Детективное агентство "Анна и её духи". Кордебалет из-за ожерелья.

Новые реалии

— И куда это годится? — спросила сама себя Анна, разглядывая своё отражение в зеркале. Пролетело жаркое лето, буйные краски сада сменились приглушенными осенними, Алексу исполнилось полгода, а она все еще не может по-человечески влезть в свой старый гардероб. Грудь не желала помещаться в лиф и, как сказала Мария Тимофеевна, вряд ли в ближайшее время (если конечно она не откажется кормить сына молоком) это случится. Пришлось несколько новых платьев заказывать у портнихи, а еще у половины старых расшивать верхнюю часть. Сегодня заказ доставили, Анна выбрала наряд для вечера и теперь не могла понять, как именно она выглядит. С одной стороны отражение показывало ей здоровую розовощёкую женщину с блестящими глазами (нравилась она себе, чего уж тут скрывать, особенно после слов мужа, услышанных утром), а с другой на саму себя даже годичной давности она не очень походила. Она изменилась и, наверное, еще не привыкла к себе новой окончательно.

Сегодня утром Штольман пригласил Аню на свидание. Настоящее такое свидание, с выходом в свет (давали «Служанку-госпожу» Перголези, которая длилась всего час, что было очень удобно в связи с Алексом), прогулкой по набережной и ужином в ресторане. И Анна волновалась. Потому что женщина в зеркале еще ни разу на свидания с мужем не ходила, в платья из газа и шифона не облачалась, саму себя новую миру не являла. Короткие расследования, ужины с семьей и прогулки по округе не в счет. Это совершенно другое.

— Ну вот, — произнесла наконец Анна, пристроив на лиф платья брошь и еще раз критически оглядев себя. Ну ладно! Не так все страшно. Для первого выхода в свет вполне себе ничего. Никто про изменившиеся параметры не знает. Кроме Штольмана и её самой. Вздохнув, Аня потянулась за шарфиком и накинула его сверху. Для надежности.

За дверью раздались странные звуки: скрип, сопение и постукивание. Анна улыбнулась. Она точно знала, кто в их доме так шумит. Осторожно отворив створку, она улыбнулась еще шире. За дверью обнаружился сосредоточенный Алекс, который неделю назад освоил искусство ползания, умиленный Пётр Иванович, который нынче вечером был в няньках, и суровый Гастон с листами бумаги в руках. Алекс, увидев, что мешавшее ему препятствие исчезло, сел на толстую попку и, подняв голову, расплылся в несколько слюнявой улыбке, обнаружив наверху мать. Как только он понял, что теперь может передвигаться туда, куда его душа пожелает, все в доме взялись за голову и поняли, что ранее они жили в общем-то спокойно, а вот теперь их ожидает кошмар наяву. Так и вышло: Алекс сидеть или лежать теперь отказывался, требуя исключительной свободы действий, возмущаясь, если его пытались удержать. Теперь ему требовался постоянный сопровождающий, коим сегодня был Анин дядя.

— Ну и быстр же он, Аннет! — сообщил Пётр Иванович, разглядывая мальчика и испытывая необыкновенную гордость, будто он сам научил младенца ползать. — Такой же непоседа, как и ты в детстве!

Алекс важно что-то сказал, сжав и разжав кулачки, а потом снова встал на четвереньки и направился в комнату родителей, смешно задирая руки, как генеральский конь на параде. Его манило мамино зеркало, в котором он любил себя рассматривать, сидя на коврике.

— Он съел мои записи по механике, — мрачно сказал Гастон, показывая обслюнявленные листы. — Теперь мне придется переделывать задание.

— Он наелся чернил? — тут же заволновалась Аня.

— Нет, — покачал головой мальчик. — Не успел, я достал листы у него изо рта. Он сопротивлялся и вопил, но я доесть не дал.

— Правильно, — одобрила Анна. — Мне жаль, что твоя работа испорчена.

— Ничего, — тут же пошел на попятный Гастон. — Я всё равно хотел кое-что изменить, но ленился, а теперь есть повод.

Аня ласково погладила его по голове, и тот покраснел. Он любил, когда она так делала, но считал, что он уже слишком взрослый, чтобы это признавать.

— Аннет, ты можешь быть спокойна, мы позаботимся о юном Штольмане, и не дадим ему съесть ничего ему не положенного! — заверил Пётр Иванович племянницу. — Яков Платонович уже внизу, кстати сказать.

— О! — воскликнула Анна, разволновавшись, поцеловала всех своих разновозрастных мужчин и поторопилась спуститься вниз, где её ждал любимый муж.

Она предвкушала, что свидание у них выйдет прекрасным!

Нюансы театрального этикета

Как следовало вести себя приличной женщине в театре? Прийти в обычном платье на спектакль она не имела никакого права. Наряд должен был быть вечерним, но ни в коем случае не бальным, а глубина декольте регулировалась тем местом в зрительном зале, которое занимала посетительница. Платья для ложи отличались от тех, что надевали в партер. Они могли быть с декольте, более интересных и модных фасонов; в партере же дамы часто оказывались и в простых тёмных визитных костюмах. Существовала целая система ограничений и предписаний, когда и где уместно носить золото и камни, и каких именно видов, сортов, цветов. К примеру, бриллианты в театре приветствовались, но допускались только в определённых количествах и определённых размеров. Но если женщина надевала в ложу платье с декольте, на шею обязательно полагалось ожерелье.

Именно из-за этих самых правил и страдал сейчас Штольман. Никаких других источников своих мук он не видел. Он приобрел билеты на балкон (с правой стороны, как и надлежало людям, которые посещали театр лишь время от времени, а не брали абонемент на весь сезон), и теперь его Аня, ошеломительно прекрасная, источающая красоту, здоровье и любовь к жизни, привлекла всех представителей мужского пола, делящих с ними балкон, а также двух соседних лож и еще одной напротив. Яков прекрасно это видел и теперь был вынужден не наслаждаться действием на сцене, которое так веселило Анну, а медленно кипеть, ощущая каждый взгляд, который бросали на его Аню. Между прочим, глазеть в бинокль не на сцену, а на других зрителей было верхом неприличия. А еще театралы называются! Что-то потрясающе сшитые костюмы на актерах они так не рассматривали!

Аня повернулась к нему, сверкая глазами, когда на сцене появился обряженный в мундир и длиннющие усы капитан Темпеста. Свет попал на неё, и Штольман в очередной раз за вечер проклял театральную моду для верхних ярусов. Декольте, пусть и прикрытое легким газом, ослепляло гораздо сильнее, чем блеск купленного им после рождения Алекса александритового ожерелья, и заметил это не только он. Вот кто придумал, что женщины должны сидеть на первых рядах балконов и лож? Сидела бы сейчас Аня позади него, никто бы её не разглядел! А так — что это такое? Вдруг Штольмана кольнуло чувство вины. Его жена так радовалась тривиальной комедии, что он подумал, что мало уделяет ей внимания и постыдно редко выводит в свет. Нет, Алекс конечно занимал сейчас большую часть их времени, и Анна сама не хотела оставлять его с кем-то, но что же он за муж, если иногда не напоминает ей о том, что нужно давать отдых и себе? Нет, нужно срочно все менять! Вот прямо в антракте пойдёт и выкупит ложу целиком на остаток сезона!

На балконе напротив блеснуло стеклышко бинокля, и Яков снова закипел. Или не выкупать? Что это за вольности такие? Вот перед ним сидит же еще одна дама, тоже очень красивая, но он же не рассматривает её от нечего делать! Хотя декольте у неё самое смелое. Господи! Да как вообще современные платья держатся на женщинах с такими-то вырезами?! У Ани, оказывается, платье даже скромное по нынешним меркам! Так, может, это не на Аню смотрят, а на эту даму? — обрадовался было Штольман. Нет, сомнений нет — не на неё. Особенно старался какой-то взъерошенный модник через несколько кресел сбоку. Зачем вообще на оперу ходить, если смотреть не на представление, а на чужих жён? Штольман принялся пристально глядеть на лохматого юношу, и спустя пару секунд стёклышко бинокля дрогнуло, уехало в сторону и нацелилось на сцену. Яков удовлетворенно вздохнул. Так-то лучше!

Действие тем не менее подходило к концу. Веспоне уже требовал от хозяина приданого для Серпины, вынуждая того жениться наконец, а Умберто поддавался, ведь и он и сам был не против этого. Сейчас должна была появиться сама служанка и триумфально получить предложение руки и сердца. Газеты писали, что наряд для финальной сцены был сшит костюмерами великолепный. Так и было на самом деле: платье из золотой парчи поражало воображение. Певица открыла уже рот, чтобы начать петь, когда внезапно в партере раздался возглас «Не может быть! Это невозможно!», какая-то дама вскочила с кресла, а после упала на пол под взволнованный гул публики.

Светская жизнь в своем разнообразии

— Там кому-то плохо, — взволнованно проговорила Анна, почти перевешиваясь через перила балкона. Штольман едва удержал себя от того, чтобы схватить её за руку. — Это дама, насколько я вижу! Слава Богу, она не мертва! Я уж подумала, что и этот наш с тобой поход выльется в какое-нибудь безобразие!

Яков не мог не признать Анину правоту. Редко им удавалось просто куда-то выйти или поехать. Можно было почти со стопроцентной уверенностью ожидать, что кого-то убьют, ограбят или хотя бы попытаются это сделать.

— Видишь, все обошлось! — попытался успокоить жену Штольман. — Иногда театр — это просто театр! Нельзя же везде видеть трупы.

Он был вынужден замолчать, потому что мужчина рядом с ним отшатнулся, а дама с декольте дико взглянула на Аню и принялась нервно обмахиваться веером. Нет, всё же со светской жизнью им стоит еще повременить. Не каждый заядлый театрал способен пережить соседство с ними. А он сам плохо переносил Анино декольте. Нет, то есть декольте он прекрасно переносил, а вот чужие на него взгляды — плохо.

— Её ведут к выходу! — сказала Аня, с волнением рассматривая гудящий партер. — По-моему, ей совсем дурно.

Внезапно процессия, идущая к выходу, остановилась, потому что недавно упавшая в обморок женщина обернулась, посмотрела на сцену, всматриваясь в актеров, а потом взялась за голову и позволила вывести себя из зала. Штольман тоже взглянул на сцену, пытаясь понять, куда смотрит дама. Что-то показалось ему неправильным, но, что именно, уловить было сложно.

— Дамы и господа, прошу вас успокоиться, представление начнется через несколько минут, — успокаивал публику конферансье.

Аня повернулась к мужу и, умоляюще взглянув на него, произнесла:

— Нам ведь не нужно оставаться до самого конца? Осталось всего две арии, и я их уже слышала!

Штольман поднял брови. Понятия о светской жизни у всех разные. Вот его жена, например, предпочитает прийти на помощь (а он прекрасно видел, что она именно это хочет сделать) пожилой даме, которая плохо себя чувствует, а не досматривать классическую комедию на сцене крупнейшего театра Европы.

— Нет, не обязательно! — ответил он. Аня улыбнулась. Её улыбка зажгла яркий горячий огонек в душе Якова и его потянуло шутить. — К тому же необходимо удостовериться, что вечер всё же не окончится трупом. Он ведь еще в самом разгаре.

Анна сверкнула глазами, увидев, как женщина около неё открыла рот от изумления. Джентельмен около Штольмана выглядел не лучше. Ей казалось, что он раздумывал, не пора ли хвататься за оружие.

— Пойдём же и проверим! — постановила Аня и, царственно кивнув своим соседям, проплыла к выходу. Штольман, извинившись перед перепуганными посетителями, последовал за ней, чувствуя себя так, будто ему десять и он провернул удачную шутку, за которую с него было некому спросить. Семейная жизнь явно действовала на него плохо. Но как же ему было сейчас хорошо!

В коридоре два смотрителя судачили о произошедшем. Анна и Яков, проходя мимо, услышали, как они говорили о том, что дама, которая упала в обморок, какая-то влиятельная русская аристократка, и теперь её усадили в кабинете директора и ждут врача. Аня тут же воспользовалась ситуацией и сказала, что она — доктор и готова оказать помощь немедленно. Служащие театра посмотрели на красивую мадам в шикарном платье с недоверием, но перечить не осмелились и проводили Штольманов к пострадавшей. В кабинете директора разыгралась настоящая драма, главным действующим лицом в которой как раз директор и выступал. Он бегал вокруг обмахивающейся веером дамы и выкрикивал бессвязные фразы, чуть ли не выдирая волосы из своей и без того не слишком пышной шевелюры. Глядя на это мельтешение, болезненный вид женщины и каменное лицо её кавалера, Яков понял, что ресторан им сегодня не светит.

Любопытство

Дама, которой стало плохо, оказалась носительницей древней фамилии Елчаниновых. Анастасия Георгиевна с благодарностью приняла Анину помощь, потому как несмотря на то, что женщина пыталась успокоить своего сопровождающего и убедить его, что всё в порядке, чувствовала она себя нехорошо. Аня определила повышенное давление, да и пульс ей не понравился, поэтому она тщательно и последовательно выспросила у Елчаниновой все нюансы предыдущего лечения, поставленных ранее диагнозов и мнений докторов, которые наблюдали её постоянно. Анастасия Георгиевна не ожидала такой дотошности от в общем-то случайного врача, да еще и женщины, поэтому отвлеклась от своих явно невеселых мыслей и растерянно отвечала на Анины вопросы, удивляясь её въедливости и профессианализму. Директор театра перестал изображать из себя молящуюся Дездемону перед гибелью и с надеждой смотрел на женщин. Он не хотел проблем, а то, что он услышал, совершенно точно грозило театру неприятностями. Они только-только разобрались со скандалом из-за ребенка Этти от уважаемого министра и воплей прессы, а теперь это. В этом случае совершенно точно будет привлечена полиция! Только этого еще не хватало!

Анне удалось справиться с давлением и ускоренным сердцебиением Анастасии Георгиевны и настоятельно рекомендовала немедленно отправиться домой и постараться не волноваться остаток вечера. Штольман спросил, может ли он как-то помочь с тем, что послужило причиной обморока, но Елчанинова отвергла его предложение.

— Это не стоит усилий, — покачала она головой. — Я, видимо, слишком часто в последнее время об этом думаю, вот и увидела того, чего быть не может. Возраст, как ни прискорбно это признавать, берет своё. Моё нервное устройство уже не позволяет отражать удары судьбы. Да к тому же, когда я посмотрела на сцену второй раз, всё было в порядке.

— Вот и славно, Асенька! — обрадовался сопровождающий Елчаниновой. — Я ведь тебе сразу сказал, что это все пустое. Только твоё волнение. Но не наговаривай на себя! Годы над тобой не властны.

— Госпожа Елчанинова! — возрадовался директор театра, только что счастливо избежавший полицейской волокиты и всяческих проблем. — Мы безмерно сожалеем о том, что наши декорации и костюмы навеяли вам дурные воспоминания! Мы предоставим вам возможность посетить два любых представления по вашему выбору, совершенно бесплатно, разумеется. Это, возможно, сгладит произведенное впечатление. И мы рады, что кристальная честность наших актеров не подвергается более сомнению.

Анастасия Георгиевна поблагодарила директора, еще раз отказалась от помощи и покинула театр, опираясь на руку своего кавалера. Штольманы спустились вниз, а Яков достал брегет и посмотрел на стрелки.

— При желании еще можно успеть в ресторан, — заметил он. — Особенно, если учесть, что труп так и не обнаружился.

— Нет, — покачала головой Аня, а потом наклонила голову и прошептала почти неслышно. — Мне очень неловко об этом говорить, но молока у меня так много, что нужно срочно ехать домой.

Штольман взглянул на совершенно смущенную Аню, прикрывающуюся шарфиком, и спросил:

— Насколько я понимаю, Алекс дома уже ставит ультиматум всем и каждому?

— Совершенно так, — кивнула Анна. Она уже не поражалась связи между аппетитом их сына и приливами молока. Даже если она не была рядом с малышом, она точно могла определить, что он голоден. Сейчас он явно закатывал скандал дядюшке и Гастону.

— Тогда едем скорее, — сказал Яков, и они поспешили к выходу.

— А мне понравился наш вечер, — сказала Анна, когда Штольман расплатился с возницей, и они пошли по садовой дорожке к особняку.

— Несмотря на прерванный спектакль и отсутствие ресторана?

— Да, все равно это было приключение! Пусть нам так и не удалось узнать, что же случилось с госпожой Елчаниновой.

— Ты сгораешь от любопытства? — улыбнулся вдруг Яков. — Я точно вижу это в твоём взгляде.

Аня вдруг остановилась, в самом деле сверкнув глазами.

— Совсем не старая дама падает в обморок из-за того, что увидела что-то на сцене, а потом ей кажется, что это иллюзия. Она смотрит на сцену второй раз, и уже ничего не смущает её взгляда. А мы так и не узнали, в чём же дело. Конечно я сгораю от любопытства!

Вечерние хлопоты

Всю степень возмущения Алекса родители прочувствовали еще с порога. Из гостиной раздавались такие звуки, будто кто-то завел дятла и теперь он нашел себе сосну, полную насекомых, и со всем пылом занимается их непосредственным уничтожением. Стуки перемежались то восторженными младенческими воплями, то негодующими. Штольман снова сверился с брегетом.

— Уже половина двенадцатого, а он не спит, — сказал он. — Надо сказать, что Алекс вертит Петром Ивановичем, как хочет.

— Алекс — его любимчик, — развела руками Аня. Она не могла сердиться на дядюшку. Её саму в детстве он тоже баловал, поэтому его методы воспитания были ей знакомы. Она могла сказать только одно: в случае Миронова-младшего слишком большое количество любви детей не портило.

Войдя в гостиную, Штольманы обнаружили живописнейшую картину: Алекс, восседая на колене дедушки Пети наносил непоправимый урон мисочке протёртого творога, который теперь всегда имела под рукой мадам Агнес с тех пор, как самый младший член семьи стал приобщаться ко взрослой пище. Мальчик крепко сжимал в кулачке серебряную ложку, подаренную ему две недели назад после появления первого зуба, и пытался самостоятельно есть творог, по большей части размазывая все по тарелке и столу и колотя по мисочке в моменты, когда у него не получалось зачерпнуть еду. Видно было, что он голоден, поэтому он причмокивал от восторга, когда клал творог в рот, но тут же принимался жаловаться, потому что кисломолочные продукты — это хорошо конечно, но мамино молоко с ними не сравнится.

— О, посмотри-как, кто вернулся! — радостно воскликнул слегка забрызганный творогом Пётр Иванович. — Теперь твое настроение улучшится, мой дорогой.

— Ему не нравится творог, овсянка и сухарик, — сказал Гастон, который читал книгу на диване. — Спать в связи с этим от отказался.

Алекс, который увидел, что мама — источник всех его младенческих радостей — вернулась, тут же поднял крик, замахал руками и стал капризничать, рассказывая о том, как он страдал без неё. Аня взяла его на руки, что-то утешающе заговорила и поспешила наверх, попросив Мари помочь ей снять платье.

— Я тоже спать пойду! — провозгласил Гастон. — У меня на завтра большие планы. Пришел новый каталог книг у месье Дервье, надеюсь там есть то, что я хочу.

Мальчик поднялся с дивана, пожелал всем спокойной ночи и ушел спать. Пётр Иванович утёр лицо и попытался избавиться от следов творога на галстуке, но потерпел неудачу и, махнув рукой, налил бокал рислинга, решив, что для более крепких напитков уже слишком поздно.

— Как прошел вечер, Яков Платонович? — спросил он, усаживаясь обратно за стол, когда Штольман от вина отказался.

— Весьма неплохо, — ответил Яков, рассматривая Аниного дядю. Он видел в этом человеке любовь к детям, умение встать с ними на один уровень и понимание их нужд. Он и к Гастону относился так же, искренне жалея его, но выказывая не жалость, а желание помочь, поддержку стремления к образованию и самосовершенствованию и уважение. Мальчик тянулся к нему, потому что всё это чувствовал. Алекс Миронова-младшего обожал, но понимал, что ему все капризы простят, и порой этим пользовался. Штольман, который, откровенно говоря, не ожидал, что сам когда-либо станет отцом, сейчас пребывал в неком эйфорическом состоянии, хотя их с Аней сыну было уже полгода. Он понимал, что и Пётр Иванович подсознательно тоскует по этому ощущению, что он и подтвердил однажды, как-то разговорившись с Яковом. — Но оперу мы не досмотрели.

— Неужели опять труп?! — воскликнул Миронов.

Штольман усмехнулся. Этого вопроса следовало ожидать! Они с Аней становятся предсказуемыми! Надо что-то с этим делать!

— Нет, представьте себе! — ответил он. — Мы не дослушали последний акт, потому что госпоже Елчаниновой стало дурно и представление пришлось прервать!

Пётр Иванович замер, не донеся бокал до рта.

— Ася… то есть я хотел сказать, Анастасия Георгиевна в Париже? — переспросил он. — С ней всё в порядке, я надеюсь? Недомогание несерьезное?

Штольман внимательно посмотрел на Миронова. Он был встревожен искренне. Возможно, им удастся удовлетворить Анино любопытство раньше, чем они предполагали.

Дела давно минувших дней

Алекс, причмокивая и щуря глаза от удовольствия, наелся и заснул за одну секунду счастливым младенческим сном. Когда внутри бродит тарелочка творога, сухарик и щедрая порция маминого молока, жизнь идет веселее и протестовать уже не хочется. Аня спустилась вниз и обнаружила, что дядя, ностальгически поблескивая глазами, рассказывает Штольману о своей молодости. Она любила такие моменты, потому что Пётр Иванович был прекрасным рассказчиком и случалось с ним столько всего интересного, что иногда Анне казалось, что половину он просто придумывает, хотя обычно всё подтверждалось и дядюшка представлялся ей этаким пиратом, всю свою жизнь бороздившим моря и, как Одиссей, видевшим огромных чудищ, волшебных существ и небывалые земли. Она села рядом с мужем и принялась слушать, с любовью поглядывая на Петра Ивановича.

— Ах, вы не можете себе представить, что это была за женщина! — рассказывал Миронов, вспоминая ушедшие деньки. — Она за первый год в дебютантках получила семь предложений руки и сердца!

— И что же, все отвергла? — поразилась Аня.

— Решительно и без раздумий! — улыбнулся Пётр Иванович. — Анастасия Георгиевна тогда еще не была Елчаниновой. Она носила фамилию Глебова и слишком решительно для девушки, которая впервые выходит в свет, объявила о том, что в будущем муже ищет не столько умножения богатства или еще каких-нибудь привилегий, ведь у неё самой этого в избытке, а добрый нрав и честное сердце. Без любви супружеский союз для неё невозможен.

— И подобные высказывания сошли ей с рук? — спросил Штольман, который пытался увидеть в степенной и красивой даме, которую видел в театре, семнадцатилетнюю юную девушку, столь решительно бросающую вызов всем устоявшимся веками правилам.

— Родители не чаяли в ней души, — развел руками Анин дядя и налили себе еще вина. — И всё, что она говорила, было правдой. Ни в состоянии, ни в положении она не нуждалась. Да к тому же в ней самой что-то было такое, что сразу было понятно, что говорит она все не ради красного словца или кокетства. Анастасия Георгиевна в самом деле искала в своем будущем избраннике таких качеств, которые её тогдашние поклонники не могли ей дать.

— И чем же закончилась история дебютанства мадемуазель Глебовой? — с интересом спросила Аня. — Семеро молодых людей так просто смирились с отказом? Матроны не заклеймили её кокеткой и легкомысленной особой?

— Нет, — снова разулыбался Пётр Иванович. — Она вышла замуж сразу после завершения своего первого сезона за человека, которого я считал выдающимся представителем нашего дипломатического корпуса. За Владимира Елчанинова.

— Того самого Елчанинова? — поднял брови Штольман.

— Именно, — закивал Миронов, допивая второй бокал. — Это было совершенно неожиданно. Почти тридцать лет разницы, помолвка скоропалительная, брак тоже весьма скорый. Закоренелый холостяк, всю свою жизнь отдавший службе, и семнадцатилетняя девица, отказавшая семи молодым людям за год! Представляете себе пассаж?

— Ничего себе! — удивленно обрадовалась Аня. Ей нравились подобные истории. Особенно со счастливым концом, а она надеялась, что тут конец был счастливым. — А ты был близко знаком с Елчаниновым?

— Да, — вдруг посерьезнел Миронов. — Еще по марсельским делам моим, но это сейчас к делу не относится. Мы были в хороши отношениях, скажем так, и когда Владимир женился, я наконец познакомился ближе с его красавицей-женой, которую раньше видел только издали на приемах, ведь в ту пору я не мог слишком распылять своё внимание только по велению сердца… Впрочем, это уже дела давно прошедших дней.

Штольман вновь поднял брови. Он подозревал какое-то более глубокое прошлое у Аниного дяди, чем просто молодого повесы, таскающегося за дамами. Жизнь в Марселе, частые отлучки заграницу, да еще знакомство с Елчаниновым, наводили на определенные мысли. Анин авантюризм, всё-таки, черта явно наследственная.

— Потрясающая вышла пара, души друг в друге не чаяли! — продолжал Миронов. — Анастасия Георгиевна была удивительно хлебосольной хозяйкой, дом у них был полон народу всегда. Дочь родилась почти сразу же, а потом, увы, случилось несчастье. Владимир погиб в одной из миссий в Мадрид. Несчастный случай, такой был вынесен вердикт, но я не особо в это верю, слишком много факторов говорят в пользу того, что Елчанинов просто слишком быстро стал способствовать смене дипломатического курса… Но и это сейчас уже не важно. Всего два года им с женой и дочерью было даровано для семейного счастья, а потом двадцатилетняя Анастасия Георгиевна стала вдовой, отказалась выходить в свет и сделалась затворницей.

