Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Неоконченная помолвка.

На балу

Штольман отпил очередной глоток «Вдовы Клико» из высокого бокала на тонкой ножке. Анна опаздывала уже на полчаса. В восемь вечера начался приём по поводу помолвки Кристель Маланфан, старшей дочери крупного промышленника Обена Маланфана, и Тьерри Лорана, потомственного шевалье, приносящего в семью титул. Новое государственное устройство не давало дворянам никаких преимуществ, однако господину Маланфану, который обладал от рождения лишь деловой хваткой и большим состоянием, очень хотелось иметь внуков с правильной приставкой к имени.

Яков и Анна знали хозяев дома вот уже пять лет. Они познакомились, когда Штольман в очередной раз оказывал услугу российскому посольству. Обен Маланфан заключал выгодный контракт с одним из владельцев шахт в Сибири, и в самый ответственный момент выяснилось, что ключевой документ сделки был либо потерян, либо похищен. Яков подключился, потому как был в этот момент в здании на приёме у Моренгейма. Он за короткое время выяснил, что бумагу переложил в другую папку новый секретарь, не знакомый ещё с порядками в посольстве. Дело было быстро улажено, а Штольман приобрёл в лице промышленника горячего поклонника. Впоследствии они с Анной раза четыре оказывали ему сыскные услуги.

В итоге господин Маланфан, который был балагуром и широкой души человеком, записал Штольманов в друзья и вот - пригласил их на помолвку своей старшей дочери. Отказывать было бы невежливо, и Яков с Анной решили пойти. Всё было готово, но, как водится, жизнь внесла свои коррективы, и Штольману пришлось срочно ехать к Полю Мартену по важному делу, а после возвращаться домой и облачаться во фрак с рекордной скоростью. Анну по традиции вызвали к больному, которому требовалась незамедлительная помощь, и она ушла, взяв чемоданчик и попросив Штольмана извиниться перед господином Маланфаном. Она должна была приехать на приём, как только освободится.

Штольман вновь посмотрел на часы. Ему было скучно на балу без Анны. Да, музыка приятная, шампанское вкусное, канапе, которые разносят официанты, аппетитные, но Якова всё раздражало. Разговоры вокруг велись скучные, иногда глупые, а порой и вовсе совершенно ханжеские и морализаторские. Дамы, пожирающие его глазами из-за вееров, вызывали тоску. Невеста и жених, казалось, наклеили на лицо улыбки, а на самом деле просто играли роль. Две сестры Кристель - Иоланда и Люсиль - были напряжены, но, по крайней мере, производили впечатление живых людей, а не статуй, в отличии от виновников торжества. В общем, Штольман изнывал в этом обществе и считал минуты до прихода жены.

И вот, распорядитель бала распахнул тяжёлую дверь и объявил:

— Госпожа Анна Штольман!

Аня вошла в залу, и на несколько секунд в помещении воцарилась полная тишина. Штольман усмехнулся про себя: что и говорить, его жена умела одним своим появлением вызвать переполох в обществе. Нужно сказать, что в госпоже Штольман образца 1902 года было тяжело узнать девушку из Затонска на заре её отношений с Яковом или даже замужнюю даму из домика на улице Ришард.

За восемь лет жизни с мужем она настолько уверилась в том, что она любима, что Яков считает её красивой, что давно отринула всякую неуверенность и превратилась в женщину, в след которой в самом прямом смысле этого слова оборачиваются мужчины. Анна носила яркие цвета, смелые фасоны, изящные аксессуары и шляпки. Она наслаждалась тем, что может надеть всё, что угодно. Ей нравилось быть женщиной, нравилось ловить на себе горячие взгляды Якова, а всех прочих она по обыкновению не замечала.

Вот и сейчас мадам Штольман поразила всех в зале, поскольку выбрала сегодня атласное зелёное платье с узким лифом, рукавами-бретелями и смелым декольте. На шее её в свете люстр переливалось колье из бриллиантовой крошки, подаренное ей мужем в честь рождения Сонечки. Вопреки этикету на руках её были не длинные атласные, а только прикрывающие кисть газовые перчатки. Весь этот ансамбль красил её невероятно и резко выделял среди приглушённых тонов окружающих нарядов. Женщины вокруг поджали губы, осуждая столь смелый выбор, а мужчины, напротив, оценили прекрасную мадам Штольман и позавидовали её мужу.

Не найдя Якова с первого взгляда, Анна покрутила головой и наконец встретилась с мужем глазами. Помахав Штольману рукой, она улыбнулась ему так, что люстры на миг померкли. Яков явственно услышал, как за его спиной поперхнулся шампанским баронетик, с которым они разговаривали минут десять назад. Штольман усмехнулся. Такой отклик на Аню ему был понятен. Он даже злиться не стал. Какой мужчина, у которого есть глаза, смог бы по-другому среагировать на его жену? Глядя на то, как она плывёт к нему по натёртому паркету, он остро сожалел, что этот приём нельзя покинуть досрочно, ведь кульминацией его будет объявление о помолвке. Жаль, потому как думать о чём-то, кроме желания вынуть Аню из этих атласных складок, он не мог.

Дойдя до Штольмана, Анна положила руку ему на запястье, улыбнулась и прошептала:

— Ну, вот я и добралась наконец. С господином Фалем всё хорошо. Это обострение почечных колик.

Остановившись на секунду, она оглядела его с ног до головы и, лукаво улыбнувшись, произнесла ещё тише:

— Я очень рада тебя видеть. Этот фрак тебе к лицу.

Штольман подумал, что не такие уж они близкие друзья господина Маланфана, он и не заметит, если они уйдут пораньше. Увидев, как подействовали на мужа её слова, Аня сжалилась над ним и, отступив на шаг, осмотрелась и спросила:

— Как тут дела?

Штольман, прилагая все усилия, чтобы не прилипнуть взглядом к Аниному декольте, ответил:

— Всё как всегда. Гости недовольны. Жених и невеста впадают в панику. Родственники волнуются. В общем, банальная картина.

Аня засмеялась.

— Понятно. Я подойду к Кристель и господину Маланфану и поприветствую их как положено.

Пожав руку мужа, Анна упорхнула к хозяевам вечера.

Тридцать минут спустя бессмысленных разговоров, неискренних улыбок и бесцельного брожения по залу, Анна зашла в закуток, закрытый от посторонних глаз небольшой перегородкой и пышными листьями тропических растений. Там висело огромное зеркало, а Анна хотела поправить тот самый непокорный локон, который никак не желал чинно лежать в причёске. Не успела она посмотреть в посеребрённое стекло, как сзади её обняли и притиснули к себе крепкие руки мужа, а шею обжёг горячечный поцелуй.

Аня прикрыла глаза от волны жара, в секунду разлившейся от жилки на шее во все стороны. Пальцы её взлетели вверх, огладили мочку и, скользнув дальше, слегка сжали волосы на затылке Якова.

— Аня! — выдохнул Штольман, крепче прижимая её к себе.

От ощущения его напряжённого тела позади неё и жаркого дыхания, опаляющего ухо, у Анны закружилась голова, и она откинула её на плечо мужа, прикусив губу, чтобы не застонать.

Штольман пытался справиться с собой, но Анино декольте и вид их обоих в зеркале перед ним совершенно лишили его воли. Одна рука его крепче прижала жену к нему — Яков стиснул зубы, потому как Аня тоже старалась оказаться к нему еще ближе и просто так стоять отказывалась, а вторая сама собой поползла вверх, почти достигнув груди. Отрезвили его голоса, раздавшиеся совсем рядом с ними. Прикрыв глаза и не желая отпускать Анну от себя, Штольман собирал остатки силы духа, чтобы отнять руки. В конце концов ему это удалось и, с сожалением встретившись с женой взглядом в зеркале, он разомкнул объятия.

Анина ладошка обласкала его пальцы, накрыла руку и, потянув вверх, сжала-таки её на груди, после чего Анна ускользнула и села на банкетку в углу, пытаясь заставить себя не наброситься на мужа прямо сейчас. Яков, до сих пор явственно осязая мягкость её тела, делал то же самое. Нужно было что-то сказать, а то Анин взгляд говорил ему о том, что терпение её не безгранично, а поскольку он совершенно точно не сможет противиться её зову, то следовало отвлечься от этих игр в гляделки.

— Мы с тобой как гимназисты на первом балу. Ещё немного и отправимся, хихикая, искать тёмную комнату, где никто нас не застанет.

Анна подняла брови и склонила голову набок.

— Я тоже была гимназисткой, но таких эскапад что-то не припомню! Вот, значит, как вы проводили свои институтские вечера, Яков Платонович.

Штольман усмехнулся.

— Я нет, но кое-кто из сокурсников живописал это друзьям в подробностях. Мне было неприятно, и я вышел.

— Вы, значит, предпочитали классический вариант приёмов? — насмешливо спросила его жена.

— Все четыре года обучения мне казалось, что я был влюблён в Оленьку Синицыну. Она была красивой девушкой, из хорошей семьи, с добрым сердцем.

— И что же случилось? — серьёзно спросила Аня. Она не ревновала к далёкой незнакомой девушке, потому как время это давно прошло, и госпожой Штольман называется вовсе не она.

— Всё просто. Я был начинающий следователь, на казённом довольствии, с небольшим состоянием и сомнительным будущим. Я не мог предложить ей ничего, кроме себя самого. Она выбрала графа с хорошим положением и приличным состоянием. Говорили, что выбор был правильным, и она счастлива.

Анна недоверчиво покачала головой. У Оленьки Синицыной был Штольман, целиком и полностью, ещё без набора разнокалиберных тайн и не обожжённый Нежинской, а она предпочла какого-то графа! Ну, ей никто не виноват! Теперь Яков - её, Анин, со всеми радостями, горестями и секретами, и уж она не будет так глупа, чтобы его потерять!

— У неё был ты. Разве этого недостаточно? — улыбнувшись, спросила Аня.

Яков улыбнулся в ответ, как всегда пойманный врасплох её признанием в любви и нежностью в её взгляде. Протянув жене руку, он сказал:

— Пойдём в зал, скоро объявят танцы.

Анна кивнула и поднялась на ноги. Вечер был в самом разгаре. Веселье только начиналось.

Болтовня и скандал

Фуршетная часть всем уже наскучила, все ждали танцев и последующего застолья. Маланфан решил устроить так называемый «ночной» бал, когда за стол садились в полночь. Штольманы заранее предупредили, что они останутся лишь до официальной части, ведь у них дети, и они не хотели бы проводить ночь вне дома. Тем более, что мисс Кларенс ещё не совсем оправилась от истории с похищением, и периодически всё валилось у неё из рук.

До танцев оставалось полчаса, и приглашённые занимали себя разговорами. Штольман протянул Анне бокал с шампанским, и их неожиданно втянули в беседу, которую вели пятеро корифеев здешнего общества. Два пожилых господина, ещё один помоложе и две дамы обсуждали нравы современной молодёжи, не стесняясь в выражениях и не понижая тон. В результате несколько матерей с девицами на выданье и женатых пар оказались свидетелями обличительной речи. Девушки краснели, матери нервно обмахивались веерами, а супруги явно желали бы уйти, но приличия не позволяли.

