Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Швейцарские приключения.

Предвкушение

Лето 1902 года выдалось у Штольманов богатым на путешествия. В июне и июле они навещали Марию Тимофеевну и Виктора Ивановича в Подансаке, а в августе их ждали в маленькой, но очень живописной деревеньке Моркоте в Швейцарии, где стоял родовой замок Ирмы Бродбек, жены Петра Ивановича Миронова, где он нынче и обитал. В прошлом году Яков и Анна принимали их у себя, и этим летом их и детей ждали с ответным визитом.

Ирма Бродбек была женщина неординарная. Брак с Петром Ивановичем был дня неё третьим. Первый супруг её скончался от болезни сердца после двух лет брака, что было для молодой женщины потрясением, ведь она испытывала к нему большую привязанность. Второй её муж оказался настолько никчёмным гулякой, как она сама говорила, что её хватило на год. Затем последовал скандал — громкий развод, вызвавший резонанс в обществе. Ирма не побоялась пересудов, зато сохранила состояние, замок предков и нервы.

С Петром Ивановичем они встретились пять лет назад на одном из приёмов, на которых Анин дядя проводил презентацию своего нового аромата. Фрау Бродбек, вернувшая себе право носить родовую фамилию, интересовалась производством духов, поскольку в её владениях находилась артель, которая занималась изготовлением эфирных масел. Она вообще была женщина хваткая: животноводство, сельское хозяйство и, как ни странно, коллекционирование предметов искусства приносило ей немалый доход.

Пётр Иванович был сражён с первого взгляда. Ирма была высокая, стройная блондинка с большими серыми глазами. Но даже не это поразило Аниного дядю. Она показала себя прекрасный коммерсантом, жёстким переговорщиком и человеком с прекрасным чувством юмора. Она не пыталась играть женскими чарами, и так напомнила Миронову его Зизи, что он понял прямо на приёме, что пропал.

Последовал год ухаживаний, в течение которого Пётр пытался взять неприступную крепость по имени Ирма Бродбек. Аня и Штольман в тот период выступали плечом и подушкой, в которые дядюшка выплакивал своё горе от несносных и неуковырных немок, не понимающих, что он абсолютно серьёзен. К всеобщему удовольствию год спустя наследница старинного рода приняла наконец предложение Миронова, что закончилось продажей квартиры в Париже и его переездом в Швейцарию.

И вот, семейство Штольманов вновь собирается в дорогу. Снова в прихожей выстроились ряды чемоданов и сумок. Две недели в старинном замке возле великолепного озера в горах — это ли не приключение? Тем более, после такого нервного дела по поимке Позднякова и его помощника стоило встретиться с родными людьми, которые искренне рады их видеть. А Ирма сразу и безоговорочно полюбила детей Штольманов, прониклась уважением к Якову и Анне и, узнав их историю, от всей души сопереживала этим интереснейшим и очень смелым людям. Про Петра Ивановича и говорить нечего — в его доме они всегда будут самыми желанными гостями.

— Яша, — Анна вошла в кабинет, где Штольман заканчивал последние бумаги по последнему перед отъездом делу. — Я не могу найти билеты на переезд из Берна в Лугано, но это не суть, я ещё поищу! Дядя пишет, что в Лугано он встретит нас, и на двух экипажах мы уже поедем в Моркоте. В замке в этот раз будет гостить целая компания, но нам отдают восточную башню целиком! Представляешь восторг детей? Они сейчас в гостиной строят такие планы — как бы замок устоял!

Штольман усмехнулся. Он даже отсюда слышал, как вопит счастливый Алекс. Зайдя в комнату, они с Аней увидели, что дети в разных позах расположились на ковре.

— Там, конечно же, есть привидения! — говорил Алекс. Поскольку это вызывало его дикий восторг, то слышали его, наверное, и в соседних домах. — Шутка ли, замку четыреста лет! Там наверняка кто-то умер самой страшной смертью!

Яков поднял брови. Наверно, разговоры о призраках и страшных смертях только у его детей вызывают такой энтузиазм.

— Мы в прошлом году все облазили, тётя Ирма разрешила, но ничего так и не нашли! — возражала ему Сонечка. — Все привидения давно оттуда ушли!

— Ну, далеко не всё! — вмешался Гастон. — А теперь Пьер достал для нас карту, он писал про это, и теперь мы сможем исследовать замок полностью!

— Я хочу проверить легенду о Серой Даме и найти проход в ту башню, которая разрушена! Думаю, там много всего любопытного! - воодушевлённо проговорила Марта.

Яков поднял брови ещё выше. Старый замок, привидения, подземелья, разрушенные башни и дети, которые всё это исследуют.

Это будет интересная поездка!

В дороге

Аня сидела на банкетке и смотрела на пробегающие за окном поезда тёмные силуэты деревьев. Они выехали в Берн в семь вечера. Сейчас было одиннадцать. По традиции дети провели с ними вечер. Они напились чаю и читали вслух по очереди «Тома Сойера». Гастон и Марта его уже давно читали, но с удовольствием ещё раз послушали про знакомых героев. Младшие дети были крайне недовольны положением рабов в Америке. Алекс тут же стал строить планы по их спасению.

Он теперь точно определился с будущей профессией: он станет адвокатом и будет защищать всех ошибочно обвинённых и притесняемых. Сонечка вторила брату. Она, как будущий полицейский, арестует всех тех, кто несправедливо относится к другим людям и нарушает закон. Штольмана несколько пугало такое рвение дочери в отношении будущего призвания, но он был согласен со своими детьми — ситуация с рабством в США его тоже возмущала.

Когда все допили чай, Анна и Яков пожелали всем спокойной ночи и отправили детей по своим купе. Штольман задержался у девочек, потому что Соня попросила его прояснить ей связи между работой прокурора и полиции. «Как будущему следователю мне это очень важно!» — серьёзно сказала девочка, и Яков остался, чтобы ответить на три тысячи вопросов, которые его дотошная дочь приготовила для него.

Дверь купе отъехала в сторону, и Штольман вошёл внутрь.

— Нужно заканчивать обсуждать при детях расследования! — недовольно проговорил он. — Соня спросила меня: «А когда полицейский врач вскрывает покойника, чтобы всё внутри его разрезать и узнать, как он умер, что он делает дальше?» Мне кажется, для четырёхлетнего ребенка, это несколько чересчур!

Аня пожала плечами.

— Не знаю, они у нас очень любознательные! И потом, этот вопрос обсуждал с Сонечкой Александр Францевич. Это ведь рабочий момент в процессе расследования. А она твёрдо настроена связать свою жизнь с полицией, ты же знаешь! И переубедить её вряд ли получится!

Штольман вздохнул. Он знал. Этот ребёнок, уверенный в своей правоте, сможет выдержать осаду в несколько лет, но решения не поменяет. И в кого она такая упёртая? Яков осёкся. От осинки не родятся апельсинки. Что и говорить, у них с Аней упрямства хватит ещё на несколько Сонечек.

Вдруг ему вспомнилась девочка, которая пришла к нему во сне, чтобы помочь отыскать Аню, когда её похитил Поздняков. Она была совершенно очаровательная, но чувствовалось, что характер у неё тоже выйдет…интересным. Штольман поймал себя на мысли, что думает о ней, как об их будущем ребенке, без тени сомнения. Лидия. Красивое имя. Она прямо сказала Анне и Соне, что она к ним придёт. Яков привык доверять своим девочкам. А это значит, что однажды у них с Аней будет ещё одна дочь. Похожая на него.

Сердце затопила нежность. Ещё дети. Больше смеха, радости и ощущения причастности к волшебству. Шаг в вечность, весть из прошлого. Отражение самого себя в округлом мягком лице. Узкая тонкая спинка под ладонью. Доверчиво прижатая к плечу голова. Пухлые неловкие пальчики, сжимающие руку. Запах счастья, лёгкости и чего-то сладкого. «Я люблю тебя, папочка!» Свет из глаз.

Штольман подошёл к Ане, сел рядом с ней на банкетку, обнял сзади и пристроил подбородок ей на плечо. Она прижалась к нему сбоку и обхватила пальчиками его руку на своём локте. Некоторое время они смотрели на пейзаж за окном. Было темно и тихо. Только неясный свет лампы над столом позволял различить очертания предметов. Поезд проехал какой-то большой мост, от чего стук колёс стал совсем громким.

— Знаешь, когда нам рассказывали о том, что Земля не просто крутится вокруг солнца, вокруг самой себя, но и летит в пространстве мироздания на огромной скорости, я представляла себе, как я стою на самой высокой горе, а по кругу надо мной ходят миллиарды звёзд. Они кружатся, и плывут, и живут своей жизнью, а я просто маленькая песчинка в огромной Вселенной, — проговорила вдруг Анна.

Она повернулась к Якову и, положив руку ему на щёку, спросила:

— А ты? Тебе так казалось?

Штольман покачал головой. Поцеловав её ладошку, он улыбнулся.

— Нет, я не обладал таким воображением. Я не столь романтичен.

Аня почему-то серьёзно смотрела на него. Проведя кончиками пальцев по его вискам, она сказала:

— Ты самый лучший!

Потянувшись к мужу, Анна поцеловала его, обняв его лицо ладонями. Поцелуй вышел медленный, сладкий и наполняющий истомой. Штольман обнял жену и притянул её ближе, к себе на колени. Анины слова никогда не оставляли его равнодушным. Даже спустя столько лет подтверждение её любви делало его по-детски беспомощным, растроганным и жаждущим вновь услышать, что он любим, что он ей нужен и дорог. Он знал об этом, разумеется. Каждый день он видел это в тысяче мелочей. Видел в ней самой. Видел в их детях. Но когда она об этом говорила…

Аня попыталась сесть так, чтобы её ноги были с двух сторон от его бёдер, но платье было слишком узкое и неудобное.

— Я жду того момента, когда женщины тоже будут носить брюки! — недовольно пробормотала она, забираясь руками мужу под рубашку.

Вздрогнув от ощущения её горячих ладошек на коже, Штольман представил Анину попку, обтянутую брюками. Отличная идея, что и говорить. Нужно написать в какой-нибудь дом моды.

Вдруг Яков подумал, что не только он, но и все остальные мужчины вокруг смогут лицезреть его жену в подчёркивающих фигуру брюках. Вот уж дудки! Отвратительная идея! Какое счастье, что женщины носят на себе столько слоёв ткани! Мстя Ане за картины, встающие у него перед глазами, Штольман забрался под шёлк платья и сжал скрытую от него батистом белья попку жены. Прерывисто вздохнув, она крепче обняла его за шею. Сидеть на банкетке больше не представлялось возможным.

Штольман был очень рад, что прогресс не стоит на месте, и что теперь можно путешествовать в купе с отдельной кроватью. Это была его последняя чёткая мысль, перед тем, как он поднял Аню на руки и задвинул за ними дверь спальни.

Честная компания

Когда поезд остановился возле бордово-белого вокзала Лугано, дети высыпались на перрон, ещё издали заметив Петра Ивановича. Миронов был любимцем всех младших членов семьи без исключения. Каждый из детей любил его за что-то своё. Гастон обожал его за то, что когда-то этот человек научил его метать ножи и отнёсся к нему по-человечески, не ставя акцент на его происхождении или воспитании. Марте, когда она стала постоянным обитателем в семье Штольманов, Пётр Иванович привёз в подарок набор тонкой пряжи, не делая исключения из других детей, и тут же приобрёл верного почитателя в лице девочки.

Алекс вёл с дедушкой Петей длительные и увлекательные беседы о мистике и столоверчении, ведь Миронов пришёл в дикий восторг, осознав, что дар Аннет пошёл дальше и распространился на её сына. Теперь у него есть возможность и дальше воспитывать в подрастающем поколении необычные способности. Ну, а Сонечка была его бесспорным фаворитом. Копия Ани, со степенным и вдумчивым характером Якова, она хвостиком ходила за любимым дедушкой, чувствуя в нём любовь к жизни, к ней самой, родителям и общее довольство миром. Подле него ей было уютно и весело, а сам Пётр Иванович млел, общаясь с родным маленьким существом.

Словом, дети облепили Миронова со всех сторон. Младшие голосили и пытались обнять мужчину, старшие просто радостно приветствовали его и старались унять младших, что, разумеется, у них не выходило. Пётр Иванович нашел время и объятие для каждого, поэтому, когда Яков и Аня спустились для своей порции приветствий, все уже более-менее успокоились. Разобравшись с багажом, взрослые и дети погрузились в два экипажа и отправились в Моркоте, где их с нетерпением ждали.

— Ирма осталась в замке, — пояснил Миронов, сидя напротив Анны и Штольмана в лихо заломленной набок шляпе. За прошедшие годы мужчина практически не изменился, только волосы стали светлей из-за седины. Одевался он всё так же с большим вкусом и следил за модой. Женитьба вдохнула в него второе дыхание, он стал уверенней и спокойней, что ли. Жена была на семнадцать лет его моложе, сама большая модница, меценатка и хваткая деловая женщина. Подле неё Пётр Иванович подтянулся и приобрёл ещё больший лоск, чем прежде.

— Она ждёт вас с нетерпением. Все три этажа восточной башни отданы под ваше пользование. Вам с Аннет, Яков Платонович, достался третий, с выходом на крышу.

Штольман благодарно кивнул. Он любил рано поутру подниматься на зубчатый край башни и смотреть, как туман стелется по лазоревым водам озера у подножия деревни. А если Аня присоединялась к нему, было еще лучше.

— Нынче Ирма созвала большую компанию, — продолжал Пётр Иванович. — Все дальние родственники или гостят по приглашению, кроме барона Баумхауэра с супругой. Весьма колоритный персонаж. К моему великому сожалению, закостеневший в убеждениях прошлого. Жена его от этого совершенно забитое создание. И глаз поднять при нём не смеет. Он приехал купить у Ирмы Вермеера. Крайне недоволен, что приходится иметь дело с женщиной! Но вы знаете, в вопросы живописи и антиквариата я не вмешиваюсь. Это в ведении Ирмы.

Штольман нахмурился. Мужчина, который злоупотребляет своей волей, заставляя домашних бояться себя, а не уважать за свои действия и характер, не вызывал у него добрых чувств. Он представил себе, что его Сонечка не смеет задать ему вопрос или сказать что-нибудь, не принятое в обществе, оттого, что знает, что за этим последует его недовольство, или Аня не может работать доктором и быть частью их агентства из-за его представлений о том, как должен быть устроен мир, и покачал головой. Ни за какие коврижки он не стал бы устанавливать такой порядок в своём доме.

— В замке гостит Фанни Дитер, троюродная племянница Ирмы. Совсем молоденькая, только после пансиона. Родители её почти разорены, вот моя жена и взяла траты на её содержание на себя. Пока она определяется со своей дальнейшей судьбой, мы пригласили её провести лето у нас.

Ещё один интереснейший, но несчастный человек у нас в гостях — Гийом Босолей. Тоже дальний родственник Ирмы, по французской линии. Моряк, квартирмейстер первого класса, между прочим. В 1893 году сражался против англичан под предводительством адмирала Жерве. Был ранен осколком в правую ногу. Разжалован за недееспособностью. Сильнейший человек, скажу я вам. Не потерял присутствия духа, не сдался. Зарабатывает себе на хлеб журналистикой. Пишет в журнал для путешественников статьи о мореходстве.

Ну и последний наш гость заслуживает отдельного упоминания. Рамон Фернандес. Он не родственник, но мы нынче оказываем ему покровительство. Да, тот самый Рамон Фернандес, — кивнул Пётр Иванович на вопрос Штольмана. - Прославленный гонщик, участник первых автомобильных гонок 1894 года. Сделал головокружительную карьеру, тренируется каждый день. Красавец. Кружит головы дамам направо и налево. Да, но трудяга. Вот такая у нас собралась компания.

Барон с патриархальными представлениями об устройстве мира, девушка только-только из пансиона, моряк-инвалид с задатками писателя и испанский автогонщик.

Пребывание в замке Петра Ивановича и его жены будет любопытным!

Наконец на месте

Когда экипажи въехали во двор, возницы завезли гостей под просторный навес из плотного белого полотна. В прошлом месяце воздух прогревался до 36 градусов, август принёс некоторое облегчение — термометр показывал 32 градуса, но существовать просто так под таким солнцем было трудно, потому в замке было придумано множество ухищрений, чтобы справиться с жарой. Анне тут же захотелось стянуть с себя своё платье и обрядиться во что-то невесомое. Вспомнив, как Яков отреагировал на её идею о брюках, она усмехнулась: вряд ли он одобрит её устремления.

