Александр Верес

Десятый турист. Парадокс Дятлова

Глава 1. Спуск в никуда

“...Он хотел узнать правду.

Но правда не нуждалась в нём —

ей нужен был тот,

кто сделает её неизбежной…”

Глава 1. Спуск в никуда.

Солнце над хребтом было обманчиво-ласковым. Оно рассыпалось миллиардами искр по искристому насту, слепило глаза, заставляя щуриться, но почти не грело. Воздух на Алтае в этот предвесенний час был особенно коварен: он казался прозрачным и невесомым, но с каждым вдохом обжигал ноздри изнутри, напоминая, что до настоящего тепла ещё далеко. Артём Соболев стоял на вершине пологого, длинного склона, опершись на лыжные палки, и смотрел вниз. Ему было сорок три, работал учителем истории в обычной подмосковной школе, любящий муж для своей жены Лены и хороший отец для их совместной дочери Сони. Обычный человек, с обычной профессией, какой не хватал с неба звёзд. Жена Лена работала бухгалтером в каком-то госучреждение с труднопроизносимым названием, дочка Соня училась в школе. Каждую зиму, как только выпадал снег они на выходных доставали с кладовки лыжи и отправлялись на прогулку в лесополосу расположенную по соседству. Дочку Соню стали ставить на специальные детские лыжи, как только она начала самостоятельно ходить. Девочка быстро освоила новый вид передвижения и сейчас уже могла практически самостоятельно скатиться с небольшой горки без сопровождения Артёма или Лены. Они копили на эту поездку практически целый год. Лена откладывала с зарплаты, он брал подработки — репетиторство, проверку олимпиадных работ. Соня, их десятилетняя дочка, всё это время смотрела на них большими глазами, слушала их рассказы про то как здорово кататься на заснеженных горах Алтая, каждый вечер рисовала горы—треугольники, покрытые белыми шапками, с оранжевым солнцем наверху. Когда они наконец сели в поезд Москва — Барнаул, Артём почувствовал, что самое счастливое время в его жизни уже наступило. Теперь они были здесь. Трассы оказались скромнее, чем на картинках в интернете: две бугельные вытяжки, небольшое кафе из клееного бруса с панорамными окнами и пара домиков для проката. Но для Артёма, привыкшего к подмосковным лесопосадкам, это было настоящее приключение и почему судьба выбрала именно его сделать свидетелем давно минувшей истории прошлого, для него так и осталось загадкой.

Снег здесь был совсем другим — сухим, скрипучим, рассыпающимся под лыжами, как сахарный песок. Рядом, чуть ниже по склону, возилась его семья. Лена в ярко-розовой куртке, которую они купили на распродаже прошлой зимой, сосредоточенно резала дугу, придерживая за куртку Соню. Дочка, укутанная в шарф по самые глаза, неуклюже повторяла движения матери, смешно растопыривая лыжи “плугом”. Артём улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается ровное, спокойное тепло. Ради этого он и тащил их сюда почти четыре тысячи километров.

— Пап! — донёсся до него тонкий, искажённый расстоянием голос Сони. — Я больше не могу! У меня ноги отваливаются!

Лена выпрямилась, откинула выбившуюся из-под шлема прядь волос и устало покачала головой, потом подняла палку вверх, показывая ему большой палец, а затем указала в сторону кафе. Жест был ясен: мы сдаёмся, идём греться и ждать тебя там. Артём кивнул и махнул рукой в ответ. Он понимал их. Снег сегодня был тяжеловат, “весенний”, как говорят местные, и для новичков это был настоящий труд. Он проводил их взглядом до того места, где склон упирался в ровную площадку перед подъёмником, и только убедившись, что они благополучно отстегнули лыжи и направились к кафе, перевёл взгляд на склон. На самом деле ему тоже хотелось в кафе— выпить кофе, согреть замёрзшие пальцы, послушать, как Соня будет жаловаться на уставшие ноги. Но перед этим ему хотелось сделать ещё один спуск вниз. Один, самый быстрый, чтобы запомнить его на всю зиму. Он знал, что в следующем году такой поездки может и не быть — слишком дорого, слишком много всего накопилось в школе, да и Лена поговаривала о ремонте дома. Поэтому нужно было накататься сейчас, пока есть такая возможность. Он оттолкнулся лыжными палками, склон пошёл под ноги ровно, без рывков. Артём не гнался за скоростью — просто наслаждался движением. Лыжи шли легко, палки мягко упирались в наст, ветер свистел в ушах, но не злой, а какой-то весёлый, озорной. Внизу, в долине, кафе казалось маленькой игрушечной коробочкой, а фигурки жены и дочери уже скрылись за дверью. Он летел вниз, выписывая широкие, спокойные дуги. Тело работало само, на мышечной памяти, позволяя мыслям плыть свободно. Вспомнилось, как они с Леной собирали рюкзаки, как Соня в поезде всё время выглядывала в окно и кричала: “Горы, папа, горы!”. А потом они приехали, и она первый раз увидев настоящие, заснеженные вершины — замолчала, открыла рот и долго стояла так, пока мать не укутала её шарфом. Артём чуть сместил траекторию, уходя вправо, где снег лежал ровнее, там за невысоким скальным выступом, начиналась целина — нетронутая, белая, притягательная. Он знал, что туда лучше не соваться: под этим чистым с виду, девственным белым снегом, могли быть камни, толстые ветки деревьев, да и рельеф плохо читался. Но соблазн был слишком велик. Хотелось проехать несколько десятков метров по этому нетронутому снегу — и потом сразу вернуться на трассу.

“Аккуратнее, — сказал он себе. — Просто проехать краешек, без выпендрёжа и ковбойских штучек, здесь не перед кем рисоваться и делать крутые виражи.” Заложив небольшую дугу, перенёс вес на правую лыжу и въехал в целину. Снег здесь был плотнее, слежавшийся, с твёрдой коркой. Лыжи сразу загудели, задрожали. Артём чуть присел, стараясь держать ровную стойку. Всё было нормально, он уже почти выезжал обратно на трассу, когда увидел корягу в снегу, напоминающую косо торчащую сломанную руку. Уворачиваться было уже поздно— скорость не та, чтобы маневрировать. Удар пришёлся в носок правой лыжи, хруст показался ему неестественно громким, отчётливый звук ломающегося стеклопластика, она слетела с его ботинка, один кусок так и остался торчать под корягой, второй улетел куда-то в сторону, а дальше всё случилось довольно быстро. Палки вылетели из рук, вторая лыжа щёлкнула креплением и отлетела в сторону. Его подбросило, и он полетел спиной вперёд, глядя в синее, равнодушное небо. В голове пронеслась одна дурацкая мысль: “Только бы не сломать что-нибудь, у него в школе ещё масса работы”. Потом было приземление — жёсткое, сбивающее дыхание — и мир превратился в месиво из снега, веток и его собственного тела. Он кубарем катился вниз, задевая плечами и спиной стволы деревьев. Снег набивался под куртку, за шиворот, в рукава. Шлем спасал голову, но вскоре тоже слетел катясь по склону рядом, весело подскакивая. Щёку обожгло веткой, и он почувствовал вкус крови. Попытался сгруппироваться, но сил не было — его просто швыряло, как тряпичную куклу. В какой-то момент он ударился ногой о что-то твёрдое, и боль пронзила всё тело, но тут снег под ним провалился и он полетел вниз, скользя по ледяным стенам, задевая выступающие камни. Удар головой о твёрдое поставил яркую, болезненную точку. И всё погасло. Сознание возвращалось медленно, неохотно. Первым пришло тепло. Не то обманчивое, солнечное, которое было на склоне, а настоящее, густое, пахнущее дымом и деревом. Потом — чьи-то руки. Сильные, шершавые пальцы растирали ему ладонь, запястье, поднимались выше, к локтю, разминая онемевшие мышцы.

— Живой, — сказал голос над ухом. — Живой, хвала богам.

Артём с трудом разлепил веки. Ресницы слиплись, веки казались свинцовыми. Перед глазами всё плыло, но постепенно проступили очертания низкого, тёмного потолка. Не крашеного, не беленого — просто грубо отёсанные брёвна, почерневшие от времени и копоти. Он лежал на чём-то жёстком, застеленном грубым одеялом. Левая нога пульсировала тупой, ноющей болью. Он попытался пошевелиться, и тут же сильная рука мягко, но настойчиво прижала его плечо к лежанке..

— Лежи, лежи. Не дёргайся. Ты похоже сильно шибанулся.

Артём повернул голову. Рядом с ним на корточках сидел парень, лет двадцати двух-трёх, не больше. Светлые, почти белые волосы выбивались из-под вязаной шапки-ушанки. Лицо скуластое, обветренное, глаза внимательные. На нём был толстый свитер грубой вязки и поверх него — куртка из плотной ткани песочного цвета, с большими пуговицами и высокой горловиной. На груди эмблема —лыжник на фоне горы с белой вершиной и надписью: “Турист СССР". Парень растирал его левую ногу, сильно надавливая на икру, разгоняя кровь.

— Ритм надо восстановить, — бормотал он, не глядя Артёму в глаза. — А то застудишь конечности, потом гангрена, ампутация и привет.

Артём перевёл взгляд дальше. В полумраке помещения двигались другие фигуры. У печки-буржуйки, которая гудела и дышала жаром, хлопотали две девушки. На них — такие же странные, мешковатые куртки, поверх которых надеты ватные телогрейки. Одна, с двумя длинными русыми косами, помешивала, что-то в алюминиевом чайнике, стоящем на раскалённой конфорке, другая, пониже ростом, с короткой стрижкой “под мальчика”, с серьёзным, сосредоточенным лицом, резала ножом какие-то корешки, бросая их в кружки. В углу, у стола, стояли ещё двое парней. Один — высокий, худой, в очках с круглой металлической оправой, второй — коренастый, широкоплечий, с абсолютно спокойным, даже флегматичным лицом. И ещё один, чуть поодаль, возился с рюкзаками — невысокий, плотный, с жёстким ёжиком тёмных волос. Артём с трудом сглотнул. Горло пересохло, язык был будто наждачный.

— Где я? — спросил он, и голос его прозвучал хрипло, чужим.

— В зимовье, — ответил парень с белыми волосами. — Нашли тебя в карстовой пещере, метрах в двадцати от входа. Как ты там оказался?

Артём попытался собрать мысли до кучи. Карстовая пещера? Значит, он провалился в какую-то выработку оставшуюся здесь ещё очень давно, а эти туристы нашли, вытащили и теперь отогревают его. Свои, лыжники. Но почему они так странно одеты? Может, какая-то секция? Исторический кружок?

— Я катался на лыжах, — начал он, осторожно подбирая слова. — Наехал на корягу, сломал лыжу, меня понесло. Провалился сквозь наст… Очнулся уже здесь. Спасибо вам, что вытащили…— Он обвёл взглядом помещение. Низкий бревенчатый свод, дощатый стол, самодельная скамья. В углу рюкзаки — старые, брезентовые, с деревянными лыжами, прислонёнными к стене. На верёвке, натянутой над печкой, сушились варежки-краги. Всё это выглядело не как костюмированная реконструкция, а как… как будто время здесь остановилось много лет назад.

— А вы сами откуда? — спросил Артём, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — Туристы?

— Туристы, — кивнул белобрысый. — Из Свердловска. Идём по маршруту третьей категории.

Артём нахмурился. Свердловск? Так сейчас называют Екатеринбург только люди старшего поколения. Или…

— Тут база какая-то есть? — спросил он, кивнув на стены. — Я просто думал, здесь только заброшенные посёлки. Мы приехали с семьёй на лыжах покататься, там есть кафе у подъёмника…

— Какой подъёмник? — перебил его парень в очках, до этого молча стоявший у стола. Он подошёл ближе, и в его взгляде сквозило недоумение. — Ты про что?

— Ну, горнолыжный комплекс, — пояснил Артём. — Бугельные подъёмники, кафе. Мы там с семьёй остановились. Жена, дочка. Они сейчас в кафе должны ждать меня, я должен был к ним подъехать.

Повисла тишина. Парни переглянулись. Девушки перестали помешивать чай.

— Слушай, — медленно произнёс белобрысый. — Ты в каком месте катался-то?

— На склоне, — Артём начал ощущать неловкость. — За посёлком Северный-2. Там сейчас трассы проложены, подъёмники работают…

— Какие трассы? — встрял коренастый, отходя от стены. — Какие подъёмники? Северный-2 — это лесоучасток. Там сейчас консервация, лесорубы только летом заходят. Никаких лыжных баз там нет и быть не может.

— Как нет? — Артём даже привстал, но боль в ноге заставила его снова опуститься на топчан. — Я только что оттуда спустился. Семья там осталась. Жена в розовой куртке, дочка маленькая. Вы могли их видеть? Может, они внизу, в посёлке?

— В посёлке? — усмехнулся коренастый, но усмешка вышла невесёлой. — В Северном-2 от силы пять бараков, два из них разобраны на дрова. Ни одной бабы, ни одного ребёнка. Только мы, да ещё, может, геологи наведаются.

— Эй, Семён, не кипятись, — осадил его белобрысый и снова повернулся к Артёму. — Ты головой похоже сильно ударился. Может, тебе показалось?

— Ничего мне не показалось! — Артём почувствовал, как внутри закипает раздражение. Что за чушь они несут? Он же только что видел подъёмник, кафе, людей. — Я приехал сюда с семьёй. Сегодня утром. Зарегистрировались в гостинице “Алтай” , что в Иогаче. Могу показать документы…—Он машинально потянулся к карману куртки и только сейчас понял, что кармана нет. Вернее, карман есть, но в нём пусто. Сердце ёкнуло, судорожно похлопал по другим карманам, по внутренним, по боковым.

— Ты что ищешь? — спросила девушка с короткой стрижкой, наблюдая за его метаниями.

— Документы… паспорт, — Артём поднял на неё растерянный взгляд. — У меня всё в барсетке было. Я её… — Он зажмурился, восстанавливая в памяти последние минуты перед спуском. — Я отдал жене, сказал: подержи, а то мешает.

Вспомнил: Лена взяла его старую кожаную барсетку, сунула в свой рюкзак. В барсетке были паспорта, права, банковские карты, телефон, наличка — всё, что связывало его с нормальной жизнью. Сейчас у него не было ничего.

— Так нет при тебе ничего? — спросил парень в очках. — Ни документов, ничего что могло бы подтвердить твои слова?