Как прежде - невозможно!

— Я бы хотел увидеться с Анастасией Георгиевной, — сказал Миронов, завершая свой рассказ. — Я не видел её с тех пор, как Владимиру Елчанинову год был после смерти. После этого, насколько я знаю, она с дочерью переехала заграницу, чтобы её не беспокоили. Очень она страдала от изливающегося на неё сочувствия. Связь поддерживала только с родителями, хотя в дом их вернуться отказалась. Да еще старший брат Владимира, Николай, был вхож к ней. Без его поддержки, я боюсь, Анастасия Георгиевна не справилась бы.

— Я не думаю, что жене вашего товарища что-то привиделось, — вдруг сказал Штольман. — Конечно, волнение может взять своё, я не спорю, но Владимир Елчанинов, насколько я помню, погиб шестнадцать лет назад, следовательно, Анастасии Георгиевне сейчас тридцать шесть или тридцать семь, никак не возраст угасания, хотя она и утверждает обратное. Я не могу знать, что это было, но могу сказать, что это очень важно для неё, раз из-за этого она даже упала в обморок.

— Анастасия Георгиевна — очень хороший человек, — сказал Миронов. — И мне не хотелось бы думать, что её жизнь в Париже что-то омрачает. Завтра же я напишу ей и попрошу о встрече. Лучше разобраться со всем по горячим следам.

На том и порешили. Поговорив еще десять минут, Штольманы и Пётр Иванович разошлись по своим комнатам. Анин дядя немедленно сел за письмо, намереваясь отослать его ранним утром. Аня заглянула в колыбельку, обнаружила, что Алекс спит, улыбаясь во сне, и улыбнулась сама. Их основательно подкрепившийся сын не побеспокоит их до семи утра. К счастью, безумные три месяца, когда он просыпался каждый час, а потом и вовсе отказывался спать, давно прошли, и теперь только самые неприятные обстоятельства, вроде прорезывающихся зубов, могли нарушить его ночной сон с полуночи до семи. Глядя на Алекса, Анна не могла не задуматься о судьбе Анастасии Елчаниновой. Какое счастье, что у неё осталась дочь. Ребенок от любимого человека дал ей дополнительный стимул идти вперед день за днем.

— Какая, всё же, грустная история в конечном итоге получилась, — сказала Аня, входя в спальню. Штольман уже избавился от фрака и надел халат. — Найти человека, которого она полюбила всей душой, и потерять его так скоро! И Анастасия Георгиевна не сможет вернуть его, как когда-то у меня вышло с тобой. Она точно знает, что её муж мёртв. Надежды никакой нет, что ни делай. Бесчеловечно.

Яков внимательно посмотрел на жену. И он не мог не провести параллелей.

— Знаешь, — проговорил он, отведя взгляд. — Когда я говорил тогда той ночью, что жить, как прежде, невозможно, я имел в виду очень большой пласт жизни, а не только женитьбу на тебе.

Аня села на стул и потянула мужа за рукав, вынуждая сесть рядом. Разговор грозил стать серьезным, а день выдался утомительным.

— Когда всё смешалось и привело меня туда, в нашу гостиницу, я уже понимал, что не могу втягивать тебя в ту жизнь, которую вел до этих пор. Ты слишком глубоко проникла в мою душу, слишком рьяно бралась за все дела, которые нам доводилось расследовать, не жалела себя, чтобы помочь другим и чтобы помочь мне. Если бы я продолжил работать в той же должности, что и раньше, это неминуемо привело бы к трагедии!

Аня хотела возразить что-то, но Штольман покачал головой.

— Привело бы, можешь мне поверить! Я весьма хорошо знаком с этой кухней. Либо меня убрали бы с пути, либо тебя использовали, как оружие против меня.

— Ты хочешь сказать, что Владимир Елчанинов, работая дипломатом, знал, на что шёл, когда женился на молодой и любящей его девушке? — спросила Аня, подумав пару секунд.

— Да, — кивнул Яков. — Именно поэтому восемь лет назад я думал о том, чтобы действительно остаться только следователем, оставив все политические игрища позади. Если бы мне этого не позволили, я бы нашел, как приносить пользу своей стране, не оставаясь на государственной службе, и не подвергать тебя опасности!

Аня рассматривала лицо Штольмана, в очередной раз чувствуя, как в груди разливается новая волна любви, хотя казалось, что сильнее уже любить его было невозможно.

— Какое счастье, что теперь у нас агентство, Алекс и нет никаких Браунов, Лоуренсов и Разумовских за спиной! — наконец сказала она, искренне радуясь, что это действительно так.

— Согласен с тобой! — сжал её пальчики Яков.

— Иначе я обязательно бросилась бы тебе помогать! — добавила Анна, поджав губы. — И не было бы никакого способа удержать меня дома. Таки знай!

Штольман поднял бровь, ничего не ответил, а просто притянул её к себе и поцеловал, вознося про себя молитву небесам, что все вышеуказанные персоны, вкупе с Крутиным, Гийомом и иже с ними, остались далеко в прошлом и теперь у них есть Алекс, утопающий в цветах особняк на улице Мишеля Саля и тихая, мирная, совершенно обыденная сыскная жизнь.

Хлопотное утро

Как только Мари встала, Пётр Иванович тут же отправил её за посыльным, чтобы, пренебрегая всеми правилами приличий, он доставил его письмо Елчаниновой с самого раннего утра. Видимо, Анин дядя был у женщины на хорошем счету, потому что ответ был доставлен еще во время завтрака и Миронов отложил салфетку, извинился перед родными и уехал, обещаясь всё узнать и погладив проснувшегося в добром расположении духа Алекса, яростно грызущего ложку.

— Надеюсь, дядюшка сможет со всем разобраться и убедить Анастасию Георгиевну поделиться тем, что ей привиделось в театре, — сказала Аня, помогая сыну справиться с овсянкой, которую он в силу возраста больше размешивал, чем ел.

— Она явно рада получить от него весточку, — ответил Штольман, благоразумно закрытый от овсяных всплесков дополнительной салфеткой, — иначе так быстро она не ответила бы. Я думаю, что твой дядя сумеет определить, насколько все серьезно.

Аня была согласна с ним. Дядя умел найти подход к людям, особенно к тем, о ком заботился по-настоящему, поэтому Анастасия Елчанинова скорее всего всем поделится с ним, а Пётр Иванович после расскажет им то, что сочтет уместным.

— Я в книжную лавку, — подскочил с места Гастон, на ходу допивая чай, за что удостоился укоризненного взгляда Якова. — Пришел мой заказ, да и вообще сегодня каталог обновят. И новинки обещали завезти.

— Что ты заказал? — спросила Аня. Приобщившийся к чтению мальчик теперь поглощал литературу стопками, не всегда заботясь о качестве. Он прислушивался к советам Якова и Анны, но иногда в его списке оказывались совершенно чудовищные экземпляры, вроде «Средневековых любовных памфлетов самого откровенного содержания», заботливо подсунутых недобросовестными торговцами. Аня бралась за голову, а Гастон пожимал плечами, говоря, что народные песенки, которые распевают на улице, ничем не отличаются от того, что напечатано на бумаге, поэтому ничего нового он для себя не почерпнул, но если его дорогих Фею и Железного сыщика так это волнует, он будет осмотрительнее в выборе литературы. С тех пор он ходил только в одну лавку, во владельце которой Штольманы были уверены.

— По, Коллинза и Дойля, — ответил Гастон. — Два каталога оружия, справочник по баллистике, хотя я совершенно ничего в ней не понимаю и бешусь от этого.

— Погружаешься в сыскное дело? — поинтересовался Штольман.

— Да, должен же я своим агентам не только мелкие поручения давать. Нужно задел иметь на углубление нашей организации. А как задел задумывать, если я сам дуб дубом? Я только пару дней назад понял, насколько я глуп. Между мной и нормальной профессией лежит пропасть. И мостик через неё мне еще строить и строить. Ээээээх, знай я об этом раньше, не потерял бы столько времени!

С этими словами он натянул кепку, поцеловал Аню (уже не стесненно, а привычно), пожал руку Алексу (тот одобрительно мазнул по тыльной стороне его ладони кашей), кивнул Якову и вышел из дома. Анна посмотрела на мужа, тот повел бровями.

— По лучше «Итальянских страстей полуночи», — заметил он. — И гораздо лучше какой-нибудь «Энциклопедии ересей».

— Лучше, — вздохнула Аня, — но далеко от идеала. Я все еще жду ответа от учителя, которого нам посоветовал Поль. Это был бы лучший вариант. Я сейчас не могу так свободно распоряжаться своим временем.

Алекс сурово стукнул ладошкой по столу, подтверждая её слова. Завтрак закончился, и Штольманы разошлись по своим делам. Якову нужно было решить вопрос с новым семестром Володи. Мальчик хотел дополнительные занятия по ботанике и углубленный курс математики, что требовало дополнительных денежных вливаний. Штольман написал поверенному и увеличил сумму, выделяющуюся Владимиру ежемесячно. Образование стоило поощрять. Это даст мальчику хорошее будущее. Аня занималась тем же вопросом, но для Гастона. Она просмотрела почту, отложила письма, требующие немедленного ответа, и была крайне рада обнаружить среди них письмо от месье Кредоле, который был готов четыре дня в неделю приходить к ним домой, чтобы преподавать Гастону и Марте курс естественных наук и латынь. Нужно было написать ему ответ и пригласить в первый раз послезавтра. К счастью, Алекс позволил это сделать, увлекшись барабанным боем ложкой по ножкам стола и попыткам погрызть их единственным зубом, что дало его матери двадцать минут свободного времени.

Через полчаса Анна и Яков вновь встретились в гостиной, где Мари вручила им записку от Петра Ивановича, в которой тот писал, что они с Анастасией Георгиевной будут в особняке через час.

Было или не было?

Штольман смотрел на Анастасию Елчанинову и пытался понять, как тридцативосьмилетняя женщина может выглядеть на пятьдесят. Природа одарила её красотой, это несомненно. Она явно угадывалась за усталым выражением лица, за морщинами вокруг серых глаз, за опущенными уголками губ. Было такое ощущение, будто жизнь и прелесть нестарой в общем-то еще женщины стёрли, проведя грязной тряпкой по ярким краскам портрета. Неужели многолетняя скорбь так повлияла на неё?

— Я вам очень благодарна, Анна Викторовна, за вашу вчерашнюю помощь! — мягко улыбнулась женщина и угасшая красота проявилась вновь. — Я не подозревала даже, что вы племянница Петра Ивановича. Вы не поверите, какой светлой радостью для меня стала его утренняя записка. Будто проблеск прошлого развеял тучи настоящего, только не такой, какой случился в Опера, а гораздо более приятный. Когда же Пётр Иванович рассказал мне, чем вы и ваш муж занимаетесь, я поняла, что эта встреча не была случайной. Мне нужна ваша помощь, Яков Платонович, ведь Пётр Иванович подтвердил мои опасения, что то, что произошло в театре, мне не привиделось.

— Мы окажем вам любую возможную помощь, — ответил Штольман. — Но нам бы хотелось понять суть проблемы, чтобы начать действовать.

— Я даже не знаю, с чего начать, — растерянно посмотрела Елчанинова на Аниного дядю.

— Начинайте, откуда вы считаете нужным, — тут же успокоил её Миронов. — Яков Платонович и Аннет слушать умеют и выводы сделают правильные.

— Ах вот как, — проговорила Анастасия Георгиевна. До этого она оценила врачебные способности Анны, а теперь, глядя на сосредоточенного Штольмана, она понимала, что и в сыскном деле ей следовало ждать такого же профессионализма. — Тогда мне, пожалуй, следует начать с моей бабушки.

— С бабушки? — удивилась Аня.

— Да, — кивнула Елчанинова. — Много-много лет назад мой прадед заказал для моей бабушки, которая собралась замуж за Николая Глебова, потрясающей красоты тиару у Карла Болина и Готтлиба Яна.

— Вы имеете в виду родоначальников нынешнего ювелирного дома Болинов? — спросил Штольман. — То есть, того самого Болина, чьи сыновья создали императорскую венчальную корону?

— Да, — ответила Анастасия Георгиевна. — Тогда, разумеется, они не были настолько известными ювелирами, но уже тогда качество их металлов и камней не вызывало вопросов. Тиара была великолепна. Изумруды, бриллианты, золото самой высокой пробы. Моя бабушка венчалась в ней. Когда её сын, мой отец, привел в дом мою мать, бабушка передала тиару ей. Когда мы с Владимиром шли под венец, я тоже была в этой тиаре. А сейчас моя дочь, Полина, готовится в скором времени выйти замуж за очень хорошего человек, барона Брэбурга, Эдуарда Нэчбулла-Хьюджесена. Человек более, чем достойный, мне не страшно оставить мою дочь с ним.

Аня нахмурилась. Ей не понравилась эта фраза. Как не понравился синеватый цвет лица, который не могла скрыть пудра, и слишком худые запястья.

— Теперь вы хотели бы передать тиару своей дочери? — спросил Яков.

— Хотела бы, — тяжело вздохнула женщина, — но сделать этого не могу. Видите ли, тиара была не просто дорогой драгоценностью. Это был шедевр ювелирного искусства, без преувеличения. Тиара разбиралась на тонкий ободок, серьги, две броши и ожерелье из изумрудов-капелек. К сожалению, много лет назад ожерелье пропало. У меня остались все остальные части, но собрать тиару без ожерелья невозможно. Поэтому я не могу продолжить семейную традицию и передать тиару дальше. Моя дочь выйдет замуж в прекрасном наряде, разумеется, и с украшениями, которые я передам ей и которые подарит будущий муж, но моё сердце всё равно неспокойно, ведь прерывается связь поколений. Моя мать умерла пять лет назад и не сможет присутствовать на свадьбе, а я в последние две недели, видимо, слишком часто думаю об ожерелье, поэтому я и посчитала, что мне привиделось, что я видела его на сцене.

— Вы видели ваше украшение в театре? — подался вперед Штольман.

— Да, — кивнула головой Елчанинова. — Когда девушка, которая играла служанку-госпожу, вышла в последнем действии, я увидела на ней моё ожерелье. Но всё же я не совсем уверена в этом, потому что, когда я пришла в себя, на её шее ничего не было.

Не привиделось!

— Позвольте задать вам неделикатный вопрос, — сказал Штольман, прищурившись. Аня знала этот взгляд. Он уже нашел что-то в речи Елчаниновой и приступил к делу. — Вы больны?

От Штольмана не укрылись состояние женщины и Анино волнение. Пётр Иванович, который и вовсе не узнал некогда цветущую красавицу в Анастасии Георгиевне, когда переступил порог её дома утром, встревоженно стал ждать ответа. Когда-то она была для Миронова нимфой, феей, недостижимым идеалом, одной из немногих женщин, которые решительно не поддавались на любые ухаживания и оставались верными одному человеку. Анин дядя ей восхищался и искренне сопереживал, когда её муж погиб, а она сама погрузилась в непроницаемый для любого человеческого тепла и солнечного света вакуум. Узнать теперь о том, что она мучается не только душевно, но и телесно, было бы для него болезненно.

— Вы правы, — спокойно сказала Анастасия Георгиевна. Она старательно скрывала свое состояния от всех, даже от дочери, но перед ней сидели доктор и сыщик, поэтому отпираться было бесполезно. — Я больна, и, к сожалению, от моего недуга нет лекарства. Моя мать умерла от такой же болезни, а теперь пришел мой черед. Болезнь вошла в критическую стадию, моё сердце не в состоянии уже перекачивать кровь, как прежде, так мне сказали, и теперь от этого страдают все органы. Я даже не могу снять перчаток, чтобы не напугать своим видом домашних. Не волнуйтесь! — отвергла любые проявления сочувствия Елчанинова. — Не стоит. У каждого своя судьба, моя — такая. Главное, что через две недели я выдам дочь замуж и буду спокойна, сколько бы мне после этого не было отмерено. Я потому и сочла, что ожерелье мне привиделось: болезнь может играть с моим разумом дурную шутку.

— Нет, — вдруг сказал Яков. — Вам не показалось. Я тоже заметил, что что-то ускользает от моего внимания, когда смотрел на сцену после вашего обморока. Теперь, когда я знаю всю историю, я могу сказать, что вы были совершенно правы: у актрисы на сцене было украшение на шее, когда она вышла из-за кулис. Когда вы обернулись, чтобы посмотреть на неё еще раз, я тоже кинул взгляд туда же. Ожерелья не было, она его сняла.

— Боже мой! — разволновалась Анастасия Георгиевна, и вдруг стала хватать ртом воздух, вцепившись в подлокотник кресла. Мужчины подскочили с места, а Аня выкрикнула, хватая сумочку Елчаниновой:

— Ваш порошок здесь?

Женщина с трудом кивнула. Штольман налил воды, Анна развела лекарство и заставила Анастасию Георгиевну выпить, а Миронов растирал её ледяные даже сквозь перчатки пальцы. Спустя десять минут приступ утих, еще минут пятнадцать потребовалось, чтобы все пришли в себя.

— Нужно ведь немедленно ехать в театр и забрать ожерелье! — проговорила Елчанинова, когда её дыхание восстановилось. — Она ведь не просто так сняла его с шеи! Зачем ей было делать это, если она была невиновна? Это ведь неспроста!

— Вы правы! — согласился Штольман. — Мы этим займемся, можете не волноваться! Но перед этим мне нужно задать вам еще несколько вопросов.

— Пожалуйста, — ответила Анастасия Георгиевна, окончательно успокаиваясь. Деловитый вид Якова внушал ей доверие.

— Сколько лет назад было похищено ожерелье?

— Четырнадцать. Мы только-только переехали в Париж и сняли дом.

Штольман покачал головой про себя. Актрисе на вид было лет семнадцать. Не в три же года она его украла! Тут явно более запутанная история! Хотя сейчас важнее было вернуть ожерелье, чем выяснять, кто его украл.

— Тиара хранилась в сейфе или просто так?

— В сейфе, разумеется.

— Как же так вышло, что украдена была только часть тиары, а не она целиком?

— Вы знаете, я не могу этого понять до сих пор, — развела руками Елчанинова. — Я вообще пришла к выводу, что это дело рук какого-то потустороннего существа. Прошу вас не смейтесь над моими словами!

Штольман внутренне скривился. Где уж тут смеяться! Тут впору плакать! Потусторонними существами он был сыт по горло. Хоть бы одно дело было просто делом, ан нет — и тут видения-привидения!

— Что вы имеете в виду? — любезно спросил Яков, пережив короткую внутреннюю борьбу с собственным недовольством.

— Сейф был закрыт, когда я утром поднялась, чтобы положить в него доставленные от родителей подвески. Ничего не пропало, кроме ожерелья. Даже оставшаяся часть тиары была на месте, а ведь по её основанию идут редкие желтые бриллианты. Поначалу я даже думала, что сама куда-то положила ожерелье, хотя этого быть не могло. В конце концов, когда я удостоверилась, что нигде в доме его нет, нет следов взлома, я решила, что это нельзя объяснить земными причинами.

— Полицию вызывали? — спросил Штольман, не особенно надеясь на положительный ответ.

Так и вышло: женщина отвела глаза и сказала:

— Нет. Я думала, что это моё наказание. Ведь говорят, что дорогими вещами платят за какое-то большое горе. Когда Володя брал меня замуж, он в шутку сказал, что такое сокровище, как я, нужно украшать только драгоценными камнями. Такими же, как на дедовской тиаре. Он обещал мне привезти изумруды из той… последней… поездки. А я ничего не почувствовала. Только пошутила.

Штольман ничего не сказал. Анна и Пётр Иванович тоже молчали. Что вообще можно сказать в подобной ситуации?

— Кто с вами проживал в тот момент? — продолжил Яков, не позволяя тоске завладеть настроением Елчаниновой.

— Только дочь.

— Вы привезли слуг с собой? Или нанимали их здесь?

— Четверо приехали со мной из Петербурга. Еще трое были из здешних.

— Как вы их нашли?

— Это не я, это Николай, Володин брат. Он приехал на неделю раньше и всё подготовил.

— Эти люди все еще работают на вас?

— Анна, кухарка, и Жан, привратник, до сих пор служат в доме. Горничную я рассчитала через пару месяцев, экономка была недовольна её работой.

— Всё понятно, — сказал Яков. — Анастасия Георгиевна, мы поможем вам отыскать ожерелье. Мы незамедлительно поедем в Опера и допросим ту актрису, которая носила ожерелье на сцене. Мы постараемся вернуть часть вашей фамильной тиары, чтобы ваша дочь вышла замуж, как принято в вашей семье. Сделаем всё, что в наших силах.

Плоды воспитания

Пётр Иванович не мог позволить Анастасии Георгиевне добираться до дома во взвинченном состоянии одной, поэтому он вызвался сопроводить её, и женщина благодарно оперлась на предложенную руку. Миронов со странным, пугающим его острым ощущением смертности чувствовал, что ладонь её подрагивает, а дыхание затруднено. Было что-то глубоко неправильное в том, что женщина, которой нет и сорока, вынуждена отсчитывать дни, думая, успеет она дожить до свадьбы дочери или нет. Неужто и в самом деле ничего нельзя сделать? Нужно всё узнать у Аннет вечером. Они со Штольманом отправятся в театр, как только Аня покормит Алекса, а вот вечером, когда что-то станет ясно, можно будет поговорить по-человечески.

В холле Штольманы, Пётр Иванович и Елчанинова столкнулись с Маню, которая несла распевающего младенческие песни Алекса на улицу. Увидев гостью, младенец расплылся в улыбке и затянул еще более громкую мелодию.

— Какой говорливый малыш! — умилилась Анастасия Георгиевна. Она любила детей и стала особенно трепетно к ним относиться в последний год, когда поняла, что ей не суждено увидеть внуков. Она пережила стадию отторжения и отчаяния и теперь, глядя на совсем маленьких детей, испытывала светлую радость, лишь немного приправленную грустью.

— Этого у него не отнять, — пробормотал Штольман, вспоминая первые три месяца, когда по ночам они с Аней не спали, а как раз разговаривали с сыном, который не желал лежать в кроватке, как положено приличному младенцу, а будил весь дом и требовал общения.

— Теперь мне так неловко, — сказала Елчанинова, поворачиваясь к Ане. — Я отрываю молодую мать от ребенка, заставляя вас решать мои трудности.

— Ну что вы! — немедленно поспешила уверить Анастасию Георгиевну в том, что всё в порядке, Анна. — Мы как раз учимся выстраивать нашу жизнь так, чтобы всем было комфортно и все могли выполнять свои обязанности. Поэтому ваша просьба никак не может внести разлад в наш ежедневный уклад.

— Тогда я буду покойна, — улыбнулась Елчанинова. Ей нравилась Аня, нравились её красота, спокойный нрав, любовь к мужу и отзывчивость. Ей понравился Штольман, их с Анной сын и дом. Её почему-то казалось, что в нём должны жить необычные существа, звучать смех и громкие голоса. Этот особняк не привык быть один, хотя долгие годы был одинок, так ей чудилось. Будто в подтверждении её мыслей на крыльце раздались шум самого разного толка и пыхтение. Дверь распахнулось, и в холл спиной ввалился Гастон, со всех сторон увешанный связками книг.

— Жаклин! — тщетно пытался воззвать к благоразумию пытающейся наброситься на волочащуюся по земле веревку собаке. Та не собиралась его слушать, наскакивала на конец шпагата, держащего книги, коротко взлаивала и крутилась вокруг себя от радости. — Жаклин! Фу! Не трогай! Не трогай, кому говорю!

Ничего сделать он не мог, потому что ему мешали книги. У Штольмана, который не ожидал, что Гастон, направившийся в книжную лавку, скупит половину ассортимента, глаза полезли на лоб. Как он всё это донёс?

— Фу! — снова завопил мальчик, и Жаклин в этот раз послушалась. Алекс немедленно попытался слезть с рук Маню, потому что животных он очень любил, а собак особенно, но девушка ему не позволила. Младенец насупился. — Так-то лучше!

В дверную щель протиснулся огромный, огненно-меховой кот и уселся на пороге, презрительно разглядывая собравшуюся в холле публику. Веревки его не интересовали, это удел таких безголовых созданий, как Жаклин, Ане и Гастону явно было не до него, а все остальные не входили в круг его любимчиков. Устроили тут сборище! Да еще, видно, в его кресле сидели, это как пить дать!

— Я прошу прощения, — чопорно поклонился Гастон, когда наконец усмирил Жаклин и, повернувшись, увидел, что холл полон народа. — У меня возникли некоторые сложности с доставкой.

Елчанинова широко улыбнулась. Прелестный мальчик. Она была права. Дом Штольманов и в самом деле был полон удивительными людьми и существами. Яков же был доволен. Хорошие манеры начинали прорастать в их воспитаннике и давать свои плоды.

— Что же ты такого набрал? — удивленно воскликнула Анна, разглядывая три тяжёлых стопки.

— Тут По и Коллинз, как я и хотел, — пояснил мальчик, поднимая руки. — Тут Конан-Дойль, Киплинг и Рид. А вот тут жутко интересные штуки — учебники по теории словесности, арифметике целых цифр. Снова механика, но это я хоть понимаю, электромагнитная природа света, эволюция и происхождение видов, устройство лампочек. В общем не слова не понимаю, но просто описаться как хочу узнать.