Ирма Бродбек, высокая, статная, утянутая в рюмочку, с затейливой причёской на голове, стояла на широкой каменной площадке перед замком и ждала дорогих гостей. Как всегда первыми не выдержали дети. С криком «Тётя Ирма!» они сорвались с места и бросились вперёд. За то, что эта женщина поддерживала их устремления изучать окружающее их пространство, никогда не ругала за шалости и поощряла любознательность, они платили ей горячей любовью. Хозяйка дома, в свою очередь, отвечала им не менее пламенной привязанностью. Своих детей у неё не было, возраст её в тридцать пять лет говорил, что они вряд ли появятся, а тут такая невероятно обаятельная разновозрастная компания! Как её не полюбить?

Дети получили свою порцию радости и ласки и стали задавать тысячу вопросов.

— Тётушка Ирма, — степенно начала Соня, несмотря на то, что её терзало любопытство, — дедушка Петя писал, что нашёлся старый план замка, и нам можно теперь рассмотреть его целиком.

— Так и есть, дорогая, — улыбалась женщина. — Все секреты замка в вашем распоряжении!

Алекс не скрывал нетерпения, это было не в его натуре.

— А как насчёт привидений?

— Вот изучишь старые подземелья с камерами и узнаешь! — прищурившись, страшным голосом проговорила хозяйка замка.

Глаза мальчика расширились и заблестели. Подземелья, помещения, где держали узников, цепи и факелы! Он был готов прямо сейчас идти туда, не дожидаясь завтрака и знакомства с остальными. Судя по тому, как подёргивался кончик носа Гастона, старший товарищ Алекса был сходного мнения.

— А Серая Дама? — спросила Марта, которая любила легенду об этом привидении.

— Её видят в последнее время всё чаще и чаще! Пришлось даже говорить со слугами: новенькие горничные визжат при её виде!

— Какой же замок без фамильного призрака! — улыбнулся Штольман, подходя ближе.

— Добрый день, Яков! Анна! Очень рада, что вы к нам выбрались! — обняла и поцеловала дорогих сердцу гостей Ирма. — Пойдёмте, я всё вам покажу. Нынче дом полон людей, но вас это не затронет. У восточной башни даже вход свой имеется. Я знаю, что вы цените уединение, посему тут вам будет покойно.

Пётр Иванович и его жена провели Штольманов в их часть замка. Три этажа нагретого солнцем гранита были, однако, комфортны для проживания. Вентиляция в строении была устроена с помощью системы трубок, хитро расположенных внутри камня, из-за чего воздух циркулировал там таким образом, что в комнатах, несмотря на жару, было прохладно. На первом этаже располагалась гостиная, широкий холл и маленькая кухонька, на которой при желании можно было приготовить чай и поджарить хлеб у печи.

Второй этаж отдали детям. Две просторные комнаты, одна для мальчишек, другая для девочек, тут же были заняты новыми обитателями, которые принялись проверять мягкость кроватей и удобство ковра. Надо сказать, что Ирма Бродбек любила свой дом, пришедший к ней через века от прославленных предков, потому она не жалела денег, вкладывая их в ремонт и модернизацию здания. Замок был оснащён ванными комнатами, отоплением и электричеством. Выглядел он, будто только сошёл из-по рук средневековых каменщиков, а комфорт внутри был самый что ни на есть современный.

Анне и Якову достался третий этаж, их любимый. Там располагалась огромная спальня и ванная комната. Узкая лестница позволяла подниматься на крышу, откуда открывался великолепный вид на озеро Лугано, горы и холмы и красные крыши домов Моркоте. Ирма и Пётр Иванович оставили родных привести себя в порядок после дороги, и ждали их в столовой через полчаса, чтобы представить остальным гостям.

Аня переодела своё дорожное платье, сменив его на нежно-голубое, невесомое и легчайшее. Штольману оно понравилось, несмотря на то, что ему пришлось подавить волну раздражения из-за мыслей о прославленном гонщике и страдающем моряке, которые тоже могут его оценить. Для него жена достала из чемодана бледно-серую льняную пару. Здесь, как в Подансаке, в одной рубашке он ходить не будет, в доме гости как-никак, но Аня позаботилась о том, чтобы он не страдал от жары. Яков был благодарен. Он любил Швейцарию, но лето в Моркоте приближалось по ощущениям к раскалённой сковородке.

Приведя себя в порядок и захватив по дороге детей, Штольманы направились в столовую знакомиться с гостями дядюшки и его жены.

Первые впечатления

Пока Штольманы шли по двору, дети балагурили и висли на Якове: они были рады приезду и теперь выражали это доступными им методами. Гастон, видя, что глава семейства нынче выступает в роли дерева, на котором повисли маленькие мартышки, взял на себя заботу об Анне и Марте и вёл их, предложив им опереться на его локти, по мощёной булыжниками земле.

У дверей однако дети угомонились, привели себя в порядок и чинно вошли внутрь — одно дело любимый папа, который их понимает, а другое — посторонние люди. Не дело, если про их фамилию будут думать дурно. Если бы здесь были только тётя Ирма и дедушка Петя, то можно было бы продолжать баловаться. И даже ещё больше, чем с Яковом — на Петра Ивановича всегда можно было рассчитывать в играх и веселье, но остальных дети не знали, а потому должны произвести правильное впечатление.

Войдя в столовую, Штольманы обнаружили, что все уже собрались и ждут их для того, чтобы пойти завтракать. Хозяева замка всех перезнакомили, и гости поспешили сесть за стол и отдать должное овсянке, сливкам, свежим фруктам, булочкам с маком и муссу из ягод. Постепенно все разговорились, и Яков и Анна смогли составить своё впечатление о каждом из присутствующих.

Фанни Дитер показалась Ане девушкой тихой, но несколько себе на уме. С виду она была типичная немка: светлые довольно тонкие волосы, лицо с несколько тяжёлой челюстью и выдающимися скулами, голубые глаза, широкие тонкие губы. Молодость придавала ей свежести и неискушённости, но подать она себя не умела. Одевалась довольно невзрачно и не по фигуре, отчего силуэт её казался размытым, и все достоинства терялись. Штольман пока не знал, как относиться к девушке. Что-то такое мелькало в ней, что уловить было трудно. Одно он мог сказать точно, Фанни как кошка была влюблена в Рамона Фернандеса. Любой, у кого есть глаза, мог это увидеть.

Сам гонщик вызвал немедленную антипатию Якова. Он весь был слишком. Слишком высокий, слишком атлетичный, слишком белозубый. Ему было двадцать пять лет, и жаркое испанское солнце оставило на нём своё клеймо — смуглая кожа, зажигающаяся здоровым румянцем на скулах, тёмные волосы по плечи, завивающиеся на кончиках, блестящие оливковые глаза. Он широко улыбался, распыляя своё внимание на всех окружающих его дам.

Штольман видел, как в одну секунду взбеленился Гастон, когда Рамон сделал комплимент Марте. Что этот лощёный гонщик себе думает? Они и сами знают, что она очень красивая. И говорят ей об этом! И уж совсем его взбесило то, что девушка покраснела от этих слов. Юноша даже отложил свою булочку с маком и маслом, что случалось с ним только в моменты душевных переживаний. Яков уже давно понял, что детское решение Гастона жениться на Марте не прошло, и он своего мнения не изменил. Что выйдет из его затеи, Штольман не знал, но также замечал, что девушка ему явно благоволила. Самого его спасал от погружения в пучину ревности тот факт, что Аня только высоко подняла брови и сухо поблагодарила Рамона за его слова.

Квартирмейстер понравился обоим Штольманам и особенно Сонечке. Лет Гийому Босолею было тридцать восемь, он сильно припадал на правую ногу и опирался на трость. Лицо его тоже было отмечено военным прошлым: под глазом его темнели мелкие отметины, будто художник сбрасывал краску с кисти. Как пояснил сам моряк, у его товарища взорвалось оружие в руке из-за неправильно вставленного патрона. «Ему повезло меньше — он погиб!» — грустно улыбнулся Гийом. Глаза его никогда не улыбались вместе с губами, только что-то промелькнуло в них, когда Сонечка завела с ним разговор.

— Мне нравится ваша трость! — серьёзно глядя на него из-за плошки взбитых сливок, в которую она макала булку с маком, сказала девочка. — У неё красивый набалдашник.

— А мне нравится твой бант, — ответил Гийом, глядя на лимонную ленту на её макушке.

— Спасибо! — ответила Соня. — Мне он тоже нравится! А вы мне расскажете про морские узлы? Я читала книгу, и мне кое-что непонятно.

Моряк поднял брови. Такая маленькая, а так рассудительна.

— Конечно! Если хочешь, я научу тебя завязывать тридцать разных узлов для самых разных целей!

— И меня! — одновременно сказали Алекс и Гастон, которому Боссолей нравился гораздо больше Фернандеса.

Гийом неожиданно для себя ощутил радость и замер: это чувство не посещало его очень давно. Возможно, это оттого, что он почувствовал, что хоть для чего-то кому-то нужен. Он пообещал после завтрака пойти с детьми на задний двор и всему их научить. Гастон вернулся к своей булке и прикончил её в рекордные сроки.

После завтрака все разошлись по своим делам. В гостиной остались Анна, Яков и барон со своей женой. Аня хотела выпить лимонаду, который в замке делали с какой-то местной травкой. Барон был чем-то недоволен и сурово посматривал на свою жену. Штольман заметил, что и на Аню он бросил косой взгляд. Похоже, что женский пол сегодня был ему не мил.

Монументальные рассуждения

Доминик Кеснер, пожилой дворецкий замка, любимицей которого была Анна, самолично принёс ей лимонад и вручил высокий запотевший стакан, через стекло которого виднелись дольки лимона и цветы бузины, которые тут добавляли в напитки. Женщина сердечно поблагодарила мужчину, вызвав его улыбку. Очень ему нравилась эта красивая молодая и явно счастливая женщина. Штольман тоже с удовольствием смотрел на жену. Сейчас она ему казалась воплощением женской прелести. Прелести не картинной, а настоящей. Она всё делала от души: смеялась, грустила, любила, жила.

Отпив из тонкого стекла, довольный Штольман встретился взглядом с бароном Баумхауэром, который всё ещё недружелюбно смотрел на него. Интересно, что же его так разозлило сегодня? В любом случае Якову не нравилось его настроение, если он собирается изливать его на Аню.

— Вы ведь тот самый Штольман, про которого я периодически читаю в газетах? Прославленный русский сыщик, осевший в Париже? — спросил барон.

Штольман был вынужден признать, что это он. Не то, чтобы он хотел, чтобы про него писали в прессе, но иногда дела выходили очень уж громкими, и огласки избежать не удавалось.

Барон, казалось, надувался, как рыба-иглобрюх, про которую они с Алексом недавно читали статью. Герхард Баумхауэр был низкий полный человек лет пятидесяти, полностью лысый, но с пышными усами. Одет он был по последней моде, но фасон, пусть и популярный нынче, вовсе ему не шёл. Ноги его казались короче, чем были на самом деле, а брюшко слегка выпирало из-под укороченного пиджака. Надуваться мужчина так и не перестал, его прямо-таки распирало от возмущения.

— Я полагаю, господин Штольман, что газеты привирают ради красного словца! — наконец смог выразить свои эмоции барон.

— Что вы имеете в виду, господин Баумхауэр? — непонимающе спросил Яков.

— Пресса пишет, что вы расследуете дела вместе с вашей женой! — склонившись вперёд, выпалил мужчина, будто предлагая Штольману разделить его неверие. — Разумеется, это полная чушь! Не может же мужчина так низко пасть в собственных глазах и позволить женщине зарабатывать на хлеб, да ещё на такой стезе!

Аня замерла, прижав стакан к губам. Глаза её поверх тонкой кромки стекла были такие изумлённые, будто она увидела ожившего бронтозавра. Она, конечно, слышала дядюшку, но ведь двадцатый век на дворе, что за примитивные понятия? Штольман усмехнулся и, отпив лимонада, ответил:

— Нет, господин Баумхауэр, боюсь, в данном случае журналисты не погрешили против истины. Мы с женой действительно ведём расследования вместе.

Казалось, барона поразила молния. Он уставился на Аню. Женщина и женщина. Ну, красивая, вон глазищи какие! Но чтобы давать женскому полу волю, да ещё такую — это до добра не доводит! Он свою Пию держит в железных рукавицах! Всю жизнь как честная женщина провела — дома, на кухне да подле детей. Никто не может сказать, что она хоть как-то запачкала своё доброе имя! И выглядит как и положено доброй матери семейства: пучок на затылке, ворот до подбородка.

А эта? Нет, положим, смотреть на неё приятно. Волосы уложены как-то так, что кажется, будто волны на плечи сбегают. А вот чёлка! Тьфу, срамота. Платье, опять же. Бледная лаванда, да, красивый цвет! Но вырез! И талия так подчёркнута! Не дело это! Нельзя такое жене позволять! Аня заинтересованно встретила возмущённо-оценивающий взгляд барона, приведя этим его в ещё большее негодование.

Вот так дерзость! Ни грамма смущения! Как после этого назвать её приличной женщиной? Штольман в этот момент смотрел на Пию Баумхауэр. За всё это время она ни разу не подняла глаз, не сказала ни слова и вообще никак не отреагировала на происходящее. Женщина просто отпивала мелкими глотками лимонад и смотрела на пол. Интересно, её так привлёк узор на ковре? Нет, если такова цена мнимого мужского превосходства, то для него, Штольмана, она чрезмерно высока. Если ему понадобится статуя вместо жены, то он обратится к Ирме.

— Но позвольте, если так пойдёт, то скоро и мужских профессий не останется! До чего мы дойдём тогда? Женщина — врач?

Аня, которая в этот момент ставила свой стакан на поднос за диваном, на котором сидели Баумхауэры, так закатила глаза, что Штольман сделал то, чего не случалось с ним с четырёх лет: фыркнул в стакан с лимонадом, отчего брызги разлетелись во все стороны. Штольман принёс извинения, Аня широко улыбалась.

— Прошу прощения, я оставлю вас! Мне нужно отлучиться на минутку, — извинилась она.

— Подождите меня, я с вами. Прошу меня простить! — госпожа Баумхауэр поднялась вслед за Аней, и они вышли из гостиной.

Мужчины остались одни.

Мужское, женское...

Аня стояла перед зеркалом в большой уборной возле гостиной и, держа шпильки в рту, закалывала пряди, которые всё же выбились из причёски. Когда она привела волосы в норму, к ней присоединилась Пия Баумхауэр. Она не произнесла ни слова. Да, собственно говоря, за всё утро Анна слышала от неё только «здравствуйте», когда дядя представлял их с Яковом, и ту фразу, которой она попросила подождать её перед выходом.

Аня задумчиво протирала руки лавандовой водой, которой спасалась от сухости кожи после постоянного контакта с химикатами и медикаментами во время своей работы в клинике. Слова барона задели её за живое. Аня в очередной раз почувствовала благодарность за то, что её Штольман, такой суровый с виду, сумел принять её характер, убеждения и решения, ни в чём её не ущемив, но при этом не потеряв ни грамма своей мужественности. Сравнивая спокойный, гранитно-надёжный нрав её мужа, который начинал зажимать гайки только в том случае, когда ей грозила опасность, с показной жёсткостью Герхарда Баумхауэра, она сделала вывод, что её Штольман смотрелся перед пыжившимся бароном, как сокол перед петухом.

И с детьми Яков вовсе не суров. И как ни странно, слушаются они его замечательно. И любят от всего сердца. Что-то подсказывало Ане, что и с собственными сыновьями, которые, как рассказывал Пётр Иванович, выросли столь же непримиримыми в отношении женского пола, Герхард Баумхауэр поступал так же, как и с женой — давил авторитетом, не позволяя мыслить и действовать по-своему. А ведь жена его вполне симпатичная: гармоничные черты лица, большие тёмные глаза.

— Госпожа Баумхауэр, не желаете ли прогуляться? — вдруг спросила Аня, желая дать этой женщине небольшую передышку от сакраментальных истин, провозглашаемых её супругом. Да и сама она не горела желанием вновь выслушивать речи о месте женщин в обществе.

Пия замерла.

— Зачем? — удивлённо спросила она.

Анна пожала плечами.

— Просто так, развеяться! — улыбнулась она.

Женщина не могла скрыть своей растерянности. Казалось, идея о том, что можно гулять без причины никогда не приходила ей в голову.

— Я не могу, — наконец сказала она. — Мой муж не любит, когда я надолго оставляю его одного. Мало ли что ему может понадобиться!

Анна подняла брови. Здоровый мужчина пятидесяти лет не может обойтись без жены полчаса? Однако! Женщины молча вышли из уборной и направились в гостиную.

