Детектив Крайонов. За гранью

Глава 1

— Чешир! — Голос сорвался в хрип. — Женя!..

Боль выстрелила в основании черепа, и я сел рывком, схватившись за голову. Затылок ныл и тянул вниз.

Передо мной плыла серая стена, и я её не узнавал. Я не дома, не в офисе.

Я сидел на голом матрасе с полосатым узором, на железной раме, и держался за голову, пока комната переставала качаться. Секунды шли, и память возвращалась кусками, проступая, как фотография в проявителе. Роман Крайонов, двадцать один год. Барон, хотя титул за этот год пригодился мне реже, чем моя профессия. Детектив, и этим я кормился честнее, чем именем.

А вот где я и как сюда попал, память не показывала.

«Прости, но тебе так будет лучше.»

Это было последнее, что я услышал.

Чей это был голос, я не понял тогда и не понимаю сейчас. Мужской, женский — детали ускользали, память не фокусировалась.

Я спустил ноги на пол, и холод прошёл сквозь носки. Встал, качнулся, переждал, держась за раму кровати, и огляделся.

Стены голые, серые, без обоев и швов. Свет рассеивался с потолка, хотя в помещении не было ни лампы, ни окна. Дверь серая, плотная, вровень со стеной, без ручки с моей стороны, углы пустые.

Положил ладонь на матрас. Это движение стало у меня привычкой, как у других привычка тереть переносицу. Психометрия, мой дар, — снимает с предметов чужие эмоции через прикосновение: страх, злость, остаток чувства, иногда даже последние слова или мысли, если след достаточно ярок или совсем свежий. Часто стул рассказывает о человеке больше, чем сам человек, а моя способность уже не раз выводила меня из тупиков.

Матрас молчал. Я присел, прижал пальцы к полу и получил то же глухое молчание, будто приложил ладонь к стеклу, за которым пусто.

Потянулся ко второму козырю — к родовому кольцу. Дома, на территории поместья, я полностью держу контур: ощущаю людей, зверей, чужой пульс за стеной. Вне дома кольцо не работает, тянуться было незачем, но я всё равно потянулся. Если я на территории поместья — почувствую. Если нет — пойму, что меня увезли далеко. Таких комнат в поместье не было, но я обязан был проверить: при всех секретах, которые я уже раскопал в наследстве от отца, и тех, что ещё ждали своей очереди, такая комната меня бы не удивила.

Кольцо молчало — значит, я далеко от дома.

Я закрыл глаза, вспоминая последнее.

Садовый лабиринт чужого поместья. Чужой праздник, то ли свадьба, то ли юбилей: шары на воротах, машины рядами, музыка, сотни нарядных людей. Мы пришли туда по следу — Чешир вёл по запаху, и след был Ксюшин. Моя бывшая помощница, маг иллюзий, которая явилась ко мне ночью не в себе, наговорила страшного и исчезла, сменив лицо. Единственная живая ниточка к тому, кто хотел меня убить. Я не мог её упустить, поэтому пошёл за ней в зелёный сумрак, между стен живой изгороди. Женя отстал у входа в лабиринт — мой друг, который до последнего уговаривал меня не соваться в ловушку. Гравий шуршал под ногами. За спиной захрустело, Чешир заорал «беги», я начал оборачиваться — и здесь память оборвалась. Потом пришёл удар, и лица за ним не осталось.

Остался только голос. «Прости, но тебе так будет лучше.»

Кому — лучше? Мне? Тому, кто бил? Тем, кто вокруг?

Второе крупное похищение меня за месяц. Я не знал, что произошло с Женей, ушёл ли он своими ногами или его держат в соседней комнате, как и меня? Что произошло с Ксюшей? Она смогла спрятаться от тех, кого боялась или они поймали её?

Я повернул запястье, ещё раз посмотрел на кольцо. Перстень был на месте — тяжёлый, холодный, по-настоящему дорогой мне. Его не сняли. Тот, кто рассчитал всё до шага, не позарился на перстень, и это значило, что перстень ему ни к чему. Нужен был я сам. От этой мысли по спине прошёл холод.

Под кроватью зашуршало.

«Ну наконец-то проснулся. А то я уже заколебался тебя охранять. Я вообще-то в телохранители к тебе не нанимался. У меня и условия контракта другие: миска, паштет и неприкосновенность.»

Мысль вошла мне прямо в голову, минуя уши, — ленивая, с той знакомой ноткой самолюбования.

Из-под рамы выбрался Чешир. Сперва показалась лапа, за ней чёрная морда, потом он протиснулся весь, встал, выгнул спину долгой дугой и встряхнулся от носа до хвоста. Жёлтые глаза с вертикальной щелью уставились на меня снизу.

С виду обычный породистый кот, чёрный, с белым пятном на груди — брак, из-за которого от него отказалась княжна, после чего он стал моим. На деле — единственное существо, чьи мысли я слышу и кто слышит мои. Чешир умел пропадать и материализоваться рядом со мной, повисать на моём плече так, что я не чувствовал его веса. У него был особенный нюх, особенное чувство юмора и особенный голод. Я бы сказал, животный.

Он смерил взглядом расстояние до кровати, присел и залез на матрас. Прошёлся по нему от края до края, потоптался с дотошностью землемера, продавил лапой в двух местах.

«Жёстко. Эконом-класс. — Он развернулся на месте и улёгся точно в середину, заняв собой больше пространства, чем позволяла его комплекция. — Но раз ты встал, полежу я. Кто-то же должен поддерживать в этой камере уровень жизнедеятельности.»

— Ты меня охранял? Из-под кровати.

«Это была стратегическая точка удержания позиций. — Он перекатился на бок. — Обзор на дверь, тыл прикрыт, противник меня не видит. Классика. Не путать с „прятался“, это оскорбительно. Я держал периметр. Один. Сутки. Без довольствия. За такое в ордена дают, а у меня даже завтрака нет. А еще ты меня дома так и не покормил! Чувствую себя не любимым единственным котом, а попрошайкой. Так что предупреждаю, боец из меня сейчас слабый. Лапы дрожат, в глазах паштет. Зато орать я могу громко, это у меня от голода только крепнет. Кто войдёт — оглушу. А ты пока думай, где взять паштет.»

Он задрал заднюю лапу и принялся ожесточённо чесать за ухом. Вдруг замер, чесанул ещё раз, медленнее, прислушиваясь к себе. Жёлтые глаза распахнулись во всю ширину.

«Рома. РОМА!!! У меня блохи!»

— Откуда здесь блохи. Тут даже пыли нет.

«Вот и я говорю — откуда?! Значит, подсадили! Диверсия! Сначала память, теперь блохи! Они хотят сломать меня изнутри! — Он крутанулся, пытаясь дотянуться зубами до собственной спины, свалился на бок, вскочил. — Осмотри меня. Немедленно!! Вот здесь, за ухом. И вдоль хребта. Только аккуратно, я ослаб.»

Я сел рядом, раздвинул пальцами чёрную шерсть за ухом, потом прошёлся вдоль хребта. Ни одной блохи там не водилось.

— Нет у тебя блох.

«Точно!?»

— Точно.

«Это нервное. На почве голода. У меня тонкая организация, между прочим, мне нельзя столько переживать. Организм требует компенсации и продовольствия! Нет, ты вдумайся, до чего я докатился. — Голос по связи пошёл трагический, с надрывом, какой он приберегал для самых больших обид. — Я чувствую на себе блох! Я!!! У меня была комната!!! Своя… Сто пятьдесят метров… У тебя офис был меньше моего туалета, я молчал из деликатности, но сейчас скажу. Горки с травой. Тоннели с тремя выходами. Мостики под потолком, по которым я гулял, когда хотел подумать. Лежак из шёлка — из настоящего, его ткали по образцу, лично для меня. Княжна не позволяла, чтобы мне было душно!!! Понимаешь? Целая женщина княжеских кровей следила, чтобы мне не было душно!»

— Помню. Я вообще-то ту комнату обыскивал, когда мне сообщили, что ты пропал.

«Вот! Ты свидетель! — Он сел и развернулся ко мне всем корпусом, набирая обороты. — А корм! У меня была стена кормов. Основная линия, резервная линия, запасы наверху! Когда что-то заканчивалось, его спускали сверху вниз, как в приличном банке! У меня была нянечка! Личная! Две девушки ей в помощь! Дворецкий проверял мои поставки! Меня звали принцем, и это была не лесть, а констатация! — Хвост хлестал по матрасу. — И где я теперь? Лежу в пыли под чужой кроватью, в камере, ищу на себе блох и мечтаю о половинке паштета!»

— Тебя вообще-то выгнали. Из той комнаты, со всей твоей охраной и нянечкой.

«Не порть мне монолог фактами! Да, меня отдали тебе просто потому что на моей шерсти маленькое пятнышко. Я, конечно, сам остался с тобой, но не приписывай себе лишних заслуг. Шёлк — это шёлк, и большая комната это статус, просто мне там было не с кем поговорить, меня понимаешь только ты. Но имей в виду: страдаю я с тех пор ежедневно. И страдания принято компенсировать. Паштетом. Запиши в протокол.»

— Я, кстати, тебя звал. Почему ты сразу не вышел? Я думал, что остался без тебя.

«Был в голодном обмороке. И вообще, что это за претензии? Я кот, а не собака. Хотел послушания — надо было заводить Шарика. Шарик бы тебе тапки носил и по командам бегал бы. Меня, между прочим, заперли тут вместе с тобой, и это, знаешь ли, не курорт.»

— Ты успел увидеть, кто меня ударил? Где мы?

«Понятия не имею. Это ответ на оба вопроса сразу, экономлю твоё время. Я видел, кто это сделал, но из меня будто высосали информацию! Голова пуста. Как и желудок, заметь, тут полная гармония. Не удивлюсь, если без канцелярии не обошлось. А где мы — у извергов. Только изверги могли оставить такого кота без еды. Как вернёмся, напишу жалобу императору. Пункт первый: похищение барона. Пункт второй, основной: некормление кота. Пусть сам решает, что страшнее, я в нём уверен.»

Хвост дёрнулся, и по связи на миг пропала вся ленца. Он сел на матрасе и подобрался.

«Я был рядом, я смотрел прямо на него — и не помню. Очнулся тут, тянусь к тому куску, а там дыра. Гладкая, аккуратная, будто вырезали по линейке. Меня обошли, понимаешь? Меня. Наверно, я просто сильно устал, вот и сработало, крысы, а не люди!»

Я пошёл вдоль стены, ведя по ней ладонью.

Поверхность была гладкой и прохладной, без единого стыка, словно комнату отлили разом. На штукатурку она не походила, на дерево тоже — что-то плотнее. Углы скруглены, взгляду не за что зацепиться, и от этого стены казались ближе, чем стояли.

Чешир слез с матраса и двинулся вдоль другой стены, опустив нос к полу и обнюхивая стыки один за другим.

Дверь я ощупал по краю. Полотно сидело впритык, щель тоньше волоса, петли спрятаны снаружи. Ни ручки, ни скважины, ни царапины. Я поискал глазок или камеру и не нашёл — либо их не было, либо спрятали так, чтобы я не нашёл.

Прижал ладонь к двери, снова потянулся к дару, без всякой надежды. Дверь молчала, как и всё здесь. Меня заперли в коробке, которой нечего сказать моим ладоням, и сделали это нарочно, под меня.

Чешир возник у моих ног, привстал и припал носом к щели под дверью. Втянул воздух раз, другой, замер с открытой пастью, пробуя его на вкус, как делал в самых серьёзных случаях.

«Пусто. За ней давно было движение, но след остыл, ничего не чую. — Он сел, посмотрел на меня снизу, и в жёлтых глазах под всей этой бравадой мелькнуло простое и честное. — Слушай, Рома. Я хочу домой. Настолько, что согласен на сухой корм. Так что когда они придут — соглашайся на любые их условия! Подписывай что дают, торговаться буду я. У меня встречный список готов: двойной паёк до полного восстановления, мое личное кресло переносится к камину, который ты построишь, и официальные извинения от жилета в письменном виде. За что — найдём. И первым пунктом по возвращении — полная миска!»

Я уже почти не слушал Чешира и его несчастные страдания, как в этот момент за дверью раздались шаги — тихие, неспешные, они шли по коридору и приближались.

Чешир мгновенно прижался к полу и утёк под кровать чёрной лентой.

«Стратегическая точка, — донеслось оттуда. — Я подстраховываю и наблюдаю. Помни про согласие на все условия от них.»

Я повернулся к двери и встал так, чтобы между мной и тем, кто войдёт, оставалось всё расстояние комнаты.

Замок щёлкнул.

У каждой тайны есть начало.

История Романа Крайонова и чёрного кота Чешира начинается здесь: https://author.today/work/513435

Глава 2

Дверь бесшумно открылась, отошла мягко и беззвучно, будто её и не закрывали вовсе. В проёме стоял человек, и первое, что я отметил — его пустые руки. Ни папки, ни планшета, ни оружия, ни подноса, ни даже связки ключей, которой полагается звенеть у того, кто отпирает чужие камеры. Человек, которому в моей комнате нечего держать наготове, с первых секунд вызвал мой интерес. Не шаблонно.

Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Плотный, но не грузный, с той подобранностью, которую дают не спортзал, а годы службы, когда тело привыкает быть инструментом. Короткая седеющая стрижка, аккуратные усы с проседью, тяжёлый подбородок, серые глаза, в которых не было ни любопытства, ни враждебности, а точное понимание, что именно происходит. Одет он был в тёмный френч строгого, почти военного покроя, без единого знака различия: ни погон, ни шевронов, ни герба, ни именной планки. Под френчем — чёрная водолазка. Я прошёлся по нему взглядом так, как привык проходиться по всякому новому человеку, выискивая, за что зацепиться: потёртость на манжете, чужой волос на плече, складку, выдающую привычку, — и не нашёл ничего. Одежда была чистая, и пустая, как стены вокруг. Максимальная пустота, не оставляющая в голове и памяти никаких деталей.

После преступлений у жертв всегда спрашивают, были ли отличительные черты или детали у нападавших, татуировки, шрамы, выделяющаяся одежда, об этом мужчине невозможно было сказать ничего, что отличило бы его от других. Он подчиняется строгому правилу — не выделяться. Буду считать это первой зацепкой.

— Роман. — Голос оказался под стать всему остальному, негромкий, без угрозы и без той приторной мягкости, которой обычно прикрывают угрозу, без заискивания, без извинений. — Вы пришли в себя. Пойдемте, поговорим по пути, я думаю вы уже насмотрелись на эти стены.

«Иди, иди, — лениво потянулось из-под кровати. — Я отсюда послушаю, через тебя, мне с моей позиции всё прекрасно слышно. А ты по дороге запоминай, где у них кухня. Это, между прочим, единственная информация в этом здании, которая представляет для меня хоть какую-то ценность. Она же должна быть тут?»

Мужчина шагнул в сторону, пропуская меня вперёд, не взял под локоть, не пошёл первым, чтобы я шел следом, а именно уступил дорогу, как уступают её гостю, а не пленному. Я отметил и этот жест и почувствовал себя более свободно. Пока ситуация складывается дружелюбно, посмотрим, что будет дальше.

Выйдя, я обернулся, моя дверь была единственная во всём узком коридоре. Через секунду за мной вышел провожатый и пошел чуть впереди, показывая направление. Я принялся считать повороты и пролёты — на случай, если однажды придётся проделать этот путь обратно одному и быстро.

Коридор удивил меня настолько, что я едва не сбился со счёта.

Я готовился к бетону, к решёткам на лампах, к казённой зелёной краске до середины стены — ко всему, что в моём представлении прилагалось к тайной тюрьме. А получил тёмный камень: глубокий, почти чёрный, с тем мягким влажным блеском, какой бывает у гальки на дне ручья. Вдоль стен через равные промежутки стояли живые растения в массивных кадках — крупные, с тугими тёмно-зелёными листьями, ухоженные. Свет шёл снизу, тёплыми полосами вдоль пола, и поднимался по стенам мягким сиянием, и сколько я ни искал глазами лампу или плафон, не нашёл ни одного: светился сам камень, изнутри, и проводов к нему не тянулось. Интересная технология или магия, такое я видел впервые.

