Детективное агентство "Анна и её духи"-3. Древнегреческая трагедия.

Дела насущные

Анна присела на банкетку у окна и стала обмахиваться найденной на столике газетой. Утро сегодня выдалось больно уж хлопотное. Поднялись сегодня в пять утра, потому как старшие, так и младшие Мироновы уезжали первым поездом. Виктор Иванович и Мария Тимофеевна с трудом распрощались с Аней, зятем и внуками. Дома у Штольманов им было спокойно, уютно и тепло. Их радовало то, что они видели, и, хотя в Бордо их ждало их поместье, адвокатская практика и новая книга, уезжать с каждым разом становилось всё труднее.

Пётр Иванович и Ирма тоже уезжали с неохотой, но их ждали семейные и деловые вопросы, требующие решения. К тому же дуэт Лидочки и Ванечки в этот визит был особенно продуктивен, и особняку стоило дать отдых от проделок дяди и племянницы. Аня думала, что если многоступенчатую ловушку на троллей в подвале они как-нибудь обезвредят общими силами, то восстановить прожжённый кислотой диван в детской гостиной уже не удастся — придётся покупать новый. Где они взяли кислоту, дети так и не признались и молчали как партизаны до сих пор.

Марта и Гастон уехали пять дней назад, телеграфировали им из солнечной Испании, что они на месте, и даже успели прислать им прекрасную открытку с побережья. Аня скучала по ним. Штольман тоже, хотя виду, разумеется, не подавал, но его жена прекрасно видела, что и ему недостаёт их ставших взрослыми воспитанников. К счастью, они оба долго хандрить не могли и выплёскивали все эмоции друг на друга. Тем более, что ей удалось достать совершенно чудную книгу об индийских духовных практиках. Яков, прочитав пару страниц, сказал, что пошлёт их букинисту цветы — он это воистину заслужил.

Алекс и Софья углубились в подготовку к экзаменам. Соне остался последний — геометрия, после него она перешагнёт через класс и, как и её брат, в следующем году окончит школу досрочно. Александра Яковлевича ждали химия и география. И тогда аттестат у него в кармане. Аня ждала этого и одновременно печалилась, потому как между её сыном и её отцом была договорённость, что полгода после сдачи экзаменов Алекс проведёт в Бордо и будет помогать Виктору Ивановичу в делах, чтобы получить полное представление о работе адвоката. К зиме её сын вернётся в Париж, будет готовиться к поступлению в Сорбонну и помогать Штольману уже в агентстве. Словом, всех ждали большие перемены.

Софья безо всяких колебаний продолжала идти к тому, что она станет работать полицейским. Или вначале будет помогать отцу расследовать преступления, а после и вовсе откроет своё сыскное агентство. Она держала этот вариант в голове, потому как вовсе не была уверена, что современное общество готово принять такой смелый шаг со стороны женщин — идти на защиту закона и этого самого общества. Трудолюбию её можно было только позавидовать. Павел Михайлович же просто ею восхищался. Он вообще с каждым днём всё больше и больше понимал, что таких ярких, необычных, решительных девушек он никогда не встречал и вряд ли встретит вновь.

Словом, Штольманы проводили родных, потом Анна накормила старших детей и отправила их в библиотеку, заняла Лидочку книгой об индейцах майя, с подозрением глядя, как загорелись её глаза, когда она что-то в ней вычитала, занялась домашними делами, расходами на следующий месяц и другими многочисленными вопросами, которые долго копились и неожиданно потребовали немедленного вмешательства. Только спустя два часа она первый раз присела отдохнуть. Через час у неё занятие с Таис, нужно попить чаю, а лучше кофе.

В комнату вошёл Штольман, и Аня улыбнулась. «На ловца и зверь бежит!» — подумала она. Её мужа всегда можно было соблазнить порцией крепкого ароматного кофе, он отказывался от этого напитка очень редко.

— Устала? — спросил Яков, подходя ближе и целуя жену. Он видел, что она хлопотала всё утро.

— Немного! — пожала его ладонь Аня.

— Сейчас Камилла принесет кофе. Я её попросил уже!

Аня поцеловала его костяшки. Как всегда, он всё предусмотрел. Даже на расстоянии читает её мысли.

— Ты не знаешь, отчего Лидочке понадобился моток верёвки и красная краска? — спросил Штольман у жены, когда они сели за стол и разлили кофе по чашкам.

— Нет, — покачала головой Аня. — Могу только сказать, что это связано с индейцами майя!

— Пора перестать подкидывать ей идеи! — усмехнулся Яков. — Их с Ванечкой интерпретация скандинавского эпоса до сих пор не даёт мадам Агнес спуститься в подвал. И троллей, заметь, у нас не водится!

Они переглянулись, чуть посмеиваясь. Какое счастье, что у них, помимо взрослых Гастона и Марты и почти взрослых Алекса и Софьи, есть ещё Лидочка! Отличные у них дети получились! Все до единого! И даже их проделки не могли испортить этого впечатления!

Занятия

Аня поцеловала Штольмана и хотела уже идти встречать Таис, но передумала и поцеловала его ещё раз. Потом плюнула на всё, уселась к нему на колени и поцеловала как следует.

— У тебя же ученик сейчас! — едва успел проговорить Яков между поцелуями.

— У меня сейчас муж! — ответила Аня и передвинулась повыше: платье было скользкое и она съезжала. — А ученик через полчаса!

Штольман притянул её поближе и, положив ладонь ей на щёку, поцеловал, едва не застонав, потому как устраивалась его жена на коленях очень уж активно. Доведя мужа до потери дыхания, разноцветных кругов перед глазами и мурашек вдоль позвоночника, Аня с сожалением оторвалась от него и сказала:

— А вот теперь мне действительно пора идти!

— Коварная ты женщина, любимая! — усмехнулся Яков. Он тоже был не лыком шит, поэтому прижал её к себе, обрисовал ладонью грудь и поцеловал в шею, там начинается ключица, а потом снял жену с колен и встал сам. Аня улыбнулась: они друг друга стоили.

— Запомни, на чём мы остановились! — сказала она, поправляя мужу сбившийся галстук. — Вечером продолжим с этого же момента.

— Поверь мне, я не забуду! — поцеловал кончики пальцев жены Штольман.

— Вот и отлично! — усмехнулась Анна и вышла за дверь, подмигнув ему на пороге. Яков покачал головой. Столько лет прошло, а всё как девчонка.

Таис сегодня была ещё более нервная, чем обычно. Девушка уже привыкла к Ане и чувствовала себя спокойно на занятиях, внимательно слушая свою учительницу и стараясь всё выполнить хорошо. Анна вообще считала Таис девушкой умной, вдумчивой и талантливой. Как-то она обмолвилась, что играет, и её ученица тут же оживилась, сказав, что музыка — это её страсть. Она любит фортепьяно, сносно владеет флейтой и немного арфой. Когда мадемуазель Димитру говорила о музыке, она преображалась. Замкнутое выражение лица исчезало, плечи расправлялись, движения становились изящными и свободными.

Она вообще была очень хорошенькая. Щедрое южное солнце поделилось с ней прекрасной оливковой кожей, темными глазами и длинными, блестящими, почти чёрными волосами. Взгляд у неё, когда она не замыкалась в себе, был открытым, прямым и задумчивым. Она была аккуратна, прилежна и сообразительна. Словом, Ане она нравилась. Её, однако, беспокоило душевное состояние девушки. Таис смотрела на мир с опаской, ожидая подвоха. Так не должна вести себя девушка семнадцати лет. Что-то было не так.

— У вас всё хорошо, мадемуазель Димитру? — спросила Анна свою ученицу. Та немедленно замерла и испуганно посмотрела на неё.

— Да, — тут же ответила Таис. — А почему вы спрашиваете?

— Вы просто очень рассеянны сегодня, но при этом напряжены. У вас что-то случилось?

— Нет, нет, с чего вы взяли? — ещё больше испугалась девушка. Ане показалось, что она сейчас вскочит и бросится прочь.

— Всё хорошо, Таис! — успокаивающе сказала Анна. — Я вам не враг, поверьте! Вы довольно долго меня знаете. Если вам нужен совет, спросите. Всё, что вы скажете, не уйдёт дальше этой комнаты.

Девушка с сомнением смотрела на такую красивую и уверенную в себе хозяйку дома. Она ей очень нравилась. С самого начала понравилась. Как и все в особняке. Даже его хозяин не вызывал отторжения, хоть и казался внушительным и суровым. От Анны исходили тепло и доброжелательность, было видно, что говорит она не просто так, а действительно встревожена. А что, если и в самом деле рассказать? Может, она действительно поможет? Нет, нет, это глупости! Никто не сможет, даже она!

— Я просто боюсь не сдать экзамены! — нервно улыбнувшись, сказала Таис. — Меня страшит география. Очень сложный предмет!

Аня разочарованно откинулась на спинку стула. Это было правдой, но не всей. Ей показалось, что она готова была наконец сбросить груз с плеч и сказать, что так её терзает, но девушка вновь закрылась. В кабинет постучали, и вошёл Штольман. Аня нахмурилась: Таис немедленно сжалась на сиденье ещё больше.

— Прошу прощения за вмешательство, дамы! — улыбнулся Яков. — Срочная необходимость. Аня, не подскажешь, где папка с расходами за прошлый месяц? Один наш счёт от посольства случайно затесался туда.

— Скажу, конечно! — ответила Аня, лукаво улыбнувшись. Штольман немедленно вспомнил, на чём они остановились полчаса назад. Ну что за женщина! — В секретере в спальне.

— Спасибо!

Яков развернулся, чтобы уйти, но девушка на стуле показалась ему такой напряжённой, что он счёл своим долгом поинтересоваться:

— Мадемуазель Димитру, у вас всё хорошо?

— Девушка переживает, что не сдаст географию, Яков Платонович, — поспешила вмешаться Аня, потому что видела, что Таис и вовсе превратилась в соляной столб.

— Ах, вот как! Да, экзамен серьёзный. Так почему бы вам не присоединиться к нашему Алексу? — вдруг спросил Штольман. — Он как раз готовится именно к этому экзамену и поможет вам во всех сложных вопросах.

Аня с благодарностью посмотрела на мужа. Отличная идея!

— В самом деле, мадемуазель Димитру! Софья и Алекс сейчас днюют и ночуют в библиотеке, готовясь к итоговому испытанию. Присоединяйтесь! Не волнуйтесь, вы никого не стесните, а пользы от этого всем будет много.

Девушка колебалась. Это был отличный выход из ситуации, ведь…

— Если вы поговорите с моим отцом, я бы с удовольствием приняла ваше предложение, — наконец проговорила она.

Может, всё и получится!

Ещё один Димитру

Штольман задумчиво потирал подушечкой большого пальца указательный. Его тоже тревожила Таис Димитру. Он не привык, что кто бы то ни был женского пола так реагировал на него. Он невольно сравнивал дочь своего соседа со своими девочками и понимал, что чтобы заставить их бояться, именно бояться — а ведь он видел страх, никаких сомнений — нужно очень постараться. Сейчас Яков был горд, по-другому не скажешь, своими дочерьми. Они выросли решительными, открытыми и независимыми. Он очень надеялся, что эти качества хоть немного, но облегчат их жизнь в будущем.

В кабинет вошла Аня, увидела, что Павла нет, улыбнулась и вновь забралась к мужу на колени. Штольман тут же обнял её за талию и, подняв бровь, поинтересовался:

— Что у тебя сегодня за стремление такое — садиться ко мне на колени?

— Пусть у нас сегодня будет коленный день! — подумав секунду, решила Аня и опять поцеловала Якова. Она с самого утра, даже хлопоча по дому, думала про него. Свадьба Марты и Гастона пробудила в ней воспоминания о времени после их со Штольманом венчания, и теперь, когда взгляд её падал на мужа, то думалось ей не о делах, а вот о чём-нибудь подобном.

— Коленный, так коленный! — согласился Штольман и, запустив руку под платье Ани, накрыл её коленку горячей ладонью. Аня улыбнулась и, поцеловав Якова ещё раз, довольно сказала:

— Если бы Павел Михайлович не бродил где-нибудь в опасной от нас близости, я бы объявила бедренный день! Или ещё какой-нибудь! — добавила она, сделав «страшные» глаза.

Штольман захохотал и, убрав руку, отпустил жену. Она села напротив него, подперев подбородок и смотря на него смеющимися глазами.

— Оставим это на вечер! — сказал наконец Яков. Аня была совершенно очаровательна. Он любил её сейчас невероятно. — Скажи-ка мне лучше, что ты думаешь по поводу Таис Димитру?

— Несчастная девочка, — немедленно посерьёзнела Анна. — Запуганная, зажатая. Боится лишний шаг сделать или слово сказать. Я не понимаю причины, но боюсь, что дело в семье. Она не ходит никуда, кроме учителей, а начала она занятия со мной уже в таком состоянии. Поэтому либо что-то произошло у неё на родине, от чего она стала такой, либо что-то неладно у неё с родными. А почему ты спрашиваешь? Ты тоже это заметил?

Штольман кивнул.

— Я позвонил Николаусу Димитру, чтобы предложить совместные занятия наших детей. Он согласился с радостью, но попросил меня о визите в профессиональном плане. Как раз сейчас я его ожидаю.

— В профессиональном плане? — удивилась Анна. — Интересно!

— Ты останешься? — спросил Яков, улыбнувшись. — Или у тебя ещё остались дела?

— Нет никаких дел! — азартно сказала Аня. — И пропустить новое любопытное расследование вместе с тобой? Ни за какие коврижки!

Штольман усмехнулся. Да, раскрывать преступления вместе с женой было куда как приятнее, чем без неё.

Через пятнадцать минут Камилла открыла дверь и доложила, что прибыл господин Димитру. Штольман, который радовался тому, что они с Аней выглядят почти прилично —пятнадцать минут наедине его жена отказалась тратить зря — попросил горничную проводить посетителя сюда. Анна дождалась, пока они остались одни, и независимо заправила кончик рубашки за пояс брюк Якова. Он едва удержал серьёзное выражение лица — вряд ли на такое рассчитывал их сосед, приходя к ним в дом.

Николаус Димитру вошел в комнату и сразу заполнил почти всё пространство — собой, своей громкой речью с акцентом и активной жестикуляцией. Это был дородный, черноволосый мужчина, модно и дорого одетый, с золотой печаткой на мизинце.

— Я благодарю вас за то, что помогаете моей дочери, господин Штольман! И вас, мадам! — говорил Николаус, сильно растягивая гласные и делая странное ударение в словах. — Она девочка неглупая, но очень уж нескладная! Её нужно постоянно направлять!

Анна нахмурилась. Таис ей такой не показалась. Напротив, сосредоточенная и серьёзная.

— Я хочу, чтобы она поступила именно в лицей Людовика Великого! Только туда! — взмахнул рукой мужчина. — Из-за моих разъездов она пропустила целый год, но теперь всё в порядке! Мы обосновались тут, дела идут, и моя дочь будет учиться только там! Фамилия Димитру на протяжении всей её истории была связана только с самым лучшим. Так и дальше будет!

— Разумеется, так и будет! — медленно кивнул Штольман, начиная понимать, что именно довлеет над Таис Димитру. Да, тяжело расслабиться, когда вся многолетняя глыба из свершений твоих предков лежит у тебя на плечах. — А теперь, когда она и мои дети будут готовиться вместе, нет никаких сомнений в том, что лицей Людовика Великого откроет ей свои двери. Однако вас привело сюда не только это, вы хотели обсудить со мной какое-то дело.

— Да, господин Штольман, — пожевал толстыми губами Николаус Димитру. — Это касается моей антикварной лавки. Мне кажется, что в ней завелась нечистая сила!

Яков поднял брови. Неужели опять ведьмы и оборотни? Не многовато ли их нынче развелось во Франции?

В библиотеке

Алекс посматривал сбоку на Таис, которую полчаса назад привела в библиотеку мама и попросила помочь ей с географией. Юноша, разумеется, согласился и несколько поразил их соседку, не нырнув в занятие сразу же, а сначала расспросив её о том курсе, который она выбрала, о схеме экзаменов в лицей и об её учителе. Оказалось, что по этому предмету у неё наставника не было — поблизости никого не оказалось, а возить родители куда-либо её отказывались. Она сама должна заниматься своим образованием. Удивившись про себя, Алекс, однако, внимательно выслушал Таис и понял, что знания девушки довольно глубоки в некоторых вопросах, но совершенно незначительны в других.

В лицее Людовика Великого упор делался на Европу, Францию и её колонии. Поэтому Алекс нашёл отличную книгу по племенам Берега Слоновой Кости. Теперь он сидел и наблюдал, как внимательно девушка её читала и делала выписки в свою тетрадь. Ему самому учёба в голову не шла. Таис сегодня вначале была совершенно издёрганная, а теперь немного пришла в себя и выглядела даже умиротворённо. С их хрупкого перемирия прошло больше месяца, и он был рад, что она опустила свои иголки и перестала встречать его самого и его замечания в штыки. Но он заметил, что на его отца и на Павла она тоже реагирует настороженно, и это его волновало.

Софья с раздражением оттолкнула от себя книгу и простонала:

— Всё, мочи моей больше нет! Этот господин Мёнье с его теоремой — настоящий инквизитор. Мой мозг кипит! И в глаза будто песка насыпали! Мне нужен перерыв! Вы хотите чаю? Я так очень!

Алекс улыбнулся. Сестра его сейчас была так похожа на мать. Просто удивительно!

— Да, я не откажусь! — сказал он. — Мадемуазель Димитру?

Таис пожала плечами.

— Это было бы кстати! — наконец сказала она.

Софья потёрла ладошками друг о друга.

— Я сейчас принесу! Вы сидите и читайте! Я быстро!

С этими словами девушка подскочила, будто сам Мёнье нёсся за ней на всех парах, потрясая линейкой, и скрылась в коридоре.

Через пятнадцать минут все трое сидели за столиком у окна и с наслаждением пили горячий чай. Таис осторожно осматривалась по сторонам. Она раньше в библиотеке у Штольманов не была. Ей вообще нравился их дом: светлый, тёплый, с цветами в каждой комнате. Здесь тоже было очень красиво. Шкафы из светлого дерева, несколько столов, уютные кресла, торшеры. Почти в каждом подходящем для этого уголке стояли широколистные растения. «Спатифиллум», — вспомнила Таис картинку из учебника по ботанике. Словом, комната была уютная и располагающая к неторопливому чтению, учёбе или разговорам в приглушённом свете вечерами.

— Что вы интересного читали сегодня в книгах? — спросила Софья. — Мне нужно отвлечься от геометрии. Перед глазами одни цифры строем ходят.

