Детективное агентство "Анна и её дух". В снегах Швейцарии. Фиджино

Спасатели

— Ну что же, — резюмировал Штольман. — Необыкновенно радует, что через пару месяцев нашим детям исполнится десять лет, а их привычки не меняются!

— Н-да, — протянул Пётр Иванович, разглядывая изъятый у Ванечки и Лидочки набор. — Что это, вы говорите?

— Новая версия двигателя, — пояснил Яков. — С повышенным давлением, чтобы тратилось меньше энергии. Исключительно в целях помощи нашим сельскохозяйственным животным, чтобы они так не надрывались, распахивая поля по весне!

— Благородно, — решил Миронов и покачал головой. Всё-таки на ниве поиска у Лиды и Ивана всевозможных полезных для жизни вещей Штольман превосходил его на голову. Не догадайся он, что затихли их дети не просто так, окончание зимнего вечера было бы вовсе не таким приятным.

— А то! — хмыкнул Яков и оглянулся. Он знал, что Аня с Ирмой где-то неподалеку, что они, хихикая, обсуждают какие-то свои женские вопросы, но все равно немного волновался. Он не любил, когда его жена долго отсутствовала. И если с Лидочкой это было чревато очередной невероятной шалостью, то в случае с женой Штольмана ожидала сердечная тоска.

Пётр Иванович взглянул на Якова и улыбнулся про себя. Он догадался, о чём думает муж его племянницы. Это было удивительно, но даже спустя столько лет эти двое смотрели друг на друга будто молодожены и начинали нервничать, когда долго друг друга не видели. Всё-таки правильно Аннет сделала, когда пошла против всех и уехала с этим человеком в Париж. Они сделали друг друга счастливыми, а это большая редкость и не менее большая ценность в этом мире. Это дается немногим, и такое чувство следует ценить и беречь! Пётр Иванович был очень рад за дорогих ему людей. Когда они приезжали в гости, то на него опускалось умиротворение. На душе было спокойно, и никакие шалости Лидочки и Ванечки, помноженные на два, не могли этому помешать.

В комнату, смеясь, вошли Аня и Ирма, и Яков улыбнулся. Теперь и у него на сердце был покой.

— Что у нас здесь? — поинтересовалась Анна, беря мужа под руку и разглядывая детали будущего двигателя. — Сигнализация для крепостной стены?

Штольман улыбнулся.

— Нет, — покачал он головой. — Это уже было в прошлом году, а они не повторяются, ты же знаешь!

— Да, — подумав, согласилась Аня. — Их фантазии можно только позавидовать!

— Так что же это на сей раз? — спросила Ирма, которой Пётр Иванович перецеловал все пальчики. Она погладила мужа по руке и покачала головой: такие вольности на глазах у всех она не одобряла.

— Это план по спасению наших лошадей от непосильного труда, — пояснил Миронов.

— Да ты что? — изумилась его жена, и все четверо некоторое время пытались разглядеть в металлических деталях перед ними то, что должно было помочь животным. Получалось с трудом.

— И почему они каждый раз думают о том, как кого-то спасти? — задумчиво спросила Анна.

— Миссия у них такая, — откликнулся Яков, который много об этом думал. — Эти дети не могут жить спокойно, если вокруг них творится несправедливость. Но в силу возраста им тяжело определить, где настоящая беда, а где то, что нужно оставить как есть.

— Или мы стали настолько взрослыми, что не видим насущность этих проблем, — сказала вдруг Аня, посмотрев на мужа. Штольман улыбнулся. И она еще спрашивает, почему их дочь бросается всех спасать! Образ мысли всех его девочек был удивительно схож в одном: они тонко чувствовали несправедливость и не могли с ней мириться. Иногда они напоминали ему о том, что он взрослый и циничный человек, который перестал видеть то, что на самом деле важно. Всё-таки присутствие женщины рядом помогает посмотреть на мир другими глазами!

— Или так, — согласился Штольман с женой и поцеловал её руку.

Все четверо развернулись и отправились в столовую. Близился ужин, и нужно было найти Лидочку и Ванечку. Двигатель они изъяли, но в замке было еще много тех, кого можно было спасти!

Время

Ужин прошел мирно, несмотря на то, что два юных спасателя дулись на родителей за то, что их благородный порыв не был ими оценен в должной мере.

— Ну подумайте же, как всем стало бы легче жить! — восклицала Лидочка. — И несчастных лошадей не нужно было бы мучить! Завел мотор и вперед!

— И пахарям облегчение, — вторил ей Ванечка. — Ни забот тебе, ни тревог!

— Я не уверен, что работники поместья были бы рады, если бы у них был чудный мотор, который вместо них пашет, но не было бы дома, который снесло бы взрывом от этого самого мотора! — заметил Штольман.

После этих слов дети окончательно надулись и принялись поглощать рыбу в полном молчании. Но даже оно показалось Якову неодобрительным.

К концу ужина Ане и Ирме удалось детей расшевелить, и когда Пётр Иванович стал рассказывать забавные истории из своей молодости, дядя и племянница уже окончательно растаяли и слушали своего любимого отца и деда, раскрыв рот и падая на ковер от смеха. Анна села рядом с мужем. Он прижал её к себе, и она благодарно улыбнулась. Зима в Лугано не была холодной, но снега намело какое-то невероятное количество. К тому же они с детьми после обеда целый час играли в снежки, и она продрогла. Анна пожалела вдруг, что их многочисленное семейство перестало путешествовать целиком. Марта и Гастон хоть и жили теперь напротив, но семейная и трудовая жизнь отнимала у них много времени. Они виделись каждый день, но это было уже не то, как в старые времена, когда дом был полон шума и гама.

Алекс поступил на факультет правоведения, как и собирался, и теперь целыми днями либо был на занятиях, либо подрабатывал в адвокатской конторе, куда его взяли клерком на вечернее время, либо разговаривал с дедушкой, прося у него совета. Софья была в выпускном классе и так погрузилась в учебу, что времени ни на что другое у неё толком не стало. Штольман был на седьмом небе от счастья. Его деятельная дочь не рвалась на митинги и забастовки, не решала проблемы угнетенных и обиженных, не пыталась самостоятельно расследовать дела. Всё было к лучшему, хотя Павел Михайлович так явно не считал. Он уже привык к тому, что Соня периодически вовлекает его в какую-нибудь авантюру, и теперь откровенно скучал без подобных эскапад.

Вот так и получилось, что Гастон и Марта были заняты на работе, Алекс и Софья трудились в поте лица над учебниками, поэтому проведать Аниного дядю с семьёй смогла поехать только Лидочка, которая с нетерпением ждала встречи с Ванечкой. Пётр Иванович и Ирма прекрасно знали, чем обычно заканчивается проживание этих двоих под одной крышей, поэтому постарались принять все меры предосторожности. Обычно это имело малый эффект или же и вовсе не имело никакого, потому как фантазия этих детей носила характер внезапный, ошеломительный и непредсказуемый. Что они вытворят сегодня, не знал никто. Будет ли вырыт новый ров вокруг замка? Начнется ли изучение ядовитых трав с целью выварки из них полезного для медицины экстракта? Зададутся ли они целью найти диких енотов-полоскунов и приручить их на благо сельского хозяйства? Возможно было всё! Это приятно бодрило родителей этих чудных созданий и не давало им скучать.

— Звонила Соня, пока вы были на улице, — сказал Яков и поцеловал жену в висок, улучив момент, пока на них никто не смотрел. — Сказала, что Алекс выдохся. Две недели подряд спит всего по три часа. Напряженный период в учебе, а в конторе попалось дело — он не ведет его, конечно, только переписывает бумаги — оно его очень привлекло, и теперь они с Виктором Ивановичем его разбирают детально.

— Ох, в его возрасте нарушать режим сна очень опасно! — встревожилась Анна. — Организм еще не прекратил рост! Я позвоню ему завтра!

— Только к вечеру, — улыбнулся Штольман. — С утра он уедет в контору. Кстати, Соня сказала, что её освободят от учебы на две недели в скором времени. Она первая в классе по предварительным итогам. Говорит, что возможно ей удастся приехать сюда, раз уж дедушка и тётя Ирма её звали.

— Замечательно! — обрадовалась Анна. Она в самом деле скучала по детям, остро сожалея, что они выросли так быстро. Время пролетело стремительно, она не успела толком насладиться жизнью в окружении любимых людей. Дети стали взрослыми, некоторые даже покинули отчий дом. Ей казалось, что только вчера они со Штольманом переступали порог уютного особнячка на улице Ришард в первый раз, а вдруг оказалось, что Гастон и Марта поженились, а Лидочка уже в состоянии самостоятельно собрать какой-то сложный мотор. Когда это всё случилось? Она взглянула на мужа и немного успокоилась. Он остался прежним. Разве что виски стали совсем светлыми. И морщинки резче прочертили любимое лицо. Но в общем и целом это был тот же Штольман, который в далеком 1888 году появился в Затонске и перевернул все с ног на голову.

Яков увидел, что жена на него смотрит и подмигнул ей. Аня улыбнулась. Нет, всё хорошо, всё по-прежнему. Что она углубилась в грусть и тоску? Тем более завтра они встретятся с еще одним старым другом, который тоже не меняется уже много десятилетий подряд. Этой встречи она ждала с нетерпением!

Сон

— Ма-а-ам, — донеслось неизвестно откуда. Аня поморщилась и еще плотнее прижалась к мужу, хотя он по обыкновению и так не давал ей пошевелиться во сне.

— Ма-а-ам, — снова раздался гулкий шёпот, и Штольман пробормотал над ухом у жены:

— Это наша дочь! Шепчет в замочную скважину! Надо встать и выяснить в чём дело.

Аня покивала с закрытыми глазами, не просыпаясь до конца. Штольман усмехнулся, выпутал её из своих объятий и встал с постели.

Накинув халат, он подошёл к двери, по дороге кинув взгляд на часы. Открыв дверь, Яков обнаружил за ней Лидочку, которая от нетерпения приплясывала на месте.

— Привет, мартышка! — поздоровался Штольман.

— Привет, папочка! — ответила Лида, давая понять своим приветствием, что дело у неё срочное, не терпящее отлагательств и вообще она же не дура просто так по ночам приходить. Яков всё это оценил, но всё же спросил:

— Ты отчего не спишь в четыре утра?

— Я сон видела! — пояснила девочка. — Тот самый!

Яков покивал, погладил дочь по голове, от чего та заметно повеселела, и отошел, давая дочери войти. Со снами он справляться умел так себе, это была Анина вотчина. Анна уже оделась и обняла Лиду, когда та зашла в спальню.

— Что за сон? — спросила она девочку, когда все они устроились на диване около камина. Угли давно прогорели, поэтому было довольно прохладно, и Штольман накинул на своих девочек плед.

— В середине всё было как обычно, — пояснила Лидочка. — Наш старый затонский дом в огне, который пожирает всё на своем пути. Вся Россия горит. Война, корабли тонут, много всего. А потом огонь идет дальше и ест всю Европу.

Аня прижала дочь к себе, грея и успокаивая, а Яков нахмурился. Ему не нравилось то, что почти год Лидочке снятся подобные картины. Не нравилось по двум причинам. Во-первых, его дочери было всего девять лет, поэтому он переживал за её здоровье, физическое и психическое. Она была слишком мала и нежна сердцем для этого. Нет, Лида держалась молодцом, но Штольман злился, потому что не мог защитить её от этого. Как когда-то не мог защитить Аню от приходов духов. И это больно царапало его по сердцу. А во-вторых, все сны его детей сбывались, поэтому пожар и война, расползающиеся по России и Европе, были вполне реальной угрозой.

Штольман был не дурак, он многое видел вокруг себя, а его работа позволяла ему анализировать то, что происходит в мире. Настроения Германии и Италии вызывали опасения, так же как и слабый политический курс в России. Настроения людей также радовали мало, и многие служащие посольства, в том числе и Яков, полагали, что вспыхнут крупные бунты, если ничего не изменится. Подвижки были, но шли медленно и неуклюже и явно отставали от реального положения вещей. Атмосфера накалялась, и Штольман почти физически ощущал, как сжимается кольцо. Повлиять на что-то глобально он не мог, поэтому они с Павлом делали то, что было в их силах, усердно работая на благо Родины и людей вообще.

— Лидочка, — начала Аня, но девочка покачала головой.

— Я знаю, знаю, — нетерпеливо сказала она. — Я уже привыкла. Я бы просто заснула снова! В этот раз конец был другой.

— Что ты видела? — спросил Яков.

— Видела эти места. Видела маму в одежде доктора и вашего смешного друга-врача с фотографий в альбоме. Видела кровь и взрывы. Что-то здесь случится! Понимаете?

Девочка подалась вперед, пытаясь разглядеть в глазах родителей, что они действительно видят, что она говорит не просто так.

Анна и Штольман переглянулись. Они в самом деле собирались сегодня после завтрака поехать в Фиджино, небольшую деревеньку рядом с Моркоте, в которой обосновался доктор Милц после переезда в Швейцарию. Он жил здесь уже полгода, занимался практикой, готовился к устройству крупной клиники, ради которой он сюда и приехал. Александр Францевич уже заслужил уважение местного населения и своих коллег, и Штольманы с нетерпением ждали встречи, потому что скучали по старому другу. Эпистолярная связь хороша, но всё же личной она не заменит. А тут вдруг выясняется, что доктору Милцу или кому-то рядом с ним грозит опасность! Яков вдруг улыбнулся и покачал головой.

Ну что же, предупрежден, значит вооружен! Он сделает всё, чтобы защитить друзей и родных!

Семья

Штольман проводил Лидочку до её спальни и убедился, что с ней всё хорошо. Она легла в постель и, накрывшись до самого носа одеялом — она была мерзлячка как и Аня — сказала:

— Папа, вы с мамой не сильно-то и волнуйтесь по поводу моих снов! Я к этому отношусь совершенно спокойно!

Штольман поднял бровь.

— Почему ты думаешь, что мы волнуемся?

— Ты очень многозначительно морщишь брови и сжимаешь губы, вот как сейчас. А мама старается поймать твой взгляд. Вы так всегда делаете, когда переживаете о чём-то!

Яков покачал головой про себя. Их дети подмечали все мелкие детали, делая свои выводы, что, впрочем, было неудивительно.

— А кроме того, я слышу, как твое сердце начинает биться быстрей, — заметила Лидочка.

Теперь обе брови взлетели вверх. А вот это явно тянуло на слово «удивительно». Или лучше поразительно. Нет, ошеломляюще! Алекс унаследовал от матери способность разговаривать с духами. Соня видела людей насквозь, иногда вплоть до намерений, которые еще даже не успели сформироваться. А Лидочка могла определить, что не так в человеческом теле. И все трое видели сны, которые имели обыкновение сбываться. Штольмана это никогда не пугало. Будоражило и удивляло - да, но не пугало. Он успел сродниться со всем сверхъестественным в Анне, а их дети были логичным, желанным и любимым её продолжением. Всё в них было смесью его самого и его Ани, поэтому принималось без внутреннего сопротивления. Это было их частью, как цвет глаз или склонность к рисованию. Яков любил свою семью.

— Поэтому не тревожьтесь с мамой, — Лидочка погладила отца по руке и с нежностью посмотрела на него. — Всё будет хорошо!

— Я в этом не сомневаюсь, — улыбнулся Яков и, наклонившись, поцеловал дочь. Лида довольно зажмурилась и, поплотнее завернувшись в одеяло, приготовилась спать.

Штольман пару секунд посмотрел на неё и пошёл к жене. Сердце кольнуло. Иногда на него находило такое, особенно в минуты душевного волнения. Ему начинало казаться, что всё это неправда. Сон. Он проснется и окажется, что Ани, детей, Парижа не будет, а будет горячечный бред в тюремной больнице. Когда он был в тюрьме, у него случались такие сны. Просыпаясь, он думал о том, что так недолго и с ума сойти. Реальность била под дых невозможностью такой, да и любой человеческой жизни, и Яков долгое время страшился засыпать. Он одновременно не желал погружаться в счастье сонной дымки и не хотел остаться просто в темноте камеры. Это мучило его, но позже он смирился. Лучше так, чем беспросветные тоска и сожаления.

Аня ждала его в кресле, поджав под себя ноги. Увидев его, она встала и улыбнулась.

— Заснула? — спросила Анна и подошла к мужу.

Штольман кивнул и обнял её, закрыв глаза. Она немедленно прижалась крепче, поцеловала его в щеку и затихла, слушая удары его сердца. Яков улыбнулся. Нет, это не сон. Это не может быть сном. Она рядом с ним, и, значит, всё будет правильно, значит, они со всем справятся.

— Яша, — невнятно проговорила Аня снизу.

— Ммм? — спросил Штольман, не желая прерывать объятия. Очень уж ему было хорошо стоять так рядом с ней.

— Мы же поможем Александру Францевичу?

Якову всё же пришлось оторваться от неё и посмотреть ей в глаза. Она тоже приняла как данность то, что что-то в ближайшее время произойдёт. Семья у них вышла удивительная.

— Разумеется, — уверенно сказал Штольман. — Мы всё сделаем как надо.

— Он мне писал перед Рождеством, — сказал Анна. — Встретили его здесь очень хорошо, да и дядя с Ирмой не просто так ведь пытались его сюда переманить. Такой опыт, профессионализм. Тут у него появилась возможность создать такую больницу, которую он всегда хотел, но не мог по разным причинам. В Затонске он оставил двух талантливых учеников, которые продолжат его дело. Но лабораторию и исследовательский и восстановительный центр там наш доктор Милц никогда бы не смог организовать.

— Ты волнуешься, — утвердительно сказал Штольман. Очень уж она старалась убедить его в том, что говорила. — Ты думаешь, что-то здесь идет не слишком гладко?

— Сама не могу разобраться! — досадливо повела плечом Аня. — Что-то такое мне почудилось в его словах.

— Мы завтра сами все увидим, — успокоил жену Яков.

— Да, — Аня улыбнулась и потянулась поцеловать Штольмана. — Увидим! Пойдем спать! У нас есть еще пару часов.

Яков кивнул. Она была права. Пару часов у них действительно было.

Время...

Утром разыгралась метель. Ветер сердито выл в каминных трубах, комната выстыла, и Аня обняла мужа руками и ногами, чтобы согреться. Тяжёлое ватное одеяло и объятия сделали своё дело, и Анне стало тепло. Сон, однако, ушел, и она принялась думать о том, что приснилось ей самой перед тем, как она проснулась с колотящимся сердцем и озябшими руками. Ей было страшно. Она видела в точности то же, о чем говорила её дочь. Раскол, кровь, огонь, пожирающий Россию и Европу, дым и тела на поле боя. Что-то подобное ей снилось в ночь, когда пропал Штольман. Анна повернула голову. Нет, он на месте, вот же! Она чувствует его тепло, слышит, как бьётся его сердце.

Она привыкла к этому стуку почти за двадцать лет. Каждую ночь, когда она ложилась в постель, этот гулкий звук отдавался в её ухе, говоря ей о том, что всё правильно, что всё так, как должно быть. Когда Штольман волновался, его сердце барабанило как сумасшедшее и гулко стучало в груди, когда они любили друг друга. Что будет, если около её уха утихнет этот мерный стук? Собственное сердце болезненно сжалось, и она потрясла головой. Аня не знала и думать об этом не хотела. Это сон так на неё повлиял, испугал, заставил погрузиться в мрачные мысли. Что-то творится вокруг доктора Милца, но это что-то затронет всех. И её семью, и дядину, да и всё Моркоте, если не сказать Лугано. Нужно успеть. Анна еще не знала, куда именно нужно торопиться, но ей было ясно, что время, которое и так всегда было дорогим товаром, нынче стало на вес золота.

— Ты слишком громко думаешь, — пробормотал у её виска Штольман.

Аня улыбнулась. Голос у него был недовольный, утренний, хрипловатый и приглушенный. К нему она тоже привыкла. Он разительно отличался от того, которым её муж пользовался на работе или просто днем дома. Это был её голос, любимый, вызывающий покалывания в кончиках пальцев. Как и мерный стук сердца, он стал её повседневным спутником.

— Я тебя разбудила? — с сожалением спросила Аня. Она всегда переживала, когда ему не удавалось нормально выспаться.

— Нет, — открыл глаза Яков и посмотрел на жену. — Я уже проснулся. Просто досыпал около тебя. Да к тому же тут не пошевелишься!

Он окинул насмешливым взглядом её плотные объятия и закинутую на его бёдра ногу. Аня поджала губы и подняла брови.

— Мне было холодно, — пояснила она. — Посмотри, что на улице делается!

Штольман оглянулся на окно. На улице зима действительно решила напомнить выскочкам-русским, что не только на их бескрайних равнинах есть где разгуляться стихии.

— Всё понятно, — сказал Яков. — Тут небольшой снегопад, а ты тут же решила воспользоваться моей беззащитностью, пока я спал.

Говорил он иронически, но руку положил жене на бедро.

Она с интересом взглянула на него.

— Беззащитностью? — уточнила она, чувствуя, что утренняя тревога утихает, а кровь быстрее течет в венах, потому что ладонь Штольмана совершенно недвусмысленно принялась ползти вверх.

— Именно так, — покивал Яков, решив поддаться игривому настроению. Аня прижалась к нему крепче, а он потянул вверх хлопок её ночной рубашки и добрался до горячей кожи. В комнате действительно было холодно, но под одеялом этого не чувствовалось совершенно.

Аня хотела еще что-то сказать, но потом решила, что сейчас не время. Оно ведь всё ещё утекало, это не поменялось. Нужно было спешить.

Она забралась уже горячими руками под нательную рубашку мужа, в которой он спал. Тело к телу. Кожа к коже. Любая преграда становится раздражающей помехой и летит на пол. Жаркий шёпот, поцелуй и стон. Время замедляется на пару мгновений, замирая и давая двум влюбленным на постели запомнить аромат волос, стук сердца и солоноватый терпкий вкус кожи, а потом несется вперед дикими рывками, ускоряясь и закручивая спираль. Не остается и секунды, чтобы вздохнуть, нет возможности думать, можно только держаться за того, кого любишь, чтобы не утонуть, чтобы в самый последний миг распахнуть глаза и разделить на двоих эту точку мироздания, спаявшую двух людей пламенем страсти.

Время… Великий даритель и жестокий палач. Нужно торопиться любить и не забывать о том, что время обыграет нас в любом случае. А пока мы еще не заплатили по счетам — давайте любить, а не ненавидеть!

По дороге в Фиджино

Моркоте располагался на мысе, который выдавался в озеро Лугано, и рассеивался по его берегам, не забывая покорять горы вокруг. Доктор Милц устроился в Фиджино, на другой стороне выступа. Городок был больше Моркоте, а климат немного спокойнее, потому что дома стройными рядами выстроились в бухте, не давая ветрам сильно буйствовать. После завтрака Яков, Аня и Лидочка попрощались с родными и сели в сани, которые зимой в замке стали особенно популярны с лёгкой руки Петра Ивановича. Дорога шла по берегу, и Лида в конце концов получила от матери замечание, потому что свесилась из саней настолько, что могла выпасть.

Девочка вернулась на сиденье и поправила меховую шапочку с красными помпонами под подбородком, которую получила от Петра Ивановича в подарок. Она вообще была всегда одета с необыкновенным изяществом, если не сказать с некоторым кокетством, что было удивительно для сорванца, которым она была. Правда, для своих шалостей у неё была своеобразная униформа — старые платья, которые годились только для того, чтобы их прожечь или испачкать — но в целом перед Штольманом сейчас сидела женщина до мозга костей, пусть ей и было всего девять лет.

— Лидочка, — покачала головой Аня. — Вот надует тебе ветер уши, потом будут болеть! А ты так ему лицо подставляешь!

— Нет, мамочка, не будут! — улыбнулась раскрасневшаяся девочка. — Дедушкин подарок очень теплый, а я с Ванечкой, когда с горки каталась, еще и не так быстро ехала! И ничего!

