Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Опасные каникулы.

Сборы

Яков смотрел на небольшую гору многочисленных и разнокалиберных пакетов, сундучков и корзинок, монументально возвышающихся около центрального входа и занимающих половину холла. Они ожидали погрузки в экипаж, который вечером увезёт их на вокзал, куда следом отправится шумное и деятельное семейство Штольман. А ведь были времена, когда ему хватало одного саквояжа для коротких путешествий или чемодана — когда он ехал далеко. Сегодня же, когда у него жена и четверо детей, для того, чтобы отправиться в путь, им необходим отдельный поезд только для багажа.

Ну посудите сами, они всей семьёй едут на три недели в гости к родителям Анны, что они делали ежегодно после того, как дети сдавали экзамены. Конец июня, все свободны. Яков приостановил дела агентства, а его жена закрыла свой врачебный кабинет. Всё для того, чтобы провести незабываемое время на винодельческой ферме подле маленького городка Подансак в Бордо. Солнце, воздух, река Гаронна, долгие прогулки, вкусная еда, виноградник, который тянется, куда хватает глаза. Дети, загорелые, довольные, округлившиеся, помогающие по хозяйству и купающиеся каждый раз, когда выдаётся возможность. Они с Аней — расслабленные, бродящие по окрестностям, не думающие о проблемах, вбирающие в себя энергетику природы и друг друга.

Но самое главное — возможность увидеться и насладиться общением с Виктором Ивановичем и Марией Тимофеевной. Они души не чаяли во внуках и с нетерпением каждый год ждали лета, чтобы принять своих дорогих Сашеньку и Сонечку. Они любили Гастона и Марту, уважали Штольмана, скучали по Анне, но всё их умилительное обожание было сосредоточено на их продолжении, на тех, кто уйдёт в века, когда их однажды не станет.

Если бы дети Штольманов были менее воспитаны или более испорчены, то они пользовались бы этой безусловной любовью на полную катушку, но, по счастью, у них была добрая основа, поэтому они только дарили бабушку и дедушку ответной любовью и наслаждались теплом, идущим от них. Аня первое время поражалась и выходила из себя — ей в детстве не позволяли всего того, что разрешалось её детям. Родителями Виктор Иванович и Мария Тимофеевна были ни в пример более строгими, чем бабушкой и дедушкой нынче.

А потом Анна поняла, что всё поменялось. Что её родители стареют, что они стали мягче и сентиментальнее, что теперь они со Штольманом вышли на передовую жизненных перипетий. Это её расстроило и растрогало одновременно. Она стала ценить каждую минуту подле родителей. Они переписывались, перезванивались и часто навещали друг друга. Штольман, который понимал стремление жены не разрывать связь поколений, и который сам был рад быть частью семьи, не имея своих отца с матерью, поддерживал эту тенденцию. Они с Мироновыми давно сроднились, между ними не было напряжения или холодности. Они стали одной семьёй.

И вот Яков с Аней, Гастон, Марта, Алекс и Сонечка собрали вещи для трёхнедельной поездки к родным, и Штольман не знал, как только им одним своим скарбом не заполнить целиком багажный вагон поезда, который вечером повезёт их в Бордо. Он опять вспомнил, как трясся порой, сидя на деревянных скамьях третьего класса в начале своей карьеры. Были времена! Приезжал на место он тогда гораздо более разбитым, чем уезжал из дома.

Он не хотел, чтобы его семья испытывала неудобства, поэтому они разместятся в трёх купе. Аня с Яковом — в двухместном, с большой кроватью и маленькой гостиной. Мальчики рядом с ними — в спальном отсеке с двумя диванчиками. Девочки — в таком же сразу за ними. Мисс Кларенс они с собой не брали, дав ей отпуск. Штольманы предпочитали проводить каникулы один на один с детьми и родителями, не отвлекаясь друг от друга и создавая согревающие их воспоминания на весь год. Женщина останется в Париже, сохранив жалованье и получив отдых.

В холл стремительно вошли Марта и Сонечка. Они обе уже с нетерпением ждали вечера, стремясь поскорее сесть в поезд и отправиться в путешествие. Им нравилось подниматься в вагон, располагаться на диванчиках, пить чай в родительской гостиной и, смеясь, рассказывать истории перед сном. Девушка поставила изящную корзинку на ближайший чемодан. Штольман поднял бровь — неужели что-то ещё в доме осталось на месте и не переместилось в их монументальную гору поклажи?

Девочки хихикнули.

— Это моё вязание. Я связала для мадам Марии шаль с ирландским рисунком, а месье Виктору — шарф из чистой шерсти. Это мой подарок!

Штольман улыбнулся. Анины родители будут рады. Сонечка показала отцу сумочку, в которой что-то хрустко шуршало.

— А я нарисовала открытку для бабушки и дедушки. Они все мои рисунки хранят, даже кривые. Эти я старалась рисовать. Тут даже перспектива есть! — с удовольствием выговорила Софья новое слово, которое она выучила на уроках живописи.

Штольман уверил дочь, что её подарок будет оценён по достоинству. Очень довольные девочки ушли проверять, всё ли они взяли. С другого конца коридора раздались громкие голоса. Алекс и Гастон в свою очередь пришли, чтобы положить в багажную кипу ракетки и волан — они были большими поклонниками бадминтона и собирались вечерами играть в саду. Мальчики тоже не могли дождаться отъезда. Их прельщали купания, деревенские забавы, прогулки, лес и возможность помогать ухаживать за виноградом. Они ценили, что их считают взрослыми и разрешают работать наравне со всеми.

Мальчики ушли в библиотеку изучать карту провинции, желая найти себе маршрут для похода. Штольман улыбался: его дети были такие разные, но каждый из них был прекрасен. Он поднялся наверх, где Аня заканчивала давать наставления Гислен и Камилле, их горничным, на время их отсутствия. Войдя в спальню, Яков понял, что всё уже закончилось — комната была пуста. Штольман направился в ванную, жара стояла несусветная, ему хотелось сполоснуть лицо и шею. Он снял галстук и пиджак и, с наслаждением отфыркиваясь, смыл с себя наконец послеобеденное пекло.

Скрипнула дверь, позади него раздались шаги, и Анины узкие ладошки скользнули ему под рубашку, а она сама, сияя глазами, неожиданно появилась прямо перед ним.

— Привет! — улыбнулась она ему.

— Привет! — ответил Штольман, чувствуя, что жара на улице не идёт ни в какое сравнение с пламенем, расползающимся от тонких пальцев его жены, которые и не думали оставить в покое его спину и бока, а вовсе наоборот — легко касаясь тела, гладили кожу над поясом брюк.

— А я всё закончила! — Аня подалась вперёд и прижалась губами к ямке под челюстью. Штольман закрыл глаза и опёрся руками на столешницу по обе стороны от жены.

— Правда? — спросил он только ради того, чтобы не молчать. Анины руки были немилосердны — им уже было недостаточно пространства над поясом, и они старались пробраться под него. Разговаривать не хотелось, да и слова уже не так чётко выстраивались в предложения в его голове.

— Да, нам остаётся только дождаться экипажа и ехать на вокзал! — горячие ладошки решили, что пора переходить дальше, и теперь, явно наслаждаясь вызываемой реакцией, скользили вверх и вниз от груди к животу. «К дьяволу!» — подумал Штольман и притянул жену к себе.

— Ма-а-а-м, ты здесь? — завопил Алекс где-то неподалёку.

Аня взглянула на мужа. Глаза её выражали веселье и сожаление одновременно.

— Это становится доброй традицией, тебе так не кажется? — немного саркастично спросила Анна. Потом вдруг она укусила Штольмана в плечо, отчего тот дёрнулся и попытался прижать её ещё сильнее, и, вывернувшись из крепких рук, отбежала к двери. Лукаво улыбнувшись, она сказала ему, обернувшись в проходе:

— Я жду не дождусь нашей поездки и нашего купе! Там есть такой прекрасный и надёжный замок на двери! Тем более, любимый мой, ты проиграл пари, поэтому я в еще большем нетерпении, чем могла бы быть!

С этими словами Анна развернулась и оправилась искать сына. Штольман, посмотрев на себя в зеркало и несколько раз обдав лицо холодной водой, подумал, что он целиком и полностью солидарен с женой! Вопрос был в другом — как теперь дождаться вечера?

Отъезд

К семи часам вечера они приехали на вокзал. Чтобы добраться дотуда вместе, им потребовалась шестиместная повозка. Их шумное семейство не вмещалось больше никуда — не в омнибусе же им ехать! Ожидая посадки в поезд, Алекс держал Аню за руку и, ежесекундно показывая на то, что привлекало его внимание, подскакивал от нетерпения. Его заинтересовал толстый голубь, прогуливающийся по перрону. Он совершенно не боялся людей и косил на Штольманов круглым блестящим глазом.

Алекс, который совсем недавно закончил сборник шведских сказок, немедленно вообразил, что это заколдованный король, потому как он весь был серый, и лишь одно его перо сияло ослепительной белизной. Сонечка, которая сидела на руках у отца, скептически отнеслась к этой версии, но брату удалось привести целых три неоспоримых аргумента, и девочка изменила своё мнение. И тут же чуть не разрыдалась, потому как бедная птица была вынуждена питаться, чем придётся, а, будучи царственной особой, привыкла она, наверняка, к изысканным деликатесам. Но, так как Штольман отказался отдавать голубю баночку фуа гра, которую они везли в подарок Мироновым, пришлось птице довольствоваться чёрствым хлебом, который Соня нашла в своей сумочке.

Наконец они загрузились в вагон и разошлись по купе, чтобы расставить вещи и приготовиться к отъезду. Мальчишки немедленно исследовали своё отделение на предмет укромных мест, чтобы провести время перед сном, создав правильную атмосферу и рассказывая страшные истории. Девочки быстро разложили свои вещи и опробовали, работают ли лампы над их диванчиками — они предпочитали перед тем, как лечь в кровать, прочитать страницу-другую. Штольманы же проверили билеты, переглянулись при виде широкой постели в спальной комнате и удостоверились, что места в их вагонной гостиной хватит, чтобы вместить всех их детей на вечерние посиделки — эту традицию они свято чтили!

Раздался свисток, и поезд тронулся. Яков и Анна улыбнулись. Завтра в восемь утра они будут в Бордо. На станции их встретит старый Роже и на большой повозке отвезет в поместье к Аниным родителям. Дети будут оживлённо галдеть, Роже болтать, а они сами подставят лица южному солнцу и просто помолчат. Но сейчас их ждёт не менее интересный вечер. Зашёл проводник, Штольман протянул ему билеты и объяснил, кто занимает два соседних купе.

Потом он попросил принести через полчаса шесть стаканов горячего чая и имбирное печенье. Дети его просто обожали, хотя в поезде оно всегда было чёрствым. Пожалуй, это был вкус их путешествия, который ассоциировался с этим лакомством, и которым дети необыкновенно дорожили. Проводник кивнул и удалился, думая о том, что в этот раз купе №1 занимают необыкновенно приятные люди. То ли дело позавчера — он замучился бегать туда-сюда по просьбе капризной мадам, которой всё было не так. А здесь дети, чай и печенье — на душе мужчины стало уютно, и, улыбаясь, он пошёл дальше по проходу, чтобы проверить оставшихся пассажиров.

Яков и Анна уселись на диванчик у окна, и буквально через минуту в дверь постучали. Уже одетые в домашние костюмы, в купе вошли Гастон и Алекс. Они тут же бросились ко второму сиденью. Мальчишки были довольны: они с Мартой и Сонечкой всегда соревновались за эти места. Следующими в купе появились девочки. Окинув взглядом диспозицию, они слегка надулись, но решили, что так уж и быть — целых пять раз до этого Софья и её старшая подруга сидели подле окна, можно и уступить разок мужскому полу!

Принесли чай и печенье. Все оживились. Отпивали маленькими глотками, дуя на кипяток. Откусывали имбирное лакомство, не обращая внимания на его твёрдость. Много шутили и смеялись. Слушали истории из полицейского прошлого Якова и медицинских будней Анны. Умирали со смеху над сценками из школьной жизни, которые разыгрывал Гастон. Играли в шарады и угадайку. В общем, времени даром не теряли. Перед тем, как разойтись по кроватям, взрослые по обыкновению прочитали несколько страниц из очередной книги. Обнялись и пожелали друг другу спокойной ночи. Яков и Анна заглянули в каждое купе и удостоверились, что дети уснули. Можно было следовать наконец своим собственным традициям.

Аня зашла в купе, пропустила Штольмана внутрь и, облокотившись на дверь спиной, задвинула за собой защёлку. Яков с интересом наблюдал за её действиями. По его виду нельзя было сказать, что он был против того, что происходит. Женщина лукаво улыбнулась и села напротив мужа на диванчик.

— Любимый, помнишь ли ты, что в момент какого-то явного помешательства ты поспорил со мной, говоря, что дети сумеют уместить свои вещи в шесть чемоданов?

Штольман кивнул: он, разумеется, помнил такое событие! Чем же он думал тогда? Он и сам не мог ответить на этот вопрос.

— А я тебе сказала, что им будет мало и девяти!

Яков и это подтвердил. Что ж теперь отпираться, коль так оно и было.

— И мы решили, что проигравший целый вечер будет исполнять любую волю победителя! Так что, любезный Яков Платонович, сегодня быть вам в моей власти!

Аня была такая довольная, что от неё просто исходили лучи предвкушения и торжества. Они попали на Штольмана, и он вдруг очень обрадовался тому, что в этом купе такая надёжная дверь.

— Сначала, любимый мой, тебе придётся меня раздеть! — Аня наклонилась к мужу, и её глаза оказались совсем рядом с его. Мужчине пришлось прикрыть свои — для того, что он видел во взгляде жены, одного вечера было мало, а они утром уже будут на вокзале! Как несправедлива жизнь! Медленно и тщательно, не пропуская ни одного дюйма он расстегнул все крючки на платье Ани, поминая недобрым словом мадам Лантье, которая вновь на них не поскупилась. Дойдя до конца, он провёл ладонями по изящным предплечьям, и невесомая ткань упала в ногам женщины. Перед глазами Штольмана маячили пружинки локонов, и он поцеловал их, вызвав вздох Анны.

Плюнув на первоначальный настрой, Яков повернул Аню к себе лицом и замер, не веря своим глазам.

— Что это? — поражённо спросил он, разглядывая конструкцию, которая, судя по всему, служила нижним слоем платья, который выглядывал в разрезе верхней юбки.

— Это изобретение мадам Лантье. Очень удобно и ткани меньше тратится! — сдерживая смех, ответила Аня.

Штольман поднял на неё взгляд.

— То есть я только что расстегнул чёртову уйму крючков, чтобы обнаружить ещё одну их прорву спустя пару минут? — возмутился Штольман. — Аня, это же невозможно! После возвращения тебе просто необходимо-таки сменить эту дьявольскую мужененавистницу на другую, человеколюбивую портниху.

Анна послушно спрятала бесенят, вновь оживившихся и поднявших голову в её глазах, и послушно кивнула. Она и сама считала, что эта женщина чересчур дотошна. Количество застёжек, оберегающих её наряд от посяганий было и впрямь чрезмерным.

После чего ей говорить уже не хотелось. Она позволила Якову закончить начатое и раздела его сама. Пари было забыто. Слишком горячи были их руки и губы, чтобы решать, кто чью волю должен был выполнять. В этой игре нет победителя! Нет проигравшего! Есть только двое людей, которые близки телом и душой. Штольман в очередной раз в лихорадочном экстазе прижимал к себе свою жену и думал, что эта женщина — полностью его. И всегда была только его! Целиком и без остатка!

Это наполняло его диким собственническим восторгом. Он один знает, какова на вкус её кожа! Как бешено бьётся жилка на её шее, когда его губы спускаются по ней вниз! Как она стонет, движется, обнимает его, желая оказаться ещё ближе к нему! Никто и никогда не знал этого счастья! Иногда Штольман жалел, что не встретил её раньше, до начала своей циничной игры в любовь. В его жизни всё было бы по-другому. С Аней не могло быть иначе! Но потом он отметал эти мысли! Ценить её так, как он делал это сейчас, без потерь, сомнений, боли и разлуки он бы не умел. Так пусть всё будет так, как должно!

Он будет идти шаг за шагом, ценя и смакуя каждый день! Вот сейчас у него есть целая ночь за запертой дверью. Есть Аня, ловящая ртом воздух и сжимающая руки на его плечах. Есть он сам, пытающийся сохранить остатки силы воли и теряющий её из-за женщины в его объятиях! Разве этого мало? Да это целый мир!

Старые знакомые и новые лица

Утром Аня, которая категорически не выспалась, отказывалась подниматься по будильнику, накрывалась с головой и что-то недовольно бормотала. Якову пришлось пощекотать её голую пятку, торчащую из-под одеяла. Это всегда срабатывало. Женщина поднялась и, кинув на мужа обиженный взгляд, отправилась приводить себя в порядок. Штольман усмехнулся. Недовольная Анна была его особым видом удовольствия. Он заказал кофе и чай, и через полчаса все снова собрались в родительской гостиной на завтрак.

Ели быстро, потому что поезд скоро прибывал на станцию. Дети путешествовали не в первый раз, поэтому вещи их уже были собраны, а сами они одеты для улицы. Им не нужно было напоминать о том, что нужно сделать, все знали свои обязанности. После завтрака Штольманы проверили, не забыли ли они чего-то, и стали ждать восьми часов. Наконец поезд остановился — можно было выходить наружу. Анна и Яков с детьми влились в галдящий и не останавливающийся поток пассажиров, сходящих с поезда и спешащих к выходу.

