Детективное агентство "Анна и её духи". Новая жизнь.

Ожидание

Штольман думал, что он всё знает о том, что такое страх. Столько раз в жизни ему приходилось стоять на самом краю обрыва жизненных перипетий, решая судьбу свою и своей страны. Он ходил под дулом пистолета, бывал бит, ранен, раздавлен, предан и оболган. Он провёл долгие годы в клетке, дыша только надеждой увидеть Аню. Он стоял перед высшими чинами, думая о том, как вернуть свою честь. Он жил в западне, лавируя между поимкой Крутина и возможностью развода, не желая впутывать Анну в эту историю.

Яков думал, что он познакомился со всеми гранями слова «страх», и ничто его уже не сможет ввергнуть в состояние, когда руки начинают мелко дрожать, губы холодеют, а всего его пробивает холодный пот. Но вот, доктор Штерн, довольно улыбаясь, отложил трубочку, которой долго выслушивал Анин круглый живот, и беря перо, чтобы сделать записи в карточке, проговорил:

— Ну что же, дорогая госпожа Штольман! Всё идёт просто замечательно! Ребенок перевернулся как надо, головой вниз. Сердцебиение нормальное. Давление немного повышенное, я вижу, и ноги отекают, но это совершенно обычное состояние на этом сроке. Думаю, что до родов нам осталась всего одна неделя, ну, возможно, дней десять, и вы благополучно разрешитесь от вашего ожидания.

Хорошо, что Яков в этот момент сидел. Он, конечно, был не дурак, и считать умел, то есть совершенно точно мог сказать, что в конце февраля или самом начале марта, они с Аней станут родителями. Но одно дело считать и воображать, а совсем другое, когда их улыбчивый доктор говорит об этом совершенно на полном серьёзе. Боже мой! Одна неделя, и Аня… Об этом Штольман тоже старался не думать! Опять-таки, он представлял себе сам процесс, но мысли о том, что его собственная жена через это пройдёт, вызывали у него позорную для взрослого мужчины панику.

А Аня, казалось, совсем ничего не боится. Улыбается, слушает доктора Штерна, что-то у него спрашивает. Вид совершенно цветущий, хоть и жалуется она последнюю неделю на усталость и неповоротливость. Как она может так спокойно на всё реагировать?! Яков подумал, что ему срочно нужно залпом выпить рюмку коньяка, нервы ни к чёрту, ей-Богу! Тут же окоротил себя. Они и так с Петром Ивановичем каждый вечер на пару снимали напряжение запасами из его кабинета. Дядя Ани нервничал едва ли не более, чем сам будущий отец. Аня сначала сердилась, а потом стала смеяться и махнула рукой — пусть лучше успокаивают себя так, чем видеть их настороженные, вглядывающиеся в неё лица, ловящие признаки приближающегося события.

Анна совершенно не волновалась. Она чувствовала себя прекрасно, хотя ей стало уже тяжело ходить в ожидании. Она стала неповоротливой и слегка раздражительной из-за этого. К счастью, в доме у неё было столько бросающихся к ней по первому зову помощников, что сердиться долго ей не удавалось никогда. Гастон и Марта, мадам Агнес и Мари, которая хоть и вышла замуж две недели назад, но приняла решение быть приходящей горничной в доме Штольманов, не давали Анне лишнего шага ступить и предупреждали все её возможные желания и нужды.

Штольман взял паузу в делах и оставался дома, потому что понимал, что следователь из него сейчас никакой по причине постоянных мыслей о жене, которая скоро должна разрешиться от бремени. И к тому же он не хотел оставлять ее одну. Домашние, конечно, это хорошо, но он сам должен всё контролировать и быть ко всему готовым.

Аня повернулась к мужу очень довольная. Они долго обсуждали, как лучше поступить, и она настояла, что рожать будет в больнице, а не дома. Будучи врачом сама, женщина понимала, что опытный доктор и близость всех инструментов и лекарств будут куда лучше любой акушерки, если что-то пойдёт не по плану. При этих словах Штольман побледнел, и Ане пришлось его усадить. Поэтому с доктором Штерном они договорились, что, когда всё начнётся, то они ему позвонят, а сами отправятся в его клинику, где был оборудован родильный кабинет специально для таких случаев.

Штольман помог жене одеться. В очередной раз он был рад, что они в Париже. Снега на улицах давно не было, температура днём поднималась до десяти градусов, поэтому Ане не пришлось носить тяжёлое пальто или шубу, как у них дома. Они медленно пошли домой. Аня умиляла его своей округлостью и какой-то очаровательной неуклюжестью. Странно, он часто слышал раньше от товарищей по службе, что жёны их теряли привлекательность во время беременности. Полнота и все сопутствующие прелести ожидания новой жизни отбивали у их мужей желание и радость от семейной жизни.

Штольман же не мог найти ни одного недостатка в своей красавице-жене. Она пополнела, но Яков не мог сказать, что это как-то сказалось на его восхищении ею. Она была воплощением здоровья, красоты, материнства, нежности и мягкости. Его так и тянуло сжать её в объятиях и поцеловать как следует, но он сдерживал себя, не желая навредить ни жене, ни ребенку. Аня, кажется, этому была не очень рада, потому что что-то такое проскальзывало в её взгляде, когда она понимала, что Штольман держится исключительно на силе воле рядом с ней. Однако доктор Штерн сказал однозначно — последний месяц стоит повременить. Вот они и ограничивались объятиями и нежными поцелуями.

— Видишь, доктор сказал, что всё порядке! — Аня прижалась к мужу, заглядывая ему в глаза и лучась предвкушением.

Штольман не мог не улыбнуться, хотя внутри у него опять всё сжалось. Боже, как она может так спокойно об этом говорить? Аня ободряюще пожала его локоть.

— Пойдём домой, там дядя уже заждался!

Яков кивнул, и они ускорили шаг. Их ждал Пётр Иванович и горячий чай.

Труп в участке

Дома Якова и Анну встретил Пётр Иванович, уже изрядно подлечивший себе нервы арманьяком, последнюю бутылку которого они со Штольманом раскупорили вчера. Глядя, как муж его племянницы помогает ей снять отделанный кружевом салатовый плащик, мужчина подался вперёд и взволнованно спросил:

-Ну как?

Яков повесил плащ на вешалку и, посмотрев на Миронова, выдохнул:

— Неделя или десять дней!

Мужчины замерли, глядя друг на друга и думая об одном и том же: "Как пережить эти дни?" Хотя то, что последует за ними, пугало их гораздо больше. Вообще говоря, предстоящее появление первенца Штольманов привело всё семейство в гораздо большее волнение, чем можно было ожидать и предположить. Про самого Якова и говорить нечего, он и засыпал-то теперь только посредством активного лечения нервов с Петром Ивановичем, да ещё оттого, что Аня попросила Мари подавать ему только чай и отвар пустырника, а кофе спрятать подальше.

Дядюшка пришёл в совершеннейшую ажитацию: Аннет, его когда-то крохотная девчушечка, которую он учил ездить на лошади, играть в карты и которой помогал справиться со своим необычным даром, сама совсем скоро станет мамой. Ностальгия по кудрявой малышке и волнение за предстоящие роды довели Миронова до того, что он стал наезжать к родственникам каждое утро и засиживаться допоздна. В конце концов Анна предложила ему занять привычную ему комнату и перестать фланировать каждый день из центра, где у него была квартира, к ним в пригород. Пётр Иванович с благодарностью согласился.

Виктор Иванович и Мария Тимофеевна не отставали. Они писали теперь Ане каждые два дня и тоже уже были бы здесь, если бы не очень важное дело, которое старший Миронов вёл сейчас в суде. Через пять дней состоится последнее заседание, и Анины родители тут же приедут. У Штольманов всё уже было готово: детская, одежда и всё, что понадобится малышу на первое время, но Мария Тимофеевна обмолвилась, что они привезут с собой подарки для новорожденного. В общем, будущего члена семьи ждало сразу столько любящих родственников, что быть ему заласканным и избалованным со всех сторон.

Анна покачала головой. Ну что это такое! Они же взрослые люди! Ничего страшного с ней не случится, не она первая, не она последняя. Физически она развита: по совету доктора она не бросала активной ходьбы и посильных упражнений и посему была готова к родам. Она не чувствовала себя плохо, наоборот, ей казалось, что энергии в ней хватит подарить жизнь не одному ребенку, а троим сразу. Поэтому она с нетерпением ждала заветного часа, когда сможет взять своего сына на руки. Малыш её тоже явно чувствовал, что грядёт что-то новое и непонятное. Он притих и уже не барабанил по маме изнутри, а будто поглаживал, нежно прощаясь с тем местом, где ему было тепло и покойно столько времени.

Аня покачала головой и отправила мужчин в гостиную. Сама она направилась в кухню, чтобы попросить мадам Агнес заварить ромашку. По дороге ей встретился Гастон, который как раз шёл от поварихи с огромным куском шоколадного кекса. Он держал в руке книгу Эгара По, которую немедленно захотел с ней обсудить, поэтому развернулся и направился обратно, радостно на неё поглядывая — она очень ему нравилась такая: круглая, милая и домашняя. Они остановились около входа и некоторое время говорили о том, как преступнику удалось покинуть комнату, если дверь и окна были закрыты изнутри. Аня уже читала эту историю, поэтому не стала ему говорить, что преступник всё ещё в помещении.

Удовлетворенные друг другом, они разошлись по своим делам. Мадам Агнес усадила Аню за стол и принялась хлопотать вокруг неё. Через десять минут был собран поднос, на котором помимо чая стоял шоколадный кекс и маленькие тарталетки с лососевым рийетом. В этот раз женщина не дала хозяйке нести угощение, и сама доставила поднос в гостиную. Аня разлила чай и села около мужа, с удовольствием поглядывая на лакомство: она проголодалась после прогулки. Яков поцеловал её в макушку: уж очень удовлетворённой она выглядела. Пётр Иванович полагал, что под рийет больше подойдёт коньяк, но благоразумно промолчал: до ужина ещё полно времени, а Аня явно не одобрит такую раннюю профилактику переживаний.

Чаепитие и весёлая беседа — Миронов по обыкновению потчевал родных невероятными историями — была прервана стуком в дверь. Мари открыла и спустя пару минут доложила, что пришёл господин Эжени. Штольман несколько напрягся: они, конечно, сдружились с начальником местного полицейского отделения, но не до такой степени, чтобы заходить друг к другу так запросто, без предупреждения. Значит, что-то произошло. А он так не хотел, чтобы сейчас дела отвлекали его от Ани. Попросив Мари пригласить бригадного генерала войти, Яков надел сюртук, снятый дома, и поправил галстук.

Господин Эжени был мрачен. Он поздоровался с обитателями дома, с некоторой опаской посмотрел на Анин круглый живот и попросил Штольмана поговорить наедине. Пётр Иванович намёк понял и удалился, лелея надежду, что он-таки не выпил ту последнюю рюмку арманьяка, которую налил перед приходом родных. Анна категорически отказалась уходить: она полноценный член сыскной команды, и, даже если она беременная, то всё равно должна знать, куда Этьен собирается втянуть её мужа.

