Детективное агентство "Анна и её духи"-2. Итальянская канитель.

Штольман

— А потом мы поставим ёлку! — воодушевленно пояснял Алекс, размахивая кисточкой с клеем. Клей был повсюду на самом мальчике, на картоне, вате и гофрированной бумаге, из который он пытался соорудить шар. На стол Штольман пока предпочитал не смотреть.

— Ёлку! — восторженно повторила Лидочка, которая на прошлое Рождество участвовала в процессе не так активно по причине малых лет и теперь погрузилась во все приготовления с таким энтузиазмом, что Аня с Яковом полагали, что для того количества украшений, которые дети изготовили в этом году, им понадобится три ёлки и еще одна лишняя гостиная, чтобы их разместить.

— И будем её украшать! — добавила степенная Сонечка, раскрашивая рождественскую звёздочку.

— Украшать! — ликовала Лидочка, подкидывая вверх колечки из цветной бумаги, которые вскоре превратятся в гирлянду.

Штольман перевернул страницу утренней газеты и поморщился. Поток детского энтузиазма в декабре был неиссякаем, громкость восторженных возгласов в доме зашкаливала, барабанные перепонки взрослых несли урон, но он не менял дислокации и гостиную не покидал, потому как втайне любил праздничную суету, детские радости, покупки подарков, шум, гам, ожидание родных, запах корицы, сухофруктов и вишневой наливки, которую готовила мадам Агнес. Повариха за месяц начинала с Аней составлять меню, выискивать нужные продукты, споря с торговцами на рынке, проводить ревизию кладовых. Горничные улыбались по-особому, что-то напевали, исполняя повседневные обязанности. Дом выходил из зимней спячки, умывался, надевал парадное платье и вообще выглядел важно и торжественно, понимал значимость момента. Дети, от мала до велика, выглядели заговорщески, подсчитывая накопленные за год деньги на подарки, тайком пронося покупки в свои комнаты и упаковывая, чтобы дождаться наконец момента, когда из леса привезут раскидистую ель и установят её в большой гостиной. Тогда и начиналось основное веселье.

— И положим подарки под эту ёлочку! — добавила Марта, аккуратно вырезая балерину из плотной посеребренной бумаги.

— Подарки! — обрадовалась еще больше Лидочка и вдруг задумалась. Как это — ей подарки положат, а она нет, что ли? Непорядок! Надо что-то срочно придумать!

— В этом году я приготовил для всех кое-что необычное! — добавил Гастон, который сегодня не присоединился к Якову, чтобы изучить утренние новости, а сидел прямо на полу вместе со всеми детьми и так же увлеченно клеил вату на картон, как в тот год, когда Анна и Яков взяли его в дом. Штольман спрятал улыбку. Восемнадцать лет ему нынче исполнилось, но в душе он всё ещё был мальчиком, которому не хватило когда-то тепла и любви и который всё ещё отчаянно в них нуждался.

— Особенное? — сверкнул глазами Алекс. — Очень хорошо! Ох, скорее бы наступило Рождество!

Покуда Штольман делал вид, что читает газету, а на деле наслаждался атмосферой гостиной, Аня с мадам Агнес разбирались с бужениной, а если быть более точными - с ее количеством.

— Ваши матушка с батюшкой приедут! Ну мало будет, мадам! Давайте еще столько же сделаем! Тогда точно никто обиженным не будет! — размахивала руками повариха, в очередной раз сверяясь со списком гостей.

Аня улыбнулась. Мадам Агнес горела желанием всех накормить, напоить и вообще сделать так, чтобы через её занятие всем наступило счастье. И если ради этого придется в последнюю неделю не спать, а готовить безостановочно, то, значит, так тому и быть!

— Хорошо, хорошо! — успокаивающе сказала Анна и улыбнулась. — Если нужно еще столько же, то давайте так и сделаем!

— Очень хорошо! — одобрительно кивнула мадам Агнес. — Я тогда пойду в лавку! А то ничего хорошего не останется! Этот хитрец Арестье так и норовит жилы одни подложить! Сама всё выберу!

Аня вновь улыбнулась и направилась в гостиную к детям и мужу. Она чувствовала, что Алекс заклеил все свободные поверхности фольгой и ватой. Нужно было пресечь излишний энтузиазм, покуда комната не превратилась в рождественский вертеп. Она уже стала подниматься по ступенькам, когда в дверь позвонили. Аня удивилась, потому что они никого не ждали, и открыла дверь. На пороге стояла сгорбленная почти до земли древняя старуха с морщинистым коричневым лицом. Она посмотрела на Аню с прищуром, будто плохо видела, а потом спросила, коверкая язык:

— Штольмань?

— Да, — растерянно ответила Аня.

— Не могу я больше ждать, — с акцентом продолжила старуха. Ане приходилось вслушиваться, чтобы хоть что-то разобрать. — Суразёнка мне повесила и думает, что я его дальше тянуть буду. Сама шляется, незнамо где, а я его корми! На! Твоего мужа приблуда, сами с ним разбирайтесь!

Жестом фокусника бабка достала из- за спины хорошо одетого мальчонку лет пяти, поставила его перед Аней, а сама проворно сбежала по ступенькам, чего нельзя было ожидать от её лет, и в одну секунду скрылась за воротами. Аня почувствовала, что она не может сделать вдох. На неё смотрела полная копия Алекса, но с глазами, которые не были похожи на её собственные.

Никакого сомнения быть не могло.

Это был Штольман.

Папа!

Алекс изумленно смотрел на мальчика, который напоминал его собственную фотографию пятилетней давности, мальчишка тоже внимательно разглядывал Алекса, чуть хмуря брови. У Ани защемило сердце. Их нежданный визитер делал это так же, как Яков. Сходство было поразительным. Его не подделаешь и не скроешь.

— Этого не может быть! — резко взмахнул рукой Гастон, сжимая челюсти. Он быстрей всех остальных в комнате понял, что подразумевает собой визит этого ребенка в их дом, но отвергал любой намек на то, что это могло быть правдой.

— Чего не может быть? — с любопытством спросила Соня, рассматривая незнакомца. Он широко ей улыбнулся, отвлекшись от изучения Алекса. Конечно, кому интересно рассматривать мальчика, пусть и похожего на него самого, если такая красивая девочка с лазоревыми полупрозрачными глазами им интересуется?

— Ничего не может быть! — резко ответил Гастон, поднявшись со стула. Рождество неожиданно потеряло свою привлекательность. Он был слишком взрослым и слишком близко знакомым с грязной стороной жизни, чтобы не думать о том, во что это выльется. То, что на человека, которого он почитал почти непогрешимым, падет тень подозрения в… в… предательстве, аморальности и разрушении семьи, доводило его почти до белого каления. Пусть Штольман скорее получит донесение от Поля Мартена, за которым он спустился вниз, вернется сюда и сразу все станет совершенно ясно и очень просто! Почему его нет сейчас тут? — Понятно?!

Аня села на диван. Лицо мальчика оказалось почти на одном уровне с её. Сердце снова предательски сжалось. Она очень хорошо знала своих детей. Знала каждую чёрточку, складочку, точечку от ветряной оспы на их коже. Этот мальчик был похож на них. Сложением тела, посадкой головы, улыбкой левой стороной рта. Ей не хотелось верить, не хотелось, но… не могло ведь быть другой причины, так? Нет, нет, что это она? Всегда есть шанс, что объяснение какого-то факта будет выходить за рамки общепринятой логики. Мало ли что в жизни бывает? Надо просто больше фактов!

— Как тебя зовут? — спросила Анна. Гастон кинул на неё быстрый отчаянный взгляд. Он понял по её голосу, что творится в её голове. Сердце заколотилось еще быстрее. Юноша чувствовал такую злость, что хотелось то ли разбить что-то, то ли заплакать.

— Карл, мадам, — ответил мальчик, прислушавшись. Анне подумалось, что он плохо знаком с французской речью. Старуха, которая его привела, говорила с акцентом. Возможно, и мальчик иностранец. Аня тут же рассердилась на себя. Какая сейчас разница, откуда Карл приехал? Главное было совсем не это!

— У тебя есть фамилия, Карл? — спросила Анна, стараясь не поддаваться противному ноющему ощущению под сердцем.

В этот раз ребенок нахмурился, анализируя вопрос, а потом снова кивнул.

— Есть, мадам, — ответил он. — Я Карл Штольман.

В гостиной воцарилась гробовая тишина. Никто не усомнился в словах мальчика, потому что говорил он уверенно, зная, что носит фамилию Штольман, и не колеблясь ни капли.

— Я тоже Штольман! — воскликнула Лидочка, обрадованная тем фактом, что на одного Штольмана в доме стало больше.

— Как Штольман? — проговорил Алекс, который наконец заметил, что ни мать, ни Гастон, ни даже Марта, которая, обомлев, села на стул, прижав руки к щекам, не выказывают никакой радости от слов их гостя. Он даже встал рядом с матерью и взял её за руку, потому что чувствовал, что ей сейчас это нужно. Он пока мало что понимал, но в обиду её не даст.

— Просто Штольман, — пожал плечами Карл, чувствуя себя неуютно. Атмосфера в гостиной изменилась, и он не знал, что ему делать.

— Где ты живешь, Карл? — спросила Анна, подняв руку и не давая Гастону что-то возмущенно сказать. Ребенок был ни в чем не виноват, но она не могла не задать этот вопрос.

Мальчик замялся, не зная, что сказать. Дверь в гостиную отворилась, и в комнату вошёл Штольман.

— Я отдал Полю материалы, которые мы нашли в библиотеке, — сказал он и тут же замолк, потому что, во-первых, почувствовал, что что-то не так, а, во-вторых, увидел, что у дивана стоит незнакомый ему ребенок. Мальчик повернулся, увидел Якова, радостно распахнул глаза и бросился к Штольману.

— Папа! — воскликнул он, с размаха обнимая его за коленки.

Яков изумленно рассматривал кудрявую макушку ребенка, а после поднял взгляд на семью. То, что он увидел, ему совсем не понравилось.

Не папа!

Штольман отсутствовал всего полчаса. Теперь он терялся в догадках, как за столь короткий срок всё могло так кардинально и почти непоправимо измениться и что пытаться исправить в первую очередь. Первое, что он сделал, — это аккуратно взял кинувшегося к нему незнакомого ребенка и отстранил от себя. Тут настал второй повод прийти в полнейшее изумление: мальчик был вылитый Алекс. Это на некоторое время повергло Якова в в ступор. Крик «Папа!» всё ещё звучал у него в голове и он не мог разобраться что к чему. Дальнейшие шаги определил Гастон. Он видел лицо Штольмана, видел его удивление, но раздирающие Гастона эмоции не дали ему верно интерпретировать увиденное. Сейчас у него на глазах рушилось всё, во что он верил. И юноша не мог совладать с тем, что владело его душой. На сердце у него в последнее время было неспокойно, он не понимал сам себя, не знал, куда приложить свои порывы и устремления, и оттого маялся. Его опекуны были якорем, который держал его на плаву. Если уж и это всё было ложью, то как вообще можно жить в этом мире?!

— Да гори оно всё огнём! — выпалил Гастон и выбежал из гостиной. Он сам не знал, куда бежит, но точно знал от чего. Оставаться сейчас дома он не мог.

— Гастон! — крикнула Марта, которая понимала юношу гораздо лучше, чем он предполагал, бросилась за ним. Девушка видела его колебания и сомнения, видела изменения, с ним происходящие, поэтому прекрасно понимала, какие глупости он мог наделать. Нужно было срочно его спасать, остановить, отвлекать! О своих собственных эмоциях Марта сейчас не думала, хотя и ей было больно. Гастону явно было хуже, чем ей, а, значит, сначала она поможет ему.

Хлопнула дверь, и Штольман, знакомый с нравом Гастона, хотел последовать за ним, но остановился. Он не мог этого сделать, потому что и Аня не могла сейчас остаться одна. Минута ошеломления прошла, анализ был сделан, и Яков прекрасно понимал, что предшествовало случившемуся. И в материальном плане, и в моральном.

Штольман встретился глазами с Аней.

— Иди за ними, — сказала она. В отличие от Гастона она за эти годы научилась владеть собственными эмоциями и видела, что Яков не имеет ни малейшего понятия, что это за мальчик и откуда он взялся. Всё ещё может оказаться катастрофическим, но сейчас можно было перестать сходить с ума.

Штольман с облегчением кивнул. Он ожидал худшего. Возможно, чего-то вроде того, что было после слов доктора Ланге о Нине. Прошло много времени, это верно, но Яков понимал, что такие вещи из женского сердца так просто не исчезают.

— Он убежал! — с отчаянием выкрикнула Марта, запыхавшись появляясь на пороге комнаты. Лицо у неё было несчастное и бледное. — Я не знаю, куда он делся!

Когда она волновалась, то речь её перескакивала на говор округи, в которой она выросла.

— Ах, Боже мой! — воскликнула Аня. Она поспешила утешить Марту, которая расплакалась, а Штольман наконец поспешил прочь из комнаты. Дело приобретало совсем неприятный оборот.

— Пойдём за ними! — попросила Марта, умоляюще глядя на Анну. Та с сомнением посмотрела на оставшихся в гостиной детей. Алекс сделал успокаивающий жест рукой. Он уже достаточно разобрался в ситуации, чтобы не дать их гостю ускользнуть или устроить тут беспорядок. Он за всем присмотрит, а потом все вернутся и они разберутся с тем, что произошло. Анна с облегчением вздохнула, и они с Мартой отправились вниз. Понятно было, что вряд ли они догонят мужчин, но так девушке будет спокойнее.

— Вы какой Штольман? — с достоинством спросила Софья, которая до этой поры благоразумно молчала, не усугубляя кипящие страсти. Здравомыслие вообще было её сильной стороной. — Из германских Штольманов? Или из австрийских?

Никого из дальних родственников, затерявшихся в веках и странах, лично или даже косвенно дети не знали, но родовое древо могли пересказать без запинок. Вежливая Соня решила уточнить, чтобы не попасть впросак.

— Я итальянский Штольман, — ответил Карл, который всё это время был мрачен и искусал нижнюю губу чуть ли не до крови. — Только я совсем ничего не понимаю!

— Я тоже, — согласилась Соня, которая никогда не слышала об итальянской ветви своей семьи.

— Как же так? — вдруг спросил новый Штольман по-итальянски. — Я был уверен, что это мой папа! А это не папа! — крикнул он и до боли сжал кулаки.

Мужской разговор

Спустившись вниз и открыв входную дверь, Штольман обнаружил, что Гастона на улице нет, по крайней мере поблизости. Приветственно подняв руку и поклонившись в ответ мадам Дюмолле, прогуливающейся со своим мопсом Сильвестром по мостовой и по обыкновению пристально изучающей соседние дома, Яков вернулся в дом и, покачав головой, направился к черной лестнице. Он знал, где скрылся Гастон. В особняке было место, которое возвращало ему душевное равновесие. Логично было бы предположить, что подросший Гастон интуитивно поднялся туда, где маленький он чувствовал себя в безопасности. Штольман на секунду остановился перед тяжелой дверью на чердак, поморщился и толкнул створку. Она распахнулась без скрипа: за вещами в этом доме ухаживали бережно и своевременно. Так и есть — шорох в глубине чердака сказал Якову, что он был прав в своих умозаключениях. Пройдя дальше, он увидел подскочившего с места Гастона, который сжимал кулаки. Выражение лица у него было такое, что Штольману почудилось, что еще секунда и юноша сиганет вниз прямо через слуховое окно.

— Я не твой отец! — сказал Яков спокойно.

Гастон замер, ошарашенный его словами, и заморгал, стараясь понять, зачем Штольман это говорит. Кулаки разжались, злость пропала с лица, вместо неё появились растерянность и скрытая боль. Яков вздохнул про себя. Он добился своего — переключил внимание Гастона — теперь им стало возможно поговорить.

— Я не сплю с горничными, — пояснил Штольман. Он знал, что в последнее время его воспитанник стал резко интересоваться своим отцом, изучая документы, фотографии и ища людей, которые были знакомы с ним лично. В детстве такой тяги юноша не выказывал, наоборот, избегая любого упоминания о финансисте Потье. Сейчас, видимо, пришло для Гастона время понять, кто он, что делает на этом свете и чего можно от себя ждать, и то, что он узнавал о своем родителе, его совсем не радовало. — Я не ищу удовольствий на стороне, не унижаю близких предательством и не обрекаю своих детей на существование вне семьи в странном положении человека без роду и племени. И даже если мы на секунду представим, что так случилось — по какому-то невероятному завихрению судьбы, — что у меня появился внебрачный ребенок, я бы не оставил его в положении безотцовщины.

Говорил Штольман тихо, искренне и не пытался ораторствовать. Он говорил правду, и это подействовало на Гастона, как ушат холодной воды. Он вдруг осознал, каким детским, истеричным и дурацким было его поведение. Теперь он и сам уже не знал, что заставило его усомниться в том, кого он всегда считал образом для подражания. Это показалось ему настоящим предательством, и Гастон принялся корить себя теперь за это. Штольман, который читал по его лицу, как по открытой книге, вздохнул в этот раз уже вполне реально. Молодые люди в восемнадцать лет бывают крайне неуравновешенны. Ему вдруг вспомнилась совсем молоденькая Аня, которая не умела скрывать эмоций и пылко отстаивала свою точку зрения.

— Я не твой отец, — повторил Штольман. Нужно уже договорить и закончить эту тему, чтобы она не всплывала хотя бы в ближайшее время. — Я не собираюсь никуда уходить и оставлять свою семью. Я, честно говоря, не знаю, что бы могло заставить меня даже подумать об этом.

Гастон выглядел так, будто врач только что провел серьезную операцию и спас ему жизнь: было страшно и больно, но в сердце поселилась надежда.

— Прости, — прошептал юноша и без сил прислонился к перилам, которые отделяли помост с диванчиками перед книжным шкафом от остального чердака. Ноги его почти не держали. Яков кивнул. Прощение Гастону сейчас нужно было больше, чем отрицание его вины.

— Я не знаю, почему я вообще… — не нашел слов Гастон, чтобы охарактеризовать своё поведение. Ему тогда казалось, что мир перевернулся. Сейчас он не мог понять, что ему взбрело в голову. Не мог же он на полном серьезе подумать, что Штольман предал бы Анну и их детей.

— Я знаю, — прервал его Яков. Сейчас это самокопание было ни к чему. — Давай сейчас оставим эту тему и спустимся вниз. У нас там Анна и Марта, которых надо успокоить, и неизвестный ребенок, который называет меня папой. Надо со всем этим разобраться.

Гастон с облегчением кивнул. Действовать! Это сейчас было тем, что ему надо. Думать он больше не мог.

Штольман пятнадцатилетней давности

Марта извелась, высматривая в окно холла, не идут ли обратно Штольман и Гастон. В шестнадцать лет справляться с жизненными перипетиями ничуть не легче, чем в восемнадцать, поэтому поддерживать видимость спокойствия было слишком сложно. Увидев Гастона, спускающегося по лестнице, Марта бросилась к нему и обняла, радуясь, что он цел и невредим. Ей в голову чего только не приходило, пока она его ждала. Какое счастье, что всё завершилось благополучно! Гастон, который давным-давно определился, что Марта для него не просто старый друг и верный товарищ, а кто-то гораздо более важный, вздрогнул и прижал девушку к себе. Ему снова стало стыдно за то, что он своим поступком причинил беспокойство многим людям. Штольман обошёл Гастона и Марту, ища взглядом жену. Ему нужно было убедиться, что всё в относительном порядке. В Аниных глазах плескалась целая гамма чувств, но не было того, чего Яков опасался, — отчаяния, боли и полнейшей потери веры, которые он видел после слов доктора Ланге много лет назад. Преодолевать такую же пропасть между ними ему больше не хотелось никогда в жизни.

— Поговорим потом, — попросила Анна, беря мужа за руку. Обсуждать что-либо впопыхах было глупо, а времени на долгую беседу у них не было. Всё можно было отложить. Аня успела прокрутить в голове события последнего часа, покуда успокаивала Марту, и с каждой минутой у неё появлялось все больше и больше вопросов. Нужно расспросить мальчика получше, потому что его явно кто-то ввел в заблуждение, намеренно или случайно, о том, кто является его отцом. И этим человеком не мог быть Яков, Анна видела это в его взгляде.

— Обязательно, — серьезно сказал Штольман, целуя жену в ладошку. Он был благодарен ей за то, что трагедии в их доме не случилось, что они всё еще на одной стороне, что они во всем разберутся. И со всем справятся. Они ведь много лет делают это бок о бок и заставить их стать по разные стороны баррикад было сложно. Это вам не неожиданные новости после пяти лет отсутствия и мук неизвестности. Это новости после многих лет брака, воспитания детей и взаимной любви. Это большая разница.

Раскрасневшийся Гастон, у которого кружилась голова, и опомнившаяся Марта спустились вниз, и все четверо направились в гостиную. Картина, открывшаяся перед ними, была достойна кисти самых лучших художников, специализирующихся на бытовом портрете. Карл Штольман, несколько освоившийся и немного расслабившийся, сидел на диване. Соня, которая с младых ногтей освоила законы гостеприимства, подливала ему чай. Лидочка, старательно прикусив язычок, сосредоточенно пыталась переложить на тарелку гостя миндальное пирожное с кремом. Алекс, сидя в кресле, наблюдал за всеми, не теряя бдительности, но и не выказывая недружелюбия.

— Папа, — воскликнула Соня, увидев, что родители вернулись, — отчего ты ничего не рассказывал нам об итальянских Штольманах?

— Итальянских Штольманах? — переспросил Яков, не зная, чему он удивлен больше: идиллической картине чаепития, царившему в комнате спокойствию или вновь бросившемуся ему в глаза сходству мальчика на диване с его собственным сыном. — У нас нет родственников в Италии, о которых я знаю.

— Это Карл, — поспешила тут же исправить это упущение Софья. — Он из Италии. И он Штольман.

— Очень приятно, — автоматически ответил Яков, разглядывая пристально смотрящего на него мальчика.

— А это мой отец, — завершила принятую процедуру знакомства Соня. — Яков Платонович Штольман. Мы из русских Штольманов.

— Вы не мой отец! — сказал Карл. Лицо у него стало несчастным, и он безвольно откинулся на спинку дивана. Пирожные, чай и все вокруг перестало его радовать.

— Это наш отец, — подтвердил Алекс, который подумал, что у их гостя проблемы с пониманием французской речи.

— Почему ты подумал, что я твой отец? — спросил Яков. Аня с сочувствием смотрела на мальчика, но ответа ждала с нетерпением.

— Потому что вы, как он, — пояснил Карл. — Только старый.

Он порылся во внутреннем кармане курточки и достал оттуда потертую фотографию. Аня, взглянув на неё, изумленно ахнула. На них смотрел, чуть прищурившись, Штольман пятнадцатилетней давности.

Мама и папа

— Фотография новая, — проговорил Штольман. Аня посмотрела на него и вдруг увидела, что он отреагировал на новости совсем не так, как она сама. На его лице не было изумления или растерянности. Яков был сосредоточен, собран и фотокарточку изучал чуть ли не как под микроскопом. Это Штольман-сыщик, а не Штольман-муж и отец. Сейчас первое было важнее второго. — Это никак не могу быть я пусть и много лет назад.

— Родинка, — вдруг сказала Аня, сфокусировавшаяся на изображении. — Посмотри, вот тут, над бровью, совсем незаметная, сливается с волосками.

Яков пригляделся и в самом деле увидел родимое пятно.

— И волосы темнее, чем у тебя на снимках, — продолжила Анна. От сердца отлегло почти окончательно, хотя вопросов меньше не становилось. — Отчего же человек на фотографии так похож на тебя?

Она взглянула на мальчика и увидела, что глаза у него налились слезами. Он упрямо вздёрнул голову (ну один в один, как делал Алекс несколькими годами ранее), не давая им победить, но было видно, что ему совсем плохо. Анне стало так жаль несчастного ребенка, который попал сюда по какой-то чудовищной ошибке или злому умыслу и не знает, где сейчас его родители, что она немедленно села рядом с ним и ободряюще улыбнулась ему, поглаживая по голове. Что же это она? Неужто совсем перестала видеть чужую беду, думая только о себе?

— Карл, скажи, пожалуйста, — попросила Аня, зная, что лучшее средство отвлечь такого рода мальчишек, как Алекс и Карл, это дать им любого рода работу (физическую или умственную) или поручение. Мигом бросятся выполнять и забудут про свои горести хотя бы на время, — ты знаешь, как зовут твоих родителей?

Вопрос был резонный: дети не имеют обыкновения бросаться к людям, похожим на их отцов, если они часто их видят. Привела мальчика сюда старуха, поэтому и про мать не мешало бы узнать.

— Ну конечно! — воскликнул то ли возмущенный, то ли изумленный Карл. Он, впрочем, почти сразу успокоился, потому что Лидочка сунула ему в руки тарелку с пирожным (оно не свалилось на пол, между прочим, как было у неё в прошлый раз!). Она точно знала, что если у тебя есть пирожное с кремом, то злиться долго не получится. Ей казалось, что у их гостя болит зуб, самый дальний, но одна сладость погоды не сделает. Карт растерянно посмотрел на девочку и неожиданно для себя улыбнулся ей в ответ. Вообще было непонятно, смог ли бы кто-то остаться равнодушным, когда Лидочка Штольман сияла, как начищенный пятачок. До сих пор таких экземпляров ей на пути не встречалось.

— Назови нам их имена, пожалуйста, — попросила Аня, взглядом указывая, что пирожное разговорам не помешает. Гастон успокоился окончательно, и они с Мартой сели около камина, стараясь вникнуть в суть истории. Соня степенно помешивала ложечкой в чашке. Пить чай она предпочитала по-английски: с молоком и сахаром. Алекс взял Лидочку на колени, чтобы не мешала Карлу собираться с мыслями, и теперь вытирал липкие от крема ладошки сестры носовым платком.

— Моего отца зовут Аурелио Штольман, — сказал Карл, ставя тарелку на стол. Говорить с набитым ртом, хотя он был и голоден, было совсем невежливо. Аня взглянула на мужа, тот едва заметно покачал головой: никого с таким именем он не знал. — А маму — Флориана Штольман. Если вам интересно, то она из семьи Димарко, возможно вы слышали.

Мальчик постоянно сбивался, переходя на итальянский, но хмурился и возвращался к французской речи. Сомнений быть не могло: он и в самом деле из Италии.

— Не слышали, — покачал головой Яков. У него вдруг заболела голова. Сочетания более странного, чем Аурелио Штольман, он в жизни не слышал. Итальянские Штольманы? Почему тогда не китайские, право слово? Откуда это еще взялось?

— Я слышала, — сказала вдруг Сонечка, ставя чашку на блюдце и стряхивая невидимую пылинку с подола. — Это семейство актеров, которые выступают вСоциальном Театре Милана, но шесть месяцев в году проводят в гастролях по Европе. Очень талантливые артисты, критики отзываются с поразительным единодушием о каждом из их спектаклей. Ты не помнишь, папа, потому что они выступают под псевдонимом Сонтуозо.

— Ах вот оно как! — кивнул Штольман. Эту фамилию он действительно слышал.

— Да, — кивнул Карл. — Мама — тоже актриса.

— А папа? — спросил Алекс, которому было любопытно, почему этот мальчик перепутал его отца со своим.

Карл замолчал и принялся крутить пуговицу на курточке.

— А папа пропал, — сказал он наконец и потянулся за чаем. Так можно было сделать вид, что ты мешаешь сахар, и никто не увидит, как капают в чашку горючие слёзы.

Смешение народов и языков

— Как давно? — спросил Штольман. Он наконец сел рядом с Алексом и взял с его колен потянувшуюся к нему Лидочку. Карл сейчас так напоминал ему сына, когда тот приходил к нему с разбитой коленкой или душевными переживаниями, что возникало ощущение нереальности.

— Полгода назад, — ответил итальянский Штольман, стараясь не слишком шмыгать носом. Старуха сказала ему, что тут его будет ждать мать, а он, так устав от неизвестности, уже измучился без неё и с надеждой шёл в этот дом. Теперь же… Никого нет, все вокруг совершенно незнакомые, но, кажется, не желают ему зла. На душе было совсем нехорошо. Будущее было туманно.

— Полгода?! — изумилась Аня. Боже мой, неудивительно, что несчастный ребенок кинулся к Якову.

— А что же мама? — спросил Гастон, от души жалея оставшегося без родного отца мальчика. Уж он-то мог себе это представить!

— Мама… Мама плакала. Искала.

— Бедняжка! — проговорила Соня, перейдя машинально на русскую речь. Карл тут же встрепенулся и поднял голову.

— Вы говорите по-русски! — с облегчением воскликнул он чисто и почти без акцента. — Слава Богу! Как же надоело подбирать слова!

Анна в очередной раз изумленно посмотрела на ребенка, а потом на мужа. Итальянский Штольман верно приобретал русский налет.

— А ты откуда знаешь этот язык? — спросил Алекс.

— Отец говорит по-русски, — сказал Карл. — И няня Катя. Ей уже сто лет, не меньше, но она за мной присматривает.

Голова у Штольмана разболелась всерьез. Аурелио Штольман, владеющий русским, а теперь еще столетняя няня Катя. Кусочки мозаики не складывались не только в панно, а даже на одном столе лежать не могли по причине явной принадлежности к разным произведениям.

— А где твоя мама сейчас? — спросила Аня. — И кто привел тебя сюда? Это няня Катя?

— Нет, — покачал головой Карл, который слегка повеселел. Когда ты можешь выражать свои мысли без проблем и тебя понимают, жизнь становится чуть легче. — Няня Катя осталась в Перудже. Она ведь совсем старенькая, она еще папу помогала растить, поэтому далеко никуда ехать не может. А я большой уже! Поэтому не надо со мной нянькаться!

Мальчик надул грудь, поджал губы и выпрямился, показывая, что его вообще можно отправлять в одиночестве из Перуджи в Париж и ничего не опасаться при этом. Алекс озадаченно поднял брови. Неужто он сам так выглядит, когда пыжится показать себя взрослым человеком? Весьма нелепо, надо сказать!

— Конечно, — согласилась с ним Аня, которая видела точно такое же выражение лица у своего сына и когда-то давным-давно в зеркале. — Няня тебе не нужна, ты совсем большой уже. Так где же твоя мама?

Мальчик снова поник, вернувшись к уже болтающейся пуговице на куртке.

— Мама здесь на гастролях, — вздохнул он наконец. — В Шатле. Там у нас огромный номер в гостинице, еда и сладости, какие захотим. Мама, знаете, как поет! На неё важные господа смотрят, открыв рот и не шевелясь, вот как!

Лидочка и Соня немедленно поразились такому умению петь и решили, что им очень бы пригодился такой же навык, а то в последнее время Алекс перестал прислушиваться к их мнению и проявляет несвойственное ему своеволие. С этим нужно было срочно что-то решать!

— Она сейчас в гостинице? — с облегчением спросила Аня. Ну вот, с этим уже можно хоть что-то сделать! Имя и адрес — это гораздо больше, чем ничего.

— Не знаю, — пожал плечами Карл. — Она меня три дня назад отвезла в комнату к старухе Агате. А мне там не нравится! Там пахнет кислой гадостью, все время кто-то орет и мне не разрешают и носа на улицу высунуть! Я, конечно, стал бы ждать, сколько надо, ведь так попросила мама, но сегодня старуха Агата сказала, что отведет меня туда, где мои родители. И я пошел с ней.

Штольман открыл было рот, чтобы задать следующий вопрос, но не успел — в гостиную вошёл Пётр Иванович Миронов. Он тоже открыл рот, чтобы поприветствовать родных, а потом увидел Карла и замер, изумленно разглядывая мальчика.

— Что я пропустил? — спросил Анин дядя несколько секунд спустя, переводя взгляд с Алекса на Карла. — И как вам удавалось всё это время его прятать?

В театр

— Аурелио Штольман? — изумленно переспросил Пётр Иванович в третий раз за вечер. Он провел меньше времени с Карлом, чем все остальные, поэтому все еще не мог оторвать он него глаз. Как же он похож на Алекса! Что за причуда природы? Его рождественский вояж за подарками для Ирмы и Ванечки грозил стать чем-то большим, чем забег по магазинам и встречи с парижскими партнерами. Оставлять семью племянницы в таком положении в одиночестве он не мог. — Русские столетние няни, пропавшие отцы, переполох с детьми. Мне кажется, итальянские Штольманы живут не менее насыщенной жизнью, чем вы.

Анна и Яков так посмотрели на Петра Ивановича, что тот счел за благо больше не развивать эту тему, хотя это казалось ему забавным. Осталось только, чтобы Карл умел говорить с мертвыми или ее что-нибудь подобное. Тогда все сложилось бы окончательно.

— Мальчика мы пока оставим здесь, — проговорил Штольман, поднимаясь с места. — Мы съездим в театр Шатле и выясним, где его мать.

— Я останусь с детьми! — воскликнул Анин дядя. Он соскучился по внучатым племянникам и хотел расспросить Карла о его жизни. Это могло бы быть полезным! — Дела ждут меня только завтра с утра, поэтому сегодня я с удовольствием побуду с детьми.

— Спасибо, — улыбнулась Аня. Она знала, как её дядюшка любит детей, поэтому была рада, что Карл не останется сейчас без поддержки взрослого человека. Они не хотели брать мальчика в театр, потому как не знали, что было на уме у его матери, когда она оставляла Карла у старухи Агаты. Вдруг то, что они услышат, может быть травмирующим для мальчика.

— Карл, — спросил Яков. — Мы сейчас поедем в Шатле. Как зовут твою маму? Как нам найти её?

— Маму мою зовут Флориана Штольман, — с готовностью ответил мальчик. Он немного пообвыкся в доме, поэтому чувствовал себя лучше. Если они найдут его маму, то всё будет совсем хорошо. — Но так вы ничего не добьетесь! Она известна под именем Флориана Димарко.

— Как Флориана Димарко? — воскликнул Пётр Иванович. — Флориана Димарко? Сопрано? Та самая, которая играет почти всё от Шекспира до Мольера? Газеты обещали её бенефис под Рождество в Париже, а потом тур по близлежащим столицам.

— Это она! — с гордостью ответил Карл. Ему было приятно, что его мать известна.

— Поразительно! — развел руками Миронов. Беседа с мальчиком грозила быть очень интересной.

— Ты знаешь её, дядя? — спросила Аня.

— Её знает вся Европа! — восторженно сказал Пётр Иванович. — Удивительный талант, потрясающий! Билеты раскупают за полгода, не меньше!

— Тогда мы едем в Шатле и ищем Флориану Димарко, — решил Штольман. Вечерело, и нужно было бы иметь хоть какое-то представление, что делать дальше. Разговоры с Аней они оставили на потом, им однозначно нужно было все проговорить, но сейчас он видел, что всё становится на круги своя. Анна горела желанием помочь ребенку и докопаться до истины — её обычное состояние — и не выказывала признаков душевного потрясения, а это значит, что всё относительно в порядке.

Слова у Якова и Анны не разошлись с делом. Спустя двадцать минут они спустились вниз, оставив детей и дядюшку залечивать душевные раны маленького Карла Штольмана, который, хоть и проявлял завидную выдержку, был всё же обычным пятилетним мальчиком, страдающим без родителей и чувствующим себя не в своей тарелке в незнакомом месте. Покуда они ехали, Аня не проронила ни слова. Она думала о том, какие причудливые повороты может устроить жизнь, и радовалась тому, что они с Яковом научились всегда стоять на одной стороне, как бы велико не было искушение. Она взглянула на мужа. Штольман молча смотрел в окно, и уличные фонари высвечивали его профиль из темноты. Молчание не висело в экипаже тяжёлым бременем. Это была тишина, способствующая размышлению и принятию решений. Она не тяготила Штольманов.

Возница остановился у театра Шатле. Яков помог спуститься Ане и заплатил кучеру. Окна здания ярко светились, хотя спектакля сегодня не ожидалось. Анна взяла мужа под руку, и они направились внутрь. Пора было пролить свет на историю Карла Штольмана.

Кошмар

Театр встретил Штольманов суетой и некоторой нервозностью, но им всё же удалось добраться до распорядителя, который отвечал за размещение персонала и приглашенных артистов.

— Вы по поводу мадемуазель Димарко? — воскликнул мужчина, явственно обрадовавшись. — Ну слава Богу!

Штольман поднял брови, но ничего не сказал. Мадемуазель Димарко? То есть о наличие у неё супруга актриса предпочитает не распространяться. Или же официального мужа у неё нет, а мальчику говорят то, что он должен воспринимать как истину?

— Где она? — спросил распорядитель и принялся требовательно и пристально смотреть на Штольманов.

— Мадемуазель Димарко? — уточнил Яков. — Мы думали, что вы нам об этом скажете.

— Так что же, вы не знаете, где она? — почти с отчаяньем спросил мужчина.

— Нет, — однозначно сказал Штольман, понимая, что Флориану Димарко или Штольман они сегодня не увидят. — Мы сами пришли к вам, чтобы узнать о её местонахождении.

— До бенефиса меньше недели! — воскликнул распорядитель, погрузившись в свои мысли и будто не слыша Якова. — Пятничная премьера под угрозой, костюмы не подогнаны, репетиции не ведутся! И кто бы мог ожидать такого от столь известной особы! Ведь репутация у неё прекрасная, она работает на совесть!

— Вы можете нам рассказать, что вообще произошло? — попросил Яков, посматривая на Аню, которая смотрела в угол комнаты странным взглядом. Неужели кто-то решил навестить их прямо сейчас? Нет, секунду спустя Анна моргнула и принялась внимательно слушать распорядителя. — Возможно, мы сможем быть вам полезными.

— Разумеется, — с готовностью ответил сотрудник театра. Он даже не спросил, кем являются его посетители, видно, его волновало только то, что Флориана Димарко отсутствовала в театре. Всё остальное меркло перед этим фактом. — Прошу за мной.

Распорядитель поднялся с места и повел Штольманов сначала по коридору, а потом по целому ряду узких неудобных лестниц наверх, рассказывая о том, как он встретил мадемуазель Димарко лично, как разместил её с сыном в прекрасной гостинице, как долго спорил с её директором, как предоставил ей лучшую гримерку.

— Постойте, — попросил Яков. — Директор мадемуазель Димарко тоже здесь? С ним можно переговорить?

— Нет, — раздраженно махнул рукой распорядитель. — Его вы здесь тоже не найдёте. Он привез мадемуазель Димарко, а после отправился в Вену. Там что-то не ладится с гастролями, нужно его личное присутствие.

— Очень жаль!

— Вы не поверите, насколько! — горячо воскликнул сотрудник театра. — Уж я бы с ним поговорил! Он обещался прибыть завтра к вечеру! Вот сюда, пожалуйста! Здесь гримерка, которую мы предоставили мадемуазель Димарко! С отдельной комнатой для отдыха, между прочим! А она так отнеслась к нашей доброте!

Распорядитель прошёл вперед, отыскивая ключи и раздраженно шикая на двух девушек, стоящих в коридоре. Штольманы прошли за ним. Мужчина перебирал связку, стараясь отыскать нужный ключ, но у него не получалось, и он нервничал. Яков смотрел на работниц театра, пытаясь разгадать, что же написано на их лицах. У Ани заледенел затылок. Так уже было сегодня, но никто так и не появился. Странно. Она отошла в сторону, пытаясь понять, откуда исходит холод. Коридор? Нет, не здесь. Откуда же? Распорядитель за её спиной принялся ругаться, громко обвиняя девушек в том, что ключи от верхних гримерок не были ему возвращены, девушки себя в обиду не дали и стали ругаться в ответ. Штольман поднял брови, вслушиваясь в спор. Пропавшие ключи это важно? Или просто досадное совпадение? Аня повернула к лестнице. Да, температура там явно ниже. Нужно идти туда. Лестница была освещена хуже, чем коридор, потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к темноте. Аня заморгала, прогоняя пелену.

— Я не знал, — проговорили за её спиной, и Аня вздрогнула. Этот голос был до боли знакомым. Она повернулась и закричала от неожиданности. Как когда-то давно, когда мертвый князь вздумал над ней подшутить, перед ней стоял дух Штольмана. Только в этот раз никакого обмана не было — у призрака было лицо её мужа. Сердце заколотилось так, что нельзя было вздохнуть, ноги приросли к полу, дышать было почти невозможно.

— Я не знал, что так будет, — повторил дух Штольмана. — Я думал, что всё получится.

Он шагнул к Анне, а она от ужаса попятилась назад. Нога потеряла опору, и Аня полетела вниз.

Фантасмагория

— Ах, ну как же так вышло?! — донесся до Ани сквозь дымку истеричный голос распорядителя. — Зачем нужно было идти на лестницу?!

— Помолчите, пожалуйста! — сказал рядом с Аней раздраженный Штольман. В его интонации Анна немедленно услышала волнение, некоторую долю страха и зачатки самобичевания.

— И почему мадам не приходит в себя? — снова резанул по уху голос сотрудника театра. — Вы ведь поймали её! Слава Богу, она не упала! Так что же она до сих пор без сознания?

— Да помолчите вы, ей-богу! — сквозь зубы процедил Яков и Аниной щеки коснулась прохладная рука.

Аня тут же открыла глаза. Падение! Темнота и падение! Боже мой, это ведь был призрак Якова! То есть не Якова, слава Богу!

— Яша! — выдохнула Анна и поднялась, обнимая мужа за шею, утыкаясь в его плечо, не в силах сдержать дрожь и слезы. Он был живой, живой и невредимый. Она ведь знала, что увидела не Якова, но тогда это было так страшно! Аня сама не ожидала такой реакции. Видимо, страх потерять мужа таился глубоко внутри. — Я увидела… его!

Штольман тут же всё понял. Понял, кого Аня увидела на лестнице, понял, как призрак был похож на него, и, представив, что должна была почувствовать его жена, похолодел.

— Вы не могли бы оставить нас на пару минут? — попросил он распорядителя.

— Ах, ну разумеется! — с готовностью воскликнул он, радуясь, что все благополучно, что никто не пострадал и что нашелся ключ от гримерки. — Я буду в конце коридора. Крайняя комната.

Мужчина вышел, оставив Штольманов в той самой гримерной, из-за ключей от которой он громогласно ругался еще двадцать минут назад. Аня так и не разжала рук. Она не могла сейчас не чувствовать мужа рядом.

— Яша, я тебя прошу, — горячо зашептала она, пытаясь высказать то, о чём порой долго думала ночами или в часы ожиданий. Сейчас внутри все бурлило, и она не могла промолчать. — Если ты когда-нибудь… Если так случится…

— Не приходить к тебе так? — спросил Штольман, по обыкновению угадавший то, что её тревожит. Нельзя сказать, что его не посещали сходные мысли. Аня замерла, тяжело дыша. Она не знала, чего она хотела больше: получать каждый раз подтверждение, что Якова больше нет среди живых, или продолжать видеть его даже через боль. Одинаково больно, одинаково страшно, одинаково невозможно. Штольману пришлось ответить честно: — Не уверен, что смогу.

Аня снова задрожала в его руках, выплескивая через слезы то, что душило её изнутри, а потом вдруг застыла, сжимая в кулаках воротник пальто мужа. Она задержала дыхание и затихла.

— Он здесь? — спросил Штольман, проводя ладонями вдоль позвоночника жены, заставляя мороз уйти. Он знал, что это обычно работает и ей становится легче.

— Да, — шёпотом ответила Аня. В её голосе слышался страх. Даже сейчас, при свете ламп и рядом с Яковом, её душил ужас.

— Ты будешь с ним говорить? — задал вопрос Штольман, поднимая Аню на руки и сажая к себе на колени. Аня приоткрыла один глаз и увидела призрачную копию своего мужа, умоляюще смотрящую на неё из угла.

— Я не знаю, — прошептала Анна. Губы не слушались. — Мне страшно.

— Тогда немедленно уходим отсюда! — сказал Штольман и стал подниматься. Ничего не стоило Анино спокойствия и душевного состояния. Он сам всё узнает, без этих мучений! Если бы еще духи не презирали понятия времени и пространства. Он ведь могут и в их дом прийти!

— Нет, — замотала головой Анна, еще крепче сжимая пальцы на плечах мужа. — Я… должна. Так нельзя!

— Вот так нельзя! — тут же вспылил Штольман, который терпеть не мог, когда потустороннее вмешивалось в жизнь его жены и причиняло ей вред. Любой вред, не говоря уже о подобном!

— Постой, — примиряюще сказала Аня, стараясь не смотреть в угол комнаты. — Раз уж так вышло, раз уж я тут, то давай попробуем сделать всё, что можем.

Штольман колебался, но глядя в заплаканные глаза жены, сдался. Она хотела попробовать посмотреть своим страхам в лицо, значит, он будет рядом и поможет, чем может. Он кивнул, и Аня, глубоко вздохнув, посмотрела на дух мужчины в углу гримерки. Он радостно улыбнулся и указал на столик у стены.

— Сначала сюда! — сказал он, а потом повернулся к Ане и произнес: — Я тебя люблю уже, ты знаешь!

Аня ошарашенно открыла рот. Она, конечно, часто видела романтические сны с участием мужа, но чтобы сразу два Штольмана признавались ей в любви — такого ни в одной самой безумной фантазии ей и привидеться не могло.

Темперамент и родственные узы

Судя по лицу Ани, творилось что-то совершенно неординарное. Штольмана вдруг уколола ревность, которая некоторое время его не тревожила. С чего бы это ей так краснеть?

— Что-то не так? — подозрительно спросил Яков.

— Мммм… нет, — покачала головой Аня, а потом соскочила с колен мужа и торопливо направилась к столику с зеркалом у стены. — Он указал, что нам нужно посмотреть здесь.

Штольман недоверчиво посмотрел на её розовеющий затылок. Она ведь явно что-то не договаривает! Почему она что-то не договаривает?! Что этот зловредный дух устраивает, пока он ничего не слышит?!

— Нужно осмотреть всё внимательнее, — проговорил Яков, когда они обследовали столик и ничего не обнаружили. Штольман старательно отодвигал от себя любые подозрительные мысли. Аня хранила несвойственное ей молчание, и он решил, что пока не будет ни о чем спрашивать. Пока не будет!

— Посмотрите в ножках, — сказал Аурелио, который все это время нервно маячил за их спинами. — Она любит делать тайники там.

Аня передала слова призрака мужу, и тот опустился, чтобы тщательнее изучить стол.

— Мама была права, — усмехнулся вдруг дух. — Она просила меня не делать этого. Жаль, что мы с ней так и не помирились.

— Права в чём? — спросила Анна. Ей было не по себе из-за схожести привидения с Яковом, из-за его признания, из-за того, что дух не говорил обычную для пришельцев с того света белиберду, а изъяснялся вполне связно, не собираясь, кажется, уходить.

— Что это занятие однажды погубит меня. Как и моего отца когда-то. Она ведь так и не простила ему того, что их брак продлился всего два месяца. Она умоляла его не уезжать. Он не послушался. Я родился, когда мама уже была вдовой. Отца я не знал, хоть и ношу его фамилию.

— Как жаль! — искренне сказала Аня. — А кто?..

— Тут что-то есть! — сказал Штольман, который, прислушиваясь к разговору (точнее тем репликам, которые говорила Анна), не забывал искать тайник.

Аня тут же отвлеклась и склонилась над мужем. Он отвинтил одну из ножек и смотрел в отверстие в дереве.

— Это ключ! — сказал Яков, вытащив проржавевший старый ключ. Что-то легкое почти беззвучно звякнуло об пол и пропало из глаз.

— Ещё один! — воскликнула Аня, первой усмотревшая пропажу. Этот был золотистый, резной и явно новый.

— От чего они, интересно мне знать? — спросил Яков. Это, конечно, хорошо, но что это дает им в отношении матери мальчика?

— Где ваша жена? — решительно спросила Анна Аурелио.

— Не знаю, — с отчаянием воскликнул призрак. — Но я в самом деле не знал, что всё так выйдет! Зачем она вообще полезла в это дело? Зачем? Неужели было непонятно, что это опасно?!

Аня многое могла ему сказать про то, что думают женщины об опасности, когда речь идёт об их любимых людях, но горе покойного было так велико и он так походил на Якова, когда тот сокрушался о том, что она влезла в очередную неприятность, что она решила промолчать.

— Она ведь совершенно неугомонная! — продолжал восклицать дух, расхаживая туда-сюда и эмоционально жестикулируя, явно давая понять окружающим, что из итальянского у него не только имя. — Ураган, а не женщина! Кто укротит ураган? Кто будет этим безумцем?

— Да что вообще случилось?! — воскликнула Аня, теряя терпение. Нет, её Штольман тоже умел шуметь, возмущаться и выходить из себя, но, ей-богу, с таким итальянским вариантом она бы не продержалась в одном доме и недели. Они бы однажды поубивали друг друга за завтраком! Её родной Штольман усмехнулся рядом с ней. Если Аня разойдется, то нелегко придется его призрачному двойнику! Пожалуй, он даже ему сочувствовал. Совсем немного, где-то в самом дальнем уголке души.

— Я хотел, чтобы это стало последним делом, понимаете? — повернулся Аурелио к Ане. Он, казалось, не слышал её вопроса, переходя на обычный для призраков автомонолог. — Последним! Всё было бы хорошо! Мы бы уехали, куда захотели, и были бы свободны! Я ведь все прекрасно понимаю, поверьте! И я видел, как можно устроить свою жизнь вне большой игры! Я ведь читал про вас в газетах! Читал про агентство, про успехи, про всё! Если уж мой брат сумел выбраться из той пропасти, куда его волей судьбы скинули, и не испытывает угрызений совести, то неужто и я не могу? А посмотрите, куда это завело меня? И мою семью! Нет, нет, надо что-то делать!

Закончив свою безумную речь, призрак взялся за голову и исчез, оставив Аню потрясенно хватать ртом воздух. Боже мой, да что же это происходит?!

Незнакомцы

- Что значит брат? - переспросил Штольман. Он выслушал сбивчивые Анины объяснения, видел, что она потрясена, но пока отказывался считать слова духа правдой. Это или намеренное введение в заблуждение, или Аня что-то не так поняла. Она, правда, не отпускала его руки и заглядывала ему в глаза, будто пытаясь увидеть, когда ей нужно будет подставить плечо, да и как еще можно понять то, что говорило привидение? Но ведь не может же такого быть?! Яков вдруг на долю секунды представил, что это правда, и сердце зажало в тиски, а в голове застучало. У него, что же, всё это время был брат? Настоящий, из плоти и крови? И теперь он мёртв? Аня оказалась рядом, обняла крепко, всхлипывая и не давая плотной завесе странного, давно забытого чувства отчаяния и невозможности что-то изменить оглушить его окончательно.

- Надо ехать домой! - решил Штольман, сосредотачиваясь на том, что ему нельзя сейчас погружаться в никуда не ведущие размышления. Дух Аурелио больше не являлся им, гримерку осматривать смысла не было, поэтому следовало навестить распорядителя театра и возвращаться в особняк. Расспросить Карла (Бог ты мой, почему ему и в голову не пришло, что Карлом звали его деда, это семейное, в общем-то, имя? Интуиция даже голос не подала.) о его родных, понять, как именно они могли быть связаны родственно, понять наконец хоть что-то из того, что на них свалилось сегодня. Нельзя позволять себе раскиснуть, нужно действовать.

Аня отстранилась и кивнула, ничего не говоря. Штольман явно решил законопатить все лишние эмоции под сюртук, отдав все в руки аналитики, поэтому сейчас она будет молчать и помогать изо всех сил. Она быстро вытерла щёки, когда Яков отвернулся, чтобы взять трость. Нельзя поддаваться чувствам. Их явно ждут тяжелые времена, потому что маленький мальчик, появившийся у них на пороге перевернул с ног на голову всю их жизнь, хотя с тех пор прошло всего несколько часов. Аня не могла себе представить, что должен сейчас чувствовать её муж, который узнал о существовании брата и в один миг потерял его. Она знала, как Яков дорожил семейными узами, как одинок он был, потеряв родителей в детстве, а дядю в юном возрасте! Как им удастся это пережить, она пока не понимала, но надеялась, что им всем хватит душевных сил, чтобы со всем справиться.

Штольман думал приблизительно о том же. Он и помыслить не мог, что у него есть какие-то родственники (из тех, кто признавал бы родство с ним), но само слово "брат" задело внутри какую-то струнку, о существовании которой он и не подозревал. Он ведь далеко не юнец, давно прошли времена, когда он мог ждать чего-то подобного. Иллюзии молодости давно покинули его. У него есть любимая женщина, дети, друзья, так отчего же возможность иметь брата так царапнула по сердцу?

Распорядитель ужасно обрадовался, когда выяснилось, что с мадам Штольман все хорошо и никаких претензий к театру она не имеет. Он взял визитку Якова и пообещал дать ему знать, если ему станут известны какие-то подробности о местонахождении Флорианы Димарко. Так же сотрудник театра снабдил Штольманов сведениями о директоре пропавшей матери Карла, который должен был приехать в Париж в ближайшее время. Яков в свою очередь сказал, что сообщит распорядителю, если они найдут мадемуазель Димарко.

- Все ответы может дать нам Карл, - проговорил Штольман, спускаясь по лестнице. Обратно они шли одни, распорядителя задержали наверху. - Няня Катя, родители, бабушка, с которой, как ты сказала, был в ссоре... Аурелио Штольман.

Аня заметила крошечную запинку. Называть покойного братом Яков явно готов не был.

- И что это за старуха Агата, - добавила Аня, которая никак не могла себе представить, что мать, особенно такая, которой говорили Карл и Аурелио, могла оставить ребенка у человека, на которого она не могла бы положиться.

- И что это за старуха Агата, - согласился Штольман, спускаясь с последней ступеньки в служебное фойе. Он обернулся, посмотрел на жену, увидел в её глазах всё, о чём она умолчала, и, потянувшись, поцеловал её в уголок губ. Не было у него в мире человека ближе.

- Знал же, что врала эта дрянь! - раздался позади Штольманов хриплый голос. Яков за свою жизнь прекрасно выучил подобные интонации, поэтому немедленно повернулся, готовясь защищаться. - Стоит прямо тут, как ни в чем не бывало.

Двое мужчин явно приняли Якова за Аурелио. Тусклый свет бокового фойе скрывал возраст Штольмана, поэтому ничего удивительного в ошибке незнакомцев не было. Аня, стоящая на лестнице, прижала руки к груди: в намерениях двух головорезов (а именно такое впечатление производили мужчины несмотря на приличный внешний вид) сомневаться не приходилось.

- Ну вот и славно! - скривил губы второй. - Берем его тоже. А то шеф волнуется!

- Это явно какая-то ошибка! - попытался выиграть им пару минут Штольман, сжимая трость.

- Не волнуйтесь, - успокаивающе сказал тот, что стоял левее. - У шефа ошибок не бывает.

Он сделал неожиданный выпал вперед, стараясь обойти Якова и добраться до Анны, отвлекая его внимание. Штольман попытался преградить ему путь, Аня - не будь дурой - отскочила назад. Стоящий правее мужчина прыгнул на Якова с ножом. Тот парировал тростью, пытаясь найти позицию поудобнее. К сожалению, спутник нападавшего, воспользовался тем, что Штольману было неудобно обороняться с его стороны, и подскочил близко, размахиваясь ножом.

Штольман попытался увернуться, но ему это не удалось. Лезвие воткнулось в правый бок.

Мордатые и в шляпах

Карл Штольман чувствовал, что засыпает. Мадам Агнес, узнав про бедняжку, оставшегося без родителей, немедленно заохала и тут же стала проявлять ту заботу, которая была ей понятна и доступна — кормить до отвала. И вот час спустя мальчик клевал носом. Он наконец почувствовал себя в безопасности, хотя вроде бы ничего не поменялось: ни мамы, ни папы он так и не вернул. Тем не менее все вокруг относились к нему приветливо, вопросы задавали конечно, но как-то по-доброму, не так, как старуха Агата. Дети опять же разговаривали с ним так, как будто он всю жизнь приходил к ним в гости и они давно знакомы.

— Да он совсем спит! — раздался голос Петра Ивановича.

— Нет, нет, я не сплю, — тут же ответил Карл и встрепенулся, выныривая из сонной дымки. Он в самом деле задремал, уткнувшись в подушки. — Я тут. Я жду.

— Вам нужно приготовить комнату, — сказала Соня, которая в отсутствии матери выполняла обязанности хозяйки дома. Она понимала, что сегодня вопрос их гостя не решится, поэтому необходимо думать о том, как он проведет сегодняшнюю ночь, а то и несколько последующих. — Я попрошу Камиллу устроить вас в гостевой спальне.

— Не нужно! — умоляюще попросил Карл и замолчал. Он не знал, как сказать, что ему страшно ночевать в одиночестве. Он представил себе, что будет лежать в темной пустой незнакомой комнате, и ему стало совсем не по себе.

— У меня в комнате есть прекрасный диван, — пришел ему на помощь Алекс. Он прекрасно знал это выражение лица и потому решил избавить мальчика от неловкости. Трусить в их семье было не принято, а раз уж Карл носил фамилию Штольман, то это было свойственно и ему тоже, поэтому нужно было предложить ему альтернативу, не унизив при этом снисходительностью. — Могу предложить его. Я бы не отказался от собеседника на ночь. Мне кажется, у нас будет, что обсудить.

— С удовольствием! — радостно воскликнул Карл. Вот это другое дело! Так ему страшно не будет, в этом нет сомнения.

Прямо под окном раздался переливистый свист. Гастон удивленно поднял брови и подошел к окну. Во дворе стоял один из членов его разросшейся за годы агентурной сети.

Потье махнул рукой, и мальчик ловко поднялся по решетке для плюща на второй этаж. Гастон приподнял створку и спросил:

— Что случилось, Мартен?

Он знал по именам и судьбам каждого из своих ребят, хотя их у него было немало. Некоторые выросли уже во взрослых людей и продолжили давать беспризорным детям Парижа шанс стать достойными членами общества, воспитывая свою собственную группу агентов.

— Слушай, шеф, — выпалил мальчишка, поправив сползшую на глаза шапку. Он был бодр, несмотря на мороз. Каждого агента одевали в крепкую одежду, которую маскировали под подходящий для улиц города наряд, кормили до отвала и вообще давали детям необходимые для комфортной жизни условия. — Мы тут на перекрестке рыночных карманников вели и заметили, что трое подозрительных типов трутся около твоего дома.

— Что за подозрительные типы? — нахмурился Гастон.

— Мордатые и в шляпах! — пояснил Мартен. — Я когда мимо них специально прошел с газетами, один из них меня подозвал и спросил, это ли особняк Штольманов.

— А ты?

— Сказал, что так и есть, — пожал плечами мальчик. — Все равно им любая собака скажет, что так и есть, это раз, а потом так они хоть на виду.

— Они до сих пор тут? — спросил Пётр Иванович, которому совсем не понравилось то, что он услышал.

— Один уехал, а два других толкутся неподалеку. Я сюда через угольный проулок пришел, никто меня не видел.

— Молодец, — кивнул Гастон. — Беги к нашим, пусть будут готовы. Неизвестно, что тут будет. Того, кто уехал, отслеживают?

— Конечно, — фыркнул Мартен, недовольный вопросом. Будто они не знают, что делать! — Дидье его ведет.

— Отлично, — еще раз похвалил мальчика Потье. — Вы молодцы!

Мартен просиял, и его вихрастая голова исчезла из оконного проема: он отправился выполнять распоряжение начальника. Гастон повернулся к своей семье. Похоже, начиналась какая-то заварушка, а Штольмана в доме не было. Нужно было решать самим, как им поступить.

Пробуждение

Штольман очнулся резко, выныривая из темной пустоты и тут же обретая головную боль, саднящий бок и влажную сорочку, противно прилипшую к коже. Откуда-то сбоку слышались причитания, шорохи и шаги. Яков открыл глаза и обнаружил, что лежит на полу около лестницы, по которой они с Аней спустились из гримерки пропавшей Флорианы Димарко.

— Слава Богу! — воскликнул распорядитель, который замаячил в поле зрения Штольмана, как только заметил, что тот очнулся. — Бог ты мой, что же это такое творится?

Яков пошевелился и тут же отбросил эту идею: бок обожгло резкой болью. Он тут же вспомнил, что произошло перед тем, как он лишился сознания. Тот, что справа, попал по нему ножом. Он сумел извернуться, и лезвие прошло по ребрам, рассекая плоть, но не проникая внутрь. А второй? Он ведь успел?.. Да, вон его труп валяется у колонны. Так почему же?.. Штольмана вдруг обожгло, и он сел, не обращая внимания на воткнувшийся под ребра тонкий металлический бур, въедающийся в кость, и на промокшую от крови, наскоро наложенную повязку.

— Где моя жена? — спросил он, уже зная ответ, но желая услышать подтверждение из уст распорядителя театра. Тот отвел глаза, не горя желанием встречаться с ним взглядом.

— Она… её унесли. Тот, который был с этим… — проговорил мужчина скороговоркой, стараясь не смотреть на тело, его начинало трясти. — Я прибежал уже, когда все случилось. Жюльен ничего не смог сделать, вон у него голова разбита. Но полиция уже едет. И доктора Пакена уже вызвали.

Какой, к чёрту, доктор Пакен?! Штольман заставил себя встать, что стоило ему очень дорого, но он решил, что не будет сейчас обращать на это внимание. Куда больше телесных ран его беспокоило другое. Думать про то, что сейчас происходит с Аней, которая бросилась на нападавшего и дала Якову выигрышную секунду, чтобы он успел увернуться, он в полной мере не рисковал, но мысли сами собой перескакивали на это.

— Мне надо позвонить, — сказал Штольман, перетягивая завязанную шарфом рану так, чтобы кровь перестала течь. Скользнув глазом по фойе, он вопросительно посмотрел на распорядителя. Тот, и без того шокированный, смотрел, открыв рот, на манипуляции Штольмана со своей раной, а потом указал на вторую дверь справа: именно там находился телефон.

Штольман прошел туда, радуясь, что дырка в боку отвлекает его от погружения в тягостные думы, и набрал номер помощника префекта.

— Поль, это я, — проговорил он, когда услышал голос Мартена. — Я в театре Шатле. На нас с Аней напали. Одного я убил, но Аню забрали.

— Я еду, — ответил Поль и положил трубку.

Штольман раздумывал пару секунд, позвонить ему домой или нет, но решил пока этого не делать. У него было дело поважнее. Он встал, со злостью велев завертевшейся вокруг него комнате перестать дурить, и вышел в фойе.

— А вот и доктор Пакен! — провозгласил распорядитель, с тревогой глядя на бледного как привидение Штольмана, который странно блестел глазами.

— Превосходно, — мрачно сказал Яков и достал из кармана револьвер. Распорядитель хрипло вздохнул, а доктор принялся думать, как унять явно находящегося не в себе пациента. — Он нам сейчас понадобится. Где он?

— Кто? — моргнул старавшийся не дышать распорядитель. Господи, да что за вечер-то сегодня?!

— Жюльен, который ничего не мог сделать и сидит теперь с разбитой головой, — произнес Штольман. Доктор заинтересованно на него посмотрел. Впечатление не понимающего, что он творит, мужчина явно не производил и речи вел вполне адекватные. Ну что же, посмотрим.

— А… а зачем он вам? — спросил распорядитель на свой страх и риск.

— А затем, что чтобы сюда попасть, я предъявил свою визитку, нас подробным образом допросили о целях визита, о том, кто мы, откуда и когда собираемся покинуть сей приют Мельпомены. К нам приставили сопровождение, хотя заметьте, мы не похожи на вагантов или нищих, а два господина, один из которых имеет удовольствие лежать сейчас вон там, у колонны, свободно прошли в фойе в одиночестве, хотя физиономии у них самые что ни на есть бандитские.

— И что вы хотите сказать? — с интересом спросил доктор.

— А сказать я хочу, — ответил Штольман, теряя терпение, — что либо нашему блюстителю порядка дали на лапу, либо он хорошо знает этих людей, либо вообще в сговоре с ними. Ни один из этих вариантов я вниманием не обойду, поэтому давайте мы уже пройдем к нему и поговорим, потому как времени у меня нет совсем и объяснять я вам более ничего не намерен!

Побег

Сказать, что Ане было страшно, значит, ничего не сказать. Она ни на секунду не могла перестать думать о Штольмане. Боже мой, он остался там, а она даже не знает, что за рану нанес ему второй нападающий! Единственное, что утешало её, это то, что она точно видела перед тем, как её увели, что с лестницы спускаются люди, поэтому без помощи Яков точно не останется! И хорошо, что она успела крикнуть, что это не тот Штольман! Ведь несмотря на то, что на шум вот-вот сбежались бы люди, тот бандит, который остался жив, достал-таки револьвер и был готов выстрелить. С одной стороны Ане удалось остановить его, с другой — она оказалась теперь пленницей. Её схватили и потащили за собой, когда на верхней ступеньке лестницы показались чьи-то ботинки. И вот теперь она связана, её руки примотаны к крючку в закрытом экипаже и везут её неизвестно куда. Аня исхитрилась и носом отодвинула плотную занавеску на окне, прижавшись к стенке. На улице стемнело, и было не понятно, куда они едут. Единственное, что было ясно, — они выехали из Парижа. Мысли вновь перескочили на Штольмана, и Аня прижала разгоряченный висок к промерзшему дереву. Она молилась, чтобы с ним всё было благополучно.

Экипаж остановился, и Анна поспешила сесть ровно. Дверь распахнулась, и её потащили наружу, не слишком церемонясь.

— Это кто вообще? — спросил, нахмурясь, тощий мужчина в дорогом костюме, осматривая растрепанную Анну. — Зачем ты её приволок, Ален? Вы вообще осмотрели гримерку?

— Нет, — покачал головой тот, кто привез Аню сюда. Она старалась осмотреться и запомнить как можно больше деталей, не показывая при этом своей заинтересованности. Видны были только огромный особняк, каменная ограда с барельефами и часть заснеженного сада. Куда, интересно, её привезли? — Мы пришли, а там этот Штольман.

— Что? — тут же потерял невозмутимость его собеседник. — Штольман всё же в Париже?

— Не тот Штольман. Другой.

— Другой Штольман? — еще больше изумился мужчина.

— Вот эта заорала, что это не тот, который нам нужен! — указал Ален на Аню, выталкивая её вперед.

— Значит, знает что-то и о том, кого ищем мы, — тут же смекнул тот, кто их встретил. — Давай её в дом, только в отдельную комнату. Не давай им переговариваться.

Аня тут же поняла, что в особняке есть кто-то, кто имеет отношение к истории с Аурелио Штольманом. Скорее всего, это мать Карла, потому как обыск гримерки, который планировали бандиты, и пропажа женщины явно были указывали на вероятность этого развития событий. Анну провели в дом и закрыли в одной из богато обставленных комнат на втором этаже, развязав руки.

— Сидите смирно, — сказал мужчина, который привез её сюда, и закрыл дверь на ключ. Уже из коридора он добавил: — Вас только допросят, как шеф доедет сюда, поэтому, если вы все расскажете, как надо, ничего с вами не случится.

«Ага, как же! Нашли дуру!» — подумала Аня в несвойственной ей манере (видимо, общение с агентами Гастона всё же сказалось и на ней), покачав головой. Неужто они в самом деле думают, что она на это купится? Не-е-ет, ничего подобного, ей надо домой, к Штольману, убедиться, что с ним в порядке и что он не собирает национальную гвардию ей на выручку. На сердце опустилось спокойствие: она почувствовала, что с Яковом все в порядке, насколько это можно было ожидать сейчас. Его жизни ничего не угрожает. Слава Богу!

Аня подошла к двери и прислушалась. В коридоре слышались шаги и тихие разговоры. Здесь ничего не придумаешь, даже если попытаться открыть дверь шпилькой, то толку никакого не будет. Смежных дверей нет, ванной комнаты тоже нет. Остается одно — окна. Аня осмотрелась. Балкона нет, террасы или решетки для плюща тоже, только тонкий, не более полутора ладоней карниз с каменными розами опоясывал всё здание. Если люди, которые заперли её здесь, думают, что женщина в тридцать пять лет не будет рассматривать вариант вылезти в окно и пройти по этому карнизу туда, куда ей нужно, они глубоко ошибаются. То, что внизу не было никакой охраны, говорило в пользу её умозаключений. Они явно не ждали, что их пленница попытается совершить что-то подобное. Ну что же, это их упущение! Аня подоткнула юбки, заправила длинный конец пальто за пояс и отворила створки. Надо было действовать быстро, чтобы холодный воздух улицы не сказал людям в коридоре, что в комнате что-то происходит.

Русские и французы

— Да что там опасного-то? — воскликнул Гастон раздраженно. Даже Марта не возражала, хотя она всегда тревожилась за него, а Пётр Иванович-то что? Он ведь мужчина, должен понимать расклад! Ну чего они добьются, если не будут ничего делать? Правильно — ничего! И не узнают ничего, и потеряют преимущества. Ну элементарный же уровень стратегии! — Это займет минут пятнадцать, да и ребята на каждом углу страхуют!

— Это рискованно! — упрямо проговорил Миронов. Встань этот вопрос года три назад, он бы одобрил идею Гастона и сам в первых рядах участвовал бы в её реализации, но сейчас, когда он сам стал отцом, когда на своем собственном сердце прочувствовал, что значит нести ответственность за ребенка, он не мог разрешить подвергать себя опасности никому в доме.

— Дедушка Петя, — подошла к Петру Ивановичу Соня, желая разогнать непривычные для него нерешительность и страх около сердца. — Гастон сотни раз так делал. И папа дал бы добро.

Миронов скептически посмотрел на внучатую племянницу. Глаза у неё были безмятежные, щёчки пухлые и розовые, взгляд стальной.

— Штольман пошел бы сам! — хмыкнул он, обретая, впрочем, обычное состояние духа. — Ладно, давайте попробуем! Но я буду рядом!

— Отлично! — воскликнул Гастон. Он вообще не беспокоился, потому как немочью не страдал, да и поддержка у него со всех сторон хорошая. С улицы раздался протяжный вой крупной собаки и сразу вслед за ним разнокалиберное тявканье мелких. Это было не восстание собачьих на отдельно взятой улице благополучной части Парижа, это гастоновские агенты сигнализировали ему, что цель они до места довели, адрес знают, соглядатая оставили. А еще — все в сборе и готовы к делу. — Ну вот, пора начинать!

Спустя пять минут благообразно (кто-то даже сказал бы излишне щегольски) одетый молодой человек с тонкими усиками и с тростью вышел, напевая, из дверей особняка на улице Мишеля Саля и направился к калитке. Один из наблюдающих за домом (действительно мордатых и в шляпах, как определил Гастон) сделал своему товарищу знак рукой, чтобы тот не маячил перед глазами, а сам встал за столб с афишами на противоположной стороне улицы, внимательно следя за тем, куда идет молодой человек. Возможно, за ним следует проследить. Сейчас каждая мелочь может оказаться решающей. Через пару секунд мужчина напрягся: молодой франт направлялся прямо к нему и даже, кажется, смотрел ему прямо в глаза. Не мог же он в самом деле?..

— Доброго вечера! — широко улыбаясь, сказал Гастон. Он успел отметить, что Габен Пробойник, прозванный так за то, что долгое время побирался у кузни и умел чеканить дырки в металле (и не в металле тоже) с одного удара, уже вплотную подошел ко второму соглядатаю.

— Доброго! — ошалело ответил мужчина.

— Я хотел спросить, не желаете ли вы пройти в дом? — любезно осведомился Потье, отмечая напряжение собеседника и его машинально потянувшуюся к карману руку. Затылком он почувствовал, как шторы в галерее второго этажа сдвинулись и Пётр Иванович приготовился его спасать. Он надеялся, что Марта и дети его остановят.

— В дом? — бессмысленно переспросил наблюдающий. Он никак не мог понять, как его обнаружили. Он ведь никогда не прокалывался.

— Вы так долго рассматривали наш особняк, что мы решили избавить вас от необходимости добывать информацию таким образом и показать вам всё, что нужно.

Лицо у Гастона стало совсем не юношеским и вовсе не любезным. Его собеседник немедленно понял, что может и не уйти отсюда вовсе, даже учитывая помощь его товарища, который совсем не торопился вмешаться.

— Что вам надо? — спросил Потье, и в выражении его лица на секунду стал узнаваем девятилетний мальчик, который долгое время выживал в одиночестве на улицах Парижа и научился давать отпор всякому.

Один из тех, кто работал на того человека, по приказу которого была похищена Анна, заставил себя расслабиться. Нет, начинать заварушку в этом чистеньком районе было гиблым делом, а раз уж он раскрыт, то действовать надо с умом.

— Штольман, — проговорил мужчина. Иной раз правда лучше всякого обмана.

Гастон поднял брови. В свете последних событий требовалось уточнение.

— Который? — спросил он.

— Их несколько? — изумился его собеседник. Об этом он не знал, как и его начальник.

— Достаточно, — туманно ответил Гастон. Пока хорошие карты были у него на руках, раскрывать их он не собирался.

Некоторое время на улице царило молчание.

— Итальянец, — наконец сказал мордатый и в шляпе.

— Здесь таких нет, — не моргнув глазом соврал Гастон. — Здесь у нас только русские и французы. Можете не тратить ваше время зря и передать вашему начальнику, что здесь вам ловить нечего.

Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что за домом наблюдают всего лишь сошки. Не лимонада же попить отправился их товарищ!

— Ваш друг присоединится к вам позже! — вновь возвращая на лицо благожелательную улыбку, добавил Гастон, видя, как взгляд его собеседника скользнул к тому переулку, где должен был ждать его компаньон.

— Понятно, — протянул мужчина. Был, значит, у гладенького обитателя особняка еще кто-то, кто обезвредил Жерома. А он его и не заметил! Он сейчас ничего не понимал, но ему отчего-то казалось, что русские и французы в этом доме дадут фору тому итальянцу, которого они ищут.

