Детективное агентство "Анна и её духи"-3. Не стоит ставить точку.

Вечер 14 ноября

— Ну, Софья Яковлевна, что скажете? — слегка наклонившись к дочери, с улыбкой спросил Штольман.

Девушка приподняла бровь и принялась наблюдать за тучным господином в дальнем углу бальной залы. Сегодня, 14 ноября, посольство Российской империи устраивало приём в честь дня рождения Её Императорского Величества Вдовствующей Государыни Императрицы Марии Фёдоровны. Штольманы всем семейством также были на него приглашены.

Даже Лидочке было вручено отдельное приглашение на детский бал, отчего весь предыдущий месяц разговоры велись только об этом, а ежели всё же случалось свернуть в сторону, то так или иначе все всё равно возвращались на эту животрепещущую тему. Теперь Яков видел её вдалеке, в проёме следующей залы, окружённую толпой мальчишек и что-то важно им объясняющую. Штольман покачал головой про себя. Его младшая дочь привлекала внимание, где бы она ни оказалась.

На их улице она верховодила среди тех ребят, кто даже был старше её. Их шалости стали притчей во языцах. Штольман зато познакомился со всеми родителями соседних домов, а это было очень полезно. На приёме же Лидия очаровала почти всех представителей мужского пола от восьми до тринадцати. Она уже подбегала к отцу, чтобы, радостно блестя глазами, сообщить ему, что прошло всего полчаса, а её изящный carnet заполнен на все танцы. Яков был не удивлён. Лидочка, в светлом платье с кружевами, венком в волосах и туфельками с золотыми бантами была диво как хороша.

Впрочем, Софья тоже произвела волнение в рядах мужской части местного сообщества. Они с Аней сегодня выбрали наряды в греческом стиле, но его жена выбрала глубокий электрик, а дочь по традиции — кипенно-белый. Её книжечка тоже уже была полна, а от предложений не было отбоя, потому как особенно притягательна она была тем, что ничьего внимания не искала, не кокетничала и была даже несколько отстранённой. Для девицы, у которой через год должен быть дебютный бал, это было необычно. Вот и тянуло молодых мужчин проверить, что она за твёрдый орешек такой.

Павла Михайловича это злило неимоверно. Он видел, что Софья не обращает внимание на кавалеров, которые старались изо всех сил показать себя в лучшем свете, но книжицу заполняет. Он сам попросил оказать ему честь и оставить за собой два любых танца. Он вообще был готов танцевать только с ней — Боже мой, ну ты и болван! Что с тобой происходит вообще? Опомнись! — но это было бы верхом бесстыдства.

Софья же играла с отцом с детства знакомую игру. Отец выбирал какого-нибудь человека, а она должна была по его внешнему виду и мелким деталям определить, кто он, чем занимается, чем вообще живёт.

— Готова, папочка! — кивнула Соня, которая в последнее время была к отцу особенно нежной. Штольман улыбнулся. Ему вспомнилась маленькая пухленькая девчушечка с бантом на макушке. А теперь посмотрите, невеста на выданье, доросла до его плеча, жаждет продолжить его дело и идёт к этому всеми силами.

— Давай, — пожал он ладошку дочери, лежащую на его локте.

— Этому господину около пятидесяти лет, — начала Соня. — Был богат, но сейчас испытывает трудности. Посмотри, вся одежда хорошая, но не по размеру. Да и воротник у фрака уже слегка истрёпан. Злоупотребляет алкоголем. Берёт с подноса уже третий бокал подряд, и рука слегка дрожит. Работает с бумагами, скорее всего в канцелярии. Видишь шишечку на пальце от постоянного писания и следы чернил у ногтей, которые так легко не выведешь.

Штольман широко улыбнулся. Ох, берегись преступный мир! Эту девушку так просто не проведешь! И будущий муж, тоже берегись! Обмануть её не получится!

— Это блестящий анализ, Сонечка! — искренне сказал Яков, погладив пальчики дочери.

Та просияла. Похвала отца всегда значила для неё очень много, а теперь, когда она выросла, подтверждение того, что она делает успехи на ниве сыска, было просто бальзамом на сердце.

Объявили вальс, и Павел Михайлович подошёл к Соне, чтобы вывести её к танцующим.

— А ты будешь танцевать, папа? — спросила Соня, беря своего кавалера под руку.

— Разумеется, — улыбнулся Штольман. — В моём возрасте и положении есть большое преимущество. Я только два танца имел честь танцевать с посторонними дамами. Так что, вальс за мамой.

Софья и Павел рассмеялись и поспешили в центр залы, а Штольман направился к Ане, которая оживлённо беседовала с Алексом у окна.

Вальс с сопровождением

Аня улыбнулась, увидев, что к ней идёт Штольман. Она наблюдала, как Павел и оживлённая Софья отправились к танцующим, и теперь с нетерпением ждала мужа. Вальс именно с ним она танцевать любила неимоверно. Возможно, она была предвзята, но ни у кого, кроме него, не получалось скользить по залу так легко, изящно, будто и в самом деле в полёте. Голова кружилась, дыхание перехватывало, и удовольствие она получала по-детски невероятное. Никогда и ни с кем другим вальс не был таким прекрасным. Впрочем, скорее всего, из-за любви к мужу она была необъективна.

— Прости, мама! — улыбнулся Алекс, поцеловав Ане руку. — Я должен искать свою партнёршу. Вот отрицательные последствия хорошего воспитания. Я не могу не танцевать, зная, что дам больше, чем кавалеров. Я с удовольствием к тебе вернусь после вальса!

Они только что проговорили минут двадцать подряд о его нынешней работе с отцом, вызывая жуткое раздражение — Анна даже со своего места это видела — девушек вокруг. Вместо того, чтобы высокий и улыбчивый Алекс расточал им комплименты и всячески выказывал им своё расположение, юноша предпочёл приклеиться к своей матери и что-то оживлённо ей рассказывать.

Аня девушкам сочувствовала — сын был похож на отца как две капли воды, и она бы тоже переживала, если бы его внимание доставалось не ей — но понимала самым краешком своего врождённого женского чутья, что поскольку никто из дам на приёме не был худенькой смуглой брюнеткой греческого происхождения, то, увы, рассчитывать им не на что. Алекс вернулся две недели назад, и они с Таис, крепко сдружившись в Бордо, проводили вместе очень много времени. Юноша искренне радовался переменам в девушке и с удовольствием выслушивал новости о лавке, доме и курсах по коммерции, которые мадемуазель Димитру предпочла другому образованию. Также он отметил, что после Подансака Таис стала гораздо спокойнее и увереннее в себе.

Сам он провёл с дедом пять месяцев бок о бок, пройдя вместе с Данте все круги ада, как он говорил, от души веселя Штольмана и Виктора Ивановича. Весь бумажный оборот постепенно перешёл на него, и Алекс, не жалуясь и желая научиться всему с азов, сцепив зубы, составлял прошения, готовил документы для выступления, делал выписки из законодательства и ещё триста три разных дела. Его раздражала бюрократия, но теперь он видел процесс изнутри и понимал, откуда растут ноги у многих проблем, с которыми сталкиваются юристы. Он был благодарен деду за учёбу и настоящую практику. Он видел сейчас многие подводные камни системы, знал, на что следует обращать внимание и на кого можно опереться в случае чего.

Виктор Иванович, который нынче чувствовал себя не очень хорошо — шалило сердце — был горд, что его внук унаследовал от обоих родителей упорство и целеустремлённость и готов дневать и ночевать в конторе, чтобы понять всё досконально. Он любил всех своих внуков неимоверно, как может любить человек детей своей единственной и не менее обожаемой дочери. Благодаря тому, что лето прошло в такой тесной и приятной компании, а также, разумеется, благодаря Ане, которая назначила ему новое лекарство, и Марии Тимофеевне, которая волновалась за его здоровье и окружала его самой горячей заботой, состояние его улучшилось, и Штольман с Анной, уезжая, прекратили переживать за его сердце.

Сам Алекс был благодарен деду. Он ни разу на него не рассердился, даже когда он не разбирался в чём-то с первого раза. Однажды ему пришлось четыре раза переписывать одно и то же прошение, потому что вначале бумага была не та, потом обращение было выбрано неверно, а после на документе растеклась клякса. Виктор Иванович всё делал терпеливо, понимая, что его внук в самом начале пути. Он вспоминал себя, которому на начальных порах немного помог лишь добрый друг отца, а после ему пришлось методом проб и ошибок брать всё с боем, поэтому был рад, что он есть у Алекса и может облегчить ему хоть что-то.

— Иди, дорогой! — улыбнулась Аня сыну. — Тебя уже ждут.

Алекс отправился на поиски партнёрши по вальсу, а Анна принялась смотреть на мужа, который в парадном фраке был невероятно красив. Никто на балу — разве что их сын — не мог для неё быть красивее, чем он. Яков добрался до жены сквозь суетящиеся пары, желающие поскорее выстроиться для танца, слегка поклонился и, протянув руку, проговорил:

— Анна Викторовна, окажите мне честь!

Аня улыбнулась и, вложив руку в ладонь мужа, последовала за ним в центр залы.

Штольман обнял её за талию, прижав к себе. Ни разу, даже в самом начале, он не выдерживал между ними положенный промежуток. Вальс между ними был всегда настолько головокружительным, горячим и будоражащим, насколько позволяли правила приличия. Ощущая, как он движется рядом, Аня боялась, что она однажды наплюёт на всё и всех и поцелует его прямо на людях. Яков что-то такое явно подозревал, потому что улыбался шире и притягивал её к себе крепче, а все возможные порывы оставлял на потом. Интересно, кто-нибудь, кроме них двоих, может навскидку назвать все самые укромные уголки Пале-Рояль, где чаще всего проходили приёмы посольства? Она сильно в этом сомневалась.

Зазвучала музыка, и Штольман сделал первый шаг. Пары вокруг тоже закружились, размывшись до разноцветных пятен. Перед ним осталось только Анино восторженное лицо, на котором он читал столько разнообразных эмоций, что понимал, что скорее всего, им придётся выйти на балкон после танца, чтобы освежиться. Там разбит чудесный экзотический садик, очень укромный. Увернувшись от какого-то молодчика, сбившегося с шага, Штольман прижал Аню сильнее. Она вздохнула и скользнула пальцами по его затылку, будто восстанавливая равновесие. Глаза её при этом сверкали. Вот чертовка! Кровь, и так разогнавшаяся из-за вальса, вспенилась и побежала ещё быстрее. Ладно, в эту игру можно играть вдвоём. Делая очередной поворот, он проследил ладонью выступающие косточки её позвоночника. Аня вздрогнула. На обоих были перчатки, но ощущалось всё так ярко, будто они не в бальной зале, а у себя в спальне.

Вдруг Анна сжала пальцы и пропустила нужный шаг. Штольман поддержал её, помогая устоять на ногах.

— Дух? — спросил он, видя, что жена побледнела. Ох, как же они ему надоели!

— Да! — ответила Аня, поглядывая по сторонам. — Не ко мне! Злобный какой-то! — удивлённо проговорила она. — Летает тут и посматривает на всех с отвращением! Странно!

Яков поднял брови и на повороте вывел их из круга танцующих.

Только злобных привидений им не хватало!

Не вырубишь топором

— Ты как? — спросил Штольман, озабоченно поглядывая на Аню.

Она с удивлением смотрела за перемещениями призрака, который был чем-то необычайно разозлён. Он потрясал кулаками и вращал глазами, зависая над тем или иным человеком.

— Я в порядке, спасибо! — погладила женщина руку Якова, поддерживающую её под локоть. — А вот наш дух негодует. Ему что-то страшно не нравится!

— Да? — поднял брови Штольман.

Он привык к тому, что поступки пришельцев с того света не поддаются логическому объяснению. Случалось, конечно, что покойники вполне себе связно выражали то, что им нужно, но в большинстве своём понять их было крайне сложно. Поэтому предположить, почему этот конкретный дух злится, он не брался. Возможно, они потревожили его кости, лежащие на пятнадцатиметровой глубине под зданием. А может быть, у него сегодня по плану летать тут и выражать своё возмущение. Кто знает?

Призрак сделал полный круг по залу и наконец долетел до Анны. Штольман понял, что происходит, и встал так, чтобы её не было видно.

— Здравствуйте! — поприветствовала духа Аня шёпотом. За звуками вальса её почти не было слышно. — Я могу вам чем-нибудь помочь?

Мужчина взглянул на неё, потом на Якова и вдруг разозлился так, что из его рта стала вылетать призрачная слюна.

— Это он! Да, он! Подлец! Подлец! — орал призрак и тыкал в Штольмана пальцем.

Аня немедленно рассвирепела и пожалела, что не может надавать по этой наглой физиономии по-настоящему. Оскорблять её Штольмана! Да что он себе позволяет?

— Немедленно закройте свой рот! — прошипела Анна сквозь зубы, заставив Якова удивлённо на неё взглянуть. Его жена редко выходила из себя. А что б уж так! — Ещё хоть одно слово — развею!

Штольман невольно повёл плечами. Будь он на месте этого призрака, он бы сто раз задумался, прежде чем продолжать в том же духе. Его Аня умела быть убедительной, когда хотела.

Привидение фыркнуло, бросило в Штольмана еще один ненавидящий взгляд и исчезло. Аня, однако, чувствовала, что до конца оно не испарилось и незримо всё равно здесь присутствовало. Закончился вальс, и пары стали расходиться по сторонам, улыбаясь и что-то друг другу рассказывая.

— Пойдём немного пройдёмся! — предложил Яков, видя, что тут поговорить им не удастся, а сделать это следовало.

Аня, всё ещё дрожа от возмущения, кивнула. Штольман взял её под руку, кивнул Алексу, который уже шёл к ним, указал ему глазами на зал, в котором танцевала Лидочка, дождался ответного кивка, убедился, что Софья с Павлом направились к столику с напитками, и увёл жену сначала в коридор, а после по узенькой незаметной лесенке — в галерею второго этажа. Жестом показав стоящему в дальнем конце слуге, что им ничего не надо, Яков усадил Аню на скамеечку за статуей и спросил:

— Что там произошло, Анечка? Что нужно было от тебя этому духу?

— В том-то и дело, что ничего! — всё ещё негодующе воскликнула Анна. — Он был всем недоволен, а потом, увидев тебя, назвал тебя подлецом.

Брови Штольмана взлетели вверх. Что еще за новости? Как он умудрился насолить брюзжащему призраку?

— Опиши мне его! — попросил он жену.

Аня описала худощавого человека с кудрявыми волосами, длинным носом и поджатыми губами. Да уж, не густо! В его жизни много было тех, кто подходил под описание. Всех и не упомнишь.

— Я нарисую его! — сказала Аня. — Когда мы вернёмся домой!

Яков кивнул, пожимая нежную ладошку жены. Она вся пылала от недовольства. Ему вдруг стало тепло. Его дорогая и любимая Анечка вставала на защиту его чести, будто шла в бой. Он несколько раз в жизни сталкивался с тем, как она ставила на место тех, кто, как ей казалось, был недостаточно учтив в его отношении. Улыбнувшись, он поднёс к губам тонкое запястье. Боевая Аня, как, впрочем, и негодующая, были особыми видами его удовольствия.

Шелковистая кожа под его прикосновением нагрелась, и Штольман почувствовал, как пульс Ани понёсся вскачь. На его затылок легли её пальчики и слегка взъерошили волосы. Такой домашний жест, но и его сердце быстрее погнало по венам кровь. Он любил её невероятно. Они просидели в полутьме галереи еще минут двадцать, а после спустились вниз. Бал подходил к концу, нужно было собираться домой. Дети встретили их, по обыкновению, шумной беседой и смехом. Им очень понравился приём, хотя Алексу он показался скучноватым.

Внезапно перед ними Иван Модестович Кирх, прокурор в отставке, изумлённо сказал:

— Что за чёрт?

В кармане его пальто оказалась какая-то записка. Развернув её, он принялся читать. Слева Агнесса Павловна Изюмова также обнаружила, что в её манто лежит свёрнутое послание. Написанное показалось обоим настоящим бредом. Неизвестный угрожал испортить им жизнь за то, что они когда-то стали причиной гибели его отца. Повозмущавшись дурацким шуткам, они оделись и вышли.

Штольман, нахмурившись, дождался своей очереди, помог Анне и Лидочке надеть пальто — за Софьей ухаживал Алекс — надел своё, сунул руку в карман и обнаружил там такую же записку. Однако отличия всё же имелись. Неизвестный обвинял Якова в том, что он был самым главным действующим лицом в трагедии его отца, поэтому ему жизнь не просто испортят — его её лишат.

Дела давно минувших дней

— Что это за дикость? — спросил Алекс, протягивая отцу письмо, которое он прочитал в неясном свете, пробивающемся сквозь окно экипажа.

Штольман пожал плечами, поглаживая дрожащую ладошку Ани, которая была уверена, что всё очень серьёзно, и теперь не могла прийти в себя. Злобный дух, который приходил к Якову, чтобы выразить своё негодование, и теперь ещё эта записка! Да еще и не одна! Её муж был, умен, силен, и друзья у него были замечательные, но он всё же не неуязвим и не бессмертен. И теперь страх съедал её изнутри, и предчувствия терзали самые мрачные.

— Я предполагаю, что это связано с тем духом, который появился на приёме, — сказал Яков. Дети уже знали о явлении призрака на балу. — Я не верю в такие совпадения. Мама сказала, что он зависал над несколькими людьми в зале, выражая своё негодование. И меня не минул. Когда я увижу его портрет, то смогу сказать, кто это. Я надеюсь, по крайней мере. Что касается Ивана Модестовича, то с ним мы работали по многим делам в мою бытность в Петербурге. Попадались громкие и резонансные, поэтому сразу сказать, что именно нас объединяет, я не берусь. А вот даму, которая тоже получила записку, я не имею чести знать, поэтому тут положение еще сложнее.

Лидочка насупилась. Ей категорически не нравилось, что её отцу угрожают. Ей вдруг показалось, что эта история что-то изменит в их жизни. Она немедленно пересела на сторону родителей и прижалась к Штольману. Допустить, чтобы любимый папа оказался в опасности, она не могла. Они все вместе дадут отпор всем живым и мёртвым, но папу в обиду не дадут! Софья тоже была неспокойна. Ей очень понравился бал, танцы и приятное общество Павла Михайловича, который на приёме, потеряв свою форменную одежду и облачившись во фрак, казалось, сам стал на порядок легче и свободнее. Разговаривать с ним Соне нравилось всегда, а сегодня — особенно.

И теперь такой вечер испорчен. Софья была не дура. Она видела, что отец не так спокоен, как хочет показать, и мать волнуется больше обыкновенного. Да и внутри неё самой то самое место, которое всегда говорило ей, что будет неладно, неприятно зачесалось, заворочалось, поднимая, будто ил со дна, пенившееся во все стороны ощущение беды.

Алекс, который до марта числился полноценным сотрудником родительского детективного агентства, понимал, что теперь они с отцом должны будут работать быстро и слаженно, чтобы вычислить автора записки и предотвратить все его угрозы. И ему было неспокойно.

Как только Штольманы доехали до дома, то Аня немедленно поднялась в гостиную и, достав свою папку для рисования, набросала портрет призрака, который побеспокоил их на балу. Яков с удивлением увидел, что никто из детей также не ушёл переодеваться. Все расселись по креслам и с напряжением ждали, когда Анна закончит рисовать.

— Не стоит так волноваться! — сказал Штольман. — Ещё ничего не ясно!

— Нет, папочка! — сурово сжав губы, покачала головой Лидочка. — Мы тоже должны знать, что происходит! И мы никому не дадим тебе навредить!

— Послушайте, — попытался воззвать к голосу разума Яков. — Ещё вообще ничего не ясно! Это вполне может оказаться чьей-то злой шуткой!

Все его дети как один покачали головой. Это однозначно был не розыгрыш. Штольман вдруг тоже почувствовал укол беспокойства — ещё большего, чем до этого. И Алекс, и Софья, и Лидочка обладали потрясающей интуицией. И если они говорили, что всё вовсе не так просто, то так оно и было. Надо готовиться к худшему.

— Готово! — воскликнула Аня и протянула мужу рисунок.

Штольман взял набросок, а дети рядом дружно задержали дыхание.

— Это Полонский, — сказал Яков, как только посмотрел на портрет. — Боже мой, этой истории тридцать с лишним лет! Каким же образом она могла выстрелить здесь, в Париже, спустя столько времени?

— Кто такой этот Полонский? — спросила Анна, пытаясь разглядеть в изумлённом муже ещё какие-нибудь эмоции, но ничего не находя.

— Я расскажу, как всё было, — улыбнулся Штольман. Он видел, что жена и дети навострили уши, подались вперёд и замерли, будто гончие на охоте, почуявшие добычу. Это была очень забавная и трогательная картинка одновременно. Его родные уже готовы были ринуться в бой, чтобы ему помочь. Разве могло быть иначе?

Оборотень в погонах

— С Полонским я познакомился в 1882 году, — начал Штольман. Час стоял поздний, но никто из его парадно одетой семьи не выказывал ни малейшего желания идти спать. Даже Лидочка, сурово сложив руки на груди, отказалась рассматривать такое предложение. — Мне тогда почти сравнялось тридцать, и я делал неплохие успехи в своей сыскной работе, заслужив внимание высокого начальства. Герман Владиславович Полонский был в то время обер-прокурором в столице.

Штольман вдруг вздохнул. Даже по прошествии стольких лет он не любил говорить об этом деле. Ему вообще претило пренебрежительное отношение к своей работе, а откровенно вредительское вызывало категорическое отторжение. Если же представитель закона шёл наперекор собственной совести, то дело было совсем уж из ряда вон, так казалось Якову.

— И вот, закончив одно выматывающее своей дотошностью расследование, я скрупулёзно собрал все бумаги, улики и показания свидетелей и передал документы дальше. Сотрудничали мы тогда с Иваном Модестовичем Кирхом, тем самым, которого вы видели в гардеробе. Он был прокурором. Так вот, он на одной из наших встреч возмущённо сказал, что Полонский дело завернул. Два доказательства признаны неправильно оформленными, и их не приложили к делу. Мошенники на свободе.

Штольман усмехнулся.

— Можете представить моё негодование?

Все в гостиной прекрасно могли себе вообразить, что въедливый, дотошный, не терпящий халатности в работе Яков мог почувствовать и подумать в тот момент.

— Я был еще несколько необуздан тогда, сказывалась молодость и горячая кровь, — криво улыбнулся Штольман. — Я самолично оформил каждую улику в соответствии с требованиями, а тут такая несправедливость. Я принялся аккуратно присматриваться к обер-прокурору, а с моей стороны это была жуткая дерзость. Я мог лишиться чина и вообще возможности жить и работать в столице, но оставить такое явное нарушение закона безнаказанным я не мог.

Аня улыбнулась. Её Штольман в самом деле не смог бы остаться в стороне и заставить свою совесть замолчать, зная, что кто-то из его коллег поступает вразрез с постулатами чести. Сколько раз она видела, что он с трудом сдерживается, когда видит, что положение в обществе и титулы дают какому-то человеку привилегии и неприкосновенность. Когда в присутствии её мужа начальство говорило о том, что виновника преступления стоит искать среди простого люда, а вот те, кто повыше, вряд ли виновен, Яков скрипел зубами и явно был близок к тому, чтобы расколотить что-нибудь об стенку.

— Я стал наводить справки, просмотрел архивные дела и присматривался к тому, что за случаи попадают в итоге к обер-прокурору, благо у меня была такая возможность. И передо мной с совершенной ясностью предстала картина продажного и жалкого представителя закона, который за деньги отпускает преступников, пойманных полицейскими тяжким трудом! — голос Штольмана даже сейчас сочился презрением и негодованием.

Аня пересела ближе к мужу и взяла его за руку. Она видела, что даже спустя тридцать лет эта история задевает его за живое.

— Помощник генерал-прокурора, третий в государстве после министра и своего непосредственного начальника, а замарал себя с головы до ног. Рыба гниёт с головы, воистину! — качал головой Яков. Дети внимательно его слушали, а Аня поглаживала тыльную сторону ладони. Переживают! На душе стало теплее. — Пришлось заручиться поддержкой Кирха, который был знаком с министром. Раскапывали долго, нудно, по ниточке, боясь дать понять, что Полонский под подозрением. Дело вышло скандальное и мерзкое. Обер-прокурор был осуждён и казнён, а его жена выслана.

Все молчали. Да уж! И в самом деле грязная история! И где здесь несправедливость? То, что Яков уличил продажного законника? Так не он заставлял его брать взятки и выпускать на волю преступников! Вина Штольмана в том, что оказался умнее и честнее Полонского? Да, это могло послужить поводом для ненависти.