Алекс улыбнулся.

— Я изучаю исламские государства сейчас, — сказал он. — Только что прочитал ужасающую статью о том, как женщин, пойманных на связи с мужчиной до брака, закапывают живьём в землю. На дворе двадцатый век, а в мире до сих пор царит безумие и мракобесие!

Софья сердито поставила чашку на блюдце, а Таис удивлённо смотрела на юношу.

— Это, конечно, ужасный обычай, но разве вы не считаете, что девушка должна оставаться невинной до замужества? Это ведь делает честь и её мужу! Он был бы опозорен, если бы оказалось, что его жена связалась с другим до него! — поражённо спросила она.

Алекс склонил голову набок.

— Вы знаете, мадемуазель Димитру, — спокойно и серьёзно сказал он. — Я горячо поддерживаю идею о том, что следует ждать того человека, который составит твоё счастье, что не стоит размениваться и делать опрометчивые поступки, но также должен сказать, что подобная точка зрения задевает меня, даже оскорбляет как мужчину, я бы сказал.

— Оскорбляет? — снова ошеломлённо спросила Таис, совершенно не понимая, что он имеет в виду.

— Совершенно верно, — улыбнулся Алекс. — Полагая именно так, вы предлагаете мне строить отношения с женщиной не на основе её личных качеств, характера, устремлений, мыслей и чувств, а на наличии или отсутствии двухсантиметрового кусочка кожи. Кем, в таком случае, вы должны меня считать? Мелочным сатрапом, не видящим дальше своего носа? Ханжой без собственных убеждений? Палачом, призванным судить других людей? Человеком, могущим похвастаться безгрешностью? Я не судья, мадемуазель Димитру. Мои родители научили меня тому, что чужие истории скрывают за внешней оболочкой такое, чего ты и предположить не можешь. Как же я могу сунуться в чужой монастырь со своим уставом? У каждого из нас свой путь, свой выбор, и я не стану никому мешать, я просто буду идти по своему!

Таис сидела на стуле, но ей казалось, что мир вокруг вертится с головокружительной скоростью. Вот оно как бывает! Есть и такие люди на этой земле! И Александр Штольман — это не просто красивый соседский парень, на счёт которого она серьёзно ошиблась в самом начале, а человек широкой души и каких-то невероятно гуманистических для современного общества взглядов. При ней никогда раньше не говорили о людях с такой искренней снисходительностью — не свысока, а именно сопереживая и понимая чужие слабости, признавая их и делая возможным право на ошибку и прощение.

Она ошиблась! По-настоящему ошиблась!

И никогда не была так рада этому!

Домовой

— Видите ли, уважаемый господин Штольман, — говорил Димитру, широко поводя рукой, — у меня антикварная лавка в самом центре, популярное место, известное среди коллекционеров. Я получаю отличный доход с неё. Мой отец и дед, да и все мне известные предки до них занимались этим делом. Наша фамилия действительно значима, чему я несказанно рад. Я сотрудничаю с самыми толковыми антикварами Европы. Служащие у меня тоже первоклассные, разбираются в ценностях, умеют завлечь клиентов. Словом, всё шло хорошо.

Однако на прошлой неделе мой старший продавец заболел, и я сам подменял его в лавке. И я стал замечать вот что, господин Штольман, — грек наклонился вперёд, блестя маслинами глаз. — С полок пропадают вещи. Поначалу я думал, что я что-то перепутал, но нет — совершенно точно — вечером я недосчитался старинной вазы с чёрно-красной росписью, а утром она оказалась на месте. Так было три раза: вечером какого-то изделия не оказывается в шкафу, а утром оно вновь возвращается в магазин. Это домовой! Никакого другого объяснения нет!

Мужчина размашисто перекрестился, а Штольман усмехнулся про себя. Обычно за такими проделками нечисти стоят вполне себе реальные люди.

— Это очень увлекательная история, господин Димитру, — сказал Яков, — но что конкретно вы хотите от нас?

— Позавчера вечером я оставил в запертом кассовом столе бриллиантовый браслет моей жены, который я брал с собой, чтобы отдать ювелиру. Его необходимо было почистить. Утром я его не обнаружил! И до сих пор он так и не найден. Поэтому я бы хотел, чтобы вы выяснили, что всё-таки за домовой орудует в моей лавке. Ваша репутация известна во всём городе. Вы лучший. А я ценю лучшее.

Штольман поморщился. Чувствовать себя породистой лошадью, завоевавшей на ярмарке первый приз за самые белые зубы, ему не нравилось. Как не нравился и господин Димитру. Однако события в его лавке происходили прелюбопытные.

— Если вы печётесь о финансах, господин Штольман, то не извольте беспокоиться — я заплачу с лихвой.

— Благодарю вас, с финансами у меня всё в порядке, — холодно ответил Яков. — Мы поможем вам, господин Димитру. Однако прошу вас ответить на несколько вопросов. Кто имеет доступ в лавку? Я имею в виду тех, кто может находиться там свободно.

Николаус широко развёл руками.

— Не так много людей у меня служат. Старший продавец Эрик Сен-Жермен, он болен вторую неделю. Его помощник, Жослен Бретон. Расторопный малый, всё успевает, только диву даёшься. Есть ещё уборщица, Виктуар Делиль. Она приходит после закрытия магазина и наводит порядок. Ох, ну, разумеется, мой партнёр, Иоаннис Феодоракис, мы с ним начинали вместе. Он занимается поставками. У них это тоже семейный бизнес. Его сын, Константин, как раз сейчас в Риме, добывает очередную партию керамики. Отличный парень, хваткий, деловой, своего не упустит. Такого бы в семью, дочь-то, она дочь и есть, что с неё взять?

Штольману перестал нравиться этот разговор. Он не удивлён теперь, что Таис замирает, когда он входит в комнату. Если родной отец так пренебрежительно относится к своему ребенку, то что ей ждать от посторонних?

— А ваши жена и дочь не заходят в лавку? — совершенно замороженным тоном спросил Яков. Аня рядом сдерживалась уже с трудом, он это видел.

— А им-то что там делать? — как на ненормального посмотрел Николаус на Якова. - Евангелия не способна ни на что, кроме своей благотворительности. А Таис хоть чуть поумней, но занята учёбой. Вот пусть ей и занимается. Мне нужны умные внуки потом!

Аня кипела. Вот ведь самодовольный мужлан! Бедная девочка! Бедная, бедная! Сегодня же она попытается что-то для неё сделать!

— Нам нужно будет осмотреть лавку и переговорить с вашими сотрудниками, — помолчав несколько секунд, беря себя в руки, сказал Штольман.

— Как вам будет угодно! — расплылся в широкой улыбке Димитру. Он был доволен, что его список лучшего пополнился столь знаменитым сыщиком. — Только уж пусть Иоаннис сам к вам придёт, всё же уважаемый человек! А остальных можно и в лавке.

Штольман кивнул.

— Мы придём к закрытию, чтобы никого не побеспокоить! — сказал он.

— Вы будете с помощником? — спросил Николаус.

— Нет, мы работаем с женой, — ответил Яков, заранее представляя, какая реакция за этим последует. — Мы вместе расследуем дела.

Димитру уставился на Анну, как на статую, которая вдруг сошла с постамента и обрела голос и разум. Она подарила ему ледяную улыбку. Мужчина ничего не сказал, лишь механически кивнул.

— А вашу дочь мы теперь ждём каждый день, господин Димитру, — спокойно сказала Аня. — География — сложный предмет. Будет лучше, если она хорошо к нему подготовится!

— Благодарю вас, мадам Штольман, — сказал Николаус.

Он пока совершенно не понимал отношений между этими двумя. Нелепица какая-то! Но их репутация говорила сама за себя, значит, он не прогадал. Он очень надеялся, что они разберутся с чертовщиной в его лавке!

Когда дети дома

— Какой самодовольный тип! — кипятилась Аня, вскочив со стула, как только Димитру вышел за дверь. — Так отзываться о собственной дочери! Яша, ведь это преступление — делать такое с собственными детьми! Несчастная девочка теперь от своей тени шарахается!

Штольман поймал мечущуюся по гостиной жену и прижал к себе. Она ещё немного повырывалась и затихла, слушая мерный стук сердца мужа.

— Преступление и есть! — подтвердил Яков спокойно. — Ежедневно гасить в своей плоти и крови уверенность в себе, свободу волеизъявления и правильное отношение к миру. Плоды такого воспитания ты видишь перед собой. Увы, он либо этого не понимает, либо полагает это нормальным. Мне жаль эту девочку!

— А что же её мать? Почему она это позволяет? — недоумевала Аня. — Ведь не может же она не видеть, что происходит! Или она тоже считает, что это в порядке вещей?

— Кто знает? — ответил Яков. — Мы не видим подоплёки этого дела, поэтому мне нечего сказать.

— Мне срочно нужно поцеловать детей, — немедленно сказала Анна. — Всех. И послать письмо Гастону с Мартой.

— Идём, — улыбнулся Штольман. Он тоже испытывал потребность увидеть дочерей и сына. Тем более, Лидочка давно не показывалась на глаза, а это всегда было чревато. Он со вздохом подумал о том, что первую часть ловушки в подвале они с Алексом вчера обезвредили, а вот во вторую — с клеем и малиновым желе — они пока сунуться не решились. Теперь пришла очередь индейцев. «У них хоть троллей нет!» — подумал он. Зайдя в комнату дочери, он, однако, решил, что пусть бы это были тролли, к ним он уже почти привык.

В середине комнаты возвышалась огромная пирамида из нескольких простыней, выкрашенных красной краской, связанных между собой и подвешенных на люстре. Ведро с краской стояло подо всем этим великолепием, а возле него в странных позах замерли истрёпанные напрочь зайцы, которых Штольман купил — а жёлтого так и вовсе выменял на безумную сумму денег у ранее приобретшего его мужчины — перед рождением Лидочки. Сама девочка обнаружилась под столом. Лицо её тоже было раскрашено, на голове у неё был перевёрнутый абажур от торшера, а в руке книга, с которой она постоянно сверялась, глядя на своё сооружение.

— Мама! Папа! — радостно закричала Лида, вскакивая на ноги. — Добро пожаловать в Эльдорадо, золотой город.

— Ух ты! — единственное, что смогла сказать Аня, глядя на всё это великолепие.

— Это, насколько я понимаю, главная пирамида твоего золотого города, — сказал Штольман, смерив монументальную конструкцию взглядом. Труда в неё было вложено немерено. Восхитительно! В Лидочке чувствовались задатки инженера. «Однажды она построит что-нибудь значительное!» — решил Штольман и вновь мысленно поблагодарил букиниста за обширный выбор того, куда можно было перераспределить все те эмоции, которые сейчас обуревали его изнутри.

— Да, это она! — подтвердила девочка.

— А что делают Пухлик и Пушистик? — спросила Аня, смотря на плюшевых зайцев.

— Как это что? — удивилась Лидочка. — Собирают кровь в специальный резервуар после жертвоприношений в честь бога Кецалькоатля. Они жрецы, — пояснила девочка. — Я про это в книге прочла.

— Вот видишь, всему есть разумное и, главное, совершенно нормальное для ребенка девяти лет объяснение, — саркастически сказал Штольман жене, думая о том, что он погорячился насчёт букиниста — его дочери нельзя давать в руки такие книги. Аня прыснула со смеха.

Обняв младшую дочь и ответив на все волнующие её вопросы про южноамериканских индейцев, Штольманы направились в библиотеку, где нашли Софью и Алекса, всё ещё сидящих над книгами. Таис уже ушла, её ждали у другого преподавателя. Получив от родителей свою порцию ласки, юноша и девушка заметно повеселели.

— Как вы позанимались с Таис? — спросила Аня сына.

— Отлично, я дал ей несколько книг домой, чтобы она сделала конспекты к завтрашнему дню. Африканские французские колонии — довольно сложная тема для изучения.

— Замечательно, — радостно сказала Аня. — Я вас прошу: втягивайте её в разговоры, да посильнее, это очень важно!

— О-о-о! — вдруг сказала Соня, пряча усмешку. — Мой дорогой брат сегодня нашёл чудную тему для беседы!

Алекс укоризненно посмотрел на сестру. Ну, что он говорил: язык как бритва!

— И какую же? — спросила Анна.

— Начал он с того, что предложил обсудить, как согрешивших до брака женщин на Ближнем Востоке казнят заживо!

— Отрадно думать, что мой взрослый семнадцатилетний сын знает, о чём разговаривать с женщинами, — скептически поджав губы, сказал Штольман. Алекс и на него взглянул укоризненно.

— Это ещё не всё. После этого мы обсуждали женскую невинность и как следует к ней относиться! — продолжала Софья, едва сдерживая смех. Аня прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

— Романтично, — постановил Яков. — Так же отрадно знать, что истинная романтика всё ещё жива!

После этого расхохотались все.

— Всё было совсем не так! — сквозь смех говорил Алекс.

— Всё, дорогие мои, хватит, — покачала головой Аня. — Я больше не могу смеяться! Пойдёмте лучше обедать!

Все с энтузиазмом согласились.

Жослен Бретон

К шести вечера Анна и Штольман отправились в «Антикварную лавку господина Димитру» в самом приподнятом настроении. Они поучаствовали в Лидочкином ритуальном шествии по Эльдорадо, разобрали вторую часть ловушки для троллей — Алекс при этом вспомнил несколько весьма крепких немецких ругательств, стирая с волос малиновое желе и клубничный джем — и присутствовали при триумфальном решении сложнейшей геометрической задачи Софьей, которая исписала две стороны доски в детской гостиной. Словом, общение с детьми принесло им множество положительных эмоций. Даже опрокинутая на туфли Штольмана красная краска не смогла этого испортить.

Лавка Димитру выглядела на самом деле респектабельно. Витрины с вазами, шкатулками и подсвечниками сверкали, будто бриллиантовые, дверь вплетена в резную позолоченную решетку, а шкафы внутри ломились от антиквариата. Николаус Димитру встретил Штольманов и громогласно приветствовал их. Яков, уставший от подобной манеры ещё с утра, пресек его словоизлияние и попросил предоставить им помещение для разговора. Хозяин лавки провёл их в свой кабинет, и через несколько минут в него вошёл высокий, худощавый мужчина с приветливым выражением лица.

Сев на стул, он внимательно посмотрел на Штольмана и стал ждать его вопросов.

— Господин Бретон, вы знаете, почему мы сегодня пришли в лавку господина Димитру? — спросил Яков.

— Да, месье, — кивнул Жослен. — Из-за таинственных перемещений наших товаров по залу.

— Вы можете что-либо сказать по этому поводу? Каково ваше мнение, что происходит с антиквариатом?

Приказчик пожал плечами и выглядел совершенно обескуражено.

— Это настоящая загадка, господин Штольман! Я атеист и материалист, поэтому, разумеется, отметаю вариант с домовым, как предполагает наш хозяин. Уходим из лавки — все товары на месте, утром — чего-то не хватает, еще через день — всё снова на местах! Поневоле поверишь в чертовщину, но логичного объяснения я не вижу!

Якову нравилась спокойная реакция на его вопросы. Было видно, что младший приказчик должен и в самом деле толково исполнять свои обязанности, так обстоятельно он рассуждал.

— Товары были одного типа? — продолжил Штольман.

— Нет, месье, — покачал головой Жослен. — Ваза, две шкатулки, подсвечник и портсигар. Всё было в идеальном состоянии, никаких повреждений.

— Вы уверены, что возвращали не подделки?

— Без сомнения, месье! Я знаю толк в антиквариате, это те же изделия, которые стояли до этого на полках. Да и сам господин Димитру - профессионал своего дела, он подделки за милю чует! Он столько лет в этом деле, что его провести непросто!

— Мы можем увидеть те изделия, которые пропадали? — спросил Штольман через пару минут размышлений.

— Нет, месье! Они уже раскуплены!

— Все до единой?

— Да, месье! Торговля идёт очень бойко, ведь мы одна из самых известных лавок в городе.

Куплено даже то, что пропадало позавчера? Любопытно, ой, как любопытно!

— Кто имеет постоянный доступ к магазину?

— Я, старший продавец, Виктуар, это наша уборщица, хозяева, разумеется. О, есть ещё старый месье Леру. Он наш постоянный клиент, бывает, целыми днями у нас рассматривает какую-нибудь старую гравюру. Мы его и кофе поим. Но и покупает он регулярно, так что — не жалко!

— А господин Димитру и господин Феодоракис часто тут бывают? — поинтересовался Штольман.

— Каждый день. Так обычно приходят, присмотрят за порядком, да и уходят, а тут простудился Эрик, вот господин Димитру тут днюет и ночует.

— А раньше подобные казусы с исчезновением случались? — вдруг спросил Штольман.

— Признаться, да, месье! Но я не придавал этому значения. Раз товар возвращается, то, значит, его брали хозяева. Вот и весь сказ! Выяснилось, что это не так, только когда господин Димитру сам встал за прилавок.

— Понятно, — задумчиво сказал Яков. Занятные он сегодня получил сведения. — Последний вопрос, господин Бретон. Что вы знаете о пропаже браслета госпожи Димитру из сейфа магазина?

Мужчина вновь спокойно пожал плечами.

— То же, что и все, месье. Кассовый сейф запирается хозяйским ключом, там хранится выручка за три дня, после чего её оттуда изымают и перевозят в банк. Нам туда доступа нет.

— Благодарю вас, господин Бретон! — кивнул Штольман.

Приказчик ушёл, а Анна и Яков остались в кабинете ожидать Виктуар Делиль, чтобы опросить и её.

Виктуар Делиль

Девушка, вошедшая в кабинет, показалась Анне измождённой и болезненной. Одета она была хорошо, но была чрезмерно худа, отчего платье на ней болталось и выглядело, будто с чужого плеча. Увидев Штольмана и его жену, Виктуар заробела, нервно поздоровалась и присела на самый краешек стула, держа спину так прямо, будто сзади в неё тыкали наконечником копья.

— Виктуар, добрый вечер, вы знаете, зачем вас позвали сюда? — спросил Штольман.

Девушка кивнула, тревожно смотря на сыщика.

— Оттого, что тут домовой орудует, месье! — заговорила она, выдавая своим говором уроженку юга. — Вещи прячет, а потом вновь на место ставит.

— Давно он это делает?

— Я тут год работаю, так, почитай, столько и делает!

Вот так новость! И что же, ни один приказчик не поднял панику и не сказал владельцам лавки о том, что происходит?

— А вы откуда это знаете? — спросил Штольман, внимательно смотря на Виктуар.

— Так Эрик говорил, — мечтательно сказала девушка. — То есть, господин Сен-Жермен, старший продавец, — покраснела она.

