Детективное агентство "Анна и её духи"-3. Переполох в секретариате.

Роптания. Версия мужская.

— Да ведь это чёрт знает, что такое! — возмущался Гастон, с яростью сжимая и разжимая ладонь на полях своей шляпы и расхаживая из стороны в сторону. Штольман на всякий случай поглядывал на ковёр, потому что двигался мужчина с такой скоростью, что он опасался, что ворс воспламенится. — Она отказывает мне второй раз! Второй! Ни за что больше даже не подойду к ней! — горячился Гастон.

«Подойдёшь, подойдёшь, как миленький!» — думал Штольман, улыбаясь про себя.

История отношений между Гастоном и Мартой стала притчей во языцех в их семье. В этом году Гастону Трубочисту, свалившемуся когда-то в их мальвовый сад, исполнилось двадцать пять лет. Он вырос в мужчину, которым Штольман отчаянно гордился. Как и планировалось, юноша закончил лицей Жансона де Сайи и поступил на факультет правоведения в Сорбонну, заслужив там отличные отзывы преподавателей своей учёбой и старанием. Желая стать отличным полицейским, Гастон зубрил теорию, не забывал про спорт и оттачивал сыскные навыки вместе с Яковом.

По окончании университета, юноша, превратившийся в высокого, крепкого и красивого мужчину, поступил на службу в полицию. Префект, знавший не по наслышке о талантах молодого человека, его опыте и развитой нынче агентурной сети из мальчишек и взрослых, предложил ему сразу должность сержанта, чему Гастон категорически воспротивился. «Начинать я буду как все!» — отрезал он, дав Штольману ещё один повод для гордости. «Никаких поблажек мне не надо!» Единственное, на что его удалось уговорить — на то, что констеблем он станет в центральном полицейском отделении.

Гастон работал без сна и отдыха, следуя за своим начальником, комиссаром Амори Греноном, как тень и постигая азы полицейской работы. Комиссар поначалу скептически отнёсся к любимчику префекта и его заместителя, но увидев его старательность, работоспособность, нестандартное мышление и умение не обращать внимание на подколки коллег, мнение своё изменил. В итоге, четыре года спустя Гастон Потье получил-таки звание сержанта и двух констеблей в своё распоряжение. В отделе у него была репутация въедливого, хваткого, честного полицейского, которого уважали все, кроме Эмиля Лебеля, такого же сержанта, но тридцати лет от роду. Он считал, что Гастону должность его и отношение коллег и начальства достались просто так. Воспитаннику Штольмана было всё равно, что злило мужчину ещё больше.

Когда Гастону исполнился двадцать один год, он вступил в права наследства полностью, обретя состояние, могущее прокормить его самого и двенадцать поколений его детей за ним. Он решил, что пора ему обзаводиться собственным домой и купил таковой: особняк умершей недавно мадам Бессет. Таким образом, он стал мужчиной с домом и положением и остался в шаговой близости от любимых и родных людей. Не растеряв доброты сердца и величия души, он взялся за благотворительность, строя приюты для детей и стариков, школы для бедных и оплачивая трудовое обучение для тех, кому требовалась помощь. Сеть его агентурная стала отдельной полицейской структурой, работая уже по всему городу и его предместьям.

Марта не отставала от своего друга. Окончив тот же лицей, она решила, что полного образования ей не нужно и, завершив двухгодичные курсы, стала учительницей. Дом Штольманов она не покинула, живя теперь в двух комнатах на втором этаже и помогая с обучением Лидочки, которая была особой непоседливой, но крайне смышлёной. От помощи Гастона она отказалась самым решительным образом. «Современная женщина должна сама уметь себя обеспечить!» — заявляла она, доводя Гастона своей непреклонностью до белого каления. Марта продолжала зарабатывать себе на хлеб самостоятельно и считала, что так и должно быть. Мужская суть Гастона восставала против этого в ультимативной форме, но поделать с этим он не мог ничего.

Когда он стал совершеннолетним, то тут же сделал Марте предложение, посчитав, что теперь он имеет наконец право это сделать, поскольку встал на ноги, имеет профессию, крышу над головой и твёрдые взгляды насчёт будущего. И получил решительный отказ. «Я должна понять, что я буду делать в жизни!» — сказала девушка. «Я хочу быть уверена не только в тебе, а тебе я верю безоговорочно (хоть капля бальзама на сердце юноши), но и в себе тоже, иначе я буду не я, а придаток к тебе!».

С тех пор прошло четыре года. Четыре года хождения друг за другом, притирания характеров, флирта, головокружительных споров и бешеных ссор — голова говорила одно, а тело совершенно противоположное — оба не искали никого другого, но и сами договориться так и не смогли. «Да пусть бы они скорей переженились!» — думала Камилла, так и не вышедшая замуж, собирая осколки очередной вазы или рамки от фотографии, слетевших со стола из-за того, что кто-то из этих двоих шарахнул дверью в порыве чувств. И вот сегодня Гастон сделал ещё одно предложение, посчитав, что всё уже определено и наконец можно что-то решить, и вновь получил отказ.

— Она ещё не сделала ничего полезного для человечества! — вопил Гастон. — Да это же безумие! Всё, хватит! Женюсь на ком-нибудь другом!

«О, отличный план, только он не сработает! Другая — не она, и удовлетвориться этим не получится», — вновь думал Штольман. «Плавали на этой лодке, маршрут известен!» Он подошёл к бару и налил две рюмки коньяку, потом посмотрел на красное от гнева лицо Гастона и достал всю бутылку.

— Не подойду к ней больше и не заговорю! — после коньяка мужчина слегка сбавил обороты, но возмущение всё ещё кипело у него внутри. «О, как ты ошибаешься, друг мой!» — качал про себя головой Яков, наливая воспитаннику очередную порцию.

— Объявлю нейтралитет! — опрокинув вторую рюмку, наконец постановил Гастон. — Останемся хорошими знакомыми, может быть, даже друзьями!

«Прекрасная идея!» — решил Штольман. «Жаль, что она бесполезна!»

— Вот почему это должно быть так сложно! — мужчина опустился в кресло и протянул руку к бутылке. — То ли дело у вас с Анной. Всё просто, ясно и без всяких препятствий! Люби и радуйся!

Штольман чуть не рассмеялся в голос. Как же иногда даже взрослые дети, бывает, ошибаются!

Роптания. Версия женская

Женская коалиция на коньяк не переходила, ограничилась чаем. Марта была любительницей крепкого кофе, но Аня решила не подливать масла в огонь, видя раскрасневшиеся щёки и закушенную губу.

— Я сама не понимаю себя, — говорила Марта, отпивая ароматный напиток. С Анной у неё сложились тесные доверительные отношения. У неё всегда можно было найти тёплое плечо и совет. — Гастон замечательный. И умный. А уж про красоту и говорить нечего! Он мне даже…снится иногда, — покраснела девушка.

Аня брови подняла, но ничего не сказала. Уж ей про сны можно не рассказывать. А про сны после пятилетней разлуки и подавно. Ох уж эти сновидения!

— Но как только он начинает разглагольствовать про свои шовинистические представления о мироустройстве, я прямо из себя выхожу! Ну вот что это такое? Твердолобый чурбан! — снова покраснела девушка.

«Мужчина, который чётко уверен в том, как устроена Вселенная, не допускающий ни малейшего изменения в этом понимании и упрямо отталкивающий руками и ногами все разумные доказательства?» — подумала Анна. «Кто бы мог предположить! Никогда не встречала!»

— Я знаю, что я, наверно, не права! — вдруг сказала Марта, опустив голову. — Он никогда не скрывал своих намерений от меня. Не обманывал. Не искал никого на стороне. Да и я, признаться… — тут девушка ещё ниже опустила голову и покраснела, — не жду и не хочу никого другого. Но что-то во мне мешает сказать «да». Я не могу понять, что именно. Я будто боюсь чего-то. И из-за этого страха отталкиваю его. Мучаю его и себя. Как же мне быть? — подняла голову Марта, глядя на Анну.

А она-то как раз понимала, что хочет сказать девушка. Вспомнив себя после возвращения Штольмана в Затонск, Аня вновь почувствовала, будто по сердцу провели острым крючком. Страдая сама, она старалась уязвить и Якова, придумывая новые и новые способы причинить ему боль. Иногда неосознанно, иногда специально. Да, она тогда сама себя не помнила от того, что мир её перевернулся, рухнул и похоронил её заживо под своими осколками.

Столько в ней бродило всякого, что как удалось Штольману избежать катастрофического взрыва, было и сейчас сложно понять. «Это у него получилось с трудом», — подумалось Анне, когда перед глазами встала маленькая церковь и венчальные кольца для неё и Скрябина. Какая же она тогда была необузданная, да и что уж тут таиться от самой себя, незрелая.

Понять, что и почему она делала, ей удалось на крыльце дома, когда Штольман пришёл к ней как на эшафот, чтобы рассказать всю свою историю целиком. Он сам совершил много ошибок, но он признавал это, прося если не прощения, то хотя бы понимания. Тогда мир её вновь встал с ног на голову, она осознала, что толкало её на сотворённые поступки, и они смогли впервые за долгое время принять друг друга без оглядки на хлещущие через край эмоции.

Не хотелось бы, чтобы Гастону и Марте пришлось столько страдать. Да и так, если уж говорить откровенно, они затянули момент расстановок точек над «и». Здоровые, молодые, полные энергии люди, испытывающие друг к другу явно больше, чем простую привязанность, наворачивали друг вокруг друга круги, то отчаянно флиртуя, то так же отчаянно сражаясь. Искрило так, что в воздухе чувствовались электрические разряды. И порознь не могли, и вместе не получалось. Н-да, тут требовалось подумать!

— Знаешь, когда я была примерно твоего возраста, — сказала Анна, — я совершила величайшую глупость в своей жизни. Я чуть было не вышла замуж за другого человека.

Марта смотрела на неё, раскрыв рот, почти со священным ужасом в глазах. Представить, что эти прекрасные люди могли не быть вместе, она не могла.

— Да, да! Именно так. Тоже из-за страха, неуверенности, боли и сомнений. Я не стала слушать Якова, когда он всё же собрался с духом и попытался со мной поговорить. Я была виновата не одна, но я могла бы быть чуть менее жестокосердной, чуть более чуткой и снисходительной, иметь немного больше веры в него, и всё не дошло бы до такого. Поговори с ним! Объясни ему всё, как мне сейчас! Ведь ты сама говорила, что доверяешь ему.

— Как тебе или Якову! - улыбнулась вдруг Марта. — Про себя не говорю. В себе я в последнее время не уверена.

— Ну так иди и поделись с ним. Он хороший человек и умный мужчина, возможно, он сможет тебе помочь.

Марта вытерла слёзы, вдруг выступившие на глазах. Анна права, как, впрочем, в большинстве случаев. Всё это время она шла к Гастону, если не понимала урок, грустила или просто хотела помолчать. Так почему сейчас она об этом забыла? Почему отталкивает его? Правильно, нужно разбираться вместе!

В дверь тихонько постучали. Створка приоткрылась, и в щель заглянула Сонечка Штольман, которой нынче почти сравнялось пятнадцать лет. Коса её, пышная и тяжёлая, коснулась пола. Увидев, что накал страстей погас, девушка улыбнулась и вошла в комнату. Зрелище она представляла собой великолепное, по мнению всё так же пытающихся добиться её расположения соседских кавалеров.

Она вытянулась, черты лица её потеряли детскую округлость и приобрели утончённость. Она была похожа на мать, даже двигаясь и улыбаясь как она. Внутреннее её достоинство перетекло наружу, и при взгляде на неё сразу становилось понятно — красавица, но с совершенно железобетонным характером. Каким образом это становилось понятно, неизвестно, но сомнений не было ни у кого. Она не терпела жеманства, стремления играть своей внешностью, пустых разговоров и показушности. Кавалерам, в общем, было с ней сложно. Говорить о погоде она отказывалась, на потуги показать товар лицом смотрела с насмешливым интересом, отчего они сразу сходили на нет.

Пытаться поразить её знаниями было и вовсе пустой затеей. Она училась в школе при посольстве и на два года опережала свой класс, а испытания по языкам сдала заблаговременно. В общем, мужское население улицы Мишеля Саля и ещё нескольких, к ней прилегающих, страдало. Страдало, но визиты наносить с завидной регулярностью не перестало.

— Я прошу прощения, что прерываю вас. Мамочка, пришёл Павел Михайлович. Спрашивает папу. Дело у него срочное, говорит. А я знаю, что у них с Гастоном тоже обсуждения идут полным ходом. Вот и зашла.

Марта встрепенулась.

— Я пойду и передам Якову. Заодно и с Гастоном переговорю.

Девушка встала и, улыбнувшись, направилась к двери.

Анна улыбнулась в ответ. Возможно, дело наконец сдвинулось с мёртвой точки!

Новые лица

Анна вышла в коридор. Павел Михайлович Селезнёв, двадцати лет от роду, с папкой в руках, дожидался её мужа около дверей.

— Павел, добрый день! — с улыбкой поприветствовала его женщина. — Яков Платонович сейчас спустится. Сонечка, проводи Павла Михайловича в кабинет.

Девушка кивнула и повела рукой, предлагая следовать за ней. Мужчина, в принципе, не нуждался в этом, потому как работал со Штольманом вот уже два года и знал дом как свои пять пальцев, но законы гостеприимства под этой крышей действовали безукоризненно, поэтому Софья проводит его в кабинет и составит компанию, пока не придёт отец.

Селезнёв Павел Михайлович работал помощником Штольмана. Пять лет назад Якову предложили должность от посольства. Имя его к этому времени гремело на весь Париж, дела ему стали доверять весьма серьёзные, агентство процветало. Российской империи вновь понадобилась служба этого человека с большим опытом, острым нюхом и тонким умом. Положение государства становилось всё более зыбким.

Внимания требовали напряжение внутри самой страны, Япония, Китай и Европа. Как всегда Россию рвали со всех сторон, косясь на её размеры, казну, ресурсы и нежелание идти у кого-то на поводу. Политика проводилась нерешительная, а сейчас как никогда больше требовалась государственная твёрдая рука. Штольман, на всю жизнь наглотавшийся последствий шпионских игр, возможно, решительно отказался бы, если бы сам не следил за этой ситуацией и не считал, что грядёт что-то тёмное и жуткое, которое сжимает кольца вокруг России. Он не мог позволить себе бездействовать, если в его власти было хоть как-то ослабить это давление. Поэтому он дал согласие.

Официально он числился в посольстве консультантом, к которому обращаются в сложных ситуациях, что, в общем-то, всегда и делалось, но теперь его должность была отражена документально, и Штольман получал за это оклад. Что было написано в том табеле, который отправили в Россию, никому, кроме самого посла и Якова было неизвестно. На самом деле все сложные, подозрительные, запутанные случаи, связанные с эмигрантами, русскими подданными и посольскими служащими проходили через Якова.

В самой резиденции он появлялся всего один день в неделю, всё остальное время работал дома, потому как не хотел лишаться семейного общения и агентства. В него было вложено слишком много сил, да и любил Штольман расследовать дела вместе с Аней, которая за столько лет в сыскном деле чувствовала себя как рыба в воде. От посольства ему дали помощника. Первый был пожилой уже господин, который интересовался исключительно документацией, которую вёл со всем прилежанием. Он умер три года спустя от сердечного приступа.

