Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Наперегонки со зверем.

День визитов

Анна Викторовна Штольман, подперев подбородок рукой, с удовольствием смотрела на Александра Францевича Милца, который сидел за столом в их гостиной и пил чай с абрикосовым джемом. Вот уже три дня, как он гостил в их парижском особняке на улице Мишеля Саля. Послезавтра состоится XV Международный конгресс врачей, на который Аня уговорила-таки приехать своего доброго друга и наставника после двух месяцев непрекращающихся в письмах увещеваний. И вот, совмещая приятное с полезным, затонский врач согласился взять двухнедельный отпуск и наконец навестить Штольмана и Анну во французской столице.

Яков тоже уже давно писал ему, предлагая кров, стол и дружеские беседы. Он иногда скучал по затонским денькам, вспоминая начало отношений с Анной, молоденького Коробейникова, постигающего азы сыскного дела, доктора Милца, с непередаваемой интонацией рассказывающего о результатах вскрытия. Это, пожалуй, была ностальгия даже по нему самому того времени: чуть меньше лет, чуть легче отношение к жизни, чуть проще путь. Сегодняшний Штольман отличался от того как небо и земля. Ему думалось, что в лучшую сторону. Он многому научился, пройдя через испытания, и ещё больше, живя подле его Ани и его детей. Но мысли иногда заводили его в прошлое, и Яков желал вновь окунуться в те дни.

Александр Францевич, прибыв в Париж, был встречен на вокзале совершенно сразившей его сияющей Анной и невозмутимым и излучающим довольство Штольманом. По дороге к дому доктор Милц подмечал все детали, которые сказали ему о семейной жизни этих двух небезразличных ему людей больше, чем любые слова, которые они могли бы произнести. Взгляды, неосознанные касания, поворот головы в сторону супруга и жесты без слов уверили Александра Францевича, что Яков и Анна нежно любят друг друга и незыблемо сроднились за столько лет вместе.

Он был рад тому, что они наконец обрели то счастье, к которому шли так долго и столь извилистым путём. Возвращаясь к событиям четырнадцатилетней, а после и девятилетней дальности, доктор Милц вспоминал, как он сам переживал, глядя на то, что обстоятельства делали с его дорогими друзьями. Аня, которую он знал ещё девочкой, и Штольман, чей твёрдый характер и незыблемые понятия о чести заслужили уважение Александра Францевича, никак не заслуживали той участи, которую судьба решила им преподнести. Оттого мужчине было втройне приятней наблюдать сейчас их семейную идиллию.

Познакомившись с обитателями дома, Александр Францевич пришёл в ещё больший восторг, вида, конечно, не подав. То, что Анна и Штольман растят не только своих, но и приёмных детей, вновь утвердило в докторе то суждение, которое он вынес уже давно. В Якове под твёрдым и холодным покровом горело доброе сердце, которое не могло оставить его равнодушным к страданиям нуждающегося в помощи. Про Анну Викторовну и говорить нечего: до сих пор в Затонске говорят о том, что никогда она никому не отказывала и всем оказывала содействие, что во врачебной деятельности, что в общении с миром мёртвых.

Алекс и Соня, любознательные, открытые, вдумчивые и так похожие на родителей, запали Александру Францевичу в сердце с первых минут знакомства. Как только Алекс увидел гостя, он тут же сказал ему, что он очень рад познакомиться с другом его отца и мамы, и что он считает профессию врача самой важной на свете, и что он недавно выучил, где находится селезёнка, и что у них на завтрак булочки с маком, очень вкусные и горячие — всё это было сказано без перерыва в первые же две минуты после того, как захлопнулась дверь.

Доктор Милц во второй раз в жизни встречал такой напор от ребенка. Первый уже выросший пример, стоял рядом с ним и любовно оглядывал своего сына. Спустя час знакомства Александр Францевич разрешил называть себя дядей Сашей и даже дал возможность юному Штольману прощупать у себя так волнующую мальчика селезенку. Доктор Милц был завоеван сходу и без возможности скрыться с линии фронта.

Сонечке же он сдался сам и без боя. Маленькое пухлое кудрявое чудо с большим белым бантом на голове, степенно расхаживающее по дому и предлагающее их гостю чай, книгу или партию в шахматы, растопило его сердце в одно мгновение. Когда это же чудо недрогнувшей рукой, не меняя доброжелательного выражения лица, разгромило его в пух и прах за несколько ходов, Александр Францевич пропал окончательно. Перед ним сидел четырёхлетний Штольман с нежным лицом его жены и стальным стержнем внутри. Убийственное сочетание. Яков посмеивался, Аня улыбалась.

— Благодарю вас, Анна Викторовна! — сказал доктор Милц, отставив чашку в сторону. — Я был большой любитель варенья вашей матушки. Теперь имею удовольствие отведать вашего! Оно восхитительно!

Анна радостно улыбнулась. Она была счастлива, что её наставник и очень хороший старый друг наконец гостит у них дома. Не просто друг, но и коллега, с которым так приятно обсуждать все сложные случаи, с которыми она сталкивается на практике. Его уважительное отношение к её работе грело ей душу. Признание этого человека ей хотелось заслужить.

— Вы хотели обсудить труды Павлова, Александр Францевич! — улыбнулась Анна. — Послезавтра он выступать не будет, снялся из-за эпидемии холеры на юге. Выехал туда.

— Прекрасный врач! Очень жаль, что он выступать не будет! Но он избрал благородный путь служения людям! Будем надеяться, что всё обойдётся!

В гостиную вошёл Штольман.

— Яша! — поднялась Аня ему навстречу. — Мы с Александром Францевичем идём в библиотеку. Нам нужно найти одну статью. Мисс Кларенс сейчас вернёт Алекса и Сонечку. Отправь их во двор, пожалуйста. Там Гастон с Мартой хотят устроить соревнования.

Яков кивнул. Он с удовольствием смотрел вслед жене и доктору Милцу. Он видел, что их гостю у них хорошо, что все его домашние приняли их с Аней друга. Они вечерами вспоминали с Александром Францевичем старые дела, говорили о том, что нового появилось в Затонске, а что осталось совершенно неизменным. Ребушинский, например, вышел за пределы местного журналистского творчества и издаёт уже губернское издание в несколько сот экземпляров. А вот «Дамский угодник» похвастаться этим не может и остаётся в городе.

Пройдя к лестнице, ведущей в детское крыло, Штольман уже встал на первую ступеньку, когда в дверь позвонили. Яков развернулся, открыл звонившему и замер в полном изумлении. На пороге, слегка пополневший и суровый, стоял Антон Андреевич Коробейников.

Приветствия

Штольман не верил своим глазам.

— Антон Андреевич! Вот так сюрприз!

— Здравствуйте, Яков Платонович! Я честно признаться, к вам по делу! Прошу прощения, что заранее не оповестил, да дело больно уж срочное!

— Да вы входите! — Яков пошире открыл дверь, впуская Коробейникова в дом.

Тот зашёл, невольно осматриваясь по сторонам. Он часто думал о том, как именно сложилась жизнь Штольмана и Анны Викторовны во Франции. Они, разумеется, переписывались, но одно дело — прочитать, а другое — увидеть своими собственными глазами.

Ещё подходя к дому и сверяя адрес, Антон Андреевич поразился красоте особняка. Вспомнив казённые квартиры Штольмана, в которых тот обитал при службе в полиции, Коробейников вдруг улыбнулся — ему стало радостно на душе, что они теперь живут в таком хорошем месте. Даже дом Мироновых не был таким просторным и красивым, как тот, который был перед ним. Мужчина немного помедлил. Во-первых, он не знал, как его примут. Всё-таки, прошло столько времени. А во-вторых, его привело в Париж отнюдь не приятное дело. Вздохнув, Коробейников поднялся на крыльцо.

Он не ожидал, что откроет ему сам хозяин дома. Антон Андреевич взволнованно, но не показывая вида, отметил умиротворенный вид, здоровый цвет лица, отличную физическую форму и то, что раньше Коробейников в нём не наблюдал — Штольман казался пришедшим в полное согласие с самим собой. Он был незыблем и непоколебим. Всё нехорошее и зловредное, что могло прийти в этот дом, разобьётся об эту непреложность и непреклонность. По крайней мере, так хотелось верить Коробейникову. Очень хотелось!

— Яков Платонович, я ещё раз прошу прощения за такой визит… — начал было Антон Андреевич, но сверху кто-то радостно завопил:

— Папа-а-а!

С лестницы скатился худощавый, юркий, ни на секунду не перестающий двигаться мальчик. Он с размаха бросился на Штольмана и обнял его. К изумлению Коробейникова, Яков Платонович расплылся в улыбке и обнял ребенка в ответ, взлохматив и без того торчавшие во все стороны кудри.

— Папа, ты знаешь, что мы сегодня узнали? Что столица Бразилии — Бразилиа! У них даже названия другого не придумалось! Скучные люди! И в Южной Америке жили индейцы, в языке которых было целых пятьсот слов для обозначения видов картофеля! Пятьсот! Вот это да! — мальчик говорил безостановочно, не делая пауз между предложениями.

Антон Андреевич вдруг поразился тому, как похожи эти двое. Одинаковые черты удлиненного лица, высокие скулы и даже движение подбородка явственно указывали на то, что они отец и сын.

Мальчик повернулся к Коробейникову, и тот вздрогнул — на него смотрели проникающие в душу ярко-голубые глаза Анны Викторовны.

— О, у нас гости! Я прошу прощения, что не поздоровался! Очень уж был интересный урок сегодня. Здравствуйте! Я Алекс.

— Антон Андреевич Коробейников! — ответил гость, пожимая протянутую руку. Рукопожатие вышло неожиданно крепким, что удивило начальника сыскного отделения Затонска. Ему же было шесть лет, если он не ошибается.

— У вас очень красивые усы! — вдруг сказал мальчик, разглядывая гостя. Яков спрятал улыбку. Коробейников же поднял брови — ну о чём ещё мог в первый же момент упомянуть младший Штольман, как не о его усах. На лестнице раздались шаги и на верхней площадке появилась серьёзная и невозмутимая девочка с круглыми щёчками. Осмотрев диспозицию, она спустилась вниз, с поразившем Коробейникова достоинством протянула ему руку и сказала:

— Софья Яковлевна Штольман! Здравствуйте! Добро пожаловать к нам в дом.

Антон Андреевич замер. Как реагировать на маленькую вроде бы, но совершенно точно настоящую женщину? Пришлось наклоняться и целовать нежную ручку.

— Это Антон Андреевич Коробейников, Сонечка. Наш с мамой давний друг! — улыбаясь, представил гостя Штольман.

Коробейников вздрогнул, но волнения своего не выказал. Друг! Всё-таки друг!

Девочка тоже улыбнулась и посмотрела прямо в глаза Антону Андреевичу, отчего тот вздрогнул ещё сильнее. На мягком округлом лице Софьи прозрачными зеленоватыми льдинками искрились глаза Штольмана. Коробейников в одно мгновение понял, что эта малышка мила и приветлива только до той поры, пока всё идёт в соответствии с её понятиями о правильности происходящего. Если же что-то пойдёт не так, то далеко не факт, что её волю сможет кто-то перебороть.

— Кто к нам пришёл? — раздалось справа.

Коробейников обернулся и замер. Навстречу ему плыла — а именно так ему показалось — Анна Викторовна. Он не видел её почти восемь лет. Он не знал, что он ожидал увидеть, но никак не эту поразительно красивую, уверенную и излучающую счастье (а это было видно сразу) женщину. Слова не шли на язык, он мог только смотреть.

Штольман же, видя такую реакцию, совершенно неожиданно для себя почувствовал укол ревности. Зачем так глядеть на его жену?! Потом он успокоился. Это был Коробейников, не нужно так реагировать! Вдруг собственнические инстинкты взыграли в нём с новой силой. Это был Коробейников, который в его отсутствие умудрился сделать его Ане предложение! Не нужно так на неё глядеть! После он вновь смирил себя. Анна — его жена, и у них полон дом детей! Что за глупости?! Обернувшись и увидев, что Аня в голубом летнем платье на самом деле прекрасна как утренняя заря, Яков окончательно успокоился. Пусть смотрит! Как тут можно не смотреть?

— Антон Андреевич! — воскликнула хозяйка дома, подходя ближе и беря Коробейникова за руку, чтобы убедиться, что он на самом деле стоит в холле их парижского дома. — Какая неожиданная, но радостная встреча! Яша, ты почему держишь Антона Андреевича здесь? Пойдёмте скорее в гостиную!

Коробейникова тут же окружили дети, Анна Викторовна, улыбаясь, вела его вглубь дома, а Штольман шёл позади и чувствовал себя крайне довольным.

Доктор Милц и Антон Андреевич вновь рядом с ними. Это ли не чудесно?! Прямо как в старые добрые времена!

Гром в раю

Антона Андреевича усадили на диван. Попросили Лилиан, которая осталась служить в доме горничной после того, как выздоровела мадам Агнес, принести чаю и булочек. Анна Викторовна, которая пока не понимала ничего, кроме того, что два близких ей человека из города её детства находятся сейчас в её доме, окружила Коробейникова таким теплом и заботой, что он даже почувствовал себя неловко. Столько лет прошло, столько событий показывали из прошлого свою неприглядную сторону, что он никак не ожидал такого душевного к себе отношения.

Анна задавала ему десятки вопросов, к его радости не коснувшись главного — цели его визита к ним. Антон Андреевич отвечал с удовольствием, наслаждаясь милым лицом её и теплом из глаз. Принесли чай, и Коробейников внезапно захотел протереть глаза: в гостиную вошёл доктор Милц. Следователь отсутствовал в Затонске уже вторую неделю, потому о визите Александра Францевича в Париж, о котором судачил весь город, он не знал.

— Ба! Антон Андреевич! И вы здесь! Что у нас тут? Великое переселение затончан во Францию?

Коробейников невольно улыбнулся: ему нравилось чувство юмора доктора.

— Нет, Александр Францевич! Меня привело сюда дело.

— Господа! О делах поговорите позже! Давайте же пить чай! - призвала всех к трапезе хлебосольная хозяйка дома.

Все уселись за стол и принялись разговаривать, потягивая ароматный крепкий напиток, который Штольманы выбирали с особой придирчивостью, потому как все в доме чай любили.

— А вы тоже следователь? — вдруг спросила Сонечка, улыбнувшись Коробейникову из-за фарфоровой чашечки.

— Да, так и есть! А как ты догадалась? — удивлённо спросил Антон Андреевич.

— У вас пиджак топорщится подмышкой. Будто там у вас револьвер! — ответила девочка и аккуратно отпила чай.

Коробейников замер, открыв рот. Да уж, никакого сомнения в том, чья дочь перед ним, быть не могло. В четыре года подмечать такие детали и делать выводы! Он заранее сочувствовал её будущему супругу — лукавить с этой будущей женщиной будет ой как непросто, если не сказать невозможно.

Штольман, который прекрасно понял, о чём думает его друг, усмехнулся. Он сам постоянно удивлялся, то и дело натыкаясь на такие вот свидетельства того, что кровь его течет в его детях. Приятные свидетельства, надо сказать. Наполняющие его незнакомым ранее чувством гордости. И всепоглощающей любви. Но видел Штольман также и то, что Антон Андреевич только внешне спокоен. Улыбался он искренне, но напряженно.

Коробейников был как на иголках, и Яков внезапно встревожился. Он понимал, что Антон Андреевич вряд ли приехал бы из праздного любопытства без приглашения. Значит, его привело сюда какое-то важное дело, требующее вмешательства Штольмана. Поймав взгляд жены, Яков бровями попросил её оставить их с Коробейниковым наедине. Аня немедленно заволновалась тоже, спросив глазами: «Всё в порядке?». Штольман кивнул, успокаивая её. Доктор Милц, который стал невольным свидетелем этого безмолвного разговора, усмехнулся в чашку: эти двое за столько лет научились разговаривать им одним понятными взглядами.

Аня отправила детей на задний двор, где их ждали Гастон и Марта, желающие устроить спортивные соревнования. Доктора Милца она вновь забрала в библиотеку: у них ведь так и не нашлось времени почитать статьи Павлова. Штольман и Коробейников остались в гостиной одни. Яков прикрыл дверь и сел напротив своего друга.

— Антон Андреевич, я вижу, что вы приехали сюда с какой-то важной целью! Прошу прощения, что мы не выслушали вас с самого начала. Боюсь, моя семья слишком шумная и чрезмерно уж доброжелательная, чтобы мы могли сразу перейти к делу.

