Детектив в стиле нуар

Пролог

Город приближался. Он словно выныривал из ночного мрака. Его огни мерцали внизу, словно угли огромного костра, разбросанные вокруг черного зеркала залива. Двухмоторный почтовый «дуглас» готовился к посадке. Командиру оставалось выполнить последний разворот перед выходом на глиссаду. Слева, сразу за белыми штрихами прибоя, уже светилась прямая и яркая гирлянда посадочной полосы. Двигатели гудели ровно и слаженно, сжигая оставшееся в баках топливо.

Командир заложил левый вираж, нацеливая нос «дугласа» на огни аэропорта. Целиком сосредоточившись на управлении, он не сразу заметил, как откуда-то справа появился странный, ни на что не похожий клубок света. Округлая плотная масса, искрясь и переливаясь всеми цветами радуги, вдруг плавно и стремительно понеслась наперерез самолету.

– Черт! Что это?! – подскочил в кресле второй пилот. – Командир, смотри! Эта штука летит прямо на нас!

– Вижу! Не дергайся, – сквозь зубы процедил командир. – Попробую поднырнуть. – Он вжался в спинку кресла, с усилием толкая штурвал от себя.

И без того летевший со снижением «дуглас», начал забирать еще круче влево и вниз, почти переходя в пике. Двигатели, истошно воя, рубили пропеллерами холодный морской воздух. Загадочный сгусток света быстро приближался, все больше увеличиваясь в размерах. Второй пилот смотрел на него, не мигая и не шевелясь, за его спиной бледным пятном застыло лицо вцепившегося в спинку кресла бортмеханика – в их распахнутых глазах отражалось быстро растущее облако разноцветных огней.

– Похоже, разошлись, – хрипло сказал командир, выравнивая самолет и провожая глазами пронесшееся над ними «нечто».

– Слава богу, обошлось, – коротко перекрестился бортмеханик.

– Уф!.. – с облегчением выдохнул второй пилот. – Что это была за хреновина?

Никто не успел ответить. Самолет что-то хлестко ударило, правое крыло брызнуло фонтаном искр и, бешено кувыркаясь, отлетело вместе с двигателем в темноту. Ревя оставшимся мотором, «дуглас» завертелся волчком, затрещал, раскололся по швам и, извергая из себя груды писем, бандеролей и посылок, неумолимо понесся навстречу черной воде залива.

Глава 1

Светофор, висящий на уровне окна, переключился на зеленый, и стены в кабинете, только что бывшие яично-желтыми, окрасились в холодный изумрудный цвет. Город накрыли ранние осенние сумерки, давно пора было включить лампу, но Виктор продолжал сидеть в потемках за своим стареньким письменным столом, погруженный в круговорот невеселых мыслей, которым монотонно и безразлично вторил с улицы светофор: красный… желтый… зеленый…

Телефон молчал весь день. За целый день в конторе не раздалось ни единого звонка. Кажется, у людей в этом городе больше не осталось проблем. По крайней мере таких, которые решаются с помощью частного детектива.

Он все-таки привстал с кресла, протянул руку к настольной лампе и щелкнул выключателем. Пятно желтого света упало на стол, разметав вечерний сумрак по углам кабинета. На белесой от локтей столешнице лежали цанговый карандаш и несколько листов бумаги. На одном был нарисован все тот же чертов телефон. Нарисован старательно и подробно – последние две недели времени для художественных экзерсисов хватало с избытком.

Виктор скомкал рисунок, скатал из него бумажный шарик. Привычным движением зашвырнул в мусорную корзину. Остальные листы, вместе с карандашом и ластиком, сгреб ладонью в верхний ящик стола. Торчать в конторе больше не было смысла.

Он вздохнул и выбрался из-за стола. Морщась, расправил плечи и лениво побрел к вешалке за плащом и шляпой. Одевшись, взглянул в зеркало, потер пальцами заросший подбородок, снова вздохнул, что значило: «Бывало и получше». Затем вернулся к столу и погасил лампу. Одновременно с наступившей темнотой с улицы донесся визг автомобильных покрышек и тяжелый металлический удар.

Удар был достаточно сильным, чтобы заставить подойти к выходящему на перекресток окну и посмотреть вниз. Два легковых авто встретились точно под светофором и замерли, словно пара драчливых котов, вздыбив капоты и шипя пробитыми радиаторами. Кажется, обошлось без жертв. Только водители выскочили на дорогу и, разделенные покореженным железом, орали друг на друга, брызжа слюной и надсаживаясь. Один при этом тыкал пальцем в сторону светофора, второй же махал рукой куда-то за горизонт, в небо, призывая, должно быть, в свидетели самого господа Бога.

На удивление быстро прикатила полиция. Большая черно-белая машина, коротко и зло рявкнув сиреной, заставила зевак вернуться на тротуар и не мешать другим автомобилям протискиваться сквозь ставший тесным перекресток. Двое угрюмых полицейских выбрались из тепла авто в промозглую серость улицы и начали рутинную процедуру оформления аварии.

Все как всегда. Перекресток принес очередную жертву своему дорожному божеству – трудно сказать, какую по счету. Но то, что аварии здесь случались чаще чем в других местах, Виктор заметил давно. Больше смотреть было не на что, и он направился к двери.

Телефон на столе словно ждал этого момента. Резкий звонок заставил вздрогнуть и застыть в полутьме кабинета. Несколько долгих секунд Виктор стоял, занеся руку над аппаратом, а тот все звонил – настойчиво и с каким-то ехидным злорадством: мол, что же ты, дружок, ты ведь сам этого хотел. Наконец он снял трубку и сказал в невидимое пространство:

– Частные расследования, детектив Катранжи. Я вас слушаю!

После секундной паузы в трубке послышался шорох, короткий вздох, и нерешительный женский голос произнес:

– Алло? Вы детектив? Мне нужно найти человека. Мне сказали… Мне посоветовали обратиться к вам. Я хочу спросить – вы занимаетесь такими делами?

– Да, мне приходилось искать людей, – сказал Виктор, стараясь чтобы голос не казался усталым и в то же время привычно прикидывая, случайно ли у дамочки оказался его номер. – Вам нужен чей-то адрес в этом городе?

– Нет… Понимаете, пропал мой брат… Я не местная. Приехала проведать брата. Он живет один и… В общем, его нигде нет. Он исчез. Я была в полиции, там сказали… Они сказали…

– Сказали, что у них нет достаточных оснований его искать, и посоветовали нанять частного сыщика, – решил сэкономить время Виктор.

– Да, – вздохнула она обреченно. – Они так и сказали. Я приехала на несколько дней и… не знаю, что делать. Я очень беспокоюсь. Мне кажется, с ним что-то случилось.

– Ну, не стоит волноваться раньше времени, – произнес Виктор отеческим тоном. – Простите, как вас зовут?

– Меня зовут Милена. Милена Беркова. Вы могли бы сейчас со мной встретиться?

– Э-э… Сейчас? Одну минуту, – сказал Виктор, делая вид, будто сверяется с расписанием.

Звонок был пустяшным. Братик, скорее всего, развлекается с какой-нибудь подружкой, а то и с двумя. Веселится, позабыв обо всем на свете. Взрослые, а тем более одинокие братики поступают так время от времени, совершенно не заботясь, что кому-то придет в голову их искать – родной ли сестренке, нагрянувшей как снег на голову с домашними пирожками и приветом от мамы или случайно подвернувшемуся частному сыщику. А впрочем, какая разница. Какая разница, кого искать. И какая разница, кто и почему решил вдруг подкинуть на мой счет пару совсем не лишних монет. Тем более, что выбирать сейчас особенно не из чего.

– Хорошо, госпожа Беркова. Куда подъехать?

– Знаете, я тут совсем рядом. В отеле «Фламинго». Давайте встретимся в баре, через четверть часа. Вас устроит?

– Да, устроит, – сказал Виктор слегка озадаченно. «Фламинго» располагался прямо напротив его конторы, через дорогу. – Через пятнадцать минут в гостиничном баре. Спросите Виктора Катранжи, я предупрежу бармена.

Вот и ответ на вопрос, как она о нем узнала, подумал он, кладя трубку. Или старина Карл подсказал, или… Просто посмотрела в окно и увидела вывеску.

Он вышел в полутемную приемную и прикрыл за собой дверь. Сквозь матовое стекло двери было видно, как переключает свои три цвета светофор. Приемная была крохотной. Здесь пахло канцелярской пылью, старой бумагой и засохшим клеем. На бесхозном секретарском столе неприкаянными сиротами стояли зачехленный «Ремингтон» и параллельный телефонный аппарат. Виктор щелкнул ногтем по черному дерматиновому чехлу пишущей машинки, там в ответ что-то жалобно тренькнуло. Звук повис в застоявшемся воздухе и тихонько умер, словно осенний комар на лету.

Большое офисное здание давно опустело, из соседних контор не доносилось ни звука, лишь где-то в дальнем конце коридора гремел ведрами ночной уборщик. Виктор вышел и запер входную дверь, про себя отметив, что висящая на ней металлическая табличка с надписью «В. Катранжи. Частные расследования», смотрится пока достаточно свежо и даже оптимистично.

На улице было зябко. С низкого неба летела водяная пыль, закручиваясь спиралями в свете ранних фонарей. Порывистый ветер играл с прохожими в игру «кому достанется эта шляпа». Зонтами ветер тоже не брезговал, и если вырвать зонт из рук не удавалось, он со злостью выворачивал его наизнанку.

Разбитые машины с перекрестка убрали. Одна, похоже, укатила своим ходом. Второй это оказалось не под силу, она истекала черным маслом у тротуара в ожидании буксира. Придерживая рукой шляпу, Виктор перешел мощеную булыжником улицу и нырнул в крутящуюся дверь «Фламинго».

Лучшие дни этого когда-то дорогого и помпезного заведения, расположенного в старом здании из серого камня, были в прошлом. И хотя хозяева изо всех сил делали вид, что их детище все еще остается тихой гаванью для богатых и респектабельных путешественников, на самом деле это было не так.

В пустом холле было тепло и тихо. Звук шагов эхом отскакивал от старых, отделанных мореным дубом стен. Виктор кивнул портье и, расстегивая на ходу плащ, прошел по выложенному узорчатой плиткой полу к двойной двери бара-ресторана. На больших витражных стеклах симметрично изгибали шеи два розовых фламинго – слишком уж розовых, если честно.

Он толкнул одну из створок и шагнул в гардеробную с мутными зеркалами в позеленевших рамах и выцветшей ковровой дорожкой на полу. Вручив сонному гардеробщику плащ и шляпу, пригладил пятерней волосы и прошел в зал.

Здесь его знали, сюда он, что называется, хаживал. Не так часто, чтобы считаться завсегдатаем, но достаточно, чтобы быть с барменом на ты. Бармена звали Карл. Ему было хорошо за пятьдесят, был он толст, немногословен и мудр, что умело скрывал.

Карл был занят. Он угощал кофе парочку полицейских, тех самых, что оформляли аварию на перекрестке. Стражи порядка развлекали его какими-то своими полицейскими байками. У стойки их настроение заметно поднялось, громкий возбужденный разговор сопровождался веселым похрюкиванием, да и Карл, наверняка, сдобрил кофе хорошими порциями бренди.

– Ты, говорю, можешь хотя бы сказать – на какой свет ехал? На светофоре какой свет горел? Не знаю, говорит, сержант. Их там много горело и все разные. Нет, ты слышишь?.. Гы-гы-хрр-хрр… Чудило! Все разные, говорит!.. Хрр-хрр...»

Виктор прошел мимо здоровенных круглоголовых полицейских к дальнему концу стойки и уселся на высокий табурет. Карл посмотрел в его сторону и кивнул. Виктор кивнул в ответ. Карл вновь повернулся к раскрасневшемуся от смеха мордастому сержанту, который, отвесив челюсть, блаженно всхлипывал, утирая тыльной стороной ладони выступившие слезы.

– Так что, сержант, парень действительно проспал светофор? – спросил Карл.

– Ага! Гы-гы-хрр-хрр… Проспал. Как говорится, уснул и видел сны. Голову свою он проспал!.. Хрр-хрр… Как он там сказал? – сержант крутнулся на табурете к своему напарнику. – Чашка, плошка… Нет, блюдце! Вот, точно. Летающее блюдце!

– Что вы говорите, сержант! В самом деле? Он сказал, что видел летающее блюдце? – изобразил искреннее удивление Карл. – И что же, он был трезвым, этот парень?

– Спиртным от него не пахло, это точно, – сказал второй полицейский и провел рукой по коротким рыжим волосам. – А уж был ли он трезвым…

– Думаете, наркотики? – заговорщицки понизив голос, спросил Карл.

– А что еще я должен думать, когда кто-то вместо светофора видит за лобовым стеклом черт знает что! – нервно усмехнулся полицейский, мотнув рыжей головой.

– Да уж… – сказал Карл и покачал головой. – Все словно помешались на этих летающих блюдцах. Как началось сразу после войны… Теперь вот и в нашем городе – прямо мода на них какая-то. Я говорю, что-то часто их стали видеть, вы не находите?

– Мода? – снова усмехнулся рыжий полицейский. – Не знаю, приятель, на что у нас в городе мода, на блюдца или другую какую посуду, – он сделал паузу и вдруг, понизив голос до шепота, заговорил краешком рта, – а вот ЛСД нам действительно стал частенько попадаться. Тут не то что блюдца – ангелов небесных над дорогой увидишь!

Виктор живо представил себе парящего над перекрестком толстого рыжего регулировщика с ангельскими крыльями за спиной и не сдержал улыбки.

– Ну все, хватит трепаться, поехали! – как-то сразу став серьезным, сказал сержант своему напарнику и зыркнул на Виктора холодными водянистыми глазками.

Похлопав зачем-то ладонями по стойке, полицейские грузно сползли с табуретов. Их лица тут же начали деревенеть, принимая служебное, туповато-надменное выражение. Отработанными движениями, топчась и покряхтывая, они расправили складки под ремнями с многочисленной амуницией, скупо кивнули Карлу и, на ходу нахлобучивая фуражки, затопали к выходу.

– Извини, – сказал Карл, подходя к Виктору. – Сам видишь, какие гости пожаловали.

– Привет, Карл! Все в порядке, – сказал Виктор. – Мне с ними тоже приходиться ладить.

– Что будешь пить? Как обычно – кофе и двойной «Янтарный берег»? – спросил Карл.

– Только кофе, – сказал Виктор. – Я еще на работе.

– Понятно, значит, кофе и сигареты… Или?.. Да ладно, не может быть! – сказал Карл, глядя Виктору прямо в глаза. – Ты что, хочешь сказать, с тех пор так ни разу не закурил?

– Только кофе, – повторил Виктор.

Карл недоверчиво хмыкнул, покачал головой и занялся кофе – большой, белый, невозмутимый, словно океанский лайнер.

Виктор развернулся на табурете и, облокотившись на стойку, стал разглядывать зал. В тихом сумраке таинственно поблескивал лак деревянных панелей, тускло сияла бронза старинного багета, загадочно мерцали богемское стекло и венский хрусталь – ресторан производил впечатление престижного и дорогого, если, конечно, не включать верхний свет. Собственно, поэтому его никогда не включали.

Народу было немного. На нескольких столиках светились зеленые абажуры, делая их похожими на уютные обитаемые островки среди сизого мрака. Между столиками белыми беззвучными призраками двигались рубашки официантов. Самым же освещенным местом была стойка бара. Каждый, кто попадал в ее свет, чувствовал себя словно на сцене, под перекрестным вниманием чужих глаз. Участвовать в спектакле одного актера Виктору не хотелось, он снова повернулся лицом к стойке и забарабанил пальцами по краю столешницы.

Карл поставил перед ним дымящийся кофе, рядом молча положил пачку мятной жевательной резинки. Виктор с усмешкой посмотрел на Карла и соскользнул с табурета. Двумя пальцами подхватил блюдце с чашкой, свободной рукой взял со стойки пачку жвачки и помахал ею в воздухе.

– Это что, бонус за счет заведения? Не думай, что так дешево отделаешься. Ты не забыл, что мы спорили на «Камю»?

– Не забыл. До Рождества еще есть время, – усмехнулся Карл. – Ждешь кого-то? Наверное, девушку. Угадал?

– Угадал, – сказал Виктор, прикидывая, где бы присесть.

Выходит, это все-таки Карл дал ей номер моего телефона, подумал он.

– Красивую? – спросил Карл и растянул губы в ехидной ухмылке.

– Сейчас узнаем, – сказал Виктор, осторожно унося кофе в самый темный угол.

Или дамочка все-таки увидела вывеску?

Она появилась с невероятной для женщины точностью. У Виктора было достаточно времени разглядеть ее из своего угла. Он видел, как она обратилась с вопросом к Карлу, как тот внимательно выслушал ее и, прекрасно зная, что Виктор на них смотрит, о чем-то долго еще переспрашивал, делал задумчивое лицо, надувал щеки, чесал в затылке, пока наконец не соизволил указать толстым пальцем на его столик.

Красавицей Милена Беркова не была – милая, симпатичная и только. На вид лет двадцать пять – может, чуть больше. Ниже среднего роста, стройная, светловолосая, со строгим взглядом серо-голубых глаз. На губах ни помады, ни улыбки – просто сама серьезность. На ней была узкая темно-серая юбка, бледно-голубой со стальным отливом жакет, на голове такого же цвета шляпка – все сидело безупречно, но как-то уж очень провинциально, без шика. В руках черная лакированная сумочка в форме сильно вытянутого прямоугольника – в такой одинаково удобно носить как складной зонт, так и длинноствольный магнум. Стискивающие сумку пальцы побелели от напряжения, это единственное выдавало, что госпожа Беркова нервничает.

– Господин Катранжи? – спросила девушка с еле заметным намеком на улыбку. – Я Милена Беркова. Спасибо, что пришли.

– Приятно познакомиться, госпожа Беркова. Присаживайтесь, – почти официально сказал Виктор и сделал приглашающий жест, исчерпав этим дневной запас галантности.

Она села напротив, вся собранная, с прямой напряженной спиной. Сумочку положила на колени, накрыв ее скрещенными руками без единого перстенька или колечка. Беззвучно подплыл и склонился рядом официант. «Кофе, пожалуйста», – не слишком уверенно попросила она и, подобно леонардовой Джоконде, обозначила улыбку краешком бледных губ. Официант кивнул и растворился в сумраке. Девушка какое-то время молчала, разглядывая скатерть. Потом, словно решившись, взглянула прямо на Виктора, и тому стоило усилий, чтобы не утонуть в широко распахнутых и полных неподдельной тревоги глазах цвета осеннего моря.

– Итак, вы сказали, у вас пропал брат, – сказал Виктор, отчего-то охрипшим голосом. – У вас есть его фотография?

– Нет. К сожалению, нет. Если бы я знала, что так случится…

– Как зовут вашего брата? Сколько ему лет? Сможете описать его словами?

– Да, конечно. Его зовут Антон Берков. Ему тридцать четыре – на семь лет старше меня. Высокий. Худой. Даже слишком худой. Волосы светлые, светлее моих, голубоглазый. Что еще… Да, очки! Круглые такие, смешные, в металлической оправе.

– Какие-то особые приметы у него есть? Шрамы, родинки, татуировки?

– М-м… Родинок нет. А вот татуировки… На плече, на правом, кажется… Да, точно – на правом, вот здесь. Какая-то птица, летит и что-то несет в когтях, не помню что. Еще инициалы «А» и «Б». И надпись внизу – что-то про небо. Антон говорил, что это военная эмблема. Знаете, он во время войны служил здесь в частях ПВО. Он авиаинженер, его призвали после университета. После демобилизации решил остаться – женился на местной красотке, танцовщице из варьете. Устроился авиамехаником на аэродроме, а в прошлом году… Может не стоит об этом говорить… Она, то есть его жена, сбежала с каким-то столичным артистом, гастролером-фокусником… Нет, детей у них нет. Антон тогда переживал очень. Он и сейчас переживает. Он теперь один живет, а я иногда приезжаю навестить.

– Где он живет?

– Меблированный дом в Хлебной гавани. Снимает там однокомнатную квартиру.

– Там вы, конечно, были... С кем вы разговаривали? Что вам сказали?

– С управляющей домом. Кошмарная старуха! Она сказала, что не знает где сейчас Антон. В квартиру она меня не пустила. Сказала только, что давно его не видела, неделю или больше. Еще назвала его пьяницей. И сказала, что это ее не волнует, пока он платит за квартиру.

– Он что, действительно пьет? – спросил Виктор.

– Последнее время, да, – вздохнула девушка, и глаза ее потемнели.

– К нему на работу, полагаю, вы тоже ездили?

– Да, я была там… – она поджала губы. – Знаете, оказывается его уволили. Давно, еще весной. Уволили за… пьянство… Где он сейчас работает, никто не знает. – Она замолчала, взгляд серо-голубых глаз был обращен в пустоту.

Подошел официант, поставил на стол чашку с кофе и снова исчез в темноте. Виктор исподлобья взглянул на девушку, потом посмотрел на свои руки, сцепленные над столом. Он расцепил пальцы и, сложив их домиком, сказал:

– Госпожа Беркова. Ваш брат самостоятельный человек. Взрослый, одинокий мужчина. Согласитесь, естественно было бы допустить, что он может проводить время по своему усмотрению – где угодно, как угодно и…

– С кем угодно? Вы это хотели сказать? – печально улыбнулась Милена Беркова скупой джокондовой улыбкой. – Да, вы правы, у него своя жизнь, но… Вы не знаете Антона, не знаете наших с ним отношений. Я хочу, чтобы вы поняли: он с детства очень аккуратный и дисциплинированный человек – нас так воспитали. Даже если он пьет, это еще ничего не значит! Если он получил мою телеграмму, то просто не мог, понимаете, не мог меня не встретить!

– А если не получил? – спросил Виктор.

– То есть как не получил? – удивилась девушка. Такой вариант она, похоже, даже не рассматривала.

Господи, подумал Виктор. Я тут сижу и уговариваю ее не тратить попусту кровные, по крохам заработанные в какой-нибудь церковной лавке или в сельской библиотеке деньги. Намекаю ей и так и эдак, что загулял твой братец, крепко загулял. Так крепко, что не то что телеграмму от сестры, а и саму родную сестренку рядом не заметит. Обычное дело, с кем угодно может случиться, и нечему тут удивляться. А вот коммерсант из тебя, сыщик, хреновый – можно сказать, никудышный. Потому-то и пустует в твоей конторе секретарский стол уже третий месяц. А ведь неплохая секретарша вышла бы из этой провинциальной библиотекарши. Интересно, кто она на самом деле?

– Как же он мог ее не получить? – продолжала упорствовать Милена Беркова в своем желании расстаться с деньгами.

– Ну, мало ли… Какая-нибудь накладка, технический сбой, случайность, почтальон ногу подвернул, – сходу стал выдвигать версии Виктор, никак в свою очередь не желая становиться хорошим коммерсантом.

– Видите ли, там откуда я приехала, не так-то легко найти работу, – строго сказала девушка, сдвинув красивые брови. – Я могу остаться здесь на два, самое большее на три дня. Но вы же понимаете, я не смогу уехать, не убедившись, что с братом все в порядке! Скажите, вы поможете его найти? Сколько это будет стоить? У меня есть деньги! – Она потрясла сумочкой так, словно оттуда должен был раздаться звон золотых дукатов.

– Обычно я беру полсотни в день плюс расходы, – сказал Виктор, глядя девушке прямо в глаза, и по тому, как дрогнули ее ресницы, понял, что золотых дукатов в сумочке точно нет. – Ну и, разумеется, полный финансовый отчет по окончании работы.

– Хорошо. Меня это устраивает, – сказала она твердым звонким голосом. – Сколько вам понадобится времени?

– Думаю, за пару дней управлюсь, – сказал Виктор, вытаскивая из кармана пиджака несколько мятых бланков с типовым договором и поддельный «Паркер». – Вам нужно подписать контракт о найме, тогда по закону у меня будет большая свобода действий.

– Вы все делаете по закону? – тут же спросила девушка.

Виктор удивленно поднял глаза, но не заметил в ее взгляде ни капли иронии.

– Всегда, – ответил он голосом, каким запойные мужья обещают своим женам, что вчера – это было в последний раз.

Милена Беркова интонации не уловила и, подписав контракт, вдруг с непонятным воодушевлением заговорила о том, что как это здорово, держаться подобных правил, потому что ее отец… Что? Кто ее отец?.. О, он замечательный человек. У него ферма на юге и еще он церковный староста. Так вот, ее отец говорит, что тот кто не в ладах с законом, тот не в ладах с Господом. Поэтому они с братом всегда старались поступать так, чтобы их совесть была чиста. А еще… Еще она хотела спросить господина Катранжи: с чего он собирается начать завтра поиски Антона?

– Ну… Во-первых, не завтра, а прямо сейчас, – сказал Виктор, взглянув на наручные часы. Он слегка опешил от пафосной речи, но не подал виду. – А во-вторых, госпожа Беркова. Я не стану брать аванс за эту работу, но хотел бы вас кое о чем попросить. Я собираюсь осмотреть квартиру вашего брата. Вы не могли бы поехать вместе со мной – составить, так сказать, компанию? Согласитесь, с вами это было бы гораздо проще.

– Да, конечно. Если нужно… – неуверенно пожала плечами девушка.

– Буду очень признателен, – сказал Виктор, запихивая в карман свой экземпляр договора и поднимаясь из-за стола. – Итак, Хлебная гавань… – он вопросительно посмотрел на девушку.

– Доковая, тридцать четыре! – спохватившись, ответила Милена Беркова и поднялась с места с уже совершенно решительным видом. Виктор вздохнул и направился к выходу, по пути бросив взгляд на Карла. Карл подмигнул ему дурашливо и незаметно показал большой палец.

Зеленых огоньков над столиками стало заметно больше. Вечер в ресторане «Фламинго» постепенно набирал обороты. В одном из углов зала высветилась крошечная сцена с красным пианино. Ресторанное трио негромко заиграло нечто томно-печальное, а Виктор подумал устало, что куда приятнее было бы не тащиться по темноте черт знает куда, а остаться за этим столом, заказать двойной бренди со льдом и весь вечер до закрытия сидеть и слушать музыку – одному или с этой симпатичной сельской девочкой с серыми строгими глазами – тихонько потягивать из бокала и разговаривать о чем-нибудь более увлекательном, чем поиски ее непутевого брата. «Милена», – произнес он мысленно, словно пробуя имя на вкус.

Давненько его не заносило в Хлебную гавань, район откровенно рабочий, что называется, без прикрас. Здесь жили работяги с судоремонтного завода и портовых морозильных складов – народ простой и от жизни усталый.

Уже совсем стемнело. Брезентовая крыша машины насквозь пропиталась влагой. Через запотевшее лобовое стекло было невозможно ничего разглядеть – стертые «дворники» метались по нему с глухим ритмичным стуком, размазывая жирную от городской копоти воду. Виктор включил печку, направив теплый воздух на стекло, стало немного лучше.

Он уже четверть часа крутился среди мрачных каменных домов, тусклые фасады которых украшали ржавые пожарные лестницы и кривые водосточные трубы, шарил фарами по мутным лужам, по разбитым в щебень бордюрам и все никак не мог выехать на Доковую улицу. Милена честно пыталась ему помочь, она терла ладонью стекло со своей стороны, сосредоточенно вглядывалась в темноту, ища зна­комые ориентиры, затем в отчаянии откинулась на спинку сиденья и сказала, что уже вообще не понимает, где они находятся. Тогда Виктор притормозил рядом с каким-то запоздалым пешеходом, шустро семенящим в надвинутой на глаза кепке, и спросил дорогу. Оказалось, что они находятся как раз на нужной им улице.

В подъезде дома номер тридцать четыре было сухо, относительно чисто и даже горела лампочка. Пахло какой-то химией, скорее всего, средством от тараканов. Два ряда жестяных почтовых ящиков на стене были выкрашены желтой масляной краской и вызывающе сияли, словно медали на груди штабного писаря. Почти на всех присутствовали вставные бирки с именами жильцов. Антон Берков жил в двенадцатой квартире – его имя было написано химическим карандашом тем особым почерком, каким принято делать надписи на чертежах. Виктор заглянул в ящик – пусто.

«Сюда», – сказала Милена и указала на одну из дверей на первом этаже, к которой канцелярскими кнопками была пришпилена серая неряшливая бумажка с надписью «Госпожа К. Розенгард. Управляющая. Просьба стучать». Виктор послушно выполнил просьбу госпожи К. Розенгард и, услышав в ответ хриплый бас «Кто там? Открыто!», толкнул дверь.

Милена Беркова была мягка в выражениях, когда назвала управляющую кошмарной старухой. При очень скромном росте, госпожа Розенгард имела плечи ресторанного вышибалы и внешне походила на слегка кособокий кубик. На ней был длинный, до пола, плюшевый халат цвета вареной свеклы, с поясом и золотыми кистями. Из-под халата торчали острые, загнутые кверху мысы восточных серебряных туфель. Вокруг непропорционально большой головы был повязан сложенный жгутом цветастый платок, над которым грязно-серым снопом колыхались седые космы. В руке у госпожи Розенгард дымилась гаванская сигара с широким темно-красным ободком. На длинном горбатом носу сверкало неуместно-дорогое золотое пенсне. Разговаривала управляющая прокуренным трубным басом, не особенно при этом выбирая слова.

– Это снова вы, милочка? Я же вам все сказала! – сразу узнала она Милену и тут же нацелила огромный нос на Виктора. Сверкнув поверх пенсне маленькими поросячьими глазками, она громогласно затрубила: – А это кто с вами?! Легавый?! Так я и знала!.. Какого черта, милочка! Зачем вы его сюда притащили? Терпеть не могу, когда полиция сует нос в мои дела! Что вам здесь нужно, юноша?

– Я не полицейский, – пропустив «юношу» мимо ушей, произнес Виктор бархатным голосом ресторанного конферансье. – Я знакомый госпожи Берковой. Мы хотели бы осмотреть квартиру ее брата. Думаю, вы понимаете, что это необходимо. Чтобы быть до конца уверенными. Убедиться, так сказать, собственными глазами. Опять же, во избежание, как вы сказали, вмешательства полиции. Не будете ли столь любезны, мадам, одолжить запасные ключи от его квартиры. Или, может, сами желаете подняться туда с нами?

Старуха уперла руки в бока, глубоко, с присвистом, вдохнула, открыла рот и… снова его закрыла. К человеческой наглости она относилась с пониманием. Более того, вопреки известной пословице, для нее человеческая наглость была вовсе не вторым счастьем, а как раз таки первым. Но вот такая наглость – вежливая, холодная, отстраненно-элегантная – никогда не давалась ей в полной мере и она искренне завидовала людям, которые умели ею пользоваться легко и непринужденно.

– В чем это вы хотите убедиться? – прогудела госпожа Розенгард, безуспешно пытаясь раскурить потухшую сигару. – В том, что где-то в этом доме, не валяется труп недельной давности, о котором я случайно забыла сообщить в полицию? Только не врите мне, что вы не полицейский! Я имела дело с полицией, когда вы, юноша, еще имели дело с ночным горшком.

При слове «труп», Милена вздрогнула и прислонилась спиной к входной двери.

– Ладно, давайте на чистоту. Я частный детектив. Госпожа Беркова наняла меня для розыска брата. Это во-первых. А во-вторых, госпожа Розенгард, скажите, с чего это вдруг вы заговорили о трупе?

– Я же сказала – ищейка! – удовлетворенно хмыкнула старуха. – И не держите меня за дуру, юноша. Зачем же еще вы рветесь в эту квартиру? Только, говорю вам, нет там никого. Я еще не совсем слепая и прекрасно знаю, что творится у меня в доме.

Она сердито выдвинула верхний ящик здоровенного древнего комода, погремела там чем-то, затем обернулась и швырнула Виктору ключ с грубой деревянной биркой, на которой черной тушью был выведен номер двенадцать.

– Идите и убедитесь сами! Я не потащусь туда с больными ногами, – прогудела, словно в пустое ведро, старуха. Она кивнула на застывшую у двери Милену и добавила: – Третий этаж, она знает.

Первое что увидел Виктор, включив свет в прихожей, была лежащая на полу у двери телеграмма. Разумеется, та самая, в которой Милена сообщала о своем приезде. Виктору это не понравилось. Он передал телеграмму девушке, и та, прижав листок к груди, рванулась сквозь прихожую в единственную комнату, в которой, как и следовало ожидать, никого не оказалось. Виктор двинулся следом, не забыв по пути сунуть нос в ванную, тоже пустую и давно требующую ремонта.

Честно говоря, он ожидал увидеть унылое жилище запойного холостяка – какую-нибудь донельзя загаженную и вонючую берлогу. Ничего подобного. Квартира Антона Беркова выглядела вполне пристойно, насколько может быть пристойной дешевая меблирашка. Милена Беркова нисколько не согрешила против истины, назвав брата аккуратным и дисциплинированным человеком. Похоже, тот исповедовал простой житейский принцип: чисто не там, где убирают – а там, где не мусорят. Конечно, это создавало некоторую иллюзию порядка, но только иллюзию. Чувствовалось, в квартиру несколько дней никто не заглядывал. Застоявшийся воздух был плотен и несвеж. На всем лежал тонкий, физически ощутимый слой пыли, отбивающий всякое желание прикасаться к чему-либо руками.

Виктор не спеша обвел глазами комнату – от входа по часовой стрелке, как привык это делать, еще будучи помощником окружного прокурора. Слева у стены большой, обитый старой коричневой кожей диван с высокой спинкой аккуратно застелен пледом-шотландкой. На темные доски пола брошен истертый прикроватный коврик. Над диваном дешевая репродукция картины в «бронзовом» багете – какой-то голландский натюрморт с фруктами. В углу низкое кресло, торшер с оранжевым тряпичным абажуром и «зеленоглазая» радиола в полированном деревянном ящике на ножках. В дальней стене два темных узких окна с жалюзи, между ними чугунный радиатор отопления. В правом углу широкий письменный стол с настольной лампой и с аккуратно задвинутым стулом. Над столом книжные полки лесенкой – полностью заставлены книгами. Рядом, вдоль стены, трехстворчатый платяной шкаф с пыльным зеркалом и белая застекленная дверь, распахнутая в кухню, куда Виктор тут же не преминул заглянуть.

Кухня оказалась узким пеналом с одним окном и выглядела откровенно бесхозной. Похоже, самое большее, что здесь делали, кипятили чайник. Стоящий на давно немытой плите, он единственный был тем, что можно назвать кухонной посудой. Виктор похлопал дверцами шкафов, заглянул на пустые полки. В неработающем холодильнике обнаружил пачку макарон, бутылку с кетчупом и половинку луковицы. Виктора это позабавило – в его собственном холодильнике было ровно то же самое плюс пара бутылок пива. Было ясно, что хозяин жилища питался где угодно, но только не дома. Подведя этот очевидный итог, Виктор вернулся в комнату.

Сидящая на краешке дивана Милена взглянула на него вопросительно, в темных глазах были испуг и надежда. Виктору, в соответствии с моментом, полагалось закурить и сделать умное лицо. Он машинально сунул руку под плащ, чтобы достать сигареты, но наткнувшись на подаренную Карлом жвачку, вспомнил, что бросил курить. Делать умное лицо, жуя резинку, Виктор счел затеей откровенно нелепой, поэтому только вздохнул и направился к письменному столу.

Для начала он осмотрел книжные полки. Полок было три. Большинство книг на них оказалось специальной справочной литературой для инженеров и авиационных техников. Два-три тисненых корешка принадлежали книгам философско-религиозным – причем вольтеровская «Орлеанская девственница» стояла здесь рядом с «Руководством христианского солдата» Эразма Роттердамского. Следующие несколько книг скрывали под дешевыми обложками биографии каких-то полузабытых политических деятелей времен Первой мировой. Художественная же литература была представлена единственным потрепанным томиком месье Жуля Верна «Пять недель на воздушном шаре».

Виктор перевел взгляд на стол, накрытый толстым и на вид тяжелым листом плексигласа – похоже, когда-то он был окном в кабине транспортного самолета или бомбардировщика. На столе, рядом с настольной лампой, посверкивал гранями стеклянный стакан, плотно набитый карандашами разной степени пригодности. Здесь же стояла большая семейная фотография в рамке – мужчина и женщина с плоскими постными лицами и двое большеглазых детей-подростков, мальчик и девочка. В тощей угловатой девочке с трудом узнавалась Милена Беркова. Еще одна фотография, размером поменьше, лежала под стеклом среди карманных календарей и рождественских открыток. На ней Антон Берков, в полевой лейтенантской форме, был снят, скорее всего, в конце войны – молодой, улыбчивый, долговязый, в некрасивых круглых очках. Он стоял, небрежно облокотившись на спаренную зенитную установку, стоящую с задранными в небо стволами.

Виктор подцепил стекло кончиками пальцев и осторожно вытянул из под него фотографию. Перевернул. На обороте карандашом было написано: «Над нами только небо! А. Берков», ниже стояла дата. Виктор тихонечко хмыкнул: как раз в это время он командовал баржей, участвуя в известной десантной операции.

– Я заберу ее, с вашего позволения, – сказал он, обернувшись и показав фотографию.

Милена молча кивнула и шмыгнула носом. В серых глазах блестели слезы, вот-вот готовые пролиться. Никак не собираясь на это реагировать, Виктор вложил снимок в сложенный пополам лист контракта и убрал в карман. Он снова повернулся к письменному столу и выдвинул один из ящиков, в котором оказался всевозможный хлам: листы бумаги, огрызки карандашей, несколько старых авторучек, карманные часы с одной стрелкой, сломанный циркуль, зажигалка без колесика, половинка увеличительного стекла, перочинный ножик… Ясно, что по меньшей мере половина из этих вещей должна была быть на свалке, но выбросить их у хозяина или не поднималась рука, или попросту не хватало времени. Во втором ящике порядка было больше. Здесь лежала логарифмическая линейка в дорогом бархатном футляре, латунная гильза от сорокамиллиметровой пушки (возможно той самой, что на снимке) и потрепанная книжка в мягкой зеленой обложке – «Торпедные катера. Справочник судового инженера-механика». Виктор перевернул пару страниц: схемы, таблицы, графики, что-то там в разрезе – тоска зеленая. Интересно, на кой черт авиаинженеру такая книжка? Впрочем, на торпедных катерах, кажется, стоят авиационные двигатели.

Было уже совсем поздно, когда он припарковался у дверей «Фламинго». Милена всю обратную дорогу молчала и выглядела совершенно усталой. Виктор тоже устал, однако у него после посещения квартиры Беркова появилось знакомое, хотя и слегка подзабытое чувство, имя которому – азарт. И вроде откуда ему в таком деле взяться, а поди ж ты... Наверное, было тут еще что-то – томное, хмельное и словами невыразимое – только копаться в собственных чувствах было неохота.

– Приехали? – спросила Милена и сладко зевнула, прикрывая рот маленькой узкой ладошкой.

– Да, – сказал Виктор, помедлив. – Приехали. Ваш отель. – Он выключил зажигание и откинулся на спинку сиденья.

– Спасибо, – сказала Милена. – Вы хорошо водите – спокойно. С братом совсем не так.

– А что брат, гонщик? Любит притопить педаль? Кстати, вы не сказали, какая у него машина, – сказал Виктор, к стыду своему понимая, что должен был спросить об этом гораздо раньше. Старею я что ли, подумал он. Теперь хоть возвращайся, чтобы выяснить, не стоит ли машина Беркова сейчас где-нибудь рядом с домом.

– А вы и не спрашивали, – сказала Милена без всякого укора. – У него какая-то редкая машина, большая, темно-синяя. Немецкая, кажется, еще довоенного выпуска. Антон любитель хорошей техники, только водит неважно. Нет, он не гонщик. Просто у него плохое зрение.

– Большая, темно-синяя, – повторил Виктор задумчиво. – А номер его, случайно…

– Нет, номера машины я не знаю. Не помню. И возле дома ее не было – я еще днем специально посмотрела.

Вот так, подумал Виктор. Она оказывается посмотрела. Еще днем. Какая, однако, умница – не то что ты, балбес. Так что можешь радоваться – не придется за полночь снова тащиться в Хлебную гавань. Скажи спасибо девушке.

– Спасибо, – сказал Виктор.

– За что? – искренне изумилась Милена. Это вам спасибо за то, что согласились помочь.

– Это моя работа, – ляпнул Виктор первое, что пришло в голову и тут же почувствовал, как начинает злиться сам на себя. Похоже, я и правда устал, с досадой подумал он. Несу какие-то пошлые киношные глупости, словно гостиничный альфонс. Наверное, мне нужно поменьше говорить. Да, чуть поменьше с ней говорить и чуть поменьше на нее смотреть. А еще, чуть-чуть подальше от нее держаться.

– Я буду держать вас в курсе дела, – сказал он глухим, словно чужим, голосом. – Позвоню, когда появятся новости.

– Хорошо. В таком случае, я остановилась в сто двадцать шестом номере. Об этом, кстати, вы тоже не спросили, – сказала Милена, и на этот раз в ее голосе послышались нотки укора.

Она тихо попрощалась и вышла из машины, аккуратно ставя ногу на мокрый тротуар. Медленно прошла к крутящимся дверям «Фламинго», толкнула створки и растворилась в дробных отражениях стекол, а Виктор все сидел и смотрел ей вслед. Нужно было ехать домой, но он не спешил. Он хорошо представлял, что ждет его дома – пара бутылок пива и сонная кошка.

«О черт– кошка!» – встрепенулся он, ударив ладонями по рулю. Он забыл купить консервы, просто вылетело из головы. Самому хватило бы и пива на ужин, не в первый раз, но кошка! Зверюга не даст ночью покоя, и будет абсолютно права. Как говорится, дела делами, но обеспечить жратвой одинокое, целый день сидящее взаперти животное – уж будьте, хозяин, любезны. Нужно заехать в какой-нибудь ночной магазин, из тех, что по пути. У портье, в отеле, должен быть телефонный справочник.

Виктор вышел из машины и направился к дверям отеля. Он только сейчас заметил, что ветер утих, дождь прекратился, и желтый свет фонарей мутными пятнами пробивается сквозь ночной туман.

Справочник у портье был. Он шмякнул им о стойку, рядом с телефоном, и равнодушно отошел в сторонку. Виктор привычно принялся листать эту настольную книгу частного сыщика, пока не добрался до страниц, где были перечислены ночные и круглосуточные магазины.

Кто бы мог подумать, что по ночам в городе идет столь бурная торговая жизнь, удивлялся он, водя пальцем по колонкам с десятками названий и адресов. И ладно бы здесь были только гастрономы, булочные или аптеки – этим, как говориться, сам бог велел. Но, скажите на милость, кто в здравом уме потащится среди ночи за коробкой скрепок в круглосуточные «Канцелярские товары Кирилла и Мефодия». Или, скажем, в «Универсальную сельскохозяйственную химию» за пакетом селитры или мешком каких-нибудь фосфатов. Или вот еще контора: ««Давид и Голиаф» – торговля списанной военной техникой, снаряжением и амуницией, звонить в любое время». Интересно было бы взглянуть на идиота, который за полночь вздумает прикупить десяток пуговиц от старых солдатских штанов… Хотя, стоп! Одного я, кажется, знаю.

Он придвинул к себе телефон и, придерживая плечом трубку, стал накручивать диск, одновременно заглядывая в справочник. Долго никто не отвечал. На девятом гудке, когда он уже собрался дать отбой, на другом конце провода раздался дребезжащий голос:

– Фирма «Давид и Голиаф». Директор у аппарата! – Обладатель дребезжащего голоса был, похоже, не молод, вдобавок плохо ладил с буквой «р» – «дигектог у аппагата».

– Э-э… Добрый вечер, – замешкался Виктор. – Честно говоря, уже не думал, что кто-то ответит.

– Но вы таки дождались! – бодро возразил торговец армейской рухлядью. –Впрочем, если вы позвонили, чтобы пожаловаться на бессонницу, так я вам скажу, напрасно. Я сам могу жаловаться на нее до утра. Или вы таки звоните по делу, и вам что-то нужно от Давида Манлихера? Что вас интересует, молодой человек?

– Меня интересуют военные эмблемы. Знаете, те, что пришивают на рукав мундира. Вы ведь торгуете амуницией? Вот я и подумал…

– Вы правильно подумали, молодой человек! – перебил его старикашка. – Конечно, я торгую амуницией. Конечно, у меня есть эмблемы. Какие эмблемы вам нужны? Морские? Сухопутные? У меня есть очень красивые эмблемы танковых войск. Есть эмблемы парашютистов. Или, может, вам нужна кавалерия? Так она у меня тоже есть! Пять тысяч штук, к примеру, вас устроят? Я мог бы дать приличную скидку.

– Простите, э-э… господин Манлихер. Меня интересует только одна эмблема. Эмблема войск ПВО. Противовоздушная оборона. Знаете, такая – с летящей птицей.