Господин Эжени покорился. Он привязался и к мадам Штольман тоже и не имел целью расстраивать даму в таком положении. Однако, ему придётся это сделать. Начальник полицейского отделения вздохнул и сказал, что сегодня утром в участке найдено тело констебля Лангле. Анна прижала ладонь ко рту, а Штольман поджал губы: они часто сталкивались с молодым человеком при расследовании того или иного дела, да и Гастон плотно сотрудничал именно с ним на ниве агентурной сети. Юноша, а ему только-только исполнилось девятнадцать лет, отличался смелостью, сообразительностью и кристальной честностью. Штольманам он нравился, поэтому известие о его гибели их необычайно расстроило.

Убийство служителя закона, да ещё в полицейском участке было чем-то из ряда вон выходящим. Господин Эжени помолчал и сказал:

-Господин Штольман, я понимаю, что моя просьба совершенно не ко времени. Я знаю, что вас сейчас тревожат другие крайне важные дела, — мужчина улыбнулся Ане. — Но я прошу вас о помощи. Ситуация сложная и непонятная, мне бы не хотелось выносить сор из избы, да и самого мальчика очень жаль. Ведь у меня в участке такое совершили! Это же беспрецедентно!

Штольман и Анна переглянулись. Яков понял, что ему придётся взять это дело: его жена была расстроена и всё равно будет об этом думать! И он сам не мог оставить смерть этого юноши безнаказанной. Так что нужно срочно восстанавливать справедливость и искать виновного!

Отправная точка

Штольман и господин Эжени ехали в экипаже в участок. Аня категорически не желала оставаться дома и порывалась отправиться с ними. Штольман пришёл в ужас, представив, что она на таком сроке будет участвовать в расследовании. Он тоже упёрся и был однозначно против таких эскапад. Анна, сложив руки на груди, сказала, что если он будет один искать виновного, то дома его, как обычно, не будет большую часть дня. И если начнутся роды, то где его искать в таком случае?

Яков, вообразив, что он и в самом деле не будет рядом с ней всё это время, понял, что всё равно не сможет нормально вести расследование. Так уж и быть, они вместе будут искать улики и допрашивать свидетелей, а для далёких разъездов он найдёт других людей — Аня важней. Сегодня Штольман уговорил жену не ездить с ними, потому что уже вечер и она устала. Анна согласилась, но с обещанием, что он ей всё расскажет: она отчаянно жалела улыбчивого парня, у которого всегда находилась минутка, чтобы переброситься с ней парой слов, и много времени для Гастона и его агентов.

Сейчас мужчины уйдут, а она сядет и поплачет по нему. Делать это при Штольмане она не будет: незачем его волновать. Насколько Аня помнила, у Антуана Лангле была только мать, которая его и вырастила. Несчастная женщина! Покрепче обняв свой живот, Анна думала о том, что её сын тоже вырастет в красивого мужчину — обязательно похожего на Штольмана, она это видела — и уйдёт в свою взрослую жизнь, полную интересных и подчас опасных событий жизнь. Что будет с ней, если не дай Бог?.. Отринув от себя эти мысли, женщина прониклась какой-то непримиримой ненавистью к человеку, лишившему мать её сына. Как хорошо, что на свете есть Штольман, который способен, если не вернуть юношу домой, то хоть покарать его убийцу. Мысленно перекрестив мужа, Аня отправилась наверх.

Штольман же, усилием воли отрешившись от мыслей об Ане, оставшейся дома без него, внимательно слушал господина Эжени, который излагал ему события вчерашней ночи и сегодняшнего утра. Итак, вчера в участок поступила наводка от одного из агентов Гастона, что около булочной госпожи Бувэ орудует компания из трёх залётных молодцов. Они обнаруживали хорошо одетых и выглядевших состоятельными посетителей и следовали за ними до укромного места, где благополучно их грабили. Промышляли ухари так второй день. Малолетние филёры полагали, что завтра они уже перейдут на другое место, больно уж их физиономии тут примелькались.

Группа констеблей выехала на указанный адрес и, получив подтверждение донесения, попытались взять преступников. Те, как выяснилось, были не робкого десятка и оказали жестокое сопротивление. Никто из полицейских не пострадал, но арестовать удалось только одного из грабителей, двое скрылись. Задержанный был ранен. Его подлатали и закрыли в камере, где он пребывал до сих пор, периодически начиная вопить и ругаться настолько виртуозно, что бывалые служаки невольно прислушивались — некоторых слов они не слышали ни разу.

Антуан Лангле был дежурным в эту ночь. Он пришёл раньше, чем началась его смена. Юноша поступал так всегда: он ответственно относился к своей работе и любил то, что он делал, поэтому всегда старался быть в курсе того, что творится в отделении. Констебль уважал закон, тщательно изучал законы и беспрестанно улучшал свои навыки в стрельбе и рукопашном бою. В отделении его все любили за благодушие и готовность подставить плечо в трудную минуту. Сам месье Эжени присмотрелся к юноше и прочил ему неплохую карьеру.

Менял Антуан младшего бригадира Перше, который служил в этом отделении уже десять лет. Он был надёжным полицейским, но особо никуда не лез, просто выполняя приказы. Оттого и ходил всего лишь в младших бригадирах. Его, однако, это устраивало. Зарплату он получал исправно, в скандалах замечен не был, интриг против коллег не вёл и считал свою жизнь вполне сносной.

Итак, констебль Лангле приходит в участок около восьми вечера и погружается в результаты вчерашней работы отделения. В отделении находятся ещё три человека: комиссар, ещё один констебль и находящийся на дежурстве Перше. К девяти часам по показаниям младшего бригадира полицейские завершили свою бумажную работу и ушли, в десять он сам передал пост сменщику. В участке не осталось никого, кроме сидящего в камере грабителя. Утром комиссар обнаружил Антуана за столом, висок его был проломлен. Вот, собственно, и вся история.

Штольман думал об услышанном и понимал, почему господин Эжени обратился к нему. Кто по здравому размышлению мог убить несчастного юношу? Подельники арестованного, которые пришли его выручить, но по какой-то причине так и не сделали этого. Это раз. Сам арестованный, что маловероятно, но чего на свете не бывает. Это два. Как и почему, и как оказался обратно в камере — другой вопрос. Исключать нельзя. Совершенно посторонний, зашедший с улицы человек. Это три. Знакомый самого Антуана, убивший его по личной причине. Это четыре. Ну, и последний вариант, который, видимо, терзал начальника отделения более всего — кто-то из своих, от кого не ожидаешь удара в спину и кому доверяешь почти безоговорочно, ведь каждый день стоишь с ними на поле битвы с преступностью.

«Дело выйдет тяжёлым», — подумал Штольман.

Связь

Штольман и господин Эжени вошли в отделение. Внутри стояла напряжённая тишина. Сотрудники мрачно выполняли рутинную работу. Не было слышно обычных шуток, разговоров или звяканья стаканов с чаем. Убитого констебля любили все. Кто-то за то, что он носом землю рыл в любом деле и всегда был готов работать без сна и отдыха. Кто-то за незлобливый нрав, примиряющий враждующих коллег, если таковые находились. Все жаждали найти и наказать человека, проникшего в их святая святых и с такой лёгкостью отнявшего жизнь их столь юного соратника. Не добавил хорошего настроения и комиссар Перье, только что вернувшийся от безутешной матери. Женщина тяжело пережила новость, ей стало дурно, пришлось вызывать врача и попросить потрясённых соседей, тоже любивших Антуана, присмотреть за Бернадетт Лангле, потому как никого, кроме сына у неё не было.

В общем, всем хотелось дела, а сведений пока было крайне мало. Поэтому появление Штольмана восприняли с некоторым воодушевлением. Все знали о его способности видеть дальше других и делать выводы, которые могли не прийти в голову даже опытным следователям. Сейчас они все вместе налягут на зацепки и что-то да найдут. Яков приветствовал всех, и они с начальником отделения прошли в кабинет, который обычно использовали для допросов. Яков решил начать с наиболее маловероятного подозреваемого — арестованного бандита. Чем быстрее он отринет эту возможность, тем скорее сможет перейти к более правдоподобным версиям.

Ожидая, пока приведут грабителя, Штольман вновь вернулся мыслями к жене. Он надеялся, что за это время с ней ничего не случится. Всё-таки слишком это волнительно — оставлять Аню, обладающую невероятным талантом найти приключения даже сидя дома, одну за неделю до родов. Нет, завтра они приедут сюда вдвоём. Он её устроит комфортно, а сам будет вести допрос, не опасаясь потерять нить следствия. Из размышлений его вырвал громкий голос за дверью, распевающий что-то похабное и гогочущий на весь коридор. В комнату ввели худощавого растрёпанного мужчину с правой рукой на перевязи. Поза его была расслабленная, а выражение лица наглое и вызывающее. Охранники с силой усадили его на стул и встали за его спиной. Было видно, что они и так не очень жаловали людей подобного толка, а уж после подозрения, что он мог быть в чём-то замешан, и подавно.

Яков молча смотрел на мужчину. Этот человек из тех, которые гордятся собственной лихостью и искусственно её поддерживают, даже тогда, когда бы этого делать не стоило. Вот и сейчас — Штольман посмотрел в папку — Бриан Крото расселся на стуле настолько свободно, насколько позволяли рана и кандалы и смотрел на полицейских с этаким налётом безразличия и превосходства. Яков часто сталкивался с подобными молодчиками. Они быстро теряли апломб, попав в настоящую тюрьму, а не в камеру предварительного заключения. Единицы из них завоёвывали настоящий авторитет среди сокамерников, обладая не только наглостью, но и способностью постоять за себя.

Штольман открыл папку. Пробежал глазами по материалам дела и проговорил:

— Тебя поместили в камеру вчера в три часа пополудни. До пяти занимались твоей раной. По записям врача я могу судить, что пуля застряла глубоко, должно быть руку тебе разворотили будь здоров.

Бриан откинулся на стуле насколько позволяли цепи и, растянув губы в улыбке, ответил:

— Коновал, а не доктор. Ковырялся во мне железками своими, думал от боли Богу душу отдам. Шили меня потом. И гадость какую-то пить заставили. Обращеньице не людское, господа хорошие.

Штольман не улыбнулся в ответ.

— Никто тебя с подельниками не тянул людей грабить. Не пошёл бы на разбой, не подстрелили бы тебя, так что нечего жаловаться. Будь любезен на вопрос отвечать. Я к тому тебе это всё сказал, что ночью ты не спал явно, рука не давала. Камера твоя крайняя, ты не мог ничего не слышать. Рассказывай, что знаешь.

— А что мне за это будет? Задарма говорить язык отсохнет! — наклонившись вперёд и растягивая слова, проговорил преступник.

Штольман вышел из себя. Этот человек без стыда и совести ещё смеет требовать чего-то! Он уже открыл рот, чтобы объяснить грабителю что к чему, но начальник полицейского участка его опередил.

— Я тебе скажу, любезный, что тебе за это будет. За твои разговоры ты вернёшься в камеру, а завтра тебе вновь перевяжут рану и нальют того же пойла, что накануне. Если же ты предпочтёшь молчать, то у нас есть прекрасная неотапливаемая карцерная. Повязочку мы тебе снимем, удобства ради. Обрабатывать тоже не будем. Вот и посмотрим, какое у нас обращение — с крысами, без лекарств и бинтов. Горячка, медленная и вытягивающие все силы, и животные, идущие на запах крови. От чего ты покинешь наш бренный мир быстрее, я не берусь судить.