Штольман вдруг улыбнулся немного застенчиво, будто говоря: «Ну да, вот такие у меня родные! Но они прекрасны!» Коробейников, который прекрасно видел, какие отношения связывают всех в этом доме, почувствовал, что ему совсем не хочется выступать вестником несчастья, но он должен это сделать.

— Яков Платонович! Помните ли вы дело Позднякова?

Штольман подался вперёд. Помнил ли он Позднякова? Человека, прозванного Затонским Джеком Потрошителем. Зверя, орудующего в Петербурге и Затонске на протяжении пятнадцати лет и совершающего ужасающие по своей мерзости преступления. Яков поймал его по сути случайно, выйдя с одного-единственного кровавого убийства проститутки в Слободке на всю цепочку монструозных душегубств, совершенных у них в городе и в столице.

Маньяком оказался Глеб Тимофеевич Поздняков, чудак и эпатирующий своими поступками местное общество мужчина, в котором никто не смог бы заподозрить маньяка. Он почти двадцать лет безнаказанно творил свои зверства, осмелев настолько, что стал совершать убийства неподалёку от полицейского участка. И Штольман смог его остановить, чему арестованный был вовсе не рад. Он долго кричал, что полиция нынче пошла слишком умная, ведь раньше никто не мог его раскрыть. Суд приговорил Позднякова к пожизненной каторге, поскольку экспертиза признала его вменяемым и способным понимать причины и следствия своих действий.

— Помню, разумеется! — медленно проговорил Штольман, уже предчувствуя, что то, что скажет сейчас Коробейников, тяжким грузом ляжет на его плечи.

— Поздняков бежал с каторги. Бежал полгода назад, оставив изуродованный труп, в котором сначала признали его, решив, что его прикончили другие заключённые. Месяц назад выяснилось, что это был вовсе не он. Пойман его помощник. По его словам Поздняков переправился в Париж. И боюсь, что именно для того, чтобы вам отомстить, Яков Платонович! Он так и сказал: «Пусть и он узнает, что значит, когда жизнь становится невыносимой». Я затем и приехал. Слова эти подтвердились. Он — здесь!

Расклад

После обеда в кабинете Штольмана был развёрнут парижско-затонский военный совет. Яков, Коробейников и доктор Милц, который также участвовал в поимке Позднякова, расположились на диване и за столом и размышляли, как они будут решать возникшую проблему. Антона Андреевича безоговорочно поселили в особняке, не приняв отказа. И теперь Штольман чувствовал, что участвует в каком-то сюре. Он будто вернулся на пятнадцать лет назад. Его кабинет, Коробейников за соседним столом и доктор Милц, постукивающий по подлокотнику дивана. Обернувшись на дверь, он подсознательно ждал, что она сейчас распахнётся, и в проёме покажется Аня с вестью о том, что появился новый дух, который прольёт свет на текущее дело.

Однако в отличие от давнишних дней сегодняшний Штольман скептиком не будет. Он с радостью примет помощь и поверит, ни минуты не колеблясь, словам своей жены. Откинувшись на спинку кресла, Яков закрыл глаза и произнёс:

— Давайте ещё раз с самого начала. Поздняков Глеб Тимофеевич, сорока четырёх лет, уроженец Затонска. Из семьи дворянского происхождения. В обществе слыл сумасбродом по причине поддержания чёткого расписания, от которого он не отступал ни при каких обстоятельствах. Жара, дождь снег — обливания холодной водой, моцион, завтрак, дела, обед, спорт и так далее. Ничего не могло изменить его уклада.

Это внешнее. Сама его история довольно непривлекательна. В четырнадцать лет, будучи кадетом Аракчеевского кадетского корпуса, он был соблазнён разгульной женой одного из офицеров. Ему четырнадцать, ей тридцать. Спустя несколько недель, Поздняков ей наскучил, и она его бросает. Не просто бросает, а ещё награждает сифилисом. В этом случае, правды ради, я могу понять отчаяние юноши, который в самом начале своего пути осознал, что жизнь его по сути кончена, а дальше его ждут сплошные мучения.

Он подстерегает свою любовницу и бросается на неё с ножом, желая отомстить. Позднякова останавливает новый ухажёр его бывшей пассии, избивает и доставляет в полицию. После скандальных разбирательств его исключают из корпуса. Будущее туманно и навевает ужас. Именно с тех пор он решает, как же он сказал? Да, очистить мир от всех развратных женщин. Чем и занимается почти пятнадцать лет до тех пор, пока мы с вами, господа, не вышли на его след.

Штольман замолчал. Доктор Милц, согревая в руках рюмку с коньяком, проговорил:

— Его заражение сифилисом произошло тридцать лет тому назад. Когда вы его арестовали, Яков Платонович, он достиг уже той стадии, когда тело начинает распадаться под влиянием болезни. Частичный паралич левой руки, деформация черт лица. Это было лет тринадцать тому назад. Что с ним творится сейчас, я и предположить не могу. Я вообще удивлён, как он смог сбежать.

Коробейников подал голос.

— Вы абсолютно правы, доктор. Тело его покрывают язвы, рука не работает вообще, а лицо воистину отражает всю его внутреннюю суть. Nigriuspice! Чернее дёгтя! Я, позвольте, продолжу историю! На каторге его безумная идея не перестала существовать. Однако трансформировалась не только в жажду убийства, но и в стремление отомстить за то, что эту жажду ему более не утолить. Все пятнадцать с лишним лет Поздняков жил по своим законам, убивая и расчленяя проституток, избавляя мир от порока, как ему это виделось.

Но тут появляетесь вы, Яков Платонович, и из одного убийства выводите полицию на всю многолетнюю цепь преступлений. Потому именно вас он винит в том, что потерял свободу. Переписку ему вести запрещено, однако потом выяснится, что один из стражников был подкуплен и передавал письма давнему другу Позднякова, который был в курсе всех его дел. Именно он и помогает маньяку бежать. Стражник уже приговорён к расстрелу, кстати сказать. Вместо каторжника в поселении оказывается опоенный бродяжка, которого уродуют так, чтобы лица было не разобрать. Труп кладут около нужника, будто его там подкараулили и убили. Поскольку на перекличке отсутствует только Поздняков, тело идентифицируют как принадлежащее ему.

Спустя месяц в Петербурге случаются два изуверских убийства девиц легкого поведения с характерным для Позднякова почерком. Дело было громкое, и сам Кошко говорит о том, что больно уж схожи обстоятельства преступлений. Начинают копать. Выходят на Русанова Кирилла Георгиевича, того самого друга Позднякова. Улик против него предостаточно. Его арестовывают, допрашивают с особым пристрастием, и он рассказывает обо всей схеме. К этому времени, а это полтора месяца назад, наш Затонский Потрошитель уже в Париже. Найдены свидетели, которые опознали его в хромающем ветеране войны в мундире, севшем на пароход 4 июня. Здесь след Позднякова теряется.

Коробейников замолчал.

— Меня страшит то, Яков Платонович, что допрошенные на каторге заключённые показали, что Поздняков часто поминал слишком умного затонского фараона, который не дал ему свободы и отобрал у него жизнь. И он явно намерился причинить вам вред, а то и вовсе убить. Я сюда отправлен Николаем Васильевичем, а в Петербурге мне дана протекция от самого Филиппова Владимира Гавриловича. Я здесь, чтобы вас защищать и найти сбежавшего маньяка. Я ведь вместе с вами тогда его поймал.

Штольман вновь сел за свой стол и с силой потёр руками лицо. Всё, что он знал про этого человека, говорило ему о том, что расклад у них на руках совсем не радостный. Его пугало два фактора. Во-первых, чтобы добраться сюда, заключённому нужны документы и деньги. Где же он их взял, вот вопрос. Дело совсем не чисто. Нужно много думать в этом направлении. А во-вторых, он давно не сыскной пёс империи, который берёт след и гонит цель туда, куда ему хозяин прикажет. У него есть Аня и дети. Как обезопасить их? Думай, Штольман, думай! У тебя теперь нет права на ошибку.

Вот и выходило, что расклад был нынче совсем им не на руку!

Думы перед сном

Парижско-затонский военный совет перерос в стратегический конгресс всего особняка на улице Мишеля Саля. Аня, узнав о том, что Поздняков на свободе, да к тому же в Париже, впала в несвойственное ей состояние близкое к истерике. Дело в том, что ещё тогда, в Затонске, к ней явились несколько духов убитых маньяком девушек, и она видела, что он с ними сотворил. Мысль о том, что этот человек может навредить Штольману или детям теперь доводила её до умоисступления. Идея о том, что Поздняков может прийти за ней, как обычно, в голову ей не пришла.

Якову пришлось сесть рядом с ней и крепко прижимать её к себе. Анна поглядывала на детей, крепко, почти до боли, сжимала руку мужа, но лучше ей не становилось. Женщина предчувствовала, что эта история не закончится просто так. Поэтому, когда Штольман сказал, что их дом переходит на осадное положение, и что никто не выйдет из него — даже мисс Кларенс и слуги — пока не пойман беглый убийца, Анна лишь обрадовалась такому раскладу.

Старшие дети понимали ситуацию целиком, потому кивнули, но предложили свою посильную помощь в расследовании. Младшие тоже согласились, не осознавая до конца, что происходит, но чувствуя разлившееся в воздухе напряжение, тоже стали слегка нервозными и дёрганными. Сонечка опрокинула стакан с водой, а Алекс встревожил родителей, потому как целый вечер провёл, сидя на полу, не двигаясь с места.

Вечером, ложась спать, Коробейников не понимал, что он чувствует. Он был совершенно неожиданно для себя страшно рад быть здесь, несмотря на то, что привело его сюда такое неприятное событие. Возможно, оттого, что все его сомнения наконец были исчерпаны тем приёмом, который ему оказали его друзья. За столько лет переживания по поводу своих поступков после возвращения Штольмана несколько истёрлись, но всё равно в его душе сидела эта заноза. Антону Андреевичу было уже 36 лет. Он так и не встретил женщину, которая полюбила бы его всем сердцем или которую полюбил бы он сам. Друзей с его работой он приобрел всего двух, один из которых нынче женился и переехал в Москву. И поэтому глубокое сожаление о тех замечательных и искренних, как он теперь понимал, людях, которые живут так далеко и с которыми он расстался на не совсем ясной ноте, не покидало его пустыми темными вечерами.

Он понимал Штольмана теперь. Впустить в своё сердце человека столь искреннего, чистого, преданного и доброго как Анна Викторовна очень сложно. Да к тому же лета её столь юные страшили циничного следователя. Слишком много за годы жизни пройдено и увидено, чтобы с ходу можно было поверить в существование такого чуда. Но, если уж отступать некуда, если чувство к ней укоренилось и проросло до самого сердца, то оставить добровольно этот дар судьбы было бы невозможно, непозволительно, недопустимо.

Словом, Антон Андреевич давно потерял привычку делить всё на чёрное и белое и осознал в очередной раз, что был далеко не прав, судя Штольмана так категорично. И сейчас, лёжа в уютной кровати и глядя в потолок, Коробейников чувствовал, что на душе у него стало чуть светлей. Заноза, выдернутая с корнем, кровоточила, но приносила облегчение. Возможно, всё наладится. Улыбнувшись и закрыв глаза, мужчина постарался уснуть.

Доктор Милц в соседней спальне заснуть не мог. Он размышлял о том, что человек никогда не может знать, куда заведёт его судьба. Он очень сожалел, когда Анна Викторовна и Яков Платонович уехали из Затонска. Он понимал, что в их положении другого пути нет, но чувство потери — добрых друзей, достойных людей и отзывчивых сердец — ещё долго не оставляло его. Когда Александр Францевич получил первое письмо от них, он очень обрадовался. Связь не прервалась, общение не прекратилось. Следя за успехами Анны в медицине, за делами агентства, за появлением детей, доктор Милц понял, что его друзья сделали правильный выбор, выбрав эту дорогу. Но мог ли он знать, что спустя почти десять лет он окажется в их доме, да ещё в компании Коробейникова? Воистину, неисповедимы пути Господни!

Попрощавшись с Гастоном и Мартой, Штольман зашёл в комнату Алекса, пока Аня говорила с Сонечкой. Они взяли такую привычку: на ночь укладывать детей по отдельности. Их сыну и дочери, возможно, захочется сказать что-то каждому из них, что при обоих родителях обсуждать не захочется. Алекс как раз закончил чистить зубы, но не стал радостно прыгать на Якова по обыкновению.

— Папа, — задумчиво проговорил мальчик. — Этот Поздняков, он ведь злой человек. Он мучает бедных женщин.

С чего это Яков взял, что дети его не до конца понимают ситуацию? Как раз наоборот, главное они осознали, отбросив то, что им не нужно.

— Да, Алекс, — ответил Штольман. — Именно так.

— Тогда, папа, нам нужно лучше придумать, как защитить маму, Марту и Сонечку. Я не хочу, чтобы их мучили.

Яков усилием воли отбросил вставшие перед глазами результаты работы Позднякова над телами несчастных девиц легкого поведения, запрещая себе даже мельком зацепиться мыслью, что это может случиться с его девочками.

Опустившись на колено, он обнял сына, вдыхая знакомый успокаивающий запах собственного ребенка.

— Мы очень постараемся, дорогой мой! Мы с Антоном Андреевичем завтра же начнём действовать. Мы составили план. И все будут дома, никто никуда выходить не станет! Не волнуйся!

Алекс кивнул, обдавая тёплым дыханием шею отца. Уложив его в постель, Яков пошёл к Сонечке, встретив в коридоре Аню, которая как раз выходила из комнаты дочери.

Девочка уже лежала в кровати. Рядом с ней лежал её верный Попрыгун, которому вчера Соня пришила отвалившийся глаз. Кролик был уже настолько вытерт, что потерял почти все свои цвета, что неудивительно, ведь Софья почти не расставалась с ним. Увидев отца, девочка откинула одеяло и залезла на колени отца, крепко его обняв.

— Папочка! — начала девочка. — Мне совсем не нравится то, что происходит у нас в доме! Мы договорились с соседскими ребятами собираться по вечерам в нашей беседке. По необъяснимой причине они просят меня к ним присоединяться. Теперь мне нужно написать целых семь извинительных писем! Я, конечно, не буду выходить, ведь ты все объяснил и попросил этого не делать! Но мне очень не нравится этот человек, из-за которого мы теперь боимся. И знаешь, что-то внутри меня волнуется. Что-то не так!

Девочка обняла отца, заглядывая ему в глаза. Поцеловав дочь в макушку и покрепче прижав её к себе, Яков вздохнул. Внутри него тоже всё волновалось! Но он очень надеялся сделать всё правильно!

Мольба

Убедившись, что дети уснули, Штольман зашёл в их с Аней спальню и обнаружил её на так любимом ей широком подоконнике. Она сидела, подложив под спину подушки и глядя в окно. Не поворачивая головы, Анна спросила, скорее утверждая, чем задавая вопрос:

— Запрет на выход из дома на тебя не распространяется, так ведь?

Яков предвидел это.

— Аня, ты же понимаешь… — начал он, но тут же был прерван женой, вставшей с подоконника.

— Да, я понимаю. Ты не можешь остаться тут, потому что как только вы получите первые ниточки, а вы их получите, придётся ехать, искать, проверять и ловить. Ты не можешь думать еще и про меня в таком положении. Я не поступлю с тобой так! Никогда больше!

Она вдруг взглянула на него, и Штольман увидел, что держится Аня только на силе воли. Яков шагнул вперёд, и она оказалась в его объятиях.

— Яша, я тебя прошу. Нет, умоляю! Пожалуйста, сделай всё, как нужно! Как правильно! Только вернись! — горячо шептала Аня на ухо Штольману, так крепко обнимая его, что он и рукой пошевелить не мог. — Не дай ему победить! Я не переживу, если что-то с тобой случится!

— А я переживу? — вдруг вырвалось у него.

Ничего такого говорить он не собирался, но видно напряжение сегодняшнего дня достигло пика, и больше сдерживаться он не мог. Глядя на слёзы, текущие по щекам его Ани, Штольман понял людей, у которых отнимают руку или ногу. Как можно отделить от самого себя эту женщину? Лишись он Ани, дышать, есть, ходить, говорить он просто не сможет. Не будет того, что даёт ему силу это делать. Она и дети стали тем вектором, который помог приложить его жизнь в правильное русло.

Ради них Яков делает всё, чем занимается каждый день. Кто он без них? Бывший следователь Российской империи, пусть и неплохой, живущий только службой, потерявший корни. Обвинённый страной, которой служил, в предательстве, заточенный ею же на долгие пять лет в казематы. Если бы не было Ани, он не стал бы так упорствовать, бороться и цепляться за жизнь! Якову некуда и не к кому было идти! Была только она. Всё то богатство, которое он приобрёл за эти годы — дом, семья, любовь и тепло — дала ему она! Потерять её или детей — потерять всё!