— Выходит, что ничего…— вынужден был признать Артём. Он почувствовал, как по спине побежал холодок. Без документов в чужом месте, среди незнакомых людей, которые уже смотрят на него с подозрением.

— Странно, — сказал коренастый Семён. — Мужик в тайге, без группы, без документов, в невиданной одежде, — он кивнул на куртку Артёма, всё ещё расстёгнутую на груди, — и рассказывает про жену с дочкой, которых здесь нет. Ты это сам-то как объяснишь?

Артём опустил взгляд на свою куртку. Ярко-синяя, с неоново-зелёными вставками, на молнии, с логотипом известного бренда — стилизованная гора и надпись. В полумраке избы она казалась чем-то чуждым, почти инопланетным. Парни и девушки в своих брезентовых куртках и ватниках смотрели на неё так, будто он прилетел с другой планеты.

— А что в ней невиданного? Обычная горнолыжная куртка, — сказал он, чувствуя, как его голос звучит неубедительно. — Такие здесь все носят.

— Таких мы не носим, — отрезал Семён. — И не видели ни разу. Ткань какая-то чудная, швы проклеенные. Судя по надписям на ней, заграничная?

— Ну да, — простодушно кивнул Артём. — Импортная. Купил в спортивном магазине.

— В магазине, значит… Интересно, где это сейчас такие куртки продают?

— Да ладно, ребята, хорош вам прикалываться, обычная горнолыжная куртка, в любом спортивном магазине в Москве можно купить такую.

— В Москве? — переспросила девушка с косами, отставляя чайник. — Так ты москвич?

— Да. Из Москвы. Я ж говорю с семьёй выбрались покататься здесь на лыжах.

— А почему без документов в тайгу пошёл? — продолжал допрос Семён. — Граница тут недалеко. Может, ты вообще не советский?

— Как это — не советский? — Артём даже растерялся. — Я русский. Из России.

— Из Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, в смысле? — уточнил парень в очках, поправляя их на носу.

— Ну… — Артём запнулся. Какая-то странная формулировка. Обычно говорят просто “Россия”, или “РФ”, но тут… Он вдруг подумал, что с этими людьми происходит какой-то языковой сбой. Они говорят так, будто живут в другой эпохе. Одежда, рюкзаки, лыжи деревянные. И Свердловск вместо Екатеринбурга,— ну точно видать какие-то исторические реконструкторы или типа того, хрен поймёшь, их сейчас столько развелось.

— Ты что, не знаешь, как называется твоя республика? — в голосе парня в очках появилось подозрение.

— Знаю, конечно, — Артём поморщился. — Российская Федерация, теперь.

Наступила тишина. Такая густая, что стало слышно, как потрескивают дрова в печке.

— Что значит “теперь”? — Медленно спросил белобрысый, который растирал ему ногу. Его руки замерли. — С какого это “теперь”?

Артём посмотрел на него. На его молодое, обветренное лицо, на светлые волосы, на эмблему на куртке. Эмблема была ему знакома. Он видел её где-то на старых фотографиях связанных с СССР. В голове что-то щёлкнуло, но он ещё не мог ухватить эту мысль.

— Вы ребята из какого сообщества? Какие-то исторические события тут восстанавливаете?

Глава 2. 2-й Северный

Глава 2. 2-й Северный.

Артём всё ещё держал в голове свой последний вопрос, когда белобрысый парень, который только что растирал ему ногу, выпрямился и вытер ладони о штаны.

— Из какого сообщества? — он усмехнулся уголком рта, но без злости. — Да из никакого. Говорят же тебе, мы студенты Уральского политехнического, из Свердловска. Идём в поход третьей категории сложности. От Второго Северного по Лозьве вверх, потом на Ауспию, радиальный выход на Отортен, дальше по Поясовому Камню на Ойко-Чакур и выход к Вижаю. Сегодня здесь ночевали, завтра с утра дальше двинем.

Артём моргнул. Названия были знакомые — он где-то читал про эти реки и горы, но сейчас они звучали как из старого учебника по географии. Он ещё раз обвёл взглядом барак: низкий потолок из почерневших брёвен, буржуйка, которая гудела и плевалась искрами, деревянные лыжи у стены — настоящие, с кожаными креплениями, без единой пластиковой детали. Запах — густой, тяжёлый: дым, старое дерево и немного пота. Ни одной детали за какую можно было бы зацепиться и привязать её к реальности знакомой ему.

— Ладно, а почему вы тогда… так одеты? — вырвалось у него. Голос прозвучал странно, будто не свой. — Для зимнего похода в горах это… ну, старомодно как-то, в магазинах сейчас полно нормальной, зимней экипировки на любой вкус и кошелёк.

Парень в очках поправил оправу и посмотрел на него с лёгким удивлением.

— Старомодно? Не знаю о чём вы говорите, наша одежда соответствует всем требованиям похода зимой, в условиях севера, согласно ГОСТу от 1956 года. Брезентовые штормовки, ватные телогрейки под ними, шерстяные свитера. Всё как и надо в горах зимой — чтобы ветер не продувал и снег не набивался. Это же стандарт для наших походов, ещё с послевоенных норм.

Артём фыркнул. Смех вырвался сам — короткий, нервный.

— Нормы… Понятно. Слушайте, ребята, вы меня разыгрываете, да? Классно, честно. Но мне пора. Семья в кафе у подъёмника ждёт. Лена, жена там наверное с ума сходит, я обещал только спуститься с горы и назад…если б не врезался в корягу и не провалился в эту штольню, уже с ними был бы сейчас.

Он упёрся ладонями в топчан и попробовал встать. Левая нога отозвалась тупой болью, но держала. Нормально, перелома нет, можно идти.

— Эй, ты куда? — белобрысый быстро подхватил его за плечо. — Лежи, говорю. Ты в пещере чуть не окоченел, отогрейся хоть, куда тебя несёт?

— Да нормально всё! — Артём дёрнул плечом, но парень не отпустил. — Нога работает, а мне к семье надо. Спасибо, что вытащили и помогли, я очень признателен вам за это, но мне правда пора…

Коренастый, что стоял в углу, шагнул ближе. Голос у него был низкий, спокойный, но твёрдый:

— Ты это серьёзно? Здесь в посёлке никого нет сейчас кроме нас, да может ещё местных жителей манси, тут в Северном-2 пять бараков всего. Так что сейчас здесь по сути только мы и лес.

Артём почувствовал, как внутри что-то сжимается. Сердце стукнуло чаще. Он посмотрел на их лица — все смотрели на него с одинаковым выражением: смесь жалости и лёгкого подозрения. Девушка с косами тихо поставила чайник на печку, будто не хотела мешать.

— Ладно, — выдохнул Артём, стараясь говорить ровно. — Тогда помогите хотя бы выйти на улицу. Я сориентируюсь, где я, и… ну, по малой нужде до ветру схожу. А то совсем невмоготу.

Они переглянулись. Белобрысый кивнул коренастому.

— Давай, Семён, поддержим.

Они помогли ему натянуть его ярко-синюю куртку, поддерживая под локти, вывели наружу. Мороз ударил сразу — густой, колючий, с запахом хвои и дыма. Снег скрипел под их валенками. Артём остановился на пороге барака и замер. Вокруг была снежная пустошь. Ни единого намёка на цивилизацию. Не было слышно гула подъёмника, музыки из кафе, лыжных следов или снегоходов. Он находился рядом со старым бревенчатым бараком, почерневшему от времени, с покосившейся крышей. Рядом ещё пара таких же — половина разобрана, брёвна лежат штабелями. Дальше — лес, густой, тёмный, уходящий вверх по склону. Ни одного электрического столба, ни провода, ни машины. Только ветер в соснах и скрип снега. Из-за деревьев со склона спускались двое ребят с вязанками хвороста на плечах — верёвки врезались в плечи, лица красные от мороза. Увидев Артёма — остановились рассматривая, его как какую-то диковинку. Он огляделся шире. Сердце уже колотилось в горле. Вокруг куда хватало взгляда не было ничего кроме снега и деревьев. Только идущий дым из трубы барака и тишина, от которой закладывало уши.

— Где… всё? — прошептал он.

Коренастый хмыкнул:

— Всё здесь, 2-й Северный, лесоучасток. Лесорубы сюда летом только заходят.

Артёма повели за угол. Он справил нужду, чувствуя, как холод пробирает до костей, а внутри растёт что-то холодное и липкое. Страх? Нет, пока ещё нет. Просто… ощущение, что мир, как-то видоизменился вокруг, но не мог понять насколько?

Когда вернулись в барак, тепло внутри обдало, как одеялом, но Артёму стало ещё холоднее. Он сел на топчан, растирая виски. Руки дрожали. Белобрысый принёс ему кружку чая — горячего, с травяным запахом и дымком.

— На вот согрейся, ты головой сильно приложился, видно.

Артём взял кружку. Чай плескался — руки не слушались.

— Ребята… вы серьёзно? Как это вообще возможно? Я ведь только сегодня утром недалеко отсюда катался на лыжах с семьёй и всё было на своих местах: и кафе, и подъёмник…Не могли же они испариться сами по себе?

Ребята снова переглянулись. Подозрение в их глазах таяло, сменялось тревогой за него.

— Слушай, — начал белобрысый мягче, присаживаясь на край топчана. — У тебя видать правда беда с памятью, раз ничего не помнишь и несёшь какую-то околесицу. Думаю тебе врачу надо показаться будет. Ты своё имя то хоть помнишь?

— Конечно помню…меня звать Артём, Артём Соболев, моя фамилия.

Белобрысый кивнул.

— Ну хоть имя своё помнишь, значит уже хорошо. А меня звать Игорь, Игорь Дятлов— я старший в нашей группе, это ( он указал на девушку с косами)— Зина Колмогорова, это Люда, — кивнул на стоящую с ней рядом девушку с короткой стрижкой.

— Дубинина Людмила, — уточнила та, не отрываясь от ножа, которым резала корешки.

— Юра Дорошенко.

— Рустем Слободин.

— Саша Колеватов.

— Гоша Кривонищенко, — невысокий с ёжиком волос кивнул от печки.

— Коля Тибо-Бриньоль.

В углу, ближе к стене, сидел ещё один парень — чуть в стороне от остальных, нога вытянута, лицо немного бледное. А это Юра Юдин… правда, к сожалению он не сможет продолжать с нами поход, потому что у него ногу прихватило — седалищный нерв, или радикулит, хрен разберёшь, одним словом придётся ему возвращаться обратно в Вижай, а оттуда домой, продуло видать его в грузовике пока ехали сюда. Тут параллельно с нами на санях, запряженных лошадью дядя Миша приехал оттуда, у него тут заимка в лесу и он время от времени наведывается туда, так что заберёт с собой завтра Юру и тебя соответственно может подбросить, а там смотри сам уже чем добираться будешь дальше.

Их имена легли на Артёма тяжёлыми камнями. Ему показалось он узнал эти лица. Из чёрно-белых фотографий в старых статьях. Из документальных фильмов, которые он смотрел по ночам.

— Как ты сказал ещё раз повтори твоя фамилия?— Переспросил он белобрысого.

— Дятлов. Игорь Дятлов, а что не так?

У Артёма забилась пульсирующей точкой в голове мысль: ”Этого не может быть! Это какой-то бред. Но если это бред, то как тогда объяснить их одежду, их экипировку и наконец то, как они все разительно похожи на тех парней и девушек о ком он читал книги, всякие научные очерки, смотрел чёрно-белые снимки?!”

Ещё сам будучи студентом, он изучал архивные документы таинственной гибели экспедиции под руководством Игоря Дятлова. Группа, из 10 человек которая вышла в поход в конце января пятьдесят девятого… и девять из них не вернулись. А десятый — Юрий Юдин — сошёл раньше именно из-за больной ноги. Голова закружилась. Он попытался рассмеяться — вышло хрипло, нервно, почти истерично.

— Ребята… это розыгрыш? Очень качественный, но ведь этого не может быть…Вы что же… реально та самая группа Игоря Дятлова? Да ну нафиг!

Игорь Дятлов спокойно полез в карман своей брезентовой куртки. Достал паспорт. Обложка плотная, красновато-коричневая, с золотым оттиском герба СССР — серп и молот на фоне земного шара — и надписью “ПАСПОРТ” большими золотыми буквами. Внутри — разворот с вертикальной чёрно-белой фотографией: на ней молодой ещё Игорь, данные записаны чёрными чернилами, аккуратным, каллиграфическим почерком, от руки: “Дятлов Игорь Алексеевич, 13 января 1936 года рождения, Свердловск”, всё как полагается—штампы паспортного стола, штамп о прописке, подписи. Даже запах типографской краски исходящий от паспорта не выветрился ещё. Артём смотрел и чувствовал, как воздух в бараке густеет. Остальные тоже полезли в карманы достали и показали ему свои паспорта. Те же обложки, те же гербы, те же аккуратные записи. Даже Юдин, поморщившись, достал свой и протянул. Для обычного розыгрыша или чего-то другого было слишком уж всё правдоподобно и реалистично. Мир медленно проваливался и наступала какая-то странная, тягучая, тишина в какой он барахтался пытаясь убедить себя, что окружающие его сейчас люди не могут быть теми за кого они себя выдают.

Он впал в ступор. Губы шевельнулись сами:

— Какой… сейчас год?

Ребята переглянулись. В их глазах мелькнуло уже не подозрение, а скорее жалость к нему.

— У тебя похоже память совсем отшибло? — покачал головой Дятлов. — Сегодня 29 января, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года.

Артём молчал. Чай в кружке давно остыл. За мутным окошком поскрипывал снег под ветром, а у него внутри, что-то надломилось. Не крик. Не паника. Пока. Просто огромное, ледяное непонимание и отторжение: “Этого просто не может быть!"

Глава 3. Червь сомнения

Глава 3. Червь сомнения.

Артём сидел неподвижно, уставившись в остывшую кружку. Чай уже покрылся тонкой плёнкой, а он всё ещё не мог отвести взгляд от его бурой поверхности. Слова " девятьсот пятьдесят девятый” продолжали звучать внутри черепа, как эхо в пустой штольне.