— А был ли у него сын? — задумчиво спросил Алекс.

Штольман покачал головой.

— Нет, детей у него не было вовсе, — ответил он. — Посему послания эти для меня пока загадка, как и роль дамы, которая их тоже получила! Она-то тут с какого бока?

Немного поразмыслив по этому поводу, все решили завтра с новыми силами взяться за дело. Пока же, ложась в кровать, у каждого члена семьи на душе кошки скребли — интуиция вопила: берегись!

Началось

— Анечка, ты в самом деле сейчас дырку протрёшь! — улыбнулся Штольман и притянул в очередной раз передвинувшуюся жену ближе.

Впрочем, сон не шёл и к нему, и он битый час проворачивал в голове события предыдущего вечера, пытаясь привязать к делу Изюмову и понять, чего именно можно ждать от завтрашнего дня. Аня замерла, потом развернулась лицом к мужу и встретилась с ним глазами. Яков смотрел устало, но ласково. Её всегда завораживало в нём это качество: как бы он ни был расстроен, потрясён или зол, к ней и детям он относился с неизменными нежностью и спокойствием. Она любила это в нём.

— Прости, — протянула она руку, чтобы погладить мужа по щеке. — Я никак не могу уснуть! Этот Полонский кажется мне совершенно озлобленным духом. Его сын, судя по тому, что происходит, походит на отца целиком и полностью. Я так волнуюсь за тебя, Яша!

В глазах её были искреннее волнение, немного страха и по обыкновению приносящая покой на сердце любовь. Штольман, как всегда, поборол желание потрясти головой. Иногда на него находило такое — поверить, что столько лет спустя он всё ещё может читать в её взгляде это чувство, которое он ни с чем не мог бы перепутать, было очень сложно.

Порой это его пугало: чем он заслужил подобное счастье? Что такого он сумел сделать в жизни, что Провидение позволило ему встретить её на пути, полюбить, а самое главное — быть обласканным ответным чувством, неугасающим, всё ещё трепетным. Штольман знал горячую, порывистую, верную и щедрую на чувства Аню, верил ей как себе, но себя-то он тоже за столько лет выучил неплохо. Не было в нём ничего такого, за что его можно было столько лет подряд так любить! Не было! А он был, и, как ни странно, с каждым годом ощущал, что все крепче. Чудеса какие-то, ей-Богу!

Поймав ладошку жены, Штольман поцеловал её.

— Ты не волнуйся, Анечка! — сказал он. — Я поберегусь! Хочу завтра поговорить кое с кем, подумать над тем, как можно выйти на того, кто начал всё это безобразие. Не дух же записки подложил! Я буду осторожен, пока не пойму, что он хочет!

Аня молчала, рассматривая серые в неясном лунном свете глаза мужа. Придвинулась чуть ближе, глядя, как расширяется зрачок. Поцеловала Якова в кончик носа и улыбнулась.

— Не выходи завтра, пожалуйста, из дома! — вдруг попросила она. — У меня плохое предчувствие. Ты когда-то просил меня о том же, помнишь? Прошу тебя!

Штольман поглаживал озябшие пальчики Ани. К её предчувствиям следовало прислушаться. Она бы не стала просто ради своего спокойствия просить его остаться дома. Значит, вся это история на самом деле очень серьёзна, как он, впрочем, и подозревал.

— Конечно! — улыбнулся Яков. Ладошки жены потеплели, да и сама она под одеялом уже не казалась ледышкой и немного расслабилась. — Я могу работать и здесь.

Облегчённо вздохнув, Анна прижалась к мужу изо всех сил, уткнулась носом ему в грудь и замерла. Штольман притиснул её к себе рукой и ногой и спросил:

— Мы так будем спать?

Аня молча, но решительно замотала головой.

— Мы будем так не спать? — уточнил Яков.

Его жена немедленно закивала, так и не говоря ни слова. Штольман рассмеялся и поцеловал её.

***

Утром всё пошло своим чередом. Собравшись за столом, все обсудили вчерашние события, а после разошлись по своим делам. Софья уехала в школу. У неё шёл последний год обучения, и она занималась с упорством, достойным римского легионера. Лидочка также выдвинулась в свою гимназию, которая располагалась на соседней улице. Она решила, что получит совершенно обычное образование, потому как в таком случае у неё будет больше свободного времени на изучение того, что ей нравится на самом деле.

А интересовало её многое: медицина, география, история и древние цивилизации, археология, астрономия, химия и ещё около тридцати наименований. Поэтому до обеда она находилась в школе, где не слишком усердствовали в преподавании, а потом возвращалась в особняк и погружалась в настоящую науку. Штольман и Анна ей не препятствовали. Девочка обладала живым умом и впитывала всё как губка. Её познания далеко обогнали программу её возраста, поэтому они поощряли дочь в её стремлении построить свой маршрут в учении самостоятельно.

Поэтому Лидочка взяла свои учебники и тетради и пошла в школу, в которую ходила пешком, благо она была совсем рядом с домом. Алекс с отцом отправились в его кабинет. Следовало прикинуть план действий и просчитать возможные ходы злоумышленника. Павел, который приехал к десяти по обыкновению, присоединился к ним. Анна, которая всё равно не могла найти себе место, занялась изготовлением лекарств, которые подходили к концу. Тревога не утихала.

В одиннадцать часов в дом Штольманов позвонили. Сотрудник посольства пришёл сообщить, что Агнесса Павловна Изюмова найдена на своей квартире зверски убитой. Её пытали и отрезали язык, отчего она и скончалась.

Спешка

— Кто нашёл тело? — спросил Штольман, разглядывая погром в квартире Изюмовой и стул с засохшей кровью под ним.

Он только что выдержал получасовую атаку Ани, которая не хотела ни к коем случае его отпускать куда-то из дома. «Беда, беда будет!» — вцепившись в его рукав, повторяла она, с отчаянием заглядывая ему в глаза. Яков понял, что что бы он сейчас ни сказал, до неё это в должной мере не дойдёт, потому что на её лице читалась почти паника. Пришлось уводить её в другую комнату, отогревать, успокаивать и только после этого взывать к голосу разума.

Лишь когда Штольман убедил её, что он будет не один, а с сотрудниками посольства и полицией, Анна перестала дрожать и выпустила из сжатого кулака рукав мужа. Якову совершенно не хотелось оставлять её одну в такой ситуации, но разобраться с делом было нужно. Последовала вторая часть битвы, в которой Штольман убеждал жену не ехать с ними, а остаться дома. Только после слов, что ему так будет спокойнее и что он вернётся сразу после осмотра места преступления, Аня с трудом, но смогла с ним согласиться. Тем более Гастон, которому позвонил Яков, обещал немедленно рвануть домой и ждать Штольмана в особняке. А на место преступления выехал Поль Мартен. Дело было крайне серьёзное.

— Горничная, — сказал Илья Ремизов, сотрудник посольства, который занимался работой с прессой и сейчас выстраивал общую линию с парижской полицией. — Она здесь приходящая. Увидела труп, привязанный к стулу, заорала, выбежала вон, вызвала полицию, как очухалась. А полиция - уже нас, когда документы увидели.

Штольман кивнул. Полицейских, которые работали на квартире Изюмовой, он знал. Ребята хорошие и надёжные. Материалы скопируют и доставят, и Поль поможет. Что ему удалось узнать за сегодняшнее утро? Жилище госпожи Изюмовой довольно уединённое. Да и сама она в последнее время стала вести закрытый образ жизни, прислугу почти всю распустила. Оставила только горничную да повариху. Обе в доме не жили. Раз в неделю приходил дворник, который занимался хозяйственными вопросами: отоплением и ремонтом.

Весь второй этаж пустовал. Занята была только квартира Агнессы Павловны. Убийце не составило труда остаться незамеченным. Судя по тому, что Штольман успел увидеть, картина была следующая. Женщина открыла дверь, её тут же оглушили и потащили в гостиную. Убийца вернулся, чтобы закрыть дверь. Жертва пришла в себя, и между ней и убийцей завязался разговор, который, видимо, привёл к тому, что злоумышленник разозлился и принялся крушить всё вокруг.

Яков огляделся. Да, следы вокруг явно подсказывали ему, что всё пошло не так, как планировал преступник. Он явно вышел из себя, а после стал вымещать злость на предметах вокруг. Раздробленный столик, опрокинутые кресла, пролившаяся ваза с цветами на ковре. Стена, у подножия которой виднелась горка разбитого стекла, говорила о том, что убийца швырял в неё попадающиеся под руку вещи. А дальше начиналось страшное. Кровь на подушке дивана. Скорее всего, когда первоначальный план провалился, злоумышленник решил действовать по-иному. Оглушив Изюмову ещё раз, он привязал её к стулу и принялся истязать.

Чего он хотел добиться? В записке говорилось, что он желает испортить женщине жизнь, но не убить её. Однако всё вышло по-иному. Сказала то, что он не хотел слышать? Возможно. Отрицала его утверждения? Глупо, но тоже нельзя исключать! Штольману Агнесса Павловна показалась женщиной прямой и решительной, мало ли, идти на поводу у преступника она не захотела. Смело, но крайне недальновидно! Разумными поступками тут и не пахнет, а если она еще и оказала сопротивление — всё могло закончиться плохо! Так и вышло!

Подошёл Поль. Он переговорил с комиссаром. Все бумаги будут переданы Штольману к вечеру сегодняшнего дня. Помощник префекта чувствовал себя паршиво. Убита русская, вдова крупного дипломата. Над женщиной глумились и отрезали язык. Международный скандал! Непонятная ситуация с записками говорила о том, что скорее всего убийство будет не одно. Мартен знал, как это бывает. Убить один раз сложно, а дальше человек входит во вкус и даже получает от этого удовольствие. Так что теперь следующий труп — только вопрос времени. Но больше всего его беспокоило то, что такое же послание досталось его другу. Штольман, конечно, не пожилая женщина, постоять за себя сможет, но ведь и он человек, а от случайностей никто не застрахован.

Яков же, увидев то, что хотел, и получив то, что ему было нужно, заторопился домой. Во-первых, он беспокоился за жену. Он не хотел, чтобы Аня волновалась. Во-вторых, ему срочно нужно было переговорить с Кирхом, предостеречь его и выяснить всё про Изюмову. Он уже позвонил бывшему прокурору, и тот обещал прибыть через полтора часа. А в-третьих, он срочно отправил Гастона за Софьей и Лидочкой. Мужчина, сказав, что всё понял, уже уехал в посольскую школу за старшей дочерью Якова.

Штольман не был духовидцем, но сейчас его интуиция встала на дыбы, подняла шерсть на загривке и рычала о том, что его однозначно попытаются задеть через его семью. Вопрос отцов и детей может повернуться по совершенно извращённому пути в мозгу безумца, а то, что убийца был не слишком вменяем, не подлежало сомнению. Руки у Штольмана холодели при мысли о том, что Соню или Лиду затронут последствия его службы, волной докатившиеся до него через тридцать лет.

И теперь он торопился домой, чтобы успеть обезопасить всех тех, кто стал незаменимой частью его бытия. Ведь убийца сказал, что лишит его жизни! Не обязательно пустить пулю ему в сердце, чтобы это сделать. Достаточно навредить его семье!

И теперь Яков спешил изо всех сил!

Прыжок

Лидия Яковлевна Штольман освободила себе сегодня целую половину дня. Она отвечала первой на каждом уроке, удивила учителей глубиной своих познаний, получила высший балл за каждый предмет и всё оставшееся время размышляла. Ей совершенно не нравилось то, что творилось в их доме. Мама с утра была так взволнована, что всё валилось у неё из рук. Она не отпускала отца взглядом, но при этом пыталась одновременно удержать в поле зрения её с братом и сестрой.

Лидочка категорически не терпела, когда её родители переставали излучать спокойствие и жизнерадостность. Тогда её собственный мир прекращал сиять радостными красками, ничего не хотелось и становилось страшно. Сейчас был именно такой случай. Её непоколебимый, надёжный, самый любимый на свете отец, который в её Вселенной был эталоном безопасности и уверенности, сам попал под удар. И внутри неё всё сжималось и переворачивалось.

Ей было страшно еще и потому, что что-то противно пищало ей в ухо о том, что грядут перемены, что всё перестанет быть таким, как было раньше, что есть какая-то сила извне, которая жаждет вмешаться в их жизнь и всё перевернёт с ног на голову. Нужно помочь родителям! Никому не позволено их расстраивать! У неё, если что, есть мальчишки, которые сделают для неё, что она захочет — она проверяла, но была девочкой доброй и не кичливой, поэтому предпочитала ими верховодить, а не управлять, чем завоёвывала ещё большее уважение — поэтому она обязательно их привлечёт. Как, она еще не знала, но то, что попросит помочь — несомненно!

Уроки закончились сегодня раньше — ждали приезда директора — и Лидочка, надев своё лимонное пальто, взяла в руки учебники и отправилась домой. На душе было неспокойно, поэтому улица вокруг стала восприниматься как нечто чужеродное. Девочке мерещились убийцы и грабители за каждым углом, и неожиданно вспомнилось, как пытались похитить Марту. Поежившись, Лидия покрепче прижала к груди учебники и двинулась вперёд. Дом был за следующим перекрёстком.

В голове раздались слова отца: «Смотри по сторонам! Никогда не теряй бдительности! На улице ты одна, поэтому думай о безопасности!». Нахмурившись, девочка огляделась. Их район очень тихий, лавочки спрятались на углах и перекрёстках, а сами улицы безмолвствовали. Им нечего было сказать хмурому ноябрьскому небу и начинающемуся дождю. Деревья, потерявшие листву, оплакивали ушедшие деньки вместе с небом. Лидочка не хотела открывать зонт. До дома недалеко, а дождь не очень сильный.

Итак, не терять бдительности. Вокруг ни души. Дворник, месье Мишель, завернул за угол, направляясь на обед. Кошка дёргает мокрым хвостом, недовольно вышагивая по кромке каменного забора. У калитки мадам Перре заливается Трубач, кудрявый брехливый пудель. Видно, опять сбежал из дома, чтобы поваляться в лужах — он очень это любил. У газетного киоска на перекрёстке стоит мужчина и покупает свежий номер «Фигаро».

Внезапно Лидочка сбилась с шага. Она видела этого мужчину около школы, она была уверена в этом. Сердце стукнуло в груди, запустив ускоренный бег крови. Она не знала, почему она так думает, но была точно уверена, что этот человек идёт за ней и только и ждёт удобного момента, чтобы… Дальше Лида думать не хотела, но понимала, что ничего хорошего в контексте полученных отцом писем её не ждёт. Вдруг её неимоверно взбесило, что какой-то отвратительный тип использует её, чтобы навредить папе. Да ни за что она не позволит этому случиться!

Сурово сжав зубы, она пошла быстрее. Слегка обернувшись, Лидочка увидела, что мужчина тоже ускорил шаг. Ей внезапно стало страшно. Да так, что коленки внезапно ослабели. Она дурой не была и понимала, что против взрослого человека она ничего предпринять не сможет. Теперь мамины слова прозвучали так, будто она сказала ей их прямо сейчас на ухо: «Используй любые способы! Главное — добраться до дома, а дальше всё будет хорошо!» Что знали все девочки, воспитанные Штольманом? Воспользуйся преимуществом, если оно у тебя есть, и беги к отцу, если что-то не так.

Она была довольно далеко от преследователя, это было её возможностью скрыться. Швырнув учебники на землю — родители не будут ругаться, она знала — Лидочка стремглав понеслась к дому. Мужчина сзади не ожидал такой прыти от десятилетнего ребенка и тем более не был готов к тому, что его заметят. Это дало девочке лишних десять секунд форы, но потом злоумышленник побежал за ней, стремительно сокращая расстояние между ними.

Улица была пустынна, киоск с газетами остался позади, и Лидочка решила срезать путь через узкий прощегал между домами старого Анри и особняком Валенпутов. Если обходить всё по правилам, то до их дома еще долго, а здесь можно было немного пройти и выйти сразу к нужному месту. Людей не было нигде, поэтому Лидия решила, что разницы никакой. Тем более, что шаги мужчины за спиной слышались всё ближе.

Впереди только узкий проулочек, на котором рос высокий тонкий вяз, примостившийся между двумя домами. Добежав до него, девочка обнаружила, что её преследователь уже свернул на дорожку между оградами. «Не успею!» — пронеслось в её голове. Так и есть! До дома она не доберётся. Он быстрее, сильнее и выносливее. Было жутко страшно, сердце колотилось в горле и потели ладони, но решение пришло моментально. Не снижая скорости, Лидочка запрыгнула на ствол и как обезьянка поползла вверх, обдирая в кровь пальцы и оставляя лоскуты своего любимого лимонного пальто на коре дерева.

Когда мужчина оказался у подножия вяза, до девочки уже было не достать, но на лице его появилась довольная ухмылка. Деваться ей было некуда. Лидочка же, добравшись до уровня второго этажа, замерла на последней толстой ветке, тяжело дыша — бег и подъём были нелёгкими. Преследователь внизу растянул губы в улыбке и занёс уже руку, предвкушая легкую добычу — добраться до девчонки и стянуть её вниз, вот и дело с концом. Однако секунду спустя он замер.

Этот человек не знал, что Лидочка Штольман не только предводитель местной мальчишеской банды, но и гроза ровесников в Подансаке. Никто даже из деревенских не мог забраться так высоко и по таким тонким веткам, как она. Всё лето она практиковалась и уезжала из Бордо, почти удостоившись отлитого из чистого золота памятника в свою честь от местных ребят. Её будут долго помнить в этих местах!

Лидочка знала, куда поставить ногу и за что схватиться, чтобы гибкие, но очень тонкие пальцы дерева не обломились под её весом. И вот — она на самой верхушке замирает от хруста под ногами и от ветра, раскачивающего вяз. Что дальше? Девочка огляделась. Её дом уже виден, но до него не добраться! Внизу расхаживает и смотрит на неё её преследователь. На улице никого. Не видно, чтобы кто-то смотрел в окна. Кричи, не кричи, никого не дозовёшься!

Что делать? Решение вновь приходит мгновенно. Другого варианта у неё нет, это её единственный шанс выйти победительницей из этой ситуации и вернуться домой к родителям. Ей жутко страшно, ведь под ней добрых семь метров пустоты. Если она не справится, то всё будет зря. «Ты сможешь!» — шепчет Лидочка сама себе. Девочка выдыхает и сжимает зубы. Сейчас или никогда!

Вцепившись в несколько веток на самой макушке, Лидия начинает раскачиваться из стороны в сторону. Ветер швыряет ей в лицо жёлтые листья, возмущаясь, что она посмела бросить ему вызов. Только он может заставить деревья трепетать! Не обращая внимание на погоду, страх и мужчину внизу, девочка продолжает качаться, достигая всё большей и большей амплитуды. И вот, когда ей кажется, что теперь достаточно, Лидия отпускает руки, отталкивается от веток, которые рассыпаются под её ногами и, оказавшись по ту сторону ограды, падает на крышу домика старого Анри.

Ноги немедленно соскальзывают по мокрой черепице, колени разбиваются в кровь, и ссадины сквозь порванные чулки щиплют неимоверно, но факт есть факт — она на крыше второго этажа дома за высокой оградой, и теперь её преследователь не может её достать. Лидочка видит, как поражённо он смотрит на неё снизу, переводя взгляд с вяза на печную трубу, за которую она теперь держалась. На его лице досада и недоверие.

Девочка счастливо улыбнулась. Ноги её не держали, поэтому она упала на спину, подставив лицо тяжёлым каплям. Она молодец! Мама и папа могут ей гордиться!

Повелительница мёртвых

Ане в тот самый момент, когда Лидочка прыгала на крышу, стало плохо. Сердце застучало в горле и висках, накатила тошнота, а перед глазами потемнело. Алекс едва успел её подхватить. Волнуясь, он усадил мать на диван и стал растирать ей руки, Павел Михайлович налил воды, а Марта достала нашатырь. От солей Анна отказалась, а сыну благодарно улыбнулась.

— Ты как, мамочка? — спросил Алекс. Он испугался. Его вообще пугало, когда его родители переставали быть собой и превращались в тех, кем на самом деле не являлись: в нервных и усталых людей, у которых, оказывается, есть возраст и проблемы со здоровьем. Такое на его памяти случалось всего пару раз, но всё же. Сейчас был как раз такой случай.

— Что-то случилось! — ответила Аня, пожимая руку сына, и, опершись на неё, поднялась с дивана. Она потирала пульсирующий висок. — Но всё обошлось! — прислушавшись к себе, сказала она. — Теперь всё будет хорошо!

Тревога, однако, никуда не делась. Всё равно жало её предчувствий впивалось под рёбра и зудело, зудело, зудело. Внезапно Анна так разозлилась, что и сама не понимала, как это из её ушей пар не пошёл. Ну всё, терпению её пришёл конец!

Уперев руки в бока, она прошипела сквозь зубы:

— Дух Германа Полонского, явись мне!

Видимо, что-то такое было в ней в этот раз, что дважды повторять не пришлось: призрак появился прямо перед лицом женщины. Алекс с любопытством и некоторой брезгливостью смотрел на бестелесные останки человека, виновного в том, что многие преступники обрели свободу, и в том, что его отцу теперь грозит опасность. Лицо мужчины юноше не понравилось: в нём были явные признаки безволия и алчности.

Павел, который до этого лично не сталкивался с даром Анны, с полувосхищением, полуужасом наблюдал, как жена его шефа превращается из привычно прекрасной женщины в дикую повелительницу мёртвых. Именно в этот момент он понял, что окончательно и бесповоротно покорён до самого основания всеми женщинами этой семьи. Они были великолепны все как одна. Вероятно, ни одна женщина в мире не сможет больше впечатлить его после них. Других таких не существует!

Дух презрительно огляделся и фыркнул.

— Вот оно, логово подлеца! — каркающим голосом произнёс он.

Алекс мгновенно вспыхнул.

— Немедленно возьмите ваши слова обратно! — повысил он тон. — И принесите извинения моей матери! Я не позволю так отзываться о моём отце!

Полонский опешил. Такого отпора он не ожидал. Кто бы мог подумать, что штольмановский щенок уже отрастил зубы!

— Вот еще! — поджал призрак губы и попытался исчезнуть, с удивлением обнаружив, что у него не получается. Следующие попытки результата тоже не принесли. Алекс поднял брови. Он также не понимал, что происходит. Все сомнения развеяла Анна.

— Не получится! — повела она плечом. — Не исчезнете!

— Ты что сделала? — выпучил глаза дух.

— Мне уже не восемнадцать лет, — спокойно ответила Аня. — Это тогда я ничего не знала о привидениях, столоверчении и способах общаться с мёртвыми. У меня был дядя да несколько сомнительных книг! Я многому научилась за эти годы. Вы не уйдёте отсюда до тех пор, пока я не захочу. Вы не сможете ничего сделать! Я сейчас задам вам несколько вопросов, а вы на них ответите! А если вы не захотите нам помочь или ещё хотя бы одно слово скажете о моём муже, я сделаю так, что вы зависнете где-нибудь в горах Тибета лицом в расщелину в скале на ближайшую тысячу лет без возможности повести хотя бы глазами! Я могу! Вы меня поняли?

Алекс с восхищением смотрел на мать. Вот это да! Его немедленно обуяла гордость за неё. Как много она умеет и знает! И какая смелая. Призрак пожевал губами. Перспектива висеть в Тибете и изучать трещины в породе столько времени подряд его не прельщала, а что-то ему подсказывало, что женщина перед ним слов на ветер не бросала. Вон как смотрит! Поэтому пришлось ему выдавливать из себя извинения и ждать, когда она его отпустит.

— Человек, написавший записки, на самом деле ваш сын? — начала Аня.

— Да! — кивнул призрак и приосанился.

— Как такое возможно? Когда вас казнили, у вас не было детей!

— Когда меня казнили, по вине вашего муженька между прочим, Катя была в положении. Когда её сослали, она там родила моего сына.

— Как же он стал таким жестоким? Да еще за вас мстить начал?

— Ничего подобного! — возмутился дух. — Он отца любит! За меня горой стоит! Это всё жена моя! Воспитала его правильно! Всем за меня отомстит!

— Неужели вы не понимаете, что это путь в никуда? — не выдержал Алекс. — Ведь он делается убийцей ради пустой мести! Ведь осудили вас справедливо!

— Нет! — заорал вдруг дух. — Несправедливо! Несправедливо! Все воруют! Все! Я не брал многого по сравнению с некоторыми чинами!

— Но отпускали преступников на свободу! — покачал головой Алекс.

Полонский хотел было что-то сказать, но замолчал. В конце концов он ответил, опустив голову:

— Да! Из песни слов не выкинешь — отпускал! Тут вина полностью моя!