Штольман тяжело вздохнул. Его выводы о плодах воспитания и хороших манерах были явно преждевременными.

Нестандартная ситуация

— Учитель необходим! — твердо сказал Штольман. — И как можно скорее! А то учебник по словесности он покупает, зато выражается так, что уши вянут.

— Завтра после обеда у нас встреча с месье Кредоле, — успокоила мужа Аня. — Он показался мне человеком надежным, если судить по его письму и рекомендациям. Надеюсь, с его помощью процесс обучения и социализации Гастона пойдёт быстрее.

— Очень хорошо! Анастасия Георгиевна конечно рассмеялась, да и Пётр Иванович всё ей объяснит по дороге, но ситуация всё же не слишком забавная, если задуматься. Рождение Алекса внесла в нашу жизнь большие перемены, а я хочу, чтобы Гастон получал всё, что ему необходимо, поэтому нужны учителя. У него не должно быть недостатка в чём-либо.

Аня покрепче сжала ладонь Якова, и он удивленно взглянул на неё. Её глаза светились удивительным и заставляющим сердце стучать, как сумасшедшее, светом. Почему она так смотрит? Они ведь говорили о бытовых и совершенно обыденных вещах.

— Что такое? — жалея, что фиакр не позволяет ничего, кроме ответного пожатия её тонких, затянутых в лайкру пальчиков, спросил Яков.

— Я тебя люблю, вот что! — прошептала Аня, и свет из её глаз залил всё вокруг. Штольман ослеп. От того, что видел в её взгляде, от ощущения трепещущих пальцев в своей ладони, от того, что творилось в его собственном сердце. Он стал привыкать к этим словам, они всё так же музыкой звучали у него в ушах, но неверие, которое порой съедало его изнутри, ушло. Яков почти полностью признал, что Аня может его любить именно так, как она говорит, признал, что это чудо - как и всё, что с ней связано, - а в чудеса можно только верить, объяснить их как-то не представляется возможным, поэтому он перестал копаться себе и просто наслаждался тем, что он любим и любит. Если добавить к этому сына, дом и любимое дело, то выходило почти совершенство.

— Но это всё без толку, — вздохнула вдруг Аня и откинулась на спинку сиденья. Штольман растерянно моргнул. Что без толку? То, что она его любит?

— Можешь даже не говорить мне, что ты тоже меня любишь, — недовольно добавила она. Яков окончательно потерял нить разговора. Он что, настолько углубился в собственные мысли, что пропустил половину беседы?

— Во-первых, фиакр открытый, а мы с тобой не так давно окончательно признали, что нам подходят исключительно закрытые. Во-вторых, я и так всё вижу в твоих глазах! Ну а в-третьих, ты сам во всем виноват! Не нужно было под руку говорить!

Тут Штольман понял, что вообще ничего не понимает. Когда он что-то говорил? Да еще под руку?

— В чём я виноват? — спросил он.

— Когда мы выходили из дома, ты сказал, что рад, что это дело не началось с того, что какой-нибудь дух не пришел к нам в дом и не стал завывать о том, что его убили и нужно найти виновных, — напомнила Аня.

— Сказал, — осторожно согласился Яков.

— Ну вот, пожалуйста, — неопределенно взмахнула рукой Аня, указывая на спину возницы. — Вот он дух. Сидит и смотрит.

— Ах вот оно что! — сказал Штольман с облегчением. Он не думал, что когда-нибудь будет рад появлению духа. Оно хотя бы прояснило Анино настроение и их странную беседу. Хотя с чего бы духу появляться сейчас? В деле об ожерелье Елчаниновой никого ведь не убили! Или?..

— Он походит на мужа Анастасии Георгиевны, как тебе кажется? — спросил он. Других известных ему смертей в деле не было.

— Нет, — покачала головой Аня, разглядывая потрепанную одежду призрака. — На дипломата он совсем не похож.

— Он что-нибудь говорит?

— Нет, — вдохнула Анна еще сильнее. — Теперь их и вовсе двое.

— Двое? — удивился Яков. Такое стремительное размножение привидений на его веку случалось впервые. Они и с первым разобраться не успели, а тут сразу два! — Ты себя хорошо чувствуешь? — внезапно спросил он, вспомнив, как порой тяжело ей давались визиты нескольких духов разом.

— Да, — пожала плечами Аня. — Даже удивительно, только затылок немного морозит и всё.

— И что — молчат? — спросил Штольман, рассматривая потёртый жилет на спине кучера и жалея, что сам он ничего увидеть не мог.

— Да, только смотрят. Один из них усталый мужчина лет сорока, а второй — маленький чернокожий парнишка.

Яков поднял брови. Вот так дела. А житель Африки здесь с какого бока?

— Ну что, надо спросить их, что их сюда привело, — сказал Штольман. — Сейчас наверное скажут, что их убили из-за ожерелья или что-нибудь в этом духе, а потом станут говорить загадками и запутают нас окончательно.

Ожидания Якова не оправдались. Духи вели себя сегодня совершенно нестандартно.

— Нас не убили, — сказал белый мужчина. — Нам ваша помощь не нужна. Мы сами хотим вам помочь.

И снова неожиданность!

— Вот это действительно было неожиданно! — хмыкнул Штольман. — Если сейчас духи еще и загадками не станут изъясняться, я возьму назад все слова, которые я говорил о них!

— Сейчас не время, — проговорил призрак белого мужчины, покачав головой. — Вы уже приехали. Мы придем вечером.

Фиакр действительно остановился перед театром, и духи исчезли.

— Они ушли, — развела руками Аня в ответ на вопросительный взгляд мужа.

— О, вот как! — снова хмыкнул Яков, в этот раз гораздо ехиднее. — Ну что же, хоть что-то в этом мире неизменно. И мои слова останутся при мне!

Он расплатился, помог спуститься немного рассерженной Ане на землю и повел её к служебному входу, пообещав, что вечером они обязательно встретятся с духами и поговорят с ними, если они соблаговолят посетить их ещё раз. Анна, недовольная тем, что всё так вышло, сморщила носик, но была вынуждена смириться. В конце коцов, если они действительно хотят им помочь, то они будут располагать новой информацией, поэтому пускай приходят вот так - с бухты-барахты!

Театр встретил Штольманов безобразной сварой. Даже на первом этаже, где их приветствовал пытающийся держать лицо привратник, были слышны крики, доносящиеся с лестницы.

— Мадемуазель Герен бушует, — проговорил он извиняющимся, но тем не менее отчасти уважительным тоном, призывая посетителей признать власть таланта и не судить сгоряча.

— И часто у вас так? — поинтересовался Штольман, поморщившись, когда на втором этаже что-то явно разбилось.

— Время от времени, месье! — улыбнулся мужчина. — Примы такого себе не позволяют. В них достоинства больше, чем у королевы. А вот молоденькие да скорые, которым успех кружит голову, эти да! Думают, что теперь всем им должны, не понимая, что талант талантом, а дурной нрав терпеть не будут. Совсем уж незаменимых, вроде Селестины Галли-Марье или Жюли Дорюс-Гра, очень мало, а девочек с хорошим голосом вполне достаточно.

Сверху вдруг донеслась такая трель, что Ане показалось, что стекла сейчас задребезжат в окнах.

— Хотя сопрано мадемуазель Герен выше всяких похвал, — признал привратник, уважительно покачав головой. — Но господин директор сумеет с ней справиться!

— Он там? Нам как раз он и нужен. Мы можем подняться? Или нам где-то стоит его подождать?

— Вас сейчас Огюст проводит в приемную, — махнул рукой мужчина, и мальчик, сидящий в конце коридора, поднялся и поспешил к ним. — Господин Папино подойдёт к вам, когда освободится.

Так и случилось. Минут десять спустя в кабинет влетел взвинченный худощавый мужчина, уже знакомый Штольманам по вчерашнему инциденту с Елчаниновой. Увидев Анну и Якова, он расплылся в улыбке и поблагодарил их за помощь еще раз.

Узнав, что посетителям нужно переговорить с актрисой, которая вчера пела Серпину, пришедший было в благодушное расположение Рауль Папино, чуть было не выскочил из своего кресла.

— Будь моя воля, я бы запер эту змеиную дочь в её комнате до тех пор, покуда мозг не зародится в её красивой голове! — завопил он, вновь превращаясь из представительного директора театра в древнегреческого надрывного актера. — Сколько крови она мне попила, кто бы знал! Отказаться выходить на сцену! После такого успешного возрождения «Служанки-госпожи!» Мегера, как есть мегера! Ах, с каким удовольствием я бы выставил её за нарушение контракта! Но ей благоволит сам… — тут Папино осекся и принялся откашливаться, неловко поправляя воротник.

Словом, Одетта Герен, та самая, чьи вопли Штольманы слышали полчаса назад, и была той самой актрисой, которая пела вчера Серпину. И если уж Анне и Якову так нужно увидеть эту кобру в женском обличии, то они могут подниматься на второй этаж и получить свою порцию яда, Огюст их проводит.

Штольманы так и сделали. Поднявшись в комнаты мадемуазель Герен, они обнаружили её в домашнем наряде, с папильотками и сеткой для волос, в крайне раздраженном состоянии. Она расшагивала по комнате взад и вперед, топча осколки хрусталя и не давая испуганной служанке их убрать. Увидев Якова, Одетта скривилась и, уперев руки в боки, задрала подбородок.

— Ах вот как! Всё-таки пришли! Что, вы по поводу ожерелья?

Яков несколько оторопел, но кивнул.

— Ну и ладно! Можете так и передать ей! Я его украла, да! Украла! И ни о чём не жалею!

Штольман поднял брови. Второй раз за утро он был изумлён. Чтобы воровка так прямо и не сходя с места призналась в том, что она совершила кражу — такого на его памяти еще не было!

Вернулось к владелице!

Увидев, что Штольманы удивлены её высказыванием, девушка скорчила недовольную мордашку, дернула плечиком и фыркнула:

— Вы можете что угодно говорить! Никакую компенсацию я выплачивать не собираюсь! Можете ей так и передать!

Тут Яков понял, что они говорят, вероятно, совсем не о том ожерелье, ради которого они пришли.

— Мадемуазель Герен, вы принимаете нас не за тех, кем мы являемся, — сказал он.

Девушка удивленно посмотрела на него, а потом присмотрелась к нему и Анне повнимательней. Лицо у неё стало растерянным, а потом вновь недовольным.

— Так зачем же вы вводите меня в заблуждение? — фыркнула она, а потом жестом разрешила горничной замести осколки. Девушка с облегчением бросилась убирать стекло.

Актриса полулегла-полусела на оттоманку, не предложив гостям ни пройти дальше, ни сесть, и Аня вдруг подумала, что не только Гастону требуется курс хороших манер. Одетта Герен не обладала даже врожденной вежливостью мальчика, которому не хватало воспитания, но доставало радушия.

— Мы не водим вас в заблуждение, — отверг обвинения Яков. Он подумал о том же, что и Аня, но сравнил Одетту не с Гастоном, а с Мартой. Девочка, хоть и росла почти на улице, никогда бы не стала так себя вести. — Мы действительно пришли по поводу ожерелья, которое было надето на вас вчера.

Одетта снова окинула их взглядом, а потом поджала губы.

— Ну вы никак не можете быть наемными громилами, — заметила она. — Тогда вы только законники, другого варианта быть не может! Но я сразу сказала — никакой компенсации я платить не буду! Пусть и не мечтает!

Штольману, откровенно говоря, начинал надоедать такой стиль общения, но он предпринял последнюю попытку не выходить за рамки цивилизованности. В конце концов он теперь не следователь: допросить Одетту по всей форме закона он уже не мог, поэтому следовало действовать деликатно.

— Мадемуазель Герен, мы пришли сюда по просьбе владелицы ожерелья, которое было на вас во время вчерашнего представления. Это несомненно не ваше украшение, поэтому, каким бы способом оно к вам не попало, сейчас вам необходимо его вернуть.

— Да я же отдала его вчера! — воскликнула Одетта, в первый раз за утро говоря по-человечески, без ужимок и возмущения. Она поняла, что Штольманы не смахивают ни на представителей криминального мира, которые посетили её вчера, ни на адвокатов, поэтому продолжать ломать комедию смысла не было. — Что ей еще надо?

— Давайте с самого начала! — проговорил Штольман, проходя вперед и усаживая Аню, благодарно улыбнувшуюся служанке, на стул, так и не дождавшись приглашения от хозяйки комнаты. — Кому и что вы вернули?

— Как кому? — всплеснула руками актриса, превращаясь из строящей из себя приму с характером в молоденькую нервничающую девушку. Она ничего не понимала. — Этой чванливой певичке, Элеонор Бибо. Это ведь её украшение, ей я его и вернула!

— Нет, — покачал головой Яков. — Это не её украшение. Оно принадлежит совершенно другому человеку, одной весьма знатной русской аристократке, той самой, которая вчера упала в обморок во время вашего выступления.

Одетта была ошарашена. Она переводила взгляд с Анны на Якова, и было понятно, что она не знает, что и сказать.

— Но как же так? — пролепетала девушка, растерянно комкая кружевной воротник домашнего платья. — Я точно знаю, что это ожерелье Элеонор! В этом нет сомнений! Какая еще русская аристократка?

Ане стало её жаль. Да уж, взять украшение у коллеги-актрисы — это одно, а у знатной дамы со связями — совсем другое. То-то девушка совсем с лица спала, побледнела и закусила губу.

— Давайте-ка вы расскажете нам всё с самого начала, — сказал Штольман, который вдруг увидел в Одетте Герен не скандальную зазнавшуюся девицу, а одну из тех девчонок, с которыми он периодически общался благодаря Гастоновой агентурной сети. Что-то общее было в выражении их лиц. — И мы попробуем во всем разобраться.

Одетта кивнула. Да уж, разобраться тут не помешало бы!

Две актрисы

— Расскажите, как ожерелье попало к вам, — попросила Аня, видя, что Одетта закусила губу и совершенно растеряна. Её, видно, заботила какая-то важная проблема, поэтому она молчала, что-то обдумывая.

— Что? — встрепенулась девушка. — Ах да! Я ведь уже сказала — я его взяла у Элеонор! Еще месяца два назад! И нечего ей было чваниться! Говорила бы меньше, и любили бы её больше!

— А её не любят! — констатировал Штольман.

— Пффф! — фыркнула Одетта, снова разваливаясь на оттоманке. — Кто же будет любить девку даже не с парижских, а с лионских улиц, которая корчит из себя невесть что?! Ни голоса, ни физиономии, а ставит из себя, будто она из королевского дворца вчера вышла!

Яков поднял брови. Всё-таки от певицы Опера он ожидал все же несколько иного разговора.

— Она тоже поет здесь? — осторожно спросил он. Всё-таки столица Франции, как-никак, Опера Гарнье с многовековой историей, неужто все начинающие актрисы здесь такого толка?

— Вот еще! — еще громче фыркнула Одетта. — Где уж ей в таком театре работать! Поёт в кафе-шантане на улице Сеголен. И так и будет петь в этом обшарпанном ресторанчике! Никакого стремления идти вперед! Я вот когда там пела, то сразу знала, что я там не останусь! Так и вышло! Я все пороги здесь оббила, ходила на все прослушивания, делала всё, чтобы получить это место! И вот — меня взяли! А она так и прозябает в каморке на Сеголен!

Ах вот оно что! Теперь общая картина стала гораздо яснее. Теперь высказывания мадемуазель Герен Штольмана не удивляли. Начинали, значит, девушки, вместе, а теперь их пути разошлись и вряд ли сойдутся. Одетта получила заветное место в Опера, а Элеонор осталась в кафе-шантан. Зачем же брать её ожерелье, если ты и так вытащила счастливый билет?

— Я так и сказала ей, — предвосхитила вопрос Штольмана актриса. — Что куковать ей в замшелом кафетерии с мизерной платой за выход, а я теперь в Опера буду петь! А она, можете себе представить, только нос задрала и сказала, что я могу в моём Опера сколько угодно глотку драть. Ей это мало интересно. Она не будет надрываться на работе, у неё и без того хватает внимания. Вот, например, ожерелье, говорит. Шикарное, для неё только купленное. Золото, изумруды и бриллианты! И под нос мне его сует. И это не последнее, будет еще! И два дня, покуда я съезжала, она его не снимала. Специально! Даже спала в нём! И улыбалась мне ехидно! А в последний день у неё комплект появился из рубинов. И еще серьги и браслет с бриллиантами. Она их надела, сказала мне «скатерью дорожка» и что теперь комнату ей делить ни с кем не придется и пожелала не потерять место через два дня! Как же она меня вывела из себя! За тот год, что мы вместе комнату делили, она ни разу пальцем не пошевелила, только и знала, что на свидания бегала. А я убирала всё! И деньги мне приходилось у неё клянчить за её часть платы! Вот я и взяла ожерелье! Как компенсацию за мои нервы! Ничего! У неё теперь этого добра пруд пруди! А это мне за год мучений!

Девушка хорохорилась, но было видно, что она боится и вовсе не уверена в том, что говорит. Она будто искала одобрения от Анны и Якова, пытаясь по их взглядам понять, что они думают по поводу её слов. Штольман же сложил два и два и спросил понимающе:

— Мадемуазель Бибо, разумеется, поняла, что это вы взяли ожерелье?

Одетта отвела взгляд и равнодушно пожала плечиком, то ли соглашаясь, то ли опровергая его слова.

— Сначала пришла сама, — продолжал Яков, — а потом прислала кого-то повесомее?

Девушка поджала губы и кивнула, всё ещё разглядывая гобелен на стене.

— И вам пришлось отдать его!

— Как же не отдать?! — воскликнула Одетта, подскакивая на месте. — Таких мордоворотов прислала! Жуть просто! Но я всё равно её переиграла! Вчера я надела его на сцену! Пусть не думает, что оно только её! Пусть я его и отдала! Но теперь она всегда будет знать, что все видели его на мне!

Идём дальше

— Если вы отдали ожерелье, то почему решили, что мы пришли к вам из-за него? — поинтересовался Штольман. Он счёл, что ждать от мало воспитанной девицы семнадцати лет, которая пришла в театр из сомнительного заведения, человеческого поведения толку нет, посему, отрешившись от режущих ухо фразочек, он принялся выяснять детали происшедшего.

— Так Элеонор теперь говорит, что я должна ей компенсацию выплатить! — вскочила с места Одетта и принялась ходить из стороны в сторону. — За то, что её дорогое ожерелье у меня было, за её нервы и за то, что дружок её за него с неё спросил сурово. Обещала, что покоя мне не будет!

— Ах вот оно что! — хмыкнул Яков. Однако девицы друг друга стоят, что и говорить. Одна без спроса берет чужое украшение, а вторая выжимает всё, что возможно, из этой ситуации. Лихо!

— И что теперь делать, ума не приложу, — снова откинулась на подушки Одетта. — Ничего я платить ей не собираюсь! Но ведь она может какого-нибудь законника въедливого прислать. Он мне всю карьеру попортит! Или заплатить, что ли?

— А зачем вы сняли колье на сцене? — спросил Штольман, решив, что от Одетты Герен он устал. Им с Аней еще предстояла вторая часть погружения в изнанку театральной жизни в исполнении Элеонор Бибо. К этому следовало подготовиться морально.

— Так в пятом ряду сидела Элеонор! В партере! Денег, видать, теперь у неё не клюют! — фыркнула от возмущения Одетта. — А с ней тот мордоворот, который ко мне приходил в первый раз! Когда я вышла, Элли так покраснела, что я думала, что она с ума сойдет! — тут на первый план вышли ехидство и самодовольство, и актриса широко улыбнулась. — Потом дама из третьего ряда закричала, все стали суетиться, а тот, который что ни на есть бандит, так по шее провел, глядя на меня, что я поняла, что мне не жить, если я сейчас колье не сниму.

— Понимаю, — проговорил Яков. Значит, исчезновение ожерелья не было связано с Анастасией Георгиевной. Это был один из тех случаев, когда совпадение было действительно совпадением.

— Вы же понимаете, что я знать ничего не знала про вашу русскую аристократку? — взволнованно спросила Одетта. Ей хватало проблем с бывшей товаркой, куда уж ей еще и это всё? — И никогда бы ничего у неё не взяла! Я вообще не беру ничего чужого! Кроме этого раза! Очень уж Элли меня разозлила!

— Давайте сделаем так! — сказал Штольман, слабо верящий в заверения актрисы. — Вы сейчас мне дадите адрес кафе-шантана, в котором поёт Элеонора Бибо, а также адрес квартиры, в которой мы можем её найти. Мы выясним у мадемуазель Бибо, откуда у неё ожерелье, а вас постараемся исключить из лиц, причастных к его исчезновению.

— Адрес Элли?! — воскликнула Одетта, вдохновленная возможностью в очередной раз насолить бывшей коллеге. Сейчас этот дотошный дядечка с холодными глазами ей займётся! Да еще ей придется попотеть, объясняя, откуда у неё ожерелье русской аристократки! Да чего еще желать? Как знать, может про компенсацию она вообще и думать забудет! — Да конечно! Сейчас всё напишу!

Девушка подскочила с места и ринулась к трюмо. Достала оттуда лист бумаги, открыла чернильницу и стала быстро писать, оставляя кляксы.

— Правильно! — тороторила она. — Сначала сама ворует украшения у благородных дам, а потом на честных людей вину перекидывает! Я её мордоворотов не боюсь, у меня ведь теперь есть сам… — тут она осеклась и скосила взгляд на Штольманов. — В общем, в обиду меня не дадут! А вот с законниками она погорячилась! Сама, если что, за решеткой откажется!

Она победно вручила Якову записку, широко улыбаясь. Штольман понимающе кивнул. Конечно, покровителю девушки ничего не стоит отвадить от актрисы нежелательных гостей, а вот разбираться с официальными представителями власти и расхлёбывать все прелести огласки — это вряд ли. Анна и Яков попрощались и вышли в коридор. Теперь нужно было идти дальше и отправляться к Элеонор Бибо, у которой Одетта взяла искомое ожерелье.

Вот в чем дело!

Планы пришлось корректировать. Анна сказала, что им нужно вернуться домой, иначе ситуация выйдет неловкая: Алекса нужно было срочно покормить, она это чувствовала. Штольман согласился охотно, потому как общение со второй певицей из кафе-шантана кряду вдохновляло его не больше, чем Мистигриса - мытьё. В коридоре никого не было, Огюст, видимо, отлучился. Штольманы пошли к лестнице, но внезапно Аня совершенно по-детски взвизгнула и, вцепившись в Якова, положила ладонь на шею. Штольман крепко прижал её к себе и автоматически задвинул её назад, пытаясь оградить, сам не зная от чего.

— Это духи! — отдышавшись, произнесла Аня несколько виновато. — Прости, пожалуйста! Они появились совершенно неожиданно, прямо из стены. Я их даже не почувствовала, поэтому испугалась.

— Это новые духи? — сухо спросил Яков, погладив жену по спине и раздраженно поправив рукав пиджака. — Или те, которых мы сегодня уже видели?

Аня удержала улыбку, услышав это «мы». Оно ей безумно нравилось. До недавнего времени она ни с кем не могла разделить свой дар. А теперь есть «они», и всё хорошо.

— Те же самые! — призналась она, уже зная, что последует дальше.

— А! — язвительно проговорил Штольман. — А я-то уже вздумал надеяться, что что-то поменялось. Как видишь, нынче у всех беда с хорошими манерами — что у живых, что у мертвых.

Анна изо всех сил старалась не смеяться. Возмущённый Яков был так притягателен, что она встала на цыпочки и поцеловала его в уголок губ. Он удивленно посмотрел на неё и машинально ответил было, но Анна уже встала рядом, поблескивая глазами. Штольман вдруг подумал, что порой забывает, какая она красивая. В такие моменты осознание возвращалось и он вновь понимал, как ему повезло.

— Хммм… кхм… — откашлялся Яков. — Так что они хотят?

Аня, которая внутренне была страшно довольна его реакцией, повернулась к привидениям и приготовилась слушать.

— Спросите у неё про большой изумруд! — сказал белый мужчина. — Тот, который был по центру.

Сказав это, призрак исчез. Аня вздохнула. Увы, её муж был прав — в большинстве своем духи вели себя совершенно бесцеремонно.

— Спросить про изумруд? — переспросил Штольман. — Ну пойдём! Полагаю, что вопрос стоит задавать мадемуазель Герен.

Девушка уже успела переодеться в слишком дорого отделанное для первой половины дня платье и теперь недовольно рассматривала в зеркале прическу, которую делала ей горничная.

— Изумруд по центру? — подняла Одетта бровь и придирчиво уложила прядь на виске по-другому. — Не было никакого изумруда! Там камень чёрный какой-то! Я еще подумала, что как-то странно: всё из изумрудов и бриллиантов, а один так отличается.

Поблагодарив актрису, Штольманы вышли обратно в коридор, где их уже поджидал Огюст. Он проводил их вниз, получил монетку на чай и веселый побежал на своё место. Яков же, поймав фиакр, помог Ане сесть, уселся рядом и поморщился.

— И опять то же самое! — заметил он. — Пришли, сказали что-то и пропали. Ну узнали мы, что изумруда по центру нет и что же нам это дает? Как это приложить к нашему делу?

— Хотела бы и я ответить на этот вопрос, — вздохнула Анна. Тут же появилось знакомое покалывание в затылке, и за спиной возницы вновь появился дух — на сей раз чернокожий парнишка.

— Просто всё дело в камнях, мисси, — проговорил он по-английски с жутким акцентом. — Только в них всё и дело. В них и в старой ферме в Суссексе.