“Это невозможно. Просто невозможно. Я стукнулся головой. У меня провалы в памяти, галлюцинации, всё что угодно. Жена уже наверняка вызвала МЧС и меня ищут… Не думаю, что меня занесло далеко от места спуска, так что скоро меня должны найти. А если нет — завтра он доберётся до Вижая или любого другого уголка цивилизации, найдёт телефон, чтобы позвонить и всё произошедшее с ним окажется просто нелепой случайностью, а эти ребята…просто будем считать их по прежнему реконструкторами событий давно минувших дней, какие очень точно и тщательно просто следуют своим интересам в этой области.

Он медленно выдохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Тем не менее большой червяк сомнения уже не просто грыз его внутри — он вгрызался глубоко, оставляя за собой холодную пустоту.

— Ладно… — тихо сказал Артём самому себе. — Не будем форсировать события. Пока просто… побуду здесь. Посмотрим.

Он не заметил, как задремал — сказалось потрясение, холод и боль в ноге. Сон был тяжёлым, без сновидений, будто кто-то накрыл его мокрым ватным одеялом.

Разбудил его запах еды — густой, домашний, совсем не туристический. В бараке уже горела керосиновая лампа, отбрасывая тёплые жёлтые круги на стены. Девушки — Зина и Люда — хлопотали у печки. На столе, сбитом из грубых досок, стоял большой алюминиевый котелок с дымящейся гречневой кашей, щедро сдобренной тушёнкой. Рядом сама открытая банка “Говядины тушёной” с красной бумажной этикеткой, на которой было стилизованное изображение головы коровы и чуть рядом герб СССР. Нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб, вареные яйца в кружке и большая жестяная кружка с топлёным салом, в котором плавали шкварки. Зина поставила на стол ещё одну миску — с тёртой морковью и чесноком, заправленной тем же салом. От всего этого шёл такой сытный, настоящий запах, что у Артёма невольно заурчало в животе.

— Проснулся? — улыбнулась Зина, вытирая руки о фартук, который явно был сшит из старой простыни. — Давай с нами к столу. Гречку с тушёнкой поешь, пока горячая. И сала возьми, сил набирайся. У нас правило — в походе все едят вместе.

Артём кивнул, стараясь не показывать, как сильно ему не по себе. Он сел за стол вместе со всеми. Игорь Дятлов положил ему в миску большую ложку каши и щедро полил её жиром из банки. Рустем подвинул хлеб. Ели молча, только ложки стучали по алюминиевым тарелкам да иногда, кто-то просил передать соль. Артём ел механически, хотя еда была неожиданно вкусной — простая, но сытная, настоящая походная. После ужина о нём будто забыли. Дятлов и Кривонищенко склонились над картой, разложенной на топчане, тихо обсуждая завтрашний маршрут. Колеватов и Тибо-Бриньоль занялись ремонтом рюкзаков — один чинил лямки толстой иглой, второй латал дырку на брезенте. Зина и Люда сели штопать носки и варежки, перешёптываясь о чём-то своём. Семён Золотарёв точил нож на небольшом бруске, время от времени проверяя лезвие большим пальцем. Атмосфера была спокойной, деловой — обычный вечер туристской группы перед выходом в поход.

Артём почувствовал себя здесь лишним, словно пятым колесом в телеге, сидя в углу, ощупывая ногу, глядя на огонь в буржуйке. Потом его взгляд упал на Юрия Юдина. Тот сидел чуть в стороне, ближе к стене, подложив под свою вытянутую ногу свёрнутую фуфайку. В руках у него был небольшой перочинный ножик и тонкая сухая ветка, он медленно, сосредоточенно строгал из неё что-то похожее на фигурку — то ли человечка, то ли зверька. Стружки тихо падали на пол.

Артём поднялся, осторожно перенося вес на здоровую ногу, и подошёл.

— Не помешаю? — спросил он тихо.

Юра поднял голову. Глаза у него были усталые, но спокойные.

— Нет, садись. Места хватает.

Артём опустился рядом на низкую скамью. Некоторое время они просто молчали. Только ножик тихо скрёб по дереву.

— Мы с тобой, выходит, братья по несчастью, — начал Артём с лёгкой улыбкой. — У тебя седалищный нерв прихватило, у меня нога после падения… Оба теперь не в строю.

Юра хмыкнул, не отрываясь от работы.

— Похоже на то. Только я уже третий день хромаю, а ты только сегодня…присоединился, так сказать.

Артём кивнул.

— А ты чем занимаешься обычно? Ну, когда не в походах и нога не болит?

Юра пожал плечами.

— Учусь. Радиотехнический факультет, как и Игорь с Рустемом. Люблю технику, приёмники собирать. Ещё фотографирую немного — у меня “Зоркий” есть, плёнку сам проявляю. А так… книги читаю. Особенно нравятсям про полярников—Нансена, Амундсена… Мечтаю когда-нибудь на Северный полюс попасть, хотя бы на мыс Челюскина и совершить такой же переход на лыжах, как эти героические люди в своё время.—

Он улыбнулся краешком губ, продолжая строгать. Фигурка уже начала обретать очертания — похоже, получался медвежонок.

— А ты? — спросил Юра. — Ты же не из наших… Откуда взялся-то вообще?

Артём на секунду замешкался, подбирая слова для ответа:

— Я… учитель истории. В школе преподаю. И сам, честно говоря, люблю походы. Только вот по настоящему выбраться покататься на лыжах удалось только в этом году, да и то не очень удачно, лыжи сломал ещё и в расщелину умудрился провалиться, спасибо вашим ребятам спасли. Эх, жаль нет с собой какого-нибудь GPS-трекера, по нему бы меня спасатели уже давно нашли.

Юра поднял бровь.

— GPS-трекер? Это что за зверь?

— Ну… такая штука, которая показывает, где ты находишься. По спутникам.

Юра тихо рассмеялся.

— Спутники… Ты точно головой сильно приложился, Артём. Спутники — это фантастика пока что. Хотя, почему фантастика? В пятьдесят седьмом наша страна первой в мире сумели создать и запустить искусственный спутник какой облетел вокруг земли, а ещё ты слышал мы собираемся отправить такие спутники к Луне, чтобы изучить её поверхность?!… Но вот, чтобы с помощью них кого-то находили…лет через двадцать, может так и будет, но пока не слышал о таком.

Артём почувствовал, как внутри снова шевельнулся холодок. Он решил не углубляться в будущее и продолжил:

— А ты почему именно с этой группой пошёл? Игорь говорил, вы давно вместе ходите?

— Да, не первый поход, — кивнул Юра, сдувая стружку с фигурки. — С Игорем ещё со стройотряда знакомы. Хороший он парень. Надёжный. Зина вот… она ему нравится, по-моему, хотя оба делают вид, что ничего такого. Люда — та вообще огонь, всегда всех подбадривает. А я… я просто люблю ходить. Когда идёшь — думаешь о разном. О жизни, о том, что дальше будет, опять таки компания ребят у нас замечательная.

Артём внимательно смотрел на него. Юра говорил спокойно, без пафоса, но в голосе чувствовалась настоящая любовь к походам — та самая, которую он читал в воспоминаниях единственного выжившего.

— Слушай… — Артём понизил голос, чтобы никто не услышал. — А можно задам тебе между нами один вопрос, но ответь на него только честно?

Юра насторожился, но кивнул.

— Защемление нерва в ноге— это единственная причина, почему ты решил сойти с маршрута? Или… было что-то ещё?

Юра замер. Ножик на мгновение остановился.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… — Артём подбирал слова. — Иногда человек чувствует что-то. Предчувствие там или какие-то видения…Или знает больше, чем говорит. … Может, ты понял, что дальше будет тяжело? Или услышал что-то странное перед выходом?

Юра посмотрел на него долгим взглядом. Потом вдруг широко улыбнулся — слишком широко и как-то неправдоподобно.

— Слушай, ты прям как следователь из уголовки—”Знает больше, чем говорит”… Да ладно тебе! Ногу прихватило — вот и вся причина. Продуло в кузове, когда ехали. Дядя Миша ещё шутил: “Юра, ты как барышня, чуть ветерком обдуло тебя — и уже болеешь”. Так что нет тут никакой тайны. Просто здоровье подвело.

Артём, как учитель истории, привыкший вытягивать из учеников информацию о предмете не отступал.

— Юра, я не следователь. Просто… мне кажется, ты чего-то недоговариваешь. Не потому ли ты уходишь, что знаешь про этот маршрут больше, чем остальные? Может, кто-то из местных предупреждал? Или сам что-то почувствовал?

Юра отложил ножик и фигурку. В его взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью.

— Слушай, Артём… Ты хороший мужик, но давай без этого. Я ухожу из-за ноги. Точка. Завтра сядем с дядей Мишей на сани и поедем в Вижай. Там я сяду на поезд и домой. Всё! Никаких тайн, никаких предчувствий. У меня просто защемило тройничный нерв вот и всё.

Артём придвинулся к нему ближе и тихим заговорщицким тоном произнёс:

— А если я скажу, что знаю, чем этот поход закончится? Что девять человек не вернутся? Что через несколько недель их найдут мёртвыми у подножия горы Холатчахль… и никто до сих пор не знает, что там произошло…

Юра побледнел. На секунду в бараке будто стало тише — даже треск буржуйки отступил на задний план.

— Ты… что несёшь? — голос у него дрогнул. — Это уже не смешно.

Артём не отвёл взгляд.

— А я и не шучу. Если б я тебе сказал, что…попал сюда из будущего, поэтому знаю эту историю, знаю что ждёт группу и знаю, что ты единственный, кто выжил только потому что не пошёл с ними дальше. Вот поэтому и спрашиваю — ты уходишь только из-за ноги? Или ты тоже что-то почувствовал? Может, знал что-то, о чём не говоришь даже Игорю?

Юра долго молчал. Потом резко встал, поморщившись от боли в ноге, и засунул недостроганную фигурку в карман.

— Знаешь что, Артём… Ложись-ка ты спать. Голова у тебя после удара совсем не в порядке. Завтра с утра всё по-другому покажется. А я… я просто домой еду. Из-за ноги. И точка.

Он отвернулся и захромал к своему спальному мешку в углу, явно давая понять, что разговор окончен.

Артём остался сидеть, глядя на стружки на полу. Червь сомнения теперь грыз выгрызал у него целые лабиринты внутри. Если это была всё же, всего лишь реконструкция похода по маршруту погибшей группы Дятлова, слишком уж реалистичная, да и совпадений по разным мелочам слишком много выходит. Отсюда напрашивается вывод, что…он действительно попал каким-то образом в прошлое и видит настоящую, ещё живую группу Дятлова. Тогда всё становится на свои места. Никакое МЧС его здесь никогда не найдёт, на дворе одна тысяча девятьсот пятьдесят девятый год, а его жена с дочкой остались там…в будущем и понятия не будут иметь, что с ним стало.

А Юра тем временем, устроившись в углу и натянув спальный мешок до подбородка, не мог заснуть. Внутри у него всё кипело.

Он действительно знал больше, чем признавался… Гораздо больше.

С детства у него был этот дар — редкий, пугающий, как незваный гость. Иногда он просто “видел” картинки: яркие, чёткие, будто кто-то вставил ему в голову киноплёнку. В пятом классе например увидел, как у соседа по парте во время опытов на уроке химии взорвётся колба с серной кислотой. На следующий день точно так и произошло — мальчишка получил ожог, но Юра успел шепнуть ему: “Не трогай ту банку”, но тот не послушал его. В девятом классе он за неделю до экзамена “увидел” точные вопросы билетов и написал их на листке. Сдал на пять. А потом… потом была бабушка. Он проснулся среди ночи и ясно увидел, как она лежит на полу в своей комнате, а часы на стене показывают ровно семь утра. Через три дня всё случилось именно так. Он никому не говорил про свой дар.

В советском обществе такие вещи не обсуждали, считая что этого просто не может быть. За всякие прогнозы и предсказания могли и в психушку отправить, или, того хуже, в “органы” заявить — вдруг он шпион какой-то!? Поэтому Юра старался не распространяться об этом никому.

А в прошлом году, в пятьдесят восьмом, он случайно попал на выступление Вольфа Мессинга в Свердловском доме культуры. Зал был набит до отказа. Знаменитый менталист выходил на сцену в строгом костюме, спокойный, будто на работу. Сначала он просил выйти на сцену добровольцев. Одному внушил, что тот — курица: человек начал кудахтать и клевать воображаемые зёрна. Другому — что он дирижёр Большого театра, и тот размахивал руками, начал дирижировать невидимым оркестром. Третьему передал мысль: “Встань, подойди к третьему ряду и возьми у женщины в зелёном пальто сумочку”. — Тот в точности всё выполнил. Зал ахал и аплодировал.

Юру, Мессинг сам выбрал из зала, когда тот поднялся на сцену, то положил ему свою тяжёлую тёплую ладонь на плечо, посмотрел прямо в глаза — взгляд был глубокий, будто сверлил насквозь.

— У тебя, молодой человек, очень сильное биополе, — сказал он тихо, так, что слышали только первые ряды. — Ты видишь то, что не видят другие. Картины будущего приходят к тебе сами. Это редкий дар, почти как у меня…береги его. И благодаря ему… однажды ты сумеешь избежать гибели. Смерть будет совсем рядом, но ты уйдёшь в сторону. Запомни это. Не бойся своего дара. Он — твой щит.

Зал жидко зааплодировал, потому что не все услышали о чём он говорил Юре, а тот стоял, как оглушённый. Мессинг улыбнулся уголком губ и отпустил его плечо. С тех пор эти слова жгли Юру изнутри. И вот теперь, здесь, на Втором Северном, дар снова проснулся. Три дня назад, когда группа только вышла к Ауспии, он ночью увидел перевал. Ярко, чётко. Снег, ветер, палатка, разрезанная изнутри. И девять тел. Холодные. Мёртвые. Игорь, Зина, Люда, Рустем… Все. Смерть пришла не от мороза и не от лавины. Что-то другое. Что-то, чего он не мог объяснить словами. Что-то страшное и необъяснимое. Проснувшись в холодном поту понял: дальше идти нельзя, а нога стала лишь удобным предлогом. Он не мог сказать правду. Никто бы не поверил, просто скорее всего посмеявшись над ним. И теперь этот странный человек, Артём, вдруг говорит то же самое: “Девять человек не вернутся”,—как будто прочитал его видение. Юра лежал в темноте, уставившись в потолок, и сердце колотилось так, что казалось — слышно всем. Страх был настоящий, взрослый. Не за себя — за них. За друзей, которые завтра пойдут дальше. А он будет сидеть на санях дяди Миши и ехать назад, в Вижай, зная, что мог бы их спасти… но не смог бы объяснить, как. За окном завывал ветер, а в бараке продолжалась тихая, будничная жизнь группы, которая ещё не знала, что через несколько дней их ждёт нечто, чего никто из них не сможет объяснить. Артём лёг, но сон не шёл. Он смотрел в низкий потолок и думал: “Если это всё правда… то я — десятый турист. Тот, кого в оригинальной истории не было”.

