Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Недетские забавы.

Новости

Анна закрыла за собой дверь и потрясённо села прямо на банкетку у вешалки. Дома сегодня никого не было. Гастон и Марта вернулись к занятиям в лицее Жансона де Сайи. Гастону оставалось всего два года до поступления в Сорбонну, поэтому он взял два дополнительных курса и теперь задерживался допоздна. Марта, не желая возвращаться одна и отставать от товарища, углубилась в литературу и мировую поэзию.

Сонечка и Алекс ушли с мисс Кларенс на урок живой природы. Элизабет предпочитала раскрывать важные темы на практическом примере, а не теоретическими методами. Посему изучать виды деревьев Парижа, их структуру, различия и особенности они будут в Булонском лесу. Мисс Кларенс радовала Анну. С момента знакомства с Коробейниковым женщина невероятно расцвела, приобрела неуловимую раньше уверенность в себе и лёгкость в движениях. Почтальон с завидной регулярностью приносил и забирал письма, отправляемые Элизабет или присланные из маленького провинциального российского городка. Яков и Анна очень надеялись, что Антон не будет долго тянуть и решит наконец, как им быть дальше. Судя по румянцу, выступающему на щеках их гувернантки, когда ей вручали очередной конверт, всё к этому шло.

Штольман отправился в посольство. Возникли какие-то вопросы с бумагами по Володе. Он досрочно закончил учебное заведение, и теперь его ждали в Главном управлении землеустройства и земледелия, куда его направили сразу же после сдачи испытаний. Необходимо было выделить дополнительное финансирование на жильё и покупку соответствующего обмундирования, назначить новую ежемесячную сумму. Чтобы оформить всё правильно, одного письма поверенному было недостаточно, необходимо было всё заверить в посольстве. Вот Яков с самого утра туда и уехал.

А Аня направилась к доктору Штерну, который много лет был её женским доктором после рождения детей. Она не могла поверить в то, что говорил ей её разум и собственное тело. Ей нужно было услышать это от её врача. И он всё подтвердил. Откуда-то из жаркого Бордо они с Яковом привезли с собой Лидочку — а то, что это была именно она, сомневаться не приходилось, потому как она теперь навещала её каждую ночь во снах, умильно поглядывая, улыбаясь и пританцовывая.

Доктор Штерн сел напротив Анны и сказал:

— Дорогая моя госпожа Штольман! Вы, конечно, хотите знать, что я думаю по поводу вашей беременности. Чудеса случаются! А то, что произошло с вами — это чудо. Ваш организм восстановился с последних родов, показатели сейчас в норме, ребенок тоже в порядке. Я не скажу, что это будет легко, памятуя о том, как проходило ваше последнее вынашивание. Да и возраст! Но мы справимся! Всё сейчас начинается гораздо лучше, чем с вашей милой Софи! Вы будете приходить ко мне каждые десять дней, и при малейших сомнениях сразу звоните мне!

Аня кивнула, получила целый лист предписаний и всё ещё потрясённая направилась в экипаже домой. Ещё одна дочь. Маленький, пахнущий молоком и сладостью человечек, состоящий из неё и Штольмана. А ведь Анна только-только обвыклась с мыслью, что после Софьи детей у них не будет, а тут — Лидочка. Настойчивая, судя по всему. Вон как всех предупредила, заранее предусмотрела всё, даже насчёт Попрыгуна договорилась. Интересно, какая она будет?

Ну, внешне похожая на Штольмана, это понятно. Аня с улыбкой вспомнила смягчённые черты мужа. Смотреть на его женскую версию было интересно. Красивая выйдет девочка. А вот какое у неё будет содержимое? Хорошее, тут же решила Аня. Ни один из их детей не вышел плохим! И Лидочка будет прекрасным человеком. Со своими взглядами и мыслями, упрямством, представлениями о мире, но точно не плохим. «Мы с тобой подружимся, так ты говорила?» — улыбнувшись, положила Аня руку на живот. «Конечно, подружимся!»

Штольман, возвращаясь из посольства, думал примерно о том же самом. Гипотетическая Лидочка зачастила к нему в последнюю неделю, высказываясь совершенно решительно для нерождённого ещё человека о том, что происходило в их доме. Ей нравились сам Яков и Аня. «Не зря я вас выбрала!» Детей она долго рассматривала и признала, что и они хороши. «Очень даже неплохие ребята». Особняк показался ей красивым и просторным, а стряпня мадам Агнес изумительной. «Особенно малиновый пирог!»

Два последних дня Лидочка описывала умопомрачительно красивого зайца в лавке на соседней улице и всячески намекала, что он ей жизненно необходим. «Раз уж Попрыгун только Сонин!» Штольман чувствовал себя по-дурацки, но, ей-Богу, он уже почти туда заехал и почти купил-таки это плюшевое жёлтое чудовище. Вот как это у них получается, а? Её и нет ещё, а он уже готов скупить весь этот магазин, чтобы она была счастлива! Нет, женщины в его доме положительно злоупотребляют своим на него влиянием!

С этими мыслями Штольман вошёл в дом и тут же наткнулся на сидящую на банкетке у входа Аню. Рука её покоилась на животе, а лицо было умилительно-трогательное. Подняв на него отрешенно-счастливый взгляд, Анна просияла улыбкой и сказала:

— Яша, к нам пришла Лидочка.

Штольман поражённо опустился на банкетку рядом с женой.

Чудеса наяву

Штольман расхаживал по кабинету, куда они с Аней пришли, после того, как первые потрясение, неверие и восторг несколько улеглись. Он посматривал на жену, которая с того момента, как он вошёл в дом, не потеряла совершенно благостного выражения лица. Такой она становилась всякий раз, когда была беременной. Даже когда она носила Сонечку, отвратительно себя чувствовала и не могла встать с постели, в её глазах он видел это умиротворение и сосредоточение на своём внутреннем мире.

— Аня, ты уверена, что всё в порядке? — взволнованно спросил Яков остановившись наконец перед ней. — Ты хорошо себя чувствуешь? Мне нужно поговорить с доктором Штерном!

Анна вынырнула из своего полумечтательного состояния и взяла мужа за руку.

— Яша, ты не волнуйся, всё идёт неплохо. Доктор сказал, что на данном этапе всё в норме. И я, и Лидочка чувствуем себя замечательно. Будет несколько сложно, всё-таки мне не двадцать лет, но мы справимся. Предвосхищая все твои волнения и вопросы, наш врач написал тебе письмо.

Аня порылась в ридикюле и протянула Штольману конверт. Тот, слегка оскорблённый «возрастом» жены, нервничащий из-за слова «сложно» и испытывающий облегчение из-за того, что всё идёт хорошо, достал письмо и стал внимательно читать. По мере продвижения по строчкам лицо его то светлело, то хмурилось, но когда он дошёл до конца, можно было сказать, что он удовлетворён прочитанным.

— Значит, каждые десять дней будем ездить на осмотр, — постановил Яков, складывая листы бумаги. — Следить за давлением и самочувствием. Никаких волнений и лишних нагрузок.

Аня, оперевшись подбородком на ладонь, скептически посмотрела на мужа.

— Яша, ты, по-моему, волнуешься даже больше чем я! Не нужно так меня опекать! Пока ведь всё хорошо!

Штольман провёл пальцами по серебристым волосам, заморозившим его виски пять лет назад. Он помнил, как и когда они появились. И не мог теперь без страха думать о том, что Ане опять будет так плохо, что все оставшиеся месяцы она будет страдать и превратится в бледную тень от самой себя. Конечно, сейчас она выглядела цветущей и здоровой, но кто знает? Впрочем, с Сонечкой всё пошло неправильно с самого начала, поэтому у Якова имелась надежда на то, что в этот раз беременность пройдёт как надо.

— Нет, — в конце концов сказал Штольман, — пока я не могу не переживать. Я должен знать, что с тобой и с ребенком всё хорошо! Лучше мы позаботимся обо всём сейчас, чем потом я сойду с ума от беспокойства!

Аня улыбнулась, встала со стула и обняла мужа, поймав его взгляд откуда-то из-под подбородка.

— Яша, всё будет хорошо в этот раз. Я чувствую. Ты не волнуйся, пожалуйста. Мы со всем справимся.

Штольман посмотрел в её глаза и неожиданно уверился, что так оно и будет на самом деле. Аня подняла руку, притянула его лицо поближе и прикоснулась горячими, отчего-то пахнущими карамелью губами к его.

— Ты ела конфеты? — спросил Яков, оторвавшись от неё некоторое время спустя.

— Меня угостила девочка в приёмной. Сказала, что я обязательно должна попробовать карамель её бабушки. И в самом деле было вкусно! — улыбнулась Аня.

Штольман улыбнулся тоже. Картинка вырисовывалась умилительная. Поцеловав Аню в кончик носа, он выпустил её из объятий. Она отправилась переодеваться. Скоро должны были вернуться Алекс и Сонечка, и можно садиться обедать. Гастон и Марта приедут только к шести часам, поэтому днём они ели без них. Вдруг Анне стало немного грустно. Они уже такие большие. Ещё пару лет, и старшие дети пойдут по своему собственному пути и покинут их дом. Так что, тот факт, что у них будет Лидочка всё же смягчит эту потерю.

Штольман остался в кабинете один, думая о том, как интересно устроена жизнь. Третий ребёнок почти в пятьдесят лет. Пятый, если считать не только кровь, но и дух. Такого он себе представить не мог. Развернувшись и взяв со стола стопку писем, на которые следовало ответить, он вдруг дёрнулся, схватившись рукой за деревянный край.

«Здравствуй, папочка!» — раздался в его голове голос, хорошо знакомый ему по снам.

Старый друг

Гастон сидел у окна и вяло водил карандашом по бумаге. Сегодняшний урок по истории проходил для него бесполезно, так он считал. Как можно рассуждать о спорных территориях Эльзаса и Лотарингии, когда в голове крутится только одна мысль? Зря он не придал значения словам своего друга. Сделай он это, всё могло бы сложиться по-другому. Они бы со Штольманом уже что-нибудь придумали!

Единственным его близким другом за пределами семьи был Жоффрей Дюкетт. Они с ним познакомились три года назад, вскоре после поступления Гастона и Марты в лицей. Как-то утром их привезли к школе раньше, чем обычно, и Гастон, ожидая, пока откроют главные ворота, бродил туда-сюда около ограды. В переулке неподалёку он увидел двух парней зверского вида, поваливших на землю мальчишку и явно собирающихся его избить. Подобного Гастон стерпеть не мог и, велев Марте стоять на месте, двинулся на помощь незнакомцу.

Два здоровяка были крайне недовольны вмешательством в их личные дела. Да ещё этаким франтом в лицеистском костюмчике, чистеньким и гладеньким. Они сами недалеко ушли от него по возрасту, но считали, что жизнь они знают гораздо лучше, чем этот благородненький, не нюхавший пороху господинчик. Гастон разуверил их в этом, сходу перейдя на язык парижских улиц и обругав их так виртуозно, что им оставалось только смотреть на него, открыв рот.

Надо сказать, что воспитанник Якова и Анны никогда не забывал уроков своего детства и не считал самим собой разумеющимся свое нынешнее положение. Миллионы людей в мире живут гораздо хуже, чем он сам, и чересчур отдаляться от подобной жизни нельзя. Иначе перестанешь понимать, что движет людьми, которые обитают не в особняках, а в грязных и занюханных меблированных комнатах, а то и вовсе на мостовой. Бога благодари, но не забывай!

Поэтому найти слова для общения с уличными подростками труда ему не составило. Он быстро выяснил, что ими движет идейная ненависть к таким как юноша, вытирающий кровь с разбитых губ. Актёры и циркачи, собранные в одном месте смущают покой граждан и привлекают много ненужного внимания. Вот они и взялись проучить одного из них. Гастон быстро и популярно объяснил этим господам, что если они продолжат в таком же духе, то к ним проявит интерес не простая публика, а полиция. Посему им стоит отсюда убраться подобру-поздорову.