Оказавшись на площади, они тут же увидели Роже Сен-Желе или же старого Роже, как все его звали. Это был коренастый, загорелый дочерна и сверкающий белозубой улыбкой крестьянин-южанин, который всю свою жизнь проработал в поместье Во-ле-Бриссак. Он там родился, видел, как сменились двое хозяев из старого дворянского рода. Был свидетелем гибели виноградной лозы из-за мучнистой росы, банкротству и продаже поместья Мироновым. Вот уже семь лет он верой и правдой служил новым владельцам усадьбы, возродившим виноградник и производство вина.

Он очень любил Штольманов и их детей, и те платили ему взаимностью. Он знал множество баек и старых историй, которыми потчевал визитёров. Он показывал детям интересные места в окрестностях поместья, ловил с ними рыбу, учил ухаживать за виноградом. Ему нравились открытые и честные лица мальчиков и врождённое достоинство и доброта маленьких мадемуазель. В Якове и Анне ему было по сердцу совершенно не снобистское отношение ко всем окружающим, отсутствие гордыни и готовность разделить с работниками усадьбы хлеб. Виктора Ивановича он уважал за благородную профессию и желание разобраться в процессе виноделия самостоятельно, не полагаясь только на помощь извне. Мария Тимофеевна сразила его наповал умением управляться с большим домом, слугами и хозяйством.

Увидев Роже, дети радостно вскрикнули и стали махать ему руками. Мужчина улыбнулся и тоже помахал им. Поприветствовав всю прибывшую компанию, крестьянин сказал, что уже договорился насчёт их багажа — его привезут отдельно через два часа прямо в поместье. Он же приехал на шарабане, на котором они и отправятся в Подансак. Все заняли свои места, и целый час дети пытали старого Роже, спрашивая, что нового произошло за время их отсутствия, пойдут ли они на рыбалку, не обмелела ли река настолько, что нельзя нырять с обрыва на излучине, и ещё много чего в том же духе. Роже усмехался и отвечал на все вопросы, понимая, как ребята истосковались по деревенским радостям. Анна и Яков улыбались: они сами предвкушали отличные каникулы.

Виктор Иванович и Мария Тимофеевна не могли дожидаться родных дома и встретили их прямо во дворе. Анна и Яков получили свою порцию объятий, поцелуев и слёз. Штольман уже не смущался, когда тёща проявляла ласку в его отношении. За столько лет они сумели приладиться друг к другу и в эмоциональном плане тоже. Виктор Иванович пожал зятю руку, видно было, что и он очень рад его видеть. Большая же часть восторгов и любви досталась детям. В конце концов все успокоились и отправились в дубовую столовую, которая так называлась, поскольку всё в ней, начиная от панелей и заканчивая буфетом было, сделано из дуба. Там уже был накрыт стол. Целый час хозяева и гости не могли успокоиться и наговориться.

Жара стояла несусветная. Воздух вокруг был напоён ароматами скошенной травы, варенья и буйного разнотравья, росшего под окном. Штольманы поднялись наверх и сменили наконец костюм и дорожное платье на летние дачные наряды. Яков, когда гостил в Подансаке, даже не носил пиджак и галстук, а Анна предпочитала белый хлопок, лёгкую обувь и широкополые шляпы от солнца. Дети, получив разрешение, отправились проверять, как поживают их любимые лошади на конюшне, а взрослые уселись на веранде и обменивались новостями.

Внезапно со стороны ворот раздался странный шум и ругательства. Створка внезапно распахнулась и, оттолкнув одного из рабочих, во двор влетел всклокоченный седовласый мужчина, пышущий негодованием. Виктор Иванович тут же поднялся и направился к нему.

— Господин Лафонтен, это переходит всякие границы! Я вам который раз говорю — не смейте врываться в мой дом без приглашения! Моё терпение на исходе. Я сейчас позвоню в полицейский участок!

Незваный визитёр гневно завопил:

— Вы мне за всё заплатите, месье Миронов! Вы отняли у меня часть имения! Я теперь не остановлюсь, пока не отплачу вам!

— Господин Лафонтен, вы незаконно отделили часть поместья вашего соседа, господина Тибодо. Он обратился ко мне, и мы доказали в суде, что по документам, вы не имеете права на эту территорию. Это закон! И ваши махинации с выделением границ собственности не имели под собой никакого основания.

Мужчина покраснел как перезрелый томат и бросился вон. У самых ворот он повернулся и крикнул, перед тем, как исчезнуть:

— Если бы не вы, всё осталось бы как прежде! Вы во всём виноваты!

Миронов вернулся за стол и успокоил взволнованную Аню, объяснив, что это их дальний сосед, который пару лет назад перенес свою ограду на несколько десятков метров дальше, отделив таким образом часть поля Огюста Тибодо, ещё одного их соседа. Последний нанял Виктора Ивановича адвокатом, и они в суде одержали победу. С тех пор Самюэль Лафонтен затаил злобу и пытается каждый раз при встрече уязвить хозяина дома, а иногда и врывается вот так, выкрикивая обвинения. Миронов уверил, что дальше криков дело не идет, он в общем-то безобидный горлопан.

Штольман нахмурился. Безобидным ворвавшийся человек ему не показался. Он решил, что будет держать ухо в остро. Не хотелось бы во время каникул думать о возможной опасности в отношении своей семьи. И Аня посмотрела на него встревоженно. Зачем ей лишние волнения? Буквально через десять минут ворота вновь открылись и на пороге показался взволнованный запыхавшийся человек, поминутно вытирающий пот со лба. Это оказался второй участник судебного процесса, господин Тибодо. Он принёс извинения за неожиданное посещение, приветствовал приехавших Штольманов и сказал, что опять этот Лафонтен вышел на тропу войны. Он и к нему забежал с угрозами и обещанием крупно насолить.

Виктор Иванович пригласил его в кабинет, и они поднялись в дом. Анна чувствовала себя крайне неуютно: обычно в доме её родителей царил мир и покой, а тут такое. Яков ободряюще погладил её по плечу: они во всём разберутся, не бери в голову! Остаток дня прошёл спокойно. На вечерний чай к ним пожаловали их давние знакомые, еще одни их соседи. Ноэль Бриссон, красивый видный мужчина сорока лет, о физической силе которого в Подансаке ходили легенды. Говорили, что он подкову пальцами гнёт. Его сын, двенадцатилетний Симон Бриссон, который до прошлого лета был хорошим приятелем Гастона, но по причине растущего интереса к нему со стороны Марты, перешел в разряд подозрительных типов.

Они привели с собой новое лицо. Племянник Ноэля, Виржиль Фалардо, гостил у него этим летом, и он взял на себя смелость познакомить его с гостями Мироновых. Это был привлекательный молодой человек, пшеничные волосы и голубые глаза которого делали его любимцем женского пола. У него не было определенного рода занятий, а своё состояние он поддерживал игрой на бирже. Штольману он показался довольно скользким типом, хотя, скорее всего, это из-за его нескрываемого восхищения госпожой Штольман.

Спать легли поздно. Уложив детей и попрощавшись с Аниными родителями, Штольманы тоже пошли к себе. Оба пролежали в постели часа два, пытаясь заснуть. Их обоих тревожило смутное ощущение, что в их привычные радостные каникулы вплетается какая-то пока ещё непонятная тёмная сила, которая может всё испортить! А им бы этого совсем не хотелось!

Неприятности

Утром Штольман объявил день купания. Дети восторженно взвились, мигом вылетев из-за стола, за которым они все вместе завтракали. Понятное дело, бегали они на Гаронну каждый вечер, чтобы сполоснуться после активных дневных занятий, но когда Яков назначал день плавания, это значило, что они возьмут тяжеленную корзину с вкуснейшей едой, полотенца, покрывала и отправятся на дальний край рощи к излучине реки.

Там было совершенно волшебное место. Прямо напротив опушки, где обычно располагались Штольманы, возвышался обрыв, с которого мальчишки любили нырять в быстрые воды Гаронны. Девочки робели, уж очень высокий был откос. Они с Анной спускались вниз и заходили с пологого бережка. В общем, сегодняшний день предполагал множество развлечений.

Мироновы пойти с ними не могли. Виктор Иванович подводил итоги весны с управляющим, а Мария Тимофеевна начинала масштабные заготовки на зиму. Теперь и в городке Подансак прознали про знаменитое смородиновое варенье из Затонска. Соседи так и норовили напроситься на чай промозглыми зимними вечерами. А Мария Тимофеевна щедро угощала всех лакомством, будучи хлебосольной хозяйкой. Все находили в этом взаимную пользу и удовольствие.

Сразу после завтрака Штольманы, нагруженные поклажей и предвкушающие чудесный день, отправились к роще через поля. Солнце палило, хотя было ещё рано. Птицы выводили свои летние песенки, жужжали пчёлы, жуки и стрекозы. Взрослые и дети, в соломенных шляпах и светлых одеждах с удовольствием оглядывали окрестности, думая о том, как же чудесно, что их родные поселились в таком изумительном месте.

Дойдя до их любимой опушки, они развернули бурную деятельность, и спустя двадцать минут всё было готово для комфортного времяпрепровождения. Между деревьями натянули просторное белое полотнище, чтобы палящее южное солнце не достало своими лучами до нежной кожи Ани и девочек. Расстелили соломенные циновки и покрывала. Поставили в тенёк минеральную воду, морс и квас, к которому Мария Тимофеевна пристрастила за столько лет работников поместья, хотя поначалу они не понимали прелести этого напитка.

Между двумя платанами протянули верёвку, на которой развесили одежду, когда разделись до купальных костюмов. Жара ощущалась как плотная душно-огненная стена, окутывающая всё вокруг. Мальчишки добежали до обрыва и свесились вниз. Гаронна растекалась широкой полноводной лентой и манила прохладой. Гастон и Алекс вернулись обратно и, сверкая глазами, сказали, что внизу глубоко и очень бурно — страшно, но прыгать можно. Штольман сам глянул на воду, потом повернулся, лихо сверкнул улыбкой и солдатиком шагнул за край.

— Яша! — взволнованно крикнула Аня и подбежала к обрыву. Штольман внизу уже отплывал дальше, широко загребая руками. Мимо Анны с гиканьем пронеслись мальчишки и сиганули с шестиметровой высоты вниз. Через минуту, отфыркиваясь и заливаясь от смеха, они уже догоняли Якова. Покачав головой, Анна улыбнулась и, взяв девочек, спустилась вниз, в их заводь. Мужская часть их семейства скоро доплыла до них. Сонечка лягушечкой двинулась к отцу. Плавала она хорошо, еще в год Штольман в первый раз взял её в воду. С тех пор девочка не боялась утонуть, спокойно чувствовала себя на волнах и очень любила водные процедуры.

Некоторое время взрослые и дети купались, плавали и дурачились, спасаясь от летнего зноя и радуясь уединенности момента. Им просто было хорошо. К полудню все поднялись наверх и отдали должное содержимому корзинок, заботливо собранных Марией Тимофеевной. Каждый нашёл там что-то по своему вкусу, ведь госпожа Миронова знала предпочтения всех членов своей семьи. После обеда ничего не хотелось, поэтому все растянулись на покрывалах, лениво переговариваясь и чувствуя, как тело расслабляется от вкусной еды и полуденного солнца. Гастон решил пройтись до рощи, чтобы поискать землянику.

Спустя десять минут до Штольмана донеслись крики. Он резко сел и увидел вдалеке Гастона, перед которым стоял Самюэль Лафонтен, и, размахивая руками, что-то громко доказывал. Яков нахмурился. Что делал посреди такого уединённого места этот неприятный господин? Он не похож на человека, который собрался купаться. И что за вольное обращение с его воспитанником. Штольман встал с самым решительным порывом прекратить это безобразие.

Ему пришлось броситься вперёд, потому что неожиданно Гастон схватил мужчину за грудки, отчего его пламенная речь захлебнулась, и вполне себе явственно потряс его. Голова господина Лафонтена будто не держалась на плечах, а моталась из стороны в сторону. Наконец придя в себя, он вырвался и, злобно что-то крикнув, оглядываясь, пошёл прочь. Когда Яков минуту спустя добрался до Гастона, то обнаружил его сжимающим кулаки и слегка дрожащим.

— Ты в порядке? Что здесь произошло? — спросил Штольман, положив руку на плечо юноши.

Тот повернулся к нему, начиная кипятиться вновь.

— Этот…этот…этот престарелый павиан вышел из рощи, заметил меня, узнал, вероятно, и принялся рассказывать, как месье Виктор испортил ему жизнь. Я старался быть вежливым и сказал, что не желаю слушать его речи, и попросил уйти. Он взбеленился и стал говорить гадости. Я не выдержал, когда это мерзкое подобие мужчины назвало Анну адвокатским ведьмовским отродьем. Я думал, что придушу его!!! — вдруг завопил Гастон.

Адвокатским ведьмовским отродьем? Штольман пристально посмотрел вслед удаляющемуся мужчине. Он чувствовал, что в самое ближайшее время он нанесёт ему визит и научит хорошему тону. Умиротворение утра было нарушено, злость щедрой горстью плеснулась в кровь.

— Пойдём пройдёмся! — предложил Яков Гастону, видя, что тот тоже пышет негодованием, и им обоим стоит успокоиться. Юноша кивнул, и они пошли вдоль берега, пытаясь усмирить разбушевавшийся нрав.

Пока получалось у них скверно.

Невероятности

Как ни допытовались Аня и дети, что произошло, Штольман и Гастон отказывались отвечать. Единственное, что они сказали, было то, что господин Лафонтен вновь решил высказать своё мнение относительно победы Виктора Ивановича в суде. Анна понимала, что они не договаривают, но, видя, что Яков во взвинченном состоянии, решила, что спокойствие дороже. Подключив девочек и Алекса, она за полчаса сумела вернуть мужу и их воспитаннику душевное равновесие, и оставшееся до вечера время прошло мирно и весело.

Вернулись домой они к ужину. Штольман отозвал тестя в сторону и рассказал о произошедшем. Тот пришёл в ярость и порывался тут же идти в поместье Лафонтена и вызвать мерзавца на дуэль. Якову пришлось охладить пыл Виктора Ивановича - ни к чему поднимать шум на ночь глядя. Он утром сам отправится к нему, а пока просит рассказать о нём всё, что известно Миронову. Штольман чувствовал, что дело не просто в выигранном деле. Нельзя же так долго злиться только из-за участка земли. Мужчины ушли в кабинет, чтобы всё обсудить. Аня с матерью занялись инвентаризацией сделанных заготовок, погреба, кладовых и подсобных помещений. Дело это было серьёзное и требующее внимательности.

Дети же отправились на пустырь за старой развалившейся кирпичной стеной, которая когда-то давно служила защитой жителям поместья от возможных врагов. Там они договорились встретиться с Симоном Бриссоном. Соседский сын уже ждал их там, нетерпеливо подрывая носком ботинка корни одуванчика. Увидев друзей, он оживился и особенно широко улыбнулся Марте. Гастон, в крови которого ещё не улеглись оскорбления Лафонтена, немедленно вскипел и решил, что они сегодня достаточно устали, чтобы долго тут оставаться. Ещё пару минут, и можно идти домой.

Марта ответила на улыбку, добавив к шкале злости Гастона ещё пару градусов. Юноша тут же перестал бы сердиться, если бы знал, что Симон неуловимо напоминал девушке её отца. И она искала в его чертах знакомые с детства детали. Он не интересовал её как представитель противоположного пола. Здесь её предпочтения были неизменны. Хоть Гастон этого и не знал, в глазах Марты он обладал всеми качествами, которые должен иметь достойный мужчина. Её подкупала его доброта, честность и неизменная забота о ней. Девушка помнила, что именно он помог ей выбраться с улицы и всегда верил, что она сможет преодолеть все трудности.

С Гастоном было интересно разговаривать. Он ни разу не позволил себе высказаться о ком-то нелицеприятно. Марта видела, что она ему симпатична, и он ценит в ней все её составляющие. Ей было стыдно признаться в этом самой себе, но иногда, когда она смотрела на него, сердце её начинало сильно-сильно биться и ей хотелось его поцеловать. Физически он тоже ей нравился. Другие мальчики были симпатичные, а он был именно красивый. В общем, Гастону беспокоиться было незачем. Но он об этом не знал.

Симон же хотел произвести на своих городских друзей самое что ни на есть ошеломительное впечатление. Особенно на Марту. Её длинные светлые волосы не давали ему покоя. Усадив всех Штольманов, носящих эту фамилию или нет, вокруг костра, который он запалил, пока их ждал, мальчик принялся рассказывать о том, что творилось у них в городке в последнее время.

— Я вам вот что скажу, ребята! Здесь у нас объявилась нечисть страшная!

Гастон поднял брови. Это что ещё за россказни?

— Да я вам правду говорю. Помните развалины старой церкви, что на горке около нашей рощи стояла? Там она, нечисть эта, и завелась.

— Около церкви? — недоверчиво спросила Марта.

— Именно! А всё потому, что место это проклято!