– Всего одна эмблема? – если Давид Манлихер и был разочарован, по голосу этого не было заметно. – Ах, ну да, конечно. Я понимаю. Надо полагать, молодой человек – коллекционер. И это несомненно та страсть, которая не дает вам спать по ночам. Когда-то я помню, тоже был коллекционером. Я коллекционировал марки. Так, знаете, я, натурально, был похож на идиота – не хуже вас. Поймите меня правильно. А вам, значит, нужна эмблема нашей славной Пе-Ве-О. В единственном, так сказать, штучном экземпляре. Я правильно вас понял?

– Да, господин Манлихер. Абсолютно верно.

– Хм… Ну тогда вот что я вам скажу, молодой человек. Всё, что вам сейчас нужно, это лечь спать. Да-да, послушайте старика Манлихера, вам от этого не станет хуже, а совсем наоборот. Вы просто ляжете спать в свою холостяцкую постель – и не надо говорить, что это не так, иначе стали бы вы сюда звонить посреди ночи – а завтра утром или чуточку позже вы сядете в свой автомобиль – у вас же есть автомобиль? – и приедете в мою контору. Вы спросите: «И что дальше?» Так я вам отвечу. У Давида Манлихера для таких, как вы, есть специальный альбомчик, в котором найдутся нашивки с мундиров всех армий мира и морских флотов в придачу! Вы, конечно, можете не верить, но я вам так скажу: там есть такое, что вы сразу забудете про свою Пе-Ве-О. Нет-нет, если вам надо Пе-Ве-О, она, таки, тоже там есть! Но молодой человек! Что такое эта ваша Пе-Ве-О рядом, скажем, с жемчужным шевроном с парадного бурнуса полковника магрибской верблюжьей сотни? Это исключительно для примера. Но вы же коллекционер, вы должны понимать. Так что приезжайте! Приезжайте, и вы сможете всё это увидеть совершенно даром!

Опешив от бурного монолога, Виктор не сразу нашел, что ответить.

– Э-э… Да, это было бы прекрасно! Огромное вам спасибо! Я именно так и поступлю, – расшаркался он в словесных реверансах. Хозяин конторы «Давид и Голиаф» был словоохотлив, если не сказать болтлив, сверх всякой меры. Была ли тому причиной стариковская бессонница или элементарное одиночество, но Виктор решил воспользоваться моментом.

– Господин Манлихер, прошу прощения, что отнимаю у вас время… – сахара в его голосе хватило бы на ведро повидла. – Должен вам признаться, я вовсе не коллекционирую военные нашивки.

– В самом деле? Тогда, позвольте спросить, в чем причина вашего интереса?

– У меня профессиональный интерес. Я художник. Иллюстратор. Работаю на издательство, которое печатает военную энциклопедию. Они заказали кое-какие рисунки, и мне нужны образцы. Приходится искать в разных местах.

– Ах, вот что! Молодой человек – художник. И вы работаете по ночам… Да-да, я знаю – художники любят работать по ночам. Хотя, если подумать, на свете очень много людей, которые любят что-то делать по ночам. И это «что-то» не всегда так невинно, как ваши картинки. Так я вот что думаю – лучше рисовать или писать книжки! Или я не прав?

– Совершенно с вами согласен, господин Манлихер. Вы абсолютно правы!

– Да! Но вы мне вот что скажите! Если вам это нужно, почему вы не обратитесь к военным, на их военный склад, где всё это есть? Я лично так и делаю. Конечно, приходится немножко делиться. Но что делать? Мы же живые люди, и всё понимаем!

– К сожалению, господин Манлихер, гонорары за мои иллюстрации не так велики, чтобы, как вы говорите, делиться. И потом – у военных много формальностей. У них же сплошные секреты. Вот, например, мне нужно попасть на морскую базу, чтобы нарисовать с натуры обыкновенный торпедный катер. Так, представьте, разрешение на это я могу получить только в главном штабе военно-морского министерства, и неизвестно, сколько времени придется ждать. А ведь у меня договор, сроки. Кстати, господин Манлихер, вы случайно не знаете, у кого, кроме военных, может быть торпедный катер? То есть, какое-нибудь частное лицо. Я был бы признателен.

– Я вас умоляю! Знает ли Давид Манлихер, у кого есть торпедный катер? Молодой человек, вы же художник – вы умеете отличать черное от белого! В том самом телефонном справочнике, который, я думаю, лежит перед вами – там черным по белому написано «Давид и Голиаф – торговля списанной военной техникой». Смекаете? Военной техникой! А что такое этот ваш катер, как не военная техника? Вы спрашиваете, знаю ли я владельца такого катера? Молодой человек! Ну скажите, как я могу его не знать, если сам же и продал ему этот чудесный катер – почти новый, только без торпед. Конечно, я продал бы ему и торпеды. Но, к сожалению, наш миролюбивый, но строгий закон этого не одобряет. Так что, молодой человек, если вам вдруг понадобится подержанная военная техника, какой-нибудь не очень новый танк, перископ подводной лодки или, скажем, гусеничный траншеекопатель – я вам это легко устрою. Так вот, насчет катера! Вы сказали, что хотели бы узнать имя владельца?

– Да, было бы неплохо.

– Не думаю, что открою большой секрет. Имя Самуил Мозган вам что-нибудь говорит? Если нет, то вы счастливый человек. А если говорит, то мне не нужно объяснять, с кем придется иметь дело.

– Я кое-что слышал о нём, – сказал Виктор, и это было чистой правдой.

– Вы кое-что слышали! Прекрасно! – воскликнул Давид Манлихер. – Тогда будем надеяться, что это «кое-что» не даст вам совершить легкомысленные поступки. Да-да, я знаю – художники очень легкомысленные люди. Поэтому они умирают раньше, чем за их картины начинают платить миллионы. Шучу! Надеюсь, вам это не грозит… Итак! Что я хочу сказать на прощание. Наведайтесь в яхт-клуб «Корсар». Знаете, где это? Отлично! Господин Мозган недавно стал его владельцем. Он держит там коллекцию гоночных катеров, и я, так, думаю, этот катер тоже там. Да-да, он, таки, коллекционер! Или вы на минуточку решили, что он купил катер, чтобы топить конкурентов? Тогда давайте вместе посмеёмся.

Вложив последние силы в образ бедного художника и пообещав приехать за эмблемой, Виктор попрощался и положил трубку. Портье, давно переставший прислушиваться к разговору, дремал за стойкой. Виктор машинально пролистнул еще пару страниц справочника и вдруг замер, уставившись в него невидящими глазами. «Чёрт, это какой-то рок! Снова Мозган!»

Конечно, он его знал. Его многие знали. Например, в полиции. Или в следственном отделе прокуратуры. Правда там Самуил Мозган был больше известен, как Дядюшка Сэм – организатор и главарь самой крупной городской банды. Еще каких-то десять лет назад эти шустрые ребята занимались всем, что дает большие, а главное быстрые деньги – от банального рэкета до крупной контрабанды. Тогда имя Дядюшки Сэма и слово мафия означали одно и то же. Благодаря ли врожденной хитрости или хорошим адвокатам – а скорее всего, и тому, и другому – он ни разу не был осужден, хотя попыток упрятать его за решетку предпринималось множество. После войны Мозган остепенился и отошел от откровенно криминальных дел. Поговаривали, что он сумел отмыть капиталы, исключительно ловко вкладывая их в покупку земель и в строительство. Как и многие из его породы, Мозган стал вести жизнь респектабельного и законопослушного гражданина, однако Виктор слышал, что охранниками у него до сих пор работают его бывшие подельники.

Да, он его знал. Ещё бы не знать. Их последняя встреча стоила Виктору карьеры следователя – карьеры, откровенно говоря, неяркой и недолгой. Сейчас ему терять особо нечего, кроме разве что лицензии частного сыщика. Сомнительная ценность, что и говорить.

Глава 2

Утро было таким же серым, как и вчера, зато без дождя. Вновь поднявшийся ветер просушил за ночь дороги, тротуары и крыши домов. Город жил надеждами на бабье лето, и Виктор эти надежды вполне разделял.

Он гнал машину на запад, по прибрежному шоссе, на ходу решая, ехать ли сразу в контору старика Манлихера или заскочить по пути в яхт-клуб «Корсар». Победило рациональное желание попасть сначала в яхт-клуб и найти тот самый частный торпедный катер, где, вполне могло статься, находился Антон Берков, пусть даже в самом непотребном виде. Если это так, дело будет закрыто, и ехать к Манлихеру просто не будет нужды. Виктор перестроился правее, чтобы не пропустить съезд с шоссе и поехал медленнее.

Ужасно хотелось спать. Короткий ночной сон нисколько не восстановил силы. Подскочив утром от дребезга будильника, он искренне позавидовал кошке – сонной, сытой, беспечно свернувшейся в кресле рыжим клубком и не испытывающей нужды мчаться на другой конец города черт знает зачем.

Перед тем, как выйти из дома, он позвонил старинному приятелю и бывшему однополчанину Марку Пачису. Марк работал в муниципальной налоговой службе, и этим грех было не воспользоваться. На просьбу выяснить номер и марку автомобиля, за который платит транспортный налог некий Антон Берков, Марк принялся ворчать, что «это не совсем законно, точнее – совсем не законно», но потом смилостивился и сказал, чтобы Виктор позвонил ближе к обеду.

Он съехал с шоссе, сделал длинную петлю и, проскочив сквозь тоннель под трассой, покатил по узкой двухполосной дороге в сторону залива. Местность была знакомой. Ему уже случилось бывать здесь, выслеживая озорника-банкира по заказу его же собственной супруги. Дамочка подозревала благоверного в том, что тот пользуется их яхтой для тайных любовных утех. Так оно, кстати, и оказалось.

Впереди, сквозь оранжевые сосновые стволы, блеснуло похожее на застывший свинец море. Но дорога вильнула вправо, и между ней и берегом залива возник и потянулся бесконечный высокий забор, временами скрывавшийся в придорожных зарослях орешника. Там, за плотно сбитыми досками, прятались дорогие частные яхт-клубы, водные базы со сдающимися в аренду причалами, судоремонтные ангары, дебаркадеры с конторами береговых служб, плавучие отели, рестораны и заправочные станции.

Серые металлические ворота яхт-клуба «Корсар» были распахнуты настежь, дорогу закрывал только красно-белый полосатый шлагбаум. Виктор въехал на маленькую гостевую стоянку и, не выходя из машины, посмотрел на будку охранника. Лицо верзилы, маячившее за сдвижным стеклом, ему сразу не понравилось. Угрюмая физиономия бывшего полицейского или тюремного охранника – тут он редко ошибался. Ломать перед таким комедию, изображая страхового агента или потерявшегося гостя, было бы тратой времени. К тому же в запасе был более простой способ проникнуть на территорию клуба.

Он снова вырулил на дорогу и тихонько покатил в обратную сторону, В одном месте забор скрывался в зарослях небольшой сосновой рощи. Там Виктор съехал на обочину, немного прокатился вперед и оказался под прикрытием придорожных кустов. Он выключил двигатель. Сразу стал слышен шум ветра в сосновых кронах, далекие крики каких-то птиц – печальные, похожие на тихий стон и не способные заглушить даже тиканье часов на приборной панели.

Он достал из бардачка подмышечную кобуру с револьвером, вынул из нее короткоствольный кольт и откинул барабан. Убедившись, что все шесть патронов в гнездах, взмахом кисти вернул барабан на место.

Мягкий шлепок за лобовым стеклом заставил его вздрогнуть. Прямо на капот спрыгнула белка. Привстав на задних лапках, она с любопытством уставилась на сыщика черными бусинками глаз, потопталась по теплому металлу, быстро соскочила на крыло, оттуда на землю и исчезла.

Виктор хмыкнул, вспоминая, нет ли какой приметы на этот счет. Не вспомнил, но на всякий случай сунул револьвер обратно в кобуру и убрал в бардачок.

«С кем мне там воевать, в самом деле?»

Он вышел из машины, посмотрел по сторонам – в сосновых ветках мелькнули еще два-три рыжих хвоста.

«Ручные они здесь что ли?»

Он снял плащ и бросил на сиденье. Стараясь не хлопнуть, аккуратно прикрыл и запер дверцу машины. Еще раз посмотрел по сторонам, прислушался и, осторожно ступая, двинулся в сторону забора.

Забор был высокий, метра два с половиной. Шершавые доски, плотно сбитые и густо покрытые зеленой краской, стояли сплошной стеной. Сверху тянулась двойная спираль из ржавой колючей проволоки. Виктор брел вдоль забора, но смотрел не вверх, а вниз. Вот это место. Еле заметный, заросший папоротником овражек под углом уходил под доски забора, давая возможность пробраться на четвереньках на другую сторону. Он так и сделал, и через несколько секунд стоял, отряхивая руки, на территории яхт-клуба.

Здесь шумела и качала ветками другая половина рассеченной забором рощи. Однако под ногами почти не было лесного мусора: сухих веток, шишек, упавших листьев и слежавшихся пластов хвои – за территорией, чувствовалось, следили.

А сразу за сосновыми стволами, поднимался другой лес – лес желто-коричневых мачт над белоснежными корпусами морских яхт. Виктор осторожно выбрался на неширокую полоску берега, упрятанного под асфальт и бетон. Порыв соленого ветра ударил с моря, заставив схватиться за шляпу. Он прижал шляпу рукой и огляделся.

Прямо отсюда начинался сложный лабиринт деревянных причалов, разобраться в котором постороннему человеку было трудно. Никаких указателей не было. Зато повсюду стояли пожарные щиты с баграми и ведрами, на жестяных крюках висели красно-белые спасательные круги из твердого, как доска, пенопласта.

Людей тоже не было видно. Серый осенний день не располагал к морским прогулкам. Лишь вдалеке, вдоль берега, шагал человек в синем рабочем комбинезоне и катил перед собой железную тачку.

Ветер, нагулявшись, утих. Две жирные чайки скандалили над самой водой из-за дохлой рыбы. Темная вода ритмично поднималась и опускалась, облизывая обмазанные смолой сваи. Хлюпала и причмокивала под досками причалов, словно диковинное животное, кем-то прикормленное и живущее теперь внизу, среди медуз и зеленых водорослей. Куда идти и где искать торпедный катер Самуила Мозгана Виктор не имел ни малейшего понятия.

Он пошел наугад. Затопал по пружинящим доскам, с которых почти слезла облупившаяся краска. Он шел и крутил головой, разглядывая катера и яхты, стоящие в персональных боксах или пришвартованные лагом – борт к борту. Фантастически красивые парусники – с одной-двумя мачтами, узкие, изящные, словно сабельные клинки. Комфортабельные моторные яхты. Небольшие – для отдыха и морской рыбалки. И огромные – безумно дорогие многопалубные посудины, на которых можно смело пускаться в трансокеанские переходы. Гоночные катера самых разных конструкций и размеров – легкие и стремительные, с мощными высокооборотными моторами, способные зарядить адреналином на неделю вперед. Вся эта армада лениво покачивалась у причальных стенок, отражая лакированными бортами блеск мельтешащей воды, шурша и поскрипывая развешанными вдоль бортов плетеными кранцами, натягивая временами швартовые канаты, словно пробуя их на крепость.

Неожиданно выглянуло солнце, сделав мир радостным. Плавучая ярмарка тщеславия дружно засверкала латунью и хромом, будто опереточная примадонна фальшивыми бриллиантами. Чайки перестали драться и картинно зависли над водой, изображая благородство.

Торпедный катер он заметил внезапно, как замечают в набитом праздными щеголями трамвае демобилизованного с войны солдата – хмурого, в грубой шинели, с вещмешком за спиной. Катер был самый обыкновенный, каких Виктору довелось повидать немало. То, что он вышел к нему, несомненно, было удачей. Может быть, определенной свыше.

Он медленно двигался вдоль причала, рассматривая списанного вояку. Судя по размерам и высокой рубке с ветрозащитным экраном, в прошлой жизни это был один из так называемых больших торпедных катеров, волей случая ставший штатской забавой. Длинноносый приземистый корпус свинцово-серого цвета. Аккуратные, почти без вмятин и ржавчины борта. Ровные, как по ниточке, поручни леерного ограждения. Названия нет. Только белый номер «96». Позади рубки – открытая пулеметная площадка. На специальном станке зачехленный пулемет – наверняка муляж. Ближе к корме, вдоль обоих бортов, трубы торпедных аппаратов – без торпед, если верить старику Манлихеру. На палубе никого. Все двери и люки задраены. Тишина.

Посмотрев по сторонам, Виктор сделал пару быстрых шагов к деревянным сходням и в один миг очутился на выкрашенной бурым суриком, металлической палубе. Каблуки застучали раздражающе громко, но ходить тихо тут можно лишь в войлочных тапках.

Стараясь ступать как можно мягче, он шагнул к рубке. Открывать дверь не стал. По скоб-трапу забрался на пулеметную площадку и приподнял край брезентового чехла. К великому удивлению, пулемет оказался не муляжом. Это был самый настоящий зенитный пулемет. Он выглядел вполне исправным и ухоженным – хоть сейчас вставляй ленту и в бой.

Через переходной люк Виктор заглянул в рубку. Здесь обычная картина: отполированный ладонями деревянный штурвал, сверкающие рукоятки управления двигателями, гирокомпас под чехлом, радиостанция, минимум приборов – ничего лишнего.

Катер производил странное впечатление. Он не выглядел списанным ржавым хламом. В то же время не был похож на вылизанную игрушку из коллекции эксцентричного миллионера. Это была исправная рабочая лошадка – инструмент, которым пользуются каждый день.

Он снова спустился на палубу и вдоль борта прошел к одному из торпедных аппаратов. Чуть приоткрыл крышку, сунул внутрь руку и… присвистнул от удивления. В аппарате была торпеда! Неужели Дядюшка Сэм и вправду использует катер по прямому назначению? Он открыл крышку полностью.

Ерунда. Нет, конечно. То, что он сперва принял за торпеду, оказалось черным металлическим баллоном с редуктором и латунным вентилем. Никаких надписей не было видно – что в баллоне, оставалось только гадать.

Он закрыл крышку аппарата и прошел еще дальше на корму. Здесь, под брезентом, находилась большая электрическая лебедка, намертво прикрученная к палубе. Виктор сдвинул брезент. Плотно уложенные витки новенького стального троса лоснились от графитовой смазки. Для чего на торпедном катере нужна лебедка, было загадкой.

– Эй, шляпа! Какого черта здесь надо?! – раздался за спиной грубый окрик.

Виктор обернулся. Стоящего возле рубки человека рассмотреть было трудно – солнце слепило глаза. Но кем бы он ни был, момент он выбрал умело. Нет, кажется, это не Дядюшка Сэм. Тот маленького роста, коренастый. А этот тощий и длинный, как жердь. Неужели Берков?

– Я вас спрашиваю! Кто вы и что здесь делаете? – снова крикнул «тощий» не самым дружелюбным тоном. Он начал двигаться вдоль борта в сторону Виктора. Одет он был в свободный водолазный свитер и черные матросские брюки. На голове фуражка с потускневшим от морской соли «золотым» якорем.

– Прошу прощения! – сказал Виктор, источая миролюбие. – Я ищу механика с этого катера. Это случайно не вы?

– Я что, не ясно спросил? – продолжал наседать «тощий», не думая сбавлять обороты. Свитер болтался на нем, как на вешалке, в растянутом вороте нервно прыгал кадык. – Живо отвечайте – кто вы, черт возьми, такой?!

– Полегче, приятель! – огрызнулся Виктор запоздало. – С какой стати я должен вам отвечать?

– С такой, что я начальник охраны яхт-клуба! Этого достаточно? Если нет, вот еще причина! – в руке у «тощего» появился большой армейский пистолет, который он направил Виктору в живот.

– Надеюсь, вы понимаете, что делаете? – сказал Виктор глухо, машинально отметив: сорок пятый калибр – игрушка не для психов.

– Я-то понимаю. – сказал «тощий». А вы, господин в шляпе, похоже, нет.

Он подошел достаточно близко, и Виктор окончательно понял, что это не Берков. Высокий жилистый мужик, лет сорока пяти, с узким землистым лицом буравил его злыми глазами-щелочками.

«С чего это он так психует?» – удивленно подумал Виктор.

– Объясняю для особо тупых, – противным голосом сказал «тощий». – Вы, господин как-вас-там, находитесь на территории частного яхт-клуба. И я хотел бы видеть ваше членское удостоверение. Служебный пропуск, я у вас не спрашиваю. Его у вас быть не может, потому что персонал я знаю в лицо.

– Ладно, ладно, не нервничайте, – сказал Виктор, пытаясь перевести разговор в более спокойное русло. – Нет у меня никакого удостоверения и я не член вашего клуба. – Он понял, что договориться с «тощим» будет непросто, и что придется врать, причем врать крайне осторожно. Главное, когда врешь, не трогать пальцами собственный нос, припомнил он главное правило немецкого фрайхерра Иеронима Карла Фридриха фон Мюнхгаузена.

– Видите ли, – начал Виктор и поднял руку… к полям шляпы. Увидев, как следом дернулся ствол пистолета, замер, медленно поднял вторую руку и повернул ладонями вперед, словно перед злобным псом, которого нужно как-то успокоить.

– Мне просто нужен механик. Механик, который разбирается в военных катерах, – сказал он как можно спокойнее и посмотрел в глаза «тощего», оценивая его реакцию. «Тощий» молчал с совершенно каменной физиономией, и Виктор продолжил: – Я случайно узнал, что здесь есть торпедный катер…

– Не опускайте руки! – рявкнул «тощий». – От кого узнали?

– Ну… Сейчас уже не помню. Может, где-то в баре или еще где. Какая разница, – попытался замять этот момент Виктор. «Тощий» не стал настаивать. – Так вот. Дело в том, что я собирался купить такой же катер. Списанный. Для рыбалки. Мне предложили по случаю. Моторную яхту я не потяну, слишком дорого. А старый катер – вполне. Хотел посоветоваться. Насчет содержания и вообще. Но если вы не механик, то… – Виктор снова взглянул на «тощего» и по кривой и узкой, как зарубка на чурбаке, ухмылке, понял, что врал он сейчас совершенно бездарно.

– Как вы сюда попали? – жестко спросил «тощий», поигрывая пистолетом.

– Прилетел на воздушном шаре, – сердито буркнул Виктор, все еще держа руки поднятыми к плечам.

«Тощему» шутка не понравилась. Он сделал быстрый шаг вперед и стволом пистолета ткнул сыщика в солнечное сплетение. И пока Виктор судорожно хватал ртом воздух, был уже на прежнем месте.

– А обратно как – поплывете? – спросил «тощий», ухмыляясь. – Надеюсь, господин шутник хорошо плавает? – добавил он с издевкой, и вдруг гаркнул: – А ну-ка, повернитесь! Живо!

Виктор медленно повернулся лицом к корме. Он окинул взглядом далекий свинцовый горизонт и подумал, что даже если вода ледяная, с пулей в голове это не будет заметно.

– Выше руки! – прикрикнул «тощий» и легонько ударил Виктора пистолетом под локоть. Свободной рукой он стал шарить по карманам его пиджака.

Оборвет, скотина, карманы, подумал Виктор, изо всех сил давя в себе злость. И все же интересно, с чего он так психует? Может, правда больной? Маньяк какой-нибудь или… просто идиот. Идиот, который командует охраной яхт-клуба? А почему собственно нет. В жизни мне встречались идиоты и на более важных постах. Хорошо, кольт остался в машине – сейчас у придурка был бы лишний повод.

«Тощий» нащупал во внутреннем кармане пиджака бумажник, вытащил и зашелестел содержимым.

– Та-ак… Виктор Катранжи! – объявил он дурашливым голосом циркового шпрехшталмейстера. – Господин частный сыщик!

Нашел, гад, копию лицензии, понял Виктор. Что там у меня еще? Записная книжка, водительские права, разрешение на оружие, пара фальшивых визиток, немного денег, кажется все. Контракт с Миленой Берковой и фотография ее брата остались в плаще, в машине. Может и к лучшему.

– И что же мы здесь вынюхиваем, господин платная ищейка? – все тем же глумливым голосом продолжал «тощий». – Только не нужно заливать про покупку катера. Судя по твоему бумажнику и шляпе, купить ты можешь разве что спасательный жилет, и то не новый.

Сдалась ему моя шляпа, подумал Виктор раздраженно, про себя отметив, как быстро этот тип перешел на «ты».

– Ничего не могу добавить к тому, что сказал, – ответил он, стараясь чтобы голос звучал бесстрастно. – Разве, что вы нарушаете закон. Но, думаю, вы и сами это знаете. Если вам не нравиться мое присутствие здесь, вызывайте полицию. Если нет – верните документы и дайте уйти.

– Документы… – задумчиво произнес «тощий». – Что ж, сыщик, держи свои документы, – он запихнул бумажник в боковой карман его пиджака. – А теперь повернись и двигай вдоль борта. Медленно. Руки не опускать!

Виктор повернулся и пошел вдоль борта к сходням. «Тощий» отступил, пропуская его мимо себя. Дистанцию он держал умело. Виктор уже поставил ногу на сходни, но «тощий» его одернул:

– Не туда! Прямо. Двигай на нос катера!

Виктор пошел дальше, гадая, что задумал этот психованный начальник охраны. С поднятыми руками он миновал рубку, вышел на узкую носовую часть катера и остановился возле привинченного к палубе плоского металлического обода – бывшего орудийного фундамента. Солнце ласково светило в лицо, и это опять было некстати. Он не видел тени «тощего» и не мог хоть как-то контролировать события.

– Шагай дальше, сыщик! – ствол пистолета ткнулся между лопаток.

– Говорите, что нужно – я дальше не пойду, – сказал Виктор, не понимая, куда собственно дальше. Впереди были только сходящиеся углом поручни лееров и квадратный люк форпика, задраенный на четыре винта-барашка. Он хотел повернуться лицом к «тощему», но тот, оказавшись вдруг рядом, ловко пнул Виктора под правое колено. Нога подломилась, и Виктор потерял равновесие. Пока он, размахивая руками, пытался выпрямиться, на его шляпу обрушился сокрушительный удар.

Не понравилась ему моя шляпа, успел подумать Виктор и отключился…

Под плоским днищем десантной баржи хрустит прибрежная галька. Старенький дизель больше не надрывается, а ровно молотит на малых оборотах. До берега еще метров пятьдесят, и Виктор опускает аппарель прямо в воду. Грохоча каблуками по рифленому железу, морпехи гурьбой кидаются в открывшийся проем, зная, что неподвижная баржа отличная мишень. Держа винтовки над головой, они ломятся сквозь волны к берегу, где их ждет узкая полоска каменистого пляжа и отвесные, ощетинившиеся смертельной сталью скалы.

Вражеский берег молчит, и Виктор хочет одного: как можно скорее уйти назад в море. Он поднимает аппарель, включает реверс и дает дизелю максимальные обороты. Железный корпус мелко трясется и баржа с мерзким скрежетом начинает сползать с камней. Она движется тяжело, неохотно. Дизель судорожно стучит, охает и вдруг глохнет. Становится очень тихо. Только волны одна за другой накатывают с протяжным нарастающим шипеньем. Они играючи приподнимают корму и швыряют вниз, раз за разом колотя о каменистое дно.

Тук… Тук…

«Марк! – орет Виктор в люк машинного отделения. – Что случилось, Марк?! Почему встали?!»

Тук… Тук…

«Марк, черт возьми! Заводи, слышишь? Заводи, пока они не стреляют!»

В ответ тишина, только камни бьют в днище.

Тук… Тук…

В воздухе чувствуется едкий, удушающий запах нитрокраски. От него слезятся глаза, и начинает болеть голова. Тупая пульсирующая боль.

Тук… Тук…

Виктор смотрит по сторонам. Морпехи серо-зелеными муравьями расползлись по берегу. Баржи, похожие на большие железные корыта, одна за одной разворачиваются и уходят в море. Только он застрял между двух стихий.

Тук… Тук…

Откуда взялся этот запах? Виктор высовывается из рубки и заглядывает в ковш десантного отсека. Там, спиной к нему, застыла одинокая фигура морского пехотинца.

«Эй, солдат! Какого черта ты остался! – кричит Виктор сверху. – Эй, слышишь?! Ты что, сукин сын, струсил?»

Не оборачиваясь, солдат отвечает гулким басом: «Идите сами! Я не потащусь туда с больными ногами!»

«Что за кретин…» – недоумевает Виктор и смотрит на его ноги, почему-то обутые в серебряные туфли с острыми загнутыми вверх мысами. Он уже где-то видел такие.

«Рядовой, кругом!» – кричит Виктор срывающимся голосом. Солдат не двигается. – «Солдат! Я приказываю повернуться!»

Виктор тянется к кобуре на поясе и рывком ее расстегивает. Кобура оказывается пустой, и Виктор вспоминает, что оставил пистолет в бардачке машины. Хотя нет. Там он оставил револьвер 38-го калибра, а в кобуре должен быть армейский кольт 1911. Виктор снова сует руку в кобуру. Черт возьми! Табельный пистолет на месте! Он с яростью выдергивает его, клацает затвором и целится в затянутую сеткой каску солдата.

«Солдат! Слышишь? Повернись, или я стреляю!»

Откуда-то появляется Марк и начинает нудить под руку: «Виктор, это не совсем законно. Точнее – совсем не законно!»

Тук… Тук…

Днище стучит о камни. Пахнет краской. Ужасно болит голова.

Виктор начинает злиться. Марк, тоже мне умник, у самого двигатель заглох, а он тут «законно-незаконно!»

И тут солдат ловко, на раз-два, поворачивается кругом.

«Дядюшка Сэм!» – сразу узнает его Виктор.

Дядюшка Сэм широко улыбается, сверкая улыбкой на миллион, и издевательски участливо спрашивает: «Надеюсь, помощник окружного прокурора хорошо плавает?»

«Тук… Тук…» – раздалось где-то рядом.

Виктор очнулся, открыл глаза и ничего не увидел.

Наверное я ослеп, подумал он отстраненно. Затем попробовал пошевелить руками. Правую не почувствовал. Левой, кажется, что-то получилось. С великим трудом он поднес онемевшую руку к лицу и разглядел светящийся циферблат часов. Часы показывали начало первого.

Тук… Тук…

Снова этот глухой стук. И плеск волн. И еще тяжелый, ядовитый запах краски.

Торпедный катер!

И тогда он вспомнил все, и у него сразу дико заболела голова.

Ему понадобилось еще минут пять, чтобы окончательно прийти в себя и разобраться в обстановке. Обстановка была невеселой. Он был заперт в абсолютно темном, крошечном пространстве неправильной формы. Под ним был рифленый металлический лист, на котором он провалялся больше двух часов в позе эмбриона. Низкий потолок не позволял встать в полный рост. Плеск воды и повторяющийся глухой стук говорили о том, что он все еще на катере, бьющимся привальным брусом о причал. Скорее всего, в форпике, где традиционно расположена малярка.

Он с опаской принялся ощупывать темноту, натыкаясь руками на стеллажи с банками и всяким хламом. Не было ни спичек, ни зажигалки, чтобы подсветить. Но если бы и были, запах краски стоял столь плотный, что вряд ли бы он рискнул ими воспользоваться.

Борясь с дурнотой, он стал на ощупь искать выключатель. Не нашел, зато обнаружил под ногами свою многострадальную шляпу. Рядом наткнулся на предмет, показавшийся для этого места неожиданным. Это были очки с круглыми линзами, в металлической оправе. Он осторожно ощупал их кончиками пальцев (линзы были толстыми, а одна оказалась лопнувшей посередине). Кое-как завернул в носовой платок и сунул в нагрудный карман пиджака. Снова попытался нащупать выключатель, но вдруг услышал над головой стук каблуков. Он напрягся, торопливо зашарил вокруг руками, в расчете найти что-нибудь способное служить оружием, схватил наугад какую-то палку и, сообразив, что это ручка малярного валика, с досадой отбросил в сторону.

Над головой раздался противный скрип отвинчиваемых «барашков» – один, второй, третий…

А смазать-то поленились, не ко времени подумал Виктор. В былые времена Марк за такое получил бы от меня по шее.

Люк рывком приподнялся, издав звук отдираемой резины, и тяжело откинулся в сторону. Через квадратный проем вниз обрушился невыносимо яркий столб света. Виктор зажмурил глаза и тут же застонал от пронзившей затылок боли.

– Очухался, сыщик? – раздался сверху голос «тощего». – Давай-ка вылезай оттуда, да поживей!

Щурясь, Виктор посмотрел вверх и увидел большой угловатый силуэт. «Тощий» сидел на корточках у края люка – мосластый, похожий на гигантского богомола. Костлявые ручищи он свесил между колен. Большой черный пистолет небрежно раскачивался на фаланге указательного пальца.

Виктор поставил ногу на перекладину короткой металлической лесенки, и ухватившись за край люка, тяжело выбрался на палубу. Выпрямился, набрал полную грудь фантастически свежего воздуха и неловко покачнулся. Краска, подумал он – успел-таки надышаться.

Ноги казались ватными, непослушными, голова кружилась, к горлу то и дело подкатывала тошнота. И хотя глаза уже начали привыкать к свету, боковое зрение работало плохо, все вокруг было как в тумане.

«Тощий», как и прежде, держался на приличной дистанции, глядя на Виктора без всякого выражения на своем по-рыбьи вытянутом лице.

– Шагай к трапу! – скомандовал он каким-то скучным голосом и вяло махнул пистолетом.

Виктору голос «тощего» не понравился. И взгляд его тоже не понравился. Тухлый такой взгляд, оловянный – как у несвежего окуня на разделочной доске в дешевом азиатском ресторане. Еще такой взгляд бывает у главаря уличной шпаны, когда тот, пряча в рукаве финку, делает шаг навстречу зарвавшемуся дружку.

Цепляясь руками за поручни, Виктор заковылял вдоль борта. Он шел, словно пьяный, шарахаясь из стороны в сторону. Ступив на сходни, качнулся неловко, сделал пару шагов и остановился аккурат посередине. Ну и видок у меня, должно быть, подумал он, глядя на свою расхристанную тень.

– Шагай, шагай, чего встал! – тут же загнусавил за спиной «тощий».

Приметив место, где была тень от собственной головы, Виктор сошел на причал. Сделал шаг в сторону и снова остановился. На сходнях тут же запрыгала вытянутая тень «тощего». Виктор дождался, когда она достигнет примеченного места, сделал поправку на разницу в росте и, резко повернувшись, ударил ногой по сходням.

«Тощий» в этот момент смотрел под ноги и не ждал атаки. Лишившись опоры, он ахнул, качнулся всем телом вбок, нелепо взмахнул огромными ручищами и, взметнув к небу длинную, как шлагбаум, ногу, с дровяным грохотом рухнул в щель между стенкой причала и бортом катера. В щели тяжело бултыхнуло, вверх взлетели пенистые брызги. Швартовые концы натянулись, как тетива, затем спружинили, и катер грузно навалился привальным брусом на причал. Щель сомкнулась. «Тук… Тук…» – глухо раздалось снизу.

Грохоча каблуками, Виктор бросился сквозь путаницу причалов в сторону берега. Он бежал что было сил. Ему казалось, он мчится как ветер, хотя в действительности его зигзагообразное движение на неверных заплетающихся ногах напоминало бег подстреленного лося, готового вот-вот откинуть копыта.

Тем не менее, свои шансы Виктор оценивал достаточно высоко. «Тощему» понадобится пара-тройка минут, чтобы выбраться из воды и броситься в погоню. К тому же, неизвестно, сумел ли он не утопить в море пистолет.

«Тощий» пистолет не утопил. Как только Виктор пересек асфальт набережной и запетлял между сосен, за спиной бабахнуло, потом еще раз, и еще. Пули защелкали по стволам, с треском срезав несколько веток. Сверху посыпалась оранжевая труха. Перепуганные белки заметались под ногами, успевшими, к счастью, обрести былую прыть.

Прижимая шляпу к голове, Виктор подбежал к лазу. Не останавливаясь, нырнул под забор, резво выскочил на четвереньках с другой стороны, и, словно танк, двинул прямиком сквозь орешник. Гибкие молодые ветви покорно ложились под него, чтобы тут же упруго распрямиться за спиной. Выстрелов больше не было. Эта территория уже не принадлежала яхт-клубу «Корсар», который только что оправдал свое название на все сто процентов.

Он гнал машину прочь от залива, то и дело посматривая в зеркало заднего вида. Зеркало мелко дрожало на тонкой хромированной ножке и отражало пустую обочину. Погони не было, однако правая нога упорно топила педаль газа в пол. Покрышки начали жалобно повизгивать в поворотах, когда он заставил себя убрать ногу с педали и перевести рычаг передач в нейтральное положение.

Что-то я разнервничался, подумал Виктор запоздало. Держа руль одной рукой, он полез в карман за сигаретами. Никаких сигарет там, разумеется, не было, зато снова подвернулась подаренная Карлом жвачка. Он чертыхнулся вслух, а про себя подумал, что если так пойдет и дальше, то до Рождества он без никотина не дотянет и придется покупать Карлу проспоренный «Камю». А если все-таки дотянет, то самому ему «Камю» уже будет не нужен, а нужны будут творожок по утрам и теплая грелка.

Какое-то время машина двигалась накатом, шурша горячей резиной с белыми пижонскими боковинами, и только когда стрелка спидометра задрожала на цифре сорок, Виктор воткнул передачу и чуть прибавил скорость.

Он опять оказался у развязки перед шоссе. После утренних приключений, ехать к старику Манлихеру в «Давид и Голиаф» совершенно расхотелось. Было искреннее желание вернуться домой и сунуть разбитую голову под холодный душ. К тому же, пустой с утра желудок настойчиво и недвусмысленно намекал, что пора бы уже повнимательнее взглянуть на часы.

На часы он и правда взглянул. Взглянул и понял, что полдня потрачены впустую, а значит, о том, чтобы вернуться, не могло быть и речи. Не с чем, черт возьми, было возвращаться! И тогда он вспомнил про очки.

Он вытащил из внутреннего кармана платок. Не глядя, вытряхнул очки на сиденье. Подхватил за дужку и, удерживая руль запястьями, стал крутить их перед глазами. Такие же, как на фотографии, подумал он. Во всяком случае, очень похожи. Он попытался посмотреть сквозь них на дорогу, но машину тряхнуло, и половинка разбитого стекла выскочила из оправы.

Ну хорошо, подумал он, пытаясь нашарить под собой выпавший осколок. Допустим это очки Антона Беркова, которые каким-то образом попали на этот странный катер. Странным, впрочем, кажется не столько катер, сколько реакция психопата-охранника на его, Виктора, появление. Реакция явно чрезмерная. Разбитая голова и выстрелы в спину – не слишком ли велики накладные расходы для такого пустякового дела? Ладно, спишем на специфику профессии. Но где же тогда Берков? Кроме «тощего», на катере, похоже, никого не было. Второй раз туда не сунешься. Других зацепок у меня нет. Так что, делать нечего, придется ехать к Манлихеру.

Он нашел-таки осколок линзы под штаниной, завернул его вместе с очками в платок и снова спрятал в карман.

После полудня совсем распогодилось. Солнце стало припекать не на шутку. Нацепив на нос черные очки, Виктор расслабленно катил со сложенной по-летнему крышей. По радио крутили легкомысленные рок-н-рольчики и он отдыхал за рулем, откровенно пользуясь моментом. Он не собираясь нигде останавливаться. Но остановиться все же пришлось.

Марк просил позвонить после обеда, вспомнил он утренний телефонный разговор и принялся высматривать придорожное кафе, магазинчик или заправочную станцию. Первым попалось кафе с весьма неоднозначным названием «Веселый пилигрим». Оно представляло собой выкрашенное белой краской одноэтажное строение с открытой верандой и совершенно пустой стоянкой, на которую у дорожников почему-то не хватило асфальта. Зато здесь имелась новенькая телефонная будка, возле которой, захрустев гравием, Виктор остановил машину.

Марк ответил сразу. У него было отличное настроение. По-идиотски бодрым голосом он принялся рассказывать Виктору, как вчера Марта (то есть его жена) разделывала на кухне огромного тунца, которого он, Марк, самолично выловил в заливе, проявив, как водится в таких случаях, необходимую мужскую смекалку, выдержку и даже, чего уж там, самую что ни на есть отвагу. И вот разделывая, значит, этого тунца, Марта обнаружила в тунцовом чреве, что бы вы думали…

Виктор догадался, что возле Марка кто-то стоит, и что он не может сейчас говорить открыто, поэтому просто слушал и ждал, когда закончится весь этот рыболовно-гастрономический бред. Что там обнаружилось в рыбьих потрохах, он так и не понял, но по возникшей вдруг паузе, догадался, что настала его очередь вступить в диалог.

Тогда он, дурашливо копируя интонации Марка, поведал ему о том, как вчера вечером Марта (то есть его кошка) за один присест умяла здоровенную банку рыбных консервов – тоже, кстати, тунца – которую он, Виктор, самолично приволок после часовых метаний по ночным магазинам. Не обнаружив в оной банке ничего кроме рыбы, упомянутая Марта спокойно завалилась дрыхнуть, даже не мяукнув в знак благодарности. В настоящий же момент, животное пребывает в состоянии сытого счастья, чего и нам с вами, господин налоговый инспектор, желает…

– Ладно, ладно, господин кошачий детектив, можешь уже заткнуться со своими рыбными консервами, – перебил его Марк, который, похоже, избавился от своего визави. – Карандаш у тебя есть? Давай записывай! – Марк снова был собран и основателен. – Значит так. Интересующий тебя Антон Берков до сего дня исправно платил транспортный налог на легковой автомобиль «Опель-капитан», тридцать девятого года выпуска, темно-синего цвета, регистрационный номер РН-7533. Записал?

– Ага, записал! Спасибо, Марк! – удовлетворенно сказал Виктор, придерживая трубку плечом и запихивая в карман блокнот со своими каракулями. – С меня причитается!

– Нарисуешь еще один портрет? – хохотнул в трубку Марк. – У меня их уже штук пятнадцать!

– Ну и что – будет шестнадцатый! В полный рост, в парадном мундире, с кортиком и наградами. Холст, масло – не пожалеешь! – принялся нахваливать Виктор еще несуществующий шедевр.

– Не смеши, Вик! Мой парадный мундир уже на четыре размера меньше меня.

– Правда? А мне мой в самый раз.

– Врешь! – радостно воскликнул Марк. – Скажи еще, что и пуговицы не перешивал!

– Не перешивал, – сказал Виктор.

– Ну точно врешь! – веселился на том конце провода Марк. – Значит так, господин сыщик, клянись мне прямо сейчас – в следующую субботу ты идешь со мной в море ловить камбалу! И никаких отговорок! Клянешься?

– Клянусь! – сказал Виктор. – Раз камбалу, то клянусь! Чего другое, еще бы подумал. Кстати, Марк, извини, я не расслышал – так что там было в желудке у той рыбины?

– Эх ты, сыщик! – заржал Марк.

Они распрощались, как всегда, довольные друг другом. Виктор повесил трубку. Выйдя из телефонной будки, он посмотрел на вывеску кафе, потом на часы и направился к белым деревянным ступенькам, ведущим на веранду – там стояли шесть столиков, все свободные.

Взгляд, каким окинула его маленькая смуглая официантка, быстро напомнил Виктору, где он провел первую половину дня. Вслед за ней он посмотрел на свои брюки и понял, что «веселый пилигрим», это как раз про него.

– Что будете заказывать? – с сомнением в голосе спросила официантка, когда он уселся за столик.

– Что я буду заказывать… – повторил Виктор задумчиво, никак не спеша эти сомнения развеять. Он откинулся на спинку стула. Положив ногу на ногу и пристроив на колене мятую, со следами подошв шляпу, сказал:

– Для начала, пожалуй, лед! Лед на голову…

Фирму «Давид и Голиаф» он нашел довольно быстро. Это оказалась большая закатанная в асфальт площадка, обнесенная забором из металлической сетки. На площадке, сплошь покрытая пыльно-грязевыми разводами, стояла списанная военная техника. Легкие внедорожники с «зубастыми» колесами, обитые крашенной жестью кунги, полевые кухни, огромные прожекторы на автомобильных шасси, почерневшие от дизельной копоти передвижные генераторы. Рядом расположились аккуратные штабели из длинных зеленых ящиков с малопонятными, нанесенными через трафарет аббревиатурами и цифрами. Над широкими въездными воротами возвышалась собранная из кусков кровельного железа вывеска «Давид и Голиаф», по краям которой трепыхались два военно-морских сигнальных флага. Виктор напряг память. «Застопорить ход!» – самоуверенно приказывал один из них. Второй просто предупреждал: «Здесь работает водолаз». Ворота под вывеской были распахнуты настежь.

Виктор въехал в ворота. Медленно прокатился по площадке и, не встретив по пути ни одного водолаза, остановился рядом с длинным одноэтажным строением из давно не крашенных и потемневших от сырости досок. Над ржавой крышей совершенно неожиданно торчала новенькая телевизионная антенна. К входной двери, грубо обитой оцинкованным железом, вело невысокое деревянное крыльцо с навесом.

Поднявшись по ступенькам и не найдя звонка, он как мог деликатно постучал в дверь костяшками согнутых пальцев. На стук никто не ответил. Тогда он не сильно ударил кулаком. Дверь неожиданно легко распахнулась, звякнув привязанным где-то наверху колокольчиком.

