Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Проклятие банши.

Неожиданная встреча

— Напомни мне, пожалуйста, — попросил Штольман, лавируя между потоками людей, — чтобы я больше никогда в жизни не отвечал согласием на просьбу твоего дяди и детей отправиться в Бон-Марше на воскресную распродажу! Никогда! Даже ради чего там? Ах да — японских вееров, которых больше нигде нет, шерстяного барсука в натуральный размер, полного обмундирования для турнира на шпагах и набора заводных мышек для нашей кошачьей братии! Я готов заплатить за всё это полную стоимость, даже переплатить, если надо, но сюда я больше ни ногой!

— И бантик! — напомнила Лидочка, которая единственная из детей была в поле зрения Анны и Якова, потому как чинно восседала на руках у отца и вертела головой во все стороны, стараясь высмотреть интересующий её отдел. Пётр Иванович, Гастон, Марта, Алекс и Сонечка скрылись в бескрайних просторах магазина и найти их не представлялось возможным. Вокруг бушевал человеческий океан и не просто океан, а толпа, желающая выгодно приобрести нужные или напротив откровенно ненужные ей вещи, поэтому прибой никогда не заканчивался. Как только одна волна отступала от прилавков, другая тут же приходила на её место. В коридорах, в отделах, на лестницах и мостиках всё кипело, бурлило и перемешивалось. Не то, что идти — дышать было трудно!

— Да, да, Лидочка, и бантики для твоих зайцев, я помню, — успокоил дочь Яков. Девочка кивнула и продолжила поиски.

— Напомню, — согласилась Аня, которая могла двигаться в толпе лишь за спиной мужа, так много людей было повсюду. — Здесь всегда многолюдно, но сегодня — просто безумие какое-то! Я начинаю волноваться за детей! Дядюшка так неосмотрительно увел их вперед!

— А всё потому что девочки переживали, что японских вееров не останется! — мягко пожурил женскую натуру Штольман. — Ну вот что такого важного может быть в рисовой бумаге и бамбуковых палочках!

— Тут скорее общее увлечение, — заметила Аня, улыбкой отвечая на извинения дамы, наступившей ей на подол платья. — Ты же знаешь, какие основные тенденции царят в нашем доме.

— Знаю, — согласился Яков. — Градация такова: пираты и корабли, вампиры, Египет и мумии, Япония и самураи. Я не удивлюсь, если Пётр Иванович купит всем по кимоно в честь того, что он бывает у нас редко и уезжает этим же вечером.

— И мне! — опять напомнила о себе Лидочка, которая не желала отставать от братьев и сестёр.

— И тебе конечно! — пообещал Штольман, которые уже привык к тому, что с появлением второй дочери в дом нужно покупать всё в двойном экземпляре.

— И Ване! — добавила девочка, сурово глядя на отца.

— Про Ивана мы тоже не забудем, — ответил Яков, думая, что привязанность дяди и племянницы, дни рождения которых отличались всего на месяц, необыкновенно крепка для людей, которым было по два года и которые виделись раз в шесть месяцев.

Лида снова кивнула и успокоилась. Все было поделено поровну, никто не был забыт.

— Яша, мы так никогда их не найдем! — воскликнула Аня, которая начала всерьез волноваться.

— Подождите-ка минутку! — проговорил Штольман, свернул в узкий коридорчик, а потом в небольшую кофейню, в которой, к удивлению Анны, были заняты всего несколько столиков, несмотря на толпу в коридорах.

— Посидите здесь, — сказал Яков, усаживая Лидочку, которая тут же принялась расправлять помявшиеся оборки на платьице, на стул. — Я сам поищу Петра Ивановича и детей. Могу поспорить они в Восточном отделе.

Когда Яков заказал Ане кофе и пирожных для неё и Лидочки, Аня поняла, почему тут так мало народа. Кофейня нещадно задирала цены.

— Я же говорю, что готов заплатить любые деньги, чтобы вернуться домой, — усмехнулся Штольман и вновь нырнул в человеческий океан в поисках родных.

Аня покачала головой, помогла Лидочке положить на тарелку корзиночку со взбитыми сливками и ягодами и принялась осматриваться. Кафе было великолепно отделано резными панелями, мозаикой и витражами. Владельцы не поскупились на интерьер. Внезапно её взгляд зацепился за худенькую фигурку у входа, девушка показалась ей смутно знакомой. Когда она повернулась, Аня чуть не вскрикнула: это была Элис. Со светлыми волосами, повзрослевшая, но несомненно Элис.

Приобретения

Анна не верила своим глазам. Неужели это в самом деле Элис? Как такое возможно? Аня встала с места, стараясь получше рассмотреть женщину. Ну да, это Элис. Или нет? Нос чуть больше и челюсть тяжелее. Да ведь столько лет прошло! Она и сама не похожа на себя девятнадцатилетнюю.

— Элис! — воскликнула Анна.

Женщина испуганно замерла, повернулась к Ане и чуть не упала, в ужасе отпрянув к стене. Аня растерянно подняла руку, желая поприветствовать Элис, но та вдруг мотнула головой и бросилась в коридор, чуть не сбив с ног проходящую мимо пару. Секунда, и она скрылась в толпе. Аня подбежала к выходу, но поток людей был таким плотным, что понять, где девушка, было невозможно.

— Интересно, — пробормотала Аня. — Чего она так испугалась? Не меня же! Или меня?

— Убежала, — многозначительно, но невнятно проговорила Лидочка, сражаясь с белковым кремом. Тот, кто когда-нибудь ел фруктовые корзиночки с пышным кремом сверху, знает, что съесть такое лакомство и остаться чистым практически невозможно, а если тебе два года, то дело переходит в разряд подвигов.

— Убежала, — согласилась Анна, возвращаясь за стол. Она пока не разобралась, что именно она думает и чувствует по поводу сегодняшней встречи, но внутри поселилось навязчивое желание выяснить, что же здесь творится. Почему Элис в Париже? И почему она так отреагировала на их встречу?

— Испугалась? — спросила Лидочка, пытаясь слизнуть крем с кончика носа. Аня улыбнулась и достала носовой платок.

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Испугалась, — покивала Лида, запивая пирожное чаем.

«Нужно поговорить с Яковом», — думала Аня, помешивая кофе ложечкой. «Что он, интересно, скажет?»

Он не заставил себя долго ждать. Спустя десять минут Штольман, Пётр Иванович и дети с шумом вошли в кафе, которое немедленно стало будто теснее. Надо сказать, что всё их семейство разом могло равномерно заполонить собой пространство любой площади.

Девочки сверкали глазами и показывали свои сокровища: два красных веера, панно с японской красавицей и несколько десятков лент, на которые у них были большие планы. Лидочке вручили собственный маленький нескладной веер, и теперь она обмахивалась им с важностью, присущей императрице, не меньше. Мальчики радовались ничуть не меньше.

— А я думала, что ты думаешь о сдаче экзаменов и поступлении в университет. Ты же сам сказал, что теперь тебя волнуют исключительно серьезные вещи, — улыбнулась Анна, услышав о том, что именно приобрел Гастон.

— Если мужчина восемнадцати лет имеет возможность купить полный набор самурайских мечей, а также кинжалы для сеппуку и харакири, то он просто обязан это сделать! — невозмутимо проговорил Гастон. — Оригинальные кинжалы, заметьте!

— Да мы уже заметили! — кивнул Штольман. — А это еще не все, Аня. Завтра нам доставят подарок от Петра Ивановича! Как жаль, что он уезжает сегодня, и не увидит, как наш холл будет украшен статуей в доспехах самурая в натуральную величину.

— В натуральную? — переспросила Аня, уловив по тону мужа, что всё не так просто.

— Чуть выше меня! — повел бровями Яков. — А копьё и того больше.

— Ничего себе, — пробормотала Анна, пытаясь представить себе, как будет статуя самурая смотреться в их холле, который был оформлен в южном теплом стиле. Японский воин среди лавандовых букетов. Оригинально, что и говорить.

— Она великолепна! — хором подтвердили Алекс и Гастон. Глаза у них горели одинаково, хотя одному было восемнадцать, а другому девять.

— Я не мог не купить её! — сказал Пётр Иванович, азартно потирая ладонь об ладонь. — Она досталась нам почти за бесценок. Продавец скинул цену, потому что почти год статую никто не покупал, представляете! Это просто невероятно!

— Действительно, невероятно, — хмыкнул Штольман. Аня толкнула его под столом, и он не стал развивать свою мысль. На самом деле Яков был не против спонтанных покупок. Его забавляло то, что большая гостиная в доме скоро будет похожа на лавку древностей. Они только-только пережили оформление восточной стены египетскими иероглифами, потому что дети углубились в эту тему, а теперь их увлечения шагнули далеко на восток. Куда пристраивать японские предметы интерьера, пока понятно не было.

— Поедем домой! — попросила Соня, прижимая к груди сверток с бантами и лентами. — У нас еще много дел.

— Поедем, — согласился Штольман. — Тут становится слишком шумно.

Все поднялись со своих мест и направились к выходу. Аня решила, что расскажет об Элис, когда они останутся с мужем наедине. Сейчас момент был неподходящий.

Харакири

— Элис? — переспросил Штольман, раздраженно рассматривая лацкан пиджака. Поездка в магазин не прошла без потерь. На сером отвороте красовалось красное пятно неизвестного происхождения, что педантичного Якова выводило из себя. Если он ехал к черту на кулички в погоне за информацией, воскресные костюмы он не надевал, а хорошие вещи берег и ценил, поэтому сейчас внутреннее стремление к порядку не давало ему покоя. — Что делать Элис в Париже спустя столько лет? Ты точно уверена, что это была она?

— Думаю, да, — неуверенно проговорила Анна. — Правда, волосы у неё были светлые и черты лица потяжелее, чем я запомнила, но, когда она меня заметила, то страшно испугалась и поспешила из кафе сбежать.

Штольман поднял бровь. Ему совершенно не нравилось то, что он услышал. Появление Элис спустя столько лет в Париже выглядело весьма странно. Он поморщился. Тайны, шпионаж, сокровища и прочие сопутствующие радости он хотел оставить позади. Но знать, что Элис здесь, и не знать зачем! Нет, это сулило будущие проблемы, потому что он мало верил в то, что это не затронет его семью. Блеск в глазах у Ани был очень уж подозрительным.

— Интересно, — резюмировал Штольман и положил пиджак на спинку стула. Его нужно было отдать в чистку.

— Мы ничего не будем делать? — поинтересовалась Аня, подтверждая худшие опасения Якова.

— А что ты хочешь, чтобы мы сделали? — спросил Яков.

— Ну-у-у, — протянула Анна. — Мы могли бы найти её и, не знаю, спросить, что она делает в Париже и почему так испугалась при виде меня.

Бровь Штольмана взлетела еще выше.

— До тех пор, пока не произойдёт что-то криминальное, — назидательно пояснил он, — не дай Бог, конечно, мы не сможем выяснить, где её искать. И поверь мне, я очень, очень не хочу, чтобы мы получили какую-то точку отсчёта.

Аня внимательно посмотрела на мужа. Тема эта очевидно была ему неприятна, значит, даже по прошествии стольких лет прошлое отдавалось болью.

— Ну хорошо! — легко согласилась Анна и взяла пиджак с кресла, чтобы отдать его горничной.

— Ты так легко согласилась, — подозрительно спросил Штольман.

— Да, — пожала плечиком Аня. — В конце концов, если что-то случится, то мы об этом скорее всего узнаем, а от добра добра не ищут! Сами мы искать встречи не будем.

— Удивительно, — хмыкнул Яков. — Я бы мог на это купиться году этак в 1888, а сейчас, спустя столько лет — нет уж! Не будем искать встречи! Не верю!

— Ты все равно ничего не докажешь, — широко улыбнулась Анна, невинно глядя на мужа.

Штольман покачал головой, тоже улыбаясь против воли.

— Пойдём вниз, — потянула Анна Якова за руку. — Дядюшка отбывает на вокзал через два часа. Давай проведем это время вместе с ним.

Штольманы открыли дверь и замерли от удивления. Прямо перед ними, слегка качаясь и пыхтя от усердия, стояла Лидочка, держа в руках здоровенный японский кинжал в увитых золотым шнуром ножнах. Кинжал в руках не помещался, а потому часть его звонко бряцала по полу. За Лидочкой огромным золотисто-рыжим шаром следовала Маркиза, дочь Мистигриса с диким и непримиримым к любым ограничениям характером, которую очень интересовали концы золотой тесьмы.

— Харакири, — пояснила Лидочка, старательно выговаривая слоги, в ответ на вопросительные взгляды родителей. А потом добавила, махнув рукой, отчего она чуть не потеряла равновесие, в сторону комнаты Гастона: — Мальчики.

Высказав всё, что она сочла нужным, девочка двинулась дальше. Кошка последовала за ней.

— Харакири? — изумленно переспросил Штольман. — Что у них там творится?

Лидочка скрылась за дверью, а через секунду до Якова и Анны донесся шум девчачий визг, шум и звук падения. Штольманы переглянулись и поспешили к детям. Судя по всему, самурайский кодекс не прижился на европейской земле.

Визит незнакомки

— Ну ладно дети, но вы-то куда, Пётр Иванович? — воскликнул Штольман, осматривая комнату.

— Я не ребенок! — тут же воспротивился сказанному Гастон. Однако он был вынужден замолчать, когда увидел, как бровь Якова поднялась на опасную высоту. Что и говорить, утверждение о том, что он достиг возраста зрелости, опровергало то, что произошло несколько минут назад.

— Мы несколько погорячились, — несколько смущённо проговорил Миронов, пряча за спину катану. — Но кто же знал, что это действительно оригинальная, а не декоративная работа!

— Дядюшка! — воскликнула Анна, переступая через осколки фарфоровой вазы. — Ведь вы могли пострадать!

Пётр Иванович сконфузился еще больше, но сделанного не воротишь, так что разрушения не исправишь, но никто и не пострадал, поэтому не все так страшно.

Дело было так. Гастон, вдохновленный покупкой, принялся искать место для мечей, попутно рассказывая о том, для чего служил каждый предмет его приобретенной коллекции. Когда дело дошло до кинжала для харакири, оказалось, что его забыли в гостиной, и Лидочка вызвалась его принести, отвергая любую помощь. Идти было недалеко, ножны держались крепко, поэтому Гастон согласился, тут же вернувшись к разговору об остроте японского оружия, говоря, что по древним приданиям, оно могло разрубить даже сталь. Тут уже Пётр Иванович не мог смолчать и принялся уверять, что это только легенды. Слово за слово, и вот уже мужчины решили испытать клинок, чему женская половина семейства (за исключением Лидочки, которая все еще не вернулась) решительно воспротивилась. Горячие головы в этот раз увещеваниям не вняли и выбрали подопытным кроликом манекен, на котором Гастон когда-то отрабатывал фехтовальные приемы, а нынче ожесточенно колол, когда заучивал свод законов и ему что-то не давалось. Взмах - и клинок вошел словно нож в масло. Ровно половина манекена отделилась от подставки, соскользнула вниз и вдребезги расколотила две напольные восточные вазы, стоящие у окна. Эксперимент удался.

— Зато теперь мы точно знаем, что клинки настоящие, — заметила Марта, пытаясь найти что-то положительное в случившемся.

— Мы всё уберем, — сказал Гастон, видя расстроенное лицо Анны.

— Да, — кивнул Алекс. — Всё будет еще лучше, чем было. Ты только не волнуйся, мамочка!

— Я и не волнуюсь, — ответила Аня. — Просто я привыкла к этому манекену. Вы с Алексом столько лет с ним тренируетесь!

— Зато теперь мы знаем, куда поставить статую самурая! — проговорил Штольман. — Он займет место павшего в неравном бою с японской сталью манекена.

— Колоть шпагой произведение искусства — кощунство! — воскликнул Пётр Иванович.

— Резать катаной манекены для фехтования — тоже! — парировал Яков.

— Туше, — вынужден был признать Миронов и улыбнулся. Все с облегчением последовали его примеру.

— Приводите всё в порядок и пойдёмте пить чай! — сказала Анна.

— Да, — с энтузиазмом отозвался Алекс и подпрыгнул от нетерпения. К чаю должны были подать миндальные рогалики, которые он очень любил.

Штольман обернулся и замер. Лидочка в обнимку с кинжалом смотрела на разрубленный манекен и осколки ваз горящими глазами. И блеск этих глаз подозрительно напоминал Якову то, что он видел в Ане в моменты погони за приключениями.

— Харакири, — мечтательно прошептала Лидочка, крепче обнимая ножны.

Судя по всему, ей понравилось всё, что произошло в комнате Гастона, и никакие разрушения её не смутили. Штольману вдруг показалось, что ему в будущем придется много раз быть в такой же ситуации и Лидочка сумеет устроить еще больший переполох, чем сейчас. Нет, нет, такого быть не может! Ему просто показалось!

— Ты хочешь чаю? — спросил Яков младшую дочь, желая избавиться от навязчивого видения.

— Харакири, — покачала головой Лида, нахмурила брови и уселась прямо на пол, сжимая кинжал. Выглядела она как самурай со старинных гравюр. Маркиза за её спиной казалась огромной львицей, не меньше.

Штольман усмехнулся. Н-да, а, может, он не так уж и неправ! Время покажет.

— Вас ожидает дама, — сказала Камилла, заглядывая в комнату из коридора и хлопая глазами от удивления. — Я провела её в малую гостиную. Она говорит, что у неё очень срочное дело.

— Спасибо, — кивнул Яков. — Мы сейчас спустимся.

Штольманы отправились на встречу с незнакомкой, договорившись увидеться с родными через полчаса на чаепитии. Войдя в гостиную, Яков замер. Нет, он так и знал, что добром это не кончится. Он просто не думал, что встреча произойдёт так быстро. Элис, которая ждала их в их собственном доме, поднялась с дивана и взволнованно сказала:

— Добрый вечер! Меня зовут Эйлин Варетт. Мне очень нужна ваша помощь!

Прокляты

— Эйлин Варетт? — изумилась Аня. — А разве вы не?..

Анна вдруг смутилась. Не поспешила ли она с выводами? Неужели она приняла желаемое за действительное и теперь поставила их посетительницу в неудобное положение? Во взгляде женщины не было и намека на то, что она знакома с ней или с Яковом. Она, верно, знать не знает никакую Элис, поэтому Анино восклицание выглядело нелепо.

— Вы имеете в виду мою несчастную кузину Элис? — поспешила опровергнуть мысли Ани Эйлин. — Нет, я не она, хотя нас все с ней путают.

— А Элис? — спросила Анна, теряясь в догадках. Отчего же тогда Эйлин убежала прочь, как только увидела ее в кафе? — Она тоже в Париже?

Посетительница помрачнела, а потом произнесла, сдвинув брови, будто в попытке облечь в слова то, что мучило её очень давно:

— Она в Париже, это верно. Она содержится в сумасшедшем доме, в приюте Святой Анны.

Аня ахнула, в ужасе прижав руку ко рту. Бедная Элис! Вновь взаперти! Неужели теперь вместе со свободой она потеряла и рассудок? Яков тоже был поражен. Он был зол на Элис, потому что понимал, что её роль в истории с Разумовским далеко не так однозначна, как представляется Анне, но такой судьбы она не заслужила.

— И я боюсь, что в скором времени я сама могу оказаться там же! — воскликнула вдруг Эйлин, умоляюще складывая руки на груди. — Прошу вас, помогите мне! Я, ей-богу, сойду с ума, если всё так же продолжится! Да и участь моей несчастной кузины представляется мне несправедливой! Ведь если были правы они, то я тоже сумасшедшая, а если всё на самом деле правда, то… Я не знаю, что и думать! — женщина всплеснула руками под конец своей речи, выдавая усталость, отчаяние и крайнюю степень недоумения.

— Подождите, — попросил Штольман. — Давайте мы сейчас сядем вон туда, и вы нам расскажете всё по порядку! Пока то, что вы говорите, не имеет для нас никакого смысла. Разумеется, мы окажем вам помощь, но нам нужно знать, в чём состоит ваша проблема.

— Да, да, разумеется, — с облегчением проговорила женщина, садясь в кресло. — Элис говорила мне, что вы не отказываете в помощи тем, кому она необходима.

Штольман поднял брови. Это ещё что за фокусы?

— Ваша кузина говорила вам обо мне? — недоверчиво поинтересовался он

— О вас и вашей жене, — пояснила Эйлин. — Она показывала мне вашу фотографию.

— У Элис есть наша фотография? — прищурившись, спросил Яков. Час от часу не легче. Впереди замаячила перспектива собранного личного досье и очередного витка шпионских страстей. Внутри все воспротивилось даже мысли об этом.

— Нет, нет, — покачала головой кузина Элис. — В газете. Чуть больше года назад была статья, к которой была приложена ваша фотография, где вы вместе с префектом и его помощником.

— Ах вот оно что! — сказал Штольман, не расслабляясь, впрочем, до конца. Даже начало истории держало его в тонусе, а что дальше-то будет? — Тогда понятно.

— Расскажите же, что стало с Элис! — попросила Анна, которая не видела пока душевного неравновесия мужа, целиком отдавшись переживаниям. — И какая помощь вам требуется!

— Да, — женщина снова поморщилась, пытаясь привести мысли в порядок. — Если начинать с самого начала, то нам нужно будет вернуться на триста с небольшим лет назад.

«Однако! — подумал Штольман. — Так далеко мы ещё ни разу не заходили!»

— Ммм… — окончательно сосредоточилась Эйлин. — Род Лоуренсов происходит из Ирландии. Наш замок и сейчас стоит в графстве Лиишь на озере Лоуэр-Лох-Эрн. Мы чтим наследие предков и содержим наш дом в безупречном виде. Мой отец, виконт Уильям Лоуренс преумножил наше состояние и вложил в реконструкцию замка значительную сумму. Теперь он простоит ещё несколько веков без сомнения!

— А полковник Джон Лоуренс — младший брат вашего отца? — провел нехитрые умозаключения Штольман.

— Да, — кивнула Эйлин. — Как все вторые сыновья в нашей семье, он получил военную профессию.

— Понятно, — кивнул Яков.

— Видите ли, и его смерть имеет отношение к этой истории. И… другие смерти тоже.

— По ком вы носите траур, миссис Варетт? — спросил Яков. Одета женщина была в тёмное платье без каких-либо вставок.

— Сейчас мы оплакиваем Мередин, жену моего старшего брата. До этого я носила траур по мужу. Он погиб в Бурской войне.

— Вы полагаете, что их смерти подозрительны?

— Нет, — покачала головой женщина. — Я полагаю, что мы все прокляты и в скором времени умрём.

Банши

Видя, что Эйлин сейчас потеряет присутствие духа и не сможет говорить нормально, Аня поспешила задать вопрос:

— Вы хотели что-то рассказать о событиях далёкого прошлого. Что же такого произошло триста лет назад, что и сейчас имеет отношение к делу?

— Ох, да, да, — обрадовалась Эйлин. Думать о настоящем ей не хотелось, поэтому рассказывать о семейном придании ей было проще, хотя оно и стало причиной того, что происходит сейчас. — Мммм… Итак, лучше всего начать с того, что наш предок, Селдон Лоуренс, был человеком вздорного нрава, который не придерживался общепринятых норм. Он должен был взять в жены одну из дочерей славного рода Кейси, как того хотели его родители. Дело уже шло к свадьбе, но Селдон встретил на охоте цыганку, в которую влюбился без памяти. Он хотел разорвать помолвку и жениться на этой цыганке, но родители его воспротивились, потому что это нанесло бы страшное оскорбление их соседям и опозорило бы несчастную девушку Кейси. Селдона не остановил родительский запрет. Он тайно обвенчался с цыганкой, и его отцу и матери ничего не оставалось делать, как заплатить Кейси виру, а Селдона услать подальше. Он был единственным их сыном и наследником, поэтому полного изгнания из рода не случилось, хотя отец Селдона порывался это сделать.

— Не слишком красивая история, — произнес Штольман, когда их посетительница замолчала, — но какое отношение это имеет к настоящему?

Он знал, что сейчас начнется какая-нибудь жутко запутанная мистическая часть (он уже научился чуять их задолго до начала) рассказа и готовился разбираться в хитросплетениях потустороннего мира. А что делать, раз уж приземлённые дела остались в далёком прошлом?

— Отвергнутая невеста, девушка из рода Кейси, была ведьмой, — сказала Эйлин совершенно серьезно.

«Ну вот, началось», — со вздохом подумал Яков.

— Она зналась с феями, — пояснила кузина Элис, увидев на лице Штольмана обречённое выражение лица, принятое ей за скепсис. — Этот факт неоднократно отражен в нашем семейном архиве.

— Мы верим вам, — успокоил женщину Яков. Конечно, он ей верил. Им не хватало только ведьм из древней Ирландии, чтобы в полной мере вкусить прелестей неизведанного и невидимого обычному взгляду. Просто духов уже было недостаточно. — Расскажите, что сделала девушка из рода Кейси, желая отомстить вашему предку.

— Она сказала, что никому из бессовестного рода Лоуренсов не будет на земле покоя. Если честь для нас пустой звук, то не стоит нам долго жить на этом свете. Пятьдесят лет — крайний срок для каждого носящего фамилию Лоуренс, да и то, если грехи его не слишком велики. А если уж он дурной человек, то уйдет ещё до тридцати.

Женщина запнулась и посмотрела на свои руки, желая спрятать свои эмоции и взять их под контроль. Она не могла себе позволить сейчас плакать. Не могла.

— Вы полагаете, что ваше семейное придание можно приложить к текущему положению? — поинтересовался Штольман.

— Да, господин Штольман, — кивнула Эйлин, не поднимая глаз. — В нашем семейном древе с тех пор нет ни одного человека, который бы перешагнул возраст пятидесяти лет. А оно весьма и весьма обширно.

Аня сочувственно качала головой, не зная, как ей утешить их гостью. На подол платья Эйлин упали две слезы, и женщина открыла сумочку и сердито утерлась, гневаясь на свою несдержанность.

— А теперь я должна рассказать, что именно сказала ведьма из рода Кейси, — вернув платочек на своё место в ридикюле. — Когда будет близок конец одного из Лоуренсов, к нему придет вестница несчастья. Банши, древняя старуха или молодая женщина с распущенными волосами и красными глазами, будет приходить к нему целый месяц и пронзительно кричать и плакать о его судьбе, взывая к его совести и заставляя размышлять о его грехах. А потом Лоуренс умрет, какую бы фамилию он не носил в тот момент.

— Ужасно, — прошептала Аня, чувствуя, как мурашки бегут по позвоночнику.

— Да, — вздрогнула, сказала Эйлин. — Элис видела её. Моя кузина твердила, что она каждый вечер приходит к ней под окно и кричит так, что стекла грозятся вылететь. Никто ей не поверил, потому что ничего слышно не было! Элис говорила об этом каждый день и в конце концов стала отказываться от еды, дойдя до крайней степени истощения. Мы не могли смотреть на её мучения. Доктор определил навязчивый бред, и её поместили в больницу для душевно больных, чтобы облегчить её положение.

Знал Штольман, как там облегчают положение. Не дай Бог никому там оказаться.

— Я жалела кузину, ведь её судьба и до этого была нелегка, — продолжила Эйлин. — Потерять рассудок. Это страшная участь. Так я думала до недавнего времени.

— А теперь? — спросил Яков, внимательно рассматривая лицо женщины.

— А теперь я сама её вижу, — ответила Эйлин, прижимая к себе сумочку и втягивая голову в плечи. — Банши преследует меня, крича и плача о моих грехах, говоря о том, что я скоро умру. Я ношу фамилию Варетт, но во мне течет кровь Лоуренсов. Я проклята, как и мы все!

Я следующая

— Такого ведь не может быть, правда? — с отчаяньем спросила Эйлин. — Это ведь семейная легенда, сказки о предках, чтобы мы задумались о том, как поступаем. Феи, ведьмы, банши — это всё средневековые выдумки, и если так думать, то рано или поздно всё закончится. Я никогда не была склонна к истерикам, напротив, в семье меня считают трезвомыслящей дамой, это Элис с самого детства рассказывала небылицы. Я ведь и не знала долгое время о легенде, видимо, произошедшее с моими родными и Элис на меня так повлияло! Если я не буду обращать на это внимание, то всё пройдёт! Пройдёт! Я больше не буду её видеть! И не попаду в сумасшедший дом!

Её затрясло, и она вновь открыла сумочку, достав оттуда пузырек с лекарством. Женщина откупорила его и отпила, стараясь не пролить, потому что её рука дрожала.

— Я была вынуждена обратиться к врачу, — с горечью сказала Эйлин, убирая микстуру в сумку. — Не к нашему, а к местному, которого моя семья не знает. Больше так продолжаться не могло, мне нужно было успокоительное. Если бы я обратилась к нашему доктору… — тут женщина запнулась, прикусив губу.

— Вас могла постигнуть участь вашей кузины, — закончил её фразу Штольман.

Эйлин кивнула, вновь опустив голову, чтобы не дать слезам пролиться. Яков покачал головой, в ответ на расстроенный взгляд Ани. Нет, тут всё не так просто. Женская внушаемость — прекрасный способ добиться своих целей. Коллективное сумасшествие — вещь крайне маловероятная. Кузина Элис говорит, что она — человек разумный. Это, конечно, только её слова, но он был склонен ей верить. Как же она должна была бояться, что дошла до такого состояния! Банши и феи — вполне себе возможная версия (Боже, что он говорит!!!), но люди умеют пакостить гораздо изощреннее, чем любая нечисть. Это он знал точно.

— Миссис Варетт, — произнес Штольман твердо и спокойно, отчего несчастная женщина сглотнула и посмотрела на него. — Я прошу вас, расскажите, пожалуйста, о том, что происходило в вашем доме в последние несколько лет. Я имею в виду всё странное, необычное и трагическое, что может быть трактовано в свете рассказанной вами легенды.

— О, — растерялась Эйлин, которая пришла сюда на самом деле, потому что молчать у неё больше не было сил, потому что ей был страшно и она, кажется, дошла до такой степени измотанности, что, даже если бы Штольманы отправили её в приют для умалишённых прямо сейчас, ей было бы всё равно. Это внесло хоть какую-то ясность в её положение. Она не ожидала, что к её словам отнесутся с такой серьезностью. — Да, конечно! Начать, верно, нужно с возвращения Элис. Никто из нас не чаял этого. Мой дядя трагически погиб в России, а моя кузина исчезла. Можете себе представить, как чувствовал себя мой отец? Поиски и запросы ни к чему не привели. Мы потеряли всякую надежду. И вот однажды она появилась у нас на пороге, взрослая, измученная, но без сомнения это была Элис. Во-первых, она была как две капли воды похожа на меня, а, во-вторых, у неё с собой был медальон с нашим гербом, который дарится каждому новорожденному в нашей семье.

— У неё сохранился медальон? — прищурился Яков. Интересно. Очень интересно. В Затонске и в Петербурге никаких медальонов у нее не было.

— Да, — улыбнулась Эйлин. Она любила свою кузину и искренне радовалась её возвращению. — Он был подлинный, сомнений быть не могло. Только Леонард, младший брат Элис, встретил в штыки её приезд. Но и он в конце концов принял её, убедившись, что это не самозванка, когда она рассказала несколько подробностей из их детства. Мой отец умер спустя два года, успев восстановить все положенные документы. Он радовался, что малышка Элис вернулась домой. Он умер от удара, если вам интересно. Отец не умел спокойно реагировать на несправедливость и затеял тяжбу с недобросовестным соседом. Есть у нас один весьма жестокий человек неподалеку, который своих людей чуть ли не за рабов держал, вся округа от него стонет. В тот день они с отцом крепко поругались. И вот…

Эйлин замолчала, стараясь не думать сейчас об отце. Эмоции и так били через край.

— Мой старший брат Реджинальд вступил в права наследования, — продолжила она, взяв себя в руки.

— Тяжбу продолжили?