Именно тогда Штольману достался Павел Михайлович Селезнёв, на тот момент восемнадцатилетний выпускник посольской школы, горящий своей работой, любознательный, трудолюбивый и желающий всему учиться. Они сработались с Яковом на ура. Документы были в порядке, но Штольман учил его и сыскной работе, поручая потихоньку лёгкие дела, с которыми мужчина справлялся отлично.

В общем, тандем у них вышел очень плодотворный. Павел своего шефа чуть ли не боготворил, потому как не только по слухам, как раньше, но и теперь воочию убедился в его профессионализме и самоотдаче. Штольман же увидел в юноше то же, что когда-то в Коробейникове — призвание, старательность и чистоту помыслов. Учить такого человека было удовольствием.

Когда Селезнёв познакомился в первый раз с семьёй шефа, то пришёл в изумление и восторг, удивляясь самому себе. Жена его начальника так поразила его воображение, что в первый вечер он смотрел на неё, не отрываясь. Штольман уже начал думать, что это будет последний визит юноши в его дом, но потом смягчился. Он давно научился воспринимать такие взгляды на жену спокойно. Она и раньше была красавицей, а сейчас стала так хороша, что любой, у кого есть глаза, будет смотреть именно так.

Дети тоже поразили Павла. Ни у кого из них он не заметил застенчивости или закрытости, чем он сам страдал в их возрасте. Все они говорили свободно, активно жестикулируя и рассуждая на самые разные темы, даже самая младшая, Лидия. Софья сыграла вместе с матерью в четыре руки, потом все развлекались литературной чепухой, а после и вовсе затеяли какой-то безумный спор про политику.

Шеф и его жена провожали его, и Штольман поморщился от повышенного голоса чрезмерно разошедшегося Алекса, доказывающего Соне, что Столыпин придумал совершенно гениальный план, и если бы его не убили, то всё было бы по-другому. Софья, в общем-то, ему не противоречила, но юношу уже было не остановить.

— В нашем доме, Павел Михайлович, при желании можно найти всё, — улыбнувшись, сказал Штольман. — Всё, кроме тишины!

В тот вечер Селезнёв вернулся к себе на квартиру и долго пытался осознать, что, оказывается, есть семьи, кардинально отличающиеся от его собственной, в которой любое проявление эмоций воспринималось как плебейство, а в отношении детей применялось старинное правило: их должно быть не видно и не слышно. В семье Штольманов царило…равноправие, что ли. Никому не запрещалось говорить, иметь своё мнение и высказывать его. Можно было засмеяться невпопад, и никто не посмотрит на тебя косо. К такой модели воспитания Павел был не готов, но влюбился в неё сразу и безоговорочно.

Павел открыл дверь кабинета, и пропустил Софью внутрь. Девушка указала на диванчик, предлагая присесть.

— Могу ли я предложить вам что-нибудь, Павел Михайлович? — спросила Соня. — Для коньяка, пожалуй, рановато, но у папы есть вишнёвый ликёр.

Павел отказался, сказав, что ему требуется сегодня трезвая голова.

Он откровенно побаивался эту девушку. В ней сочеталась красота её матери и несгибаемая воля отца — смесь взрывоопасная, из-за чего он чувствовал себя некомфортно. Два раза он столкнулся с её логичным и чётким мышлением, когда она разбирала дело вместе со Штольманом и предложила совершенно нестандартные ходы для решения проблемы. Софья собиралась связать свою жизнь с сыском, и отец её, к удивлению Павла, стремление это странным не считал и даже поощрял (знал бы помощник Штольмана, скольких нервов тому стоило спокойно к этому относиться).

В шахматы ему ни разу обыграть Софью не удалось, что вызывало внутреннее раздражение, потому как в посольстве он считался сильным игроком и проигрывал крайне редко. А тут девушка, почти на пять лет его младше, а такую стратегию выбирает, что не обойдёшь её. И играла она с полуулыбкой, отчего Павлу казалось, что считает она его этаким глупеньким болванчиком, которого сделать ей ничего не стоит. Или ещё посмотрит на него глазами шефа, и сердце замирает. Словом, девушка пугающая и непонятная.

— У вас новое дело? — заинтересованно спросила Софья, перекинув мешающую ей косу на плечо. Коса тяжело опустилась на сиденье. Павел за ней проследил: длина и густота её были впечатляющими.

— Да, в этот раз личного характера, — ответил мужчина, не желая делиться подробностями.

Софья подняла бровь и кивнула. Дверь в кабинет распахнулась, и вошёл Штольман, довольный от того, что Марта осталась в гостиной разговаривать с Гастоном. Он улыбнулся посветлевшей дочери и подал руку Павлу.

— Ну что же, Павел Михайлович, давайте обсудим ваше дело! — садясь за стол, сказал Яков.

Брат и сестра

Александр Яковлевич Штольман полагал себя невероятно счастливым человеком. Ну, посудите сами. Отец его вчера обещал взять его на самую верхушку Эйфелевой башни, где они обсудят особенности её конструкции и возможность установки лифтов, которую откладывают уже второй год. Там же они и отобедают. Алекс обожал, когда они устраивали такой вот мужской день. Жаль, что Гастон из-за ссоры с Мартой к ним не присоединится. Обычно ему нужна пара дней, чтобы прийти в себя. Ну ладно, они вместе потом куда-нибудь сходят.

Ещё у него была мама. Как всегда при мысли о ней Алекс расплылся в улыбке, потому что всё, что с ней было связано, наполняло его светом и радостью. Она по секрету сказала ему, что на его день рождения они готовят ему какой-то удивительный подарок, поэтому теперь он с нетерпением ждал марта. До него было ещё пять месяцев, но время пролетит быстро. Ему исполнится семнадцать, он окончит школу, сдаст экзамены и поступит сразу в два университета.

Он уже решил, что адвокатское призвание импонирует ему больше всего, поэтому по примеру деда хотел получить такой диплом, который позволил бы ему практиковать и в Европе, и в России, ведь никогда не знаешь, что ждёт тебя завтра. Вот Алекс и штудировал сборники законов, изучал каверзные случаи и два раза в неделю созванивался с Виктором Ивановичем, чтобы уточнить какую-либо поправку или попросить поделиться опытом. Анин отец был невероятно горд и внуку оказывал всяческое содействие.

Алекса вообще в семье любили, и это был ещё один повод для того, чтобы считать себя человеком счастливым. Он не был глупым и, слушая своих ровесников, мог провести параллели и радоваться гармонии в их доме. Юноша давно перерос мать и догнал по росту отца, на которого похож был феноменально. Анна, которая наконец получила возможность увидеть, каким был Штольман до того, как невзгоды и служба оставили на нём свой отпечаток, глядела на сына и умилялась.

И хотя Яков говорил, что после смерти родителей никогда так громко не смеялся, сходство было разительным. Обаяние этого веселого, улыбчивого, разговорчивого и искрящегося хорошим настроением парня заражало всех вокруг. Нрав его стал спокойней, но основа его — добродушная, искренняя, сострадательная - осталась той же. Физически он тоже был развит отлично. Завоевав в фехтовании множество наград, он занятий не прекратил, а с каждым годом развивал своё мастерство, добавив к этому спорту силовые упражнения, стрельбу и гимнастику. Словом, и внешне и внутренне он был красив.

Алекс вышел из комнаты и, что-то напевая себе под нос, направился вниз. Его ждал пирог с меренгами от мадам Агнес, которая знала, что он его очень любит и готовила его довольно часто. Она стала совсем уж пожилой и переехала в особняк Штольманов, потому что каждый день ходить сюда пешком ей стало трудно. Дети её очень любили, она платила им взаимностью и часто баловала их чем-нибудь вкусненьким. Чем не ещё один повод для счастья?

Дойдя до лестницы, юноша сел на перила и съехал вниз, радуясь крутому спуску. Внизу он почти налетел на Соню, которая как раз вышла из кабинета отца. Девушка брата обожала, поэтому улыбнулась ему и, взяв под руку, спросила:

— Куда ты направляешься?

— Разумеется, на кухню! Отведать амброзию из-под руки нашей дорогой мадам Агнес. Ты пойдёшь со мной?

Соня с удовольствием согласилась. Она больше любила яблочный с корицей, но и лимонный с меренгой был неплох.

— Ты видел Лидочку? — спросила она брата.

В связи с тем, что мама и Марта были заняты, за их младшей сестрой следовало присматривать с особой тщательностью: оставлять Лидочку одну надолго было чревато.

— Только что от неё! Поскольку Марта не смогла с ней позаниматься, это сделал я. У нас была география. У меня две новости. Во-первых, Лидочка молодец и теперь может назвать столицу любой страны мира. А во-вторых, нашей большой карты больше нет, потому как из неё она сделала карту сокровищ.

Софья подняла бровь. Ну что же, плату в одну изрезанную карту за два часа спокойствия она считала вполне себе справедливой. В прошлый раз девочка почти отправила гневное письмо президенту Соединенных Штатов Америки в связи с расистским устройством их законодательства. По крайней мере сегодня Лидочка не вызовет международного скандала. Энергию их сестры следовало направлять в правильное русло, иначе она вырывалась наружу и приобретала самые непредсказуемые черты.

— А Марта и Гастон? — спросил Алекс, пожав ладошку Сони.

— Разговаривают в гостиной! — вздохнула она. — Будем надеяться, что в этот раз ничто красивое не разобьётся!

Алекс скептически поджал губы.

Надеяться на это особенно не приходилось.

Трио и дуэт

Когда Алекс открыл дверь в кухню, они обнаружили, что за столом уже сидит Лидочка и, покачивая ногой, запивает огромный кусок малинового пирога чаем. Увидев брата и сестру, девочка просияла и помахала рукой. Лицо её выражало полное довольство жизнью.

— Как ты тут оказалась? — удивлённо спросил Алекс, садясь за стол напротив девочки и благодарно улыбаясь мадам Агнес, которая тут же поставила перед ним тарелку с лимонным пирогом. Юноша кухарку любил и частенько болтал с ней, пока она готовила.

— Я спустилась по чёрной лестнице! — сказала Лидочка, облизывая палец, испачканный вареньем. — Тем более, что мне нужно было спрятать клад, который можно найти по карте пиратских сокровищ! Так что теперь вам нужно будет его отыскать! А я постаралась всё очень запутать, чтобы вам было тяжело!

— Я боюсь спрашивать, но всё же, — сказала Соня, заварив себе чаю и ободряюще погладив мадам Агнес по руке, говоря, что она сама возьмёт себе пирог, — что же выступает в роли сокровищ?

— Папины запонки, конечно! Те самые, которыми его наградили от полиции в прошлом году. За поимку мошенника с государственными облигациями. Ведь сокровище должно быть настоящим!

Лидочка говорила очень оживлённо, волосы её, обрамляющие упругими колечками худенькое личико, подскакивали вместе с ней. Светлые зеленоватые глаза её сверкали, а улыбалась она так широко, что не улыбнуться в ответ было невозможно.

— Папа будет рад! — подняв бровь, произнёс Алекс и положил вилку с меренгой себе в рот.

***

В это самое время в гостиной разливалось тягучее молчание. Марта, дойдя до комнаты и сказав, что хочет поговорить, растеряла всю смелость и теперь сидела напротив Гастона, собираясь с духом и смотря в сторону. Мужчина, подогретый коньяком и всё ещё не улёгшейся обидой, ждал, не желая начинать первым. Однако сердце его никогда не могло долго держать зло на эту девушку.

Она выглядела такой ранимой, несчастной и неуверенной, что Гастону стало внезапно так жаль её, что он не выдержал и сказал:

— Что тебя тревожит?

Марта вздрогнула, потому что он опять поймал её настрой, угадав внутреннее состояние. Это всегда поражало её в нём. Ведь она по сути опять его ранила, отказав ему, а вот пожалуйста — вновь он беспокоится о ней.

Девушка подалась вперёд. Гастон растерянно заморгал, потому что в лице у неё было столько страдания, что он не мог понять, что произошло.

— Прости меня, пожалуйста! — с отчаянием выговорила Марта. — Я сама не могу понять, что происходит со мной! Ты прекрасный человек, я…ты мне очень нравишься! Но я не знаю, почему у меня не получается ответить тебе согласием! Я боюсь!

Гастон был ошарашен. Он был уже не рад, что залил своё горе коньяком, потому что теперь соображал менее остро и не мог сразу понять, за что ему хвататься. Первая мысль, которая к нему пришла, была самая сладостная. Он был готов отдать за эти слова всё своё состояние! Он ей нравится! Нравится! Да, она не сказала, что любит, но так ведь и он, дурак, никогда ей этого не говорил! Почему, кстати? Может, если бы он сделал это с самого начала, то сейчас всё было бы не так?

Потом мысли его перескочили с собственной глупости и ликования от услышанных слов к фразе о страхе. Она боится? Его? Почему? Неужели он производит впечатление мужчины, которого стоит опасаться? Ведь они столько лет провели бок и бок, и он никогда не сделал ничего такого, от чего стоило так думать. Или сделал? Лихорадочные скачки по прошлому ничего подобного не выявили, но он был мужчиной, и то, что полагал он, вовсе не обязательно чувствовала Марта.

— Ты боишься меня? — наконец выдал он связную фразу.

Девушка замотала головой.

— Нет! Нет! Ну что ты! Я сама не знаю, что со мной происходит!

Гастон всё ещё ничего не понимал, но видел, что ей плохо самой, что она расстроена и несчастна, у неё даже слёзы на глазах выступили. Он не мог злиться на неё и не мог оставить без помощи. Но если он продолжит в таком же духе, то сам сойдёт с ума. Надо разобраться, но снизить градус накала.

— Мы во всём разберемся! — наконец он нашёл в себе силы улыбнуться. — Мы пока сделаем паузу во всей этой истории и найдём причину твоего страха. А пока пусть будет нейтралитет! — вспомнил-таки Гастон подходящую формулировку. — Я не буду тебя смущать, будем держаться дружеского общения и решать эту проблему. А потом посмотрим! Хорошо?

Марта расширила глаза. Что-то внутри неё встало на дыбы и взбунтовалось против такого решения. Слово «нейтралитет» вызывало глубокое отторжение. Она могла назвать то, что между ними происходит многими словами, но никак не нейтралитетом. Но девушка понимала, что и дальше мучить Гастона будет совсем уж жестоко. Поэтому она кивнула и протянула ему руку в ответ на его жест.

Гастон, ощущая в своей руке тёплую ладошку вдруг подумал, что с нейтралитетом он, судя по всему, погорячился.

Исчезновение и призраки

Павел проводил глазами Софью, в который раз поразившись тёплым отношениям между отцом и дочерью. В его семье такое было бы невозможно. В совсем маленьком возрасте детей воспитывали няни и гувернеры, к родителям они выходили только, чтобы продемонстрировать свои успехи и за благословением на ночь. Когда они с сестрой подросли, то стали считаться взрослыми, и любое проявление ласки на людях считалось неприличным.

Штольман же с улыбкой погладил дочь по плечу, получив в ответ нежное пожатие ладошкой, и не счёл это чем-то вольным. Напротив, был доволен и сел за стол в бодром расположении духа. Было видно, что с детьми у него полное взаимопонимание.

— Ну что же, Павел Михайлович! Излагайте ваше срочное дело! — сказал Яков, посмотрев на несколько озадаченного помощника.

— Яков Платонович, я, признаться, сегодня не с официальным извещением, а по личной просьбе, — начал Павел, собираясь с мыслями.