Граф

Распорядитель театра Шатле не знал, куда ему деваться. На него смотрели (одинаково страшно смотрели, надо заметить) Штольман и помощник префекта Парижа Поль Мартен. Доктор Пакен все еще порывался сделать хоть что-нибудь с ранением Штольмана, потому как несмотря на то, что оно не было проникающим, боли причиняло много и все еще кровило вследствие того, что Яков на месте сидеть отказывался. Доктора это одновременно раздражало и восхищало: редко кто мог бы так долго продержаться на ногах после такого.

— Сядь уже, — проворчал Поль другу. — Кому будет хорошо, если ты свалишься? Пусть тебя заштопают, а с этим я сам поговорю, а ты рядом посидишь, послушаешь!

Штольман, которому мокрый бок и постоянно съезжающая повязка доставляли большое неудобство, был вынужден согласиться. Самое главное было сделано, и хотя боль его отвлекала от впадения в излишнюю эмоциональность, перед глазами то и дело вставал Анин укоризненный взгляд. Пусть уже рану обработают и зашьют, если надо. Лучше так, чем каждую минуту поправлять этот чертов шарф.

Яков сел, и обрадованный (и очень терпеливый) доктор Пакен с готовностью открыл свой чемоданчик. Пациент дозрел и можно приступать к делу. Шить придется, сомнений в этом не было, поэтому надо все приготовить. Штольман, который по манипуляциям врача понял, куда идёт дело, вздохнул и принялся неловко стягивать одежду.

— Где ваш привратник? — спросил Поль Мартен у распорядителя. Он уже выяснил, что того зовут Базиль Люсье, проверив его документы.

— Я не знаю! — воскликнул мужчина в отчаянии. Еще два часа назад самыми большими его проблемами были разорвавшийся занавес и пропавшая актриса, а сейчас в перспективе была только беспросветная тьма. — Я оставил его вот здесь, в каморке у входа, ведь голова у него была разбита и идти он никуда не мог.

— Доктор Пакен, вы его осматривали, — спросил Штольман, морщась, потому что врач отклеивал от его ребер присохшую местами сорочку. — Рана была серьезная?

— Пожалуй, — хмыкнул доктор. — Шишка вышла хорошая.

Разговор прервался.

— Вот он, господин генеральный префект-секретарь! — бодро проговорил один из полицейских, прибывших с Полем, обращаясь к нему официально. За шиворот он вел слегка помятого, перепуганного и дико на всех посматривающего Жюльена, которого так хотел допросить Штольман. — Поймали в двух кварталах отсюда.

Полицейские из центрального отделения не даром ели свой хлеб.

— Я ничего не сделал! — завопил Жюльен, когда его с силой усадили на стул. Никто в комнате, даже распорядитель театра, который сейчас считал, что привратник поставил его в затруднительное положение, не смотрели на него с добром. — Я ничего не знаю!

— Так не сделал или не знаешь? — хмыкнул Мартен, которому уже было все понятно.

— Не сделал! — тут же ответил Жюльен. — И не знаю.

— Кто они? — спросил Штольман, стараясь трансформировать злость в обезболивающее. Он отказался от кокаиновой примочки, потому как знал, как Аня смотрит на такого рода анестезию, и теперь с трудом сидел на месте, пока доктор Пакен сосредоточенно штопал его бок.

— Я не знаю! — завопил Жюльен.

— Откуда вы знаете, кого я имею в виду, если ничего не знаете и не сделали? — поймал его за язык Яков. Видно, лицо у него из-за того, что делал доктор, было совсем зверским, потому что привратник съёжился на стуле и втянул голову в плечи. Поль повернулся, хмыкнул про себя и стал смотреть на Жюльена с удвоенной суровостью.

— Давайте сократим нашу беседу, — сказал он. — Ты говоришь, кто были те люди, которые сегодня пришли в театр и мы тебя просто допрашиваем, а не тащим в тюрьму и долго и муторно добиваемся истины. Ты же знаешь, что один из них похитил жену моего друга, поэтому время у нас поджимает и нам нужно получить сведения очень быстро.

Жюльен сглотнул. Полицейские, которые хотят быстро получить сведения, ничего хорошего ему не сулили.

— Это люди графа Пламондона, — выпалил он и поник. Он не знал, что хуже сейчас — полицейские, которые в любом случае добились бы от него признания, или сам граф, который обязательно спросит с него за его слова.

— Ну вот, — удовлетворенно проговорил Поль. — Теперь у нас есть, о чем побеседовать.

Штольман, которому наконец зашили рану и замотали ребра так, чтобы повязка не сползала, нахмурился.

Со времен Князя к титулованным господам он относился с подозрением.

Помощник

«Слава Богу, что метели нынче нет, — думала Анна, тщательно выбирая место, куда она поставит ногу в следующий момент. — Делать это на обледенелом карнизе да еще и с нулевой видимостью было бы совершенным безрассудством». То, что сейчас её действия верхом благоразумия не назовешь, Аня в расчет принимать не собиралась. Ждать визита владельца дома она намерения не имела. План у неё был такой: добраться до угла дома, осмотреться и, если тому не будет препятствий, перебраться через каменную ограду с помощью дерева. Перед глазами предстал Алекс, которого они с Яковом нынешним летом ругали за то, что он повадился использовать вяз во дворе как лестницу. Анна решительно покачала головой. Нет, это совершенно другое дело! Речь идет о том, чтобы избежать больших неприятностей, а не о простом желании испробовать собственную ловкость. Поэтому прочь чувство вины!

Дойдя до последнего окна перед углом (остальные, слава Богу, вели в пустые комнаты), Аня внезапно замерла. В просторной спальне она увидела на кровати женщину со связанными руками, около которой стоял тот самый высокий брюнет, который встретил экипаж во дворе особняка ранее. Он что-то эмоционально говорил пленнице, а та мотала головой и плакала.

Женщина была удивительно красива, этого не могли скрыть спутанные локоны, синяк над бровью и порванная одежда. Черные, с синеватым отливом волосы, правильные черты лица и глаза… глаза Карла Штольмана. Аня чуть не упала вниз, узнав Флориану Димарко. Так, значит, несчастная женщина не оставила мальчика на произвол судьбы! Она была похищена! Можно ли ей помочь? Анна задумалась, разрываясь перед мучительным выбором. Нет, сейчас она бессильна! Ей нужно добраться до мужа, а там уже можно организовывать спасательную операцию. Аня вздохнула и вдруг обнаружила, что Флориана изумленно смотрит на неё через стекло. Да она же выдаст её! Но мать Карла тут же сориентировалась и не дала своему собеседнику заподозрить неладное, благо тот смотрел в сторону. Минут пять Ане пришлось выжидать, покуда комната опустеет. Это было хорошо, потому что пальцы устали цепляться за выемки в камне, а ноги начали терять чувствительность, но при этом плохо: скорее всего сейчас захотят переговорить с ней и обнаружат, что спальня пуста. Нужно было торопиться!

— Почему вы здесь? — горячо зашептала Флориана, которая подбежала к окну и с надеждой смотрела на Аню.

— Меня похитили! — пояснила Анна.

— И меня тоже! — воскликнула Флориана. Видеть рядом хоть кого-то, кроме её мучителей, было удивительно приятно.

— Ваш сын у нас дома, — перешла к самому главному Аня. У нее было буквально пара секунд, а потому она сделала то, что, по её мнению, должна была сделать любая мать. — В безопасности.

— Что? — отшатнулась от окна женщина.

— Не волнуйтесь, в обиду его не дадут! И вам мы поможем, как только я доберусь до дома.

— Вы — это она, — прошептала Флориана, которая почти мгновенно перешла от полного ошеломления к готовности к действию. — Вы — Штольман!

— Да, — улыбнулась Аня. Звучало это странно, но очень по-родному. Она — это Штольман, кто бы мог подумать. — Как и вы!

— Да! — медленно кивнула женщина, а потом сжала зубы. — Проходите! Скорее проходите через окно. Я отвлеку их. У вас будет немного времени!

— Спасибо, — искренне сказала Анна и двинулась к углу здания. Краем уха она слышала, как в дверь громко застучали, как Флориана стала звать кого-то пронзительным, истеричным голосом. Это не было похоже на того человека, с которым Аня говорила минуту назад. Видимо, не зря о таланте сеньориты Димарко ходили легенды.

Вот и полукруглая стена башенки. Вот и толстые ветви дуба, который рос рядом. Да, если она рискнет и не побоится шагнуть вон на тот сук, то она сможет добраться до стены. Только куда дальше? Вокруг только заснеженные вершины. Вдруг тишину зимнего вечера разорвал пронзительный волчий вой. Аня с ужасом посмотрела на непроходимые дебри. Боже мой, там еще и волки! А не поторопилась ли она с решением покинуть особняк? Погодите-ка! Эти собачьи песнопения были ей знакомы! Но этого не могло быть! Неужели?..

— Мадам! — почти беззвучно позвали Аню сбоку. — Мадам Фея!

Аня всмотрелась в сумерки. Чуть поодаль, как кочан капусты посреди грядки, над каменной стеной торчала лопоухая голова одного из Гастоновых агентов.

— Здесь еще десять минут никого не будет, — сказал паренек. — Вам стоит поторопиться, если мы хотим уйти отсюда целыми и невредимыми.

Цвет цивилизации

Габен Пробойник и Ушлый Клод проворно обыскали прилегшего в нише ограды особняка Штольманов соглядатая и протянули Гастону найденные у него вещи. Двери в глубине сада хлопнули, и спустя пару минут рядом оказались Пётр Иванович, Марта и разнокалиберная стайка детей. Когда стало понятно, что все прошло так, как и ожидал Гастон, усидеть на месте хоть кому-то было невмоготу. Даже маленькая Лидочка, замотанная с ног до головы в пуховый платок, не собиралась оставаться в стороне.

— Нож, пистолет, кошелек и газета, — покачал головой Гастон. — Не густо.

— Вон, пальцы крашеные, — заметил Габен, показывая на покрытые татуировками руки мужчины.

— Цвет цивилизации, — хмыкнул Гастон и скривился. Ох и не любил он это дело!

— Что-что? — переспросил Петр Иванович.

— Клод Фаррер, наш военный писатель-моряк, и его совсем недавно вышедший роман «Цвет цивилизации». Не читали?

— Не довелось, — покачал головой Миронов.

— Гимн французской колонизации, — пояснил юноша едко. — Как мы правы, принося на земли Индокитая свободы, удобства и цивилизованные отношения. Обласкан критиками, встречен с восторгом.

Пётр Иванович внимательно взглянул на Гастона. Видимо, то, что волновало его племянницу, было действительно серьезной проблемой. Становиться полноценно взрослым, заново набивая шишки об устройство человеческого мира, всегда нелегко, а для ныне выходящего на собственный путь миллионера Потье особенно.

— На деле каждая фраза пронизана высокомерием европейских народов, выливающих свою благодать на немытых аборигенов, но не гнушающихся с этими аборигенами… — тут Гастон взглянул на внимательно слушающих его детей и закончил совсем не так, как собирался, — общаться.

Пётр Иванович поднял брови. Неужто подобные резонансные веяния нынче в моде?Погрузившись в отцовство, он, похоже, отстал от жизни и не в курсе литературных новинок последних лет. Надо срочно исправлять упущенное. Парировать ему было нечем.

— За несколько месяцев до «Цвета цивилизации» вышел сборник новелл месье Фаррера под названием «Дым опиума», откуда и можно почерпнуть, что данные татуировки имеют люди, которые либо долгое время пробыли в Индокитае, либо родом оттуда и занимаются распространением опиума.

— Так и есть, — подтвердил Габен Пробойник, которому вовсе не нужно было читать очерки современных писателей, чтобы это понять. Достаточно было пройтись по задворкам улицы Шабане, чтобы наяву увидеть то, что описано на страницах романов.

— Так, — многозначительно сказал Пётр Иванович и, сдвинув шляпу, почесал висок.

— Да, — кивнул Гастон, соглашаясь с ним. — Габен, Клод, вы берете на себя округу. Мобилизуете третью и четвертую бригады. Быть настороже и на рожон не лезть!

— Есть! — кивнули парни и исчезли из штольманского сада, будто их и не было.

— У вас есть десять минут, чтобы собрать вещи! — сказал Пётр Иванович, и дети бросились к дому. Алекс поднял Лидочку на руки, чтобы не терять времени.

— Что происходит? — спросил Карл, которому собирать было нечего. Он опять ничего не понимал и страшно переживал из-за этого.

— Тот, с кем я разговаривал, ушел к своему шефу, — пояснил Гастон, спеша к дому. — Сейчас он доложит о том, что произошло, а потом сюда нагрянут люди, встречаться с которыми сейчас у нас нет ни желания, ни возможностей. Мы уйдем из дома. Нас не достанут, младшие будут в безопасности.

— Гостиница? — спросил Миронов.

— Нет, — покачал головой Гастон. — Есть место надежнее. Но сначала нужно предупредить Якова и Анну. Надеюсь, мы застанем их в театре. Поедем так, чтобы с ними не разминуться.

Дети, одетые по-походному, с сумками в руках, спустились со ступенек и уставились на взрослых, готовые слушать их указания. Они были привычны к тому, что порой приходится действовать согласно чрезвычайным обстоятельствам и что в подобном случае надо делать, что велят, и не создавать помех. Тогда все будет хорошо. Хорошо и интересно.

— Через задний ход в переулок, потом к рынку, а там возьмем экипаж, — сказал Гастон.

Дети кивнули, разом повернулись и направились на задний двор. Марта протянула Карлу ладонь и потянула за собой.

Если спасаться, то спасаться всем вместе!

Ущерб

— Что за граф? — спросил Штольман Поля, пристально следя, как дотошливый сержант выпытывает мельчайшие подробности о роли Жюльена в истории с графом Пламондоном, задавая и задавая раз за разом вопросы и не давая ему сосредоточиться. Бок тянуло немилосердно, но эта боль не шла ни в какое сравнение с мучавшей его потерей времени. Ничего сделать было нельзя, но и сидеть на месте было невозможно. Жюльен был пойман слишком быстро, сознался еще быстрее, револьвером Якову воспользоваться не довелось, поэтому колотящийся в венах адреналин требовал выхода.

— Фигура интересная и неоднозначная, — сказал Поль. — Настоящий граф, это не прозвище, если ты об этом подумал, услышав про то, какие люди в его «свите». Большую часть года проживает заграницей, здесь появляется обычно весной и устраивает грандиозное представление для высокопоставленных лиц самых разных стран, вроде как давая понять, что старая французская аристократия еще жива и может себе позволить пригласить весь белый свет на событие, достойное Короля Солнца. Неделя безграничного кутежа, и он снова уезжает из Парижа путешествовать по миру. До следующей весны.

— Ты весьма много о нём знаешь, — проговорил Яков, пытаясь анализировать услышанное.

— Знаю, — хмыкнул Поль, поведя бровями. Это сказало Штольману о многом. Теперь надо было подумать, как использовать имеющиеся у полиции данные на пользу дела. Он уже хотел спросить, есть ли у графа постоянная резиденция в Париже, когда со стороны парадного холла послышался шум, достойный племени индейцев, отрывших топор войны и готовящихся идти в атаку на своих недругов. Яков прекрасно знал, кто умел достигать такого уровня громкости. Его подозрения подтвердились, когда секунду спустя к ним прорвались его дети и Карл во главе с Петром Ивановичем, у которого глаза горели подозрительно азартным светом. Такого Штольман не мог припомнить с тех пор, как дядя его жены помогал ему в прошлом году искать мошенников, которые подделывали драгоценности. Отцовство явно приглушило его стремление к авантюрам, но сейчас, видно, произошло что-то такое, что этот неугасающий огонь вернуло к жизни. Не то чтобы Яков был против такого развития событий, но, ей-богу, сейчас разбираться еще с чем-то помимо похищения Ани сил у него не было.

— Папа! — оживленно воскликнула Соня, которая была рада наконец увидеть отца, который точно навел бы порядок в их перевозбужденной компании. — Папа! — тут же добавила она с ужасом и прижала ладони к лицу, увидев, в каком состоянии находится Штольман.

Яков немедленно пожалел, что не надел пальто поверх окровавленной сорочки и пиджака. Он не думал, что ему придется встретиться тут со своими детьми, а вокруг были люди, привычные к виду крови. Впрочем, пальто тоже было испачкано, но все же не так сильно.

— Яков Платонович! — с не меньшим потрясением воскликнул Пётр Иванович, разом потерявший настрой на приключения. Одно дело решившийся благополучно финт против бандитов и побег из дома, а совсем другое — ранение и Бог знает что еще.

Дети, взрослые и совсем маленькие, окружили Штольмана и принялись одновременно расспрашивать его о том, что произошло, опасное ли ранение, как он себя чувствует и прочее, и прочее. Алекс с негодованием вопил, что он всех виновных прокнет своей шпагой, ему вторил Гастон, который предпочитал револьвер. Марта и Соня пытались добраться до раны и своими глазами убедиться, что все сделано верно и Яков не собирается в ближайшее время умереть от потери крови и инфекции.

Лидочка, которая в силу возраста доступа ни к чему не имела, стояла чуть в стороне, надувшись. На глазах у неё показались слёзы.

— Мама! — крикнула она, потому что ей было страшно и срочно требовалось, чтобы её взяли на ручки и всё стало хорошо.

Шум на мгновение прекратился. Только сейчас Штольманы и Пётр Иванович обнаружили, что Анны на самом деле нет рядом.

— А где Аннет? — спросил Миронов, уже подозревая, что он услышит. Для его племянницы не могло быть никаких причин, чтобы оставить мужа в таком состоянии, если только что-то не произошло.

Штольман вздохнул, не желая добавлять еще дурных новостей, но ему вновь не довелось ничего сказать. Снова послышался шум, на этот раз со стороны внутреннего подъезда, и через минуту в холл вошел несколько обескураженный констебль, за которым шли чумазый паренек лет одиннадцати и Аня, усыпанная с ног до головы соломой. На секунду оглядевшись, оценив состояние мужа и изумление своей семьи и полицейских вокруг, Анна с облегчением улыбнулась и произнесла:

— Мы угнали телегу с соломой у какого-то фермера. Нужно будет возместить ущерб!

Пусто!

— Мне кажется, что это становится неприличным! — заметил Штольман, который на самом деле предпочел бы именно так провести в маленькой каморке швейцара остаток вечера. Но время было неумолимо и вопросы, которые требовали решения, никуда не исчезли.

— Хотела бы я сказать, что мне плевать, — вздохнула Аня и разорвала объятия, не давая воли собственным страхам и эмоциям. У них будет ночь, а сейчас пора было выходить в холл. Думается, что за то время, пока они тут были, можно было не просто осмотреть рану Штольмана, а провести полноценную операцию, — но не могу!

— Нужно решить, куда мы определим детей и Петра Ивановича, — сказал Яков, застегивая сорочку. Пиджак помогла ему надеть Аня, потому что все поводы подавлять боль исчезли и малейшее движение рукой отдавалось электрическим разрядом в правой половине тела. Штольман с сожалением посмотрел на испорченное пальто. Его подарила ему жена, а он не любил, когда хорошие вещи портили зря.

— Ты думаешь, они захотят определяться? — скептически спросила Анна. Даже Лидочка, которая не слезала с материнских рук целых полчаса, уже обрела душевное равновесие и залихватски выкрикивала грозные и малопонятные кличи, которые ясно давали понять, что спокойного вечера в семействе Штольманов ожидать не приходилось.

— Придётся применять смекалку, — криво улыбнулся Яков, стараясь не слишком морщиться. Иначе ему самому пришлось бы идти на военную хитрость и отбиваться от жены, которая не дала бы ему свободы действий. Сейчас её успокаивало только то, что ей удалось влить в него стакан какой-то дряни, которая должна была унять боль.

Так и вышло. Гастон и Пётр Иванович немедленно воспротивились тому, чтобы ехать в квартиру, которую им предоставит полиция, до тех пор, покуда ситуация не прояснится.

— Ну ладно младшие-то! — возмущался Гастон, размахивая руками, — но мы-то почему должны туда ехать?!

— Нет! — тут же выкрикнула Лидочка, которая снова восседала на руках матери. Что значит «Ладно младшие»? Что еще за притеснение?

Штольман поднял брови. Характер его младшей дочери с каждым днем становился все более и более непримиримым. Он начинал жалеть её будущего мужа. О том, что до момента замужества (которое, разумеется, наступит еще очень и очень нескоро) ему самому придется иметь с ним дело, он старался не думать. Впрочем, у него есть многолетний опыт общения с труднохарактерными женщинами, поэтому подобные перспективы его не пугали.

— А кто будет обеспечивать безопасность младших? — сурово спросил Штольман, поднимая бровь. Он прекрасно знал, что только так можно удержать Гастона от необдуманных поступков.

— Я! — выкрикнул Алекс.

— Полиция! — уже не так рьяно ответил Потье. Да, дело было не только в том, чтобы восстанавливать справедливость. Пётр Иванович, который посмотрел на детей, понял, что необходим хоть кто-то, кто сможет сдержать этот шквал эмоций. И успокоить. И быть рядом, когда нужно будет ложиться спать. Да, он нужен совсем не здесь.

— Мы будем стараться управиться поскорее, — мягко сказала Аня, которая видела, что дело уже решено. — И сразу приедем к вам.

— Я не поеду, — проговорил Карл, который все это время держался в стороне. Он не был частью этой семьи, хотя к нему проявили доброту. И сейчас, когда стало известно, что его мать в руках каких-то мерзавцев, он чувствовал себя еще более одиноким. — Я поеду к маме!

Штольман переглянулся с Аней.

— Давайте-ка, давайте! — поторопил детей Пётр Иванович, подталкивая детей к выходу. — Уже нужно ехать.

Разумеется, без поцелуев и объятий дело не обошлось, но в конце концов вся компания из Штольманов, Мироновых, Потье и Ребер покинула театр (чем несказанно обрадовала распорядителя). Карл стоял у лестницы, упрямо сжав кулаки. Он никуда не поедет и точка!

— В то место, где находится твоя мать, уже выехала полиция, мы сейчас поедем следом и привезем её к тебе, — сказал Штольман. — Она будет в безопасности, но сейчас тебе нельзя туда ехать. Там может произойти всё, что угодно!

— Мне всё равно! — воскликнул мальчик. — Я поеду!

— Не дури, парень! — сказал Поль Мартен. — В особняк отправились мои лучшие ребята. Они сделают всё в самом лучшем виде. Маленьким детям вроде тебя там делать нечего. Это работа для опытных полицейских.

— Мне всё равно, — повторил Карл. Сдвинуть его сейчас с места не могла бы и мотодивизия, которую собирал префект Парижа, желая для города мобильную и быструю группу реагирования.

Дверь распахнулась, и один из полицейских вошел внутрь, протягивая помощнику префекта какую-то бумагу. Поль развернул её, прочитал написанное и помрачнел.

— Особняк пуст, — сказал он. — Ни малейших намеков на присутствие людей. Только следы от лошадей и колес во дворе.

Штольман поднял брови. Что еще за чертовщина?

Беседа на кухне

— Именно поэтому с твоей мамой всё будет хорошо! — закончила свой рассказ Анна, поглаживая Карла по кудрявой голове. Когда стало понятно, что Флориана Димарко исчезла вместе со всеми обитателями особняка, в который поместили Аню, оставить пришедшего в отчаяние Карла и детей было невозможно. Всем нужно было Анино участие, доброе слово и ласка, даже Петру Ивановичу, который, оказавшись на полицейской квартире, вознамерился немедленно связаться с Моркоте и удостовериться, что с его семьей все в порядке. Штольман вместе с Полем уехали в особняк, чтобы все осмотреть самолично. Яков должен был приехать на квартиру после этого, но, когда этого ждать, было непонятно, поэтому Аня уговорила всех лечь, хотя это было сложно. Лидочка не покидала материнских рук весь вечер, а Карл наотрез отказался отправляться в постель. Так ему казалось, что он владеет ситуацией. Если он не спит, как все, то сможет быстрее подняться, быстрее принять решение, первым встретить маму. Аня не стала давить. Она просто села рядом, поглаживая мальчика по голове и принялась рассказывать о том, что его маму ищут самые умные, ловкие и сильные люди в Париже, поэтому всё будет хорошо. Лидочка, которая прижималась к матери с другой стороны, поддакивала до тех пор, пока не уснула.

Карл в конце концов тоже сдался и закрыл глаза. Совсем на чуть-чуть, буквально на минуточку, очень уж хотелось спать. Этого хватило, чтобы измученный последними днями организм немедленно уснул. Аня посидела молча еще немного, жалея мальчика, который еще не знал, что его отец мертв, а потом осторожно поднялась и перенесла младшую дочь в кровать к Соне. Полицейская квартира не предполагала, что в неё заселят столько людей разом. Марта спала здесь же, на кушетке у окна. Аня проверила и мужскую комнату. Гастон тут же поднял голову, когда она открыла дверь. Анна улыбнулась ему и, кивнув, успокаивая, вернулась в гостиную. Им с Яковом осталась маленькая комната. Там располагался огромный кожаный диван, подозрительно похожий на тот, который стоял в кабинете Штольмана. В общем, им было не привыкать, это даже напоминало о родных стенах. Анна укрыла Карла пледом, а сама отправилась на кухню, чтобы заварить чаю к приезду Якова.

— Зачем она это сделала? — задумчиво произнес Аурелио Штольман за её спиной. Аня не заорала от неожиданности только потому, что боялась перебудить детей, но Бог ты мой — так можно и сердечный приступ однажды получить!

— Господи! — воскликнула Анна, прижимая руку к груди и опускаясь на стул у окна.

— Я напугал тебя? — тут же проявил галантность итальянский Штольман. — Прости! Я не хотел.

Аня растерянно заморгала. Во-первых, то, что она не почувствовала никакого дискомфорта при явлении Аурелио, говорило о том, что его дух не имел никакого враждебного намерения против неё, а во-вторых, то, что он говорил ей «ты», почему-то казалось правильным.

— Ты знаешь, где Флориана? — спросила Аня, которая решила брать быка за рога, зная, как неустойчивы порывы привидений. Вот через минуту он решит, что ему нужно быть не здесь, а в Тимбукту, скажем, и всё — ищи его, свищи!

— Спасибо, что позаботилась о Карле, — не ответил Аурелио, смотря в сторону гостиной. Лицо у него стало замкнутым, наполненным сожалением и болью. — Я долгое время не понимал, что именно пытается сказать мне мать, а когда понял, то стало поздно. А я не мог представить другой судьбы. Раз мой отец счел своим долгом так устроить жизнь, то и я должен поступить так же. Ведь его у меня не было, а таким образом я мог бы найти сходство в наших жизненных путях. И вот оно сходство — Карл будет расти без меня!

Анино сердце сжалось. Она не могла себе представить, каково это — расти без родителей, но она прекрасно знала, какие раны это может оставить на человеческом сердце. Марта, Гастон и его агенты росли на её глазах, поэтому Анна понимала, какие запасы любви извне должны излиться на человеческую душу, чтобы в ней вновь зародились доверие и любовь. Карла будут любить, но не так, как любил бы его родной отец.

— Мне жаль, — искренне произнесла она.

— Мне тоже, — кивнул Аурелио. А потом прислушался: у двери раздался шум и в замке заворочался ключ. — Вам нужна старая Агата. Один из ответов у неё.

Аурелио Штольман исчез из кухни, а в коридор вошел Яков Штольман. Равновесие Штольманов в отдельно взятой парижской квартире нарушено не было.

Ожидание

Карлу было стыдно. Он не привык подсматривать, но шум открывающейся двери и шепот в прихожей разбудили его. Мальчик встал и, помедлив, решил всё же пойти посмотреть, что происходит в коридоре. По звукам не было похоже, что его мать привели сюда, но лежать он не мог, он должен был убедиться, что не ошибся. И вот теперь он осторожно вернулся в гостиную, не став мешать двум людям, которые беседовали на кухне. Карл лег обратно на диван и накрылся шалью, которую принесла Аня, чтобы ему не было холодно. Слезы сами собой навернулись на глаза. Его мама и папа так же, бывало, стояли обнявшись, когда думали, что их никто не видит. Они так же любили друг друга и его самого. Как же так вышло, что все испортилось?! Как же так вышло, что он теперь один? Горячие соленые капли всё же намочили его щёки, и мальчик зажмурился, стараясь это прекратить. Сейчас бы его нянюшку сюда. Она бы зажгла свечку у кровати, стала бы вывязывать мерно стучащими спицами какой-нибудь удивительный узор и рассказывать ему сказку или напевать песенку, которых она знала великое множество. И ему не было бы так одиноко и страшно. Она всегда его утешала! Что же никого нет рядом с ним?

Дверь тихонечко отворилась, и в щель протиснулся Алекс, который услышал, что вернулся отец, но так же не стал мешать родителям.

— Карл, — совсем тихо позвал он.

Итальянский Штольман сначала думал промолчать, но лежать в одиночестве было невыносимо.

— Да? — отозвался мальчик.

— Пойдем к нам! Гастон пересказывает последнюю книгу про кругосветное путешествие, которую недавно дочитал, а дедушка Петя дополняет рассказ историями про те места, в которых он бывал.

Карл растерянно заморгал.

— Вы не спите? — удивленно спросил он Алекса, подняв голову.

— Нет, — пожал плечами Алекс. — Теперь заснем, когда папа дома.

— Понятно, — проговорил Карл и встал с дивана. Лежать тут в одиночестве ему совсем не хотелось. Мама тоже плохо спала, когда отец отсутствовал. Она старалась этого не показывать, но многомесячное ожидание её выматывало.

Мальчики неслышно проскользнули по коридору и нырнули в обитель мужского братства, в которой пышным цветом расцветали истории о приключениях и далеких неизведанных берегах. Двое на кухне не заметили этого. Штольман сидел на шатком казенном квартирном стуле, а Аня прижимала его голову к груди. Впервые за этот долгий день у них была возможность просто побыть вдвоем. Анна не могла отпустить мужа, поглаживая его по завиткам волос, затылку, плечам. Какое счастье знать, что он жив, что с ним все в порядке, что ничего не смогло их разлучить! Любая обида и потрясение меркли перед тем, что она могла потерять его. Она не хотела думать о том, что рано или поздно им придется столкнуться с этим, сейчас ведь всё было хорошо, поэтому — никаких сожалений, никаких горестных мыслей. Аня просто чувствовала дыхание мужа у своей груди, и сердце билось сильнее, наполняясь какой-то отчаянной радостью. Она невольно подумала о Флориане. Она понимала эту женщину, потому что знала, каково это - ждать хоть каких-то вестей от любимого человека. Полгода — это не четыре с лишним года, конечно, но даже шесть месяцев для любящего сердца — вечность. И это она еще не знает, что Аурелио мёртв!

Штольман крепче обнял жену, думая примерно о том же. На обратной дороге бок стал болеть немилосердно, но сейчас, сидя на стуле и прижимая Аню к себе, он почти этого не чувствовал. Тонкие пальчики гладили его, трепеща временами и выдавая эмоции владелицы, и его сердце делало странные скачки, то ускоряясь, то замедляя ход. Давненько не случалось, чтобы ему приходилось выручать Аню из каких-то опасностей, и он почти уверовал, что жизнь можно привести к какому-то подобию порядка. Нет ничего вечного, не бывает так, чтобы человек прошел по жизни без потерь, но снова думать о том, что он может потерять Аню или что-то с ней может случиться — это резало его изнутри похлеще ножа в руках напавшего на него бандита. Мысль о так и не обретенном брате мелькнула в отдалении, добавляя горечи в без того мрачные размышления. Нет, хватит уже! Сейчас не время об этом думать!

— Я так тебя ждала! — проговорила Аня, наконец отпуская мужа и беря его лицо в ладони. Эти слова были не только о последних часах, и Штольман это понял.

— Я тоже, — ответил он и, потянув жену вниз, усадил её на колени. И эта фраза охватывала гораздо больше, чем сегодняшний день.

Аня улыбнулась сквозь заблестевшие на ресницах слезы и, наклонившись, поцеловала Штольмана.

Все остальное могло подождать. Сейчас именно это было самым важным!

Помощь

Аня лежала на диване, аккуратно пристроив ладонь на живот мужа. Она легла в этот раз слева, чтобы не побеспокоить раненый бок Штольмана. Заснуть не получалось, потому что мысли беспокойно вертелись в голове, не давая утомленному телу отдыха. Аня сначала вообще легла так, чтобы не касаться мужа и не стеснять его в движениях, но раз за разом она желала удостовериться, что он рядом, и проверяла, что он тут наяву и во плоти. В конце концов она сдалась и не стала убирать руку. Штольман тоже не спал, она это чувствовала, но лежал с закрытыми глазами и не обнимал её по обыкновению со всех сторон разом. Видимо, бок доставлял ему большой дискомфорт и он то ли пытался договориться с ним и наконец уснуть, то ли, как Аня, не мог унять рой мыслей.

— Я не буду больше пить эту дрянь, — проговорил Яков, предвосхищая Анино предложение, которое она уже собиралась озвучить, не желая,чтобы он мучился. Он открыл глаза и улыбнулся, увидев удивленное и недовольное лицо жены. — Мне просто надо поспать.

— Так спи, — улыбнулась в ответ Аня и села на постели, скрестив ноги по-турецки.

— Не могу, — повел бровями Штольман, потому что повести ничем другим он не мог из опасения, что движение может вернуть острые акульи зубы обратно на ребра.

Аня вздохнула. Вот и она не могла.

— Ты о чём думаешь? — спросила она.

Штольман снова повел бровями, охватывая необъятный круг вопросов, которые на данный момент не давали ему покоя. Аня его поняла. Душевные копания сейчас он не приветствовал, поэтому надо переходить к конкретным вопросам.

— Мы завтра планируем вернуться домой?

— Нет, — покачал головой Штольман. — По крайней мере пару дней надо будет переждать. Я не хочу рисковать благополучием детей. Хотя мадам Агнес, как мне кажется, будет крайне недовольна, что её печь останется без её пригляда на такое количество времени.

Аня улыбнулась. Да, она представляла себе, как пожилая повариха была возмущена, когда Петр Иванович и Гастон определяли её и горничных на постой в гостиницу. Попади ей под руку кто-то из бандитов в тот момент, мало бы им не показалось!

Штольман перевел взгляд на стол, на котором лежали ключи, найденные в гримерке Флорианы.

— Нужно попробовать понять, что могут открывать эти ключи, — продолжил Яков. — Нам нужно вообще понять, что происходит. Надо расспросить Карла о его семье. Надо понять, куда могли направиться люди Пламондона. Мы нашли систему подземных путей, которые вывели нас от поместья к опушке леса, но дальше след терялся, потому что там неподалеку перекресток дорог и поехать они могли куда угодно! Надеюсь, что поиски что-то дадут и утром у нас будет чуть больше сведений. Пока все слишком туманно.

Штольман намеренно не касался Аурелио. Переключаться на душевные терзания у него не было сил. Нужно было поспать хоть немного! А так всё разложишь по полочкам и можно попытаться забыть о едва заметной, но очень болезненной дырке в сердце, которая появилась после новостей о брате.

Анна и Штольман продолжали вполголоса разговаривать на потертом кожаном диване, а дух статного, очень красивого мужчины в расшитом золотом мундире вздохнул, не решаясь сегодня тревожить их. Он и не собирался в общем-то, но дела явно требовали его вмешательства. Он любил Якова и радовался, видя, куда в конце концов завела его судьба. Именно так, по мнению привидения, и должна была сложиться его жизнь. Слишком много испытаний досталось ему на пути, но он сумел пройти их достойно, поэтому дух радовался, видя заполненные детьми и родными комнаты казенной квартиры и любимую женщину рядом. Призрак заглянул в комнату мужчин, где все уже спали, успокоенные тем, что Штольман вернулся домой. Карл пригрелся около Алекса и наконец заснул глубоко. Сны его не тревожили и дух мужчины прикоснулся к его голове, даруя несколько лишних мгновений отдыха. Мальчик улыбнулся во сне. Призрак вернулся в гостиную, где на диване осталась лежать сумка Карла, забытая им ночью. Мужчина повел рукой и железные застежки мягко клацнули, открываясь. На пол упала маленькая записная книжка и открылась на странице с рисунком.

Дух удовлетворенно кивнул и исчез. Дело сделано. Он оказал помощь.

Книжка

Утро вышло суетным и громогласным. Всё же полицейское жилье не было рассчитано на столько юных Штольманов разом, и одно дело, когда вся эта компания собиралась в просторной столовой на улице Мишеля Саля, а совсем другое — в небольшой гостиной многоэтажного дома. Сначала образовалась очередь в ванную, в которой дети за пять минут дошли до объявления войны, кровавых битв и полного примирения даже без аннексий и контрибуций, что было в должной мере оценено старшими Штольманами и Петром Ивановичем, которые даже не пробовали пробиться к современным удобствам, скромно ожидая в стороне. Наконец ватер-клозетные войны были закончены и можно было переходить к завтраку, который сильно запаздывал, потому как обслуживающий квартиру работник не пришел к назначенному времени. Лидочка немедленно пришла в дурное расположение духа, надулась и уселась на ковер, упрямо не давая себя утешить. Гастон, всегда трепетно относившийся к еде, недалеко ушел от неё, разве что предпочтя стул ковру.

Спас всех Поль, появившийся на пороге в семь утра и принесший с собой внушительный запас свежих круассанов, масло, кофе и чай. На этом можно было продержаться до тех пор, покуда не доберешься до продуктовой лавки или кафе, так по крайней мере рассудила Лидочка. Детям организовали стол в комнате девочек, а взрослые уселись чаевничать в гостиной. Спустя пару минут в дверь постучали и взволнованный Карл вошел в комнату.

— Мне нужна моя сумка! — сказал он, стараясь не нервничать. Он обнаружил пропажу только что и теперь корил себя за то, что ослабил бдительность. Мама ведь велела беречь её как зеницу ока! Люди, конечно, вокруг хорошие, но никогда нельзя доверять кому-то до конца. — Она осталась тут ночью.

Все принялись осматриваться и наконец обнаружили потертый ридикюль под диваном. Штольман нахмурился, увидев записную книжечку, лежащую рядом с сумкой.

— Это твои записи? — спросил он, посмотрев на Карла.

— Отдайте! — выкрикнул мальчик, в мгновение ока превратившись из слегка напряженного ребенка в готового прыгнуть на Якова волчонка. Перемена вышла разительная.

Штольман поднял брови. Вот это да! Всё еще сложнее, чем он думал. Поль, который мельком увидел рисунок с открытой страницы, хмыкнул и покачал головой. Н-да, дельце-то выйдет гораздо серьезнее, хотя, казалось бы, куда еще. Можно подумать, у Делькассе и без того недоставало проблем!

— Карл, милый, что ты? — спросила Аня, встревоженная реакцией ребенка. Она подошла к мальчику и опустилась перед ним на колени, чтобы её глаза были на одном уровне с его. Это обычно срабатывало, потому что дети часто не воспринимают слов взрослого, потому что они доносятся откуда-то сверху. Так вышло и в этот раз. Карл растерянно моргнул, а потом лицо у него стало виноватое. Он покраснел и отвел взгляд.

— Это твоей мамы? — спросила Аня, беря Карла за руки. Нежное прикосновение разрушило последнюю преграду, и мальчик вздохнул, сожалея о том, что нагрубил людям, которые в сущности, ему помогли.

— Папы, — ответил Карл, заглядывая Ане в глаза, чтобы понять, сильно ли он её обидел. — Мама просила сохранить её, пока я у старухи Агаты, и никому не отдавать.

— Всё хорошо, не волнуйся, — сказала Анна ласково и погладила мальчика по голове.

— Ты говорил, что твой отец пропал полгода назад? — задумчиво спросил Яков, переглянувшись с Полем.

— Да, — ответил Карл, страшась этого странного человека, так похожего и не похожего на его отца.

— Разреши, пожалуйста, взять эту книгу, — попросил Штольман, серьезно глядя на ребенка. Он говорил с ним, как с равным, не делая скидку на возраст, и Карл слушал его очень внимательно. Он не хотел нарушать просьбу матери, но почему-то так хотелось довериться этим людям. Тяжело нести такую ношу, когда тебе пять лет.

— Хорошо, — немного поразмыслив, ответил Карл. — Только верните мне её.

— Конечно, — кивнул Штольман. — Я верну её тебе в самое ближайшее время. Это поможет разыскать твою мать.

Карл несколько секунд молчал, а потом медленно кивнул и, опустив голову, отправился в комнату, где завтракали дети.

Дураком он не был, поэтому то, что сказал Штольман, одновременно вселило в него надежду и ввергло в отчаяние. То, что книжка может помочь его матери, было отличной новостью, но то, что ничего нельзя сделать для его отца… многое ему объяснило.

Три названия

— Пожалуй, у меня сегодня будет день ранних визитов, — проговорил Поль, откладывая салфетку. Выпить обжигающего чаю с круассаном и внушительным ломтем подтаивающего масла ему уже не удастся. Слишком важны были новости, которые он получил только что. — Сделаю, тем не менее, несколько звонков перед тем, как испортить людям утро.

— Удалось что-то найти вчера? — спросил Яков, не отрывая взгляда от записей в книге. Сейчас он мало думал о содержимом блокнота. Сейчас ему до одури странным казалось, что он сам и неизвестный ему Аурелио Штольман одинаково выводили заглавную «а». Почерк ведь не наследуется, так? А выходит, что сходство есть даже в этом.

— А, да, — щёлкнул пальцами Мартен, поднимаясь из-за стола. — Ничего определенного, к сожалению. Единственное, что удалось отследить - это странная машина, которую видели на дороге на Монтрёй. Полагаю, что это кто-то из тех, кого мы ищем. Никто другой в том районе не стал бы покупать себе автомобиль, уж поверь мне, но даже это призрачная зацепка. Думаю, что где-то на выходе из подземных ходов они рассредоточились и разъехались в разных направлениях, чтобы найти их было непросто.

— Да, — согласно кивнул Штольман, снова возвращаясь к записям.

— Ты сам посмотришь? — спросил его Поль, кивая в сторону блокнота. — Или ребятам отдать? И с мальчонкой поговорить бы. Очень странно это всё.

Яков снова кивнул, в этот раз молча. Друг понял его и отправился звонить государственным мужам, которые не могли рассчитывать на спокойную ночь вследствие занимаемой должности.

— Яков Платонович, — проговорил Пётр Иванович, который извелся от любопытства, покуда Штольман и помощник префекта вели беседу, — поведайте же нам, что такого вы нашли в этой книге, что господин Мартен так взволновался?

Яков отвлекся от размышлений и взглянул на Аню, её дядю и Гастона, которые пожирали его глазами и требовали пояснений. Гастон при этом с большим аппетитом откусывал от круассана и отпивал крепкий кофе из чашки, но энтузиазм услышать о том, что произошло, выказывал даже в процессе поедания пищи.

— Это длинная история, — вздохнул Яков, думая, как уместить почти два месяца работы в короткий рассказ. — Ну что же, всё это началось около девяти месяцев назад и я бы ни за что не узнал об этом случае, если бы не Андрей Тимофеевич Захаров, дело которого я тогда вёл.

Аня подняла брови, и Штольман, прочитав все сто тысяч вопросов, которые мелькнули в её глазах, улыбнулся про себя и сказал:

— У тебя была медицинская конференция. Я не стал привлекать тебя, потому что тебя окружали справочники, словари, статьи и далее по списку. Ты практически ночевала на открытых занятиях, ведь не так часто удается обменяться опытом со светилами медицины со всего мира. Занятие сыском — дело нехитрое, а вот отвлекать врача от работы не стоит.

Аня поджала губы, без слов говоря о том, что она думает по поводу самоуправства мужа, но сейчас она не будет акцентировать на этом внимание. Они потом поговорят.

— Так вот, — продолжил Штольман, поняв, что немедленного объявления войны не будет. Бесенята, которые сейчас стихийно организовывали суфражистский митинг в голове у его жены, тем не менее, обещали последующие громкие бои, но пока все было относительно тихо. - Андрей Тимофеевич Захаров — один из соучредителей «Англо-французско-русского индокитайского торгового акционерного общества». Компания богатейшая, и Андрей Тимофеевич получает огромную прибыль несмотря на дорожные издержки, страховку и взносы. В Россию он поставляет каучук, кокосы, шёлк и керамику.

— Так, — сказал Пётр Иванович, пытаясь соотнести то, что он услышал, с тем, что происходит вокруг них последние дни. Получалось плохо. — И что же?

— Я, признаться, искал кое-что для дамы его сердца по его просьбе, поэтому то, что случилось, было полной неожиданностью для меня. Дело в том, что корабль «Англо-французско-русского индокитайского торгового акционерного общества» исчез из порта без следа, привезя для выгрузки необходимые товары ночью. Утром его уже не было.

Гастон перестал есть, Миронов присвистнул от удивления, а Аня изумленно покачала головой. Корабль исчез из порта, да еще и без следа? Интересно!

— А потом пропали еще два, — сказал Штольман. — В трех разных портах, принадлежащие разным государствам, что вызвало бурю негодования представителей этих стран. Так вот, вот в этой книжке есть название всех трех кораблей и странные рисунки около них, которые непонятно что означают!

Планы

— Делькассе примет нас с префектом через час, — сказал Поль, возвращаясь в гостиную. Кофе остыл, круассан перестал выглядеть аппетитно, но ему было уже не до завтрака. Внутри бурлила энергия и роились мысли, выстраиваясь в чёткий план, что и когда ему нужно сделать, чтобы большая и зачастую неповоротливая система пришла в движение и выдала результат. — Думаю, что толк будет. У него свои люди в столице, которые к полиции не имеют никакого отношения, возможно, они прольют свет на то, что мы не знаем.

Яков, который просматривал записи в блокноте, кивнул. Делькассе был министром иностранных дел и на своем посту добился для Франции множества дипломатических побед. Он был трезвым политиком, не гнался за славой, а планомерно и не обращая внимание на постоянную критику выполнял свою работу — делал для своей родины всё, чтобы она процветала.

— Я изучу книгу, поговорю с Карлом и проясню ситуацию с нашим особняком, — поделился Штольман своими планами.

— Не забудь, что нужно еще попытаться найти Агату, — напомнила Аня. Вопрос с двумя ключами, которые открывали неизвестно что, тоже оставался открытым. О том, что Флориану нужно было выручать из плена, и говорить было нечего — это понимали все.

— Это можно сделать, — подал голос Гастон, который в отличие от Поля позавтракал плотно и со вкусом. К нему вернулось доброе расположение духа и теперь он снова был готов к великим свершениям и кропотливой работе. Аж до самого обеда. — Мы уже обсудили это.

Штольман кивнул, а Анины бесенята тут же выстроились в ряд, подняли транспаранты с феминистическими высказываниями и принялись выхаживать туда-сюда, выкрикивая лозунги. Яков поднял бровь. Да что ж ты будешь делать?! Повернувшись к жене, он затронул ноющий бок и поморщился. Бесенята тут же побросали свои таблички и с волнением приникли к радужке, чтобы лучше видеть, что происходит. Штольман, видя, что Аня собирается его лечить, незаметно покачал головой, прося её не начинать эту эпопею сейчас. Несмотря на боль и легкое недомогание он мог работать с этой раной, поэтому не нужно сейчас всей этой суеты. Аня поджала губы, но села. Со своим чрезмерно мужественным супругом она потом поговорит!

— Что вы придумали? — спросил Пётр Иванович. Он чувствовал, что сегодня ему снова выполнять роль присмотрщика за детьми, поэтому хоть на словах нужно узнать, что же решил его зять.

— Всё просто, — ответил Гастон. — Мы стали думать, как найти эту самую старую Агату и пришли к выводу, что она живет не так далеко от нашего дома.

— Что вы говорите! — с интересом воскликнул Миронов и вылил остатки холодного кофе себе в чашку.

— Да, именно так! Давайте рассуждать. К нам в дом приходит старуха, одетая небогато, плохо говорящая по-французски, но при этом осведомленная о том, что здесь живут Штольманы и более того — называет Карла байстрюком. Из этого можно сделать вывод, что искомая старуха не слишком хорошо, но знает мать Карла, и сумела навести справки о том, где искать людей по фамилии Штольман. Я предполагаю, что вряд ли она начинает свой день с чтения свежих французских газет, раз уж она и говорит плохо, поэтому статьи о Якове и Анне она вряд ли видела. Следовательно ей нужно было брать информацию по-другому. Я не могу, скажем, свободно искать человека, который живет теоретически на другом конце города, потому что мои ребята охватывают несколько районов в нашей части Парижа. Зато здесь я свободен в формах и методах, поэтому с легкостью выясню, кто и где живет, если это в моей юрисдикции. Значит, нужно искать неподалеку.

Штольман невольно улыбнулся, как и Поль, который уже отметил качества и умения воспитанника своего друга, которые сделают его прекрасным полицейским. Его нужно будет обязательно взять в центральное управление. Такие ребята нужны этому городу! Отучится и к нему в отдел!

— Начнем мы с итальянского квартала, куда селятся выходцы из Италии. Де Берси обширный район, но он вероятнее всего приведет нас к старухе Агате. Я сегодня же дам указание парням начать поиски, — тут он сделал паузу и взволнованно посмотрел на Петра Ивановича. — Только вы ведь присмотрите за Мартой и детьми? — спросил он, не желая оставлять дорогих ему людей без защиты.

— Присмотрю, — вздохнул Миронов.

Видимо, дни приключений для него окончились. Теперь ему отводилась роль няньки.

Связь с прошлым

Шумная толпа младших Штольманов во главе с Петром Ивановичем покинула квартиру, чтобы отправиться в гостиницу, где они проведут две ближайшие ночи. Гастон отбыл на встречу с агентами, Поль — на встречу с префектом. Анин дядя предложил сесть на омнибус, который курсировал неподалеку, что дети восприняли с восторгом. Сейчас они ожидали Карла на улице, потому что Якову нужно было расспросить его о семье, что лучше было делать один на один. Аня в данной ситуации была мальчику поддержкой и утешением. Серьезный и взволнованный, Карл сидел на диване в гостиной, с силой сжимая металлический ободок сумки. Аня села рядом и погладила его по плечу, и он благодарно улыбнулся. Аню он не боялся.

— Карл, нам нужно прояснить кое-что, — сказал Штольман, садясь напротив ребенка, стараясь держать спину прямо. Рана снова стала ныть и приходилось искать подходящую позу, чтобы разговор прошел сносно. — Я задам тебе несколько вопросов, отвечай, пожалуйста, честно. Это очень важно.

Мальчик кивнул, не оскорбившись из-за просьбы Штольмана. Он был хороший сыщик, в этом Карл уже убедился, а потому ему нужна была только правда. Он так сказал вовсе не из-за того, что считает его лжецом.

— Расскажи о своей бабушке, — попросил Яков. Мальчик удивленно посмотрел на него. А про бабушку зачем рассказывать?

— Ну-у-у, — протянул Карл. — Она живет в Гамбеттоле, в большом поместье. Она не любит людей, не выходит в свет. Она очень любит меня.

Мальчик пожал плечами, не зная, что должен ещё сказать. Штольман же, хоть и не услышал главного — имени и фамилии, понял многое. Карла она любит, а вот его отца и мать?

— Она, видимо, часто видится с тобой? — спросил он, решив немного смягчить ситуацию и разговорить итальянского Штольмана.

— Я езжу к ней с нянюшкой Катей каждое лето.

— Только няня Катя говорит по-русски с тобой?

— Нет, папа тоже, когда бывает дома, — Карл снова замялся, вспомнив об отце, а потом с силой сжал зубы. Не будет он сейчас об этом думать! — Няня Катя ведь его тоже воспитывала! С самого маленького возраста. Она жила с бабушкой, а потом приехала к нам домой. Чтобы помогать папе, а потом присматривать за мной.

Мальчик вдруг улыбнулся, а потом продолжил:

— Она знает столько историй! Смешных и страшных! Всегда найдёт какой-нибудь подходящий рассказ.

Аня улыбнулась. Ей вспомнилась её нянюшка, которая тоже пела песни и рассказывала сказки, когда она не могла заснуть.

— Бабушка гостит у вас? — спросил Штольман, решив прояснить все до конца.

Карл покачал головой.

— Она сердита на папу. И маму. Она мне говорит, что мой отец сделал меня сиротой при живом родителе! И что моя мать ему в этом потакает! Хорошее дело - муж по полгода не бывает дома! Безответственный он человек! Но это неправда!

Мальчик почти вскочил с дивана, и Аня обняла его, чтобы успокоить. Он дрожал, стараясь защитить тех, кто ему дорог.

— Няня Катя никогда не перечит бабушке, но в такие моменты всегда качает головой и встает на его защиту! Она говорит, что бабушка просто не может простить своего мужа, вот и на папу сердится.

— Как зовут твою бабушку? — спросил Яков. Только так он мог хоть что-то понять. Пока картина не прояснялась.

— Корнелия, — ответил Карл. Штольман поднял брови. Это, конечно, ничего ему не дало. Ведь спроси он сейчас про фамилию, мальчик ответит — Штольман. — Она была очень известна много лет назад, — с гордостью добавил парнишка.

— Чем же? — спросил Яков.

— Я хорошо пою, — пояснил Карл. — Учитель говорит, что это природный талант — так слышать и исполнять музыку. Это у меня от неё. Когда бабушка была молодая, она выступала в самых знаменитых театрах Европы, её приглашали даже петь для королей, представляете? У женщин чистое контральто — большая редкость, а у бабушки оно есть. У неё удивительный голос, и она умеет исполнять самые сложные арии. Я видел много афиш с её выступлений, видел вырезки из газет, видел её портреты!

— Ты знаешь, какая фамилия была у неё в девичестве? — спросил Штольман. Он сидел, стараясь не показывать охватившую его бурю эмоций. Он знал, о ком говорит Карл, но ему необходимо было получить подтверждение.

— Знаю, — сказал Карл. — Мою бабушку звали Корнелия Лоренци.

Штольман выдохнул, откидываясь на спинку стула, не обращая внимание на боль в боку. Он теперь примерно представлял себе, кто такой Аурелио Штольман, но не мог себе и вообразить, что такое вообще возможно.

Лето в Париже

1868 год.

Пятнадцатилетний Штольман потерял всякий стыд и, сняв форменный зеленый мундир студента четвертого курса Императорского училища правоведения, сидел на балконе и, подставив лицо парижскому солнцу, с отменным аппетитом поедал мороженое. Сейчас вернется Поль, и они съедят ещё порцию сливочного мороженого с клубникой (да, двойная порция, кутить - так кутить) и будут делиться новостями и обсуждать планы на ближайшие две недели. Какое блаженство, что наступило лето и они снова в гостях у Мартенов! Позади скрипнула дверь, и Яков крикнул:

— Я на балконе, Поль!

— Это я, — раздался над ухом Штольмана дядин голос, и юноша в секунду снял ноги с перил, поставил креманку с пломбиром на столик и вытянулся в струнку, жалея, что мундир остался в комнате. Показываться перед дядей в ненадлежащем виде он не любил. Это в его глазах было верхом неуважения. Вот и Мирон Карлович так считал, смотря на племянника с неодобрением, а потом внезапно смягчился и, улыбнувшись, махнул рукой. Ну где еще Якову отдохнуть от бесконечной муштры? В училище вся жизнь проходит по сорока двум звонкам, пусть хотя бы здесь глотнет свободы.

— Вы что-то хотели, дядя? — спросил Яков, стараясь даже без мундира выглядеть представительно, хотя ему и выписали индульгенцию на сегодня.

— Я хотел сказать тебе, что иду сегодня в театр, поэтому поездка на мельницы отменяется.

— Хорошо, — кивнул Штольман, хотя на самом деле ничего не понимал. Его дядя не был поклонником театральных представлений, так что же заставило его поменять их планы?

— Я иду слушать удивительный голос, — проговорил Мирон Карлович, и Яков подавил в себе желание вздернуть бровь. Его дядя говорил так, будто его ожидало нечто невероятное. Ни разу Штольман не слышал, чтобы он так восхищенно что-то упоминал, а ведь он организовывал для дворца самые изысканные зрелища.

— Ты удивлен, я вижу, — снова улыбнулся старший Штольман, в очередной раз поразив племянника. Так часто он не проявлял эмоций никогда. — Однажды ты поймёшь меня. Найти родственную душу там, где ты не мог этого ожидать, отыскать бриллиант среди мертвой породы — это дорогого стоит, поверь мне.

Яков озадаченно нахмурился. О чём говорит его дядя?

— Кого вы идёте слушать? — спросил он.

— Корнелию Лоренци, — коротко ответил Штольман-старший.

Яков все же поднял брови. Вот оно что! В прошлом году она приезжала в Петербург, он помнил, как жаловались студенты младших курсов (к котором принадлежал и он сам), что это несправедливо, что только выпускникам дозволено послушать эту женщину. Она пела и для двора. Он точно это знал, потому что перед Рождеством его навещал дядя и рассказывал об этом. Так что же случилось? Он не обратил внимание на то, что Мирон Карлович говорит о Корнелии Лоренци не так, как обычно говорят о знаменитых певицах? Ведь сейчас в его голосе без сомнения были слишком теплые нотки для простого поклонника её таланта.

— Не поднимай брови, мальчик мой, — усмехнулся Штольман-старший. — Разве не может человек моего возраста послушать оперу без того, чтобы его племянник так смотрел на него?

— Может, разумеется, — покраснел Яков, коря себя за несдержанность.

— Вы с Полем сегодня найдёте, чем заняться, разве не так?

— Так, — снова кивнул Штольман.

— Вот и замечательно, — припечатал Мирон Карлович, заканчивая разговор. Он развернулся и направился к выходу.

— Хорошего вам вечера, дядя, — сказал Штольман, отчего-то тоскуя. Ему вдруг показалось, что теперь всё изменится. Ни разу у его дяди не было сколь-нибудь серьезных увлечений. Кто знает, к чему могло привести это.

— Спасибо, — сказал Мирон Карлович и вышел за дверь.

В следующий раз (последний совместный с дядей) Штольман окажется в Париже год спустя. Они останутся во Франции на целое лето, остановившись сначала в отеле, а потом у Мартенов, причем Яков проведет в доме у друга почти два месяца в одиночку. После возвращения в Россию Мирон Карлович проживет еще месяц, а потом умрет от удара, оставив своего пусть и повзрослевшего племянника окончательным сиротой. Лето спустя отец Поля пригласит его в гости на каникулы, но это будет уже совсем другая история. Не такая веселая и приправленная одиночеством.

Дедушка

— А ты знаешь что-то про своего дедушку? — стараясь говорить спокойно, спросил Штольман. Аня поняла, что он крайне напряжен несмотря на внешнее спокойствие, и заерзала на стуле, не зная, что ей предпринять. Неужели короткий рассказ Карла открыл её мужу тайну итальянских Штольманов?

— Он был сильным и отважным, — задумавшись на секунду, сказал Карл. — Я видел его фотографии у бабушки, она показывала мне их, когда я бывал у неё. Их всего две: когда он один, в мундире, очень красивом, мне понравилось, и когда они с бабушкой только поженились. Там они вдвоем, бабушка невероятно красивая. У неё в волосах цветы, а в руках букет, я люблю рассматривать эту фотокарточку. Бабушка всегда говорит, что он был слишком ответственным и не мог оставить дело на полпути. Она говорит, что это его и сгубило в конце концов. Говорит, а потом начинает плакать, хотя делает вид, что солнце слишком яркое или ей попала пылинка в глаз. Я тогда обнимаю её сильно-сильно и мы вместе молчим и смотрим на фотографии.

Ане было безумно жаль незнакомую ей Корнелию Штольман. Обрести счастье так ненадолго, а потом потерять его! Ох, как же она понимала её!

— Что твоя бабушка имеет в виду, когда говорит, что это его сгубило? — нахмурился Яков, который хоть и сочувствовал бабушке Карла, но не мог отрешиться сейчас от анализа поступающих данных. Голова и так шла кругом, а эта фраза зацепила его, расходясь с тем, что он знал.

— Он уехал, — пояснил Карл. Эту часть истории он тоже знал наизусть и утешал бабушку много раз, говоря о том, что дедушка был человек чести, а не это ли самое важное для мужчины: не быть трусом и до конца защищать то, что тебе дорого. Обычно мальчик жалел о том, что говорил, потому что тут бабушка начинала плакать уже без прикрытия и ему приходилось извиняться и утешать её. — Бабушка говорит, что у него осталось незаконченным одно-единственное, но очень важное дело. Бабушка умоляла его остаться и бросить всё, ведь не он один был ответственным за него, но он не послушал. Он уехал и погиб.

Штольман был поражен. Он откинулся на спинку стула совершенно без сил, заставив Аню подскочить с места, потому что он в секунду стал таким бледным, что ей показалось, что он сейчас свалится без сознания.

— Погиб, ты ничего не путаешь? — спросил Яков, жестом давая понять, что ничего с ним не случится. Всё, что могло выбить его из колеи, уже произошло.

— Нет, — покачал головой Карл. — У бабушки есть письмо, в котором дедушка писал, что вернуться сейчас не может и дело приобрело неприятный поворот. Он оставил своему поверенному все нужные документы и, когда дедушка погиб, бабушка получила много денег, чтобы ни в чем не нуждаться. Она купила свой дом, проклятый дом, как она говорит, и стала там жить. Хотя мне дом нравится, он очень красивый. Вот и всё, что я знаю, — пожал плечами Карл, всматриваясь с наряженное лицо Штольмана. Он был похож на его отца, даже челюсти сжимал так же, когда сердился, а сейчас он был сердит, в этом не было сомнения! Он не знал, чем помочь этому человеку, как и не знал, как утешить бабушку, которая тоже сердилась на дедушку. Почему все начинают сердиться, когда речь заходит о нём?

— Яша, что случилось? — спросила Аня, которая не могла больше молчать. Таким она видела мужа в ту декабрьскую ночь, когда волею судьбы они расстались на много лет. Это было страшно.

— Дедушка Карла — это мой дядя, Мирон Карлович Штольман, — с усилием разжимая челюсти, ответил Яков. Мальчик от изумления открыл рот, Аня потрясенно прижала ладонь к лицу. — Я не знал… я не мог предположить, что он женился на Корнелии Лоренцо. Когда он умер, я был в училище. Мне сообщили, что у него был удар.

Аня не знала, что сказать. Как утешить человека, который много лет спустя узнал, что смерть его близкого родственника не была естественной? Конечно, существовала еще вероятность того, что Карл не совсем точно описал ситуацию или сама Корнелия Штольман не знала настоящей причины смерти мужа, но эта вероятность была крайне зыбкой.

Видимо, Мирон Карлович Штольман был убит!

Игры

Аня ничего не могла сделать. В таких случаях можно было только разделить боль на двоих, чтобы не было так горько, поэтому она обняла мужа, пытаясь облегчить свалившуюся на него ношу. Штольман сидел прямо, напряженно, не решаясь сейчас откликаться на ласку из опасения, что даст волю эмоциям и они лишат его возможности действовать дальше. За него всё решил Карл. Он некоторое время смотрел на Якова со странным выражением на лице, на что ни Анна, ни Штольман не обратили внимания вследствие погруженности в собственные переживания, а потом переспросил:

— Так вы… мой дядя? Так?

Яков ухватился за то, что ему нужно наконец что-то делать, хотя бы просто говорить, и кивнул, отвечая:

— Да, получается, что дядя. Двоюродный.

Мальчик посидел еще пару секунд, переваривая услышанное, а потом зарыдал громко и отчаянно и бросился к Штольману, с размаху обнимая его, забыв про рану. Он всхлипывал, цепляясь за пиджак Якова, не веря, что обрел кого-то по-настоящему родного там, где не мог и надеяться на что-то подобное. Ему было очень страшно последние несколько дней, и теперь осознание того, что он не с чужими людьми, а с родственниками принесло ему облегчение. Ему еще было неизвестно, что родные порой умеют предавать не хуже чужих, делая вдвойне больнее.

Аня, понимая мальчика, болея душой за мужа и вообще находясь в взвинченном состоянии последние два дня, тоже не смогла сдержать слез и, прижав голову Якова к груди, принялась плакать. Рыдала она, конечно, не с таким пылом, как Карл, но все же горячо и искренне, вызывая в душе Якова болезненный отклик. Он плохо переносил её слёзы. Что ему теперь делать? Они даже двинуться ему не давали, обнимая его с двух сторон. Именно так и застал их Пётр Иванович, который поднялся в квартиру, чтобы сообщить, что Лидочка увлеклась профессией чистильщика обуви, увидев на мостовой пришедшего на свой пост мальчика со щётками, ваксой и воском. И если её многоуважаемые родители не хотят, чтобы их дочь пошла в уличные полировщики сапог, им стоит поторопиться и дать им уехать наконец в гостиницу.

— Батюшки! — пораженно воскликнул полушепотом Миронов, не ожидая увидеть местный филиал сирийских плакальщиц в отдельно взятой парижской квартире.

— Заходите, Пётр Иванович! — обреченно стараясь окончательно не расчувствоваться, проговорил Штольман, изворачиваясь наконец так, чтобы одновременно обнимать Аню и поглаживать икающего от рыданий Карла. Мальчик, услышав, что они не одни, немедленно выпрямился, отвернулся от всех и, сердито засопев, принялся утирать лицо платком. Он уже взрослый, а разнюнился, как младенец! Стыдоба-то какая!

— Я хотел сказать, что Лидочка устроила сражение за жесткую сапожную щётку с местным пареньком, который чистит обувь на углу, — проговорил Миронов, входя в гостиную. Он чувствовал себя неловко, если быть откровенным. Он не привык видеть Штольмана в таком состоянии и теперь испытывал странный диссонанс. — Если мы не хотим уличных войн за ваксу, стоит поторопиться.

— Да, да! — кивнул Штольман. Погрузиться в дело, вот что сейчас важно! — Мы спускаемся!

Аня с сожалением отошла от мужа. Она чувствовала, что ему нужна поддержка, но он совершенно точно откажется принимать её в том виде, в котором она способна сейчас её дать. Значит, все будет как обычно: дело, расследование, которое они вместе проводят, истина, которой в конце концов они достигнут. Это тоже способ сказать, что она рядом. Это тоже способ подставить плечо.

Карл, с красными глазами и щеками, надел пальто, сурово поджав губы. Мальчик был недоволен тем, что позволил себе расплакаться. Это было совсем не по-мужски. Но ему стало легче. Он почему-то был уверен, что теперь все пойдёт по-другому. Он не знал почему, а, может, он просто хотел надеяться. В любом случае выбирать ему не приходилось. Перед тем, как выйти на лестницу, Аня опустилась перед ним на колени и, обняв, сказала ему:

— Мы обязательно найдем твою маму! Пожалуйста, не волнуйся! Я знаю, что у… твоего дяди уже есть какой-то план.

Карл еще суровее сжал зубы, не дав себе воли снова расчувствоваться, и просто кивнул. Когда они спускались вниз, мальчик тем не менее взял Штольмана за руку, чувствуя в этом сильную потребность. Яков спускался, считая ступеньки и удары собственного сердца.

Когда-то именно так он взял за руку собственного дядю, когда тот забирал его из дома после смерти родителей.

Судьба играет с нами в странные игры. И дай Бог, чтобы в этот раз это была игра без проигравших.

Ключ номер один

— Когда мы поедем в Италию? — спросила Анна, когда они усадили Петра Ивановича и детей в омнибус (предварительно отвоевав у Лидочки щётку, компенсировав мальчику-чистильщику простой и уговорив младшую дочь на покупку набора полироли, воска и щеток) и сами взяли экипаж на углу. Штольман назвал адрес, на который Аня не обратила внимания. Сейчас расследование для неё отошло на второй план. Она не могла думать ни о чём ином, кроме того, что у Якова появились родственники (да еще какие!) и что его дядя, как оказалось, мог умереть вовсе не своей смертью. Она знала, что её муж в любом случае захочет докопаться до правды, поэтому не стала спрашивать, поедут ли они в Перуджу вообще. Весь вопрос был в сроках.

— Когда закончим вопрос с матерью Карла, — улыбнулся Штольман. Сейчас, когда круговорот событий был поистине ошеломляющим, осознание того, что рядом с ним был человек, который понимает его без слов, держало его на плаву. Несмотря на по-настоящему кружащуюся голову, любовь к жене согревала его сердце, не давая съехать в тягостные раздумья окончательно. Он поцеловал её ладошку, и Аня улыбнулась, радуясь, что Штольман вернулся к рабочему состоянию. Лицо его там, в квартире, испугало её. Пусть лучше рабочий забег расследования, чем такое.

— Ты ничего не знал? — спросила Аня, поглядывая на мужа сбоку. Черты его смягчились и можно было задавать вопросы.

— О том, что дядя женился и у него есть ребенок? Нет. Личную жизнь мы не обсуждали, это было не в его правилах. У него на первом месте всегда была работа. Но это ведь очень серьёзный шаг... Я полагаю, что в конечном итоге мы бы познакомились, это было бы неизбежно, но что-то удерживало его от этого.

Последнюю фразу Штольман произнес задумчиво. Что послужило причиной тому, что Мирон Карлович Штольман не стал афишировать свою женитьбу? Зная своего дядю, он думал о том, что он не хотел подвергать свою семью опасности. Зачем только что женившемуся человеку оставлять завещание и заниматься переводом немалых средств заграницу, а он сделал именно это, в противном случае новоявленной супруге ничего не досталось бы? Мирон Карлович сделал не только это, он позаботился о том, чтобы и его племянник не остался без средств к существованию. Родительские деньги и часть его собственных перешли к Якову. Все бумаги также были в полном порядке, и в этом отношении проблем не возникло. Это ли не показатель того, что дядя Штольмана готовился к некому событию, из которого он мог не выйти целым и невредимым? Да и сама женитьба, если честно, была тому свидетельством. Не стал бы Мирон Карлович жениться втайне, невольно ставя под сомнения легитимность и значимость этого важного события. Хотел хотя бы на несколько месяцев ощутить счастье жизни с любимой женой? На него это было похоже.

— Это я узнаю потом, — серьезно проговорил Штольман, думая о том, к кому он мог бы обратиться по этому поводу. Да, было пару человек, которые согласились бы оказать ему помощь. — Давай сейчас займёмся Флорианой… Штольман.

— Давай, — с готовностью кивнула Аня.

Экипаж остановился, и Яков помог жене спуститься, расплатившись с возницей.

— Северный вокзал? — удивилась Анна, осматривая витиевато украшенное здание. Почти дворец, если быть честной. Его витражи всегда завораживали её. — Почему мы приехали сюда?

— Из-за ключа, — сказал Штольман, доставая из кармана пальто один из ключей, который они нашли в гримерке актрисы. — Пару лет назад в процессе одного из расследований я сталкивался с чем-то подобным.

— Он не похож на ключ от камеры хранения, — проговорила Аня, пока они с мужем пересекали многолюдную площадь перед входом. Люди сновали туда и сюда, ей даже пришлось придерживать меховую шапочку, потому что носильщики так и норовили задеть её поклажей.

— А он и не от неё, — сказал Яков, радуясь, что они наконец дошли до двери, которую перед ними распахнул швейцар. — Он от сейфовой комнаты начальника вокзала. Я не сразу сообразил, что именно это за ключ, но когда увидел вот этот номер на дужке, вспомнил. Все ключи от сейфовых ячеек здесь разные. Но каждый из них имеет определенный номер.

— Любопытно, — улыбнулась Аня, стряхивая снег с рукавов. Ритм расследования вновь был пойман и можно было без зазрения совести заниматься интересными вещами. Все душевные переживания были отложены на потом.

Сейф

— Господин Штольман! Наконец-то! — воскликнул начальник вокзала, заставив Якова удивленно поднять брови. Этого человека он не знал, потому как пять лет назад работал с предыдущим руководителем, пожилым и болезненным. Судя по тому, как озадаченно замер нынешний, вглядываясь в Штольмана, он тоже был знаком не с Яковом, а с кем-то на него похожим.

— Вы совершенно правы, — кивнул Яков, проходя к столу растерянного мужчины. — Яков Штольман. А это моя жена Анна.

— Лоран Рошон, — машинально представился сотрудник железнодорожной службы, рассматривая Штольмана. — А вы?..

Тут мужчина замялся, не зная, как правильно сформулировать то, что привело его в состояние полного замешательства.

— Имею ли я отношение к Аурелио Штольману и Флориане Димарко? — помог ему Яков. — Да, это мой кузен и его жена.

— Ну слава Богу! — воскликнул Рошон, с облегчением воскликнул начальник вокзала, указывая Анне, куда сесть, и садясь в свое кресло. — Я уже начал беспокоиться! Прошли все сроки!

Штольман взглядом попросил Аню ничего не говорить и достал ключ.

— Прекрасно, просто прекрасно! — вновь воскликнул Рошон, снова поднимаясь с кресла. Штольман он показался похожим на кузнечика в своем зеленом мундире. Движения у него были дерганными и нервными. — Пойдёмте, а то я уже не знал, как мне поступить!

Штольманы проследовали за начальником вокзала сначала через коридор, который начинался прямо за его кабинетом, потом спустились по витой лестнице вниз и наконец дошли до череды обитых железом дверей, над каждой из которых висел фонарь.

— Вам нужна третья, — сказал Лоран и достал из внутреннего кармана связку ключей. Провернув в одной из замочных скважин свой ключ, он отошёл, давая Якову возможность воспользоваться тем, который они нашли в гримерке Флорианы.

— Давно мой кузен арендовал это помещение? — спросил Яков, открывая дверь. Аня поежилась. Ей чудилось что-то неправильное в том, что происходит. Щёлкнул выключатель, и Анна с удивление обнаружила вокруг себя стопки книг. Штольман поднял брови. Сколько здесь томов? И что это вообще за книги?

— Восемь месяцев назад, — проговорил начальник вокзала. Его голос звучал так странно, что Яков резко обернулся, заставив Аню отшатнутся. Было уже поздно: Рошон отскочил назад и с трудом захлопнул тяжёлую дверь. Яков рванулся вперед, но ключ уже провернулся в замке. Они оказались в ловушке.