И впервые за весь день ему стало по-настоящему страшно.

Глава 4. Прощание

Рассвет в зимней тайге не наступает — он пробивается, крадётся, словно боясь спугнуть ночную тишину. Сначала горизонт над верхушками кедров едва заметно светлеет, приобретая цвет старого молока с примесью синевы. Потом снег начинает переливаться — от густо-сизого к бледно-голубому, и наконец, первые лучи солнца, ещё слабые, ещё не греющие, касаются вершин, окрашивая их в розово-золотистый цвет, который бывает только в этих широтах — чистый, стерильный, почти нереальный. Воздух такой морозный, что каждый вдох режет ноздри и оседает инеем на ресницах. Деревья стоят неподвижно, закутанные в пушистые шубы из изморози, и только редкий снег срывается с веток, падая вниз с едва слышным шелестом. Где-то далеко, за несколько километров отсюда, уханье филина разрывает тишину — низкое, протяжное, похожее на стон самой земли. В бараке стало холодно — буржуйка прогорела ещё за час до рассвета, и теперь воздух внутри почти не отличался от уличного. Артём лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к мерному дыханию спящих людей. За ночь он так и не сомкнул глаз по-настоящему — лишь короткие провалы в забытьё, из которых он выныривал с колотящимся сердцем. Но было и кое-что хорошее. Нога. Он осторожно пошевелил ступнёй, потом согнул колено. Боль не исчезла совсем, но стала какой-то… тупой, далёкой, будто повредил её не вчера, а неделю назад. Вчерашняя острая простреливающая боль сменилась ноющей тяжестью. “Переутомление, — подумал он. — Плюс стресс. Организм просто вырубил всё лишнее, чтобы выжить”. Поднявшись со своего места, свесил ноги с топчана и осторожно наступил на пол. Нога слушалась и это было главное. Первый зашевелился Колеватов. Он сел на своём месте, с минуту был неподвижен, глядя в одну точку, потом громко и со вкусом зевнул, разбудив тем самым остальных.

— Подъём, орлы! — сказал он хрипловатым со сна голосом. — День короткий, а дел много.

Постепенно барак ожил. Люди начинали ворочаться, кто-то кряхтел, кто-то чертыхался, натягивая на себя холодные ватные штаны. Первыми вышли на улицу Зина и Люда — девушки явно стеснялись делать всё при мужчинах, поэтому торопливо накинули телогрейки и выскользнули за дверь. За ними потянулись и остальные. Артём вышел следом слегка прихрамывая. На улице мороз щипал лицо, но после спёртого воздуха барака это было даже приятно. Он отошёл подальше от входа, нашёл укромное место за большим кедром, справил нужду, потом набрал пригоршню чистого снега и растёр лицо. Снег жёг холодом, но это было то, что нужно — кровь прилила к щекам, сонливость отступила. Вернувшись к бараку, увидел, что девушки уже хлопочут у печки. Завтрак готовили прямо здесь — на раскалённой поверхности буржуйки стоял большой закопчённый чайник и сковорода, на которой шипело и пузырилось что-то очень аппетитное.

— Садись, Артём, не стесняйся, — сказала Люда, кивнув на лавку. — Сегодня каша особая — с салом и луком. Дорога дальняя, подкрепиться надо всем хорошо.

На столе уже стояли миски. Зина разливала из чайника крепкий чёрный чай — такой тёмный, что в кружке отражался свет лампы как в зеркале. Люда тем временем начала накладывать в тарелки из котелка гречневую кашу, рассыпчатую, щедро сдобренную шкварками и жареным луком. Рядом появилась миска с квашеной капустой, в которую для сытости добавили конопляного масла — пахло от неё терпко и непривычно. К завтраку присоединились все. Ели молча, быстро, как люди, которым предстоит тяжёлый день. Ложки стучали по мискам, кто-то дул на горячий чай, кто-то доедал кашу, макая в неё краюху чёрного хлеба. Игорь Дятлов сидел во главе стола, сосредоточенно жуя и время от времени поглядывая на карту, которую положил рядом на скамью. Кривонищенко рядом с ним что-то помечал карандашом на полях своей тетради— какие-то свои заметки. Юра почти не ел. Он сидел, уставившись в свою миску, и крутил в пальцах кусок хлеба, который так и не отправил в рот. Взгляд у него был отсутствующий, потерянный, как у человека, который смотрит сквозь предметы, видя что-то другое.

— Юр, ты чего? — спросил его Рустем, толкнув локтем. — Ешь, а то сил не будет.

— Ага, — рассеянно ответил Юра и отправил хлеб в рот, но жевал его долго, механически, будто не чувствуя вкуса.

Артём заметил, как Игорь бросил на Юру быстрый взгляд, но ничего не сказал. Командир вообще был немногословен по утрам — казалось, он уже мысленно был на маршруте, прокладывал путь, прикидывал переходы. Когда завтрак закончился, начались сборы. Это было похоже на отлаженный механизм — каждый знал, что делать. Колеватов и Тибо-Бриньоль увязывали рюкзаки, проверяли крепления. Дятлов и Кривонищенко последний раз сверили маршрут по карте. Золотарёв смазывал лыжи салом, чтобы лучше скользили и не налипал снег— длинными, плавными движениями, без спешки, как человек, который делает это каждый день. Зина и Люда быстро мыли посуду — прямо снегом, используя кусок чистой ветоши, натирая миски до блеска, потом упаковывали провизию в мешки. Делали они это быстро, ловко, перебрасываясь короткими фразами:

— Мясо в какой рюкзак?

— К Игорю, он в середине колонны потом пойдёт.

— Сало осталось ещё на три дня?

— Если экономно, то на четыре.

Артём стоял у стены, наблюдая за этим размеренным, будничным ритуалом, и понимал, что смотрит на историю. Живую, настоящую. Людей, которые через несколько дней станут частью легенды. И он ничего не может сделать. “Должен предупредить!”, — стучало в голове. — Но как? Что сказать? Я из будущего и знаю, что вы погибнете”? В лучшем случае — посмеются и покрутят пальцем у виска, а в худшем его могут привязать к саням того же дяди Миши, чтобы тот отвёз его к фельдшеру проверять голову. А может и не к фельдшеру — в те времена с “нездоровыми идеями” разбирались быстро и без лишних разговоров. Он вздохнул и отошёл к окну, делая вид, что рассматривает утренний пейзаж. Стекло было покрыто толстым слоем льда, но в одном месте удалось отковырять прозрачный пятачок. За ним белела бескрайняя тайга, застывшая в морозном безмолвии. Наконец, всё было готово. Группа выстроилась у выхода. Лыжи вставлены в крепления, палки в руках, рюкзаки плотно сидят на спинах. Игорь Дятлов окинул всех взглядом — быстрым, оценивающим, командирским.

— Все готовы?

— Готовы, — ответили они практически хором, на лицах играли улыбки, как у людей готовящихся увидеть, что-то очень важное в своей жизни. Игорь повернулся к Юре, который стоял чуть поодаль, опираясь на костыль, который ему соорудили из ветки. Лицо командира смягчилось.

— Юра, ты не расстраивайся. Главное — здоровье. Ногу вылечишь — ещё сто походов будет.

— Сто два, — поправил его Кривонищенко с улыбкой. — Мы за тебя и твою сотню пройдём.

— Обязательно пройдём, — добавил Колеватов, похлопав Юру по плечу. — А потом вернёмся и всё расскажем. Каждый привал, каждую ночёвку. Будешь знать всё до мелочей.

— И фотографии сделаем, — сказал Тибо-Бриньоль, который держал в руках небольшой фотоаппарат. — Ты будешь смотреть и жалеть, что не пошёл. Но это будет хорошая зависть.

Юра выдавил из себя улыбку, но она получилась кривой, натянутой. Глаза остались грустными, и Артём видел, как тот смотрит на друзей — жадно, будто запоминая каждую чёрточку, каждую морщинку на лицах.

— Вы главное… — начал Юра и запнулся. — Вы берегите себя там. Ладно? Не рискуйте по-пустому.

— Мы всегда рискуем по делу, — усмехнулся Золотарёв. — Не впервой.

Дятлов подошёл к Артёму и протянул руку.

— Спасибо, что составил компанию, хоть и случайно. Надеюсь, свою семью найдёшь. А ногу береги — в тайге это не шутка.

— Спасибо, — сказал Артём, пожимая крепкую, тёплую ладонь. — Удачи вам.

Они пожали друг другу руки — все по очереди, по-мужски, молча. Зина и Люда тоже подошли, сказали тёплые слова, пожелали скорейшей встречи с родными. Артём кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается.

“Прощайте”, — подумал он. — “Хотя вы ещё об этом не знаете”.

Группа выстроилась в колонну. Первым пошёл Дятлов, за ним — Дорошенко, потом Золотарёв, следом девушки, замыкали Колеватов и Тибо-Бриньоль. Кривонищенко шёл предпоследним — он любил держать в поле зрения всю группу.

— Ну, с богом, — сказал кто-то.

Лыжи заскрипели по снегу. Палки оттолкнулись — и колонна медленно, плавно поплыла вперёд, оставляя за собой две ровные параллельные полосы. Тибо-Бриньоль обернулся, поднял фотоаппарат и щёлкнул затвором, поймав в кадр барак, две фигуры у входа и уходящую вдаль вереницу лыжников. Потом махнул рукой и прибавил шагу, догоняя остальных. Артём и Юра стояли молча, глядя вслед. Снег скрипел всё тише, фигуры становились всё меньше, пока не превратились в чёрные точки на белом полотне. Потом точки исчезли за поворотом.

— Ушли, — сказал Юра глухо.

— Ушли, — эхом повторил Артём.

В бараке воцарилась тишина. Только печь потрескивала да ветер завывал в трубе. Дядя Миша должен был приехать с минуты на минуту. Они зашли внутрь. Артём сел на лавку, Юра устроился напротив, подобрав под себя больную ногу. Несколько минут молчали, каждый думал о своём. Тишина была тяжёлой, давящей, и Артём чувствовал, что если не заговорит сейчас, то потом будет поздно.

— Юра, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я хочу, чтобы ты ответил мне честно. Что ты знаешь?

Юра поднял голову, в глазах мелькнула тревога.

— О чём?

— О том, что случится с группой. С твоими друзьями.

— Я ничего не знаю, — слишком быстро ответил Юра. — С чего ты взял?

— Не ври, — Артём подался вперёд, глядя прямо в глаза. — Я видел, как ты смотрел на них. Как будто в последний раз. Ты знаешь что-то, чего не говоришь. И я хочу знать, что именно.

Юра дёрнулся, будто его ударили.

— Ты не понимаешь… Я не могу… Если я скажу, меня за дурака примут.

— А меня не примешь?

Юра замолчал, тяжело дыша. Пальцы его теребили край телогрейки.

— Я… у меня бывают видения, — выдавил он наконец, словно выплёвывая что-то горькое. — С детства. Я вижу иногда то, что должно случиться. Не всегда, не по заказу, но иногда… приходит.

— И что ты увидел перед этим походом?

Юра закрыл глаза. Губы его задрожали.

— Я видел… их. На склоне. Ночью. Темно, ветер, палатка разорвана изнутри. И тела. Все девять. Я не знаю, что их убило. Не знаю. Но знаю, что это случится. — Он открыл глаза, и в них стояли слёзы. — Поэтому я ухожу. Не из-за ноги. Нога — просто предлог. Я боюсь, Артём. Я боюсь идти туда, потому что знаю — не вернусь. Или вернусь не я. Не знаю, как объяснить…

Артём молча слушал, и с каждым словом у него внутри крепла уверенность. Юра говорил правду. Ту самую, которую он искал.

— А теперь послушай меня, — сказал он медленно, подбирая слова. — Я тоже иногда вижу. Не так, как может быть ты, но… у меня есть предчувствия. И они меня ещё ни разу не подводили. И сейчас у меня тоже всё кричит внутри, что с ними случится беда. Такая же, как ты описываешь. — Он сделал паузу. — Я не знаю, откуда у нас эта способность. Может, дар, может, проклятье. Но сейчас не это важно. Важно то, что мы вдвоём знаем то, чего не знают они. И можем попробовать их спасти.

Юра посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты предлагаешь… догнать их? И что мы им скажем? Да и ты сам видишь с моей ногой я далеко не уйду.

— Тогда так, — Артём встал. — Ты даёшь мне свои лыжи. И часть своего вещмешка — самое необходимое. Еду, спички, нож, компас. Я догоню их. А ты поедешь с дядей Мишей, как и планировал, если у меня всё получится, то очень скоро ты с ними встретишься в институте.

— А если ты не сумеешь их убедить?— спросил Юра.

— Должен… — твёрдо сказал Артём. — Должен суметь.

— И что ты им скажешь, когда догонишь?— Юра прищурился. — “Я вижу будущее?” Или “у меня было предчувствие”? Они же не поверят тебе.

Артём задумался. Это была самая большая проблема.

— Не знаю ещё, — признался он. — Но что-нибудь придумаю. Может, скажу, что видел следы на перевале. Медведя там или что похуже. Заставлю их сменить маршрут. Хоть что-то.

Юра молчал. Потом тяжело вздохнул и достал свой рюкзак.

— Бери. Лыжи вон у стены стоят. Только смотри, крепления старые, привыкай сразу. Еды у меня не много, но на пару дней хватит. И… — он порылся в кармане и достал маленький потёртый компас. — Это от отца. Надёжный, не врёт. Бери.

Артём взял компас, почувствовав в ладони тёплый металл.

— Спасибо, Юра.

— Не благодари. — Юра отвернулся, чтобы не показывать слёзы. — Только… если получится, если ты их спасёшь… скажи им, что я люблю их. Ладно? И что я жалею, что не пошёл с ними. Даже если знал, чем кончится.

— Скажу, — пообещал Артём.

Он приладил лыжи к ботинкам, — те, в которых он был, оказались на удивление удобными для такого крепления. Вещмешок Юры был небольшим, но вместительным — туда вошли банка тушёнки, сухари, спички в непромокаемой упаковке, свёрток с солью, нож в кожаном чехле и фляга с водой.