— А что творится нынче с институтом брака, дорогой Жан! — надрывался полный пожилой господин. Усы его гневно топорщились от возмущения. — Из собственных жён эти молодчики делают распутных девиц! О, господин Штольман! Вы как раз вовремя! Мы говорим о том, что современные молодые люди не имут стыда и на брачном ложе не следуют заветам библейским, а разрешают своим жёнам всякие непотребства!

Штольман вдруг вспомнил сегодняшнее утро, Аню, склонившуюся над ним, и её волосы, скользящие по его бёдрам. Он встретился глазами с женой, которая как раз отпивала шампанское. В Анином взгляде плясали бесенята.

— Что же за нравы царят в нашем обществе?! Так мы скоро дойдём до того, что мужья будут притязать на жён, где захотят! Прямо в бальной зале, например!

Бесенята разожгли костёр, подкидывая туда дрова и поливая всё это горючей смесью. Штольману стало смешно.

— Так к чему же мы придём?! Плотские утехи на улице? В экипаже? Недопустимо! Приличные женщины исчезли! Исчезли!

Бесенята бросили костёр и выстроились в стройную шеренгу, готовясь к решительным действиям. К счастью, возмущённого господина отвлекли на другую тему, и его невольные зрители поспешили разойтись. Штольман подошёл к жене и, склонившись к её лицу, произнёс, сдерживая смех:

— Ну что, Анна Викторовна, что вы думаете насчёт приличий и обсуждаемых здесь правил?

Аня, сделав серьёзную мину, через которую, впрочем, пробивалось лукавство, произнесла:

— Яков Платонович, ваша жена стала врачом, занимается частным сыском, видит духов. Ваш сын родился через шесть месяцев после свадьбы, а наша первая брачная ночь была за пять лет до венчания. Вы всё ещё надеетесь найти подле себя приличную женщину?

Тщетно пытаясь удержать губы от улыбки, Штольман произнёс:

— Так, значит, мы остаёмся на пути порока и разврата?

Чопорно кивнув, Анна ответила:

— Несомненно!

— Слава Богу! — сказал Яков и отпил шампанское из бокала. Аня фыркнула.

Они продолжили свой тур по залу. Обен Маланфан поймал их у балкона и, добродушно бася и эмоционально жестикулируя, стал расспрашивать их о приёме. Штольманы поблагодарили мужчину, сказав, что всё просто прекрасно. Промышленник выглядел немного смущённым, когда говорил о своих новых родственниках. Родители жениха и впрямь выглядели так, будто были готовы заткнуть нос, потому как от приёма, по их мнению, тянуло мещанством и явным ароматом буржуазии. Яков усмехнулся про себя. Если вы считаете возможным взять деньги у отца невесты, то стоит, наверно, сделать это чуть с большим достоинством. Впрочем, ситуация довольно типичная, что и говорить!

Жених и невеста, которые стояли чуть поодаль что-то горячо обсуждали. Господин Лоран поглядывал по сторонам, стараясь понять, слышат ли их окружающие. Кристель распалялась с каждой минутой. Она даже стукнула будущего мужа веером в грудь. Тьерри не выдержал и увлёк девушку на балкон. Там им можно будет спокойно поговорить. Якову они казались красивой парой. Хрупкая, будто неземная блондинка с тонкими чертами лица и изящными манерами и высокий статный шевалье на голову выше большинства людей в комнате. Однако что-то их тревожит, вон с каким пылом выясняли отношения.

К Якову и Анне подошли Иоланда и Люсиль Маланфан, младшие сёстры Кристель. Иоланда, вторая по старшинству, не могла похвастаться красотой, она пошла в отца статью и лицом. Пышная фигура, решительный разлёт тёмных бровей и заразительная улыбка. Ане однако она очень нравилась, потому как не умела сердиться и всегда была готова поддержать хорошую шутку. Люсиль, самой младшей, совсем недавно исполнилось семнадцать лет. Она была хорошенькой и доброй девушкой. Её все любили за кротость характера.

— Вы не видели, где Кристель? — спросила Иоланда.

Штольман кивнул.

— Они с господином Лораном отправились на балкон. Судя по их настрою, назрел какой-то разговор.

— О, всё понятно! Они опять не могут решить что-то по поводу свадьбы. Пойду найду отца, чтобы он поторопил музыкантов. Пусть они отвлекутся на танцы!

Девушка упорхнула, оставив Люсиль и Штольманов у окна. Якова позвали в другой конец залы, чтобы обсудить какую-то важную тему, связанную с полицейской работой. Он извинился перед дамами и тоже их покинул.

Люсиль и Анна некоторое время обсуждали незначительные вещи вроде последней моды и появления на дорогах автомобилей. В зале стало душно, Анна раскрыла веер и стала обмахиваться.

— Вот бы сейчас выпить лимонаду, — пробормотала Люсиль, провожая взглядом пустой поднос официанта. — Здесь уже всё разобрали!

— Я сейчас попрошу Якова, — улыбнулась Аня.

— Ой, не стоит беспокоиться и идти через весь зал! — взволновалась вниманием к своей персоне девушка.

Анна вдруг широко улыбнулась, склонилась к мадемуазель Маланфан и произнесла:

— Мне не нужно идти к нему через весь зал. Я сейчас вам покажу один секрет, который доступен парам, которые уже давно вместе.

Девушка смотрела на Аню, открыв рот. А женщина, не переставая улыбаться, принялась пристально смотреть в затылок Штольмана, который стоял у камина спиной к ним. Через несколько секунд он повёл плечами, обернулся, встретился глазами с женой, кивнул и ушёл куда-то в сторону.

— Ух ты! — выдохнула Люсиль. Ей казалось, что перед ней творилось волшебство.

Через несколько минут вернулся Штольман, который вручил мадемуазель Маланфан стакан лимонада, а Анне бокал шампанского. Аня подняла брови.

— Ведь он уже третий по счёту! Это, насколько я понимаю, в дополнение к неприличной женщине?

— Разумеется, — серьёзно сказал Штольман. Глаза его смеялись.

Покачав головой, его жена пригубила терпкую жидкость. Нет уж, допивать его она не будет, и так голова кругом от Якова рядом! Наконец объявила танцы. Вопреки этикету Штольманы протанцевали вместе больше четырёх танцев. Шампанское, близость друг друга и просто хорошее настроение заставляли их вновь и вновь выходить на паркет рука об руку. В конце концов Якову пришлось усадить жену у окна: танцевать больше она была не в силах.

Когда отзвучал последний вальс, и пришло время собственно объявлять помолвку, выяснилось, что Тьерри Лорана, жениха, и Иоланды Маланфан, младшей сестры невесты, нигде нет. Поиски ничего не дали. Оба пропали.

Неожиданность

Штольманы ехали домой уже за полночь. Кристель Маланфан, осознав в полной мере, что её жених на самом деле исчез да ещё и с её сестрой, впала в истерику, уселась на стул и рыдала, не переставая. Шепотки, пошедшие по залу, в которых выдвигалась версия, что господин Лоран воспылал страстью к младшей мадемуазель Маланфан, и они сбежали жениться, не добавляли ей хорошего настроения. В конечном итоге Люсиль увела несчастную девушку наверх, гости разъехались, а родители жениха и отец невесты остались спорить, ссориться и решать, что делать дальше.

Аня задумчиво откинулась на плечо Штольмана. Ей было жаль Кристель, хотя она ей не очень нравилась. Как-то раз она стала невольным свидетелем её разговора с сёстрами. Девушка грубо высмеяла то, что Люсиль заплакала над романтической сценой в книге, а Иоланде досталась порция язвительных высказываний по поводу серёг чрезмерно подчёркивающих её длинный нос. Анна поняла, что за красивым личиком прячется не очень красивая душа. Она также замечала, что и её саму Кристель осматривает недобрым взглядом, выискивая недостатки скорее всего. Но каким бы скверным характером она не обладала, быть покинутой женихом, да ещё сбежавшим с её собственной сестрой в день помолвки, она не заслуживала.

— Странный вечер! — сказала Анна. — Он должен был закончиться радостным событием, а получилось совсем наоборот.

Штольман поцеловал жену в макушку.

— Да, иногда всё идёт совсем не так, как ожидаешь!

Аня повернулась к нему.

— Я тебя люблю. Сегодня, по-моему, я тебе не говорила.

— Почему же, говорила. Помнишь, когда сказала, что одного меня достаточно.

Аня улыбнулась и потянулась к нему. В темноте экипажа поцелуй вышел слишком интимным и горячим. Выпитое шампанское, узкий корсет и горячая рука мужа на затылке сделали своё дело: воздуха не хватало и голова кружилась.

— На случай, если мы продолжаем тему порока и разврата, — тяжело дыша, проговорила Анна. — Ехать нам десять минут, а на этом платье ровно шестьдесят один крючок!

Штольман провёл пальцами от затылка до поясницы, будто проверяя её слова. Маленькие электрические импульсы побежали по спине Ани.

— Тебе нужно сменить портниху. Эта явно не благоволит мужскому полу.

Аня хихикнула и подставила плечо под губы мужа. Ей не хотелось терять даже десять минут.

***

Утро выдалось радостным, но наполненным многими делами. Получили табели Марты и Гастона. Юноша закончил год на отлично, а девушка не набрала высшего балла всего по двум предметам. У неё тяжело шли геометрия и физика, хотя на её отделении часов на них давали не очень много. Все порадовались и решили отметить такие чудные результаты поездкой в цирк через два дня. Ещё полчаса дети активно обсуждали, что в цирке самое интересное, и так и не пришли к единому мнению.

Потом Гастон и Марта ушли доделывать каталог для библиотеки, чем занимались уже две недели. Мисс Кларенс забрала Алекса заниматься географией. Аня отправилась обсудить с горничными дела на неделю, а Штольман стал разбирать корреспонденцию в кабинете. Он вчера получил важное письмо, которое поможет в предъявлении обвинения для одного пойманного недавно злоумышленника. Теперь отвертеться от доказательств у него не получится.

Спустя сорок минут в дверь постучались. Вошла Сонечка со своим неизменным зайцем, которого Яков привёз ей из поездки в Германию два года назад. Огромная мягкая разноцветная игрушка настолько ей понравилась, что девочка спала, ела и гуляла вместе с ней. Заяц поблёк, потёрся и потерял значительную часть набивки, но менять его на нового Софья отказывалась.

Соня подошла к отцу и забралась к нему на колени. Она была задумчива и очень серьёзна.

— Папочка, мне нужно тебя кое о чём спросить. Помнишь, мы разговаривали о Питере, который родился у мисс Кларенс?

Яков кивнул, не понимая, куда клонит его дочь.

— Вы с мамой нам всё объяснили, и Алекс тоже говорит, что видел, как я была в животе у мамы, хоть он и маленький был. Дети так и появляются: растут в животе у мам от папиного семечка.