***

Когда Анна и жена барона ушли, он заметно оживился. Всё-таки, что-то в женском обществе, несмотря на его пламенные речи, заставляло его чувствовать себя стеснённым.

— Не сочтите за дерзость, господин Штольман, но у меня множество друзей и не один из них не обладает такой беспечностью в отношении своих жен! Нельзя давать женщинам столько свободы!

Яков мгновенно вышел из себя! Этот человек, что, собирается учить его, как ему вести себя с Аней? Только уважение к Петру Ивановичу и его жене, в доме которых они гостили, заставило его промолчать.

— И госпожа Бродбек, посмотрите! Сама занимается делами! Хотя и замужем! Да мыслимо ли это было представить даже пятнадцать лет назад? Куда катится мир? Я бы ни за что не стал с ней сотрудничать, да больно уж хочется приобрести Вермеера! И лишь у неё есть то, что мне нужно!

Штольман сжал челюсти. Ну это уже ни в какие ворота! Жить в доме женщины, с которой собираешься заключить сделку, и так пренебрежительно о ней отзываться! Да ещё о жене Петра Ивановича, умнейшей и талантливейшей женщине!

Яков уже начал вставать с дивана, чтобы напомнить господину Баумхауэру некоторые правила хорошего тона, когда тот произнёс:

— Да скоро женщины начнут занимать наши места и, скажем, пользоваться привилегиями мужей. Искать утешения за пределами брака, к примеру!

Штольману вдруг показался жутко нелепым и отталкивающим этот человек, так старающийся возвысить положение мужчин над женщинами, и он сел обратно. Доказать ему что-либо будет невозможно, Яков просто в следующий раз его окоротит, если он позволит себе лишнее в отношении Ирмы. Или Ани.

— Я не считаю своей привилегией искать чего бы то ни было за пределами моего брака! — ледяным тоном произнёс Яков.

Барон намёка не понял.

— Да бросьте вы, господин Штольман. Сколько вы женаты? Лет десять? Тогда ваша интимная жизнь мертва.

Яков вспомнил сегодняшнюю ночь в поезде. Очертания изгибающего над ним тела Ани в желтоватом свете дорожной лампы. Её волосы, щекочущие его бёдра и колени. Упоительное ликование от того, что она с ним и его. Нда, мертва…

Штольману вдруг стало жутко смешно. Что мог знать о жизни, любви и женщинах этот человек, не видящий дальше своего носа, идущий проторённой дорогой и боящийся потерять свою мнимую власть? Ему было противно. И ему было его жаль.

— Я не хотел бы далее это обсуждать, господин Баумхауэр! — Яков поднялся со своего места и теперь возвышался над бароном, отчего тот был вынужден задрать голову вверх. — Никакая часть моей жизни не имеет к вам отношения, поэтому впредь прошу этого не касаться!

С этими словами Штольман направился к выходу, оставив Герхарда в полном изумлении на диване. Аня и Пия как раз входили в гостиную. Увидев смешливо-обозлённое состояние мужа, Аня вопросительно подняла брови. Он кивнул на дверь, говоря: «Позже поговорим!».

Аня пожала плечами и вышла вслед за Штольманом.

Дела взрослые и дела детские

Аня догнала мужа и вложила свою ладошку в его. Штольман сразу же смягчился, но злость всё ещё поднимала голову внутри него.

— Поздравляю тебя, наша интимная жизнь мертва! — буркнул он.

Аня подняла брови. Вот это новости!

— С каких пор? — уточнила она.

Штольман подумал.

— Судя по всему, с рождения Алекса!

Некоторое время Аня молчала, пытаясь связать концы с концами.

— А как же?.. — она не закончила, потому как Яков её понял и решительно покачал головой:

— Попытки вернуть её к жизни!

Анины брови уже скрылись под чёлкой, но было видно, что она подняла их ещё выше.

— И как? — подозрительно спросила она.

Штольман, которому уже было смешно и который растерял всю свою злость в этом разговоре, невозмутимо ответил:

— Ничего не вышло. Всё ещё мертва!

Аня задумчиво смотрела на него.

— Я не доверяю мнению со стороны! — наконец провозгласила она. — Нужно провести ещё одну проверку!

Губы Якова дрогнули в улыбке, но он пока держался.

— Возможно, не одну, — согласился он.

— Да, как доктор я не смогу удовольствоваться единожды проведённым экспериментом! Но начнём сегодня вечером! Вы вечером свободны, господин Штольман? — удерживая на лице мину серьёзной заинтересованности, спросила Аня.

— Да, разумеется, доктор Штольман! — решив играть до конца, ответил Яков.

Аня достала из карманчика изящный блокнотик и тоненький карандаш.

— Так и запишем: десять вечера — проверка интимной жизни! — не дрогнув ни одной мышцей лица, черкнула Аня на бумаге и захлопнула блокнот.

Штольман захохотал так, что кот, вылизывающийся рядом на подоконнике оторвался от своего занятия и укоризненно на него посмотрел: ну и зачем так шуметь? Аня не выдержала и засмеялась с таким же энтузиазмом. Так их и застал Пётр Иванович, возвращающийся с заднего двора.

— Рад, что вам весело, дорогие мои! — проговорил Миронов, улыбаясь. Он был взъерошенный, на висках его блестели капли пота.

— Ты откуда, дядюшка? — отсмеявшись, спросила Аня.

— Наши прекрасные дети взяли штурмом крепость под названием Гийом Босолей. На свою голову он научил их вязать узлы, как и обещал. Всё, что было найдено подходящего во дворе, уже завязано грепвайном и булинем. Сонечка пришла в восторг и вот уже полчаса сидит, не двигаясь и завязывая свои верёвочки. Алекс сидением, как вы понимаете, не ограничился. Он обежал всё по периметру, и теперь, чтобы куда-то попасть, нужно научиться развязывать простой проводник и восьмёрку. Кроме того, Гастон, Марта и Алекс выяснили, что Гийом — это не просто Гийом, а тот самый Гийом Босолей, которого они каждый месяц читают в «Путешествиях и приключениях». Теперь они окружили нашего моряка и задают ему несметное количество вопросов. Крепость пала без боя!

— Так надо его спасать! — воскликнула Аня. — Не зная наших детей, можно получить потрясение от объёма и скорости выливающейся на тебя информации!

Пётр Иванович остановил её.

— Не стоит, Аннет! Я в первый раз за долгое время вижу его таким довольным. Обычно все акцентируют внимание на его военном прошлом. Для наших же он ценен тем, что делает сейчас. И Босолей это чувствует. Чувствует и отдыхает душой! Ему важно, чтобы его настоящее было не менее значимым, чем то, что он делал в прошлом.

Аня задумалась и кивнула. Миронов поцеловал племянницу и, посвистывая, направился переодеваться — дети положительно выкачали из него всю энергию, но вдохнули нечто большее. Как же хорошо, что они все приехали! Аня и Штольман всё же решили выйти во двор, хотя бы ради того, чтобы посмотреть на грепвайн, но были остановлены хозяйкой дома, спускающейся по лестнице.

— Дорогие мои, пойдёмте, я покажу вам моего Вермеера, пока он ещё здесь! Завтра вечером он уедет вместе с бароном к нему в Германию. Пойдёмте, его стоит посмотреть!

Все трое направились в галерею.

Вермеер

Штольманы и Ирма поднялись в галерею третьего этажа, в которой находилась коллекция картин замка. Хозяйка дома устроила здесь всё в соответствии со своим увлечением. Крыша была сделана из стеклянных пирамидок, чтобы на произведения искусства падал только рассеянный свет. Температура в помещении регулировалась с помощью тех же трубок для охлаждения в стенах, что и во всем доме, и четырёх хитро расположенных печей в разных углах комнаты — картины не терпели перепада температур.

Надо сказать, что Ирма Бродбек прекрасно разбиралась в искусстве, потому как отец её был известным на всю Швейцарию реставратором. С самого детства она наблюдала, как старая, потемневшая краска превращается в потрясающие воображение яркие цвета под рукой Лоренца Бродбека. Она и образование получила соответствующее — прекрасно рисовала сама и разбиралась во всех нюансах живописи. Часть коллекции перешла к ней от родителей, остальное собирала самостоятельно. По всему замку можно было лицезреть множество прекрасно написанных картин известных художников, но самые дорогие и памятные висели в галерее.

Ирма и Штольманы остановились перед снятой со стены и поставленной на специальную подставку картиной. Аня замерла. Он вообще любила голландских мастеров, а Вермеер восхищал её своей манерой письма. Кто сказал, что импрессионисты первые стали использовать пуантилизм в своих картинах? Только посмотрите на эту выписанную точечками ткань! Великолепно!

— Вермеера у меня всего два, — любовно глядя на холст, сказала Ирма. — Она и «Девушка с весами». Я бы никогда не рассталась с ней, если бы не обстоятельства.

— Отчего же вы его продаете? — Штольман не слишком разбирался в живописи. Знал, конечно, имена прославленных художников и мог отличить классицизм от романтизма, но чтобы так погружаться в тему, как Аня или Ирма — нет, ни времени, ни особого стремления у него не было. Но Вермеер ему понравился. Он заворожил его цветом и точностью деталей.

Ирма грустно улыбнулась.

— Три недели назад у нас произошла трагедия. Наш пастор пришёл к нам посреди ночи с криками, что крыша детского приюта обвалилась. Мы собрали людей и смогли вытащить детишек из-под обломков. Приют находился в старом монастыре. Обвал породы его уничтожил. Теперь тридцать детей ютятся в здании нашей церкви, не имея возможности нормально жить.

Мы с Петром решили, что необходимо купить для приюта новое помещение. Но крупных свободных денег сейчас нет. Всё вложено в производство. Следующие поступления будут в октябре, но у детей нет времени ждать! И вот, барон, который давно искал возможности выкупить мою «Девушку с кувшином молока», теперь получил шанс её приобрести. Он готов внести деньги полной суммой и сразу. Мы тут же переселим детей. Здание уже найдено, и его владелец только ждёт сделки.

Штольман смотрел на Ирму, думая о том, что некоторые женщины обладают такой глубиной души и мягкостью сердца, что перед ними меркнет любое внешнее совершенство. В жене Петра Ивановича и в его Ане этот внутренний свет сочетался с красотой лица, что делало их уникально прекрасными, а его и Аниного дядю очень удачливыми представителями мужского пола.

Некоторое время они втроём смотрели на «Девушку с кувшином молока».

— Удивительный был человек, — наконец проговорила Ирма. — Жил в долг, ежемесячно занимал у собственной тёщи, завёл пятнадцать детей и не знал, как их прокормить! Но как он писал! Не зря его зовут непревзойдённым певцом света из окна! Он одним из первых стал использовать камеру обскура для выстраивания композиции. Но конец его, как, впрочем, и большинства живописцев, был грустен. Картины Вермеера после его смерти перешли в руки кредиторов, а жена осталась практически ни с чем. Она смогла оставить себе единственную картину, любимую супругом — «Мастерская живописца». Ирония.

Они ещё немного помолчали.

— Это всё ляпис-лазурь! — сказала Аня, беря Якова за руку. — Вермеер обожал синий, и восхитительно писал ляпис-лазурью, которая стоила баснословных денег. При жизни он не продал ни одной картины за сумму, которая покрывала бы его затраты на краски. Но он продолжал использовать именно этот цвет!

Яков поднял брови. Как женатому человеку, который воспитывает четырёх детей, ему сложно было представить, что он продолжит делать что-то, что лишает их и Аню необходимого, но при этом удовлетворяет его собственные прихоти. Но он, однако, просто следователь, а не художник, который испытывает муки творчества на постоянной основе. Видимо, ему не понять подобную натуру.

Обсудив цвет, фактуру и особенности мазков, Ирма осталась в галерее, чтобы сделать последние распоряжения насчёт картины, а Аня и Штольман спустились вниз. Проходя по коридору второго этажа, они встретили Фанни Дитер, выходящую из комнаты Рамона Фернандеса. Девушка покраснела до корней волос.

— Тётя просила передать господину Фернандесу записку, но его нет на месте. Я оставила письмо внутри.

С этими словами она быстро скрылась на лестнице. Штольман поднял брови, не желая акцентировать внимание на том, что они только что добрых сорок минут общались с Ирмой, и никакой записки она Фанни не передавала. Любопытно! Дойдя до конца коридора, Яков и Аня увидели, как дверь в комнату вновь распахнулась, и сам Рамон появился на её пороге.

Ещё более любопытно!

Затишье перед бурей

Обед прошёл довольно спокойно, если не считать очередного опуса барона, который никак не мог успокоиться и оставить в покое тему женского труда и всё увеличивающегося влияния слабого пола во многих сферах. Гастон смотрел на него с таким выражением лица, что Штольман был вынужден призвать его к порядку движением глаз. Юноша пожал плечами и ответил так же жестом. «Это что ещё за персонаж? Какая чушь!» Яков был солидарен с воспитанником, но ничего не сказал.

— Вы читали последнюю статью в Фигаро? Женщина-врач спасла пожилого господина, оказав ему помощь прямо на улице. А где же были врачи-мужчины? И как он допустил такой конфуз — дать к себе прикоснуться незнакомой женщине?

— Разумеется, ему следовало умереть прямо на мостовой от удара, но не позволить доктору женского пола дотронуться до себя! Тогда всем стало бы гораздо легче! — невозмутимо сказал Штольман, отрезав кусочек спаржи и положив его себе рот.

Пётр Иванович засмеялся, но замаскировал смех под кашель. За столом улыбнулись все.

— Это была мама! — серьёзно проговорила Сонечка, глядя на барона. — Это она спасла того господина. Про неё даже в газете написали! И родные этого человека были благодарны.

— Твоя мама? — вдруг спросила Пия Баумхауэр. — Твоя мама — доктор?

— Да, — кивнул жизнерадостный Алекс, держа в одной руке кусок хлеба, а в другой нож с маслом и травами. — Очень хороший доктор!

Пётр Иванович довольно оглядывал покрасневшую племянницу. Какая она умница!

— Женщине не стоит иметь профессию, моя дорогая! — важно произнёс барон.

— Почему? — удивилась Сонечка. — Я точно буду её иметь! Я стану полицейским.

Барон поперхнулся форелью. Боже, что за семейка! Яков, Гастон и Пётр Иванович прятали ухмылки за стаканами с минеральной водой и божоле. Сейчас господин Баумхауэр столкнётся с настоящей Сонечкой Штольман. Той, которая точно знает, чего хочет, и не отступит от выбранного пути.

— Девочка, ты не знаешь, что говоришь! — продышался наконец барон. — Женщин нельзя допускать к таким призваниям!

— Извините, — ответила вежливая Соня, — но это вы не знаете, о чём говорите! Женщинам можно всё!

Барон, уже серьёзно выходя из себя, процедил:

— Твой муж, я уверен, будет против таких увлечений!

— А зачем мне тогда такой муж? — искренне удивилась Сонечка. Штольмана распирало от гордости.

— Так его, дорогая! — засмеялась Ирма. — Я говорила вам, Баумхауэр, что ваши взгляды нелепы и ретроградны! А вы мне не верили! Посмотрите, растёт новое поколение. Оно уже не будет мириться с той ролью, которую вы отводите женщинам!

Покрасневший барон обвёл улыбающихся мужчин и несколько возмущённых женщин глазами, понял, что в меньшинстве, и принялся с остервенением кромсать форель со спаржей. После обеда приехал оценщик, составил необходимые документы и подтвердил подлинность картины. Гийом Босолей с несколько виноватым лицом подошёл к Штольманам и, улыбаясь, будто он не делал этого очень давно, и ему непривычно, сказал:

— У вас чудесные дети! Они невероятно талантливы!

Яков и Анна поблагодарили его. Они были согласны с этим целиком и полностью. Мужчина сказал, чуть наклонясь вперёд:

— Я очень сожалею, мадам, что показал им, как вязать морские узлы!

— Отчего же? — удивилась Аня.

Моряк указал на пояс за спиной женщины, завязанный двойным боцманским узлом. Штольман помог ей его развязать под руководством Гийома, а Анна вспоминала, как Алекс долго обнимал её после того, как вышел из-за стола. Видимо его жгло неутолимое желание применить новые знания на практике.

День пролетел незаметно. Рамон Фернандес тренировался три раза в день, видно было, что он жаждет поставить новый рекорд по скорости, и его работоспособность вызывала уважение. Фанни ни с кем не разговаривала, но весь вечер вязала в гостиной. Барон потирал руки от предвкушения, ведь завтра Вермеер поедет к нему. Жена его безучастно сидела на диване рядом с ним. Моряк, воодушевленный сегодняшним днём, строчил новую статью для журнала.