— Всё, — сказал Артём, затягивая последнюю верёвку. — Я готов.

Они вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, но теперь это не пугало. Артём встал на лыжи, опробовал их — скользили хорошо, не хуже современных. Где-то вдалеке послышался скрип полозьев — дядя Миша уже ехал.

— Артём, — окликнул его Юра. — Там, на перевале… я не знаю, что произойдёт. Но я видел вспышку. Яркую, синюю. А потом — темноту. Будто кто-то выключил свет. Будь осторожен.

— Синяя вспышка, — повторил Артём, и внутри у него всё похолодело. — Запомню.

Он оттолкнулся палками и скользнул вперёд, туда, где за поворотом исчезли лыжни группы Дятлова. Юра стоял у барака, глядя ему вслед. Ветер трепал полу его телогрейки, но он не чувствовал холода. Сани дяди Миши уже показались из-за деревьев. Артём скользил по насту, набирая скорость. Лыжи слушались, нога болела, но терпимо. Где-то впереди, в паре-тройке километров, шли девять человек, которые не знали, что идут навстречу смерти. “Я смогу, — думал он, отталкиваясь с каждым шагом сильнее. — Я должен смочь. Иначе зачем всё это? Зачем я здесь?” Лес вокруг молчал. Только снег скрипел под полозьями, да сердце колотилось где-то в горле.

Глава 5. Предупреждение

Артём шёл быстро, почти бежал на лыжах. Нога ныла тупой, но терпимой болью, дыхание вырывалось облачками пара, а сердце колотилось не только от нагрузки. Лес расступался постепенно: сначала редкие ели, потом открытый склон, покрытый толстым слоем нетронутого снега. Примерно через сорок минут он поднялся на небольшой гребень и замер. Далеко внизу, в широкой ложбине, двигалась колонна — девять тёмных фигурок, вытянувшихся цепочкой. Они шли размеренно, как муравьи по белому листу. Лыжи оставляли за ними две параллельные борозды, которые блестели на солнце. Артём оттолкнулся палками и помчался вниз по склону. Снег скрипел под полозьями, ветер бил в лицо, выжимая слёзы из глаз. Он нагонял быстро — сказывалась лёгкость Юриного рюкзака и свежие силы. Когда расстояние сократилось метров до двухсот, он уже различал отдельные силуэты: широкую спину Золотарёва впереди, яркую шапку одной из девушек.

— Стойте! — закричал Артём, приставив ладони ко рту. Голос разнёсся по заснеженной ложбине звонко и резко.

— Эй, ребята! Остановитесь! Подождите меня!

Колонна замедлилась. Головной — Игорь Дятлов — повернулся первым. За ним остановились остальные, недоумённо оглядываясь. Артём подлетел ближе, тормозя “плугом”, и резко воткнул палки в снег. Дыхание у него сбилось, всё таки в сорок лет дыхалка уже была не та что в двадцать, плюс быстрый спуск и ноющая нога дали о себе знать. Он поднял руку в примирительном жесте давая понять, что хочет им что-то сказать, как только сердце перестанет выскакивать из груди.

— Ребята… пять минут. Сделайте короткий привал. Мне нужно вам кое-что сказать. Очень важное— это касается вашего дальнейшего похода на перевал.

Раздался разноголосый гул. Кто-то удивлённо присвистнул увидев Артёма. Игорь Дятлов сдвинул брови, опираясь на палки.

— Артём? Почему вы не поехали с Юрой? Дядя Миша приехал за вами? Что-то случилось?

Артём перевёл дыхание и заметил, как взгляды группы скользнули по его лыжам и рюкзаку. Они конечно же узнали вещи Юры Юдина. На лицах мелькнуло недоумение, потом — тень подозрения. Рустем Слободин нахмурился, Колеватов переглянулся с Тибо-Бриньолем. Зина Колмогорова приоткрыла рот, а Люда Дубинина невольно сделала шаг назад.

— Нет, с Юрой всё хорошо, думаю он на у полпути уже в санях к Вижаю с этим дядей Мишей. Дело в том, то что я хочу вам сказать одновременно попросил сказать вам и он и, если б не нога, то приехал на лыжах сам, чтобы сообщить вам эту информацию…

— Таак, а почему на тебе его лыжи и вещмешок? Ты забрал их у него?— Подозрительно спросил Слободин.

Артёму пришлось собрать все силы, чтобы голос не дрогнул.

— Послушайте, я же говорю: Юра уехал с дядей Мишей на санях. Он в безопасности. Я сам попросил его одолжить мне его лыжи и вещмешок с частью припасов и снаряжением, чтобы догнать вас и попытаться отговорить идти дальше, потому что он сказал, у него были плохие предчувствия насчёт этого похода. Очень плохие. И я подумал… дело в том, что я как бы тоже чувствую, что с вами может случиться беда. Не знаю, откуда это, но внутри всё кричит, что на перевале что-то не так.

— Предчувствия? — переспросил Тибо-Бриньоль с лёгкой усмешкой. — Серьёзно? Мы идём по утверждённому маршруту, у нас есть карта, снаряжение, опыт. Какие ещё предчувствия?

— Я знаю, что это звучит глупо, — Артём чувствовал, как земля уходит из-под ног, но продолжал. — Но вы же наверняка слышали ту женщину в Вижае. Манси. Она говорила вам про эту…как её… Гору мёртвых…Холатчахль.

— Может и говорила,— уклончиво ответил Игорь Дятлов, — только я не пойму откуда ты знаешь об этом?

— Так это, Юра мне в браке рассказал всё.

Говорит, что мол вы собирались, как раз уже в грузовик погрузиться, а перед этим он, ты и Саша Колеватов к местному леснику ходили, хотели у него на старые карты взглянуть, чтобы маршрут более детально понять. У него жена вроде потомственная обрусевшая манси. Пожилая, в национальной одежде. Она говорила с вами о горе, куда вы идёте. Верно?

Несколько человек кивнули. Зина Колмогорова тихо сказала:

— Да, была такая…

— Она говорила несколько названий Холатчахль и Холат-Сяхыл, — продолжил Артём. — У манси это значит “Гора мертвецов” или “Мёртвая вершина”. Она просила вас не ходить туда. Говорила, что на этой горе не водятся ни звери, ни птицы — даже деревья не растут на ней. Местные охотники обходят её за многие километры. Говорила, что люди, которые туда поднимаются, часто не возвращаются живыми. Что там “плохое место”, где нарушаются законы природы, где можно сойти с ума или просто исчезнуть. Она повторяла вам : “Не ходите на Холатчахль. Там смерть живёт”. И ещё про древнюю легенду — будто когда-то там, во время большого потопа, погибло девять человек из их народа, и с тех пор гора забирает по девять жизней…—Артём говорил дальше, смешивая то, что “узнал от Юры”, с тем, что помнил сам о трагедии, но без намёка на будущее. Он говорил о странных предчувствиях, о том, что в этих краях иногда случаются вещи, которым нет объяснения: внезапные бури, которые налетают ниоткуда, странные звуки по ночам, места, где компас начинает врать. Говорил, что лучше перестраховаться — свернуть маршрут, обойти гору стороной или вообще вернуться и выбрать другой перевал. “Не стоит рисковать, — повторял он. — Мы все молодые, у всех планы, семьи… Зачем лезть туда, где даже местные боятся ходить?”

Ребята слушали молча. Когда он закончил, повисла пауза. Потом раздались голоса.

— Сказки, — фыркнул Кривонищенко. — Местный фольклор. Манси вообще много чего рассказывают про духов и проклятые места.

— Это не сказки. Это опыт поколений, которые живут в этой тайге с рождения.— Возразил Артём.— Говорю вам, Юра мне лично признался, что боится идти туда потому что несколько раз видел то что случится дальше с вами, да и я тоже имею плохие предчувствия.

— На ту гору туристы давно ходят, и ничего, — пожал плечами Колеватов. — Манси — народ тёмный, суеверный.

— А что, если не просто суеверный? — Артём повернулся к нему. — Что, если они знают то, чего не знаем мы? Я не прошу верить в духов. Я прошу: измените маршрут. Обойдите перевал стороной. Вернитесь хотя бы на пару километров и подождите, день-два пока не утихнет… не знаю… пока не станет яснее, может то что ждёт вас там оно пройдёт…

Дятлов молчал, скрестив руки на груди.

— Мы комсомольцы, а не бабки у печки, — ответил Колеватов с улыбкой. — Наука и прогресс, товарищ— давно уже победили всякие предрассудки. Не будем же мы в самом деле из-за старушечьих баек маршрут менять.

Люда Дубинина, сидевшая с косичками, заправленными под шапку, вдруг подняла руку и тихо, но твёрдо сказала:

— А мне… мне тоже не по себе от этого места. Я вчера вечером думала об этом. Что-то в воздухе… странное.

Остальные тут же зашумели, начали подшучивать:

— Ой, Люда, ты ещё про леших расскажи!

— Девчонки всегда чувствительные к таким историям.

— Время зря теряем на сказки!

Артём почувствовал бессилие. Он думал, что его знания — весомый аргумент, что они хотя бы задумаются. Но ребята были закоренелыми материалистами, детьми своего времени: все эти рассказы про злых духов и проклятые места, для них не более чем народный фольклор местных народов живущих по своим устаревшим поверьям. Игорь Дятлов задумчиво тёр переносицу разглядывая исподлобья Артёма.

— Артём, не хочу показаться грубым, но ты выглядишь весьма подозрительно. На тебе странная ненашенская лыжная форма, никаких при себе документов, появился из ниоткуда…А теперь пытаешься нас заставить изменить маршрут, пугая какими-то домыслами, что якобы вам с Юркой Юдиным, что-то привиделось. Были бы мы были в посёлке, я бы решил, что ты иностранный шпион и сдал тебя в милицию, но здесь глухая тайна поэтому я не знаю, что нам с тобой делать?

— Ребята, ну какой с меня шпион? Вы чего? Я обычный, росс…советский (поправился он) человек, просто заблудился и плюс неудачно спустился с горы попав в расщелину выработки шахты.

Ну какая скажите мне выгода с того, что вы пойдёте или не пойдёте туда?

— Кто знает?! Может вы нас хотите в заложники взять и привести к своим сообщникам.— Подала голос Зина Колмогорова.

— Послушайте, я говорю вам правду. Ну сами подумайте, если я шпион, то тогда и та старая жена лесника манси тоже шпионка получается? Она ведь вас очень сильно просила не ходить на этот перевал. Да и лесник насколько я знаю, тоже отказывался показать вам старые карты, ссылаясь на то, что маршрут по какому вы идёте довольно сложный, а местами и опасный и он боится, что если с вами что-то случится, он не хочет потом нести за это ответственность. Вам по сути четыре человека уже говорят, что ваш дальнейший маршрут опасен и пока не поздно надо либо свернуть с него, либо вообще не идти дальше.

Ребята молчали, каждый думая о чём-то своём. Дятлов тоже молчал. Потом словно, что-то для себя решил, отряхнул налипший на штанинах снег произнёс:

— Артём, я тебя уважаю за то, что ты несмотря на свою травму ноги приехал, чтобы предупредить нас о якобы опасности какая поджидает нас. Но мы не можем бросить маршрут из-за непроверенных слухов и чьих-то предчувствий, даже если они говорятся из лучших побуждений, и даже если эти предчувствия озвучил наш товарищ, какой из-за воспаления тройничного нерва вынужден был покинуть нас. — Он оглядел группу. — Я как командир не буду решать один. Давайте проголосуем: кто за то, чтобы повернуть назад или пойти другим маршрутом, поднимите руки.

Поднялись только две руки: Артёма и Людмилы Дубининой. Но Люда, увидев, что она в меньшинстве, быстро опустила свою, словно устыдившись. Остальные молчали, глядя выжидающе.

— Большинство за продолжение похода, — объявил Дятлов. — Группа выразила желание идти дальше. Да и менять маршрут мы тоже не можем, это дополнительное время, а у нас строгий график и запас провизии ограничен. Так что…— Он развёл руки в стороны.

Все начали подниматься, отряхиваться, вставать на лыжи. Когда колонна снова выстроилась, Игорь подошёл к Артёму и посмотрел на него пытливо, почти по-отечески.

— Если хочешь — иди с нами вместо Юры. Сам увидишь, что на перевале всё нормально. Через два дня вернёмся, и ты убедишься, что это были просто страшные сказки. Отсюда одному возвращаться — без карты, без нормального снаряжения — глупо. Да и нога у тебя, я вижу, болит. А мы будем рады новому товарищу…если конечно ты действительно не иностранный шпион.— Он улыбнулся.

Артёму ничего не оставалось другого , как согласиться на предложение. Вернуться назад к семье, в своё время прямо сейчас не было никакой возможности. Если он откажется, то просто сгинет в этой тайге, а пойдёт с ними…может всё таки удастся спасти группу от гибели и неплохо бы выжить и самому.

— Хорошо. Я с вами.

Они двинулись дальше. Первая половина дня прошла в размеренном ритме зимнего перехода. Лес был густой, снег глубокий, но наст держал хорошо. Группа шла колонной, переговариваясь, иногда перебрасываясь шутками. На первом привале, через час с небольшим, разожгли маленький костерок из сухих веток — кипятили чай в котелке. Зина Колмогорова достала сухари с салом, все ели с аппетитом, смеялись над тем, как Тибо-Бриньоль чуть не упал, когда лыжа провалилась в скрытую под снегом яму. Все выглядели радостными и беззаботным ещё не подозревая, что смерть уже пометила их в своём списке.

Глава 6. Знамения

День тянулся медленно, но ровно. Лес стоял величественный, белый, искрящийся на солнце. Снег скрипел под лыжами с такой чистотой, что казалось, будто идёшь по сахарной глазури. Группа Дятлова привычно растянулась цепочкой: впереди шёл Золотарёв — он лучше всех чувствовал наст, за ним Дятлов, потом девушки, замыкали Колеватов и Тибо-Бриньоль. Артём плёлся в середине, стараясь не отставать. Юрина экипировка была добротной, но нога давала о себе знать. Боль стала почти привычной, тупой, фоновой — как зуб, который ноет, но терпишь, потому что деваться некуда. Он смотрел на спины ребят и думал: “Как их спасти? Чёрт возьми, как?” Время от времени группа останавливалась. На одном из привалов Рустем Слободин заметил на старой лиственнице следы когтей — крупные, глубокие, оставшиеся на высоте человеческого роста.