Масла в огонь подлила Марта, которая, разумеется, в стороне не осталась, а крикнула, что, если сейчас безобразие не прекратится, она завопит так, что сбежится всё руководство лицея. И даже рот открыла и воздуха в лёгкие набрала. Незадачливые головорезы дёрнули по улице, только пятки засверкали. Они были знакомы со школьным сторожем и встречаться с ним лишний раз желанием не горели. Гастон рассмотрел всё ещё лежавшего на земле парнишку и протянул ему руку. Так началась их дружба.

Жоффрей Дюкетт был на год младше Гастона, ему исполнилось четырнадцать. Был он полным сиротой, не совсем простого происхождения. Родители его разорились, пытались наладить дела, но не смогли, а потом и вовсе умерли от тифа. В опекунах у Жоффрея числился его дядька по отцу, который не особенно желал заботиться о ребенке брата, с которым отношения у него были непростые. И потому Симон Дюкетт приписал его к школе-студии актерского и циркового мастерства, которая могла дать ему профессию и не требовала от него самого лишних денежных и физических усилий. Одет, обут, обучен? Вот и хорошо.

Гастон понимал своего друга, в котором нет-нет, да и проскальзывала нотка сожаления о том, что дома, к которому он мог бы принадлежать, у него нет. Нет, его товарищи по студии и её руководство были людьми неординарными, интересными и даже добрыми отчасти, но подросток не чувствовал себя полноценной частью того мира. Гастон, который приобрёл понятия «семья», «забота», «дом», только попав к Штольманам, очень хорошо знал, о чём говорит Жоффрей.

Они часто сидели на большом платане недалеко от лицея, ели мороженое и болтали обо всём. Гастон рассказывал об агентстве, его сети помощников, учёбе и Марте. Да, Жоффрею можно было о ней сказать, он никогда над ним не смеялся! Товарищ его слушал и радовался, а ведь так редко найдёшь человека, который искренне радуется хорошему в твоей жизни. Сам Жоффрей рассказывал Гастону о том, что хочет уйти путешествовать и зарабатывать на хлеб цирковым искусством. У него отлично выходили акробатические номера и жонглирование. Гастону это казалось удачной идеей.

И вот вчера случилось следующее. Пока Марта заканчивала занятия в стихотворном салоне, Гастон и Жоффрей как обычно встретились у кафе, где покупали мороженое. В этот раз однако его товарищ поболтать с ним не смог. Он был довольно странный. Лоб вспотел, руки слегка подрагивали, он постоянно облизывал нижнюю губу.

— С тобой всё в порядке? — спросил Гастон взволнованно.

— Да! Да! Всё хорошо! — нервно ответил Жоффрей. — Мне нужно кое-что проверить. Завтра всё тебе расскажу. Встретимся здесь перед твоими занятиями. Кажется, всё не так, как я думал.

С этими словами юноша ушёл. Ни сегодня утром, ни после основных уроков Жоффрей на условленном месте не появился, а встреченный Гастоном мальчик из студии сказал, что и у них на занятиях его не было.

Словом, его друг пропал.

Прошлое вспоминайте, будущее чайте...

«Похоже, сегодня я слишком много думал о Лидочке!» — пронеслось в голове Штольмана. «Вот она и мерещится! Нужно и в самом деле перестать волноваться! Не мальчик, всё же!» Голоса больше не появлялись, и Яков осторожно сел за стол. Всё было в порядке. Штольман взял в руки перо и стал отвечать на первое письмо.

«Па-а-а-па!» — оглушительно заорали у его правого уха. Рука дрогнула, уехала в сторону, и на бумаге растеклось жирное чернильное пятно. «Ты что, меня не слышишь?»

Штольман прикрыл глаза, но буквально через секунду вновь их распахнул, взяв себя в руки. То, что он сошёл с ума, он отмёл сразу. А вот в то, что его дочь смогла найти способ и общаться с ним таким образом, он поверить был готов. Все его дети были уникальными, так почему Лидочка должна быть другой?

— Здравствуй, — всё ещё настороженно ответил Яков.

— Ну, слава Богу! А то я уже испугалась, что у меня ничего не вышло! — с облегчением проговорил детский голосок в его голове.

— А ты как пришла? — спросил Штольман, испытывая жуткий дискомфорт от того, что говорил в пространство, не имея реального собеседника. — Я думал, что ты уже…по-настоящему пришла. И у мамы внутри.

— Это так, — подтвердила девочка. Якову даже представилось, как она важно при этом кивнула. — Но мне нужно было с тобой поговорить. Пришлось искать варианты. Ты не бойся, я так не буду постоянно делать, это отнимает много сил. Мне сейчас важно было.

Штольман немедленно обеспокоился отнятыми у дочери силами и ещё больше тем, что ей именно сейчас было важно с ним поговорить. Что случилось-то?

— А с мамой не проще было? — взволновано спросил Яков. Он уже не считал хоть сколько-нибудь странным то, что он разговаривает с собственной нерождённой дочерью в пустом кабинете. Мало ли что бывает в жизни! — Так бы меньше сил потребовалось!

— С мамой я и потом поговорю! — отмахнулась девочка. — Тем более, с ней и так всё ясно, она меня любит. Я каждый день это чувствую. Мне нужно было на тебя посмотреть.

Штольман замер.

— Ты что, думаешь, что я могу тебя не любить? — спросил Яков. Какое-то новое чувство — разочарование в тебе собственного ребёнка — кольнуло сердце. Раньше он такого не испытывал. Неприятное ощущение. Отвратительное, можно сказать.

— Ну, — замялась девочка, — я же не обычная. И в прошлый раз меня…не полюбили. Вот и пришла посмотреть, правильно ли выбрала!

— Не полюбили? — осторожно спросил Штольман.

— Ну, мама-то полюбила, а вот папа и другие в деревне — нет. Считали, что я ведьма. Вот!

Штольман немедленно, бесповоротно и до самой глубины души проникся горячей неприязнью к тем, кто когда-то плохо отнёсся к его ребёнку.

— Понимаешь, я умела видеть, что у человека болит внутри, — объяснял голос теперь у его левого уха. Штольману представилось, как Лидочка лежит на ковре и болтает ногами в воздухе. — Людям это и нравилось, и не нравилось. Всё хуже и хуже было! Вот папа меня им и отдал!

Девочка вздохнула. Штольман открыл рот и силился что-то сказать, но не мог! Он правильно её понял?

— Отдал? — спросил наконец он.

— Отдал! — печально подтвердила Лидочка. — Чтобы всем спокойно стало. С тех пор я никого выбрать не могла! Только вас. Вот и пришла на всякий случай. Вдруг ты тоже считаешь, что мой дар принесёт тебе проблемы.

Яков не верил своим ушам! Отец отдал собственного ребенка толпе, потому что считал, что его присутствие принесёт ему проблемы? От того, что он не похож на него? Да как же так? Что же это за родитель такой? А мать? Она любила. И её этот мужчина лишил жизни, думал Штольман, представив себе реакцию Ани на подобное кощунство. Якова затрясло. Эта малышка пришла к ним, потому что увидела в них что-то, что дало ей надежду на другое развитие событий. Но всё равно где-то в глубине души её терзает страх, что вновь история повторится.

— Нет, — прочистив горло ответил Штольман. — Ты можешь быть совершенно спокойна. Я считаю, что ты и твой дар прекрасны! Я люблю всех своих детей, и тебя, конечно, тоже.

Голос ничего не ответил, но Якову вдруг представилась широченная улыбка на лице девочки.

— Ты не волнуйся, — сказала она наконец. — Я, когда снова рожусь, то не буду помнить про то, что было в прошлом. Только вас.

Яков кивнул. Он не хотел бы, чтобы предательство того, кто по определению должен был её защищать, осталось в памяти его дочери.

Немного помолчав, но не уйдя — Штольман это чувствовал — Лидочка грустно сказала:

— А зайца уже купили. Того, жёлтого. Купили для маленького мальчика с соседней улицы.

Она вздохнула.

— Остался только синий, в матросском костюмчике. И пуговицы у него блестящие вместо глаз. Тоже очень красивый!

Вновь вздохнув, голос произнёс:

— Я пойду! Пора мне! Ты хороший! Буду рада потом поговорить с тобой по-настоящему!

— И я, — прошептал Штольман и остался один.

Пора действовать!

Аня как раз закончила подготовку к обеду и собиралась спускаться вниз, чтобы встретить мисс Кларенс и детей, когда в гостиную ворвался взбешённый Штольман.

— Аня! — завопил он с порога. — Мы никогда и ни за что не дадим кому бы то ни было вмешиваться в дела наших детей! И сами не усомнимся в них ни разу!

Аня горячо и категорически поддержала эту мысль. Встретив такое пылкое одобрение, Яков немного поутих, но запала не потерял.

— Собственную плоть и кровь променять на спокойствие и свои замшелые представления о мире, это же дьявол знает, что такое! — продолжал бушевать он. Аня, не совсем понимая, что случилось, тем не менее опять встала на его сторону и поддержала и это умозаключение. В гостиную вошли Алекс и Сонечка, горящие желанием рассказать родителям о жизненном цикле дерева. Штольман некоторое время слушал, а потом успокоился. У них прекрасные дети! И ничьё мнение со стороны не смогло бы его переубедить!

Штольман поднял Сонечку, крепко прижал её к себе и поцеловал в розовую щёку. Девочка тут же вернула поцелуй и сказала, что тоже соскучилась. Подумав ещё немного, Яков наклонился и ещё и Алекса поцеловал в макушку, отчего тот запрыгал вокруг него весёлым козликом. Аня смотрела на это великолепие, подперев рукой щёку.

— Я вернусь через полчаса! — сказал уже совершенно спокойный Штольман. — Мне нужно купить зайца. Зайцев! — поправился он и вышел.

Аня посмотрела на закрытую дверь и пожала плечами. Если Яков считает, что в их парижском особняке не хватает зайцев, то пускай он их покупает! Пусть будут зайцы! Ничем не хуже других животных. Дети окружили мать и рассказали в подробностях о том, как сегодня прошли их занятия. Анна слушала и кивала. Потом Сонечка загрустила.

— Мисс Кларенс скоро от нас уедет, — вздохнула она. — Ей будет хорошо, но я буду скучать!

— Почему ты так думаешь? — с любопытством спросила Аня.

Соня посмотрела на мать и пожала плечами.

— Та дырка с одиночеством, что у неё внутри, почти заросла. Одиночество закончится и начнётся что-то другое.

Аня погладила дочь по голове и прижала к себе Алекса. Да, обычных детей им с Яковом ждать не приходилось. Какое счастье, что они у них есть!

— А что у меня внутри? — вдруг решила спросить Анна.

Сонечка улыбнулась.

— Папа, все мы и ещё Лидочка! — хитро ответила девочка.

Аня засмеялась, обняла детей и минут пять они представляли собой хаотичную кучу-малу на диване. Алексу и Сонечке это очень понравилось. Наконец дети ушли готовиться к обеду, а Аня пошла вниз. Нужно было распорядиться о чистке серебра. Женщина заметила, что приборы потемнели.

Проходя холл первого этажа, Анна столкнулась с влетевшим во входную дверь Гастоном. Выглядел он совершенно потерянным и взбудораженным одновременно. Марты с ним не было.

— Что случилось? — моментально встревожившись, спросила Анна. — Что-то с Мартой?

— Нет, — успокоив её, ответил юноша. — Она в своём литературном салоне. — А вот я отпросился с уроков. Пришлось соврать. Я знаю, что это плохо, но выхода другого не было. Мой друг пропал.

— Жоффрей? — тут же спросила Аня.

Они с Яковом считали своим долгом знать всех, кто плотно общается с их детьми. Узнав, что Гастон считает этого мальчика своим другом, они тут же пригласили его в гости и познакомились поближе. С тех пор он еще несколько раз бывал у них, и они со Штольманом были в курсе его ситуации и отношения к жизни. Неплохой юноша, неунывающий, не бездельник, с романтическим внутренним укладом. Словом, хороший человек может из него выйти.

— Да! — воскликнул Гастон и принялся расхаживать туда-сюда по коридору. Тут только Аня увидела, как он напряжён и встревожен.Видно, дело и впрямь было нешуточное. Анна взяла его за руку, остановив машинальные движения. Гастон поднял на неё покрасневшие глаза. Её мягкий взгляд и ласковые руки немного скинули градус его нервозности. Дверь за ними вновь распахнулась, и перед ними предстал Штольман с огромным бумажным свёртком подмышкой.