Яков вновь кивнул, подтверждая её слова. Девочка продолжала:

— Ну вот, я стала думать и думала долго-долго. Я понимаю, что дети там растут! Но вот как папина семечка туда попадает?

Штольман опешил. Он вдруг понял, что его богатый сорокавосьмилетний опыт не даёт ему ни малейшего понимания, как он должен ответить на этот вопрос. Соня смотрела на него, вытянув губы трубочкой и ожидая ответной реплики. В голове Якова промелькнула трусливая мысль делегировать этот вопрос Ане, но он тут же отмёл её. В конце концов он должен дать своему ребёнку ответ, раз возникла такая необходимость.

— Сонечка, ты же знаешь, что мы с мамой всегда говорим вам с Алексом только правду?

Девочка серьёзно кивнула. Родители действительно им не врали никогда. Даже про горькое лекарство или уколы.

— Я тебе всё расскажу немного позже, когда ты чуть-чуть подрастёшь. Пока ты не сможешь до конца всё правильно понять.

Соня задумалась. Это, наверно, как её товарищи, которым родители почему-то говорили, что их принёс аист или они их по каталогу заказали. Они бы не поняли и не поверили ей, если бы она им сказала, как всё на самом деле происходит.

— Хорошо, папочка! Но ты обещаешь, что потом всё расскажешь? А то мне очень-очень любопытно!

Штольман кивнул, осознавая в полной мере, что быть отцом девочки очень непросто. Взяв дочь за руку, Яков вышел в коридор. Гастон и Алекс затеяли игру в пиратов. Хотя воспитаннику Штольмана и исполнилось пятнадцать лет, он, видимо, испытывал потребность наверстать упущенное в детстве и с радостью поддерживал младшего товарища во всех развлечениях.

Мальчики нарядились в костюмы, достали треуголки из театрального сундука и разрисовали себя углём, имитируя усы и бороды.

— О, Сонечка! Давай играть с нами! Ты будешь прекрасной дамой, которую похитили злые пираты, а мы — добрые — тебя будем спасать.

— А что делают прекрасные дамы? — заинтересовалась Соня.

— Стоят на палубе, делают вот так руками и зовут на помощь!

Подумав, Сонечка категорически отвергла подобное предложение.

— Не буду я вот так руками делать! Я тоже буду пират! И сама всех спасу! Вот, Марту, например! — показала девочка на подругу, выходящую в коридор.

— Что такое? — спросила девушка, не понимая, что происходит.

Соня ей всё объяснила. Марта подняла брови.

— Вот уж глупости! Совершенно ни к чему не пригодная роль! Я не согласна быть пассивным наблюдателем! Я тоже буду в команде!

С этими словами, она забрала у Гастона бутафорский пистолет и лихо засунула его себе за пояс. Юноша растерянно взглянул на Штольмана. Он знал, что стреляет эта обманчиво хрупкая блондинка с серыми глазами на пол-лица как заправский охотник, проведший в лесах полжизни. Каждый раз, когда они тренировались в стрельбе, Марта выбивала на пару баллов больше, чем сам Гастон, что вызывало его невольное уважение и некоторый страх перед девушкой с такой твёрдой рукой.

— А кого же мы тогда будем спасать? — недоуменно проговорил Алекс?

Дети задумались.

— Мистигриса! — постановила наконец Сонечка. — Он в последнее время загрустил. Его нужно подбодрить.

Дети убежали в соседнюю комнату. В коридор со стороны кухни вышла Анна. Они с мадам Агнес и горничными наконец разобрались со всеми нюансами следующей недели. Встав перед Штольманом, Аня подняла брови. Из комнаты слышалось: «На абордаж! Заходи слева!».

Дверь приоткрылась, и из неё с шипением выбежал Мистигрис, подняв хвост и слегка теряя равновесие на поворотах. Он скрылся в библиотеке, очевидно, не оценив плана спасения.

— Что тут происходит? — с любопытством спросила Анна.

— Четверо отважных пиратов спасают заблудшее животное, попавшее в лапы к злодеям! — ответствовал Штольман.

В комнате послышался дикий топот, грохот и звон разбившегося стекла.

— Кофе? — философски спросила Аня.

— Пожалуй, — кивнул Яков.

Они направились в гостиную, где Аня держала в баре запасы зёрен, мельницу и маленький кофейный самовар как раз ради таких случаев. Но она не успела даже взять жестяную коробку, как вскрикнула и отшатнулась. Прямо перед ней возникло бесплотное тело Иоланды Маланфан.

— Помоги, — прошептала девушка и исчезла.

Отдать швартовы!

Штольман подхватил Аню, которая оступилась из-за появления духа, и упала бы, не окажись муж рядом.

— Что, Анечка? Опять дух? — взволнованно спросил он. Очень уж он не любил, когда призраки приходили так неожиданно. Аня пугалась, а Якову это было совсем не по душе.

— Яша, это Иоланда! Что же это? Получается, что они вовсе не сбежали? Она мертва! А жених? Тоже мёртв?

Аня не могла прийти в себя. Она-то думала, что произошла просто некрасивая житейская история, а это и вовсе преступление. Штольман усадил жену на диван рядом с собой и тоже размышлял. Значит, господин Лоран и мадемуазель Маланфан оказались замешаны в деле с убийством. Или это несчастный случай? И что же мужчина? Убил и сбежал? Тоже стал жертвой? Слишком много вопросов! И нужно как-то деликатно обсудить этот вопрос с отцом невесты, ведь он тоже уверен, что это побег. Как же Штольман не любил приносить такие вести в дом! А став родителем, он эту долю просто возненавидел. Но делать нечего! Преступники должны быть пойманы и понести наказание, поэтому необходимо отправляться к господину Маланфану.

Аня опять прильнула к мужу. Призрак Иоланды вновь появился перед ней, странно мерцая. Вдруг Анна догадалась.

— Вы не мертвы?

Девушка кивнула. Казалось, что говорить она не в силах. Вдруг очертания её тела стали размываться, и она начала исчезать.

— Тьерри с вами? — успела выкрикнуть Анна.

Дух кивнул и пропал.

Анна в волнении повернулась к Штольману.

— Яша, дело ещё серьёзнее, чем мы думали! То есть, лучше, конечно, но сложнее. Она не мертва, она где-то без сознания. То приходит в себя, то вновь проваливается в небытие. Господин Лоран с ней, по поводу его состояния сказать что-либо сложно, дух исчез. Я не знаю, где она и сколько у нас времени. Нужно скорее её искать!

Штольман поднялся и протянул жене руку.

— Да, как можно скорее едем к господину Маланфану! Время не ждёт!

Их прервало появление Гислен, одной из их горничных.

— Месье. Мадам. К вам господин Маланфан. Я проводила его в приёмную.

— Спасибо, Гислен.

Штольманы переглянулись. На ловца и зверь бежит. Большой, неповоротливый и непривычно взволнованный Обен Маланфан мерил шагами комнату не в силах усидеть на месте. Костюм его был небрежен, что для него было совершенно недопустимо. Он считал, что встречают тебя всегда по внешнему виду, поэтому одевался с шиком и по последней моде.

Яков поприветствовал мужчину и всё же усадил его в кресло перед своим столом. Анна по обыкновению устроилась подле мужа, на уютном канапе, купленном специально для неё. Незадачливый отец невесты вздохнул и начал разговор:

— Господин Штольман и вы, мадам! Мы знакомы столько лет, вы помогали мне в самых тяжёлых ситуациях, связанных с моим делом. И девочек моих вы знаете! Ну не могла Иоланда сбежать с этим Лораном, не могла! Вот хоть что мне говорите! Не такой она человек! Тут что-то нечисто! Помогите же мне разобраться с этим делом!

Обен Маланфан с самого рождения знал две вещи: всё можно продать и всё можно купить. Отец его был богатым дельцом, хоть и не из благородных, и пользовался уважением в Париже. Сын его рос в атмосфере вседозволенности, но, как ни странно, вырос неплохим человеком. Двумя его серьёзными недостатками были вера во всемогущество денег и тщеславие.

Пример отца, который ничтоже сумняшеся продал фамильный особняк, где прошло его детство и в котором жили несколько поколений его предков, ради выгодной сделки, и сумел купить участок государственной земли, которая по закону продаже не подлежала, говорил ему о том, что если ты богат, то ты можешь позволить себе всё, что угодно. Впервые он встретил противоречие данной аксиоме, когда встретил Мари, свою будущую жену. Она спокойно реагировала на его подарки и была равнодушна ко всем его капиталам. Её интересовал лишь хороший характер и твёрдые принципы своего избранника.

Пришлось ему доказывать девушке, что он достоин её. В конце концов ему это удалось, они поженились и целых шесть лет были счастливы. После рождения третьей дочери женщина стала слабеть и умерла. Воспитывал девочек Обен в одиночестве. Ну, разумеется, няньки, гувернантки и учителя тоже присутствовали, но господин Маланфан всегда знал, что происходит в жизни его дочерей.

Девочки выросли совершенно разные. Самая старшая, Кристель, была несомненной красавицей, гордилась этим и всячески лелеяла себя, делаясь только краше. Глубины характера Обен в ней не видел, как впрочем и глубоких чувств тоже. Девушка умела подать себя, привлечь внимание и купалась в лучах поклонения окружающих её поклонников.

Иоланда была полной противоположностью сестры. Внешностью она пошла в отца. Крепкое телосложение, каштановые с рыжиной волосы, твёрдый взгляд и не менее стальной характер. Она точно знала, чего хотела и не поддавалась на насмешки Кристель в отношении её носа или фигуры. Девушка была незлоблива и воспринимала мир реалистически. Ну, не красавица она, ну и что. Значит, и такие как она на земле нужны, что ж теперь, слёзы лить? Именно Иоланда была той уравновешивающей силой, которая держала внешнюю благопристойность в отношениях сестёр: не давая Кристель дразнить Люсиль, а ей, в свою очередь, не позволяя расклеиваться от невзгод и поддразнивания.

Младшая мадемуазель Маланфан была совершенно хрупким и сентиментальным созданием. Она могла заплакать из-за того, что кто-то раздавил бабочку или грубо высказал прислуге. Отец полагал, что трудно ей придётся в жизни, коли не найти ей мужа, который будет воспринимать эту чувствительность не за слабость, а за женственность. Этим он и планировал заняться в ближайшее время.

Что касается Кристель, то на неё он сделал совсем другую ставку. Тут сыграл его второй порок. Он хотел, чтобы в его семье появились дворяне. На барона там или графа он не претендовал, но шевалье его вполне устраивал. Он был знаком с разорившимся Готье Лораном, сын которого дал бы им нужный титул, а он в свою очередь спасёт их от долговой ямы. Кристель, такая же тщеславная, как и отец, согласилась. Тем более, что Тьерри был красив и отлично сложён. Препятствий для брака она не видела.

Жених же явно не был доволен сложившимися обстоятельствами. Ему было противно выступать в качестве товара на рынке. Хоть в зубы не заглянули и то спасибо, но другого выхода он не видел. И вот - сделка была совершена, и оставалось только объявить о помолвке, как произошла такая оказия.