Было уже довольно темно. Блики от костра сделали лицо Симона страшноватым, а голос его походил на змеиное шипение. Марта, которая в принципе спокойно относилась ко всему сверхъестественному — живя в таком-то доме, что здесь удивительного — вдруг почувствовала себя неуютно и машинально села ближе к Гастону. Тот немедленно возгордился и ободряюще похлопал девушку по плечу. Сам же он не верил ни одному слову своего деревенского товарища.

Симон же, видя реакцию Марты, досадливо поморщился про себя, но продолжил:

— Эту историю у нас все знают. Триста лет назад здесь стоял монастырь бенедектинок. И одна из монахинь, Мари-Роз Ларуш воспылала страстью к местному виноградарю, Брюно Дюма. Они вступили в богопротивную связь. В конце концов Брюно женился на богатой невесте, а монахиня спрыгнула в Гаронну и утопла. Мужчина же посмеялся над ней, за что и был наказан после смерти. Теперь по окрестностям бродит призрак Мари-Роз, а дух Брюно прикован к церкви. И каждую ночь появляется на развалинах, сверкая глазами и жутко воя.

Дети застыли. История вышла жутковатая. Сразу захотелось вернуться домой. К варенью, надёжным взрослым и разговорам по душам. Ночь стала темнее, звуки подозрительнее, а тени пугающими. Атмосферу разрядила Сонечка.

— А что такое «воспылала страстью»? — с любопытством спросила она.

— И богопротивная связь? — вторил ей Алекс.

Гастон усмехнулся. Он чувствовал, что ему придётся объясняться перед Штольманом, которому дети явно переадресуют этот вопрос. Он перевёл разговор на то, что его волновало.

— Мы здесь не первый год, но ничего подобного не слышали. Отчего же ты рассказываешь нам это только сейчас?

— Так ровно триста лет прошло с того дня, как Мари-Роз кинулась с обрыва. Вот они тут и появляются. Месяц назад всё началось. Наши теперь боятся туда ходить. Каждую ночь из церкви несутся шорохи и стуки. А те, кто рискнули приблизиться, видели чёрного мужчину с красными глазами. Вот страх-то какой!

Гастон покачал головой. Ему эта история не нравилась категорически. Дело было нечисто. Нужно было всё проверить.

— Я не верю в такого рода призраков! — заявил он. — Завтра ночью я пойду в ту церковь и всё увижу сам.

Симон, который не желал показаться трусом в глазах Марты, тут же сказал, что он составит Гастону компанию. Марта переводила глаза с одного на другого и видела, что ни один не отступит.

— Я иду с вами! — непререкаемым тоном высказалась она.

Алекс и Сонечка тоже требовали, чтобы их взяли на вылазку, но старшие дети были непреклонны. Они ещё слишком малы. А если там на самом деле опасно? Надув губы, младшие признали их правоту, хоть это было и несправедливо.

Расходились товарищи крайне довольные собой. Ещё бы — завтра их ждало такое приключение!

День кувырком

Утро традиционно началось с завтрака. Солнце еще толком не поднялось над горизонтом, а уже парило так, что хотелось залезть в воду и не вылезать оттуда до самой ночи. Двери и окна были распахнуты настежь, но ветер ещё спал и облегчения не приносил. Анна подозрительно посматривала на Якова и отца. Ей чудилась какая-то напряжённость за столом. Мария Тимофеевна тоже была неспокойна. Виктор Иванович налил себе вторую чашку кофе, а это случалось с ним только в минуты внутреннего разлада. Что-то явно произошло, но что именно — не понятно.

После завтрака Сонечка и Алекс составили компанию бабушке. Она наконец-то была свободна всю первую половину дня и была готова рассказывать сказки, показывать фотографии, гулять, отвечать на тысячу вопросов и получать свою порцию любви и ласки. Гастон и старый Роже ушли на виноградник — пришло время опрыскивать лозу раствором древесной золы и пасынковать побеги. Юноше хотелось во всём разобраться и самому принять участие. Аня с Мартой отправились на рынок в Подансак, девушке требовалась пряжа. Аниным родителям пришлось по вкусу её рукоделие, и она хотела успеть связать ещё что-то для них. Кроме того, у старого Роже обострился ревматизм, и Марта надумала сделать ему пояс из собачьей шерсти, если они найдут её в местной лавке.

Штольман же кивнул Виктору Ивановичу и отправился в соседнее поместье к Самюэлю Лафонтену. Он проанализировал всё, что сказал ему тесть, и выбрал стратегию поведения с этим человеком. Дом его оказался большим, но несколько неухоженным. Чувствовалось отсутствие женской руки и твёрдого управления. Протянув сгорбленной служанке свою визитку, Яков попросил доложить о своём прибытии. Женщина удалилась и спустя минут десять пригласила его в гостиную.

Хозяин усадьбы встретил его настороженно, понимая причины его визита, но не угадывая пока его намерений. Штольман сел в указанное ему кресло напротив мужчины и начал без предисловий:

— Господин Лафонтен, вчера вы пришли в дом моих родных и угрожали им совершенно недвусмысленно. При свидетелях. После, встретив моего воспитанника в уединенном месте, вы вновь позволили себе нелицеприятно высказаться о моём тесте. Более того, вы посмели оскорбить мою жену, выбрав такое выражение, что, услышь я его лично, просто помятым костюмом вы бы не отделались.

Штольман замолчал, а Самюэль Лафонтен вдруг испугался. Он тут один на один с этим холодным с виду, но явно пришедшим в бешенство человеком. Вон как желваки на щеках ходят. Пришибёт его и дело с концом! Яков же взял себя в руки.

— Если бы вы были хоть на пять лет моложе, я бы не раздумывая вызвал вас за оскорбление моей жены. Особенно мерзкое и лицемерное, если учесть, что сына именно вашего управляющего её дар помог найти два года назад. Однако ваши лета не позволяют моей совести сделать этого. Посему я пришёл сюда, чтобы сказать вам следующее: если вы ещё каким-либо образом затронете безопасность или спокойствие моей семьи, я пойду против вас вашим же способом. Отправлюсь в суд и оставлю вас без гроша в кармане за оскорбление чести и достоинства, клевету и преследование. Вы можете мне поверить, у меня хватит упорства и возможностей это сделать! Вы меня поняли?

Господин Лафонтен вдруг отчётливо понял, что мужчина перед ним не лжёт и позёрствует. Он на самом деле пойдёт до конца и сделает так, чтобы никто не смог задеть его родных. Самюэля на конфликт вызывала уязвлённая гордость, то, что его планы нарушил какой-то иноземный выскочка, что на той территории, которую он потерял, была особенно плодородная почва. Своей вины в желании воспользоваться ситуацией он особенно не видел. Ну кто в своём уме упустил бы такой шанс? А тут всё пошло прахом! Штольман молча смотрел на мужчину, и тот, понимая, что деваться ему некуда, нехотя кивнул. Яков откланялся и отправился домой.

В это время Анна и Марта выбирали шерсть для Роже. Они нашли нужную на прилавке пожилой дамы из отдалённой деревни. Вдруг сзади раздался мужской голос, приветствующий их. Аня и девушка обернулись. Позади них стоял Виржиль Фалардо, смотрясь категорически инородно на фоне провинциального городка в дорогом и броском наряде. Он извинился, что поздоровался первым, он знал, что это не по этикету, но он просто был очень рад увидеть приятное лицо на этих улицах. Анне это категорически не понравилось: она находила здешних людей приветливыми и доброжелательными.

Вернув приветствие, они завязали ни к чему не обязывающий, требуемый приличиями разговор о нынешней погоде, урожае илетних занятиях. Марта хмурилась. Ей не нравился этот человек, она интуитивно чувствовала в нём неискренность, но воспитание требовало поддержания беседы. Анна пыталась заставить себя быть чуть менее суровой в отношении молодого человека, но то, какие суждения он проповедовал, не вызвало в её душе никакого положительного отклика. В конце концов они откланялись, сославшись на срочные дела. Ни Аня, ни Марта не видели задумчивого взгляда, которым Виржиль проводил их до самого конца улицы. Пожалуй, он поторопился с выводами, и тут ничего не выгорит! Но попытаться можно! Перехватив щеголеватую трость с вычурным набалдашником, он направился к себе.

За обедом вновь собрались все вместе. Алекс и Соня без устали говорили о том, как весело им было с бабушкой. Атмосфера была более расслабленной, напряжение спало. После обеда все разошлись по своим делам. Сонечка помогла кухонной прислуге убрать со стола - она ценила любой труд и не видела в этом ничего зазорного, чинно поправила платьице и отправилась во двор, чтобы посмотреть, как поят лошадей. В холле она резко остановилась, потому что там стоял незнакомец. Она не слышала стука или звонка, и это её удивило. Потом девочка вспомнила, что именно он приходил в первый день и кричал на дедушку, а потом обижал Гастона.

— Добрый день! — сказала вежливая Софья. — Мне кажется, месье, что вам нельзя тут быть! Вы не приглашены и, думаю, что нежеланны в нашем доме!

Лафонтен, который пришёл с определённой целью, пришёл в негодование. И эта малявка туда же! Умные все какие стали!

— И что же ты сделаешь, маленькая девочка? Ведь тут никого нет! — усмехнулся мужчина.

Сонечка внимательно смотрела на старика. Он ей совсем не нравился. Внутри него ей чудилось большое чёрное пятно, которое грозилось сожрать всё светлое, что ещё оставалось внутри этого человека. И ещё говорит он какие-то страшные вещи. Нет, одной тут не справиться.

Софья вдруг расставила свои крепенькие ножки, сжала кулачки и завопила так, что слышали её, наверно, в самом Париже:

— Па-а-па-а-а-а-а!!!

Раздался скрип и грохот, будто кто-то опрокинул стул, резко поднявшись. В коридор распахнулась дверь, и взъерошенный Штольман показался в проёме. В этот же момент из противоположной арки выбежал Виктор Иванович, а сверху, прыгая через две ступеньки, слетел Гастон.

— Что?!!! — в унисон выкрикнули они, смотря на девочку.

Потом, как по команде, их взгляды переместились на Лафонтена, и он тут же подумал, что выбрал совершенно неправильную стратегию. Высокий, крепкий и жилистый Штольман, рослый и мускулистый Гастон и даже Виктор Иванович, в развороте плеч которого несмотря на года чувствовалась недюжинная сила, смотрели на пришедшего так, что он понял, что его сейчас спустят с крыльца, не взирая на его возраст и положение. Сонечка подошла к отцу, который тут же взял её на руки, убеждаясь, что она в порядке.

— Папа, этот человек вошёл без стука. Он, по-моему, что-то нехорошее задумал. Я испугалась и позвала тебя.

— Ты всё правильно сделала, золотце! — погладил Штольман дочь по спинке.

— Лафонтен, вы совсем… — начал Яков совсем другим тоном, обращаясь к незваному гостю. Тот сразу же перебил его.

— Я пришёл сюда сказать, господа, что подал на вас жалобу в наш полицейский участок! Вот так-то! Так что теперь мы будем разговаривать по-другому!

С этими словами мужчина развернулся и вышел, хлопнув дверью. Штольман, Виктор Иванович и Гастон переглянулись. Им всем уже порядочно надоел этот господин!

Ночь кувырком

Мужчины решили не откладывать дело в долгий ящик. Пока Гастон и Штольман успокаивали взволнованных женщин и передавали им Соню, Виктор Иванович отправился в свой кабинет и от душевного потрясения составил аж три идеально сформулированных жалобы и прошения на имя комиссара Эрве, который в их маленьком участке был по совместительству его же начальником. Миронов и Штольман тут же собрались и по горячим следам поехали в Подансак, где и нашли искомого полицейского.

Фабьен Эрве был опытным следователем. Он знал Самюэля Лафонтена не понаслышке: этот склочный субъект завалил констеблей в приёмной многочисленными жалобами на всё, что ему казалось несправедливым в отношении собственной личности. Приказчики в лавках, чиновники в канцелярии, соседи и просто жители города рисковали получить вызов в участок лишь оттого, что косо посмотрели на этого господина в неподходящий час. Когда же сегодня с утра господин Лафонтен пожаловал с обвинениями в адрес Миронова и Штольмана, комиссар едва не взвыл.

С Виктором Ивановичем он плотно сотрудничал по своей работе и знал того как глубоко порядочного и умеющего держать себя в руках человека. Штольман же не мог не оставить глубокого следа в сердце господина Эрве, поскольку три лета подряд он помогал участку распутывать сложные дела и даже закрыл старый «глухарь», который неожиданно всплыл вновь. Ни при каких обстоятельствах он не стал бы запугивать Лафонтена в таких выражениях, какие были прописаны в заявлении. Комиссар мог в том побожиться — не первый год знакомы. Видимо, сам жалобщик крупно насолил всему семейству, коль они пошли на прямую конфронтацию.

Что-то подсказывало Фабьену, что тут дело не обошлось без женской половины семейства. За своих дам эти двое могли объявить войну хоть маршалу Франции и, скорее всего, её выиграть. Господин Миронов-то, не гляди, что в годах, иногда так на свою благоверную смотрит, что искры летят. А про эту парочку — сыщика и духовидицу (начало двадцатого века, а всё туда же, хотя он сам был свидетелем этого чуда, чего уж там) — и говорить нечего. Комиссар как-то поймал взгляд мадам Штольман, брошенный на её мужа, и тот вогнал его в краску! А ещё женщина! В общем, видно Лафонтен перешел все границы, вот они и взбеленились.

Выслушав мужчин, господин Эрве нахмурился. Вот уж вредный старикан! Ну что ему не сидится спокойно? Проиграл дело, так сиди и помалкивай! Тем более, что сам был виноват! Комиссар принял бумаги от господина Миронова и пообещал провести беседу с его соседом. Штольман и Виктор Иванович откланялись, вполне довольные встречей. Они знали начальника участка. Он был толковый полицейский и зрил в корень. Так что — всё должно быть хорошо!

День прошёл спокойно. Дети торчали на винограднике, а потом на конюшне. Штольманы сначала чаёвничали с Аниными родителями, а потом ушли гулять в липовую аллею. Аня утянула Якова за живую изгородь и решила, что самое время показать мужу, что целых четыре часа она тут прозябала одна без него. Штольман под конец понял глубину её тоски в полной мере. Но, поскольку их уже звали издалека, утешить жену больше у него не получилось. Вернулись они в дом с самыми решительными намерениями изничтожить сегодня вечером всякое напоминание о разлуке.

Гастон и Марта отпросились с ужина, сказав, что у них важное дело с соседским сыном. Взрослые благосклонно отнеслись к их просьбе. Юноша и девушка не солгали родным. Они действительно договорились о встрече с Симоном. Они просто умолчали, что отправятся на место разгула жуткой нечисти. Но кто из нас без греха? Дети встретились на пустыре. Уже стемнело. Марте было жутко думать о том, что в церкви их может ждать призрак обманувшего монахиню мужчины, но виду она не подавала. Симон отчаянно трусил, но не мог потерять лицо перед понравившейся ему девушкой. Лишь Гастон горел желанием всё выяснить до конца и не испытывал ни малейших сомнений.

Дойдя до леса, ребята затаились около большого дуба. Впереди на фоне неба резко выделялись развалины старого монастыря бенедектинок. С виду всё было как обычно. Вдруг раздался странный звук, скрип и почти вой. Симон замер, молясь вполголоса. Марта вцепилась в плечо Гастону. Тот пожал её ладошку, напряжённо всматриваясь вперёд. Махнув товарищам рукой, он пополз по краю опушки до осыпающейся каменной стены. Девушка и мальчик последовали за ним, прикусив губу и не показывая вида, как им страшно на самом деле.

Вдруг прямо перед ними, в проёме стены, появилась высокая фигура в чёрном балахоне. От неё исходил странный запах, вокруг клубился дым. Но самое страшное — когда дети подняли взгляд, они увидели, что вместо глаз у этого жуткого существа были два красных светящихся шара.

— Брюно Дюма! — прошептал Симон Бриссон, стараясь унять трясущиеся коленки. — Брюно Дюма пришёл, чтобы забрать нас! А-а-а-а-а!

Мальчик завопил, что есть мочи, развернулся и бросился бежать, разнося по деревне и так уже расплодившиеся слухи о пришедшем из ада любовнике Мари-Роз Ларуш.

Гастон не побежал. Он встал, готовясь встретиться со сверхъестественным лицом к лицу. Загадочная тень шагнула вперёд. Марта позади юноши взвизгнула. Гастон обернулся к ней, и девушка вжалась ему в плечо, спрятавшись от страшного привидения. Когда юноша посмотрел обратно, за его спиной никого не было. Нужно было отвести Марту домой. Она слишком испугалась. Взяв её за руку, Гастон направился обратно к поместью. Всё произошедшее следовало обдумать! И рассказать взрослым.

В это время вся семья собралась за столом и ужинала. Велись степенные разговоры, потому как отзвонился комиссар Эрве и сказал, что переговорил с господином Лафонтеном и сделал тому внушение. Мужчина долго упирался, но вынужден был дать обещание оставить Мироновых и Штольманов в покое. Словом, можно было вновь вернуться к мирному течению их каникул.

— Интересно, куда отправились Гастон и Марта? Их нет уже довольно давно, — спросила Анна, поглядывая на большие напольные часы в углу.

— Они хотели встретиться с Симоном Бриссоном, — ответил Штольман, тоже, впрочем, начиная волноваться.

— Я думаю, что это по поводу того, что они воспылали друг к другу страстью! — авторитетно сказала Сонечка.