— Ты почему не в лицее? — спросил он Гастона, сунув трость в специальную подставку. — Что-то случилось?

— Да, — ответил юноша так, что Штольман сразу понял, что это серьёзно. — Жоффрей пропал.

Штольман взял свёрток в руки и сказал, указывая по направлению к кабинету:

— Пошли!

Начали!

Анна попросила мисс Кларенс покормить детей, а сама отправилась в кабинет Штольмана, где они с Яковом внимательно выслушали Гастона. Выплеснув из себя слова, эмоции и напряжение, юноша наконец уселся перед своими опекунами и стал выжидательно на них смотреть. Штольман постукивал карандашом по столу. Лицо у него было невеселое. Видел этот мальчик что-то или узнал. Вот и поплатился. Состояние его при последней встречи явно на это указывало. Ему было страшно. Жаль, в самом деле, что один решил сунуться туда самостоятельно, а второй не придал значения словам товарища.

Аня извинилась и вышла. Штольман поднялся и подошёл к Гастону. Тот тоже встал.

— Мы сейчас поедем в его школу и поговорим с его товарищами и директором. А там уже решим, что мы будем делать!

Гастон облегчённо кивнул. В кабинет радостно вошла Аня.

— Жоффрей жив! Это совершенно точно!

Штольман поднял брови. Конечно! Его жена уже попыталась вызвать дух мальчика! И он не пришёл и не дал никакого другого сигнала о своей смерти. Яков покачал головой. Гастон вздохнул с облегчением.

— Мы сейчас поедем в школу, где учился Жоффрей! — сказал Штольман, головой показав Гастону идти собираться. Юноша проскользнул мимо и отправился вниз.

— Я с вами! — тут же ответила Аня, не желая оставаться в стороне.

— Анечка, — терпеливо начал Штольман, понимая, что сейчас ему придётся выдержать битву. — Доктор сказал, никаких волнений. Побереги себя и Лидочку!

Аня уже хотела начать сопротивление, но решила неожиданно поменять своё решение.

— Хорошо! — кивнула она. — Вы тогда езжайте, а я проверю кое-какую информацию!

Штольман почувствовал, что ему только этого сейчас и не хватало: Аня, ищущая сведения не под его присмотром, а неизвестно где и у кого. Лучше бы и в самом деле она ехала с ними.

Анна же, прекрасно читая на его лице все его явные — и потаённые — мысли, сжалилась над ним и, обняв, сказала:

— Яша, да не волнуйся ты так! Я даже из дома никуда не выйду, обещаю. Но и говорить пока ничего не стану тоже, вдруг не получится!

Озадачив Штольмана ещё больше, жена его поцеловала крепко, потом, подумав ещё раз, вновь прижалась губами к его губам. Отпускать его не хотелось, он был весь из себя деловой и сосредоточенный и манил Анну невероятно.

С сожалением вздохнув, она всё-таки отошла от него, но глаза её блестели, и дышала она тяжелее, чем обычно.

— Возвращайся быстрее! — чуть ниже, чем обычно произнесла она.

Штольман резко выдохнул. Призыв был прозрачен и недвусмысленен.

— Анечка, доктор Штерн совершенно определённо сказал: ещё четыре недели нужно повременить. Дальше он скажет по твоему самочувствию!

Аня глазами его не отпускала, отчего дышать нормально Штольман не мог, и проговорила:

— Яша, Лидочка у нас со времен Подансака. Ей не повредили наши июльские алеутские исследования и августовские научные изыскания! Я здорова и бодра!

Аня вдруг хитро улыбнулась и прижалась спиной к двери.

— И потом, — добавила она лукаво. — Доктор Штерн определённо точно высказался насчёт меня. Но это не значит, что я ничего не могу делать с тобой.

С этими словами она прищурилась, оттолкнулась от двери и скрылась за ней, оставив Штольмана смотреть ей вслед. Да, пожалуй, и впрямь стоит вернуться пораньше! Усмирив свой пульс, Яков спустился вниз, где уже изнывал Гастон. Мужчина и юноша сели в экипаж и отправились в студию, в которой жил, учился и работал Жоффрей Дюкетт. Здание произвело на Штольмана смешанное впечатление. Сама постройка была довольно просторной, но располагалась в очень неудобном месте, практически скрытом из глаз. Близость лавочных помещений тоже Якову не понравилась. Что за соседство для учебного заведения?

Внутри всё было довольно мило устроено. Светлые тона, просторные аудитории. Единственное, что поразило Якова: мальчики и девочки и учились, и жили вместе под одной крышей. Если в совместном обучении Штольман не видел ничего зазорного, то вопрос проживания остался для него открытым. Шестнадцатилетние и семнадцатилетние юноши и девушки без надзора родителей, даже под присмотром статс-дам и камердинеров — это взрывоопасный коктейль.

Позади Гастона и Штольмана раздались шаги. Секретарь, указав на нужную дверь, произнёс:

— Господин директор готов вас принять! Прошу!

Сыщик и его воспитанник вошли в кабинет.

Удав и оценщица

Штольман вошёл в приёмную директора и обнаружил в ней мужчину и женщину. Мужчина сидел за дубовым тяжёлым столом в кожаном кресле, а женщина примостилась на диванчике у окна.

— Сиприен Бельфлёр, директор театральной студии, — представился мужчина, вставая. — А это моя заместительница, Сабин Мотрен. Что привело вас к нам, господа?

Директору на вид было около сорока лет. Для своего возраста выглядел он превосходно, видимо, сам придерживался того же образа жизни, который предлагал ученикам. «Спорт — великое дело», - в очередной раз подумал Штольман, который этому постулату следовал всю жизнь. Ну что же, посмотрим на человека, управляющего студией. С виду доброжелательный, смотрит открыто, ждёт его ответа. Женщина вдруг чихнула и, достав носовой платок, стала вытирать нос. «Э, нет», — немедленно решил Яков. «Доброжелательностью тут и не пахнет! Как он посмотрел на неё! Будто удав на кролика!»

— У меня двое детей! — сказал Штольман, садясь в предложенное кресло и кивая в сторону Гастона, который хоть и удивился — стратегию они не обсуждали, но виду не подал. — Сын и дочь! Некоторое время назад я несколько потерял в доходах, — Штольман виновато развёл руками — и они больше не могут учиться там, где это делали раньше. Я не в состоянии оплачивать заведение. Мой давний знакомый сказал, что в вашей студии плата минимальная, если не сказать мизерная, а образование вы даёте неплохое. Вот я и решил узнать, есть ли у вас места.

Директор всё так же доброжелательно смотрел на него.

— Кто дал вам рекомендацию? — улыбаясь, спросил он.

— Симон Дюкетт, — так же приветливо сказал Штольман, которому Гастон назвал имя дяди Жоффрея.

Женщина у окна вздрогнула, но тут же взяла себя в руки. Она вообще была какая-то дёрганная, руки её беспрестанно двигались, а губы подрагивали, так что определить, отреагировала она на имя родственника пропавшего ученика или просто в очередной раз поменяла позу, было сложно.

— В нашей школе действительно очень низкая плата за обучение, — кивнул директор, видимо удовлетворившись человеком, давшим рекомендацию. — Всё благодаря нашим покровителям. Три известных театра и организация Объединённых Французских Цирковых Трупп финансово нас поддерживают, потому как мы поставляем им ежегодно отличные кадры. Ваш сын однако уже достаточно взрослый. Обычно мы берем детей лет с семи. Тогда к этому возрасту у них появляется возможность получить место в театре или шапито! Есть ли у вашего сына необходимые навыки?

Штольман улыбнулся.

— Ну, актёрских талантов у него нет. Однако физически он очень крепок и не чужд спорта. Цирковое направление будет для него в самый раз.

Сиприен Бельфлёр не мог отделаться от мысли, что здесь что-то не так. Слишком уж лощёный мужик был старший. Зачем такому отдавать детей в их заведение? Неужели и правда разорился? Ну что ж, посмотрим!

— Как тебя зовут, юноша? — спросил директор у Гастона.

— Гастон Потье, месье! — с готовностью ответил юноша.

— Сможешь ли ты сделать стойку на руках, пройтись так по комнате, а после выполнить сальто?

Гастон встал и с лёгкостью продемонстрировал всё, что попросил мужчина. Бельфлёр был удивлён, а Штольман доволен: не зря они тренируются ежедневно!

— А девочка? — спросил директор.

— Декламация и неплохая сценическая игра! — ответил Яков кратко.

— Мы готовы принять ваших детей, господин… Потье?

Яков кивнул. Его фамилия становилась слишком известной, чтобы рисковать и называть её этому человеку. Он ещё не знал, как сложится дальнейшее расследование.

— Документы и плату вы можете принести до конца недели, тогда же вашим детям предоставят место в дортуаре.

Яков тут же задал интересующий его вопрос:

— Как вы организуете проживание разных полов под одной крышей?

Тут наконец выступила женщина.

— Дети спят в разных частях здания, месье. Я и ещё четыре человека дежурим по ночам для всеобщего спокойствия! Вам нечего бояться!

Сабин Мотрен всё так же не могла перестать двигаться, даже брови её ежесекундно взлетали то вверх, то вниз.

Смотрела она на Штольмана очень доброжелательно, можно сказать умильно. Но вот взгляд её скользнул в сторону, за секунду обежал Гастона с головы до пят и хищно сверкнул перед тем, как вернуться к приветливости, изливаемой на Якова. Хм, это уже не удав под личиной директора, это настоящая оценщица, которая в миг до экю определила примерную стоимость мальчика. Интересно!

Поблагодарив директора и его помощницу, Яков будто бы собрался уходить, уверив, что займётся сбором документов и поиском необходимой суммы. На пороге он обернулся и спросил:

— О, могу ли я перед уходом увидеть Жоффрея Дюкетта? У меня есть для него послание от дяди.

Бельфлёр поджал губы.

— Боюсь, что вы несколько опоздали. Юноша как раз к нему и уехал, оставив записку и забрав свои вещи. Что-то произошло у него дома!

Гастон замер, а Штольман лишь кивнул. Ситуация немного прояснилась.

Добросердечная наседка

Штольман вышел с Гастоном из школы и вновь почувствовал эту двойственность, которая мерещилась ему с первого взгляда на эти стены. Часть детей в школе, часть снаружи. Кто-то вообще отсутствует: Яков видел, как вдалеке на рынке маячат яркие цвета студийной формы. У них нет чёткого расписания? Две девочки, хихикая и посматривая на Гастона, прошли мимо и скрылись в дверях. Штольман поднял брови: где же хвалёные воспитатели?

Как в ответ на его безмолвный вопрос из-за угла вышла дородная дама, затянутая в чёрное атласное платье. На голове у неё красовался шиньон, в руках сложенный веер. Впечатление она производила самое внушительное, и было видно, что она тут имеет вес. Проходя мимо двух юношей, играющих в покер на скамейке, она так на них посмотрела, что они моментально карты убрали, и сами направились в здание. Женщина дошла до Якова и Гастона и принялась подозрительно их оглядывать.

— Жак Потье, — представился Штольман. — Это мой сын, Гастон. В скором времени поступит к вам в студию. Вот, осматриваем территорию, так сказать!

Женщина смягчилась.

— Мадемуазель Севиньи, — ответила она на приветствие. — Я здесь статс-дама, слежу за порядком. Могу ответить на ваши вопросы, если они у вас есть!

Яков кивнул.

— Да, мадемуазель. Мне пока не совсем понятна структура занятий! Кто-то сейчас занимается, а кто-то отдыхает?

Женщина кивнула.

— Людям, далёким от устройства студии тяжело понять наш распорядок. Есть старшие и младшие группы, у них совершенно разные курсы и предметы. До одиннадцати лет дети занимаются в первую смену, а потом занятия длятся от четырёх и до самой ночи бывает. Тренировки изматывающие, но результат того стоит. Поэтому вы видите сейчас старших, у них свободное время. Младшие скоро закончат, преподаватели сменятся, и начнутся вечерние занятия.

— Не слишком ли много вольности для таких молодых людей? — спросил он.

Мадемуазель Севиньи грустно улыбнулась.

