол меня побери! — вторил ему господин Грациано.

— В чём дело? — Аньелла не могла ничего понять. Её терзало любопытство. Штольман стал для неё неожиданно еще более притягательным. Что-то необыкновенно будоражащее было в мужчине, который на голову превосходит окружающих по интеллектуальным способностям.

— Вы не играете, синьора Альбанезе, — Штольман вернулся на свое место и улыбнулся ликующим бесенятам за Аниной радужкой. Они посылали ему воздушные поцелуи и валились на спину в экстазе. Яков мигом подавил своё самодовольное мужское эго, которое гордо задрало нос и стало поглядывать на всех свысока. — Поэтому вы не можете понять человека, который сделал точный счет постоянной частью своей жизни. Ухо автоматически улавливает обороты, даже если ты этого не хочешь, а если это делается намеренно, то тренированный человек сделает это с легкостью.

Что мы получаем в сухом остатке? Журналист, который преследовал собственные интересы, приходит к швейцару, говоря тому об опалах, которые хранятся в сейфе Петра Ивановича. Он просит приятеля узнать больше о постояльце и камнях, зарождая в голове Адриано собственный план похищения камней. Я не знаю о причинах, которые подвигли его и его сообщницу на кражу, об этом станет известно после их допроса, но они начали действовать. Оба уже отметили некую безалаберность и добродушие Петра Ивановича и принялись за дело.

Сообщая некоторые подробности журналисту, Адриано следует своему плану. Он узнал с помощью своей сообщницы код от сейфа и ждал подходящего момента, чтобы провернуть свою задумку. Ему представился такой шанс в день нашего приезда. Ведь именно тогда Пётр Иванович отсутствовал, а небезызвестный нам журналист решил сам украсть опалы. Когда я отмел все остальные варианты, то углубился именно в эту версию.

Горничная с этажа сказалась больной два дня назад и в гостинице не появлялась. Швейцар внизу уходит в отпуск в ближайшие дни. Что можно извлечь из этих сведений? История с опалами рано или поздно вышла бы наружу, и сбыть камни здесь злоумышленники не смогли бы. Нужно было искать другие пути получения денег. Здесь знакомых в полиции у меня нет, да и не особенно понятно, в каких именно отношениях они могли находиться с господином Грациано. Вы уж простите меня, говорю, как есть, — развел руками Штольман.

— Ничего, ваши размышления мне вполне понятны, — усмехнулся Фаустино. Этот человек очень ему нравился. Приехал и за пару дней разрешил все проблемы. При этом он разбирается в ситуации, но не пытается влезть к нему в город со своим уставом. Надёжный человек. Редко такие встречаются.

— В Риме у меня неожиданно образовались знакомые по тому делу, которые мы расследовали, — продолжил объяснять Штольман, который и в самом деле сдружился со столичными полицейскими во время расследования на острове Искья. — Они связали меня с полицией Неаполя, которые приехали сюда и по указанному адресу нашли горничную и украденные опалы. Адриано взяли уже здесь. Его и горничную будут допрашивать, и дальше всё пойдёт обычным порядком.

Рассказ был окончен, опалы переливались в свете ламп приглушённым молочным светом, окружающие переваривали информацию, а Анины бесенята сочиняли оду в честь своего кумира. Им на откуп была отдана вся сегодняшняя ночь, и Аня совершенно распоясалась, следуя советам, которые надавали ей её помощники по делам сердечным. Штольман решил, что нужно провести с ними воспитательную беседу. Они давно женатые люди как-никак! Что за подначки? Процесс воспитания перешел неожиданно для ментора в совершенно другой, и Яков решил, что он согласен на такое бесенятское волеизъявление. В конце концов давно женатые люди тоже люди!

Через два дня после возвращения опалов Штольман читал утреннюю газету за завтраком, когда неожиданно подавился, закашлялся и принялся размахивать листами в свежей краске.

— Я его убью! — завопил он, когда смог нормально вздохнуть.

— Что? Что там? — взволнованно спросил Пётр Иванович.