За столом воцарилось гробовое молчание. Взрослые глядели на девочку, не в силах найти хоть слово, чтобы что-либо сказать.

— Нет, ты не права! — покачал головой Алекс. - Со страстью они разобрались! Они пошли вступать в богопротивную связь, ведь именно в этом была загвоздка!

Виктор Иванович наконец открыл рот и сделал вдох, забыв, что он как раз откусил кусочек карпа в вине. Он тут же подавился и принялся жутко кашлять. Все забегали вокруг него, стараясь помочь ему продохнуть. В конце концов всё обошлось, и взрослые вернулись к тому, что послужило причиной всеобщего потрясения. Пришлось Алексу и Соне рассказывать историю появившихся в деревне духов и о том, что Гастон и Марта отправились их ловить. Виктор Иванович взялся за сердце, а Штольман за голову. Боже мой! Это как они додумались идти туда в одиночку! Срочно отправляться за ними!

Все уже были готовы выдвигаться на поиски отчаянных искателей приключений, когда они оба, запыхавшиеся, растрёпанные и в репьях, появились в столовой.

— В старой церкви завёлся какой-то зловещий тип! Его нужно отследить и обезвредить! — с порога заявил Гастон.

Штольман вздохнул. Спокойные каникулы вновь откладываются.

Утро кувырком

Анна ходила мимо большого дубового стола не в силах успокоиться. Гастон и Марта напугали её. Мало ли какой злобный дух там мог быть на самом деле! Ведь не все умершие покоятся с миром. У кого-то чёрная душа и после смерти не может прекратить делать зло.

— Ну как же вы додумались пойти туда одни?! Ведь это так опасно! — возмущалась Аня. — А ведь почти взрослые люди!

Вдруг она встретилась взглядом с интересом смотрящим на неё Штольманом и поджавшими губы родителями. Краска стыда так густо залила её лицо, что Яков внезапно испугался, что ей станет дурно. А Анна вдруг поняла, что все эти годы никто не собирался ограничивать свободу её передвижения или её права. Просто те, кто её любят, на самом деле волновались за неё и не хотели, чтобы она пострадала. Ну что ж, когда тебе тридцать лет, и у тебя уже свои дети, полезно признать, что ты была полной дурой!

Гастон виновато сказал:

— Прости, я не хотел тебя волновать! Никого из вас! Просто мне казалось, что вся эта история полная чушь, вот и решил проверить, так ли это!

— То есть, ты думал, что это мистификация, и всё равно сунулся туда один? — подал голос Штольман. — А если бы там оказалась шайка бандитов? С оружием? Всё равно это был глупый поступок!

Марта хотела вступиться за товарища, но тот остановил её. Это была его идея, ему и отвечать.

— Да, ты прав! Это было глупо! И самонадеянно! Готов понести то наказание, которое вы мне назначите!

Анна и Яков переглянулись. Они знали это качества своего воспитанника: зная, что он неправ, Гастон не будет отпираться. Он признает свою вину и будет готов расплатиться за свой проступок. Штольман вздохнул: он привык к тому, что все в его семье — яркие личности, которые не могут пройти мимо необычного и загадочного, поэтому толку в наказаниях за глупость юноши он не видел. Сам хорош — надо было допытаться, куда они отправляются! В конце концов он несёт за них ответственность.

— Не будем мы вас наказывать! — ответил Яков. — Просто пообещайте больше в одиночку не делать подобных вылазок!

Обрадованные дети закивали. Они глубоко ценили доверительные отношения, которые установили взрослые в их семье. Подводить их и заставлять волноваться юноша и девушка не хотели, поэтому с радостью выполнят своё обещание.

— Завтра с утра покажете мне, где вы были. Расскажете в подробностях, что конкретно видели. А сейчас все идут спать — поздно уже!

Все четверо детей кивнули, поцеловали всех взрослых по очереди и отправились по кроватям. Вечер и правда выдался насыщенным. Виктор Иванович подошёл к бару, достал бренди и коньяк, сам выпил залпом свою рюмку и протянул порцию Штольману. Тот с благодарностью взял тонкое стекло и опрокинул в себя согревающую жидкость. Дети дарят тебе невероятную радость жизни, но одним махом запросто добавят порядком седины в волосы.

Аня, которая всё это время внимательно изучала ковёр под ногами, вдруг подняла голову, обвела всех взглядом и сказала, почти готовая заплакать:

— Простите меня, пожалуйста, за все глупости, которые я делала столько лет! Я сожалею!

С этими словами она развернулась и бросилась наверх. Родители и муж остались внизу, переваривая услышанное. Яков поставил рюмку и, извинившись перед родственниками, поднялся вслед за женой.

Она, как оказалось, уже потеряла свой слезливый настрой и вновь мерила шагами комнату. Посмотрев на вошедшего мужа, она не прекратила своего хождения. Штольман прислонился к стене, с удовольствием наблюдая за кипевшей энергией Аней.

— Яша, прости меня, пожалуйста! Я не думала, что так заставляю тебя волноваться! — вдруг сказала она.

Он пожал плечами.

— Я уже привык. Это часть твоей натуры!

Анна остановилась.

— Не смей к этому привыкать! Это неправильно!

— Боюсь, что уже поздно, любимая! Да и финальное средство — цепи, брачное ложе и семейный очаг — не то, чтобы сильно сработало! — усмехнулся Штольман.

Аня тоже почти рассмеялась, но заставила себя вернуться к серьёзному выражению лица. В очередной раз она подумала, что ей достался невероятный человек. Несмотря на свой консервативный, упёртый и твёрдый характер он смог принять её со всей её необычностью, мистикой и некоторой вздорностью. Не просто принять, а полюбить. И сделать так, чтобы она не перестала быть собой, но при этом была в безопасности.

— Я люблю тебя! — проговорила Анна, не зная, какие ещё найти слова, чтобы выразить то, что она чувствовала. Штольман по обыкновению её понял.

— Я тоже тебя люблю, — улыбнулся он.

Тогда Аня вдруг залихватски растянула губы в какой-то кровожадной улыбке и, уперев руки в боки, сказала:

— Ну, если мы друг друга поняли, то пошли прямо сейчас к той церкви! Не позволю никаким духам пугать моих детей!

Штольман опешил. Ну что за женщина! Только что со слезами на глазах сокрушалась о своей безрассудности, а минуту спустя горит праведным гневом на обидевшего её детей духа и готова мчаться в логово демонов, чтобы их побороть. Великолепная женщина! Другой такой нет! И досталась она ему!

— Анечка, ну что ты опять придумала! А если это опасный призрак, который там и вправду поселился? Что ты будешь с ним делать? - попытался отговорить её Яков.

— Развею! — коротко и уверенно сказала Аня, оперевшись руками о стол, стоящий посреди комнаты.

В её обычно ярко-голубых глазах Штольману вдруг отчётливо увиделась зелень. Анна напоминала сейчас одновременно дикую амазонку, готовую защищать то, что ей дорого, и древнюю колдунью, которой подвластно много боле, чем обычному смертному. Яков совершенно явственно видел перед глазами, как мановением руки его жена заставляет рассыпаться в прах того, кто посмел причинить вред её детям. Боже мой! Что за безумная, яркая, дикая смесь бурлит внутри этой женщины! Штольман не мог противиться ей, даже если бы в его голове мелькнуло это дурацкое желание.

Аня решила, что дух подождёт до завтра, а вот она сама ждать не собирается. Её муж, любимый, потрясающий и самый близкий, прямо перед ней! Больше дурой она не будет! Предпочитать привидения, когда есть возможность остаться подле него, она не собирается. Анне казалось, что они даже двинулись навстречу друг друг одновременно — он от стены, она от стола. Встретились руки и губы, встретились тела и души. Одежда стала мешать, и они оставили её на полу. Говорить словами было ни к чему, они давно говорили сердцами. И цепи им были ни к чему — то, что их связывало, было гораздо прочнее любых оков. Месяц за окном стыдливо спрятался за облако - зачем смущать влюблённых! Ночь будет тёплой, долгой и тёмной.

Рано утром в поместье прибежал взволнованный Ноэль Бриссон, и они все вместе долго обсуждали случившееся вчера у церкви. Мироновы оставили его на завтрак, потому как было видно, что он совершенно выбит из колеи и еще не выговорился до конца. Сосед с благодарностью принял их предложение - в одиночку такое переживать было не в пример страшнее.

А в десять утра пришёл комиссар Эрве с констеблями и сказал, что час назад в своём доме был убит Самюэль Лафонтен. Утро у него совершенно не задалось!

Новые заботы

Виктор Иванович пригласил полицейских войти. Комиссар Эрве прошёл в гостиную, велев констеблям остаться во дворе. Мужчина уселся в кресло и, вздохнув, сказал:

— Господа, дамы! С прискорбием вынужден сообщить, что вы подозреваетесь в убийстве Самюэля Лафонтена!

— По какой причине? — спокойно спросил Штольман.

— Во-первых, по косвенной. Ваши жалобы, поданные друг на друга в участок, дают основание предполагать, что ваша тяжба могла перерасти в нечто большее. Во-вторых, мы обнаружили чёткий след примятой травы, который ведёт окольными путями от особняка жертвы до вашего.

Штольман задумался. Переглянулся с Виктором Ивановичем. Тот был мрачен.

— Когда был убит господин Лафонтен? — спросил Яков.

— Ровно час назад, около девяти часов утра.

— Это абсолютно точно?

— Совершенно!

— Тогда, господин комиссар, у нас всех железное алиби. Мы с восьми утра находимся здесь, дома, с нашим соседом, господином Бриссоном. Два часа подряд мы разговаривали, а после завтракали. Посему никто из нас не мог убить покойного! — проговорил Штольман.

Получив от Ноэля подтверждение слов Якова, Фабьен повеселел. Ему поперек горла было приходить сюда и предъявлять подобные обвинения, но работа есть работа. Штольман же, проводив господина Бриссона до двери, вернулся и предложил комиссару их с Аней помощь. Теперь это было делом чести помочь найти виновного, ведь след вёл в поместье Мироновых, и в этом следовало разобраться. Виктор Иванович и Мария Тимофеевна, которые давно смирились с сыскной деятельностью дочери и с тем, что зять их этому не препятствует, а скорее наоборот поощряет, сказали, что займутся детьми. Можно было смело идти в поместье Лафонтена.

Штольман попросил комиссара провести их тем путём, где была обнаружена примятая трава. Полицейские с радостью это сделали. Яков внимательно изучил следы и обратил внимание господина Эрве, что след ведёт к ним только со стороны дома убитого. От усадьбы Мироновых не вела дорожка примятой травы. Либо убийца пришёл другим путём, либо виновен кто-то из работников по хозяйству, либо улика эта была оставлена намеренно, дабы кинуть тень подозрения на обитателей поместья.

По дороге комиссар Эрве ознакомил Штольманов с основными данными по делу. В восемь тридцать утра старая Гертруда, служанка убитого, как обычно принесла ему завтрак в кабинет. Хозяин был доволен и даже не назвал женщину нерасторопной коровой по своему обыкновению. Гертруда вышла и принялась за уборку, как она обычно делала в это время. В девять часов из кабинета раздался душераздирающий вопль. Служанка, протирающая фарфоровую вазу с каминной полки, от неожиданности выронила её, и та разбилась.

Гертруда и двое служащих поместья ринулись в комнату, где и обнаружили мёртвого господина Лафонтена с раной в груди, кровь из которой заливала рубашку. Окна были раскрыты. Под ними обнаружилось начало примятой травы. Штольман кивнул. Дойдя до поместья, он внимательно изучил окна и землю под ними. Огляделся. И вдруг улыбнулся, заприметив что-то у угла дома.

После все прошли в кабинет покойного. Тело ещё не убрали. Аня, глядя на него, пожалела убитого. Его тонкая стариковская шея запрокинулась, кадык торчал, седые редкие волосы растрепались. Мужчина производил жалкое впечатление. Штольман ободряюще погладил жену по плечу и продолжил осмотр места преступления. Стол был идеально чист, поднос с завтраком отставлен в сторону. Странно. Слишком всё прилизано.

Что это? На правой руке жертвы виднелось чернильное пятно. Лафонтен что-то писал перед смертью. Где же написанное? Никаких записей обнаружено не было. Чуть сбоку лежала стопка чистых листов. Штольман взял карандаш и принялся легко водить им по верхней странице. Сквозь грифельный слой проступили строки: «Господину комиссару национальной полиции города Подансак Фабьену Эрве. Довожу до вашего сведения, что каждую ночь…». Дальше шла неровная прерывистая линия, уходящая в бок, будто лист был вырван из рук пишущего.

Полицейские внимательно осмотрели улику и приобщили её к делу.

— Ну что же, теперь можно хоть немного сузить круг поисков! — произнесла Анна. — Можно предположить, что убийцей господина Лафонтена стал тот, на кого он писал донос.

Комиссар только крякнул.

— В таком случае, мадам Штольман, круг подозреваемых сузится всего лишь до половины Подансака! Этот субъект регулярно подавал жалобы на наших горожан. За прошлую неделю в приёмную поступили три донесения, не считая вашего. На служащего гостиницы, на нашего же, заметьте, констебля и на старую Фелицию, что торгует цветами на площади!

— Бог ты мой, а на неё-то за что? — с изумлением спросил Штольман, вспоминая сухонькую, маленькую, сморщенную женщину, которая казалась настолько старой, что была свидетелем заложения Подансака, по меньшей мере. Она и говорила-то так, что её едва слышно было, чем же она могла насолить господину Лафонтену?

— А вот представьте, есть за что! У неё не оказалось сдачи для многоуважаемого месье, и она предложила ему второй букетик вместо этого! Так вот — теперь старуха Фелиция — зачинщик банды спекулянтов, не иначе! Вот так-то! — кипятился комиссар.

Анна покачала головой. Интересно, а в себе Самюэль Лафонтен находил недостатки? Или же он смотрел только на других, не особенно спрашивая с себя? Бедная старенькая мадам Фелиция. Завтра же надо скупить у неё всю корзинку! Пусть хоть денек отдохнёт от постоянного стояния на жаре! Полицейские закончили свою работу. Тело унесли. Фотографии сделали. Аня почувствовала знакомый холодок, поднимающий волоски на затылке.Она сжала ладонь мужа. Он посмотрел на неё, всё понял и попросил комиссара оставить их здесь одних на несколько минут. Эрве, знакомый с их методами, кивнул и вышел, думая о том, что плюнул бы в глаза тому, кто сказал ему лет пять назад, что он будет принимать всерьёз дамочек, говорящих с духами. А вот гляди-ка!

Анна сосредоточилась и позвала витающий в комнате призрак Самюэля Лафонтена. Минуту спустя он появился перед ней. Голова закружилась, а в живот будто ткнулись десятки ледяных игл. Женщина хватала ртом воздух и никак не могла вздохнуть. Этот дух ничем не облегчил контакт с собой, напротив, будто пытался сделать ей ещё больнее. Лишь когда Штольман встал сзади и обнял жену за талию, скрипя зубами и поминая всеми известными ему крепкими ругательствами человека, который даже после смерти не мог перестать делать каверзы, стало чуть легче.

— Кто вас убил? — Анне наконец удалось заговорить.

— Вот ещё, помогать вам! Это ваша работа преступников ловить, не моя! — пробубнел дух и облетел комнату.

Аня опять потеряла дар речи. На сей раз от возмущения.

— Вы что, совсем стыд потеряли? Мы тут пытаемся облегчить вашу участь! Вы что, хотите уйти в мир иной вот так — без восстановления равновесия?

Она уже даже не чувствовала боли — так она была зла. Дух пожевал губами, облетел кабинет ещё раз и завис под высокой, давно не чищенной люстрой.

— Так уж и быть! Дам вам подсказку! — милостиво кивнул дух. — Но больше меня не беспокойте! Я не приду. Убил меня чёрный человек из церкви! Вот так!

С этими словами Лафонтен испарился, заставив Аню вновь сжаться от впивающихся в солнечное сплетение игл.

Штольман, как мог, пытался облегчить её состояние - обнимая и поглаживая, перейдя уже на немецкие ругательства, ибо все русские давно перебрал. Когда же он услышал то, что сказал дух убитого, брови его взлетели вверх. Вот так-так! Значит, Гастон был прав в своих умозаключениях!

Ну что же, посмотрим и мы на тех, кто заселил бывшее обиталище бенедиктинок!

Детали мозаики

Штольман спросил комиссара Эрве о том, что, по его мнению, происходит на развалинах бенедиктинского монастыря. Фабьен ответил, что местные уже несколько раз прибегали в участок и говорили о возвращении Брюно Дюма и Мари-Роз Ларуш. Констебли были в старой церкви, ничего там подозрительного не обнаружили. Кроме того, все те, кто делал заявления, были людьми самого ненадёжного толка. Мельник Мюнье, старый сизоносый пьяница. Приказчик из лавки на углу - молодой и впечатлительный. И полуслепая служанка с соседнего виноградника. Два раза посетив указанное место, полицейские решили, что это игра воображения и стихийно расползающиеся слухи.

Штольман кивнул и пока не стал говорить комиссару о том, что его дети лично были свидетелями того, что в церкви на самом деле происходит что-то непонятное. Они сами там всё осмотрят, а потом уже будут делать выводы. Пока же он хотел поговорить со служанкой Лафонтена. Женщина вошла, тяжело припадая на левую ногу и сильно склоняясь вперёд. Анна тут же определила давний перелом ноги, который неправильно зажил, и сколиоз позвоночника, который привёл к образованию горба. Бедняжка, должно быть, сильно мучилась, управляясь каждый день со своей работой.