— Аня, я не смогу, понимаешь?

Больше он не мог ничего сказать, слова не шли на язык, застревали в горле, царапали его изнутри. Но как всегда с Аней, они были и не нужны. Она всегда смотрела в душу, презирая внешнее. Она поняла всё, что осталось там, в глубине его. Поняла и по обыкновению горячо на это ответила. Аня прижалась солёными от слёз губами к его, и то, что острыми шипами тыкалось ему изнутри слева между рёбрами, мгновенно переродилось в горячий палящий шар, выжигающий напряжение сегодняшнего дня и запускающий барабанящую в висках кровь жечь в венах всю скверну, пришедшую извне.

Анне не хватало дыхания! Не хватало терпения ждать, пока одежда на Штольмане окажется содранной с его тела и брошенной на пол! Она должна была до него дотронуться. Удостовериться, что он тут, с ней, и никуда не исчез. Он ведь пропал тогда, уже давно, зимней ночью! Пропал и не возвращался целых пять лет! Пропал и прошёл через ад! Но тогда она обрела Якова вновь! А сегодня он не может дать ей обещание, что вернётся! Он и сам не знает, как всё выйдет!

Поэтому руки её не отпускали его. Гладили, сжимали, обнимали, любили. Вызывали дрожь. Вырывали из груди стоны. Заставляли его тело прижиматься к её, ища её тепла. Позволяли ему делать то же самое. Штольману казалось, что Аня везде, окутывает его со всех сторон, не разрешая ничему инородному пробиться к его сознанию. Ничто чуждое, страшное, грязное не прорвётся через эту пелену любви. Есть только она!

Стоять уже было невмоготу! Штольман вслепую шагнул назад, и ему повезло! За ним оказалась их кровать, на которую они и упали. Аня рук так и не отняла. Где-то на самом краешке сознания мелькала мысль о том, что он все ещё может исчезнуть, да и тот старый страх так до конца и не ушёл из неё, поэтому добровольно оторваться от него она не могла. Аня торопилась изо всех сил. Штольман не успевал. Задыхался. Целовал тонкую горячечно жаркую кожу. Проводил ладонями по тонкой талии и кончиками пальцев по косточкам позвоночника. Слушал её дыхание. Слышал, как неистово стучит сердце.

Любил.

Взгляд со стороны

Коробейников встал рано. Выйдя из комнаты, он столкнулся с серьёзной девушкой в строгом платье. Как он понял вчера, это была гувернантка Алекса и Софьи. Лет, на первый взгляд, ей было около тридцати. Несмотря на замкнутый вид, Антону она понравилась. Лицо её было симпатичным и округлым, а смотрела она на него прямо и вдумчиво. Было видно, что она твёрдо стоит на земле и знает, что хочет от жизни.

— Прошу прощения, месье! — начала девушка, глядя Коробейникову в глаза. Он отчего-то вдруг смутился.

— Антон Коробейников, — представился он, игнорируя отчество, не принятое ни у французов, ни у англичан.

— Антон, — вдруг улыбнулась девушка. — Красивое имя. Энтони по-английски. Меня зовут Элизабет Кларенс, я гувернантка в этом доме, если помните.

Коробейников заверил девушку, что помнит.

— Господин Коробейников! — проговорила Элизабет, тщетно пытаясь произнести правильно его фамилию.

Антон тотчас же попросил называть его по имени, тут же пришёл в полное замешательство от собственной смелости и некоторой фамильярности и покраснел.

Мисс Кларенс подняла брови, внимательно посмотрела на старательно смотрящего в сторону мужчину, что-то, видимо, поняла и, не подав виду, что произошло нечто противоречащее правилам приличия, кивнула головой.

— Господин Энтони, я знаю, что вы приехали сюда, чтобы помочь господину Штольману защитить его семью и его самого. Я услышала вчера, что тот, кто решил грубо вмешаться в их жизнь, жестокий и опасный человек.

Девушка помолчала.

— Прошу вас, господин Энтони! Помогите им! Господин и госпожа Штольман — очень хорошие люди. Сами того не осознавая, они делают жизнь тех, кто их окружает, легче и светлее. Поверьте мне, я служила во многих домах. И видела много людей! Они сделали для меня то, что не делал никто и никогда. Поэтому, если вам в чём-то понадобятся лишние руки, прошу вас, обратитесь ко мне! Я очень хочу помочь.

Элизабет улыбнулась Коробейникову и пошла дальше по коридору: ей нужно было подготовиться к занятию с детьми. Антон Андреевич вдруг повернулся:

— Мисс Кларенс!

Девушка обернулась.

— Что они для вас сделали? — Коробейников сам не знал, почему он это спрашивает.

Элизабет смотрела на него, чуть склонив голову. Наконец губы её дрогнули в лёгкой улыбке, и она ответила:

— Они приняли меня с моей историей, не осуждая и ни о чём не спрашивая! Поверьте, это дорогого стоит!

Стыд обжёг Коробейникова так, что заалели кончики ушей. Анна и Штольман оказались людьми с более широкой душой, чем он. Они сами хлебнули столько, что бросать камень в других им просто не приходило в голову. А он столь великодушным не оказался.

Мисс Кларенс ушла, а Коробейников, глубоко задумавшись, пошёл дальше по коридору и внезапно затормозил, встретившись с пронзительным взглядом Штольмановских глаз на лице его четырёхлетней дочери. Второй раз за день на него смотрели прямо в упор.

— Ты почему грустишь? — спросила Сонечка Антона, который вчера разрешил называть его на «ты».

Коробейников пожал плечами, не зная, что ответить, и не желая изворачиваться под этим всепроникающим взглядом.

— Понятно! — кивнула Сонечка и внезапно взяла Коробейникова за руку. — Когда такое случается, нужно пить чай с миндальными пирожными мадам Агнес! И, по счастью, у нас сегодня как раз они! Но нужно торопиться! Если Гастон войдёт во вкус, залечить твою печаль мы не успеем!

Антон Андреевич обнаружил, что они сменили маршрут и уже идут от гостиной в другую сторону. Сопротивляться этой деловой и решительной девочке возможным не представлялось.

— Сонечка, мне нужно сначала в гостиную. Там остались важные документы, которые понадобятся нам с твоим отцом.

Девочка остановилась. Подумала. Кивнула. Вдруг погладила руку Антона Андреевича тёплой ладошкой.

— Не грусти! — произнесла Соня, глядя Коробейникову прямо в глаза. — Ты гораздо больше, чем думаешь сам!

С этими словами девочка развернулась и пошла в столовую, думая о том, что нужно-таки припрятать одно пирожное для этого человека, внутри у которого была затягивающаяся дыра, в которой пропадали его добрые мысли о себе.

Антон Андреевич же остался в коридоре. Он вдруг понял, что дети его друзей вовсе не обычные дети. Всё, что было выдающегося и не укладывающегося в привычные параметры в их родителях, перешло к ним, а, может, и преумножилось. Слова Сони вдруг вернули ему душевное равновесие.

Ему очень хотелось ей верить!

Дежавю

Штольман проснулся оттого, что солнечный луч проскользнул сквозь щёлку в шторе и светил ему точнёхонько в левый глаз. Недовольно поморщившись, Яков передвинулся, наткнулся прямо на круглую Анину попку и с изумлением обнаружил, что лежит он поперёк кровати, совершенно голый, рядом с не менее голой Аней. Вспомнив, что Анна выпустила его из объятий только под утро, когда сама уже была не в состоянии двигаться, Штольман понял, как так получилось.

Его жена спала на животе, что делала только в моменты крайней усталости. Яков усмехнулся и пощекотал её под коленкой. Аня недовольно что-то проворчала и засунула голову под подушку. Пусть спит! Вчерашний день очень затронул её эмоционально, ей просто необходимо выспаться. Анечка! Что бы он без неё делал? Она его вчера избавила от отчаяния, тяжким грузом лёгшего на сердце. Сегодня от уныния не осталось и следа! Нужно претворять их план в действие! Ну что же, пора начинать.

Быстро приведя себя в порядок, Штольман аккуратно накрыл Аню простынёй и вышел в коридор. На лестнице ему встретился доктор Милц с каким-то трактатом в руке.

— Яков Платонович, доброе утро! Я, с позволения сказать, вынужден откланяться уже. Конгресс начинается завтра, сегодня будут подготовительные чтения. И коль уж Анна Викторовна по объективным причинам его посетить не сможет, я пойду и возьму для неё те издания, которые она хотела приобрести!

Штольман предложил ему завтрак, но Александр Францевич был решительно настроен сегодня на плодотворный день, и посему немедленно направился на остров Сите. В гостиной Штольмана уже ждал задумчивый, но какой-то помолодевший за ночь Коробейников с тремя толстыми папками, которые он привёз с собой из России. В них были все материалы, которые смогли собрать на Позднякова во время расследования и после.

Яков уже открыл было папку, когда раздался телефонный звонок. Подняв трубку, Штольман услышал на том конце провода Поля Мартена, который завопил, не скрывая своих эмоций:

— Жак, я понимаю, что твоя жена ясновидящая, но чтобы так попасть в десятку! Ты откуда узнал, что вот уже месяц в Париже чудовищно кромсают проституток? И именно так, как ты и сказал! Четверо уже убиты, пятую нашли вчера.

Штольман рассказал, что произошло. Поль мгновенно потерял весь свой бодрый настрой и тут же сказал, что пришлёт ему всю информацию по последним убийствам. Помощник префекта предложил охрану для дома. Штольман, подумав, согласился. Ещё он попросил друга запросить информацию о подобных случаях за последние восемь лет. Поль замолчал.

— Ты думаешь, что у него сообщник? — спросил он наконец.

— Однозначно. Провернуть такое в одиночку он бы не смог! Надо искать среди местных! За помощь благодарю!

В гостиную вошла Анна, поздоровалась с Коробейниковым и улыбнулась мужу так, что Антон отвёл взгляд и стал старательно рассматривать резьбу на раме. Нет, положительно, рядом с этими двумя с самого начала рядом было невозможно находиться, а уж теперь, когда они женаты — хоть глаза завязывай, ей-Богу! Аня сказала, что завтрак уже на столе, они могут идти в столовую, а она сама сейчас спустится в кухню — там возникла какая-то проблема, требующая её внимания, и вернётся к ним.

Аня ушла, а Штольман сказал, что по тому поверхностному анализу сведений из дела и особенно показаний Русанова, который он провёл вчера, можно сделать вывод, что у Позднякова есть помощник и в Париже тоже. Больной сифилитик с искорёженным болезнью телом не мог бы с такой лёгкостью найти пристанище в столице. У него всё равно должно было быть какое-то место, где он хоть на первое время мог обрести прибежище. А значит, в Париже есть человек, который его принял. Вот теперь нужно искать того, кто каким-то образом мог быть связан с Поздняковым. В этом им помогут те дела, которые доставят от Поля Мартена.

Ещё некоторое время они с Коробейниковым распределяли бумаги по степени важности. Взглянув на часы, Яков обнаружил, что прошло полчаса. Завтрак, должно быть, давно остыл. Спустившись вниз, Яков с удивлением обнаружил, что еда стоит на столе, но никто так и не поел. Странно. В столовую вошли Сонечка и Алекс.

— Папочка, доброе тебе утро! Держи, нам почту принесли! Всего одно письмо правда! — улыбнувшись, сказала Соня.

Девочка протянула отцу конверт, и Штольман мгновенно понял, что это послание от Позднякова. Штемпеля нет, край запачкан какой-то грязью, обратного адреса тоже не имеется. Аккуратно раскрыв письмо, Яков вытащил из него сложенный лист бумаги. Развернув его, Штольман прочитал: «Вот теперь ты тоже знаешь, что такое потерять то, что дороже всего на свете».

Страшная мысль толкнулась в голову и осталась там, иголкой впившись в висок. История будто повторялась заново, но вновь как трагедия, а не как фарс. Дежавю. Его затонский кабинет. Он стряхивает с себя вызывающую тошноту муть гипноза. Револьвер на сукне стола. Николай Васильевич, расхаживающий по комнате и говорящий о том, что их вновь провели, и что Клюев — вовсе не Крутин. Всё изменилось. Но вопрос остался тем же.

Медленно повернувшись и до дрожи испугав Коробейникова своим лицом, Штольман выговорил:

— А где Анна Викторовна?

Встряска

Мадам Агнес, вызванная из кухни, запинаясь, проговорила, что возникла проблема с молочником, который сказал, что оплата за последний месяц была внесена неправильно. Мадам Штольман пришла, чтобы с этим разобраться, и стала говорить с мужчиной у задней двери. Сама кухарка спустилась в погреб за яйцами, а когда вернулась, то никого в её владениях уже не было. Она и подумала, что всё было улажено. Штольман, пребывающий пока в каком-то тумане, всё же смог собраться и спросить, как выглядел молочник.

Мадам Агнес сказала, что этот мужчина заменил привычного им Пьера недели три назад. Молодой, на носу веснушки, глаза большие, под глазом небольшой шрам. Руки его ей всегда казались странными — все в порезах, старых и новых. А больше и сказать-то ей нечего. Женщина судорожно сжимала в руках передник. Она не знала подробностей дела, лишь то, что выходить никуда нельзя. И вот хозяйка её пропала — ей грозила опасность! Что же делать? Мадам Агнес ушла, потирая левую грудь - сердце покалывало и саднило. Штольман остался стоять посреди столовой, не зная, что делать, думать и чувствовать!

Сонечка, которая как и все женщины в этой семье, смотрела прямо внутрь, игнорируя наносное и внешнее, вдруг оглушительно зарыдала во весь голос! Никогда в жизни ей не было так страшно! От папы, её любимого, смелого, всегда знающего, как поступить, папы, расходилась липкая волна жуткой, поглощающей его и всё вокруг паники. Она всё лилась и лилась, не переставая. У Сони кровь стыла в жилах и мурашки бегали по коже от того, что она чувствовала.

Штольман взял Соню на руки и сел с ней на диванчик у стены, пытаясь утешить. Плач её никак не прекращался, потому как реагировала она на то, что ощущала, а не на то, что видела. Неимоверным усилием воли отринув видения того, что могло происходить сейчас с его женой, Яков затолкал все свои эмоции в дальний край сознания — нужно взять себя в руки и помочь, наконец, своему ребенку! Почувствовав, что папа перестал тонуть в чёрном озере страха, Соня сама смогла перестать захлёбываться слезами и затихла, уткнувшись отцу в шею. Так хоть как-то можно было жить!

Яков немного пришёл в себя. Справа от него Коробейников пребывал в состоянии не меньшего шока. Вдруг прямо перед отцом возник Алекс, смотря на него Аниными глазами, которые сейчас были неожиданно сурово-стальными.

— Пошли искать маму! — сердито проговорил он.

Яков кивнул.

— Пойдём, конечно. Но сначала нужно понять, куда именно идти!

— Я с ней свяжусь! — сказал вдруг его сын, выпятив вперёд подбородок, будто ожидая, что Штольман будет возражать. — Я читал про это в книге. Нужно провести ритуал, и я к ней приду!

Яков поднял брови. Вот это новость! Антон Андреевич открыл рот от изумления. Что за дети! Но как будто у них могли получиться другие!

— Что за ритуал? — спросил Штольман, начиная стряхивать с себя мерзотный морок страха.

— Обычный. Призыва. Будет больно, но это ничего! — ответил Алекс.

— Нет, — категорически покачал головой Яков, отметая любую возможность того, чтобы кто-то ещё в его семье страдал. — Если это приносит вред, то делать этого мы не будем!

Алекс вдруг подскочил к столу и с размаху хлопнул по нему ладонью так, что задребезжали стаканы.

— А мне всё равно! Даже если ты запретишь! Ей там плохо! И всё равно я его сделаю!

Яков смотрел на тяжело дышащего, сжимающего кулаки, но не намеренного сдаваться сына. Он смотрел на самого себя — те же жесты, выражение глаз и упрямо сведенные губы. Алекс не отступит. Он сам бы не отступил. Даже через боль, но он бы пошёл и сделал то, что может спасти Аню.

Почему он, собственно, сейчас тут? Почему не роет носом землю, не идёт по следу, не поднимает войска по тревоге? Аня похищена, это правда! Но это никак не повод раскиснуть и сидеть, ничего не предпринимая! Что он за мужчина, в конце концов?! Морок перед ним развеялся, и все детали настолько чётко выстроились перед ним, что он пошагово знал, кто и что будет делать в этом доме в ближайшие двадцать четыре часа. Спасибо его детям — они вернули ему способность ясно мыслить!