— Господин Потье, не мне вам объяснять, каких детей отдают в нашу школу. Вы меня извините, но я не могу представить здесь вашего сына. Здесь учатся те, кто не нужны своим родителям, сироты, воспитанники таких же актёров, внебрачные дети, и этот список можно продолжать и дальше. Преимущества школы — это низкая плата, возможность пристроить выпускника куда-нибудь после выпуска и полный пансион. Детей отдают сюда лет в семь и больше можно с ними и не встречаться. Так и уходят после в свободное плавание!

Потому я и не могу представить, что вы отдаёте сюда сына. Видно, что связь между вами глубока, я не первый год смотрю на тех, кто приводит сюда своих детей. Простите мне мою вольность, но вы не похожи на того, кто желал бы своему ребенку карьеры актера или циркача. Поэтому прошу вас, обдумайте всё, как следует. Учёба и дальнейшая жизнь тех, кто здесь учится, нелегка! Возможно, вы найдёте другой способ устроить судьбу вашего сына!

Штольман видел искреннее сочувствие, сквозившее в глазах этой дамы. Она явно не была равнодушна к своим подопечным. Всё она замечала, даже разговаривая с ним. Вон как погрозила девочкам, собирающимся лезть через дырку в ограде. Якову она представилась вдруг этакой курочкой-наседкой, расправляющей крылья над неразумными цыплятами. Судя по её рассказу, тут и впрямь живётся несладко, хорошо, что есть мадемуазель Севиньи, которая заботилась об этих детях.

— Мадемуазель, позвольте спросить! — улыбнулся Яков. — Воспитанник моего давнего знакомого учится здесь. Жоффрей Дюкетт. Я хотел передать ему послание от дяди.

Женщина покачала головой.

— Славный мальчик. Редко здесь такие встречаются. Доброе сердце, открытый взгляд, вечно витает в облаках. В последнюю неделю он плохо себя чувствовал. Думается, организм бунтовал, потому как он перевёлся в другую группу, а там совершенно другая нагрузка, да и смены почти ночные. Вот и не выдержал. Вы не сможете передать ему послание от опекуна, господин Потье. Сегодня с утра его постель оказалась пуста, вещи собраны, а в записке на тумбочке говорилось, что дома у него беда, и он срочно едет туда. Так что ваш друг сам скажет Жоффрею то, что хотел! Извините меня, мне нужно идти в столовую. Сейчас будет пересменка, нужно покормить младших.

Женщина ушла. Яков, нахмурившись, сел вместе с Гастоном в экипаж, и они отправились домой. Успокоив юношу, Штольман сказал, что он узнает адрес Симона Дюкетта, и вечером они поедут к нему. Пока его очень беспокоило то, что он услышал. Новая группа. Почему? Сам перешел? Заставили? Слишком мало информации. Почти ночные занятия тоже его смущали! Ах, мало, мало фактов! Ну ладно, скоро будет больше! Поль Мартен поможет дополнить картину. Вряд ли единственная в Париже студия, сотрудничающая с театрами и цирком, прошла мимо его внимания.

Дома их уже ждала Аня, с нетерпением прохаживающаяся по холлу.

— Наконец-то, — всплеснула она руками, как только Штольман и Гастон вошли внутрь. — Я вас заждалась! Знакомьтесь, — Анна указала рукой на испуганную девушку, жавшуюся к их горничной Камилле. — Это Жаннин. У неё есть, что рассказать о Жоффрее

Понюхай, чем пахнет!

Анна, радуясь как ребенок на Рождество и поглядывая на Штольмана, рассказывала:

— Когда ты сказал, где именно находится студия, в которой учится Жоффрей, я сразу же подумала о нашей Камилле!

— В самом деле? — удивился Яков.

— Да, — нетерпеливо ёрзая по стулу, ответила Аня. — Жаннин её сестра, младшая. С её слов я знала, что она работает в крупной прачечной, которая обслуживает три школы в том районе. Крупные учебные заведения имеют собственные постирочные отделения, но те, что поменьше пользуются их услугами. Так вот, студия в их числе. Я попросила Камиллу вызвать сестру сюда, разумеется, возместив все расходы за пропущенное на работе время. Так вот, она помнит мальчика и готова ответить на все твои вопросы.

Да! Как Анечка однако ловко добыла им свидетеля! Вот что значит женский взгляд. Он сам, например, понятия не имел о сестре их горничной. А его жена внимательна к тем, кто живет и служит под их крышей. Как смогла всё сопоставить и увязать! И в самом деле, полиции нужны сотрудники-женщины. Может быть, идея Сонечки о будущей службе не так уж ужасна. Опасно, конечно, но возможно каким-то образом создать отдел аналитики!

— Ты большая молодец, Анечка! — улыбнулся Штольман.

Аня тут же просияла как начищенный пятачок и снова заёрзала по стулу. Яков немедленно почувствовал себя отвратительным мужем. Жена его так радуется простому комплименту! Срочно! Срочно реабилитироваться и исправить положение!

Штольман и Анна зашли в гостиную, где их ждали всё ещё настороженная Жаннин и Камилла. Аня доброжелательно улыбнулась, и девушка немного расслабилась. Ей было боязно в таком большом доме, только Камилла придавала ей уверенности.

— Жаннин, скажи мне, пожалуйста, что ты можешь сказать про твою работу с актёрской студией. Есть ли что-то, что кажется тебе необычным? Или же всё проходит в обычном режиме?

Девушка заробела перед важным господином, но Камилла подала ей руку, и прачка заговорила:

— Не знаю, месье! Всё как обычно. Большие партии постельного белья от школы, широкие полотнища, которые тяжело стирать. Цирковая школа, всё же! У них много стирки, но и платят хорошо. Иногда дополнительные партии поступают, тогда они еще и за быстроту доплачивают. Зарабатываю я неплохо на их заказах, но запах иногда просто выводит меня из себя.

— Запах? — переспросил Штольман.

-Да, месье. Руководство говорит, что из-за талька, который используют спортсмены. Мне вовсе не нравится, очень резкий!

Резкий запах у талька? Которым пропахли тканевые полотна? Любопытно.

— А Жоффрей Дюкетт?

Тут прачка улыбнулась.

— Очень милый мальчик, очень! Всегда разговаривает вежливо. Даёт мне монетку иногда.

— Как часто сдаёт тебе одежду?

— На выходные форму и посередине недели бельё и сорочки. Должен был вчера забрать постиранные вещи, но так и не пришёл.

— Его вещи остались у тебя? — подобрался Штольман.

— Да, бельё, сорочки и две пары брюк, он поставил на них пятно от мороженого.

Очень интересно! Как же мальчик собрал вещи и уехал, если почти всё, кроме имеющихся у него формы да пижамы, было отдано прачке? Нужны ещё факты, но пока всё неутешительно.

— Вы можете отдать его одежду мне? — спросил Штольман. — Этому мальчику угрожает опасность, а это может помочь.

— Я не знаю, месье, нам не положено! — растерянно проговорила Жаннин, смотря на сестру. Она знала, что её хозяин знаменитый сыщик, но нарушить правила! Камилла кивнула, и девушка согласилась.

— Я принесу вам их в ближайшее время. Они лежат в отдельном ящике. В этот раз от его одежды пахло тем же тальком, что и от больших полотен, и я отложила одежду подальше.

— Раньше вещи так не пахли? — подался вперёд Штольман.

Девушка покачала головой. Вот еще один любопытный факт, над которым следует поразмыслить. Неделю назад Жоффрей меняет группу, переходит на новый режим, плохо себя чувствует, и одежда его приобретает странный запах. Вот так история! Похоже Полю Мартину стоит позвонить в любом случае! Поблагодарив Жаннин и Камиллу, Яков сказал, что будет ждать одежду Жоффрея.

Дверь за девушками закрылась, а Штольман поднял трубку с телефона.

Пришло время звонить старому другу!

Я измеряю нежность тишиной...

Поль радостно чуть ли не пел в трубку:

— Жак, как же я рад тебя слышать!

— Ты чего такой довольный? — спросил Яков, сам приходя в прекрасное расположение духа.

— Да племянник женился! — ответил Поль.

— Мишель женился? Поздравляю! — тоже обрадовался Штольман. Племянник его друга пошёл по полицейской стезе и служил в пригороде Парижа. Они со Штольманом часто пересекались во время расследований, потому как Мишель имел быстрый доступ к архивам. Яков был рад за него.

— Зачем ты звонишь, Жак? — спросил помощник префекта, после того, как они обсудили свадьбу, невесту и дальнейший путь новой семьи.

— Мне нужно узнать адрес Симона Дюкетта, чей племянник, Жоффрей Дюкетт, учится в актёрской студии на улице Помп.

— О-о-о! Жак, мне знаком этот господин, мне даже не надо никого просить! На прошлой неделе наш финансовый отдел поймал его на крупных махинациях на бирже. Теперь мы подбиваем факты, чтобы прижать его по-серьёзному. Очень уж много он утаил от страны, суммы колоссальные. Да и в принципе нечестно играет.

— Постой, — вдруг прервал его Яков. — Ты уверен, что это именно тот, кто мне нужен? Я доподлинно знаю, что от брата он унаследовал только долги и разваливающееся жильё. И племянника своего отдал в низкопробную дыру, куда стекаются отверженные дети разного возраста. А ты говоришь, что у него огромные суммы на счетах!

— Всё именно так, как ты говоришь! Долгов было хоть отбавляй, но два года спустя от умершей родственницы матери Жоффрея Дюкетта пришло большое наследство. Хватило покрыть долги, отремонтировать дом и, как видно, играть на бирже!

Штольман молчал. В очередной раз они сталкиваются с человеком, презревшим родную кровь и использующим это в своих интересах. Кончится ли это когда-нибудь? Яков чувствовал себя усталым и старым. Не хватало сил даже на злость. Бедный мальчик, запертый в приюте для ненужных и нелюбимых детей, оказывается мог жить в собственном доме и рассчитывать на нечто большее, чем жизнь бродячего акробата. И всё по вине его дяди, который решил присвоить себе деньги своего подопечного.

Вдруг ему вспомнилась Лидочка. И вот тут оказалось, что злости в нём хватает и ещё как! Нет, никогда ему не понять устройство этого мира. И никогда он не сможет искоренить зло вокруг. Он лишь может делать что-то по мере своих сил, день за днём находя новые язвы на теле человечества и прижигая их Законом. Ничего другого ему не остаётся! И будет он это делать, пока хватит сил! Аня, видно что-то почувствовав, встревоженно подошла к нему и стала гладить по плечу. Устало улыбнувшись, Яков приложился к её ладошке щекой и вернулся к делу.

Услышав о том, что произошло с Жоффреем Дюкеттом, Поль посерьёзнел и сказал, что через пару часов пришлёт ему материалы дела по дяде мальчика, а также наведёт справки о студии и её руководителях. Помощник префекта тоже чуял, что дело тёмное, да ещё какое, потому мобилизует несколько толковых работников для быстрого результата. Штольман положил трубку и откинулся на спинку кресла. Этот разговор вытянул из него жилы. Уж очень Яков не любил, когда в грязных играх взрослых страдали дети. За своих он бы убил. За этих заступиться было некому. Нужно было исправлять ситуацию.

Аня покачала головой. Бывали у Якова такие моменты, когда на него внезапно опускалась хандра и апатия. Чаще всего, когда он не мог примириться с особенно гадкой стороной общества. Он не пытался мерить всех через себя, но иногда его цельное и честное внутреннее устройство категорически не приемлило то, что он видел. Длились эти моменты недолго, но давались ему тяжело. Он сам себя потом не любил и корил за бездействие. Нужно срочно брать всё в свои руки и спасать мужа от несовершенства мира.

Уговорами и лаской Анна переманила Штольмана в спальню и, набрав в ванну почти кипяток — как он любил, особенно после тюремного каменного холода — заставила мужа лечь в неё. Яков сопротивлялся, но Анна все попытки к бегству пресекла и всё той же нежной настойчивостью добилась своего. Откинув голову на бортик ванны — у них была заказная, с удобными бортами и подставочкой для ног — Штольман думал, что Аня как всегда знает лучше него самого, что ему нужно. Злость, натяжение нервов, перегрузка эмоциями таяли под горячей водой и тёплыми мыслями о жене. Когда Яков вышел из ванной, Анна влила в него две чашки горячего сладкого чая и отправила отдохнуть — на этот раз в прямом смысле. Штольман опять стал сопротивляться, но она легла рядом с ним, сказав, что тоже устала, а доктор велел ей больше отдыхать.