Штольман откинулся на спинку кресла. Мужчина перед ним казался серьёзным и взволнованным, хотя обычно из него лишнего слова не вытянешь, да и общее впечатление от него было, будто он был застёгнут на все пуговицы. Яков за эти годы узнал его лучше и видел под всей этой каменной бронёй живой ум, сострадание и неизменное следование принципам порядочности и чести. Павел ему нравился. Он понимал, что подобная замкнутость есть результат его детства, как он теперь понимал ещё более отчётливо, чем раньше, смотря на своих детей. В душу Штольман к нему не лез, но вёл себя с ним открыто и по-доброму, что в итоге позволило мужчине немного раскрыться и начать ему доверять.

— Если вы помните, то в нашей канцелярии работает мой друг, Всеволод Попов, — продолжил Павел.

— Это такой худенький молодой человек с торчащим чубчиком, — сказал Штольман, порывшись с памяти.

— Это он, — кивнул его помощник, в очередной раз удивившись, как его шеф помнит даже тех, кого видел мельком пару раз в жизни. — Он сегодня зашёл ко мне совершенно потерянный. Дело в том, что произошло нечто странное. Из нашей канцелярии пропал документ.

Штольман сел ровнее. Вот это новости! Из канцелярии посольства пропадает документ. Скандал!

— Важный документ? — уточнил он.

— В том-то и дело, что не особенно! — сказал Павел, разведя руками. — Накладная на покупку бумаги и чернил. Но ситуация пренеприятнейшая. Во-первых, пропал документ буквально в течение часа, потому как в двенадцать он точно был на столе у Всеволода, а в час он его там не обнаружил. Во-вторых, накладная уже подписана и покупка должна быть произведена. К тому же Сева работает в посольстве чуть больше года, вот и боится, что за его оплошность — ведь он отвечал за документацию финансового ведомства — его разжалуют, и он потеряет место. А он женится через полгода. Вот и пришёл ко мне с просьбой помочь, а я к вам!

Штольман задумался. История однако получалась странная. Из секретариата посольства, в котором, если он правильно помнит, работают трое молодых ребят, среди бела дня пропадает документ. Интересно! Нужно и в самом деле разобраться!

— Поедем к вашему Всеволоду! — решил Штольман. — Узнаем подробности, а там посмотрим!

Павел обрадованно вскочил. Он знал, что его шеф ему поможет.

***

Лидочка пирог доела, решительно пресекла попытки мадам Агнес за ней убрать и сделала всё сама. Села напротив Алекса и Сони и стала любовно их оглядывать. Брата и сестру она обожала. Они всегда были с ней заодно, готовы к любым её безумным затеям и всегда обращались с ней, как с равной, несмотря на разницу в возрасте.

— Сонечка, а ты сейчас что делать будешь? — спросила Лида девушку.

— Хочу подготовиться к тесту по истории. У нас Наполеоновские войны. Буду писать эссе на эту тему с точки зрения наших войск и от лица французов. Должно выйти убедительно! — ответила Соня, доедая пирог.

— Знаете что, а давайте-ка лучше я вас приглашу в парк! Там сегодня будет соревнование по рисованию шаржей! Эссе можно и вечером написать! — сказал вдруг Алекс, хитро поглядывая на сестёр. Те мгновенно преобразились: оживились и заблестели глазами. Очень им нравилось, когда он или папа придумывали какую-нибудь спонтанную и интересную вылазку в город. Так было гораздо веселее, чем когда планируешь всё заранее. Юноша широко сверкнул улыбкой. Он тоже любил их чем-нибудь так удивить.

Вдруг прямо из стола перед ним показалась полупрозрачная голова лысоватого мужчины. Алекс, привычный к тому, что духи решают нанести ему визит в любое время дня и ночи, даже не дёрнулся. Призрак сфокусировался на юноше и спросил:

— Вы ведь Яков Платоновича Штольмана сын, молодой человек?

Алекс кивнул.

— Да, это я. Что вам угодно?

Со стороны могло показаться, что Алекс разговаривает с кружкой. Девочки, привычные к этой картине, с интересом прислушивались к репликам брата, пытаясь понять, что происходит.

— Передайте батюшке, дорогой мой, что в нашей канцелярии творятся какие-то тёмные дела! Да, да! Так и передайте! Один сплошной обман!

— Я, разумеется, передам! — ответил Алекс, наблюдая, как голова тает и сквозь неё становятся видны деревянные узоры.

— Ну что там? — с любопытством спросила Соня. Она любила таинственные знаки, которые приносили духи с того света.

— Парк, отменяется, к сожалению! — ответил Алекс. — Духи хотят, чтобы папа разобрался с тем, что происходит в какой-то канцелярии.

Девочки переглянулись и одинаково сверкнули глазами.

Зачем парк, когда дома творятся такие интересные дела?

Призраки и антинейтралитетная коалиция

Анна положила трубку, закончив разговор с главным врачом местной больницы, куда ей необходимо было отправить пациентку с сильнейшей анемией. Девушка была почти без сил, и Аня забила тревогу, указав родителям, что это не просто женские недомогания. Анализ крови подтвердил её догадки. Теперь девушку помещали на лечение. В комнату постучались, и вошла Марта. Девушка была озадаченная.

— Ну как? — спросила Аня. — Удалось вам что-то решить?

Марта кивнула.

— И к чему пришли?

Вдруг глаза девушки налились слезами.

— Решили разбираться вместе, а пока Гастон решил, что у нас будет нейтралитет! А я такая дура! Я не хочу-у-у!

Марта зарыдала, в очередной раз не понимая, что с ней творится, но точно зная, что никакого нейтралитета с Гастоном не надо.

Аня, утешая девушку, обнимая и поглаживая её по спине, не верила своим ушам. Нейтралитет? И этот туда же! Мужчинам что, при рождении раздают какую-то инструкцию «500 дурацких вариантов решения проблем с женщинами»? Нейтралитет он придумал! А ведь такой решительный обычно! Никогда не тушуется, всегда с шашкой наголо берёт все препятствия! А тут — нейтралитет!

Нет, Анна всё понимала. Понимала, что он измучился из-за неопределенности, из-за отказа, из-за того, что та, кого он любит, его то привлекает, то отталкивает. Но ведь мог бы в конце концов перестать ходить вокруг да около и проявить характер. Но один плюс в нейтралитете всё же был — Марта окончательно определилась с тем, что дружеских отношений с Гастоном она не хочет. Значит, нужно подтолкнуть обоих в нужном направлении! А со страхом они разберутся, сами так сказали.

— Марта, скажи-ка мне, — начала Аня, когда девушка перестала всхлипывать. — Я правильно понимаю, что сделай тебе Гастон предложение сейчас, ты бы согласилась?

Девушка покраснела, но кивнула. Она и в самом деле только сейчас поняла, что лишись она Гастона, свет был бы ей не мил! И никакие страхи того не стоят.

— Ну вот и хорошо! — улыбнулась вдруг Аня. — Скажи-ка мне дорогая, как давно ты обновляла свой гардероб?

Марта озадаченно посмотрела на своё платье. Обычное платье, красивое, учительское, скромное.

— Да как на работу пошла, так и обновляла. Ты же знаешь, я аккуратно ношу.

Аня улыбнулась ещё шире.

— Нет. Так не годится! Собирайся, мы едем к мадам Леруа!

Марта растерянно пошла за Анной, не понимая пока, к чему она ведет. А женщина прекрасно знала, к чему приводят нейтралитеты, объявленные не по своей воле, а под влиянием обстоятельств. Долго всё равно не протянут, но измучаются. Потому нужно идти ва-банк, времени не теряя. Она только протянула руку, чтобы открыть дверь, как сквозь неё просочился призрак первого посольского помощника Штольмана. Анна отдёрнула руку.

— Архип Терентьич! — воскликнула женщина. — Что случилось?

Дух оживился.

— Уважаемая Анна Викторовна, голубушка! Прошу прощения за беспокойство!

Анна только покачала головой. Какие нынче призраки пошли вежливые! То ли дело раньше: неожиданно, резко, через боль, аж душа в пятки уходит! А тут! По имени-отчеству! После рождения детей, к радости Штольмана, все болезненные ощущения при явлении привидений исчезли! И у Алекса никаких побочных явлений не возникало! Анна связывала это с тем, что он мальчик, а в книге написано, что энергетические потоки у них другие.

— Я прошу вас поговорить с мужем! У нас там в нашей канцелярии творится чёрт знает что! Прошу прощения! — бывший помощник Штольмана женщин уважал и ругаться при них не смел. — Пусть уж он разберётся по-хозяйски! Нельзя, чтобы в таком важном заведении такое бесчинство творилось!

Анна пообещала сказать мужу, и дух исчез. Интересно, что же всё-таки происходит?

Перед отъездом

Штольман и Павел вышли в коридор и спустились в холл, где Яков оказался атакован сразу всеми своими детьми разом. Лидочка на правах младшей с разбегу обняла отца и стала радостно заглядывать ему в глаза снизу вверх. Штольман смутил своего помощника окончательно, потому что дочь приподнял и поцеловал, отчего почти полная его копия в кружевном платье засияла и тут же вылила на Якова поток информации.

— Папочка, у нас столько новостей, ты не представляешь! Мы к тебе шли и теперь столько нужно тебе рассказать. Если уж я говорю, то позволь я начну со своих! Во-первых, Алекс сказал, что я молодец и теперь разбираюсь в политическом устройстве мира и могу назвать все страны и их столицы! Во-вторых, я дочитала «Остров сокровищ». Это же просто прелесть что такое, а не книга! Так интересно! Теперь я сама буду пират и спрятала в нашем доме сокровища! Это твои запонки, если вдруг ты интересуешься!

Штольман поднял брови и поглядел на Алекса. Тот развёл руками — отвлёкся на полчаса. Яков вздохнул и смирился. После прошлой книги — «Том Сойер» — они поймали Лидочку за сбором чемодана. Она собиралась ехать в Америку и спасать там рабов. Пришлось дать краткий экскурс в историю и рассказать про Гражданскую войну и освобождение Юга. Девочку это не убедило, и ещё целый месяц после вся семья была настороже: Лидочка так просто решения не меняла. Так что запонки он переживёт.

В другом конце коридора появились Анна и Марта. Жена Штольмана была деловита и ослепительна прекрасна — так показалось и Якову, и Алексу, и Павлу — а Марта растеряна и, кажется, расстроена. «Значит, разговор с Гастоном прошёл не очень хорошо», — догадался Штольман и глазами спросил об этом Аню. Она неопределённо повела бровями, говоря: «Да уж, дело швах! Но всё будет хорошо!» «Если она так говорит, то, значит, так и будет! Аня редко ошибается» — решил Штольман.

— Папа, ко мне пришёл дух мужчины и попросил тебе передать, что в их канцелярии творятся какие-то тёмные дела! — сказал Алекс.

— Как? И к тебе тоже? — удивилась Аня. — Мне явился Архип Терентьевич, Яша. Просил тебя разобраться с посольской канцелярией. Что-то там неладно!

Павел подавил в себе желание открыть рот и уставиться на этих поразительных людей. Перед тем, как поступить на должность помощника Штольмана, он был проинструктирован о необычных способностях в его семье.

Разумеется, он вначале не поверил, но столкнувшись несколько раз с тем, что шеф его получает сведения по делу и таким способом, осознал, что всё правда. Мир его опрокинулся, расплескав всю обычность, и он понял, что он песчинка во Вселенной, о которой, в сущности, ничего не знает. Потом он однако попривык, но с тех пор к Софье стал относиться ещё настороженней. Он знал, что мёртвые к ней не приходят, но она иногда так на него смотрела, что ему казалось, она видит его насквозь. Чувство это было неприятное. Свою внутреннюю сущность показывать Павел никому не хотел.

Вот и сейчас, встретившись взглядом с Софьей Штольман, он подавил желание проверить, в порядке ли его причёска и воротничок. Девушка вздёрнула бровь и посмотрела на отца — сжалилась. Штольман же напряжённо размышлял. Духи приходят к нему домой, прося помощи в решении проблем в канцелярии. И накладная пропала в секретариате. Неспроста это. Или же дух был один?

— Алекс, к тебе тоже приходил Архип Терентьевич?

Юноша покачал головой.

— Твоего помощника я помню. Нет, это не он. Мой был худой, лысоватый и в очках.

Штольман посмотрел на Павла. Тот покачал головой. Этот господин был ему не знаком.

— Я нарисую его для тебя. Ты сейчас уезжаешь? — спросил Алекс, который унаследовал от матери талант к рисованию и частенько делал зарисовки со своих родных.

— Да. Мы как раз едем в посольство. Возможно вопрос Павла Михайловича связан с той же проблемой, на которую указали духи, — задумчиво ответил Штольман.

— Тогда к твоему возвращению я нарисую портрет моего призрака. Чтобы у тебя было с чем работать.

Яков поблагодарил сына.

— Ты, наверное, хочешь поехать с нами? — спросил Штольман у жены.

Аня вдруг широко улыбнулась и взяла Марту под руку.

— Нет, Яша! У нас с Мартой есть важные женские дела!

С этими словами, она взяла шляпку, и они с девушкой вышли за дверь.

Яков поднял бровь. Эту улыбку он знал очень хорошо!

Его любимая жена что-то задумала!

Преступление, которого не было

Штольман задумчиво смотрел на Павла. Мужчина явно чувствовал себя не в своей тарелке. Так с ним случалось почти всякий раз, когда он видел, что Яков проявлял нежность к своим детям. Это его беспокоило. Слишком напряжённо чувствовал себя его помощник в такие моменты.

— Павел Михайлович, скажите, вас беспокоит что-то в моём доме?

Павел удивлённо посмотрел на него. Иногда ему казалось, что и у Штольмана есть дар. Читать мысли, например.

За два года мужчина проникся к своему начальнику нескрываемым уважением и ему отчего-то было легче обнажать перед ним душу, чем перед кем-либо ещё. И Павел решился.

— Я прошу прощения, Яков Платонович, если моё поведение вам показалось предосудительным. Видите ли, родители всячески подчёркивали, что проявлять эмоции недопустимо. Взрослые люди себя контролируют и умеют в любой ситуации остаться спокойными. И показывать посторонним знаки привязанности между членами семьи также удел людей простонародных. И теперь я просто пытаюсь понять. Никто в вашем доме не кажется мне лишённым благородства или воспитания, но все в вашей семье общаются легко и не чужды физического контакта. Это противоречие никак не хочет разрешиться, вы уж простите!

Мужчина неловко пожал плечами. Штольман внимательно смотрел на него. Вот оно что! Иногда родители сами не знают, что делают со своими детьми! В очередной раз стоило порадоваться, что Аня никогда не дала бы испортить никому из семьи жизнь, позволяя Гастону, Марте, Алексу, Соне и Лидочке расти свободными в выражении чувств и эмоций, но точно умеющими отличить плохое от хорошего.

— Вы знаете, Павел Михайлович, — улыбнулся вдруг Штольман. — Я долгое время был кем-то наподобие вас. По другим причинам, но я так же прятал всё в себе, не давая воли чувствам и не позволяя другим заглянуть внутрь. Мне казалось, что так жить проще и безопаснее. Однако судьба столкнула меня с человеком, который всеми силами пытался доказать мне обратное. Но не специально, а просто раз за разом показывая мне, что есть другой путь. Я долго не принимал этого человека, сам себе говорил, что таких искренних людей быть на свете не может.