— Что вы делаете?! — спросил Штольман, стараясь совладать с эмоциями. Неужели переживания все же перекрыли ему интуицию и логическое мышление? Он не почувствовал исходящей от Лорана угрозы.

— Я не знаю, кто вы! — звенящим голосом проговорил начальник вокзала из-за двери. Чувствовалось, что он находится в сильном напряжении. — Я не знаю, кто вам дал этот ключ, но вы отсюда не выйдете, пока… пока я не решу, как с вами поступить!

Стало понятно, что Рошон не имеет ни малейшего представления, как дальше действовать. Поступок его был спонтанным, но дальше этого шага он ничего не продумал.

— Вот же кретин! — проговорил Аурелио Штольман, появляясь рядом с Анной. Она подпрыгнула от неожиданности. — Нет, конечно, не кретин, он все делает правильно, но как же топорно! Как бы он собирался выкручиваться, если бы к нему пришли настоящие негодяи? Скажите ему «Si vero in unitate!».

— Что сказать? — переспросила Анна, не расслышав последнее слово. Штольман обернулся, недоуменно смотря на жену. Понятно! У них гости с того света! Будто и без них в этом помещении было мало народу!

— Si vero in unitate! — повторил Аурелио. — Давайте, а то он сейчас сделает еще какую-нибудь глупость!

— Si vero in unitate! — крикнула Аня, подскочив к двери.

Начальник вокзала затих, через замочную скважину было слышно только его тяжелое дыхание.

— Так вы… наши? — спросил он наконец. В его руках звякнули ключи. Он все еще не решался отпереть дверь.

Яков переглянулся с женой. Та пожала плечами и вопросительно посмотрела на Аурелио. Тот кивнул.

— Наши, конечно, — сказала Аня. Она хотела выйти из запертой комнаты, потому что стены, стопки книг и тусклое освещение давили на неё со всех сторон. Теоретически побыть «нашими», чтобы выйти отсюда, она была не против.

— Что же вы сразу не сказали? — спросил Рошон с облегчением и вставил ключ в замочную скважину.

Он был рад, что ему не придется думать, что делать с запертыми в сейфовой комнате людьми. Аурелио и Яков думали о том, что начальник вокзала - кретин. Так легко поверить одной-единственной фразе. Да мало ли где её могли услышать или узнать! Нет, ну кто же так работает?!

Проверка

Аня чувствовала себя весьма странно. Еще ни разу ей не доводилось присутствовать на допросе с двумя Штольманами разом. Говорил по большей части Лоран Рошон, умело направляемый Яковом. Штольманам, русскому и итальянскому, оставалось только диву даваться. Если Яков мог выразить своё недоумение лишь поднятой бровью, то Аурелио был красноречив и добавлял к своей экспрессивной речи еще и жестикуляцию. Аня в какой-то момент поймала себя на мысли, что сейчас рассмеется, что было совершенно не к месту, но поделать она ничего не могла.

— Я ведь не знал, что мне и делать, — развел руками начальник вокзала и уселся наконец в своё кресло, вытирая лоб и затылок от пота. — Все сроки уже вышли, никаких сигналов от господина Штольмана не было, куда мне обращаться, я не понимал. Я никого больше не знаю из нашей ячейки. Как же хорошо, что вы объявились! Теперь мы сможем идти прямо к министру, как и планировали!

Бровь Якова взлетела еще выше, хотя, казалось, и до этого все рекорды были побиты, а Аурелио просто простонал:

— Послал же Бог помощничка! Вот уж воистину простота хуже воровства!

Русский Штольман взглянул на жену, и она явственно прочитала в его взгляде то же самое, что сейчас эмоционально выкрикивал итальянский. Выкладывать карты на стол перед первым встречным незнакомцем, пусть и назвавшим некий пароль — ну что за глупость?!

— Я бы ни за что не стал к нему обращаться по этому вопросу, — стал горячо убеждать Анну Аурелио. Ей пришлось даже покивать, потому что её новоявленному деверю явно требовалось её участие, — но у меня не было времени. Это был шаг отчаяния, так и передайте ему! Я бы никогда не доверил этому человеку то, от чего зависит всё, понимаете?!

Видно, это очень мучило Аурелио, поэтому Аня снова кивнула. Она мало что понимала пока. Кому передать его слова? Якову? Или еще кому-нибудь?

— Какому министру, осмелюсь спросить? — задал вопрос Штольман, которые, хоть и поражался наивности человека, дожившего почти до тридцати лет, но про добычу информации не забывал.

— Как какому? — переспросил Рошон, перестав промокать лоб. — К самому главному, конечно, к господину Морису Рувье, главе кабинета министров! Постойте! — вдруг с ужасом посмотрел на Штольмана мужчина, видимо, начиная о чём-то догадываться. — А что же вы меня спрашиваете? Вы же и сами всё знаете! Si vero in unitate! Истина в единстве, вы же сами сказали!

— Неужели хоть какие-то мысли пришли в твою голову?! — возопил Аурелио, начав ходить из стороны в сторону. — Слава Богу, что сюда пришли они, а не другие! Ну что за остолоп?!

— Сказали, сказали, — уверил Лорана Яков. — Только вы же должны понимать, что я не могу вам доверять! Должен же я вас проверить! Особенно после того, как вы так опрометчиво заперли нас в сейфовой комнате, так грубо обойдясь с теми, кто пришел оказать вам помощь.

Все в комнате посмотрели на Штольмана. Анна и Аурелио с восхищением, Рошон — в полной растерянности.

— Голова-а-а! — с восторгом протянул итальянский Штольман, сверкая глазами. Ане он сейчас так напомнил прибывшего в первый раз в Затонск Якова, что зашлось сердце. — Так все повернул! Теперь придется говорить Лорану, еще и оправдываться! Вот это мастерство.

Аня тут же засияла, будто это она сейчас провернула фокус с начальником вокзала. Конечно, мастерство! Штольман — самый лучший сыщик на свете, это она знала точно. Яков, который заметил, разумеется, её взгляд, поднял брови еще выше, не понимая, что за прилив чувств нахлынул на его жену. Кончики ушей загорелись, что с ним происходило всякий раз, когда его начинали хвалить (а Аня делала это взглядом, чего не заметить было нельзя), а он, как он считал, ничего такого не сделал. Взгляд Анин, тем не менее, был ему весьма лестен и приятен. Пришлось усилием воли переключать фокус на Рошона, в чем ему весьма помогло неудачное движение, заставившее кожу на ране болезненно натянуться.

— Проверить, — растерянно повторил Лоран, не понимая, что ему теперь делать. Он окончательно запутался. — Как вы хотите меня проверить?

— Все просто, — пожал плечами Яков. — Вы должны рассказать о принципах нашего сообщества. Si vero in unitate! Это ведь и для вас не пустой звук.

— Нет! — тут же выпрямился в кресле начальник вокзала, сжимая челюсти. — Это самое важное.

— Ну вот и расскажите, — кивнул Штольман. — А я послушаю. Если вы скажете правильные вещи, я пойму, что вы — наш человек.

— Хорошо! — решительно отложил в сторону мокрый платок Лоран. — Я скажу! И вы всё поймёте!

Два журнала

Аня не знала, кого ей слушать. То ли внимательно вслушиваться в малоправдоподобный рассказ Лорана, то ли догадываться по движению бровей мужа, что он думает по поводу услышанного, то ли переключить внимание на комментарии Аурелио, которые в корне меняли рассказ начальника вокзала. В конечном итоге она решила остановиться на последнем, потому что Штольману понадобятся её замечания после всего. Безумность затеи господина Рошона он и без неё может оценить.

— Единство! Да, да, единство, вот что важно! — поначалу экспрессивно и весьма бессвязно выкрикивал начальник вокзала. — Вы понимаете меня?!

— Несомненно! — уверил его Яков. Мужчина перед ним пришел в крайнюю степень ажитации и явно пытался выстроить связный рассказ, что пока получалось плохо. Штольман не понимал, как такого человека можно было выбрать на роль хранителя того, что лежало в сейфе. Это ведь просто катастрофа, если задуматься.

— Вот уж Норбер удружил, так удружил, — со злостью воскликнул Аурелио, качая головой. — Да, он просто горит энтузиазмом, но чёрт побери! Это невыносимо, что журналы теперь у него!

Аня сидела просто как на иголках. Ах, как же жаль, что она не могла сейчас спросить, что за журналы имеет в виду Аурелио! Впрочем, он на неё перестал обращать внимание, целиком погрузившись в рассказ начальника вокзала.

— Да, единство, — продолжал Рошон. Он снова взял платок и утирал теперь беспрестанно выступающий пот. — Если мы будем едины, то сумеем преодолеть эту заразу! Да, а ведь вы знаете, что они считают его лекарством?! Акцизы на него не нужны, поэтому все, все — от королей до самого нищего крестьянина, могут купить его дешевле, чем порцию самого мерзкого джина! И врачи, врачи, эти убийцы с дипломами, только усугубляют всё! Если бы всё осталось только на уровне грязных вонючих курилен, эта зараза бы так не проникла сюда! Но это заговор! Заговор, говорю я вам! Поэтому мы объединились! Все народы должны объединиться против этой чумы!

— Жаль его, — искренне проговорил Аурелио. Аня, которая с фразы про врачей слушала очень внимательно, взглянула на него. Кузен её мужа действительно жалел начальника вокзала, но явно не был готов прощать ему его глупость.

— И ведь нашлись люди! — продолжал горячиться Лоран. Он уже не утирал пот, и он скатывался по его вискам, повисая капельками на краю челюсти. — У нас, в Италии, в Англии и даже в России! Ведь есть те, кто понимает, как важно искоренить эту заразу! Есть врачи, которые знают, что эта дрянь убивает людей, что они перестают быть собой, что место их души занимает демон! Но деньги, деньги решают всё. И продавцы продолжали рекламировать свой товар, утверждая, что все негативные эффекты удалены и настойки показаны даже детям. Мари в книге, в книги для молодых матерей нашла тот совет! Советы молодым матерям, можете себе представить? А аптекарь с готовностью дал ей тот пузырек. «Друг матери», можете себе представить! «Друг матери» и «Детская тишина», так написано на этикетке.

Аня уже представила себе, что именно случилось с неизвестной ей Мари и её ребенком. Слёзы навернулись на глаза, и ей захотелось сделать хоть что-то, чтобы облегчить состояние несчастного Рошона, который сам уже едва не плакал.

— Его жена и двое детей мертвы, — тихо проговорил Аурелио, потеряв всякий запал на злость. Сердиться на глубоко травмированного человека, который мелко трясся в своём кресле, не представлялось возможным. — А брат почти мертв, потому что никакая сила не сможет увести его из опиумной курильни возле порта, куда он ходит каждый день. Дни его сочтены, в этом нет сомнений.

— Поэтому мы верим в единство! Si vero in unitate! — продолжил Лоран, видя, что Штольман ничего не говорит, но взгляд его выражает сочувствие. Яков многократно убеждался в том, что ни опиум, ни попытки его заменить кокаином и героином, не приводят ни к чему хорошему. Аня не зря боролась против их использования всеми силами. — Когда все страны объединятся, то можно будет сделать это! А мы теперь все докажем! Всё! И министр будет обязан нас выслушать! Если мы придем не с пустыми руками, то он поймёт, что это заговор!!!

— В сейфовой комнате документы, которые были на «Барабане», «Благих началах» и «Альбионе»? — спросил Штольман, обдумав то, что услышал. Многое становилось на свои места.

— Да! — с облегчением воскликнул Рошон. Он прошел проверку, он больше не мог говорить, сердце колотилось как сумасшедшее! Каждый раз, когда он начинал об этом думать, ему хотелось лезть в петлю. Только общее дело немного держало его на плаву.

— Там всего два журнала, которые нужны, — сказал Аурелио Ане, глядя ей в глаза. — Опиум тоже, но только два из них имеют значение. Именно там будут ответы. Ох, как же мне жаль, что я не успел сделать все сам!

С этими словами он растворился, горестно глядя на людей в комнате.

Дантист

Петр Иванович чувствовал, что договориться с самыми неуковырными итальянскими поставщиками о поставке самых редких вытяжек для духов в три раза проще, чем присматривать за детьми. Что там говорят про женский труд весьма неумные ученые мужи? Несравним с мужским? Да конечно несравним! Какой мужчина выдержит полчаса горячих споров, грозящих перейти в баталию, о том, кто в прошлом году принес на Рождество котят к ним домой — мадам Бурден или месье Артуа? Анин дядя не так давно начал понимать суфражисток, готовых нынче бежать на службу и трудиться 12 часов кряду, а не решать, скажем, почему младшей дочери семейства нельзя чистить обувь на улицах Парижа и не ущемление ли это пропагандируемых Францией свобод.

— Дедушка, — постучалась в номер к Петру Ивановичу Соня. — У Карла разболелся зуб.

Час от часу не легче! Миронов прошел в комнату мальчиков и увидел, что новый Штольман действительно держится за щёку, которая уже начала опухать.

— Мы уже дали ему пожевать гвоздику, — озабоченно проговорила Марта. Она весьма не любила зубных врачей, поэтому знала множество рецептов от любых проявлений зубной боли, — но толку от этого никакого!

— Нет, гвоздика здесь не поможет! — покачал головой Пётр Иванович, с опаской посматривая на щёку мальчика. — Здесь поможет только дантист!

Сказав это, он поморщился. Как и Марта, он недолюбливал этот вид врачей. К тому же в прошлый раз доктор Марсо сказал, что вскоре ему понадобятся новые искусственные зубы, ведь его собственные пришли в совершенную негодность! Подумать только!

— Бу-у-у-ур! — восторженно завопила Лидочка, и Аниному дяде почудился инфернальный огонь в её глазах. В отличие от большинства членов семьи пристрастие Лиды ко всему врачебному было всеобъемлющим. Зубных врачей она обожала, а с того момента, как Алексу лечили один из верхних моляров, воспылала особенной любовью к сверлильной машине. Карл с ужасом взглянул на девочку. Никто в здравом уме и твердой памяти не стал бы с таким упоением предвосхищать процесс проделывания дырки в чьём-либо зубе. Ему, однако, было так больно, что сил особенно ужасаться не осталось.

— Дантист, — вдруг задумчиво произнесла Соня и уселась на диван, сложив руки на коленях. Это было произнесено так, что сразу стало понятно, что её фраза не имеет никакого отношения к Карлу.

— Ну вот, — вздохнул Алекс. — Началось.

— Что началось? — спросил Карл, любопытство которого на пару секунд пересилило боль. Соня смотрела в одну точку и не обращала внимания на то, что происходило вокруг.

— Она думает, — пояснил Алекс. — Она сейчас, как папа, ухватила что-то за хвост и теперь догоняет, чтобы добраться до сути.

— И додумается? — с восхищением спросил Карл шёпотом.

— Без сомнения! — покивал Алекс.

Желание Карла восхищаться кем-либо или чем-либо немедленно прошло, потому как щёку дернуло с такой силой, что даже глаз заслезился.

— Пойду узнаю, кто может нас принять сегодня, — вздохнул Пётр Иванович, не в силах смотреть на страдания мальчика. — Скоро Рождество, зубных врачей сейчас не сыщешь!

— Ох! — с сочувствием проговорила Марта. Если не будет свободного дантиста, то придется идти к врачу общей практики, а их умение обращаться с зубами… Ох нет, лучше изжевать всю гвоздику и чеснок вместе взятые! Карл хотел возразить, но боль была такая сильная, что все протесты застряли в горле. Лидочка посмотрела на одного члена семьи, потом на другого и не увидела ни в ком ни малейшего желания идти смотреть на потрясающе громко жужжащий бур, который приводила в движение ножная педаль. Как же так?! Взглянув на Карла, она заметила, как пульсирующий красный комок боли захватил уже не только челюсть, но и половину головы и шею. Бедняга! Что же ему так мучиться?! Девочка подошла к Карлу, забралась на диван рядом с ним и потянулась его обнять. Итальянский Штольман удивленно посмотрел на неё, но нерешительно развел руки, позволяя Лидочке забраться к себе на колени. Прохладные ладошки опустились на его щёки, и боль стала уходить почти в это же мгновение. Щеку перестала ощущаться надутой подушкой. Карл изумленно распахнул глаза, но не успел сказать ничего по этому поводу: Соня поднялась с дивана, поправляя передник.

— Надо снова ехать к папе! — сказала она, посмотрев на Петра Ивановича. — Мне есть, что сказать ему по поводу кораблей и дантистов.

Объявление

Пётр Иванович искренне жалел о том, что Ирма не поехала вместе с ним. Куда легче было бы сейчас решить, как поступить, если бы он принимал решения не в одиночку. Лишняя пара рук ему бы точно не помешала. Во-первых, где искать сейчас Штольмана и Аню было непонятно. Можно позвонить Полю, к которому они собирались поехать после всех дел. Соня, однако, желала поскорее сообщить свои умозаключения родителям, потому как считала, что терять время было нельзя. Во-вторых, и Карл требовал внимания. Зуб у него прошел, но Марта говорила, что у мальчика явно повышенная температура, а, значит, нежелательно куда-то его везти. Оставить детей одних даже на попечении сотрудников гостиницы Миронов не мог, потому как угроза со стороны злоумышленников не исчезла и была возможность того, что придется реагировать молниеносно. Лидочка к тому же, была странно вялой, что для неё было несвойственно, и Пётр Иванович теперь разрывался между двух огней. Спас его от окончательного погружения в пучину мук выбора Гастон, который появился на пороге номера вместе с коридорным, принесшим по просьбе Сонечки внушительную стопку газет.

— Все разрешилось! — сказал Потье, когда Софья уселась за стол и разложила вокруг себя печатные издания, а Марта подсунула ему сохраненные на такой случай яблоко и галету. Он благодарно взглянул на неё. Порой ему казалось, что заброшенная в него еда была сродни сухих дров в печке — полчаса и все перегорало. — Старая Агата найдена!

Все возликовали, включая лежащую на диванной подушке Лидочку, которая просто радовалась вместе со всеми, не понимая, что именно вызвало восторг.

— Старая Агата, именно так её и зовут все, личность, как оказалось, весьма известная, — продолжал Гастон, прожевав галету. — Именно к ней обращаются, когда хотят найти кого-то, кто поможет выправить документы или помочь с работой тем, кто переселился из Италии без надежды на хорошую жизнь. А уж про то, что за сущие десимы она сдает комнаты, похожие на ящики из-под овощей размером и запахом, и говорить не стоит. Двадцать лет старая Агата заправляет в де Берси, там можно её найти до девяти вечера.

— Она не живет там? — удивился Алекс.

— Нет, — покачал головой Гастон. — В здравом уме никто не захотел бы жить там, если бы имел хоть малейший шанс изменить свое положение. Старая Агата ходит в Берси на службу, если хотите! У неё там свои соглядатаи, не хуже моих агентов. Через десять минут после прибытия в Берси, моих ребят встретили, как полагается. Пришлось уносить ноги, что парням, конечно, совсем не понравилось. Но в чужой монастырь со своим уставом не лезут. Приехал в Рим — читай итальянский квартал — веди себя как римлянин. Теперь, тем не менее, мы знаем, куда нам двигаться, чтобы найти старую Агату.

— Отлично! — обрадовался Пётр Иванович и поведал Гастону о том, что произошло, пока его не было.

— Я отвезу Сонечку к господину Мартену, — решил Гастон, залпом опрокидывая в себя остатки чая, который заварила ему сердобольная Марта. — Мы условились встретиться там. Соня, а может быть я смогу сам передать всё Якову? Не проще ли просто сказать мне, что и как, а самой остаться здесь?

Соня несколько секунд обдумывала предложение Гастона, но потом покачала головой.

— Это слишком объёмно. Уйдёт много времени, чтобы все передать логично и ёмко. Поэтому я поеду с тобой. И мы возьмем вот эти газеты. И вот эти. А эти нам не понадобятся.

Гастон и Пётр Иванович переглянулись, покуда Софья аккуратно складывала пачкающие пальцы листы. Серьезность и обстоятельность этой девочки не уставали поражать окружающих. Действительно, лучше она сама изложит все родителям, чтобы ничего не упустить.

— Что там у тебя хоть? — спросил Гастон. Любопытство всегда шло впереди него. И теперь методично собираемые газеты побудили его задать этот вопрос.

— Довольно много чего, — ответила Соня. — Но, пожалуй, наиболее интересно вот это!

Она протянула Гастону одну из газет, указывая на одно из объявлений. Потье и сгорающий от любопытства Пётр Иванович склонились над разворотом.

— Кто страшится «пеликана» и «козьей ножки» и не может пересилить себя, чтобы отдаться в руки зубного врача, обращайтесь к нам, — прочитал Гастон, нахмурив брови. — Присылайте чек и обратную марку по указанному ниже адресу, и мы избавим вас от зубной боли на расстоянии.

— Что это за околесица? — спросил Анин дядя изумленно, отрывая взгляд от витиевато украшенного объявления.

— Это часть про дантистов, — ответила Софья. — Часть про корабли у папы! Нужно ехать к нему и совместить их!

Норбер

Поль смотрел на то, как его ребята в гражданском выносят из сейфовой комнаты стопки книг и журналов.

— Ты хочешь сказать, что из всего этого добра нам нужно будет всего два тома? — скептически спросил своего друга помощник префекта. Штольман взглянул на жену. Аня кивнула, виновато улыбнувшись. Аурелио не облегчил им жизнь, сказав о том, что он сделал всё ради двух журналов среди всех хранящихся на вокзале книг.

— Да, — ответил Яков. — Придется прочитать каждый из этих журналов.

— Ну что же, не впервой, — смирился с неизбежным Поль. Их ожидала кропотливая бумажная работа, но полицейских испугать ей было сложно. Сейчас сложность состояла в том, чтобы вынести из здания вокзала бесконечные связки книг, не привлекая внимания. Нельзя было с уверенностью сказать, что за Штольманами никто не следил, поэтому пришлось идти на хитрость, чтобы изъять находку. Слава Богу, что нижние этажи хранилища имели отдельный выход. — Ты смотрел, что там?

— Смотрел, — кивнул Штольман. — Не поверишь, но это документы с пропавших кораблей!

Поль Мартен с удивлением взглянул на друга, а потом просиял.

— Делькассе расцелует нас с префектом! Это прекрасные новости! Что бы мы сейчас там ни нашли, нам уже есть чем заткнуть недовольные глотки британцев! Это даст нам пару месяцев спокойной жизни! Ха!

Он был таким довольным, что Яков не мог не улыбнуться. Порой соревнование между министерствами и даже представительствами разных стран доходили до безумия.

— Ты не хочешь? — спросил Мартен, перестав воображать лицо сотрудника британского посольства, который услышит, что они нашли-таки зацепку в давно безнадежном деле.

— Быть зацелованным министром иностранных дел? — уточнил Штольман. — Нет, благодарю!

— Конечно, — хмыкнул Поль, который никак не мог утихомирить своё бьющее через край хорошее настроение. — У тебя есть гораздо более приятные варианты, связанные с поцелуями.

Штольман задрал бровь и выразительно посмотрел на помощника префекта.

— Молчу, молчу! — поднял руки вверх Поль.

— Вам звонят, — удивленно сказал начальник вокзала, держа в руках трубку. Он не ожидал, что его кабинет так быстро наполнится полицейскими, а всё то, что они много месяцев планировали с Аурелио, будет сделано буквально за пару часов. Мужчина был поражен, как подробно его опросили и сколько бумаг заполнил молодой, но хваткий лейтенант, который вел записи. Ему вдруг показалось, что все теперь изменится.

— О! — оживился Мартен и отправился разговаривать по телефону.

Штольман повернулся к Ане.

— Аурелио не говорил, что именно надо искать? — спросил он её.

— Он сейчас здесь, — тихо ответила Анна. — Я могу спросить.

Штольман кивнул и встал так, чтобы заслонить жену от ненужного внимания.

— Что мы ищем? — спросила Аня нервно наблюдающего за выносом книг итальянского Штольмана.

— Если бы я знал! — эмоционально воскликнул Аурелио. — Я не успел ничего выяснить до конца! Но я знаю, что там будет неправда! Да, только так можно будет узнать!

Аня вздохнула. Ну почему все так непонятно и туманно, когда разговариваешь с духами?!

— Где будет эта неправда? — переспросила Анна. Штольман за её спиной прислушался, привычно сетуя на то, что слышит только половину разговора.

— Не знаю! — досадливо вздернул руки Аурелио. Потом он щёлкнул пальцами и обрадованно воскликнул: — Спросите Норбера! Он вам поможет! Он знает больше, чем я.

— Кто этот Норбер?

— Норбер! — раздраженно произнес Аурелио, как будто Аня должна была догадаться о том, кого он имеет в виду. — Он вообще знает почти всё! Но из-за того, что я мертв, у него нет на руках ничего, что он мог бы использовать для дела!

— В мой кабинет проводили Гастона и Софи! — вернулся Поль, закончив разговор по телефону. — У них есть какие-то новые и очень впечатляющие новости, которыми они жаждут с нами поделиться! Я понял лишь, что речь идет о козах и морских птицах.

Штольман поднял брови. Козы и морские птицы? Что там произошло, пока их не было?

— Вы знаете кого-нибудь, кто имеет отношение к нашему делу, по имени Норбер? — спросила недовольная настроением Аурелио Анна, поворачиваясь к мужчинам.

Поль ответил, с опаской поглядывая на сердитую Аню. Он уже привык к тому, что с ней можно было рассчитывать на необычные и внезапные сведения, появляющиеся будто из рукава фокусника, но к масштабам Аниной эмоциональности адаптироваться так и не сумел:

— Знаю. Имя Норбер носит небезызвестный нам граф Пламондон.

Аня удивленно открыла рот. Этого ответа она точно не могла предугадать.

По дороге в участок

Анна и Яков взяли отдельный экипаж. В полицейский набилось слишком много народу, поэтому Поль, который и сам сидел, зажатый с двух сторон стопками книг, только развел руками. Штольманы наняли один из многочисленных фиакров, стоящих у вокзала, и отправились в центральное отделение полиции на улице Риволи, где заседал Поль, непрямой дорогой (об этом Яков попросил возницу), чтобы запутать возможную слежку.

— Что ты думаешь об этом графе? — спросила Аня. Она терялась в догадках, какова связь между Аурелио и Пламондоном. Итальянский Штольман отзывался о графе в дружеском ключе, но ведь Флориану и её саму похитили его люди — так как же это расценивать?

— Я думаю, — начал Штольман, который все это время не переставал завязывать узелки на фактах, которыми они владели, безжалостно разрубая те, которые не хотели соединяться в одну нить, и помещая на ткацкий станок, чтобы в конечном итоге сделать из них прочную ткань, те, которые сплетались в логическое полотно повествования, — что мне надо съездить домой.

— Ты хочешь вернуться в особняк? — немедленно разволновалась Аня. Мало им было потрясений за эти дни: появившийся на их пороге Карл, обретенное и потерянное родство, ранение, похищение, нападение на дом? Зачем к этому списку добавлять новые опасности?

— Да, мне надо это сделать, — кивнул Яков, беря жену за руку. Он видел, что она сидит, как на иголках. — Я полагаю, что для того, чтобы встретиться с графом, мне нужно вернуться домой и найти того, кто присматривает за ним. Первые соглядатаи работали топорно и дали себя обнаружить. В принципе, и те, кто пришёл в театр, тоже рассчитывали больше на грубую силу, но я думаю, что в свите месье Пламондона есть и те, кто действуют тоньше. Их он и пошлет следить за особняком, ведь ему все еще нужны сведения, которые можно получить только у тех, кто носит фамилию Штольман. Значит, нужно рассчитывать на то, что кто-то придет со нами познакомиться. Не волнуйся! — предвосхитил поток возражений готовой привести тысячу аргументов против задуманного Ани Яков. — Я буду очень осторожен и не пойду один.

Аня подумала пару секунд, а потом откинулась на спинку сиденья и решила ничего не говорить. Вопрос ведь нужно было решать, откладывай они его или нет, поэтому план Якова был логичен и относительно безопасен. С этим можно было смириться.

Штольман поцеловал ладошку жены, благодаря за мудрость и понимание. Она улыбнулась ему в ответ.

— Надо все же попробовать поговорить с Аурелио, — проговорил Яков, позволяя себе облокотиться на спинку сиденья. Он обнаружил, что все это время не мог расслабиться, сидя напряженно и очень прямо. Бок дергало, но он нашел позу, в которой он мог сносно доехать до места назначения. — Всё слишком туманно, а нужна конкретика. Столько записей придется пересмотреть, да еще не зная, что конкретно нужно искать!

Аня, которая внимательно следила за лицом мужа, вновь подавила желание высказать свои мысли или проявить сочувствие. Сейчас было не время и не место. Этим она займется вечером, когда они останутся наедине и сделают крохотную передышку в том забеге, в котором участвуют. Она прекрасно знала горькую складку у рта мужа, говорившую ей о том, что он страдает. Видела она и напряженную мышцу у края челюсти. Штольман прекрасно умел брать себя в руки и не показывать эмоций, особенно если знал, что изменить что-то он не в силах, но история его дяди и новых родственников подействовала на него гораздо сильнее, чем он мог ожидать. Ей предстоит помочь ему с этим справиться. Это будет непросто, но они в конце концов преодолеют и это.

— Я попробую его позвать, — ответила Аня, садясь ближе к мужу. Телесный контакт всегда хорошо действует в таких случаях, даже если человек не осознает этого.

— Не сейчас, — покачал головой Яков, машинально прижимая локоть жены к здоровому боку. — Позже, в участке. Сначала выслушаем, что же приготовили нам наши многомудрые дети!

— Козы и морские птицы, — широко улыбнулась Аня, вспомнив растерянный вид Поля. — Интересно, что они имели в виду?

— Не имею ни малейшего представления, — усмехнулся Штольман, беря в руки шляпу и трость, поскольку экипаж затормозил перед зданием полиции, — но я уверен, что это будет незабываемо. Еще ни разу наши дети меня не разочаровали, поэтому я готов к любым объяснениям. Даже к тому, что огромные альбатросы переносят по Средиземному морю коз, начиненных опием, чтобы так было быстрее.

— Великолепно! — оценила Аня, опираясь на руку Якова, чтобы спуститься на мостовую. — Я уже в предвкушении.

Штольманы поздоровались с полицейскими у входа, которых они хорошо знали, и вошли внутрь. Их ждал рассказ Гастон и Софьи.

Коффердам

— Ты записываешь? — шёпотом спросил Поль лейтенанта, который периодически с уважением посматривал на серьезную юную барышню в безупречно отглаженном платье (несмотря на быстрые сборы и стесненные условия проживания), рассказывающую весьма занимательную историю, сопровождающуюся демонстрацией газет и атласа, который полицейские добыли по просьбе Софьи Штольман. — Я хочу, чтобы каждую из этих строчек британцы были вынуждены прочитать, подтвердить и признать. Делькассе не просто нас расцелует! Он будет на седьмом небе от счастья! А это значит что? Что префекту дадут больше финансирования и привилегий. А это значит что? Улучшения по всему городу, новые дотации и премии. Ты хочешь премию, Альфред?

Алфред премию хотел и был весьма рад открывшимся перспективам, поэтому стал записывать в три раза усерднее, чем до этого. Поль посмотрел на Штольмана и его жену влюбленным взглядом. Надо же, какие дети у них получились! Не дети, а сплошная польза для полицейской системы!

— Итак, папочка, теперь тебе все понятно? — спросила Софья, когда Штольман дочитал объявление про лечение зубов на расстоянии. Она основательно подготовилась к своему рассказу, разложив вокруг карты и газеты.

— Мне понятно, что за коз и за морских птиц упомянал Поль, — ответил Яков. — Также я понимаю, почему ты связала это объявление с нашим делом. И я должен сказать, что неимоверно горжусь тобой!

Софья внезапно засияла так, что всем в комнате стало понятно, что перед ними не только гениальный малолетний сыщик, которым её считали, но и обычная маленькая девочка, радующаяся похвале родителей. Семейным полицейским немедленно захотелось домой к детям, а холостым и бездетным — завести дюжину детишек, чтобы они смотрели на них с таким же обожанием.

— Поясни всё тем, кто не умеет думать, как ты! — воскликнул Поль, который хоть и мечтал утереть нос британцам, но жаждал сначала во всем разобраться сам.

— Дай мне, пожалуйста, ту записную книжку, которую мы взяли у Карла, — попросил Штольман.

Мартен дал знак одному из инспекторов, и тот передал Якову блокнот. Поль подошел ближе.

— Посмотри, эта та самая страница, на которой мы нашли названия пропавших кораблей. Мы за завтраком обсуждали записи на двух следующих листах. Ты полагал, что всё там зашифровано, поэтому смысла в этом мало. Часть на итальянском, часть на латыни, что-то вообще записано иероглифами. Насколько я понимаю, Сонечка, ты оттолкнулась от первой пары слов «пеликан-рыба», которую мы пытались расшифровать тогда, а потом соединила остальное. Она более сведуща в языках, чем я, — пояснил Штольман недоумевающему Полю.

— Да, папа, ты совершенно прав, — подтвердила Соня, а потом улыбнулась матери, с чьей подачи она когда-то начала учить английский. С тех пор она пополнила свою коллекцию итальянским, немецким и начала учить арабский, который пока поддавался плохо. — Пеликан и рыба не имеют отношения к морю, как могло показаться. Всё, что здесь написано — стоматологические термины. Пеликан — инструмент, которым вырывают зубы. Рыба — подножка для сверлильной машины. Козья ножка,которая в следующей паре — щипцы для моляров.

— Так, — проговорил Поль. — Так, это хорошо. То есть я вообще ничего не понимаю! Софи, детка, объясни так, чтобы я понял. Не все так быстро улавливают что к чему, как твой отец. Что с того, что тут все про зубодеров?

— Папа любит по утрам читать газеты, — пояснила Софья. Поль пришел в отчаяние, потому что Аня улыбнулась, а он окончательно перестал что-либо понимать. — Когда попадается интересная статья или особенно острая политическая тема, он читает вслух.

— Так, — снова сказал помощник префекта, смирившись с тем, что он дойдёт до сути вопроса ещё нескоро.

— Посмотрите, — произнесла Софья, беря со стола одну из газет. — Это статья двухнедельной давности. Здесь говорится, что англо-франко-русское индокитайское торговое общество начало поставлять каучук для изготовления коффердама для Парижского стоматологического союза в небывалых ранее объёмах, что позволит закрыть его дефицит на много месяцев вперед.

— Что такое коффердам? — спросил Поль. Он не любил дантистов, и всё, что было с ними связано, пугало его.

— Каучуковая смесь для разделения зубов во время манипуляций, — пояснила Аня.

— Кошмар, — поёжился Мартен. — Так, и что же не так с этим коффердамом?

— Странно, — сказал вдруг Штольман. Вид у него был задумчивый.

— Вот и я так подумала, — сказала Софья и пододвинула к мужчинам тяжёлый экономический атлас. — Из тех районов и портов, которые закреплены за англо-франко-русским торговым обществом, невозможно поставлять каучук. Территориально и в заявленных масштабах это просто нереально.

Железный сыщик

— Итак, что мы имеем? — проговорил Поль, разглядывая доску, на которую они нанесли основные данные по делу, а также газеты и море книг, изъятых из сейфовой комнаты Северного вокзала. — У нас есть международная компания, которая должна транспортировать из Индокитая кокосы, шёлк и керамику, если верить выпискам из экономического атласа, но никак не каучук, о котором писали газеты. Корабли каждого из представителей компании, прибывшие в разные порты разных стран, пропали одномоментно. Документы с этих кораблей хранились в сейфовой комнате и были положены туда Аурелио Штольманом. Как они попали к нему и почему конкретно ему понадобились именно эти документы, мы не знаем, ведь последующие рейсы из Индокитая проходили без проволочек. Единственное, что нам известно — нам надо искать два каких-то журнала, в которых неправда. В чем выражается эта неправда и где именно её искать - неизвестно! Еще есть несколько весьма любопытных объявлений в газетах, которые предлагают вылечить зубы на расстоянии. В двух из них фигурирует новейший и современный коффердам из индокитайского каучука. Адреса, по которым стоит обращаться, разные, но смысл объявлений одинаков.

— Именно так, — кивнул головой Штольман.

— Всё это мы узнали, потому что ты любишь читать за завтраком газеты! — хмыкнул вдруг Поль. — А твои дети тебя внимательно слушают и делают выводы! Дорогой друг, позволь нам от лица полиции оформить тебе подписку на всю имеющуюся прессу! Что входит в круг интересов твоих детей? Чтобы точно попасть в точку и не лишить их возможности раскрыть ее пару-тройку дел!

Яков поднял бровь, глядя на раздухарившегося друга. Тот широко улыбнулся, поднимая руки вверх.

— Я понял, что свои потребности в получении информации ты закрываешь сам, но ей-богу, Жак, это должно быть поставлено на поток! Такие сыскные таланты не должны пропадать втуне. Я предвижу, что Софи станет полицейским!

— Нет! — тут же ответил Яков.

— Да, — согласно кивнула Сонечка.

Отец и дочь обменялись выразительными взглядами. Штольман решил перевести разговор на другую тему, потому как вопрос будущего Сони счел за благо не развивать. Тем более, что Аня изо всех сил старалась не смеяться, сидя около Гастона.

— Нужно все внимательно осмотреть, — сказал Яков Полю, который, конечно, все понимал, и лишний раз Штольмана не задевал. — И тщательно изучить записи в книге Аурелио. Я присоединюсь к вам, когда мы закончим вопрос со старой Агатой в Берси. Мы с Гастоном съездим к ней, а потом заедем к нам домой.

Поль внимательно взглянул на Якова, а потом кивнул. Вполне здравое размышление -и искать встречи с Пламондоном через известный ему адрес.

— Мы выезжаем немедленно, — сказал Яков. — Дай, пожалуйста, Ане и Соне сопровождение!

— Конечно, — кивнул Поль, а Штольман подошел к Анне.

— Я всё понимаю, — сказала она. — Но ожидание будет мучительным! Я рада, что Гастон будет с тобой, но лучше бы поехала я! Соню я не оставлю, но это несправедливо — отсылать меня из-за мнимой опасности, так и знай!

Штольман улыбнулся. Ему даже не над было ничего говорить, его жена и так знала все наперед.

— Я буду держать тебя в курсе и позвоню, как только вернусь в участок, — проговорил он.

Аня так повела бровями, что некоторым не хватило бы и трехсот страниц, чтобы выразить всё то, что крылось за этим движением.

— Разумеется, я сделаю перевязку! — уверил жену Яков.

Аня прищурилась.

— И поем, — добавил Штольман. Их умение говорить взглядами с годами только усилилось

Анна удовлетворенно кивнула и начала собираться в дорогу. Сонечка уже застегнула свою шубку и ждала у входа.

— Удачи вам, папочка! — сказала она. — Я тоже буду думать о нашем деле. Если я что-то еще придумаю, я дам вам знать!

Штольман поднял брови. Сказано это было очень мило, доброжелательно и совершенно непререкаемо.

Перспектива получить еще одного железного сыщика в семью начинала казаться неизбежной. Пусть этот сыщик и носил платья и кружевные воротнички.

Старая Агата

Гастон молчал с тех пор, как они со Штольманом вышли из фиакра за два квартала от Берси, чтобы не привлекать лишнего внимания. Яков рассказал ему о том, кто такой Аурелио Штольман и как итальянские Штольманы связаны с ним самим. Его воспитанник внимательно выслушал Якова, но так ничего и не сказал. Штольман, шагая по мостовой, тоже хранил молчание.

— Я понимаю эту потребность, — проронил Потье, когда они свернули с освещенной улицы в грязную подворотню. — Потребность в том, чтобы жить рядом с теми, кто близок тебе не только по духу, но и по крови.

Штольман внимательно посмотрел на юношу. Они часто говорили о роли семьи в жизни человека, когда тот был младше, но Гастон всегда настаивал, что не мог бы желать лучших родителей, чем Анна и Яков, что кровные родственники не имеют для него значения. Видимо, со временем в его голову пришли другие мысли.

— Мне жаль, — сказал Гастон и остановился, повернувшись к Якову. — Я был ошарашен, когда узнал, кто именно является моими родителями. Мне было нелегко принять их и мою собственную историю. На это потребовалось много времени. Но мне было легче, потому что я был мал, потому что вокруг меня на тот момент были люди, которые искренне хотели мне помочь и любили меня, хотя мне и казалось, что это незаслуженно.

Штольман сглотнул. Много времени понадобилось Ане, чтобы научить Гастона выражать свои чувства, не стесняться самого себя и принимать поддержку без протеста. Они прошли долгий путь, но слышать от взрослого парня, которого он помнил чумазым мальчишкой с улицы, подтверждение понимания, что он был любим, дорогого стоит.

— Если бы это случилось тогда, когда я окончательно смирился бы с тем, какова моя жизнь, с тем, что я один, без родных, было бы ни в пример тяжелее. Я понимаю, что у тебя другая ситуация, но я могу представить, что ты чувствуешь.

Штольман против воли улыбнулся. В словах Гастона, в его наклоне головы, в его взгляде ему виделась Аня. С мужской натурой, немного неловкая из-за проявляемых чувств, но явственно Аня.

— В общем, — окончательно смутился Потье, — я это к тому, что если тебе понадобится со мной… ну не знаю… поговорить, что ли, то я рядом. Как и ты когда-то!

Штольман все еще улыбался. Гастон вздохнул, отвернулся и буркнул:

— Пойдём! А то я чувствую взгляды, которые сверлят наши спины. Нас встречают с помпой.

— Спасибо, — сказал Яков, нагоняя своего воспитанника. Тот бросил на него косой взгляд и кивнул. Говорить больше было не о чем.

Спустя пару минут путь им преградили два крепких молодчика с недвусмысленно недобрыми намерениями.

— Что здесь нужно лягушатникам? — спросил один из них, коверкая язык.

Штольман, который давно не удивлялся причислением себя к французской нации, спокойно сказал:

— Это свободный город. Мы можем ходить, где пожелаем.

— А тут нам нужна старая Агата, — не менее хладнокровно произнес Гастон.

Мужчины несколько секунд оценивающе рассматривали Якова и его воспитанника, которые не проявляли ни малейших признаков беспокойства, потом переглянулись и кивков предложили Штольману и Гастону следовать за ним. Минут десять они плутали по узким грязным переулкам, а потом неожиданно вышли к небольшому каменному отдельно стоящего дому, окруженному резной оградой. Среди вызывающей нищеты, заплеванных мостовых и ни разу не мывшихся окон этот дом выглядел бельмом на глазу. Гастон поднял брови. Интересно, это сделано, чтобы все вокруг сразу понимали, что они не ровня владелице дома? Или чтобы в своих собственных глазах выглядеть отличной от тех, кто приходит сюда явно не от хорошей жизни?

— Ждите, — бросил один их сопровождающих и исчез за дверью.

Штольман посмотрел на Гастона. Ему явно не нравилось то, что он видел перед собой. Потье предпочитал либо дать своим агентам достойную жизнь, либо не тыкать им в нос собственным благополучием. Здесь наблюдался совсем другой подход, и его это выводило из себя.

— Заходите, — появившись на пороге, сказал мужчина.

Штольман и Гастон зашли внутрь. В небольшой комнате с письменным столом и полками, заваленными бумагами их встретила невысокая, сморщенная, высохшая почти до костей старуха в добротном платье. Она курила трубку и, прищурившись, смотрела на посетителей.

— Нашли, значит, — проговорила она на чистом французском, заставив Якова удивиться, ведь Аня сказала, что у женщины, приведшей Карла, был акцент. — Этого следовало ожидать. Говорила я, что добра не будет, когда она привела своего пострела. Ну что уж теперь. Садитесь! И задавайте вопросы, вы ведь за этим пришли!

Шкатулка

— Знала бы я, что мальчонка-то Штольман, даже на порог бы её не пустила, — сказала старая Агата, жестом отправив лишние глаза и уши вон из комнаты. — Внимание с вашей стороны к нашему роду деятельности было бы нежелательным. Когда парнишка проговорился, уж поздно было, да делать нечего.

В речи женщины причудливо смешивался народный говор и правильно поставленные предложения. Штольману пока было неясно, что старая Агата за человек, но он прекрасно был знаком с тем же явлением у Гастона. Возникал вопрос: Агата была дитём улиц, воспитанным в приличной семье, или же представительницей высокого сословия, вынужденной спуститься на грязные мостовые? Пока, глядя на манеру женщины держать трубку, Штольман склонялся к второму варианту.

— Что вы хотите спросить? — задала вопрос Агата, откинувшись на спинку стула. Яков, глядя на её грацию, окончательно уверился в своем умозаключении.

— Нелегко вам приходится? — спросил он, откладывая шляпу на ближайший стул и прислоняя к нему трость. Гастон, видя, что его опекун чуть напоказ выставляет спокойствие и расслабленность, последовал его примеру, заставив себя сесть чуть более свободно. Наличие нескольких головорезов за стеной не придавало ему оптимизма.

Агата подняла бровь, склонила голову набок и внимательно посмотрела на Штольмана.

— Ох, не зря про вас слухи ходят, месье Штольман, — усмехнулась она, откладывая трубку. — Ох не зря! Как же мудро я запрещаю моим ребятам промышлять у вас в районе. Вы правы, нелегко. А что делать, месье Штольман, что делать? Приличной женщине без мужа не прожить иначе, вы не можете этого не понимать.

Яков только поднял бровь и едва заметно кивнул, не желая вступать в дебаты. Им друг друга не убедить всё равно, так что же копья ломать?

— Тут я полезна людям, — пояснила Агата, доставая новую порцию табака из коробочки. — Как бы это ни странно звучало, здесь я на своем месте. Помогаю тем, кто совсем утонул бы, не будь меня тут. Помогаю жителям Парижа сохранить свой кошелек, придерживая своих ребят. Даю людям возможность получить качественную услугу за меньшие деньги, ведь плата иммигранту и гражданину разнятся значительно. Приношу пользу, в общем. Но речь не обо мне, хотя я благодарна вам за ваш вопрос. Что вы хотите знать?

— Оставила ли вам что-то Флориана Димарко? — спросил Штольман, решив, что надо начинать с тяжелой артиллерии. Нюансы потом.

Агата снова хмыкнула и, набив, трубку, поднесла к ней спичку. После, не вставая с места, открыла один из ящиков шкафа и достала оттуда резную позолоченную шкатулку довольно большого размера.

— Вот, — протянула она её Штольману. Гастон, как и Яков, немедленно поняли, что второй ключ, найденный в гримерке матери Карла, подойдет сюда идеально. — Мне уж больше она ни к чему. Поскорее бы от всего избавиться да дальше жить. Но жалко девку-то, зазря пропадает.

— Мадам Агата, — проговорил Яков, перекладывая шкатулку под свою шляпу, — я понимаю, что мы невовремя изъявили желание нанести вам визит и оторвали вас от весьма важных дел, но я прошу вас уделить нам некоторое время и рассказать о том, что именно связывает вас с Флорианой Димарко. Ваша помощь будет неоценима и поможет спасти как минимум одну жизнь.

Старая Агата со смаком раскурила свою трубку и широко улыбнулась.

— Приятно иметь дело с умным и обходительным мужчиной, месье Штольман. Моя интуиция не подвела меня. Я так и думала о вас и вашей семье. Я готова рассказать всё, что считаю нужным, о Флоре и нашей с ней истории. Я понимаю ваше желание сделать благо этой девочке, но, боюсь, она влезла совсем не в своё дело!

— Вы думаете, Пламондон убьет её? — спросил Гастон, который всячески старался не думать о судьбе Карла, но волей-неволей мысли его каждый раз возвращались к реальной опасности того, что мальчик останется сиротой.

— Пламондон? — непонимающе переспросила Агата. — Кто это?

— Подожди, Гастон, — попросил Яков. — Давай дадим мадам Агате самой сказать то, что она считает нужным.

— Благодарю, — кивнула старуха и выдохнула пышную и пахнущую почему-то кедром и шишками струю дыма в потолок. — Я знаю Флори с самого её рождения, но то, что интересует вас, началось пять лет назад.

Секреты

— Я сюда приехала после мадзининских восстаний, — начала свой рассказ Агата. — Мне было двадцать, у меня не осталось дома, семьи и средств к существованию. В том городе, где я жила, я не могла оставаться. Так сложилась жизнь, и мне пришлось уезжать. Италия на тот момент была клубком противоречий, никому не было покоя, а я хотела именно его. Мне помогли Димарко.

— Родители Флорианы? — спросил Штольман, пытаясь увязать возраст Агаты, период объединения Италии и современные события. Получалось довольно туманно.

— Нет, её бабка и дед, — покачала головой старуха. — Мне повезло. Они приезжали к нам, как раз перед тем, как мой дом сожгли. Представляете, в субботу отец устраивал прием и представление, а в понедельник я отъезжаю от еще дымящихся стен дома, закопанная в театральное тряпьё бродячих артистов.

Гастон сглотнул. Он прекрасно представлял, каково это — обрести богатство и положение после многих лет скитания по подворотням, а вот всё тоже, но в обратном направлении … Вот сейчас он придет домой, а дома нет. Нет счета в банке, нет определенного будущего. А самое страшное — нет никого, кто был смыслом его существования. Боже мой, он легко отказался бы от всего материального, ведь у него есть голова и руки, чтобы заработать деньги, но отними у него семью… Нет, даже думать об этом он не хотел!

— Я оказалась в Париже семь месяцев спустя, — продолжала Агата, с интересом посматривая на своих собеседников. Ей нравилось, как они реагируют на её слова. К тому же, она давно не рассказывала свою историю и ей стало казаться, что она уже и не вполне её, будто эта часть её жизни была прожита кем-то другим. — К тому времени я перестала биться в истерике и зарабатывала на хлеб сценой, как и остальные в труппе. Как оказалось, пою я вполне сносно для бродячего театра,не зря мой отец нанимал мне учителей.

Говорила женщина с некоторой иронией, но Штольман слышал в её голосе горечь по тому, что было у неё отнято.

— Я не стала ехать дальше вместе с Димарко. Австрия не прельщала меня. Париж стал для меня окончательным прибежищем. К тому же здесь нашелся горячий почитатель моего таланта, если можно так выразиться. Благодаря ему я здесь.

Агата повела рукой с трубкой, указывая на свою комнату, дом и жизнь в целом.

— Но это обо мне, — перешла она на то, что интересовало Штольмана и Гастона. — А теперь к тому, что касается Флори. Я не добродетельна, ведь добродетели не в чести там, где я вынуждена вести свои дела, но превыше всего ценю благодарность, поэтому когда подросшему сыну моих спасителей и его молодой супруге понадобилась помощь, я её оказала. Не отплатить добром за добро было бы невозможно. Флори родилась здесь, в этом доме.

— Что? — изумился Гастон.

— Да, — кивнула Агата, довольная произведенным эффектом. — Первый год я нянчила её, а потом её родители уехали, потому как больше им не надо было прятаться в бедном квартале Парижа.

— Подождите, — опять не выдержал Гастон. — Что за проблемы могут быть у бродячих артистов, если они требуют несколько лет скрываться в другой стране, не покидая одного квартала, если я правильно вас понял?

Старуха загадочно улыбнулась, а потом перевела взгляд на Штольмана.

— Я знакома с многими людьми, — сказала она ему. — Нет никакой разницы, где ты обитаешь, ведь людские страсти одинаковы для всех. Все хотят сохранить свои секреты, все стремятся остаться незапятнанными или незамеченными законом. У меня обширный круг знакомств, многие мне благодарны, как и я многим обязана большому количеству людей в этом городе. Понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю, — кивнул Штольман серьезно. Гастон недовольно посмотрел на него. Агата явно считала Якова более подходящим собеседником, чем он сам, и он не понимал, что конкретно хочет сказать владелица дома.

— Когда Флори пришла ко мне пять лет назад и попросила меня об одной услуге, — глубоко затянулась Агата и выпустила очередное облако густого дыма в потолок, — я не могла отказать. Мир устроен странно, вам не кажется? Кто бы мог подумать, что спустя пятьдесят лет возможность отплатить за мою сожжённую жизнь, придет ко мне через выросшую девочку, которую мы когда-то окрестили на заднем дворе этого дома. Вы бы воспользовались случаем и стали бы делать что-то, могущее отнять у вас вообще всё, даже жизнь, если бы от этого зависело возмездие злодеям?

— Да, — твёрдо ответил Штольман, криво улыбнувшись. С воздаянием и справедливостью у него были странные отношения.

— Тогда вы должны понимать, что секреты, которые я храню, могли послужить не только мне и моим людям. И я ими поделилась. И делилась все эти пять лет. И я об этом не жалею. За мою семью давно отплачено, но мира нет. Ни внутри, ни снаружи. И раз я все еще жива, значит, есть еще что-то, что я должна тут сделать.

— Почему вы оставили мальчика, а потом привели его к нам? — спросил Штольман, осознающий понемногу масштаб того, чем занимался его брат и Флориана, когда Агата замолчала.

— За себя я не боюсь, но Флори влезла туда, куда не следовало. А от меня зависит слишком много людей, чтобы я так легко рисковала их благополучием, а для них это благополучие, можете мне поверить. Мне пришлось выбирать. И я выбрала.

— Мне нужно знать, во что влезла Флориана, — сказал Яков. — Мне надо ей помочь.

— Я скажу, что знаю, но вам это не поможет, — ответила Агата. — Я знаю лишь часть, но и эта часть пугает меня. Я могу лишь надеяться, что я действовала осторожно и ко мне не придут в ближайшее время более неприятные люди, чем вы. Впрочем, уже поздно отрицать очевидное. Я по самые уши завязла в этом деле, поэтому отвечать мне придется вместе со всеми.

Папка

Сонечка улыбалась. Она обнимала маму за локоть, а она поглаживала её по голове. Ехали они в полутьме и тишине, а Соня очень любила просто посидеть рядом с мамой, ничего не говоря. Этого хватало, чтобы внутри всё укладывалось по полочкам и зажигалось ровным золотым светом.

— О чём ты думаешь, мамочка? — спросила девочка, когда маленький костерок вокруг её сердца начал гореть ровно и сильно.

Аня посмотрела на дочь и улыбнулась ей. Её маленький сыщик в юбке прижималась к ней, ласково заглядывая в глаза и подставляясь под ласку.

— Думаю, что нужно завтра с утра позвонить в стоматологическое сообщество доктору Монетт. Хочу расспросить её по поводу коффердама. У неё большое отделение на набережной Межиссери, думаю, что она может нам рассказать что-нибудь полезное. Возможно, я даже сделаю звонок, когда мы приедем в гостиницу. Орор всегда задерживается допоздна.

— У мадам Монетт своя клиника? Стоматологическая, в самом центре?

— Да, не удивляйся, — кивнула Анна. — Стоматологов долгое время не считали за нормальных врачей, ведь не так давно любой парикмахер или даже кузнец в деревне мог выдернуть больной зуб, а адекватного лечения не существовало. После всё же доктора осознали, что стоматология — отдельный радел медицины и нужны специальные кабинеты и врачи. Заняло это много времени и вызывало много споров, но всё же научному сообществу удалось прийти к единому мнению и были открыты стоматологические курсы. Однако до сих пор считается, что эта профессия легче остальных, поэтому девяносто процентов дантистов — женщины. Это не только в Европе, в России такая же ситуация.

— Несправедливо, — за пару секунд обдумав услышанное, сказала Соня, снова садясь ровнее. Бороться за женское равноправие в расслабленном и добродушном состоянии было сложно.

— Согласна, — проявила солидарность Аня, — но такова реальность. Это, однако, дает нам больше шансов для добычи информации. У меня много знакомых среди стоматологов.

— Да, — сказал Аурелио Штольман, появляясь на сиденье полицейского экипажа, напротив Анны. — Дантисты вам помогут. Если смотреть на основную нить расследования, то ответы как раз там.

— Тут кто-то есть? — спросила Соня, когда Аня подскочила от неожиданности.

— Да, — кивнула Анна, приходя в себя. — Это папа Карла.

— О, — проговорила Соня, а потом села еще ровнее и строго сказала:

— Карл по вам очень скучает! Это было неправильно уезжать, оставив его в неопределенности.

— Соня! — укоризненно сказала Аня. Софья только сильнее сжала губы, не желая менять своё мнение.

— Она права, — расстроенно сказал Аурелио, махнув рукой. — Права, но я не мог отделить свою жизнь от жизни своей страны. Как может мужчина выбрать свое собственное счастье, если под угрозой безопасность его Родины?

Аня вздохнула, стараясь не слишком показывать дочери своё волнение. Неужели все Штольманы обречены терять что-то глубоко личное, служа своему Отчеству? Аурелио сейчас был так похож на её мужа, что сердце отказывалось биться нормально. В его лице было много сожаления, боли, но вместе с тем решимость сделать так же еще раз, потребуй этого от него судьба. Аня представляла, как её Штольмана увозили из гостиницы в том страшном для неё декабре и такие же эмоции разрывали его изнутри. Соня, которая немедленно считала всё, что мучило её мать, крепко обняла её, стараясь перетянуть на себя часть боли. Аня ободряюще погладила дочь по спине и усилием воли заставила себя успокоиться.

— Не может, — проговорила она, стараясь улыбнуться.

— Не может, — криво улыбнулся Аурелио, понимающе глядя на свою собеседницу. — Это уже не важно. Важно, что мой брат найдёт мою жену сегодня, как я понимаю.

Аня удивленно посмотрела на него.

— Да, — кивнул Аурелио. — Он быстрый. Я теперь спокоен.

— Ты знаешь, где Флориана? — спросила Аня, не успевая за переменой разговора.

— Нет, но я знаю с кем. И я уже не беспокоюсь. А вот по поводу обмана — всё совсем плохо. Надо торопиться, иначе толку от всей нашей операции — не будет. Поищите папку, она ведь у вас!

С этими словами Аурелио исчез. Аня тяжело вздохнула и посмотрела на вопросительно глядящую на неё дочь.

— У нас есть какая-то папка, которая имеет отношение к тому, что происходит сейчас вокруг нас, — пояснила она.

Соня подняла бровь и задумалась.

— Конечно, есть! — сказала она спустя пару минут. — Нам нужно вернуться в особняк.

Сожаления

— Я не слышала о Димарко много лет, — сказала Агата, вытряхивая пепел из трубки и тут же набивая её заново. Гастон поморщился. Столько курить — никаких легких не хватит, но покашливания или искаженного голоса он не заметил, как ни странно. У заядлых курильщиком обычно всё это присутствует. — Я делала свою работу, и год за годом список тех, кто мог быть мне полезен, рос. Мне уже было достаточно отправить пару посланий, чтобы моим людям выправили документы или дали работу, это значительно облегчало жизнь. Мне не нужно было лично заниматься текущими вопросами, на меня работал целый штат. Вам, молодой человек, это ведь знакомо?

Гастон вскинул брови. Старуха хитро улыбалась, поглядывая на него.

— Согласитесь, когда у вас глаза и уши там, где ваши интересы могу быть ущемлены, жить становится не в пример проще.

Агентурная сеть не служила его личным интересам, но в общем и целом с утверждением итальянки Потье был согласен, поэтому кивнул. Агата довольно улыбнулась. Ей нравилось, что её лидерские качества и прозорливость в организации работы признавала не только она сама и те, кто от неё зависят. Всё же она была несколько тщеславной.

— Однажды ко мне пришла Флориана. Она была уже взрослой и красивой женщиной, я бы не узнала её, хотя знала, что и она вслед за своими родными стала выступать на сцене, только никому из Димарко уже не было нужды переезжать из города в город в своей кибитке. Им уже малы были самые известные театры и площадки, такое имя они сделали себе. Флориана привезла с собой письма от деда, который еще был жив, и от родителей, чтобы у меня не было сомнений в том, что она — это она. По тому, что было указано в посланиях, я уверилась, что всё в порядке.

Тут женщина тяжело вздохнула и отложила трубку, с сожалением глядя в окно, за которым маячила макушка одного из её людей.

— Я так надеялась, что у Маттео и Франчески хватит ума сделать так, чтобы их дитя не оказалось в том же положении, что и они сами. Я полагала, что их собственная история научила их чему-то. Но нет, все тщетно. Хотя в этот раз не благодаря родителям, а благодаря своему ухажеру.

Агата досадливо поднялась с места и принялась ожесточенно рыться на одной из полок шкафа.

— Женщина ради мужчины, которого любит, может рискнуть многим, даже жизнью, а я сразу поняла, что Флори влюблена. Любовь делает женщин глупыми. И жертвенными. Я ведь поняла, что она не совсем понимает, о чём просит, а её родители не стали бы действовать через неё, если бы она играла вслепую.

Штольман вдруг обозлился на своего брата. Рисковать так своей женой — что за безрассудство? Даже если она уверяет его, что она готова и желает этого всей душой — ну как так можно? Можно ведь по-другому!

— Я даже не знаю, что лучше, — остановилась на мгновение Агата, — знать в полной мере, во что ввязываешься, или действовать наощупь. Это ведь мнимая иллюзия безопасности: попади она в руки тех, против кого играла, её не спасет то, что она сунула в их дела лишь кончик носа.

Она посмотрела на Штольмана.

— Так ведь и вышло, да? Раз она не вернулась.

Не дождавшись ответа, Агата махнула рукой и покачала головой, спрятав от собеседников лицо.

— За эти пять лет мы виделись всего два раза, — проговорила она глухо, перейдя на другую полку, вороша бумаги и роняя часть из них на пол. — В тот первый день, когда она пришла ко мне с письмами, и пять дней назад, когда она привела ко мне мальчика. Всё это время мы общались не лично. Отследить нас не могли, я вас уверяю. Когда я попыталась выполнить первую просьбу Флори, я сразу поняла, что проще засунуть руку в улей диких пчёл, чем искать нужных людей и не попасться. Никакого личного контакта, это было моё обязательное условие.

Она наконец нашла перевязанную стопку желтоватых листов и повернулась к Штольману.

— Мне больше нечего вам сказать, — протянула Агата листы Штольману. — Здесь есть что-то, что может вас заинтересовать, и если вы умный человек, а это так, я уже успела в этом убедиться, вы все поймете без моих объяснений. Это наша последняя с вами беседа. Завтра вы уже не найдёте меня здесь и вблизи Берси, даже если очень постараетесь. Слишком многое за последние несколько дней мне перестало нравиться.

Штольман молча взял листы, надел шляпу и, положив шкатулку и листы под пальто, сжал набалдашник трости, готовясь уходить. Он понимал, когда следует считать разговор оконченным. Гастон, собравшийся уже возмущаться, промолчал, видя лицо своего опекуна. Он явно обдумывал следующий шаг и этот шаг должен был быть сделан не здесь.

— Я лишь об одном жалею, — проговорила Агата, вновь берясь за трубку. Глаз на Якова и Потье она уже не подняла, — что привела мальчика к вам. У меня не было другого выхода. Он оказался Штольманом, а все здесь знают Штольманов. Мне не тридцать, не сорок и даже не пятьдесят лет. Я не могу дать ему безопасность, как когда-то его бабушке и дедушке, я не могу играть против тех, кто мог прийти за ним, с той же легкостью, что прежде. Мои зубы истерлись, а мои связи… мои связи уже готовы сами подтолкнуть меня в спину, чтобы все забыли наконец про их секреты, ведь что взять со старухи. Я ведь думала, что он и в самом деле ваш, вы ведь видели его фотографию.

— Видел, — кивнул Штольман.

— Я надеюсь, он теперь безопасности.

— Да.

— Хорошо, — сказала Агата и откинулась на спинку стула. — Тогда я не буду сожалеть так сильно.

Она вновь раскурила трубку, смотря в потолок и давая понять, что разговор окончен. Штольман молча поклонился, прощаясь, и они с Гастоном вышли из комнаты. Первая часть их планов увенчалась успехом: у них появились не исследованные пока документы и шкатулка.

Телефонный звонок

Выйдя из Берси, Штольман прошел пару домов и, завернув в темный переулок, открыл шкатулку.

— Письма? — недоуменно спросил Гастон.

— Да, личные письма от Аурелио к Флориане и наоборот, — ответил Яков, пробежав несколько посланий глазами. Он вернул листы обратно и повернул ключ в замке. — Полю это не отдавай, оставь у себя. А вот записи Агаты передай полиции прямо сейчас.

— Что? Ты что задумал?!

Возмущению Потье не было предела. Они договаривались совсем по-другому, и его явно собирались убрать из-под огня.

— Не ярись, — усмехнулся Штольман, видя протест своего воспитанника. — Я не отсылаю тебя под благовидном предлогом. Напротив, я поручаю тебе очень важное дело, которое не терпит отлагательств.

Гастон подозрительно посмотрел на него, не нашел никаких признаков покровительственного отношения и приготовился слушать. Дело есть дело.

Штольман поднял руку и молчал минут пять, пролистывая записи Агаты. Брови его пару раз взлетали вверх, еще несколько раз он хмыкал. Гастон терпеливо хранил молчание, понимая, что нельзя сбивать его с мысли. Наконец Яков сложил всё обратно и передал шкатулку и записи Потье.

— Сейчас ты поедешь к Полю и передашь ему это. Всё в подробностях расскажешь. Я иду домой, — Штольман снова поднял руку, предотвращая новый поток возмущения. — Я не могу точно сказать, как пойдёт дело дальше, но я точно уверен, что я не должен иметь при себе ничего, благодарю чему можно получить информацию. И полиции необходимо иметь как можно больше улик, чтобы понимать, что именно искать и как все свести воедино. Поэтому я сейчас иду к нам домой, а ты едешь вон на том экипаже в центральное отделение.

— Нет, — упрямо покачал головой Гастон. — Дома может быть опасно.

— Может, — согласился Штольман, — но другого выхода все равно нет, и я полагаю, что твои ребята не дремлют.

— Да, — сказал Потье с неохотой. — Там двое моих парней. Они тебя встретят и введут в курс дела.

— Ну вот видишь.

Гастон кивнул, секунду помедлил, но все же отправился на ту сторону улицы, чтобы сесть в экипаж и ехать в полицию. Конечно, ему хотелось самому идти с Яковом, но он прекрасно понимал, как важна субординация и что просто необходимо для полицейского обладать всеми сведениями, чтобы делать правильные выводы, поэтому он поедет к Полю, передаст все бумаги и расскажет, что видел и слышал у Агаты. Юноша беспокоился о Штольмане, но был уверен, что тот себя в обиду не даст, тем более, он готов к тому, что может его ждать в особняке. Дело есть дело, и как бы банально это не звучало, его надо делать. Каждый свою часть сделает безупречно — выйдет толк, а если качать права, то ничего не сдвинется с мертвой точки. Штольман улыбнулся, глядя вслед своему воспитаннику. Умение наступить себе на горло и сделать так, как надо, а не как хочется, далось ему нелегко, но он сумел преодолеть эту слабость. Хорошо.

Штольман шел до дома неторопясь, раздумывая над тем, что он уже знал, и сплетая всё в логические цепочки. Нужно изучить записную книжку, нужно просмотреть книги из хранилища, тогда будет можно делать какие-то определенные выводы, а сейчас слишком много дыр в кружеве из фактов, хотя многое стало понятнее.

В начале их улицы его встретил один из пострелят Гастона.

— Господин Штольман, — горячо зашептал он. — Мы уже послали к шефу, буквально минут десять назад. В дом зашли.

— Кто? — тут же потерял всякую задумчивость Яков.

— Мужик в плаще, за который могут убить в каждой подворотне соседнего квартала, и два мордоворота в шляпах.

— Вот как, — проговорил Штольман. Неужто на ловца и зверь бежит? Очень ему был нужен мужчина, который к нему заглянул, да и с мордатыми в шляпах ему было что обсудить. — Отлично, предупредите Гастона, а я иду внутрь.

— Внутрь? — тут же обеспокоился мальчишка.

— Ничего, ничего, — улыбнулся Яков. — Можно сказать, что я ждал этого визита.

Оставив агентов Гастона взволнованно маячить за оградой, Штольман не скрываясь прошел во двор и зашагал к крыльцу, несколько наигранно помахивая тростью. Он открыл входную дверь и услышал, как разрывается в гостиной телефон. Пройдя по коридору, он снял шляпу, положил её на столик у стены, приставил к нему же трость и, широко улыбнувшись стоявшим посреди комнаты мужчинам, спросил, указывая на телефон:

— Позволите, я отвечу?

Разговор по телефону

— Штольман слушает, — проговорил Яков, жестом предлагая «гостям» сесть на диван или в кресла. Двое в шляпах растерянно посмотрели на мужчину в действительно дорогом пальто. Тот вдруг усмехнулся и махнул рукой, давая добро и усаживаясь в кресло напротив двери. Штольман внутренне немного выдохнул. Расслабляться было нельзя, но уже то, что мгновенной агрессии не последовало, говорило о том, что разговор может получиться продуктивным.

— Яша, — ответила трубка недовольным Аниным голосом, — я к тебе не приеду!

Штольман ошеломленно (внутренне, не внешне, внешне он был невозмутим и наблюдал за тремя мужчинами напротив) принялся думать, что именно он пропустил. Насколько ему подсказывала память, о приезде они не договаривались.

— Мне запрещают наши дети, — добавила Анна таким тоном, что Яков немедленно представил Марию Тимофеевну в какой-нибудь нервной ситуации. На заднем плане раздались шуршание, шепот и пререкания. — Дядя тоже против, — добавила Аня секунду спустя голосом строптивого отрока, бунтующего против устоев, — поэтому мы спустились вниз, чтобы тебе позвонить. Мы решили, что вы с Гастоном уже должны были дойти до дома.

— Да, я как раз в гостиной, — ответил Штольман, благоразумно не став упоминать то, что он пришел в особняк в одиночестве.

— Хорошо, — наконец успокоилась Аня. — Значит так, передаю трубку Соне. Она хочет сказать тебе то, что поняла про папку.

— Про что поняла? — переспросил Яков, подумав, что ослышался. Соня как-то узнала про папку Агаты? Как такое возможно?

— С нами в полицейском экипаже ехал Аурелио, — снова вернулась к взвинченному тону Анна. — Он сказал, что моя идея связаться со стоматологическим обществом приведет к хорошему результату, поэтому я позвоню своей знакомой в клинику, когда закончу этот звонок, но суть не в этом. Твой брат сказал, что дантисты — это одна сторона медали, а есть еще другая, которая самая важная, и это самое важное есть у нас дома в папке. В общем, сейчас Софья тебе всё расскажет.

Снова послышалась возня, и трубка мелодично пропела:

— Папочка?

— Да, дорогая? — ответил Штольман, с трудом понимая, что имел в виду Аурелио и что за папка (ОПЯТЬ?!) есть у них в доме, о которой он не знал. Вечерние посетили следили за разговором и выражением лица хозяина дома с большим интересом.

— Я думаю, что в нашем доме действительно есть папка, которая может содержать необходимые для расследования сведения. Поскольку до недавнего момента никто из нас не был знаком с итальянскими Штольманами и вообще никак не соприкасался с тем, что происходит сейчас вокруг, то вывод может быть только один: то, что тебе надо, находится в твоем архиве, в папке по делу Андрея Тимофеевича Захарова. Это единственный твой клиент, который связан с этим делом, и хотя тогда он нанимал тебя совсем по другому поводу, ты ведь всегда собираешь и сохраняешь самые подробные мелочи, которые касаются расследования. Твои записи — образец полицейской картотеки. Тебе нужно просмотреть эту папку, ты сам знаешь, призраки просто так говорить не будут.

В трубке вновь начались волнения, кто-то издалека пытался что-то сказать, а Штольман изо всех сил старался так поблагодарить дочь, чтобы своих слушателей не навести на тему их разговора и Соне не дать понять, что он в особняке не один.

— Ты большая умница, Сонечка, — наконец изобрел относительно нейтральный вариант Яков, удостоившись глупых смешков от головорезов в шляпах. Мужчина в богатом пальто хранил безмолвие. — Я очень тобой горжусь.

Штольман не мог не сказать этого, хотя понимал, что производит впечатление мягкого и слабовольного человека на невольных свидетелей его разговора. Но его дочь дороже всякого его образа в глазах чужих людей.

— Спасибо большое, папочка! — довольно проговорила Соня на том конце трубки, и Яков даже на другом конце города увидел, как она засияла. — Я не буду больше отнимать твоего времени и передаю трубку маме.

— Я иду звонить моей подруге-стоматологу, — все еще несколько раздраженно проговорила Аня. — У нас тут все хорошо, хотя Лидочка порывается лечить Карлу больной зуб. Скоро он от неё будет прятаться. Береги себя, возвращайся поскорее, я тебя люблю.

Последнее предложение Аня проговорила речитативом, с особенным чувством, кажется, еще обиженнее, чем прежде. Штольман скосил глаза. Признаваться в любви сейчас было бы совсем не с руки, но что поделаешь.

— Я тебя тоже, — выбрал нейтральный вариант Яков.

— Хорошо, — отрезала Аня и положила трубку.

Штольман тяжело вздохнул, предвидя ночной серьезный разговор, и вернул трубку на место.

— Прошу прощения, — сказал он «гостям». — Дела семейные. Теперь я совершенно свободен и готов к разговору.

— Прекрасно, — оценил мужчина в богатом пальто и потянул белоснежный шарф с шеи. — Полагаю, нам есть что обсудить.

За коньяком

- Я имею честь разговаривать с господином Пламондоном, правильно я понимаю? – спросил Штольман, подходя к креслу и усаживаясь напротив мужчины в богато украшенном пальто.

Тот с комфортом устроился на своем сиденье и сделал знак своим сопровождающим. Те недовольно поднялись, но вышли без пререканий.

- Правильно понимаете, господин Штольман, - кивнул мужчина, действительно оказавшийся графом Пламондоном.

- Прекрасно, - вынес вердикт Яков. – Не желаете ли выпить чего-нибудь? На улице морозно.

Если уж разговор их проходит в цивилизованном ключе, то стоит до конца играть роль радушного хозяина. Кто знает, когда всё повернет в другую сторону?