«Зелень настоящая, — деловито сообщил кот. — Это я тебе говорю как эксперт. Конечно, не моя прошлая комната, но хоть что-то.»

Я шёл, смотрел и ждал, пока незнакомец заговорит. И, проходя, словно бы оступившись, тронул стену кончиками пальцев. Глухо. У следующего поворота, нагнувшись поправить задник ботинка, прижал ладонь к полу. Тоже глухо. А дальше навстречу попалась дверь с латунной ручкой, и я задел её рукавом, накрыв металл ладонью на какие-то полсекунды, — и под латунью наконец шевельнулось живое. Слабый, истёртый тысячами прикосновений след: утро, кофе, бумажная работа. Я едва удержал лицо. Дар работал. Глушили не меня и не мою способность — глушили все помещение вокруг, нарочно и тщательно, чтобы не давать никакой лишней информации, видимо эта ручка уже находилась в зоне периметра, куда допускались те, кому доверяли, ну, или не ждали от них неприятностей. От этого знания мне стало одновременно легче и тревожнее.

Одна из дверей по правой стене была приоткрыта, и я, проходя, скользнул в щель взглядом, не поворачивая головы. Просторный зал с матами на полу, двое в серой форме отрабатывали что-то рукопашное — медленно, раскладывая движение на части, как разбирают механизм. Третий стоял в стороне, у дальней стены, и в его поднятой ладони висел, медленно вращаясь, шар тусклого голубоватого света, ни на что не опираясь и ничем не питаясь. Никто из них не обернулся на открытую дверь. Значит, что-то наподобие спорт зала с физическими упражнениями и магией.

«Видал шарик? — оживился Чешир. — Бесполезная штука, есть нельзя, играть со мной он ею не станет. Но признаю, эффектно. Вот бы такой над миской повесить, чтобы корм сам подсвечивался. Запиши в список, который ты для них составишь.»

Незнакомец заговорил сам, без моего вопроса, когда коридор отмерил себе два поворота и вывел нас в галерею пошире.

— Вы наверняка уже поняли, что находитесь не в больнице и не в полицейском участке, — произнёс он, не оборачиваясь и не сбавляя шага. — Поэтому давайте без долгих предисловий. Начнем с самого главного, вы находитесь в Сибири. На закрытой территории, о которой за пределами очень узкого круга людей никто не знает, что она существует.

Он специально сделал паузу, давая мне возможность прокрутить его слова дважды.

— Определенная территория Сибири, — продолжил он тем же обстоятельным тоном, каким хороший лектор разворачивает тему перед студентами, — закрыта и отдана нам. Здесь находятся научные центры, испытательные полигоны, здесь занимаются безопасностью, наукой и магией так, как не занимаются нигде в империи, здесь готовят людей для работы под прикрытием и решают дела, которых официально не существует. Империя знает о нас — точнее, знают те, которым положено знать. Сюда попадают те, кому было предопределено тут появиться или те, кому срочно понадобилось исчезнуть из прежнего мира: свидетелей, жертв, людей, на которых покушаются, люди, которые мешают и могут не дожить до завтра. Это важно, Роман, поэтому я повторю, чтобы вы не тратили потом время на недоверие. Здесь не действуют законы родов. Здесь нет канцелярии и нет ни единого её человека — им сюда хода нет, и это условие, на котором всё держится. Здесь нет княгинь, графов и баронов, нет родовых счётов, нет титулов. Здесь вообще нет того, к чему вы привыкли с рождения и что половину вашей жизни решало за вас ещё до того, как вы открывали рот. Эта земля — табу. Для всех. Сюда не дотянется никто: ни рода, ни канцелярия, ни сам император, даже если ему этого очень захочется.

Я слушал и складывал услышанное в голове, кирпич к кирпичу, и картина, которая собиралась, не желала укладываться в привычные рамки. После того, как я попал сюда, после моей смерти в моем настоящем мире, я понимал, что канцелярия дотягивалась до всего, что имя и герб открывали одни двери и наглухо запирали другие, что не было такого угла, куда не доставала бы чья-нибудь власть. А мне рассказывали про целую территорию внутри империи, до которой не дотягивается даже трон. Лицу я по-прежнему не давал ничего, держал его пустым и внимательным, но внутри, под рёбрами, расползался холодок, потому что место, которое не подчиняется никому, бывает либо спасением, либо ловушкой, и снаружи эти две вещи неотличимы.

«Спроси у него, действуют ли тут законы кормления, — встрял кот. — Потому что если эта земля вне всех законов, то и мой режим питания тут вне закона, а это уже произвол, и я этого так не оставлю.»

— Получается, я в ссылке? — сказал я, не обращая на кота внимания.

Он впервые посмотрел на меня прямо, через плечо, и уголок усов у него дрогнул.

— Считайте, что повышением квалификации. Ссылка предполагает вину и наказание, Роман, а вас никто ни в чём не обвинял и наказывать не собирался. Давайте я объясню, что произошло, иначе вы так и будете искать здесь решётки. За последнее время вокруг вас случилось столько, сколько вокруг иного человека не случается за всю жизнь. Вас похищали. На вас покушались. Люди, к которым вы подбирались близко, имели свойство находить неприятности и оказываться в опасности. Вы тянули за нити и, увлёкшись, не замечали, что нити давно тянутся в обратную сторону — к вам. Кольцо вокруг вас сжималось, и сжималось быстрее, чем вы успевали распутывать. Вам нужно было срочно исчезнуть, пока вы живы. По-настоящему, бесследно, так, чтобы вас не нашёл никто, — и единственное место, где это возможно, находится здесь. Поэтому вы здесь.

— Кто привёз меня сюда?

— На этот вопрос у меня для вас ответа нет, — сказал он, не отведя глаз, без той короткой заминки, по которой узнают ложь.

— А те, кто здесь уже не первый день, — спросил я с другого пути, — они тоже приходили в себя в серой комнате без ручки? Или это особая честь для меня одного?

— Каждый попадает к нам по-своему. Кого-то приглашают и готовят заранее, как я уже говорил. Кого-то приносят без сознания, потому что иначе не успеть. Способ зависит не от человека, а от того, насколько плотно вокруг него сжались неприятности к моменту, когда мы вмешались. Из этого, Роман, при желании можно сделать вывод о том, насколько серьёзно обстоят ваши дела. Я бы на вашем месте сделал.

Галерея в этом месте раскрылась, и слева, за высоким стеклом во всю стену, открылся внутренний двор, и я на секунду забыл и про вопросы, и про холодок под рёбрами. Внизу, под стеклянным куполом, лежал тёмный сад с подсвеченными снизу дорожками, а над ним, ровно на уровне нашего этажа, неторопливо плыла грузовая платформа — широкая, гружённая ящиками, и под ней не было ни колёс, ни тросов, ни опоры, и она не издавала ни единого звука. Она прошла мимо стекла так близко, что я разглядел стяжки на ящиках, свернула за угол корпуса и исчезла.

«Так, стоп. — Кот в моей голове даже привстал от возмущения. — Ящик летит сам, без колёс, без ничего. А меня, между прочим, всю дорогу домой возят в переноске, как преступника, или на торпеде вместо навигатора и трясут на каждой кочке. У них тут ящики летают по воздуху, а у кота нет приличного транспорта! Запомни эту несправедливость, мы её ещё обсудим. Кстати, а домой когда? Я уже устал тут.»

— Если вам кажется, что вы в клетке, это не так. У вас есть выбор, и сделать его нужно сегодня. Путей перед вами два. Первый: вы остаётесь здесь, на защищенной территории. Людей много, дел ещё больше. Захотите — будете учиться: рукопашному бою, оружию, магии, всему, до чего дотянется ваше любопытство, и поверьте, после арены вам будет с чем сравнить наших инструкторов. Пойдёте во внутреннюю безопасность — желающих стереть нас с лица земли всегда хватало, и работа на этом поле не кончается. Потянет в науку — двери научных центров открыты, там занимаются вещами, которым в империи ещё и названия не придумали. Это первый путь, и он целиком внутри этих границ.

Он сделал паузу и пошёл дальше.

— Второй путь уводит обратно, в империю. Но не Романа Крайонова. Вы меняете внешность, берёте новое имя и возвращаетесь уже совершенно другим человеком. Скажем, неким Михаилом. И начинаете заниматься делами, в которых заинтересована Ассоциация, а заинтересована она много в чём. Империю надо держать в поле зрения, Роман. Её надо контролировать, а у тех, кому это положено по должности, руки коротки, по определенным причинам, жандармерия не справляется, закон не дотягивается, у канцелярии связаны руки или попросту нет права голоса там, где оно нужнее всего. И тогда за дело берётся кто-то вроде вас — человек со стороны, которого нет ни в одном списке. Вы будете работать под прикрытием и делать то, что мы вам будем говорить.

— А если я откажусь от обоих вариантов? — спросил я.

— Тогда ничего, — ответил он спокойно. — Вы взрослый человек, Роман, неволить вас никто не станет. Вы просто выйдете отсюда тем же, кем вошли в тот лабиринт, — мишенью, на которую слишком много нацелено стволов. Сколько вы продержитесь, я не возьмусь предсказать. Неделю, может быть. Я предлагаю вам не клетку, а выбор. Отказ — это тоже выбор, просто самый короткий из всех. Вернуться вы можете только кем-то другим, доставщиком пиццы, продавцом обуви, любым лицом, на которое в толпе не оглядываются дважды. Но не собой.

«Вот про доставщика — это он зря так пренебрежительно, — немедленно вклинился кот. — Доставщик пиццы имеет доступ в любой подъезд, к любой двери и, что важнее, к коробкам. Я бы на твоём месте отнёсся к варианту серьёзно. Подумай о коробках, Рома.»

Мы спустились ещё на один ярус по широкой лестнице из того же тёмного камня, мужчина положил ладонь на высокую створку двери, толкнул её — и всё, о чём я думал секунду назад, вылетело у меня из головы.

За дверью открылась смотровая площадка. Она занимала целиком торец здания: широкая, просторная, с тем же чёрным мерцающим камнем под ногами и кадками зелени по углам, а вместо стены, обращённой наружу, было стекло — от пола до потолка, без рам и перемычек, цельное, холодное, едва ощутимо дышащее прохладой. Я сделал по этому камню несколько шагов, и тут гул в висках, копившийся всё это время, разом стянулся в тяжёлый обруч, перед глазами поплыли тёмные пятна, и я качнулся. Пришлось упереться ладонью в стекло, чтобы устоять, — стекло было ледяным, и от этого холода голова немного прояснилась. Я выждал секунду, дал тёмным пятнам разойтись и лишь тогда поднял взгляд. И за стеклом передо мной лежала тёмная Сибирь.

Она уходила вдаль до самого горизонта, чёрная, бескрайняя, без единого просвета у края, где земля смыкалась с ночным небом. И по этой черноте, сколько хватало глаз, горели белые длинные фонари ровными светящимися нитями, протянутыми над улицами, расчертившими ночь на правильные кварталы и длинные проспекты. Между нитями стояли здания — высокие, стеклянные, в десятки этажей, современнее всего, что я знал в империи, — и в них горели окна, сотни тёплых жёлтых окон. По освещённым улицам внизу шли люди, и шли они не строем и не под конвоем, а так, как ходят по своему городу: кто-то спешил, подняв воротник, кто-то стоял у подъезда корпуса, переговариваясь, кто-то переходил дорогу.

Я думал, меня держат на военной базе. На каком-нибудь засекреченном объекте за колючей проволокой. А меня привезли в целый город, которого нет ни на одной карте мира.

— Это штаб приёма, — сказал мужчина у меня за спиной. — Основной центр, главные ворота для всех, кто к нам попадает. Людей в нём почти нет, и пусть тишина вас не смущает: те, кто прибывает сюда, прибывают поодиночке, толпами тут никто не ходит. На первом этаже вы получите новый телефон — старый можете считать утерянным навсегда. Там же сможете поесть, там есть столовая, вас накормят. Весь сегодняшний день в вашем распоряжении. Ходите, смотрите, привыкайте, думайте. Если захотите выйти на улицу, вам выдадут утепленный костюм на выходе, градус может опуститься до минус пятидесяти. Вечером я найду вас сам и спрошу, что вы решили.

Вопросов у меня к нему накопилось на добрый час разговора, и он это прекрасно знал, но уже повернулся и пошёл к двери, и его прямая спина яснее любых слов говорила, что разговор окончен.

— Хорошего вечера, Роман, — проговорил он напоследок и вышел.

Дверь закрылась за ним всё так же беззвучно, и я остался у стекла один, наедине с тёмной Сибирью и её светящимися нитями. Я опустил ладонь на широкий каменный парапет под стеклом, скорее чтобы опереться, чем по делу, — и под пальцами тут же шевельнулась чужая память. Кто-то стоял здесь до меня, у этого самого стекла, и стоял долго: усталость, тоска, тихое прощание с чем-то, что осталось за горизонтом. Не страх — именно тоска, ровная, как этот свет, привычная, обжитая. Я снял ладонь. Я был не первым, кого приводили сюда смотреть на чужую территорию и думать, стоит ли менять своё лицо. И, судя по следу, не каждый уходил отсюда счастливым.

Воздух справа от меня едва заметно дрогнул, как дрожит он над тёплым асфальтом, и на широком парапете у самого стекла из ничего возник Чешир — соткался, как умел только он, без прыжка, без шороха, будто всегда тут сидел. Он не стал садиться сразу: прошёлся по камню вдоль стекла, заглянул вниз, на светящийся город, потрогал лапой холодное стекло и тут же отдёрнул, повёл носом, обнюхал угол парапета и наконец уселся, аккуратно обвив лапы хвостом, и окинул раскинувшийся внизу город долгим, придирчивым, оценивающим взглядом знатока.

«А что, для тюрьмы — вполне, вполне приличненько, — вынес он наконец вердикт, и жёлтые глаза с вертикальной щелью сузились на белые нити фонарей. — Освещение, во всяком случае, поставлено со вкусом, а вкус я уважаю, у меня его много. Машины вон, видишь, ездят и не воняют — это я одобряю, давно пора, а то Женя на своей Мазде весь воздух мне портит. Только тихие они слишком, на такую и не поорёшь толком, чтоб посторонилась. — Он повёл носом, втянул воздух, словно надеялся учуять отсюда тот самый первый этаж. — Так, теперь по существу. "Повышение квалификации" они пусть оставят себе, я на лекции не нанимался. Михаил из тебя, кстати, выйдет так себе, я тебе как друг говорю: лицо у тебя слишком честное, ты им всю конспирацию одним взглядом провалишь. Мне в этом смысле проще — мне-то внешность менять не надо, я и в текущей редакции совершенен, а пятно на груди прошу впредь считать не браком, а авторской подписью мастера. — Он легко поднялся, прошёлся ещё раз вдоль стекла и вернулся, неся хвост трубой, как знамя. — Но всё это, Рома, потом. Сейчас меня интересует ровно одно. Он сказал — на первом этаже еда. Это первая по-настоящему разумная фраза за весь сегодняшний вечер. Идём вниз. И по дороге выясним, вписали ли в твои новые документы кота. Не вписали — устроим им такой скандал, что они ещё пожалеют, что вообще тебя спасали! Пошли, пошли! Насмотришься еще!»

Глава 3

Лестница повела меня вниз.

Я остановился на нижней ступени и по привычке оглядел холл, прежде чем идти дальше. Просторный, светлый, с тем же чёрным мерцающим камнем на полу, но более обжитой: вдоль стен стояли скамьи, у дальнего угла светилось окошко с надписью «Дежурный», за ним сидел человек и что-то писал. Под потолком тянулись неброские указатели — стрелки и короткие слова: «Медблок», «Столовая», «Выдача», «Выход». Никаких решёток, никаких постов с оружием, ни одного человека в форме, который стоял бы и смотрел, как смотрят надзиратели. Я отметил это, как отмечал всё с самого пробуждения: место, которое называет себя штабом приёма, и вправду устроено как приёмная, а не как тюрьма. Гостей здесь встречают, а не стерегут. От этой мысли легче не становилось, потому что приёмная, из которой нельзя позвонить домой, остаётся клеткой, как её ни обставь.

Запах еды я поймал ещё на лестнице, а тут, в холле, он ударил в полную силу, и я понял, до чего голоден, только когда у меня свело челюсти. Чешир, до того деловито семенивший впереди, вскинул морду, повёл носом и прибавил шагу, не оборачиваясь.