Внутри строение было разделено перегородкой на две неравные половины. В большей половине оказалась собственно контора, в которой не было ни души. Виктор с сомнением обвел взглядом вытянутое прямоугольное помещение с единственным мутным окном, парой простецких стульев и музейного вида креслом с высокой деревянной спинкой. Кресло стояло за большим канцелярским столом, к которому был привинчен раздвижной кронштейн с лампой под зеленым абажуром. На столе расположились: новенький арифмометр с блестящей ручкой, большой толстый альбом в зеленой коленкоровой обложке и бронзовый письменный прибор, которому на вид было лет сто. Здесь же стоял телефон цвета слоновой кости с захватанным до черноты диском. Вдоль стен выстроились стеллажи под самый потолок и шкафы без дверок. Они были набиты всевозможным армейским тряпьем и фурнитурой. Какими-то брезентовыми чехлами, кожаными ремнями, футлярами от биноклей, самими биноклями, флягами, котелками и еще бог знает чем. В помещении пахло казармой. Было тихо и душно. Лишь одинокая муха, вдруг проснувшись, принялась гудеть и биться в грязное оконное стекло, но быстро устала и успокоилась.

«Эй! Есть кто-нибудь?» – обратился Виктор к фанерной двери, ведущей во вторую половину дома. Дверь была белой с черным прямоугольником вокруг ручки – как делают на флоте, в машинном отделении, дабы скрыть следы от грязных пальцев. На двери висел пришпиленный кнопками патриотический плакат десятилетней давности. На нем некое паукообразное существо в рогатой каске со свастикой тащило безвольное женское тело для целей явно не благородных. Надпись под изображением лаконично и строго сообщала: «Вот твой враг!». Виктор посмотрел на плакат с ностальгическим одобрением. Хорошо, когда знаешь врага в лицо. В обычной жизни так бывает не всегда.

Дверь была чуть приоткрытой, из узенькой щели не доносилось ни звука. Он поднял руку чтобы постучать, но в последний момент передумал и просто ткнул пальцем в плакатного супостата. Дверь пискнула и медленно распахнулась внутрь комнаты. Чуть помедлив, он шагнул следом.

Эта половина, гораздо меньших размеров, оказалась жилой. Здесь было еще одно окно с какой-то легкомысленной занавеской. Шкаф для одежды, шкаф для посуды, между ними навесные полки с книгами. Рядом чудо современной техники – новенький телевизор марки «Виктор». Тезка имел крохотный дымчатый экранчик, вставленный в полированный ящик, и короткие смешные ножки по углам. Перед телевизором стояло широкое, продавленное кресло. В углу сбились в кучу: стол, замызганная газовая плита на две конфорки, рукомойник со сколотой эмалью и сильно пожелтевший холодильник, от которого разило чем-то кислым.

На низкую железную койку, скрытую за распахнутой дверью, Виктор посмотрел в последнюю очередь. На шерстяном одеяле, задрав к потолку большой горбатый нос, лежал тщедушный человечек в толстом свитере и зеленых бриджах. Мысы солдатских ботинок были расслабленно разведены врозь. Сам он лежал тихо и неподвижно – и сразу было понятно почему. В середине его лба трагично и недвусмысленно чернело пулевое отверстие. Бурая извилистая дорожка сбегала за ухо и исчезала в длинных седых волосах. Остекленевшие глаза были открыты. На узком и белом, как бумага, лице застыло бесконечное удивление. Виктор понял, что это и есть хозяин конторы «Давид и Голиаф» господин Манлихер – его давешний ночной собеседник, страдающий бессонницей и чрезмерной болтливостью. Он был безнадежно мертв.

Глава 3

Стараясь ни к чему не прикасаться, Виктор быстро осмотрел комнату. Стены со старыми обоями, почти черные доски пола. Кончиком карандаша подцепил с прикроватного коврика пистолетную гильзу 25-го калибра, перехватил за донышко, понюхал и аккуратно положил на место.

Затем вернулся к письменному столу и еще раз внимательно посмотрел вокруг. Задержал взгляд на телефоне. Огибая углы, обошел огромный, как футбольное поле, стол и неуверенно опустился в древнее кресло-артефакт. Поерзал, устраиваясь поудобнее, на скользком, отполированном сотнями исторических задниц сиденье, расслабленно откинулся на высокую резную спинку. И тут же пребольно треснулся головой обо что-то твердое. Чертыхнувшись, оглянулся через плечо. Со спинки кресла, на уровне затылка, скалилась деревянная львиная морда. Звериный оскал был откровенно издевательским, он словно говорил: «А ну-ка, брысь отсюда!»

Виктор нервно усмехнулся, потирая затылок. Вот, значит, как. Не для тебя этот стульчик – не для случайного гостя. Да и не стульчик это вовсе, а целый трон. На таком не расслабишься. На троне расслабляться вообще нельзя. На троне положено бдить. И днем, и ночью. А ночью, так особенно.

Он попытался представить себе старика. Как тот садился каждый вечер в это твердое, словно могильный камень, кресло, и, затаив дыхание, слушал. Ночные шорохи, скрип ступенек, стон ветра за окном. Вздрагивал от каждого звука – от крика птицы или от телефонного звонка.

И от моего звонка он, наверное, тоже вздрогнул – замер испуганно и ждал, считая звонки и не решаясь поднять трубку. А когда поднял, обрадовался, что это всего лишь поздний клиент и можно расслабиться. Можно просто поболтать о ерунде с чудаком-полуночником, отвлечься на время и думать, что ты не один в душном, пропахшем казармой доме. И можно перестать боятся. А ведь он боялся, этот старик – боялся смерти. Не просто боялся – он ждал ее, чувствовал, что она близко. Может, потому и не спал, хотел быть наготове, чтобы заметить смерть первым. И все-таки не заметил. Он ждал смерть ночью, а она, похоже, заявилась днем. Библейский сюжет с точностью до наоборот. Голиаф убил Давида. Убил из маленького дамского пистолетика. Тихо и аккуратно. Так аккуратно и так тихо, что седовласый Давид даже не успел подняться с постели. Вопрос только, кто же этот Голиаф? Впрочем, пусть это выясняет полиция.

Виктор придвинул телефон, снял трубку и набрал номер полицейского департамента. Дежурный невозмутимо выслушал сообщение об убийстве и, переспросив скучным голосом его имя и номер лицензии, приказал ничего не трогать и ждать у телефона.

Виктор принялся ждать. Он протянул руку к лежащему на столе здоровенному альбому и приподнял пальцем жесткую коленкоровую обложку.

Ого! А альбомчик-то, похоже, приготовлен для него!

К толстым картонным листам, словно экзотические бабочки, были пришпилены булавками форменные нашивки – неимоверное количество всевозможных армейских нарукавных знаков, тисненных войсковых эмблем, вышитых золотой нитью кокард и шевронов…

Да здесь целая коллекция, поразился Виктор. Даже не думал, что их столько существует. Ай да старик! А мне говорил… Что он там говорил по телефону? «Я был похож на идиота». Впрочем, да. Теперь уже был.

Виктор придвинул альбом и принялся один за другим переворачивать негнущиеся, словно куски фанеры, листы.

Так – это авиация. Общевойсковые крылышки, транспортная, палубная, истребители, торпедоносцы. Вот эта особенная – именная. Пятая штурмовая эскадрилья «Валькирия». Пижоны, конечно, но звучит красиво, и эмблема красивая. Дальше – сухопутные. Мотопехота, артиллерия, танкисты. Здесь тоже есть необычные. Вот, например. Такую он видел однажды у пьяного майора в офицерском борделе. Отдельная бронетанковая бригада «Железный носорог». И девиз у них подходящий, хотя и двусмысленный – «С нами все герои!» – как хочешь, так и понимай. Опять сухопутные. Парашютисты, саперы, медики, интендантская служба. Дальше флот. Тут все по корабельным специальностям – канониры, мотористы, акустики. А вот и моя морская пехота – à la guerre comme à la guerre – есть, что вспомнить. А это что? Специальная арктическая эскадра мини-субмарин. Надо же – арктическая! Неужели была такая? А может, и сейчас есть?

Жемчужный шеврон командира верблюжьей сотни он так и не нашел. Зато нашел нарукавную нашивку с эмблемой войск ПВО – ту самую птичку, про которую говорила Милена. Виктор вытащил из картона булавки и отцепил нашивку от листа. Он уже подзабыл, как она выглядит. Парящий орел с растопыренными мускулистыми лапами. В одной зажат пропеллер – надо думать, оторванный от только что сбитого самолета. В другой – пучок стрел, которыми, вероятно, этот самолет и был сбит. Сверху по кругу надпись: «Национальные войска противовоздушной обороны». Снизу – изогнутая дугой ленточка с самонадеянным девизом: «Над нами только небо!» Наглецы – они не оставили на небе места даже господу Богу.

За окном завыла полицейская сирена. Виктор торопливо сунул нашивку в карман. Альбом, поразмыслив, убрал в широкий выдвижной ящик, очень кстати оказавшийся пустым. Достигнув крыльца, сирена умолкла, обиженно всхлипнув напоследок, словно пришибленная собачонка. По ступенькам бесцеремонно затопали казенные башмаки, в дверь требовательно постучали.

– Открыто! – крикнул Виктор в сторону входной двери и положил руки на стол так, чтобы их было видно.

Настороженно озираясь, в контору вошли двое здоровенных патрульных в черных мундирах и сразу заполнили собой все пространство.

– Это вы звонили? – спросил один из них, судя по нашивкам, старший, и сурово уставился Виктору в переносицу.

Виктор ответил, что да, это он сообщил дежурному об убийстве, что тело находится в соседней комнате и что принадлежит оно, вероятнее всего, хозяину этой лавочки господину Манлихеру.

Второй полицейский тут же направился в соседнюю комнату, потоптался там, чудесным образом умудрившись ничего не опрокинуть, затем вернулся и, в ответ на вопрошающий взгляд напарника, молча кивнул.

– Иди, доложи, – сказал ему старший, и тот направился к машине, в которой все это время трещала и хрюкала служебная рация.

Старший тоже подошел к белой двери и, вытянув шею, заглянул с порога внутрь. Покрутив там головой и должным образом запечатлев увиденное, он достал из брючного кармана платок, набросил на дверную ручку и двумя пальцами притворил дверь. Тут он заметил плакат. Застыл на долгую минуту. Расценив надпись на нем, как некий намек, круто повернулся на каблуках и решительно направился к столу.

– Кто вы, и как здесь оказались? – строго спросил он Виктора, разворачивая один из стульев спинкой вперед и усаживаясь на него верхом, изображая крутого детектива. Муха на окне опять запаниковала. С улицы было слышно, как второй полицейский кричит в микрофон по слогам одну и ту же фразу: «Без-ви-ди-мых у-лик!»

– Я уже все сказал вашему дежурному, – нехотя ответил Виктор и протянул старшему фотокопию своей лицензии. Похожий вопрос ему уже задавали сегодня, ничем хорошим это не кончилось. – Я на работе и приехал сюда по делу.

– Что еще за дело? Кто вас нанял? – не унимался старший, и тогда Виктор, у которого голова и без того трещала как орех, решил сразу отделить мух от котлет.

– Послушайте, сержант! – сказал он. – Не подумайте, что я умничаю, но так уж вышло, что инструкцию патрульной службы знаю не хуже вас. Считайте, что пункт первый – сбор первичной информации – вы выполнили. Теперь можете смело приступать ко второму, то есть – охрана места происшествия и имеющихся следов. Вы сами прекрасно знаете, через пару минут сюда явится инспектор из отдела убийств и сгонит вас к чертям собачьим с этого стула. Вместе с ним прибудет свора помощников, и никому из них даже в голову не придет оценить ваше служебное рвение. Согласитесь, я ведь легко мог уехать и ничего вам не сообщать.

– И мигом лишились бы лицензии, – грозным голосом сказал сержант.

– Разумеется. Но только, если бы вы об этом узнали. Что, думаю, вряд ли, – спокойно возразил Виктор.

– Ясное дело – если бы узнали. Хотя в том, что никто не оценит, вы правы, – согласился сержант и передумал играть в детектива. – Служили раньше в полиции?

– В прокуратуре. Следователем. Давно.

– Вон оно что. Из прокурорских, значит, – с некоторым разочарованием сказал сержант. – Ну и как на вольных хлебах? Нравиться?

– Очень! – сказал Виктор. – Особенно, когда просаживаю в баре очередной гонорар.

– Хм… Судя по костюмчику, вы сегодня как раз этим и занимались, – усмехнулся сержант. – Все просадили, или осталась пара монет?

– Осталась. Как раз хватит на прачечную, – в тон ему ответил Виктор.

– Вижу, парень вы веселый, – сказал сержант. – Только вот что я вам, господин весельчак, скажу. Уж не знаю, кто из инспекторов сейчас приедет, но помяните мое слово: кто бы это ни был, первое, что он спросит, узнав, что вы частный сыщик, – «Какое дело вы ведете?» и «Кто вас нанял?»

«Какое дело вы сейчас ведете? Кто вас нанял?» – равнодушным голосом произнес пожилой грузный лейтенант из центрального полицейского департамента. Лейтенанта звали Филипп Кроут. У него была короткая бычья шея, седые волосы ежиком и крупное рыхлое лицо с непробиваемо-упрямым взглядом маленьких «полицейских» глаз. Как Виктор и предполагал, лейтенант уселся на тот же стул, где до него сидел сержант, только не спинкой вперед, а вполне обычным образом, широко расставив ноги и выставив из-под расстегнутого пиджака монументальный живот, туго обтянутый сорочкой, которую сам он наверняка считал белой.

Вообще говоря, садиться на стул, прикрывая спинкой известное место, Виктор считал у мужчин признаком скрытой трусости. Был ли лейтенант Кроут таким уж бравым парнем, или усесться на стул верхом ему элементарно мешало собственное брюхо, оставалось вопросом, задавать который сейчас явно не стоило.

За перегородкой, в соседней комнате, возились двое экспертов и фотограф. У входа подпирал стенку ретивый сержант. Его напарник оставался снаружи, дежуря у рации и охраняя автомобили – пару казенных седанов и один частный кабриолет, принадлежащий недотепе-сыщику, который в течение одного дня умудрился вляпаться в две совершенно идиотские истории.

– Честное слово, лейтенант, мое дело никак не касается этого убийства, – смиренно сказал Виктор, все еще надеясь без осложнений выпутаться из совершенно ненужной и неудобной для него ситуации. Он смотрел на Кроута самым невинным из имеющихся у него взглядов – таким, должно быть, новопреставленный христианин смотрит на апостола Петра перед входом в Эдемский сад.

Лейтенанту было душно в тесной захламленной конторе. Он оттягивал пальцем узел широкого бордового галстука, крутил толстой шеей в тесном хомуте некогда белого воротничка и тяжело дышал, со свистом втягивая застоявшийся воздух. В другой руке лейтенант держал шляпу, размером с небольшое ведро, и усердно размахивал ей перед лицом, словно готовил мясо на углях.

– Сержант! Откройте-ка окно, да и эту чертову дверь тоже, пока мы все тут не задохнулись! – раздраженно сказал Кроут в сторону входной двери. – И подоприте ее там чем-нибудь, чтобы не закрывалась… Что? Откуда я знаю чем! Хоть собственным задом! – Он повернул к Виктору широкое красное лицо и сказал, раздувая ноздри:

– Значит так, Катранжи! Господин частный детектив, – он подчеркнул слово «частный». – Я задал вам очень простой вопрос и хочу получить на него такой же простой ответ. Мне не нужно всяких там кудрявых басен (он покрутил пятерней возле уха) про профессиональную этику, конфиденциальность и прочую ерунду, какой вы пудрите мозги клиентам, набивая цену. Я не ваш клиент, Катранжи! И даже, если хотите, не ваш коллега. Но! Только я, – слышите? – только я здесь решаю, что имеет отношение к делу, а что нет! У меня здесь убийство, и по закону вы для меня не более чем свидетель. Так что давайте-ка, просто отвечайте на вопросы – честно и без выкрутасов. И радуйтесь, если ваши ответы мне понравятся. Иначе из свидетеля быстренько превратитесь в подозреваемого. Основания у меня есть. Кстати, покажите-ка мне свой пистолет – или что там у вас?

– Револьвер. В машине. В перчаточном ящике, – неохотно сказал Виктор и бросил на стол ключи.

– Сержант! Сходите, принесите, – буркнул Кроут, не поворачивая головы.

Сержант рывком отлепился от стены, подхватил ключи и исчез, радуясь возможности по-быстрому перекурить.

– Итак, Катранжи, я внимательно слушаю. Кто вас нанял и для чего?

– Хм… И все-таки, лейтенант. То, что вы назвали ерундой – то есть мои гарантии клиенту о тайне следствия, гарантии конфиденциальности – как хотите, но для меня это вовсе не пустой звук. Мне, в отличии от вас, никто жалованья не платит. Если я буду вот так запросто сдавать клиентов, то грош мне цена, как частному детективу. В следующий раз этот человек ко мне просто не придет и другим не посоветует. Вам-то, конечно, плевать, а мне, извините…

– Черт вас возьми, Катранжи! – взревел Кроут. – Я же сказал, не нужно басен! Знаете сколько жалостливых историй я выслушал от таких же, как вы – де-тек-ти-вов! – сказал он, кривя губы. – Они тоже все как один причитали: «Тайна клиента! Тайна клиента!» А потом оказывалось – один искал какого-то вшивого спаниеля – рекордсмена-всей-вселенной. Второй – золотые часы, утопленные спьяну в женском сортире. А третий… Тьфу, даже говорить противно! Да и вы, я уверен, заняты такой же чушью. Разводите на деньги какую-нибудь богатенькую старушонку – примадонну на пенсии. Так, Катранжи? Что там у вас – ищите сбежавшего от бабушки любовника? Или любовницу? Ну так не переживайте – тоже мне тайна! Такими тайнами под завязку набита любая бульварная газетенка. Так что давайте, сыщик! Не стесняйтесь, рассказывайте!

С преувеличенно серьезным видом появился сержант, разя на всю комнату табачищем. На вытянутой ладони, словно величайшую драгоценность, он нес револьвер, который был аккуратно завернут вместе с кобурой в его дежурный носовой платок. Двумя пальцами сержант откинул уголок платка и сгрузил кобуру с револьвером в ладонь лейтенанту. Затем лихо повернулся и положил на стол перед Виктором ключи от машины. Свой платок он аккуратно сложил, спрятал в карман и, вернувшись на прежнее место, продолжил задумчиво подпирать стену рядом с входной дверью.

Кроут перестал обмахиваться шляпой и небрежно забросил ее себе на затылок. Короткими толстыми пальцами он извлек из кобуры револьвер и принялся ловко клацать металлом. Откинул барабан, пересчитал патроны, шумно понюхал ствол и, прищурив глаз, посмотрел сквозь него на свет. Ничего не сказав, собрал все обратно. Снова взялся за шляпу и, махнув ею пару раз перед носом, требовательно уставился на Виктора.

Виктор понял, что просто так ему от лейтенанта не отделаться, все равно придется что-нибудь говорить. Он взял со стола ключи и, поигрывая кожаным футляром, сказал со вздохом, тяжелым, как таз с цементом на ногах у нарушившего омерту мафиози:

– Ладно, лейтенант, давайте так – я скажу вам, зачем сюда приехал, и если мой рассказ вас устроит, то имени клиента мы касаться не будем. Пойдет?

– Рассказывайте, Катранжи, рассказывайте. А я уж сам как-нибудь решу, чего мы тут будем касаться, – заворчал было Кроут, но заметив упрямый взгляд сыщика, сказал примирительно: – Ну хорошо, хорошо, черт с вами. Но только! – он прицелился в него пальцем, – Только, если ваш ответ меня устроит! Давайте уже, сыщик – не тяните кота за…

– Я, лейтенант, действительно занимаюсь розыском человека, – изрек Виктор с многозначительным видом.

– Хм… – мотнул головой Кроут, словно говоря: «Кто бы сомневался».

– Имени этого человека я называть не стану, в этом нет необходимости. Но для его поисков мне понадобилась кое-какая вещица – кое-что из старого военного обмундирования. Вчера, поздно вечером, я договорился по телефону с господином Манлихером, то есть покойным, что приеду за ней к нему в контору. Ну так вот – я приехал, зашел внутрь и… Собственно, все. Дальше вы знаете.

– Как это, все! – возмутился Кроут, только-только настроившийся слушать. – Вы что же это – пошутить хотели? Не стоит, Катранжи. Не то у меня сейчас настроение. Что за вещица? Где она? Рассказывайте!

– Вот эта вещица, – Виктор достал из кармана нашивку и, держа двумя пальцами, повернул в сторону лейтенанта. – Это эмблема войск ПВО. Господин Манлихер любезно приготовил ее для меня, положив на этот стол, где я ее и обнаружил.

Кроут смотрел на нашивку издали, не привстав и даже не прищурясь – похоже, зрение у лейтенанта было отличное. Виктор ждал, что вот сейчас он криво усмехнется и скажет в своей хамоватой манере, мол, что за дерьмо, Катранжи, вы суете мне под нос. Но Кроут молчал. Просто смотрел на эмблему, задумчиво выпятив нижнюю губу, и не говорил ни слова.

С улицы заглянул полицейский и сообщил, что приехала «труповозка». Кроут взглянул на него рассеяно, потом на открытое настежь окно, грузно поднялся со стула и подошел к двери в соседнюю комнату.

– Ну, что тут у вас? – спросил он кого-то невидимого. Из-за двери высунулась рука с коричневым конвертом. Кроут взял конверт, заглянул внутрь и выкатил на ладонь гильзу. Поднес к глазам, понюхал и снова бросил в конверт. «Двадцать пятый?» – сказал он, возвращая конверт. Ответа не последовало, поскольку это не было вопросом.

– Заканчивайте тут, – сказал Кроут помощникам. Затем равнодушно скользнул взглядом по плакату и вернулся к столу.

– Держите свою хлопушку, – сказал лейтенант и положил перед Виктором кобуру с револьвером.

– Не подошла Золушке туфелька? – не удержался Виктор от сарказма.

– Вот что, Катранжи, – сказал Кроут, никак не реагируя на дерзость. – Ответьте мне, пожалуйста, еще на один вопрос. Только честно. И тогда можете катиться отсюда ко всем чертям. Скажите, какое отношение имеет эта нарукавная эмблема к человеку, которого вы ищите?

Услышав «пожалуйста» из уст лейтенанта, Виктора растерялся и машинально ответил:

– Ну, тут все просто. По моим сведениям, у человека которого я ищу, на плече имеется татуировка с точно такой же эмблемой.

– Ах, вот что. Значит, татуировка, – произнес Кроут задумчиво. – Что ж, понятно. Позволите еще раз взглянуть?

Виктор снова достал из кармана нашивку, поднялся с кресла и, обойдя огромный стол, протянул ее лейтенанту. Кроут долго и внимательно разглядывал эмблему, словно собираясь запомнить ее раз и навсегда. Возвращая нашивку, он пристально посмотрел Виктору в глаза и сказал устало:

– Вы свободны, господин Катранжи. Желаю успехов.

Лейтенант бросил шляпу на стол и побрел к креслу, на котором только что сидел Виктор.

Буркнув в ответ что-то вроде «счастливо оставаться» и не желая больше испытывать судьбу, Виктор устремился к распахнутой настежь входной двери. Уже на крыльце он вдруг услышал смачное ругательство, сказанное громко, от души. Лейтенант Кроут имел неосторожность откинуться на спинку манлихеровского кресла.

«Только он здесь решает!» – усмехнулся Виктор злорадно, падая на сиденье своего кабриолета.

Небольшой шустрый автомобильчик грязно-зеленого цвета он заприметил еще на шоссе. Тот долго болтался позади, как-то уж слишком аккуратно, даже старательно следуя рекомендациям из полицейской методички «О специальных приемах скрытого наблюдения». Оторваться Виктор не пытался, однако стало любопытно. Похоже, тот кто сидел за рулем, в оперативной работе был так же зелен, как его автомобиль, и лишь усердным прилежанием компенсировал собственную неопытность. Если на скоростном шоссе у него еще как-то получалось маскировать свои действия, то окунувшись в городские кварталы, его соглядатай откровенно прилип к заднему бамперу кабриолета и не отставал до самой конторы.

Подъехав к офисному зданию, Виктор нашел место между припаркованными у тротуара автомобилями, где могла бы разместиться только одна машина, и сходу втиснул туда кабриолет. Подгоняемый задними, зеленый автомобильчик медленно прополз мимо. Не особенно таясь, Виктор проводил его взглядом. В салоне, надвинув на глаза шляпы, сидели две абсолютно безликие личности и изо всех сил делали вид, что интересуются исключительно хромированной фигуркой на капоте их автомобиля. Кто они, определить было трудно. С одинаковым успехом это могли оказаться как полицейские «топтуны» лейтенанта Кроута, так и люди из охраны яхт-клуба.

Виктор вышел из машины, поднял брезентовую крышу и запер двери. Перекинув плащ через руку, он направился к входным дверям офисного здания. Преодолеть пару лестничных пролетов показалось выше сил, и он поплелся через вестибюль к лифту.

Древний лифт, дребезжа и вздрагивая, медленно прибыл с верхних этажей и тихо звякнул колокольчиком, словно небесный трамвай. Сверкнув стеклами, распахнулись полированные деревянные створки. С лязгом отъехала в сторону металлическая решетка.

– Прошу, господин Катранжи! – сказал лифтер, такой же старый, как и его лифт и настолько тщедушный, что его вес можно не брать в расчет, даже при максимальной загрузке кабины.

«Откуда этот мухомор знает мое имя?» – удивился Виктор, который имея офис на втором этаже, лифтом практически не пользовался.

– Спасибо, э-э…

– Гуцу. Ион Гуцу, господин Катранжи, – сказал лифтер, одну за другой закрывая двери. – Вряд ли вы помните, как меня зовут. Имена стариков никто не запоминает – на свете есть вещи поинтересней.

Он тихо улыбнулся чему-то, возможно, собственным словам, нажал кнопку. Лифт вздрогнул и послушно заскрипел наверх. Не успев толком разогнаться, снова вздрогнул, тренькнул колокольчиком и остановился.

«Второй этаж! Прибыли!» – объявил лифтер и, должно быть, в миллион первый раз проделал замысловатый ритуал открывания дверей.

Интересно, долго ли в этом городе будут помнить имя Давида Манлихера, подумал Виктор, наблюдая за сухими, как хворост, руками старика, движения которых были отточены до миллиметра, а усилия выверены до грамма. Есть ли вообще в мире кто-то, для кого это имя хоть что-нибудь значило?

– Спасибо, господин Гуцу, – сказал он и вышел из кабины, уже не удивляясь, что нужный этаж старику известен тоже.

– Пожалуйста, господин Катранжи, – ответил лифтер и добавил: – Кстати, если вы не знаете, у вас правый локоть испачкан чем-то белым.

– Я знаю, господин Гуцу. Но всё равно спасибо, – сказал Виктор, улыбаясь из последних сил.

А еще я знаю, размышлял он, ковыляя к двери своей конторы, что, если я не проглочу сейчас пару-тройку таблеток аспирина, у меня просто отвалится голова. Отвалиться и покатится, подпрыгивая, как никчемный кочан капусты, на который зачем-то нахлобучили истоптанную шляпу. А еще я знаю, бормотал он, звеня ключами, что запить эти чертовы таблетки я должен двойной порцией хорошего бренди со льдом. И пусть это будет, к примеру, «Янтарный берег» в большом широком стакане с толстым дном. А еще я знаю… И рука его застыла, так и не повернув ключ… Еще я абсолютно точно знаю, что ни того ни другого в конторе сейчас нет.

И то, и другое, в нужных измотанному организму количествах, нашлось в баре у Карла, куда Виктор притащился спустя пять минут. У себя в кабинете он лишь сменил сорочку, пару раз махнул щеткой по одежде. Взялся было за телефонную трубку, чтобы отчитаться перед Миленой Берковой об имеющихся результатах. Но передумал. Поскольку понял, что никаких результатов у него, по сути, нет. А есть только здоровенная шишка на затылке, проблемы с полицией и разбитые очки, еще не известно кому принадлежащие.

Виктор положил трубку на место, написал на столе пальцем слово «пыль» и, заперев кабинет, отправился к Карлу на излечение.

– Что у тебя с головой, дружище? – спросил Карл, выдавая лекарство.

– Зацепило летающее блюдце, – морщась, попытался отшутиться Виктор. Он кинул в рот таблетки и сделал огромный глоток из запотевшего стакана. Бренди был великолепным, таким, как он хотел. Лед холодным. Вкуса таблеток Виктор не почувствовал.

– Ах, вот оно что! А я, грешным делом, подумал, что тебя огрела по башке та девушка с серыми глазами за то, что ты начал распускать руки, – сказал Карл с абсолютно серьезным видом. – Кстати, о летающих блюдцах. Читал это? – Он бросил на стойку вечернюю газету и ткнул пальцем в жирный заголовок: «Огни над заливом. Космические пришельцы уже здесь!».

– Не читал и не собираюсь, – сказал Виктор равнодушно. – Все это чушь собачья. Бред сивой кобылы. Ты же сам говорил, что все помешались на этом. Публике нужны сенсации, издателям нужны тиражи. Вот газетчики и стараются – врут, кто во что горазд. Обычное дело.

– Не скажи, дружище, не скажи… – протянул Карл со значением. Скрестив руки, он навалился на стойку. – Нет, с газетчиками понятно, не соврешь, не проживешь, чего уж там. – Он наклонился ещё больше вперед и продолжил тихим заговорщицким голосом: – Но я лично знаю нескольких вполне вменяемых людей, которые своими глазами видели, как ночью над заливом носилась какая-то светящаяся штука.

– Брось, Карл! Скажи лучше, сколько твои вменяемые люди просидели за этой стойкой, перед тем как отправиться к заливу подышать морским воздухом. Бренди, кстати, у тебя отличный. Думаю, после двух-трех стаканов и ходить никуда не нужно. Пришельцев можно будет увидеть прямо здесь, в твоем баре!

– О! А вот и они… – вдруг тихо сказал Карл, глядя куда-то мимо Виктора.

– Кто? – вздрогнул Виктор и обернулся.

В дверях бара стояли три человека. Двое в полицейской форме обводили помещение оценивающим взглядом. Они, словно пара голодных, но не слишком крупных хищников, фиксировали, как вероятную угрозу, так и вероятную добычу. За их спинами тенью маячил штатский. Его Виктор узнал сразу. Это был один из тех безликих типов из зеленого автомобильчика.

Виктор решил было, что все трое явились по его душу. Непонятно, правда, с чего вдруг – но разве можно с уверенностью знать, что на уме у полицейского. Вскоре однако выяснилось, что «безликий» здесь сам по себе. Он осторожно, бочком, стал пробираться между столиками и притих за одним из них, усевшись спиной к стойке.

Полицейских Виктор узнал тоже, сначала рыжего верзилу, а затем и его напарника – большеголового сержанта. Это была вчерашняя парочка, оформлявшая аварию на перекрестке. С лоснящимися, как блины, лицами они направились прямиком к стойке, заранее предвкушая дармовую выпивку. Сержант еще на подходе стал радостно похрюкивать и во всеуслышание заявил:

– Я так думаю… хрр-хрр... нужно вообще запретить проезд через этот чертов перекресток! Поставить «кирпичи» с четырех сторон, и баста!

– Что случилось? Неужели опять авария? – спросил Карл, привычно выставляя рядом с кофе-машиной две большие белые чашки.

– Ну, дык... хрр-хрр... а я о чем! – одобрительно глядя на чашки, продолжал радоваться жизни сержант. – Вызвали, приезжаем. Представляете, какой-то гонщик на полном ходу врезался в заднее колесо грузовика! Да так, что колесо отлетело и укатилось аж в соседний двор – хорошо, никого не убило. Легковушка, в хлам! Была и нет. И снова на вашем перекрестке!

– Что за машина? – спросил Карл, делая вид, что ему интересно.

– А-а… – небрежно махнул рукой сержант, забираясь на табурет. – Какое-то довоенное старье.

– Немецкий «Опель-капитан». Трофейный, наверное, – присоединился к разговору рыжий напарник, и сразу стало понятно, кто из двоих ползал с рулеткой и оформлял бумаги, а кто покуривал, засунув руки за ремень и полируя широким задом капот патрульной машины.

– Простите, – встрепенулся вдруг Виктор и посмотрел на рыжего. – А можно узнать номер этого «Опеля»?

Карл поставил перед рыжим дымящуюся чашку с кофе, от которой исходил головокружительный аромат коньяка. Вторую такую же чашку он поставил перед сержантом.

Рыжий облизнул губы и, с трудом оторвав взгляд от чашки, повернул голову к Виктору. Он, не спеша, расстегнул нагрудный карман форменной тужурки и вытащил пухлый блокнот.

– РН-7533, – прочитал он собственные каракули. – Темно-синий, – добавил он и замолчал, вытянув губы трубочкой, словно удивляясь, с чего вдруг его дернуло отвечать на вопросы какого-то штатского хмыря. Видимо, так и не решив, в чем тут дело, рыжий запихнул блокнот обратно в карман и сказал: – Владельца назвать не могу. Не знаю. У того, кто был за рулем, документов на машину не оказалось. У него вообще никаких документов не оказалось. Сам-то он ничего сказать не мог. Его «скорая» забрала. Не знаю, довезла ли. Кровищи много было.

Аспирин и бренди делали свое дело. Головная боль не прошла, но стала терпимой. Виктор стоял на тротуаре и смотрел, как останки «Опеля» грузят на красный тягач-эвакуатор. Машине досталось – хоть и не так, как можно было ожидать со слов сержанта. Во всяком случае, «в хлам» было явным преувеличением, автомобиль был сделан крепко, как большинство довоенных вещей.

Узнав у водителя тягача, куда тот потащит «опель», он поспешил к своей машине. Торопливо завел мотор и, газанув, стремительно отчалил от тротуара. Короткой дорогой, переулками и дворовыми проездами, яростно накручивая баранку и кренясь в поворотах, он помчался в сторону городского госпиталя. В зеркале заднего вида снова замаячил зеленый автомобильчик. Должно быть, его водитель тоже старался изо всех сил. Виктор не возражал. Он все еще собирался выяснить, кто же его «пасет».

Центральный муниципальный госпиталь располагался в массивном, похожем на средневековый замок здании. Его фасад был обращен на большой, сильно запущенный сквер, где росли старые липы и клены, а земля была выстлана толстым ковром из сырых опавших листьев. Сквер был рассечен пополам прямой, как взлетно-посадочная полоса, подъездной аллеей. Она начиналась от вычурных чугунных ворот, а оканчивалась большой автомобильной стоянкой с каменным кадуцеем у широких ступеней главного входа. Медную змею на кадуцее, размером с хорошую анаконду, персонал госпиталя давно прозвал «тещей главврача». Среди пациентов считалось хорошей приметой, перед тем как лечь под нож хирурга, бросить в гранитную чашу монету-другую.

Через высокие, покрытые красно-коричневым лаком двери Виктор прошел в вестибюль приемного покоя, холодные стены которого отражали гул приглушенных голосов и беспокойное шуршание белых халатов. Пахло эфиром, хлоркой и йодом – неизменными и неистребимыми запахами больницы и человеческой боли.

За деревянным барьером регистратуры, устало прикрыв фиолетовые веки, возвышалась особь женского пола, весьма неопределенных лет. Крупная, нескладная, с обесцвеченными волосами и некрасивым вытянутым лицом, она была похожа на большую задремавшую лошадь, у которой в жизни осталось одно желание, чтобы окружающие оставили ее наконец в покое.

– Добрый вечер, мадам! Прошу прощения! Я из «Объединенной страховой компании», – излишне жизнерадостно затараторил Виктор, суя под нос регистраторше одну из своих липовых визиток. – К вам только что привезли человека после автомобильной аварии. Мне нужно срочно его увидеть!

Регистраторша вздрогнула всем телом, слегка всхрапнула и подалась назад. Ее веки распахнулись, огромные васильковые глаза наполнились неподдельным изумлением.

– Потише, пожалуйста! Здесь приемный покой! – громко зашипела она, пытаясь прочитать имя владельца порхающей перед глазами карточки. – Кого вы хотите увидеть? Зачем? – ее нарисованные брови картинно изогнулись.

– Я же говорю, того парня, что был за рулем. Владельца автомобиля. Он застрахован в нашей компании. Я должен убедиться, что это именно он, а не кто-то другой. Дело касается страховых выплат, здесь не может быть неточностей. Где я могу его найти?

Так и не сумев прочитать имя на визитке, регистраторша сфокусировала возмущенный взгляд на физиономии владельца. Похоже, особого впечатления эта физиономия на нее не произвела. Более того, показалось подозрительной и совсем не вызывающей доверия, о чем безо всяких церемоний тут же и было объявлено господину страховому агенту «или кто вы там на самом деле».

С надменной, почти брезгливой усмешкой ему было сообщено о существовании на свете такой простой вещи, как зеркало, в которое некоторым самоуверенным проходимцам не мешает иногда заглядывать, прежде чем они, проходимцы, вздумают появиться в приличном месте, выдавая себя за приличного человека.

Голос у регистраторши был под стать внешности: высокий, визгливый, похожий на лошадиное ржание. С каждой секундой он становился все громче и все визгливее. Виктор всерьез начал опасаться, что под конец гневной тирады дама повернется задом и лягнет разделяющий их барьер.

Он не стал дожидаться окончания истеричной филиппики. Наверное, я и в самом деле неважно выгляжу, подумал он с досадой и молча отошел в сторонку. Самое время было закурить, и он уже привычно сунул в рот пластинку мятной жвачки.

В вестибюле приемного покоя происходило обычное для сего места движение. С деловым видом суетился медперсонал, специальным нечитаемым почерком заполнялись картонные бланки, кого-то со стеклянным звоном увозили на увешанной прозрачными трубочками каталке, смуглолицый уборщик лениво возил мокрой тряпкой по кафельному полу и по ногам присутствующих.

Некий розовощекий юноша в белом халате – то ли медбрат, то ли интерн – остановился в паре шагов от Виктора и уставился на него блестящими озорными глазами.

– Что, решил застраховаться? – буркнул Виктор, меланхолично двигая челюстью. – Могу предложить специальный контракт на случай укуса перезрелой мымры. Или у вас есть противоядие?

– Нет, у нас сразу ампутируют конечность, – сказал юный эскулап, едва сдерживая смех. – Я слышал ваш разговор. Кажется, я знаю, где человек, которого вы ищете. Только что делал ему перевязку. Множественные порезы битым стеклом, ничего серьезного, хотя выглядит жутко. Еще пара-тройка ушибов – тоже не смертельно. Вот только лица его вам не рассмотреть. Сейчас оно все в бинтах, видны только глаза и уши.

– А наколки? Татуировки у него есть какие-нибудь?

– Ага, есть, – охотно подтвердил жизнерадостный медик. – Орел на плече.

– Орел?! Какой орел? – встрепенулся Виктор, сразу перестав жевать.

– Ну, какой. Обыкновенный орел. Птица с крыльями – летит, значит. И еще решетка, кажется.

– Решетка?..

– Ну да, решетка. И надпись внизу. Э-э… «Свобода навечно!»

– Точно? Ты ничего не путаешь? – сказал Виктор, беря юнца за локоть. – Можешь отвести меня к нему?

– Вообще-то им тут многие интересуются, – ответил молодой человек с той характерной интонацией в голосе, которую Виктор слышал уже сотни раз, и которая всегда означала одно и то же.

– Многие? Кто, например? – сказал он и неспешно вытащил из кармана бумажник.

– Например, Гоблин, – сказал розовощекий медик, старательно не смотря на шуршащие в руках Виктора купюры.

– Гоблин? Кто это?

– Наш дежурный охранник. Жирдяй ленивый. Обычно торчит у входа и не интересуется ничем, кроме уборной. А тут вдруг забегал. Где, говорит, этот – который после аварии? А у самого глаза, как два блюдца. Что, спрашиваю, случилось? Не знаю, говорит. Приказано его охранять. Показывай – где он!

Ну и где он? – небрежно спросил Виктор и, сложив по длинной стороне подходящую случаю бумажку, сунул двумя пальцами в нагрудный карман медицинского халата.

– Вон ту дверь, видите? За ней по коридору до конца. Там по лестнице на третий этаж. Бокс триста три. С Гоблином вы уж там сами разбирайтесь. Он вообще-то сговорчивый. Да, и еще… – он кивнул в сторону деревянного барьера. – Подождите пока отвернется, а то шуму не оберешься.

Ага, поучи отца, подумал Виктор и, скосив глаза в сторону регистраторши, начал медленно перемещаться к указанной двери.

Гоблина он встретил на лестнице – между вторым и третьим этажами. Тот мчался вниз, с грохотом прыгая через несколько ступенек. Глаза у него при этом действительно были величиной с чайные блюдца.

В сортир ему что ли приспичило, подумал Виктор, прижимаясь спиной к перилам, дабы не быть сметенным семипудовой тушей в черной униформе.

Живая лавина благополучно миновала. Воздушная волна с опозданием взъерошила на голове волосы, шибанув в нос запахом пота и казенного сукна. Виктор бросился наверх, заранее радуясь, что бокс триста три на какое-то время остался без охраны. Быстрым шагом он стал продвигаться по длинному коридору третьего этажа, крутя головой во все стороны и разглядывая номера на дверях. Сбивало с толку множество боковых ответвлений и то, что на некоторых дверях вместо номеров висели таблички с местными жаргонизмами типа «физкабинет» или «колясочная».

В коридоре было не многолюдно. Серый линолеум на полу, исчирканный черными хаотичными штрихами, приглушал звук шагов. В дальнем конце коридора ковыляла на костылях одинокая фигура. Некто в белом появился из боковой двери, выкатив металлический столик на колесиках, целиком заставленный судками и кастрюлями, погремел ими немного и исчез в соседней двери. Вероятно, было время ужина, и все обитатели этажа находились на своих местах.

Дверь в триста третий бокс оказалась распахнутой настежь. Сдерживая дыхание, Виктор сбавил шаг и остановился. Он посмотрел по сторонам и бесшумно шагнул внутрь, хотя уже чувствовал, что таиться ни к чему.

В боксе никого не было. Войдя, он увидел лишь пару больничных коек вдоль стен и высокое наглухо закрытое окно. Одна койка была заправлена, на другой поверх смятой постели лежала груда окровавленных бинтов. Несколько секунд он стоял неподвижно, задумчиво разглядывая бинты, затем круто развернулся и вышел в коридор.

На улице опять моросило. Мокрые ступени опасно блестели в свете только что зажегшихся фонарей. По ним спешили, прикрываясь зонтами, отдежурившие свои смены врачи и медсестры. Виктор, в отличие от них, никуда не спешил. Его плащ остался в машине, с полей шляпы капала вода. Подняв воротник пиджака, он медленно спускался к стоянке, по-сиротски засунув руки в карманы брюк и рассеянно глядя под ноги.

Хорошенькое дельце, думал он. Можно сказать, увлекательное. А ведь я всего лишь собирался отыскать подгулявшего паренька. И что же теперь? Кто этот сбежавший водитель? Если мальчишка-медик не ошибся, если ничего не напутал с татуировкой – то это не Берков. Тогда кто? Обычный угонщик? Случайная в этом деле личность? Но где, в таком случае, находилась машина Антона Беркова до сих пор?

Вся эта история нравилась ему все меньше и меньше. Начинали подтверждаться худшие опасения Милены Берковой, и теперь Виктор готов был с ней согласиться. Похоже, с ее братом действительно что-то случилось. Что-то явно нехорошее.

На стоянке, возле его кабриолета, стоял лейтенант Кроут в блестящем кожаном плаще. В одной руке он держал огромный черный зонт. В другой, такую же огромную, под стать зонту, сигару.

– Ну что? Улетела птичка, господин Катранжи? – сказал Кроут, ухмыляясь сквозь облако синего дыма.

– Это не та птичка, которая мне нужна, – хмуро отозвался Виктор, сделав вид, что ни капли не удивился.

– Знаю, знаю, – кивнул Кроут снисходительно. – Эту птичку зовут Чича Лимузин. Местная шантрапа. Уголовник. Его пальчики остались на руле. – он помолчал, затем, пристально глядя Виктору в глаза, спросил, – А вашу птичку как зовут, Катранжи? Или опять не скажете? Ах, ну да –тайна клиента.

– Угу, вот именно – тайна клиента. Мне, между прочим, за это деньги платят. Не всем же везет, быть на содержании у государства.

– Ваша тайна имеет право на существование, пока дело не касается убийства! – сказал Кроут строго.

– Я же сказал, лейтенант, убийство этого старика не имеет к моему делу никакого отношения.

– Боюсь, это не так, Катранжи, – покачал головой Кроут. – Совсем не так.