Стало понятно, что мадемуазель Делиль влюблена в приказчика и, скорее всего, безответно.

— Он ведь сейчас болен?

— Да, лихорадка. Попал под дождь около недели назад и заболел. Я приношу ему куриный бульон каждый день, чтобы он поскорее поправился! — Виктуар сложила руки перед грудью и восторженно улыбнулась.

— Вы убираете лавку ежедневно? — спросил Штольман, возвращая девушку из мира грёз обратно на землю.

— Да, вот в это время. Магазин закрывается в шесть, дверь запирают, считают кассу, а я мою.

— Вы уходите, когда кто-то в лавке ещё есть?

— Когда как, месье! Иногда, особенно по зиме, так натопчут, что я несколько раз промываю, пока чисто не будет.

— Так, следовательно, у вас есть ключ?

— Да, месье, — кивнула девушка. — Но только от задней двери. На основную дверь ставят какую-то сложную сигнализацию, а задняя ещё со старым образцом — я её захлопываю и запираю на специальный замок.

Штольман размышлял. Интересно. Две двери с разными видами охраны.

— А сейф? К нему у вас есть доступ? — спросил он девушку. Та вдруг побледнела и схватилась за край стула.

— Ну что вы, месье! Там же деньги! Вы про браслет жены господина Димитру? Нет, я не могла его взять! Нет у меня ключа!

— Вы не волнуйтесь так, Виктуар! — успокаивающе сказал Яков. — Никто вас ни в чём не обвиняет.

— Мне никогда в жизни за такое не расплатиться! — прикусила губу девушка.

Успокоив уборщицу, Штольманы поблагодарили её и вышли в основной зал. Владелец лавки ждал их там.

— Мы поговорили с вашими сотрудниками, господин Димитру! — сказал Яков. — Теперь мы отправляемся к Эрику Сен-Жермену, чтобы и его опросить. Пока у меня возник вот такой вопрос. Отчего вы не обратились в полицию, когда заметили исчезновение вещей в лавке? Или по поводу браслета?

— Мы переговорили с Иоаннисом и решили, что вмешательство государства в наши дела не принесет нашему предприятию ничего хорошего! То ли дело частный сыщик! Да ещё с такой репутацией, как у вас!

— Всё понятно теперь, — сказал Яков, вновь мысленно поморщившись от неприкрытой лести. — Скажите, кто такой господин Леру?

— О, премилый старичок. Знает толк в древностях. Коллекционирует старинные гравюры, эмали и миниатюры. Проводит тут шесть дней в неделю. Он уже часть интерьера! — засмеялся Димитру. — Но платит так, что пусть бы вообще сюда переехал, только пусть покупает и дальше. Он ушел как раз перед вашим приходом. Да вон он! — вскричал вдруг громкоголосый грек, указывая на другую сторону улицы, где сгорбленный сухонький старичок пил кофе за столиком кафе.

— Благодарю, — кивнул Штольман. — Дайте нам адрес Сен-Жермена, пожалуйста, и мы пойдём!

Получив бумажку с улицей и номером дома старшего продавца, Анна и Яков вышли наружу, но вместо того, чтобы поймать экипаж, перешли дорогу.

Им нужно было поговорить с господином Леру.

Господин Леру

Когда господин Леру увидел, что к его столику подходят Анна и Яков, он немедленно встал и с видимым удовольствием поприветствовал прекрасную мадам, которая озарила этот мрачный вечер своим лучезарным присутствием. Штольман, представляясь и представляя жену, думал, что он не опустится до ревности к столетнему старцу. Однако, глядя на то, как Аня краснеет и искренне сияет, когда мужчина поцеловал ей руку, Яков подумал, что погорячился с выводами.

— Что подвигло вас присоединиться к одинокому старику, ужинающему в уличном кафе, господин Штольман? — с удовольствием глядя на Анну, спросил Антуан Леру. — Мне это доставило несомненнейшее удовольствие, разумеется, благодаря вашей чудесной жене, поэтому жаловаться я не буду. С возрастом, знаете, всё больше ценишь красоту!

Анна, улыбаясь, смотрела на пожилого мужчину, который, несмотря на года, выглядел бодро и подтянуто, был чисто выбрит и добротно одет. В нём чувствовались любовь к жизни, удовлетворение от хорошей еды и просто радость от происходящего вокруг.

— Не слишком ли поздно для кофе? — спросила она, указывая на крепчайшей заварки напиток в чашке перед ним.

— Драгоценная мадам Штольман! — просиял мужчина. — Не стоит беспокоиться! Мне восемьдесят девять лет, а не сплю по ночам я уже лет пятнадцать. Эта чашка кофе ничем не нарушит моего распорядка, а удовольствия принесёт, как будто это чаша с золотом!

Аня рассмеялась, Штольман тоже улыбнулся. Замечательный старик!

— Мы с мужем сыщики! — сказала Анна господину Леру. — И расследуем дело для господина Димитру!

— Ох, как я рад слышать, что женщины нынче находят себе дело по вкусу и не стесняются следовать своим устремлениям, — вновь поцеловал руку Ани Антуан. — И вам, господин Штольман, моё уважение за ваше отношение к жене. Вы уж простите мне мою фамильярность! Возрасту позволительно посматривать свысока на тех, кто помоложе. По вам сразу видно, что вы счастливы друг с другом, поэтому я и позволил себе так выразиться, вы уж не обессудьте!

Яков улыбнулся. Господин Леру положительно ему нравился. Аня погладила руку мужа.

— Что вы хотите знать, господин Штольман? — спросил мужчина, знаком прося официанта принести им ещё кофе.

— Для начала обрисуйте, пожалуйста, господина Димитру и его лавку, будьте так любезны. Ваши впечатления должны быть очень точны, ведь вам удается хорошо подмечать детали.

Мужчина посерьёзнел.

— С лавкой господина Димитру у меня давнее знакомство. Вы ведь знаете, что он сам не так давно здесь обосновался, до этого антикварный магазин принадлежал его отцу. Мы с ним давние приятели были, упокой Господь его душу! С гнильцой был человек, к сожалению, да и сын его такой же! Жёсткий, непреклонный, считающий себя выше и лучше других, диктующий всем вокруг свою волю и выходящий из себя, если её не исполняют!

Леру замолчал, ожидая, пока официант расставит чашки на столике, а Штольман думал, что это первый человек, который дал его соседу такую характеристику. Годы, видимо, давали старому коллекционеру больше проницательности, чем другим.

Юноша забрал грязную посуду и удалился, а старик продолжил:

— Я не свёл с ними близкого знакомства, мы кардинально разные люди, но только у них можно найти Лейбольда и Босси, в непреодолимой любви к которой я вынужден сознаться. Красота — моя слабость, а красота, увековеченная в искусстве, особенно. Вы, видно, желаете знать, что я думаю по поводу того балагана, который творится с их антиквариатом? Так я скажу вам вот что: я лично видел, как вещи пропадали, а после возвращались на место. Так вот, вес у них разный!

— Что, простите? — переспросил Штольман, подаваясь вперёд. Только что господин Леру сказал то, что станет ключевой нитью этого дела.

— Да, да! — с удовольствием сказал Леру, радуясь, что смог удивить прекрасную мадам Штольман и её мужа. — Я оценщик, всю жизнь работал с изящными вещицами и могу вам сказать: буквально на несколько граммов, но вес отличался. Портсигар, который я думал купить, стал тяжелее, в этом нет никаких сомнений. Вы сами можете сделать вывод, господин Штольман, что это может означать!

— Да, господин Леру! Благодарю! — задумчиво сказал Яков. Дело приобретало неожиданный поворот. — А что вы думаете по поводу бриллиантов госпожи Димитру?

— Несчастная женщина, — вдруг сказал старик, скорбно опустив уголки рта. — И дочь. Такая симпатичная девочка. Я был свидетелем, как господин Димитру с ними однажды разговаривал. Дома им явно несладко.

Аня взволнованно слушала мужчину. Ах вот как? Это не просто давление в учёбе, это ещё и в общем нездоровая атмосфера дома. Таис, бедная ты девочка! Как же тебе помочь?

— А бриллианты, господин Штольман, взял тот, кому они очень нужны! — вдруг добавил Леру. — Это глупость, и я бы поговорил с этим человеком, что я и сделаю в ближайшее время! Больше я вам ничего сказать не могу!

Старик улыбнулся и отпил чёрный густой кофе, с наслаждением прищурив глаза

Эрик Сен-Жермен

— Я вас благодарю, господин Леру, за то, что вы так нам помогли! — улыбнулась Аня. Она получила настоящее удовольствие от общения с этим человеком. Она бы тоже хотела дожить до такого возраста и сохранить жизнелюбие и добрый нрав. И то, что он не раскрыл тайну того, кто взял браслет мадам Димитру, ей тоже понравилось. Возможно, украшение вернут, и человек, который его взял, сможет исправить свою ошибку.

— Ах, мадам, а мне как приятно! — пожимая ладошку Анны, ответил, улыбаясь, месье Леру. — Вы так похожи на мою Мари, это моя младшая дочь, и на мою покойную жену. Они делали мир лучше и чище, моя дорогая!

Старик надел шляпу, пожал руку Штольману и, взяв свою трость, сказал:

- Берегите её, господин Штольман! Такие женщины были редкостью и в моё время, что уже говорить о днях сегодняшних!

— Несомненно, господин Леру. Я стараюсь! — ответил Яков, подавая жене сумочку. Мужчина покивал и пошёл вниз по улице, почти не опираясь на трость.

— Какой замечательный старик! — сказала Аня мужу, когда они сели в экипаж. — Добрый, понимающий и любящий мир вокруг! Как хорошо, что мы с ним познакомились! А ты понял, о чём он говорил?

— В общих чертах, — улыбнулся Яков, целуя жену и радуясь её оживлённости и румянцу на щеках. Она не преминула этим воспользоваться и горячо вернула поцелуй. Штольман от неожиданности стукнулся затылком о стенку экипажа.

— Прости, пожалуйста, — засмеялась Аня. — Не смогла удержаться!

— Ничего, — ответил Яков, потирая голову. — Это был экстремальный поцелуй!

— Надо это исправить! — решила Аня и занималась этим весь оставшийся до улицы Тиктона путь.

Квартира Сен-Жермена находилась во вполне приличном доме. Консьерж записал их имена и проводил к нужной двери. Эрик лежал в постели, и вид у него был ужасно нездоровый. У кровати на столике стояли грязные тарелки и стаканы, два пузырька с микстурой и недопитая чашка чая.

— Не обращайте внимания, — махнул рукой мужчина. — Виктуар вечером придёт и уберет! Вы садитесь! Мне господин Димитру звонил и сказал, зачем вы придёте.

— Спасибо, мы постоим, — остановила мужа Аня, рассматривая очень характерную сыпь под подбородком и увеличенные лимфоузлы. — Давно болеете, господин Сен-Жермен?

— Да уж побольше недели. Попал под дождь, вот и лихорадит что-то!

— Понятно, — кивнула Аня. Она вспоминала, дотрагивалась ли она до чего-то в квартире, и решила, что на всякий случай сожжёт перчатки после. И перчатки мужа тоже.

Штольман, не понимая пока, в чём проблема, но доверяя суждениям жены, начал задавать вопросы стоя.

— Господин Сен-Жермен, как давно вы заметили, что товары пропадают с полок?

— Да около года примерно! — подумав, ответил мужчина. — Я в лавке работаю пять лет. Ещё с покойным господином Димитру-старшим начинал.

— То есть, с приездом его сына началась вся эта история? — уточнил Яков, размышляя.

— Пожалуй, — пожал плечами Эрик.

— Почему вы не сказали хозяину о происшествии?

— Отчего не сказал? Сказал! — удивился больной. — Первый раз я списал всё на то, что сами хозяева и взяли вещи, а во второй раз я пошёл к господину Феодоракису и всё рассказал. Он ответил, что волноваться не о чем, он во всём разберется.

Вот те раз! Так значит, партнёр их соседа в курсе происходящего? Так отчего же он не рассказал Димитру о пропажах? Крайне любопытно!

— Что вы можете сказать о ваших коллегах, господине Бретоне и Виктуар? Это надёжные люди? — спросил Штольман, пытаясь сложить в голове картинку из всего того, что им удалось выяснить.

— Жослен, без сомнения, умнейший парень, надёжный и толковый. Дело своё знает. Да и деньги нам платят приличные, чтобы мы глупостей не делали, зачем же нам воровать? А Виктуар? Виктуар, простите, глупышка! Втемяшила себе в голову, что нам нужно пожениться. Теперь хвостом за мной ходит, всё речь об этом заводит. Она, конечно, покладистая. И хозяйственная! Вон готовит мне и убирает, пока я болею, но жениться — увольте! Пришлось ей сказать, что на свадьбу нужно много денег и я буду копить! — довольно усмехнулся мужчина, радуясь своей сообразительности.

Штольман не двинул ни единой мышцей лица, не желая выдавать презрение, охватившее его после слов Сен-Жермена. Значит, пользоваться привязанностью женщины, принимая её заботу о себе и доме, у него ума хватает, а чтобы взять на себя ответственность за их отношения, то тут — голову в песок и готово. Аня рядом с ним сморщила носик, будто в комнате дурно пахло. Яков усмехнулся. Его жена не выносила трусов и подлецов. Выяснив, что про браслет Эрик ничего не знает, Анна и Штольман попрощались и вышли на улицу.

Аня тут же стянула с себя и мужа перчатки и, завернув их в обнаружившуюся в сумочке гофрированную бумагу, купленную на поделки Лидочке, с омерзением потрясла руками.

— Он, конечно, отвратительный тип, но раньше ты никогда так явно не выражала своего отношения! — сказал Яков, наблюдая за её манипуляциями.

— Отвратительный, ты прав! И надо сказать Виктуар, чтобы носу сюда не совала! Ты видел сыпь у него на горле?

Штольман кивнул.

— У него сифилис! — сказала Аня и скривилась.

Грек с того света

Вечер получился насыщенный. Анна и Штольман опоздали к ужину, но выяснилось, что дети отказались садиться за стол без них. Даже Павел Михайлович, который сегодня весь день носился по Парижу, выполняя поручения шефа, мужественно терпел и ждал своего начальника и его жену. Они немедленно велели идти спасаться от голодной смерти и начинать ужинать. Трапеза прошла шумно, весело и азартно. Обсуждали сегодняшний день, геометрические теоремы и ацтекскую цивилизацию. Лидочка выдала целый сонм интереснейших фактов. Она дочитала книгу, которую дала ей мать, и взяла для чтения перед сном еще несколько подобных в библиотеке.

Когда все попрощались с Павлом Михайловичем и разошлись по комнатам, Анна и Штольман переоделись и принялись готовиться ко сну. Аня уселась расчёсываться перед зеркалом, а Яков стал смотреть, как их перчатки догорали в камине.

— Надеюсь, Виктуар не успела заразиться от Сен-Жермена, — задумчиво сказал он.

— Я тоже очень на это надеюсь, — горестно сказала Аня, перестав водить щёткой по прядям. — Если она была с ним в момент открытой язвы, то даже если между ними не было связи, он был крайне заразен. Нужно бы отправить её к врачу. И Сен-Жермену стоит подсказать, что следует сделать то же самое. Судя по всему, он не подозревает, чем именно он болен.

Штольман покачал головой. Сейчас подобного рода литература общедоступна и не понять по собственному состоянию, что с тобой что-то не то, это, по меньшей мере, халатно. «Французка», как называли сифилис на русских улицах, была, к сожалению, серьёзно распространена не только в России, но и по всей Европе. Вот уж недобрым словом вспомнишь американских завоевателей и первооткрывателей, который перевезли через океан сей подарок во время своих поездок! Хорошо, что про это не пишут в тех книгах, которые читает Лидочка!

Аня закончила причёсываться и повернулась к мужу.

— Ты понял уже, что творится в лавке Димитру? — спросила она.

— В общих чертах! Хочу завтра переговорить с Феодоракисом, а после уж делать окончательные выводы.

Штольман поднялся с кровати и подошёл к жене. Её волосы всегда притягивали его, с самого начала. Его так и тянуло распустить их и проверить так ли они мягки, как виделось ему во снах. После их декабрьской ночи сновидения его были настолько реальны, что просыпался он совершенно счастливый и при этом безумно несчастный, потому что, как и тогда, зимой, ладони не хотели разжиматься и выпускать шелковистые пряди. Только в их первую ночь они были реальны, а в темноте камеры - лишь дымкой Морфея.

Яков погладил жену по макушке, радуясь тому, что она ткнулась ему в ладонь, как кошка, просящая ласки. Вдруг она открыла глаза и недовольно поджала губы.

— Не так! — сказала она и встала с пуфика.

— Что не так? — недоуменно спросил Штольман. По его разумению всё было как раз-таки отлично.

— Я тебе говорила, что нужно запомнить, на чём мы остановились, а остановились мы вовсе не на этом! Садись! — решительно сказала Аня, подталкивая мужа к креслу.

Штольман, улыбаясь, подчинился. Аня запрыгнула к нему на колени, обняла за шею, поцеловала в щёку, немного подумала, притянула руку мужа к себе на грудь, получила горячий поцелуй под ухо и довольно вздохнула.

— Вот теперь всё так! — блестя глазами, сказала она.

Яков рассмеялся. Его жена обладала изумительно точной памятью. Погладив её подушечкой большого пальца, Штольман с внутренним ликованием смотрел, как она выгибается навстречу его рукам и прикрывает глаза. Она была прекрасна.

Аня открыла глаза и вдруг схватила его за запястье.

— Как вам не стыдно! — вдруг завопила она куда-то в угол.

Штольман повернулся. Разумеется, для него тут никого не было. Анна вскочила на ноги и запахнула совершенно необъяснимым образом уже расстёгнутый пеньюар. Яков, вздохнув, поднялся. Он привык, что их прерывают живые люди, а с духами было до сегодняшнего момента проще.

— Кто там? — обреченно спросил он.

— Мужчина, лет за сорок. Похож на грека. Одет в форму, похоже, полицейскую. Ничего не говорит, только смотрит! — сердито сказала Аня, поплотнее стискивая руки на груди.

Штольман вдруг представил, что этот пусть и покойный, но всё же мужчина видел, как его жена нежилась в его объятиях пару минут назад, и немедленно вскипел. Никто и никогда, кроме него, не был раньше свидетелем этого горячащего кровь зрелища. Делиться этим сокровищем с кем бы то ни было он не собирался.