Крото сел ровнее. Умирать он не хотел. Умирать медленно и мучительно — тем более. А по виду этих господ с них станется так сделать. Он слышал, что молодого флика порешили, а все знали, что легавые за своих горло перегрызут. Нет, нужно говорить, а то и правда сдохнешь в этом застенке.

— Да что слышал-то? Ничего не слышал. Сначала разговоры громкие. Потом совсем тихо стало. Только изредко переговаривались. Дверь хлопнула. Совсем уж поздно было. Потом двое только говорили. Долго говорили, минут двадцать. Рот не закрывался у них. Слыхал только «у банка» и «по голове», всё остальное тихо было. Да и всё, стулья по полу скрипели, звякнуло что-то. Потом один из говоривших громко попрощался и дверь хлопнула. Дальше тихо было.

Яков задумчиво смотрел на Бриана.

— Ты спал ночью?

— Да. Сморило меня. Хоть руку и пекло как в огне.

— Ничего не слышно больше было?

— Нет, я до утра спал, хоть и ворочался.

Арестованного увели обратно в камеру. Надёжность замков не вызывала сомнения, следов взлома не было найдено. Убить констебля и сесть обратно за решётку было бы совершеннейшей глупостью. Этот вариант можно отмести, как и предполагалось. Тем более Штольман был уверен, проверни этот субъект такую операцию, он не преминул бы похвастаться и утереть нос сидящим перед ним полицейским.

Яков повернулся к господину Эжени.

— Мне нужно посмотреть дела, которые ведутся сейчас в участке. Есть ли какое-то происшествие, связанное с банком? Убийство около него или в нём? Ограбление?

Квартал у них был небольшим, и Штольман бы знал, как и вся улица, если бы что-то произошло, но проверить было необходимо. Этьен ничего подобного припомнить не мог, но велел сотрудникам составить отчёт. Сводку ждали через полчаса. Яков и господин Эжени направились к нему в кабинет наметить планы на завтра и распределить роли.

***

Анна в этот момент сидела в детской и поглаживала белое кружевное одеяльце, покрывавшее колыбель их сына. Как же всё-таки эфемерен этот мир, нет в нём ничего, за что можно зацепиться. Всё проходит, улетает, и люди не успевают жить. Нельзя упускать момент. Нельзя бояться говорить, делать и любить, иначе окажется, что тебе восемьдесят, и всё давно позади, и ничего не сделано. Кто-то уходит в девятнадцать, кто-то доживает до глубокой старости, нельзя угадать. Можно только не упустить миг, не отказаться от счастья. Как много времени потеряли они с Яковом! Как хорошо, что они могут теперь не бояться и жить, не сдерживая порывов, мыслей, поступков и чувств!

Аня всё равно знала, что ей будет мало всех этих лет, чтобы показать Штольману, как он дорог, любим и нужен, чтобы залечить все годы неуверенности, жестокости и одиночества. Но она по крайней мере попытается. А бедный мальчик из участка не сможет больше ничего. Он не узнает любви женщины, многолетней дружбы, обжигающей страсти, горечи потери. Всё это для кого-то другого, не для него. Новая жизнь придёт ему на смену, чтобы тоже когда-то высыпаться песком времени из часов мироздания. Глаза Анны наполнились слезами: что-то она в последнее время чересчур сентиментальна, нужно взять себя в руки. Вот и малыш забеспокоился. Женщина успокаивающе погладила живот, утешая малыша.

Повернувшись к окну, Анна вскрикнула. Прямо перед её лицом висел дух нарумяненной женщины в крайне вульгарном платье. Кровь на её затылке сказала Ане, что она была убита ударом по голове. Переведя дыхание и вновь успокоив сына, будущая мать спросила у визитёрши:

— Кто вы? Что вам нужно?

Призрак медленно склонил голову и осмотрел Анну с ног до головы.

— Ты меня узнаёшь?

Аня покачала головой: она никогда раньше не видела эту вульгарно одетую особу.

Дух, казалось, расстроился.

— Не узнаёшь? Да. Да. А они узнали. Оба. Оба меня узнали! И всё. Нет меня больше.

Совсем поникнув головой, женщина испарилась.

Аня недоуменно поглаживала живот. Кто же эта женщина? И имеет ли она какое-нибудь отношение к убийству Антуана Лангле?

Сестра

Сводку принесли даже раньше, чем ожидалось: работали не за страх, а за совесть. Штольман внимательно изучил происшествия, бывшие сейчас в разработке. Несколько банальных краж. Грабежи около булочной. Точно - подельники Бриана так и не были пойманы. Вдруг Штольман отложил лист в сторону. Он вспомнил, что царапнуло его за край сознания. В допросе задержанного была явная недоработка.

— Мне нужно задать еще один вопрос этому Крото. Вести его сюда не нужно, пойдёмте сами.

Начальник отделения кивнул. Они со Штольманом вошли в камеру, где констебли уже подняли заключенного и приготовили его к встрече с начальством. Яков посмотрел на мужчину, готовясь обнаружить неискренность, если тот попытается юлить.

— Мне нужно, чтобы ты ответил еще на один вопрос. В документах сказано, что ты из Экса. Да и говор твой выдаёт южанина. Город большой, просторный. Чего же вам с друзьями-товарищами не сиделось там? Думается мне, вы находили, чем себя занять и в родном городе. Что ж вас понесло в Париж?

Впервые за всё время арестованный будто немного смутился. Он помялся и вдруг посмотрел на Штольмана по-человечески, без обычной развязности.

— Сеструха моя это придумала. Вынь ей да положь сюда припереться. Будто шал напал. Три недели нас мурыжила. Братки на стену лезть стали от её воплей. Она у меня такая: если во что вцепится, нипочём не отстанет.

Говорил мужчина это всё с некоторой гордостью даже, и Штольман сделал вывод, что сестру свою он по-своему любил.

-И где же она сейчас?

Арестованный посмурнел.

— В первый же день ускакала куда-то. Вернулась довольная вся из себя. Напевала даже. И на следующий день ушла. Разоделась как на променад барский и ушла. И не вернулась больше. Мы её искали, да следов не нашли: мало с кем знакомы, поспрошать некого толком. Деньга у нас закончилась, стали добывать, ну а дальше вы сами знаете.

Штольман задумался. Прямой связи с убийством Антуана не было, но опять что-то цепляло его внутри, не давая покоя. Противное чувство, от него не избавиться, пока не докопаешь до сути.

Яков спросил у Бриана, как выглядела и была одета его сестра в последний раз, когда он её видел. Получив описание, Штольман кивнул, и они с господином Эжени вышли из камеры. Яков протянул Этьену сводку и указал на труп неопознанной женщины. Описание совпадало. Нашли её вовсе не у банка, а на самом выезде из квартала, там, где безлюдные склады. Тут надо разобраться!

По крайней мере, теперь у них есть ниточка, которая может вывести к клубку. Завтра нужно будет многое сделать. Яков посмотрел на часы. Стрелки показывали четверть восьмого. Он не мог больше сегодня заниматься расследованием здесь, сердце его было не на месте. Аня там уже два с половиной часа одна, мало ли что. И на душе неспокойно.

Распрощавшись с господином Эжени и другими полицейскими, Штольман решил воспользоваться наконец своим положением и поехать домой в экипаже. Идти было тут недалеко, но он не хотел терять даже десять минут. Поблагодарив возницу, Яков спрыгнул с подножки и поспешил домой. В прихожей никого не было, даже животные не вышли его встречать. Странно. И Гастона с Петром Ивановичем не слышно. Штольман скинул сюртук и поднялся наверх. Спальня тоже была пуста. Вдруг ему подумалось, что и в самом деле, пока он был в участке, у Ани действительно начались роды. Руки похолодели, сердце застучало почему-то в горле, а ноги решительно отказывались двигаться.

Внезапно из детской рядом раздался тихий скрип. Придя в себя, Штольман распахнул дверь и увидел свою жену, обнимающую одеяльце в кресле-качалке. Она была грустна и подавлена. Ну что же это такое? Он оставил её всего на два часа, и что-то уже произошло. Аня вдруг встрепенулась, будто раньше не видела, что он пришёл. Глаза её загорелись радостью, нежностью, облегчением и ещё чем-то таким светлым и замечательным, что Штольмана кинуло в другую крайность: от того, что с ней всё хорошо, напряжение схлынуло, и захотелось присесть — ноги не хотели его держать.

Аня вдруг поднялась с кресла и несмотря на свою неуклюжесть подлетела к нему в один миг. Руки её обвили его шею, она прижалась к нему изо всех сил, губы её лихорадочно целовали его щёку.

— Яша, Яша! Я так рада, что ты пришёл! Я так рада, что ты есть на свете! — судорожно шептала она ему на ухо. — Пожалуйста, если что-то случится…со мной…или с нашим сыном…

Договорить она не смогла, её душили рыдания.

— Анечка, ну что ты такое себе придумала! — растерянно гладил её по спине Штольман.

Ну о чём он думал? Как он мог оставить её одну? Знал же, что она всё принимает близко к сердцу! Всё пропускает через себя! И как же он додумался уехать, покинув её с мыслями о смерти молоденького парня, которого потеряла мать, оставшаяся теперь одна? Какие мысли, должно быть, её мучили всё это время! Да пропади пропадом это расследование, он не должен был позволять ей одной переживать всё это! Яков прижимал к себе жену, нашёптывая ей что-то невразумительное, но очень ласковое, отчего она перестала плакать и только всхлипывала тихонько.

Подняв, наконец, на него глаза, Аня увидела крайне тревожного Штольмана, вглядывающегося в её лицо. Сожаление вновь окатило её волной. Потерять столько времени зря, тратя его на выяснение отношений и показательные выступления! Нельзя, чтобы хоть на минуточку он сомневался в ней! Она сокрушалась об этом давным-давно на кладбище, когда несчастная сестра и невеста убитых товарищей, ставших врагами, говорила с ними, рассказывая обо всём, что накопилось за долгие годы! Аня горевала о потерянном времени долгих пять лет ожидания и неведения! Она не хочет больше тратить ни секунды, вдруг что-то помешает ей опять.

Анна вновь прижалась к Штольману, ещё крепче, чем прежде. Не дав ему поднять голову, она горячо заговорила, опасаясь, что он её прервёт:

— Только ничего не говори сейчас! Яша, что бы ни произошло, я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю и всегда буду любить, и любила ещё до того, как мы первый раз встретились, потому что видела тебя во сне! Я знаю, что мы с тобой оба очень упрямые, и упёртые, и гордые, но я никогда больше не поставлю это между нами. Я не хочу знать, что мы не сказали друг другу что-то важное, как этот несчастный мальчик, которому было всего девятнадцать лет. Так вот, я тебя люблю, никогда не было и не будет никого лучше тебя. Никогда! Только ты!

Штольман мог бы, наверно, сказать что-то такое же горячее, и пламенное, и сжигающее его изнутри. Мог бы, если бы смог протолкнуть слова, застрявшие обжигающим комом в его горле. Боже! Эта женщина!.. Эта женщина, его женщина, его жена! Не было на свете слов, способных описать то, что он чувствует, когда она рядом. Нет на земле никого способного сравниться с ней! Нет во всём мире ничего, чего он не смог бы совершить ради неё! Даже если это будет невозможно, он не побоится и рискнёт, и сумеет! Вот, ей-Богу! Она делает его таким!