Штольманы и хозяева замка заняли личную гостиную Петра Ивановича и Ирмы. Яков, Миронов и дети расположились на ковре и азартно играли в карты. Младшие проигрывали мужчинам и с громкими криками пытались уличить старших в жульничестве. Штольман и Анин дядя посмеивались, но секретов своих не выдавали. Аня и Ирма говорили о живописи и разрушенном приюте. Анна изъявила желание тоже помочь детям и внести посильную лепту в покупку здания для ребят.

Разошлись все ближе к десяти. Вечер выдался удачным.

В свои права вступала ночь.

Ночные необыкновенности

Тяжело дыша, Штольман в последний раз поцеловал жену за ухом, с усилием перевернулся на спину и, раскинувшись на кровати, утёр пот со лба. «Умеет Аня проводить эксперименты!» — пронеслось в его голове. Сама Аня рядом не подавала признаков жизни, лёжа к нему спиной и уткнувшись лицом в подушку. Яков провёл кончиками пальцев по её позвоночнику, от чего тот тут же покрылся мурашками. Женщина наконец пошевелилась и с таким же усилием, как и Штольман ранее, перекатилась к нему под бок.

— Ну что, доктор Штольман, вы готовы поставить диагноз? — поцеловав жену в алеющие даже в полутьме лунного света, пробивающегося через стекло, губы, шутливо спросил Яков. — Что там у нас с состоянием интимной жизни?

Аня, будто только что не лежала обессиленная рядом с ним, вдруг села на кровати, откинув мокрые от пота на висках волосы, любовно оглядела Штольмана с головы до ног и сказала:

— Эксперимент не может считаться чистым! Первый этап прошёл слишком бурно, я даже не успела отметить все показатели!

— А во второй раз, что, успела? — удивился Яков, у которого на последнем этапе исследования ни одной связной мысли в голове не присутствовало.

Аня спрятала улыбку.

— Да, не забывай, ведь мы тут не просто так, а ради научного эксперимента!

Штольман и раньше любил науку, а теперь, пожалуй, станет её самым горячим приверженцем.

— Вот как? — усмехаясь, спросил Яков, любуясь залитой серебристым светом луны женой.

Аня кивнула и подалась вперёд, укрыв живот мужа тяжёлой волной своих волос.

— Поэтому я настаиваю на контрольном тестировании! — сверкая глазами, улыбаясь и маня, проговорила она.

Штольман, захохотав, обнял её и, перевернувшись, накрыл собой.

— Женщина, ты забываешь, что я твой старый муж, а не новый любовник! — отсмеявшись и глядя на неё с любовью, сказал он. — Контрольные тесты для мужей обычно плохо заканчиваются!

Аня, поцеловав мужа в подбородок, спросила:

— Насколько старый?

Яков подумал:

— Среднего возраста!

Аня вдруг обхватила его ногами и, перевернувшись, оказалась сверху.

— Самый лучший возраст для контрольных тестов! — серьёзно проговорила она и провела ладошками по его груди. Штольман вдруг почувствовал, что, пожалуй, так оно и есть.

— Ты стала совершенно спокойно подшучивать на такие темы! — пожаловался он, обхватывая её талию и поглаживая её большими пальцами. — Куда делась девушка, краснеющая от моих взглядов?

— Сам виноват! — отрезала Аня, подставляя ладоням мужа особенно чувствительные места. — До того, как я тебя встретила, мне мечталось самое большое о поцелуях! Теперь же!.. Так что, винить кроме себя тебе некого! И, кстати сказать, ты иногда так на меня смотришь, что остаётся только краснеть!

Штольман был согласен. Как на неё не смотреть? Обязательно смотреть!

— Поэтому возвращаемся к тестированию! — лукаво проговорила Аня и наклонилась вперёд.

***

В этот самый момент этажом ниже готовилась серьёзная вылазка с целью увидеть призрак Серой дамы. Переговорив со слугами, дети выяснили, что его чаще всего видели на третьем этаже основного здания замка и в переходах между башнями. Сюда и было решено выдвинуться. Сначала Сонечку хотели оставить в комнате, но девочка решительно этому воспротивилась.

— Не испугаюсь я! Подумаешь, призрак! Вон Алекс их постоянно видит и ничего!

Алекс подтвердил, что видит, и что всё в порядке. Пришлось брать девочку с собой. Шли сначала по переходу к третьему этажу из восточной башни. Никаких осветительных приборов с собой не брали. Во-первых, чтобы никого не напугать, а, во-вторых, чтобы их не было видно. Гастон недавно прочитал книгу про японских ниндзя и теперь оттачивал мастерство бесшумной походки. Получалось пока средненько, но для рядовой охоты на призраков сойдёт.

Как только они вышли в анфиладу третьего этажа, Марта схватила Гастона за руку и показала вперёд. В неверном лунном свете по коридору плыл призрак Серой дамы. Объёмный плащ с капюшоном, тёмное пятно вместо лица, жутковатое шуршание ткани. Силуэт проплыл по ковру и исчез в дальнем конце помещения.

— Ого, — шёпотом проговорила Сонечка, — это Серая дама?

— Нет, — так же тихо отверг предположение сестры Алекс. — Это не призрак!

Переглянувшись, Гастон и Марта решили завтра рассказать Анне и Якову об увиденном. Поиски решено было не прерывать, и дети стали спускаться по потайной лестнице, вход на которую они обнаружили ещё в прошлом году. Выйдя на втором этаже, чтобы направиться к переходу к разрушенной башни, Гастон вновь замер, призывая всех не двигаться. Ещё один серый силуэт в широком плаще и без лица шествовал по паркетным натёртым доскам. Накидка была другой, да и очертания Серой Дамы тоже. Также тихо, как и предыдущий, этот призрак завернул за угол и исчез!

Дети переглянулись. Что, интересно, творится под крышей Петра Ивановича и Ирмы?

Тот, да не тот!

Утром Штольман разбудил мальчишек ни свет, ни заря, и они пошли на задний двор к конюшне, где специально для них, после того, как они стали приезжать в гости к Петру Ивановичу и Ирме, был устроен турник и ещё несколько снарядов для занятий спортом. Якову срочно требовалось выплеснуть тот гиперзаряд энергии, который Аня ему передала во время третьего эксперимента.

Штольман был в недоумении. По здравому размышлению он должен был бы приходить в себя еще несколько дней после таких-то исследований, а получилось совершенно наоборот. Он встал сегодня утром таким бодрым, что мог горы свернуть. Наука явно положительно сказывалась на его самочувствии, тем более, что Аня подтвердила перед тем, как заснуть вчера, что слова барона — враки, и нет и малейшего намёка на смерть их интимной жизни. После этого она тут же уснула, и так не проснулась сегодня утром, даже несмотря на то, что Штольман громко стукнул дверью в ванную комнату. Её научный эксперимент лишил сил и желания двигаться.

Подсадив Алекса на турник — мальчик тут же повис на нем, раскачиваясь из стороны в сторону — Яков и Гастон подпрыгнули к перекладине и принялись подтягиваться. Младший участник их гимнастического общества от них не отставал: как тренированный фехтовальщик он обладал сильными руками, потому это спортивное упражнение ему делать было не сложно. Тем более, он очень любил, когда они с папой и Гастоном занимались вместе: так было гораздо веселее.

В этот момент проснувшаяся наконец Аня набросила на себя одеяло и, обнаружив всех своих мужчин на заднем дворе, некоторое время любовно смотрела на них из окна. «Мммм, как же хорошо!» — подумала она, сбросила одеяло и пошла в ванную приводить себя в порядок. Спустившись через пятнадцать минут вниз, она помогла девочкам заплести волосы — Сонечке тугую косичку, потому как волосы её, кудрявые и густые, тяжело поддавались гребешку, а Марте что-то более женственное, барышня как-никак — и, налив в три кружки холодного лимонада, вышла во двор, чтобы встретить закончивших заниматься Якова и мальчишек.

Напиток был принят с благодарностью: солнце уже пекло неимоверно, и всем хотелось пить. Алекс тут же рассказал Ане, что он теперь подтягивается на три раза больше, а отжимается — на целых пять. Гастон на вопрос о его успехах ответил, что у него большой прогресс в силовых упражнениях. Штольман ничего не сказал. Он сам сейчас старался не покраснеть, потому как жена его была совершенно немилосердна и смотрела на него так, что думалось исключительно о науке и ни о чём другом.

Во дворе появился Пётр Иванович, огляделся, увидел Штольманов и направился к ним. Выглядел он потерянно и неуверенно. Подойдя к ним, Миронов неловко улыбнулся и сказал:

— Яков Платонович, Аннет! Ирма просит вас подняться в галерею. Там у нас…происшествие!

Штольман, видя, что Анин дядя по-настоящему расстроен, немедленно подобрался. Гастон насторожился. Сама Анна и Алекс немедленно обступили Петра Ивановича и принялись его поглаживать и утешать, расспрашивая, что случилось.

Он только махнул рукой.

— Пойдёмте!

Они поднялись на третий этаж, где в галерее туда-сюда расхаживала Ирма, нервно сплетая и расплетая пальцы. Пётр Иванович тут же подошёл к ней и успокаивающе взял её ладони в свои руки.

— Посмотрите! — воскликнула хозяйка дома, указывая на картину.

— Что не так? — спросил Штольман, оглядывая полотно, которое они рассматривали вчера. На его взгляд ничего не изменилось.

— Это не Вермеер! — возбуждённо вскричала Ирма. — Кто-то подменил картину!

Анна и Штольман подошли ближе. Яков, не зная, что именно должен искать, спросил:

— Как вы это поняли?

— Посмотрите! Краски. Это не ляпис-лазурь! Это берлинская лазурь, которой не так много лет, как ультрамарину! Совершенно другой оттенок! А на фартуке кобальтовая синька! Да, цветопередача у неё такая же, спасибо французской химической промышленности, но мазки ложатся категорически по-другому! Любой искусствовед вам это скажет! Словом, это не Вермеер! И это катастрофа! Полотно исчезло, барон не передаст деньги и обозлится, дети останутся без крыши над головой!

Пётр Иванович обнял готовую заплакать жену. Обернувшись к Штольману, он спросил:

— Яков Платонович! Вы ведь не откажете в помощи? Не хотелось бы кидать тень ни на кого в доме, но, вероятно, это кто-то из них. Отвратительное событие! Совершенно отвратительное! Вы ведь поможете отыскать картину?

Штольман задумчиво кивнул.

— Разумеется, мы поможем! Нужно во всём разобраться!

Буря

— Что вы имеете в виду, говоря, что мой Вермеер украден? — спрашивал барон в третий раз, с каждым разом повышая голос всё сильнее и сильнее.

Штольман, сжав челюсти, в очередной раз ответил:

— Господин Баумхауэр, сядьте пожалуйста! Я имею в виду то, что говорю. Сегодня ночью или рано утром «Девушку, разливающую молоко» подменили на подделку. Оригинал похищен. И теперь будет произведено дознание с целью найти похитителя.

Барон открывал и закрывал рот, не в силах сказать ни слова. Его рыжевато-соломенные усы топорщились во все стороны.

— Я знал, знал! Говорил же, что нельзя связываться с женщиной! Да это вы! Вы сами не захотели отдавать мне мою картину, и припрятали её! — заорал Герхард, тыча в Ирму толстым пальцем.

Штольман вышел из себя. Гастон возмущенно приподнялся на стуле. Босолей и вовсе встал, готовясь вступиться за хозяйку дома. Пётр Иванович опередил их всех.

— Вы в край обнаглели, Баумхауэр! — процедил он. — Немедленно извинитесь перед моей женой и впредь придержите ваш язык! Я не знаю, диктует ли ваше немецкое баронство, как следует вести себя в приличном обществе, но моё русское дворянское происхождение требует немедля вызвать вас на дуэль и прострелить вам что-либо с особенным удовлетворением!

Барон опешил. Он не ожидал, что всегда доброжелательный, обходительный и хлебосольный Миронов в одну секунду превратится в бешено сверкающего глазами мужчину, у которого слова с делом не расходятся. Жену свою к себе прижал, поглаживает успокаивающе! Можно подумать, он так уж её оскорбил! И этот, Штольман, одобрительно на своего родственника посматривает. Ещё и в самом деле бросят вызов, сумасшедшие русские! Даром, что у сыщика фамилия немецкая, видно, что от германского менталитета ничего не осталось!

Баумхауэр вновь стал раздуваться, как рыба-иглобрюх. Алекс даже рот открыл от изумления — ну точь-в-точь, как на картинке в книге!

— Я приношу свои извинения, госпожа Бродбек! — выдавил из себя барон. — Очень уж волнительная новость вышла, погорячился! Раз Вермеера я не куплю, то мы откланиваемся незамедлительно! В вашем доме нам больше делать нечего! Пия, пойдём!

Женщина немедленно вскочила, сжимая в руках ридикюль, готовая сию секунду следовать за мужем туда, куда он прикажет.

— Нет, господин барон! — догнал мужчину стальной голос Штольмана. — До тех пор, пока расследование не будет закончено, никто не покинет замок.

Барон замер, его жена тоже застыла как суслик, переводя взгляд с мужа на Якова.

— Никто? — переспросил Гийом Босолей

— Никто, — подтвердил Штольман. — В замке никого постороннего не было, кроме присутствующих здесь, поэтому, к моему великому сожалению, опрошен будет каждый.

— На каком основании вы будете это делать? — вдруг спросил Рамон Фернандес.

— Я попросила господина Штольмана расследовать это дело. Как частное лицо. Если кто-то считает, что это неправильное решение, то мы можем напрямую сразу обратиться в полицию! - отчеканила взволнованная Ирма.

— Не стоит! — тут же замотал головой гонщик. — Без огласки будет лучше.

Штольман отметил этот факт, но ничем этого не показал.

— Сейчас, дамы и господа, я опрошу каждого из вас по отдельности о том, что вы делали вчера с момента ухода оценщика и до восьми утра сегодняшнего дня. Сейчас я прошу разойтись вас по комнатам и вспомнить события этого временного отрезка. Вас вызовут сюда.

Яков внимательно смотрел по сторонам, отмечая, как гости Ирмы и Петра Ивановича реагируют на его слова. Барон неверяще смотрел на него, краснея и задыхаясь. Жена его была безучастна, лишь глядела на мужа, пытаясь уловить его реакцию.

Фанни Дитер тоже покраснела, прикусила губу и смотрела в сторону. Гийом Босолей с силой сжал рукоять трости, сурово посматривая на гонщика и барона. Сам Рамон, казалось, колебался, не понимая, что ему следует делать. Взгляд его бродил по комнате, не в силах остановиться на чём-либо.

— Первым я опрошу господина Баумхауэра! — сказал Штольман, указывая мужчине на диван.

Жена его тоже дёрнулась, чтобы сесть рядом с мужем, но Яков покачал головой.

— Вас, фрау, опросят отдельно! Благодарю вас!

Все разошлись по своим комнатам. Штольман сел напротив барона.

Пришло время получить первые сведения по делу!

Герхард Баумхауэр

Барону было боязно, неловко и досадно. Он давно не оказывался в обществе, которое не разделяло бы его представлений о жизни, и уж тем более никогда не представал перед невозмутимо-железным взором полицейского, который собирался достать из него душу. А этот достанет, сразу видно! Герхард посмотрел вбок и встретился глазами с Петром Ивановичем, который ещё не отошёл от слов Баумхауэра в сторону Ирмы, посему смотрел на мужчину несколько брезгливо, будто не чаял обнаружить на своём ковре пятно от кофе, а наткнулся на опрокинутый кофейник.

— Ночью я спал, — выпалил Герхард, вновь смотря на Штольмана, Миронов его нервировал. — Так что ничего вам сказать не могу!

— Мы вернемся к этому, господин Баумхауэра! — кивнул Яков. — Но начать я хочу с другого. Почему вы захотели купить именно эту картину, и, как я понимаю, пытались уговорить госпожу Бродбек в течение довольно долгого времени?

Барон удивился:

— Какое это имеет отношение к пропаже Вермеера?

— Самое прямое, — холодно улыбнулся Штольман. — Прошу вас ответить на вопрос!

Герхард пожал плечами.

— Никакого секрета тут нет! Я считаю, что это лучшее вложение денег. Дома у меня настоящая коллекция редкостей. Голландцев тоже много, но Вермеера среди них нет. А у госпожи Бродбек великолепное собрание, это всем известно. Я не жалел денег, предлагая лучшую цену за полотно, но владелица - короткий кивок в сторону Ирмы - упрямилась и отдавать его не хотела. Считаю, что это глупо. Хорошая сумма за хорошую картину, чего тут думать! Тем более, что и второй Вермеер имеется.