- Гертруда, расскажите, пожалуйста, шаг за шагом всё, что произошло сегодня с утра. Я знаю, что вы уже говорили с констеблями, но мне бы хотелось самому услышать всё из ваших уст! – попросил Штольман, усадив пожилую женщину на стул.

- Ну что рассказывать-то! Поднялась я как обычно в пять утра, отправилась кормить кур, гусей и уток. Опосля стала готовить завтрак. Хозяин шибко не любил, когда с едой задерживались. Вот я и торопилась. Да всё равно опоздала. Такой переполох мои птички устроили, пришлось выйти во двор. Наша самая лучшая несушка куда-то запропостилась. Пока я её искала, каша-то и убежала.

Казалось, женщина больше опечалена подгоревшей овсянкой, чем смертью хозяина. Даже намёка на сожаление не было в её лице.

- Скажите, вы нашли курицу за оградой? – вдруг спросил Яков.

- Да, - удивлённо протянула женщина.

- Спасибо. Продолжайте, пожалуйста!

Женщина недоверчиво посмотрела на Штольмана – почём ему знать-то? – но продолжила:

- Ну что, поставила всё на поднос, иду в кабинет к нему, значит-то. Думаю, ну, сейчас всех собак на меня спустит! Он никогда не скупился на ругательства, коль думал, что я не так что делаю. Но нет, лучился он как новенький луидор, чуть руки не потирал! Велел поставить поднос на стол и идти. Я и пошла. Пыль протирать в гостиной, да обед опосля готовить. Ровненько в девять, я как раз около часов была, такой крик послышался, будто порося режут, я аж обомлела. Ваза-то дорогущая у меня из рук как выскользнет! Век мне за неё на моё жалованье не расплатиться.

Прибежали Жан и Пьер, они даже за домом вопль слыхали. Ну, мы и побежали. То есть, они побежали, а я уж как могла быстро. Захожу – страх Божий! Хозяин-то в кресле сидит, рукой за грудь держится. В груди – ножик страшенный, изо рта кровь! Жуть! Я завопила, конечно. Ребята его спасти пытались, да дело гиблое. Вот, вызвали полицию, а дальше вы и сами знаете!

Штольман поблагодарил женщину. Любопытно, чему же Лафонтен был так рад? Да ещё это донесение неоконченное.

- Скажите, Гертруда, ваш хозяин когда спать ложился?

- Спать? Да почитай и вообще не спал-то. Бессонница его мучила. Засыпал около четырех утра. Всё бродил тут по округе, пытался прогулками сон наладить, да где там! Сядет и пишет что-то, пишет и пишет! А толку никакого!

Яков кивнул. Вот теперь потихоньку забрезжил рассвет в этом деле. Нужно только идти на этот лучик и выйдешь в правильное место.

- А хозяин ваш верил в сверхъестественное?

- Во что верил? – удивлённо спросила Гертруда.

- Ну, в духов там, демонов!

- Ааааа! Нет, что вы! Полным безбожником был, упокой Господь его душу! В церковь не ходил, а пастора как-то чуть с крыльца не спустил! Мол, хватит к нему ходить, не верит он ни во что, вот и весь сказ!

Штольман улыбнулся. Его догадка подтвердилась. Поблагодарив женщину, он сказал комиссару, что вечером заглянет к нему в участок, чтобы обменяться информацией и предположениями. Эрве, видя, что у него уже есть какой-то след, покивал, и они вышли во двор.

Там их уже ждал Виржиль Фалардо, в очередной раз одетый совершенно не к месту. Слишком вычурным казался его муаровый сюртук в сельском окружении.

- Я как услышал о произошедшем, тут же бросился сюда! Такое несчастье! В таком тихом месте и такое душегубство!

Штольман предполагал, что привело сюда этого типа вовсе не сострадание, а банальное желание покрутить тут носом и первым узнать подробности.

- Вы уже знаете, кто мог это сделать? – плохо скрывая любопытство, спросил мужчина у комиссара.

- Выясняем, - буркнул тот, не очень-то жалуя праздный интерес, проявляемый к его делам.

Эрве и Яков отошли в сторону и стали опрашивать Жана и Пьера, которые вошли во двор. Виржиль остался один на один с Анной, к которой у него имелись совершенно недвусмысленные намерения. Поэтому мужчина был рад такому случаю переговорить с ней, пусть и на виду у других. Его дядя и родные были бы крепко удивлены, если бы знали, что состояние месье Фаладро и вполовину не так велико, как все думают. И что он банально проиграл его на бирже, не особенно разбираясь во всех этих котировках и ценных бумагах. Остатки денег он сумел всё же сберечь, а жил он альфонсом за счёт своих богатых замужних любовниц, щедро дарящих его за светлые кудри, голубые глаза и изобретательность на ложе любви.

После расставания с последней пассией прошло уже три месяца, и содержание, ею отмерянное, почти истощилось. И тут такая удача – красивая дама с мужем, который старше её, и четырьмя детьми. Она явно устала от быта. Отец её – состоятельный адвокат с большим поместьем. Муж явно обеспечен, так что в финансах она не нуждается. Виржиль навёл справки у своих друзей в Париже. Дамочка сумасбродная. Врач, представляете! Женщина-врач! Да ещё со своей практикой. Два дня принимает платно, а один день к ней идёт всякий сброд с улицы, и она с них копейки не берёт! Но как ни странно, поток её пациентов не редеет. Может, она неплохой врач, но, скорее всего, это потому что они решили выставиться и посещать врача женского пола.

То, что ещё поразило парижского жиголо, был тот факт, что никто из его товарищей не смог припомнить, чтобы про мадам Штольман ходили бы слухи о романе с кем-то. При всей её неординарности: врач, детектив, и даже смешно сказать – медиум, её семейная репутация была нерушима. Виржиль мало верил в подобное. Ему не встречалась ещё не одна женщина, которая не искала бы отдыха от семейных будней. Так что – его дело проявить настойчивость и сделать прямой намёк. Месье Фалардо бросил косой взгляд на Якова. Высокий, худощавый, сосредоточенный, но виски совсем седые, да и складка у губ выдает возраст. Так что молоденькой госпоже Штольман явно будет приятно провести время с кем-то, соответствующим ей летами.

- Мадам Штольман, позвольте выразить вам моё восхищение! Столь прекрасной дамы я давно не имел чести лицезреть! – начал Виржиль, стараясь поймать взгляд вышеупомянутой мадам.

Анна, которую в данный момент гораздо больше интересовало, о чём её муж говорит с работниками поместья, с удивлением воззрилась на него. Что ещё за новости? Окинув взглядом мужчину, Аня строго поблагодарила его и, услышав в разговоре рядом «кинжал с резной ручкой», извинилась перед Фалардо и присоединилась к Штольману, оставив незадачливого кавалера на крыльце в одиночестве и глубоком изумлении.

Яков, который несмотря на увлеченность допросом сумел уловить общее направление беседы на крыльце, обернулся к мужчине и холодно улыбнулся, отчего последний вспомнил, что дядя просил его вернуться пораньше, и поспешил домой. Когда Штольман закончил выпытывать у Жана и Пьера детали утра, и они с Аней неторопливо зашагали к дому через люпиновое поле, Анна задумчиво взяла мужа за руку и сказала:

- Яша, ты заметил, что господин Фалардо одевается довольно странно для нашего Подансака.

Штольман кивнул.

- Да, пожалуй. Он никак не отвыкнет от столичной моды.

- Ты совершенно прав, но даже в Париже никто летом не носит плотных перчаток с утра до ночи.

Яков задумался, поглаживая большим пальцем Анину ладошку. Интересный факт. Имеет ли он значение, он пока не знал, но запомнил его и решил при случае узнать об этом побольше. А пока их ждали дети и визит на развалины старой церкви. Это будет любопытно!

Умиротворение

Дома выяснилось, что дети ушли с Виктором Ивановичем и Роже на речку за старым выпасом рыбачить и спасаться от жары. Мария Тимофеевна напоила дочь и зятя малиновым морсом и, встревоженная утренними новостями, выслушала рассказ о том, что произошло в доме Лафонтена. Хозяйка дома обеспокоенно сказала Штольману, что она очень переживает из-за того, что он и здесь вновь работает, будто ему этого и в Париже не достаточно, а ведь приехали они отдыхать и набираться сил. Яков, смущённый и польщённый вниманием тёщи, успокоил её и ответил, что они с Аней постараются сделать всё как можно быстрее и вновь вернутся к летнему безделью.

Немного ободрённая, Мария Тимофеевна развила бурную деятельность. Пока нет детей — идите-ка, дорогие мои, на пикник в вашу любимую беседку подле глицинии. Там никого не бывает в это время, да и прохладней там значительно. Дома же дышать нечем, хоть бы уж дождь прошёл, ей-Богу! А дети вернутся, там и обедать сядем! И, вручив Анне и Якову корзинку с перекусом, она отправила их в дальний край сада. Про этот заповедный уголок стоит сказать больше. Виноградом и виноделием занимался Виктор Иванович, а вот Мария Тимофеевна, обозрев пришедший в запустение некогда богатый фруктовый сад, за один год вернула ему былое величие.

Известное на весь Подансак затонское варенье госпожи Мироновой варилось исключительно из того, что можно было найти в её доме. Яблоки, груши, персики и абрикосы, померанец, вишня, черешня, смородина, крыжовник и слива каждые лето и осень приманивали своими налитыми глянцевыми бочками соседских мальчишек. Ещё в глубине сада можно было обнаружить стеклянные теплицы для клубники, которую удавалось собирать в двойном объёме. Плодовые деревья простирались на довольно большое расстояние от самого дома, в них при желании можно было заблудиться, чем и воспользовались Анна и Яков.

Их любимая беседка из белого крашеного дерева располагалась в зарослях развесистой глицинии, увивающей её белыми, синими и лиловыми гроздьями. Расположившись на резной скамеечке, Штольман с наслаждением вдохнул густой, тягучий, сладкий летний воздух. Он очень любил это место. Время здесь текло медленнее, сам он становился спокойнее, теряя городское напряжение. Аня делалась мягче, деревенский ритм жизни действовал на неё благоприятно. А смотреть, как они с Марией Тимофеевной хлопочут по хозяйству было просто сплошным удовольствием.

Аня прильнула к нему, положив голову ему на плечо. Пальцы их соединились, а вторую ладошку она положила на его бедро.

— Знаешь, мне сегодня этот Фалардо отвесил совершенно гренадёрский комплимент.

Штольман повернул к ней голову. Он на крыльце слышал что-то подобное.

— Что ты имеешь в виду?

Аня хихикнула.

— Сказал, что я самая прекрасная дама, которую он имел честь лицезреть, представляешь?

Штольман представлял. Представлял, как он красиво и ненавязчиво поправляет смазливую физиономию этого красавчика. Потом вдруг резко остыл. Аня ведь в самом деле очень красивая, что уж и говорить. И вновь взметнулась злость — красивых женщин много, пусть идёт отвешивать комплименты свободным! Что за качели, чёрт возьми!

Аня повернулась к нему.

— Я это к тому говорю, что тебе никогда бы не пришло в голову сказать такую пошлость! Единственное, на что тебя хватило — это на бездонные глаза!

Штольмана вдруг разобрал смех.

— Знала бы ты, как ты не права, Анечка. Помнишь, я тебе говорил про Ольгу Синицыну? Вот ей я пытался лепетать нечто подобное. Хотя меня может оправдать то, что было мне восемнадцать лет.

Аня представила совсем молоденького Якова, смущённо бормочущего комплименты девушке, которая ему нравилась, и вдруг остро пожалела, что не знала его тогда. Это была бы премилая картина. Протянув ладонь к лицу мужа, она прижалась к нему и затихла. Сидеть в объятиях Штольмана в заполненной ароматом глицинии беседке было одним из обязательных пунктов их поездки к Аниным родителям. Так можно просидеть и полжизни!

Яков прикрыл глаза и притянул Аню на колени. Её действительно бездонные глаза лазурью плеснули прямо на него, когда он посмотрел на неё. «Интересно», — вдруг подумалось Штольману, — «это всем, как мне сейчас, кажется, что нет их счастливее, когда они сидят вот так со своими любимыми, или только мне?» Положив руку Ане на шею, он приблизил её лицо к своему и поцеловал. Вздохнув, она обняла его за плечи и вернула поцелуй обратно.

Оторвавшись от её губ, Штольман спросил:

— Ты думаешь, я недостаточно говорю тебе комплиментов?

Аня склонила голову набок. Подумала и наконец сказала:

— Нет, за тебя говорят твои поступки и твои глаза. Поверь, там много больше, чем в самых изысканных виршах известных поэтов. Никогда не любила пустых слов. Помнишь нашу ночь. Ту самую, первую…

Аня слегка запнулась. Даже спустя столько лет воспоминания о том зимнем вечере приносили боль. Штольман покрепче прижал её к себе, вновь сожалея о том, как всё получилось тогда.

Улыбнувшись, Анна продолжила:

— Ведь ты и тогда не сказал ничего прямо. И не смог найти торжественных слов. Или не захотел. Ты только произнёс, что мы должны быть вместе, и всё. Но другие слова были не нужны. Мне стоило только заглянуть тебе в глаза, и всё то, что ты подразумевал, сразу стало понятно. Ты говоришь взглядом гораздо красноречивее, чем словами, любимый.

Как и тогда, она провела пальчиками по его виску и скуле, нежно стирая волнение, которое она видела на лице мужа.

Штольман поймал её пальчики и перецеловал каждый, вновь думая о том, что именно эта женщина была когда-то для него предназначена. Ведь другими причинами он не мог объяснить то, что она понимала его даже когда он сам, казалось, окончательно запутался. Без слов. Интуитивно. Только она так может. Он сейчас не имел в виду все её волшебные качества, на это не хватит двадцати томов. Он говорил именно о её способности чувствовать его внутренние порывы и намерения, а не внешнее их проявление.

На прошлой неделе он поехал к Полю Мартену, чтобы обсудить последнее дело о махинациях с ценными бумагами. Через полчаса после того, как Яков зашёл в кабинет друга, с посыльным из дома доставили две папки и записку от Ани. «Мне кажется, тебе они нужны!» — было там написано. И она была права. Штольману были нужны именно эти документы, чтобы обосновать это дело, как следует. Он говорил об этом с женой всего один раз дней десять назад. Он не собирался в тот день выкладывать всё дело целиком. Он только пояснил бы Полю общую концепцию, но получилось так, что нужно было отчитаться по делу полностью, поэтому Анина предусмотрительность была как нельзя кстати. Вот как она это делает?! Загадка.

Яков вновь поцеловал Аню, и этот поцелуй уже грозил перейти в нечто большее — спасибо Марии Тимофеевне за густые гроздья глицинии и пышные кусты, не дающие любопытным глазам увидеть то, что им видеть не следует — как пока ещё издалека, но всё ближе и ближе, раздался восторженный голос Алекса:

— Мааам! Паааап! Мы вернулись! Я поймал здоровенную форель! Вполовину меня длиной! Мы с дедушкой вместе её тащили и еле вытащили!

— А я поймала миногу! — вторила ему колокольчиком Сонечка.

Аня, щедро разливая на него радость из своих глаз, поцеловала мужа в кончик носа и сказала:

— Пойдём! У них форель и минога! Ты же знаешь, теперь разговоров до ночи будет!

Штольман усмехнулся и ссадил жену с колен. Да, их дети могли говорить о своём улове бесконечно. Нужно было выдержать шквал восторгов по этому поводу, отобедать и идти разведывать развалины церкви. Вторая половина дня явно будет очень насыщенной.

Монашеские секреты

За обед удалось сесть только тогда, когда Алекс несколько раз показал всем добытую форель, которая и впрямь оказалась огромной, а Анна и Мария Тимофеевна признали, что в жизни не видели такой большой рыбы. Потом Сонечка демонстрировала своих двух миног, извивающихся в ведре. Все тоже сошлись во мнении, что миноги прекрасны и достойны всяческого восхваления. Гастон и Марта, чьи вёдра были полны форели, лосося и угрей, широко улыбались, отдавая пальму первенства малолетним рыбакам. Ужин с таким уловом обещал сегодня быть наивкуснейшим.

За столом беседа касалась всё той же животрепещущей темы, дети никак не могли успокоиться. В конце концов Штольману удалось призвать их к порядку, и они по достоинству оценили сливочный суп с луком-пореем и молодым горошком, яичный рулет с овощной подливкой и крем-брюле, до которого всё младшее поколение было большим охотником.

Встав из-за стола, Штольманы незамедлительно отправились на опушку рощи к развалинам церкви. Алекс и Сонечка категорически отказались оставаться дома. Белый день на дворе, рядом с ними папа, что может произойти? Штольман поразмыслил и признал их правоту. Палило со страшной силой, поэтому перед отходом Анна велела детям поплескать на себя водой и надеть головные уборы с широкими полями.

Выходя за ворота, Аня хитро улыбаясь, вылила Якову за шиворот целую пригоршню воды и убежала вперёд, не дожидаясь, пока муж поймает её и отомстит за кощунственное отношение к его рубашке. Взгляд Штольмана говорил, что возмездие её настигнет позже и будет самым что ни на есть суровым. До леса дошли на удивление быстро. Даже Соня бодро шагала своими маленькими ножками, придерживая шляпу и целиком скрываясь в люпиновых стеблях.