Яков не мог говорить. Мог только прижимать её к себе, целовать топорщащийся локон на виске, нежную кожу щёк, горячие, солёные от слёз губы. Руки его не останавливались ни на секунду, пытаясь объять её всю, закрыть от горечи мыслей, бродящих в её голове. А Аня таяла под его прикосновениями, и вместе с ней плавилось всё плохое и скорбное, накопившееся за день и мучившее её весь вечер. Когда Яков был рядом, всё было не так бедственно и плачевно, как казалось ей в одиночестве. Уныние покинуло её, вернулся огонёк надежды. Жизнь вновь казалась сносной!

Как хорошо, что Штольман существует на свете!

Сон

Штольман успокоил Анечку и слегка подрагивающей рукой — ей-Богу, нет у него уже такого запаса нервных окончаний, как в молодости — отвёл её вниз поить ромашкой. Самому хотелось коньяку, но он держался — ему нужен ясный ум и контроль над ситуацией. Пока Аня в таком нестабильном состоянии, он не может её подводить и пускать всё на самотёк. Держа чашку с горячим отваром, Анна рассказала мужу о пришедшем духе. Яков задумался. Значит, женщину узнали. Узнали оба. Кто были эти двое?

Логично предположить, что одним из них был убитый Антуан. Он опознал в ней…кого? Арестованный бандит сказал, что ей тридцать один год и прожили они всю жизнь на юге Франции. Каким образом её мог узнать юноша девятнадцати лет из Парижа? И почему его нужно было за это убивать? Неясно. Завтра обязательно ещё раз тщательно допросить Бриана, всё записать и начать разматывать клубок. Поговорить с матерью Антуана. Штольман внутренне напрягся: он не мог спокойно разговаривать с родственниками погибших, остро им сочувствуя. А уж разговор с женщиной, потерявшей единственного сына — это будет пытка. Ничего, ничего, он восстановит хоть какую-то справедливость — найдёт убийцу! Яков понимал, что это слабое утешение, но это единственное, что он мог сделать.

Допросить трёх полицейских, последних, которые видели констебля Лангле живым. Особенное внимание уделить Арману Перше, дежурному, сдавшему пост. Посетить прозекторскую — Ане там делать нечего, нужно придумать, как её отвлечь и при этом не потерять из вида — и выяснить, как именно умерла сестра Бриана Крото. Искать следы его подельников. Очень много событий ожидает их завтра. Нужно уложить Аню спать, ей потребуются силы.

Хлопнула дверь. В комнату вошли Гастон и Пётр Иванович. Одежда мальчика была порвана и испачкана, из носа текла кровь. Мужчина выглядел приличнее, но было видно, что он тоже либо бежал, либо проявлял ещё какую-либо физическую активность. Аня всплеснула руками, Штольман поднялся с дивана. Что ещё произошло, пока его не было?

— Что случилось? — подалась вперёд Анна, осматривая разбитое лицо ребёнка.

Гастон молчал. Ответил Пётр Иванович.

— Сей молодой, горячий и крайне несдержанный молодой человек решил, что он не может оставить смерть своего доблестного коллеги безнаказанной, и направил свои стопы на поиски улик. И дал команду своим агентам. Кстати сказать, очень толковые на него ребята работают. Быстро собрали нужную информацию и вышли на банду Косого Жана. Вроде бы видели они что-то важное. Разумеется, в виду давнего соперничества, выдать сведения господа, работающие на конкурентную организацию, не захотели. Вот ваш подопечный и кинулся в бой.

— И что? — взволнованно спросила Аня, сжимая ладошку мальчика в своей.

— И победил! — отчаянно гордо провозгласил Миронов, после чего немного сник и продолжил. — То есть победил бы, если бы Жан трусливо и подло не бросил ему песок в глаза и не сбежал через дыру в заборе. Я пытался за ним угнаться, но увы — он гораздо более прыток, чем я. Победа была одержана нечестно. Совершенно гнусный поступок! Никакой порядочности!

Штольман поглядывал на двух дорогих ему безрассудных людей. И вдруг усмехнулся. Ну не минуты покоя! Только он немного успокоил Аню, как близкие подкидывают ему новый повод для беспокойства. Что же у них за неуёмная семья такая?

Аня ушла на кухню за ватой, холодной водой и перекисью водорода — нужно обработать раны бойцу за справедливость. Штольман не стал утешать Гастона. Он знал это состояние, когда вперёд тебя гнала неуёмная жажда свершить правосудие. Полученные раны в этом случае ничего не значат, главное — найти виновного и посадить его за решётку. Мужчина присел на край стола.

— Ты зачем полез туда один? Почему не дождался меня? Хорошо, что Пётр Иванович оказался дома.

Мальчик коротко взглянул на него и отвёл взгляд.

— Я не трус. Я тоже вырасту и буду защищать закон. Ты же не любишь трусость и слабость духа.

Яков молчал, Миронов тоже благоразумно помалкивал — встревать в этот личный разговор вдруг показалось ему неуместным. Наконец Штольман склонил голову набок и проговорил:

— Трусость я не люблю как явление. Она вообще не имеет ничего общего с любовью. Ты имеешь право колебаться или проявить слабость, это не стыдно. Любить тебя за это меньше не будут. Мы тебя любим не за наличие или отсутствие этих качеств, хотя, разумеется, мы приветствуем твои серьёзные намерения. Мы любим тебя просто так.

Штольман осёкся. Гастон смотрел на него, открыв рот. В глазах его плескалось такое изумление, что, казалось, он не может прийти в себя. Вдруг мордашка его сморщилась, губы скривились набок, и он, безуспешно пытаясь сдержать слёзы, уже заливавшие его щёки, проговорил:

— Лю…лю…любите? Любите просто так?

И тут все его силы кончились. Гастон никогда не думал, что услышит такие слова. Он, конечно, отогрелся в этом волшебном доме, научился доверять своей фее и её стальному сыщику. Он даже уверился, что его не бросят и научат жить как положено в нормальной в семье. Но никогда он не смел надеяться, что он будет любим.

Любовь в его представлении была чем-то недосягаемым для бывшего уличного мальчишки, пусть и выяснившего, что он богач. Ну кто в здравом уме полюбит пришедшего в дом с бухты-барахты нагловатого безграмотного парня, притащившего к тому же собаку и кота, которых хозяева особняка тоже не могли предвидеть? Ну никто же! Поэтому сейчас эти простые слова снова перевернули внутри него всё мироустройство, выкорчёвывая последние сомнения и причиняя очищающую боль. Из кухни на плач прибежала Аня.

— Что случилось? — спросила она Штольмана.

— Ничего не случилось! — растерянно ответил Яков. — Я просто сказал ему, что мы любим его просто так, а не за смелость или другие подобные качества.

Глаза Ани вдруг тоже наполнились слезами. Она смотрела на Штольмана так, что ему вдруг стало неудобно: ну что он такого сказал, что на него нужно глядеть как на героя?

— Ты правда сказал ему, что любишь его просто так? — прерывающимся голосом спросила Анна.

Яков кивнул. Женщина опустилась на колени, обняла Гастона, и они заплакали уже вдвоём, не таясь.

Штольман не знал, что ему делать. Не такой реакции он ждал! Он сказал всё, как есть, как он понимает устройство любви и мира в общем. Зачем же лить слёзы, ведь это правда и ничего более. Посмотрев на Петра Ивановича, Яков напрягся: даже его глаза подозрительно блестели. Окончательно успокоиться и разойтись по своим комнатам удалось только через час. Гастон даже позволил Ане уложить его, хотя обычно он говорил, что уже большой, и ему этого не нужно. Убедившись, что мальчик уснул, Анна вернулась в спальню и, прижавшись к мужу, долго не отпускала его от себя. Штольман был смущён: ну ничего же особенного он не сделал!

Аня, наконец, уснула, а Яков ещё долго глядел в потолок, слушая размеренное дыхание жены рядом с ним. Вначале он размышлял о Косом Жане. Они с Гастоном договорились, что завтра его агенты найдут, где он затаился и доложат ему, а он сам уже добудет необходимые сведения. Вот ещё один пункт к завтрашним делам. Потом его мысли перешли к Гастону. Рано он успокоился, думая, что ребенок смог избавиться от призраков прошлого. Глубоко внутри он был ранен, и ранен до сих пор, мучаясь от того, что не до конца понимает, кто он и где его место в этом мире. Он в последнее время слишком нервничал из-за Аниной беременности и не уделял достаточного внимания своему подопечному. Нужно срочно навёрстывать упущенное и восстанавливать связь.

Перевернувшись набок и обняв Аню, Штольман вздохнул. Он немного завидовал Петру Ивановичу, который основательно подлечил свою беспокойность вполне себе внушительной дозой шартрёза. Яков себе такого позволить не мог — работа и расклеившиеся домашние требовали концентрации сил и внимания. Но нервы у него ни к чёрту, в самом деле! Кто же знал, что в таком возрасте его будет ждать столь насыщенная и волнующая жизнь!

Штольман вдруг усмехнулся: ему очень нравился его дом и люди, которые в нём обитают. Какое счастье, что всё это у него есть. И как он глуп был, думая, что суррогат бытия, который ожидал его без Ани, мог удовлетворить его сколь-нибудь долго. Неужели он ехал в Затонск после освобождения, пытаясь убедить себя в этом? Вот уж воистину глупость его не имеет границ. Стоило ему её увидеть тогда, и любые уговоры и попытки убедить себя, что он не имеет права, что это бесчестно и опасно для неё, пропали втуне. Зная, что такое Анина любовь, он был не в силах довольствоваться меньшим. Время показало, что хоть в чём-то он был прав. Улыбнувшись, Штольман уткнулся в волосы жены и закрыл глаза — нужно было спать, завтра их ожидало много дел.

Проснулся он от того, что Аня обняла его лицо ладошками и сцеловывала сон с его глаз, побуждая открыть глаза. Сморщив нос, от чего он услышал смешок у своего уха, он приоткрыл одно веко. Его жена смотрела на него сбоку, лукаво улыбаясь.

— Ты просил разбудить тебя в семь, если ты не проснёшься!

Штольман перекатился набок и оказался с Аней нос к носу.

— Ну я-то понятно, а ты почему не спишь? Тебе положено нежиться в кровати и копить силы.

— Если ты встаёшь, то и я встану. Не хочу сегодня быть без тебя. Мне было так плохо вчера.

Яков поцеловал Аню и погладил её по волосам. Он и сам извёлся, пока ездил в участок. Сегодня они не расстанутся, запасные нервы ему на работе на выдают. Мужчина уже хотел подняться, но его жена удержала его.

— Яша, мне сон приснился. Возможно, он тебе поможет.

Яков кивнул. Он хорошо знал цену Аниным снам. Их необходимо брать во внимание.

— Я видела женщину, ту, которая приходила вчера ко мне. Она стояла на улице Розетт, знаешь, там, где банк. Она разговаривала с каким-то жутким мужчиной. У него шрам на половину подбородка, с левой стороны. Он худой, в богатой, но вульгарной одежде. В руке нож, за поясом большой револьвер. Руки у него в крови. Вспоминаю, аж холод по телу.

Аня поёжилась. Яков погладил её по плечу.

— Она кричала ему: «Ты же мёртв! Мёртв!». А он ничего не ответил. Ударил её револьвером по голове. Она упала. А самое важное — со стороны на всё это смотрел Антуан Лангле.