Он исчез, а растерянная Аня пересказала мужу слова духа, а Штольман покрепче сжал набалдашник трости и воскликнул еще язвительнее:

— Ах вот в чем дело! А я-то думал! Это, конечно, нам очень поможет! Господи, ферму в Суссексе-то куда приложить?!

Изящная словесность

Штольман к приезду домой уже пришел если не в доброе, то в спокойное расположение духа. Аня, которая взялась ему рассказывать про дядюшкины споры с представителем Герлен, довольно быстро заразила его своими задором и смехом, поэтому Яков перестал злиться на духов с их чудными советами. В конце концов и ферму в Англии они куда-нибудь приложат. Надо только подождать. Когда Штольман распахнул дверь их дома перед Аней, на пороге в секунду нарисовался Гастон, отмытый до скрипа, прилизанный, напомаженный, одетый в лучший (ненавидимый мальчиком за крахмальный воротник и стоящую колом ткань) костюм и источающий на весь холл аромат Кельнской воды, взятой судя по всему у Якова. Аня с удивлением рассматривала мальчика. В такой вид (за исключением одеколона) его можно было привести только под предлогом посещения ресторана, до чего Гастон был большим охотником.

Далее мальчик поразил их еще больше. Достав из кармана пиджака сложенный листок бумаги, он развернул его, вытянул руку так, чтобы, если что, ему было возможно подсмотреть, и пафосно произнес, всеми силами избегая говора уличного люда:

— Досточтимые и богопочитаемые покровители! Моя душа взыграла, когда я увидел вас на пороге этого достопочтимого жилища! Низко кланяюсь вам, прошу дозволения проводить вас к скромному обеду и обязуюсь впредь не посрамить стен нашей обители!

Закончив свою речь, Гастон довольно переступил с ноги на ногу и уставился на опекунов, ожидая их реакции.

— Начал учебник изящной словесности? — оглядывая стоящий колом чубчик мальчика, поинтересовался Штольман. Помады на волосах было не меньше половины баночки.

— Да! — с готовностью ответил Гастон, стараясь не сбиться на уличный акцент. — Такие там словечки… ммм… то есть я хочу сказать, там есть весьма любопытные высказывания!

Аня улыбнулась. Гастон ей нравился любой, поэтому сейчас она могла только умилиться и восхититься стремлению мальчика стать образованным и воспитанным человеком.

— Долго речь учил? — спросила она весело.

Гастон улыбнулся в ответ и шмыгнул носом. Изящная словесность ему конечно понравилась, но покуда он сможет соответствовать надетому на него костюму, пройдёт еще много времени.

— Порядком! — ухмыльнулся он, переходя на свою обычную речь. — Очень уж слова замороченные. Но вам понравилось? Я ведь хорошо всё сделал?

— Шедеврально! — нашел наконец нужное слово Штольман, стараясь не слишком часто вдыхать: аромат Кельнской воды сшибал с ног. Интересно, осталось ли что-то в пузырьке Якова? Судя по концентрации запаха — вряд ли. Он еще не знал, что Пётр Иванович озаботился пристойным видом молодого человека и подарил ему его собственную бутылочку.

Гастон, который в пылу восторга не разобрал, что это был сарказм, просиял и решил, что если его речь на самом деле тянет на шедевр, то на сегодня занятия можно заканчивать и переходить на Дойля, лучше он всё равно уже не сумеет. Мальчик залихватски поправил брюки и унёсся наверх — снимать ненавистный костюм, грызть яблоко и читать новую захватывающую историю.

— Когда, ты говоришь, у нас встреча с учителем? — поинтересовался Штольман, глядя ему вслед.

— Завтра вечером, — ответила Аня. — Но ты должен признать, что эта речь была гораздо лучше утренней! По крайней мере он не сказал, что он описаться может от счастья, что мы вернулись домой.

— Тут не может быть никаких сомнений! — признал её правоту Яков. — Богопочитаемые опекуны и обитель гораздо лучше первичного варианта.

Аня прыснула со смеха и пошла наверх. Её ждал Алекс, аппетит которого мог сравниться разве что с аппетитом молодого бычка. Она и сама проголодалась. Быть кормящей матерью — дело энергозатратное.

Одного поля ягоды

По адресу, указанному Одеттой, как ни странно, находилась весьма неплохая квартира с консьержем внизу и приличной общей лестницей. Дверь Штольманам открыла горничная, которая сказала, что хозяйка только что встала и пока не принимает. Штольман удивленно поднял брови: на часах было три часа дня.

— Передайте мадемуазель Бибо, что мы пришли по поводу похищенного ожерелья, — попросил Яков. Девушка пригласила их войти и ушла в дальнюю комнату. Через несколько минут она вернулась и сказала, что хозяйка просит их пройти в гостиную и подождать некоторое время. Штольманы так и сделали. Служанка через пару минут принесла чай и тартинки, сделала книксен и исчезла. Яков подумал, что Элеонор Бибо явно пытается следовать поведению дам из высшего общества: после ночных приемов и балов они тоже спали до обеда (но всё же не до трех дня) и не принимали посетителей. Горничная опять-таки весьма приличная, и квартира обставлена хорошо. Возможно, Одетта Герен из зависти оговорила свою бывшую коллегу? Беспорядка и отсутствия средств тут явно не наблюдалось.

Спустя пару минут хозяйка квартиры вошла в гостиную, и Яков понял, что что бы ни пыталась копировать мадемуазель Бибо, делала она это чисто внешне и, к сожалению, в излишнем количестве. Как и у её бывшей соседки по дому, платье актрисы не подходило для послеобеденного времени, а скорее смахивало на вечернее: слишком много отделки и лишних деталей. Кроме того девушка была, без преувеличения, увешена украшениями с ног до головы. Тут были и пресловутые рубины, и бриллиантовые браслеты, и даже небольшая тоненькая тиара, венчающая пышную прическу. Яков хмыкнул про себя: увидев гостей, хозяйка дома широко улыбнулась, но он успел заметить её въедливый и хитрый взгляд, — две секунды ей на это потребовалось — которым она с ног до головы окинула Штольманов и считала по их внешнему виду, кто они и каким положением обладают. Видимо, увиденное девушку устроило, поэтому она улыбнулась еще шире и сказала, усаживаясь в кресло с шикарной спинкой, напоминающее трон:

— Приветствую вас в моем скромном жилище! Рада, что вы почтили меня своим присутствием.

Аня удивленно заморгала. Элеонор была точь-в-точь, как Гастон пару часов назад. Так же старалась показать товар лицом, не сбиваться на лионский говор и сесть так, чтобы на неё выгодно падал свет и украшения сияли ярче. Только отсутствие напомаженного чубчика составляло разницу, а так — один-в-один.

— Вас, вероятно, прислал Симон, — продолжала девушка. — Я готова подписать бумаги и заставить Одди выложить кругленькую сумму.

Последняя фраза явно выбивалась из тщательно контролируемой речи и резала ухо, и Элеонор поморщилась, досадуя на это.

— Я имела в виду, выплатить положенную мне компенсацию, — исправилась она, стараясь, чтобы улыбка на её лице не выглядела кривоватой.

«Надо же, — подумал Штольман. — И здесь нас приняли за адвокатов. Сменить направление деятельности, что ли?»

— Мадемуазель Бибо, — сказал он, чувствуя, что повторяется. Утром он уже произносил такую же фразу. — Вы принимаете нас не за тех, кем мы являемся.

Девушка на секунду растерялась, а потом прищурилась и осмотрела Анну и Якова еще пристальнее, чем вначале. Реакция актрисы была такой же, как и у Одетты Герен. Они явно друг друга стоили!

— Но вы же сказали моей горничной, что вы пришли по поводу похищенного ожерелья! — настороженно сказала Элеонор, сбиваясь на лионский прононс.

— Так и есть, — согласился Штольман.

— Но вы не законники, которых послал Симон?

— Нет, — вынужден был разочаровать девушку Яков.

— Тогда откуда вы, черт побери, знаете про моё колье? — превращаясь в пробивную девицу из кафе-шантана, воскликнула Одетта, скрещивая руки на груди.

— Проблема в том, мадемуазель Бибо, — проговорил Штольман, — что оно не ваше! И вам придется его отдать!

Это моё!

Элеонор стала наливаться красным. Аня с интересом наблюдала, как покраснели её щёки, а потом настоящая алая волна поднялась из глубокого декольте и залила всё лицо целиком. Оно стало злым и весьма некрасивым.

— Что эта мерзавка вам наплела? — почти взвизгнула певица. Штольман не смог удержаться и поморщился. Он плохо переносил истеричных женщин. Особенно с высокими голосами. — Это моё украшение!

— Под мерзавкой вы подразумеваете мадемуазель Герен? — уточнил Яков.

— Ну конечно! — фыркнула Элеонор. Надо же, даже эмоции девушки выражали одинаково. — Я ей пригрозила, что пришлю своих законников, вот она вам и наплела с три короба, чтобы вы первые ко мне пришли! Гадина какая!

Служанка сунулась было в комнату с кофе для хозяйки, но та вдруг схватила вазочку с кофейного столика и швырнула в горничную.

— Пошла вон! — завопила Элеонор, когда осколки разлетелись во все стороны. Служанка взвизгнула и скрылась в коридоре. — Сколько раз говорила: не суйся ко мне, когда у меня важные гости!

Аня возмутилась. Да что же это такое?! Что одна актриса вещи бьёт, что другая! А еще пытаются доказать, что кто-то из них лучше! Жалость к горничной однако поулеглась, когда та открыла дверь еще раз, подобрала полотенце, которое выронила ранее, и окинула Элеонор таким взглядом, что Ане показалось, что жаркое сегодня вечером хорошо если просто подгорит, а не пополнится львиной дозой стрихнина. Штольман же решил, что второй тур знакомства с характером кафе-шантанных певиц он не выдержит. Надо действовать жёстко и желательно быстро.

— Ожерелье, которое у вас украла Одетта, принадлежит вовсе не вам, — процедил он с таким выражением лица, что мадемуазель Бибо перестала злиться, а уставилась на него с видом испуганного суслика, застывшего перед мордой пойнтера. — Истинной его владелицей является знатная дама из России, которая и наняла нас, чтобы его вернуть. Ожерелье было украдено, поэтому вам надлежит немедленно отдать его во избежание проблем с полицией.

Говоря про полицию, Яков конечно блефовал, но ему нужен был весомый аргумент, чтобы повлиять на девушку. Результат превзошел все ожидания. Элеонор побледнела, как смерть, и с ужасом уставилась на Штольмана.

— Но как же… как же? — залепетала она. — Ведь он говорил, что никто ничего не узнает! Здесь нет никого, кто бы мог их узнать! Никого из Парижа ведь не трогали!

Вот, значит, как! Штольман понял, что имела в виду актриса. Не первый год знаком с подобного толка людьми. Судя по всему, источник благосостояния девушки принадлежит к криминальным слоям общества и все недавно появившиеся у девушки украшения — заслуга его преступных деяний. И девушка была прекрасно осведомлена о том, как её драгоценности добываются. Воровали, видимо, не в Париже, но ведь это глупость несусветная! Что за логика? Такой стоимости драгоценности невозможно скрыть — их в любом случае будут искать! Кто придумал такую дурацкую схему?

Штольман уже собрался потребовать сию же минуту принести им ожерелье, когда в коридоре раздались крики горничной, шум и возня. Через пару секунд в комнату ввалился несколько облезлого вида молодой человек, долговязый и взъерошенный, с огромным синяком под глазом, раскроенной щекой и разбитыми в кровь губами. Аня всплеснула руками, Яков немедленно приготовился дать отпор, если понадобится, а Элеонор прижала ладони к лицу и выдохнула:

— Симон!

Парень покачнулся, а потом невнятно — из-за разбитой губы — взмолился, чуть не плача:

— Нора, душечка, лапочка, только не сердись! Браслеты и корону придется тоже вернуть!

На глазах Якова и Анны с Элеонор произошла очередная метаморфоза. Нервы девушке стоило бы проверить, это несомненно. Так недолго и удар заработать, с таким-то темпераментом! Она покраснела, подскочила с кресла, вцепилась себе в запястья, закрывая браслеты, и заорала так, что у Штольмана в ушах зазвенело:

— Ничего я больше отдавать не буду! Это всё моё! Моё! Ты обещал!

Горе ухажёр

Спустя пять минут Штольман был готов отдать Элеонор Бибо любые драгоценности, включая недавно обновленный брегет, лишь бы она перестала вопить и причитать. На Аню он поглядывал едва ли не с завистью. Она нашла себе занятие, которое отвлекало её от кошачьих воплей: она обрабатывала раны избитого Симона, который с тревогой и отчаянием поглядывал на Элеонор. Его, кажется, вообще не заботили присутствие Штольманов и Анина помощь. Всё его внимание занимала хозяйка квартиры.

— Отдать! — снова взвыла девушка, и Яков с трудом удержался от того, чтобы помотать головой. Громкость была запредельной.

— Замолчите! — повысил он голос. Сейчас Штольман хотел только одного — получить колье и уйти отсюда, не разбираясь с отношениями Элеонор и её дружка. — Немедленно прекратите истерику.

Видимо, выглядел он так, будто сейчас еще и по щекам её отхлещет для верности, поэтому Элеонор задохнулась на верхней ноте визга и испуганно замолчала. Яков с облегчением вздохнул. Теперь можно потребовать вернуть ожерелье. Он не успел и рта открыть, как Симон воспользовался наступившей тишиной и видимой вменяемостью своей зазнобы и тут же затараторил, жалко (как побитая собака) пытаясь заглянуть ей в глаза:

— Нора, душечка, ты же понимаешь, что от Марселя всё зависит. Он ведь главный. Я без него ничего не могу сделать, да кто мне позволит вообще что-то делать?! Меня после того, как узнали, что я не поровну делю всё, да еще и в такие дела влезаю, не убили-то только потому что я ему кузен по маменьке. Не будь у нас кровь общая, давно бы мне нож под ребра — и того! Так что надо вернуть, Норинька, никак не получится по-другому!

Аня от изумления даже перестала промокать его рассеченную бровь, кровотечение из которой никак не унималось. Штольман тоже воззрился на молодого человека, не понимая, на самом ли деле он такой дурак или так сошлось сегодня всё. Он что, совсем не думает о том, что он говорит и перед кем? А если он, Штольман, скажем, был бы полицейским под прикрытием, то что бы произошло? Впрочем, если уж задуматься, то недалеко это от истины-то ушло. Вот арестовать бы его сейчас, чтобы ума прибавилось! Яков откровенно пожалел, что он официально не наделен полномочиями сажать в тюрьму вот таких молодчиков! В России ему было бы не в пример легче.

— Ах ты паразит! — закричала Элеонор, и Аня вдруг поняла мотивы нескладного и какого-то пришибленного жизнью паренька перед ней. Симон хотел себе такую даму сердца, как мадемуазель Бибо, а она требовала финансовых вливаний, причём вливаний нешуточных. Юноша вжал голову в плечи и стал смотреть на девушку в два раза отчаянней. — Что от тебя проку-то? Вот и пойду тогда к твоему Марселю! Давно говорю — мне не нужен бесполезный, отвратительный и никчемный нищеброд, как ты! Как мне жить, по-твоему, если от тебя толку ноль? Денег нет, украшений нет, положения нет! Так еще и браслеты вернуть надо!

— Но меня ведь и убить могут, — промямлил Симон, всё еще не теряя надежды вызвать в Элеонор сострадание.

— А ну тихо! — рявкнул Штольман, которому окончательно всё надоело. Больше выносить истеричных девиц и сопливых юнцов он не мог. Симон и Элеонор, которая уже была готова окатить своего ухажера очередной волной брани, вздрогнули и испуганно посмотрели на Якова. — Немедленно отдайте мне изумрудное колье, которое было на мадемуазель Герен вчера в Опера, и мы уйдём. Мне всё равно, как оно к вам попало, настоящий владелец не станет выдвигать против вас никаких обвинений. Вы сейчас отдадите мне ожерелье, мы уйдём, и вы сможете и дальше выяснять, кто кому кем приходится, кто чего стоит и кто за что будет жить!

В первый раз за этот час Элеонор покраснела не от злости, а от жгучего стыда. Она вдруг поняла, какая именно картина разыгралась перед её посетителями. Никакие браслеты, диадемы и платья не сумеют теперь их убедить в том, что она приличная женщина!

— Вы про изумруды-то? — спросил Симон, хмурясь. Он тоже неожиданно осознал, что они не одни в комнате. Теперь он старательно соображал, кто такие Штольманы и почему они спрашивают о колье. — Так их вернуть не получатся. Они уже у Марселя. А он их нипочем не отдаст!

Каждому своё!

— Это фантасмагория какая-то, ей-богу! — все еще негодовал Штольман, открывая боковую дверцу в воротах их особнячка. Даже пылкая тирада в экипаже по дороге домой его на остудила. — Я ему говорю, что буду вынужден привлечь власти, если ожерелье не вернется к владелице, а он головой кивает, как телок на веревочке, но понятно, что он даже вида не делает, что слушает, о чем я ему говорю! Все его мысли занимает мадемуазель Бибо, которая его ни во что не ставит! Да она ведь выставила его через минуту после того, как мы ушли, ты сама видела! И могу поставить свой брегет на кон — без браслетов и диадемы!

Аня слушала его и помалкивала. В такие моменты, когда дело шло не так, как планировалось, когда два раза кряду в свидетелях оказывались люди без чести, совести и воспитания, Штольман начинал закипать и, если не дать ему выпустить пар, становился взвинченным и саркастичным. И если учесть, что дома их ждёт жаждущий узнать новости Пётр Иванович, изящно изъясняющийся Гастон и требовательный Алекс, то нужно было срочно потушить хотя бы видимое пламя.

— Я уверен, что если мы вернемся сейчас обратно, то увидим этого молодого человека на том же самом месте, щенячьими глазами смотрящего на окна мадемуазель Бибо! — продолжал яриться Яков. — В ожидании её благосклонности и двух браслетов вкупе с диадемой! А нам теперь нужно изощряться и думать о том, как добыть ожерелье у некого Марселя Кабошона. В уверения Симона о том, что он попробует вернуть его обратно, я не верю. Он будет и дальше слюни пускать перед своей Элеонор!

— Хорошо, что ты позвонил Антуану, — проговорила Аня, задумав одну хитрость. — Он присмотрит за Симоном до завтрашнего утра.

— Присмотрит, — согласился Штольман. — Я пока выясню, что это за фрукт такой, Марсель Кабошон, и попробую придумать, как с ним иметь дело. Тем более Симон сказал, что он должен идти к своему… хм… начальнику только завтра. К тому же я уверен, что мадемуазель Бибо так просто свои украшения из рук не выпустит. Так что парень только к утру и управится!

Они как раз проходили тропинку в зарослях шиповника, которая вела к беседке, и Аня неожиданно потянула мужа за руку, чего Штольман совершенно не ожидал, поэтому спустя пару секунд оказался под ветвями ивы, укрытый густой листвой в плену Аниных объятий.

— А если я бы такой была? — лукаво и требовательно спросила она. Ей хотелось отвлечь его и заняться совершенно типичным женским делом — погрузить своего мужа в пучину напряженных раздумий, дабы он не слишком расслаблялся после женитьбы и думал о том, что там такое Создатель поместил в голову слабого пола и как это устроено. — Как мадемуазель Герен или мадемуазель Бибо.

Штольман в изумлении воззрился на неё. Что уж и говорить, Анин замысел удался: сердиться на стечение обстоятельств, не позволяющих им просто забрать ожерелье, он и думать забыл.

— Такой, как они? — поднял брови Яков. Ему вдруг представилась не прекрасная юная и чистая девушка на велосипеде и в шляпке, из-под которой выглядывали кудряшки, поразившая его когда-то на берегу реки, а увешенная побрякушками, напудренная и нарумяненная особа, строящая из себя невесть что. Не помогающая всем вокруг, а старающаяся заграбастать себе побольше. Не ищущая добро даже в самых заблудших душах, а унижающая окружающих, если они ведут себя не так, как ей представляется правильным. Не принимающая себя и уязвимая из-за своих особенностей перед толпой, а стремящаяся быть кем-то другим. Не его Аня, а кто-то совершенно иной.

Анна с интересом наблюдала за его лицом.

— Вот как потребую у тебя изумрудную парюру целиком! — пригрозила она. — И придётся вам, Яков Платонович, затянуть пояс и работать не покладая рук без выходных.

— Ну хорошо! — усмехнулся вдруг Штольман, приходя в хорошее расположение духа. Он вспомнил, как ему чуть ли не силой пришлось заставлять её принять чрезмерные и не свойственные ему, что уж и говорить, подарки в честь рождения Алекса. Аня была совершенно потрясена количеством украшений. Зато Мария Тимофеевна щедрость зятя оценила в полной мере и лучилась довольством всё время своего визита. — Если тебе нужна изумрудная парюра, я тебе её куплю!

— Не надо! — испугалась Аня. Перспектива отсутствия дома круглосуточно работающего Штольмана, но наличия при этом какой бы то ни было парюры её не прельщала. — Не хочу я парюру!

Она вдруг запнулась, вспомнив о чём-то.

— Купи мне лучше новый столик для химикатов! — попросила она. — А то старый я прожгла, когда антисептики мешала.

Яков изумленно поднял брови, а потом прижал жену к себе и захохотал, окончательно избавляясь от хандры и злости. Да уж, воистину каждому своё! Большинству женщин для счастья нужны бриллианты и изумруды, а ему досталась та, которую радует стол для смешивания химикатов!

Как обычно

Штольман полагал теперь, что вообще не знает женщин. Вот ни капельки. Ни разу в его жизни согласие купить столик для смешивания химикатов не приводил к такому ошеломляющему эффекту. Аня его целовала с таким пылом, что он решил, что чёрт с ним, со столиком, он даже целую лабораторию готов оборудовать, что уж там! Интересно, почему он согласился приобрести столь ценный для семейного благополучия предмет в зарослях шиповника, а не в собственной спальне? Это было бы гораздо, гораздо удобнее! В голове бамкнуло, Аня вздохнула полунедовольно-полуобреченно, а потом Яков неожиданно понял, что прижат к ивовому стволу. Ослепительно голубые, подёрнутые поволокой глаза оказались совсем рядом, тонкие пальцы скользнули на его затылок, запустив электрические импульсы вниз по позвоночнику, и она снова его поцеловала. Штольмана со всех сторон окутало свежими цитрусовыми духами с нотками белого чая. Голова закружилась еще сильнее.

Он вдруг вспомнил, как так же сходил с ума, когда они с Аней встретились в парке, в Затонске, когда сумели наконец в первый раз поговорить по-человечески после его возвращения. Он знал, что деревья и кусты не слишком надежная защита от посторонних глаз, но ничего не мог поделать с желанием дотронуться до неё. Вот и сейчас он был не в состоянии сопротивляться. Прижал её к себе, поражаясь красоте женского тела. Аня после родов стала необыкновенно женственной, мягкой, нежной, и под ладонями Штольмана эта плавность ощущалась особенно сильно. Котелок, сдвинутый на макушку, упал на траву, Анины губы коснулись шеи, и Яков решил, что столики для смешивания химикатов следует запатентовать, как сильнейший афродизиак. Отдаленно слышалась какая-то возня, но Штольман не обращал на неё внимание — ему было совсем не до этого.

— А! — раздался неподалеку возглас Гастона и шорох веток. — Нет, всё в порядке! — завопил он. — Их не похитили, огромный шимпанзе не напал на них и земля не разверзлась и не поглотила их! Они тут, скоро будут! Я надеюсь, — несколько скептически добавил он уже тише, и его шаги стали отдаляться. — Что, что? Да всё как обычно!

Аня перестала целовать Якова и вдруг задрожала в его объятиях, пытаясь не смеяться в голос.

— Огромный шимпанзе! — едва проговорила она. — И пролом в земле! Разумеется, других вариантов нашего исчезновения они придумать не могли!

— По-моему, с По и Верном стоит заканчивать, — не мог не улыбнуться Штольман. — Но если быть откровенным, наш дом становится маловат для нас и слишком густо населен. Мы не можем дойти от ворот до порога в том темпе, в котором сочтем нужным. Нас тут же начинают искать с фонарями и собаками.

— В этом есть что-то милое, — не согласилась Аня и, подняв котелок, пристроила его на голову мужа. Потом посмотрела на него пару секунд, попыталась сдержать улыбку и лихо заломила шляпу набок. Точно так же, как когда-то в аллее по дороге к особняку Разумовского.

— Мило полагать, что нас с тобой мог похитить огромный шимпанзе на гравийной дорожке к дому? — саркастически поинтересовался Штольман, поправляя котелок тем же самым жестом, что и много лет назад. Порядок был для него жизненно необходим.

— Ну, репутация у нас с тобой не слишком надежная, — заметила Анна. — Поэтому такая версия имеет право на существование.

— Я не согласен, что наша репутация настолько плоха, что земля может разверзнуться и поглотить нас в нашем собственном саду, — съязвил Яков, помогая жене выбраться дорожку.

— Ну это чересчур, — согласилась Аня. — Но полёт мысли ты должен оценить.

Когда Штольманы открыли дверь, они обнаружили всё своё беспокойное семейство прямо в холле. В ряд выстроились Пётр Иванович с Алексом на руках, Гастон и Марта. Мадам Агнес и Мари маячили в глубине коридора возле кухни.

— Только хлеба с солью не хватает, — совсем тихо заметил Яков, который не ожидал такого приема. Аня изо всех сил старалась не смеяться.