— Алекс, дай мне время до завтрашнего утра! — попросил Штольман. — Если мы не найдём маму до этого времени, то ты проведёшь этот ритуал, а я тебе помогу.

Мальчик внимательно посмотрел в глаза отцу, увидел там, то, что хотел, разжал кулаки и кивнул. Яков ссадил Сонечку на пол, встал и, повернувшись к Коробейникову, сказал:

— За дело, Антон Андреевич!

Спринт

Штольман передал детей кусающей губы мисс Кларенс. Она крепко прижала Алекса и Соню к себе, давая детям возможность через физический контакт получить уверенность.

— Я могу чем-то помочь вам, господа? — желая быть полезной, спросила Элизабет.

Штольман невесело усмехнулся:

— Если вы не видели нового молочника, то, боюсь, мисс Кларенс, помочь вы нам не сможете!

— Я его видела и я могу его нарисовать! — вдруг оживилась гувернантка. Глаза её сверкнули, а Коробейников внезапно подумал, что она очень хорошенькая. Подумал и тут же пришёл в изумление сам от себя. Тут такие дела, а он размышляет о симпатичных девушках. Да ещё с таким пылом!

Штольман же подался вперёд.

— Вы можете нарисовать молочника? — удивлённо спросил он.

— Да, — ответила мисс Кларенс. — Мы с ним однажды…повздорили! — девушка покраснела и отвела глаза в сторону. Антон Андреевич с удивлением осознал, что теперь она кажется ему ещё красивее. Он совершенно не ожидал от себя подобной реакции на человека, которого видит второй раз в жизни.

— Он однажды ставил на крыльцо молоко, а мы с Алексом и Софьей выходили из дома. Да, очень рано, потому что необходимо было практически увидеть, как ведут себя некоторые растения утром. Молочник поставил одну из бутылок так, что она опрокинулась и залила Софье туфли. Он не извинился и даже не поправил ящичек обратно! Боюсь, я была чересчур резка в выражениях! Но я хорошо его рассмотрела!

Штольман сейчас был необыкновенно рад, что их гувернантка так решительно отстаивает интересы его детей. Мисс Кларенс принесли карандаш и лист бумаги, и за двадцать минут она набросала портрет молочника. Пока женщина это делала, Штольман позвонил Полю и обрисовал ситуацию. К тому моменту, как Элизабет закончила делать набросок, в дом вошёл сам Поль и ещё семь его сотрудников вместе с ним. При них были папки с делами об убитых проститутках, и сами они, не раз сталкиваясь с мадам Штольман, горели желанием найти её похитителя.

Поль передал дела Штольману и сказал, что по его запросу из архива уже отзвонились и отрапортовали, что за последние два года уже найдены три подобных дела, и они всё ещё продолжают искать. Убийства были совершены в разных районах и даже в пригороде, поэтому связать их воедино никому не приходило в голову. Поиски подобных случаев продолжаются, а материалы по уже найденным везут сюда. Получив портрет от мисс Кларенс и горячо поблагодарив её, что вновь зажгло румянец на щеках девушки и какой-то странный блеск в глазах Коробейникова, Штольман сказал, что теперь у них есть портрет сообщника Позднякова.

По горячим следам одна группа полицейских бросилась опрашивать очевидцев, а другая поехала в лавку, которая занималась развозом молока по этому кварталу, чтобы перешерстить всех и каждого и выйти на поддельного молочника. Гастон, который лез на стену от волнения и сводил этим только-только взявшего себя в руки Штольмана с ума, получил задание направить своих агентов на добычу любых сведений о человеке на портрете. Мисс Кларенс нарисовала еще три таких же портрета, чтобы каждой группе в доме было с чем работать.

Алекс и Соня, понимая, что отцу и так нелегко, отправились в библиотеку, чтобы ещё раз внимательно изучить ритуал, который, возможно, придётся выполнить Алексу, если обычные способы ничего не дадут. Вернулся доктор Милц и, узнав, что произошло, пришёл в состояние крайнего волнения и тут же изъявил желание присоединиться к расследованию. Поль Мартен был вынужден уйти. Прощаясь в холле с другом, он пожал его плечо и спросил:

— Как ты, Жак?

Штольман вдруг так взглянул на него, что помощник префекта понял, что вместо лица на Якове маска, через которую не пробивается всё то, что скрученной до предела пружиной положено им в дальнем уголке сознания.

— Я не думаю. Я работаю, — коротко ответил Штольман и вернулся в гостиную.

— Антон Адреевич, начнём с письма!

Коробейников кивнул. Осмотрев конверт, они обратили внимание на то, что почерк, которым написано послание, твёрдый и мелкий. Александр Францевич подтвердил их догадку — сифилитик не смог бы так написать. Он вообще не был уверен, что при таком долгом течении болезни, он был бы в состоянии удержать перо в руке. Писал его сообщник. В одном из слов была допущена ошибка. Скорее всего, человек этот получил образование, но либо не закончил его, либо для его деятельности оно не так и важно. Вывод: человек не из благородных, но и не из совсем нищих.

Конверт пах странно.

— Копчёным окороком? — обнюхав бумагу, удивлённо предположил Коробейников.

Да, скорее всего, так и было. Живёт рядом с коптильней? Имеет отношение к производству копчёностей? Просто испачкал руки о еду? Делать выводы нельзя. Но Штольман склонялся к тому, что похититель работает с мясом. Руки его были изрезаны, как говорила мадам Агнес. Возможно он рубщик или резчик где-то на рынке или в мясной лавке. Но делать голословных выводов он не хотел.

На конверте было ещё пятно, которое Штольман заметил ещё в первый раз. Антон Андреевич, который недавно вёл в Затонске расследование в гончарной артели, опознал в нём жёлтую глину. Доктор Милц, придирчиво рассмотрев коричневый мазок, согласился с ним. Вернулись Гастон и Марта, которые встречались с двумя начальниками агентурной сети у задней двери — запрет на выход из дома всё ещё действовал. Малолетние филёры изучат всё вокруг и достанут нужные сведения: мадам Штольман, у которой для каждого находилось доброе слово, любили все.

— Марта, Гастон! Берите справочник по почвоведению Парижа и ищите все места, где можно у нас встретить жёлтую глину. Особенно уделите внимание рынкам или мясным производствам.

Дети рванули в библиотеку так, что ковёр сбился под их ногами. Вернулись полицейские. Один из цветочников видел, как указанный мужчина сажал пьяную даму — Штольман сжал кулаки, осознавая, что Ане дали какую-то гадость — в свой фургончик. Описание фургона получено, его объявили в розыск. Владельца молочной лавки везут сюда.

Штольман кивнул. В деле забрезжила небольшая, но всё же надежда.

— Мы займёмся делами убитых проституток. — сказал Штольман.

Милц и Коробейников уже были готовы. Все направились в кабинет Штольмана.

Не он

Полчаса спустя Штольман отложил отчёт о вскрытии и нервно зашагал по кабинету. Контролировать собственные эмоции становилось всё труднее и труднее, особенно теперь, когда он вновь прочитал о том, что этот зверь в обличии человека творит со своими жертвами. Нельзя даже на секунду допускать, что это может случиться с его Аней. Нельзя. Тем более, что он получил обнадёживающие его сведения.

— Господа, я могу сказать вам совершенно точно, что никто из этих женщин не был убит Поздняковым.

Антон Андреевич поднял брови.

— Ни одна?

— Нет, давайте вспомним, какие отличительные особенности присутствовали у Позднякова. Женщины около тридцати лет, — Штольман отогнал очередную мысль о том, что под предпочтения маньяка Аня подходит как нельзя лучше. — Брюнетки с волнистыми волосами, ведущие аморальный образ жизни. Все они походят на ту женщину, которая сломала ему жизнь, как он сам и сказал впоследствии. Теперь посмотрите на тех девушек, которых нашли за последний месяц. От пятнадцати до восемнадцати лет, волосы самые разные. Работают тоже проститутками, тут сходится, но это не Поздняков. Дождёмся теперь дел из архивов, нужно посмотреть, что будет в них.

Доктор Милц, который внимательно читал все врачебные отчёты, тоже проговорил:

— Я совершенно с вами солидарен, Яков Платонович. Характер нанесения ран совершенно не соответствует Позднякову. Он предпочитал мгновенно перерезать горло своей жертве, потом вскрывать брюшную полость и, так сказать, удалять у женщины тот орган, который привёл её на путь порока. Здесь же совершенно другая картина. Перед смертью преступник наносит множественные мелкие раны, принося жертве страдания, вызывая кровопотерю и ослабление, после насилует и уже на финальном этапе перерезает горло. Господа! Я не могу это больше читать! Сделаю перерыв!

Доктор Милц повёл плечами и налил себе коньяку. Штольман посмотрел на него почти с завистью: сам он позволить себе алкоголь не мог. Все его силы уходили на то, чтобы не съехать на мысли об Ане, которую сейчас могли… Стоп! Хватит! Коробейников дёрнул головой: он, конечно, видел всякое за годы службы, но эти отвратительные фотографии вызывали у него тошноту.

В кабинет вошла мисс Кларенс с подносом в руках, и Антон тут же закрыл папку, не желая, чтобы эта девушка прикоснулась к подобной грязи. Элизабет, которая в отсутствии Анны была вынуждена взять на себя обязанности по присмотру за детьми и вообще некоторого управления по женской части хозяйства, потому как мадам Агнес и горничные рыдали и не могли ничего путного сделать, организовала для полицейских чай и перекус, а для Штольмана и его друзей — кофе и сэндвичи. Яков от еды отказался, но влил в себя полкофейника. Коробейников поблагодарил мисс Кларенс. Та грустно улыбнулась и пожала его запястье перед тем, как уйти. Антон поперхнулся, в очередной раз не ожидая, что от простого прикосновения его бросит в жар. Да что же это такое?

Штольман вновь позвонил Полю. Тот был мрачен.

— Нашлись ещё три дела. Восемь лет, Жак. Восемь лет он тут орудует, но никто не заподозрил. Все в разное время и в разных местах. Это никак было не связать. А он продолжал творить свои бесчинства.

Якову внезапно пришла в голову ошеломляющая в своей простоте мысль, а ведь он перебрал множество вариантов, как мог Поздняков найти себе помощника так далеко от России, будучи в тюрьме.

— Поль, девушки в этих делах совсем молоденькие? И их насиловали перед тем, как убить?

Помощник префекта подтвердил его слова.

— Ищите дальше, Поль. Лет пятнадцать, даже, может, двадцать! Ищите до тех пор, пока не найдёте труп женщины лет тридцати, где насилия не совершено, но присутствует вскрытие брюшной полости и изъятие матки.

Поль Мартен помолчал, грязно и громко выругался и положил трубку.

— Александр Францевич, в прозекторской находится труп последней жертвы, его еще не вскрывали. Вы не могли бы?..

— Да, разумеется, Яков Платонович! — не дослушав до конца, сказал доктор и вышел в коридор.

Мисс Кларенс вновь вошла в кабинет.

— Господа, вернулись полицейские. Они привезли владельца молочной лавки.

Штольман и Коробейников отправились в гостиную.

Их ждала ещё одна ниточка!

Лёд

Аня очнулась оттого, что ей было страшно холодно. Голова раскалывалась. Приоткрыв глаза, она чуть не заорала — вокруг неё были развешаны коровьи и свиные туши на ржавых крюках, торчащих из потолка. Лежала она на полу. Повсюду были расставлены глыбы льда. Стуча зубами, Анна поднялась и принялась расхаживать взад и вперёд, пытаясь взять под контроль тело и эмоции.

Последнее, что она помнит — новый молочник объясняет, что сумма за месяц выплачена неправильно, и протягивает внезапно руку к лицу. Резкий запах. И всё — дальше темнота. Оглядевшись, Аня пришла к неутешительным выводам, что было это уже давно: говорили они перед завтраком, а свет, пробивающийся сквозь узенькие окошки под потолком сказал ей, что уже поздний вечер. Прислушавшись к себе, Анна предположила, что лежит она тут не так давно: она могла вполне нормально двигать руками и ногами, ей было холодно, но не так, когда долго стоишь на морозе.

Думай, Аня, думай! Внезапно накатила такая тоска, что захотелось плакать! Она представила как переживают сейчас Штольман, Алекс. Сонечка. Гастон и Марта. Вспомнив их с мужем ночь и то, как они не могли отпустить друг друга, Анна молилась, чтобы у него всё было хорошо, чтобы ему помогли дети и друзья рядом с ним! Ему, наверно, жутко сейчас думать о том, какие ужасы она может испытывать. Ей, надо сказать, гораздо легче, ведь она знает, что он и дети в безопасности!

Срочно перестать впадать в уныние! Разумеется, Яков её ищет. Уже на уши поднял всю полицию Парижа, как пить дать! Поэтому липкий страх, который вдруг сделал мороз крепче, жажду сильнее, а боль в голове острее, немного отступил. Ещё положение спасало то, что она была одна. Если бы она очнулась в компании Позднякова, ей было бы гораздо страшнее. А так, у неё есть время, чтобы осмотреться и решить, что она может сделать.

Окна высоко. Даже если она встанет на глыбы льда, то она до них не долезет. Каким-то образом использовать крюки от туш? Жуть какая! Нет, это тоже ничего не даст. Долезь она доверху, ей не протиснуться сквозь эти отверстия, да и решётки выглядят крепкими. Этот вариант отметаем. Аня принялась прыгать то на одной ноге, то на другой. Летние её туфельки, с кружевами и стеклянными пуговицами прекрасно подходили для мостовых Парижа, но никак не были рассчитаны на ледник для мяса. Поэтому — нужно двигаться!

Что ещё? Стены обиты железом, тут ничего не придумаешь! О, дверь! Аня допрыгала до металлической створки. Становилось холоднее! Впору начинать танцевать мазурку — просто двигаться уже помогало не очень! Как ни странно замок в двери был сломан, а заперта она на цепь, продетую в дужки засова. Интересно, сможет ли она что-то здесь сделать? Увы и ах, но пролезть в щель у неё не вышло. Оставалось ждать!

Внезапно послышались шаги и голоса. Аня нырнула за дверь и села на корточки, прислушиваясь. Страх вернулся, даже холод перестал чувствоваться. Только кровь стучала в висках, разгоняя лёд в жилах.

Одни шаги были чёткими и бодрыми — подошвы звонко и мерно стучали по полу. Звук второго человека тут же указал Ане на то, что это был Поздняков — походка была шаркающая, нечёткая, похоже было, что одну ногу он приволакивал. Сифилис почти разложил его тело. Аня невольно поёжилась. Она помнила занятия по этой болезни — конец таких пациентов страшен.

— Ты хорошо её запер? — раздался шамкающий с присвистом хриплый голос. Хрящи связок и ткани губ тоже распались, судя по всему.

— Да, она никуда не денется!

— Иди и сделай то, о чём мы договорились! — истерично выговорил Поздняков.

— Но она такая старая! — недовольно и капризно протянул голос помоложе. — Какое от этого удовольствие?

— Иди, говорю тебе! — попытался крикнуть Поздняков, но лишь сорвал голос и закашлялся.

Проклятое тело! Оно отказывалось ему служить! Ах, как много он мог бы ещё сделать, если бы не проклятый фараон! Теперь же он развалина! Даже руку поднять не может! И этот наглый мальчишка! Он уже не делает то, что Поздняков ему говорит! Он противится ему на каждом шагу! Специально его злит! Ну почему он не может сделать с этой треклятой бабой то, что положено? Да, она не похожа на Инессу, но Штольману он всё равно отплатит! Отплатит! Ах, если бы он сам мог её убить!

— Нет! — протянул мужчина помоложе, издеваясь. — Сначала мне нужно войти во вкус! Я пойду найду даму для себя, а аж потом займусь твоей! Пойдём! Я уложу тебя.

Мужчины ушли, а Аня в первый раз за свою жизнь подумала о том, что хорошо, что ей уже тридцать. Время утекало! Яша, поторопись!

В этот момент Штольман, измученный бесконечным пересмотром фактов, нервным напряжением и бесконечным удержанием себя от страшных мыслей, заснул за своим рабочим столом прямо на очередном листке из дела. Ему приснилась маленькая девочка, похожая на него, как две капли воды. Она надула губы и сказала: «Папа! Ты спишь, а маме там плохо! Иди к ней скорее! Здесь очень холодно, а мне нельзя на холодном сидеть! Смотри!»

Штольман проснулся с дико колотящимся сердцем. Во сне девочка показала ему ледник с мясными тушами. Встав и опрокинув стул, он ринулся в гостиную, где разложил бумаги Коробейников.