Зажав сигару в углу рта, он махнул рукой, и к ним, вырулив откуда-то сбоку, подкатил большой черный седан. Лейтенант покрутил в воздухе пальцем, стекло передней двери опустилось. Он наклонился, что-то сказал водителю, и засунув руку по плечо в салон, вытянул наружу трубку радиотелефона. Не вынимая изо рта сигары, коротко с кем-то переговорил – «Да, да, понял, спасибо…» Вернул трубку на место. С ружейным лязгом сложил мокрый зонт и, распахнув заднюю дверцу, сказал:

– Садитесь, Катранжи! Прокатимся в одно тихое местечко.

Глава 4

Место действительно оказалось тихим. Куда уж тише. Морг судебно-следственной экспертизы.

В полутемном холле их встретил толстый и абсолютно лысый эксперт-патологоанатом в клеенчатом фартуке и повел в небольшое помещение с белыми кафельными стенами и специфическим запахом. Он попросил подождать и через некоторое время, с помощью ассистента, вкатил одну за другой две каталки с накрытыми простынями телами. Кроут подошел к одной из них и откинул простыню.

– Узнаете, Катранжи?

– Само собой, лейтенант – Давид Манлихер. И что дальше? – хмуро поинтересовался Виктор.

– Пока ничего, – сказал Кроут. – Просто обратите внимание на дырочку у него во лбу. Всего один выстрел. Двадцать пятый калибр. Чистая работа, не правда ли? А теперь взгляните сюда, – Кроут откинул простыню со второго тела.

Это был довольно молодой парень – длинный худой блондин с высоким лбом и светлыми бровями, между которыми зияло точно такое же пулевое отверстие. На его белом, как мрамор, плече синела чуть размытая татуировка, которая очень точно копировала эмблему войск ПВО с их нахальным девизом «Над нами только небо». Прямо под эмблемой трогательно-наивными вензелями сплелись две заглавные буквы: «А» и «Б».

– Тоже двадцать пятый калибр? – зачем-то спросил Виктор – наверное, чтобы просто не молчать.

– Да, тоже. Скажу больше, это один и тот же пистолет, – произнес Кроут, с каким-то странным интересом разглядывая рану, в которой, похоже, поковырялся судмедэксперт. – Стреляли из какого-то дамского «карманника», даже пули искать не пришлось. – Он замолчал, потом повернулся к Виктору и жестко уставился на него маленькими серыми глазками:

– Ну так что, Катранжи? Вы ничего не хотите мне сказать?

– А что я должен сказать? – ответил Виктор, изображая крайнее недовольство тем, что лейтенант силой притащил его сюда, и вдобавок имеет наглость чего-то требовать.

– Ну, например, назвать имя этого человека! – сказал Кроут, тоже с нотками раздражения в голосе. – Разве не его вы искали?

– Не знаю. Может быть, – сказал Виктор, все никак не желая примириться с ситуацией. Он прекрасно видел – перед ним Антон Берков – несчастливая цель его поисков. Бедная Милена, подумал он. Женское сердце не обманешь. Он вспомнил свои вчерашние самонадеянные заявления и почувствовал себя дураком.

– Бросьте, Катранжи, все вы знаете! – сердито сказал Кроут, продолжая буравить Виктора глазами. – Знаете, только упрямитесь, как ребенок. Обиделись что ли? Напрасно. Имейте в виду, вы сейчас в шаге от того, чтобы лишиться своей лицензии. – Он снова повернулся к каталке с телом. – Хотите, я сам назову его имя? – сказал лейтенант, не оборачиваясь. – Это некто Антон Берков. Верно? Ведь именно это имя обозначают буквы на его плече?

– Что с ним случилось? – спросил Виктор и, поняв, насколько глупо прозвучал вопрос, добавил сердито: – Только не нужно объяснять, что его застрелили.

Кроут усмехнулся – он не собирался ничего объяснять.

– Итак? – требовательно сказал он.

– Да, это Антон Берков, – буркнул Виктор неохотно. – И да, я искал его. Живого, разумеется. – Он достал из внутреннего кармана сложенный вдвое листок контракта, вытряхнул из него пожелтевшую фотографию и протянул лейтенанту.

Кроут взял снимок и, держа в вытянутой руке, стал внимательно разглядывать, сравнивая с лицом убитого. Перевернул. Сначала про себя, а затем вслух, с циничной ухмылкой и нарочито растягивая слова, прочитал надпись на обороте: «Над нами только небо!»

Виктора от его тона передернуло, Кроут это заметил, но продолжал, как ни в чем не бывало:

– Зенитчик! – констатировал он, возвращая снимок Виктору. – Значит, по самолетам этот парень стрелять умеет. Вернее, умел.

– Вообще-то он авиамеханик, – сказал Виктор угрюмо, засовывая снимок с контрактом обратно в карман.

– Он еще и авиамеханик? – поднял лохматую бровь Кроут. – И кто же, интересно, ищет этого авиамеханика? Не сами же вы ударились в поиски – а, Катранжи? Та бумажка у вас в руках, что это было – контракт? С кем? Кто вас нанял?

Кроут наседал методично и основательно, по всем правилам уголовного сыска. За квадратными, борцовскими плечами лейтенанта чувствовался немалый опыт розыскной работы, Виктору прекрасно это видел, и ему стоило усилий сдерживать полицейский натиск.

Да, это не вежливый помощник прокурора с университетским дипломом и набором интеллигентских комплексов, думал он невесело. И даже не демобилизованный морпех с мозгами, забитыми книжной чепухой. Уж этот знает, чего хочет. И знает, как этого добиться. А чего я собственно упираюсь? Работу я выполнил. Вот он Берков – извините, какой есть. Деньги я отработал и отработал честно. Учитывая разбитую голову, даже продешевил. Да, ошибся – все оказалось серьезнее и страшнее. К тому же, не обошлось без полиции. И закон на ее стороне – он, черт возьми, всегда на ее стороне. Так в чем дело, сыщик? Расскажи им, что знаешь, и пусть катятся к дьяволу, пусть сами роют, ищут владельца этого пистолета, выясняют мотив, устанавливают причины. А дело, похоже, вот в чем. Тебе не хочется отдавать им Милену! Тебе противно от мысли, что эта провинциальная девочка с серыми строгими глазами, воспитанная на воскресных проповедях и простой, как мотыга, деревенской морали, вдруг окажется в их лапах. В лапах вот этого пузатого борова, полицейского циника, в жилах которого вместо крови течет ртуть и который, вот так же пялясь своими маленькими цепкими глазками, станет копаться в ее мыслях, топтаться на ее чувствах. Начнет вытягивать из памяти все личное, дорогое, все самое сокровенное лишь для того, чтобы с холодным равнодушием подшить в казенную папку с сальными тесемками и штампом «Для служебного пользования». Подшить и отдать на хранение какому-нибудь служаке с суконной рожей и с абсолютно незапоминающейся фамилией. А уж если до конца быть честным – ты и сам не слишком далеко от них ушел.

– Скажите, лейтенант, это ваши люди тащились за мной от конторы Манлихера? Такой маленький автомобильчик цвета конского навоза с парой сонных рыл внутри? – спросил Виктор нарочито грубо, рассчитывая не столько на ответ, сколько желая увести разговор в сторону.

– Мои, а что? – хмуро сказал Кроут.

– Довольно бездарно. Чему вы их только у себя учите?

– Нормально учим. Они делали, что им приказано – вот и все.

– Хотели проверить, не стану ли я удирать? Или всерьез думали, что я потащу этих дебилов за собой к заказчику?

– Кто вас знает. А вдруг потащили бы? – криво усмехнулся Кроут, словно намекая: мол, неизвестно еще, умник, что ты сам из себя представляешь.

– И все-таки, Катранжи, не понятно, что вы так его прячете, вашего клиента? Есть причина? Раскиньте мозгами, вы же сыщик. Чем сильнее вы упираетесь, тем больше у меня поводов вас подозревать.

– В чем подозревать?

– Как это в чем?! – вскинул брови Кроут. – В убийстве старика, например. А учитывая выводы экспертизы – то и в убийстве этого парня, – кивнул он на Беркова, – как вы сказали, авиамеханика. Откуда вы, кстати, знаете, что он авиамеханик?

– Оперативная информация. Я же сыщик, сами сказали, – огрызнулся Виктор. – А насчет ваших подозрений. Это смешно, лейтенант. Да вы и сами знаете, что смешно. Я убил старика и сам же вызвал полицию? Я убил Беркова и сам его ищу! Зачем вам это нужно, Кроут? Хотите разозлить? Хотите чтобы я начал оправдываться – авось сболтну что-нибудь?

– Почему же сболтнете. Просто расскажете. Все, как есть. От начала до конца. И хватит тянуть время, Катранжи! Поздно уже, ей богу! Вы же не собираетесь всю ночь торчать в морге?

– Честно говоря, не хотелось бы, – Виктор обвел глазами белые кафельные стены, остановил взгляд на остроносом восковом профиле Беркова и снова со странным чувством вспомнил Милену. – Может пойдем отсюда, лейтенант? Выйдем на свежий воздух? Там сейчас хорошо, там дождик, и вообще…

– Что, не уютно? А еще сыщик. Надо бы вас еще здесь помурыжить. Для пользы дела. Чтобы не упрямились, – ехидно ухмыльнулся Кроут. – Ладно, черт с вами, пойдемте.

Дождя на улице уже не было. Было темно и сыро. На город снова наползал туман. Кроут чиркнул зажигалкой и, осветив красный рыхлый нос, принялся раскуривать одну из своих гигантских сигар. Виктор демонстративно поморщился и запихнул в рот пластинку мятной жвачки. Лениво двигая челюстями, он украдкой втягивал душистый табачный дымок.

– И все-таки, лейтенант, что случилось с Берковым? – спросил Виктор, глядя куда-то в мерцающую мутными огнями даль.

Кроут поперхнулся, выпучил глаза и, кашляя дымом, просипел:

– Черт… вас… возьми, Катранжи! Ну и наглец же вы! Вам никто не говорил, что вы наглец?

– Может кто и говорил, – безразлично пожал плечами Виктор и перевел взгляд из туманной дали на лейтенанта. – А что? Я спросил о чем-то недозволенном? Почему вдруг такая тайна? В конце-концов, меня ведь об этом спросят.

– Непременно спросят, – охотно подтвердил Кроут, вытирая тыльной стороной ладони выступившие на глазах слезы. – Раз уж заплатили, будьте уверены, спросят. Имеют полное право! – сказал он не без издевки и тут же добавил вкрадчивым голосом: – А все-таки, Катранжи. Кто спросит? Кто ищет этого человека?

– Сестра, – буркнул Виктор, глядя куда-то в сторону, но Кроут услышал.

– Что?! Какая еще сестра? – вскинул он лохматые брови.

– Что случилось с Берковым?! Кто в него стрелял? – в свою очередь спросил Виктор требовательным тоном. Он подступил к лейтенанту вплотную, так что тот был вынужден сделать шаг назад.

– Понятия не имею! И вообще, это не ваше дело! Отвечайте на вопрос. Что за сестра? Откуда она взялась? Кто он вообще такой, этот Берков?

– Ладно, лейтенант! – сказал Виктор примирительно. – Давайте так – я выкладываю, что знаю об Беркове, а вы расскажете, что с ним произошло! – предложил он, глядя Кроуту прямо в глаза. – Ну как, согласны?

– А может действительно – отобрать у вас лицензию к чертовой матери? – вдруг очень спокойно сказал Кроут и, задумчиво затянувшись сигарой, выпустил облако синего дыма. – В самом деле, что я тут с вами цацкаюсь?

– Ну, во-первых, не вы мне ее выдали, – не без вызова ответил Виктор. – А во-вторых, какой смысл? Что вам это даст?

– Ничего, – честно сказал Кроут и вздохнул. Потом добавил: – Ничего, кроме чувства глубокого удовлетворения. А это, между прочим, не мало. – Он замолчал и, задумчиво сдвинув брови, стал что-то прикидывать в уме. Зажатая в толстых пальцах сигара тихо тлела, исходя красивыми сизыми кружевами. Наконец, приняв решение, Кроут сказал:

– Вы, должно быть, слышали о самолете, который упал в залив несколько дней назад? Грузовой «дуглас», принадлежащий почтой компании? Да слышали, конечно – об этом писали во всех городских газетах. Так вот – тело вашего Беркова выловили из воды, на месте падения этого самолета. Вместе с тремя летчиками. Все они были мертвы, плавали среди чертовой уймы мокрых конвертов и посылок. Только у Беркова, в отличие от остальных, в голове была пуля!

– Во что он был одет? – быстро спросил Виктор.

– В синий комбинезон авиатехника, – сказал Кроут, ничуть не удивившись вопросу. Он не сводил с Виктора прищуренных глаз. – Спасатели сначала решили, что это служащий почтовой компании, но оказалось, что там его никто не знает. Их начальство клянется, что кроме трех членов экипажа в самолете никого не было и быть не могло.

– Вы им верите?

– Так же, как и вам, – ответил лейтенант туманно. – Берков, надо понимать, попал в воду уже мертвым – вопрос только, где и когда его застрелили.

– И кто, – добавил Виктор.

– Разве не вы? – неуклюже изобразил удивление Кроут, но Виктор уже стал привыкать к его манере вести беседу.

– Ну, конечно! – сказал он, усмехнувшись. – Забрался в «дуглас» с дамским пистолетиком в кармане. В полете незаметно подкрался к Беркову… Кстати, что он там делал, в этом самолете?.. Укокошил его выстрелом в упор и ловко выпрыгнул с парашютом, успев усыпить летчиков парами эфира – иначе, с чего бы самолету падать в залив. Да – забыл вас спросить, лейтенант – откуда взлетел этот самолет?

– С земли! – ответил Кроут довольно грубо. – Я приму к сведению вашу версию. Она, кстати, ничем не хуже других. Вполне правдоподобна.

– Послушайте, лейтенант, а с чего вы вообще решили, что Берков был в этом самолете? Он мог попасть в воду как угодно.

– То есть, он плавал там себе тихонько с пулей в голове, а на него совершенно случайно рухнул самолет? Так что ли?

– Ну, примерно, так. Кстати, выяснили, почему он все-таки упал?

– Еще нет. ИКАО[1] начала свое расследование, прислала специалиста. К сожалению, на месте падения слишком большая глубина. Нужны водолазы со специальным снаряжением. В общем, пока ничего конкретного. – сказал Кроут, глядя куда-то в сторону, и вдруг, словно опомнившись, гаркнул: – Так, Катранжи! Где ваш контракт, черт возьми?! Давайте-ка его сюда! Я хочу убедится, что вы имеете право задавать вопросы об этом человеке.

Виктор усмехнулся, не спеша, вытащил из внутреннего кармана сложенный вдвое, уже изрядно потрепанный листок с типовым договором о найме и протянул его лейтенанту. Свободной рукой Кроут взял бумагу и резко встряхнул, разворачивая. Фотография Беркова выпорхнула наружу и осенним листиком спланировала на мокрый асфальт. Антон Берков безмятежно смотрел сквозь круглые очки в городскую вечернюю мглу и улыбался. Должно быть там, в сороковых, над ним действительно было чистое небо.

Виктор подхватил фотографию двумя пальцами, дунул на нее, потряс в воздухе, стряхивая капли, и заботливо убрал в карман.

– Значит, эта дамочка назвалась сестрой Беркова? – с сомнением в голосе сказал Кроут, возвращая Виктору контракт.

– Она действительно его сестра, – сказал Виктор.

– Вы в этом уверены?

– Уверен, – сказал Виктор, вспомнив семейное фото на письменном столе. – Милена его родная сестра. Она, между прочим, обратилась сначала в полицию, а когда ваши лоботрясы не захотели заниматься этим делом, позвонила мне. Если хотите, можете проверить.

– Обязательно проверю, – сказал Кроут. – В какой участок она обращалась?

– Не знаю. Должно быть, в тот, что рядом с Хлебной гаванью. Берков снимал там квартиру, – сказал Виктор и, не вдаваясь в детали, поведал о своем визите к госпоже Розенгарт.

Кроут слушал внимательно, сдвинув брови и выпятив нижнюю губу, но ничего не записывал. Он лишь ритмично кивал головой в своей огромной, сдвинутой на затылок шляпе, словно просил не останавливаться.

Хорошая память у старой ищейки, отметил про себя Виктор, никогда не расстающийся с пухлым блокнотом, половина страниц в котором, по правде сказать, была заполнена карандашными набросками.

– Скажите, лейтенант – почему вы сразу не сказали мне где Берков? Ведь вы еще там, в конторе Манлихера, поняли что я ищу именно его. Помните, когда я показал вам эмблему ПВО?

– А вы как думаете, почему?

– Думаю, из вредности!

– И это тоже.

– А еще? Нет, я, конечно, понимаю – вы хотели выяснить, кто мой клиент. Но, в таком случае, мы могли бы сразу договориться.

– Договориться? Помниться, Катранжи, не очень-то вы горели желанием о чем-нибудь договариваться.

– А вы и не пытались, – парировал Виктор, сознавая однако, что лейтенант прав. – «Не нужно кудрявых басен!» – так вы, кажется, сказали?

– Послушайте, господин частный сыщик! – сказал Кроут, начиная потихоньку свирепеть. – Вы что невеста, чтобы я вас обхаживал? Чего вы добиваетесь? По моему вы уже узнали достаточно. Вполне хватит чтобы отчитаться перед госпожой Берковой за потраченные на вас деньги.

– Ладно, лейтенант, не горячитесь. Мне просто хочется разобраться.

– В чем вы еще не разобрались, Катранжи?

– У меня, лейтенант, при всем к вам уважении, тоже имеется кое-какой опыт сыскной работы.

– Ну, и что же он вам говорит, этот ваш опыт? – сердито оборвал его Кроут.

– А говорит он мне вот что. Как только вы узнали, что я разыскиваю человека с эмблемой ПВО на плече – того самого, что лежит у вас в морге – то все подозрения в моей причастности к убийству старика должны были отпасть сами собой, еще там, в его барахолке «Давид и Голиаф». А уж тем более, когда вам стало известно, что оба они были убиты из одного пистолета!

– Возможно. И что дальше?

– А то! Не было никакой необходимости устраивать за мной слежку! Мы могли еще днем спокойно обменяться с вами информацией, как сделали это сейчас. Я бы узнал где находится Берков, а вы…

– А я бы узнал имя этого долговязого блондина с прострелянной головой. И еще, что у него имеется беспокойная сестренка. Настолько беспокойная, что готова потратиться на частного сыщика по фамилии Катранжи – наглого, упрямого, вечно жующего зануду!

– Вот именно! А разве вы не этого хотели? И зачем тогда, спрашивается, нужна была слежка? Не забывайте, Кроут, я ведь сам когда-то был следователем!

– Да-да, я помню, вы это уже говорили. Вы были следователем, и у вас имеется кое-какой опыт. Так что вы мне хотите сказать, Катранжи? Давайте уже ближе к делу!

– Я хочу сказать, вот что! Никто – слышите, лейтенант? – никто в вашей конторе не будет без нужды усложнять себе работу! Никому не нужны лишние хлопоты! И вам они тоже не нужны. И если вы все-таки отправляете вслед за мной пару недоумков, проворных, как гиппопотамы и незаметных, как гвоздь в ботинке, значит есть на то причина. Вот я и хочу знать – что это за причина, лейтенант!

– Он видите ли хочет знать! Подумать только! – воскликнул Кроут, размахивая сигарой, словно дирижерской палочкой. – Да мало ли, кто чего хочет знать. А о такой вещи, как тайна следствия, вы когда-нибудь слышали, господин бывший следователь? Что вы ухмыляетесь? Что такого смешного я сказал? – Он сердито уставился на Виктора, вдруг растянувшего рот в широкой улыбке.

– Простите, лейтенант. Я просто вспомнил, как недавно вы называли чушью мои слова о тайне клиента.

– Вы зануда, Катранжи! Злопамятный зануда!

Кроут демонстративно отвернулся и сердито запыхтел сигарой, окутывая себя клубами дыма, словно вулкан, готовый взорваться. Однако Виктора это не беспокоило. Ему давно стало ясно, все эмоциональные вспышки лейтенанта, не более чем умелая игра, рассчитанная на простаков. Обычная полицейская провокация. Морщась, он втянул носом витающий в воздухе запах табака, чтобы в очередной раз доказать себе, насколько это вредная и бессмысленная привычка и в очередной раз сделал вид, что в это поверил. Кроут о его внутренней борьбе даже не подозревал.

– Скажите, Катранжи. А эта его сестра. Как ее... Милена Беркова… Что она из себя представляет? – спросил он абсолютно спокойно, будто и не кипел только что от негодования.

– Милена Беркова? Обыкновенная молодая особа, – пожал плечами Виктор. – Среднего роста, стройная, довольно приятная, светлые волосы, чем-то похожа на брата. А что?

– Ну, а по характеру? Скрытная? Себе на уме?

– Я бы не сказал. Скорее, наоборот. Благочестивая провинциалка двадцати семи лет. Строга, как монахиня, чиста и наивна.

– В двадцать семь лет и наивна? – засомневался Кроут. – А она, часом, не водит вас за нос – а, Катранжи? Может это вы наивны?

– Не водит. Я, лейтенант, извините, тоже не мальчик – кое-что в жизни видел. Милена и в самом деле, словно ребенок. Не удивлюсь, если на Рождество она пишет письма Санта-Клаусу.

– Милена! – хмыкнул Кроут, странно скосив глаза на Виктора. – Понятно. Поэтому вы от меня ее прятали? Решили, что лейтенант Кроут, людоед. Полицейский монстр. Чудовище, пожирающее невинных деревенских овечек. Что ж, спасибо, Кактранжи, уважили!

– Всегда к вашим услугам.

– Это вы тут, передо мной, хорохоритесь, – укоризненно покачал головой Кроут. – А сами, наверняка, думаете, как будете рассказывать ей про брата. Ведь думаете?

– Ничего, расскажу как-нибудь, – насупился Виктор. – Что это вы так ей заинтересовались?

Кроут затянулся остатком сигары, пыхнул дымом и, широко размахнувшись, зашвырнул окурок в шелестящую мокрыми листьями темноту. Снял безразмерную шляпу, заглянул внутрь, словно там лежал некий список с ответами, провел рукой по жестким седым волосам, снова нахлобучил шляпу на голову и, четко разделяя фразы, сказал:

– Потому, господин сыщик! Что, как мне кажется… – он пристально взглянул на Виктора. – Отправить вас на поиски Беркова должна была вовсе не она!

– Простите, лейтенант, не понял, – произнес Виктор ошарашено. – Что значит, не она? А кто?!

Черный полицейский седан привез их обратно на полупустую госпитальную стоянку, где среди холодного блеска луж сиротливо стоял кабриолет Виктора с насквозь отсыревшим салоном. Черный седан плавно притормозил рядом, водитель заглушил двигатель, но двери оставались закрытыми, из машины никто не вышел. Откинувшись на широкую спинку заднего сиденья, Виктор смотрел на сцепленные пальцы собственных рук, и внимательно слушал лейтенанта.

– А что я должен был о нем думать? – возмущенно вопрошал Кроут с другого края сиденья – лицо его скрывала темнота, голос был глухим и усталым. – Что бы вы сами подумали на моем месте? Вы только представьте себе – целая сумка ЛСД! Огромная дорожная сумка! Она не утонула лишь потому, что ампулы были в пластиковых пакетах. Спасатели выловили ее и собирались уже передать в почтовую компанию вместе с другими остатками груза. Хорошо, не передали. Хорошо, нашелся среди них один не в меру любопытный – для нас, хорошо, для полиции. Парня, похоже, не научили в детстве, что нельзя совать в рот что попало. Теперь он уже ничего в рот не сунет – даже зубочистку. Зато сумка оказалась у нас, а не попала к почтовым начальникам. Поверьте, они бы зарыли ее так, что сам черт не сыщет. Оно и понятно – такое пятно на репутацию компании. Ведь выходило бы, что почтовые авиалинии причастны к наркотрафику! Я знаю, о чем вы думаете. Сумку мог везти кто-нибудь из пилотов по личной инициативе. Конечно, этого исключать нельзя. Но, Катранжи – судите сами! Если в придачу к сумке у вас имеется труп с дыркой в голове – некто неизвестный, совершенно посторонний человек, которого там никак, ну никак не должно было быть – что в первую очередь приходит на ум? Правильно! Это и есть, если не хозяин сумки, то по крайней мере курьер. И это было бы вполне логично, но… Чертова пуля у него башке портит всю картину!

– Ах вот что! А я, значит, в вашей картине, хозяин сумки, который ищет свой товар, и поэтому вы пустили за мной хвост?

– Не льстите себе, Катранжи, – усмехнулся Кроут. – Вас вполне могли использовать втемную. Согласитесь, очень удобно – нанять за пару-тройку монет профессиональную ищейку, чтобы отыскать пропавшего курьера и товар. Я не мог этого исключить, но… похоже, ошибся? – сказал Кроут и внимательно посмотрел на Виктора.

– Скажите, а вы не допускаете обыкновенную случайность? – сказал Виктор, игнорируя буравящий взгляд лейтенанта. – Ведь самолет и в самом деле мог упасть на какую-нибудь лодку или яхту, на которой в это время находился Берков – живой ли, мертвый, с сумкой или без. Мало ли частных лодок болтается в заливе?

– Случайность я допускаю, отчего ж. Только не было там никаких следов лодки или чего-то похожего. Мы специально проверяли. Ни кусков обшивки, ни спасательного круга, ни пробкового жилета – ничего. А так не бывает, Катранжи. Что-нибудь непременно бы осталось. На любой посудине полно барахла, которое не тонет.

– Покойники, например, – не удержался от сарказма Виктор.

– Не смешно, – буркнул Кроут устало.

– И мне не смешно, – вздохнул Виктор. – Это нервное. День был тяжелым. С самого утра не задался.

– Я заметил, – вяло усмехнулся Кроут. – Кстати, все хотел спросить, кто это по вам так потоптался?

– А-а, ерунда! – махнул рукой Виктор. – Был у меня небольшой спор на тему частной собственности.

– Сунули нос куда не следует?

– Вы делаете то же самое.

– Я, между прочим, защищаю закон! А вы…

– А я зарабатываю на жизнь. Как умею, так и зарабатываю. Просто делаю свою работу. И, кстати, лейтенант, плачу с этого налоги!

– Ну, конечно, налоги! – закивал головой Кроут, сделав скорбные глаза. – Налоги, которые идут на содержание полиции. То есть – меня! Я понял куда вы клоните, не продолжайте. Послушайте лучше, что я вам скажу, – на ходу сменил тон лейтенант. – По всему выходит, работу вы свою закончили. Так? Получили, что хотели, отработали монету. И все! Баста! Дальше это дело вас не касается. Это дело полиции, и не мне вам объяснять, почему. Убийство, есть убийство, и незачем любопытным бойскаутам типа вас крутиться у меня под ногами. Нужно будет, я вас вызову как свидетеля. А сейчас, мой вам совет – поезжайте лучше… Где вы, сказали, остановилась Беркова? В отеле «Фламинго»? Вот туда и поезжайте, успокойте барышню! Знаю, у вас получится. Мне с ней, хочешь не хочешь, придется завтра беседовать – так, знаете, хотелось бы без соплей. И в эту историю больше не суйтесь. Ищите себе дальше беглых должников, неверных женушек, всяких там собачек-кошечек. Глядишь, и лицензия ваша целее будет. И голова!

– А с чего это вы, лейтенант, решили, что у меня получится успокоить госпожу Беркову? – сердито сверкнул глазами Виктор.

– Физиономия у вас подходящая, – спокойно ответил Кроут. – Не то что моя. – Он усмехнулся и провел ладонью по седой щетине (звук получился мерзким, как наждаком по ржавому ведру). – Я ведь монстр! Людоед! А вы – благородный рыцарь. Джентльмен с университетским дипломом. Уверен, будь вы моим напарником, из вас бы вышел отличный добрый полицейский. Люди с радостью выкладывали бы вам свои грехи – как священнику на исповеди.

– Хорошо, что я не ваш напарник, – сказал Виктор и распахнул дверь седана.

– Успокойте дамочку и не лезьте в это дело! И на счет лицензии – я не шутил! – крикнул лейтенант вдогонку, как всегда оставив за собой последнее слово.

Виктор выбрался из теплого чрева полицейского авто, сразу окунувшись в неприятную промозглую тьму. Не прощаясь, хлопнул дверцей и скорым шагом направился к своей машине, где под сырой брезентовой крышей, на сыром продавленном сиденье, лежал его мятый плащ.

В баре было темно и тихо. Свет горел лишь над стойкой, освещая ближние столики с поставленными на них перевернутыми стульями – дальние вырисовывались в темноте буреломом торчащих ножек. Нетронутым выглядел один-единственный стоящий у стены стол. Он все еще был накрыт скатертью, лампа под зеленым абажуром светила мирным светом, и три коричневых венских стула стояли рядом, на своих местах.

За этим столом в полном одиночестве сидела Милена Беркова. Сидела давно. Может час. Может больше. Сидела и молчала. И не шевелилась. Руки ее неподвижно лежали на столе, кончики длинных пальцев, едва касаясь, гладили металлическую оправу круглых очков с одной расколотой посередине линзой. Глаза, в которых вдруг не оказалось слез, были неподвижны и темны, перевернутый мир застыл в них бессмысленным набором теней, и только маленькая зеленая искорка, отраженная от лампы, тихонько дрожала, доказывая, что глаза эти живы.

– Вот выпейте-ка, – строгим голосом сказал Карл и поставил перед Миленой тяжелый приземистый стакан, на треть наполненный чем-то янтарным. – Давайте, давайте! Вам это сейчас нужно, – грубовато-настойчиво добавил он, пытаясь таким нехитрым способом вывести девушку из оцепенения.

Милена, словно заводная кукла, послушно взяла стакан и без единой эмоции выпила все без остатка. Затем поставила стакан на скатерть, выпрямила спину, странно вздрогнула всем телом, качнулась вперед и, издав судорожный всхлип, уткнулась лицом в огромный пухлый живот Карла. Обхватив рукой вздрагивающие плечи девушки, Карл печально посмотрел на Виктора, хмуро взирающего на них с высокого табурета у стойки. Другую руку Карл обреченно отвел в сторону и затем бессильно уронил – мол, что тут поделаешь. Он стоял, терпеливо дожидаясь пока Милена успокоится, что-то тихонько бубнил ей в затылок, словно ребенку, что-то приговаривал – что именно, Виктор не слышал.

Добрый, мудрый старина Карл, что бы я без тебя делал, думал он с виноватой грустью, испытывая, как и большинство мужчин, в подобных случаях полную растерянность. Я вот так не могу. Не умею. Всегда считал сентиментальность и, вообще, проявление нежных чувств признаком слабости. Считал, это не для мужчин – мужчинам, мол, такое не подобает. А может просто стеснялся. Мы же, черт возьми, герои! Мы должны быть суровыми и немногословными. Должны держать удар, терпеть, не показывать виду. А вот когда нужно утешить, успокоить – да просто, черт возьми, не молчать в нужный момент! – вдруг проглатываем язык, глупеем, становимся бесчувственными пнями. Кроут, скотина хитрая, воспользовался случаем. «Хотелось бы без соплей!» А у самого шкура, из пушки не прошибешь. Мамонт казенный. Мастодонт. Надеюсь это последнее, что отмеряно мне на сегодняшний день.

– Извините, – сказала Милена, отворачиваясь и шмыгая покрасневшим носом. Платка у нее не оказалось, и Карл дал ей свой, размером с небольшую скатерть. Он снова вернулся за стойку и стал водить тряпкой по и без того чистой столешнице. Сквозь мокрое пятно на белой рубашке просвечивал розовый живот.

– Выпьешь что-нибудь? – спросил Карл и кивнул на полки с бутылками.

– Нет, спасибо, – сказал Виктор и посмотрел на часы. – Поеду. Поздно уже.

– Хорошо, езжай. Я пригляжу за ней, – сказал Карл, глядя через его плечо на освещенный столик. – Закончу здесь и провожу до номера.

– Да, Карл, проводи. Спасибо тебе.

– Брось. Ерунда. Я всегда знал, что у тебя сволочная работа.

– Твоя тоже не сахар, – сказал Виктор, прикидывая, как бы поделикатнее проститься с девушкой.

– Да, моя тоже не сахар, – согласился Карл. – Однако, дружище, куда проще сказать женщине, что ее мужчина пьян, нежели мертв.

– Даже если он пьян мертвецки, – сказал Виктор, пытаясь, как всегда, за иронией скрыть, как мерзко у него на душе.

– У тебя еще есть силы шутить? Молодец! – похвалил Карл и вдруг, навалившись грудью на стойку, зашептал: – Послушай-ка, Виктор, наверное, это не мое дело. Но она меня попросила, чтобы я уговорил тебя продолжать работу. Сказала: он ваш друг, он вас послушает. Ты понимаешь, о чем речь? Я, признаться, думал, ты с этим делом закончил. Или нет? Извини, я не мог не спросить – девчонка ревела и я пообещал.

– Все в порядке, старина, никаких тайн, – также вполголоса ответил Виктор и похлопал Карла по руке. – Просто полиция подозревает, что ее брат был наркокурьером. Я сначала не хотел говорить ей об этом, но завтра сюда все равно заявится полицейский детектив с расспросами. Я подумал, пусть лучше от меня узнает. Понимаешь, Карл, он для нее был не просто старший брат. Ветеран войны, герой, можно сказать, пример по жизни. А тут, представь, нарисуется эдакое суконное рыло с казенной бляхой и официально объявит его преступником.

– Так он что, ее брат, в самом деле был замешан в торговле наркотиками?

– Не знаю. Не думаю. Какие-то косвенные улики против него есть, но все притянуто за уши. Хороший адвокат от этих улик камня на камне бы не оставил.

– Понятно. И она, стало быть, попросила тебя стать таким адвокатом. А ты, стало быть, отказался?

– Что-то вроде того. Ну сам подумай, какой из меня к черту адвокат! Да и… не в этом дело.

– А в чем?

– Пойми, старина! – вдруг яростно зашептал Виктор. – Я всего лишь частный сыщик! У меня прав меньше, чем у вышибалы в твоем кабаке. А эта девочка… – Виктор оглянулся и заговорил тише. – Она как ребенок, ей богу. Решила отчего-то, что я все могу. Такой, знаешь, книжный герой. Супермен из комикса. Раз-два, всех победил. Я, говорит, должен защитить честное имя ее брата. Ты слышишь, Карл? Я должен! Детский сад… У нее только что убили брата. Кто убил, почему – ничего не известно! А она про честное имя. Ну самое время! Как это у деревенских просто.

– Виктор, в чем дело? – Карл положил свою лапищу на его руку. – Я говорю, в чем проблема? В деньгах? – и он пристально посмотрел ему в глаза.

– Смеешься? – обиделся Виктор.

– Тогда в чем? Тебя смутили ее слова о честном имени? Слишком пафосно прозвучало? Слишком провинциально для нашего циничного города? Или может скажешь, что лично для тебя эти слова ничего не значат? Так – пустой звук, наивный лепет сельской девочки?

– Перестань, Карл. Сам знаешь, что нет.

– Знаю, поэтому и спрашиваю! Так в чем дело, дружище? Повторяю, если проблема в деньгах, я все готов взять на себя.

– С чего это вдруг ты проникся таким участием?

– А я вообще добрый, ты не замечал?

– Замечал, – грустно улыбнулся Виктор. – Только, знаешь, теперь это все бессмысленно. Антон Берков мертв, и этого, к сожалению, не исправить. А совать нос в полицейское расследование мне никто не позволит – меня уже, кстати, предупредили на этот счет.

– Понятно, – кивнул Карл. – Ну а главное?

– Что значит главное? – вскинул бровь Виктор. – А этого тебе мало?

– Не мне, – усмехнулся Карл. – Тебе мало. Разве тебя когда-нибудь останавливали полицейские запреты?

– Нет, но… – Виктор потер подбородок. – Должно быть, я становлюсь старым. Старым и мудрым. Как ты, Карл.

– Ладно. Наверное, я действительно лезу не в свое дело, – вздохнул Карл. Он собрался было отойти, но Виктор ухватил его за локоть.

– Мозган! – сказал он. – Дядюшка Сэм. Помнишь, я рассказывал?

– Э-э… погоди, – наморщил лоб Карл. – Это тот чертов мафиози, который…

– Да, Карл. Тот самый чертов мафиози, о которого я разбил себе башку будучи государственным следователем. Катер, на котором я нашел очки Антона Беркова, принадлежит ему. Понимаешь о чем я? Только я давно не следователь. Я не работаю в прокуратуре, и государство, если что, не прикроет меня своей широкой спиной. Я обыкновенный частный сыщик. Уличный следопыт в стоптанных ботинках. У меня в конторе нет секретарши, зато имеется ворох неоплаченных счетов. Все мое богатство – пыльный «Ремингтон» на столе, подержанный автомобиль у тротуара и револьвер под мышкой. Моя семья, это сонная рыжая кошка, разрешающая себя гладить в обмен на консервы. И, знаешь, Карл, меня это устраивает. Меня устраивает моя жизнь. Я уже давно не в том возрасте, чтобы изображать из себя героя. Я не хочу казаться лучше, чем есть. Знаешь, две фронтовые медали на старом армейском кителе, хорошее напоминание, что везение, штука непостоянная. Ведь, если подумать, некоторых награждали ими посмертно. Но ведь тогда, черт возьми, был смысл! По крайней мере, мы считали, что был! А сейчас?

– Виктор! – перебил Карл и указал глазами поверх его плеча. Виктор замолчал и оглянулся. В паре шагов от них стояла Милена Беркова – бледная, строгая, прямая. Виктор крутнулся на табурете и, сверзив на пол чугунные ноги, медленно поднялся ей навстречу.

– Вы мне так и не ответили, господин Катранжи, – сказала девушка старательно-спокойным голосом, глядя Виктору прямо в глаза. – Что вы решили? Я могу надеяться на вашу помощь? Вы знаете, что кроме вас в этом городе мне больше не к кому обратиться.

Знаю, подумал Виктор. Еще бы. Теперь-то уж точно не к кому. Ни одно детективное агентство, тем более, адвокатская контора не возьмется доказывать невиновность человека, пока идет официальное расследование. Ради скромной сельской девочки, никто не станет портить отношения с властями. Тем более, что деньгами здесь даже не пахнет. И, тем более, что человека этого уже нет в живых.

– Вы поможете мне? – почти беззвучно прошептала девушка, и Виктор увидел, как мелко-мелко дрожит ее подбородок. Уже приготовленное «видите ли в чем дело» застряло у него в горле вместе с дежурными словами сочувствия.

Карл за спиной выразительно кашлянул:

– Кхм… Госпожа Беркова. Мы тут с господином Катранжи побеседовали… – Карл сделал паузу, словно давая Виктору возможность возразить. Но Виктор молчал, и тогда Карл продолжил: – Что уж говорить, день сегодня выдался не из легких. У вас, так особенно. Думаю, будет лучше, если Виктор, то есть господин Катранжи, пока повременит с ответом. Как следует подумает. Как говорится, утро вечера мудренее. Правда, Виктор?

Эх, Карл, Карл, вздохнув, подумал Виктор. Ну зачем ты, ей богу. Ведь невозможно бесконечно оставаться добрым. К чему тянуть до утра с тем, что и так ясно. Если мне все равно придется сказать ей «нет», так уж лучше это сделать сразу.

– Правда, господин Катранжи? – прошептала девушка, глядя на него своими огромными серыми глазами.

– Правда, – ответил Виктор.

[1] ICAO – International Civil Aviation Organization, Международная организация гражданской авиации.

Глава 5

Город спал, укрывшись туманом. Спрятался до утра под его сырым и душным одеялом. Исчезли тротуары, сделались прозрачными каменные фасады зданий. Чугунные решетки оград расплылись, словно черная акварель по мокрой бумаге. Стала незаметной липкая грязь улиц, на которых размытые неоновые огни, дрожа и потрескивая, привычно манили ночных скитальцев обманчивой видимостью тепла и уюта.

Ближний свет фар шарил в тумане белыми, как слоновьи бивни и толстыми, как бревна, лучами и больше слепил, чем освещал дорогу. Придорожные фонари один за другим выплывали из белесой, как разбавленное молоко, мути, расцветали лохматыми светящимися шарами, ярко вспыхивали на мгновение и, отразившись в мокром капоте авто, уносились прочь. Редкие встречные машины выныривали в опасной близости из ниоткуда, резко и неожиданно, словно шальные снаряды, пролетали мимо, стегая по нервам коротким злым воем. Туман оседал на лобовом стекле сотней мелких холодных капель, маленькие хромированные щетки оживали на миг и небрежно смахивали их в сторону. Глаза нещадно ломило от чередования вспышек света и напряженного вглядывания в темноту.

Виктор включил радио. Наугад покрутил ручку настройки, выбирая станцию. Радио шипело и посвистывало, как простуженная канарейка. Сначала мужским голосом попыталось сообщить новости спорта, затем женским сводку погоды. Наконец сквозь шорох эфира из динамика потек тягучий и приторный, как патока, негритянский блюз. Хриплый и бесконечно печальный голос принялся изливать душу, рассказывая, как тяжело живется одинокому чернокожему певцу в жестоком и полном несправедливости мире. Голос стонал, рыдал и выл. Он причитал и всхлипывал. Он жаловался так мучительно и долго, что собственные, Виктора, проблемы показались вдруг пустяком, не стоящим выеденного яйца. Он уже собрался посочувствовать бедняге, но тут с волшебной импровизацией вступило фортепиано, и стало ясно, что одиноким чернокожим пианистам тоже не позавидуешь.

Тоскливая музыка примирила с действительностью. Виктор сбавил скорость и сместился правее, пропуская едущую за ним машину, фары которой уже минут пять слепили через зеркала заднего вида. Однако водитель задней машины обгонять не пожелал. Он тоже сбавил скорость и продолжал тащиться следом, поливая багажник и заднее стекло кабриолета раздражающим светом.

«Кретин!» – беззвучно выругался Виктор. Он терпеть не мог таких умников – любителей таскать каштаны чужими руками. Ясное дело, куда проще пристроится ночью за габаритами попутной машины, чем самому буравить усталыми глазами коварную темноту, собирая колесами выскакивающие навстречу выбоины и канализационные люки (ему всегда казалось, что местоположение этих люков планировал не иначе как бывший минер – увернувшись от первых двух, обязательно влетишь колесом в третий). Это ведь, как в атаке – первые пули достаются первому.

Возмущенно взревев двигателем, Виктор резко, с перегазовкой, переключился на низшую передачу и, утопив педаль в пол, рванул вперед. Ехавший следом, этого не ждал. Он замешкался и сразу отстал, почти растаяв в тумане, но через какое-то время удивительно легко настиг машину Виктора. Стремительно подлетел сзади, лупя светом огромных, похожих на прожектора фар, и буквально прилип к багажнику кабриолета, словно боясь потеряться.

Это было наглостью. Сонную дурь сняло как рукой. Виктор снова ускорился. В плотном тумане было легко оторваться, но с такой же легкостью можно налететь на какое-нибудь невидимое препятствие, вроде большого черного грузовика, заглохшего посреди перекрестка. Неизвестный хам чуть отстал, но продолжал двигаться достаточно быстро. Ему было проще, и уж точно безопасней.

Негритянский блюз на радио сменился женским джазовым дуэтом. Две сестрички с озорными голосами принялись наяривать песенку про стриптизершу, которая танцевала вокруг своего шеста исключительно под звуки польки. Сама песенка на польку походила мало, но ритм у нее оказался под стать скорости ночной гонки. Виктор сделал звук погромче и посмотрел по сторонам. Район был знакомый, хотя ночью в тумане все выглядит немножечко не так.

Он ударил по тормозам, одновременно глядя в зеркало заднего вида. Увидев, что его преследователь тоже судорожно тормозит, снова рванул вперед, затем резко крутанул руль вправо и нырнул в переулок. Задние колеса занесло на мокром булыжнике. Виктор «поймал» машину в заносе и с дробным резиновым гулом помчался вниз по переулку.

Уклон был приличным, переулок узким, серые туши припаркованных автомобилей делали его еще уже. Едва не оборвав боковые зеркала, кабриолет выскочил из переулка, словно ядро из пушки. Снова в крутом заносе, чуть ли не боком, ушел влево на параллельную улицу. Маневр был авантюрным, но Виктор считал, что вероятность влететь в бок городского автобуса в это время не очень велика – про большой черный грузовик он уже давно перестал думать. Его преследователь, вероятно, считал так же. В салонном зеркале было видно, как мощная машина длинной черной тенью вырвалась следом из переулка и замоталась из стороны в сторону, размахивая лучами фар.

Черт! Да ведь он меня пасет, дошло наконец до Виктора. А я-то считал, что мы с лейтенантом обо всем договорились. Или это не Кроут, не его люди? Машина точно другая. Да и водитель, похоже, другой – не тот размазня, что терся позади днем.

Сразу возникло желание остановиться и побеседовать с преследователем лицом к лицу – выяснить, чьи кулаки тверже, а руки длиннее. Наверное, в другое время он бы так и сделал, но сейчас – Виктор чувствовал – ситуация не очень к этому располагала. Слишком поздно, слишком темно, и сам он слишком устал – не то слово «устал» – откровенно вымотался за этот бесконечный сумасшедший день. До дома оставалось всего ничего, и захотелось просто избавиться от настырного соглядатая. Свободной рукой он откинул крышку перчаточного ящика, нащупал и вынул кобуру с револьвером. Сбросив кобуру на пол, положил кольт сначала рядом на сиденье, но передумал и сунул в правый карман плаща.