Почти два года бегал от себя. И от того, кто был, как оказалось, настоящим. Осознал. Признал. Был счастлив на краткий миг. И потерял всё почти на шесть лет. Вернуть всё на круги своя стоило нам…дорого. И я никогда больше не буду прятать что-то внутри. Платить такую цену за утекающее время я не буду. Жизнь одна. И она идёт сейчас. Нельзя закрыться от неё. Нельзя жить в угоду каким-либо представлениям, которые лишают вас её части. Это неправильно. Вы понимаете, что я имею в виду?

Павел кивнул. Оказывается история его шефа и его жены — а мужчина почему-то был уверен, что говорит Штольман именно о ней — была далеко не так безоблачна, как казалось ему раньше. Он обязательно поразмыслит над словами шефа, ведь ни разу за время их знакомства он не сказал чего-то, что не было бы истиной.

— К тому же, Павел Михайлович, у меня есть чёткое представление, какие чувства мужчина может и должен проявлять, а какие нет. Вы имеете понимание, как я отношусь к своей жене и детям?

Павел вновь кивнул.

— Нет никакого сомнения, Яков Платонович, что вы их любите! — ответил он. — Это сразу видно!

— А помните в прошлом году мы вместе с Гастоном попали в переделку, оказавшись на пути грабителей, уходящих от погони? И были вовлечены в перестрелку?

— Да, разумеется, помню.

— Вы можете сказать, был ли я ранен? — вдруг улыбнулся Яков.

— Нет, вы ранены не были! — удивился Павел. Никаких признаков ранения или боли его шеф тогда не выказывал.

— Вы не правы. Я был ранен! В плечо навылет. Ох и досталось мне от Анны Викторовны! Так вот, это к чему я — есть вещи, которые мужчина должен уметь перетерпеть и на всеобщее обозрение не выкладывать. А есть те, которые должны быть частью его натуры. Лучшей частью.

Павел был потрясён. Внешне он этого не показал, но уклад жизни его родителей в очередной раз после знакомства со Штольманами показался ему неправильным. Яков ни на грамм не терял своей мужественности, позволяя своим домашним открыто проявлять свои чувства и не менее горячо отвечая на них сам. Напротив, казался как раз на своём месте — отца и мужа. Так почему в его доме ему твердили обратное?

Время на размышления и беседы кончились, они приехали к посольству. Дойдя до секретариата, Павел обнаружил, что друг его весел и вовсе не переживает ни о чём. Узнав, зачем они со Штольманом приехали, мужчина радостно проговорил:

— Простите, господа! Это была ложная тревога. Сегодня в обед ко мне приходила моя невеста, и я по ошибке отдал ей накладную вместе с теми бумагами, которые подписывал для свадьбы. Она дома заметила и вернула документ.

Яков поднял брови. Зачем же тогда весь этот переполох с духами? Что-то тут не так.

— Позвольте взглянуть на накладную, — попросил он.

Друг Павла странно взглянул на Якова - зачем смотреть, если всё в порядке - но накладную из ящика достал и Штольману протянул.

Яков пробежал бумагу глазами.

Нет, призраки были абсолютно правы — странные дела творятся в канцелярии!

Всё не так просто

Штольман показал накладную Павлу и, поблагодарив Всеволода, вернул ему документ. Мужчины вышли из секретариата.

— Простите, Яков Платонович! Зря я вас побеспокоил! — извинился помощник Якова.

Штольман взглянул на него.

— Боюсь, Павел Михайлович, вовсе не зря! Вы ведь читали накладную, неужели не обратили внимание?

Мужчина выглядел озадаченным.

— Обратил внимание на что?

— Я ведь дал вам посмотреть на бумагу. Вы же часто заверяете у начальника финансовой службы наши расходники. Подпись Мирослава Георгиевича не такая широкая, и в конце росчерк загибается вверх, а на накладной, которую ваш друг нам показывал, всё наоборот.

Павел сжал губы.

— Вы хотите сказать…

— Что накладная подделана? Несомненно. Кроме того, сколько сотрудников работает в нашей дипмиссии?

— Пятьдесят три, — ответил мужчина, опять не понимая, куда ведёт его шеф.

— Указанным количеством бумаги можно обеспечить наше посольство на десять лет вперёд, а в документе написано, что закупка идёт на декабрь. Следовательно, кто-то, минуя финансовый отдел, занимается махинациями, обеспечивая себе приток денег за счёт государства. Идёмте к Александру Петровичу.

Извольский, зная, что Штольман не будет беспокоить его по пустякам, отложил на пятнадцать минут встречу и внимательно выслушал Якова и Павла. И тут же пришёл в неописуемую ярость! Воровать у него под носом! Что за наглость! Срочно изъять все бумаги и найти обманщика! Штольман пыл посла успокоил и сказал, что необходимо всё тщательно разведать перед тем, как рубить с плеча. Очень наглая схема, почти не скрываясь, обманом брать деньги. Пока не понятно, кто может так действовать.

Извольский успокоился, счёл доводы Штольмана разумными и тут же дал ему карт-бланш. Ему посол доверял, а кроме того запрос на привлечение Якова к делам дипмиссии пришёл от такого человека, что стало ясно, как к нему относятся и на родине в том числе. Яков спросил о том, не было ли раньше никаких сигналов из финансовой службы, которые кому-либо показались подозрительными. Александр Петрович задумался. Сотрудники его были людьми сообразительными, но ничего такого он сейчас назвать не мог.

Вдруг ему вспомнилось, что именно финансовое ведомство три месяца месяца назад перестраивали, и архив перевозили на другой этаж. Один из секретарей сказал, что нескольких папок не хватает, но это сочли незначительным, потому как все в отделении стояло вверх дном. И в самом деле после документы нашлись. Теперь однако всё виделось в ином свете, и Извольский поделился с Яковом тем, что вспомнил. Штольман был солидарен с послом, этот эпизод имел прямое отношение к их делу.

Перед уходом Яков спросил о том, не знает ли Александр Петрович кого-то из умерших сотрудников, кто по описанию походил бы на духа, пришедшего к Алексу. Извольский озадаченно смотрел на сыщика.

— Так ведь это же Ермилов. Иван Петрович. Он как раз перед вашим оформлением, Яков Платонович, скончался. Сердечный приступ. Боже мой! — вдруг поднялся с кресла посол. — Он ведь был бывшим начальником финансового ведомства. Вы думаете, это тоже не случайно?

— Пока не могу ничего сказать, Александр Петрович! — ответил Штольман. — Мы всё с Павлом Михайловичем изучим и будем держать вас в курсе.

Посол поблагодарил мужчин и с волнением вернулся к работе. Он очень дорожил своими людьми и не хотел никого ни в чём подозревать, но поскольку все факты были налицо, то нужно действовать решительно, паршивую овцу найти и от стада отсечь! А Штольман прекрасно сможет это сделать!

— Яков Платонович, — спросил Павел шефа, пока они шли к выходу. — Каков наш следующий ход?

— Думать, — ответил Штольман и вышел на улицу.

Перед ужином

Алекс Штольман сидел в своей комнате на подоконнике и зарисовывал портрет призрака, который к нему приходил ранее, прямо с натуры. Так ему показалось проще.

— Вас, значит, зовут Иван Петрович? — спросил юноша, старательно выписывая выдающиеся скулы мужчины.

— Да, молодой человек. Я был наслышан о вашем батюшке, а тут такой скандал! Вот и пришёл с просьбой! Я, признаться, и при жизни видел, что дело там нечисто, да не успел ничего предпринять! Сердце, знаете ли.

Алекс замер.

— Вы думаете, вас убили? — спросил он. Ничего нельзя было исключать, это он прекрасно знал от отца. Обычно духи плохо шли на контакт и рассказывали о себе крайне мало, а этот попался говорливый, нужно было этим пользоваться.

— Да Бог с вами, юноша! — замахал руками призрак. — Сердце слабое у меня всю жизнь было. Да и года, знаете, пятьдесят лет, шутка ли с моим здоровьем.

Алекс брови поднял, но ничего не сказал. Его отцу нынче почти шестьдесят, а на здоровье — тьфу-тьфу-тьфу — не жалуется. А в некоторых спортивных упражнениях ещё им с Гастоном даст фору. Так что про возраст уважаемый дух ошибается, главное, как себя держать, коль здоровье позволяет. Он, Алекс, поддаваться годам не собирается как и его отец — спорт и правильный образ жизни будут его оружием. Дорисовав портрет, он поблагодарил призрака. Тот кивнул и перед тем, как растаять, сказал:

— О, молодой человек, не знаю, поможет ли это вам, но где-то в моих бумагах должно было сохраниться ходатайство, которое я не успел вручить Александру Петровичу.

Дух исчез, а Алекс стал задумчиво потирать подбородок — где искать бумаги умершего несколько лет назад человека он пока не знал.

***

Яков и Павел вернулись домой, где были встречены девицами Штольман и немедленно окружены теплом и заботой. У мужчин приняли шляпы, пальто и трости, а главе семейства досталась ещё пара горячих поцелуев, на которые, как обратил внимание Штольман, его помощник в кои-то веки отреагировал не как камень. Возможно, их беседа имела какой-то толк.

Сразу за ними домой вернулись Анна и Марта, нагруженные кучей хрустящих свертков. Штольман поднял брови. Девушка больше подавленной не выглядела. Напротив, сияла как китайские фонарики у них в саду и горела предвкушением. Яков вопросительно посмотрел на жену. Аня лукаво улыбнулась. Всё понятно, грядёт какая-то феерическая неожиданность. Судя по всему, для Гастона.

— Оставайтесь ужинать, Павел Михайлович, — предложила Софья, забирая у матери часть покупок. — Мадам Агнес сегодня приготовила седло барашка в мятном соусе. А оно одно из её коронных блюд.

Павел неожиданно для себя в первый раз в жизни увидел за приглашением этой девушки просто приглашение, а не желание его протестировать. И улыбка её показалась ему простой и тёплой без всякого подтекста.

«Интересно», — подумал Павел. «Видимо что-то во мне поменялось за сегодняшний день». Он вообще был человек рефлексирующий, и отмечал изменения вокруг себя и в себе самом. Сегодня он чувствовал себя иначе. Легче, что ли. Любопытно.

— Оставайтесь, конечно! — улыбаясь, вторила Анна. — Гастон будет вечером с нами. Мы его уже пригласили. Дел у него текущих сложных нет, поэтому он свободен.

Говоря это, женщина неосознанно взяла мужа за руку и поглаживала его по ладони. Жест этот, невинный вполне, вдруг показался Павлу таким интимным, что он смутился до глубины души, отвёл глаза и столкнулся с понимающим взглядом Софьи. Это сконфузило его ещё больше, и он покраснел. Девушка вновь над ним сжалилась и стала смотреть на Лидочку, которая с усердием натирала серебряный набалдашник отцовской трости кончиком передника. Дышать стало легче.

Штольман, который в гляделки не играл, а отвлёкся на свою сияющую и искрящуюся жену, тоже сказал:

— Оставайтесь, Павел Михайлович! Вернуться в посольство и собрать те документы, о которых мы с вами разговаривали, поздно вечером будет еще и удобней! Почти никого в посольстве не останется.

— О, тогда, возможно, вам следует поискать ещё ходатайство от моего призрака! — сказал Алекс, который как раз спустился вниз. — Я с ним поговорил ещё раз, и он рассказал много интересного!

Яков улыбнулся. Сын его умел удивить!

В холле скопилось слишком много людей. Растерянная Камилла, вышедшая встретить гостей, не понимала, что происходит.

— Пройдёмте же в гостиную! Не будем тут толпиться! — сказала Анна, и все поспешили воспользоваться этим предложением.

О, женщины, вам имя вероломство!

Ужин прошёл в тёплой обстановке. Гастон взял себя в руки и весь вечер поднимал всем настроение, рассказывая о том, как его ребятам пришлось брать двух бедолаг, продающих спиртное из-под полы. Сами торгаши были настолько пьяны, что один из них запутался в занавеске, пытаясь бежать, а второй и вовсе рухнул в подпол. Рассказывая эту историю и слушая, как смеются все вокруг, он нет-нет да и поглядывал на Марту, которая сегодня была какая-то непривычная.

Смеялась от души, смотрела открыто, а не в сторону, как последние дни, и пару раз улыбнулась так, что мужчина с мысли сбился и вынужден был рыться в памяти, вспоминая, на чём он остановился. Аня, на это глядя, тоже улыбалась. Павел расслабился и тут же был взят в оборот Лидочкой, которая знала, что родители его дипломаты и служат в Мадриде. Девочка принялась его расспрашивать о политической структуре, традициях и армии Испании. Мужчина такого напора не ожидал, но ответил на всё подробно, заслужив сияющий взгляд, которого Штольман как раз-таки не оценил. Взор этот, как и у его любимой жены, говорил о том, что в этой красивой головке зажглась очередная идея, которая на этот раз может им стоить не только запонок.

После ужина Павел откланялся и направился в посольство, чтобы раздобыть документы, которые Штольман попросил его достать. Вечер был как нельзя кстати — меньше объяснять всего другим сотрудникам. Марта извинилась и вышла, сказав, что у неё важные дела, но попросив Гастона её дождаться: она хотела с ним переговорить. Гастон кивнул и опрокинул в себя коньяк. Нейтралитет ему надоел. Смотреть на Марту и думать о ней как о друге он не мог. Да и сигналы, которые он весь вечер от неё ловил, были настолько прямолинейные, что Гастон решил, что выдаёт желаемое за действительное, и налёг на коньяк — в любви к этому напитку они со Штольманом выступали единым фронтом.

Лидочка торжественно вручила Штольману карту сокровищ, по которой он должен был найти клад. Яков, вытянув губы трубочкой и посматривая на дочь, спросил:

— Я так понимаю, большой карты из библиотеки у нас больше нет?

Девочка немного стушевалась, но задора не потеряла.

— Нет, но зато теперь есть эта карта. Вот посмотри, здесь спрятаны твои запонки! И вам нужно разгадать, где именно я…нет, то есть не я, а капитан Серебряная борода спрятал клад.

Алекс подошёл к отцу, и они некоторое время рассматривали на первый взгляд неподдающиеся логике рисунки и отметины на плотном картоне.

— Ну, что ты думаешь? — наконец спросил Штольман сына.

— Совершеннейшая белиберда! Не могу понять ни единого символа! — покачал головой Алекс. — К счастью, я всего лишь будущий скромный адвокат, а вовсе не гениальный сыщик!

Яков прищурился.

— Этой фразой ты даёшь мне понять, что умываешь руки? — сдерживая улыбку, спросил он.

— Вот видишь папа! Я это и имел в виду — ты всё понял с первого слова! — ухмыльнулся Алекс.

Оба знали, что Лидочка обладала крайне выраженным математическим складом ума, потому на карте всё зашифровано каким-то потрясающе запутанным, но реальным методом. И оба знали, что разгадывать вот такие интересные случаи они оба обожают, а потому их ждёт любопытное время в ближайшие дни. Чувство юмора у обоих было прекрасное, и эти шутливые пикировки доставляли им массу удовольствия.

Гастон встал и подошёл к Алексу и Штольману. Да, Лидочка, которая села на стульчик около матери, чинно сложила ручки на коленях и сверкала глазами как камышовый кот в засаде, задала им задачку! Трое мужчин некоторое время рассматривали карту и уже опознали на ней место начала поисков, когда дверь в гостиную распахнулась и в комнату вошла Марта. Но это вошла не та Марта, которая покинула её полчаса назад. Это была такая Марта, которую в учительнице школы для бедных никто узнать бы не смог.