— Мальчик мой пошёл не по тому пути! — кивнул призрак. — С самого детства Катя говорила, что я осуждён зазря, что я чуть ли не святой! А все остальные сделали так, что я умер. Вот и вырос он, желая отомстить! И вот что вышло!

Аня покачала головой. Полонского было даже жалко, но сейчас не время для сантиментов.

— Где сейчас ваш сын? — спросила она.

— Я не знаю, — покачал головой дух. — В самом деле! — быстро добавил он, понимая, что Анна ему не верит. — Видел его только на приёме один раз, а после потерял из виду. В детстве-то частенько заглядывал к ним, а после как-то не вышло.

Анна решила отпустить его. Выглядел он расстроенным, да и по существу вопроса ничего не говорил. Хотя кое-что любопытное она узнать успела!

Теперь нужно дождаться Штольмана и ему об этом рассказать!

За двумя зайцами погонишься...

Штольман ехал в экипаже, нервно сжимая набалдашник трости. Напротив него сидели двое полицейских, которых он попросил его сопровождать, потому как обещание Анне не оставаться одному он помнил. Да и сам он понимал небесполезность этого хода. Мало ли что взбредет в голову человеку с умственными проблемами! А так они настороже и готовы! Яков потёр левую сторону груди. Ноющее чувство в сердце не проходило. Тревога за девочек будто дырку там высверливала. Тупая боль отдавала в руку.

Не хватало ещё слечь с каким-нибудь сердечным приступом! Хватит, Штольман, уймись! Возьми себя в руки! Твои дети в безопасности! Что же ты не подумал о такой возможности сразу? Сосредоточился на смерти Изюмовой, на угрозе самому себе. А то, что его жизнь давно не принадлежит только ему, он сообразил, только увидев изуродованный труп Агнессы Павловны. Думая о том, какое бы страдание причинила его собственная смерть его семье, он вдруг дёрнулся, подумав, что он сам бы почувствовал, лишившись кого-нибудь из родных.

Именно тогда мысли понеслись вскачь, и он стал осознавать, какую глупость совершил, не прервав привычный ход вещей и позволив девочкам отправиться в школу. Теперь же Яков мог только надеяться, что он не опоздал. Экипаж затормозил у дома, и Штольман с полицейскими спустились на мостовую, внимательно осмотревшись перед этим. Улица была пустынна.

— Папа-а-а! — донёсся до него вопль Лидочки откуда-то сбоку. Сердце гулко стукнуло, и Штольман принялся оглядываться по сторонам.

Его дочь обнаружилась метрах в пятнадцати на крыше дома старика Анри, который владел плотничьей артелью и доживал свой век на хорошей улице, но далеко не с таким состоянием, как когда-то. Боже, что она там делает? Его внимание мгновенно переключилось на мужчину в чёрном, чьё лицо было закрыто шарфом. Он стоял за стволом вяза в узком проулке неподалёку и, пошевелившись, выдал своё присутствие. Штольман, даже не анализируя ситуацию, мгновенно понял, пусть и не в деталях, что там произошло.

Злость вскипела в одно мгновение, и он сделал шаг к незнакомцу. Он не будет церемониться, прострелит ему колено, а дальше они разберутся. Мужчина немедленно понял его намерения и бросился бежать.

— За ним! — коротко сказал Штольман полицейским, и они побежали в погоню за злоумышленником.

Яков, однако, около вяза затормозил, потому как не хотел оставлять дочь одну. Кроме того, она вновь отчаянно крикнула: «Папа!», и уйти стало совершенно невозможно.

— Лида, ты сейчас в порядке? — крикнул Штольман, пытаясь понять, как она забралась наверх.

— Да! — залихватски воскликнула девочка, но голос предательски дрожал. — Он за мной побежал, я на дерево, он за мной. Пришлось прыгать!

Яков взглянул на вяз, на обломанные ветки внизу, на решетку ограды с острыми навершьями, и мир расплылся перед глазами. Отогнав от себя все варианты того, что могло быть, но не случилось, разом промелькнувшие в голове, он заставил себя сосредоточиться на том, что происходит сейчас.

— Спускайся, Лидочка! — попросил он. — Пойдём домой скорее!

Губа девочки дрогнула. Домой, в тепло, к маме!

— Не могу! — сказала она. — Тут нет лестницы, а до балкона далеко.

Плакать ей уже хотелось неимоверно. Коленки и ладони болели, и когда появился папа, стало так страшно, что и вздохнуть нельзя было. Когда она была одна, то она должна была держаться, а теперь, когда вернулся человек, который всю её жизнь заслонял от подобных вещей, всё на неё навалилось разом.

Штольман понял, в чём проблема. Прислонив трость к ограде и повесив шляпу на столбик, он подтянулся, встал на решётку, зацепился за вензеля балкона и через минуту во весь рост стоял почти у края крыши. Восхищённая Лидочка смотрела на отца, открыв рот. Страх прошёл. Ух ты! Как он, оказывается, может! Ей ещё тренироваться и тренироваться!

— Сползай по черепице, я тебя поймаю! — сказал Яков, становясь устойчивей.

Лидочка кивнула и сделала, как велел отец. Было страшно, когда одна особенно старая плитка рассыпалась под ногой, но надёжные и тёплые руки отца не дали ей упасть. Девочка прижалась к Штольману, ощущая наконец уверенность, что всё закончилось и теперь всё будет хорошо. Яков же, вдыхая сладковатый, детский ещё аромат собственного ребенка, понимал, что сделает всё что угодно — убьёт этого ублюдка, умрёт сам, одним словом: всё — чтобы его дети были в безопасности.

Аккуратно доставив Лидочку на землю, он встретился со взмыленными полицейскими, которые упустили злоумышленника. Устало кивнув — он не рассчитывал, конечно, на такую удачу, - Штольман отправился домой, стараясь не пристрелить кого-нибудь по дороге, глядя на ссадины на руках и ногах дочери. Дома их встретили всем миром. Узнав, что произошло, все ужаснулись, а потом принялись хлопотать около Лидии, восхищаясь её поступком, утешая и обрабатывая раны. Аня залпом выпила двойную дозу успокоительного — нервы уже не выдерживали сегодняшних событий! А Штольмана буквально заставила его принять: ей совершенно не нравилось его состояние.

Лидочка, которая наконец оказалась в тепле, среди близких, неравнодушных и любимых людей, ощущая ласковые руки матери, обмазывающие её ссадину обеззараживающим средством, наконец расслабилась и вдруг зарыдала во весь голос, размазывая по лицу слёзы.

— И теперь моего любимого пальто нет! — всхлипывала она, зацепившись за что-то, на что можно выплеснуть своё горе. — А я его так любила-а-а! Оно было такое красивое-е-е!

Все вокруг понимали, что оплакивает она не пальто, но давали ребенку избавиться от накопившихся внутри эмоций. Марта вообще пообещала, что они с Гастоном купят целиком ателье верхней одежды, и она сможет там выбирать новое пальто хоть каждый день. Это сработало. Лидочка, скривившись, перестала рыдать и сказала, что она не настолько испорчена, чтобы так тщеславно смотреть на мир. Ей просто нравилось её старое пальто, потому что папа купил его ей на день рождения. Оно было лимонное и весёлое. И если Гастон подарит ей еще какую-нибудь весёлую одежду, она будет благодарна. На том и порешили.

Все вздохнули с облегчением. И пребывали в относительно спокойном состоянии до тех пор, пока вышеупомянутый Гастон с мрачным и болезненным выражением лица не появился в гостиной. Штольман, взглянув на него, всё понял.

— Да, — ответил Гастон на не заданный Яковом вопрос. — Софьи в школе нет. Они пытались до нас дозвониться, но у нас всё время занято. Она вообще там не появлялась.

Птички в клетке

— Конечно, к нам было не пробиться! — дрожащими руками машинально поправляла трубку Анна. — Целое утро трезвонят! То полиция, то посольство, то Поль, то господин Кирх. Как тут дозвонишься!

Успокоительное, которое она приняла после прихода Штольмана и Лидочки, было сильным, посему в панику женщина не впала, а погрузилась в оцепенение. До неё дошёл ужас сложившейся ситуации, но заглушённые лекарством нервы не давали ей отреагировать на это по обыкновению эмоционально.

Яков был этому рад. Это хоть как-то ей помогает держаться. Марта держала Лидочку на коленях. Они крепко обнимали друг друга. В доме творилось страшное, но они свято верили, что Штольман, Гастон, Алекс и Павел Михайлович, который сейчас впервые в жизни осознал, что способен убить и без сожалений, смогут что-то предпринять.

— Нужно звонить в полицию! — взмахнул рукой Селезнёв. Каждая секунда бездействия казалась ему вечностью, не меньше.

— Успокойтесь, Павел Михайлович! — твердо сказал Штольман. В его голове пока всё перемешалось, но некоторые мысли относительно всей этой ситуации у него всё же имелись. — Мы сейчас всё сделаем!

Яков осторожно усадил жену на диван, недовольно поморщившись от того, что руки у неё ледяные. Накинув на неё шаль, он протянул руку к трубке, и телефон тут же затрезвонил. Яков ответил на звонок, почему-то предчувствуя, что он очень важен.

— Штольман слушает, — откашлявшись сказал он.

— Папочка! — раздался слегка металлический голос на том конце провода. Яков поймал рукой спинку дивана и бессильно опустился на сиденье.

— Соня, — выдохнул он, пытаясь унять сердцебиение. Ей-Богу, его удар в конце концов хватит! Что за день сегодня такой! — Ты где?

— Папочка, — замялась Софья. — Тут такое дело! Не мог бы ты приехать в полицейский участок на улице Вожирар, пожалуйста! За нас с Таис нужно заплатить залог.

Штольман потерял дар речи. Растерянно посмотрев на родных, он обнаружил, что все как один подались вперёд и слушают его с разной степенью облегчения и надежды.

— Ты в полицейском участке вместе с Таис? — неверяще переспросил Штольман, увидев как одновременно подняли брови Павел и Алекс. — И за вас нужно внести залог?

Аня вдруг хихикнула. Такое выражение лица у её мужа можно было увидеть крайне редко. А Штольман, услышав этот смешок, неожиданно для себя совершенно расслабился. Аня смеётся, Софья в относительном порядке, значит, можно жить дальше.

— Да! Мы разбили витрину в магазине, — с энтузиазмом говорила Соня. — И теперь нужно заплатить за неё и за нас залог! Надеюсь, это не слишком ударит по нашему карману!

— Не ударит, не волнуйся! — тон Якова вернулся к своему обычному ироническому настрою. — Я сейчас буду! Постарайтесь ничего больше не разбить до моего приезда!

Он всё выяснит позже, а пока главное — вернуть всех под эту крышу. Они будут дома, сердце перестанет болеть, и они со всем разберутся. Он ощутимо увидел волну, прошедшую по гостиной. Все выдохнули и стали потихоньку возвращать на лица улыбки.

— Постараемся! — довольно ответила Софья. — Ой, папа! Захвати, пожалуйста, что-нибудь из верхней одежды! Я потеряла пальто! Мне местные констебли, конечно, выделили плед и кое-кто даже свой мундир, но домой в чём-то же ехать надо!

Штольман, подняв брови, слышал как на заднем фоне раздаются приглушённые мужские голоса разной степени слащавости. Его дочь, разумеется, уже очаровала весь участок, и её заключение, скорее всего, похоже на отдых в гостиничном номере. Отчего-то он не был удивлён.

— Ты тоже лишилась пальто? — спросил он.

— Да, я тебе потом всё расскажу. Думаю, что это связано с тем делом, которое сейчас всех нас занимает. Тоже? А что кто-то еще потерял пальто? — с интересом спросила Соня.

— Лидочка! — ответил Штольман, у которого резко перестало болеть сердце. — Это тоже связано с тем делом, которое ты упомянула.

— Понятно! — задумчиво сказала Софья. — Мы тебя ждём! Приезжай скорее.

Разговор прервался. Штольман положил трубку.

— Софья с Таис в полицейском участке на улице Вожирар. Разбили витрину. Нужен залог и верхняя одежда. Она потеряла пальто, но местные констебли не дадут ей умереть от холода и обогревают её своими мундирами, — резюмировал он.

Павел Михайлович немедленно почувствовал горячую ненависть к неизвестным ему полицейским, смеющим делать такие интимные жесты в отношении его…дальше последовала длинная мысленная пауза, потому как помощник Штольмана даже внутренне не желал пока развивать эту тему и позорно прятал голову в песок. В отношении дочери его шефа — наконец нашёл мужчина отличную формулировку. Какая наглость!

Якову отправиться за девушками не дали. Алекс и Павел сами за ними съездят. Во-первых, ему всё еще грозит опасность, во-вторых, мама и так держится из последних сил, а в-третьих, приехал господин Кирх, с которым нужно переговорить.

Доводы были признаны разумными. Младший Штольман и Селезнёв отправились вызволять Таис и Софью из тюрьмы, а Яков и Анна провели посетителя в кабинет и приготовились беседовать.

Визит прокурора

Усадив пожилого гостя в кресло, Анна заварила ему липового чая с мёдом, потому как голос Ивана Модестовича немного охрип, скорее всего, он простудился. Кирх с благодарностью принял горячую чашку и, помрачнев, посмотрел на Штольмана.

— Яков Платонович, ваш звонок был для меня полной неожиданностью и, я вынужден признать, потрясением! Несчастная Агнесса Павловна пала от руки сына Полонского? Это, с одной стороны, совершенно невероятно, но с другой — я ожидал чего-то подобного все эти годы.

— Ожидали? — удивился Штольман.

— Да, — кивнул мужчина. — Когда арестовали Полонского, его жена Екатерина, которая слыла в обществе не совсем стабильной умственно, как мне кажется, превратилась в истинную фурию. Вины мужа не признавала категорически, считала, что это всё наветы. Вас тогда как раз отправили в командировку, я уж не припомню куда, и Екатерина Дмитриевна, не найдя вас в столице, но считая нас с вами виновниками несчастий её мужа, весь пыл устремила на меня. До тех пор, пока её не выслали, я испытал на себе весь доступный обиженной женщине спектр каверз. Дохлые мыши у двери, записки, в которых на меня выливались тонны помоев. Даже рыбу она умудрилась мне в квартиру подложить, она испортилась и запах не выветривался несколько недель. Да и после её отъезда я несколько раз получал письма с угрозами.

Штольман покачала головой. Жена Полонского, оказывается, явно была ненормальной женщиной. Так что же удивляться результатам её воспитания? Если и в самом деле у неё был ребёнок, то рос он в крайне нездоровой атмосфере.

— А что вы скажете о том, кто называет Полонского отцом? — поинтересовался Яков у Кирха.

Тот пожал плечами и вновь улыбнулся, потому что Анна подлила ему липового отвара.

— Детей у него не было, а когда жену его выслали, то я потерял её из виду. Несколько лет спустя я слышал, что она умерла.

— Я могу пролить свет на этот вопрос! — сказал тут Аня. — Из достоверных источников я точно знаю, что жена Полонского была в положении, когда уезжала из столицы. У неё родился сын, которому она всячески внушала, что его отец был чуть ли не небожителем, а вы сломали всем им жизнь и лишили его ребенка безбедного существования в столице на деньги, добываемые обер-прокурором. Вот и вырос этот несчастный мальчик с подсаженной ему в голову идеей фикс. Я не жалею взрослого безумного мужчину, который решил поквитаться с обидчиками его семьи, но вот того ребёнка, из которого сделали машину для мести, я жалею очень.

Штольман грустно улыбнулся жене. Он догадывался, из какого достоверного источника она получила сведения. Аня всё-таки поразительная натура. Она могла найти оправдание и повод для сочувствия даже для самых заблудших душ. И искренне, от всего сердца сочувствовала тем, кто терял остатки человечности. Поймав его взгляд, Аня глазами обласкала его, и Якову стало тепло. Сердце окончательно успокоилось. Сейчас они вернут Софью домой, и можно немного расслабиться.

— А Изюмова? — спросил Яков. — Она здесь с какого бока? Я не помню, чтобы она давала показания по делу.

Кирх вздохнул.

— Она была любовницей Полонского. Да, да! — сказал он, видя удивление на лице Штольмана. — Они с её мужем довольно тесно соприкасались по службе, и вот такая оказия. Я не берусь судить, знал ли покойный Изюмов о связи его коллеги с женой, но в портрете Полонского это очень значимая черта. Улыбаться в глаза товарищу, а после спать с его женой. И именно она, кстати сказать, подсказала следствию, где следует искать сокрытые деньги, нелегально заработанные её любовником.

Яков усмехнулся. Вот так история! Впрочем, довольно типичная.

— Я полагаю, что убили её таким способом именно за длинный язык! — задумчиво сказал Яков. — Вряд ли жена Полонского рассказывала сыну, что его герой-отец имел женщину на стороне. Это не вписывалось в образ святого мученика. А Агнесса Павловна могла что-то подобное сказать, когда убийца пришёл к ней домой, вот он и потерял контроль!

Прокурор неожиданно улыбнулся. Ему нравился этот человек. Он импонировал ему, когда был молод. Его энергия, энтузиазм и желание доискаться правды делали ему честь. И сейчас, когда он был уже опытным сыщиком, Кирху доставляло настоящее удовольствие общение с ним.

— Я привёз с собой все материалы дела, которые остались у меня! — сказал Иван Модестович, открывая толстый портфель, который стоял у ножки кресла. — Я храню копии всех дел, которые когда-то вёл. Поэтому я могу обеспечить вам основу для мыслительной деятельности.

Штольман улыбнулся. Вот она — старая школа. Ещё не зная, что к чему, Кирх заранее обеспокоился и предугадал возможное течение событий. И теперь у Якова появилось множество полезной информации.

— Благодарю вас, Иван Модестович! — поблагодарил Штольман прокурора. — Вам необходимо затаиться до тех пор, пока это дело не будет закончено.

Мужчина кивнул.

— Да, я уезжаю из Парижа прямо сейчас, тайно. И не вернусь, пока Полонский-младший не будет пойман.

Яков и Анна проводили Кирха вниз. Он предпочёл уйти через чёрный ход. Штольман хотел надеяться, что этот человек сможет выйти из всей этой истории невредимым. Ещё один изуродованный труп он видеть не хотел.

Через десять минут вернулись Павел и Алекс, которые привезли домой Софью и Таис.

— Папа, мне столько нужно тебе рассказать! — с порога воскликнула Соня. — С нами с утра произошла просто невероятная история!

Утренний забег

Девочек обласкали со всех сторон, устроили на диване и вручили по кружке горячего чая, потому как обе признались, что перемёрзли сегодня страшно. Они сидели будто взъерошенные птички на жёрдочке, прижавшись друг к другу и быстрыми глотками отпивая обжигающий напиток. Алекс был доволен. В полиции приняли от него деньги и девушек тут же отпустили. Он обрадовался, когда увидел, что держали их не в камере, а в удобном кабинете инспектора. Констебли нанесли им печенья и укутали в пледы, потому как в отделении были проблемы с отоплением, так что юноша был благодарен за тёплый приём.

Павел напротив пылал до сих пор. Он с трудом узнавал себя. Ему всю жизнь казалось, что он не способен на такие эмоции, что он спокоен и сдержан, а тут неожиданно для себя обнаружил, что съедаем и раздираем изнутри жутким пожаром ревности, которой, собственно говоря, и взяться-то неоткуда по идее. Софья Яковлевна была дочерью его шефа. Хорошо, невероятной, умопомрачительной и не похожей ни на кого дочерью его шефа! Но ревновать шестнадцатилетнюю девушку, которая не подозревала о его…

О чём, собственно, Софья не знала ни сном ни духом, Павел вновь решил не обдумывать. Ему и так хватало проблем с собственной несдержанностью! По его мнению, раньше у него были сложности с тем, чтобы выражать чувства! Теперь же вопрос встал ребром — как их усмирить! Нет, он вновь себе поражался! Ревновать Софью Яковлевну к какому-то констеблю! Нет, не к какому-то! К тому, кто так по-хозяйски накинул ей на плечи свой мундир. Павел мундир снял и вернул владельцу, сурово смотря на него.

Тот отчего-то побледнел и сглотнул, а Софья с удивлением увидела на лице Селезнёва совершенно отцовский взгляд, которым он умел заставить даже самых матёрых преступников открыть или закрыть рот, в зависимости от того, что ему было в этот момент нужно. Соня, ощущая, как папин помощник помогает ей надеть пальто, совершенно не понимала, что такого совершил несчастный констебль, что нужно было на него так смотреть.

Итак, когда девушки отогрелись, Софья начала рассказ о том, что произошло с ней и Таис сегодня утром. После завтрака она, как и планировалось, села в экипаж и отправилась в школу. На перекрёстке она увидела спешащую куда-то мадемуазель Димитру. Попросив возницу остановиться, Соня поздоровалась с соседкой и выяснила, что она направляется на встречу с одним из коллекционеров. Её фиакр не приехал, а нового поймать не удалось, все будто сквозь землю провалились.

Выяснив, что встреча у Таис назначена совсем рядом с улицей, на которой находится её школа, Софья предложила подвезти девушку. Она с радостью согласилась, и всю дорогу они болтали обо всём на свете. Соня с удовольствием видела, как пошли на пользу её соседке шесть месяцев без гнёта отца, без постоянного давления на психику. Мать ей не помогала, но и не трогала, что дало Таис возможность услышать наконец не кого-то, а саму себя и разобраться в том, что важно конкретно ей. Деловая молодая женщина в ярком костюме и с блестящими глазами нравилась Соне гораздо больше больного изломанного существа, попавшего к ним в дом в мае.

Добравшись до места, девушки отпустили извозчика и, перемолвившись ещё несколькими словами, разошлись в разные стороны. Несмотря на тёплую беседу, на душе у Софьи скребли кошки. Что-то было не так. Внимательно осмотревшись, девушка, однако, не обнаружила ничего необычного. Но тревога билась в жилке на виске, вызывая боль. Не так, не так что-то! Ты просто не видишь! Соня остановилась и принялась анализировать улицу вокруг.

Ей этого сделать не дали. Перед ней на тротуаре возникла сухонькая старушка и дребезжащим голосом попросила её о помощи. Она растеряла всю свою мелочь вон у того дома, а глаза у неё уже слабы, поэтому ей не справиться одной. Соне чудился под морщинистым лицом бабушки волчий оскал, но выглядела она безобидно, а место было открытым, поэтому девушка взяла женщину под руку и перешла на ту сторону. Немедленно сердце похолодело и стало жутко страшно. Софья совершенно ничего не понимала, но интуиции своей доверяла и стала осматриваться. Ничего нового, однако, она не увидела.

Присев на корточки, она принялась собирать рассыпанные по земле монетки. Внезапно резкое движение привлекло её внимание. Таис Димитру с диким криком толкнула пожилую женщину в спину, от чего та со всего размаха отлетела в сторону. Софья вскочила на ноги, совершенно не понимая, что к чему. Внезапно она увидела, что из руки старушки выпал шприц. Сонин аналитический ум немедленно связал этот случай с письмом отцу, и она разозлилась. Какая низость!

Но предпринять ей вновь ничего не удалось. Из подворотни вышел невысокий человек в чёрной маске.

— Что стоишь? — неожиданно злобно прошипела старушка, которая пыталась подняться. — Хватай их!

— Бежим! — крикнула Софья, не желающая стать жертвой неизвестного злоумышленника.

Она дёрнула Таис на себя, и они помчались по улице так, что яркие вывески размывались перед их глазами.

Вслед им кричал торговец газетами и зеленщик. «Хорошо», — подумала Соня. - Значит, полицию вызовут!» Куда бежать? Недалеко от школы было полицейское отделение! Туда! Резко завернув в проулок, Софья выиграла им несколько секунд. Рядом тяжело дышащая Таис с восторгом и ужасом думала о том, что за эти пять месяцев её жизнь была гораздо более настоящей и насыщенной, чем за предыдущие восемнадцать лет. Но страшно было жутко. Она, решив купить газету, задержалась на углу и видела, как старушка достала из сумочки шприц, когда Софья нагнулась. Таис и не подозревала, что через пять минут после её порыва они с Соней будут нестись по парижским улицам, преследуемые незнакомцем. Страшно — жуть! Но как увлекательно!

Софья споткнулась о притулившийся у стенки ящик, и это дало злоумышленнику преимущество. На воротнике её пальто сомкнулись его пальцы. Девушка поняла, что ей не вырваться. Судорожно пытаясь освободиться, она опять получила помощь от Таис. Та сбоку принялась зонтом лупить по рукам преступника, периодически попадая по самой Софье и оглушительно вопя. Мужчина закрывался свободной рукой, но воротник не отпускал. Соня пуговицы расстегнула и, рывком вытащив руки из рукавов, схватила Таис и вновь понеслась вперёд.