Штольман внимательно смотрел на Обена, который нервно мял в руках шляпу. Он решил пока ничего ему не говорить, а вначале осмотреться в особняке и опросить свидетелей. А дальше они будут действовать исходя из обстоятельств.

— Разумеется, господин Маланфан. Мы вам поможем. Сейчас мы незамедлительно должны отправиться к вам домой и всё проверить!

Обен радостно встал, и все втроём направились к выходу. Их ждало очень много дел!

Поднять якоря!

Дом встретил их настороженной тишиной. Воздух казался пронизанным электрическими нитями. Задень одну из них, и всё вокруг осыпется стеклянными осколками. Аня подумала, что это из-за всеобщего напряжения. Так бывает — жилище впитывает энергию людей и заполняет ей всё пространство. Анна вновь пожалела Кристель. Видно она так переживает, что дом это чувствует.

Штольман сказал, что они хотят осмотреть зал, балкон, коридоры, поговорить с обеими мадемуазель Маланфан и со слугами. А дальше они посмотрят. Он не хотел терять время, потому как Аня сказала, что не понятно, в каком состоянии сейчас Иоланда. А Тьерри вообще не выходил на связь, что было не очень хорошим знаком.

Начали с бального зала. Штольман пытался вспомнить, когда в последний раз они видели жениха и сестру невесты. Кристель и Тьерри ушли на балкон, а Иоланда отправилась к отцу, чтобы попросить его поторопить музыкантов. Обен Маланфан внезапно прервал Якова. Дочь не подходила к нему с такой просьбой. Он в последний раз видел её прогуливающейся с Люсиль по залу. Любопытно. Надо уточнить, заметил ли кто-нибудь девушку во время танцев. Анна сказала, что на танцах она её не видела. Однако она может точно сказать, что Иоланда отправилась в сторону бильярдной. Аня видела через коридор, как она распахнула туда дверь.

Яков встал на то место, где была его жена в тот момент. Обзор был отличный.

— Ты не видела, она зашла одна? И выходила ли она потом?

— К сожалению, не могу ничего тебе сказать. Потом начались танцы, и мы отвлеклись. Хотя, знаешь, мне показалось, что она помедлила перед тем как войти. Будто с духом собиралась.

Интересно! Ну что же, продолжим! А что же господин Лоран? Штольман точно помнил, что бал открывали жених и невеста и танцевали первые два танца вместе. Точно помнил, потому как будущий муж, вероятно, очень волновался и несколько раз перепутал фигуры, отчего Якову пришлось менять шаг, чтобы избежать столкновения.

Потом у Кристель закружилась голова, и Тьерри повёл её подальше от толпы, чтобы усадить и принести воды. Дальше Яков не помнил, потому как они с Анной вышли на балкон, чтобы освежиться. И доосвежались до того, что ещё чуть-чуть и он бы сам арестовал себя за попрание норм морали в общественном месте. Тряхнув головой, Штольман отогнал уводящие его в сторону мысли. Аня помнила ровно то же самое. Господин Маланфан в тот момент разговаривал с нужным ему владельцем лесоперерабатывающей фабрики, стремясь даже на вечере в честь помолвки своей дочери заключить выгодную сделку, поэтому этот момент он вовсе упустил.

Штольман осмотрел залу ещё раз. Слуги, разумеется, всё уже убрали. Нужно будет их опросить позже. Тут пока всё закончено, можно идти к несчастной невесте и попытаться восстановить события с её слов. Поднявшись на второй этаж, Штольман обнаружил, что Люсиль тоже находится в комнате. Вероятно, она утешала сестру. Странно, однако. Младшая мадемуазель Маланфан выглядела едва ли не хуже сестры. Глаза её были заплаканы, вид — подавленный. Она нервно теребила рукав платья, отчего кружево разошлось и из него полезли нитки.

Невеста же скорее была разозлена, чем расстроена. Губы её были поджаты, а сама она, казалось, вообще не может оставаться спокойной. Пальцы её барабанили по подлокотнику кресла, нога постукивала по полу, и вся она выражала нетерпение. При виде гостей, она немного оживилась. Люсиль с каким-то облегчением встала и поприветствовала вошедших. Аня улыбнулась девушке, ей показалось, что она совсем пала духом. Мадемуазель Маланфан благодарно пожала её руку.

— Добрый вечер, месье Штольман. Мадам Штольман. Надеюсь, вы пришли мне сказать, что этот подлый изменник упал где-нибудь в канаву и сломал себе шею! Сестре я, так уж и быть, этого желать не буду! Но ему — увольте!

Девушка нервно дёрнула головой и отвернулась в сторону. Яков поднял брови: характер у девушки явно не сахар.

— Мадемуазель Кристель, мы здесь по просьбе вашего отца. Он попросил нас разобраться в происходящем.

Девушка резко села прямо.

— Да в чём тут разбираться? Эти…эти развратники убежали у всех на глазах, оставив меня опозоренной перед всеми приглашёнными. Я сойду с ума! Надеюсь, они разочаруются друг в друге и будут несчастны всю жизнь!

Анна покачала головой. Кристель вела себя как капризная избалованная девчонка. Она понимала чувства девушки, но нрав её всё же совсем не сформирован.

— Мадемуазель, возможно, ваш жених и сестра не убегали вдвоём с бала. Есть основания полагать, что произошло какое-то несчастье.

Девушка замерла.

— Какое ещё несчастье?

— Мы не знаем, какое именно. Для этого мы тут — восстановить события вечера и всё выяснить.

— Да что выяснять-то?! — возмутилась Кристель.

Штольман терпеливо объяснил, что и почему нужно сделать. Девушка через силу согласилась: она явно не поверила в возможность того, что произошло что-то нехорошее. Яков начал опрос. Кристель сказала, что они весь вечер спорили по поводу того, когда следовало устроить свадьбу. Тьерри хотел положенные восемь месяцев помолвки, а она не желала ждать. Они не могли успокоиться и постоянно из-за этого ругались. Жених отвёл её на балкон. Они долго разговаривали, а потом помирились. Он ушёл в зал, а девушка ещё некоторое время была на воздухе — у неё разболелась голова.

Сестру она вообще не видела в тот вечер. Только издали. Да, с Тьерри они танцевали, а после голова её стала кружиться, и он вывел её в коридор. Там есть чудная скамеечка за пальмами, за ними ничего не видно. Жених принёс ей воды, но лучше ей не становилось. Чтобы не срывать праздник, девушка перешла в библиотеку, где пробыла полчаса, а после вышла к гостям. Больше Тьерри она не видела. Странное — нет, ничего такого. В бильярдную? Не заходила, что ей там делать?

Штольман задумался. Пока ничего не прояснялось.

— Вы не знаете, мадемуазель Маланфан, что могло сподвигнуть вашего жениха и вашу сестру на подобную авантюру?

Кристель вспыхнула.

— Не знаю! Сбежать с моим женихом! И ведь посмотрите на неё! Ужасная фигура! Никакого изящества! Нос как у цапли!

— Кристель! — взревел Обен Маланфан. Это переходило всякие границы.

— Ну что, папа? Я ведь говорю правду. Что мне за родственнички достались? Одна как мужик из села, вторая слёзы льёт по любому поводу!

Господин Маланфан вышел из комнаты, хлопнув дверью. Ему нужно было остыть, иначе он за себя не ручался. Уж он поговорит с дочерью, когда Штольманы уйдут!

— А ты чего не бежишь? Давно не видела твоих водопадов!

Губы Люсиль скривились, и, опустив голову, чтобы спрятать слёзы, она вышла в коридор.

Кристель тяжело дышала. Её всё раздражало, а выместить толком злость было не на ком.

Штольман молча смотрел на девушку. Теперь стало понятно, что она всё это время мучила несчастную Люсиль, и некому было остановить её, как это обычно делала Иоланда. Его всегда поражало, когда за хорошеньким лицом скрывалась неприятная душа. Хотя, чего ему-то удивляться — воспоминания о Нине всё ещё нет-нет да и отравят ему какой-нибудь эпизод. Но придётся довести дело до конца, как бы ему сейчас не хотелось отереть руки о платок после близкого знакомства с этой девушкой.

— Мадемуазель, скажите, пожалуйста, не было ли каких-нибудь сигналов до вчерашнего вечера, которые могли бы вам сказать о намерениях господина Лорана и вашей сестры?

Кристель всё ещё не знала, куда выплеснуть свою злость. И опрометчиво решила отыграться на единственно доступных сейчас людях.

— Нет, месье. Да и как это возможно? Вот вы, господин Штольман, вы можете меня понять. Ведь вы такой привлекательный мужчина. Вы смогли бы заметить знаки, которые могла вам показывать ваша не столь привлекательная жена?

Штольман замер, не веря в то, что только что услышал. Нет, его явно подводит слух! Она что?.. С ума сошла? Делать ему авансы, когда рядом сидит его жена? Постойте-ка, эта…с позволения сказать, девушка, одной фразой умудрилась сделать ему намёк и одновременно оскорбить Аню! Вот уж дудки! Придётся ему сказать ей пару ласковых и не посмотреть на её пол и возраст!

— Мадемуазель! — отчеканил Яков тоном, которым вычитывал городовых, которые умудрились затоптать важные улики. — Исключительно из уважения к вашему отцу я не буду обсуждать с ним случившееся. Вы сейчас, мадемуазель, принесёте извинения моей жене за ваше недопустимое поведение и впредь будете думать перед тем, как высказываться на её счёт. Я мог бы списать эту эскападу на ваш возраст, но, боюсь, моя четырёхлетняя дочь ведёт себя разумнее вас. Посему я жду ваших извинений, а после мы откланяемся. Вы меня поняли?

По мере его слов Кристель сначала побледнела, а потом стала стремительно краснеть. Ни один мужчина никогда в жизни не разговаривал с ней так. Этот полицейский мужлан, как он смеет? Девушка ответила бы ему в грубом тоне, но что-то в нём говорило ей о том, что делать этого не стоит. Неужели и вправду придётся извиняться? Она не делала этого с трёх лет! И перед кем? Перед этой стареющей мадам? Сколько ей? Лет тридцать? Ужас! Какая уж тут привлекательность?

Благоразумие вновь отказало Кристель, и она уже открыла рот, чтобы сказать ещё что-нибудь язвительное, но вдруг встретилась глазами со Штольманом. Ей вдруг вспомнилось, как её отец выгнал взашей одну из нянек за то, что она отшлёпала Кристель за какой-то проступок. Почему ей пришёл на ум этот эпизод, девушка сказать не могла, но губы её сами собой сомкнулись, и она процедила:

— Прошу прощения!

После этого она слетела с дивана и исчезла из комнаты.

Яков повёл плечами, скидывая с себя мерзкое ощущение от случившегося. Пройдя вперёд, он встал напротив Ани, облокотившись на каминную полку. Она смотрела на него задумчиво.

— Ты не слишком жёстко с ней? Всё-таки такая молоденькая, головы ещё нет!