Она всегда была хороша, но сегодня всё то, что на ней было надето, подчёркивало и улучшало то, что было дано ей от природы. Волосы её, светлые и длинные, сегодня не были уложены на затылке, а были заколоты на макушке и волнистыми волнами спускались ниже талии. Глаза и щёки пылали, губы улыбались и слегка дрожали. Но самое главное — платье. Ох, что это было за платье! Мадам Леруа, услышав план Ани, достала его из своих личных запасов и не прогадала: нежнейшая жемчужная ткань струилась до пола, подчёркивая красоту женского тела и при этом создавая иллюзию закрытости и простоты.

Гастон подавился коньяком и закашлялся. Штольман укоризненно посмотрел на жену. Она независимо повела плечами: не она устанавливала нейтралитет, потому все его претензии стоит высказывать не ей!

Муж и жена - одна...

Марта глядела на Гастона, который пытался прокашляться, но глаз при этом всё равно от неё не отводил. Всё-таки права была Анна! Теперь только нужно правильно с ним поговорить, и всё будет хорошо. Мужчина наконец пришёл в себя, но так ничего и не сказал. Только смотрел на Марту, слегка приоткрыв рот. А она смотрела на него и тоже ничего не говорила.

— Ну, мы, пожалуй, пойдём! — сказал тактичный Алекс, который понимал, откуда дует ветер, и желал уже, чтобы всё разрешилось благополучно. Марта ему показалась очень красивой. А мама очень довольной. «Вот оно что!» — подумал Алекс и сделал себе заметку о склонности женщин объединяться для решения возникающих личных проблем. «Значит, до такого лучше не доводить», — решил он. «Чтобы не стоять вот так, как Гастон посреди комнаты с открытым ртом!»

Дети ушли, а Анна, видя, что ничего не происходит, опять вмешалась и взяла всё в свои руки.

— А мы вот сегодня с Мартой прошлись по магазинам! Можете воочию посмотреть, что нынче носят современные деятельные женщины! Гастон, вы же хотели ещё что-то обсудить с Мартой? Гастон!

Мужчина наконец отмер и, сфокусировавшись на Анином вопросе, ответил, впрочем, несколько невпопад:

— А?.. Да, хотели.

Анна улыбнулась.

— Ну так бери её и идите в сад, там уже зажгли фонарики. Пройдётесь и всё обсудите.

Мужчина кивнул и, странно поглядывая на девушку, вывел её из комнаты. Аня повернулась к Штольману и просияла. Тот покачал головой.

— Жестокая вы женщина, Анна Викторовна, — проговорил он, впрочем, довольный этим фактом. — Умная, но жестокая!

Аня пожала плечами.

— Гастон заявил, что теперь между ними нейтралитет. Я не могла остаться в стороне! А то так и будут до самой старости друг от друга бегать!

Штольман замер. Нейтралитет? Всё-таки он решил остановиться на этом варианте! Это был необдуманный поступок, но тут он не думал головой, конечно! Аня права. Пора бы им уже перестать бегать то друг за другом, то в разные стороны и решиться наконец переступить этот барьер.

— Он говорил мне об этом. Я не думал, что он всё же решит решить проблему таким образом! — сказал Штольман, наливая и себе рюмочку коньяка.

Аня подошла ближе и облокотилась на рояль.

— А я вот рассказала Марте о том, что могла совершить ошибку и выйти замуж за другого человека! — состроив укоризненную мину, сказала она Штольману. — Ты бы тоже мог Гастона предостеречь с нейтралитетом.

Штольман тоже подошёл к роялю и встал с обратной стороны.

— Надеюсь, ты сказала ей, что такую ошибку ты чуть не сделала четыре раза.

Аня открыла рот от изумления.

— Четыре? — переспросила она. — Это когда же это я успела столько раз чуть не сделать ошибку?

— Ну, начнём с Клюева! — ответил Штольман, начиная получать нескрываемое удовольствие от разговора. — Два раза ты получала предложение от него.

— То есть одного человека мы будем считать за два раза? — возмутилась Аня, ловя настрой Штольмана и сдерживая улыбку.

— Конечно! Это же статистика!

Аня терпеть не могла статистику, столько крови она ей попортила, поэтому она закатила глаза. Штольман ухмыльнулся, но улыбку спрятал.

— Я ему отказала! Дважды!

— Под давлением моих неоспоримых доводов! — настаивал Штольман.

— Если бы ты еще дольше ждал, то и эти доводы полетели бы к чертям! — горячилась уже Аня. Штольман был доволен. — Так же как и со Скрябиным!

Тут Яков был вынужден признать, что она права. Дотянул до последнего, за что и поплатился!

— А четвёртый-то кто? — спросила Аня, хмурясь.

— Разумовский, само собой!

Аня опять открыла рот. Разумовский? Да он бы ещё царя Гороха вспомнил! Когда это было?

— Разумовскому я отказала сразу и бесповоротно! — прищурившись, ответила Анна. — И вообще, всё это меркнет перед твоей женитьбой на Нине! Вот!

Аня пылала. Штольман признал, что так оно и есть. Эта фатальная ошибка стоит любых несостоявшихся ухажёров его жены. Она, видя, что их шутливая перепалка сошла на нет, вдруг лукаво улыбнулась и сказала:

— Яша, если ты признаешь, что моя задумка насчёт нейтралитета была хороша, то я покажу тебе, что нынче современные и деятельные женщины предпочитают носить под платьем!

Сказав это, она широко улыбнулась и, мотнув шифоновым длинным подолом, направилась к двери, посматривая на мужа.

Штольман подумал, что жена его, в сущности, права в большинстве случаев, а сейчас отрицать это было бы верхом глупости!

Ночные думы и утренние дела

Ночью каждый думал о своём.

Аня думала о том, что Штольман совершенно не меняется, и вообще с каждым годом становится только лучше. Как такое возможно, она не понимала, но чувствовала это всей душой. Какое счастье, что они когда-то смогли всё преодолеть! А то она никогда бы не узнала, что значит жить с Яковом, лишилась бы родства душ и тел. Нет! Всё-таки они всё сделали правильно! Передвинувшись так, чтобы голова её лежала на плече мужа, она улыбнулась, получив крепкий поцелуй, и, немного повозившись, уснула.

Гастон сегодня так и не уснёт. Он будет думать о том, как странно складывается жизнь. С утра он был зол, взвинчен, потерян и разочарован в любви. Сейчас он счастлив, потрясён, и кровь его пенится в венах так, что сна ему явно не видать. Она его любит! Любит! И она такая красивая! Но что за глупости бродят в её голове! Марта сказала ему, что разобралась с тем, что её пугает, и теперь Гастон понятия не имел, как ей помочь. Она думает, что она недостойный вариант для такого богатого человека, как он. Что, думая о том, что она будет его женой, она представляет вовсе не её сейчас, а маленькую девочку из парижских подворотен, и тут же теряет присутствие духа! Ну и что теперь делать? Как её убедить?..И какая она всё-таки красивая!

Марта тоже будет плохо спать, испытывая облегчение от того, что хоть что-то прояснилось, что она сама поняла и объяснила Гастону то, что её мучило. Ну ведь в самом деле, как она может соответствовать его статусу, когда детство её прошло в бедности и беспорядке? Ну что она может ему предложить? А он всё равно не отступился! Удивился, возмутился, но не дал ей после и слова сказать… И какой он…красивый.

Павел думал о том, что за два года в семье шефа он получил больше тепла и привязанности, чем в своём доме за всю жизнь. Лишь с сестрой он сохранил связь. Она вышла замуж очень рано и теперь жила в Америке. Они переписывались каждую неделю, делясь новостями и мыслями. С родителями он тоже переписывался, но это скорее был отчёт с обеих сторон. Всё-таки странно! Он даже не знал, счастливы ли они! А вот глядя на Штольмана и его жену, он точно мог это сказать! Павел начинал полагать, что больше не сможет вернуться к старым представлениям о семье.

Алекса не мучили никакие сомнения. Он читал сложную и очень интересную статью Плевако, который умер три года назад, но сумел столько сделать для адвокатской профессии. Мир его всё так же был хорош и светел. Что могло его беспокоить?

Софья думала о многих вещах. Во-первых, эссе о Наполеоновских войнах казалось ей недостаточно продуманным, и она завтра желала бы переписать последний абзац. Ей было любопытно, что же принесет завтра Павел. Ей нравилось расследовать с отцом любопытные случаи, и утром она попросит его разобрать документы вместе.

Лидочка же думала об испанских грандах и переживала теперь, что папины запонки были недостаточно дорогим кладом. Возможно, следовало добавить к сокровищам что-то ещё! Надо только придумать что!

Сам Штольман, прижимая тёплую сонную Аню к себе, думал о том, что если бы кто-то сказал ему двадцать четыре года назад о том, что его вынужденная ссылка в Затонск обернется вот этим, он бы рассмеялся ему в лицо. Тогда он был не в пример более циничен, замкнут, скован и разочарован в жизни. Ну что же, судьба его вывела сюда через боль, кровь, предательство и страдания. Но видит Бог, всё это того стоило. Его жена, дети, нынешняя работа были счастьем. Счастьем, которое теперь было ежедневной составляющей его жизни.

А последней мыслью, которая мелькнула у него в голове, была мысль о том, что мода нынешняя явно благоволит к тем, кто раздевает современных деятельных женщин. Да.

***

Утром Штольман встретил Павла, который привёз с собой несколько папок. Личные дела на сотрудников финансового отдела, те самые папки, которые пропали во время ремонта, и то, что хранилось после смерти Ермилова на архивной полке. Софья упросила отца помочь с анализом документов, поэтому она осталась дома. Алекс её эссе передаст, а она и так опережает класс, посему от её отсутствия вреда не будет. Штольман согласился.

Он давно примирился с решением дочери связать себя с сыскной деятельностью. Времена меняются, почему бы и нет. А так — практика под его присмотром, отличный вариант. И мышление у неё очень нестандартное, иногда такие логические схемы строит, что диву даёшься. Лишняя голова не помешает. Анна сегодня приём не вела, поэтому тоже присоединилась к разбору документов.

Итак, пора было браться за дело! Нужно разобраться, что же происходит в посольстве!

Каждому своё

Просматривали они папки вот уже два часа, Анна предложила отвлечься и выпить чаю. Штольман дал добро. Грея руки о горячий фарфор — ноябрь нынче выдался холоднее, чем обычно — он задумчиво произнёс:

— Резюмируем, дамы и господа. Сорокин Мирослав Георгиевич, сорока семи лет, начальник финансовой службы посольства. Заступил в должность чуть больше пяти лет назад после смерти Ермилова. Все документы должны проходить через его руки, но по опыту работы мы с Павлом Михайловичем можем сказать, что то, что менее важно господин Сорокин перекладывает на своего заместителя. Павел Михайлович?

— Да, — мужчина раскрыл папку с личным делом. — Григорьев Дмитрий Миронович, пятьдесят лет. Служит в посольстве на одной должности пятнадцать лет. Интересно, а почему его не сделали начальником после смерти Ивана Петровича?

Штольман кивнул.

— Закономерный вопрос. Я тоже о нём думал. Дело в том, что Сорокина прислали из Петербурга, причём почти сразу после смерти Ермилова. Ставленник чей-нибудь, вот и вся недолга!

Аня поджала губы: ей не нравилась идея получения должности через голову кого-либо.

— Я вот что заметила, — сказала она, отставив чашку с чаем и протянув мужчинам годовые отчёты. Они с Софьей их уже пробежали взглядом. — Как человек, который ежемесячно ведет записи наших расходов, я могу отметить, что сумма, которая тратится в квартал, после смерти Ивана Петровича стала почти на пятнадцать процентов больше. А количество сотрудников и общие нужды почти не поменялись! Возникает вопрос — отчего?

Штольман улыбнулся. Жена его твёрдой рукой управлялась с их бюджетом, очень уж ловко она умела всё правильно распределить! Опять женский взгляд помог обнаружить ещё один факт.

— Кто ещё имеет отношение к финансовой службе? — спросила Софья у Павла. Он, встретившись с ней взглядом, неожиданно для себя понял, что больше не испытывает душевного дискомфорта. Вот так история! За холодными глазами его начальника обнаружилась необыкновенно симпатичная девушка, которая излучала уверенность и необыкновенную обаятельность её матери. И, возможно, это показалось ему ещё более пугающим, чем то, что он чувствовал раньше.

— Только секретари. Их трое. Все финансовые запросы так или иначе проходят через них. Мой друг Всеволод Попов приписан к финансовой службе, но запросы делают все отделы, поэтому документы стекаются в секретариат.

— Любопытно! — сказала Софья.

Штольман вдруг широко улыбнулся.

— Ты тоже заметила?

Девушка кивнула.

— Заметила что? — спросил Павел, не понимая, о чём они говорят. Аня пила чай и улыбалась. Она давно привыкла к тому, что у этих двоих ход мыслей одинаковый, а видят они больше, чем другие. Поэтому она будет пить чай и наслаждаться умным Штольманом, который всё ещё её будоражил этим, и их не менее умной дочерью, которую она так любила.

Девушка подняла вначале папку, которая пропала, а потом нашлась два года назад.

— Посмотрите, Павел Михайлович! Документы, которые отражают закупку оборудования для ремонта лифтов, типографии и перекрытия крыши, явно написаны после составления отчёта о тратах. Бумага светлее, а чернила ярче и отличаются от тех, которыми писаны остальные бумаги. Что это значит?

— Пропали они не зря! — ответил Павел, видящий теперь явные различия между листами. «Восхитительно!» — пронеслось в его голове. «Как она это заметила?»

— Вы думаете, что это Сорокин? — спросил Павел у начальника.

— Или его заместитель. Так нагло действовать может лишь тот, кто уверен в своей безопасности. И такие объёмы говорят о том, что человек и вовсе потерял берега. Подчищать за собой с таким размахом — целыми папками, это надо решиться!

— Но как же так?! — возмутился Павел. — Необходимо это пресечь!

Штольман кивнул.

— К сожалению, мы пока имеем мало доказательств! Нужны факты.

— А в документах Ермилова ничего не обнаружилось? — спросила Соня отца.

Он покачал головой.

— Нет, ничего существенного! Это нам не поможет!

Девушка задумалась. Любопытно.

— Кроме того, всё ещё сложнее.

Аня заинтересованно наклонилась вперёд, рассматривая два листа в руках мужа.

— Что это? — с любопытством спросила она.

— На этих двух документах разный стиль подписи, разная рука и чернила.

— Так! И о чём это нам говорит? — сверкая глазами, смотрела Аня на Штольмана. Он улыбнулся.

— Это значит, мама, что кто-то ещё подделывает бумаги в посольстве! Так, папа? — ответила Софья.

Яков кивнул. В сопоставлении фактов его дочери не откажешь.

Все некоторое время смотрели на строчки и лишний раз получили подтверждение правоты отца и дочери Штольман.

— И что мы теперь делаем? — спросил Павел.

— Разделяемся! Мы с Анной Викторовной едем в посольство и наводим справки. А вы продолжаете изучать документы. Вдруг вам что-то ещё встретится!

На том и порешили. Анна и Яков ушли, а Павел с некоторым содроганием сердца остался с дочерью шефа наедине.

Меры

Павел проглядывал документы из второй подложной папки и периодически посматривал на Софью, которая ничего не изучала, а только задумчиво смотрела в одну точку, перебирая пальцами. Девушка хмурилась и так походила на его шефа, когда тот напряжённо о чём-то размышлял, что Павел только диву давался. Наконец лицо девушки просветлело, и она щёлкнула пальцами.