— Мы видели вас в окно, — сообщила Марта.

— А потом вы пропали, — добавил Анин дядя, старательно рассматривая макушку внучатого племянника. — Мы стали волноваться.

— Кто же мог подумать, что вы просто лобызаетесь! — фыркнул Гастон, вновь дав окружающим понять, что учебник изящной словесности он читает не просто так.

Тут Аня не выдержала и расхохоталась. Как же она любила свою семью!

Вечерние гости

Вечерами, когда до ужина еще было далеко, и Алекс еще не чувствовал голода, он предпочитал компанию отца любой другой, поэтому, как только выяснилось, что с его родителями всё в порядке, он обосновался на руках Штольмана и принялся пристально изучать его Аниными глазёнками, практически не отрывая взгляда. Яков уже привык к исследовательской деятельности сына, но поначалу это приводило его в смущение.

— Бог ты мой! — воскликнул Пётр Иванович, выслушав ту часть истории ожерелья, которую Штольманы узнали за сегодняшний день. — Как вообще оно попало к этому Симону?

— Через дележку награбленного, — пояснил Яков, машинально поцеловав ладошку сына, который серьезно выяснял, почему у отца щеки колючие, а у него гладкие. — Он хотел произвести впечатление на мадемуазель Бибо, поэтому собрал троих парней, которым было тесновато в группе Марселя Кабошона и стал за его спиной промышлять воровством, не внося в общее хранилище положенную долю. Более того в последний раз, когда Симону удалось получить благосклонность Элеонор и её аппетиты возросли в геометрической прогрессии, он даже залез в то самое хранилище и вынул оттуда пару особенно ценных вещичек.

— Бог ты мой! — снова воскликнул Пётр Иванович. — Да за такое его должны были показательно уничтожить на глазах у всех остальных! Чтобы неповадно было!

— Так и вышло! — согласился Штольман, чей слегка сбившийся воротник теперь привлек внимание сына. — Только не для самого Симона, а для его подельников и еще двух наименее надежных членов банды, которые в принципе не имели отношения к обману, но не нравились Марселю. Сам Симон легко отделался. Там темная история с любимой тётей, которая умерла, но сделала для Марселя очень много. Словом, Симона избили и велели вернуть долги. В память о матери.

— Что за история! — воскликнул Миронов. — Как же теперь вернуть ожерелье Анастасии Георгиевны?

— Тяжело сказать, — честно ответил Штольман и пересадил Алекса на другое колено, потому что правое тот проелозил напрочь. — В данной ситуации меня как частного сыщика сейчас мало интересует существование банды Марселя Кабошона, как таковое. Меня интерересует, как достать искомое украшение. Пока жду вестей от Антуана, который присматривает за Симоном. Хочу связаться с Полем, потому как драгоценности у этого Марселя нестандартные, явно похищены у непростых людей, поэтому полиция не может не знать, что к чему.

— Не интересует деятельность Марселя Кабошона, вы говорите? — с улыбкой переспросил Пётр Иванович.

— На данном этапе не интересует, — уточнил Яков, отдавая Алекса Маню, которая пришла, чтобы покормить его перетертым овощным пюре. — Разумеется, нельзя оставлять без внимания такую организацию! Но все это после возвращения ожерелья!

— Не, — подал голос Гастон, который только что указал Марте на два отрывка из По, которые опровергали возможность похищения Штольманов огромной гориллой или шимпанзе. Теперь девочка дулась на товарища. — Так просто Марсель Кабошон вам в руки не дастся. Даже через полицию.

— Ты его знаешь? — спросил Яков.

— Его все знают, — пожал плечами мальчик. — Промышляет только цацками, знает в них толк, потому как сын разорившегося ювелира. За десять лет никто его к ногтю не прижал. А всё потому, что он про все облавы знал заранее. В полиции у него свои люди есть. Вот и весь сказ.

Штольман поджал губы. Теперь ему захотелось отправить за решетку Марселя Кабошона с утроенной силой. Он не мог выносить, когда человек на службе закона, оказывался предателем и покрывал подобных людей. Нужно всю эту шайку-лейку заставить отвечать за свои преступления. И каких бы полицейских не подкупил Кабошон, вряд ли они сравнятся с помощником префекта, с которым водил дружбу Яков.

В дверь позвонили. Раз, два, с силой. Штольман поднял брови. Кто это так трезвонит? Мари, которая открыла посетителю, через секунду пришла в гостиную и сказала, что господин Перре просит Якова Платоновича выйти к нему. Яков поднялся и прошел в холл. Брови его взлетели ещё выше. На пороге стоял слегка нетрезвый Антуан, а у крыльца, прямо перед первой ступенькой, валялся упитый в усмерть Симон Бошан.

— Господин Штольман! — невнятно воскликнул Антуан. — Мадемуазель Бибо бросила Симона и укатила вместе с Марселем Кобошоном в его личном экипаже, сияя, как золотой экю в день выпуска! Теперь Симон готов с вами сотрудничать и всё сделает, что вы скажете!

Вердикт

— Я к нему сразу подошел, — пояснял Антуан, которому налили крепкого кофе. Вряд ли Элен, которая месяц назад стала матерью и обрадовала этим мужа и свекровь, придет в восторг, когда Антуан заявится домой в таком состоянии. — Он рыдал на мостовой. Я понял, что это отличный шанс вмешаться в ситуацию и разузнать обо всем побольше. Пришлось волочь его в пивнушку и ждать, покуда он наберется и перестанет плакать.

Штольман поморщился. Что за слабовольный молодчик! Рыдать на мостовой, из-за того, что его дама сердца уехала с другим! Мужчины-истерики ему нравились еще меньше женщин. Оставалась маленькая надежда, в которую Яков не слишком верил, что, когда Симон проспится, то сможет взять под контроль своё слабое нервное устройство. По опыту Штольман мог сказать, что с похмелья такого типа люди вообще теряли любые берега, а, значит, утро их ждёт сопливое и жалостливое. Ну что же, возможно ночь в сарае приведет Симона Бошана в относительное чувство. Мадам Агнес наотрез отказалась оставлять его в доме, особенно на кухне. «Ничего! — провозгласила она, уперев руки в боки. — На улице начало сентября, ночи теплые! Быстрее в себя придет!» Она тоже на дух не переносила подобных мужчин. Аня велела укрыть его потеплее, но в общем была солидарна со всеми.

— Спасибо тебе большое, Антуан, — поблагодарил Штольман сыщика. — Иди домой, тебя заждалась жена. Передавай привет ей и малышке Мириам.

— Да, — улыбнулся растерявший хмель Перре. — Обязательно.

Он не стал оставаться на ужин и ушел домой. Штольманы в полном составе уселись за стол. Дети сегодня ужинали отдельно. Марта оставалась на ночь, и у них был какой-то «военный», как окрестил его Гастон, совет, на котором будут освещаться вопросы, для взрослых ушей непригодные. Аня выслушала детей и серьезно кивнула, стараясь не улыбаться. Надо же, вещи непригодные для взрослых ушей.

— Вы ведь не задумали ничего дурного? — ласково спросила она мальчика.

— Нет, — покачал тот головой, завороженно рассматривая невероятно голубые глаза его Феи. Он все еще не мог привыкнуть к тому, как тепло она к нему относится.

— Так, может, стоит рассказать нам об этом? — так же мягко спросила Анна.

Гастон замер, борясь с желанием тут же выложить ей все секреты, но сумел преодолеть себя.

— Нет, пока не могу, — покачал головой он к конце концов.

— Ну хорошо, — улыбнулась Аня и отправилась к мужу и дяде лакомиться говядиной по-веллингтонски. Гастон с облегчением помчался к Марте. Время для откровений еще не пришло.

На время ужина решили о деле не говорить, поэтому хорошая еда и приятная беседа сделали своё дело — все расслабились и пришли в доброе расположение духа. Пётр Иванович однако должен был спросить о том, что волновало его с сегодняшнего утра.

— Аннет, скажи мне, пожалуйста, неужели дни, оставшиеся Анастасии Георгиевне, настолько малочисленны и быстротечны? Неужто современная наука и в самом деле не может ничего сделать?

Аня посерьезнела и вздохнула.

— Боюсь, что так и есть, дядя, — печально проговорила она. — Болезнь сердца такого вида, как у госпожи Елчаниновой, неизлечима. Медицина на данном этапе ничем не может ей помочь, только немного облегчить её состояние.

Миронов помрачнел и ничего не ответил. Он чувствовал горечь. Горечь и сожаление. События пятнадцатилетней давности, наполненные романтикой, приключениями, пользой, которую он приносил стране, странным образом покрылись патиной и ушли в тень. Смерть Елчанинова, беспросветная скорбь его жены, и вот теперь её болезнь будто перечеркнули часть того лихого задора. Всё же судьба странно распоряжается человеческими жизнями.

— Возможно, если мы найдём ожерелье и дочь Анастасии Георгиевны выйдет замуж в фамильной тиаре, эти приятные события продлят жизнь госпожи Елчаниновой. Иногда воля берет верх над телом, наука знает такие примеры. Кто знает, быть может, желание увидеть внуков позволит Анастасии Георгиевне задержаться в мире живых подольше.

Пётр Иванович рассеянно кивнул и, извинившись, пошел наверх к себе. Слова племянницы не слишком его приободрили. Прошлое уходило и уходило безвозвратно. Ничего вернуть было нельзя.

Прошлое

Поднявшись в детскую, Аня была необыкновенна молчалива. Даже Алекс, который перед сном стал говорливым и пел заливистые песенки, не смог привести её в веселое расположение духа. В конце концов младенец смирился и заснул, решив, что завтра, когда он будет не так хотеть спать, он мамочку развеселит, чего бы ему это ни стоило, а Анна прошла в спальню, не до конца прикрыв дверь, и увидела, что Штольман еще не переоделся и сидит в кресле с рюмкой коньяка.

— Ты тоже думаешь о прошлом? — спросила она, подходя ближе и садясь на соседнее кресло.

— Да, — кивнул Яков. — Однажды каждый из нас обнаруживает, что прошлое более не имеет на нас влияния, что всё изменилось и сделать с этим ничего нельзя. Друзья детства превратились в неизвестных тебе пожилых людей, кто-то из старых знакомых и вовсе умер, дом, в которым ты вырос, обветшал, и что бы ты ни делал, ничего не вернуть. Время не в нашей власти.

— Дядюшку нужно взбодрить! — сказала Аня, решив, что не будет углубляться в философию и давать мужу горькую пищу для размышлений. Она сама вспомнила о Маше, с которой училась вместе, а после обнаружила вместо тоненькой девушки с ангельскими кудрями жестокую преступницу, управляющую бандой. Нет уж, нельзя на ночь поднимать такие темы. — Мне кажется, что ему нужно поручить какое-то дело. Это его отвлечет и придаст энергии.

— Я и так собирался воспользоваться его помощью, — сказал Штольман, допивая коньяк. Жидкий янтарь согрел изнутри и избавил от хандры. — Поль ответит мне утром, но я полагаю, что добраться до Марселя Кабошона будет делом непростым. Нужно будет продумать тщательный план.

— Надеюсь, это не слишком опасно! — немедленно заволновалась Аня.

— Не волнуйся, мы не будет рисковать понапрасну, — успокоил жену Яков.

Она кивнула, рассматривая его лицо, ловя на нем признаки того, что он просто не хочет её волновать. Нет, он был честен в этот раз. Потом она перестала думать об этом и стала просто смотреть на мужа, думая о том, что он очень красивый. И самое удивительное, что сам Штольман открещивался от этого всеми силами, прося её не заводить эту тему, то ли смущаясь, то ли поражаясь её словам. И что же, ей теперь ничего приятного ему сказать нельзя?

— Почему ты так смотришь? — спросил Яков. В её взгляде иногда появлялась такое выражение, от которого внутри у него все сжималось, а потом будто расцветало. Аня всегда смотрела на него с любовью, он это видел и чувствовал, но временами это была квинтэссенция чувств, которая сбивала с ног.

— Потому… — начала было Анна, решив, что сегодня грусть она больше к ним не подпустит, а потом замерла, потому что знакомое морозное дуновение заледенило затылок и заставило сердце сжаться. На диванчике у окна чинно сидели уже знакомые ей белый мужчина и чернокожий юноша. — Потому что к нам вернулись духи, которые утром были в фиакре, — обреченно добавила она.

Яков растерянно моргнул и обернулся посмотреть на диван, на который глядела его жена, но, разумеется, обнаружил, что он пуст.

— Они пришли помочь? — уточнил он. С паршивой овцы хоть шерсти клок! Новые сведения им не помешали бы.

— Да, мы пришли помочь, — согласился старший мужчина, не дав Ане и рта открыть. — Это очень важно. Меня зовут Фабиан Бадер.

— А меня...... — от темнокожего паренька последовал набор довольно продолжительных свистящих, цокающих и чмокающих звуков, которые для Аниного уха были экзотичны и мало различимы. — Но вы зовите меня Джимми, мисси. Так меня все звали, чтобы не ошибаться.

— Началось всё из-за меня, — пояснил Фабиан. — Потому что несправедливость нужно искоренять. К сожалению, я не смог этого сделать. И всё потерял. Так почти сто лет прошло, а несправедливость всё ещё не исправлена. Та, у кого было взято украшение, не виновата, не виноват и её предок, но происхождение ожерелья зиждется на неправде и в этом всё дело.

Помощь

— А… — хотела было спросить Аня, но Фабиан продолжал говорить, не обращая на неё внимание. Штольман поднял брови. Ему не понравилось такое обращение с женой, пусть и со стороны пришельцев с того света. Как бы ему все же наловчиться и научить раз и навсегда уму-разуму бесцеремонных визитеров?

— Если бы со мной обошлись справедливо, Джоанне не пришлось бы продать ферму в Суссексе, — говорил Бадер. — Геше не осталась бы без поддержки, и ей в голову не вложили бы, что виной всему изумруд. Ведь всё совсем не так!

— Скажи ему про Слезу Ошумары, господин, — вставил свои пять копеек темнокожий парнишка. — На неё можно купить не только ферму, весь Суссекс целиком. Такая чистая, такая большая. Я никогда не видел такой красоты. За неё не жалко было отдать жизнь, мисси. Пусть это и последнее, что я увидел в этом мире.

Анино сердце сжалось от жалости. На вид юноше не было и шестнадцати, одежда на нем оставляла желать лучшего, и говорил о камне он, как о несбыточной мечте. Будто и в самом деле в его жизни не было ничего лучше.

— Что?.. — спросила было она, но вновь ей не дали закончить.

— О, Слеза Ошумары, — заговорил Фабиан, не обращая внимания на всё, что происходило вокруг. — Это я дал ему такое название. Радуга в чистом виде, пусть и в зеленом цвете. Ни разу до этого я не находил такой красоты, а я долго имел дело с камнями. Вот как Джимми, с тех пор, как ходить начал. Я так надеялся, что одной Слезы хватит на то, чтобы отдать долги и вернуть Джоанне приданое. Дать Геше будущее. Привезти Джимми в Англию. А вышло вот так. Джимми… придавило, когда он полез к той жиле. Только он был таким юрким, чтобы её достать. Слеза была у меня, но его не спасли. Слишком раздроблены были кости. Два дня он мучился, а потом всё равно умер.

— Не сожалей, господин, — покачал головой мальчик и широко улыбнулся. — Эта красота того стоила. Воистину сама Ошумара плакала и её слезы застыли, чтобы такое совершенство хранила каменная твердь.

Аня едва сдержала слёзы. Джимми напоминал ей Гастона, и она сейчас представила, что и его конец мог быть таким же. Неукротимое желание проверить кровати их воспитанника и Марты чуть было не заставило её сорваться с места и броситься в их спальни. Она так и сделает, когда призраки уйдут. Алекс был совсем рядом, она видела его через открытую дверь в детскую, а старших детей нужно проверить.

— Мои мечты были растоптаны. Всё ушло на дорогу и разбирательство, ведь это была настоящая несправедливость! — продолжал Бадер. — Ферму пришлось продать, Джоанне пришлось уехать, а Геше… Геше выросла. И все случилось. Справедливость была восстановлена. Так нам всем казалось, хотя я хотел совсем другого. Но теперь все вернулось на круги своя. Помогите Геше. Сделайте так, чтобы вновь правда восторжествовала! Помогите ей, ведь мы тоже помогли вам!

— Помогли, мисси, — подтвердил Джимми, широко улыбаясь щербатым ртом. — Теперь дело за тобой.

С этими словами духи исчезли. Аня ошеломленно смотрела на пустой диван. Штольман, который за время их беседы не услышал ничего, кроме невнятных попыток жены задать вопросы, испытывающе смотрел на неё.

— Да, они приходили помочь, — вздохнула Анна, отвечая на заданный еще в самом начале Яковом вопрос, ответить на который ей довелось до настоящего момента.

— Приходили? — уточнил Штольман, поднимая бровь. — Значит ли это, что они почтили нас своим присутствием, что-то поведали, не дав тебе и слова сказать — не спорь, я все прекрасно видел — а потом испарились, сочтя свою миссию выполненной?

Аня вздохнула еще глубже. Ответить ей было нечего.

Сны и исцеление

Алекс побеспокоил Аню всего один раз за ночь. Он был утомлен дневными исследованиями, пробой на зуб нового карандаша Гастона, игрой с дедушкой в лошадку и чтением книги про кролика, которая ему очень нравилась. Не содержание, нет, в этом он пока мало разбирался, а ласковый и мелодичный мамин голос, который читал книгу. Словом, младенец предпочел сон еде, хотя и счел своим долгом порядка ради поесть в пять утра. Анна покормила сына, улыбнулась, когда тот зачмокал, устраиваясь поудобнее, и легла обратно в постель. Всю ночь её мучили странные неясные сны и теперь заснуть ей было сложно. Промаявшись от непонятной тревоги минут пятнадцать, Анна уснула, только взяв мужа за руку, но сон не принес ей покоя. Сначала к ней пришла усталая светловолосая женщина, держащая в руках мотыгу.

— Мне нечем кормить стадо, — заявила она. — Часть земли отобрали, а остального недостаточно для урожая и пастбища. Людей мне придется выселить. И кредиторы уже на пороге. Если Фабиан не вернется в ближайшие две недели, всё будет кончено. Маленькая девочка жалась к её ноге. Совсем малышка, года два ей наверно. Красивая, но совсем худенькая.

Потом картинка сменилась. Женщина рыдала, читая письмо. За её спиной стояли два чемодана и тюк с одеждой. На нём сидела девочка, сжимая плюшевого мишку.

— У вас есть время до вечера, — раздался безразличный голос сзади. — После этого вход на территорию фермы для вас закрыт. Трогать мебель и инструменты вам нельзя, картины тоже.

Владелец холодного голоса ушел, Аня даже не видела его лица. Девочка смотрела ему вслед, а потом перевела взгляд на женщину. Увидев, что она все еще плачет, малышка тоже сморщилась, а потом зарыдала вместе с ней.

— Пойдём, Геше, — спохватилась женщина, вытирая слезы. Она подошла, помогла девочке подняться, а потом взяла в руки чемоданы, перекинув тюк через плечо, и пошла вперед. Геше плелась за ней печальным хвостиком. — Пойдём, пусть подавятся. Мы больше и минуты здесь не останемся! Слава Богу, нам есть куда податься! Деньги на пароход я припрятала.

Женщина и девочка ушли, скрываясь в туманной тьме, и на Аню напало такое ощущение тоски и беспросветного отчаяния, что она проснулась с колотящимся сердцем, не в силах больше этого выносить. Штольман немедленно прижал её к себе, окружая со всех сторон теплом.

— Дурной сон? — спросил он, целуя Аню за ушком. От неё пахло чем-то младенческо-сладким и сливочным мылом, на которое она перешла после рождения Алекса, чтобы яркий лавандовый запах не тревожил их сына. Она расслабилась в его объятиях, и Яков прижал её еще крепче, такой мягкой и нежной она была.

— Да, — ответила Анна. Все дурные мысли покинули её, потому что в его руках невозможно было испытывать страх или грустить. Она провела ладонью по предплечью мужа, чувствуя крепкие мышцы, и вдруг спросила:

— Ты ведь снова занимаешься с Гастоном каждый день?

Штольман поднял бровь, не открывая глаз. Аня почувствовала это, даже не видя его лица. После рождения Алекса, когда все немного сошли с ума, выстраивая распорядок дня по-новому, спортивная подготовка приобрела крайне нерегулярный характер, но потом все вернулось на круги своя. И Пётр Иванович, в те моменты, когда не восхищался новым зубом Алекса или его умением требовательно кричать, если ему не давали облизать домашние тапочки, снова учил Гастона метать ножи в мишень в саду.

— А что, у тебя есть какие-то пожелания? — поинтересовался Штольман, думая, что между его ладонью и поразительной мягкостью жены слишком много кружева и хлопка. Нужно было срочно это исправить, поэтому ночная сорочка Ани неожиданно поползла вверх, а она сама засмеялась. Ей было легко. Хорошо и легко. Она не думала, что между ними все будет именно так, но вот уже много месяцев только так и происходило.

— Есть, — сказала Аня и, повернувшись к мужу лицом, прижалась к нему всем телом. — У меня есть пожелания.

— Какие же? — чуть хрипло спросил Штольман, открывая глаза. Мягкость её тела сводила с ума.

— Ты, — улыбнулась Аня, чуть выгибаясь. — Моё самое заветное желание — это ты!

Суетливый завтрак

Утро вышло суетным и немного сумбурным. Во-первых, Алекс, видимо, решил отыграться за вчерашнее спокойствие и устроил концерт с самого пробуждения. Ничего его не радовало и даже любимые игрушки скорее раздражали, чем развлекали. Только Анино присутствие мирило его с окружением. Всеобщим женским советом было решено заглянуть ребенку в рот, чему тот воспротивился со страшной силой, и наконец причина вселенской скорби была найдена: рядом с единственным зубом на нижней десне виднелось маленькое белое пятнышко. Второй резец был не за горами.

— Боюсь, я сегодня тебе полезной не буду, — вздохнула Аня, обращаясь к мужу, глядя, как Алекс с остервенением грызет серебряную ложку. — Возможно, даже в ближайшие несколько дней.

Во время прорезывания первого зуба младенец отказывался отпускать мать от себя дальше, чем на несколько шагов, мужественно терпел мучения, но соглашался делать это только в компании родного человека, в одиночестве ему было невмоготу.

— Вот и славно, — сочувственно погладил сына по макушке Штольман. Тот звякнул зубом о ложечку. — Честно говоря, нам проще было бы следующий этап решить мужской компанией. Всё же Марсель Кабошон — не такая легкая мишень.

— Мы тут подумали, — начала вдруг Марта, которая сражалась с тяжёлым ножом для масла. Победить у неё пока не выходило. Она поглядывала на взрослых и пыталась делать так же, но опыта у неё было маловато, и на тарелке, как она ни старалась, оставался не красивый кусочек масла, а импрессионистские мазки безумного художника.

— Да, мы вчера хорошенько обдумали всё, — подхватил Гастон, который не зевал и тоже впитывал всё, что происходило за столом, и теперь намазывал тост для своей подруги, как только что сделал Штольман для Ани, которая была занята Алексом. — И теперь думаем, что знаем, как нам разузнать побольше о Марселе.

— Мы знаем Фифи с Запрудья, которая знает Армана Кролика, который знаком с Пепином Коротким, который знает Фиделя Глисту, — пояснила Марта. — А он работал на Марселя зимой. Глядишь, и сейчас подскажет, что там да как.

— Пепин Короткий? — переспросил Пётр Иванович, силящийся разобраться в хитросплетениях знакомств уличной братии. — Это который король?

— Какой еще король? — фыркнул Гастон, который был еще в самом начале изящной словесности, а до истории еще не дошел. — Ему три года назад пол ступни снесло в порту, с тех пор он и Короткий. До этого он был Пепин Свистун.

— Ах вот оно как, — пробормотал Анин дядя, раздумывая над удивительной этимологией прозвищ в воровской среде. — Тогда прошу прощения, этого Пепина я не могу знать.

— А ты с чего сказала, что Кролик знает Пепина? — предъявил Марте Гастон претензии вместе с тостом. — Никогда они знакомы не были. Это Мордатый Пьер у него в товарищах.

— Мордатый Пьер, — пробормотал Пётр Иванович, протягивая руку к хересу. — Прекрасное имя.

— И ничего не Пьер! — возмутилась Марта, но тост взяла. — А вовсе Кролик. Я тебе говорю.

— Так что там с Фиделем? — поторопился вмешаться Штольман. Он знал, что вступи они в перепалку, дело могло кончиться хорошо если к вечеру.

— Глиста мелкий и тощий, будто у него вовсе мяса нет, — пояснил Гастон. — Его Марсель брал, чтоб в трубы пролезал. Никто так не может, а он может. Потому что глиста и есть.

Пётр Иванович вздохнул и отложил нож. Лингвистика повлияла на его аппетит. После таких разговоров только и оставалось, что пить херес.

— Мы сейчас пойдём к Фифи, — сказала Марта. — Она отсыпается, как пить дать. Попросим. Она не откажет. Я ей как-то апельсин принесла. Вкусный.

— Хорошо, — согласился Яков, который посчитал, что в таком раскладе опасности для детей нет. — Но на рожон не лезьте. Действуйте аккуратно.