Штольман внимательно смотрел на жену. Вот он банк, про который слышал Крото. Это раз. Мужчина, явно замешанный в чём-то криминальном. Это два. Лангле, который видел беседу у банка. Это три. Ох, сколько новых направлений задал Анин сон. Как удобно, однако, для сыскного дела иметь жену-провидицу!

Перевёртыш

Позавтракали в половине восьмого. Гастон тоже встал ни свет ни заря, он жаждал скорее найти Косого Жана и дать Штольману очередную зацепку. Под левым глазом его сиял иссиня-чёрный фингал, на который периодически укоризненно поглядывала Аня. Съев булочку и залпом допив какао, мальчик схватил свою кепку и, хлопнув дверью, унёсся на построение своей армии малолетних агентов. Мистигрис упрекающе повёл ушами: ему от хозяина не досталось вкусных сливок как обычно по утрам, что ещё за спешка такая? Получить от Штольмана вразумительного ответа он не сумел и, раздражённо помахивая хвостом, уселся в своё кресло у окна и стал вылизываться.

Яков и Анна дошли до участка пешком: моцион никто не отменял. В отделении было несколько оживлённей, чем вчера. Мадам Штольман все любили, посему встретили её радушно и тут же создали для неё максимально комфортные условия, кои могли соблюстись в районном отделении полиции. Аня оказалась усаженной на самый новый стул, нашедшийся в помещении, ей принесли воды и чаю. На стол около неё даже поставили маленький горшочек с фиалками, которые разводил один из молодых констеблей. Штольман скрипнул зубами, но окоротил себя: ревновать жену за неделю до родов было глупо.

Посматривая на раздражающие его цветы, он попросил еще раз доставить Бриана Крото на допрос. Мужчина выглядел помятым и несчастным, от былой бравады не осталось и следа. Вчера ему сообщили о гибели сестры. Штольман показал ему фотографию трупа, сделанную в мертвецкой, и заключённый, скривившись, горько подтвердил личность убитой. Анне даже стало жаль этого ставшего на неверный путь человека. Видно, что к сестре он испытывал добрые чувства. Яков убрал фотографию в папку и начал задавать вопросы.

Вначале он попросил рассказать об убитой женщине всё, что заключённый сочтёт нужным. Бриан пожал плечами: что рассказывать-то? Родители их померли, он Марибет растил сам с пятнадцати лет. Ей тогда семь стукнуло. Денег не было, он пошёл в банду. Как мог старался, чтобы её это не коснулось, но где там! Окружение у них было не ахти: вино лилось рукой, нравы самые свободные. Чему хорошему она могла там научиться? Но мамзелькой она не стала, нет! Хотя многие её подружайки улицы утюжили, тут она сразу сказала, что от такой судьбы в петлю полезет.

Брат поощрял её в этом: нет жизни хуже, чем у уличной девки! Марибет головастая была, вот и ведала финансами банды. Считала всё, как надо, расход и приход. Ловко у неё выходило. Но вот однажды стал Бриан замечать, что у сестры новые платья появились, краска там для лица всякая, финтифлюшки бабские. Что за новости? Оказалось, что втюхалась его сестра в Анри Бодена, главаря шайки с соседней улицы. Тот ответил ей взаимностью, вот и снюхались они. Ничего он сделать не смог. Марибет, знай, фыркала: моё дело, мол. А хахаль её однажды выбил ему зуб, чтоб не лез, куда не просят.

Закончилось всё печально. Дочка у Анри была, прижил от прошлой марухи своей, а баба его возьми, да от чахотки помри. Растил сам её, в обиду не давал, пытался по-благородному обучить, смешно, право слово. Так вот, молодцы залётные девочку и порешили, территорию делить хотели. Боден тогда всех их вырезал, да сам помер в схватке. Марибет горевала страшно, вся на чёрную кость изошла. С тех пор никого серьёзного у неё не было, так, по мелочи. Знай дела вела, да деньги их хранила.

Штольман задумался. Попросил описать Анри Бодена. Выходило точь-в-точь, как в Анином сне. Значит, он не мёртв, а жив живёхонек и промышляет в Париже. Странно, такого колоритного персонажа уже заметили бы. Да и агентурная сеть работает без сбоев, зверского вида мужика да со шрамом через полпобородка давно бы уж засекли и доложили в участок. Яков стал теперь допытываться, как вообще в голову его сестре пришло приехать сюда. Не могла же она просто однажды встать и принять такое решение.

Теперь задумался Крото. А ведь и правда, что ей за шлея под хвост попала? И вспомнил. Они с братвой взяли почтовый дилижанс и приволокли домой не только деньги, но и письма с газетами. Марибет всё честь по чести разобрала, записала в книгу сколько взяли наличности, вскрыла письма, три из них оказались с чеками на обналичку. Их тоже занесла в приход. Больше ничего взять ценного не удалось. Женщина стала собирать конверты и газеты на растопку. И вдруг за что-то зацепилась в одном из печатных изданий. Села на стул и долго разглядывала первую страницу. И утром потом в первый раз попросилась сюда.

Вот так-так! Значит, в газете увидела или прочитала что-то, что дало ей понять, что бывший любовник жив. Сколько лет прошли с тех пор? Одиннадцать! Немало! Измениться мог Анри Боден кардинально. А вот женщина, для которой он не был чужим, которая знала его тело и лицо лучше других, смогла узнать в нём главаря банды десятилетней данности. Значит, это была фотография, не иначе. Штольман стал допытываться, что это была за газета, название, дата издания. Бриан совершенно ничего не мог на это ответить. Он не смотрел на бумажки, его интересовали только деньги.

Яков досадливо откинулся на спинку стула. Хоть приблизительную дату ограбления дилижанса он помнит? Да, три месяца назад примерно, в начале декабря. Штольман попросил господина Эжени отправить запрос и выяснить, какие издания везли в почтовой карете, а после отправить констеблей в архив и взять те же самые газеты. Начальник отделения, впечатлённый скоростью обнаружения новых фактов, тут же дал приказ двум констеблям этим заняться. Молодые люди рванулись с места, понимая важность их дела.

Бриана Крото увели в камеру. Ему было над чем подумать. Он видел, что этот невозмутимый флик не делал разницы между поимкой убийцы своего коллеги и его сестры. Как же так? Баба, да ещё из банды, должна была вызвать его презрение, на кой чёрт этому мужику искать виновного в её смерти? Конечно, можно предположить, что эти сведения нужны ему для дела о смерти констебля, но арестованный видел, что это не так. Легавый ратует за справедливость и в отношении Марибет. В концепцию мироздания, знакомого Крото, такое поведение не укладывалось.

Штольман же размышлял. Он подошёл к Ане, удостоверился, что всё хорошо, налил ей ещё воды, зло посмотрел на фиалки и всё это время не прекращал думать. Женщина узнала своего бывшего любовника, приехала за ним в Париж. Они встретились, поговорили, и мужчина её убил. Это он понимал. Каким боком сюда вписывается Антуан Лангле? Кого он мог узнать? Он не жил на юге, поэтому признать Анри Бодена или Марибет Крото не мог. Аня сказала, что он видел разговор этих двоих. Ну и что? Как потом это вылилось в его убийство?

Вдруг догадка промелькнула в его голове. Пора было допрашивать коллег по работе несчастного убитого. Констебль Эме Мартель не мог сказать ничего толкового. Он остался в участке, потому что накопилось много бумажной работы, а днём ему было не успеть. Антуан не выглядел подозрительно. Смеялся как обычно, читал сводку и делал пометки на всякий случай. Был весел и добродушен по обыкновению. Яков понял, что ничего от него не добьётся, по крайней мере пока, и отпустил его.

Комиссар Оскар Перье был не очень доволен случившимся и ещё более не в восторге от того, что вынужден давать показания, но закон чтил, а погибшего юношу любил по-отечески, поэтому сел на стул и подробно описал позавчерашний вечер. Ушёл он из участка в половине десятого. Нужно было изучить данные, которые прислали из Арля на одного типа, которого они давно ведут. Про Антуана сказал то же, что и Эме: был весел, ждал дежурства, читал сводку.

Сводку в общем или что-то конкретное? Перье задумался. Сначала общие данные, а потом какое-то дело. Где взял папку? На столе Сезара Фортена, второго комиссара в отделении. Дела лежат в свободном доступе? Нет, закрыты в конторке. Было ли что-то подозрительное в участке, что господин Перье заметил перед уходом? Нет, всё было как обычно. Штольман поблагодарил одного комиссара и направился к другому. Месье Фортен с готовностью сказал, над какими делами сейчас работает. Два ограбления и убийство женщины, которую опознали, как сестру их задержанного.

Вот оно! Что мы имеем? Юноша читает сводку, обнаруживает там убитую женщину, в которой по описанию узнаёт ту, которая беседовала с кем-то у банка. Он о чём-то догадывается и…что? Вызывает кого-то в участок? Звонит куда-то? Что же произошло? Теперь необходимо опросить последнего сотрудника, того самого, который ушёл из участка позже всех. Он должен был заметить что-то странное в поведении констебля Лангле.

Ну что ж, ждём младшего бригадира Армана Перше для дачи показаний.

Дёргаем за ниточки...

Анна поглаживала живот. Она второй день испытывала то, что доктор охарактеризовал, как ложные схватки. Они готовили её к тому, что ей предстоит через несколько дней. Было не очень приятно, но не больно. Господин Штерн учил её правильному дыханию, потому что кислород является естественным обезболивающим, и если дышать по науке и сосредотачиваться на вдохах и выдохах, то можно контролировать процесс, испытывать меньше болезненных ощущений и помочь собственному ребенку. Ведь для него, пожалуй, это будет ещё страшнее и непривычней, чем для неё самой.

Аня в очередной раз порадовалась, что она врач. Не знай она, чего ждать, как всё устроено и чего опасаться, то, пожалуй, впала бы в панику и со страхом считала дни до родов. А так, напротив, она чувствовала, что готова ко всему физически и психологически. Женщина улыбнулась. Штольману явно тяжелее, чем ей. Он всегда старался защитить её, взять на себя ответственность и по возможности закрыть от любых проблем. Сейчас он не мог ничего сделать сам, она нынче выходит на передовую и должна пройти по этому пути самостоятельно, вот он и находится в совершенной растерянности. Нужно что-то такое придумать, чтобы его отвлечь от тревожных мыслей. Они со всем справятся. Обязательно.

Взгляд Штольмана вновь упал на фиалки перед Аней. Яков опять помрачнел, а его жена прыснула про себя. Интересно, он когда-нибудь перестанет так реагировать на безобидные знаки внимания в её отношении? Она немного подумала и решила, что вряд ли. Это естественное продолжение его натуры. Что ж, хорошо, что не в её характере играть мужскими чувствами! А то скандалы бушевали бы в их доме каждый вечер. Аня поймала взгляд мужа и понимающе улыбнулась. Штольман немного смущённо пожал плечами. Анна протянула руку и пожала его ладонь. Яков улыбнулся в ответ и расслабился. В конце концов, фиалки иногда — это просто фиалки, не стоит на них ополчаться.

В кабинет зашёл Арман Перше. Это был высокий мужчина, производивший внушительное впечатление из-за своего плотного телосложения. Видно было, что он не пренебрегает физическими упражнениями и не чужд гирям. Если Штольман из-за спорта становился ещё более подтянутым, с упругими ремнями мышц, перекатывающимися под кожей, то у этого мужчины всё шло в объём. Широкий в плечах, на которых бугрились мускулы, он будто давил своей массой на всех окружающих. Не удивительно, что на допросы чаще всего отправляли его: задержанные начинали говорить только от одного его вида.