— Да. И выиграли, к неудовольствию нашего соседа. Он был вынужден вести дела в соответствии с законодательством. Реджинальд женился на Мередин, я вышла замуж за Говарда, у нас родились дети. У Реджинальда — дочь Кэтлин, у меня — сын Джайлз. Всё шло хорошо, покуда мы не стали разбирать наши архивы. Это давно было необходимо сделать, потому что библиотека у нас обширная и каталоги следовало обновить, отдать кое-что переплётчику, убедиться, что всё старые документы не пострадали. Однажды была найдена рукопись, о которой я вам говорила. Вроде бы ничего необычного, просто семейная легенда, как можно было бы подумать. Но вскоре после этого Элис сошла с ума, мой муж погиб на войне, а жена Реджинальда упала с лестницы, оступившись ночью. Мой брат убит горем, жену он очень любил. Теперь и мой сын и Кэтлин остались сиротами. А она теперь взялась за меня, я вижу её. Я следующая, понимаете?

Подробности

— Когда и как вы стали видеть эту вашу… банши? — спросил Штольман. Лирическая часть закончилась, пора было переходить к реальной работе.

— На следующий день после смерти Мередин, — сказала Эйлин. — Я чуть было не потеряла рассудок. Я в ту ночь едва уложила детей. Бедняжка Кэтлин так плакала, что у неё начался жар. Пришлось давать ей микстуру. Джайлс был спокойнее, но и он не мог долго уснуть. Наконец я справилась с детьми и подошла к окнам, чтобы проверить, закрыли ли все они на защёлки, ветра ведь у нас страшные, ночью окна запросто могут распахнуться от сильного порыва. Я взглянула на лужайку и обомлела: прямо под окнами стояла она. Стояла и указывала на меня пальцем.

— Она была молодая или старая? — тут же спросил Яков.

— Я не разобрала тогда, — покачала головой кузина Элис. — Было уже совсем темно. Она была с длинными распущенными волосами, в темной бесформенной одежде. Я даже двинуться не могла от ужаса, потому что она была точь-в-точь, как описывала Элис. Она указывала на меня, а потом взвыла, жутко и страшно. Позади меня раздался треск, это оказались дрова в камине, как я потом поняла. Когда я снова посмотрела в окно, лужайка была пуста.

— Кто-то ещё слышал её?

— Нет, в этот раз дети спали в крыле, в котором когда-то жили мы с Реджинальдом, Леонардом и Элис. Я останавливаюсь в одной из этих комнат, когда приезжаю к брату. После смерти Говарда мне тяжело жить одной в большом доме, поэтому я часто гощу у него. Крыло удалено от основной части замка, и дети там никому не мешают. Я забрала малышку Кэтлин туда, чтобы всеобщее горе не так явно бросалось ей в глаза. Место весьма уединённое, поэтому никто не слышал ничего. Я спросила утром брата и кузена, но нет — всё было тихо. Я… не стала говорить, что именно я слышала, ведь горе играет с людьми и не такие шутки. Я подумала, что это перенапряжение так повлияло на меня.

— А потом? — спросил Штольман, когда женщина замолчала.

— А потом она стала приходить ко мне постоянно, — чуть не плача, выговорила Эйлин. — Я видела её дома, в парке, на улице, да даже в магазине сегодня утром! Я потому и испугалась, когда вы окликнули меня в кафе! Я видела её в толпе до этого! Она дотронулась до меня, представляете! Я обернулась, а там… Она. Вся чёрная, и лица нет!

— В каком смысле нет лица? — переспросил Штольман, поневоле поводя плечами. Эйлин рассказывала обо всем с таким ужасом, что и он проникся её рассказом.

— Чёрная вуаль, — подаваясь вперёд, проговорила Эйлин. — А за ней — ничего! Вообще ничего!

Аня прижала руки к груди. Бедная женщина! Нервы совсем измотаны, вон как губы подергиваются! Будет так продолжаться, она в самом деле может оказаться там же, где и Элис сейчас! Тут даже у самого здравомыслящего человека разовьётся психическое расстройство.

— Так отчего же вы тогда испугались моей жены? — спросил Штольман, хмурясь. В словах их посетительницы не было логики. — Она не была в вуали, платье у неё совсем не чёрное, даже не темное. Почему же вы убежали?

Эйлин замерла, растерянно глядя на Якова.

— Я не знаю, — беспомощно пробормотала она. — Не знаю! Я почему-то была уверена, что это она.

Женщина была близка к истерике, это было ясно видно, поэтому Яков предпочел пока тему не развивать и кивнул.

— Каждый раз она была одинаковой? — спросил он.

— Нет, — покачала головой кузина Элис. — Она была то вся укутанная в черное, то как первый раз — с длинными распущенными волосами.

— Она хоть раз появилась в тот момент, когда вы были с семьёй?

— Нет, ни разу.

— Понятно, — кивнул Яков. Любопытная история, очень любопытная. — Мы возьмёмся за это дело, миссис Варетт. И поможем со всем разобраться. Но перед этим я бы хотел узнать ещё несколько деталей. И в первую очередь — почему ваша кузина находится в приюте Святой Анны в Париже, а не в подобном заведении в Англии?

Как в прошлом

— Всё дело в самом приюте, — пояснила Эйлин, становясь растерянной и уязвимой. Лицо у неё сделалось такое же, как когда она говорила о детях. — Наши лондонские заведения хоть и исповедуют гуманистический подход к лечению душевнобольных пациентов, на деле совсем не следуют ему, к сожалению. Про обращение с женщинами я вообще не желала бы упоминать. Туда можно попасть за нежелание, скажем, выходить замуж или вести хозяйство, а за стремление к обретению профессии и независимости. Муж или родители могут обратиться в клинику, и «больная» будет заперта там до того момента, покуда её истерия, или бешенство матки, или иная "хворь" не покинет её. Ну либо же до самого конца, если лечение не принесет облегчения. Сейчас, слава Богу, ситуация понемногу меняется, но слишком неторопливо. Мы обращались к врачам из двух лучших лондонских приютов, но то, что они предлагали, было бы для Элис мукой. Она плохо реагировала на любые возможности её ограничить. Мы не могли её мучить, понимаете? И вот по счастливой случайности однажды утром к нам попал один из номеров «Фигаро», где описывали новейшую методику доктора Валентина Маньяна и работу приюта Святой Анны в целом. Это был совершенно новый взгляд на лечение помешательства. Элис к тому моменту измучилась сама и измучила всех нас. Мы решили попробовать. И не прогадали. Мы здесь уже два месяца, Элис получает необходимое лечение, ей спокойно в приюте, и у нас появилась надежда, что она рано или поздно поправится.

— Вы сейчас в Париже всем семейством живёте? — поинтересовался Штольман.

— Да, Реджинальд пока не хочет оставаться в одиночестве в нашем замке. Мы сняли здесь большой дом в пригороде, недалеко от приюта Святой Анны. Детям тут лучше, климат не так суров, как у нас, да и мы заняты делом, как-то легче переживать то, что произошло.

— А ваш кузен? Леонард, если не ошибаюсь, тоже тут?

— Да, он весьма беспокоится за состояние сестры, навещает её почти каждый день.

— Последний вопрос на сегодня, миссис Варетт. Как вышло так, что в ирландском замке к завтраку появилась французская «Фигаро»?

— Это наш управляющий. У него жена француженка, и они выписывают несколько французских газет. Это был не свежий номер, а недельной давности.

— Понятно. Миссис Варетт, мы с вашего разрешения посетим сегодня Элис, а вечером мы бы хотели встретиться с вашей семьей под благовидным предлогом. Нужно составить более полную картину. Пока у нас есть лишь малая часть того, что поможет добраться до истины.

— Конечно, — с облегчением вздохнула Эйлин. Её затопила настоящая радость. Ей поверили, её страхи не высмеяли и не подтвердили её опасения, что она сошла с ума. Надежда на то, что она перестанет вздрагивать от любого непонятного шума, искать глазами в толпе силуэт страшной женщины в черном и вообще сомневаться в том, что она не спит, робко проклюнулась сквозь пелену отчаяния, которая окутывала её последние недели. Эйлин вспомнила, что рассказывала Элис про Анну, и ее вдруг обожгло стыдом. Сейчас легковерность и наивность этой женщины не казались ей недостатками. Анна смотрела на неё с сотраданием и, кажется, в самом деле желала помочь ей и самой Элис. Ничего, кроме искренней благодарности, она сейчас к Штольманам не испытывала. — Я предупрежу врачей, и вам выпишут пропуск. А вот с семьёй… Я подумаю, что можно сделать.

— Возможно, в этом случае уместно использовать мою профессию, — мягко сказала Анна. — Я врач, это может быть полезным.

— Я напишу вам, — кивнула Эйлин, отвечая улыбкой на доброжелательность Ани.

— И вам не стоит злоупотреблять вашей настойкой, — продолжила Анна. — Если не соблюдать дозировку и режим, то от неё будет больше вреда, чем пользы. Если позволите, я выпишу вам рецепт, который будет не менее эффективен, но более полезен.

— Я буду вам благодарна, — кивнула кузина Элис, удивляясь внимательности хозяйки дома.

Анна выписала рецепт, и Штольманы попрощались с гостьей, которая пообещала в скором времени прислать записку с решением вопроса о приюте и знакомстве со всем семейством.

— Ах, Яша! — воскликнула Анна, когда горничная закрыла за Эйлин двери. — Я будто вновь вернулась в прошлое. Элис в больнице, ее разуму требуется лечение, а ей самой - дружеская поддержка и помощь!

— Да, — хмуро согласился Штольман. — Главное, чтобы теперь не нашлось доброхота Разумовского, готового взять на себя заботу об этой несчастной. Второй раз погоню за Лоуренсом и его деньгами можно и не пережить.Так дёшево, как в прошлый раз, могут и не взять!

Прощание

— Элис? — пораженно переспросил Пётр Иванович и поморщился, когда экипаж тряхнуло на ухабе. Поезд отходил через сорок минут, поэтому они спешили. — Элис в Париже? Да ещё в сумасшедшем доме? Вы как хотите, но мне это совершенно не нравится!

Штольман выразительно посмотрел на жену, а та недовольно насупилась и принялась разубеждать дядю и мужа:

— Ну почему же сразу не нравится? Дядюшка, почему вы с Яковом сразу думаете о плохом? Ей нужна помощь, потому что даже Яков полагает, что в истории, которую рассказала кузина Элис, далеко не всё так просто!

— Вот в этом как раз я абсолютно уверен! — взмахнул рукой Миронов. — Непросто, неверно, нечисто. Если уж одна представительница семейства Лоуренс принесла столько неприятностей в одном маленьком Затонске, то что же будет здесь, в Париже, если их тут столько разом? Боюсь себе даже представить!

Штольман был готов расцеловать Петра Ивановича, что с ним случалось не часто. Он не ожидал такого единомыслия и благоразумия, если быть честным. Анино же желание сейчас видеть в сложившейся ситуации только людей в беде не нравилось ему категорически. В отношении Элис у неё будто отсекли возможность видеть дурное. Аня отказывалась признавать, что Элис была когда-то не просто жертвой обстоятельств, что с той поры прошло уже много времени и, что она за человек сейчас, сказать практически невозможно. Он не хотел пока вываливать на жену всё то, что ему известно о роли Элис в деле с синей тетрадью, Разумовским и полковником Лоуренсом, но чувствовал, что скоро это сделает, потому что в данный момент доброе расположение к людям могло сыграть с Аней злую шутку.

— Элис в приюте для душевнобольных! — воскликнула Анна. — И, судя по всему, она не просто так там оказалась, ведь Эйлин тоже подвергается психологическому воздействию! Нужно обязательно всё распутать и помочь Элис понять, что банши и проклятье — явление чужой зловредной воли!

Штольман и Петр Иванович переглянулись. Приют для умалишённых вовсе не обязательно предполагал отсутствие злого умысла или на самом деле потери разума. Уж Яков-то в этом однозначно убедился. Аня же, тем не менее, была непоколебима сейчас в своей уверенности. Будто шоры на глазах, ей-богу! Она и сама не могла сказать, почему ей так хотелось верить, что Элис — невинная жертва и её нельзя подозревать в обмане. Видно, она забыла, как после исчезновения Штольмана взялась за подсвечник, будучи готовой пустить его в дело ради информации. К счастью, Яков таким душевным забвением не страдал, поэтому попускал покуда Анину слепоту, собираясь в случае чего жену от любой опасности избавить. Посему — пусть так. Помогать, так помогать!

— Аннет, — проговорил Пётр Иванович, видя в глазах Штольмана, что заблуждаться Ане он даст только до определенного момента. — Ты можешь думать, как тебе хочется, но не забывай, что, когда в деле замешаны деньги, тайны и старинные замки, верить только в древнюю сущность, мстящую за грехи предков, не следует. Как не следует и доверять хоть кому-то, кто имеет к этому отношение.

— Вы правы, — неохотно сказала Анна, глядя на мужа и дядю, которые проявили завидное единодушие. Она, конечно, не хотела в это верить, но не согласиться с доводами тоже не могла. Придется пока затаиться и ждать дальнейшего развития событий.

Экипаж остановился перед вокзалом, и Петр Иванович вдруг всполшился, взглянув на часы над главным входом.

— Боже мой! — воскликнул он. — До отправления всего десять минут! Мы не успеем!

— Успеем! — сурово ответил Штольман.

Багаж они благоразумно отправили ещё днём, теперь в руках Миронова был только дорожный саквояж и подарки для семьи, купленные с утра. Штольман прошел сквозь толпу, как ледокол через арктические льды, благо ничто не могло переплюнуть распродажу в Бон-Пари, и Анин дядя занял своё законное место за две минуты до отправления. Поезд тронулся и вскоре скрылся из вида, увозя с собой Петра Ивановича и оставляя из-за этого в душе провожающих лёгкую грусть.

— Давай поторопимся, — сказала Анна, поворачиваясь к мужу. — Нас ждут в приюте Святой Анны.

— Давай, — согласился Штольман.

Его энтузиазм из-за предстоящей встречи был не таким явным. Ничего хорошего он не ждал.

На лужайке

— Поэтому надежда на выздоровление мисс Лоуренс есть, но весьма туманная и ни в коем случае не быстро реализуемая, — говорил худенький, очень подвижный доктор с тонкими усиками. Доктор Маньян курировал общее течение терапии, а его помощник, доктор Фламбуа, занимался непосредственно лечением Элис. К нему и отправили Штольманов. — Нам удалось купировать острое состояние, но бред и паранойя периодически возвращаются, поэтому впереди у нас еще долгий путь.

— Слышать это тяжело! — проговорил Яков, чувствуя, что ему все тяжелее удерживать нить беседы. А все потому, что его любимая жена тоже доктора слушала вполуха, а если уж быть совсем откровенным, то и вовсе не слушала. Анна сосредоточенно смотрела на лужайку за окном, хмуря брови, будто прислушиваясь, и теребя кольцо на безымянном пальце. Это могло означать только одно — к ней пришёл визитер с того света и что-то пытается до неё донести. Мало того, что спросить у неё что-то у Штольмана не было никакой возможности, так и она сама была вынуждена выслушивать своих духов, стараясь не вызвать подозрения у врача, который их принимал. Якову все это категорически на нравилось, но поделать он ничего не мог.

Аня же, слушая пространные рассуждения доктора Фламбуа о психозе и его проявлениях, пыталась понять, что за странные ощущения не дают ей покоя. Морозные кристаллики, нарастающие на позвоночник, явственно говорили ей о том, что к ней пожаловал призрак, но никто не появлялся ни в комнате, ни на улице. Дух где-то рядом, но где именно? Такого раньше не было. Анна принялась крутить кольцо на пальце: это помогало ей сосредоточиться. На лужайке мелькнуло что-то темное, Аня взглянула туда и чуть не вскрикнула, дернувшись в кресле.

— Всё в порядке? — спросил Яков. Ничего больше он пока сделать не мог. Внимательный взгляд доктора Фламбуа на его жену стал его беспокоить.

— Да, да, — через силу улыбнулась Анна. — Я вспомнила кое-что весьма важное, вот и все. Не тревожьтесь!

Штольман вновь занял доктора разговором, а Аня повернула голову и принялась рассматривать черноволосую женщину в потрепанном зелёном платье, которая стояла почти вплотную к окну. Она смотрела исподлобья, и Анна видела её глаза с красными прожилками вокруг радужки и воспаленными склерами. Странно, выглядела она жутко, но Ане совсем не было страшно. Даже холод исчез.

— Лоуренс, — прошелестела брюнетка, и от её голоса по спине Ани побежали мурашки. — Это Лоуренс.

Анна сидела, как на иголках. Ничего спросить она не могла и теперь буквально изнывала от бездействия.

— Может быть вам воды? — спросил доктор, разглядывая мадам Штольман.

— Да, — с облегчением воскликнула Ана и так широко улыбнулась мужчине, будто он предлагал ей полные молока кокосы с самой высокой пальмы, за которыми он собирался лезть самостоятельно. Фламбуа от неожиданности заморгал, потому как такой откровенной радости он не видел давно, а о подобной улыбке он мог только мечтать. — С лимоном, если вам не трудно, — воспользовалась подвернувшейся возможностью Анна.

— Мммм… Да, с лимоном. Конечно, — забубнил доктор и вышел из кабинета, думая, где искать лимон, который отродясь в клинику не завозили.

— Что там? — тут же спросил Штольман, которого улыбки жены не порадовали. Чего так улыбаться малознакомым психиатрам? Он бы и сам мог придумать, как дать Анне спокойно поговорить с духом.

— Банши, — с энтузиазмом воскликнула Аня и подскочила к окну.

— Банши? — удивился Яков, который такого не ожидал. Она же должна являться Лоуренсам в случае будущей смерти, если он все правильно понял. При чем тут его Аня? И почему она так радуется, будто к ним пришла не дьявольская вестница близкой кончины, а продавщица яблок в карамели?

— Она, — кивнула Анна. — У нас мало времени. Что ты имеешь в виду? — спросила она у лужайки под окном.

Штольман вздохнул и приготовился слушать. Показания банши ему принимать еще не случалось.

Беседа по душам

Аня недоумевала. Такого с ней еще не случалось: никакого холода и боли, никакого страха, только любопытство и небольшая толика раздражения. Должно же что-то оставаться неизменным! Женщина в зеленом не реагировала на Анины вопросы, а только знай себе твердила: «Это Лоуренс. Лоуренс».

— Это бесполезно! — наконец признала Анна и развела руками, повернувшись к мужу. — Ничего не выходит!

— Ну, в причастности Лоуренсов, какого бы из них эта милая леди не имела в виду, мы не сомневались, — заметил Штольман. — Так что, выходит, зря ты доктора Фламбуа услала за водой с лимоном. Судя по тому, что он до сих пор к нам не вернулся, цитрусовыми клиника обеспечена слабо.

Анна укоризненно посмотрела на мужа, однако была вынуждена признать его правоту. Яснее ситуация не стала.

— Сейчас вернется доктор, а мы так ничего и не узнали, — вздохнула она.

— Двое, всегда двое, — протяжно провыла банши.

— А вот и продолжение! — оживилась Аня и вновь подошла ближе к окну. Штольман покачал головой. Чудовищная неорганизованность! Пять минут на все лады твердить о Лоуренсах, а потом, когда времени остается совсем мало, начать говорить по существу. Ну и куда это годится?

— Двое, — продолжал дух. — Черное и белое, честь и подлость, правда и ложь. Всегда двое. Так и будет до тех пор, пока кто-то не искупит вину, пока кто-то не раскается.

— Кто должен раскаяться? — нахмурилась Анна.

— Хотя бы один. Если хотя бы один из них раскается от всей души, то все будет по-другому. А до тех пор, что чёрный, что белый — судьбе разницы нет. Слова были сказаны, и все Лоуренсы под их властью.

— Что там? — поинтересовался Штольман, который видел, как Аня озадаченно слушает призрака.

— Теория фундаментального дуализма, потерпевшая крах по вине некорректно используемого перформатива, — ответила Аня, не отрываясь от окна.

Яков ошеломленно уставился на пустую лужайку. Он-то думал, что банши рассказывала о Лоуренсах и интересующем их деле, но это больше смахивало на защиту научной работы на кафедре философии. Кто бы мог подумать, что среди потусторонних существ можно найти подобного собеседника?

— Никто из них за четыреста лет не произнес и слова раскаяния! — сказала банши. — Ни разу!

— Ты раз за разом приходишь к ним! — сказала Анна. — И Лоуренсы не доживают до пятидесяти.

— Я лишь исполняю то, что должна, — пожала плечами женщина. — Я не виновна в их грехах. И не я толкаю их на то, что они совершают. Это их выбор.

Аня покачала головой. С одной стороны она сейчас должна была бы испытывать ужас из-за того, что она говорит со своего рода Немезидой, но ничего подобного не происходило.

— Тебе не нужно меня бояться! — будто прочитала Анины мысли банши. — Ты ничего не сделала. А теперь тебе надо идти!

— Куда идти? — удивилась Аня.

— К той, ради кого ты здесь! Нет ей покоя и не будет!

— Почему? Что с ней?

— Иди! Еще можно успеть! Синий! И здесь синий!

Секунда — и призрак исчез.

— Яша, срочно идем к Элис! — воскликнула Аня, сверкая глазами и порываясь немедленно исполнить сказанное.

— Подожди, подожди! — попросил Штольман, который не успевал за ней. — Что сказала банши?

— Слишком много! — махнула рукой Анна. — По дороге расскажу. Если мы поторопимся, то сможем избавить Элис от опасности! Разрешение от доктора у нас есть, можно его не дожидаться, хотя это и невежливо! Мы потом извинимся!

Она решительно направилась к двери, Якову пришлось последовать за ней, потому что остановить его жену в такие моменты было практически невозможно. Аня распахнула створку, и на пороге обнаружился доктор Фламбуа со стаканом воды.

— Вот ваша вода, госпожа Штольман, — проговорил он растерянно, не понимая, почему его посетители покидают его кабинет. — Только вот, боюсь, лимона у нас все же нет.

— Ничего страшного, — широко улыбнулась Анна и, взяв стакан из рук мужчины, отпила немного и вернула обратно, будто так и надо. — Большое вам спасибо! Мы очень спешим! Хотелось бы уже увидеть мисс Лоуренс.

С этими словами она еще раз ослепила господина Фламбуа улыбкой и поспешила вперед по коридору. Штольман благодарно кивнул доктору и хотел уже последовать за Аней, когда помощник Маньяна произнес, глядя вслед Анне:

— Месье Штольман, возможно, вы хотите, чтобы и ваша жена у нас проконсультировалась? Такая живость характера весьма подозрительна.

Будь у Якова больше времени, он бы поговорил по поводу женской энергичности и самостоятельности с представителем науки о разуме, но Анна уже скрылась за поворотом, поэтому он ответил, перед тем, как её нагнать:

— Эта живость не подозрительна, месье Маньян. Она восхительна. А восхитительное нельзя обтесывать до нормальности. Прошу меня извинить.

Встречи

— Аня, постой, ты нервируешь персонал! — попросил Штольман, когда Анна пролетела около очередного дежурного, на ходу предъявив пропуск, выписанный Фламбуа. Смотрели на неё сотрудники клиники с большим подозрением, и Якова в контексте недавнего замечания лечащего врача Элис это беспокоило.

— Нельзя, — пояснила Аня, тем не менее притормаживая и беря мужа под руку. — Если опоздаем, то пропустим что-то важное и не поможем Элис. — Туда? — озадаченно спросила она, оказываясь перед разветвлением коридора.

— Да, — кивнул Штольман, сверяясь с пропуском. — Лоуренсы заплатили за отдельную палату в этом крыле, так сказал доктор. Было решено, что её стоит изолировать от остальных пациентов, чтобы избежать обострения.

- Идём скорее! — попросила Аня, она чувствовала, что им нужно торопиться.

— Идём, — ответил Яков, показывая пропуск очередному сотруднику приюта.

Попав в длинный коридор, отделенный от основного корпуса дверью с тяжёлым засовом, Штольманы столкнулись с молодым человеком лет тридцати, который резко затормозил, увидев Анну и Штольмана. На секунду в его взгляде мелькнул страх, Якову даже показалось, что его ввела в заблуждение игра света, а потом все исчезло. Смотрел незнакомец на них пристально, подозрительно, даже с некоторой злостью.

— Вы идете к моей сестре? — крайне нелюбезно поинтересовался мужчина, не попытавшись проявить элементарную вежливость.

— Если вы имеете в виду Элис Лоуренс, то мы идем именно к ней, — сухо ответил Штольман.

— Зачем? — продолжил допрос назвавшийся братом Элис человек.

— Мы её давние друзья, — ответил Яков так, что мужчина понял, что перегнул палку. — А мы, позвольте, с кем имеем честь разговаривать?

— Ах простите! — кардинально сменил курс незнакомец. — Я Леонард Лоуренс, брат Элис. Вы простите меня за мою грубость! Я ни в коем случае не хотел вас обидеть. Дело в том, что Элис проходит сейчас лечение, и мы крайне опасаемся, что, если её уединение нарушить, то её болезнь вернется к прежней остроте. Тут никого больше нет, поэтому я удивился, увидев вас здесь. Я вас не знаю, поэтому насторожился.

— У нас есть разрешение от доктора Фламбуа, — Штольман не собирался так легко прощать Леонарда, несмотря на его нынешнюю благожелательность. — Он не считает, что мы можем навредить вашей сестре.

— Ах вот как, доктор Фламбуа, значит, выдал вам разрешение, — пробормотал Леонард. — Ну что же, тогда я не смею вас задерживать. Если доктор считает, что это не повлияет на ход лечения, то я не буду препятствовать. Видите ли, сестра мне очень дорога, мы долгое время были разлучены, поэтому я сейчас несколько гипертрофированно опекаю её. Опасаюсь, знаете ли, повторения истории. А вы, простите, откуда её знаете?

— Мы встретились в России, — туманно ответил Штольман. Он видел, что Аня почти приплясывает на месте от нетерпения, всматриваясь в конец коридора и не слушая Леонарда. Вести с ним беседу у Якова желания не было, да и как объяснить всё то, что связывало их и Элис, в нескольких словах?

— Вот как! — протянул брат Элис. — Как интересно!

Где-то за стеной глухо бумкнули часы, и Леонард встрепенулся, сверяясь с брегетом.

— Я, к сожалению, спешу, — произнес он извиняющимся тоном, — поэтому не могу проводить вас к сестре. Надеюсь, тем не менее, что мы еще встретимся. До свидания.

Леонард постучал в дверь, ему открыл санитар, стоящий на дежурстве, а Аня, едва дождавшись момента, когда они наконец останутся одни, схватила мужа за руку и потянула его вперед с поспешностью, которая больше подходила молоденькой выпускнице гимназии, разъезжающей по улицам Затонска на велосипеде, а не многодетной матери приличного семейства. Штольман, непонятно чему улыбаясь, шел за женой, не противясь её энтузиазму.

— Смотри! — вдруг шепотом воскликнула Аня, притормаживая в конце коридора.

От двери впереди отходила женщина в черном платье, закутанная в темную вуаль. Она явно спешила. Выглядела она вполне реально, на духа похожа не была.

— Банши? — спросил Штольман тем не менее.

— Совершенно точно нет, — покачала головой Анна и поспешила за таинственной незнакомкой, которая скрылась за углом. Штольманам потребовалось пару секунд, чтобы добраться дотуда, но коридор был пуст.

— Чертовщина какая-то, — пробормотал Яков.

— Согласна! — кивнула Анна, которая тоже мало что понимала. — Давай-ка войдём к Элис, нужно убедиться, что все в порядке.

Они вернулись к двери, Яков постучал, услышал едва слышный ответ и открыл створку.

Элис, исхудавшая почти до прозрачности, коротко стриженная и сидящая под пледом у окна, увидела Анну и Якова, вскрикнула, поднявшись из кресла от ужаса, и закричала:

— Нет, нет! Этого не может быть! Только не снова! Только не снова!

С этими словами она, казалось, потеряла последние силы и лишилась чувств.

В палате

— Боже мой! — Аня подскочила к Элис, стремясь помочь ей, взяла её за руку и чуть не заплакала от жалости, таким невесомым и иссушенным было её запястье. Она весила как птичка. Даже когда ей было шестнадцать, она не выглядела такой худой. — Яша, посмотри, здесь должен быть звонок для вызова санитаров. Нужно позвать на помощь.

Штольман, который был потрясен не меньше, чем Аня, принялся искать кнопку вызова, думая о том, что вовсе не такую картину он ожидал увидеть, когда шел сюда. Все сомнения в том, что Элис могла симулировать болезнь, пропали у него разом.

— Что здесь происходит? — воскликнула миловидная, но суровая блондинка, входя в палату. В руках у неё был поднос с лекарствами, чайником и двумя кусочками поджаренного хлеба.

Увидев, что Элис без сознания, она немедленно поставила поднос на столик у двери и принялась помогать Анне.

— Мы вошли, а она вскрикнула и упала, — пояснила Аня, приподнимая голову Элис, чтобы девушке в медицинском переднике было удобнее использовать нюхательную соль.

— Вы вошли? — хмуро посмотрела на Штольманов девушка. — Странно, ведь доктор знает, как влияют на мадемуазель Лоуренс незнакомцы. Неужели он все равно подписал разрешение? Крайне безответственно с его стороны!

— Мы не незнакомцы, — сказал Яков. — Скорее напротив — давние знакомые.

— Всё равно, — отрезала девица. — Меня наняли для мадемуазель Лоуренс персональной сиделкой. Я нахожусь с ней постоянно и знаю, что как только кто-то не из членов семьи оказывается в поле её зрения, то наступает нервное возбуждение, которое потом дня два нельзя будет купировать! Поэтому, даже если вы были близкими друзьями, вы принесли большое беспокойство мадемуазель Лоуренс. И где, позвольте спросить, месье Лоуренс? Он ведь был здесь, когда я уходила за чаем.

— Он спешил, — сказал Штольман, наблюдая за профессиональными и размеренными движениями сиделки. — Мы встретились с ним в коридоре.

Элис наконец нахмурила брови, застонала, но глаз так и не открыла.

— Помогите, — попросила девушка, и Штольман уложил больную на кровать, ужаснувшись её изможденности.

— Часто у неё бывают посетители не из членов семьи? — спросил он, отступая от постели.

— Нет, — покачала головой сиделка, щупая пульс Элис. — При мне всего два раза. Каждый раз после этого нам требовалось много времени, чтобы привести её в норму. Именно поэтому я против подобных визитов. Хотя я благодарна вам за помощь! Спасибо! Меня зовут Жюдит Монро, невежливо с моей стороны говорить, не представившись.

— Яков Штольман, а это моя жена Анна, — вернул любезность Яков.

— Штольман? — с интересом спросила Жюдит. — Интересно.

— Отчего? — удивился Штольман.

— Ваш акцент не похож на немецкий, — пожала плечами сиделка.

— Мы русские, — пояснила Аня, которая была недовольна интересом к её мужу. Отличная фамилия, она не спорит, но зачем же так пристально рассматривать её носителя?

— А! — понимающе кивнула Жюдит.

В этот момент Элис пошевелилась на кровати и открыла глаза. Некоторое время она пыталась сфокусировать взгляд и будто вспоминала, где находится, а потом в одну секунду полностью пришла в себя, подскочив на месте.

— Нет, — замотала она головой, увидев Штольманов. — Нет! Вам нельзя здесь быть! Это ведь мне кажется! Да, да, кажется.

— Элис, это на самом деле мы! — воскликнула Аня, подаваясь вперед. Она не решалась взять девушку за руку, потому что не знала, какую реакцию это вызовет, но страх и отчаяние в её глазах её просто потрясли. Она будто вновь в затонской больнице очутилась и увидела свернувшуюся на постели фигурку Элис, недавно вызволенную из подвала Курочкиной.

— Не-е-ет, — прошептала девушка. — Нет! Он не мог этого сделать! Как это может быть?! Не отдавайте её! — воскликнула вдруг Элис, до боли цепляясь за Анино запястье. — Ни за что! Иначе все будет плохо! Не отдавайте! Не отдавайте!

Больше ничего Элис не сказала, только по кругу просила Штольманов не отдавать что-то, не отпуская руку Ани. В конце концов вмешалась Жюдит и освободила Анну, вколов Элис снотворное. Девушка уснула почти мгновенно, успокоившись на время.