Он знал, где находится это место!

Цель обнаружена

Лоран Руже, владелец молочной лавки, которая обслуживала целых два квартала, сегодня с самого утра пребывал в состоянии беспрестанного возмущения. Во-первых, к нему в магазин ворвались трое дюжих полицейских и, не дав ему опомниться, быстренько взяли в оборот его персонал и устроили его ребятам допрос с пристрастием. Выяснив, что им было нужно, и не слушая возражений мужчины, они погрузили его в полицейский экипаж — если прознают конкуренты, пиши пропало! — и повезли в неизвестном направлении. Прибыли они, правда, в большой особняк на хорошей улице, куда его парни, кстати сказать, доставляли молоко.

Владельца лавки провели в гостиную и усадили там на стул. Лоран уже приготовился закатить полноценный скандал и обвинить полицию в произволе, когда в комнату вошли два хмурых и, сразу видно, серьёзных мужика. При виде их скандалить сразу расхотелось. Тот, что был пониже и покруглее, сел напротив Руже и уставился ему прямо в глаза. Сразу же появилось желание поморгать и смотреть исключительно в сторону. Но когда Лоран перевёл взгляд на того, что был повыше и с железной физиономией, он понял, что расскажет этому человеку всё, что тот захочет знать. И даже больше.

В процессе допроса Штольман и Коробейников выяснили, что нового молочника взяли около двух месяцев назад. Он представился Домиником Ратте. Странный парень. Смеётся невпопад и поглядывает на всех свысока. Явно не молочником служил раньше. Руки все коцаные, будто топором или ножом. Мясник, скоре всего. А что им не служит, так пёс его знает, почему! Отчего мясник? Так пахнет от него как из мясной лавки, даже замечание ему сделать пришлось, что клиентов распугает. И однажды он обругал их соседа — мясника Шарля, что тот свиную котлету рубит совершенно не по-людски. Вот Лоран думает, что он знал, про что говорил. Стало быть, мясник. Где живёт? Указал, что на бульваре Суше, а так — никто не следил.

Штольман поблагодарил Руже, и его отпустили. Уходя, мужчина думал, что легко отделался, и полагал, что, пожалуй, сочувствует тому малому, которого ищут эти двое. Не хотел бы он быть на его месте. Гастон и Марта вернулись встрёпанные и воодушевлённые. Во-первых, они только что выиграли ожесточённый бой с Соней и Алексом, которые пытались вызвать дух-эгрегор, который сможет помочь им в поисках Анны. Алекс доказывал, что Штольман не разрешал ему выполнять ритуал призыва, а про это заклинание никто ничего не говорил. Гастон ответствовал, что, если бы Яков знал о том, что его дети собираются вытащить из потустороннего мира могущественный дух неизвестно кого, он запер бы их в комнате, а книгу бы сжёг.

В общем, быть бы драке, если бы Марта не заорала на обоих и не сказала, чтобы перестали заниматься ерундой — Анна пропала, а они время теряют. Алекс надулся, но признал, что был неправ. Гастон тоже немного остыл и нехотя сказал, что, если бы он умел, то тоже стал бы и духов вызывать, и хоть что делать, но найти его прекрасную фею. Потому — терпи, Алекс, но готовься: никто не знает, как и что теперь будет. Мальчик кивнул, и они с Соней потащили тяжёлую книгу на стол, желая найти ещё что-нибудь полезное.

Во-вторых, они с Мартой перерыли всю карту и два справочника по почвоведению и готовы ответствовать, что в столице имеются пять мест, где на поверхность выходит жёлтая глина. В одном из них даже есть гончарная артель. Три из них находятся возле рынков, одно вообще в самом центре, а пятое — за городом, почти на отшибе. Яков внимательно изучил отметины на карте. Центр он посчитал маловероятным — слишком много народа, да и что там рядом? Исторические здания да магазины одежды и тканей. Он часто бывал на этой улице — продуктовых лавок там нет. Но, разумеется, и этот вариант отметать он не будет.

Рынки — многолюдно, но много подсобных помещений. Коптильни, мясные лавки, кафе — вариантов, где искать этого псевдомолочника, очень много. И последний вариант пока вообще не ясен. Что может находиться в этом месте? Тоже на проверку. Внезапно позвонил Поль. Он был так зол, что слова его, казалось, прожигали трубку и оплавленным железом падали на пол. Яков даже отнял динамик от уха, опасаясь, что его ухо тоже загорится от огненной речи его друга.

— Жак, это просто катастрофа государственного масштаба! Мы нашли то, о чём ты говорил! Пятнадцать лет назад, в феврале были убиты три проститутки кряду! Именно тем способом, который ты упомянул. А потом, все эти пятнадцать лет, где-то раз в три месяца, эта паскуда резала девушек легкого поведения направо и налево! Шестьдесят несчастных жертв! Шестьдесят, Жак! А никто и в ус не дул! Посчитали, что раз гулящая — то и Бог с ней! Клиент, мол, попался особо усердный! Всех сниму с должностей! Пойдут улицы мести! Отправлю нужники чистить! — бушевал Поль.

Яков предполагал, что многих начальников полицейских отделений вскорости будет ожидать пренеприятнейший сюрприз. Жалеть он их не станет. Он не переносил пренебрежения к полицейской работе! И всех людей почитал достойными быть упокоенными справедливо — с осознанием, что убийца его, если уж выпала ему смерть неестественная, пойман и наказан. Прерванная жизнь — оскорбление. Посему люди, которые отнеслись к убитым девушкам, пусть и аморального образа жизни, таким образом, тоже должны ответить за свою халатность.

Поль сказал, что уже отправил к нему все шестьдесят дел, многие из которых однако, состояли всего из пары листов. Вскорости их принесли, и до самой ночи они с Коробейниковым и вернувшимся доктором Милцем разбирали все эти бумаги. Кофе было выпито несколько литров, отчего желудок сводило, а во рту была горечь.

Когда же Штольману во сне пришла девочка — дочь его, судя по всему, чему он уже и не удивлялся — он сразу понял, куда им нужно ехать. Только одно место из найденных Гастоном и Мартой было не в городе, а за его чертой.

Вот туда они и направятся!

Воссоединение

Коробейников выходил из комнаты, заправляя пистолет в кобуру. Он теперь тщательно и избирательно относился к своему оружию и приобрёл совсем недавно новинку этого года — Браунинг, переделанный Кольт М1902. У этой модели был увеличенный магазин, а также затворная задержка. Штольман, осмотревший оружие, его одобрил — это был хороший и надёжный пистолет. На лестнице он в который раз за сегодняшний день столкнулся с мисс Кларенс. Она выходила из детского крыла, где Марта, Гастон, который отстаивал, но так и не отстоял свое право ехать на взятие маньяка, Алекс и Сонечка стянули в свою гостиную матрасы с кроватей и решили спать все вместе в одной комнате. Не так страшно, да и спокойней — все на виду.

Девушка выглядела усталой, что и немудрено. Сегодня она весь день провела на ногах, делая то, что обычно выполняла хозяйка дома — координировала, направляла, решала возникающие вопросы и следила за всем. Коробейников невольно впечатлился её умением держать ситуацию под контролем и не терять присутствия духа. Ну, это помимо красивого лица, цельного характера и проницательного ума. Как так получилось, что ему удалось рассмотреть всё это за один день, Антон сказать не мог, но был твёрдо уверен в сделанных выводах. Последним фактором, который окончательно его покорил, стало то, что Элизабет запомнила с первого раза, какой чай он пьёт, и с того момента он получал горячую чашку с растворённым в ней вишнёвым вареньем всякий раз, как мисс Кларенс входила к ним в кабинет с перекусом.

— Вам нужно отдохнуть! — вырвалось у него внезапно.

Девушка кивнула и устало улыбнулась.

— Нужно, но я пока не могу. Буду ночевать вместе с детьми. Сама теперь не засну, если они не будут у меня перед глазами. Ужасы всякие мерещатся.

Коробейникову вдруг захотелось сделать что-то такое, чтобы ей не было больше страшно. Ему вдруг показалось, что интерес его к этой девушке был несколько глубже, чем он мог ожидать от столь короткого знакомства.

— Мы сейчас поедем, спасём Анну и сделаем так, чтобы в этом доме ничего никому больше не угрожало!

Мисс Кларенс молчала и смотрела на Коробейникова очень внимательным и пристальным взглядом. Ему одновременно хотелось отвести глаза и продолжать смотреть, не отрываясь. Наконец Элизабет молча кивнула и пошла готовиться ко сну. Антон Андреевич заставил себя двинуться в гостиную, а не идти по пятам за девушкой. Чудеса какие-то, ей-Богу!

На подходе к гостиной Коробейников замер, не веря своим ушам. Штольман орал так, что слышно было уже здесь.

— К дьяволу все законы, Поль! Мне глубоко наплевать, что нужно всё проверить! Я туда иду, чёрт тебя дери, даже если ты мне сейчас скажешь, что это неправильно! Да! Да! Можешь меня потом арестовать к чертям собачьим! Да, выписывай этот чёртов ордер!

Швырнув трубку на рычаг, Яков развернулся с таким зверским выражением лица, что Антон отшатнулся.

— Там ферма крупного скотопромышленника! Нужно решение прокурора! Если вы, Антон Андреевич, сейчас мне скажете, что мы будет ждать этот треклятый ордер, я клянусь, я что-нибудь сломаю!

Таким откровенно злым, взбешённым и жутко взведённым Коробейников Штольмана не видел ни разу за все годы службы. Он подумал и сказал:

— К дьяволу ордер!

Штольман вдруг широко улыбнулся Антону, как иногда делал в первый год их знакомства, и, сверкнув глазами, бодро проговорил:

— Поехали!

Экипаж мчался как от погони. Гастоновы агенты остались дежурить у дома, впрочем, как и несколько полицейских поблизости. Малолетние филеры и организовали транспорт — они знали самого лихого кучера в округе. Штольману казалось, что едут они недостаточно быстро, но реакции свои он сдерживал, думая сейчас лишь о том, что Аня там на холоде уже неизвестно сколько времени. Но всяко это было лучше тех ужасов, которые прорывались из его сознания.

Теперь главное успеть, спасти, сохранить и вернуть домой. А потом вернуться сюда и сжечь всё дотла. Желательно бы ещё, чтобы Поздняков и его помощник были внутри. Оба. Живые. Штольман не ожидал, что так кровожаден. Он всегда полагал себя человеком разумных реакций, а тут такие мысли его посещают. И даже приносят удовольствие. Так самому впору маньяком становиться. Но лишь стоило Якову представить, что эта мразь касается Ани, как все увещевания шли прахом. Сжечь, а золу развеять. Чтобы и следов не осталось.

К удивлению Штольмана и Коробейникова территория фермы и склады оказались пустыми. Ни одного человека они не встретили. Дойдя до ледника, Яков, позвав Аню и услышав едва слышный ответ, слегка дрожащими руками отстрелил цепь на двери и распахнул тяжёлую створку.

Из темноты помещения на него почти выпала синяя, стучащая зубами Анна, и, дрожа, проговорила:

— Я больше никогда мяса в рот не возьму! Смотреть на него не могу! Просто ужас какой-то!

Тепло

Пока они ехали домой, Штольман закутал Аню в свой сюртук и прикрыл сверху пиджаком Коробейникова. Не думая ни секунды, он посадил жену на колени, крепко обнял и засунул её ледяные ладошки себе за пазуху. Анна немного ещё подрожала, а потом затихла — ей стало почти тепло. Кроме того, ощущение от того, что она наконец-то рядом с мужем, что до него можно дотронуться, и его не достал за время её отсутствия один из маньяков-убийц, полностью лишили её того запала, на котором она держалась всё это время.

— Яша, у меня глаза слипаются, — пробормотала Аня и пристроила голову Штольману на плечо.

Он немедленно пересел так, чтобы перенести вес на другую точку, и уложил её удобнее. Тело его жены расслабилось, и она уснула глубоким сном. Штольман не мог заставить себя разжать ладони. Он знал, что теперь она никуда не денется, что он вернул её, но ощущение возможной потери не оставляло. Разум, с которого сняли стопор, со звоном распрямил сжимаемую весь день силой воли пружину, и все те мысли, которые Яков отгонял от себя сегодня, хлынули в мозг, топя все благоразумные порывы.

Штольману казалось, что это он сам провел на леднике полдня окруженный кусками льда и коровьими тушами. Навалились лихорадка, озноб, страх. А потом вновь пришла ярость! Аня рассказала ему о том, что говорили эти двое за дверью. Убить её! Не просто убить, но… На этом месте красная пелена падала на глаза, потом она становилась чёрной, и дышать было невозможно. Найти! Найти и остановить! Пятнадцать лет преступлений, столько изуродованных жертв! Это нелюди. Вурдалаки, упыри и оборотни! Нечисть надо уничтожать!

Аня сказала, что помощник Позднякова упомянул, что она старая, и ему нужно нагулять аппетит. Значит, прямо сейчас он где-то в городе поджидает следующую жертву. Молоденькую девушку, чья жизнь оборвётся, потому что этот зверь решил, что он царь и Бог и может убивать, когда ему вздумается. Нет, звери никогда не убивают просто так, из прихоти. Они лучше людей. Монстр! Он- монстр!

Приехав домой, Штольман хотел перенести Аню на руках, но она проснулась и, чувствуя себя лучше, пошла сама. В холле обнаружился Поль Мартен, который был мрачнее тучи. Обозрев Якова и компанию, он поджал губы и уставился на друга.

— Ты пришёл меня арестовать? — невозмутимо спросил Штольман.

— Нет, — так же невозмутимо ответил Поль. — Я принёс постановление на обыск и пришёл забрать твоего доктора. Час назад убили новую девушку.

Штольман кивнул. Он не хотел ссориться с Полем, но Аня была важней. Он сделал выбор, не жалея о нём, но был рад, что друг его не держит на него зла. Яков рассказал о том, что происходило на ферме. Поль слушал, и брови его поднимались всё выше. Немедленно выслать туда ударный отряд, возможно удастся поймать их с поличным. Штольман очень в этом сомневался, но чем чёрт не шутит.

Доктор Милц спустился со своим саквояжем, готовый к выходу. Увидев Анну, он тут же радостно и встревоженно одновременно стал расспрашивать о её самочувствии.

— Не волнуйтесь, Александр Францевич. Типичный случай гипотермии. Тёплая ванна, обильное питьё и здоровый сон, вот что мне надо! — улыбнулась Аня.

Доктор улыбнулся в ответ, видя, что всё не так страшно, и они с Полем Мартеном отбыли в прозекторскую.

Горячо поблагодарив Коробейникова, чем привёл его в некоторое смущение, Яков уже хотел вести жену в ванную комнату, чтобы набрать ей горячую ванну, но она воспротивилась.

— Нет, — сказала Аня, — Сначала к детям.

Штольман улыбнулся. Конечно, как он мог об этом не подумать?! Как только дверь в детскую гостиную распахнулась, мисс Кларенс, которая только-только забылась тревожным сном, подняла голову с дивана, на котором прикорнула.

— О, миссис Штольман! Какое счастье! — шёпотом воскликнула Элизабет.

Последовали горячие объятия. Гувернантка была несказанно рада. Она искренне любила этих замечательных людей. Теперь можно ложиться спокойно — всё будет хорошо. Аня любовно оглядела детей, лежащих на своих матрасах прямо на полу. Гастона, недовольного даже во сне, что его не взяли на поимку маньяка. Марту, тревожно морщащую брови. Алекса с книгой призыва духов — это ещё зачем? И Сонечку, сжимающую своего Попрыгуна. Все были дома, всё было хорошо.

Штольман набрал ванну, щедро бросив туда мыльных хлопьев — он знал, что Ане хотелось не только восстановить тепло, но и отмыться от всего этого приключения. Раздел жену и помог ей лечь в пенную воду. Лицо её приобрело выражение спокойствия и даже удовольствия. Яков же опустился прямо на пол и облокотился спиной на бортик ванны. Силы его закончились, ноги не держали.

Тёплая мокрая Анина рука опустилась ему на макушку и стала гладить его по волосам. Захотелось закрыть глаза и подставлять голову под эту ласку. Напряжение наконец оставило Штольмана, и его тоже потянуло в сон.

— Не волнуйся! — невнятно выговорила Аня. — Всё теперь хорошо!

Штольман заглянул внутрь себя.

Пожалуй, так оно и было!