«Туда, — скомандовал он у меня в голове тоном полководца, ведущего войска на решающую битву. — Нос меня ещё ни разу не подводил, в отличие от некоторых, кто водит меня неизвестно куда. За мной, и не отставай, ты, когда голодный, делаешься медленный и тупой.»

Столовая открылась за поворотом — простая, чистая, без всякого намёка на тайную роскошь верхних этажей: длинные деревянные столы, раздаточная стойка вдоль стены, за которой хозяйничала немолодая женщина в белом переднике. Самая обыкновенная столовая, каких я перевидал десятки и в империи, и от этой обыкновенности мне неожиданно полегчало. Народу почти не было: двое мужчин за дальним столом, негромко переговаривавшихся над кружками, и молодой парень в серой форме, в одиночестве доедавший свою порцию у окна.

Я по привычке задержал взгляд на тех двоих, пока шёл к стойке. Оба за сорок, оба сидели спиной к стене, лицом к двери, — так садятся люди, которые когда-то отвыкли поворачиваться к входу спиной и не отвыкли до сих пор. Один, костлявый, с длинными нервными пальцами, держал кружку обеими руками, будто грелся, и то и дело косился на дверь, хотя в дверь никто не входил. Бывший свидетель, решил я, из тех, кого долго ищут и кто долго учится не вздрагивать. Второй, толстый, спокойный, ел медленно и основательно, и взгляд у него был тяжёлый, выцветший, как у человека, видавшего слишком много и переставшего этому удивляться. Бывший чей-то телохранитель, или солдат, или тот, кто сам когда-то приходил за такими, как первый. Я не знал, верны ли мои догадки, проверить было нечем, но мозг работал сам, по привычке раскладывая людей на составляющие, и это успокаивало больше еды. Пока я думаю — я в порядке.

Женщина за стойкой посмотрела на меня без тени удивления, словно небритые люди в мятых рубашках спускались к ней по этой лестнице каждый день, и, улыбнувшись, собрала поднос: глубокую тарелку густого супа, хлеб, тушенные овощи с мясом, стакан крепкого чая. Я сел за ближний стол и первые несколько минут просто ел, ни о чём не думая, потому что тело требовало своё и заглушало даже мысли. Горячее растекалось внутри, отпускало стянутые холодом и тревогой плечи, гул в висках понемногу стихал, и мир медленно возвращал себе резкость и цвет.

«Так, а мне? — Кот вспрыгнул на соседний стул и впился взглядом в мою тарелку с видом прокурора, обнаружившего нарушение закона. — Напоминаю, я держал периметр полтора суток. А если по совести считать, с учётом твоей преступной забывчивости ещё дома, то почти трое. Мне полагается компенсация, и не суп. Мясо. Вон то, кусками. В суп я мордой вязну, а ронять достоинство в миску я не нанимался.»

Не успел я ответить, как женщина, словно расслышав его сквозь стены и расстояние, поставила рядом с моим подносом маленькое блюдце с мясом. Здесь явно были очень внимательны ко всем мелочам, даже персонал. Чешир уткнулся в него целиком, торчком встал хвост, и в голове у меня сделалось наконец тихо — он ел и молчал, и это молчание было едва ли не лучшим, что случилось со мной за весь день.

«Приемлемо, — снизошёл он, дочиста вылизав блюдце и придирчиво обнюхав опустевшее дно. — Не паштет, и куриного днём с огнём не сыщешь, но мясо честное, не из жил. Запомни это место, Рома. В нашем нынешнем положении бесплатная и регулярная кормёжка — это, считай, единственное светлое пятно во всей мрачной картине. Не считая меня, разумеется, хоть я и черный.»

Когда я отодвинул опустевшую тарелку, к столу подошёл тот самый парень в серой форме. Молодой, мой ровесник, может, на год старше, с коротким светлым ёжиком и чуть шелушащимся лицом человека, который много времени проводит на морозе.

— Крайонов? — Не дождавшись ответа, он положил передо мной телефон. — Это для вас. Старый не ищите, его утилизировали. Этот работает только внутри периметра, наружу не дозвонитесь при всём желании, так что и не пробуйте, душу не травите. Внутренние номера вбиты — столовая, медблок, дежурный. Разберётесь, тут всё просто. А дальше уже сами будете добавлять новые контакты.

Я кивнул, поблагодарив, взял устройство и повертел в руках. Самый обыкновенный телефон, плоский, чёрный, ровно такой же, как тот, что лежал у меня в кармане в империи до того вечера в лабиринте. Та же раскладка, та же иконка вызова, ни одной чужой кнопки. Если у них тут точно такие же телефоны, как у нас, значит, или Империя поставляем их сюда, или они поставляют Империи, и кто из них у кого перенял, было любопытно само по себе. Мир по эту сторону периметра оказывался вовсе не потусторонним. Те же телефоны, тот же суп, та же милая женщина с половником. Просто наглухо закрытая дверь, за которой спрятали обычный кусок обычной жизни — и не выпускают, кроме уровня развития науки, магии и работы под прикрытием.

Я отнес поднос к окошку для посуды, вышел из столовой и пошел на выход.

Там я снова увидел того парня, который дал мне телефон. Он был охранником, и уже сидел за столом, рядом со входной дверью. Перед ним был монитор, журнал и телефон.

— Вы на улицу? Тогда вот. — Парень нагнулся к тумбочке, что-то оттуда достал и положил рядом с монитором плотный свёрток. — Это костюм утеплённый, поверх одежды. На улице минус сорок с лишним, к ночи будет под пятьдесят. Без него не выходите — тут холод не как в Империи, тут он сразу за горло берёт, и спорить с ним уже поздно. Степан. — Он протянул руку, пожатие у него было сухое, крепкое.

— Роман Крайонов.

— Да, да, я давно в курсе. Я тут на воротах штаба, вторую смену добиваю. Скучно, если честно, так что все про всех знаю. К нам же по одному везут, бывает, за всю неделю ни единого нового лица не увидишь. Сидишь, греешься, в окно на лёд смотришь.

— Давно ты здесь, Степан?

— Второй год пошёл. Привыкаешь быстрее, чем думаешь. Тут устроено просто: подъём, служба, учёба или работа, у кого что, питание три раза, отбой. День расписан, голова не свободна, а когда голова занята, ей некогда грызть тебя за старое. Я первое время думал, не выдержу, на стены лез. А потом втянулся. Теперь и не помню толком, как оно там было, снаружи. Помню только, что там я всё время боялся.

— Чего боялся?

— Сначала сам не знал чего. Просто муторно, спина чесалась, будто смотрит кто. А потом стало очень даже конкретно. — Он поднял на меня светлые глаза. — По мне работали плохие люди. Всерьёз. Я тогда не понимал насколько, думал, мелочь, кто-то деньги из слабых выбивает, попугают и отстанут, но похоже они не деньгами интересовались, а живыми. Меня выдернули в последнюю ночь, буквально из-под носа у них. Я и вещей собрать не успел, в чём был, в том увезли сюда. До сих пор иногда снится, как открываю шкаф, а он пустой, я же ничего из дома не взял.

Он помолчал.

— Сестру не успели спасти. Настя. Младшая, на четыре года. За ней ублюдки пришли на день раньше, чем за мной. Меня вытащили, а её — нет. Так и живу теперь с этим «на день раньше». Один день, все решил один день.

Я не стал лезть с сочувствием, которого он не просил, — знал по себе, как оно бывает лишним. Просто кивнул, и он понял, что я понял, и этого хватило.

— Поэтому я отсюда не уйду, — сказал он тише. — Тут многие, как осмотрятся, начинают рваться обратно, в империю, под новым лицом, дела крутить, должок свой выбивать, мстить начинают. А я насмотрелся, какое у этой империи лицо. Тут меня никто не достанет. Тут я первый раз за всю жизнь не боюсь, понимаешь, нет? Ложусь спать — и сплю. Не лежу, не слушаю, не идёт ли кто к двери, не считаю шаги в коридоре. Просто сплю, как человек. — Он встал, одёрнул форму. — Останусь насовсем. Тут спокойно. А там мне спокойно уже не будет никогда, хоть какое лицо пришей. Сестру-то всё равно не вернешь.

Он снова помолчал, потом глянул на чёрный комок, висевший у меня на шее.

— А кот не замёрзнет, если с собой возьмёте? Шерсть шерстью, но тут не шутки, тут уши в минуту прихватывает.

«Передай ему, что у кота нервы и шкура крепче, чем у некоторых охранников, — буркнул Чешир, не отрываясь от блюдца. — Но за заботу, так и быть, благодарю. Толковый мальчик. И про сестру не смешно. Совсем не смешно, даже мне.»

— Найдётся, во что его закутать? — спросил я.

Степан хмыкнул, встал, ушёл за стойку и вернулся с детской вязаной шапкой и обрезком шерстяного шарфа.

— От прежних новеньких осталось. Им новые выдали. Дети тут редкость, но случаются, кого с семьёй вытаскивают. Держите, не жалко. Кот же тоже маленький, как ребенок, о нем заботиться надо.

Я натянул утеплённый костюм поверх одежды — плотный, на удивление лёгкий, и тёплый изнутри так, будто грел сам по себе. Потом взялся за Чешира, и тут началась возня. Шарф он стерпел, хоть и сообщил, что обматывать совершенство — всё равно что золотить золото, излишество и дурной вкус. А вот шапку принял в штыки.

«Нет. Только не это. У неё помпон!!! — Он вжал уши и попятился по стулу, который стоял рядом с пунктом охраны. — Я тебе не игрушка с ёлки! Меня в этом виде нельзя выпускать к людям, я растеряю весь авторитет, который нарабатывал годами…»

Я нахлобучил на него шапку, не слушая, оставив торчать наружу одну недовольную чёрную морду с прижатыми ушами и жёлтыми, полными вселенской обиды глазами. Помпон сполз набок. Степан за стойкой отвернулся, и плечи у него подрагивали.

«Я это запомню, — мрачно пообещал кот из-под шапки. — Я тебе это припомню в самый неподходящий момент. А теперь спрячь меня, пока этот пацан не помер со смеху...»

Я сунул его за пазуху, к груди, где теплее всего. Он повозился, недовольно потоптался лапами, устроился наконец клубком и затих, выставив наружу через ворот один холодный нос.

— Спасибо, Степан, я немного осмотрюсь и вернусь, — сказал я и вышел наружу.

Холод ударил сразу, в незакрытое лицо, обжёг ноздри, мгновенно слепил ресницы инеем с первого же выдоха, и я понял, о чём он предупреждал. Воздух стоял такой стылый и чистый, что каждый вдох ощущался отдельно, как глоток ледяной воды, и сразу простреливал грудь насквозь. Над головой раскинулось огромное чёрное небо, всё в звёздах, каких в дыму имперских городов я не видел никогда, — крупных, колючих, ярких, — а внизу, до самого горизонта, лежал тот самый светящийся город: белые нити фонарей, тёплые жёлтые окна, редкие бесшумные машины, скользящие по дорогам.

Я пошёл вдоль здания — осмотреться и подумать. Думать получалось плохо. В голове всё крутилось разом, наезжая одно на другое: телефон, с которого не дозвониться домой, выбор, который надо сделать к вечеру, чужое короткое имя «Михаил», которое никак не желало становиться моим.

Я заставил себя остановиться и разложить хотя бы выбор на «за» и «против», как раскладывал чужие дела. Остаться здесь. Учиться, расти, становиться сильнее — после арены, ради которой меня выкрали как участника и на которой я чуть не погиб, я знал цену умению драться и не зарекался от него. Здесь меня не достанет никто, тут Степан прав, тут можно лечь и спать. Но остаться означало вычеркнуть себя из той жизни целиком, признать барона Крайонова мёртвым и зажить чужим именем за чужим частоколом, пока где-то там распутывается клубок, в котором завязаны мой погибший отец, Ксюша, Женя, Катя, Яков и еще определенное количество людей, о которых я догадывался, но не знал точно, приписывать их к активным участникам того, что со мной происходило, или нет. Сидеть в безопасности, пока другие платят по моим счетам. На это я был не способен — я понял это сразу, едва он договорил, ещё на смотровой.

Второй путь. Стать Михаилом. Стереть с лица самого себя — а вместе с собой и отца, чьи черты с каждым годом всё яснее проступали во мне, будто он медленно возвращался ко мне из зеркала. Отдать это лицо после всего, что у меня уже отняли. Но Михаил мог двигаться. Михаил мог вернуться в империю, задавать вопросы, искать, тянуть за нити, дотянуться до Ксюши, которая знала что-то, чего не знал я. Которая сейчас могла быть в опасности, если люди, заинтересованные в моей смерти вышли на нее и узнали, что она хотела меня предупредить. Михаил был ценой, и цена была высокой, но за неё хотя бы что-то давали.

Я продолжал думать о дорогих мне людях. Что сейчас происходит в моем поместье? Прошло двое суток, если не больше. Яков, дворецкий моего рода, работавший на моего отца, а после его смерти — на меня, наверняка извёлся — старик прикипел ко мне крепче, чем когда-либо показывал, и моё исчезновение для него удар не по службе, а прямо по сердцу.

Женя, княжич, ставший моим водителем по своему выбору не зависеть от своего рода, а зарабатывать деньги самостоятельно, ставший за короткий срок мне лучшим другом, наверняка ищет меня, я ясно видел, как он мечется, как казнит себя за то, что отстал у входа в лабиринт, хотя я сам не хотел, чтобы он шел туда, куда опасно. Только, если он сам не ударил меня по голове, спасая от приближающейся смерти и помог в отправке моего бессознательного тела сюда.

Катя Кац. Наследница богатого баронского рода, девушка, которая была готова отказаться от наследства и брака по расчету с другим, ради жизни со мной. Катя, которая уехала на выставку со своим отцом в последний раз, соблюдая правила приличия и честь своего рода. Катя, которая внезапно перестала отвечать на телефон сразу, как только уехала. Если она объявилась, если с ней самой всё в порядке — что она делает теперь? Насколько сильно переживает?

Но страшнее всего был не сам их страх, а вопрос: что им сказали? Кто-то ведь должен был как-то объяснить, куда подевался барон Крайонов. Сказали, что я пропал? Что меня снова похитили? Или им сказали, что я погиб, — чтобы перестали искать, чтобы оставили эту нить, чтобы спрятать меня надёжнее? Сидят ли они сейчас, изводясь по пропавшему, который жив, или уже оплакивают мёртвого, которого нет, и готовятся к похоронам? И что из этого для них милосерднее, я не знал, и от незнания делалось тошно.

«Ты опять думаешь о грустном, — подал голос Чешир из-за пазухи. — Я чувствую. У тебя, когда ты думаешь о грустном, сердце стучит по-дурацки, неровно, прямо мне в ухо. Прекрати. Мне не нравится, итак холодно. Усы мерзнут. Думай лучше, где мы завтра возьмём паштет.»

— Не могу не думать, — сказал я вслух, и собственный голос прозвучал глухо в стылой тишине. — Там все наши. Им же что-то про меня сказали. Может, сказали, что я мёртв?

«Сказали — перескажут обратно, когда ты вернёшься, делов-то. — Он завозился, устраиваясь поудобнее. — Жилет крепкий, он тебя дождётся, хоть скажи ему, что ты улетел на Луну верхом на мне. А Женя пусть поищет, ему полезно, меньше будет на своей Мазде воздух травить. А самки и без тебя справятся, они же женщины, им и так постоянно плохо, то что ты пропал, сильно их не должно волновать. Ты, главное, сам не помри тут раньше времени, добытчик паштетов должен жить, а остальное приложится. Ты б лучше обо мне так думал и о том, как меня кормить. Я вообще-то тут с тобой срок мотаю, хотя на это не подписывался. Нет, чтобы нас на море увезли спасать, а не сюда… Как же холодно!»

Я невольно усмехнулся — кот умел вытащить меня из ямы одной нелепой фразой — и пошёл дальше. Чем дальше я уходил от штаба, тем реже становились здания и тусклее фонари. Я разглядывал то, чего не заметил сверху, со смотровой площадки: город стоял на льду. Не весь, но во многом — между корпусами лежали огромные пласты льда, голубоватые, подсвеченные изнутри теми же утопленными фонарями, гладкие, как полированный камень. Местами по ним тянулись дорожки с шершавым покрытием, местами лёд просто блестел нетронутый, и здания вырастали прямо из него, и от этого весь тайный город казался выстроенным на спящем замёрзшем море.