— Видите, — хмуро сказала сиделка. — Теперь мне её не успокоить просто так. Она не способна общаться сейчас. Зря вы пришли.

Яков взял дрожащую Аню за руку и кивнул. Да, Элис требовалась серьёзная помощь, но сама она ничем расследованию помочь не могла.

Обратно домой

— Яша, что же это такое? — чуть не плача, проговорила Аня, когда он покинули приют и сели в экипаж, который повез их обратно к дому. До этого момента они хранили молчание, пытаясь совладать с эмоциями и обдумать сложившуюся ситуацию. — Я совсем не ожидала, что всё настолько плачевно! Я… я даже не знаю, чего я на самом деле ожидала. Как же так, Яша? Как нам теперь поступить? Элис мы помочь не сможем, она серьезно больна. Я теперь даже и не знаю, что теперь делать!

— Нужно выяснить, кто именно посещал Элис в больнице, — задумчиво проговорил Штольман. — Кто именно и когда.

Аня удивленно взглянула на него. Яков выглядел сосредоточенно и, казалось, перестал переживать о судьбе Элис, хотя Анна точно видела, что посещение клиники не оставило его равнодушным. Сейчас от его сострадания не осталось и следа.

— Почему это тебя интересует? — спросила Аня. — Разве это имеет такое значение?

— Огромное, — посмотрел на жену Штольман. — Два раза к ней приходили посторонние люди, и каждый раз после этого Элис долгое время не могла прийти в себя. Возникает вопрос: кто и зачем мог посещать её в Париже, если она здесь не так давно и, насколько я могу судить по словам миссис Варетт, из Великобритании после возращения из России не уезжала. Я полагаю, что банши лишь благовидный предлог, чтобы как-то воздействовать на Элис. Я правда пока не могу понять, почему банши стала являться её кузине. И видели ли сестры Лоуренс хоть раз настоящую банши, которая удостоила тебя визитом. Кроме того, я вижу в Элис страх, давнее нервное расстройство, непреходящее напряжение, но не полную потерю разума, поэтому нужно будет обдумать этот момент и решить, как действовать дальше.

— Почему ты решил, что её разум потерян не полностью? — растерянно спросила Аня, которая ничего не заметила.

— У неё пальцы испачканы чернилами, — пояснил Яков. — Насколько я знаю, приюты для умалишенных не позволяют пациентам использовать предметы, которые могут нанести им вред. Перо и чернила к таким предметам относятся, их заменили бы грифелем или карандашом. Это раз. А во-вторых, пока мадемуазель Монро допрашивала меня на предмет моего произношения, а ты крайне неодобрительно на неё смотрела, я успел заметить, как Элис на кровати на долю секунды открыла глаза и пристально изучила обстановку. Так что я полагаю, что она действительно испытывает проблемы с нервным состоянием, она на самом деле была потрясена и испугана из-за нашего появления, но ни в коем разе не так недееспособна, как пытается показать.

Аня пребывала в полном изумлении. Покуда её эмоции застилали ей возможность мыслить ясно и она искренне страдала из-за состояния Элис, Штольман, оказывается, не прекращал подмечать детали и анализировать их. И пришёл… вот к такому выводу?

— Зачем же? — только и смогла спросить она, внезапно осознавая, что в сущности не знает об Элис ничего. Она сохранила в сердце те жалость и сострадание, которые проснулись когда-то в ней при виде несчастного немощного существа, испытавшего мучения от рук Курочкиной, но слишком многое в той истории осталось неясным, да и о дальнейшей судьбе Элис она слышала лишь от Штольмана, который ограничился одной фразой, которая ничего не проясняла. А что, если всё совсем не так? А что, если и не было никогда той Элис, к которой она ходила в особняк Разумовского? А что, если она сама её выдумала?

— Зачем Элис предпочитает оставаться в приюте для сумасшедших, а не жить в родовом замке вместе с родственниками? Хороший вопрос, и нам нужно найти на него ответ.

Штольман вдруг сел ближе и прижал Аню к себе, целуя в висок. Она выглядела настолько потерянной, что было понятно, что сейчас она переживает какой-то внутренний кризис. Он даже догадывался какой.

— Всё будет хорошо, — сказал Яков, и Анна немедленно почувствовала себя лучше.

— Я очень глупая? — спросила она мужа, поднимая на него взгляд.

— Нет, — покачал он головой. — Просто порой твоё сердце не дает тебе увидеть, что человек перед тобой хуже, чем ты о нем думаешь. Ты всех меряешь своей меркой. А она не всем по размеру.

— Как же мне научиться поступать по-другому?

— Не нужно по-другому, — улыбнулся Штольман. — Тогда это будешь уже не ты. Для того, чтобы придирчиво измерять окружающих и вовремя подравнивать их ножницами, у тебя есть я.

Чайная церемония

Дом встретил Анну и Якова веселым гомоном. Доставили купленные Петром Ивановичем кимоно, и в большой гостиной стихийно образовался филиал Японии в Париже.

— Добрейшего вечера, дорогие родители! — приветствовала Штольманов Соня. Она была одета в небесно-голубое кимоно и деревянные гета, которые еще летом Гастон и Алекс вырезали для всех членов семьи. В руках у девочки был красный веер с белым журавлем, а в волосах — ветка сакуры. — Или конбанва, если вы хотите, чтобы мы говорили на японском.

— Хотим, — неуверенно ответил Яков, рассматривая едва сдерживающих смех Гастона и Марту, которых веселило всеобщее перевоплощение, Алекса с тремя мечами за поясом, которые норовили упасть при каждом движении, и Лидочку, похожую на статуэтку гейши из чайной на Риволи вследствие набеленного до сияющей белизны лица.

— Йоокусо! — воскликнул Алекс и хотел уже поспешить навстречу родителям, но вспомнил про мечи и решил не рисковать понапрасну. — Это по-японски «приветствуем вас»! И обязательно интонацией вверх!

— Харакири! — сурово и неотвратимо произнесла Лидочка, которая из японского ничего больше не знала.

Гастон не смог сдержать смех. Лида укоризненно посмотрела на него и независимо поправила пояс. «Харакири» нравилось его гораздо больше, чем все то, что сказали её брат и сестра.

— У нас планировалась чайная церемония, — проговорила Марта. — Но с ней у нас не заладилось, поскольку выяснилось, что никто из нас терпеть не может зеленый чай, взбитый в пену. Поэтому можем вам предложить лишь классический черный в обычном заварнике.

— А давайте! — вдруг махнул рукой Штольман, который неожиданно проникся атмосферой вечера и решил, что их расследование может подождать часок, хотя дел еще предстояло много. Он не мог долго хандрить или погружаться в уныние, если рядом были его дети. Чайная церемония, надо же!

— А это что? — поразилась Аня, когда Сонечка подала ей чай в маленькой чашке без ручки размером хорошо если с наперсток.

— А это специальная посуда для церемонии! — пояснила Софья. — Раз уж сам чай нам не подошел, нужно же было как-то исправлять положение. А то это не церемония никакая, а обычный полдник.

— То есть у нас тут наш самовар, заварочный чайник с русской росписью, венчик для взбивания чая и японские пиалы? — хмыкнул Яков, рассматривая стол.

— Они называются хишаку, — пояснил Алекс.

— А еще вот, — Соня наклонилась и достала из-под скатерти большую плоскую тарелку с закругленными краями. — Это тяван. Когда чай заваривают в первый раз, все пьют из неё по кругу.

— Я не хочу пить чай из огромной тарелки! — возмутилась Аня, представив, как они всей семьей передают друг другу эту чашу.

— Вот и мы не хотим, — покивала Соня и спрятала тяван обратно.

— Это всё? — старался не слишком улыбаться Штольман. На душе у него было тепло, все заботы отступили на время. — Или еще что-нибудь припасено?

— Тесак! — воодушевилась Лидочка. — И бусы!

— Тесак и бусы? — изумился Штольман. Как, оказывается, мало он знал о чайной церемонии!

— Тясака и кобукуса, — укоризненно исправил Лидочку Алекс. — Плоская палочка из бамбука, которой рассыпают чай, и ткань, которой покрывают стол для церемонии.

— Ложка и скатерть, если проще? — покачал головой Штольман. — Никогда не понимал стремления всего усложнять. Давайте мы уже просто попьем чаю!

— Давайте! — воскликнули дети хором и расселись за столом.

— Вам принести ваши кимоно? — спросил Гастон с самым серьезным видом, когда пиалы были отставлены в сторону, а на скатерти появились нормального размера чашки.

— А что, — с ужасом спросил Яков, — Пётр Иванович и нам их купил?

— Конечно, — поднял бровь Гастон. — У нас в семье всё поровну.

— Боже мой, — только и смог выдавить из себя Штольман.

Этого равноправия он скорее желал избежать.

Таби и оби

Штольман положил трубку и улыбнулся. Поль заинтересовался делом Лоуренсов. Сначала он отреагировал точно так, как Яков и предполагал.

— Бог ты мой, Жак! — возопил помощник префекта на том конце провода, заставляя друга сдерживать смех. — Я отчасти уже привык к видениям, привидениям и всякому такому прочему. Да-да, привык, можешь смеяться! Но притащить в Париж ирландскую нечисть! Это уже перебор, знаешь ли!

— Ну это ведь не наша вина, — попытался оправдаться Яков.

— Ничего не желаю знать, — отрезал Поль. — Я бы про эту вашу банши и слыхом не слыхивал, если бы не вы. Это же надо! Еще бы английских фейри сюда для полной картины! Это совершенно антипатриотично!

— А вот насчёт патриотизма, тут нужно еще подумать, — посерьезнел Штольман.

Выслушав вторую часть истории, Поль ожидаемо взвился на дыбы.

— Вся семейка английских шпионов благополучно переселяется в предместье Парижа, ведут тут чёрт знает какие делишки, а мы ни сном, ни духом! — разорялся Мартен. — Да чёрт с ней, с банши, тут люди позубастее будут!

— Ну, однозначно к шпионажу были причастны лишь полковник Лоуренс, которого нынче нет в живых, и его дочь, которая предположительно имеет психическое расстройство, — справедливо заметил Яков. — Об остальных мне сказать нечего!

— Будто этого мало, — пробурчал помощник префекта. — Ладно, Жак, если серьезно, то я немедленно начну аккуратно опрашивать моих хороших знакомых из смежного ведомства. Надеюсь, они уже в курсе того, что происходит. Если же нет, мне придется ткнуть их носом в то, что они проглядели, и в любом случае скоро мы будем знать хоть что-то.

— Спасибо, — просто сказал Штольман.

— Тебе спасибо, — хмыкнул Поль, перед тем, как положить трубку. — Если ирландскую банши французская разведка еще могла бы пережить, то английских шпионов — вряд ли.

Яков взглянул на часы. Хорошо, что помощник префекта был известным полуночником. Стрелки давно пересекли одиннадцать вечера. Дети, утомленные чайной церемонией, давно спали. Аня скорее всего тоже. Штольман проверил текст срочной телеграммы, которую завтра с утра даст в Лондон. Коробейников, который не так давно там обосновался, вряд ли оброс нужными знакомствами такого толка, но Яков решил, что все равно оповестит его. Вдруг что-то выяснится. Он вдруг вспомнил, каким растерянно-взволнованным выглядел Антон Андреевич, увозя в Англию гувернантку Штольманов, ставшую его женой, и как менялись его письма Якову с каждым месяцем. Новая жизнь вместе с любимой женщиной, вдали от привычного хода вещей, требующая каждодневных усилий работа, отсутствие рутины — Штольману не нужно было рассказывать, как это сказывается на мужчине. Он был рад за старого друга.

В дверь осторожно постучали. Неужели кто-то тоже не спит?

— Войдите! — ответил Яков.

Мореный дуб сдвинулся с места, слегка скрипнув, и в появившейся щели показалась женская ножка, затянутая в белый плотный чулок с раздвоенным носком. Штольман уставился на него с изумлением. Ножка замерла на секунду, а после пару раз описала круг в воздухе и бесшумно опустилась на пол. Яков взгляда от неё не отрывал.

— Как тебе нравятся мои таби? — спросил Анин голос из-за двери.

— А? — глупо спросил Штольман, который наблюдал, как вслед за ногой в его кабинете материализуется японская красавица с Аниными глазами. Ничего, кроме глаз, опознать не удавалось, потому как их обладательница была плотно укутана в шелк и золото и прикрывалась веером.

— Таби, я говорю, — несколько обиженно повторила восточная незнакомка и пошевелила пальцами ног. — Носочки для ремешковой обуви.

— Прекрасные таби, — обрел наконец голос Яков. Он не ожидал увидеть жену так поздно, а уж увидеть её в таком виде и подавно. Не так давно угасший после чайной церемонии интерес к японской культуре проснулся вновь.

— Видишь, как удобно носить их с такой обувью, где ремешок проходит между пальцами? — невинно спросила Аня, приподнимая ногу, чтобы Штольману было лучше видно.

— Вижу, — согласился Яков. Он видел изящную ступню, угадывающуюся под белой тканью, маленькую пуговицу чуть выше пятки и тонкую щиколотку без всякого чулка, которая бесстыдно розовела между таби и слоями кимоно.

— А вот это оби, — переключила внимание мужа Аня, крайне довольная его реакцией. Штольман поднял взгляд на её талию, которая скрывалась под широким, расшитым золотыми хризантемами поясом. — Его длина четыре метра. Завязать его правильно вовсе не так просто.

Штольман взглянул жене в глаза. Он сделал соответствующий вывод из её слов. Снять его тоже будет нелегко.

Разоблачение

— Что это? Оби-домэ, говоришь?

— Да, — шепчет Аня, пытаясь поцеловать мужа в выемку за ухом, но тот так увлечен развязыванием пояса, что добраться до неё непросто. — Оби-домэ закрепляет оби-дзиме, вот этот шнурочек.

— Прекрасно, — одобряет Штольман, разворачивая узорчатую ткань. Четыре метра предвкушения и поддразнивания. Японская мода ему нравится.

— Оби-ита, — добавляет Аня, когда Яков замирает, натыкаясь на твердую пластинку между слоями ткани. — Чтобы пояс лучше держал форму.

— Доспехи, — бормочет Штольман, стараясь дышать ровнее, потому что Анна, лишенная возможности целовать его, как ей вздумается, принялась поглаживать его щиколотку затянутой в таби ножкой. Захотелось сдёрнуть белый хлопок и увидеть розовые пальчики.

Еще виток, и ещё. Новое препятствие.

— Коси-химо, — отвечает на вопросительный взгляд мужа Аня. — Держит пояс в нужном положении.

— Какие сложности, — качает головой Яков.

Слишком много слоев, слишком велико желание, а он еще и с поясом не закончил. Наконец золотистый отрез падает на пол, и брови Штольмана ползут вверх.

— Оби-макура, — невинно улыбается Анна. Она сама уже не рада, что задумала игру с кимоно, слишком уж долго ждать, но искорки предвкушения в глазах Якова порождали огнедышащий, плохо контролируемый и не дающий нормально вздохнуть омут под сердцем, в котором тонули любые мысли и сомнения. — Подушечка, чтобы бант смотрелся объёмнее.

— Как ты вообще это надела? — поразился Штольман, который искал любой повод для передышки. Аня была неумолима.

-Мне помогла Марта, — пожала плечиком Аня, не прекращая коварных игр с таби и коленкой Якова. Каждый раз, когда она поднималась выше, мышца на его ноге подрагивала, и Анна отчаянно жалела, что полы кимоно не дают простора для действий.

— Вы что же все эти два часа всё это надевали? — ужаснулся Штольман, думая, сколько у него займёт от этого избавиться.

— Нет, — покачала головой Анна. — Всего полчаса. Потом Марта пошла спать.

— А почему ты пришла только сейчас?

— Оставшиеся полтора часа я учила названия, — пряча улыбку, пояснила Аня.

Яков изумленно уставился на жену, а потом захохотал, представив, как она во всем этом боевом облачении заучивает, как называется то, что на ней надето.

— Обожаю тебя, — проговорил он, отсмеявшись. Он прижал Аню к себе, вдыхая её аромат, чувствуя, как его щёку щекочут кудряшки её чёлки, слыша её дыхание. Ощущение счастья, странного, полного, немного дикого, к которому он никогда не привыкнет, затопило его с головы до ног.

Аня, прикрыв глаза, тоже чувствовала это. Обожание. Счастье. Судорожное желание. Голова кружилась, кровь почти клокотала в венах.

— Яша, — прошептала она, пытаясь взять паузу, как и Штольман пару минут назад. — Я тут приобрела одну книжку.

Штольман замер и посмотрел на неё. В его взгляде плескались недоверие и обреченность.

— Нет, — проговорил он,пытаясь не слишком размышлять о том, что Анин букинист думает об их семье и устройстве их дома.

— Она весьма любопытна, — заметила она, поглаживая мужа по запястью.

— В этом я не сомневаюсь, — покачал головой Яков. — Она про Японию, как я понимаю?

Аня покивала. Штольман с интересом наблюдал за демаршем бесенят, которые явно подзуживали его жену на какое-то сомнительное (но весьма для него желанное) деяние. Яков вдруг улыбнулся.

— Что? — спросила Анна.

— Я подумал о том, как же мы справлялись раньше, когда никаких книг ты мне не показывала.

Пришла очередь Ани хохотать от души, обнимать мужа и признаваться, что она его обожает.

— Давай уже закончим с избавлением от кимоно, — попросил Штольман. Передышки их уже не радовали. Теперь нужно было наоборот — торопиться. — Много там еще предметов впереди?

— Нет, — ответила Аня, целуя его в висок. — Сасоёки, хадаздюбан, нагадзюбан и кандзаси.

— У тебя явная склонность к языкам, — пробормотал Яков, берясь за завязки. — Запомнить столько всего за полтора часа! Мне это кажется удивительным.

— Прекрасно, — прошептала Аня, которая уже не особенно вслушивалась в его слова.

— Да, — согласился Штольман и, подхватив жену, направился к кожаному диванчику.

Еще один посетитель

— Мы приглашены на ужин к Лоуренсам, — сказал Штольман, целуя Аню в плечо. — Всем семейством. Даже Лидочка.

— Эйлин написала?

— Да. Сказала брату, что мы давние друзья Элис из России. Он попросил её пригласить нас. Хочет познакомиться лично. Дети составят компанию младшим Лоуренсам.

— Прекрасно, — оценила Анна, целуя мужа в ладонь. — Так будет лучше всего. Довольно невинный способ познакомиться со всеми.

— С Леонардом мы уже знакомы, — заметил Яков. — Надеюсь, это не помешает.

— Тебе он показался подозрительным? — оживилась Аня, поворачиваясь к Штольману. Оказавшись с ним лицом к лицу, она вдруг широко улыбнулась и проговорила: — Как хорошо, что мы купили сюда новый диван. С того я постоянно соскальзывала.

— Для меня это минус, — ухмыльнулся Яков. — На том диване тебе приходилось постоянно ко мне прижиматься, а сейчас, увы, этого удовольствия я лишен.

Аня подняла бровь.

— Ах вот как! — проговорила она. — Это дело поправимое!

Она крепче прижалась к мужу, забросив ногу ему на бедро, с радостью принимая его объятия.

— А теперь рассказывай, что там с Леонардом Лоуренсом! — не позволила поменять тему Анна, хотя больше всего ей хотелось просто лежать рядом с Яковом и думать о том, как японская культура коррелируется с русской, а не разговаривать о тонкоусых английских джентльменах. Но она была так расстроена из-за Элис, что упустила всё, что указывало на её не совсем безнадежное состояние. Если же желание поскорее проверить слова банши дало ей еще и брата Элис упустить из виду, то это было бы весьма прискорбно. Какое уж тут сыскное агентство? Сыщик из неё, получается, никудышный.

— Не знаю, — поморщился Штольман. — Я пока не могу решить для себя, как расценивать его поведение. Либо он в самом деле так переживает за сестру, что набросился на нас, когда мы шли её навестить, а после, когда понял, что перегнул палку, попытался загладить неприятное впечатление от знакомства, либо это было связано с чем-то другим. Я потому и хотел бы встретиться со всеми Лоуренсами разом, понаблюдать за ними несколько часов подряд, чтобы понять что к чему. Поэтому ужин будет весьма кстати.

— Лидочку тоже возьмем? — поинтересовалась Аня, рассматривая морщинки, разбегающиеся от глаз Якова. Они очень ей нравились. Он научился смеяться и очень много раз за десять лет делал это от души, поэтому они были свидетельством того, что всё у них благополучно.

— Пожалуй, — немного помедлив, ответил Штольман, представив, как их младшая дочь сурово рассказывает всем о харакири. Звучное слово ей очень понравилось и за вечер она произнесла его раз тридцать. — Дети будут за своим столом, только Гастон будет с нами. За детьми присмотрят няня и гувернантка, а Лидочку нейтрализуют Марта, Соня и Алекс. Полагаю, ничего страшного не произойдёт.

— Да, — не слишком уверенно согласилась с мужем Аня. — Наверное.

Штольман улыбнулся и поцеловал её в кончик носа. Он любил, когда происходило что-то подобное. Лежать голышом на диване после лингвистических игр с кимоно, обсуждать дела их агентства и прикидывать, насколько разрушительным может быть визит их детей для дома традиционного британского семейства. Никогда он не мог представить себе, что его жизнь будет такой. Ни за что на свете он не поменял бы эту жизнь на другую.

Еще несколько минут они позволили себе оставаться на месте, наслаждаясь ощущением тепла друг друга, а потом нехотя поднялись и принялись одеваться. Ане было лень облачаться целиком во все слои кимоно, поэтому она лишь набросила верхний расшитый халат. Чтобы добраться до спальни, этого хватит. Яков поднял подушечку, которая делала оби пышным, сам пояс и веер, стараясь минимизировать беспорядок, когда Аня вдруг замерла, а потом принялась открывать ящики его стола.

— Что такое? — удивленно спросил он.

— Яша, мне срочно нужна бумага, — лихорадочно осматривая его стол, проговорила Аня. — У нас в гостях полковник Лоуренс. Говорит стихотворениями. Нужно срочно записать.

Оскорбление

Штольман злился. Злился так, как с ним часто случалось в юности и давно не происходило после переезда в Париж. Гнев клокотал внутри, кислотой обжигая горло, не давая толком вздохнуть и говорить. Полковник Лоуренс, ставший причиной многих неприятных событий в Затонске, довел его до такого состояния.

— И что же, он так и ушел? — наконец выговорил Яков.

— Да, — развела руками Аня. — Только три раза повторил, чтобы я запомнила, и исчез.

— Как это мило с его стороны! — скрипнул зубами Штольман. — Появился, как только его семье стало что-то угрожать, и даже не озаботился простым и точным сообщением! Вместо этого полковник Лоуренс выбрал стихи! Духи не повторяются, что уж говорить! Чего ожидать дальше? Серенаду? Пасадобль? Мимов?

— Я сейчас закончу, — успокаивающе сказала Анна, стараясь не смеяться, очень уж экспрессивным был Яков. Она почесала кончик носа. Ей казалось, что там у неё клякса, но она надеялась на лучшее. — И мы поймём, ради чего он приходил. А со мной все в порядке, только совсем чуть-чуть затылок заморозило, так что не волнуйся!

— Ещё бы ты была не в порядке! — воскликнул Яков, выходя на новый виток злости. Ещё не хватало, чтобы Ане было плохо!

— Всё! — замахала руками Аня, не давая ему погрязнуть в эмоциях . — Я закончила. Вот, что он говорил. Смотри!

Она вскочила со стула и торжественно вручила мужу исписанный вдоль и поперек лист бумаги, на котором она подбирала рифму, чтобы было красиво и понятно и по-английски, и по-русски. Штольман поднял бровь, улыбнулся про себя испачканным чернилами Аниным пальчикам и принялся читать.

«Год за годом, век за веком…

Кто остался человеком?

Кто нырнул в пучину зла?

Кого отмоют добела?

Нет спасенья от проклятья,

Даже золото распятья

Из сокровищ под землей

Не укрыло род бронёй.

Нет покоя нашей крови:

Страсти воют в пустослове.

Злата жажда, жажда силы

Не утихнут до могилы.

И не будет им конца,

Покуда губы гордеца

Не признают нашей скверны.

Лишь тогда проклятье верно

Изойдёт тотчас навек.

И вернется Человек!»

— Н-да, — покачал головой Штольман, закончив читать. — Могу сказать следующее. Во-первых, как всегда слишком туманно и витиевато. Во-вторых, эти строки перекликаются с тем, что говорила банши, там ведь тоже про извинения и раскаяние. И в-третьих, у тебя талант не только к языкам, но и к стихосложению. Написано очень хорошо.

Аня довольно улыбнулась. Похвала была ей приятна.

— Но что мы можем извлечь из этого стихотворения? — спросила она.

— Лишь часть семейной легенды, так кажется на первый взгляд. Но мне кажется, что тут есть какая-то подсказка, которую я пока не вижу. Не зря же полковник Лоуренс её надиктовал. Надо подумать. Но это уже утром. Пойдем спать. Уже совсем поздно.

— Пойдём, — второй раз за вечер согласилась Аня. Честно говоря, спать хотелось неимоверно.

Утром Штольман отправил телеграмму Коробейникову, написал записку миссис Варетт, принимая приглашение на ужин, и сел читать стихотворение Лоуренса, пытаясь разобраться, что не даёт ему покоя. Аня была занята Лидочкой, младшие дети и Марта отправились в школу, а Гастон - на занятия к преподавателю права. Особняк погрузился в тишину. В коридоре вдруг послышался шум и громкие голоса. Раздался стук, и в кабинет вошёл взъерошенный Гастон, доведенный до белого каления. За ним виднелась Аня с Лидочкой на руках.

— Я оскорблен! — закричал Гастон прямо с порога. — Это невероятно! Я не могу так просто это оставить!

— Что случилось? — поднял бровь Штольман.

— Меня ограбили! — возмущённо воскликнул юноша. — Меня! На моей, заметьте, почти родной улице! Там, где дежурят мои агенты! Меня! Человека, который сам мог кого хочешь обокрасть, грабят посреди бела дня! Нет, утра! Да что же это такое?! Это просто возмутительно!

Доставка

— Что забрали-то? — спросил Штольман, пытаясь не улыбаться. Гастон почти кипел от возмущения, но сама ситуация была весьма забавной.

— Вот скажи мне, — вместо ответа воскликнул воспитанник Якова, подскочив к столу, — я разве не открыл в нашем квартале бесплатную школу? Разве я не обеспечил каждого ученика учебниками, чернилами и тетрадями?

— Обеспечил, — успокаивающе произнес Штольман.

— Так зачем же красть у меня мой портфель с моими записями по римскому праву?! — воззвал к справедливости Гастон. — А там, между прочим, крайне важная информация с прошлого занятия! Как мне теперь вступать в дебаты с месье Крамойе, если мне нечем аргументировать? Что я должен теперь делать?

— Харакири! — безапелляционно отрезала Лидочка, сурово поджимая губы. Аня не смогла сдержать смеха. Это слово становится популярным в их доме.

— Вот! — поднял палец вверх Гастон. — Ты права, малышка! Харакири! Только не себе! А этому любителю получать знания за чужой счёт. И это надо же, прямо на моей улице! Подкараулить меня у газетного киоска, вырвать у меня бумаги и подло запрыгнуть в фиакр! Это ведь ни в какие ворота не пролезает!

— Ты не успел его остановить? — спросил Штольман рассеянно, глубоко задумавшись.

— Нет! — с досадой ответил юноша. — Всё произошло слишком близко. Я только купил свежий утренний новостной листок и зачитался новостями о бунте усов, поэтому потерял бдительность.

— Бунт усов? — изумилась Аня. Штольман не отреагировал на слова воспитанника, потирая большим пальцем указательный и уйдя в свои мысли. — Это еще что такое?

— Люди профессий, которым запрещено носить усы, взбунтовались против тех, кто их имеет, — пояснил Гастон, невольно подкрутив кончики своих с большим трудом отрощенных усиков, которыми он очень гордился. — Грозятся устроить забастовку, чтобы и им разрешили. Стыдно, говорят.

— Батюшки, — еще больше поразилась Анна.

— Портфель был открыт? — вдруг спросил Штольман.

— Да, — ответил Гастон, не успев до конца живописать Ане страдания безусых рабочих. — Я собирался положить туда газету, чтобы почитать по дороге к месье Крамойе, но увлекся статьей о бунте.

— Понятно, — пробормотал Яков, хмурясь. — Ты поедешь на занятия?

— Конечно! — возмущенно проговорил юноша. — Терять знания из-за какого-то негодяя! Да вот еще! Я и так все помню! Всё, я пойду! А парни мои всё выяснят про этого молодчика! Я их уже попросил!

Гастон ушел, возмущенно топая и гневно сопя, так до конца и не успокоившись.

— Посмотрим, — непонятно сказал Штольман, снова что-то просчитывая в голове.

— Посмотрим, — согласилась Лидочка, которая не знала, что волнует её отца, но была готова его поддержать в любой ситуации.

Аня уже хотела спросить у мужа, что он имеет в виду, когда в дверях кабинета вновь появился Гастон, уже не сердитый, а обескураженный и растерянный.

— Пойдёмте вниз, — попросил он в ответ на вопросительный взгляд Штольмана.

— Что случилось? — спросил Яков.

— Нам привезли самурая.

— Харакири? — оживилась Лидочка.

— Ты не представляешь себе какое! — вздохнул Гастон.

Штольманы спустились вниз и минуты две смотрели на высокую экзотическую статую, купленную для них Петром Ивановичем.

— Ну так вот… — вновь начал рабочий Бон-Марше, который и привез заказ. — Ни туда и ни сюда. Как не вертай её. Тут копьё не проходит, тут висюльки эти, что будто от ветра вьются на поясе. Никак внутрь её не того… не протолкнёшь.

— Баюшки светы! — проговорила мадам Агнес, которая тоже вышла во двор вместе с горничными посмотреть на то, что происходит. — Куда ж её? Так тут и будет стоять, что ли?

Самурай, метра под два с половиной в высоту, со зверским выражением неевропейского лица с кустистыми бровями, в полном боевом облачении, рогатом шлеме и с длинным копьём в руках занимал почти всё крыльцо и возвышался над живой изгородью, отвращая от особняка случайных прохожих, бродячих собак, недобросовестных молодчиков и неблагонадежных клиентов начиная с мостовой.

— Да, — обреченно произнес Штольман, думая о том, что надо бы отправить в Лугано что-нибудь не менее запоминающееся. — Пока мы ничего не придумаем, тут он и будет стоять.

В ожидании ужина

На ужин Лидочка ехала надутая. В связи с тем, что дети тоже были приглашены, встреча должна была состояться в шесть часов вечера и продлиться не более, чем до девяти. Одеты все были парадно, и Лидия протестовала против кружевного платья с воланами и бантов. Она хотела свое новое кимоно и длинную палочку, чтобы закалывать волосы. Подумаешь, ленты! Кого можно ими удивить! А вот кимоно! Это да! Еще бы меч с собой взять. Тот, который для харакири. Вот тогда вышло бы изумительно! А приходится носить бархат и кружево!

— Не люблю официальную одежду, — заметил Алекс, глядя, как Лидочка ерзает на коленях матери. — Она тебя будто обездвиживает. Всё по мерке, ни шагу в сторону.

К девяти годам мальчик потерял детскую непоседливость, хотя от живости характера не избавился, она была частью его натуры. Он ничем не выдавал, что накрахмаленный воротник доставлял ему дискомфорт, а неразношенные туфли слегка жали по бокам. Поделать ничего было нельзя, а жаловаться он считал ниже своего достоинства. Он же не нюня какой-нибудь.