Горячо

Когда Анна вылезла из ванны, и Яков вытер её большим полотенцем, ей стало тепло и покойно. Прислушавшись к себе, она не обнаружила никаких последствий похищения. Ей уже не было страшно, холодно и даже тревожно. Все нервные мысли покинули её: Штольман вновь был рядом, и, значит, беспокоиться ей не о чем. Аня заставила мужа принять душ. Она видела, что ему тоже необходимо скинуть с себя налипшую грязевую взвесь сегодняшнего дня. И хотя его тело просило просто упасть на подушку, закрыть глаза и заснуть, Яков сделал, как говорила его жена.

Выйдя из ванной комнаты, Штольман обнаружил, что Аня уже легла. Увидев мужа, она улыбнулась и подняла одеяло, приглашая его лечь рядом. Яков размотал полотенце на бёдрах и нырнул под белую ткань. Тут же выяснилось, что кружевной стёганый хлопок скрывает его обнажённую жену.

— Ты знаешь, что алеуты на Крайнем Севере спасают того, кто сильно замёрз, залезая голышом в меховой мешок и отогревая пострадавшего теплом своего тела? — поворачиваясь к Якову лицом и накрывая их с головой, спросила Анна.

Только тоненький лучик зеленоватого света пробивался сверху сквозь маленькую щёлочку, оставленную для воздуха.

— Насколько я понимаю, в связи с нахождением в леднике некоторое время мы будем говорить только о холоде, севере и льдах? — вместе с опустившимися на сердце спокойствием и уверенностью пришло желание шутить и поддразнивать.

Аня улыбнулась и придвинулась ближе.

— Конечно, нужно же мне как-то оправдывать июльский день на морозе!

Штольман некоторое время смотрел на жену, а она на него. Спать не хотелось, поэтому Яков изучал родные черты, отмечая круги под глазами и чуть резче обозначившуюся складку у губ. Да, сегодня ей досталось! Отдохнуть ей надо, силы восстановить. Да и ему, признаться, нужно то же самое. Поиски жены выжали его как лимон, выкрутили из него жилы и заставили вспомнить самые темные дни его жизни. Но самое страшное теперь позади.

— Ты знаешь, — вдруг сказал Штольман. — Ко мне во сне приходила наша дочь. Если верить Соне, то Лидочка.

Аня подняла брови.

— Твоя уменьшенная копия с широченной улыбкой и бешеными кудряшками на макушке?

Описание было абсолютно точное.

— Она, — согласился Яков. — Именно она показала мне, где ты находишься.

Аня задумалась. Могло ли такое быть? Вся медицинская наука говорила «нет», но маленькое пламя надежды, которое слова мужа зародили в её сердце, сказало, что, если эта девочка с такой настойчивостью приходит к ним в снах, то всё возможно.

— А ты бы хотел? Лидочку?

Штольман улыбнулся уголком губ.

— Несомненно, — ответил он. — Кроме того, по обыкновению женской половины нашей семьи, никто меня особенно не спрашивает! Лидочка просто поставила меня перед фактом.

Аня протянула руку и погладила его щёку кончиками пальцев.

— Но не во вред тебе! — вдруг быстро добавил Яков.

Этого он допустить не мог.

Аня придвинулась к нему совсем близко. Кончик её носа упёрся в его, губы почти соприкасались. Анна забросила свою ногу на бедро мужа, а рукой обхватила его за плечо.

— Мы переходим на алеутский способ общения? — уточнил Штольман.

Аня кивнула и поцеловала его. Медленно и тягуче. Под одеялом стало жарко. Слабенький зеленоватый свет позволял увидеть её запрокинутое лицо и полуприкрытые блестящие глаза. Штольман категорически одобрял образ жизни алеутов.

Ему надоело быть только принимающим ласки. Он притянул Аню ещё ближе и провёл от коленки до плеча, закрывая глаза и наслаждаясь ощущением нежной кожи под раскрытой ладонью. Нависнув над ней, Штольман поцеловал жену, чувствуя как она легко проводит пальчиками по контуру его ушей. Мммм…

— Я соскучился! — проговорил Штольман, проследив взглядом за своей ладонью до Аниного живота, на котором белели тонкие полосочки, говорящие ему о том, что там когда-то были его дети. Склонившись и поцеловав её в выступающую косточку, он улыбнулся, услышав довольный вздох.

Можно было больше не опасаться холода — слишком вокруг было горячо!

След взят

Утром Штольман встал с мыслью, что алеуты — славные ребята! И если бы ему так не нравился Париж, то рванули бы они с Аней на Крайний Север и приобщались к образу жизни этого прекрасного народа ежедневно. Но время уже поджимало, посему несбыточные фантазии стоило оставить при себе. Поэтому Штольман встал, собрался буквально за несколько минут и, накрыв так и не проснувшуюся Аню потеплее, вышел в коридор.

Буквально через несколько шагов он увидел у лестницы Коробейникова и мисс Кларенс. Яков хотел уже было его окликнуть, как Антон Андреевич склонился к женщине с таким выражением лица, что Штольман так и замер с открытым ртом. Мать честная! У него вновь дежавю. Только если в предыдущем случае Яков глядел на Антона и Полину, которую в сущности и не знал, отчасти не доверял и впоследствии подозревал, то сейчас он точно знал, что Элизабет — чуткий, душевный, благородный человек, прошедший через испытания и умеющий прислушаться к другим.

Штольману вдруг захотелось, чтобы Коробейников тоже узнал, как истинно меняет жизнь мужчины любимая женщина. Не та, которая своим нравом и поступками достает из него душу, заставляя либо поступаться законами чести и совести, либо убивая веру в светлое чувство на корню, отчего внутри всё черствеет и мир вокруг приобретает мрачные краски. А та, которая одним своим присутствием зажигает сердце, тело и раскрашивает всё вокруг. Он в очередной раз поблагодарил неведомого Бога, который неизвестно за какие заслуги или просто по своему желанию позволил ему приоткрыть завесу в такую жизнь. Аня была чудом.

Не желая прерывать то, что бы там сейчас не происходило, Штольман направился в столовую. В отличие от вчерашнего дня, сегодня он был готов съесть половину быка. Всё-таки, алеутский образ жизни требует дополнительного вливания энергии. В столовой обнаружился доктор Милц, который спешил на медицинский форум.

— Яков Платонович, я лично сегодня не смогу вам помочь, но я оставил все документы у вас в кабинете. Там есть несколько прелюбопытных фактов. Жаль эту девушку. Совсем молоденькая, а вела такую жизнь! Да еще закончила её подобным образом.

Попрощавшись со Штольманом, Александр Францевич отправился в центр, вспоминая, как поражался Патрис, здешний полицейский врач, его умением делать вскрытие и находить мельчайшие детали. Доктор Милц усмехнулся. Знал бы этот парижский эксперт, что маленький провинциальный Затонск предоставил ему настолько широкий спектр загадочнейших и изощрённейших случаев, сколько многолюдной столице Франции и не снилось. С этими мыслями доктор сел в экипаж и настроился на погружение в последние достижения медицины.

Штольман съел завтрак, выпил кофе и, помедлив на пороге, стянул ещё одну булочку с сыром перед тем, как пойти в кабинет. Открыв отчёт доктора Милца, он стал внимательно читать его. Действительно, теперь у них есть за что зацепиться. Вошёл Коробейников едва ли не вприпрыжку. Энергия тоже била из него ключом, хотя природа её — в отличие от Штольмана, который точно знал, что нужно благодарить алеутов — была ему не ясна. Он целых полчаса разговаривал с Элизабет — да, да, Элизабет, а никакая не мисс Кларенс — и выяснил, что первое впечатление его не обмануло, и она действительно цельная и добрая натура.

Штольман, посмеиваясь про себя, но посмеиваясь умилительно, что ли, передал Антону Андреевичу отчёт доктора Милца, который Коробейников прочёл слёту и замер. Вот же она — общая для всех так непохожих друг на друга девушек черта. И Александр Францевич её отметил, поскольку читал материалы предыдущих вскрытий. У каждой проститутки был какой-то мелкий дефект. Искривлённый палец, большое родимое пятно, оторванная мочка уха. Значит, помощник Позднякова выискивает себе молодых уличных девок с физическими недостатками и убивает их.

В кабинет влетел Гастон, возбуждённо блестя глазами. Значит, так, тут такая история! Агентурная сеть его нынче совершила просто подвиг, он считает. Выдав ребятам портрет этого ублюдка мерзопакостного — в данном случае извиняться он не станет, это ещё ласковый вариант того, как можно этого человека назвать, Гастон велел его размножить и бросить всех свободных парней на поиски любых сведений об этом человеке. Ребята его усердно шерстили улицы весь день, ночь и утро и нашли Толстую Алису, мамзельку, что улицы утюжит возле рынка на площади.

Пару дней назад к ней пристал длинный белобрысый мужик, желающий провести с ней время. Он ей показался подозрительным, она насторожилась. И правильно — тот попытался её какой-то гадостью отравить. И смог бы над ней всласть поизмываться, коли бы не её плотная конституция. Алиса вырвалась и убежала. Мальцы её уговорили всё рассказать Штольману. Яков и Коробейников немедленно встали.

Их ждал опрос единственного пока выжившего свидетеля зверств парижского маньяка.

Прямая наводка

Толстая Алиса произвела неизгладимое впечатление на обоих сыщиков. Она была воистину необъятна. Сидя на обшарпанном диванчике в своей замызганной кухне, девушка занимала его целиком. Коробейников даже рот приоткрыл от изумления. Никогда ему не встречалась владелица такого внушительного телесного богатства. Штольман же с первого взгляда определил, что привлекло в этой девушке помощника Позднякова. От уха до подбородка у девушки шёл тонкий рваный шрам.

— Ухажёр сильно ревнивый достался. Не позволял больше ни с кем гулять, — басила Алиса, вновь поразив Коробейникова, теперь уже голосом. — Говорил, что такая, как я — одна, и только для него. Вот и озлился, что я не только его привечала.

Штольман, толкнув Антона в бок, потому как он продолжал таращиться на проститутку, не в силах прийти в себя, спросил:

— Алиса, расскажи нам о том, как ты встретилась с тем человеком, который хотел причинить тебе вред.

Девушка стрельнула глазами в симпатичного флика и кокетливо улыбнулась. Коробейников всхлипнул, чрезмерно резко втянув в себя воздух. Штольман остался невозмутимым, слегка поджав губы и ожидая ответа от хозяйки комнаты.

— Ох, что за ужасная история это была! — начала Алиса, трагически заламывая руки.

Видно было, что её необъятные телеса не имели никакого отношения к её внутреннему устройству: она была эмоциональна и чувствительна.

— Работаю я, значит, вечером перед выходными у рынка, стою на углу у площади. Там место неплохое, всякий сброд редко там ошивается, потому подворотный вариант почти и не предлагают, — деловито рассуждала девушка.

— Я уже давно вожу клиентов сюда, улицы утюжу только при случае. Я стремлюсь к лучшему, не просто же так всю жизнь по подворотням ошиваться. Как мамаша моя померла, так полегче стало, а то и себя корми, и её. Она тоже из мамзелек была, но попроще — уличная. Её такая жизнь и сгубила, а я не хочу так! Ой, это я про другое. Так вот, стою я около площади. Клиентов нет совсем, недавно там флики облаву делали. Вижу идёт мужик. Длинный как палка, нос слегка набок, глаза бегают. Меня увидел, загорелся, аж потрясывать его стало. Думаю, вот разобрало его!

И правда, подходит ко мне, говорит: «Ну, здравствуй, красавица! Я тебя сейчас осчастливлю!» А самого трясёт и руки ходуном ходят. Сразу я поняла, что он с приветом слегка. Но пока ничего не делаю. Всякие у меня встречаются, и с покосившейся крышей тоже. Что ж, не люди они? Люди! И им ласки хочется! Говорит он мне: «Пойдём ко мне, там удобнее будет!» Ну, думаю, давай. Только дороже будет. Он такой:» Не важно, отплачу тебе по полной».

Идём. Уже темень несусветная. Он идёт молча, только поглядывает искоса. И всё страннее и страннее. Мы уже в том районе, где и нет домов-то никаких, одни склады лавочные. Я уже настороже, похоже, чердак у него с сильной течью. И как в воду глядела. Поворачивается эта каланча пожарная, в руке платок. Суёт он мне его в нос. А там дрянь какая-то, вонючая. Голову мне повело, всё вертится перед глазами. Но вижу всё равно, что сволочь эта нож достаёт. Ну я не будь дурой толкнула его и села сверху.

Коробейников замер с карандашом над записной книжкой.

— Села? — переспросил он.

Алиса кивнула.

— Именно так! Он как заорёт дурниной, видно руку я ему знатно перебила. Я ещё попрыгала на нём, да и дала стрекача. Только потому и жива до сих пор.

Штольман тщетно пытался отогнать от себя образ Алисы, под которой гнулись ножки диванчика, прыгающей на парижском ученике Позднякова. Ему было одновременно смешно и злорадно.

— Алиса, спасибо большое. То, что ты рассказала, поможет изловить этого человека. Он убивает проституток уже очень давно.

Пухлая рука взлетела к раскрытому в ужасе рту.

— Пресвятые угодники!

— Два последних вопроса. Куда именно он тебя вёл? И не заметила ли ты каких-либо отличительных особенностей у этого мужчины?

— Шли мы к старому рынку. Там теперь только склады остались, а раньше и рынок был и лавочки мелкие стояли. А особенности, да. Шрам у него под глазом, да не хватает куска левого уха.

Штольман замер. Коробейников замер тоже, потому что он увидел, что Яков понял что-то. Эту картину Антон наблюдал не раз. Поблагодарив Алису, Штольман и Коробейников вернулись домой. Глава затонского сыскного отделения даже не спрашивал ни о чём, а начальник парижского детективного агентства молчал. Зайдя в особняк, они поднялись в кабинет, где Яков раскрыл папку с делом пятнадцатилетней давности. То самое, где почерк маньяка полностью соответствовал Позднякову. Пробежав глазами один из протоколов опроса свидетелей, Штольман протянул его Коробейникову.

Антон Андреевич взял бумаги, прочёл его, и его брови полезли вверх. Свидетель Себастьен Рикар, которого допрашивал констебль, работал мясником, был высок и худ и не имел мочки на левом ухе.

Последний бросок

В кабинет Штольмана ввалилась хохочущая Аня, облепленная детьми со всех сторон.

— Яша, — смеялась она. — Спаси меня, наши дети не хотят меня отпускать! Они говорят, что теперь будут ходить за мною по пятам, чтобы меня опять не украли! Я и шагу ступить не могу!

Штольман против воли тоже улыбнулся, глядя на всю эту братию. Даже Гастон, мнящий себя взрослым, не отпускал Аню взволнованным взглядом.

Дети заговорили все разом, перебивая друг друга. Они и правда решили, что никому не дадут больше навредить Анне. И теперь будут всегда рядом с ней. Даже в уборную одну не отпустят. Штольман представил себе эту картину и понял, что должен вмешаться. Сказав, что дело вышло на финишную прямую, он попросил немного потерпеть и из дому не выходить, но Анну, всё же, лишить постоянного конвоирования. Это пока не требуется. Дети перекинули всё внимание на Якова, осадив теперь его и требуя подробностей. Пришлось пообещать, что все подробности будут сразу после окончания, по-другому расходиться никто не пожелал.

Анна передала младших детей мисс Кларенс, отметив при этом взгляд, которым одарил девушку Коробейников. Интересно! Вот что, значит, произошло тут, пока её не было. Любопытно знать, что же думает сама Элизабет по этому поводу. Отношение Антона Андреевича было написано у него на лице. Анне не терпелось увидеть, что же будет дальше. Пришёл Поль Мартен. Яков рассказал ему о показаниях Алисы и о записях в протоколах пятнадцатилетней давности.

— Как только я понял, что в Париже у Позднякова есть помощник, то сразу стал искать возможные варианты того, как они могли выйти друг с другом на связь. На каторге переписываться с иностранным подданным невозможно, да и как парижский мясник мог узнать о затонском маньяке? Тут явно должна была быть личная встреча. Когда я это понял, то предложил тебе, Поль, продолжать искать до тех пор, пока вы не встретите жертвы, которые полностью совпадают с манерой Позднякова. И вы нашли их. Соответственно, именно в процессе совершения одного из преступлений должно было состояться знакомство.

Почему именно так? Вряд ли Поздняков подошёл к первому встречному и стал распространяться о своих пристрастиях. Его должны были видеть. И видел его человек, который подвержен тем же нездоровым стремлениям. Завязывается знакомство, переросшее в некое наставничество. Однако, судя по тому, что Анна слышала в леднике, это покровительство тяготит теперь этого человека. Поздняков — развалина. Он не может ничего. От него смердит. Он требует от парижского… хм, коллеги выполнения его плана мести, который того не интересует.