Чем дальше, тем безлюднее. Окна в редких корпусах не горели, дорожки были не так сильно протоптаны, под фонарями намело снежных языков, и ни одного следа на них. Сюда почти не ходили. Я слышал лишь собственное дыхание и поскрипывание костюма. Хорошее место, чтобы наконец остаться одному и разложить всё по полкам без чужих глаз или новых знакомств.

Я прошёл несколько шагов к середине, к самой густой темноте, где фонари были дальше всего, уйдя с головой в свои расклады. Остаться или уйти. Михаил или Крайонов. Беречь себя или вернуться и искать. Я взвешивал, перебирал, спорил сам с собой.

И вдруг — секунда и резкий скрип. Только что под подошвами был ледник — и в следующий миг он раскололся прямо подо мной огромной дырой, не давая мне шанса зацепиться хоть за что-то.

«РОМА!!! Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! ПАШТЕЕЕЕТ!»

Глава 4

Сухой, короткий, страшный хруст ломающегося подо мной льда был последним, что я слышал, потом рывок вниз, когда твёрдая опора разом обернулась пустотой, и чёрная распахнутая пасть бездны, в которую я падал, скребя пальцами по гладким стенкам и не находя ни единого выступа. А потом темнота сомкнулась, я почувствовал удар резкого, контрастно горячего воздуха в лицо, и резко упал на что-то твердое и мягкое одновременно.

Под ладонями был ковёр.

Мои руки резко уперлись в густой, мягкий, тёплый ворс, который щекотал кожу пальцев там, где какую-то долю секунды назад был раскалывающийся лёд. Тело тряхнуло от внезапной обстановки, и меня на несколько секунд припечатало к полу. Я очутился на четвереньках. Сердце колотилось загнанно, толчками, в горле застрял непрожитый крик, мышцы свело судорогой готовности к удару, которого не случилось.

Я все еще стоял на четвереньках, упираясь в этот ковёр ладонями и коленями, и несколько долгих ударов сердца просто дышал, заново привыкая к мысли, что жив. Я зажмурился, привыкая к яркому свету.

«Я жив!!? — взорвалось у меня в голове прежде, чем я успел собрать собственные мысли, — частой, панической дробью, какой я от Чешира никогда не слышал. — Мы умерли? Если мы умерли, я тебя убью! Так, подожди… тут что-то мягкое. На том свете дают ковёр? Не мне точно! Слишком хорошо для того света, там бы меня сразу заставили каяться за разбитую вазу!!! Значит, не умерли! Мы где-то. Посередине что ли? Нас ждут испытания? Может я все же попаду в рай? Я все им расскажу, Рома! Я знаю, где у княжны заначка! Как думаешь, их это подкупит? Главное, чтобы не дали испытания! Я не умею испытываться!!! Где мы, Рома?.»

— Тихо, — выдохнул я одними губами. — Дай осмотреться.

— Хм. Опять попаданец, — раздалось откуда-то спереди, лениво, с той сытой скукой, с какой отмечают, что за окном снова пошел дождь. — Я ведь говорил не стелить здесь ковёр! Их вечно пачкают!

Этот голос разговаривал сам с собой, не ожидая ответа и не интересуясь им, как разговаривают те, кто на работе не первый день и собеседник им давно не нужен. Я проморгался, согнал с глаз мутную пелену, ещё подрагивающую остатками падения, и наконец поднял голову, чтобы осмотреться.

«Рома, тут полно магов на каждом шагу! Я их чую, и ни одного паштета!»

Комната была круглой. Безупречно, неестественно круглой, без единого угла, без стыка; гладкие светлые стены смыкались надо мной плавным куполом, и сколько я ни вёл по ним взглядом, не находил ни окна, ни двери, ни даже шва, за которым дверь могла бы прятаться, — будто меня запечатали внутри гладкого, тёплого, светящегося изнутри яйца. Свет шёл ниоткуда и отовсюду разом, яркий, рассеянный, без единой тени, и от этого отсутствия теней делалось не по себе сильнее, чем от темноты: в комнате, где ничто не отбрасывает тени, теряешь чувство верха и низа, как под водой. Воздух был тёплый, после Сибири я бы даже сказал, довольно горячий, чуть спёртый. Звуков не было совсем. Ни гула, ни шороха, ни тиканья — только моё собственное дыхание и дробное, испуганное сердце Чешира у меня на груди.

Посередине комнаты стоял низкий стол, голый, без единой бумаги, без ящика, без экрана, — пустой, если не считать цветка в круглом горшке, с поникшими сизыми листьями, похожего на больного, которого давно следовало бы оставить в покое. А за столом сидел тот, кто говорил.

Я смотрел на него, и несколько секунд мне понадобилось, чтобы понять, что именно не так, потому что неправильность была не кричащей, а вкрадчивой, из тех, что замечаешь не сразу.

Передо мной сидел человек. В этом не было сомнений — голова, плечи, две руки, лицо с носом, ртом и глазами, всё на положенных местах. И всё-таки что-то в нём было сдвинуто на полшага в сторону, как на портрете, написанном по памяти и чуть-чуть неточно. Кожа у него отливала оранжево-золотистым загаром, какой не достаётся под солнцем, а наводится искусственно, до неживой апельсиновой гладкости, словно он годами просиживал в каком-нибудь солярии и пересидел все мыслимые сроки. Шея была длиннее, чем положено, пальцы — тоньше и длиннее, с лишней, как мне почудилось, фалангой, голова чуть крупнее нормы, а глаза слишком велики и слишком неподвижны, как два тёмных стеклянных шара, в которых не отражался свет. Всё вместе складывалось в облик мучительно знакомый и оттого вдвойне чужой, и по спине у меня медленно, позвонок за позвонком, пополз холодок понимания: это не мой мир. Это вообще пойми какой мир. Меня занесло туда, рядом с чем сибирский лёд под ногами казался теперь почти отчим домом.

Он на меня по-прежнему не смотрел. Всё его внимание поглощал цветок. В длинных оранжевых пальцах он держал тонкую палочку, вроде тех, какими ковыряют в зубах, и со скучливым, методичным упорством ковырялся ею в горшке — подпихивал землю к корням, утрамбовывал, разрыхлял, поправлял что-то одному ему ведомое, причмокивая при этом и тихонько вздыхая, как вздыхают над непослушным дитятей. Земля мелкими тёмными комьями сыпалась через край горшка прямо на светлый ворс ковра, а он то ли не замечал этого, то ли ему было глубоко всё равно. Я невольно скользнул взглядом вниз, под себя: подо мной ковёр был чист, белоснежен, без единого пятнышка. А вокруг его стола расползалась грязная россыпь просыпанной земли, втоптанной, копившейся, судя по виду, не первую неделю. Похоже, ковер пачкается точно не от попаданцев.

Я промолчал об этом. Я вообще молчал, в такой ситуации лучше не открывать рта первым.

Наконец он отложил палочку, оглядел плоды трудов поникший цветок заботы явно не оценил, отряхнул пальцы один о другой и впервые поднял на меня большие неподвижные глаза.

Несколько секунд он рассматривал меня молча, неторопливо, сверху вниз и снизу вверх, как рассматривают не человека, а товар сомнительного качества, завезённый невесть откуда. Взгляд его прошёлся по моему лицу, по плечам, спустился ниже и задержался на утеплённом костюме, в который меня обрядили перед прогулкой, — плотном, тёмном, чужеродном здесь, в этом тёплом круглом яйце, как скафандр на пляже.

Он пожевал губами, оценивая мою стать без всякого одобрения. — Толстоват, конечно. Такие тяжело привыкают и долго не тянут, помяните моё слово. Ну да не моя печаль.

Костюм, к слову, уже начинал меня доканывать всерьёз. Скроенный для сибирской стужи под пятьдесят градусов, здесь, в этой натопленной круглой коробке, он превратился в передвижную парилку: спина под ним взмокла, по вискам поползли первые щекотные струйки пота, плотная подбитая ткань липла к телу и держала жар, как хорошо протопленная печь.

И, будто почуяв, о чём я думаю, у меня за пазухой завозилось, заворочалось, и в голову мне ударило знакомое, кипящее, насквозь живое — и, к моему облегчению, уже без той панической дроби:

«Так. Раз мы живы, я возвращаюсь к насущному. Рома, мне жарко!!! — Чёрный нос, а следом и вся возмущённая морда в съехавшей набок детской шапке высунулись из выреза костюма наружу. — Сними. С меня. Шапку. Немедленно! Меня замотали, как новогоднюю ёлку, и забыли размотать, а тут, между прочим, жара, как в духовке!»

Регистратор, по всей видимости, он был регистратором, уже было снова потянувшийся к своему цветку, замер на полужесте. Медленно, с проступившим в неподвижных глазах живым любопытством, он перевёл взгляд с моего лица на чёрную мордочку, торчащую у меня из-за пазухи в перекошенной шапке с помпоном, и несколько секунд изучал её с тем же товароведческим вниманием, что и меня.

— А это у нас что, — протянул он, и в голосе впервые проскользнуло нечто помимо скуки. — Притащил с собой животинку… Не то кот, не то и не пойми что. — Он склонил крупную голову набок, разглядывая. — Надо же, в шапочке. Вы там у себя их всех так наряжаете или этот особенный уродился?

«Скажи ему, что я особенный, — мгновенно отозвался Чешир, на миг забыв и про жару, и про недавний ужас ради столь приятной темы. — Скажи быстро! И скажи, что шапка не моя, она просто при перелете на меня наехала.»

Я стянул с кота шапку и сунул её в карман. Чешир встряхнул примятыми ушами с видом оскорблённого достоинства, наконец-то выпущенного из заточения, и продолжал буравить оранжевого тяжёлым жёлтым взглядом.

— Ну что ж, поднимайся, — велел мне регистратор, возвращаясь к делу. — Встань, я тебя просканирую, и покончим с формальностями. У меня после тебя работы ещё на полдня вперёд.

Я медленно выпрямился во весь рост. Чем быстрее я пойму, куда попал, тем лучше.

Он поднял на меня глаза и посмотрел всего секунду, но в этот раз не лениво, а цепко, остро, профессионально, будто за скучающей оболочкой щёлкнул и включился точный холодный прибор. В воздухе перед ним, прямо над чахлым цветком, бесшумно развернулся прозрачный экран — тонкий, мерцающий, исписанный бегущими сверху вниз столбцами незнакомых мне цифр и знаков, дрожащих, как отражение фонаря в чёрной воде.

В тот же миг по мне прошло ощущение. Будто невидимая холодная ладонь окунулась мне под кожу и неспешно провела изнутри, от макушки до пят, перебирая меня, как перебирают чужой архив: мурашки сыпануло по загривку, в затылке кольнуло, по рукам прокатилась гусиная дрожь, и на одну тошную секунду мне почудилось, что меня выворачивают наизнанку и встряхивают, как белье после стирки перед тем, как повесить. Я стиснул зубы и устоял. Хуже всего была не сама эта чужая ладонь, а мысль, бившаяся под ней: что эта штука сейчас во мне видит? Что она знает обо мне после такого?

Регистратор повёл в воздухе длинным пальцем, и цифры послушно потекли за ним, перестраиваясь.

— Так, посмотрим. Попаданец, тип Z, — забормотал он, не то мне, не то экрану, не то самому себе. — Планета первичного прибытия… 3316F. Угу… Имеется… И вторая отметка — 4709В. — Он приподнял несуществующую бровь и взглянул на меня уже с тенью любопытства. — О, смотри, уже на двух планетах побывал, не первый раз попадаешь, получается... Уже не попаданец, уже, прямо, путешественник... Хах…

Он увидел мою родную Землю, и второй мир, в который я попал после своей смерти, и даже успел начать обживаться. Получается мои перемещения сохраняются на мне как история в браузере, и их можно так же легко считать, просто открыть вкладку «История». Что еще он успел увидеть?

— Ты находишься на планете S006, — объявил он, откидываясь на спинку и сцепляя длинные пальцы на животе, заканчивая с моим осмотром. Значит, он видел только миры, в которых я находился, и не видел, что именно со мной в них происходило, или видел, но ему это было неинтересно, так же неинтересно, как наблюдать за муравьем, который куда-то тащит свою соломинку. — Ты незаконно проник на нашу суверенную территорию. За несанкционированное проникновение и нарушение границ полагается штраф. 100 000 баллов. Есть чем платить?

Я начал думать, он сказал «баллы», что это под собой подразумевало, и чем именно считаются баллы? Что на мне подходит под эту оплату, а что нет?

По всей видимости, вопрос был риторический, потому что он сразу скользнул взглядом по своему мерцающему экрану, потом по мне.

— Нечем, разумеется. — Он вздохнул. — Тогда будешь зарабатывать баллы тут. Мы предусмотрели этот вариант. До полной выплаты штрафа ты определяешься на шахты и получаешь статус преступника — административное нарушение периметра, статья известная. Будешь работать, добывать кристаллы, гасить долг. Погасишь и, если к тому времени ещё будешь жив, становишься свободным: можешь остаться на планете, устроиться, жить как все остальные. А захочешь вернуться к себе, тогда билет в обратную сторону стоит 1 000 000 баллов. С животного за проникновение тоже причитается штраф 10 000 единиц, по тарифу, а обратный билет стоит 100 000 баллов. Сумма штрафа и обратно билета в десять раз меньше твоих. Оформлять штраф на него или на тебя?

«На тебя! В смысле на себя! Рома, оформляйте себе, короче! Я вообще-то кот, а не лошадь! Я откуда эти баллы возьму? Они, что заставят работать… кота?!»

— На себя, — сказал я.

— Как пожелаете. — Регистратор повёл пальцем, перенося светящуюся цифру с одной строки на другую и продолжил. — Тебе повезло, попаданец, баллы в нашем мире зачисляются каждому существу просто за факт его существования. Поэтому, кроме работы, тебе будут начисляться сбережения, чтобы ты не умер с голоду. С бездыханных штрафы брать невозможно. Так что. Количество единиц, которое тебе выделяет мир зависит от твоего магического потенциала… у тебя он… — регистратор скосил глаза на экран и едва заметно поморщился, будто увидел нечто неприличное, — единица в сутки. Одна. Ты из расы, бедной магией, такие у нас, конечно, подолгу не задерживаются, сам, думаю, догадываешься почему. В тебе практически нет магического потенциала, по сравнению с остальным населением нашего мира.

Он дал мне секунду проникнуться и продолжил, загибая длинные пальцы:

— Итак, продолжим. За отработанную смену шахта начисляет тебе 1 балл в сутки. Итого: 1 балл за твое существование и 1 балл за работу в шахте при выполнении полного дневного плана, иначе — штраф. Так что в твоих же интересах работать хорошо и не уходить в минус. За твоё пребывание в шахте с тебя списывают 2 балла в сутки — это плата за защитный контур, там, под землёй, такая концентрация сырой энергии, что без защиты тебя выжжет изнутри за несколько часов. Если бы ты был больше наполнен магией, то тебе начислялось бы больше за факт твоего нахождения тут, но ты слаб. Поэтому, если посчитать, 2 балла ты получаешь ежедневно, 2 балла отдаешь.

— Ноль, — выдохнул я.

— Ноль, — кивнул он. — Сколько накопил и наработал — столько и отдал. Таким образом твой долг не уменьшится никогда, и ты будешь работать в шахте до конца твоих дней.

Он откинулся и смотрел на меня.

Ноль в сутки. Цифры были безупречны в своей подлости. Если бы я был больше напитан магией, то смог бы копить эти баллы, и, если не вернуться обратно, то, хотя бы стать свободным. Но случай подвел. Я был слаб. Это подписывало мне смертный приговор долгосрочного исполнения. Работать, пока не умрешь. Что-то холодное и склизкое поднялось у меня из-под рёбер к горлу, так подступает паника. Я придавил её сразу. Из любой ямы есть выход.