— В этом, пожалуй, и смысл. Официальная одежда не дает такой свободы, как обычная. И всем вокруг спокойнее, что правила приличия нарушены не будут, — улыбнулся Штольман, поддержав Соню за плечо, потому что экипаж качнуло на повороте. Девочка благодарно улыбнулась и села еще ровнее. Она в отличие от Лидочки не стремилась к экзотике и радовалась красивому платью, лентам и новым туфелькам с золотистыми пряжками. Она чинно сложила руки на коленях и стала похожа на взрослую барышню со своими серьезным личиком и размеренными движениями. Яков улыбнулся. Их с Аней дочери были совершенно не похожи друг на друга. Характеры им достались диаметрально противоположные.

— Надеюсь, Гастон с Мартой не отстанут, — с беспокойством проговорила Аня. Старшие дети ехали отдельно, потому что в обычный экипаж все вместе они бы не поместились. Да и Гастон всё ещё не отошел от того, что его ограбили среди бела дня, и говорил только об этом. Марта, вернувшаяся с занятий позже всех, еще имела терпение это слушать, поэтому поехала с ним, чтобы юноша слегка выдохся по дороге.

К счастью, все доехали вовремя. Их встретил пожилой дворецкий и радушно провел внутрь, чем несказанно удивил Алекса. Дом показался Штольманам мрачноватым, поэтому подобное гостеприимство детям виделось необычным.

— Разве все английские дворецкие не должны быть старыми, худыми и страшными? — шепотом поинтересовался Алекс у Гастона, думая о том, что Лоуренсы живут в древнем замке на краю обрыва. Дедушка Петя с тётей Ирмой тоже живут в замке, и дворецкий у них строгий. Аня повернулась к сыну и взглядом велела перестать разговаривать на такие темы.

— Если верить книгам, то английские убийцы чаще всего как раз и оказываются дворецкими, — заметил Гастон, не вняв предостережениям Ани.

— Так что же, нам нужно к нему присмотреться? — с подозрением спросил Алекс.

— Возможно, — пожал плечами Гастон, пряча улыбку. Он любил подшучивать над младшими.

— Этот дворецкий из Ирландии, — спасла положение Марта, решив, что пора вмешаться. — Он вовсе не такой, как в книгах. Он как в замке тёти Ирмы.

Алекс покивал и успокоился.

Лоуренсы ждали Штольманов в гостиной. Реждинальд, старший брат Эйлин, оказался высоким черноволосым мужчиной под сорок с худым лицом, на котором явно читались следы глубокой скорби. Он гостеприимно поздоровался со всеми, но было видно, что это лишь формальность. Ему было больно и тоскливо, но он успешно скрывал всё это за маской светского человека. Ане он неожиданно понравился, чем-то напомнив ей Якова. Он тоже умел держать всё в себе, показывая истинное положение дел лишь глазами и то только в моменты высочайшего душевного напряжения. Реждинальд Лоуренс скорбел о своей жене и скорбел сильно, не погружая, тем не менее, окружающих его людей в его горе.

— Это Кэтлин, моя дочь, и Джайлз — сын Эйлин, — представил он находящихся рядом с ними детей. Аня изумленно смотрела на малышку, которая походила на Элис как две капли воды. Её сердце жалостливо сжалось. Девочка была худа, молчалива и подавлена, походя лишь на тень здорового ребенка. Смерть матери стала для неё ударом. — Они составят компанию вашим детям за ужином. Для детей он уже накрыт в малой столовой на втором этаже. К сожалению, наш кузен Леонард немного задерживается, поэтому прошу вас, давайте расположимся пока здесь. Сейчас подадут аперитив.

Детей увели, Штольманы и Гастон выбрали себе подходящие места, хозяева дома составили им компанию. Можно было ждать ужина и начинать собирать информацию.

За аперитивом

Поначалу разговор не слишком клеился, но потом, видя, как Аня искренне печется об Элис, Реджинальд понемногу оттаял. Сначала он воспринял в штыки идею сестры пригласить в дом знакомых их кузины, которые общались с ней в России. Он вообще не хотел никого видеть, он не мог сидеть за столом и участвовать в разговоре, да даже просто произносить ничего не значащие общие фразы. Ему было слишком больно. Никто, кроме Кэтлин, не мог вывести его из состояния апатии и скорби. Он потому и согласился, что Эйлин сказала, что его дочери нужно общение с посторонними людьми. Она совсем потеряла присутствие духа. Никуда не выходит, разговаривает только с Джайлзом, няней и взрослыми членами семьи и то, пару слов вымолвит и сидит, в одну точку смотрит. Так нельзя. Ей нужно хоть на пару часов выйти из своего кокона. Реджинальд, скрепя сердце, согласился. Погрузившись в своё горе, он забыл, что его Кэтлин требуется не только крыша над головой и обеспечение примитивных нужд. Это было эгоистично с его стороны, поэтому теперь он надеялся, что многочисленные гости отвлекут его дочь и племянника от грустных дум.

— К сожалению, всё произошедшее очень сказалось на детях, — проговорил Реджинальд, который с удивлением обнаружил, что говорил не просто о природе и о погоде, а о весьма личных вещах, которые волновали его всё это время. Он и сам не мог сказать, как так вышло, ведь даже с сестрой он не мог поделиться тем, что творилось внутри. В глазах Анны Штольман он видел искренние интерес, сострадание и понимание. Она задавала ему вопросы то от лица матери, то доктора, а то и просто человека, которому не безразличен его ближний. Вот так они и пришли к тому, что Реджинальд вынужден решать множество текущих вопросов с замком, банками, арендаторами, все еще переживая потерю жены, заниматься Элис, пытаться выкроить время для дочери. — Эйлин очень помогает мне с Кэтлин, но мои дочь и племянник, как мне кажется, до сих пор не могут обрести точку опоры.

Кузина Элис махнула рукой и поспешила достать платочек: слёзы так и наворачивались на глаза. Нервы у неё за последнее время совершенно расшатались. Она и себя с трудом могла собрать по утрам, что уж про детей говорить.

— Их нужно к нам, — сказал вдруг Гастон, который понимал детей очень хорошо. Его агентурная сеть не смогла бы функционировать, если бы её руководитель не знал, как найти подход к самым разным людям. А опыт Гастона говорил ему сейчас, что в доме Штольманов любые душевные раны залечиваются в два раза быстрее, чем обычно. Это вам не дом скорби, в котором даже свечи на каминной полке горят будто в склепе. То ли дело у них - полнейшая электрификация и технический прогресс. — У нас, как видите, детей много, скучать не приходится. У еще у нас пять кошек и две собаки, которые то и дело выясняют отношения. Поверьте мне, грустить у нас в доме не так просто.

Говорил он про особняк с плохо скрываемой гордостью, а «мой дом» — особенно выделял. Он в самом деле был счастлив, что вырос в такой семье. В их доме без всякого преувеличения и стены лечили.

— А, может быть, в самом деле? — оживилась Аня, поворачиваясь к мужу, а потом — обратно к Лоуренсу и Эйлин. — Пусть они у нас погостят! Хотя бы несколько дней! Сменят обстановку, подружатся с нашими ребятами! Места у нас много, детских интересностей — и того больше, один чердак чего стоит! Нам это будет только в радость!

Реджинальд смотрел на Анну во все глаза, потом перевел взгляд на невозмутимого Гастона, а после - на Якова, в глазах которого неожиданно прочел понимание. Штольман видел, как Лоуренс удивился, рассказав Анне о том, что творится в его душе, видел, как он был поражен сейчас. Человек, которого он видит первый раз в жизни, предлагает помощь. Ему бы сейчас следовало отнестить с подозрением к этому предложению, мало ли что может грозить их с Эйлин детям в доме Штольманов, но Реджинальд не мог заставить себя чувствовать недоверие. Яков точно знал, как люди реагируют на его жену, и смотрел на Лоуренса как человек, который уже прошел через все те стадии знакомства с Анной Штольман, которые переживал сейчас хозяин дома. Невозможно было остаться равнодушным, невозможно было подозревать эту женщину в злом умысле.

Реджинальд не успел ответить. В гостиную вошел необыкновенно довольный Леонард Лоуренс, просто излучающий хорошее настроение.

— Добрый вечер! — поздоровался он со всеми, чуть ли не потирая руки. — Прошу прощение за опоздание! На Северном проезде упало дерево и перегородило дорогу, пришлось искать объезд!

Аня протянула руку для поцелуя и не заметила, как переглянулись Яков и Гастон. Им слова Леонарда показались весьма странными.

Детский ужин

В детской гостиной в этот момент дела продвигались гораздо продуктивнее, чем у взрослых. Младшим участникам ужина не нужно было никого ждать, поэтому им уже принесли первое блюдо. Лидочка чинно уселась за стол вместе со всеми, хотя няня Портгейт предлагала усадить её рядом с собой и покормить отдельно. Девочка вежливо, но решительно отказалась и теперь восседала рядом с Мартой на специальном стуле, который позволял ей возвышаться над столешницей на комфортном уровне. Она внимательно посматривала по сторонам и слушала, что говорят старшие дети. Ей очень понравилась Кэтлин, хотя она по большей части молчала, вяло ковыряясь в тарелке. Когда служанка, принесшая тушеные овощи, неловко звякнула крышкой, дочь Реджинальда вздрогнула и почти вскочила с места. Алекс заметил это, а Кэтлин мучительно покраснела, когда поняла, что её реакция не осталась без внимания.

— Однажды меня напугала Маркиза, — сказал младший Штольман, решив, что нужно спасать положение и не дать юной мисс Лоуренс расплакаться от неловкости.

— Кто такая Маркиза? — спросил Джайлз, который впервые за долгое время почувствовал себя лучше. Мать и дядя пытались подбодрить их с кузиной, но эти попытки были вымученными, потому что они и сами страдали. А тут вдруг событие, выбивающееся из серости и тоскливости их привычных будней! Сверстники, да еще такие интересные! Уныние само собой отошло на второй план.

— Это наша кошка! — пояснил Алекс и ободряюще улыбнулся Кэтлин. — Она огромная, рыжая и очень независимая. Однажды мы с ней не поделили лежанку на чердаке, и она стала за мной охотиться. Я как-то шёл по коридору вечером, а она как выпрыгнет из-за угла, как зашипит! Я чуть не заорал от неожиданности!

— Кошка! — с завистью произнес Джайлз и вздохнул. — А тут никого нет! Только во дворе кот! Но он не домашний, там живет и мышей ловит. А нам туда ходить нельзя!

— Зато у вас есть настоящая банши, — поспешила утешить его Соня. — А это гораздо интереснее кошек.

Кэтлин снова вздрогнула и уронила приборы на пол. Выглядела она так, будто сейчас упадет в обморок. Няня покачала головой, укоризненно посмотрела на воспитанницу и вышла, чтобы принести новые.

— Дядя Леонард постоянно об этом говорит, — произнес Джайлз. — И тётя Элис видела её, потому и попала в сумасшедший дом, но это всего лишь старая легенда. В каждом английском замке есть такое. Ведьмы, эльфы, феи и всё такое прочее.

— Нет, — вдруг едва слышно подала голос Кэтлин. — Она существует на самом деле. Она очень страшная!

Говоря, девочка смотрела на Алекса, будто уверившись, что он её поймет. Ей почему-то казалось, что он не станет говорить, что это враки. Он ей поверит.

Алекс внимательно посмотрел на Кэтлин. Он выглядела испуганной, и по её глазам было понятно, что она говорила правду. Джайлз уже хотел возмутиться и попросить кузину не говорить глупостей, когда Марта наклонилась к девочке и, ласково погладив ту по плечу, спросила:

— Ты видела её?

Слёзы облегчения почти брызнули из глаз Кэтлин. Как же хорошо хоть кому-то рассказать об этом! Как же хорошо, что над ней не стали смеяться!

— Да, — прошептала она, вытерев щёки, а потом стала говорить быстро-быстро, слыша шаги возвращающейся няни. — Она приходит ночью, когда все спят, и плачет под моим окном, воет и поет о том, что я умру. Она страшная, страшная, такая, что и взглянуть нельзя.

Она закончила аккурат в тот момент, как дородная мисс Портгейт вошла в гостиную. Кэтлин съёжилась на стуле и замолчала, тяжело дыша. Все за столом, включая недоверчивого Джайлза, вдруг представили, что должна чувствовать девочка шести лет, которая по ночам слышит о том, то она умрет, и не может рассказать об этом никому из родных, потому что вполне может оказаться в приюте для умалишенных вслед за тётей. Детям стало не по себе, а Алекс решил вдруг, что нельзя оставлять всё, как есть! Нужно срочно помочь несчастной Кэтлин.

Лидочка, которая всё это время держала ушки на макушке, вдруг сдвинула брови, вытянула вперед руку, указывая на Джайлза, и безапелляционно заявила:

— Плохо! Очень плохо!

Подкрепление

Свою фразу Лидочка произнесла на русском, поэтому пришедшая няня ничего не поняла и уставилась на малышку, пытаясь разобрать тарабарщину, которую та лопотала. Марта решила воспользоваться ситуацией и, широко улыбнувшись, встала из-за стола, подошла к недоверчиво смотрящей на неё няне и проговорила:

— Дорогая мисс Портгейт…

— Миссис, — немедленно исправила её женщина.

— Миссис Портгейт, — безропотно согласилась Марта. — Видите ли, наша младшая сестра еще очень мала, и ей тяжело есть ту пищу, которую подали на ужин, хотя она и великолепна.

Лидочка, которая на аппетит никогда не жаловалась, с возмущением посмотрела на Марту. Чего это ей тяжело? И ничего и не тяжело!

— Ну, — все еще с подозрением спросила няня.

— Она как раз сказала, что ей бы так хотелось поесть протертого супчика из кабачков и рисового пудинга, который она очень любит! — продолжала петь Марта. — И мистер Варетт, и мисс Лоуренс сказали, что только вы умеете делать их так, что любой ребенок будет на седьмом небе от счастья! Так расхваливали ваши умелые руки!

— Да? — раскраснелась женщина, которой нечасто доводилось слышать похвалу.

— Не могли бы вы помочь моей сестре и сделать ей суп и пудинг? — умоляюще попросила Марта. — Лидочка с удовольствием составит вам компанию. Она обожает смотреть, как готовят еду. А я присмотрю за вашими подопечными, не волнуйтесь!

Портгейт никак не могла решиться оставить Кэтлин и Джайлза, но ей хотелось доставить удовольствие красивой гостье и маленькой, очень сердитой девочке, недовольно смотрящей на старшую сестру.

Всё решил Джайлз.

— Сделай младшей мисс Штольман твой пудинг, няня, — попросил он, решив, что нужно разобраться со словами Кэтлин без лишних ушей. — Такого вкусного пудинга она еще никогда не ела. Мы не будем шалить.

— А, была не была! — махнула рукой женщина, решившись. — Пойдём, маленькая! Няня Портгейт тебя угостит! Няня Портгейт тебя покормит! Конечно, куда такой махонькой такие блюда!

— Харакири! — негодующе проговорила Лидочка, сложив руки на груди, насупив брови и поджав губы, покуда няня Портгейт несла её к выходу. Такого бесцеремонного обращения с собой она никому не позволяла. Она не кукла какая-нибудь, чтобы её носить! Только папа так может, и то он всегда спрашивает! А тут её несут без разрешения! И это Марта так сделала. Настоящее предательство! Только разговоры про банши начались, а её уносят! Несправедливо!

— Харакири! — выкрикнула она еще раз, покуда её окончательно не унесли. Получилось угрожающе, Марта, кажется, прониклась, а вот Алекс едва сдерживает смех. А еще брат называется! Взгляд девочки упал на Джайлза, и она снова поморщилась. Внутри у него было все неладно. Капля за каплей болотная жижа обволакивала его желудок и грозилась растечься дальше, поражая гнилью всё вокруг. Очень нехорошо! — Плохо! — последний раз проговорила, показывая на младшего Лоуренса. — Очень плохо!

— О чём это она, интересно? — пробормотал Алекс, раздумывая над словами сестры.

— Не знаю, — пожала плечами Соня. — Но показывала она на Джайлза.

Сын хозяина дома ничем примечательным не выделялся. Мальчик изнутри был добрым, любопытным, непоседливым, но безобидным. Что такого плохого увидела Лидочка, Соня понять не могла.

— Дорогая, — ласково проговорила Марта, наклоняясь к Кэтлин, когда за няней и Лидочкой захлопнулась дверь. — Давно к тебе приходит банши?

— С тех пор, как мы живем здесь, — пролепетала девочка.

— А в замке? У вас, в Ирландии?

— Нет, — покачала головой дочь Реджинальда. — Там её видела только тётя Элис.

— Да глупости это всё! — неуверенно воскликнул Джайлз. Он не мог поверить, что такое возможно на самом деле.

— Ты покажешь нам, где тебе является эта банши? — спросила Марта, не обращая внимания на слова мальчика. — Это очень важно.

— Покажу, — робко ответила Кэтлин, поглядывая на Алекса, который моментально стал выше ростом, шире в плечах и в три раза решительнее. Мужчине нельзя проявлять малодушие, когда на него так смотрит женщина, пусть ей и всего шесть лет. — Только это очень страшно!

— Это ничего! — решительно произнесла Марта и выпрямилась. — Мы идем туда! Но нам нужно подкрепление!

Хитрости

— Как я люблю нашего повара! — жизнерадостно проговорил Леонард, любовно глядя на гусиную печень с малиновым соусом. — Всё же английская пища слишком тяжела и груба для желудка! Французы гораздо лучше разбираются в тонких вкусах.

Реджинальд поморщился и ничего не сказал. Ему кусок в горло не лез последние несколько месяцев, поэтому радости кузена он разделить не мог. Они имели мало точек соприкосновения, но семья есть семья.

— Я так надеялась, что Джайлзу станет здесь лучше, — расстроенно проговорила Эйлин, которая тоже едва притронулась к блюду.

— Он болен? — встревожилась Анна.

— Как сказать, — неуверенно пожала плечами Эйлин. — После смерти отца он стал жаловаться на боли в животе, которые вскоре перестали быть периодическими. Несчастье с Мередин усугубило ситуацию. Доктора не находили никаких проблем и связывали это с нервной реакцией на смерть близких. Диета дала кратковременное облегчение, но после того, как Элис оказалась в приюте Святой Анны, все вернулось с прежней силой. Джайлз все еще держит диету, но она работает далеко не всегда.

— Несчастный ребенок! — сочувственно проговорила Аня, думая о том, что нужно будет предложить Эйлин осмотреть её сына. Она не так давно столкнулась с похожими симптомами вследствие реакции на потрясение у одной из своих пациенток. Возможно, ей удастся подобрать подходящее лечение.

— Ему нужно больше двигаться, — недовольно заметил Леонард. — Заперли его в четырёх стенах, где уж тут здоровья наберешься! Мальчикам нужно движение!

— Вот поэтому я и сказал, что нужно… — начал Гастон и задохнулся на полуслове, потому что Штольман, сидящий рядом с ним, наступил ему на ногу, призывая к молчанию. — Что нужно заниматься спортом, — закончил он предложение совсем не так, как собирался.

— Это правильно, — согласился брат Элис, не обращая внимания, что приносит страдания кузине, которая и без его слов переживала за сына. Женщина смотрела в тарелку, боясь расплакаться. — На прогулку его нужно, в парк. На лошади проехать, побоксировать или еще что-то. Он ведь совсем зачах тут.

В ту же секунду, опровергая слова двоюродного дяди, в столовую почти вбежал раскрасневшийся, горящий желанием поймать банши и спасти кузину Джайлз. Вбежал и тут же осознал, как некрасиво поступил и, вероятно, поставил родителей в неловкое положение.

— Прошу прощения, — тут же превратился в чопорного английского мальчика сын Эйлин. — Дядя Реджинальд, простите нам наше вторжение.

За спиной Джайлза, где-то в коридоре, маячили все Штольманы разом и малышка Кэтлин, держащаяся за руку Алекса.

— Да, да, — проговорил Реджинальд. — Что вы хотели, Джайлз?

— Мы бы хотели предложить господину Потье присоединиться к нашей экскурсии в библиотеку. Мисс Марта сказала, что его интересует одно старое издание, которое есть у нас. Мы как раз хотели идти туда, вот и зашли к вам. Простите, если мы вас прервали.

— Конечно, прервали, — недовольно сказал Леонард. — Это крайне невежливо вмешиваться в беседу взрослых людей, да еще и во время трапезы! Уверен, господин Потье не захочет раньше времени выходить из-за стола ради старой книги, которую можно показать ему и после.

— Нет, нет, — тут же ответил Гастон, который наблюдал за театром мимов в лице Марты, которая разыграла настоящий спектакль в лицах, пользуясь тем, что её видят только Гастон и Штольман. Яков наблюдал за ней с интересом, подсчитывая, сколько наличных он взял с собой и хватит ли их, чтобы покрыть стоимость, скажем, сгоревшей библиотеки в хорошем французском доме. То, что их дети что-то задумали, не подлежало сомнению. — Я с большим удовольствием пойду в библиотеку. Это моя страсть, знаете ли! Не могу пройти мимо хорошего тома. Поэтому я покину вас на время и вернусь, я полагаю, к десерту.

— Ну раз вы так говорите! — проговорил Реджинальд немного растерянно. Всё сегодня шло не по плану.

Гастон поднялся с места и, ободряюще улыбнувшись Ане и Якову, последовал за Джайлзом.

— А где Лидочка? — спросил он шёпотом, поравнявшись с Мартой.

— Отвлекает няню Портгейт, поедая кабачки, — прошептала в ответ девушка.

Гастон уважительно покачал головой.

— Я вижу, вы времени не теряли! — произнес он. — Ну что же, рассказывайте, зачем вам понадобилось вытаскивать меня из столовой?

Проблемы воспитания

— Ваш сын настолько интересуется литературой? — спросил Леонард, посматривая в сторону двери, за которой скрылись дети во главе с Гастоном. — Променять хороший ростбиф на древний фолиант! Не думал, что молодёжь нынче на это способна!

Штольман легко улыбнулся, пытаясь понять, почему голос брата Элис, голос пресыщенного жизнью человека без определенного рода занятий (официальную версию Яков уже проверил), кажется ему записью на старой пластинке, которая нет-нет, да и уведет иглу в сторону, скрипя и фальшивя.

— Все наши дети ценят хорошие книги, — ответил он. — В данный момент мы переживаем наплыв восточной культуры в отдельно взятом французском доме. Порой я думаю, что для всех склонностей наших детей нужно отдельный особняк приобретать.

— Отдельный особняк, надо же! Вы, как я погляжу, из либерального поколения родителей, — прищурился Леонард, не забывая запивать говядину вином, — которые полагают, что суровое воспитание прошлого для современных детей не подходит. Попустительство и свобода увлечений, вот гимн новых воспитателей! Как бы это не вышло боком в конечном итоге! Знаете, как легко пойти по наклонной, если нет должного контроля со стороны старших?

— Ваши родители, вероятно, отличались повышенной строгостью? — сухо поинтересовался Штольман. Он видел, как Аня напротив мгновенно вскипела. Она плохо переносила нападки на их детей, особенно несправедливые. Темперамент её после рождения Лидочки окончательно превратился в пламенный и мог запросто подпалить младшему Лоуренсу хвост, если язык тот не прикусит. — Их воспитание принесло полезные плоды?

Леонард осекся и вдруг стал наливаться краснотой. Судьба его матери, отца и сестры и вообще общее положение дел было таково, что его опус о будущем потомков Штольмана и Анны и методов их взращивания звучал по меньшей мере двусмысленно. Яков не испытывал ни малейших угрызений совести. Вмешиваться в их семью он никому не даст. Пусть разбираются со своей. Банши не к его детям приходит и завывает о том, что им нужно покаяться и снять проклятье, так что не нужно их учить, как положено жить.

— Дед наш был весьма строг, — заметил Реджинальд, который не мог не почувствовать внутреннего удовлетворения. Леонард в последнее время приобрел слишком менторский тон, поучая всех и каждого по любому поводу. Сам Реджинальд после смерти жены никак не мог собраться и перестал окорачивать кузена. Сейчас он был рад, что Штольман смог это сделать. Это давно следовало устроить. — Мы боялись лишний раз показаться взрослым на глаза. Мой отец воспитывал нас по-другому. Дядя Джон поспешил покинуть отчий дом, ценя свободу более традиционных устоев. Поэтому, Леонард, либеральность свойственна и нашим родителям. Элис вообще все детство провела с отцом в разъездах по стране и за её пределами. Образование получала урывками, учителя менялись очень часто, поэтому классического английского воспитания не вышло.

— А вы? — вдруг спросила Аня, увидев на лице Леонарда странное выражение. Смесь сожаления и злости. — Вы тоже путешествовали вместе с отцом и сестрой?

Это было странно: Элис после смерти Лоуренса осталась у Курочкиной, а где же был Леонард?

— Нет, — с усилием выговорил брат Элис. — Я как раз был удостоен гувернантки, учителей и прилагающейся к ним ответственности. Потом закрытая школа и служба. Это уже Реджинальд озаботился. У нас не принято бросать родственников на произвол судьбы.

Он отсалютовал кузену бокалом с вином и ожесточенно выпил половину.

— Элис всегда была на голову выше нас всех, — улыбнулась Эйлин, которая обрела равновесие, вспоминая о детстве. Сегодняшние дни были к ним не так благосклонны. — Ей, пожалуй, и не нужны были учителя. Она запоминала любой текст слово в слово, прочитав его один раз, производила в уме вычисления с многозначными числами, умела такие головоломки решать, что и взрослом не под силу. Поэтому дядя Джон и брал её с собой. Всё же с родным человеком веселее на чужбине, чем в одиночку. А Элис скучать ему не давала, в этом нет сомнений.

— Да уж, — одним махом допил вино Леонард, слегка скривившись. — Моя сестра совершенно точно не даст никому из нас скучать.

Аня переглянулась со Штольманом. Прозвучало это совсем не по-братски.

Плач

— Вот здесь она и кричит, — прошептала Кэтлин, потеряв решимость, сжимаясь и становясь меньше ростом. Она спряталась за Алексом, который рассматривал красивую, но совершенно взрослую и безликую комнату, в которой жила девочка. Ничего не указывало, что здесь живет ребенок, разве что потертый плюшевый мишка на кровати. Он ободряюще улыбнулся Кэтлин. Спать в таком месте даже с кузеном по соседству было неуютно. Алекс надеялся, что у её тети хватает душевного тепла не оставлять племянницу в одиночестве. Когда он серьезно болел прошлой зимой, мама спала у него в комнате, проверяла, как он себя чувствует, что-то напевала, когда было совсем плохо, и поглаживала по голове, и ему сразу становилось легче. А тут… без мамы… в таком месте и с завывающей под окном банши… Бедная малышка.

— Да кто тут может кричать? — продолжал относиться с недоверием к словам кузины Джайлз. — Мы на втором этаже.

Кэтлин совсем стушевалась. Она уже пожалела, что рассказала о банши. Чем это могло кончиться, теперь было непонятно. Оказаться в том же месте, где и тётя Элис, она не хотела. Там было страшно.

— Как именно? - спросил Гастон. Он подобный скептицизм потерял в раннем детстве, а жизнь вместе с Яковом и Анной убедила его в том, что невозможного не существует. — Прямо около окна появляется?

— Нет, — покачала головой Кэтлин. — Я… я… я один раз посмотрела. Она там стояла, у кустов. Чёрная, страшная. Я под одеяло сразу. Накрылась с головой и молилась. Да только не помогло. Голос её прямо из окна слышался. Плакала она, кричала, а потом про смерть стала говорить.

— Тоже из окна? — спросила Софья.

Гастон усмехнулся. Умела дочь Штольмана задавать правильные вопросы. У него их накопилось очень много.

— Нет, — прикусила губу Кэтлин, с дрожью вспоминая про бессонные ночи. — Прямо здесь, над ухом, — совсем понизила голос девочка.

— Хм, — произнес Гастон, рассматривая кровать и окна, а потом подошёл к одному из них, распахнул створку и высунулся наружу.

— Осторожнее! — воскликнула Марта.

— Ничего, — мотнул головой юноша. — Тут совсем тонкий бордюр, а дальше полукруглая стена. Кто-нибудь знает, банши умеют левитировать? — спросил он, оборачиваясь к детям в комнате.

Все пожали плечами, признавая свое невежество в области древних ирландских представителей нежити. Джайлз вдруг встрепенулся.

— У меня есть тетрадь! — воскликнул он.

— Что за тетрадь?

— От тёти Элис. Там она писала про банши. Когда нашли ту рукопись в библиотеке. Всё записывала туда, что находила в книгах. Я потом у неё взял, как её в приют увезли. Сказали, что ей это вредно. Мысли всякие будит, врач сказал.

— Неси скорее, — велел Гастон.

Мальчик рванул с места и спустя минуту вернулся обратно с толстенной синей тетрадью, исписанной и разрисованной от корки до корки.

— Да-а-а, — протянул Гастон. — Так мы и до завтра не управимся. Ладно, будем действовать старым проверенным способом.

Он опять повернулся к окну, оценивающе на него посмотрел, скинул пиджак и одним махом оказался на подоконнике, заставив Марту задержать дыхание.

— Осторожнее! — снова крикнула она, когда Гастон шагнул на узенький бордюр, держась за декоративный барельеф сверху.

Гастон, глядя во взволнованные глаза Марты, вдруг почувствовал, что готов не просто по бордюру пройти, а на крышу залезть, а то и вовсе с неё сигануть, если она и дальше так будет на него глядеть.

— Разумеется, — улыбнулся он так, что Мартино сердечко предательски пустилось вскачь, и пошёл дальше, туда, где полукруглая стена прилегала к окну.

Все в комнате, затаив дыхание и прижав руки к груди, смотрели, как Гастон исчезает из поля зрения, как его ступня отрывается от бордюра и зависает в воздухе, оставаясь в поле зрения только на несколько сантиметров.

— Вот это да! — с восторгом проговорил Джайлз. Его даже перестало подташнивать, так ему было интересно.

-Да, — с гордостью ответила Соня. — Наши мальчики все очень храбрые.

Алекс тут же пожалел, что это не он сейчас там на парапете добывает улики. Но Кэтлин и без того считала его чуть ли не рыцарем, и Соня ему улыбается, так что можно продолжать держать дочь хозяина дома за почти ледяную ладонь и ждать старшего товарища. В оконном проеме снова возникла фигура Гастона, и Марта с облегчением выдохнула. Она знала, что воспитанник Штольмана и не такое умеет, но все же очень переживала.

— Ну вот, — проговорил Гастон, усаживаясь на подоконник. — Я нашел то, что мешало тебе спать.

Он достал из-за пояса конструкцию из нескольких тонких трубок и подул в неё. Комната наполнилась душераздирающими звуками плача. Все вздрогнули, представив, каково это слышать это по ночам.

— Левитировать банши не умеет, — резюмировал Гастон, отряхивая руки. — Осталось разобраться с шепотом над ухом, и все перестанет быть таким загадочным и мистическим.

Происшествие

Покуда младшие Штольманы и младшие же Лоуренсы исследовали акустические возможности спальни Кэтлин, взрослые плавно перешли к жареному карпу со спаржей. Атмосфера накалялась. Леонард слишком часто прикладывался к вину, Реджинальд посматривал на него неодобрительно, не понимая, что на того нашло, а Эйлин пыталась не впасть в уныние окончательно. Она всерьез рассматривала предложение Анны и Якова о том, чтобы дети погостили в их особняке некоторое время. Она сама не справлялась. Брат был погружен в себя и в проблемы замка, дети были предоставлены сами себе и няне Портгейт, потому что постоянное напряжение из-за последних событий и преследования банши не давало Эйлин возможности надлежаще исполнять обязанности матери. Нужно было хоть немного исправить ситуацию.

— Как же моя маленькая сестренка проявила себя в России? — спросил Леонард, раздумывая над тем, налить ли себе очередной бокал или ему уже хватит. — Мы ведь ничего почти не знаем о том периоде её жизни. Отец погиб там, а о том, что случилось с Элис, нам никто не мог ничего сказать. Дядя даже порывался съездить туда, но в посольстве его отговорили. Мы уже всякую надежду потеряли, а потом такое чудо!