— Росомаха, — определил Кривонищенко, присвистнув. — Вон как когти загнуты. Недалеко где-то бродит.

— Пусть бродит, — отмахнулся Дятлов. — Нас десять человек, не тронет.

Ближе к полудню вышли к небольшому распадку, где среди снега виднелись странные выходы камней — серые, слоистые, будто кто-то гигантским ножом нарезал пласты породы. Колеватов достал фотоаппарат, принялся щёлкать, приговаривая:

— Для отчёта. Геологический материал.

— Ты бы лучше ноги берёг, — буркнул Тибо-Бриньоль. — До перевала ещё топать и мне не хотелось бы тащить тебя туда на себе.

В воздухе пахло морозом и хвоей. Где-то далеко, за гребнем, слышался глухой гул — то ли ветер, то ли что-то другое. Артём прислушался. Гул не повторялся. Они сделали привал на обед у подножия невысокого холма. Разожгли костёр, повесили котелок. Зина Колмогорова, раскрасневшаяся от ходьбы, достала сухари, сало, термос с чаем. Смеялись, шутили. Люда Дубинина рассказывала, как в прошлом году на Алтае медведь ходил вокруг палатки, а они боялись высунуться.

— А ты говоришь — предчувствия, — усмехнулся Колеватов, глядя на Артёма. — Вот где настоящий страх был. А тут — красота, тишина…

Он не договорил.

Сначала никто ничего не понял. Просто в какой-то момент воздух будто загустел. Тишина стала не просто тишиной — она стала плотной, как вода. Птицы, которые ещё минуту назад перекликались в редколесье, замолкли разом. Артём почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом.

— Что это? — прошептала Дубинина.

А потом небо над восточным склоном — чистое, голубое, без единого облачка — вдруг изменило цвет. Будто кто-то невидимой кистью провёл по нему полосу изумрудного свечения. Полоса расширилась, задрожала, распалась на три луча, которые сошлись в одной точке над горизонтом. Там, в этой точке, что-то вспыхнуло — белым, ослепительным, настолько ярким, что все зажмурились. Когда открыли глаза — небо снова было обычным. Голубым. Спокойным.

— Северное сияние? — неуверенно спросил Слободин. — Но днём же… и не в этих широтах…

— Не бывает такого, — отрезал Золотарёв. Он стоял, опираясь на палки, и лицо у него было серое. — Я в геологических партиях десять лет. Видел разное. Но чтобы днём… на безоблачном небе…

— Оптический обман? — предположил Кривонищенко. — Снег слепит, показалось…

— Показалось всем? — Воскликнул Артём. — Всем одновременно?

Наступила тишина. Ребята переглядывались. Кто-то нервно засмеялся, кто-то, наоборот, замолчал и принялся собирать рюкзак слишком поспешно, будто хотел поскорее уйти с этого места.

— Идёмте отсюда, — сказал Дятлов, и голос его прозвучал жёстче обычного. — Нечего гадать. Времени мало.

Они двинулись дальше, но настроение переменилось. Шутки исчезли. Шли молча, только лыжи скрипели да ветер иногда вздыхал в кронах.

А потом началось странное.

Часа через два, когда солнце уже клонилось к закату, они вышли к небольшому ручью. Ручей не замёрз — такое в этих местах случается, если бьют ключи. Вода бежала по камням, поблёскивая на свету. Колеватов наклонился, чтобы набрать в котелок для чая, и вдруг замер.

— Ребята… — позвал он не своим голосом. — Посмотрите.

Все подошли. Ручей тёк… в гору. Вода спокойно, без брызг и водоворотов, поднималась по пологому склону, обтекая камни и кусты. Просто — вверх. Без всяких видимых причин.

— Уклон кажется, — неуверенно сказал Слободин. — Снег скрывает перепад…

— Нет, — Артём покачал головой. — Я с гор спускался. Здесь явный подъём. Вода не может течь вверх.

— Может, если под ней пустота, — предположил Тибо-Бриньоль. — Полость, воздух выдавливает…

— Тогда бы пузыри шли, — отрезал Золотарёв. — А тут ровно, спокойно. Как по заказу.

Дятлов молча достал компас. Покрутил его. Стрелка дёрнулась, замерла, потом медленно поползла по кругу — сначала на восток, потом на юг, потом обратно. И застыла, указывая… прямо на ручей.

— Чёрт, — выругался Игорь и постучал по прибору. — Сломался, что ли?

— У меня тоже, — сказал Кривонищенко, глядя на свой компас. — Стрелка пляшет.

— И у меня, — добавил Золотарёв.

Повисла пауза. Было слышно, как вода течёт вверх по склону — тихо, неправильно, жутковато.

— Обходим ручей, — приказал Дятлов. — Быстро. Не задерживаемся.

Они обогнули странное место по дуге метров в сто. Компасы успокоились не сразу — ещё с полчаса стрелки подрагивали, будто их кто-то дразнил невидимой рукой. Потом снова вошли в норму. Солнце садилось. Тени становились длинными, фиолетовыми. Лес поредел, открывая вид на пологие склоны, уходящие к горизонту. Вдалеке угадывалась тёмная громада — Холатчахль. Гора мертвецов.

Артём смотрел на неё и чувствовал, как внутри разрастается холод. Не от мороза. От чего-то другого. К ночи разбили лагерь в небольшом распадке, защищённом от ветра. Поставили палатку, развели костёр. Ели кашу из тушёнки, пили чай с сухарями. Говорили мало. Все ещё помнили дневное свечение и ручей, текущий вверх. Даже самые закоренелые скептики помалкивали, никто не мог внятно объяснить почему это так повлияло на их настроение. Артём сидел у огня, глядя на языки пламени, и лихорадочно соображал. Всё шло к тому, что они приближаются к перевалу. Ещё день — и они окажутся там, где… он не хотел даже думать. “Надо что-то делать. Сейчас. Пока не поздно”. Когда остальные начали забираться в палатку, он подошёл к Дятлову. Тот стоял чуть в стороне, проверяя крепление лыж.

— Игорь, — тихо сказал Артём. — Можно с тобой поговорить? Наедине.

Дятлов поднял глаза. В свете костра лицо его казалось вырезанным из дерева — жёсткое, усталое, но спокойное.

— Говори.

Они отошли шагов на двадцать, за ближайшую лиственницу. Снег глушил звуки, из палатки доносился приглушённый гул голосов — ребята укладывались спать.

— Игорь, послушай меня как человек человека, — начал Артём. Он старался говорить вполголоса, но весомо. — Ты видел сегодня то же, что и я. Свечение днём, ручей, текущий вверх, компасы, которые сходили с ума. Это не нормально. Это вообще никуда не лезет, разве это не является каким-то предостережением для нас? Природа по моему сама намекает, что дальше может быть только хуже.

— Оптические обманы. Геомагнитные аномалии. — Дятлов пожал плечами. — В тайге всякое бывает.

— Бывает, — согласился Артём. — Но всё сразу? В одном районе? За один день? Игорь, я не знаю, как тебе ещё сказать. Я не прошу тебя верить в духов или проклятия. Я прошу тебя подумать головой. Ты командир. Твоя задача — довести людей до цели и вернуть их домой живыми. А цель, она что — святая? Нельзя её обойти? Нельзя подождать пару дней, пока… пока что-то не успокоится?

Дятлов молчал, глядя куда-то в темноту.

— Я понимаю, — продолжал Артём, — вы комсомольцы, материалисты, наука и всё такое. Я и сам такой был. Но наука, она не про то, чтобы отрицать то, чего не понимаешь. Наука про то, чтобы признавать: есть вещи, которым у нас пока нет объяснения. И когда ты сталкиваешься с такими вещами, разумный человек не лезет на рожон. Он берёт паузу. Он смотрит, думает, проверяет. А не прет напролом, потому что “так запланировано”.

Он замолчал. Костерок потрескивал в тишине. Где-то далеко ухнула сова. Дятлов повернулся к нему. В глазах его не было злости. Была усталость и что-то похожее на сожаление.

— Артём, — сказал он негромко, — ты хороший человек. Я это вижу. Но пойми и ты меня…—Он вздохнул, собрал в кулак снег, сжал, разжал.— Я не один здесь принимаю решения. У нас демократия. Группа проголосовала. Люди хотят идти дальше. Если я сейчас скажу “разворачиваемся” — они не поймут. Они решат, что я струсил. Или что тебя послушался, чужого человека, который появился непонятно откуда. Авторитет потеряю. А без авторитета в походе — всё. Развал. Хаос. Кто-то пойдёт сам, кто-то останется, ещё кого-то потеряем. Понимаешь?

— Но лучше потерять авторитет, чем людей! — в каком-то порыве отчаяния воскликнул Артём.

— А я не верю, что мы потеряем людей. — Дятлов посмотрел ему прямо в глаза. — Я не верю в чертовщину. Не верю в проклятые места. Не верю в предчувствия. Я атеист, комсомолец, в будущем собираюсь вступить в партию. С детства приучен верить в факты, в логику, в собственные силы. То, что мы видели сегодня — у этого есть объяснение. Просто мы его пока не нашли. Может, магнитная буря, может, подземные газы. Может, игра света и снега. Но это не причина отступать. Он положил руку Артёму на плечо. — Мы дойдём до перевала. Поставим палатку. Переночуем. И на следующий день пойдём обратно. Увидишь — всё будет нормально. Ты просто перенервничал. И Юра перенервничал. Это бывает, когда долго в горах. А теперь пошли спать. Завтра тяжёлый переход.

Он развернулся и пошёл к палатке. Артём остался стоять под лиственницей, глядя ему вслед. Ветер подул сильнее. Где-то на склоне Холатчахль глухо завыло — то ли зверь, то ли ветер в расщелине, то ли… он не хотел думать “то ли” и посмотрел на небо. Звёзды горели ярко, но одна из них — самая крупная, что висела прямо над горой — мигнула и словно погасла…Совсем. Артём перекрестился — хотя никогда раньше не крестился — и побрёл к палатке. Долго не мог уснуть, мысли о предстоящем событие не давали уснуть, но больше всего терзала сердце мысль, как вернуться к своей семье? Неужели он навсегда застрял здесь, в 1959 году? И даже, если каким-то чудом он сможет спасти ребят от гибели и они вернутся назад живыми и здоровыми, что будет делать он в стране о какой знал только по рассказам своих родителей? Ни документов, ни денег, ни прописки…Но это будет потом, для начала надо выжить, а уже потом решать остальные вопросы. Он лежал, слушая, как дышат во сне ребята. Ровно. Спокойно. Абсолютно не беспокоясь, что их ждёт впереди. Палатка была тесной — десять человек в одном брезентовом мешке, даже с учётом того, что спали вперемешку, головами к стенкам, ногами к центру. Сосед слева, Кривонищенко, что-то бормотал во сне. Справа кто-то из девушек — то ли Зина, то ли Люда — тихо и жалобно вздыхала. Воздух внутри спёкся от дыхания, но стоило высунуть нос из-под одеяла, как его тут же хватало морозом. Что он мог сделать? Силой развернуть группу? Связать Дятлова? Это было смешно. Против восьмерых молодых, здоровых, уверенных в себе людей он, сорокалетний мужик с ноющей ногой, был никем. Убежать? Куда? В тайгу без карты, с одной палкой? Да он замёрзнет через два часа. Оставалось только одно: идти с ними и попытаться спасти их там, на месте. Если получится… Мысль была слабой, почти безнадёжной, но другой не было. Он закрыл глаза и провалился в тяжёлое, липкое забытьё, полное обрывков снов: бегущая вверх вода, изумрудные вспышки в небе, чьи-то тени на снегу, которые двигались сами по себе. Утро выдалось ясным, морозным и тихим. Слишком тихим. Артём выбрался из палатки первым и замер. Снег лежал ровный, нетронутый, но на нём не было никаких следов. Вообще никаких. Ни заячьих, ни лисьих, ни птичьих. Будто вся тайга вымерла.

— Игорь, — позвал он негромко, когда Дятлов вылез следом, протирая заспанные глаза. — Посмотри.

Дятлов посмотрел. Хмыкнул.

— Зверьё чувствует непогоду. Уходит вниз, в укрытия. К вечеру, глядишь, метель начнётся.

— Вчера тоже была тишина, — заметил Артём.

Дятлов не ответил. Достал свой компас, проверил. Стрелка вела себя спокойно, указывала на север.

— Видишь? Нормально всё. — Он сунул компас обратно в карман куртки. — Подъём, ребята! Завтракаем и идём. Сегодня должны выйти к подножию перевала.

Все выползали из палатки сонные, лохматые, но бодрые. Колеватов тут же полез за фотоаппаратом — снимать восход. Тибо-Бриньоль налаживал примус. Люда Дубинина расчёсывала волосы, высунувшись из палатки, и смеялась над чем-то, что сказала ей Зина. Они выглядели такими живыми. Такими обычными. Он помог разжечь костёр, сварили чай. Ел без вкуса, механически. Всё его существо было натянуто, как струна. Он ждал. Чего — не знал. Но ждал. Двинулись около девяти. Солнце уже поднялось, но грело слабо — зимнее, низкое, обманчивое. Лыжи скрипели по насту. Идти становилось труднее: склоны круче, снег глубже, местами попадались каменные россыпи, покрытые тонкой ледяной коркой. Группа растянулась, Артём плёлся в хвосте, рядом с Тибо-Бриньолем и Колеватовым. Француз — хотя все называли его “нашим иностранным товарищем” — оказался молчаливым, но внимательным. Он несколько раз ловил на себе взгляд Артёма и наконец спросил вполголоса:

— Ты правда веришь в то, что говорил вчера? Про опасность?

—Если б не верил, не пошёл за вами, чтобы предупредить.-- ответил Артём.

— Я не суеверный, — сказал Тибо-Бриньоль. — Но вчерашнее… ручей, текущий вверх. Я такого не видел никогда. Даже в Альпах.

— В Альпах такого нет, — согласился Артём. — И нигде нет. Потому что так не бывает в природе без какого-то вмешательства извне о каком мы не знаем. Но как это объяснить?

Они замолчали. Колеватов, шедший чуть впереди, обернулся:

— Вы о чём там шушукаетесь?

— О погоде, — соврал Артём.

Колеватов хмыкнул и отвернулся.