— Он точно сказал: «В моих бумагах осталось ходатайство, которое я не успел передать!» Именно так говорил Алекс! — воскликнула девушка и встала с дивана.

— О чём вы, Софья Яковлевна? — недоуменно спросил Павел.

— О том, что сказал дух Ермилова моему брату! Он сказал именно «в моих бумагах». Соответственно, можно предположить, что он говорил о тех документах, которые хранил дома. Есть ли в его деле адрес, по которому он жил?

— Да, — кивнул Павел, порывшись в папке. — У него осталась казённая квартира, которую передали его вдове. Много лет он в посольстве прослужил, вот и поощрили!

Девушка с энтузиазмом потёрла руку об руку.

— Нужно попасть в его дом и поискать документ, который поможет изобличить злоумышленника!

Павел опешил. Что она имеет в виду? Неужели то, что он услышал? Но ведь это совершенно безрассудно! Так нельзя!

— Это невозможно! Неправильно!

Софья удивилась.

— Отчего? Ведь Иван Петрович сам попросил это сделать! Мы не совершим ничего дурного!

Мы? Откуда взялось это «мы»? Неужели она полагает, что они и в самом деле будут делать это? Да ещё вместе?

— Но ведь это может быть опасным! — нашёл довод Павел.

Софья удивлённо подняла брови.

— Визит к пожилой одинокой вдове? Однако странные у вас представления об опасности! Если вы считаете, что вам не следует туда ехать, я нанесу визит самостоятельно! Без вас это будет сложнее, но я справлюсь! Этот документ необходим! Он прольёт свет на дело и станет прекрасной и весомой уликой! Неужели вы не понимаете?

Павел понимал, но он так же не понимал, как столь юная особа может без тени смущения или сомнения предлагать такие решительные способы добычи фактов. Что за характер?!

— Я не могу вам позволить это сделать! — решительно сказал мужчина, категорически взмахнув рукой.

— Не можете позволить?! — вдруг прищурилась Софья. — На каком основании?

Она выглядела такой возмущённой и сосредоточенной одновременно, что Павел вновь не мог понять, что он чувствует, и что она думает. Но вдруг решил, что хватит ему быть мямлей! Вот ещё — перед шестнадцатилетними девчонками робеть!

— Софья Яковлевна! Я приму меры, но не позволю вам действовать так безрассудно!

— Какие меры?! — наклонилась Соня вперёд, сверкая глазами. Она не любила глупых поступков и слов, а Павел сейчас явно занимался именно этим — глупил. Она видела внутри него страх, гнев и что-то подавленное и спрятанное так далеко, что и не рассмотришь, поэтому не сердилась — он не делал это нарочно, просто так выходило.

А Павел растерялся. Он не знал, почему выбрал именно эту формулировку, и уж, конечно, не продумал, какие именно меры он собирался применить к такой непонятной ему барышне Штольман.

— Я…я...я вас запру здесь! — наконец выхватил он одну из бешено галопирующих у него в голове мыслей. Софья опешила.

— Запрёте? Меня? — ошеломленно переспросила она. Потом вдруг засмеялась, отчего опешил уже Павел, развернулась, уселась на диван и сказала:

— Вы знаете, я, пожалуй, даже разрешу вам это сделать! И останусь, чтобы посмотреть, как вы будете объясняться перед моим отцом!

Павел представил, как он смотрит в ледяные и страшные глаза Штольмана- а он умел такими их делать, когда хотел — и даёт отчёт о том, что он запер его дочь. Да лучше тридцать раз на Эйфелеву башню подняться — Павел не терпел высоты. Софья увидела всё это на его лице и опять сжалилась.

— Ну, Павел Михайлович! Ну посудите, ну какая опасность! Мы поедем домой к Ермилову, вы отвлечете его жену, а я найду ходатайство! Нам необходимы весомые доводы для обвинения, а это будет именно такой! Так давайте сделаем это вместе! Так будет гораздо быстрее и проще! Соглашайтесь!

Павел смотрел на взволнованное лицо девушки и понимал, что она, в сущности, говорит дело. Всё так, как она сказала, так чего же он упрямится? Опять из-за того, что ему кажется, что так не должно себя вести? Так ли это? Правильно ли он усвоил это в детстве? Возможно, не всё так однозначно! Ему стоит быть чуть легче в суждениях. Чёрт с ним! Ему в конце концов двадцать лет! Когда как не сейчас искать свой путь в жизни?

— Едем! — сказал Павел и просветлел, когда Софья широко улыбнулась и азартно поднялась с дивана.

Их ждало приключение!

Парижская Афродита

— Яша, ты уже придумал, как именно мы преподнесём наш визит? — нетерпеливо вертясь на сиденье рядом с мужем, спросила Анна. Они-таки купили Мерседес и теперь передвигались по городу на нём, предпочитая быстроту и удобство конной тряске. Модель была новая, этого года. Наконец салон был закрыт со всех сторон, и освещение сделали полностью электрическим. Словом, было комфортно и красиво. Аня пока не привыкла и особенно радовалась, когда они куда-нибудь ехали вместе.

По осеннему времени крыша была опущена, и в полумраке автомобиля всё казалось сказочным. Штольман смотрел на жену, и на губы сама собой ложилась улыбка. Ей сорок с небольшим, а всё как девчонка. Глаза сверкают, чёлка топорщится из-под модной нынче широкополой шляпы, вся чуть не подпрыгивает от нетерпения. Он часто размышлял об этом парадоксе. Когда они только встретились, она казалась ему свеженькой, юной и очень красивой. Когда он вернулся в Затонск, она сразила его наповал своим превращением в сногсшибательную женщину.

После, когда они стали жить вместе, она стала ещё притягательней. Родились дети, ей исполнилось тридцать, и Анна обратилась в настолько потрясающую красавицу, что дыхание перехватывало. И вот опять. Ей сорок, а она вновь трансформировалась. Казалось бы, куда красивей, а оказывается, есть куда. В ней за эти годы, пожалуй, изменился только стан, став круглей в груди и плечах после рождения Лидочки. Очарование, живость ума и речи, обаяние и просто аура женственности вокруг неё только росли.

Как такое возможно, Штольман себе представлял слабо, но дураком он не был и просто наслаждался каждой минутой. Жизнь необыкновенно мягко обходилась с ним все последние годы, поэтому он научился в конце концов не оглядываться на собственный хвост, а получать удовольствие. Бдительности при этом он не терял и безопасность своей семьи ставил превыше всего.

— Ещё не решил! — убрав особенно непокорный локон с её щеки, ответил Штольман.

— Тогда послушай мою идею! — успев чмокнуть мужа в ладонь, сказала Аня и подалась вперёд. — Мама пишет очередную книгу. Давай я скажу, что в ней будет о финансовой службе, и мы сможем беспрепятственно задавать нужные вопросы!

Мария Тимофеевна действительно, взяв все подансакские высоты, влюбив в варенье, квас и компоты все окрестные деревни, решила, что душе её вновь тесно на равнинах Бордо, и написала книгу. Написала, отправила в издательство, и спустя два месяца слава её гремела по всей Европе. Её стиль был так лёгок, остроумен, сатиричен и загадочен, что публика влюбилась в него с первой строчки. Успех был бешеный, тиражи экземпляров разлетались как горячие пирожки. Виктор Иванович, выступающий защитником авторских прав и идейным вдохновителем, пресек издателя, желающего навариться на новом авторе, и жена его получила огромный гонорар.

С тех пор вышли еще две книги, которые были приняты с не меньшим восторгом. Писала Мария Тимофеевна под псевдонимом, но все в посольстве знали, что это тёща Штольмана. Ане даже пришлось привезти несколько книг с автографами матери, потому как все сотрудники обожали произведения мадам Мироновой. Поэтому идея о том, что можно использовать эту любовь для получения информации, была здравой.

— Отличная мысль! — улыбнулся Штольман. Аня стала похожа на лисичку, с нетерпением ждущую охоты.

В секретариате Штольманов встретили радостно. Штольмана уважали за профессионализм и справедливость. Анну любили все. Во-первых, она всегда была со всеми приветлива и для каждого находила доброе слово, запоминая имена родных и факты из жизни. Во-вторых, смотреть на неё было одно удовольствие. Редко сейчас встретишь по-настоящему красивую женщину, не скрытую слоем краски, не строящую из себя королеву, а именно настоящую. Молодые люди в посольстве интуитивно угадывали в жене Штольмана красоту внутреннюю, помноженную на счастье, искрящееся в ней. Это притягивало к ней, заставляя их улыбаться просто так.

Штольман же, смотря на то, как эти молодые люди расплываются в улыбке, вставая с мест и стекаясь к его жене, как из кабинета чуть дальше по коридору выходит, услышав Анин голос, как раз Григорьев, представил вдруг, что его жена может как древняя вакханка или богиня Афродита взмахнуть рукой и сделать этих молодчиков своей свитой. И ведь пойдут! Интересно, вот они уже столько лет вместе, всё определено, решено и понято! Будет ли когда-нибудь время, когда он перестанет чувствовать эти уколы ревности?

Забавная всё-таки штука жизнь, ей-Богу! Кто бы мог подумать, что с ним такое случится! Что с ним случится она! Чудеса!

Аня обернулась к мужу, увидела его задумчивый взгляд, всё поняла, подняла бровь и сказала:

— Яков Платонович, Дмитрий Миронович готов нас принять!

Яков, внутренне усмехнувшись её умению его читать, кивнул.

Он тоже готов!

Яблочко от яблоньки...

Штольманы вышли из кабинета Григорьева, в который в итоге тоже пришёл к своему заместителю, спустя час. Штольман под конец был готов либо прямо там выложить обвинения, которые как вишенки на торте проявлялись всё чётче с каждой фразой, либо просто банально накостылять обоим. Они так смотрели на его Аню, что невольно вспоминались очки, которые они с Антоном Андреевичем носили, когда открывали пресловутую табакерку. Они бы этим двоим господам совсем не помешали бы, чтобы взглядом не сверкать!

А Аня была молодец. Её бы в полицию — давать мастер-классы по ведению допросов! На раз-два вытащила из начальника финансовой службы и его заместителя всё, что им со Штольманом было нужно, при этом так, что они ничего не заподозрили. Яков заранее сказал Ане, что именно нужно спрашивать, и жена его отлично справилась с добычей информации. Итак, что удалось узнать? Финансовая служба обеспечивает все отделы посольства и по сути представляет собой отдельную организацию, которая отчитывалась только перед петербургским начальством, давая послу лишь ежемесячную смету.

В Петербурге начальником Сорокина, перед которым он держал ответ, был его дальний родственник, как сказал он сам. А ранее, до смерти Ермилова, он сам её занимал. С Григорьевым они дружат ещё с института, потому работать с ним ему особенно приятно. Да, да! И воровать из-под носа посла под прикрытием петербургского родственника! Штольман закипал. Вот ведь устроились! И совести ни в одном глазу! Как бы теперь добыть доказательство их вины? Пока все улики только косвенные! Нужно что-то существенное! Не может быть, чтобы они не сделали не одной ошибки!

Вдруг взгляд Якова упал на чернильный набор, стоящий на писчем бюро справа от него. Взглянув на жену и подозреваемых, он ухмыльнулся. Вот, возможно, и первая улика. Распрощавшись с главой финансовой службы и его заместителем, Яков и Анна вышли из кабинета, ещё раз получили порцию восторгов от секретарей и оказались наконец в коридоре.

— Что скажешь? — нетерпеливо спросила Аня.

— Ты вне конкуренции, любимая! Расколола их как орех!

Аня надула губы.

— Но всё равно это бесполезно. Нам нужны доказательства!

— Я, возможно, их добыл! — сказал Штольман, вытаскивая из рукава именную ручку «Паркер» 1908 года выпуска.

— Это же «Паркер». Именной! Григорьева! — поражённо воскликнула Аня шёпотом, чтобы их никто не услышал.

— Да, мне показались очень характерными следы от пера и сами чернила. Теперь можно сравнить образцы! — довольно сказал Яков и спрятал ручку обратно в рукав.

— Ты украл ручку со стола Григорьева, пока я заговаривала им зубы! — сверкнула глазами Анна. — Ты ужасный человек! Обожаю тебя!

С этими словами она горячо поцеловала мужа в губы, оторвалась от него, стрельнула взглядом по сторонам, убедилась, что никого рядом нет и повторила всё заново. Штольман поцелуй вернул, но, услышав шаги, от жены отодвинулся со вздохом, поправил её шляпу и сказал:

— Поехали домой! Посмотрим, что там делают Павел и наша дочь!

***

Софья Яковлевна Штольман в данный момент пугала Павла Михайловича Селезнёва до дрожи в коленках и восхищала до такого же эффекта. Выяснив, где живёт вдова Ермилова, они сели в экипаж и направились по искомому адресу. По дороге обсуждали, какую легенду им придумать для того, чтобы всё прошло гладко. Тут Павел расслабился и показал, что Штольман держит его не только ради заполненных документов и быстрых ног. Он предложил представиться членами журналистского кружка от посольской школы и будто бы взять у неё интервью о покойном муже. Это позволит им не только проникнуть в дом, но, возможно, и в нужную комнату.

Софья план оценила и сказала, что Павел рассуждает здраво, но при этом смекалка у него очень развита. Комплимент мужчину неожиданно смутил и при этом порадовал. Опять он сам себя не понимал, но решил, что подумает об этом позже. Сегодня он нарушил столько внутренних табу, что удивительно, как он не взорвался от этого и не сияет как огни Святого Эльма! При всём при этом он не чувствовал себя плохо, что тоже его нервировало — совесть молчит, а ведь раньше на неё можно было положиться!

Когда вдова Ермилова открыла дверь, Софья сразила её наповал напором, эмоциональностью и заинтересованностью. Не прошло и получаса, как они сидели в гостиной, пили чай, слушали рассказы о Иване Петровиче и рассматривали фотографические альбомы. Перед этим вдова провела их по дому, показав покои своего мужа и сказав, что здесь всё, как было при нём. Он ведь отдал службе Родине всю свою жизнь! Вот она и не трогает ничего!

Пока Павел рассматривал фотографии, Софья извинилась и вышла. Мужчина сделал всё, чтобы её довольно длительное отсутствие заметно не было. После второй чашки чая и каменных бисквитов вернулась Соня, повела бровями, отчего Селезнёв понял, что всё удалось, и они ещё минут двадцать спасали Ермилову от одиночества. Откланявшись, девушка и Павел сели в экипаж, где она достала из рукава свёрнутую бумагу.

— Она у нас! Теперь всё будет гораздо проще! Вот видите, Павел Михайлович, мы всё сделали правильно!

Селезнёв прислушался к себе. Совесть молчала и, кажется, даже поддакивала тихонько.

Возможно, что и так!

Всё уже готово

Когда Штольман и Анна вернулись домой, они обнаружили невозмутимую Софью и несколько пришибленного Павла в кабинете. Они всё ещё разбирали бумаги.

— Есть ли какие-нибудь новости? — спросил Селезнёв Штольмана. Яков нахмурился. Его помощник явно нервничал.

— Да, мы с Анной Викторовной провели беседу с нашими главными подозреваемыми, и они практически прямым текстом подтвердили наши предположения. К сожалению, полновесных доказательств у нас нет. Однако, — Штольман извлёк из рукава ручку, — мы смогли найти кое-что, что может таковым стать! Я попрошу Гастона отдать ручку в лабораторию и провести сравнительный анализ чернил, следа от пера и почерка. У нас ведь есть какой-то образец руки Григорьева?