И тут Штольмана прорвало.

— Жестко? Да эта…девушка не задумываясь воткнула бы нож тебе в спину, отвернись ты от неё! Акулий оскал под маской невинности! Что за речи! Что за нрав! Всё, я сыт по горло женщинами, которые делают притворство своей жизнью!

Яков тяжело дышал, сам не зная, что на него нашло. Аня сочувственно смотрела на него. Она-то как раз прекрасно провела аналогии.

— Ты злишься? — спросила она.

— Я в бешенстве, — коротко бросил Штольман и вышел в коридор.

Анна вздохнула и последовала за ним. Это будет тяжёлый день!

Паруса по ветру!

Выйдя в коридор, Анна обнаружила, что Штольман убежал далеко вперёд. Она видела его в конце анфилады. Вероятно, он убивал двух зайцев: пытался взять себя в руки и заодно осмотреть выходы на балкон, который окружал всю левую половину здания целиком. Она сочувствовала мужу, потому как понимала, что он так вышел из себя не только оттого, что эта не очень умная и вовсе не добрая девушка позволила своему характеру проявиться во всей красе. Нежинская снова замаячила рядом, мазнула знакомыми чертами и плеснула грязью в лицо. Вот Якова и задело.

Снова вздохнув, Анна решила, что даст ему пару минут наедине с собой. Пусть немного успокоится, а дальше подключится она сама и сделает так, чтобы ему стало легче. За столько лет она прекрасно этому научилась. И в первые мгновения его лучше не трогать. А она пока тоже делом займётся! Ей вдруг вспомнилось, что когда они с Яковом освежались (хммм, назовём это так), то она видела, что в самом углу балкона, где был устроен чудесный уголок из тропических растений, она видела мельком два бокала и початую бутылку шампанского. Пока Аня ещё была в состоянии думать о чём-то, кроме мужа, она подумала, что это довольно странно. Все напитки официанты разносили уже разлитыми, так откуда же взялась бутылка?

Нужно было вновь найти мадемуазель Маланфан — Анна вздохнула в который раз за сегодняшнее утро — и расспросить её об этом. Куда же она пошла? Пройдя немного вбок, Аня услышала разговор на повышенных тонах, ведущийся за одной из дверей. Господин Маланфан явно проводил урок вежливости и доброязычия. Дочь его однако не внимала отцу, потому как её визгливый тон явно говорил о том, что она не готова к подобным нравоучениям. Если бы Анна не знала, что время утекает, она бы не стала смущать хозяев дома и ушла бы прочь, но случай был исключительный, поэтому она громко постучала в дверь.

Голоса мгновенно стихли, и пару секунд спустя глава семейства сказал: «Войдите!». Анна зашла в комнату. Кристель и её отец были красными от злости, а Люсиль по обыкновению утирала слёзы, стоя в углу. Она сегодня в полной мере осознала, как много делала Иоланда, чтобы подобные сцены не разыгрывались в доме регулярно. Обен Маланфан впервые столкнулся с реальным нравом своей старшей дочери. Он знал, конечно, что она тщеславна и чрезмерно горда, но он никогда бы не подумал, что её характер обращён на её родных сестёр. Он понял, как многое было упущено им в воспитании девушки.

Сама Кристель просто на стену готова была лезть. Что за ужасные два дня! Сегодня все готовы читать ей морали! Сначала этот непробиваемый сыщик со своими извинениями! А ведь он ей даже нравился поначалу! Симпатичным казался! А он не посмотрел на неё даже и говорил, будто стружки с дерева снимал. Непонятно! Никто так с ней обращаться никогда не смел! Видно, совсем уже интерес к женщинам потерял, вот и весь сказ! И жена его — хоть бы хны, даже из себя не вышла! Тоже муженьку под стать — кремень.

Анна улыбнулась Люсиль и господину Маланфану и, спокойно взглянув на Кристель, спросила её:

— Мадемуазель Маланфан, я прошу прощения за вторжение, однако нам необходимо прояснить ещё один момент. Вчера на балконе вы с женихом провели сколько времени?

Девушка нахмурила брови.

— Минут двадцать, — недружелюбно проговорила она.

Анна усмехнулась про себя. Ну что за детское поведение?!

— Вы только разговаривали?

— Да, конечно. Мы спорили о дате свадьбы. В конце концов Тьерри мне уступил. Как оказалось, в этом не было никакой необходимости — позже они сбежали.

— Вы пили шампанское?

Кристель замерла и посмотрела на Анну.

— А вы откуда знаете? Ну да, пили, это что — преступление?

— Где вы взяли бутылку?

Девушка замолчала.

— Какую бутылку?

— Бутылку шампанского, из которой вы наливали вино в бокалы.

Кристель недоуменно уставилась на Анну.

— Не было никакой бутылки!

Очень странно. Бокалы были, а бутылки не было? Оригинально, как сказал бы Штольман.

— Вы уверены, мадемуазель?

Кристель вновь вышла из себя.

— Послушайте, я не знаю, что вы и ваш фригидный муж себе думаете, но…

Анна совершенно опешила. Фригидный? Штольман? Её вдруг разобрал такой смех, что вопреки всем правилам приличий, сдержать его она не могла и расхохоталась от души. Она смеялась, всхлипывая и вытирая слёзы. Она не могла остановиться. Каждый раз, когда она думала о фригидном Штольмане, её вновь разбирал приступ смеха. А Кристель полностью потеряла лицо. Растерянность и злость проступили сквозь её черты, исказив миловидность. Люсиль, смотря на искренне смеющуюся Анну, румяную, со сверкающими глазами, и на свою сестру, пропитанную ядом злобы, впервые задумалась, а так ли она красива, как все думают. Возможно, она сама превратно понимает значение этого слова.

Остановившись наконец, Анна поправила шляпку и, махнув рукой господину Маланфану, сказала, что пойдёт к мужу, и вышла из комнаты. Штольман, стоящий в конце анфилады, замер. Навстречу ему, освещаемая золотистыми лучами, падающими из окон, летело прекрасное видение в жемчужном шёлковом платье. Шлейф за ней развивался, щёки горели, глаза сверкали, губы улыбались. Не будь Яков влюблён в неё столько лет, он был бы поражён на месте. Окончательно, бесповоротно и без возможности сопротивляться.

Анна не стала ждать и остаток пути почти пробежала. Дойдя до мужа, она с размаху кинулась ему на шею и оказалась в крепких объятиях. К своему удивлению Яков мгновенно перестал сердиться. Он с удовольствием смотрел в смеющиеся глаза жены.

— Мы с тобой та ещё парочка, ты знаешь? — весело сказала Аня.

— Что ты имеешь в виду?

— Я престарелая и непривлекательная жена, а ты неподдающийся и фригидный муж! — борясь с приступом хохота, проговорила Аня.

Брови Штольмана взлетели вверх, взгляд его скользнул за спину жене, понимая, кто выдвинул такую версию.

— Вот ведь… — проглотил Яков грубое слово.

А Аня наконец рассмеялась.

— А я просто не могла перестать хохотать. Это было так неприлично!

— Почему ты смеялась? — с любопытством спросил Штольман.

Искрящаяся весельем жена притягивала его взгляд, и он любовался солнечными морщинками в уголках глаз, пылающими скулами и даже заалевшим ухом.

— Я как вспомнила наше с тобой вчерашнее утро! И твой кабинет. И прошлое воскресенье. И особенно библиотеку. И соотносящуюся с этим всем фригидность. И всё — остановиться уже не смогла.

Штольман усмехнулся. Наверняка мадемуазель Маланфан это не понравилось.

— Значит, библиотека тебе понравилась особенно? — подняв бровь, спросил Яков.

Взгляд Ани затуманился и приобрёл мечтательное выражение.

— Даже когда я буду совсем старенькая, никогда мне не забыть библиотеку! Яша! Перестань так самодовольно ухмыляться!

Штольман ничего не мог с собой поделать.

— Видишь, юные девушки считают, что наша песенка спета! — поддразнила она его.

— А что думаешь ты? — склонив голову набок, спросил Яков.

— Я вот тоже начинаю сомневаться!

Глаза её смеялись, дразнили, манили и горели любовью и желанием. Ну как можно оставаться безучастным, когда его собственная жена представляет этакую дикую смесь?

— Ну что ж, — усмехнувшись, сказал Штольман. — Значит, сегодня вечером мне придётся поднапрячься и доказать обратное!

Аня прыснула со смеху и, оттолкнувшись от груди мужа, проговорила, покачав головой:

— Какой же вы охальник, Яков Платонович!

Анна некоторое время довольно смотрела на мужа, а потом, повернувшись вокруг себя, села на диванчик, который стоял посреди комнаты.

— Что мы ищем? — спросила она.

— Мы ищем возможность незаметно покинуть комнату. Я склоняюсь всё же к балкону. Выход с него был сразу в несколько пустующих на тот момент комнат.

Анна уже открыла рот, чтобы рассказать о бокалах и бутылке, как сбоку мигнул — именно так, на секунду появился и исчез — дух Иоланды.

— Здесь! Здесь мы! — проговорил он и растворился в воздухе.

Анна изумлённо рассказала о словах призрака мужу. Он нахмурился. Здесь, в особняке? Час от часу не легче. Дело приобретает новый поворот!

Машине приготовиться!

Люсиль, которая вышла из комнаты, потому что хотела поговорить со Штольманами, стала невольным свидетелем их разговора. К счастью между собой они разговаривали по-русски, поэтому девушка не смогла понять, что её сестра и Тьерри Лоран находятся где-то в особняке. Для столь чувствительной особы это стало бы слишком сильным потрясением. Яков заметил не решающуюся войти мадемуазель Маланфан и, улыбнувшись, сам вышел к ней навстречу. Анна последовала его примеру.

Девушка нервно сложила пальцы рук и обернулась на дверь.

— Отец всё ещё разговаривает с Кристель. Но вы знаете, у неё такой характер, что особенно ничего ей доказать нельзя. Поэтому я решила выйти. Боюсь, беседа затянется.

Анна понимающе кивнула. Бедная девочка! Пытается сохранить лицо перед гостями, хотя и так всё понятно. Кристель, наверно, совсем извела её за этот день. Девушка стояла, покусывая губы. Наконец она решилась.

— Я бы хотела вам рассказать о той бутылке, о которой вы спрашивали. Я знаю, откуда она.

Штольман склонил голову. Бутылка? Что ещё за бутылка? Пришлось Ане рассказывать ещё раз о том, что она заметила на балконе. Яков задумчиво перебирал пальцами. Что это им даёт?

— Кристель сказала, что не знает, откуда там бутылка. Возможно, это так. Но я точно знаю, что именно это шампанское пил её жених. То есть даже не так, это единственная марка алкоголя, которую он мог переносить. Я была на балконе и тоже видела бокалы. «Поммери Экстрабрют» было написано на этикетке. Жутко дорогое. Папа заказал его специально для Тьерри. В зале разносили тоже неплохое, но всё же не за такую цену. Господин Лоран не стал бы пить ничего из того, что предлагали гостям, потому как ему стало бы дурно.