Ане он напоминал медведя, которого она однажды видела в детстве, когда они с дядей пошли в лес за ягодами. Перепугалась она тогда будь здоров. Про Петра Ивановича и говорить нечего, хотя он смог тогда взять себя в руки и выйти из положения без потерь. Господин Перше не пугал её, похож на хозяина леса он был только размерами. Волосы мужчины были очень густыми, он носил бороду и бакенбарды. Только карие глаза сверкали из из-под растрёпанных вихров. Вид у него был доброжелательный, хотя Аня видела, что он расстроен из-за гибели молодого констебля.

Штольман поздоровался и начал допрос. Вначале он попросил последовательно описать, что произошло позавчера вечером. Арман сказал, что Антуан пришёл в участок около половины девятого вечера. Он так поступал всегда перед дежурством, хотел быть в курсе того, что творится в отделении. Долго читал сводку и обсуждал с ним и ещё двумя сотрудниками ту или иную разработку. Внезапно дошёл до той женщины, которую потом опознали, как сестру задержанного бандита. Задумался. Пошёл ознакомиться с делом. Сел за соседний стол и долго читал собранные документы. В десять часов младший бригадир сдал свой пост и ушёл домой. Вот и всё.

Штольман постукивал карандашом по столу. Кое-что не сходилось.

— Вы разговаривали с констеблем о том деле, которое он читал?

— Да, перебросились парой слов, ведь я был в бригаде, которая работала на месте преступления.

— В каком контексте был упомянут банк?

— Что, простите? — Арман был растерян.

— Нам точно известно, что покойный говорил с кем-то до вашего ухода, судя по времени именно с вами, о банке и ударе по голове.

Полицейский нахмурился и задумался.

— Про удар в голову помню точно, ведь именно это послужило причиной смерти. Удар тупым продолговатым предметом в висок. А банк…банк я не припомню. Что же?..Ах да! Это не имело отношение к делу, вот я и запамятовал. Антуан сказал, что хочет взять заём в банке, у него были большие планы насчёт отцовского дома. Хотел отремонтировать его.

Штольман задумчиво смотрел на младшего бригадира. Тот был спокоен, ничто в его лице не говорило о волнении. Нет, не могло это быть сказано в таком банальном контексте. Это рушило все умозаключения Штольмана.

— Ещё один вопрос. После вашей беседы слышался странный шум, будто мебель переставляли или перетаскивали стулья.

Арман поднял брови. Он не ожидал такой осведомлённости.

— Вы правы, всё было именно так. Стол, за которым сидел Антуан, качался. Мы сначала пытались его переставить так, чтобы он стоял ровно, а после плюнули на это дело и подложили под ножку старую газету.

Яков кивнул. Ну что ж, это любопытно.

— Не показалось ли вам что-то подозрительным в его поведении?

— Да, пожалуй. Он нервничал после того, как прочёл это дело. Мне казалось, его что-то беспокоило. Но я торопился домой, поэтому попрощался и ушёл.

Штольман поблагодарил младшего бригадира и сел напротив Ани, вертя карандаш в руках. Он понимал приблизительно, что именно произошло. Его особенно занимал вопрос, почему папка с делом об убийстве Марибет Крото оказалась обратно в конторке для документов. Нужны чёткие доказательства. Анна поморщилась и потёрла живот. Внезапно Штольман перепугался.

— Аня, ты что? Тебе больно?

Его жена широко улыбнулась. Яков успокоился.

— Всё хорошо, Яша, не волнуйся. Это предвестники, помнишь, доктор говорил?

Штольмана опять в мгновение ока окунуло в испуг. Предвестники! Предвестники? Предвестники чего?! От окончательной паники его спас Гастон, который с ликующим воплем и разбитой губой влетел в комнату. Аня встревоженно пискнула: вторая драка за два дня! Мальчик кинулся к Штольману, схватил его за руку и оглушительно завопил:

— Всё! Всё! Я его поймал, и мы с ребятами доставили его сюда. Сейчас тебе Косого Жана на допрос приведут!

Гастон сиял таким немыслимым превосходством и гордостью, что Штольман не мог удержаться от улыбки. Мальчик сумел преодолеть себя, проигнорировал неудачу и вновь сделал попытку справиться с ситуацией. Что ж, он достиг успеха, пусть немного поважничает - заслужил.

В комнату ввели доставленного ребятами Жана. Штольман мысленно присвистнул. Задержанному было уже тринадцать лет, Гастону недавно исполнилось девять, но подросток явно получил большие повреждения, чем подопечный Якова. Штольман посмотрел на своего помощника. Тот независимо глядел в сторону: он явно не мог простить сопернику фокус с песком. Покачав головой, Яков знаком отправил Гастона к Ане. Мальчик с радостью устроился под её круглым, тёплым боком и радостно почувствовал лёгкое поглаживание. Заверение в том, что он любим, примирило его с самим собой: он легко принимал ласку и не стеснялся дарить её сам. Теперь это было не страшно.

Штольман вёл допрос резко и сурово. Не дав Жану опомниться, он вытащил из него всё, что ему было нужно. Три дня назад они с пацанами дежурили около банка. Они ждали одного торговца, который по вторникам туда ходил барыши снимать. Но не смогли они подловить в тот раз того мужика. Констебль там прохаживался. Ну тот, которого хлопнули. Он как нарочно там ходил. Гастон сзади дёрнул Штольмана за рукав. Тот склонил к нему голову. Нарочно и ходил, Гастоновы агенты донесли, что Жанова банда там будет фраера фуфырить. Ну, в смысле, выслеживать богатого торговца. Вот и пошёл Антуан туда разведать обстановку.

Яков кивнул. Всё понятно. Вернулись к допросу. Жан продолжал. Там вообще вся полиция собралась в тот день как назло. Что он имеет в виду? За банком ещё один флик стоял. С бабой разговаривал. Баба вся из себя видная: платье жёлтое, богатство женское наружу, губы красные. Что надо дамочка, в общем, сразу видать. Кто именно с ней разговаривал? Да почём ему знать. Форма на нём была, фуражка. А больше ничего за кустами видно ему не было.

Жана увели. Штольман нервно выстукивал карандашом по столу одному ему понятный ритм. Аня и Гастон молчали. Они знали, что в такие моменты прерывать Якова нельзя: нити, которые он аккуратно разматывал, вели его в центр клубка. Дернешь не вовремя и всё — оборвёшь пряжу.

Штольман ударил в последний раз и встал. Жан подтвердил его мысли. Теперь остался последний этап, и можно будет предъявлять обвинение убийце Марибет Крото и Антуана Лангле.

Тянем понемногу...

Штольман вёл Аню в кафе, которое находилось недалеко от участка. Они там частенько обедали, особенно, если дело выходило долгим и требовало длительного их присутствия в отделении. Яков решил сделать перерыв, потому что констебли, отправленные за сведениями по газетам, позвонили в участок и отрапортовали, что ответ из Экса был получен совсем недавно, и теперь они едут в архив за самими изданиями. Сыщик попросил никому, кроме него и господина Эжени о задании не говорить, и газеты доставить сразу в кабинет начальника отделения. По тому, как Этьен посмотрел на Штольмана, было ясно, что он понял, к чему ведёт Яков. Господин Эжени посмурнел и распрощался с детективом и его женой с тяжёлым сердцем.

Гастон всё ещё горел своей победой над Косым Жаном. Он даже попросил разрешения позвонить домой и минут пять взахлёб рассказывал Петру Ивановичу всё в подробностях. Судя по звукам, раздающимся из трубки, Миронов был впечатлён и требовал ещё большей точности в рассказе. Мальчик и мужчина закончили разговор удовлетворённые результатами дела. Гастон есть не хотел. Он остался в участке и пообещал прибежать за Яковом и Аней, когда вернутся констебли.

Штольман усадил жену за столик. Она улыбнулась ему. Яков на улыбку не ответил. Он думал о том, что совсем не понимает людей. На своём веку он сталкивался со многими историями, в которых человек представал одновременно героем и подлецом, совершая добрые поступки в одном деле и совершеннейшее злодейство в другом. Как понять человеческую природу? Как впускать в этот мир своего ребёнка? Штольман не мог ответить на этот вопрос. Он может только постараться воспитать его таким, чтобы тьма вокруг него рассеивалась. Чтобы он был твёрд и кроток одновременно. Чтобы он был опорой тем, кто нуждается в этом. Чтобы не боялся служить своим идеалам, да и вообще их иметь. Яков даже глаза прикрыл. Сколько же им ещё предстоит пройти - дух захватывает!

Штольман заказал что-то, даже не зная, что именно. Аня есть не хотела, поэтому заказала апельсиновое мороженое, которое здесь готовили изумительно. Наконец Яков отмер. И тут же принялся уговаривать жену съесть что-то более вразумительное, чем пломбир. Аня покачала головой. Аппетита не было. Она пообещала, что вечером поест нормально. Ведь к вечеру он уже раскроет дело? Штольман поднял брови. Откуда она узнала?

— У тебя появилась основная версия. Ты потираешь большим пальцем средний на правой руке.

Яков изумлённо взирал на свою жену. Аня лукаво улыбнулась. В глазах её плясали смешинки.

— Если ты делаешь то же самое левой рукой, то ты ещё сомневаешься. А если правой, то всё — версия созрела и оформилась.Тебе осталось совсем немного до завершения.

Штольман пребывал в совершеннейшем ошеломлении. Боже мой, да ей в охранке работать! Когда она успела приобрести такие способности к созерцанию и дедукции? Шерлок Холмс, ей-Богу! И насколько хорошо она его изучила, надо же! Вдруг Якову стало смешно. Он оказывается был объектом наблюдения больше года. Любящий взгляд его жены замечал всё: привычки, жесты, манеру речи, позу. Замечал и делал выводы. Замечал и откладывал в памяти, чтобы доставать оттуда в момент грусти или одиночества.

Откуда он это знал? Да оттого, что сам делал то же самое! Начал, когда был долгие годы заточён в камере, а после возвращения мысли его раз за разом возвращались к моментам встречи, анализируя и откладывая их в памяти. Так что не она одна могла его поразить! Яков наклонился к Ане и проговорил:

— А ты, когда что-то решила и отступать не намерена, трёшь кончик носа.

Глаза женщины расширились от удивления, а потом загорелись от удовольствия. Он знает её не хуже, чем она его. Как всё-таки интересно жить подле любимого человека, проникая друг в друга, срастаясь душами, спаиваясь сердцами. Любопытно создан этот мир!

Принесли их заказ. Мороженое как всегда было выше всяких похвал. Аня наслаждалась каждой ложкой. Штольман выяснил, что заказал салат «Нисуаз» и овощной суп. Что же, могло быть и хуже. А готовят здесь всё вкусно. Яков наблюдал за женой. Они за год с лишним в самом деле сроднились друг с другом, научились вместе жить, доверять друг другу. Штольману уже не думалось о том времени, когда он жил без Анны. Ему казалось, что такого и не было вовсе. Память услужливо стёрла тяготы заключения, ожидания и бесконечной тоски, заменив всё это на тёплые руки, нежные слова и горячую любовь его драгоценной жены. Как же он был прав, с самого начала назвав её так. Самая ненаглядная его драгоценность! Нет её дороже.