У церкви все остановились. Анна настроилась и попыталась понять, какая энергетика наполняет это место. Ничего сверхъестественного или зловещего она не чувствовала. Духи к ней не приходили, а вызывать Мари-Роз или Брюно она пока не стала — пусть пока Яков с Гастоном всё осмотрят. Юноша как раз рассказывал Штольману, как всё было той ночью, когда они встретились с чёрным человеком. Марта дополняла его рассказ.

Яков внимательно осмотрел проём, из которого показался дух. Прошёл дальше, изучая землю и каменную кладку. Рассмотрел развалины самого храма. Казалось бы, ничего необычного на первый взгляд не было, и полицейские были правы, когда, прибыв сюда, не обнаружили ничего подозрительного.

— Гастон, иди-ка сюда, — позвал Штольман.

Юноша подошёл к нему. Яков стоял перед старой, пыльной, обитой железом дверью, которая раньше, судя по всему, вела в винный погреб монастыря.

— Что ты видишь? — спросил Штольман.

— Дверь. Старая, — он подёргал ручку. — Всё насквозь проржавело.

— А теперь посмотри сюда, — Яков указал Гастону на петли, которые в отличии от остальной двери, ярче блестели от тёмной жидкости на них.

— Её недавно смазали! — воскликнул юноша.

— Да, совершенно точно! И если духи не разучились за это время быть бесплотными и проникать сквозь стены беспрепятственно, то мы имеем дело с грандиозной мистификацией! — кивнул Штольман.

— Яша, посмотри, что здесь! Может быть, это важно! — позвала Аня откуда-то сбоку.

Штольман подошёл к ней и склонился над камнем у самой дороги, на котором виднелись капли воска. Хм? Кто-то по ночам приходит сюда и с какой-то неясной целью проникает в монастырский погреб, зажигая свечи. И не просто проникает, а пугает местных, чтобы они сюда и носа не казали! Очень-очень любопытно!

Вдруг взгляд Якова наткнулся на ещё один след с обратной стороны арки, через которую вышел пугать детей чёрный человек. Что это? Олово? Да, действительно олово! И…сурьма?! Неужели?!

— Гастон, ты говорил, что пахло как будто в аду, что ты имел в виду? — быстро спросил Штольман.

— Серой, огнём, раскалённым металлом, — так же быстро ответил юноша, не понимая пока, куда клонит его наставник.

— Вот тебе задачка из курса химии, дорогой мой будущий полицейский. И из курса криминалистики, которую ты так тщательно изучаешь ночами, хотя и знаешь, что мы не одобряем чтение при плохом освещении! — начал Штольман, усмехнувшись, когда Гастон слегка покраснел. — В одном месте найдены следы воска, олова и сурьмы. Запах в этом месте соответствующий — печь с сильным нагревом, плавление и отштамповка. Вывод?

Гастон открыл рот.

— Не может быть! — протянул он, не веря, что они наткнулись на такое дело в провинциальном Подансаке.

— Как видишь, может! Срочно едем к комиссару Эрве. Проверим сводки за последние месяцы и решим, что делать дальше.

Штольман потерял всю летнюю расслабленность. Взгляд его перестал быть мягким. Он перебирал пальцами, анализируя всё, что узнал за эти два дня. Если Лафонтен, не боясь ни чёрта, ни Бога, пришёл сюда ночью, спасаясь от бессонницы, и узнал, что тут творится на самом деле, а потом сглупил и вместо того, чтобы сразу бежать в полицию, решил по обыкновению бросить всё в лицо преступника, то его, разумеется, тут же устранили. Слишком крупными были ставки в этой игре.

— Аня, есть ли какие-нибудь намёки на потустороннее в этом месте? — на всякий случай спросил Яков.

— Нет, никто из призраков ко мне не приходил, — ответила Аня.

— Ко мне пришёл, — сказал вдруг Алекс. — Тут девочка. Стоит вон там и качается. На голове голубой бант, платье белое и нога в крови.

— Бог ты мой! — выдохнул Штольман. Вчера Виктор Иванович сказал, что пропала дочь пекаря. Описание совпадало полностью. Голубой бант и белое платье.

Срочно поехали в полицию, забыв пока про то, что они обнаружили в церкви. Поисковая группа следовала за Алексом до оврага в лесу, где и была найдена пропавшая. Нога её была сломана, девочка была без сознания, но жива. Её доставили в местную больницу, а родителям сказали, что Штольманы случайно обнаружили её в лесу. Распространять слухи о даре Ани и Алекса Яков не хотел. Но горд был сыном невероятно. И испытывал облегчение - у мальчика не было никаких болевых ощущения при контакте с духами. От этого за Аню стало тревожнее.

Когда благодарности были высказаны, и все немного успокоились, Штольманы проследовали в полицейский участок. Можно было переходить к тому, что приведёт к поимке убийцы Самюэля Лафонтена и приоткроет наконец тайну монастыря бенедиктинок.

Жеребец

Яков сел на стул перед столом комиссара. Аня и дети рассредоточились по его кабинету. Эрве смотрел на эту Штольманскую атаку на своё обиталище и вдруг подумал о том, что все они смотрятся в полицейских интерьерах совершенно органично. Даже маленькая мадемуазель. Мужчине вдруг привиделась подросшая Софья с револьвером в руке и лихо сдвинутой набок шляпке. Помотав головой и отогнав совершенно не имеющее никакого отношения к реальности фантазии, комиссар сел за свой стол и приготовился слушать. И первый же вопрос поверг его в полное ошеломление.

— Господин Эрве, скажите, как у вас в Подансаке складывается дело с фальшивыми монетами?

— Чёрт возьми, господин Штольман! — взревел комиссар. — Ещё немного и я уверую не только в духовидение вашей жены, но и в ваше умение видеть будущее и читать мысли! Откуда вы узнали?

Фабьен рассказал, что примерно с год назад в городе и близлежащих деревеньках стали всплывать сначала поддельные сантимы, а после и франки. Полиция пыталась отследить источник, но до сих пор это им не удалось.

Среди тех, к кому попали подделки, были и крестьяне, и лавочники, и даже одна знатная дама. Все как один говорили, что знать не знают, откуда у них фальшивки. Ничего общего между задержанными обнаружить не удалось. Единственное, что можно предположить, это то, что подложные деньги поступили к этим людям через торговые операции, поскольку все они так или иначе с ними связаны.

Штольман в свою очередь рассказал всю историю с развалинами церкви с самого начала, останавливаясь на особенно важных для следствия моментах. В конце повествования комиссар вскочил со своего места и забегал по кабинету, яростно размахивая кулаками.

— Всё это время они были у нас под носом! Вот мерзавцы! Ну ничего, мы тут же пойдём и арестуем всю эту шайку!

Яков остановил генеральские планы полицейского.

— Господин Эрве, вы в запале эмоций не заметили главного: ваши фальшивомонетчики орудуют у вас уже год как, а призрак Брюно Дюма пугает местных легковерных крестьян всего месяц. Нужно понять, что произошло. Нельзя спугнуть злоумышленников. Я глубоко убеждён, что их, во-первых, несколько, а, во-вторых, один из них однозначно местный. Легенду о монахине и предавшем её любовнике знают только те, кто живут в окрестностях.

По правде говоря, я уже имею некоторые догадки по поводу личности этих преступных элементов. Но мне необходимо добыть достаточно доказательств, чтобы не быть голословным. Кроме того, после убийства Лафонтена, я думаю, они возьмут паузу на некоторое время.

Комиссар, и так донельзя впечатлённый тем, что у Штольмана есть подозреваемые, поднял брови.

— Вы полагаете, что и убийство их рук дело?

— С крайне большой долей вероятности. Вспомните, что было в том донесении, которое мы восстановили в записях господина Самюэля. Каждую ночь Лафонтен выходил на прогулку, чтобы бороться с бессонницей. Будучи человеком не религиозным, он не боится призраков монастыря, смело идёт на звуки и однажды застаёт злоумышленников за процессом. За это его и убили.

— Что вы предлагаете? — барабаня пальцами по столу, спросил Эрве.

— Дайте мне ещё один день, а после устроим засаду в старой церкви и возьмём их с поличным.

Комиссар кивнул. Он в свою очередь поднимет старые дела и ещё раз изучит показания обвиняемых, чтобы найти вероятную связь или иную ниточку, могущую дать им намётку на преступника. Штольман кивнул, и они распрощались. Выйдя из участка, Анна, Яков и дети обнаружили, что жара не спала, а вовсе наоборот — раскалила всё вокруг так, что даже булыжная мостовая, казалось, слегка потрескивала от таких температур.

— Мороженого и воды с сиропом? — предложил Штольман, кивком указав на кафе на противоположной стороне улицы.

Энтузиазм детей зашкаливал от такого предложения. Алекс и Сонечка с двух сторон повисли на папиных руках, и Яков так и внёс их через стеклянную дверь кондитерской, хихикающих и невероятно довольных. Мороженое пошло всем на пользу. Особенно Штольману, чья невинно и чинно поедающая пломбир жена, пользуясь тем, что белая льняная скатерть скрывает стол до самого пола, нашла своей ножкой его щиколотку рядом с собой и принялась наглаживать её в совершенно не приличествующей замужней даме с четырьмя детьми манере.

Столкнувшись с диким взглядом мужа, Аня улыбнулась как ангелок, но маневров своих не оставила. Штольман же прекрасно видел за небесно голубыми глазками своей жены знакомых бесенят, которые в этот раз, вооружившись транспарантами, скандировали что-то такое, что в приличном обществе и не выговоришь! С трудом проглотив мороженое, застрявшее в горле, Яков подумал, что за ним теперь должок за мокрый ворот рубахи и за эти коварные, приводящие его в восторг экзерсисы. Ну, любимая жена, теперь уж не проси пощады, сама напросилась!

Домой они прибыли к семи часам вечера, когда слегка стемнело. Дети плескали друг в друга водой у каждого фонтана, потому и вернулись они так поздно. Во дворе их встретил Виктор Иванович. Он сказал, что пришёл господин Бриссон с племянником, чтобы купить их Репку. Анна всплеснула руками. Репка был её любимцем. Её этот красивый чёрный жеребец любил и признавал, но со всеми остальными, людьми или животными, он вступал в конфронтацию. Доходило даже до сильно прикушенных пальцев. В поместье же господина Бриссона обитала кобылка Снежинка, к которой Репка был неравнодушен. Вот и решил Виктор Иванович продать жеребца соседу.

Аня убежала на конюшню прощаться со своим любимцем, Виктор Иванович увёл господина Бриссона в кабинет оформлять сделку. Штольман сел в гостиной в кресло и медленно потягивал квас — дети просто уложили его на лопатки своей активностью по дороге домой. Сами же обладатели неуёмной энергии устроились кто где прямо во дворе и стали обсуждать, пойдут ли они сегодня ещё на Гаронну, чтобы смыть с себя зной, или нет.

В этот момент в конюшню проскользнул Виржиль Фалардо, который решил, что лучшего момента, чтобы всё-таки наладить мосты с мадам Штольман, у него не предвидится. Он не то, чтобы сильно жаждал общения именно с ней, но денег осталось у него на пару недель максимум, а лучшего варианта в этой глуши всё равно не предвидится. Гастон, который по примеру своего опекуна всегда был начеку, поднялся и, незаметно подойдя к воротам конюшни, прислушался. То, что до него донеслось, заставило его нахмуриться.

Он развернулся и направился в дом. Обнаружил Штольмана в гостиной. Став в проёме арки, которая вела в комнату, он недовольно буркнул:

— Там на конюшне этот хмырь белобрысый к Анне клинья подбивает.

Штольман поперхнулся квасом. Кашляя и стряхивая с пальцев сладкую жидкость, Яков прохрипел:

— Что?

— То и есть. Фалардо этот соловьём заливается, хвост свой павлиний распушил.

Яков решил, что был хорошим соседом достаточно. В прошлый раз он был сдержан и только улыбнулся этому блондинистому недоразумению. Но вот так приходить в дом и смущать его жену он ему не даст. А Штольман был уверен, что Аня будет чувствовать себя некомфортно. Чуть ли не пинком распахнув дверь, Яков спустился с крыльца ровно для того, чтобы увидеть, как через стукнувшуюся об стенку дверь конюшни вылетает Виржиль Фалардо в слегка скошенном на бок галстуке. Следом за ним показалась раскрасневшаяся Аня со стеком в руках.

Она уже снова стала делать замах, как вдруг увидела на крыльце мужа.

— Яша! — воскликнула она с облегчением и злостью.

Фалардо обернулся, увидел Штольмана, который, не замедляя шаг, направлялся к нему, и изменился в лице. Развернувшись, он попытался убежать, но был схвачен за шиворот своей дорогой батистовой рубашки, с размаха вдавлен в стену конюшни и прижат к ней же крепкой рукой очень злого и старающегося себя контролировать Штольмана.

Пришло время поговорить по душам с этим очень прытким молодчиком в белых перчатках!

Первый пошёл

Штольман смотрел в васильковые испуганные глаза Виржиля Фалардо и старательно делал вдохи и выдохи, пытаясь не сильно прижимать локоть к его горлу, а то цвет его лица говорил о том, что мужчина явно испытывает дефицит кислорода. Но как только его взгляд падал на тяжело дышащую рядом жену, нервно сжимающую стек, рука его сама собой начинала явственнее давить на трахею блондина, заставляя того ёрзать и хрипеть. На шум выбежала Мария Тимофеевна.

- Боже мой, что тут творится? - воскликнула она, окидывая взором негодующую дочь, зятя в холодном бешенстве, придавленного соседского племянника и откровенно веселящихся детей.

- Всё в порядке, Мария Тимофеевна! - ответствовал Яков, взглядом говоря Виржилю, что рот разевать не следует. - У нас тут краткий курс хороших манер.

- Ах, вот оно что! - протянула хозяйка дома, давно уже привыкшая к тому, что Штольман в секунду вскипает, когда дело касается Ани, и так же решительно и незамедлительно пресекает все возможные вольности в её отношении. - Ну, тогда я пойду скажу, чтобы рыбу на огонь не ставили! Это может затянуться, а ужин простынет! - деловито сказала женщина. - Дети, пойдёмте со мной!

- И пропустить, как этому петушку пощиплют перья? - насмешливо спросил Гастон, облокачиваясь на деревянную ограду. - Ни за что!

Марта последовала его примеру. Ей блондин с самого начала не понравился, и её интуиция не подвела. Алекс и Сонечка пошли с бабушкой, сказав, что тут и так всё ясно, а ей будет одиноко одной. Когда дети ушли, Штольман повернулся к Фалардо и, не отрывая от него взгляда, спросил:

- Что вам нужно было от моей жены?

Локоть он забыл убрать, поэтому ответом ему был сдавленный сип. Дав мужчине возможность говорить, Штольман на дюйм сдвинул предплечье в сторону.

- Она...она не правильно меня поняла.

- Мою жену крайне нелегко ввести в заблуждение, господин Фалардо. Она поняла вас именно так, как вы изволили изъясняться! Что? Там? Произошло?

Виржиль замялся, пытаясь подыскать слова. Всё, что мелькало у него в голове, неминуемо вело к неприятным для него последствиям. Штольман, видя, что блондин колеблется, повернулся к жене и спросил:

- Аня?

Анна же разрывалась между двумя желаниями. Сказать мужу правду: что этот шут соломенный ничего такого в общем-то и не сказал. Тут следовало сделать паузу, подготовить почву и продолжить: но зато его рука очень даже недвусмысленно оказалась чуть пониже её спины. И тогда можно будет отправлять Гастона за лопатой и начинать рыть могилу прямо во дворе дома. По-другому Яков бы и не отреагировал. Но терять мужа из-за этого хлюста было бы глупо. Ведь Анна знала, что, убив и закопав Фалардо под порогом конюшни, Штольман сам пойдёт в участок и сдастся. И к тому же она сама знатно отхлестала бесстыдника по пальцам. Век неповадно будет. Поэтому следовало сказать что-то нейтральное, что она и сделала.

- Он повёл себя недостойно! - выбрала наконец нужную формулировку Аня.

Штольману этого было достаточно. Недостойного поведения по отношению к его жене он допускать не намерен. Слегка встряхнув мужчину, Яков поставил его поудобнее, прислонив обратно к стене конюшни, и доброжелательно проговорил:

- Господин Фалардо, законы чести требуют, чтобы я вызвал вас на дуэль и предпочтительнее всего застрелил бы на месте. Однако мы не на светском приёме и жену мою вы оскорбили, придя в наш дом под видом доброго знакомого. Я считаю это низким и совершенно свинским поступком. Посему и разбираться с вами я буду в соответствии с вашими действиями. Я просто сломаю вам что-нибудь и выставлю вон. Разумеется, больше мы вас здесь никогда не увидим. Если же увидим, то, скорее всего, повторим всё то же самое ещё раз для лучшего усвоения.

Фалардо побледнел как просыпанная мука и, запинаясь, произнёс:

- Но...но господин Штольман, я много о вас слышал, вы никогда подобным образом не действуете!

Вдруг Яков улыбнулся так, что Виржиль подумал о том, что хорошо, что он не сказал жене этого человека о своём предложении - чем-нибудь сломанным он бы не отделался.