Нужны были решительные меры! На двух бегущих девушек внимание обращали немногие, пусть даже и с подозрительным мужиком сзади. Останавливаться и просить помощи Соня не решалась. Её могли и не оказать, а вот ценное время они потеряют. Нужно что-то такое, что привлечёт к ним внимание большого количества народа и заставит полицию вмешаться. Вот оно. На бегу подобрав с тротуара камень, Софья резко остановилась и со всего размаха швырнула его в переливающуюся на солнце витрину магазина готового платья «Виктория».

Раздался дикий звон, вокруг закричали и забегали люди. Продавцы выбежали на улицу и окружили девушек, которые даже не пытались вырываться. А Софья с удовлетворением и даже некоторым злорадством, не подобающим воспитанной девушке, смотрела, как неподалёку на них со злостью глядит их преследователь.

— Ну, а дальше вы знаете! — закончила Соня. — Приехала полиция и забрала нас в участок. Мы пытались до вас дозвониться, но дома было постоянно занято.

Штольман качал головой. Его девочки сегодня проявили необыкновенные ловкость и смекалку. Если отринуть колющее сердце и дикое волнение, то ими можно гордиться просто до сумасшествия.

— Ой, вот ещё что! — воскликнула Софья, просто переполняясь радостью от того, как родители на неё смотрели. — Мне показалось, что мне знаком тот человек, который за нами гнался. Он хоть и был в маске, но я точно где-то его раньше видела!

Крот

— Так, — сказал Штольман, откладывая очередную бумагу из всего того разнообразия документов, которые сейчас были разложены по его кабинету. Алекс, Павел и Гастон в разнообразных позах также расселись по комнате и теперь внимательно читали и сортировали отчёты и показания свидетелей. Яков внезапно подумал, что его кабинет становится маловат. Трое, откровенно говоря, не маленьких представителей мужского пола помещаются в нём с трудом, а если добавить сюда и женскую половину его команды, то здесь будет не протолкнуться.

Штольман усмехнулся. Его команда. Кто бы мог подумать, что его ждёт такая жизнь! Теперь вокруг него целый штат из разнокалиберных, талантливых и очень хороших людей, стоящих на защите справедливости. Вот уж никогда не знаешь, куда выведет тебя твоя дорога!

— Так, — повторил Яков. — Давайте-ка подойдём к этому делу с другой стороны! Софья сказала, что видела нападающего на приёме! Нужно поразмыслить именно в этом направлении!

Соня действительно так сказала. Вначале девушка вовсе не могла припомнить, откуда ей знаком человек, который за ними гнался. Принявшись раздумывать об этом, она вдруг подскочила с места и закричала:

— Вспомнила! Я видела его на приёме! Я запомнила движение его руки, нервное такое. Лица не помню, только это движение. Он стоял около балкона, больше, к сожалению, ничего сказать не могу.

Это было уже довольно много. Штольман дочь поблагодарил, а потом её, Лидочку и Таис забрали Анна и Марта и отправили всех принимать горячую ванну, переодеваться в удобную одежду и отдохнуть хоть пару часов. Яков сомневался, что деятельная натура этих девушек позволит им оставаться в кровати даже десять минут, но ему стало на порядок легче. Когда все те, о ком он пёкся, были дома, его разум полностью переходил в рабочий режим.

Он был спокоен, потому что никто не выйдет из особняка и даже не подойдёт к дверям и окнам в одиночку, потому что Аня прекрасно помнила, как десять лет назад её выкрали прямо с порога кухни. Всё было обговорено, план действий выстроен, и они с ребятами отправились в его кабинет заниматься делом. Кроме того, Гастон вызвал пятерых своих агентов, которые незаметно распределились по улице и будут наблюдать за домом круглые сутки. Это вселяло некоторую уверенность.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Алекс, не понимающий пока, куда клонит его отец.

— Давайте рассуждать логически! — Штольман откинулся на спинку стула. — Если мы сравним время нападения, — тут его голос слегка дрогнул, и он откашлялся, — на Софью и на Лиду, то мы увидим, что один человек не мог физически оказаться в столь удалённых друг от друга местах. Соответственно, у нас есть трое действующих лиц: старушка, которая, как я полагаю, является женой Полонского, её сын и третий, пока ещё нам неизвестный человек. Его Соня видела на приёме. И то, я полагаю, она заметила его лишь потому, что привыкла отмечать особые черты окружающих, у нас такая игра на наблюдательность. Софья не запомнила лица, потому что в нём не было ничего особенного, а вот приметный жест остался в памяти. Кроме того, должен же был кто-то подложить записки в карманы пальто. Следовательно, нам сейчас необходимо сделать две вещи: допросить гардеробщика и получить списки тех, кто присутствовал на приёме. Без приглашения на него было не попасть, а это значительно сужает круг.

Штольман помолчал. Его смущало ещё что-то, цепляясь острыми коготками за мысли и не давая сосредоточиться.

— Павел Михайлович, а кто вообще рассылал приглашения и отбирал тех, кто должен был прийти на бал? — наконец нашёл он среди ниточек ту, которая дёргала за колокольчик, привлекая его внимания. — Я могу понять, отчего пригласили Кирха, скажем. Знаменитый прокурор, заслуги перед отечеством и так далее. А ту же Изюмову позвали по каким причинам? Её муж умер лет двадцать тому назад, насколько я знаю, сама она переехала в Париж и никаким образом не имела отношения к посольству. Так отчего её пригласили на приём?

Селезнёв задумался. А ведь действительно! На бал в честь вдовствующей императрицы не пригласят просто так. Тут действительно должна быть либо настоящая служба на благо Родины, либо заслуги прошлого.

— Сам посол даёт основной список, — сказал Павел. — Его помощники проверяют записи о тех, кто проживает в Париже, и тех, кто сейчас находится тут по той или иной причине, и увеличивают уже имеющееся количество. После бумага идёт секретарям, и они рассылают приглашения.

— Всё понятно! — ответил Штольман и снял трубку телефона. Попросив соединить его с послом, он поговорил с ним минут пять и, попрощавшись, закончил разговор.

— Александр Петрович говорит, что не включал Изюмову в список, — сказал Яков. — Он сейчас переговорит с заместителями и перезвонит. Но скорее всего, как я полагаю, дело очевидно. В самом посольстве есть тот, кто помогает Полонским.

Шаг за шагом

К семи часам вечера у всех в кабинете Штольмана болели глаза от количества разнообразных документов, которые они прочитали, и началась изжога от десятков чашек кофе, которые были выпиты в процессе разбора бумаг. Алекс, которому папки и исписанные листы опостылели ещё в Бордо, сказал, что он выйдет ненадолго, а после вернётся, сил уже нет. Яков объявил перерыв. Они и так работали четыре часа без передышки, и это принесло свои результаты.

Как и предполагал Штольман, никто из помощников посла Изюмову в списки не вносил, а секретари божились, что никого не добавляли самостоятельно. Следовательно, стоило искать промежуточное звено. Гардеробщика доставили прямо в особняк Штольмана с нарядом полиции. Несчастный так перепугался, что и говорить не мог. Он сидел себе спокойно у себя дома, пил божоле, а к нему в дверь стучатся три здоровенных мужика в полицейской форме и просят его проехать с ними. Да он чуть концы не отдал!

Его удалось успокоить и допросить как следует. Вначале мужчина божился, что не оставлял своего места, потому как это строго запрещено, ведь он несёт ответственность за вещи гостей. Однако когда Штольман сказал, что в таком случае именно он будет являться главным подозреваемым в деле об убийстве, гардеробщик сдался и сказал, что к нему подошёл пьяный молодчик и стал требовать дать ему прикурить. Когда Эдмон попытался ему объяснить, что это не его обязанность, спичек он не держит и ему стоит обратиться к одному из официантов, то подвыпивший господин заорал, что он потребует его уволить, что он тут порядок наведёт и всё в таком же духе.

Гардеробщик, который за своё место очень держался — платят не очень, но чаевых набирается прилично — решил, что от греха подальше пойдёт поищет этому буяну спички. У него и так уже был выговор за то, что он опоздал пару раз. Потерять работу он не хотел. Вернувшись, он помог шатающемуся мужчине зажечь сигарету и выслушал тираду о том, что теперь-то он знает своё место. Согласившись с пьяным во всём, Эдмон с облегчением смотрел, как тот заворачивает за угол уходя. Так всё и было. Как выглядел? Молодой, лет двадцать пять. Борода и усы, светлые глаза, тёмные волосы. Узнать? Сможет, конечно, глаза в глаза друг другу смотрели.

Штольман, конечно, сомневался, что борода и усы были настоящие, но всё же велел гардеробщику выделить комнату в полицейском убежище — Поль дал добро — и приставить к нему охрану. Пожилой мужчина, не ожидающий такого поворота событий, преисполнился гордости. Никого из его знакомых не брали на казённое довольствие и не охраняли круглосуточно. Вот разговоров-то потом будет! Яков же развернул записки, которые были получены на приёме. Ни он, ни Павел Михайлович руки не узнавали, значит, писал не тот, кто их подложил.

Вновь позвонил посол. Срочной телеграммой доставлены сведения из Архангельска, где по официальным данным закончила жизнь Екатерина Полонская. Свидетельство о смерти действительно найдено в архиве, но сама могила отсутствует. Как и куда она могла исчезнуть — неизвестно. Полиция сейчас ищет тех, кто ещё помнит что-то о событиях тридцатилетней давности. Как только что-то будет ясно или появится новая информация, им сразу сообщат.

Гастон с нетерпением сличал списки, которые доставили из посольства и из Пале-Рояль. Он сейчас участвовал в каком-то лихорадочном забеге мыслей и чувств. Он волновался за свою семью, большую и маленькую. Марта не должна пострадать, хорошо, что она сегодня была рядом с ним и не оставалась одна. Мало ли, что могло прийти в голову безумцу! Ведь Яков и Анна по сути вырастили и её, так что её вполне могли расценить как их дочь.

Гастон холодел, когда начинал об этом думать, и безумно злился. Он испугался сегодня, не обнаружив Софью в школе. Испугался, когда увидел лица Штольмана и Анны. Его семья. Никто и никогда не делал для него столько, сколько они. Без них он был бы беспризорным сиротой, закончившим свои дни либо в уличных разборках, либо из-за наследства финансиста Потье. Или же его судьба была еще более незавидна — стать одним из тех, против кого он сейчас борется. Смерть души, пожалуй, была бы для него хуже тела. Но, скорее всего, он бы и не понял, что мёртв, ведь его воспитала бы не нежная Аня и незыблемый Штольман, а жестокая толпа озлобленных людей, отрезанных от человеческой жизни. Нет, нельзя допустить, чтобы его семью тревожили подобные типы!

— Посмотри-ка! — вдруг сказал Гастон, протягивая Штольману бумаги. Павел тоже отвлёкся от своих документов и подошёл взглянуть. — Вот список, который составил посол, вот два списка от его заместителей.

— Да! — кивнул Яков, рассматривая записи.

— Теперь финальный список, по которому секретари рассылали приглашения! — положил на стол лист Гастон.

— Тут нет имени Изюмовой! — нахмурился Штольман. — Как же тогда доставили приглашение?

— Ещё не всё! — улыбнулся воспитанник Якова. — Вот тот список, который был у метрдотеля в Пале-Рояль!

Штольман пробежал глазами записи и обнаружил имя Агнессы Павловны среди приглашённых. Интересно! Теперь нужно понять, кто доставлял приглашения и кто передавал списки в Пале-Рояль! И, возможно, крота можно будет вычислить!

Отец и сын

Анна вошла в кабинет в половину восьмого и непререкаемым тоном велела всем идти в столовую. Мадам Агнес, потрясённая последними событиями, сошла с ума и наготовила еды на роту солдат. Потребуются все их силы — ну, или два Гастона — чтобы расправиться с таким обилием блюд. Как только Аня это сказала, все в комнате немедленно почувствовали себя зверски голодными и направились в столовую, где стол и в самом деле ломился от яств.

Ужин прошёл в почти умиротворяющей атмосфере. Некий червячок сомнения ещё подтачивал установившееся спокойствие, но всё же тот факт, что все дома и в безопасности, позволял людям за столом смеяться и шутить. Павла Михайловича без разговоров оставили на ночь. Работы было много, поэтому сбор и анализ данных они начнут с самого утра, а так только время и силы зря тратить. А кроме того, мало ли что придёт в голову этому маньяку. Пусть лучше все будут у Штольмана перед глазами.

То же самое ожидало Таис. Сначала она хотела отправиться домой, чему решительно воспротивился Алекс. Сердце её лихорадочно застучало от его заботы, но девушка сказала, что у неё есть дела. Тогда младший Штольман вызвался её проводить, против чего выступили уже абсолютно все. Не хватало еще дать злоумышленнику шанс до него добраться! Кандидатура Павла тоже была категорически отвергнута — никого подвергать опасности они не будут! Пришлось и Таис оставаться ночевать, чему она втайне была очень рада.

После ужина все устроились в гостиной: часок поговорить о том, о сём и отвлечься от бесконечных бумаг. Но разговор всё равно перетёк к расследованию. Это дело волновало всех.

— Хорошо бы, конечно, вызвать Изюмову, — задумчиво проговорил Штольман, грея в ладонях рюмку коньяка. — И Полонского. И задать им несколько вопросов по существу.

Алекс внезапно поперхнулся и закашлялся, неожиданно вернув Якова в тот день, когда его сын впервые и совершенно в неразумных масштабах попробовал коньяк и долго отходил от последствий.

— Ну, вообще-то, — отдышавшись, сказал юноша. — Я уже с ними поговорил около часа назад.

В гостиной воцарилась тишина. Таис, открыв рот, смотрела на него. В её глазах плескалось что-то поразительно похожее на восхищение.

— Ты поговорил с духами Полонского и Изюмовой? — переспросил Штольман. Аня рядом с ним вдруг улыбнулась. Их сын был сейчас очень похож на отца.

Алекс пожал плечами.

— Я слышал, как мама говорила про то, что она умеет задерживать духов по своему желанию. Я нашёл, как это сделать в одной из книг в библиотеке, и, вызвав сразу обоих, заставил их остаться. А потом, папа, я провёл допрос в соответствии с теми правилами, которым ты меня учил. Результаты таковы: Полонский был вынужден рассказать, что жена его второй раз вышла замуж. Какой-то высокий чин выправил новые документы ей и её сыну, женился на ней и помог скрыться от назойливого внимания властей.

— Так, — сказал Штольман, мысли которого понеслись вскачь от полученной информации. Нужно искать следы того, кто помог Полонской скрыться. Возможно, зная фамилию нового мужа женщины, они смогут подобраться к преступникам ближе.

— С Изюмовой разговора не получилось, — продолжал Алекс. — По объективным причинам. Но отчего-то она со злостью тыкала во все газеты, которые попадались ей на пути!

Штольман встал и подошёл к сыну. Он вырос. За то время, которое он взял на отдых, Алекс успел переговорить с призраками и добыть нужную информацию, и всё это в одиночку. Вырос, в самом деле. Ростом с него. Похож на него самого в юности. Глаза материнские, умные, отражающие внутреннюю суть, которую Яков за свою жизнь видел совсем у малого количества людей. Любит жизнь и людей, пытается, как Аня, найти для всех доброе слово и оказать помощь. Смелый, готовый дать отпор тем, кто может причинить боль его близким.

Штольман не знал когда-то, что значит быть отцом. Он не знал, как разрывается сердце от гордости, любви и боли одновременно, когда смотришь на свою плоть и кровь, рождённую от любимой женщины. Алекс, который неожиданно увидел в глазах Якова что-то ранящее душу и одновременно вызывающее желание преклонить голову, встал ровнее, пытаясь уловить, что сейчас чувствует его отец, и не желая спугнуть, как ему показалось, священное мгновение. До самого конца своей жизни он будет помнить этот миг, который затронет что-то глубинное в его сердце. Однажды, спустя много лет, он заглянет в глаза собственному сыну и поймёт, почему так смотрел на него Штольман.

А пока Яков, положив руку ему на плечо, серьёзно сказал:

— Молодец! Это очень нам поможет!

Алекс улыбнулся. Он был рад.

Новости из будущего

Решено было обдумать всё завтра с утра, потому что выяснилось, что сил идти вновь разбирать бумаги ни у кого не было.

— Завтра мы получим новые сведения, да к тому же полицейские закончат опрос персонала, обслуживающего приём, — сказал Штольман. — Вот и сядем со свежей головой.

Все с радостью согласились, поэтому оставшееся до отхода ко сну время было отдано безудержному веселью, совершенно обратному тому гнетущему чувству, которое сжигало обитателей особняка с утра.

Лидочка, которая весь вечер просидела подле матери и пригрелась возле её тёплого бока и горячего сердца, сменила дислокацию и перебралась к отцу. Он оказался не менее душевным и приятным для объятий, чем Анна.

— Папочка, — сказала Лидочка, рассматривая свои содранные ладони, которые нещадно саднили, как и коленки под чулками. — Как ты думаешь, они заживут, или я буду как настоящий герой ходить со шрамами?

Штольман погладил маленькие ладошки дочери, подавляя в себе опять плеснувшуюся в кровь ненависть к тому, кто не погнушался причинить боль десятилетнему ребёнку.

— Ты и так герой, — сказал Яков, поцеловав Лидочку в макушку, — что со шрамами, что без них.

Девочка обняла отца под локоть, прижимаясь к плечу щекой. Взяла ладонь отца в свои. Приложила и примерилась. Ух, насколько больше, чем у неё! Сильные и жилистые, не зря они с Алексом каждый день гири тягают. Пальцы длинные, и кожа темнее, чем её. Она вдруг подумала про Таис и её отца. Он ведь тоже был сильнее и больше, но его руки не гладили, не жалели и не оберегали, как Штольман Лидочку. И его руки их подруга не хотела держать и гладить.

Лидочка поднесла ладонь Якова к лицу и поцеловала, прижав к щеке перед тем, как отпустить.

— Люблю тебя, папочка! — привычно сказала девочка и, соскочив с дивана, отправилась к Алексу, который затеял играть с Таис что-то в четыре руки.

Штольман остался на диване с колотящимся сердцем и бешеным потоком эмоций, которые вызывали сегодня в нём его дети. Связь с Лидочкой совершенно не походила на то, что роднило их с Алексом, но Боже мой — как же это было прекрасно. Удостоиться такой трепетной нежности и привязанности — искренней любви дочери — это счастье. А он этим счастьем был обласкан дважды.

Аня, которая видела, как слова Лидочки подействовали на мужа, проходя мимо, поцеловала его в макушку и ободряюще ему улыбнулась. Их дети всегда были щедры на проявление эмоций, не откладывали на потом добрые слова, любовь и нежность. Без них их жизнь была бы не такой яркой, не такой полной. Видеть в них себя, видеть, как они становятся взрослыми, было прекрасно. Это был шаг в будущее, прыжок в вечность. Это тысячи людей, сошедшиеся в одной точке, чтобы получились они — их дети!

Гастон и Марта о чём-то шептались в углу гостиной. Наконец, решительно кивнув, мужчина взял жену за руку и подошёл ближе к родным. Алекс и Таис, видя, что что-то происходит, перестали играть и повернулись к ним.

— Мы думали, что сделаем это в более торжественной обстановке, что ли, — начал Гастон, смущённо улыбнувшись. — Но решили, что ждать больше нет сил.

— Да, — сказала Марта и вдруг улыбнулась так, что померкли все лампы вокруг и все тревоги, которые существовали сейчас и могли возникнуть в будущем.

Совершенно счастливый Гастон посмотрел на жену, повернулся к Ане и Штольману и сказал:

— В общем, в апреле мы ждём прибавления.

На секунду в гостиной воцарилось молчание, а потом поднялся такой шум и гам, что семейство Штольманов слышали, наверно, в центральном полицейском отделении Парижа.

— Я буду тётей! — вопила от счастья Софья, обнимая Марту. Аня, рыдая, обнимала и целовала всех подряд. Их когда-то маленькие Гастон Трубочист и его агент в кепочке стали взрослыми и сами скоро станут родителями! Боже мой!

Гастону от мужчин досталась чуть более сдержанная, но не менее счастливая реакция. Лидочка, ликовавшая вместе со всеми, однако думала, что и так было всё понятно! Она давно всё видела, но молчала, чтобы не портить никому сюрприз: ни самим будущим родителям, которые до недавнего времени ничего не знали, ни остальным родственникам. Павел, также обласканный за компанию со всех сторон, впервые понял, что значит семейные узы. Когда его сестра объявила о беременности, её крайне вежливо и крайне холодно поздравили, а после на рождение сына прислали подарок. Ему что-то подсказывало, что в этой семье всё будет совсем не так.

Разошлись около полуночи. Позади остались шампанское, радостные разговоры, планы и шутки. Анна и Штольман остались в гостиной, слушая, как в коридоре затихают шаги их детей и друзей.

— Боже мой! — проговорила Аня. — Ну и денёк! С такими событиями мне срочно, я бы сказала, архисрочно требуется добраться до спальни и провести с тобой на одной кровати бессонную ночь для успокоения нервов.

Штольман поднял брови.

— В тройном размере, — сказала Аня, подумав и прислушиваясь к себе.

— Всего в тройном? — иронично пробормотал Яков, отпивая из бокала шампанское. — Счастливица! Мне и десяти не хватит! Я думал у меня удар сегодня будет! Я второго такого дня не переживу!

— Десять? — оживилась Аня. — Нет, сразу столько вредно! — помотала она головой. Штольман уже еле сдерживал смех. — Тем более, ты говоришь, что у тебя сердце шалит. Тебе срочно нужны восстанавливающие занятия любовью для поддержания сердечной мышцы.

Брови Якова взлетели ещё выше, хотя, казалось, уже некуда.

— Что и такие есть? — удивлённо спросил он жену.

— Разумеется, — с деловым видом и менторским тоном ответила она. — Я тебе как доктор говорю.

— Вот уж правда говорят: век живи — век учись! — задумчиво покачал головой Штольман и прикончил бокал.

Аня захохотала. Яков тоже. Он любил чувство юмора своей жены.

— Пошли, — протянул он руку жене, вставая с дивана.

— Куда? — весело спросила она, беря его ладонь. — Восстанавливать твою сердечную мышцу?

— Это потом! — отмахнулся Штольман. — Сначала по плану избавление от нервов.

От нервов, так от нервов. Аня была согласна на всё!

Звонок

Утром Штольман проснулся и обнаружил, что Аня спит на животе, обняв подушку. Так она делала, когда была полностью без сил. Яков улыбнулся. Удивительного здесь было мало. Вчерашние ночные избавления от нервов, перешедшие в последующее укрепление сердечной мышцы, были крайне энергозатратными. Поцеловав жену в поясницу, он накрыл её одеялом. На дворе ноябрь, а она спит голышом. Хорошо, что он оборудовал весь особняк паровым отоплением, поэтому холодно в доме не было. Пусть спит!

Штольман отправился умываться, бриться и одеваться. Проводя лезвием по мыльным щекам, он смотрел на своё отражение и удивлялся. Вчера он чётко увидел в своих детях себя, так, будто кто-то поднёс зеркало и показал: «Смотри!» Он не осознавал этого раньше до конца. Когда они были маленькие, то всё воспринималось совсем по-другому. Теперь же он ясно осознал, что в каждом из его почти взрослых детей, даже частично в еще подрастающей Лидочке, есть он сам. И Аня. Его мысли, принципы, убеждения, словом, часть его самого уйдут в будущее. Они с Анной стали по сути бессмертны, как бы безумно это ни звучало.

Приведя себя в порядок, Яков отправился в кабинет. Все ещё спали, поэтому он заварил себе кофе и стал разбирать то, что принесли вчера из полиции. Раздался звонок. На часах было семь утра. Странно. Штольман снял трубку. Звонил один из Гастоновых агентов. Он сказал, что ночью около дома ошивался какой-то мужчина. Внутрь сунуться не решился. Судя по всему, что-то почувствовал, потому что близко не подходил и очень быстро ушёл. Лица видно не было: шарф завязан был почти по глаза. Один из детей-агентов отправился за незнакомцем, и ему почти удалось его выследить. Марк потерял злоумышленника на улице Пинель. Там он как сквозь землю провалился.

На этих словах в голове Штольмана противно щёлкнуло. Механизм завертелся, пока вхолостую. Мысль, которая сможет вывести на личность злоумышленника, неясно замаячила вдалеке, дразня своей близостью, но вызывая боль в виске. Вчерашний допрос Алекса, услышанный сейчас адрес, замужество Полонской барабанили ему в уши, пытаясь вычленить то, что было из всего этого важно, но ниточка пока натянулась совсем чуть-чуть и не позволяла вытянуть нужный факт. С досадой на самого себя Штольман поблагодарил агента и положил трубку. То, что было ему нужно, убегало от него.