Гастон и Марта синхронно кивнули, захватили пару булочек с изюмом, чтобы смягчить Фифи, и отправились на добычу информации. Как только за ними закрылась дверь, в столовую вошла сердитая мадам Агнес, которая сказала, что Симон изволил проснуться. Она через двадцать минут вернет ему человеческий облик и может привести в дом. На этих словах на пороге появилась Мари и объявила, что она проводила в гостиную господина Мартена и месье Кредоле, который представился, как учитель, которого Штольманы ждут сегодня с утра. Яков и Аня переглянулись. Утро выйдет суетным.

Откровения Симона

— Господи, что за слюнтяй! — проговорил Поль, недовольно разглядывая Симона Бошана, который десять минут кряду не мог вымолвить ничего членораздельного, а только и делал, что некрасиво плакал над чашкой уже остывшего кофе.

Мадам Агнес фыркнула и поставила перед помощником префекта тарелку дымящегося омлета с зеленым горошком и тост с маслом. Мужчина благодарно улыбнулся, и кухарка просияла: Поля она любила, в особенности за трепетное отношение к её стряпне. Яичница, которую она заставила проглотить Симона, доставила ей куда меньше удовольствия. И кофе он не пьет, а ему он сейчас жизненно необходим.

— Бошан, Бошан! — повысил голос Штольман, который Марлезонский балет уже успел узреть вчера и второй акт его не слишком воодушевлял. Сейчас нужно было говорить с ним твердо, но не грубо. — Возьмите себя в руки! Выпейте кофе и расскажите нам, где вы взяли ожерелье и где оно может быть теперь!

— Нельзя ли сидра немного? — вдруг спросил Симон, поднимая мокрое лицо в синяках и ссадинах. Трясло его сильно.

— Ха! — фыркнула мадам Агнес, подогревая сливки для господина Мартена. — Сидра ему! Может еще коньку с лимончиком?

— Налейте ему стакан, мадам Агнес, — попросил Яков, который смотрел на Бошана с некоторым сочувствием. Последствия жестокого похмелья были ему знакомы, поэтому без стакана сидра их незваный гость был бы не в состоянии нормально продолжать, а тратить на него много времени не хотелось. После порции горячительного на лицо Бошана вернулись краски, и он стал говорить, уже не всхлипывая, потому как взгляды Поля и Якова ясно дали ему понять, что его душевные терзания следует оставить до того момента, как он останется один. Помощник префекта тем не менее повеселел после обильного завтрака и уже не выходил из себя при каждом шмыганье носом.

— Я ведь хотел, чтобы Элли была счастлива! — пояснял. Симон, дозрев наконец для кофе. — Самое лучшее ей приносил. Я деньгами не обижен, но цацки ей носить, которые в витринах выставлены, не могу. На квартиру, побрякушки женские, еду там всякую из этих... деликатесных лавок — это всегда пожалуйста. Она сначала такая радостная была. Так меня встречала! Любовь у нас была, самая настоящая, понимаете?!

— Понимаем, понимаем! — успокоил парня Штольман, рассуждая над тем, как по-разному понятие «любовь» истолковывают разные люди.

— А потом она стала, как ледышка из образованных, — продолжал Симон с горечью. Мадам Агнес фыркнула, покачала головой на мужскую дурь и принялась мешать тесто с удвоенной силой. — Я даже не знаю, с чего бы это она. Но просто шампанское её уже не устраивало. Я ведь понимаю бабское это желание покрасоваться, всем нос утереть, пройтись по улице королевой. А я что? Ничего. Вот и пришлось ребят собрать и начать своё дело делать, не под дядюшкиной рукой.

Мадам Агнес фыркнула еще громче, Поль попытался не рассмеяться из-за её активного неодобрения действий Симона, а Штольман поморщился от слова «дядюшка». В Аниных устах это звучало органично, а вот Марсель Кабошон на дядюшку тянул слабо.

— Два месяца все было прекрасно, — продолжал Бошан. — А потом все по новой. Я уж терпел, терпел, но женщины умеют в душу влезть. Всё нутро мне вынула, вот я и залез в дядюшкино хранилище.

— А с этого момента поподробнее, — велел Яков. — Откуда там появилось изумрудное ожерелье, которое было на мадемуазель Герен в театре?

— Там добра этого, как у дурака стекляшек! — пояснил Симон. — Так что взъелся дядя зря! У него денег куры не клюют, а тут из-за трех украшений завелся! Я бы и сказать вам не мог, откуда там что, честное слово, ведь туда каждую неделю что-то кладут, но про это изумрудное помню. Это после версальского вояжа. Из этой партии!

— Версаль, — прищурился Яков, думая о том, что, возможно, удастся всё-таки отследить путь колье от момента пропажи. — Понятно. А скажи-ка мне, как Марсель Кабошон узнал о том, что его драгоценности вообще пропали? Ты же сказал, что там много разных вещиц! И к тому же это украшение давно у мадемуазель Бибо, насколько я понимаю. Почему же он узнал обо всем только сейчас?

Симон горько вздохнул.

— Да черт его понес в театр! Он любитель большой всякого такого! — пояснил он. — А дура эта колье нацепила! Вот мне потом головомойку и устроили! И парней… того. Эээээ, вот всегда знал, что от культуры этой один вред. Оперы эти, балеты всякие! Нет бы по пивнушка ходить, красоток разглядывать! Тьфу!

Штольман не стал слушать сетования Бошана дальше. Так Марсель Кабошон был в Опера, и он там завсегдатай? Можно ли как-то использовать эту информацию?

Явление амазонки

— Какие места он берёт?! — неверяще переспросил Штольман. Симон повторил, и мадам Агнес с тревогой посмотрела на Якова, переживая за фарфоровую чашечку: его пальцы так побелели, что она боялась, как бы хрупкая ручка не рассыпалась в прах. Так значит тот самый нахал, который пялился на его Аню, и был Марселем Кабошоном! Надо же! Лощёный модник не производил впечатление человека, который занимается воровством. Хотя нет, очень даже похож — совести разглядывать декольте чужих жен у него хватило! Тут вдруг Штольмана осенило: это не на вырез Марсель пялился, а на Анины украшения! Вместо облегчения внутри неожиданно проявилось чувство оскорбленного достоинства. Это что же, Анина красота привлекает Кабошона гораздо меньше, чем красота камней?

— Что такое? — спросил Поль, так же с опаской поглядывая на чашку. Он сидел к Штольману ближе всех и не хотел быть засыпанным осколками.

— Я видел его в театре, — пояснил Яков, который так и не определился, что его больше возмущает — внимание к его жене или отсутствие оного.

— И что же? — не понял реакции друга Мартен.

— Он смотрел на Анну, — поджал губы Штольман и допил кофе одним глотком, чтобы не подвергать чашку опасности.

— Ах вот оно что! — понимающе пробормотал Поль. Всё, что можно было узнать про отношение его друга к любого рода взглядам посторонних мужчин на жену, он за полтора года прекрасно понял.

— А ты что думаешь про этого Кабошона? — поинтересовался Штольман. Помощник префекта прищурился, а потом спросил, что Яков собирается делать с Симоном. Штольман понял его с полуслова и велел Бошану возвращаться в сарай и приходить в себя, пока его содействие не потребуется. Мадам Агнес сурово завязала узелок с хлебом, сыром, куском вареного мяса и яблоком и, всем видом показывая, что доверия ворам и преступникам в их доме нет, препроводила незадачливого кавалера в место его нынешнего обитания и для надежности подперла дверь поленом — чтобы не убёг и не спер чего!

Когда за Симоном и поварихой захлопнулась дверь, Поль вздохнул и сказал:

— С Кабошоном вот какая история: так просто к нему не подобраться.

— Я так и думал. Слишком уж свободно он себя чувствует. Он засланный казачок?

— Не то чтобы совсем уж засланный, но скажем так: за последние десять лет полиция благодаря ему сумела посадить за решетку несколько весьма крупных торговцев камнями, мошенников и даже парочку глав криминальных образований, про мелочевку я уж молчу.

Штольман помолчал. Всё и так было понятно.

— К нему совсем не подобраться? — спросил он наконец.

Поль вдруг залихватски улыбнулся.

— Я скажу так. Человек, который дает ему покровительство, не так давно утратил доверие премьер-министра.

Бровь Якова взлетела вверх.

— По причине злоупотребления своим положением? — поинтересовался он.

— Именно так. Злоупотребление, хищение, потеря совести. Пока гильотина не опустилась на его шею, но стул шатается весьма ощутимо.

— Рыба гниет с головы, — пробормотал Штольман.

— Да, — и тут согласился Мартен. — Как и его покровитель, Марсель Кабошон потерял берега и перешел все границы, которые когда-либо его сдерживали. Он скоро станет богаче короны, как говорил в старину, а это весьма и весьма неприлично. Я надену на него наручники с неимоверным наслаждением. До сегодняшнего момента я этого сделать не мог, но раз уж история вышла такая звучная, громкая и вкусная, я сумею справиться с этим сейчас.

Яков не знал всех хитросплетений полицейских и министерских политических игр, но знал, что Поль мастерски лавирует между всеми группировками, течениями и подводными камнями системы. Ему можно было довериться.

Дверь в кухню распахнулась, и в комнату ворвалась, другого слова было не подобрать, Анна с воинственно грызущим ложку Алексом на руках. Она явно злилась, а на её щеках пылали ярко-красные пятна. Поль восхищенно посмотрел на неё. Амазонка, как есть амазонка! Только копья не хватает!

— Где месье Кредоле? — спросил Яков, уже предвидя ответ.

— Я выставила его за дверь! — воскликнула Аня. Алекс достал ложку и многозначительно ею потряс, вторя матери. — Он посмел назвать Гастона проблемой! Я не позволю никому так говорить!

За двумя зайцами

— Поэтому, Поль, хоть ты его и посоветовал, я не пущу его на порог! — продолжала бушевать Аня. Штольман понимал, что вставь они с другом сейчас хоть слово, они уйдут на новый виток и его амазонка расчехлит лук и натянет тетиву. — Учитель, как бы образован и умен он ни был, но не любящий детей, не подходит этому мальчику! Поэтому, Яков Платонович, идите!

Штольман поднял брови. Вот это переход! Куда ему идти? Если господин Кредоле уже выставлен из дома самой Аней, то ничего больше для устрашения ему уже не нужно, это он по опыту может сказать!

— Куда мне нужно идти? — спросил он.

— Месье Кредоле сказал, что детям, которые росли на улице, необходима твердая рука! Порой необходимо применять силу, чтобы удержать таких детей, как Гастон, в рамках приличий! Поэтому прежде чем приступать к непосредственно обучению, нужно уделить много времени воспитанию! Особенно покорности и понятия морали, чего таким детям, у которых за спиной почти несомненно криминальное прошлое, без сомнения недостает!

Аня последнюю фразу почти выкрикнула, сверкнув глазами, и Полю она вдруг напомнила индейских женщин со старинных гравюр, изображенных с детьми за спиной, но с дротиком в руках. Потрясающе красивая женщина! Но Кредоле-то каков! По отзывам его знакомых он был отличным учителем, но неужели он не понимает, как стоит относиться к детям? Даже он, не имеющий своих отпрысков, приблизительно это понимает!

— И что же? — спросил Штольман, скрипнув зубами. Внутри сжалась пружина, такая же, которая сейчас со всей силы распрямилась в его жене. Злость, не ушедшая после мыслей о Кабошоне, вернулась опять. За Гастона, которого жизнь не слишком гладила по голове, хотелось вступиться и немедленно.

— Иди к Гастону! — сказала Аня с некоторым отчаянием, которое не слишком вязалось с общей воинственным настроем. Алекс потряс ложечкой, а потом тоскливо пискнул и, кажется, собрался рыдать.

Штольман похолодел. Не может ведь этого быть! Гастона ведь дома не было.

— Он сейчас с дядюшкой! — продолжала Аня, утешая раскапризничавшегося сына и поглаживая его по спине. Опасения Якова подтвердились. — Иди поговори с ним. Меня и его он не слышит! Он зашел в дом, как раз в момент пламенной речи месье Кредоле! И услышал, что в приличных домах таким детям не место! Лучше рассмотреть вариант со школой.

— Он у себя?

— Да, — кивнула Аня и села на место Якова, который решительно поднялся, кивнул Полю и вышел из кухни.

— Я не мог предположить похожего исхода, — несколько виновато сказал Мартен. Он действительно чувствовал себя неспокойно, ведь именно по его совету Кредоле пришел в дом его друзей.

— Есть люди, чьи головы полны знаний, но сердца пусты, — произнесла Аня целуя макушку сына. — Они могут стать гениальными учеными, просветителями, исследователями. Есть люди, у которых всё наоборот: голова пуста, но полно сердце. Они становятся превосходными благотворителями, дают людям отогреться у их тепла. А есть люди, у которых есть всего поровну. Только они могут стать хорошими учителями. Потому как невозможно наполнить голову ребенка, если не касаться его сердца. И ты не угадаешь, что за человек перед тобой, до тех пор, пока не поговоришь с ним, как я с месье Кредоле. Ты не виноват, Поль. И никто не виноват, ведь твоим друзьям мог быть нужен именно такой человек. Мне просто жаль, что Гастон стал свидетелем нашего разговора. Он слишком раним и стал привыкать к нам и дому только совсем недавно. Теперь всё наше долгое поприще придется идти заново. Но это ничего, — улыбнулась она, — мы не привыкли поворачивать обратно на полпути.

В этот момент Штольман, стараясь не разбить что-нибудь по дороге, дошел до комнаты Гастона, два раза выдохнул перед дверью, нацепил на лицо выражение заинтересованности, постучал и вошел внутрь, когда услышал голос Петра Ивановича. Сейчас ему придется убивать двух зайцев и делать это с особыми изворотливостью и деликатностью.

Мир

— Вот вы где! — стараясь не говорить преувеличенно бодро, произнес Штольман. Он изо всех сил пытался не выйти из себя, глядя на худенькую спину Гастона, который лежал на своей кровати, отвернувшись к стене. Пётр Иванович посмотрел на Якова встревоженно и развел руками, показывая, что он сделал всё, что мог, но толку от этого было мало. — Вас-то я и искал, Пётр Иванович!

— Меня? — искренне изумился Миронов.

— Да, — кивнул Штольман, зная, что сейчас должен сыграть без фальши. — Мне необходима ваша помощь. Нам ведь необходимо обезвредить Марселя Кабошона, поэтому придется действовать слаженно и всем вместе! А самой важной частью операции будет ваше участие и работа Гастона. Без его умений и знания улицы нам никак не справиться!

Он прямо-таки увидел, как Гастон замер, затаил дыхание и стал вслушиваться в его слова, будто от них зависела его жизнь, только что уши не двигались. Анин дядя просветлел лицом, осознав, что задумал Яков.

— Ах вот оно что! — воскликнул Пётр Иванович, в очередной раз убеждаясь, что Аня выбрала правильного человека себе в мужья. Было дело, он сам долгое время был несправедлив к нем, за что потом корил себя несчадно, но в глубине души он всегда знал, что Штольман — человек высоких моральных качеств и недюженного ума. Разумеется, сейчас Гастону меньше всего нужно утешение как таковое. Это только разбередит его раны и заденет гордость. Нужно дело и осознание того, что он — неотъемлемая часть семьи, не просто неотъемлемая, а пожалуй что и незаменимая. — Конечно, конечно! Я буду рад оказать вам любую помощь, которая потребуется.

— Вы давно были в Опера? — поинтересовался Штольман.

— В Опера? — снова растерялся Миронов. — Давненько, надо сказать!

— И ваш костюм от Сиже несколько залежался. И бриллиантовая булавка для галстука вместе с запонками тоже!

— О! — понимающе сверкнул глазами Пётр Иванович. Он наконец понял, что именно хочет от него Яков. Апатия, которая преследовала его два последних дня, внезапно ушла. — Да, нужно срочно исправлять это упущение.

— Только в Опера не покутишь, как следует! — посетовал Штольман. — Деньгами на посоришь! Легкомыслие не покажешь. Вот бы еще узнать, где Марсель проводит свои вечера помимо театров. Гастон? Ты нам поможешь?! Это очень важно!

Мальчик секунды две не двигался, а потом сел на кровати, скрестив ноги. Вид у него был удрученный, но вовсе не такой убитый, какой Пётр Иванович видел двадцать минут назад. Замысел Якова давал свои плоды.

— Тебе и правда нужна моя помощь? — с надеждой спросил Гастон, глядя в сторону. Он опасался смотреть на Якова, потому что боялся прочесть на его лице подтверждение словам господина, который говорил с его Феей и пытался убедить её, что нужно запрятать его в школу, где его будут исправлять. Будто он сам не знает, что не достаточно хорош для этого дома!

— Без тебя никак! — искренне ответил Яков. Агентурная сеть была и в самом деле очень полезной организацией, а управлялся с ней его воспитанник виртуозно.

Гастон просветлел лицом, осмелился посмотреть на Штольмана, увидел, что тот смотрит на него, как обычно, без жалости или ещё какого обидного выражения, и немного успокоился. Ну и подумаешь изящная словесность! Ей вон в доме все владеют, а только он может всё разузнать про Марселя Кабошона, чтобы тот ничего не заподозрил. И вообще! Он теперь втрое усерднее будет учиться! Чтобы никто его в далекую школу не отправил!

— Ну, тут дело простое! — сказал мальчик немного залихватски. — Фифи сработала, как надо! Только попросила ей еще булочек принести! Очень уж вкусные. Она с нами увидится вечером, перед пересменкой. Я ей отнесу булочек и встречусь с тем, кто нам нужен. Сделаю так, чтобы комар носа не подточил. И ребят возьму в засаде посидеть. Вдруг что не так пойдет!

— Очень хорошо! — одобрил Яков, решив не говорить, что сам будет его страховать. Сейчас не время показывать, что помощи мальчика недостаточно. — Видишь, как скоро благодаря тебе мы получили информацию!

— Благодаря мне и Марте! — исправил Штольмана приверженец справедливости Гастон. — Я не поеду в школу, правда ведь? — добавил он вдруг, сам не зная почему. Тему-то эту они не поднимали.

— Нет, — твердо сказал Яков. — Нам без тебя будет очень сложно. И грустно, ведь мы к тебе уже привыкли! И Анне твоя помощь нужна, Алекс ведь маленький совсем, сам понимаешь, а мне нужно работать, иначе никак! Так что мы найдём другого учителя, который подойдёт тебе! И уезжать не придется!

Мальчик подумал секунду, а потом улыбнулся, окончательно приходя в себя.

— Ну, это ничего, ничего! — затараторил он. — Я с Алексом отлично лажу, даже когда он мои записи ест и карточки мусолит! Я Анне обязательно помогать буду! Девочкам вообще нужно помогать! И учиться буду! Вот лучше всех! Чтобы всё знать! И чтобы никогда впросак не попадать! Обещаю!

— Я тебе верю, — серьезно проговорил Штольман. Гастон улыбнулся, чувствуя, как колотится сердце.

— Ну вот и славно! — воскликнул Пётр Иванович, радуясь, что всё разрешилось благополучно. Он привязался к Гастону и переживал за него довольно сильно. — Предлагаю выпросить у мадам Агнес тех самых булочек, покуда они не ушли на подкуп мадемуазель Фифи, и попить с ними чаю!

— Давайте! — согласился Гастон оживленно. Жизнь перестала быть мрачной и беспросветной. — Я как раз проголодался!

— Вот мы это и исправим!

Анин дядя и Гастон вышли из комнаты, а Штольман с облегчением вздохнул. Всё прошло хорошо. Он сумел вывести Петра Ивановича из апатии, как и просила Аня, и исправить то, что натворил месье Кредоле. Мир в их беспокойном семействе был восстановлен.

Чувства матери

— Так что же, дядюшка, ты будешь играть франта и приманивать любителя драгоценностей Марселя Кабошона? — поинтересовалась Аня, с радостью посматривая, как Гастон наворачивает третью булочку кряду, запивая её горячим чаем. Они так и не ушли с кухни, чем необыкновенно обрадовали мадам Агнес, которая занялась новой партией выпечки, чтобы никто, даже неизвестная ей Фифи, не остались голодными. Пётр Иванович, который был поначалу воодушевлен сахаром и корицей, остановился всё же на бренди, и теперь медленно его смаковал, чувствуя, как румянец горячит щёки. Поль и Штольман обсудили то, что пришло в голову Якову, причём помощник префекта был человеком понятливым, и не стал говорить при Гастоне, что основные привычки Кабошона полиции давно известны и найти его три раза в неделю можно было в кафе «Букет Лилий», где он оставлял внушительные суммы денег за вино и деликатесы. К тому же у них имелся Симон Бошан, горько оплакивающий женскую неверность в сарае неподалеку. Сейчас было важно то, что Гастон перестал думать о школе и погрузился в стратегию будущей операции.

— Да, — с удовольствием подтвердил Пётр Иванович, присматриваясь к бутылке черносмородиновой настойки, которую виртуозно делала мадам Агнес. От булочек её отвлекать не следовало, но после он рассчитывал на щедрую порцию ягодного блаженства. — Я надену на себя личину ухаря и совершенного бонвивана и отправлюсь провоцировать неблагонадежных членов общества! Как в старые добрые времена!

С этими словами он опрокинул рюмку целиком и довольно зажмурился.

— Ну вот и всё! — проговорила мадам Агнес, вытирая руки фартуком. — Булочки в печи, будут через полчаса готовы. Не желаете моей настоечки, господин Миронов? Она ведь вам приглянулась, я заметила.

— С превеликим удовольствием, — просиял Пётр Иванович, чьи мечты сбывались на глазах.

— Это ведь довольно опасно, как я понимаю, — с тревогой заметила Аня, которую Штольман взглядом попросил не поднимать тему учителей и школ и вообще не выказывать жалость, когда она попыталась это сделать. Она смирилась с этим, потому что план Якова удался, но чувствовала она себя довольно странно, потому что сейчас все её чувства были обострены и ей хотелось утешить мальчика, но её женская ласка не работала. Что-то сугубо мужское отделило её от мужа, Гастона, дяди и даже Поля, который безоговорочно принял правила игры. Она вдруг почувствовала безумную тоску, потому что поняла, что однажды и Алекс, маленький, пахнущий молоком и не желающий сейчас её отпускать, однажды вырастет и станет частью необъяснимой для неё мужской солидарности, которую она видела перед собой. Длилось это чувство всего секунду, но Анна прижала к себе сына, не желая терять единение, которое связывало их сейчас.

Все мужчины разом взглянули на неё, и в их взглядах промелькнуло что-то вроде: «Ну конечно опасно, но делать-то это надо, да и мы не лыком шиты, так что нечего рассусоливать, нужно решить всё как можно скорее». Аня даже не успела изумиться тому, что вместо того, чтобы самой рваться в бой, она переживает и даже немного трусит, когда Алекс вдруг залился слезами, тряся ложечкой в направлении угла кухни. Иней сковал Анино горло, а прямо в стене появилась женщина, которую Анна видела во сне. Она была не такой молодой, какой её видела Аня, но всё же не старой, хотя и изможденной донельзя.

— Я знаю, что у вас доброе сердце, мадам, — проговорил призрак, с отчаянием поглядывая на Анну, утешающую Алекса. — Вы ведь мать, вы должны меня понять. Позаботьтесь о Геше!

Аня, посмотрела Поля, сделала сигнал бровями мужу, который конечно всё понял, тут же встревожившись, и пошла в коридор под предлогом того, чтобы успокоить сына. Дух полетел следом.

— Позаботиться о Геше? — переспросила Анна, когда они с привидением оказались в коридоре. — Я думала, что то, что я видела, произошло очень давно!

— Да, так и есть, — печально сказала женщина. — Но Геше, моя Геше, нуждается в помощи! Всё пошло не так! Ничего не принесло ей счастья! И теперь только вы можете ей помочь! Ведь только вы о ней знаете!

Готовим снасти

— И что же это за Геше? — поинтересовался Штольман, который провернул свой коронный трюк с засыпанием: три минуты на груди отца и Алекс спал как ангелок, не выказывания возмущения из-за зуба.

— Не знаю, — ответила Аня, обнимая себя за плечи. Она отчего-то не могла прийти в себя. Внутри поселилась странная тревога. Не предчувствие, а просто женский страх, который она открыла в себе только после рождения Алекса. Анна стала лучше понимать родителей и захотела написать матери, хотя отправила последнее письмо не далее, чем позавчера. — Но история это весьма давняя, я могла это почувствовать, да и по одежде было понятно.

— Эта часть дела пока мне совершенно непонятна, — резюмировал Яков задумчиво.

— А Марсель Кабошон? — взволнованно спросила Анна.

— Тут как раз вопросов нет, — пожал плечами Штольман. — План такой. Поль поехал к префекту закидывать удочку насчет официальной операции. Всё-таки шатающийся стул шатающимся стулом, но мало ли что. Должно быть дано добро свыше. Он возьмет только своих ребят, проверенных и не имеющих выхода наверх. Их берем на облаву, а она будет обширной, потому как банда у Кабошона немаленькая. Сейчас Гастон приводит себя в надлежащий вид, то есть надевает рваную одежду, лохматит волосы и мажется грязью, ну а мы хорошенько тряхнули Симона. Тот выдал адрес, по которому будем изымать драгоценности. Его не знает никто из полиции, но Бошан с превеликим удовольствием его поведал, лишь попросил, чтобы неверную и подлую мадемуазель Бибо тоже повязали и посадили в каталажку настолько надолго, насколько возможно.

— Он перешел от страданий к мести? — удивилась Аня.

— Да.

— Быстро однако, — пробормотала Анна. — И трёх часов не прошло.