К тому же, все эти годы помощник Позднякова вполне результативно самостоятельно орудует в Париже и его окрестностях. Его гложет самолюбие и желание утереть нос человеку, который попался полиции и потерял часть своей жизни. Он-то сам всё сделал, как следует. Словом, между ними отношения крайне натянутые. Нам же с вами очень помог протокол, который составили при опросе свидетелей убийства проститутки Элен Гарнье пятнадцать лет назад.

Себастьен Рикар, проживающий по адресу, улица Мартир, дом пятнадцать, и имеющий внешность доподлинно совпадающую с искомым нами господином, показал, что в момент, когда дежурные констебли обнаружили труп и подняли тревогу, он возвращался домой из лавки, в которой работал рубщиком мяса. Видел убегающего человека в чёрном плаще, больше ничего не знает и показать не может, что разумеется, не соответствует действительности.

Это — момент их встречи, господа. В ту самую секунду умер скрывающий свои наклонности Себастьен Рикар и родился парижский маньяк, убивающий проституток, имеющих физические изъяны. И если он был столь неосторожен, а я уверен, что был, ведь на тот момент опасаться ему было ещё нечего, то мы имеем его реальное имя и адрес. Остаётся только его не спугнуть, а проверить всё и арестовать убийцу.

Поль Мартен в очередной раз поразился тому, как работает мозг его друга. Он уже ознакомился с общей канвой дела Позднякова, и знал, что и в тот момент Штольман вышел на него с одного убийства гулящей девки в маленьком провинциальном городе. Теперь же он смог связать десятки мельчайших деталей воедино, чтобы вычленить один-единственный факт, нужный для определения личности маньяка. Всё-таки, хорошо, что он и его необыкновенная жена сюда переехали!

Полиция проверила указанные имя и адрес и выяснила, что Себастьен Рикар действительно проживает на улице Мартир и работает мясником. Тихий и незаметный человек. Ни с кем не вступает в споры и конфронтации. В последние два месяца дома появляется крайне редко, ночует где-то в другом месте. Где — неизвестно! На помощь полиции пришла Гастонова агентурная сеть. К вечеру все нужные сведения были получены.

У Якова и Антона был адрес нужного им дома, в котором точно находились пожилой маньяк и его ученик, преступившие черту и потерявшие человеческий облик. Два зверя под маской людей ждали своей участи, сами о том ещё не подозревая.

Штольман и Коробейников были готовы.

Они идут за ними!

Перед облавой

Коробейников сел на стул около дверей гостиной и стал настраивать себя на то, что последует через час-полтора. Штольман задерживался. Он должен был переговорить с Анной, потому как она сильно взволновалась от того, что они решили сами участвовать в задержании, а не предоставили это полиции. Антон Андреевич понимал Якова. Эта сифилитическая дрянь влезла своими грязными руками в жизнь его семьи, и не просто влезла, а покусилась на святое. Отдать кому-то постороннему шанс поймать этого человека было слишком шикарным подарком для Позднякова и его помощника и слишком болезненным щипком для внутреннего устройства самого Штольмана. Он должен идти сам.

Коробейников вздохнул. Он видел теперь своими глазами, как устроили свою жизнь Яков и Анна. Дом, дети, общее благое дело. Замечал он и непрестанные знаки того, что им двоим хорошо друг с другом. Они казались ему нераздельными, что ли. Им и говорить было не нужно, чтобы общаться. Скажет Алекс что-то забавное, Штольман улыбается и глядит на Анну Викторовну, а та бровями поведет и кивает — соглашается. И всё им понятно, ничего объяснять не надо. Антон вновь вздохнул.

А какие у них получились дети! Загляденье! Но что особенно поразило Коробейникова, даже Гастон и Марта неуловимым образом стали походить на своих опекунов. Юноша даже жесты Якова копировал неосознанно. Видимо, за столько лет проживания под одной крышей они тоже глубоко сроднились. Словом, затонский гость в очередной раз корил себя за слепоту и чёрствость. Он ведь тоже мог отринуть собственные ревность и обиду и разглядеть под наносным истинное!

В гостиную вошла мисс Кларенс, взволнованная и раскрасневшаяся. Коробейников немедленно подскочил. Гувернантка, увидев его, обрадовалась, как ему показалось, и, подойдя ближе, расстроенно проговорила:

— Дети сказали мне, что вы с господином Штольманом сейчас поедете арестовывать этих отвратительных людей!

Антон подтвердил слова детей. Девушка пришла в ещё большее волнение.

— Я прошу вас, господин Энтони, будьте осторожны! Ведь это очень опасные преступники! Настоящие злодеи!

Коробейникову вдруг стало тепло. Глаза Элизабет светились настоящей заботой и беспокойством о нём, видно было, что ей не всё равно. В первый раз за много лет нашёлся человек, который так искренне относился бы к нему. Мать его умерла пять лет назад, и с тех пор он отвык от нежного участия, которым может одарить только женская натура. И вот, смотрите-ка, нужно было приехать за тридевять земель, чтобы найти такого человека. Антон не знал, чего он ждал от приезда сюда, но точно не обретения давно утерянной, как ему казалось, дружбы, и встречи с Элизабет.

Девушка вдруг протянула руку. В ней оказался медальон, на котором, судя по всему, был изображён какой-то католический святой.

— Это святой Иуда, покровитель полицейских, — немного робко проговорила мисс Кларенс. — Это моего отца. Он тоже служил закону. Умер он от старости, что для его профессии в нашем городе было редкостью. Он связывал это именно с этим медальоном, который когда-то подарила ему мама. Я бы хотела, чтобы он теперь помог вам.

Сердце Коробейникова отбивало какую-то странную чечётку. Кто бы мог подумать, что оно может выделывать такие кульбиты от одних только слов.

— Я не могу его принять, — произнёс наконец Антон, желая, разумеется, обратного. — Это ведь вашего отца. Он дорог вам.

— Нет, — ответила Элизабет, вкладывая медальон в руку мужчины и сжимая на нём его пальцы. — Я хочу, чтобы он был у вас.

Улыбнувшись, показывая, что не примет отказа, девушка дождалась, пока Антон застегнёт цепочку на шее и, кивнув, ушла.

Коробейникову пришлось потрясти головой, чтобы убедиться, что он не бредит и не спит. Он тут третий день, и раньше ему казалось, что все эти разговоры про мгновенно рождающееся чувство бред сивой кобылы. И вот он сам тут, судя по всему однозначно и безвозвратно. Если это когда-то случилось с Яковом и Анной, он всё лучше начинал их понимать. Да, он был глуп и самонадеян, меряя их своей меркой. Ну что ж, очередной ему урок.

Спустился Штольман, взъерошенный и взведённый до крайности. Коробейников с изумлением отметил выбившийся воротничок и отсутствие галстука. На шее его алели… следы от поцелуев? Антон Андреевич подавил желание покраснеть и отвести глаза как гимназист. Видимо, Анна Викторовна использовала гораздо более тяжёлые методы, чтобы не отпускать мужа на взятие Позднякова. Но и они оказались тщетными.

— Едем, — процедил Штольман, пропустил Коробейникова вперёд и захлопнул дверь.

В логове зверя

Штольман сидел в полутьме экипажа и пытался взять под контроль собственные тело и эмоции! Ну вот что за женщина, а? Знает ведь, что он не может не пойти, а всё равно пытается его переубедить! Отбросив ощущение Аниных губ, пальцев и даже зубов, пытающихся сломить его волю, Яков испытывал лишь одно желание: разделаться с Поздняковым и Рикаром, желательно как-нибудь так, чтобы раз и навсегда, вернуться домой, запереть дверь на три замка и снова погрузиться в исследования алеутского образа жизни. И вот как прикажете в таком состоянии ловить маньяков и убийц?!

Коробейников, слыша, как Штольман пытается взять под контроль собственное дыхание, посмеивался про себя. Ну, Анна Викторовна! Вы всегда были невероятной женщиной, но так мастерски менять эмоциональный настрой мужа — это надо уметь! Правда, когда они подъехали к старым, ныне пустующим складам разорившейся портовой компании, Яков был сосредоточен и напряжён, как сжатая пружина внутри будильника. Он знал, что люди подобного толка обладают воистину звериным чутьём, и никто не может сказать, как кончится сегодняшняя операция. Возможно, убийцы уже прознали, что за ними пришли, и заняли такую оборону, которая дорого будет стоить и ему самому и полиции.

Стряхнув с себя ненужные сантименты, Штольман прошёл вперёд и получил исчерпывающий отчёт от Гастоновых агентов, которые засели здесь с тех самых пор, как обнаружили этот адрес. Тут действовали уже опытные мальчишки, поэтому внутрь они не сунулись и не спугнули преступников. Долгое время казалось, что здесь никого нет, но малолетние филёры заняли позиции в укрытиях по всему периметру и два часа назад с восточной стороны подошёл мужчина. Он осмотрелся и скрылся внутри.

К беседе присоединился комиссар Муссэ. Положение осложнялось тем, что территория складов воистину огромна. Неизвестно, в какой именно части находятся преступники, поэтому штурм здания нужно начинать со всех сторон одновременно. Обсудив пошагово план взятия Позднякова и Рикара, Штольман и Коробейников выбрали себе незаметный вход слева от центра. Яков и Антон проверили пистолеты и нырнули внутрь.

Помещение встретило их затхлым воздухом и запахом давно не используемого здания. Пространства вокруг было много, и все звуки, отражаясь от стен, многократно усиливались. Мужчины двигались почти бесшумно, но эхо всё равно выдавало их присутствие. Якову это не нравилось. Он так напряжённо вслушивался и вглядывался вперёд, что ему казалось, он был способен унюхать зверя, за которым они охотились. Коробейников не отставал. Он сам был матёрым следователем, и ему уже приходилось сталкиваться с подобными мероприятиями. Держи ухо востро и прикрывай спину товарищу!

Продвигаясь потихоньку, Яков и Антон прошли уже два просторных зала, когда в полутёмном переходе почувствовали присутствие другого человека. Вот оно! Переглянувшись, поудобнее перехватив оружие и обозначив, что Штольман берёт верх, а Коробейников низ, мужчины осторожно вошли в узкий проход. Слева раздался шорох, и Штольман, проверив противоположный угол, выглянул из-за балки. В дальнем конце коридора сидел Поздняков с ружьём наперевес.

Яков отшатнулся и вовремя. Оглушительно прогремел выстрел. В эту же минуту из бокового рукава появился Рикар и поднял руку с пистолетом. Штольман не успел бы среагировать на это движение. Коробейников, который понял, что сейчас произойдёт, сделал единственное, что он мог в этой ситуации: резко встал и заслонил Якова собой. Прозвучал второй выстрел, и Антон закрыл глаза. Его резко дернуло в сторону, и, когда он вновь взглянул на мир вокруг, то обнаружил, что прижат к стене за пределами коридора.

На него безумным взглядом смотрел Штольман. Рука его, вцепившаяся в лацкан его пиджака, слегка подрагивала.

— Ты что? — заорал Яков шёпотом, впервые за пятнадцать лет назвав Коробейникова на «ты». — С ума сошёл, так подставляться!

— А ты что? — от потрясения Антон даже не заметил, что тоже тыкает Штольману. — Я не мог ещё и тут тебя подвести!

Яков открыл рот. От потрясения, растерянности и злости! Что ещё за глупости? В чём Коробейников его подвёл? Неужели до сих пор припоминает затонские события? Послышался топот шагов: полицейские дошли до них.

— Сиди, я сейчас! — сказал злющий Штольман и пошёл обратно.

Рикара нигде не было. Его, видимо, спугнула оставшаяся группа. Позднякова он оставил тут, не желая обременять себя этой обузой.

Штольман подошёл ближе. Маньяк тяжело дышал, силясь встать с железки, на которой сидел. Тело плохо слушалось его. Он прижимал ружьё больной рукой, здоровой помогая себе подняться. В нос Якову ударил запах гнилой плоти. Боже, да это живой труп! И вот это существо горело такой жаждой мести, что не пожалело последних сил на то, чтобы проехать пол-Европы и здесь умереть?

Наконец Поздняков сумел встать. Штольман наставил на него револьвер. Преступник тяжело дышал и с ненавистью смотрел на него. Что-то всё равно мешало Штольману нажать на курок. Вдруг Поздняков протянул руку к прикладу ружья и попытался наставить его на Якова. «Спасибо!» — поблагодарил Штольман неизвестно кого и выстрелил. Пуля попала маньяку аккурат между глаз, и он мешком рухнул на землю.

Яков развернулся.

Второй ещё был на свободе!

Финал таких страстей...

Штольман был так зол, что ему казалось удивительным, что пар не валит у него из ушей. То, что он пристрелил Позднякова не принесло ему удовлетворения. Отвратительный, разлагающийся, страшно больной человек, потерявший остатки разума. Он посмел втянуть в свои извращённые представления о жизни Аню, за что и поплатился. А так, его существование было достаточным наказанием за его злодеяния. Штольмана передёрнуло при воспоминаниях о язвах на теле Позднякова и его запахе.

Встретившись с группой констеблей, Яков рассказал о том, что произошло в закутке дальше по коридору. Полицейские не видели Рикара, но обещали заняться телом Позднякова и помочь Коробейникову. Штольман полагал, что тот уже в порядке, потому он успел отдёрнуть друга, и пуля только прошла по касательной около уха, что не опасно, но крови даёт много. Антон заслонил его своим телом. Спас ему жизнь! И что-то бормотал про то, что подвёл его! Штольман озлился ещё сильнее!

Он прекрасно понимал, чем руководствовался Коробейников, когда он вернулся в Затонск. Понимал и глотал обиду, а после и вовсе простил. Не зная его мотивов, понять его поступки совершенно невозможно. Он казался бесчестным и легкомысленным человеком, не умеющим идти по доброй стезе и бездумно следующим своим желаниям. Анна Викторовна была Коробейникову дорога. И полтора года совместной службы не могут служить достаточным основанием для безоговорочного доверия. Да и летами Антон Андреевич был ещё молод, разобраться во всех хитросплетениях жизни ему было трудно.

Посему он давно перестал сердиться на Коробейникова и чувствовать себя преданным. Они переписывались все эти годы, и Штольману казалось, что все недомолвки между ними разрешены, а вышло вон что. Видимо, назрел серьёзный разговор. Яков не хотел, чтобы между ними остались неразрешенные вопросы.

Впереди звякнул металл. Штольман достал револьвер. Этот был моложе, здоровее и сильнее Позднякова. Его нездоровые пристрастия, как по опыту мог сказать Яков, придадут ему звериную силу, значит, нужно быть вдвойне осторожнее, чтобы сдержать данное Ане обещание и вернуться невредимым. Перед Штольманом открылось огромное пространство старого портового склада. К счастью, он был настороже и заметил блеск дула в дальнем углу. Нырнув за металлическую балку, Яков услышал, как рядом свистнула пуля.

— Учитель рассказывал мне о тебе, — донёсся до Штольмана бравадный голос Рикара. — Ты был единственный, кто смог его поймать. Он даже приехал сюда ради тебя. Но он слаб. А я нет. Тебе меня не одолеть! Давай, выйди сюда, я буду без пистолета!

Раздался звук падения тяжелого предмета на металл. Штольман незаметно выглянул из укрытия. Оружие действительно лежало на полу, отброшенное Рикаром.

— Выйду, если ты скажешь, зачем ты убивал всех этих девушек! — Яков решил одновременно отвлечь его и выяснить, всё же, причину, по которой маньяк убивал своих жертв.

— О, тебе интересно? Да, да! Теперь я всем буду интересен! Я убиваю, потому что все они, как Бьянка. Да! Потаскухи, которым нужны только деньги. Я всех любил, всех! А они говорили, что я бедный, страшный и уха нет у меня! Нашёл Бьянку. О, она сама была, как я. Огромное родимое пятно на пол лица! Но и она сказала нет. Она тоже посмеялась надо мной! О, с каким наслаждением я её убил! И наконец использовал, как и положено использовать женщин!

Штольмана вновь передёрнуло.

— Я видел, теперь учитель мёртв. И про меня всё будут теперь говорить! Все будут меня знать! И все женщины наконец будут меня любить!

— Это вряд ли! — раздался сбоку голос Коробейникова.

Штольман подскочил. Антон и Рикар, сцепившись, катались по полу. Коробейников пришёл в себя минут через пять после ухода Якова, обозрел труп Позднякова с простреленной головой, проверил, перестала ли бежать кровь из уха, и двинулся вслед за другом. Он попал как раз на тот момент, когда маньяк отбросил пистолет, и ждал удобного момента, чтобы напасть.