Ни Штольман, ни Анна не успели ничего сказать, потому что буквально в одну секунду столовая наполнилась людьми, которые подняли такой гвалт, что хозяева дома подскочили с мест и растерянно смотрели то на одних, то на других, не зная, кого слушать. Со стороны коридора вбежали дети, которые все вместе говорили что-то, почти крича от волнения. Гастон независимо и очень значительно возвышался над всеми и несколько снисходительно поглядывал на младших товарищей, будто говоря: «Эх вы, малышня! Поспокойнее надо, поспокойнее!» Себя он уже причислял к взрослым и степенным людям, и, если кто-нибудь сказал бы ему, что не так давно он точно так же от всей души возмущался, и радовался, и плакал, как эти дети в гостиной, он бы этому не поверил ни за что. Детей, однако, слушать не стали, потому что новости, которые принесли вошедшие со стороны главной лестницы раскрасневшаяся и раздосадованная Жюдит Монро, за которой следовал смущённый донельзя доктор Фламбуа, прозвучали, как гром среди ясного неба.

— Что случилось? — воскликнул Леонард, всматриваясь в лицо сиделки.

— Мисс Лоуренс пропала, — отчеканила Жюдит и поджала губы. — Я вышла за лекарствами и чаем, всё, как обычно, вернулась, а в палате её нет. Мы обыскали всю клинику, но её нигде нет!

— Боже мой! — воскликнула Эйлин, прижимая ладонь ко рту. — Где же она может быть?

— Как вы допустили такое?! — взревел Леонард, наливаясь краснотой. Анне вдруг показалось, что он едва удержался от того, чтобы не дать Жюдит пощёчину. — Вы что же, не понимаете, что это просто катастрофа?!

— Видите ли, мы полагаем, что ваша сестра воспользовалась переполохом, — осторожно проговорил доктор Фламбуа. — Дело в том, что у нас произошла непредвиденная ситуация. На втором этаже прорвало трубу, почти всё правое крыло до самого подвала затопило. Пришлось вызывать команду водопроводчиков, чтобы устранить неполадку. Режим нашего заведения несколько нарушился, этим и воспользовалась ваша сестра.

Штольман вдруг почувствовал себя частью фантасмагории. Элис, её неожиданная пропажа из-под бдительного надзора строгой сиделки, водопроводчик. Оставалось надеяться, что поутру они не обнаружат труп какого-нибудь князя у себя под окнами. Это было бы неплохим финальным аккордом этой истории. Яков очень хотел, чтобы в этот раз история повторилась, как фарс. Трагедий было достаточно.

— Мне всё равно! — завопил Леонард. — Моя сестра неизвестно где! Подвергается опасности! Немедленно едем в приют! Немедленно!

Мужчина рванул с места, чуть было не опрокинув сиделку, и доктор с медсестрой были вынуждены почти бежать, чтобы за ним поспеть.

— Какой ужас! — пролепетала Эйлин, растерянно глядя на брата. — Что же теперь делать? Нам тоже, наверное, нужно ехать с ними?

— Да, — не менее неуверенно ответил Реджинальд. — Надо понять, как же так вышло.

— Надеюсь, вы согласитесь на наше предложение, — сказал Штольман, глядя на притихших детей. — Полагаю, что вашим детям будет лучше на несколько дней переехать к нам. В таком случае вам не придется беспокоиться о них, пока вы занимаетесь поискам Элис.

— Да, да, — рассеянно ответил Реджинальд. — Вы совершенно правы. Детям сейчас лучше побыть не дома.

Еще одна пропажа

— И помимо этой свирельки, которая начинала завывать всякий раз, как ветер задувал с этой стороны, мы еще обнаружили в камине трубку, — живописал их сегодняшние приключения Гастон, размахивая руками, что в экипаже, полном людей, было чревато последствиями. — Мы предполагаем, что кто-то дополнял заоконное представление конкретными угрозами через эту самую трубку. Понять пока, с какого этажа это можно было сделать, нам не удалось.

— Чудовищно! — воскликнула Аня, прижимая к себе насупленную Лидочку, которая так и не пришла в доброе расположение духа после того, как её забрали у няни Портгейт. — Какой же ужас должна была испытывать несчастная девочка, по ночам слушая такой концерт! Как она с ума не сошла за это время?!

— И это еще эти двое не поняли до конца, что именно нам удалось узнать! — заметил Гастон, откидываясь на спинку сиденья. Он пересел в экипаж к Якову и Анне, передав функцию защитника Алексу, который не мог теперь оставить Кэтлин одну. Марта была за старшую. Сонечка решила, что Лоуренсам понадобится дополнительная компания, ведь едут они в незнакомое место и явно робеют. Нужно было им помочь. — Пока для них это что-то вроде игры, где стало понятно, что никакой банши не существует. А то, что роль её играет кто-то, вхожий в дом, они пока не осознали.

— Да, — покачал головой Штольман. Ситуация складывалась совсем невеселая. Видя, что Аня слишком встревожилась, а Гастон впал в задумчивость, он решил немного разрядить обстановку.

— А главную отвлекающую роль взяла на себя Лидочка, — проговорил он, пощекотав дочь. Лидочка не сменила гнев на милость и смотреть радушнее не стала.

— Кабачки — харакири! — произнесла она сердито и поморщилась. Она съела их столько за сегодня, что в рот их не возьмет лет до четырех.

— Понимаю тебя, — сочувственно покивал Штольман, который тоже кабачки с патиссонами не слишком жаловал. — Зато ты помогла братьям и сестрам найти важные улики.

Девочка оживилась, с надеждой смотря на родных. Гастон важно кивнул, и Лида расцвела. Подумаешь, кабачки! Она еще и не то может ради дела!

— Кстати, — вдруг вспомнил Гастон, роясь за пазухой. — У нас появилась целая книга, полная информации о банши, наславшей проклятье на род Лоуренсов. Её составила Элис Лоуренс. Это тетрадь. Синяя.

— Что? — одновременно спросили Анна и Яков с таким непередаваемым выражением лица, что Гастон счёл необходимым вытащить записи про банши как можно скорее.

— Вот, — протянул он тетрадь Штольману. Тот поспешил открыть её, а Анна склонилась к нему, чтобы в неверном свете взошедшей луны убедиться, что временная петля окончательно не затащила их обратно в Затонск шестнадцатилетней давности. Тетрадь была другая, и записи совсем не те. — А что случилось?

— Долгая история, — ответил Яков, пряча книжечку в потертом переплете. — Потом расскажу.

Гастон пожал плечами. Если Штольман не хотел говорить, то настаивать было бесполезно. Когда придет время, он все узнает.

Два экипажа подъехали к особняку Штольманов, все выгрузились наружу. Кэтлин, не привыкшая к таким насыщенным вечерам, клевала носом. Марта держала её на руках, потому что она того и гляди свалится. Джайлз напротив был слишком оживлен. Он никогда не ночевал вне дома в одиночестве. В школу его так и не отправили, потому что сначала умер отец, а потом с ним самим приключилась болезнь. Так всю жизнь и прожил в родном доме, никуда дальше порога носа не высовывая. А тут такие события! Как тут уснуть?!

— Это еще что такое? — вдруг спросил Алекс, вглядываясь в сад через ограду.

Все тут же принялись делать то же самое.

— Как такое возможно? — воскликнула Соня, всплеснув руками.

— Харакири! — расстроенно проговорила Лидочка, по-настоящему горюя.

Как бы глаза Штольманов не обманывали, против истины возразить им было нечего. Почти трехметровая статуя вооруженного самурая пропала с их крыльца безо всякого следа.

Ущерб

Когда Штольманы открыли дверь, их изумление перешло все разумные пределы, хотя, казалось бы, пропажа трехметрового неподъёмного самурая уже должна была стать весомым потрясением. Самурай с обшарпанным боком и обломанным копьем встречал прибывших прямо в холле, остервенело сведя брови и открыв рот. Он и в первоначальном состоянии был не слишком дружелюбен, а теперь, потрепанный и поцарапанный, выглядел так, будто только что вернулся с войны, был ранен и испытывал непреодолимое желание отомстить всем, кто остался невредимым.

— Бог ты мой, — проговорила Аня, рассматривая поврежденный паркет перед входом и два сломанных листа у стоящей сбоку пальмы.

— Да уж, — был солидарен с ней Гастон. Он испытывал нежное и щемящее чувство к дому, в котором вырос, поэтому нанесенные ему раны считал чуть ли не личным оскорблением. — Какой человек, у которого две руки левые, это сотворил? И по какому вообще праву?!

Джайлз и Кэтлин смотрели на басурманское чудище со смесью восхищения и ужаса.

— Это кто? — пролепетала девочка, прячась за Алекса. Самурай пугал её размером и выражением лица.

— Харакири, — любезно сообщила Лидочка, которая откровенно радовалась нашедшейся пропаже. Статуя ей нравилась.

— Да уж такое харакири, что нам и не снилось, — проговорила Марта, расстроенно глядя на пол. Воском и мастикой такое не затрешь. Придется перестилать. — Как такое вообще могло произойти?

— Хотел бы и я это знать, — хмуро ответил Штольман. Его материальные затраты волновали меньше, чем другие аспекты произошедшего.

В ответ на его просьбу из левого крыла показалась разъяренная мадам Агнес вместе с горничными, вооруженными тряпками, ведрами и коробочками с какими-то порошками.

— Ах, вот и вы! — вскричала повариха, упирая руки в боки. — Правильно вы хмуритесь, месье, правильно! С этих болванов нужно снять всю стоимость ремонта, самой статуи этой дьявольской — спаси нас, Боже, от такой напасти в доме, но раз уж купили, то пусть стоит! — и еще моих нервов! Я ведь даже к Арно не сходила за говяжье вырезкой, которую он мне оставил! И завтра я даже не знаю, что и готовить! Вот что эти недотепы натворили!

— Что за недотепы? — тут же спросил Штольман.

— Да эти ваши, работяги из Бон-Марше, которые доставили статую, и которых вы наняли, чтобы занести статую внутрь! — фыркнула мадам Агнес. — Три часа тут провозились! Чуть витражи не побили, дуралеи! Уж я их чихвостила! Ни на секунду не могла отойти отсюда! Но вы не волнуйтесь! Мы у них бумагу честь по чести взяли! Там весь ущерб указан до царапинки! Теперь не отвертятся и все вернут!

— Но мы ничего не заказывали! — проговорил Яков.

— Как не заказывали? — изумилась мадам Агнес, на секунду перестав сердиться. — Они же бумагу мне показали. С вашей подписью! Я её хорошо знаю, поэтому никаких сомнений, вы это устроили. А что, — вдруг испугалась женщина, — это не вы?

Штольман покачал головой, о чем-то думая, а потом махнул рукой.

— Разберемся со всем завтра. Сейчас слишком поздно. Камилла, Люсиль, у нас некоторое время будут жить мистер Варетт и мисс Лоуренс. Приготовьте им кровати в комнатах Софьи и Алекса. Также позаботьтесь об одежде для сна. Наши гости собирались в некоторой спешке, поэтому сегодня им понадобится помощь.

Горничные кивнули и отправились готовить все необходимое для гостей, дети отправились наверх переодеваться и готовиться ко сну. Гастон напоследок обменялся взглядами с Яковом, тот без слов сказал, что они все обговорят завтра, юноша кивнул и пошёл присматривать за младшими. Мадам Агнес, вся в растрепанных чувствах, отдала хозяину документы от нерадивых работников магазина, получила уверения, что её вины ни в чём нет, и отправилась к себе думать о том, что же ей готовить на завтра.

Анна и Штольман поднялись на третий этаж. Аня пошла переодеваться, а Штольман — к себе в кабинет. Зайдя в комнату, он понял, что не ошибся в своих предположениях. В их отсутствие в кабинете кто-то побывал, и этот кто-то явно что-то искал.

Спокойная ночь

— Неужели здесь в самом деле кто-то побывал? — с тревогой спросила Аня в очередной раз. Она сейчас чувствовала себя, как Гастон, один-в-один. Их дом, полный детей, света и радости, внезапно оказался не неприступной крепостью, где всем хорошо и безопасно, а домиком из сказки про трех поросят — дунешь, и рассыплется. После рождения детей, после всех этих лет вместе Анна отвыкла от ощущения того, что им может угрожать опасность там, где они этого не ожидали, поэтому она сейчас пыталась найти хоть что-то, за что можно было зацепиться.

— Боюсь, что так, — терпеливо повторил Яков, понимая, как она себя чувствует. — Действовали очень профессионально. Постарались, чтобы все предметы остались на своих местах, но я точно знаю, что у меня где находится. Всё сдвинуто.

Аня немного отвлеклась, улыбнувшись про себя. Трогать в кабинете Штольмана никто ничего не решался, даже горничные убирали у него в его присутствии. Сдвинь его записную книжку на полсантиметра, и он об этом узнает.

— Гады какие, — почти выплюнул Гастон. Он стоял, подпирая косяк, засунув руки в карман брюк и злился на весь белый свет. Ему совершенно не нравилось то, что происходило в их доме в последние несколько дней. Его ограбили, в особняк забрались. Безумие какое-то! — Я пошёл, в общем.

— К своим орлам? — спросил Яков. Он видел и то, как задевает их воспитанника то, что с их домом так обошлись. Ну что же! Пора было из стадии наблюдения переходить к такой стадии, в которой никому из его домашних не будет страшно или обидно.

— Да, — хмуро сказал Гастон. — Надо их поспрашивать о том, что они разузнали об утреннем инциденте, и новое задание дать. Всё-таки хорошо, что они тут за всем присматривают.

— Хорошо, — согласился Штольман. — Иди, только будь осторожен!

Гастон хотел было фыркнуть, чего, мол, ему бояться на родной улице, а потом вспомнил про утро и только сердито кивнул перед тем, как выйти.

— Яша, что же делать? — спросила Аня. — Я что-то совсем растерялась. Я теперь даже не знаю, в безопасности ли дети.

Штольман, который постукивал карандашом по столешнице, задумчиво произнес:

- Не волнуйся, то, что происходит, не касается детей. По крайней мере, наших. Завтра я сделаю всё, чтобы никого под этой крышей никто не тронул.

Он внезапно вышел из состояния рефлексии, посмотрел на жену, которая была сама не своя, и притянул её к себе. Иногда она превращалась в барышню Миронову, слегка встрепанную и взъерошенную, но готовую броситься на помощь тому, кому требовалась её поддержка, и переставала быть уважаемой матерью многочисленного семейства. В такие моменты ему хотелось её обнять и не отпускать никуда дальше двух шагов. Во-первых, его волновало Анино душевное состояние, а во-вторых, барышню Миронову в боевом настрое следовало держать в поле зрения. Никогда не знаешь, каких масштабов мог этот настрой достичь и чем закончиться. За детей Анна могла и убить.

— Я ложиться не буду, — сказал Штольман, чувствуя, как расслабляется под его ладонью Анина спина. — Мне нужно всё обдумать и наметить план действий на завтра. И Гастона нужно дождаться. Так будет спокойнее. А ты поспи, сил завтра потребуется много.

Аня хотела возразить, но поняла, что глаза у неё и в самом деле слипаются. День выдался богатым на эмоции, им всем требовался отдых.

— Я заварю себе крепкого чая, — улыбнулся Штольман, видя, что она переживает за него. — И постараюсь выкроить пару часов на сон. Не волнуйся.

Аня покачала головой, поцеловала мужа и пошла к детям. Лидочка уже спала, а Соня и Кэтлин, кровать которой подвинули поближе к девочкам, разговаривали. Аня оставила им ночник, обрадованно заметив, что дочь Реджинальда немного упокоилась. Дело в том, что Алекс сказал, что все банши, если они осмелятся здесь появиться, будут немедленно обезврежены и отправлены в преисподнюю, потому что нечего добрых людей тревожить. Он обещал об этом позаботиться лично и стал еще более благородным рыцарем в глазах их маленькой гостьи. Спать сразу стало не так страшно.

Мальчики тоже уже легли. Джайлз ,который был несколько оживлен, когда они приехали в особняк, почувствовал дикую усталость, и заснул, едва положив голову на подушку. Алекс сказал, что постарается не засыпать некоторое время, чтобы быть уверенным, что банши не придет к Кэтлин, но выглядел он таким сонным, что верилось в это мало. По дороге в спальню Анна заглянула к Марте и успокоила её, сказав, что Штольман приглядит за Гастоном и отправится ему на помощь, если будет такая надобность. Девушка обрадованно обняла Аню и легла спать. Сама же Анна испытывала непонятную тревогу и полагала, что спокойной ночи им все же не видать. Так и вышло. Через полчаса после того, как Яков сел за свой письменный стол, в его кабинет влетел перепуганный Алекс и завопил:

— Папа! Там Джайлзу плохо! Подушка вся в крови! И я никак не могу это остановить!

Плохо, а теперь хорошо!

Когда Штольман с Алексом добежали до детской, там уже находилась напряженная, сжавшая зубы Аня, которая благодарила Бога за то, что руки привычно делают то, что должны, не поддаваясь колотящемуся где-то в горле сердцу. Яков, взглянув на белого Джайлза, с потной, покрытой какой-то сальной пленкой кожей и заострившимся носом на коричнево-красной от крови подушке, тут же понял, что дело дрянь. Люди, которые собираются задержаться на этом свете, так не выглядят.

— Отравление, — скупо проговорила Аня. — Алекс, немедленно беги в мою лабораторию. Мне нужен саквояж для инъекций и ящик, который стоит в шкафу на нижней полке.

Мальчик, который не мог смотреть в сторону постели гостя, так ему было страшно, сорвался с места, не думая о том, что он в одной пижаме, а бежать придется по улице. Каждая секунда дорога.

— Яд? — спросил Штольман, опускаясь рядом с мальчиком на колени.

— Без сомнения. Сначала я подумала о язве или еще чем похуже, но потом содержимое его желудка ясно дало мне понять, что это отравление.

— Ты справишься? — спросил Яков. Он должен был услышать её ответ, хотя знал, что она прекрасный врач.

— Я не знаю! — с секундной задержкой проговорила Анна, заканчивая наложение давящей повязки. — Я уже позвонила доктору Стивенсу. Он едет.

Алекс ворвался в комнату, с двумя саквояжами наперевес.

— Кровотечение так и не прекращается, — Аня прикусила губу, уняла дыхание и решительно щелкнула замком одного из чемоданов. — Нужна гемостатическая губка, глюкоза и хлорид кальция.

Ничего из вышеперечисленного она достать не успела. Джайлз вновь задергался на кровати, застонал, свернулся клубком, и из его рта потекла чёрная кровавая жижа напополам с пеной. Алекс с ужасом закусил кулак, чтобы не закричать. Со смертью, а именно она сейчас тянула свои костлявые пальцы к их гостю, а тем более с такой жуткой смертью, он сталкивался впервые. Штольман поймал Джайлза, который почти свалился с края, и прижал к себе. Накатили страх и ощущение бессилия. Тут стрелять не в кого, бой вести не с кем, ничем помочь он не мог.

Аня, дрожа, распахнула чемодан, а потом вдруг замерла, глядя на Джайлза, открыв рот.

— Что это? — спросила она.

Штольман недоуменно проследил за её взглядом, а потом отпрянул. Живот мальчика светился. Теплый жёлтый свет будто просачивался сквозь его кожу изнутри, останавливая спазмы и судороги, возвращая краски на его щёки и стирая кровавые потеки с его рта.

— Чудо! — благоговейно проговорил Алекс за спиной родителей. Он навсегда запомнит эту картину. Свет, который заставил незваную гостью, забирающую людей на тот свет, отдёрнуть руку и досадливо отойти в угол, понимая, что ей здесь уже делать нечего, но все ещё лелея надежду, что ей будет, чем поживиться. — Я не знаю, что это, но это — Чудо!

— Я ничего не понимаю, — прошептала Аня, вновь склоняясь над постелью Джайлза, считая пульс, проверяя зрачки и живот. Кожа у него уже не светилась, а слегка поблескивала отдаленными всполохами. — Ничего.

— Он будет жить? — единственное, что сейчас мог спросить Штольман. Он так же, как и все, ничего не понимал, но хотел убедиться, что жизни мальчика ничего не угрожает.

— Он просто спит, — изумленно взглянула на мужа Аня. — Будто и не было ничего.

Алекс облегченно выдохнул. Какое счастье! Можно немного успокоиться! Сделать это у него не получилось — из комнаты девочек раздался крик. Секунда замешательства, а потом Яков, Анна и их сын подскочили с места и бросились в коридор. Распахнув дверь, они увидели Соню с круглыми от удивления глазами, которая показывала на кроватку Лидочки у окна.

— Боже мой, — прошептала Аня, прижимая руку ко рту. — Она светится.

Лидочка, от которой и в самом деле исходило золотистое сияние, повернулась на бок и, не просыпаясь, пробормотала:

— Плохо! Очень плохо! А теперь хорошо!

Наша фея

— Ма-а-ама, — раздался шёпот Алекса, который никак не мог уснуть. События ночи так его взбудоражили, что мысли, роясь внутри головы, не давали ему сомкнуть глаз.

— Да? — встрепенулась Анна, которая начала клевать носом. После того, как перепуганная Камилла сменила простыни и наволочки и вымыла пол, Анна решила, что останется на ночь у мальчиков, чтобы проследить, что чудо, свидетелями которому они стали, не перестанет действовать спустя некоторое время. Поначалу сердце предательски колотилось, и она раз за разом возвращалась к тому моменту, когда несчастный мальчик под её руками корчится и захлебывается кровью, а потом усталость потихоньку взяла своё, и Аня стала дремать, ведь Джайлз спокойно спал на соседней кровати, не проснувшись даже тогда, когда ему меняли постельное белье.

— Лидочка у нас удивительная, правда? — прошептал Алекс, рассматривая нежный силуэт материнского лица в неясном лунном свете. — Но это так страшно, если задуматься. Получить такой дар, а это ведь дар, такой же, как у тебя, или у меня, или у Сони. Когда об этом задумываешься глубоко, то мурашки начинают по спине бегать. Я… боюсь, что не справлюсь, ведь я могу оказаться недостойным этого дара. А вдруг я для него не подхожу?

Аня повернула голову и посмотрела на вытянувшегося неподвижным оловянным солдатиком сына, который, оказывается, воспринимает то, что он видит мертвых, как некую миссию, с которой ему страшно не справиться. Он был недалек от истины, что уж говорить.

— Я расскажу тебе историю, — сказала Анна, поворачиваясь на бок, чтобы лучше видеть сына. — Легенду о банши ты уже слышал, но ты не знаешь, что у нас есть кто-то подобный. Только хороший. Фея, можно сказать.

Алекс немедленно сел на постели, блестя глазами. Ане даже показалось, что уши у него удлиняются, чтобы ничего не пропустить.

— Какая фея? — тут же спросил мальчик. — Наша? Штольмановская?

Анна улыбнулась.

— Нет, скорее уж наша Мироновская, но фамилия её мне не известна на самом деле, слишком уж давно это было. Я тебе сейчас всё подробно расскажу, а ты мне потом скажешь, что ты по этому поводу думаешь.

— Хорошо, — кивнул Алекс и улегся на подушку, приготовившись слушать мамин голос. он любил, когда она ему читала или что-то рассказывала.

— Мне тогда было лет восемь, — начала свой рассказ Анна. — Я… только начала понимать, кто именно ко мне приходит. Когда я была меньше, я не различала, живого я вижу или мертвого, а потом всё поняла. Мама… очень испугалась. Она полагала, что это детские фантазии, а тут я серьезно стала говорить о том, кто ко мне приходит. Ей было все равно, что рассказывала я о тех, кто в Затонске не так давно умер и знать я этих людей не могла. Проще было закрывать на это глаза. Её трудно винить, потому что кто бы в здравом уме поверил в такое? Мама подумала об очевидном.

— Бабушка подумала, что ты сходишь с ума? — прошептал Алекс, представив маленькую девочку, которая точно уверена, что умеет говорить с мертвыми, а ей никто не верит. Сердце защемило от жалости к маленькой маме, а потом и к дедушке с бабушкой. Думать о том, что единственная дочь теряет рассудок, как это, должно быть, страшно!

— Да, — кивнула Аня. — Так и было. Меня стали лечить, потому что, пока я была мала, можно было надеяться на то, что исправить меня было бы легче.

Алекс снова подпрыгнул на матрасе, в этот раз от ужаса. Он не так давно прочитал несколько статей о том, как лечат душевные болезни, счел это диким варварством и несколько дней ходил под впечатлением. Неужели и его маму?..

— Не волнуйся, — улыбнулась Анна. — Радикальных мер никто не применял, но лекарств было достаточно. Я видела, как переживают родители, и не хотела доставлять им страдания. Однажды ночью я не могла уснуть и от всей души молилась, чтобы не было у меня больше никакого дара, чтобы не приходили ко мне мертвые, чтобы не было у моих родителей из-за меня горя.

— И что? — замерев, спросил Алекс, когда мать остановилась.

— Я заснула, измученная слезами, а во сне ко мне пришла женщина. Похожая на меня и немного на папу. Она была одета в старинную одежду, такой и на картинах не увидишь. Она мне сказала, что выбирать дар никому не позволено. Если уж меня избрали, то, значит, это для чего-то нужно. Но если я так несчастна из-за этого дара, то мне позволено будет выбрать. На мне то, что все века принадлежало нашему роду, прервется. Всё вернется на круги своя, я проживу обычную жизнь с горестями и радостями и никогда не узнаю, зачем же я приходила на эту землю.

— А ты? — спросил Алекс, забыв о том, что у Анны и него самого, до сих пор есть дар.

— Если же я выберу оставить всё, как есть, как было решено еще до моего рождения, — продолжала Анна, — то вся сила, которая в нашей крови когда-то кипела, но потеряла мощь, вернется вновь. Это будет нелегко, потому что дар всегда ложится бременем на человека, но никогда в его носители не выбирается человек, который не сможет его выдержать. Среди нас никогда не было трусов. Были сомневающиеся, страдающие, терпящие гонения, но никогда — трусы.

Аня помолчала.

— Я проснулась. И поняла, что есть вещи, которые не в нашей власти, что я не могу решить вот так отрубить всё, что мне было доверено, не зная, к чему в итоге мое решение приведет. Я больше никогда не просила о том, чтобы дар у меня забрали. Он сам пропадал, это было, но самовольно я ему не противилась.

— И что же? — помолчав и обдумав всё, спросил Алекс.

— Дар и в самом деле стал сильнее. В вас. Ты видишь духов, Соня видит людей насквозь, а Лидочка, как оказалось, видит и лечит то, что у человека болит. Это большая ответственность, ты прав, но помни, что сказала наша фея — у нас в роду нет трусов. Если уж сверху так решили, то мы сумеем воспользоваться этим даром правильно.

Алекс некоторое время лежал, смотря в потолок. Нет, трусом он точно не был. Что же, он станет первым, кто свой дар не сумеет унести? Ну уж нет! Он сделает всё, чтобы всё и дальше было отлично. Мама ведь смогла! Значит, и он сможет!

Он заснул, и ему приснилась красивая женщина в зеленом платье, похожая на маму. Она гладила его по голове и улыбалась.

Воз и маленькая тележка

Штольман жалел, что в прошлый визит Поля они прикончили запас коньяка, хранившийся у него в кабинете, и теперь ему приходится лечить нервы исключительно нематериальными средствами. Сначала он усилием воли заставил себя изгнать образ захлебывающегося кровью Джайлза и ощущение полнейшего бессилия, которому ему нечего было противопоставить. Господи! Какое счастье, что с мальчиком всё благополучно! Яков всегда с непривычной для самого себя нежностью относился к детям, а после того, как сам стал отцом, так и вовсе обнаружил, что с тех пор сердце его разделилось на несколько частей и ходит по миру отдельно от него. Штольман представил, что с кем-нибудь из их детей случилось что-то подобное, и тут же покрылся холодным потом. Потом пришла злость. Ох, ну и битва завтра ему предстоит! Многоступенчатая, сложная, требующая он него хитрости, но её придется начать в любом случае. Дети Лоуренсов не были виноваты в грехах их семьи. Попав в их дом, они получили его защиту, и он сделает так, чтобы они им больше ничего не угрожало.

Откинувшись на спинку кресла, Яков подумал о том, как могла бы закончиться сегодняшняя ночь, и снова поблагодарил небо за то, что все живы и даже здоровы. Как бы они сами выглядели в глазах Реджинальда и Эйлин, которые отправили в их дом своих детей, а через несколько часов один их них умер бы при страшных и необъяснимых обстоятельствах? Тут сразу бы вспомнилась связь с Элис в России, малое время знакомства с остальной семьей, настойчивое желание пригласить Джайлза и Кэтлин погостить к ним! Нет, выглядело бы со стороны это весьма подозрительно! И убитая горем мать забыла бы, что сама пришла к Штольманам в агентство, забыла бы про банши и другую мистику, все закрыло бы собой горе потери ребенка. Кого бы она обвинила в этом? Разумеется, Анну и его самого! Так что только и остается, что благодарить Бога за то, что Лидочка сотворила чудо.

Штольман досадливо взглянул на шкафчик у окна. Ну и почему он не озаботился тем, чтобы поставить туда непочатую бутылку хорошего коньяка, которую презентовал ему тесть на прошлые именины? Сиди теперь тут в темноте, рассуждай о перипетиях судьбы просто так! Как будет его маленькая Лидочка, сердитое чудо в кудряшках, жить, владея таким даром? Как же это нелегко, ни для кого из его близких людей, обладать такой ответственностью. Как же мало он может сделать, чтобы облегчить им это бремя, поддержать и помочь! Ему небеса такие чудеса не доверило. Не такие, видно, у него свойства души, чтобы их творить. Штольман вдруг вспомнил, как Лида еще до рождения пришла к нему, чтобы выяснить, не отдаст ли он её на растерзание толпе, если все узнают о том, что она умеет лечить людей. Помнил он и о том, что именно он в тот момент чувствовал. Вот и пришло его время доказывать, что не зря Лидочка их с Аней выбрала, что её чудеса — а доктор Стивенс, который приехал, когда уже простыни сменили, так и сказал, что это чудо — в этом доме, да и в мире вообще желанны и никто её никогда не обидит!

Штольман закрыл глаза. Перед ним возникла благоговейная мордашка Алекса, который смотрел на исцелившегося Джайлза, распахнутые глаза Сони, восхищенно глядящей на сестру, довольная Лидочка, совершившая благое дело, даже не осознав это. В его мир прочно вошли чудеса. Вошли вместе с Аней и продолжились в их детях. Дети! Яков сел ровнее, глядя на часы. Где Гастон? Он уже должен был вернуться! Штольман поднялся и подошёл к окну, выглянув на улицу. Пусто. Его взгляд внезапно зацепился за едва различимый огонёк в проулке. Кто-то курил сигарету. Интересно. Тут никого быть не должно. Это их личный проезд, через который Гастон должен был вернуться. Он закрыт с двух сторон, поэтому посторонние здесь не ходят. Вот, значит, как! До чего дошло!

В дверь тихонько поскреблись, а потом скрипнула ручка.

— Я видел свет с улицы, — сказал Гастон, входя внутрь.

— Ты видел только его? — поинтересовался Яков, который был рад, что юноша вернулся в целости и сохранности. Сердце окончательно успокоилось. Ему становилось легче, когда все были под одной крышей и в полной безопасности.

— Ты об этом молодчике, который шел за мной от улицы Парро? — усмехнулся Гастон. — Видел, конечно. Марсель и Жиль за ним присмотрят. Их он не заметил.

— Я тоже, — хмыкнул Штольман, приходя в еще более радужное расположение духа. — У тебя есть, что мне рассказать?

— Конечно, — несколько по-фиглярски поклонился юноша и широко улыбнулся. Он любил, когда его план приносил плоды, а сегодня всё было именно так. — Воз и маленькая тележка.

— Даже так? — покачал головой довольный Яков. — Ну давай свою тележку сюда!

Гастон потер ладонь об ладонь и уселся на стул около письменного стола Штольмана.Им предстояло многое обсудить.