— Аргумент! — согласился Штольман, пряча улыбку. Лидочка болела примерно раз в пять лет, очень этого делать не любила, и весь дом тогда стонал и плакался вместе с ней. Обычно же все погодные катаклизмы ей были нипочем. Все их дети с завидной регулярностью ходили нараспашку, и Аня ворчала, говоря, что вот тут гены Якова проявились во всей красе. Зимой без шарфа и в котелке, и ничем этого не изжить! А ведь все берут с него пример! И вот! Справедливости ради нужно сказать, что простужались Алекс, Соня и Лида крайне редко, так что ворчала Анна больше для порядка.

Фиджино встретило Штольманов оравой детей, которые с воплями и визгами катались с пологого берега и выезжали на своих салазках далеко на лед озера, где неподалеку пары в разноцветных пальто скользили и выписывали замысловатые фигуры на коньках. Лидочка немедленно привстала на сиденье и проводила всю эту честную компанию загоревшимся взглядом. Зимние увеселения скрылись за углом, а девочка повернулась к родителям и чуть ли не запрыгала от нетерпения.

— Давайте вечером пойдём кататься! У Вани есть набор коньков. И для катания, и для хоккея.

— Ой, нет! — замахала руками Аня. — Я совершенно не в ладах с этим дьявольским изобретением. Я могу в них только стоять! И то очень осторожно!

— Мы будем тебя держать! — успокоила её дочь. — И ты не упадешь. А если хочешь, то мы с Ваней тебя покатаем. Паровозиком.

Анна представила, как эти двое тащат её за собой по замерзшему Лугано и с ужасом посмотрела на мужа. Тот проглотил усмешку и немедленно сказал, что сам позаботится об Ане и убедится, что она твердо стоит на ногах. Признаться, Якову и самому хотелось лихо проехаться по льду, и как в детстве почувствовать, как в жилах поет кровь.

И Аня, и Лидочка остались довольны его решением, и когда он помог им выйти из саней, то поступили совершенно одинаково. Лида прижалась холодной щечкой к тыльной стороне его ладони и застыла так, прислушиваясь к довольству и умиротворению в душе, а Аня, пользуясь тем, что никого у въезда в больницу не было, поцеловала его в щеку и прислонилась к плечу, радуясь всему сразу. Штольман покачал головой про себя. Нежности сыпались на него как из рога изобилия. Все в их семье были созданиями тактильными, щедрыми на прикосновения и ласку. Он сам уже и не помнил, что когда-то был довольно скупым на эмоции человеком. С его девочками остаться сухарем было сложно. Он вдруг вспомнил Павла Михайловича. Нет, не сложно! Невозможно! Остаться равнодушным, когда они рядом, было нельзя!

Знакомство

Доктор Милц сам встретил их внизу, потому что перед тем, как выехать к нему, Штольманы сделали звонок, памятуя о занятости Александра Францевича. Тот сказал, что ждёт их с нетерпением и дела свои на первую половину дня отложил, чтобы пообщаться наконец с дорогими сердцу людьми. Он увидел, как они подъехали, из окна своего кабинета и поспешил спуститься, чтобы самолично их приветствовать. Аня обняла своего дорогого наставника и друга со слезами на глазах, а Штольман по обыкновению сдержанно пожал ему руку, но и он не избежал медвежьей хватки доктора. Александра Францевича годы не брали. Он стал еще масштабнее и основательнее, но его живость и активность никуда не делись, а энергия просто била через край.

Доктор Милц с любопытством смотрел на Лидочку, которая с не меньшим интересом поглядывала на него. Со старшими детьми Анны и Якова Александр Францевич был знаком, хотя и не видел их с малых лет, а вот это юное создание было ему внове. Штольман передал мужчине письма от Алекса и Сони и сказал, что его старшая дочь возможно приедет сюда погостить. Доктор Милц был очень рад, но сейчас все его внимание занимала девочка, которая не отрывала от него взгляда, изучая пристально и дотошно. Лидочка была вылитый Яков, даже едва заметная горбинка на носу перешла к ней по наследству. Александр Францевич внезапно улыбнулся. Ему понравилась Лида. Смотрела она на него открыто, без робости и очень пронизывающе, будто пыталась понять, какое у него внутри устройство.

Он был не далек от истины. Лидочка внимательно изучила доктора Милца, осталась довольной тем, что она увидела, и широко улыбнулась Александру Францевичу, принимая его в свой ближний круг.

— Это наша младшая дочь, Лидия, — представила Лидочку Аня. Штольман молчал, наблюдая с усмешкой за дуэлью взглядов доктора и девочки.

— Очень приятно познакомиться, — Александр Францевич протянул Лидии большую ладонь, и та с достоинством пожала её.

— И я рада, — кивнула девочка. — Вы ведь научили мою маму быть доктором! И знаете её с самого детства!

— Ну, я её учителем не был, — покачал головой доктор Милц, радуясь втайне такой характеристике. Он был тронут, что Анна так говорит о нем своим детям.

— Практика гораздо важнее! — подняла пальчик вверх Лидочка. — Теория теорией, а реальную работу она не заменит!

Доктор Милц поднял брови. Лида была похожа на отца, но говорила с точной интонацией матери, и Александр Францевич проникся нежностью к этому удивительному созданию, сочетающему в себе качества двух людей, которые были ему особенно дороги. Он скучал по ним. Когда-то давно эти люди запали ему в душу и несомненно стали друзьями и соратниками, поэтому сейчас в сердце затеплился огонек истинной привязанности к их дочери. Своих детей у него не было, с семьей тоже не сложилось, и Анна и Яков были теми, кого он точно мог назвать близкими.

— Ты, верно, тоже хочешь стать врачом? — с улыбкой спросил доктор Милц Лидочку.

— Нет, — решительно отвергла такое предположение Лида. — Эта стезя меня совершенно не привлекает! Хотя у меня есть склонность и некие таланты, как утверждают мои родители, к врачебному делу, мне больше нравится сыск. Это гораздо интереснее.

Говорила она горячо и со знанием дела, и доктору оставалось только моргать и поражаться так хорошо подвешенному языку у ребенка девяти лет. Он перевел взгляд на Штольмана, а тот только пожал плечами и улыбнулся. Убедить его дочерей в том, что они сами считали неправильным, было невозможным, поэтому Яков давно смирился с тем, что Софья и Лидочка, как он теперь понимал, свяжут свою жизнь с сыскной службой. Такая уж у него видно судьба — быть окруженным умопомрачительно прекрасными, решительными, храбрыми и нерядовыми женщинами.

С такой долей он вполне себе мог смириться!

Обход

— Ну что, дорогие мои, пойдемте, я вам все покажу, — широко улыбаясь, сказал доктор Милц. — А после мы попьем с вами чаю и побеседуем от души. Кстати сказать, Пётр Иванович и его замечательная супруга пригласили меня на ужин в выходные. Я приеду после работы в пятницу и останусь до воскресенья!

— Какая замечательная новость! — обрадовалась Аня.

— А вы, Яков Платонович, должны мне партию! Отыграться! Я вам так и не простил того офицера!

— Разумеется, Александр Францевич! — развел руками Штольман. Предыдущая их встреча за шахматной доской была горячей и доктора не удовлетворила.

— А вы, барышня, — вдруг с подозрением спросил Милц у Лидочки, — играете?

— В шахматы? — уточнила девочка. — Играю, но крайне посредственно. Я предпочитаю покер, — добавила она, разглядывая высокие белые потолки и просторные коридоры.

Александр Францевич поперхнулся, Аня то ли с гордостью, то ли с осуждением посмотрела на дочь, а Штольман невозмутимо улыбался одной стороной рта. Он после посоветует своему другу не садиться за один стол с этой милой девочкой с двумя косичками. Если Соня зверствовала, выстраивая фигуры на клетках, то Лидочка за десять минут могла оставить противника в одном исподнем, не переставая улыбаться.

— Да… Хм… — доктор Милц собрался с мыслями и повел дорогих гостей по своему царству. Ане очень понравилась клиника. Здание было просторным, недавно отремонтированным и оснащенным на все сто процентов. Повсюду сновали люди в белых халатах, и было видно, что у каждого из них есть важное дело.

— Доктор! — окликнули Александра Францевича сзади. Он обернулся. К ним подошла невероятно худая, прямая как палка, бледная женщина в костюме медицинской сестры. — Прошу прощения, пришли анализы по третьей палате. Вы просили тут же вам принести.

— Благодарю вас, Лисбет! — поблагодарил Милц и проводил взглядом её напряженную спину.

— Сестра Монссон, — пояснил Александр Францевич с тяжелым вздохом. — Никак она не оттает!

— Кто-то обидел? — спросил Штольман, которому девушка показалась похожей чем-то на Павла Михайловича.

— Нет, — покачал головой доктор. — Её маленькая сестра здесь лежит. Чахотка. Помочь ей ничем нельзя. Улучшений нет, хотя мы проводим новое экспериментальное лечение. Лисбет её одна воспитывает. Родителей семь лет как уж нет.

Он замолчал, как, впрочем, молчали и Штольманы. Сказать тут было нечего.

— Мы сейчас как раз заглянем в детское отделение! Мне нужно посмотреть динамику! — стряхнул грусть Александр Францевич. — Там всего двое пациентов, но это как раз экспериментальная палата. Те, кто просто требуют тщательного ухода, лежат на первом этаже. Прошу!

Доктор распахнул двойные двери, отделяющие палату от коридора небольшой нишей, и Штольманы прошли в уютную палату, которая пыталась притвориться веселым местом, где детям было бы уютно, разбросав по своим стенам рисунки экзотических животных. Аня оценила и это, хотя здешние обитатели заставляли сердце болезненно сжиматься.

Прозрачная девочка, похожая на недавно встреченную ими медсестру, с присвистом дышала, даже не пытаясь оторвать голову от подушки. Напротив лежал мальчик лет десяти, по цвету сливающийся с простынёй на своей кровати. Увидев Александра Францевича, они заулыбались. Они любили своего доктора. Аня, как ни тягостна ей была эта картина, заметила, что в палате было все необходимое и даже больше, видно, больницу и в самом деле финансировали очень хорошо. Милц ласково заговорил с детьми и внимательно изучил что-то в их картах, озабоченно покачивая головой.

Он представил Штольманов, говоря, что это его друзья, которые пришли посмотреть на его работу, что Анна замечательный врач. Мальчик и девочка были рады гостям. Они провели здесь слишком много времени, и любое посещение было для них связью с реальным миром, куда пока им путь был заказан. Разумеется, все необходимые меры предосторожности были приняты, и ни для детей, ни для посетителей опасности не было. Лидочка смотрела на своих ровесников, сжав пальцами халат, который был надет поверх её платья. Ей было горько и страшно, и она жалела этих стойких маленьких пациентов, которые день за днем жили в этой палате, надеясь на больших и добрых врачей, которые могли что-то для них придумать. Штольман взял ладошку дочери в свою большую ладонь, и они стали переживать вместе, думая о том, что мир несправедлив, раз такие юные существа так в нем страдают.

Выйдя из палаты, Аня спросила у доктора Милца:

— И что же, ничего нельзя сделать?

— Пока улучшений нет, — покачал головой нет. — Чахотка и патология крови. Лаборатория, куда мы сейчас пойдём, делает все возможное, но увы, пока безрезультатно!

Они ушли вперед, а Лидочка потянула отца за рукав. Он вопросительно посмотрел вниз.

— Папа, — сказала девочка. — У мальчика и в самом деле кровь неправильная, а вот у девочки вовсе не чахотка. Легкие у неё болят, но будто горят, а чахотка изнутри совсем не такая!

Чаепитие

Штольман раздумывал над словами дочери. Удивительное создание человек! Необыкновенно стойкое, но в то же время страшно уязвимое. Микробы, которых обычным взглядом и не увидишь, способны превратить твое тело в безвольную тряпку, которая не будет тебе подчиняться, что бы ты ни выдумал! Лёгкие горят! Несчастная девочка! Яков внезапно вознес краткую, но очень жаркую молитву, благодаря небо за то, что все его дети здоровы и благополучны.

— Папа, — прошептала Лидочка, крепко сжимая отцовскую ладонь. — Я раньше никогда не думала, что маме так тяжело работать! Как она это выдерживает?

Яков взглянул на дочь. Она храбро глядела на больных в коридоре. Одного везли на кресле с колёсиками, а второй шёл, держась за стену. Лида сжала ладонь, и Штольман понял, что ей страшно. Ей сейчас виделись не живые люди, а то, что пожирает их изнутри. С её тонкой душевной организацией это было мучением. Он прижал её покрепче, и Лидочке стало немного легче. Рядом с папой можно было не бояться.

— Мама по-другому устроена, — погладил дочь по голове Штольман. — Она внутрь смотрит тоже, но не так как ты!

Лида подумала секунд пять и кивнула. Да, мама всё-таки знает, что вредит человеку, но не видит этого своими глазами. Это не так страшно.

Штольман же отвлекся вдруг, потому что перед ним разыгралась потрясающая в своей невозможности картина. Доктор Милц был атакован полнотелой, очень миловидной женщиной лет сорока пяти, которая за пару предложений поработила его волю, пресекла его возражения, и Штольманы вместе с Александром Францевичем отправились в кабинет доктора пить чай с пирогами вместо того, чтобы осматривать лабораторию. Дама удовлетворенно кивнула и пообещала принести пирожных.

— Это Элен Юнсон, — немного виновато развел руками Милц. — Старшая сестра. Она тут за всеми присматривает. Почему-то решила, что я плохо о себе забочусь и вот… помогает!

Штольман переглянулся с Аней и теперь старался не улыбаться. Александр Францевич, видимо, растерялся, потому что такого напора от деятельных женщин, направленного в свою сторону, он раньше не встречал. Вспомнив Домну и мадам Агнес, Яков покачал головой. Если такого типа женщины решают, что кто-то обделен заботой и лаской, то убедить их в обратном бывает практически невозможно.

Аня же показала мужу «страшные» глаза, когда увидела, что сестра Юнсон принесла тарелку с эклерами, а Александру Францевичу персонально досталась пышная корзиночка с кремом, которые тот очень любил. Штольман согласно подмигнул. Доктора Милца взяли в оборот. Теперь он, возможно, и сам не поймёт, когда не сможет обойтись без чашки горячего чая или тёплого пирога, вовремя оказавшихся под рукой. Яков, пожалуй, был даже рад. Он знал, как бесприютная казенная жизнь въедается под кожу и становится привычкой. Ты уже не замечаешь, что отсутствие уюта и человеческого тепла рядом стали для тебя обычным делом, а это морозит душу.

Минут двадцать все пили чай. Вспоминали старые деньки, смеялись и ели вкусную выпечку. Лидочка оттаяла окончательно и поразила Александра Францевича познаниями в медицине. Её волновали дети, которых она видела сегодня, поэтому девочка задала много вопросов по поводу их болезней и попросила навестить их завтра, чтобы поговорить с ними.

— Им здесь одиноко, — пояснила она. — Только врачи вокруг. И сестры. Вот они и загрустили. А так я с ними поговорю. Могу почитать книгу. У меня много интересных историй с собой!

Доктор Милц улыбнулся и согласился. Он и сам понимал, что иногда для выздоровления требуется не только лекарства, но и состояние духа и настоящее безыскусное участие. Штольман и Анна гордились дочерью. Сострадание было её неизменной составляющей. Провести рождественские каникулы в больнице, помогая своим ровесникам справиться с унынием, вместо того, чтобы веселиться и кататься на коньках — согласитесь, на такое способна не каждая девочка девяти лет!

То же самое

— Вот так мы тут и работаем! — развел руками Юхан Дальберг, доктор, который специализировался на болезнях крови. — Господин Милц устроил всё очень разумно, а наши благотворители денег не жалеют.

Это было правдой. Для небольшого Фиджино приобрести себе подобную клинику было большой удачей, но так и лечиться сюда ездили со всей округи. Плюс ко всему исследовательской частью заинтересовались и в столице кантона, откуда также обещали прислать пожертвование на создание лекарства от чахотки, над которым активно работал целый отдел.

— Это отрадно слышать! — улыбнулась Аня, радуясь, что то, о чём её наставник рассказывал ей когда-то, как о большой мечте, стало реальностью. К сожалению, никто из затонских или тверских меценатов не захотел вкладывать настолько большие средства, чтобы из мелкой больницы сделать центр прогрессивной медицины. Теперь же у Александра Францевича появилась возможность не только помогать простым людям, но и пытаться создать что-то новое, узнавать больше о человеческом теле и идти в ногу со временем, в чем-то, возможно, его опережая. Это было для него очень важно. Кто знает, может статься, что именно здесь будет побеждена чахотка или создана какая-нибудь очень важная вакцина, способная спасти человечество.

Штольман тоже был рад, но поглядывал на заведующего лабораторией крови с подозрением. Он был… никакой. Вот в самом деле. Доктор Дальберг говорил с энтузиазмом и вроде бы излучал довольство, но лицо его почти не двигалось, а глаза за толстыми стеклами очков были безразличны и пусты. Этот человек, так казалось Якову, был как глиняный кувшин, за стенками которого мог оказаться и сладкий мед, и кислый квас. Понять его пока не выходило, а это Штольмана всегда раздражало.

В лабораторию вошёл Бернт Иварссон, которого Милц представил как главу медбратьев клиники. Он принес дежурства на следующий месяц на подпись Александру Францевичу и тоже не заслужил у Штольмана доверия. Взгляд этого мужчины ни секунды не стоял на месте. За две минуты, пока Милц подписывал документы, он успел осмотреть Штольманов и одобрительно повести бровями при виде Ани. В этом взоре не было ничего, что могло бы вызвать ревность Якова, но его возмутило, что кто-то смеет так оценивающе на неё смотреть. Словом, мужской персонал клиники Штольману совершенно не понравился.

Подтверждением этому стал Аксель Фальк, заведующий хозяйственной частью, который сиял как начищенный самовар, показывая свои владения. Штольмана так и тянуло то ли зажмуриться от неестественно белых зубов мужчины, то ли лишить его их, потому что Анна и Лидочка искренне смеялись его шуткам и с удовольствием осматривали подсобные помещения. Яков мрачнел с каждой минутой, поэтому был даже рад, когда сестра Юнссон вплыла в комнату и своей выдающейся грудью, будто ледоколом в Арктике, разогнала мужчин по углам, а после громогласно заявила, что доктора через пятнадцать минут ждут на приём, поэтому она поставила варить кофе, чтобы угостить дорогих гостей.

Нет, вот то ли дело женщины! Всё чётко и по делу. Никаких тебе новомодных постелей современной конструкции, никаких микроскопов последней модели! Великолепный кофе, белая салфетка и хрусткие галеты. Штольман покачал головой. За режим доктора можно не волноваться. Эта милая дама железной рукой ведет хозяйство в больнице — вон как все вокруг блестит и сияет, а сестры и санитарки так и снуют повсюду бесконечным потоком — но и заботится о том, чтобы Александр Францевич ни в чем не терпел недостатка. Якову понравилась Элен Юнссон.

Допив кофе, Штольманы с сожалением распрощались с доктором Милцем, договорившись, что Лидочка завтра с утра приедет в клинику, чтобы подбодрить детей. Александр Францевич будет ждать её с нетерпением.

— Я думаю, что нужно начать с «Алисы в стране чудес», — подпрыгивала Лида, идя с родителями по коридору. — Она всегда поднимает настроение и заставляет думать о приятном!

— Отличный выбор! — поддержала её Аня.

Навстречу им вышла Лисбет Монссон, окинула их бесцветным взглядом и свернула к детской палате. Лидочка проводила её взглядом.

— Папа, — задумчиво сказала она. — Ты знаешь, у неё легкие такие же, как и у её сестры, только она пока об этом не знает.

— Горят? — удивленно спросил Яков.

— Да, — кивнула Лидочка. — С самого верха. Но скоро это пойдёт дальше. И тогда ей тоже будет плохо.

Детская страничка

Доехав до замка, Лидочка расстроилась и обрадовалась одновременно. Расстроилась, потому что Ванечка за время её отсутствия нашел в старых погребах дверь, которую до этого не замечал, и теперь готовился обнаружить там по меньшей мере копи царя Соломона вкупе с золотой каретой Наполеона. Лидочка дулась, что такое важное событие прошло без неё. Когда Штольман спросил, что вообще Ваня забыл в старых погребах, которые находились за основной оградой замка, мальчик ответил, что искал место, где они с Лидой будут делать свою тайную алхимическую лабораторию, о которой давно мечтают. Яков высоко поднял брови, подсчитывая, хватит ли ему взятых с собой финансов, чтобы покрыть возможный ущерб. Взгляды всех четверых невольно переместились на полуразрушенную Северную башню, ремонт которой будет длиться еще не один год.

— Нет, — тут же замотал головой Ванечка, поежившись. — Мы будем проводить только проверенные опыты. Из той книги, которую я взял у отца. Там нет ничего особенно разрушительного!

Яков оценил «особенно» и решил провести с Петром Ивановичем серьезную беседу о подборке литературы, которая хранится в свободном доступе для детей. Тем более для таких детей. У него есть целый шкаф, возможность пользования которым есть только у него. Иначе особняк на улице Мишеля Саля давно бы выглядел вовсе не так презентабельно.

— И мы ничего взрывать не собирались, если вы об этом! — добавила Лидочка. — Мы собирались делать удобрения.

— Удобрения? — переспросила Анна.

— Удобрения! — кивнула девочка. — Скоро весна, и мы решили помочь дедушкиным фермерам!

Глядя на доверчиво смотрящих на него детей, Штольман решил, что завтра съездит в банк и выпишет дополнительную сумму. На сельском хозяйстве прилегающих к замку территорий экономить не следовало.

Анна и Яков пошли внутрь, а Лидочка осталась с Ваней и тут уже обрадовалась, потому что ему было явно досадно, что не ему в голову пришла идея помочь больным детям. Это ведь такое благое дело! И никаких погребов не надо! Только твоя добрая воля и сердобольная душа! Мальчик изъявил желание поехать завтра в больницу вместе с племянницей и найти еще какой-нибудь способ помочь маленьким пациентам. Лида не умела задаваться или злорадствовать долго, поэтому горячо поддержала такое рвение. Они решили, что возьмут с собой книги, лото и какие-нибудь лакомства, если Анна одобрит такое предложение. Вдруг сладкое нельзя людям с такими болезнями. Лидочка рассказала Ванечке про кипящую кровь мальчика и горящие легкие девочки, такие же как и у её старшей сестры.

— Горящие? — задумался Иван.

— Да, — кивнула Лида. — Будто что-то на них налипло изнутри и печет.

— Страсти какие! — покачал головой Ванечка, думая, что хворей в мире великое множество.

— И не говори! — вздохнула Лидия, жалея всех больных на свете.

— Пойдём на обрыв! — предложил Ваня, который не умел долго унывать. Натура была не та. — Покричим вниз.

— Давай, — согласилась Лидочка.

Они часто бегали на крутой склон за крепостной стеной, который резко уходил вниз и образовывал какой-то удивительный акустический феномен. Если громко крикнуть, стоя на самом краю, то эхо начинало гулять по оврагу внизу, приобретая совершенно дикие оттенки. Думалось, что где-то внизу живет страшное чудовище, играющее с тобой в кричалки. Становилось жутковато и страшно интересно.

Ваня взял Лиду за руку, и они ушли в сторону стены. До темноты было еще далеко, и можно было с чистой совестью дразнить монстра, который живет в овраге за замком, кричать от души и делать другие зимние детские шалости.

Ничего

Аня стояла около зеркала и закалывала непослушные пряди, размышляя о том, что она увидела сегодня в клинике. Они с Яковом поднялись в спальню, чтобы переменить одежду. Тяжёлое шерстяное платье не годилось для обеда. Штольман уселся в кресло и тоже размышлял о чём-то. Он уже переоделся и теперь наблюдал, как Анна привычным жестом усмиряет свои волосы. Поправив последнюю шпильку, она опустила руки и вновь вернулась к своим нелегким мыслям. За годы работы бок о бок с Яковом она потеряла наивность и научилась с самого первого взгляда присматриваться к окружающим. Это не было разочарование в жизни, Аня не стала меньше доверять людям, но теперь она подсознательно запоминала детали и пыталась анализировать то, что её окружало.