Штольман снова открыл папку, собираясь переключить мысли на что-то иное. Телефон зазвонил снова. Яков нахмурился. Кто ещё это может быть? Поль не стал звонить бы так рано, из посольства тоже вряд ли побеспокоили бы в такое время.

— Штольман слушает, — снял трубку сыщик.

— О-о-о, как же я надеялся, что это будешь ты! — раздался возле уха слегка свистящий мужской голос. Яков немедленно сел ровнее и приготовился запоминать любые мельчайшие подробности, которые он услышит. — Спрятался в своём замке! Трус! И всех спрятал, думаешь! За их спинами хоронишься! Трусишь, как и с моим отцом! Подло его оговорил! Думал, его место получишь!

Штольман напряжённо соображал. Ни слова, ни тон мужчины не говорили в пользу его нормальности. Что бы Яков сейчас ни сказал, он не был бы услышан.

— Ну, что ты молчишь? — почти взвизгнул звонивший.

— Полонский, послушайте! — осторожно начал Штольман. — Ваш отец совершил несколько должностных преступлений, за что и был осуждён!

— Ложь! — уже в полный голос завопил мужчина. — Мать говорила, что ты будешь лгать! Говорила! Ты хотел его место и подставил его! Он не мог этого сделать! Не мог!

Яков понял, что это в полном смысле маньяк, зацикленный на одной идее, взрощенный безумной матерью, больной мозг которой жаждет лишь одного — мести за мужа. С ним нельзя бороться обычными методами, здесь нужно понимать, что достучаться до Полонского-младшего невозможно.

— Ты лишил меня отца, ты, та стерва, которая его оговорила, и продажный прокуроришка. Он куда-то подевался! Но и его я найду!

Хорошо, что Кирх уехал из города. Этот ненормальный явно уже не остановится.

— А ты слушай! — вдруг сказал Полонский совершенно нормальным голосом. — Я слежу за тобой пятнадцать лет. Я знаю о тебе всё. Ты не скроешься за своими стенами. И родных своих не убережешь! Ты думаешь, что они в безопасности? А как поживает Володя Нежинский, о котором ты так пёкся, ты знаешь? А знаешь, как легко лишить родителей твоей ненаглядной жёнушки их поместья? Или жизни? Ты лишил меня отца, состояния, жизни! И я отниму у тебя всё! Всё, без исключения! А потом ты сам попросишь, чтобы я отнял у тебя жизнь!

Полонский положил трубку. Штольман остался сидеть в кабинете, сжимая трубку. Ему нужно было срочно позвонить!

Донос

Штольман завершил разговор и потёр лицо руками. Первая часть была выполнена, и он немного успокоился. Виктор Иванович поднял трубку, удивившись раннему звонку, и немедленно пришёл в боевую готовность, услышав краткую версию происходящего. Вначале он порывался немедленно приехать, но Яков убедил его, что в данной ситуации это лишь усугубит всеобщее положение. Им необходимо уехать, это точно, но не сюда, в Париж. Лучше всего к брату и Ирме, подальше от всего этого безобразия.

Миронов поразмыслил и вынужден был признать, что Штольман прав. Так внимание сыщика не будет рассеиваться на отвлекающие факторы, и Маша будет в безопасности. Они выедут сегодня ночью, предварительно позаботившись о том, чтобы их отъезд прошёл тайно. Яков был бы не прочь, чтобы его дети и Аня тоже уехали с ними, но не хотел рисковать и даже на миг выпускать их из дома. Нет, мало ли что может случиться по дороге! Когда он точно знает, где его семья, он, по крайней мере, может спать. А сил ему понадобится много!

По поводу поместья Виктор Иванович сказал, что, кажется, понимает, о чём идёт речь. Вот уже месяц его виноградники и винодельню донимают чиновники всех мастей. Санитарные нормы, налоги, акцизы, соответствие документов и просто якобы жалобы от жителей соседних деревень. Он отбивается пока успешно, но эта непрекращающаяся атака начала ему досаждать. Он уже стал разбираться, откуда растут ноги. Знакомый судья обещал ему помочь всё выяснить. Он договорится, чтобы все данные передали Якову. Судья знает Штольмана, он в один из визитов в Подансак помог ему найти утерянный бриллиантовый брегет.

Словом, первая часть дела была выполнена. Когда Мироновы-старшие доберутся до Мироновых-младших, Штольман вздохнёт спокойнее. Он не думал, что Полонский сможет прямо сейчас навредить им, потому как не в каждом же французском городе у него по соглядатаю сидит. Теперь следовало сделать второй звонок. Яков позвонил послу. Он понимал, что сейчас рано, но дело его не терпело отлагательств. Он объяснил Александру Петровичу ситуацию и попросил в срочном порядке навести справки о том, что сейчас происходит с Володей Нежинским. Посол пообещал за пару часов дать Якову ответ.

С сыном Нины Штольман продолжал общаться все эти годы так же тесно, как и до этого. Только две недели назад он получил от него письмо, в котором тот рассказывал, что его служба в Министерстве государственных имуществ Российской империи складывается весьма успешно. За предложенный им способ сохранения ценного леса Володю собираются перевести в более высокий чин и наградить крупной денежной суммой. Он и так не бедствует, но эта новость его порадовала.

Штольману казалось, что Владимир вырос неплохим человеком, который смог приложить свой острый ум на пользу своей стране. Это дорогого стоило по нынешним временам, когда молодые люди не могли понять, что они хотят от жизни, и от этого грезили глобальными переменами, которые Бог знает, что принесут. Яков не хотел, чтобы и Володю задело осколками его прошлого.

В кабинет постучались. Вошли Алекс, Гастон и Павел. Услышав, что произошло утром, они помрачнели и принялись за работу. Принесли папки из полиции и протоколы опроса свидетелей. Аня, сунувшись к мужчинам и увидев их настрой, поняла, что завтракать она их не заставит, поэтому принесла пирожки и кофе прямо наверх. Яков, отрешившись от всех эмоций, пересматривал бумаги, стараясь найти что-то, что вновь натянет ту ниточку, которая не давала ему покоя утром.

Читая показания коридорного мальчика, он зацепился за фразу о виденном им пьяном господине, который пропал в уборной. Вот оно! Парнишка говорил о том, что подвыпивший господин с бородой поднялся на второй этаж и скрылся в туалетной комнате. Из неё впоследствии вышел только мужчина во фраке, блондин. Поскольку коридорный только сменился, он не видел, как этот мужчина туда входил, а вот то, что бородач вновь не появился, он готов побожиться.

Это явно помощник Полонского! Сомнений быть не может! Пьяный молодчик, отвлекший гардеробщика, чтобы подкинуть письма, поднялся на второй этаж, в уединённую уборную, переоделся, нанёс грим и отправился выполнять своё задание. Сделав то, что ему было нужно, он вновь вернулся к своему привычному виду и вышел в зал. Блондин, высокий. Негусто. В посольстве полно таких. Что еще говорит коридорный? Показался нервным, любопытно!

В голове Якова вновь закрутилось веретенце, натягивая ниточку. Думай, Штольман, думай! Соединяй всё воедино! Он почти дошёл до нужного места, когда раздался телефонный звонок, сбивая его с мысли. Звонил посол. Во-первых, доставили все документы по жене Полонского, которые смогли найти, а во-вторых, он всё разузнал о Владимире Нежинском. Три дня назад он был арестован по анонимному доносу о злоупотреблении должностным положением. Идёт следствие.

Портрет преследователя

С послом Штольман разговаривал ещё минут двадцать, объясняя, что дело против Нежинского сфабриковано, что донос не имеет под собой никаких оснований. Александр Петрович, который понимал, что в его ведомстве завёлся крот, вредящий изнутри, что труп Изюмовой — лишь начало цепочки, которая может зацепить множество людей, пообещал связаться с несколькими людьми в столице, чтобы Володей занялись плотнее и не слишком усердствовали на допросах.

На этих словах Штольман вздрогнул, вспомнив собственные встречи с ярыми представителями закона. Нежинский, конечно, не обвиняется в шпионаже, но ему думалось, что за злоупотребление положением по головке его не гладят. Поблагодарив посла, Яков постарался убедить себя, что Александр Петрович сможет помочь. Не все представители закона были упёртыми служаками, и Штольман надеялся, что тот, кто ведет дело Володи, сможет прислушаться и увидеть двойное дно во всей этой истории.

Положив трубку, Яков встретился взглядом со своей хмурой и сосредоточенной командой, которая уже разобрала документы и приготовилась к очередному бумажному заплыву. Штольман кивнул. Времени терять было нельзя! С благодарностью отпив горячий кофе, новую порцию которого принесла им Марта, он принялся сначала читать записку от Поля. Помощник префекта писал, что звонили Якову с телефонной станции.

Телефонистки и служащие уже опрошены. Высокий брюнет с бородой и усами заказал звонок. Воспользовался кабинкой, внимания ничем не привлёк. Тут след терялся. Яков задумчиво отпил из чашки. Значит, Полонский брюнет. Вспомнив, что за Лидочкой гнался темноволосый мужчина, Штольман пришёл к выводу, что это он и был. Решил напрямую навредить его дочери! Переждав острый прилив ненависти, Яков отложил письмо друга и протянул руку к записям почтовой службы, которую прислал заместитель посла. Нужно было понять, кто развозил приглашения и списки в Пале-Рояль.

Он не успел это сделать, потому что в его кабинет без стука влетели две его дочери, взволнованные, но крайне воодушевленные. Глаза их сверкали, а на лицах были широкие улыбки.

— Папочка! — завопила Лидочка, подпрыгивая на месте от нетерпения. Штольман немедленно вспомнил, как в её возрасте Алекс делал точно так же. — У нас есть просто чудесные новости!

— Правда? — улыбнулся Яков, у которого немедленно полегчало на душе. Его девочки всегда возвращали ему душевное равновесие.

— Да, — кивнула Софья, ласково посмотрев на всех мужчин в комнате. У Павла зашлось сердце. — Не думал же ты, что мы сидели без дела, пока вы тут работали? Мы не могли оставить вас без помощи!

Яков улыбнулся шире. Конечно, не могли! В этом он не сомневался.

— Начну я, ладно? — Лидочка терпеть больше не могла. — Я лежала вчера в постели и не могла уснуть, болели коленки, как ни повернись. И стала думать. Ведь тот, кто гнался за мной, должен был выучить мой распорядок, понять, как я хожу в школу, как возвращаюсь, как вообще провожу свои дни! Не может такого быть, чтобы никто его не видел за всё это время!

Девочка потёрла ладошку о ладошку.

— Я стала вспоминать. Мы в школу чаще всего ходили с Эмилем. Ну, тем самым, который хочет на мне жениться! Он решил, что должен меня сопровождать, будто я не самостоятельный человек, а беспомощный котенок.

Тут Лида закатила глаза, выражая своё презрение. Яков решил, что при встрече пожмёт руку поклоннику дочери. Воспитание его говорило само за себя.

— Так вот, стала я вспоминать, что действительно месяца два назад мы очень часто встречали у газетного киоска около школы мужчину, который читал прямо на улице. Я его лица не помню, потому что он всегда отворачивался либо надвигал кепку на глаза! И когда за мной бежали, я не рассмотрела лица, потому что он шарф намотал так, чтобы видно не было! А вот Эмиль! — тут девочка победно улыбнулась и от прилива чувств даже подпрыгнула на месте. — Он пару раз покупал себе новости по дороге в школу и точно видел того незнакомца!

Лидочка набрала полную грудь воздуха и продолжила:

— Я позвонила ему с самого утра. Он, разумеется, прекрасно его помнил. Он вообще очень наблюдательный, надо сказать! Я даже подумываю о том, чтобы всё-таки принять его предложение! Ну, не сейчас, а лет через восемь!

Штольман поднял брови. Он передумал жать руку этому Эмилю. Слишком уж быстро тот набирал очки в свою пользу.

— Словом, — продолжала Лидочка, — он теперь в гостиной!

— Кто в гостиной? — не понял Штольман.

— Ну, Эмиль же! — воскликнула Лидочка. — Мама его расспрашивает и с его слов рисует портрет. Она уже почти закончила! Теперь у нас есть изображение этого твоего Полонского!

Прямое указание

- Ну, девочки! — покачал головой Яков, рассматривая портрет, который протянула ему Аня. — Ну, вы просто умницы! Лидочка, просияв, как Ванечка Миронов при взгляде на флеш-рояль в своих руках, унеслась провожать до дверей своего верного товарища по приключениям, которому Штольман руку всё же пожал. Аня и Соня с двух сторон обступили Якова и тоже рассматривали потрет Полонского. Лицо узкое, губа верхняя чуть задрана кверху, глаза навыкате. Аня подумала, что у него явные проблемы со щитовидной железой. Это явно не добавляло ему уравновешенности и спокойствия. Вместе с наследственным безумием и соответствующим воспитанием смесь получилась взрывоопасная. — Я видел его! — вдруг сказал Алекс. — Видел. На вокзале в Бордо! Я бы не запомнил, но больно уж губа приметная. Он почти со мной столкнулся, но резко повернул в сторону. Я тогда этому значения не придал, но в памяти отложилось. Аня прижала руку ко рту! Вот оно как! И до родителей её добрался! Повернувшись к мужу с безумными глазами, она встретилась со спокойным взглядом Якова, который говорил, что он уже обо всём позаботился. Услышав, что вечером Виктор Иванович с женой уедут в Лугано, все вздохнули с облегчением. — Нет, но каков мерзавец! — ходил по комнате Гастон. — Ни детей, ни старшее поколение не жалеет! И надо же, какой настырный. Ездил в Бордо, следил за девочками, даже Владимира твоего, гад, затронул! У него совершенно точно полностью отсутствует сдерживающий фактор. Это ж надо так идти к цели! Он думал о том, как уберечь Марту. Теперь, когда он узнал, что станет отцом, он впервые понял Штольмана, который коршуном вился над своим домом, не давая никому приблизиться к его семье. Он приобрёл ту же тенденцию, что и его опекун: не выпускать свою жену из вида и сделать всё, чтобы она ни о чём не волновалась. Это было совершенно внове даже для его собственнической натуры. Гастон связывал это с тем, что быть отцом и настоящим главой семьи - это всё же не то же самое, что быть просто полицейским и даже мужем. Найдя Марту взглядом, он успокоился. Яков увидел этот инстинктивный порыв и улыбнулся про себя. И этот чумазый пострелёнок, свалившийся им на голову одним июльским днём, вырос. Перерос его на полголовы. Стал настоящим служителем закона. Научился пользоваться своими деньгами, никогда не забывает о других, не терпит несправедливости в отношении слабого. Из неграмотного и в общем-то несчастного ребёнка он смог вырасти в умного, самодостаточного и умеющего ценить жизнь человека. Штольман был отчаянно рад, что он имел честь помочь ему стать на ноги и найти свой путь. И теперь у него самого будет ребенок. Это ли не смысл жизни — передать часть самого себя вперёд в века, попытавшись сделать мир чуть лучше? Ему казалось, что это именно так! — Распространим это по полицейским участкам и будем надеяться на удачу! Надо бы еще портрет самой Полонской со слов девочек нарисовать! — постановил Штольман. — Сонечка, а у тебя что за новость была? — протянув портрет Гастону, улыбнулся Яков дочери. — О, это не так значительно, как у Лидочки! — улыбнулась в ответ Софья. Она тянулась к отцу с самого начала, а в последнее время ей отчего-то хотелось вновь ластиться к нему как в детстве. — Я вспомнила еще одну приметную деталь. Я не очень это осознавала, но сегодня во сне это вновь пришло мне на ум. По тому, как сделала паузу его дочь, Штольман понял, что Соня видела во сне кошмары, в которых за ней гнался сообщник Полонского. В очередной раз за сегодняшнее утро к вискам скакнула кровь, перед глазами потемнело, и Яков был вынужден коротко и поверхностно дышать, переживая страшный прилив ненависти. — Я вспомнила еще одну примету, — заторопилась Софья, видя, что отец выходит из себя. — Когда он схватил меня за плечи, а Таис начала его лупить зонтом, я довольно чётко видела его пальцы. Так вот, его мизинец не имеет ногтя. И видно, что это не свежая травма, а давно зажившее ранение. В голове Штольмана будто гром грянул. Перед глазами встала Изюмова, которая тыкала во все газеты разом. Улица Ривель. Приглашения и списки. И наконец мизинец без ногтя. Он совершенно точно знал, кто помогал Полонскому. Но почему он это делал, было совершенной загадкой!

Поворотный момент

— Вы абсолютно уверены, Яков Платонович? — спросил Павел, который всё ещё не мог прийти в себя.

Штольман кивнул. Не было никаких сомнений. Селезнёв неожиданно для себя выругался. Немедленно покраснел, извинился и смущённо замолк.

— Не извиняйтесь, Павел Михайлович! — махнула рукой Анна. — Я готова сказать что-нибудь ещё покрепче.

Штольман с удивлением поднял брови. Интересная история! Даже в самые напряжённые моменты его жена умела подобрать крайне эмоциональные, но приличные слова, а тут такое заявление. Надо будет выпытать у неё, насколько обширен её ругательный лексикон. Его терзало любопытство.

Яков переключился на Павла. Он с ним работает уже четвёртый год. Пришёл он к нему замороженный и скованный эмоционально, душевно и физически. Штольман понимал, что всё идёт из семьи, и ему было жаль мальчика, который до восемнадцати лет не знал, что значит теплота и нежность, идущая от родных. Он сам был многого лишен, но до смерти родителей он успел напитаться их любовью так, что ему хватило до окончания школы. А дальше началась совсем другая история.

А сейчас Павел очень изменился. Яков всё же сделал правильный выбор, когда дал ему возможность отогреться около его девочек. Для него самого всё началось с Ани. Её свет когда-то показал ему, что есть в мире люди, которые не жалеют себя ради других. Чистые, звенящие, жизнерадостные. Она сделала его жизнь Жизнью. Без неё всё было бы пресно, сухо и безрадостно. Теперь пришла очередь Павла понять что-то подобное.

И вот смотрите-ка, первые результаты. Уже около полугода Яков видел, что его помощник спокойно реагировал на эмоции извне, прекрасно справлялся с собственными и вот пожалуйста — выругался и даже не пришёл в состояние, близкое к гибели от стыда, как было бы еще год назад. Значит, он всё сделал правильно.

— Павел Михайлович, я понимаю ваше возмущение. Вы работали с ним рядом столько лет, не подозревая, что под маской вице-секретаря посла скрывается человек, способный на убийство, предательство и подлог, — сказал Штольман.

А человеком, который пытался похитить Соню, который подложил отдельное приглашение для Изюмовой, который внёс её в списки для Пале-Рояль, действительно оказался улыбчивый двадцатипятилетний Илья Ремизов, который отвечал в посольстве за связь с журналистами. Штольман, который, получив свою должность, внимательно изучил личные дела сотрудников, не мог сейчас понять, каким боком привязать его к Полонскому.

Ничего необычного в папке с документами он не обнаружил, но зато прекрасно запомнил адрес на улице Ривель. И когда он встретился с ним на квартире Изюмовой — верх лицемерия находиться на месте убийства, делать вид, что ты выполняешь свои обязанности, а в душе злорадствовать — то, когда подписывал документ, обратил внимание на то, что мизинец на правой руке у него без ногтя. Раньше Штольман не работал с Ремизовым плотно, поэтому на эту особенность он внимание не обращал. Теперь всё связалось воедино. Но нужна прямая связь с Полонским.

— Идёмте на второй заход! — решительно сказал Штольман. — Из Архангельска прислали документы по жене Полонского. Нужно всё просмотреть. Аня, ты сделаешь нам ещё кофе?

Анна, которая думала, что с кофе пора бы завязывать, а лучше бы нормально поесть, чтобы восстановить силы, посмотрела на напряжённое лицо мужа и просто кивнула. Кофе, так кофе! А после этого дела она позаботится о нормальном рационе для этой бравой команды сыщиков.

Началась вычитка документов. Отчёты из местного маленького полицейского отделения под Архангельском, написанные плохими чернилами на отвратительной бумаге, были практически нечитабельны. Но Яков вновь поразился прогрессу: срочный поезд — и в рекордное время документы у них. Алекс уже решил, что будущая его профессия будет связана с таким местом, где бумаг больше не будет — у него в глазах уже рябило! И он стал гораздо лучше понимать отца, который ему говорил о том, что большая часть его дела — это кропотливое изучение фактов и сведение их воедино. А погони, стрельба и задержания — лишь малая часть профессии. Да, терпения у Штольмана не занимать!

Яков же читал записи из книги учёта поселенцев, ссыльных, служащих надзорного пункта и жителей. Внезапно он похолодел, споткнувшись об одну из фамилий! Такого быть не может! Не могла судьба столкнуть жену Полонского и этого человека в одном месте! Теперь он прекрасно понимал, как завертелась вся эта история! И понимал, что битва будет кровопролитной и ожесточённой!

Враг был слишком силён!

Старый враг

Анне всё-таки удалось уговорить всех поесть, а потом все обитатели дома вернулись в гостиную, где усталый Штольман сел в кресло, вытянув ноги вперёд. Он уже сказал, что знает, отчего Ремизов участвует во всей этой операции и что он не Ремизов вовсе.

— Посмотрите на фамилию владельца крупного поместья, который поставлял в надзорный пункт продовольствие, — Яков протянул Павлу документ.

— Князь Ремизовский? — нашёл он нужный абзац.

Штольман кивнул.

— Разумеется, я не связал фамилию нашего вице-секретаря с этим человеком, потому как бумаги у него на совершенно другое имя, и в документах родителями указаны вовсе не Ремизовский и Полонская, но посмотрите вот сюда!

Яков достал бумаги из другой папки.

— Вдова Полонского прожила под Архангельском четыре года перед тем, как появилось свидетельство о её смерти. Родила сына, которому разрешено оставить фамилию отца. Полонский Анатолий Германович. За год до её смерти в своё поместье возвращается Ремизовский Иннокентий Васильевич, который живёт там не покидая территорию.

Штольман поискал ещё что-то в папках.

— Вот показания теперь уже старухи-служанки, которая обслуживала дом Полонской. Она говорит, что та стала любовницей князя. С виду всё прилично было, но простыни меняла она и посему лучше знала, зачем представительный, как она говорит, господин захаживал к Екатерине. У Ремизовского — связи, состояние и когда-то неплохое положение при дворе. Год спустя пропадает Полонская, по документам умирает, но могилы так и не нашли. Исчезает и сын Екатерины, след его теряется. Нет записей, что он попал в приют, умер или был усыновлен. Просто пустота после этого.

Яков усмехнулся.

— Спустя полгода после «смерти» Полонской князь переезжает в своё другое поместье и остаётся там жить. Я не располагаю никакими сведениями о его дальнейшей судьбе. Однако Илье Ремизову сейчас двадцать пять лет и теперь, когда я могу делать предположения, то я могу сказать, что в его лице видно поразительное сходство с князем.

— Ты думаешь, что он сын Полонской и Ремизовского? — уточнила Софья, внимательно следящая за повествованием отца.

Яков кивнул.

— Без сомнения. Я не уверен, что брак между ними был заключён официально, но в его происхождении я не сомневаюсь.

Алекс задумчиво щёлкнул пальцами.

— Это всё хорошо, — кивнул он. — Но какое отношение этот Ремизовский имеет к тебе? Ведь на столько лет он затаил на тебя злобу, что спустя тридцать лет пытается тебе отомстить!

Тут Штольман вздохнул и посмотрел на Аню. Она вглядывалась в его лицо и вдруг всё поняла. Не может этого быть!

— Значение всего того, что я сейчас скажу, может до конца понять только мама, — грустно улыбнулся Яков. — Как раз около тридцати лет назад я распутывал по поручению полковника Варфоломеева придворный клубок загадочных манипуляций с бумагами, поставками продовольствия, торговым импортом и экспортом, которые явно имели под собой непростую подоплёку. Варфоломеев подозревал шпионаж и был в итоге, разумеется, прав. Коммерция была удобной ширмой для передачи данных. Я тогда был, пожалуй, гораздо более несгибаемым и максималистически настроенным, чем сейчас. Я не знал еще, когда стоит умерить пыл и притормозить. Словом, Ремизовский, который был тем самым человеком, которого подозревали в шпионаже и который имел гораздо более обширные способы воздействия на меня, чем я на него, решил, что нужно меня от расследования отстранить. Но сделал это по-умному!

Штольман помолчал и ободряюще пожал ладошку жены.

— Именно тогда в моей жизни появилась Нина.