Яков сдался. А через две минуты спал. Ему тоже нужна передышка.

Сопротивление бесполезно

— Папа, — спросила Лидочка. — Ты почему такой грустный?

Штольман пожал плечами.

— Устал! — ответил он.

— Понимаю, — погладила его девочка по руке. — Ну, ничего, ты сейчас поспишь, и будет тебе лучше! Мама всё правильно сделала!

Яков покивал: да, Аня сделала всё правильно, абсолютно точно.

— А у тебя всё в порядке? — вдруг встревожился он. — После того, как ты ко мне пришла?

Лида улыбнулась.

— В полном! И даже лучше! Я тебе вот что хочу сказать, папочка. Я за вами давно наблюдаю, мне же надо было правильно выбрать. Так вот, вы с мамой делаете мир вокруг вас лучше. И чище. А людей — счастливее. Поэтому всё не бесполезно! Всё правильно!

На этих словах Штольман проснулся. Противная горечь во рту ушла, на душе был покой, а тело просило действия. Он отдохнул. Часы на комоде показали, что спал он всего два часа. Ну что же, судя по ощущениям, они действительно были ему необходимы. Аня вернула ему физический тонус, а Лидочка — душевный. Удивительные у него девочки! Сейчас он Сонечку встретит и ещё что-нибудь поймёт о жизни, вот уж чудеса с доставкой на дом!

Штольман поднялся с постели, скинул с себя халат, в котором уснул, и принялся одеваться. Наверняка Поль уже прислал материалы на Симона Дюкетта. Нужно всё внимательно изучить перед тем, как к нему ехать. Мальчик пропал, не взяв с собой большую часть своих вещей. Конечно он мог поехать только в форме. Вдруг и в самом деле произошло какое-то несчастье! И тогда завтра они обнаружат Жоффрея у его дяди. Но Яков очень сильно в этом сомневался. Всё внутри него просто вопило о том, что он стал свидетелем чего-то, что стоило ему… Штольман надеялся, что только свободы. И тогда они успеют ему помочь. О другом думать не хотелось.

Дверь тихонько отворилась, и в спальню осторожно заглянула Аня. Увидев, что муж уже встал, она просияла и зашла внутрь, с удовольствием разглядывая разгладившееся лицо отдохнувшего Штольмана. Ну вот, теперь она не волновалась. Он пришёл в себя и может теперь работать как обычно: быстро, чётко и продуктивно.

— Снова в строю? — улыбаясь, спросила Аня, подходя к мужу и забирая у него из рук жилет, который он собирался надеть.

Яков проводил отброшенный на кресло жилет глазами, поднял брови и посмотрел на жену. Блестящие глаза её, горящие розовым скулы и руки расстёгивающие только что им надетую рубашку делали её намерения совершенно недвусмысленными. Тело Штольмана, зная, что будет дальше, так же однозначно ответило, вовсе не принимая во внимание разум, который пытался приводить аргументы против всего происходящего. Ну что за женщина? Знает ведь, что сказал доктор Штерн, а всё равно…ммм…

Поймав Анины ладошки, расправившиеся с пуговицами и двинувшиеся дальше, он прижали их к груди и укоризненно посмотрел на жену.

— Аня, ну мы ведь уже говорили об этом утром!

— Говорили! — согласилась Аня.

— И решили, что нужно подождать!

— Не решили! — покачала головой женщина. — Мы решили, что если предыдущие полтора месяца нашей дочери не навредили, то всё будет хорошо, это раз. А если всё же есть сомнения, то я сама до тебя доберусь! Это два!

С этими словами Аня улыбнулась так, что Яков понял, что она не примет никаких его аргументов, доводов и резонов. Вот что за женщина? Аня ладошки от груди отняла, на талию его положила, глаза подняла и сказала:

— Я прочитала тут одну книжку!

Яков замер и подозрительно посмотрел на неё. Опять книжка. Он ещё с предыдущей до конца не разобрался, а тут новая!

— Аня, мне положительно нужно серьёзно поговорить с нашим букинистом! Что за чтиво он тебе подкидывает! — возмутился Штольман.

Книга об обрядах алеутов была заперта в его письменном столе. В приличном доме такую монографию держать нельзя. А вот в его столе можно!

Аня хихикнула и провела ладонями вверх до ключиц. Яков ругался на собственное тело, которое за столько лет привыкло к ней и жаждало её прикосновений. А то, что она так же открыто реагировала на него, делало это еще более трудным. Сладким, будоражащим, но трудным.

— Эту я нашла сама! — немного дрожащим, низковатым, неприличным голосом сказала Аня, подавшись вперёд. Штольман закрыл глаза и провёл ладонями по её спине, вдыхая белый чай и тонкую ноту винограда. Хрупкое и тонкое стеклянное сопротивление разлетелось вдребезги.

— Будешь слушать, что там написано? — Анины губы пробежались по его нижней челюсти и остановились на подбородке.

— Нет, — сделал Штольман последнюю попытку вернуть довольно жмурящийся разум на место.

— Ну, нет, так нет! — сказала Аня и толкнула мужа на кровать.

Она всегда считала, что наглядность гораздо лучше простых слов.

Гриф

Утром Аня смотрела на Штольмана так, что Гастон в итоге не выдержал и засмеялся. Яков поднял бровь, и юноша уткнулся в тарелку, но даже так было видно, что он улыбается. Он был дико рад — да, да, именно дико — что его Фея и её сыщик всё ещё так переглядываются. Его товарищи по лицею рассказывали ему совершенно ужасающие на его взгляд вещи. О том, что родители разъехались и живут в разных поместьях, находя себе увлечение по сердцу. «А что», — говорил Жан Абри, — «все, кто родится у матери, претендовать на наследство не могут, нас трое старших есть! Ничего такого в этом нет!»

У Гастона волосы дыбом на голове вставали. Как же так выходило-то? Были, конечно, ребята, которые переживали за родителей, нервничали, почти ломались. Но юношу пугало то, что большинство его одноклассников воспринимало ситуацию совершенно спокойно, не видя ужаса сложившегося положения. Посему, полагал Гастон, когда они сами заведут семью, то будут поступать так же. Сам он испытывал какое-то даже телесное отвращение от подобных историй и пообещал себе, что попытается сделать всё совершенно по-другому, когда вырастет. Именно поэтому его радовало, что есть вокруг примеры, говорящие, что это возможно.

Штольман же думал о том, что, как только освободится, тут же проведёт ревизию библиотеки на предмет литературных произведений вчерашней направленности. Потом запрёт их все в своём столе, а ключ спрячет. До самого появления Лидочки. Ещё пару таких демонстраций, и можно слать к чертям собачьим все предписания доктора Штерна. Пожилой доктор явно не предвидел такого научного рвения у его супруги!

Сразу после завтрака Аня и Штольман отправились к Симону Дюкетту, который, как оказалось, жил под Версалем. Анна категорически отказалась сидеть дома, тем более, ничего опасного в том месте, куда они ехали, не предвиделось. Яков согласился. Гастон отправился в лицей с недовольной Мартой. Пропускать второй день подряд было неправильно, да и подругу свою следовало подбодрить: она была крайне возмущена тем, что он ей ничего не сказал и сбежал с занятий один. Теперь нужно было восстанавливать хрупкий мир.

Доехав до небольшого поместья, ограда которого была увита плющом, Штольман вновь пришёл в ярость. Невооруженным взглядом было видно, что владелец дома процветал. А тот, кто на самом деле должен тут жить, пропал из школы, в которую был помещен семь лет назад и забыт на долгие годы. Позвонив, Яков представился и попросил доложить о них хозяину особняка, сказав, что дело срочное. Их пригласили в гостиную, где их ожидал недоумевающий Симон Дюкетт, к которому Аня тут же прониклась недобрыми чувствами, хотя обычно она не делала столь поспешных выводов о людях.

Дело в том, что всё в комнате и на самом мужчине буквально кричало о его богатстве, что в контексте положения его племянника показалось Анне лицемерным, двуличным и омерзительным. В особняке недавно был сделан ремонт. Да, вещи были куплены самые современные, но именно эта нарочитость в модных именах мебельщиков, в дорогих материалах и в блеске полудрагоценных камней в инкрустированном столике делало это помещение не жилым, а выставочным. Жить тут было сложно, а вот водить гостей с показом — запросто!

— Господин Дюкетт, меня зовут Яков Штольман. Это моя жена Анна. Мы пришли к вам по поводу вашего племянника Жоффрея.

Мужчина вдруг забеспокоился, нагнулся вперёд, вглядываясь в визитёров, схватившись руками за край стола. Якову он внезапно показался грифом, раскинувшим крылья над падалью, которую собирается жадно глотать. Как есть гриф! Дождался, пока израненный и ослабленный зверь сдохнет на дороге, и пирует теперь. Воображение его нынче подкидывало совершенно диковинные образы.

— А что с Жоффреем? — спросил Симон. — Он в Париже, в школе.

Аня расстроенно вздохнула. Она надеялась, что случится чудо, и мальчик будет тут.

— Боюсь, что нет, господин Дюкетт! — ответил Штольман. — Он исчез из спальни вчера утром, оставив записку, что едет к вам, потому как здесь случилось несчастье.

Мужчина выглядел совершенно растерянным. Яков понял, что он и в самом деле не знал об этом.

Симон поджал губы и откинулся на спинку кресла.

— Нет, здесь всё спокойно, а мой племянник тут не появлялся! Вы знаете, я вовсе не удивлён случившимся. Мальчик совершенно не приспособлен к жизни! Вечно витает в мечтаниях! Мне и пристроить его удалось только в актёрскую студию, никакого другого образования он бы не осилил. Не удивлюсь, если выяснится, что он пошёл бродяжничать и жонглировать на улицах или, не знаю, сел на пароход в Америку, чтобы искать лучшей жизни.

Штольман сжал зубы. Жоффрей бывал у них дома. Юноша и впрямь был романтически - мечтательного склада, но при этом обладал твёрдыми убеждениями и знал, чего хочет от жизни. Надо держать себя в руках, пока ещё они узнали далеко не всё!

— Когда вы видели вашего племянника последний раз? — отчеканил Яков.

Симон заёрзал по стулу.

— Признаться, мы с ним не видимся лично. У меня много…много дел. А у него учёба! Мы лишь переписываемся!

Не приехать к мальчику ни разу за семь лет, когда живёшь в часе езды от Парижа? Аня просто кипела от возмущения! Яков вон периодически сокрушается, что Володя от него только письма видит да подарки на праздники, а лично они у него были только два раза. Так они живут в трёх тысячах километров! Да, много же дел у него было!

— Когда в последний раз получали письмо? — всё так же сухо и резко спросил Штольман.

Симон вдруг занервничал, но почему-то посчитал нужным ответить:

— Четыре дня назад. Писал какую-то чушь про то, что в школе двойное дно. И студия она только с виду! Говорю же, романтические бредни!

Яков встал и, подавшись к мужчине, протянул руку вперёд.

— Письмо! — проронил он, глядя на мужчину.

Симон Дюкетт вдруг вышел из себя, собираясь возмутиться, но, взглянув в глаза пришедшему к нему и смотрящему на него будто на таракана, которого собирается раздавить, мужчину, почему-то передумал. Поднявшись, неверной рукой открыл секретер и вынул оттуда пачку писем. Штольман взял их, засунул во внутренний карман пиджака, подал Ане руку и, не слова не говоря, отправился к двери.

Остановившись на пороге, он посмотрел на Симона Дюкетта и сказал:

— Мы найдём вашего племянника, господин Дюкетт! Найдём и вернём домой! Туда, где он должен находиться. И к тому финансовому положению, на которое он имеет право!

С этими словами Штольман пропустил Аню вперёд, вышел сам и захлопнул дверь.

Германский след

Аня просто пылала от возмущения, пока шла от двери к экипажу.

— Какой мерзавец! Отобрать у ребенка всё и жить припеваючи! Сейчас же позвоню папе! Его нужно наказать, а Жоффрею всё вернуть! Нужно поискать варианты с опекунством до совершеннолетия! Да! Именно так! Звоним папе! Он поможет!