И сейчас что-то царапало изнутри, будто та картинка, которая должна была соответствовать успешной клинике, занимающейся исследованиями и полной отлично подготовленного персонала, не совпадала с тем, что они сегодня увидели. Нет, не так, не увидели. Внешне как раз всё было правильно. Большие помещения, оснащение и даже горящие своим делом сотрудники, но что-то внутри Ани начинало звенеть, когда она думала обо всё этом. Дагерротип не совпал с получившейся в итоге фотографией. Её сон, который ничем явным сегодня не подтвердился, имел теперь под собой смутное подозрение, не желающее утихать внутри.

— Аня, — спросил вдруг Штольман, который вертел в руках монетку, — подумай, пожалуйста, и скажи, кто показался тебе сегодня самым странным человеком в клинике?

Анна повернулась и улыбнулась. Думали они об одном и том же. И сейчас Яков делал то, к чему обычно прибегал, желая проверить свою интуицию. Не было у него реальных фактов, с которыми можно работать, но чутьё вопило о том, что не всё так, как кажется. Аня подошла к мужу, и тот развёл руки, давая ей простор. Она снова улыбнулась и уселась к нему на колени. Яков немедленно её обнял, погладив расшитый гладью тяжёлый пояс, идущий в комплект к персиковому хлопковому платью. Нынешняя мода нравилась ему не в пример больше предыдущей: никаких тебе многочисленных крючков, тяжёлых корсетов и тридцати трёх слоёв ткани. Всё просто и удобно.

— Ты знаешь, Яша, — задумчиво сказала Анна, поглаживая мужа по виску и скуле, — я не могу тебе чётко ответить на этот вопрос. Каждый из тех, с кем мы сегодня говорили, оставил какое-то странное ощущение. Будто не они это, а какие-то другие люди, удачно притворяющиеся врачами и медсестрами. Я понимаю, что это странно, но так мне показалось.

— То-то и оно! — протянул Яков, притягивая Аню ближе. — Вот и у меня такая же история. А никаких видимых предпосылок к этому нет.

— Мой сон так повлиял? — спросила Анна, обнимая мужа за шею и целуя его в щеку.

— Нет, — покачал головой Штольман. — Я внимательно прислушивался и приглядывался к тому, что там происходит, но предвзят не был.

Аня наклонила голову, посмотрев мужу в глаза. Вот оно как! То есть, пока она сама пила чай с доктором Милцем, болтала с ним и сотрудниками больницы, её муж не переставал собирать данные для того, чтобы понять, происходит ли в клинике что-то странное. Всё-таки он невероятный.

-И что же? — спросила Анна с интересом.

— Да всё то же, что и у тебя, — улыбнулся Яков, возвращая жену к себе на грудь. — Непонятное ощущение неправильности происходящего.

Они немного помолчали, думая о том, что сегодня видели. Потом Аня засмеялась у его шеи, защекотав её своим дыханием.

— Мне показались странными все, кроме сестры Юнссон! Вот уж невероятная женщина!

— Да, — усмехнулся Штольман. — Теперь, полагаю, у доктора Милца, нет никаких проблем с внутренним распорядком и собственным режимом.

— Это точно, — улыбнулась Аня. — Столь невозмутимую и точно знающую, что она хочет от жизни, женщину я не встречала с того времени, как к нам пришла Домна.

Штольман улыбнулся. Домну он помнил хорошо. Она зорко следила за тем, чтобы в доме все было согласно правилам приличия, любила своих работодателей и делала все сообразно тому кодексу, который почитала правильным. Якову она нравилась. В глазах Ани он видел, что она тоже вспоминала старые деньки, когда они искали любого момента, чтобы остаться наедине, и частенько терпели неудачу из-за верной служанки, стоящей на страже Аниной добродетели. Штольман потянулся к губам любимой, вспомнив, как жизненно необходимо это было для него в то время, когда он вернулся в Затонск.

Аня тоже хотела его поцеловать, но внезапно вцепилась в плечи мужа, силясь вздохнуть и не в силах этого сделать. Вокруг кресла, в котором они сидели, внезапно возникло плотное кольцо из десятков духов. Она не была к этому готова, поэтому воздух будто выдавили из легких, а под дых ударили ледяным копьем. Призрак мужчины без руки, которого будто посекли дробью, произнес:

— Всё будет только хуже. Ничего не закончилось. Ничего. Только кровь, смерть и месть. И ничего уже не остановить! Ничего.

— Ничего! — громогласным хором повторили остальные покойники и разом исчезли.

Воздух хлынул в легкие, но облегчения это не принесло. Дышать получалось с трудом. Что же здесь творится?

Утро

Утром Штольман категорически не хотел вставать, потому что весь прошлый вечер почти до самой ночи они с Аней и детьми катались на коньках, играли в снежки и строили крепости, что было, несомненно, очень весело, но крайне энергозатратно. Аня, которая в очередной раз выяснила, что коньки — это дьявольское изобретение, которое приличных людей заставляет визжать и держать равновесие. Хватило её на полчаса, а потом она стащила с ног лезвия и наотрез отказалась надевать их обратно. Завязалась снежная битва, и вернулись домой все мокрые и залепленные снегом с ног до головы. Детей вытряхнули из одежды и засунули в горячую ванну, после чего они уснули сном младенца, едва легли в постель.

Яков, с которым Аня поступила совершенно так же, лежал в обжигающей воде и чувствовал каждую мышцу в своем теле. Нет, Штольман, стар ты стал брать ледяные крепости. Утром всё будет болеть! В ванную комнату вошла Анна и, распахнув халат, нырнула к мужу. Ванны в замке напоминали скорее небольшие бассейны. Вода поднялась и ударилась о бортик. Штольман поднял брови.

— Дети спят, — пояснила Анна.

Брови взлетели еще выше.

— Я тоже мокрая. Ждать больше не могу, — заметила Аня. — Тебе, между прочим, никто не засовывал снежки за воротник.

Яков усмехнулся.

— Я приобрел слишком большой авторитет среди них, — поддразнил он жену.

— Нет, — поджала губы Аня. — Просто ты слишком высокий.

Штольман улыбнулся и поморщился. Плечо стало ныть. Он потер его, и Аня тут же заволновалась, пришлось её успокаивать, процесс затянулся, и заснули они довольно поздно. Теперь вставать не хотелось, двигаться тоже, тем более, что Аня на его шевеления отреагировала совершенно однозначно: что-то недовольно пробурчала, прижалась к нему голой попкой и покрепче обняла его руку. Яков решил, что поддастся соблазну и будет полутра сибаритствовать.

Мысли перетекли к вчерашнему дню. Духи, которые явились Ане, напугали её и его самого, потому что он видел, что ей плохо и вздохнуть она не может. Яков потом долго растирал ей спину и прижимал к себе, стараясь облегчить её состояние. Анна рассказала, что именно она видела, и Штольман крепко задумался. Сейчас, когда у него было время подумать, он вспоминал, как его жена описывала визитеров с того света. Часть из них была обезображена ожогами, еще у нескольких недоставало рук или ног. Кто-то был испещрен мелкими точками и царапинами, как если бы в них выстрелили дробью. Но особенно ему запомнился юноша лет пятнадцати, как сказала Аня, с удивительно рыжими волосами, одним глазом и шрамом на пол-лица. Яков теперь имел представление, откуда он мог начать поиски.

Через полчаса пришлось всё-таки вставать. В дверь виновато заскреблась полная энергии Лидочка. Она жаждала начать совершать добрые дела, поэтому уже приготовила для маленьких пациентов доктора Милца корзинку с провизией, книги и игры. Ванечка тоже горел желанием скорее ехать в Фиджино. Во-первых, ему хотелось помочь несчастным детям, а во-вторых, он очень любил кататься на санях, поэтому предвкушал поездку с нетерпением. Позавтракали в рекордные сроки. Дети никогда не отличались отсутствием аппетита, но сегодня завтрак закончился, не успев начаться. Ирма только подняла брови, но ничего не сказала. Видимо, сегодня было не до изящных манер. Получив разрешение уйти, Ванечка и Лидочка слетели вниз, оделись, взяли свои корзинки и отправились во двор, чтобы самолично проследить за лошадьми.

Анна и Яков, посмеиваясь, присоединились к ним пятнадцать минут спустя: всё же они не были готовы так стучать вилками. К тому же, вчерашние зимние забавы отдавались в каждой мышце, и скоростной спуск по лестнице при всем желании возможен не был. Все расселись по местам, кучер тронул, и сани выехали со двора. Штольманов вновь ждала встреча с доктором Милцем.

В больнице

Прибыв в больницу, Лидочка и Ванечка немедленно развили бешеную деятельность: вымыли руки и лицо, надели халаты, чему особенно обрадовался Ваня, который видел себя в будущем великим химиком, великим физиком или не менее великим фармацевтом. В крайнем случае изобретателем. Или на худой конец военным. Запасным вариантом могла стать профессия художника, потому что у мальчика была явная склонность к живописи, но это виделось младшему Миронову делом неблагородным, а посему всерьёз не рассматривалось. Словом, определиться до конца с тем, какую стезю себе избрать, Ваня так и не мог, но сердцем тяготел к химии, поэтому халат завязал с довольной физиономией, грезя о лаборатории и великих открытиях.

Дети ушли в палату к Линнее и Перу, а Яков и Анна отправились к доктору Милцу. Им нужно было поговорить. На подступах к его кабинету их встретила монументальная в своей немецкой красоте Элен Юнссон, которая гоняла санитарок со стопками постельного белья по коридору. Аня сегодня взглянула на старшую сестру по-новому. Ей хотелось понять эту женщину. Александр Францевич был ей дорог, и Аня въедливым женским взглядом окинула Элен с головы до ног. Женщина была полнотела, с мягкими чертами лица, которые никак не вязались с её командирским голосом и чёткими указаниями. Лет ей было хорошо за сорок, и можно было с легкостью сказать, что она была красива. Красива не напоказ, а той красотой, которая нынче была не в моде: естественная. Высокий лоб, тяжёлый пучок светлых волос, прямой нос и тонкие губы, будто со старых полотен эпохи Возрождения. Анна улыбнулась. Сочетание твердости и доброты в Элен Юнссон нравились ей невероятно.

— Доктор Милц сегодня очень занят, — ответила старшая сестра после положенных приветствий. Она не улыбалась, но отчего-то было понятно, что ей приятно было видеть Штольманов. Анна и Яков не знали, что вчера Александр Францевич расчувствовался и весь вечер говорил с Элен о своих старых друзьях и их семье. — У него операция через сорок минут, но вас он примет. Я могу принести чаю, если хотите!

Штольман покачал головой. Забота этой женщины неизбывна. Всех нужно накормить, приласкать и сделать так, чтобы устроенный в больнице порядок не был нарушен. Ему нравилась старшая сестра Юнссон.

— Мы не надолго, — сказал Яков. — Только поговорим немного, а после поедем.

— Говорить сподручней, когда горячий чай на столе, — непререкаемо заметила Элен. — Проходите! Я сейчас!

Аня, смеясь, взглянула на мужа, а тот только хмыкнул, сдаваясь. Против такого женского напора ему возразить было нечего. Александр Францевич обрадовался, когда Штольманы вошли в кабинет и тут же посетовал на то, что времени сегодня у него совсем нет. Привезли двух ребят с осколочными переломами, что-то там случилось на железной дороге. Очень сложный случай. Речь идет буквально о сохранении конечностей. Нужно будет по кусочкам собирать кости и сшивать ткани.

— Хирурги у меня тут очень толковые, — говорил Милц, поблескивая стеклышками очков, глядя на дорогих друзей. — Опытные, рукастые, новые методы изучают. Думаю, что справимся, но больно уж случай тяжёлый.

— А что случилось на дороге? — поинтересовался Яков. Неожиданно вышло так, что этот случай прекрасно сочетался с его умозаключениями.

— Не знаю, — пожал плечами доктор. — Доставили их час назад, но мне не докладывают о том, что произошло. Моё дело ребят на ноги поставить.

— Понимаю, — кивнул Штольман.

— Александр Францевич, — сказала Аня, которая больше не могла молчать. — Клиника здесь получилась просто удивительной!

— Благодарю, Анна Викторовна, — улыбнулся Милц. Он не мог называть Аню по-другому, хотя столько лет они друг друга уже знали.

— Но что-то ведь вас тревожит! — наклонилась вперед Анна, беря Александра Францевича за руку. Милц удивленно поднял брови и взглянул на взволнованную Аню. Переведя взгляд на Якова, он увидел, что и он крайне серьезен. Доктор покачал головой. За столько лет он уже и отвык от того, как необыкновенно проницателен Штольман, и как поразительно тонко чувствует мир его жена.

Разговор с доктором

— Можете называть это синдромом иммигранта, — медленно сказал Александр Францевич, протирая очки носовым платком. — Не сочтите за неблагодарность, ваш дядя, Анна Викторовна, и его жена приняли меня удивительно радушно. Местные власти и доктора были доброжелательны, да и здешние жители привыкли быстро. Финансовая база, опять-таки. Но… непривычно мне здесь. Я как инородное тело. Инородное тело, которое все рады видеть, но которое никак не получается пристроить в нужное место, чтобы смотрелось органично. Многое в этой клинике пришлось менять под себя, некоторым врачам это не понравилось. Месяца два я потратил на установление нового регламента, потом все пошло проще, но до сих пор я вижу, что есть люди, которые не смирились с нововведениями.

Доктор Милц помолчал, а Аня поневоле вернулась к тому времени, когда они с Яковом переступили порог особнячка на улице Ришар. Это было рискованное, почти безумное решение. Они со Штольманом не могли поступить иначе, но Аня до сих пор помнила, что очень долго привыкала к людям, домам и нравам. Она смогла влиться в новую жизнь, потому что у неё был человек, который шел все это время вместе с ней рука об руку. У неё была любовь, и она согревала её, освещала путь, давала смысл в жизни. Не будь Якова, всё было бы не в пример тяжелее. У доктора Милца не было такого человека. Были те, кто был рад его видеть, но это другое. Незыблемой опоры у него не было.

— Мне очень помогла сестра Юнссон, — Александр Францевич водрузил очки на место. — Она отчего-то сразу прониклась ко мне приязнью. Хотя по её серьезному настрою это сразу и не скажешь, она очень отзывчивый и чуткий человек. Она поддерживала меня всё это время, и теперь работа в клинике вошла в ритм, отношения со всеми наладились, и всё пошло своим чередом.

— Но? — спросил Штольман, который видел, что что-то еще осталось несказанным. Он понимал своего друга как никто другой. После возвращения из заключения он чувствовал себя так же. Неприкаянным. Человеком без места с неопределенным будущим. Ловящим на себе косые взгляды. Всего несколько человек держали его на плаву. Без них ему пришлось бы гораздо хуже.

Александр Францевич улыбнулся.

— Но я чувствую себя будто в зрительном зале, — ответил он. Яков непонимающе нахмурился.

— Будто я смотрю какой-то спектакль, — пояснил Милц. — Хорошо поставленный, талантливый, почти без промашек, но спектакль. Так происходит не всегда, только временами, но я никак не могу найти твердую опору под ногами. Шаг, другой и вступаешь в зыбучий песок, в который проваливается нога. Словом, дорогие мои, считайте это синдромом иммигранта. Но вы не волнуйтесь! Я смогу с этим справиться! — улыбнулся доктор, глядя на сестру Юнссон, которая вошла в его кабинет с подносом, накрытом салфеткой.

— Доктор, — сказала Элен. — Там с поступившими железнодорожниками вышла какая-то незадача. Требуется ваше вмешательство.

— Что за незадача? — нахмурился Александр Францевич.

— Что-то с документами! Не хватает одной бумаги! Берг противится операции.

— Что за бюрократия?! — возмутился Милц, потеряв меланхолический настрой и превратившись во врача, который готов бороться за здоровье пациента до последнего. — Я немедленно иду в операционную! Сестра Юнссон…

— Я позабочусь о ваших посетителях, доктор! — степенно кивнула Элен и улыбнулась Штольманам. Александр Францевич кивнул и вышел в коридор, энергично размахивая руками. Аня улыбнулась. Сейчас незадачливому любителю правильно оформленных документов достанется на орехи. Спокойный доктор Милц превращался в тигра, отстаивая права своих пациентов.

Штольман не был так благодушен. Александр Францевич был очень мудрым человеком, который за всю свою жизнь повидал многое. И если ему казалось, что что-то в клинике не так, как кажется, то так оно и было. Яков посмотрел на сестру Юнссон. Ему нужно было кое-что проверить здесь, а после они с Аней поедут в местный архив. Пора браться за дело всерьез. Его собственная интуиция вопила о том, что время пошло быстрей и стало утекать сквозь пальцы.

Два пациента

О светозарный мальчик мой!

Ты победил в бою!

О храброславленный герой,

Хвалу тебе пою!

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по нове,

И хрюкотали зелюки,

Как мюмзики в мове.

Лидочка закончила читать и подняла голову. Все в палате, включая Ванечку, покатывались со смеху. Хотя Пер и Линнея были слишком слабы, чтобы вставать или даже садиться на постели, но слушать бодрый Лидин голос и радоваться тому что, к ним пришли их ровесники и принесли лакомства, а самое главное — компанию, они были в состоянии.

— Какая смешная книга! — отсмеявшись, с присвистом сказала сестра Лисбет Монссон. — А кто этот Бармаглот?

— Кто-то волшебный и ненастоящий! — быстро сказал второй пациент со своей кровати. Мальчику не хотелось, чтобы волшебство истории развеялось какой-нибудь банальной фразой, что бармаглоты живут в лесах Англии, например. Если Линнея росла в семье, где чтение было ежедневным занятием, то рабочие с завода, которые были родней Пера, подобным времяпрепровождением не интересовались, и он теперь наслаждался каждой строчкой.

— Да, — согласилась Лидочка, поняв, что сказка должна оставаться сказкой, да к тому же что тут еще можно было сказать?

— А ты дочка той красивой дамы, которая вчера с нашим доктором приходила? — с любопытством спросила Линнея.

— Да, — ответила Лидия. — И папу моего вы вчера тоже видели.

— Вы с ним похожи, — заметила девочка, которая вчера обратила внимание на высокого господина с необыкновенно прозрачными глазами.

— Все так говорят, — кивнула Лидочка. — Но мне кажется, что во мне всех поровну.

Линнея вдруг улыбнулась и сказала:

— Лисбет тоже так всегда говорит. Что я половинка от папы и половинка от мамы, и не должна об этом забывать!

— Они умерли, да? — спросил Ванечка, который недавно прочел запоем Диккенса и отчаянно сопереживал всем сиротам разом.

— Да, — печально просипела девочка. — Они поехали в город за книгами. Они были учителями. Они попали под экипаж, там что-то произошло. Образовалась давка, и… вот…

Она неловко закончила, поджав губы.

— У тебя зато сестра есть, — подал голос с кровати Пер Нюстрём. — Она очень хорошая.

Мальчик вздохнул, думая о том, что он сам всей своей многочисленной родне не слишком нужен. Они все работали на рыбоперерабатывающем заводе, который построили под городом в бухте лет двадцать назад, и вырваться к нему в больницу у них получалось нечасто. Навещали они Пера раз в две недели, и ему было понятно, что будучи чрезвычайно больным ребенком среди семи братьев, он представлял собой не слишком перспективный вклад в будущее для своих практичных родителей. Им нужны были рабочие руки, крепкие и ловкие, а он был уже по сути отработанным материалом, который по счастью забрали в больницу для каких-то экспериментов, что избавило семью от лишних забот.

— Очень хорошая, — согласилась Линнея. — Она обо мне заботилась с самого детства. И когда я заболела, стала меня лечить.

— Ты давно болеешь? — спросил жалостливый Ваня. Он решил просить родителей пожертвовать еще одну сумму для больницы, в этот раз конкретно для детского отделения.

— Год, — пожала плечами девочка. — Мы в другом городе жили тогда, Лисбет работала не в больнице. Это потом она сюда устроилась, чтобы за мной присматривать. А потом доктор Милц приехал. И меня сюда перевели, стали анализы делать и лекарства разные давать. Лисбет говорит, что он наш ангел-хранитель. И что теперь можно исправить то, что сделало с нами время.

Лидочка недоуменно уставилась на девочку. Ей было жаль её, но последняя фраза звучала странно по меньшей мере. Как можно исправить то, что сделало время, лечением в больнице?

Ночные звуки

— Мы оставим вам лото и книги, — сказал Ванечка, с легкостью заставляя семерку треф исчезать и вновь появляться в зажатом кулаке. Линнея и Пер завороженно смотрели за представлением.

— Нужно еще что-то? — спросила Лидочка, опустошая корзинку.

— Да, — встрепенулась вдруг девочка с больными легкими, отвлекаясь от лучащегося довольством фокусника. — Можно нам… ночник?

— Ночник? — удивилась Лида.

— Совсем небольшой, чтобы я ночью ставила его у кровати, — почти умоляюще проговорила Линнея. — Тут со светом строго, ночью нельзя оставить, а нам… страшно.

Ванечка насторожился и карты собрал.

— Чего здесь бояться? — спросил он. — Домой хотите? Оттого и больница кажется неуютной?

— Нет, — покачал головой Пер. — Я домой точно не хочу. Три брата на кровати вместе со мной, грязь и постоянные попреки — благодарю покорно! Здесь мне лучше не становится, но по крайней мере я уверен, что гнать меня отсюда никто не будет. А у Линн тут сестра. Днюет тут и ночует. Это её дом теперь.

— Тогда что вас пугает? — серьезно спросила Лида.

— Звуки, — сказала Линнея и даже с того места, где сидела Лидочка, было видно, как она поежилась. — Каждую ночь, когда все спят, когда сестры несут дежурство и ничего не должно нарушать покой больницы, здесь начинают раздаваться странные звуки.

— Скрипы, — добавил Пер.

— Треск и лязганье металла, — девочка волновалась и стала задыхаться. Лида немедленно вскочила и принялась её утешать. Линнея немного успокоилась и благодарно взглянула на Лидию.

— Это происходит каждый день? — спросил Ваня.

— Нет, — покачал головой Пер. — Но довольно часто. И мы не можем понять, что это. Никто не обращает внимания, а когда мы говорим Лисбет, например, она просит нас не молоть ерунду и ночами спать. Иначе лекарство не подействует.

— А мы не можем! — объяснила Линнея. — Спать выходит урывками. Дышать не получается хорошо, вот и просыпаюсь.

— А я просто плохо сплю, — добавил мальчик. — Только когда совсем туго, то колют мне какую-то гадость. Тогда я вообще дня два только и делаю, что сплю. Как ненормальный. Вот я и говорю доктору только тогда, когда совсем невмоготу.

— И по ночам страшно, — пролепетала Линн, покрепче держась за одеяло. Лидочка представила себе, как она лежит ночью одна, без родителей неподалеку, без домашних стен, которые, как известно, и от черта защищают, а откуда-то доносятся страшные и непонятные звуки, и мурашки побежали у неё по спине. Ваня тоже повел плечами и посмотрел по сторонам.

— Откуда звуки идут? — спросила Лида.

— Из коридора, — шепотом ответила Линнея. — Из окна. Откуда-то снизу. Кажется, будто здание трясется.

Ваня поднял брови. И что же, такой грохот никто не замечает? Лида подошла к окну и отдернула белую занавеску. Внизу был закрытый больничный дворик с белыми крашеными скамейками, со всех сторон огороженный подсобными помещениями. Любопытно, как сказал бы Штольман. Вспомнив вчерашнюю экскурсию, Лидочка хмыкнула. Крайне любопытно. Нужно скорее найти родителей и всё им рассказать!

— Мы завтра принесем вам ночник! — обернувшись, улыбнулась Лидия. — И вам будет не так страшно!

— Спасибо! — повеселели Линнея и Пер.

Лидочка и Ваня попрощались со своими новыми знакомыми и вышли из палаты. Им нужно было найти Анну и Штольмана, чтобы рассказать о том, что они узнали.