За завтраком

Детей за завтраком посадили отдельно. Джайлз, с румянцем и блеском в глазах, с таким аппетитом поглощал пирог с сезонными овощами, взбитые сливки с конфи из вишни и чай, что можно было заподозрить, что в далекой Ирландии о таких изысках ни разу не слышали. Кто бы мог подумать, что еще вчера на ужин он ел отварную постную курятину, вяло ковыряя водянистый гарнир, приготовленный специально для него, чувствуя, что больше двух ложек ему не осилить? Заподозрить его в том, что он ночью чуть не умер, умирая от желудочного кровотечения, было еще сложнее: впервые за полгода он чувствовал себя полным сил. Дурнотная слабость отступила, утренние головокружения его не мучили, словом, идея приехать в гости к Штольманам была воистину великолепна!

— Я не спал так хорошо много месяцев! — жизнерадостно проговорил Джайлз, накладывая голландез на тарелку.

— Ты что, не помнишь, что было ночью? — изумленно спросил Алекс.

— Нет, — растерянно проговорил мальчик, смотря на товарища. — А что такое? Я говорил во сне?

— Да, так и было, — кивнул Алекс, возвращаясь к завтраку. Он счёл нужным промолчать о ночном переполохе, раз уж родители ничего их гостю не сказали.

— А я ничего не слышала, — улыбалась Кэтлин. — Никто не пел мне страшных песен и не говорил про смерть. Ко мне пришла кошка. Большая такая, рыжая. Легла у кровати и стала мурлыкать. Я заснула.

— Это Маркиза, — пояснила Соня. — Она трепетно относится к границам своей территории, поэтому никаких банши сюда не допустит. Можно спать спокойно.

Все вернулись к завтраку, обсуждая, чем будут сегодня заниматься. Мадам Агнес, которая кружила над детьми заботливой наседкой, удивленно смотрела на Лидочку, которая посматривала на пирог на её тарелке с подозрением.

— Ешь, ешь, деточка, — уговаривала она девочку. — Там столько овощей, кабачки, морковь, лук-порей. Это очень полезно!

Лидочка надулась еще сильнее, а Алекс, стараясь не рассмеяться, сказал:

— Полезностей ей теперь до конца месяца точно хватит. Особенно в виде кабачков!

В этот момент взрослые только садились за стол.

— Поль уже должен был подъехать, — сказал Штольман, глядя на часы на каминной полке.

— Он не говорил, что приедет, — заметила Аня. — Что-то серьезное?

— Полагаю. Он позвонил ранним утром. Сказал, что хочет посмотреть мне в глаза и воззвать к моей совести.

— Почему? — удивилась Анна.

— Потому что теперь на него ополчилась разведка и мучает его безостановочно второй день подряд. Это за то, что он попытался выяснить хоть что-то о Лоуренсах. Вот, хочет узнать, почему я опять стал интересоваться человеком, за которым скрывается нечто глобальное и потенциально сверхопасное. Сказал, что хоть опыты на мне ставь — отчего всегда так метко выходит.

— Детектор обнаружения массовых преступлений Штольмана, — мечтательно проговорил Гастон, грезивший о великих технологических свершениях. — А что? Звучит!

Яков поднял бровь и переглянулся с Аней, которая улыбнулась ему в ответ. Только детектора им не хватало в свете недавних событий. Но действительно звучало, что уж и говорить.

— К вам молодой человек, — сказала Люсьена Гастону, входя в столовую. — У задней двери. Вас просят.

— Прекрасно! — воскликнул Гастон, поднимаясь с места. — Я его ждал! Спасибо большое, Люсьена!

Он поспешил на встречу со своим агентом, а Марта спросила Якова, поглядывая юноше вслед:

— Он вчера так поздно вернулся. Что-то удалось узнать?

— Ты что же, не спала? — невинно поинтересовался Штольман.

— Не спалось, — покраснела девушка, изучая завитки кабачков на пироге.

— Понятно, — понимающе произнес Яков. — Да, многое стало гораздо яснее. Гастон - большое молодец.

В этот момент вновь распахнулась дверь, и на пороге возник пышущий хорошим настроением, но несколько встрепанный Поль, который, поприветствовав всех, произнес:

— Дорогой друг! Вот скажи мне, ты знал, спрашивая про своих Лоуренсов, что наши ребята уже два года за ними следят? Заявляю тебе основательно: теперь они не слезут с меня, с тебя и вообще со всех, кто хоть как-то с ними контактировал!

Правда

— Я вам не верю! — сжав зубы, проговорил Реджинальд. — Не верю!

В комнате было полно людей, но смотрел он только на Штольмана, выбрав его оппонентом и виновником всех бед, вероятно. Мужчина вцепился в подлокотники кресла в гостиной особняка на улице Мишеля Саля и чувствовал себя, как перед расстрелом. Людям перед ним не хватало только винтовок, направленных на него, чтобы довершить образ. Помощник префекта, два человека из Сюрте, один вообще из Второго бюро. Смотрят на него внимательно, ждут его реакции, ничего больше не говорят. А у него голова идет кругом, в прямом смысле этого слова. Он не успевал за событиями. Он потерял хватку. Блаженная пелена, которая наконец немного притупила боль после смерти Мередин, была безжалостно с него сорвана, и на него обрушили новые беды, которые он не хотел принимать.

— Господин Лоуренс, — произнес еще раз Поль, который за сегодняшний безумный день, длящийся почти двенадцать часов, уже устал от этой фамилии, — мы понимаем, что подобные деяния законопослушный человек предпочтет отрицать, тем более в отношении своих родных, но сейчас вам придётся это признать и оказать нам помощь. Если вас волнует вопрос государственной верности, то представители вашей страны уже едут сюда. В данной ситуации мы работаем совместно. Под угрозой безопасность и Франции, и Великобритании.

— Зачем вы это устроили? — спросил Реджинальд у Штольмана. Он не хотел верить словам Мартена. — Я ведь знаю, что вы это устроили. Это из-за Элис, верно? Она что-то сделала вам, и вы теперь хотите отыграться на моём кузене, если уж сама она в сумасшедшем доме.

Аня с сожалением вздохнула и положила руку на запястье мужа, призывая его не выходить из себя. Яков был ей благодарен, потому что чувствовать её рядом он всегда был рад, но в её жесте не было нужды. Он не собирался злиться. Он испытывал к Реджинальду Лоуренсу лишь сочувствие. Он знал, как бывает тяжело осознать, что всё изменилось без возможности вернуть свою прежнюю жизнь и хоть что-то изменить. Пусть в данном случае старший Лоуренс был слеп, но дела это не меняло — на него упало очередное бремя, которое ему придется дальше нести на плечах. И повернуть обратно не получится.

— Господин Лоуренс, — произнес Штольман, даже не думая отводить взгляд. — Мне действительно есть, что сказать вашей кузине, но я не стал бы впутывать в это людей, которые не несут ответственность за её действия. И в данной ситуации мы говорим не об Элис, а о Леонарде Лоуренсе, который в данный момент находится в международном, обращаю ваше внимание на это, розыске в связи с его шпионской деятельностью на территории трёх стран. Он продолжает идти по пути вашего дяди и, боюсь, в скором времени закончит так же, если вы сейчас нам не поможете.

— Это ложь! — повысил голос Реджинальд. — Это был наговор, я уверен. Дядя занимался налаживанием связей в сфере торговли между военными ведомствами России и Великобритании! Ему делегировали эти полномочия! Это ваши русские параноики, настроенные против всего нового и прогрессивного, усмотрели в его действиях что-то подозрительное! Я не поверил ни одному слову, ни одному! Его сгубили! И где, на чужбине, за тысячи миль от родного дома! И Элис была вынуждена провести там столько лет! Одна, без поддержки, вдали от семьи.

— Ваш дядя был шпионом, — не меняя интонации, ответил Яков. — Это не подлежит сомнению. Сотрудничество в военной сфере с некими представителями русского офицерства у него несомненно было, но вовсе не то, на которое у него было выдано разрешение. Это тоже доказанный факт, как и то, что эти знакомства и способствовали трагическому завершение его карьеры. Джон Лоуренс возил с собой дочь вовсе не оттого, что испытывал к ней сильную любовь, а оттого, что Элис обладала феноменальной памятью и запоминала любую информацию с первого раза, воспроизводя потом дословно. Вы сами об этом упомянули. Кроме того, ваша кузина знакома с многими видами шифровки, чем и пользовался ваш дядя. С самых ранних лет из неё растили женщину, которая будет в конечном итоге добывать сведения для своего государства. Это сломало жизнь маленькой девочки, уж можете мне поверить.

— Нет, — упрямо покачал головой Реджинальд, не обращая внимание на всхлипывающую сестру. — Это неправда.

— Ваш кузен не так талантлив, как Элис, — вздохнул Штольман, переходя к финальной части. — Не так талантлив, не так осторожен, но так же живуч и изворотлив, как его отец. Он перешел черту. Он не только играет против Франции, он и свою страну продал за хорошую цену. Германия готова эту цену платить, ведь то, что может поставить им ваш кузен, так просто не заполучить. А деньги ему очень нужны. Вы ведь знаете, что всё состояние, которым владел он и Элис, больше ему не принадлежит?

— Что вы такое говорите? — нахмурился Реджинальд. Вот в эту историю он поверить мог. Мот и гуляка — это возможно, шпион — категорическое нет! Но всё состояние! Да еще и доля Элис! Нет, этого не может быть! Ничего в его образе жизни не указывало на его стесненные средства.

— Он банкрот, — пояснил Яков. — Полный и даже ушедший в минус, я бы сказал. Амбиции ведь свойственны не только старшим сыновьям древних родов. Я скажу вам больше, и сейчас вам придется меня услышать. К Элис стала являться банши, так она сказала. Это можно списать на психику, которая не выдержала многолетних испытаний. Но крики банши, призвания к смерти и видения стали преследовать не только её, но и вашу сестру и даже вашу дочь.

— Что? — Реджинальд подался вперёд, не веря своим ушам. Кэтлин? И Эйлин? Он обернулся на плачущую сестру, и та закивала, подтверждая слова Штольмана.

— Каждую ночь вашей дочери нашептывали, что она скоро умрет, — безжалостно говорил Яков, желая добиться наконец, чтобы их услышали. Лоуренс бледнел с каждым словом. — Прошлой ночью первый раз за много недель она спала спокойно. А Джайлз? Вы знаете, что его травили несколько месяцев? Он вчера чуть было не истек кровью, а соглядатаи вашего брата следили за нашим домом, чтобы быть уверенными, что дело дошло до логического финала. Не волнуйтесь, с мальчиком всё в порядке, ему больше ничего не угрожает, он здоров! — успокаивающе поднял руки Яков, потому что Эйлин подскочила с места, готовая немедленно бежать к сыну, будто не видела его час назад, носящегося по коридору второго этажа вместе с остальными детьми. Аня тут же пересела к ней и принялась что-то утешительно говорить ей вполголоса. Реджинальд без сил откинулся на спинку кресла, потому что у него больше не было мочи это слушать. Но взгляда он не отвел. Как бы страшно и мерзко ему не было, он должен был дослушать все до конца.

— И последние два вопроса, господин Лоуренс. Вы уверены, что ваша жена упала с лестницы сама? И ваши сердечные недомогания, на признаки которых мне вчера указала моя жена, мучают вас не всю жизнь, верно ведь? Несколько месяцев, не так ли? И вы прекрасно знаете, к кому перейдёт ваш замок, состояние и титул, если старшая ветвь Лоуренсов прервется.

Реждинальд потрясенно смотрел на человека, которого ему очень хотелось обвинить во всём, что случилось с ним за эти два дня. Совесть не позволяла ему этого сделать. Он знал, что Яков говорит правду. Он не хотел этого признавать, но… Мередин… Если Мередин и в самом деле… И дети... Мразь, какая же он мразь!

— Ваш кузен пропал, господин Лоуренс. Пропал в очень удачный для него момент, когда всё уже было готово, чтобы пресечь его деятельность на территории Франции. Как пропала и его сестра Элис. Помогите нам его найти, господин Лоуренс. Это необходимо сделать.

— Да, — выдавил из себя Реджинальд пересохшими губами. — Да!

Тяжёлый день

Надо сказать, что до того момента, как Реджинальд и Эйлин оказались в гостиной Штольманов поздним вечером, день Анна и Якова был весьма насыщенным. Поль, который не был зол на все кабачки разом, отдал должное и пирогу, и сливкам, и свежесваренному кофе, и, покончив с ними, вздохнул и произнес:

— Итак, дорогие мои, сейчас сюда приедут двое господ из Сюрте, и мы в ними будем иметь продолжительную и информативную беседу о том, что происходит с семейством Лоуренсов.

— Сюда едут представители разведки? — воскликнул Штольман. Сбывался его худший кошмар: он снова втянут в дела, которые могут в любой момент стать настолько патовыми, что за безопасность кого бы то ни было он не мог бы дать и ломаного гроша. На одну секунду ему захотелось взять в охапку Аню и детей и сбежать из дома, покуда упомянутые его другом господа не добрались еще до улицы Мишеля Саля.

— Весьма надежные люди, — проговорил Поль серьезно, пытаясь понять, что обуревает сейчас его товарища. Такое выражение лица у него в последний раз он видел, когда они с ним много лет назад стояли на крыше одного из домов в центре, и решали, стоит ли того риск упасть вниз в попытке прыгнуть за преступником на соседнюю крышу, или всё же стоит плюнуть на всё и остаться на месте. В тот раз Поль не стал рисковать. А Штольман прыгнул. Всё закончилось благополучно. Куда же Жак собирается прыгать сейчас? — Им нужно прояснить несколько вопросов. И ты сам знаешь, Жак, что отвечать на вопросы Сюрте лучше, сидя на своём диване, чем на казенном стуле в одном из их кабинетов. Они даже любезно позволили нам позавтракать.

Тут Штольману возразить было нечего. Если уж за тобой захлопнулась дверь, за которой вершились судьбы страны, а то и мира, и засов со скрипом отделил тебя от всего живого, то выйти оттуда целым и невредимым можно было и не мечтать. Отдать четыре года с своей жизни, чтобы доказать, что ты человек, а не помойная крыса - и то хорошо. Кто-то и вовсе никогда ничего не докажет. Поэтому, если уж так вышло, то сделай всё, что можно, чтобы играть на своей территории и по своим правилам. Когда-то Штольману не хватило на это нескольких часов. Сейчас, слава Богу, всё не так трагично.

— К нам пришли два весьма серьёзных месье. Камилла проводила их в гостиную, — сказал Гастон, входя в столовую. Он немедленно нахмурился, потеряв большую часть своего хорошего настроения, когда увидел лицо Штольмана и Аню, которая сидела, не отнимая своей руки от запястья мужа. Ей это было неудобно из-за расстояния. Сидела она так ровно, что сразу было понятно, что произошло что-то плохое.

— Мы сейчас к ним поднимемся, — сказал Штольман, и Гастон с облегчением увидел, что всё не так страшно. — Что принес твой гонец?

— У нас есть адрес, — криво улыбнулся юноша, садясь за стол. Новости новостями, а отказываться от стряпни мадам Агнес он не собирался. Кто его знает, что дальше будет, а так хоть голодным не останешься. — Ушлые ребята на нашу улицу пожаловали, но мои парни пооборотистей будут. Всю ночь нашего гостя караулили, а как тот сменился, то за ним пошли. Вот, — Гастон протянул Штольману кошелек.

— Что это? — удивленно спросил Яков.

— Кошелек, — пояснил непонятливому опекуну юноша. — Как следить, чтобы не заметили? Тоже меняться надо. Через два квартала вытащили у него кошелек, тот за ними, да моих не догонишь так просто — ищи их свищи! Злился он страшно! А делать нечего, в полицию не пойдёшь, вот он дальше и двинулся. Сначала за ним Мишель следил, газетчик, потом Антуан, чистильщик обуви, а затем снова один из совсем уличных. Там уж не заподозришь так просто, даже если и заметишь, они же от самого дома за ним не шли, а на улицах у нас таких ребят по пять десимов пачка. А если бы и заметил, то снова про кошелек бы подумал, благо ребята мои мысль ему уже подкинули.

— Н-да, — крякнул Поль, качая головой. — Всё-таки идея с малолетними филёрами великолепна! Ну кто додумается, что вот такое детям провернуть можно? Воистину начнёшь задумываться над тем, кто идет рядом с тобой по мостовой.

— В общем, — улыбался Гастон, довольный похвалой, — довели они его до самого дома. Все выспросили, имя и общее положение нам теперь известно.

— Тот же адрес, что и у вора?

— Нет, даже районы разные.

— Интересно, — проговорил Штольман задумчиво, а потом решительно отложил салфетку в сторону. — Ну что же, давайте поговорим теперь с господами из Сюрте. Думаю, нам есть, что обсудить друг с другом.

Угроза существования

— Поэтому мы бы хотели знать, как именно вам стало известно о том, что семейство Лоуренс находится в Париже и какие дела они здесь ведут, — проговорил один из агентов Сюрте, внимательно смотря на Штольмана.

Как ни странно, но неприязни у него гости не вызвали, хотя он ждал от себя чего-то подобного. Возможно, этому поспособствовало уважительное обращение с Аней и Гастоном и отсутствие казенного тона, заготовленного людьми подобных ведомств для тех, кому они не доверяют. А не доверяли они всем без исключения. Даже самим себе.

— В первую очередь я бы хотел уверить вас, что к делам Лоуренсов, в какой бы сфере они ни велись, мы не имеем никакого отношения, — спокойно сказал Штольман, думая о том, как строить беседу.

— Мы знаем, — так же невозмутимо проговорил второй агент, которого Яков окрестил "усатым". — Вскоре после вашего приезда во Францию мы проверили всё, что касается вашей деятельности на территории нашего государства, особенно принимая во внимание вашу близость к префекту и его окружению, и не обнаружили ничего, что могло бы вызывать беспокойство. Более того — ваша работа принесла нам много пользы, взять, к примеру, госпожу Шишкину. Или германский «Марк». Про прореживание сорняков на политической ниве мы умолчим. Вам не о чем беспокоиться. Мы полагаем, что вы безопасны.

— Премного благодарен, — пробормотал Яков, не зная, радоваться ему, оскорбиться или возмущаться. Аня слушала их беседу, открыв рот. Это что же получается? Покуда они приживались сначала на улице Ришард, а потом здесь, в их особняке, их оказывается изучали чуть ли не под микроскопом? И не просто изучали, а решали, не российские ли шпионы перебрались во французскую столицу? Мурашки поползли по спине, когда она представила, что их жизнь и жизнь их детей прошла будто под колпаком. Думать об этом не хотелось.

— Так что же по поводу Лоуренсов? — поторопил Штольмана первый агент, заслуживший прозвище «носатый». Ни фамилии, ни имени ни один из них не назвал.

Яков рассказал, что именно предшествовало вчерашнему ужину в пригороде, а также, что за этим последовало, вплоть до приступа желудочного кровотечения у Джайлза, не упустив также проникновение в дом, украденный портфель Гастона и соглядатаев под окнами.

— Каких еще соглядатаев? — немедленно встрепенулся усатый.

— Которых уже нет, — приоткрывая штору, проговорил Гастон, который был допущен к разговору и теперь старательно доказывал, что это было сделано не зря. — Боюсь, что ваш визит не прошел незамеченным. Но вы не волнуйтесь, у нас есть два адреса, которые используют эти ребята. Будет и третий, как я полагаю, если он существует, ведь Мишель, которая торгует искусственными ландышами на углу, знает, что делать. Ребята в конце улицы тоже не дремлют.

— Нельзя допустить, чтобы Лоуренса предупредили! — подскочил с места носатый, краснея от досады. Так проколоться! Кто же знал о том, что за домом следят?

— Я понял, — кивнул Гастон и поспешил вниз.

— Мы не будем сейчас вдаваться в подробности, — проговорил первый агент, недовольно поджимая губы. Они спускались по лестнице, спеша сесть в экипаж, потому что ситуация повернулась на сто восемьдесят градусов. Необходимо было вносить коррективы, причем немедленно, — но в течение двух лет мы следили за деятельностью Леонарда Лоуренса, который весьма топорно собирал данные о некоторых инженерных сооружениях, создание которых мы весьма удачно осветили в прессе, оставив на самом деле важные вещи в секретности. Делалось всё настолько явно, что британской стороне проще было прислать сопроводительное письмо, в котором о Лоуренсе просили бы позаботиться. Разумеется, это была ширма, и мы это прекрасно понимали. Нашли даже того, кто мог получить реальные данные, и аккуратно сделали так, чтобы чертежи он получил не те. До финального этапа строительства ошибка в расчетах была бы незаметна, а после краха испытаний в бюджете образовалась бы внушительная дыра, но суть сейчас не в этом. Лоуренс оказался вовсе не так глуп, как можно было бы заподозрить по его действиям.

— Он вел двойную игру? — спросил Штольман, памятуя о том, как именно закончил Лоуренс-старший.

— Тройную, — усмехнулся носатый. — Он умудрился заполучить в свои руки бумаги, мы до сих пор затрудняемся сказать, из какой именно области, но передать их он собирается не британской стороне, а немцам. Сомнений в этом нет. Я не знаю, чем именно Лоуренс владеет, но, если это попадет в Германию, речь будет идти об угрозе существования всей Германии. Сведения получены из самого надежного источника. Поэтому сейчас нам придется быть очень осторожными. Речь идёт о жизни и смерти.

Яков посмотрел на растревоженную Аню и вздохнул.

А когда было по-иному?

Дезориентация

— Яша, ты ведь мне не всё рассказал об Элис, верно? — спросила Аня, когда Поль вместе с агентами Сюрте отъехали от их особняка. — Ты с самого начала относился к ней так, будто ожидал от неё… не знаю, опасности или неприятностей. Я ведь не совсем уж глупая. Ты тогда сказал, что Элис рассказала всё, что знала про отца, Разумовского и синюю тетрадь, и её отпустили на Родину. Я едва слышала тебя, потому что сердце колотилось, как безумное, я ведь думала совсем о другом. Я потом стала размышлять и поняла, что слишком странно всё это. Иностранную подданную, подозреваемую в самых разных преступлениях, так легко выпускают из страны, да еще без малейшего наказания, а тебя… — тут Аня на секунду замолчала, а потом упрямо покачала головой, пожав протянутую ей руку мужа. — Словом, ты знаешь гораздо больше, чем сказал тогда. Расскажи мне. Расскажи мне, чего ждать, чтобы я не попала впросак, как тогда в Затонске. Мне нужно понимать, кто друг, а кто враг; кто нуждается в моей помощи, а кого следует опасаться.

Яков все же притянул её к себе, и Аня благодарно вздохнула и замерла, вдыхая его запах. Она была права. Нужно всё ей рассказать. Давно нужно было, но до этого момента разговор об Элис не заходил, и нужды зря трепать языком Штольман не видел. Теперь всё изменилось. Его посвятил в детали происходящего Варфоломеев после того, как Яков получил свободу. Он больше не на службе, поэтому мог рассказать Ане, что на самом деле происходило в Затонске много лет назад.

— Аня, Элис Лоуренс никогда не существовало, — проговорил Яков, позволяя себе еще несколько секунд наслаждаться ароматом белого чая, исходящего от волос любимой женщины.

Анна резко подняла голову, ничего не понимая.

— Я имею в виду, что история девочки, которая много лет страдала в заточении у алчной гувернантки Курочкиной, не соответствует действительности.

— Не понимаю, — нахмурилась Аня, пытаясь разобраться. — Как не существовало, если Лоуренсы говорят, что полковник увёз её в Россию, погиб там, а далее след девочки затерялся. Что же это — неправда?

— Правда, — спокойно сказал Штольман, а потом, потянув жену за руку, усадил её на диван, а после сам сел рядом. — Джон Лоуренс, британский шпион, который, приехав в Россию, встал на слишком скользкий путь, за что и поплатился. И у него на самом деле была дочь Элис, которая обладала недюжинным талантом к шифровке.

— Так почему же её не существовало? — Аня все еще не понимала, что Яков пытается до неё донести.

— Курочкина не держала девочку у себя всё это время. Дочь британского шпиона такой важности, оставленная на произвол судьбы после смерти отца? Ты могла бы в такое поверить? Вот и я — нет. Через час наше жандармское отделение было на месте, Курочкина — арестована, а девочка — доставлена в управление.

— Ты хочешь сказать, что Элис перевербовали? — наконец дошла до сути Аня. Все события многолетней давности вдруг предстали совершенно в ином свете. Не просто в ином: Аня вдруг поняла, что она не может дать оценку ни одному произошедшему тогда эпизоду. В них не было ни грамма правды.

— Разумеется. Лоуренс был мертв, те, к кому он мог привести, недоступны, сведения, которые были в тетради, зашифрованы, Курочкина — мертва.

— Что? — изумилась Аня. — Как же мертва? Её ведь убили у нас в Затонске!

— Нет. В Затонске поселилась вовсе не Курочкина. Это была агентесса, к которой впоследствии присоединилась повзрослевшая Элис.

— Это… это операция? Да? Всё было спланировано? Чтобы раскрыть всю цепочку?

— Несколько лет велась подготовка. Ставка была на то, что спустя столько лет никто из предполагаемых участников сговора с Лоуренсом не вспомнит черт лица незаметной гувернантки. Кроме того факт смерти настоящей Курочкиной был скрыт, поэтому жандармы и сыграли на том, что она выжила и желает получить вознаграждение за имеющиеся у неё сведения. Элис должна была сопровождать её, оказывать поддержку и опознать тех, кто был в сговоре с её отцом, если она их узнает. К сожалению, всё с самого начала пошло не так. Агентессу, играющую роль Курочкиной, убили в самом начале, и пришлось менять планы буквально на ходу. В дело вступила Элис.

— Она никогда не теряла разум, да? - вспоминая, как она чувствовала себя, думая о страданиях несчастной девочки, спросила Аня. Господи, как же она была наивна!

— Нет, — покачал головой Штольман, — никогда. Она точно знала, что делала и зачем. И вот теперь я не знаю, что из того, что мы с тобой видели вчера, правда. Настоящее положение дел, масштаб постановки и участники игры мне неизвестны. Мы даже не знаем, на чьём поле мы играем. Мы в тумане с завязанными глазами без компаса и карты. И куда мы придём, покажет только время.

Неправда

Аня была так потрясена, что некоторое время просто сидела на диване, пытаясь уложить в голове то, что она только что услышала. Из раздумий её вывел Гастон, который постучался и просунул голову в гостиную.

— Я прошу прощения за беспокойство, — проговорил он, строя необыкновенно серьезную физиономию, — но я ухожу. Римское право само себя не выучит, поэтому я отбываю на занятия. Марта уехала в школу, младшие сегодня дома в связи с приездом гостей. Поскольку они программу проходят в ускоренном режиме, ничего страшного не произойдёт.

— Спасибо, — сказал Штольман, который и в самом деле был воспитаннику благодарен за то, что тот сегодня взял на себя многие организационные вопросы. — Будь острожен!

— Буду! — еще более серьезно кивнул Гастон. — Если у меня еще одни конспекты похитят, то я буду очень зол.

Он почти закрыл дверь, но вернулся и проговорил:

— Тебе бы еще спуститься к мадам Агнес.

— Зачем? — удивился Яков.

— Тот герой, которого наши гости попросили вернуть, лежит на кухне связанный.

— Твои ребята притащили сюда связанного наблюдателя?! — воскликнул Штольман.

— Они не знали, что с ним делать! — пожал плечами юноша. — Это было самое логичное.

— Логичное! — хмыкнул Штольман, вставая. — В старательности им не откажешь. Выполнили всё в рекордные сроки.

— Я посулил им двойную мерку табака и входные билеты на ярмарку в пригороде на эти выходные. Результат не заставил себя ждать!

— Нужно сообщить Полю и Сюрте. Иди на занятия, я дальше сам все сделаю. Аня?

— Я еще посижу, — произнесла Анна.

Штольман внимательно посмотрел на жену, а потом кивнул и вышел из гостиной.

Аня встала и подошла к окну. Она вдруг почувствовала, что внутри зарождается та самая злость, которая не позволила ей сойти с ума в первые два дня после исчезновения Якова. Эта злость даёт силы, она не разрушительна, она подталкивает тебя вперед, не давая опустить руки. Значит, вот оно как было. Яков платил не только за собственную недальновидность! Это ведь было по сути предательство! Предательство, без сомнения! Он стал разменной монетой в играх высоких чинов. Что они могли тогда сделать? Ничего, ничего не могли! А тот, кто должен был его прикрывать, не стал ничего предпринимать! Ах, как же она зла! Аня прикусила губу, стараясь успокоиться. Как Яша сказал? Запасной вариант? Он был запасным вариантом для Варфоломеева, вот, значит, как. Полковник не знал подробности деталей операции, в которой участвовали Элис и лже-Курочкина, потому как её разрабатывали другие люди, которые, если бы все прошло хорошо, без сомнения продвинулись бы по карьерной лестнице. А тут Штольман, о характере которого Варфоломеев был прекрасно осведомлен, так удачно вляпывается в скандал с Нежинской и Разумовским.

В Затонск его отправили, чтобы он по возможности дал Варфоломееву шанс проявить себя в деле Разумовского и отвлечь внимание последнего от основной части операции. На ком сфокусируется человек, нечистый на руку, если не на сопернике, известном своим упертым нравом и непримиримостью в отношении преступников, который открыто говорит о том, что спуску он князю давать не собирается? Конечно, в первую очередь он будет опасаться его и несколько ослабит внимание. План был неплохой, если задуматься. Беда была в том, что Яков не знал и половины той маскировочной сети, которую сплели в городе в общем и вокруг него в частности. Он полагал, что честно служит Отечеству, а на деле вышло, что он был не более чем инструментом для честолюбивых планов другого человека. Штольман не видел всей картины, не знал, кто и зачем играет свою роль, не говоря уже о том, что предугадать действия князя и Нежинской было практически невозможно. Когда операция пошла не по плану, стало понятно, что дело рушится на глазах. Вместо обещанных званий и поощрений впереди замаячили другие перспективы. И по традиции высокие чины откупились малой жертвой. Для них Штольман был лишь винтиком в большой машине государственного аппарата, для неё…

Аня не почувствовала холода, подогреваемая злостью, когда в комнате повеяло морозом. Знакомая ей банши, появляясь за её спиной, проговорила, смотря в отражение в стекле:

— Всё началось. С этой секунды род Лоуренсов либо падет, либо очистится. Другого пути нет.

Она исчезла, по обыкновению не став ничего объяснять, а Анна повернулась к двери, поправила сползшую шаль и направилась к выходу.

Это было неправдой. Она точно это знала.

Выход есть всегда.

К реке

Реджинальд Лоуренс сидел в гостиной особняка Штольманов и чувствовал, что еще немного, и он взорвется от злости. Произошедшее сегодня настолько его потрясло, что вместо привычного уже для него состояния скорби, полусна и тянущей боли в груди он вдруг осознал, что жив и зол. Он потерял жену (и если это в самом деле работа его дражайшего кузена, то он лично его пристрелит!),но если он сейчас не придет в себя, то потеряет всю семью разом. Кэтлин, сидевшая на его коленях, была молчалива, но не как обычно. В ней сейчас Реджинальд видел спокойствие, а не подавленность. И это он упустил. Он пропустил вообще всё, покуда тонул в своем горе. Цена слепоты вышла почти запредельная. Слава Богу, что можно еще все исправить.

— Папа, — прошептала Кэтлин, поднимая на отца взгляд. — А мне сегодня мама приснилась. Она там, на небе, как ты и говорил!

— И… что же? — спросил мужчина, сглотнув. Мередин пришла к нему только один раз, сразу после смерти. Сон получился смутным, но Реджинальд помнил, что жена жалела его, гладила по голове, но не выглядела несчастной. С тех пор он много раз просил, чтобы она снова приснилась ему, но этого так ни разу и не случилось.

— Ей там хорошо, — улыбнулась девочка. — Она просила меня больше не грустить. И за тобой присматривать. А то она за тебя волнуется.

— Волнуется, — Реджинальд почти заплакал, в последний момент удержавшись только усилием воли. Он любил жену и скучал по ней так, будто у него половину сердца отрезали.

— А я буду о тебе заботиться, — серьезно сказала Кэтлин. — Я больше не буду грустить. Маме там хорошо, а мне нужно сделать, чтобы и тебе было хорошо.