— Так пусть откроет наконец свой чёртов рот, скажет, что ему надо, и проваливает ко всем чертям! — процедил Яков, испытывая неуёмное желание накинуть на Аню одеяло. Или паранджу. Или то и другое вместе. Анна с удивлением взглянула на секунду назад спокойного супруга, который сейчас только что огонь из ноздрей не выпускал. Дух наконец отмер и перелетел поближе.

— Я к вам с прошением! — сказал он, остановившись перед Аней. — У нас говорят, что вы всем помогаете.

Анна открыла рот. Про неё говорят на том свете? Да еще с такими…интересно, можно это считать лестными отзывами? Дожили! Якову это явно не понравится! У её медицинского кабинета образовывались очереди, теперь осталось дождаться вереницы из призраков-просителей!

— Помогаю, — признала она, вздохнув.

— Меня убили из-за того дела, которое вы сейчас ведете. Я умер неделю назад. И зовут меня Александр Аргиропуло.

Дух замолчал и продолжил смотреть на Аню, которая ждала дальнейшего рассказа.

— Это всё? — изумлённо спросила она, когда поняла, что ничего больше покойник говорить не собирается.

— Всё! — кивнул мужчина и пропал.

Аня была возмущена. Что за невежливость! Никакого воспитания!

Результаты экзамена

Утро следующего дня тоже прошло весьма бодро. Во-первых, мадам Агнес попросила наконец разобрать ловушку на троллей до конца, потому что ей срочно нужно забрать из подвала закончившиеся на кухне продукты. Алекс и Штольман переглянулись и пошли-таки исполнять просьбу их поварихи. Третья и завершающая часть капкана представляла собой хрупкие и бьющиеся стеклянные предметы, обмазанные мёдом. Всем ведь известно, что тролли обожают свет, отражающийся от стекла, и мёд в больших количествах. Яков вновь недобрым словом вспомнил букиниста и его подборку сказок и легенд народов мира, которые так некстати пришлись по душе Лидочке и Ванечке.

Во-вторых, Софья сегодня сдавала геометрию, поэтому она за завтраком не ела, а вспоминала все те формулы, которые за ночь, казалось, выветрились из её головы. Штольману в конце концов удалось её успокоить. Он сказал, что даже если она всё завалит напропалую, то планета из-за этого не прекратит свой бег и мир не перевернётся. Пересдавать можно еще два раза, так что ничего страшного не случится. Аня впихнула в дочь завтрак, Алекс и Лидочка, раскрашенная, кстати, в соответствии с праздничными традициями ацтеков, пожелали сестре сдать всё на отлично, и Соня уехала в школу.

В-третьих, к Алексу пришла Таис, такая пришибленная и дёрганная, что Аня даже не решилась её ни о чём спрашивать, а просто проводила её в библиотеку. Ей совершенно не нравилось то, что происходило, но как помочь девочке, она пока придумать не могла. Штольман позвонил Полю и спросил, не знает ли он что-либо про смерть Александра Аргиропуло, которая произошла неделю назад. Помощник префекта ничего не знал, но обещал в скором времени всё выяснить и перезвонить.

Кроме того, Якову прислали записку от Иоанниса Феодоракиса, в которой говорилось, что он придёт сегодня к ним в одиннадцать. Оставался всего час, поэтому Штольман занялся с Павлом, который уже приехал в особняк, теми тремя мелкими делами, которые он вёл сейчас для посольства. Яков терпеть не мог заниматься проблемами мужчин, которые не умели держать себя в узде, но теперь был вынужден это делать, потому как несколько русских офицеров то ли разболтали, то ли нет — они и сами этого толком не помнили — важные сведения гулящим девицам, в заведении которых военные кутили три дня подряд. Информация была важная, а девицы необыкновенно болтливы, поэтому в дело пришлось влезть. Павел морщился, когда приходилось ездить в бордель, и ещё сильнее — когда допрашивали офицеров. Штольману это очень в нём нравилось.

В этот момент Алекс пытался добиться от Таис ответа хоть на один вопрос, который он ей задал. Девушка отвечала невпопад, выглядела совершенно рассеянной и не расслаблялась ни на секунду.

— Что в конце концов происходит, мадемуазель Димитру? — не выдержал наконец юноша. Девушка дёрнулась и испуганно посмотрела на него. — Это не занятие, это мучение какое-то! Толку от него никакого! Что у вас случилось?

Алекс выглядел таким напористым, немного сердитым и при этом участливым, что Таис решилась. Она порылась в сумочке, достала из неё конверт и положила его на стол.

— Что это? — спросил юноша, глядя на письмо.

— Моя судьба, — будто прыгнув с обрыва в пропасть, сказала девушка. — Тут результаты моего самого первого экзамена по математике в лицей Людовика Великого. Они решат мою дальнейшую жизнь!

Алекс внимательно смотрел на свою соседку. Губы у неё дрожали, голос прерывался, а руки нервно сжимали край стола. «Да-а-а, дело туго!» — подумал Алекс.

— Так открывайте же! — решительно сказал он.

— Не могу, — почему-то шёпотом сказала Таис. — Я боюсь.

Она посмотрела юноше в глаза и вдруг выпалила:

— Я украла его со столика для почты в холле. Отец его еще не читал!

— Понимаю, — сказал Алекс, помолчав немного. — Надо решаться! Иначе мы так ничего не узнаем! Хотите, я это сделаю?

Девушка замотала головой.

— Нет, я должна сама!

Дрожащей рукой она вскрыла конверт и принялась читать. С каждой строчкой глаза её делались больше и наполнялись слезами. Дочитав, она бросила листы на стол и, уткнув голову в руки, зарыдала. Алекс вскочил, не зная, за что ему хвататься. В конце концов он взял письмо и сам пробежал глазами строчки, потому как на его уговоры Таис не реагировала. Дойдя до конца, он с недоумением посмотрел на девушку, которая всё ещё не успокаивалась.

— Мадемуазель Димитру, тут сказано, что вы набрали восемьдесят девять баллов из ста! — сказал он. — Вы прошли отбор! Я ничего не могу сообразить. Отчего вы тогда плачете?

Таис наконец подняла заплаканные глаза, поднялась и заговорила, глотая слёзы, икая и запинаясь:

— Вы не понимаете! Это мой отец! Он сказал, что если я наберу меньше девяноста баллов, то я опозорю фамилию. Я безголовая! Только и делаю, что всё порчу! Теперь всё пропало!

— Да что пропало-то? — схватил Алекс протянутые к нему руки, остро жалея несчастную девочку, которой внушали столь отвратительные мысли о себе. Таис неожиданно крепко вцепилась ему в запястья.

— Я не получила девяносто баллов, понимаете! Теперь уже бесполезно сдавать другие экзамены! Отец не захочет, чтобы я там училась, ведь я не наберу высшего балла! Он отдаст меня замуж, он сам так сказал. За сына дяди Иоанниса! А он такой же, такой же, как мой…

Вдруг девушка запнулась, не желая говорить дальше, и снова зарыдала.

Алекс качал головой, не веря своим ушам. Кардинальные методы воспитания, однако, применяет господин Димитру!

Безумие

Софья ворвалась в дом как ураган, стащила с головы шляпку, зашвырнула её на полку, размотала шарф и порывисто сняла с себя накидку. Настроение у неё было просто прекрасное. Ей срочно требовалось увидеть родителей, поэтому она взлетела на третий этаж и постучалась в отцовский кабинет, где, получив разрешение войти, обнаружила Анну, Якова и Павла, которые с минуты на минуту ожидали прихода Феодоракиса.

Увидев сияющую, как Лидочка при виде динамита, дочь, Штольман улыбнулся.

— Сдала? — спросил он. Аня рядом встала, ожидая ответа.

— Да, да! Сдала! Пошла самая первая и теорию ответила просто сходу! А вот с задачей пришлось повозиться! Досталась с вычислением объёма, но я справилась! Балл не высший, но близок к тому! — довольно ответила Софья, переминаясь с пятки на мысок и не давая себе воли последовать своему желанию — кинуться в пляс прямо сейчас.

Последовали горячие поздравления, и было решено отметить победу над геометрией чем-нибудь вкусным. Софья предложила итальянское мороженое, которое ей очень нравилось. Оно продавалось на соседней улице. Павел Михайлович вызвался помочь. Лакомство донесут в пакете со льдом и дома положат на ледник — дожидаться, пока все освободятся, чтобы его съесть. На том и порешили. Молодые люди спустились вниз и обнаружили там довольно щуплого мужчину с красивым лицом, у которого Камилла принимала плащ и шляпу.

— Константин Феодоракис, — представился посетитель, кинув на Софью при этом такой взгляд, что Павел немедленно внутренне встал на дыбы и захотел либо убрать свою спутницу куда-нибудь, куда этот взгляд не достанет, либо двинуть наглецу по физиономии. Второе предпочтительней, конечно.

— Нас с отцом ожидает господин Штольман, — продолжал мужчина, мельком посмотрев на Павла, и вновь вернулся к Софье, которая интересовала его гораздо больше.

— Господин Штольман вас уже ожидает, — таким тоном ответил помощник Якова, что младший Феодоракис, видимо, что-то понял и встал ровнее.

— Да, вас ожидают в кабинете, — продолжила Соня не менее «любезным» тоном, от чего мужчина улыбаться перестал и даже смотреть стал исключительно на горничную. — Камилла вас проводит.

Когда служанка увела визитёра вверх по лестнице, девушка повернулась к Павлу и сказала:

— Уважаемый Павел Михайлович, спасибо вам за помощь, но я и сама в состоянии о себе позаботиться!

Селезнёв внимательно посмотрел на решительно настроенную девушку.

— Я в этом не сомневаюсь, Софья Яковлевна! — не менее серьёзно ответил он.

Соня некоторое время глядела на мужчину, потом кивнула и улыбнулась.

— Хорошо, — сказала она, взяв Павла под руку. — Пойдёмте за мороженым!

Они вышли на улицу и встретили у ворот худощавого мужчину низкого роста, на которого был похож их предыдущий визитёр. Софья и Павел решили, что это старший Феодоракис, и пошли вниз по улице к итальянской лавке.

К этому моменту Алекс добился относительно неплохих результатов. Мадемуазель Димитру уже не рыдала, а просто безразлично смотрела в окно. Алекс напоил её водой, дал платок, чтобы утереть слёзы, а после намочил его, чтобы девушка протёрла лицо. Юношу пугала её безучастность. Пережив эмоциональный всплеск, Таис потеряла всякий интерес к происходящему и, казалось, смирилась с тем, что происходит в её жизни. Вполне возможно, что так оно и было.

— Мадемуазель Димитру, — осторожно позвал Алекс. Девушка вздрогнула, возвращаясь в реальность, и вдруг улыбнулась. Младший Штольман неожиданно заморгал. Улыбка эта была совершенно неземная и преобразила его соседку моментально. Она встала, подошла к нему ближе и сказала:

— Ах, господин Штольман, вы простите меня, пожалуйста! Это всё нервное напряжение. Я так переживала, что совершенно потеряла голову. И вам доставила столько неудобств! Вы извините меня?

— Мне не за что вас извинять, — ответил Алекс, который не мог понять, что сейчас происходит за этими карими глазами, на которые будто опустили жалюзи. Он больше не видел боли, отчаяния и страха. Внутри у неё, казалось, вообще ничего не было. — Скажите, а что думает по этому поводу ваша мать? Ведь не может же она желать, чтобы её дочь, не закончив образование, вышла замуж за нелюбимого ею человека!

Таис серьёзно глядела на него. Боже, как же она когда-то в нём ошиблась!

— Моей матери не позволено иметь своего мнения, — наконец спокойно сказала она. — Отец решает всё в нашем доме. И если он сказал, что я выйду за Константина, значит, я выйду за него.

Алекс открыл рот и уставился на девушку. Нет, он понимал, что выглядит глупо и что невежливо так делать, но ничего не мог с собой поделать. Двадцатый век на дворе, куда подевались идеи гуманизма? Он попытался представить, что их отец, не принимая во внимание их нужды и устремления, решает за них, как пройдёт их жизнь. Или он сам свою будущую жену ставит в такое положение, когда она и слова сказать не сможет ему поперёк. Нет, но это же безумие! Надо сказать, что при всей разумности, просвещённости и осведомлённости в разных аспектах жизни Алекс Штольман был несколько наивным и максималистически настроенным в силу возраста и воспринимал мир через призму отношений в своей семье, поэтому слова Таис казались ему дикостью и чуть ли не варварством.

— Послушайте! — начал выходить из себя юноша, расхаживая туда-сюда. — Но ведь это же недопустимо! Мы говорили про восточные страны, а тут такое мракобесие творится прямо посреди цивилизованной Франции! А если ваш отец скажет идти вам, не знаю, четвёртой женой в гарем, вы, что же, пойдёте?

От обуревавших его эмоций Алекс повысил голос и взмахнул рукой, не зная, куда ещё девать злость, бурлившую внутри. Девушка вдруг вскрикнула, отпрыгнула в сторону и, сжавшись, прикрыла голову руками.

Алекс замер. Страшная догадка пришла в его голову. Господин Димитру властвовал в своём доме не только словом, но и рукой. Тяжёлой рукой. Рукой, которая не гнушалась учить уму-разуму жену и дочь, когда ему казалось, что они делают что-то неправильно. Алекс, конечно, знал, что домашнее насилие существует, но никогда раньше жизнь не совала ему под нос истину с таким оглушающим пониманием. Таис перестала закрываться, распрямилась и смотрела прямо ему в глаза безумным взглядом. Она поняла, что он догадался, дёрнулась и бросилась прочь из библиотеки.

Алекс так и стоял с протянутой вперед рукой, смотря на неё, будто не узнавая. Она подумала, что он может… Безумная ярость всплеснулась в нём, перед глазами резко потемнело, а пульс на шее бился так, что ему стало больно.

Он решил, что ему придётся убить господина Димитру. Пойти и убить!

Дела внутренние

Феодоракисы, отец и сын, произвели на Якова и Анну неприятное впечатление. Они оба были субтильные, суетливые, но при этом старающиеся слиться с окружением. Говорили практически без акцента и в отличие от Димитру не громогласно, а вполне себе в рамках хорошего тона. Однако Штольман видел неискренность в каждом жесте и взгляде. Мужчины взвешивали каждое слово, даже приветствие произнесли так, что Якову стало понятно, что они оценивают их реакцию.

Что это? Предусмотрительность? Привычка торговцев, с годами въевшаяся в манеру речи? Или какой-то хитрый план, скрывающий истинное лицо говоривших? Кроме того, Константин вывел Штольмана из себя, сказав ему, что у него очень красивая дочь. Он был согласен с высказыванием, но категорически не приемлил тона, которым оно было сделано. Когда же он услышал о крайне нелюбезном молодом человеке, который Софью сопровождал, Яков приблизительно представил, что за сцена произошла внизу, и решил, что отдаст Павлу свою порцию мороженого.

— Господин Штольман, — сказал господин Феодоракис, закончив все приветствия. — Николаус меня попросил к вам прийти, чтобы мы обсудили вопросы странных, как ему показалось, происшествий.

— Как ему показалось? — уточнил Яков. — То есть, вам так не кажется?

— Видите ли, это я брал эти вещи, — неловко развёл руками Иоаннис. — Мне необходимо было уточнить некоторые детали с данными экземплярами, и я брал их домой. А после возвращал, вот и всё.

— Вы делали это без ведома вашего партнёра? — спокойно спросил Штольман, не понимая пока, куда приложить полученные сведения.

— А зачем его лишний раз беспокоить? — пожал плечами мужчина. — Я делал то, что мне нужно, на том и весь сказ.

В этом Яков не сомневался.

— Что же, и когда господин Димитру был в лавке, вы решили ему ни о чём не говорить и брать всё в тайне? — спросил он Феодоракиса.

Тот вроде бы смутился и пожевал губами, думая, как ответить.

— Так выходило, что я оказывался около лавки поздно, дела, знаете ли! — наконец проговорил Иоаннис. — Сын мой в разъездах постоянно, ищет поставщиков, а все контакты здесь на мне.

Константин, кстати сказать, не слова не сказал с самого начала разговора. Он даже позы не переменил.

— Понятно, — медленно проговорил Штольман, который понял, что господин Феодоракис человек очень непростой, с несколькими слоями и подводными течениями.

— Словом, господин Штольман, — продолжал мужчина, — мне очень жаль, что Николуас вас побеспокоил. Я уверен, что и с браслетом всё разрешится благополучно. Мы как раз сейчас идём к моему другу домой и всё обсудим.

Якову крайне недвусмысленно давали понять, что лезть в это дело дальше не нужно. Он бы, возможно, и не стал мараться об отношения двух греческих торговцев, если бы не дух ещё одного покойного грека, который сказал, что его убили из-за этого. Распрощавшись с Феодоракисами, Анна и Штольман пришли к единому мнению, что на этом всё далеко не закончено. Их выводы подтвердил Поль Мартен, который позвонил и сказал, что Александр Аргиропуло был сотрудником таможенного ведомства и давно подозревался в нечистой службе.

Сотрудники полиции некоторое время отслеживали его перемещения и набрали некоторые доказательства, что он помогает нелегально провозить через границу бриллианты. Выйти через него на самих контрабандистов, однако, не удалось, потому как Александр был убит неделю назад. Штольман поблагодарил друга, повесил трубку и рассказал всё жене. Что-то такое он и подозревал, но теперь доказательства его теории были получены из первых уст. Сейчас следовало решить, что делать дальше.

В этот момент Софья и Павел, возвращающиеся домой с мороженым, наткнулись на потерянно бредущую по улице Таис. Соня очень взволновалась, увидев, что на девушке нет шляпки, лицо её опухло от рыданий и она, судя по всему, не знает, куда идёт. Софья остановила бедняжку и принялась утешать и расспрашивать, что случилось. Таис, видя во второй раз за день искреннее участие от членов одной и той же семьи, вновь потеряла самообладание и стала повторять, что случилось самое ужасное из того, что может быть, что домой ей нельзя и что идти ей некуда. Соня рыдания пресекла и, взяв соседку за руку, постановила немедленно идти к ним в особняк. Павел был с ней солидарен, ему тоже было жаль девушку. Таис, мотая головой, повторяла, что к ним ей тем более нельзя.

— Глупости, — непререкаемо ответила Софья. — К нам можно всегда!

Сказав это, она повела девушку домой.

Штольман, который решил немного позже позвонить господину Димитру, дождавшись ухода от него Феодоракисов, вдруг с удивлением увидел, как дверь в его кабинет со всего размаха врезается в стенку и в комнату влетает совершенно разъярённый Алекс. У него было такое лицо, что Яков вскочил со стула, а Аня вскрикнула.

— Папа, помнишь, ты говорил, что мы поссоримся, только если я надумаю совершить какое-нибудь страшное дело, убийство, например? - спросил он, делая усилия на собой, чтобы разжать челюсти.