— Безвольный человек безволен во всём, — пожал плечами Штольман. Его как раз такой расклад не удивил. — Так вот, Поль поехал всё улаживать на высшем уровне, и он уверен в результате, ведь господин префект не желает, чтобы таких персонажей связывали с полицией. Слишком уж громок он стал, недалеко до скандала. Разрешение будет получено, и можно садиться за тщательный план по взаимодействию всех элементов. Пока ясно одно. Пётр Иванович будет приманкой. Он уже отправился продумывать образ. Гастон постарается закинуть удочку через Фиделя Глисту. Он сказал, что знает, как ему надо подпеть, и тот клюнет, никаких вариантов. Ну а я пойду за ним для подстраховки. Если всё пройдёт так, как надо, то завтра ночью можно будет брать Марселя Кабошона с поличным.

Анино сердце застучало, как сумасшедшее. Завтра ночью! Какой ужас! Дядя, Гастон и её Штольман отправятся на такое сложное дело так скоро! Да что это с ней такое?! Что же она, как дрожащая овечка, не может и шага ступить?! Это совсем на неё не похоже!

— Анечка, — сказал Штольман, и она оказалась в его объятиях. Он-то как раз всё понимал. Материнский инстинкт брал верх, гормоны бушевали, и его амазонка по большей части сейчас носила оружие в ножнах, а не брала неприятеля с шашкой наголо. Пройдет немного времени, и всё вернётся на круги своя. Но сейчас она была сама не своя. — Послушай меня. Я занимаюсь подобной работой вот уж двадцать лет как. Я не буду рисковать понапрасну, тем более, что со мной будет Гастон. Пётр Иванович тоже не пострадает. Мы все продумаем, да и поддерживать нас будет половина центрального полицейского участка.

В объятиях мужа Анины страхи не то чтобы исчезли, но улеглись, поэтому она кивнула, потом подумала пару секунд и поцеловала Штольмана в подбородок. Тот посмотрел на неё сверху вниз, вскинув бровь.

— Я-то думал, что тебе страшно, а тут, оказывается, вот что творится! — проговорил он, борясь с искушением вернуть поцелуй, но тогда он точно знал, что времени у него ни на что не хватит.

— Мне страшно, — согласилась Аня. — Было. Теперь нет. Возвращайтесь скорее! Я буду вас ждать.

Яков кивнул, помедлил секунду, всё же прикоснулся к её губам и, развернувшись, вышел из комнаты. Анна вздохнула и повернулась к зеркалу. Пока мужчины делают своё мужское дело, она займется тем, что может сделать только она.

Наживка

В какой-то момент всё пошло не по плану, и Штольман приготовился вмешаться. Мадемуазель Фифи с радостью провела его к месту встречи, когда он попросил её об этом. Честно говоря он был удивлен, что она так легко согласилась, но женщина понимающе улыбнулась, нанося слой румян на набеленное лицо.

— Я знаю, что вы мальчонке ничего не сделаете, — сказала она хрипло. — У нас все знают, что вы его пригрели по доброте душевной и зла ему не сделаете. А с Глистой этим и в самом деле лучше держать ухо востро. Так что проведу я вас туда. Мне парнишка этот всегда нравился. Никогда мне злого слова не сказал в отличие от других. Рада, что он по улицам больше не шляется. Тут ничего хорошего нас не ждет.

Марту, которая привела Якова к Фифи, понимая, что храбрость храбростью, а от Глиста всего можно ожидать, отправили домой дожидаться Гастона и Якова, а Штольман проследовал за облачившейся в полный боевой раскрас женщиной в проулок, где намечалась встреча. Добрались они туда через крышу заброшенного дома по соседству, так что их никто не заметил.

— Ну, я пошла, — прошептала Фифи, поправляя общипанное боа. — Мне тут некогда ошиваться. Я девушка рабочая, меня ноги кормят.

С этими словами она ушла, покачивая бёдрами. Эффект, надо сказать, был несколько смазан из-за того, что слезать с крыши ей пришлось спиной вперед и перебираясь через развалившуюся ступеньку. Штольман хмыкнул про себя, а потом стал наблюдать за тем, что происходит в проулке. Сначала всё шло, как и предполагалось. Глиста, который оказался юрким худющим — по-настоящему худым, в чем душа держится — парнем с разбойной рожей и хитрым прищуром. Он зыркнул по сторонам, осматриваясь, а потом стал разговаривать с Гастоном, не теряя, впрочем, бдительности. Штольман, прислушиваясь к нагловатой, но очень чётко спланированной речи воспитанника, испытал внезапно приступ гордости. Пусть изящная словесность ему только начала поддаваться, но как хитро он строит фразы, пытаясь выудить нужную информацию!

Но Фидель Глиста тоже был не так прост, как могло показаться.

— А с чего у тебя такой интерес, малец? — спросил он, рассматривая Гастона. — Все тут знают, что ты больше не наш, что попал в хороший дом. И у твоего нынешнего папаши фирма сыскная. Что это ты захотел про Марселя узнать? Меня хочешь в паскуды продажные записать и про него все вызнать?

Штольман похолодел. Он ждал чего-то подобного с тех пор, как Фифи сказала про то, что судьба Гастона известна уличной братии. И его опасения сбылись. Сейчас придется себя обозначить. Рука, сжимающая револьвер, приготовилась взвести курок. Гастон, тем не менее, сумел в очередной раз Якова удивить. Он ни одним мускулом не двинул и не показал, что Глиста попал в цель. Он презрительно сплюнул на загаженную землю и засунул руки в карманы, от чего дыры на его штанах стали еще заметнее.

— Да ты посмотри на меня! — сказал мальчик, поворачиваясь. — Я в том доме вздохнуть не могу лишний раз. Замордовали меня совсем. Мойся, чисти уши, не шуми, не ходи вот так, учись, костюм носи. Друзей, говорят, старых забудь! Все они забулдыги страшные, один вред от них! Моченьки моей больше нет так жить! И ведь смотрят на меня, как на улитку какую! Будто они все ученые и умные, а я так, уличная шавка — дрессируй, не дрессируй, толку не будет! Не могу больше! Сбечь хочу! Хотят меня в школу определить, где попики всех смирению учат! А не хочу смирения! Досыть! Нахлебался!

Штольман чуть было не открыл рот от изумления. Если бы он не знал этого ребенка, не видел его устремлений, занятий до поздней ночи, желания вырасти над собой, он бы поверил в то, что он говорит, такое выражение лица и интонацию он сумел сыграть. Глиста, видимо, тоже подвоха не нашел: щербато и понимающе ухмыльнулся и сказал:

— Ох, братец, понимаю я тебя, сам от батьки сбежал, потому как учил он меня уму-разуму с утра до ночи, всё человека сделать хотел! Как стукнуло мне четырнадцать, терпеть его науку не стал, сюда подался. Нет ничего лучше жизни вольной. А что хочешь-то от Марселя?

— Что хочу от Марселя? — хмыкнул Гастон и задрал нос. — Да хочу проучить моих благодетелей нынешних. Чтоб надолго обо мне память осталась. Уйду к вам в банду, а их отблагодарю за ласку.

— Так просто к нам не попадешь, — заметил Фидель.

— Так я и не просто, — ухмыльнулся Гастон. — Я с подарочком. У нас в доме живет уж второй месяц один интересный фраерочек с цацками! Очень беспечный человек, надо сказать!

Последние свидетели

Некоторое время Аня сидела, пытаясь совладать со своим сердцем, которое норовило выпрыгнуть из груди. Она сама не могла понять, как так вышло, что в первый раз она не обратила на это никакого внимания. Какая же она дурная мать, раз только сейчас поняла, что Алекс тоже видит духов! Тогда на кухне он и вовсе расплакался, а сейчас улыбался, глядя на темнокожего Джимми, и гулил, показывая пальчиком на блестящую бляшку на поясе паренька. Ему явно не было больно или страшно, и это немного примирило её с реальностью. Они с Яковом обсуждали такую возможность, но Анна не ожидала, что это затронет их так скоро — всё же Алексу всего полгода! А ведь она хотела подготовиться к этому моменту, хотела прочитать нужную литературу и лучше понять природу её дара. Почему же она медлила? Почему не сделала этого еще тогда, когда была беременна? Алекс радостно что-то выкрикнул и помахал ложечкой, с которой не расставался весь день, подняв голову, чтобы лучше видеть мать и поделиться с ней каким-то важным открытием. Глазёнки на пол-лица, смешной чубчик на макушке, слюнявый рот и улыбка до ушей. Нет, нет, это в ней говорят материнские страхи! С ним все хорошо, она не даст его в обиду, ни за что на свете! Сегодня же она напишет букинисту и сделает обширный заказ! Время еще есть!

— Поэтому не у меня надо спрашивать, мисси, — развел руками Джимми, отвечая на заданный Аней вопрос. — Я только достал камни, что дальше было — не знаю! Знаю только, что красивее этих камней я никогда в жизни не видел. Знаю еще, что хозяин камни возил на заказ каждый год! Только так ему хватало на жизнь. Ферма была заложена, денег стоила неимоверных, так хозяин говорил, приходилось выкручиваться. В Париже и Лондоне он пробиться не смог, а вот в России у него было много заказчиков.

— Он возил камни в Россию?! — воскликнула Анна. — Так, может быть, дед госпожи Елчаниновой как раз и купил у него камни для парюры?

— Не знаю, мисси, — пожал плечами Джимми. — То не моего ума дело. Моё дело — лезть, куда скажут, и достать, что говорено. Надо у хозяина спрашивать.

— Он не приходит! — вздохнула Аня, поправляя кружево на рубашечке Алекса. — Я его вообще самым первым звала.

— Ну а я знать ничего не знаю, — проговорил Джимми и исчез.

— Вот почему они так делают? — спросила Аня Алекса. Она не ожидала, конечно, от него ответа, но младенец неожиданно разразился продолжительной тирадой, размахивая руками и кивая головой. Мать внимательно выслушала его, неожиданно подумав, что, может быть, её сын на самом деле понимает в потустороннем и сверхъестественном гораздо больше, чем она сама. Говорят же, что дети, приходя в этот мир, приоткрывают границу между тем светом и этим и долгое время видят то, чего не могут узреть взрослые люди. Алекс замолк и заелозил на Аниных коленях, просясь на пол. Анна выполнила его просьбу и мальчик занялся изучением узора на ковре, в первый раз за день отвлекшись от своего зуба. Аня, которая выяснила, что в присутствии Алекса духи приходят к ней почти безболезненно, вызвала дедушку Анастасии Георгиевны. Он внимательно выслушал её, но отрекся от любой причастности к покупке камней.

— Я заказал парюру в «Болине и Яне», — произнес он. — Целиком и полностью, оговорив лишь качество камней. Ювелиры все выполнили в точности, предоставив бумаги оценщика. Я заплатил баснословную сумму, но не пожалел ни разу. Африканские изумруды, крупные, чистые, редкие. Пришлось продать половину деревни, но мне было ничего не жаль.

— Спасибо, — задумчиво протянула Аня. Узнать ничего от родных Анастасии Георгиевны не удалось, но бросать дело на полпути она не привыкла. Если не получилось докопаться до истины со стороны Джимми, дедушки госпожи Елчаниновой и даже Геше, которая не пришла на её зов, то нужно спрашивать другую сторону. Придется звать самих Болина и Яна. Другого выхода она не видела! Геше нуждалась в её помощи, живая или мертвая, Анино материнское сердце не могло остаться равнодушным к просьбе женщины из её снов. Госпоже Елчаниновой нужно было вернуть ожерелье, чтобы продлить её дни на земле, поэтому придется их расспросить!

— Присмотрите за Асенькой, — вдруг сказал дух Глебова. Аня посмотрела на его расстроенное лицо. — Мало в её жизни было радостей. Пусть ей хоть немного будет полегче. Мы не ждем её у нас так скоро, можете ей передать!

— Хорошо, — кивнула Аня, отвечая грустной улыбкой на печаль, исходящую от призрака.

— Спасибо, — сказал дух и исчез.

Анна взяла на руки сына, который сделал три круга под столом и снова вернулся к её коленям. Теперь остался последний шанс — свидетельство Болина и Яна. Только ни смогут прояснить судьбу камней.

Не совсем провальная версия

— Я не знаю, что могло заставить господина Бадера говорить о несправедливости, — с достоинством проговорил Готтлиб Ян. — Я прекрасно помню покупку изумрудов для парюры по заказу господина Глебова. Ему нужны были необыкновенные камни, поскольку он отдавал замуж любимую дочь и желал чего-то необыкновенного, и по счастливой случайности именно в то время господин Бадер вернулся из своего африканского турне, как он сам называл такие поездки. Отчаянный человек, надо сказать, но ему почти никогда не везло. Он вкладывал средства в добычу золота, в торговлю редкими специями, в что-то, связанное с мореходством, насколько я припоминаю, но каждый раз все оканчивалось неудачей. Бедняга жил только своим заработками за добычу камней, и я не стал мелочиться — велел моему поверенному выплатить весьма приличную сумму за необработанные камни. Они того стоили. Я знал, что смогу заработать на конечном изделии гораздо больше и не счел возможным подставить подножку человеку, который и так летел в пропасть.

Аня ничего не понимала. Последняя версия, которая могла хоть как-то объяснить слова Фабиана Бадера, не оправдала себя. Анна вздохнула. Всё-таки сыскная работа, которая по большей части (а ведь Штольман предупреждал её, предупреждал!) состояла в опросах свидетелей, анализе данных, поиске зацепок и отбрасывании тех вариантов, которые оказывались обманчивыми, порой приносит множество разочарований! Будь здесь Яков, он, возможно, за что-нибудь зацепился бы и сумел найти новую ниточку. Аня так задумалась, что даже не обратила внимания, что в этот раз Алекс вообще не заметил пришедшего на её зов духа и занялся материнскими манжетами, перебирая кружево и перламутровые пуговички.

— А как звали вашего поверенного? — вдруг спросила Анна. Штольман никогда не оставлял версию до тех пор, покуда даже самые маленькие детали не были прояснены. Ян не передавал деньги лично, но Бадер упорно твердил о несправедливости. Так, может, история с оплатой не закончилась на поручении о выплате?

— Андрей Семёнович Коровинский, — ответил ювелир. — Вы можете не сомневаться на его счёт. Он долгое время работал на меня, и никаких нареканий к нему не было.

В дверь постучали, Аня обернулась и тут же поняла, что дух исчез.

— Это я, Аннет! — раздался голос Петра Ивановича. — Можно войти?

— Заходи, дядюшка! — проговорила Анна и открыла рот, когда Миронов вошел в комнату. Таким она не видела его даже в то время, когда большие деньги немного ударили ему в голову и он погрузился в приятные траты. Шикарный костюм из самой модной, блестящей ткани, которую Аня терпеть не могла, шляпа с широкими полями, галстук с алмазной булавкой, запонки с рубинами, золотой брегет с драгоценными камнями, трость с золотым же набалдашником, напомаженные волосы и усы и жуткие туфли с обшивкой. Это было почти не выносимо!

— Как я выгляжу, Аннет? — спросил Пётр Иванович, улыбаясь. Он заметил реакцию племянницы.

— Как молодящийся фат без намека на вкус, но кичащийся своим богатством! — честно ответила Анна, удерживая Алекса, у которого глаза на лоб полезли от обилия того, что можно было рассмотреть на любимом дедушке.

— Великолепно! — просиял Пётр Иванович. — Значит, я все сделал правильно! Ах, Аннет, иногда я так скучаю по тем временам, когда я мог вот так надеть на себя любую личину и разыграть кого угодно! Каких только людей я не встречал в то время! И в Петербурге, и в Париже, и даже в Риме.

— А ты знал некого Коровинского? — спросила Аня, которой в голову вдруг пришла весьма удачная мысль.

— Это которого? Бориса Андреевича? — уточнил Миронов, пытаясь спасти свой галстук от пережевывания, ведь Алекс все же добился своего и оказался на руках у дедушки.

— Наверное, его отца, — пожала плечами Анна. Ян говорил о Андрее Семеновиче, так что это был логичный вывод.

— Ну, его отца я не застал, — развел руками Пётр Иванович, — а вот Бориса Андреевича знавал хорошо, да и то не лично, а в контексте постоянных боевых действий с ним Вити.

— Папы? — удивилась Анна.

-Да. Коровинский был адвокатом самого отвратительного толка. Никаких принципов, за деньги был готов на всё. Помню, Витя чуть ли на стенку не лез, если слышал его фамилию. Если не ошибаюсь, то про его отца ходили такие же слухи.

— Вот как, — пробормотала Аня. Версия оказалась всё же не такой провальной, как он думала.

В дверь вновь постучали. Это была Мари. Она сказала, что пришли месье Штольман вместе с месье Мартеном и обосновались в гостиной с какими-то документами. Они ждут внизу Петра Ивановича и Анну, если она не занята. У них есть важные новости.

Закидываем удочку!

Аня воспротивилась так, что ничьи увещевания до неё просто не доходили. Она упрямо качала головой, прижимала к себе начинающего нервничать сына и отчаянно смотрела на Штольмана. Пусть Поль триста раз сказал ей, что волноваться не о чем. И министр, и префект дали добро на замысел Мартена, разрешили использовать любые ресурсы. Петра Ивановича и Гастона будут страховать лучшие сотрудники полиции, опытные и надежные. Пусть сам Гастон, который вернулся минут через десять после Якова, убеждал её, что бояться нечего, что он должен пойти в ресторан, чтобы окончательно убедить Глисту и Кабошона в своей искренности, но он не даст себя в обиду и всё сделает так, что комар носа не подточит — в нужный момент скроется, будто его и не было. Пусть Пётр Иванович расписывал ей свои способности в красках, стараясь её успокоить — она не желала, чтобы её мужчины рисковали собой. Её обуял страх, и она никак не могла с ним совладать.

Штольману пришлось проявить чудеса красноречия, чтобы успокоить Аню, которую он увел наверх, чтобы все решить с глазу на глаз. Не помогало ничего. Дошло до того, что она просто вцепилась в его запястья и отказалась отпускать. Тут Яков понял, что все слова бесполезны. Они всё равно не доходят до неё. Он прижал жену к себе, крепко, почти до боли, и принялся нашептывать что-то бессмысленное ей на ухо. Тут важна была интонация, а не значение слов. Через пару минут Анна расслабилась в его объятиях и вздохнула, спрятав лицо на его груди.

— Я стала совсем трусихой? — спросила она невнятно.

— Нет, — погладил её по спине Штольман, ослабляя объятия. Теперь можно было говорить по-человечески. — Просто ты оказалась в положении своих близких, которые чувствовали примерно то же самое каждый раз, когда ты начинала очередной авантюрный прожект. А сколько раз я боролся с желанием посадить тебя под арест, запретить выходить из дома или еще что-то подобное!

— Один раз ты меня всё же запер, — припомнила ему обиду Аня.

— Тебе это не помешало! — заметил Яков, вспомнив, что именно он думал, когда увидел Аню на пороге особняка, в котором они искали Александра Францевича. — Я вообще полагаю, что вряд ли какие-то искусственные запреты могут тебя удержать. Только свои собственные выводы, вот как сейчас.

Аня помолчала немного, размышляя над словами мужа. Отпускать его не хотелось, но теперь по совсем другой причине: он был тёплый, надежный, любимый, и она могла стоять вот так целую вечность.

— Вот тоже возьму и запру вас! — немного обиженно сказала она. Было понятно, что они все равно отправятся на поимку Марселя Кабошона, так что придется все же их отпустить. — Всех разом!

— Ты же понимаешь, что каждому из нас понадобится еще меньше времени, чем тебе тогда, чтобы оказаться за пределами дома? — поинтересовался Штольман.

— Понимаю, — еще тяжелее вздохнула Аня и, разняв руки, отступила на шаг. Делать это совсем не хотелось. Алекс причмокнул во сне, напоминая матери, что спать он будет еще минут тридцать, а потом даст ей понять, что второй зуб у человека — это не так просто, поэтому ему нужны ласка и внимание. — Буду, как Ярославна, ждать вас с победой.

— Надеюсь, плач на крыше дома не планируется? — поднял бровь Штольман.

— Нет, он планируется в детской, а потом в спальне, — ответила Аня, разглядывая колыбель. — Но это дело поправимое. Всё равно я не собиралась спать до тех пор, покуда вы не вернетесь.

Штольман покачал головой, но ничего не сказал. Спустившись вниз, он попросил Мари составить Анне компанию. Девушка кивнула и поспешила на второй этаж. Она понимала, что хозяйка дома сейчас нуждается в добром слове и, возможно, чашке ромашкового или мятного чая. Интересная у них всё-таки жизнь! Хоть временами и опасная! Мужчины еще полчаса прорабатывали все возможные каверзные моменты предстоящего дела, а после вышли из дома. Еще спустя час Пётр Иванович, слегка пошатываясь, вошел в «Букет лилий», где за своим обычным столом уже сидел Марсель Кабошон, а в подсобке за его спиной прятались Фидель Глиста и Гастон.

Операция началась.

Улов

— Н-да, — проговорил Пётр Иванович, перевернув свиную корейку, принесенную с ледника, и приложив её более холодной стороной к щеке, на которой наливался внушительный и крайне малопривлекательный синяк. — Я уж и забыл, что подобные мероприятия могут закончиться гораздо более феерично, чем планировалось!

— Ничего! — воодушевленно ответил Гастон, доедая последний кусочек антрекота — не пропадать же добру, раз за него заплачено! — с тарелки Марселя Кабошона. Он всё равно к ней не притронулся, так быстро и ловко все сработали. — Зато как всё прошло! Просто песня, а не операция!

Восхищению его не было предела, поэтому, вымакивая остатки демигляса с тарелки, он не отрывал глаз от полицейских, сновавших по ресторану туда и сюда, от испуганного хозяина, который не знал за что хвататься, на приспешников Кабошона, которые составляли нынче вечером львиную долю посетителей, не зная, впрочем, что оставшаяся часть (включая дам, между прочим) — агенты под прикрытием. Скрыться сегодня от полиции банде Марселя было невозможно.

Гастон извелся в подсобке, разумеется. Он знал, что трое представительных полицейских пару часов назад изучили ресторан вдоль и поперек под видом сотрудников Торгового реестра, проанализировали пути отхода и даже положили энную сумму себе в карман за отказ увидеть множественные нарушения, чтобы не вызывать подозрений хозяина. Когда Пётр Иванович подаст необходимый сигнал и начнется суматоха, от мальчика требовалось юркнуть в нишу за бочками и сидеть, не высовываясь. Он смотрел прямо в глаза Штольману, когда тот просил выполнять его приказ безоговорочно, и видел, как для него это важно. Он сказал тогда такую фразу, которая с этого момента будет высечена на его сердце и никогда-никогда не исчезнет. Она грела Гастона и сейчас, так что он даже улыбался немного, думая о ней. То, что сказал Яков, никогда не приходило мальчику в голову, и теперь эта новая, открывшаяся для него истина ослепительно сияла, озаряя мир вокруг. "Ты важен сам по себе! Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось!" Такого он и представить себе не мог! Чтобы просто так, без всяких условий! Волшебники они, как есть волшебники!

Он выполнил всё в точности. Как только Пётр Иванович, который уже минут сорок активно набирался бренди, напоказ соря деньгами и рассказывая Марселю Кабошону о том, какие потрясающие вещи он покупал своей даме сердца, а она, неблагодарная, его отвергла, вдруг поднялся с места, шатаясь, стукнул кулаком по столу, завопив, что его тут дурят, что он не позволит себя обмануть, что у него украден брегет (а так и было — юркий малый, который сидел по другую сторону от Миронова, действительно уже успел снять часы, ведь заподозрить, что человек, который столько выпил, мог что-то еще соображать, было трудно) и он сейчас позовёт полицию, Гастон дал Глисте приникнуть к щелке в двери, а сам упал на пол и забился в самый дальний угол, где доска отходила от стены. На Миронова и Кабошона стали оборачиваться люди, и Марсель подал знак двум своим людям вывести Петра Ивановича на задний двор, чтобы не так мозолить глаза окружающим, чего, собственно, полиция и добивалась. Там провернуть взятие с поличным и получить железобетонные показания нескольких полицейских разом было гораздо проще. Правда в процессе этого процесса Анин дядя всё же пропустил удар, поэтому сейчас и устранял последствия сего печального упущения посредством замороженного мяса. Это последнее, что сумел сделать для него потрясенный хозяин «Лилий» перед тем, как его увезли.

— Ну, этот приятель Кабошона тоже не ушел пустым! — хмыкнул вдруг Пётр Иванович, ощупывая щёку. — Я ему хорошенько отплатил за брегет и порванный рукав!

— Уверен, так и было, — покивал Гастон, примериваясь к лоснящимся эклерам. — Жаль, что я не видел этого.

Анин дядя скептически осмотрел мальчика, которому пирожные явно были интереснее его триумфальной победы, а потом смягчился.

— Я могу показать тебе все приемы, которыми я пользовался! — предложил он.

— Здорово! — оценил Гастон и откусил от эклера с шоколадной помадкой. Это было великолепно, и он зажмурился от удовольствия. — Завтра и покажешь!

Миронов покивал удовлетворенно и вернул мясо на место — щека начала болеть снова. К ним подошел несколько взмыленный Штольман.

— Кабошона упаковали и отправили в Центральное, — сказал он. — Префект там уже держит оборону, чтобы не дать помешать его аресту. Здесь мы почти закончили. Из логова Кабошона также пришли хорошие новости — оно зачищено, тайник с украшениями найден, все идет согласно стандартной процедуре. Симона Бошана, кстати сказать, я тоже попросил забрать из нашего дома. Нечего ему там делать, даже в сарае. Словом, еще минут двадцать и можно будет ехать домой. Мы отлично поработали, господа! Улов у нас просто великолепный!