Ближе к полудню случилось ещё одно событие. Они вышли на широкое плато, засыпанное снегом. Ветер здесь почти не чувствовался — мешали невысокие каменные гряды, торчащие из-под снега, как спины доисторических чудовищ. Идти было легко, и группа ускорилась. Артём уже начал надеяться, что сегодня обойдётся без странностей, как вдруг Золотарёв, шедший впереди, резко поднял руку.

— Стойте.

Все замерли.

— Слышите?

Артём прислушался. Сначала ничего. Потом — очень далеко, будто из-под земли — донёсся звук. Низкий, гудящий, похожий на удар в колокол, только гораздо глубже. Такой звук не услышишь ушами — его скорее чувствуешь грудной клеткой, костями. Гул повторился. Дольше. Громче.

— Лавина? — неуверенно спросил Слободин.

— Нет, — отозвался Кривонищенко. — Лавина рычит по-другому. Это что-то… ритмичное.

Гул прозвучал в третий раз — и внезапно оборвался. Тишина навалилась такая плотная, что заложило уши.

— Может, военные учения? — предположила Зина. — Там, за горами, полигон какой-нибудь?

— Не слышал про полигоны в этих местах, — покачал головой Дятлов. Но добавил уже увереннее: — Ладно, идём. Не останавливаться.

Они пошли дальше, но темп сбился. Все прислушивались, оглядывались. Гул больше не повторился. Артём заметил, что Дятлов то и дело бросает взгляд на компас. Стрелка вела себя спокойно, но командир всё равно проверял её каждые пять минут. Он тоже боялся, понял Артём. Просто не показывал вида.

Глава 7. Перевал

Глава 7. Перевал.

После обеда, когда солнце начало клониться к закату, они наконец увидели перевал. Он открылся внезапно: лес кончился, и впереди, за пологим склоном, поднималась седловина между двумя вершинами. Снег там лежал неровно, косыми полосами, будто кто-то гигантской метлой замёл его в одну сторону. Над перевалом висела странная, мутноватая дымка — не туман, не облако, а что-то среднее, полупрозрачное, шевелящееся, как желе.

— Холатчахль, — тихо сказала Люда Дубинина. — Гора мёртвых.

Никто не засмеялся, не было шуток и подколов в её адрес, все ощущали внутри какое-то странное чувство. Дятлов смотрел на перевал долго. Потом обернулся к группе.

— Лагерь разобьём здесь, на границе леса. Завтра с утра выходим на перевал, делаем необходимые замеры, ставим палатку для отчёта — и возвращаемся. Если повезёт, к вечеру уже будем спускаться.

Артём шагнул вперёд.

— Игорь, можно тебя на секунду?

Дятлов вздохнул. Вздохнул так, как вздыхают, когда знают, что разговор будет тяжёлым, но деваться некуда.

— Давай.

Они отошли в сторону, за толстый ствол дерева. Из-за палатки уже доносились голоса — ребята ставили её, спорили, кому сегодня дежурить по кухне. Обычные, живые голоса.

— Игорь, последний раз прошу. — Артём говорил быстро, почти шёпотом, но с таким нажимом, что слова резали морозный воздух. — Не ходи туда. Обойди. Сделай круг. Скажи группе, что передумал, словом придумай что угодно — метеорологи не рекомендуют, опасность лавин, снежный покров не надёжный. Я не знаю…Но не ходи на этот перевал!

Дятлов молчал. Смотрел на свои лыжи.

— Я тебя умоляю, Игорь,— Артём схватил его за рукав. — Я не знаю, что там произойдёт. Я не знаю как. Но я знаю, что что-то произойдёт страшное и вы не вернётесь. Все вы— девять человек включая и меня. Я это чувствую каждой клеткой. Это не суеверие. Это знание. Я не могу объяснить откуда, но оно у меня есть. И если ты хоть немного мне веришь — ну не как шпиону или сумасшедшему, а как человеку, который пришёл чёрт знает откуда, чтобы вас спасти — то послушайся меня. Пожалуйста. Ради них, ради Зины, ради Люды, ради Семёна, ради Коли. Ради всех!

У Дятлова дрогнуло лицо. На секунду — всего на секунду — Артём увидел в его глазах сомнение. Самую малость. Тень сомнения, а потом Игорь покачал головой.

— Артём, — ответил он почти ласково, как говорят с больным ребёнком. — Ты хороший человек. Но то, что ты говоришь — это не знание. Это страх. Страх перед неизвестным. Он понятен, он естественен. Но нельзя позволять ему управлять тобой. Нельзя принимать решения, основанные на чувствах.— Аккуратно освободил рукав из пальцев Артёма.— Команда решила идти. Я — командир. Я не могу отменить решение группы только потому, что у одного из нас “плохие предчувствия”. С плохими предчувствиями по горам не ходят, а сидят дома, а мы должны верить в реальность. А реальность такова: перед нами обычный перевал, который проходили десятки групп. И мы пройдём. И вернёмся. И ты сам будешь смеяться над своими страхами после возвращения.

Он положил руку Артёму на плечо и сжал её несильно, как старого друга.

— Отдыхай сегодня. Завтра трудный день. И — спасибо. Правда, за то, что пришёл, за то что беспокоишься о нас, но это ни к чему. Всё будет хорошо, вот увидишь.—

Он развернулся и пошёл к палатке. Твёрдо. Уверенно. Командир, который не имеет права сомневаться. Артём остался стоять один под деревом. Солнце село. С запада наползали тяжёлые, свинцовые тучи. Пахло снегом и чем-то ещё — горьким, металлическим, как запах грозы перед ударом молнии. Он посмотрел на перевал. В сгущающихся сумерках седловина казалась чёрной прорезью — разрезом между мирами. Дымка над ней стала гуще, темнее. Он пошёл к палатке. Ночь обещала быть долгой. Внутри палатки было тесно, душно, но и одновременно почти уютно. Спальники лежали вплотную, чьё-то плечо упиралось в бок Артёма, чьи-то волосы щекотали щёку. Кто-то тихо пел — кажется, Колеватов, старую туристическую “Бродят по небу шапки-ушанки”. Смеялись. Перешучивались. Обсуждали завтрашний подъём.

— Главное — фотографии сделать, — говорил Колеватов. — А то в институте не поверят, что мы дошли.

— Поверят, — отвечал Золотарёв. — Если уши не отморозишь.

Артём лежал с открытыми глазами, слушая их голоса, и думал: “Это, может быть, последняя ночь. Для кого-то — точно последняя. А они смеются. Поют. Не знают”. Где-то далеко, со стороны перевала, снова донёсся тот низкий гул. На этот раз тише, глуше, будто из-под земли. Никто, кроме Артёма, его не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Он закрыл глаза. И почти сразу провалился в сон — тяжёлый, чёрный, без снов. А может, со снами. Просто утром он ничего не помнил. Утро 1 февраля выдалось хмурым и тревожным. Солнце так и не показалось из-за туч — только бледное, молочное пятно угадывалось за пеленой низкой облачности. Снег за ночь стал жёстким, покрылся тонкой ледяной коркой, которая хрустела под лыжами, как битое стекло. Артём под утро проснулся первым, сон уже не шёл, поэтому просто лежал в палатке, слушая, как дышат ребята, и считал минуты до рассвета. Завтракали молча, быстро. Ели сухари, запивая горячим чаем из общего котелка. Говорили мало, деловито — о том, кто какое снаряжение несёт, кто будет фотографировать, сколько времени займёт подъём. Никто не вспоминал ни о странном свечении, ни о ручье, текущем вверх, ни о вчерашнем гуле. Будто сговорились всё забыть. Артём смотрел на них и думал: “Как же вы не понимаете. Как же вы не чувствуете”.

— Артём, ты с нами? — спросил Дятлов, застёгивая рюкзак. В голосе не было насмешки. Только спокойная констатация факта: ты теперь часть группы, так что решай.

— С вами, — ответил Артём. Голос не дрогнул. Он для себя уже решил: будет рядом до конца, а там пусть будет, что будет…А если повезёт может и удастся предотвратить. Хотя верилось в это с трудом. Вышли около девяти. Перевал был виден уже открыто — седловина между двумя вершинами, покрытая косыми снежными нашлёпками, похожими на языки. Ветер здесь чувствовался сильнее: он дул с запада, ровный, холодный, безжалостный, и нёс с собой мелкую снежную крупу, которая колола лицо, как песок.

— Красиво! — крикнул Колеватов, пытаясь перекричать ветер. Он уже достал фотоаппарат и щёлкал на ходу, то и дело отставая, чтобы поймать удачный кадр.

— Не отставай! — рявкнул Дятлов. — В такую погоду нечего разбредаться!

Подъём был пологим, но тяжёлым. Снег под настом оказался рыхлым, лыжи то и дело проваливались, приходилось вытаскивать их, обливаясь потом под несколькими слоями одежды. Артём чувствовал, как ноет нога, но боль уже стала привычной, почти родной. Он шёл, переставляя палки, и смотрел в спину идущей впереди Люды Дубининой. Её яркая шапка мелькала между снежными вихрями, как маленький огонёк. Огонёк, который скоро погаснет. Он отогнал эту мысль. К одиннадцати утра они вышли на седловину. Ветер здесь стал не просто сильным — он стал яростным. Он дул так, что невозможно было стоять прямо: приходилось наклоняться вперёд, упираясь палками, как в бурю на корабле. Снег летел не сверху, а горизонтально, сек лицо, забивался под воротники, в рукава, за шиворот. Температура, наверное, упала градусов до двадцати пяти, но из-за ветра казалось, что все пятьдесят.

— Ставим палатку! — заорал Дятлов, перекрывая ветер. — Здесь, на ровном месте! Быстро, пока руки не отморозили!

Палатку ставили всем миром. Это было нелегко: полотно хлопало, вырывалось, норовя улететь в снежную мглу. Колеватов и Тибо-Бриньоль держали стойки, Зина и Люда вбивали колышки в промёрзшую землю — точнее, пытались, потому что земля под снегом оказалась каменистой, остальные расчищали место вокруг насколько это было возможно при такой погоде. Артём помогал, насколько мог, но его нога ныла всё сильнее, и он чувствовал, что через несколько часов она вообще откажется его слушаться. Наконец палатку установили. Дятлов распорядился немедленно разжечь примус — готовить обед, отогреваться. Внутри, прижавшись друг к другу, они сидели в тесноте, пили чай, ели тушёнку из банок. Говорили мало — все устали, все замёрзли, но настроение было приподнятое.

— До чего дошли! — сказал Кривонищенко, жуя сухарь. — До самого перевала. Теперь надо только спуститься и в отчёте написать.

— Не спускаться, — поправил его Золотарёв. — Идти дальше. До Отортена. Мы же не просто так шли.

— Это да, — кивнул Кривонищенко. — Но главное — перевал позади.

Артём молчал. Он сидел у самого выхода из палатки, поджав колени к груди, и слушал. Ветер за брезентом выл на разные голоса — то басом, то тонким, жалобным свистом. Ему казалось, что в этом вое есть что-то осмысленное. Что ветер поёт. Или что-то поёт через ветер. После обеда Дятлов предложил сделать несколько фотографий для отчёта. Вылезли из палатки по очереди — быстро, чтобы не замёрзнуть. Колеватов снимал группу у палатки, потом отдельно каждого. Артём отказался фотографироваться, сказал, что не турист, а так, попутчик. Колеватов пожал плечами и не настаивал.

— Вот тут хорошо, — сказал он, пристраивая фотоаппарат на рюкзак для устойчивости. — Игорь, встань правее. Да, так. Зина, улыбнись.

Зина улыбнулась. На снимке, который никогда не будет проявлен в той реальности, улыбка получилась вымученной — ветер и холод не располагали к веселью. Но никто этого тогда не знал. После фотосессии Дятлов оглядел группу.

— Так, ребята. План такой: сейчас мы начинаем спуск на обратную сторону перевала, к верховьям реки Лозьвы. Там, по карте, есть склон, удобный для ночёвки. Выйдем засветло, успеем. Вещей много не брать, часть припасов и всё остальное оставляем здесь в лабазе, — на обратном пути заберём. Только наложите сверху веток, чтобы проще потом было найти.

— А если метель начнётся? — спросил Слободин.

— Успеем до метели, — уверенно ответил Дятлов. — Да и какая метель при таком ветре? Снега нет, всё сдуло. Он ошибался. Оба раза. Они двинулись на спуск около трёх часов дня. Ветер не утихал, но теперь дул в спину, что делало путь чуть легче. Артём плёлся последним, часто останавливаясь, чтобы перевести дух. Нога болела и не просто ныла — она стреляла при каждом шаге, и он понимал, что долго так не протянет. “Держись, — сказал он себе. — Ещё несколько часов. Потом ночёвка. Завтра — назад”— Во всяком случае хотелось в это верить. В какой-то момент он поднял глаза и замер. Склон, по которому они спускались, был странным. Слишком правильным. Будто кто-то гигантским ножом срезал землю под одним углом, без единого камня, без единой морщины. И снег лежал на нём не так, как везде, — не ровным слоем, а волнами, длинными параллельными полосами, уходящими вниз, в белую пустоту.

— Странное место, — сказал он ни к кому не обращаясь.

Тибо-Бриньоль, шедший чуть впереди, обернулся.

— Что ты сказал?

— Ничего. Идём.

Они спускались дальше.

К вечеру ветер начал стихать. Небо очистилось, даже показались звёзды — холодные, острые, как иглы. Температура упала резко, градусов до тридцати, но в отсутствие ветра это было терпимо. Дятлов нашёл место для ночлега — пологий склон, защищённый с трёх сторон невысокими каменными грядами. Здесь почти не чувствовалось ветра, и снег лежал глубокий, рыхлый — можно было выкопать яму для палатки, чтобы теплее было.

— Ставим здесь, — скомандовал он. — Завтра утром — обратно на перевал, забираем палатку и домой.

— Домой, — повторила Зина тихо, и в голосе её прозвучало такое облегчение, что у Артёма сжалось сердце.

Она ещё не знала, что домой она не вернётся. Никто из них не вернётся. Палатку ставили в сумерках. Светало поздно, а темнело рано — к пяти вечера уже было почти совсем темно. Фонариков у них не было, работали наощупь, подсвечивая спичками. Артём помогал, как мог, хотя руки уже плохо слушались. Когда палатка была готова, Дятлов предложил поужинать.