— Помню! — сказал Штольман, перебирая в голове всевозможные варианты того, что могло случиться. Анна вцепилась в его запястье.

— Так вот, я тебе заявляю, — скрипнул зубами Алекс, — я прямо сейчас иду убивать Николауса Димитру!

Прибежище

— И как я могу после этого бездействовать? — бушевал Алекс, продолжая как тигр в клетке беситься в стенах отцовского кабинета. — Ты же видел его. Он высокий, плотный и явно не голодает. Ему даже силу применять не нужно: рукой поведет и готово! А она как тростинка, пальцами в талии переломишь! Много ей надо?

Штольман понимал, что его сын имеет в виду. К его величайшему сожалению, насилие в семье было распространено повсеместно. По долгу службы он сталкивался с такими случаями гораздо чаще, чем ему хотелось бы. Чаще всего это были семьи крестьянские, но среди дворян и мещан, увы, такое тоже случалось. И полиция могла как-то повлиять на ситуацию лишь тогда, когда дело доходило до непоправимого — смерти жертвы побоев. Если же всё ограничивалось лишь применением силы, то домашнего тирана ожидало несколько дней в камере. Да и то, нужно сказать, что мировые судьи с неохотой брались за разбирательства внутрисемейных проблем — толку мало, а волокиты не оберешься.

Яков видел, что Алекс глубоко задет подобным кощунственным отношением к тем, кто слабее тебя. Ему и в голову не приходило, что с женщинами можно обращаться подобным образом. Для его сына мать, сёстры да и любое существо женского пола были теми, кого нужно любить, оберегать и защищать. При этом он никогда не считал себя выше их по положению. Просто мир устроен таким образом — у них разные функции и физическое устройство, но ущемлять кого-то по причине непохожести на него он не был склонен.

И сейчас Алекс лез на стенку от несправедливости мира и от того, что сделать с этим он ничего не мог. А делать что-то было нужно. Аня рядом с ним одновременно неимоверно злилась на господина Димитру, волновалась за Алекса, который со своей похожестью на отца и на мать мог совершить очень горячий и необдуманный поступок, и страшно переживала за Таис и Евангелию Димитру, с которой она была знакома лишь поверхностно, но жалела безмерно. Яков подозревал, что если он не придумает, как решить этот вопрос, то Аня сама изобретет какой-нибудь заковыристый способ спасения униженных и оскорблённых греческих женщин в доме по соседству.

Штольман всегда задавался вопросом, почему люди, склонные применять физическое воздействие к другим, теряют всякий апломб, когда сами попадают в подобною ситуацию. Какова может быть реакция господина Димитру, предполагать было сложно, но что-то Якову подсказывало, что ему тоже не понравилось бы, если бы кто-то его бил.

— Алекс, послушай меня, — Штольман подошёл к сыну и положил руки ему на плечи. Физический контакт между ними всегда помогал ему достучаться до Алекса, это было важно. — Я тебе обещаю, что мы разберемся с этой ситуацией в самом скором времени. Я понимаю твоё негодование! Но ты не должен действовать в одиночку. Мы всё уладим наилучшим образом, я тебе обещаю.

Аня тоже встала рядом с ними, взволнованно смотря на самых дорогих своих мужчин. Она так их любила, что сердце заходилось и слёзы на глазах выступали. Она гордилась своим мужем, который оставался для неё непререкаемым мерилом благородства и справедливости, принципов чести и человеческого достоинства. И гордилась своим сыном, который был похож на отца во всём. Алекс же, глядя в глаза отцу, видел, что говорит тот совершенно серьёзно, что он не оставит это просто так.

Якову он верил как себе, пожалуй, даже ещё больше. Значит, не всё потеряно. И маму он перепугал, вон как волнуется! Нет, положительно нужно брать себя в руки и переставать выпускать пар из ушей, как паровоз. Он медленно выдохнул и пожал руки отца, показывая, что он всё услышал.

— Вот стану адвокатом и буду добиваться реформирования судебной системы. Подобное должно быть наказано! Нужны изменения! И изменения радикальные! У тех, кто подвергается насилию, нет времени ждать! Миру не помешает немного гуманизма! — всё ещё горячась, сказал Алекс, обнимая и целуя мать.

Анна успокоилась: Алекс не будет никого убивать, а они со Штольманом что-нибудь придумают, чтобы помочь бедной девочке.

— Надеюсь, Таис не наделает глупостей! — сказал Яков, который тоже внутренне выдохнул. Его сын был очень похож на него самого двадцатилетнего, поэтому обострённое чувство справедливости действительно могло толкнуть его на какой-нибудь крайне благородный, но от этого не менее глупый поступок. — Она убежала отсюда, ты говорил, в совсем расстроенных чувствах. Хотелось бы знать, где она сейчас!

— Я тебе скажу, — неожиданно ответила Софья, входящая в кабинет вместе с Павлом и услышавшая последнюю фразу отца. — Она в гостевой на втором этаже. Я влила в неё слоновью дозу успокоительного и уложила в кровать. С ней сейчас Лидочка.

Последовала немая сцена. Что и говорить, их дети умеют удивить!

— Вот и славно! — сказала Аня. — Я пойду с ней поговорю!

Она не успела уйти. Раздался телефонный звонок. Штольман снял трубку. Это был господин Димитру. Он был суров, почти что зол.

— Господин Штольман, — сказал он, поздоровавшись. — Я звоню вам по двум причинам. Во-первых, прошу прощения за беспокойство. Все вопросы с лавкой решены. Браслет обнаружился за задней стенкой ящика кассы, хотя я был уверен, что всё обыскал внимательно. И с другой загадкой мы разобрались. А во-вторых, моя дочь всё ещё у вас? Я звонил в лицей, ведь сегодня должны быть результаты экзаменов, и выяснил, что она не прошла. Больше занятия ей не понадобятся!

Штольман слушал этот голос, интонации которого не оставлял никаких сомнений в том, что ожидает его дочь, и понимал, что делает глупость, но по-другому поступить не мог:

— Всё понятно, господин Димитру! Наши услуги вам больше не понадобятся! Что касается вашей дочери, то она ушла пятнадцать минут назад!

Жёлтая лихорадка индийского происхождения

Сегодня обедать ещё не садились, а в особняке Штольманов уже развернулся военный штаб, который действовал сразу на несколько направлений. Как только Яков положил трубку и встретился взглядом с непонимающими глазами близких, он сказал:

— Переходим на осадное положение и начинаем действовать быстро.

Неизвестно, чего ожидал Штольман от родных, но просияли все, даже Павел Михайлович оживился и улыбнулся. Все ждали указаний от главы их разнокалиберного, но очень дружного сообщества.

Начали с того, что Яков позвонил Полю Мартену и попросил немедленно приехать к нему с теми полицейскими, которые занимались поисками контрабанды. Зная друга, помощник префекта сказал, что они будут в течение часа. Так и вышло, они прибыли вчетвером и предусмотрительно принесли с собой все материалы дела. Штольман последовательно, но кратко объяснил Полю и его коллегам, как, по его мнению, происходит нелегальный оборот бриллиантов.

Иоаннис Феодоракис, который сначала сам, а потом вместе с сыном, занимался поисками антиквариата по всему миру, сумел завязаться с поставщиками драгоценных камней. Подробности еще предстоит выяснить и проследить контакты партнёров Димитру за рубежом. Через границу беспрепятственно провозить бриллианты помогал убитый таможенник, скорее всего, не один, но верхушкой айсберга был именно он. Возможно, Аргиропуло один знал в лицо Феодоракисов, за что и поплатился. Подоплёка его смерти пока неясна. Ясно лишь, что он стал звеном контрабандной цепи.

В Париже у антикваров есть свой рынок сбыта. Скупщику заранее говорят, в какое именно изделие будет положен товар, предмет искусства забирают из лавки, кладут в него бриллианты, возвращают к утру в магазин, и утром же покупатель выкупает его из салона. Поскольку занимается этим один из владельцев лавки, то получалось всё беспрепятственно.

Теперь следовало выяснить, кто именно был покупателем тех ценностей, в которые клали камни, изъяв книгу учёта, потому что приказчики, скорее всего, не имели отношения к обороту бриллиантов, дело своё знали и документы оформляли исправно. А продать или купить любого вида антиквариат во Франции можно было только при предъявлении документов, данные которых тщательно заносились в специальные книги. Так что есть шанс, что бумаги были не поддельные, а настоящие, ведь на владельца лавки была ставка.

Полицейские, воодушевлённые полученными сведениями, отправились докладывать начальству, рыть всё на Феодоракисов и Димитру заодно, искать связь с заграницей и переделать ещё многие и многие дела, которые помогут им закрыть долгое и нудное расследование с контрабандой. Кроме того, Штольман рассказал о господине Леру, который может многое рассказать следователям. Якову было любопытно, как этот жизнелюбивый старичок смог за один день уговорить похитителя вернуть браслет, да еще сделать это так ловко. Ему положительно нравился этот человек! Он умеет сострадать и прощать людям их слабости, а это очень важно!

Вторая ударная группа, состоящая исключительно из женщин, занималась восстановлением душевного равновесия Таис, которую Аня вновь заставила выпить успокоительное, потому как несчастная девочка никак не могла поверить, что её не презирают за то, что с ней происходило, а напротив всячески поддерживают и даже, кажется, не собираются никуда отпускать из дома, а на все её порывы уйти машут руками и велят лежать в постели.

— Тебе необходим постельный режим, отдых, приятное общение и эмоции, которые не будут раздирать тебя пополам, — авторитетно заявила Аня, пресекая все попытки Таис встать с кровати. — Говорю тебе как врач! А со всем остальным мы разберемся!

Пришлось девушке смириться. И вот теперь она лежала на подушках, окружённая Анной, Софьей и Лидочкой, которые занимали её разговором и отвлекали от горестных мыслей. Таис немного отмерла и даже начала думать, что всё ещё может наладиться. Алекс тоже пытался сунуться в комнату, но был изгнан из неё матерью и сёстрами, потому что их гостья начинала рыдать и закрывать лицо руками, когда его видела.

Теперь следовало решить вопрос с господином Димитру! Он уже наверно поднял на ноги всю полицию, разыскивая дочь. Решение проблемы предложила Аня.

— Звони ему! — сказала она мужу. — И скажи, чтобы он пришёл к особняку, но остался на крыльце. Мы ему всё объясним.

— Что ты задумала? — с любопытством спросил Штольман, поглядывая на решительно настроенную жену.

— Увидишь! — усмехнулась она. — Но мне нужна твоя помощь!

— Разумеется! — ответил Яков. — Я всегда с тобой, что бы ты ни задумала!

Господин Димитру, услышав, что его дочь у Штольманов, пришёл в неописуемую ярость. Он в таких выражениях кричал в трубку, что он думает о зарвавшихся сыщиках, которые не знают своего места, что он не позволит своей дочери своевольничать, что Якову пришлось вернуть его на землю таким тоном, что мужчина наконец что-то понял и, проорав, что он сейчас придёт, бросил трубку. Яков увидел теперь истинное лицо своего громкоголосого соседа. Такой злости и потери контроля над собой он не видел давно.

Аня, спустившись вниз, надела марлевую повязку и протянула такую же Штольману. Тот поднял бровь, но последовал её примеру. Спустя минуту их кованая калитка распахнулась, стукнувшись об ограду с такой силой, что Якову показалось, что её зубчики загнулись. Николаус Димитру взлетел на крыльцо особняка и стал дёргать ручку двери с таким остервенением, что почти вырвал её с корнем. Анна предусмотрительно закрылась на замок заранее. Она подошла к окошечку возле двери и постучала по стеклу. Николаус, видя своих соседей в повязках, замер.

— Господин Димитру, перестаньте буянить, — сказала Аня самым строгим голосом, которым разговаривала с непослушными пациентами. — Мы оказали вам помощь, а вы такое устраиваете! Мои дети нашли вашу дочь на улице без сознания! Ей стало плохо. Они принесли её к нам, я осмотрела Таис и говорю вам, господин Димитру, что у неё ужасающий случай жёлтой лихорадки индийского происхождения! — без зазрения совести соврала Аня, решив сыграть на том, что название болезни на слуху из-за её ужасных последствий, а что именно она из себя представляет, знают далеко не все. — Она ужасно себя чувствует, бедняжка. Мы предоставляем ей лучшее лечение, так что недели через две она поправится!

Николаус замер, открыв рот. Такое ему и в голову не приходило. Болезнь! Да ещё такая страшная! А он уже подумал, что она сбежала из-за отметок.

— Я немедленно забираю её домой! — опять завопил мужчина.

— Никак невозможно! — покачала головой Аня. — Страшная болезнь, распространяется просто невероятно быстро. Мы, видите, и вас сюда не пускаем. Карантин у нас!

Штольман усмехнулся про себя. Ну хоть где-то карантин им на пользу!

— Да что за глупости? — вновь терял контроль над собой Димитру. Он никак не мог поверить, что дочь вне его досягаемости. — Впустите меня немедленно!

— Ну если вы готовы перенести эту лихорадку тоже, то мы, конечно, вас впустим, — пожала плечами Аня. — Только учтите, это будет страшный зуд, жар, кровотечение из дёсен, рвота, понос и ужасающие струпья по всему телу.

Штольман поглядел на Аню с восхищением. Вот это аргументы!

— Струпья? — переспросил Димитру и даже отступил на всякий случай назад — мало ли что!

— Да, но вы не волнуйтесь, мы вас тоже поселим у нас и будем и вас лечить! Ведь если вы зайдёте, то тоже попадёте под карантин и выйти не сможете! — убедительно проговорила Анна.

Мужчина колебался. Мысль о том, что его дочь будет две недели в другом доме, ему совершенно не нравилась, но струпья по всему телу не нравились ещё больше.

— Я — врач, господин Димитру! — продолжала Аня. — Я лечу многих именитых людей. Даже племянник премьер-министра у меня в пациентах! Я сделаю всё, чтобы ваша дочь встала на ноги! Или вы не доверяете доктору, который консультирует членов правительства?

Это сыграло решающую роль в беседе. Лучший врач, который лечит цвет нации, говорит, что будет заботиться о его дочери! Грех этим не воспользоваться! Да ещё бесплатно! Это ли не успех! А об экзаменах и свадьбе они и после поговорят.

— Хорошо! — буркнул Димитру. — Пусть будет так!

У меня зазвонил телефон

К вечеру страсти вроде бы утихли. Хотя после обеда они бушевали с умопомрачительной силой. Звонили все и отовсюду. У Штольмана даже рука устала снимать трубку. Первым был Поль Мартен. Он восторженно говорил о том, что полиция заслала в лавку агентов под видом налогового ведомства, вроде как с непредвиденной проверкой документов. Изучали всё, в том числе и учётную книгу. Правильно разговорив Бретона, определили, кто именно покупал пропадающие вещи и, закончив комиссию, ушли.

Обнаружилось, что за одним из указанных господ также давно следят, но до этого момента придраться к нему было не из-за чего, ему удавалось всё проворачивать с крайне благопристойным видом. Корни дела ведут в Италию, с полицией Рима уже связались и теперь дело приобретает международный масштаб. Тянут за все ниточки разом. Лучшие сотрудники взялись за это дело. Оно и понятно, кому хочется опозориться перед другим государством. К сожалению, расследование убитого таможенника зашло в тупик. Связи с Феодоракисами не найдено, а застрелен он был в подворотне поздно вечером, свидетелей, кроме глухой старушки с третьего этажа, не было. Штольман попросил прислать ему копию дела. Свежий взгляд никогда не помешает.

Как только он повесил трубку, раздался ещё один звонок. Это была Евангелия Димитру, которая рыдала на том конце провода, прося объяснить, что с её дочерью. Анна, которая, к счастью, была рядом, всё в подробностях объяснила Евангелии, успокоив её почти полностью. Мать порывалась идти в особняк, но Аня убедила её, что здесь за её дочерью наилучший уход, лучшие лекарства к её услугам, а она сама будет ухаживать за ней, как за своим ребенком.

Женщина вновь зарыдала, на сей раз благодаря за такое отношение. Внезапно Анна отняла трубку от уха и сначала с непониманием, а после со злостью посмотрела на неё.

— Что случилось? — спросил Штольман, не понимая, что происходит.

— Димитру, — сердито положила трубку Аня. — На заднем плане заорал, что она дура и хватит отнимать время у людей. Несчастная прервала разговор, даже не попрощавшись!

Яков сжал зубы. Придётся ему искать за две недели наилучший выход из положения. Одно радует — несостоявшегося жениха должны за это время уже посадить за решетку. Это хоть как-то облегчит ситуацию.

Следующий звонок был радостным. Звонили весёлые Гастон и Марта, которые доехали до телефонной станции и решили не писать, а воспользоваться тем, что между Испанией и Францией наконец протянули линию. Они оба быстро говорили что-то в трубку, не могли определиться, кто будет первым, и смеялись из-за этого во весь голос. Было слышно, что они счастливы, что солнце, море и красота окружающего их пейзажа сделали их первое семейное путешествие умиротворяющим и наполняющим радостью.

Штольман и Анна, которая прижалась к трубке с другой стороны, улыбались. Они любили своих выросших воспитанников и сами были счастливы их благополучием. Тем более, заряд позитивных эмоций им был крайне необходим в свете последних событий. Гастон и Марта рассказали, что они видели столько потрясающих мест, что впечатления останутся с ними на всю жизнь. «И, конечно, мы попробовали всё, что только было можно! Правда, любимый?» — послышался приглушённый голос Марты и звук поцелуя. Яков понял, что пора прощаться, что они сделали. «Ну, куда Гастон без вкусного!» — философски заметила Аня, тоже поцеловав супруга.

Потом звонили из посольства, полиции, снова Поль и опять полиция. Штольман думал уже перерезать провод к чертям, но сдержался. Прогресс — дело, конечно, хорошее, но быть доступным двадцать четыре часа в сутки было накладно. Когда Яков убедился, что аппарат больше не трезвонит у него под ухом, он решил позвонить сам. Найдя в телефонной книге нужный ему номер, он попросил соединить его с месье Леру. По счастью, старичок оказался дома и был необыкновенно рад слышать Штольмана.

— Передайте мой самый пламенный привет вашей супруге! — довольно говорил любитель миниатюр. — И пожелания доброго здравия и благополучия.

— Разумеется, передам! — улыбнулся Яков.

— Господин Штольман, — вдруг хитро спросил Леру, — это ведь вы заслали проверку в лавку?

— Возможно, — не ответил прямо Штольман.