Яков поглядывал на Аню. Она была такая хорошенькая, когда сердилась! Он это еще тогда, в Затонске, заметил. В самом начале их истории, особенно на крыльце после спасения Александра Францевича из рук Клизубова. Что тогда удержало его от поцелуя, Бог знает! Сам своей выдержке той ночью, глядя в потолок — да ещё после коньяка с доктором — удивлялся! Или в тот самый день, когда Штольман в первый раз заговорил об их агентстве! Аня была просто огненно-пылающей несмотря на мороз! Однако больше всего в данной ситуации его радовало то, что злится она не на него! А сердиться от души она умела!

Сев в экипаж, Яков назвала адрес лицея, в котором учились Гастон и Марта.

— Мы едем не домой? — удивилась Аня.

— Нет, хочу ещё кое-что проверить! — ответил Штольман. — Придётся выдернуть Гастона ещё раз.

Юноша вышел к ним вскоре после того, как они попросили привратника позвать его.

— Гастон, мне нужно поговорить с кем-нибудь из учеников из студии Жоффрея. Желательно с тем, в ком ты более-менее уверен! — сказал Штольман.

Гастон задумался.

— Есть такой! — ответил он наконец. — Пьер Силье. Как ученик никудышный, гуляет без конца, но товарищ неплохой. Несколько раз видел, как он прикрывает младших. Он в это время всегда у рынка торчит. Денег у него нет, купить сладости не на что, вот и надеется, что кто-нибудь из сердобольных торговок булку даст.

Получив описание Пьера, Штольман и Аня отправились на его поиски, оставив упирающегося Гастона в лицее. Прогуливать занятия два дня подряд — это уж слишком. Юноша был вынужден это признать и вернулся к Прусской войне, даты которой упрямо не лезли ему в голову. Искомый объект Штольманы обнаружили очень быстро — он полностью совпал с портретом, обрисованным Гастоном. Пьер был высок, сутул, рыж и конопат. Под глазом красовался пожелтевший уже фингал, во рту не хватало двух зубов. На актёра или циркача парень никак не смахивал.

Увидев, что Анна и Яков приближаются к нему, Пьер принялся подозрительно на них смотреть, готовясь в любую минуту дать стрекача. Лишь узнав, что они опекуны Гастона, ищут Жоффрея и прямо сейчас купят ему карамель и слоёную булку с сахаром, одиннадцатилетний свидетель немного успокоился. Усевшись на скамейку и с наслаждением — даже глаза прикрыл — откусив от румяной выпечки, мальчик приготовился говорить.

— Жоффрей хороший парень! — облизывая сладкие губы, рассказывал Пьер. — Никогда ни на кого не кричит! Хоть и в старшей группе уже, а меня не обижал.

— Ты не знаешь, почему он мог уехать? — спросил Штольман.

— Я не думаю, что он уехал, — покачал головой мальчик. — Около его кровати, на подоконнике, осталось тонкое колечко. Серебряное. Оно у него от матери. Жоффрей бы его ни за что не забыл.

— А что же с ним тогда произошло, как ты думаешь? — поинтересовался Яков, получив прямое подтверждение своих догадок.

— В лазарете он небось! — пожал плечами Пьер, прикончив булочку и задорно хрустя карамелью. — Старшие часто туда попадают.

— Лазарет? — удивился Штольман. — Место для заболевших?

— Ну, если у тебя там простуда какая, то туда тебя не отправят! Для того есть общая палата. В лазарете только те, кто в старшей группе. Никого больше туда не пускают.

Вот так история! Мальчик заболел? Гастон же сказал, что он плохо выглядел, да и статс-дама говорила про неважное самочувствие. Что-то серьёзное? Вот его и поместили на карантин! Так почему же просто не сказать об этом? Зачем скрывать? Непонятно.

— И предыдущий парень из старшей группы тоже там, — карамель закончилась, и Пьер тоскливо заглядывал в кулёк. Аня не выдержала и отошла к соседней лавке. — Потому Жоффрея и перевели в выпускное звено, хотя он по возрасту совсем не подходит. Там всего пять человек. Один слёг неделю назад, а у них какой-то перфоманс, выступление скоро, вот его и взяли. Да, видать, не рассчитали, потому как совсем ему худо сделалось. Потому и думаю, что Жоффрея в лазарет и поместили.

Аня вернулась с тремя бумажными свёртками. Увидев шоколад, мальчик не поверил своим глазам, закрыл глаза, понюхал пакет и блаженно улыбнулся. Мамаша его была совсем захудалая актриса, ей и себя не прокормить, отца и вовсе не знал, потому наличных денег Пьер и не видел никогда. Ел то, что дают в столовке студии, да иногда что тётки на рынке подкидывали. Ну, и Гастон с Жоффреем иногда что-нибудь вкусненькое покупали! Но шоколад! Это была мечта. И эта прекрасная Гастонова мама её исполнила! Красота! Да за такие дары он готов весь день без остановки болтать.

Открыв глаза, мальчик обнаружил сочувствующие глаза сыщика и наполненные слезами — его жены. «Ну и что такое тут стряслось?» — удивился мальчик, не понимая, откуда взялись такие сантименты.

— Скажи, а ты не знаешь, отчего могли заболеть Жоффрей и тот, кто отправился в лазарет перед ним?

— Думаю, что знаю! Перед тем, как его поместили в лазарет, я слышал, как он сказал ещё одному выпускнику в коридоре: «Это всё немец поганый, Марк этот. Всё нутро из меня вынимает. Да и воротит от него каждое утро!» Так что, думается мне, надо винить этого Марка.

Штольман переглянулся с Аней. Час от часу не легче! Это ещё что за неизвестный немец?

Как обухом по голове!

— Яша, ну как же так? — по дороге домой Аня не выпускала руку мужа из своей. — Столько детей, Боже мой! Столько детей!

Она никак не могла прийти в себя. Пьер не шёл у неё из головы. Анне было с каждым годом всё сложнее и сложнее примириться с тем, что в обществе существует такая разница в положении, что люди не хотят видеть со своих пьедесталов богатства и власти, как живётся тем, кто с рождения бьётся за место под солнцем. Однажды это кончится очень плохо!

Их с Яковом дети были для них ценностью, радостью, счастьем. Для них они готовы были сделать всё. А кому нужны эти дети? Кто выпустил их в свет и на этом посчитал свою миссию выполненной? Что они могут узнать о любви, покое, ласке? Анна всякий раз не могла смириться с тем, что нельзя помочь всем. Они помогали двум приютам, Гастон и Яков присматривали за агентурной сетью, давая детям улиц возможность не скатиться в преступность и совершать правильные поступки, Марта предложила Гастону спонсировать школу для бедных, и он так и сделал, но всего этого было мало. Слишком много тех, кому требуется помощь!

Штольман понимал свою жену. В её сердце и в самом деле поместится половина Парижа, и место ещё останется. Прижав Аню к себе, он поцеловал её и сказал:

— Нельзя помочь всем, Анечка! Мы можем лишь попытаться!

Она улыбнулась сквозь слёзы, подвинулась поближе и затихла. Штольман же уткнулся подбородком ей в макушку и стал думать.

Немец по имени Марк очень его смущал. Школа с двойным дном тоже. Но больше всего его раздражало чувство, которое он терпеть не мог. Когда он начинал думать обо всем том материале, который они собрали, в общем, картинка до конца не складывалась, но на самом краю сознания мухой, надоедливой и жирной, жужжала мысль о том, что он чего-то не видит. Это значит, что у него есть все сведения, которые ему нужны, чтобы догадаться о системе, но его разуму не хватает искры, которая зажжёт свет и даст ему всё понять. И теперь он выходил из себя, потому что ненавидел это состояние.

Дома их встретила Камилла, которая сказала, что звонил господин Мартен и просил перезвонить когда Штольман вернётся. Яков поблагодарил девушку, поднялся в кабинет и позвонил другу. Сегодня Поль был не так весел, как в прошлый раз.

— Я не знаю, Жак, как тебе это удаётся, но вы явно решили найти всех подозрительных типов в Париже. Сиприен Бельфлёр, директор театральной студии появился в городе двенадцать лет назад. И спустя год создал с нуля эту школу. Откуда у него финансы на такое мероприятие, неизвестно!

Он завязался с несколькими парижскими театрами, варьете, кафе-шантанами и стал направлять им своих выпускников. Звучит красиво. Заведения помогают ему обучать детей, а он им готовых работников. Сейчас школа сотрудничает с десятками театров по всей стране.

— Погоди, — перебил его Яков, — это не имеет смысла. В студии учатся от силы тридцать детей, выпускной класс насчитывает всего пять! Как же он может дать всем театрам работников?

— Вот и я о том же! И за что они ему платят, вот вопрос! Так что, дорогой друг, ты наткнулся на очередное осиное гнездо! У тебя прямо нюх какой-то!

— В этот раз это Гастон, — пробормотал Штольман, задумавшись.

— Разницы никакой! — отрезал Поль. — Твоё воспитание!

Яков вдруг усмехнулся. Его, его, не поспоришь!

— Что еще про него известно? Про Бельфлёра? — спросил Яков.

— Говорю же, официальные сведения, что про него есть, малочисленны. По метрике родился в Париже, потом родители уехали в Южную Америку. Что там было, неизвестно! И появился здесь он снова только двенадцать лет назад, оформлял бумаги по возвращению из Бразилии. Вот и всё. Будем копать дальше, может, что и нароем!

— Спасибо, — сказал Штольман и попрощался.

Неприятное чувство того, что он не может ухватить суть, вновь засверлило его висок. Яков раздражённо встал и принялся ходить по кабинету и думать. Достал письма Жоффрея дяде, нашёл последнее и перечитал ещё раз. " Я не понимаю, что это. Мне нужен твой совет. Это не просто школа, в ней совершенно точно двойное дно. И я не понимаю, что со мной происходит!» А дядя его отмахнулся от него, как от назойливого комара, в очередной раз злился Штольман.

Двойное дно. Не понимает, что происходит с ним. В голову настойчиво полез Браун и его волшебный туман, растекающийся по затонскому лесу. Нет, это уже глупость! Вошла Аня и позвала его в гостиную выпить кофе. Штольман кивнул. Заряд бодрости ему не помешает. Потягивая густой напиток, он не переставал думать. Аня поглядывала на него, но молчала, не желая мешать.

В гостиную вошла Сонечка, таща за собой Попрыгуна.

— Мамочка! Папочка! Я знаю, что вы очень заняты, потому что ищете Гастонова друга! Я на секундочку! Посмотрите, какое милое зеркальце подарил мне Алекс! Просто так! Потому что думает, что я красивая! Тут на крышечке даже моё имя есть! Софья!

Штольман смотрел на золотистую вязь букв на зеркале, и мучавшее его противное чувство пропало. Вот оно! Вот то, что он пытался уловить! Боже мой!

Аня, видя, что муж молчит и почти потрясенно смотрит вперёд, заняла дочь, нахваливая её, Алекса и зеркало. Когда довольная Сонечка ушла, Анна повернулась к Якову.

— Ты что-то понял? — скорее утвердительно спросила она.

— Да. Всё! — ответил Штольман. — Ты сейчас и сама догадаешься. Директор из Южной Америки. Резкий запах от белья. Плохое самочувствие мальчика, попавшего в новую группу. Вспомни, как описывал Гастон Жоффрея в последнюю встречу! И самое главное — немец. Марк! Аня! Коробочка! И немецкий Марк!

Аня потрясённо опустилась на диван. Ну конечно! Боже мой! Кто бы мог подумать!

По полочкам

Поль Мартен расхаживал по гостиной Штольманов, поглядывая на друга.

— Ты абсолютно в этом уверен?

Яков кивнул. Он сам был бы рад ошибиться, но сомнений быть не могло.

— Давай ещё раз с самого начала! — произнёс Штольман, тоже принявшись измерять шагами комнату. Аня покачала головой и, дойдя до буфета, налила обоим мужчинам по рюмке коньяка. Было почти десять вечера, уже можно было немного расслабиться. Спиртное было принято с благодарностью.