Здешние дворы и переулки Виктор знал, как порезы на своем подбородке, да и туман здесь был не таким густым. Не дожидаясь пока преследователь снова приблизиться, он повернул направо, в узкий темный переулок, затем сразу налево, под арку, ведущую в проходной двор. На ходу выключив фары, прокатился еще пару метров, остановился вплотную к стене и быстро убрал ногу с педали тормоза. Красные отсветы стоп-сигналов погасли и, нужно сказать, вовремя. В край арки ударил яркий свет фар, высветив на мгновенье какую-то надпись на стене, и большая темная машина промелькнула мимо, рыча и ускоряясь. Женский дуэт на радио взял финальный аккорд сумасшедшей стриптиз-польки и замолк.

Виктор расслабленно откинулся на сиденье и прикрыл глаза. Он сидел какое-то время в полной темноте, поглаживая в кармане плаща рифленую рукоятку револьвера и слушал медленную итальянскую балладу. «Вернись ко мне!» – уговаривал кого-то сладкий голос в приемнике. Однако в переулке никого не было, темный автомобиль больше не появлялся.

Виктор заглушил двигатель, прихватил из «бардачка» маленький полицейский фонарик и выбрался из машины. Арка была широкой, места для проезда оставалось достаточно. Он запер машину, решив оставить ее здесь до утра. Дошел до угла и осторожно выглянул наружу.

Переулок оказался служебным проездом, глухим и темным. Лишь в дальнем конце одинокая лампочка над «задней» дверью какого-то заведения освещала несколько мусорных баков.

Он включил фонарик и направил его вниз – разбитый асфальт под ногами блестел от серой слякоти – затем осветил стену арки. Большие корявые буквы на стене обещали лютую кару каждому, кто вздумает справить здесь нужду. Изощренность обещанного впечатляла. На миг он усомнился, стоит ли вообще оставлять здесь машину, но возвращаться не стал.

Он погасил фонарь и зашагал по переулку на свет лампочки, в сторону мусорных баков. Оказавшись в пятне её тусклого света, невольно стал смотреть под ноги. В этот момент за спиной вспыхнули мощные фары.

Стало вдруг невыносимо светло. Длинные черные тени метнулись из-под ног далеко вперед, в конец переулка. Он машинально обернулся и сразу зажмурился, выставив перед собой ладонь. Дернулся в сторону, но правая нога поскользнулась, и он шмякнулся плашмя, аккурат между двумя мусорными баками. И тут же в переулке загрохотало.

Пули злым свинцовым горохом застучали вокруг – щедро и без счета. Они дырявили ржавое железо баков, рикошетили, выбивая оранжевые искры, с визгом впивались в стены, круша штукатурку и швыряя вокруг кирпичную крошку. Распластавшись на жирном асфальте, Виктор сжимал в руке свой крохотный кольт, казавшийся под плотным автоматным огнем детской игрушкой, и не смел поднять головы.

Стрельба не прекращалась ни на секунду. Яркий свет заливал переулок – щербатые стены домов, черные провалы окон, масляно сверкающий асфальт, обрывки бумаги, мятую жесть консервных банок, желтую банановую кожуру, лежащую перед лицом…

Наконец стрельба прекратилась. Звякнули и откатились последние гильзы. Тонкая пыль повисла в воздухе, смешавшись с туманом. Неслышный до сих пор мотор коротко фыркнул. Скрытый за светом фар автомобиль медленно покатил в сторону мусорных баков, мерзко причмокивая резиной.

Автомобиль приближался, толкая перед собой стену слепящего света, и черные тени вокруг двигались тоже. Переползали с предмета на предмет, медленно и невесомо, словно пальцы слепца или щупальца спрута. С пустой коробки из-под обуви на разноцветную обложку модного журнала. С оторванной кукольной головы на испачканную шляпу, слетевшую с головы живой.

Пока живой.

Прижавшись плечом к ржавому металлу, Виктор почти обреченно смотрел, как спасительная тень от бака сжимается, становясь все меньше и меньше, а стена безжалостного света неумолимо наступает.

Она уже в двух шагах – и черные тени расступились.

Она уже рядом – и все вокруг пронзительно засияло.

Она медленно проплыла мимо – и его шляпа беспомощно расплющилась под колесом.

Стена света остановилась. В пришедшей следом темноте был слышен лишь тихий шелест новенького, хорошо отрегулированного мотора.

– Слишком далеко укатил. Ни черта не видно! – недовольно проворчал голос над головой.

– Подать назад? – лениво осведомился другой.

– Не нужно. Стой, где стоишь. Есть чем посветить?

– Сейчас. Где-то был фонарик.

Глаза стали привыкать к темноте. В паре метров от головы, Виктор разглядел заднее колесо автомобиля. Большое, мокрое, блестящее, с дорогим хромированным колпаком и очень крупным «злым» протектором. Выше и чуть левее, в открытом окне задней двери, мерцал малиновый светлячок сигареты.

– Ну что, нашел? Долго возишься, – сказал недовольный голос, и огонек сигареты дрогнул в такт словам. Человек повернулся к окну, огонек стал ярче, за ним бледным пятном обозначилось лицо. Что-то глухо стукнуло о край окна. Человек затянулся сигаретой. В темноте отчетливо высветился кончик его носа и широкий красный подбородок, сплошь залепленный кусочками пластыря и оттого похожий на шляпку мухомора. Рядом с лицом-мухомором тускло отсвечивал круглый магазин тяжелого армейского автомата. Человек всматривался во мрак между баками, вероятно, рассчитывая среди мусора, увидеть его, Виктора, труп – но ничего не видел. Сейчас он включит фонарик и тогда…

Второй попытки у меня, скорее всего, не будет, подумал Виктор отстраненно и прицелился в красную светящуюся точку.

Револьвер бабахнул. В ушах зазвенело. Перед глазами, словно кадры немого кино – искры от разлетевшейся в прах сигареты, лицо-мухомор, мгновенно отброшенное назад в глубину салона, огромное колесо, бешено вращающееся в скользкой грязи в попытке зацепиться за что-нибудь твердое.

Колесо наконец нашло опору, и автомобиль, резко присев на рессорах, прыгнул вперед, как огромный железный зверь. Размазывая свет по стенам, он помчался прочь, стремясь скорее вырваться из узкой западни переулка. Коротко моргнули огни стоп-сигналов, и автомобиль скрылся за углом. В подворотне осталась лишь вонь. Вонь от автомобильного выхлопа, вонь от сгоревшего пороха, вонь от продырявленных мусорных баков.

Лампочки над «задней» дверью больше не было. На ощупь, с кряхтением и оханьем, Виктор выбрался из смрадной щели между баками. Чертыхнулся, споткнувшись обо что-то – должно быть, жестяную крышку, которая отлетев, долго гремела в темноте, вращаясь. Нащупал в кармане фонарик и попробовал его включить. К удивлению, фонарик заработал. Пошарив вокруг крохотным пятнышком света, он нашел свою похожую на блин шляпу. Подобрал и, ткнув фонарем в середину, попытался вернуть форму – посветил на то, что получилось. Получилось плохо. Держа изуродованную шляпу в руке, он побрел, прихрамывая, вниз по переулку. Но через десяток шагов остановился и, обернувшись, зашвырнул её в середину мусорных баков.

Свет в собственной прихожей показался ему ласковым, как майское солнце, и приветливым, как глаза страхового агента, предлагающего продлить годовой договор. Вынув из кармана револьвер, Виктор стал стряхивать с себя плащ, подпрыгивая на месте и стараясь не прикасаться к нему руками, и тот в конце концов рухнул у порога сырой смрадной кучей.

Из глубины квартиры бесшумно появилась кошка. Строго косясь, она элегантно обошла Виктора по большой правильной дуге и направилась прямиком к плащу. Долго там принюхивалась, вытянув шею, затем обернулась и посмотрела на хозяина большими круглыми глазами. В глазах читалось уважение.

Упираясь пяткой в мысок, Виктор с грохотом сбросил один за другим башмаки, стянул и бросил на пол носки. Перешагнув все это, босиком зашлепал к тумбочке, на которой стоял телефон. Плюхнулся на стоящий рядом стул и по памяти набрал номер коммутатора «Фламинго».

Ему долго не отвечали – вероятно, ночные звонки были там штучным товаром. Слушая длинные гудки, Виктор взглянул на наручные часы. Затем клацнул револьвером и сквозь пустое гнездо в открытом барабане посмотрел на потолочную лампочку. Затем на стену. Затем в трубке раздался сонный голос.

Дежурная телефонистка три раза переспросила номер, два раза переспросила его имя, и под конец все равно решила уточнить, уверен ли господин Катранжи, что его звонок ждут. «Уверен», – соврал Виктор. Хотя, может, и не соврал.

Голос Милены был очень тихим, но совсем не сонным:

– Да, господин Катранжи. Что-то случилось?

– Нет, – сказал Виктор, – ничего не случилось. Просто не хотелось тянуть до утра. В общем…

Одним движением кисти он загнал барабан на место и, глянув вниз, пошевелил пальцами босых ног.

– В общем, я хотел сказать, что согласен.

В приемной прачечной-химчистки была очередь. Небольшая, всего два человека. Вторым стоял Виктор. На его голове красовалась темно-серая «выходная» шляпа с мягкими полями, одетая точь-в-точь, как у Хамфри Богарта[1] в «Мальтийском соколе». Из кармана твидового пиджака выглядывал наисвежайший, бледно-голубой, в цвет галстука, платок, сложенный, как у того же Богарта, но уже в «Касабланке». Гладко выбритый подбородок торжественно лоснился, может и не как у голливудской звезды, но уж точно не хуже, чем у любого мужчины, поработавшего бритвой лишнюю пару минут. Настроение было боевое. Он выспался, хорошо позавтракал, а главное, вновь чувствовал себя при деле. Хотя очередь двигалась медленно – вернее, никак не двигалась – Виктор, преисполненный благодушия, терпеливо ждал.

Низенькая круглая дама перед ним сдавала в чистку накопившиеся вещи, которые вынимала из большого, сооруженного из простыни узла. Судя по величине узла, вещи копились в нем не меньше года, и дама вынимала их по очереди, бережно и слегка удивлено, словно увидела старых знакомых, о которых и думать позабыла, и которые вдруг встретились случайно, неся с собой ворох прекрасных воспоминаний о временах, когда она была не такая круглая и гораздо выше ростом. Приливы ностальгических чувств ничуть не мешали ей одновременно вести беседу с девушкой-приемщицей, застывшей по другую сторону стойки с намертво приклеенной улыбкой. Ее роль в беседе сводилась к вежливому киванию головой, сочувственным вздохам и изумленному закатыванию красивых карих глаз.

«Вы можете говорить что угодно, милочка, но я не верю ни единому их слову, – говорила молчащей, как рыба, приемщице круглая дама, вынимая из узла и встряхивая очередной предмет своего гардероба – нечто бурое и лохматое, похожее на угодившую под дорожный каток собаку. – Да-да, ни единому слову! Вы читали, что они пишут в своих газетах? К нам, видите ли, прилетели марсиане! Космические инопланетные пришельцы. Да-да, представьте себе! И они хотят, чтобы я в это поверила. Можно подумать, этим марсианам больше некуда прилетать. Можно подумать, здесь для них самое интересное место. Ну скажите мне, что они забыли в этом паршивом городишке? Здесь что, Париж? Или Рим? Или, может, Нью-Йорк? Это даже не Рио-де-Жанейро, здесь никто не ходит в белых штанах, кроме булочников! Или они спутали мазут в нашем заливе с песком Копакабаны? Господи, разве можно верить газетчикам? Никогда, слышите, милочка! Никогда не верьте газетчикам! Мой четвертый муж работал в газете, так вот что я вам скажу – большего вруна свет не видывал! Вот уж кто горазд был рассказывать про марсиан. Да-да, представьте себе! Про то, как они его похищали. А они, я вам скажу, похищали его регулярно – каждый месяц! Похищали и увозили за город, подальше от дома. Прятали где-то на секретной вилле и неделю над ним, беднягой, издевались. Да, представьте себе, издевались! Пытали и мучили! Заставляли виски пить ведрами, без перерыва! Рубашки на нем, скотине, рвали – которые я ему стирала и гладила! Спину ему, мерзавцу, ногтями марсианскими расцарапывали и рожу его бессовестную губной помадой пачкали. Одно слово, милочка: марсиане!»

Узел был велик. К тому времени, как он иссяк, Виктор знал столько подробностей из личной жизни круглой дамы, словно его самого угораздило однажды побывать с ней в браке, и от одного только осознания, что это не так, он вдруг почувствовал себя вдвойне счастливым и даже принялся что-то тихонько насвистывать.

Дама, получив от приемщицы квитанцию, обернулась и смерила Виктора строгим оценивающим взглядом, вероятно прикидывая, не будут ли впору не слишком еще старому, но и не слишком, по ее меркам, ухоженному господину оставшиеся от четвертого мужа рубашки. Виктор моментально ссутулился и сделал вид, что не заметил взгляда. Дама фыркнула и, сунув квитанцию в сумочку, ушла.

– Давно вас не было, – сказала ему девушка-приемщица, улыбаясь теперь вполне искренне. – Я уж думала, вы сменили прачечную.

Виктор водрузил на стойку сверток из плотной крафтовой бумаги, в котором были упрятаны изгвазданные плащ и костюм, и с хрустом расправил плечи.

– Ну что вы, как я мог, – ответил он добродушно, а про себя подумал: «Я просто давно не валялся между мусорными баками».

Осеннее солнце баловало горожан неизрасходованным за лето теплом, беспечно изливаясь мягким оранжевым светом. С утра оно успело нагреть гулкое железо крыш, карнизы с разомлевшими котами, до белизны высушило уличный асфальт и уже принялось за опавшие листья, которые едва подсохнув, подхватывались нетерпеливым ветром, закручивались в желтые шуршащие вихри и уносились прочь. Только темные сырые пятна в тени и вдоль бордюров еще напоминали о ночном тумане.

Свою машину Виктор нашел в целости и сохранности там же, где оставил. Переулок при дневном свете не казался таким мрачным, а надпись на стене арки выглядела просто смешной. В салоне еще чувствовалась ночная сырость, от потертых замшевых сидений исходил запах плесени и старого поролона. Тем не менее, автомобиль легко завелся и бодро зацокал холодными с ночи клапанами. Он словно чувствовал, куда предстоит держать путь, и на всякий случай демонстрировал абсолютную исправность и готовность к любым дорожным передрягам.

Виктор сложил брезентовую крышу. В перчаточном ящике бережно разместил бумажный пакет с купленной по дороге фляжкой джина. Отыскал на полу кобуру, распутал ремни и, скинув пиджак, нацепил на себя кожаную «сбрую». Сунул вычищенный револьвер подмышку и снова надел пиджак. Свою щегольскую шляпу он снял и заботливо пристроил на пассажирском месте. Затем воткнул передачу и задним ходом аккуратно вырулил из-под арки.

Единственная в городе автомобильная свалка находилась на северной окраине, на огромном, огороженном колючей проволокой пустыре. Стаи поджарых полудиких псов шлялись по ней среди нагроможденных друг на друга автомобильных кузовов – сцепленных, сплющенных, ржавых и не очень, бывших некогда дорогими лимузинами, престижными купе, скоростными родстерами, а чаще самыми обычными седанами и пикапами – честными рабочими лошадками. Псы охотились на крупных серых крыс, которые обитали в этих фантастических железных лабиринтах. Чем питались сами крысы, не знал никто. Должно быть жрали старые покрышки, в огромном количестве сваленные тут и там в зыбкие каучуковые кучи.

Об именах истинных владельцев свалки, можно было только догадываться, но заведовал автомобильным некрополем здоровенный малый, вечно небритый и хронически нетрезвый. Звали малого Архимед. Имя, понятно, было не настоящим и пристало к нему из-за странной привычки каждую порцию выпивки предварять словами: «Как говорил великий Архимед, на жидкость, погруженную в тело действует выталкивающая сила!» При этом было не ясно, какое тело он имеет в виду – свое собственное или емкость с выпивкой. Вероятно, все-таки емкость – потому что из Архимедова бездонного чрева жидкость определенно никуда не выталкивалась, сколько бы ее туда не заливали. Виктору доводилось сюда наведываться по каким-то прошлым делам, и каждый раз Архимед его не узнавал или делал вид, что не узнавал. Полулитровая фляжка с джином предназначалась для него, дабы освежить ненадежную память.

– «Опель» тридцать девятого года? – лениво поскреб Архимед заросшую черной щетиной щеку черной же, перепачканной смазкой рукой, выбравшись из-под стоящего на домкрате погрузчика. Виктора он снова не узнал.

– Темно-синий, после аварии, – повторил вопрос Виктор. Не тратя время даром, он выставил на крыло погрузчика пакет с джином.

– Хм… – произнес Архимед, оживая. – После аварии, говоришь?

Он обтер ладони о комбинезон, распахнул дверцу погрузчика, и встав на подножку, наполовину всунулся внутрь кабины. Приподняв вдрызг изодранное сиденье, принялся чем-то греметь.

– Тридцать девятого, говоришь? – не оборачиваясь, снова спросил Архимед и, пятясь задом, стал выбираться наружу. В одной руке он держал мутный стакан, в другой – мятую алюминиевую кружку, из которой, похоже, только что вытряхнул запас гаек.

С неподдельной радостью он шарахнул кружкой по крылу, припечатав ее рядом с пакетом. Где-то внизу от днища погрузчика оторвался и стукнулся о землю засохший ком глины. Архимед запустил два негнущихся пальца внутрь пакета и осторожно, словно огурец из банки, извлек на свет плоскую бутылку. Свернув, словно цыплячью голову, пробку, он занес руку над стаканом.

– Мне не наливай! – поспешно сказал Виктор.

Рука замерла в воздухе, Архимед вопросительно поднял глаза.

– Я за рулем, – произнес Виктор голосом скорбным, каким хирург говорит родственникам пациента, что сделал все что мог.

Архимед сочувственно кивнул, хотя было видно, что он не очень понимает, как одно связано с другим. Единственное, что ему стало ясно – посуда больше не нужна.

– Ну, что! Как говорил великий Архимед…

Торжественно произнеся сакраментальный тост, он отсалютовал Виктору бутылкой и лихо запрокинул голову. Из горлышка весело забулькало.

– Так как насчет «Опеля»? – напомнил Виктор, дождавшись, когда выталкивающая сила переместит жидкость из одного тела в другое, а глаза Архимеда, перестав походить на пару мутных подфарников, засветятся уверенным дальним светом.

– Хорош, мерзавец! – выдохнул Архимед и тряхнул нечесаной гривой, расшвыривая застрявшие в ней чешуйки автомобильной эмали. Он с сожалением посмотрел на бутылку, содержимое которой уменьшилось ровно наполовину. Поставил на крыло и бережно накрыл сверху перевернутым пакетом, пряча то ли от солнца, то ли от себя самого.

– «Опель», – вздохнул Виктор, поражаясь собственному долготерпению. – Синий «Опель-капитан». Тридцать девятого года. Сильно разбитый. Его вчера привезли сюда на красном тягаче.

– Рябой привез! – размашисто кивнул отяжелевшей головой Архимед и качнулся вперед всем телом. – Только не на красном, а… – он многозначительно поднял вверх грязный палец, – тер-р-р-р-ра-ко-то-вом! – выдохнул он раскатисто, вставив в прилагательное горсть лишних «р». Произнес он это слово с явным удовольствием, решив, вероятно, воспользоваться им вместо закуски.

– Я говорю, не красный у Рябого тягач-то! А тер-р-р-р-ракотовый! – снова пророкотал Архимед, словно тракторный дизель после переборки. – На красном у меня Ноздря ездит. Только Ноздря вчера не работал. И сегодня не работает. Болеет. Спину ему прострелило, балбесу. Вон его тягач, второй день возле пресса стоит. – дернул Архимед подбородком в сторону огромного гидравлического чудовища, рядом с которым притулился похожий на пожарную машину старенький тягач-эвакуатор. – А я те, паря, так скажу – дурак он, Ноздря-то. Ей богу, дурак. Балбес самый настоящий. Его ведь с чего прострелило-то…

– Ладно, ладно! Хорошо! – не выдержал Виктор. – Про Ноздрю я все понял. Ты мне про «Опель» расскажи.

– Дык я уже сказал вроде, – удивился Архимед. – Рябой этот «Опель» привез. Рябо-о-ой! На своем тягаче и привез. Ток тягач у него не красный, а…

– Тер-р-р-р-ракотовый! – теперь уже прорычал Виктор.

– Во-во! Точно! Тер-р-р-р-ракотовый, – кивнул Архимед радостно, словно учитель, услышавший наконец от ученика правильный ответ.

– И где он сейчас? – сказал Виктор.

– Кто? – спросил Архимед. – Рябой? Или тягач?

– «Опель», – застонал Виктор и поднял глаза к небу. – Темно-синий «Опель», тридцать девятого года, который привез Рябой на… терракотовом тягаче.

– Дык это… Вон же он стоит! – Архимед простер вдаль черную десницу и удивленно пожал плечами. – Вон у ворот! Ехал, не видел что ль?

Виктор обернулся. В диких нагромождениях металлолома трудно было выделить что-то определенное, особенно, когда не знаешь куда смотреть. Но сейчас ему показали – ткнули, можно сказать, носом – и он сразу увидел.

Искалеченный «Опель-капитан», с горбатым надломанным кузовом, с раскоряченными передними колесами и выбитыми стеклами, стоял, уткнувшись радиатором в землю, совсем недалеко от въездных ворот. Стоял совершенно открыто, на виду, и, вероятно, поэтому остался незамеченным. Снаружи машину опоясывала желтая полицейская лента, кое-как повязанная крест на крест, отчего автомобиль напоминал большой новогодний подарок, на который случайно уселся слон.

– Так это он что, опечатан что ли? – удивился Виктор. Насколько он помнил служебные инструкции, автомобиль, являющийся уликой, должен храниться на специальной стояке возле полицейского управления.

– Ну ты, паря, даешь! – весело сказал Архимед и от души хлопнул черной ладонью Виктора по плечу.

«Черт! Новый пиджак!» – вздрогнул Виктор, глядя на ладонь, размером с совковую лопату.

– Так я ж те о чем толкую-то! Говорю же – Ноздря вчера не работал. Прострелило Ноздрю. Потому как балбес он, был балбесом и балбесом останется. Вот если бы он не был балбесом и меня послушал, то не стал бы спать в кузове на голом железе, пусть и выпимши...

Все-таки придется дослушать эту идиотскую историю про прострелянного Ноздрю, обреченно подумал Виктор, в очередной раз удивляясь невообразимым виражам и изгибам человеческой логики и еще тому, из какого нагромождения словесного мусора приходится порой добывать крупицы нужной информации.

– …вот, значит, и получилось, что Рябой вчера один работал, – продолжал Архимед. – Весь день работал, без продыху. Умаялся, ясное дело. «Опель» этот разбитый притащил, – думал, все, шабаш. А тут полиция следом. Нет, не патрульная. Ищейки из криминального. Тащи, говорят, его к нам в управление. Машину эту разбитую, значит. А это обратно через полгорода. Ну, Рябой, ясное дело, уперся. Ни в какую. А он мужик упрямый – не захочет, хрен заставишь. Ключи им кинул. Сами, говорит, тащите, если надо. Опять же не ясно, кто платить будет. Машинка-то, оказывается, в угоне. Документов нет. Хозяина нет. Что там со страховкой, не ясно. С полиции потом, сам знаешь, взятки гладки! – Архимед замолчал, задумавшись. Эта сторона дела касалась непосредственно его. – Короче, плюнули они. Махнули, значит, рукой. Повозились там, отпечатки сняли или еще чего, потом ленточкой своей обмотали и уехали. Сказали, чтоб мы ничего не трогали. А чего там трогать-то? У меня этого добра вон сколько! – Он широко развел руки и окинул свалку взглядом индийского раджи, стоящего посреди сокровищницы. Очертив дугу, взгляд его вновь вернулся к крылу погрузчика и замер, словно кот у аквариума с золотой рыбкой. Архимед медленно протянул руку и, осторожно приподняв пакет, уставился на бутылку, ожидая, видимо, обнаружить ее вновь полнехонькой. Чуда не случилось. Он сглотнул слюну, нервно дернув щетинистым кадыком, и как бы между прочим сказал:

– А ты, значит, за рулем.

– Так я пойду взгляну? – тоже как бы между прочим сказал Виктор.

Архимед не ответил. Он яростно поскреб пальцами заросшую шею, громко шмыгнул носом и, закатив к небу осоловелые глаза, изобразил крайнюю степень задумчивости. Виктор понял, что в его голове происходит процесс мысленного взвешивания, где на одной чаше весов была опасность испортить отношения с полицией (чего в Архимедовом бизнесе следовало всячески избегать), на другой, какие-то жалкие полбутылки джина, пусть даже весьма неплохого и более чем своевременного.

Чтобы избавить человека от мук выбора и лишних умственных усилий, Виктор достал бумажник, выудил банкноту с кругленькими пятерками по углам и положил на крыло погрузчика, придавив сверху донышком бутылки.

Уголок банкноты затрепетал на ветру, затрещал, забился, словно только что выловленный пескарь, и стрелка воображаемых весов качнулась в нужную Виктору сторону.

– Валяй! – махнул ручищей Архимед, сотворив в воздухе небольшое торнадо. – Я у полиции жалованье не получаю, – добавил он гордо и этой же ручищей, словно экскаваторным ковшом, сгреб с крыла все посторонние предметы.

«Опелю» досталось основательно. Виктор сдвинул вверх широкую желтую ленту с вереницей черных штампов «Не пересекать – работает полиция!» и тяжелая водительская дверь распахнулась под собственным весом. Внутри царил хаос. Подушки сидений из светло-коричневой кожи сорваны с мест и перевернуты так, что вылезла набивка из конского волоса и пружины отличной германской стали. Все спинки до упора наклонены вперед, «бардачек» распахнут. Рулевая колонка вместе с тонкой, цвета слоновой кости баранкой задрана вверх. Неряшливым пузырем провисла потолочная обивка. Лобовые стекла разбиты. Солнцезащитные козырьки безвольно опущены вниз, словно веки мертвеца. Все обильно присыпано окровавленной стеклянной крошкой и какой-то трухой цвета горчичного листа.

Виктор с усилием отжал спинку переднего сиденья и втиснулся в освободившееся пространство. Сунул руку в перчаточный ящик, пошарил там и выудил на свет затертый спичечный коробок, две свечи зажигания «Чемпион» и горсть табачных крошек.

Не доверять парням из криминального отдела оснований не было – ребята свое дело знали и вряд ли оставили здесь что-нибудь стоящее внимания. Тем не менее он старательно осмотрел все закутки салона, карманы дверей, откинул тяжелую крышку багажника (кроме старой запаски и домкрата там ничего не оказалось, при этом запаска была безжалостно вспорота по кругу). Заглянул в моторный отсек, сплющенный и изуродованный, делающий автомобиль похожим на большое препарированное животное. Затем отошел в сторонку и отряхнул руки.

Свечи зажигания были не новыми, но на вид исправными, он покрутил их между пальцами, понюхал и бросил обратно в машину. Плоский картонный коробок с десятком спичек внутри оказался фирменным сувениром из тех, что бесплатно раздают на выставках или во время рекламных акций. На двухцветной этикетке были изображены волны, чайки, шхуна с большим пиратским флагом и вычурная с вензелями надпись «Корсар». Ниже, мелким шрифтом: «Яхт-клуб, ресторан, бар» и номер телефона – похоже, коммутатор. Виктор сунул коробок в карман, выпрямился и посмотрел по сторонам.

Автомобильная свалка была безлюдной и походила на заброшенное кладбище. Мертвая тишина нарушалась лишь истеричным карканьем одинокой полоумной вороны, орущей, похоже, лишь для того, чтобы окончательно не сойти с ума от одиночества. Из-под Архимедова погрузчика неподвижно торчали два гигантских раздолбанных башмака, хозяин которых крепко спал, решив, вероятно, что жухлая трава на утрамбованной глине, вовсе не то же самое, что голое железо кузова, и никакими медицинскими осложнениями не грозит.

Виктор еще раз посмотрел на «Опель». Кабина без половинок лобового стекла походила на череп с пустыми глазницами. Свежий ветерок, посвистывая, свободно гулял внутри. Он шуршал обрывками оконных уплотнителей и заставлял вздрагивать опущенные солнцезащитные козырьки.

Виктор шагнул к машине и прямо через оконный проем вывернул водительский козырек наружу. Обивка из светлого дерматина была надрезана, и между слоями получился тесный потайной кармашек. Двумя пальцами Виктор нащупал и аккуратно вытянул оттуда сложенный листок бумаги. Прикрываясь от сквозняка, развернул. Внутри лежал зеленый с красной диагональной полосой картонный прямоугольник – пропуск на территорию яхт-клуба «Корсар» на имя Антона Беркова. На маленькой фотографии Берков был в очках, в строгом темном костюме, в белой рубашке, при галстуке, не улыбался и напоминал учителя астрономии из какой-нибудь крошечной провинциальной школы. Сложенный же вчетверо листок оказался любопытным документом, а именно, товарным чеком фирмы «Давид и Голиаф». Из него следовало, что в конторе господина Манлихера Антоном Берковым было приобретено нижеследующее:

Шланг резиновый, армированный, три четверти дюйма – пятьдесят метров;

Лодка надувная, десантная, большая (НЛДБ-20) – одна штука;

Баллоны газовые, стальные, с манометрами – две штуки;

Аккумуляторы никель-кадмиевые для ранцевых радиостанций – четыре штуки;

Переносные катушки с полевым телефонным кабелем – две штуки.

Список, откровенно говоря, озадачивал. Кто и как собирался использовать (или уже использовал) этот набор списанного военного барахла, можно только гадать. Виктор решил, что думать об этом куда приятнее за стойкой бара. Засунув руки в карманы брюк, он задумчиво побрел к своей машине.

На свалке сделалось совсем тихо. Давешняя ворона, устав орать, улетела. Архимед продолжал спать. Длинная серая крыса бесшумно скользнула в распахнутую дверь мертвого «Опеля» и притаилась в черной тени.

[1] Ха́мфри Дефо́рест Бо́гарт — популярный американский актёр, снимавшийся в 1936 — 1956 г.г.

Глава 6

Карл был занят, он все время что-то делал и ни секунды не стоял на месте. Едва Виктор успел набросать в блокноте контуры его массивной головы с парой набегающих на шею подбородков, как он снова был у полок, уже повернулся к рядам разномастных бутылок, чтобы выхватить нужную и начать готовить очередной коктейль для очередного посетителя.

Мучимые жаждой клиенты настойчиво сменяли один другого, несмотря на откровенно раннее для выпивки время. Были, впрочем, и такие, кто довольствовался лишь чашкой кофе. Например, две тощенькие секретарского вида девчушки, которых Карл развлекал довольно-таки фривольным разговором, одновременно, жестами фокусника, извлекая откуда-то чашки, ложки, блюдца, сахар и сливки. Он подал юным конторщицам кофе и, навалившись животом и обеими руками на стойку, заговорщицким шепотом принялся рассказывать им очень старый и очень неприличный анекдот.

Виктор, тем временем, сумел нарисовать нос, брови и припухлые веки бармена. Девушки громко засмеялись, тряся мелкими овечьими кудряшками. В их смехе не было ни капли смущения. Коротко взглянув на довольную ухмылку Карла, Виктор несколькими точными штрихами изобразил ее в блокноте. Затем наметил место для ушей, чувствуя при этом, как краснеют его собственные.

Когда поток клиентов иссяк, Карл, все еще улыбаясь, подошел к Виктору и, вытянув то, что можно было назвать шеей, попытался рассмотреть рисунок. Виктор развернул блокнот и тупым концом карандаша подтолкнул к нему.

– Не хочешь сменить профессию? – спросил Карл, возвращая блокнот обратно.

– За это платят меньше, чем частному детективу.

– Правда? А я слышал, за картину какого-то художника на аукционе отвалили больше ста тысяч. То ли швед, то ли датчанин. Забыл фамилию.

– За фамилию Катранжи никто не даст и четвертака.

– Да ну, брось! Я бы дал, – сказал Карл добродушно.

– Прекрасно! Тогда это за бренди, – сказал Виктор и, вырвав листок из блокнота, положил на стойку.

– Сейчас налить или вечером? – спросил Карл, тут же заграбастав портрет.

– Вечером, – сказал Виктор и принялся рассовывать по карманам блокнот, карандаш и истертую половинку ластика. Он развернулся на табурете и, опершись локтем о стойку, посмотрел в зал.

Несколько человек были заняты обедом, кто-то проводил деловую встречу, кто-то просто убивал время. Лицом к пустой сцене сидел плохо выбритый человек в черном бархатном пиджаке и методично накачивался пивом, в которое потихоньку доливал хлебную водку. Человек смотрел на стоящий на сцене зачехленный рояль и улыбался непонятно чему. Где-то я его видел, вскользь подумал Виктор. Не вспомнив, опять повернулся к стойке.

– Карл, ты что-нибудь знаешь про самолет, который упал в залив?

– Конечно, знаю! – ответил Карл, не задумываясь.

– Что ты знаешь?

– Во всяком случае, больше чем написано в газетах.

– Даже так? – удивился Виктор.

– Ничего удивительного, – усмехнулся Карл самодовольно. – Знаешь, сколько людей усаживается за эту стойку, чтобы просто потрепать языком? А если учесть, что трезвых среди них почти не бывает… Тебе и правда интересно?

– Правда, – сказал Виктор, изобразив полное внимание.

– Тогда, слушай, – Карл уперся руками в столешницу и забубнил на манер алеутского шамана: – Значит так! «Дуглас» Си сорок семь – двухмоторный транспортник, бортовой номер Эл Эй одиннадцать двадцать три. Выпущен десять лет назад. Один из пяти «дугласов», взятых в аренду у военных «Трансконтинентальной почтовой компанией». Неделю назад, при заходе на посадку, упал в залив с тремя тоннами корреспонденции, не долетев до посадочной полосы четырех километров. На борту были три человека, экипаж, все погибли. Причины катастрофы не установлены.

– Ну, это-то как раз было в газетах, – заметил Виктор скептически.

– Это было, – согласился Карл. – А вот, чего не было! Рейс этот был вторым после планового ремонта. Поэтому кроме двух штатных пилотов, на борту находился механик – вроде как для контроля. Это, во-первых! Имеются свидетели, которые видели в небе вспышку и утверждают, что во время падения от самолета отвалились несколько частей. Это, во-вторых! А в-третьих – известно, что фюзеляж «дугласа» лежит сейчас на стометровой глубине, и для его подъема нужно специальное подводное снаряжение, прибытие которого ожидается только на следующей неделе.

– Не хочешь сменить профессию? – в свою очередь спросил Виктор.

– Спасибо, нет. Сам же сказал, что частный сыщик зарабатывает чуть больше художника. Так что, я уж здесь как-нибудь.

– Тогда, может, скажешь, откуда у тебя эти сведения?

– Хм… А тебе зачем?

– А ты как думаешь? У меня сейчас только одно дело.

– Значит, ты все-таки согласился?

– Сам не знаю, как получилось.

– Ладно, не знает он! – Карл довольно усмехнулся, подмигнул и хлопнул Виктора по плечу. – Я видел сегодня нашу девушку. Похоже, она не спала всю ночь. Но, должен сказать, неплохо держится.

– Она что-то говорила?

– Сказала только, что собирается завтра уехать. Больше ничего.

– Ясно, – сказал Виктор неопределенно. – Так как насчет «дугласа»?

– Ну-ка, погоди, – сказал Карл. Он выдвинул со своей стороны стойки ящик, пошелестел чем-то и положил перед Виктором визитную карточку. Виктор придвинул ее пальцем и прочитал:

«Роберт Шацки – старший эксперт. ICAO. Международная организация гражданской авиации, региональное бюро».

– Этот парень живет в нашем отеле. Мы с ним поболтали немного о жизни. В общем, он вроде как в командировке, расследует эту катастрофу.

– Он что, один приехал?

– Выходит, один. Пока самолет не поднимут, другим здесь делать нечего.

Виктор взял визитку за уголок и задумчиво постучал ей по столешнице. Перевернул. На обороте синим карандашом было написано число 318. Красно-синий конторский карандаш был у Карла, он вел им свою бухгалтерию в толстой школьной тетрадке в клеточку.

– Это его номер? – спросил Виктор.

– Ага. Третий этаж, полулюкс.

– Я хочу с ним поговорить.

– Это нетрудно. В семь он спустится сюда ужинать.

– Я хочу поговорить с ним прямо сейчас, – сказал Виктор, глядя Карлу в глаза.

Карл почесал кончик носа, пожал плечами (надо, так надо), вздохнул и потянулся к телефону. Он что-то сказал в трубку, подождал пока дама на гостиничном коммутаторе соединит с нужным номером, и когда в 318-м полулюксе ответили, степенно откашлялся:

– Кхм… Господин Шацки? Это беспокоят из ресторана. Помните, вы оставили визитку. Видите ли, какое дело…

Виктор привстал и, перегнувшись через стойку, выхватил из руки Карла трубку.

– Господин Шацки? Мне нужно с вами поговорить. Нет, это не бармен. И не повар. Моя фамилия Катранжи. Да – Катранжи. Я частный детектив… Что?.. Нет, с барменом все в порядке. Да, жив-здоров. Хорошо, передам… Я хочу поговорить с вами о почтовом «дугласе». Да-да, о том самом, Эл Эй одиннадцать двадцать три. Думаю, у меня кое-что есть для вас. Кое-какая информация. Да, так уж получилось. Нет, не по-телефону. Хорошо, уже иду!

– Наглость, второе счастье, – буркнул Карл недовольно.

– Первое, Карл, первое! – сказал Виктор, смеясь. – Тебе привет от эксперта, – бросил он, убегая.

Старший эксперт ИКАО оказался вежливым интеллигентом, сухим и подвижным, несмотря на свои «хорошо за пятьдесят». Сияя белоснежной рубашкой и золотой заколкой в бордовом галстуке, он распахнул дверь номера, едва Виктор в нее постучал.

– Ага! Стало быть, вы и есть частный детектив, – сказал он, глядя дружелюбно, хотя и не без любопытства. – Никогда не имел дела с людьми вашей профессии. Признаться, представлял их себе несколько иначе.

– В плаще с поднятым воротником, черных очках и перчатках? – усмехнулся Виктор.

– Вроде того. И еще они должны смотреть через увеличительное стекло – такое, знаете, на деревянной ручке.

– Знаю, – усмехнулся Виктор. – К сожалению, я свое оставил дома, а так бы, конечно…

– Надеюсь, удостоверение, или что у вас должно быть, вы дома не оставили?

– Лицензия, – сказал Виктор, протягивая заверенную нотариусом фотокопию.

Шацки взял с журнального столика кожаный очечник с тисненой монограммой, вынул очки в тонкой золотой оправе и привычным движением водрузил на нос. Пробежав глазами документ, удовлетворенно кивнул и вернул Виктору.

– Что ж, господин Катранжи – будем считать, с формальностями мы покончили. Итак, вы хотели что-то сообщить об упавшем самолете?

– Да. Дело в том, что у меня есть предположение о возможной причине катастрофы. Версия, если хотите, – туманно начал Виктор и посмотрел на Шацки, лицо которого сразу сделалось скучным.

– Ах, вот как… – протянул он разочарованно. – У вас есть версия. Значит, вы пришли, чтобы предложить мне версию. Поделиться, так сказать, догадками, – Шацки вздохнул, глубоко и печально, снял очки и, закусив дужку, прошелся по комнате. Похоже, лишь воспитание не позволяло прямо с порога послать гостя к чертовой бабушке.

Виктор следил за экспертом насмешливым и одновременно любопытным взглядом.

– Сейчас вы скажете, сколько догадок уже услышали от дилетантов вроде меня, – предположил он.

– Хм… Угадали! Причем, не далее как сегодня, – Шацки остановился посреди комнаты и обернулся к Виктору. – Внизу, в ресторане. Бармен горячо доказывал мне, что в самолет врезалось, ни много не мало, марсианское летающее блюдце! А? Как вам? Именно блюдце и именно марсианское. Он, отчего-то, очень на этом настаивал. Этот бармен – он ваш приятель, кажется?

– Да, его зовут Карл. Отличный малый. Увлекается фантастикой и всякой такой ерундой. Иногда чересчур.

– Откровенно говоря, господин Катранжи, мне показалось, здесь все ей увлекаются… чересчур! – со вздохом сказал Шацки. Он плюхнулся в одно из стоящих у журнального столика кресел и указал Виктору на другое.

Виктор охотно уселся, положив ногу на ногу. Свою выходную шляпу заботливо пристроил на колене. Он не спешил с разговором и лишь добродушно улыбался, глядя на хозяина апартаментов.

Шацки бережно сложил очки и засунул их в очечник. Потянулся к девственно чистой хрустальной пепельнице, покрутил ее пальцем, подвигал по столу, затем шумно отодвинул в сторону и забарабанил пальцами по полированной столешнице.

– Я тоже недавно бросил курить, – сказал Виктор сочувственно. Он сунул руку в карман, достал едва начатую пачку жвачки и бросил на стол. – Мятная. Попробуйте. Мне помогает.

– Что, так заметно? – спросил Шацки и виновато улыбнулся. – Третья неделя пошла. Сил нет терпеть. Говорят, после трех недель полегчает. Как думаете, правда?

– Правда, – охотно пообещал Виктор.

Шацки сразу повеселел. Не вставая с кресла, он потянулся к висящему на спинке стула пиджаку и вынул из бокового кармана шикарную вишневую трубку. Поднес прокуренный чубук к носу, вдохнул, прикрыв глаза, и закусив крепкими зубами мундштук, принялся грызть и мусолить его, словно щенок сахарную кость.

– Что ж, вернемся к нашему самолету, – сказал старший эксперт Роберт Шацки, сопя и причмокивая. – Так и быть, я готов вас выслушать, но только… – он прицелился мундштуком Виктору в грудь, – только если вы обещаете не рассказывать о марсианских блюдцах, выскакивающих из воды морских чудовищах, а также душах погибших пилотов, обитающих в старых самолетах и портящих навигационное оборудование. Я искренне надеюсь, господин Катранжи, что ваша история будет достаточно здравой и реалистичной. Итак, что же, по-вашему случилось с этим несчастным «дугласом»?

– Его сбили. Сбили из крупнокалиберного пулемета.

Шацки замер, трубка едва не вывалилась у него изо рта. Он стиснул зубы так, что на щеках вздулись желваки. Затем произнес обреченно:

– Что ж… Безусловно, это гораздо реалистичнее марсиан.

Виктор снял шляпу с колена и бросил на край стола. Он отлепился от спинки кресла и, подавшись всем телом вперед, сказал, глядя эксперту в глаза:

– Господин Шацки, я похож на человека, которому нечем заняться? Как по-вашему, зачем я сюда пришел?

– То есть, как? Вы же сами сказали, что… – начал было Шацки, но замер, наткнувшись на жесткий взгляд Виктора. Он задумался на секунду, затем вздохнул и сказал: – Ну хорошо, детектив, рассказывайте. Я вас слушаю.

– Спасибо, господин Шацки, – поблагодарил Виктор и снова откинулся на спинку кресла. – Скажите, сколько на самом деле было найдено трупов на месте падения «дугласа»?

– Это закрытая информация. Не думаю, что смогу…

– Четыре! Там было четыре трупа – верно? Двое летчиков, бортмеханик и… некто неизвестный.

– Э-э…

– Откуда я это знаю? – спросил Виктор и тут же ответил: – Все просто. Я уже несколько дней разыскиваю одного человека. Обычное частное расследование. Так вот, в ходе него выяснилось, что этот четвертый – этот неизвестный, найденный на месте падения – и есть тот человек, которого я ищу.

– Вот как? А полиция в курсе?

– Полиция в курсе.

– И кто же этот человек, если не секрет?

– Не секрет. Для вас не секрет. Это некто Антон Берков – бывший авиамеханик.

– Хм… Еще один авиамеханик? И что же он там делал, в этом злополучном самолете?

– В том-то и дело, господин Шацки, что в этом злополучном, как вы выразились, самолете его не было!

– То есть, как не было? Как же он оказался в воде, на месте аварии? Постойте! Вы, кажется, сказали, что самолет был сбит?

– Это лишь предположение.

– Но оно, полагаю, на чем-то основано?

– Конечно. Оно основано на фактах.

– И что это за факты, позвольте спросить?