Лицо Анны скривилось. Ну, конечно! Не могло обойтись без неё! В любой момент жизни Штольмана, когда ему было плохо, можно было ставить на то, что там замешана эта женщина! Сейчас жалости в Ане не было, хотя она частенько размышляла о её судьбе. Она была готова её воскресить и ещё раз отправить на каторгу!

— Это был умный ход, — продолжал Яков. — Разумеется, я не был дураком и никогда не разглашал и буквы из дела, которым занимаюсь, но мои передвижения и устремления им стало проще отслеживать. Тогда же я знакомлюсь с Разумовским и понимаю, что и он увяз во всей этой истории по самое горло. Начав раскручивать весь этот клубок, я потянул слишком сильно, как я полагаю. Дальнейшую историю ты знаешь, — без улыбки сказал Штольман Ане. — Дело отправилось полковнику, а я был направлен в Затонск. С Разумовским я был не слишком долго знаком к тому времени, а вот на Ремизовского бумаг уже было довольно много. Все улики были косвенными, но этого было достаточно, чтобы его передвижения по стране ограничили и вынудили проживать лишь в своих двух имениях, не имея доступа к реальной власти и зарубежной торговле. Так что, я полагаю, особой любви он ко мне не испытывает! — закончил Яков.

Делай раз!

Анна решительно поджала губы. Она всё услышала, всё поняла, но не собирается позволять кому бы то ни было вмешиваться в жизнь её семьи. Ей уже не восемнадцать, и она не такая дура, чтобы не верить в подлость уважаемого обществом человека. Когда-то эта наивность стоила ей слишком многого. Такой глупости она больше не совершит!

— Так, роль Ремизовского и Ремизова мне ясна. Ясно, что теперь нужно искать Полонского и его мать. И также ясно, что самого Ремизовского нужно отследить!

Штольман внезапно улыбнулся. Его Аня никогда не теряла боевого настроя. Он видел, что она готова идти в бой. Посмотрев по сторонам, Яков обнаружил, что все в гостиной смотрят на него с той же непримиримостью, что и его жена. На их лицах читалось: «Не мы начали эту игру. Не мы пришли к тебе домой и наставили дуло на твоих детей. Это были не мы, но драться мы будем до конца». Это восхищало и раздражало Якова неимоверно. Он не хотел, чтобы кто-то из его родных попал на жернова его прошлого. Он вдруг осознал, что он не один и никогда больше таковым не будет, что эта связка прочна и неразрывна. Кто бы в ней ни пострадал, заденет каждого. Нет, этого допустить нельзя! Нельзя!

— Будем последовательны! — Штольман встал с дивана и заходил по комнате. — Ударим сразу с нескольких сторон! Ремизова нужно взять в тиски и поймать его с поличным! Нужен толковый план. Я иду сейчас разговаривать с Александром Петровичем! Павел Михайлович, вы берете на себя разговор с Ильёй. Я скажу вам, как именно следует поступить. Вы с ним общаетесь теснее, чем я, и если это будет исходить от вас, то вызовет гораздо меньше подозрений. Вы сумеете отыграть так, чтобы ваши слова не вызвали сомнений?

Ответила Софья.

— Разумеется, папа! Я неоднократно убеждалась, что Павел Михайлович прекрасно перевоплощается, если это надо для дела!

Павел покраснел второй раз за день, на этот раз от удовольствия. Похвала Сони много для него значила. А она, оказывается, отметила его умение менять лица. Приятно. Штольман смотрел на них и подавлял желание скрипнуть зубами. Когда это она успела неоднократно убедиться в актерском даровании его помощника? И сказала с таким прямо-таки восхищением! И этот на неё смотрит, будто на солнце на небе! Поймав Анин взгляд, смеющийся и лукавый, Яков пришёл в себя. Что там было нужно? Ах да, переключаемся!

— Девочки, вы рисуете портрет милейшей дамы, которая приготовила шприц для Софьи! Нам нужно передать в полицию всех действующих лиц этого дела.

Аня улыбнулась. Такой Штольман, энергичный, готовый к действию, имеющий в голове тридцать три плана и еще два запасных, нравился ей неимоверно. Она видела момент, когда он скинул усталость и напряжение и перешёл в рабочий режим. Теперь он будет идти вперёд без сна и отдыха и изыщет самые изощрённые способы поймать злоумышленников. Она кивнула. Сейчас они с девочками устроятся поудобнее и быстро нарисуют вдову Полонского.

— Гастон, звони Полю, объясняй ситуацию и проси его выделить несколько толковых ребят для задержания. Понадобятся они нам к вечеру. Я звоню послу и обговариваю с ним нашу операцию. Алекс, ты садишься за сортировку оставшихся документов. Я как всё решу, присоединюсь к тебе. Ещё нужно подать телеграмму полковнику Варфоломееву. Он давно в отставке, но связи сохранил. Он поможет с Володей, а кроме того, он хорошо знаком с делом и Разумовского, и Ремизовского. Я думаю, он сможет посодействовать с добычей информации.

Аня даже на расстоянии чувствовала бешеный поток энергии, который исходил от мужа. Он перешёл стадию апатии и усталости, оставил их далеко за спиной и теперь рвался в бой. Все в комнате немедленно заразились его настроением и принялись выполнять указания Штольмана. Гастон отзвонился Полю, ознакомил его с новостями, рассказал, что есть задумка, как вывести злоумышленника на чистую воду. Необходимо играть в четыре руки с русским посольством и сделать так, чтобы при задержании присутствовали и российские, и парижские сотрудники. Это придаст дополнительный вес заранее собранным доказательствам.

Поль дал согласие и отправился отбирать полицейских для операции. Яков принял пост и стал звонить послу. У Александра Петровича от всего услышанного полезли глаза на лоб. Поверить в это он никак не мог, но Штольман за много лет доказал свою кристальную честность и профессионализм, поэтому посол ему доверился и согласился подыграть Павлу и помочь поймать злоумышленника. Целый час Штольман проговаривал со своим помощником мелкие детали, на которых можно было проколоться. Павел Михайлович выехал в посольство, предварительно получив от дежуривших около дома агентов подтверждение, что всё в порядке.

В семь часов вечера Илья Ремизов был пойман в секретариате за попыткой уничтожить улики. Один из злоумышленников был выведен из игры.

Подсказка!

Ремизов был так ошарашен, что растерянно переводил взгляд с одного человека в комнате на другого. Он никак не ожидал, что будет пойман, тем более так быстро. Аня смотрела на мужчину, который впал в ступор, на его бегающие зрачки и руки, которые не могли спокойно лежать на коленях, а постоянно двигались, и понимала, что у этого человека серьёзное психическое расстройство. Она не удивится, если состояние замешательства и замедленной реакции на окружающих сменится приступом агрессии. Анна порадовалась, что он пристёгнут наручниками к стулу, и ноги его тоже скованы.

Задержанного за попыткой изъять из документов дописанный его рукой список приглашённых Ремизова доставили в особняк Штольманов, окружили тремя крепкими парнями и приступили к допросу. Вице-секретарь был вызван к послу, который задержал его на то время, пока полиция организовывала засаду в секретариате. Время было уже позднее, и сами секретари уже покинули рабочее место, поэтому помешать или сунуть свой любопытный нос не в своё дело было некому.

В коридоре Илье встретился озабоченный Павел, который на закономерный вопрос Ремизова ответил, что Штольман приблизился к раскрытию дела об убийстве Изюмовой и для разоблачения преступника нужен только список, который передали в Пале-Рояль. Секретари куда-то его задевали, и через час придёт полиция, чтобы устроить обыск. Заронив необходимые сомнения в голову вице-секретаря, Селезнёв отправился к послу, а Ремизов, дождавшись, когда уйдёт последний сотрудник в нужном ему крыле, пробрался в секретариат и, вытащив из нужной папки документ, попытался его сжечь, за чем и был пойман с поличным.

Теперь мужчина смотрел на обитателей особняка на улице Мишеля Саля и не находил среди них хотя бы одного, у кого на лице было написана доброжелательность. Все глядели на него хмуро, зло и даже с налётом ненависти. Внезапно Илья разозлился. Он тут пострадавший, а они еще смеют выставлять его виновным. Апатия ушла, на её место пришёл приступ желчной, скручивающей всё изнутри ненависти. Такое с ним случалось довольно часто, но он научился не подавать виду.

Взгляд его упал на Софью, и внутри опять всё свело. Убежала от него да ещё придумала эту дикую выходку с витриной. Умная стерва! И эта вторая, тёмненькая! Откуда только взялась? У него бы всё получилось! Мать была бы довольна. Сидят, уставились на него, в глазах презрение! Стервы обе! Он растянул губы в самой противной улыбке, на которую был способен. Девушки поморщились от отвращения, а двое рядом с ними — Селезнёв и Штольманский пащенок — немедленно зашевелились и стали к ним ближе, посматривая на него сурово. Правильно, бойтесь!

— Господин Ремизов, вас арестовали за соучастие в убийстве госпожи Изюмовой, за намеренное причинение вреда моей дочери и за соучастие в Бог знает каком безумном плане, придуманном вашим семейством! — сказал Штольман, смотря на мужчину перед ним и понимая, что он не совсем нормален. Слишком уж быстро его взгляд переходил от полного безразличия до жгучей ненависти.

— Вам нечего мне предъявить! — оскалился Ремизов.

— Есть, господин Ремизов, есть! — спокойно сказал Штольман. — Уже собрано предостаточно улик и найдены несколько свидетелей, готовых опознать в вас человека, подбросившего записки в гардеробе и переодевающегося в уборной второго этажа Пале-Рояль.

Илья изумлённо посмотрел на Якова. Они и это знают? Когда успели? Видно, верно о них говорили и родители, и товарищи по службе — как вцепятся, ни за что не отпустят, пока до конца не дойдут! А, ладно, ему только того и надо! Чтобы Штольман дошёл до самого конца!

— Облегчите своё положение, господин Ремизов, — сказал Поль Мартен, который тоже прекрасно понимал, что арестованный ненормален. Предугадать ход его мыслей было нереально. — Расскажите, где находится ваш брат и ваша мать!

— Не-е-е-т! — вдруг совершенно безумным писклявым голосом протянул мужчина, оскалившись. — Никогда вам не догадаться, где они. Вам будет жутко и страшно! Дальше своего носа и не видите! Хоть шторы ваши в цветочек в спальне догадываетесь закрывать, а то бы мы и правда всё рассмотрели!

Мужчина похабно расхохотался. Аню передёрнуло. Боже мой! Неужели этой компании на самом деле известны такие подробности? Но как? Стало жутковато, в углах мерещились соглядатаи и что-то зловещее, притаившееся за поворотом. Штольман скрипнул зубами, но неожиданно успокоился. Улыбнувшись про себя, он подумал о том, что, сам того не желая, Ремизов выдал сейчас местоположение родных. Отлично, можно приступать ко второму этапу.

— Вы, господин Штольман, виноваты в том, что случилось с Изюмовой, в том, что случится с Кирхом. Вы разрушили жизнь каждого члена моей семьи и мою тоже. И теперь вы за это заплатите!

Яков изумился. Как он, однако, многим успел насолить!

— А вам-то что я сделал, господин Ремизов? — поинтересовался он.

— Мать на выселках жила, когда познакомилась с отцом. Он хоть тоже не мог выехать никуда, по вашей же вине, между прочим, титул и деньги не потерял. Не мог он жениться на матери, не мог! Вот я и урезанный князёк вышел. Не Ремизовский, а Ремизов! Да, отец меня вырастил, дал образование, пристроил меня на службу, но я ему по сути никогда не буду сыном официально. И всё по вашей вине! По вашей!

Штольман не стал говорить этому полубезумному юноше, что его отец не женился бы на вдове Полонского, даже если бы она не была на таком положении. Не такой он человек. В его распоряжении были женщины гораздо моложе и красивее Екатерины. Не связывать себя обязательствами было ему гораздо удобнее. А тут женщина, повёрнутая на желании отомстить Якову, да еще и забеременевшая от Ремизовского. Удачно подвернулась под руку. План в голове созрел будто сам собой.

— Долго мы за вами следили, — криво усмехнулся Ремизов. — Радовались как дети, когда вас в каталажку упекли. Думали, ну всё, попробуете на своей шкуре, как в тюрьме-то сладко живётся! Так и оттуда вы вывернулись! И даже в чине вас восстановили! Мы тогда немного расслабились, и не успели ничего предпринять: вы раз-два и в Париже! Пришлось новый план думать!

Штольман сжал зубы. У Ремизова совершенно явный психоз. Говоря «мы», он подсознательно копировал разговор родителей, ведь в ту пору он явно был крохой и за жизнью Якова следить ещё не мог. Вот уж постарались Полонская и Ремизовский — вложили в голову своего ребёнка жуткую установку!

— А в посольстве только и речи: Штольман то, Штольман сё! Слушать тошно! Будто других сыщиков нет! И вы явно имеете влияние на кого-то свыше! Отца моего ведь вам удалось подставить! — всё ещё скалился Илья. — И помощничков себе под стать выбираете — выскочку-карьериста!

Павел поднял брови. Карьерист? Вот уж совершеннейшая чушь! Ему нравится его нынешняя должность и менять её он не хочет! Как есть безумен! И как же это он раньше этого не замечал?

— А тебя он убьёт! — глядя прямо в глаза Штольману, сказал Ремизов. — Отберёт у тебя всё и убьёт!

— Уводите! — сказал Яков.

Преступника увели, а Штольман вдруг улыбнулся.

Пора было действовать дальше!

Наследие пиратов

— Да-а-а-а, — протянула Лидочка, когда Ремизова увели. — Надо сказать, что вместо головы у него огромное чёрное пятно с мелкими мушками! Жуть просто!

— Ты увидела это своим особым зрением? — поинтересовался Штольман, внутренне посмеиваясь над выражением лица дочери.

— Это и так видно! — возмущённо воскликнула Лидия. — А мои глаза это только подтвердили!

Все в комнате улыбнулись в первый раз с момента допроса вице-секретаря. Очень уж тяжёлое впечатление оставил этот человек.

— Жаль, конечно, что он ничего не сказал! И вряд ли скажет, — задумчиво проговорила Софья, машинально опираясь на руку, предложенную Павлом. Встав с кресла, она так же бездумно пожала его ладонь и принялась ходить по комнате. Сердце Селезнёва гулко застучало, он даже кинул быстрый взгляд на шефа. Ему показалось, что все в комнате это услышали.

— Ты не права, Сонечка, — широко вдруг улыбнулся Яков. — Он сказал нам всё, что нам требовалось знать.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Поль Мартен, который остался, чтобы обговорить дальнейшую стратегию с другом.

— Пойдём! — усмехнулся Штольман, подавая руку Ане.

— Куда? — поинтересовалась немедленно пришедшая в ажитацию Лидочка, готовая идти за отцом хоть на край света.

— На чердак! — улыбался Яков.

Про чердак в особняке Штольманов нужно рассказать отдельно. Когда произошла история с духом несчастной маленькой поэтессы и поисками «Звезды Востока», Яков решительно взялся за обезвреживание всех, даже самых укромных уголков своего дома, чтобы никто и ничто больше не тревожило покой его семьи. Дети, добравшись до чердачных сокровищ, упросили родителей оставить помещение под крышей для их пользования. Глава семейства, разумеется, согласился. Он, однако, сделал так, чтобы его детям было там комфортно. Наверх провели свет, а впоследствии и отопление, была проведена тщательная уборка.

Теперь это место можно было назвать волшебным лесом, потому что у каждого из младших членов семьи был на чердаке собственный уютный уголок. Вот Лидочкина вотчина, украшенная самодельными деревьями, фонариками и даже неким подобием фонтана. Здесь было её царство фей, которые в невероятном количестве разместились на полках, пуфах и деревьях. Её Пухлик и Пушистик занимали здесь самое почётное место — на троне из ракушек возле фонтана. Словом, заходя сюда, люди переносились в страну волшебства.

У Сони когда-то было тут её царство книг. Она любила библиотеку, но иногда она хотела забраться на огромную пышную перину, прикрытую пледами, накрыться шалью и читать без передышки какую-нибудь страшную историю в темноте чердака. И сейчас целый шкаф с самыми полюбившимися сердцу изданиями ждал девушку в одном из уголков сумеречного помещения. Иногда она не отказывала себе в удовольствии провести здесь часок-другой за перечитыванием «Дракулы», например.

Марта и Гастон давно уже не появлялись здесь. Всё-таки взрослая жизнь имеет слишком много отвлекающих от чердачных приключений факторов. Но можно было увидеть, что когда-то и они проводили здесь отличные деньки. Он — за изучением оружия, а она — за вязанием. Наконец Штольман дошёл до нужного ему места: владений Алекса. Оглядевшись, можно было понять, что здесь нашёл своё пристанище великий пират, гроза семи морей, отважный мореплаватель и далее по списку.

Морские узлы, импровизированные паруса, верёвочные лестницы и все необходимые для мореходства приборы украшали стены. Гамак и две бочки указывали на место для сна. Но самое важное, то, ради чего Яков привёл всех сюда, стояло у самой дальней стены, напротив круглого окошечка. Подзорная труба, которая помогала отважному корсару обнаружить вражеский корабль или опасных акул, сослужит им сегодня хорошую службу.

— Ремизов сказал, что мы не видим дальше своего носа. Он смог описать шторы в нашей спальне. Следовательно, за нами некоторое время ведут пристальное наблюдение. Всех соседей на нашей улице мы знаем, никто новый не приезжал к ним в гости или не снимал дом. Делаем вывод — они расположились поодаль, но используют что-то вроде подзорной трубы, чтобы следить за нами. Твои молодцы, Гастон, две ближайшие улицы облазили, ничего подозрительного не нашли. Что нам остаётся? — вдруг лукаво спросил Яков.

— Боже мой! — вдруг поражённо воскликнул Алекс. — Неужели это чудовище?

Год назад в конце квартала начали строить первый дом, который превышал четыре этажа. Конструкция была настолько несуразна и уродлива, что жители района делали предположения, что это на самом деле прибежище монстров. Половина дома уже была закончена и заселена, строительство второй части продолжалось. Штольман подошёл к подзорной трубе и настроил линзы. Так и есть — с верхних этажей новой многоэтажки прекрасно просматривался их особняк.

Агенты Гастона получили срочное задание и к девяти часам вечера вернулись с новостями. Одну из квартир на пятом этаже здания действительно занимают пожилая дама и её сын, которых опознали по нарисованным Анной портретам. Завтра Штольману и его команде предстоит совместно с полицией придумать, как лучше задержать этих двоих.

Вечер за закрытыми шторами

Яков наконец стянул с себя удавку галстука и сел в кресло, вытянув ноги. Было почти одиннадцать вечера. Уехал Поль и оставшиеся полицейские. Ранним утром будет произведено задержание Полонских. Сейчас Гастоновы агенты дежурят около их дома. Женщина уже в квартире, а её сын ещё не вернулся, поэтому они глядят в оба и, как только мужчина появится на пороге, дадут знать помощнику префекта. Никаких изощрённых планов придумывать не стали. Улик предостаточно, поэтому они просто их арестуют, и дело с концом.

Виктор Иванович дал телеграмму с вокзала. Они отбыли вечерним поездом в Лугано. Пётр Иванович и Ирма их уже ждут и готовятся в случае надобности вступить в бой или на худой конец послужить прибежищем для нуждающихся в защите. Яков отогнал от себя мысли о том, чтобы отослать жену и детей подальше. Ему так будет вовсе не спокойнее, а напротив. Да и Аня ни за что не согласится.

Варфоломеев также прислал весточку. Насчёт Володи Нежинского он уже всё выяснил. Начальник отделения сказал, что анонимный донос на него пришёл сверху и не просто так, поэтому закрыть дело в скором времени не получится. Однако условия содержания Нежинского вполне себе сносные, а следователь попался знакомый с совестью, поэтому дело ведёт вдумчиво и последовательно. Он уже обнаружил ряд несостыковок в заявлении, поэтому вина арестованного поставлена под сомнение, и теперь только дело времени докопаться до правды. Документы по Ремизовскому Штольману отправлены вечерней почтой, завтра в обед он их получит. Можно будет переходить к финальному этапу, если с Полонскими всё пройдёт хорошо.

На лоб Якова легла прохладная ладошка Ани. Штольман улыбнулся. Он соскучился по ней за день. Она была рядом, но вокруг было слишком много народа, поэтому обнять её как следует не получалось. Притянув жену на колени, он с облегчением почувствовал её нежное тело, прижимающееся к нему, и лёгкий поцелуй в висок. Анна всегда наполняла его лёгкостью, радостью и гармонией, что ли. Даже тогда, в самом начале их знакомства. А сейчас, когда они сроднились телами и душами, просто ощущать её подле себя было сродни возвращению в тёплый и солнечный родной дом.

- Ты устал, Яша, - опять прикоснулась к его виску Аня. - Пойдём, я тебе ванну сделаю.

Штольман молча покачал головой. Он хотел просто посидеть вот так, с ней на коленях, в молчании и в приглушённом свете золотистых ламп. После ему еще нужно посмотреть кое-какие бумаги, а ванна его расслабит, и спать потянет со страшной силой. Пока он не мог себе этого позволить! До тех пор, пока он не узнает, что все его домашние в безопасности, а все злоумышленники за решеткой, спать спокойно он не сможет.

- Жаль, что Володя там один, - вдруг сказала Анна, пропуская завитки волос мужа между пальцами. - Куда лучше было бы, если бы мы и за ним приглядывали. Он хоть и взрослый уже, но думать о том, что он там под следствием и без поддержки, страшно. И ему страшно, мне кажется. Вот Гастон наш, всего на год его младше, а когда они с Мартой в доме и я знаю, что с ними всё в порядке, дышится проще!

Яков снова молча покивал. Да, если бы он был в Петербурге, то вопрос Владимира решился бы не в пример проще. Слава Богу, что у него есть к кому обратиться с такой просьбой.

- Хуже всего не это, - наконец проговорил Яков, открывая глаза. Он понежился в объятиях любимой, восстановил душевное равновесие, и теперь снова нужно идти в бой. Уходить от неё не хотелось. Добровольно идти к очередной чашке кофе и бесконечным исписанным листам, когда тёплые пальчики Ани разглаживают морщинки на его лице, казалось делом глупым и неблагодарным, но долг расслабиться не давал.

- Хуже всего то, - продолжал Штольман, - что я уверен почти на сто процентов, что Володя - сын Ремизовского.

Аня ахнула, прижав руку ко рту. Яков кивнул.

- Все сроки сходятся. Я потом, уже в Затонске, долго сводил воедино полученные сведения. Нина всегда выбирала себе в любовники богатых и влиятельных людей. Ну или тех, кого ей говорили обольстить, если мы возьмём мой случай или того же Гордона Брауна.

Яков поцеловал руку жены, заметив, что она поморщилась.

- Ремизовский и Разумовский были ягодками с одного поля. Изначально Ремизовский правил бал. Он содержал Нину, периодически пользуясь её услугами в своих целях. Она родила от него Володю, на которого получила деньги. Даже для фрейлины императрицы её состояние слишком велико. Это явно откупные от Ремизовского. Когда же она вступает в связь со мной, то понимает, что власть её покровителя всё меньше, а я подбираюсь всё ближе. Вот она и переметнулась к Разумовскому, который только-только расправлял крылья во всей этой истории. Она сама не знала, чего стоит её новый любовник. Князь был коварнее, хитрее и жестче, чем Ремизовский, да и Нину использовал как считал нужным. Я не оправдываю её. Она сама выбрала этот путь. Сама решила, что такая судьба ей милее. Не оправдываю и своей глупости. Я действительно сглупил и по-крупному. Но всё же мне её жаль.

Аня вдруг улыбнулась. Она понимала, о чём он говорил. С каким бы возмущением она не относилась к Нине, она ей сочувствовала. Да и сына она, похоже, любила. А вот отец его... Да, бедный мальчик! Бедный. Анна взяла лицо мужа в ладони и легко поцеловала его в губы. Они так переплелись характерами, мыслями и сердцами, что на многие ситуации смотрели абсолютно одинаково.

- Тебе надо всё же отдохнуть! - сказала Аня, вызвав у Штольмана улыбку. - Именно так. Лучше через пару часов ты встанешь и пойдёшь к своим бумагам.

Яков кивнул. Так они и сделали. Слава Богу, что шторы в спальне были задёрнуты, и они не смутили ничьего любопытного взора своим...хм...отдыхом.

Делай два!

Проснулся Штольман, как и настроил свои внутренние часы, в пять утра. Аня спала, уткнувшись ему в бок и обняв рукой и ногой для надёжности. Она даже во сне ощущала потребность быть к нему как можно ближе. Её тревожили неприятные сны, отчего полночи она ворочалась и вздрагивала. Успокоилась она только тогда, когда Яков прижал её к себе, по обыкновению укутав в своё тепло. Поцеловав жену в макушку, он аккуратно высвободился из её объятий и накрыл одеялом. Анна недовольно поморщилась и вздохнула.