Разговор со старшей сестрой

В этот момент Анна и Яков сидели в уютном кабинете старшей сестры и пили ароматный чай, в который Элен добавила местный травяной сбор, от чего напиток получился необыкновенно пряным. Штольман осмотрелся, когда сестра Юнссон привела их сюда, и обнаружил, что это помещение подтверждает его предыдущие умозаключения и слова доктора. Всё вокруг подчинялось порядку, который избрала для себя когда-то хозяйка кабинета, нигде нельзя было найти и пылинки, но на диванчике лежали вышитые подушки и мягкий плед, на столике и полках — кружевные салфетки, а на стенах можно было видеть заботливо сохраненные медсестрой рисунки детей. Мягкое сердце в доспехах регламента.

— Вы давно здесь работаете, сестра Юнссон? — спросила Аня, которая неожиданно почувствовала себя очень комфортно, будто она в старой затонской больнице сидит с нянечкой Катериной Петровной, и они пьют чай, стараясь согреться и скоротать ночь.

— Нет, — сказала Элен и, добавив в заварник кипятку, села за стол к гостям. — Я пришла полгода назад, когда сюда приехал доктор Милц. Он уволил предыдущую старшую сестру и искал новую. А я не могла больше в железнодорожной больнице работать. Я была там не нужна, моя служба была бесполезна, а нет ничего хуже для человека, чем быть бесполезным. Вы понимаете, о чем я говорю?

Анна и Яков одновременно улыбнулись. Они прекрасно понимали, что имела в виду сестра Юнссон. Бесполезность существования, отсутствие цели и смысла съедают человека и обесценивают саму жизнь.

— Я пришла и поняла, что здесь я нужна как никогда, — ответила улыбкой на улыбку женщина, увидев, что они понимают друг друга. — Вы не сочтите за бахвальство, но я умею привести все в порядок, если знаю, что от меня требуется, а доктор Милц дал совершенно ясные указания. Мне понадобился месяц, чтобы все сестры выполняли свои обязанности как положено и отделение работало как часы.

Она немного помолчала, отпив чаю.

— Нелегко ему пришлось, — заметила она наконец.

— Александру Францевичу? — уточнил Яков.

— Да, — кивнула Элен. — Когда приходит новый человек, всегда сложно. И ему, и тем, кто работал тут раньше. А доктор Милц приехал из другой страны и оказался человеком мягким по натуре, но требовательным как профессионал.

Анна внутренне отметила, что сестра Юнссон — человек внимательный и прекрасно разбирается в натуре людей.

— Предыдущий глава клиники был очень пожилым, — пояснила Элен. — Он мало уделял внимания тому, как именно выполняются его указания, а доктор Милц неукоснительно требовал исполнения всех требований и соблюдения порядка. Новая система дежурств появилась, тут уж волна протестов прокатилась. Раньше доктора спихивали все на сестричек, а наш главный врач этого не позволил. «Пациенты сложные, — сказал он. — Лечение экспериментальное и должно быть под контролем лечащего врача.» Месяца два шла настоящая война, а после им пришлось и с этим смириться. Доктор Милц умеет расположить к себе людей, но при этом дать понять, что от своих убеждений не откажется.

— А сейчас? — взволнованно спросила Анна, которая прекрасно представляла, что значит найти общий язык с теми, кто относится к тебе как к чужаку, построить своё дело так, чтобы оно приносило радость и пользу, отстоять то, что тебе дорого.

— Сейчас уже всё вошло в свою колею, — почти с нежностью взглянула на Аню женщина, которая видела в ней искреннее участие и доброе сердце. Она теперь понимала, почему её шеф так отзывался об этих людях. — Все, кто не смог работать по-новому, ушли, но их было всего двое человек, а остальные уже привыкли к новому руководству. Тем более, когда стало понятно, что с его появлением появляются дополнительные средства на исследования, растут жалованья и улучшается оборудование. Одним словом, сейчас наша больница работает как слаженный механизм.

— Мы рады это слышать, — сказал Штольман, но отметил про себя, что последнюю фразу женщина произнесла неуверенно, будто сомневалась в том, что говорила.

Элен поставила пустую чашку на стол.

— Вы знаете, я когда пришла сюда, я ведь не знала, что меня ждет, — сказала она. — Мне уже много лет, я работала во многих местах и знаю, что никто не любит, когда приходит новая метла и начинает мести по-новому. Я ждала всего, чего угодно, но не того, что здесь найду человека, который окажется так неожиданно… близок. Вы понимаете меня?

Она выглядела растерянной и смущенной оттого, что вот так, с бухты-барахты, обнажила часть души перед в общем-то посторонними людьми. Сыграла роль их доброжелательность и отзывчивость? Слова доктора Милца? Неизвестно. Но вышло именно так. Всё было произнесено, и теперь Элен не знала, чего ожидать от Анны и Штольмана.

А они неожиданно улыбнулись и кивнули. Они понимали. Найти родственную душу, которая изменит всё и вся, там, где и помыслить не мог — это они понимали.

Разделились

Встреча старшего поколения, которое покинуло сестру Элен, чьё присутствие требовалось на третьем этаже, и младшего, горящего энтузиазмом, произошла на лестнице и имело последствия самые сокрушительные. Лидочка, наслушавшись историй о безотцовщине и сиротах при живых родителях, была так рада видеть Анну и Якова, что с размаху обняла мать и чуть не полетела вместе с ней со ступенек. К счастью, Штольман еще издали заметил блеск в глазах своей дочери, поэтому трагедии удалось избежать. Ванечка и Лидочка, от волнения захлебываясь словами и перебивая друг друга, рассказали о том, что они узнали от обитателей детской палаты.

Яков выслушал их, хмурясь. Пока он размышлял о том, что тут можно предпринять, к ним на площадку поднялась Лисбет Монссон. Она вновь была молчалива и бледна, но тем не менее поздоровалась со Штольманами.

— Благодарю вас за то, что составили сегодня компанию Линн, — сказала она детям, и в первый раз за два дня на её лице появилось подобие каких-то эмоций. — Ей здесь одиноко. Пер не в счет. Он очень слаб, а когда вокруг тебя только болезнь, то поневоле погружаешься в эту тоскливую атмосферу. Поэтому ваш визит особенно ценнен.

— Линнея сказала, что она уже год тут, — расстроенно проговорила Лида. — Это ведь так тяжело, когда не можешь встать с постели и выйти на улицу.

— Я вывожу её. На коляске, — улыбнулась медсестра, тронутая искренним участием Лидочки. — А то, что она здесь… Наш дом остался в Цюрихе. Мы не могли больше там оставаться. Здесь мы снимали маленькую комнату, покуда не стало ясно, что Линн больше не может ходить в школу, потому что чахотка ест её легкие. В клинике предложили экспериментальное лечение и поместили её сюда. Я теперь тут внизу ночую, в сестринской, мне доктор позволил. Комната теперь мне без надобности. Я всё равно не оставлю сестру.

— Очень жаль девочку, — сочувственно сказала Анна. — Но скажите, вы уверены, что это чахотка? Доктора ставят однозначный диагноз?

Хлоп. На лицо Лисбет с глухим лязганьем опустилось железное забрало. Она сжала губы и, смотря в упор на Аню, произнесла:

— Совершенно уверена. Нет никаких сомнений! Что же еще это может быть?

Не дождавшись от Анны ответа, медсестра кивнула и пошла прочь, сказав, что у неё много дел.

— Дела-а-а, — протянул Ваня, который не понял причин подобной реакции.

— Да-а-а, — вторила ему Лидочка, качая головой. Вот что за это сейчас было?

Штольман с трудом сдержал улыбку, глядя на озадаченных детей. Аня посмотрела на него и подмигнула. Она знала, что сейчас случится.

— Мама, а вы куда сейчас собираетесь? — спросила Лида, обернувшись к родителям. Яков с интересом ждал продолжения. Он тоже прекрасно знал характер своей дочери и её не менее непоседливого дяди.

— В местный архив, — ответила Аня, пряча улыбку.

— Это надолго? — уточнила девочка, поправив завязки на халате.

— На пару часов, — последовал ответ.

— А если мы не поедем с вами, а останемся тут и поможем… Александру Францевичу и сестре Юнссон, — независимо глядя на отцовскую трость, поинтересовалась Лидочка. Ваня, так же не вызывая подозрения, изучал мыски собственных ботинок, будто он никогда раньше их не видел. — Это сильно помешает вашим планам?

Аня взглянула на мужа. Штольман прикинул, покроют ли пожертвования Петра Ивановича и Ирмы возможные разрушения, могущие возникнуть благодаря двум этим деятельным энтузиастам, которые пытаются замаскировать желание сунуть свой носик в местные секреты под видом активного участия, подумал о том, насколько это безопасно и стоит ли овчинка выделки, и сказал:

— Оставайтесь! Мы заедем за вами в четыре часа.

— Замечательно! — возликовали дети.

— Но? — строго спросил Яков.

— Под ногами не мешаться, спрашивать у старших разрешения, ничего не трогать, не вызывать беспорядков, не портить имущество и вообще быть тише воды и ниже травы! — без запинки отрапортовали одновременно Лидочка и Ванечка.

Штольман удовлетворенно кивнул. Обычно это не срабатывало, потому как что-то всегда шло не по плану, но по крайней мере теоретическая часть была усвоена на отлично!

Подозрения

На выходе из больницы Штольманы встретили вездесущую сестру Юнссон, которая уже успела закончить дела наверху и теперь решила заняться инвентаризацией запасов. Анна объяснила, что дети решили остаться еще на пару часов и они заедут за ними к четырем. Элен обещала занять Ваню и Лиду полезным делом, отчего Яков усмехнулся. Выйти из-под руки старшей медсестры двум искателям приключений будет крайне сложно. Покинув больницу, Аня и Штольман обнаружили, что на улице распогодилось: снега почти не было и ветер стих. Они решили пройтись. Клиника была на окраине, но дорога в город вела хорошая и прогулка выйдет приятной.

Так и получилось. За двадцать минут Штольманы добрались до первой узкой улочки, полной разнообразных лавочек, и медленно пошли к зданию архива, который располагался в библиотеке.

— Как ты думаешь, — спросила вдруг Аня. — Что творится в больнице?

Яков остановился и, пропустив румяную девушку с пухлым ребенком на руках вперед, сказал:

— Я хочу дойти до архива и найти там одну статью двухлетней давности. Я очень хочу ошибиться, поверь мне.

Больше он ничего не добавил, но и этого было Анне довольно, чтобы понять, что дело выходит на самом деле серьезным. А не зря ли они оставили там детей совершенно одних? Нет, нет. Всё будет хорошо! Не нужно думать о плохом!

Держась за локоть мужа, Аня переключилась на мысли о двух детях, которые поселились в стенах клиники. Именно поселились, тут нельзя было подобрать другого подходящего слова. Обе болезни, которыми страдали Линнея и Пер, были неизлечимы. Шанс на то, что лекарство, которое пытаются создать местные врачи, подействует, был минимальным. Самочувствие у обоих оставляло желать лучшего, и каждый день, когда они не в силах были даже поднять голову с постели, был для столь юных созданий воистину мукой. Что сулило им будущее? Ничего, по глубокому размышлению. Не было у них будущего. Долгосрочного так точно! А проводить остатки жизни в четырех стенах… Аня не знала, что бы она сама предпочла: призрачную надежду на излечение и проживание в клинике или спокойный год среди родных и близких.

Впрочем, ни у Пера, ни у Линнеи не было другого выбора. Один был нежеланным гостем у себя дома, ведь не мог приносить реальной пользы, а лишь занимал место и тратил еду. Второй было некуда идти, поскольку её старшей сестре было не разорваться: нужно было и деньги зарабатывать, и присматривать за болеющей девочкой. Оставался один вариант: больничная палата. Анна нахмурилась. Она положила себе расспросить доктора Милца по возвращении о болезни Линнеи. Она хотела услышать всё от Александра Францевича и поделиться с ним соображениями Лидочки.

— Поговоришь, поговоришь ты с доктором! — успокаивающе сказал Штольман и погладил ладонь жены в перчатке, отороченной мехом.

Аня вскинула на него удивленные глаза. Яков улыбнулся.

— Я по тебе вижу, — ответил он на её не высказанный вопрос.

Анна хмыкнула и покачала головой. Видит он! И кто из них еще духовидец? За годы совместной жизни Штольман научился определять её настроение, занимающие её размышления или намерения по каким-то одному ему известным приметам и ошибался… Да почти никогда не ошибался! Яков смотрел на жену смеющимися глазами, а она пыталась удержать сердитое выражение лица, но не смогла и рассмеялась вместе с ним. Стряхнув с его плеч и шляпы крупку снега, она покачала головой и сказала:

— Ну, Яков Платонович!

Штольман шутливо приподнял свой неизменный котелок, и они уже хотели двинуться дальше, когда услышали, как две пожилые дамы на пороге лавке обсуждают происшествие на железной дороге.

— Взрыв был такой, что туннель завалило! — говорила одна, в волнении теребя плетеную ручку своего ридикюля. — Хорошо, что там не было никого! Представляешь, что было было бы, если бы рабочие не ушли на завтрак?

— А что же те два парнишки? — мелко тряся головой спросила вторая.

— Они просто делали обход. Кто же знал, что динамит не правильно хранили и он взорвется?!

Две пожилые дамы ушли вниз по улице, а Штольман смотрел им вслед, сжав зубы. К сожалению, его подозрения только что подтвердились.

За делом

Лидочка отчаянно радовалась. Сестра Юнссон наконец послала их с Ваней отнести грязные простыни в прачечную, которая располагалась во дворе. Именно она была в одном из тех помещений, которые виднелись из окна детской палаты на втором этаже. До этого минут сорок им пришлось, во-первых, выпить по большой чашке чаю с пирогом, а, во-вторых, заполнять формуляры, пересчитывать инструменты, раскладывать мензурки, пробирки и колбочки на соответствующие места. Элен не терпела халатного отношения к работе, поэтому ни присесть, ни что-либо выяснить толком не удалось, хотя Лидочка и тут нашла, как воспользоваться ситуацией.

Отец всегда говорил ей, что в обычном разговоре можно узнать очень многое, хотя твоему собеседнику кажется, что ты ни о чём особенном и не спрашиваешь. А Пётр Иванович снабдил своего отпрыска всеми атрибутами необходимыми для растапливания женских сердец, даже таких стальных, как у сестры Юнссон. Ванечка смотрел на Элен блестящими карими глазами, задавал вопросы, которые шепотом наговорила ему племянница, широко улыбаясь, и внимательно слушал ответы — что еще нужно для хорошей беседы? А Лидочка только и успевала, что держать ухо востро и запоминать все подробности.

— Тут большинство докторов работает не один год, — говорила Элен, чутко следя за тем, как дежурные медсестры заполняют карты. — Начальник хирургического так вообще почитай двадцать лет на одном месте отработал. Есть, конечно, свежий приток постоянно. Вся округа знает, что сейчас клиника взяла новый курс и здесь можно проявить себя. Были, конечно те, кто ушел, когда появился доктор Милц, но таких было немного.

— Значит, в больнице все врачи проверенные? — спросил Ваня.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась сестра Юнссон.

— Отличные профессионалы, которые знают своё дело и редко ошибаются, — пояснил Иван.

— Ах, вот вы о чём! — покивала женщина. — Тут тяжело работать не в полную силу! Если ты хоть чего-то стоишь как специалист, то именно в нашей клинике можно найти всё необходимое для развития и получения нужных знаний и навыков. Оборудование, материалы новейших исследований, лекарства и химические вещества — поставки всего этого организовал благотворительный комитет по просьбе доктора Милца. Государственное финансирование тоже есть, но оно идет на основное лечение, а всё то, что сверх того, оплачивается энтузиастами. Вроде ваших родителей, молодой человек, — улыбнулась Элен.

Ванечка вернул улыбку, отчаянно гордясь своими родителями. Вот какие замечательные поступки совершают! Он немедленно захотел пойти по их стопам и сотворить что-то не менее значимое!

— А вы слышали про странные звуки, которые тут слышатся по ночам? — спросила Лидочка, пока сестра Юнссон не потеряла доброго расположения.

— Звуки? — недоуменно спросила женщина. — Что еще за звуки?

— По ночам отовсюду доносятся непонятные скрипы и лязганье! — объяснила Лида. — Нам стало интересно, вдруг и вы когда-нибудь их слышали?

— Нет, — решительно прервала Элен подобные глупости. — Никаких стуков по ночам я не слышу. Когда я дежурю, то всё в больнице абсолютно спокойно!

Лида заметила, как медсестры, заполняющие истории болезни, переглянулись и снова уткнулись в желтоватые листы. Противоречить старшей сестре они не решались.

— Идите-ка лучше делом займитесь! — недовольно сказала Элен, думая о том, что на репутации подведомственной ей территории появилось пятно неизвестного происхождения. Теперь следовало переключить внимание детей на что-то другое, пока пятно не разрослось до немыслимых размеров, а со звуками она сама разберется! — Вон, возьмите у сестры Алисы грязное бельё и марш в прачечную. Она вам покажет, куда идти.

Обрадованные дети подскочили с места и рванули за грязным бельем так, как не рвались искать шоколадные яйца на Пасху, как было принято у местных жителей. Волоча по тюку за собой, оба предвкушали, что теперь они смогут всё рассмотреть во дворе и попытаться найти источник странного шума.

Стекло, слабительное и газеты

Двор был пустынен и безмолвен. Здания смыкались по периметру, больница нависала слева, и Лиде с Ваней стало немного не по себе.

— И куда все подевались? — не показывая страха, спросила Лидочка.

— Тебе же сказали — пересменка! — поправил сползающий с плеча тюк Ванечка. Он себе позволить смалодушничать не мог. Зря ему что ли было назначено родиться мужчиной? Принадлежность к полу следовало оправдывать, поэтому защищать свою напарницу он будет до конца, нельзя показывать, что и ему жутко. — С утра тут уже отстирали первую партию, следующая стирка только у вечерней смены! А все остальные здания здесь - склады своего рода. Кому тут что делать? Все работают.

— Ты прав, — согласилась Лида, и они пошли вперед. Внезапно впереди раздалось лязганье и скрежет. Дети замерли, переглянулись и не сговариваясь нырнули за угол маленького сарайчика, притулившегося у длинной прачечной. Лида и Ваня слились с каменной заледеневшей стенкой и притихли, опасаясь выдать себя. Спроси их сейчас, почему они это сделали — они бы не ответили. Ну подумаешь, где-то открылась окованная металлом дверь! Но дядя и племянница были единодушны в своем порыве: нужно затаиться.

Послышались шаги, снег заскрипел под подошвами, и хриплый мужской голос произнес:

— Стекло приехало? — спросил он.

— Завтра, — ответил второй. — Сам знаешь, что на дороге взрыв был.

— Да, — хмуро произнес первый. — Это незадача. Нужно там всё выяснить, как поутихнет.

— Пока там слишком много полицейских. Не сунешься.

— Ничего, завтра уже будет можно. А слабительное?

— Этого достаточно, — протянул второй. — Но нужно быть осторожнее. Может, сделаем паузу?

Шаги прекратились. Скрипнул наст, и первый голос, став почти железным, процедил:

— Никогда! Никогда мы не сделаем паузу! Пауза для трусов! Для них! А мы никогда не остановимся! Запомни!

— Да ладно, ладно! Я понял, не пыли! — пошел на попятный второй мужчина. — Стекло дождемся и можно действовать!

Шаги возобновились, но разговор был окончен. Лидочка, почти не дыша, сдвинулась на пару сантиметров вперед и успела заметить, что в заднюю дверь больницы входит Аксель Фальк, ответственный за хозяйственную часть. Первого говорившего рассмотреть не удалось.

***

В этот момент Анна и Яков, очаровав сухонькую юркую старушку, которая по виду могла быть свидетельницей наполеоновских войн, сидели в небольшой комнате за основным залом архива, а владетельница фолиантов и повелительница книг ушла за подборкой газет, которые запросил Штольман.

— Надо было пойти с ней, — нахмурившись, сказал он. — Почему здесь нет сотрудника-мужчины? Почему пожилых дам заставляют носить тяжелые стопки?

— Это цивилизованная страна, — улыбнувшись, заметила Аня. — Здесь ратуют за равноправие.

— Но не такое же! — возмутился Яков. — Я тоже за равные права, самодостаточность, голосование и всё такое прочее, но ждать от старушек такой же физической мощи, что и от молодого мужчины — это нонсенс!

Штольман был искренне возмущен, и Аня залюбовалась им. Нет, кто бы мог подумать в далеком 1888 году, что под маской столь деловитого и консервативного мужчины, который запрещал ей участвовать в расследованиях, обнаружится человек, отлично понимающий женскую натуру и умеющий вовремя притормозить в домостроечных настроениях.

— Что мы ищем? — с любопытством спросила Анна, отведя взгляд. Долго смотреть на мужа в замкнутых пространствах было чревато. Очень уж он был притягателен.

— Сейчас расскажу, — сказал Штольман, вскакивая с места и принимая у библиотекаря подборку газет. Старушка широко улыбнулась, почти подмигнула Якову и ушла, оставив его растерянно глядеть ей вслед. Аня сзади подавила смех. Даже в возрасте ста лет женщины обращали внимание на её мужа.

Новые ниточки

— Стекло и слабительное, — почесал бровь Ванечка и потёр замершие ладони о бёдра. Несмотря на врожденный аристократизм — Лидочка всегда поражалась, как он двигается, говорит или даже сидит, очень уж он был похож в этом на её любимого дедушку Петю — мальчик был в быту неприхотлив и заледеневшие руки его не очень волновали. — Прекрасное сочетание!

Лида хихикнула. Да уж, набор был неоднозначный. Девочка уперла руки в бока и наклонила голову. Мешки с грязным бельем они уже поставили в прачечную, но двор покидать не спешили.

— А давай мы тут прогуляемся! — ненавязчиво предложила Лидочка.

Брови Вани взлетели наверх.

— Ты хочешь туда забраться? — недоверчиво спросил он, отбросив всякие экивоки. Его племянница была непомерно авантюрна даже по его меркам. В нём всё же было какое-то явное мужское начало, ратующее за рациональность.

— Нет, конечно, — досадливо скривила личико девочка. — Там же дверь железная, туда не проникнешь! Но пройтись там мы можем! Вдруг что-то заметим!

Это звучало разумно, поэтому Ваня пошел вперед, загребая снег ботинками, чтобы Лиде было удобнее идти.

Обогнув длинное подсобное помещение, дети обнаружили, что с той стороны здания располагается целый ряд дверей, только две из которых были окованы металлом. Лида и Ваня остановились перед той, которая была сделана из железа целиком.

— И как замок не замерзает? — задумчиво спросила девочка.

— Вопрос! — хмыкнул Ваня. Да, зимой такая конструкция не была разумной. Он на всякий случай подёргал ручку, которая напоминала ему ту, что была на дверце сейфа в отцовском кабинете, но, разумеется, она не открылась. Что было делать дальше — неизвестно.

— Подсади-ка меня! — попросила Лидочка, усмотрев под самой крышей узкое окошечко, больше напоминавшее щель. Видимо, это была вентиляция. Ваня подставил ей плечи, юная барышня Штольман взобралась на спину дяде и, держа равновесие, поднялась наверх. Сначала ничего разглядеть не удалось, а когда глаза привыкли к темноте, то Лида увидела, что внутри стоят разнокалиберные ящики. Ничего особенно, ящики как ящики. Единственное, что удивило девочку, было то, что из щели тянуло теплом. Странно. Отапливать склад? Любопытно!

— Ну что там? — прохрипел Ваня снизу. Острые Лидочкины каблучки впивались ему в плечи, и ему уже хотелось, чтобы она вернулась на грешную землю.

— Да ничего особенного! — с сожалением сказала Лида, спрыгивая вниз — только снег взметнулся вверх. — Пойдём внутрь! Сестра Юнссон нас уж, верно, искать стала.