Я собираю картины по всей Европе, сотрудничаю с крупными и мелкими коллекционерами. Моё имя известно среди торговцев редкостями. Если вы посмотрите на опись моей коллекции, то увидите, что в ней больше ста наименований. А последним я выкупил эскиз да Винчи, можете себе представить? Это редкая удача, а денег я за него отвалил просто немерено. Но при необходимости выручить смогу ещё больше, мне его продал непрофессионал, который и понятия не имеет о его реальной стоимости.

Штольман поджал губы.

— Вы занимаетесь покупкой самостоятельно? Кто-то из вашей семьи вам помогает? Сыновья или жена?

Барон посмотрел на Якова так, будто он только что сказал, что у людей по две головы.

— Пия? Заниматься вложениями и коллекционированием? Никогда моя жена не прикасалась к мужской стороне жизни! Да у неё мозгов не хватит! Дом и хозяйство — вот её дело! Помогает мне Ганс, старший сын мой. Нюх у него на нужных людей! А вот Вильгельм никуда не годен, весь в мать! Никакой хватки, только и знает, что ныть, да жалеть тех, кто продает картины за бесценок! Каши с ним не сваришь!

Штольман задумчиво забарабанил пальцами по столу. Ему был глубоко неприятен этот человек. Всё-таки, говорит о тех, с кем живёт под одной крышей, не силком же его под венец тянули! И позволить посторонним людям увидеть подобное отношение к своим домашним, что это, если не глупость и низость? Замарал их такими словами и даже не подозревает, как подло поступил! Совершенно непробиваемый человек! Вложение денег интересует его гораздо больше, чем устройство души его детей! Словом, Штольману нужно было продолжать допрос, а то он скатится на злость, чего себе он позволить не мог.

— Что вы делали с семи вечера до сегодняшнего утра, господин Баумхауэр?

— Что делал? Что делал? Да ничего особенного! Получил от оценщика документы на картину, осмотрел её ещё раз, пошёл в комнату, чтобы вновь пересчитать деньги. Потом позвонили на ужин. Пошёл в столовую. По дороге наткнулся на госпожу Бродбек, распекающую свою молодку-племянницу, — ехидно улыбнулся в сторону покрасневшей Ирмы барон.

Штольман и бровью не повёл, что считает это чем-то важным.

— Продолжайте, — невозмутимо сказал он.

— А продолжать нечего! Поужинали, меня сморил сон. Мы с женой сразу пошли спать. Легли около десяти и встали только перед завтраком. Жена подтвердит мои слова.

Штольман задал ещё несколько вопросов и, поблагодарив Герхарда, попросил его пригласить в гостиную его жену. Недовольный Баумхауэр ушёл, а Яков повернулся к Ирме.

— Отчего вы ругались с Фанни Дитер? — спросил он.

Женщина вновь покраснела.

— Я пыталась ей объяснить, что неприлично так выказывать свою привязанность к мужчине! Это уже переходит всяческие границы! Так бросаться на шею Рамону Фернандесу! Я понимаю, что он красивый молодой человек — Пётр Иванович скривился — но есть же гордость, в конце концов? Девочка, к сожалению, не хочет меня слышать! В пансионе нахваталась романтических идей, теперь голова у неё как розовое сахарное облако! Я думала уже её отослать, пока чего не вышло!

Яков покачал головой. Дела! Раздумывать дальше ему не удалось.

В комнату вошла Пия Баумхауэр.

Пия Баумхауэр

Женщина села на то же место, на котором несколько минут назад сидел её муж, чинно сложила руки на коленках и с испугом уставилась на Штольмана. Взгляд её перед этим обежал присутствующих, остановился на женщинах — при этом было видно, что фасон их платья её не удовлетворил — и теперь не отрывался от следователя. Штольман успокаивающе улыбнулся.

— Фрау Баумхауэр, расскажите, как именно было принято решение приехать в замок госпожи Бродбек, чтобы купить картину?

Женщина заморгала.

— Принято решение? Да я, в общем-то, не лезу в дела мужа, господин Штольман! — неуверенно начала она. — Не женское это дело. Я занимаюсь домом и благотворительностью, хоть Герхард это не очень одобряет. Но он полагает, что дело это, всё же благое, потому не препятствует. Раньше, когда дети были маленькие, я следила за ними. Сейчас они взрослые уже, самостоятельные. Потому мне осталось лишь поместье и помощь школам и приютам для детей и стариков.

Как было уговорено насчёт картины, сказать не могу. Муж мой неделю назад сказал, что всё теперь дело решенное. Собирай вещи, мы едем за Вермеером. Я в искусстве не разбираюсь вовсе, а вот ему это важно. Все старинные и современные удачные полотна он собирает в доме, мне не объясняет, что к чему. Но мне нравятся они — красивые и, как видно, дорогие.

Штольман кивнул. Интересная женщина. Вроде бы смотрит на тебя прямо, рассказывает искренне, но эмоции её не поймать. И говорит вовсе не как задавленная мужем женщина. Да, истины в её речах прописные: муж — глава дома, она никуда не суётся, только хозяйство ведёт. Но манера плавная, внутри чувствуется спокойствие. Так привыкла к своей роли? Просто такой характер, который позволяет отрешиться от всего и не обращать внимание на внешнее? Любопытно.

И внешность у неё симпатичная, решил Штольман. Одета она, конечно, в соответствии с представлением её мужа о приличиях: довольно свободное платье, ворот под горло, руки полностью закрыты, и это в такую жару! Но всё равно видно, что фигура у неё для её возраста замечательная. Лицо округлое, немного портят очки. Но за ними большие миндалевидные оливковые глаза. Словом, Пия Баумхауэр, не будь она закована в доспехи благонравия, выданные её супругом, могла бы при желании сойти за красавицу.

— Госпожа Баумхауэр, расскажите о том, что вы делали вчера с момента ухода оценщика и до сегодняшнего утра! — попросил Яков.

Женщина вновь замерла, выказывая желание рассказать всё как можно подробнее.

— Пока Герхард решал вопросы с оценщиком и фрау Бродбек, я спустилась вниз, чтобы принести мужу какао. Он большой его любитель. Заварила большую чашку, вернулась в комнату. Герхард уже вернулся, так что я как раз его порадовала. Он был доволен и стал пересчитывать деньги для сегодняшней сделки.

Потом позвонили на ужин. Мы спустились и отужинали со всеми. Муж мой очень устал вчера, потому решили лечь пораньше. Я спустилась ему за горячим молоком с мёдом — он всегда пьёт его на ночь, но, вернувшись, обнаружила, что он уже спит. Я тоже легла и спала до утра.

Штольман потёр подбородок.

— Видели ли вы кого-нибудь, когда спускались за молоком?

— Да, — с готовностью кивнула женщина. — Вначале мне встретился Гийом Босолей. Он шёл по лестнице на третий этаж. Вид у него был несколько сердитым, я бы сказала. Он даже не заметил меня, так был погружен в себя.

Третий этаж? Интересное дело! Что могло там понадобиться Босолею? И то, что он был зол! Очень занятно! Необходимо будет уделить особое внимание этим вопросам при беседе с Гийомом.

— В котором часу это было? — уточнил Штольман.

— Около половины десятого! — подумав, ответила Пия.

— Встретили ли вы еще кого-нибудь?

Женщина поджала зубы, припоминая.

— Нет, я никого не встретила, но вот что мне вспомнилось! Когда я проходила около комнаты Рамона Фернандеса, из-за двери слышались крики. Кто-то явно ссорился. Второй голос был женским!

Вот это наблюдательность! Штольман прищурил глаза. Интересная женщина! Вовсе не так проста, как думает её муж! Поблагодарив Пию Баумхауэр за ответы, Яков попросил дворецкого пригласить к ним Фанни Дитер.

Очередной подозреваемый немного приоткроет завесу тайны в этом деле!

Фанни Дитер

Фанни Дитер вошла в комнату, встретилась глазами с Ирмой, покраснела до корней волос и, сердито отвернувшись в сторону, с размаху опустилась на диван. Ни на кого из женщин она не смотрела. Аня удивлённо подняла брови. Чем же она успела насолить этой девушке, которую она видела лишь за столом? Или скажем, Марта? Вон и Гастон нахмурился, недоумевает.

Штольман ждал, когда Фанни наконец справится с собой и будет готова с ним разговаривать. Ему неожиданно вспомнилась Аня в этом возрасте. Тоже только после пансиона, молоденькая, трогательная, порывистая, горячая в эмоциях, чувствах и действиях. Он тогда ещё не понимал, какое чудо скрывается за всем этим ярким внешним великолепием, отвыкнув в своих сыскных изысканиях от искренних и чистых женщин. Он её видел, но не верил.

Внезапно Фанни вновь кинула взгляд на Ирму. Э, нет! Даже в самом сердитом состоянии его Аня никогда не смотрела так зло и безжалостно. Ни тогда, когда ещё плохо владела своими порывами, ни сейчас, став взрослее и более закрытой от посторонних людей. В этой девушке бурлит вулкан, в котором кипит множество отрицательных эмоций. И, делая скидку на её возраст и неумение владеть собой, взрыв может быть сносящим всё и всех на своём пути.

— Давно вы гостите у фрау Бродбек, фройляйн Дитер? — спросил Штольман.

Девушка отвлеклась от созерцания своей дальней родственницы и удивлённо посмотрела на Якова.

— С начала июня. Я ищу себе способ заработать на жизнь. Скорее всего продолжу преподавательскую стезю. Здесь я для того, чтобы отдохнуть перед началом рабочей жизни. Тётя Ирма была так добра и пригласила меня к себе, — нехотя проговорила Фанни, признавая заслуги жены Петра Ивановича.

Вдруг Штольман поразил девушку до глубины души, широко улыбнувшись, откинувшись на спинку кресла и произнеся:

— Такая симпатичная фройляйн с легкостью могла бы устроить свою жизнь по-другому. Вы, без сомнения, смогли бы выйти замуж за приличного человека и больше не забивать себе голову мыслями о том, как обеспечить своё существование.

Фанни, открыв рот смотрела на симпатичного следователя. Такого ей никто и никогда не говорил. Вот бы услышать такие слова от…

— Да если бы! — вдруг вырвалось у неё, и девушка покраснела мучительно и горячо. Стрельнув глазами в тётку и увидев, что та недовольна, Фанни вздёрнула голову.

— Вы имеете в виду Рамона Фернандеса? — скорее утвердительно, чем вопросительно спросил Штольман.

Фанни опустила голову и прикусила губу.

— Нет никакого толка в том, что я делаю! — вдруг устало сказала она. — Он и не смотрит на меня. То есть, не только на меня. Рамон слишком любит всех женщин кряду. Он глядит одинаково на меня, и на тётю Ирму, и на вашу жену, господин Штольман.

Яков выпрямился в кресле. Как-как этот загорелый гонщик смотрит на Аню?

— Я просто одна в очереди. И ничего меня не выделяет среди всей этой женской толпы. Даже то, что я… — вдруг девушка осеклась и замолчала.

— Что вы делали в комнате Рамона Фернандеса когда мы видели вас с Анной вчера? — взял Штольман быка за рога. — Вы ведь не передавали никакой записки от госпожи Бродбек!

Фанни затравленно поглядела на Ирму. Отошлёт, как есть отошлёт!

— Я хотела найти письма! — вдруг закричала девушка, и злые слёзы выступили у неё на глазах. — Он тут тоже всё лето, и ему постоянно кто-то пишет! А он пишет в ответ! Одна рука, я видела! Почерк женский! Я должна была знать, должна! Пусть это дурно! Но я больше не могла терпеть!

Фанни зарыдала, Аня протянула ей платок и налила стакан воды. Ей было жаль эту девушку, страдающую от мук первой, неразделённой любви. Она обладала довольно порывистым характером, и разговоры о гордости и приличиях были для неё пустым звуком. Анна в какой-то мере понимала её, но самой ей никогда не пришло бы в голову осаждать Якова, если бы он чётко дал ей понять, что она ему не интересна, или он не пропускал бы ни одной юбки. Она бы страдала, рыдала, но не позволила бы себе уронить саму себя в своих же глазах. Фанни этого делать не могла или не хотела.

Штольман же оживился. Переписка Фернандеса его заинтересовала. Нужно прояснить, с кем и для какой цели он переписывается. Это могло быть пшиком, а могло вывести на что-то большее.

— Что вы делали со вчерашнего вечера до сегодняшнего утра? — продолжил Яков, когда Фанни немного взяла себя в руки.

Девушка пожала плечами.

— Ничего особенного. Вязала в гостиной, потом пошла к себе в комнату и легла спать. О, вот, возможно, то, что вам будет интересно — в полночь на лестнице, ведущей к закрытому крылу, я видела свет. Совсем недолго, мелькнул и всё!

— Как же вы могли это видеть, ведь вы сказали, что спали? — тут же ухватился за её фразу Штольман.

Девушка, осознав, что проговорилась, вновь покраснела.

— Мне не спалось, и я решилась пройтись, — смотря в сторону, ответила Фанни.

Штольман задумчиво посматривал на фройляйн Дитер. Переход к заброшенному крылу замка, которое долгие годы стоит закрытое и на восстановление которого требуется много денег, было одним из тех мест, которые ведут от комнаты девушки к той части здания, где расположена комната Рамона Фернандеса. Тут есть над чем поразмыслить, но пока он не собирался при всех оглашать свои умозаключения.

Отпустив девушку, Яков стал выстраивать в голове то, что он успел узнать. Любопытная картинка. Жаль, что множество кусочков отсутствует. Сейчас он, однако, получит ещё детали.

В гостиную, прихрамывая, вошёл Гийом Босолей.

Гийом Босолей

Ирма, пропустив Гийома в комнату, извинилась перед всеми и вышла. Ей нужно было срочно переговорить с Фанни. Сонечка, отпросившись у мамы, сказала, что ей нужно кое-что проверить, и они вместе с остальными детьми отправились решать один очень важный вопрос. В комнате остались только мужчины и Аня. Гийом тяжело опустился на диван, слегка отставив в сторону раненую ногу, которая плохо сгибалась. Лицо его было замкнутым, но решительным.

— Господин Штольман, я сразу предвосхищу все ваши вопросы. Думаю, госпожа Баумхауэр уже сказала вам, что видела меня на лестнице вчера вечером. Я был слишком сосредоточен на том, что должен сделать, потому был не слишком любезен и не поприветствовал её, но видел, что она меня заметила.

Штольман, которому было необходимо составить полное впечатление о вчерашней ночи, кивнул, признавая, что ему известно о том, что Босолей поднимался на этаж, на котором находилась картина.

Моряк криво улыбнулся и проговорил:

— Для того, чтобы вы поняли моё положение, я должен начать издалека. Как вам известно, в 1893 году в сражении с англичанами, я был ранен в ногу и лишен возможности продолжать службу. В том же бою я приобрел это! — мужчина потёр испещрённую чёрными рытвинами щёку. — Я уже говорил, что эти следы от оружия, которое взорвалось в руке моего друга, тоже Гийома, Гийома Русселя. Мы с детства дружили и также вместе пошли на флот. Он был несколько старше. Достойнейший человек, человек слова и чести.

Босолей замолчал, собираясь с мыслями и стремясь избавиться от комка в горле.

— Словом, тот бой унёс часть моей жизни. Я лишился ноги, профессии и потерял лучшего друга, почти брата. У него осталась жена и дочь, Брижитт, на тот момент малышка восьми лет. Мари не оправилась от потери мужа и умерла через год. Средств у неё было впритык, а я только-только нашёл возможность зарабатывать снова. В общем, я поместил Брижитт под присмотр к госпоже Робер, которая следила за дочерью Гийома вплоть до прошлого года.

Она написала мне в сентябре, говоря о том, что Брижитт стала неуправляемой и теперь не следует её советам, а связалась с подозрительной компанией весёлых молодых людей. Я поспешил в Авиньон, где жила мадам Робер, но опоздал.

Мужчина вновь замолчал, сжимая набалдашник трости. Его одолевали злость и бессилие. Как с нами играет жизнь! Сегодня ты молодой и здоровый военный, завтра калека, которому сложно найти себе средства к существованию. Утром ты готовишься к сражению, а днём лежишь на палубе и истекаешь кровью. Если бы Гийом был жив!.. Да что теперь об этом!