— Но не отчаивайся раньше времени, — он поднял длинный палец, и в неподвижных глазах мелькнуло что-то вроде жестокого веселья, — иначе вы бы все там перемёрли от тоски и безвыходности в первый же месяц, а нам, между прочим, нужны рабочие руки, а не трупы. Лазейка есть. Принесёшь кристаллов сверх дневной нормы — получишь десять процентов от их энергии себе на баланс. Скажем, выломал из породы кристалл на тридцать единиц энергии — три из них твои. Чем больше сверх нормы наломаешь, тем быстрее погасишь. При голой норме — вечность, как я уже сказал. При большом усердии — у тебя есть шанс. Выбор, как видишь, целиком в твоих руках, и заметь, он в твоих же интересах: чем больше и лучше работаешь, тем скорее выйдешь на волю. У нас тут всё предельно честно.

Он опустил взгляд на кота.

— А зверюшку твою тоже посчитаем. Так… резервуар… 100 единиц в сутки.

«СЛЫШАЛ? — Кот раздулся от гордости так, что чуть не вывалился на ковёр. — Слышал, Рома! Сто единиц в сутки! Вот он! Рай! Беги выбирать мне самую лучшую лежанку и магазин паштетов! Я хочу десять, нет тысячу, нет весь магазин паштетов!»

— И сразу проясню один момент, — добавил регистратор, глядя теперь прямо в жёлтые кошачьи глаза. — Свои единицы животное копит и тратит само. Передать их кому-то другому оно не может. И купить что-либо для другого — тоже не может. Только для себя, и только через специальные автоматы, отдельные, для животных. Был у нас прецедент. Один маг вывел себе фамильяра — особого зверя, нарочно созданного, чтобы копить магию. Тот накапливал по десять тысяч единиц в сутки. И маг тянул из него эту силу напрямую, через прямое соединение, и разбогател до целых состояний. Но зверю каждая такая передача доставалась через боль. Когда из живого существа выдирают его единицы напрямую — это пытка. После всего этого приняли закон охраны животных. На этом краткое ознакомление окончено, — подытожил регистратор, окончательно теряя ко мне последние крохи интереса, и потянулся за своей палочкой к чахлому цветку, как к единственному, что по-настоящему его в этой комнате занимало. — Всё прочее вам расскажут уже на месте. Добро пожаловать в наш мир.

Он, не глядя в мою сторону, протянул длинную оранжевую руку куда-то под край стола и нажал что-то, чего я не увидел.

Ковёр исчез из-под ног.

В одно мгновение тёплый густой ворс под подошвами обернулся твёрдым, ледяным, осклизлым от сырости камнем — меня словно выдрали из одной точки пространства и впечатали в другую, и колени взорвались болью от удара о неровный каменный пол. Тепло пропало разом, будто содрали одеяло; промокшая от пота под зимним костюмом спина мгновенно застыла на промозглом сквозняке. Кругом стояла темнота — плотная, чернильная, давящая, такая, в какой глаз напрасно цепляется хоть за что-нибудь и не находит ничего. Воздух был сырой, тяжёлый, пропахший мокрым камнем, рудной пылью и едкой химией, от которой сразу защипало в горле и на языке проступила металлическая горечь. Где-то в невидимой глубине мерно, гулко капала вода, и каждая капля раскатывалась долгим эхом, как в пустом каменном брюхе огромного зверя. Откуда-то доносились звуки — далёкий мерный лязг, скрежет, чей-то надсадный кашель, — и от этих чужих звуков, рождавшихся в темноте неизвестно где, ужас непонимания подкатил к горлу острее всего: я не видел ни стен, ни потолка, ни того, кто рядом, не знал ни где я, ни кто меня держит, ни что сейчас будет.

Я не успел даже толком подняться на ноги.

Из темноты метнулась чья-то рука — грубая, сильная, заскорузлая, — вцепилась мне в волосы и резко, без замаха, задрала мою голову вверх. А в следующий миг прямо в глаза мне ударил слепящий, режущий луч фонаря.

Глава 5

— Новенький, — сказал тот, кто держал меня за волосы, куда-то в темноту, и разжал пальцы.

Луч фонаря сполз с моего лица. Глаза понемногу привыкали: я лежал на холодном каменном полу низкого тоннеля, грубо вырубленного в породе, с потолком чуть выше человеческого роста. По стенам тянулись провода и тонкие трубки, кое-где тлели тусклые лампы в железных намордниках, и в их жидком, болезненно-жёлтом свете шевелились тени — люди, тележки, занесённые кирки. Надо мной стояли двое в плотных серых робах, с фонарями на касках, и смотрели на меня сверху вниз.

— Поднимайся, чего разлёгся. — Меня вздёрнули за шиворот на ноги, словно мешок. — Идём, оформим. У нас работа, а ты тут мешаешь.

Меня провели несколькими поворотами и сдали охранникам в темных, плотных костюмах. Те, даже не удивившись, в свою очередь отвели меня в боковое помещение — каменную каморку со стеллажами вдоль стен. На полках громоздились робы, каски, ботинки, мотки чего-то, перчатки, и от всего этого тянуло чужим, въевшимся в ткань страхом. Вещи других рабочих. Я старался не думать о том, куда делись те, кто их носил, но рука, пока старший охранник рылся на полке, сама легла на сложенную стопкой робу.

Психометрия отозвалась мгновенно. Через грубую ткань в меня толкнулось чужое — последняя смена какого-то человека: глухая, доведённая до отупения усталость, надсадный кашель, разрывающий грудь, и под всем этим тихая, без надрыва, почти спокойная мысль о том, что сегодня он, кажется, уже не встанет. Я отдёрнул руку. Тот, кто носил эту робу, своё доносил. Я перевёл дыхание.

— Эту чепуху в брак. — Старший кивнул на мой утеплённый сибирский костюм, и второй, помоложе, без церемоний содрал его с меня и швырнул в угол, к куче такого же разномастного тряпья. Мне сунули серую робу, грубую и колкую, тяжёлые, не по ноге, ботинки и каску с фонарём на лбу. — Надевай. Каску не снимать. Снимешь — штраф.

Я переоделся. Роба пахла кем-то другим, и я не хотел знать, кто её прежде носил. Кот всё это время сидел у меня за пазухой и помалкивал, только водил носом да изредка вздрагивал от близких чужих шагов, и его молчание само по себе говорило, до чего ему здесь не по себе.

— А это что у него. — Молодой ткнул пальцем в чёрную морду, высунувшуюся из выреза. — Живность какая-то?

— Скотинка маленькая, — лениво отозвался старший, едва глянув на Чешира. — Ну пусть. Раз притащил — оформляй и его, по полной.

«Ты слышал, как он это сказал? — наконец прорвало кота, и в голову мне ударило знакомое возмущение, тем более горячее, что копилось молча. — Скотинка!! Меня!!! Рома, я по сотне единиц в сутки, я тут, по всему, богаче этого хмыря в каске вместе с его начальником и начальником его начальника! А он мне — скотинка! Узнай, есть ли в автомате для животных отрава для крыс! Я прямо сейчас вижу перед собой одну!»

Молодой между тем порылся на нижней полке и, выудил оттуда вторую каску — маленькую, или детскую, или под кого-то совсем некрупного. Не говоря ни слова, с непроницаемым лицом, он напялил её коту на голову, поверх прижатых ушей, и щёлкнул ремешком под подбородком.

Чешир застыл. На целую секунду он лишился дара мысли — редчайшее, надо сказать, явление.

«Это что… Это что такое... — Слова возвращались к нему по одному, набирая обороты. — Сними. Сними немедленно, я сказал! У меня ремешок! Под подбородком! Я не шахтёр, я кот, у меня договор о другом, у меня вообще нет договора! — Он замотал головой, забил задней лапой, пытаясь сковырнуть каску, но та сидела намертво, и от этого он только сильнее впадал в ярость. — Я буду жаловаться! Императору, правительству этого оранжевого, Богу, если потребуется! Специально умру, предстану перед Всевышним и обо всем ему расскажу! Цирк какой-то! Рома, скажи, что у меня есть деньги! Сколько они хотят за то, чтобы это снять?»

— У нас порядок, — невозмутимо сказал старший, не слыша разъяренных воплей. — Все в касках. И скотинка тоже.

На запястье мне защёлкнули браслет — плоский, холодный, с тускло светящейся полоской, по которой бежали цифры. Второй такой же, поменьше, надели коту на переднюю лапу, чем добавили к его страданиям новую главу.

— Это твой баланс. Слушай сюда, повторять не будем. — Старший говорил быстро, заученно, как читал в сотый раз. — Норма — сто единиц энергии в кристаллах за смену. Не выбрал норму — штраф. Всё, что сверх нормы, твоё, десять процентов от энергии падает тебе на баланс. Кирка в аренду — три единицы в сутки. Еда, один приём, — единица. Сколько приемов захочешь — столько и будет. Главное норму сдавай, а дальше делай че хочешь. Вода, одна бутылка, — одна единица. Каска с фонарём — единица в сутки. Всё с твоего же баланса спишется, автоматом. Понял или повторить для особо попадающих?

Я смотрел на браслет и не отвечал. Пока он говорил, цифры на полоске сами собой перестроились, разложились по столбцам, и я прочитал свой приговор в числах. В столбце расхода выстроилась очередь вычетов: минус три за кирку, минус два — я уже знал, за что, за тот защитный контур, без которого меня выжгло бы изнутри, — минус единица за каску. В другом столбце, приходном, светилась одна-единственная жалкая прибавка: плюс один. За то, что я дышу. Итог уползал в густой, безнадёжный минус ещё до того, как я первый раз ударил киркой по камню.

А на лапе у кота браслет показывал совсем иную историю. В строке расхода — скромный минус единица за каску и минус два за защиту контура. А рядом, в приходе, ровно и нагло горело: плюс сто.

«Тааак... — Гнев в коте мгновенно сменился деловитым изумлением: он вывернул шею, разглядывая собственный браслет на лапе. — Минус три, плюс сто. Рома, ты это видишь? Я в плюсе. Я в чудовищном, неприличном плюсе! Я тут единственное платёжеспособное существо на всю эту яму с кирками. — Он приосанился, насколько позволяла каска. — Меняю гнев на милость. Каску, так и быть, потерплю. Богатому коту каска даже идёт, сразу видно, обо мне переживают, чтоб я тут не сгинул. Берегут, как божество. Неплохо, неплохо.»

— Кирку возьмёшь там, работать пойдёшь туда. — Старший сунул мне в руки тяжёлую кирку и махнул в чёрный зев бокового тоннеля. — Норма к концу смены. Не выберешь — сам виноват. Жалобы оставь себе, тут их некуда девать. Хотя, конечно, есть одно место, куда ты их можешь засунуть, ну, тебе уже остальные расскажут, кто ты и какие права имеешь.

Я взял кирку, и в ту же секунду меня повело. Через истёртое, отполированное тысячами ладоней топорище в меня хлынуло чужое, слой за слоем, как годовые кольца: усталость, отупение, тупая каждодневная ненависть к этому камню, к этой яме, к самим себе. Десятки держали эту кирку до меня, и каждый оставил на ней свой осадок — отчаяние, покорность, угасшую злость, — и всё это разом просочилось мне под кожу. Я стиснул черенок и переждал, пока схлынет волна, как пережидал её всю жизнь.

И в этом мутном, многоголосом потоке чужих чувств, словно острый камень на илистом дне, лежала одна мысль. Не осадок, не эхо — свежая, живая, обжигающе ясная, такая, будто её произнесли мне прямо в ухо. «Сегодня. Сегодня и кончу его. У дальних вагонеток, в третью смену, когда лампы притушат.»

Я медленно опустил кирку. Мысль была чужая, но настоящая — намерение, вызревшее до решимости, прямо здесь, в этих тоннелях, на сегодня. Кто-то собирался кого-то убить. И где-то рядом, в этих же штольнях, дышал и махал киркой тот, кого он наметил, и не знал ещё, что его смена сочтена.

«Ого, — тихо отозвался кот, который через нашу связь уловил отголосок того же. — Снова страшные дела, Рома. Это нехорошо. Снова неприятности.»

А что, если сыграть наперед?

Я повернулся к охранникам, всё ещё топтавшимся у входа в каморку.

— Тут готовится убийство, — сказал я твердо, как докладывал бы клиенту. — Сегодня, в третью смену, у дальних вагонеток. Дайте мне осмотреться, проверить каждого и я назову вам обоих — и того, кто ударит, и того, кого наметили.

Старший посмотрел на меня так, будто я заговорил на птичьем языке. Потом до него дошло, и он коротко, сухо рассмеялся, и второй подхихикнул следом.

— Раскрывать, значит, умеешь. — Старший покачал каской из стороны в сторону. — Ты смотри на него. Слушай сюда, раскрыватель. Вас тут как муравьёв в куче. Завтра скинут новую партию, послезавтра ещё. Перережьте вы хоть все друг друга в этих штольнях — нам-то что? Лишь бы изумруд наверх шёл. Основные правила заботы оказали? Оказали. Дальше сам за себя. Итак за вами много внимания нужно. Разберитесь там сами как-нибудь.

— Мёртвый не машет киркой, — сказал я. — Убьют одного — недосчитаетесь его нормы. Это же добыча в минус.

На секунду мне показалось, что зашло, — он задумался. А потом пожал плечами, и стало ясно, что не зашло никуда.

— Одним больше, одним меньше — отчётность стерпит. Новых подвезут. — Он шагнул и толкнул меня в плечо, разворачивая к чёрному зеву. — Иди руби, философ. И не лезь не в своё. Тут одно дело — порода. Всё прочее никого не касается, и тебя в первую голову. Я тебе каску дал? Инструкцию озвучил? Все, на этом мои обязанности заканчиваются, мне, чтоб я вас защищал как коз пастух, не доплачивают. Вперед шагай.

Спорить было не с кем и не о чем. Я повернулся и пошёл в темноту тоннеля, унося в голове чужую решимость стать убийцей. Хорошо, будем идти по-другому. Видимо, законы тут так же, номинально есть, но как начинается заварушка — там каждый сам за себя.

«Тупые, — припечатал кот, устроившийся у меня за пазухой. — Им же сказали человеческим языком — произойдет убийство. Но им, видимо, пофиг, так что смотри, Рома, с такими охранниками считай, что вы в полной небезопасности! Так что не лезь никуда лишний раз, ты же не хочешь оставить кота сиротой? Кстати, я голодный! Время есть! Даже не знаю завтрак, обед или ужин это будет... Я знаю, нужно просто съесть сразу три порции, и следующая точно будет завтраком! Когда есть пойдем?»

«Позже, потерпи немного. Дай осмотреться и привыкнуть.»

«Ну ладно, тогда три порции и сверху доп. паштет! Интересно, какие у них тут вкусы? Помни мою доброту и терпеливость, Рома. Когда-нибудь я попрошу за все моральный ущерб.»

Мой участок оказался дальним тупиком — узкий каменный рукав, упирающийся в глухую стену породы. Здесь работали ещё двое, каждый в своём отростке. Я приглядывался к ним искоса, пока шёл: люди. Почти люди. Иные, чем оранжевый регистратор, и иные по-своему, каждый на свой лад. Один — приземистый, полный, с непомерно длинными руками едва не до колен, отчего махал киркой коротко и страшно, без замаха. Второй, наоборот, узкий и вытянутый, с маленькой головой на длинной гибкой шее, и кирка в его руках казалась чужой. Не уроды — просто скроенные по другой мерке, будто человеческую породу тут лепили из того же теста, но разными руками и в разные дни. Оба скользнули по мне взглядом, когда я подошёл, и оба тут же отвернулись к своей стене — молча, без кивка, без слова, без любопытства. Здесь каждый грыз свой камень и берёг дыхание.

Я подошёл к стене, поднял кирку и ударил.

Камень отозвался тупо, мёртво, без отзвука. Я бил снова и снова, откалывая куски пустой, серой, ничем не светящейся породы, они с глухим стуком сыпались под ноги, и в них не было ни искры, ни проблеска. Я нашёл ритм — поднять, ударить, выдохнуть, — и в этом ритме увяз, как в трясине. Руки быстро налились свинцом, ладони, непривычные к черенку, загорелись, потом полопались, по спине под колючей робой ручьями потёк пот, дыхание сбилось на рваный хрип. Я считал удары, чтобы не сойти с ума от однообразия, сбивался на второй сотне, начинал заново. Время в этой яме без неба и часов растягивалось и провисало, и я не знал, сколько уже бью — час, три, полсмены. А стена всё крошилась пустая, без единого кристалла, будто издеваясь.