Ванечка кивнул, и они пошли в клинику. На углу внимание Вани привлек комок ваты. Было похоже, что кто-то шел по тропинке и эта вата выпала у него из кармана. В обычное время Иван и не посмотрел бы на грязноватый катыш, но сейчас, в виду отсутствия других улик, мальчик решил, что на безрыбье и рак рыба, поднял комок и запихал его за пазуху. Дома он внимательно его изучит. В конце концов должен же он что-то полезное для расследования делать! А в том, что они проводят настоящее расследование, он не сомневался!

***

— Когда ты стала описывать тех, кто приходил к тебе в виде духов, то мне сразу вспомнился один парнишка. Рыжий, со шрамом через глаз, — говорил Штольман, листая газету. Аня внимательно слушала. — Я точно помнил, что видел его фотографию и читал статью в… Да! Вот в «La Liberté»! Посмотри!

Яков перевернул листы так, чтобы Ане было лучше видно.

— Франкоязычная? — спросила она.

— Выпускают в кантоне Фрибург, — кивнул Штольман. — Я около двух лет тщательно вычитываю практически все основные европейские газеты, и эта статья запомнилась мне особенно, потому что имеет непосредственное отношение к тому, над чем я сейчас работаю.

Анна принялась читать, потому что в голосе мужа ей почудилось непривычное волнение. Статья повествовала о волнениях в южной Лозанне, во время которых полиция была вынуждена применять силу и разгонять толпу. Погибло много людей. Среди них был юноша, который журналистами был описан чуть ли не мучеником сложившейся ситуации. Простые рабочие гибли, защищая себя и свои устои! Власть безмолвствует, и обычным людям тяжело найти справедливость. Швейцария — страна многонациональная, и равенство должно лежать в основе государственности! Много было написано в статье, читать нужно было более внимательно, поэтому Анна, поняв суть, стала рассматривать фотографию красивого юноши, еще не обезображенного смертью. «Томас Брагасон, швейцарец ирландского происхождения, погиб в борьбе за высокие идеалы свободы» гласила подпись.

Политическая обстановка

— Это не было началом, — раздался голос около Аниного правого уха, и она подпрыгнула от неожиданности. Приход духа в этот раз не был сопровождён неприятными ощущениями, и Анна не почувствовала момент перехода. Штольман поднял брови. Он понял, что произошло.

— Это не было началом, — повторил дух рыжего парнишки, убитого во время стычки, указывая на статью, которую Аня всё еще держала в руках. — Но с этого всё началось!

Дух повел головой, обводя стопки газет, лежащих на столе, и исчез.

Анна некоторое время смотрела на то место, где только что стоял призрак, а потом покачала головой. Нет, ну почему покойные всегда говорят что-то маловразумительное? На её памяти было всего пару раз, когда мёртвые высказались совершенно ясно.

— Что там? — осторожно спросил Штольман, глядя на недовольное лицо жены.

— Это не было началом, но с этого всё началось! — процитировала Аня, поднимая бровь и поводя рукой над газетами на столе.

Штольман тоже впечатлился и глубокомысленно покивал. По умению загадывать ребусы с духами покойных никто сравниться не мог. Когда в итоге они находили разгадку, то становилось относительно понятно, что они имели в виду, но до этого момента приходилось ломать голову.

— Предлагаю издать сборник цитат, — наконец сказал Яков. — «Афоризмы с того света». Пусть остальные тоже размышляют о сущности бытия. Что же мы одни мучаемся?

Аня засмеялась, но тут же зажала рот рукой, потому что в маленькой комнате это вышло громогласно. Штольман с удовольствием смотрел на жену. Даже спустя столько лет она не разучилась искренне реагировать на то, что её трогает. Она от всей души смеялась, горевала, возмущалась и сердилась. Настоящий ураган в модном темно-синем платье. Возле неё не получалось жить вполсилы.

— Хотя в этом случае я знаю, что хотел сказать наш дух, — посерьезнел вдруг Штольман. Аня внимательно смотрела на него. — Я сейчас расскажу тебе предысторию, и ты поймешь, о чем речь.

Яков помолчал, думая о том, как лучше построить рассказ.

— В последние лет десять в России и в Европе особенно рьяно расцветают движения, которые пропагандируют отказ от традиционной власти, достижение свободы любой ценой, манипуляции над человеческим сознанием и кровавую революцию под маской улучшения положения людей в мире. Разумеется, это не ново, но в настоящее время разгул подобных течений невероятно силен. Кроме того, активно подогреваются националистические идеи, чего раньше заметно не было. Именно об этом ты прочитала в статье.

Аня задумчиво перевела взгляд на печатные строчки. Она тоже не была чужда публицистике, но её больше интересовали культурные новости, медицинские открытия или отрывки из новых произведений. Так далеко в политику она не углублялась.

— Атмосфера накаляется, — устало произнес Яков, и Аня вскинула на него взгляд. Она вдруг поняла, что всё гораздо серьезней, и её муж выдал ей сейчас удобоваримый вариант, который не слишком её расстроит, но даст представление о происходящем. Что на самом деле скрывалось за его многолетним анализом прессы и документов, поступающим из посольства, она никогда не узнает, скорее всего.

— Атмосфера накаляется, — повторил Яков. — Но как ты понимаешь, постоянно гореть не получится ни у кого, это не в человеческой натуре. Необходим непрекращающийся подогрев, пропаганда, вкладывание в умы обывателей новых истин, перестройка сознания.

— Работают ячейки? — это Анна знала, Гастон как-то за столом упомянул, как его сеть навела их на типографию радикал-социалистов, которая призывала людей к борьбе с бесчеловечным правительством, свержению власти, демонстрациям и даже применению силы. Это был тяжелый период для Франции, усугубленный экономическим кризисом, и волнения утихали только на короткий срок.

— Да, — сказал Штольман. — Но работают не только на психологическое воздействие. Посмотри-ка сюда! — опять устало добавил он.

Аня поглядела на три статьи, разницей в месяц, которые отыскал для неё Штольман. Одна говорила о взрыве здания редакции в одном из кантонов Швейцарии, обрушении туннеля в Германии, покушении на жизнь одного из французских дипломатов при помощи подрыва его автомобиля. Анна сглотнула и посмотрела на мужа.

— Да, — кивнул он. — Использовать бомбистов и террор для достижения целей очень действенный способ. Паника среди населения, ощущение собственного превосходства и возможность решать судьбу мира и громко заявить о себе. Сейчас все не так. Николо Макиавелли говорил: «Государь, чей город хорошо укреплен, а народ не озлоблен, не может подвергнуться нападению». Теперь это иллюзия. Главное — хорошо раскачать толпу, и в деспоты запишут всех и каждого.

Аня только покачала головой. Пока она не могла объять всего, что сказал ей муж. Призраки, искалеченные и измученные, вновь встали перед её глазами. Взрыв на железной дороге. Больница. Сны, которые снились ей и Лидочке. Она не знала, за что хвататься. Одно она понимала точно: доктор Милц попал в переплет, сам того не зная. И теперь им нужно докопаться до истины, выяснить, что же происходит в больнице, спасти Александра Францевича и, возможно, не его одного, чтобы в маленьком Фиджино не случилось беды.

С чего всё началось

Аня крепко держалась за руку мужа, стараясь не поскользнуться. Пошел снег, и дорога стала неустойчивой. Ноги так и норовили уехать вперед, несмотря на то, что сапоги у неё были с модной ребристой подошвой. Они с Яковом просмотрели до конца нужные им статьи и теперь возвращались к детям в больницу.

— Почему же он сказал, что с этого всё началось? — задумчиво спросила Анна. Ей не давали покоя слова духа. — И почему это не было началом?

— Я думал об этом! — сказал Штольман, поддерживая жену на особо скользком участке. — Что касается второй части, то тут, мне кажется, это не было началом, потому что покойный явно не в первый раз участвовал в подобных акциях. Мы же с тобой прочитали, что вся ирландская община бунтовала против двояких законов об эмигрантах.

— Семья была бедная, насколько я поняла, — протянула Анна. — Разумеется, устроиться на какую-то достойную работу шансов было мало. Почему они вообще уехали в другую страну?

— Я полагаю, что и в Ирландии им было несладко, — пояснил Штольман. — Сейчас идут активные попытки сбросить британское правление и добиться независимости. Добавь к этому недостаточный урожай в последние годы. Не такой, конечно, как знаменитый картофельный голод шестьдесят лет назад, но всё же ощутимый. Вот и решили посмотреть, что же там за горизонтом. Как видишь, не всегда у соседа трава зеленее.

— Почему же ирландец поехал так далеко? — поинтересовалась Аня. — В Швейцарию, да еще на юг. Здесь ведь по большей части итальянские и французские жители, даже немцы с севера очень редко встречаются.

— Не знаю, — пожал плечами Штольман. — Тепло, относительно спокойно. Да к тому же доктор Милц тоже не то чтобы маленькое расстояние проехал, чтобы здесь поселиться.

— Ты прав, — улыбнулась Аня и взялась за локоть мужа покрепче. Она вдруг остановилась и посмотрела ему в глаза.

— Ты думал о том, как нам повезло, что после переезда всё у нас сложилось? Я часто об этом думаю. Это была чужая страна, но мы справились.

Штольман улыбнулся и поправил непокорную прядь, которая вновь выскользнула из-под меховой шапочки и уже успела покрыться снегом.

— Мы ехали не совсем в никуда, — стал он греть её озябшую ладонь в руках. — Петр Иванович помог с домом. В Париже был Поль. Да и мы были друг у друга. И мы точно знали, зачем мы переезжали. А это основа.

— Да, — подумав секунду, согласилась Анна. — Но основа всего была любовь, а не только эта уверенность!

Тон у неё был немного недовольный, и Яков усмехнулся. Конечно, её женская натура требовала опираться не на твёрдые факты, а на чувства, поэтому он решил ей не противоречить, тем более, что она была права. Не было бы любви, всё было бы бессмысленно. Кинув взгляд по сторонам и убедившись, что на подступах к клинике никого нет, Штольман горячо поцеловал жену, отчего ей немедленно стало жарко, да так, что румянец выступил на щеках и зажёг их чуть ли пламенно-алым. Когда они вновь пошли по дороге, Аня решила, что есть вещи, которые не меняются. Поцелуи Якова всё такие же на вкус, и нужно срочно возвращаться в замок, где есть их комната и замок на двери.

— А что же с первой частью? — спросила она, силясь отвлечься от неподходящих мыслей.

— С тем, что с этого всё началось? — уточнил Штольман. Анна кивнула. — Об этом я тоже думал, и мне помогла в этом Лидочка. И еще Эмиль.

— Лидочка и Эмиль? — переспросила Аня.

— Да, — улыбнулся Яков. — Помнишь прошлогодние школьные войны?

— Конечно, помню, — тоже не смогла удержать улыбку Анна.

В прошлом году на соседней улице открыли новую школу-пансион для мальчиков, которые освоились за пару месяцев и решили установить в квартале свои порядки. Школа была неплохая, но больно уж контингент у неё был озорной. Лидочка, которая посещала обычное учебное заведение недалеко от дома, была категорически возмущена поведением новых соседей. Они с Эмилем и еще несколькими ребятами из своей школы попытались объяснить новичкам, что так вести себя не следует, но успеха не достигли.

Развязалась настоящее противостояние. Взрослые пока не вмешивались, потому что ничего катастрофического не происходило. Штольман однако сходил к руководству пансиона еще с несколькими родителями и потребовал утихомирить своих воспитанников. Директор жалобу принял, но особого результата это не возымело. Яков уже решил, что будет провожать дочь до школы ради своего спокойствия. За ней каждое утро заходил Эмиль, но он был всего лишь ребенком. Алекс, Гастон и Марта наперебой отговаривали его, утверждая, что дети сами должны научиться договариваться, тем более, школа тут за углом, а вот Аня и Соня были целиком на его стороне.

Всё закончилось в один из дней, когда в дом забежала рыдающая Лида и злющий как черт Эмиль, которые сказали, что ребята из школы поймали Мари Брюн и остригли ей косы. Лидочка помочь не смогла. Вот тут все братья и сестры девочки были единодушны, несмотря на возраст, и проблема шалопаев из новой школы была решена. Это вам не с ровесниками драться. А пансиону была передана коллективная жалоба от родителей и просто недовольных жителей улицы, после чего школа переехала, и военный конфликт местного значения был исчерпан.

— Вспомни, как разозлились Алекс, Гастон, Марта и Соня, когда узнали, что Лидочке может грозить настоящая опасность! — сказал Штольман. — А тут пятнадцатилетний парнишка убит.

— Ты хочешь сказать, что его смерть стала тем отправным моментом, который заставил его родных перейти с обычных протестов на нечто большее? — спросила Аня.

— Да, — кивнул Яков. — Именно так я и думаю

Перепроверка

— То есть теперь мы должны найти родных погибшего юноши? — спросила Аня, когда они вошли во двор больницы.

— Да, — ответил Штольман. — Нам нужно завтра съездить к Самюэлю.

Аня кивнула. Самюэль Бессон был главой местного сюрэтэ — криминальной полиции. Поскольку Фиджино и Моркоте принадлежали к франкоговорящим кантонам, то и полиция здесь была по образцу французскому. Штольман, который за годы жизни Петра Ивановича в Швейцарии уже успел много раз помочь местным служителям закона, был с Самюэлем на короткой ноге. Яков даже успел стать предметом восхищения у нескольких молоденьких жандармов, которые с момента знакомства с ним собирали все статьи о его работе и изучали его методы практически под микроскопом.

— Нужно узнать, что сейчас творится в кантоне вообще и здесь в частности в отношении подрывной деятельности, — продолжал Штольман. — Понять, что поменялось и поменялось ли что-то вообще. Выяснить насчет ирландцев и волнений. Словом, нужно проконсультироваться!

Аня снова кивнула, и они вошли в клинику. Около дежурной медсестры они встретили усталого доктора Милца, который уже закончил операцию и теперь отдавал нужные распоряжения насчет недостающих бумаг.

— Сложный случай, очень сложный, — покачал он головой, поднимаясь на второй этаж вместе со Штольманами. — Много осколков, порванные сухожилия, кости сильно раздроблены. Теперь нужно наблюдать за обоими и контролировать сращивание.

— Как же так получилось, что динамит хранили в туннеле? — спросил Яков.

— Кто вам это сказал? — спросил Александр Францевич.

— Слышали в городе, — пожал плечами Яков.

— Официальная версия гласит, что при прокладывании нового железнодорожного туннеля было неправильно рассчитано количество взрывчатки, — объяснил доктор. — Сила была такова, что туннель просто схлопнулся. Обвал получился страшный, и компания теперь вообще рассматривает целесообразность восстановления этого проекта — больше хлопот, чем практической пользы.

— У кого-то явные нелады с расчётами, — заметил Штольман. — На сколько нужно было ошибиться, чтобы взрыв вышел такой силы, что обвалившийся туннель теперь и восстанавливать смысла нет?

— Вот и я о том же, — хмыкнул Милц. — Да к тому же, раз был произведен подрыв породы, то почему в этом действии участвовали только два безусых юнца? Где была остальная команда?

Штольман чувствовал, что завтра он задаст Самюэлю множество интересных вопросов. Ответов на них он ждал с большим нетерпением. Анна в этот момент остановилась и спросила о том, что её волновало — они только что прошли дверь в детское отделение:

— Александр Францевич, скажите, пожалуйста, вы уверены, что маленькая Линнея Монссон на самом деле больна чахоткой?

Доктор внимательно посмотрел на неё и, сняв пенсне, стал протирать его носовым платком.

— Я не знаю, как точно ответить вам на этот вопрос, дорогая Анна Викторовна, — наконец сказал он. — Симптомы совершенно разнятся, но она поступила сюда с уже выставленным диагнозом, это раз. Я заподозрил неладное и поручил доктору Дальбергу провести повторные исследования. Он был однозначен: тот же возбудитель, и все показатели как у чахоточных, это два. Я видел анализы. Сомнений быть не может.

— Но они у вас все же есть, — заметила Аня, внимательно глядя на своего друга и наставника.

— Есть, — кивнул Милц, улыбнувшись. — Больно уж симптомы противоречивые.

— И вы, конечно, так просто это не оставили, — улыбнулась в ответ Анна.

— Да уж не оставил! Решил, что нужно перепроверить. На всякий случай. Отправил пробы и кровь в Лугано со срочным посыльным. Жду теперь результатов.

Аня с облегчением вздохнула. Она знала, что доктор Милц не удовольствовался бы простым объяснением, если бы видел, что что-то не так. Так и вышло. Всё было под его контролем, хотя могло показаться, что с виду медлительный Александр Францевич не обращает внимание на свою маленькую пациентку. Аня и Штольман обняли доктора и пошли искать детей. Лидочка и Ванечка обнаружились в кладовке, слегка одичавшими от неусыпного деятельного контроля сестры Юнссон. Они с радостью оставили пересчет чистых простыней и отправились обратно в замок. Вечером у них были важные дела, а нужно было еще и поужинать!

Секреты воспитания

— Как ты думаешь, нам следует волноваться? — с подозрением спросила Аня, которая смотрела на Лидочку и Ванечку. Они сидели прямо на ковре, а вокруг них были разложены тома и фолианты, посвященные химии, алхимии, фармацевтике и прочим наукам, могущим поставить под вопрос мирное существование фамильного замка Ирмы. Несколько раз из детского угла раздавались такие возмущенные выкрики, что Анна в самом деле опасалась, что Ваня сейчас попадет под раздачу и получит от Лиды порцию вдохновляющих тумаков, но дело до сих пор всё же решалось мирно. Теперь мальчик и девочка не могли поделить какой-то справочник, и он как переходящее знамя оказывался то в одних руках, то в других.

— Пожалуй, не стоит, — задумчиво протянул Штольман, подняв брови, наблюдая за тем, как его дочь два раза ткнула пальцем в какую-то строчку, пытаясь убедить своего дядю в чём-то. Яков подумал, что ткни она посильнее, и плотные бумажные страницы распались бы под её напором. — Они под присмотром, а сейчас я возьму с них обещание на ночное время!

Это было делом не лишним и очень полезным. Эти дети при всех их авантюризме и умении находить приключения в любое время дня и ночи были необыкновенно честны. Если они давали своё слово, то выполняли его, как бы им не хотелось его нарушить. В их сердцах были нестираемыми буквами прописаны законы чести и совести, и против них они никогда бы не пошли.

Лидочка и Ванечка закончили препираться и поднялись с места.

— Куда это вы собрались на ночь глядя? — тут же спросила Аня. Её дядя и Ирма уехали сегодня на благотворительный вечер в Лугано, пропустить его они никак не могли, и Штольманы остались присматривать за Ваней в том числе.

— Нам нужно провести анализ, — бодро сказал мальчик.

— Анализ чего? — прищурился Штольман.

— Одной улики, — широко улыбнулся Иван.

— Какой? — не сбавлял интенсивности допроса Яков.

— Возможно, важной, а возможно, нет, — не терял изворотливости Ванечка.

Ватный комок непонятного происхождения мог стать ключевым поворотом дела, а мог оказаться пустышкой. Выглядеть глупо перед прославленным сыщиком Ваня не хотел, поэтому пока про него ничего не сказал, хотя история с прачечной была Штольману передана в подробностях и заставила того задуматься. Яков задумчиво глядел на парнишку и решил, что пока не будет давить.

— Это потерпит до завтра, — непререкаемым тоном сказал он. — Сейчас время идти спать.

— Завтра мы снова хотим ехать в больницу, — подала голос Лидочка.

— Вот и хорошо, — сказала Аня. — Все анализы оставите до завтрашнего вечера. У нас будут дела в городе. Мы снова вас завезем в клинику, а после приедем обратно.

Мальчик и девочка переглянулись. Откровенно говоря, им не хватало одного ингридиента, чтобы провести полный анализ, поэтому, возможно, эта передышка была им даже на руку. Алхимическая лаборатория, которая пока функционировала не в полную силу, была мала, занимала крохотный столик в комнате мальчика и испытывала острую нехватку реагентов.

— Хорошо, — согласился Ванечка. — Сделаем всё завтра.

— И ночью вы оба будете спать! — глядя ему прямо в глаза сказал Штольман. Некоторое время они не разрывали взглядов, а потом Ваня вздохнул и ответил:

— Да, что же еще можно делать ночью?

Лидочка знала множество вещей, которые очень интересно делать ночью, от выслеживания призраков на кладбище до исследования подземелий, но ничего не сказала. Перечить отцу в таких вопросах было бесполезно.

Дети разошлись по спальням. Анна и Яков убедились, что они улеглись, и отправились к себе. У них было пара часов, чтобы провести время вместе.

Один день

— Всё-таки камины подходят для мягкого климата, — проговорила мерзлячка Аня и поёжилась.

— Думается мне, кто-то просто слишком нежный, — заметил Штольман и накрыл жену одеялом. — С каких это пор Швейцария стала страной со слишком холодной зимой?

— Ты, пожалуй, прав, — раздумав пару секунд над его словами, ответила Аня. Она поерзала, примериваясь к горячему, длинному и родному телу мужа и блаженно вздохнула, найдя такую позу, в которой ей было тепло и удобно. Штольман с интересом наблюдал за её шебуршанием, а после не удержал улыбки, глядя на её выражение лица.

— Я не верю, что я об этом говорю, но может быть тебе следует надеть ночную рубашку? — почти с сожалением и посмеиваясь над собой, проговорил Яков.

Аня хихикнула, а потом покрепче прижалась к мужу, для надежности перекинув через него ногу. Штольман, сам того не желая — очень уж они хорошо лежали — стал смотреть на неё заинтересованней. Вот интересно, когда он перестанет так на неё реагировать? И перестанет ли вообще? Нет, ну как тут можно не откликаться, если прекрасное, мягкое, теплое и родное Анино тело прижимается к нему во всю длину?

— Не-е-ет, — протянула Анна, и для надежности уцепилась за талию Штольмана, будто он собирался выпихивать её из постели, чтобы заставить надеть рубашку. — Она вон где! Я замерзну, пока буду идти!

Яков поднял голову. Действительно. Ночной Анин наряд белым пятном мёрз на полу, где он оказался, не успев быть использованным по назначению: Аня просто очень опрометчиво решила переодеваться сегодня не в ванной или за ширмой, а прямо в комнате.

— Ну тогда я встану и подкину дров в камин, — решил Штольман, пытаясь найти в себе силы для подобного героизма. Вот правда говорят, что военным нужно быть холостыми. Как мужчина может добровольно куда-то идти, когда рядом… такое?

— Ну нет, — решительно воспротивилась Аня. — Тогда постель остынет, и ты сам замерзнешь.

Её рука скользнула по его спине, а губы прижались к груди. Штольман поднял бровь и посмотрел на жену. Глаза у неё сверкали совершенным озорством, но всякий намек на флирт подавлялся неимоверным Аниным усилием, отчего она сейчас напоминала лисичку.

— Так что же вы предлагаете, Анна Викторовна? — спросил Яков. — Замерзать, как солдаты Наполеона в 1812?

При мысли о Наполеоне Штольман скривился, памятуя о страстной привязанности, которую испытывал великий полководец к его жене.

Аня заметила этот невольный жест и усмехнулась про себя. Нет, этот мужчина неисправим! Ну когда он поймет, что даже Наполеон в её глазах меркнет перед ним? Она неожиданно для Якова подскочила, в мгновение ока оказалась сидящей на нём и натянула на них сверху одеяло.

— А это значит, Яков Платонович, что мы возвращаемся к привычным нам способам обогрева? — сказала она и поцеловала Штольмана за ухом, решив сразу идти с козырей. Он от удовольствия зажмурился и прижал жену крепче, проводя ладонью по спине до самого затылка.

Приоткрыв один глаз, Яков обозрел нависшее над ними одеяло, Аню, порозовевшую и довольную, и спросил:

— Алеуты?

— Они, — улыбнулась Анна и застонала, подставляясь под руки мужа. Он притянул её к себе и поцеловал. Потом вдруг оторвался от неё и произнес:

— Только не обряд плодородия!

— Почему? — удивленно подняла голову Аня. — Мы же в итоге с ним разобрались!

Штольман несколько секунд на неё смотрел, а потом сказал:

— А чёрт с ним!