- Нет, благодарю, я не располагаю большим количеством времени, - отказался граф, - но спасибо за предложение.

- Тогда к делу, я полагаю, - перешел на официальный тон Штольман, немного жалея, что по рюмке коньяка они все же не выпьют. Очень уж беспокойными выдались последние два дня.

- Я ценю вашу деловую хватку, господин Штольман, - проговорил граф. – Полагаю, это у вас семейное.

Яков медленно вернулся на своё место. Что это было? Проверка? Желание уязвить и выбить почву из-под ног? Посмотреть, что он будет делать? Судя по тому, как внимательно его гость смотрел на него, ответом были все варианты разом.

- Да, - ответил Штольман, еще отчаяннее жалея о неразлитом коньяке. – Все члены моей семьи отличались и отличаются профессиональным отношением к своему призванию.

Граф помолчал, а потом кивнул.

- Аурелио мертв, я полагаю.

- К сожалению, так.

- Прискорбно.

Первый раз в голосе Пламондона прозвучало что-то похожее на чувство. Он действительно испытывал привязанность к покойному. Это не было раздражением из-за того, что все идет не по плану, или чем-то в этом роде, что мог ожидать Яков, исходя из имеющихся у него данных. Он по-настоящему сожалел о том, что Аурелио умер. Эта эмоция всего на долю секунду исказила лицо графа, но Штольман успел её заметить.

- Да, - согласился он. – Флориана у вас?

- У меня.

- Вы отпустите её?

- Нет, пока не могу.

- Ради её безопасности? Или ради того, что она может рассказать?

Пламондон помолчал, рассматривая Штольмана. Он сожалел, что отказался от выпивки. Она бы сейчас не помешала. Он смертельно устал, и в ближайшее время отдыха не предвиделось.

- И то, и другое, - наконец ответил граф. – Мне нужны документы, господин Штольман.

- Какие именно?

- У вас есть широкий выбор?

Яков неопределенно повел бровями. Играть в загадки он тоже прекрасно умел. Пламондон усмехнулся. Этот Штольман ему тоже нравился.

- Мне нужно посмотреть на документы с кораблей.

- Это невозможно, они уже в полиции.

Пламондон досадливо цокнул и поднялся с места. Это была дурная новость. Это была очень дурная новость. Об этом ему еще не донесли. Впрочем, как раз это могло быть хорошим знаком.

- Вы слишком полагаетесь на официальные структуры, господин Штольман. Это однажды может выйти вам боком.

Вот оно что!

- Понимаю ваши опасения, но помощник префекта – мой верный товарищ.

Пламондон раздосадовано дернул щекой, одним жестом говоря, как по-детски звучит то, что сказал его собеседник.

- Это ничего не значит, господин Штольман, совсем ничего, если речь идет о великих делах и больших деньгах.

- И всё же в господине Мартене я уверен. Вы хотите найти следы нелегальных поставок в документах с кораблей?

Граф наконец осмысленно посмотрел на Якова.

- Вы хороши, господин Штольман, - проговорил он и вернулся обратно в кресло. Яков взглянул на него и всё же направился к буфету, чтобы взять пару рюмок и бутылку коньяка. Это явно не помешает.

- Это не имеет смысла, господин Пламондон, - сказал Штольман, разливая янтарный напиток. – Зачем вам сведения о поставках контрабанды, если ваши люди прекрасно справляются с этим и без записей? Ищете конкурентов? Или крысу?

Граф покачал головой и опрокинул в себя коньяк. Стало на секунду невыносимо горячо, а потом тепло разлилось по груди широкой волной. Алкоголь в этом доме был отменного качества.

- Все же нет, это не совсем то, - хмыкнул Яков, наблюдающий за лицом мужчины. – Так что вы ищете?

- Вы ведь не ждете, что я так просто выложу вам свои карты, господин Штольман?

- Разумеется, как не жду и того, что вы не выложите, скажем, те карты, которые окончательно запутают меня.

Граф повел плечом.

- Я хочу помочь. Мой брат мёртв, а вокруг творится что-то непонятное. Я не могу оставаться в стороне.

Его собеседник снова выпил коньяк и отрицательно махнул рукой, когда Яков потянулся за бутылкой.

- Вы похожи на Аурелио. – сказал граф. – Это дает мне странную иллюзию, что я могу вам доверять. Ощущение, которому я не собираюсь поддаваться. Вы можете себе представить, что до вчерашнего дня я понятия не имел о вашем существовании. И даже ваша фамилия, которая мелькала в газетах, не навела на мысль, что вы имеете отношение к Аурелио. Он был во Франции всего два раза и то в последний год. Он никогда не говорил о вас, ни разу. Вы же появились словно чёрт из табакерки всего два дня назад. Почему?

- Потому что я не могу оставить своего племянника в беде, - подумав, ответил Штольман. Что тут еще скажешь?

Тут Пламондон потерял всякую невозмутимость.

- У Аурелио есть сын? – изумленно спросил он.

- Разве он не говорил? – в свою очередь спросил Яков. – Или ваши соглядатаи не донесли, когда проверяли их номер в гостинице?

То, что сама Флориана ни слова не сказала о сыне, его совсем не удивляло.

- Нет, - покачал головой граф.

Ну что же, значит, у жены его брата голова на плечах оказалась не такой пустой и отчаянной, как ему показалось на первый взгляд. Интересно, как она устроила так, что даже сотрудники гостиницы не раскололись?

- Давайте так, господин Пламондон, - сказал Штольман. – Вы мне расскажете то, что можете, а дальше будем решать, как действовать дальше. В конце концов, я бы хотел, чтобы моя семья вернулась домой и мы, наконец, продвинулись хоть чуть-чуть в этом деле.

- Вы можете возвращаться сюда, - пробормотал Пламондон, обдумывая слова хозяина дома. – От моих ребят вам больше не будет хлопот, я найду, как их урезонить.

Он вышел из задумчивости и серьезно посмотрел на Якова.

- Я расскажу вам часть истории, господин Штольман. Я хочу найти убийцу Аурелио. И я хочу получить документы, которые мы искали.

У зубного

- Мама, перестань, пожалуйста, так смотреть, - сказал Алекс, поглядывая на мать. – Ты ведь сама понимаешь, что было бы опасно ехать сейчас к папе и Гастону.

- Понимаю, - буркнула Аня, старательно размешивая сахар в чае. Они решили перекусить в ресторане гостиницы, благо она была не слишком популярна и народу в холле было совсем немного.

- Тогда почему ты сердишься? – спросила Сонечка. Она не любила, когда в семье случался разлад, а мама явно была не в духе.

Аня взглянула на свою семью. Все смотрели на неё с разной степенью волнения, но равнодушных за столом не было. Анна вздохнула. Она ведет себя, как малое дитя. Неужто от того, что чересчур переживает за мужа?

- Я не сержусь, - улыбнулась Аня. – Просто чувствую себя странно, ведь мои собственные дети не разрешают мне что-то. Должно ведь быть наоборот, вам не кажется?

- Мы из самых благих побуждений, - тут же сказала Марта. Пётр Иванович покивал, подтверждая её слова. Он бы не хотел, чтобы его считали нынче благопристойным домоседом, но, ей-богу, нельзя же лезть на рожон, когда у тебя полон дом детей.

- К тому же, мамочка, - проговорила Софья, отставляя блюдечко с лимоном (чай во Франции так не пили, но по просьбе постояльцев подали им мёд и лимон), - разве можно руководствоваться в вопросах безопасности возрастом?

Аня снова улыбнулась. Соня была так похожа на своего отца, что ей прямо привиделось укоризненное лицо Штольмана, смотрящего на неё.

- Нельзя, конечно, - смирилась она.

Все пришли в согласие и принялись чаёвничать. Карл держал в руках ложку, но к еде не притрагивался.

- Сильно болит? – спросила Анна с сочувствием.

- Болит, - пожал плечами Карл. После Лидочкиных объятий ему полегчало, щека перестала надуваться, но внутренняя тягучая боль никуда не делась. Есть в таком состоянии было невозможно.

- Пойду позвоню еще раз! – сказала Аня и встала из-за стола. – Орор должна была уже освободиться.

В первый раз на её звонок ответил ассистент мадам Монетт, который сказал, что в клинике аншлаг из-за военных, которых направили сюда для осмотра. Она была занята, но вскоре должна была освободиться.

Орор Монетт ответила лично. Она пробудет в клинике еще два часа минимум и, разумеется, готова принять Карла и ответить на те вопросы, которые интересуют Анну.

- Мы поедем к ней немедленно, - сказала Аня, возвращаясь к родным.

- Бу-у-ур! – снова воодушевленно воскликнула Лидочка, которая пришла в себя после лечения мальчика и обрела привычную живость характера. Она жалела, что у неё самой зубы не болели. Она бы с большим удовольствием сама испробовала на себе и сверло с ножной педалью, и новейшее стоматологическое зеркало, и систему водяного охлаждения, которые стали достоянием медицины не так давно, но увы – её рот был в полном порядке.

- Мы поедем с тобой! – сказал Алекс. Он не хотел оставлять мать в одиночестве. Слишком много неприятных моментов было за последние дни, чтобы так просто пустить все на самотек.

- Зачем же? Мы и сами справимся, - сказала Аня, вновь чувствуя волну строптивости, которая снова зародилась внутри. Ну что она, девочка, что ли, чтобы за каждым её шагом следили её собственные дети?

- Аннетт, - выступил третейским судьей Петр Иванович, который не раз видел у племянницы это выражение лица, только в прошлом оно появлялось после беседы с Марией Тимофеевной. – Мне нужно купить подарки Ирме и Ванечке, я ведь ради этого и приехал, а с последними событиями я не успею до отъезда. Ты же все равно едешь в центр, так почему бы не совместить наши дела?

Анна вздохнула. Ну что она ерепенится? Как маленькая, ей-богу! И от Штольмана никаких вестей! Да, надо отвлечься!

- Едем! – решительно сказала она, и в пять минут вся их компания чинно сидела в двух экипажах, готовая к любому развитию событий.

До клиники доехали за полчаса, на улицах на удивление было мало народу. Пётр Иванович и Алекс убедились, что Аня, Лидочка, которая отказалась менять магазины на стоматологическое кресло, и Карл прошли внутрь клиники, а солдаты эту клинику покинули, и увели Марту и Сонечку в ближайший универсальный магазин. Мадам Монетт провела своих посетителей в кабинет и усадила мальчика перед подносом с блестящими инструментами. Лидочка с восторгом рассматривала всё вокруг, желая однажды быть на месте повелительницы этих хромовых средств удаления и лечения зубов. Разве это не прекрасная судьба?

- Глубокий кариес, - постановила доктор, осмотрев пациента. Лидочка следила за каждым её движением с восторгом. Такого искреннего почитания её талантов мадам Монетт не встречала никогда, поэтому посматривала на девочку с улыбкой. – До гнойного воспаления дело не дошло, хотя я вижу все предпосылки к этому. Зуб можно спасти.

- Всегда нравился твой подход к работе, Орор! – улыбнулась Аня. Она видела, что мальчику не по себе, но лучше пережить сверление и пломбирование, чем потерять зуб. Челюсть после такого может разительно измениться, что грозило не только физическими изъянами, но и в общем здоровью. – Спасибо большое за помощь!

- Ну что ты! – махнула рукой женщина и принялась готовиться к лечению. Ассистента она отпустила, все остальные ушли домой часа три назад, поэтому ей придется и сверлить, и нажимать на педаль. Говорили, что ведутся испытания зубного бура, работающего от электричества. Вот было бы облегчение для стоматологов! – Что ты хотела меня спросить? Я поняла, что это срочно!

- Да, - кивнула Аня, становясь серьезной. Она спустила Лидочку на пол, и та подошла ближе к креслу и замерла неподвижным столбиком, не желая мешать доктору. – Скажи, пожалуйста, откуда ты получаешь коффердам?

- От парижского стоматологического общества, - ответила Орор. – У них поставки от государственного представителя. Дешево и безопасно.

- Все клиники получают коффердам от официального поставщика?

- Все крупные однозначно, но маленькие стоматологические кабинеты вынуждены искать свои каналы поставок, потому что им назначают совершенно иную цену, поэтому тут каждый исхитряется, как может.

- А есть ли какой-то общий список всех кабинетов дантистов в Париже?

- Сертифицированных государством, конечно! Но ты ведь знаешь, что остались такие, которые не попадут в общий реестр. Многим не по карману услуги врача, и они идут по привычке к цирюльникам и кузнецам. Кто же может сказать, сколько таких мясницких заведений повсюду?

Аня задумалась.

- Скажи, пожалуйста, что ты об этом думаешь? – спросила она подругу, протягивая ей заметку из газеты.

Орор протянула руку, пробежала глазами текст и вздохнула.

- Ах, неужто это до сих пор печатают? Как же они посмели? Это ведь настоящая подлость!

Аня подняла брови. Судя по всему, мадам Монетт даст им ценные сведения для их дела!

Чудодейственное средство

- Ох, сколько же нервов я потратила, чтобы разобраться с этим делом! – ворчала Орор Монетт. Было видно, что приступ возмущения, который сопровождал первое знакомство с объявлением, давно прошел, остались только глухое раздражение и усталость. Аня редко видела свою знакомую в таком состоянии, обычно она пребывала в добром расположении духа. – Вы не поверите, я дошла до главы ассоциации! А воз, как оказалось, и ныне там! Это от какого числа газета?

Аня принялась перелистывать страницы газеты, покуда Лидочка, затаив дыхание, смотрела, как дантист готовила двууглекислый натр и ляпис, чтобы прижигать десну и обнажившуюся пульпу с целью обезболивание. Вообще мадам Монетт предпочитала распыление эфирного раствора, но на столь юном пациенте решила использовать консервативные методы.

- Трехнедельной давности! – ответила Аня, найдя титульную страницу.

- Значит, они начали печатать эту пакость с месяц назад! Всё это время я проверяла, чтобы ничего подобного больше не появлялось! И натурально все было чисто.

Карл сглотнул, глядя на странный блестящий аппарат. Он не любил процедур, но сейчас делать было нечего: во-первых, больно, во-вторых, не по-мужски это – трусить! Придется сидеть неподвижно и делать вид, что всё хорошо. Лидочка в этот момент отчаянно жалела, что ела мало пирожных и карамелек, ведь именно про них говорил ей Алекс, что от них зубы рушатся и болят. Эх, а ведь будь оно так, это она сидела бы сейчас в кресле с софитом и ждала лечения. Карл смотрел на девочку с большим опасением. Всё же такой восторг в глазах весьма подозрителен! Кто так любит медицинские процедуры?

- Расскажи, пожалуйста, обо всем подробнее! – попросила Аня. Судя по тону её подруги, всё было весьма серьезно!

- Ах, даже не знаю, с чего начать! – вздохнула Орор. – В общем так, полгода назад в этом кресле умерла молодая женщина!

Карл вытаращил глаза и приготовился спасаться бегством! Что это вообще за заведение такое? Лидочка подошла к нему и положила пухлую ладошку на его колено. Вдруг стало менее больно и совсем не страшно. Девочка улыбалась, и Карлу подумалось, что она совсем маленькая, не знает его вовсе, а почему-то ему кажется, что они родственные души. Пусть даже она так привязана ко всем этим медицинским штучкам. Ну и Бог с этим! Какая, в сущности, разница, у кого какие увлечения! Он улыбнулся ей в ответ и успокоился. Подумаешь, лечение зуба! Это с нынешними средствами пустяки!

- Какой ужас! – воскликнула Аня, которая не понаслышке знала, что значит для врача смерть пациента. Каждый такой случай переворачивал душу и вырывал часть сердца. А тут молодая барышня, да еще не на операционном столе, а во время стоматологического осмотра!

- Не то слово! – едва слышно проговорила Орор, заправляя распылитель анестетическим раствором. Первое вмешательство все же лучше сделать при помощи эфира. – Можешь представить, как я себя чувствовала! Дело было так: ко мне обратились молодая девушка и её мать! У больной вся левая сторона была в ужасающем состоянии: гнойное воспаление, грозящее перейти в сепсис. Требовалось срочное удаление, чистка и прижигания.

- Это были люди состоятельные?

- Да, не без средств.

- Что же они довели до такого положения?

- А вот в этом-то и загвоздка! Девушка с самого детства боялась врачей, поэтому и тянула до последнего. Крайняя неосмотрительность и жуткое безрассудство – в эпоху торжества науки использовать народные средства вместо профессиональной медицины! И вот результат! Еще бы день и всё – никто не смог бы её спасти!

- Так что же, она умерла не из-за сепсиса? – спросила Аня.

- Нет. Девушка была в весьма странном состоянии: её трясло, лицо покрыто потом, дыхание угнетенное. Я приняла эти симптомы за результат воспаления и сильного болевого синдрома, но это не так. Это брат её постарался, старший.

- Брат? – удивленно переспросила Аня. Карл, с открытом ртом, в котором со всем пылом работало сверло и лилась вода для уменьшения трения, а также Лидочка, зачарованно смотрящая за процессом, вопросительно посмотрели на стоматолога. Брат-то тут причём?

- Да, - сердито проговорила мадам Монетт и стала нажимать на педаль сверла усерднее. Карл сжал подлокотники. Этак они до кости добурятся! – Вот такое объявление обнаружил в газетке и написал, дурак! Хотел сестре помочь!

- И что же?

- Написал, ему через день прислали адрес почтового ящика, в котором он может взять лекарство, могущее исцелить любой зуб.

- Что за бредни? – изумилась Аня, приходя в крайнее возмущение. Какое вопиющее мошенничество! Да еще приведшее к смерти человека! А если не к одной? Это преступление!

- Именно бредни! – поддакнула Орор, придирчиво изучая ткань зуба. Лидочка подпрыгнула бы, чтобы все увидеть самой, но мешать не решалась. Медицина – это вам не шутки! – Три дня давал сестре это средство. Боль поначалу ушла, но после стало совсем страшно! Спутанность сознания, страшная лихорадка, и вновь боль! Пришлось идти к нам всё же! А ведь можно было избежать такого плачевного финала!

- Умерла несчастная от сердечной недостаточности, так ведь?

- Именно!

- Ты успела ввести анестетик?

- Да, вследствие сильной боли – морфин внутрь десны посредством шприца.

Карл замер. Еще и так бывает? Прямо в десны колоть? Нет, как хорошо, что ему просто обрызгали щёку и зуб! Б-р-р-р-р, какие страсти!

- Передозировка опиодами?

- Несомненно! – горячо воскликнула Орор, готовя амальгаму для пломбирования. – Эти подлецы так рассылали какой-то тип алкалоидов опия! Без рецепта! Неизвестно какой дозировки! Да кто знает, что там вообще, в этом чудодейственном средстве? Какая пакость!

- И что же потом?

- Я сказала уже! – возмущенно ответила мадам Монетт, вновь проживая старые эмоции и распаляясь заново. – Я подняла всех на уши, дошла до главы парижского стоматологического общества, который тоже пришел в ужас и обещал решить вопрос с самим министром.

- Решилось?

- Держи карман шире! – воскликнула Орор, заканчивая работать с зубом Карла. Лидочка рядом с ней забыла, как дышать от восторга. – Когда занялись этим вопросом всерьез, на объявления никто уже не отвечал, а после они и вовсе исчезли из газет. На почте ничего сказать не могли, концов не нашли. Я, однако, много раз проверяла газеты, желая хоть что-то сделать, но все было чисто!

Орор убирала инструменты, Карл трогал языком переставший болеть зуб, Лидочка сверкала глазами от счастья, а Аня размышляла.

- Спасибо тебе огромное! – сказала она наконец. – Ты очень нам помогла, Орор. Во всех смыслах этого слова.

Аня заплатила за работу и попрощалась с пребывающей в некотором недоумении подругой. Очень многое нужно было рассказать Штольману! Ах, когда же он даст о себе знать? Но делать нечего, придется возвращаться в гостиницу и терпеливо ждать!

У входа в клинику их встретили Пётр Иванович с детьми, нагруженные покупками. В числе прочих свертков обнаружился игрушечный чемоданчик дантиста, который перекочевал в нетерпеливые Лидочкины ручки. Она обняла подарок Аниного дяди и до самого отеля блаженно жмурилась, предвкушая возможности для игры. Карл был искренне рад, что зуб ему уже вылечили. А то не избежать бы ему вмешательства Лидии в его приватное пространство! Как пить дать!

Игра бровями

Граф сидел напротив Штольмана и молчал. Яков его не торопил, понимая, что его собеседник сейчас отбирает ту информацию, которую может ему сообщить, и ищет правильные слова, чтобы это всё прошло максимально корректно. Штольману прекрасно было это знакомо. Не сказать лишнего, но добиться того, чтобы то, что ему нужно, было выполнено – это настоящее искусство.

- Господин Штольман, вы знакомы с реестром товаров, которое государство обязывает крупных поставщиков продавать по минимальным ценам за некоторые послабления на таможне?

Выбор сделан. Лицо у графа сосредоточенное, напряженное, почти суровое, видимо, всё же решение говорить далось ему нелегко.

- Что касается Франции, не могу знать точно, но в России некоторые поставки государственным ведомствам проходили практически задаром, особенно что касалось армии и жандармского корпуса. Производителей и торговцев ставили в весьма жесткие рамки. Финансово, конечно, они теряли очень много, но с точки зрения долгосрочных перспектив выгоду можно было извлечь.

- Во Франции система похожая, - усмехнулся Норбер. – Если мы говорим о зерне, вине и, тканях для чиновников и военных, то местные производители вынуждены по зверским ценам продавать государству свои товары. Единственное, что они получают взамен, - это чуть менее грабительские условия уплаты налогов. Деваться им некуда, правительство имеет на них свои рычаги воздействия. Не захочешь помочь родной стране, так и вовсе без куска хлеба останешься, ведь перекроют любые возможности выхода на рынок. Это то, что касается мануфактурщиков, скотоводов и владельцев сельскохозяйственных наделов. А вот тем, кто торгует иностранным товаром, проще свои условия диктовать вышестоящим органам. Захотят, будут поставлять сюда, захотят – в другую страну, скажем. Или через посредников. В общем, здесь сниженными налогами кабинету министров не отделаться.

Примерно такая же ситуация наблюдалась в Российской империи, ничего нового в этом отношении Пламондон для Якова не сказал, но Штольману частенько доводилось слышать от сослуживцев и чиновников, что проблема это сугубо русская, что только у них в стране процветает мздоимство, произвол власти и бесправие, что выводило его из себя. И вот – его возмущению нашлось реальное основание. В просвещённой Европе взаимоотношение с властью было ничуть не лучше, поэтому беда это была скорее общечеловеческая, чем российская.

- Полагаю, что те корабли, которые исчезли из портов, как раз имели послабления от своих правительств?

- Разумеется. Весьма значительные. Но самое важное – их досматривали в портах чисто номинально.

- То есть, если совсем уж не наглеть и не перевозить то, что даже слепой заметит, то можно тайно провести то, что в журналах не указано.

- Именно так.

- Что провозили чаще всего? Опиум?

Пламондон взглянул на Штольмана с интересом.

- В том числе. Не только в Индокитай проложены нынче торговые пути.

- Не сочтите за грубость, господин Пламондон, но какое вам до этого дело? Пытаетесь устранить конкурентов?

Норбер не мог отказать себе в удовольствии и улыбнулся при мысли о том, что образ, который он создавал и поддерживал долгие годы, был таким успешным, что даже полиция имеет о нем именно такое представление.

- В том числе да, - ответил он. Штольман, которые за многие годы работы с людьми научился определять, говорят они правду или ложь даже не по выражению лица, а по секундному сокращению мышцы или изменению положения тела, уловил неискренность. К чему именно она имела отношение, он понять не мог, но сам факт отметил.

- Каким образом с этим связан мой брат? – в этот раз слово «брат» уже не застряло в горле. Пока Яков занимался этим делом (всего два дня), Аурелио стал ему странно близок. – Я не знал его, но по тем крохам, которые мне известны, я не могу представить его поставщиком наркотических средств. Насколько я знаю, уже сейчас ведутся разговоры об ограничениях продажи и бесконтрольного распространения обезболивающих, ведь врачи всего мира бьют тревогу из-за последствий употребления опиума, кокаина и героина. Повторяю, я плохо знаю своего брата, но не могу представить его бегущим за наживой благодаря гибели многих сотен людей.

- Аурелио… - вздохнул граф, и его лицо стало совсем замкнутым. – Аурелио преследовал собственные интересы. Я скажу так: они были полностью противоположны получению выгоды. Давайте упростим его роль до поручения от его руководства заняться предотвращением неконтролируемых поставок опия в Италию, потому как последние два года участились случаи массовой гибели людей из-за появления новой смеси, неизвестно откуда поступающей на улицы.

Вот, значит, как. И Аурелио, как оказалось, защищал закон. Следовательно, его дядя был абсолютно прав, когда говорил, что всех Штольманов так или иначе ждет такая судьба. На Штольмана вдруг опустилось облегчение. Он хоть и говорил Пламондону о том, что не верит в том, что его брат замешан в нелегальном обороте наркотиков, маленькая доля сомнения все равно бередила душу. Нельзя было полностью полагаться на кого бы то ни было, тем более на человека, который хоть и связан с тобой кровно, был тебе не знаком.

- Так зачем вам нужны документы с кораблей? – спросил Яков. Беседа еще не привела хоть к какой-то ясной отправной точке, пусть и принесла некоторое облегчение. – Я сейчас не спрашиваю, как вам удалось организовать пропажу трёх кораблей разом из разных портов за одну ночь, и я не спрашиваю вас о вашей роли в этом деле, я интересуюсь лишь практической стороной дела.

Тут Норбер поморщился. Как объяснить нужду в документах, не поясняя общей картины. Может, все же стоит попытаться получить дела через полицию? Нет, это совсем никуда не годится, ведь время поджимает и будет слишком много людей, вовлеченных в эту историю. Придется рисковать.

- Оборот опия – дело грязное, но никакого секрета не составляющее ни для меня, ни для Аурелио. Никогда не было.

Сказав это, граф замолчал, напряженно сведя. Штольман ждал продолжения, но безмолвие затягивалось. Он ждет дальнейшего шага? Проверяет? Хочет понять, что известно самому Якову? Хочет сделать так, чтобы самому ничего не сказать, а заставить Штольмана сделать выводы? Ну что же, раз на то пошло, то так он и поступит, тем более, что кое-что он все же понимает.

- Опий – лишь предлог и прикрытие?

Брови Норбера взлетели вверх. Яков хмыкнул про себя. В игры бровями и он мог играть.

- В документах с одного из кораблей есть что-то, что не относится к наркотикам?

Его бровь соперничала с бровями графа. Напряжение нарастало.

- Это что-то нужно вам получить, потому что?..

В играх бровями он вышел победителем, потому что Пламондон сдался и вернул свои на их законное место.

- Потому что мне доподлинно известно, что основная проблема торговой компании, которая перевозит товары из Индокитая, - это не наркотики или контрабанда, - проговорил он.

Штольман кивнул, а граф посмотрел на него внимательней. Что? Все это время и он его проверял?

- Среди документов, изъятых с кораблей, совершенно точно есть бумаги, переданные через одного из капитанов, для передачи в одну европейскую страну. Эти документы не принесут нам ничего хорошего.

- Что именно за информация?

- Не могу сказать.

- Что за страна?

- Не могу сказать.

- Что именно мы ищем?

- Не могу сказать, но в этом случае потому что сам не знаю до конца, как именно передаются сведения. Доподлинно известно лишь то, что документы совершенно точно на одном из трех кораблей и совершенно точно зашифрованы.

То есть они ищут невидимую иголку в огромном стогу сена зимней ночью? Просто прекрасно! И опять шпионские игры! Да когда же это закончится?

- Господин Штольман, у вас нет причин мне доверять, но я все же прошу вас о помощи. Времени на поиски совсем не осталось, всё подошло к критической точке. Если эти бумаги будут у меня, я смогу предотвратить страшную катастрофу, которая затронет не только Францию – всю Европу, а то и более.

Штольман долго не думал.

- Я сделаю всё, что в моих силах, - проговорил он, - но у меня есть ряд условий.

Можно возвращаться

- Мне нужно увидеться с Флорианой.

Это действительно было необходимо. Как можно искать то, не зная что, когда часть сведений в принципе недоступна? Разговор с женой Аурелио мог бы дать новые факты, да и Карлу было бы спокойнее. Граф молчал. Якову казалось, что своим вопросом он вновь породил сонмы сомнений и недоверие, которые Пламондон преодолел, когда они начали разговор.

- Она ничего не знает, поверьте, - наконец ответил Норбер.

- При всём моём уважении, господин граф, - произнес Штольман. – Вы же понимаете, что стили работы у нас могут отличаться и я могу задать ей совершенно другие вопросы, что значит, могу получить совершенно иные ответы. К тому же, Флориана может открыться мне, потому что я связан с её мужем родственными узами, поэтому я прошу вас не препятствовать нашей встрече.

Пламондон колебался. Не слишком ли он поспешил, открыв часть карт в своей колоде? А если этот Штольман играет на другой стороне? И сейчас получил такой шанс прикарманить себе документы? Не лучше ли в самом деле рискнуть и организовать, скажем, налет на центральное управление? Людей он не досчитается, зато все бумаги будут у него. Нет, это слишком хлопотно, да и времени на подготовку нет, ведь полиция уже изучает корабельные записи. Придется рисковать здесь.

- Это будет проблематично, но я постараюсь. Я дам вам знать, когда всё устрою.

Штольман нахмурился. Интересно, в чём была загвоздка в организации встречи с Флорианой? Он же не просил её вернуть, просто увидеться, чтобы поговорить. Любопытно.

- Со своей стороны я постараюсь разобраться с бумагами как можно скорее.

- Благодарю.

Граф поднялся с кресла, Штольман последовал его примеру.

- Как мне вас найти, когда я буду обладать какими-нибудь сведениями?

Норбер отметил про себя «когда», а не «если» и ответил:

- Позвоните в гостиницу «Север» и оставьте сообщение для господина дю Нора. Я найду вас в течение часа после этого.

- Хорошо.

Граф взял свою шляпу и вышел в холл, где маялись его подчиненные.

- Был рад свести с вами знакомство, - несколько чопорно сказал Пламондон, уже будучи совсем у двери. – Надеюсь, оно принесет нам обоим пользу.

- И я буду на это надеяться, - кивнул Яков, будучи, тем не менее, совсем не уверенным в том, чем закончится эта история.

Он смотрел сквозь стеклышки, обрамляющие дверь, как граф и его двое приспешников дошли до ворот и скрылись за углом. Спустя несколько секунд над каменным столбиком появилась щербатая физиономия одного из гастоновых агентов. Штольман сделал ему знак, что всё хорошо, и мальчик, кивнув, спрыгнул вниз. Яков подумал, что надо позвонить Ане и дать ей хоть какие-то хорошие новости. Возможность вернуться домой, а не скитаться по гостиницам – это очень важно, особенно если ты несешь ответственность за детей. Из гостиной снова раздался телефонный звонок, и Штольман отправился туда, чтобы ответить. Вновь звонила Аня, и Яков улыбнулся про себя, подумав, что она всегда была чуточку быстрее, чем он сам, и теперь первая набрала номер их дома.

- Яша! – раздался теплый, родной, воодушевленный и искрящийся нетерпением голос около его уха, и на душе сразу стало теплее. – Как хорошо, что вы еще там! Мы съездили в клинику и вылечили зуб Карлу. Орор согласилась его принять!

- Это прекрасно! – улыбаясь, ответил Яков. Он пока не слишком вслушивался в слова жены, а просто слушал её голос.

- Я могу тебе рассказать, что кроется за объявлениями про дистанционное лечение зубов, о котором говорила Соня! Это очень важно!

- Рассказывай! – махнул рукой Яков и приготовился слушать. Вот тут расслабиться не получилось. Уже на втором предложении Штольман сел ровнее, на третьем – нахмурился, а потом до самого конца эмоциональной речи Ани не прекращал этого делать.

- Говоришь, что объявления снова появились в печати около месяца назад? – переспросил он, когда разговор закончился.

- Да.

- А до этого был перерыв почти в полгода?

- Да.

- Всё понятно. Аня, вы большие молодцы! Это очень поможет делу!

Он прямо увидел, как она улыбнулась.

- А как у вас дела? – спросила она в ответ.

- Всё хорошо, - ответил Штольман, вновь умолчав, что Гастон не с ним. – Я встретился с Норбером Пламондоном.

- Господи! – воскликнула Анна. Её беспокойство перебежало по проводам и защекотало ухо Якова.

- Всё хорошо, не тревожься! – успокоил жену Штольман. – Всё не так однозначно, как казалось. Я не могу сейчас это обсуждать, это не телефонный разговор. Главное, можешь успокоить Карла: с его мамой все хорошо. И ещё: можете возвращаться домой, теперь это безопасно!

- Ох, как хорошо! – проговорила Аня неуверенно. Новости прекрасные, но она не могла перестать нервничать из-за мужа. Вот когда она его увидит, вот тогда всё будет, как надо. Ей всегда было спокойнее, когда они вместе работали над делом. Разделяться – это плохая идея, даже если другого выхода не было. – Мадам Агнес извелась без своей кухни. Она думает, что мы тут оголодали и исхудали, пока они с девочками прохлаждаются в гостинице.

Штольман усмехнулся. Да, энергии их кухарки и желания всех накормить хватит не только на их дом, но и всю улицу разом. Пусть возвращается и устраивает пир на весь мир. К тому же Рождество не за горами, а подготовка застопорилась. Это явно стало для мадам Агнес страшным травмирующим фактором. Вот будет пыль стоять столбом, как она доберется до своей печи и кладовых.

- Вот и славно, будет куда приложить усердие, - проговорил Яков.

- Ты ведь не будешь дома, когда мы приедем? – немного грустно спросила Аня.

- Нет, - с сожалением ответил Штольман. – Я еду в полицию, нужно разбирать бумаги и сделать несколько запросов.

- Жаль, - коротко ответила Анна, и в её словах зазвучало всё огорчение мира.

- Я постараюсь поскорее, - сказал Яков, понимая, что говорит о несбыточных явлениях, и жалея об этом. – Кстати сказать, - решил он перевести разговор на другую тему, - как вы умудрились доехать до клиники, вылечить зуб и вернуться обратно за такое короткое время?

- Мы и не добрались, - ответила Аня. – Я решила, что ты должен знать всё поскорее, поэтому заехали в ресторан к месье Жюлю. Я звоню от него.

Штольман представил огромную толпу его родных, которые неуправляемым прибоем вплыли в маленький ресторанчик на набережной Сены, и улыбнулся.

- Прекрасно! – сказал Яков. – Поезжайте домой, не пугайте несчастного месье Жюля, он ведь нам всегда предоставляет отдельный кабинет! Наше семейство не поместится в его зале, это очевидно.

- Едем, - засмеялась Аня. – А ты возвращайся поскорее!

- Постараюсь, - ответил Штольман и положил трубку.

Он взял шляпу и трость и вышел из дома. Работы меньше не стало, наоборот – дел прибавилось.

Обещание

Полицейский участок встретил Штольмана по-разному. Гастон – с облегчением, потому что задание он, разумеется, выполнил, а потом отчаянно жалел, что не может вернуться. Но приказ есть приказ, и он его исполнил. Трое усталых полицейских посмотрели на Якова почти равнодушно. К равнодушию примешивалось только долгое утомление, утопленное в кофе. Они были на ногах с самого утра, а смена и не думала заканчиваться. Поль был воодушевлен, но энергия заканчивалась и у него.

- Жак, должен сказать, что я очень люблю с тобой работать! – проговорил помощник префекта, когда Штольман снял пальто, положил шляпу и трость на шкафчик у стены и с наслаждением потянул с себя галстук. Дел было невпроворот, но пять минут на чашку кофе в компании друга он мог себе позволить. – Всегда любил, но сейчас особенно.

- Это почему? – спросил Яков, которому было лестно слышать слова приятеля, хотя виду он не показывал.

- А потому, - пояснил Поль, наливая две чашки кофе и садясь рядом с Яковом. Он имел слабость к элегантности костюма, поэтому ничего снимать или ослаблять не стал, поражая коллег щеголеватым видом и неизвестно как держащейся почти полсуток свежестью. – Вот мы получили одну порцию информации, оформили, отчет дали вышестоящему начальству, разгребаем документы. Начальство отчет получило, изучило, говорит: давай, помощник префекта, носом землю рой, а дальше дело веди. А тут ты с сейфом, полным документами с пропавших кораблей. Мы снова отчет и снова наверх. Там все забегали! Переполох устроили и в иностранном ведомстве тоже. Пока утихло, мы опять бумажки роем. И вот нам сверху опять приходит распоряжение – срочно, cito, немедленно подать новые сведения и ход работы. А тут твой Гастон приходит, хороший парень, кстати, его бы нам в центральное после учебы обязательно. Так вот: приходит твой Гастон и приносит весьма прелюбопытную папочку, и рассказывает занимательную историю, с которой хоть роман пиши. И снова у нас есть что наверх передать, вон Линней строчит уже бумагу. И все это за один день! Ну как можно тебя не любить?!

Штольман с наслаждением отпил горячий (в отделе знали о любви шефа к кофе, поэтому этот напиток всегда был отменного качества и готов к подаче в любое время дня и ночи) кофе, бросил взгляд на строчащего надлежащим почерком отчет Линнея и с готовностью улыбнулся.

- Никак, конечно! – подтвердил он. – Исключительно любить!

Поль захохотал. Нет, семейная жизнь явно пошла его другу на пользу. В детстве Яков обладал удивительным чувством юмора, которое делало их совместным с Мартеном пребывание на каникулах источником хорошего настроения и ощущения легкости жизни. Потом всё это подыстерлось, превратилось скорее в тяжелую иронию, а потом в откровенный сарказм. Теперь же всё вернулось на круги своя, и это не могло не радовать.

- Тогда прими мои горячие признания, - пафосно и торжественно проговорил Поль. – Судя по твоему лицу, у тебя есть еще что-то, поэтому к моей пламенной любви в скором времени добавится обожание префекта, а возможно и министра иностранных дел!

Штольман допил густой янтарь кофе и, отставив чашку, покачал головой.

- Вот уж спасибо, без обожания министров любой направленности я обойдусь. Как говорится: минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь.

И снова Поль был доволен. Прозвучали эти слова без горечи и сожаления, хотя Якову случалось впадать в апатию из-за мыслей о прошлом. Хорошо, что все теперь по-другому.

- Но ты прав, у меня есть, что тебе рассказать и о чём попросить.

- Давай! – милостиво махнул рукой помощник префекта и от душевной щедрости налил им со Штольманом еще по чашке кофе. Для него это была девятая порция за сегодня, но его это не остановило: рабочий день к завершению был не близок, а голова нужна была ясная.

Яков сделал Гастону знак, чтобы тот сел ближе, и рассказал вначале о том, что выяснила у своей подруги-стоматолога Аня.

- Дистанционное лечение зубов, которое скрывает бесконтрольные поставки опиоидов? – изумленно переспросил Поль. – Что за дикость? Но погоди, ты говоришь, что примерно полгода назад Орор Монетт обратилась по этому поводу в стоматологическую ассоциацию? И объявления прекратились?

- Да.

- Я могу тебя уверить, до полиции эти сведения не доходили! Даже если бы обратились в маленькое отделения, до префекта дошли бы слухи! Это стало бы общеизвестным фактом, ведь большего бреда, чем лечение зубов на расстоянии, и придумать нельзя! Такая история вмиг бы стала полицейской байкой!

- Я так и думал! – азартно воскликнул Штольман, в крови которого кофеин подсыпал углей в печку его энтузиазма. – Ведь ты мне ничего подобного не рассказывал!

- Начальник парижского общества стоматологов не пошел в полицию? – прищурился Гастон.

- Нет, не пошел, но тем не менее объявления перестали печататься аж на полгода!

- Значит, он совершенно очевидно в курсе того, что скрывается за объявлениями, и более того – знает, как связаться людьми, которые все это устроили! Ведь не просто же так случилось полгода затишья!

- Да. Думаю, он присматривался и к мадам Монетт. Как только она ослабила бдительность, так сразу предложение вновь вышло в печать!

- Каков субчик! Линней, бросай рапорт, все равно наверху уже все спят, сам знаешь! Бери Джерома, и к утру у меня должно быть всё, что возможно, на главу парижского стоматологического общества. Когда мы утром к нему поедем, мне нужны весомые аргументы.

- Ты хочешь сразу арестовать его? – спросил Штольман, с удивлением смотря на раздухарившегося друга и на взбодрившихся полицейских, которые были рады размять ноги после многочасового сидения за бумагами. – Не слишком ли поспешно?

- Нет, - отрезал Поль. – Тот, кто покрывает поставщиков наркотиков в наш город, прекрасно устроится в нашей камере. Луи Лепин не терпит этого зелья. В высшем обществе сейчас настоящий бум героиновых вечеринок наших барышень и жён. Если бы ты видел, во что превращаются эти женщины, ты бы понял, почему мой шеф так категоричен. Слава Богу, создаются медицинские комиссии, которые в скором времени должны поставить вопрос о контроле за такого рода обезболивающими, ведь это просто безумие какое-то!

Штольман слышал о том, как традиционные чаепития в дамских салонах превращаются в настоящие оргии, на которых женщины теряют всякий человеческий облик. К тому же новый вид побега от реальности стали облекать в привлекательную обертку. Теперьв продаже можно было найти позолоченные и серебряные, а то и украшенные драгоценными камнями резные футляры для шприцов, а флаконы для раствора соперничали в эстетическом оформлении с бутылочками для духов. Якова всё это пугало, потому что если есть хоть какой-то запрет и понимание, что это дурно, то кто-то да остановится, а когда наркотики рекламируют и возводят в культ – удержаться от того, чтобы попробовать, становится весьма нелегко.

- В общем, завтрак у господина президента стоматологического общества будет коротким и невкусным, - зловеще пообещал Поль. – Уж это я устрою!

Ужин и новости

Давай-ка еще раз по порядку, - проговорил Поль, барабаня пальцами по столу. Он посматривал на кофейник, но десятую чашку пить не решался: сердце и так подозрительно колотило по ребрам в последнее время. Но от новостей, которые принес Яков, хоть на стенку лезь, за что хвататься сначала, непонятно. – Ты встречался с графом Пламондоном, у которого в данный момент находится Флориана Димарко. По его словам, они с Аурелио Штольманом находились в тесном деловом контакте и вместе работали над каким-то делом, хотя эта формулировка мне категорически не нравится, которое вывело их на то, что англо-франко-русское индокитайское торговое общество мало того, что провозит невиданных масштабов контрабанду по причине того, что имеет преференции от своих правительств, но и замешано в каком-то шпионском скандале.

- Именно так, - вздохнул Штольман. – Более того, я уверен, что встреться мы с ним сейчас, он бы все отрицал и вел бы себя совершенно по-иному. Я попросил о встрече с Флорианой, а граф сказал мне, что это сложно устроить. Почему? Пока тяжело об этом судить. Меня же сейчас волнует другое.

- Что именно? – спросил Гастон, который в отличие от Поля частым сердцебиением не страдал и, налив себе огромную чашку кофе, отпивал щедрыми глотками, не забывая о подсохшем хлебе, обнаружившемся в шкафу. Есть он хотел постоянно и сделать с этим ничего не мог.

- Сроки. Посудите сами: корабли пропадают из портов полгода назад, Аурелио Штольман исчезает, а после и погибает тогда же, объявления в газетах перестают печатать тоже в тот же период.

- Всё связано, - хмуро сказал Поль, соображая, как же ему поступить. Ох, теперь каждый шаг, как по тонкому льду: оступишься и уйдёшь под воду. – Твой брат, Жак, достал какую-то очень крупную рыбу, за что и поплатился. Если мы откинем Пламондона… а мы его откинем? – вопросительно взглянул он на друга. Штольман кивнул. – Так вот, если мы откинем Пламондона, а я полагал, что исчезновение Аурелио Штольмана его рук дело, то значит, нам надо начинать заново и рыть теперь с другого конца. Надо набросать план работ.

- Я беру на себя редакции и почту, - невнятно проговорил Гастон, с трудом прожевав последний кусок. Вторая чашка кофе благодатно легла в желудок, и энергия забурлила в жилах. Штольман с улыбкой посмотрел на него. В восемнадцать лет и ему было достаточно чашки сладкого чая и московской плюшки, чтобы без устали работать хоть ночь напролет. – Мои парни будут действовать не так прямолинейно, как полицейские, я думаю, им удастся узнать, кто давал объявления, а самое главное – кто и как отправлял на них отклики.

- Если тебя постигнет неудача, я пришлю уже своих ребят. Они перевернут всё с ног на голову, но своего добьются, хотя ты прав, лучше попытаться сначала все вызнать издалека, чтобы не спугнуть преступников.

- Отлично, - хлопнул в ладоши Потье. Он не умел долго бездельничать, поэтому уже сейчас ему захотелось ехать в штаб и собирать совет агентов.

- Мы с утра привезем сюда начальника парижского стоматологического общества, а, может, еще кого-нибудь с ним, в зависимости от того, что привезут моим парни, - продолжал Поль. – Из него тоже что-то да получится вытащить, уж будьте уверены.

- Нельзя, чтобы слухи о том, что мы делаем, расходились по участку, - внезапно сказал Штольман. Помощник префекта поднял было брови, чтобы возразить, что его ребятам можно доверять, но так ничего и не сказал. Знавал он истории о том, как жена, двадцать лет прожившая с мужем под одной крышей, оказывалась шпионкой. Нет, документ о неразглашении теми полицейскими, которые выгружали бумаги из сейфа на вокзале, был подписан, но одно дело – просто ничего не рассказать коллегам, а совсем другое – передать сведения другому заинтересованному лицу. Надо посоветоваться с префектом. Нужно дать знать иностранному ведомству о том, что происходит, но так, чтобы не задеть те ниточки, коснувшись которых можно заставить зазвучать колокольчик, к ним привязанный. То, что эти ниточки в министерстве имеются, сомневаться не приходилось. Тяжело играть вслепую, ох, как тяжело.

- Постараюсь, - буркнул помощник префекта, и Яков тут же понял ход мыслей своего товарища. Подозревать тех, с кем постоянно работаешь бок о бок, Бог знает в чём, очень нелегко, но и эту работу тоже приходится кому-то делать. – Как поступим с бумагами?

- Будем смотреть, - просто ответил Штольман, и Полю захотелось взвыть, хотя он прекрасно знал ответ на заданный вопрос. Их с теми, кто уже знал про журналы с кораблей, было всего семеро. Двое ушли на добычу информации. Пять человек, бесконечные стопки книг – это будет адски тяжело.

- Всего два журнала, правильно? – азартно потер ладонью о ладонь Гастон. Молодость требовала действий, и сейчас ему казалось, что он сходу найдёт то что нужно. Кислые лица Поля и Якова не могли убедить его в обратном. – Те, в которых ложь.

- Да, - ответил Штольман, стараясь привести себя в бодрое расположение духа, ведь раскисай – не раскисай, а работать придется. – Кроме того есть записи Агаты. Если их изучить, то можно понять, в каком направлении двигалась Флориана. Записная книжка?

- У эксперта, - ответил Мартен. – не наш, мой личный. Никто здесь о книжке не знает, всё, что можно из неё вытащить, он сделает.

- Есть еще письма, - произнес Яков.

- Что за письма?

- Те, которые Флориана оставила в шкатулке у Агаты. Они личного характера, и можно подумать, что они были переданы на хранение Агате, чтобы в конечном итоге достаться Карлу в память о родителях, ведь Флориана явно понимала, что вляпалась в какую-то совсем неприглядную историю.

- И что тебя смущает?

- Почему не отдать письма сразу сыну?

Поль и Гастон одинаково нахмурили брови. А ведь действительно – почему не оставить их сразу у Карла? Можно, конечно, сейчас вывести теорию о том, что мальчика не хотели волновать, но книжка отцовская была у него, да и ключ от шкатулки не просто так был спрятан в гримерке.

- Правильно, - сказал Штольман, глядя на выражение лиц друга и воспитанника. – Флориана, возможно, не могла расшифровать то, что было в записной книжке мужа, а вот то, что в письмах, считала очень важным, раз озаботилась тем, чтобы так надежно их спрятать. Придется и их внимательно изучить.

- Папка Агаты, корабельные записи и еще письма, - проговорил Поль. – Мы не справимся всемером и за неделю! А что если мы просто запрем мой отдел в участке без права выходить на улицу и контактировать с кем бы то ни было до конца расследования и заставим работать всех?

Сказано это было иронично, но с налетом неприкрытой надежды.

- Я не могу без права, - тут же сказал Гастон. – У меня в планах почта и редакция. И я Марту не видел давно! Как я могу без права?

Поль посмотрел на Штольмана и вздохнул.

- Значит, всемером.

В дверь его кабинета постучали. Дежурный вошел, услышав голос Мартена, и сказал:

- Там две женщины, господин помощник префекта. Они к вам и уходить отказываются, несмотря на поздний час.

Штольману в голову тут же закралось подозрение, кто мог быть одной из женщин. Дежурный поспешил его подозрение подтвердить.

-Это ваша жена, господин Штольман и пышная рыжая женщина.

- Проси! – велел Поль.

Через пять минут в его кабинет вошли Аня и мадам Агнес с двумя огромными корзинами на перевес. Увидев мужа, Анна улыбнулась и радостно воскликнула:

- У нас ужин! И новости!

Живой и невредимый

- Когда мадам Агнес услышала, что можно вернуться домой, - говорила Аня, - она была невероятно счастлива. Как она обнимала нашу печку, ты бы видел!

Штольман улыбнулся. Экспрессии их поварихи могли позавидовать лучшие актрисы настоящего и прошлого.

- Дети живописали ей наши приключения, и мадам Агнес немедленно вознамерилась, во-первых, убедиться, что ты жив, здоров и не замучен голодом, а, во-вторых, срочно спасти несчастных полицейских мальчиков, так и сказала, ей-богу, от казенных харчей, которые, как всем известно, чуть лучше деревянной стружки. Два дня бездействия плохо сказались на ней.

Штольман поднял бровь. Мадам Агнес долго и с толком обнимала его, чуть ли не целуя (этого он сумел-таки избежать, чтобы окончательно не потерять лицо, потому как Поль уже начинал посмеиваться, явно примечая на будущее, как будет поддразнивать друга), а потом всплеснула руками, достала из второй корзины переносную печку, огромную кастрюлю, мясо, овощи и, устроившись в углу, немедленно принялась готовить рагу, из-за аромата которого, разливающегося на весь коридор, полицейские медленно оживали, поднимали головы и с удовольствием принюхивались, предвкушая первый за долгий день приём горячей пищи. Поскольку женщина уже долго работала у Штольманов, она развернула свой импровизированный кулинарный лагерь быстро и работала почти незаметно, не доставляя никому беспокойства. К работе служителей закона она относилась с большим пиететом.

- Когда мадам Агнес успела напечь корзину пирогов? – удивленно спросил Яков, глядя, как страдающие от слишком медленно тушащегося мяса сотрудники отдела раз за разом поднимаются со своих мест, поднимают льняную салфетку и берут маленький румяный пирожок с кроликом, которые парижская кухарка готовила по русскому рецепту.

- Они были у неё с собой, - сдерживая улыбку, ответила Аня. – Мадам Агнес сказала, что ей надо было занять руки, а то сил волноваться уже не было.

- Святая женщина! – невнятно пробормотал Гастон, держа в каждой руке по сдобному сокровищу. Это вам не черствый хлеб, забытый в полицейском буфете.

- Ей надо было занять руки, и она напекла корзину пирожков? – хмыкнул Штольман, раздумывая над необъяснимой женской природой и высказыванием о том, что каждая кухарка может управлять королевством.

- Две! – хихикнула Аня. – Вторая осталась дома, её экспроприировали дети и дядя.

Поль посмотрел на мадам Агнес с уважением. Её бы к ним в отделение! Вот это было бы славно! Но, понимая, что переманить у друга кухарку не получится никакими коврижками, помощник префекта ничего не сказал, а только сглотнул слюнки, когда аромат говядины и кориандра с сельдереем достиг и их стола. Как хорошо, что уже почти ночь! Будь по-иному, здесь бы под благовидным предлогом появилась вереница сотрудников других отделов и кастрюля из огромной сразу стала бы весьма скромных размеров.

- Масштабно, - оценил Яков, глядя, как любовно его воспитанник смотрит на следующий пирог. – С ужином теперь понятно, а что за новости?

- Поль, я могу воспользоваться твоим кабинетом, чтобы сменить Якову повязку? – спросила Анна, мрачнея и опуская глаза вниз.

Штольман тут же понял, что речь пойдет о каком-нибудь духе, Поль и Гастон, впрочем, тоже дураками не были, поэтому намек приняли, и помощник префекта любезно открыл дверь своего кабинета, чтобы оставить Аню и Якова наедине.

- Снимай рубашку, - сказала Анна, включая лампу на столе Мартена.

Штольман удивленно взглянул на неё. Он думал, что они будут разговаривать, а она на самом деле решила его перебинтовать?

- Я хочу сначала всё сделать, а потом уже начинать разговор, - произнесла Аня с такой интонацией, что брови Якова взлетели ещё выше. Да что такое там произошло, что она даже не смотрит на него, а лицо у неё суровое до крайности?!

- Сначала дело, а потом разговоры, - отрезала Анна, видя, что её муж собирается уже выдать ей тираду.

Ладно, что тратить время на споры? Яков снял жилет и принялся расстегивать пуговицы. Бок на самом деле слегка дергало, а он на боль не обращал внимания всё это время, потому что его голова была занята совершенно другим. Хорошо, что у него есть Аня, которая никогда не забывает о таких вещах и заботится о том, чтобы он не умер от заражения крови в процессе погони за преступниками.

Когда полы рубашки были свободны, Анна уже разложила на столе бинт, антисептик и вонючую желтую мазь, которую Штольман знал не понаслышке. Пахла она, как пятки парижского клошара, но раны заживляла просто отлично. Аня работала привычно быстро, машинально производя нужные действия: снять старую повязку, проверить швы, почистить рану, наложить мазь и снова забинтовать. Якову почему-то казалось, что прикасается она к нему не как обычно. Пальцы замирали на долю секунды на его коже, прежде чем двинуться дальше, легко вздрагивали и переходили к следующему действию, будто Анна забывала, что именно она должна делать. Она ласкала его, но не с целью разбудить желание. Она его жалела. Штольман сглотнул, чувствуя себя до странности уязвимо. Что же произошло?

Последний оборот бинта, решительное щелканье ножниц, и Аня стала собирать всё в свою сумочку. Она молчала, как молчал и Яков, не понимая, что случилось, и не желая помешать ей собраться с мыслями. Наконец фермуар был захлопнут, и Анна повернулась к мужу, все еще не глядя ему в глаза. Она подняла руку и прикоснулась к груди Штольмана, прямо к сердцу, так ему показалось.

- Я тебя люблю, - сказала Аня и встала на цыпочки, чтобы поцеловать его. В глазах у неё были слёзы. Штольман взял её за плечи, не понимая, что с ней творится, но она преодолела его сопротивление и прикоснулась к его губам. Губы, как и пальцы дрожали.

- Ко мне приходил твой дядя, - проговорила Анна секунду спустя. Она действительно его жалела, не зная, как смягчить те новости, которые она ему принесла. Именно поэтому она изо всех сил старалась шутить и поднять всем настроения, пока они были в общем зале. Что еще делать, она не знала.

- Что? – внезапно севшим голосом переспросил Яков. Он все прекрасно слышал, но ему требовалось пару секунд, чтобы прийти в себя.

- Мирон Карлович Штольман нанес мне визит, - прошептала Аня, и слезы всё же покатились по её щекам. Яков машинально поднял руку и вытер мокрые дорожки. – Он – удивительный человек, ты знаешь.

- Да, - согласился Яков, всматриваясь в глаза жены. Что там в небесной глубине? Что за странное выражение?

- Он знает тебя очень хорошо и очень плохо при этом! – продолжала Аня, не в силах унять слезы.

Штольман только растерянно покачал головой, остро переживая за неё и немного за себя, понимая, что узнала она что-то не очень приятное, страшась и желая услышать, что же это.

- Он просил передать тебе, что гордится тем, кем ты стал, и очень рад тому, что ты сумел вырваться из-под пресса государственной машины правосудия.

Яков сглотнул. Он уже не вытирал Анины слёзы, и они капали ему на запястья маленькими обжигающими бусинами. Он будто на секунду вернулся в детство, где дядя с удовольствием смотрел формуляр его отметок и одобрительно качал головой.

- Он не имел возможности прийти к Аурелио, когда тот начал это дело, не мог никак повлиять на него, не мог остановить, о чём страшно жалеет, как жалеет и о том, что Аурелио рос без него. Этого он не может изменить. Он знает, тем не менее, что у тебя есть я, поэтому в этот раз он может сделать то, что должен был.

Аня замолчала, опустив голову и закусив губу.

- Я ужасная женщина, - сказала она наконец, и Штольман снова изумился. Тон такой, будто она приняла на себя все грехи мира и теперь за них расплачивается. – Сначала я трусливо думала, что промолчу и ничего тебе не скажу! Но потом решила, что ты заслуживаешь правды, заслуживаешь весточки от родного человека, который даже с того света беспокоится о тебе! Но ты должен знать, что я колебалась целых пятнадцать минут, и можешь сердиться на меня, сколько пожелаешь, ведь я эгоистичная и жадная!

Боже мой, что за взгляд! Будто в убийстве признается! Как она умудрилась пережить столько всего, включая размещение детей дома, приезд мадам Агнес и встречу с его дядей, пока он ехал в отделение? Как он мог на неё сердиться? Он понимал, что услышит что-то совсем неприятное, но винить в этом жену?.. Яков покачал головой и сильнее прижал Аню к себе, не обращая внимания на занывший бок. Анна вздохнула с облегчением, но потом снова сжала зубы. Сейчас будет самое сложное.

- Он просит тебя остановиться. Он просит добыть то, что нужно для Пламондона, отдать ему бумаги, вернуть Карлу мать и удовольствоваться этим.

Лицо у неё было до невозможности отчаянное, пальцы больно сжали плечи. Штольман по обыкновению вычленил самое главное и задал вопрос:

- Он сказал, куда выведут меня мои изыскания в этом деле?

Аня кивнула, желая молчать, но не имея на это морального права.

- Да. Он сказал, что сейчас это уже не имеет значение, это дела давно минувших лет, да и кончилось всё для отечества благополучно, поэтому не стоит ворошить улей.

Штольман нахмурился. Дело, которое кончилось для страны благополучно? Это еще здесь при чем?

- Если ты встретишь что-то, что может вывести тебя на того, кто был причастен к убийству твоего дяди, по его просьбе ты должен оставить идею расследовать его смерть и искать отмщения.

Аня выпалила это и спрятала лицо на груди мужа. Его сердце пропустило удар, а потом застучало галопом. Да, плохо Мирон Карлович знал характер племянника, ой, плохо!

- Ты ведь не остановишься, так?

Подбородок Якова, в который упиралась макушка Ани, двинулся из стороны в сторону. Медленно, но без промедления. Аня вздохнула. Она знала нрав Штольмана куда лучше его дяди, потому и колебалась, передавать ему его слова или нет. Но снявши голову, по волосам не плачут. Теперь надо сделать так, чтобы предупреждение Мирона Карловича не пропало втуне. Штольман ей нужен был живой и невредимый!

Записи

Когда Анна и Яков появились в общем зале, Поль и Гастон сразу поняли, что что-то произошло. Они не знали, что обсуждали Штольманы, но что-то кардинально изменилось. У Якова такое лицо было только в моменты сильного душевного напряжения, когда он принимал тяжелое решение и собирался идти до конца. Аня едва заметно покачала головой, давая воспитаннику понять, чтобы он сейчас не задавал лишних вопросов. Гастон был понятливым парнем, поэтому рот открывать не стал, чему весьма поспособствовало рагу мадам Агнес, которое она уже успела приготовить. У Штольмана пропал аппетит, но он благодарно улыбнулся и принялся машинально жевать, чтобы не обижать взволнованно смотрящую на него повариху, которая искренне за него переживала. Сил для дальнейших поисков требовались немало, поэтому поесть стоило в любом случае. Мадам Агнес обрадованно засияла и принялась подкладывать добавку воспрявшим духом полицейским, которые синхронно застучали ложками, не веря своей удаче. Горячую пищу, да еще сразу из-под ножа на службе они ели нечасто.

- Дети просили передать тебе свои приветы, - сказала Аня, когда с едой было покончено и мадам Агнес принялась укладывать посуду, остатки продуктов и остывшую печку по корзинам. Она очень хотела остаться, но понимала, что, во-первых, нужна сейчас детям больше, чем мужу, а во-вторых, мужчины сейчас будут заняты тяжелой рутинной работой и ей не стоит отвлекать их. – Пока мы собирались, они успели написать тебе записку.

Штольман поднял брови. Всё же у него уникальная жена! Он всегда об этом знал, но порой она напоминала ему об этом совершенно неожиданно, как раз вот в такие моменты. Приехала к нему, принесла еду ему и полицейским, ошарашила новостями, помогла пережить первые моменты потрясения и припасла на конец то, что однозначно передаст ему домашнее тепло! На слегка смятом листе Якова ждали неровные, скачущие строчки Алекса, который предлагал свою помощь и выражал намерение бороться со всеми похитителями Парижа, раз они такие подонки (зачеркнуто и надписано сверху «гады», явно с подачи кого-то из девочек), что позволяют себе похищать женщин и стрелять в мужчин. Ниже чётким мелким почерком Соня уверяла его в своей любви, в том, что скучает. Она будет ждать его и сварит ему кофе по новому рецепту, который вычитала в газете, пусть он только поскорее вернется. Марта приписала короткую фразу о том, чтобы он не волновался ни о чём, потому что она во всем будет Анне помогать.

- А это что? – спросил растроганный Штольман, пытаясь расшифровать, что же такое нарисовала Лидочка, которая решила выразиться посредством искусства, ведь писать она еще не умела.

- А это, Яша, новенький стоматологический набор, которым Пётр Иванович одарил нашу дочь сегодня, - хитро улыбнулась Аня, увидев, что её муж немного отвлекся от последних событий. – Лидочка очень ждёт тебя и обещает вылечить все больные зубы, которые она обнаружит на осмотре.

Штольман поднял брови и, представив Лидочку, с жутковатой улыбкой достающую из чемоданчика нечто тонкое с крючком на конце, поёжился. Ну, Пётр Иванович, ну удружил, так удружил!

- Я передам Ванечке набор полевого хирурга, - сказал Яков, складывая лист с посланиями и кладя его в карман пиджака. – Помнится, от пришел в восторг, когда увидел твои инструменты. Не зря ведь в Швейцарии желают не какого-нибудь, а именно веселого Рождества!

Аня захихикала, пытаясь замаскировать смех под кашель. По крайней мере с набором стоматолога Лидочка не может отрезать ничего критически важного для жизни, чего нельзя сказать про скальпели и ланцеты в чемоданчике хирурга. Дядя явно плохо подумал о последствиях, выбирая подарок для Лидии, но уже поздно что-то менять. Мадам Агнес была готова ехать домой, и они стали прощаться. Аня пожала ладонь мужа и попросила беречь себя, а кухарка сунула Гастону сверток, который уже пропитался маслом, с сахарными плюшками. Она знала, что часа через два юноша снова почувствует голод. Потье с удовлетворенным вздохом отложил выпечку и с чувством обнял мадам Агнес. Ну воистину ведь святая женщина, он уже говорил!

- Ну что, господа, приступим! – воскликнул Штольман, когда они остались одни. Он стащил пиджак, закатал рукава и взял одну из стопок, башнями сложенных в углу. Он хотел изучать документы сразу с трех кораблей, чтобы составить себе хотя бы приблизительную картину, но английским владел посредственно, поэтому занялся записями на русском, англичан взял на себя Поль, остальные полицейские – документы с французского корабля.

- Было бы легче, понимай мы, что мы ищем! – вздохнул один из полицейских. Он получил заряд бодрости из-за еды и кофе, но знал, что скоро он кончится, потому как силы человеческие не безграничны. – Тут ведь сам черт ногу сломит! Зачем вообще запирать всё это в сейф?

- Здесь всё – от журналов навигации до порнографических картинок из гамаков матросов! – пояснил Поль в ответ на вопросительный взгляд друга. – Радует хотя бы, что ложь не может прятаться в открытках со срамными девками. Тут, как раз, все предельно открыто!

Штольман нахмурился. Дело оказалось еще сложнее, чем он представлял! Настолько разноплановую документацию он вообразить не мог.

- Мы ищем любую кажущуюся вам подозрительной информацию, - сказал он присутствующим в зале полицейским, радуясь, что Поль отобрал для их миссии самых толковых парней. Все же искать ложь в такого рода документах следовало людям, которые хоть как-то разбираются в том, что происходит в мире. При всем его уважении, простой ажан для этого не годится. – Ложь и несоответствие, которые есть в этих бумагах. Это всё, что нам известно.

Полицейские переглянулись, а потом крякнули, скинули кителя и уселись за работу. Знаешь, не знаешь, а делать надо, там разберутся.

Первое, что взял Яков, это навигационный журнал российского судна «Благие начала». Вооружившись экономическим атласом и выпиской разрешений швартоваться для суден «Англо-франко-русского индокитайского общества», он принялся сверяться с записями штурмана и капитана. Никаких несоответствий Штольман не обнаружил, остановки совпадали со списком разрешенных портов. Российские корабли возили из Индокитая кокосы и керамику, груз был внушителен, список покупателей тоже. Как оказалось, на корабле всё было по предзаказу, свободных продаж не предвиделось. Это было редким явлением, но все же не единичным. Так, официальный навигационный журнал пока можно отложить. А вот это интересно – дневник боцмана!

Яков открыл потёртую кожаную обложку и на стол выпала картинка с девушкой, позирующей в панталонах и корсете под пальмой. Штольман хмыкнул, откладывая открытку. Что простой матрос, что помощник капитана, интересы у мужчин, долгое время пребывающих без женского общества, одни и те же. Правда выбор антуража для снимка поражал – пальма и панталоны в рюшечках совсем не вязались друг с другом.

Дневник увлек Якова. Записи оказались короткими, но интересными, можно было узнать, что происходило на судне в каждый день плавания. Наткнувшись на записи от начала года, он нахмурился. Что это такое? До этой январской записи в дневнике не было ни слова о религии. А здесь пару предложений без всякого вступления. «Попы мне никогда не нравились, но Г.А. все же доказал свою смелость. Это только начало, можете поверить. Кровью мы платили всё это время, но теперь это хотя бы не зря!» Так, надо смотреть дальше! Всё то же: порты, товары, природа, погода и дрязги в команде. Ага, февраль! «Швейцарец еще поплатится за Бристоль! Всё пропало теперь, всё пропало! Как теперь доставить пыль?»

- Поль! – позвал Штольман, отрывая взгляд от дневника. Помощник префекта пялился в какой-то документ, все же держа в руке очередную чашку кофе. – «Альбион» швартовался в Бристоле?

- Нет, - покачал головой Мартен, который тоже начал с навигационного журнала. – За ними закреплен Плимут. А что такое?

- Посмотри! – Штольман протянул другу записи.

- Швейцарец в Бристоле, - удивленно проговорил Поль, дочитав до конца. – Так, парни, слушаем меня. Ищем у себя упоминания о швейцарцах среди экипажа, Швейцарии вообще и Бристоле!

- И что-то, касающееся церкви и религии. Любой, - добавил Яков.

- Масоны подойдут? – спросил комиссар Пеаже, который уже заполнил пепельницу рядом с собой, а последнюю сигарету затушил и вовсе о подножку лампы.

- А что там с масонами? – заинтересовался Поль.

- Вот наблюдения судового врача судна «Барабан». Прелюбопытный субъект, критикует всё и вся, от супа на ужин до крепления канатов на палубе. У него есть целых три страницы, последние заполненные, кстати сказать, посвященные масонам.

Штольман и Поль склонились над записями. Масоны, по мнению доктора, были ничем не лучше, чем католические священники, буддисты или православные (интересная выборка из мировых религий). Как бы ни ставили они себя выше других, а итог все тот же – мерзкая человеческая натура губила великую цель и топила всё и вся вокруг.

- Новый город погубит теперь всех наверху, и покуда все хоронят своих бывших друзей, драгоценное время будет потеряно, - изумленно прочитал Мартен последнюю фразу. – Что это? Шифр?

- Не знаю, - покачал головой Штольман. – Надо искать дальше!

Новая сигарета была зажжена, очередной кофейник встал на огонь. Работа закипела с новой силой.

Кто всё это оплачивает?

Спустя два часа беспрестанной бумажной работы в искусственном свете глаза у полицейских, Гастона и Якова стали слезиться, кофе давно не действовал, как не помогали и сигареты, про магический эффект рагу мадам Агнес тоже говорить не стоило (легче всего было Потье, потому как ему перепала еще сахарная булочка, от которой Штольман отказался). Впрочем, никто в комнате не унывал, потому как их поиски, которые начались со случайной фразы, можно сказать, увенчались успехом, ведь среди всех документов, которые они прочитали сегодня, не углубляясь особенно в скрупулезную вычитку написанного, были выбраны девять отрывков, в которых либо упоминались искомые фразы, либо записи в которых были сочтены странными.

- Что мы имеем, господа? – устало спросил Поль, протирая глаза. Штольман отобрал у него кофейник еще час назад, и мужчина почти засыпал на ходу. Стало понятно, что продолжать в том же духе невозможно: надо идти спать, а утром уже приступать заново со свежей головой.

- Мы имеем дублирующийся в записях с французского корабля вопрос с пылью, - сказал Гастон, который был бодрее остальных и успевал не только что-то читать, но и фланировать между поисковыми группами, желая увязать всё воедино.

Штольман взял смятый формуляр из-под телеграммы. Такие оставались у отправителя, когда на почтамте принимали текст для отправки.

- Пыли нет, точка. Всё ушло на доки, точка. Продолжайте простой, точка, - зачитал он. – От 15 марта квитанция.

- У боцмана февраль, здесь март, - заметил Гастон.

- Пыль – это что по-вашему? – спросил Поль. – Наркотики? Опиумный порошок?

- А при чем тут Бристоль и Швейцария? – спросил один из полицейских. – Доки опять же.

- Хороший вопрос.

Штольман барабанил по столу.

- Нет, - покачал он головой. – Это не то. Давайте синонимы! Нужно перезапустить мозг, чтобы он зацепился за что-то новое.

- Синонимы пыли? – уточнил Гастон.

- Да.

- Нам надо поспать. Это уже никуда не годится, - покачал головой Мартен, но послушно принялся предлагать варианты, раз уж они подняли этот вопрос. Первое, что пришло в голову, было связано с кораблями, углем и кочегарами: - Копоть!

Штольман поморщился. Не то!

- Сажа!

- Соль!

- Порошок!

- Труха!

- Сор!

- Мусор!

- Песок!

- Прах! – воскликнул комиссар Пеаже, который хотел злиться, но у которого не было на это сил. – Дедушкин прах они не могли доставить в Бристоль, ей-богу!

- Стоп! – сказал вдруг Штольман, открывая глаза. Всё это время он сидел с закрытыми, настраивая себя на нужный лад. Фраза, сказанная полицейским, заставила машину его разума с силой завертеть бесцельно прокручивающиеся до этого шестеренки. – Ещё раз!

- Дедушкин прах они не могли доставить в Бристоль, - медленно проговорил Пеаже, который знал такое состояние и понимал, что сейчас главное его не спугнуть.

- Порох! – щелкнул пальцами Штольман и победно улыбнулся. Вот теперь всё встало на свои места. Сонечку натолкнули на мысль слова о дантистах, а его самого – о прахе. – Речь идет о порохе.

- Порох? – хмыкнул Поль. – Что-то я не припомню ничего, связанного со Швейцарией и поставками пороха в Бристоль. А я, поверьте мне, не даром ем свой хлеб, стараюсь быть в курсе событий!

- Не тот Бристоль, - покачал головой Штольман, к которому пришло второе дыхание после удачной догадки. Глядя на него, люди вокруг бодрились и уже не думали о том, чтобы брать паузу. – Скажите, что вы знаете о «Боевой организации»?

- Немногое, - помедлив, ответил помощник префекта. – Только то, что пишут в газетах. Я, признаться, несколько больше, потому как воззвание «Ко всем гражданам цивилизованного мира» вышло на французском языке, и в министерстве случилось некоторое волнение в связи с этим, ведь публичный призыв к террору, как к официальной политике любой партии, не может не волновать нас. У нас не монархия уже, но поверь мне воспоминания о восстаниях весьма ярки до сих пор. Никто не хочет повторения. Подожди-ка! Ведь после убийства фон Плеве бомбисты бежали в Швейцарию! Но это было год назад, почему же записи датируются февралем этого года?

- Опять цвет цивилизации, - пробормотал Гастон, который был в том возрасте, когда мир делился на чёрное и белое. Он никогда не уразумеет, как взрослые люди могли избрать политику насилия и общественного террора. Если цивилизация – это уничтожение одних людей ради счастья других, тогда лучше им всем оставаться варварами!

- Это не Швейцария, - ответил Штольман, решив потом поговорить со своим воспитанником. Сейчас было не время, но оставлять его один на один с подобными мыслями было нельзя. – Это Швейцарец! А точнее – Швейцер.

Все смотрели на Якова бессмысленными взглядами. Оно было и понятно. Всё же это касалось в большей степени Российской империи, поэтому нельзя было ожидать, что эта фамилия что-то им скажет.

- В ночь на 26 февраля этого года гостиница «Бристоль в Санкт-Петербурге была наполовину разрушена! – стал рассказывать Яков. – Погибло много народа, поскольку произошел взрыв сокрушительной силы. Готовилось массовое покушение на государственных деятелей, так стало ясно из хода расследования, а Швейцер выступал в роли руководителя этого действа и кладовщика, если хотите.