Браслет на запястье жил своей отдельной жизнью, и его вообще не интересовало, устал я или нет. Не выработаю норму — прилетит штраф, цифры в столбце расхода, и так, жили своей жизнью, — кирка, контур, каска, в скором времени сюда добавится вода и, возможно еда, если не смогу долго выдержать без нее, — и одинокий плюс за то, что я дышу, тонул в них без следа, как монетка в мутной воде. Нужен был хотя бы еще один. А лучше десять.

Кот перебрался повыше, на сухой каменный уступ, и устроился там в своей маленькой каске, свесив хвост и наблюдая за мной сверху с видом надсмотрщика, которому платят за то, что он сидит.

«Левее бери, — посоветовал он. — Нет, правее. Нет, знаешь, бей где бил, мне отсюда всё равно ничего не видно, я просто хочу чувствовать себя причастным. — Он помолчал, поводя носом. — Слушай, добытчик, я тут на досуге подвёл баланс. Ты в минусе. Глубоко, безнадёжно, художественно в минусе. Хочешь, я поделюсь с тобой своим паштетом, если ты ничего не заработаешь? Купим мне несколько разных, тебе отдам самый невкусный.»

Я не ответил. Я берёг дыхание, как те двое, и бил камень.

«Молчишь. Молчи, молчи, копи силы. — Он зевнул, клацнув зубами под каской. — Я, так и быть, посторожу твою спину сверху. Помечтаю пока о паштетах.»

Когда руки отказались поднимать кирку и сами опустились, я отложил её и побрёл туда, где, как мне махнули, стоял автомат. Он торчал прямо из стены коридора — гладкий тёмный короб с рядом подсвеченных ячеек и картинками над ними. Кот тут же оживился, заёрзал, вытянул шею из-за ворота.

«Так-так-так. Это что у нас? Это автомат с едой? Рома, пошли, пошли!»

Я ткнул в картинку с водой. Внутри короба что-то засветилось, загудело на низкой ноте, и прямо из ничего, слой за слоем, как под невидимым печатным резцом, начала собираться маленькая бутылка — выросла на глазах из пустоты, обрела форму, налилась содержимым и со стуком выкатилась в лоток. На браслете тут же мигнуло: минус единица.

«Видал? Из воздуха! — Кот был искренне впечатлён, на миг даже забыв про обиды. — Они тут еду из ничего печатают. Это меняет дело. Это в корне меняет дело, Рома! Где-то в этой машине, я нутром чую, прячется паштет. Найди мне ячейку с паштетом!»

«Сейчас возьмем тебе паштет.»

Чешир встал на задние лапы и начал рассматривать картинки.

Вода оказалась тёплой и горькой, с тяжёлым привкусом железа и чего-то ещё, минерального. Полпинты, не больше, в тонкой бутылке. Я пил её крохотными глотками, растягивая, прислонившись спиной к стене и дав отдых гудящим ногам, и эта горечь казалась мне почти сладкой — потому что это было хоть что-то, что вошло в меня за весь этот бесконечный день.

Я не услышал, как ко мне подошли.

«Рома! Двое! Справа!», — резко, без своих обычных кругов мыслей вокруг паштета, бросил он, и я успел повернуть голову.

Они подошли незаметно, как тени, такие же, как везде, крепкие, в робах, с фонарями на касках. Первый, не тратя слов, выбил у меня из руки недопитую бутылку, и она запрыгала по камню, расплёскивая драгоценную воду; второй притиснул меня плечом к стене.

— Слышь, ты. Новенький. Объясняю порядок. С сегодняшнего дня всё, что ты добываешь, всё, что капает на твой браслет, ты перекидываешь нам. Каждую смену. Мы тут главные. Будешь рыпаться — закопаем в твоём же тупике под пустой породой, и никто тебя искать не будет. Тут никто никого не ищет.

Он грубо схватил меня за плечо, попытался вывернуть и бросить на колени на пол. В этот момент сработала моя вторая способность, открывшаяся всего несколько недель назад, когда меня чуть не убили на арене, — заставлять чувствовать людей то, что я хотел. Я собрал всю свою энергию в точку и толкнул в первого тошноту, резкую, выворачивающую наизнанку, ту, что складывает человека пополам и не даёт вдохнуть. Он осёкся на полуслове, лицо его в момент стало серым, потом зеленоватым, глаза выкатились, он шагнул назад, согнулся пополам, и его вырвало прямо на камень — мучительно, судорожно, до слёз, до хрипа.

Второй ничего не понял. Он дёрнулся ко мне, замахиваясь, — и я ударил его другим. Резью желудка. Я вложил ему жгучую, скручивающую, раздирающую боль, какая бывает, когда все внутренности разом сводит огненной судорогой, и он с воем переломился рядом с напарником, схватившись обеими руками за живот, и его повело туда же, только из другого отверстия. Он схватился за колени, чтобы не отделаться прямо в штаны.

Я нагнулся и поднял с пола свою кирку. Они корчились у моих ног в собственной немощи, и смотреть на это было почти противно, почти.

— А теперь слушаете вы меня. Порядок поменялся. С этой минуты всё наоборот. — Я скользнул взглядом по их браслетам, по светящимся на запястьях цифрам. — Теперь вы перекидываете мне. Всё, что капнет вам после каждой смены.

Они смотрели на меня снизу вверх, бледные, мокрые, дрожащие, и в глазах у них был уже не наезд, а страх — простой, голый, животный страх, который понятен на любом языке и в любом из миров.

— А не поймете и попытаетесь снова меня нагнуть, то поменяетесь, кто сейчас закрывает рот, тот будет следить за жопой и наоборот. Так вам более понятно?

Они быстро-быстро закрывали и начали уползать обратно откуда вышли.

«О-о-о, — протянул Чешир с неприкрытым, гурманским наслаждением. — Один блюёт, второй держится за живот и зеленеет. Рома, это было прекрасно. Это было изящно. Грубо по форме, но изящно по сути. Я бы поаплодировал стоя, но у меня лапы, и я не умею стоять. Единственное, аппетит испортился. Я, наверно, подожду до следующего отдыха.»

Мы вернулись к моей стене, и я снова взялся за кирку. Злость прибавила сил, и через несколько десятков ударов камень наконец отозвался иначе — не глухо, а звонко, певуче, отдавшись в черенке. Я разбил породу осторожнее, бережнее, и в свежей трещине что-то блеснуло, поймав свет фонаря. Кристалл. Первый мой кристалл. Я выломал его, обобрал с него крошку, поднёс к лампе на лбу — зеленоватый, мутный, с живой искрой, дремлющей внутри. Браслет, едва я сжал кристалл в ладони, считал его и высветил число: пятнадцать единиц.

Пятнадцать. А нужно сто.

Я опустил кристалл в стоявшее у стены ведро — он стукнул о пустое дно одиноко и жалко — и постоял, глядя на него. Краем глаза я давно уже заметил то, что отмечал весь день, в каждом тоннеле: камеры. Маленькие тёмные глазки в сводах, на стыках штолен, над автоматом, над вагонетками. За нами смотрели непрерывно, не сводя взгляда, и это стоило держать в голове всегда.

Я опустился на корточки у стены, накрыл кристалл ладонью и попробовал то, чего не пробовал никогда в прошлом мире, но о чём думал с той самой минуты, как оранжевый заговорил про здешнюю энергию. Я потянулся к камню, но не чтением чужих следов, а иначе, пытаясь нащупать ту силу, что светилась в нём изнутри, зацепить её, потянуть в себя. Кристалл молчал под ладонью, мёртвый и гладкий, как простой речной камень. Ничего. Ни искры, ни отклика. Энергию из камня я тянуть не умел, но нужно было попробовать. Либо они добывают ее механически через физическое воздействие непосредственно на ископаемое на специальном оборудовании, либо подключают магию. Я не собирался проживать тут остаток дней. По простым подсчетам я мог отсюда не выбраться никогда, просто медленно умирая в катакомбах. Мне нужно было начать получать энергию, и чем быстрее, тем лучше.

Я убрал руку. Значит, пока мне нужно продолжать добывать энергию руками — кирка за киркой, кристалл за кристаллом, сверх нормы, сколько хватит жил, выгрызать свои честные десять процентов, день за днём, смену за сменой, как бы ни ныли руки и ни тошнило от безнадёжности. Переработка.

Потом эти двое, которые тоже начнут мне платить дань за безопасность. Обезвредить бандитов и получить дополнительный источник энергии, звучит довольно неплохо. Если по тоннелям бродят еще такие любители наживаться за счет слабых, то я их найду и предоставлю им урок. Поработают немного на меня. Наведу свой порядок. Если охранникам плевать что тут происходит, значит, я могу действовать. Главное — делать все аккуратно. В этот раз мне повезло, или эти двое попались без магии, или не умеют ею пользоваться, или я просто застал их врасплох. Если они разнесут эту новость, то через несколько часов каждый будет знать, что у меня за способность и как минимум будет готов, а как максимум захочет все же отобрать мою энергию и поставить меня на счетчик.

Первым делом нужно узнать хотя бы примерное количество арестантов, после, кто у них главный, что-то мне не верится, что эти двое были местными главарями. Если да, то мне несказанно повезло, а везло мне последний раз еще в позапрошлой жизни, в молодости, потом, Создатель решил, что с меня хватит легких путей. Когда узнаю, кто главный, нужно решать: примкнуть к нему, сдаться или сместить.

Я перехватил кирку поудобнее, разбитыми ладонями, и занёс её снова.

«Рома. У меня все прошло. Я забыл все, что случилось с теми двумя и готов принимать пищу! Я понял. Я больше не могу! Я ХОЧУ ПАШТЕТ!! У меня 97 единиц на лапе и пустой живот, и это противоестественно! Я богатый кот в нищей яме, и я желаю наконец воспользоваться своим состоянием! Веди меня к автомату. Слышишь? Немедленно! А то останешься один коротать тут свою нищую судьбу! Пошли, пошли, пошли, пока тут снова что-то не произошло.»

Я опустил кирку и посмотрел на Чешира.

Глава 6

В этот раз у автомата стояла толпа.

Я придержал шаг ещё на подходе, не выходя из темноты тоннеля, и несколько секунд просто смотрел, считывая то, что видел. Человек десять, может, и больше, сгрудились в широком месте, где сходились несколько штолен, — не забитые, но и не выпирающие наглой угрозой. Они отдыхали: переговаривались вполголоса, кто-то жевал, кто-то привалился плечом к стене, кто-то сидел на корточках, привычно, по-лагерному. Держались свободно, занимая пространство полностью.

На запястьях у них светились браслеты, и цифры на этих браслетах были не моими жалкими сползающими минусами — трехзначные, крупные, четырёхзначные, у кого-то и пятизначные, накопленные или отобранные у кого-то.

Они увидели меня сразу, едва я ступил в круг тусклого света. Десяток взглядов разом повернулся в мою сторону, ощупал, взвесил, оценил — и замер, не двигаясь, выжидая.

И вот тут всё повисло на волоске.

Внутри я был выжат досуха. На одного, может, ещё наскребу, если очень постараюсь и если повезёт, а на толпу разом не хватило бы и свежего, отдохнувшего меня. Стоило хоть одному из них почуять, что я пуст, что весь мой грозный вид — карта, за которой ничего нет, — и меня смяли бы тут же, всей кучей, и закопали бы под пустой породой, как обещали те двое, и никто бы не хватился. Они хоть и не выглядели агрессивно, но здешних правил я не знал. Может, тут в порядке вещей показывать силу даже тому, кто не метит в главари, — просто чтобы знал своё место.

Но они не знали моего предела и не знали, что он исчерпан. А я всю жизнь умел блефовать с дрянными картами на руках — и блефовал тем убедительнее, чем хуже были карты.

Я не остановился. Останавливаться было нельзя — заминку они прочли бы первой, раньше любых слов. Я шёл к автомату в своём ритме, не убыстряя и не замедляя шага, считая про себя эти шаги, чтобы не сорваться, не дрогнуть, не выдать телом то, что творилось внутри. Лицо я держал пустым, скучающим — лицом человека, которому досадна сама необходимость идти через эту толпу, как через лужу посреди дороги. Я смотрел сквозь них, мимо, поверх голов, как смотрят на пустое место, на стену, на воздух, — будто весь этот перекрёсток, и автомат, и они сами оказались тут по чьему-то недосмотру и сейчас, надо полагать, уберутся.

Холод полз у меня по хребту на каждом шаге. Десять на одного, пустого. Один неверный взгляд, одна дрогнувшая жилка — и конец. Кот не в счёт, кот не боец.

«Рома. Рома. Рома, я передумал, ну его, этот паштет, давай попозже зайдём, видишь — тут антилопы собрались на водопой, — зачастил Чешир мне в голову, заёрзав за пазухой. — Лучше позже, но живой, чем сейчас, но с дыркой в пузе! Тогда паштет будет сразу вываливаться на пол, и я этого не переживу! По-во-ра-чи-вай. Рома, я кому приказываю? Добрый вечер, я диспетчер, приём! Алё!»

Я не обращал на него внимания. Сейчас было не место и не время поворачивать — поворот убил бы нас вернее любой драки или дал был трещину моей характеристике.

Я дошёл до середины их круга.

И толпа расступилась.

Молча, без слов, без вызова, без единого жеста, они подались в стороны, давая мне дорогу, и поодиночке, по двое потянулись прочь, разбредаясь по своим штольням, словно я был тем, кто не стоит их страха, внимания или даже любопытства. Через несколько ударов сердца у автомата не осталось никого, кроме меня. Я выдохнул — медленно, беззвучно, до чего же туго была сжата внутри пружина.

«Рома, — озадаченно подал голос кот, проводив последнего хвостом взгляда. — Они тебя что, боятся? Или они просто сытые были? Я вот на полный живот тоже не люблю выяснять отношения. Поел — и сразу что-то делать, фу, варварство.»

— Сам не понял, — тихо признался я, привалившись к стене и дав сердцу выровняться. — Может, успели разнести про тех двоих. Может, нас кто-то видел. Может, те сами всем растрепали, что оказались жертвами, — оно так бывает, обиженные жалуются громче всех. А может, просто не их смена связываться. Я на неприятности не нарываюсь. Но и мясом для битья быть не собираюсь.

«Кстати о мясе, — оживился кот, мгновенно забыв и про антилоп, и про дырку в пузе. — Какие тут вообще есть мясные паштеты? И мы успеваем на твоё это убийство?»

— Оно задумано в третью смену. А вот какая смена сейчас, я не знаю. Тут ни окон, ни часов, время определить нечем.

И будто в ответ где-то высоко, под невидимым сводом, протяжно и гулко зазвенел сигнал — долгий, дребезжащий, железный, прокатившийся по всем тоннелям разом и отдавшийся эхом в каждом отнорке. Эхо ещё дрожало в воздухе, когда из глубины донёсся усталый, равнодушный голос:

«Начало третьей смены! Всем напрячь руки, ноги и остальные части тела, кроме рта! За недостачу — штраф!»

Чешир замер. Потом медленно, с расстановкой, повернул ко мне морду в съехавшей набок каске.

«Третья, — произнёс он. — Слышал? Значит, мы попали не в первую, а сразу во вторую, раз такого сигнала я не слышал, а сейчас объявили сразу третью. — Он на миг отвлёкся на приятную сторону дела. — Хотя, с другой стороны, отлично: меньше поработаем. Что может быть лучше укороченного рабочего дня? Выходной? Нет! Правильно — паштет! Выбирай давай, чего застыл? Мой голод сам собой не рассосётся, тут не как в поговорке про клин клином, тут с каждым часом только хуже!»

— Если сейчас третья смена, — сказал я, — нам пора к месту, где задумано убийство.

«Рома, ты с ума сошёл? Какое убийство, ты о себе подумай! Сказали же: кто не добрал нормы — штраф! Ты что, собрался под наказание лезть? А если меня с тобой за компанию приплетут? А если тебя закроют где-нибудь надолго — кто мне паштеты покупать будет, ты подумал? Меня тут, кроме тебя, никто не понимает! Я не намерен сидеть голодным из-за твоего благородства! Покупай паштет — и пошли копать, у нас и так времени в обрез!»