– А факты такие, – сказал Виктор и стал загибать пальцы. – Берков, дипломированный авиаинженер, когда-то служил в войсках противовоздушной обороны в звании лейтенанта, следовательно, имел боевой опыт. Это, во-первых! До последнего времени он работал механиком на списанном торпедном катере. Это, во-вторых! Сейчас этот катер принадлежит частному лицу, но на нем почему-то установлен крупнокалиберный зенитный пулемет – совершенно, замечу, исправный и готовый к применению, в чем я лично имел возможность убедиться. Это, в-третьих! А в-четвертых – я с большой долей вероятности могу утверждать, что в ночь, когда случилась авиакатастрофа, Берков находился на этом катере в акватории залива с неизвестной мне целью. Пока неизвестной. Вот такие, господин Шацки, у меня факты. Если их сложить, а так же учесть рассказы очевидцев о загадочных вспышках в небе, напрашивается закономерный вывод – в ту ночь ваш «дуглас» Эл Эй одиннадцать двадцать три вполне мог быть сбит очередью из зенитного пулемета. Что вы на это скажете?

– Хм…Что я скажу, – с сомнением покачал головой Шацки, грызя пустую трубку. – Ну, для начала, что это вовсе не мой «дуглас». Это, господин детектив, скорее ваш «дуглас», вашей почтовой компании. Еще скажу, что сбить двухмоторный транспортник из пулемета – это, знаете, не так-то просто. Это не муху прихлопнуть, это суметь нужно.

– Если самолет летит медленно и низко, пилот не ждет атаки – а в нашем случае, видимо, так и было – сбить его вполне реально, – уверенно сказал Виктор. Потом подумал и добавил: – Врать не стану, сам не сбивал, но пару раз видел, как это делали другие.

– Пришлось понюхать пороху? – с интересом взглянул на Виктора Шацки. Он помолчал немного, затем сказал: – Ну хорошо, допустим. Допустим, этот ваш Берков действительно был опытным стрелком. Допустим, он действительно в ту ночь находился на этом катере и устроил стрельбу по идущему на посадку «дугласу». Я даже не буду спрашивать, для чего он это сделал – тут можно предположить что угодно. Но скажите мне, детектив – каким образом этот человек оказался затем в воде, точно на месте падения самолета? Да, кстати! Причина его смерти установлена?

– Установлена. Причина простая – пуля в голове.

– Ах вот даже как… – сказал Шацки озадаченно. Он покрутил трубку между пальцев и машинально хлопнул ладонью по карману брюк, должно быть, ища спички. – Ну тогда, это целиком дело полиции! Думаю, вам со своими догадками следует обратиться к ним, а не ко мне. И уже от полиции должен поступить официальный запрос в ИКАО. Я же, в свою очередь, как эксперт… Впрочем, все равно… Пока обломки не подняты из воды, ничего конкретного сказать невозможно.

– Вот именно, господин Шацки! – перебил его Виктор. – Когда поднимут обломки, сразу станет ясно, прав я или нет!

– Ну, так уж и сразу.

– Во всяком случае, вы это узнаете первым, ведь так?

– А вы, судя по блеску в глазах, рассчитываете это узнать вторым, – усмехнулся Шацки.

– Да, – сказал Виктор решительно. – Очень рассчитываю.

– Но, скажите, с какой стати?! – воскликнул Шацки, чуть не подскочив в кресле. – Назовите мне хотя бы одну причину, почему я должен нарушить должностную инструкцию и поделиться с вами закрытой служебной информацией! – добавил он, и, видя, как Виктор сунул руку во внутренний карман пиджака, испуганно замахал руками: – Только не вздумайте предлагать деньги!

– Это не деньги, – сказал Виктор и положил перед Шацки фотографию Беркова в лейтенантской форме.

Эксперт нерешительно протянул руку.

– Это он? –спросил Шацки, вновь нацепляя очки. Он долго и внимательно рассматривал фото, перевернул, прочитал надпись на обороте и, возвращая карточку, сказал задумчиво: – На злодея не похож.

– Люди со временем меняются, – сказал Виктор. – К сожалению, не всегда в лучшую сторону, – добавил он со вздохом, пряча фотографию в карман. – Правда его сестра утверждает, что на свете нет человека честнее и благороднее. Впрочем, на то она и сестра.

– Мда… На то она и сестра, – согласился Шацки. – Полагаю, это она вас наняла? – сказал он почти утвердительно и взглянул на Виктора. Не дождавшись ответа, спросил: – Так в чем дело, детектив? Вы ведь нашли его, как я понял. Тогда для чего вам эта история с самолетом? Хотите доказать, что парень ко всему замешан в преступлении? Зачем вам это?

– Вовсе нет, – сказал Виктор, не отводя глаз. – Я не стремлюсь доказать его виновность. Наоборот. Я бы очень хотел, чтобы это оказалось не так. Именно поэтому мне нужно точно знать, что там произошло. Боюсь, не смогу сказать вам большего. Считайте, тут у меня личные мотивы.

– Ладно, бог с вами, – махнул рукой Шацки, – Личные, так личные. Будем считать, что одного неравнодушного ветерана искренне заинтересовала трагическая судьба другого.

– Да, можете считать именно так, – охотно согласился Виктор. – Я вижу, вы мудрый человек.

– И именно поэтому хорошо чувствую лесть. Вам это не идет, детектив. Не скрою, вы мне симпатичны и…

Резкий звонок прервал его на полуслове.

– Прошу прошения, – сказал Шацки и, легко поднявшись с кресла, в два шага оказался у тумбочки, на которой настойчиво трезвонил телефон.

«Алло? Да, это я. Кто, простите? Ясно… Что случилось, лейтенант? Когда? Так… Так… Да, конечно. Конечно буду. Прямо сейчас. Не беспокойтесь, я сам. Хорошо, лейтенант, спасибо!»

Шацки положил трубку, замер на пару секунд, затем повернулся и взглянул на Виктора. В глазах у эксперта был блеск. Тот самый, так хорошо знакомый каждому сыщику – азартный и чуточку нервный. Блеск, каким загораются глаза охотника, заметившего дичь.

– Полагаю, детектив, вы на машине? – спросил Шацки нарочито-небрежно.

– На машине, – кивнул Виктор. – А в чем дело? – Он с любопытством уставился на эксперта.

– Не хотите поработать моим шофером? – тем же небрежным тоном предложил Шацки. – Просто шофером. Я избавлюсь от необходимости ловить такси, а у вас появиться хорошая возможность удовлетворить свое любопытство. Что скажете?

– Что-то случилось? – спросил Виктор настороженно.

– Случилось, детектив, случилось. На ловца, как говорится, и зверь бежит. Звонил дежурный офицер Береговой охраны. Рыбаки нашли в заливе крыло от вашего… от нашего «дугласа». Где-то на отмели. Кажется, зацепили сетью. Сейчас там плавкран с водолазом – начальник Береговой охраны распорядился, проявил, так сказать, инициативу. У них все готово, ждут только меня. Поэтому такое предложение: я прямо сейчас нанимаю вас в качестве шофера и носильщика, и тогда вы на законных основаниях сможете находиться рядом со мной. Согласны?

– Хм… – сделал задумчивое лицо Виктор. – Смотря, сколько вы собираетесь платить носильщику.

У воды было свежо и солнечно. По заливу гуляла волна. Чайки, отважно растопырив крылья, ложились на ветер и лихо носились хвостами вперед. На флагштоке Береговой охраны с сухим бумажным треском дрожал зеленый пограничный вымпел.

Рейдовый катер пограничников раскачивался у причала, колотясь бортом о плетеные кранцы, вскидывал и опускал форштевень, дергая швартовые концы, словно норовистый конь на привязи. Утробно клокотал работающий вхолостую двигатель. Сизый дым клубами вырывался из-под кормы и, подхваченный ветром, окутывал стоящих на причале людей букетом восхитительных запахов – соленой воды, дизельного выхлопа и бурых морских водорослей – тех самых запахов, прелесть которых может оценить лишь человек, носящий морскую форму.

Стоящие возле катера люди относились именно к этой категории. Они были одеты в военно-морскую форму и всем видом словно заявляли: это единственно стоящая одежда для настоящих мужчин. В это нетрудно было поверить, ибо люди были стройны, загорелы, веселы и бесшабашны. А главное, все они были вызывающе молоды.

Среди белых фуражек с якорями и коротких тужурок цвета «нави», двое штатских в мешковатых костюмах и фетровых шляпах выглядели довольно тускло и даже нелепо. Виктор, к тому же, был нагружен тяжелым фирменным кофром «Цейс Икон» с острыми металлическими углами, а так же складным деревянным штативом на брезентовом ремне. Казенное снаряжение оттягивало плечи и колотило в бока, и он чувствовал себя, по меньшей мере, участником секретной военно-топографической операции, готовящейся провести разведку на территории противника.

– Долго спите, господин Шацки! Если бы не инструкция, ваше крыло уже лежало бы здесь, на этом причале, – сказал самый старший и самый рослый из моряков, улыбаясь во весь рот. Погоны на плечах регбиста свидетельствовали о ранге капитана погранслужбы.

– Хорошо, что в мире есть инструкции, – сказал Шацки ворчливо. – А то, подозреваю, на этом причале много бы чего лежало. Добрый день, капитан! Знакомьтесь – Виктор Катранжи, мой помощник по транспортным вопросам. Виктор, это капитан Катансус – начальник здешних пограничников, и заодно всей воды в заливе.

– Только не начальник, а командир, – поправил моряк. – Командир отряда Береговой охраны Государственной пограничной службы. – Он лихо взял под козырек и, не переставая сверкать голливудской улыбкой, протянул широченную ладонь (пальцы Виктора хрустнули, но он не подал виду). – Рад познакомиться, господин Катранжи. Прошу на борт. Думаю, стоит поторопиться – волна разгулялась – шкипер плавкрана грозится отменить работы.

– Как, и вы с нами? – удивился Шацки.

– Еще бы! – весело отозвался капитан. – Не могу же я пропустить такую рыбалку.

Пятидесятитонный морской плавкран стоял на якорях вместе с притащившим его буксиром в полумиле от берега, как раз напротив трех десятков новехоньких коттеджей какого-то загородного туристического комплекса. Еще несколько гостиничных корпусов расположились выше по склону. Со стороны моря коттеджи выглядели кусочками сахара, которые кто-то аккуратно расставил вдоль каменистого пляжа, и они живописно сияли на фоне темных, поросших соснами берегов.

Катер пограничников деловито тарахтел, прыгая с волны на волну. Он раскачивался и рыскал носом, огибая плавкран по широкой длинной дуге, чтобы подойти с наветренной стороны. Есть ли на берегу люди, разглядеть с катера было трудно. Рука Виктора дернулась к груди, к несуществующему биноклю, но замерла на полпути и сжалась в кулак, скрывая досаду на неистребимость многолетнего рефлекса. Виктор оглянулся – никто на него не смотрел.

Пограничники с бравым капитаном вольно расположились на деревянной скамейке, привинченной к палубе перед рулевой рубкой. Опустив на подбородки ремешки фуражек и не обращая внимания на летящие из-под форштевня брызги, они курили крепкие сигареты, громко разговаривали, размахивая руками, а временами вдруг принимались оглушительно ржать над каким-нибудь похабным анекдотом.

Роберт Шацки стоял в сторонке, опершись руками о планширь фальшборта, с зеленым, как пограничный флаг, лицом и оловянными, как у бочковой сельди, глазами. Свой завтрак он давно подарил рыбам, и курить ему сейчас, похоже, совсем не хотелось.

Лязгнули задрайки. Металлическая дверь, ведущая в рулевую рубку, приоткрылась, из нее высунулся круглолицый мичман и спросил у Виктора спички. Виктор собрался было ответить отказом, но вдруг вспомнил про коробок, найденный на автомобильной свалке, достал и протянул мичману. Тот прикурил, пряча огонек в пригоршне, взглянул на этикетку и усмехнулся:

– Надо же, и здесь он.

– Кто? – не понял Виктор.

– Дядюшка Сэм, – сказал мичман, возвращая коробок. Сказал небрежно, но в словах промелькнула едва уловимая злость. – Не слышали про такого? Это же его яхт-клуб.

– Что-то слышал, – пробормотал Виктор, выразительно морща лоб. – Какой-то гангстер, кажется. Нет? А что значит «и здесь»?

– Вон смотрите! Домики на берегу видите? – кивнул мичман в сторону коттеджей. – Тоже его владения. Турбаза. Собственный, можно сказать, курорт. Только Дядюшка Сэм давно не гангстер. Он теперь законопослушный гражданин. Уважаемый член общества. Как говорится, акула бизнеса.

– В самом деле? – изобразил удивление Виктор, держась рукой за распахнутую дверь рубки. Ему очень хотелось сказать мичману, какая это акула и какой это член, но он ничего не сказал, а лишь заметил:

– Помнится, в прошлом году здесь ничего не было. Вообще ничего.

– Ага! Не было, – охотно подтвердил мичман, глядя сквозь забрызганное стекло рубки и во всю накручивая деревянный штурвал. – В прошлом году не было, а теперь есть. И полгода не прошло. Понагнали людей, технику, раз-два и готово! Осенью начали, весной закончили, аккурат к сезону. Ловко, правда?

– Не знаю, – пожал плечами Виктор. – Странно это как-то.

– Что странно? – обернулся мичман, сверкнув глазами. Зажатая в зубах сигарета почти истлела, и он, чтобы не обжечь губы, скалился, отчего вид имел яростный.

– Да курорт этот. Здесь сроду туристов не было. Песка нет, одни камни. И вода так себе – река рядом мутная, порт близко. Что им, туристам, тут делать?

– Вот и я думал: что им тут делать. Да что, думал. Сколько раз на катере мимо проходил – пустой пляж! Лето в разгаре – солнце, жара – а там два с половиной пьяницы в шезлонгах под зонтиками дрыхнут, да и те видать из местных, от жен сбежали. Вот и все туристы. Ну, думаю, прокололся Дядюшка Сэм. На дешевую землю польстился, да не тут-то было.

– Вот видите, и я говорю… – начал было Виктор, но мичман вдруг подхватил со штурманского столика бинокль и ткнул им Виктора в грудь:

– Ну-ка, взгляните!

«Цейсовский, восьмикратный», – отметил Виктор, вспомнив, как в одну из десантных операций утопил свой собственный, точно такой же, трофейный. Накинув от греха подальше ремешок на шею, он направил объективы в сторону пляжа. Балансируя на гуляющей под ногами палубе, поймал в поле зрения мутную полоску прибрежной гальки и немного подкрутил колесико фокусировки. Отчетливо стал виден каждый камешек. Он посмотрел на аккуратные белые домики, поводил биноклем влево-вправо. Не заметив никакого движения, снова стал разглядывать пляж. Приноровившись к ритму волн, повел объективами вдоль полосы серой, похожей на белужью икру гальки и вдруг увидел людей. Люди стояли неподвижно у кромки воды и пристально смотрели в его сторону. Это было так неожиданно, что он вздрогнул.

– Ух ты! Это еще кто? – воскликнул он, не отрываясь от окуляров. – Что они там делают?

Людей было много. Не меньше сотни. Мужчины и женщины. Разных возрастов. В теплых куртках, в пальто с поднятыми воротниками, в перчатках без пальцев, в вязанных шарфах, длинные концы которых яростно трепал ветер. Почти у каждого в руках был бинокль или подзорная труба. Несколько любительских телескопов стояли на складных треногах.

– Что делают, что делают – живут тут! – хохотнул мичман, но Виктор шутки не понял или просто не знал этого анекдота.

– Это что, туристы? Откуда их столько? – спросил он удивленно.

– Не ожидали? – осклабился мичман, довольный произведенным эффектом. – Уже месяц такой аншлаг. Клиенты дяди Сэма. Энтузиасты. Охотники за летающими тарелками и прочими мировыми тайнами, – сказал он насмешливо. – Тут у них вроде общества контактов с инопланетянами. С братьями по разуму. Стоят и ждут. Хотят увидеть, как военные будут доставать из воды летающую тарелку. В общем, повезло им с этим крылом. В смысле, что оно сюда отлетело. Не зря, значит, приехали!

– Погодите, – сказал Виктор в замешательстве. – Но ведь самолет упал недавно. А вы говорите, эти люди здесь целый месяц? – Он опустил бинокль и посмотрел на мичмана (тот, не сводя глаз с приближающегося плавкрана, накручивал штурвал так, что ходуном ходили лопатки).

– Ну да, – ответил мичман, не оборачиваясь. – Как стали эти блюдца-тарелки над заливом летать, так они и понаехали. Теперь их как магнитом сюда тянет.

– Кого тянет, туристов? Или тарелки?

– Я вижу, не очень-то вы в них верите.

– А вы сами-то верите?

– А мне не надо верить, – мичман все-таки обернулся. На его лице, к удивлению Виктора, не было ни тени улыбки. – Я их, между прочим, сам видел, своими глазами.

Виктору вдруг стало неловко – за мичмана, за себя, за этот нелепый разговор. Он отвернулся и, вскинув бинокль, стал снова смотреть в сторону берега. Он смотрел на людей, которые, в свою очередь, смотрели на него – так, по крайней мере, ему казалось.

Они похожи на сумасшедших, думал он с непонятным раздражением. Душевнобольных, которых врачи вывезли на на свежий воздух. Эдакая частная психлечебница на загородной экскурсии. Респектабельный дурдом. Кто они? Богатые шизофреники? Состоятельные психи, тронувшиеся умом от безделья? Или киношная богема, нашедшая себе модную забаву? Возможно. Но вот этот мичман. Или старина Карл. Уж они-то, черт возьми, никак не бездельники и уж, надо думать, не сумасшедшие. Их-то почему тянет к этой мути, к идиотским фантастическим историям, к сказкам из дешевых бульварных журналов. «Пришельцы! Тарелки! Он сам их видел!» Бред какой-то. Массовое помешательство. Или я чего-то не понимаю.

А люди все стояли. Стояли и смотрели в сторону моря – терпеливо, сосредоточенно, неподвижно – словно статуи с острова Пасхи. И лишь два-три человека в сбитых на затылок шляпах суетливо сновали между ними, то и дело вскидывая к глазам фотоаппараты, приседая, вскакивая, целясь направо и налево, отрабатывая, похоже, нелегкий хлеб газетного репортера.

– Высматриваете девочек в бикини? – хохотнул вдруг кто-то над ухом. Виктор вздрогнул и опустил бинокль. Рядом стоял капитан Катансус, демонстрируя свои образцово-показательные зубы.

– Какие к черту девочки, – буркнул Виктор. – Какое-то сборище пингвинов в дурацких шарфах.

– Позволите взглянуть? – капитан протянул руку к биноклю. Виктор позволил, скинув с шеи ремешок. Капитан приник к окулярам и профессионально, плавным движением, просканировал береговую полосу.

– И правда пингвины! – хохотнул он, возвращая бинокль, затем сказал назидательно: – Это, господин Катранжи, не просто пингвины. Это пингвины, которые несут золотые яйца!

– В самом деле? – сказал Виктор, как мог более простодушно. – И куда же они несут эти свои золотые яйца? – он повернулся к распахнутой двери рубки, дотянулся до штурманского столика и пристроил бинокль на место. Мичман, не оборачиваясь, кивнул.

– Важно не куда! Важно кому! – заявил капитан тем же наставительным тоном. – В чью, как говорится, корзину. Посмотрите, сколько их там. А знаете, сколько стоят сутки проживания в таком коттедже? Одни лишь сутки! Нет?

Виктор промолчал, ожидая, что капитан сам расскажет во сколько, черт возьми, обходятся владельцам золотых яиц сутки в красивом белом домике на берегу, но вместо этого капитан сказал:

– Ну и хорошо, что не знаете! И не надо! Не будет, как говорится, причины расстраиваться, – он опять хохотнул, но как-то уж слишком развязно. Только теперь Виктор обратил внимание на нетрезвый блеск в его глазах. Похоже, там на скамейке, они время даром не теряли, подумал он. И запашок, наверное, есть, только его ветерком в сторону сносит.

– Ни в коей мере не хочу вас обидеть, – продолжал капитан, – но господин Катранжи, сами подумайте. Мы ведь с вами, как говорится, государственные, казенные, можно сказать, люди. Сидим на жаловании – и я, и вы в этом своем авиационном комитете. И вот я – со всеми своими, как говорится, звездами, – он постучал по погону указательным пальцем, – Не могу! Понимаете? – и этим же пальцем он помахал у Виктора перед носом. – Не-мо-гу! А вот они там, – палец метнулся в сторону берега. – Они могут! Они запросто! А знаете почему?

Он не договорил. Двигатель резко сбросил обороты. Катер, сбившись с ритма, подпрыгнул на волне и тут же ухнул вниз, хлопнув днищем о воду. Капитана шатнуло, он ухватился за планширь и оглянулся. Громадина плавкрана вырастала на глазах, закрывая катер от ветра черным, увешанным старыми покрышками бортом.

– Ага! Приехали! – обрадовался капитан, снова превращаясь в ходячую рекламу кабинета стоматолога. И тут же гаркнул оглушительно: – Швартовой команде аврал!

Швартовая команда в количестве одного щуплого матросика с заспанным чумазым лицом появилась откуда-то из-за рубки и лениво двинулась на бак. Сунув петлю пенькового каната в швартовый клюз, матросик перегнулся через фальшборт, подхватил петлю снаружи и закинул обратно на палубу. Подготовившись таким образом к предстоящим маневрам, он навалился обеими руками на планширь и замер с полузакрытыми глазами, решив, видимо, досмотреть прерванный сон.

– Матрос! Руки с планширя! – снова гаркнул капитан Катансус. – Без пальцев хочешь остаться, мать твою, трах-тарарах?! Раздавит к черту, задницу подтереть не чем будет! Почему без рукавиц, трах-тарарах?!..

Матросик обиженно отступил от борта, присел на одно колено и упер растопыренные пальцы в деревянный настил палубы. Рукавиц у него, похоже, отродясь не водилось.

Катер приближался к плавкрану размашистыми грузными скачками, вздымая фонтаны брызг. Он двигался по касательной между наветренным бортом и круглым, мелькающим среди волн оранжевым буем. Волны здесь уже не катились свободно, а толклись на месте полутораметровыми, мутно-зелеными, словно бутылочное стекло, островерхими пирамидами. Положив руль на борт, мичман включил реверс и максимально увеличил обороты двигателя. Дизель взревел, вспенивая воду, катер замедлил ход и почти застыл в клубах синего дыма, но очередная волна упруго толкнула его в корму, подняла и швырнула на борт плавкрана, прямо на висевшие на ржавых цепях покрышки. Старая резина взвизгнула, омерзительно заскрежетала, сплющилась, гася удар, и тут же распрямилась вновь, сбрасывая с себя брезгливо неловкого гостя и оставляя черные отметины на его белоснежных пижонских бортах.

На плавкране приняли швартовый канат. Матросик, быстро перебирая руками, выбрал слабину, накинул на кнехт пару восьмерок и замер, держа другой конец каната натянутым, будто вожжи. Катер запрыгал на привязи, как игривый щенок-переросток – метр вверх, два вниз. Канат затрещал, с неимоверной силой обжимая кнехт, словно удав антилопу. Худые кулачки матросика побелели от напряжения.

– Побыстрей высаживаемся, побыстрей! – скомандовал капитан Катансус и, приобняв за плечи совсем уже вялого Шацки, направил его к своим орлам-пограничникам. Те бережно подхватили эксперта под локти, приподняли и мигом переправили на плавкран, в крепкие руки тамошней команды.

Виктор, подобрав снаряжение, двинулся следом по танцующей палубе, косолапо переставляя ноги и выбирая момент, когда нос катера окажется в самой верхней точке. Однако орлы-пограничники не стали дожидаться смертельного номера в исполнении увешанного барахлом штатского. Не особо церемонясь, они проделали с ним тот же трюк, что и с Шацки и, наверное, были правы, потому что когда Виктор, держась за шляпу, сумел-таки обернуться, – все они, включая капитана Катансуса, уже стояли рядом с ним, на палубе плавкрана.

Освободившийся от пассажиров катер тут же отдал швартовы, облегченно затарахтел и, оставляя позади синий шлейф, отвалил, с приказом болтаться в пределах видимости столько, сколько будет нужно начальству.

– Вы что ли главный? – грозно шагнул к Виктору коренастый бородач в фуражке с позеленевшим от времени «крабом» – видимо тот самый шкипер. – Так что, поднимаем или как? Чего ждать-то! Ветер усиливается, волна вон гляньте какая!

На нем был двубортный черного сукна бушлат и такие же морские штаны с клапаном. Борода у шкипера была огненно-рыжей. Круглая, почти без шеи голова торчала из отворота толстого шерстяного свитера, и весь он был похож на увесистое пушечное ядро, выкатившееся навстречу с чугунным грохотом и вот-вот готовое взорваться.

Виктор яростно замотал головой и показал глазами на Шацки. Шкипер обернулся, увидел господина старшего эксперта и сразу все понял.

– Васька! – рявкнул он басом, низким и плотным, как гудок каботажного парохода. – А ну-ка, помоги тут! Укачало!

Из распахнутой двери одной из палубных надстроек, очертаниями и размерами напоминающей деревенский сортир, с трудом перешагнув через высокий комингс, выбралась Васька – большегрудая, в неохватной тельняшке с закатанными рукавами, в юбке, сшитой не иначе как из военного парашюта, и в докерских, с металлическими мысами, бахилах. Прищурившись на свету, она окинула взглядом прибывших, быстро вычислила среди них зеленого Шацки и, громыхая по железной палубе бахилами, заковыляла к эксперту, держа в одной руке двухсотграммовый стакан, на две трети наполненный какой-то мутной дрянью, в другой тарелку с одиноким соленым огурцом.

К удивлению Виктора, Шацки принял стакан безропотно, с доверчивой детской покорностью.

– Не нюхай! – сердито приказала Васька. – Пей сразу. Махом.

Эксперт, вытянув губы трубочкой, стал послушно втягивать в себя содержимое, интеллигентно держа стакан двумя пальцами, и мало-помалу, задирая подбородок, сёрбая и дергая кадыком, всосал все. На глазах у него моментально выступили слезы, дыханье перехватило, свободная от стакана рука вслепую сделала несколько хватательных движений. Васька ловко сунула в нее огурец.

Прямоугольный понтон плавкрана размером с половину футбольного поля был незыблем, как железный айсберг. Волны облизывали его с четырех сторон изумрудными пенистыми языками, набрасываясь с разбега, чтобы разбиться в пыль о черный равнодушный борт. И оттого странно было видеть, как всего в полукабельтове от плавучей махины треплет и мотает, как щепку, легкий пограничный катер.

– Давай команду, начальник! Пора! – требовательно пробасил шкипер.

Шацки дал, вяло махнув рукой с зажатой в ней половинкой огурца.

Заниматься в такую погоду подъемом со дна чего бы то ни было – казалось делом авантюрным, а, скорее всего, и запрещенным. По крайней мере, здравый смысл и весь, Виктора, какой-никакой флотский опыт говорили об этом. Тем не менее на его глазах происходило легкомысленное, совершенно безответственное и даже вероломное нарушение всех существующих на этот счет правил, норм и инструкций.

Работа на плавкране кипела. Рыжебородый шкипер уверенно дирижировал своим небольшим, но слаженным оркестром. Что двигало этим человеком, неизвестно. Для себя Виктор решил, что здесь имеет место некая личная зависимость от начальника – пардон! – командира Береговой охраны. А иначе как объяснить, что этот улыбчивый капитан вот так запросто берет и командирует целый плавкран с буксиром и водолазом для работ, к которым сам он в общем-то никакого отношения не имеет.

«Эй, на брашпиле! Трави цепь помалу!» – кричал шкипер в жестяную трубу достающим до кишок басом. Стоящий у брашпиля моряк осторожно отпускал ленточный тормоз, и якорная цепь с тяжелым грохотом дарила морю еще несколько метров. Под напором ветра плавкран смещался в сторону буя все больше и больше, пока тот не запрыгал оранжевым поплавком у самого борта.

«А ну, посторонние, не мешай! Кому говорю – отошли от борта! На камбуз идите, к Ваське. Она чаем напоит, а тут вам делать нечего!»

Ох, не прост был шкипер. Если и имел он склонность к авантюрам, основана она была на расчете и немалом, похоже, опыте. Оранжевый буй подцепили багром и втащили на борт. В четыре руки матросы стали выбирать на палубу длинный мокрый линь, к которому тот был привязан. По усилию рук чувствовалось, что на другом конце линя находится что-то тяжелое и, когда из воды показались четыре петли стального троса, Виктор понял задумку шкипера.

Оказывается, тот не терял времени даром и, пока позволяла погода, пока их пестрая компания добиралась до плавкрана, здесь были проведены все подготовительные работы. Водолаз завел стальные стропы под лежащее на восьмиметровой глубине крыло. Причем, стропы настолько длинные, что накинуть их на гак можно было прямо на борту плавкрана, не обращая внимание на волны.

Где-то под ногами, в жарких железных недрах, неутомимо тарахтели генераторы, выплевывая наружу фонтанчики черной дизельной копоти. Мощные электромоторы вращали огромные лебедки, наматывая на валы стальные, толщиной в руку тросы. Никто и не думал покидать продуваемую ветром палубу. Никто не соблазнился ни Васькой, ни ее чаем. Все заворожено смотрели на волны, на то место, откуда, натянутые как струны, медленно и плавно выуживались стропы. Это и впрямь было похоже на рыбалку. На большую рыбалку! Все ждали момента, когда над водой покажется заветная добыча. Стояли, скрестив пальцы, и мысленно повторяли: «Только бы не сорвалась!»

Крыло «дугласа» поднималось из воды почти горизонтально. Оно появилось на границе двух стихий огромной мерцающей рыбиной, сказочным левиафаном. Вынырнуло в кружевах пены, тяжело шарахнулось из стороны в сторону под ударами волн, потом взмыло в воздух и, попав в тугие объятья ветра, мощно развернулось наподобие гигантского флюгера. Испуганно вздрогнула и качнулась решетчатая ферма стрелы. Скрипнули сухожилия тросов, напрягаясь под многотонной тяжестью. Крыло повисло в воздухе, тяжело раскачиваясь и рыская. Мокрая плоскость отражала то солнце, то небо, то блики волн. Из щелей, из расколотой гондолы двигателя, десятками струй низвергалась вода смешанная с топливом, отчего гигантский обломок становился все легче и все подвижнее.

Выждав, когда вода стечет, шкипер дал команду, и стрела стала медленно поворачиваться, занося груз над понтоном. Матросы, упираясь баграми, с кряхтением и уханьем удерживали крыло в нужном положении, пока оно всем своим весом не легло на палубу. С гака быстро сбросили стропы, махнули крановщику рукавицей, и черно-желтый крюк взмыл вверх.

К крылу вразвалку подошел шкипер. С презрением победителя пнул усеянную дюралевыми заклепками обшивку и сказал: «Все! Теперь оно ваше!»

– Пы…рекрасная работа, господин шкипер! Бы…лагодарю вас! – сказал интеллигентный Шацки, икая виноградной сивухой. От ядреного Васькиного лекарства на его щеках играл румянец, глаза азартно блестели.

– Ерунда! – махнул рукой шкипер и, нахлобучив потуже фуражку, закосолапил прочь по своим шкиперским делам.

Огромная серебристо-серая плоскость улеглась поперек палубы от борта до борта. Некоторых фрагментов обшивки не хватало, тут и там виднелись вмятины, на месте сорванных деталей механизации зияли большие прямоугольные дыры. Из щелей и отверстий радужными ручейками сочилась вода, собираясь на крашенной суриком палубе в темные похожие на кровь лужи. В загнутых лопастях пропеллера запуталась большая копна темно-зеленых водорослей, в ней тихонько таяли медузы.

Шацки подошел к крылу. У него на шее висел фотоаппарат, который, по сравнению с лебедками плавкрана, можно было назвать компактным. Эксперт долго клацал блестящими рычажками, крутил какие-то колесики, на ходу вспоминая, для чего они предназначены. Что-то под его пальцами вдруг щелкнуло, брызнуло ярким светом, и стало ясно, что самую главную кнопку он нашел.

– Пы…опрошу ничего не ты…рогать! – строго сказал он неугомонным пограничникам, которые с энтузиазмом бойскаутов принялись ковыряться в самолетном двигателе.

Шацки двумя руками вскинул к глазам казенную «Супер Иконту» и принялся ходить вокруг крыла, методично пыхая похожей на мотоциклетную фару вспышкой.

Виктор стоял и терпеливо ждал пока эксперт отщелкает все положенные по регламенту ракурсы, смотает пленку, спрячет ее в специальном опломбированном футляре, отсоединит хромированный рефлектор, сложит гармошку объектива, а сам объектив закроет черной непроницаемой блендой, аккуратнейшим образом уложит хрупкое хозяйство по штатным местам в кофре, пока наконец протрет и водрузит на нос свои замечательные очки… И когда Шацки с одним лишь блокнотом в руке присел у основания крыла, тихонько подошел и встал рядом.

Крыло было оторвано, а точнее отсечено, с чудовищной грубой силой. Обшивку будто вспороли гигантским консервным ножом. Ее края завернулись острыми заусенцами, которые в некоторых местах казались оплавленными. От рваной кромки до гондолы двигателя было чуть больше метра – разрыв произошел почти у самого фюзеляжа. Края перерубленных лонжеронов оказались смяты и загнуты по ходу движения, словно были сделаны из пластилина.

– Ну, детектив? Что сы…кажете? – спросил Шацки, конвульсивно вздрагивая плечами. – Можно такое сы…делать с помощью пулемета?

Виктор досадливо поморщился и оглянулся. Никого рядом не было. Капитан Катансус о чем-то разговаривал со шкипером. Его подчиненные толклись возле камбуза, сообразив наконец, что самое интересное на этом железном острове находится именно там.

– Господин Шацки, – сказал он тихим ровным голосом. – вы не могли бы, пока мы здесь, не называть меня детективом?

– Ах да, конечно! – спохватился Шацки. – Пы…рошу прощения, – пробормотал он виновато и тоже оглянулся. – И все же, господин Катранжи, каково ваше мнение?..

– Пулемет тут не причем, – сказал Виктор. – По-моему, это и так ясно. Нет ни одной пулевой пробоины. К тому же у самолета такого размера срубить крыло пулеметом вообще невозможно – для этого нужна хотя бы пушка. Но тогда и место разрыва выглядело бы по-другому. А тут… Очень странный след.

– Значит, пулемет все-таки не причем? – хитро усмехнулся Шацки. – И что, пы…режде вы такого не видели?

– Даже не представляю, что это может быть, –честно признался Виктор.

– Вот-вот! И я тоже! – неожиданно раздалось у них за спиной. – Я тоже, как говорится, не представляю. А вы, господин эксперт? Вы знаете, что это может быть?

Виктор резко обернулся. Капитан Катансус снова подошел совершенно незаметно.

Глава 7

Толстощекий охранник нехотя открыл глаза и взглянул на пропуск. Сонный взгляд был пустым, как карманы пьяницы, разбуженного утром на парковой скамейке. Сделав над собой усилие, толстяк сосредоточился, пошевелил губами, и, убедившись, что протянутый к носу предмет, является именно пропуском, а не конфетной оберткой, одобрительно качнул тремя подбородками и указал глазами на следующую дверь. Утомившись от проделанной работы, он грузно откинулся на спинку стула и вновь смежил веки.

И стоило ради этого возиться с фотографией, подумал Виктор, пряча в карман пропуск Антона Беркова. Он толкнул следующую дверь проходной и ступил на территорию яхт-клуба.

Со стороны официального входа заведение предстало двухэтажным деревянным зданием, выкрашенным в жизнерадостный изумрудно-зеленый цвет. Двойные двери с непрозрачным стеклом украшал фанерный фриз в виде половинки корабельного штурвала и надписи (как на спичечном коробке) «Корсар». Рукоятки штурвала сжимал крепкими руками фанерный же пират с повязкой на плоском лице и взирал на входящих единственным глазом. Пират был суров, хотя надпись на двери сообщала, что внутри всего лишь администрация яхт-клуба.

Где-то здесь должны быть апартаменты «тощего», предположил Виктор – какие-то из этих окон.

Он отвернулся и ускорил шаг, чтобы поскорее миновать фасад здания. Встреча лицом к лицу с нервным начальником охраны в его планы не входила. В его планы вообще не входило привлекать к себе лишнего внимания.

Расставшись с Шацки у дверей «Фламинго», он направился к себе в контору, где первым делом, трудясь бритвенным лезвием, ножницами и кисточкой, аккуратно переклеил фотографию на пропуске. Затем переоделся, сменив пижонский костюмчик на солдатские штаны и кожаную коричневую куртку. От шляпы тоже решил отказаться. Во-первых, новую шляпу было жалко. А во-вторых, он становился похожим на героя комиксов из журналов, что валяются у Карла на стойке. Шляпу заменила простецкая кепка, неизвестно когда и кем оставленная на вешалке в приемной. В ней он должен стать неотличимым от портового работяги – этакого бича, ищущего среди дорогих лодок случайную работу. Хорошо бы приклеить усы, подумал он запоздало. Или хотя бы дня три не бриться.

Он надвинул кепку на глаза и сунул руки в карманы куртки. В правом лежал швейцарский нож и нагрудный полицейский фонарик. В левом, горсть патронов для кольта вперемешку с монетами. Сам револьвер был вычищен, заряжен и заткнут сзади за брючный ремень.

Аллея, закатанная в асфальт с неровными краями, вывела к берегу, прямиком к причальной стенке, сооруженной из больших бетонных блоков. У стенки стоял двухпалубный дебаркадер, переделанный в ресторан. Давно и намертво пришвартованный, он успел обрасти зеленой бородой из водорослей и издали давал знать о себе сначала громкими джазовыми ритмами, извергаемыми музыкальным автоматом, а затем вывеской над входом, оформленным на манер салуна из спагетти-вестерна. С берега на дебаркадер были переброшены дощатые, украшенные разноцветными флажками сходни с перилами из металлических труб. Смуглый паренек в белой поварской куртке надраивал доски веревочной шваброй, умудряясь ловко попадать в такт музыке.

Виктор огляделся. Правее дебаркадера причальная стенка заканчивалась шершавыми бетонными ступенями, которые сбегали на пологий, покрытый галькой берег. В десятке метров от воды стоял большой металлический ангар в форме полуцилиндра. Из распахнутых ворот в воду спускались рельсы слипа. На рельсах стояла тележка с вытянутым на берег катером. Корпус катера из темного полированного дерева выглядел очень дорого. Несколько человек возились рядом, не обращая на Виктора никакого внимания.

Он свернул налево и зашагал по уложенной вдоль берега асфальтовой дорожке, в сторону частокола мачт, к знакомому лабиринту из деревянных причалов, по которым ещё вчера улепетывал, спасаясь от выстрелов «тощего».

Со стороны залива причалы были прикрыты длинным насыпным молом, но волны разгуливали и здесь, хоть и не такие высокие, как на открытой воде. Море жило и дышало среди свай, под днищами лодок, заставляя плавучее хозяйство клуба колыхаться, стучать и поскрипывать. Звуки были размеренными и привычными. В них не было ничего тревожного. И сами причалы не были такими безлюдными, как накануне. Низкое солнце, словно усталый уличный музыкант, завершало мелодию бабьего лета светлыми и грустными аккордами, давая возможность людям на берегу закончить незаконченное или хотя бы оглянуться на сделанное.

Люди пользовались этим, как могли. Они очищали от ржавчины металл и покрывали лаком дерево. Они скручивали парусину и натягивали брезент. Они полировали медь и перебирали километры такелажной снасти. И если стороннему человеку было трудно определить, кто перед ним – хозяин судна или нанятый работник, то Виктор этот вопрос решал для себя просто – чем длиннее палуба, которую драил моряк, тем меньше шансов, что он ее владелец.

Двухмачтовая океанская яхта, возле которой он оказался, была чуть меньше авианосца и называлась «Колибри». У сверкающего хромом трапа сидел на корточках очень немолодой и очень загорелый человек с флейцем в руке. Вокруг, прямо на досках причала, были разложены ярко-красные спасательные круги, и человек занимался тем, что подновлял на них название судна и порт приписки. Несмотря на возраст, рука его была тверда. Он легко обходился без трафарета. Однако вид человек имел затрапезный – синий вылинявший комбинезон и клетчатая рубаха, под воротом которой виднелся уголок тельняшки – старый морской волк если и был владельцем, то только этих спасательных кругов, и то не всех.

– Красивый почерк, – сказал Виктор вместо приветствия. От запаха краски у него заныла шишка на затылке.

– Угу, – буркнул старик. – Сразу видно грамотного человека. – Он глянул на Виктора снизу вверх. Глаза его были светлыми, почти бесцветными, взгляд колючий. – Работу что ли ищешь? – предположил он навскидку. –Моряк?

Виктор кивнул.

– Ясно… – сказал старик. – Под забором пролез?

Виктор снова кивнул и улыбнулся.

– Ловкач, – беззлобно хмыкнул старик и покачал седой головой. – Только напрасно. Ничего ты, парень, здесь не найдешь – зря время потеряешь. Лето кончилось, под парусами никто не выходит. Хлопотное это дело – под парусами. И море холодное. Штормит. Дамочки, понимаешь, блюют. А без дамочек, какая прогулка. Без дамочек господам скучно. – Он скривил рот в презрительной усмешке. – Да и господа тоже… – махнул он коричневой рукой, – тоже, понимаешь, блюют. А которые покрепче, те сейчас на моторках, со спиннингами. Рыбу ловят. Им, надо думать, и без дамочек хорошо.

Несмотря на ворчливый тон, чувствовалось, ветеран не прочь прервать скучное занятие, и появление Виктора было подходящим предлогом. Упираясь руками в колени, он с усилием выпрямил ноги. Морщась, поднялся. Достал из нагрудного кармана мятую, с золотым ободком сигарету. Прикурил, прикрываясь плечом от ветра, аккуратно задул спичку и, лишь убедившись, что та погасла, швырнул в воду.

– Ты по специальности кто будешь? Не рулевой?

– Механик, – сказал Виктор, не вынимая рук из карманов. Слишком уж чистенькими были у него пальцы.

– Механик, – повторил старик задумчиво и взглянул на Виктора уже не так колюче. Потом подумал, пожевал губами и сказал: – Ты вот что. Ты в ангар сходи. Знаешь где ангар? Там мастерские – станки, подъемники, железо всякое. Если двигатель перебрать или насос какой, все там толкутся.

– Знаю. Был я в ангаре. Там своих маслопупов хватает, – сказал Виктор, легко входя в роль.

Старик согласно кивнул головой – мол, говорю же, не сезон. Сигарета у него во рту погасла. Почмокав сухими губами, он принялся хлопать себя по карманам, снова ища спички.

– Мне посоветовали на причалы сходить, – продолжал сочинять Виктор. – Здесь, говорят, катер какой-то есть. Торпедный. Вроде как механик им нужен. Ничего про это не знаете?

– Торпедный катер? – с сомнением сказал старик. Он нашел-таки коробок, снова прикурил и, затянувшись, загасил спичку струей дыма. – Как не знать. Тут один такой. Ни чей-нибудь, самого Дядюшки Сэма катер! Девяносто шестой. Номер у него такой, вместо названия. Ты Дядюшку Сэма знаешь? Господина Мозгана – владельца клуба?

– Слышал, – сказал Виктор, вспомнив, что уже отвечал на этот вопрос. – Так это, значит, его?

– Его, – сказал старик. – Старая посудина. Утиль. Я слышал, он этот катер у военных купил, списанный, уж не знаю, зачем. По-дешевке, должно быть. Прямо с пулеметом. Тощий Макс говорит, пулемет, мол, сломанный. Врет, наверное. Не тот Мозган человек, чтобы сломанные вещи держать – гонор не позволит. И катер этот ему отремонтировали – любо-дорого. Он теперь, как новенький. Даже торпедные трубы есть. Тощий Макс говорит…

– А кто это, Тощий Макс? – перебил Виктор, не удержавшись.

– Макс Дракслер, – сказал старик с плохо скрытой брезгливостью. – Помощник Мозгана – считай, правая рука. Он тут за всем приглядывает. А на девяносто шестом вроде за капитана. Дядюшка Сэм с десяток катеров здесь держит. Знаешь, длинные такие, спортивные, бешеных денег стоят. Коллекционирует он их, собирает, то есть. Хорошее дело, если деньги есть. Вон они стоят, на третьем пирсе, – махнул старик рукой вдоль берега. – Дядюшка Сэм с них пылинки сдувает, никому не дает, даже Максу. А уж на девяносто шестом Макс сам заправляет. Тоже мне капитан, мать его… – Старик поперхнулся, закашлял дымом, на глазах выступили слезы. Он досадливо махнул рукой и продолжил сдавленным голосом: – В море чуть ли не каждый вечер выходит. Где его носит – не знаю, а только слышу, как возвращается под утро. Я-то рано встаю, да и моторы у торпедного – ни с чем не спутаешь. У Макса механиком какой-то очкарик долговязый работает – у самого-то на это мозгов не хватит. Парень как парень, аккуратный, молчаливый. Только не видно его что-то. Может уволился, а может уволили. Не удивительно – с Максом не каждый уживется. Особенно, если человек порядочный… Слушай! А может, потому и механик им нужен?

Он докурил сигарету до золотого ободка. Сигарета была не из дешевых и не очень-то вязалась с его обликом. Старик посмотрел вокруг, ища обо что затушить, не нашел и, плюнув на тлеющий кончик, раздавил пальцами.