Он перевернул жену на спину и поцеловал её прямо в правую грудь. Аня запрокинула голову и запустила пальцы в волосы Штольмана. Алеуты за столько лет ни разу их не подводили!

Спала Аня очень беспокойно, несмотря на то, что сил у неё не хватило даже надеть в конце концов рубашку. Ей снилось что-то страшное: толпа, взрывы, операционная и много крови. Встала она с утра в дурном расположении духа, потому что не смогла вспомнить, что же точно было в её сне. Лидочка в отличии от неё всё помнила прекрасно. Она с криком села с утра на кровати, потому что к ней пришли мужчина и женщина, обезображенные и окровавленные, и сказали, показывая разрушенное здание и трупы за их спиной:

— Торопись! Остался один день! Всего один день!

Степень доверия

Пётр Иванович и Ирма позвонили рано утром и сказали, что дома они появятся только через два дня. Решается вопрос с поддержкой местных сельскохозяйственных производителей, уехать нет никакой возможности. Сели завтракать без хозяев замка. Лидочка вяло ковыряла омлет, у Ани тоже не было аппетита, поэтому Штольман в конце концов отложил вилку и спросил:

— Что у нас творится?

Обе его девочки подняли на него глаза, и Яков покачал головой.

— Что не так? — добавил он, видя, что и его жена, и его дочь думают об одном и том же.

Аня и Лида не сговариваясь рассказали ему о том, что им приснилось. Девочка под конец замялась, но после всё же добавила про один день. Штольман тоже почувствовал, что аппетит его оставил. Ванечка оставил попытки доесть кашу и смотрел на Лидочку, поджав губы.

Яков же стал барабанить по столешнице. Всего день. А завтра? Что будет завтра? Смерти и кровь? Очередной взрыв? И неизвестно кто в этом замешан! Нет, с этого момента нужно действовать в ускоренном режиме.

— Мы едем в город, — сказал Штольман и поднялся из-за стола. — Вы дома или в больницу?

Он дал детям выбор, потому что запрети он куда-то лезть, то всё равно сердце у него будет не на месте — он знал, как Лидочка и Ваня не терпят несправедливости. Влезут куда-нибудь и придется их спасать, а так они будут хотя бы на виду.

— В больницу — единодушно решили дети. Они тоже думали о том, что смогут еще хоть что-то прояснить, пока еще есть время.

— На рожон не лезть, — коротко сказал Яков. Ваня и Лида кивнули — что ж они, совсем без понимания? Собрались в рекордное время. Очередная корзинка с гостинцами была собрана еще с вечера, поэтому все моментально загрузились в сани и поехали к клинике. Дети вылезли у ворот и направились внутрь, а Анна и Яков двинулись дальше, в центр, где их уже ждал Самюэль Бессон, которому Штольман позвонил накануне. После острожного упоминания вероятной причины встречи начальник местного сюрэтэ насторожился, а после ответил, что будет ждать Аню и Якова у себя. Это не телефонный разговор. Ждал он их, надо сказать, с нетерпением. Закрыв за ними дверь, Самюэль уселся за свой стол и почти недовольно спросил:

— Откуда вам стала известна засекреченная информация об ухудшающейся ситуации с подрывниками?

Штольман решил не обижаться. Он как никто понимал напряжение, которое испытывал сейчас начальник участка. Работа велась почти шпионская, бомбисты проверяли всё до мелочей, таились и перевозили лаборатории, не выпускали химиков на улицу и не открывали окна в квартирах, чтобы испарения от химикатов не заметили соседи. Чтобы стать членом ячейки, нужно было пройти много ступеней, пока тебя не проверят досконально. Русские бомбисты были люди без страха и совести, знающие, что они умрут, взорвав кого-то и взорвавшись сами, поэтому терять им было нечего. Не зря в полиции сейчас создавались особые активные группы, которые были нацелены именно на подобного рода деятелей. Как видно, проблема эта была не только российская.

Лицо у Бессона было усталым и крайне напряженным, поэтому Штольман сказал прямо:

— У нас есть неоспоримые сведения, что не далее, чем завтра в городе произойдёт крупный подрывной акт.

Самюэль изменился в лице на мгновение, а после вернул непроницаемую маску обратно. Он привык к тому, что Анна и Яков приходят к нему с самыми безумными идеями, которые обычно оказывались правдой. Он давно не задавал вопросов, ведь дела раскрывались, а улики действительно находились там, где говорили эти необычные люди, но сегодня он был несколько ошарашен.

— У нас тоже есть сведения, и тоже неоспоримые, что подрывники завтра действительно выйдут в город, — произнес начальник сюрэтэ.

— И вчера был пробный заход, — ткнул наугад Штольман, который полагал, что официальная версия шита белыми нитками.

— Был, — усмехнулся Самюэль. — В туннеле был оставлен саквояж, которые два обходчика случайно потревожили во время обеденного перерыва. Это произошло случайно, и взрыв получился ненаправленным. Если бы всё пошло так, как задумали злоумышленники, жертв было бы намного больше.

— Мы хотим помочь, — просто сказал Яков. Это было рискованно. Два иностранца, которые приходят в полицию со сведениями о бомбистах и еще пытаются выведать материалы следствия — слишком подозрительно это выглядело.

Бессон вспомнил раскрытое дело о зверском убийстве пастора в уединенной церкви в горах. Пропавших детей и кражу из дома вдовы Шпигель. Собственную племянницу, по глупости влезшую в одну неприятную ситуацию. Вспомнил и сказал:

— Пойдёмте!

Штольманов ждали стопки документов.

Весь набор?

Лидочка и Ванечка в этот раз избежали цепкого участия сестры Юнссон, потому как она была занята. Наскоро показавшись Александру Францевичу и получив от него разрешение проведать своих подопечных, дети рванули к Перу и Линнее. Сегодня обитатели палаты на втором этаже были бледнее обычного, а мальчик даже не оторвал голову от подушки.

— Доктор Дальберг сказал, что теперь будет только хуже, — неловко поведя бровями, сказал Пер. — То, что они со мной делали, сдержало немного болезнь, но она всё равно ест мою кровь. И нормальной она никогда не будет!

Говорил об этом он так спокойно, что Лидочка вдруг остро пожалела, что она решила стать сыщиком, а не доктором! Если она могла ему помочь! Но то, что всю жизнь позволяло ей видеть людей насквозь, говорило ей, что тут она бессильна. Как и все остальные врачи. И жизнь теперь утекала по капле из этого худенького, выцветшего, смирившегося с тем, что ему больше не встать с этой кровати, мальчика. Он понимал, что времени нет, понимал и не бунтовал. Сделать он всё равно ничего не мог, а так он хоть общается с Линеей. Отличная девчонка. Жаль, что им не побегать по улицам Фиджино. Он бы показал ей порт! И бухту! И фабрику сладостей старого Петерса! Да мало ли прекрасных мест на свете!

Лидочка страшно огорчилась, но решила, что показывать своё настроение сейчас было бы совершенно неправильным, поэтому девочка решила достать из корзины красочную книгу с картинками со всего мира. Пациенты детского отделения оживились, и минут пятнадцать все рассматривали греческие острова и японские пагоды. Потом Линнея откинулась обратно на подушку и вздохнула.

— Я устала, — сказала она. — Плохо спала сегодня.

Лида, которую сегодня мучали кошмары, спросила:

— Сны плохие снились?

— Нет, — покачала головой девочка. — Опять звуки были. И страшные такие, не заснуть совсем.

Ванечка и Лидочка насторожились.

— Опять внизу? И во дворе?

— Нет, во дворе не было! — покачал головой Пер. — В этот раз под нами прямо.

— Дежурила Лисбет! — сказала Линн. — Я её позвала, потому что больно уж страшно было!

— И что? — замерев, спросила Лидия. Ей стало жутко почему-то.

— Сначала не приходила она долго, видно, у кого-то в палате была, — шепотом произнесла Линнея. — А когда пришла, то стала нас успокаивать и говорить, что нам просто привиделось! Она всегда так делает, но сегодня Лисбет пришлось сказать, что возникли какие-то проблемы внизу в покойницкой! — девочка поежилась, думая о трупах, закрытых на леднике. — Она посидела с нами немного, как обычно, а потом ей нужно было идти.

Тут с Лидочкой Штольман случилось то, что её отец называл озарением. Что-то щелкнуло в её голове, и она медленно наклонилась вперед, стараясь не выдать охватившего её волнения.

— А в те разы, когда слышались шумы, тоже дежурила твоя сестра? — спросила Лида. Ваня, который понял, почему она об этом спрашивает, замер напряженным столбиком.

— Да, — кивнула Линнея, не видя подвоха в словах Лидочки.

— А когда она не дежурила, были звуки? — уточнила Лида.

Пер и Линн задумались.

— Да, — наконец выдал мальчик. — Пару раз было при Бернте Иварссоне. Но он к нам не ходит, успокаивать не собирается, поэтому звать его толку не было. Но пару раз он дежурил.

Лида лихорадочно соображала. Начальник над медбратьями Бернт Иварссон. Заведующий хозяйственной частью Аксель Фальк, которого они видели во дворе вчера. И Лисбет Моссон, медсестра, у которой больная сестра. Все они имели отношение к тому, что происходило в больнице.

Время поджимает

Штольман закрыл последнюю папку и устало потер глаза. Он напряженно читал материалы два часа кряду, и теперь под веки будто песка насыпали. Самюэль Бессон всё это время беспрестанно курил, извиняющимся взглядом посматривая на Аню. Та только рукой махнула: что она, не понимает что ли? Она сама несколько раз пыталась вникнуть в документы, но в конце концов забросила свои попытки. Её взгляд каждый раз останавливался на фотографиях жертв в местах взрывов, и дальше она идти не могла. Как можно сотворить такое? Пусть и прикрываясь самыми благородными идеями? Что должно быть внутри у человека, чтобы он мог уничтожить столько людей разом? Безумие, людьми владеет безумие!

— Давай я резюмирую, а ты меня поправишь, — сказал Штольман. Бессон затушил в пепельнице последнюю сигарету, которая едва поместилась в хрустальной плошке, и кивнул. Сейчас ему мог пригодиться любой толчок. Агенты шерстили весь город и предместья, пытаясь найти лабораторию, но пока все было глухо. В прошлом месяце почти удалось выйти на след, но тот человек вскоре был найден мертвым — бомбисты без жалости обрубали все слабые концы. Единственное, что удалось сделать — перехватить партию стеклянных взрывателей, и то случайно. Перевозчики отстреливались до последнего и в руки правосудия живыми не дались.

— Итак, — продолжил Штольман. Аня отвлеклась от фотографий и усилием воли перестала думать о крови и изломанных судьбах людей, попавших в горнило революционных идей. — Где-то год назад на железной дороге в первый раз произошел крупный взрыв, который на тот момент не вызвал у местной полиции подозрений в том, что это часть системы. Когда спустя месяц взорвали банк господина Артелли, то вы списали это на ограбление, хотя сам хозяин погиб. Уже тогда вы поняли, что дело не такое простое. К вам выслали двух агентов из Лугано, которые проконсультировали вас в отношении подрывной деятельности в кантоне. Теперь они плотно сотрудничают с вами.

— Так и есть, — согласился Бессон. — У нас всё осложняется тем, что здесь живут граждане итальянского, французского, ретороманского происхождения, несколько немецкоговорящих с севера. Ваши родственники, чей замок изначально был построен немцами, тоже здесь проживают. Я не говорю уже о смешении религий, что тоже сложно урегулировать, но в большинстве своем люди умеют договариваться и жить в мире. Если бы их активно не подогревали при помощи пропаганды и не вмешивались в мирное течение жизни вот такими проявлениями насилия, то всё было бы гораздо проще. А как жить в согласии, если три месяца назад в горном районе произошел взрыв в церкви и пошли слухи, что это католики-итальянцы выражают свои претензии протестантам? Поэтому то, что активная группа бомбистов поселилась у меня под носом и развернула здесь свой штаб, нас категорически не устраивало!

Штольман кивнул.

— У вас было мало опыта в подобном деле, и вы пригласили специалистов! С их помощью можно было составить общую картину, и вы сделали потрясающую работу. Но её было недостаточно.

— Нет, — усмехнулся Самюэль. — Недостаточно. Мы смогли определить, что след подрывников ведет к больнице, которая в последние полгода особенно активно проводит экспериментальную деятельность. Очень легко поставлять нужные вещества под предлогом закупки лекарств. Последний месяц все затихло, видно и здесь произошла утечка, но до этого всё было почти прозрачно.

— Бертолетова соль и магниевая соль угольной кислоты? — усмехнулся Яков, который за два последних года изучения вопроса мог дать фору многим химикам.

— Полоскание для горла и слабительное? — удивилась Аня.

— В малых дозах да, — кивнул Штольман. — Ты сама говорила мне, что бертолетову соль в последнее время очень редко используют, потому что с дозировкой легкой ошибиться, и она из лекарства превращается в яд. И она почти перешла из разряда лекарств в разряд средств для окраски фейерверка.

— Так и было! — согласилась Аня, которая пристально следила за новыми средствами, которые выходят на рынок, и новыми, которые предлагались взамен.

— Всё зависит от дозировки и способа использования, — сказал Штольман. — Самюэль прав, легче всего замаскировать поставки этих веществ под нужды больницы! Особенно, если бравые таможенники и представители закона тщательно обыскивают весь въезжающий в город транспорт. Вы запустили агента в клинику? — спросил Яков Бессона.

— Да, есть у нас там свой человек, — ответил Самюэль. — Он может абсолютно точно сказать, что лаборатории в больнице нет! Он обыскал все внутри и снаружи. Сами бомбы делают еще где-то, а больница — это перевалочный пункт, где можно разжиться нужными веществами.

— Есть подозреваемые? — спросил Штольман. — Такие, которых можно точно прижучить?

— Есть один. Аксель Фальк, кто-то вроде завхоза. Доступ к складским помещениям у него есть.

— Как узнали о взрыве? — задумчиво уточнил Яков.

— Анонимку получили, — достал из ящика стола Бессон.

Яков внимательно изучил записку. Писано мелким почерком, довольно неаккуратно. Что же это? Кто-то сердобольный появился среди бомбистов? Обычно среди тех, кто занимается вопросом установления равенства народов путем террора, таких мягкотелых не было.

— Полиция будет допрашивать Фалька?

— Нет, — покачал головой Бессон. — Боюсь, если мы сунемся раньше времени, то либо добьемся кровавой жатвы и ничего не узнаем, либо спугнем всех раньше времени и бомбисты просто затаятся и сменят дислокацию. Да к тому же больница - десятки невинных гражданских! Кто знает, что может случиться!

— А взрыв будет завтра, — заметил Штольман.

— Да, — согласился Самюэль.

— Мне нужно позвонить, — сказал Яков, поднимаясь. — А после мы еще раз пролистаем все от и до.

Бессон кивнул. Другого выхода у них все равно не было.

На старом месте

Ванечка Миронов понял, что есть такие моменты, когда у мужчин душа уходит в пятки, руки трясутся, и чувствуют они себя совершенно беспомощными, потому что не понимают, что им делать. Вот как сейчас, когда они спокойно шли себе по коридору к сестре Юнссон, а Лидочка вдруг остановилась, задышала тяжело и, привалившись к стене, сползла на пол. Ваня не понимал, что он должен делать, чтобы помочь своей подруге, поэтому бестолково суетился вокруг неё, пытаясь помахать на неё, чтобы ей было легче дышать. Собственная беспомощность пугала его, поэтому он в конце концов сел рядом с ней и просто стал ждать, что Лиде полегчает.

— Ты как? — спросил он, когда племянница перестала сжимать его руку и открыла глаза. Во взгляде мальчика светилось беспокойство, и Лидочка улыбнулась. Он был очень похож на её дедушку Петю, такой же заботливый и предусмотрительный.

— Я бы хотела сказать, что всё хорошо, — ответила она, — но не могу. Здесь должны быть мама или Соня.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Ваня.

— Здесь явно был кто-то, — вздохнула Лида. — Но я не вижу мертвых, поэтому их попытки что-то сказать — будто дубинкой по голове. Больно.

— Принести тебе воды? — спросил Ванечка, не зная, что еще можно предложить.

— Нет, спасибо, — покачала головой Лидия. — Уже полегче.

— Как же нам узнать, что хотели сказать духи? — задумался Ваня. Недосказанность его тревожила. Он не чувствовал тонкую материю, но видел, что напряжение скапливается вокруг и время и в самом деле утекает, как и сказала Лидочка. Он еще ничего не знал про бомбистов, химию и того, что кто-то из персонала был прямой причиной смертей многих невинных людей, но ему было достаточно того факта, что Анна и Лидия видели сны, в которых могли погибнуть люди. Значит, он должен делать что-то, чтобы это предотвратить и всех спасти.

— Не знаю, — огорченно вздохнула Лидочка, остро сожалея, что из всех возможных семейных талантов ей досталось распознавание болезней. Чем это ей поможет в будущей сыщицкой профессии?

Вдруг прямо перед детьми на стене проявилась тонкая стрелочка, горящая голубым, переменчивым пламенем. Она настойчиво предлагала пойти по коридору вправо.

— Ты тоже это видишь? — прошептала Лидочка, крепко держась за руку своего дяди, который, широко распахнув глаза, рассматривал то ли галлюцинацию, то ли чудо наяву.

— Да, — кивнул Ваня. — Вижу.

— Мы идем? — неуверенно посмотрела на него Лида.

— Конечно! — решительно сказал Иван. — Это ведь ответ на наш вопрос. Духи не могут ничего тебе сказать, зато дают нам подсказку!

Лидочка вдруг усмехнулась.

— Знаешь, Ваня, — сказала она. — Ведь в любой другой семье нам пришлось бы пройти курс лечения, если бы мы с тобой увидели волшебную голубую стрелку на стене и решили за ней пойти.

— Какое счастье, что мы родились именно в нашей, — подумав минуту, ответил Ванечка.

Лидочка кивнула, и они пошли в том направлении, в котором указывал знак. Им пришлось спуститься вниз по самой дальней лестнице, и пройти по первому этажу в крыло, где они еще не были. Там даже не было дежурных медсестер, поэтому не пришлось показывать бумагу от доктора Милца, которая разрешала им свободно ходить по больнице. На стенах появлялись новые указатели, и Ваня и Лида наконец дошли до крыла, помещения в котором явно использовались для хранения, а не для размещения пациентов.

— Там будет ждать Барнус, — раздался женский голос из-за угла. Мальчик и девочка замерли и слились со стеной.

— Это сестра Монссон, — беззвучно прошептала Лида. Ваня кивнул. Он тоже узнал сестру Линнеи.

— Стекляшки уже там, — продолжала говорить Лисбет. — Теперь неси химозу.

— Явка на старом месте? — спросил писклявый мужской голос. Его дети не знали.

— Да. У меня, — согласилась женщина. — Идите. Утром я буду готова.

Раздался скрип двери, Ванечка и Лидочка переглянулись и не сговариваясь припустили по коридору обратно к лестнице. Они не знали, как интерпретировать то, чему они стали свидетелями, но знали, что должны срочно рассказать об этом родителям. Ведь не зря же духам нужно было им это показать. Ни Лида, ни Ваня не видели, как два призрака — израненные и искалеченные мужчина и женщина — печально окружают Лисбет, плачут и гладят её по голове.

Разговор с духами

Штольман вернулся в кабинет.

— Позвонил доктору Милцу, — объяснил он. — Попросил его отправить Ваню и Лиду в замок. В клинике становится небезопасно. Сегодня всё равно придется предпринимать решительные шаги, поэтому нельзя допустить, чтобы дети попали под удар.

— Я не поеду, — тут же сказала Анна, видя, что муж и на неё смотрит, примериваясь, сможет ли он её убедить не рисковать понапрасну. — Я с тобой!

Яков усмехнулся, но возражать не стал. Пока никакой явной опасности не наблюдалось, так что не стоит лишний раз давить. В крайнем случае отправить её к детям он всегда успеет.

— А теперь под микроскопом читаем дело еще раз. Что-то ведь мы упускаем! — сказал Штольман и снял пиджак. Долго сидеть за бумагами при полном параде он не мог. Да и отвык он уже от кабинетной работы, что и говорить. Свободная жизнь частного сыщика нравилась ему куда больше. Самюэль усмехнулся и опрокинул пепельницу в мусорное ведро — он не мог работать без сигареты.

— Я приглашу Галлиоса, — сказал он. — Он даст комментарии по своему участку работы.

— Ну раз так, то я пошла в булочную, — сказала Анна, поднимаясь со стула. — Тут разбирательств непочатый край, на одном табаке и кофе не продержишься! Я за подкреплением!

Улыбнувшись, она взяла со стола перчатки и вышла в общий зал. Штольман и Бессон позволили себе краткий миг удовольствия, наблюдая за ней, а потом вернулись к документам. Оба были настоящими профессионалами, поэтому понимали важность каждой секунды. Самюэль испытывал облегчение, нужно сказать. Свежий взгляд, да еще не просто взгляд, а от такого мастера сыска дорогого стоит. Сейчас эта помощь была ему просто необходима!

Анна же не пошла в булочную сразу. Она тоже должна была внести свою лепту. Как можно просто сидеть и не пытаться ничего предпринять, когда на кону стоят жизни людей? Духи обычно не давали прямого ответа на вопросы, но попробовать Аня должна была. Зайдя в уборную, она задвинула защелку и позвала рыжеволосого парня, который сказал ей про начало, которое таковым не являлось. К её удивлению он пришел мгновенно, и на его лице читалось даже что-то вроде облегчения.

— Томас, помоги нам! — взмолилась Аня. Перед её глазами закружились изломанные тела и свои собственные руки в крови во время операции. — Не дай людям умереть!

Юноша кивнул, но не проронил ни слова.

— Кого искать? — спросила Анна, лихорадочно пытаясь найти нужный вопрос, раз уж покойный не желал говорить.

— Мы все связаны, — сказал Томас, и рядом с ним появились три привидения — семейная пара и маленькая девочка. — Мы все связаны. Мы — начало.

— Ваши родные мстят за вас? — спросила Аня, радуясь, что они со Штольманом уже обсуждали этот вопрос и теперь можно не искать отгадку на ходу. Дышать становилось тяжелее, пот выступил на висках. Она не была готова к четырем привидениям сразу, поэтому чувствовала себя плохо. Ирландец кивнул.

— Кого арестовывать в больнице, чтобы никто не пострадал? — это было главное, как Анна поняла. Арестовать того человека, который выведет их на всю группу и арест которого предотвратит взрыв.

— Всех наших, — сказал Томас. — Они все там. Если они будут у вас, то остальных найти просто. Только разом! Иначе никак!

— Кто они? — спросила Аня, вглядываясь в лица духов, пытаясь отыскать сходство с теми, кого она видела в клинике. Томас молчал. Как молчали и остальные духи. Анна облокотилась о раковину. Корсет давил, дыхания не хватало, в уборной было невероятно душно, так ей казалось.

— Я второй сын, — сказал наконец рыжеволосый юноша. — Мой брат родился здесь, на севере. Мама потом вышла замуж второй раз, и я родился уже в Ирландии.

— Мы работали учителями, — сказала женщина.

— Мой папа потерял палец, когда был маленький, — добавила маленькая девочка у её ног.

— Больше никого в больнице нет! Только они! — добавил Томас.

Все четверо немедленно исчезли. Дышать сразу стало легче. Аня обернулась к зеркалу, увидела бледную вспотевшую женщину с встрепанными волосами, наскоро умылась, чтобы не напугать мужа, и вышла из уборной. Ей срочно нужно было всё рассказать Штольману.

Приближаемся к финалу

Лидочка и Ванечка выскочили из саней, как будто за ними гнались ледяные волки, легенды о которых рассказывали местные. Дети был категорически возмущены сложившимся положением. Бросить их как котят в экипаж и отправить домой, будто у них и воли своей нет! Нет, они все понимали. Понимали еще и получше многих и поэтому дулись больше для виду, но они не сумели передать Штольману нужные сведения, и теперь следовало действовать в два раза быстрей. Когда они добежали до второго этажа после того, как услышали разговор Лисбет, то столкнулись с доктором Милцем, который явно нервничал. Увидев детей, он облегченно вздохнул и поспешил к ним.