— Нет уж, — выдавил из себя улыбку Лоуренс, узнавая в дочери добрый нрав покойной жены. — Это я о тебе буду заботиться и сделаю так, чтобы тебе было хорошо.

— Мне хорошо. Это хороший дом. Здесь мне не страшно. А Софья сказала, что все привидения её папу боятся, поэтому тут озоровать не будут. Давай сегодня здесь еще останемся.

— Оставайтесь! — сказала Аня, которая зашла в комнату. — Всё равно у вас в доме сейчас всё вверх дном. И вашей сестре будет спокойнее рядом с сыном.

— Ничего? — спросил Реджинальд, спуская дочь с колен и поднимаясь на ноги.

— Нет, — покачала головой Анна, которой только что позвонил Штольман. - Ни особняк, ни те адреса, которые упомянули вы, не то, что удалось узнать от того, кого задержали у нашего дома. Всё пусто. Зацепок нет, но радует хотя бы то, что ваш кузен не достиг того, что задумал. Все остались живы. Вам уже лучше?

— Да, — рассеянно ответил Реджинальд, жалея, что ничем не смог помочь. Грудь слева перестала ныть уже после первой порции белого порошка, который ему выдала хозяйка дома. Это лишний раз убедило старшего Лоуренса в том, что ему говорят правду. Как жить дальше, он не знал, но по крайней мере сейчас у него была краткосрочная цель, за которую он мог зацепиться. — Большое спасибо. Если мы вам не помешаем, то с благодарностью примем ваше предложение.

— Не помешаете! Я сейчас попрошу Камиллу вас устроить.

Аня вышла из гостиной, жалея высокого и несчастного Реджинальда, который сейчас пытался собрать себя по кусочкам. Она прекрасно понимала это состояние. По крайней мере у Лоуренса была дочь, о которой он мог заботиться. Это даст ему дополнительный стимул. Выйдя к лестнице, Анна чуть не оступилась на первой ступеньке. Сбоку от неё появилась банши, обдав её холодом.

— Господи! — в сердцах произнесла Аня, хватаясь за перила. Сердце зашлось от испуга.

— Возвращай его! — велела женщина, посматривая на Анну исподлобья.

— Кого? — воскликнула Анна, пытаясь унять сердцебиение.

— Мужа своего! Он сейчас уедет, и мне не удастся помучить предателя. Я думала, что выйдет по-другому. А этот слизняк еще хуже, чем ожидалось. Звони! Пусть идут к реке. Еще можно успеть! Ну! — прикрикнула банши и пропала.

Аня покачала головой и поспешила к телефону. Духи умели быть убедительными, когда хотели.

Лодочная станция

— И что бы вашим духам не позвонить на пятнадцать минут раньше? — ворчал Поль, продираясь сквозь мокрый подлесок, разросшийся на подходе к Сене. Час назад прошел дождь, земля чавкала под ногами, а листва свисала вниз и буквально сочилась влагой. Штольман и Мартен промокли почти мгновенно. — Тогда и парни из Сюрте еще не уехали, и я своих не услал обратно в управление. Теперь вот приходится в потемках ползать по лесу, а для моего положения это не комильфо! Сюда бы пару-тройку моих лейтенантов! Вот это было бы дело!

— Наши духи, — ответил Яков, борясь с желанием отряхнуться, как большая собака, и даже не возражая, что духи стали и его тоже, он с этим уже смирился, — не соизволяют присылать визитки и ждать письменного ответа с приглашением. Они приходят, когда им вздумается, и уходят, не попрощавшись. Хорошо, что вообще решили нас оповестить. А то Лоуренса нам найти бы не удалось. Река, всё же, довольно далеко от их дома. Сколько здесь? Чуть меньше лье?

— Думаю, да! Хорошо, что выход к Сене возможен только здесь. А то пришлось бы плутать еще больше и потерять драгоценное время. А в такую погоду каждая минута считается за десять.

— Чему улыбаешься? — спросил Штольман, глядя, как друг вдруг взбодрился и быстрее зашагал вперед с довольным выражением лица. Сам он был не в самом лучшем расположении духа: с полей котелка капало, вода попала даже за воротник, и теперь спина была противно мокрой. Яков не любил такую погоду. Он готов был терпеть любой холод, но дождь и слякоть — нет уж, увольте.

— Будет приятно утереть нос Сюрте, — проговорил Мартен, оценивая перспективы. — Они нам тыкали в недоработки, и если мы действительно найдем Лоуренса на реке, то моя зловредная половина души будет полностью удовлетворена. Я уже даже почти придумал речь, которую я произнесу, когда мы вернемся в управление.

Штольман хмыкнул.

— А если нет, то мы будем выглядеть весьма живописно, вернувшись по уши в грязи и без результата. А нас еще Аня отругает за то, что мы промокли. И я даже не знаю, чего я опасаюсь больше.

— Умеешь ты испортить момент, — буркнул Поль и замолчал надолго.

Кустарник поредел, а после и вовсе исчез. В сырой ночной воздух вплелись ароматы реки. Перед мужчинами открылся пологий берег Сены, пустынный и заросший травой. Чуть поодаль виднелась старая лодочная станция, явно заброшенная.

— Там он, вероятно, и находится, — прошептал Поль, памятуя о том, что все звуки ночью становятся громче и разносятся в тумане на большие расстояния. — Ничего другого я не вижу.

— Наверное, — согласился Штольман. — Жилья в округе нет. Это, видимо, частная территория.

— Надо подобраться ближе, — сказал Мартен, вглядываясь вперед. Он перестал быть элегантным мужчиной, испытывающим неудобства из-за плохой погоды. Он превратился в полицейского, пусть и достигшего определенных высот в своей профессии. Если нужно будет, он остаток пути проползет в осенней грязи, не пожалев дорогого пальто. — Предлагаю вот здесь. Так мы останемся под прикрытием этих валунов и заодно посмотрим, есть ли еще кто-то кроме самого Лоуренса около станции.

Яков план одобрил. Они с другом синхронно вытащили револьверы и ступили на скользкую от воды траву. Тут же раздался выстрел и звон стекла. Штольман и Поль упали на землю.

— Он что, нас видит? — изумился помощник префекта, старательно вжимаясь в осеннюю грязь.

— Вряд ли, — покачал головой Яков, прислушиваясь, раз уж разглядеть лодочную станцию у них не получалось.

Раздался женский вопль, еще два выстрела, звук распахнувшейся двери, ударившей по деревянной стене, снова выстрел и стон. Штольман не выдержал: перекатился за валун и выглянул из-за него, пытаясь понять, что же там происходит. Окна были освещены, свет был неясным, мерцал и плясал по мокрым доскам крыльца.

— Там тело, — прошептал Яков, возвращаясь в укрытие. — Лежит у двери. Скорее всего, женщина.

— Элис Лоуренс? — спросил Поль.

— Не могу сказать, — пожал плечами Штольман. — Отсюда ничего не видно.

— Нужно идти туда!

Яков кивнул.

— Идём, как и задумали, но теперь сразу за камнями - в осоку. Так можно подобраться к самому дому.

— Да. Так и сделаем.

Мужчины проверили оружие и нырнули в мокрую траву. Они не знали, что ждет их на лодочной станции, но терять время они не могли.

Вой в темноте

Штольман осторожно заглянул в окно лодочной станции, оставаясь в тени. Комната, примыкающая к входной двери, была погружена в полутьму, только полоска света, разлитая через дверной проём по полу, давала возможность рассмотреть помещение. Мужская тень с револьвером в руке на долю секунды заслонила жёлтое световое пятно, и Штольман нахмурился. Что там происходит? Револьвер так ходил в руке Лоуренса (а причины не верить банши у Якова не было), что можно было заподозрить, что его самого держит на мушке отряд Сюрте, и его сейчас расстреляют.

— Блондинка, — прошептал Поль, приподнимая капюшон, скрывающий лицо лежащей на крыльце девушки. — Это Элис Лоуренс?

— Нет, — покачал головой Штольман, бросив взгляд вниз. — Это Жюдит Монро, сиделка из приюта Святой Анны, которая за Элис присматривала. — Жива?

— Увы, — вздохнул Поль, возвращая капюшон на место. — Две пули в спину, обе прямёхонько между лопаток. У неё не было шансов.

— Я знал, что она имеет отношение к делу, потому что она знала мою фамилию и приблизительно знала о том, что за полномочия у меня были. Но я не знал насколько. Думаю, что наш визит в лечебницу послужил толчком к ускорению событий.

— Что заставило Лоуренса выстрелить в неё? — спросил помощник префекта задумчиво. — Судя по тому, что ты рассказывал, свои обязанности она выполняла хорошо. Ну, до недавнего времени, если быть точнее. Неужели из-за этого нужно было избавляться от неё?

— Не знаю, — покачал головой Яков. — Я могу лишь сказать, что Лоуренс ведет себя весьма неуравновешенно.

Вдруг прямо за спиной Штольмана и Мартена раздался протяжный, низкий, хрипловатый вой, с каждой нотой становившийся всё выше и выше и достигающий такой пронзительности, что начало резать уши. Звучал он так, будто то, что его издавало, находилось в полуметре от мужчин.

Яков и Поль одновременно подпрыгнули, шарахнулись в сторону, прижались спинами к стене под окном и наставили дула револьверов в сторону осоки. Никого там, понятное дело, не оказалось, но звук не исчез, а только стал безжалостнее и острее. Волосы на затылке сами собой зашевелились, дыхание перехватило, а тело приготовилось либо бежать, либо вступать в бой.

— Что это? — в ужасе прошептал закоренелый материалист и циник Поль Мартен, стараясь, чтобы револьвер в руке ходил из стороны в сторону не так сильно. — Это… она? Эта самая ирландская пакость?

— Наверное, — контролируя дыхание, ответил давно уже не скептик Штольман, думая о том, что если те, кто приходили к Элис, Эйлин и Кэтлин, завывали хоть вполовину так же ошеломляюще, то он удивлен, что сестра и дочь Реджинальда всё ещё не среди умалишенных. — Не имел чести быть ей представленным.

— Тебе повезло, Жак, — искренне проговорил помощник префекта, радуясь, что вопль прекратился. Появилось желание потрогать уши и проверить, целы ли еще его барабанные перепонки.

— Уходи!!! — раздалось прямо над головами Штольмана и Поля, отчего они вновь вжались в стену, стараясь остаться незамеченными. — Убирайся прочь! Тебя нет! Это всё Жюдит, это её рук дело!

От реки повеяло холодом, и Яков снова почувствовал, как по позвоночнику бегут мурашки, а волоски на предплечьях встают дыбом. В этот раз туман принес плач, тоненький, вызывающий страх, жалость и желание бежать на помощь плачущему и одновременно прочь от него.

— Убирайся! — вновь завопил Лоуренс (Штольман узнал его по голосу, теперь сомнений не было).

Над ухом Якова громыхнуло, запахло порохом, стекло над ним и Полем разлетелось на мелкие кусочки и засыпало их обоих тонкими хрустальными иголками. Хорошо, что он не стал снимать шляпу, без неё ему бы не сдобровать! Мартен рядом с ним сердито морщил нос: осколок попал ему прямо в кисть, но ничего сделать он пока не мог. Пошевелишься и выдашь себя.

Последовала еще порция истерики со стороны Лоуренса, насмешливый хохот из темноты и снова два выстрела. Штольман посмотрел на Поля. Тот поднял бровь и полуодобрительно кивнул головой. Шесть выстрелов. Барабан пуст. Можно попробовать взять Леонарда

Почему вы её не слышите?

— Ну вот! — воскликнул Поль, пытаясь отряхнуть пальто, а потом бросая это неблагодарное занятие. — А я ведь только месяц назад получил это пальто от портного! Сегодня его изваляли в грязи, насквозь промочили, засыпали стеклом, испачкали кровью, а теперь вот и дыру в нём прострелили. Воистину этот день можно назвать неудачным! Для предметов одежды в частности!

— Или весьма удачным, — заметил Штольман, пытаясь привести в чувство лежащую в углу Элис. Он уже разрезал веревки, которыми она была связана, и теперь растирал ей руки, опасаясь похлопывать по щекам, потому что на голове у неё налилась бордовым и лиловым шишка, и Яков опасался сотрясения, — для их владельца в целом. То, что стекло и пуля достались ткани, а не тебе, на самом деле большая удача!

— Не могу с тобой не согласиться, — покивал Мартен, с презрением поглядывая на лежащего у его ног Лоуренса. — Если рассматривать дела с такой перспективы, то я дешево отделался.

Леонард завозился на вытертых досках, застонал, а потом попытался поднять руки к голове, но не смог, потому что был связан. Мужчина открыл глаза и с испугом стал озираться по сторонам.

— Вы её слышите? Да? — спросил он у Поля. — Она воет и плачет, и мне и вздоха не сделать. Вы же слышите её? Слышите?

— Нет, — покачал головой помощник префекта. — Мы ничего не слышим. Кстати сказать, Жак, почему? Раньше ведь прекрасно слышали.

— Ты хочешь разобраться в мотивах поступков древних сущностей из потустороннего мира? — поднял бровь Штольман.

Поль задумался.

— Нет, — в конце концов проговорил он. — Я и современных женщин понять могу далеко не всегда, что уж говорить о той, которая пришла из ирландского мира духов! Пусть это будет её прихотью! Мы же будем джентльменами и позволим даме поступать так, как ей заблагорассудится.

— Благородно! — оценил Яков. — Скорее всего, ты прав. Она или просто захотела нас напугать, или просто проверяла нас на прочность. Или вообще решила нам помочь.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Поль, раздумывая над тем, как расценивать то, что он услышал. Помощь древних ирландских вершителей правосудия можно рассматривать как консультационную поддержку? Или все же, как измену Родине? Ирландцам Франция не слишком благоволила.

— Ну, очень уж удачно мы её услышали и не сунулись внутрь. А потом очень удачно Лоуренс выбежал к окну и разрядил свой револьвер. Конечно то, что у него был запасной, не очень хорошо, а вот то, что в нем остался последний патрон, — весьма удачно.

— В общем, я благодарен этой милой даме, какую бы причину она ни преследовала, — резюмировал Поль, который так ни к чему и не пришёл, но в общем был рад, что они вышли победителями из сложившейся ситуации.

— Почему вы не слышите её? — снова спросил Леонард, который пропустил мимо ушей всё, о чём разговаривали Яков и его друг. Он выглядел, если честно, полубезумным, перекатывался из стороны в сторону и порывался вставать. — Она ведь так кричит. Я думал, что это Жюдит играет в свои игры. Я думал, что она все подстроила! Но она не признавалась! А это в самом деле так! Даже теперь, когда я её убил, ничего не прекратилось! Почему? Почему? Всё так внезапно началось! Не было никакой причины. Она просто пришла, встала у окна и стала кричать. Это Жюдит, это должна быть Жюдит! Она меня опоила! Да! Нет другого объяснения. Это все игры разума! Это пройдёт! Пройдёт! Мне нет дела до тех, кто сейчас говорит в моей голове! Это не мои мысли! Все они были слабы, они зря вступили в игру! Хватит! Хватит!

Лоуренс уткнулся лбом в пол и заплакал, прося оставить его в покое. Поль покачал головой, впечатленный увиденным. Ирландское правосудие, пусть и сверхъестественного толка, действовало весьма эффективно.

В этот момент произошло сразу два события. Элис пошевелилась, приходя в себя, а за окном промелькнул темный силуэт. К счастью, Штольману и Полю опасаться было нечего — это подоспела вызванная Мартеном еще из особняка Лоуренсов подмога.

Русское варварство

— К сведению мы всё приняли, — сухо проговорил Поль, сжимая телефонную трубку. — Нет, в повторении мы не нуждаемся! Да, благодарю.

Он закончил разговор и, резко выпрямившись, секунды три старательно дышал, унимая бешенство. У него это не вышло, и он разразился гневной тирадой.

— Это полнейшая низость! Мы им, значит, обоих Лоуренсов на блюдечке с голубой каемочкой преподнесли, а они полицию немедленно от дела отсекли, да еще с претензией — шуму много! Нашими руками каштаны из огня таскать — это нормально, а как всё закончилось — так идите занимайтесь своими маленькими полицейскими делами, а мы пойдём вершить великие. Это просто полнейшее пас…

Тут помощник префекта осекся, потому что вспомнил, что на коленях его друга сидит его младшая дочь двух лет от роду и внимательно его слушает. Лидочка с самого утра, как только встала и обнаружила, что её обожаемый папа снова дома, немедленно превратилась в его хвостик и не оставляла его ни на секунду.

— Это полнейшее… — повторил Поль, тушуясь под пристальным детским взглядом, не в силах подобрать подходящее слово.

— Харакири? — подсказала ему Лидочка.

— Оно, — с облегчением улыбнулся Мартен. — Полнейшее харакири! Ты совершенно права!

— Поль, ты так возмущаешься, будто не знаешь эту кухню изнутри. Ты же знаешь, что ни одно ведомство добровольно не поделится своей добычей. Лавры отдавать никто не хочет!

— Да я знаю! — поморщился Поль. — Но эта несправедливость не дает мне покоя!

Эффект от его речи был несколько смазан оттого, что помощник префекта был не в своём щегольском костюмчике, а в домашнем теплом халате, которым его снабдила Анна, когда они со Штольманом вернулись домой под утро, промокшие, замерзшие и покрытые засохшей грязью. Пока доехали сотрудники Сюрте, пока разобрались, что к чему, пока боролись за то, чтобы участвовать в деле и дальше, покуда доехали до дома, уже забрезжил рассвет.

Аня, увидев мужа и его друга, всплеснула руками, отправила их мыться, потом накормила до отвала, напоила горячим чаем, не забывая читать лекции о безрассудстве и отсутствии заботы о себе. Поль, который не привык к такому обращению, одновременно блаженствовал, потому что ему наконец было тепло, уютно и относительно спокойно, и нервничал, странным образом вернувшись в детство, когда мать выговаривала ему за разбитую коленку или порванную одежду. Пятидесятилетний мужчина чувствовал себя из-за этого странно.

— Лидочка, слезай с папиных колен, — сказала Анна, входя в гостиную с подносом в руках. — Соня и Алекс затеяли игру в средневековую Японию. Кэтлин и Джайлза обряжают в соответствующие наряды. Тебя ждут.

Лидочка оживилась, заерзала на коленях Штольмана, поцеловала его в ладонь, сползла на пол и поспешила в детскую игровую. Средневековую Японию она пропустить не могла.

— А вы сейчас выпьете липового чая, — проговорила Аня, поглядывая на мужа и Поля строго, — и хотя бы пару часов поспите. Реджинальд и Эйлин в любом случае не появятся у нас раньше обеда, они пытаются пробиться к Элис. А вам нужно отдохнуть! Не дай Бог после такой ночи сляжете с лихорадкой.

Анна еще раз покачала головой, взяла заварник и направилась к маленькому самовару, стоящему на столике около окна.

— Жак, — прошептал Поль, с тревогой следя за женой друга. — Зачем нам нужно пить липу?

— У нас считают, что она помогает при простуде, — так же тихо ответил Штольман, который в совершенстве познал искусство липовой церемонии во время первых месяцев после переезда в Париж. Можно сказать, что он на сортах липового цвета собаку съел.

— У нас же еще нет простуды, — проговорил помощник префекта, который никак не мог углядеть связи между липой и болезнью.

— Это для профилактики, — развел руками Штольман, который знал, что лучше выпить сейчас чай для всеобщего спокойствия. Он знал, что Аня тоже почти не спала ночью, разговаривая с Реджинальдом и Эйлин, присматривая за Джайлзом и переживая за них с Полем. Она отвыкла от того, что он так надолго уходит из дома. Теперь нужно дать ей возможность свои тревоги утихомирить. Поэтому если нужно для этого выпить литр липового чая, он это сделает.

— Это весьма странно! — пробормотал Поль.

— Скажи спасибо, что тебя не обмазали барсучьим жиром, — заметил Яков, который знал, что следует за чаем, если тот не срабатывал. — Это известное русское средство.

— Это безумное русское варварство, — ужаснулся Мартен. — Барсучий жир от простуды! Как это можно терпеть?

— Или медвежий, — подлил масла в огонь Штольман, усмехаясь про себя, глядя, с каким лицом Поль смотрит на него, а потом на чашку, которую протягивает ему Аня.

Ему нравилось поддразнивать своего друга. Ему нравилось, что за ними обоими ухаживает Аня. Ему просто нравилась его жизнь.

Встреча с Элис

— Яша, — прошептала Аня над ухом Штольмана, и он немедленно открыл глаза. Нельзя сказать, чтобы два часа сна добавили ему бодрости, поэтому с подушки он поднялся, но проснуться окончательно не успел. Анна с жалостью погладила мужа по щеке, понимая, что после событий прошедших дня и ночи спал он безумно мало.

— Да? — спросил Штольман, привычно прижимаясь к Аниной ладони, но всё ещё соображая не до конца хорошо.

— К нам пришли люди из Сюрте, — пояснила Аня. — Они просят, чтобы мы поехали с ними. Элис отказывается разговаривать с кем-нибудь еще, кроме нас с тобой. Пришлось пойти на то, чтобы нас привлечь, потому что Сюрте очень стеснена во времени. Яша, ты меня слышишь?

— Да, — четко сказал Яков, пялясь однако в одну точку, а потом за секунду проснулся и осмысленно посмотрел на жену. — Сюрте здесь? И хочет, чтобы мы ехали к Элис? Прекрасно! Немедленно к ней! Мне нужно одеться!

— Я принесла тебе костюм, — улыбнулась Аня, глядя, как Штольман выпрыгивает из постели и направляется в ванную.

— Спасибо! — проговорил Яков, широко улыбнувшись. — Поль уже встал?

— Да, — ответила Аня. — И теперь развлекает беседой наших гостей, нисколько не выказывая злорадства.

— Это он может, — ухмыльнулся Яков, выходя из ванной и вытирая лицо полотенцем. — Могу себе представить, как себя чувствуют господа из Сюрте. Им пришлось наступить себе на горло и получить серьезный нагоняй от начальства, чтобы прийти сюда и просить об одолжении, когда они сами два часа назад пытались указать нам на наше место.

— Ты тоже будешь злорадствовать? — поинтересовалась Аня.

— Нет, — покачал головой Штольман, застегивая запонки. — Во-первых, мне важнее поговорить с Элис, чем вступать в межслужебные дрязги. А во-вторых, ехидства Поля хватит на нас двоих. Всё же он представляет всю парижскую полицию целиком, а не частный сыскной сектор.

Аня хихикнула, помогла мужу с булавкой для галстука, и они спустились в гостиную, где представители Сюрте пытались сохранить остатки терпения, общаясь с помощником префекта. Они с облегчением высказали свою просьбу Штольману, пояснив, что им необходимо получить необходимые сведения хоть от кого-то из Лоуренсов, потому что Леонард так и не перестал твердить о том, что у него в голове кто-то завывает, а потом впал в нервное забытье. Элис же сказала, что будет разговаривать только со Штольманами.

Можно было бы пойти на крайние меры добычи информации, но было принято решение вновь обратиться к Анне и Якову, раз уж они были в курсе происходящего. Поля, тем не менее, с собой не пригласили, но он не слишком расстроился.

— Я уже успел всё им высказать, — пояснил он Якову перед тем, как отправиться на доклад к префекту. — К тому же, ты и так мне всё расскажешь, поэтому я ничего не теряю. Пусть упиваются своим мнимым превосходством.

Крайне довольный тем, что ему удалось утереть нос Сюрте, Поль Мартен уехал в управление, а Анна и Яков сели в экипаж и направились к Элис.

— Нам необходимо узнать, где те бумаги, которые попали в руки к Леонарду Лоуренсу, — пояснил агент, который ранее был наречен носатым. — Мы точно уверены, что передача должна состояться завтра. Никто из тех связных, которых мы взяли на адресах, что вы нам дали, не привел нас хоть к чему-нибудь определенному. У нас нет сейчас другого выхода. Нужно действовать через Элис Лоуренс. Возможно она в курсе происходящего. От самого Леонарда сейчас мало толку. Наш врач говорит, что он не симулирует безумие. Он в самом деле психически нездоров.

Доехав до неприметного серого здания на берегу Сены, Штольманы проследовали за агентами в камеру, в которой находилась Элис. Увидев Анну, женщина, искусавшая до крови все губы, бросилась ей навстречу и разрыдалась.

— Спасибо! — говорила она, сжимая Анины ладони. — Спасибо! Вы не отдали ему тетрадь! Не отдали! Теперь все будут в безопасности! Теперь детям ничего не угрожает!

Тетрадь

Когда Элис немного успокоилась, услышав, что с её кузеном, кузиной и их детьми всё хорошо, и пояснила свою путанную фразу, Штольман подумал, что ослышался. Аня рядом с ним тоже казалась ошеломленной.

— Но с чего вы взяли, что тетрадь полковника Лоуренса с вашими шифрами у меня?! — изумленно спросил Яков.

— А разве нет? — растерянно спросила Элис. — Но… но из разговоров, которые велись в Петербурге, было совершенно ясно, что в истории с её исчезновением слишком много пробелов. К Разумовскому она не попала, в других местах не мелькала, поэтому самым логичным было бы предположить, что…

Тут она развела руками, виновато посматривая на Штольмана, и Аня вдруг отчетливо поняла, что в женщине перед ней нет и намека на потерю разума. Только деловитость и собранность. Она опять обманулась, как и много лет назад. Но всё было так натурально! Неужели она совсем не разбирается в людях?!

Штольман же не верил своим ушам. Так всё это время в Отдельном корпусе считали, что синяя тетрадь осталась у него? На него не только повесили неудачу операции с Князем, но и подозревали в нечестной игре? В груди заворочалась давно вросшая в зажившую плоть, но так и не вытащенная из раны иголка обиды, предательства и горечи. Аня, которая перестала сокрушаться о собственной доверчивости, взглянула на мужа, увидела его лицо и почувствовала, как чувство вины царапнуло её изнутри. Кто знает, как бы повернулось дело, не притащи она тогда студента-дешифровщика в дом Курочкиной. А это значит, что и она поспособствовала тому, как обошлись в конечном итоге с Яковом. Он, конечно, скажет ей, что это не так, но собственное сердце не обманешь. Оно болело и кровило.

— Так вот что искали в моем кабинете, — проговорил Штольман, велев эмоциям утихнуть. Не время сейчас поминать старые обиды. Нужно было разбираться с тем, что происходит в настоящем. — И у Гастона портфель украли поэтому, так ведь? Ради тетради?

— Да, — кивнула Элис. — Когда вы появились в лечебнице, Лео предположил, что вы всё же имеете к ней отношение, раз уж вы так удачно оказались у меня. Поверить в то, что это не так, было сложно. Пытался вытянуть из меня хоть что-то, но я ничего не сказала. Вот он и решил действовать наобум, но слишком явно не рискнул. Шёл наугад и прощупывал почву осторожно.

Аня не находила слов, чтобы хоть как-то отреагировать на происходящее. Она видела, что Элис старается не встречаться с ней взглядом, но в общем и целом смущения не выказывала и разговаривала со Штольманом, будто и не было их предыдущей встречи в лечебнице.

— Что было в тетради? — спросил Яков. — Что зашифровано в ней, раз она спустя столько лет не теряет своей привлекательности?

— То, что нужно сейчас Лео больше всего — деньги. Сбережения нашего отца. Сокровища нашей ветви Лоуренсов, если хотите.

Аня вдруг поймала себя на желании глупо рассмеяться. Опять шпионские страсти и древние проклятья меркнут перед банальнейшей причиной. Дело-то как обычно — в деньгах!

— Подождите, причем здесь сокровища вашей семьи? — недовольно поморщился Яков, который не успевал за собственными мыслями, выстраивающими цепочку событий. — Какой же резон тогда был Разумовскому вообще ввязываться в это дело и пытаться добыть у Курочкиной тетрадь? У него не было нужды в деньгах. И почему вообще настоящая тетрадь с вашими записями оказалась у агента, которая играла вашу гувернантку? Она ведь настоящая? Потому что в ином случае убивать Павла не было бы нужды, ведь ему нечего было бы расшифровывать!

— Настоящая, — кивнула Элис, и глазом не моргнув, услышав, что Якову известны подробности дела. — Нельзя было взять другую, потому что Разумовский видел ту, в которой мы вели записи. Там было много интересного, и о самом Разумовском в том числе, не только финансы, но отец понимал, что что-то идет не так. Он ведь был неглупым человеком и довольно долгое время оставался в игре. Поэтому он позаботился о сохранности его средств перед тем, как его убили.

— Так что же, средства полковника Лоуренса до сих пор хранятся где-то в России? — спросил Штольман.

— Не только. То, что ему удалось выторговать в России, осталось там. Что-то у нас в Ирландии. И поверьте мне, сумма там весьма приличная.

— Но почему Леонард стал заниматься этим вопросом только сейчас? — воскликнул Яков. — Почему ждал столько лет?

— А потому, что до последнего времени он и понятия не имел о том, что эта тетрадь вообще существует. Он не знал и о том, как сложилась моя жизнь после смерти отца. И лишь год назад, когда он стал активно сотрудничать с французской стороной, ему стало обо всем известно. Вот тогда-то моя жизнь стала невыносимой!

Хуже, чем харакири!

— Нет, Жак, на харакири это не тянет! Это скорее…! — эмоционально проговорил Поль, потирая большим пальцем бокал с коньяком.

— Не могу с тобой не согласиться, — вздохнул Штольман, который уже подрастерял свой запас злости за этот день, переживая события, произошедшие много лет назад в Затонске, с остротой, которая ему показалась чрезмерной. Поделать с этим, тем не менее, он ничего не мог, особенно огорчаясь за Аню, которая отреагировала на то, что рассказала им Элис, еще эмоциональнее, чем он сам. Её боль переносилась Штольманом тяжелее своей. Сейчас, когда все страсти относительно улеглись, и Анна отвлеклась на детей, Якову оставалось только цедить коньяк и делиться с другом полученной информацией, раз уж ничего другого он поделать пока не мог.

— Давай еще раз, — помотал головой помощник префекта, закусывая алкоголь долькой лимона. — У меня пока в голове ничего не укладывается. Надо еще раз все проговорить, чтобы я всё осознал.

— Давай, — кивнул Штольман и начал рассказ заново.

Итак, после смерти полковника Лоуренса синяя тетрадь, содержащая зашифрованные сведения о тех, кто с отцом Элис так или иначе контактировал, а также указания на то, где владелец тетради спрятал полученные нечестным способом средства, стала вожделенной целью Разумовского. Князь не знал о том, что конкретно содержали записи полковника, но желал избавиться от компромата на самого себя, а также получить орудие против своих соперников, которые были упомянуты в шифре. После смерти Лоуренса тетрадь ему найти не удалось, поэтому некоторое время Разумовский жил, как на вулкане, ожидая, что объявится тот, к кому записи в конечном итоге попали. К тому моменту, как Элис вместе с лже-Курочкиной вышли на арену и предъявили князю свои требования, он уже успел успокоиться и решить, что все обошлось. Платить шантажистке он не собирался, поэтому агентессу убили, но тетрадь убийца найти не успел — его спугнули.

Штольман отдал записи на дешифровку Павлу. Его убивают, след тетради теряется. Убивают и Разумовского, после чего операция Отдельного жандармского корпуса считается проваленной, ведь те нити, которые тянулись от князя, были окончательно отрезаны. Верхние чины быстро дистанцировались от происходящего и поспешили найти козла отпущения, коим и оказался Штольман, брошенный в эпицентр событий, зная хорошо если четверть того, что на самом деле творилось в Затонске. На него натравливают Увакова, который и без прямого приказа имел на Якова зуб, а уж после данных указаний вцепился в противника железной хваткой. В результате Элис, которая к тому моменту оказалась в некотором роде вольным игроком, попыталась реабилитироваться и найти хоть что-то (в идеале тетрадь, в наличие которой именно у Штольмана были уверены кураторы Элис), с чем можно появиться в Петербурге, но ей это не удалось. Якова доставили в спецкорпус, Варфоломееву не дали к нему доступа, наказывая полковника за самоуправство, ну а дальнейшее известно.