Штольман улыбнулся и отправился приводить себя в порядок. Закончив с утренними делами, он направился в кабинет. Посмотрев на кофейник, он немедленно почувствовал жжение в желудке и горький привкус на языке. Нет, с кофе, пожалуй, стоит закончить на пару дней. Да и Аня опять будет волноваться. Она не любила, когда он пренебрегал собственным здоровьем и питался как попало в запале очередного расследования. Н-да, пустой чай и изредка какой-нибудь пирожок в его прошлой холостяцкой жизни ей бы точно не пришлись по душе.

Яков улыбнулся. И Соня взяла с матери пример. Не даёт ему пропустить обед, если Ани нет дома. Она решительно изгоняет его и Павла в столовую и кормит горячим супом. Штольман согнал улыбку с лица. Павел был неплохим человеком, и он был рад, что они с его дочерью испытывают друг к другу симпатию. Он просто надеялся, что всё это не будет развиваться так стремительно. Яков ведь был не дурак. Он видел, что то, как его помощник смотрит на Соню, изменилось. Его дочь пока еще не осознала, что именно кроется за её тёплым отношением к Павлу, но когда это случится, то ничто, кроме собственного разума, её не остановит. Она ведь похожа на Аню и на него самого, а их никакие перипетии не смогли заставить разойтись в разные стороны. Так что, господин Штольман, крепитесь и сделайте так, как будет лучше для ваших детей.

Алекс и Таис тоже вызывали его беспокойство. Он видел, что его сын нашёл в этой девушке родственную душу. Они много времени проводили вместе и было похоже, что у них много общего. Якова не тревожило то, что её отец оказался безумным тираном и пытался застрелить Таис, а в итоге попал в Алекса. Ему было безразлично её происхождение, положение и состояние. Его волновало лишь то, с какой скоростью эта девушка оправилась после многолетней тирании отца. Конечно, то, что она была вынуждена взять всё в свои руки, то, что ей пришлось быстро повзрослеть, и то, что она попала наконец в нормальную домашнюю атмосферу, сыграло свою роль, но Штольман знал, что страх, нервное напряжение и отчаяние имеют свойство таиться внутри, а после в самый неожиданный момент напоминать о себе. Таис предстоял еще длинный путь в борьбе со своими демонами.

Раздался звонок. Яков взял трубку. Кто бы это ни был, он был готов. Звонил Поль. Пятнадцать минут назад группа полицейских ворвалась в квартиру Полонских и арестовала обоих, потому что агенты Гастона только за полчаса до этого дали сигнал о том, что мужчина вернулся домой. «Странно, — немедленно подумал Штольман. - Где же его носило почти до утра?» Штурм прошёл на ура и занял десять минут, хотя Полонский и пытался оказать сопротивление. Сейчас они с матерью в полицейском участке рядом с их домом, и если Яков хочет, то может поучаствовать в допросе.

Штольман здраво рассудил, что если все трое активных участника атаки на его семью находятся в полиции, то он спокойно — ладно, почти спокойно — может выйти наконец из дома. Через двадцать минут он был в участке и присоединился к допросу Полонских. Ничего нового для себя он не почерпнул. Его ненавидели, считали виновным в смерти обер-прокурора, скитаниях и лишениях матери и сына. Вопрос проживания под покровительством Ремизовского вызвал поток ругательств. Да, он его вырастил, но это не его отец, а настоящего родителя он не знал. И всё из-за него.

Младшему Полонскому было пятнадцать лет, когда он стал активно предпринимать шаги к тому, чтобы стать кровным мстителем за своего отца. Это было уже тут, в Париже. А в самом начале Ремизовский помогал с данными людям, которые жаждали насолить Якову. Многие не любили его за прямолинейность и слишком сильную принципиальность. Он многим перешёл дорожку в своё время, и они были рады воткнуть ему палку в колёса. Тот же Уваков, который так и не простил Штольману слишком уж успешной карьеры и тонкого ума, именно с подачи Ремизовского полез тогда в бой так нагло — знал, что его спину прикроют в случае необходимости.

Полонский-младший и любовник его матери были счастливы до слёз, когда Штольмана арестовали. Они отпраздновали это с большим размахом. Это было лучше смерти — заставить служителя закона гнить в застенках из-за той системы, которой он ранее служил. Но и оттуда пронырливый сыщик смог выбраться. Узнали об этом уже поздно, а когда стали действовать, он со своей полюбовницей — Нежинская прекрасно отыграла свою роль напоследок, Ремизовский даже не предполагал, что всё будет так удачно — уже был в Париже.

Злоумышленников звала вперёд жажда мести. Он, значит, отправится во Францию и будет жить тут в своё удовольствие, а они так и не добьются своего? Нет. Началась масштабная операция по переезду во Францию, прояснению дел Штольмана, его семьи и построению плана. Сразу всё сделать не получилось. Возникли проблемы с документами, потом финансами. Это заняло несколько лет. Словом, много времени прошло, прежде, чем всё пошло так, как они хотели.

Почему стали действовать только сейчас и ждали столько времени? Сначала пытались просто усложнить жизнь, подставить и организовать проблемы с финансами. Кроме того, несколько особенно заковыристых дел для посольства начались с их подачи. Это не сработало. Репутация у Штольмана уже была прекрасная, дела он раскрывал с завидной регулярностью, он обзавёлся нужными знакомствами и только злил Полонских и Ремизовского своими успехами. Нужно было найти лазейку ко многим аспектам жизни Якова. Плюс ко всему, они с семьёй часто путешествовали, что не давало возможности нормально подготовить всё так, как хотели Полонские. Просто убить — слишком просто, это легко и неправильно! Нужно страдание, равное по силе тому горю, которое они испытали из-за него.

А на прошлой неделе последняя капля упала в чашу терпения злоумышленников. Полный разворот одной очень популярной газеты был отдан детективному агентству Штольманов и его работе. Всё, так больше продолжаться не может! Нужно действовать! А то он слишком сильно радуется жизни! Вот они и перешли к активной фазе. Дальше последовали громкие, но очень невнятные ругательства и больше ни на какую тему повернуть Полонских не удалось. Всё плохо из-за Якова, они его ненавидят и отомстят. Штольман кивнул, подождал, пока их посадят в экипаж и увезут, подписал нужные бумаги и ушёл домой.

Он дышал полной грудью впервые за несколько дней. Тревога отпустила, хотя её маленький острый хвостик периодически жалил его под рёбра. По крайней мере, те, кто покушался на безопасность его детей, — за решёткой! Это значительно улучшало его состояние. Поднявшись к себе в кабинет, Яков с удивлением обнаружил, что на часах всего лишь без двадцати семь. Всё заняло очень мало времени, хотя ему казалось, что допрос длился часа два. Может, всё-таки стоит выпить кофе?

Штольман уже почти решился поставить кофейник на спиртовку, когда телефон зазвонил второй раз за сегодняшнее утро. Яков сглотнул. Ему почему-то показалось, что этот звонок не принесёт хороших новостей в его дом.

Жребий брошен

В конце концов Яков рассердился на самого себя за нерешительность. Сжав губы, он рывком снял трубку и сказал:

— Штольман слушает!

— Яков Платонович, доброго утра! — зазвучал у уха скрипучий, искажённый расстоянием и проводами мужской голос. Даже по прошествии стольких лет он прекрасно его узнал. Ремизовский постарел, ему, должно быть, было за семьдесят, но тон его был ехиден и бодр, поэтому Штольман мог сделать вывод, что года его не догнали. Возможно, маниакальная идея мести законсервировала его в подобном состоянии.

— Господин Ремизовский, — сухо ответил Яков.

— Вы, вероятно, думаете, зачем я вам позвонил? — насмешливо спросил мужчина. — Я не буду вас томить! Я звоню, чтобы предложить вам сделку. Знаете, мне надоело ждать, пока мои помощники до вас доберутся. Я давно уже совсем не так терпелив, как в молодости. У меня нет больше сил ждать!

Мысли Штольмана сменялись с головокружительной быстротой. Ремизовский жив, в Париже, и, судя по всему, как паук в центре паутины, управлял всеми участниками процесса. У Полонских и Ремизова не хватило бы власти и мозгов, если уж быть откровенным, чтобы держать столько деталей в голове, а вот шпион, который мог столько лет уходить из-под носа властей, был на это способен. Серый кардинал, который посылал своих пешек в бой, не желая жертвовать хорошими фигурами. Его любовница и дети не значили для него ничего, это просто удобные персонажи, вырезанные из фанеры, которые по счастливому стечению обстоятельств оказались повёрнутыми на том, что было нужным Ремизовскому. Встретив Полонскую в Архангельске, он, должно быть, глазам своим не поверил! Такая удача! И так легко внушаема!

— Вы не спешите выставлять условия вашей сделки, — сказал спокойно Штольман. — Ремизов, Полонский и его мать арестованы. Екатерина и Василий так вообще буквально час назад.

Повисло молчание. Яков ничего не говорил, а только слушал тяжёлое дыхание в трубке. Ремизовский терял терпение и начинал злиться.

— Вот ведь идиоты! — наконец выдавил из себя звонивший. Говорил он теперь не так весело, как вначале. — Час назад! А мы ведь только говорили…

Тут Ремизовский вновь замолчал.

— Тяжело работать с дураками! — резюмировал он. — Не заметить и не почуять полицию при подходе к дому! И поделом! Они стали меня раздражать в последнее время. Даже Илья, хоть и с моей кровью в жилах, вырос маменьким сынком! Никакой самостоятельности!

— Ни один ваш ребенок вас не устраивает? Даже Нежинский? — спросил Штольман, желая пошатнуть равновесие звонившего ещё больше.

— Он мне не сын! — вдруг прошипел Ремизовский с ненавистью. — Нина была хоть чуть умнее, чем эта дура Полонская. Она родила, деньги получила и ребенка увезла подальше! Не пыталась меня вынудить жениться! Я даже не знал, где он.

Мужчина закашлялся. Судя по всему, слюна, которой он плевался — а Штольман ясно видел эту картину — попала ему не в то горло. Откашлявшись, Ремизовский продолжал:

— В нём моя кровь, да! Но вы, вы его подмяли под себя! Он считает вас чуть ли не героем! Часто сослуживцам рассказывает о ваших подвигах, газеты хранит со статьями! Зачем мне моя кровь, которая любит моего врага? Уничтожить, чтобы и следа не осталось!

Штольман вдруг понял, что и Ремизовский за эти годы тоже стал не совсем адекватным. Собственное величие, помноженное на жажду мести, которую он не пожелал усмирить, явно что-то сдвинуло в его голове. Да, безумец с деньгами и связями — опасный враг.

— Мы разыщем и вас, Иннокентий Васильевич, — не выказывая своего волнения, сказал Штольман. — Это только дело времени!

Ремизовский захохотал, подтверждая теорию Якова о его безумии.

— Нет у вас времени, господин Штольман. Это у меня его было предостаточно, — вновь весело заговорил он. — Вы можете сказать, кто придёт на приём к вашей жене? Или кто встретит ваших дочерей у школы? Или прострелит печень вашему полицейскому вымеску? Мироновы так уязвимы: плоть слаба, хрупка и ничего не стоит. А ваш друг Поль Мартен? Насколько вы уверены, что, сев с утра в экипаж, он не разлетится на тысячу маленьких ошмётков благодаря бомбе на днище коляски? Вы не сможете просчитать всё, как бы вы ни были умны! Вы ведь не Господь Бог!

Штольман молчал. Сердце вновь зашлось и отказывалось нормально перекачивать кровь, делая это какими-то неравномерными глотками, вызывая боль при каждом сокращении.

— Что вы хотите? — наконец спросил он.

— Вас, — просто сказал Ремизовский. — Я не хочу больше бегать за вами. Я хочу, чтобы вас просто не стало. Вы ведь у нас благородный человек. Приходите ко мне сами. Только вы и я. Один на один. Добровольно. Я уеду из страны, как только вы будете мертвы. Меня не интересуют ваши отпрыски, поверьте. Я уеду, а они будут в безопасности.

Штольман прокручивал в голове слова Ремизовского. Ему нужно позаботиться о том, чтобы его семья была в безопасности.

— Дайте мне два дня! — проговорил Яков.

— Они у вас есть! — сказал Ремизовский и положил трубку.

Другой человек

Положив трубку, Штольман потёр висок. Кровь выстукивала там болезненный ритм, взявшись колоть его не только в сердце. Яков знал, что всё в жизни взаимосвязано, что всё периодически заходит на новый виток, и только от того, как ты прошёл предыдущую фазу, зависит, что тебя ждёт в этой. Но виток длиною в тридцать лет казался ему чрезмерным. Он не сделал ничего против своей совести, когда шёл против Полонского или Ремизовского. Он защищал интересы своей страны и закона. За свою глупость в отношении Нины и Разумовского он заплатил. Заплатил своей свободой, здоровьем и страданиями любимой женщины.

Так что он сделал не так? Он был неправ в том, что не позволил продажному прокуроришке, пусть и стоящему на верхушке лестницы, отпускать на волю убийц и воров? Или в том, что не позволил себе остановиться на полпути, борясь с человеком, который, живя в России и пользуясь её благами, делал всё, чтобы ей навредить? Он виноват лишь в том, что не довёл дело до конца. Он не мог, конечно, предугадать, как всё повернётся, но сейчас именно это грызло его изнутри: он позволил своему прошлому вернуться и вмешаться в жизнь его семьи.

Что делать? Прав Ремизовский: нет у него времени. Штольман не хотел проверять насколько правдив он был, говоря о своих возможностях. Ценой такой проверки станет жизнь либо его родных, либо друзей. Нет, это совершенно невозможно! Он не станет говорить ничего ни детям, ни Ане. Это не их война и не их битва! Прятаться за спины тех, кого он должен защищать, Яков не станет. Он тотчас отринул от себя накатившее ощущение от того, что почувствует его семья, когда узнает о его смерти.

Мысль споткнулась об это слово. Смерть. Завершение жизни. Конец пути. Финита. Шаг - и дальше пустота. Он ходил по краю десятки раз. Истекал кровью. Прощался с миром. Он никогда не жалел о том, что мог умереть. Он служил своей стране, закону и справедливости, поэтому отдать за них жизнь было правильно, что ли. Сейчас он не хотел умирать. У него было слишком много поводов, чтобы остаться по эту сторону.

Его дети. Пусть Алекс и Софья уже почти взрослые, но он хочет увидеть, что ждёт их дальше. Лидочка ещё совсем мала. Она грозится вырасти очень красивой дамой. Штольману было жизненно необходимо знать, что её будущий муж будет хорошим человеком. Он не сомневался в своих дочерях, но всё же желал бы всё проверить самостоятельно. Станет ли Алекс известным адвокатом? Выберет ли что-то еще? Гастон и Марта. И их будущий ребенок. Что ждёт их в будущем? Столько всего. Бесконечность.

Среди круговерти вещей, которые сейчас рвали его сердце из груди, самой болезненной была мысль об Ане. Оставить её добровольно он не мог. Штольман понимал, что, сделав то, что он собирался, он причинит ей не просто страдания, он вышибет у неё почву под ногами. Он не хотел думать о том, что было бы с ним, если бы она умерла. Мог ли он с ней так поступить? Никогда! Но мог ли он поступить по-другому? Нет. Слишком много стоит на кону. Слишком многие жизни под угрозой. Его собственная не перевесит даже одну из них.

У него есть два дня. Все бумаги у него в порядке. Его родные ни в чём не будут нуждаться. Ни в чём. Кроме его самого. Штольман откинулся на спинку кресла. Не высока ли цена? Не слишком ли дорого его родные заплатят за причуды Ремизовского? У него есть два дня. Эти два дня он потратит не зря. Он сделает всё, что возможно, чтобы попытаться найти выход из сложившегося положения. Он постарается. Он должен. Но если другого выхода не будет, он сделает всё, как нужно.

В дверь поскреблись. Вошла Лидочка, ещё не одетая, в ночнушке и с распущенными волосами. Личико у неё было бледное и взволнованное. Увидев отца, она с облегчением улыбнулась и бросилась к нему, обняв его и забравшись к нему на колени. Штольману эти объятия были нужнее, чем ей. Он слишком далеко зашёл в своих мыслях. Готовность перешагнуть черту меняет людей. Он был вроде бы он и уже не он. Всё стало другим.

— Я видела плохой сон, папочка, — проговорила Лидочка, поднимая на отца печальные глаза. — Что я проснулась, а тебя нет. И все вокруг грустят. Проснулась по-настоящему и прибежала посмотреть, так ли это.

Она поцеловала отца в плечо.

— Какое счастье, что это только сон! — улыбнулась девочка отцу.

Штольман сглотнул. Прижал дочь покрепче и поцеловал в макушку.

— Да! — сказал он. — Счастье!

Увидеть суть

Аня сходила с ума. Она не понимала, что происходит. Последние два дня в доме творилось что-то странное. Началось всё с нашествия духов. Ей-Богу, в особняк шли вереницы призраков всех мастей и возрастов. Некоторых она знала, например, старуху Бенцианову, а некоторые были для неё совершенно незнакомы. Они не разговаривали с ней, на контакт не шли. Они просто появлялись, облетали дом печальным караулом и пропадали без следа. Аня не понимала, что за паломничество они устроили в их дом.

Вроде бы всё вернулось на круги своя. Дети отправились в школу, Гастон и Марта — на работу. Штольман заслал Алекса и Павла разбираться самостоятельно с каким-то мелким, стихийно возникшим делом. Дома остались только он сам и она. В их собственной динамике всё поменялось, что пугало Анну до противной дрожи под коленками. Яков был до невозможности предупредителен, нежен и добр. То есть, он всегда был такой, но сейчас Аня чувствовала за всем этим налёт отчаяния и болезненной бравады. Он будто ставил перед собой зеркальный щит, который не давал пробиться к его истинным эмоциям. За ним ей чудилась зияющая рана, каждым движением причиняющая дикую боль, которую Штольман скрывает, надевая маску по утрам.

Аня слишком хорошо его знала. Для всех остальных он был спокоен и собран, даже шутил временами, заставляя Сонечку и Лидочку покатываться со смеху. А вот Аня не хохотала. Она видела в уголках губ и глубине глаз вовсе не веселье. Штольман бывал таким, когда принимал какое-то решение, тяжёлое, муторное, неприятное, и был готов сделать всё ради исполнения того, что задумал. Такой он был перед дуэлью с князем и во время той страшной декабрьской ночи. А она не понимала, какое именно решение он принял. Не понимала и боялась.

К тому же Штольман почти не спал. Она засыпала рядом с ним, открывала глаза часа через два и видела, что его нет рядом. Аня обнаруживала его в кабинете: из-под двери тоненькой струйкой протекал свет лампы. Она его не беспокоила, но понимала, что что-то не так. Это съедало её изнутри. По обыкновению Яков сказал, что всё хорошо, когда она его спросила, но она-то видела, что всё не совсем так, как он говорил. Она сходила с ума, потому что хотела помочь, но не могла.

Иногда он становился совершенно непрошибаемым. Если Штольман считал, что он должен взять ответственность на себя, ничто и никто не мог убедить его в обратном. Её каменная стена, щит и надёжная броня. Даже за отцом она не чувствовала себя такой защищённой. Даже когда они ссорились в самом начале их отношений, даже когда Яков убеждал её, что не будет больше вытаскивать её из опасных ситуаций, Аня знала, что за её спиной стоит её Штольман. Влезать с головой в приключения было гораздо спокойнее, когда она об этом знала.

Аня вздохнула. Было четыре часа дня. Дети еще не вернулись, отрабатывая после уроков пропущенные дни. Яков не выходил с самого утра, отказался от обеда. Что-то ей подсказывало, что и ужинать он не будет. Что же его волнует? Вдруг её кольнуло. А что, если вся эта история с Полонскими не закончена? Нет, нет, все арестованы. Да и не выпустил бы Штольман детей из дома, если бы не был уверен, что они в безопасности. Ей удалось себя убедить, но интуиция вопила: всё не так просто.

Анна заварила крепкий чай, положила на поднос два пирожка и нарезанный лимон и отправилась к мужу. Яков что-то писал. Когда Аня вошла в кабинет, он улыбнулся жене и перевернул лист написанным вниз. Женщина вздрогнула. Чашка звякнула о блюдце. Никогда в жизни Штольман не скрывал от неё свою работу. Они обсуждали всё. Внутри что-то противно ёкнуло: жди беды. Яков понял, как Анна отреагировала на его жест, и что-то горькое и больное мелькнуло в его взгляде. Аня мгновенно потянулась к нему, но он встал ей навстречу, чтобы взять поднос, и секунду спустя на его лице прочитать ничего было нельзя.

— Ты спустишься к ужину? — спросила Аня, наливая чай чуть подрагивающими руками. Глаз она не поднимала. Яков, жалея жену и не имея возможности дать ей ничего в утешение, взял её ладошки в свои и вынудил взглянуть на него. На него смотрели горе и тоска.

— Я закончу через час, — мягко сказал он. Его съедало чувство вины. — Хочу провести время со всеми.

Аня пыталась понять его настроение. Но пока ей было ясно только одно: его что-то терзает.

Кивнув, она оставила поднос на столе и пошла к двери. На пороге Анна обернулась и спросила:

— Ты не собираешься совершить какой-нибудь героический и очень глупый поступок, который потребует от тебя немыслимых жертв?

Яков вздрогнул. Эта женщина умеет заглянуть в его голову и сердце.

И Штольман, улыбнувшись только губами, соврал жене впервые за восемнадцать лет, глядя ей прямо в глаза.

— Нет, — сказал он.

Кровная связь

Софье Штольман категорически не нравилось то, что происходит у них дома. Мама внутри стала серая. Её обычно радужная оболочка потускнела, и дом почувствовал состояние хозяйки: загрустил, стал холоднее, и даже янтарные лампы не разгоняли вечерами мрак. Казалось бы, они пережили такую тяжёлую минуту, все враги повержены, нужно радоваться! Но что-то противно корябало её изнутри, маленькими крысиными коготками расходясь по венам. Даже спать у Софьи нормально не получалось. Вот и сейчас она проснулась в пять утра, хотя была суббота, и можно было поспать вволю.

Поёжившись — даже отопление, казалось, было не в силах разогнать сырой воздух, поселившийся в комнатах два дня назад — Соня накинула халат и спустилась вниз. Она хотела заварить себе чаю, раз уж ей не спится. В холле она с удивлением увидела почти полностью одетого отца, который натягивал перчатки. При виде дочери Яков, как ей показалось, немного испугался и досадливо поморщился, но через секунду она уже подумала, что ошиблась: отец ласково ей улыбнулся.

— Ты куда идёшь в такую рань? — удивлённо спросила Софья.

— А ты? — улыбнувшись, спросил Яков.

— Не спится, — пожала плечами Соня. — Хочу выпить чаю.

— Дело хорошее, — кивнул Штольман. — А я…возникло одно неотложное дело. Нужно срочно ехать и его закончить.

Софья подняла брови. Внутри отца переливался гладкой сталью прочный щит, говоривший ей о том, что он предельно сосредоточен, закрыт и готов к битве. Рубикон перейдён. Жребий брошен. Пути назад нет. Сердце гулко стукнуло. Это не было его обычным состоянием. В нём всегда был стержень, но вокруг него вились разноцветные ленты многих эмоций. Сейчас он сфокусирован на одной, и это её пугало.

— Когда ты вернёшься? — спросила она отца, вглядываясь в его непроницаемое лицо. Ей показалось, что ему больно.

— Надеюсь, успею к ужину, — вымученно улыбнулся Яков. — Я…написал маме записку. Если я…опоздаю, скажи ей об этом.

Отец говорил как-то странно, но Соня кивнула. Перчатка никак не хотела налезать на кисть, и Штольман раздражённо стянул её и швырнул на полочку. Улыбнувшись дочери в последний раз, он поцеловал её в лоб, опалив прохладную кожу воспалёнными губами, и вышел в предрассветную тьму.

Постояв немного в темноте, Софья снова двинулась, но пошла она не на кухню, как собиралась. Что-то вело её за собой. Она поднялась на второй этаж и вошла в детскую гостиную. Её Попрыгун, растрёпанный временем и липкими от варенья детскими руками, стоял на полке, сжимая под лапкой письмо. Соня смотрела на него, как на лютого врага. Прочитай его — и всё изменится! Вытерев о халат повлажневшие ладошки, она решительно пересекла комнату и разорвала конверт. С каждой строчкой сердце билось всё сильнее, ноги подкашивались, а слёзы размывали чернила.