— Я обнаружил Брижитт беременной, — ровно проговорил Босолей. — Ей было всего шестнадцать. Пойдя на поводу у собственных желаний и не желая слушать мадам Робер, она сломала себе жизнь, лишив себя возможности связать свой путь с достойным человеком и дать ребенку честное имя. Мальчик родился в феврале. Я, разумеется, взял на себя все расходы и помог ей найти такое место, где существование её будет проще, но мысли мои горьки, а положение её шатко.

— А отец? — спросила Аня, остро жалея самого Босолея и девочку, чья дурная голова и недостаток воспитания принесли ей и её ребёнку только несчастье.

— Это Фернандес, — скрипнув зубами, сказал Гийом. — Выпытав у Брижитт, что это он, я решил призвать его к ответу. Он оставил несчастную дурочку одну расхлёбывать последствия их отношений. Выяснил про него всё, что смог, нашёл, попытался поговорить. Он лишь рассмеялся. Ничего доказать было нельзя, мало ли от кого Брижитт его нагуляла. К тому же, он ничего ей не обещал, всё было по обоюдному согласию.

Аня потрясённо качала головой. Пётр Иванович поджал губы. Он, конечно, сам не был ангелом, но поступать так с таким юным созданием! Одно дело найти приятную компанию у скучающей дамы, а другое — разрушить жизнь молодой невинной девушки, которая ничего не знает об отношениях полов, кроме того, что ей рассказала пожилая матрона — то есть, меньше, чем ничего. Романтическая чушь превратилась в суровую реальность. Словом, Миронов жутко озлился и решил, что сразу после того, как Вермеер будет найден, они с Ирмой отправят этого молодчика на все четыре стороны.

— Узнав, что Фернандес будет находиться в замке, я напросился в гости, желая ещё раз попытаться призвать его к ответу. Вчера мы встречались на третьем этаже, вдали от глаз и ушей в это время. Ничего не вышло, поэтому у меня остаётся последнее средство. Я вызову его. Хотя бы так я восстановлю честь моего друга и его дочери.

Штольман смотрел на человека перед собой, прямо и открыто смотрящего на него, не боящегося ничего, потому как он следует тем законам мироздания, кои почитает справедливыми и честными. Таких почти не осталось. Тем более мерзким кажется на его фоне сопливый мальчишка, доросший до двадцати пяти лет и не умеющий отличить хорошее от плохого. Пакость! Пакость и грязь. Несчастная девочка. А ведь она была ненамного старше Марты, когда связалась с Фернандесом.

— Я наводил о нём справки, — продолжил Босолей. — Его романы можно перечислять весь день, и они не закончатся. Юные девушки, женщины постарше, его возраста, ему всё равно. Он сам говорит, что они сами его находят, так почему он должен отказывать! Два года назад у него были отношения со своей покровительницей, он этого не скрывал, напротив, бахвалился направо и налево. А ведь ей, позвольте, было шестьдесят пять лет.

— Боже мой, у этого мужчины вообще есть предпочтения?! — вырвалось вдруг у Штольмана. — Прости, Аня! — немного виновато кивнул он жене.

— Нет, ну что ты! — изумлённо воскликнула Анна. — Я и сама, признаться, хотела спросить нечто подобное!

— У него роман и с той женщиной, которая оказывает ему покровительство и сейчас! — продолжил Босолей, всё ещё переживая унижение, которое он испытал, когда Фернандес бросил ему всё это в лицо, говоря о том, что дочь его друга даже ему не запомнилась.

Пётр Иванович, который как раз решил выпить стакан воды, дико взглянул на Гийома и закашлялся, пытаясь прийти в себя. Аня подскочила к дяде и стала стучать по его спине. Гийом, вдруг осознав, как могли быть восприняты его слова, замахал руками.

— Нет, нет, ну что вы! Я не имел в виду вашу жену, господин Миронов! У Фернандеса есть давняя покровительница, которая помогает его карьере. И это не Ирма Бродбек.

Пётр Иванович успокоился, но решил, что глаз не спустит с этого отвратительного типа и при первой возможности укажет ему на дверь. Босолей больше ничего сказать не мог. После встречи с Фернандесом он спустился к себе и полночи курил трубку, сидя у окна. Сон не шёл, нервы были ни к чёрту. Задав ему ещё несколько вопросов, Штольман попрощался с моряком и, собрав волю в кулак, чтобы не выказать лицом своё отношение к испанскому любителю женского пола, стал ждать, пока дворецкий пригласит Рамона Фернандеса в гостиную.

Рамон Фернандес

Рамон Фернандес был человеком прогрессивных взглядов, считающим нравственные постулаты прошлого пустым звуком. Он не верил ни в Бога, ни в чёрта, жил сегодняшним днём, любил свою машину и профессию и упрямо шёл напролом к своей цели. В сущности, если бы он так легкомысленно не относился к женскому полу, он мог бы даже быть славным малым.

Женщины любили его всегда. В детстве девочки смотрели на него большими блестящими глазами, приоткрыв рот, дамы норовили потрепать его за щёчку, мама, умильно на него поглядывая, поглаживала по голове. Дожив до пятнадцати лет, Рамон понял, что эту привязанность легко обратить себе во благо, и стал пользоваться ей направо и налево. Мать верила любому его слову, служанки в доме не оказывали никакого сопротивления, а дамы постарше так и вовсе одаривали неплохими дарами, а то и крупной суммой денег.

Юноша брал от жизни всё. Однажды попав к своему знакомому в автомобильную мастерскую, он влюбился в этот вид транспорта. Оказалось, у него талант. Он чувствовал машину как себя, легко вписывался в повороты, гнал на пределе скорости. У него всё было для того, чтобы стать гонщиком. Всё, кроме денег. У матери не было столько финансов, чтобы обеспечить его автомобилем. Помог первый в его жизни покровитель, американский миллионер Вандербильт, который в нынешнем году уже устроил полноценные гонки у себя в США.

Юноша пришёл вторым, а ведь было ему всего семнадцать лет. С тех пор его заметили, а он сам тренировался как одержимый, чтобы стать первым. Так и произошло. Сейчас, в двадцать пять, он был одним из самых известных гонщиков в Европе. Ему помогали и оказывали протекцию. Рамон никогда не гнушался возможностью получить с женщин, с которыми спал, деньги или дорогие подарки. Ничего постыдного в этом нет. Он им красивое тело и некоторое время удовольствий, они ему банкноты и знаки внимания.

Женские лица перед ним действительно превратились в размытое пятно, он уже не запоминал ни их, ни даже имена. Отказываться тоже не считал нужным. Зачем, если они сами к нему приходят? Рамону повезло, что среди тех женщин, с кем он заводил отношения, не встретились те, кто мог бы заразить его неприятной болезнью или, скажем, призвать его к ответу за то, что он оставил их с детьми на руках. Видно, гонщик еще не исчерпал до конца лимит удачливости, отмеренный мирозданием.

Яков смотрел на Рамона Фернандеса, сидящего напротив него и вольготно раскинувшегося на диване. В который раз за свою жизнь Штольман поражался тому, как редко внешняя оболочка совпадает с тем, что внутри. Несомненно, на взгляд многих дам этот человек был их воплощённой мечтой о мужской красоте. И многих не отпугнуло бы и внутреннее содержание этого представителя сильного пола.

Однако, по мнению Штольмана, мужчина не имеет права забывать о том, что с него спрашивается больше, чем с женщины. Нет, внешне как раз-таки всё наоборот, на слабый пол ополчатся все вместе и каждый в отдельности, если узнают о промахе женщины в чём бы то ни было. На мужские приключения смотрят проще. Но именно мужчина определяет, как именно сложатся дальнейшие отношения, как отнестись к оказанному ему женщиной доверию, потому и ответственность на нём больше. Должна бы быть. Но не все это понимают.

Яков решил, что здесь он церемонится не будет. По виду господин Фернандес непробиваем, поэтому ходить вокруг да около Штольман не стал.

— Господин Фернандес, у меня к вам несколько вопросов. Во-первых, что вы делали вчера с шести вечера до сегодняшнего утра?

Мужчина пожал плечами, не поменяв позы.

— Ничего особенного, тренировался около часа, потом мы все вместе отужинали, потом я пошёл к себе и около десяти лёг спать.

- А как же ваша встреча с господином Босолеем на третьем этаже? — в таком же тоне спросил Штольман.

Мужчина повёл плечами, испытывая дискомфорт от того, что всё известно, но в остальном остался невозмутимым.

— Ах, вы уже всё знаете! Ну, тогда не буду скрывать. Мы говорили в коридоре на третьем этаже. Там спокойно, и никто бы не вмешался. Этот чудак пытался говорить о какой-то Брижитт, которая недавно родила якобы моего ребенка. Не имею ни малейшего представления, кто эта девушка, а про мальчика и вовсе нонсенс!

Аня сжала пальцы. Ну как можно так цинично об этом говорить? Пётр Иванович рядом боролся с желанием вышвырнуть этого отвратительного красавца прямо с порога и вещи его вслед за ним. Штольман внешне не изменился, но подавил волну гнева. Если бы подобный экземпляр ближе, чем на десять метров подошёл бы к его дочери, он бы его убил. Не задумываясь. Прямо издали, чтобы не мараться. С другой стороны, он был уверен, что ни Соня, ни Марта, ни гипотетическая пока Лидочка никогда и не выбрали бы в объекты интереса такого человека.

— Мы поговорили, я оставил его на третьем этаже, пошёл к себе и лёг спать, — продолжал Рамон.

— И опять не сходится, господин Фернандес. Вы ссорились с кем-то в вашей комнате, — улыбнувшись уголком рта, прервал его Штольман.

Тут гонщик потерял спокойствие. Удивлённо уставившись на следователя, он спросил:

— Откуда вы знаете?

— В любом доме есть глаза и уши, о которых вы можете не подозревать, господин Фернандес.

Покосившись на Петра Ивановича, гонщик пробормотал:

— Это приходила эта надоедливая девчонка, Фанни Дитер. Пыталась тоже требовать моего к ней единоличного внимания. Что за глупости? Она, конечно, симпатичная, но мне и даром не нужна, о чём я ей и сказал, чтобы не питала никаких иллюзий. Она стала вопить и кричать, обвиняя меня во всяких глупостях. Вот и всё. Я выставил её за дверь, и она убежала в слезах.

— Кто пишет вам письма? — спросил Штольман, не дав Фернандесу и минут перерыва.

Вот тут мужчина потерял всякий апломб.

— Это вас не касается! Не касается! Откуда вам это известно? Это просто рабочие письма. О гонках, о моём будущем! Просто письма от моей покровительницы!

— Я могу узнать её фамилию?

— Нет, это моё личное дело, которое к вам не имеет никакого отношения! — всё больше терял терпение Фернандес.

Гонщик ушёл, источая негодование. На пороге однако он повернулся и вдруг как-то растерянно спросил:

— Он и правда украден? Вермеер?

Штольман кивнул. Рамон покачал головой и вышел из гостиной.

Яков, Аня и Пётр Иванович переглянулись.

Все показания были получены. Теперь осталось их правильно интерпретировать.

Охотники за привидениями, сыщики и медиумы

Как только дверь за детьми захлопнулась, Сонечка повернулась к остальным и решительно сказала:

— Нам нужно идти в тот коридор, в котором мы видели вторую Серую Даму!

— Зачем? — удивлённо спросила Марта.

— Помните, куда она пошла? — спросила Соня. Глаза её загорелись, а кончик носа задвигался как у ёжика.

— Да, за угол второго коридора западного крыла, — ответил Гастон, который ещё в прошлом году изучил общий план замка и неплохо разбирался в направлениях и помещениях.

— И что там? — хитро спросила Сонечка.

— Ничего, — вдруг растерянно ответил Гастон.

В том коридоре действительно был тупик. Серой Даме просто некуда было бы деться. Алексу можно было верить, это не призрак. Значит, там есть какой-то потайной ход.

— Неси карты, которые дал тебе дедушка! — скомандовала Соня, и Алекс, кивнув, унёсся в их башню.

К счастью, слуги в доме Ирмы и Петра Ивановича имели несколько большую свободу, чем в других домах, и не стояли в каждом коридоре для нужд хозяев и их гостей. Помещения были оборудованы электрическими звонками, и лакея или горничную можно было вызвать, нажав на кнопку. Детям никто не мешал. Дойдя до места исчезновения призрака, Гастон и Алекс стали внимательно изучать найденные схемы замка. Обнаружив, что до пристройки западной галереи здесь располагалась винтовая лестница, дети немедленно стали искать, как можно попасть в потайной отсек. Обнаружилась скрытая боковая панель, с конструкцией которой дети были знакомы по своему парижскому особняку.

Нажав на рычаг, Гастон отскочил в бок, потому что деревянная створка уехала в сторону, обнажив тёмный каменный проём. Оттуда пахнуло сыростью и пылью.

— А я догадалась сегодня утром! — довольно сказала Сонечка, ни капли не боясь идти в неизвестность. — Я делала всё, как говорил папа: слышала, вместо того, чтобы слушать, и видела, а не просто смотрела. И потом долго-долго думала. Я ведь будущий полицейский! Мне нужно делать правильные выводы!

Все Сонечку похвалили. Девочка была довольна. Гастон уже хотел пойти за фонариком, когда Марта сказала ему, что не нужно. Она нырнула чуть вперёд и достала из темноты слегка помятый плащ и чёрную вуаль.

— Вот и секрет Серой дамы! — сказал Алекс. — Интересно, кто же здесь это оставил?

Гастон поднёс к носу шуршащую ткань и поморщился. Единственный человек в доме, который пользовался не духами, произведенными Петром Ивановичем, а сладко-приторным жасмином, была Фанни Дитер.

— Интересно, зачем это ей? — протянула Марта.

Гастон дураком не был, потому прикинув, что по этому коридору легко пройти к комнате гонщика, он понял, зачем девушка наряжается в местного призрака и гуляет ночами по замку. Озвучивать он это не стал, Марте и младшим знать такое ни к чему, а вот Штольману он всё расскажет.

— Так, значит, Серой Дамы не существует? — расстроенно спросила Марта, которая очень любила эту легенду. — И, потом, кто же изображал первое привидение?

— Не знаю ответа на второй вопрос, но Серая Дама — вон она! — ответил Алекс, указывая в проём.

Все замерли, вглядываясь в темноту. Ничего они не увидели, но вдруг почувствовали, как их обдало ледяным ветром. Без сомнения, они столкнулись с чем-то потусторонним. Интересно-то как! Жутко, но интересно!

— Ты видишь меня, дитя? — спросила очень красивая женщина с золотым ободком на голове, украшенном разноцветными камнями.

Алекс кивнул. Остальные, видя, что мальчик общается с духом, молчали, боясь помешать. К подобным явлениям в семье относились спокойно, но с уважением.

— В тебе нет крови Броденбургов, дитя! Но та, в ком она есть, страдает сейчас. Я помогу вам обрести необходимое. Ищите в печи, что в помещении слуг.

Женщина исчезла. Алекс пересказал товарищам разговор с Серой Дамой. Все, не сговариваясь, поставили панель на место и ринулись на лестницу для прислуги. Имелась в виду печь, которая была около кухни. Её зажигали редко, потому как имелась ещё одна, огромная, для приготовления пищи. Дойдя до обозначенного места, дети открыли заслонку и, измазавшись по уши, нашли внутри следы сожжённого письма. «Завтра же», «в богадельню», «без гроша в кармане», «надоела» можно было разобрать на тех кусочках, которые сохранились.

Дети переглянулись. Пора было идти к взрослым и делиться с ними находками и умозаключениями.

Схема, цепочка, общая картина и научные изыскания

Штольман устало потёр переносицу, откинувшись на спинку стула. Ему казалось, что он не разговаривал с группой людей, а разгружал мешки в порту. Такое с ним случалось, когда допрос выходил не простой, а с какими-то подводными камнями и грязными секретами, обнажавшими подлость человеческой натуры. За эти два с половиной часа открылось столько неприятных подробностей из жизни обитателей замка, что хотелось отряхнуться, как сенбернару Толстяку, жившему около конюшни, после купания в пруду.

Со счетов списывать никого нельзя. Нужно всё проверить и просчитать, выстроить временную цепочку, общую картину. Дел предстояло много. Поднявшись со стула, Яков подошёл к дворецкому.

— Доминик, скажите, возможно ли, что кто-то из слуг мог вчера подменить картину? — исключать подобный вариант было нельзя.

Мужчина задумался, но потом покачал головой.

— Все слуги в доме лично проверены мной, господин Штольман. Однако я понимаю, что это не аргумент. Но вчера случился конфуз: дверь в коридор прислуги заклинило — замок старого образца — потому в доступе гостей и хозяев остался только я. Наш кузнец не справился, вызвали деревенского. Из вынужденного плена персонал выпустили лишь с утра.