Штольман наконец получил первую ниточку, за которую следовало потянуть. Про пристрастие жениха именно к этому вину могли знать только близкие люди, поэтому в подозрении все Маланфаны, родители жениха, их мотивы не ясны, но нужно разговорить и их. Кристель говорит, что бутылки не было. Врёт? Темнит? На самом деле не знает? Нужно допросить слуг. Что они имеют? Ночь, балкон. Будущие супруги ссорятся, потом мирятся и решают отметить примирение бокалом шампанского. Где его взять, если пить то, что разносят официанты, мужчина не может?

— Где хранится вино?

— Внизу, в специальной пещере.

Да уж, бежать вниз за шампанским накладно. Да и вышел жених минут через двадцать после начала разговора. Вывод? Бутылка либо была там, либо кто-то предложил её жениху и невесте. Официант? Опросить персонал! Срочно!

Штольман развернулся уже, чтобы идти вниз, как замер на месте.

— Мадемуазель Люсиль, а когда вы видели бутылку?

Девушка густо покраснела.

— Как раз когда вы отошли от нас поговорить с господами. Мадам Штольман говорила с месье Корбелем, а я пошла к балконной двери. Думала, вдруг они совсем рассорятся! Тогда нужно было бы звать Иоланду, чтобы вернуть мир! Она так всегда делала — не давала Кристель выйти из берегов. И как ни странно, это срабатывало, хотя обычно она никого не слушает. Ио такая: решительная, прямая, но приносящая мир. Она не стала бы терпеть ложь и несправедливость!

Любопытно! Не за эти ли качества она и поплатилась? Но как сюда приписать жениха?

Девушка робко улыбнулась.

— Когда я услышала разговор, то решила, что всё не так страшно. Было шумно, но до меня донеслось «отказ», «красотка», «согласен». А потом я увидела вино и поняла, что они явно решили не ссориться, а примириться, вот и вышла.

Значит, Кристель явно лжёт про бутылку. Не могла же она не видеть то, что стояло у неё перед носом? Они сейчас опросят девушку ещё раз. Но сначала слуги! Штольман вышел на балкон и осмотрел, куда ведут оставшиеся двери. Итак, бильярдная, библиотека, курительная и малая гостиная. Надо над этим поразмыслить!

Вернувшись в комнату, Яков поблагодарил Люсиль за помощь и сказал, что они отправятся опросить тех служащих, которые вчера помогали на приёме. Девушка кивнула, повернулась, чтобы пойти обратно к сестре и вдруг стала оседать на пол. Штольман успел подхватить её и усадить на диван. Анна хлопотала вокруг, обмахивая Люсиль и одновременно пытаясь посчитать ей пульс. Наконец мадемуазель Маланфан пришла в себя.

Оглядевшись, она нервно принялась заламывать пальцы.

— Простите меня, пожалуйста! Это из-за нового лекарства, которое выписал мне доктор. Я, видите ли, слишком истерична, вот папенька и считает, что мне нужно хорошее успокоительное. Мне назначили глико-героин от «Мартина Смита». Он очень помогает, но иногда я будто не могу контролировать своё тело или вот как сейчас падаю в обморок.

Анна всплеснула руками! Ну что за доктор! Ведь весь мир только-только осознал вред кокаина и то, что он вызывает зависимость! А эта новая рекламная кампания уже продвигает аналог! Срочно нужно поговорить с господином Маланфаном!

Штольман же смотрел на руки девушки, которые двигались будто сами по себе, и наконец догадался, что же произошло с Тьерри Лораном.

Руль прямо!

Анна решительно распахнула дверь в комнату, где находились господин Маланфан с дочерью. Когда дело касалось медицины, она становилась совершенно непримиримым борцом за безопасность пациента и правильное лечение. Вот и сейчас Яков видел все признаки того, что доктор Штольман вышла на тропу войны. Мужчина усмехнулся. Сейчас главе семейства достанется на орехи!

Аня подошла вплотную к хозяину дома и, чуть ли не тыча ему пальцем в грудь, стала очень раздельно и четко задавать ему вопросы, не отрывая взгляда.

— Господин Маланфан, все эти годы я полагала, что вы из тех отцов, которые сделают всё ради благополучия своих детей! Так почему же вы своими руками калечите здоровье вашей дочери?

Мужчина совершенно потерялся. Эта изящная женщина впервые за время их знакомства показывала такой пыл. Он не ожидал, что его можно отчитывать как ученика перед классом.

— Что вы имеете в виду? — нерешительно пробормотал он.

— Я о том, что вы своими руками даёте Люсиль вещество, вызывающее привыкание, ослабление всех функций организма и в итоге поражение внутренних органов!

— Но…но доктор его выписал. Я сам, конечно, слышал об этом, но думал, что это преувеличение! И потом, Люсиль слишком нервная. Ей нужно лечиться.

— Какого дьявола, господин Маланфан? Что, пустырника, валерианы и полноценного отдыха уже не хватает? — завопила Аня, не веря в то, что слышит.

Штольман же спрятал усмешку, услышав из уст жены своё собственное выражение, которым он грешил в минуты слабости. Это было…будоражеще. Его жена в моменты гнева становилась настолько впечатляющей, воинственной и отчаянно бросающейся в бой, что он не мог сдержать свою на неё реакцию. Она была настоящая амазонка, вот ей-Богу!

Аня продолжала наступать, говоря о том, что девушке необходима замещающая терапия и немедленно, пока не стало поздно. Постепенно Обен понял, что именно он давал дочери и ужаснулся. Люсиль прижала руку ко рту и без сил опустилась рядом с Кристель на диван. Что же теперь делать?

— Но как же так? Я думал, что это абсолютно безопасно! Я и Тьерри хотел его налить. Ведь он был как на иголках две последние недели, — растерянно пробормотал мужчина.

Штольман прищурился.

— Это вы добавили в брют, который пил ваш будущий зять, глико-героин? Чтобы его успокоить?

Господин Маланфан замялся. Ему пришлось признать, что он купил пять бутылок этого вина и исхитрился через пробку влить туда лекарство. Аня просто взвилась. Да чем же думал этот человек? А если бы он не рассчитал дозу? Или у жениха оказалась бы неблагоприятная реакция на это вещество? Она смотрела на этого грузного мужчину, выглядящего как нашкодивший ребёнок, и понимала, что он может быть гением в коммерции, но при этом совершенно не думает о последствиях в повседневной жизни.

Штольман же обратил внимание на то, что Кристель пораженно уставилась на отца, когда он говорил про бутылку. Интересно. Следует срочно воспользоваться моментом.

— Почему вы солгали, что не видели бутылку, мадемуазель? Хотели скрыть улики? — строго спросил Яков.

Девушка открыла рот от удивления, потом отвела глаза и сказала:

— Отец запретил трогать это шампанское. Сказал, что это лишь для Тьерри. Потому я сказала, что не знаю ни о чём.

— Вы тоже подлили ему в бокал лекарство сестры?

Девушка мучительно покраснела. Потом сжала зубы и процедила:

— Он совершенно издергался. И меня измучил. Мне пришлось его успокоить!

Аня тоже открыла рот. Бедный мужчина! Неизвестно какая доза ему досталась!

— Сколько он выпил?

— Я налила ему обычную порцию Люсиль!

Штольман покачал головой. Помноженная на то, что было в бутылке, она могла дать непредсказуемый эффект.

— Я обратил внимание на то, что во время танца господин Лоран путает фигуры и направление движений. И когда он брал воду для невесты, он промахнулся мимо бокала. Я подумал, что он слегка перебрал. Теперь всё стало на места.

Штольман однако не был удовлетворен. Он понял начало цепочки, но то, как все завершилось для жениха, было совершенно туманно. И история Иоланды пока никак не прояснилась.

Ну что же, пришло время поговорить со слугами!

Полный вперёд!

Яков ожидал, пока в гостиную придут лакеи и горничные, которые обслуживали вчера приём. Он посматривал на жену, которая только что вернулась из комнаты Люсиль, где осмотрела несчастную девушку. Анна в самом резком тоне дала рекомендации господину Маланфану по поводу дальнейшей судьбы его дочери. Мужчина, осознав всю степень трагедии, внимательно слушал, как ему следует поступать. Приняв от Ани список препаратов, которые теперь должна принимать Люсиль, он тотчас же отправил посыльного в аптеку. Кристель, попытавшаяся вмешаться со своими замечаниями, была категорично прервана сурово настроенной доктором Штольман.

Анна, которая была сыта по горло сегодняшними показательными выступлениями девушки, не стремясь сгладить края, сказала о том, что, если бы мадемуазель Маланфан придержала свой нрав, то её сестре не пришлось бы выписывать успокоительное, поэтому ей следует пересмотреть своё поведение, желательно прямо сейчас. Кристель была возмущена отповедью, но, памятуя о своих сегодняшних промахах, была вынуждена промолчать. Вон как этот сухарь бесполый на неё смотрит! Второго извинения за сегодняшний день её гордость не выдержит.

Штольман предпочёл говорить со слугами наедине. Так им будет легче делиться увиденным и услышанным. Обен и Кристель отправились к себе. Первыми в комнату вошли лакеи, Бертран и Арно. Первый служил в доме с детства господина Маланфана. Это был пожилой, степенный, полный человек в безупречно сидящем костюме. Он держался с таким достоинством, будто не он был слугой в этом особняке, а его хозяин был у него на посылках. Он знал здесь каждый уголок, и ничто не ускользало от его взгляда.

Второй был дёрганым молодым человеком, которого взяли на работу совсем недавно. Штольману казалось, что он состоит из ртути, потому как оставаться на одном месте он не мог и не переставал двигаться с тех пор, как вошёл в комнату. Даже сидя он умудрялся тереть ухо, щелкать пальцами, постукивать мыском туфли. Глаза его тоже бегали, стараясь не встречаться со взглядом сыщика. Яков полагал, что Арно знал секреты всех в доме и прекрасно использовал их себе на благо.

Поначалу опрос ничего не дал. Мужчины как будто ничего не заметили и ничего не слышали, лишь делали свою работу. И вообще они не привыкли болтать о своих хозяевах. Однако Штольман видел, что младший лакей явно что-то знает. Выбрав другой тон и немного польстив умению мужчины подмечать детали, Яков узнал две очень важные вещи. Во-первых, молодой жених в последние две недели уделял чрезмерное внимание мадемуазель Иоланде, а вовсе не своей невесте. К чести девушки надо сказать, что интерес молодого господина она игнорировала и вела себя с большим достоинством.

А, во-вторых, Арно видел, как Тьерри стоял, шатаясь и пытаясь найти опору, возле дверей бильярдной. Выглядел он больным и взволнованным одновременно. После лакей ушёл разносить канапе и не заметил, что было дальше. Штольман крепко задумался. Опять бильярдная. Аня тоже видела там Иоланду. Сразу после опроса слуг они отправятся туда и всё тщательно осмотрят. И вот ещё любопытный факт. Значит, жених на самом деле испытывал чувства к сестре невесты. И не просто их имел, а ещё и постарался выразить, не сочтя бесчестным открыться. Что же произошло? Ситуация прояснялась потихоньку, но совершенно непонятно, куда же делись пропавшие.