— Так какого же дьявола эта самая тетрадь вообще всплыла сейчас?! — воскликнул Поль, переварив первую часть истории.

— А здесь мы ступаем на зыбкую почву, — вздохнул Штольман, — потому что тут я могу полагаться только и исключительно на слова Элис Лоуренс, которой я не доверяю ни на йоту.

По словам Элис, которая уверяла, что в свой родной замок она была отправлена после того, как полностью развязалась с российскими службами (Штольман скорее поверил бы в то, что можно избежать попадания ядра при прямом выстреле в упор из пушки), много лет она жила спокойно, понимая, тем не менее, что её брат продолжил дело отца и служба его вовсе не так благопристойна, как казалось. Леонард в последние два года приобрел наиболее прочные «служебные» связи с французскими партнерами. После возвращения брата из одной из поездок в Париж жизнь Элис кардинально изменилась.

— Леонарду Лоренсу каким-то образом стало известно о том, что тетрадь полковника вообще существовала и что Элис имела отношение к шифровке содержащейся в ней информации. С тех пор её, можно сказать, фактически удерживали в заточении ради информации.

— Н-да, — хмыкнул Поль, раздумывая над услышанным. — Как-то все слишком… слишком. Только мне вот интересно: если мадемуазель Лоуренс такая изумительная шифровальщица и обладает такой феноменальной памятью, как же вышло так, что тетрадь не была сразу же расшифрована от корки до корки?

— А это еще более невероятная история, друг мой! — снова вздохнул Штольман. — Хотя именно в эту часть я склонен поверить!

Неудача

— Видишь ли, полковник Лоуренс был убит на глазах дочери, — пояснил Штольман, отставляя пустую рюмку. — Убит не только он, но и гувернантка Элис, с которой девочка была очень близка. Сотрудники спецкорпуса нашли Элис в ужасающем психическом состоянии, и потребовалось много времени, чтобы она пришла в себя.

— Нет, — вдруг покачал головой Поль, скептически поглядывая на друга. — Нет, не говори мне, что она ничего не помнит!

— Нельзя сказать, что ничего, — серьезно ответил Яков. — Навыки, которые выработал у неё полковник, восстановились, поэтому работать с шифрами она в конце концов смогла, да и наши шифровальщики без дела не сидели. Это только иллюзия, что нужно быть гением, чтобы это расшифровать. Время и упорство, вот и всё.

— Ну!.. — воскликнул Поль. — Так за чем же дело стало? Синяя тетрадь должна была уже через несколько недель быть переписана набело.

— Должна да не должна, — усмехнулся Яков. — Большая часть была расшифрована, как ты и сказал, но оставались страницы, которые невозможно расшифровать, если не знаешь, на основе какого печатного издания они сделаны. Жандармы свое дело знают, поэтому каждая книга, найденная в доме Лоуренса, была проверена, но увы — ни одна не подошла. Элис же… Элис так и не смогла вспомнить, что за источник они использовали. Она утверждает, что эту часть они с отцом писали непосредственно перед его гибелью, поэтому тот период она вспоминает туманно, подсознательно отвергая его до сих пор.

— Да это чистой воды профанация! — подскочил с кресла помощник префекта, не в силах больше сидеть на месте. — Ну что это за детский сад — это я помню, это нет? Ты, что, сам в это веришь?

Штольман достал из своего кармана тетрадь, которую дети взяли из особняка Лоуренсов, и открыл на одной из страниц.

— Посмотри, — протянул он записи другу.

— Так, — непонимающе произнес Поль, прочитав короткий стишок вверху страницы. — Ну вирши, сомнительного качества, кстати сказать, ну и что нам это дает?

— А теперь сюда смотри, — Яков перелистнул пару шершавых листов. — И вот сюда, — он перескочил вперед снова.

— Вот оно что, — с интересом проговорил Мартен, изучая несколько вариантов одного и того же четверостишия, отличающиеся размером, лексическим составом и стилем.

— Да. Именно так. Это стихотворение я отчетливо помню из той тетради, первой. И оно в общем перекликается с теми, которые ты видишь перед собой, но оно другое. Совершенно другое. Таких мест в этой тетради несколько, поэтому я уверен, что Элис пыталась вспомнить то, что именно скрыто в той части, которая так и не была расшифрована. Но ей это не удается.

— В общем, ничего не понятно, — решил в конечном итоге Поль, возвращая тетрадь другу. — Но тогда при чем здесь ирландская пакость с мерзким голосом? Если дело в тетради и разведке, то она откуда тут взялась? Или мы с тобой тоже одновременно сошли с ума? У нас с тобой не настолько слабые нервы, чтобы как кисейным барышням галлюцинациями страдать.

— А вот еще посмотри, — Штольман открыл ящик стола, достал оттуда папку, из неё — телеграмму. — Это мне утром прислали из Англии. Жена одного моего друга помогла связаться с нужным человеком. У неё остались связи еще с времен работы отца. Но не в этом суть. Лоуренс-младший — полный банкрот, плюс задолжал крупную сумму ростовщикам. Поверь мне, ничего, кроме немыслимых сокровищ, которые сулила ему расшифровка тетради, помочь ему не смогло бы. Там почти немыслимые цифры фигурируют.

— А с этим у него негусто, — понимающе хмыкнул помощник префекта. — А там давят, ведь с крупными должниками разговоры разговаривать не будут. Поэтому Леонард решил, так сказать, не складывать все яйца в одну корзину и подстраховаться. Изведи он всё своё семейство, и всё, что числится на фамилию Лоуренсов, перешло бы к нему. Умно. Мерзко, отвратительно, но умно. Какой изворотливый товарищ. Дамам, значит, банши организовывал, чтобы их с ума свести. Много ли впечатлительным натурам надо? А с мужской половиной решил наверняка — яд. Какой предприимчивый мерзавец.

— Не то слово, — без намека на сарказм или иронию произнес Штольман. — Жаль только, что он не может сейчас ответить за свои поступки. Врачи утверждают, что помешательство он не симулирует.

— А то, ради чего вас позвали в Сюрте?

— Ничего, — покачал головой Яков. — Элис не в курсе дел брата, хотя согласилась рассказать всё, что знает или слышала во время общения брата с Жюдит Монро. Словом, пока Сюрте осталась не у дел. Время поджимает, а толку никакого.

Поль поморщился и вздохнул. Какую бы личную неприязнь к контрразведке он ни испытывал, за общее дело радел всей душой, посему думал сейчас о том, как бы помочь разрешить всё так, чтобы ситуация не вывернула на трагическую ноту.

Пока выходило так, что сделать ничего нельзя.

Это его расстраивало.

Трио на диване

Аня гладила по голове Лидочку, которая обнимала её колени и жмурилась от удовольствия. Весь сегодняшний день она чувствовала странную апатию, даже двигаться не хотелось, а мамины объятия будто исцеляли её. Появилось желание найти Маркизу и спросить у неё, куда она каждое утро девается и почему возвращается всегда в одно и то же время. Сейчас она еще немного постоит и займется этим очень важным делом. Анна, пропуская тугие завитки Лидочкиных волос сквозь пальцы, пыталась обрести душевное равновесие. Очень уж её выбила из колеи встреча с Элис, да и слова мужа не шли из головы. Неужели всё это время Элис не прекращала работать на российскую разведку? Яков ведь прав, никто так просто не отпустит взращенного с младых лет агента! Но как же так?! Неужели возможно столько лет вести двойную игру? В Анне сейчас всё восставало против того, что девушка, за которую она когда-то очень переживала, могла быть настолько двуличной.

Аня не понимала, что ей принимать за точку отсчета. Какая из тех сторон, которые Элис им показала, настоящая? И сколько еще таких сторон, о которых они и представления не имеют? Кто искренен: заботливая кузина и тётя, сумасшедшая изломанная женщина или расчетливая шпионка без тени сомнений? Анино сердце хотело, чтобы то человеческое, чем руководствовалась она сама, было основным, но глаза упорно доказывали обратное.

— Мама, тебе нездоровится? — спросила Соня, которая сидела за столом неподалеку и составляла список самых полезных книг по восточной культуре. Джайлз и Кэтлин, которых забрали домой, заинтересовались Японией после стремительного погружения в её традиции вчера вечером, и попросили у Алекса и Сони посоветовать, с чего им начать, чтобы и их досуг проходил столь же насыщенно.

— Нет, всё хорошо, — улыбнулась Аня, успокаивающе поглаживая поднявшую голову Лидочку. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты вся растрёпанная, — неясно повела рукой Соня, смотря Ане в область солнечного сплетения. Сразу было понятно, что говорит она не о прическе или деталях туалета. - Будто зуб ноет, и ты пытаешься не обращать на него внимания, но ничего не помогает.

— Как ты права, Сонечка. Только это не зуб, — с грусть проговорила Анна. — Не волнуйся, это всё временно. Всё пройдёт!

— Пройдёт! — согласилась Лидочка, которая почувствовала небывалый прилив сил. Она увидела, как в коридоре промелькнул рыжий хвост, и немедленно направилась на поиске его владелицы. Тайна независимой кошачьей жизни волновала её всё сильнее.

— Я пойду отправлю письмо, — сказала Соня, вставая из-за стола. Она подошла к матери и пожала её ладонь, делясь теплом. Ей было мало лет, но она понимала, что раны душевные порой ноют сильнее, чем самый больной на свете зуб. — Джайлз уже завтра хочет заказать нужные книги.

— Иди, — улыбнулась Аня. — Выполнять свои обещания — очень важно.

Соня согласно кивнула и ушла. Анна поёжилась и решила заварить чаю. Осенний вечер ощущался, как зимний, не помогла даже индийская шаль, которую Ирма прислала ей в прошлом году. Сердце будто заледенело, дышалось с трудом, затылок будто покрылся инеем. Только тогда Аня поняла, что холодно ей не из-за душевных переживаний, а из-за того, что к ней наведался кто-то с того света. Она обернулась, и в изумлении опустилась на стул рядом с самоваром. Такого она ожидать не могла. Перед ней, рассевшись на диване, будто светские гости, внимательно на неё смотрели замотанная с ног до головы в чёрное банши, почти плачущий полковник Лоуренс и… Жан Лассаль в окровавленной рубашке.

— Ничего не меняется, — недовольно вздохнула банши. — Четыреста лет прошло, а всё одно — никакого толку нет! Я уж и не знаю, что теперь придумать.

— Я так надеялся на Элис! — сокрушенно проговорил полковник, изъясняясь наконец нестихотворно. — Так надеялся. Ведь дочери обыкновенно нежнее сердцем! Но все безнадежно!

— Знал ведь, что с этой фамилией связываться не стоит, — процедил Лассаль, криво посматривая на Лоуренса. — Одни беды от неё, с самого начала было понятно.

Все трое, недовольные друг другом, уставились на Анну, будто требуя быть судьёй на их тяжбе.

Аня сглотнула. Она чувствовала, что беседа будет нелегкой.

Жан Лассаль мёртв!

— Это ведь не мы придумали! — пояснял Лоуренс, отчаянно жестикулируя. — Понимаете! Так ведь вышло, нас двое! И всегда так: один чёрный, другой белый! Один преумножает, другой тратит, один созидает, другой разрушает! Понимаете?! — наклонился он к Ане, с некоторой безуминкой сверкая глазами.

— Не слишком, — призналась Анна, стараясь отодвинуться от полковника. Он был, конечно, духом, но излишняя предосторожность не помешает.

— Да что же вы за семя-то такое?! — возмутилась банши. С виду она была готова подскочить с места и начать стучать Лоуренсу по макушке чем-нибудь тяжёлым, чтобы заставить его думать. — Четыреста лет с вами бьюсь, а толку никакого!

— А вот не надо, не надо трогать моё семейство! — вспылил Лоуренс. — Это ведь вы сами всё устроили, а мы платим!

— Ну разумеется, вы вновь ни в чем не виноваты! — фыркнула ирландская Немезида. — Всё ведь началось просто так, вовсе без участия вашего предка. Мне просто было нечем заняться! Решила, что нашлю-ка я проклятье на род невинного человека.

Аня подняла брови. Посмертное кровопролитие. Такого она еще не видела, но эти двое явно были к этому близки. На фоне банши и покойного полковника Лассаль выглядел невозмутимо спокойным. Ему явно было неприятно находиться рядом с поедающими друг друга взглядами призраками по соседству.

— Я перейду сразу к делу, — сурово сказал Жан, стараясь лишний раз не смотреть на своих компаньонов. — От Лоуренсов одни беды. Я говорил об этом Разумовскому, но меня он не послушал.

Полковник рядом с ним надулся от возмущения, а банши напротив — довольно ухмылялась. Аня пребывала в полнейшем изумлении, но виду не показывала. Она знала, что просто так духи к ней не приходят. Значит, слушай, мотай на ус и запоминай.

— Почему все всегда винят нас? — надувшись, спросил Лоуренс, видя, что ни в ком не может найти поддержки. — У нас так на роду написано: один брат на светлой стороне, другой — на темной. Один заботится о семье, отстаивает честь фамилии, второй выбирает совсем другой путь: идет по головам, не считается ни с чем и достигает на поприще предательства и коварства значительных результатов. Но ведь не мы это придумали! Это вот она так наговорила!

— Нонсенс! — фыркнула банши. — Я не Господь Вседержитель, чтобы решать, кто каким путем пойдёт. Так и Он свободу воли каждому выписал. Чтобы не на судьбу-злодейку жаловались, а сами за себя решали. Так что нечего на меня наговаривать, коль по кривой дорожке пошли. Я к вашему сыну каждый час наведываюсь, потому как совести у него нет, а вот к племяннику вашему не пойду, потому как не за что мне по нем плакать. И я к их выбору никакого отношения не имею.

Лоуренс хотел было высказаться, но не нашел аргументов и сердито затих, пытаясь всё же суметь доказать окружающим, что он прав. Лассаль воспользовался паузой и продолжил свой отрывистый монолог.

— Нутро гнилое не скрыть, но в нашей работе это и ни к чему. И так все прекрасно понимали, что к чему.

— На себя посмотрели бы, — поджал губы полковник, недовольным поражением по всем фронтам.

— Я и не отрицаю, — пожал плечами Жан. — Но сейчас не об этом. У меня ведь тетрадь эта с шифрами осталась. Тогда, после смерти Разумовского.

Аня подавила желание открыть рот от изумления и заставила себя остаться заинтересованной, не более.

— Неужели? — спросила она почти равнодушно, желая, однако, сорваться с места и бежать к Штольману с новостями. Лассаль посмотрел на Анну с уважением.

— Да, — кивнул он. — Я ведь не дурак оставлять такие деньги, пусть и в зашифрованном виде.

— А… а откуда вы знали, что в тетради зашифровали сведения о сокровищах Лоуренсов? — осторожно поинтересовалась Аня.

— Знал, — отрезал Жан, и стало понятно, что ничего больше он не скажет.

— Понятно, — вежливо проговорила Анна.

— Жаль только, что не успел я дождаться, как распутают всё в тетради-то, — вздохнул Жан. — Передал я её своему племяннику. Толковый парнишка, головой не обижен, тоже Жан, кстати сказать. Всё рассказал ему честь по чести, тот обещал всё сделать, чтобы шифр сломать, да видно всё без толку, раз до сих пор с тетрадью этой мучаются. Если Жан связался с Лоуренсом, там все совсем безнадежно. Гнилые они все! Вот и этот, Леонард который, моего Жана и порешил вчера, крапивное семя.

Спустя пять минут в гостиную к Штольману и Полю ворвалась запыхавшаяся Аня и с порога воскликнула:

— Яша! Жан Лассаль мертв! И знает, где то, что так нужно Сюрте!

Жан Лассаль-младший

Поль решил, что норму коньяка за сегодня он еще не выпил. Слишком уж он далеко шагнул за грань, которая отделяет мир земной от потустороннего. Сначала вопли банши на реке, теперь то, что рассказывает Аня. Не слишком ли много для несклонного к вере помощника префекта средних лет? Только лишь желание еще раз победно улыбнуться господам из Сюрте, будучи в твердом уме, заставляло его отставить бутылку в сторону и внимательно вслушиваться в разговор друга с женой.

— Так, погоди минутку, — попросил Штольман, ошарашенный новостями, бьющей из жены энергией и её сверкающими глазами, которые обычно сулили приключения самого разного толка. — Давай еще раз. В Париже живёт… жил Жан Лассаль, который приходится нашему, то есть затонскому Жану Лассалю родным племянником. Много лет назад его дядя отдал ему синюю тетрадь Лоуренсов, чтобы тот попытался все расшифровать и они нашли сокровища, спрятанные полковником. Некоторое время назад парижский Жан Лассаль каким-то образом связался с Леонардом Лоуренсом и рассказал ему о тетради, за что и поплатился жизнью позавчера. Правильно?

— Правильно! — взмахнула рукой Аня. — Только контактировал Лассаль с Лоуренсом не только по поводу тетради, но и по поводу его непосредственной деятельности! Но я смутно эту часть поняла. Это тебе лучше он сам расскажет. Он как раз уже здесь!

Поль поперхнулся коньяком, который он все же употребил, не выдержав интенсивности погружения в навь.

— Жан Лассаль в нашей гостиной?! — воскликнул Штольман.

— Два Жана Лассаля в нашей гостиной! — возразила Аня. — Наш Жан Лассаль привел парижского.

— Одного нам, конечно, было мало, — буркнул Штольман, бросив косой взгляд на друга. Поль выглядел странно, и Яков мог его понять. Мартен был осведомлен, разумеется, о даре Анны. Невозможно было столько лет проработать бок о бок и не поверить в него. Но одно дело — верить, а другое — получить реальное подтверждение своей вере. — Ну пусть уж рассказывают, раз пришли.

— Свинья он, — вздохнул Жан Лассаль-младший и стал похож на дядю, как две капли воды. — Я, значит, ему нахожу нужных людей, ищу пути отхода, а он мне нож под ребро! И за что? За тетрадь! Совсем с ума сошел!

— Так он знал, что тетрадь у вас? — удивленно спросила Аня у дверного проема, что заставило Поля протянуть руку вправо и не глядя взять початую бутылку коньяка. — Тогда я вообще ничего не понимаю! Зачем нужно было искать её у нас, если ему было с самого начала всё известно?

— Да не знал он! — поморщился Жан. — Я же не дурак, чтобы так ему все выложить! Бился я, бился с этими стишками, да толку никакого не было. А тут такая удача — Лоуренс да еще с сестрой, которая всё это и писала! Ну я ему в общем о тетради-то и рассказал, намекнул, так сказать, что записи там составила его сестра. Лоуренс как с ума сошел! В идею эту вцепился, быстренько сестру свою упрятал в психушку, приставил к ней Жюдит, да и там, увы, дело не выгорело. Жюдит мне всё честь по чести передавала: не вспомнила Элис ничего. Тонну бумаги перевела, писала и писала, да всё одно — пусто. А потом вы появились, так Лоуренс с катушек слетел и вовсе - неспроста ведь, это всем понятно. Но и тут его неудача ждала: не нашел он у вас тетради.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил Поль, который включился в процесс и устал смотреть, как Аня напряженно смотрит в сторону двери и молчит.

Анна кратко передала содержание беседы, и помощник префекта удовлетворенно замолчал, обдумывая открывающиеся перед ними перспективы.

— Время вышло, — пояснил Лассаль-младший. — Немцы требовали документы, кредиторы требовали вернуть долг, парижские связные требовали своего, позавчера все дошло до точки кипения. Лоуренс обезумел, стал орать, чтобы я отдал ему тетрадь. Мы повздорили! Дошло до рукопашной. Никакой совести у него нет! Столько лет я у него в помощниках! Даже сестрицу его после побега нашел и ему притащил! А тут такое! Откинул я его, он вроде успокоился. У таких обычно запал быстро кончается, как по физиономии схлопочут. А оказалось нет — я отвернулся, а он меня со спины — раз! Ножом! Вот так всё и кончилось!

— Мне жаль, — искренне сказала Аня, которая жалела всякое живое существо, пусть и самое заблудшее. — Только вы сказали, что у вас есть какая-то информация, которая поможет нам.

— Да, — сурово кивнул Лассаль, сжав челюсти. — Мочи нет, хочу этому хлыщику насолить! Да и немцам нос утереть, раз уж так вышло! Денег мне всё равно теперь не видать! А так всё родной стране польза будет.

Аня опешила. Вот это понятия о патриотизме! Столько лет шпионить против своих — хотя кого такие люди могут назвать своими? — чтобы теперь рваться махать французским триколором на баррикадах за свободу, равенство и братство!

— В общем, я скажу вам, где лежит моё тело, — закончил Лассаль. — Там и будет встреча с немецкой стороной. Сегодня в пять утра. Думаю, на этом можно сыграть.

Разговоры

— Спасибо вам большое, — искренне говорила Эйлин, порываясь подскочить с места и начать Аню обнимать. С момента визита обоих Жанов Лассалей прошло пять дней, всё более-менее устаканилось, и женщины встретились на улице Мишеля Саля, чтобы окончательно всё обсудить. — И за Элис спасибо, и за брата, и за детей. Я не знаю, чем бы всё закончилось, если бы не вы. И, если честно, я не знаю, что нам делать дальше, потому что… потому что то, что сделал Лео, бесчеловечно и совершенно немыслимо. У меня складывается впечатление, что я вовсе не знаю своих родных. Верите, я начала задумываться, могу ли я быть уверена в родном брате, раз уж была так слепа? И мне совсем не нравится это ощущение!

Аня прекрасно понимала, что чувствуют люди, которые не могут больше никому доверять, которые дуют на воду, обжегшись на молоке. Ощущение зыбкой почвы под ногами и ожидание предательского удара из-за угла — этого она никому не пожелает.

— И я так виновата! — вдруг воскликнула Эйлин, переходя от благодарности к намечающемуся потоку слёз. — Я была так беспечна, не видя дальше своего носа, не желая узнать об истории своей семьи больше! А ведь мы всегда гордились тем, что храним традиции предков! Ну почему никому и в голову не пришло дознаться, отчего Лоуренсы так рано уходят из жизни? Отчего раньше не узнали о роде Кейси, не попытались хоть как-то загладить вину? Почему дождались крайней меры? Это… это так безрассудно! Мне так жаль! Так жаль!

— Почему же я ни разу не слышала подобных речей от тех, кто в самом деле виноват? — задумчиво спросила банши, появляясь в кресле рядом с Эйлин и внимательно рассматривая её профиль. — За четыреста лет ни один из Лоуренсов, которые натворил по-настоящему мерзкие поступки, ни выказал и грамма раскаяния. Любопытнейшие люди! Воистину поверишь в то, что дурная кровь с годами не выветривается. Только теперь я не смогу подтвердить или опровергнуть эту теорию: приходить мне будет не к кому! Не будет у младшей ветви Лоуренсов потомков, неоткуда им взяться. А с этими я закончила. Жаль только, что четыреста лет не принесли никаких плодов.

Аня открыла было рот, чтобы спросить, что имеет в виду банши, но посмотрела на плачущую Эйлин и не стала этого делать. Выглядело бы это странно.

— Дни Леонарда Лоуренса сочтены, — пояснила женщина. — Я оставила свои визиты к нему, пусть ему будет страшнее сознавать, куда его в итоге приведут его деяния. Я появлюсь, конечно, еще пару раз, чтобы не дать ему забыть обо мне, но всё уже решено. А с Элис… С ней я тоже закончила. Пока. Она еще может сделать что-то полезное для этого мира. Если же нет, я всегда смогу её найти и напомнить о себе.

Аня протянула Эйлин стакан воды, отчаянно жалея, что она ничего не может спросить или сказать.

— Можешь успокоить её, — продолжила банши. — Им ничего больше не угрожает. Ни брату, ни сыну, ни племяннице. Всё теперь пойдёт хорошо.

Банши исчезла, а Аня, покачав головой и испытывая чувство неудовлетворенности, улыбнулась успокоившейся Эйлин.

— Прошлого не исправить, — сказала Анна. — Это я знаю точно. Но можно выстроить настоящее и будущее так, чтобы дальнейший путь пошёл по-другому. Вы ведь можете сделать это сейчас: найти кого-нибудь из рода Кейси и попытаться наладить контакт, выслушать их версию, если она имеется, прервать наконец поток ненависти длиной в четыреста лет.

— Да, да, вы правы! — закивала Эйлин, развертывая в голове план действий по поиску потомков девицы из рода Кейси, опозоренной её предком.

— Не жалеете? — спросила вдруг Аня, думая о том, как закончилась вылазка на место убийства Жана Лассаля-младшего. — Что теперь все указания на сокровища Лоуренсов сокрыты вместе с тетрадью?

— Боже упаси! — замахала руками кузина Элис. — У нас достаточно средств, переданных нам предками. Не нужно нам неведомого богатства, построенного на крови. Сколько человек из-за него пострадало! Сколько жизней прервались! Мередин, — тут глаза Эйлин снова стали наливаться слезами. — Реджинальд, дети. Элис… Если то, что сказано об Элис, правда, то она пострадала не меньше. Детство, которое не было детством, смерть дяди, одиночество, чужбина. Я не знаю, смогла бы я выдержать всё то, что свалилось на её плечи. Это… не мой путь, это точно. Я не такая сильная, как она. Я бы сломалась.

Аня еще некоторое время выслушивала благодарности и выражала сочувствие. Эйлин вскоре ушла, а минуту спустя в кабинете Штольмана раздался телефонный звонок, предназначенный Полю Мартену, который в этот самый момент ликовал, празднуя победу. Звонок несколько поумерил пыл помощника префекта, но в целом не избавил его от чувства превосходства над Сюрте. Всё в конечном итоге пошло на пользу полиции.

Справедливость

Поль, который почти целый час до этого выводил Штольмана из себя бьющим через край самодовольством (такое иногда, но не часто с помощником префекта случалось, особенно после хорошо завершившихся дел), слушал то, что ему говорили, и брови его поднимались с каждой минутой всё выше и выше.

— Однако, — произнес он, положив трубку на полагающееся ей место.

— Что тебе сказали? — с любопытством спросил Яков, который уже забыл о том, что его что-то раздражало. Выражение лица друга его заинтересовало.

— Многое, — хмыкнул Поль и уселся напротив Штольмана. — Мои осведомители там, — тут он поднял палец вверх и указал на потолок, — сказали о том, что сегодня была вскрыта сеть британских агентов, которые вербовали наших из руководства.

— Однако, — повторил за другом Яков и покачал головой. — Неужто немцы, которых поймали в Виссу, раскрыли Сюрте все карты? Но причем здесь британцы в таком случае?

— А вот тебе второй любопытный факт, — широко улыбнулся Поль, предвкушая реакцию друга. — Элис Лоуренс более нет в стране.

— Что? — изумился Яков, подаваясь вперед. — Что значит, нет в стране?

— Сегодня с утра, именно в тот момент, когда неожиданно всплыла информация о вербовщиках, Элис Лоуренс покинула место своего содержания и отбыла в неизвестном направлении, сев в ожидавший её экипаж.

— Так ли в неизвестном? — спросил Штольман, переваривший услышанное. Слишком уж ярко блестели глаза Поля. Он явно припрятал что-то в рукаве.

— Для человека, желающего быть в курсе текущих событий, нет ничего невозможного, — чуточку позёрствуя, проговорил Мартен. — Две моих маленькие, ну, если уж быть точным, совсем не маленькие птички, подсказали мне, что экипаж поехал напрямик в порт, где Элис в сопровождении двух солидных месье села на пароход до Санкт-Петербурга.

Штольман откинулся на сиденье. Вот так-так. Значит, он был прав, когда полагал, что Элис не прекращала работать на российские службы. Внутри промелькнуло нечно похожее на восхищение. Профессиональное восхищение. Его всегда впечатляли люди, выполняющие свою работу на предельно высоком уровне. Пусть даже и такую. Столько лет играть несчастную и нервную блудную сестру, вернувшуюся в лоно семьи, а на самом деле собирать и пересылать информацию, не вызвав при этом подозрение у местных блюстителей порядка, которые не могли не проверять её. Удивительная история, если задуматься. Но углубляться в неё не стоило. Нет, не стоило.

— Предлагаю поднять рюмочку конька за отбытия столь неоднозначного персонажа на свою пусть и не историческую, но явно дорогую сердцу, если судить по несчастным британцам, попавшим в руки Сюрте, Родину! — повторил его мысли Поль, потирая руки. Он явно радовался, что хотя бы эта проблема теперь не висела над Парижем. — Пожалуй, я не буду жалеть о том, что Лоуренсы на моей территории в скором времени закончатся. Мадемуазель Элис уже покинула нас, Реджинальд и Эйлин с детьми отбывают через два дня, а Леонард будет осужден и закончит свои дни на гильотине. Пожалуй, я пресытился общением с представителями данной фамилии.

Штольман в общем и целом был с ним солидарен. Хватит и с него синих тетрадей, шпионов, Сюрте и Лоуренсов. Любых Лоуренсов.

— Держи, — проговорил Яков, доставая из ящика стола записи Элис. Он не хотел, чтобы и эта записная книга оставалась у них в доме. — Дарю на память.

— Да, это из памяти я, пожалуй, предпочту вычеркнуть, — скривился Поль, разглядывая грубо нарисованный портрет банши на одной из страниц. Воспоминания о леденящем душу вое были еще слишком свежи. — Да к тому же здесь ничего толкового в плане сокровищ Лоуренса мы не найдем. Это просто записи об ирландских мифах, банши и легендах старины.

— А вы корыстны, господин Мартен! — поинтересовался Штольман, усмехаясь.

— Когда есть возможность пополнить городской бюджет, да еще конфискованными средствами?! — возопил помощник префекта. — Разумеется, да! Мотобригада, новая лаборатория, внеочередное обучение состава! О, сколько проблем можно было бы решить!

Яков усмехнулся. В словах его друга была логика, но поделать ничего было нельзя. Синяя тетрадь сгинула в болотах Виссу или еще где, поэтому о ней можно было наконец забыть с чистой совестью. У Элис её не было, а это было самое главное.

Поль остался на ужин, где выслушал восторженный рассказ детей о самураях (новая стопка книг была доставлена от букиниста) и сердитый Лидочкин — о харакири. Говорила она со знанием дела, но никто её не понимал, потому как двухминутный рассказ, состоящий только из вышеупомянутого термина, так и не внес ясности в суть вопроса. Все однако с девочкой согласились, поэтому она была удовлетворена. Штольман и Аня, усадив Поля в экипаж, вернулись на крыльцо, где Яков принялся почти любовно рассматривать статую самурая, которую вернули обратно к входной двери, починив паркет в холле.

— Чему ты улыбаешься? — спросила Аня, поглядывая на удовлетворенное лицо мужа.

— Я получил письмо от Петра Ивановича, — благостно вздохнув, ответил Яков. — Вероятно, с благодарностью.

— За что? — удивилась Анна.

— За прекрасную статую Арнольда фон Винкельрида, которую я заказал с доставкой к ним в замок неделю назад!

Аня попыталась спрятать улыбку, но не смогла.

— Статуя сравнима с нашим самураем? — спросила Аня, едва удерживаясь от смеха.

— Она его даже чем-то превосходит! — заметил Штольман, прикинув на глаз размеры японского воина на фоне дверных витражей. — Арнольд фон Винкельрид, заметь, национальный герой Швейцарии, не просто какой-то там неизвестный самурай. Он прекрасно будет смотреться рядом со статуей Серой Дамы, которая установлена надо рвом. Именно об этом, я полагаю, и пишет твой дядя.

Аня не выдержала — рассмеялась, представив, что именно дядюшка написал Якову. Нет, они друг друга стоят, что и говорить.

— Это называется коварством, мой дорогой, — отсмеявшись, сказала Анна, поцеловав мужа в плечо.

— Это называется справедливостью, — отверг её предположение Штольман. — А ты сама прекрасно знаешь, что её я ценю весьма и весьма высоко.

— Знаю, — согласилась Аня, и они пошли в дом.

Очередное дело было окончено. Можно было отдыхать и набираться дел перед следующим.