Павел подтвердил это. Отличная зацепка!

— У нас тоже есть кое-что! — сказала вдруг Софья. — Мы достали ходатайство Ермилова.

— Достали? Нашли в документах? — спросил Штольман, недоумевая.

— Нет, папа. В документах посольства его быть не могло! По фразе призрака это было ясно! Поэтому мы поехали к вдове Ермилова и взяли ходатайство в его кабинете! Я знаю, что ты скажешь! Это было абсолютно безопасно! Я не рисковала! И можешь не смотреть так на Павла Михайловича, он говорил мне то же самое, что ты обычно. Я его убедила!

Павел встал, и в самом деле получив прищуренный взгляд от Штольмана.

— Не нужно оправдывать меня, Софья Яковлевна! Я готов отвечать за свои поступки! Мы оба решили это сделать и сделали! — твёрдо сказал он.

Соня улыбнулась уголком рта, но на него не посмотрела. Штольман поднял брови. Мы? Откуда взялось это «мы»? Ещё вчера его помощник бегал от его дочери как чёрт от ладана. Утром он тоже будто леденел в её присутствии, а тут «мы». За пару часов возникла коалиция, природу которой Яков не понимал, как не понимал пока, нравится ли она ему.

Оба смотрят прямо, вины не чувствуют, только Павел немного дёргается. Положим, сегодня и в самом деле опасности не было, но ведь если они продолжат в таком духе, то однажды могут сунуться куда-нибудь, где им не следует быть. Упорство своей дочери и её умение убеждать ему хорошо известны, это Павел с ними пока не знаком. Однако, дилемма.

Но Софье он верил. Она бы ни за что не поехала, если бы думала, что там могут ждать неприятности. Но в шестнадцать лет ой как непросто определить, где они на самом деле могут ждать! Ладно, он переговорит с обоими по отдельности! Это будет лучшим решением вопроса. Анна вопросительно смотрела на него. Он видел, что тревоги в ней нет, но она уже далеко не так, как раньше, воспринимала бездумные порывы в погоне за приключениями. Дети меняют то, как ты смотришь на мир, хочешь ты того или нет!

— Хорошо! Вы оба молодцы, хотя и поступили несколько необдуманно! И я буду вынужден с вами побеседовать! — наконец похвалил и одновременно сделал внушение Штольман. Аня улыбнулась, Софья просияла, Павел с облегчением немного расслабился.

— Давайте же прочитаем, что там! — протянул руку Штольман, мысленно качая головой от такой реакции.

Выяснилось, что начальник финансовой службы, который тщательно выполнял свою работу, выявил несоответствие между реально тратящимися суммами и теми, которые отражены в отчётах. Подозревая своего помощника, он собрал доказательства его вины и хранил папку в важных бумагах у себя дома. Однако смерть сорвала его планы. И ходатайство и улики остались в его кабинете.

— Вот это да! — протянула Аня. — Все бумаги с доказательствами уже собраны. Как-то даже неприятно! Ничего и делать не нужно!

Яков усмехнулся. Здоровый авантюризм у его девочек в крови! И ничто его не перебьёт!

— Не забывай, мы ещё не знаем, кто второй мошенник! — улыбнулся он.

— Ты прав! — просияла Аня. Вновь расследовать что-то вместе с мужем! Что может быть лучше?

— И нужно забрать папку из дома Ермилова! — напомнила Софья. — Если хотите, мы с Павлом Михайловичем этим займёмся! Нас там уже хорошо знают!

От отцовского внушения её спас Алекс, вернувшийся из школы. Он сказал, что Лидочка хочет переговорить с Анной и Соней. Судя по её виду, о чём-то очень серьёзном. Переглянувшись, мать и дочь отправились к девочке, оставив мужчин в кабинете. Павел, посматривая на шефа, чувствовал, что ему следует объясниться.

— Яков Платонович! Извините меня, пожалуйста! Я, возможно, сделал глупость! Но должен сказать, что опасности не было, и улика в самом деле была очень полезной! К тому же я пытался убедить Софью Яковлевну переменить решение.

Штольман посмотрел на Павла как на бредящего больного.

-Алекс, ты слышал это? — спросил Яков сына.

— Что именно? — поинтересовался юноша, увлёкшийся чтением ходатайства.

— Павел Михайлович счёл возможным попытаться убедить Соню в том, что ей не стоит делать то, что она считает правильным.

Теперь оба, и отец, и сын, смотрели на мужчину с сочувствием.

— Боюсь, Павел Михайлович, что даже современная техническая промышленность не изобрела еще механизма, способного сдвинуть мою сестру с места, если она уверена в том, что делает! — улыбнулся Алекс. — Вы ещё мало знакомы с её характером. Она прекрасна во всех отношениях, но большинству современных мужчин она покажется крайне неудобной. Трудно общаться с женщиной, чьи принципы, слово и нрав крепче, чем твои собственные.

Штольман усмехнулся. Его дети видели суть вещей, что и говорить.

Павел же вдруг понял, что именно пугало его в этой девушке. Её истинность и непреложность. Ничего в ней не было наносного и искусственного.

А его, выросшего в доме, где всё было спрятано внутрь и подведено под требования приличий, это пугало.

Догадка

Павел ушёл домой, не пожелав остаться на ужин. Он чувствовал, будто с него слезает кожа, и из неё появляется вовсе не он, а кто-то другой. Тот, кто может отвлекать женщину, пока его напарница ворует документ из её дома. Тот, кто видит в дочери его шефа такие качества, которые хотел бы видеть в своём друге, а нашёл в совсем юной девушке, и теперь не понимает, как принять их в хрупком и нежном, по идее, существе. Слишком много сегодня в нём поменялось, ему даже дурно стало. Он пока не был готов к этому, всё внутри бунтовало, но в то же время он вдруг понял, что и старому ему нет больше места в его собственной жизни! Словом, ему нужно было лечь и подумать.

Гастон, напротив, прилетел в особняк сразу после работы, столкнулся с Мартой в струящемся серебряном платье и вплетёнными в волосы хрустальными нитями — спасибо Анне — потерял дар речи, и они вместе отправились в гостиную. Им хотелось поговорить наедине. Ужин должен был быть подан через час. Все, кроме Гастона и его возлюбленной, стояли в детской гостиной и молча смотрели на Лидочку, которая виновато посматривала на родных, сидя на стуле.

— И Попрыгуна? Почему нужно было брать именно его? — возмутилась вдруг Софья.

— Ну это должно быть что-то дорогое для каждого из вас! — чуть не плача, ответила Лидочка. — Иначе что это за сокровище?

Дело в том Лидия всё же сочла пиратский клад не достаточно шикарным и взяла у каждого из членов семьи по одной значимой вещи, чтобы пополнить свой сундучок. Софья лишилась своего совсем старенького Попрыгуна, коротавшего свой век на полке в детской гостиной. Алекс утратил сборник Римского права, подаренного Виктором Ивановичем в прошлом году. У Анны со стола была взята фотография, которую они сделали сразу после свадьбы с Яковом.

— Однако, Лидочка! Сегодня ты превзошла саму себя! — покачал головой её брат.

Дело в том, что девочка, запирая сундучок в подвале особняка уронила ключик в сточную решетку, и теперь все их памятные сокровища никоим образом изъять было невозможно, ибо для сохранности клада Лидия взяла несгораемый сейф, который перевезла туда на тележке для сада, потому как он был очень тяжёлый. Только осознав, что открыть свой сундук никак не получится, девочка поняла, что именно она натворила. Пришлось идти виниться перед семьёй.

— Я не думала, что так получится! Простите меня! Я думала, что будет весело! Все будут искать клад и радоваться! — всхлипывала Лидочка.

Штольман смотрел на плачущую дочь, на её дрожащие губы, расстроенную мордашку и пальчики, перебирающие оборку на платье, и понимал, что ругаться на неё он не в силах. А уж наказывать её тем более! Все её шалости были не от злого умысла или желания сделать что-то назло, а из-за любопытного характера, непоседливости и богатого воображения.

— Всё понятно! — вздохнул Яков. — Бери инструменты, Алекс. И магнит захвати!

— Будем поднимать решетку и искать ключ? — задорно спросил юноша, который очень любил что-нибудь разбирать и исследовать.

Штольман кивнул. Последовало получасовое разбирательство с неподдающейся решеткой, поиск ключа, открывание сейфа, возвращение сокровищ — Софья Попрыгуна обняла и прижимала к себе всю дорогу до гостиной — и счастье Лидочки. Она была очень благодарна за помощь, за то, что её поняли, что её не ругали и очень быстро простили.

— Я никогда-никогда так больше не буду, папочка! — обещала она, обнимая Штольмана и заглядывая ему в глаза обожающим взглядом.

Штольман вздохнул. В это он верил. Лидочка никогда не повторялась.

Наступило время ужина, и Анна попросила Алекса позвать Гастона с Мартой. Юноша вернулся через три минуты с несколько удивлённым, но при этом довольным выражением лица.

— Они не придут! — постановил он.

— Не придут? — удивилась Анна.

Алекс покачал головой.

— Нет! Они очень-очень заняты. Судя по тому, что я успел увидеть, они договорились-таки, что поженятся. А теперь…хм…активно это подтверждают!

Анна открыла рот от изумления. Потом пришла радость — нейтралитету положен конец, они наконец перестали друг друга терзать и пришли к взаимопониманию! Она так любила их обоих, что сама измучилась чуть ли не больше их самих! Как же хорошо, когда с детьми всё ладно!

— Хотя, наверно, лучше, чтобы кто-то из взрослых туда сходил! — задумчиво проговорил Алекс. — Меня они даже не заметили!

Штольман усмехнулся. Да уж, пожалуй, лучше вернуть этих двоих на грешную землю.

Анна радостно улыбнулась и направилась к влюблённым в гостиную. Лидочка наворачивала круги вокруг папы, подпрыгивая от счастья. Вдруг она остановилась и, серьёзно посмотрев на него, сказала:

— Папочка, а ведь хорошо, что Гастон такой богатый у нас! Я слышала, как женщина в парке говорила о том, что свадьба — это целое состояние.

Штольман смотрел на дочь и понимал, что опять одна её фраза натолкнула его на нужную мысль. Он теперь понимал и вторую часть истории с махинациями в посольстве.

Жених

С самого утра Павел пришёл к Штольманам и прямо на крыльце столкнулся с Софьей, которая как раз отправлялась на занятия. Девушка в тёмно-синей форме с кружевной пелеринкой и пышной косой с белой лентой показалась ему необыкновенно симпатичной. Увидев гостя, Соня улыбнулась и сказала:

— Доброе утро, Павел Михайлович! Отец уже в своём кабинете. Вас дожидается!

— Доброе утро, Софья Яковлевна! Да, я сейчас же к нему направлюсь!

Девушка кивнула и уже почти ушла, но в последний момент развернулась и сказала:

— Вы меня извините, Павел Михайлович! За то, что, возможно, навлекла на вас недовольство отца. Я не жалею о сделанном, но перед вами мне, право, неловко. Я постараюсь вас больше не беспокоить, но позвольте сказать, что наша с вами авантюра мне очень понравилась! Спасибо вам за помощь!

— Не за что! Всегда рад! — растерянно пробормотал Павел, смотря вслед летящей по ступенькам девушке. Почему-то ему было странно грустно оттого, что она сказала, что больше не будет его беспокоить.

Полночи он ворочался в постели, пытаясь уложить в своё сознание нового себя. Он чувствовал себя бабочкой, пробивающей кокон куколки — у него вообще было хорошее воображение, и частенько его мысли находили отражение в таком виде. Так вот, он осознал, что последние дни нашли в его душе натянутую до предела струну и не просто задели её, а порвали в клочья. Видимо, он долго прятал в себе неприятие тех устоев, на которых когда-то было построено его детство, отрицая непрочный фундамент его самосознания.

Он был лишён лицемерия, но был вынужден притворяться. Притворяться, что ему не больно, что он не чувствует ничего, не жаждет смеяться, когда вздумается, не желает физического контакта. Это мучило его изнутри, но он не мог осознать этого, потому как не видел иного, не сближаясь ни с кем настолько, чтобы осознать ущербность подобного жизненного устройства. У него по сути не было друзей, лишь приятели, да и к ним в дом он был вхож лишь поверхностно — не считать же глубокой связь из нескольких совместных вечеров за приятной беседой.

Впервые его панцирь дал трещину, когда он попал в дом его шефа и стал там частым гостем. Всё здесь было другим. Здесь все были свободны, шутили, говорили, что считали нужным, снисходили к слабостям ближнего и никого не осуждали. Тут все было настолько настоящим, что казалось выдуманным. Но за два года он не был обманут или введён в заблуждение, его впустили в ближний круг, принимали на равных, не давали замыкаться. Анна особенно к нему благоволила, чувствуя, что с ним не всё ладно.

И Павел сам не понимая того, стал меняться. Процесс шёл медленно, но непрерывно. И вот — кто-то новый проглянул из-под треснувшей скорлупы. Он был с ним ещё не знаком, боялся его, не знал, на что он способен, но и быть прежним казалось ему кощунственным. Ведь, попробовав настоящего, возвращаться к суррогату никому не хочется. Простояв на крыльце столбом до того момента, как дочь его шефа села в экипаж, Павел зашёл в дом и поднялся к Штольману, который был нынче задумчив.

Увидев своего помощника, он не стал юлить и сказал всё, как есть, зная, что принесёт, наверное, сейчас ему боль.

— Доброе утро, Павел Михайлович! Вы уж простите, что я так сразу в лоб! Насколько близко вы знаете приятеля вашего, Всеволода Попова?

Павел удивился, но сказал:

— Довольно неплохо. Дружбу завели ещё в посольской школе. Вы же знаете, я тут доучивался. Родители уж уехали в Мадрид, а меня тут оставили, решили не перевозить с ними. Вот мы и сдружились. Он по протекции дяди своего тут служит, его родители умерли три года назад, состояния ему не оставили, вот дядя его, он в петербургском МИДе служит, сюда его и определил.

Штольман постучал карандашом по столу.

— А невеста его?

Тут вдруг Павел улыбнулся. Проступил молодой человек, искренне восхищённый девушкой.

— Это замечательная история, Яков Платонович! Сева возвращался со службы и в переходе между домами встретил рыдающую девушку. Оказалось, что туфелька её застряла в трещине меж камней, и в ней сломался каблук. Повсюду лужи, идти не может, никого поблизости нет. Всеволод, разумеется, даму не оставил в беде, спас, до дому доставил. Выяснилось там, что мадемуазель Клиссе из богатого и славного рода. Неожиданно для всех между ней и моим товарищем завязалась дружба, переросшая в нечто большее. Объявили помолвку, к свадьбе дело идёт!

Штольман вздохнул и встал из-за стола.

— Поедемте в посольство, Павел Михайлович! Нужно поговорить с господином Поповым!

Невеста

Павел недоуменно смотрел на своего начальника.

— Яков Платонович, я не совсем понимаю, зачем мы едем к Севе. Не думаете же вы, что он причастен к кражам в посольстве?

Штольман задумчиво глядел на Павла. Молодой, но обычно быстро схватывает общую суть дела. Сейчас же ушёл в отрицание. Яков понимал желание отодвинуть мысль о том, что человек, которого ты довольно хорошо знаешь, оказывается вовсе не тем, кем тебе представлялся. Но факты, увы, упрямая штука.