Ожерелье возвращено

У Штольмана разламывалась голова. Он держал лицо перед Елчаниновой, но на самом деле желал засунуть голову в бочку с дождевой водой, которая стояла у них на заднем дворе, и хоть как-то унять горный бур, безжалостно вкручивающийся в его левый висок. Вчера вечером после возвращения домой им с Петром Ивановичем и Гастоном сначала пришлось пережить Анину бурную реакцию на дядюшкин синяк и операцию в общем, а потом лечение, восклицания, объятия и шумное укладывание на ночь. Как только взрослым удалось лечь в постель, проснулся Алекс и восполнил недостаток общения, дневные волнения и дискомфорт из-за нового зуба двухчасовым концертом, доказав родителям, что легкие у него развиваются в соответствии с нормой, а где-то, возможно, и превосходит все показатели. Аня, конечно, ушла в другую комнату, но толку было мало, да и разве мог Яков спокойно спать, когда знал, что любимая жена пытается успокоить их сына после тяжелого дня? Правильно — не мог. Вот так и вышло, что спали они с Аней всего два часа.

Да и это была бы не беда, если бы сегодня утром Штольман не столкнулся с новым выступлением на повышенных тонах. Ему случилось присутствовать на допросе мадемуазель Бибо, которую вчера доставили в отделение прямо из кабошоновского шалмана, увешенную драгоценностями, что та ёлка на Рождество. Элеонор, вероятно, решила, что она не в полиции, а в своем кафе-шантане, и примерно с полчаса завывала о том, что девушка она честная, что это ошибка, что она гостила у друга и, с чего её сюда притащили, она не имеет никакого представления. Пыл её ничего не могло остудить. Яков не испытывал к даме сердца слюнявого Симона Бошана и тысячной доли той любви, которую питал к Алексу, поэтому её концерт довел его до белого каления. Терпение его иссякло, поэтому когда мадемуазель Бибо наконец увели и дошла очередь до самого Кабошона, Поль и Яков провели беседу так жестко, что Марсель очень быстро понял, что поддержка со стороны его покровителя ему не светит, большинство его людей пойманы, а ценности изъяты. Кабошон был не дурак, поэтому пошёл на сделку — он поможет утопить человека из министерства настолько глубоко, насколько возможно, а ему дадут некоторое послабление к обвинению и не слишком строгое место отбытия срока. Словом, разговор с Кабошоном устроил Штольмана гораздо больше, чем с его новой пассией, но от головной боли это его не избавило

— Невероятно, — прошептала Елчанинова, со слезами на глазах рассматривая ожерелье в своих руках. Она на самом деле не слишком верила в то, что его вернут ей, хотя Пётр Иванович и убеждал её в необыкновенных талантах племянницы и её мужа. Но вот оно - вернулось к ней, и теперь Полина продолжит семейную традицию и станет счастливой невестой и женой. — Вы вернули его! Невероятно! Пётр Иванович, дорогой, спасибо вам! Спасибо! Вы всегда были настоящим рыцарем! И сейчас остались верны их кодексу!

— Ну что вы, право, — ответил сияющий от удовольствия Миронов. — Это все пустяки! Да и я-то что? Я просто следовал общему плану! Так что благодарить нужно нашу доблестную полицию и Якова Платоновича с Анной!

— Да, да! Благодарю вас! — искренне воскликнула Анастасия Георгиевна, оборачиваясь к старающемуся не морщиться Штольману и сидящей около него Ане. Алекс согласился побыть с Маню, поэтому беседа протекала спокойно. — Вы просто не представляете, что вы для меня сделали! Моя благодарность не знает границ, поверьте! Я щедро заплачу вам за ваши хлопоты.

— Были рады помочь, — кивнул Штольман, не став отказываться от гонорара. Семейная жизнь требовала вложений, а Елчанинова была женщиной состоятельной и оплата их работы на неё тяжким бременем не ляжет.

— А что же известно о том, как попало это ожерелье к этому самому… Кабошону? — спросила Анастасия Георгиевна. — Возможно, этот человек сможет пролить свет на судьбу центральной капли. Нет, вы не думайте, что я меркантильна, я могу заказать сюда новый изумруд на место шерла, но все же я бы хотела передать дочери всё в первозданном виде, если это было бы возможно.

— Понимаю, — сказал Яков. — Мы выяснили, где именно Кабошон взял ваше ожерелье. Вы не поверите, но это маленькая меблирашка самого дурного свойства в квартале нищих Версаля.

Изнанка Версаля

— Поль, извини нас, пожалуйста, — проговорила Анна и потянула мужа в столовую, потому что она первая встретилась им на пути к двери. — Мы нагоним тебя через пять минут.

Мартен поднял бровь, кивнул и пошел дальше по коридору, а Аня закрыла за собой дверь и повернулась к Штольману.

— Что случилось? — спросил он, не понимая, зачем Анне понадобилось это делать.

— Подожди! — сказала она и приложила прохладные, пахнущие ландышем пальцы к его вискам. — Я же вижу, что у тебя виски ломит. Такую боль терпеть нельзя. От порошка ты откажешься, от капель тоже, я прекрасно это знаю, поэтому поступим по-другому.

Аня легко надавливала на кожу, массируя место сосредоточения боли, и Яков почувствовал, как безжалостное сверло сначала замедлило обороты, а после и вовсе разжало свои металлические зубы. Пульсация в висках прекратилась.

— Прошло, — удивленно констатировал Штольман.

— Хорошо, — улыбнулась Аня, убирая руки. Яков поймал их и поцеловал, благодаря за волшебство. Он почему-то думал, что не только массаж избавил его от боли, это было очередное свойство его необыкновенной жены. Скоро он привыкнет к этому, и уже ничего на этом свете не сможет его удивить. Чему удивляться, если рядом с ним источник чудес? — Работать с головной болью — не дело! Я видела, что тебе было нехорошо! Теперь гораздо лучше, я полагаю!

— Не то слово! — согласился Штольман.

— Пойдём скорее к Полю! — сказала Анна воодушевленно. — Нам нужно успеть съездить в Версаль, пока Алекс в добром расположении духа!

— Ты точно хочешь ехать с нами? Путь неблизкий, да и кто знает, что именно мы там обнаружим!

— Точно, — решительно ответила Аня. — Мне сегодня во сне явились Фабиан Бодер и мать Геше и на два голоса умоляли довести дело до конца.

Штольман немедленно обозлился. Нет, ну что это такое?! Молодой матери удалось поспать всего пару часов, но даже в это время её в покое не оставили! Да есть ли вообще не привидений управа?!

— Не сердись, с этим сделать ничего нельзя, — прочитала его мысли Анна. — Да и ничего страшного, я уже привыкла!

С этими словами она чмокнула мужа в подбородок, повела бровями и, сверкая глазами, скрылась в коридоре. Яков, крайне недовольный устройством мира, при котором его жена должна привыкать к непредсказуемым и неконтролируемым визитам посетителей с того света, последовал за ней. Поль, увидев лицо друга, хмыкнул про себя. Нет, семейная жизнь — для него загадка. Аня сияет, Жак злится, но оба довольны жизнью. Удивительное дело!

Поехали в Версаль на личном экипаже Поля, поэтому добрались быстро и с комфортом. Район, в котором произошло ограбление, был ужасающим. Нищета, голод и преступность веяли из каждой щёлки. Аня внезапно пожалела, что решила сопровождать мужчин. Что за гадость можно было здесь подхватить, одному Богу известно, а иммунитет у Алекса еще не сформирован. Когда они вернутся домой, она вымоется с ног до головы, сменит платье и еще для надежности антисептиком себя обработает прежде, чем взять сына на руки. Комната, на которую указал Кабошон, располагалась на третьем этаже покрытого плесенью многоэтажного дома, возле которого кучковались потерявшие человеческое достоинство люди. На хорошо одетых гостей они взглянули с завистью и некоторой злобой, но с места не сдвинулись, потому как три здоровых полицейских, сопровождающих помощника префекта, и еще один на месте возницы, не давали простора для действий. Тут уже Штольман пожалел, что разрешил Ане поехать с ними. Публика доверия не внушала.

— Как вообще Кабошон со своими подельниками узнал, что здесь есть что-то подобное ожерелью мадам Елчаниновой? — поинтересовался Мартен, оглядывая местность.

— Хороший вопрос, — ответил Штольман, помогая Ане переступить через кучу помоев, украшающую мостовую.

Они поднялись на третий этаж, стараясь не до чего не дотрагиваться, и постучали в обшарпанную дверь. Сначала ничего не было слышно, потому где-то в глубине комнаты раздалось шарканье и спустя несколько минут на пороге появилась сморщенная, согнутая, иссохшая старушка в засаленном платье.

— Да? — спросила она, поднимая лицо к посетителям.

Когда свет упал на её глаза, стало понятно, что она совершенно слепа.

Всё не так

— Боже мой, — покачала головой Елчанинова. — Какая невероятная история! Я даже предполагать не могла, что у нашей тиары такое трагическое происхождение! Для нашего семейства это был символ любви и счастья, а на самом деле её появление зиждется на обмане.

— Вы не могли этого знать! — сказала Анна, видя, что рассказанная ими история взволновала Анастасию Георгиевну, что могло привести к очередному приступу. — Ваш предок выкупил тиару в компании «Болин и Ян» законно, выплатив всю сумму ювелиру за проделанную работу. Это вина не вашей семьи.

Елчанинова кивнула, проведя пальцем по переливающейся на чёрном бархате перчаток изумрудной капле. Удивительной красоты камень, в нем будто радуга изнутри сияла. Кого-то эта красота подвигает на создание чего-то еще более прекрасного, а кого-то — совершить преступление и сделать несчастным своего ближнего.

Старушка на третьем этаже оказалась Геше Бадер, дочерью Фабиана Бадера. Ей шёл сто третий год, она была полностью слепа, за ней некому было присмотреть, и она жила совершенно одна много лет подряд. В комнате царила бескомпромиссная и беспросветная нищета. Продавленная кровать без матраса, стол и шатающийся стул — вот и всё, чем владела дочь поставщика камней и английской скотовладелицы.

— Вот зачем вы пришли, — едва слышно проговорила старушка, выслушав Анну, которая взяла на себя роль рассказчицы. — Хотите лишить меня последней памяти. Хотите, чтобы Джимми остался только именем. Хотите, чтобы несправедливость осталась несправедливостью.

Аня не могла прийти в себя из-за того, в каких условиях живет человек, долгое время владевший ожерельем стоимостью в целую деревню, а сейчас была поражена беспросветной горечью в голосе Геше Бадер. Она захотела сказать хоть что-то, что могло бы утешить несчастную женщину, но не нашла подходящих слов.

— Я знала, что так будет, — печально проговорила Геше. — С тех пор, как мальчик из трактира на углу перестал приносить мне продукты, а в одну из моих отлучек в лавку пропало отцовское ожерелье, я поняла, что у меня снова отберут всё! Пожалуй, это закономерно. Я и так уже зажилась на этом свете, сколько мне осталось — один Бог знает. Когда я умру, то слеза попадет в чужие руки, Жан не захочет её брать. Вот, возьмите! Только… только передайте… этой женщине, чтобы она помнила… отца. И Джимми, Джимми тоже.

Женщина засунула руку за ворот и достала из корсажа мешочек, в котором оказался тот самый изумруд, который отсутствовал в ожерелье Елчаниновой.

— Позвольте поинтересоваться, мадемуазель Бадер, — спросил Штольман, пряча камень в кармане сюртука и задумчиво глядя на тяжело дышащую старушку, чьё лицо сморщилось от горя. — Как к вам попало ожерелье? Вы столько лет хранили его, не продавая, следовательно она для вас ценно само по себе!

— Вы правы, правы, — окончательно разволновалась Геше. Её руки беспокойно перебирали ткань подола, голова тряслась, а голос почти совсем пропал. — Всё из-за этих проклятых камней! Отец всё заложил ради этой последней поездки. Мама мне рассказала всё, показала все письма, все бумаги, когда я подросла. Наша ферма была заложена, от маминого приданого не осталось ни пенни, все сбережения были исчерпаны. Должно было всё получиться! Должно! И так и вышло! Отец писал матери, что в этот раз все шло хорошо! Жила была изобильной, добыча должна была решить все наши проблемы! Мы бы вернули дом, ферму, перестали бы бояться стука в дверь!

Она говорила горячо, прижимая руку к сердцу, но говорила так, что было понятно, что она повторяет чужие слова, ведь двухлетний ребенок не может помнить таких подробностей. Аня взяла Геше за руку, передавая своё тепло. Она опасалась, что ей станет плохо. Женщина благодарно взглянула на неё своими незрячими глазами.

— Всё было хорошо, — повторила она. — А потом всё пошло не так.

Торжество справедливости

— Отец хотел взять Джимми к себе, — проговорила Геше, грея ладони о чашку чая. Ей всё же стало дурно, поэтому покуда Аня приводила женщину в порядок, Поль спустился вниз и велел одному из полицейских наведаться в забегаловку на углу и принести в квартиру горячей еды и питья. Констебль управился быстро, поэтому уже спустя двадцать минут Анна уговорила женщину съесть миску густой похлёбки и заварила ей большую чашку чая. — Он знал его шесть лет, гораздо дольше, чем меня. Меня он видел три раза в жизни, а с ним работал много лет подряд, взял его совсем еще мальчишкой. Он стал ему другом, сыном даже, мне так кажется, так тепло он писал о нем. Отец хотел, чтобы они в последний раз ушли на добычу, а потом он забрал бы его на ферму. Мама не была против. Она очень устала и просто хотела перестать беспокоиться за всё на свете.

Женщина отхлебнула чаю, а потом продолжила, потрясывая головой:

— Но отцовским планам не суждено было исполниться. Джимми погиб в ту последнюю вылазку. Он добыл камень, самый красивый изумруд на свете, так писал отец, но лишился жизни. Отец был раздавлен. Он больше не хотел заниматься этим, он хотел вернуться в Англию и работать на ферме с мамой. Но даже это у него не вышло. Мама говорила, что он всегда был такой: мечтал о великом, но даже малое брал с боем. Такая у него судьба, так она говорила. Но если бы его не обманули, в этот раз всё было бы по-другому. Деньги, которые были обещаны ему за камни, не были выплачены полностью. Отец писал, что сначала в банке сказали, что им поступил запрос на совсем другую сумму, потом помощник в конторе указывал на подписанные отцом бумаги, в которых не было и трети оговоренных денег, а потом письма от отца перестали приходить. Денег, которые он послал нам, было достаточно для того, чтобы приехать сюда в конечном итоге, но не хватило ни на долги, ни на ферму. Как маме удалось припрятать что-то, я не знаю, но факт остается фактом — мой отец умер в России, обманутым и отверженным, а мать осталась без мужа и денег и сумела только переехать сюда, в Париж, где жила её сестра со своей семьей.

Чай был допит, поэтому Геше на ощупь поставила чашку на стол и положила руки на колени, уже не теребя ткань платья. Еда, тепло и присутствие людей, которые были готовы её слушать, сделали своё дело, и старушка немного успокоилась.

— Здесь, в Париже, мама освоилась довольно быстро, стала работать, и мы переехали от тёти Авроры в свою квартиру. Мама никогда не жаловалась на жизнь, но я видела, как тяжело ей жить в маленькой клетушке, пусть не такой, как моя, а гораздо чище, после просторов родной Англии. Тётя не оставляла её поддержкой, ведь она вышла замуж за довольно успешного владельца гостиницы, но отца нельзя было вернуть, дом и деньги тоже, оставалось лишь довольствоваться тем, что предоставила нам судьба. Мама держалась только за счет мыслей о том, чтобы восстановить справедливость. Она несколько раз писала в компанию «Болин и Ян», но толку никакого не добилась. Ей приходили сухие и ничего не значащие ответы о том, что все деньги были выплачены в соответствии с контрактом, камни давно в работе и ни о какой компенсации речи быть не может.

Геше вдруг подалась вперед.

— Она узнала, что стало с камнями отца! — проговорила она быстро. — Я не знаю, как, не знаю! Знаю лишь, что на это она потратила последние деньги. Однажды она показала мне в газете снимок с венчания какого-то известного джентльмена: «Вот оно, украшение, за которое отец и Джимми заплатили жизнями! Поверь, оно не принесет им счастья! Я в этом уверена!» Это было много лет назад, моя мать давно мертва, но я помню это как сейчас. Я ничего не могла сделать, лишь молиться за всех, зарабатывая на кусок хлеба. Я стала белошвейкой, мне платили хорошо, потому что никто не умел так красиво украсить самое нежное дамское белье! Я даже сумела немного скопить, что было очень кстати, ведь глаза у меня очень быстро испортились, но я бы не сумела и дня протянуть, если бы не Жан. Это мой племянник, третий сын моей кузины, он приходит ко мне раз в неделю, приносит деньги и еду. Без него я бы не выжила. Именно он сделал так, чтобы отцовские изумруды вернулись ко мне. Четырнадцать лет назад Жан пришел ко мне и сказал, что его наняли в дом к очень богатой госпоже и у неё без сомнения находится то самое ожерелье, которое я показывала ему на старой газетной вырезке.

— Постойте! — вдруг воскликнул Штольман. — Вы сейчас говорите, что лакей Жан, который до сих пор служит в доме госпожи Елчаниновой, является вашим племянником?

— Именно так, месье, — кивнула Геше. — Жан восстановил справедливость — вернул мне то, за что погибли отец и Джимми. Ни ему, ни мне не нужны были деньги, нам нужно было, чтобы все было по справедливости, чтобы их жертва не была напрасной! Наконец справедливость восторжествовала!

То, что делает тебя счастливым!

— Хорошо, что вся это история закончилась именно так, — проговорил Пётр Иванович, когда спустя три дня после того, как Штольманы вернули Елчаниновой последний изумруд, они пили чай на веранде. — Я рад, что Анастасия Георгиевна вновь обрела своё ожерелье. Она воспряла духом, хочу я вам сказать! Ты была права, Аннет, когда говорила, что положительные эмоции могут улучшить её самочувствие.

Аня улыбнулась. Секрет бодрости Елчаниновой крылся не только в восстановлении тиары, так ей казалось, а в том, что человек, который заботится о ближнем, обретает крепость духа гораздо более сильную, чем тот, кто свободен от всяких обязательств. Когда Анастасия Георгиевна услышала, как именно Коровинский обошелся с отцом Геше и к каким последствиям это привело, она немедленно решила, что сама поедет в Версаль и поговорит со слепой старушкой.

— Это бесчеловечно! — восклицала Елчанинова. Она не замечала этого, но несмотря на возмущение и волнение, ей не становилось хуже. — Я, разумеется, понимаю, что это не моя вина и не вина моего прадеда, но судьба этой несчастной женщины могла сложиться совершенно по-другому, если бы вся полагающаяся сумма была выплачена её отцу! Я не могу оставить это просто так!

— Вы не будете предъявлять обвинение ей или вашему лакею? — поинтересовался Штольман.

— Нет, — задумавшись на несколько мгновений, ответила Анастасия Георгиевна. — Не буду. Теперь тиара вновь получила свой первозданный облик, я могу с чистой совестью передать его моей дочери, это самое главное, я много лет этого ждала, но я чувствую, что нельзя идти против совести и наказывать несчастную женщину, которая сто лет — Боже, какая цифра, если задуматься! — несет в себе боль от утраты всего, что ей полагалось из-за этих камней. А Жан… Я пока не знаю, как отнестись к тому, что я узнала, но все эти годы он нес безупречную службу в моем доме. Мне нечем его упрекнуть. Я должна поговорить и с ним тоже. Но сначала нужно ехать к Геше Бадер.

Анин дядя вызвался сопроводить её в Версаль, потому что район не располагал к одиночным визитам богато одетых дам, и Елчанинова согласилась. Геше, удивленная визитом к ней владелицы украшения, сначала испугалась, но после, ободрённая добрым отношением Анастасии Георгиевны, рассказала свою историю еще раз с самого начала, расплакавшись в конце, когда поняла, у кого именно было украдено ожерелье. Впервые её посетили сомнения в том, что ноа поступила по справедливости. Елчанинова, глубоко сопереживающая потерявшей всё женщине, не дала той впасть в отчаяние и утешила, как смогла, а дальше проявила милосердие и сердоболие, свойственное большинству русских женщин: невзирая на понесенный ущерб, она решила, что возьмет на себя заботу о Геше Бадер, сколько бы времени ей не осталось, чтобы хотя бы на старости лет той не пришлось думать о том, как прожить следующий день. Тем же вечером ошарашенную старушку перевезли в особняк, выделили ей комнату и приставили к ней девушку в помощь.

Жан повинился перед хозяйкой, умоляя простить его, ведь тётушка, в которой он души не чаял, всю свою жизнь прожила в атмосфере несправедливости из-за этих проклятых камней, и он не мог придумать ничего лучше, чтобы вернуть ей душевные силы, как взять ожерелье из сейфа и отдать ей. Не сделай он этого, кто знает, была бы она жива! Он не взял другие части тиары, ведь на них не было изумрудов, добытых Фабианом Бадером, и это было бы неправильно! Жан и сам был уже старик, ему было семьдесят пять, и было видно, что совесть глодала его всё это время, поэтому Елчанинова не стала предъявлять ему обвинений, лишь назначила значительный вычет из жалованья и то лишь потому, что лакей сам просил о наказании. Теперь его жизнь стала значительно легче, ведь Геше была под присмотром и ему не нужно было каждую неделю проведывать её, беспокоясь за здоровье и жизнь. Сама Анастасия Георгиевна неожиданно почувствовала легкость, которая не была её спутницей её много лет. То, что тяготило её, разрешилось, наступили приятные во всех смыслах предсвадебные хлопоты, и мир неожиданно перестал видеться в таких мрачных тонах, как раньше. Будто что-то держащее её на крючке отпустило её. Возможно, еще не всё потеряно? В конце концов ей очень хотелось увидеть внуков, нужно постараться дождаться этого прекрасного момента!

— Я вынужден прощаться, — проговорил Пётр Иванович, поднимаясь из-за стола и щекоча Алекса за ушком. Младенец широко улыбнулся и что-то залопотал. Второй зуб гордо белел рядом с первым, и характер ребенка можно было считать почти что ангельским. — Анастасия Георгиевна ждёт меня сегодня с визитом.

— Передавай ей привет, дядюшка, — попросила Аня.

— Хорошо! — кивнул Миронов и ушёл.

— А я рада, что Марсель Кабошон теперь ответит за свои преступления! — проговорила Анна. — И Поль, как мне кажется, доволен. Министр вынес ему благодарность.

— А я не рад, — буркнул вдруг Гастон. — Марселя взяли, а того мальчишку, который ему старушку сдал, не трогают! Это ж надо, нищую бабку ограбить! Которой сто лет! Никакого понятия!

Штольман спрятал улыбку. У выходца с парижских улиц Гастона Потье были свои понятия о воровской чести, и это не могло не радовать.

— Я пойду с вашего разрешения! — проговорил мальчик хмуро. — Мне нужно сделать дополнительное задание по географии. Месье Альено разрешил не делать его, если я не хочу, но меня заинтересовал его рассказ о бурах.

— Тебе нравятся занятия у месье Альено? — спросил Штольман.

Вчера был первый урок у нового учителя, который показался и ему, и Ане достойным человеком. Гастон сначала отнесся к мужчине с подозрением, но с занятия вышел с горящими глазами, а это о чём-то да говорило.

— Очень! — ответил мальчик. — Когда он говорит, то невозможно его не слушать.

Гастон ушел, а Анна передала Алекса Маню, которая унесла его кормить, и сказала Якову:

— Я всё же не могу понять мать Геше Бадер.

— Почему?

— Она потратила последние деньги не на то, чтобы обеспечить своего ребенка, а на то, чтобы наемный сыщик выяснил, что стало с камнями. Для меня это странный выбор, хотя я, конечно, не была на её месте, поэтому судить не могу.

Штольман улыбнулся. Его Аня всегда была готова броситься на помощь тем, кто в этом нуждался, даже почти незнакомым людям, а уж когда она стала матерью, то приоритеты её раз и навсегда определились: Алекс стоял для неё на первом месте.

— Пойдём-ка! — сказал Яков, вставая из-за стола. — У меня есть кое-что, что поднимет тебе настроение.

Аня удивленно протянула ему руку и пошла за ним в сад, к тому крылу, где располагался её кабинет и их агентство.

— Что там такое? — с любопытством спросила она, когда её муж открыл дверь и включил свет в её приемной.

— Я не могу быть полностью счастлив, если есть что-то, чего тебе не хватает, — лукаво проговорил Штольман, — потому что я пообещал делать тебя счастливой. Поэтому — вот!

Он отошёл в сторону, и Аня открыла рот от изумления.

— Не может быть! — прошептала она. — Новый столик для химикатов!

— Не только, — улыбаясь, проговорил Штольман, радуясь её реакции. — Шкафчики и набор колб и пробирок тоже новые. И микроскоп я также заказал самой новой модели!

Всё вышесказанное было новеньким, хромовым и блестящим. И это все ей купил он! Он действительно знал, что ей нужно, чтобы быть полностью счастливой!

— Спасибо! — воскликнула Аня и с размаху обняла мужа за шею. — Спасибо! Спасибо! Это просто мечта!

Они еще долго стояли в кабинете, обнимаясь и целуясь, и думали о том, что у них есть всё, что быть счастливыми. Даже ультрасовременный столик для химикатов.