- Если я так не действую, это не значит, что я так не умею!

И господин Фалардо понял, что слова у Штольмана с делом не разойдутся. Спасло его появление на крыльце Виктора Ивановича и господина Бриссона.

- Что тут происходит?! Господин Штольман! Отпустите моего племянника! - вскричал Ноэль, сбегая по ступенькам и безуспешно пытаясь оторвать руку Якова от его горла.

Штольман брезгливо разжал кулак.

- Ваш племянник, господин Бриссон, проник в конюшню, где попытался оскорбить мою жену!

- Что?! - в унисон вскричали Миронов и его сосед.

Виктор Иванович наконец рассмотрел, что Аня и впрямь взъерошена и обозлена.

- Что ещё за фокусы в моем доме? - тоже теряя спокойствие, спросил он.

Бриссон же попытался вернуть всем равновесие.

- Мой племянник - человек с безупречной репутацией! Сестра воспитала его достойным мужчиной! Он никогда не позволил бы себе поступить бесчестно!

И тут Штольмана прорвало. Он не терпел сюсюканья с великовозрастными молодчиками, которые сами должны уже нести ответственность за свои поступки. Безупречная репутация? Бесчестно! Ну, раз уж так вышло, он идёт ва-банк!

Схватив вдруг Фалардо за рукав, Яков процедил, чеканя каждое слово:

- Вот уже месяц как в нашей деревушке орудует банда, изготовляющая фальшивые монеты! Они маскируют своё занятие под пришествие духов. Именно вашего племянника видели мои дети и ваш сын в ту ночь! Доказательств у полиции достаточно!

Штольмана несло по кочкам. Пока первое потрясение не прошло, нужно брать Фалардо, не теряя времени. Нервное устройство у него подходящее. Повернувшись и встретившись глазами с совершенно серым Виржилем, Яков дернул его на себя и, повысив голос, сказал:

- Ну? Три секунды на размышления. Сдаёшь своего дружка и срок тебе немного скостят. Или я сейчас сдаю тебя комиссару и пойдёшь на полную.

Виржиль Фалардо был трусом, альфонсом и распутником, но не дураком.

- Я всё, всё скажу! Но я не знаю, кто он. Не знаю! Мы только по переписке общались! А тут в масках. То он, то я там в церкви были! А больше я не знаю ничего!

Воцарилось молчание. Наконец Яков повернулся к Гастону.

- Иди звони комиссару. Пусть едет сюда.

Юноша кивнул и скрылся в доме. Господин Бриссон потрясённо молчал, качая головой. У него пока в голове ничего не укладывалось.

- Но, Боже мой, как вы догадались? - вдруг спросил он.

- Перчатки, - бросил раздражённый Штольман. - Анна обратила внимание, что он носит плотную пару даже в такую жару. Потом мы нашли следы сурьмы и олова. Без должного умения правильно изготовить опоку невозможно - раскаленный металл будет выплёскиваться. У господина Фалардо ожоги кистей. Ведь он не носил перчаток до приезда сюда? - спросил Яков у Бриссона. Тот потрясённо кивнул.

Штольман сдёрнул с рук Виржиля белые перчатки, и все увидели, что пальцы его черны от въевшейся сурьмы, кисти покрывают пятна от старых и новых ожогов, а кожа ярко алеет полосами, оставшимися от стека. Яков вдруг замер. Посмотрел на зажатый в Анином кулачке хлыстик, на следы на тыльных сторонах ладоней Фалардо и понял, отчего этот господин получил от его жены именно по рукам.

Как же он жалел, что Виктор Иванович и господин Бриссон появились во дворе так рано!

Вечер с продолжением

Комиссар приехал очень быстро. Когда Гастон позвонил ему и сказал, что Штольман поймал одного из фальшивомонетчиков, Эрве чуть не сел мимо стула. Дня ведь ещё не прошло! Положив трубку, он быстро собрал бригаду констеблей и выехал в поместье Мироновых. Застав на месте живописную компанию, Фабьен покачал головой. Вопросы преступнику пришлось задавать на широкой веранде за домом, потому что Штольман наотрез отказался запускать блондина в дом. Он очень хотел бы приложить его обо что-то по дороге на допрос, но сдержался. Очень уж мелочно это было!

Когда все уже повернули за угол, Аня вдруг подошла к мужу, прижалась к нему, взяла его ладонь и с силой провела по своим ягодицам. Постояла немного, прислушиваясь к чему-то внутри себя, кивнула и, довольная восстановленным равновесием, пошла за всеми, оставив Штольмана растерянно моргать, смотря ей вслед. Явственно чувствуя ладонью округлую попку своей жены, Яков покачал головой. Ну что за женщина! Как теперь вести опрос злоумышленника, когда мысли так и норовят свернуть не туда? Но хочешь, не хочешь, а идти надо.

Взятый в оборот Фалардо пел и играл наперебой. Штольман, вкладывая в допрос всю нерастраченную злость на это смазливого нахала, в двадцать минут сумел вытянуть из него все сведения, которые им требовались. Дело было так. Год назад мужчина проигрался в пух и прах. Он вступил в анонимный покерный клуб, куда все приходили инкогнито. Там бы он и остался без гроша в кармане, если бы его векселя не выкупил господин в красной маске.

Виржиль ничего не понимал, но на следующее утро получил письмо, в котором говорилось, что долги его будут полностью погашены, если он согласится проводить через свои мелкие сделки на бирже фальшивые банкноты и монеты. В противном случае сумма выплат возрастет втрое. Пришлось Фалардо соглашаться. Ему еще и проценты капали. Два месяца спустя выплаты и сделки прекратились. После в письме был подробно изложен план, по которому Виржиль должен был напроситься в гости на лето к своему дяде и участвовать самолично в изготовлении подделок.

Дело завертелось. Откровенно говоря, было даже просто. Местные крестьяне пару раз набрели на подпольную плавильню и в панике бежали оттуда. По округе пошли слухи, и люди обходили старую церковь по седьмой колее. Вот и всё, что можно было сказать. Про убийство Самюэля Лафонтена Фалардо ничего не мог толком поведать, как его не пытали. Решено было поместить Виржиля под домашний арест, а всем сказать, что он болен, чтобы не спугнуть того, кто был во главе всего мероприятия. К нему приставят двух констеблей и будут выпускать только до уборной.

Мария Тимофеевна вышла на веранду с графином её вишнёвой наливки и быстренько успокоила всю честную компанию. Комиссар, отправивший арестованного с констеблями в поместье, выпил с нескрываемым удовольствием. Наливка мадам Мироновой славилась едва ли не более, чем её варенье. Влив во всех по рюмке, а в господина Бриссона две для верности, хозяйка дома сказала, что сейчас будет ужин. Господин Эрве и несчастный дядя, получивший сегодня такое потрясение, откланялись, не желая портить гостеприимным владельцам поместья и без того волнительный вечер.

На землю спустились сумерки, и Мироновы и Штольманы отправились на задний двор, где уже был разведён большой костёр. Когда удавалось поймать много форели и лосося, устраивали хвойный ужин: замаринованную в специях рыбу привязывали на можжевеловую дощечку и выставляли рядом с пламенем. Кто не пробовал это божественное блюдо, не сможет прочувствовать удовольствие от нежнейших, тающих в рту кусочков жирной форели, пропитанной древесным ароматом. Это сущая амброзия! Дождавшись готовности, все медленно ели, смотрели на огонь и вдыхали терпкий летний ночной воздух.

Аня вдруг почувствовала, как, пользуясь тем, что они стояли дальше всех от костра, под сенью раскидистой ракиты, обжигающая ладонь Штольмана опустилась на её попку. Задержав дыхание, женщина вскинула на мужа взгляд. Из глаз Якова, приникнув к радужке, приветственно махали уже знакомые бесенята, говоря: «Не одна ты умеешь дразниться, любимая!» Прикрыв глаза от удовольствия, Анна чуть-чуть передвинулась. Теперь Штольман не только осязал упругое полукружье, но и прекрасно мог его видеть.

Он чувствовал тонкий шёлк белого Аниного платья и ещё более тонкий батист её белья и думал, что следующий отпуск они проведут на Северном полюсе. Одни. Без детей. Вообще в полном одиночестве. Они будут туда плыть на корабле, потом ехать на собачьей упряжке, идти по снегу до маленького домика с большим замком. Они его запрут и две недели не будут никуда выходить. Вот тогда он будет полностью доволен.

Аня вновь передвинулась. Теперь она прижалась к Якову спиной. Помимо пытки её нежным телом, которое он теперь чувствовал во всю длину, прибавился аромат её волос, и Штольман стал прикидывать, насколько очевидными для всех станут их намерения, если они прямо сейчас поднимутся к ним в комнату. Выходило, что поймут их совершенно недвусмысленно. Аня завела руку за спину, и теперь её рука оказалась на бедре Штольмана. Ну и чёрт с ним! В конце концов они муж и жена! Пусть понимают, как хотят!

Но тут Виктор Иванович сказал, что пора спать. Уже совсем стемнело. Дети поскакали к колодцу умываться. Они предпочитали чистить зубы в ванной, а вот умывались по-деревенски — прямо во дворе ледяной водой. Спустя полчаса все были в кроватях и уже бодро посапывали, обдуваемые прохладным наконец ветерком из раскрытых окон. День выдался насыщенным.

Анна и Штольман пожелали Виктору Ивановичу и Марии Тимофеевне спокойной ночи и поднялись в конце концов к себе в спальню. Закрыв дверь на замок, Яков наконец схватил жену, прижал её к стене и приник губами к выемке между ключицами. Весь день она будоражила его, была так близко — желанная и манящая, а потом ускользала. Теперь он не мог разжать объятия, не мог отпустить её, не желая вновь оказаться без её мягкого и податливого тела.

Аня вдруг вывернулась, упёрлась затылком в стену, подтянулась и, закинув ноги наверх, оказалась сидящей на бёдрах Штольмана. Он немедленно воспользовался ситуацией. Руки его скользнули вниз и, огладив ягодицы, остались на них, обжигая кожу даже через два слоя ткани. Ему так хотелось весь день это сделать, что он замер, запоминая ощущения и чувствуя, что мысли его подёрнулись сладостной дымкой — соображать становилось трудно, да, впрочем, и незачем. Аня запустила пальцы ему в волосы, слегка потянув и заставляя его поднять голову, чтобы встретиться с ним глазами.

— Яша, — начала она, облизнув губы. — Я тебе хочу сказать, что сегодня я не могла на тебя смотреть просто так и не думать об этом вот моменте! Ты был такой летний, невозможно проницательный и крайне довольный пломбиром в лавке. Я не могла устоять.

Штольман прикрыл глаза. Её слова приносили едва ли не большее удовольствие, чем пальцы, скользящие по нежной коже за ушами.

— Я подумала сегодня, что давай будем эгоистами… Ммм… — Аня выгнулась, вцепившись в плечи мужа, потому что он сжал её бёдра, качнув своими. — Подожди! Подожди! Дай договорить! Давай будем эгоистами и пойдём на то озеро в лесу. И будем там только мы с тобой. И купаться будем. Голышом.

Яков представил обнажённую Аню, выходящую из воды, с длинными волосами, на кончиках которых повисли радужные капли. Он думал, что больше его распалить невозможно, но, оказалось, он был не прав.

Штольман оттолкнулся от стенки и, ни на дюйм не отпуская жену от себя, двинулся в сторону их кровати.

— Аня, я пойду с тобой на озеро, на Северный полюс, на остров Пасхи, куда угодно. Но завтра. А сейчас пойдём в постель, хорошо?

Аня, поцеловала Якова прямо в ухо, отчего тот сбился с шага, и, улыбнувшись, сказала:

— Пойдём!

И они пошли.

Подтверждение

— Па-а-а-ап! Папочка! — раздался над ухом Штольмана мелодичный голосок Сонечки.

— Мммм? — пробормотал Штольман, не открывая глаз. Утро в кои-то веки дарило прохладу, поэтому лежать напротив открытого окна было невероятно приятно.

— А чем кормятся ежи?

Что и говорить, его дети умели задать отличный вопрос в правильный момент.

— Ежи всеядны, — Штольман всё ещё боролся за право остаться в кровати, поэтому глаз так и не открыл. — Червяков едят, насекомых, фрукты, молоко любят, мясо.

— Отлично! Тогда я пойду за молоком, а потом накопаю червей! — постановила Соня.

Пришлось просыпаться. Перед Яковом предстала пухленькая загорелая мордашка его дочери, на руках которой сидел огромный ёж с подвижным чёрным носиком.

— Он пришёл ко мне и не уходит. Ходит за мной как привязанный и фыкает на меня. Я думаю, он голодный!

— Сонечка, сейчас лето. Еды у них вдоволь!

— Да? — задумчиво спросила Соня и поглядела в глазки своего нового знакомого. — Тогда совсем ничего не понятно! Пойду дам ему молока! Вдруг ему молока не хватает!

С этими словами девочка развернулась и потопала на кухню.

Штольман же откинулся на подушки, глядя в потолок и добирая пару минут сна, которого ему не хватило. Потом взгляд его упал на часы, стоящие на комоде напротив. Что? Десять утра? Он обычно вставал в восемь, а тут — удивительное дело. Вспомнив вдруг вчерашнюю ночь, он понял, почему проспал. Хм, и Аня его не разбудила. Вдруг дверь открылась, и объект его дум вошёл в спальню. Увидев, что муж не спит, Анна просияла, закрыла за собой створку и задвинула защёлку.

В руке у неё был запотевший глиняный стакан и бумажный свёрток. Она пристроила их на столик возле окошка. Штольман поднял уголок простыни, которым укрывался, и Аня радостно бросилась в объятия Якова. Он накрыл их с головой. Они лежали, почти соприкасаясь носами.

— Ты выспался? — спросила женщина, улыбаясь и поглаживая пальцы мужа. — Я решила тебя не будить.

— Выспался, — кивнул Штольман.

— Я принесла тебе молока с ледника и булочку с шоколадом.

— Царский завтрак, — усмехнулся мужчина.

— Что мы сегодня делать будем? — спросила Аня, придвигаясь поближе и целуя его в уголок губ.

— Если ты продолжишь в том же духе, то, пожалуй, тут и останемся, а наши собственные родные заклеймят нас вставшими на путь разврата и порока.

Аня хихикнула, вспоминая дело Маланфанов.

— Нет, мы этого не допустим! — весело проговорила она, откидывая простыню и вскакивая с постели. Аня встала к зеркалу, чтобы поправить причёску, а Штольман с сожалением поднялся и отправился умываться.

Приведя себя в порядок, он выпил холодное молоко, которое очень любил, с булочкой, которую только с утра достали из печи. Ему на самом деле нравился такой завтрак.

— Нужно поехать в полицейский участок и просмотреть дела по фальшивкам за прошлый год. Думаю, оттуда можно почерпнуть что-нибудь.

Аня кивнула. Они спустились вниз.

Дети устроили баталию из-за ежа.

— Ты должна отнести его обратно лес! — доказывал Алекс. — Там его дом!

— Нет, он сам ко мне пришёл! И куда мне его нести? Вот ты знаешь, где он живёт? — сопротивлялась Сонечка.

— Не знаю. А где он к тебе пришёл?

— За оградой. Возле ворот!

— Вот туда и его неси!

— Но он молоко попил! Значит, ему голодно! Папа! Ну хоть ты ему скажи!

Штольман опустился рядом с дочерью на пол.

— Сонечка, тут, я боюсь, Алекс прав. Ежи — дикие животные, и живут они на природе. Ему у нас будет некомфортно! Разве ты хочешь, чтобы ему было плохо?

Соня покачала головой, надулась и пошла отпускать ежа. Отец был для неё непререкаемым авторитетом. Раз уж так он говорит, значит так оно и есть. Алекс, видя, что сестра расстроилась, огорчился сам. И пообещал, что поймает ей самого большого жука с блестящими крылышками, чтобы он жил у неё в банке. Девочка повеселела.

Сегодня дети отправлялись с бабушкой и дедушкой на речку. Это тоже был обязательный пункт их каникул. Только Мироновы, их внуки и Гастон с Мартой. Штольманы же отправились в полицию. Комиссар Эрве почесал затылок. Папок было много. Яков сказал, что их это не пугает. Засев в кабинете, который им выделили, он с Анной прочёсывал документы в поисках нужной ему информации. Он сказал жене, кого подозревает. Она обомлела, но как всегда, ни минуты не сомневалась в его догадках.

И теперь они оба просматривали десятки исписанных страниц, отыскивая доказательства предположений Штольмана. Разумеется, он не полагал себя Господом Богом, поэтому они искали любые зацепки, которые покажутся им дельными, а не только подтверждающие мысли Якова. Спустя полтора часа на стол комиссара легли листы, которые чётко отражали связь подозреваемого с двумя из получивших фальшивые деньги. Эрве сначала не поверил тому, что увидел и услышал. Очень уж уважаемый человек выходил фальшивомонетчиком. Однако факты говорили обратное.

Теперь им предстояло придумать, как взять преступника с поличным.

Медицина - царица наук

— Пошли домой пешком! — предложила Анна. — Всё равно наши ещё явно не вернулись. Алекс и Соня мучают дедушку вопросами про военную службу. Им срочно понадобились подробности — они хотят устроить реконструкцию взятия Плевны.

Штольман воззрился на жену с удивлением. Он об этом слышал впервые.