- Швейцер погиб из-за того, что был неаккуратен в обращении со взрывчатыми веществами, - неверяще переспросил Гастон. – Он сидел на куче пороха и подорвался мало того, что сам, так еще вместе с несчастными людьми в гостинице! Вот…!!!

Последовало длинное витиеватое ругательство, одно из намертво въевшихся в подкорку мозга Гастона со времен жизни в парижских подворотнях. Ругался он со вкусом и надлежащей интонацией. Полицейские с уважением покивали головой. В целом они были с юношей солидарны, но выразить своё мнение в такой форме не могли, несмотря на многолетний опыт работы на улице. Все же навыки почти врожденные и приобретенные – немного разные вещи.

- Пожалуй, что так, - не стал противоречить мнению воспитанника Яков. – Однако, ходили слухи, что взрыв этот перебил планы бомбистов, потому как изничтожил весь запас пороха, подготовленного для нескольких терактов наперед. Социал-революционеры оказались в весьма сложном положении.

- Пыли нет, всё ушло на доки! – проговорил Поль, подтягивая к себе бланк телеграммы, и прищурился. – Доки! Доки, блестючки они с двойными зазубринами!

Гастон едва удержался, чтобы уважительно не присвистнуть. Вот тебе и помощник префекта! Как ругается-то!

- Что за доки? – спросил Штольман.

- Если смотреть на дату, то можно с уверенностью предположить, что речь идет о взрыве в Гаврском порту! Помнишь, аккурат под прошлый новый год! Три корабля, сами доки и несколько десятков рабочих!

- Писали же, что это было воспламенение топлива, - порылся в памяти Яков.

- Писали, - согласился Поль. – Да дописались, как видишь!

Все замолчали, переваривая услышанное.

- Так что же, - нахмурившись, спросил один из полицейских, - русские социал-революционеры и французские… подрыватели связаны? Зачем русским бомбистам взрывать доки в Гавре?

- Русские бомбисты, как вы выразились, - задумчиво проговорил Штольман, - сумели организовать покушение на обер-прокурора Святейшего Синода, уничтожить двух министров внутренних дел, и Сергея Александровича, одного из великих князей. Кроме того, у «Боевой организации» отдельная от основной партии весьма внушительная касса, которая позволяет им действовать масштабно и независимо.

Снова повисло молчание.

- Кто всё это оплачивает? – спросил Гастон, озвучивая то, что волновало сейчас всякого в комнате.

Ответа не последовало.

- Это мы еще не дошли до документов с английского корабля. Кто знает, что мы там обнаружим! - заметил Поль, который напрочь потерял сонливость, пытаясь переварить то, что творилось вокруг. – Я бы запросил помощь кого-то из переводчиков, но не хочу ставить еще кого-то в известность.

- Придется просить Аню, - сказал Штольман, который знал, что и без его просьбы его жена утром появится на пороге с материалами для перевязки и корзинкой с едой.

- Хорошо, - мрачно ответил Мартен, который в обычное время был бы рад присутствию Ани, но сейчас его волновало совсем другое. – Её помощь не будет лишней. Я не хочу думать, что прямо сейчас в городе готовится какая-то пакость, которую мы не успеем предотвратить. Надо полагать, что пыли с февраля они смогли накопить достаточно.

Мужчины посуровели и сжали зубы. Террор, взрывы и жертвы – это не то, о чём им хотелось думать перед Рождеством.

На ночлег

Разумеется, никто из полицейских железным не оказался. Еще через два часа не помогали ни кофе, ни умывания холодной водой, ни приседания и наклоны. Было решено заночевать прямо в полиции, потому что тратить время на бессмысленное перемещение между домом и отделением сочли глупым. Штольман, который знал, что все равно не сможет уснуть, беспокоился только об одном: что Аня будет тревожиться за него. Они отвыкли спать в одиночестве, поэтому он знал, что эта ночь дастся ей нелегко, но звонить все равно не стал, потому как своим звонком мог сделать еще больше беспокойства. Ночные звонки, да еще с его родом деятельности мало кому приносили радость. Яков устроился на трех стульях (на правах друга помощника префекта – на мягких) и положил рядом с собой отобранные записи с кораблей, записную книжку Аурелио и папку Агаты. Он собирался читать их до тех пор, пока сон (если очень повезет) не сморит его, либо до тех пор, пока не наступит утро. Иной раз лежа ему думалось лучше, видимо, тело расслаблялось, и вся энергия шла в голову.

- Это еще что? – раздраженно спросил Поль. Он уже приготовился ложиться и пытался разместиться на узкой оттоманке, которую держал в кабинете больше для красоты, ведь ему редко доводилось ночевать на службе. Телефонный звонок застал помощника префекта врасплох, он тоже знал цену ночным новостям. Однако, подняв трубку, он секунду спустя расплылся в улыбке и принялся чуть ли не с нежностью отвечать звонившему:

- Да. Нет, нет, никакого беспокойства. Спасибо, благополучно. О, спасибо! Да, завтрак мы тоже примем с благодарностью. Конечно, сейчас. Это твоя жена, - с некоторым укором сказал Поль, протягивая трубку удивленно поднявшему брови Якову. Укор был то ли другу за то, что его жена так поздно не спит, то ли обстоятельствам, которые вынуждали их по-спартански проводить ночь вдали от дома, то ли на самого себя, ведь его никто не ждал со службы и не звонил в поздний час в отделение, чтобы узнать, как он себя чувствует. Когда Штольман взял трубку, Мартен решил проверить, как там его ребята в соседнем зале, давая супругам возможность поговорить наедине.

- Аня, у вас всё в порядке? – спросил Яков, потому что ночь плавно переходила в утро, а она не спала.

- Да-да, не волнуйся! – немного виновато ответила Анна, понимая, что добавляет мужу тревог. - Карлу приснился кошмар, и я встала, чтобы посидеть с ним. Ты не вернешься сегодня, так ведь?

- Нет, - вздохнул Штольман, который больше всего хотел сейчас быть дома и чувствовать рядом теплое тело жены. Бок тянуло тупой болью, и Якову почему-то казалось, что будь Аня рядом, было бы легче. – У нас тут всплыли новые подробности дела. Это разговор не телефонный, поэтому ничего конкретного сказать не могу, только то, что нам еще долго отсюда не выбраться.

- Понятно, - так грустно ответила Анна, что Штольман немедленно пожалел, что не поехал домой. Парой часов сна можно было пожертвовать, зато Аня не печалилась бы. – Утром я привезу вам завтрак.

- Спасибо, - улыбнулся Яков. – Мне понадобится твоя помощь, не могла бы ты устроить так, чтобы остаться здесь хотя бы до обеда.

- Конечно! – немедленно ответила Анна радостным голосом. Конечно, она поможет! Главное, что они будут вместе, и ей не придется гадать, что там с ним происходит. – Я обязательно помогу! А ты постарайся поспать, пожалуйста! – сказала она уже совсем другим тоном, в котором звучала добропорядочная матрона семейства, которую со страшной силой подзуживали бесенята. - Я не буду говорить тебе, что я скучаю и не могу заснуть, что я сплю у мальчиков, потому что кровать одинока и холодна без тебя, потому что не хочу тебя отвлекать, но это так! Поэтому завтра либо ты ночуешь дома, либо я ночую с тобой в полиции.

Штольман представил, как его жена устраивается рядом с ним на трёх стульях в домашнем платье и папильотках (а она могла такое провернуть, он в этом не сомневался), и твердо сказал:

- Мы будем ночевать дома!

- Прекрасно! – довольно сказала Аня, достигшая всего, ради чего звонила. – Постарайся поспать! Целую!

Она положила трубку, а Штольман, усмехаясь, вернулся на своё импровизированное ложе в немного более светлом расположении духа, чем вставал с него. Мысли на некоторое время свернули с расследования (что всегда позитивно сказывалось на общем ходе дела) и перенеслись в особняк на улице Мишеля Саля. Аня прекрасно знала, что делала, ведь теперь он думал исключительно о её последних словах про поцелуй.

- Женщины – очень коварные создания, - сказал он, когда вернулся Поль и спросил, все ли хорошо с Анной. Штольман осознавал, что его провели, как простачка на базаре.

- В этом нет никакого сомнения! – со знанием дела подтвердил Мартен и улегся на оттоманку. Плечо свисало с сиденья, пришлось долго выбирать позу, в которой можно спать. – Только я не думал, что это относится и к Анне.

- В полной мере, дорогой друг, в полной мере!

- Ну что же, - философски заметил Поль. – Мы все получаем тех женщин, которых заслужили, Жак. Подумай об этом на досуге.

Штольман засмеялся и протянул руку к папке Агаты. Настроение улучшилось, появились силы работать дальше. Ему надо было привязать к тому, что они узнали, итальянскую сторону, которую представлял его брат, поэтому он спать не собирался. Его ждали несколько часов работы мысли.

Вопросы

Поль проснулся от звяканья чашки на блюдце и аромата кофе, который не просто долетел до него, а навязчиво погрузил его в кофейное облако. Открыв глаза, помощник префекта обнаружил своего друга, водружающего кофейник на огонь, с полупустой чашкой в руках, из которой он довольно часто отпивал. Запонки Штольмана вместе с галстуком аккуратно примостились на столе Мартена (ни разу еще Поль не видел, чтобы Яков разбрасывал вещи, даже в самых напряженных рабочих ситуациях), а столы для посетителей были завалены бумагами, которые были разложены в каком-то понятном только Штольману порядке. Волосы у Якова были в беспорядке, рукава рубашки засучены, жилет расстегнут. Судя по запаху кофе, который буквально заполонил кабинет помощника префекта, кофейник на плитке был далеко не первым. «А еще на меня ругался», - пробурчал про себя Поль и потянулся к брегету. Шесть тридцать утра! Легли они в три.

- Доброе утро! – бодро сказал Штольман, видя, что его друг не спит. – Кофе скоро будет готов!

- Доброе! – проскрипел Мартен, заставляя себя принять вертикальное положение. – Ты не ложился?

- Я поспал пятнадцать минут. Очень полезный сон, знаешь ли! Пока я спал, мне пришла в голову великолепная идея!

Поль взглянул на друга и вздохнул. Ну что за человек? Даже во сне занимается расследованием! Как бы эту способность его полицейским передать? Вот было бы прекрасно! Мартен поднялся и потянулся в уборную. Он кофе не пил, поэтому лицо у него было не сказать, чтобы подходящее к рабочему процессу и приему дамы (о том, что Аня придет в отделение утром Поль помнил и хотел выглядеть безупречно). Вернулся помощник префекта быстро. Он был бодр, выбрит и одет в свежую сорочку и брюки. Он держал несколько костюмов у себя на работе, чтобы всегда быть готовым к любым неожиданностям.

- Что тут у тебя? – спросил Поль, получая из рук друга чашку горячего кофе.

- Здесь то, что старая Агата собирала для супругов Димарко и то, что она передавала Флориане, - пояснил Штольман, поводя рукой над разложенными бумагами. – Ты не поверишь, но здесь очень много того, что косвенно или напрямую повлияло на события в Италии, начиная где-то с средины 70-х.

- Что, вот так открыто? – изумился Мартен, окончательно просыпаясь. Неужто летописи судьбы Европы хранятся в грязных кварталах нищих районов? Кто бы мог подумать!

- Нет, - покачал головой Штольман. – Эта женщина весьма и весьма умна. Что-то она писала на старом греческом, что-то просто, как записи в дневнике. Если бы я изучал эту папку, не зная о нашем деле, то аналогии провести было бы совершенно невозможно.

- Ты знаешь старый греческий? – спросил Поль.

- Да, - кивнул Яков. – Он входил в дополнительный курс моей гимназии.

Мартен кивнул. Из старых языков он знал только латынь.

- Вот посмотри! – Штольман протянул руку к исписанному листу в середине стола. – Здесь события, которые по большей части касаются Италии в прошлом. Если знать приблизительно хоть что-то о положении Европы последних пятидесяти лет, то можно многое интерпретировать по-другому. А вот этот документ служит доказательством того, что прошлое не умирает.

Штольман протянул Полю листок, и тот принялся читать. Сначала было похоже на список покупок у галантерейщика, ей-богу. «Н заплатил Г 20% от указанного. Результата нет. Есть небольшой шанс, я точно это знаю. Г вывел Н на С. Ему ушло 300%. Ставка растет.»

- Читай, читай! – сказал Яков, видя, как поднимаются брови его друга и становится скептическим лицо. Блокнот ростовщика, не иначе.

«Н подтвердил наш запрос. Ещё 200% ему. От Н пришел К. Он лично был у Англичанина под началом. Карузо купил Англичанин.»

Поль нахмурился и продолжил читать, перевернув листок, чтобы посмотреть дату. Конец июня.

«18 июня – яд. Крокко будет молчать навсегда.»

Мартен прочитал последнюю строчку и посмотрел на друга ошарашенным взглядом.

- Подожди, подожди! – воскликнул он, взбодрившись куда больше, чем от чашки кофе. – Это какой Крокко? Тот самый бандит и убийца Крокко, который гнил в Санто-Стефано последние тридцать лет?

- Бандитом его называет официальная итальянская власть, коих лучших представителей Крокко и его непобедимая банда вырезали в большом количестве, - заметил Штольман. – Простой народ называет его героем и поборником справедливости, пусть и с пистолетом в кармане.

Мартен потряс головой, пытаясь собрать мысли. Пока получалось с трудом.

- У Крокко вышли мемуары два года назад. «Последние разбойники Базиликаты». Эта книга наделала много шума, надо сказать, ведь в ней упомянуты некоторые события, которые совершенно не делают чести тем, кто когда-то упек Крокко за решетку. Все может быть совсем не так, как кажется. И, например, железнодорожный кризис в Италии может происходить не просто по халатности властей, а иметь гораздо более глубокие корни.

- Ты читал эту книгу? – спросил Поль.

- Разумеется, - кивнул Штольман. – Когда-то в училище мы разбирали это дело, пытаясь переложить итальянские реалии на российскую действительность. Революционный настрой и у нас весьма силен, поэтому нельзя было игнорировать такое громкое дело. Я с большим любопытством прочитал мемуары Крокко. Скажу так, в Российской империи его приговор не заменили бы каторжными работами. Крокко был бы расстрелян через неделю после ареста. Но это не самое интересное. Был обещан второй том, где были бы раскрыты еще более пикантные подробности и названы новые имена.

Поль прищурился.

- Восемнадцатого июня – важная дата? – спросил он.

- День смерти Крокко.

- Ах вот как, - хмыкнул Поль. – Карузо и Англичанин? Ты предполагаешь, кто это?

- Джузеппе Карузо – лейтенант из банды Крокко, благодаря которому Крокко и оказался в тюрьме. Он донес на него властям Пьемонта, сказав, где он находится. Крокко был арестован.

- Иуды не переведутся на этом свете никогда, - пробормотал Мартен, который весьма неоднозначно относился к Крокко, но предательства не переносил на дух. – А Англичанин?

- А Англичанин навел меня на ту мысль, которая оформилась во время сна! В один из моментов банда Крокко вела совместные боевые действия с Огюстеном де Лангле, французом, как ты понимаешь, которого нынче считают агентом легитимистов. Весьма интересная фигура, о которой мало что известно. Французские войска вместе с испанцами активно вмешивались в политику Италии, но вот в какой именно степени, мне тяжело сказать.

- Англичанин – де Лангле (anglais – англичанин по-французски)? – прищурился Поль, пытаясь понять, что этот факт дал его другу.

- Да, - кивнул Штольман. – А Швейцарец из записей с корабля – Швейцер. Если подумать, что фамилии таким образом могут быть интерпретированы в записях, то фраза французского доктора играет другими красками.

- Новый город погубит теперь всех наверху, и покуда все хоронят своих бывших друзей, драгоценное время будет потеряно, - медленно проговорил Поль, который на память не жаловался. Проговорил, обдумал, а потом долго и витиевато выругался. Яков с понимаем выслушал друга. – Новый город! Вильнёв! (ville neuve – новый город с французского) Вильнёв, собака такая!

Скандал, который вызвало заявление Жана Гийо де Вильнева, который получил неоспоримые доказательства масонского заговора в правительстве Франции, до сих пор заставлял Поля выходить из себя и сжимать кулаки. Столько государственных деятелей ни разу за всю историю Франции не отправлялись в отставку разом. Ни разу еще не выплывало на свет Божий столько грязных историй одновременно. Опозорившая себя власть, которой невозможно было доверять! Весьма и весьма нелегко было удержать страну от беспорядков в это нелегкое время.

- Покуда все хоронят бывших друзей, время будет потеряно! – вопил Поль, бешено носясь по своему кабинету, чувствуя, что он ему мал. Хотелось врезать по стенке и получить больше пространства. – Что происходит? Что готовится? И самое главное – кому теперь докладывать, если нельзя никому доверять?

Впервые за долгое время Поль был растерян. Он не знал, что делать дальше, ведь если министры мановением невидимой руки теряют кресло, то кто знает, кто сейчас у руля – друг или враг? Как отличить одного от другого? Как не ошибиться и сделать правильный выбор? Как вообще спасти свою страну, если не знаешь, против кого играешь, что стараешься найти и что пытаешься предотвратить?

Три направления

- Всем доброе утро, господа полицейские! – раздался в соседнем кабинете бодрый Анин голосок, и Поль со Штольманом автоматически взглянули на часы. Семь утра, а она уже здесь! Судя по смущенным, но при этом довольным голосам сотрудников управления, они не ожидали увидеть мадам Штольман так рано и были не готовы (хоть и рады) к её приходу. Анна защебетала что-то, улыбаясь всем представителям закона разом (этого, понятно, Яков и его друг видеть не могли, но прекрасно себе представляли), и настроение всей поисковой группы моментально поднялось на несколько градусов. Нельзя сказать, что Штольмана подобная реакция совсем не раздражала, но по прошествии многих лет его собственный отклик проявлялся в гораздо меньшей степени. Что-то звякнуло, зашуршало, и гул в соседней комнате стал ещё воодушевлённее, видимо, в поле зрения полицейских оказался обещанный завтрак. Аня рассмеялась, вслед за ней это сделали и мужчины, а после стук каблучков сказал Полю и Штольману, что она направляется к кабинету помощника префекта.

- Вот как она это делает? – качая головой, спросил Мартен, чувствуя, что улыбка сама собой появляется на лице, а раздирающие его эмоции усмиряются на время и перестают его мучить.

- Хотел бы я ответить на этот вопрос, - усмехнулся Яков. Умение Ани принести в отдельно взятую точку земного шара умиротворение (и при этом же переполох, воодушевленную суматоху и стремление совершить безумство и, пожалуй, подвиг – если её вовремя не остановить) было загадкой, которую он так и не сумел разгадать.

В дверь постучали, и секунду спустя, услышав ответ Поля, в кабинет вошла Аня.

- Доброе утро! – улыбаясь, проговорила она, и поставила на стол тяжёлую корзинку. – Как я погляжу, спать вы и не думали.

- Я лично спал, а вот ваш супруг, любезная Анна, даже во сне занимался расследованием! – наябедничал помощник префекта зазрения совести.

- Очень на него похоже, - ответила Аня, рассматривая тени под глазами мужа, блестящими вследствие чрезмерного употребления кофе, и скорбь напополам со злостью, которые она различала в его взгляде. Он мог говорить, что угодно, он мог даже сам не осознавать, что чувствует их, но Анна, которая очень хорошо его знала и любила, всё видела. Что делать с этим, пока было непонятно. Слишком многое навалилось разом, и передышки никакой не предвиделось. – Ты дашь нам пару минут?

- Разумеется! – кивнул Поль, который почувствовал себя неловко. Они ничего не делали, просто смотрели друг на друга, но Мартену казалось, что он тут третий лишний.

- Мадам Агнес передала лично для тебя луковый штрудель, - тепло сказала Аня помощнику префекта. – Я сейчас накрою стол, и будем завтракать.

- О! – воскликнул Поль, польщённый тем, что повариха Штольманов помнила о его любимом блюде и приготовила его специально для него.

- Сливочный крем я тоже положила, - улыбнулась Анна.

- Я очень рад тебя видеть! – с чувством произнес Мартен и ушёл к своим ребятам, которые с трепетом разбирали вкусности, посланные им кухаркой дома Штольманов. Сытый полицейский – хороший полицейский, это всем известно, а полицейский, накормленный деликатесами – просто безупречная машина сыска. Работа сегодня пойдет в два раза быстрее. Если бы это хоть как-то прояснило, как Полю дальше поступать, он был бы счастлив, но рассчитывать на это не приходилось. Ему придется задействовать все свои ресурсы, чтобы просто сделать первый неверный шаг, и молиться, чтобы это не привело к катастрофе.

Когда дверь за помощником префекта закрылась, Аня повернулась к мужу и строго сказала:

- Раздевайся!

Яков опешил. Тон был самый суровый, взгляд - сочувствующий, бесенята – провокационно подпрыгивающие за голубой радужкой. На что из этого реагировать, он не понимал.

- Раздевайся, раздевайся, - повторила Аня и, сжалившись над мужем, который спал нынче очень мало, потянулась к корзинке, откинула накрывающее её полотенце и взяла лежащую сверху, аккуратно сложенную рубашку. – Я принесла тебе рубашку и несессер.

Яков взял одежду и туалетные принадлежности.

- Иди, - сказала Аня, заставляя бесенят уняться и перестать задорно кувыркаться от того, что читалось во взгляде Штольмана. – Я тебя жду.

Яков ушел, радуясь тому, что у него есть Аня, а она принялась организовывать завтрак. Взгляд её упал на стол, где Штольман выкладывал бумаги из папки Агаты. Она улыбнулась. В этом весь Яков. Было видно, что ночью здесь кипела работа, но сейчас каждый листок был перевернут или сложен так, чтобы нельзя было понять, что именно на нём написано. Даже зная, что войдёт в кабинет только она, Штольман позаботился о том, чтобы никто не мог бы даже мельком увидеть, над чем они работают.

Вернулся Яков посвежевшим. Последствия бессонной ночи почти не беспокоили его. На столе были расставлены тарелки с горячими и холодными блюдами, посредине стоял чайник свежезаваренного чая, а Анна поджаривала на плитке тосты. Она с удовольствием оглядела мужа, сочла изменения, с ним произошедшие, достаточными для настоящих обстоятельств и, положив хрустящий хлеб на тарелку, подошла к Якову и сказала:

- Сейчас придёт Поль, поэтому у меня мало времени. Я соскучилась, мало спала и расстроена. Ты пообещал, что сегодня ночуешь дома, поэтому слово свое держи.

- До ночи ещё далеко, - заметил Яков. Он любил это Анино качество: просто и без экивоков говорить о том, что её волнует и что она чувствует.

- То-то и оно, - вздохнула Аня и поставила тарелку на стол. Штольман не мог не улыбнуться, столько неприкрытого сожаления было в её голосе.

Вернулся Поль, который больше не мог ждать. Стоять над душой у своих парней, покуда они едят, он не мог, отбирать у них еду – тоже, поэтому поспешил обратно: к луковому штруделю, сливочному крему и дружеской беседе. За завтраком Штольман и Мартен посвятили Аню в подробности дела, и к концу разговора, аппетит у неё пропал.

- Что же это творится? – только и спросила она, понимая, что ответа никто ей не даст, как не сможет и объяснить, что движет людьми, которые затевают подобное. Неужто есть те, кто возомнил себя богами и считают, что им все позволено? Какой ценой будет куплено то мироустройство, которое они считают нужным построить?

- Нужно, чтобы ты посмотрела записи с английского корабля, - сказал Штольман. – Мы не хотим больше привлекать кого-то.

- Я придумаю, как объяснить то, что мы тут засели, - пояснил Поль. – Мало ли дел у помощника префекта. Но слухи все равно пойдут, это как пить дать. Поэтому стараемся делать все оперативно.

- Я сделаю все, что смогу, - серьезно сказала Аня и поднялась с места. Она не любила ждать. Нужно было скорее садиться за работу и дополнить то, что уже было известно, сведениями с третьего корабля.

Проиграли!

Гастон, которого не разбудил ни приход Ани, ни звяканье посуды, ни запах еды, был недоволен. Он понимал, что до матерого сыщика, которым он желал стать, ему еще далеко. Штольман умел терпеть, умел не спать, когда того требовали обстоятельства, просыпался от малейшего шороха. В общем, Потье решил, что с завтрашнего дня будет тренировать в себе все качества, которыми желал обладать, и больше не попадет впросак. Его, конечно, утешил маленький сверток от мадам Агнес, приготовленный лично для него, но он не позволил себе завтракать отдельно от работы, наскоро запивая круассан с шоколадом кофе и читая «Гаргантюа и Пантагрюэль». Выбор литературы был несколько необычен для матросов грузового корабля, и Гастон читал с большим вниманием. Когда-то книга настолько ему понравилась, что он заучил её почти наизусть, поэтому сейчас он искал строки, которые, возможно, были изменены. Шифр ведь мог быть и таким, почему нет? Открыв очередную страницу, юноша с раздражением отложил в сторону очередную картинку с полуобнаженной нимфой. К иллюстрациям такого рода он был равнодушен, а когда они отвлекали его от работы, и вовсе выходил из себя.

Аня делала двойную работу. Она читала документы и после переписывала их на французский, потому что политикой и хитросплетениями событий в мире она интересовалась поверхностно, выискивая в газетах по большей части новости медицины или искусства. Анна могла попросту не заметить важную для дела, но незначительную для неё самой деталь. Аня прилежно записывала всё, стараясь не подавать вида, что рядом с ней сидит Аурелио Штольман и с выражением, полностью повторяющим сосредоточенное лицо её мужа, изучает записи вместе с ней. Бок её полностью заиндевел, но жаловаться она не стала, потому что брат Якова желал помочь и при любой её попытке перевернуть страницу раньше времени начинал возмущаться и отчаянно жестикулировать, потому что он не успевал дочитать. Аня повела плечом, сгоняя холод, перебирающийся на шею и затылок. Так много времени в таком тесном контакте с привидением она не проводила. Даже с добрыми намерениями могильный холод был невыносим.

- Вот оно! – вдруг сказал Аурелио, указывая на последний абзац и приходя в жутчайшее возбуждение. Он вскочил и принялся кругами носиться вокруг стола, щёлкая пальцами.

Аня с удивлением взглянула на страницу. Это ведь даже не рукописный текст. Это тонкая книжечка с описанием природы Африки.

- Посмотри же, ну посмотри же! – тыкал в страницу Аурелио. – Вот она – неправда, вот она! И как ловко! Просто книжица, ты посмотри! Я знал, что это будет сложно, но чтобы так! Скорее отдать это Норберу! Он знает, что нужно делать! Давай же! Говори!

Аня вздохнула. Ну и как прикажете сделать?

- Посмотрите, пожалуйста! – позвала она мужа и Поля. Штольман, который что-то быстро писал на листе, посмотрел на неё удивленно. Тон у неё был странный.

- Что тут? – спросил Мартен, подходя ближе. Гастон отложил Рабле и тоже пришел посмотреть, что нашла Аня.

- Я уверена, что это очень важно, - снова вздохнула Анна.

Мужчины склонились над тем, что уже было переведено и записано на французском.

- И что заставило тебя думать, что тут есть что-то полезное для дела? – спросил Поль, пробегая взглядом описание дюн, гор и поселений.

- Я уверена, - сделала ударение на последнем слове Анна и посмотрела на Штольмана таким взглядом, что он тут же понял, почему она настаивает на своем. – Сейчас я допишу последний абзац, и вы еще раз прочитайте, пожалуйста, внимательно!

Она быстро перевела оставшийся на странице текст и передала лист мужчинам. Аурелио, который ничем ей не помогал, уже извелся в углу, посылая морозные иголочки в её правое плечо. Аня дернула плечиком, стряхивая холод. Сейчас было не до этого, лучше бы он прямо сказал, что не так, а не страдал в одиночестве.

Поль прочитал еще раз и еще, но ничего необычного не заметил. Гастон, видя, что Штольман хмурится, не отступал, снова и снова пробегая взглядом по строчкам. Что-то ведь там зацепило его внимание. Значит, и он должен докопаться до этого! Яков вдруг взял книжку и принялся изучать первую страницу.

- Отапечатано «Лондон Экспресс Паблишинг», Родни-стрит, 54. Февраль 1905 года, - прочитал он вслух. – Тираж 120 экземпляров.

- Что ты хочешь тут найти? – поинтересовался Гастон.

- Дату, - ответил Штольман. – Давайте еще раз внимательно прочитаем последний абзац.

- Давайте, - согласился Поль, подвинул листок поближе и стал читать: - «Нет ничего прекраснее танжерских пейзажей с белыми домиками и зелеными пальмами. Они чем-то напоминают мне германские деревни, которые, да простят меня наши соседи, не идут ни в какое сравнение с французскими. Немцы стремятся к порядку, что гораздо предпочтительнее любого другого устройства это понятно всем. Свобода – вот что следует чтить марокканскому народу. Золотые слитки могут дать им её».

Поль вопросительно взглянул на друга. Таких книжонок он перечитал множество. Размышление о природе, населении и географических особенностях разных стран. Рекламные буклеты, которые лежат в конторах, предлагающих путешествия в любую точку света, были написаны в подобной манере, как под копирку.

- Читай дальше, - проговорил Штольман. Лицо у него было такое, что Мартен поднял брови и продолжил, стараясь уяснить, что же так волнует друга. Аня внимательно слушала, взволнованно сжимая в руках складку юбки. Аурелио в углу совсем сошел с ума, качая головой и бормоча себе под нос что-то с самым сокрушенным видом.

- «Российские деревни мне совсем не нравятся, - продолжил Поль. – С марокканскими им не сравниться, разве что далеко на востоке. Мукденские поселения могли бы стать для них примером, вот куда следует обратить их внимание, но самым ярким образчиком нужного устройства деревни для России стала бы Цусима. Вот где вся мощь японского зодчества!»

- Я все равно ничего не понимаю! – покачал Гастон, отчаявшись сделать хоть какой-то вывод из пространных размышлений об архитектуре разных городов и народов.

- Что ты видишь в этом, мой друг? – спросил Поль. Он отложил Анин перевод и внимательно смотрел на мрачного Штольмана.

- Я вижу в этом указание, - ответил Яков. – Или доклад.

Потье и Мартен синхронно взглянули на книжечку. Доклад? Здесь?

- Февраль этого года. Россия. Мукден. Обратить внимание на Цусиму, - короткими фразами проговорил Штольман.

Первой ахнула Аня. Если бы Виктор Иванович уже год как не разорялся еженедельно о положении русских войск в войне с Японией, говоря о недальновидности генералов, слабости власти и скудности снабжения, начиная с Порт-Артура, краткая выдержка её мужа ничего не сказала бы ей. Но Мукден и Цусима, ставшие завершающей точкой в поражении Российской империи три месяца назад, столь часто упоминались в беседах отца, дяди и мужа, что она не могла сейчас не сделать выводы.

- Обратить внимание России на Цусиму, - теперь так же мрачно, как и его друг, сказал Поль. – Перетянуть внимание на Японию откуда?

Когда концепция была ему понятна, соображал он быстро.

- Глава о Марокко, - заметил Штольман. – И возвращаясь к говорящим фамилиям. Гольштейн (прим. министр иностранных дел Германии на тот момент) – золотой камень. Вполне себе сойдет за золотые слитки.

Глаза у Мартена полезли на лоб. Именно сейчас он окончательно понял, что всё пропало. Если раньше ему казалось, что ему потребуются все силы, изворотливость и связи, чтобы начать разбираться с этим делом, то нынче он понимал, что они уже проиграли, даже не начиная.

В марте германский кайзер поехал на своей яхте в Танжер и там на банкете германской колонии произнес речь, в которой подчеркнул, что он считает Марокко независимой страной, а султана верховным и независимым ни от кого правителем. Эта демонстрация прямо намекала на дополнительный (неопубликованный, но ставший всем известным) договор Англии и Франции, по которому определенно предусматривалась возможность установления французского протектората в Марокко и уничтожения власти султана. Впечатление от поездки и речи Вильгельма было огромное. Весь апрель и май 1905 г. прошли в напряженнейшем ожидании. Во Франции распространялась серьезная тревога. Воевать с Германией из-за Марокко было немыслимо. Гнать войска на убой из-за нового колониального приобретения, о котором очень мало кто знал и думал (кроме заинтересованных финансистов), было невозможно: слишком вопиющим и безобразным преступлением показалось бы это даже и не одним социалистам, и можно было нарваться на революционный протест. Несмотря на соглашение с Англией, вовсе не было уверенности, что Англия выступит немедленно и что ее помощь на суше может оказаться сколько-нибудь существенной.

Даже сам Делькассе, стоявший за отпор притязаниям Германии, сулил на заседании совета министров помощь всего в размере ста тысяч англичан, которые будто бы должны в случае войны высадиться в Шлезвиге. Да и то все это пока было лишь разговором, ничуть не обязательным для английского правительства. Воевать же против Германии один на один Франция решительно была не в состоянии. Делькассе подал в отставку. Спустя несколько месяцев сменивший его Рувье погряз в скандале с масонами в правительстве и также был отстранён от дел. Все по привычке докладывали Делькассе, потому что тот был опытнейшим дипломатом и по сути исполнял обязанности министра иностранных дел, которому нынче нельзя было доверять. Однако, реальной должности он не занимал, хоть и имел влияние и власть.

Как можно даже помыслить идти против того, кто мог устроить круговерть министров во Франции, организовать марокканский кризис, развязать русско-японскую войну и гражданскую войну в Италии? Их уничтожат до того, как они успеют открыть рот!

Выбор

Упадническое настроение и некоторый ступор, охватившие кабинет помощника префекта на несколько минут, были прерваны Линнеем и Джеромом, которые прибыли в управление, ведя под белы рученьки упирающегося и покрытого потом главу стоматологической ассоциации Парижа.

- Месье изволили кутить, - пояснили усталые полицейские, усадив мужчину на стул перед столом Мартена. – Не застали его дома, не нашли его в конторе, пришлось все ноги сбить, покуда не обнаружили его в Ле-Шабане.

- А что, собственно, такое? – завопил мужчина, который решил наконец высказать своё возмущение (до этого момента он сопротивлялся, но молчал). Он явно испытывал страх, озираясь по сторонам и обильно потея, но пытался бравировать. – Я имею право отдыхать от забот так, как считаю нужным!

Поль, который, мягко говоря, был не в духе, прищурился и стал пристально смотреть на доставленного тем самым взглядом, который был прекрасно известен его подчиненным. Линней и Джером тут же засобирались в соседнюю комнату, говоря, что они всю ночь на ногах, но дела не ждут и отчёты сами себя не напишут. Мартен только кивнул, не отрывая взгляд от главы стоматологического общества, который стал потеть в три раза активнее и съёжился на стуле, уменьшившись в размерах. Аня шепнула полицейским, что в корзинке у кофейника для них оставлена еда, поэтому можно подкрепиться и отдохнуть. Сержант и лейтенант улыбнулись и отправились к коллегам, гораздо более воодушевленные, чем пятнадцать минут назад.

- Я вам сейчас скажу, что, собственно, такое! – процедил Поль, когда за его подчиненными захлопнулась дверь. Глава стоматологической ассоциации вжал голову в плечи, а Аня вернулась за дальний стол к своим записям. То, что будет говорить мужчина, она и так услышит, а вмешиваться в явно жесткую манеру допроса она не собиралась. Нечего ей там делать. Аурелио же, который так и не ушел и выморозил уже половину кабинета, смотрел на происходящее с интересом.

- Имя?! – рявкнул Мартен, рывком открывая ближайшую папку с чистой бумагой и беря в руку перо.

- Анж Фортье! – ответил мужчина, проглотив готовое вырваться возмущение. Видимо, все же рыльце у него было в пушку, потому что протестовать он перестал, тяжело дыша и смотря на всех загнанным взглядом. Сказывалась еще бурная ночь, подступающая тошнота и тяжёлая голова, мешающая адекватно проанализировать ситуацию.

- Должность? - продолжил Поль, резко и размашисто водя пером по бумаге.

- Президент «Парижской ассоциации стоматологов».

- Как именно вы связаны с контрабандистами, поставляющими опиоиды через объявления в газетах о дистанционном лечении зубов?

Штольман, который прислонился к столу справа от Фортье, наблюдал за допросом и вопросов пока не задавал. Когда Поль был зол, он превращался в полицейскую машину, которая брала подозреваемого в тиски и не выпускала его до тех пор, покуда тот не выдавал всё, что было нужно, до последнего слова. Оставалось только стоять и ждать результата. Гастон, сидя рядом, внимательно наблюдал. Вопрос о повышении квалификации оставался открытым.

- Что? – переспросил Анж, побледнев в одно мгновение. Он почувствовал, как выпитое за ночь шампанское подступает к горлу, но сумел удержаться, чтобы его не стошнило. – Я…я не понимаю, о чём вы говорите!

Поль поднял голову и вновь взглянул на мужчину своим фирменным взглядом. По мнению Ани, до штольмановского он не дотягивал, но действовал хорошо. Аурелио смотрел одобрительно. Гастон подмечал прищур и наклон головы. Внушительно.

- Нам доподлинно известно, что вы имеете отношение к поставкам наркотических средств посредством мошеннических объявлений в газетах и повинны в смертях нескольких людей, - повторил помощник префекта.

- Смертях? – Фортье явственно позеленел и вдруг издал такой звук, от которого Яков и Поль брезгливо поморщились, а Аня (как врач) посмотрела на допрашиваемого с тревогой. – Мне надо в уборную, - проговорил мужчина сдавленно, прикрывая рот рукой.

- Пойдемте, - проговорил Мартен, провожая Анжа в личную ванную, думая о том, что после допроса велит тут всё отдраить с антисептиком. Вести подозреваемого еще куда-то он не хотел, потому что давать ему время все обдумать было неразумно, а кроме того из его личной уборной сбежать было невозможно. Две минуты мучительных спазмов спустя раздался шум и плеск воды, и Фортье появился на пороге. Он был так же бледен, но зелень ушла с его лица. Поль вновь сел за стол, а Штольман усадил главу стоматологического общества обратно на стул и вернулся к своему месту. Фортье был жалок.

- Я поясню вам весь расклад, господин Фортье, - сказал помощник префекта, сбавляя обороты. Он не даст подозреваемому спуску, но внутри теперь было скорее презрение, чем злость. – Вы в любом случае будете помещены под стражу. Вас в любом случае будут судить, но только от вас зависит, проведете вы остаток дней в тюрьме или будете подвергнуты смертной казни.

С каждым словом дыхание Анжа становилось всё тяжелее, а глаза всё сильнее вылезали из орбит.

- Су…су…судить? – переспросил мужчина трясущимися губами. – В любом случае?

- Перестаньте блеять, Фортье! – не выдержал Штольман. Он плохо переносил великовозрастных дураков, которые жили исключительно своими интересами, не видя или не желая видеть того, к чему приводят их действия. Он мог понять злодеев, которые сознательно творили свои черные дела, он мог понять оступившегося человека, мучащегося или нет угрызениями совести, но вот таких – в пятьдесят лет не отличающих добро от зла и так и не выбравших, на какой стороне они воюют – терпеть не мог. – Неужели вы думали, что бесконтрольное употребление наркотических веществ, которые неизвестно откуда привезены и неизвестно из чего сделаны, не приведет к серьезным последствиям? Ведь вы понимали, что на объявления будут отвечать наиболее социально незащищенные члены общества. Кто в здравом уме обратится к зубному на расстоянии? Либо совершенно неграмотный человек, либо тот, кто не может позволить себе дантиста, либо тот, кто находится в отчаянном положении вследствие боли или страха. И не надо сейчас говорить, что вы ни о чем не знали, это ложь!

Анж отвел взгляд. Знал, конечно, это было очевидно! Аня поджала губы, стараясь не слишком злиться. А ведь это врач! Врач, который сознательно шёл на причинение вреда человеку! Видимо, для некоторых клятва Гиппократа ничего не значит! Она взяла очередной журнал из стопки, которую переводила, и рывком распахнула его. На обитую сукном столешницу спланировала картинка с полуобнаженной дамой на фоне развалин какого-то римского здания. Аня досадливо подняла её и хотела уже отложить, как взгляд её зацепился за одну деталь, и она, нахмурившись, принялась рассматривать фотографию внимательней.

- Я хочу знать всё, - жестко проговорил Мартен, поймав взгляд Фортье. – С самого начала. Как всё началось, как вы стали этим заниматься, кто в этом участвует, какова схема получения опия. Всё, абсолютно всё.

- Я… я не могу, - прошептал Фортье, наклоняясь вперед. Его снова тошнило, голова раскалывалась, но более всего его одолевал страх. – Они меня убьют.

- Вам придется выбирать, - сказал помощник префекта и не стал больше ничего добавлять.

Фортье сглотнул. Выбор. А был ли он у него?

Кое-что интересненькое!

Поль и присоединившийся к нему комиссар Пеаже полчаса допрашивали Фортье, не давая ему и секунды передыха. Чем быстрее начнешь собирать показания, не дав подозреваемому придумать хорошо скроенную легенду, тем больше толку выйдет. Впрочем, президент стоматологического общества Парижа оказался жидковат и даже не пытался сопротивляться. Он только потел, трясся и переводил взгляд с помощника префекта на комиссара, отвечая на вопросы. Ничего особенно внятного, к сожалению, сказано не было, только то, что они и так подозревали. Поль хотел знать имена и схемы, а получал только неясное блеяние от желающего легких денег человека, который добровольно (тут Аня, которая всё еще внимательно изучала фотокарточку с обнаженной девушкой, резко подняла голову и принялась сверлить Фортье яростным взглядом) согласился на получение ежемесячных выплат за рекомендации пользоваться лекарствами, которые будут высылать обратившимся в почтовое отделение несчастным больным, и прикрытие в случае каких-нибудь чрезвычайных случаев, как с мадам Монетт, например. Более того, Фортье вместе с тремя главными врачами небольших пригородных стоматологических кабинетов поставили на поток получение обезболивающего через «дистанционное обслуживание».

- Ну кому от этого беда? Ну кому? – спрашивал Анж, пытаясь поймать взгляд Штольмана или Мартена. На Аню он смотреть не мог. Женский взгляд, полный презрения и гнева для трусов хуже каленого железа. – У нас ведь тоже… тоже используют опиоды для лечения! И ничего страшного, откуда их поставляют.

- Не лгите самому себе! – отрезала Аня. Лицемеров она не жаловала. – Вы ведь врач!

Больше она ничего не стала добавлять, не сочла нужным. В дверь постучали.

- Прибыл оборванец к месье Потье, - сказал вошедший сержант.

- Никакой он не оборванец! – возмутился Гастон. – Он агент под прикрытием!

- Прошу простить! – исправился сержант. – К месье Потье прибыл агент под прикрытием!

Гастон удовлетворено кивнул и вышел в общий зал.

- Если же нет никакой разницы, - спросил Яков, криво улыбаясь и стараясь не слишком выходить из себя, - то отчего же вы как глава стоматологического общества Парижа официально не разрешили поставлять лекарства из этого источника? К чему такие сложности? Объявления, почта, тайные послания?

Анж открыл рот, не зная, что сказать, и снова начиная мелко дрожать.

- Да что тут спрашивать, и так всё ясно, - буркнул Поль. – Главврачей клиник арестовать, доставить сюда. Персонал задержать и допросить, документацию изъять.

Пеаже кивнул.

- Кто делает рассылку? – спросил Мартен, пробегая протокол глазами еще раз.

- Не…не… знаю! – жалко ответил Фортье.

- Что значит, не знаю? – хмыкнул помощник префекта. – Святой дух, что ли?

- Я никогда его не видел.

- Вот так раз! А денежки вам что, голубь мира приносит?

Когда Поль злился, он становился саркастичным донельзя и вставлял в речь весьма любопытные эпитеты и сравнения.

- Я не знаю.

- Да что вы заладили «не знаю, не знаю»?! – вышел из себя Поль. Фортье втянул голову в плечи. – Немедленно всё по полочкам! Кто пересылает деньги и как?

- Да не знаю я, - по-настоящему заплакал Анж. – Раз в месяц я нахожу с утра в своем столе конверт с деньгами. Кто его приносит, я не знаю!

Мужчины переглянулись. Как интересно! Кто же в обществе парижских стоматологов подыгрывает поставщикам опия. Не думать же на духов в самом деле? Тут Штольман на секунду задумался, но отверг все свои домыслы.

- Ну как-то же вы договорились о том, как и сколько вам будут платить! – проговорил Штольман.

- Нет, - покачал головой Фортье и шмыгнул носом. Аня покачала головой. Ей было жаль Анжа, но злость перевешивала жалость.

- Я выйду на минутку, господа, - сказала она, держа в руках две карточки – из брошюры, которую она переводила, и ту, которую Гастон нашел в Рабле.

Поль и Штольман синхронно кивнули.

- Ну это ведь бред! – сказал Пеаже. – Однажды у вас в столе неожиданно появился конверт, где было указано, что и когда надо делать, так что ли? И вы согласились, не зная, кто это предлагает? Как вообще всё началось, соберитесь уже!

Фортье быстро-быстро замотал головой.

- Я скажу, и он меня убьет! – забормотал он. – Я уверен, уверен, у него длинные руки, у таких людей по-другому не бывает, я знаю, знаю!

- Я посажу вас в такое место, где вас не достанут, - сказал Поль, уразумев, наконец, что страх у допрашиваемого не только перед заключением под стражу и полностью изломанной судьбой. – Никто не будет знать, где вы находитесь, я вам обещаю. Скажите, и дальше мы сделаем всё, чтобы вас обезопасить.

Фортье окончательно съёжился, обняв ладонями колени и низко наклонив голову.

- Он подошел ко мне на выставке, - скороговоркой начал рассказывать мужчина, зажмурившись. Говорить было страшно, но он хотел уже, чтобы все закончилось и пришло к какому-то финальному этапу. Он хотел уйти отсюда, хотел, чтобы голова перестала раскалываться, чтобы его не тошнило, а лучше всего - чтобы он был с Сюзетт в их номере, пил шампанское и ел устрицы. Как вообще так получилось, что он здесь? Ведь ему сказали, что ему ничего не грозит! Только делай, что говорят, молчи и не давай говорить другим! Ну так он и делал! Как так вышло, что он в полиции и три здоровых злющих мордоворота смотрят на него с таким выражением лица? Что за несправедливость? – Подошел и сказал, что знает о моём тяжелом финансовом положении и считает это весьма и весьма несправедливым, чтобы взрослый человек моего положения не мог позволить себе лишний тур в преферанс из-за проигрыша или невинную прогулку с мадемуазель, которую надо, разумеется, содержать.

- Это было правдой? – спросил Штольман. – Вы – игрок?

- Я играю, - кивнул Фортье, не вдаваясь в подробности. Долги и безденежье остались в далеком прошлом, так что об этом говорить?

- Любовница тоже имеется?

- Семейному человеку требуется отдохнуть от тягот быта, - сказал Анж, опять не отвечая прямо. – Кто может винить мужчину за желание глотнут свежего воздуха?

Штольман ничего не ответил и посмотрел на Поля. Тот кивнул. Человек, который подошел к Фортье на выставке, озаботился тем, чтобы собрать на него досье. Все болевые точки были ему известны, осталось только надавить на нужную. Ловко и предусмотрительно!

- Что за выставка? – спросил Пеаже.

- Международная индустриальная выставка, на которой были представлены последние технологические достижения. Я пришёл, чтобы изучить бурильный аппарат, предлагаемый англичанами. Отличное качество, мы закупили несколько для наших клиник.

- Кто к вам подошёл? – спросил Поль, которому надоело слушать воодушевленный (откуда что взялось?) рассказ про английские сверлильные аппараты. – И что предложил?

Фортье мгновенное превратился из главы стоматологического сообщества в жалкого арестованного.

- Секретарь подошел. Сказал, что есть понимающие люди, которые могут предложить дантистам средство, снимающее боль, по низкой цене. На официальный рынок им пробиться нелегко, поэтому им нужна протекция. Официальная медицина перенасыщена средствами, а стоматологию принижают и лишают отдельных поставщиков. Вот шанс заявить о себе. Защита моя и поощрение – дело трудоёмкое, ведь все знают, как тяжело приживается новое, поэтому ежемесячно за мои труды я буду получать приличную моему положению сумму.

- Какую?

Фортье назвал цифру, и у Поля глаза полезли из орбит. Помощник префекта за полгода получал меньше, чем этот субчик в месяц. Пеаже поднял брови. Комиссары, видно, нынче совсем не котировались. Он такую сумму не видел и за год. Штольман только хмыкнул. Ловко вышло: все риски на Фортье, прибыли (если им не жалко отдать такую сумму Анжу, то выручка у них запредельная) злоумышленникам, а заказчики вышли сухими из воды, ведь о них не слуха, ни духа.

- Что за секретарь-то подошёл? – спросил Яков.

- Министерский, - прошептал Фортье едва слышно. – Транспортный.

Мужчины молчали. Министр транспорта и весь его аппарат были с треском уволены в связи с масонским заговором в правительстве полгода назад. Неужто и здесь всё глухо?

- Нужно выезжать в Версаль, - проговорил Гастон, возвращаясь в кабинет. – Мои ребята могут нам помочь с почтой и цепочкой доставок. У нас наметилось кое-что интересненькое!

Набор фотокарточек

- Мои люди, - с гордостью говорил Гастон, - отправились в то почтовое отделение, которое указано в объявлении, и стали наблюдать. В лоб такие вопросы не задают, поэтому агенты разделились. Свенсон (так называли парня, который смахивал на потомка викингов) как самый старший решил узнать, как вообще оформить что-то подобное выбранной поставщиками опия схеме.

- И что же?

- Всё элементарно. За определенную, весьма умеренную, кстати сказать, плату можно арендовать ячейку для хранения писем на любой срок. Ключ от ячейки будет только у арендатора, он может прийти в любой момент и забрать письма, которые пришли на его абонентский ящик.

- В принципе, стандартная история, - пожал плечами Поль. – Ничего особенного.

- Так и есть, - согласился Гастон и улыбнулся хитро, - но тут в дело вступил Ирландец (парнишка был рыжий, щербатый и носил зеленый котелок). Его к приличному обществу на пушечный выстрел не подпустили бы, но среди уличной шпаны его приняли как родного!

- Что же поведала месье Ирландцу местная шпана? – спросил Штольман.

- А то, что почтовое отделение трудится в поте лица, - усмехнулся Потье. – И регулярно перерабатывает по воскресеньям два раза в месяц.

- Ночные смены? – оживился помощник префекта.

- Да. Два раза в месяц ночью воскресенья почта открывает свои гостеприимные двери, и с полуночи до двух ночи кто-то работает там при свете ламп из подсобных помещений.

- Нет проблемы в том, чтобы забрать письма из своего почтового ящика, - забарабанил по столу Яков. – Не к чему рисковать и вызывать подозрения. Точно ли происходящее имеет отношение к нашему делу?

- Без сомнения, - закивал Гастон. – Господам из соседнего с почтой переулка было страшно любопытно, что творится на их территории. Так вот, отпирает двери младший клерк. Который после сидит за столом, разбирая бумажки и что-то переписывая с них. После того, как он заканчивал, он сжигал всё, кроме своих записей, в печке для отходов.

- Так, - сказал Поль. – Младший клерк. Сам – часть цепочки или просто куплен. Надо его брать.

- А при чем тут Версаль? – спросил Штольман, поморщившись. Брать – это хорошо, но так топорно работать не стоило, пусть время и поджимало.

- А вот при чём! – довольно сказал Гастон. – Если вам десять лет, и там, где вы живете, два раза в месяц жгут по ночам кипу бумаг, удовольствовались бы вы тем, что просто знали бы этот факт, не понимая, что происходит на самом деле?

- Нет, конечно, - ответил Яков, который представил своих детей на месте чумазых парнишек с улицы. Любопытство позвало бы их за собой в тот самый миг, когда случилось бы первое происшествие.

- Так и есть. Господа с Заячьего переулка решили выяснить, что происходит с теми листами, которые тщательно заполняет клерк и прячет после в карман пиджака. Они узнали, где он живет, они следили за ним несколько месяцев и выяснили следующее: через два дня после того, как ночью работает почта, клерк расплачивается с молочником крупной животноводческой фермы из Версаля и отдает ему деньги и конверт.

- Да Боже мой! – воскликнул Пеаже. – Да мало ли что он дает молочнику? Может, он выписывает чеки для обналичивания в банке, платя так за несколько месяцев вперед. Так делают те, кто не желает платить понедельно или каждый день!

- Клерк не пьет молока! – спокойно ответил Гастон.

Комиссар осёкся и изумленно посмотрел на юношу.

- Что? – переспросил он.

- Почтовый клерк терпеть не может молока и молочных продуктов, а то, что он получает от молочника, отдает бедной соседке сверху, которая не может позволить себе молоко. Два раза в месяц маловато для оплаты чеком, вам не кажется, даже если предположить, что наш подозреваемый кристально честный человек, который занимается благотворительностью?

- Как я рад, что когда-то вам в голову пришла идея об агентурной сети, - пробормотал задумчивый Поль. – Ни один соглядатай не сумел бы так быстро узнать то, что принесли ваши люди, Потье!

- Благодарю! – ответил раскрасневшийся Гастон. Он высоко ценил своих ребят, а то, что их отметил сам помощник префекта, было для него отрадно.

- Надо действовать! – щёлкнул пальцами Мартен. – Зайдем с двух концов разом! Время дорого! Идёмте!

Мужчины вышли в общий зал, где посвежевшие после завтрака полицейские продолжали разбирать бумаги, гастонов постреленок топтался у двери с потёртым зеленым котелком в руках, а Аня что-то рассматривала у окна, стараясь поймать нужный свет.

- Сальвэ! – проговорил Поль, подзывая грузного лейтенанта за большим столом. – Поднимайтесь, пора размять ноги! Возьмешь двух своих филеров с рынка и поедешь вот с этим молодчиком туда, куда он скажет. Надо будет…

Покуда помощник префекта объяснял своему подчиненному, что именно он должен сделать, чтобы разобраться с почтой и её служащими, Аня решительно топнула ногой, а потом со щелчком захлопнула свой ридикюль и повернулась к мужу.

- Яша, можно тебя на минуточку? – попросила она, и Штольман подошёл к ней.

- Что-то случилось?

- Да, - ответила Аня. – Нет, - тут же исправилась она. – Возможно, - подумав ещё секунду, изменила она ответ. – Пока еще не знаю. Я сейчас поеду домой!

Штольман поднял брови. То, как нетерпеливо приплясывала на месте его жена, напомнило ему незабвенные дни в Затонске, когда Анины визиты сулили приключения и опасности.

- Домой, домой! – фыркнула Анна, видя лицо мужа. – Тут можешь не сомневаться! А тебе надо к Норберу!

Брови взлетели еще выше. Такая фамильярность в отношении графа Штольману не нравилась.

- Ах Боже мой! – закатила глаза Аня. – Это Аурелио так его называет, вот я и повторяю! Не стоит делать из простого имени трагедию!

Слишком много опасных и загадочных мужчин крутилось вокруг госпожи Штольман в последнее время. Яков негодовал по этому поводу, неожиданно почувствовав, что ревность перекрывает все другие эмоции. Что его брат забыл возле его жены? Пусть своей занимается!

- Аурелио просит показать эту брошюру графу Пламондону! – терпеливо произнесла Аня, решив, что не будет обращать внимание на хранившего молчание мужа. Его отклик был ей лестен, но ревновать к имени?! Это уже слишком! – Там то, что ему нужно обязательно увидеть. Он сможет сделать то, что не можете вы, так считает твой брат!

- Я и сам хотел ему звонить! – наконец проговорил Яков. – Теперь у меня есть более веский повод. Я так и сделаю!

- Отлично! – возликовала Аня. – А я поеду домой!

- Зачем? – бдительно спросил Штольман. Не нравился ему её настрой.

- Мне нужно в твою библиотеку! – туманно проговорила Аня и, не дав мужу и слова сказать, скрылась за дверью со скоростью света.

Якову оставалось только головой качать. Ну что вот с ней делать? И что вообще за формулировка – в твою библиотеку? У него теперь единоличное право на книги в их доме?

- А вот в Версаль я поеду сам! – сказал Поль, когда не только Аня, но и Сальвэ покинул общий зал. – Пару часов потерянного времени ничего не будут нам стоить, а я хочу самолично посетить молочную ферму, которая так истово исполняет свои обязанности. Ты со мной, Арнольд?

- Нет, - покачал головой Пеаже. – Я предпочту бумажки. Хочу проверить кое-что любопытное.

- Я поеду! – вызвался Гастон, который был готов, конечно, копаться в записях, но предпочитал всему этому решительные и самое главное – результативные – действия.

- Отлично! Жак?

- Мне нужно уехать, - ответил Яков.

- Хорошо! – кивнул Мартен и направился в свой кабинет.

- Мне надо позвонить, - сказал Штольман, покуда его дотошный друг приводил в порядок костюм и проверял оружие.

- Прошу!

Яков попросил соединить его с гостиницей «Север», а когда трубку снял служащий отеля, - принять сообщение для господина дю Нора от господина Штольмана.

- Господин Штольман! – воскликнул администратор радостно. – Месье дю Нор просил меня сказать вам, если вы позвоните, что он будет ждать вас в той компании, о которой вы осведомлены, в частном кабинете ресторана «Дюматон» сегодня в одиннадцать утра. Передать ему, что вы придете?

- Да, - помедлив секунду и бросив взгляд на часы, ответил Яков. – Я буду там.

- Прекрасно! – сказал мужчина и положил трубку, не дожидаясь прожолжения.

- Я возьму это, - показал Штольман Полю брошюру, которую переводила недавно Аня, когда тот вышел из уборной. Мартен молча рассматривал документ.

- Скажи мне, Жак, ты бы счел меня параноиком и подонком, если бы узнал, что сейчас в моей голове пронеслись идеи того, что ты можешь оказаться предателем и шпионом и играешь, неизвестно на чьей стороне?

- Нет, ты просто слишком хорошо знаешь этот мир и слишком давно плаваешь среди акул.

Уж это состояние ему было знакомо!

- Хорошо, - пожал плечами Поль, буквально заставляя себя расслабиться. – Надо же доверять хоть кому-то, иначе я сойду с ума. Я решил, что я скажу префекту. Я не знаю, что будет дальше, но до этого момента он не подводил меня. Надеюсь, что и в этот раз я не ошибусь. Он даст мне совет. Я очень на это надеюсь. Очень. Сам я пока пребываю в некотором ступоре. Мы взялись глодать слишком большую рыбку. Как бы она не проглотила нас залпом.

- Ты хочешь отступить?

- Конечно, хочу, я же не конченный идиот! – усмехнулся Мартен. – Но не буду, ты сам знаешь. Я уверен, что смерти в теплой постели мне не видать, такая уж у меня судьба, но знать, что я мог хоть что-то да сделать, но оказался трусом – нет, это не для меня.

- Я иду к Пламондону, - ответил Штольман, не говоря ничего на слова друга. Что тут скажешь? Мысли о смерти он отринул. Не до этого сейчас, и так лихо! – Поговорю с Флорианой, покажу эту книжку. Посмотрим, что получится.

Поль помолчал.

- Встретимся здесь в два часа, - сказал он. – Обменяемся результатами. Да и парни, пожалуй, что-то еще надут.

- Да, - согласился Яков, взял пальто и вышел в общий зал, где их нетерпеливо ожидал Гастон.

- Господин Штольман, - тихо проговорил молоденький сержант, который делал опись документов за крайним столиком. Штольман, надевающий перчатки, вопросительно взглянул на него. – Я решил, что вы должны знать, что мадам Штольман взяла с собой несколько документов.

Яков изумленно посмотрел на сержанта, не зная, что и сказать! Как могли полицейские позволить его жене вынести из этого кабинета бумаги, будь она хоть трижды им знакома?!

- Это срамные картинки, месье, - покраснев до корней волос, пояснил мужчина. – Мадам Штольман собрала все срамные картинки, которые мы нашли на корабле, внимательно изучила их, а потом положила в сумочку. Это ведь просто голые девки, ничего секретного тут нет! Но я решил, что вы должны знать!

Совершенно смущённый, сержант отошел прочь, оставив Якова в полнейшем потрясении. Аня унесла домой набор эротических фотокарточек из-под подушек матросов? Что вообще творится у него под носом?

Хоть какие-то приятные новости!

«Дюматон» был внушителен, многолюден и совершенно не подходил для той встречи, которую они задумали с графом, так показалось Штольману. Тем не менее, когда он назвал своё имя, его провели на второй этаж, где находились отдельные кабинеты, а коридоры были почти безлюдны.

- Доброе утро, господин Штольман, - поприветствовал Якова Пламондон, когда тот вошел в комнату и дверь за ним закрылась. Штольман поздоровался в ответ, рассматривая собеседника. Вид у него был странный, надо сказать. Такое ощущение, что граф тоже не спал предыдущую ночь. Нет, костюм его был безупречен, как и выбритое лицо и уложенные в модную прическу волосы, но в каждой морщинке, а самое главное – в глубине глаз – таились усталость и опустошенность, что ли.

- У вас дурные вести? – спросил Яков, вдруг испугавшись за мать Карла. Если что-то случилось с Флорианой, то мальчик останется полным сиротой. Несладко это в любом случае, а в столь малом возрасте особенно.

Граф удивленно взглянул на Штольмана, наткнулся на его взгляд, усмехнулся и покачал головой.

- Теряю хватку, господин Штольман. Давненько никто не мог ничего прочитать по моему лицу.

- Что-то случилось с Флорианой Димарко?

- Ах вот что вас волнует! Нет, можете быть спокойны, с мадемуазель Димарко – давайте уж продолжим так её называть – всё в порядке. Я постараюсь привезти её к вам нынче вечером!

Тут уж Штольману пришло время удивляться.

- Я уезжаю сегодня ночью, господин Штольман, - пояснил граф в ответ на недоуменный взгляд собеседника. – Я более не могу оставаться во Франции, если я не хочу, чтобы меня постигла та же судьба, что и Аурелио.

Штольман молча смотрел на Норбера. Он никак не мог понять, что же это за человек. Делец, который преследует свои интересы, ведь не так просто говорят, что он нелегально поставляет опий и кокаин в модные салоны Парижа? Человек, который заботится о собственном государстве? Шпион, ведущий двойную, а то и тройную игру? Вариант того, что Пламондон сам мог быть инициатором убийства его брата, приходил Якову в голову, но он всё же отверг его. Норбер Пламондон совершенно точно не был равнодушным и беспристрастным, это Штольман мог утверждать доподлинно. Кто знает, от чего граф уберег Флориану Димарко, похитив её и удерживая в своем доме? Сейчас, когда запахло жареным, он стремился вывести её из-под удара, именно поэтому Пламондон думает о том, как лучше всё устроить.

- Господин театральный директор не прибудет сегодня из Вены, - продолжил граф. – Его встретят на предпоследней остановке. Разговаривать с ним буду я, уже в своём вагоне.

Штольман прищурился.

- Директор мадемуазель Димарко?..

- Совершенно точно причастен к тому, что случилось с Аурелио и случилось бы с его женой, если бы я не был первым. Я некоторое время жил в Японии и порой мне кажется, что у меня в предках точно был кто-то из их нации. Самым тяжким грехом, как и они, я почитаю предательство и неверность. Не способен простить подобное, даже если бы захотел. Христианского во мне мало, надо полагать, хоть я и крещён.

- Пожалуй, во мне тоже, - усмехнулся Штольман. Простить того, кто подвел под опасность его близких, он бы не стал и пытаться.

- Я не могу рассказать вам, господин Штольман, как я узнал об этом, - продолжил Норбер. У него не было друзей, он ни с кем не сходился близко, ни с женщинами, ни с мужчинами, поэтому странное душевное родство с Аурелио стало для него отдушиной. Потерю единственного настоящего друга он переживал тяжело и остро, возможно, эта рана никогда не зарастет. Сейчас Норбер видел в Якове те же черты, которые когда-то привлекли его в Аурелио, и испытывал странное чувство. Это был друг, которого он никогда не будет иметь, но это без сомнения был друг. Была возможность разболтать больше, чем Пламондон мог себе позволить. Приходилось брать под контроль свой язык. Маска, которая за долгое время намертво приросла к его лицу, съехала набок. Весила она по ощущениям не меньше двух пудов, и сейчас требовалось слишком много сил, чтобы удержать её на месте.

Яков кивнул. Он понимал.

- Всё плохо, господин Штольман, - просто и без эмоционально сказал Норбер. – Никто ничего не сможет сделать. Кризис неминуем. Мы опоздали.

То, как спокойно он это сказал, вдруг напомнило Штольману то время, когда он сам был примерно в том же положении, хоть и в другой должности. Отсутствие эмоций – плохой признак. Значит, действительно всё испробовано, но сделать ничего нельзя. Злость и отчаяние перегорают, остается только логика и стратегия.

- У нас есть документы с кораблей, - сказал Яков. Хоть что-то ведь можно сделать! Хотя бы попытаться!

Граф покачал головой.

- О них уже известно, господин Штольман. Можете считать, что их у нас нет.

Яков вдруг похолодел. Прав был Поль, прав! Им не выстоять в одиночку, а на то, чтобы искать союзников, времени у них нет. Что там сейчас в полиции?

- Они рискнут сунуться в участок, господин Штольман. На кону слишком многое. Пожертвовать несколькими пешками ради всей партии – разумеется, они так и сделают! Я и сам не так давно рассматривал такую возможность. Но я решил, что лучше сохранить некое подобие анонимности, не показывая свою явную причастность к происходящему.

- Я должен вернуться! – сказал Яков, поднимаясь и благодаря Бога, что Аня решила уехать домой.

- Вы можете, разумеется, - кивнул Пламондон. – Возможно, вам даже удастся успеть, но вы ничего не сможете сделать!

- Вы сдаетесь? – возмутился Штольман, ходя из стороны в сторону. Волнение гнало его вперед, а реальных действий не было.

- Нет. Но я не буду пытаться воскресить мертвую лошадь. Раненую – да, но тот, кто мёртв, к жизни не вернется, так что же тратить силы? Я ничего не смогу сделать, господин Штольман.

- У любого правила есть исключения, господин Пламондон, - сказал Яков, желая спуститься вниз и позвонить. Он не закончил разговор с графом и уехать прямо сейчас не мог, но хотел предупредить Поля и его людей. Что и когда произойдёт, он не знал, но по крайней мере, полицейские будут наготове.

- Что вы имеете в виду? – недоуменно спросил Норбер.

- Возможно, вам всё же стоит вновь познакомиться с концепцией христианства, господин Пламондон, - сказал Штольман. – И мёртвые, бывает, воскресают, если помните. Это вам, - добавил он, протягивая пораженному графу брошюру, переведенную Аней. – Аурелио считал, что она должна оказаться у вас как можно скорее.

- Благодарю, - пробормотал Норбер, беря брошюру.

- Я бы хотел позвонить, а после вернуться.

- Телефон за соседней дверью, - сказал Пламондон, уже пробегая глазами первую страницу. – Звоните без опаски. Это мой отель, и линия у меня персональная. Никто не сможет подслушать.

Штольман поднял брови. Кто же этот человек? Хмыкнув про себя, он отправился в соседнюю комнату. Помещение было небольшим, отделанным в японском стиле. Видимо, восточный образ жизни и мысли весьма прочно укоренился в графе. Даже телефон был сделан на заказ из бамбука и лакированных табличек с иероглифами. На звонок в кабинет Поля никто не ответил. Странно. Молчал и телефон приемной. Штольман вдруг всерьез испугался за друга и полицейских, с которыми они работали. Нужно немедленно ехать в отделение! Желая успокоить разбушевавшихся демонов, Яков позвонил домой. С Ани станется выяснить то, что ей нужно, и вернуться обратно.

- Дом Штольманов, - ответила трубка голосом Алекса. – Александр Штольман слушает. Добрый день.

Яков улыбнулся. Приветствовали его таким тоном, будто с ним разговаривал не девятилетний мальчик, а степенный взрослый господин, исполненный собственного достоинства.

- Привет, Алекс! – сказал Штольман.

- Папа! – степенный господин испарился, и трубку в гостиной сжал мальчишка, радующийся голосу отца. – Как твои дела? Как ты себя чувствуешь?

- Благодарю. Всё благополучно, я почти здоров! Как у вас дела?

- Всё хорошо! Я учу Карла хитрому удару, который недавно выучил на фехтовании, а девочки беспрестанно поят его чаем.

- Мама дома?

- Да, - серьезно ответил Алекс, услышав в голосе отца тревогу. – Она заперлась в твоем кабинете, сказав, что ей нужна книга. И знаешь, это очень подозрительно!

- Почему? – спросил Штольман.

- У тебя в кабинете литература только по криминалистике и оружию. А мама сказала, что ей надо проверить что-то из географии. Мы пришли к выводу, что ты скрываешь у себя еще какую-то литературу.

Яков открыл рот, не зная, что сказать. Не говорить же в самом деле сыну о бессмертных творениях разных авторов, которыми их щедро снабжает букинист?! А признайся он в том, что у него есть книги, которые детям читать не следует, завтра же в доме будет организована исследовательская экспедиция, которая будет иметь своей целью поиск запретной литературы, доступ к образованию и восстановление справедливости, равенства и братства вреди всех полов и возрастов в особняке.

- Я брал несколько книг в библиотеке и не отнес назад, - соврал Штольман, чего делать не любил. В отношениях с детьми он предпочитал честность и взаимное доверие. Но тут был вопиющий случай!

- Понятно, - помолчав, ответил Алекс, не поверив отцу ни на секунду. Он знал, когда Яков пытался скрывать истину, но был человеком благородным и предпочел не показывать, что все понимает. С сокрытием литературы он разберется позже.

- Я должен идти, - сказал Яков. – Скажи маме, чтобы не ездила в участок, её помощь там не понадобится сегодня, а я постараюсь вернуться поскорее.

- Постарайся, пожалуйста, - сказал Алекс. – Мы все по тебе скучаем и ждём! Маме я все передам! До свидания, и береги себя!

- И вы! – проговорил растроганный Штольман, хотя его сын уже положил трубку.

Вернувшись, Яков обнаружил яростно затягивающегося сигарой Пламондона.

- Каковы мерзавцы! – воскликнул он, увидев Штольмана. – Какие сволочи, я вам скажу! Как жаль, что мы опоздали! Как жаль, что ничего нельзя сделать! Слишком много времени прошло, столько всего упущено! Что они провернут, я не имею не малейшего представления, могу лишь сказать, что вы попали не в бровь, а в глаз!

- Я? – снова удивился Яков.

- «Человек верующий в Европе – пережиток прошлого. Церковь нынче уступает свою роль новым общественным течениям. Человек должен встать во главу угла, Человек, а не Христос с его загоняющим Человека в рамки морали учением. На Востоке вы этого не увидите, слишком уж сильны верования его народов, но Европа теряет своё единство и должна потерять его вовсе, ведь среди людей нет истины, её можно найти только в Боге! И Европа должна его потерять! Когда-то Рождество принесло миру Христа, возможно когда-нибудь оно заберет его обратно!» - процитировал Пламондон.

- Это Рождество? – спросил Яков, пытаясь понять, что же имеется в виду в брошюре. Во Франции в последнее время антирелигиозные настроения крепли. Пресса то и дело подбрасывала сюжеты о нечистых на руку, развратных или корыстных священниках, подливая масло в огонь, но пока дело не шло дальше возмущения. Всё же авторитет церкви был силен.

- Вероятно, да. И я безнадежно, катастрофически, беспросветно опоздал. Рождество через два дня.

Штольман молчал. Что тут скажешь?

- Я уезжаю надолго, - сказал Пламондон, сжав сигару, растирая табак в труху. – Здесь останутся мои люди, они не так заметны, как я. Они залягут на дно, и их не достанут. Когда я окажусь в Англии, я сумею сделать кое-что, но до этого еще далеко. Здесь у меня связаны руки, и с каждым часом моя несвобода всё сильнее. Ночью меня здесь уже не будет. Чем скорее я пересеку границу, тем быстрее смогу увидеть последствия того, что тут произошло. Я сделаю всё, что нужно, но уже постфактум.

- Хорошо, - сказал Яков.

- Вечером мадемуазель Димарко будет у вас, - проговорил граф, поднимаясь с места.

- Хорошо, - повторил Штольман.

- Был рад свести знакомство, господин Штольман, - протянул руку Якову Норбер.

- И я, господин Пламондон, - кивнул Яков, отвечая на рукопожатие.

- Во всей этой ситуации, господин Штольман, меня радует только одно: тот документ, который должен был отправиться дальше с одного из кораблей, так же опоздал к получателю, как и мы. Хоть какие-то приятные новости!

Штольман отнял руку и взял свою трость. Его и эти новости не радовали!

Ничего и никого

То, что произошло нечто ужасное, Штольман понял еще за три квартала до центрального управления. Над крышами поднимался чёрный дым, экипажи заполонили улицы, слышались мерные удары пожарного колокола и режущие ухо вопли пожарных трубачей.

- Матерь Божья! – воскликнул возница, резко дергая за поводья и останавливая фиакр, когда сбоку на дорогу высыпалась толпа разношерстных пацанят и с полувосторженными, полуиспуганными воплями понеслась вперед, протискиваясь между прочно вставшими в ряд экипажами. Развернуться или уехать не представлялось возможным. Ямщики стояли рядом с лошадьми, не зная, что делать. Если пожар распространится, то им придется спешно распрягать коней и уезжать верхом, спасая животных и жертвуя повозками. Такое случалось несколько раз, когда огонь не было возможно унять, и сейчас все на улице ожидали, справятся ли пожарные и не придется ли покидать центр города.

- Дальше никак! – проговорил возница, который вёз Штольмана, посматривая по сторонам и ища пути отхода. Сзади уже подъезжали два других экипажа. Еще пару минут, и он тоже застрянет здесь.

- Благодарю, - сказал Яков, спрыгивая на мостовую и бросая мужчине монетку. Тот с благодарностью поймал её на лету и тут же потянул поводья вправо. Делать тут ему было нечего, а, развернувшись, он успеет объехать затор по тротуару.