Ну что же, хотя бы что-то можно исключить. Но какое однако совпадение! В совпадения Штольман не верил.

— Вы видели что-то странное вчера вечером и ночью, ведь я так понимаю, вы дежурили вчера вместо кого-то.

— Да, господин Штольман, так и было. Так вышло, что большую часть времени я провел на первом этаже, около кухни, потому как помимо комнат слуг именно там расположен звонок вызова персонала, потому, боюсь, помочь вам не смогу. Я видел лишь фрау Баумхауэр, которая два раза спускалась в кухню, чтобы приготовить для мужа горячие напитки. От помощи моей она отказалась, всё делала сама. Единственное, что мне показалось необычным, это то, что фрау Баумхауэр выбрала чёрную лестницу для слуг. Обычно знатные господа выбирают иные маршруты.

Любопытно! Есть над чем поразмыслить! Поблагодарив дворецкого, Штольман спросил у Аниного дяди:

— Пётр Иванович, а вы чем занимались в это время?

Миронов, который наливал себе бренди, пожал плечами.

— Да, признаться, научными изысканиями! — ответил он.

Аня вдруг хихикнула сзади, а Штольман подозрительно посмотрел на мужчину. Они тоже…проводили эксперименты?

— Мы с Ирмой изучали старинные документы, которые нашлись в архивах церкви. Они проливают свет на прошлое одного из её предков, Эдуарде Броденбурге! Интереснейший был человек!

Не успел Яков ничего на это ответить, как дверь в гостиную распахнулась, и в комнату влетели четверо младших представителей семьи Штольман, перепачканные сажей с головы до ног. С Аней вдруг случилось дежавю: Гастон Трубочист, выглядывающий из зарослей мальв в садике их прошлого особняка.

— Бог ты мой! Что произошло? — изумлённо спросил Штольман.

Дети тут же обступили его и принялись говорить разом, размахивая какой-то серой тканью, вуалеткой и тыча ему под нос обгорелой бумагой. Пётр Иванович вдруг умилился. Какие славные дети получились у его Аннет и Якова Платоновича. Не сидят на месте ни секунды! Вот, уже что-то обнаружили!

— Так! — повысил голос Штольман. — По очереди! Так я ничего не понимаю!

Дети собрались и рассказали последовательно, как и что они выяснили. Начали со вчерашней вылазки в надежде найти Серую Даму. Яков поднял брови, услышав про двух разных человек, которые изображали замковое привидение. Послушав Гастона и самолично унюхав приторный аромат жасмина на накидке, он сделал такой же вывод, как и юноша.

Они с Аней переглянулись, она тоже всё поняла. Придётся разговаривать с Ирмой. Одно дело глупенькая вчерашняя пансионерка, по уши влюблённая в Фернандеса, а другое — эта же пансионерка, проводящая с ним ночи. Ещё одну сломанную жизнь с ребенком без отца следовало предотвратить. Что касается второй Серой Дамы, то нужно подняться туда, где дети её видели, и всё осмотреть. Думается Якову, что найдётся ещё что-то любопытное.

Услышав, что Алекс видел настоящую Серую Даму, взрослые окружили его, желая услышать подробности. Пётр Иванович был так горд, что выпил три рюмки коньяка зараз! Семейные гены, как-никак! Аня переживала и тоже одновременно гордилась. Алекс пообещал нарисовать портрет женщины, чтобы тётя Ирма и дедушка Петя знали, как на самом деле выглядит их привидение.

Особенно взрослых впечатлил рассказ Дамы. Осмотрев обрывки письма, Штольман прищурился. Спросил у Петра Ивановича, не знаком ли ему почерк. Миронов тоже изучил чернильные завитки и сказал, что несомненно знает, кем они были написаны. Они с Ирмой почти каждую неделю видели эту руку. Писал барон. Яков довольно покивал. Так он и думал.

Сонечка, которую отец похвалил за сообразительность и умение делать правильные выводы, подошла к родителям и сказала:

— Теперь у вас есть много разных фактов, которые нужно обдумать. Выстроить цепочку, временную схему, увидеть общую картину. Это ведь целая детективная наука! Наукой вам нужно заняться!

Аня широко улыбнулась и, хихикая, ответила:

— Несомненно! Обязательно нужно!

Штольман укоризненно посмотрел на неё.

Глава 21

Дети, отмытые от печной сажи, отвели родителей, Ирму и Петра Ивановича к лестнице на третий этаж, откуда они видели Серую Даму. Штольман и Анин дядя, рассчитав, куда направлялся поддельный призрак, предположили, что тот, кто был под плащом прошёл к дальнему коридору, где расположена чёрная лестница. Пройти мимо детей этот человек не мог, соответственно, шёл он не от основной лестницы и не через западный коридор.

Вывод? Именно тот, кто принял облик Серой дамы, украл картину, потому как идти он мог только из галереи. Дети сказали, что пришли на место около полуночи. Следовательно, подмена Вермеера произошла после встречи Босолея и Фернандеса. Использована чёрная лестница, которая была очень удачно свободна от слуг. По мнению Штольмана, картина складывалась вполне себе определённая. Не хватает чёткого мотива и некоторых деталей, но примерное представление Яков для себя составил.

Необходимо теперь выяснить, каким образом слуги оказались заперты в своем коридоре. Штольман внимательно осмотрел замок, запирающий дверь в крыло для прислуги. Устройство было сложное, так просто не открыть и так легко не испортишь.

— Что сказал кузнец? — спросил Яков дворецкого, который привёл их к двери.

— Он сказал, что в механизме застряла какая-то механическая деталь. Возможно, кто-то пытался открыть дверь другим ключом и тот сломался, — ответил Доминик.

— Вы случайно её не сохранили? — на удачу спросил Яков.

— Несомненно, господин Штольман. Я слежу за тем, чтобы ничего никуда не девалось и не пропадало. Это моя обязанность, — с достоинством ответил дворецкий и ушёл за металлическим изделием, сломавшим старинный замок.

То, что что-то нарушило порядок вещей, установленный в доме, Доминик Кеснер считал оскорблением, нанесённым лично ему. Он любил этот замок, его устройство и его владельцев, так хорошо относившихся к людям, работающим на них, и так радушно помогая всем приходящим к ним за помощью. Враждебная воля, внёсшая переполох под крышу этого чудного дома должна быть истреблена, покой следовало вернуть, и тогда он, дворецкий замка Бродбек, будет счастлив.

Яков дождался, пока Доминик вернётся с деталью, осмотрел её, и ещё одна часть картины встала на своё место. Анна попросила дворецкого вновь принести в гостиную того самого лимонада, который она так любила. Жара стояла неимоверная, даже охлаждающие трубки не спасали. Доминик был счастлив порадовать прекрасную госпожу Штольман и тотчас же отправился на кухню.

Штольманы, дети, Ирма и Пётр Иванович расположились в личной гостиной владельцев замка. Яков расстегнул верхние пуговицы рубашки. В кругу семьи он мог себе это позволить.

— Пётр Иванович, Ирма, завтра я верну вам картину, — произнёс наконец Штольман.

Все замерли.

— За исключением некоторых моментов я имею представление о том, что и как происходило вчера ночью.

Ирма принялась благодарить Якова, Пётр Иванович не отставал. Дети радостно восклицали что-то нечленораздельное, но в общем понятное. Аня же… Аня смотрела на мужа так, что он понял, что он в её глазах прекрасен, проницателен, великолепен, и что от научных изысканий её удерживает только большое количество народа вокруг. Сглотнув и с трудом отведя от жены взгляд, Штольман понял, что экспериментальная база их исследований будет значительно расширена сегодня ночью. С такими темпами он скоро защитит диссертацию!

Вошёл дворецкий и поставил поднос с запотевшим кувшином лимонада и стаканами на столик около дивана. Все с наслаждением отпили освежающий напиток.

— Доминик, — сказал Штольман внезапно, — скажите, Рамон Фернандес часто появляется в крыле для слуг?

Лицо дворецкого замкнулось. Он никогда не говорил плохо о гостях замка, но этого человека он не любил.

— Да, господин Штольман, — сухо ответил мужчина. — Его интерес там вполне очевиден. Молоденькие служанки. Особенно совсем юные.

Мартин стакан вдруг дрогнул, и несколько капель пролилось на подол её платья. Штольман, видя подобную реакцию, вдруг похолодел.

— Он что, и тебе что-то говорил? — наклонившись вперёд, спросил он у девушки. Гастон замер, переводя взгляд с неё на Якова.

— Нет, — ответила Марта, мучительно покраснела и отвела глаза. Ответ был очевиден.

Аня вскрикнула и поднялась с кресла. Пётр Иванович и Ирма тоже встали с мест и были настолько ошарашены, что не знали, что предпринять. Младшие не понимали, что происходит, но поддались общему настроению и готовились к действию. Отвратительнейшая, скручивающаяся всё внутри волна ненависти поднялась откуда-то изнутри Штольмана и закрыла от него белый свет. Мыслить чётко он не мог, но точно знал, что будет делать.

Видно, лицо его было таким страшным, что Марта взлетела со стула, на котором сидела, и вцепилась в его руку.

— Нет! Нет! — почти прокричала она. — Он ничего не говорил. Но он иногда так смотрит, что становится совершенно не по себе!

Раздался треск. Гастон слишком сильно сжал стакан, и осколки вместе с лимонадом брызнули во все стороны. Внимание переключилось на него. Взрослые промывали рану, удаляли осколки и бинтовали ладонь юноши.

Штольман, читая на лице Гастона примерно то же самое, что, вероятно видели в нём самом пять минут назад, сказал:

— Ужинать, пожалуй, мы сегодня будем отдельно! Во избежание кровопролития за столом!

О сколько нам открытий чудных...

Гастон несколько раз порывался найти Фернандеса и убить его. Он так и говорил, не скрывая своих намерений. Мысль о том, что вот это нечто со смазливой рожей, не умеющее держать штаны застёгнутыми при виде мало-мальски симпатичной девушки и называющее себя мужчиной, смотрело на его Марту как-то так, отчего ей было не по себе, доводила его до белого каления. Не имея возможности найти выход ярости, он чуть было не накинулся на саму девушку.

Штольман, видя, к чему идёт, увёл его, и они долго о чём-то говорили. Пока Яков взял в оборот Гастона, Анна занялась Мартой. Убедившись, что всё действительно так, как она сказала, женщина облегчённо обняла её несколько раз и велела взять Гастона и идти с ним гулять по этажам их башни. Отвлекать разговорами, никуда не отпускать, если что звать их с мужем. Главное — дать ему убедиться, что она в порядке и перевести на какую-то другую эмоцию. Марта кивнула, и как только Штольман и юноша вернулись, взяла своего друга под руку, и они ушли.

Аня уткнулась Якову в грудь. Она так испугалась и перенервничала сегодня, что ей просто необходимо было почувствовать его рядом. Всё внутреннее бурление Штольмана тотчас же улеглось, как только её пушистая макушка, легко пахнущая белым чаем, коснулась его подбородка. Все живы, здоровы, никто не угрожает его девочкам. А того, кто мог бы, он и на пушечный выстрел к ним не подпустит. Всё хорошо. Окончательно вернули ему способность здраво мыслить Алекс и Сонечка, оказавшиеся около его ног и обнявшие его где-то над коленками. Все рядом. Можно жить дальше.

Ужинали действительно в восточной башне, не выходя в столовую. Пётр Иванович и Ирма не могли оставить остальных гостей и нарушить правила гостеприимства, хотя Анин дядя чуть ли не вопил, что он не сядет за один стол ни с бароном, ни со сластолюбивым испанским гонщиком. Восстановлению его спокойствия послужила двойная доза бренди и тот факт, что Рамон Фернандес сказался больным и к остальным не вышел. Барон за столом молчал, что еще больше улучшило настроение Петра Ивановича.

Уложив детей спать и убедившись, что Гастон, не отпускавший Мартину руку весь вечер, не собирается ночью сделать вылазку и на манер корсиканских горячих мужчин устроить испанцу вендетту, Штольман и Анна наконец добрались до своей спальни. Сдёрнув пиджак и расстегнув рубашку, Яков уселся на стул около письменного стола, вытянул ноги и, закрыв глаза, стал ждать, пока Аня переоденется в домашнее. Тонкие пальчики скользнули по его волосам, и он улыбнулся, подставляя голову под ласку.

Анины губы поцеловали его в макушку, и она прислонилась бедром к столу перед Яковом. Он, приоткрыв один глаз, прищурившись, посмотрел на жену.

— Я тебя люблю! — сказала она серьёзно.

Штольман улыбнулся и пожал её ладошку.

— Как ты обо всём догадался? — неожиданно спросила она, с любопытством блестя глазами.

Яков залез в карман, порылся там и вытащил оттуда маленькую металлическую детальку, ту самую, которую кузнец достал из старинного замка. В ней и дюйма не было.

— Вот это помогло! — протянув ладонь вперёд, сказал он.

— Что это? — заинтересованно спросила Аня, склонившись над его рукой.

— Это внутренний цилиндр сцепления, — ответил Яков. — Я два года назад раздумывал о покупке автомобиля для нас и изучил его устройство.

— Ты хочешь сказать, что это?..

— Фернандес сломал замок в половине для слуг, — подтвердил Штольман её догадку.

— Но зачем? — изумилась Аня. Ей не нравился этот неразборчивый любитель девушек, но представить его ворующим Вермеера она не могла.

— Завтра я хочу проверить ещё один факт и буду знать точно, — улыбнулся Штольман. — А пока расскажи-ка мне, будь добра, легенду о Серой Даме. Когда нам её рассказывали, я отвлёкся на Петра Ивановича и не уловил, что в ней говорится.

Аня поджала губы. Отвлекся Яков не только на Петра Ивановича, но и на предложенный им коньяк, посему неудивительно, что он не помнил подробностей легенды.

Решив, что сердиться на мужа смысла нет, Аня с удовольствием сложила руки на животе и стала рассказывать. В 14 веке на замок Бродбек напали австрийцы. Супруг Бербель Броденбургской, славный рыцарь Юлиан, пал в битве, и враги смогли прорваться в глубь страны и дошли до замка Бродбек. Чёрный Фолькер, предводитель австрийцев, пожелал править здесь не только на правах завоевателя, поэтому захотел жениться на Бербель. Она была женщина хитрая. Ожидая помощь своего брата, она поставила условие женитьбы — выстроить башню в северной части замка, которая была разрушена в ходе осады.

Башня была построена, но брат Бербель задержался в пути. Она решила, что пойти за человека, убившего её мужа, значит потерять честь. Подговорив слуг, она заложила в башне заряды пороха и устроила на вершине башни свадебную церемонию. Когда все соратники Форкеля собрались наверху, Бербель сказала, что ни один враг не будет пировать в чертогах замка Бродбек и скинулась вниз. В этот момент верные слуги взорвали башню вместе с австрийцами. С тех пор призрак Серой Дамы стали видеть в коридорах замка, а башня так и стоит разрушенной. Призрак помогает потомкам Броденбургов, нуждающимся в совете.

— Интересная легенда. И, видимо, правдивая, раз Бербель Броденбургская явилась Алексу, — задумчиво протянул Штольман.

Аня вдруг оттолкнулась от стола и уселась Якову на бёдра, обхватив его за шею руками.

— Какие у нас замечательные дети получились, правда? — любовно глядя на мужа, сказала она. — Как они сегодня всё распутали, нашли и проанализировали!

Штольман был полностью солидарен. Трудно не быть солидарным в отношении их детей.

Аня некоторое время с нежностью разглядывала его, а потом поёрзала, чтобы оказаться повыше и поцеловала мужа под ухом. Штольман голову наклонил, чтобы ей было удобнее, а ладони положил на бёдра и прижал покрепче.

— Ммммм… — Анины губы за ухом, а ладошки под расстёгнутой рубашкой не давали ему сосредоточиться на чём-то важном. Наконец он вспомнил. Вспомнил, но рук не убрал, а напротив кружево подола собрал и добрался до обнажённой кожи.

— Аня, — пробормотал Штольман, склонившись над пышной нежностью в вырезе, — стул, на котором я сижу, семнадцатого века, как сказал Пётр Иванович. И, боюсь, он не выдержит тех экспериментов, которые ты запланировала! Не хотелось бы в ходе научных исследований уничтожить историческое наследие рода Броденбургов.

Аня, оторвавшись от отстёгивания подтяжек от брюк мужа, хихикнула.

— Я тоже этого не хотела бы! — кивнула она, но расстёгивать брюки не прекратила.