Вдруг Аня дёрнулась на стуле и на секунду зажмурилась. Яков мгновенно оказался рядом с ней. Анна схватила его за руку.

— Я испугалась, прости. Не ожидала, что она появится. Тут дух Марибет за нашим столиком.

Штольман нахмурился. Обедать с призраками в его планы не входило. Ещё Аню пугают.

— Что ты хочешь? Чем тебе помочь? — спросила Анна.

Дух женщины уселся на стул рядом с Яковом.

— Ты на пороге новой жизни, ты же знаешь об этом?

Аня кивнула. Конечно, она знала.

— Вот и он тоже. Он хотел новую жизнь. Без грязи. Без страданий. Не нужно было мне приезжать. Прошлое отдай прошлому. Старое ушло, новое пришло. Так и должно было быть. Я виновата. Я.

С этими словами призрак исчез.

Переведя дух, Анна рассказала обо всём Штольману. Он кивнул. Теперь и мотивация относительно понятна, хотя убийство сюда уж не вписывалось в таком случае. Ну что ж, это они выяснят. Внезапно дверь в кафе распахнулась и на пороге появился Гастон. Вернулись констебли с газетами. Штольман поднялся и помог Ане надеть плащ.

Нужно идти. Сейчас всё решится.

Разматываем клубок

Штольман усадил Аню на диванчик в кабинете господина Эжени. Она благодарно улыбнулась и попросила воды. Констебли в одну секунду рванули в приёмную и вернулись с графином и стаканом. Через минуту в кабинет постучали и комиссар Перье предложил госпоже Штольман мятной карамели, до которой она была большой охотницей. За время её визитов в участок полицейские выучили её вкусы и старались что-нибудь этакое припасти, чтобы её порадовать. Смотреть на эту женщину было одно удовольствие, а уж когда она улыбалась, то даже самые циничные следователи таяли и начинали жалеть, что когда-то не завели семью. Видно же было, что господин Штольман счастлив рядом с ней. Так, может, и им бы повезло!

Аня поблагодарила комиссара и взяла конфетку. Яков уже хотел начать работу, когда дверь снова распахнулась, и Гастон втащил большую бутылку грушевого лимонада. Он купил её в соседней лавке. Он там не задерживался долго, разбирали его очень быстро, уж очень вкусен был. Мальчик заметил, что его фее нравится именно этот напиток, вот он и воспользовался случаем. Анна засмеялась.

— Вы меня избалуете совсем! Посмотри, сколько тут всего! Я столько не выпью!

Анна встретилась глазами со Штольманом. Смешинки так и прыгали в них. Яков усмехнулся. Ну, радует хотя бы то, что даже при его занятости умереть от голода и жажды его жене не дадут.

— Где газеты? — спросил Штольман.

Господин Эжени крякнул и показал на три высоченные стопки около окна. По виду, там было около трёх сотен изданий.

— Что это? — удивлённо спросил Яков.

— Я сам был поражён, когда мои ребята это сюда занесли. По иронии судьбы в дилижансе в тот день перевозили месячный архив местного издательства. Посему тут ровно 321 печатное издание.

Штольман неверяще обозрел гору макулатуры, которую им предстояло перебрать. Что же! Ничего не попишешь!

Штольман снял сюртук и расслабил галстук. Работы предстояло много. Следующий час он, начальник участка, Гастон, Аня и два констебля внимательно пролистывали каждую страницу, выискивая, что же могло привлечь внимание Марибет Крото. Штольман не рисковал полагаться на память задержанного. Далеко не факт, что он помнил верно, что сестра его смотрела на первую полосу, когда увидела то, из-за чего решила сюда приехать. И нельзя было опираться только на собственные умозаключения о том, что это фотография. Он тоже может ошибаться. Поэтому приходилось изучать каждый дюйм.

Вдруг Гастон захохотал.

— Что случилось? — невольно улыбнувшись, спросил его Штольман.

Мальчик не мог перестать смеяться. Дрожащей от хохота рукой, он протянул Якову газету, забыв правила хорошего тона и тыча пальцем в статью, на которую наткнулся. Мужчина пробежался по строчкам и тоже захохотал.

— Аня, это для тебя! — Яков протянул жене чёрно-белую страницу.

Месяца четыре назад Анна просто выходила из себя, потому что некий господин Мадсон вывел на рынок лекарств «Микстуру доктора Мадсона», по его словам излечивающую от болей в суставах, жара и нервических состояний. Микстура тут же завоевала популярность благодаря приятному вкусу, недорогой цене и красивой упаковке. Люди принимали её при любом недомогании. Пользы от неё, разумеется, не было никакой, вреда правда тоже.

— Только как слабительное прописывать! — кипятилась Аня. — Она ведь на отваре овсяном сделана. Шарлатан! Самого низкого пошиба! В глаза людям врёт и не краснеет!

Ей приходилось долго и нудно объяснять своим пациентам, что микстура не поможет им от артрита или ревматизма, что это просто крашеная водичка с сахаром, но люди упорно покупали лекарство, удивляясь, что лучше им не становится. Гастон и Штольман в те дни старались за столом помалкивать, потому что Аня смотрела на всех таким зверским взглядом, что было понятно — появись перед ней господин Мадсон, быть ему испепелённым на месте. Месяца два назад микстура исчезла из аптек, Аня успокоилась и решила, что люди, наконец, осознали, что толку от этого средства никакого.

На самом деле история вышла презабавнейшая. В ноябре месяце господин Мадсон почувствовал боли в колене и обратился к врачу. Доктор диагностировал у него развивающуюся подагру и отправил в аптеку за той самой микстурой. Эту болезнь можно было только отсрочить и облегчить диетой, лекарства от неё не было. Вот врач и выписал микстуру, вроде как для успокоения нервов больного. Так иногда случалось, что пациенты чувствовали улучшение состояния, принимая толчёный мел, скажем. Механизмы мозга, неизученные до конца, запускали процесс самовосстановления организма, поэтому для этого эффекта микстура была как нельзя кстати.

Поднялся страшный скандал. Больной вопил на всю аптеку, что он сам господин Мадсон, что он в рот не возьмёт ту бурду, которая разлита по этим пузырькам! Она хороша только как капли для истеричных дам. И всё такое прочее в том же духе. Слухи быстро прокатились по городу, вышли за его пределы. Люди поняли, что их водили за нос, и господин Мадсон вынужден был покинуть свой дом и переехать в другое место, потому как пройти по улице спокойно у него не было ни малейшей возможности!

Аня победно вскрикнула и потрясла газетой.

— А я говорила, говорила! Ну и поделом ему! Не буду жалеть этого ужасного человека! Обман всегда вскроется, так и случилось! Наконец люди перестанут покупать эту отвратительную гадость!

Анна была так прекрасна в своём негодовании, что Штольман не мог отвести глаз. Какая она всё-таки удивительная! Её стремление помогать людям проявлялось везде: в общении с духами, в выборе профессии, в том, как она устроила их дом.

После истории с Селестиной Меро Аня ещё курировала школу, оставшуюся после её ареста. Она знала всех детей, а их было сорок, по именам, следила за их успехами, а перед Рождеством они отвезли в интернат гору подарков и организовали для воспитанников настоящий праздник. Пределов её доброты он не видел, восхищение женой навеки поселилось в его сердце, и он был счастлив, что судьба дозволила ему узнать, какой душевной красотой могут обладать женщины. Конкретно эта женщина. Его женщина. Он был даже отчасти благодарен теперь Нине, ведь не будь той неприглядной истории с дуэлью, он никогда не попал бы в Затонск и не встретил бы Аню. Все эти перипетии стоили того, что он имел в итоге сейчас.

Аня вдруг внимательно всмотрелась в газету.

— Яша, — растерянно проговорила она. — Это же мы.

Штольман взял протянутый лист. Вот оно. Это был декабрьский выпуск «Еженедельника Парижа». Они тогда как раз раскрыли дело об ограблении целого ряда складов. История вышла громкая. Про них писали сразу в нескольких газетах. И сделали фотографию. На ней они с Аней, господин Эжени, комиссар Фортен, младший бригадир Перше и двое молоденьких констеблей стояли на ступенях полицейского отделения.

Начальник участка помрачнел. Он всё же тайно надеялся, что Штольман в этот раз ошибается, и никто из его ребят не замешан в этом деле. Внезапно дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился совершенно спокойный, даже смиренный Арман Перше. Он грустно посмотрел на Штольмана и произнёс:

— Давайте заканчивать этот фарс, господа. Вам и так уже должно быть известно, что это я убил Антуана Лангле.

Песня спета

Стояла гробовая тишина. Ни один полицейский не двинулся с места. Все глаза были устремлены на Армана Перше, который, понурив голову, целый час рассказывал свою историю. Никто не мог и представить, что этот в общем-то ничем не примечательный и не вызывающий никаких подозрений человек был вовсе не тем, кем казался все десять лет, которые он проработал в участке.

Этот здоровяк рисковал жизнью, прикрывая спины товарищей в перестрелках, брал опаснейших бандитов, часами просиживал за переборкой материалов и выполнял все приказания начальства. Он знал подробности жизней коллег, пил с ними после работы, крестил детей, гулял на свадьбах и слушал о проблемах в семье. Как же так вышло, что никто, по сути, не знал своего товарища? Почему за десять лет никто не удосужился заглянуть ему в душу и узнать, чем он живёт на самом деле?

После того, как господин Эжени надел на Армана наручники и вывел его в приёмную, на участок опустилось безмолвие. Говорил только арестованный. Его усадили на стул в общем зале, полицейские расположились кто где, не сводя глаз со своего бывшего соратника. Штольман сел прямо перед Перше. Аня устроилась за столом справа от мужа, зачем-то достала часики с бриллиантовой крошкой на длинной цепочке, подаренные Яковом на Рождество, и периодически на них поглядывала, отмечая что-то карандашом в своей записной книжке.

Штольман уже облачился обратно в сюртук и поправил галстук: костюм тоже был ему своего рода бронёй. Он встретился взглядом с арестованным и вдруг, сам того не ожидая, пожалел его. Перед ним сидела оболочка человека, которого он знал. Крайне поверхностно, но всё же. Глаза мужчины погасли, поза выдавала усталость и безразличие ко всему.

Невесело усмехнувшись, младший бригадир Перше отрывисто проговорил, будто заставляя себя протолкнуть слова через горло:

— Давайте я сам всё расскажу, не нужно ваших умозаключений. Я знаю, господин Штольман, как вы проницательны, и, полагаю, вы уже выстроили всю цепочку доказательств, прямых и косвенных, моей вины. Я работал с вами не раз, поэтому могу судить. Я собирался признаться и раньше, но не хватало духа. Я проиграл. Проиграл по всем статьям. Надежда покинула меня, и моя судьба мне безразлична. Вот уж правильно говорят: леопард не может поменять свои пятна.

Мужчина сокрушённо покачал головой. Штольман спросил:

— Вас на самом деле зовут Анри Боден, верно?

Человек, десять лет прослуживший в полиции, кивнул, слегка поморщившись.

— Это так. Меня зовут Анри Боден. Первые тридцать лет своей жизни я провёл на юге. Марсель, а потом Экс. Отец мой тоже банду за собой водил, а после того, как его убили полицейские при ограблении банка, я встал во главе наших ребят. Молодой был, горячий. Всё было по плечу. Я не знал удержу, не терпел слова «нет». Хотел — брал, никто мне был не указ.