К удивлению Антона, который не сталкивался ранее с ненормальными преступниками, сил в Рикаре оказалось, как в молодом бычке. Оттолкнув Коробейникова, маньяк перевернулся через спину и достал нож. Штольман бросился наперерез, но Себастьен успел замахнуться и ткнуть лезвием в грудь Антона. После, прокручивая в голове этот момент, Коробейников часто думал, что это Провидение послало ему Элизабет. Не будь на нём медальона со Святым Иудой, нож вошёл бы прямиком в грудину. А так он скользнул по металлическому изображению и лишь вскользь оцарапал ключицу.

Штольман подскочил сзади и, оторвав Рикара от Антона, бросил его на землю и стал вырывать из руки нож.

— Все будут про меня знать! Я Парижский Джек Потрошитель! — сквозь зубы бормотал маньяк.

— Ты — никто! И сдохнешь в безвестности! — прохрипел Штольман.

Рука Рикара, которая сжимала нож, направленный на Якова дрогнула, неожиданно уехала в сторону, и лезвие под весом и напором Штольмана вошло прямо под ключицу Себастьяна. Кровь хлынула, Яков отшатнулся. Рикар дико заорал, схватился за плечо, пару раз дёрнулся и затих.

Всё было кончено.

Домашняя встреча

Штольман уладил все формальности с полицейскими за час. Комиссар знал от начальника префекта все подробности дела. Коробейников, наделённый всеми необходимыми бумагами, подтвердил признание Рикара. Да и Яков сказал, что в течение недели предоставит все нужные для суда доказательства. Нужно провести обыск здесь, в доме убийцы и на ферме, где держали Анну. Это даст новый толчок делу. Коробейникова осмотрел полицейский врач, сказал, что ранение поверхностное, и, наскоро обработав порез, забинтовал плечо российского следователя.

Домой в экипаже ехали молча. Штольман всё ещё отходил от битвы, а Антон не мог поверить, что всё закончилось. Маньяки мертвы, его миссия выполнена, все живы и здоровы.

— Спасибо! — вдруг сказал Штольман. — Ты спас мне жизнь!

Продолжать говорить друг другу «вы», после того, как однажды они перестали это делать, было глупо, поэтому Яков решил продолжать в этом направлении.

— Я не знаю, что ты думаешь по поводу нашей встречи в Затонске после моего ареста, — начал Яков.

Коробейников давно знал историю заключения Штольмана, и он не таился.

— Но, если ты полагаешь, что проявил себя с не очень достойной стороны, знай — я понимаю основы твоих действий и даже не думал держать зла. Все эти годы ты поддерживал Анну, помогал ей добрым словом, советом и плечом. Это стоит многого. Я не хочу между нами недомолвок или мук совести. Если тебе по какой-то причине нужно моё прощение, то оно у тебя есть, хотя я по-прежнему считаю, что прощать мне нечего.

Для Штольмана это была целая речь, и Коробейников внезапно понял, что Яков на самом деле дорожит тем, что их связывает, что он считает его своим другом и что он не держит на него зла. Он почувствовал такое облегчение, будто с плеч его упала каменная глыба, не дававшая ему покоя много лет. Антон повёл плечами, как Атлант, скинувший небесный свод и вздохнувший с наслаждением.

— Ты… — начал Коробейников и замолчал на полуслове. — Чёрт побери! Я не могу говорить тебе «ты». И не могу называть тебя Яков. На язык не идёт. Будто кощунство какое-то!

Штольман усмехнулся. Он понимал о чём говорит Антон. Слишком много лет они обращались друг к другу исключительно по имени-отчеству. Теперь переступить этот порог было крайне трудно.

— Давай я начну! — предложил Яков. — Какого рожна ты полез меня заслонять? Тебе жизнь надоела?

— Я не мог иначе, — пожал плечами Коробейников. — Я не мог допустить твоей гибели. Как бы я смотрел Анне Викторовне в глаза?

Штольман кивнул, признавая его правоту. Поблагодарил ещё раз. Всю дорогу до дома они говорили о самых разных вещах, радуясь от того, что между ними больше нет и тени натянутости и недомолвок. Всё наконец-то было хорошо. Знали бы мужчины, что ждёт их дома — они бы так не думали! Когда Штольман и Коробейников появились на пороге дома, было почти одиннадцать вечера, но в холле их встретили взволнованная Анна с искусанными губами, нервно сжимающая руки мисс Кларенс и встревоженный доктор Милц.

Увидев, что плечо Антона забинтовано, а на ухе у него рана, гувернантка совершенно неожиданно для всех зарыдала, развернулась и бросилась прочь из комнаты, оставив Штольмана в полном изумлении, потому как всё это время он полагал женщину разумной и рассудительной.

— Мисс Кларенс! Элизабет! — закричал Коробейников и, не глядя сунув в руки Якова кепку и кобуру, кинулся за рыдающей девушкой.

Все смотрели им вслед, не в силах прийти в себя.

— Бог ты мой, — задумчиво произнёс Штольман.

Оказывается, его друг имеет гораздо более серьёзный интерес к мисс Кларенс, чем думал Яков. Он вдруг улыбнулся: пусть и он будет счастлив, и Элизабет. Оба заслужили это право. Обернувшись, Штольман натолкнулся на глаза жены, выражающие столько эмоций, что он растерянно заморгал.

— Ты цел? С тобой всё в порядке? — сурово спросила Аня.

— Да, Яков Платонович, мы тут очень переживали, пока вас дожидались! — добавил доктор Милц.

Штольман подтвердил, что всё закончилось хорошо.

— Тогда пойдём к тебе в кабинет! — подняв бровь, всё ещё сурово сказала Анна. — Нам надо серьёзно поговорить!

Два разных разговора об одном и том же

Коробейников догнал мисс Кларенс только в саду у розовых кустов. Девушка плакала, сев на самый дальний краешек скамейки и отвернувшись от всех.

— Мисс Кларенс! — взволнованно проговорил Антон, которому категорически поперёк сердца были слёзы этой девушки.

Элизабет вздрогнула.

— Простите меня, господин Энтони! — подняла она к нему заплаканное лицо. — Знали бы вы, как часто отец приходил домой с повязкой, скрывающей рану. Это было всегда так страшно! Я, пожалуй, лучше понимаю теперь маму. Ей было, верно, вообще невыносимо смотреть на это!

Осознав вдруг, что именно она сказала, мисс Кларенс округлила глаза, почти с ужасом смотря на Коробейникова. Эти слова вырвались у неё сами собой, видно, от душевного волнения. Она не имела никакого намерения говорить подобное.

Когда она в первый раз это почувствовала, ей сначала показалось, что она предаёт Джорджа. Ведь почти двенадцать лет подряд Элизабет не смотрела ни на одного мужчину. Никто не мог заменить её жениха, да она и не искала этого. Не ждала она и того, что с приездом этого симпатичного русского следователя с несчастными глазами сердце её дрогнет в первый раз за столько времени. Не ждала она, что он покажется ей достойным, смелым и добрым. Словом, всё то, о чём она не думала все двенадцать лет, неожиданно обрушилось на неё, и теперь мисс Кларенс совершенно не понимала, что ей делать дальше.

Коробейников же не мог поверить тому, что слышал. Он… выдает желаемое за действительное? В отличие от мисс Кларенс он вчера, лёжа в постели и не в силах заснуть, признал для самого себя, что то, что он чувствует к Элизабет, это не случайная привязанность. Как так вышло, он не знал. Он также не знал, что такое бывает. И вот, в тридцать шесть лет он впервые столкнулся с… любовью? То, что он испытывал к Полине, было другим. Она была красивая, интересная, призывала к защите своей историей и мнимой хрупкостью. Да и, как теперь казалось Коробейникову, ему хотелось отрешиться наконец от истории с Анной Викторовной.

Элизабет же была совершенно другой. Рациональная, твёрдо стоящая на земле, не играющая и не манерничающая. Но при этом тонко чувствующая, подмечающая детали и дарящая заботой и теплом. И если от Полины исходил флёр загадочности, то от этой девушки шли спокойствие и умиротворенность. Антон Андреевич тоже пока не знал, что с этим делать. Но был уверен, что сделает обязательно. Сев на скамейку рядом с девушкой, он взял её руку в свою, отчего Элизабет покраснела.

— Я вас понимаю, мисс Кларенс! — улыбнулся он. — Но вы не волнуйтесь, всё будет хорошо!

Девушка посмотрела в его глаза и вдруг успокоилась.

Да, всё действительно будет хорошо!

***

В этот самый момент Аня захлопнула за собой и Штольманом дверь кабинета. Яков не знал, чего от неё ожидать, потому что получал совершенно противоречивые сигналы. Лицо её так и не смягчилось, губы были сжаты, подбородок решительно выдвинут вперёд. Но глаза её были тревожные, любящие и горящие совершенно недвусмысленным огнём. Штольман запутался, потому как не знал, на какую составляющую отвечать первой.

Аня избавила его от сомнений. Шагнув вперёд, она заставила его отступить, и он оказался зажатым между стеной и углом книжного шкафа. Анна снова передвинулась, и Яков встретился с её глазами, почти чёрными из-за того, что зрачки съели всю радужку. Нос защекотали её духи с белым чаем, а сквозь слой ткани он чувствовал жар её тела. Призыв был понятен, а ответ незамедлителен.

Аня однако перехватила его руки, взлетевшие к её талии. Держа мужа за запястья, она встала на цыпочки и вновь поцеловала его в шею. Поцеловала, чуть ли не укусив. Яков дёрнулся и попытался её обнять, но жена его рук не отпустила.

— Ты всё-таки пошёл и нашёл этого мерзкого человека! И победил его! — обвиняюще сказала она, глядя на Якова.

Он был вынужден признать, что так оно и было. Аня хищно улыбнулась и поцеловала его ещё раз. И ещё.

Штольман был вынужден откинуть голову и прижать её к стене. За этот день слишком много эмоций ударили по нему одновременно. Это же…было волшебно, но слишком остро, слишком на грани. Наконец Анины руки выпустили его из плена, но только для того, чтобы выдернуть рубашку из-за пояса его брюк и забраться под неё.

— Мы возвращаемся к алеутскому образу жизни? — спросил Штольман только ради того, чтобы что-то спросить. Ему казалось, что если её пальцы, добравшиеся до груди, не остановятся, он расплавится прямо на месте.

Аня оторвалась от его выемки между ключицами и, посмотрев ему прямо в глаза, произнесла:

— Плевать мне на алеутов!

— После того, что было вчера, они тебе не простят! — пробормотал Штольман, пытаясь её поцеловать.

Она не далась, вновь уткнувшись ему в шею.

Минут пять она его мучила, а потом, тяжело дыша, раскрасневшись и блестя глазами, отскочила к двери, лукаво улыбнулась и произнесла:

— Если всё пройдёт сейчас хорошо, я поделюсь с тобой алеутским обрядом плодородия, про который я недавно прочитала в книге.

С этими словами она скрылась за дверью, оставив Штольмана приходить в себя в полутьме кабинета.

Прощания

Вместо положенных пяти дней гости задержались в особняке на улице Мишеля Саля на целых две недели. Доктор Милц и так был в отпуске, и его уговорили провести его у Штольманов целиком, а Коробейников послал телеграмму Николаю Васильевичу с новостями и прошением остаться здесь на несколько дней за свой счёт. Трегубов так обрадовался, что Поздняков взят и убит, а репутация затонского полицейского отделения поднялась в глазах парижских коллег до невиданных высот, что разрешил вернуться вместе с доктором Милцем и с довольствия Антона не снял.

Отношения Коробейникова и Элизабет развивались стремительно, если не сказать стихийно. Анна, видя к чему идёт дело, незаметно полностью перебросила все занятия с детьми на себя и велела всем не спугнуть то, что происходило под их крышей. Штольман был полностью за подобное развитие событий. Он был бы рад, если бы эти зарождающиеся отношения переросли в нечто более серьёзное.

Яков уже даже хотел было поговорить с Коробейниковым и подсказать, что по его опыту время уходит очень быстро и терять его, особенно в делах сердечных, дорого выходит обеим сторонам, но повременил. Во-первых, лезть в чужую любовную историю он почитал нескромным, а, во-вторых, Антон, кажется, не очень-то тушевался. К концу второй недели стало понятно, что, вернувшись домой, Коробейников приложит все усилия, чтобы решить вопрос дальнейшего уже совместного существования.

Доктор Милц блаженствовал. Он посетил конгресс, который так долго ждал, обменялся опытом с прекрасными врачами со всего мира и обсуждал с Анной Викторовной тонкие нюансы их ремесла. В доме его принимали душевно. Штольман, Коробейников и Александр Францевич проводили те вечера, которые Антон не отдавал Элизабет, за рюмочкой чего-нибудь оригинально французского, вспоминая старые деньки и добрых знакомых. Аня в такие моменты оставляла их одних, не желая вмешиваться в мужские разговоры.

Дети особенно прониклись к доктору Милцу. Марта, которая так и не определилась, кем ей быть, выспрашивала его о работе сестрой милосердия. Гастон и Алекс слушали, раскрыв рот, истории о затонском прошлом Якова и Анны, а также об особенно страшных и загадочных делах. Сонечке очень понравился старый друг её родителей. Он был большой и добрый, а внутри у него красиво светилась радужная удовлетворенность жизнью. Они частенько играли в шахматы, причём Александр Францевич выиграл всего два раза, так и не узнав, что Соня поддалась, не желая огорчать доктора.

Аня, видя, что у Коробейникова и Элизабет всё хорошо, и что Александр Францевич рад у них погостить, удовлетворённо потирала про себя руки. В связи с тем, что дома всё было в порядке, она как-то вечером протянула мужу книгу. «Алеуты. Традиции и обряды» было написано на обложке. Прочитав её, Штольман пришёл в полное изумление. Его волновали целых три вопроса. Во-первых, как эта пусть и научная книга попала к ним в дом, прошла мимо него и в свободном доступе лежала в библиотеке? У них же дети, в конце концов!

Во-вторых, когда это его Аня умудрилась прочитать сие произведение? И не просто прочитать, а претворить в жизнь! И, в-третьих, он прочитал про обряд плодородия. И это же…ого! Нет, в самом деле «ого»! Он теперь считал, что алеуты знают толк в жизни, вот правда! Двухнедельная практика позволила ему считать, что он теперь может ехать к ним в селение и вполне себе впишется в их славную компанию. Аня была с ним совершенно согласна. Но для верности они провели ещё пару проверок и сочли их достаточно убедительными.

Как бы обитатели особняка не хотели задержать время, оно текло неумолимо. Настал момент расставания. Аня, обнимая доктора Милца, даже всплакнула. Жаль, что он должен ехать! Они столько ещё не обговорили, и он так и не показал ей новый способ удаления селезенки. Но больше всего ей было жаль, конечно, не этого. Пусть на несколько дней, но она вернулась под крыло наставника и старого друга, почувствовала себя девушкой только после курсов, поступившей в затонскую больницу под руководство Александра Францевича. Это были приятные воспоминания!

Сам доктор тоже сожалел, что он так мало провёл в доме Штольманов. Ему понравилось у них всё: сам особняк, устройство быта, дети и отношения между ними самими. Здесь царила атмосфера свободы, любви и уважения к другой личности, что встретить нынче было не легче, чем шотландское чудовище озера Лох-Несс. Поэтому ему было жаль уезжать.

Коробейников, только силой воли оторвавшийся от Элизабет, у которой глаза были на мокром месте, крепко пожал руку Штольмана.

— Спасибо! За всё! — он не знал, как ещё выразить благодарность за то, что он приобрёл за время пребывания в Париже.

Штольман понял всё и без слов. Кивнув, он сказал:

— Да, и тебе!

Больше не нужно было ничего говорить. Наконец всё между ними было решено, и призраки прошлого не омрачали их дружбу. Это будет новая страница их отношений.

Проводив друзей на вокзал, Штольманы, печалясь светлой грустью, вернулись домой. Жизнь входила в свою колею. Вечером, сев пить чай, Анна задумчиво спросила у Якова:

— Как ты думаешь, у Антона с мисс Кларенс всё получится?

Штольман повёл бровями.

— Кто же может подобное предугадать?

Кудрявая головка их дочери вынырнула из-за спинки кресла.

— Я могу! Всё получится! И будут у них двое детей, да! — улыбаясь, проговорила Сонечка.

Потом она поморщилась и добавила:

— Мальчиков!

Яков и Аня замерли, потом переглянулись и тоже улыбнулись. Словам их дочери можно верить!

Поживём — увидим!