Штольман поймал её руки, поднял её и понёс к постели. Аня вдруг подняла голову и спросила:

— А ты? Ты запланировал на сегодня эксперименты?

Яков подумал.

— Я беру на себя контрольный тест, — серьёзно сказал он и опустил жену на кровать.

Ход королевы

Утром Рамон Фернандес так к завтраку и не вышел. В связи с этим Штольман решил, что они вполне могут позавтракать вместе со всеми, потому что Гастон, который всё так же не отходил от Марты, больше про убийство не заговаривал. За столом царило необычное молчание. Пётр Иванович и Ирма пытались разговорить гостей, но беседа не клеилась. Фанни сердито ковыряла омлет, недовольная отсутствием предмета своего обожания. Вчерашний разговор с тёткой не оставил никаких иллюзий. До конца лета она останется в замке, где не будет Фернандеса, чтобы можно было убедиться, что ночные встречи не оставили никаких для неё последствий, а потом она отправится преподавать в деревенскую школу подальше от искушений.

Девушка покраснела. Что Ирма ей говорила! Да понимает она, что это дурно! Понимает! Но это был её последний шанс! При этих словах госпожа Бродбек посмотрела на неё как-то странно, с жалостью, что ли, и сказала, что, если бы Фанни проявила твёрдость характера и перестала бросаться на Рамона, шансов у неё было бы больше — такого в его жизни с ним точно не случалось! Теперь девушка пыталась понять, что она сделала не так. Поверить в слова Ирмы она не могла, но мыслями постоянно к ним возвращалась.

Барон был молчалив и зол. Сразу после завтрака он отправился на телеграфную станцию, сказав, что отчего-то нет ответа на его письмо поверенному. Задержится он в городе до обеда, решив все свои вопросы. И вообще, он возмущён тем, что его задерживают в замке так надолго. После завтрака Штольманы, хозяева дома, Гийом Босолей и Фанни Дитер собрались в гостиной.

— Есть ли какие-нибудь подвижки в расследовании? — спросил моряк.

— Да, есть, и, признаться, большие! — ответил Яков.

Он уже хотел сказать что-то ещё, как дверь распахнулась, и в гостиную вошла поразительно красивая женщина.

Вглядевшись в вошедшую, Аня поражённо ахнула. Незнакомка была одета в ярко-синее летящее платье с зауженной талией, блестящие тёмные волосы были замысловато уложены, а в руках она держала кожаный тубус.

— И вновь доброе утро, госпожа Баумхауэр! — улыбнувшись, сказал Штольман. — Присаживайтесь, прошу вас!

— Благодарю, господин Штольман! — с достоинством опустившись в предложенное кресло, сказала Пия Баумхауэр. — Зная о ваших талантах, я была уверена, что вы обо всём догадались.

Яков благожелательно кивнул. Он действительно догадался, но лишь в общих чертах. Все вокруг переводили взгляд с одного на другую, не понимая, что происходит.

Женщина широко улыбнулась, и тут же стало ясно, что она на самом деле красива. Как этакая дама скрывалась под прежней невзрачной женой барона, было непонятно.

— Я совершила ошибку, — сказала Пия, сочувственно посмотрев на Ирму. — Я взяла Вермеера, не зная, что вы хотите его продать ради помощи приюту.

Она протянула хозяйке замка тубус и мешочек, который она достала из сумочки.

— Здесь картина, и та сумма, которую мой муж должен был вам отдать. Это мои деньги, не его. Я хочу, чтобы у детей была крыша над головой, и не желаю, чтобы Вермеер, который вам так дорог, ушёл из дома.

Ирма, потрясённо глядя на женщину, машинально взяла и тубус, и мешочек.

— Я уезжаю, господин Штольман, — сказала Пия, переведя взгляд на Якова. — Уезжаю из этого дома и из своего. Мой был мне тюрьмой. Так вышло, что родители отдали меня замуж совсем юной, мне и шестнадцати не было. И всю жизнь учили тому, что удел женщины — подчиняться, угождая всем, кроме себя самой. Сначала я беспрекословно слушалась воли отца и матери, после перешла под руку мужа. Герхард нетерпим к женскому полу. Мы пугаем его, для него мы непонятные создания. Если бы он был более добр или хотя бы терпелив, всё могло бы сложиться иначе. Будучи воспитанной в строгих правилах, я не смела иметь своё мнение. Меня, собственно говоря, и не спрашивали. Дом, хозяйство, бесконечные приёмы были на мне. Потом родились дети. Герхард лишил меня их. Он сделал их своей копией, и ко мне мои сыновья относятся как их отец. Я пустое место для них и для тех, кто вхож в наш дом.

Пия сделала паузу и немного грустно улыбнулась.

— Я восхищаюсь вами, госпожа Бродбек! Вы смогли бросить вызов всему и всем и развестись с мужем, который вас унижал. Мой характер на тот момент не позволял мне этого сделать. Мне потребовалось пятнадцать лет, чтобы понять, что никто не поможет мне кроме себя самой. И то, лишь потому, что вся моя жизнь оказалась перевёрнутой с ног на голову. Однажды я услышала, как мой муж разговаривает со своим поверенным. Он сказал, что я ничего не смыслю ни в чём, что его состояние он нажил сам, хотя я принесла ему огромное приданое. Герхард собирался дождаться, пока сыновья станут немного старше и сослать меня куда-нибудь без гроша в кармане. Ему так легче было бы проводить время с его пассиями, которых он уже не стеснялся приводить в дом.

Именно тогда я поняла, что нужно действовать. Голова моя всегда была светлой, и с домом я управлялась ловко. Я изучила всех тех, с кем муж имел дела по картинам и антиквариату, наизусть запомнила каталоги, выписывала новинки и стала предлагать коллекционерам лучшую цену или более интересные условия сотрудничества. Настоящего имени своего я не называла, но два года спустя я имела состояние, которое превзошло сумму на счетах моего мужа. Ещё через год от его услуг стали отказываться, и основной поток шёл через меня. Как же он бесился, когда очередная сделка срывалась! Он подолгу отсутствовал, а я, прикрываясь делами благотворительности, уезжала в другие города и научилась наконец быть женщиной, а не ходячим пособием по тому, как следует жить.

В это же время я поняла, что постель — это не только место, где следует лежать и смотреть в потолок ради пяти минут унизительного для тебя действия. Есть, оказывается, мужчины, которым нравлюсь я и моё тело. Это было целое открытие! Что же касается конкретно этой ситуации, то я ещё раз прошу прощения. Он так хотел это полотно, что я должна была его опередить. В письме к его поверенному я прочитала, что как только Вермеер будет у него, он перепродаст его коллекционеру, с которым переписывается полгода, по безумной цене. И сразу после этого меня отправят в какую-то деревушку и запрут под семью замками. Я должна была действовать. Рамон очень помог мне. Мы с ним давние приятели.

Сочувственно посмотрев на ошарашенную Фанни, Пия несколько раз кивнула головой.

— Да, девочка, боюсь, что так. У него много увлечений, но дружит он со мной, дорогая. Он раздобыл мне план замка, рассказал о Серой Даме, помог задержать слуг. Я вновь прошу прощения. Вчера Герхард написал поверенному, что сделка с Вермеером состоится сразу после покупки, и меня встретят сразу на вокзале. Я не могла ждать, пришлось менять картину прямо у вас в доме. Разумеется, будь у меня больше времени, я не стала бы действовать под крышей вашего гостеприимного замка. Письмо я сожгла, спускаясь по чёрной лестнице, и поверенный его не получил. Сама я сейчас уеду. Картина и деньги на детей у вас. Надеюсь, я доставила вам не слишком много беспокойства!

Пётр Иванович отмер и, подойдя к Пии, поцеловал ей руку.

— Нет, госпожа Баумхауэр! Не доставили! Напротив, мы счастливы были вас узнать!

Женщина улыбнулась. Потом вновь посмотрела на Якова.

— А как вы догадались, господин Штольман?

Он улыбнулся в ответ.

— Множество разных мелких деталей указывало на то, что вы могли это сделать. Чёрная лестница: вы знали её расположение и пользовались ей совершенно спокойно, хотя жили в доме всего второй день. Следовательно, кто-то вам подсказал расположение комнат и переходов. Письмо, сожжённое в печи, было написано почерком барона. Сам бы он уничтожил его в комнате. Взять его могли только вы, ведь спальня с деньгами в сейфе тщательно запирается. Сожгли вы его по дороге на кухню.

Испорченный замок сломали мелкой деталью от автомобиля, сделал это Рамон Фернандес, но сам украсть картину он не мог, потому как в то же время, когда вы в образе Серой Дамы были на третьем этаже, вторая Серая Дама находилась вместе с ним в его комнате. Вчера во время завтрака госпожа Дитер рассказывала о том, что цвет её новой пряжи — гренадин, а вы сказали, что это дюбарри, а никак не гренадин. Следовательно, вы прекрасно разбираетесь в оттенках красок. У простой затравленной женщины таких знаний быть не могло. Но самое главное, фрау, это ваши туфли.

— Мои туфли? — удивлённо спросила Пия, с удовольствием слушая Штольмана.

— Да, — улыбаясь, кивнул Яков. — Это Босабо. Моя жена тоже такие носит. Дорогие, изящные и никак не для женщины, которая будет терпеть выходки своего мужа. Ваш супруг не обращал на это внимание, как и на многое другое. А вы получали от этого удовольствие.

Женщина сморщила нос, скрывая улыбку, и кивнула. Поднявшись, она направилась к выходу. На пороге Пия задержалась и повернулась к Гийому.

— Господин Босолей, Рамон возьмёт на себя обязательства по отношению к ребёнку той девушки. Жениться — нет, но я и не уверена, что из него когда-нибудь выйдет хороший муж, поэтому это к лучшему. Но имя у ребенка будет. И будущее у него и его матери. Меня он послушает. По странному стечению обстоятельств этот мальчик испытывает ко мне привязанность. Так вышло. Он сделает так, как правильно. Хотя бы один раз в жизни.

Мужчина растерянно кивнул. Пия осмотрела всех в комнате и произнесла:

— Я написала Герхарду письмо, но вы тоже можете ему сказать, что в его коллекции не осталось ни одной оригинальной картины. Там одни копии. Я вернула своё приданое и взяла плату за двадцать пять лет работы экономкой.

С этими словами Пия Баумхауэр вышла из комнаты. Дверь за ней захлопнулась.

Сколько верёвочке не виться...

Вернувшийся барон долго не мог ничего понять, а когда всё-таки понял, то не поверил. Вермеер и кошелёк с деньгами стали первым доказательством того, что его жена играла в совершенно иную игру, нежели он. Баумхауэр прочитал письмо Пии и затих. Потерянно ходя из стороны в сторону, он дико поглядывал по сторонам и что-то бормотал себе под нос. Анне даже стало его жалко. Не так, как она жалела несчастных, обиженных невзгодами людей, а как человека, который в одну секунду осознал, что мир, который он себе представлял, оказался совершенно не таким.

Тщательно выстраивая свою шахматную партию, барон продумал всё: как он избавится от жены, как будет жить припеваючи на деньги, вырученные от продажи Вермеера, заменив Пию на кого-то помоложе. Он не думал, о супруге, как о человеке, она была фигурой на доске. Герхард сделал всё, чтобы поставить жене шах и мат и обыграть её в шахматы. А она играла в шашки и победила. Мир перевернулся. Чёрное стало белым, белое — чёрным.

Ирма хотела было его поддержать, но барон шарахнулся от неё, как от чумы. Пётр Иванович вздохнул, отчасти сочувствуя мужчине, и смог помочь, напоив его виски. Тогда Баумхауэр обмяк в кресле и затих окончательно. Пришлось телеграфировать его сыновьям. Они приехали к вечеру и забрали потрясённого отца. Им предстоял долгий путь: финансы, картины, заказы. Но самое главное — перестройка мироощущения, в которой они либо смогут что-то понять, либо озлобятся окончательно. Покажет лишь время.

Рамон Фернандес уехал сразу после барона, не дожидаясь утра. Они долго говорили с Босолеем, и, видимо, договорились о чём-то. Гонщик сел в свой Мерседес и укатил на очередные соревнования, хотя Аню не отпускало ощущение, что едет он за Пией. Она не знала, что их связывало, но в глазах испанца появлялась какая-то странная тоска, когда он упоминал о госпоже Баумхауэр.

Всё вошло в свою колею. Неделю спустя присмиревшая Фанни дала Ирме знать, что с ней всё в порядке. Девушка не захотела дожидаться конца лета и сразу отправилась в школу, с директрисой которой она переписывалась. То, что предмет её обожания согласился признать собственного ребенка из…чего? уважения? почитания?..любви? к женщине, ведущей себя с поразительным достоинством, дало ей первый в жизни серьёзный урок. Она лишь теперь понимала, что ей повезло, что всё для неё прошло без последствий. Ей предстояло узнать себя и научиться контролировать свои порывы. Фанни горела желанием это сделать!

Доминик Кеснер пребывал на седьмом небе от счастья. Всё, что находилось в его ведении, наконец пришло в норму. Гости, вносившие сумятицу в течение жизни замка, разъехались. Гости, радующие хозяев и его самого, пробудут до начала сентября. Вермеер вернулся, коллекция госпожи Ирмы вновь полна, и сама она рада. Что ещё нужно простому дворецкому, управляющему средневековым замком? Да ничего!

Остаток лета прошёл для Штольманов превосходно. Ирма и Пётр Иванович уговорили Гийома Босолея погостить подольше, и он стал верным товарищем детей во всех их начинаниях. Во-первых, занятия морским делом не прекратились. Узлы, команды, части корабля и снасти были изучены от и до. Дошло до того, что Гийом увёз младших Штольманов на трёхдневную прогулку под парусом по озеру Лугано. Дети пришли в дикий восторг. Управлялись с судном, слушались команд, ночевали в палатках и готовили на костре — мечта любого ребенка в любом возрасте. Сонечка, разумеется, была полноценным участником поездки, чем восхитила Гийома ещё больше.

Он вдруг почувствовал, что мир гораздо больше и лучше, чем ему представлялось. Он был интересен этим людям и их детям, и они вообще не обращали внимания на его увечья. Он стал ценен сам по себе, чего он не ощущал давным-давно. Возможно, ему не следовало ставить на себе крест. Его старый друг предлагает вновь идти на флот. Не на боевой корабль, конечно, а на торговое судно. Может быть, ему стоит об этом подумать. Гийом соскучился по морю, солёному ветру и бескрайним просторам. Кто знает?..

Сами Штольманы наслаждались общением со своими родными. Ирма и Пётр Иванович сделали всё, чтобы в их доме Анне и Якову было хорошо. Чего они только вместе не делали: музыкальные вечера, шарады, поэтическая чепуха, долгие прогулки, рыбалка, пикники. Ох, лето завершилось на совершенно потрясающей ноте.

Да, пришло время уезжать, ведь настал сентябрь, и детям через неделю уже нужно было вернуться в школу. Миронов и его жена долго прощались с любимыми на перроне вокзала, обнимая детей, дорогую Аннет и уважаемого Якова Платоновича. Всем было немного грустно расставаться. Но Ирма и Пётр Иванович обещались приехать в ноябре с ответным визитом.

Наконец все сели в поезд, попили чаю и приготовились ко сну. Анна зашла в купе девочек, чтобы пожелать им спокойной ночи. Целуя Сонечку, она почувствовала, как её мягкие ручки обняли её за шею, а горячая щёчка прижалась к её щеке.

— Мамочка, — прошептала Соня хитрым голосом Ане на ухо, — я тебе расскажу сейчас секрет. У тёти Ирмы в животе ма-а-аленький мальчик. Красивый-красивый! Лидочка будет с ним дружить!

Аня, открыв рот, смотрела на свою широко улыбающуюся дочь. Вот так дела! Сомневаться в словах Сонечки было невозможно: в таких вопросах она была мастер. Внезапно накатила какая-то ликующая радость! У её дяди и Ирмы будет сын! Какая замечательная новость! Надо срочно рассказать Якову! Поцеловав Соню и Марту, Аня вышла из купе девочек и направилась в их со Штольманом комнату. Идущая мимо неё женщина обдала её шлейфом ужасно кислых духов.

Анна поморщилась. Какой отвратительный аромат! Вдруг она резко остановилась. Единственное время, когда она не переносила духи и туалетную воду — Яков даже перестал использовать одеколон — был период, когда она носила Сонечку. Потрясённо прижав руку к животу, Анна бессмысленно уставилась в полутьму коридора.

Похоже, их ждут новости не только о семье Петра Ивановича.