Кот несколько секунд обиженно молчал, и я почти слышал, как в его наглой голове крутятся колёсики, перебирая доводы.

«К месту убийства он пойдёт, — наконец проворчал он. — Серьёзно. Собрался караулить, как один незнакомец зарежет другого незнакомца. Ты вообще себя слышишь со стороны?»

— Если всё выйдет, — сказал я негромко, больше себе, чем ему, — я спасу разом двоих. Жертву — от смерти. А убийцу — от того, что он задумал, и от расплаты, которая придёт следом, потому что здесь, может, и плевать на мёртвых, но долг крови припомнят, когда станет выгодно. Два человека, обязанных мне по гроб. А того, кого держит благодарность, держишь крепче, чем тех, кого страхом или силой. Страх проходит, сила кончается. Благодарность остаётся. Хорошее начало в месте, где у меня нет ни единой живой души.

«Психолог, — буркнул кот, но уже беззлобно. — Ладно, тебе видней. Только сперва паштет. На голодный желудок я отказываюсь соучаствовать в спасении чужих жизней — у меня от голода напрочь притупляется и благородство, и слух, и любовь к ближнему.»

Я подвёл его к автомату для животных — отдельному, поменьше, втиснутому в стену рядом с большим, с другими ячейками и другими картинками. По здешним правилам выбирать он должен был сам, и Чешир отнёсся к этому со всей серьёзностью момента. Он вытянул шею из-за ворота, привстал, упёршись передними лапами мне в грудь, и принялся изучать ячейки одну за другой, как изучает меню завсегдатай дорогого ресторана, твёрдо знающий себе цену и никуда не спешащий.

«Так, что у нас тут. Это что — рыбное? Рыбное — фу, убрать, кто вообще любит рыбу. Так, дальше. Это с птицей — уже теплее. А вот это? Это, кажется, с чем-то мясным, благородным… Рома, тут нет говядины! Ты только вдумайся! В целом отдельном мире, где еду печатают прямо из воздуха, не предусмотрели говяжьего паштета! Варвары! — Он поводил носом над ячейками, мучительно колеблясь, и наконец решился. — Ладно. Беру утку. И миску. Без миски я есть из лотка или, не приведи Создатель, с пола, как бродяжка, не намерен!»

Ткнул лапой в картинки.

Автомат загудел на низкой ноте, и прямо из ничего, слой за слоем, как под невидимым печатным резцом, выросли неглубокая миска и тёмный брикет паштета и со стуком выкатились в лоток. На кошачьем браслете мигнуло: минус три.

«Грабёж среди бела дня, — прокомментировал кот, придирчиво обнюхивая добычу. — Миска обошлась в две единицы, вдвое дороже самого паштета, а её даже не съешь! Но она, многоразовая, так что будем считать это вложением. В моё долгое и сытое будущее, которое я тут себе обеспечу, пока ты ковыряешь свои камни.»

Я вскрыл брикет и вытряхнул содержимое в миску. Чешир голодно, утробно заурчал и зарылся в неё мордой по самые уши. Пустую упаковку я бросил в мусорный короб рядом с автоматом.

Пока он ел, я смотрел то на свой браслет с его безнадёжным минусом, то на его — где и после трат красовалась большая, сытая цифра, — и думал, до чего нелепо вывернут этот мир: у меня в кармане дыра, я в долгу по самые уши, а мой кот покупает себе обед с посудой и рассуждает о вложениях в будущее. Но это всё же было лучше, чем если бы он тянул паштет с моего счёта, на котором и без того было пусто. Хорошо, что у него тут оказался свой кошелёк. Хотя бы один из нас не будет ложиться спать голодным.

Поев и обстоятельно, неторопливо вылизавшись, Чешир милостиво позволил снова упрятать себя за пазуху. Вымытую насухо языком и уже высохшую миску, я сунул в нижний карман рабочих штанов и пошёл обратно, в глубину штолен.

Там, в дальних тупиках, я отыскал тех двоих — присмиревших, ещё бледно-зелёных после моего урока, шарахнувшихся от меня, едва завидев в проходе. Я подошёл к ним вплотную, и они вжались спинами в стену.

— Отдавайте, — сказал я твердо. — Всё, что набрали за смену на этот час.

Один торопливо потянулся к браслету, чтобы перекинуть мне баллы, но я качнул головой.

— Не баллы. В этот раз — кристаллы. Всё, что в вёдрах. Вытряхивайте в моё.

Они переглянулись. В глазах у них мелькнуло недоумение — зачем мне камни вместо удобных, ничего не весящих баллов. Похоже, им и в голову не приходило, что забирать можно не только цифры на браслете, но и саму добычу, чтобы вовсе не брать в руки кирку на смене. Тем лучше. Чем глупее, тем мне выгоднее.

Молча, без единого слова, они подняли свои вёдра и высыпали в моё всё, что наломали за смену, — звонкий, тяжёлый, искрящийся в свете фонаря поток кристаллов, добытых чужим горбом.

— Смена ещё не кончилась, — сказал я им на прощание. — Так что поторопитесь, если не хотите остаться без нормы и со штрафом.

Они не нашлись, что ответить, и молча взялись за кирки.

С полным ведром я сдал норму как свою. А сверху мне ещё и капнули два балла за перевыполнение. Общая выработка вышла сто двадцать единиц: сто — моя суточная норма, двадцать сверху, и десять процентов от этих двадцати легли мне на браслет двумя баллами.

Я подвёл итог дня в уме, по привычке раскладывая всё по полкам.

Расход: кирка — три балла, каска с фонарём — один, защита шахты — два, вода — один. Итого семь в минус.

Приход: один балл за то, что я попросту существую, один за дневную выработку и два за переработку. Итого четыре в плюс.

Итог — минус три за день.

Плохо. Но хорошо хотя бы то, что тут позволяют уходить в минус, не вышвыривая сразу за борт. Я всю жизнь терпеть не мог долгов и кредитов, всякой жизни взаймы, — но выбирать здесь было не из чего, и приходилось жить в долг у самого этого мира.

Я пошёл к вагонеткам.

Нашёл я их по звуку и по рельсам — длинный сквозной тоннель, где у тупиковой стены выстроились в ряд тяжёлые рудные тележки, наполовину гружённые пустой породой. Лампы здесь и впрямь горели притушенно, вполнакала, роняя на камень редкие рыжие пятна и оставляя между ними густые, чернильные провалы тьмы. Место для тёмного дела было выбрано с умом.

К самим вагонеткам я не пошёл. Выбрал боковой отнорок, из которого просматривался весь проход и оба его конца, втиснулся в тень, прислонился спиной к холодному, влажному камню и погасил фонарь на каске. И замер.

Я умею ждать. Этому работа детектива учит вернее всего прочего: умению стать частью стены, тенью среди теней, забыть о собственном теле — о зуде в сорванных ладонях, о ноющей пояснице, о голоде, — дышать тихо и неглубоко и не шевелиться так долго, что глаз перестаёт тебя ловить, а ухо — ждать от тебя звука. Я растворился в камне.

Время в этой яме без неба тянулось, как смола. Скрежетало вдалеке железо, перекликались усталые голоса, прокатилась, лязгая, припозднившаяся тележка, потом другая. Постепенно и эти звуки гасли один за другим, тоннели пустели, смена истекала, и мир вокруг сжимался до моего дыхания и тёмного ряда вагонеток.

В этой тишине, в полной неподвижности, мысли пошли сами, непрошеные. О том, как далеко меня занесло — в другой мир, под чужую землю, в долговую яму, из которой по всем подсчётам нет выхода. О доме, который теперь не за тысячу вёрст, а за целую вселенную: о Якове, о Жене, о Кате — там, в той, прежней жизни, они не знают и, должно быть, никогда не узнают, куда я сгинул, если я не отыщу способ выбраться. О том, что ни одно моё умение, ни титул, ни имя, ни дар — ничего из того, чем я был, здесь не стоит ни единой единицы энергии. И о том, что даже здесь, на самом дне всех миров, я всё равно стою в тени и караулю чужую смерть, потому что иначе попросту не умею, потому что это единственное, что осталось во мне неизменным.

«Ты опять думаешь о грустном, — пробурчал в голове кот, угревшийся за пазухой. — Я чувствую, у тебя сердце стучит по-особенному. Не думай. Думай лучше о том, что мы оба пока живы, а это, согласись, само по себе странно и приятно. И ещё думай, что у меня теперь куча баллов, и я, так и быть, готов жертвовать тебе по одному паштету в день. Из чистого милосердия.»

Прошёл час. Прошёл другой.

Смена кончилась. Голоса стихли совсем. Тоннели опустели и затихли. А к вагонеткам так никто и не пришёл — ни убийца, ни жертва. Темнота вокруг рудных тележек оставалась пустой и мёртвой, и притушенные лампы освещали ровно ничего.

«Может, ты всё-таки перепутал? — осторожно, без обычного нахальства, предположил кот. — Не ту смену, не то место. С кем не бывает.»

— Не бывает, — сказал я тихо. — Со мной такого не случалось ни разу. Мысль была чистая, свежая, не выдуманная. Третья смена, дальние вагонетки. Всё сошлось. Кроме одного — что никто не пришёл.

Я перебрал в уме всё, что делал, шаг за шагом. Я стоял безупречно. В глухой тени, без движения, с погашенным фонарём, не выдав себя ни единого раза — ни шорохом, ни бликом, ни тенью. Спугнуть его я не мог никак: он меня не видел, не слышал и не чуял, в этом я был уверен, как в собственном имени. Я знаю, как стоять так, чтобы не спугнуть, — это моя работа, и в ней я не ошибаюсь.

А значит, оставалось одно-единственное объяснение, и оно мне не нравилось.

— Он передумал. Просто не пришёл.

«Ну вот, значит, трус твой убийца, — с явным облегчением рассудил кот. — Кишка тонка оказалась. Это же хорошо, Рома: никого не убили, все живы, можно идти ужинать и спать. Пошли за новым паштетом, отметим несостоявшееся злодейство.»

— Может, и струсил, — отозвался я, и неуспокоенный сыщик во мне ворочался и не желал засыпать. — А может, передумал не от страха. Может, ему что-то сказали. Может, что-то переменилось между той минутой, когда он держал кирку и был готов, и этой. Я не знаю — и вот это мне не нравится. Убийство я бы понял. А это — нет. Значит, он непредсказуем. Или он сам, или среда вокруг него.

«Оба варианта! Ты вообще видел, куда нас занесло? — буркнул Чешир. — Тут предсказуемо одно: что я постоянно голоден. Кстати, пока ты караулил чужую совесть и понапрасну застудил спину, выяснилась одна приятнейшая мелочь. Ты ведь сдал полное ведро и закрыл норму. И тебе капнуло целых два балла сверху — впервые за весь твой беспросветный день. Видишь? — назидательно подытожил он. — Иногда выгоднее уметь убеждать, чем махать киркой. Все, пошли отсюда, у меня планы!»

Я отлепился от стены. Караулить было больше нечего — ни смерти, ни убийцы, только пустые вагонетки и притушенные лампы, роняющие рыжий свет в никуда.

— Привет.

Голос раздался за моей спиной — тихо, мягко и до того неожиданно, что я вздрогнул всем телом и резко обернулся.

Глава 7

Голос раздался тихо, мягко, совсем рядом, я успел подобраться и развернуться прежде, чем понял, что в нём нет угрозы. Из бокового прохода ко мне неслышно вышел старик — невысокий, сухой, аккуратный. Лицо изрезано морщинами, но взгляд цепкий, ясный, совсем не вязавшийся ни с возрастом, ни с этим местом. Он смотрел на меня с интересом. С живым, внимательным, оценивающим интересом, и это настораживало едва ли не больше угрозы.

— Я слышал, ты новенький, — продолжил он негромко.

— Допустим, — ответил.

— Комнату брать будешь?

Я не сразу понял, о чём он.

— Что?

— Комнату, — терпеливо, без раздражения повторил старик, будто говорил с человеком, плохо соображающим. — Покупать будешь? Арендовать? Жить-то тебе где-то надо. Есть казенные бараки, но из них даже тараканы бегут. У новеньких всегда выбор: или сразу по-человечески устроиться, или сперва наглотаться грязи, а уж потом за то же самое платить дороже.

— Я понял, ну, показывай комнату, а дальше я решу, понравится она мне или нет, — невозмутимо сказал я, хотя не имел ни малейшего понятия, чем буду платить за комнату, как не имел понятия, чем платить за всё прочее в этом мире, где я был должен больше, чем мог заработать за тысячу жизней. Я надеялся, что у браслета нет лимита на минусовой баланс. Комната это безопасность, комната это определенный статус, и хоть я не был падок до удобства и мог спать даже на голых камнях, безопасность была важна, как и отношение ко мне других постояльцев тюрьмы. Заплачу, потом найду, где достать баллы.

— Вот и пойдём. — Он заулыбался, и в этой улыбке мелькнуло что-то, чего я не успел поймать и прочесть. — У меня для тебя кое-что есть. Думаю, тебе будет любопытно.

Он повернулся и пошёл, не оглядываясь, спокойно уверенный, что я двинусь следом, — а это само по себе кое-что говорило о нём. И я двинулся, если даже решу не брать комнату, то хотя бы познакомлюсь с миром через его привычного обитателя. Старик казался тут больше на своем месте, чем камни вокруг.

«Дед мне нравится, — задумчиво сообщил Чешир. — От него и пахнет иначе, чем от всех тут и идет по другому. Он похож на заначку в шкафу. Идём, Рома, мне любопытно. Только ухо держи востро — припрятанное, оно ведь разное бывает. Бывает заначка, а бывает и капкан. Только потом вернемся за паштетом. Или спроси, там в комнате есть автомат? Зачем ходить туда-сюда каждый раз? О, я придумал! Куплю себе автомат в комнату. Чтоб прям рядом с кроватью стоял. А что? Я могу себе это позволить! 100 баллов в день это звучит божественно!»

Старик подошёл к неприметному месту в стене, отодвинул проржавевшую решётку, за которой обнаружилась тесная кабина — грубый рабочий подъёмник с лязгающими цепями вместо стен и масляным фонарём под потолком. Он шагнул внутрь, придержал решётку и кивнул мне: заходи.

Я ещё раз оглядел пустой тоннель за спиной — вагонетки, тьму, рыжие пятна ламп, — переступил порог и вошёл в лифт следом за стариком.

Решётка лязгнула, кабина дрогнула и поползла не наверх, как я ожидал, а вниз.

Лифт спускался долго, лязгая ржавыми цепями, всё глубже и глубже, я отсчитывал про себя минуты. Пять. Десять. Кабина была тесная, на двоих. Масляный фонарь под потолком чадил и качался на каждом стыке, бросая по стенам пляшущие тени, а за прутьями решётки полз и полз вверх сырой голый камень, бесконечный, однообразный, без единой приметы, по которой можно было бы понять, насколько мы уже ушли вглубь. Воздух с каждой минутой становился плотнее, теплее, тяжелее, и давил на уши, как давит вода на глубине.

Меня насторожило другое. Нас никто не сопровождал. Ни охранника, ни оклика на спуске, ни поста, ни проверки — старик просто шагнул в лифт, я за ним, и мы поехали, куда он вёл, и ни одна живая душа этим не поинтересовалась. Я вспомнил, как при сдаче кристаллов меня прогнали через сканер, ощупавший меня насквозь холодной невидимой ладонью, и понял: вот она, единственная здешняя граница. Один раз тебя просвечивают на входе, дальше ты свободен. Дальше за тобой не смотрит никто.

Я не знал, радоваться этому или нет. С одной стороны, отсутствие надзора — это воздух, простор для манёвра, свобода действий. С другой — там, где никто не следит, царит не свобода, а беспредел. Здесь меня могли прирезать в любом тёмном углу, обобрать до нитки, задушить спящим, и никто не вмешался бы, никто бы и не хватился. Я был и рад этой пустоте за спиной, и не рад ей разом, и оба чувства уживались во мне, не мешая друг другу.

— Глубоко спускаемся, — сказал я старику, чтобы прощупать его голосом.

— Глубоко, — не оборачиваясь, согласился он. — Привыкнешь.