Надвинув поглубже котелок, Штольман поспешил вперед, протискиваясь между взволнованно гудящими людьми, сжимая трость. Женщины причитали, маленькие дети цеплялись за их юбки, а те, кто постарше пытались забраться повыше, чтобы понять, что же происходит там, на дальних улицах. Яков так же, как и они, был в неведении, стараясь не давать разгуляться воображению, но уже понимая, что что бы ни было предпринято теми, кому нужны были бумаги с кораблей, это имело успех. Кто пострадал? Насколько велик ущерб? Все ли… живы?

У поворота к участку толпа неожиданно поредела, и когда Штольман вышел на площадь, он оказался среди пожарных, полицейских и лишь нескольких гражданских, таскающих воду напрямую из Сены.

- Боже мой! – прошептал Штольман, доставая платок из кармана. Хлопья гари витали в воздухе, дышать было почти невозможно.

Верхний этаж и крыша правого крыла центрального полицейского управления полыхали, а левое крыло уже выгорело и только тлело. Пожарные сумели остановить огонь и не дали ему спуститься на два нижние этажа. Правая сторона не поддавалась: стреляла огнедышащим деревом, шипела от воды, выпускала шипящий пар, но пламя не гасила.

Горело аккурат над кабинетом Поля. Штольман, который некоторое время стоял столбом, встрепенулся и бросился вперед, стараясь подобраться ближе к зданию и не обращая внимания на пытающихся его остановить пожарных.

- Жак! – донеслось до Якова, когда он почти добежал до центрального входа, с ужасом рассматривая несколько прикрытых пиджаками тел, уложенных у ограды. Полицейские работали наравне с пожарными, не обращая внимания на опасность, и то и дело входили внутрь здания.

Покрытый сажей Поль появился перед Штольманом. Он был зол, сосредоточен и горестен.

- Мой кабинет. Всё началось с него, - сказал он просто, вытирая мокрый лоб и размазывая копоть по лицу.

- Гастон? – спросил Яков, который не видел своего воспитанника поблизости. Всё остальное потом.

- В Версале. – махнул рукой помощник префекта. – Не беспокойся!

Яков кивнул.

- Что случилось?

- Всё случилось, Жак, всё! – усмехнулся Поль. – Нет не только моего кабинета. Нет целого этажа. Очень предусмотрительно!

- Что с парнями?

Поль помрачнел.

- Всё началось с моего кабинета, - повторил он, глядя в сторону. – Пока никого оттуда не выводили.

Штольман сглотнул, глядя на постепенно утихающее пламя на крыше. Линней, Джером, Пеаже, молоденький сержант, который говорил ему про Аню, и опытные комиссары, часто расследующие с ним одни и те же дела. Терять людей, с которыми долгое время работал бок о бок, было невыносимо. Они с Полем молчали. Мерзкое ощущение неотвратимой, надвигающейся беды висело в воздухе. Штольман знал его. Знал и ненавидел. Можно питать иллюзии и думать, что ты умен, ловок и проницателен. Можно искренне полагать, что ты что-то в этой жизни решаешь или имеешь большое влияние, но стоит тебе столкнуться с кем-то, кто видит дальше, знает больше и дергает за ниточки, до которых ты не просто не можешь дотянуться, а даже понятия о которых не имеешь, то сразу приходит осознание, что ты песчинка, которую унесет любой порыв ветра, и удержаться не будет никакой возможности. Беспомощность, злость, отчаяние. Снова они рвут грудь, и будущее вновь туманно и пугающе. Только терять теперь всем было гораздо больше.

Хлопья гари ложились на землю, пачкая снег. Пальто Штольмана тоже было черно, так же муторно было у него на душе!

- Господин Мартен! – закричали сзади. Поль обернулся. Из задней двери пожарные вынесли Джерома. Молоденькие полицейские с ужасом отпрянули от него, когда мужчину опустили на снег. Половина тела его обгорела, но голове не было волос и зияла глубокая рана, но самое страшное – он был в сознании, скаля зубы и сжимая пальцы на уцелевшей руке. Он часто моргал, то ли от боли, то ли от желания и невозможности забвения. Уцепившись взглядом за опустившегося перед ним на колени Мартена, Джером, еще утром радостно поедающий гостинцы мадам Агнес, растянул губы, лопнувшие в ту же секунду и засочившиеся кровью, и захрипел, внушая Штольману ужас. Впервые с ним говорил мертвец, ведь в том, что Джером с минуты на минуту умрет, не было сомнения. Ощущение было жуткое. Как Аня выдерживает?

- …же, - едва слышно проговорил Джером, надувая розовые кровавые пузыри в углу рта.

- Что? – наклонился к нему Поль, не зная, что делать. Беспомощность. Беспомощность во всем.

- Пеаже… - закашлявшись, сумел выговорить мужчина.

Мартен отпрянув, поняв, что имел в виду его человек, но не желая в это верить.

- Дал всем чай, - продолжил Джером, задыхаясь на каждом слове. Фокусировать взгляд становилось все сложнее, жизнь утекала с каждым вздохом, но он должен был сделать последний в жизни доклад Это было необходимо. – Сам. Я не пил… По голове…Не мог…не…мог…все… остались там…

Джером страшно втянул воздух, выгибаясь от боли, а после затих, странно вывернув руку.

- Пеаже, - протянул Поль, усевшись на снег, не замечая холода. Ему хотелось плакать, но слезы не шли, застревая внутри, царапая горло. – Десять лет в моем отделении. Двадцать лет безупречной службы. Не спал ночами, расследуя дела. Воспитывал младших, пользовался уважением начальства. И… что?

Штольман молчал. Что тут скажешь? Поль покачал головой, не дождавшись ответа.

- Жак, я не знаю… - проговорил он горестно. - Я не знаю, как дальше быть. У нас ничего больше нет. Ничего и никого!

Дома

Штольман забрал Поля домой. Перевалило за десять вечера, пожар был потушен, потери подсчитаны и обозначены, доклады сделаны. Префект, выслушавший своего помощника, был мрачен. Он понимал, почему Мартен поступил именно так, но последствия его выбора все ещё дымились на улице Риволи и ехали на подводе к медицинскому эксперту.

- Я не буду ничего говорить, Поль, - устало махнул рукой Луи Лепин. – У нас сейчас куда ни наступи – везде топи. Ни одного надежного лица, никого, кто так или иначе не вызывал бы подозрения. Одни скандалы за другими, не знаешь уже, откуда прилетит следующий удар. Масоны, опиоманы, кокаинисты, радикалы и предатели, таковы наши нынешние реалии, но даже с таким составом, Поль, я боюсь, что тебе не сохранить места. Более серьезные последствия, на которых, я не сомневаюсь, будут настаивать, я постараюсь нивелировать, но проблем будет много.

- Пусть, - безразлично ответил Мартен. – Сам виноват. Просмотрел всё! Так пусть наказывают!

- Ты мне это брось! – внезапно со злостью закричал Лепин. – Хватит навешивать на себя все грехи мира! Тут на карту поставлено такое, что короли за трон не удержатся, а ты придумал самобичеванием заниматься! Если все хорошие полицейский сложат лапки, то что будет с этой страной?! А хорошие люди Франции очень нужны! Отставить всепропальничесвтво! Возьми себя в руки!

- Есть отставить всепопальничество! – вяло отозвался Поль. Недосып, потеря товарищей, предательство того, кому он доверял, навалились на него разом, и ему стало все равно.

Лепин сердито сплюнул, покачал головой и ушёл.

- Я обещал Ане, что сегодня приду домой ночевать, - вступил Штольман, которому было ясно, что сейчас здесь они ничего сделать не могут. – Поедем?

- Поедем! – согласился Поль, внезапно понимая, что полезет на стенку, если не в петлю, если сегодня останется в одиночестве.

Дорога до особняка прошла в полном молчании. Штольман друга не трогал, не желая ни бередить его раны, ни обижать излишним оживлением и желанием отвлечь от горьких дум. Сам он, окажись в положении помощника префекта, не дал бы себе и секунды послабления, виня себя в гибели подчиненных и потере материалов. У него самого на душе было не лучше, ведь ничего из того, что ему было важно, он так и не сделал. Гибель брата, убийство дяди (мыслимое ли дело?!), какая-то большая беда, которая грозила накрыть и Европу, и Россию. Ничего и никого, так сказал Поль? Кажется, это было правдой.

- Как хорошо, что вы дома! – радостно встретила мужчин Аня, которая не ложилась спать, отправив в кровати детей и ожидая возвращения мужа, который всегда выполнял обещания, если только обстоятельства непреодолимой силы не вмешивались в его планы.

Улыбка её медленно угасла, когда Яков и Поль вышли из темноты крыльца на свет холла. Они были покрыты с ног до головы копотью, их одежда местами прогорела, а на кистях виднелись ожоги и ссадины. Посмотрев в глаза мужа, Аня сжала зубы и проговорила:

- Поль, гостевая на втором этаже тебя ждет. Горячая ванна и чай будут готовы через десять минут. Камилла всё сделает. Смену одежды я организую.

- Благодарю, - кивнул Мартен, который понял, что ему незамедлительно требуется лечь в обжигающую воду, смывая сажу и запах горелого. – Можно не чай, а чего-нибудь посущественней?

- Я всё сделаю! – кивнула Аня, быстро что-то говоря вполголоса подоспевшей горничной. Девушка кивнула и, развернувшись, исчезла в коридоре.

Поль снял шляпу и хотел было повесить её на крючок, но обнаружил, что её покрывает толстый слой копоти, и просто выкинул её за дверь, ощутив, что разбираться еще и с этим он просто не может. Анна и бровью не повела, но пальто Якова и его друга изничтожить не дала, пристроив их на подставке для зонтов. Ничего не испачкают, а вернуть им человеческий вид еще можно попробовать.

- Все целы? – спросила Аня, поднимаясь с мужем и Полем на второй этаж.

Штольман покачал головой.

- Вы целы? – разволновалась Анна.

Яков кивнул, но так, что его жена тут же поняла, что физическое состояние – это одно, а моральное – совсем другое.

- Дети спят, - сказала она, чтобы нарушить ставшее гнетущим молчание. – Гастон позвонил и сказал, что остается ночевать в Версале, в полицейском участке. Там какая-то кутерьма. Он был воодушевлен и сказал, что головы летят налево и направо, что не может его не радовать. Не любит он продажных законников, а тут центральное просто урожай снимет.

- Продажные полицейские вовсе не редкость. Но меня это не трогает, только злит. Это пакость, которую надо травить на корню. Но эти были далеко, а потому я всего лишь зол. Предают только свои, - пробормотал Поль, вспомнив французскую народную мудрость. Дверь его комнаты распахнулась, и Камилла, сделав книксен, вышла в коридор и поспешила вниз. Из ванной доносился звук льющейся воды, пар выплывал в спальню и оседал мелкими капельками на оправу большого зеркало, весящего около уборной. Больше всего на свете Мартену захотелось туда, в горячую, выжигающую всю душевную хворь воду.

- Тебе принесут чистую одежду, - ласково сказала Аня, которая не знала, что именно произошло, но понимала, что пришли они не с победой. Такого рода мужчины проигрыш переживают тяжело. А если к нему еще примешивается личное (если она правильно поняла), то требовалось комплексное и незамедлительное лечение. Утром будет немного легче, пока же хоть горячей ванной, хоть коньяком можно было попробовать унять боль.

- Спасибо, - кивнул Поль. Яков и Аня пошли к лестнице, ведущей на третий этаж, а Мартен некоторое время смотрел им вслед. Он часто думал, что его друг – счастливец, раз его одарила любовью такая женщина, но сейчас он был безумно рад, что не связан хоть сколько-нибудь серьезными отношениями с кем-либо. Предают только свои, так ведь? А ждать или получить удар в спину от любимого человека? Упаси Боже! Поль помотал головой и, шагнув в комнату, закрыл за собой дверь. Ему требовалось уединение.

- Оставь все у порога, - велела Аня, когда они со Штольманом дошли до своей спальни. – Я наберу тебе ванну. Нужно смыть всю грязь.

Яков покорно кивнул. Анна нахмурилась. Что у них такого там случилось, что они оба в таком состоянии? В голову лезли самые разные мысли, но спрашивать она ни о чем не будет! Не сейчас! Всё после!

Проглотив все упреки и ругательства при виде съехавшей повязки и разошедшихся швов, Аня протянула мужу стопку ледяной водки. Штольман удивленно поднял брови.

- Теплый коньяк тут не подходит, - взмахнула рукой Анна.

Яков не стал спорить, опрокинул водку и, морщась (рана и местами обожженные кисти нещадно щипали), залез в ванну.

- Когда ты выйдешь, нам надо будет поговорить, - сказала Аня, разглядывая мужа, смывающего черноту с лица и шеи.

- Надо, - согласился Штольман.

- Я тебя жду, - сказала Анна и прикрыла дверь.

Возвращение

Говорят, спартанские женщины были настолько сильны духом и тверды сердцем, что, провожая своих мужей и сыновей в бой, они вручали им оружие и говорили: «Со щитом или на щите!», имея в виду, что возвратиться они могут лишь живыми с победой или мертвыми. Третьего не дано. Проиграть и остаться в живых – позор! Дезертиров женщины сами убивали на месте, а выживших в проигрышных боях – изгоняли из страны. Какое счастье, что славянские женщины, не менее пекущиеся о чести, всё же сердцем были мягче, иначе русским мужчинам пришлось бы нелегко! Аня сидела на кресле, поджав ноги и обняв колени, и рассматривала греческую гравюру, стоящую за стеклом шкафа. Лица у Якова и у Поля были такие, будто они, как древние спартанцы, явились домой с поражением и теперь не могли обрести покоя. Проигрыш есть проигрыш, что в древности, что сейчас. Мужчины тяжело его переживают.

- Опять не успели, - тяжело вздохнул Аурелио рядом с Аней. Она не завопила от неожиданности только потому, что не хотела, чтобы Штольман выскочил из ванной и лишился нескольких минут покоя, которые были ему жизненно необходимы.

- Неужели нельзя как-то предупреждать о своём присутствии?! – прошипела Анна едва слышно, садясь ровно. Знала бы она, что не одна, не стала бы так вольготно располагаться в собственной, между прочим, спальне. Духи с фамилией Штольман ничем не отличались от других.

- Почему сейчас никто не может успеть в этом деле? – продолжил Аурелио задумчиво, не отвечая на вопрос Ани. – Мой отец сумел. Он успел. Но ему этого не простили.

- Он успел? – переспросила Аня, забыв понизить голос до шёпота. Хоть немного пролить свет на события прошлого!

- Кому от этого легче? – итальянский Штольман печально посмотрел на неё. – Битва выиграна, но война не закончилась. Она до сих пор идет и требует все новых и новых жертв, как обезумевшее древнее божество!

Аурелио был не лишен поэтичности, и что-то подсказывало Анне, что и он в самый неожиданный момент, как и её муж, мог продекламировать отрывок из классических авторов или цитату, скажем, из трудов Конфуция. Их литературные интересы могли разниться, но общие склонности удивительным образом совпадали.

- Меня растила мать, - сказал Аурелио. – Теперь Карл будет расти без отца. Когда я лежал на мокрой палубе, а моя кровь впитывалась в размокшие доски, я думал тогда, правильный ли выбор я сделал.

- И что же? – пересохшими губами спросила Анна, отчаянно жалея сидящего перед ней человека и не менее горячо благодаря Бога, что её и её Штольмана минула всё же такая судьба, хоть они были и на волосок от неё.

- Я не был и на шаг ближе к той цели, которая меня вела! – усмехнулся Аурелио. – Я умер бесцельно и бездарно, ничем не оказав помощи людям, которые рассчитывали на меня. Я рисковал зря, действуя, конечно, в тесных рамках, но меня это не оправдывает. Катя говорила мне, что у русских есть поговорка «Взялся за гуж, не говори, что не дюж!». Я взялся, но противник оказался мне не по зубам. Я сделал то же самое, что сделал мой отец, но он был гораздо умнее меня. Он сделал то, что задумал, а я… я оказался в дураках. И Марк, и Флори…

Аурелио махнул рукой и поднялся.

- Всё было зря. А самое отвратительное во всём этом, - зло сказал он, - что я попался, как младенец. Я хорош в математике, так мне говорили, но учитель часто ругал меня за то, что я имею склонность упускать из внимания одну из переменных, когда их в уравнении много. Так было и в этот раз.

- Я не понимаю, - покачала головой Аня, действительно не сумевшая уловить смысл в речах итальянского Штольмана.

- Я шёл за одним, а пропал из-за другого.

Аня нахмурилась. Нет, понятнее не стало.

- Я к сыну, - проговорил Аурелио, покачав головой, и исчез.

Дверь ванный распахнулась, и в спальню вышел всё ещё разбитый и подавленный, но слегка посвежевший Штольман.

- Ты что-то говорила? – спросил он жену, не имея возможности правильно интерпретировать изредка доносящиеся до него едва слышные фразы.

Аня, обернувшись, посмотрела на мужа и внезапно ощутила такую благодарность Богу, Штольману, судьбе, что когда-то их история не закончилась так, как у Аурелио и Флорианы, что порывисто подбежала к Якову, обняв его и вдыхая знакомый аромат разгоряченной кожи.

Штольман не стал спрашивать, что с ней, потому что прекрасно понимал, что она чувствует. Он обнял её в ответ, позволяя себе на секунду отрешиться от насущных проблем и терзающих его мыслей.

В окно постучали.

Аня подняла голову и растерянно заморгала, смотря на мужа.

Стук повторился.

- Нам стучат в окно третьего этажа, - заметила Анна.

- Да, - согласился Штольман и пошёл к тяжёлой портьере, не дающей любопытным прохожим видеть, что творится у них в комнате.

Дернув тяжёлую ткань, Яков обнаружил за стеклом одного из Гастоновых агентов, нарочито смиренно глядящего на него и Аню. Видно, все же понимал, что почти в полночь не стоит лезть к людям в комнату. Штольман раскрыл створки.

- Покорнейше просим прощенья, - совершенно комическим образом смяв в руках картуз, проговорил подросток. – У нас тут важное дело!

- Что за дело? – спросил Яков, чувствуя себя весьма странно, принимая в домашнем халате на голое тело доклад от уличного мальчишки, ловко висящего на их карнизе.

- Тут снова эти, - махнул подбородком агент. – Мордатые и в шляпах.

- Снова буйствуют? – удивился Штольман.

- Не-а, - деловито и с некоторой гордостью ответил парень. – Вежливые. Приперлись, встали в переулочке, Габена позвали честь по чести, чтобы, так сказать, доложиться о прибытии. Знают, видно, теперь, что мы тут дежурим не просто так.

- Так что им надо?

- Бабу…ммм…даму они привезли какую-то. Говорят, нужно её вам передать!

- Это должно быть Флориана! – воскликнул Штольман.

- Что? – изумилась Аня, подходя ближе.

- Пламондон обещал, что сегодня ночью Флориану Димарко привезут к нам! У меня совершенно вылетело из головы!

- Боже мой! Так приведите же её скорее сюда!

Гастонов агент кивнул и лихо сиганул вниз по сточной трубе. Штольман спешно натянул брюки и рубашку, и они с Аней поспешили вниз. Они знали о нелюбви уличных ребят к парадному входу, поэтому ждали гостей со стороны кухни. Так и случилось. Спустя пять минут раздался стук. Анна распахнула дверь и обнаружила на пороге испуганную Флориану, которая, увидев хозяйку дома, с облегчением вздохнула и, протянув руки, шагнула вперед.

- Это вы! – воскликнула она, сжимая Анины ладони в своих. – Боже, какое облегчение! Я… я уже не знала, что и думать! А тут вы!

- Вы целы? – спросила Аня.

- Да, да! – проговорила Флориана, проходя дальше. – Я в порядке. Где Карл? Он…

Женщина не успела закончить вопрос. Она встретилась глазами со Штольманом, отпрянула задохнувшись и, прошептав «Madre deDios!» рухнула на пол, потеряв сознание.

Настоящий комм итальянской трагедии

Штольман перенес Флориану в гостиную второго этажа, и Аня немедленно принялась смазывать одеколоном виски и запястья их гостьи.

- Ледяные, - покачала она головой, растирая ладони матери Карла.

Платье женщины, надо сказать, не подходило для декабрьского вечера. Видно, похитили её из отеля, где она была в легком платье. Да еще потрясение! Аня, которая не так давно сама теряла сознание из-за призрака Аурелио, ой-как хорошо её понимала. Поднеся ватку с нашатырем к лицу Флорианы, Анна с радостью увидела, что она поморщилась, отклонила голову и через пару секунд открыла глаза. Осознав, где она и что с ней случилось, жена Аурелио нашла взглядом Штольмана, села и прошептала, неверяще качая головой:

- Боже мой, какое сходство! По снимкам в газете этого нельзя было понять. Лио говорил мне, что вы специально так наклоняете голову, чтобы было труднее узнать, но я не могла и предположить… Боже! Разве такое возможно?!

Женщина встала и, подойдя вплотную к Штольману, принялась пристально рассматривать его лицо. Яков почувствовал себя странно, выступая объектом столько явного внимания, но, понимая, что их гостье необходимо это сделать, смирился и стал изучать её тоже. Очень красивая. Яркая, сочная южная красота. Крупные черты, контрастные цвета. Взгляд с поволокой, губы сердечком. Думается, актриса Димарко свела с ума многих почитателей своего таланта.

- Так вот как будет выглядеть Лио в старости! - наконец проговорила Флориана и даже улыбнулась, стараясь немного прийти в себя. Пока слишком много всего произошло, ей было не сообразить, как ей поступить. Да и можно ли до конца быть уверенной, что здесь они с сыном в безопасности?

Аня фыркнула, не сдержавшись. В старости, надо же! Якову до старости еще лет пятьдесят, а официальная дата в документах врет, это факт!

Штольман так ничего и не сказал, но при словах Флорианы, видимо, что-то промелькнуло в его глазах, отчего женщина отступила на шаг, всматриваясь сильнее, и задышала тяжело, заглатывая воздух.

- Я знала, - с трудом произнесла она наконец, прижимая ладонь к груди. – Знала… Он никогда не оставил бы нас на полгода просто так, без единой весточки, даже ради чего-то необыкновенно важного. Я знала, когда ехала сюда. Знала, но не хотела верить. Думала, что могу найти, помочь, спасти… Не говорите ничего, прошу вас. Не говорите и не трогайте меня.

Она опустила голову, пряча от Штольманов лицо. Слёзы и до побелевших костяшек сжавшие складки юбки руки выдали её состояние. Аня не стала слушать Флориану, подойдя ближе и заключая её в объятия. Никто сейчас не мог облегчить её страдания или сказать хоть что-то, что могло бы помочь достучаться до неё, но ощущение живого тепла рядом поможет хоть на сотую долю ослабить горе. Флориана сначала замерла, а потом уткнулась в Анино плечо, принимая сочувствие. Невыносимо… Невыносимо переживать это одной. Слезы сами собой лились из её глаз, но она не могла разрыдаться, как следует, потому что слишком долго обманывала сама себя, слишком долго пыталась убедить себя, что все закончится хорошо, и сейчас ей все еще так и казалось, хоть то, что она увидела в глазах человека, так похожего на её мужа, ясно дало ей понять, что Аурелио в живых больше нет. Аня же, поглаживая Флориану по спине, с ужасом думала о том, что тот день, когда Трегубов в Затонске сказал ей о том, что Штольман вернулся, мог действительно обернуться тем же: вестью, что найдено его тело, например. За четыре года она запуталась, устав балансировать между надеждой и полным отчаянием, но вера в то, что Яков жив всегда теплилась в глубине души. Что случилось бы с ней, если бы ей доставили такую же весть, как сейчас Флориане, она не могла и помыслить!

Штольман, который и без воплощенной скорби, которую представляла собой Флориана, чувствовал сегодня свою несостоятельность и беспомощность, бессильно сжал кулаки. Нет, нельзя просто так сдаваться! Нельзя оставлять такое безнаказанным!

- Мама? – с надеждой спросил тоненький голосок.

Яков обернулся. Карл, который не видел лица матери, а только волосы и очертания фигуры, стоял в проходе, сжимая руки от волнения.

Флориана немедленно встрепенулась и, обернувшись, бросилась к сыну.

- Карло, о Карло! - причитала она, обнимая сына и беспорядочно целуя его, куда придется. – Как хорошо, что ты цел! Как хорошо, что с тобой все в порядке!

- Мамочка! – прошептал мальчик шепотом, а потом завопил от радости и облегчения, которые разрывали его сердце: - Мамочка!

Они обнимались и плакали, не сдерживая эмоции.

- Бог ты мой! – воскликнул Пётр Иванович, которого разбудил Карл, выходящий из комнаты. Ему завтрашним утром уезжать в Лугано, а история, судя по всему, не дошла еще и до середины! Ей-богу, за неделю жизни в особняке Штольманов событий произошло больше, чем за весь год в замке! Швейцария всё же слишком благополучная страна. Надо бы сменить её на что-нибудь более авантюрное.

- Интересно, Жак, в вашем доме бывает хоть один спокойный вечер? – поинтересовался Поль, осматривая экспозицию. Ванну он принял, как принял и приготовленный для него коньяк, и теперь перестал видеть всё только в чёрных тонах.

Флориана всё так же плакала, обнимая сына, а мальчик цеплялся за неё, повторяя «мамочка».

- Тут настоящий комм итальянской трагедии, как я вижу, - заметил Мартен. – А я уже надеялся на то, что хотя бы до утра у нас будет передышка.

- Это крайне сомнительно! – покачал головой Штольман. – У нас еще есть дела.

Потерять гораздо больше

Все разошлись по своим комнатам далеко за полночь. Измученную Флориану поселили в гостевую вместе с сыном, где они наконец уснули. Карл в первый раз за много дней спал, не просыпаясь и не видя кошмаров, а его мать была так опустошена, что просто провалилась в сон, не в силах больше думать о том, что случилось с Аурелио. Аня жалела её от всей души, зная, что утешить её не получится. Нет таких слов, чтобы унять сейчас её боль.

- Я думаю, что утром съезжу к Делькассе, - сказал Поль перед тем, как уйти спать. Апатия покинула его, оставив после себя только скорбь от потери друзей и горячее желание найти виновных, восстановить справедливость и наказать их. – У него, думаю, будет несколько идей, как нам поступить дальше. За годы работы в кабинете министров он приобрел жесткую и действенную манеру решать вопросы. Именно этого я сейчас и хочу! Префект, конечно, и сам подумал о том же, но у него будет достаточно проблем с официальной властью, а время дорого. Особенно сейчас.

- Это отличная идея! – сказал Штольман. Он радовался тому, что его друг вышел из несвойственного ему угнетенного состояния и вернулся к медленно тлеющей злости. В таком настроении Мартена не пугали никакие сложности, он мог хоть премьер-министра призвать к ответственности, если такая надобность возникла бы. Это было одно из качеств, за которые Яков уважал Поля: он не смотрел на положение и регалии, не боялся ничего и никого, строя свою стратегию так, что у него всегда были люди, которые могли оказать ему любую необходимую помощь. Сейчас весь вопрос стоял в том, что помощнику префекта было неведомо, кому из широкого круга его знакомств можно было доверять. Даже перед тем, как решиться идти к Делькассе, он провел полчаса в раздумьях. В конце концов из двух зол он выбрал меньшее. Нырять в прорубь следует зажмурившись и мало думая, иначе страх перед морозом лишит тебя воли.

В малую гостиную вошел замерзший Гастон, потирая ладонь о ладонь. Волосы у него были засыпаны снегом, а от тепла на кончиках прядей начинали образовываться капли. Видно, метель разыгралась, а дорога была долгой.

- О! - воскликнула он, увидев Штольманов, Петра Ивановича и Поля. – Я не ожидал, что кто-то будет бодрствовать!

- У тебя всё в порядке? – спросила Аня. – Ты ведь собирался остаться в Версале.

- Все хорошо! – кивнул юноша и благодарно кивнул, протягивая руки за чаем, который налила Анна. – Лучше, чем можно было ожидать! Я уехал, потому что на место прибыл отряд внутреннего контроля. За местных полицейских взялись всерьез. Никому теперь не отвертеться! Меня аж трясти начинает, когда я встречаю людей, предающих клятву, которую они дали. Служить и защищать справедливость и жителей города! Тьфу, мерзость какая! Стражи закона называются!

В гостиной никто ничего не ответил на его слова, размышляя о том, что люди посерьезнее полицейских предают свою страну, но Потье не заметил этого, продолжая рассуждать о чести и верности.

- Дело там долгое, но есть один хвост, за который можно уцепиться. Тягомотина с жандармами – это одно дело, стоматологи и почтари – еще одно, но выйти на тех, кто на самом деле опий шлет, будет трудно, очень они хитро все устроили. Только одна наметка есть у нас с некоторыми адресами. Вот я и вернулся, чтобы отправить моих агентов на задания.

- Молодец! – похвалил Штольман. Любая зацепка сейчас могла быть полезной.

- Я пойду взгляну на Марту, - с энтузиазмом сказал Гастон, отставляя пустую чашку, - и лягу спать. Рано утром мне ехать на север города, а это путь неблизкий. Хочу убедиться, что все с ней благополучно. Я волновался.

Он ушел, а Пётр Иванович встал, качая головой и улыбаясь, радуясь, как солнечному лучику зимой, нежному ростку первой любви.

- В восемнадцать лет легко быть откровенным и искренним, даже не подозревая об этом. Он ведь даже не задумался о том, что нарушает любые правила приличия! Взглянуть на неё, надо же! Юность прекрасна, дорогие мои, и мне немного жаль, что я покидаю ваш дом, так и не узнав, чем же кончится эта история, и не увидев, какой цветок вырастет из побега чувств, но время не ждет, и моя семья не должна остаться без меня на Рождество!

Когда Анин дядя пребывал в сентиментальном расположении чувств, он начинал изъясняться, как истинный романтик. Аня очень его любила, потому что он умел превратить любую мелочь в волшебство мановением руки или правильно подобранной фразой.

- Возвращайся скорее, дядюшка! – сказала она, обнимая Петра Ивановича. Она уже начала скучать.

- К Пасхе приедем вместе с Ирмой и Ванечкой, - ответил Миронов. – А ты держи меня в курсе дела, - шепнул он племяннице на ухо.

- Конечно, - заверила его Аня, думая, что юность юностью, а авантюризм дядюшки годами не измеряется.

Петр Иванович отправился спать, Поль последовал его примеру, потому что Делькассе был известным жаворонком и ехать к нему следовало с рассветом. Анна и Штольман поднялись наверх, все так же храня молчание. В этот раз оно не было трагическим, просто усталость брала своё.

- Спасибо тебе, - проговорила Аня, развязывая ленточки домашнего платья. Штольман удивленно взглянул на неё. Голова её была опущена, пальцы одну за одной тянули за завязки. Совершенно обыденное зрелище, он видел эту картину сотни раз, но сегодня что-то в Аниной позе задело его за живое.

- За что? – спросил Яков, вешая домашний пиджак в шкаф. Ему хотелось обнять жену, но он не стал её прерывать. Она явно желала сказать что-то важное.

- За то, что наши дети не растут без отца. За то, что всё закончилось благополучно! За то, что меня пугал дух Разумовского, а не твой дух, - едва слышно ответила Аня.

Штольман сглотнул. Её слова повторяли его мысли в последние дни, только она, как всегда, была к нему слишком снисходительна.

- Я понимаю, что все могло сложиться совершенно по-другому, я ведь не наивная дурочка, но я благодарна за каждый миг вместе, за каждый шаг, который ты сделал в нашу пользу, отказываясь от чего-то столь же важного, но выбирая нас.

Яков подошел к жене, гладя её по голове, заправляя растрепавшиеся пряди за уши. Беда с её волосами, никакими силами их не взять под контроль. Как и её саму. Только сейчас Аня непривычно тиха, что царапало его сердце.

- Нет ничего важнее вас, - сказал Штольман, проводя большим пальцем по её подбородку и заставляя Анну взглянуть на него. – Только ты благодаришь меня зря.

- Почему? – спросила Аня, рассматривая усталое любимое лицо. Странное выражение. Горечь пополам с любовью. Тяжело такое чувствовать.

- Четыре года в тюрьме заставляет человека стать умнее, - криво усмехнулся Яков. – Лишь потеряв тебя, я в полной мере осознал, что действительно важно. Судьба Аурелио разминулась со мной на долю миллиметра.

Анины губы дрогнули, она отвела взгляд. Она гнала от себя эти мысли. Гнала много лет назад, не давала им власти над ней сейчас.

- Мне дали шанс вернуться, - продолжил Штольман. – Я не знаю, по какой причине Бог позволил мне это. Моему дяде и брату, как видишь, этой возможности не выпало.

Аня кивнула. Декабрь, который принес им так много горя, мог повернуть историю совсем в другое русло. Слишком много Штольманов пропало, выбрав служение справедливости!

Анна встала на цыпочки, притянув Якова ближе. Много лет подряд она делала это. Со страстью и нежностью. С любовью, от радости или в печали. Жест, который стал обыденным. Многолетняя привычка. Каждодневное действие. Сегодня всё было по-другому. Снова вернулось то тревожное чувство, которое тоже долгие годы терзало Аню. Неопределенность, грозящая перейти в парализующий страх, если начинать слишком сильно задумываться. Казалось, что это осталось далеко в прошлом, но даже из предыдущего века дотягивались нити растерянности, беспомощности и беспокойства, которые не давали им покоя.

- Я люблю тебя, - прошептала Анна, прижимая мужа к себе. Не слишком ли она рано стала считать его присутствие рядом самим собой разумеющимся? Разве двенадцать лет – это так уж много? А если всё снова повторится?

Штольману было тяжело говорить. Ему это никогда не давалось. Гораздо лучше у него получалось действовать. Зачем нужны слова, когда знакомый аромат кожи заставляет всё вокруг кружиться? К чему что-то говорить, когда от прикосновения губ пульс неистово колотится в жилах? Неважно, сколько лет проходит и как привычно всё то, что происходит между любящими людьми, каждый раз это делает их ближе друг к другу. Не зря люди становятся едины душой и телом, когда объединяют дороги в одну. Одно неотделимо от другого. За душой идет плоть и наоборот. Зима в сердце и зима за окном не выдерживают напора, отступают, оставляя за собой пылающие угли, не дающие замерзнуть. Горячее дыхание выжигает всякую душевную хворь, порой разом и навсегда, да пусть хоть и на несколько минут! Главное, что ты жив и любишь. Всё остальное приложится!

Когда всё закончилось, и Яков снова стал различать завывание метели за окном и тиканье часов на столе, засыпающая у него под боком Аня, горячо и щекотно дышащая ему в плечо, пробормотала:

- Ты уже что-то придумал, верно? Я видела это, когда мы поднимались наверх.

Штольман усмехнулся и поцеловал её во влажный висок, натягивая одеяло повыше.

- Ты права, но все мои идеи могут оказаться провальными. В этот раз злоумышленники оказались слишком опасными.

- Вы же знаете, что я вам на это скажу, Яков Платонович, - проваливаясь в сон, проговорила Анна. – Вы этих злоумышленников в порошок сотрете!

Она едва успела закончить предложение, уснув наконец глубоким сном, зная, что муж дома и ничего ему не грозит.

Штольман закинул руки за голову и принялся рассматривать пятно света на потолке. Радовало, что, как и много лет назад, её вера в него была непоколебима. Хотелось только, чтобы в этот раз история закончилась по-другому. Сейчас терять ему было гораздо больше.

Параллели

- Боже мой! – повторила в третий раз за утро Флориана, разглядывая Алекса и Карла, сидящих за столом и с аппетитом завтракающих. Её сын, который был счастлив, что мать рядом, ел с удовольствием, как никогда радуясь кулинарным шедеврам мадам Агнес. Сама же Флориана, так ни к чему и не притронувшись. Хоть ночью она и поспала благодаря осознанию, что сын в безопасности, и успокоительным, которые заставила её выпить Анна, сейчас женщине было тяжело сосредоточиться на чем-то, кроме мысли о том, что Аурелио мертв, что все её усилия были напрасны. – Они ведь как близнецы!

Её взгляд скользнул на Штольмана, но она тут же опустила глаза. Наблюдать другое сходство она сейчас была не в силах.

- Я тоже была поражена, - сказала Анна, стараясь хотя бы за завтраком не касаться больной темы. – У нас есть фотографии Алекса в том же возрасте, сходство удивительное.

Завтракали они узким семейным кругом, если можно было так выразиться. Поль встал еще до рассвета и, воодушевленный обильными угощениями мадам Агнес и ночными размышлениями, отбыл к Делькассе, а Пётр Иванович уже ехал в Швейцарию в купе первого класса, предвкушая встречу с родными и испытывая жгучее желание узнать, что же происходит сейчас в доме его племянницы.

- Это довольно интересное ощущение, - сказал Алекс, глядя на Карла и улыбаясь. – Младшие сестры у меня есть, а вот младшего брата нет. Рад узнать, какого это.

- А я была рада узнать, что у нас есть родственники в Италии, - проговорила Соня, намазывая тост маслом и медом.

- Да! – важно кивнула Лидочка и последовала примеру сестры, сосредоточенно стараясь не запачкаться.

Флориане вдруг захотелось плакать. Эти люди… Эти люди были так похожи и так не похожи на их собственную семью. Видно, что они стараются искать радость в текущем моменте, радуясь совместному завтраку и разговору, несмотря на очевидно непростые времена. Глава семейства был изможден, что было видно невооруженным взглядом, но находил возможность помочь младшей дочери с тяжелым молочником и ответить на вопросы сына. Хозяйка дома подливала сливки в кофе рослого юноши, который с аппетитом нарезал колбаски и с удовольствием посматривал на симпатичную блондинку напротив. Неужто это тоже их сын? Аурелио говорил, что у них много детей, но Анна слишком молода, чтобы иметь такого взрослого сына. Или нет? Они с Аурелио всегда хотели много детей. Но все это время было слишком много сложностей, слишком часто они разлучались, слишком нестабильным было положение. И вот… Есть только Карл. Больше у неё ничего не осталось!

- Нам нужно поговорить, - сказал Штольман, и Флориана вынырнула из потока мыслей, которые грозили затянуть её туда, где ей сейчас совершенно нельзя находиться, пока все на неё смотрят, пока Карл здесь.

- Да! – кивнула она. – Мне многое надо вам рассказать и многое надо узнать!

- Пойдемте в наш кабинет!

Штольман поднялся, посадил забравшуюся к нему на колени Лидочку, которая тут же надула губки, обратно на стул и направился вместе с Анной и Флорианой в кабинет.

- Расскажите нам, пожалуйста, всё, - попросил Яков, усаживаясь в кресло. – С самого начала. То, что вы посчитаете нужным.

- Давайте на «ты»! Зовите меня Флори, - попросила жена Аурелио, улыбаясь. Потом улыбка её увяла, и она покачала головой: - Я не знаю, что теперь говорить! Всё кажется таким… неважным! Кроме одного!

Она замолчала, сжимая кулаки и опустив голову. Продолжать она не собиралась, судя по всему. Аня, думая, что женщина пытается справиться с эмоциями, аккуратно повторила вопрос, стараясь переключить её внимание:

- Что вам… тебе кажется самым важным?

Штольман аж отшатнулся, когда Флориана подняла голову. Глаз у неё горели дьявольским яростным огнем.

- Самое важное – месть! Я не дам убийцам Лио ни секунды покоя, я всех их найду и истреблю! До седьмого колена! Ни дня спокойствия! Всех найду и всем перережу глотки! Лично!

Флориану трясло, казалось, она уже сейчас готова была вскочить с кресла и броситься на виновных в смерти её мужа. А они-то думали, что она едва справляется с горем! Они с Аней забыли, что жена Аурелио – итальянка, у которой скорбь проявляется совсем не так, как им привычно. Анна явственно представляла, как Флориана держит в руках кинжал и без всякого сожаления пускает его в дело.

- Не знать им счастья и покоя до конца дней! – воскликнула мать Карла и торжественно поцеловала крест, достав его из-за корсажа платья. После этого она наконец немного успокоилась и откинулась на спинку кресла. – Вот теперь я готова рассказать всё, что знаю! Я начну сначала!

- Мы слушаем! – кивнул Штольман, поглядывая на сидевших перед ним женщин. Нет, его Аня тоже обладаем взрывным нравом, но чтобы вот так! Хотя общая тенденция прослеживалась. Вырасти Аню не Мария Тимофеевна (заслужившая, кстати сказать, прозвище «амазонка» не просто так), а еще более горячая итальянская дама, то, может, и его жена хваталась бы за крест при всяком удобном случае и вершила вендетту.

- Начало, - прикусила губу Флориана. – Для меня все началось, когда я встретилась с Лио. Вы представляете, я его чуть не убила!

- Да ты что?! – изумилась Аня.

- Да! – улыбнулась женщина. - Я тогда выступала вместе с родителями. Мне не давался один из номеров на трапеции, и я тренировалась при всяком удобном случае. Сорвалась с балкона, можете себе представить?

Анна взволнованно покачала головой, представив эту картину.

- Балкон был низкий, - беспечно махнула рукой Флориана, вспоминая самую первую встречу с мужем. – А под ним очень кстати проходил весьма симпатичный молодой человек с быстрой реакцией. Он успел увернуться и меня поймать, хоть серьезно повредил запястье и лодыжку.

Аня кинула взгляд на Штольмана. Она, конечно, не падала на него с балкона, но велосипед на неровных улицах Затонска – тоже явление опасное, если задуматься.

- Удачное стечение обстоятельств, - с легкой улыбкой заметил Яков, тоже раздумывая о непоседливых барышнях на велосипедах.

- Как оказалось – нет, - помрачнела Флориана. – Лио шёл к моим родителям. Ему нужна была… информация.

- Мы говорили с Агатой, - сказал Штольман, избавляя говорившую от необходимости объяснять эту часть истории. – У нас… - тут он сжал зубы, - были её документы.

- О! – проговорила Флориана задумчиво. – Понятно. Мои родители… любят Италию. И не хотят, чтобы её люди страдали!

- Судьба Родины неотделима от судьбы её граждан, - согласно кивнул Яков. Тут для него не было вариантов.

Флориана покачала головой.

- Боже, вы даже говорите, как он! Я чувствую себя одновременно, как самый счастливый и несчастливый человек на свете!

Она кинула на Штольмана прямой взгляд, но потом опять принялась смотреть в сторону.

- В общем, с тех пор Лио заходил к нам не только ради дела, - продолжила она, сделав глубокий вздох. Мысль о мщении отошла на второй план, и снова стало невыносимо. Лучше вспоминать о старых временах. – Я понимаю, что это не имеет отношения к делу, но он мне казался таким загадочным, таким умудренным опытом, непонятным и даже опасным. Сначала это была влюбленность глупой девчонки, а потом, когда я узнала Лио лучше, все перевернулось. То, что он делал, то как он думал и чувствовал, то, как именно он нес тот груз, который лежал на его плечах… Я никогда до этого не думала, что я хочу делать в жизни. Я помогала родителям, выступала вместе с ними, развивала талант в пении, гастролировала, но делала это большей частью, потому что это была обычная для моей семьи рутина. Я не задумывалась о том, что именно делают мои родители, как они рискуют, вот такой глупой я была. Я… стала собой, той собой, какой хотела бы стать, только вместе с Лио.

Аня слушала рассказ Флорианы и не могла не проводить аналогии, не могла не видеть параллелей. Какова могла быть её судьба в Затонске без встречи со Штольманом? Бунт против устоев, каким бы масштабным и продолжительным он ни был, закончился бы либо тем, что мама устроила бы её судьбу по своему (а значит, по общепринятому, ничем не выделяющемуся от местных жителей) усмотрению, либо судьбой старой девы, чудачки, слишком нестандартной для провинциального городка. Сбежать в Петербург? Уехать с дядей? Всё это не то. Быть собой, быть такой, какой её сделали свыше, найти гармонию, обрести цель – вот чем обернулось для неё далекое лето 1888 года.

- А потом я чуть не потеряла его, - произнесла Флориана. – И все изменилось в очередной раз. Мы, конечно, выкарабкались из той истории, но она тянет к нам свои щупальца до сих пор. Я думаю, что из-за неё Аурелио и… пропал, - закончила она, так не найдя в себе сил произнести другое слово. – Это было в тот день, когда он узнал, что его отец был убит.

Штольман, который и без того слушал внимательно, резко вдохнул и открыл было рот, чтобы задать вопрос, но Флориана опередила его.

- В этом нет сомнения. Отец Лио был убит, а мой муж погиб, стараясь докопаться до истины и найти виновного.

Слово было произнесено, резанув по сердцу, и Флориана вновь взялась за крест, наполняя мысли желанием злиться и мстить, не желая сейчас чувствовать другое.

- Время сантиментов кончилось! Теперь я расскажу всё, дам вам даты, планы, места, всё, что я знаю! – отчеканила она, до боли зажимая в ладони золотое распятие. – И мы вместе сделаем так, чтобы каждый из виновных ответил за свои деяния!

Письмо

- С самого начала Лио был одержим этой идеей, - Флориана говорила теперь быстро и четко, не отвлекаясь на эмоции, которые сейчас были помехой. – Он был уверен, что его отец пал жертвой интриг, потому что не такой он был человек, чтобы так просто уехать и умереть на Родине. Вы знаете, как это бывает у детей, выросших без одного из родителей: в их глазах тот, кто их покинул, превращается в некого героя без изъянов, обладающего такими качествами, которые среднестатистический человек никогда бы не смог в себе сочетать. Мысль о том, что его отец в самом деле мог иметь проблемы с сердцем, ни разу на моей памяти не задержалась у Лио долее, чем на несколько секунд. Я, признаться, всегда относилась к этому скептически, но признавала за ним право думать так, как ему было угодно. В конце концов, если Лио предпочитал отца-героя, почему бы и нет? Но спустя год после свадьбы, когда родился Карло, его предположения подтвердились.

- Как? – спросил Штольман, который не мог больше слушать молча. Его дядя, который взял на себя обязательства вырастить его после смерти родителей, был для него очень близким человеком. Мысль о том, что он был убит, вызывало внутри сложное, болезненное и вызывающее злость чувство, которого он не испытывал с тех пор, как пытался поймать Крутина.

- Моя свекровь не смогла смолчать. Только-только родился наш сын, ему не было и двух недель, а Лио собирался уезжать по срочным делам, оставляя нас надолго, вот сеньора Штольман и не выдержала, отчитала сына, как когда-то в детстве. Она, видимо, ожидала, что тот факт, что Лио стал отцом, заставит его, наконец, взглянуть на ситуацию по-другому. Она ждала, что он оставит своё занятие и осядет дома. Но Лио никогда не смог бы жить просто так, как обычный человек: вести хозяйство, спорить с управляющим, ходить в на службу. Просто не смог бы. Я это понимала и не строила иллюзий, а вот сеньора… Она выкрикнула это ему в спину, когда Лио уже уходил, не в силах ссориться с матерью и не желая больше выслушивать её упреки. Она сказала, что он поступает так же, как его отец когда-то. Ставит под угрозу семью, выбирая тот путь, который рано или поздно приведет к его гибели. Его отец сделал так же и был убит! Теперь его черед, если он не одумается.

Флориана сделала паузу, пытаясь обуздать чувства. Права была её свекровь, пророческими оказались её слова! Ах, ну почему ей не промолчать?! Нельзя такое говорить вслух – беду накличешь! Штольман откинулся на спинку кресла, потирая большим пальцем указательный, хотя хотелось потереть грудь с левой стороны. Боже, как же все перемешалось!

- С этих пор Лио просто с ума сошел! Он прочитал дневник отца, который, как оказалось, хранился у сеньоры Штольман все эти годы, и их письма друг другу. Там было то, что позволило ему найти след во Франции.

- Здесь? – взволнованно спросил Штольман. Дядя провел во Франции много времени, тут у него были друзья, тут он вел дела. Впервые он вдруг задумался, почему именно Франция. Что связывало его дядю именно с этой страной?

- Да. Я не знаю, как именно, потому что Лио не посвящал меня в детали своих дел, хотя я и просила, но он сумел получить имя – Родольф Пелерен.

- Родольф Пелерен?

Это имя ничего не говорило Якову. Он не помнил этого человека среди знакомых дяди, не помнил, чтобы он когда-либо о нем упоминал.

- Да. Только имя. И больше ничего. Имя было, а человека – нет. Лио просто с ума сходил. Почти не ел, не спал, забыл покой. Именно тогда я вмешалась, мне нужно было остановить это безумие. Мои родители посоветовали обратиться к Агате Пиччини. Она могла найти кого угодно и где угодно, если тот жил во Франции.

- Нашла? – спросил Штольман, прокручивая в голове разговор с предприимчивой старой итальянкой. Все документы, которые она передала ему при встрече, касались Родольфа Пелерена? Или это связано исключительно с текущими событиями?

- Да. И нет. Нашлось много зацепок, которые долго водили Лио по Европе и по Франции, в частности. То тут, то там странные дела творились от его имени, если можно так сказать, но никогда не было так, чтобы можно было добиться чего-то реального. До недавнего времени.

Вот оно! Так, значит, всё же документы старая Агата собирала о нём! Ничего прямо о Родольфе Пелерене не говорилось, это он точно помнил. Жаль, что всё утеряно!

- Вы… ты сказала об этом Пламондону? Называла имя Пелерена? – спросил Штольман.

- Нет, - яростно замотала головой женщина. – Я ничего не сказала ему. Я знаю, что Лио доверял ему, и вот к чему это привело!

Значит, Аурелио Штольман говорил с Флорианой о Норбере Пламондоне, но не слова не сказал тому о жене и сыне. О чем это говорит? Действительно не доверял? Или просто не желал подвергать свою семью хоть малейшей опасности? Второе казалось более логичным, но, судя по рассказам Флорианы, Аурелио пренебрегал этим аспектом.

- Перуджа – город в центре Италии. Мы не порт, но торговые пути, ведущие и с севера на юг, и с востока на запад, сходятся у нас. Год с небольшим назад город поразила чума.

- Чума? – с испугом спросила Аня. Боже мой, неужто в Италии свирепствовала чёрная смерть? Она не могла припомнить, чтобы она читала об этом, а она старалась следить за новостями, касающимися медицины.

- Не та чума, которая приходит с крысами, - с ожесточением произнесла Флориана, - а та, что приносят люди. Опий заполонил улицы. Разумеется, мы и раньше сталкивались с наркотиками, но чтобы в таких масштабах! Это переходило всякие границы! Настоящее безумие!

- Аурелио поручили этим заниматься? – спросил Штольман, который помнил, что об этом говорил Пламондон.

- Да, и тут наконец совершенно определенно прозвучало имя Родольфа Пелерена. Не где-то отдаленно, где можно ухватить только обрывки слухов, а вполне себе близко!

- Насколько я понимаю, погоня за Пелереном вновь привела Аурелио во Францию, где стало известно, что дело не только в опии и его поставках, - проговорил Штольман, который наконец видел, как развивалось дело.

- Вы абсолютно правы, - кивнула Флориана, внимательно смотря на Якова. Он был так же сообразителен, как и её муж, но более терпелив и вдумчив. В нем не было того жаркого пламени нетерпения, которое не давало Аурелио покоя, которое гнало его вперед, заставляя преследовать далекие и недостижимые цели. Она вдруг поняла, что может смотреть на него, потому что несмотря на внешнее сходство это был другой человек. Не её. Это было больно, но странным образом принесло облегчение. – Очень многое оказалось под угрозой. Я не знаю, что точно происходило, но мои родители не были дома с тех самых пор, занимаясь тем же, что и Лио. Это ужасно тяжко – не знать всего, но понимать, что все в опасности.

- Так твои родители тоже участвуют в сборе информации?

- Меня берегли, пытаясь с самого детства оградить от всего, что ужасно меня сердит, ведь я не оранжерейный цветочек, готовый увянуть от малейшего сквозняка, поэтому я могу делать выводы лишь по тем деталям, свидетелями которых я была, но я точно знаю, что папа, мама и Аурелио делали одно дело.

- Так как же ты можешь делать выводы, что они работали над одним делом? – спросил Штольман, которому надо было понять всё.

- Я была передатчиком. Мелкая работа, но я хотела делать хоть что-то, пусть и не понимала, что именно происходит.

Яков выбил пальцами дробь по столешнице, потянулся к верхнему ящику и достал шкатулку с письмами, которую они получили от Агаты.

- Передавали вот так? – спросил он.

- Да! – с облегчением сказала Флориана. Она была рада, что её переписка с мужем, пусть и содержащая зашифрованную информацию, сохранилась. – Я получала письма от родителей и писала Лио, и наоборот.

- Здесь есть то, что можно использовать для поиска виновных?

- Да, многое. Я покажу, что именно я делала, чтобы передать сведения.

- Прекрасно! – вот еще один крючок, который не был уничтожен. Очень хорошо! Он еще позабыл про папку Захарова, которую так и не проверил после того, как на неё указала Сонечка. Есть имя Пелерена. Есть то, что выяснит Гастон. Уже что-то!

- Почему вы поехали в Париж? – спросил Яков. Ниточек становилось все больше, но надо было узнать все до конца.

- Полгода назад письма от Лио перестали приходить, - сказала Флориана, снова рассматривая кончики своих пальцев. Ощущение не проходящего беспокойства, перешедшего в панику и отчаяние, которое мучило её несколько месяцев, было очень ярким. – Я старалась не думать о плохом сначала, но скоро стало очевидно, что все на самом деле плохо. Мои родители продолжали писать, не понимая, что происходит. В конце концов они попытались узнать, в чем же дело, но ничего так и не смогли сделать, ведь они работали по разные стороны поля. Да и раскрываться слишком сильно опасно, сами понимаете. Я сама пыталась предпринять что-то, но… что я могла?! Никогда я так сильно не жалела, что я ничего не знаю!

Аня вспомнила то беспомощное состояние, когда она бродила по зимнему Затонску, ища хоть малейший намек на то, куда пропал Штольман. Везде были одни препоны, косые взгляды, пренебрежение. Оказывается, провинциальная девица со странной репутацией без поддержки сыщика Штольмана или адвоката Миронова представляла себе совсем малый вес в большой игре. Бесполезной и ничтожной, вот какой она себя чувствовала!

- Я хотела… не знаю, что я тогда хотела, наверное, сделать хоть что-то, перестать сидеть на месте. Мой директор предложил турне по Франции, и я ухватилась за его слова. Я не знала, к кому обратиться или куда идти, но я решила ехать.

- А зачем Карла взяла с собой? – спросила Аня. Не могла ведь Флориана не понимать, какой опасности подвергает своего ребенка.

- Через три дня мои родители будут в Париже. Они давно не видели внука. Я ведь не знала, что буду делать точно и никак не могла предположить, что все сложится именно таким образом.

- Но при этом Карла в гостинице поселила анонимно, - заметил Штольман, изумляясь про себя беспечности Флорианы. Боже, столько лет прожить столько лет с родителями, а потом с мужем, которые ведут подобный образ жизни, но при этом действовать так опрометчиво! Хоть о чем-то подумала!

- Безопасность сына превыше всего! – серьезно сказала Флориана. – Его зарегистрировали, как сына одной из девушек из танцевальной группы. Я ведь не одна приехала в Париж. У меня целая команда.

- Как ты поняла, что тебе угрожает опасность? Не просто ведь так ты решила отвести сына к Агате!

- Да, - сурово сжала губы Флориана. – С самого первого дня все пошло не так! А потом мне пришло письмо. От Лио.

Аня ахнула.

- Да. Его подсунули под дверь моего номера. Это было письмо, которое Лио написал полгода назад. Написал, но так и не отправил!

Мосты

- Как ты получила письмо? – спросил Яков. – Кто-то постучал? Просто подсунули? Утром или вечером?

- Это случилось на следующий день после нашего приезда. Я вернулась из театра после полудня, только собралась взять Карло и пойти пообедать, как в дверь постучали, а после под дверь подсунули конверт. Я взяла письмо и пока разобралась что к чему и выглянула в коридор, там уже никого не было, разумеется.

Вот оно как! Значит, кто-то знал, что Флориана приедет в Париж, знал, что она остановится именно в этой гостинице, более того – знал, когда она уходит и приходит. И у этого человека было последнее письмо Аурелио. Его не отправили, потому что оно осталось у связного? Или его взял враг? И почему всё же отдали сейчас? Какую цель преследовал человек, подсунувший письмо под дверь?

- Что было в письме?

- Лио долгое время писал о том, что нужно передать моим родителям, пряча информацию за личными строками, но это письмо отличалось. Знаете, оно напомнило мне те времена, когда он еще не получил подтверждение, что его отца убили. Мы тогда переписывались почти каждый день! Лио получил прекрасное образование и всегда писал волшебно. В последнем письме Лио был воодушевлен и нетерпелив, вот что я скажу! Это видно по манере письма. Строки были неровные, будто он торопился и действительно рвался в бой. Он написал, что поймал наконец большую рыбу за хвост и теперь ему останется только пойти её поймать, а место для рыбалки он уже выведал. Лио сказал, что вскорости мне следует ждать от него вестей, потому что завтра важный день, когда он сможет наконец сказать что-то определенное по поводу прошлого его семьи и нашего будущего.

Ане было так жаль Флориану, что она буквально убеждала себя не вскакивать с кресла и не пытаться утешать её. Она знала, что жена Аурелио сейчас собрала всё своё мужество, чтобы рассказывать о том, что произошло с её мужем так сосредоточенно, хотя наверняка её душа рвалась на части. Аня думала о том, что нужно будет немного попозже оставить её на пару часов в одиночестве, взяв на себя Карла, чтобы дать возможность выплакать своё горе, а потом не давать ей погружаться в скорбь и занимать хоть чем-то. Анна вспоминала неловкие попытки родителей привести её в чувство после пропажи Штольмана. Она была им очень благодарна, но порой это было невыносимо. Флориана могла скорбеть, сколько ей нужно, потому что она потеряла мужа, а Анне было невозможно до конца выплеснуть своё отчаяние, потому что Яков в глазах общества был ей никем, а после случившегося его и вовсе подозревали Бог весть в чём! Даже перед отцом и матерью нельзя было до конца показывать своих чувств, потому что Аня видела, что им невыносимо видеть, что она не в порядке. Теперь она сможет помочь Флориане! Хоть чуть-чуть, но поможет!

- Значит, мой брат был уверен, что нашел того, кто виновен в смерти моего дяди, - проговорил Штольман, - и писал тебе, что завтра собирается идти рыбачить, зная, где убийца находится. Неужто он пошел в одиночку? Он ведь преследовал такого опасного человека!

Яков был погружен в свои мысли и, когда поднял взгляд на жену, был ошарашен выражением её лица. Оно было совершенно неописуемым. На нём поочередно появлялись возмущение, недоверие и вопрос «Ты это говоришь совершенно серьезно?». Штольман немедленно вспомнил все те разы, когда сам поступал точно так же, вступая в противоборство с опасным и коварным врагом, рассчитывая только на свои силы. Нет, не надо так смотреть! Это категорически другое дело! Аня фыркнула и закатила глаза, прочитав, разумеется, его мысли. Другое, как же! Так же пошел бы сам! В случае со Штольманами, судя о всему, других вариантов не было.

- Письмо сохранилось? – спросил Яков, недовольный реакцией жены.

- Я спрятала его в чемодане за подкладкой, - ответила Флориана, ставшая невольным свидетелем обмена мыслями между супругами и испытывающая неукротимое желание разрыдаться. Это было очень похоже на то, как они сами с мужем понимали друг друга без слов. Ужасное чувство – будто глядишь в зеркало. Зеркало разбитое, которое уже не склеишь!

- Ваш номер был обыскан, - ответил Штольман, вновь погружаясь в раздумья. – Всё вверх дном, так сказала полиция. Мы, конечно, поищем, но скорее всего, его забрали!

Флориана ахнула! Она была права, что спрятала сына! Слава Богу, что она успела!

- Было ли что-то, что указывало на то, куда именно отправляется Аурелио?

- Нет, ничего конкретного.

- Что-то, что указывало бы на имена?

- Нет, к сожалению.

- Хоть что-то?

- Увы! Лио был очень поэтичен, но ничего конкретного не сказал!

- Тогда почему ты решила спрятать сына? Почему отдала Агате письма?

- Я ведь все-таки не совсем глупая, - грустно улыбнулась Флориана. – Было два фактора, которые повлияли на моё решение. Первое: у меня очень хорошая память на лица. На вокзале нас встречал экипаж, кучер помогал нам грузить вещи. Он отвёз нас по адресу и уехал, а вечером того же дня я встретила его у театра, в хорошем костюме, выбритого и аккуратного. Это без сомнения был он. После этого, когда я вернулась в отель, я обратила внимание на то, что точно где-то видела администратора, который встречал гостей. Я так и не вспомнила где, но его лицо было мне знакомо! Было очень странное ощущение, я не могу его описать, но я поняла, что грядет что-то нехорошее. Как же я была рада, что с самого начала, еще с поезда, Карл находился с детьми труппы! Я сделала хоть что-то умное!

- Это первый фактор, а второй? – спросил Штольман, который не стал комментировать последнее предложение. Вся идея в общем была не слишком умна, чего уж тут говорить.

- Мне позвонили! И сказали, что если я не хочу закончить, как мой муж, то мне нужно уезжать обратно и носа не показывать из Перуджи ближайшие двадцать лет!

- Что? – изумился Яков. Вот так дела! Кто это работает такими методами? Позвонить и так в открытую угрожать? Или не угрожать, а наоборот? Ничего не понятно! – Голос мужской или женский?

- Было не разобрать.

- Что-то еще было сказано? – с досадой спросил Штольман. Чем дальше продвигаешься по этому делу, тем больше того, что надо выяснить!

- Нет. Говорили со злостью, это единственное, что можно сказать!

Штольман барабанил по столешнице с сердитым выражением лица, а потом щёлкнул пальцами.

- Откуда у тебя ключ от сейфовой комнаты на вокзале?

- Какой ключ? – непонимающе спросила Флориана.

- В гримёрке мы нашли два ключа: один от шкатулки с письмами, а второй – от камеры хранения на вокзале.

- Ах этот! Мне его подбросили!

- Как подбросили?!

Час от часу не легче! Еще один безумный элемент во всей этой истории!

- Да, это было в тот день, когда меня похитили! Я вышла из гостиницы, решив, что пройдусь пешком хоть немного, чтобы привести мысли в порядок. Через несколько шагов я услышала крик, полицейский свисток, топот. Стала собираться толпа, меня тоже увлекли туда. Мужчину стукнули по голове прямо среди бела дня. Это было жутко. Когда я выбралась из толчеи, решила все же сесть в фиакр. Открыв сумку, чтобы достать деньги, я обнаружила, что там лежит ключ. Я не знала, от чего он, но было понятно, что все это не просто так. В театре мне сказали, что меня уже два раза спрашивали, хотя было утро. Стало понятно, что дело дрянь. Я влезла в делл, о котором имела весьма туманное представление, и хуже всего – втянула туда сына! Я не думала, что всё случится так быстро! Я думала, что займусь всем, когда отдам Карло родителям! А вышло вот как! Я спрятала ключи в гримерке и, преобразившись в пожилую служанку с помощью грима и одежды из костюмерной, вышла из театра не узнанной. Я увезла Карло к Агате, потому что не знаю здесь больше никого, кто мог бы позаботиться о нём! У неё он был бы в безопасности, и слава Богу, так и вышло! Я привела себя в порядок в магазине готового платья! Пусть будет благословен тот, кто придумал магазины, в которых можно потеряться! Никто не обратил на меня внимание! Я думала, что заберу вещи из гостиницы и спрячусь до приезда родителей, но у отеля меня уже ждали! Так я оказалась в плену у графа!

- Какой ужас! – прошептала Аня, представив, как бы она себя чувствовала, если бы ей нужно было срочно придумывать, как защитить детей и тут же оказаться взаперти в неизвестности, не зная, что же в конечном итоге с ними случилось! Бр-р-р-р! Кошмарное чувство!

Штольман хмурился. Какая-то дикая схема: подброшенные ключи, не отправленные письма, слежка, звонки с угрозами и похищение! Кто писал этот сценарий? Безумный писатель-фантаст? Кто так работает? Это не шпионская сеть, это балаган какой-то!

- В письме точно не было хоть какого-то намека на дальнейшие действия? – ещё раз спросил Яков. Пока хвататься было не за что, несмотря на обилие деталей. У него был в голове план действий, но теперь он требовал коррекции. Слишком много неизвестных в уравнении.

- Нет, - с сожалением пожала плечами Флориана. – Он писал про рыбалку, это всё.

- Дословно можешь вспомнить? – обращение на «ты» с каждой фразой давалось всё легче, хотя обычно так скоро Яков с людьми не сходился.

- Да, - кивнула мать Карла. – Как же там?.. Вот так. Флори, я долго гонялся с тонкой удочкой за тоннами мелкой рыбы в океане, как капитан Ахав, думая только о Моби Дике, не имея ни корабля, ни гарпуна, чтобы его выловить. Теперь всё по-другому: я уцепился за хвост белого кита и не дам ему ускользнуть! Завтра я потяну на себя верёвку, и он будет моим! Место для рыбалки я уже выбрал. С мостов это делать намного удобнее, чем просто на улице, хотя эта улица и напоминает мне о моих корнях.

- Стоп! – сказал вдруг Штольман. Флориана и Аня замерли, глядя на него. Выражение его лица изменилось. Он услышал то, что поможет им докопаться до сути. – Я сейчас!

Яков поднялся, вышел из кабинета, прошел по коридору и открыл комнату, в которой хранил завершенные дела. Он нашел папку с делом Андрея Тимофеевича Захарова, которую он собирался сегодня пересматривать, чтобы найти ту самую зацепку, которая сможет навести их на след. Штольман развязал веревки и принялся искать ту бумагу, которая ему была нужна. Вот оно! Складские помещения Захарова. Буживаль, улица Мостов. Именно там складировали товары, которые привозились в Париж российским купцом. Яков запомнил этот адрес, потому что сам Захаров тогда пошутил, что французы – народ неуверенный и без фантазии. Назвать улицу, переходящую в мост, так банально: ни улицу не уважили, ни сам мост!

Неужели именно здесь окончил свои дни Аурелио Штольман?

Интересный вопрос

- Я уезжаю! – сказал Штольман, возвращаясь в кабинет, с папкой под мышкой. Нужно было наверстать время, поэтому следовало торопиться. – Я еду к Делькассе. Поль обещал позвонить, когда они закончат, следовательно, они еще там. Если он позвонит, скажи, что я выехал к ним с очень важными известиями. Пусть дождутся меня!

- Что ты узнал? – спросила Аня, пряча улыбку. Вот этого Штольмана никакие препятствия не остановят. Теперь можно считать, что все возвращается на круги своя. Этот взгляд она ни с чем не перепутает.

- Буживаль. Там есть улица Мостов, именно там находятся товарные склады купца Захарова, корабль которого исчез из порта ради документов. Документы, которые мы изучали в полиции, были с этого корабля в том числе. Ради них был устроен пожар в полицейском отделении. Из-за них погибло много людей. Я полагаю, что и Аурелио тоже. Нет! – упреждающе поднял руку Штольман, когда ахнувшая Флориана вскочила с дивана, сверкая глазами. – Не стоит сейчас принимать опрометчивых решений. Никому пользы это не принесет. Ты только что увидела сына! – остановил Яков упрямо направившуюся к двери жену его брата. У Ани бывало похожее выражение лица, но никогда настолько ожесточенное. Аню вели любопытство, желание установить справедливость и общая живость натуры. Желание мстить вот так, всерьез, никогда её не посещало, к счастью. – Позволь мне докопаться до истины, позволь узнать судьбу брата. И наказать виновных!

- Всё, кроме наказания! – отрезала Флориана и недовольно вернулась на диван. – Это я не доверю никому другому!

Штольман переглянулся с женой. Нет, душевное состояние Флорианы оставляло желать лучшего. Сейчас, конечно, лучше злость, чем вынимающая душу скорбь, но дело было неладно, это очевидно.

- Хорошо! – кивнул Яков, не видя сейчас смысла ломать копья. – Последние несколько вопросов, и я ухожу!

Флорина кивнула.

- Насколько я понял, организовать турне по Франции предложил твой директор? Насколько это предложение было неожиданным?

- Довольно неожиданным, - кивнула озадаченная Флориана, не понимая, почему они опять перескочили на этот вопрос. – Год до этого я давала представления исключительно в Италии, потому что не имела возможности надолго покидать Перуджу, а после… пропажи Лио я и вовсе не выезжала никуда, поэтому, когда Эрнест предложил мне поездку, да еще в Париж, я сочла это знаком свыше. Само небо говорило мне, что я должна хоть что-то сделать!

Штольман кивнул, думая о том, что небо тут не при чем, просто господин директор действовал в интересах тех, кто убил Аурелио. Ах, как жаль, что Пламондон сегодня до него добрался. Его бы допросить надо! Ну приехал бы он в Париж, его бы здесь и без графа встретили и поговорили бы по душам! Еще одна ниточка вырвалась из рук!

- Ты дала это Карлу? – спросил Яков, доставая из кармана записную книжку Аурелио.

- Нет, Лио.

- Ты видела, что здесь за записи?

- Некоторые, - пожала плечами Флориана. – Это не то чтобы секретные шифры или что-то подобное. Лио не расставался с этим блокнотом. Делал зарисовки, записывал строчки из стихотворений, которые ему нравились. Японские хокку стали ему нравиться, он находил в них несвойственную европейскому духу тонкость и изящество.

Японские хокку? Очень интересно! Не так давно они читали опус про японские деревни в зашифрованной книге с корабля. Не продолжение ли это той же темы?

- Меня интересует вот эта страница, - сказал Яков, пролистывая до нужного места. Аня подалась вперед вместе с Флорианой. Она еще вчера видела, что Штольман уже до чего-то докопался, просто слишком многое навалилось и нужно было собраться с мыслями.

- Это несколько фраз из книги, которую Лио читал перед отъездом, - непонимающе ответила Флориана. Что такого интересного нашел здесь Штольман? Это ведь просто цитаты! – Они из сборника рассказов того русского писателя, не помню сейчас имени, Лион называл, а я забыла. Захотел приобщиться к русской литературе, вспоминал об отце, вот и выписал то, что ему понравилось.

- Понятно, - кивнул Яков. – Ты ведь знаешь, что это за история, Аня?

- Это ведь Тургенев, насколько я помню, - проговорила Анна, пробегая глазами строчки. – Грустная история о трёх встречах. Ой, Буживаль! – воскликнула вдруг она, растерянно моргая. – Ты думаешь, эти строки тут неспроста?

- Возможно. Ты же знаешь, я не верю в совпадения.

- Объясните мне! – нетерпеливо топнула ногой Флориана. Она совершенно не понимала, что происходит, а она хотела быть в курсе всех деталей, чтобы ничего не упустить и добраться в конечном итоге до всех виновных.

- В Буживале, городе, в котором, как мы выяснили, базируется торговая база купца Захарова, и где, как я полагаю, был убит Аурелио, находится вилла Полины Виардо.

- И что? – окончательно разозлилась Флориана. Ну почему они не могут нормально объяснить?!

- Полина Виардо – это певица, в которую был горячо влюблен русский писатель Тургенев, - пояснила Аня, успокаивающе поглаживая женщину по предплечью. – Он поселился около её виллы и окончил там свои дни лет двадцать назад.

- Так что же вы думаете? – совершенно запуталась Флориана. Причем здесь русский писатель и его возлюбленная?

- Пока не знаю, но выясню, - решительно сказал Штольман, захлопывая записную книжку и пряча её обратно в карман. – Аня, подай мне шкатулку с письмами!

Анна поднялась с места, чтобы передать мужу то, что он попросил, покуда Яков складывал в папку всё, что у них имелось, чтобы было удобнее везти к Делькассе.

- Я не знаю, когда вернусь и вернусь ли сегодня вообще, - сказал он, надевая пиджак и собираясь выходить. – Неизвестно, что уже надумали Поль и министр, но я полагаю, что времени нам потребуется много. Надо однозначно съездить в Буживаль, а там уже будет ясно! Не тревожься! – тут же успокоил жену, у которой в глазах заплескалось беспокойство. – Я буду предельно осторожен и буду держать тебя в курсе!

- Хорошо! – кивнула Аня, которая не могла перестать волноваться, смятение так и подкатывало к горлу, путая мысли. Ах, ну почему она не может пойти с ним? Но оставить Флориану, детей и дом, который требовал, чтобы им наконец занялись в преддверии Рождества, было совершенно невозможно!

- Всё будет хорошо! – уверил Яков жену, прекрасно видя всё, что написано у неё на лице, и радуясь, что теперь у неё есть, чем заняться, помимо погони за преступниками. Хоть где-то можно не волноваться. – Я ушёл!

Штольман поклонился Флориане, сжал похолодевшую Анину ладошку и вышел из комнаты.

- За ними не угнаться, - горько проговорила жена Аурелио, стараясь не расплакаться. Её больше ни о чем не спрашивали, она перестала быть нужной, и слёзы снова жгли веки.

- Нет, - покачала головой Аня и вздохнула. – Давай вернемся к детям. Или ты сейчас хочешь побыть одна?

- Нет-нет! – испуганно произнесла Флориана. – Только не одна. Я не могу сейчас одна! Я хочу увидеть Карло.

- Конечно, - сочувственно проговорила Аня, и они вернулись обратно в гостиную.

- Мама, нам принесли телеграмму! – сказал Алекс, когда женщины вошли в комнату.

- От бабушки и дедушки! – добавила Соня, прикидывая, хватит ли имеющейся ваты на изготовление снежного покрова под будущей елкой. По- всякому выходило, что никак не хватит, придется отправляться в кладовую.

- Что там такое? – спросила Аня и взяла со столика у двери листок бумаги.