Оказалось, что Энцо Пепе, который понял, что опалы вернулись к законному владельцу, а после перешли к синьору Грациано, накатал статью аж на два разворота, в которой совершенно превратно излагал события, выставив, однако, Штольмана чуть ли не героем. Яков, который пришёл в редакцию за справедливостью — ему не нужна была международная слава, да еще добытая в такой слащавой статье — выяснил, что Энцо уволился из газеты и уехал в неизвестном направлении.

Это был его финальный привет бывшей любовнице, которая не оценила его стараний. Прямо, конечно, он ничего не говорил, понимая, что люди Грациано его из-под земли достанут, но намеками было передано очень много пикантных подробностей. Синьора Альбанезе краснела и дышать не могла от злости, но ничего поделать не могла. Её имени названо не было, но понять, о ком в статье идет речь, было можно. Ей вообще в последние три дня пришлось злиться очень много.

Во-первых, ей пришлось заключить контракт с Петром Ивановичем, потому что Фаустино велел ей это сделать. «Это честный человек, — сказал он сурово. — Избавь меня от своих бабских истерик. Обещала — выполняй!» Пришлось ей, скрипя зубами, поставить Миронову те масла, которые ему были нужны для духов. Пётр Иванович был необыкновенно счастлив. Его новый аромат будет великолепен! Достоин королей. Оригинален и не превзойдён. Штольман посмеивался, глядя на лучащегося Аниного дядю. Его энтузиазм был заразителен.

Вторым щелчком по носу синьоры Альбанезе стало то, что Фаустино выполнил, конечно, всё то, что обещал ей, но вовсе не так, как она ожидала. Он подарил ей поместье под Сорренто и обеспечил её всем, что было ей нужно, но сделал он это так, как делал всё в своей жизни — не включая сердце. Аньелла была ухоженная, привлекательная женщина, с которой можно было проводить время без каких-либо обязательств. Фаустино и относился к ней, как к одному из своих активов — ценил, вкладывал туда деньги и любовался как красивой вещью, которую можно было показать друзьям. Большего от него ждать не приходилось. Поневоле Аньелле вспоминался её муж, который всегда ставил её интересы выше своих и ни разу не посмел указать, как следует себя вести. Увы, здесь подобного отношения ждать не приходилось!

Отпуск без тревог и волнений пролетел очень быстро. Наконец Штольманы и Пётр Иванович могли наслаждаться общением друг с другом, не оглядываясь ни на что. Они сходили на пляж, посетили сосновые леса, которые окружают Сорренто, и в последний перед отъездом день съездили в Долину мельниц, уши о которой прожужжал им Алекс. Всем очень понравилось это волшебное место, и они возвращались в отель в приятном расположении духа, отвечая на миллионы вопросов детей. Штольман улыбался. Ему понравился отдых, он был рад, что Аня поправилась, но он соскучился по дому, соскучился по Гастону и Марте, которые написали им уже десятки писем. Пора было возвращаться домой.

В последний вечер Пётр Иванович пригласил родных в ресторанчик на берегу моря, где подавали волшебного морского окуня в апельсиновом соусе. Взрослые болтали, а дети доедали фрукты, когда Яков показал Сонечке на толстую чайку, которая пролетела совсем рядом с ними.

— Она хочет твоё яблоко, Соня, — сказал он, улыбнувшись. — Дашь ей кусочек?

— Конечно дам, папа! — кивнула девочка и протянула ему дольку.

Все замерли.

— Сонечка! — воскликнула Аня, откинув салфетку в сторону. — Ты говоришь слова правильно!

— Да, — серьезно сказала девочка и откусила яблоко. — Я могу!

Она независимо глядела на взрослых, жевала яблоко и выглядела настолько потешной, что Яков, Анна и Пётр Иванович не выдержали и рассмеялись. Они хохотали от души, потому что это была прекрасная новость. Потому что это был чудесный вечер. Потому что им было хорошо вместе. Люди, которые проходили мимо, смотрели на странную семью, которая нарушала все правила приличия, смеясь так громко, но ни у кого не возникло желания возмутиться или сделать им замечание.

Всем, кто на них смотрел, хотелось улыбнуться и рассмеяться вместе с ними. Ведь они искренне, неприкрыто и по-настоящему были счастливы!