— Понятно, — усмехнулся мужчина. — Что же, жаль! Тогда я куплю Босси сейчас, пока у меня ещё есть такая возможность!

Яков покачал про себя головой: какой проницательный старик!

— Господин Леру, — спросил он, — теперь последует мой вопрос такого же толка. Это вы уговорили несчастную Виктуар Делиль вернуть браслет?

В трубке помолчали.

— Да, это я. Я заметил, что в тот вечер она особенно тщательно прижимает карман рукой и посматривает на кассу, ну и связал одно с другим. Она решила приблизить свадьбу с этим Сен-Жерменом. Я слышал, как он льёт ей в уши этот водопад лжи. Молодые склонны не замечать стариков в углу. Мы для них как мебель. Но старики всё прекрасно видят и слышат. Пренеприятный тип, а девочке некому подсказать, что он не стоит и выеденного зерна! Пришлось мне идти к ней и разговаривать! Она ко мне прислушивалась раньше.

Леру помолчал. Потом вздохнул и продолжил:

— Мне же и отправить её в больницу пришлось. Я заметил полгода назад очень приметную язвочку на губе у Сен-Жермена. Лихорадка эта к промокшим ногам не имеет никакого отношения!

— Да, — сказал Штольман. — Это сифилис!

— Увы! — вновь вздохнул старик. — Будем надеяться, что девочку это минует, но я мало верю в такие чудеса.

— Спасибо вам, господин Леру! — тоже помолчав, сказал Штольман. — Я очень рад был вас узнать.

— И я, — ответил совершенно серьёзно коллекционер. — Это честь быть с вами знакомым. И с вашей чудесной женой! — добавил он в конце.

Первый шаг к исцелению

После ужина вся женская часть Штольманов отправилась обратно к Таис, потому что она хоть немного и пришла в себя, но выходить к общему столу отказывалась. Ей было жутко, мучительно, до невозможности вздохнуть стыдно за то, что с ней произошло. Все слова о том, что её вины в этом нет, пока не доходили до неё. Девушке всю жизнь внушали, что она делает что-то не так и за этим следует наказание. Теперь она не могла поверить, что это не соответствует истине.

Алекс хотел поговорить с Таис, но это вновь вызвало поток слёз. Юноша злился на ситуацию, подлеца, по его словам, Димитру, несправедливый мир и невозможность утешить девушку. Аня, как могла, пыталась объяснить ему, что сейчас Таис не умеет разбираться в себе, она не понимает, что с ней происходит, и он может считать, что она будто больна. Ей требуется лечение, после которого она превратится в саму себя: настоящую и не сломанную.

— Я это понимаю, мама! — сказал Алекс, который как раз умел в себе разбираться и выражать эмоции, не давая им скопиться и навредить себе изнутри. — Понимаю, но злюсь, потому как не люблю чувствовать бессилие и невозможность помочь! Пойду-ка я займусь чем-нибудь полезным и выпущу пар!

Алекс ушёл, сердито чеканя шаг, а Аня вздохнула. Знает она еще одного мужчину, который начинает лезть на стенку, если он бессилен изменить ситуацию и сделать всё верно. Вот уж, яблочко от яблоньки…

Зайдя в комнату Таис, Анна с радостью обнаружила, что девушка смеётся. Трудно удержаться от смеха, когда Лидочка рассказывает в лицах, как она со своими молодцами с улицы навсегда отучила ребят из соседнего квартала мучить животных. Правду сказать, потомки Мистигриса, кои расплодились к этому моменту в районе в великом количестве, не особенно давали себя в обиду, но Лидочка ратовала за справедливость, поэтому порядок был наведён, а мальчишки с соседних улиц посрамлены. Отметим для истории, что Маркиза, одна из дочерей Мистигриса, жила в особняке Штольманов, но характером пошла в папеньку, посему появлялась там нечасто, предпочитая свободный выгул.

Пришло время готовиться ко сну. Софья принесла Таис домашнее платье, ночную сорочку и еще несколько деталей туалета. Хоть девушка и была на год старше, всё подошло и даже было великовато, потому что Соня, в отличие от своей соседки, не страдала от нервного и физического истощения и была барышней здоровой и цветущей. Аня захотела помочь Таис переодеться, но та стала просто пунцовой и попросила оставить её ненадолго одну — она сама всё сделает! Женщина поняла, почему она не хочет, чтобы они видели, что у неё под платьем, и очень пожалела, что не стукнула её отца чем-нибудь тяжёлым на крыльце.

Переодевшись и умывшись, Таис почувствовала себя лучше. Смотря на себя в зеркало, она вдруг увидела не виновную во всех смертных грехах девушку, которая что бы ни делала, не достигнет совершенства, а бледненькую, испуганную, болезненную Таис Димитру, которая ужаснула её до глубины души. Больна, ей-Богу, она больна. Так нельзя жить человеческому существу! Нельзя идти, боясь оступиться, сделать или сказать что-то не то и получить за это оплеуху, а то и того хуже. Страх пророс в ней, как плющ, с каждым днём душа остальные побеги, не давая вздохнуть, отравляя кровь! Она сама им стала. Она — не человек, она — страх.

Ей не понравилась эта мысль. Она никогда не хотела бояться! В детстве, когда она ещё решалась мечтать, ей чудилось, что она станет знаменитой пианисткой и будет давать концерты для тех, кто ценит прекрасную музыку. Или же будет помогать людям. Как — она не знала, но точно знала, что будет. Реальность оказалась непохожей на мечты. Таис вдруг с ужасом поняла, что она не мечтала очень много лет, она только ждала. Ждала реакции отца на свои слова, ждала результатов школьных испытаний, ждала, будет ли она сегодня наказана за то, что сделала что-то по своему усмотрению, а не по указке. Она не хотела ждать, она хотела жить!

Выйдя из ванной комнаты, Таис обнаружила, что Анна, Софья и Лидочка уже ждут её. Их лица, спокойные, радостные и приветливые, вдруг вселили в неё уверенность. Всё будет хорошо! Ведь придумали же они, как удержать её тут на две недели! Вот пример для подражания — решительные, открытые, любящие женщины, которые знают, чего хотят от жизни и умеют этого добиться! А их мужчины заслуживают особого уважения, ведь будь они другими, то и женщины подле них не были бы так счастливы! Даже Павел Михайлович, который ради соблюдения конспирации был оставлен с ночёвкой в особняке, понравился Таис своими невозмутимостью, спокойствием и уверенностью, которые она в нём видела. Ведь помог же он привести её сюда и даже слова не сказал. Помог и всё!

Вдруг Таис услышала приглушённые звуки рояля. Даже сквозь стены было понятно, что играют виртуозно, отдавая себя музыке, забывая обо всём.

— Что это? — взволнованно спросила Таис, прижимая руки к груди. Ей безумно понравились и манера исполнения, и произведение.

— Это Алекс, — с улыбкой сказала Софья. — Он всегда, когда не знает, куда себя деть, начинает играть. Получается у него, надо сказать, великолепно! Обожаю, когда он так делает!

Таис была с ней согласна. Великолепно!

— Мне нужно с ним поговорить! — вдруг решила она. — Вы разрешите?

— Конечно, — улыбнулась Аня, которая была рада это слышать. Им просто необходимо было переговорить.

Таис кивнула и направилась в гостиную.

За роялем

Таис обнаружила Алекса за роялем. Он увлечённо перебирал пальцами клавиши, не замечая ничего вокруг и выражая через музыку всё, что накопилось внутри. Играл он виртуозно. Штольман считал, что это в нём от Ани, а она лишь отмахивалась. Она играла неплохо, но любительски, а вот их сын обладал явным талантом, который ему удалось развить. Его родители нанимали ему учителей, благодаря чему к семнадцати годам юноша сроднился с инструментом и знал наизусть множество произведений.

— Что вы играете? — не удержалась Таис.

Пальцы дрогнули, выдав неправильную ноту, и Алекс обернулся. Увидев, что девушка выглядит довольно спокойно, он улыбнулся. Ему стало легче. Он знал, конечно, что мама сумеет всё сделать, как надо, и достучится до Таис — у неё вообще было такое замечательное свойство: проникать под броню и вздыбленную оборонительную щетину и делать мир светлее — но увидеть всё самому было для него очень важным.

— Это Прокофьев, русский композитор, — ответил Алекс, улыбнувшись. — В прошлом году он написал целый концерт. Это оттуда. Мне понравилось безумно, он умеет поразить в самое сердце и затронуть такие уголки души, которых ты в себе и не подозреваешь обнаружить!

Таис слушала, затаив дыхание. Он говорил с удовольствием, свободно, не стесняясь показать свою уязвимую часть, не рисуясь и не пытаясь как-то её принизить. Казалось, утренней сцены не было и в помине, они просто разговаривали, как давние приятели, которые обсуждают то, что им нравится.

— Я думала, что вы как мой отец! — неожиданно для себя сказала вдруг Таис.

Алекс поднял брови. Сравнение с домашним деспотом ему не понравилось, но он хотел понять, что она имеет в виду, поэтому ждал продолжения.

— Он был в молодости очень красивый, говорливый, улыбался во весь рот. Мне мама рассказывала! Обаял её и бабушку с дедушкой. А после свадьбы выяснилось, что маме ничего нельзя. Нельзя видеться с родными, ходить куда-то без отца, покупать одежду без него, заниматься тем, что ей нравится. У неё нет свободных денег, она даже выйти не может куда-то, не предупредив отца заранее!

Алекс молчал, только уголок рта у него подёргивался. Таис продолжила, виновато улыбнувшись:

— Я вас увидела, и вы были такой же: красивый, улыбались, говорили что-то весело, смотрели открыто и прямо-таки излучали жизнерадостность! Я просто не могла поверить, что и внутри вы такой же, каким кажетесь снаружи! Я знаю, что скрывается за красивым фасадом благополучной семьи, я ведь не дура. Я, пожалуй, истеричка. Нет, нет, не спорьте, — махнула рукой девушка, видя, что Алекс подался вперёд, желая что-то сказать.

— Я истеричка, что, в принципе, не удивительно, но я пока ещё могу видеть чуть дальше своего носа! Я в первый раз в жизни в вашем доме увидела настоящую семью, где каждый равен, свободно дышит, не принижаем и уважаем! Пожалуй, именно тогда я поняла, насколько убога моя жизнь. Я пыталась убедить себя, что отец хочет мне добра, ведь он стремился к тому, чтобы я была лучшей, но с каждым днём будущее становилось всё беспросветней. Понимаете, Константин Феодоракис, как мой отец и как его отец, придерживаются одинакового уклада жизни. Он знает, что я буду его женой, поэтому ему уже не нужно любезничать, ведь он знает положение вещей в нашем доме. Словом, он точная копия моего отца. Только еще хуже.

Алекс попытался отрешиться от собственных режущих по живому мыслей. Что бы он сам сделал с человеком, который позволил себе хоть один невежливый выпад в сторону сестёр или матери, он знал. Если бы кто-то осмелился поднять на них руку… Нет, этого лучше не воображать. Ох, а что бы сделал отец!.. А кто встанет на защиту этой несчастной девушки? Тот, кто должен был заслонить её от бед, сам является их причиной! Тот, кто мог бы вытащить её из того кошмара, в котором она живёт - не лучше!

Хрупкое создание, действительно в талии пальцами переломишь. Глаза на пол лица, нервно закушенные губы. Сонино домашнее платье на ней болтается. Хочется утешить и прикрыть от того, что её ждёт. Нет, как правы их родители, давая девочкам возможность постоять за себя, не быть покорными овечками и услужливыми дурочками. Послушание хорошо в теории, в жизни гораздо чаще встречаются люди, которые этим послушанием будут пользоваться напропалую. Внезапно Алекс успокоился. Если их родители взялись ей помогать, то сделают всё, как надо. У этой истории не будет плохого конца!

— Вы играете? — спросил Алекс у Таис, будто не было рвущей душу исповеди и молчания в полутьме гостиной.

— Да, — неловко пожала плечами девушка, которая, выплеснув мучащие её эмоции и не увидев обиды и непонимания, вдруг впервые за долгое время почувствовала умиротворение.

— Знаете Гайдна? Рондо в Венгерском стиле?

— Да. Мне оно очень нравится!

— Садитесь! — Алекс подвинулся на банкетке, давая Таис место.

Юноша и девушка сидели за роялем, молчали и играли прекрасную мелодию. Таис ни о чём не думала, просто слушала музыку. А Алекс, видя синяки от пальцев, чернеющие под широкими рукавами домашнего платья, стискивал зубы и думал о том, что он погорячился, отказываясь от убийства Николауса Димитру.

Побег

Утром, когда Штольманы ещё спали, Таис передали записку. Камилла, которую предупредили в дом никого из Димитру или Феодоракисов не пускать и говорить о карантине, но которой ничего не сказали про письма, не сомневаясь ни в чём, отнесла присланное ни свет ни заря послание. Девушка увидела почерк отца, и руки у неё тут же затряслись. Она приблизительно знала, что будет в этом письме, открывать его ей не хотелось, но делать нечего — придётся!

Господин Димитру писал, что надеется, что дочь вскоре выздоровеет и вернётся домой, а не станет лишней обузой для гостеприимных соседей. Он получил результаты экзаменов, они были неудовлетворительные, поэтому после выздоровления он озаботится её дальнейшей судьбой и выдаст за Константина, как они и договаривались. Если она не может связать фамилию Димитру с чем-то более достойным, чем унизительные 89 баллов, то стоит приобрести фамилию Феодоракис и далее позорить её. Вероятно, это была настолько важная информация, что Николаус не мог дождаться выздоровления дочери, чтобы сообщить её лично.

Таис отложила записку и уставилась в стену. Она вчера только-только поверила, что всё может наладиться! Что у неё может быть иная судьба и иной путь, но реальность вновь ткнула ей в лицо нелицеприятную правду — её отец имеет над ней полную власть, а она сама не может ничего. У неё нет выбора. И прав отец, что не стоит докучать этим славным людям, которые за неё заступились. Она причинит им большие неудобства, потому что они не знают, на что способен Николаус Димитру. Да и сама она будет лишь ещё больше несчастна, потому как тут ей было уютно, хорошо и тепло. Как ей вернуться туда, где всё иначе, и не оставить здесь часть своего сердца?

Она вчера впервые в жизни была счастлива. В самом деле, без малейшего преувеличения! Она играла, и никто не делал ей замечаний, не говорил, что технику стоит улучшить, что пальцы у неё не для рояля, а для чистки кастрюль. Она просто играла, а рядом сидел такой потрясающий человек, которого она и не думала когда-либо встретить. Она в самом деле была не дура, хотя ей пытались это внушать. Порядочные и честные люди вообще редки, а уж когда в мужчине сочетаются честь, доброта, сила духа, сострадание и понимание, то это случай один на миллион. Что толку мечтать? Нет, хватит! Нужно идти домой! Пусть отец её накажет! Пусть даже сильно! Ей не привыкать! А вот хорошее ей чуждо! Нет, нет! Домой! Пока не стало поздно!

Уйти прямо сейчас ей, однако, не удалось. Лидочка, по обыкновению проснувшаяся раньше всех, вбежала к ней в комнату и заняла её беседой о конкистадорах, которые завоевывали Южную Америку. Потом принесли завтрак, пришли Софья и Аня, заглянул Алекс и даже Штольман с Павлом зашли на минутку её проведать. Их ждали важные дела, поэтому они просто убедились, что девушке лучше, и отправились дальше. Анна и девочки были намерены оставаться с Таис и дальше, но она пожаловалась на головную боль и сказала, что ей нужно поспать. Это была, разумеется, неправда. Её оставили одну, а она, дождавшись, что в коридоре станет тихо, вышла из комнаты. Идею вернуться домой она из головы не выбросила.

Штольман в этот момент принимал одного из полицейских, которые расследовали дело об убийстве Аргиропуло. Они с Павлом внимательно изучили дело, копию которого им вчера прислали, и Яков зацепился за описание предполагаемого убийцы, которого видела старушка-свидетельница. Высокий, широкоплечий, глаз один полуприкрыт, а на подбородке ярко-красный шрам. Порывшись в памяти, Штольман выудил оттуда портрет докера, который фигурировал у него по делу о нелегальном перевозе товаров, но проходил вскользь, не участвуя в основной линии. Яков его, однако, запомнил и в картотеку внёс. Теперь можно было передать полицейскому, которого попросили войти через заднюю дверь, все сведения, которыми располагало агентство.

Алекс тоже был в кабинете отца, потому как визит служителя закона прервал их беседу, к которой они были намерены вернуться, как только вновь останутся одни. Пока отец передавал документы визитёру, юноша отошёл к окну, чтобы не мешать. Через секунду ему захотелось протереть глаза, которым он не хотел верить: сбоку их особняка, пробравшись около кованной ограды, шла Таис Димитру собственной персоной. Что за нелепица? Неужели она по собственной воле ушла из их дома, где наконец была в безопасности? Алекс просто не знал, как въедается в душу многолетний страх и как нелегко избавиться от сомнений за столь малый срок.

Юноша приник к стеклу, потому что как по заказу перед Таис появился Константин Феодоракис, который вначале был потрясён, а после — Алекс видел это даже со своего места — лицо его приобрело ехидно-злобное выражение, и он стал что-то резко говорить, размахивая поднятым указательным пальцем перед носом девушки. Алекс немедленно вышел из себя. Изнутри поднялась волна бешенства и запустила барабан крови в ушах. Когда же щуплый с виду, но явно сильнее Таис, Константин схватил её за руку и потащил по направлению к дому Димитру, терпение Алекса истощилось.

— Прости, папа! Времени нет! — сказал Штольман-младший, распахнул окно и, вскочив на подоконник, оттолкнулся и спрыгнул вниз.

Яков, который, открыв рот смотрел на то, что происходит, вместе с совершенно обескураженным полицейским, сорвался с места и подбежал к распахнутым створкам. Увидев, что его сын перелетает одним махом через высоченный забор, за которым младший Феодоракис грубо держит Таиз за плечо, Штольман поражённо воскликнул:

— Чёрт возьми!

Обернувшись, он спешно устремился к двери и, на ходу извинившись перед полицейским, сказал:

— Извините за задержку! Я вернусь через несколько минут. Нам надо…ммм…спасти соседку!

С этими словами Штольман распахнул дверь и поспешил вниз. В проём заглянула проходившая мимо Софья.

— Добрый день, — поздоровалась она с оторопевшим сотрудником полиции и вошла в кабинет. — Не подскажете, из-за чего весь сыр-бор?

— Ваш отец и брат отправились вниз, чтобы спасти какую-то соседку, уж не знаю от чего! — растерянно ответил сержант.