— Итак, что мы имеем? Школа-студия для детей, в которой учится около тридцать человек и которая выпускает пять-шесть человек ежегодно. Эта студия сотрудничает с сорока тремя театрами и кафе-шантанами по всей Франции, так ведь твои молодцы нарыли?

Поль кивнул и, улыбнувшись, принял вторую рюмку из рук Ани. Прекрасная женщина! Штольману достался не только коньяк, но и ласковое поглаживание. Он пожал руку жены в ответ и продолжил рассказ.

— Для сорока театров это ничтожное количество сотрудников, которые они могли бы получить. Но тем не менее эти заведения продолжают ежегодно спонсировать студию внушительными суммами. Зачем? Я отвечу. Первое, что меня смутило — показание прачки, которая рассказала о странном запахе от полотнищ, которые сдаются школой в стирку. Ты можешь сам посмотреть на одежду Жоффрея, которая приобрела этот же запах неделю назад, после того, как мальчика перевели в старшую группу.

Поль отставил пустую рюмку и поднёс к лицу постиранную Жаннин сорочку. После стирки запах был слабый, но всё равно до конца не ушёл. Пахло горько и резко. Брови помощника префекта взлетели вверх.

— Чёрт побери! — сказал он, смотря на друга.

— Да, — кивнул Штольман. — Именно так. Ты тоже узнал этот запах, ведь ты знал, чего ждать. Я поначалу никак не мог определить, что это.

Давай продолжим. Итак, школа, связанная с театрами по всей стране, не поставляющая туда актёров, но получающая оттуда деньги. Любопытно. Для того, чтобы понять точно, что происходит, нужно разобраться с показаниями Пьера и фактами пропажи Жоффрея. Пьер говорит, что в школе существует два лазарета: обычный и для тех, кто занимается в старшей группе. Ко второму обычным ученикам доступа нет. Неделю назад один из юношей выпускного отделения попадает в лазарет и на его место берут Жоффрея. Он тут же начинает испытывать проблемы со здоровьем. Пишет дяде письмо, которое тот оставляет без внимания.

Гастон, встречая своего друга, видит, что ему плохо. Пот, слегка трясущиеся руки, бледность и нервозность. На следующий день он пропадает. Пьер выдвигает вариант, что он заболел и помещен в лазарет. Я склонен также опираться на такую версию. Он всю неделю после перевода в новую группу чувствовал себя нехорошо.

— А ещё помощница директора! — сказала вдруг Аня. Мужчины посмотрели на неё. — Вспомни, она ни на секунду не останавливалась, двигалась, дёргалась. И чихала!

— Да, ты совершенно права! Но самое главное — слова Пьера о немце Марке.

Поль поджал губы. Это чёрт побери не рядовое дело! Это целая сеть!

— Кокаин убрали с полок аптек только в этом году. Забили тревогу и доказали, что он вызывает зависимость. Но всё равно продавать не перестали. Самый чистый продукт был немецкого производства под названием Марк. Сейчас разбавленный порошок сбывают из-под полы. Да ты и сам это знаешь, Поль! — сказал Штольман.

— Но подожди! Производство кокаина в Германии прекращено! Только в сиропах всяких — вдруг сказал Мартен. Аня возмущенно фыркнула: она не одобряла приём наркотиков в любом виде. Особенно прочитав несколько статей от врачей, которые сами впали в зависимость от этого препарата. Судьба их была крайне печальна.

— В том-то и дело! В студии готовят что-то на основе листьев коки. Сам порошок так не пахнет, только растение даёт такой запах. Значит, чтобы получить алкалоид из сырья, там должна присутствовать настоящая лаборатория! Старшие классы привлекают к производству этого средства, прямо или под прикрытием чего-либо, а после выпуска направляют по городам распространителями или ещё с какой-то целью! И теперь нам нужно выстроить стратегию того, как мы должны действовать дальше, раскрыть всё до конца и остановить это безумие!

Поль замолчал, а после заходил по ковру с повышенной скоростью.

— За школой — слежку. Чувствую, что у этого Бельфлёра чутьё развито. За столько лет не попасться! Дрянью своей травит детей и актёров. Ну, эти-то всегда стараются подстегнуть вдохновение, но, думается мне, в таких объёмах они бы не нашли нигде себе это зелье. Да и беспрерывность поставок! Буду рыть всю информацию, какую смогу. и по опыту могу сказать, что без помощи в верхах такую операцию не провернуть. Ох, дорого нам выйдет это дело, ох, дорого!

— Мы зашлём Гастоновых агентов на добычу сведений. Всяко им будет легче выведать у сверстников, что творится за стенами школы, — добавил Штольман. — И ещё нужно послать запрос в те города, где расположены театры, и послать местных полицейских на сбор данных. Возможно они смогут узнать что-то полезное!

Поль покивал головой.

— Прямо сейчас этим и займусь! Пусть уже поздно, ничего - не сахарные! Чем раньше начнём, тем больше информации будет у нас завтра! Спасибо, Жак! Анна!

Поль ушёл, а Анна с Яковом остались. Им следовало сделать ещё кое-что.

Новая зацепка

Штольман и Аня отправились в библиотеку, где Марта и Гастон готовились к дебатам, которые ежемесячно проходили в лицее. В этот раз тема была о походах Цезаря на Галлию, и готовились ребята допоздна, потому как домашнего задания и так выходило достаточно, а тут нужно было перелопатить очень много материала. Обнаружились дети за большим столом, обложенные учебниками и записывающие даты в большой свиток. Гастон с надеждой посмотрел на Якова, отложив перо.

— Мы думаем, что Жоффрей всё ещё в школе, — не стал тянуть Штольман. — К сожалению, мы предполагаем, что дело связано с производством кокаиновых смесей прямо в студии.

Гастон замер. О, он видел, что делает кокаин с теми, кто рискнул однажды добавить себе концентрации и бодрости "без вреда для себя", как говорили люди, которые уже ступили на этот путь! Чаще всего кокаинисты вдыхали порошок, носы у них обвисали и уезжали в сторону, они были сами бледные, с красными глазами, желающие только одного — вновь найти порцию грязновато-белых кристаллов! И это случилось с его другом!

— Подожди паниковать! Ещё ничего не ясно! — остановил юношу Штольман, который видел, как меняется лицо Гастона. — Нужно, чтобы ты сегодня направил своих агентов на слежку за школой и на сбор данных. Полиция уже работает. Это не просто единичный случай, это целая организация, которая оплела много городов и включает в себя множество людей. И необходимо сделать так, чтобы всё прекратилось! Понимаешь?

Юноша медленно кивнул. Главное, что Жоффрей жив, и они ему помогут!

— Так что отправляй твоих агентов на разведку, — сказал Штольман.

Гастон встал, чтобы вызвать своих ребят. Марта вдруг сказала:

— Я не знаю, поможет ли это вам, но на рынке живёт жуткого вида старик, который однажды меня напугал. Я шла за Гастоном. Вы с Жоффреем сидели на вашем любимом платане, а за нами приехали раньше. Идти два шага, народу много. Так этот старик попытался за мной идти, хотя уже страшная развалина. Он предлагал лучшее средство для учёбы, он достанет и за цену ниже, чем везде. Говорил, у его сына оно есть. Я пошла быстрее, старик отстал.

Брови Якова полезли вверх, дыхание перехватило. Аня рядом открывала и закрывала рот.

— Ах они…мерзавцы! — завопила наконец Анна. — Ещё детям это предлагают! Ведь кто-то может послушать таких людей, а через пару приёмов подобного средства уже без него не сможет! И что за дрянь они там вываривают? Возможно там вообще яд полноценный! Яша, нужно срочно их всех обезвредить!

Штольман приглушил свой гнев. Сейчас он ему не поможет. Завтра они найдут старика, получат сведения от полиции и от филёров Гастона, который пылал как рождественская ёлка. Подумать только! И его Марту могли в это втянуть! Обняв её, он отправился на встречу с агентами, горя пламенным негодованием и желанием восстановить справедливость. Аня успокоилась только тогда, когда убедилась, что девушка легла, Гастон вернулся, а младшие сопят в своих кроватках.

Она так яростно расчёсывала свои волосы, что Штольман испугался, что она и вовсе их с корнем выдерет.

— Обижают детей! Играют их жизнями! Лишают самих себя и будущего! Монстры! Монстры! — повторяла она, раз за разом проводя расчёской по волнистым прядям. Волосы пушились, а чёлка топорщилась пружинками, подчёркивая её воинственный настрой.

— И к нашим свои когти пытались протянуть! — почти швырнув расчёску на столик, повернулась Анна к мужу. — Да их нужно…в подземелье запереть на всю оставшуюся жизнь! И мне их даже не жалко! Можешь на меня не смотреть так!

Штольман просто не узнавал свою жену. Обычно Аня даже к самым пропащим членам общества испытывала сочувствие, а тут она просто искрила от возмущения. Амазонка снова подняла свою голову, вытащила меч и проверяла тетиву на луке.

— Мы их поймаем! — попытался успокоить Аню Яков. — Всю цепочку размотаем и с корнем удалим всех участников. Завтра уже у нас будут новые сведения, с которыми можно будет работать!

Аня немного остыла. Положила руки на живот и прислушалась к себе. Все было хорошо. Но мысль о том, что дети — её и чужие — подвергаются опасности, не давала ей успокоиться. Штольман понял о чём она думает, подошёл и обнял её.

— С ней всё в порядке! — поцеловав Аню в висок, сказал Яков. — И остальным мы поможем. После всего что-нибудь придумаем и для них! Не волнуйся!

Аня улыбнулась. Штольман всегда мог найти слова, которые внушали ей уверенность и возвращали спокойствие. Как же она его любит! Как же хорошо, что он у неё есть! Нужно срочно оказаться к нему ещё ближе! Это ей просто жизненно необходимо!

— Знаешь, возвращаясь к той книге, которую я прочитала!..— сказала Аня, хитро заглядывая мужу в глаза снизу.

Штольман стоически улыбнулся одним уголком рта.

Вторую ночь демонстраций подряд пережить будет нелегко!

Круг сжимается

Утром Штольман проснулся очень рано, потому что в дверь спальни тихонько постучал Гастон и шёпотом произнёс:

— Принесли бумаги и записку от Поля Мартена!

Яков взглянул на часы, стрелки показывали шесть утра. Видимо, его друг подал рапорт префекту, тот доложил министру, и провинциальные участки хорошенько пропесочили, отчего ночью подняли констеблей и отправили в архивы и на сбор данных. Результат налицо.

Выйдя в коридор и поблагодарив Гастона, Штольман сказал, что сейчас спустится. Юноша кивнул и отправился на встречу со своими филёрами. Спалось ему плохо, и хотелось проверить, есть ли новости.

Яков умылся и принялся одеваться. Аня на кровати зашевелилась и перевернулась к нему лицом, не открывая глаз.

— Я встать не могу, — надув губы, произнесла она. — Останусь тут и буду лежать под одеялом. Оно такое мягкое. И тёплое.

Она протянула руку и всё так же с закрытыми глазами натянула его до подбородка.

— Тебе нехорошо? — тут же спросил Штольман, перестав завязывать галстук.

— Нет, — недовольно сказала Аня. — Просто спать хочется. Разбуди меня, как мы поедем к тому старику. Хочу лично сказать ему всё, что я думаю о его поступках.

Яков не смог сдержать улыбки. Ворчливая сонная Аня, да ещё пытающаяся негодовать, представляла собой притягательное зрелище.

— Не смотри на меня! — сморщила носик Анна. — Я лохматая. Я потом приду!

Штольман покачал головой. Ну что за женщина! В любом случае, выходя из спальни, он думал о том, что хорошо, что она решила остаться в постели. Всё-таки вчерашнее знакомство со следующим разделом прочитанной ей книги вышло очень уж…силоотнимающее. Книга начинала ему нравиться. Анин вкус в области литературы был поистине блестящий.

В кабинете обнаружилась папка и записка от Поля. На листе было написано: «Позвони, когда ознакомишься!» Ну что же, посмотрим! На изучение материалов Якову потребовался час. Отложив последний лист, Штольман откинулся на спинку кресла. Вот так дела! В тех городах, с театрами которых сотрудничала студия Бельфлёра, за последние десять лет участились случаи обращения в полицию из-за неподобающего поведения актёрской братии: дебоши на улицах и в ресторанах, драки между членами труппы. А одна актриса даже всадила своему покровителю горлышко от шампанского в горло.