Спустя пару лет наша банда стала самой крупной в городе. На нас охотились законники всех мастей, но нас побаивались, поэтому по одиночке не совались, а мы всё проворачивали по-тихому, с умом. Просто так нас взять было нельзя. Я осмелел, вообще перестал бояться чего-либо. Так и продолжалось до тех пор, как я не встретил Дениз. Она была совершенно из другого теста. Чистая, не от мира сего. Не из благородных, но и не из простых. И впервые моя воля столкнулась с равной себе. Она не захотела жить со мной за деньги, украшения или из страха — а ведь я был таким дураком и даже угрожал ей.

Она извела меня совсем, я не понимал, что мне делать, как заслужить её, ведь таких, как она не бывает. Дениз согласилась только на честный брак, и я сделал предложение. Она сказала, что не хочет жить с человеком, который отнимает чужие жизни, и я распустил банду и занялся честным делом. Родилась Мари. Счастье, красота и свет мира в одном лице. Я был счастлив. Но счастье моё закончилось очень быстро. Роды отняли много сил у моей жены, обострилась её чахотка, и она сгорела за полгода. Я остался один на один со своим горем и маленькой дочерью. Решил тогда, что всё сделаю, но выращу её хорошим человеком. Так и вышло. Мари была прекрасной девочкой.

Губы мужчины горько скривились, и он спрятал лицо. Штольман не мог его винить. У него самого похолодели ладони, когда он представил, что бы он чувствовал, оказавшись в таком положении. Потерять Аню. Растить оставшуюся от неё дочь. Нельзя об этом думать! Нельзя! Особенно, когда роды совсем скоро! От таких мыслей на стенку полезешь! Взглянув на жену и удостоверившись, что с ней всё хорошо, Штольман успокоился. Она внимательно следила за стрелками часов, держа карандаш наготове. Что она высчитывает?

Его отвлёк арестованный, который справился с эмоциями и продолжил рассказ.

— Продержался я сам всего полгода. Денег не хватало, я потерял интерес к коммерции, не было сил и желания продолжать. Вернулись ребята, сказали, что пробовали сами без меня промышлять, но без моего руководства всё не так. И я снова влез в это дело. Мы уже так на рожон не лезли, но деньги зашибали большие. Дочери я нанял лучших учителей, няню. Она росла, не зная ничего о роде моих занятий.

Потом ко мне стала проявлять интерес Марибет, сестра одного из членов банды с соседней улицы. Она была искренней, хоть и вульгарной. Никто, конечно, не мог сравниться с Дениз, но от местных мамзелек меня воротило. Она же, казалось, на самом деле испытывала ко мне симпатию. Я так давно был один, что решил попробовать. Было вполне сносно, можно было существовать. А потом…случилось страшное.

Анри Боден вновь сделал паузу, а Штольман, памятуя о истории, услышанном от Крото, замер, искренне сейчас сочувствуя человеку, потерявшему всё. Он не оправдывал его, но сопереживал его горю. Аня рядом тоже смотрела на мужчину с состраданием, глаза её были полны слёз.

— Их было двенадцать человек. Они решили, что хотят сделать Экс местом их обитания, а я стоял у них на пути. Сначала они нас запугивали, пытались подкупить и договориться миром. Я был дурак, не хотел пускать на свою территорию новичков… И они заставили меня осознать меру своей глупости самым ужасающим способом. Они дождались, пока мы с ребятами отправились на дело, пришли ко мне домой и убили мою Мари. Убили и оставили мне записку. Не буду говорить, что в ней было, это слишком мерзко.

И я обезумел. Я убил их всех, всех до одного. Медленно и мучительно. Но это не принесло мне облегчения. Я поджёг дом, в котором оставил их тела, и ушёл заливать своё горе. Очнулся я только дня через три. В городе говорили, что я умер, убив своих врагов. И меня озарило. Вот он мой шанс. Я всю жизнь жил неправильно, не ценя простого счастья, убивая направо и налево, грабя и калеча людей. У меня появилась возможность начать всё с чистого листа. Другим человеком, способным искупить все свои грехи. Я исчез, купил себе прошлое, потратив золотой запас, который я откладывал на чёрный день.

Став Арманом Перше, я решил стал полной своей противоположностью. Я решил защищать закон и ловить мерзавцев вроде меня самого. Два года я служил в Безансоне, а потом надумал рвануть сюда. И десять лет я провёл в этом участке, счищая грехи прошлого, охраняя улицы и сажая за решётку преступный сброд. Думал, что наконец моя жизнь исправлена. Десять лет — большой срок. И вот пять дней назад около банка я понял, что от себя убежать нельзя. Марибет, постаревшая, но всё такая же решительная, остановила меня у банка и принялась говорить о том, что приехала сюда, чтобы быть вместе, что никто другой ей не нужен, что все эти годы она думала только обо мне.

Я был потрясён и не смог правильно отреагировать на её слова. Согласился встретиться с ней назавтра у складов, чтобы всё обсудить. Я не шёл туда, чтобы убить её. Я сам не знаю, зачем шёл. Всё вначале было хорошо, мы говорили о прошлом. А потом она сказала, что теперь мы всегда будем вместе, что она хочет познакомиться с моей нынешней жизнью, коллегами и домом. И я понял, что две моих жизни не могут пересечься. Я не могу потерять то, что зарабатывал все эти годы. Моя рука будто сама поднялась и отпустила рукоять моего пистолета ей на голову. Она упала и умерла.

Я спрятал тело и в полном потрясении ушёл домой. Выходит, я вовсе не стал лучше? И моя новая жизнь просто скрыла мою сущность. А на следующий день стало ещё хуже. Как выяснилось, Антуан видел, как мы говорили с Марибет. Он прочитал сводку, потом дело, увидел фотографию и пришёл ко мне. Он сказал, что по общению вчера было понятно, что мы знакомы, наверное, следует посмотреть на тело и поговорить с комиссаром. Я испугался. И вновь моя рука будто сама поднялась и избавилась от свидетеля. Наступало ночное дежурство, в участке никого не будет. Я передвинул стул и стол, потому как тело не хотело сидеть, как я его усаживал, и падало на пол. Сделав всё, как я задумал, я ушёл домой.

Мне искренне жаль мальчика. Он часто ходил со мной в патруль. И Марибет не сделала мне ничего плохого. Я вчера думал обо всём всю ночь. Я не могу так жить, я больше ничего не знаю и не понимаю. Хочу лишь понести наказание и закончить весь этот балаган. Я не способен измениться. Я устал.

Мужчина замолчал и больше не произнёс ни слова. Его подняли и увели в камеру, он шёл, опустив голову и ни на кого не смотря. Казалось, у игрушки закончился завод, и она ещё выполняет положенные движения, но уже медленнее и неохотно. Скоро пружина совсем распрямится, и заводной солдатик упадёт на пол и больше никогда не встанет. Полицейские молчали. Аня плакала, Яков поглаживал её по голове. Он сам пытался объять случившееся, но получалось плохо. Что за дикая смесь внутри этого человека! Как жить с этим? Как вставать каждый день и иметь силы идти дальше?

Штольман покачал головой. Трагедией была старая жизнь Анри Бодена, и новая не стала иной. Люди вокруг него были втянуты в неё и поплатились за это головой. Здесь оправдать его невозможно. Женщина, которая его любила, и юноша, который был его соратником, были убиты из страха нести ответственность за свои деяния. Всё было потеряно, а битва с самим собой проиграна. Новый путь стал крахом мечтаний и ступенью в никуда.

Ещё час заняло оформление документов. Сжимающие зубы полицейские писали протоколы и делали сверки, не говоря ни слова. Штольман поглядывал на Аню. Она сидела в углу, закрыв глаза и прислонившись спиной к стене. Иногда она смотрела на часики, висящие на поясе. Яков подумал, что нужно скорее заканчивать, она устала, и пора ехать домой. Наконец всё было готово. Яков попрощался с сильно опечаленным господином Эжени и направился к жене. Увидев, что он идёт к ней, Аня встала ему навстречу.

— Ты закончил все дела?

— Да, — улыбнулся Штольман. — Всё завершено.

— Хорошо, — кивнула Анна. — Тогда давай воспользуемся телефоном и позвоним доктору Штерну.

Штольман замер.

— Зачем? - настороженно спросил он.

— Затем, что периодичность моих схваток как раз подошла к тому моменту, когда нужно ехать в больницу.

Аня сверилась со своими записями. Штольман открывал и закрывал рот, силясь обуздать тысячи мыслей, ворвавшихся одновременно в его голову. Наконец он вычленил волнующую его больше всего.

— Тебе что, больно? — с лёгким налётом паники спросил Яков.

Аня прислушалась к себе.

— Мне терпимо, но, думаю, в скором времени всё изменится. Помнишь, я говорила тебе о предвестниках? За обедом я поняла, что они не походят на те, которые были раньше. Стала считать время и глубоко дышать, как учил доктор. Всё было хорошо, боли тоже не было. Все дела теперь закончены, ничего не будет нас отвлекать, можно ехать.

В комнату зашёл Гастон. С порога он оценил бледного Штольмана, безумными глазами смотрящего на Аню, и саму фею, поглаживающую живот. Всё было понятно. Анна увидела мальчика и улыбнулась.

— Гастон, беги домой и скажи Мари, чтобы послала в клинику доктора Штерна сумку, которая стоит в нашей детской. И пусть присмотрит за дядюшкой. Я боюсь, он принимает всё слишком близко к сердцу.

Кивнув и на мгновение прижавшись к животу женщины, Гастон стремглав выбежал на улицу.

Штольман наконец отмер, дрожащими руками снял трубку и попросил соединить его с номером доктора Штерна. Объяснив ситуацию и выслушав инструкции, Яков положил трубку и обернулся к жене. Она дышала глубже и чаще, но смотрела всё с таким же задором. Господин Эжени, с опаской поглядывая на мадам Штольман и с сочувствием на самого сыщика, быстро проговорил:

— Берите наш экипаж, Поль в два счёта вас домчит.

Яков кивнул. Они вышли во двор, и он помог Ане забраться на сиденье. Двадцать минут спустя они были у клиники, где их уже ждал излучающий предвкушение доктор Штерн. Он с улыбкой провёл женщину в кабинет, оставив её мужа в приёмной.

И вот, пять часов спустя, в десять часов двадцать минут вечера, первого марта 1896 года на свет появился Александр Яковлевич Штольман, весом три килограмма ровно и ростом пятьдесят три сантиметра. Явив себя миру, он тут же громко и протестующе заорал, доказав доктору и Анне, что лёгкие у него в полном порядке. Его показали рыдающей и усталой матери, обмыли, завернули в белую простынку и вручили бледному до синевы отцу. Не чувствуя привычного тепла, маленький Штольман скривился и уже приготовился вновь показать силу своих связок, как вдруг знакомый голос, который был рядом с ним долгие месяцы в мамином животе, сказал что-то успокаивающее. Ну что же, всё не так плохо. Если он рядом, то будет покойно и радостно. В общем, малыш передумал орать и заснул.

А Штольман-старший, держа на руках своего собственного сына, чувствовал, что любовь его, та самая — горячая и безусловная, до этого объемлющая только Аню, разрослась и впустила в его сердце этого маленького чудного сморщенного мальчика, который теперь навсегда забрал себе часть его души.

Штольман смотрел на него и понимал — теперь у них настанет совсем другая жизнь!