— Вы сейчас же едете домой! — сказал он и повел Лиду и Ваню к выходу. — Я отправлю вас в моем личном экипаже.

— Но мы не можем! — воскликнула Лидочка, но идти за Александром Францевичем не перестала. Она видела, что он напряжен, а такого настроения у доктора она не видела ни разу. — Нам нужно сказать папе кое-что очень важное!

Милц притормозил и повернулся к девочке.

— Вот доедете до дома и позвоните! — сказал он уже спокойнее. — В полицейский участок Фиджино. Они с Анной Викторовной сейчас там. Или… может, отсюда позвоните?

Лида смотрела ему в глаза. Ей вдруг стало страшно. Во взгляде Александра Францевича плескалась неуверенность. Он в самом деле не знал, что делать. Когда нужно было спасать жизнь, делать операцию, принимать немедленные решения, то равных ему не было, а когда вот так — подло, исподтишка, за его спиной и против живых людей — он не мог пока сообразить, как поступить. Эвакуировать всех больных? Смотреть каждому в глаза? Штольман сказал, что нельзя сейчас вызывать лишних подозрений. Откровенно говоря, Милц не поверил сначала Якову. Он, конечно, работал здесь всего полгода, но эти люди трудились с ним бок о бок, делали общее дело, помогали людям, и вот так… Ведь любой мог оказаться человеком, способным на бессмысленное убийство. Александр Францевич понимал, почему Штольман доверил ему эту информацию. Он знал, что Милц примет верное решение, сумеет удержать лицо и не спугнуть злоумышленников. Но сейчас доктор не был в этом уверен.

— Нет, — покачала головой Лидочка. Она тоже понимала, что просто так отец не отправил бы их домой, поэтому сделала вывод, что конспирация сейчас важнее всего. Звонить или писать записку из клиники было недальновидно. — Мы из дома позвоним.

Дети сели в сани и прилетели домой в рекордные сроки. Поздоровавшись со старым Бартоломью у дверей и промчавшись по коридору, они запрыгнули на диван, сняли трубку и попросили соединить их с отделением сюрэтэ в Фиджино. Прорвавшись через череду мелких чинов, они добрались наконец до кабинета Бессона, где трубку передали Штольману.

— Папа! — радостно воскликнула Лидочка. Она в самом деле была рада слышать наконец голос, который всегда был синонимом надёжности и безопасности.

— Лидочка, вы дома? — спросил Яков немного напряженно. Он выслушал Аню, и теперь жандармы в отделении шерстили документы, собранные по сотрудникам клиники, чтобы найти те факты, о которых упомянула его жена. Поскольку дети ранее видели Бернта Иварссона, то начали с него и действительно выяснили, что три года назад Маргарита Иварссон, его дочь, умерла, а жена сейчас находится в заведении для умалишенных. Второй под подозрение попала Лисбен Монссон, потому что и её легкие, и легкие её сестры явно были поражены не чахоткой. Штольман предполагал, что это последствия испарений от химических веществ при изготовлении взрывчатых смесей. Как Линнея получила ожог, было непонятно, но другой версии у Якова пока не было. Кроме того, девочка сама сказала, что их родители были учителями, поэтому тут всё сходилось. Оставался третий персонаж, и ни одной зацепки на него найти не удавалось. Полиция однако приободрилась — всё-таки такой прорыв. Можно было рассчитывать на успех.

— Да, папа, мы дома, не волнуйтесь! — воскликнула Лидочка. — Мы тебе звоним, чтобы рассказать кое-что очень важное.

Лида, сбиваясь и выслушивая дополнения Вани, рассказала отцу всё, что с ними произошло в клинике.

— Так и сказала «у меня»? — переспросил Штольман.

— Да, — кивнула Лида.

— Отлично! Вы большие молодцы! — похвалил детей Яков. — Грейтесь и ждите нас!

Он положил трубку. Лидочка и Ванечка переглянулись, и мальчик сказал:

— Пойдём! Нам еще нужно провести анализ!

Лида кивнула, и дети отправились в Ванину комнату. Делать паузу было рано.

В клинику!

— Вот оно, — сказал один из жандармов спустя два часа перелопачивания документов. Все в комнате оживились. Монотонная работа, помноженная на осознание того, что время уходит, очень нервировала. Не спасали ситуацию даже булочки, за которыми всё же сходила Анна. Бессон и Штольман склонились над листом бумаги, а полицейский показал им выписку из личного дела доктора Юхана Дальберга, специалиста по клеткам крови, который лечил Пера Нюстрёма.

— Я понимаю, что это капля в море, — извиняющимся тоном сказал жандарм, — но мне показалось, что за это можно зацепиться.

— Что там? — нетерпеливо спросил Самюэль.

— Посмотрите, мы ведь битый час пытаемся найти информацию о тех, кто может быть связан с подрывной организацией. А до этого наши агенты кропотливо собирали данные, — начал говорить жандарм. — И многие на самом деле выглядят подозрительно! Но все сотрудники клиники имеют документы, которые худо-бедно отвечают на наши вопросы. А тут? Всё очень расплывчато! Это хоть что-то!

Штольман внимательно прочитал то, что было в личном деле доктора Дальберга, выписке из жилищного фонда и отчете больничного агента. И в самом деле — много пробелов. Сведения самые общие: нет семьи, происхождение — швейцарские немцы, данные о родных также отсутствуют. Работает в клинике больше двух лет. Окончил Лондонский университет королевы Марии.

— Лондон! — постучал пальцем по нужной строчке Яков. — Не Ирландия, конечно, но и не Швейцария. Много еще врачей в больнице имеют диплом заграничного университета?

Полицейские принялись искать ответ на его вопрос, и тут выяснилось, что из тех, кто работает в клинике, учились не в Швейцарии — доктор Милц, что было понятно, и доктор Бернье, хирург.

— Бернье — француз, — заметил Бессон. — Поэтому диплом Лионского университета вопросов не вызывает. А вот человека с британским образованием по фамилии Дальберг, который говорит о том, что приехал сюда с севера Швейцарии, мне бы хотелось допросить.

— Анализ, — вдруг щёлкнул пальцами Штольман.

— Что за анализ? — не понял Самюэль.

— В больнице находится сестра Лисбет Монссон, — пояснил Яков. — У неё сильно поражены легкие. Девочка помещена на экспериментальное лечение туберкулеза, но симптомы болезни Линнеи не соответствуют чахоточным. Доктор Милц заподозрил неладное и просил Дальберга перепроверить анализы. Два раза он подтверждал диагноз, хотя лечение не приносит облегчение.

— Он умышленно скрывает то, что девочка лёгкие обожгла, а вовсе не заразилась туберкулезом, — прищурился Бессон. — А эта Монссон тоже в связке, поэтому сестру поместила в клинику.

— И сама она тоже в больнице ночует, — добавила Анна. — А Лидочка сказала нам, что все странные шумы раздаются именно в дни дежурства её сестры.

— Я знаю, где лаборатория, — сказал вдруг Яков. — Лида сказала, что встреча произойдёт «у неё» по словам Лисбет. Мы знаем, что она перестала платить за съёмное жилье только по версии Монссон. Нужно найти её адрес и проверить.

В словах Штольмана был смысл. Забрезжил рассвет в этом деле и вероятность реальных действий. Бессон развил бешеную активность. Агентов направили на поиски съёмного жилья сестры Монссон. Запись об этом будет в жилищной администрации, потому как девушка была приезжей. Даже если в документах будет какой-то изъян, то от них хотя бы можно будет начать плясать.

Штольман вместе с группой полицейских и Анной поехали в больницу. Аня обещала на рожон не лезть, а пойти к доктору Милцу, только на этих условиях Яков согласился её взять с собой. Рисковать ей он не стал бы ни при каких обстоятельствах. Они уехали, а спустя пять минут в кабинете Бессона раздался звонок. Поднял дежурный, узнал девочку, которая звонила пару часов назад, и сказал, что её родители уехали в больницу вместе с полицией.

— Уже уехали, — с досадой проговорила Лидочка и положила трубку.

— Нам нужно им сказать, — нахмурился Ваня. — Иначе может выйти беда.

— Да, — согласилась Лида.

— Надо ехать! — решительно сказал Иван. На улице уже темнело, но выбора не было.

— Сани в городе, — заметила Лида.

— Возьмем Гордеца, — подумав секунду, сказал мальчик. — Еще и быстрее выйдет!

Лида кивнула, и дети, одевшись, направились к конюшне.

На три части

Первым взяли Акселя Фалька. На удачу полицейских он как раз возвращался из города, и его удалось скрутить прямо на подступах к больнице, где никого не было, поэтому переполоха удалось избежать. Рот ему заткнули, и трое агентов пинками погнали его в полицейский экипаж. Им удалось засунуть его внутрь, несмотря на бешеное сопротивление. Бессон велел сразу же вести его в отделение и начинать допрос. Быстро найдут жандармы адрес сестры Монссон или нет, неизвестно, а здесь реальный шанс получить ответ от непосредственного участника группы. То, что он достался представителям закона живым и способным говорить, было несомненной удачей.

— Идем к доктору Милцу, — сказал Штольман, желая оставить Аню в безопасном месте.

— Я ребят рассредоточу по периметру, — ответил Бессон. — Они слишком заметные. Спугнем еще.

Яков кивнул. Это было разумно. Полицейские рассеялись за стенами клиники, а Штольманы и Самюэль вошли во двор. Там было всего несколько человек, и, дойдя до навеса, под которым стояли больничные кареты, Бессон достал сигарету и попросил прикурить у стоящего там санитара.

Тот протянул ему спички и проговорил вполголоса:

— Указания ваши получил. Сестра Монссон после обеда попросила старшую медсестру позволить ей работать внизу на сортировке медикаментов и бинтов, сославшись на головную боль. Она до сих пор там.

— А доктор Дальберг?

— В лаборатории.

— Один из банды подрывников был взят, — сказал Бессон. — Ваша задача — обезвредить и арестовать Лисбет Монссон. Возьмите для поддержки двух полицейских. Они держат периметр, и вы сможете войти через вход прямо в крыло с кладовыми.

— Есть, — коротко ответил санитар, затушил сигарету о деревянный столб и исчез за экипажами, будто его и не было.

Штольманы и Самюэль двинулись дальше.

— Сначала к Милцу, — сказал Яков.

— Да, — кивнул Бессон. — Лаборатория на втором этаже?

— Да, и народа там достаточно! — заметил Штольман.

Начальник сюрэтэ поморщился. Обойтись бы малой кровью! Да зная этот народ, надеяться на это не приходилось.

Александр Францевич встретил их в своем кабинете вместе с сестрой Юнссон, которая сразу же заметила, что с ним что-то не так, и попыталась с своей обычной манере поднять ему настроение, принеся горячий чай с медом и лимоном.

Штольман осмотрел диспозицию и быстро и четко рассказал, что будет сейчас происходить в больнице. С каждым словом лицо Милца вытягивалось и каменело, а Элен неверяще качала головой.

— Анна Викторовна останется здесь, — закончил Яков. — Мы с господином Бессоном идем в лабораторию, чтобы арестовать Дальберга!

Александр Францевич понимал, что Штольман говорит сущую правду, лгать ему незачем, но принять тот факт, что человек, который так увлечен медициной и спасением жизней, мог на самом деле быть причиной массовой гибели невинных жителей, доктор не мог.

— Он не в лаборатории, — сказала вдруг сестра Юнссон. — Полчаса назад он отправился во двор, чтобы взять со склада что-то для текущего анализа, который он проводит. Лаборанта посылать не стал, сказал, что сам хочет проверить запасы.

Штольман и Бессон переглянулись. Это было им на руку. Во дворе можно было развернуться и гражданских там сложнее задеть. Оставив Анну и Элен на попечение доктора Милца, который хмуро протирал пенсне платком, Яков и Самюэль спустились вниз, взяли подкрепление и направились во внутренний двор. Через две минуты после этого Лидочка и Ванечка пронеслись через главные ворота и побежали на второй этаж, прямиком в детскую палату: так подсказали им по дороге в больницу.

Саквояж

Когда Марио Стенци открыл дверь в подсобку, где, как он знал, работает сейчас Лисбет Монссон, то он и еще два полицейских за его спиной обнаружили, что девушка стоит у стола в верхней одежде и что-то складывает в саквояж. Увидев трёх мужчин, медсестра медленно щёлкнула пряжкой, взяла сумку в руку и механически, будто ростовая надувная кукла на ниточке, повернулась к вошедшим. Первые несколько секунд Лисбет смотрела на полицейских совершенно безразлично, а потом на её лице будто треснула маска, и на нем появилось отчаяние, страх, боль, но более всего — выражение загнанности и безысходности.

— Поздно, — покачала она головой. — Вы пришли поздно.

Полицейские вошли в подсобку и закрыли за собой дверь, отрезая пути отхода. Теперь у Лисбет Монссон был только один выход — в руки закона.

— Лисбет, — произнес Марио, — тебе придется пойти со мной. Полиция уже все знает. Фальк арестован. За Дальбергом тоже уже пошли.

— Фальк арестован? — переспросила девушка, и жандарму показалось, что в её голосе послышалась надежда. — Вы уверены?

— Совершенно точно, — подтвердил Стенци. — Он уже едет в отделение.

Губы Лисбет подергивались, а глаза не могли остановиться и сфокусироваться на чём-то. Рука судорожно сжимала саквояж.

— Нет, нет, — слезы потекли по её лицу, и она неловко вытерла их свободной рукой в перчатке. — Поздно, слишком поздно. Они безумны, безумны. Это никогда не кончится, никогда! Я сама… Я должна закончить всё сама.

Лисбет говорила всё быстрей, почти задыхаясь. Тот агент, что помоложе, потерял терпение и потянулся к наручникам. Девушка отступила на шаг, лицо её ожесточилось и замкнулось. Марио досадливо посмотрел на жандарма. Ну что он торопится? Кто же так ведет себя на задержании? Он повернулся к медсестре, которая прижалась спиной к стене и вцепилась в саквояж.

— Лисбет, всё равно придется поехать с нами, — мягко проговорил Стенци. — Не заставляй нас применять силу. Выйти отсюда ты не можешь, поэтому разумнее будет сдаться.

— Не могу выйти, — повторила девушка будто под гипнозом. — Как это точно. Не могу выйти, нет пути назад. Никто их не остановит, только я.

— Это неправильные рассуждения, — нахмурился Марио. Он хотел уже совершить рывок и схватить Лисбет, но что-то ему мешало на это решиться. Он работал в полиции уже пять лет и верил в чутьё, которое сейчас говорило о том, что что-то не так. Быстро осмотревшись, полицейский заметил только комья ваты на столе, больше ничего подозрительного не наблюдалось, но интуиция не замолкала. — Мы произведем арест, а после прикроем всю цепь.

— Нет, нет, — покачала головой Лисбет. — Это не так. Он не остановится. Он все опутал… Я когда к ним шла, то думала, что это выход, что так можно искоренить несправедливость! Ведь убить зло не значит стать убийцей! Те, кто находится у власти, не видят бед простых людей, не хотят ничего менять. Мои родители погибли. Погибли в давке, когда вы, полицейские, разгоняли бастующих. Мои родители были учителями, не имели никакого отношения к промышленности и приехали в город за учебниками для детей. А их убили. Убили и сочли сопутствующими потерями, так ведь всегда говорят власти. Они стали потерями, а мы остались одни. Я еще не доучилась, дом был от школы, мы оказались на улице. Я была так зла. Так зла.

Девушка перевела дух. Она плакала, не замечая того.

— Сначала я думала, что это панацея, — продолжала она. — И я даже получала от этого удовольствие. Те, кто не видел в нас людей, умирали так же, как и мы. Взрывы вызывали панику и переполох. Те, кто сидит на золотом кресле, боялись так же, как и простые смертные, так же, как и мои родители. А потом всё зашло слишком далеко. Линн вошла ко мне в каморку, где я делала растворы. Проснулась среди ночи. И всё. Её легкие теперь не спасти. Никого не спасти. Я снова буду одна. Только теперь это не их вина. Моя. Моя вина.

Она засмеялась и заплакала еще пуще. Марио слушал её с каменным лицом.

— А потом Юхан перестал выбирать. Он хотел просто затронуть как можно больше людей. Я не хотела, но уже ничего не могла сделать. Я должна… Его не остановит никто. Он как спрут. Хочет больше и больше. Хочет убивать. Хочет новые руки. Я должна сделать то, что нужно.

Лисбет прижала к себе саквояж, и Марио вдруг понял, что там внутри. Пот мгновенно прошиб его под рубашкой, и полицейский понял, что действовать нужно очень осторожно.

— Не нужно, — протянул он руку вперед, пытаясь успокоить девушку. — Не нужно делать этого! Мы его поймаем.

— Нет, — бешено затрясла она головой. — Он всегда убегает. Я должна. Я должна. Линн всё равно что мертва. Меня тоже нет. Это не я, это оболочка от меня. А так его не будет. Дайте мне выйти! Я только его… Но чтобы точно.

— Нет, — аккуратно, но решительно ответил Марио. — Я не могу тебя пропустить. Мы сделаем все по закону. Дальберг ответит за всё.

Лисбет пару секунд вглядывалась в лицо полицейского, пытаясь прочитать по нему, правду ли он говорит. Потом она улыбнулась и покачала головой.

— Прости, — сказала она и разжала пальцы.

Саквояж полетел вниз.

Прощание?

Уводить Гордеца из стойла не пришлось. Один из работников ехал в город и согласился подвезти детей. Они сказали, что в больнице их ждут Лидочкины родители, что было недалеко от истины. Тем более Штольман велел им ждать и греться, а где его ждать, он не уточнял, поэтому совесть Лиды почти молчала, а остатки её она заткнула важностью, срочностью и неотложностью дела.

— Хорошо, что мне попалась эта книжка, — шёпотом сказал Ваня.

— Не попалась, — поправила его Лида. — А выпала из шкафа тебе на голову, когда ты подошел к нему. Выпала и открылась на нужной странице.

— Ну да, — вынужден был согласиться Ваня. — Хорошо, что неведомые духи из преисподней показали нам нужную книгу, чтобы мы поняли, как именно нужно интерпретировать наш анализ.

Лидочка подняла брови. Неведомые духи из преисподней звучали вовсе не так безобидно, как привыкла считать девочка. Н-да, страшновато всё-таки быть духовидцами. Как, интересно, мама и Алекс справляются?

— Ты представляешь, сколько там пироксилиновых пропиток? — спросила она дядю. — Ты ведь сам прочитал, что хранить его надо без перепадов температуры, чтобы не пересох и наоборот не слишком отводянил.

— Жуть что такое, — согласился Ваня. Он вспомнил, как они с отцом видели, как динамитом подрывали породу в горах. Сила разрушительнейшая, страшная, гранит разлетался, будто детские кубики. Как такое сдержишь? Пироксилин, покуда он не отжат и не уложен в снаряды, взрывается плохо, даже на открытый огонь реагирует спокойно, но если предположить, что весь склад во дворе забит пироксилиновыми пропитками из хлопка, а условия хранения были нарушены, то произойти могло всё, что угодно.

— Приехали, — крикнул их возница, и дети, поблагодарив его, побежали к больнице. Лидочка вдруг остановилась. Прямо перед ней, на стене у ворот, снова засветились голубые буквы.

— Ты видишь это? — спросила девочка Ваню.

— Что? — завертел головой мальчик.

— Буквы, — показала Лида на стену.

— Нет, я ничего не вижу, — нахмурился Иван. — Что там написано?

— Линнея, — прочитала Лидочка.

— Интересно, — сказал Ванечка. — К чему это? Нужно идти в палату к ребятам?

— Не знаю, — задумчиво ответила Лидия. Буквы сменились на «Скорее!» и запульсировали. — Но говорят, что это срочно.

— Тогда я побегу к Александру Францевичу, а ты иди к Линн и Перу, — решил Ваня. — Потому что у нас ведь тоже срочная информация.

— Да, — согласилась девочка, и они опять рванули вперед. Поднявшись на второй этаж, Иван повернул направо, к кабинету Милца, а Лидия продолжила идти вперед, к детской палате. Поздоровавшись с медсестрой в начале коридора, Лида подошла к двери и услышала, что из-за нее доносятся рыдания.

Повернув ручку, девочка увидела небывалую картину: Линнея плакала в своей постели, а Пер, бледный как привидение, сидел рядом с ней.

— Ты смог встать? — удивленно спросила Лидочка. Это был первый раз, когда она видела, чтобы он сумел сделать что-то большее, чем поднять голову с подушки. Пер улыбнулся грустно, а потом пожал плечами.

— Видишь, тут такое, — сказал он, показывая на Линн. Та всхлипнула и закрыла глаза, подрагивая губами. — Да и всё равно теперь!

Лида, которая хотела спросить, что за водное царство тут образовалось, вдруг насторожилась.

Что-то такое фатальное и потустороннее почудилось ей в голосе мальчика, и она спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Пер посмотрел в стену, потом стал тщательно изучать пуговицу на своей пижаме и наконец сказал:

— Лечение не работает. Ничего сделать нельзя. Поэтому лежать и беречь силы смысла больше нет.

Говорил он тихо и спокойно, но Лидочка видела, что несмотря на это внешнее почти смирение, ему было страшно и больно.

Будущее, короткое и непредсказуемое, страшило его. Что впереди? Боль и бессилие. А потом… Словом, Пер боялся того, что его ждет. Да и кто в десять лет хочет умирать? Умирать, зная, что болезнь всё равно не победить. Лидочка внезапно жутко разозлилась. Ох, если бы она могла, она спасла бы всех! Что же это за несправедливость такая? Мало, мало на свете хороших врачей, по пальцам их перечесть можно! Нужно больше тех, кто понимает секреты человеческого тела, кто ищет другие пути, кто борется с болезнями!

— Пустое это всё! — сказал в конце концов Пер, улыбнувшись. — А вот тут водопад целый! Никак не успокою!

Он посмотрел на вздрагивающую Линнею, досадливо вздохнул и, с трудом скинув ноги с кровати, встал и пошел к окну походкой старика. Это было для него давно забытое удовольствие — посмотреть в окно.

— Ты почему плачешь? — спросила Лидочка, садясь рядом с Линн и поглаживая её по плечу.

— Это Лисбет, — икая, проговорила девочка. — С ней что-то не так! Я чувствую!

— Почему ты так думаешь? — удивленно уточнила Лидочка.

— Она недавно сюда приходила! У неё глаза были страшные! Такие же, как тогда, когда мама с папой умерли! И говорила она так, будто прощалась! Будто не вернется уже сюда!

Девочка снова зарыдала. Лидочка уже хотела сказать, что Линнея просто переволновалась, что это ей всё кажется, когда Пер, который добрел наконец до стекла, вдруг сказал:

— О, смотри! Там твой отец!

Лида подняла голову, и вдруг пол под ногами задрожал, стены затряслись, и по больнице пошел страшный гул. Лидочка подскочила с места и последнее, что она успела увидеть, перед тем в палату ворвалась оглушительная волна воздуха, было то, как из окон вылетают мелкие иголочки стекол и разлетаются вокруг.

Взрыв

Штольман и Бессон вышли во внутренний двор. Сбоку от них находились прачечная и другие подсобные помещения.

— Туда? — спросил Самюэль.

— Пожалуй, — кивнул Штольман.

Они двинулись вперед, но не успели пройти и половины пути, когда из-за угла склада вышел доктор Дальберг. Ему хватило пары секунд, чтобы оценить ситуацию. Он весь подобрался, руки в карманах халата сжались в кулаки, и стало понятно, что он сейчас сделает какую-нибудь глупость. Бессон не зря был начальником сюрэтэ и красивую должность носил не просто так. Дуло револьвера, появившегося будто из ниоткуда, было направлено Дальбергу в грудь, а сам Самюэль холодно произнес:

— Без глупостей. Одно лишнее движение, и я выстрелю!

Юхан замер, прищурившись, а потом вдруг расслабился.