— А-а-а, — протянула Софья. — Ну, тогда спасут! — постановила девушка и, усевшись в кресло, распахнула газету и принялась ждать возвращения мужчин и Таис — потому как кто ещё мог быть той самой соседкой, как не она — поразив своей реакцией их визитёра ещё больше.

В двери показался Павел, который закончил сборку материалов для полиции и шёл к Штольману за подтверждением, что всё выполнено хорошо.

— Павел Михайлович! — улыбнулась Софья. — Если вы хотите, то можете присоединиться к моим брату и отцу, чтобы спасти Таис. Они сейчас внизу!

— Да? — подняв брови, спросил Селезнёв. — Внизу? Разумеется, присоединюсь!

Положив документы на стол, мужчина развернулся и также отправился на улицу. Полицейский решил, что он сюда больше ни за что не сунется - тут дурдом на колёсиках, а не приличный особняк!

Через десять минут Константин Феодоракис с фингалом во весь глаз, держащийся за сломанный нос, входил в дом Димитру, а рыдающую Таис вернули в особняк Штольманов.

Времени не оставалось совсем!

Черта пересечена

Полицейскому вручили данные на подозреваемого в убийстве таможенника докера и отправили восвояси. Он был рад покинуть эту безумную семейку с не менее безумным её главой. Правильно про них всякое болтают, ой, правильно! Ладно, дела этот Штольман закрывает, да и Бог с ним! А остальное его не касается! Так что — скорее на службу и искать убийцу!

Анна хлопотала около Таис, вливая в неё успокоительное, гладя по голове и что-то утешительно шепча одновременно. Софья обрабатывала перекисью кровоточащие костяшки Алекса. Лидочка во весь голос возмущалась, что она всё пропустила и это нечестно. Павел Михайлович, который подоспел к шапочному разбору, посматривал на шефа, которого уже довольно неплохо изучил. Штольман же по обыкновению был раздираем эмоциями. Он гордился сыном, который решительно пресёк грубость по отношению к Таис, и одновременно испытывал раздражение из-за его безрассудства и глупости девушки.

Теперь у него нет времени, чтобы придумывать план по спасению Таис, нет времени, чтобы нормально подготовиться к встрече с Феодоракисами и Димитру. Придётся давать бой, да ещё в своем доме. Нужен Поль и его министр. Тут можно что-то придумать. Он ждал звонка или визита соседа и его партнёров. Пока было тихо, что его очень тревожило. Нужно звонить Мартену и срочно. Обезопасить свой дом и свою семью, вот что сейчас важно! Махнув Павлу, он направился наверх. Его помощник последовал за ним.

Алекс поблагодарил сестру за помощь и постоял, сжимая и разжимая кулак. Было больно, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось внутри. Таис не реагировала на слова его матери и сестёр. Она вновь плакала, будто внутри только слёзы остались и больше ничего.

— Мама, оставьте нас наедине, пожалуйста! — попросил юноша.

Анна посмотрела на сына. Суровый, губы поджаты, глаза сверкают, ноздри раздуваются — вылитый Штольман, ей-Богу! А пожалуй, что и надо дать им поговорить! Яков умеет найти нужные слова, когда нужно, и Алекс сможет.

Аня кивнула, и они с девочками ушли из малой гостиной на первом этаже, которую вся их многочисленная галдящая компания заняла после того, как мужчины вернули домой Таис. Алекс повернулся к девушке.

— Зачем? — просто спросил он. Тон он не повышал, говорил спокойно, что девушку просто поразило, она даже плакать перестала. Она видела, что Алекс зол, но к ней это отношения не имеет, и он не стал никак выражать своего недовольства.

— Вы не понимаете! — покачала головой Таис.

— Объясните, — пожал плечами Алекс.

— Я… — губы у неё затряслись. — Он бы всё равно догадался! И пришёл бы сюда! И убил бы всех! Он может, может! — почти истерически крикнула она. — Да и мне тут нельзя! Я не смогу потом, я не смогу там жить!

Девушка подскочила, горячо доказывая свою правоту. Она была на грани истерики, её трясло. Слишком много за два дня с ней случилось!

«Как бы в нервной горячке не слегла!» — подумал внезапно Алекс, а потом перестал размышлять и сделал то, что делал отец, когда мама начинала переживать чересчур сильно: прижал к себе Таис и крепко обнял. Девушка сначала дёрнулась — уж слишком долго она не получала от прикосновений ничего хорошего, замерла, а после зарыдала, вцепившись в его пиджак. Впервые за семнадцать лет она столкнулась с тем, что мужские руки, оказывается, умеют гладить и оберегать, а не только отвешивать оплеухи. От этого ей стало ещё горше и оплакивала она всё вместе: и долю свою и материнскую, и будущее, и то, что всё это не для неё!

Штольман поднялся в кабинет и хотел уже звонить Полю, как телефон и сам зазвонил. «Началось!» — подумал Яков, снял трубку и опешил от того, что из неё раздалось буквально шипение.

— Вы что себе позволяете, Штольман? — давился слюной Димитру. Штольманы и в самом деле не знали, что из себя представляет этот человек в приступе самодурства, которые с ним случаются всякий раз, когда ему кажется, что люди вокруг его поступают не так, как он задумал. Жена его, например, могла похвастаться отсутствующим мизинцем на левой ноге и коленом с пёстрым пересечением шрамов.

— Вы думаете, что можете позволить себе вмешаться в жизнь моей семьи и дать моей дочери волю? Не бывать этому! Никогда! Она — моя плоть и кровь! Она — моя собственность! — мужчина уже орал в трубку так, что динамик дребезжал возле уха.

Штольман тоже вышел из себя.

— Могу и буду! — просто сказал он. — То, что вы сделали с собственной женой и дочерью, — преступление, а моя работа — останавливать преступников. У меня есть способ найти на вас управу!

— Никогда! Никогда вы её у меня не заберете! — хрипел Димитру на другом конце трубки, и Штольману казалось, что слюна вылетает из его рта и падает на телефон. — Я не допущу!

Он повесил трубку, а Яков, посмотрев на Павла, который прислушивался к тому, что происходит, нажал на рычаг и набрал номер Поля. Объяснив ситуацию и приведя друга в глубокую задумчивость, Штольман сказал:

— Поль, я редко прошу тебя о помощи, но сегодня она очень мне нужна. Помоги через министра оформить девушке и её матери неприкосновенность как свидетельницам по делу о контрабанде. Мы найдём, как им помочь дальше, но от отца их нужно изолировать.

— Сделаю всё, что смогу, — помолчав, сказал помощник префекта. — К вечеру всё будет готово.

Штольман положил трубку. Теперь можно успокоиться.

В этот момент Алекс вывел Таис из гостиной. Она успокоилась и соображала почти по-человечески. Ей было стыдно, что она такая слабая, но сделанного не воротишь. Проходя мимо входной двери, юноша отскочил в сторону, увлекая за собой Таис, потому что створка распахнулась, щерясь выломанным замком, и разнесла вдребезги стекло, обрамляющее проём. Злющий как чёрт, по-настоящему страшный Димитру, рычащий как зверь, ворвался внутрь, увидел дочь и завопил:

— А, вот и ты! Думала, что сможешь сбежать, что сможешь уйти? Без меня? Не бывать этому!

Он сунул руку за пазуху, достал чёрный блестящий револьвер и наставил его на девушку. Алекс не успевал ничего предпринять, и он сделал единственное, что мог: шагнул вперёд, заслоняя собой Таис. Раздался выстрел, юноша дёрнулся и по инерции отступил назад. «А это, оказывается, больно!» — подумал он, глядя, как слева расплывается красное пятно. Перед глазами почему-то всё плыло. Рядом дико завизжала Таис. Это было последнее, что слышал Алекс перед тем, как свет померк.

Дымка

Алекс пришёл в себя. Голова раскалывалась, глаза открывать не хотелось. Всю левую сторону пекло, будто в кипяток окунули. И даже сквозь расплывающиеся липким желе мысли было понятно, что если он сейчас хоть на дюйм сдвинется, то будет очень больно. «Что же я так?» — связная цепочка слов рассыпалась. Вдруг перед глазами встало чёрное дуло, запах пороха и визг у самого уха. Он всё вспомнил! Ох, сколько же прошло? Судя по тому, что каждое подрагивание мышц разносило по телу боль, то немного.

С трудом разлепив глаза, Алекс увидел над собой лицо матери, белое, в бисеринках пота и потоках слёз. На потолке люстра с парусом — осталась из его детства. Значит, он у себя в комнате. Неподалёку инструменты и бинты. Всё пропахло какой-то спиртовой гадостью. Верно, мама его тут и оперировала. «Бедная!» — немедленно пожалел Аню Алекс. А где все?

— Мама… — с трудом разлепил юноша запекшиеся губы.

На Анну навалилось такое облегчение, что она схватилась за изголовье кровати, чтобы устоять на ногах.

— Да, мой хороший? Да, сыночек? — проговорил она, наклоняясь к сыну. Он пришёл в себя, значит, всё будет хорошо. Организм молодой и сильный, ничего, всё обойдётся!

— Что там внизу…потом…было? — сформулировал Алекс то, что хотел спросить. Мысли вязли внутри и сопротивлялись.

— Мы услышали выстрел, — проглотила Аня это слово. — Побежали вниз. Увидели…тебя в крови, этого мерзавца с пистолетом и Таис, которая визжала как кошка и лупила отца твоим зонтиком.

Алекс попытался представить эту картину. Вышло забавно! А Таис молодец! Он не ожидал от неё такого!

— Папа Таис оторвал от этого…мерзавца и оглушил его с одного удара. Мы тебе рану зажали и сюда. До кабинета далеко. Пулю достали, не волнуйся!

Губы у неё подрагивали, а руки сжаты были так, что костяшки побелели. Как ей дался этот час знал только Штольман, который был рядом всё время. Сейчас адреналин спадал, и ей самой стало дурно.

— А Таис? — Алекс попытался понять, почему ему так нелегко связно говорить. «Наверно, мама что-то дала, чтобы не было больно!» — решил он.

— Таис, — замялась Аня. — Таис в гостевой. Она без сознания. Девочки были с ней. Это нервное! Слишком много потрясений за короткое время. Психика не выдерживает!

Ясно. Бедная девушка! От такого отца в петлю полезешь, так что неудивительно.

— А этот? — Алексу было неприятно даже его имя произносить.

— Связан. Заперт в папином кабинете! — Аня говорила с яростью, которую он раньше в ней никогда не слышал.

Алекс пошевелился. Руку дёрнуло, будто кочергой прижгли. Он не выдержал и застонал сквозь зубы. Аня тут же склонилась к нему, помогая лечь ровно.

— Ты лежи, родной мой! — уговаривала она сына. — Тебе сейчас лежать надо и сил набираться! Пить хочешь?

— Хочу, — ответил Алекс, действительно чувствуя, что рот пересох.

Аня напоила сына. Спать хотелось неимоверно. Сбоку звякнуло. Алекс открыл глаза. Мать, что-то положив в карман, вышла из комнаты.

Сон снова сморил его, но из дымки его выдернула открывшаяся дверь. В комнату вошёл Штольман. Алекс не узнавал его. Его отец не был старым. И со здоровьем у него всё было, слава Богу, хорошо. Поэтому признать в замученном мужчине с осунувшимся лицом и больными глазами своего родителя не получалось. Увидев, однако, что Алекс пришёл в себя и вполне ясно на него смотрит, Яков воспрял духом. Его лишили воздуха, света и тепла за этот час. Рана была нетяжёлая, но пуля застряла в плече, и Ане стоило больших усилий достать её, не задев больших сосудов. Он всю жизнь будет помнить её лицо в момент операции. Как она рыдала после, он тоже никогда не забудет.

— Папа! — проговорил Алекс. — Я рад тебя видеть!

— Я тоже рад, — Яков подошёл к кровати и увидел, что глаза его сына подёрнуты дымкой обезболивающего. — Ты не представляешь как!

— Папа, — мысли опять потянулись вереницей, не желая строиться в стройные шеренги. — Полиция едет?

— Полиция уже была, — сказал Штольман, сделав паузу. — Арестовали Феодоракисов, потому как час назад поймали докера, который убил таможенника, и он разговорился — не заткнёшь! И увезли мать Таис на допрос.

— А…Димитру? — Алекс всё-таки выдавил из себя эту фамилию, и его немедленно замутило.

Штольман вновь помолчал.

— Его я не отдал. Пока! — наконец сказал он.

— Понятно, — тоже помолчав, сказал Алекс. — Я это к тому говорю, что мама недавно вышла из комнаты, а в руках у неё был скальпель.

Штольман изменился в лице, оглянулся на инструменты и выбежал в коридор.

Племя амазонок

В этот момент Софья Яковлевна Штольман лелеяла такие планы мести, которые не снились всем ацтекским жрецам из Лидочкиных книг. Когда она увидела залитого кровью брата, ей тоже пришлось обнаружить такое место в своей душе, в котором берутся силы на убийство. Это сытое, прилизанное чудовище с золотыми перстнями на пальцах вызывало у неё такое омерзение пополам с ненавистью, что её трясло. После того, как отец отправил Димитру в нокаут, размышлять было некогда. Таис потеряла сознание, родители зажимали рану Алекса, наскоро останавливая кровь.

Действовали быстро и слаженно. Никто из семьи не подвёл, даже Лидочка не рыдала, а выполняла всё, что ей велели, сжав зубы и сурово смотря перед собой. Павел помог Штольману отнести Алекса наверх, Лида пулей понеслась в материнский кабинет, и когда её брата уложили на стол, перед Анной появился чемоданчик с инструментами, бинты и спирт. Девочка же и сказала матери, что пуля ничего страшного Алексу не сделала. Ему просто больно.

После помощник Штольмана спустился вниз и перенёс Таис в ту комнату, которую ей выделили изначально. Она в себя так и не пришла и даже на нашатырь не реагировала. Софья её раздела и ахнула — всё то, что было скрыто от людского взора платьем, было покрыто разноцветными синяками. Почему-то у таких мерзавцев бить так, чтобы никто ничего не заподозрил, мозгов хватает. Таис выглядела плохо, откровенно говоря. На ощупь кожа её была сухой и горячей. Соня положила руку ей на лоб. Так и есть — жар! Судя по всему, она серьезно заболела. Нервные недуги еще хуже обычных, лечить их тяжело и пока до конца непонятно как.

В отличие от Таис у Софьи Штольман и у её сестры были правильные психические и моральные установки, поэтому они не были склонны к синдрому жертвы и винили в произошедшем не Таис, которая была исковеркана настолько, что, даже зная, что последует за её возвращением, пошла обратно под власть тирана. Виноват был тот человек, который поставил себя в центр Вселенной и сошёл с ума, когда кто-то с ним не согласился. Оставив плачущую Камиллу с Таис и велев обтирать её холодной водой, Софья вышла в коридор и пошла в гостиную, где оставила Лидочку.

Там же обнаружился и Павел, который по поручению Штольмана занимался всей волокитой с полицией. Яков вышел к ним только один раз, Поль взглянул на его лицо и оставил его в покое. Ему тоже был дорог Алекс, он любил этого искреннего улыбчивого мальчика, так похожего на Штольмана. И когда его друг не моргнув глазом сказал, что не знает, куда делся Димитру, Мартен только кивнул и занялся другими делами. А их было много. Итальянская полиция тоже провела операцию, основываясь на данных, которые они получили от французских коллег, поэтому сейчас начнётся безумие. Штольман — не дурак, не убьёт же он его, а со всем остальным они разберутся. Однажды Жак помог ему примерно с такой же моральной дилеммой, поэтому он знает, чего можно от него ждать.

— Есть новости? — спросила Софья Павла и Лидочку. Мужчина покачал головой, а её сестра встала с дивана, на котором сидела, и вышла из комнаты. Соня проводила девочку глазами и перевела взгляд на Павла. Ей очень понравилось сегодня, что он не потерял присутствие духа ни на секунду, помогал с пострадавшими, снял с плеч отца встречу с полицией, да ещё и Лидочку утешал. Он ей виделся надёжным и созидающим, этакий островок спокойствия среди хаоса.

— Где Димитру? — вновь задала вопрос девушка.

— В кабинете вашего отца. Он пришёл в себя, стал буянить и пытался орать даже с кляпом во рту. Мне пришлось его…успокоить! — подобрал правильную формулировку Павел.

Соня улыбнулась. И это он произнёс спокойно и рассудительно, будто говорил о том, что написал очередной отчёт для посольства.

— Вам, значит, посчастливилось его…успокоить! — повторила девушка слова отцовского помощника. — А вот мне ещё нет! — кровожадно добавила она. — Я сейчас пойду и сама его пристрелю. Нет, нет! Пристрелить его мало! Это слишком лёгкий способ, он должен мучиться!

Софья решительно направилась к двери, но поражённый Павел бросился ей наперерез.

— Софья Яковлевна, опомнитесь! — схватил он девушку за плечи. — Вам нельзя туда ходить. Это неразумно!

— К дьяволу неразумность! — вдруг закричала Соня, сверкнув глазами, и стала так похожа на его шефа, что Павел отшатнулся. — Этот мерзавец годами мучил и унижал свою жену и дочь! Он чуть не пристрелил моего брата, который сейчас лежит на операционном столе, и из него достают пулю! Мои родители сами на себя не похожи! И вы мне говорите о благоразумности? Да пропади она пропадом! Я пойду к нему и буду пытать его, чтобы он хоть что-то понял! По-другому такие люди не понимают! Это я уже уяснила за свои шестнадцать лет!

Она говорила всё громче и громче, надвигаясь на Павла, и он вдруг понял, что эта девушка, которая однажды станет прекрасной женщиной, просто огонь во плоти, способный как согреть всех вокруг, так и спалить всё дотла.

— Оставьте это правосудию! — вновь попытался он достучаться до Софьи. Она взглянула на него, сжав зубы.

— Кто говорит о правосудии? Я говорю о справедливости! — сказала девушка. — Поэтому пистолет — это слишком просто! Нужно что-то серьёзнее.

В гостиную вошла Лидочка.

— Пулю достали. Всё хорошо. Алексу лучше. Мама с ним. Папа пошёл узнать, что с Таис, — девочка говорила рублеными фразами, сурово поджав губы. Павел внезапно понял, что между характерами сестёр гораздо больше общего, чем может показаться на первый взгляд.

— Я иду к Димитру! — сказала Софья. Лидочка внимательно смотрела на неё. — Нужно что-то страшнее, чем просто пистолет.

Лидочка кивнула, подошла к шкафу, залезла под него и достала оттуда арбалет. Самый настоящий — со взводом и болтами.

— У тебя есть арбалет? — поражённо спросила Соня сестру.

Та пожала плечами.