«Долго ещё трястись? — недовольно подал голос Чешир, которому надоело болтаться за пазухой в такт цепям. — У меня от этой кабины внутри всё съезжает набекрень, паштет того гляди запросится наружу, а это была хорошая утка, я не хочу с ней расставаться таким унизительным способом. Куда нас этот сушёный дед вообще тащит? В преисподнюю? Так я туда не нанимался, у меня там ни знакомых, ни связей, ни кормушки. Рома, если это преисподняя, я первым делом потребую жалобную книгу. Тогда они поймут, что такое настоящие проблемы.»

Кабина дрогнула, заскрежетала, замедлилась и встала. Старик отодвинул решётку, шагнул наружу, и я шагнул следом и замер, потому что то, что открылось передо мной, довольно сильно меня удивило.

Город. Я увидел город.

Огромный, нескончаемый, который раскинулся во все стороны сразу до самого горизонта. Километры. Десятки километров. А может, и сотни — взгляд не доставал до конца ни в одну сторону. Мы стояли на широком каменном уступе высоко над городом, и он уходил от нас ещё ниже, спускаясь ярусами и уступами в самую глубину, мерцая мириадами огней на дне этой исполинской каменной чаши. Вдоль отвесной скалы, по обе стороны от нашей шахты, ползли вверх и вниз десятки таких же лифтов, около сотни больших грузовых и тесных людских, поднимавшихся и опускавшихся, как бадьи в гигантском колодце, прорытом в самое нутро планеты.

И над всем этим было небо.

Не настоящее, конечно, — мы были под землёй, неизмеримо глубоко под землёй, — но сделанное так искусно, что глаз сдавался и верил. Самым необычным было то, что небо оказалось неоднородным, разделённым на сектора. Над дальним сектором сгрудились тучи и косо, плотно, сплошной стеной шёл дождь, левее, небо было ясным, голубым, прозрачным, и под ним город будто светился изнутри, нарядный и чистый. А ещё дальше, на самом краю, лежала глухая, без единого проблеска, чёрная ночь. Город жил под разными небесами разом, как лоскутное одеяло, сшитое из погод и времён суток.

— Вижу, удивлён, — проговорил старик и тронулся вниз по уступу, к городу, переставляя ноги осторожно, по-стариковски, но уверенно, как ходят по тропе, исхоженной тысячу раз. — Все так смотрят в первый раз, у всех одно лицо становится. Идём, идём, по дороге расскажу, что тут к чему.

Я пошёл за ним, охраны, как я уже понял, не было нигде — ни на уступе, ни на спуске, ни внизу, у первых домов. Мы спускались сами по себе, двое и кот, в этот немыслимый подземный мир, и не было до нас дела ни одной живой душе.

— Город делится надвое, — заговорил старик, ведя меня вниз по вырубленным в камне ступеням, истёртым посередине до блеска. — Тут география — это судьба. Справа, — бедные. Слева — богатые. И каждая половина делится ещё на три, границы можешь отследить по небу. У бедных небо такое: первое — темнота, вечная ночь, это самое дно, дешевле некуда, туда сваливаются те, у кого совсем ничего нет. Второе — дождь, там всегда льёт, сыро, серо, тоскливо, но хоть видно. Третье — вот как над нами, серое, пасмурное, но сухое. Это уже почти прилично, по бедным меркам это, считай, курорт. У богатых небо подороже. — В голосе старика мелькнула не то застарелая зависть, не то усталая усмешка. — Первое — светлое ясное небо, голубизна. Второе — солнце, настоящее, тёплое. А третье, самое дорогое, — золотое. Рассвет и закат разом, вечное золото на полнеба. Кто там живёт, тот ощущает себя богом. — Он искоса глянул на меня, проверяя, уложилось ли. — А ещё есть бараки. Они отдельно, эти государственные. Над ними вечный снег идёт, мелкий, серый, холодно там и неуютно, и за них тоже платят, только уже государству сверху. Туда сползают те, кому совсем уж нечем платить за небо. Последняя остановка перед тем, как тебя приберут. Какой сектор и подсектор будешь брать?

«Самый дорогой, Рома! Я оплачу! Будешь спать в моей комнате. Интересно, котам можно иметь людей-питомцев? А что? Ты же должен мне прислуживать! Мне что, каждый раз ждать пока ты будешь приходить ко мне? У богатых слуги должны быть на расстоянии вытянутой лапы!»

Я прикинул в голове подсектора. То, что я буду в бедной половине города, я даже не сомневался, но с подсекторами нужно было все продумать внимательно.

Темный сектор ночи — постоянная темнота. Там и убить могут и обворовать. Второй сектор — постоянный дождь. Сырость, плесень, моральное истощение из-за вечной непогоды, риск простудиться, вследствие чего потерять рабочие часы и потратиться на лекарства. Серый сектор — самое приемлемое. Безопаснее, чем в других, светло, чисто, повышает мой статус бедняка. Да, будет дороже, но с этим я разберусь. Зарабатывать баллы легче, когда тыл прикрыт.

— Давай самый богатый сектор в бедной половине.

Он ухмыльнулся.

— Отличный выбор! Я не прогадал, когда за тобой аж наверх пошел. Не зря ходил.

Мы спустились на первый жилой ярус, и улочки потекли мимо — кривые, тесные, мощённые тем же тёмным камнем, лепящиеся друг к другу домишки под серым пасмурным небом. Из дверных проёмов тянуло дымом, варевом, кислым жильём. На порогах сидели редкие люди, провожали нас глазами — тяжёлыми, пустыми или, наоборот, цепкими, оценивающими. В стенах через каждые несколько шагов светились автоматы, такие же, как в шахте, и у некоторых толклась очередь. Старика тут знали: кто кивал ему, кто отводил глаза, кто провожал угрюмым взглядом, но никто не заговаривал и не задерживал — его сторонились с тем особым почтением, какое оказывают не доброму, а нужному человеку, от которого зависят.

— Женщин тут почти нет. Сюда отсылают не всех подряд. С теми, кого наверху сочтут полезными… по-другому распоряжаются. Женщин отсылают в наземную тюрьму. Кого на социальную отработку. А кого определят в особые заведения и там уж пользуются, как им надо. Вниз, к нам, в основном валят мужицкую шваль, преступников, совершивших злодеяния и попаданцев. Ты кто? Преступник или попаданец?

— Попаданец.

Он хмыкнул.

Место, куда меня отправили, оказалось не просто тюрьмой, а ямой с тщательно продуманным дном, и каждый новый слой этого дна был сложнее предыдущего.

— Объясню, как тут все крутится, — продолжал старик, сворачивая в проулок поуже. — Каждый день сдаёшь норму в шахте кристаллами. 100 кристаллов в день и дополнительные рабочие оплаты, типо инструментов и защиту от энергии. Можешь искать кристаллы сам, можешь отбирать в других, разницы никакой, каждый делает то, на что способен. Можешь держать рабов — они поднимутся наверх, в шахту, нарубят, сдадут за тебя, спишут с твоего браслета, а ты внизу сиди, с охранниками в этом случае договариваешься, просто платишь им баллы сверху от себя, они дальше все проворачивают, что по бумагам порядок. А можешь и вовсе норму не сдавать — откупись штрафом. Не нарубил — заплатил баллами, и чист. Многие так и живут годами, наверх вообще не суются, забыли, как кирка выглядит. Охрана куплена полностью, тут обо всём можно договориться, были бы баллы на браслете. Все равно нас сверху никто не проверяет, главное, чтоб кристаллы наверх шли. А так хоть крыс научи кирку держать. Все зависит от платежеспособности. Кошелёк у тебя на руке, есть в кошельке — ешь, спишь под крышей, ходишь где вздумается. Нет — побираешься и пропадаешь. Всего есть два пути. Либо копишь в плюс. Либо должаешь в минус. — Он остановился посреди проулка и посмотрел на меня в упор, и взгляд у него был неожиданно жёсткий. — В большой минус лучше не лезть. Кто проваливается в большие долги, тот слабеет, остаётся без еды, без крыши, без сил. А слабого тут подбирают те, кто сильнее. В рабы. В подпольные бои, на потеху сытым. Или доят, как скотину, тянут из таких остатки силы, эмоций, всё, что ещё есть внутри. Такие потом долго не живут.

— Если тут целый город, — начал я, — получается, что никто не возвращается обратно на поверхность?

Старик усмехнулся.

— Тем, кто наверху, как раз и выгодно, чтобы мы тут жили. Мы для них — отличный рынок труда и сбыта. Мы — дешевая рабочая сила. Мы платим за каждый глоток воды, кусок еды, за каждую тряпку на плечах. И платим вдвое больше того, что то же самое стоит на поверхности. Мы для них золотая жила, они не хотят, чтоб мы поднимались. Им так выгоднее. Сюда отправляют всех, кто наверху лишний: преступников, попаданцев, сирот, бездомных, — а заодно и тех, кто просто мешал кому надо. Учёных, что не то открыли и не тем рассказали. Законников, что не те законы тащили. Всех, кого надо было тихо убрать с глаз, — сюда, вниз, под фальшивое небо. У нас тут и профессора есть, и просто те, у кого родителей не оказалось. Всех в кучу сюда свалили.

Он помолчал, переводя дыхание на спуске, и добавил тише, уже другим тоном:

— А ты ведь попаданец… Билет в свой мир за здешние баллы с браслета не купишь. Это у них предусмотрено. За билет нужны чистые деньги, честные, и заработать их можно только наверху, на поверхности планеты. Так что путь у тебя сложный. Вначале выплатишь штраф, потом попадешь в буферную зону. Это вроде исправительного срока. Там показываешь, что ты годный, что тебя можно выпускать к нормальным людям и не бояться. И когда там наверху решат, что ты хороший и больше не опасный, — вот тогда только и поднимут на поверхность. А там тебе снова нужно зарабатывать баллы на обратный билет в свой мир.

«Так, стоп, стоп, стоп. — Кот зашевелился, и я почувствовал, как он считает, тычась мыслью в каждый слой по очереди, точно перебирает лапой. — Давай-ка по порядку, я хочу осознать масштаб трагедии. Сначала эта яма со штрафом, который не накопить. Потом буферная зона. Потом наземная жизнь ради билетика. Потом ещё та Сибирь. И только потом, в самом-самом конце, обратно домой? Мои паштеты, которые остались там, испортятся!»

Он застонал в моей голове протяжно, страдальчески.

«У нас на родине это называлось матрёшкой, — я решил переключить его внимание. — Берёшь одну куклу, открываешь — а внутри ещё одна. Открываешь ту — ещё. И ещё. И в самом конце самая маленькая. Мы с тобой, похоже, угодили в матрёшку из тюрем, миров и границ.»

— А у кота твоего, — вдруг сказал старик, скользнув взглядом по светящемуся браслету на лапе Чешира, и седые брови у него поползли вверх, — потенциал-то хороший. Сотня в сутки? Это ж надо. — Он покачал головой почти с завистью, разглядывая кота, как разглядывают редкую дорогую вещь. — Повезло тебе, зверь. Тебе, выходит, можно вовсе не работать — ни тут, ни наверху. Сиди себе да копи, само натечёт. Иной о таком всю жизнь мечтает и не домечтается.

«Слышал?! — Кот мгновенно воспрял, разом забыв и про матрёшку, и про ярость, и про утку. — Слышал, Рома, что говорят умные, проницательные люди? Мне можно НЕ РАБОТАТЬ. Нигде. Никогда. Ни кирки, ни нормы, ни смены. Я рождён для красивой, праздной, обеспеченной жизни, и дед это разглядел с первого взгляда, вот что значит опыт и мудрость. Беру назад всё, что думал про сушёного. Он прекрасный, тонко чувствующий старик, и я, пожалуй, оставлю его в завещании.»

— Мы пришли, — сказал мой провожатый.

Мы остановились в самой приличной части бедной половины — под серым сухим небом, не под дождём и не во тьме. Кривая улочка, каменные дома в обнимку друг с другом, тусклые огни в окошках. Сам я к удобствам был равнодушен, мог проспать ночь и на голых камнях, и не такое видал, — но я уже понял здешнюю науку. Жилье тут в первую очередь было не уютом или красотой, а безопасностью и статусом. Про то, как на тебя посмотрят и сунутся ли к тебе. В этой части города уровень преступности должен был быть относительно ниже остальных мест.

— Захочешь перебраться в богатую половину города, приходи, но за нее отвечаю не я, а брат, — обронил старик, гремя ключом в замке.

— Брат? — переспросил я.

— У близнеца моего. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая, с трещиной. — Мы одинаковые, одна внешность на двоих, одна мать. Только у него потенциал огромный, баллы сами по себе рекой текут, ничего делать не надо, — вот он и держит богатую половину города. А у меня потенциал… у камней больше, вот и живу в бедности, ей же и заведую, крутиться же как-то надо. Один в один мы с ним рожей, не различишь, только он бог, я нищий приживала. — Он покачал головой. — Смешно мир устроен. Двое из одного чрева, а небо над ними разное.

Он отпер дверь и вложил мне в ладонь тяжёлый ключ.

— Тридцать баллов в день. Платить будешь вовремя — живи спокойно, я не зверь. И плату каждый месяц не поднимаю. Я вижу твой баланс, будешь уходить в минус, но мне все равно, баллы мне все равно будут за тебя приходить. В минус глубоко не уходи, я уже сказал. Перестанешь платить — пойдёшь в барак, под снег, к тем, кого скоро приберут. А долг я с тебя всё равно потом сниму, придумаю, что с тобой делать, у меня ничего не пропадает. Есть много разных способов. Не ты первый, не ты последний. Так что не рассчитывай, что задолжаешь, а я тебя прощу. Тут таких нуждающихся, как грязи. Днём, кстати в бедной половине почти никого нет, все наверху в шахтах работают, у них только один путь заработать, кое-кто тут останется, внутри города, которые похилее, торгуют, убирают и так далее. Так что ты не смотри, что сейчас много людей. Днем их вообще тут нет, город пустой, но обслугу ты себе найдешь, если захочешь. Мой совет бери помоложе и похудее, они и цены дешевые берут и работают больше старых. Самая выгодная сила.

Он кашлянул, развернулся и пошел обратно к лифтам.

Комната оказалась тесной, но сухой и тёплой: узкая кровать у стены, стол, табурет, светильник, вмурованный в камень. После промозглых тоннелей и каменного пола она была роскошью. Я прошёлся по ней взглядом, как привык проходиться по всякому новому месту, окно, дверь, толстые стены. Закрыл дверь изнутри на ключ, замок был хлипким, но был. Впервые за этот бесконечный, вывернувший меня наизнанку день над головой у меня была хоть какая-то крыша, пусть и под поддельным серым небом, в самом нутре чужой планеты.

Чешир, едва я стянул с него ненавистную каску, тут же взмыл на кровать, прошёлся по ней из конца в конец инспекторской походкой, потоптался, попробовал лапой упругость, обнюхал и с размаху развалился по самой середине, раскинув лапы во все стороны и заняв собой всё спальное место.

«Вот это другое дело. Вот это я понимаю. Кровать. Настоящая, мягкая, тёплая. — Он зажмурился, и по связи поплыло сытое, довольное урчание. — Так, Рома, слушай повестку дня, я тут пока смотрел за всем, всё обдумал. Пункт первый: идём выбирать паштет. И не утку, утка была вынужденной мерой в тяжёлых обстоятельствах, а что-нибудь приличное, я все-таки богач, я заслужил. Пункт второй: мне нужен дом. Свой. Хочу кошачий дом, с двумя когтеточками, гамаком и тремя спальными местами. Пункт третий: ошейник. Красивый, дорогой, по моему личному вкусу. Раз уж меня заставляют таскать эту унизительную каску, пусть хоть под ней будет ошейник, достойный моего положения и состояния. Пункт четвёртый…»

Пункт четвёртый я не услышал.

Дверь с грохотом влетела внутрь — её вышибли с ноги, одним тяжёлым ударом, и она грохнула о стену так, что задрожал и замигал светильник в камне, а с потолка просыпалась каменная пыль. Я успел только подобраться и развернуться. В комнату, заполнив собой разом всё тесное пространство, ввалились несколько человек — крепких, плечистых, тяжёлых.

— Гони кота.

У каждой тайны есть начало.

История Романа Крайонова и чёрного кота Чешира начинается здесь: https://author.today/work/513435