— Это вам следует глупостей не делать! — крикнул он и поднял вверх зажатый кулак. — Если со мной что-то случится, то всё здесь взлетит на воздух. Если я умру, то рука разожмется сама, а если вы меня только раните, то я кину бомбу сам! Вам придется меня отпустить!

Штольман услышал, как Бессон сбоку от него скрипнул зубами. Это было именно то, чего они боялись: массовых жертв и бессмысленного риска. Как раз поэтому они постарались провернуть все очень быстро и не дать подрывникам времени подготовиться. Кто же знал, что у этого Дальберга окажется с собой… что это, кстати сказать? Нитроглицерин?

— Мы не выпустим тебя, ты же знаешь! — сказал Самюэль, не опуская револьвера.

— Тогда погибнут все! — усмехнулся Дальберг. Штольман видел его до этого, но сейчас человек перед ним мало напоминал доктора, увлеченно рассказывающего об улучшениях у Пера Нюрстрёма. Это всегда поражало Якова — как человек носит в себе столько граней и как он решает, какую из них полировать и показывать миру, а какую следует спрятать. Правы индейцы, которые говорят, что в каждом из нас живут два волка — чёрный и белый, и только тебе самому решать, какого из них кормить. Ведь был же, наверное, у Юхана выбор, как ему действовать дальше! Не идти по пути террора, крови и смерти, а попытаться решить всё по-другому.

— Зачем вам это, Дальберг? — спросил Штольман, стараясь выиграть немного времени. — Ведь вы не вернете брата таким способом!

— Брата? Брата! — Юхан разъярился в одно мгновение, его лицо озлобилось, искривилось, будто из-под человеческого облика полезла звериная морда. — Не смейте трогать моего брата! Это из-за вас, из-за вас, либералов и вольнодумцев, погиб он и моя мать! Если бы здесь, на юге, брали пример с северных кантонов, то все давно бы обрело смысл! Везде был бы порядок! Нужно брать пример с немцев! Посмотрите, что они говорят нам! Свой народ важнее любого другого. Порядок и закон важнее иллюзии свободы! А мы всё либеральничаем! Не говорим четко, как следует жить на нашей территории, миндальничаем! И что получаем? Вот это! Каждый тянет одеяло на себя! Каждый что хочет, то и воротит! Поэтому погибают люди! Поэтому нет понимания, к чему мы идем. Все слушают всех, а нужен порядок!

Штольман поднял брови. Он-то думал, что проблема была в том, что большое количество национальностей на одной территории порождало вражду и непонимание, а вышло всё наоборот — отсутствие единого плана и либеральный курс власти не устраивали этого человека. И боролся он с этим либерализмом настолько радикально, насколько мог.

— Мой брат был убит, потому что те, кто приехали из Ирландии, хотели получить определенные уступки от властей из-за тяжелого материального положения. В этот же момент итальянцы протестовали из-за повышения налогов. Французы бурчали из-за неправильного разделения территории. А здешние власти только и делали, что устраивали болтовню. Болтали и болтали, а реальной пользы никакой. Посмотрите на Германию! Вот где нужно искать ключ! Вот ответ на наши вопросы! И мне пришлось взять всё в свои руки! Пришлось! Иначе повсюду так и будет царствовать хаос! Сначала власти! О, как они забегали, засуетились, хоть это заставило их почесаться! Появились первые человеческие законы, жесткие, суровые, но они были необходимы! Я понял, что это работает! Мы все поняли, что можем всё изменить! Никто нас не остановит! А теперь пришло время всех остальных. Французы с их вечной трусостью! Итальянцы, которые мнят себя выше других, а сами ничего не стоят! Им нужно преподать урок, чтобы вышел толк! Нужно убрать эту язву бесхребетности, уничтожить тех, кто слаб, кто не умеет подчинять себя порядку! Тогда и только тогда у человечества есть шанс выжить! Только мы...

На последних словах он поперхнулся, потому что земля вздрогнула. Раздался глухой хлопок, и позади прачечной от правого крыла больницы будто по мановению руки невидимого великана оторвалась часть стены и рассыпалась по двору щепками и обломками камня. Вслед за этим раздался хрустальный звон — это вылетели окна — а после из зияющей в стене раны взметнулось пламя. Спустя пару секунд Штольмана и Бессона откинуло на спину волной горячего воздуха. Юхану Дальбергу повезло меньше — его швырнуло вбок, а сверху — по приговору небесного суда, не иначе — кусок крыши с размаху гильотиной приземлился прямо на его шею. Его кулак разжался, и на землю рядом с ним выпал флакончик с коричневатой жидкостью, в которой после признают настойку валерианы. Глава подрывной группы солгал. Взрывчатки с собой у него не было.

Получилось!

Взрывная волна была непрямая, уже потерявшая свою силу, поэтому Штольман даже сознание не потерял, только в ушах зазвенело. Бессону повезло меньше: он стукнулся головой о каменный бордюр, но и он уже встал на четвереньки и тряс теперь головой. Яков посмотрел в сторону (шея ворочалась с трудом, будто между позвонками песка насыпали) и увидел, что Юхан Дальберг лежит неподалеку в луже крови, засыпанный обломками крыши. «Мёртв. Хорошо, — подумал Штольман. — Взрыва не было. Тоже хорошо! А вот огонь — это плохо!» Из развала в стене густо валили клубы черного дыма, и крыша прачечной уже начала гореть.

— Яша! — раздался сзади безумный крик Ани, и вокруг сразу появилось сотни звуков, которых раньше Штольман не слышал. Кричали люди, откуда-то доносился звон колокола, ботинки топали по снегу, кто-то громогласно отдавал приказы. Яков повернулся и увидел, что к нему бежит Аня и лицо у неё такое, что Штольман счел за благо подняться несмотря на головокружение и поймать её на лету. «Без пальто! Простудится!» — подумал Яков, обнимая жену и чувствуя, что её трясет.

— Яша, — дрожащим голосом прошептала Анна, вцепившись в его плечи. — Ты?.. Что же это?

— Ш-ш-ш, — успокаивающе протянул Штольман и не узнал свой голос, таким скрипучим он был. Притянув Аню к груди, он поцеловал её в висок. — Я в порядке, не волнуйся! Нужно там посмотреть!

Он кивнул в сторону разломанной стены больницы, куда уже бежали полицейские и служащие клиники.

— Пироксилин! — заорал сзади Ваня, который вырвался из железной хватки сестры Юнссон и рванул во двор. Он успел только добежать до кабинета Александра Францевича и сказать, что ему срочно нужен Штольман, потому что у него есть очень важная информация. Ответить никто в комнате не успел, потому что здание вздрогнуло. До левого крыла донеслись только отголоски основного взрыва, но все сразу поняли, что произошло. Доктор Милц сразу бросился проверять, кто пострадал, Аня кинулась во двор, страшась увидеть там выжженное поле и тело мужа, а Ванечку попытались оставить на сестру Элен, но никто не мог удержать Миронова-младшего, если у него была архиважная цель.

— Пироксилин! — опять заорал Ваня и показал на склад, на крышу которого бодро перебегал огонь с прачечной.

Штольман мгновенно все понял, как впрочем и Бессон. Выругавшись, он наконец пришел в себя окончательно и погнал жандармов тушить огонь. Ванечка отдышался, уперев руки в колени. Всё, теперь они с Лидочкой могут с чистой совестью успокоиться. Вдруг мальчик ошалело поднял голову. А Лидочка где? Она же пошла в палату к Линнее и Перу. Он повернулся к Штольману, которого наконец выпустила из объятий Аня, побежденная долгом врача и отправившаяся вместе с другими докторами к разрушенному крылу. Яков как раз осматривал эту сторону здания, думая, что разрушения, собственно, оказались довольно локальными. Второй этаж пострадал не сильно, только окна вылетели.

— Дядя Яков, — прошептал Ванечка, и Штольман немедленно повернулся к нему. Он понял вдруг, что царапало его притупленное взрывом сознание. Ваня не мог сюда приехать один, Лида ни за что не отпустила бы его одного.

— Где Лидочка? — похолодевшими губами спросил Яков.

Ваня дрогнул лицом и показал на зияющее окно второго этажа, которое вело в детскую палату. Штольман не разрешил себе закрыть глаза. Даже краткий миг передышки он не заслужил. Это его вина. Он несет за всех ответственность! Надо было запирать на замок и ставить охрану. Знал же, знал о том, какие это дети!

— Будь здесь, — велел Яков и побежал в больницу. Ваня не посмел перечить и решил, что будет помогать тушить пожар. Самый опасный — около склада с пироксилиновыми пропитками — был потушен, но вокруг оставалось несколько небольших очагов. Отвернувшись от трупа Дальберга, вокруг которого суетились жандармы, мальчик подавил тошноту и пошел помогать санитарам.

Штольман, перепрыгивая через две ступеньки и молясь про себя, добежал до палаты, толкнул дверь и застыл, чувствуя, что ноги отказываются его держать.

Лидочка, со струйкой крови, стекающей по виску, стояла над кроватью Линнеи Монссон. Девочка перед ней лежала без сознания и, казалось, почти не дышала. Около окна лежал Пер Нюрстрём, и тут сразу было понятно, что помочь ему уже было нельзя. Лида ревела в три ручья так, что эхо отражалось от стен. Увидев отца, она не двинулась с места.

— Почему? — прорыдала она. — Почему? Это неправильно! Нечестно!

Штольман не успел ничего предпринять. Не успел броситься вперед, прижать, закрыть от всего. Лидочка сжала кулаки и закричала:

— Никогда больше! Я спасу! Я всех спасу! И никогда больше такого не будет! Никогда! Я обязательно всех спасу!

А дальше произошло то, отчего у видавшего виды Штольмана волосы на голове встали дыбом. Лидочка взяла ладошку Линнеи в руки и натурально завыла в отчаянии. Руки её засветились, Штольман задержал дыхание, а через секунду девочка на кровати открыла глаза и закашлялась. Лида радостно выдохнула, улыбнулась сквозь слёзы и, посмотрев на отца, сказала:

— Получилось!

После этого у неё пошла носом кровь, и она потеряла сознание.

Всё заново

С той секунды, когда Штольман поймал упавшую в обморок Лидочку, события завертелись с бешеной скоростью. Во-первых, выяснилось, что взрыв вышел весьма скромным по меркам современных бомбистов. Видимо, Лисбет действительно решила устранить только одного Дальберга, пожертвовав собой. Разумеется, об этом некому было рассказать, потому что виновница взрыва и полицейские, которые были с ней в подсобке, погибли. Это будет приблизительно понятно позже, когда оправившаяся Линнея, плача, расскажет, что сестра пришла к ней в палату и сказала, что сегодня она сделает всё, чтобы остановить зло. Оно больше никогда не сможет никому навредить.

Штольман и Бессон впоследствии будут долго анализировать все кусочки информации и придут к выводу, что рассудок Лисбет Монссон просто не справился с той ситуацией, в которую попала девушка. Вначале это была реакция на смерть родителей и бездействие властей, а после она очнулась, но было уже поздно — террор вышел из-под контроля и затронул уже простых людей, таких же, какими были и родители сестер Монссон. Девушка попыталась что-то изменить, но тут же поняла, что Дальберг как идеологический лидер ячейки не даст ей такого шанса. Положение усугубилось несчастным случаем с Линн, оказавшимся фатальным, пусть и отложенным во времени, вот нервная система Лисбет и не выдержала. Всё-таки она была не идейная бомбистка, а просто отчаявшаяся девушка. Это был не её путь. И закончился он трагично.

Когда пожар был потушен, а завалы разобраны, то стало возможным судить о масштабах катастрофы. Трое полицейских в подсобке и еще двое в коридоре погибли сразу же, еще трое жандармов на улице были серьезно ранены. К счастью, в этом крыле больницы пациентов и персонала было немного, но двое были убиты, а около десятка получили повреждения. Основная часть пострадавших имела только ссадины, царапины и разную степень оглушения. Доктора и медсестры еще два дня безостановочно проводили операции, перевязывали и успокаивали раненых и их родственников. Анна тоже присоединилась к команде врачей и работала не покладая рук. Она осмотрела Лидочку и убедила мужа и саму себя, что это истощение сил, переутомление и общее нервное напряжение. Ей нужно выспаться и восстановиться. Лиду и Ваню передали перепуганным Петру Ивановичу и Ирме, которые увезли их в замок и окружили такой заботой и опекой, что дети взвыли через пару дней. Но родители Ивана были непреклонны — постельный режим и точка! Пришлось детям покориться и вздыхать, поедая овсянку, не вставая с кровати.

Через несколько дней первый накал страстей стих, и доктор Милц взялся по горячим следам восстанавливать здание. Он был опытным руководителем, поэтому бюджет тратил экономно, и запасы у клиники имелись. Город помог со строительной бригадой, и парни бодро взялись за придание больнице человеческого вида. Персонал был в ужасе. Люди не понимали, как они просмотрели, что прямо у них под носом под видом обычных людей действовали бомбисты, террористы, нелюди, ненавидящие саму человеческую суть. Переполох поднялся знатный, доктора и медсестры стали смотреть друг на друга с подозрением. Вся работа клиники была поставлена под вопрос. Как делать операции, лечить людей, ежедневно находиться бок о бок в одном помещении, если нет доверия? Правильно, никак!

Исправили всё Элен Юнссон и Александр Францевич. Старшая сестра переживала за всё: за погибших людей, за клинику, за тех, кто работал под её крылом, за детей, но больше всех за доктора Милца. Она за эти дни стала ему такой поддержкой и опорой, что Александр Францевич впервые за очень долгое время задумался о том, что никогда на жизненном пути человеку не посылаются другие люди просто так и надо быть совсем уж слепым и глупым человеком, чтобы упустить свой, возможно, последний шанс, чтобы разделить свою заполненную пусть благородной, но всё же только работой жизнь с такой замечательной женщиной. Ему как-то не везло в этом отношении, и Александр Францевич дожил до довольно солидного возраста холостяком. Он прекрасно справлялся со своим бытом, жил работой и душевными встречами с друзьями, но сейчас, когда он стал объектом прямой женской заботы, то понял, что чай вечерами интереснее пить с кем-то, статьи из газет, которые его особенно трогали, хочется кому-то пересказать, а искреннее тепло, идущее от Элен Юнссон, согревало сердце и волновало душу. Словом, три дня после взрыва сделали для этих двоих гораздо больше, чем полгода до этого.

Старшая медсестра собрала своих подопечных, доктор Милц — врачей, и они оба нашли такие слова, которые помогли персоналу прийти в себя и увериться в том, что всё не так страшно, как может показаться. Кроме того полиция, проводя расследование, проверила биографии всех в клинике до последнего уборщика, поэтому народ немного утихомирился. Жизнь пошла своим чередом, поступили новые пациенты, требующие внимания, здание восстанавливали потихоньку, появились новые поводы для обсуждения.

В общем, всё начиналось заново.

Взгляд в будущее

Дня через три после взрыва, когда все пострадавшие были должным образом прооперированы и устроены, Анна вернулась домой окончательно, а не только, чтобы приехать вечером, увериться, что с Лидочкой всё хорошо, свалиться в беспробудный сон часов на шесть и снова уехать в больницу. Ирма, которая уже пришла в себя и снова стала вести себя не как заполошная мать, а как разумная хозяйка дома, с сочувствием относилась к Ане и Якову, который так же приезжал в замок для нескольких часов сна, удостоверялся, что все живы и относительно здоровы, и поутру, иногда даже не позавтракав, возвращался в полицию. Супруга Петра Ивановича давно смирилась с тем, что её муж и сын, который унаследовал характер от своего отца, были совершенно непохожи на степенных и педантичных немцев, к которым она была привычна с детства.

Русский нрав, горячий, необузданный, совершенно непредсказуемый, властвовал над её мужчинами, поэтому не было ничего удивительного, что в размеренную жизнь замка вмешивались невероятные прожекты, преступники, привидения, убийства, и вот теперь бомбисты. Покоя Ирма не ожидала. Откровенно говоря, она уже не смогла бы вернуться к однообразному течению жизни, когда каждый следующий день повторял предыдущий. Как можно вернуться к такому и не ждать, что поутру Пётр Иванович разбудит её и скажет что-то вроде: «Ирма, ангел мой, послушай, что пришло мне в голову!»? Или Ванечкин учитель, качая головой, не выскажет своего одобрения, замешанного на восхищении и некотором опасении: «Голова у него, госпожа Миронова, работает совершенно удивительно! У него большое будущее, попомните мои слова!» И Ваня тут же вечером это подтвердит, изобретя какую-нибудь страшно вонючую, но при этом страшно полезную гадость, которую потом будут местные умельцы спрашивать у Ирмы (так было с клеем и полировкой для дерева). Из замка она выветрится дней через десять, но все недостатки будут перекрыты реальной пользой от изобретения. Нет, возврат к старой жизни был решительно невозможен! Счастье — оно разное бывает!

Лидочка немедленно перебралась матери под бок и затихла. Она вообще все последние дни была необыкновенно тиха и бледна. Ваня даже стал беспокоиться, хотя и понимал, откуда ноги растут. Анна погладила дочь, а после, поцеловав её в макушку, повернула спиной к себе, взяла щётку для волос и стала расчёсывать Лидины кудри. Это всегда её дочь успокаивало. Вот и сейчас Лидочка прикрыла глаза и чувствовала, что вся горечь предыдущих дней покидает её, рассеивается под ласковыми руками матери, уходит прочь. На её месте укреплялось то самое чувство, которое зародилось, когда Лида увидела лежащее навзничь тело (а это было именно тело, ничего общего с её другом то, что она увидела, не имело) Пера Нюрстрёма и едва дышащую Линнею. Она всех спасет. Она умеет это, это дано ей свыше, а тем, что дано свыше, не разбрасываются. Не будет она свой талант зарывать в землю, это суть неблагодарность и предательство. Она будет лечить людей, чтобы больше никогда и ни с кем не было… такого.

Аня провела щёткой по Лидочкиным волосам в последний раз и погладила дочь по спине. Лида прислонилась к матери и благодарно засопела. С мамой всё было легче переживать. В гостиную зашел Штольман, усталый и немного посеревший от бессонных дней и анализа документов. Поприветствовав Аниного дядю, его жену и Ванечку, — за завтраком сегодня они не встретились — Яков улыбнулся своим девочкам и сел рядом с ними на диван. Они немедленно привалились к нему с двух сторон и приготовились слушать. Штольман усмехнулся. Знали ведь, что пришел сегодня не с пустыми руками, вон как в глаза заглядывают. Так и было, основная часть была закончена, теперь осталась бумажная круговерть и судебная часть.

Если сократить рассказ Якова, то положение дел было следующим. Лабораторию взяли и взяли почти без жертв. Она действительно находилась по старому адресу сестры Монссон. Она снимала полуразрушенный домик в пригороде, платила исправно, поэтому у хозяев подозрений не возникало. В доме задержали двух подрывников: одного химика и приставленного к нему охранника. Вещества изъяли, а арестованных доставили в полицию. Штольман не стал рассказывать о том, каким способом были добыты сведения, но в конце концов эти двое и задержанный ранее Иварссон пели как соловьи. Все явки, пароли и прочее были записаны и переданы в специальную службу, которая этим занималась. Яков отчасти сочувствовал бывшему завхозу. Дочь его умерла во время немецких погромов, жена чудом осталась жива, но сошла с ума. Бернт сам едва в петлю не полез, но помешала лютая злость, которая и толкнула его на страшный путь террора. Власти не могут ничего сделать, значит, нужно их сместить, помочь принять правильное решение. К чему это привело? К трагедии и безысходности. Так что сочувствие у Штольмана длилось только до тех пор, пока он не вспоминал, сколько людей умерло по воле этих мстителей.

Некоторое время все сидели молча, думая о том, куда заводит людей их судьба, а потом Ирма решила, что хватит уже сидеть и лелеять грусть, пора развеяться. А то дети совсем притихли. Аня и Ирма взяли Ванечку и Лидочку и отправились вниз. Пора было выйти на улицу, глотнуть воздуха и вспомнить о том, что зима в разгаре и можно играть в снежки, лепить снеговиков и ловить хлопья снега, падающие с неба. Штольман и Миронов не были так благодушны. Они оба остались в гостиной. Петр Иванович налил им коньяку, решив, что сейчас он будет как нельзя кстати.

Протянув Якову рюмку, он подошел к окну и сказал:

— Яков Платонович, вы же понимаете, что мир меняется? Меняется так стремительно, что старые устои рушатся и под своими обломками хоронят тех, кто не успел приспособиться.

— Это так, Пётр Иванович, — кивнул Штольман. — И впереди потрясения куда более масштабные, чем те, свидетелями которых мы стали тут. Придётся однажды выбирать, на чью сторону становиться. И жертвовать придется многим, и рисковать собой!

Миронов повернулся к Якову и внимательно посмотрел на него.

— Я это не к тому говорю, Пётр Иванович, чтобы вас напугать, — Яков опрокинул в себя коньяк и поставил рюмку на столик рядом с диваном. — А к тому, чтобы у вас не было лишних иллюзий. Это не только здесь или в России, это по всему миру.

Анин дядя помолчал немного, а потом усмехнулся.

— Иллюзий у меня нет, — сказал он наконец. — А значит, вопрос выбора передо мной стоять не может.

Штольман встал и протянул руку Петру Ивановичу.

— Как и передо мной, — согласился он.

Мужчины пожали друг другу руки и разошлись по своим делам. Иногда не нужно говорить пространные речи, чтобы понимать друг друга.

Вечером Аня готовилась ко сну, расчёсывая волосы перед зеркалом. Она была рада, что самые тяжелые дни прошли. Она теперь понимала, какой малой кровью они все отделались.

— Александр Францевич приедет завтра в замок? — спросил Штольман, выходя из ванной.

— Да, — улыбнулась Аня, откладывая щётку. — Обещался. Ты знаешь что?

— Что? — с удовольствием спросил Яков, радуясь наконец легкому тону жены.

— Я сегодня застала его с Элен, — сверкая глазами, сказала Аня.

— В каком это смысле застала? — переспросил Яков. Он не мог переложить подобную картину на Александра Францевича.

— А как он нас когда-то, — улыбнулась Анна. — Я захожу, а они за руки держатся. Тут же руки отдёрнули, разошлись по разным углам, покраснели.

— Да ну! — поразился Штольман.

— Точно тебе говорю! — подтвердила Аня. — Прелесть что такое!

Их разговор прервал стук в дверь. На пороге появилась странно робкая Лидочка. Получив от родителей порцию нежностей, она немного приободрилась и забралась с ногами в кресло.

— Мне надо с вами поговорить, — решительно начала она. Штольман и Аня одинаково приподняли бровь, и Лида едва сдержала смешок, так похожи они сейчас были. Это чуть не лишило её нужного настроя. С ними всё становилось гораздо легче, а сейчас был вовсе не такой момент, чтобы расслабляться.

— Ну давай, — развел руками Яков и сел перед дочерью. Аня последовала его примеру.

— Я долго думала, — произнесла Лидочка, глядя на узоры ковра. — Твоя профессия, папа, очень нужная. Благородная. Защищать людей от преступников, не допускать зло, оберегать тех, кто не может сделать этого сам. Но иногда зло бывает сильней, и тогда на первый план выходят те, кто исправляет это зло, кто лечит и спасает людей. Я могу это делать, и я хочу это делать! Поэтому я решила, что не буду сыщиком. Я буду доктором! Ты не очень обидишься, папа? - она взглянула на него немного виновато.

Штольман, который в этот момент благословлял всех святых разом за то, что хоть одна его дочь послушалась голоса разума, немедленно покачал головой и сказал:

— Ну что ты! Это очень мудрое решение! Мы с мамой уверены, что ты станешь превосходным доктором!

— Да? — воодушевленно спросила Лида у Ани.

— Несомненно, — подтвердила Анна, думая, что с талантами этого ребенка лучшего выбора не придумать.

— Очень хорошо, — просияла Лидочка.

Они втроем еще долго сидели в полутьме спальни, болтали обо всём на свете и не думали о том, что принесет им будущее. Им был важен именно этот момент, а завтра будет завтра.