Родители писали, что в Бордо творится светопреставление: снега выпало столько, сколько за последние десять лет здесь не видывали, все пути перекрыты, поезда задерживаются, и по всему выходило, что к Рождеству приехать они не успеют. Когда всё кончится, неизвестно, поэтому визит отложится на неделю, как минимум.

- О, как жаль! – воскликнула Анна, дочитав до конца. Она в самом деле расстроилась, что родители не будут с ними на Рождество, но с другой стороны на душе стало спокойнее, потому что дома всё было очень шатко, и праздник был омрачен трагическими событиями. Для Карла и Флорианы времена были совсем не торжественными, пусть мальчик сейчас вместе со всеми и красил шишки позолотой. Он бросал на мать частые взгляды, пытаясь поймать её настроение, и тревогу в его глазах не могла перекрыть видимая вовлеченность в процесс. Их с Яковом дети сочувствовали новому родственнику, но они еще не знали, что его отец мертв, что скоро и сам Карл до конца осознает это, что любое веселье для них закончится. Ох, как же всё сложно!

- Бабушка и дедушка не приедут? – расстроенно спросила Соня, откладывая кисточку с клеем.

- Они приедут позже. Железную дорогу замело, ехать опасно.

- Возможно, мы встретим вместе Новый год, - оптимистично высказалась Марта, помогая Лидочке завернуть пряник в блестящую фольгу. Она увиделась с Гастоном перед его отъездом, и на душе было мирно и хорошо.

- Да! – поддакнула Лида, любуясь переливающейся оберткой.

- Мы планировали встретить Рождество в Риме, - едва слышно прошептала Флорана от двери. Она так и не прошла в комнату, чувствуя грусть и зависть, за которую корила себя, видя безмятежную картину семейного благополучия. – Карло хотел увидеть Колизей, им с Лио нравилось обсуждать гладиаторов и бои.

- Колизей! – вдруг закричала Аня, подскочив на месте. Дети с любопытством посмотрели на неё. – Рим, бананы и панталоны!

Все в комнате немедленно отложили свои дела и уставились на Аню. Какие уж тут украшения к Рождеству, когда такие интересности вылетают изо рта хозяйки дома. Бананы и панталоны – что за дивное сочетание! Срочно слушать дальше, вдруг будет еще интереснее.

- Я совсем забыла сказать об этом Яше! – с досадой проговорила Аня.

- О чём? – изумленно спросила Флориана, забывшая о печали на время. – О панталонах?

- Да, - кивнула Анна, а потом повернулась к гостье и спросила с загадочной интонацией: - Флори, возможно мой вопрос покажется тебе странным, но не хотела бы ты взглянуть на коллекцию порнографических карточек?

Корсеты, вызывающие вопросы

- Я полагаю это совершенно несправедливым! – с досадой произнес Алекс, поднимая бровь совсем как отец и недовольно посматривая в сторону двери, через которую несколько минут назад ушли Анна и Флориана. – Взрослые имеют категорически неприятную привычку недоговаривать! Теперь нам ни за что не узнать, какая связь между бананами и панталонами!

- Согласна с тобой, Алекс! – покивала Соня, полностью солидарная с братом. Что за неуважение к людям, которые находятся рядом с тобой в комнате? Почему разгадка наличия бананов в контексте римских достопримечательностей и интимных предметов женского гардероба будет доступна только маме Карла? Чем они хуже? – Ты не расслышал, что мама говорила перед тем, как выйти?

- Нет, - с сожалением покачал головой Алекс. – Только что-то про карточки, но это ничего не объясняет!

- Да! – подтвердила Лидочка. Она не понимала до конца, что именно вызвало возмущение брата и сестры, но общую тенденцию недоступности информации для младшего поколения улавливала, а любой запрет воспринимался младшей Штольман, как вызов. Жажда немедленного восстановления справедливости забурлила в ней со страшной силой. Хотелось тут же пойти неизвестно куда и сделать что-то такое, чтобы фонтанчик внутри перестал щекотать её.

- Мама могла бы поделиться и с нами, - заметила Софья, откладывая кисточку и клей. Бурление внутри неё было не таким интенсивным, как у её сестры, но просто сидеть и клеить игрушки для рождественской ёлки было невозможно. Панталоны и бананы были гораздо более заманчивой альтернативой.

- Может, пойти послушать? – спросил Карло, который с интересом наблюдал за своими новообретенными родственниками. Он был не так любопытен, но общий энтузиазм был заразителен.

- Нет! – тут же покачала головой Соня. – Подслушивать можно только в случае, если от этого зависит чья-то жизнь! В любом другом случае это неприлично!

- Увы, - вздохнул Алекс. Он полагал, что благородный человек должен следовать своим принципам в любой ситуации, и теперь яростно сражался со своим желанием узнать тайну загадочных римско-банановых панталон, дабы не дать им себя победить.

- Хм-м-м, - хмыкнул Карл. Он часто видел, как молоденькие служанки подслушивают под дверью, когда старшая экономка распекала кого-то провинившегося. Ничего страшного после этого не случилось, а тут был явно гораздо более интересный случай, чем простая головомойка. Но со своим уставом в чужой монастырь не лезут, поэтому мальчик пожал плечами и вернулся к раскрашиванию шишек золотом, раз уж они ничего не собирались предпринимать. Лидочку так просто было не утихомирить: понятия благородного и неблагородного поведения еще не были четко сформированы в её голове, поэтому если ей надо было узнать что-то, остановить её было очень сложно. Алексу пришлось сажать её к себе на колени и завлекать библейским сюжетом, который он пытался изобразить подручными средствами. Сделал он это в том числе ради себя: поддаться соблазну последовать Лидочкиному примеру было проще простого, а он должен показывать пример и тренировать волю, чем он и будет теперь заниматься.

- Ну, что ты видишь? – спросила тем временем Аня у Флорианы, которая рассматривала множество фотографий, покрывающих почти весь стол Штольмана.

- Отвечать прямо? – подняв бровь, поинтересовалась Флори, поднимая бровь. Она была рада, что хозяйка дома заняла её, отвлекая от горестных мыслей. Что угодно, только не думать о том, что случилось Лио!

- Конечно!

- Тут тьма распутных девок самого развратного толка! – ответила Флориана, еще раз осматривая фотографии.

- Именно! - подтвердила Аня. – Такие фотокарточки ежегодно выпускаются в удивляющем меня объёме, и никакое «Общество по борьбе с пороком» ничего не может с этим делать. Но осмотри на эти фотографии? Ничего не кажется тебе странным?

Мать Карла нахмурилась и еще раз осмотрела девиц разной степени раздетости. Ну что тут? Гулящие они и есть гулящие. В театре актеры частенько хранили нечто подобное у себя, поэтому Флориана, испытывая к подобному виду искусства (кто вообще додумался назвать вот это таким словом?!) неприязнь, все же была к этому привычна. Корсеты, панталоны, рюши, обнаженное тело. Ничего необычного. Так, а это что?

Женщина взяла затертую карточку, на которой была изображена женщина на фоне пальмы в невероятно вульгарном корсете с жуткими рюшечками.

- Ты тоже это заметила? – довольно улыбнулась Аня. Вот что значит женский взгляд!

- Это очень странно! – проговорила Флори. – Что за фон для… такого позирования? Это ведь натура, так?

- Да! И тут не только это!

Аня тоже не была шокирована увиденными изображениями, так как Штольман около года назад столкнулся с фотографической студией, которая занималась распространением подобных карточек, и Аня помогала ему, общаясь с одной из жертв. Законодательно эта сфера не регулировалась государством, и если кто-то и выступал против, то исключительно разнообразные общества, ратующие за мораль. В общем-то, полиция и помогающий ей Яков не стали бы разбираться с владельцем студии, если бы речь не шла о пропадающих девушках и практически детях, которых привлекали к работе. Зарабатывали такие «фотографы» огромные деньги, ведь такие эротические картинки стоили очень дорого - стоимость одной картинки могла достигать недельной зарплаты обычного рабочего. Покупателями соответственно были лишь представители высших сословий, которые собирали коллекции в соответствии со своими предпочтениями. Для менее обеспеченных любителей плотских утех было проще снять проститутку нежели купить картинку.

Когда методы фотографирования удешевились, производство эротических фотографий стало расти, и они стали доступны почти всем, кто этого желал. Поль, когда зачитывал полученные статистические данные, только диву давался – сорок процентов всех отснятых за последние десять лет фотографий были порнографическими. Суть, тем не менее, сейчас была не в этом: все подобные фотографии делались в студии. Они могли быть более откровенными, менее откровенными, одиночными или групповыми, но каждая была отснята в помещении. Никто не снимал такого плана изображения на улице.

Флориана осмотрела фотографии перед собой новым взглядом. Теперь она явно видела, что все они отличались друг от друга, несмотря на кажущуюся общей тематику.

- Сколько их тут? – спросила Флори.

- Сто пятьдесят три. И я скажу тебе, что все эти карточки с кораблей трех разных стран!

- Как? – изумилась Флориана. Нет, то что предпочтения матросов, которые долгое время проводили без женской компании, не слишком разнились, к какой бы нации они ни принадлежали, было понятно, но, чтобы фотографии были настолько похожи в разных частях света – нет уж, увольте, это была какая-то совсем невероятная картина.

- Надо отобрать те, которые выделяются!

Флориана кивнула, и они вместе с Анной принялись сортировать карточки. Совсем старые, затертые местами до черных сальных пятен (обе женщины старательно отодвигали от себя мысли, кто и как их довел до такого состояния), с изображениями, явно снятыми в студии, они откладывали в сторону. Те, которые были поновей, со странными (на взгляд Ани и Флори) сюжетами или локациями, оставались на столе. Под конец разбора таковых осталось двадцать семь.

- С каждого корабля по девять штук. – сказала Анна. – Я раскладывала их согласно описи.

- Русский, французский и британский корабли, фотокарточки одного фотографа, это маловероятно, - покачала головой Флориана. – Нет, теоретически, конечно, можно предположить, что они как-то раз швартовались в одном порту и их обслужил один и тот же зазывала, который сторговал тоскующим матросам развлечение для длинных ночей, но это тоже вряд ли. Тогда было бы три одинаковых набора на каждом корабле.

Аня кивнула.

- Все фотокарточки французские, - отметила она.

- Французские фотокарточки, на которых полуголая дама позирует напротив Колизея, банановой пальмы и… что это, Mio Dio, церковь с куполами? – фыркнула мать Карла. – Нет, это категорически невозможно представить. Я бы еще могла допустить, что какой-нибудь пресыщенный богатей пустил группу этих… нимф во главе с фотографом в своё поместье и позволил им снять… хм-м-м…ню на природе, где их никто не увидит, но щеголять в неглиже посреди Рима – в это я никогда не поверю! Французы скорее бы выпустили серию «Обнаженные в Провансе». Это гораздо патриотичнее.

- Это «trick photography», - сказала Аня, согласно кивнув, стараясь не захихикать. Флориана весьма точно подметила свойство характера французов. «Обнаженные в Провансе», надо же! – Эти фотокарточки намеренно сделали именно на таком фоне. Это явно скрытый сигнал для кого-то, и надо выяснить, что это за сигнал и для кого. Ты ведь видишь, что еще вызывает вопросы? – спросила Аня.

Флориана прищурилась и склонилась к столешнице.

- Корсеты! – воскликнула она наконец, выпрямляясь и изумленно глядя на свою собеседницу.

Анна удовлетворенно кивнула. Как хорошо, что Флориана тоже это увидела. Значит, она не напрасно проделала всю эту работу!

У Делькассе

Штольман ехал к Делькассе, обуреваемый самыми разными чувствами. В такой водоворот эмоций он не попадал давно. Всё же жизнь его, пусть и насыщенная сыскными авантюрами, вошла в размеренный семейный ритм, где все тревоги и волнения, порой весьма бурные, относились к внешнему миру и не касались напрямую его семьи. Яков привык, что как бы тягостно и рискованно ни было за пределами их дома, возвращаясь в особняк, можно оставить всё за спиной. Семья была незыблема. Теперь же все встало с ног на голову. Дядя… Убит, без сомнения, так он сказал сам. Это сидело теперь внутри Штольмана, как напоминающая о себе при каждом неловком движении заноза. Яков потерял родителей, а потом дядю и по прошествии многих лет смирился с тем, что те родные, которые его признавали, ушли навсегда, но теперь получается, что земной путь Мирона Карловича грубо и грязно прервали, лишив его жизни с любимой женой и сыном, а самого Штольмана – последнего близкого по крови человека. Внутри тяжело и нехорошо ворочалось темное и вязкое чувство, зовущее найти виновных и отомстить. Пострадали многие. Двоюродный брат, которого Штольману не довелось увидеть при жизни. Флориана и Карл. Дядина жена, которая живет в Италии. Всё разом обрушилось на Якова – и выплывай, как умеешь.

Штольман покачал головой. Нет, сейчас надо сосредоточиться на деле. Все сантименты потом, когда на них будет время. Яков открыл дело Захарова, которое самолично подшивал не так давно, достал записную книжку Аурелио, которую он успел забрать в полиции перед тем, как там случился пожар. Итак, что мы имеем?

Андрей Тимофеевич Захаров, сорок семь лет, женат, двое детей. К Штольману обратился по поводу потери дорогого колье, которое он подарил своей любовнице. Женщина утверждала, что колье оставила в сейфе, а утром его там не нашла. Захаров, человек, как показалось Якову, совсем не мнительный и суеверный, сначала подозревал чуть ли не домового, потому как самолично опросил всех слуг в доме, который для любовницы снимал, а после перерыл каждую комнату, но ничего не обнаружил. Воровство отмели сразу, потому как признаков взлома не было, слуги подозрительно себя не вели, никто дом в тот день и не покидал, а после не уволился. Колье не было найдено, потому оставалось думать только на потусторонние силы. Яков, который все сверхъестественное отметал разом, пошел по пути человеческой непорядочности и не прогадал. Любовница Захарова (молодая француженка) дважды в неделю, как было условлено, принимала Андрея Тимофеевичам (человек солидный и семейный, больше времени ей уделять он не мог), а в остальные дни томилась скукой, отчего завела себе молоденького поклонника, которому и отдала колье, чтобы тот закрыл свой карточный долг. Поклонник (хлыщ и жиголо) в нужный срок украшение не вернул, разумеется. Содержанка Захарова пришла в ужас, ведь завтра должен был прийти её покровитель, который любил, чтобы все его недавние подарки были надеты в дни его прихода. Не для того он их дарит, чтобы в сундуках лежали. Что делать? Придумать вот такую глупость, которую Яков довольно быстро раскрыл. Скандал был страшный, все отношения были разорваны, француженка с самыми нелестными эпитетами в свой адрес и в самый короткий срок оказалась в свободном полете и на личном содержании.

Однако, сейчас Штольмана интересовало совсем не это. Будучи скрупулезным до мозга костей, он собирал не только непосредственно относящиеся к делу данные, но и в общем сведения о фигурантах расследования. Вот и о Захарове у него была целая подборка. Здесь сыграл еще тот фактор, что во время поиска колье корабль Андрея Тимофеевича пропал из порта за одну ночь. Яков нахмурился. Тогда он подумал, что к его услугам Захаров не стал прибегать, потому что этим делом занялись официальные власти, ведь полицию не стали вызывать в дом любовницы, чтобы было как можно меньше огласки. А не могло за желанием поскорее распрощаться со Штольманом скрываться что-то еще?

Яков принялся вспоминать, как вел себя Захаров, но ничего подозрительного на ум не приходило. Если Аурелио так похож на него самого, то разве это не вызвало бы вопросов? Или на тот момент его кузен еще не проявил себя? В общем, пока было ничего не понятно. Вернувшись к делу, Штольман принялся изучать списки адресов, по которым располагались склады Захарова. Вновь ничего подозрительного. Итак, вот то место, которое его интересовало. Буживаль, улица Мостов. Сюда Аурелио ехал перед тем, как от него перестали приходить письма. Значит, надо понять, что его сюда привело. Штольман не был согласен со словами Флорианы, что записная книжка её мужа не содержит никаких тайных записей. Если вспомнить пеликана и козью ножку, которые были стоматологическими инструментами, если подумать о том, что итальянская песенка, записанная на одной из страниц, была эпиграфом к произведению Тургенева, который жил в Буживале, то станет понятно, что каждая строчка здесь скрывает информацию. Это Штольману было понятно и привычно. Он и сам использовал нечто подобное, когда служил в Петербурге. Любые документы можно выкрасть, почти любой шифр разгадать, а если записывать то, что важно или надо запомнить, своим собственным способом, то можно не опасаться, что твои записи кто-то прочтет. Книгу Аурелио стоило изучить самым внимательным образом.

Экипаж остановился, Штольман заплатил и оказался перед небольшим аккуратным особнячком из лимонного песчаника. Делькассе не любил помпу и предпочитал уединенный образ жизни. Яков несколько раз сталкивался с ним, когда помогал Полю, и министр ему нравился. Штольман был солидарен с той политикой, которую пытался вести Делькассе. Пресловутый Танжерский кризис, который был хитро зашифрован в найденном Аней буклете, стал огромной проблемой для Франции и для самого Делькассе. Он ратовал за союз с Великобританией и Россией и урегулирование отношений между ними, а также за отчуждение от Германии. Когда грянул конфликт, Делькассе прямо говорил о том, что немцам надо дать решительный и прямолинейный отпор, но Морис Рувье, премьер-министр, эту позицию отверг. Из-за возникших противоречий в июне этого года Делькассе подал прошение об отставке.

Как бы ни ратовал владелец дома за простоту, о безопасности он не забывал. Дверь Штольману открыла не горничная, а сурового вида мужчина, по которому сразу было понятно, что шутить с ним не стоит. Он внимательно выслушал Якова, пропустил его в холл и ушел, оставив на попечении такого же внушительного лакея, ушел вглубь дома. Если бы Штольман не понимал, к чему такие предосторожности, а был бы обычным посетителем, он счел бы себя таким отношением оскорбленным.

- Вас ждут, - лаконично ответил вернувшийся слуга и провел Штольмана в кабинет, где его встретили озабоченно крутящий в пальцах сигару Делькассе и сидящий как на иголках Поль. Было видно, что разговор был тяжкий, и ничего хорошего из него не вышло.

- Рад вас видеть, господин Штольман, - устало проговорил хозяин дома. – Я боюсь, что ничем хорошим порадовать вас не смогу, как я уже и сказал господину Мартену. Мы летим в тартарары, впереди обрыв, а тормоза отказали.

Что и говорить, бывший министр иностранных дел умел говорить красноречиво.

- Никакого выхода нет? – спросил Яков, садясь рядом с Полем. Перед тем, как он выложить свои карты, надо понимать, что уже сделано. Он знал, что Делькассе, несмотря на отлучение от власти, может сделать очень многое, потому как пользовался уважением людей в самых разных кругах и до сих пор влиял на многие решения.

- Невозможно найти выход, если ты понятия не имеешь, где ты находишься, а вокруг полная темнота. Я не смог ничего сделать, пока был министром и имел прямое влияние. Мои усилия были тщеты, а те люди, которые разделяли мои идеи, так или иначе оставили свои посты.

- Настолько масштабный заговор? – поднял брови Яков. Необычно было слышать от политика разговор без экивоков. Видно, все на самом деле плохо.

- Да! – просто ответил мужчина. Поль со злостью откинулся на спинку стула. Он пришел рассказывать о том, что в полиции есть предатели, а ему в ответ – предатели правят этой страной. Злость боролась с отчаянием и пока побеждала.

- Хоть что-то можно исправить? – спросил Штольман.

Поль вдруг усмехнулся. Все же его друг неисправим. Будет пытаться идти до конца, даже если все вокруг сожжено дотла, а у него создалось именно такое впечатление. На лице Делькассе тоже появилась кривая усмешка.

- Мне нравится ваш друг, господин Мартен, - сказал он помощнику префекта. Поль кивнул и сел ровнее. Пусть не выход, но щелочку в двери они найдут. – Разумеется, мы не будем сидеть на месте и сделаем всё, что в наших силах. И я начну прямо сейчас. К вечеру я буду располагать теми сведениями, которые могут сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Я не смогу спасти корабль от затопления, но могу залатать пару брешей, чтобы продержаться на плаву еще немного.

В образности бывшему министру не откажешь, неудивительно, что его публичные выступления производили неизгладимое впечатление на слушателей.

- Полагаю, что легче всего начать с Пеаже, - сказал Штольман.

- Им я займусь лично! – процедил Поль.

- Это будет непросто, поскольку этот Пеаже явно опытный человек, раз столько лет ни разу не дал повода усомниться в его честности, - заметил Делькассе, - но я полагаю ребята господина Мартена очень хотят его отыскать и предъявить ему свои претензии.

- Просто жаждут! – кивнул помощник префекта.

- Я займусь брошюрой, - продолжил Делькассе. – Я знаю, кому мне нужно это поручить. Многое мне там показалось любопытным. Особенно в части про Нового человека.

- Вы не будете обращаться к Рувье? – спросил Штольман, уже зная ответ.

Делькассе покачал головой.

- Вы же видите, куда он ведет эту страну. Я боюсь, что в скором времени мы будем целовать Германию в уста, если мы не повернем нашу политику вспять. Нам нужно налаживать связи с Великобританией и Россией, иначе все кончится плачевно. Нынешний кабинет слеп, предыдущий погряз в масонских ритуалах, поневоле начнешь подозревать Бог знает что! И, как оказалось, эти подозрения полностью оправданы, вы сами принесли мне доказательства!

- Я принес вам еще кое-что, - сказал Штольман и открыл свой саквояж. – И нужно срочно решать, что мы будем делать дальше!

Поедем!

- Когда были отсняты эти карточки? – спросила Флориана, рассматривая уже третью фотографию чуть ли не с лупой.

- Тут нет дат, - покачала головой Аня. – Фото изъяли полгода назад, когда корабли пропали из портов.

- Это… Лио? – чуть помедлив, спросила Флори.

- Да, - с сожалением ответила Анна. – Как я поняла, граф Пламондон организовал выемку документов, имея влияние на работников портов трех разных стран, а Аурелио был вынужден после спрятать эти документы из-за спешки, я не знаю, какой именно. После этого он перестал выходить на связь и все эти бумаги хранились в сейфе у доверенного человека.

Жена Аурелио медленно кивнула, стараясь взять себя в руки. Полгода. Он мертв уже полгода. Что делать? Как жить дальше? Горячая ненависть полыхнула внутри, и женщина схватилась за неё, как за спасательный круг. Вот, что она должна сделать! Отомстить!

- Когда бы ни были сделаны эти фотографии, - проговорила она, четко выговаривая слова, что заставило Аню внимательно посмотреть на неё, - даже полгода – срок достаточный. Эти корсеты совсем недавно завоевали Париж и близлежащие европейские столицы, и то далеко не все! Я сама мечтала о таком, сделала заказ через каталог как раз перед тем, как… пропал Лио, и мне до сих пор еще не пришел мой экземпляр!

- Так и есть! – обрадованно воскликнула Анна, радуясь, что Флори перестала выплевывать слова как автоматон, а стала говорить, как обычная женщина. – Я не перестаю удивляться изумительным идеям госпожи Марген Лакруа. Она говорит о том, что женщин нужно выдернуть из стальных доспехов, которые мешают им дышать, и я, кстати, с этим совершенно солидарна, и дать им такую одежду, которая не сковывает движения! Я тоже заказала у неё несколько корсетов новейшей модели, но поскольку Maison Margaine располагается в Париже, я уже получила свой заказ.

- И как? – с затаенным восторгом спросила Флориана. Шутка ли – корсет, который не мешает жить. О таком можно только мечтать.

- Изумительно! – со знанием дела покивала Аня. Флори сверкнула глазами. Все же прогресс – великое дело. Возможно, однажды настанет тот день, когда женщины вообще не будут носить корсет, но, конечно, поверить в это было сложно.

- В общем, можно сделать вывод, что эти фотографии сделаны в какой-то изумительно богатой студии в Европе, которая скупила по безумной цене множество корсетов, которые так просто и быстро не достать, и обрядили в них двадцать семь девиц. Или они приобрели один? И всех обряжали в него по очереди?

- Нет, - покачала головой Аня. – Посмотри: тут явно разные оттенки, размеры и украшения!

Женщины еще раз изучили карточки. Все корсеты отличались друг от друга.

- И я заметила, что отделка и расположение кружев несколько нетипичное, - сказала наконец Анна.

- Ты думаешь, в этом есть какой-то тайный смысл?

- Не знаю, но мне кажется, что это так, - с некоторой досадой сказала Аня, сетуя на то, что ей не удается до конца разгадать тайну карточек. - Но кое-что определенно точно: необходимо тщательно изучить те места, куда поместили этих девушек. Вот то, что я уже изучила.

Анна взяла две фотографии. На обеих девушки были сфотографированы на фоне Колизея.

- Вот смотри, вроде бы просто аллюзия на античность: римская статуя на фоне древних развалин, в корсете, правда, но спишем это на современные реалии. Так вот, на этой карточке девушка показывает левой рукой на первую арку снизу на четвертом уровне. А на второй – но пятую арку на третьем уровне. Корсеты у них одного цвета. И канва расположена несколько схоже.

- Точно шифр! – воскликнула Флориана. Как ловко! Никто бы ни за что не догадался! Ах, как же жаль, что они ничего не понимают!

- Эти две фотографии с французского и британского кораблей. А вот карточки, которые были на каждом пропавшем корабле!

На стол перед матерью Карла легли три фотографии с девушками около банановых пальм.

- Разная национальность, одинаковый цвет корсетов, и опять схожая отделка. Каждая дотрагивается до разных частей банановой грозди. Это совершенно точно шифровки! Сначала я думала, что, возможно, речь идет о символизме, - проговорила Аня и, достав с верхней полки ключ, открыла дальнее отделение письменного бюро Штольмана.

- Вы держите под замком книги? – удивленно спросила Флориана, увидев, что в столе хранятся множество толстых и тонких томов.

- Это долгая история, - пробормотала Аня и вдруг густо покраснела. Флори поглядела на неё с интересом.

- Народные верования населения Индокитая, - прочитала она на обложке книги, которую достала Аня.

- Здесь нет ничего, что могло бы быть нам полезным, хотя о бананах, как источнике пищи и элементов приготовления жертвенной пищи, тут написано немало. Думаю, что дело в счете, положении тела, украшении корсета, самом корсете в конце концов, ничего иносказательного тут нет!

- Шифры нельзя разгадать, если не знать алгоритма, - расстроенно сказала Флориана. – Это бесполезно!

Хозяйка дома вздохнула. Она это знала тоже, но надеялась, что её гостье может что-то прийти в голову.

- Сдаваться нельзя! – резко сказала итальянская Штольман. Несколько минут бездействия, и её снова затягивало в пучину горя и тоски. Надо что-то делать! – Нужно посмотреть ещё раз.

- Хорошо! – кивнула Анна. – Будем рассматривать все еще раз. Вдруг увидим хоть какую-то закономерность! Как же я забыла рассказать Яше об этих карточках? Он бы точно понял то, до чего мы сейчас не можем додуматься!

Флор взглянула на неё. Интересно, она сама так же говорила о Лио?

- Через час должны привести ели, - сказала Аня, взглянув на часы. - Мне нужно будет принять их и расплатиться, а пока давай займемся делом!

Женщины принялись перебирать карточки. Мать Карла, честно говоря, не могла заставить себя всматриваться в картинки, она боролась со слезами. В этот дом скоро привезут ель, которую все будут наряжать теми игрушками, которые дети сейчас мастерят. Под елку положат подарки, с кухни будут доноситься умопомрачительно вкусные запахи, и рождественский дух охватит каждый уголок особняка. А для неё и Карла это Рождество станет временем горя и отчаяния. Ей не хватит сил устроить для сына даже маленький праздник. Женщина не могла себе представить, что она сможет заставить себя радоваться, когда сердце, кажется, разорвется от боли. На её ладонь легла теплая рука Анны. Она ничего не говорила, но дружеское пожатие и молчаливое участие сделали многое. Флори упрямо сжала зубы, не давая слезам и дальше туманить взгляд, быстро пожала Анину ладонь и, прищурившись, принялась искать хоть что-то, что могло им помочь. Она подумает обо всем позже! Главное – найти тех, кто убил Аурелио, и вернуть им все сторицей!

- Постой-ка! – вдруг сказала Анна, рассматривая одну карточку.

Флори подняла на неё глаза. Аня поднялась и отправилась обратно в гостиную, где все ещё недовольные притеснением своих прав дети, почти закончили золочение шишек.

- Сонечка, дорогая, не могла бы ты принести свои записи, которые ты собираешь о деятелях искусства? – попросила Анна.

- Кто именно тебя интересует? – спросила Софья. У неё было несколько тетрадей, которые она постоянно пополняла. Она переняла от матери тягу к прекрасному и восхищалась талантами музыкантов, писателей и художников, душа её требовала искусства, а врожденная педантичность заставляла всё упорядочивать, вот так и родились эти альбомы.

- Виардо и Тургенев.

Соня кивнула, поднялась из-за стола и вышла из комнаты.

- Сегодня принесут елку, мама, - сказал Карл, перепачканный красками. – Алекс говорит, что для самой большой потребуется стремянка, чтобы её нарядить.

Флори кивнула, стараясь улыбнуться. Ну что же это такое?! От вновь наворачивающихся на глаза слёз её спасла Сонечка, вернувшаяся с толстым альбомом. Флориана, хоть и расстроенная, отметила красоту акварелей, которые украшали его страницы, аккуратность почерка и размещения вырезок из газет и открыток. Это было очень красиво.

- Где же я это видела, ведь ты мне показывала! – бормотала Анна, отыскивая нужную страницу. – А вот, смотри, Флори!

Флориана подошла ближе, а Софья напротив – отошла обратно к братьям и сестре. Её взглянуть не приглашали, а, значит, неприлично оставаться там. Всем, даже Лидочке, было страшно любопытно, но все старательно делали вид, что их гораздо больше занимает изготовление вертепа.

В статье (она была вырезана из литературной газеты два года назад и написана, видимо, к годовщине смерти Тургенева), которую Соня заботливо вклеила в свой альбом, говорилось о том, что в Буживале Тургенев принимал Ги де Мопассана и Генри Джеймса, Сологуба и Салтыкова-Щедрина, Сен-Санса и Габриэля Форе. На вилле собирались самые видные представители мирового культурного сообщества, и благодаря Тургеневу усадьба оставалась, прежде всего, очагом русской культуры во Франции.

- Это же он! – воскликнула Флориана, перевернув страницу и обнаружив фото из газеты с тем самым зданием, на фоне которого была изображена очередная полуголая дама. Дети превратились в соляные молчаливые столбики. Неведомый «он» манил со страшной силой. – Что это за дом?

- Это Вилла Директория, - пояснила Аня. – Та самая, которую Тургенев купил для Полины Виардо и её семьи.

- Я читала несколько произведений Тургенева и слышала, что он был влюблен в Виардо, но не знала, что они жили вот так.

- Тургенев купил для четы Виардо восемь гектаров земли, на которой и располагалась вилла. Между прочим, изначально она принадлежала жене Наполеона. Официально владение оформили на возлюбленную Тургенева, а сам он мог прижизненно пользоваться имуществом.

Флориана изумленно посмотрела на Анну. Купить для возлюбленной, которая была замужем, столько земли, дом и отдать всё это почти безвозмездно! Это было невероятно!

- Себе он выстроил дом неподалеку от виллы. Очень красивый, вот посмотри!

На фото был небольшой аккуратный дом в русском стиле, украшенный резными деревянными деталями.

- Здесь он и умер больше двадцати лет назад! Усадьба называется «Ясени».

- Что? – изумилась вдруг Флориана и схватила фото с полуголой девицей. - Это ведь ясень позади нее, так?

- Да, - кивнула Аня.

- Поедем! – воскликнула Флориана, сверкнув глазами. Она больше не хотела плакать – она хотела добраться до Буживаля и самолично впиться в горло каждого, кто виновен в смерти её мужа. Сейчас её мало интересовало, как они сделают это, что они вообще будут делать в «Ясенях». Главное – оказаться там и совершить хоть что-то, чтобы в груди так не пекло. – Не останавливай меня! Я поеду все равно! Так надо! Поедем со мной! Лио говорил, что ты, как я, – ничего не боишься и не думаешь об опасности! Поедем! Пожалуйста, поедем! Я не могу ждать!

Аня открыла от неожиданности рот. Такого напора и такой горячности она не ожидала! Ехать туда, куда подсказывает интуиция – это она понимала. Восстанавливать справедливость – это было ей близко. Бросаться из огня дав полымя – такое с ней случалось. Но сейчас она взглянула на детей, которые встревоженно следили за тем, что происходит, и подумала о том, что оставить их одних сейчас было бы невозможно. Да и как будет чувствовать себя Карл, который только обрел мать? А Яша? Он надеется на то, что, хотя бы дома сейчас все благополучно, и не надо бежать сюда сломя голову.

- Нет, - покачала головой Аня и взяла разочарованно вскрикнувшую Флориану за руки. – Нет, это неверное решение.

Флори хотела было возразить и привести тысячу аргументов, но в этот момент в гостиную вошел румяный с мороза Гастон, а в углу появился дохнувший на Анну инеем Аурелио. Им явно принесли новости!

Завеса приоткрывается

- Куда вы надумали отправляться? - переспросил Гастон удивленно. – В Буживаль? И Яков отправился к Полю, чтобы тоже разговаривать о Буживале?

- Да, - сказала Аня, стараясь не упускать из вида нервно и напряженно меряющую шагами гостиную Флориану. Она так и не оставила идею ехать мстить за мужа, злясь на то, что её задерживают. Дети молча (даже Лидочка) следили за взрослыми. Было интересно, но мало понятно. – И он не знает, что обнаружили мы, потом что я не сказала ему о своей находке!

- Надо немедленно выезжать! – топнула ногой Флори. Карл прикусил губу. Мать казалась сердитой и надрывно отчаянной, и ему стало страшно.

- Нет! – воскликнул Аурелио, бросаясь к жене и выстуживая левый бок Анны, немедленно покрывшийся мурашками. – Это очень опасно! Туда нельзя ехать! Флори, дорогая, оставь эту идею! Мне очень жаль. Ты ничего не вернешь, лишь только подвергнешь себя опасности!

- Мне надо кое с кем поговорить! – немного скованно сказала Анна, понимая, что у неё наконец появился шанс полноценно поговорить с итальянским Штольманом. Он больше не метался и мог задержаться здесь для более обстоятельного разговора.

Флори остановилась и растерянно взглянула на хозяйку дома. Что это за странный тон? С кем Анне нужно поговорить? Да еще так внезапно?

- Пойдем, - сказала Аня, глядя за плечо Флорианы, а после развернулась и вышла из комнаты.

Жена Аурелио вопросительно взглянула на Гастона.

- Это долгая история, - ответил юноша, махнув рукой. – Покажите, пожалуйста, что именно вы обнаружили!

Флориана подумала, что это уже вторая долгая история, о которой она слышит за последние пару часов. Удивительно!

Анна вновь дошла до кабинета мужа и уселась в кресло, жестом предложив Аурелио сесть напротив. Штольман послушно опустился на сиденье, проявляя полное смирение.

- Все подходит к концу? – спросила Аня. Обычно, когда духи уверялись в том, что справедливость будет восстановлена, они вели себя именно так. Земной путь отца Карла завершался, все мельтешение ушло из него, ничего больше не звало его покинуть особняк. Его родные были рядом, документы с корабля частично сохранились и могли быть использованы для дела, Яков обязательно будет искать виновных в смерти дяди, теперь торопиться было не за чем.

- Да, - просто ответил Аурелио и улыбнулся. Он стал так похож на её Якова, когда они с ним встретились в Затонске, что Анино сердце застучало сильнее. Как жаль, что у этого Штольмана не будет впереди многих лет со своей женой и сыном! Как жаль, что они с Яковом не узнали друг друга! Столько времени потеряно! Целая жизнь!

- Меня обнаружат! – сказал Аурелио. – И я обрету покой. Флори теперь в безопасности, а в остальном мы опоздали, тут уж ничего не поделаешь!

- Что в Буживале? Зачем ты туда пошел?

- Норбер узнал о том, документы совершенно точно будут переданы на кораблях «Англо-франко-русской индокитайской торговой компании». На каких конкретно, он узнал в последний момент, и то полной уверенности ни у кого не было, но было решено действовать на свой страх и риск. Пока Норбер отсутствовал, готовя всю операцию с изъятием документов, я решил, что наведу справки о том, что творится на складах Захарова. Он был единственный, кем я мог заняться, потому что не мог покинуть Париж, а Буживаль совсем недалеко от него.

- И что случилось? – спросила Аня, когда Аурелио замолчал, помрачнев. Конец истории или нет, а призрак вполне мог испариться, если его обуяют сильные эмоции.

- Смерть отца была для меня, как рана, которая не затягивалась. Не было ни одного дня, чем бы я ни занимался, когда бы я не думал о том, как он окончил свои дни на земле! Это совершенно невыносимо!

«Как же Аурелио и Флориана жаждут отомстить!» - подумалось Ане. Это часть итальянской натуры? Хотя зацикленность на одной-единственной цели ей была понятна. И отчаяние, которое накатывает приливной волной и не дает думать ни о чём другом, тоже. Интересно, если бы ей довелось лицом к лицу встретиться с теми людьми, которые упекли Штольмана за решетку, она бы вела себя так же?

- Когда я начинал поиски в Буживале, я думал, что смогу узнать больше о том, кто может быть причастен к передаче данных заграницу, но не надеялся на то, что мне улыбнется удача, потому что такого уровня агенты умеют путать следы. Конечно, всегда есть независимые обстоятельства, которые могут такого человека раскрыть, но чаще всего живет себе спокойно законопослушный гражданин, работает на тяжелой, но честной работе, и никто и не догадывается, чем он занимается.

Анна вспомнила, с какой горечью Поль упоминал Пеаже, оказавшегося предателем. Двадцать лет службы, так он сказал. Поневоле начнешь подозревать всех и каждого Бог знает в чём!

- Я просто делал свою работу, - снова напомнил Ане мужа Аурелио. Просто работа на деле оказывалась опасной и требующей невероятного ментального и душевного напряжения деятельностью, но оба Штольман говорили о ней, как о самой обычной канцелярской службе. – И можешь себе представить: в один из дней я наткнулся на Родольфа Пелерена!

- Что? – подскочила Аня. – Человек, который мог быть замешен в убийстве твоего отца?

- Да! – так же эмоционально воскликнул Штольман и не в силах усидеть на месте принялся метаться по комнате. – Это было невероятно! Столько лет поисков! И никаких четких следов! И вот так, случайно, расследуя другое дело, найти его! Ты понимаешь, что я чувствовал?

Он подскочил ближе и уставился на Аню глазами её Штольмана, всматриваясь с в её лицо и ища в ней понимания.

- Крупная рыба, про которую ты писал?

Интонация была верная. Аурелио азартно улыбнулся и вновь зашагал по кабинету.

- Да. Я спланировал всё идеально. Документы к тому моменту я получил. Их доставили под видом груза со всех кораблей сразу одной партией. Я должен был немедленно сопроводить их дальше, но мне требовалось еще два дня, чтобы решить вопрос в Париже. И я воспользовался помощью Рошона. Славный парень, но слегка глуповат. Он мне помогал с другим делом, и я прибегал к его услугам, потому как он надежен, хоть и не слишком умен. Его так же зовет месть за родных, пусть и месть административная! В общем, я переправил документы ему на хранение. Я узнал, что Пелерен должен появиться в доках Буживаля в ночь на пятницу. Возможно даже не сам, а кто-то, кто работал от его имени. Мне и этого было бы достаточно, я бы раскрутил всё дальше, но мне нужно было хоть что-то. И в ту ночь я был уверен, что всё пройдёт как по маслу. Не могло не пройти!

Итальянский Штольман снова замолчал, сжав зубы.

- Так тебя убил этот Пелерен? – спросила Аня, боясь, что Аурелио в любой момент исчезнет.

- Я не знаю, кто меня убил, - покачал головой Лио. – Никто не мог знать, что я буду там в этот момент, ведь я действовал один и крайне осторожно.

Аурелио вдруг снял жилет, под которым обнаружилась черная дырявая рубашка. Он потянул её наверх, и Анна отшатнулась, вскрикнув. Поясница и правый бок Штольмана были покрыты колотыми ранами и залиты кровью. При таких повреждениях остаться в живых было невозможно. Поражены были почки и печень, причем били явно за знанием дела.

- Я умер на палубе маленького кораблика под названием «Надежда», что мне кажется очень ироничным. Шёл дождь, а умер я не сразу. Пошевелиться не мог и чувствовал, как жизнь по капле утекает из меня. Я был зол. На самого себя в первую очередь, потому умер так глупо, на то, что оставляю мать, Флори и Карла, за то, что ничего не сделал для отца. Я был бесполезен, и это выводило из себя! Я не знаю, кто меня убил, я слышал лишь отдаленный шепот и тени. Их было двое. Я даже не знаю, что стало с моим телом, но вскоре всё будет кончено! Не плачь, Анна! Я знаю, что моему брату повезло, что у него есть ты! И я рад, что он сумел сделать то, что не сделал я. Не плачь обо мне!

Аня ничего не могла с собой поделать, слезы сами собой катились по щекам, и унять их не было никакой возможности. Она оплакивала всех Штольманов разом, оплакивала их горячую натуру и стремление идти до конца, оплакивала живых и мертвых.

- Я не могу просить тебя, я знаю, - опустил голову Аурелио, - но Флори не остановится.

- Ты хочешь поговорить с ней сам? – всхлипнула Аня. Она делала что-то подобное для дяди, когда тому надо было пообщаться со своей первой женой.

Штольман кивнул виновато, понимая, что Анне придется отдать много сил, чтобы это сделать, но он должен все закончить с Флори.

- Конечно! – решительно проговорила Аня, вставая. – Ты поговоришь с женой! Нельзя, чтобы она навредила себе и сыну! Никто из нас не сможет её остановить! Я точно знаю это, потому что действовала так же!

Аурелио не отрываясь смотрел за её спину, не реагируя на её слова. Анна обернулась. На пороге стоял Карл, глядя на неё во все глаза.

- Там… все собираются уезжать, - проговорил он нерешительно. – Надо бы, чтобы вы пришли туда.

Карл слышал последние Анины слова. Наверное, он не так все понял! Не могла же она говорить с его отцом?

И снова Буживаль

Анна вошла в гостиную. Гастон, который что-то вполголоса говорил вернувшейся из кухни Марте, сказал:

- Я тоже еду к Делькассе! Полагаю, что я застану Якова и Поля у него, потому что вряд ли они так быстро решили все вопросы.

- А я еду в Буживаль! – выкрикнула Флориана, которая не могла бездействовать.

- Нет! – кратко и спокойно ответил Гастон. Флори, которая не ждала от такого молодого человека подобного тона, несколько опешила. Потье сейчас думал о деле, потому, если их гостья собралась им мешать, то с каким бы пониманием и уважением к ней здесь ни относились, ему придется её осадить. – Вы не можете ехать в Буживаль. Речь идет не только о вашем муже, а о благополучие многих людей. Если вы появитесь там и начнете да хотя бы просто расспрашивать, то сорвете операцию, которую, я уверен, сейчас разрабатывают Яков и Поль под руководством Делькассе. Одна вы ничего не решите, а все ваши стремления подчинены эмоциям, что только навредит делу, которое требует тщательной подготовки. Вы останетесь дома, потому что так нужно!

Гастон Потье умел говорить не только языком парижских улиц. При необходимости он становился таким благородно-красноречивым, что никто бы и не догадался, что когда-то этот воспитанный юноша питался объедками со столов грязных кафе. Флориана не ожидала такой отповеди, её боль и жажда мести затмили для неё все. Остальное как будто и не существовало вовсе. На секунду ей стало стыдно, а потом горе навалилось с новой силой. Нет, так нельзя! Она не сможет!

- Тебе удалось что-то узнать? – спросила Аня Гастона. Решительность, с которым их воспитанник защищал дело, очень напоминала манеру поведения Штольмана. Его речь не могла не задеть Флориану, но Потье сказал чистую правду, потому ей придется смириться. Кроме того, Анна знала, что то, что она скажет после того, как уйдет Гастон, станет для их гостьи еще одним потрясением и ей понадобится много времени, чтобы прийти в себя. Тут не до поездки в Буживаль! Аня повела плечами, вспоминая мерзкую шутку Князя, который пришел к ней в образе духа Якова. Нет, Флориане нужен будет не один день, чтобы все осознать.

- Да, - кивнул Гастон, пожимая ладошку Марты, и наблюдая, как мать Карла с покрасневшими щеками с негодованием уселась в кресло, понимая, что её возражения принимать не будут. Самого Карла, странно притихшего, окружили заботам младшие Штольман. Лидочка снова полезла к нему на колени, в этот раз со стороны сердца, где ей чудился непорядок, а Софья села с другой стороны, недовольная тревожными клубами в груди мальчика. – В Версале творится настоящий бедлам. Если бы не парни из Центрального, то все было бы совсем по-другому. Ты ведь понимаешь, что на такой небольшой территории невозможно проворачивать сбыт опия без того, чтобы так или иначе не попасть в поле зрения полиции, если там хоть чуть-чуть работают!

- Да, ты говорил, что многих там взяли под стражу.

- Не многих, - покачал головой Гастон. – Всех, кроме одного новенького констебля. Но и его заперли, пока суд да дело!

- Весь участок? – изумился Алекс, внимательно слушающий разговор. А что такого? Когда говорят при тебе, ничего зазорного в том нет!

- Да, - с досадой махнул рукой Потье. – Хуже нет продажных фликов. На улицах вообще полицию не жалуют, а уж предателей – так втройне. Так вот, стали мы копать. Сами не спали и им не давали. Никому не позволили дать знать своим подельникам, что что-то не так. И снова та же песня, что с этим отвратительным ангелочком – директором стоматологической ассоциации (ange – ангел с фр.): не видели, не знаем, деньги сами собой появлялись в тумбочке раз в месяц. Удобно, что и говорить!

Флориана невольно следила за рассказом, хотя и должна была злиться, но Гастон рассказывал с таким пылом, что невольно привлек к себе внимание и напомнил ей Лио, когда тот говорил о своей работе.

- Не дай Бог я когда-нибудь таким стану! – чуть ли не плевался Потье. – Если ты вдруг заметишь что-то такое, то можешь меня пристрелить! – сказал он, обращаясь к Марте. Ладошку её он так и не выпустил, так и рассказывал с опорой, так сказать. Девушка недовольно посмотрела на него. Ну что за гадкая просьба! Не будет она в него стрелять! – Так вот, мы ж тоже не дураки! Если в участке восемь человек вместе с новым констеблем, то ну никак не может быть, чтобы хоть кто-то да не был в курсе, как в кабинете начальника материализуются деньги.

- И что же? – спросила Соня, ставя чайник на огонь. Им явно понадобится много чая, чтобы обсудить услышанное.

- Помог нам как раз констебль, который рассказал, что его никогда не ставили в дежурство в участке по пятнадцатым числам, даже если по его графику так выпадало. Пятнадцатого дежурил только Драпо и никто другой. Мы взяли Драпо в оборот, по очереди центральные его мурыжили, я прямо в восхищении был, так человека вымотать на допросе, это надо уметь! Ни в жисть без опыта такое не сварганишь!

Флориана во все глаза смотрела на юношу. Что это за речь? Ведь только что разговаривал, как выпускник юридического факультета, а сейчас что?

- В общем, добились только одного: раз в месяц, за неделю до пятнадцатого числа, когда «неожиданно» в участке появлялись деньги, на определённый адрес посылалось краткое сообщение о том, что все хорошо, никто ничего не знает, продолжаем в том же духе. Нет сообщения – нет денег! Только тогда пятнадцатого во время дежурства Драпо в кабинет начальника участка приносили деньги. Действительно неизвестно как!

- В каком смысле, неизвестно как? – переспросила Аня.

- В прямом. Драпо открывал кабинет шефа, запирался в дежурной и не выходил всю ночь ни при каких условиях! А утром – волшебство – пачка денег была на месте!

На несколько секунд в гостиной воцарилось молчание.

- Но это же разгильдяйство! – первой возмутилась Соня. – Это помимо того, что это нарушение закона и предательство своей службы! Ведь в кабинете хранятся дела, часто важные улики в сейфе, а в него дают доступ людям, которые… которые….

Софья не нашла достойных слов, чтобы выразить своё негодование, поэтому просто тяжело дышала. Лидочка, которая только вертела головой во все стороны, не понимая, что происходит, с сестрой, тем не менее, была солидарна и поддерживала её речь гневными возгласами.

- Так и есть! – вновь махнул рукой Гастон, недовольный тем, что профессию, к которой он питал такой пиетет, была попрана горсткой продажных полицейских. – В общем, узнав адрес, отправились посмотреть, что там и как. А на адреске заброшенный дом на пустыре. Лет десять, как заброшен. Посреди густого леса, можно сказать, только вороны вокруг и заросли терна, вот такая картина. Никто ничего не видел и не слышал, понятное дело. Полиции за неделю не обернуться, пришлось засылать туда своих ребят.

- Что они нашли? – затаив дыхание (то ли от интересного рассказа, то ли от горячей ладони Гастона в её руке), спросила Марта.

- То, что молоко пользуется спросом и в отдаленных лесистых районах нашего города! – усмехнулся Потье.

- Неужто и оттуда записки забирает молочник?

- Именно так. И тут, к сожалению, начинается история грустная. Как известно, что знают двое, знает и свинья. Как бы ни таились полицейские, работая в участке, утром уже полгорода знало, что на местных фликов устроена облава и что всех повязали. Когда на версальскую ферму приехал отряд, она была уже пуста. Только коровы да две древние старушки, что за ними ходили. Они нас и направили на нужный след. Хозяева, по их словам, еще ночью собрали все свои вещички и умотали, по всей видимости, в Буживаль, потому как по двадцать раз в год туда внезапно срывались на всякие разговоры, так старушки выразились.

- Как в Буживаль? – воскликнула Флориана, подскакивая с места.

- Да, потому я и удивился, услышав это название.

- Коровы и старушки имеются, значит, молоко действительно производят, - задумчиво сказала Анна. - Если подумать, обычная ферма. Работницы знают, тем не менее, что хозяева фермы часто ездят в Буживаль – не подозрительно ли? Если речь действительно идет об опии, то стали бы они так открыто действовать!

- Славные пожилые женщины на вид скоро приблизятся к столетию. Их вряд ли воспринимали всерьез. И, как оказалось, зря, иначе так бы нам и не поймать лису за хвост. В общем, я еду к Якову, чтобы все передать. Время терять не буду.

Крепко сжав Мартину руку на прощание, юноша откланялся и вышел из гостиной.

- Это бесчеловечно – заставлять меня оставаться тут! – тут же сказала Флориана, сурово смотря на Аню.

- Пойдем! – вздохнула Анна и направляясь к выходу. – У нас есть одно очень важное дело.

Флори удивленно подняла брови и последовала за ней. Дело – это прекрасно! Это гораздо лучше, чем сходить с ума от тоски!

Подготовка

- Ехать туда с бухты-барахты нерационально, - качал головой Делькассе, мерно постукивая безымянным пальцем по столешнице. Могло показаться, что настрой его не изменился, но его глаза с прищуром явно сверкали ярче, а лицо стало напряженным, почти хищным. Видно то, что принес Штольман, всё же стало какой-то отправной точкой, от которой Делькассе сможет оттолкнуться. – Нужна серьезная подготовка, чтобы все сделать правильно. Любое неосторожное решение приведет к непредсказуемым последствиям.

- Но ждать мы тоже не можем! – возмутился Поль. С каждой минутой он злился все больше. Бездействие угнетало его, мысли о тех, кто погиб в пожаре по вине Пеаже, мучили его. Сегодня несмотря ни на что он поедет к родным и близким своих ребят, будет смотреть им в глаза и выражать сочувствие, будет видеть страдания и слезы, предлагать бессмысленную финансовую поддержку, которая не перекроет человеческого горя. Он жаждал добраться до Пеаже. Так он сможет хотя бы сказать, что виновный пойман и понесет наказание. Слабое, но утешение. Идти с совсем голыми руками не хотелось.

- Не можем, - согласился Делькассе и встал. – Я сейчас сделаю несколько звонков и свяжусь с господином Лепином, чтобы вы сосредоточились пока на поимке Пеаже. Дайте мне несколько часов, к вечеру я смогу вам сказать, что именно мы будем делать в Буживале.

Хозяин дома вышел, чтобы позвонить. А у его гостей вдруг сложилось стойкое ощущение, что их желают отстранить от большого дела и отправить заниматься хоть чем-то, чтобы они не путались под ногами. В общем-то, это стремление было понятно – такие дела вершатся! – но чувство было не из приятных.

- Буживаль, - недовольно фыркнул Поль. – Обычный городок. Никаких выдающихся отчетов оттуда не поступало. Все по средним показателям. И что мы тут видим? Шпионские страсти, пропавшие корабли, подозрительные хозяева складов. И как водится – никто и слыхом ни о чём не слыхивал.

- Мы имеем дело с такой организацией, которая сталкивает государства, решая судьбы мира по своему усмотрению, - ответил Яков, который тоже не находил поводов для веселья. Совесть их была чиста, ведь они сделали всё, что могли, при сложившихся обстоятельствах. Но было понятно, что усилия их тщетны. Даже Делькассе с осторожностью говорил об их шансах, понимая всю сложность задачи. Пожалуй, лучше и в самом деле сосредоточиться на поисках Пеаже. Логика была верная, но изнутри царапало желание докопаться до истины, найти убийцу брата и узнать, что случилось с дядей, не зря же Аурелио писал про крупную рыбку, которую он поймал. Заставить себя сидеть на месте было гораздо тяжелее, чем обычно. – Выбрать тихий городок и устроить там логово – хорошая идея.

- Господа, вы не перестаете меня удивлять! – произнес Делькассе, возвращаясь в кабинет. Вид у него бодрый, что вселяло некоторую надежду. – Вы сегодня обеспечили меня непрекращающимися визитами. Через час ко мне приедет Дюбиф.

- Министр внутренних дел? – поднял брови Поль.

- Да. Как только я упомянул Буживаль, мой человек попросил подождать и спустя несколько минут предупредил, что министр вскоре будет у меня.

- Тихий городок, - усмехнулся вдруг Мартен и посмотрел на друга. – Официальные отчеты явно отличаются от тех, которые получают наверху.

Штольман кивнул. Ну что же, если министру не пришлось объяснять историю про Буживаль, значит, этот город давно на слуху у тех, кто занимается безопасностью страны и её граждан. Осталось теперь понять в свете последних событий, на чьей стороне поля играет министр.

- Кто-то еще нанесет вам визит? – спросил Яков, памятуя о словах Делькассе.

- Уже, - улыбнулся хозяин дома. – Весьма прыткого молодого человека уже ведут сюда, господин Штольман. Это ваш воспитанник.

- Гастон? – изумился Яков и немедленно стал волноваться. Зачем Гастону приезжать сюда? Что-то случилось дома?

- Он был очень настойчив и убедителен, - еще шире улыбнулся Делькассе. – Я пригласил его войти.

Спустя несколько секунд тот же представительный дворецкий, который привел сюда Штольмана, открыл дверь и пропустил в кабинет краснощекого от мороза Гастона Потье, который всех поприветствовал и, расстегнув пиджак, тут же достал оттуда конверт и доложил, переходя непосредственно к делу:

- Дома все благополучно, - это Якову, конечно, чтобы не волновался. – В Версале полный бедлам, не бывшая королевская резиденция, а натуральный бордель! – на этих словах Делькассе весело хмыкнул. – Это долгая история, которая вкратце звучит так: след торговли опиатами ведет из Версаля в Буживаль! Туда скорее всего и сбежали владельцы молочной фермы в Версале, которые получали сведения из почтового отделения, которое упомянуто в объявлении про лечение зубов. Я узнал и сразу домой, а там Анна!

- Что с Аней? – немедленно спросил Яков.

- Всё хорошо! – махнул рукой Гастон. – Усмиряет нашу гостью и разгадывает загадки. Она просила передать тебе пачку картинок с голыми девицами.

Делькассе и Поль с интересом взглянули на Штольмана. Однако! Яков и глазом не моргнул. Ну послала и послала! Значит, так надо, что так удивляться!

- Зачем? – невозмутимо спросил он, беря в руки конверт и действительно доставая оттуда порнографические открытки. Он вспомнил вдруг, что Аня хотела что-то найти в их библиотеке. Поль и Делькассе подошли ближе.

- Это шифр, - пояснил Гастон. – Сложный и непонятный, но шифр, без сомнения.

Мужчины разложили открытки на столе и стали внимательно их разглядывать, пока Потье рассказывал, что именно удалось понять женщинам.

- Да, - произнес наконец Поль. – Тут явно просматривается какая-то система.

- Вот на этой открытке Буживаль! – показал Гастон.

- И здесь Буживаль? – не смог скрыть эмоций Делькассе.

- Я однозначно хочу посетить сие славное место! – криво усмехнулся Мартен. – Столько событий на крошечном участке земли! Ну кто бы мог подумать?!

Знавал Штольман один маленький провинциальный городишко, где страсти кипели точно так же! Что за параллели, однако!

- Этот город слишком далеко от Парижа, чтобы у меня там были связи, - сказал Гастон. – Мне не заслать туда ребят. Я думал, что ты подскажешь что-нибудь. Я пришел, а Анна озадачила меня этими картинками. Стало понятно, что дело касается не только опия. Тут что-то гораздо большее.

- Да, - задумчиво кивнул Штольман.

- Хороший парнишка, - шепнул Делькассе Полю. – Его бы надо к вам.

- Несомненно, - так же тихо ответил помощник префекта. – Отдавать такие кадры – верх глупости.

- Езжайте к префекту, господа! – взглянув на часы, сказал хозяин дома уже громко. – Пеаже – важная фигура, надо работать по горячим следам.

Их вежливо выставляли за дверь, это было понятно.

- Благодарю за помощь, - сказал Поль искренне. Когда делаешь выбор и не один несешь груз ответственности, становится легче дышать. Все же у Делькассе больше способов решить хоть какие-то вопросы, а им оставалось надеяться, что они сделали правильный выбор и не передали сведения в руки врага.

- Я позвоню господину префекту, - сказал Делькассе, наблюдая, как Штольман собирает карточки со стола и кладет их себе в карман. – Часа через три, я полагаю.

- Мы будем ждать, - сказал Штольман просто.

- Я предупредил господина Лепина, он вас ждет прямо сейчас.

Мужчины кивнули и откланялись, оставляя бывшего министра ожидать своего важного гостя.

- Едем к префекту? – спросил Гастон, когда они вышли на улицу, поднимая руку и подзывая извозчика.

- Нет, - покачал головой Штольман. – Едем домой. Мне надо поговорить с женой.

Один на один

Флориана была озадачена. Анна привела её в маленькую гостиную на первом этаже, закрыла за собой двери и принялась снимать украшения, помедлив пару секунд перед тем, как стянуть обручальное кольцо. Она сложила всё в серебряную тарелочку для писем и визиток, которая стояла у входа, а потом повернулась к Флори и, странно улыбнувшись ей, посмотрела вдруг ей за плечо и как-то грустно кивнула.

- Что тебе рассказывал обо мне Аурелио? – спросила Аня, начиная глубоко дышать, настраиваясь на то, что произойдёт дальше. Подобный контакт с духом давался ей нелегко, поэтому следовало подготовиться.

- Не слишком много, в общем-то, - пожала плечами итальянская Штольман, наблюдая, как хозяйка дома растирает кисти и запястья. Что она собирается делать? – Что у вас прекрасная семья, что ты помогаешь мужу и участвуешь в расследованиях, что ты похожа на меня характером. Это радовало Лио, потому что делало его и твоего Штольмана ближе, так мне показалось. Раз уж он не мог лично узнать вас, то оставалось только находить параллели и думать о семейном сходстве.

- Значит, кроме моего участия в расследовании и свойствах характера он ни о чем не упоминал?

- А что еще Лио должен был упоминать? – вдруг с подозрением спросила Флориана, прищурившись.

Что это? Ревность? Аня чуть было не рассмеялась, видя, как загораются глаза их гостьи. В одну секунду она стала предполагаемой соперницей. Надо немедленно продолжать разговор, а то лежать и ей с ножом в сердце, а не только убийцам Аурелио! Не так давно при появлении Карла нечто подобное испытала и она, но все же итальянская кровь вскипала быстрее и жарче.

- О, Флори! – возопил Аурелио за спиной жены, посматривая на неё со смесью восхищения и сожаления. – Ну что за мысли тебя посещают? Ну неужели я бы мог посмотреть на кого-то еще?

Аня взяла Флориану за руки и посмотрела ей прямо в глаза.

- У меня есть свой Штольман, мне не нужен другой, - улыбнулась она и почувствовала, как расслабляется её собеседница. Это было ей понятно. - Давай присядем.

Женщины сели в два кресла, стоящие напротив друг друга у камина. Здесь любили заседать за рюмкой коньяка Яков и Поль, когда им было лень подниматься в кабинет.

- Я спрашивала не просто так, - пояснила Аня, глядя на Флорану. – Я думала о том, как напугать тебя меньше, но, к сожалению, это мне не удастся.

- О чем ты говоришь? – приглушенный свет и голубые глаза хозяйки дома, почти светящиеся из-за его отблесков, вдруг сделали всё таинственным и действительно чуть-чуть пугающим.

- Я не просто помогаю мужу вести расследования, - пояснила Аня, откидываясь на спинку и обхватывая подлокотники. Уже почти все готово. – Я – медиум. Говорю с мертвыми, задаю им вопросы, узнаю, что их волнует и гложет.

Флори изумленно посмотрела на Аню. Что за безумие? Какие разговоры с мертвыми? Сказано просто, без всякого пафоса или волнения. Будь по-другому, Флориана заподозрила бы сумасшествие, или насмешку, или просто желание ввести её в заблуждение, но…нет. Но нельзя же в самом деле считать слова Анны правдой? Как в такое можно поверить?

- Аурелио попросил о разговоре с тобой, - сказала Аня, дыша всё чаще. Флориана не выдержала, вскочила с места и хотела уже… да не знала она, чего она хотела, только бы не слышать её жутких слов. – Я не могла отказать, - прошептала Анна и вдруг обмякла в кресле. Флори на секунду растерялась, но после склонилась над хозяйкой дома, чтобы проверить, что с ней такое. Кожа у неё была прохладная, липкая от выступившего пота, что было нехорошим симптомом, так показалось итальянке.

- Флори, - вдруг сказала Анна, поднимая голову, и Флориана от неожиданности села прямо на ковер, потому что ноги отказались её держать. Эта интонация, это выражение глаз! Этого не может быть! Нет, это невозможно, такого не бывает! Сделать вдох не получалось, корсет будто затянули до предела.

- Флори! – повторил Аурелио и поднялся на ноги, протягивая руку, чтобы помочь жене встать. Она отшатнулась в ужасе, но, когда Анна с жалостью чуть скривила губы, уводя их влево, Флориана вдруг увидела не Аню, а своего мужа. Хозяйка никак не могла знать о том, как Аурелио двигался, или говорил, или смотрел. Это он, в самом деле он! Плевать, как это возможно! Это был он!

- Лио! – зарыдала Флориана и, вскочив на ноги, обняла мужа, который прижал её к себе и принялся поглаживать по спине, как он всегда делал, когда хотел утешить её.

- Прости меня, Флори, прости! – говорил Аурелио, вновь горько сожалея о том, что он ничего не смог сделать для своей семьи.

- Нет, нет! – плакала Флориана, то ли говоря, что ей нечего прощать, то ли не желая слушать.

- Послушай, Флори! – разомкнул объятия её муж, заставляя женщину взглянуть ему в лицо. – Послушай меня!

Она кивнула, смиряя слезы и прикусывая губу, чтобы вернуть себе власть над мыслями. Это был Лио. Без всякого сомнения!

- Я не знаю, сколько я смогу говорить! – печально улыбнулся Аурелио, в последний раз глядя на жену вживую. Он покачал головой, не давая Флориане прервать его. – Мне надо сказать тебе много важных вещей и мне жаль, что я не сделал этого при жизни. Во-первых, когда вернешься в Перуджу, обратись в контору к господину Маури. У него все распоряжения на случай моей смерти. Те, которые не у нашего семейного юриста. Хотя бы в плане финансов я смог позаботиться о вас с сыном.

Флориана не выдержала: рухнула в кресло и зарыдала с новой силой. Это было так обыденно, так мерзко из-за прозаичности и практичности разговора, но… так похоже на Лио, что сердце разрывалось. Какая разница, сколько он им оставил? Она готова всю жизнь прожить в кибитке и разъезжать по гастролям, как когда-то делали её родители, лишь бы он был жив! К чему это всё?

Аурелио молчал. Он ничем не мог облегчить её горе, но и молчать он не мог.

- Я очень люблю тебя, - продолжил он, чувствуя, что Анин пульс понесся вскачь. Видимо, говорить ему осталось мало, надо успеть сделать всё, что задумано. – И Карла. Я был не слишком хорошим мужем и отцом, но вы должны знать, что я думал о вас каждый день!

Флориана уже не пыталась сдерживать слезы: никакого толка в этом не было. Она думала, что больнее быть не может, но ошибалась.

- И последнее, - проговорил Аурелио, начиная задыхаться. Анино тело стремилось избавиться от захватчика. – Я запрещаю тебе мстить за меня! – это он сказал уже с присвистом, потому что губы не слушались.

К его великому сожалению, формулировка была выбрана неудачно, не иначе, борьба за человеческое обличие было тому виной. Флориана подскочила с места и пошла на мужа, сверкая глазами и дыша не менее тяжело, чем он сам.

- Запрещаешь?! – кричала она, тыкая пальцем в грудь Аурелио. – Запрещаешь мне?! Я просила тебя не лезть в эти дела, ты меня послушал? Твоя мать умоляла тебя остановиться, ты выполнил её просьбу? А теперь ты запрещаешь мне мстить тем ублюдкам, которые лишили меня мужа, Карла – отца, а мою свекровь – сына?! Не смей мне ничего запрещать! Теперь моя очередь не слушаться тебя и делать так, как мне кажется правильным!

Скандал на итальянском несомненно слышал весь дом и, вероятно, половина улицы. Флориана своим пальцем загнала Аурелио в угол, заставив прижаться спиной к двери. Он пока не покинул Анино тело, видимо, из-за сильнейших эмоций его жены, но держался из последних сил.

- Флори! – позвал он, стараясь сделать хоть что-то напоследок. У него и здесь не получилось, это было невыносимо. – Это не имеет смысла, поверь мне.

Глаза Флорианы потухли. В них промелькнула боль, и она отвернулась. Силы в один миг покинули её.

- Я знаю, - тихо сказала она, - но мне так легче.

- Флори! – прошептал Аурелио, чувствуя, что уходит. – Не ради меня, ради Карла!

Флориана вскинула взгляд, видя, что что-то не так. Лицо Ани разгладилось, перестало быть таким родным и знакомым. Виски у неё были мокрыми от пота, глаза некоторое время смотрели совершенно бессмысленно, а потом, моргнув, Анна вернула себе тело и разум.

- Вы поговорили? – спросила она Флориану, глядя на её заплаканное лицо. Голос звучал механически и хрипло.

Флориана кивнула, не в силах говорить, всматриваясь в собеседницу, ища знакомые черты. Нет, все ушло! Всё ушло!

- Хорошо! – едва слышно сказала Анна, поморщилась, подняла руку ко лбу и потеряла сознание прямо на руки Штольмана, который распахнул дверь в гостиную.

Елки привезли

- Нет, Анна Викторовна, вас категорически нельзя оставлять одну! – возмущенно проговорил Штольман, растирая совершенно ледяные пальцы жены. Он положил её на диван, принял от встревоженной Камиллы воду и нюхательную соль, решительно выставил за дверь всех, кроме Анны и Флорианы, оставив их на Гастона (Поль уехал к префекту, потому что встреча назначена и дела сами себе не сделают) и принялся ухаживать за женой. Вид у неё был болезненный, казалось, что в ней слишком мало сил, чтобы просто двинуть рукой, даже говорила она с трудом. – Почему вы всегда поступаете так необдуманно?

Флориана молча сидела в кресле. Во-первых, потрясение все еще было велико, а во-вторых, очень уж суровым казался ей брат мужа, вон как выговаривает своей жене! Аня, тем не менее, улыбнулась, что сразу сделало всю развернувшуюся перед Флори сцену иной. Совсем хозяин дома не строг! Говорит он и в самом деле сердито, но смотрит он взволнованно, а руки его двигаются легко и нежно. Это явно не первый такой разговор, это стало ритуалом или привычкой, вовсе это и не ссора, как ей вначале показалось.

-Меня попросил Аурелио! – слабо ответила Аня и слегка пожала ладонь мужа.

Штольман вздохнул, погладил её пальчики в ответ и произнес, переходя на «ты», что означало, что воспитательно-волнительная часть закончена:

- И с ним я тоже поговорю! Что это за вольности такие – подвергать твоё здоровье риску? Совершенно необдуманно, совершенно!

Аурелио в углу виновато поморщился. Выговоров он не получал давно, лет с двенадцати, а тут он совершенно точно мог себе представить (глядя на лицо брата), что будь он в комнате во плоти, его, похоже, поставили бы в угол, предварительно выкрутив ухо, чтобы больше бедокурить было неповадно. Ну не мог он по-другому поступить! Не мог!

- Кроме того, Анечка, - вздохнул Штольман, помогая жене сесть, потому что она наконец порозовела и стала выглядеть лучше, - я ехал сюда, потому что хотел просить тебя поговорить с Аурелио, а теперь об этом не может быть и речи! Это будет для тебя слишком большая нагрузка – снова звать его сюда.

- Он уже здесь! – ответила Анна, беря серьги и кольца, которые подал ей муж.

Флориана встрепенулась. Аня и Яков говорили об этом так обыденно, что сразу стало ясно, что даже та тень сомнения, которая все же мелькала внутри неё, должна развеяться немедленно – это не игра и не постановка, Анна действительно умела говорить с духами, а она сама полчаса назад говорила со своим покойным мужем. Голова шла кругом, но более всего сейчас женщину волновал тот факт, что Лио, по словам Анны, был рядом. Он тут, а она этого не чувствует! Как же так?!

Штольман вопросительно взглянул на жену, и та кивком указала в угол за креслом Флорианы. Флори немедленно вскочила и принялась рассматривать пространство перед собой, но, разумеется, ничего не увидела.

- Со мной все в порядке, - заверила Аня, встав с дивана. – Меня не знобит, пульс нормальный, голова не кружится. И Аурелио, кажется, не собирается исчезать.

Дух прислушался к себе и кивнул. Уходить он пока не хотел.

- Почему же вы раньше не поговорили с ним? – вдруг закричала Флориана, не чувствуя ничего и злясь от этого в два раза сильнее. Сегодня ярость её была настолько велика, что перекрыла её горе. Сердиться было легче, но облегчения это все равно не приносило. – Мы бы давно все узнали! Мы бы уже нашли тех, кто это сделал!

- Флори! – схватился за голову Аурелио. – Оставь идею отомстить! Оставь!

Аня не стала передавать это Флориане. Она подошла к женщине, взяла её за руки, не дала вырвать ладони из своих рук и заставила в конце концов посмотреть ей в глаза. Так она делала с детьми, когда они были совсем маленькими и из-за эмоций не могли слышать то, что она им говорила.

- Мертвые – не мои слуги! Я не повелеваю ими. Они приходят и уходят, когда им вздумается. То, что мы узнали от твоего Лио, очень помогло нам, но каждый раз он исчезал, как только заканчивал свой монолог. То, что он сейчас здесь и не уходит, - большая удача. Таких долгих бесед с духами у меня до этого не было.

Горестная волна прошла по лицу Флорианы, она отвернулась и села в кресло, потому что сил у неё не осталось. Что за бессмыслица! Почему ничего нельзя сделать? Перед ней вдруг появилась рюмка резко, но приятно пахнущего бренди.

- Выпей, - сказал Штольман, протягивая напиток жене брата. Она была бледная, только два пятна горели на щеках, руки слегка подрагивали. Нужно было согреть и отвлечь её. Флориана безразлично взяла рюмку и, бессмысленно глядя на каминную полку, принялась мелкими глотки отпивать алкоголь. Это помогало не провалиться в хаос.

- Что ты хочешь спросить? – Аня вернула украшения на место и села на диван, куда примостился бросающий отчаянные взгляды на жену Аурелио. Сначала Аня хотела предложить, чтобы Флориана ушла наверх, но, во-первых, вряд ли она согласилась бы, а, во-вторых, ей казалось, что именно она держит Аурелио здесь так долго.

- Тебе удалось узнать, кто такой Родольф Пелерен? – спросил Яков, который прочитал короткую записку, которая Аня передала ему через Гастона. Ему было непонятно, что скрывалось за строчкой «Узнал про появление Пелерена в Буживале и поехал туда». Штольман разговаривал с пустым краем дивана, куда указала ему жена. Выглядело странно, но он уже привык за много лет.

-Нет, - покачала головой Анна, пересказывая ответ Аурелио. – Я лишь узнал, что он должен появиться там той ночью.

- Что должно было привести его туда?

- Как я понял, в доках появился новенький стивидор и именно к нему должен был прийти Пелерен.

Штольман поднял брови. Какая-то чушь выходила пока, но надо продолжать слушать.

- Источник был надежный?

Вопрос тоже глупый, но нужно было его задать.

- Конечно нет, но простому матросу, который закладывает за воротник, врать смысла не было. Кроме того, имя не самое простое, потому и выдумать его сходу не получится.

Штольман кивнул.

- Ты увидел Пелерена?

Вопросы он задавал специально не совсем по текущему делу, потому что тут они худо-бедно коллективно хоть что-то решат, а вот про зацепку об убийстве дяде ему никто больше не расскажет. Аурелио, кажется, тоже это понимал, так казалось Якову.