Похоже, морской волк боится поджечь море, подумал Виктор, проводив взглядом брошенный в воду окурок. Из вежливости спросил:

– А вы, простите, кем на этой яхте будете? В смысле, кем работаете?

Наверное, не стоило об этом спрашивать. Точно, не стоило. Ответ старика оказался, во-первых – неожиданным, а во-вторых – таким же бесконечно длинным, как корпус этого двухмачтового дредноута. Это был даже не рассказ. Это была сага. История жизни, достойная книги. Здесь было все. И туманный намек на некую великосветскую фамилию – с гербами, титулами и родовым землями. И сумасшедшие деньги, возникшие из найденной на этих землях нефти. И фантастическое наследство, доставшееся вместе со скважинами единственному отпрыску – молодому балбесу, беспечному любителю дорогих яхт и любовных приключений. И разразившийся в мире финансовый кризис. И козни конкурентов, и спекуляции на бирже, и обычное в таких случаях банкротство. И тяжбы, тяжбы, тяжбы. И единственная вещь, единственный ценность, уцелевший после всех исковых выплат – вот эта яхта с легким и неуловимым, как пролетевшая жизнь, названием «Колибри».

«Вот так и выходит, – пока шторма да ветер, зимую на ней у причала, делаю, что могу – там подмажу, тут подкрашу. К весне, как распогодится, найму людей – своих, надежных, у меня с этим строго – и сразу во фрахт. Круизы по островам, частные прогулки, свадебные путешествия, юбилеи, пьянки, джентльмены в белых шортах, дамочки в купальниках – или без. Самая, понимаешь, подходящая работа для моей посудины. Если без поломок и лишних трат, к осени как раз наберу на аренду причала, налоги и прочее житье-бытье… Жаль, конечно, что ты не рулевой. А то бы сговорились. С двигателем я и сам управляюсь, а вот на руле без подмены никак. Мой рулевой к китобоям подался – разбогатеть решил. У меня больших денег не заработаешь. Самое малое, через полгода вернется».

Старик говорил неторопливо, с легкой усмешкой на губах, словно призывая не относиться к сказанному серьезно. Потому что все случившееся, уже случилось, жизнь есть жизнь, и ничего в ней не изменить. Так стоит ли переживать по этому поводу.

Выбранная же Виктором роль обязывала слушать, и он терпеливо слушал. Если человек хочет выговориться, зачем ему мешать. Чего проще, молча постоять рядом, глядя участливыми глазами, покивать в нужном месте и через минуту, вежливо попрощавшись, выбросить все из головы. А может и не все.

История аристократа в застиранном комбинезоне, при всей своей драматичности, не была чем-то уникальным, она лишь подтверждала известную истину: «Бесплатных пирожных не бывает». Медленные и неумолимые жернова жизни сделали свое дело. Некогда беспечный баловень судьбы превратился в осторожного саркастичного старца, опасающегося бросить в воду горящую спичку. Хотя, кто знает – может, это просто привычка человека, который слишком долго имел дело с нефтью.

Третий пирс мало чем отличался от остальных. Разве что перед входом на него имела место телефонная будка. Да еще асфальтовая дорожка, бегущая вдоль берега, расширялась здесь, образуя парковочный «карман» для пары-тройки автомобилей. Как раз сейчас оттуда выруливал длинный черный лимузин. В салоне не было никого, кроме водителя – хмурого малого с прилизанными волосами, одетого как гробовщик. Он тупо пялился в пространство перед собой серенькими поросячьими глазками и, похоже, никак не собирался реагировать на человека, оказавшегося перед его радиатором.

Виктор шагнул в сторону, уступая дорогу. Мимо медленно проплыла хромированная женская фигурка с колесом в вытянутых руках. Следом потянулся длинный капот, похожий на черный лакированный гроб, под стать сидящему за рулем водиле. Холодно блеснули боковые стекла. Виктор увидел в них свое отражение – совершенно невзрачная физиономия в надвинутой на глаза кепке – такого и впрямь можно переехать, не заметив.

Водитель поддал газу, лимузин фыркнул породистым выхлопом и укатил, громко шурша зубастыми покрышками. Виктор посмотрел вслед – точно такие же прошлой ночью раздавили его шляпу.

Малиновое солнце висело над горизонтом, слепя отраженным от воды светом. Причалы яхт-клуба опустели, до темноты оставался час или около того. Приложив руку к козырьку кепки, Виктор стал разглядывать сливающиеся силуэты яхт и гоночных лодок. Ему снова повезло, торпедный катер под номером девяносто шесть был пришвартован бортом к пирсу, кормой к берегу.

До катера было метров пятьдесят, не больше. На палубе никого, люк в машинное отделение распахнут, ствол зачехленного пулемета задумчиво задран в небо. Есть ли кто-нибудь у противоположного борта, отсюда видно не было – загораживала рубка. От нее к металлическому столбу на причале тянулся кабель берегового питания, а на воде, прямо под трубой торпедного аппарата, раскачивалась на волнах здоровенная надувная лодка. Лодка была нагружена чем-то громоздким, бесформенным, тщательно упрятанным под выгоревший серо-зеленый брезент. Привязанная к катеру, она тыкалась в серый борт упругой массивной тушей, словно озорной детеныш кашалота.

Не сводя с катера глаз, Виктор зашагал к входу на пирс.Он уже ступил на гулкие доски, когда вдруг услышал скрежет стартера. Один из моторов на катере взревел, квадратная корма окуталась дымом, вода под ней заклокотала. Следом завелся второй мотор и тоже забулькал выхлопом, словно огромный кипятильник. Затем обороты упали, стало тише – на катере прогревали двигатели, явно готовясь выйти в море. Виктор увидел, что сходни убраны и уложены вдоль борта, а на причале, рядом с катером, стоит человек. И это вовсе не Тощий Макс.

Человек был невысок ростом, но плотен и коренаст. На нем была теплая альпийская куртка из шотландки в красно-черную клетку, джинсовые штаны, на голове красная бейсболка. Сама же голова странно втянута в плечи, словно в ожидании, что на нее вот-вот свалится что-то тяжелое. Одна нога человека твердо стояла на причале – другая, назло морским суевериям, упиралась подошвой в стальной кнехт на палубе и в такт волнам сгибалась и разгибалась в колене. Лицо человека было обращено в сторону моря.

Виктор понял, что пока не замечен. Он быстро огляделся по сторонам, ища возможность как-то оправдать свое здесь появление и сделал первое, что пришло в голову – заскочил в телефонную будку.

В будке было тихо, тепло и почти чисто – возможно, почище чем у него в конторе. Все стекла были целы, а толщина телефонной книги говорила о том, что, по крайней мере, три четверти страниц на месте. Даже надписи вокруг аппарата, были сделаны не вульгарной губной помадой, а добротным серебряным карандашом, а некоторые даже «паркером», и содержали, если не цитаты из Святого Писания, то вполне себе пристойную информацию.

Виктор снял трубку, прислонил к уху и, с интересом слушая гудок, стал тихонько декламировать какой-то стишок, посматривая при этом на третий пирс, на пришвартованный к нему катер номер девяносто шесть и на человека в красной бейсболке.

Какое-то время тот продолжал стоять в прежней позе, двигая ногой, словно раскачивая судно. Потом из люка машинного отделения показалась голова с вытянутым и сплющенным с боков лицом – Виктор узнал Тощего Макса. Перекрикивая шум моторов и жестикулируя, Макс стал что-то объяснять человеку на причале. Тот сначала просто слушал, по-бычьи наклонив голову. Затем произнес пару коротких фраз – Макс снова исчез в люке. Опершись руками на поручни, человек одним движением переместился на палубу и быстро прошел к люку, собираясь, судя по всему, спустится следом. Перед тем, как забраться в люк, он развернул бейсболку козырьком назад, поднял на мгновенье голову и посмотрел в сторону берега. И тогда Виктор узнал его.

Должно быть, за прошедшие годы господин Мозган изменился – из будки Виктор разглядеть этого не мог. Но угольно-черные дуги сросшихся на переносице бровей, он разглядел хорошо. И глубоко посаженные, похожие на два ружейных ствола, глаза он тоже разглядел хорошо. И большой, хрящеватый, хищно изогнутый нос. И острый, выбритый до мертвецкой синевы подбородок. И нервный тонкогубый рот, вечно искривленный подобием улыбки – надменной ли, алчной, глумливой или сладострастной – но никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах не способной быть искренней – это Виктор тоже смог разглядеть очень и очень хорошо.

Может быть, не все согласятся с таким описанием господина Мозгана. Но Виктор со дня их давней встречи на заседании окружного суда, где он, тогда еще зеленый прокурорский следователь, из обвинителя вдруг невообразимым образом превратился сначала в обвиняемого, а затем и в обвиненного – запомнил господина Мозгана только таким.

Он сунул руку в карман куртки. Просеяв сквозь пальцы патроны, нащупал четвертак, вставил в монетоприемник и по-памяти набрал номер центрального полицейского департамента. Дождавшись ответа дежурного, очень вежливо попросил позвать к телефону лейтенанта Кроута.

– Кроут! – сказал Кроут тем самым тоном, каким обычно произносят фразу «Какого черта!».

– Это Катранжи, лейтенант. Помните такого?

– А-а! Частный сыщик с мятной жвачкой! – голос стал чуть мягче, но только чуть. – Чем порадуете, Катранжи?

– Я нашел катер, лейтенант.

– Какой еще катер?

– Катер, с которого сбросили в воду Беркова – полагаю, уже мертвого. У меня есть доказательства, что он работал на нем механиком.

– Погодите… Вы говорили, он авиационный механик.

– Это торпедный катер, лейтенант. Вернее, когда-то был торпедным, сейчас принадлежит частному лицу. На таких стоят самолетные двигатели, так что Берков был там как раз кстати.

– Говорите, принадлежит частному лицу? – сказал Кроут, в некотором раздумье. – Что ж, думаю, я знаю это лицо. Не так уж много у нас частных торпедных катеров.

– Угу… Особенно таких, чьи владельцы проходят по полицейской картотеке!

– Хотите сказать, что помните нашу картотеку? – попытался подначить Кроут.

– Этого человека я помню, – сказал Виктор, оставив шпильку без внимания.

– Вот даже как! Похоже, вы там настроены серьезно!

– Более чем серьезно.

– А вы не забыли, что я вам говорил насчет этого дела? Чтобы вы его не касались. А, Катранжи?

– Нет, лейтенант, не забыл.

– Тогда какого дьявола…

– Тише, лейтенант, тише! Давайте, вы перестанете орать, как штабной унтер на плацу! Просто помолчите минуту и послушайте меня. В конце концов, это ваша работа.

– Я сам решу, где моя работа! – сердито огрызнулся Кроут. Потом моментально, как он умеет, сменил гнев на милость и проворчал с неохотой: – Черт с вами! Вы такой же неотвязный, как ваша жвачка. Рассказывайте, что там у вас. И где вы, кстати?

– Я в «Корсаре». Это яхт-клуб. Его владелец – человек, о котором мы только что говорили.

– Мозган?

– Он самый… Я сейчас в телефонной будке напротив третьего пирса. Катер в паре десятков метров от меня. На борту минимум два человека: наш общий знакомый и его помощник, некий Макс Дракслер – он здесь ведает охраной.

– А-а… Тощий Макс! Этого психа я тоже знаю. Что дальше?

– А дальше вот что. У меня есть сведения, что почти каждую ночь этот катер выходит в море с неизвестной целью. Возвращается под утро, и я предполагаю, что он был в заливе в ту самую ночь, когда упал самолет. Это первое. Второе – сейчас у него на буксире здоровенная десантная лодка, доверху чем-то груженая. И третье – те, кто на катере, сейчас во всю греют моторы!

– Это все?

– Да. То есть, нет. Есть еще кое-что. Я совершенно случайно узнал, что сегодня со дна подняли крыло от почтового «дугласа». – Виктор сделал паузу, не зная, как преподнести Кроуту свое участие в этом деле. – В общем, есть основания считать, что этот торпедный катер причастен к авиакатастрофе.

– У кого есть основания? У вас?

– У меня и… у эксперта ИКАО.

– С ним вы тоже познакомились случайно?

– Совершенно случайно.

– Кхм… Ладно, допустим. От меня-то вы чего хотите?

– Нужно срочно установить наблюдение за этим катером.

– Всего-то? – хмыкнул Кроут. – И как вы себе это представляете? Ночью, в открытом море. Я уж не говорю про срочно. Придите в себя, сыщик! Я полицейский, а не контр-адмирал. У меня нет дежурной подводной лодки – даже завалящего эсминца нет.

– Но у вас же есть полицейские катера! Хотя бы один катер!

– Да, есть. Но чтобы его заполучить, нужна куча бумаг и нечто более весомое, чем телефонный звонок от частного сыщика.

– Черт! А если обратиться в Береговую охрану?

– Можно. Но, честно говоря, я бы не стал, – сказал Кроут, помедлив. – И знаете, почему? Очень странно, что они не заинтересовались этим катером до сих пор.

– Ясно. Признаться, у меня тоже были мысли на этот счет.

– Какие мысли?

– Так, ерунда, – отмахнулся Виктор. – Лучше скажите, лейтенант, что мне делать? Ведь нужно как-то узнать, зачем катер Мозгана выходит по ночам в залив.

– Или хотя бы выяснить, что там у них в лодке, – сказал Кроут задумчиво. Он вздохнул и добавил: – Знаете Катранжи, как лицо официальное, я не должен вам этого говорить, тем более подталкивать на какие-то действия. Но… – он замялся, – похоже, единственное, что я могу вам посоветовать – действовать, так сказать, в частном порядке.

– С самого начала только этим и занимаюсь, – сказал Виктор невесело. – Но все-таки хотелось бы знать, что на это скажет полиция? Незаконное проникновение и все такое.

– Ха! – развеселился на том конце провода Кроут. – Можно подумать, в яхт-клуб вы попали по пригласительному билету!

Вокруг была темнота, пронизанная стойким ощущением дежавю. Так же воняло краской, таким же холодным был металлический пол, и так же где-то рядом шумела невидимая вода. Правда теперь это были не сонные всплески. Это было напряженное, пульсирующее шипение рассекаемых форштевнем волн. Время от времени оно прерывалось мгновениями невесомой тишины и, после упругого удара снизу, возобновлялось вновь. Во время этих пауз возникало короткое чувство полета, и было слышно, как слаженно гудят высокооборотные двигатели.

Виктор включил фонарик и осветил пространство над головой. Прямо над ним был наглухо задраенный квадратный люк форпика. Рядом с металлической лесенкой (странно, что он не нашел его в прошлый раз) обнаружился поворотный выключатель. Виктор протянул руку и повернул рычажок по часовой стрелке до щелчка.

Никак не ожидал он, что окажется здесь снова. Даже не думал...

Все, что ему было нужно, заглянуть под брезент в десантной лодке – секундное дело, пока хозяева чем-то заняты в машинном отделении. За шумом двигателей шагов на палубе не слышно совсем, поэтому колебался он не долго. Прошелся по причалу, посмотрел по сторонам, и, никого не заметив, мигом перемахнул на катер. Быстро обогнул рулевую рубку, проскользнул вдоль борта к торпедному аппарату и, перегнувшись через леер, посмотрел вниз.

Десантная лодка, притянутая к борту буксировочным тросом, терлась о привальный брус. Он уже хотел перебраться на нее, но бросив короткий взгляд в сторону кормы, увидел, как над крышкой люка, ведущего в машинное отделение, показалась красная бейсболка. Он метнулся назад, за серую угловатую рубку, судорожно решая, что делать дальше. Можно было, прикрываясь рубкой, вернуться на причал, времени хватало. Но это означало, что катер отчалит, а он останется на берегу. Останется, так и не узнав, что там в лодке и не получив хотя бы примерного представления о цели ночных рейдов.

Он быстро окинул взглядом носовую часть катера – выкрашенную бордовым суриком узкую палубу, кольцо орудийного фундамента, крохотный шпиль с несколькими звеньями якорной цепи, люк форпика, барашки которого так и не были закручены.

Наверное, принятое решение было авантюрным, даже безумным, но через пару мгновений он находился в очень темном, очень тесном и до невозможности смердящем краской отсеке. Притаился, сжимая в руке кольт и напряженно прислушиваясь к тому, что делается наверху. Работающие вхолостую двигатели отзывались здесь гулкой дрожью и не могли заглушить звука неторопливо приближающихся шагов. Шаги становились громче, отчетливей, они были совсем близко, почти над головой. Шаркнули подошвы, кто-то подошел к люку и остановился.

В темноте тихо щелкнул взведенный курок.

И тогда раздался противнейший из звуков – знакомый уже скрип закручиваемых барашков…

Он выключил фонарик и осмотрелся. Маломощная лампочка за плоским матовым плафоном с трудом освещала отсек неправильной формы. И без того крохотный, он казался еще меньше из-за стеллажей, сплошь заставленных жестяными, в засохших потеках банками с краской, мутными бутылками с олифой, лаком и еще какой-то липкой на вид дрянью. На полу, представляющем собой рифленый металлический лист, стояло высокое оцинкованное ведро, в котором мокла охапка старых кистей и малярных валиков. Похоже, именно оно было главным источником едкой слезоточивой вони.

Он поискал глазами, на что бы присесть. Под одним из стеллажей заметил две большие металлические коробки, выкрашенные в болотный цвет. У коробок были ручки из толстого стального прутка и крышки с тугими защелками, открывать которые ему доводилось не раз.

Он с дребезгом выволок коробки на середину, под свет лампы. На одну тут же уселся. Вторую подтянул поближе и, подцепив защелки, открыл. Внутри оказалось то, что и должно было быть – новехонькая, уложенная тяжелыми пластами пулеметная лента с крупнокалиберными патронами – судя по маркерам, через три бронебойных, один трассирующий. Виктор закрыл коробку и ногой задвинул обратно под стеллаж. Затем взглянул на часы.

Почти двадцать минут катер шел полным ходом неизвестно куда. Он бойко прыгал с волны на волну, и его движение все это время было ровным и монотонным, без заметных кренов, а значит, без резких перемен курса. Если он направлялся в открытое море, то сейчас долен быть в милях десяти-пятнадцати от берега.

Он почувствовал, что-то изменилось. Удары о воду стали реже и слабее. Моторы больше не надрывались, скорость упала, стала заметной бортовая качка. Наконец шипение воды за бортом прекратилось вовсе. Двигатели еще работали какое-то время на холостом ходу, затем одновременно остановились. Осталась лишь мелкая дрожь от тарахтящего дизельгенератора.

Виктор привстал с коробки и на всякий случай погасил свет.

Ничего не происходило. Он стал нервничать, чувствуя себя непривычно беспомощным в тесном железном ящике, темном и полном едких испарений. Он поднял руки над головой, уперся ладонями в люк и толкнул изо всех сил. Результат был известен заранее, однако в висках застучало, по телу прошла волна злой досады. Ухватившись за лесенку, он вплотную придвинулся к люку и, неудобно выгнув шею, приник ухом к холодному металлу.

Мир снаружи предстал в виде звуков.

Отчетливым сделался стук генератора. На его фоне не столько слышались, сколько угадывались другие звуки – механическое шипение, приглушенные стуки, скрипы, лязганье – казалось, наверху происходит какая-то непонятная загадочная работа, и в голове тут же возникли мрачные образы из уэлсовской «Войны миров». К этим звукам прибавился еще один – далекое тягучее жужжание, которое, нарастая, становилось громче, басовитей, словно где-то кружила, приближаясь, злая осенняя муха. Вскоре он узнал шум лодочного мотора. Лодка была совсем рядом, сердитый рокот заглушил остальные звуки и вдруг разом смолк, превратившись в негромкое ворчливое клокотание. Потом стихло и оно, лишь так же монотонно стучал генератор и хлюпала вода за бортом.

Сквозь равномерное хлюпанье донесся глухой удар, и Виктор понял, что моторка причалила к борту катера. Две или три пары ног затопали по палубе. Неразборчиво забубнили человеческие голоса. Виктор затаил дыхание, но смог уловить лишь интонации. Кто-то – вероятно, вновь прибывший – был недоволен. Он выговаривал резко и раздраженно. Второй, напротив – тараторил в ответ беззаботно, то и дело восклицая и похохатывая.

Второй, это Дядюшка Сэм, догадался Виктор. Его манера вести разговор, куражась и ерничая, постоянно дразня и задирая собеседника, чтобы в какой-то момент выставить полным идиотом.

Голоса смолкли, не было слышно вообще ничего. И вдруг над самой головой глухо, но вполне разборчиво произнесли:

– Хватит, Мозган! Говорю вам, хватит! Заканчивайте свои игрища. Вы что, не понимаете? Одно дело, пускать пыль в глаза газетчикам. Совсем другое – разбившийся самолет и трупы в воде!

– Ах, что вы говорите – трупы в воде! Можно подумать, вы в своем деле обходитесь без трупов. Что вы так смотрите? Я не опереточный фраер, я знаю все, что творится в городе. И газетчикам я, кстати, пыль в глаза не пускал – пустишь им, как же! Они всего лишь отрабатывают свои деньги. Впрочем, как и все. Как и вы, мон женераль!

– Перестаньте паясничать, Мозган! Ваш язык однажды вас погубит. И не зовите меня мон женераль. Какой я вам к черту женераль!

– Хе-хе, мон женераль! Говорите, однажды? Так ведь все мы умрем однажды. Станем тихими, бледными, молчаливыми. И перестанем суетится. Однажды нам станет на все плевать – на все и на всех. Однако, мон женераль, хочется верить, что случится это не скоро. А от глупых случайностей, сами знаете, никто не застрахован. Ни я, ни вы!

– Вот что я вам скажу, господин Мозган. Сегодня у меня был длинный и чертовски утомительный день. Поэтому не нужно со мной спорить. Просто заканчивайте эти ваши хитрости, коварства ваши. По-хорошему заканчивайте. Сворачивайте, как говорится, лавочку. Сегодня из воды достали крыло от того самого самолета. Так вот – чтобы вы знали – приезжий эксперт, похоже, догадался, в чем дело. Понимаете, что это значит?

– Эксперт! Подумаешь, эксперт! Мало ли о чем он там догадался. Ну догадался – и что?! Кто он такой в конце концов, этот ваш эксперт. Просто человек. Обычный чиновник, как и вы, как миллион других. А значит, с ним можно договорится. В крайнем случае… Говорите, приезжий? Где он остановился?

– Даже не думайте! Полиции пока нет дела до этого самолета – и слава Богу! Я хочу, чтобы так и оставалось. И еще! Я хочу, господин Мозган, чтобы вас больше не было в заливе. Ни вас, ни вашего дурацкого катера. Спрячьте его где-нибудь, а лучше утопите. Как говорится, от греха подальше.

– Ха! Утопите. С чего вдруг! Он мне, между прочим, стоил денег.

– Господин Мозган!

– Ладно, без истерик, вам это не к лицу! Я все прекрасно понял. Мон женераль испугался за свою задницу. За свою казенную…

– Черт вас дери, Мозган!

– Не кричите, что вы в самом деле! Я ведь не возражаю. Заканчивать, так заканчивать. Пусть это будет последний день… Вернее, последняя ночь… Надо же, как глупо звучит – последняя ночь! – Он расхохотался. – Ну хорошо, с этим разобрались. Надеюсь, мон женераль, это все?

– Нет, не все. Во-первых, еще раз говорю, перестаньте называть меня мон женераль! Не смешно, да и, признаться, надоело. А во-вторых. Я хочу кое о чем напомнить. За вами, господин Мозган, числится должок.

– Ах да, конечно! Как я мог забыть! Старею, мон… эээ, пардон муа… А давайте я буду звать вас Командор. А? Командор! По-моему здорово! Так вот, Командор – насчет долга не беспокойтесь, это мы сейчас исправим. Изволите пройти со мной?

– Нет уж, господин Мозган, не изволю. Подожду здесь, на свежем воздухе.

– Понимаю, Командор, понимаю. Возле своей лодочки спокойней. И то верно. Вдруг отвяжется, а до берега плыть – далековато. Даже для такого молодца, как вы.

Зашлепали, удаляясь, подошвы. Прошла секунда, другая – наверху было тихо. Он плотнее прижался к крышке люка, прислушался. Неожиданно у самого уха взвизгнул откручиваемый барашек. Тут же следом заверещал второй. Виктор отпрянул от люка, мигом соскочил с лесенки и метнулся вглубь отсека. Выставив перед собой револьвер, он прижался к стеллажам – сердце бешено колотилось.

Кто-то отдраивал люк – нервно, торопясь, работая обеими руками. Клацнув, отскочил третий барашек, за ним четвертый – последний. Крышка люка приподнялась, впустив в форпик серебро лунной ночи. В ноздри пахнуло пронзительно-свежим морским ветерком. Что-то с бумажным хрустом протиснулось в щель, шлепнулось увесисто-мягко на железный пол. Крышка тут же упала на место, в форпике снова стало темно.

Какое-то время он ждал, напряженно прислушиваясь, и вскоре снова услышал шаги, неразборчивый возбужденный гул голосов, пару раз проскочило «Командор», еще шаги, какие-то стуки. Потом взревел, забулькал лодочный мотор, резко набрал обороты, и тут же его рев стал стремительно удаляться. Он становился все тише, тише, пока его не стало слышно совсем.

Мир звуков сделался прежним. Все так же молотил трудяга-генератор, что-то бесконечно долго и подозрительно шипело снаружи, тихо плескала вода за бортом. Он включил фонарик и направил луч вниз. На полу, прямо под люком, лежало нечто прямоугольное, завернутое в коричневую крафт-бумагу. Сверток был размером с коробку из-под обуви, и Виктор отчего-то сразу догадался, что внутри.

Стараясь не касаться свертка, он скользнул мимо него к лесенке. Погасил и спрятал в карман фонарь. Натянул потуже кепку и, переложив кольт в левую руку, правой осторожно толкнул крышку люка. Крышка приподнялась легко, больше ее ничто не удерживало. Он приоткрыл люк пошире и, привстав на ступеньке, медленно выставил наружу сначала ствол револьвера, а затем и голову. С невыразимым наслаждением вдохнул ночной воздух и тут же почувствовал что-то вроде легкого опьянения.

Палуба катера и рулевая рубка серебрились в лунном свете. После темноты форпика, свет казался неестественно ярким. Звезды, гигантские и лохматые, как на картинах Ван Гога, усеивали все небо. Впрочем, не все. За кормой катера звезд не было. Не было вообще. Ни одной! Огромный кусок неба в той стороне был непроницаемо черным, словно гигантская черная луна висела над морем.

На палубе перед рубкой было пусто, не чувствовалось никакого движения. Скорее всего, Мозган и Тощий Макс находились на корме. Доносившееся оттуда шипение казалось зловещим. Виктор замер нерешительно, стоя в приоткрытом люке. Никакого плана у него не было. План нужно было придумывать прямо сейчас, на ходу, срочно. Он посмотрел вниз, на сверток, лежащий в квадрате серебряного света и, сунув кольт за пояс, стал снова спускаться вниз, в который раз погружаясь в смрад химических испарений.

Он плотно закрыл за собой люк, пожалев мимоходом, что тот не запирается изнутри, и повернул выключатель. Из кармана достал швейцарский складной нож – дембельский подарок Марка – выщелкнул из него полоску острой сверкающей стали и, встав на колени, принялся препарировать сверток.

Он старался работать без спешки, чтобы в движениях не было нервной суеты. Аккуратно слой за слоем вспарывал и отгибал в сторону бумагу, закусив губу и не дыша, словно какой-нибудь чокнутый археолог над тысячелетней засохшей мумией. Под бумагой и впрямь оказалась коробка из белого картона. Виктор склонился над ней и прислушался. Он не ошибся – тиканье было отчетливым и неприлично громким. Взяв нож двумя пальцами за лезвие, он надрезал коробку с трех сторон и вскрыл, как вскрывал когда-то упаковки от армейского сухпайка.

Похоже, у нас были одни и те же преподаватели, с усмешкой подумал он, разглядывая примитивную начинку бомбы. Парень тоже учился взрывному делу на каких-нибудь сокращенных офицерских курсах. Так же играл в «морской бой» на занятиях или спал, уткнувшись носом в конспект с кое-как нарисованной схемой «взрывного устройства с электромеханическим взрывателем отсроченного действия».

Взрывчатка была армейская, стандартная. Электродетонаторы тоже. Черные провода с упругой стальной сердцевиной явно от полевого телефона. Батарея от переносной радиостанции. Все грубо скреплено белым медицинским пластырем из индивидуальной аптечки. Было впечатление, что бомба собиралась в большой спешке и из того, что было под рукой. А под рукой у неизвестного подрывника были только военные комплектующие. Разве что часовым механизмом служил огромный нелепый будильник, клацающий, словно куранты над зданием вокзала. Будь Виктор хоть немного мистиком, он бы решил, что адское устройство, ни что иное, как посылка с того света от старика Манлихера.

Он посмотрел на циферблат будильника, затем на свои «командирские». В точности своих часов он не сомневался. Штатский же будильник совершенно раздолбайски отставал на три минуты, обещая при этом включить звонок (то есть замкнуть взрыватель) уже через четверть часа. Для порядка, следовало бы проверить заведена ли пружина звонка, но совать пальцы в безумное сплетение проводов в поисках нужного рычажка совсем не хотелось, и он просто решил считать, что пружина заведена.

В распотрошенном виде бомба выглядела отталкивающе-мрачно. Она действовала на нервы, словно экспонат из анатомического театра, впопыхах забытый на прозекторском столе – все время притягивала взгляд и мешала сосредоточиться. Подавив острое желание вышвырнуть адскую машинку за борт, Виктор осторожно сдвинул ее к стеллажам, подальше от люка. Затем погасил свет, подхватил обеими руками тяжеленную коробку с патронами и кое-как, цепляясь локтями и толкая люк головой, выбрался на палубу.

Пригибаясь, он добрался до открытой двери рубки. Тенью шмыгнул внутрь, оттуда поднялся на пулеметную площадку. Поставив коробку на пол, осторожно высунул голову из-за бронещитка. Сверху посмотрел в сторону кормы – туда, где по-прежнему что-то шипело и постукивало.

Глава 8

Маленькая синяя лампочка-подсветка освещала корму катера. В круге слепого инфернального света копошились две похожие на привидения человеческие фигуры. Дядюшка Сэм и Макс сосредоточенно трудились. Они неловко топтались на тесном пятачке: нагибались, приседали, тянули тонкие непослушные провода, соединяли шланги, старательно сучили руками, разматывая длинные концы каких-то веревок. Отчего-то этих веревок здесь было невероятно много. Они, словно лианы, свисали сверху, откуда-то из темноты. Десятками тонких щупалец колыхались, раскачивались, волочились по палубе, по спинам, по головам.

Виктор поднял глаза – над катером, метрах в пяти-шести, парила гигантская темная туша. Точные размеры туши определить было трудно, ее округлые границы смутно угадывались на фоне ярких мерцающих звезд. Близорукий синий свет выхватывал из темноты нечто мягкое, аморфное, податливо выступающее сквозь ячейки крупной веревочной сетки – сильно изодранной и похожей на декорации из фильмов про вурдалаков, призраков и прочую кладбищенскую нечисть. Среди рваных лоскутов и веревочных обрывков серебряно посверкивала тонкая струна стального троса, тянущаяся от кормовой лебедки.

Двигаясь бесшумной тенью, Виктор стянул с зенитного пулемета брезентовый чехол и провел рукой по ствольной коробке, холодной и слегка маслянистой. Он взгромоздил на станок коробку с патронами, откинул крышку приемника и вставил ленту. Темнота нисколько не мешала. Руки действовали сами собой, привычно-сноровисто, будто не было десяти лет разболтанной штатской жизни, и пулемет этот калибра двенадцать и семь находился не на частном катере лысого мафиози, а на его, Виктора, старенькой десантной барже.

Затвор лязгнул чудовищно громко. Виктор поморщился и с опаской глянул в сторону кормы. Нет, не услышали. Там, под стук и шипение, продолжали сражаться с веревками. Он взялся за деревянные рукоятки и опустил ствол почти до упора вниз. В паутинке прицела оказалась сначала лампочка, затем лебедка, затем плоский профиль Тощего Макса. Пальцы свело от дикого желания нажать на спуск, и он поспешно отвел ствол в сторону. Прицелившись чуть выше и чуть левее среза кормы, Виктор намертво зафиксировал станок.

Тощий Макс, ни сном ни духом не ведая о только что миновавшей смертельной угрозе, с равнодушным видом поплелся к одному из торпедных аппаратов. Крышка аппарата была открыта, и Макс, сунув внутрь мосластую руку, стал там что-то крутить. Шипение прекратилось, стали слышны голоса.

– Где ключ, Макс? Нужно отсоединить чертов шланг. Слышишь, придурок? Где ключ, спрашиваю?»

– Да вон же он, шеф. На лебедке.

– На лебе-е-едке… Идиот, нашел, куда положить. Подключай аккумулятор, пора поднимать эту штуку. Шевелись, Макс! Шевелись!

Макс, растопырив острые локти, стал возиться с подвешенным на веревках темным ящиком. В его ладонях что-то с треском заискрило, и…

Стало вдруг невероятно, восхитительно светло!

Прямо над катером висела огромная, величиной с кита, люстра и сверкала мириадами крошечных разноцветных огоньков. Волшебный, сказочный свет струился вниз, накрывая радужным ковром палубу, рубку, трубы торпедных аппаратов, плечи и головы людей. Парящая над головой глыба света, словно невиданных размеров бриллиант, слегка покачивалась, величественно и медленно поворачиваясь вокруг оси – осью была та самая стальная нить, тянущийся от лебедки трос.

«Привет, марсиане!» – мысленно усмехнулся Виктор, прячась за бронещитком. Пятна света – зеленые, голубые, розовые – скользили по нему и вокруг него, переползая со стенок рубки на настил площадки, с рук на колени.

Красиво, ничего не скажешь. И очень эффектно. Несколько десятков новогодних гирлянд, пара аккумуляторов от полевой радиостанции и старый аэростат воздушного заграждения – все, что нужно, чтобы устроить этот спектакль – фантастическое представление для целого города. Всего лишь один списанный аэростат, раздобытый, скорее всего, на том же складе военного старья «Манлихер и Голиаф». Впрочем, не один. Этот у них, похоже, не первый. Этот у них второй.

Он окинул взглядом пулеметную площадку. В углу, на поворотном кронштейне, приметил поисковый прожектор. Рядом пакетный выключатель. Не совсем уверенно Виктор потянулся к нему рукой. В этот момент чудесный свет над головой затрепетал, задергался, моргнул раз, другой и вдруг погас совсем.

– Ма-а-акс! – заорал в полной темноте Дядюшка Сэм. – В чем дело, Макс! Сукин ты сын! Ты что, не можешь соединить два провода?

Макс не отзывался, исправляя оплошность.

Виктор коснулся пальцами «пакетника», глубоко вздохнул, мысленно перекрестился и повернул выключатель.

Плотный белый луч ударил куда-то вбок, растворяясь в ночи. Виктор метнулся к прожектору, быстрым движением развернул его в сторону кормы. Два бледных ошарашенных лица повернулись одновременно и застыли, придавленные кругом ослепительного света. Никто не издал ни звука, только невидяще таращились глаза и чернели раскрытые от удивления рты.

Первым обрел дар речи Дядюшка Сэм. Выставив перед собой растопыренную пятерню, он крикнул не очень уверенно:

– Эй, в чем дело?! Кто это, черт возьми?

Вместо ответа, Виктор шагнул к пулемету. Плотно обхватив рукоятки, он мельком глянул в перекрестие прицела и тут же нажал на спуск.

Пулемет полыхнул огнем, затрясся в тисках станка, словно разъяренный железный зверь. Тяжелый грохот стеганул по ушам. К ногам беззвучно посыпались горячие гильзы. Стремительные огненные иглы вонзились в черную воду, взбивая ее высокими фонтанами. Холодные брызги окатили корму.

Дядюшка Сэм и Макс одновременно рухнули на палубу. Орошаемые падающей водой, они по-тараканьи шмыгнули за лебедку и затаились, поджав ноги.

Виктор разжал пальцы, пулемет умолк. Ветер подхватил кислый пороховой дымок и унес в море. В заложенных ушах продолжала звенеть одна долгая и полная неопределенности нота. Сквозь нее, как сквозь туман, стали постепенно проступать другие звуки.

– А-а, дьявол! Какого хрена! Кто там, черт побери?! – вопил из-за лебедки Дядюшка Сэм.

– Моя фамилия Катранжи! – крикнул Виктор чуть громче, чем следовало. – Частный детектив! Ваш помощник должен меня помнить.

– Какой к черту Катранжи! Макс, в чем дело? Кто это? Что?! Какой на хрен прокол! Сборище тупых идиотов! – орал мафиози на помощника. – Эй, детектив! Откуда вы взялись?! Что вам надо?

– Откуда взялся… А откуда, по-вашему, я мог взяться? Как всегда – из форпика.

– Из форпика? Он вылез из форпика! Какого черта вы там делали? И зачем вылезли? Сидели бы там и дальше. И не пугали людей стрельбой из долбанного пулемета!

– Я бы может и посидел, господин Мозган. Но ваш приятель – тот, что уплыл на моторке – подкинул туда пять килограммов взрывчатки. Увесистый такой сверток с часами внутри. И представьте, мне стало неуютно. Честно говоря, господин Мозган, мне и сейчас на вашем катере не уютно! А вам? Только честно!

– Вы не ответили, детектив! Чего вы, черт возьми, хотите?

– Чего хочу? Я много чего хочу. Для начала, например, дать по башке вашему Максу, вернуть должок. У меня голова не застрахована – а это, между прочим, мой главный рабочий инструмент.

– Ну так дайте и дело с концом! Я не возражаю! Я бы и сам его с удовольствием огрел. – крикнул Дядюшка Сэм раздраженно и повернулся к Максу. – Давай, Макс, иди к господину сыщику, раз он просит. Подставь ему свою дурную башку.

– Бросьте, шеф. Вы же не серьезно? – загундел было Макс и, вдруг поняв, что Мозган не шутит, запричитал басом: – Ну уж нет. Как хотите, я никуда не пойду.

– Еще как пойдешь! – прикрикнул Дядюшка Сэм и что-то зашептал яростно. Потом крикнул: – Он идет, детектив! Кстати, что вы сделали с тем свертком?

– А ничего не сделал, – сказал Виктор с показным равнодушием. – Я не самоубийца. Лежит, как лежал. Тикает.

– И сколько он еще будет тикать?

– А черт его знает.

– Да, уж он точно знает, – проворчал Дядюшка Сэм, опасливо высовываясь из-за лебедки. – А вы часом не врете, детектив? – спросил он, щурясь на свет прожектора. Но, чувствовалось, спросил для проформы. Мозган ему поверил. И поверил потому, что от давешнего гостя такое вполне можно было ожидать.

– Пусть он пообещает, что не станет стрелять, – снова загундел Макс. – Пусть даст слово!

– Обещаю, Макс! – крикнул Виктор начиная веселиться. – Я не буду стрелять! По крайней мере, из вашего пулемета, – добавил он уже тише. – Давай, топай сюда. Только сначала достань пистолет – я знаю, он у тебя под свитером. Аккуратно, двумя пальчиками. Бросай за борт! Отлично! Теперь иди ко мне. Медленно. И руки. Держи их так, чтобы я видел.

Макс неуверенно двинулся вдоль борта к надстройке. С поднятыми руками, большой, угловатый, он слепо переставлял ноги, приближаясь к границе светового круга. Маленькие бегающие глазки горели желанием поскорее достичь спасительной тьмы, и бог весть какие коварства зрели в его плоской голове.

Он ничего не успел сделать. Ствол револьвера неожиданно уперся ему в живот. Сильная рука прямо через свитер схватила за брючный ремень, крутанула на месте, и через мгновенье Тощий Макс стоял, уткнувшись носом в стенку рубки. Приставленный к затылку револьвер напрочь отбил желание возражать.

«Стой и не дыши!» – приказал Виктор.

Свободной рукой он похлопал его по карманам брюк. Из левого извлек пассатижи и, не глядя, швырнул через плечо в воду. В правом оказался маленький, похожий на блестящую зажигалку пистолет.

– Из него ты стрелял в Беркова, Макс? – спросил Виктор, аккуратно опуская пистолет в карман куртки. – Зачем ты убил парня, он же был совсем безобидный?

– Пошел к черту, сыщик!

Виктор взвел курок. Макс вздрогнул – щелчок прозвучал убедительно.

– Это была самооборона, – сказал он обиженно. – Видел бы ты, как этот безобидный бросился на меня с гаечным ключом!

– С чего вдруг? – удивился Виктор.

– Очкарик рвался к рулю, а я не пускал! Кто ж знал, что у него в башке столько церковной дури. «Там остались живые! Надо их спасти!»

– Где это «там»? В упавшем самолете? – спросил Виктор, кося глазом в сторону кормы – как там Мозган? Да и часики тикали, нужно было торопиться.

– А старик Манлихер? Он тоже на тебя набросился?

– Ничего личного. Это был просто приказ.

– Чей приказ, твоего коротышки-шефа?

– Слушай, сыщик! Шел бы ты…

Дослушивать Виктор не стал. Он коротко размахнулся и треснул Макса (не без удовольствия) рукояткой кольта по затылку. Крепко приложившись лбом о стенку рубки, Макс, словно вязанка дров, рухнул на палубу.

Убедившись, что Макс без сознания, Виктор устремился на корму. Он прекрасно понимал, у Мозгана было достаточно времени чтобы добраться до пулемета по противоположному борту, и что он запросто может поменяться с ним местами.

Виктор решил рискнуть. Он запрыгнул на световые люки машинного отделения, в два прыжка преодолел их, и через мгновение стоял на лебедке, держась рукой за уходящий вверх трос.

Никуда Дядюшка Сэм не делся. Должно быть, понадеялся на Макса, а может, просто считал корму самым безопасным местом, если прогремит взрыв. Заметив рядом черную тень, он поднял голову.

Времени на слова не было. Виктор сделал то, от чего просто не мог удержаться – сходу врезал ногой по красной бейсболке. Дядюшка Сэм отлетел от лебедки, упал на спину и заскользил по палубе, путаясь в веревках. Виктор прыгнул на него сверху и, не давая опомниться, стал этими же веревками связывать по рукам и ногам. Оглушенный мафиози не сопротивлялся. Он лишь хватал ртом воздух и крутил лысой головой, с которой куда-то исчезла бейсболка.

Затянув последний узел, Виктор перевел дух и посмотрел на часы. Времени едва хватало, чтобы добраться до форпика и избавиться от бомбы, которая перестав быть козырем, стала проблемой. Дядюшка Сэм, неподвижным кулем лежал на палубе и, не мигая, смотрел на него. Он уже все понял – он вообще чертовски быстро соображал.

– Эй, детектив! Как вас там… Катранжи? – сказал он, старательно сдерживая ярость. – Что вы собираетесь делать?

– А что? – поинтересовался Виктор, взирая на него сверху вниз.

– Как это, что? Вы же не хотите чтобы мы взлетели на воздух? – раздраженно дернулся в путах Дядюшка Сэм. – Или это был блеф?

– Нет, господин Мозган, не блеф, – покачал головой Виктор. – Ваш дружок и впрямь постарался на совесть. Кто он, кстати, такой?

– Какая вам разница. Лучше сделайте что-нибудь с бомбой. А уж после поговорим.

– Считаете, есть о чем? – усмехнулся Виктор.

– Черт возьми! Тогда зачем вы здесь?! – воскликнул Дядюшка Сэм, заметно нервничая. Он не владел разговором – чувствовал, что не владел, и это ему не нравилось. Он не понимал, кто перед ним. В человеке, одетом как портовый забулдыга, невозможно было узнать бывшего прокурорского следователя. Того, о которого его адвокаты буквально вытерли ноги. Того, кто оказался досадной помехой. Небольшим затруднением. Эпизодом десятилетней давности, не оставившем в памяти ни лиц, ни имен, ничего.

«Не можешь купить – убей», – для Дядюшки Сэма это правило одинаково действовало в обе стороны. Он резиново растянул губы в подобии улыбки и заговорил вкрадчивым голосом:

– Послушайте, детектив! Вы ведь не полицейский. Вы деловой человек – как и я. Мы с вами просто зарабатываем на жизнь. Мы делаем свою работу. Каждый, как умеет. Но ведь вас же кто-то нанял? Хорошо – я не спрашиваю, кто, не спрашиваю, зачем – на это нет времени. Но послушайте! Если я сделаю встречное предложение? Я хочу предложить работу. Работу телохранителя. Что скажете? Вы ведь оказываете такие услуги? За хорошие деньги! Назовите цену и можете приступать. Как, согласны?

Виктор раскрыл было рот. Он хотел ответить своему давнему врагу что-нибудь эдакое, геройски-презрительное, но подходящие слова вдруг исчезли куда-то, а в голове, словно заезженная пластинка, проносились несуразные, бог весть откуда взявшиеся строчки: «Крутиться, вертится шар голубой. Крутиться, вертится над головой…»

– Согласны, детектив?! – дядюшка Сэм почти кричал, глаза его горели.