Следующими в комнату вошли горничные, сёстры Филье, Элиза и Брия. Девушки боялись важного следователя и держались за руки. Они были погодками, но отличались друг от друга как небо и земля. Старшая была пухленькой, смуглой, кудрявой девушкой с карими любопытными глазами. Сестра её была совсем худой, с бледным лицом и потухшим взглядом. Анна сделала вывод, что горничная больна. Скорее всего, что-то с сердцем. Вон какие губы синие!

Девушки сразу подтвердили слова Арно. Господин Лоран в самом деле пытался поговорить со средней мадемуазель Маланфан. Брия однажды принесла чай, как раз когда он пытался объяснить, почему согласился на брак с Кристель, но Иоланда не стала его слушать и вышла из комнаты. Внимание Штольмана очень привлёк тот факт, что сами сёстры тоже стали ссориться гораздо чаще. Нет, причина не в мужчине. Что-то ещё. Элиза, убирая в спальне, услышала, что причиной ссоры стала мать девушек. Так до горничной и донеслось: «Мать бы в могиле перевернулась!» Очень любопытно! Штольман заходил по комнате, выставляя звенья цепочки.

Теперь о вчерашнем вечере. Брия подтвердила, что Иоланда заходила в бильярдную. Нет, после этого они её не видели. Да, наутро всё, конечно, убрали. И в бильярдной в том числе, разумеется. Необычное? Вроде бы ничего такого они не заметили. О, за ножку торшера кто-то зацепился платьем, судя по всему. Горничные сняли с неё оторванный кусочек газовой ткани. Цвет? Бежевый с золотом. Анна переглянулась с Яковом. Именно в таком платье была Иоланда на вчерашнем приёме.

Штольман ещё задал несколько вопросов и понял, что ничего нового они не узнают. Поблагодарив девушек, он отпустил их, и они с Аней направились в бильярдную. Анна внезапно схватила мужа за руку. Иоланда появилась перед ней, просипела: «Воздуха почти нет!» и исчезла.

Услышав об этом, Яков распахнул дверь и быстрым шагом отправился в нужную им комнату. Время утекает сквозь пальцы! Остался финальный спринт. Он должен понять всё в рекордный срок, иначе будет поздно!

Свистать всех наверх!

Яков вошёл в бильярдную. Анна следовала за ним. Она видела, что Штольман напряжен до крайности: он не выносил, когда люди, которые от него зависят, оказывались в опасности. В такие моменты его способность мыслить обострялась до предела, он становился таким сфокусированным на деталях, что Ане порой казалось, что это он у них в семье способен видеть будущее. Иногда, когда ситуация становилась критической, он черпал внутренние ресурсы, не жалея себя, желая только одного — найти, сберечь, спасти. Он мог не спать, не есть, не останавливаться ни на минуту, не замечая собственных нужд, иногда просто падая от усталости или нервного истощения.

В прошлом году Поль Мартен попросил Штольмана помочь в деле о похищении и убийстве девочек. Их забирали из домов ночью, а несколько дней спустя их тела находили у реки. Девочки были примерно возраста Сони. Яков, проводя аналогии, буквально загнал бы себя, не будь у него Ани. Именно она заставляла его поспать хоть два часа в день, прижимая к себе и никуда не отпуская, снимая внутренний надрыв и перетягивая на себя часть его переживаний. Анна в прямом смысле этого слова впихивала в него тост с утра - единственное, что он мог есть в те дни. Яков уходил на рассвете и возвращался после полуночи, едва держащийся на ногах, но продолжающий идти вперёд.

Прожил он в таком ритме три недели, страшно похудев и замкнувшись в себе, но всё же поймав психически нездорового трубочиста, который проникал в дома через каминную трубу. За это время были убиты ещё две девочки. Яков понимал, что это не его вина, но не мог заставить себя абстрагироваться. Он ещё долго отходил от этого дела, обнимая Сонечку, чувствуя хрупкие косточки её позвоночника под своей ладонью, слыша слова любви, которые его дочь шептала ему на ушко, и думая о тех родителях, которые больше никогда не смогут этого ощутить.

Вот и сейчас Аня видела эту наивысшую степень напряжения, обострившую все инстинкты и внутренние ресурсы её мужа. Штольман встал посредине комнаты, прикрыв глаза и восстанавливая картину по словам тех, кто давал сегодня показания. Итак, Аня и горничная видят Иоланду, которая собирается с духом перед тем, как войти сюда, после этого девушку никто не встречал. Лакей говорил, что господин Лоран стоял перед бильярдной, больной и встревоженный. Вывод: он видел или слышал что-то здесь, после чего что — пошёл внутрь? Он был под двойной дозой глико-героина. То, что он увидел в комнате, могло представиться ему совершенно не в том свете, в каком было на самом деле.

А если наркотический дурман толкнул его на жестокость? Алкоголь и подобного рода вещества выпускают из души человека то, что в ней скрыто. Некоторые становятся самыми благодушными людьми на свете, балагурят и шутят. Кто-то плачет, впадая в тоску. А кто-то буянит и пускает в ход кулаки. Возможно, именно это произошло с Тьерри и Иоландой. Но это не объясняет их исчезновение. Думай, Штольман, думай! За твою глупость люди заплатят жизнью.

Яков зашёл в комнату и стал осматривать всё вокруг, жаждя отыскать хотя бы какой-то знак. Анна, которая исследовала пол около окон, вдруг наклонилась и, подняв что-то, позвала мужа. В руке она держала небольшую жемчужину на золотом крючке. Часть украшения! Штольман мог с лёгкостью сказать, кому оно принадлежало. Это была нижняя подвеска с серьги невесты. Вчера Яков очень хорошо её рассмотрел, потому как Обен Маланфан прожужжал им все уши о том, что он купил их для дочери в честь помолвки, и стоят они баснословных денег.

Значит, вчера вечером она явно была здесь, но умолчала об этом, когда описывала свои действия. Штольман чувствовал, что чаше его терпения не хватает лишь капли, чтобы выплеснуться на пол. Сейчас он закончит тут и отправится вновь допрашивать мадемуазель Маланфан, на этот раз как явную подозреваемую, а не как несчастную невесту. И ей крайне, крайне не понравится, как будут складываться дела в подобной беседе. Аня с тревогой поглядывала на мужа и его сжатые челюсти, явно понимая, что он собирается предпринять.

Штольман прошёл вперёд и склонился над торшером, с которого, как сказали горничные, они сняли кусок оторванной ткани. Торшер был тяжёл и вделан в мраморный столик. Именно поэтому он не упал, когда девушка зацепилась платьем. Отчего же она задела его и даже не вернулась, чтобы забрать обрывок шёлка? Яков внимательно осмотрел пол около торшера. Так, так. Под диваном ковёр слегка морщинит, как если бы кто-то, падая, споткнулся о него ногой. Любопытно. Штольман встал на колени и практически лёг на пол. Чуть поодаль, на изогнутой ножке журнального столика темнело красноватое пятнышко. Кровь!

Вот, значит, как было дело. Иоланда, либо споткнувшись о ковёр, либо смяв его в падении, рухнула на пол. Судя по расстоянию от ковра до столика, она получила рану головы. Вот и ответ на то, что с ней произошло! Но ничего из этого не даёт понимания, где сейчас девушка и жених Кристель, и как они там вообще оказались! Крайне недовольный собой, Штольман встал. Скрипнула дверь. Зашла Люсиль, бледная и с искусанными губами.

— Не могу лежать, извините! Одолевают разные мысли, хочется принять успокоительное, но вы сказали, что нельзя. Вот и брожу по дому.

Штольман вдруг пожалел несчастное создание, которое, по его разумению, не обладало достаточно стойким характером, чтобы преодолеть зависимость. Бедняжка! Яков, внезапно вспомнив о том, что говорили горничные, спросил у девушки:

— Скажите, отчего ваши сёстры ссорились в последние три недели?

Люсиль покраснела так, что даже кончики её ушей запылали маковым цветом.

— Иоланда говорила, что Кристель взяла из сейфа мамины украшения. Отец об этом не знал. Я не верю в это, ведь эти украшения не только её, но и наши с Ио! Не могла же она забрать всё себе. А Иоланда сказала, что она знает, куда их переложила Кристель! Вот они и ссорились каждый день из-за этого. Ио сказала в итоге, что Кристель должна всё вернуть на место, а то она скажет отцу.

Штольман, посмотрев на балкон и торшер, сопоставив то, что услышал от Люсиль, наконец догадался, где искать пропавших! Ему срочно требовался Обен Маланфан.

Полундра!

Штольман был настолько напряжён, что не стал даже стучать, хотя обычно никогда не позволил бы себе такой вольности. Обен Маланфан стоял у окна и смотрел во двор. Дочь его, вся красная и крайне недовольная, сидела на диване и смотрела в противоположную сторону. Вероятно, уроки хороших манер всё же не прошли даром, девушке явно всё это время читали лекции, невзирая на её нежелание их слушать. И только угроза лишить её содержания заставила её признать, что её нрав следует изменить, а семьёй стоит дорожить.

Хозяин дома обернулся на вошедших. Увидев, что Штольман явно зол, а его жена и Люсиль взволнованы, он понял, что произошёл какой-то неприятный инцидент. Яков, глядя на Кристель, но спрашивая её отца, спросил:

— Господин Маланфан, скажите, ваша жена оставила вашим детям какое-либо наследство?

Обен удивился, но виду не подал. Он давно усвоил, что этот человек не задает праздных вопросов.

— Да, разумеется. Честно говоря, семья Мари была не очень богата, да и приданое за ней дали совсем небольшое. Но у них в семье есть фамильные украшения. Два ожерелья и браслет с изумрудами. Они лежат в сейфе и ждут своего часа, чтобы быть переданными нашим дочерям.

Яков в упор смотрел на Кристель, поражаясь, как быстро её лицо меняет цвет. Сначала все краски схлынули с неё в один миг, и она стала совершенно серой. Штольман даже сказал бы с зеленью. Потом девушка сжала кулаки, и красная волна поползла вверх по шее и щекам. В конце, когда отец говорил о том, что драгоценности должны перейти ко всем дочерям, она стала похожа на свёклу — бордовую и очень разозлённую свёклу.

Люсиль, которая тоже стала свидетелем этих метаморфоз, прижала руку ко рту.

— Кристель, так Ио была права! Ты действительно взяла мамины украшения? Но как ты могла! Это же единственная память, оставшаяся от неё!

Девушка, которая вдруг осознала, что пути назад нет, ведь её отец был однозначен и непреклонен — ещё одна выходка и останешься без обеспечения и вообще наследства, выкрикнула:

— Ну взяла, взяла! Да вам-то они зачем? Одна страшная, как смертный грех, ей изумруды как корове седло, а ты не ходишь никуда. Только книги читаешь да слёзы льёшь! Так и лежали бы они без дела, а я бы их постоянно носила!