- Нет, меня убили до того, как всё началось, если вообще началось.

- Судно «Надежда», на котором ты был убит, принадлежало Захарову?

Флориана, давно прикончившая бренди, жадно следила за беседой, впитывая имена и факты. Она все узнает, а потом обязательно доведет дело до конца!

- Нет, это было французское судно.

- Но все произошло в доках, арендованных Захаровым?

- Да!

Любопытно. Французское судно в русских доках. Очень любопытно.

- «Надежда» должна была пустовать, я знал точно. Её должны были загрузить только следующим вечером, в журнале было указано так.

Штольман задумался. Никогда еще так долго и так полно дух не отвечал на вопросы. Странное было ощущение, но эта беседа была полезна.

- На каком языке говорили те, кто тебя убил? – в Анином наскоро написанном послании говорилось: «Убит двумя, не видел кто, не мог ничего сделать». Видеть - не видел, но слышать-то мог!

- На французском. У одного странный акцент был, какой – понять не мог, все уже путалось в голове.

Флориана беззвучно плакала. Она думала, что ей станет легче, когда она докопается до истины, но стало только хуже. Это было невыносимо!

- Он просит тебя оставить идею о мести, - грустно и сочувственно проговорила Аня, глядя на Флори. – Он уйдет и упокоится, когда будет найдено его тело, больше ему ничего не надо, а мы сделаем это довольно скоро! – она вопросительно взглянула на мужа, и тот кивнул.

Флориана хотела было уже ответить что-то резкое, но Аня продолжила:

- Подумай о Карле! Ему сейчас очень нелегко, гораздо хуже, чем тебе, ведь он видит, что и с тобой что-то происходит. Нельзя, чтобы он остался один на один со своим горем! И тебе нельзя думать, что только ты можешь что-то исправить! Это совсем не так!

Мысли о том, как должен был себя чувствовать Карл, потерянный и страдающий не меньше, чем она сама, вдруг обрушились на Флориану, принося еще больше горя, но странным образом очищая разум и отметая идею куда-то ехать и оставить сына одного. Женщина потрясенно поднесла руку ко рту, не понимая, как она могла так зациклиться на собственной скорби, что невольно оттолкнула сына, заставляя его проходить через все самостоятельно.

- Аурелио ушел, - сказала Аня. Видимо, он сделал последнее, что хотел: Флориана не будет делать ничего необдуманного хотя бы в ближайшее время.

- Я уезжаю, - сказал Штольман, поднимаясь после короткого раздумья. Он хотел бы остаться дома хоть на немного, но времени было совсем мало. – Ты сказала, что Аурелио сказал тогда: «Шел за одним, а пропал из-за другого»?

- Да!

- Я позвоню! – проговорил Яков, поцеловал жену, сочувственно пожал руку Флорианы и вышел из гостиной.

- Как?!.. – прошептала Флориана, с ужасом глядя на Анну.

Той не нужно было объяснять, что она имеет в виду. Он все прекрасно понимала.

- К нам привезли елки, - проговорила Анна, слыша радостный гул детей издали. – Скоро Рождество. Пойдем посмотрим, что там происходит.

Флориана очень медленно кивнула и так же медленно встала с кресла. Елки и Рождество. Было ли ей это важно? Ни чуточки. Было ли это важно её сыну? Разумеется. Значит, надо идти смотреть на ёлки и думать о чем-то, что не выжигает её сердце черным холодным металлом. Пусть будет так.

Ждем вестей

Центральное отделение представляло собой странное, но внушающее надежду зрелище. Завалы выгоревшей части здания разбирались, повсюду сновали рабочие, ездили туда-сюда подводы, на которых вывозили обугленное дерево и обломки камня. Черные следы на площади засыпал снег и потому казалось, что здание просто решили обновить, а не боролись с последствиями страшной трагедии. Внутри дело обстояло совершенно по-иному. Нет, полицейские точно так же суетно перебегали из кабинета в кабинет, заполняли бумаги, приводили и уводили подозреваемых и свидетелей, но сегодня в каждом движении чувствовалась тяжесть, лица людей были напряжены, а движения чуть более механическими. Все жаждали мести и бросали все силы на то, чтобы найти и наказать виновных. Поскольку кабинет Поля, как и почти весь третий этаж был непригоден для работы, он обосновался в одном из кабинетов финансового ведомства. Здесь с ним и встретился Лепин.

- Ну и заварушка вышла, Поль, ну и заварушка, - устало проговорил префект, усаживаясь на потертый стул у стола. – Лихорадит всех, и я совсем не понимаю, куда мы движемся. Жандармерия перенимает дело. Уже через пару часов здесь будут их люди.

- Мы отдадим им дело?! – вскричал Поль в ярости.

- У них больше возможностей воздействия, чем у нас, больше путей выхода к реальным источникам информации, - поднял руку Лепин, предупреждая дальнейшие возражения. – В конечном итоге главное, чтобы виновные понесли наказание, какая разница чьими руками!

- Так-то так, - тут же остыл Поль, понимая, что его начальник прав, но не желая отдавать правосудие в чужие руки, - но погибли ведь мои ребята! Как же я могу дело отдать?

- Жандармерия занимается делами такого масштаба, сам знаешь, Поль. Мы люди маленькие, если подумать, мы ближе к обычной публике, так сказать, а тут сам видишь, во что все вылилось! Не по зубам это нам. Нас бросают на усмирение волнений, почти всю полицию подняли.

- Что за волнения? – переключился помощник префекта на новую информацию. Только народных восстаний не хватало сейчас.

- Возобновились еврейские погромы в преддверии Рождества, вторую ночь сводки приходят такие, что хоть волком вой. А теперь к этому добавились разорение церквей и религиозные стычки. Радикалы воюют с любыми проявлениями христианства.

- Кровавое Рождество? – мрачно выговорил Мартен, вспоминая, чем закончилась прошлогодняя Пасха. Ирония была в том, что сначала католики вырезали евреев, говоря высокие слова об убийстве Христа, а теперь охотник сам оказался на месте жертвы – борьба шла с религиозностью в общем, либералы вопили о том, что религии не место в политике, да и вообще в цивилизованном обществе. – Нет спасибо, нам такого не надо.

- Вот-вот! Все патрули усилили, особые отряды посылают в еврейские кварталы, беспрестанная вахта будет нестись возле крупных церквей.

- Где же найти столько людей?

- Вот и я о том же говорю, людей не хватает, поэтому всё заберет жандармерия!

- Но тогда Пеаже несомненно будет потерян! – снова не сдержал эмоций Поль. – Ведь тут надо искать по горячим следам, что мы сейчас и делаем! Если нас отодвинут в сторону, мы опоздаем!

- Пеаже найден! – вздохнул префект.

- Что же вы молчите? – подскочил Поль. Это было не в привычке Лепина – молчать о таких важных вещах. Да и странно – участок гудел бы давно!

- Он ничего нам не расскажет, Поль. И не заплатит за своё предательство. Он мертв.

Странное ощущение заставило сердце Мартена сжаться. Вроде бы он должен был радоваться, что предатель мертв, или сожалеть, что он умер не от его руки, а внутри была жалость. Мимолетная, уступившая место злости, но это была несомненно она. Все же столько лет они провели вместе, столько дел раскрыли, в стольких передрягах побывали!

- Его нашли час назад, - продолжил префект. – Сразу доложили мне, еще никто не знает. Вы сможете побывать у него, у нас будет время перед тем, как до нас доберутся жандармы.

- Надо позвонить Жаку, и поедем!

Звонить Штольману не пришлось. Он как раз входил в отделение, и спустя пару минут его проводили к новому месту обиталища его друга.

- Господа! – проговорил Яков, поздоровавшись с префектом. – Есть ли возможность, не привлекая внимания, узнать, куда и с каким грузом отправилось французское грузовое судно «Надежда» в июне прошлого года из Буживаля?

- Полагаю, да, - ответил префект, зная, что Штольман не будет спрашивать зря. – Вы, насколько я понимаю, не желаете обращаться в порт Буживаля?

- Нет. Сейчас Буживаль под слишком пристальным вниманием, это нецелесообразно. Доки арендованы русским купцом Захаровым, по законодательству выкупить в собственность их нельзя, но в них фрахтовался французский корабль, что тоже не могло быть законно, ведь давать стоянку через вторые руки запрещено. Но корабль был там и даже был упомянут в записях. Надо выяснить, как так вышло, кто владеет этим судном и куда оно направлялось.

- Я сейчас сделаю запрос через знакомого в торговом ведомстве, - сказал Лепин. – Чем важно это судно?

- На этом судне был убит Аурелио Штольман, мой кузен, - пояснил Яков. – Он был в Буживале по другому вопросу. Корабль должен был пустовать, но это было не так. Он был убит несколькими неизвестными.

Префект и Поль переглянулись. Интересно, откуда Якову известны такие подробности? Впрочем, от Штольмана всего можно было ждать и его догадки почти всегда подтверждались, помогая найти виновного, поэтому так ли уж важно, как ему удается добывать информацию?

- Я сейчас вернусь, - сказал Лепин и вышел, чтобы сделать запрос.

- Пеаже мертв, - проговорил Поль.

Штольман взглянул на него.

- Предатель сам себе убийца, - ответил он старой народной мудростью, которая тем не менее не потеряла актуальности. – Как он был убит?

- Лепин не успел рассказать. Дело в любом случае забирают в жандармерию. Нам надо успеть всё осмотреть до этого момента.

- Хорошо, - кивнул Яков. Пока не было вестей от Делькассе или от ответа на запрос Лепина, работать им было не с чем. В Буживаль просто так не сунуться, если они хотят все сделать правильно.

- В городе волнения, - продолжил Поль. – Полицию бросают на обеспечение безопасности. Католики, евреи и атеисты посходили с ума и рвут друг друга на части. Я еще могу понять безбожников, но те, кто ратует за милосердие и всепрощение, - это кощунственно, что ли.

- Люди одинаковы, прикрываются они Богом или нет, и для меня в этом нет ничего удивительного. А вот в том, что перед Рождеством в столице полыхают восстания, - это вряд ли совпадение!

- Что ты имеешь в виду? – нахмурился Мартен. В религиозных распрях не было ничего необычного, каждый год случались мелкие и крупные стычки между конфессиями, впрочем, купирующиеся властями. Повторения Варфоломеевской ночи никто не хотел, утопить город в крови никому бы не дали, конечно, но религиозное напряжение никогда не было равно нулю. Сейчас общие настроения в обществе были накалены из-за чехарды во власти, неясных отношений с Германией, проблемами с африканскими колониями и общим экономическом положением, так что ничего особенного в том, что очаги насилия вспыхивали по городу тут и там, не было.

- В брошюре, которую переводила Аня, были следующие строчки, - сказал Штольман, который мог запомнить сказанное, услышав всего один раз, а прочитанное Пламондоном он помнил крепко. - Человек верующий в Европе – пережиток прошлого. Церковь нынче уступает свою роль новым общественным течениям. Человек должен встать во главу угла, Человек, а не Христос с его загоняющим Человека в рамки морали учением. На Востоке вы этого не увидите, слишком уж сильны верования его народов, но Европа теряет своё единство и должна потерять его вовсе, ведь среди людей нет истины, её можно найти только в Боге! И Европа должна его потерять! Когда-то Рождество принесло миру Христа, возможно когда-нибудь оно заберет его обратно!

- Это Рождество? – как и Штольман когда-то спросил Поль, сложивший два и два.

- Скорее всего, если судить по происходящему!

- Да что же это за чёрт побери?! – с размаху стукнул кулаком по столу Поль. Чувство бессилия и злости снова захватили его. Потерять контроль над такой понятной и в общем-то совсем не сложной жизнью, понять, что несмотря на связи и довольно высокое положение, ты ничего не решаешь, если копнуть чуть глубже, – это было страшно!

- Я сделал запрос, господа! – сказал Лепин, возвращаясь в кабинет и вопросительно глядя на тяжело дышащего помощника. – Теперь ждем вестей! Сейчас нам нужно срочно ехать к Пеаже. Через час жандармы будут у нас, и мы ничего не сможем сделать.

Надежда

Пеаже был найден в комнате на захудалом постоялом дворе далеко от центра Парижа. Его нашел хозяин, потому как оплаченный срок вышел, а постоялец спускаться не собирался. В комнате все было перевернуто вверх дном, а пол залит кровью. Владелец гостиницы испугался, вызвал полицию, а прибывший полицейский узнал убитого, поскольку пересекался с ним ранее. Про пожар в центральном отделении уже знали все, потому случай с сотрудником оного не мог не показаться подозрительным. Послание передали лично Лепину, чтобы минимизировать сплетни и ускорить процесс.

- Неужто и в самом деле банальное ограбление и случайность? – поинтересовался Поль, осматривая разбросанную одежду, пустой кошелек и перевернутую мебель. В пользу этой версии говорили и кучно нанесенные многочисленные ножевые раны в правый бок убитого. Вроде как пробрались лихие люди в номер, прирезали сходу залетного богатого молодчика, взяли все, что могли, и убежали. – Неужто жернова Бога закончили помол так быстро?

Он не верил ни на секунду этому, но надо было проговорить все версии.

- Нет, ты и сам видишь! – покачал головой Штольман. – Посмотри на кончики пальцев и синюшный ободок вокруг рта.

- Отравлен, - кивнул Лепин. Это было очевидно.

- Отравили, а как ослаб, зарезали, покуда он концы не отдал, чтобы кровь не свернулась. Опытный человек его прикончил. Ставка была на то, что приедет местный усталый полицейский, сделает выводы, исходя из контингента постоялого двора, и быстренько спишет все на разбойное нападение. Если бы Пеаже не узнали, а полицейский, прибывший на вызов, не был бы дотошным и опытным, то это могло бы сработать.

- Что искали, как думаете?

- То, что Пеаже мог вынести из полицейского участка.

- И мы не узнаем, догадался ли он это спрятать или держал при себе. Могли ведь и, получив искомое, дальше продолжить обыск, чтобы точно ничего не упустить. В любом случае, его убрали. Очень прозорливо со стороны господ, на которых он работал. Мертвый Пеаже ничего никому не скажет.

- Свидетелей опросили?

- Хозяин гостиницы и прислуга внизу, постояльцы у себя в номерах.

- Пойдемте опросим их.

Сбор показаний ничего не дал. На второй этаж доступ был свободный, гости приходили и уходили, к кому кто идет, никому дела не было. Служанки были заняты внизу, разносили блюда, народу было много, так что никто ничего не видел и не слышал.

- Все как всегда, - со злостью сказал Поль. – Свидетелей тьма, а как до дела доходит, так все слепые и глухие!

Лепин, который читал переданное ему несколько минут назад донесение, нахмурился и сказал:

- Господа, наше время вышло. Сюда уже едет представитель жандармского ведомства. Теперь всё в их руках.

Штольман и Мартен переглянулись. Ничего им не дал визит сюда, они топтались на месте!

- Вас ждут в Службе таможенного дела и морских портов. Они готовы предоставить нам информацию по интересующему вас судну. Поезжайте! А я займусь передачей дела жандармерии. Тебя, Поль, они успеют еще потрепать! И уже вечером уходим в ночное дежурство, поэтому поторопитесь. Циркуляры приходят совсем неутешительные.

Мужчин не нужно было уговаривать дважды. Минуту спустя они были в экипаже, а спустя сорок минут - в витиевато украшенном здании Министерства финансов, где и располагалась таможенная служба. Поля и Якова встретил усталый пожилой клерк, который так и не дослужился до какого-нибудь хоть сколько-то важного чина, что было весьма прискорбно для его жены и кошелька, но безразлично ему самому, поскольку главным для него было приносить пользу, что он с успехом и исполнял.

- Вас интересует торговое судно, именующееся «Надежда», так я понял, господа? – поинтересовался клерк, усаживая своих посетителей на два шатких стула и протискиваясь за письменный стол, заваленный папками и бумагами. Убрать их куда-либо не представлялось возможным, потому все стены были заставлены стеллажами, забитыми документами. В кабинете можно было только дышать и то с опаской, потому что вздохни мужчины чуть глубже и листы разлетятся во все стороны.

- Да, нам необходимо знать, кому оно принадлежит, куда ходит и что перевозит.

- Название «Надежда» носят двадцать восемь судов, зарегистрированных в нашем ведомстве. Какое именно вас интересует?

Двадцать восемь «Надежд»? Однако!

- То, которое было пришвартовано в доках Буживаля в июне этого года, - уточнил Штольман. Все же хорошо, что он поговорил с Аурелио. Так у них появилась хоть какая-то конкретика.

Клерк с энтузиазмом нацепил пенсне, открыл толстенный журнал и оживленно принялся водить пальцем по чернильным строчкам, переворачивая страницы.

- Ах, ну вот! – воскликнул мужчина, победно глядя на посетителей. – «Надежда», трехмачтовый клиппер, международная аккредитация. Принадлежит государству.

- В каком смысле государству? – уточнил Штольман. Государственный корабль в доках русского купца? Крайне сомнительно.

- Транспортному ведомству, господа, - пояснил клерк и. ринувшись к полкам, отчего стопки документов на столе опасно покосились, взял оттуда серую папку и распахнул её. – Да. Так и есть. Перевозит быстро портящиеся товары для нужд министерства по нашим рекам и в соседние страны. Курсирует почти беспрестанно. Стараются выжать весь ресурс, ведь почти все уже заменено на малотоннажные пароходы. Клипперы скоро будут списаны, поскольку устаревают, но финансы не позволяют всё обновить одномоментно.

- Транспортному! – воскликнул Поль. – Транспортному, Жак!

Штольман кивнул. К директору Парижского стоматологического общества подошел секретарь Министерства транспорта, что не могло быть совпадением.

- Когда «Надежда» стояла в Буживале? – спросил Яков.

- Первого и второго июня, - ответил клерк.

Вот, значит, когда был убит Аурелио. Начало лета, которое ему было не суждено пережить. Штольман не знал, когда у его брата был день рождения, но теперь знал дату его смерти.

- Почему корабль пришвартовали в доках купца Захарова?

- Что? Почему доки Захарова? Стоянка осуществлялась в государственных доках, вот тут все совершенно четко записано. Выгрузили сукно для пошива мундиров, а загрузили чай и консервы, чтобы транспортировать в Безансон.

- В Безансон из Буживаля? – хмыкнул Поль. – Весьма заковыристый маршрут. Это ведь возможно только через швейцарский Рейн и Альпы, так?

- Да, - несколько растерянно ответил клерк и еще раз сверился с записями. Действительно – из Буживаля в Безансон.

- Что же загрузку делали в Буживале? – криво усмехнулся помощник префекта, взглянув на друга. Всё было предельно ясно. – Неужто транспортному министерству чай и консервы в другом месте не достать? Они же транспортники. Могли бы себе маршрут полегче разработать!

Клерк неуверенно пожал плечами. Это было не в его компетенции. Его дело бумаги, вот тут он мог найти всё, а маршруты – это не к нему.

- Мне нужны данные по всем рейсам «Надежды» за последние два года, - попросил Штольман. Клерк оживился – это да, это он мог.

- Сделаю, господа, сделаю!

Мужчина сел и, пододвинув к себе чернильницу, принялся быстро строчить, сверяясь с журналами.

- А где «Надежда» сейчас? – вдруг спросил Яков, обдумав услышанное.

- Это не ко мне надо, господа, - заморгал клерк, поправляя пенсне. Свет в кабинете оставлял желать лучшего, и зрение начинало его подводить. – Записи попадают ко мне спустя месяц, но я вам помогу.

Он написал короткое послание, свернул его и опустил в трубу пневмопочты. Спустя десять минут, когда клерк исписал два листа, треньканье металла возвестило о прибытии капсулы.

- О, «Надежда» сейчас опять недалеко от Буживаля, в Ле Пеке, - прочитал клерк, разворачивая записку. - Это чуть дальше по Сене. Грузят соль и специи для доставки в Марсель.

- Из Буживаля в Марсель?! – снова воскликнул Поль, не выдержав. Более глупого маршрута придумать нельзя. Через Ла-Манш и атлантические берега в Балеарское море – да стоимость таких поездок будет не по карману и миллионеру, где уж государственному ведомству так разбазаривать деньги? Проще доставить все по суше, ей-богу.

- Да, - кивнул клерк, тоже подмечая странность. Но не ему судить. Он не прокладывает маршруты, мало ли чем руководствуется начальство! – Отплывает «Надежда» сегодня в двадцать два часа, господа.

Штольман взглянул на Поля. Тот кивнул. Надо срочно ехать обратно к Лепину и планировать операцию. Ле Пек всё же не в самом Буживале. Туда им ехать можно!

Помощь

- Приказом самого Клемансо, - скрипнул зубами Лепин и показал на бумагу, лежащую на его столе.

- Нас не было всего два часа! – воскликнул Поль и принялся наворачивать круги по кабинету префекта. В последние дни он реагировал на все, как неопытный констебль, столкнувшийся с тем, что работа в полиции разительно отличается от реальности. Но как можно было оставаться спокойным?! – За это время у нас полная переформация?

- Да. Все свободные сотрудники бросаются на сдерживание восстаний! Незамедлительно. Все дела приостанавливаются на неопределённый срок, даже срочные, поэтому невозможно выполнить то, о чем вы просите. У нас нет людей. Группы уже сформированы и разосланы по местам дежурства. Участки пусты.

Штольман промолчал. Пустые полицейские участки — отличный плацдарм для всякого рода провокаций и преступлений. В контексте полученных сведений это было вообще крайне тревожным сигналом. Если задуматься о том, что приказ о прекращении расследования идет с самого верха, так вообще становилось страшно, потому как возникал вопрос — а кто же управляет сейчас страной? Но сейчас его волновало даже не это.

- Если мы не отправимся в Ле Пек сейчас, то время будет потеряно, - сказал Яков. - «Надежда» уплывет, и все концы будут обрублены, последний шанс что-либо узнать будет утрачен.

- Ну, пусть у нас не будет большой рабочей группы, но я в любом случае поеду с тобой! - махнул рукой Поль. Не в первый раз им приходится действовать в одиночку! Что-нибудь придумают! В Ле Пек нужно ехать! И ехать сегодня до отплытия судна.

- Вас, господин Мартен, ожидает сейчас сам Мори, чтобы получить комментарии по происшествию с Пеаже, - невесело усмехнулся Лепин. - И судя по запросу, вечер у вас будет жаркий.

Мужчины замолчали. В который раз за последние дни им было нечего сказать.

- Меня самого ждет Делькассе, - сказал префект и поднялся с места. - И я не могу не явиться, как и вы, Поль.

- Не делай глупостей, Жак, - тут же сказал Мартен, глядя на лицо друга - Один ты не справишься!

- Мой помощник прав, господин Штольман, - кивнул Лепин. - Тут даже сообща ничего не решишь, что уж говорить про одиночное предприятие.

Штольман ничего не ответил. Ему нужно хотя бы пару часов, чтобы все обдумать, но он знал совершенно точно, что он должен сегодня побывать в Ле Пеке и все выяснить.

- Жак! - выкрикнул Поль попрощавшемуся с ними другу, хотя видел, что это бесполезно. Яков кивнул и вышел.

Пока ехал домой, проворачивал в уме, как ему поступить. И так, и так крутил, но по-всякому получалось плохо. От идеи своей не отказался, но действовать наобум было нельзя. Слишком много Штольманов пропали, покуда занимались этим делом. Еще одного в копилку добавлять не хотелось.

Дома, несмотря на тягостную неопределенность взрослых, было почти благостно. Дети уже нарядили две маленькие елки для гостиной внизу и для игровой и приступили к самой большой разлапистой красавице, которую установили в гостиной на втором этаже. Карл, поддавшись всеобщей предпраздничной оживленности, участвовал в выборе украшений и развешивании игрушек и сладостей. Лицо его перестало быть удрученным, подавленность на время отступила, и Флориана, хоть и вытирала время от времени набегающие слезы, уже не рвалась мстить и убивать. Жизнь её ребенка была превыше всего. Ей было тяжело смирить себя, но она твердо решила сделать всё, чтобы её сын вырос хорошим и самое главное счастливым человеком. Она вдруг поняла в полной мере свою свекровь, которая заперлась от всех в своем доме и просто растила Аурелио, оставив любые контакты с миром. Флори видела, что мать её мужа не была спокойным человеком, по взрывам её характера можно было судить, что темперамент её был ничуть не менее горячим, чем её собственный, значит, мысли о мести за смерть мужа посещали и её. Не могли не посещать. Однако же она вырастила сына и оставила мысли о вендетте. Видно, тоже сделала выбор в пользу ребенка.

Увидев Штольмана, дети немедленно окружили его и невзирая на его выражение лица поведали о то, как именно устанавливали елки, как ругались работяги, как выбирали игрушки и как Лидочка чуть не подавилась пряником, который решила втихаря ото всех съесть. Яков поневоле был вынужден отвечать, восклицать и охать, и почувствовал, что напряжение, которое терзало его весь день, немного ослабло. Поймав взгляд Гастона, который участвовал в подготовке к Рождеству с не меньшим энтузиазмом, чем младшие, Штольман повел бровью, и его воспитанник отложил свечку, которую собрался прикрепить на верхнюю ветку дерева, и подошел ближе. Аня, которая все прекрасно видела, увлекла бурлящую детскую массу дискуссией о размере развешиваемой гирлянды, а Яков вполголоса сказал Гастону:

- Нужно обезопасить твоих ребят! На улицах грядет что-то масштабное и очень неприятное. Дай им знать, чтобы держали ухо востро и на рожон не лезли.

Гастон помрачнел. Последние дни сообщения ему поступали тревожные и не обнадёживающие. Выходит, все еще хуже, чем он предполагал. Нужно активировать цепочку оповещения и дать сигнал о том, что нужно затаиться. И сделать это незамедлительно.

- И мне нужна помощь одного из твоих выпускников, - продолжил Штольман. – Как же его? В детстве с таким смешным чубчиком был. Рене его звали.

- Бедар? – спросил Гастон, который знал всех своих агентов, хотя их было уже очень много.

- Да, точно! – кивнул Яков. – Он же ушел в портовые рабочие, правильно?

- Да!

- Мне надо узнать, что за стивидор работал в доках Буживаля полгода назад, работает ли сейчас, что это за человек и вообще, понимаешь?

- Что ж непонятного? – хмыкнул Гастон и направился к выходу. Досье они соберут, все чин по чину. Все, кто когда-то был участником агентурной сети, вышли в люди и не забыли о том, кто помог им не сгинуть в подворотнях Парижа. Нужно было помочь – никогда не отказывали. – Скоро буду, не волнуйтесь! – успокаивающе сказал он встрепенувшейся Марте.

Штольман и Аня поднялись в спальню, куда спустя пару минут Камилла принесла поднос с горячей едой. Яков только сейчас понял, что не ел много часов подряд и на самом деле голоден. Он наскоро поел. Аня молча смотрела на него.

- Ничего не удалось узнать? – спросила она, когда Штольман откинулся на спинку кресла, закончив обедать.

- Удалось, но это ничего не дало.

- Мне жаль, - с грустью сказала Анна.

- Мне тоже. Аня, не выходите на улицу, начиная с этого момента. Еды, насколько я понимаю, у нас в достатке, так что на рынок и в лавки тоже не надо ходить. И Мишелю надо сказать, чтобы смотрел в оба.

- Что случилось? – воскликнула Аня.

Штольман рассказал о том, что творится в городе, а после о том, что он собирается делать. Рассказал честно, потому что жене он врать не хотел, а уехать ему придется в самое ближайшее время.

- И с собой ты меня, конечно, не берешь! – поджав губы, констатировала факт Анна.

- Это опасно.

- Не только для меня!

- Я должен попытаться сделать хоть что-то! Я пойду с поддержкой, не один. Полиция не поможет, но джентльмены из сети Гастона, которые помогали отбиваться от людей Пламондона, окажут мне посильную помощь.

На самом деле их поддержка окажется нелишней. Самого Гастона Яков оставит дома, потому что ему нужно было быть уверенным, что все будет благополучно, пока он в отъезде, а вот ребят его он точно возьмет с собой. Их Министерство внутренних дел на круглосуточный патруль не направляла.

Аня была недовольна, но за многие годы научилась придерживать его, когда того требовали обстоятельства.

- Аурелио ушел, - сказала она, рассматривая усталое лицо мужа. Нет, не будет она сейчас ничего говорить. Он сделает все по-другому. – Совсем.

- Успокоился? – нахмурился Штольман. – Ничего же не решилось!

- Он сказал, что его тело будет скоро найдено, его семья в безопасности, тут ему делать нечего.

- Тело будет найдено? Интересно! Посмотрим, Анна Викторовна, посмотрим!

Штольман взглянул на часы. Выезжать нужно было прямо сейчас, иначе в Ле Пек им не успеть. Инструктаж для своей группы поддержки он проведет по дороге. Яков быстро написал послание для Гастона, отдал его Ане, поцеловал жену и, взяв теплый пиджак, спустился вниз.

- И что мы будем делать, мама? – войдя в комнату с подносом в руках, спросила Софья, которая поднялась наверх, чтобы лично напоить отца чаем, и невольно услышала разговор родителей. Ей стало страшно.

- Будем просить помощи! – ответила Анна и улыбнулась.

У каждого из них есть своя агентурная сеть. И её была ничуть не хуже.

Убийцы

Дорога до Ле Пека заняла довольно много времени. Когда Штольман и господа Габен Пробойник и Ушлый Клод прибыли к окраинам городка, уже совсем стемнело.

- Как в покойницкой, - пробасил Габен, отмечая наглухо закрытые ставни домов и полное отсутствие света на улицах. Рождественский дух явно не снизошел на здешние места.

- Агась, - подтвердил Клод и сплюнул. Даже собаки не лаяли. Мертвая тишина.

- Нам туда, - кивнул Яков. Единственный звук, который разбавлял беззвучие Ле Пека, был гул доков, доносящийся издали.

Осторожно добравшись до реки, троица обнаружила, что портовый район разительно отличается от центрального.

- Весь город тут, что ли? – сдвинул кепку на затылок Клод и почесал лоб.

Полураздетые, потные, то и дело матерящиеся грузчики и матросы таскали мешки и ящики, несколько человек стояли у весов и делали записи в журналах учета. Беспрестанно работали краны. Грузили несколько кораблей разом.

- Всё, вроде, чин по чину, - заметил Пробойник, наблюдая за человеческим водоворотом внизу. Ле Пек находился на холме, к пристаням вели многочисленные извилистые деревянные лестницы. Обзор хороший, а их не особенно видно.

- А кто из них «Надежда»? – поинтересовался Клод, щурясь и пытаясь рассмотреть названия кораблей. На первый взгляд искомого судна не наблюдалось.

- «Надежда» стоит на пятом пирсе, - сказал Штольман, вспоминая записку, которую прислали по пневмопочте. Перед ними были три стоянки, остальные располагались за излучиной. Яков и два его спутника осторожно перебрались на другую сторону площади и обнаружили, что из четырех оставшихся пирсов пустовали трое. У пятой пристани стояло грузовое судно, на котором погрузку почти завершили. Двое мужчин стояли у трапа, что-то обсуждая. Один из них сильно нервничал, постоянно утирая пот из-под шапки и оглядываясь по сторонам, беспрестанно переводя взгляд с палубы на берег, не забывая поглядывать и наверх.

- Тут прям закрытый клуб, - хмыкнул Клод, насмешливо приподнимая брови. Он вообще был язвителен и саркастичен, знал о жизни всё и спешил этим своим знанием со всеми поделиться. При всей своей едкости парнем он был неплохим, а агентом и вовсе почти идеальным: быстрым, сообразительным и умеющим принять быстрые решения.

- Сколько их там? – спросил Яков, пытаясь подсчитать количество экипажа.

- Полтас, - шмыгнул носом Габен.

Да, на трехмачтовом клиппером меньшей командой не управиться. Что делать дальше Штольман представлял плохо. Он по большей части ехал сюда наудачу, а она сегодня вряд ли на его стороне.

- Паруса готовят, - проговорил Пробойник.

Яков взглянул на часы. Семь вечера. До отплытия два часа, рановато для такой тщательной подготовки. Неужто решили отплыть раньше?

- Лезть туда втроем – дело гиблое, - вынес вердикт Ушлый Клод, который предпочитал говорить правду-матку в лицо.

- Да, - согласился Габен. Даже с его силой тут делать нечего. К тому же у большинства матросов скорее всего оружие в каждом кармане, и то, что у них самих по револьверу, картины не поменяет.

- Надо бы хитростью, но ни диспозиции, ни вводных, - с досадой сказал Клод, так и сяк прокручивая в голове возможные варианты развития событий.

Штольман вдруг улыбнулся. Диспозиция и вводные. Гастон не зря ест свой хлеб. Агенты у него что надо. В следующий миг улыбка ушла с лица Якова. С ним происходило что-то необычное. По спине побежали мурашки, сердце зашлось в странном галопе, а перед глазами заплясали мушки. «Ты - призрак!» - явственно пронеслось у него в голове, и все вернулось к привычному ходу вещей. Случившееся могло бы напугать или смутить его, если бы он давно и прочно не был женат на женщине, которая слишком часто общается с миром духов. Нет, конечно, весьма неприятное ощущение Якова все же посетило, но он оправился от него гораздо быстрее, чем сделал бы это, скажем, в Затонске 1888-го года. «Вот неугомонная!» - подумал Штольман, который подозревал, что его Аня не сможет просто так отпустить его на опасное мероприятие. Слава Богу, что не сама примчалась, а прислала потустороннюю подмогу.

- Так что делать-то будем? – спросил Габен, который терпеть не мог бездействовать.

Яков поднял руку, призывая своих спутников к терпению. Надо было понять, что имел в виду его нежданный визитер. Ты - призрак! Что бы это значило? Штольман прищурился, смотря вниз, на пристань, где двое стали говорить громче и сердитее. Один из говорящих яростно жестикулировал, а второй еще активнее стал осматриваться по сторонам, призывая собеседника быть тише. Он боялся, что их обнаружат.

И Якова осенило. Он – призрак. Он призрак для этих людей, потому что похож на Аурелио Штольмана. Это можно использовать.

- Я сейчас спущусь туда, - сказал Яков, приняв решение. Он скинул пальто, котелок, отставил трость и принялся расстегивать пиджак и жилет. Габен и Клод смотрели на него, понимая, что у Штольмана есть какой-то план, но пока не соображая, что к чему. – Вы спускаетесь по боковой лестнице, которая идет по той стороне и таитесь. Оружие у вас с собой?

- Да, - сказал Клод, не понимая задумки. Не собирается же их Железный сыщик туда спускаться в открытую, да еще и в одиночку? Не сошел же он с ума.

Но нет, точно сошел. Остался в одной рубахе и ту из брюк вытащил, волосы взъерошил.

- Давайте, что стоим? – спросил Яков, приготовившись действовать.

Клод и Габен переглянулись, пожали плечами и ушли к дальнему склону холма. Приказ есть приказ, надо выполнять, даже если с ним не согласен. Будут страховать Сыщика, палить-то они умеют, а у Пробойника пуль полный карман, так что ничто – отобьются как-нибудь. Главное – выбрать правильное место, а это они умеют.

Штольману было тепло, несмотря на то, что он был в одной рубашке, это было странно, так же, как и неожиданно появившаяся уверенность, что все пройдет так, как надо! На сердце было спокойно и мирно, что совсем не соответствовало ситуации, но было очень кстати, потому что то, что он задумал, требовало сосредоточенности.

«Как же сделать так, чтобы не все разом на меня внимание обратили, а только эти двое?» - подумал Штольман. Ему нужны были главные, а не матросы.

Будто в ответ на его мысли самая большая лебедка, на которой поднимали сразу несколько бочек, вдруг страшно заскрипела, а потом вырвалась из рук моряков, обрушивая погрузочную платформу на палубу. Бочки с треском расщепили доски, палубу залило маслом, люди бросились врассыпную. Спустя всего несколько секунд, трап, по которому грузчики заносили тюки, зашатался. Мужчины завопили, а после попадали в воду, не в силах удержать равновесие. За ними отправился и трап, вызывая новую волну криков.

Двое на пирсе бросились было смотреть, что происходит, но тут Штольман в полный рост встал на верхней ступеньке лестницы. Тот мужчина, который постоянно оглядывался по сторонам, немедленно заметил его и вначале просто непонимающе разглядывал его. Яков, не теряя времени даром, принялся быстро спускаться вниз, не отрывая взгляда от двоих на пирсе. Момент, когда его узнали, не прошел мимо его внимания. Глаза мужчины на пристани расширились, он отступил на шаг, задохнувшись, а после схватился за сердце, в ужасе хватая ртом воздух. Он узнал Штольман. Нет, не Якова. Он узнал Аурелио Штольмана, и никакого другого варианта, кроме того, что видели его именно в момент засады на «Надежде», не было. Именно эти двое были повинны в смерти брата Якова, потому что первый схватил за рукав своего собеседника, указывая на Штольмана, и тот второй был поражен не меньше, испуганно отступая.

Яков, сам того не ожидая, нашел убийц своего брата.

Тело

- Чегой-то они? – шепотом прогремел Пробойник, рассматривая двоих на пирсе. Все остальные побросали все дела и пытались разобраться с вызванными неожиданными повреждениями последствиями, а эти не пытались вытащить людей из воды или усмирить странно раскачивающийся корабль – они белее мела смотрели наверх. Клод извернулся и оглядел холм. Там стоял их Железный Сыщик. Ну и чего пугаться? Ну да, мужик он видный, а посередь зимы в одной рубашке стоять - оно, конечно, да, впечатляет, но чтоб прям так замереть от ужаса? Не-е-е-е, слабые они тут, что и говорить. Вот он, Клод, видел, как старик Пепе босиком всю зиму отходил, ноги аж почернели все, и ничего – не помер от потрясения! Слабачьё!

- Это наш! – пояснил Габену напарник. Тот кивнул. Для него это было достаточным объяснением.

- Давай! – прищурился Клод, видя, что Штольман начал спускаться вниз. – Сейчас пальба будет!

Как бы ошеломленно ни выглядели двое на пристани, рожи у них были подозрительные. Эти свою жизнь за дорого продавать будут. Нужно смотреть в оба и стрелять первыми. Они перед шефом за Железного Сыщика головой отвечают.

- Смотри! – ткнул Клода в плечо Пробойник. Клод посмотрел на палубу. Покуда все разом пытались убрать разлившееся масло, убрать обломки бочек и сдвинуть с места намертво вставшую лебедку, трое матросов, которые оставались на рифовых лесенках, жестикулируют и показывают на Якова.

- Нас не хватит! – со злостью пробормотал Габен. – Пали не пали, их слишком много.

- Идём? – подобрался Клод. Намечалась крепкая заварушка, в засаде не отсидишься. Принимать бой, так всем разом. Трусить они не привыкли.

- Погодь! – придержал его Пробойник. – Смотри!

Он вообще был немногословен. Предпочитал дело.

- Это что за чёрт? – снова сдвинул дулом револьвера котелок на затылок Клод. – Они за нас, что ли?

Троица на мачте ясно видела почти спустившегося Штольмана и явно готовились спускаться, но их намерения были направлены не на Якова, а на двоих уже не испуганных мужчин на пирсе. Очень недвусмысленно направлены.

Клод вдруг прищурился и, приложив палец к губам, отпрянул в сторону. Габен взвел курок и прижался к склону холма.

- Вечер добрый, господа! – с осторожностью проговорил мужской голос, владелец которого предусмотрительно не показывался из-за угла, дабы не получить пулю в лоб. – Разрешите к вам присоединиться!

- Ба! – тихо присвистнул Клод. – Мордатые!

- Мы! - подтвердили из-за поворота, не слишком радуясь, но, в общем-то, не протестуя против такого прозвища.

- Вы с чем? – поинтересовался Клод, немного успокаиваясь, но пальца со спускового крючка не убирая.

- С рукой помощи! – донеслось до парней.

- Хм! – скептически поджал губы Клод.

Скепсису его не удалось испортить ситуацию, потому как в следующую секунду начался настоящий переполох, будто и без того событий было мало. Корабль ни с того, ни с сего накренился к пирсу так, что, казалось, сейчас ляжет набок. Люди с палубы попадали, как яблоки осенью, снова раздались крики, а до сих пор пустынная часть доков наполнилась людьми. Штольман, который был так напряжен, вглядываясь в лица убийц своего брата и сжимая рукоять револьвера в кармане, упустил всё остальное, осознав, что они не одни, только когда потерял из вида холодные глаза одного из мужчин, за которым прятался второй, так и не оправившийся от страха.

- Господин Штольман, мы спешили, как могли, - проговорили за его спиной. Яков скосил взгляд и увидел высокого длинного человека, одетого в черное.

- Кто вы? – спросил Штольман, не понимая, что происходят, но видя, что трое человек лихо спрыгнули мачтовых лесенок на пирс и взяли в кольцо тех, ради кого он сегодня сюда пришел.

- Ох, прошу меня простить! – спохватился незнакомец и щелчком пальцев направил одного из своих людей за одним из грузчиков, спешившим наверх. Речь собеседника Якова была правильная, а вот хватка явно выдавала жесткого человека, привыкшего быстро и без сожалений решать вопросы. – В связи с развивающимися событиями я совершенно забыл о приличиях!

Он прикоснулся к полям шляпы, с интересом наблюдая за тем, как корабль мотает из стороны в сторону. Было ясно, что это не попадает в привычную ему картину мира и весьма его озадачивает, но нисколько не остановит его в выполнении задачи. Он то и дело взмахивал рукой, жестами направляя других.

- Ансельм Воклейн, господин Штольнам! – представился наконец мужчина и улыбнулся одними губами. – Я помощник господина Пламондона.

Пламондон? Яков с удивлением взглянул на собеседника. Если бы здесь была Аня, она бы узнала в нем человека, который встретил её у замка после похищения.

- Да, господин Штольман, - улыбнулся Ансельм уже по-настоящему. – Мой шеф совершенно недвусмысленно велел за вами присматривать.

Яков поднял бровь. Он действительно не почувствовал слежки, видно, теряет хватку.

- Когда мы действительно хотим что-то делать, мы делаем это, как следует, - понимающе кивнул мужчина. У меня для вас послание.

Воклейн протянул Штольману бумагу. Покуда Яков разворачивал листок, вокруг неожиданно воцарилась тишина. Волнение на воде прекратилось, корабль перестал крениться, лебедка снова крутилась в обычном режиме, даже волны почти не били о дерево. Будто и не было всплеска странной энергии, которая перевернула доки вверх дном. Штольман, убедившись, что те двое, которые его интересовали, никуда не денутся, принялся читать. Аккуратный почерк графа поведал Якову о том, что директор Флорианы Димарко исчез по пути из Вены в Париж. Он совершенно точно сел в свой вагон, но, когда люди графа пришли за ним, его уже не было на месте. Обыск поезда ничего не дал, и теперь Норбер занимается поисками предателя. И будет искать, пока не обнаружит. «Я не мог остаться во Франции, и мои опасения были полностью оправданы, - писал Пламондон. – Я не смогу вернуться, полагаю, еще несколько месяцев, но я не мог позволить еще одному Штольману остаться без моей поддержки.»

- Каким образом вы оказались тут так быстро? – спросил Яков, отбрасывая неожиданно кольнувшую сердце сентиментальность. Точно стареет, другого объяснения нет. – Неужели действительно следили за каждым нашим шагом?

- Нам лестно, что мы производим такое впечатление! – довольно кивнул Ансельм, наблюдая, как у двоих с пирса забирают оружие и грубо подталкивают в их направлении. Так же поступили еще с двенадцатью членами экипажа. – Но мы все же не боги!

Штольман, глядя на то, как ловко люди Пламондона управляются с народом в доках, только хмыкнул про себя. Так быстро взять всё под контроль – тут и выученный полицейский взвод так быстро не сработал бы.

- Тогда как же? – поторопил Яков.

- Наши интересы просто-напросто пересеклись в Ле Пеке, господин Штольман. Нашу репутацию смогли перебить. А это очень и очень нелегко, поверьте мне! Мы не смогли остаться в стороне. И если в Версале нас опередили господа полицейские, то тут мы взяли все в свои руки. Полицейского тут не встретить, все на дежурстве, что очень и очень правильно, если можно судить по новостям.

Перебили репутацию Пламондона? Какую именно часть, было понятно по упоминанию Версаля.

- Опий! – проговорил Яков. Кто-то из этих двоих перед ним – владелец фермы в Буживале! И «Надежда» перевозит именно его!

- Да, господин Штольман. Вы совершенно правы!

Штольман, глядя на двоих мужчин, которых наконец привели к ним, вдруг понял, что имел в виду его брат, говоря, что он шёл за одним, а пропал из-за другого.

- Ты не можешь быть живым! – проговорил один из убийц Аурелио, безумно поглядывая на Штольмана. – Я сам зарыл тебя в землю!

- Где? – заставил себя разжать намертво сжавшиеся челюсти Яков. Декабрьский мороз, пытающийся кусать кожу, прикрытую только хлопком рубашки, был несравним с холодом в его сердце. – Где моё тело?

Останки

- Всё разрешилось благополучно, - проговорил Мирон Карлович Штольман, появляясь перед Анной. Соня, которая сидела, прижавшись к матери, почувствовала перемены и подняла голову, стараясь понять по материнскому лицу, какие новости им принесли. Увидев, что она облегченно вздохнула, Софья позволила себе улыбнуться и снова вернулась к теплому Аниному боку. Все уже разошлись по постелям, только они с мамой коротали ночь вдвоем, не в силах заставить себя лечь. Соня помогла уложить Лидочку, убедилась, что измученная Флориана заснула подле сына, пожелала доброй ночи брату и вернулась к Ане. Софья видела, что маме нелегко дался призыв её двоюродного дедушки, хотя она и сказала, что он пришел быстро, потому что был неподалеку. Это тоже заставляло её волноваться, ведь разговоры с духами – дело непредсказуемое. Вон какие капельки пота на маминых висках. И пальцы у неё мерзнут, она постоянно их растирает и кутается в шаль. Мало ли что может случиться? А папы нет, поэтому надо быть начеку. Софья слышала, что говорила Анна, поняла, что просьба её не осталась без ответа и за папой присмотрят. А им оставалось только ждать. Они и ждали. Была почти полночь, глаза сами собой слипались, особенно когда мама начинала проводить мягкой ладонью по волосам, но Соня упрямо заставляла себя бодрствовать, безжалостно щипая запястье, когда она начинала погружаться в дымку сна. Теперь же, когда все разрешилось, можно было перестать бороться. Мамин голос долетал будто издалека, а после и вовсе исчез, сменяясь калейдоскопом сновидений.

- Все целы? – спросила Аня, осторожно перекладывая дочь на диванную подушку и поднимаясь с места. Напряжение ушло, сидеть на одном месте она больше не могла.

- Да, - кивнул старший Штольман, и Анне вдруг подумалось, что все трое Штольманов, с которыми она была знакома, удивительно схожи друг с другом. Очень жаль, что в жизни земной им встретиться не доведется. – Яков уже едет сюда.

Он замолчал, опустив взгляд. Аня произнесла про себя краткую благодарственную молитву.

- Я рад за нашего мальчика, - сказал вдруг Мирон Карлович, глядя на Соню. – Я знал, что из него выйдет толк. На него всегда можно было положиться.

У Ани защипало глаза. Этот человек говорил о её муже так, как, она была уверена, ему не хватало в детстве и порой не хватало даже сейчас. Он знал его маленького, он знал его взрослеющего, а потом ушел. Мальчик… Ох!..

- Очень хорошо, что ты не испугалась, дорогая! – продолжил Штольман-старший, взглянув наконец на Анну. Он улыбался ей по-доброму, на его глазах тоже блестели слезы. – Непростые мы по характеру, что уж греха таить. Не всякая с нами сладит! Но ты сумела, девочка! И я тебе очень благодарен.

Аня вдруг расплакалась. От души, смывая все сомнения и тяготы последних дней. Ей тоже была необходима эта поддержка, эта родственная теплота.

- Яков привезет моего сына, - наклонил голову Мирон Карлович. Аня в ужасе прижала руки ко рту. Боже! Что же их ждёт?! – Позаботься о моей невестке и моем внуке. У них сейчас больше никого нет.

Анна кивнула, не в силах говорить. Конечно, они сделают всё, что возможно, но ничто не сможет облегчить то, что ждет Флориану и Карла.

- Спасибо! – проговорил старший Штольман и исчез. Аня глубоко вздохнула несколько раз, утерла слезы, взглянула на дочь, накрыла её пледом и отправилась вниз, чтобы подготовиться к встрече с мужем.

***

Штольман в этот момент ехал по дороге из Ле Пека в закрытом фиакре. Напротив него сидел невозмутимый Ансельм Воклейн, который в рекордные сроки завершил операцию в доках, почти не оставив следов своего присутствия. Он действовал быстро, жестко, но, когда Яков говорил о чём-то, помощник Пламондона делал, как тот просил, хотя было видно, что не все ему нравится.

- Господин Штольман, вы уверены, что желаете, чтобы этих двоих передали полиции? – проговорил Воклейн, рассматривая каменное лицо Якова. Он сочувствовал этому человеку, хотя по нему было тяжело это заподозрить. Его шеф симпатизировал другому Штольману, похожему на этого, а симпатии графа заслужить было непросто. Пламондон попросил его сделать всё, что попросит этот Штольман. Теперь же Ансельм был уверен, что его шефу принятые Яковом решения не понравятся.

- Да, - с усилием выговорил Яков. – Мой брат этого достоин.

Ансельм молча рассматривал лицо Штольмана. Он не понимал этого человека, но видел, что у него есть своя философия, которой он руководствуется. Его брат достоин того, чтобы его убийцы остались с живых?

- Если вам так будет понятнее, - заставил себя говорить Яков, - то их будут судить. Прилюдно, громко и грязно. За преступления против государства, против многих людей и в том числе за убийство моего брата. Имя Аурелио Штольмана прозвучит в зале суда, и они понесут наказание за его смерть. Тюрьма, каторга или казнь, все едино. По моему мнению, это много лучше пусть страшной, но быстрой и тихой смерти с пулей во лбу.

Ансельм приподнял брови. Ах вот как? Это было ему понятно. Да, пожалуй, это неплохой план.

- А?..

- Это дело будет доведено до конца, - не дал задать вопрос Штольман. Компания начинала тяготить его, необходимость открывать рот тоже. – Ведь тут вопрос с масштабными поставками опиума, а вовсе не с тем, что привело к тем плачевным результатам, которые мы сейчас имеем. С этим мы разобраться сумеем.

Воклейн поджал губы, но возражать не стал.

- Мои люди останутся в доках до приезда ваших, - сказал он вместо этого. Яков поморщился. Записывать французскую полицию в его люди – это сильно, но раз уж так помощнику графа проще, пусть так. – Но уйдут прямо перед их прибытием.

Штольман кивнул. Достаточно того, что до приезда команды Поля за доками присмотрят. Все нужные сведения у него есть, он передаст их Мартену, тут снова нужно сказать спасибо Пламондону.

- Господин Штольман, вы точно не хотите поехать сразу к вам домой? - вновь нарушил молчание Ансельм, который не был рад, что они едут в полицию. Да и выглядел его собеседник так, будто готов свалиться с ног в любой момент. – Я мог бы оставить вам людей, чтобы они присмотрели за этими двумя до приезда полицейских. Да и ваши парнишки справились бы с этим превосходно. Отличных ребят вы с собой привели!

Яков вдруг усмехнулся.

- Если оставить их в моем доме, ничто и никто не сможет их спасти, господин Воклейн. Они не доживут до приезда полиции.

Помощник Пламондона задрал брови еще выше, а потом понимающе кивнул.

- А, мадам Димарко! О да, эта женщина не оставит им шанса!

Якова покоробил его тон, но он ничего не стал говорить. Воспитывать сейчас кого бы то ни было у него не хватало сил. Он откинулся на спинку сиденья и, закрыв глаза, уперся затылком в ледяную стенку фиакра. Ансельм наконец замолчал, дерево приятно холодило голову, и Штольман пытался ни о чем не думать хотя бы пару минут. Эта передышка нужна ему была, чтобы выдержать то, через что ему придется пройти дома.

В фургоне позади них ехали истлевшие останки Аурелио Штольмана, прикрытые пальто Якова. На их местоположение указали люди, которые убили его и оставили недалеко от Буживаля, выше по течению Сены, именно в том направлении отплывала в ту ночь «Надежда». Там находились старые склады, которые уже не использовались по назначению. Аурелио сбросили в старый колодец и для надежности завалили крышку булыжниками. Люди Ансельма потратили много времени, чтобы расчистить камни и спуститься вниз, но это было лучше, чем копать мерзлую землю. За полгода от тела остались кости, покрытые иссохшейся плотью и истлевшей тканью. Яков видел много тел за свою жизнь, но, глядя на останки своего брата, не мог отреагировать, как обычно. Это был скелет, в нем нельзя было угадать очертания лица или тела, но больно было так, как если бы он смотрел на только что расставшегося с жизнью Аурелио, который секунду назад дышал, говорил и смеялся. Теперь, когда он передаст убийц Полю, ему придется привести фургон с костями брата в их особняк и передать их Флориане. И он не имел ни малейшего понятия, как сделать это правильно.

Оба дома

- Н-да, господин Штольман, - задумчиво проговорил Лепин, который встретил его вместе с Полем. Они как раз заканчивали перераспределение последней группы, которую требовалось срочно отправить к церкви Святого Сульпиция. Оттуда поступало больше всего донесений. Воинственно настроенная толпа собралась на площади перед церковью и скандировала антирелигиозные лозунги, требуя прекратить промывать мозги народу и прикрывать верой денежные поборы, угрожая расколотить все витражи или и вовсе устроить пожар, чтобы даже искушения не было больше ходить на службы. Христиане в свою очередь не собирались сдавать свои позиции и несмотря на постулаты человеколюбия готовились дать отпор, окружая церковь и не пуская протестующих близко. Противостояние несколько раз уже перерастало в мелкие стычки, полиция разнимала дерущихся, но народу на площади было слишком много, полицейских отчаянно не хватало, ситуация стремительно становилась критической. Штольман чудом застал Поля и его начальника на месте.

- Я все знаю, господин префект, - кивнул Яков, - но я заберу его домой. Не волнуйтесь, он будет в Анином кабинете. Там есть все условия.

Штольман говорил спокойно, но Поль видел, как ему нелегко. Он взглянул на Лепина, и тот едва заметно кивнул. Пусть Аурелио Штольман проведет Рождество дома, если можно так выразиться. Сейчас все равно не хватит экспертов, чтобы обследовать тело. Город был объят духом вражды.

- Вы снова выловили нам крупную рыбку, господин Штольман, - сказал префект, поднимаясь. Времени в самом деле не было. – Эта часть нам по плечу. И если вы говорите, что сии месье к нашему общему горю не имеют отношения, то мы их быстро в оборот возьмем.

Яков покачал головой. Он вкратце поведал своему другу и его начальнику, что именно ему удалось узнать. Впереди их ждали официальные протоколы, допросы, выход на верхушку, которая всем заправляла, а пока Поль поместил преступников в полицейскую квартиру под охрану Габена Пробойника и Ушлого Клода (потому как найти сейчас свободных полицейских было задачей непосильной, а Гастоновы агенты просто раздувались от гордости от важности возложенной на них миссии) и приставил к ним одного своего злобно-дотошного комиссара (он был не способен участвовать в рейдах по состоянию здоровья, но мог бесконечно мучать арестованных вопросами, доводя их до белого каления, что сейчас было жизненно необходимо). Преступников держали в разных комнатах, чтобы они не успели продумать общую стратегию ответов.

В общем-то, уже сейчас основная линия расследования была понятна, осталось только прояснить детали, выяснить даты и имена, выявить все цепочки, что потребует у полиции довольно много времени. На данном этапе схема выглядела так: в Министерстве транспорта есть группа людей, которая занимается массовыми поставками опия из Индокитая во Францию и другие европейские страны. Памятуя о словах Анжа Фортье, можно сделать вывод, что секретарь министра однозначно в этом замешан, но действовал ли он самостоятельно или по наущению самого министра, предстояло только выяснить. В любом случае в одиночку организовать и контролировать такое дело невозможно, поэтому цепочку распутывать полиции придется не один месяц. Итак, группа злоумышленников из Министерства транспорта разрабатывала маршрут, составляя его так, чтобы можно было доставить опий в другие страны и французские города, спрятав его среди обычных товаров. Как например, из Буживаля в Безансон, проплывая через Швейцарию, или в Марсель, захватывая Испанию и Италию. Поскольку корабли принадлежали одному из государственных институтов власти, досмотр на границе проводился номинальный, документы все были в порядке, никаких проблем поставки не вызывали.

Помимо международных и местных поставок, преступники организовали не только массовую рассылку, но и персонализированные точечные отправки через почту. Схема была продумана до мелочей, найти концы было почти невозможно, потом что практически все они никуда не вели, но уже сейчас ферма в Версале, почтовые станции и доставщики были в разработке, и рано или поздно полицейские все разложат по полочкам. Кроме того, за тех полицейских, которые были замешаны в нелегальной торговле, уже плотно взялись их более честные коллеги. В общем, нитки одна за одной разматывались, расплетались и собирались в плотный клубок. Никуда злоумышленникам не деться.

- Аурелио Штольман приехал в Безансон, чтобы выследить человека, который связан с тем делом, которое нам не по силам, - Яков не называл имени Пелерена, сейчас это было ни к чему. – Он тщательно подготовился к засаде, выяснив в портовых документах, что «Надежда» должна пустовать в ту ночь. Те двое, кого мы привезли, были там в то время. Один из них, Жоффрей Сальмон, – это тот самый хозяин молочной фермы в Версале, который осуществлял рассылку мелких партий опия через почтовые отправления. Второй, Родриг Годар, – владелец складов в доках, которые расположены вдоль Сены. Увидев Аурелио, они были ошарашены, а Годар еще и испуган. Он вообще трусоват и за всю дорогу так и не сумел полностью прийти в себя. Удар нанес Сальмон. Он быстро ориентируется в ситуации и принимает решения. Нож у него при себе. Приметный, с изогнутым лезвием. На тазовых костях Аурелио остались колотые следы. Возможно, можно каким-то образом сравнить их и нож Сальмона. Впрочем, то, что они указали на место захоронения тела, уже их изобличает, но нужно сделать всё правильно.

- Да, господин Штольман, - кивнул Луи Лепин. – Мы все сделаем, как положено.

Штольман кивнул, и все трое спустились вниз. Поль и префект уехали к Святому Сульпицию, а Яков отправился домой. Он был в одиночестве. Люди Пламондона (все, кроме одного) покинули его недалеко от улицы, на которой располагалось Центральное Управление, ожидаемо не желая встречаться с представителями закона. Ехать домой было почти невыносимо, мысли и чувства роились внутри, не давая ни минуты покоя. Ночь была глубокая, темная, снежная, но тишины в городе не было. То и дело Штольману встречались кучки людей, которые что-то яростно кричали, размахивая фонарями. Рождественским духом и не пахло.

Особняк был погружен во тьму, но Яков почти улыбнулся, увидев свет в окне малой гостиной. Аня, разумеется, не спала. На душе немного потеплело, но тепло это не помогло ему. Он отпустил возницу и повернулся к телеге, на которой сидел щупленький пламодоновский парнишка. В то же мгновение из-за угла материализовались трое Гастоновых агентов, настороженно поглядывая на незнакомца.

- Берите тело с телеги, - сказал Штольман, доставая из внутреннего кармана ключи и отцепляя один, - и аккуратно несите в кабинет моей жены. Несите вниз, на ледник. Только… осторожнее.

Парни молча кивнули и, почтительно сняв с телеги тело Аурелио, понесли его в расположенное неподалеку от особняка здание, в котором Аня принимала пациентов. Там брат Якова сможет найти покой до тех пор, пока они не решат, что делать дальше. Штольман медленно брел к дому, чувствуя, что сил не осталось совсем. Убийцы брата найдены, его тело тоже, но удовлетворения не было. Не было ничего, кроме усталости и опустошения. Снег противно залеплял глаза, Яков ориентировался только на свет окна. Щелкнул замок, входная дверь распахнулась, разливая желтую электрическую краску на крыльцо, отодвигая тьму.

В проеме стояла Аня, кутаясь в шаль. Она устала не меньше его самого, Штольман ясно это видел. Ему всегда было жаль, когда она не спала, дожидаясь его возвращения, но как же хорошо было увидеть её сейчас! Теперь можно не опасаться, что ему не хватит сил подняться по ступенькам.

- Ты опять сделала все по-своему? – спросил Яков, с усилием растягивая край губ в улыбку.

- Я никуда не уходила, как ты и просил, - повела плечом Аня, радуясь тому, что муж вернулся домой живой и почти невредимый.

Штольман усмехнулся по-настоящему. Не поспоришь ведь.

- Ты все сделал, что хотел? – задала вопрос Анна, рассматривая посеревшее лицо мужа.

- Да, - кивнул Яков, еще больше помрачнев. – Мы дома. Оба.

Расстояние до Бога

Рождество 1905 года получилось мрачным. Утром, увидев Якова и выслушав его рассказ, Флориана окончательно расклеилась. Человек – существо странное и противоречивое, и не зря люди говорят, что надежда умирает последней. Несмотря на полугодичное отсутствие, несмотря на то, что Аня никак не могла узнать подробности, которыми делилась с мужем, просто так, несмотря на то, что сама Флориана слышала от Анны, когда она говорила от имени Аурелио, женщина хранила в самом дальнем уголке своей души искорку веры в то, что этому есть какое-то другое объяснение. Лио мог был жив, мог, просто… просто… просто что-то случилось. А теперь пути назад не было.

Слез не осталось. Возможно, они могли бы выкорчевать из сердца пульсирующую с каждым ударом боль, которая ни на секунду не переставала с тех самых пор, как Флори увидела своего мужа. Аня отговаривала её сначала, но сдалась в конце концов, потому что ничто не могло переменить её решения, да и Штольман сказал, что так, возможно, станет немного легче. Странным образом так и случилось. Окончательный гвоздь в крышку гроба, так сказать. Ничего не изменить, но и тягучее ожидание, с каждым вздохом делавшееся все невыносимее, ушло. Боль, заменившая его, была сильнее, но правильнее, что ли. Теперь было понятно, по крайней мере, что делать дальше. Дела были сложные, долгие, требующие усилий, но это было сейчас Флориане необходимо. Внешнее заменит внутреннее, на немного, но это поможет продержаться первое время.

Штольман и Аня не оставляли новообретенную родственницу ни на секунду. Яков, стоя рядом с Флорианой у тела брата, засунул руку в карман и достал оттуда кольцо.

- Это было в одном из его сапог, - сказал он, протягивая украшение женщине. Флори, в которую Аня влила двойную дозу успокоительного, оторвала взгляд от мужа и посмотрела на Штольмана.

- Это его обручальное кольцо, - произнесла жена Аурелио. Дрожащими пальцами, она взяла кольцо и прижала к губам. Голова была как в тумане, спасибо Аниным каплям, но на сердце на секунду стало тепло. Лио дорожил ей, раз хоть и снял кольцо, но не оставил его, а взял с собой. Золотой ободок примостился рядом с её собственным, он был ей велик, но Флори сжала кулак, чтобы не потерять его. – Что будет с ними? – спросила она, вопросительно глядя на Штольмана.

- Казнь.

- Я хочу это увидеть, - проговорила Флориана, сжимая кулак еще сильнее. Кольцо впилось в кожу, причиняя боль. Это отвлекло женщину от ярости, которую не могли заглушить никакие успокоительные. Она должна убедиться, что виновные будут страдать не меньше, чем Лио, что они заплатят, что больше не будут ходить по земле. Пусть не её руками, но они будут уничтожены.

Штольман кивнул. Он начал привыкать к характеру Флорианы. Ей нужно было получать несомненное материальное подтверждение всем важным событиям, чтобы идти дальше, потому он и привез Аурелио сюда. Без этого шага ей было бы гораздо хуже. Другое дело – Карл. Ему напротив стоило сказать все гораздо мягче. И совершенно точно не показывать тело. Хорошо, что дети и Аня не оставляли его одного, не давая погружаться в мысли.

- Мы должны уехать, - сказала Флориана, снова переводя взгляд на мужа. Столько всего нужно сделать! Надо перевести Лио в Италию, нужно оформить документы, нужно получить разрешение и сопровождение. Голова шла кругом. – Сразу после Рождества приедут мои родители.

- Не говори глупостей, - покачал головой Штольман. – Пусть родители едут к нам. Дом большой, найдем, где разместиться. Да и не нужно вам сейчас одним быть.

Флориана ничего не сказала, но она была благодарна. Благодарна за помощь, за то, что её ни о чем не спрашивают, за то, что приняли сразу и как-то по-родному, что ли. Благодарна за Карла. Как бы она справилась, она и представить не могла! И сейчас Штольманы были готовы принять её родителей. Как же она хотела увидеть маму! Возможно, тогда она сможет поплакать. Пока на сердце была ледяная пустыня.

Флориана взяла у Анны черное платье и, казалось, замерла, механически выполняя какие-то действия, совершенно не осознавая, что делает. Дети притихли, понимая, что Рождество в этом году будет совсем не веселым. На улицах никто не пел, не устраивал рождественских спектаклей, даже ярмарок не было. Слышались только гневные крики людей и звуки разрушения. В церковь идти не решились, потому что Поль прислал записку, что восстания подходят к пику, толпе достаточно неправильно брошенного взгляда, чтобы наброситься на прохожего. Церкви не сдавались и проводили мессы, но после того, как одну из них подожгли, прихожан значительно поуменьшилось. Люди не решались выходить из дома.

Рождественский ужин прошёл напряженно. Подарки не сумели перекрыть общего мрачного настроения, поэтому кусок в горло никому не лез, даже Гастон отложил вилку, съев пару кусков окорока. Мадам Агнес сходила с ума, сама, впрочем, также почти не притрагиваясь к блюдам. Единственное, что примиряло её с действительностью, - это тот факт, что бедняки в Рождество получат много вкусной еды. Продукты в этом доме не пропадали зря.

После ужина, который почти полностью унесли обратно на кухню, все в доме расселись в гостиной, глядя на наряженную елку. Молчание изредка прерывалось быстро затухающими диалогами.

- Христос родился сегодня, - произнесла Софья, гладя по голове заснувшую Лидочку. Ей было жаль всех вокруг. Она видела черную дымку горя вокруг Флорианы и Карла, видела серую пелену возле сердца отца, видела тревогу матери. Но это ведь Рождество! Хоть чуть-чуть надо воспрянуть духом! – Надо спеть ему приветственную песню!

Она оглянулась на взрослых. Нет, никто не будет сейчас петь гимны, радость от рождения младенца Христа не могла перекрыть скорби.

- Давайте споем «Тихую ночь»? – предложила Марта. Младшим надо было хоть немного отвлечься, а то не Рождество, а действительно поминки! Гастон кивнул, все немного приободрились. Вдруг чистейший хрустальный голос зазвучал в гостиной, заставляя всех взглянуть на его обладательницу.

Addio fenesta, rèstate 'nzerrata

ca nénna mia mo nun se pò affacciare...

Io cchiù nun passarraggio pe' 'sta strata:

vaco a lo camposanto a passíare!

'Nzino a lo juorno ca la morte 'ngrata,

mme face nénna mia ire a trovare!*.

Так пела Флориана Штольман, в песню вкладывая всю себя, напоминая присутствующим, почему её пение приходили слушать короли и королевы. Стены гостиной отражали звук, делая его накал почти невыносимым. Мадам Агнес и горничные изумленно застыли в проеме двери, прибежав с первого этажа, куда донеслась песня. Нет, не рождественская, а гимн горю, гимн смерти, гимн скорби. Все замерли, оглушенные силой звука и силой печали, которая пронизывала каждое слово. На последних нотах звук оборвался. Флориана опустила лицо, понимая, что слезы так и не пролились. Ничего не может ей помочь! Ничего. Но люди вокруг не виноваты. Они не должны скорбеть так же, как и она. Дети заслужили праздник!

- Давайте споем о Рождестве! – проговорила Флори, поднимая голову. Лицо её было сухим, глаза лихорадочно блестели. Она улыбнулась Карлу и Соне. Все зашевелились, сбрасывая оцепенение. – Лучше споем о рождении! Довольно тишины! Il est né le divin Enfant**, эту песню я знаю на французском.

Сначала неуверенно и нестройно, а после все более и более воодушевленно в гостиной зазвучали рождественские песни. Лидочка проснулась и терла глаза, моргая и радуясь тому, что Рождество наконец похоже на само себя. Пели на французском, на русском, на немецком и на итальянском, вспоминая детство. Анна села за пианино, к ней присоединился Алекс. Принесли горячие напитки, на душе стало теплее. Спать отправились под утро и заснули почти мгновенно, не видя снов и не болея душой. Вот такое странное Рождество вышло, но это было настоящее Рождество, когда несмотря ни на что внутри есть вера и искры надежды.

Утром в Париж приехали родители Флорианы. В доме сразу стало шумно, но морозная паутина горечи рассеялась. Сразу после того, как новых гостей разместили, раздался звонок в дверь. Пришел Поль, усталый, не спавший два дня и злой.

- Рождество прошло и всё – все разошлись, - говорил он, с наслаждением поедая творения мадам Агнес, которая радовалась новым голодным посетителям. – Испортили людям праздник – и в кусты!

- Неужто все разошлись?

- Нет, на периферии еще есть, а тут у нас как отрезало.

Штольман задумчиво покачал головой. Непонятно. Что за кратковременная акция?

- По поводу убийц Аурелио, - сказал Поль, промокая губы салфеткой и откладывая её в сторону. – Дело продвигаем очень быстро, там такие имена всплывают, что просто за голову берешься. Привлекли Анжа Фортье, не даем спать Сальмону и Годару. Несколько лет все это длится. Сначала не решались они так широко действовать, а сейчас ничего не стесняются. Но это неудивительно при таких покровителях.

- Что же, вот так легко идет?

- Только благодаря вмешательству Делькассе, - развел руками помощник префекта. – Все же не настолько он лишен влияния, как нам говорил.

- И министров достанут? – скептически поднял бровь Яков.

- А вот не поверишь, достанут! Вот в это верю. Жак, что-то опять грядёт! Все на ушах стоят, хотя я уже и не знаю, что может сейчас случиться такого, что будет хуже, чем есть. И если опять перевернется кабинет, представить страшно, что будет дальше с этой страной! Но и с такими субчиками у руля, плыть нам недалеко, помяни моё слово! Опием залили Францию и близлежащие страны! И не одно министерство сюда подтянули, аж зло берет!

Мартен махнул рукой и сердито откинулся на спинку стула, а потом щелкнул пальцами.

- Делькассе сказал, что у него, возможно, скоро будет, что тебе сказать в ближайшее время.

- Что он хочет мне сказать? – удивился Штольман.

Поль пожал плечами.

- Кто ж его знает!

Яков прищурился. Конечно, он не оставил идею разобраться в прошлом своей семьи. А Делькассе слов на ветер не бросал, вряд ли праздные разговоры с ним собрался разговаривать. Это прекрасная новость. Хоть одна за последнее время.

- Но мы не сможем ничего сделать сейчас? – уточнил он у друга, хотя знал ответ на свой вопрос.

- Нет, - помрачнел помощник префекта. – Это понятно всем. И беспорядки на Рождество – это только начало. Вряд ли о таком хоть и масштабном, но малоэффективном событии писали в шифровках.

Яков кивнул. Да, громко, но бессмысленно. И даже отсутствием полиции на местах никто не воспользовался. Что-то не то. Не то.

Всё шло своим чередом, а пять дней спустя новый скандал сотряс Францию. 29 декабря был подписан декрет, вытекающий из закона о разделении Церкви и Государства, исключив любые формы государственного патроната над религиозной деятельностью. Декрет гласил, что любые выплаты священникам государственных субсидий прекращались, ведь священнослужители утрачивали официальный статус госслужащих и больше не получали зарплату от государства. Теперь каждое религиозное сообщество должно было самостоятельно заботиться о своем существовании, формируя независимые финансовые механизмы. Все конфессии в стране были признаны равноправными и независимыми, а вся собственность религиозных учреждений изымались в пользу местных властей.

Отделение церкви от государства вызывало нападки со всех сторон. Правые и клерикалы критиковали его за нарушение моральных устоев в стране, за нарушение права собственности, за отнятие у церкви привилегированного положения в государстве, за нарушение свободы совести. Социалисты и прочие левые силы, набиравшие оборот, упрекали правительство в мягкотелости и непоследовательности; указывая на то, что бывшие церковные имущества были приобретены церковью благодаря самому государству, а, следовательно, они изначально являлись общественным достоянием.

Страну охватил масштабный кризис, волнения не стихали несколько месяцев во всех регионах страны, приведя к экономическим и социальным проблемам, которые никак нельзя было разрешить. Морис Рувье, глава правительства, был отправлен в отставку вместе со своими министрами, как не владеющий ситуацией и лишенный доверия. Власть сменилась в очередной раз, оставив страну в хаосе и гражданской нестабильности.

Буклет, найденный среди документов пропавших кораблей, не врал. «Когда-то Рождество принесло миру Христа, возможно когда-нибудь оно заберет его обратно!» - так писали в нем.

Возможно, обратно Его и не забрали, но в это Рождество Бог находился от Франции гораздо дальше, чем когда-либо до этого.

*«Fenesta ca lucive» (с неап. — «Не светится оконце») — неаполитанская песня, написанная поэтом Джулио Дженоино и положенная на музыку композитором Винченцо Беллини. Песня рассказывает о молодом человеке, который проезжает мимо окна своей возлюбленной и от её сестры узнаёт, что Неннелла умерла.

.....Прощай, оконце, оставайся запертым

Раз моя девушка не сможет больше выглянуть...

Я больше не прохожу этой улицей:

Я хожу прогуливаться на кладбище!

До того дня, когда подлая смерть

не поведет меня на встречу с моей девушкой!..

** Божественный Младенец родился! - традиционная французская рождественская песня