— Я же конкистадор, — сказала она, — значит, у меня должен быть арбалет. Мне его Эмиль одолжил. Он взял его у отца из коллекции оружия.

Софья чувствовала, что быть нынче вечером кому-то наказанным, но сейчас её интересовало не это.

— Арбалет — это прекрасно! — сказала Соня. — Дерево занесёт заразу в рану, начнётся воспаление и гангрена!

Павел открыл рот. Вот это фантазия у неё! Надо запомнить, что злить эту голубоглазую нимфу опасно, а то и он однажды закончит с гангреной из-за арбалетного болта. Видя, что девушка решительно направилась к двери, а её сестра следует за ней с оружием наперевес, Павел встал перед Соней, не давая ей пройти.

— Вы собираетесь меня останавливать, Павел Михайлович? — подняв бровь и став вновь копией его шефа, спросила девушка. Даже интонации у неё сейчас были отцовские.

— Я попытаюсь, — серьёзно ответил мужчина.

Софья некоторое время пристально на него смотрела, а потом вдруг улыбнулась.

— Хорошо, — кивнула она. — А то я не люблю, когда со мной во всём соглашаются!

Павел не успел удивиться её словам, потому что дверь в гостиную распахнулась, и в комнату вошёл Штольман, который буквально внёс сюда сопротивляющуюся заплаканную Анну. Он не дал ей опять броситься в коридор, когда он поставил её на пол, а прижал к себе, давая выплеснуть ярость, страх, боль и ужас. Он поймал её уже около дверей кабинета. Лицо её напугало его. Ему думалось, что она не совсем соображала, что делала. Пришлось скальпель отобрать — а она сопротивлялась — и сюда её принести. Судя по тому, что он видел — даже арбалет его уже не удивлял — воинственных женщин в его семье было хоть отбавляй!

Когда Аня немного пришла в себя, Штольман отпустил её, пригладив волосы и утерев слёзы.

— Он ранил Алекса! — устало сказала она. Ярость спала, и на её место пришла апатия. — Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Яков.

— Я его убью! — снова закричала Софья.

— И я! — не менее горячо завопила Лидочка, которая брата обожала, перепугалась сегодня страшно и простить его боль не могла.

— Если его кто-то и убьёт, то это буду я! — твёрдо сказал Штольман. Потом он повернулся к Павлу и сказал: — Павел Михайлович, я могу быть спокоен, что вы останетесь с моими непримиримыми дамами и не дадите им наделать глупостей и выйти отсюда, пока я не вернусь?

Мужчина посмотрел на сжавшую кулаки, растрёпанную Анну, на сложившую руки перед грудью суровую Софью, на Лидочку с арбалетом наперевес, повернулся к шефу и кивнул.

— Можете быть спокойны, Яков Платонович! Я всё сделаю.

Штольман улыбнулся уголком рта и вышел в коридор.

Правосудие и справедливость

Перед кабинетом Штольман помедлил. До этого момента он держался потому, что на нём держались все остальные. Дай он волю чувствам, всё пошло бы наперекосяк, а этого допустить было нельзя. Яков опёрся рукой на стенку и медленно выдохнул. Нельзя и сейчас расслабляться. Нельзя поддаваться мерзостной слабости, впивающейся слева под рёбра. Штольман закрыл глаза. Зря. Перед ним тут же появился лежащий на полу Алекс, под которым растекалась кровь. Нет, об этом думать нельзя! Нельзя!

Бледное лицо сына, которое почти не отличалось по цвету от простыни, на которой он лежал. Полусонный взгляд. Перебинтованное плечо. Аня со скальпелем — сначала над раной, потом у двери. Бьющие под дых рыдания. Девочки, испуганные, суровые, отчаянные. Они все его. А он не доглядел и не успел. Была ещё Таис, не его, но несчастная и исковерканная собственным отцом. Вдруг Штольман усмехнулся. Исковерканная, но не уничтоженная! Как она его лупила зонтом, а потом тростью! Не ожидал это Димитру. Не мог и помыслить, что та, кого он считал пичужкой с оборванными крыльями, может дать ему отпор. Возможно, и выйдет из неё толк! Пройдёт время и сгладит углы, научит…чему-нибудь научит. А ему сейчас нужно идти платить по счетам: самому — за недогляд, а Димитру — за паскудство.

Толкнув створку, Штольман вошёл в комнату и увидел опрокинутое кресло, к которому привязали нападавшего. Он пришёл в себя и пытался освободиться, но подлокотники были металлические, а Павел ещё и ноги ему привязал для надёжности. Яков взял его за шиворот, схватился за спинку кресла и поставил Николауса в нормальное положение. Мужчина бешено смотрел на него, всё равно дёргался, стараясь вырваться, а кляп за это время он перегрыз наполовину.

Яков пододвинул другой стул и сел прямо напротив мужчины. Если немного двинуть ногой, то их колени соприкоснутся. С одной стороны синяк, фиолетовая краска уже расползлась на оба глаза. «Хорошо!» — подумал Штольман. Это была его работа. На виске с другой стороны тоже темнела отметина. Это уже Павел. Молодец, надёжный парень. Штольман очень надеялся, что он сумеет удержать его девочек от безумств. Он потом позаботится о том, чтобы они успокоились и пришли в себя! Ничего, они крепкие, справятся! Думая обо всём этом, Яков молча смотрел на мужчину перед собой, и под этим взглядом тот вначале пытался извернуться, рычал и грыз кляп, потом притих, а под конец и вовсе замер.

Штольман протянул руку и, дёрнув посильнее, сорвал тряпку со рта Димитру. Тот поводил челюстью, облизал окровавленные губы и, посмотрев на Якова, спросил:

— Ну что, ты думаешь, ты победил?

— Я не играл с тобой, раз уж мы на ты, — медленно ответил Штольман. — И не объявлял тебе войну, чтобы выигрывать или проигрывать.

— Ты всё равно ничего не добьёшься! — всё ещё задиристо проговорил Николаус. - Да, я попал в твоего щенка, но ты удерживал силой мою дочь! И вы напали на Константина, теперь он вас по судам затаскает! И уже сейчас сюда едет полиция! А Таис всё одно — моя. И нет над ней твоей власти!

Штольман вдруг вскипел так, что ярость вновь ударила в виски, под ребра и застучала бешеным пульсом на шее. Ей-Богу, он едва усидел на месте, чтобы не пристрелить его прямо здесь! Щенок! Вот падаль!

— Ни Константин, ни Иоаннис не смогут подать в суд, — цедил Яков, стараясь не потерять контроль. — Из камеры, где они будут коротать свою жизнь за контрабанду, это сделать очень сложно! А они, поверь мне, будут там очень долго. Ни одно государство не простит своим гражданам стремления залезть в его казну. А твой, с позволения сказать, друг замарал руки в убийстве, да вполне возможно, и не в одном. Я думаю, что два тычка от моего сына покажутся им за благо, после общения с доброжелательным полицейским сообществом.

Димитру открыл рот. Такого он не ожидал. Да правда ли это? Ведь соврёт — не дорого возьмёт! Да нет, морда каменная, но вроде правду говорит. Неужели? Ему вдруг впервые за всё время стало страшно. Он тут один, а этот и в самом деле за щенка пристрелит. Жизнь ему была дорога! Ему умирать не хотелось! Его душил страх и бесило, что он ничего не мог сделать против Штольмана, который молча смотрел на него.

— А я…что? — спросил Димитру. — Пристрелишь? — голос предательски дрогнул, хотя он не хотел показывать этому каменному флику, что он его боится.

Штольман засунул руку за пазуху и вытащил оттуда свой револьвер. Николаус сглотнул и не отрывал взгляда от дула.

— Я могу пристрелить тебя здесь! — спокойно сказал Яков. — И сделать так, чтобы это выглядело, как вооруженное нападение с твоей стороны. Это даже было бы похоже на правосудие. Твоя жизнь за жизнь твоих жены и дочери, которая была тобой почти уничтожена. И за жизнь моего сына, которую ты почти отнял.

Николаус вдруг понял, что и в самом деле его прикончить очень просто — Штольман нажмёт на спусковой крючок и всё! Но такого не могло с ним случиться! Только не с ним!

— Я не буду этого делать, — сказал Штольман, опуская револьвер. — В отличие от тебя моя семья для меня — лучшее, что у меня есть. Я не поставлю их под угрозу из-за мести. И сам я не готов пойти в тюрьму, если вдруг что-то выйдет не так, как я задумал. Я не хочу, чтобы мои дети росли без меня. Я не хочу оставлять жену одну и самому быть вдали от неё, это слишком болезненно для нас обоих. Впрочем, тебе этого не понять!

Димитру, однако, слушал Штольмана не отрываясь: решалась его судьба. Его уже не убьют, а это хорошо. Из всего остального он выкрутится.

— Поэтому я поступлю по справедливости, а не по букве закона, — сказал наконец Яков. — Ты отправишься в тюрьму за покушение на убийство моего сына. Это не смертный приговор, и гильотины ты избежишь. Однако посадят тебя лет на двадцать, я об этом позабочусь. И сядешь ты туда, где коротают свои дни те, кому я помог когда-то. Помог избежать большей беды, чем ту, в которую они вляпались. По дурости или по стечению обстоятельств. Таким людям нужно давать шанс на исправление. Так вот, ты попадёшь в компанию людей, которым будет плевать на твои деньги, положение и даже физическую силу. Ты будешь бесправен, не сможешь выйти, не сможешь пожаловаться, а за любое нарушение правил тебя накажут. Накажут так, что предъявить ты ничего не сможешь, даже если очень захочешь, поверь мне, я знаю, о чём говорю, — вдруг усмехнулся Штольман. — Ты окажешься в положении своих жены и дочери. У тебя не будет права голоса, свободы или права на ошибку. Возможно, это чему-то научит тебя! Я однако сильно в этом сомневаюсь, но ты хотя бы попробуешь на вкус то, чем кормил других. На любую силу есть сила бОльшая, это неизбежно. Твоя сила была велика, но и пользовался ей ты против тех, кто не мог дать отпор. Теперь всё изменится!

Штольман замолчал. Димитру смотрел на него в упор. Этого не могло с ним случиться! Не могло! Не может этого быть! Как же так вышло? Это всё он, он виноват! Сволочь сыскная!

— Ну, теперь-то ты доволен? — прошипел Николаус, вновь впадая в раж. Как же он ненавидел сейчас человека перед ним!

— Нет! — покачал головой Штольман, вставая. Быть рядом с ним он больше не мог. — И близко нет. Но это единственное, на что я могу рассчитывать.

С этими словами он развернулся и закрыл за собой дверь.

Всё будет хорошо!

Следующие три недели прошли в особняке на улице Мишеля Саля кувырком. У Алекса всё-таки началась горячка, и целую неделю Аня и девочки не отходили от него днями и ночами, волнуясь за похудевшего, мучающегося от жара юношу. Их заботы принесли свои плоды, болезнь удалось унять: температура больше не туманила голову, вернулись аппетит и силы. Алекс встал с постели, отказываясь больше лежать.

— Не могу больше! — качал он головой на увещевания матери. — Я же не по крышам скакать собираюсь, а ходить по дому! Не переусердствую, не беспокойся!

Аня только хмурилась. Знала она ещё одного больного, которого невозможно удержать в кровати.

Таис, к сожалению, не могла похвастаться таким здоровьем, как Алекс. Спустя три недели она всё ещё не могла вернуться к нормальной жизни. Она была слишком истощена физически и психически, чтобы восстановиться так скоро. Аня насильно вливала в неё куриный бульон, сладкий чай и овощное пюре. К концу второй недели девушка стала походить на человека, а не на издёрганный скелет. Спокойная доброжелательная атмосфера в доме делала своё дело. Ей нужен был покой и отсутствие постоянного давления, и их она получила сполна.

Алекс, когда встал с постели, приходил к ней в комнату, и они долго разговаривали. Таис поразило то, что её не обвиняют в произошедшем, хотя она сама чувствовала себя необычайно виноватой. Она была дурой, за что поплатилась вовсе не она, а Алекс, которого она теперь почти боготворила. Никто и никогда не сравнится с человеком, который принял её со всеми её страшными тайнами, не осудил да к тому же рисковал жизнью ради неё. Он воспарил на такой пьедестал, что спустись с неба ангел, то он не стал бы на такую высокую ступень.

Сам Алекс чувствовал странную ответственность за девушку. Она теперь ощущалась не как несчастная соседская девчонка, а как человек, за которого он отвечает. Он не мог сказать, почему это так. Юноша просто ощущал, что он должен помочь ей распрямиться, сбросить с плеч годы издевательств и прямо смотреть на мир вокруг. Сострадание было у него в крови. Он не мог пройти мимо того, кому был в состоянии помочь. Алекс позволял Таис говорить, говорить нескончаемым потоком, просто слушая, ведь столько лет она была лишена голоса. Он узнавал её лучше, и ему нравилось то, что он видел. Не имея возможности играть самому, он притащил граммофон, и они с девушкой сидели молча и слушали весёлые и грустные, воодушевляющие и вышибающие слезу мелодии.

Виктор Иванович, узнав, что случилось с внуком, схватился за сердце, вышел из себя и пообещал устроить такое разгромное заседание, что Димитру отправят даже не на гильотину, а на колесование. А он сам будет нажимать рычаг! Мария Тимофеевна по обыкновению сначала впала в необыкновенно истерическое состояние — шутка ли, пуля в плече Алекса, да ещё с горячкой — а потом взяла себя в руки, и они вместе с мужем через несколько дней были в Париже, чтобы она сама следила за выздоровлением внука, а Виктор Иванович ежедневно плевал в сторону тюрьмы, в которую предварительно поместили стрелявшего.

Швейцария отозвалась на греческое вторжение не менее горячо. Пётр Иванович орал в трубку, что он лично выкупит эту мерзкую лавку, сожжёт её дотла, а после заплатит любые деньги, чтобы фамилию Димитру стёрли с лица земли. Ирме пришлось долго его успокаивать, хотя она сама так негодовала, что даже заснуть надолго не удавалось. Словом, через неделю и эти Мироновы заняли гостевые комнаты в особняке Штольманов. Лидочка и Ванечка держались изо всех сил, понимая, что творятся такие события, что сейчас не до их шалостей. Ну не считать же проступком простреленный самодельным арбалетом — настоящий вернули отцу Эмиля, который расплатился за него родителю оборванными ушами — деревянный комод, пошедший трещинами.

Алекс, окружённый таким количеством внимания, сходил с ума. Он не мог спокойно сесть или встать, чтобы ему не предложили плед, подушку, чаю, амброзии с неба. Он терял терпение и, встретившись взглядом с понимающим его, посмеивающимся отцом, проводил почти все дни у Таис, где любящие его родственники его особенно не донимали.

Через две недели после ареста Димитру в дом к Штольманам пришла мать Таис. Она приходила и до этого: справиться о дочери и помочь ей. Аня категорически не разрешила перевозить девушку, чтобы не нарушать ход лечения, поэтому женщина посещала дочь в те дни, когда не отвечала на вопросы полиции. А сегодня она попросила у Анны несколько минут, чтобы переговорить с ней наедине. Аня, разумеется, согласилась и предложила гостье устроиться в гостиной.

— Я пришла к вам, госпожа Штольман, чтобы попросить вас о великой милости! — начала женщина, не смотря на хозяйку дома.

— Слушаю вас, — сказала Аня, не понимая, о чём идёт речь.

— Заберите ваше прошение об аресте моего мужа! — нервно проговорила Евангелия.

Аня подумала, что она ослышалась.

— Что, простите? — переспросила она, не веря своим ушам.

Жена Димитру дёрнула губами.

— Осталась лавка, дом. Я не знаю, как с этим быть! Не умею. Всем занимался он, да. Он, конечно, злой в гневе, но он заботится о нашем благе. Мы не проживём без него!

Аня вдруг встала и уперев руки в бока, стала наступать на свою посетительницу, вынудив её вскочить и отступать.

— Вы приходите в мой дом, где ваш муж чуть не убил моего сына, где ваша собственная дочь чуть не лишилась разума по его же вине, и просите меня о чём? Чтобы я своими собственными руками дала убийце свободу! Да ни за что в жизни! Я вижу теперь, что вы не просто жертва обстоятельств, вы безвольная, слабая, не желающая ничего менять в своей жизни женщина! Из-за вашего же бездействия больна ваша дочь! — сердито говорила Аня, возможно, несколько резко, но сейчас ей было не до любезностей. Это пассивное аморфное создание раздражало её неимоверно. Это надо же придумать — вернуть ей мужа!

— Он ничего мне не разрешал! — закричала Евангелия.

— Вы были под охраной?

— Нет, — опешила женщина.

— Тогда вы могли сбежать, взять свои драгоценности и сбежать с дочерью. Вы ведь не могли не видеть, что она страдает! Её мучили, били и унижали! Почему вы на спасли её? — тоже почти кричала Аня.

— И делала бы что? — вдруг зло спросила жена Димитру. — На что бы я жила?

— Работали бы, но были бы в безопасности! — ответила ей Аня.

- Работала бы, — усмехнулась женщина. — Я ничего не умею. Да и работать всю жизнь за корку хлеба, жить, где придётся, что это за жизнь?

— Жизнь без тумаков и издевательств, — спокойно сказала Анна.

— Николаус никогда не бил просто так, — пожала плечами Евангелия. — Если делать всё, как он говорит, то всё идёт хорошо.

Аня не верила своим ушам. Боже мой, неужели она действительно так думает? Неужели благополучие её ребенка стоило сытой жизни? Или она в самом деле считала, что их учат за дело? Нет, это безумие! Безумие!

— Я не заберу своё прошение, — отчеканила Аня. — Я не позволю этому человеку остаться безнаказанным за свои злодеяния. Я позабочусь о вашей дочери. Ей нужно дать отдых. Когда она будет в состоянии встать и передвигаться, мы дадим вам знать! — совершенно недвусмысленно сказала она.

Евангелия посмотрела на хозяйку дома, молча кивнула и ушла.

Аня немедленно нашла своих родных в детской гостиной и перецеловала всех сразу, благодаря родителей и дядюшку за то, что они позволили ей расти так, как она росла. Детям досталась порция ласки за то, что они просто есть. Алекс вывел в гостиную Таис впервые за неделю, начались громкие разговоры, организовались партия в шахматы, карты, чаепитие и множество других интересных дел. Шум, гам и смех царили сегодня вечером в особняке на улице Мишеля Саля.

Штольман обнял Аню, поцеловал её в макушку и, смотря на всю эту пёструю компанию, рассеявшуюся по гостиной, подумал, что теперь всё действительно будет хорошо. Не может не быть!