Самоубийства также стали привычным делом. Среди творческих профессий это не редкость, но всё же не настолько! В двух городах, что Якова взбесило больше всего, зафиксирована повышенная смертность в школах интернатного типа. После того, как в одном классе одномоментно умерли четыре мальчика, школу закрыли. Но детей это, разумеется, не вернуло. Каковы мерзавцы!

Яков поднял трубку и попросил соединить его с домашним номером Поля. Он полагал, что если он прислал материалы так рано, то не спит. Помощник префекта ответил быстро.

— Прочитал? — спросил он.

— Да, — ответил Штольман.

— Префект в курсе, министр тоже. Рвёт и мечет. Головы полетят. Мобилизовали отдел внутренних расследований. Ищут связи в комитете и министерствах. В провинциях местные тоже готовят операцию. Установили слежку.

Мартен говорил отрывисто, короткими фразами. Видно было, что ему нелегко. Штольман рассказал о старике на рынке и о том, что они едут к нему. Договорились созвониться в обед. Положив трубку, Яков побарабанил пальцами по столу. Единственное, что его радовало в этой ситуации, что Жоффрею оказывают медицинскую помощь. Пьер сказал, что в лазарет часто попадают ребята из старшей группы, потому, видимо, врачи там умеют справляться с последствиями отравления.

Вошла Аня, уже одетая, готовая к выходу, но всё такая же недовольная. В руках у неё был поднос с кофе для Штольмана. Сама она голодна не была, но заставила себя съесть кусочек тоста ради Лидочки. Она периодически ворчала, находя какой-нибудь новый повод для брюзжания. Штольман не выдержал и поцеловал жену. Аня пыталась досадовать опять, но с третьего крепкого поцелуя сдалась и засмеялась.

Выйдя из дома, Яков и Анна сели в экипаж и отправились на рынок. Им нужно было найти старика, который предлагал Марте кокаин, и вытянуть из него нужные сведения.

Крах

Искомый старик обнаружился под лестницей склада. Аня, даже в экипаже не потерявшая воинственного духа, при виде скелетообразного тела, покрытого язвами и полуприкрытого лохмотьями, притихла и, судя по всему, готовилась заплакать. Штольман внутренне покачал головой. В этот раз эмоциональные качели настигли его жену с самого начала беременности. Видно, Лидочка выйдет особой порывистой и пылкой.

Старик вылез из-под каменного крыльца. Тело его тряслось, голова подёргивалась, глаза были абсолютно бессмысленные.

— О, господа пришли за средством, да? Правильно, правильно! Только у старого Жозефа можно достать лучшее! Да! Да! — забормотал бездомный, беспрестанно облизывая губы. Видно, что жизнь его сузилась до одного только действа — предлагать и употреблять порошок. Он не понимал толком, кто перед ним. Ане стало так его жаль, что слёзы всё же закапали на кружевной воротничок. Штольман, нахмурившись, достал платок и подал жене, она благодарно улыбнулась.

— Почём нам знать, что у тебя лучший? — спросил Яков у старика.

Тот выглядел оскорблённым. Шея затряслась с утроенной силой.

— Лучший! Лучший, я говорю. У меня на рынке и у Рябого Анри через три улицы. Я сам его принимаю! Да! Я продаю, а мне дают просто так! Только там самый хороший! Только с ним я мыслю как Бог! Да! Без него плохо, а с ним всё лучше.

Штольман мог понять старика без роду, племени, дома и надежды, который ищет забвения в вымышленном мире. Пусть и такой ценой. Но простить ему и школе молодые загубленные жизни не мог.

— Сколько стоит?

Старик назвал сумму. Дешевле, чем обычно, но всё равно значительно. Яков купил бумажный пакетик — отдаст Полю на экспертизу. Жозеф трясущимися руками взял деньги и положил в карман.

— Теперь и мне он даст, да, да! Если я продаю десять порций, он приносит мне ещё одну для меня, только для меня! Я не беру не свою! Меня хвалят! Да!

— Кто приносит? — спросил Штольман.

— Сын, мой сын! Он теперь в последнем классе. Он мне дал это средство. Да. Я был важный человек. Ходил по канату под куполом. Упал. Работы нет, семьи нет. Только сын остался. Мать его в школу определила. Теперь он большой. Тоже важный. Поедет в…куда же? В Руан, вот. Будет там всем давать средство. Чтобы думать лучше, видеть чётче, быть как Бог. Всем надо. В театре надо, как играть иначе? Никак, никак! Сил нет, слова не помнишь! В школе надо! Учиться тяжело. Мой сын тоже будет важным, да! И меня с собой возьмёт!

Старик так лучился осознанием того, что нужен своему ребенку, так похлопывал по карману с деньгами и так не был похож на человека, что Аня разрыдалась всерьёз, всхлипывая и утираясь платком Штольмана. Жозеф уже не обращал на них внимания. Он предвкушал встречу с сыном и свой пакетик, тот который можно только ему. Яков увёл плачущую жену и повёз её домой, пытаясь утешить.

Он сам был поражён увиденным. Отец, который по сути принял медленно действующий яд из рук своего сына! Ужасающая картина! Но еще более его пугало то, что таких историй по всей стране сотни. Ведь это тень человека. У неё нет желаний, потребностей, мыслей и эмоций, не связанных с наркотиком. Даже если и появляются, то проигрывают дурману всё равно. Штольман покачал головой. Найти голову змеи, отсечь, а всё остальное вырезать с корнем!

Дома Аня так и не успокоилась. Яков заволновался и настоял, чтобы она легла в постель. Положение спасли Алекс и Сонечка, которые тут же залезли в кровать к маме и принялись поднимать ей настроение. Увидев, что Анна немного пришла в себя, и что Алекс читает ей сказки Шехерезады, Штольман отправился по делам дальше. Гастон, с его разрешения оставшийся сегодня дома, встретил его с новостями.

Его агенты следят за школой постоянно, начали прямо вчера ночью. Найдены несколько человек, у которых можно найти кокаин, промышляющие в нескольких кварталах около студии. Сама школа на первый взгляд ничего особенного не представляет, но пока слишком мало времени, чтобы иметь конкретные улики. Яков кивнул. Времени и в самом деле прошло мало.

Раздался телефонный звонок. Звонил Поль Мартен.

— Мы его нашли. Это один из депутатов от социалистов. У него в любовницах две актрисульки сразу. Наши их потрясли и вышли на самый верх. Министр и префект дали добро. Можно начинать операцию!

Будущее начинается сегодня

Операция по обезвреживанию Бельфлёра и его сети стала самой масштабной во Франции за последние двадцать лет. Начали, разумеется, с правительственной головы. Полиция, вооружившись ордером, ворвалась утром к нему в дом, арестовала и провела тщательный обыск. Мужчина сопротивлялся и кричал, что у него связи в кабинете министров, что он всех лишит должностей. Когда его доставили в центральное управление, и он лицом к лицу встретился с начальником полиции и министром внутренних дел, его запал иссяк, и он стал жалким, в миг сдувшимся, похожим на грустного шарпея человеком. Говорить он отказывался, но показаний его любовниц-кокаинеток, слуг в доме и сведений из найденных в сейфе документов было более, чем достаточно. Уж полиция об этом позаботится.

Начался второй этап операции. Гастоновы агенты шныряли по нескольким кварталам в районе и вскоре знали всех, у кого можно было достать заветный пакетик. Полиция решила арестовывать только тех, кто представляет физическую опасность, то бишь тех, кто относился к преступным элементам. Людей же вроде Жозефа было решено не трогать. Они ничего не могли, при отсутствии поставок от Бельфлёра торговля сойдёт на нет.

Аня подняла восстание. Она сказала, что это уже не совсем люди, они не отвечают за себя, что, бросив их там, город обречет их на смерть. В конце концов признав её правоту, министр распорядился отловить подобных элементов и отправить в психиатрические больницы для принудительного лечения. Это было жестоко, но, по крайней мере, давало хоть какой-то шанс этим людям.

Поимка распространителей, взятие самого Бельфлёра и очистка школы были выполнены в один день, чтобы в отсутствие своих людей на улицах главарь всей этой схемы ничего не заподозрил. И если вопрос первого этапа решился быстро, то со школой всё было сложнее. Неизвестно, кто из персонала был замешан, а кто просто выполнял свои обязанности, да и причинить вред детям тоже было нельзя. Следовало обдумать этот вопрос.

В здание проникли сразу со всех сторон. Взрослых, ничего не понимающих, растерянных и испуганных, тут же заковывали в наручники и отправляли в полицейский экипаж. Дети, которые, видимо, привыкли ко всему, реагировали гораздо спокойней. Их выводили во двор и перемещали в безопасное место. К сожалению, ни Бельфлёра, ни его помощницу арестовать не удалось.

Сабин Мотрен, закрывшись в приёмной вместе с директором, истерически кричала: «Я не пойду в тюрьму! Не пойду! Я там уже была!» Женщина, понимающая, чем грозит ей попадание в полицию и подстёгнутая тем самым зельем, которое распространяла, застрелилась, выхватив пистолет из рук Бельфлёра. Сам же Сиприен отстреливался до последнего, нескольких ранил, а одного полицейского убил. Он был убит при финальном рывке ударной группы.

По всей стране начались масштабные чистки. Сотрудники театров, кафе-шантанов, школ, распространители и те, кто давал деньги на изготовление кокаина, были найдены и задержаны. Три месяца подряд полиция работала без выходных и отдыха. Запасы порошка изъяли. Полицейская лаборатория провела анализ, и выяснилось, что кокаин, разумеется, был не чистым, к нему добавляли некое химическое вещество, удешевляющее стоимость порошка, но крайне негативно влияющее на лёгкие. Паралич дыхательной системы был частым явлением при употребление подобной смеси.

Жоффрей, к счастью, получил лишь малую дозу этой взвеси. После, когда два месяца спустя Анна поставила его на ноги — он находился дома у Штольманов и впервые понял, что имел в виду Гастон, когда говорил о Фее — юноша сказал, что директор определил его в старшую группу, которая, по его словам, помогает школе заработать и делает тальк. Он заподозрил неладное, когда сам стал чувствовать себя плохо и когда видел, как ведут себя остальные выпускники — это было ненормально.

Штольманы помогли Жоффрею не только поправить здоровье и отдохнуть душой. Виктор Иванович споро взялся за дело и устроил Симону Дюкетту такую головомойку в суде, что тот не успевал уворачиваться. Итогом почти полугодовой тяжбы стало возмещение мужчиной всей суммы наследства, лишение опекунства — Поль Мартен нашёл совсем дальнюю родственницу, старушку из провинции, её и сделали опекуном — и возвращение дома мальчику. Жоффрей был рад и не рад одновременно. «Деньги и дом — это, конечно, хорошо», — говорил он, — «но я бы лучше пошёл по стране с представлениями!»

Аня к этому моменту уже была на последнем месяце беременности. В этот раз всё шло хорошо, доктор Штерн был доволен, и сама Анна чувствовала себя прекрасно. Никаких отклонений от нормы, кроме появившейся неожиданно любви к сливовому варенью и особо активного изучения научной литературы, не было. Все ждали Лидочку и радовались жизни. Виктор Иванович и Мария Тимофеевна пробыли у Штольманов почти до самых родов, но за месяц уехали, потому как у Петра Ивановича и Ирмы родился сын, которого назвали Иваном, в честь отца Мироновых. Событие это было встречено всеобщим восторгом. Мальчика ждали со всех сторон, он принёс семье радость и счастье.

Штольман же однажды вечером сидел в кресле и смотрел на Аню, поглаживающую Лидочку сквозь живот и смеющуюся над шуткой Алекса. На самого Алекса, показывающего всем какую-то пьесу в лицах. На Сонечку, приложившую ухо к маминому животу и что-то там выслушивающую. На Гастона и Марту, которые оторвались от заданий и тоже падали от смеха из-за выступления Алекса. Смотрел и понимал, что будущее и в самом деле, как и прошлое, живёт в настоящем.

Его будущее, как и прошлое, смешалось в его жене и детях. Его будущее не было туманно. Оно простиралось перед ним!