— Павел Михайлович, я вам изложил мои доводы. Посудите сами, из документов, которые нам вчера удалось добыть, явственно следует, что второй почерк в документах появляется полгода назад. Те бумаги, которые проводят через финансовую службу Сорокин и Григорьев, подписаны ими, в них лишь искусственно увеличены траты. Вторая категория счетов, накладных и других денежных документов, представляют собой либо те, в которых изменена сумма, дописан ноль, скажем, либо те, которые и вовсе с подделанной подписью. Следовательно, об этих махинациях глава финслужбы и его заместитель не знают, потому как все изменения делаются после того, как документы побывали у них в руках.

Павел понимал верность суждений шефа, но всё равно не мог смириться с тем, что единственный человек, с которым у него сложились более-менее дружественные отношения, мог так поступить. Ведь это был Сева Попов, весельчак, любитель стихов и хорошей музыки, увлекающийся любой хорошенькой мордашкой, которую видит, трудяга и отличник учёбы! Не может он опуститься до банального воровства. Да, ситуация после смерти родителей у него была сложная, но ведь дядя нашел ему работу, которая даёт довольно неплохой доход. Можно жить и жить неплохо на такие деньги, особенно, если учесть, что квартира у них казённая! Зачем же воровать?

Павел и Штольман вышли из автомобиля и направились к входу. Дверь распахнулась и из здания выпорхнула — по-другому сказать было нельзя — молоденькая, тоненькая, лучащаяся довольством девушка в огромной шляпке с цветами и летящем шелковом платье. Было видно, что она чему-то очень рада. Селезнёв при виде её улыбнулся.

— Это мадемуазель Клиссе! — сказал он Штольману.

— Представьте меня, — попросил Яков.

Павел подошёл ближе, девушка заметила их, остановилась и поздоровалась. С Павлом они довольно неплохо знали друг друга. Мужчина также приветствовал невесту друга и представил своего начальника. Яков слушал беседу Павла и мадемуазель Клиссе и рассматривал девушку. Молоденькая, свежая, глаза сияют. Видно, что счастлива. Жаль. Будет для неё первое большое в жизни разочарование. Штольман вздохнул. Не любил он расстраивать неокрепшие души.

— Господин Селезнёв, мы разумеется, ждём вас на нашей свадьбе! Приглашения ещё не заказаны, но мы с Всеволодом это уже обсуждали. Будем отмечать в «Ритце». Будет сто пятьдесят гостей, со стороны жениха всего десять человек, правда! Но решили, что отметим скромно. Папа оплачивает отель и банкет, а Всеволод взял на себя платье, размещение гостей и путешествие. А потом можно начинать присматривать дом. Пока поживём у родителей, а после будем отделяться!

Павел слушал её, и лицо его вытягивалось всё больше и больше. Боже мой, о чём она говорит? Понимает ли она, что жених её в посольстве секретарь, а не помощник посла? Что для того, чтобы купить дом, ему нужно работать лет десять минимум. И тут мужчина понял, почему его друг залез в эту кабалу! Быстро взглянув на Штольмана, Павел увидел отражение своих мыслей.

Сева, Сева, куда ты влез? Зачем ты ввёл в заблуждение эту девушку? Или просто не смог сказать, что вовсе не состоятелен, когда зашёл разговор об этом? Как же так? Ведь теперь всё пойдёт прахом! Должность будет потеряна, затеют разбирательство, заведут дело. Дойдёт до чего? Тюрьма? Просто возмещение средств? Промолчать Павел не сможет. Как бы ни было жаль его товарища, он совершил преступление, а это не шутки! Но на сердце скребли кошки, он не знал, как сможет это сделать!

— О, я знаю, что это совсем по-детски! — просияла вдруг мадемуазель Клиссе. — Но посмотрите на кольцо, которое мой жених мне подарил.

Девушка протянула руку. На её пальце сверкал бриллиант, который буквально говорил: «Я стою целое состояние!» Павел похолодел. Всё оказалось ещё хуже, чем он думал. На махинациях с бумагами в посольстве столько не выручишь! Во что же он влез?

Штольман покачал головой про себя, внешне выражая восторг по поводу щедрости мужчины. Вероятно, постулат «Быть, а не казаться!» уже не нужен никому в наше время. Желая произвести впечатление, Всеволод вырыл себе яму, сам туда вступил и сам же засыпал себя сверху. Павел виду не подает, но переживает, Яков это видит. Он вообще многое принимает близко к сердцу, хотя показывать этого не хочет. Девушка ушла. Мужчины остались на крыльце.

Павел повернулся к Штольману.

— Я понял, Яков Платонович, — сказал он. — Что теперь будет?

— Очень неприятный эпизод! — сжав зубы, ответил Штольман. — Пойдёмте!

Оба вошли внутрь

Ритурнель

Павел вошёл в секретариат первым. Он не знал, что ему нужно делать. Всеволод Попов, который шутил о чём-то со своим коллегой, обернулся, радостно начал приветствовать друга, увидел его лицо и осёкся. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга: Павел с непониманием и почти с отчаянием, его друг с какой-то искусственной бравадой и надрывом. В конце концов он отвёл взгляд.

— Пойдёмте, господа! — устало сказал секретарь финансовой службой. — Как я понимаю, вы обо всём знаете! Давайте поговорим наедине.

Все трое вышли из комнаты, оставив непонимающих секретарей теряться в догадках, что происходит. Дойдя до кабинета Штольмана, в котором он раз в неделю работал в посольстве, все расселись на стульях. Павел пока совсем не мог сосредоточиться. Казалось, что он участвует в фарсе: ведь товарищ его даже отрицать не пытался свою вину! Так, значит, всё правда. Нет, Штольман обычно не ошибался, он это знает, но всё же сегодня он хотел бы, чтобы это было не так.

— Господин Попов, вы в течение полугода подделываете документы финансового ведомства и обворовываете посольство. У нас есть доказательства ваших махинаций, поэтому избежать наказания вам не удастся! — сказал Штольман спокойно. — Поэтому давайте избежим пустой траты времени! Расскажите всё сами!

Мужчина вздохнул и откинулся на спинку.

— Я знал, что это ненадолго! — грустно улыбнулся он. — Не может счастье быть даровано человеку на большой срок. Я понимаю, что вы считаете, что я поступил низко и бесчестно, да я и сам понимаю, что не нужно было этого начинать, да сделанного не воротишь! Прости, Паша! Я знаю, как ты относишься к нарушению закона! Я понимаю, что тебе, наверно, тяжело сейчас рядом со мной! Я всё понимаю, поверь!

Всё началось восемь месяцев назад, когда мне поручили вести документы финансовой службы. Меня в школе по математике всегда хвалили и говорили, что я легко вижу в множестве цифр порядок и смысл. Так вот, проработав две недели, я с удивлением увидел, что суммы, которые должны получиться после финального пересчёта, не соответствуют заявленным. Перепроверив всё несколько раз, я уверился, что начальник финансовой службы злоупотребляют своим положением. Подобрав доказательства, я уже готов был идти к послу, но тут я встретил Валери.

Мужчина вдруг улыбнулся так горько и счастливо одновременно, что Павел понял, что приятель его испытывает к этой девушке сильную привязанность, но при этом ему больно.

— Я не знаю, поймёте ли вы меня, господа. Эта девушка — чудо. В самом деле, не считайте меня романтическим болваном, но это так. Умная, красивая, добрая. Почему-то из всех поклонников выбрала меня. Я не мог лишиться такой девушки. Семья у неё удивительная. Но она так легко рассуждала о таких суммах, которые я и за год не заработаю, что я должен был придумать, как этому соответствовать.

Знаю, что глупец, знаю. Знаю, что должен был ей сказать и не быть вхожим в дом, где один ковёр в холле стоит больше, чем вся мебель в моей квартире! Но она так на меня смотрела! И когда я наконец смог принести нечто большее, чем коробку конфет, Валери так искренне обрадовалась! Я не смог остановиться! Родители её меня поощряли, она сама выказывала расположение. Приняла моё предложение, представляете! И вот тут я понял, что что бы я не сделал, мне никогда не хватит на тот образ жизни, который ей привычен!

И снова я мог бы завершить этот порочный круг! Мог! Но не стал. Как подарок будущему зятю её родители преподнесли мне булавку для галстука с таким камнем, на который я за всю жизнь не заработаю. Я потерял осторожность, стал подделывать документы чаще, играл на бирже, просто играл — мне везло. И почти с ума сошёл, когда пропала одна из бумаг. Я думал, что меня, возможно, раскрыли! Решил проверить, обратился к тебе! Ты не сном не духом — все ведь знают, что твой шеф такими случаями занимается, значит, думаю, всё не так страшно. Ведь по тебе сразу всё видно, хоть ты и холодный как глыба ледяная.

На этих словах Павел дёрнулся, но виду не подал. Вот как! Значит вот так про него думает его приятель? Да, всё же, наверно, хорошо, что он ни с кем близкого знакомства не сводит. Если так под каждым дружеским лицом видеть этакого Брута, то света белого не взвидишь! Покойней в одиночестве! Так ведь каждого встречного начнёшь подозревать в вероломстве. Вон хоть шефа. Посмотрев на Штольмана, Павел встретился с его понимающим взглядом. Знает, видно, общее направление его мыслей. Нет, почему-то в нём мужчина был уверен, хотя только что получил подтверждение глупости подобного легкомыслия!

— Так и получилось! — продолжал Всеволод. — Это Валери по ошибке забрала документ. Я выдохнул с облегчением. Всё было хорошо. А потом пришли вы. Я уже пожалел, что сказал тебе. Думал, что буду держать руку на пульсе и смогу вовремя исчезнуть, если вы что-то найдёте! А тут и дела-то нету. Кто же знал, что вы начнёте копать! Эх, знал я, что погорю! Но не жалею! Это были полгода другой жизни и счастья. Я не оглядывался ни на что, а просто жил!

Всеволод закончил и посмотрел на Павла. Он молча глядел на бывшего товарища, не показывая не единым движение лица, что творится у него внутри.

— Не сможешь ты меня понять, Паша! — улыбнулся Сева. — Ты как червяк мороженый, ничего из тебя не вытянешь. А я пламя, всегда такой был.

Павел кивнул. Так и есть. Штольман нахмурился. Надо избавлять его помощника от этого самокопания. Надо отдать его Ане и девочкам, пусть отогревают. Он не знал еще ни одного человека, который смог бы остаться равнодушным к его девчачьему царству. Вся хандра мигом пройдёт.

История вышла прескверная. Скандал гремел на всё посольство и затронул Петербургское ведомство. Сорокин, Григорьев и несколько человек из столицы были арестованы за мошенничество и растрату. Доказательств, собранных Штольманом, Павлом и покойным Ермиловым, хватило с лихвой, чтобы закопать всю цепочку. Всеволода Попова тоже арестовали, но обращение с ним смягчили: он предоставил собранные доказательства вины своих начальников и свидетельствовал против них на разбирательстве. Его депортировали на родину и судили уже там.

Семья Валери была потрясена случившимся. Когда Штольман и Павел опрашивали их по некоторым фактам дела, то рыдающая девушка, всхлипывая, повторяла:

— Но ведь он служил в посольстве! Все знают, что русские, служащие за границей, очень состоятельные! Как я могла подозревать обратное? Он был такой милый! Поначалу, конечно, только цветы и конфеты! Но я намекнула, что мы на такой ступени отношений, что что-то более весомое будет принято с благодарностью! И он стал дарить приятности! Ну как же так?

Штольман думал о том, что его Соня никогда бы не стала намекать никому и ни на что. Она не оценивала окружающих подарками или степенями. Ей были интересны сами люди, а не то, в какую обёртку они были завёрнуты, и не то, насколько вкусный шоколад внутри. Дочь его стремится зарабатывать сама, твёрдо стоять на ногах, и не ждёт от того, с кем общается ничего, кроме общности нрава и интересов. Он гордился ей сейчас невероятно! Как, впрочем, и Аней, которая была примером для всей семьи. У такой женщины не могли родиться пустозвоны: она была слишком цельной для этого.

Отец Валери был растерян. Ему и в голову не пришло проверить слова Всеволода. Одет прилично, работает, воспитан, на подарки не скупится. Деньги есть. Так что же проверять? Штольман недоуменно поднял брови. Этот мужчина говорит серьёзно. Единственная дочь выходит замуж, а он всё пустил на самотёк. Нет, он таким наивным не будет и выяснит всё про будущих зятьёв, вплоть до седьмого колена. Он слишком дорожил своими девочками, чтобы так просто доверить их неизвестно кому.

История вышла скверная, и Штольман видел, что Павел вновь застегнулся на все пуговицы, не пуская никого и ничего себе в душу. Яков вздохнул. Пора было призывать тяжёлую артиллерию. Переговорив с Анной, Штольман каждый вечер приглашал своего помощника под благовидными предлогами к себе и оставлял на ужин. Постепенно живость Лидочки, бьющее через край счастье Марты, приветливость Анны и спокойные беседы с Софьей сделали своё дело. Мужчина перестал обороняться и даже обнаружил, что мир перестал колоться острыми шипами.

Сидя напротив Софьи как-то вечером, он обнаружил, что девушка пристально его рассматривает. Он вдруг опять смутился под этим взглядом, что вновь лишило его душевного равновесия. Софья улыбнулась ему.

— Павел Михайлович, вы простите мне мою дерзость! Я, возможно, лезу не в своё дело, но позвольте мне сказать. Мы все уязвимы, потому что живём среди людей, которых по сути не знаем. И вы сейчас пытаетесь охарактеризовать себя через вашего приятеля, в котором оказалась червоточина. Не стоит это делать. Он — не вы. И вы не можете судить о себе через него. Вы — это вы, а не то, что он о вас думает.

Девушка немного сочувственно улыбнулась, глядя на потерявшее невозмутимость лицо мужчины. Откуда она?..

— Знаете что? А давайте-ка выпьем чаю! Мадам Агнес сегодня пекла вафли. А они просто чудо какое-то! Вы любите вафли, Павел Михайлович?

— Да! В детстве няня часто их пекла, — неожиданно для себя признался Павел.

— Вот и чудесно! — улыбнулась Софья. — Я сейчас сделаю чай.

И она сделала. И принесла вафли. И они о чём-то разговаривали. Под конец вечера жизнь Павла Селезнёва была уже сносной, а через неделю так и вообще отличной.

Ещё в один из вечеров Гастон и Марта вошли в гостиную, взявшись за руки и объявили, что они поженятся в конце весны — девушка всё же решила соблюсти традицию и провести хоть несколько месяцев просватанной невестой. Шум и гам поднялся невероятный. Новость была чудесной! И такой долгожданной. Теперь следовало готовиться к свадьбе и думать, как дальше устроить их жизнь! Столько интересных событий ждало их в ближайшие месяцы.

Лидочка, которая станцевала радостный танец, как она его назвала, сказала:

— Ну, раз мой сюрприз с картой не удался, то я подумаю, как вас ещё порадовать. Тем более, я читаю такую интересную книгу сейчас! Там столько интересных идей!

Штольман замер.

— А что ты сейчас читаешь? — с подозрением спросил он.

— Граф Монте-Кристо, — весело ответила Лидочка.

Яков напряжённо улыбнулся. Он давно уже склонялся к тому, что всю приключенческую литературу в их доме стоит запирать на замок. Во избежание стимулирования воображения его младшей дочери!