— Да-да! Гастон им прочитал две главы из книги, которую он сейчас изучает, и это произвело на них неизгладимое впечатление. Не знаю, какую роль они назначили тебе, но готовься!

Штольман представил себя в образе коня, на котором его сын въезжает в ворота взятого города, и поёжился.

— А кем будешь ты? — подозрительно спросил он у жены.

— Всё просто и логично — сестрой милосердия, которая выносит раненых с поля боя.

Теперь перед глазами Якова встала сцена, в которой Аня тащит его через двор с перевязанной головой. Выходило ещё более устрашающе.

— А папу они сделали, разумеется, Белым генералом Скобелевым. Он был горд, — смеялась Аня.

Штольман тоже усмехнулся. Виктору Ивановичу льстило восторженное отношение внуков к его военному прошлому, хотя до этого он не очень любил о нём распространяться. Марию Тимофеевну дети жаловали за бесконечную ласку и писательское вдохновение, позволяющее ей выдумывать множество прекрасных историй, которые и младшие, и старшие слушали, открыв рот.

Они дошли до люпинового поля. Солнце решило, что оно устало за неделю щедро лить на землю своё золото, и зашло за тучку. Стал накрапывать дождик. Едва Яков и Анна успели добежать до ближайшего дерева, как небо разверзлось, и сверху хлынул поток воды. Штольман и его жена моментально промокли до нитки. Не спасла даже тяжёлая крона дуба, под которым они искали укрытия. Анино тоненькое платье потяжелело и облепило её как вторая кожа. Яков, представив, что на неё смотрят другие мужчины, тут же вышел из себя.

— Будем стоять тут до тех пор, пока не высохнем, — буркнул он, смотря на округлые коленки жены, просвечивающие сквозь ткань.

Аня засмеялась и обняла мужа, запрокинув голову и прищурив один глаз, чтобы в него не попадали капли.

— Мы так до вечера тут застрянем, — проговорила она. — А ты знаешь, что сто лет назад женщины специально мочили подолы своих платьев, чтобы кавалеры оценили стройность их ног?

Яков мог понять мужчин, Анины ноги были впечатляющими под мокрым муслином. Но он был против любых других «кавалеров», которые могут составить такое же мнение.

— Это было давно! — всё ещё ворча, сказал Штольман.

— Да тут и нет никого. Поле идёт прямо до поместья. Сейчас дождь немного успокоится и пойдём! А то я тоже начну говорить, что твоя рубашка не оставляет простора для воображения, и все дамы будут смотреть на тебя и томно вздыхать.

Яков представил эту картину и невольно засмеялся. Герой-любовник подансакского разлива. Аня с удовольствием смотрела на улыбающегося мужа. Она-то понимала, что в каждой шутке лишь доля шутки. Намокший Штольман и правда был невероятно притягателен. Встав на цыпочки, женщина поцеловала Якова. Обняв жену за тонкую талию, он ловил капли дождя на её ресницах, вдыхал аромат её кожи, прикасался к нежным горячим губам. Жизнь была хороша!

Дождь прошёл, Штольманы вернулись в поместье, переоделись и спустились в гостиную. Мироновы и дети уже ждали их там. Алекс тут же взял в оборот Аню и стал в лицах показывать, какую историю рассказала им бабушка. Сонечка же оказалась на руках отца и доверительно сказала, что они решили, что во взятии Плевны он будет самым главным стратегом, ведь у него очень хорошо получается обо всём размышлять. Штольман покивал, а его дочь попросила подержать её ещё, потому что она соскучилась по нему за полдня. Яков чувствовал на шее пухлые ручки дочери, пальчики, которые гладили его по волосам на затылке, и нежную щёчку у своего лица. Жизнь была хороша вдвойне!

За обедом Виктор Иванович был несколько напряжён. Анна это заметила и с тревогой посматривала на отца.

— Папа, что-то случилось? На тебе лица нет! — взволнованно спросила она.

Оказалось, что встретил только что доктора Косто. Их сосед, тот самый господин Тибодо, которого Миронов представлял в деле о границах земли с покойным Лафонтеном, тяжело болен. И врач не может определить, что это за болезнь. Поэтому опасается, что она может быть заразной, а лечения пока предусмотреть не может.

Мария Тимофеевна тут же встревожилась. Что ещё за непонятная болезнь? У них тут дети, мало ли что может случиться! Анна переглянулась с мужем.

— А доктор Косто не говорил, какие симптомы у господина Тибодо?

— Я спросил, чтобы быть во всеоружии. Сильный жар, покраснение глаз, тошнота, рвота и самое странное для него — увеличение печени.

Аня вдруг победно улыбнулась.

— Доктор Косто не мог определить болезнь, потому как не знал, что искать. Я сейчас вернусь.

Анна встала из-за стола и направилась в библиотеку. В прошлый свой приезд она забыла у родителей толстый медицинский справочник, выписанный из Германии. Вернувшись в столовую, она протянула Штольману открытую на нужной странице книгу. Он прочитал название «Литейная лихорадка». В статье говорилось об отравлении мелкими частицами свинца и олова людей, имеющих отношение к плавлению металлов. Симптомы были один в один с теми, которые описал врач господина Тибодо.

Итак, благодаря тому, что в семье у них есть прекрасный врач, живо интересующийся последними мировыми достижениями, они только что смогли найти косвенное доказательство причастности Огюста Тибодо к изготовлению фальшивых монет в Подансаке. Вот уж воистину медицина — царица наук!

Стратегия - наше всё

Вновь поехали к Эрве. Штольман рассказал о лихорадке господина Тибодо, которой грех было не воспользоваться. Все улики, которые они имеют на руках — косвенные. Чтобы точно предоставить обвинения, нужно взять его с поличным. Мужчина пока не знал, что Фалардо арестован. Но теперь, по мнению Якова, следовало по-умному направить Тибодо к тому, чтобы он лично оказался на развалинах церкви. Задержание племянника господина Бриссона может сыграть им на руку. Комиссар, Штольман и ещё несколько опытных полицейских стали думать, как это правильно организовать.

Спустя два часа разговоров, литра выпитого чая и нервного хождения из стороны в сторону, был избран оптимальный вариант действий. Осталось выбрать человека, заподозрить которого Тибодо был бы не в состоянии. Решили назначить на эту роль Виктора Ивановича. Они как раз должны были встретиться перед тем, как подозреваемый заболел, поэтому визит адвоката не вызовет подозрений. Доктора Косто вызвали в участок, где просветили относительно характера болезни его пациента, велев облегчить его состояние, не давая ему понять, что генезис заболевания не секрет для врача.

Мужчина проникся серьёзностью миссии и, собравшись, смог проделать всё, как положено. Уже через час больной ощутил благотворное влияние лечения, почувствовав себя лучше. Наутро он уже мог принимать посетителей. Теперь дело было за Виктором Ивановичем. Узнав всю подоплёку этой истории, он просто взбеленился. Да будет в этой жизни хоть какое-то подобие чести и порядочности! Неужели у каждого в шкафу такие скелеты, что страшно двери приоткрыть?! Уважаемый помещик! Приличный гражданин! И вот, пожалуйста, фальшивомонетчик!

Анне едва удалось его утихомирить. Отец её болезненно принимал, когда люди, которых он защищал в суде, оказывались не очень достойными членами общества. Поэтому так и отреагировал. В конце концов Виктор Иванович пришёл в себя и приготовился играть роль. Будучи адвокатом, он легко управлял своей мимикой и голосом, не выдавая своих истинных чувств. Миронов отправился к Тибодо, который был ещё очень слаб, но уже мог сидеть в кресле.

Полиция и Штольман решили закинуть сразу две наживки для подозреваемого. Именно поэтому Виктор Иванович, решив те дела, ради которых приехал к соседу, согласился выпить чашечку чаю с пирожными и живописал вчерашний переполох в доме господина Бриссона. Комиссар Эрве ворвался в дом и арестовал Виржиля Фалардо. Что за скандал! Что за история! Его обвиняют в том, что он подделывал монеты в старом бенедиктинском монастыре. На этих словах господин Тибодо поперхнулся чаем. Да-да! Можете себе представить?

Теперь молодого человека ждёт тюрьма. Завтра приедет важный полицейский чин из самого Бордо и будет допрашивать его. Говорят, что кто-то ещё в этом замешан! Фалардо обещал рассказать всё, что знает. Его держат в доме, потому как в участке оказались заняты все камеры — сезонные рабочие устроили драку. А сами полицейские завтра с утра отправятся на развалины церкви, потому как сами они вскрыть замок, ведущий в погреб, не смогли — слишком древний с хитрым устройством, ждут специалиста из Бордо. Ведь племянник Бриссона не имеет ключа, что вновь говорит о том, что тот действовал по указке.

Там они возьмут отпечатки пальцев. Да-да! Та самая метода, которую предложил Бертильон. В апреле этого года британцы впервые применили её для доказательства вины. Представляете, какими семимильными шагами идёт вперёд криминалистика. И по тем следам, которые будут найдены в погребе, можно будет сказать, кто именно составлял компанию Фалардо. Порассуждав так ещё минут пятнадцать, Виктор Иванович откланялся, оставив хозяина дома в глубокой задумчивости и нервозности, судя по тому, как яростно он щёлкал суставами пальцев.

Теперь оставалось ждать. Две группы констеблей засели в ожидании ответных действий подозреваемого. Трое полицейских дежурили в доме господина Бриссона, охраняя запертого в своей комнате Фалардо. Сразу пятеро были отправлены к лесу, рассредоточившись по окрестностям, чтобы увидеть преступника, с какой бы стороны он не подошёл. Наступил вечер, потом ночь, но ничего не происходило. Яков уже думал, что их план не сработал. Возможно, Тибодо догадался о том, что это заговор. Или произошло ещё что-то.

Но вот, в час ночи у развалин церкви появилась осторожная тень. Замирая, мужчина аккуратно добрался до тяжёлой двери, достал ключ из заднего кармана и отпер замок. Пройдя внутрь, Огюст Тибодо приготовился уже поджечь погреб, когда туда ворвались полицейские и арестовали его.

План поимки сработал!

Сделал дело...

Господина Тибодо доставили в полицейский участок и поместили в одну из камер, которые, разумеется, были свободны. Допрос и составление документов начались с утра. Виктор Иванович тоже присутствовал. Он хотел разобраться в деле досконально, чтобы понять, как ему действовать дальше: защищать своего клиента в суде или же нет. Ему было жаль мужчину. На его лице было написано отчаяние и какое-то полное принятие своего положения.

— Господин Тибодо, — мягко начал Штольман. Он понимал, что этого человека толкнули на преступление не собственные пороки, как того же Фалардо, а что-то личное. Закон есть закон, и он понесет наказание за подделку монет, но относиться к нему так же, как к проигравшемуся франту он не мог. — Мы имеем множество доказательств вашей вины, но вы можете облегчить ваше положение, рассказав всё без утайки.

Тибодо поднял голову, посмотрев на Якова. Потом покачал головой и медленно начал:

— Десять поколений моей семьи прожили на этой земле, господа. Они честно служили своей стране, пахали поля, рожали детей, выращивали виноград и исправно платили налоги в казну. Ни один из них не был предателем, трусом или бесчестным человеком. Наш род вписан в историю Франции. Но на мне всё закончилось.

Вы же знаете, что десять лет назад виноград Бордо почти полностью выкосила мучнистая роса. Я потерял почти все свои деньги. Не разорился, но был на грани. Многие мои друзья стали банкротами. Например, де Бюсси, у которых вы, господин Миронов, купили их поместье. Они не смогли удержаться на плаву. Правительство выдало мне беспроцентную ссуду, я смог вывезти из Испании ростки и восстановить лозу частично. И вот, год назад мне приходит официальное уведомление о том, что мой кредит больше не беспроцентный. Я должен государству колоссальную форму.

Мало того, вернуть деньги я должен в два года. Вы представляете, что мне пришлось бы сделать. Продать дом, который мой предок четыреста лет назад получил от самого короля за военную доблесть! Предать свой род, чтобы расплатиться с государством, убившим последних монархов и давящим аристократию! Они уничтожили меня, а я захотел уничтожить их. Хотя, это громко сказано. Что я мог в одиночку? Так, немного их подкосить. У меня неплохое образование в области промышленности, поэтому я смог организовать плавильню и штамповку достаточно быстро. Дома же у меня вы найдёте ещё и станок для бумажных денег, это вообще легче лёгкого.

Проводя операции с торговлей, я смог вывести из региона достаточно денег, чтобы отдать часть ссуды. Обнаруживали фальшивки крайне редко, поэтому я был спокоен. Что касается монастыря, вы знаете, что когда-то он стоял на земле моих предков. Сохранились карты и план постройки. Там очень удобно для плавильни расположен погреб, чем я и воспользовался. Остальное вы знаете.

— А зачем же вы привлекли Фалардо к вашему делу? Он юнец, в подобных делах неопытен, мог ведь завалить всё дело! — поражённо спросил комиссар Эрве.

Тибодо помолчал.

— Я знал его мать, сестру Бриссона. Мне было жаль видеть, как этот молодой человек губит себя в разгульной жизни и играх. Захотелось, чтобы он хоть немного остановился. Плохо, но всё же сработало. К тому же, из песни слов не выкинешь, его связи с мелкими торговцами тоже сыграли свою роль: я смог ещё больше распространить фальшивки в ненавистном мне государстве. К моей стране оно не имеет никакого отношения. То, что сейчас происходит здесь — это не Франция!

Мужчина замолк. Ему было тяжело говорить. Он чувствовал себя преданным, разбитым и старым. То, что он считал незыблемым, оказалось эфемерной мечтой. Штольман задумался. В России ведь происходило нечто подобное. Он нутром это чуял. Старый режим неумолимо терял опору, ржавел, а прибойная волна недовольного народа однажды снесёт эту прогнившую конструкцию, и она сверзнется с небывалой высоты. И сотни ранее знавших, как им жить и что им делать людей, останутся вот такими же — растерянными, потерявшими почву под ногами, не имеющими страны, которую они любили. Кто знает, что они будут тогда делать?

— А Лафонтен? Ведь это тоже вы!

— Не хочу о нём говорить. Старый склочник. Да, я его убил. Он видел меня в церкви. Пришёл ко мне. Стал кричать о том, что теперь-то я за всё поплачусь. И вся та земля, которую я у него зацапал обратно, достанется теперь ему. Он не пошёл в полицию, он стал меня шантажировать. Я с наслаждением пришёл к нему утром, залез в окно и всадил кинжал ему в грудь. Да. Так и есть!

Мужчина снова замолчал. Еще около часа полицейские допрашивали мужчину, выясняя подробности. После его отвели в камеру. Эрве устало опустился на стул.

— Господин Штольман, а вы как догадались, что это был именно Тибодо?

— Когда убили Лафонтена, то следы к нашему поместью вели только от окна, к нему же дорожка по траве не шла. Когда мы подошли к месту убийства, я заметил, что одна из досок забора во дворе слегка отстаёт, причём так, как будто через дыру, которую она скрывает, пролезали в направлении поместья, а не от него. Помните, Гертруда говорила, что у неё сбежала курица. Как раз через эту оставшуюся незакрытой щель. Ограда отделяет территорию Лафонтена от Тибодо. Это только косвенная улика, но всё же дала направление мысли.

— Он что же, хотел бросить на нас подозрение? — возмутился вдруг Виктор Иванович.

— Нет, он шёл к церкви, а за нашим домом начинается гравий, вот след и закончился.

Миронов успокоился. Хоть какое-то облегчение во всей этой истории.

— И потом, — продолжал Штольман. Когда ты дал мне документы дела перед моим визитом к Лафонтену, я внимательно их изучил. И меня удивило, что финансы его оппонента так резко увеличились. Даже для крупного вливания денег это было чересчур. Но, как я уже говорил ранее, всё это были лишь догадки, умозаключения, не более того. Так что, удачно, что мы смогли довести их до ума.

Все подумали о том же. Проведя в участке ещё полчаса, Штольман и Виктор Иванович отправились домой. Развязка дела произвела на них тягостное впечатление. Тибодо было жаль, но его поступки вызывали отторжение. Дома, однако, им скучать не дали. Они приехали в разгар грандиозной подготовки к осаде Плевны. Главных действующих лиц тут же взяли в оборот, нещадно эксплуатировали, заставляли играть роли, сражаться с турками, брать вначале Никополь, а после направляться в сторону главного города. Успокоились все лишь два часа спустя, когда Осман-паша был полностью и безоговорочно разбит. Такая основательная баталия требовала подкрепления сил. Обед прошёл тоже прекрасно, аппетит все нагуляли знатный! Что тут скажешь — если у тебя есть дети, все внешние невзгоды переживаются несколько легче.

Оставшиеся две недели прошли именно так, как планировали Штольманы. Дети гуляли с утра до ночи, набрали роста и веса, покрылись золотистым загаром. Мироновы были счастливы: дочь, зять и внуки были рядом: довольные, спокойные и радостные. Яков, видя, что больше никто не собирается портить им каникулы и целых два раза сбежав с женой на озеро, расслабился и получил от времени, проведенного в Бордо, несказанное удовольствие. Аня, довольная встречей с родителями, лучившимися радостью детьми и отдохнувшим мужем, подставляла лицо солнцу и дышала полной грудью.

Каникулы выдались чудесными! Теперь можно было возвращаться обратно!