– Да пошел ты…– только и успел сказать Виктор.

И в этот момент загрохотал пулемет.

Может быть, удар был слабоват или револьвер не слишком тяжелым, но Тощий Макс пришел в себя раньше, чем можно было ожидать. Виктор стоял в луче прожектора вызывающе открыто, как образцово-показательная мишень для начинающего пулеметчика. Макс, к счастью, таковым и оказался. Не сумев сходу разобраться в устройстве станка, он долбил одной бесконечно-длинной очередью в пристрелянную среди волн точку, щедро орошая корму катера ледяными фонтанами.

«Твою ж мать!..» – охнул Виктор и мигом распластался на палубе рядом со связанным мафиози, искренне удивляясь, что не превратился в фарш. Он выставил руку поверх лебедки и наугад сделал три выстрела.

Сегодня ему определенно везло – прожектор, брызнув белыми искрами, погас. Пулемет запнулся на пару секунд, но тут же замолотил снова, кромсая темноту огненными вспышками. В бешено мигающем свете вдруг отчетливо стала видна туша аэростата, и до Виктора только сейчас дошло, что эта чертова уйма водорода, есть ни что иное, как еще одна огромная бомба, зависшая над ними и ждущая всего одной шальной пули.

Дядюшка Сэм это тоже прекрасно понимал. «Идиот! Дубина безмозглая! Прекрати стрелять!» – кричал он своему малахольному помощнику.

Тощий Макс его не слышал. Ему удалось сорвать горизонтальный фиксатор станка, и молнии трассеров, изменив траекторию, завизжали прямо над головой. На палубу посыпались веревочные ошметки, аэростат коротко моргнул электрическим обвесом и вновь озарил палубу нежным радужным светом. Вдруг раздался странный тоскливый звук, словно где-то лопнула басовая струна, и пулемет наконец умолк.

«Патроны у дурака кончились», – понял Виктор и попытался осторожно высунуться из-за лебедки.

И тут вдруг бешено заорал Дядюшка Сэм:

– А-а, черт! Не-ет! Держите! Макс! Сыщик! Оторвало! Черт бы вас побрал! Хватайте! Скорее!

«Зацепило коротышку», – вздрогнул Виктор и быстро обернулся, ожидая увидеть потоки крови и оторванные конечности. И не увидел ничего. Господина Мозгана на палубе не было.

– Я здесь! Я здесь, кретины! Хватайте веревки! – раздалось откуда-то с небес, и тогда он посмотрел вверх.

Аэростат поднимался – медленно, плавно, величественно – в волшебном сиянии всех своих огней. Он отчалил, словно воздушный «Титаник» от пристани, унося с собой обрывки канатов, жилы проводов, перерубленный пулей трос, рваную бахрому веревок и единственного запутавшегося в них пассажира.

Пассажир улетать не желал. Он кричал и извивался. Он бился, словно муха, в веревочной паутине. Он взывал о помощи. Он очень хотел остаться.

Виктор вскинул револьвер в порывистом желании продырявить каучуковый бок аэростата, но вовремя спохватился и опустил руку.

На пулеметной площадке, задрав голову, стоял Тощий Макс. По вытянутому лицу гуляли разноцветные огни, и сам он был похож на изумленного школьника, впервые попавшего на цирковое представление. Он даже не пытался что-то делать – да и что он мог сделать. Он просто стоял, большой, нескладный. Стоял, опустив длинные руки, и смотрел.

Господин Мозган, улетал. Он возносился все выше и выше. Он что-то кричал сверху – темное нелепое пятнышко на фоне торжественно парящей глыбы света. Но ветер уносил аэростат в море, а с ним и эти похожие на крики чаек вопли.

Что ж ты натворил, Макс, подумал Виктор растерянно. Как же ты так неосторожно. Неаккуратно так. Он ведь на тебя, надеялся, а ты подвел. Не то слово – подвел. Ты ж, считай, приговорил его. Да так, как ни один прокурор не приговорит. Ему и предъявить, по большому счету, нечего было. Нигде он не был, ни в чем не участвовал. Свалил бы все на вас с Берковым, и дело с концом. А ты его вон как. Подвесил и в путь отправил. И гонит теперь господина Мозгана морской ветерок, а уж где опустит, никому не ведомо. Так что смотри, Макс – смотри внимательно. На шефа своего, на огоньки, которые вы с ним придумали. На них сейчас многие смотрят. «Пингвины» с турбазы, мичман с рейдового катера, рыжий шкипер, Карл с клиентами, круглая тетка из прачечной. Во все глаза глядят. Охают, вздыхают, крутят головой, цокают языками. Говорят что-нибудь эдакое – умное что-нибудь. Про космос говорят, про звезды, про вечность, про разум вселенский. Говорят, что вот де живем мы тут – хлеб едим да под ноги смотрим. А рядом, только глаза подними, вон какие дела творятся – космические дела, таинственные. И будут вот так стоять и смотреть, позабыв обо всем на свете. О себе, о заботах своих, о еде, о работе, о времени… о времени… о времени…

«Черт!!!» – Виктор рывком вскинул руку и посмотрел на часы.

Времени не осталось! Совсем! Даже подумать…

Он крутнулся на пятках всем телом и ринулся к срезу кормы. Воздух сразу сделался плотным, вязким, как кисель. Сквозь него нужно было продираться, грудью, коленями – трудно и невыносимо долго. Невидимый метроном застучал, заухал в голове, безжалостно отсчитывая секунды.

Три… Две… Одна…

Он прыгнул вперед головой, через леер, прямо в черную бездну. Что-то ударило в затылок. За спиной ослепительно и жарко полыхнуло. Широкая, твердая на вид волна отразила оранжевое пламя, сделавшись похожей на расплавленное золото. Волна стремительно поднялась навстречу, играючи выбила из ладони револьвер, и тут же расступилась, обняла со всех сторон, вонзившись в тело миллионом обжигающих игл.

Над головой перекатывались багровые всполохи, мелькали тени. Странные предметы беззвучно опускались сверху, в облаках молочных пузырей. Какие-то скрученные в клубки трубы. Серебристые панели с рукоятками и круглыми шкалами. Железная дверь с мутным иллюминатором. Смятый кожух прожектора. Труба торпедного аппарата, из которой черной рыбиной выскользнул газовый баллон. Непонятные железные ящики с распахнутыми настежь крышками. Кусок обшивки с кружащимися цифрами «96». Все они скользили мимо, одни быстрее, другие медленней, вспыхивали на мгновение отраженным от поверхности красноватым бликом и печально уходили вниз, исчезая в темной глубине.

Мучительно захотелось дышать. Он изо всех сил принялся работать руками и ногами, пробуя всплыть, но ничего не получалось – тяжелая, как свинец, одежда тянула вниз. Он решил было скинуть куртку, но вспомнил, что в кармане лежит пистолет Тощего Макса – единственная реальная улика.

От холодной воды стали неметь руки, еще немного и он просто не сможет расстегнуть молнию. Он рванулся вверх и, растопырив бесчувственные пальцы, стал яростно и широко загребать. Движенья были отчаянными. Легкая тень паники коснулась сознания, но руки вдруг задели что-то податливо-гибкое. Виктор увидел перед собой извивающийся конец веревки, судорожно ухватился за него – сначала одной рукой, затем второй – потянул и, ощутив опору, стал медленно подниматься к поверхности.

Полыхать перестало, но повсюду на волнах качались догорающие или тлеющие клочья чего-то неопрятно-бесформенного, словно здесь только что разбомбили мусоровоз. Запрокинув голову, Виктор жадно вдыхал смешанный с дымом воздух и никак не мог надышаться. Окоченевшие пальцы продолжали стискивать скользкую, перепачканную машинным маслом веревку, привязанную непонятно к чему. Он вяло потянул за нее, и тут же в затылок ткнулось нечто упругое. Над ним нависала, вскидываясь на волнах, здоровенная резиновая лодка, та самая НЛДБ-20 – надувная, десантная, большая.

*****

Неторопливый рейдовый катерок с привычным упрямством перепахивал волны залива. В его крохотном кубрике было душно, пахло крашеной фанерой и старым дерматином. За стеклами задраенных иллюминаторов серый рассвет периодически сменялся мутно-зеленой водой, отчего круглые стекла становились похожими на стенки аквариумов. Водная пучина сквозь них казалась сказочно-заманчивой и совсем не опасной.

Где-то наверху лязгнула железная дверь, на ступеньках трапа показались кирзовые башмаки. Худенький матросик с величайшей осторожностью спустился в кубрик, держа в руках два стакана темного дымящегося чая в подстаканниках с якорями и дельфинами. Под локтем у матросика был зажат комплект парусиновой робы, бледно-голубой, почти белой, пережившей не меньше сотни стирок в кильватерной струе.

«Чай!» – объявил матросик строгим мальчишечьим голосом и бережно поставил подстаканники на узкий трапециевидный столик, втиснутый между сходящимися углом диванами. «Горячий!» – добавил он на всякий случай и, положив робу на потертый диванный дерматин, уже без опаски затопал по трапу наверх.

– А покрепче ничего нет? – запоздало спросил Виктор, высовывая опухший нос из складок казенного одеяла.

– Сидели бы дома, пили бы покрепче, – отозвался сидящий напротив лейтенант Кроут, сосредоточенно пытаясь продеть указательный палец сквозь ручку подстаканника. До края стакана чай был не долит ровно настолько, чтобы не расплескаться при качке.

– И как он только угадывает? – искренне удивился лейтенант. – Я говорю, как этот малый угадывает, сколько не долить?

– Опыт и практика, – сказал Виктор, выпрастывая руки из-под одеяла. – Болезненный опыт ошпаренных пальцев и ежедневная практика мытья липких полов, – добавил он назидательным тоном и, обхватив ладонями подстаканник, шумно отхлебнул.

– Все-то вы знаете, – поморщился Кроут. Он склонился над своим стаканом, вытянул губы трубочкой и стал старательно дуть, никак не решаясь отпить. – Скажите лучше, почему сразу не выбросили в море эту чертову бомбу? Устроили, понимаешь, фейерверк. Или что, тоже все заранее знали?

– Ничего я не знал, – сказал Виктор, с ужасным сербаньем всасывая обжигающий чай. – А почему не выбросил? Черт его знает, почему. Испугался, наверное. Бабахнула бы она у меня в руках, и привет.

– Да, бабахнула она у вас вовремя. – сказал Кроут. – Мы поначалу за теми огоньками в небе погнались, а уж потом… Мичман пограничный молодец, лодку надувную заметил.

– А мне вы, помнится, не советовали обращаться в Береговую Охрану.

– Это же неофициально. Плохой бы я был полицейский, если бы не имел в городе личных связей. Кстати, мичман о вас хорошо отзывался, господин помощник по транспортным вопросам, – заметил Кроут ехидно.

– Ладно вам, – отмахнулся Виктор. – Мне просто предложили работу. Не поверите, лейтенант, все вдруг стали предлагать мне работу. Даже Мозган предложил. Честное слово. Телохранителем.

– Что вы говорите? Телохранителем! – воскликнул Кроут, дурашливо. – И где же это тело, которое вы должны были охранять?

– Во-первых, я не согласился. А во-вторых, лейтенант, я хотел у вас об этом спросить.

– Господь с вами, Катранжи! Мне-то откуда знать.

– Но есть же рация! Можно было связаться с патрульными катерами, с ПВО наконец. Вы пытались хотя бы?

– Пытался, пытался! – махнул рукой Кроут. – Катеров Береговой Охраны в этом районе почему-то не оказалось. Ну просто ни одного! Можете себе представить? Никто ничего не видел.

– А ПВО?

– ПВО, – скривил губы лейтенант. – У них попробуй узнай что-нибудь, они с нами только через начальство разговаривают. Солдафоны, черт бы их побрал. Знаете, что они ответили? Будете смеяться: «Над нами только небо!»

– Остроумно, – сказал Виктор, даже не улыбнувшись. Он допил чай, сбросил одеяло и сноровисто стал напяливать матросскую робу – слишком короткие штаны и слишком узкую рубаху с матерчатой биркой на кармане. На бирке несмываемой краской были проштампованы похожие на телефонный номер цифры, а от самой робы пахло соляркой.

– Что за дурацкие штаны он вам принес – они же без ширинки, – фыркнул Кроут, без тени смущения разглядывая манипуляции Виктора с брючным клапаном. – Мозги можно сломать, разбираясь как это устроено. А для женщины, случись чего, это вообще может оказаться непосильной задачей.

– Не нужно недооценивать женщин, – сказал Виктор, одергивая рубаху. – Когда им действительно что-нибудь нужно, они соображают мгновенно. И кстати, лейтенант, о женщинах – вы уже встречались с Берковой?

– Встречался, – махнул рукой Кроут. – Можете успокоиться, ничего с вашей клиенткой не сделалось. Само собой, пришлось с ней ехать в морг на опознание, а это, сами знаете, не веселая процедура. Но она, скажу вам, держалась молодом. Все-таки сельские дамы не чета городским.

– Что вы ей сказали про брата?

– Что я мог сказать, – пожал плечами Кроут. – Сказал, что разберемся. Что найдем убийцу, и все такое… Или вы думаете, я ей допрос учинил с пристрастием, выпытывал сведения о той сумке с ЛСД?

– А вы не выпытывали?

– Можете быть спокойны. У нас появились кое-какие сведения. Новые, так сказать, обстоятельства. А если экспертиза покажет, что Берков и старик были действительно убиты из пистолета Тощего Макса, это значит… – Кроут сделал паузу и многозначительно взглянул на Виктора.

Вот же чертов фараон, не может без своих штучек.

– Значит что? – не выдержал Виктор.

– Это значит, – невозмутимо продолжил Кроут, – что два этих дела – убийство Беркова и найденная сумка с наркотиками – между собой никак не связаны. Должен признать, имело место случайное совпадение. Роковое, так сказать, стечение обстоятельств. А следовательно, ни к вам, Катранжи, ни к вашей клиентке госпоже Берковой, у меня больше вопросов нет.

– Зато у меня есть! – встрепенулся Виктор. – Что еще за новые обстоятельства? Выкладывайте, Кроут, хватит темнить!

– Хм… Вам-то это зачем? – сказал лейтенант недовольно. – Вечно вам неймется, Катранжи! Ведь черт знает из какой передряги выбрались, чуть ли не со дна морского. В живых чудом остались! И что – снова за свое?

– Вы сказали, что эти два дела ничто не связывает, – сказал Виктор, пропуская ворчание лейтенанта мимо ушей. – А как же самолет? Как же «дуглас»? Если бы он не напоролся на аэростат, никто бы вообще ничего не узнал, так бы и читали в газетах байки про летающие блюдца.

– А что самолет? Говорю же, случайное совпадение.

– Хорошо, пусть совпадение! Но если сумка была в самолете, кто-то же ее вез? И потом, кто подложил бомбу в катер Мозгана и почему? Это не праздное любопытство, лейтенант. Не люблю белых пятен.

– У вас, господин частный сыщик, просто потрясающая способность находить приключения на свою задницу, – сказал Кроут раздраженно. – Да, да, и не надо на меня так смотреть! Я, например, совершенно точно знаю человека, у которого был стопроцентный мотив взорвать Мозгана вместе с его катером. Догадались, о ком я?

– Прочитали мое досье? – сказал Виктор хмуро.

– А вы как думали? – сказал Кроут с вызовом. Виктор ничего не ответил. Лейтенант помолчал, затем сказал примирительно:

– Ну ладно, черт с вами. Кое-что, пожалуй, расскажу. Мы сейчас, честно говоря, в некотором тупике. Приходится использовать любую возможность – и в вашем лице тоже. Вдруг, как говориться, повезет, – он снова сделал паузу. – Ну, во-первых, насчет сумки. Сумку эту вез второй пилот, это мы выяснили совершенно точно – остались отпечатки пальцев и еще кое-что.

– Что именно? – тут же спросил Виктор.

– Ключ, – ответил Кроут. – Вернее, дубликат ключа. Его нашли при обыске квартиры летчика. Лежал в почтовом ящике, в конверте без обратного адреса – хозяин, похоже, просто не успел его получить. А позже нашелся замок, который этим дубликатом можно открыть. Оказалось, это ячейка в привокзальной камере хранения. Что было в ячейке, вы, наверное, уже догадались.

– Наличные?

– Именно! Сумма, соответствующая партии ЛСД из сумки – по оптовой цене, конечно. Кто арендовал ячейку и у кого находится оригинальный ключ, установить не удалось. И в этом-то вся беда. Клерк из камеры хранения и тамошний охранник смогли вспомнить лишь, что это был крепкий господин средних лет. Каких-то особых примет они не запомнили, хотя им показалось, что раньше он уже пользовался их ячейками.

– Странное дело, почему-то у всех клерков плохая память на лица, – сказал Виктор.

– Зато у них хорошая память на цифры, – сказал Кроут.

– Какие цифры – на банкнотах, которыми водят у них перед носом? – усмехнулся Виктор. – Я думал, так делают только частные сыщики.

– Подкуп, не мой метод, – сказал Кроут строго. – К тому же, речь совсем о других цифрах. Не надо заранее думать о людях плохо. Я не о себе, я говорю об охраннике из камеры хранения. Он обратил внимание, что человек, арендовавший ячейку, сразу прицепил ключ от нее к брелоку с ключом от машины.

Кроут в очередной раз сделал театральную паузу и в упор посмотрел на Виктора.

– Ну? Прицепил. И что? – как всегда не выдержал Виктор.

– От машины взятой напрокат, – сказал Кроут, выделяя каждое слово.

– Ага! Стало быть, это фирменный брелок прокатной конторы, – тут же подхватил Виктор, устав ждать продолжения. – На нем обычно указан номер машины! Так он что, ваш охранник, запомнил этот номер? Но тогда… Послушайте, Кроут, но ведь тогда…

– Вот, вот. Мы тоже бы-ло обрадовались, – сказал Кроут совсем не радостно. – В прокате выяснилось, что арендовал машину некий Роман Шандор, сорока трех лет, предъявив водительскую лицензию – фальшивую, как оказалось. Водительские права на это имя никогда официально не выдавались. В городе же проживают трое с таким именем – два несовершеннолетних подростка и слепой старик – никто из них, как понимаете, на наркодилера не тянет.

– Понятно… – протянул Виктор разочарованно. – Ну, а во-вторых?

– Что, во-вторых?

– Вы сказали: насчет сумки – это во-первых. А что во-вторых?

– Хм… Да, во-вторых. Во-вторых вот что. Мы, то есть полиция, поработали немного с уличными торговцами ЛСД. Вышли на хозяина, надавили как следует – подробности, понятно, опускаю. И вот, что он рассказал. Поставщика товара он не знает – в глаза, говорит, не видел. Общался с ним только через почтовый ящик. И товар получал так же: приходит в конверте копия ключа от камеры хранения и бумажка с номером ячейки – ячейка каждый раз разная. Его дело, говорит, товар забрать, пакет с деньгами оставить. А больше он знать ничего не знает и знать не хочет. Такие вот дела, Катранжи.

– Мда… – сказал Виктор озадаченно. – Пилот с «дугласа», надо думать, использовался по такой же схеме, только в качестве перевозчика.

– Скорее всего, да, – кивнул Кроут. – Кто-то очень ловко организовал поставку ЛСД в город и снимал свой навар, оставаясь, по-сути, невидимым. Сейчас канал прерван, но найти его организатора уже невозможно. Я, собственно, потому и рассказываю об этом так подробно. Вдруг, как говорится, повезет. Я же говорю, есть у вас, Катранжи, эта чертова особенность…

– Находить на задницу приключения? – живо подхватил Виктор и самодовольно осклабился.

– Вот именно, – буркнул лейтенант, отчего-то смутившись. Виктора это развеселило еще больше – смущенный Кроут, было явлением редким, вроде розового слона.

– Спасибо за доверие, лейтенант, – сказал он куражливо и отдал честь двумя пальцами. – Постараюсь оправдать! Как говорится, не за страх, а за совесть.

– Кстати! Хорошо, что напомнили, – встрепенулся Кроут и полез рукой во внутренний карман своего кожаного плаща. – Вот, держите, это вам.

– Что это? – удивился Виктор, принимая из рук лейтенанта белый конверт. На конверте аккуратным, почти ученическим почерком было написано его имя.

– Ваш гонорар, полагаю. Госпожа Беркова попросила передать со словами благодарности и извинениями. Самой ей отыскать вас оказалось не по силам.

– Да, но почему? – промямлил Виктор в замешательстве.

– Уезжает ваша клиентка, Катранжи, – сказал Кроут. – Отбывает к месту жительства – домой, проще говоря. Сегодня, поездом, через эээ… – лейтенант отдернул рукав и взглянул на часы, – Через час с четвертью. Не имеет, сказала, возможности больше оставаться.

– Черт! – подскочил Виктор с дивана. Он босиком подбежал к трапу и, глядя снизу вверх, яростно забарабанил ладонью по фанерной стенке: «Эй, наверху! Кто-нибудь!»

Торопливо лязгнули дверные задрайки, и в проеме показалась настороженная физиономия давешнего матросика.

– Когда берег, служивый?! – крикнул Виктор, стоя на одной ноге. – И где моя одежда?

– Минут сорок ходу, может больше, – ответил матросик и виновато шмыгнул носом. – А одежду вашу я в машинном отделении повесил, на коллекторе. До берега, думаю, просохнет.

*****

Карманы были сырыми, стельки в башмаках мерзко чавкали, куртка коробилась от соли и громко хрустела. Но он все-таки успел. Стремительно пронесся сквозь гулкие залы и, услышав над головой гнусавое «заканчивается посадка на пассажирский поезд…», сбежал по широким мраморным ступенькам на перрон.

Еще издали он увидел Карла, его трудно было не увидеть. Среди суетного людского мельтешения Карл возвышался, словно памятник, поглядывая поверх снующих голов спокойно и снисходительно. Виктор заспешил к нему, двигаясь сложным зигзагом, и когда заметил в руке бармена маленький аккуратный чемоданчик, понял, что не ошибся.

– Что случилось дружище, тебя заперли в стиральной машине? – спросил Карл, расплываясь в дурацкой улыбке.

Милена рядом с ним казалась крохотной Дюймовочкой. Она быстро повернула к Виктору бледное печальное личико и изумленно распахнула свои темные, цвета осеннего моря глаза.

– Слава Богу… – прошептала она еле слышно.

– На рыбалку собрался, – бодро сказал Виктор вместо приветствия. – Марку давно обещал, все некогда было.

– Рыбалка, святое дело! – кивнул Карл одобрительно. Сам он ловил рыбу исключительно в магазинчике напротив дома. – Марку привет передай.

– С вами все в порядке? – спросила Милена, глядя на Виктора с неподдельным беспокойством. Она быстро пробежала по нему глазами, ища, должно быть, следы от пуль или штыков. Не найдя, выдохнула: – Господи, я так волновалась! Я… Я не должна была вас просить. Не знаю, что со мной случилось, Какое-то помутнение. Стало вдруг так больно и обидно. Простите, я очень виновата перед вами. Не знаю, что теперь делать.

«Это моя работа», – чуть было не ляпнул Виктор дежурную глупость, но вовремя спохватился. Шаблоны, подумал он. Мы все в плену шаблонов. Мы даже не замечаем этого. Говорим шаблонами, думаем шаблонами, живем шаблонами. Как пишут умники в учебниках по криминальной психологии – «рефлекторные модели поведения». Или вот еще словечко – «стереотипы». Город учит жить стереотипами. Это удобно. Не нужно думать. Мгновенная реакция на любую проблему. Это бережет нервы и экономит время. Что бы не случилось, на все есть подходящий шаблон, подходящая заготовка. Пользуйся заготовками, и в глазах окружающих ты всегда будешь выглядеть как надо. Будешь воспитанным – когда нужно быть воспитанным. Будешь современным – когда нужно выглядеть современно. Умным – если необходимо продемонстрировать ум. Сочувствующим – когда придет время сочувствовать. Вот только искренним быть не получится. Для этого нет шаблона, и город этому точно не учит. Но, черт побери, вот что удивительно – в этой простой сельской девочке столько чистоты и искренности, что любая фальшь рядом с ней, словно чернильная клякса на кармане белой сорочки, отчетлива и очевидна. Может быть, поэтому с ней так трудно говорить и так легко молчать, ведь в молчании куда больше правды.

– Лейтенант Кроут сказал, что вы уезжаете, – произнес Виктор, чтобы не молчать.

– Да, уезжаю, – как всегда просто ответила Милена. – Не могу больше оставаться. Я сообщила родителям о том, что случилось. Отец настаивает, чтобы я немедленно вернулась домой. Лейтенант Кроут должен был передать вам…

– Все в порядке, он передал. К сожалению, я не успел подготовить отчет. Если вы не против, отправлю по почте.

– Отчет? Не знаю, нужен ли мне отчет. Лейтенант сказал, что обязательно найдет убийцу. Еще он сказал, что брат ни в чем не виноват. Он очень добрый человек, этот лейтенант.

– Кроут? Да, добряк, каких не сыщешь, – сказал Виктор, прислушиваясь к собственным словам, насколько искренне они прозвучали. Вроде ничего прозвучали – вполне искренне. Он помолчал, затем добавил: – И, кстати, убийцу он уже нашел.

– Правда?! – воскликнула Милена, прижимая руки к груди. – Господи, я… Я даже не знаю. Сказать по правде, не уверена, что хочу что-нибудь знать о нем. –Она опустила глаза и тихо сказала: – Бог ему судья.

– Так оно и есть, – сказал Виктор, как можно безразличнее. – Именно Бог сейчас ему судья.

Милена не сразу поняла последнюю фразу, а когда поняла, вдруг ахнула беззвучно и, закусив нижнюю губу, отвернулась. Она прошептала что-то едва слышно и, глядя в сторону, перекрестилась. Карл посмотрел на Виктора вопросительно, но ничего не сказал.

– Это не тот, о ком ты подумал, – сказал Виктор вполголоса, и Карл так же молча кивнул.

– Пойду отнесу чемодан в купе, – буркнул он хмуро и, ухватившись за поручень, шагнул с перрона в узкую вагонную дверь – вагон крякнул жалобно и заметно покачнулся. – Не задерживайтесь тут, скоро отправление, – сказал Карл, не оборачиваясь.

Под вагоном зашипело, Милена и Виктор одновременно повернули головы и посмотрели в начало состава, туда, где серебряным снарядом сиял и лоснился локомотив. Люди на перроне задвигались, сразу и однозначно делясь на уезжающих и остающихся.

– До свидания? – сказала Милена неуверенно.

– Да, конечно, – сказал Виктор. – До свидания. Жаль, не удалось поговорить. Мне почему-то казалось, что нам обязательно нужно было поговорить.

– Правда? О чем же? – спросила Милена слегка удивленно.

– Как вам сказать, – пожал плечами Виктор. – О чем-нибудь, что не имеет отношения к этому… к этому делу, – ему больше не хотелось в разговоре с ней произносить слово «убийство».

– Боюсь, буду скучной собеседницей, – сказала Милена. – Кроме отцовской фермы, я мало что видела, а особенности сельской жизни не очень интересны.

– Не очень-то вы похожи на сельскую жительницу, – заметил Виктор. – Вы разговариваете так, словно закончили университет.

– Не закончила, – улыбнулась Милена. – Проучилась полтора года и бросила. Пришлось вернуться на ферму – дела тогда шли совсем плохо, нужно было помогать отцу.

– Чем вы там занимаетесь, на своей ферме?

– Всем, – сказала Милена просто. – Всем, для чего хватает пары рук. А еще на мне местная библиотека, я и училась на архивиста.

– Подходящая профессия, – сказал Виктор туманно.

– Подходящая для чего?

– Ну… Вы же не собираетесь оставаться на ферме навечно. Неужели не было желания перебраться в город, найти работу или выйти замуж? Жить в городе, конечно, сложно, но ведь и возможностей здесь больше, перспектив.

– Брат тоже так считал, – тихо сказала Милена, и Виктор умолк, не желая касаться неприятной темы.

Из вагона появился Карл и заявил громогласно:

– Виктор, хватит мучить девушку нудными разговорами, ей пора ехать.

– Мы говорили о перспективах, – улыбнулась Милена.

– Ах, вон что! – воскликнул Карл. – О перспективах. А он еще не предложил вам стать его секретаршей? Нет? Не вздумайте соглашаться! Они сбегают от него через месяц.

– Неправда, последняя проработала почти три! – сказал Виктор с наигранным возмущением.

– Должно быть, ты запер ее в кабинете, а ключ закопал в цветочном горшке. Хотя нет, откуда у тебя цветочный горшок, – сказал Карл с невероятно серьезным выражением лица. Он помог Милене зайти в вагон. Она стояла в проеме открытой двери, с тихой улыбкой слушая их пикировку.

– Вам и правда нужна секретарша? – спросила она, взглянув Виктору в глаза.

– В общем, да. У меня собралась приличная картотека, не мешало бы навести порядок.

– И вы готовы взять меня на эту работу?

– А вы бы согласились?

Гудок локомотива заглушил ее слова. По составу прокатился многотонный грохот стронутого с места железа. Милена покачнулась и крепко ухватилась за поручень. Вагон, шурша и попискивая, медленно поплыл вдоль перрона. Стройная фигурка в дверном проеме стала отдаляться. Виктор поднял руку к плечу и легонько покачал раскрытой ладонью. Он увидел, как Милена в ответ сделала то же самое.

– Эх, сбросить бы годков двадцать! – мечтательно воскликнул стоящий рядом Карл.

– И столько же килограммов, – добавил Виктор злорадно.

– Да ладно, тоже мне Апполон, – хмыкнул Карл, ничуть не обидевшись. – Ты, я вижу, утонул в этих глазах. Очнись, дружище! На тебя это не похоже. Ты же сыщик – одинокий волк. Сам говорил, тебя такая жизнь устраивает.

– Да, Карл, ты прав – меня такая жизнь устраивает, – сказал Виктор, насупив брови. – И вовсе я не утонул! – добавил он, решительным жестом одергивая куртку. Задубевшая кожанка издала фанерный хруст, в воздухе явственно запахло горелым машинным маслом. Карл усмехнулся и скептически оглядел его с головы до ног.

– Ты что, в самом деле собрался на рыбалку?

– Конечно, – пожал плечами Виктор. – Почему бы нет.

Эпилог

Маленький, сверкающий хромом смит-энд-вессон уютно лежал в деревянной подарочной коробке, на крышке которой было красиво написано «чиф спешиал». Добавленная туда же пачка патронов тридцать восьмого калибра удачно завершала композицию.

Виктор нежно извлек револьвер из коробки. Взвесил на ладони, погладил. Выщелкнул барабан, покрутил, заглянул в ствол. Собрал и, взведя курок, нажал на спуск. Блестящий револьверчик клацнул жестко, по-взрослому.

– Симпатичная машинка, ухватистая, – улыбнулся Виктор. – Спасибо, Марк! Очень кстати!

– Ерунда, Вик, не за что. Такие дарят секретарши своим шефам. Видишь, там так и написано: «специально для шефа». В нем, правда, на один патрон меньше, чем в кольте. Но думаю, если что, тебе хватит и пяти.

– Я тоже так думаю. Помнишь, как говорил наш бригадный? «Если не решил проблему первым патроном, остальные тебе не понадобятся».

– Возможно, не понадобятся! Он говорил «возможно», Вик.

– Да, наверное. Наверное, он так и говорил. Я уже стал забывать, – согласился Виктор и открыл коробку с патронами. Пять золотистых цилиндриков скользнули, один за другим, в свои гнезда.

– Этот постараюсь не утопить, – сказал он, пряча заряженный револьвер в карман куртки.

– Да уж, постарайся, – сказал Марк. – А то ведь начнешь сейчас махать удилищем.

– Э-э… Послушай, Марк. А может ты сам, а? – сказал Виктор с сомнением в голосе. – Ну какой из меня рыбак. Запутаю твои снасти к чертовой бабушке. Давай так – ты лови свою камбалу, а я буду на руле, как в старые времена.

Марк посмотрел на него с укором и вздохнул:

– С камбалой нынче не получится. Будем ловить тунца. Рыбаки сказали, в залив вошел тунец.

– Что, всего один? Тогда тем более, тебе его и ловить!

– Шутник, – сказал Марк, ворчливо. – Ладно, как хочешь. Но только не канюч потом: «Дай я!»

Моторка, взятая Марком в аренду, имела вид брутальный, угловатый, без всяких там «обводов и изгибов». Больше всего она напоминала большой фанерный ящик, выкрашенный масляной краской. Второй ящик, поменьше, служил ей рулевой рубкой с квадратными окошками и открытой задней стенкой. Третий ящик – самый маленький – был установлен в середине лодки и скрывал в себе чахоточный моторчик, вынутый не иначе как из газонокосилки.

Управление сим плавсредством сводилось к тому, что одной рукой следовало держаться за рычаг подачи топлива, дабы оно, топливо, подавалось как надо. Другой же покручивать туда-сюда игрушечный штурвальчик, выдерживая направление, которое Марк определил как «вон та стая чаек».

Больших талантов это не требовало. Виктор, взгромоздив зад на высокое «капитанское» сиденье, откровенно отдыхал, блаженно щурясь на теплое полуденное солнышко. Негромко тарахтел двигатель. Марк на корме возился со спиннингом. Гладкие бирюзовые волны плавно набегали на нос моторки и с шипеньем откатывались в стороны. Невозможно было поверить, что пару дней назад он тонул среди ночи в этом самом заливе, в этой самой воде.

– Марк! Эй, слышишь? Как ты думаешь, на какую высоту может подняться человек без кислорода?

– Что? Какой человек? – в недоумении поднял голову Марк.

– Ну какой… Обычный… Маленький, сутулый, лысый.

– Одетый?

– В каком смысле? – в свою очередь удивился Виктор.

– В таком смысле, – передразнил Марк. – Если на нем нет теплой одежды, он замерзнет раньше, чем задохнется!

– Ах, вон что! – протянул Виктор озадаченно. – Ясно. Ну, а если не замерзнет?

– А если не замерзнет, то километров до пяти, думаю, дотянет, – сказал Марк и добавил ехидно: – Если не курит, конечно. И вообще, Вик, я чего-то не пойму – мы на рыбалке или где? Нас с тобой глубина должна интересовать, а не высота.

– А что глубина, – пожал плечами Виктор. – С глубиной, как раз, все ясно. Плавали – знаем.

– Хочешь сказать, ныряли? – усмехнулся Марк. – Ну и как там, глубоко?

– Глубоко, можешь быть уверен. Я дна не видел, – сказал Виктор, наблюдая, как Марк колдует над своим снаряжением. Потом ухмыльнулся и добавил: – И рыбы, кстати, тоже.

Не поднимая головы и чуть ли не высунув язык, Марк возился с какими-то шнурочками, тросиками, миниатюрными карабинчиками, трещал катушкой размером с мясорубку, позвякивал крючками, что-то крутил, регулировал. Наконец он нацепил на себя широкий, вроде монтерского, пояс и, расставив ноги, широко размахнулся удилищем.

Виктор невольно пригнул голову.

– Ты давай поосторожней с этой палкой, глаз себе не выбей!

– Будь спок! – сказал Марк и лихо метнул снасть. В воздухе вжикнуло, сердито загудела катушка, выбросив пару десятков метров тонкого плетеного шнура. Марк проводил снасть глазами и, дождавшись всплеска, вставил рукоятку спиннинга в обрезок трубы на корме, который Виктор поначалу принял за кронштейн флагштока.

– Ну, ладно. Как говорится, с Богом! – сказал Марк, глядя из-под руки на волочащийся за моторкой шнур. – Посмотрим, как понравится нашему тунцу Роман Шандор.

Еще пару секунд Виктор улыбался по инерции. Потом ему показалось, что из-под него выдернули кресло. Рука на рычаге дернулась, моторчик в фанерном ящике возмущенно взревел.

– Эй-эй! Вик, не так быстро! – вслед за моторчиком возмутился Марк. – Сбавь обороты, приятель!

Виктор вернул рычаг в прежнее положение и повернулся в кресле.

– Что ты сказал, Марк? Ты сказал, Роман Шандор?

– Что? Ах, ну да. Роман Шандор. А что? – сказал Марк, не оборачиваясь, весь в нервном ожидании поклевки.

– Откуда ты знаешь это имя?

Марк как-то странно посмотрел через плечо. Неспешно повернулся и, встретившись с Виктором глазами, расхохотался.

– Ай-ай-ай! Сыщик! – сказал он с укоризной. – А я ведь тебе рассказывал.

– Что рассказывал? – совершенно искренне удивился Виктор. Ни черта такого он не помнил.

– Про тунца – забыл? Того, что я поймал в прошлый раз. Ну, которого Марта потрошила, а в желудке у него… Что было, помнишь?

– Не помню. А что там было?

– Да права! Права там были! Представляешь? Водительская лицензия в целлулоиде. Он ведь дурной, тунец-то, – на все блестящее бросается. Я ж тебе это по телефону рассказывал, ты не слушал что ли?

– Да признаться… Погоди, погоди, Марк… Права на имя Романа Шандора?!

– Ну да! На имя Шандора. Я его искал потом, чтобы документ вернуть. Думал, утопил, растяпа лицензию. Адрес в нашей картотеке узнал. Поехал, а там дедок какой-то столетний, да слепой к тому же. Говорит, у него отродясь ни прав, ни машины не было. Короче…

– Что, короче? – напрягся Виктор в нехорошем предчувствии.

– Наживку я из них смастерил, вот что! Раз уж тунец их берет, то я и…

– Так, погоди! – прервал его Виктор. – Ты сделал из них наживку и сейчас они… Там что ли? – махнул он рукой в сторону тянущегося за кормой пенистого следа.

– Ну да, а что?

– Послушай, Марк! – заволновался Виктор. – Только не спрашивай ничего. Ты можешь мне показать эту твою наживку? Прямо сейчас, это важно!

– Да, но… может, все-таки…

– Марк, мне нужно сейчас. Вот так нужно! – провел рукой по горлу Виктор. – Я тебе потом все объясню.

– Ну ладно. Надо, так надо, – пожал плечами Марк. – Жаль, я не показал тебе их сразу.

Он протянул руку к спиннингу, но конец удилища вдруг согнулся дугой. Раздался резкий вжикающий звук, и очень приличный отрезок шнура ушел из катушки в воду.

– Взял! – воскликнул Марк, то ли радостно, то ли удивленно. – Слышишь, Вик? Взял, зараза!

Он быстро выдернул рукоятку спиннинга из «держателя» на корме и пристроил на своем хитром поясе.

– Сбавь обороты, Вик! Медленнее! Еще медленнее!

«Еще медленнее – это уже задний ход», – хотел сказать Виктор, но просто сдвинул рычаг на пару миллиметров назад.

– Послушай, Марк! А нельзя как-то отцепить эту рыбину?

– Конечно… Можно… – сквозь зубы ответил Марк, с трудом удерживая спиннинг. – Только сначала надо втащить ее в лодку.

У рыбы на этот счет было свое мнение. Она мгновенно отвоевала еще метров десять шнура. Виктор понял, глядя, как пыхтит и изгибается Марк, что на крючке у него нечто совсем не маленькое и, похоже, весьма сердитое. Закусив губу, он резко крутанул штурвал. Все, чем он мог помочь Марку, это вовремя поворачивать лодку, держа тунца за кормой, да еще молить Бога, чтобы выдержал шнур. Он старательно делал и то, и другое, нервно поглядывая, как борется с рыбой его приятель.

Марк сражался с присущим ему упорством. Его рыбацкий пояс сполз, рукоятка спиннинга упиралась куда-то в пах. Суча ногами и обдирая подошвами деревянный настил, Марк приседал, делал бедрами какие-то вульгарные, почти неприличные движения, с усилием, обеими руками рвал удилище на себя, быстро-быстро крутил катушку, выбирая слабину, опять стравливал шнур в воду, затем все повторялось снова.

Вот почему мужчины не берут на рыбалку жен, подумал Виктор. Если бы жены видели, какими неутомимыми и самозабвенными могут быть их мужья, каким огнем и вожделением загораются казалось бы потухшие глаза – они приревновали бы всех рыб на свете, от китовой акулы до самой последней шпротины.

– Бери багор, Вик! Быстрей! – заорал вдруг Марк.

Бросив штурвал, Виктор метнулся на корму, выхватил из-под ног Марка багор и, нацелив крюк в воду, стал выискать глазами тунца.

– Где он, Марк?

Марк промычал что-то, кивнув на скачущий по верхушкам волн шнур. Совсем близко от поверхности мелькнула, похожая на торпеду, спина цвета голубой стали. Размытое пятно помчалось по дуге вбок, в ту же сторону выгнулся конец удилища. «Вот гад!» – простонал Марк, и отпустив тормоз катушки, позволил тунцу отплыть.

– Ну давай же, Марк! Тяни! – взмолился Виктор.

– Боюсь, оборвет! Слабоват шнурочек, – проскрежетал зубами Марк.

Он снова начал свой «танец живота» и через несколько минут все-таки вывел тунца под борт лодки. Тунец устал, огромная рыбина почти не сопротивлялась. Она легла на бок и смотрела в небо холодным обреченным глазом. Волны перекатывались через него и стекали, будто слезы.

Виктор потянулся к рыбе багром, пытаясь зацепить ее за жабры, но промахнулся и потерял равновесие. «А, дьявол!» – судорожно ухватился он за край борта. Багор с дробным стуком выскочил из рук и вертикально, словно перископ субмарины, ушел в воду.

– Вик! – взвыл Марк.

Тунец шевельнул хвостом, тусклый глаз блеснул надеждой.

– Вик!! – заорал Марк еще громче.

Тунец дернулся всем телом, и Марк в панике вцепился в спиннинг.

– Делай же что-нибудь!

Виктор быстро обежал глазами раскиданное по лодке барахло. Дюралевое весло, спасательные жилеты, еще один спиннинг, канистра с водой, моток веревки, походный ранец, топорик.

Тунец перевернулся спиной вверх и тихонько поплыл прочь. Шнур натянулся, заставив массивное тело накрениться и чуть изогнуться в воде. Руки Марка напряглись. Тунец посмотрел на рыбака с брезгливым недоумением.

– Сейчас оборвет, – просто и грустно сказал Марк.

Тунец дернул мощно и яростно. Шнур растянулся беспомощной стрункой и задрожал в облаке водяной пыли. Что-то жалобно пискнуло, затрещало. Марк ахнул, нелепо всплеснув руками.

И тогда загремели выстрелы. Сухо и размеренно. Пули, словно гвозди, одна за другой вонзались в рыбью голову.

– Вот видишь, хватило и пяти, – с наигранным спокойствием сказал Виктор, опуская новенький револьвер.

Мотор заглох. Под настилом хлюпала вода. Стая чаек пировала поодаль, не обращая на лодку никакого внимания. Марк сидел на моторном ящике и со страдальческим видом наблюдал, как Виктор с ножом в руке сосредоточенно роется в рыбьей требухе. Руки у Марка были красные и распухшие, пальцы не сгибались.

– Вик, ты должен дать слово, – сказал Марк трагическим голосом.

– Угу… Даю слово, – пробормотал Виктор механически.

– Нет, ты должен поклясться! – настаивал Марк.

– Ладно, Марк, ладно. Клянусь. В чем дело?– поднял голову Виктор. Похоже, у Марка стало традицией, требовать от него каких-то клятв.

– Клянись, что никогда…

– Никогда… – послушно сказал Виктор и отложил в сторону окровавленный нож. Огромный тунец лежал у его ног. Он больше не был похож на голубую торпеду. Это была просто большая дохлая рыба.

– Никому… – сказал Марк.

– Никому… – повторил Виктор, с интересом разглядывая, извлеченную из рыбьего нутра самодельную наживку. Он плеснул на нее водой из канистры, смывая розовую слизь, и усмехнулся. Кроуту опять повезло, подумал он. Эта штуковина дважды отправлялась на дно, и дважды возвращалась обратно в рыбьем чреве. Лейтенант просто обязан перестать есть тунца, в знак благодарности.

– Эй, Вик, ну что же ты!

– Клянусь, никогда и никому… Что дальше?

Водительские права Романа Шандора выглядели так, как и должны выглядеть права сожранные рыбой. В том месте, где Марк проколол целлулоид, пропуская поводок с крючками, чернила были размыты, но фотография владельца почти не пострадала. Человека этого Виктор узнал сразу. Голливудскую улыбку командира Береговой Охраны невозможно было не узнать. «Начальник всей воды в заливе» – вспомнил Виктор слова эксперта.

– Никогда и никому! Слышишь, Вик? – не унимался Марк, размахивая опухшим пальцем. – Никогда и никому – ни единому человеку – ты не расскажешь, как мы поймали эту рыбу!

Любопытная чайка с шумом спикировала на угол рубки. Потопталась, изумленно кося глазом то на истерзанного тунца, то на рыбаков. Зачем, мол, было ловить рыбу, которую вы не в состоянии проглотить. И видимо посчитав этих двоих конченными недоумками, расхохоталась издевательски, захлопала острыми крыльями и, бросившись в порыв ветра, умчалась к своей стае.

2014