Обен Маланфан был потрясён. Анна с тревогой смотрела на его побледневшее лицо. И была права, волнуясь. Он взялся за левую сторону груди и стал оседать на пол. Штольман и его жена усадили его, Аня накапала ему лекарства из одного из пузырьков, которые всегда лежали в её сумочке как раз ради таких случаев. Люсиль и Кристель суетились вокруг, плача и пытаясь помочь. Анне пришлось их усадить тоже. Всё обошлось. Физически. Морально господин Маланфан был сломлен. Он не подозревал, что в его семье творится подобное безобразие. Как теперь ему с этим жить, он не знал.

Штольман, убедившись, что мужчина не собирается отдать Богу душу прямо сейчас, спросил:

— Господин Маланфан, проанализировав все детали, которые мы сегодня собрали, я могу сделать единственный вывод, которые возможен. Оба, и господин Лоран, и ваша дочь, вошли в бильярдную, и никто более их не видел! Следовательно, они до сих пор там. Посему я спрашиваю вас, есть ли в бильярдной скрытая комната, о которой никто не знает? Или секретная панель? Или тайный ход?

Мужчина медленно кивнул.

— Бильярдная раньше была кабинетом моего отца. К ней прилегает денежное хранилище. Вход в него замаскирован под картину. Очень хитрая конструкция, но мы больше её не используем, потому как механизм, её закрывающий и открывающий, сломался. Снаружи рычаг работает, а изнутри — нет. Захлопнется дверь, и всё — выйти можно только, если кто-то откроет дверь из комнаты.

Вдруг мужчина побледнел.

— А что, вы хотите сказать, что Иоланда и Тьерри сейчас там? Боже мой, но ведь хранилище герметично! Если они там со вчерашнего дня, то воздуха там совсем не осталось! Скорее, пойдёмте туда!

Все ринулись в бильярдную. Когда дрожащими руками господин Маланфан отпер дверь в секретную комнату, им в нос ударил запах винных паров и рвоты. На полу, не подавая признаков жизни, лежали мадемуазель Маланфан и господин Лоран. Когда их вынесли на воздух, Анна сумела нащупать у обоих пульс и тут же занялась медицинскими мероприятиями по восстановлению их жизнедеятельности, послав за ещё одним доктором, потому как состояние жениха вызывало у неё большие опасения.

Когда всё более-менее успокоилось, Кристель, рыдая, прокричала:

— Как? Как они там оказались? Я ведь только толкнула её, ничего больше! Как они вдвоём могли туда попасть?

Штольман покачал головой. Боже, как же ему опротивела эта история!

Стоп машина!

Штольман облокотился о стол. Перед ним сидели господин Маланфан и две его дочери. Аня устало опустилась в кресло рядом с мужем. Она и спешно приехавший доктор Мюли два часа боролись за жизнь несчастных Иоланды и Тьерри. Рана на голове девушки оказалась крайне серьёзной. Падая, она стукнулась виском о ножку столика. К счастью, кость оказалась не проломленной, но ушиб был тяжёлым. Он вкупе с нехваткой воздуха стал причиной того, что девушка приходила в себя буквально на несколько минут, после чего вновь теряла сознание.

Господин Лоран пребывал в гораздо худшем состоянии. Двойная доза глико-героина оказалась почти фатальной для мужчины. Однако он обладал превосходными физическими данными, и молодой организм попытался избавиться от яда. Его несколько раз стошнило, после чего он впал в беспамятство. Сейчас состояние Тьерри описывали как сносное. Ему потребуется несколько недель, чтобы вывести остатки вещества и прийти в себя. Но прогнозы были самые оптимистические.

Аня очень устала. Она буквально не могла поднять руку, чтобы поправить свою растрепавшуюся чёлку, которая лезла ей в глаза. Всё-таки промывать желудок крепкому почти двухметровому мужчине, а потом каждые пятнадцать минут делать ему нужный укол отнимает много сил. На лоб ей опустилась тёплая ладонь Штольмана, нежно провела по нему и заправила топорщащиеся волосы за ухо. Женщина на секунду незаметно прижалась к руке мужа и благодарно улыбнулась ему, глядя снизу вверх.

— Я всё-таки не понимаю ничего! Господин Штольман, вы объясните нам, что же произошло? — подал голос господин Маланфан.

Он тоже был выжат как лимон и пока никак не мог сообразить, как же ему жить дальше. Он, разумеется, соберется с духом, но это будет ещё не скоро. Штольман кивнул.

— Я полагаю, что могу восстановить картину событий, но подтвердить мои догадки смогут лишь мадемуазель Маланфан и господин Лоран после того, как очнутся. Мадемуазель Кристель, перед тем как начать, я прошу вас, ответьте на мой вопрос: на балконе вы говорили с женихом вовсе не о дате свадьбы, а о его явном интересе к вашей сестре?

В который раз за сегодняшний день девушка покраснела.

— Да. Вы можете себе представить, ему понравилась Иоланда! Она же толстая и страшная! В её платье поместятся две меня! Как её можно полюбить? Да я её прибить была готова, так ему и сказала! Либо её, либо его!

Яков вновь кивнул. Он предполагал именно такое развитие событий.

— Ну что же, теперь всё ясно! Позвольте мне рассказать вам, как именно всё произошло вчера вечером.

Итак, мадемуазель Кристель узнаёт о симпатии, которую её жених испытывает к её сестре, и приходит в ярость. Она видит, что мадемуазель Иоланда не отвечает ему взаимностью, и решает разобраться с проблемой кардинально: поговорить с Тьерри, предварительно напоив его шампанским с успокоительным мадемуазель Люсиль. Ей невдомёк, что в бутылке уже находится доза лекарства, заботливо добавленная её отцом. Они ссорятся, и мадемуазель Кристель угрожает убить кого-то из двоих.

После этого начинаются танцы. Лекарство активно действует, именно поэтому координация господина Лорана нарушена. Ему уже плохо, голова кружится, его подташнивает и окружающая его действительность искажается. Но и мадемуазель Кристель нехорошо, ведь сама того не зная, она тоже получила порцию героина, выпив шампанское. Жених отводит невесту в коридор, приносит ей воды. К этому моменту соображает он совсем плохо.

Улучив момент, мадемуазель Кристель идёт в бильярдную, ведь именно там ей назначила встречу сестра. Она дала ей последний шанс вернуть драгоценности их матери. Ведь именно в старом хранилище вы их прятали, не так ли, мадемуазель Маланфан?

Девушка кивнула, не в силах оторвать взгляд от этого человека, который совершенно точно описывал события вчерашнего дня. Она, конечно, слышала о его способностях, но никогда раньше не придавала этому значения. Они казались ей преувеличением. Теперь же она понимала, что и в этом ошибалась.

Яков продолжал:

— Мадемуазель Кристель вынуждена была открыть хранилище и вернуть украшения в отцовский сейф. Однако, взяв драгоценности, она вспоминает о женихе и его отношении к мадемуазель Иоланде. Между сёстрами вспыхивает ссора, мадемуазель Кристель в пылу ярости толкает сестру, та падает и расшибает голову о ножку столика. Девушка впадает в панику и убегает через балкон, где и теряет часть своей серьги.

Всё это видит господин Лоран. Его разум уже не различает правду и наркотические видения. На его восприятие также налагаются слова его невесты о том, что она готова на убийство. Думая о том, что нужно спасти девушку, которая ему нравится, от гибели, мужчина затаскивает её в открытую дверь хранилища и закрывает её за собой. Он не знает о том, что механизм сломан. Его ведёт инстинкт самосохранения. Таким образом, господин Лоран и мадемуазель Маланфан оказались запертыми в герметичном помещении, из которого самостоятельно выбраться они бы не смогли. Дальнейшее вы знаете.

Никто не мог вымолвить ни слова. Во-первых, все ещё отходили от мыслей, что могло бы быть, не пригласи они Штольманов для поиска пропавших. Во-вторых, вскрылось столько неприятных подробностей внутри семьи, что сообразить, что делать дальше было очень тяжело. Господин Маланфан знал, что Яков и Анна не будут распространяться о том, что здесь произошло, не такие они люди, но ему было очень горько и стыдно показывать этим крайне достойным людям такую оборотную сторону своей жизни.

Штольман, видя, как неловко хозяину дома, искренне пожал ему руку и, поддерживая Аню, которая едва держалась на ногах, попрощался с Маланфанами. В экипаже Анна тут же привалилась к плечу мужа и немедленно уснула. А Яков обнимал жену и думал о том, что никогда не привыкнет к тому, что он встречает на своей работе.

Когда посвежевшая Аня и взбодрившийся Штольман открыли дверь дома, навстречу им выскочил Алекс, с разбегу обнял маму и, ткнувшись лбом в бедро отца, повис на его руке. Из гостиной степенно вышла Сонечка и сказала, что очень рада видеть родителей. Гастон и Марта выглянули из библиотеки. Они почти закончили составлять каталог и по причине усердия были залиты чернилами по локоть.

— Мы подбодрили Мистигриса! — сказала Соня. — Он теперь не такой грустный.

— Правда? — спросил Яков.

— Да, — ответил Алекс и показал кровавую полосу, тянущуюся через всё предплечье. Штольман поднял бровь.

— И мы хотим пойти в цирк, как вы и обещали! — продолжала невозмутимая Сонечка. — Я хочу увидеть шпагоглотателя. Я думаю, что я тоже смогу однажды так сделать. Гастон мне читал про них, это вовсе не так страшно!

Яков укоризненно посмотрел на юношу, тот пожал плечами — кто же знал!

— А я хочу посмотреть на факиров, которые плюются огнём, — продолжил Алекс, всё ещё вися на руке отца и пыхтя от напряжения. — Они так великолепно поджигают кольцо для животных!

Час от часу не легче! Ну что за дети? Один — пироман, другая — будущая глотательница шпаг! Гастон изъявил желание посмотреть на метателей ножей, а Марта сказала, что ей нравятся акробатки. Дети, продолжая говорить, увлекли Анну и Якова в гостиную. Они пили чай, играли в шахматы и лото.

Сонечка залезла к отцу на колени и говорила ему на ухо, что весь день сегодня она по нему скучала, поэтому до самого вечера она будет сидеть подле него. У мамы она уже посидела, теперь Алекс с ней рассматривает старые гравюры, а они с Яковом поговорят о том, как мама ездила на велосипеде, и как они с ней встретились. Штольман был не против.

Он был так счастлив, что сам себе не верил. Он обнимал Сонечку, улыбался своему сыну, который сидел рядом с ним и не мог замереть ни на секундочку, поминутно вскакивая, чтобы указать Ане на что-то любопытное в книге, и попадая острым локтем отцу в бок. Гастон и Марта играли в бильбоке напротив, то и дело смеясь. В его доме царили любовь и радость. Ложь, притворство и злоязычие были не свойственны его детям. Каждого в этой семье уважали, ценили и поддерживали. И Штольман в очередной раз подумал, что нет ничего лучше, чем возвращаться домой!