Нет! Этого не должно быть! Не может папа так поступить! Не может! Плевать на всех Ремизовских с высокой колокольни! Ей не нужна жизнь, оплаченная жизнь её отца! Он, конечно, не писал ничего подобного, но она же не дура, умеет сложить два и два! Все нежные отцовские слова резали по живому, саднили и заставляли сердце кровоточить. Впервые в жизни Софью Штольман накрыла позорная женская истерика. Она не могла соображать, а могла только чувствовать и рыдать как ненормальная.

Вылетев из детской гостиной, она, ослеплённая слезами, со всего размаха влетела в объятия оставшегося вчера на ночь после позднего поручения Павла Селезнёва, который был совершенно ошарашен состоянием обычно рассудительной девушки. Решительными, но ласковыми словами он добился от неё связного повествования и похолодел. Неужели Штольман и в самом деле на это пошёл? Нет, судя по тому, что Соня так потрясена, всё правда. Помощник Якова внезапно понял, зачем они с Алексом расследовали пустяковое дело, которое так неожиданно стало очень важным. Штольман хотел услать их подальше, чтобы они не маячили перед глазами и не заподозрили неладное.

Через полчаса в гостиной развернулся военный совет. Истерически рыдающий со стороны женщин и периодически крепко выражающийся с мужской стороны совет. Разумеется, Штольман не оставил никаких координат, найти его не представлялось возможным. Поль Мартен не отвечал. Его камердинер сказал, что он уехал ещё вчера, и когда будет — неизвестно, у него какое-то важное дело. Посольство молчало — было еще рано.

Аня, которая сидела целый час, уставившись в пространство и напугав этим Алекса до невозможности нормально вздохнуть, вдруг сжала зубы. Ну, Яков Платонович! Ну, вы у меня попляшете! Ушёл он, печальный демон, дух изгнанья! Ушёл, решив всё за всех! Нет, она сейчас пойдёт и сама его убьёт! А потом воскресит и будет ругать на все лады. Сурово сжав губы, Анна решительно отвергла предложенную Алексом руку и, провожаемая взглядами домашних, отправилась к мужу в кабинет. Посмотрим, любезный Яков Платонович, что вы жене родной написали! Почитаем!

Распахнув дверь кабинета, Аня затолкала глупые слёзы, льющиеся из глаз, обратно. На спинке кресла висел галстук Штольмана, напоминая о том, что он был тут совсем недавно. Отодвинув стул, она принялась методично рыться в ящиках в поисках письма, написанного для неё. Она точно знала, что оно именно здесь. Внезапно холодок, говорящий о прибытии визитёра с того света, куснул её в солнечное сплетение. Подняв голову, она замерла.

На неё смотрела худая, болезненная, но очень красивая женщина лет тридцати пяти. Аня видела её всего один раз на маленьком портрете семидесятилетней давности в медальоне, который показал ей Штольман, но она не могла не узнать свою свекровь. Было видно, что перед смертью она страдала. Яков говорил, что умерла она от болезни, но глаза на её лице были самыми красивыми на свете — совсем светлые, зелёные с голубыми прожилками: глаза её мужа.

— Здравствуйте, Софья Андреевна, — сглотнув, поздоровалась Анна. Всё-таки волнительно в первый раз в жизни знакомиться с матерью твоего мужа. Женщина внезапно улыбнулась и, перелетев через комнату, ласково коснулась губами лба Ани.

— Улица Эльжбер, десять, — сказала она и исчезла.

Анна, выдохнув, поспешила на второй этаж.

Теперь у них был адрес.

Овечка на заклание

В гостиной царил переполох почти вселенского масштаба. Мужчины, узнав адрес, опознали в нём промышленную зону и склады, словом, множество больших помещений, в которых легко затеряться. Гастон сказал, что хорошо знает местность, так как в прошлом году он со своими констеблями брал засевшую там банду мошенников, орудующих на рынке неподалеку. Он вообще думал, что совершенно правильно начал свою работу с самого низа: так хорошо узнать секретные и злачные места из кабинета он бы не смог.

Теперь мужская часть семейства вооружалась и, рассматривая карту, решала, как лучше подобраться к зданию. Софья порывалась ехать с ними, не слушая ничьих уговоров и не желая следовать голосу разума. Её любимый отец в опасности! Не будет она тут сидеть как кисейная барышня! Она тоже умеет стрелять и ни за что не промахнётся! В конце концов Павел Михайлович был вынужден взять её за плечи и немного встряхнуть, привлекая её внимание.

Когда она осмысленно взглянула на него, он сказал:

— Софья Яковлевна, позвольте нам с вашими братьями сделать всё как надо! Мы не сможем сосредоточиться, если будем думать о том, что вы тоже на линии огня. Я не сомневаюсь, что вы самая смелая и меткая женщина на свете! Но уж позвольте нам сунуть голову под топор! Я вам обещаю, мы отыщем Якова Платоновича и вернём домой! Прошу вас, останьтесь!

Девушка несколько секунд смотрела ему в глаза, а потом кивнула: она ему верила.

Мужчины экипировались по полной и уехали. Женщинам было тревожно. Да, испокон веков их участь — ждать в неизвестности, пока их мужья и братья не вернутся с поля боя. Марта молилась про себя. Из-за беременности всё воспринималось ярче и болезненней. Она не могла успокоиться. Сердце бешено стучало, голова кружилась. Внезапно Анина рука легла ей на лоб, и она сама усадила её в кресло.

— Присядь, дорогая! — ласково сказала ей Аня. — Иначе ты сейчас свалишься! Я сделаю тебе травяного чая. Тебе ни в в коем случае нельзя волноваться! Пока просто глубоко дыши!

Анна вообще была подозрительно спокойна. Девочки переглянулись, но пожали плечами: в голову им ничего не пришло. Вдруг Марта с ужасом почувствовала, что низ живота у неё сжался и стало жутко больно. Обхватив себя руками, она вскрикнула и закусила губу. Испугаться больше она не успела, потому что перед ней неожиданно выросла Лидочка и положила свои ладони поверх её кистей. Боль пропала, и на секунду Марте показалось, что от рук девочки исходит золотистое сияние. Ещё одна секунда, и всё пришло в норму: дыхание восстановилось, мышцы перестало скручивать пружиной и внутри всё ощущалось правильным.

— С ней и с тобой всё будет хорошо, — проговорила Лидочка и посмотрела на Марту. Глаза девочки были почти зелёными. Она раньше могла только видеть внутри человека проблему, а лечить не пробовала ни разу. Когда она поняла, что дело туго, тело само сделало всё как надо. У неё вышло: Марта и её дочь в безопасности. Будущая мать поражённо кивнула. Она знала, что её сёстры необыкновенные, но чтобы настолько! Софья вдруг улыбнулась впервые за сегодняшнее утро. Ей почему-то почудилось, что всё будет хорошо.

Анна вошла в комнату с подносом, на котором стоял пузатый глиняный чайник и горкой лежали булочки, которые страдающая и рыдающая мадам Агнес только что извлекла из печки. Девочки немедленно почувствовали, что проголодались, и отдали должное таланту поварихи.

— Мама, а почему ты выглядишь жутко злой на папу, а не волнуешься о нём? — спросила Софья, наблюдая внутри матери красноватый пожар бешенства, то вспыхивающий, то чуть приглушённый.

Аня отложила булочку, которую яростно укусила до этого.

— Потому что, дорогие мои, — начала она, — я сегодня имела честь познакомиться с обоими родителями вашего отца.

— Что-о-о? — поражённо спросила Лидочка. — С бабушкой и дедушкой Штольман?

— Именно так! — кивнула Анна. — Софья Андреевна приходила прямо сюда, чтобы помочь с адресом, а вот Платон Карлович изволил прийти ко мне во сне. Мы с ним долго беседовали. Он сказал мне следующее: «Мой сын вырос благородным человеком. Он сделает всё для своей семьи. Если нужно, он пожертвует ради вас жизнью. Но, моя дорогая, он не овечка на заклание! И жертву он принесет только в том случае, если ничего другого не останется. Вы понимаете, любезная Анна, что я вам хочу сказать?»

Девочки улыбнулись. И они понимали то, что пытался донести до них дедушка: отец явно что-то припрятал в рукаве!

Один на один?

Стоя перед покосившейся дверью, ведущей на старый склад, Штольман понимал, почему Ремизовский выбрал именно это место. Вокруг располагались похожие помещения, но эта часть промышленного района была старой. Все здания были заброшены и не использовались по назначению. Вокруг не было ни души. Удобно. Яков помедлил еще минутку. Нужно было сосредоточиться, а его очень отвлекла утренняя сцена с Софьей.

Ему было больно. До этого он сумел отрешиться от всего, что связывало его с родными, а теперь внутри всё саднило. Вечер вчера был сродни хождению по горячим углям. Радость от того, что они есть в его жизни, страх от того, что угроза над ними до сих пор не рассеялась, и огненный штырь слева под рёбрами от того, что он задумал сделать. Дикая смесь, говорившая ему, что он всё ещё жив. Он не знал, как всё пройдёт сегодня. Он сделал всё, что мог. Всё, на что был способен его горячечный разум, он просчитал. Теперь дело за его сосредоточенностью, спокойствием и удачей.

Внезапно дверь сбоку открылась сама собой. Штольман замер. Никто оттуда не вышел. Створка покачалась туда-сюда, будто приглашая его внутрь. Что за чёрт? Котелок сорвало ветром с его головы и отнесло к проходу. Яков решил не испытывать судьбу и, подобрав по дороге шляпу, нырнул внутрь. Кто бы невидимый ему ни помогал, он был не дурак и отказываться от содействия не собирался. Мелькнула мысль об Анне. Нет, она ничего не знает, так что спасибо тебе, неведомый призрак, кем бы ты ни был! Надо же, это даже не вызывает у него удивления! До чего он дошёл!

Дверь, на которую он смотрел секунду назад, распахнулась, и Штольман услышал мужские голоса.

— Пошли быстрее! Нужно успеть схорониться, пока этот легавый не пожаловал, — говорил один.

— Да, — сказал второй. — Мы с ребятами уж встретим его, если что! Не выберется он отсюда, даже если что и учудит!

Шаги затихли, а Штольман порадовался, что приехал на встречу раньше и пробирался не напрямую, а через близлежащие развалины.

Вот значит как Ремизовский держит своё слово! Впрочем, Штольман и не рассчитывал на благородство человека без чести и совести, поэтому и к такому раскладу он был готов. Усмехнувшись, он окончательно отринул внешнее, сосредоточился на деле и пошёл дальше внутрь. Он обнаружил Ремизовского посередине складского помещения сидящим на стуле и поглядывающим на брегет в руке. Лицо вытянутое, старческое, с пигментными пятнами.

Сколько ему? «Семьдесят восемь», — вспомнил Яков сведения из двух папок полковника Варфоломеева. С виду старик, но в движениях еще чувствуется сила. Кроме того, маниакальная идея мести подогревала его, это очевидно. Из своего укрытия Штольман внимательно осмотрел зал. Он был пуст, но на дальней балке под потолком он заметил движение. Вот как! Значит, Ремизовский и внутри решил встретить его не в одиночестве. Надо отвлечь человека в засаде. Как это сделать?

Неожиданно Яков увидел через окно, как огромный булыжник за окном поднялся в воздух и с оглушительным треском улетел в близлежащие кусты. Ремизовский и мужчина сверху немедленно повернулись на источник шума.

— Иди проверь! — сказал старик своему головорезу.

Тот быстро съехал по колонне вниз и скрылся в проёме. Штольман поднял брови. Какое деятельное привидение! Знать бы ещё, кто это.

В очередной раз поблагодарив про себя духов за помощь, Штольман уже открыто двинулся навстречу Ремизовскому. Тот был ошарашен, но тут же взял себя в руки.

— Надо же, Яков Платонович, я знал, конечно, что вы человек слова, но всё же не ожидал такой покорности.

Штольман слегка улыбнулся, ничего не говоря. «Не ожидал он! Конечно! То-то половину своей паскудной бригады сюда пригнал!»

— Ну, вот он я, — спокойно пожал плечами Штольман. — Пришёл, как и обещал. Надеюсь, соглашение в силе? Моя жизнь в обмен на спокойствие моей семьи.

Ремизовский не мог понять, почему его враг так тих. Неужели и в самом деле смиренно хочет заплатить собой за родных? Такое не было ему знакомо. У него не было привязанностей, даже дети не стоили в его жизни ничего. Но что-то в Штольмане невольно вызывало уважение. Несгибаемый всё-таки человек. Что сейчас, что тридцать лет назад.

— Да, — кивнул Ремизовский. — Всё, как мы и договаривались! Мне нужны были только вы. Я этим удовлетворюсь.

Яков повёл плечами. В воздухе разливалось напряжение.

— Вы ответите мне на два вопроса? Я просто не могу кое-что понять во всей этой истории, — попросил Штольман.

Князь развёл руками.

— Исполнить последнее желание смертника — обязанность палача, — усмехаясь проговорил он. Вот уж зря он привёл сюда своих ребят сегодня. Этот человек добровольно отдал себя в его руки, даже скучно как-то.

— Во-первых, насколько я знаю, все ваши торговые операции, скрывающие передачу данных заграницу, велись с Англией, — неожиданно сказал Яков. — Отчего же наши агенты добыли сведения, что вы дислоцировались именно здесь, в Париже, еще до всей этой истории?

Ремизовский открыл рот. Что? Именно это его сейчас интересует? Он что, серьёзно? Человек, которого он застрелит через несколько минут, интересуется событиями тридцатилетней давности?

— Меня терзает любопытство, — улыбнулся вдруг Штольман. Князю стало не по себе. Глядеть в лицо смерти и быть таким спокойным, да что это за человек?

— Англией интересовался Разумовский, — медленно сказал Ремизовский, не отрывая от Якова взгляда. — У него там были связи и родня со стороны матери. Я к Англии не имел никакого отношения. Я лишь сдавал князю за плату свои корабли для транспортировки данных. Сам я работал на Францию. Платили больше, да и под Марселем выделили большую территорию лично для меня. Всё лучше, чем зад морозить в Архангельске! И Лассаль мой наёмник, кстати сказать. Я потом его приставил к Нине, чтобы он мне передавал сведения о ней и Разумовском. Вот и весь секрет.

Штольман заинтересованно слушал, чуть склонив голову набок. Вот оно что! Теперь многое обретает смысл!

— Благодарю, — вежливо сказал он, поразив Ремизовского в самое сердце. — И второй вопрос: почему такая жажда меня уничтожить? Я не единственный, кто участвовал в расследовании ваших деяний, так отчего вы ополчились именно на меня? Тридцать лет прошло, неужели вам и в голову не пришло оставить всё в прошлом?

Ремизовский вдруг оскалился.

— Вы не первый Штольман, который мне дорожку перешёл, — с ненавистью проговорил он. — Платон в своё время должность у меня из-под носа увёл. Видите ли, он обладает лучшими качествами, чтобы при дворе эти обязанности исполнять! А дядька ваш столько сделок мне сорвал, что и не перечесть! Вот пёсье чутьё! Разведка, чёрт её дери!

Вот откуда ноги растут! Значит, этот виток Яков заканчивает не только за себя, но и за свою семью. Не только настоящую, но и ту, которая уже ушла в небытие. Мудрёно, однако, устроена жизнь!

Ремизовский засунул руку в карман и достал оттуда громадный револьвер. Штольман на секунду подумал, что он такого размера, потому как компенсирует малое значение самого князя и подходит к его огромному эго. Потом мысли потекли очень быстро, а время замедлилось. Остался последний рывок, и всё будет кончено.

— Ну, вот, Яков Платонович! — довольно усмехнулся старик. — Теперь вы оплатите счёт, и я буду доживать свой век спокойно!

Каждая мышца в теле Штольмана звенела, готовая к действиям, но он не успел ничего предпринять. Из-за его спины прозвучали три выстрела, и Ремизовский, дико взвыв, упал на землю, с простреленными коленом, кистью и плечом. Яков обернулся. Алекс, Гастон и Павел, с дымящимся оружием каждый, стояли позади него.

— Папа, ну ты вообще! — полувосхищенно, полувозмущённо воскликнул Алекс.

— Да! — подтвердил Гастон, взмахнув револьвером в эмоциональном жесте.

Павел ничего не сказал. Он проверял барабан и считал, что всё и так уже сказано.

Всё продолжается по новой...

— Папа, ну как ты додумался идти сюда один? — во весь голос восклицал Алекс, наворачивая вокруг отца круги в волнении, как у него повелось с детства. Гастон с омерзением смотрел на Ремизовского, скулящего в десятке шагов от них. Никто даже не двинулся, чтобы остановить кровь. Сам полицейский жалел только об одном: что он стрелял в плечо, а не в живот. Это ж надо, скотина какая! Тридцать лет прошло, а покоя нет! Павел невозмутимо чистил револьвер. Все эмоциональные аспекты с лихвой восполняли его напарники, а он сделал то, что от него требовалось — что же теперь глотку драть! Тем более, что с этого момента он не просто уважал Штольмана, к которому и без того испытывал трепетные чувства, а осознал, что внутренние качества его шефа стоят на каком-то заоблачном для него пьедестале. Мыслимое ли дело — решиться на такой шаг!

Штольман же с самой настоящей любовью рассматривал троицу перед ним. Он был безумно рад всех их видеть. Среди ржавых развалин мёртвого здания они были уголком света, по которому он успел истомиться за эти несколько часов одиночества. Они выглядели такими возмущёнными, что Яков усмехнулся.

— А с чего вы взяли, что я пошёл один? — спросил он парней. Те несколько опешили и непонимающе посмотрели на него.

Штольман повернулся и крикнул:

— Многоуважаемые господа Морис и Криспен, вы всё слышали?

Спустя секунду жёлоб под потолком загрохотал жестью и из-под него показалась чумазая мордашка ребенка лет шести. Такая же лопоухая физиономия выползла на свет божий из люка в полу.

— Как есть всё слышали, шеф! — щербато улыбаясь, выговорил первый.

— И про Англию, и про Францию! — проорал тот, что был сверху. — Всё в протокол занесём и доподлинно подтвердим.

Морис как обезьянка сполз по колонне вниз, а Криспен ловко вывернулся из узкого лаза в полу. И тут до прибывших на помощь Штольману начало доходить, что Яков написал послания для них только ради того случая, если он действительно не вернётся к ужину, а вовсе не в качестве прощального письма идущего на верную смерть человека. Возможно, они прилетели сюда и вовсе зря. Действительно, они, что, не знали, что их отец и начальник никогда не опускает руки и всегда имеет весомый аргумент за пазухой? Гастон внезапно почувствовал себя глупо, но потом решительно отверг это чувство. Он не жалел, что пришёл сюда и помог человеку, который его вырастил. Пусть даже эта помощь, как оказалась, была не очень нужна.

К еще большему изумлению Алекса, Гастона и Павла огромное помещение в одну минуту заполнилось людьми. Здесь были русские солдаты и офицеры в военной форме, французские полицейские и еще несколько мужчин без чина и звания. К Якову и его домашним подошёл высокий военный.

— Твои орлы, Яков? — с улыбкой спросил он Штольмана.

— Мои, чьи же ещё! — усмехнулся сыщик. — Позвольте вам представить, господа. Полковник Сергей Петрович Коржиков, атташе российской военной миссии в Париже, мой старинный приятель.

Гастон, Алекс и Павел поздоровались, но пребывали ещё в несколько ошеломлённом состоянии. Да тут целая международная операция, судя по всему. Да еще организованная за два дня.

— Мои ребята уже упаковали всех товарищей этого субчика, гляжу, еще трое с шашками наголо! Думаю, надо и этих оприходовать, прыткие такие. Хорошо, что твой Поль подсказал, что они свои. А то бы их к остальным определил. Таких персонажей интересных взяли! Двоих так вообще второй год ищем!

Подошёл и Поль Мартен, который проследил, чтобы Ремизовский не скончался от кровопотери.

— Шустрые у тебя ребята, Жак, — покачал он головой, любовно оглядывая «спасителей». — Я и глазом моргнуть не успел, а они уже внутрь успели проскочить. Ну, мы и решили, что основных уже взяли, так что большого вреда они не принесут. Ты успел его допросить, Жак?

Яков кивнул.

— Да. Господа Морис и Криспен будут свидетелями его признания.

Мальчишка важно кивнул.

Выяснилось, что Штольман с самого начала был готов сражаться до последней капли крови. Он не исключал, что эта битва станет для него последней, поэтому на всякий случай сделал всё, что от него требовалось, если так и случится. Яков решил, что он не настолько благороден, чтобы играть честно с подлецом. Он связался с военной миссией и объяснил ситуацию Сергею. Поймать шпиона, который долгие годы скрывался от правосудия, до этого нанеся стране большой вред — это было отличное предложение.

Мобилизовались армейские российские силы и полицейские — от Поля. Ресурсы были выделены, оставалось дождаться хода Ремизовского. Он позвонил сегодня ровно в полночь и сказал, что будет ждать Штольмана по указанному адресу. Поскольку ударная группа была в боевой готовности, а план разработан заранее, то им хватало времени, чтобы окопаться на местности, и к моменту прихода князя с подручными всё было готово. Когда Ремизовский окончательно обосновался внутри склада, то российские солдаты немедленно обезвредили бандитов, скрывающихся снаружи.

Те даже и осознать ничего не успели, как были скручены по рукам и ногам и отданы в жаждущие руки французской полиции. Кто и кому в итоге достанется, они решат завтра. Штольман вынудил князя сказать во всеуслышание, что он занимался шпионской деятельностью. Теперь, даже несмотря на недостаточное количество прямых улик, ему можно предъявить обвинение. Словом, всё прошло хорошо.

— А вы-то как тут очутились? — спросил Штольман, с облегчением ощущая, что давящий комок над сердцем тает и дышится ему теперь гораздо легче. Он нахмурился, видя, что его родные переглянулись.

— Ммммм…папа, нам бы домой лучше ехать поскорее, — сумел наконец выразить свою мысль Алекс.

— Почему? — спросил Яков, начиная волноваться.

— Там…мама, — просто сказал Алекс, и Штольман всё понял.

— И Софья Яковлевна, — добавил Павел.

— Да, — снова добавил Гастон.

Дома вернувшихся мужчин встретили слезами, объятиями, поцелуями и упрёками. Все, кроме Анны, которая, получив от Мирона Карловича, дяди Штольмана, сообщение, что он племяннику помог и что всё хорошо, нашла-таки злополучное письмо, написанное ей мужем. Трижды его прочитав, выплакав все глаза и выпив две рюмки коньяка и стакан пустырника — смесь дикая и не поддающаяся контролю — снова почувствовала такой прилив злости, что перед глазами стало красно. Когда Штольман увидел жену, он вдруг понял, что Ремизовский с компанией — это самое самое маленькое испытание, которое ждёт его сегодня.

Увидев, что родители не отрываясь смотрят друг на друга, а потом взглянув на лицо матери, Алекс откашлялся, сочувственно похлопал отца по плечу и проговорил:

— Ну, мы, пожалуй, пойдём!

Все вокруг, посмеиваясь, отправились в гостиную. Штольман и Анна так и не разорвали взглядов.

— Ну всё, теперь в эту половину дома дня два лучше не заходить! — широко улыбнувшись, сказал Гастон.

— Почему это? — недоумевающе спросил Алекс.

— Ты что, забыл, как заканчиваются все ссоры в этой семье? — поднял брови Гастон. Марта хихикнула. Алекс хмурился, он всё еще ничего не понимал.

— О! — протянул он, когда до него дошло. — Да, тогда лучше не заходить! Пускай мирятся!

— Да, они заслужили, чтобы им дали наконец время только друг на друга! — кивнула Софья. — А то вечно что-то вмешивается!

Лидочка тоже была солидарна со всеми. Она уселась на ковёр, довольная тем, что все дома, больше никого не надо спасать, а мама и папа мирятся там наверху. Жизнь была прекрасна.

Все расселись по креслам и диванам. Мужчины решили, что что-нибудь горячительное им не помешает, несмотря на ранний час. Женщины ограничились чаем. Всё было хорошо. Потекла спокойная беседа. Через полчаса в дверь постучалась Камилла.

— Простите за беспокойство! — сказала она. Там пришёл какой-то господин. Говорит, что в агентство по делу. Я не решилась беспокоить месье.

— Правильно, — сказал Алекс. — Не нужно их тревожить. Знаешь, Камилла, проводи-ка посетителя в малую гостиную на первом этаже. Мы сами его примем.

— Отличная мысль! — встал рядом с ним Гастон. — Мы подменим их. А они пускай отдыхают!

— Да, — улыбнулась Софья, беря брата под локоть. — Мы готовы его принять.

Это было правдой. Они были готовы.