— Сухари, сало, чай горячий. Прошу к столу.

Кто-то достал губную гармонь — крошечную, походную. Заиграл тихо, негромко, чтобы не привлекать внимания — не понятно кого в этой пустоте.

— А давайте письма писать, — предложила вдруг Люда. — Домой. Мамам, папам. Всё равно делать нечего, а завтра пойдём обратно, можно будет отправить из Вижая.

— Идея, — кивнул Золотарёв. — Я напишу жене.

Они достали клочки бумаги, карандаши. Писали, прижав листы к коленям, стараясь не толкать друг друга. Артём сидел в углу, смотрел на них и думал: “Вы пишете письма, которые никто никогда не прочитает. Потому что вы не вернётесь”. У него перехватило горло. Он отвернулся к стенке палатки, притворился, что спит.

— Артём, а ты не будешь писать? — спросила Зина.

— Некому, — тихо ответил он. И добавил, подумав: — И незачем.

Наступила тишина, только скрипели карандаши да потрескивал примус. Потом все убрали письма — кто в карман, кто за пазуху — и начали укладываться.

— Спокойной ночи, — сказал Дятлов. — Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи, — ответил хор голосов.

Артём закрыл глаза. Он не спал. Он чего-то ждал. Ночь была тихой. Слишком тихой. Ветер утих совсем, даже деревья — там, внизу, у подножия — не шумели. Стояла та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в горах перед чем-то большим. Около часа ночи Артём всё ещё не спал. Он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в темноту, и вдруг понял, что палатка… шевелится. Не от ветра — от чего-то другого. Брезент мягко колыхался, будто кто-то гладил его снаружи огромной, невидимой рукой. Он сел прислушиваясь.

Рядом заворочался Дятлов.

— Ты чего? — спросил он шёпотом.

— Тихо, — ответил Артём. — Слышишь?

Снаружи не было ничего слышно. Но было что-то… Какое-то присутствие. Тяжёлое, давящее, нечеловеческое.

— Ничего не слышу, — сказал Дятлов, но голос его дрогнул.

— Вот именно, — ответил Артём. — Ничего не слышно: ни звука ветра, ни снега.

Палатка колыхнулась снова. Сильнее.

— Игорь, — прошептал Артём, — нам надо уходить. Прямо сейчас. Бежать отсюда без оглядки подальше отсюда.

Дятлов молчал несколько долгих секунд. Потом лёг обратно в спальник.

— Утром, — сказал он. — Всё утром. Спи.

Артём не лёг. Он остался сидеть, прислонившись спиной к стенке палатки, и ждал. Ещё не знал, чего именно. Но знал, что это близко.

Глава 8. То, что пришло с гор

Глава 8. То, что пришло с горы

Артём не понял, когда именно он задремал. Это был не сон — так, провал в темноту на несколько минут, может, на полчаса. Очнулся он словно от толчка в бок. Потом услышал очередной звук. Не тот низкий гул, который они слышали раньше, а другой — высокий, тонкий, похожий на свист, но в то же время не свист. Скорее вибрацию, которая рождалась не в ушах, а прямо в черепе, в костях, в зубах. Артём зажмурился от резкой боли, пронзившей голову. Рядом кто-то застонал — кажется, Слободин.

— Что это? — прошептала Люда. Голос её был тонким, детским, полным ужаса.

— Не знаю, — ответил Дятлов. Но в его голосе впервые не было командирской уверенности. Он тоже испугался.

Свист усилился. Теперь это было похоже на звук лопающейся ледяной корки, только многократно умноженный, усиленный, превращённый в сплошной визг, который пронизывал всё существо. Артёму показалось, что его внутренности переворачиваются. Он почувствовал тошноту, головокружение, слабость в ногах.

— Надо выйти, — сказал он, хватаясь за полог палатки. — Надо посмотреть.

— С ума сошёл? — рявкнул Золотарёв. — Там минус тридцать, ветер…

— Ветра нет, — перебил Артём. — Вы же слышите. Ветра нет.

Это было правдой. За брезентом стояла мёртвая, абсолютная тишина — если не считать этого пронзительного визга, который, казалось, исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Артём отстегнул клапан палатки и выглянул наружу. То, что он увидел, заставило его сердце остановиться на несколько ударов. Снег светился. Не от луны — луны не было. Звёзды на небе потускнели, будто кто-то прикрыл их матовым стеклом. Но сам снег — под ногами, на склоне, на камнях — излучал бледное, голубоватое свечение. Оно было слабым, но достаточным, чтобы видеть всё вокруг. И то, что он увидел, было хуже, чем темнота. Со стороны перевала, оттуда, где они оставили первую палатку, шли фигуры. Они были не людьми. Слишком высокие, слишком тонкие, с конечностями, которые сгибались не в тех местах, где должны быть суставы. Они двигались не по снегу, а словно — над снегом, на высоте нескольких сантиметров, не оставляя следов. Их было… Артём попытался сосчитать, но числа расплывались в голове. Много. Десять? Двадцать? Или одна фигура, которая дробилась на множество, а потом срасталась обратно?

— Игорь, — позвал он шёпотом, не оборачиваясь. — Игорь, посмотри.

Дятлов вылез следом. Смотрел долго — секунд десять, двадцать. Потом, не говоря ни слова, влез обратно в палатку и застегнул полог. Артём услышал, как он дрожащими руками шарит по карманам, ищет спички, зажигалку.

— Игорь, что там? — спросила Зина. — Что происходит?

— Ничего, — ответил он, и голос его прозвучал неестественно ровно. — Ничего особенного. Просто… снег светится.

— Что? — раздалось несколько голосов одновременно.

— Светится, — повторил Дятлов. — Голубым. И там… с гор кто-то идёт.

В палатке повисла такая тишина, что стало слышно, как бьются сердца. Даже примус, казалось, перестал шипеть.

— Кто идёт? — спросил Тибо-Бриньоль.

— Не знаю, — признался Дятлов. — Не люди.

Следующие полчаса стали самыми долгими в жизни Артёма. Фигуры приближались. Медленно, но неумолимо. Свечение снега становилось ярче, вибрация — сильнее. Ребята сидели в палатке, прижавшись друг к другу, и молчали. Зина плакала, зажимая рот рукой, чтобы не всхлипывать. Дятлов сидел с закрытыми глазами и сжимал в руке компас — стрелка которого, Артём заметил, вращалась с бешеной скоростью, как заведённая. И тут случилось неожиданное—Люда Дубинина, самая младшая в группе, вдруг поднялась на ноги — насколько это было возможно в низкой палатке — и сказала звонко, почти весело:

— Я пойду посмотрю.

— С ума сошла! — закричал Колеватов. — Сидеть!

— Не кричи на меня, — спокойно ответила Люда. — Они не злые. Я чувствую. Они просто… хотят посмотреть на нас. Убедиться…

Она отстегнула полог и выскользнула наружу, прежде чем кто-то успел её схватить. Артём вылез за ней через секунду. Он увидел, как Люда стоит на светящемся снегу, раскинув руки, и смотрит на приближающиеся фигуры. Те остановились в двадцати метрах от палатки. Они тоже смотрели на неё — если у них были глаза. Артём не мог разглядеть лиц, только силуэты, мерцающие в голубоватом свете, как марево над костром.

— Что вам нужно? — спросила Люда. Голос её не дрожал. В нём было что-то странное — спокойствие, которого не могло быть в такой ситуации.

Фигуры молчали. Но Артёму показалось, что он слышит ответ — не словами, а так, как слышат мысли, когда они очень громкие. Ответ был простым:

“Вы пришли туда, куда не должны были приходить. Теперь вы наши”.

— Нет, — прошептал Артём. — Нет, пожалуйста.

Люда обернулась к нему. В свете свечения её лицо было прекрасным — и мёртвым. Не мёртвым в смысле безжизненным, а каким-то… нечеловеческим. Будто она уже была не совсем здесь.

— Артём, — сказала она тихо. — Ты ведь знал, чем это кончится. Ты знал с самого начала.—Она улыбнулась — и в этой улыбке было столько покоя, что Артёму стало страшнее, чем от фигур.

— Не надо, — сказал он. — Пожалуйста, не надо…

Но Люда уже повернулась обратно к фигурам и сделала шаг навстречу…

И… в этот момент Артём проснулся. Он сидел в палатке, прижавшись спиной к стенке. Рядом мирно посапывали ребята. Снаружи судя по всему было темно — абсолютно, беспросветно темно. Никакого свечения. Никаких фигур. Ветер затих, но не полностью — иногда порывы налетали, заставляя брезент хлопать.

“Сон, — понял Артём. — Просто сон”. Он выдохнул, чувствуя, как колотится сердце. Пот провёл дорожки по спине. Он уже почти успокоился, когда заметил, что полог палатки — тот, через который он “вылезал” во сне — отстёгнут. Не сорван ветром. Не распустился сам. Именно отстёгнут — аккуратно, двумя руками, изнутри.

— Люда? — позвал он шёпотом.

Никто не ответил. Место, где должна была спать Люда Дубинина, было пустым. Спальник валялся смятый, брошенный — будто из него выскользнули, не потрудившись закрыть. Артём выглянул наружу. Луна вышла из-за туч. В её бледном свете снег казался обычным, белым. И на нём — свежие следы. Они вели от палатки к склону, к перевалу. Один человек. Босиком.

— Люда! — закричал Артём во весь голос, забыв обо всём. — Люда, вернись!

В палатке зашевелились, заворочались. Дятлов вылез вторым, за ним Золотарёв.

— Что случилось? — спросил Игорь, ещё не до конца проснувшись.

— Люда ушла, — сказал Артём, показывая на следы. — Босиком. На перевал.

Они смотрели на следы, уходящие в темноту. Десять метров, двадцать, тридцать — потом они терялись в сумерках.

— Не может быть, — пробормотал Золотарёв. — Зачем? Почему?

Артём вспомнил свой сон. Улыбку Люды. Те фигуры на светящемся снегу.

— Она сказала, что они не злые, — ответил он. — Она сказала, что они просто хотят посмотреть.

Никто не понял, о чём он. Но всем вдруг стало очень страшно.

Они искали её два часа. Разбрелись по склону, кричали, светили спичками и зажигалками. Следы привели к каменной гряде и там оборвались — будто человек просто растворился в воздухе. Ни крови, ни обрывков одежды, ни следов борьбы. Ничего.

— Может, она ушла в лес? — предположил Колеватов. — Спустилась ниже?

— Босиком? В такой мороз? — покачал головой Тибо-Бриньоль. — Через пятнадцать минут ноги бы отморозила. Через час — умерла бы.

Но трупа не нашли. И следов дальше гряды — тоже. Когда рассвело, Дятлов принял решение.

— Мы не можем оставаться здесь. Ищем ещё час — и уходим. На перевал, за палаткой — и вниз, в Вижай. В посёлке сообщим властям. Пусть ищут профессионалы.

— А если она просто заблудилась? — спросила Зина. — Если она сейчас где-то рядом, ждёт помощи?

Дятлов не ответил. Все знали, что ответа нет. Поиски не дали ничего. К десяти утра они свернули лагерь и двинулись обратно к перевалу. Шли молча, быстро, почти бежали на лыжах. Артём едва поспевал, нога болела невыносимо, но он заставлял себя двигаться. Он думал о Люде, о своём сне, который не был получается сном. О том, что он мог предотвратить это, если бы… если бы что? Он не знал. Они вышли на перевал около полудня. Их лабаз стоял на месте закиданный еловыми ветками и припорошенный снегом. Когда Дятлов наклонился, чтобы отстегнуть крепления на своих лыжах замер. В снегу, рядом с лабазом была выдавлена фигура. Человеческая. Маленькая, хрупкая — будто кто-то лежал здесь, свернувшись калачиком, несколько часов назад. Или до сих пор лежал, а потом просто… поднялся и ушёл.

— Это наверняка Люда, — сказал Артём. — Она здесь была.

— Откуда ты знаешь? — спросил Золотарёв.

— А кто ещё кроме неё мог здесь быть?— с какой-то горькой ноткой в голосе ответил Артём.

— Всё, — сказал Дятлов. Его голос был жёстким, почти злым. — Забираем лабаз и уходим. Сейчас же.

Они ушли с перевала в час дня. Шли быстро, почти бегом, не оглядываясь. Артём оглянулся один раз — когда они уже спустились на сотню метров, и перевал скрылся за гребнем. В тот момент, когда он смотрел, небо над седловиной на секунду полыхнуло изумрудным светом — точно таким же, как три дня назад. А потом всё стихло. Девять лыжников двигались вниз по склону, к лесу, к жизни. Но Артём знал, что они несут с собой нечто, что нельзя унести. Или что-то несёт их.

Глава 9. Последний привал

Глава 9. Последний привал.

Они брели уже несколько часов. Солнце давно скрылось за тяжёлыми, свинцовыми тучами, и мир вокруг стал серым, плоским, лишённым теней. Снег скрипел под лыжами с каким-то болезненным, тоскливым звуком — будто сами небеса оплакивали то, что должно было случиться. Артём чувствовал это каждой клеткой. Нога уже не просто болела, она пульсировала, отдавала тупой болью в поясницу. Но он шёл. Они все шли. Девять человек — один из которых не был частью их команды, но был им поневоле.

— Игорь, — позвал Колеватов, когда они вышли на пологий склон, защищённый с трёх сторон невысокими каменными грядами. — Может, здесь встанем? Темнеет уже. Люду мы всё равно не нашли. А завтра с утра… Дятлов остановился. Огляделся. Место было не лучше и не хуже любого другого — ровная площадка, снег глубокий, ветер почти не чувствуется из-за камней. Идти дальше не имело смысла — все вымотались до предела.

— Хорошо, — сказал он. — Разбиваем лагерь здесь.

Палатку ставили молча, быстро, без обычных шуток и перебранок. Руки двигались автоматически — вбить колышки, натянуть брезент, закрепить растяжки. Зина Колмогорова, бледная, с красными от холода щеками, помогала Слободину утрамбовывать снег у входа. Тибо-Бриньоль и Кривонищенко возились с примусом, пытаясь разжечь его в сгущающихся сумерках. Колеватов, как всегда, достал фотоаппарат, но сделал всего один снимок — палатка на фоне темнеющего неба — и убрал обратно. Не до фотографий было. Артём сидел на рюкзаке в стороне, смотрел, как ребята работают, и думал. Думал о том, что знает, чем это кончится. Думал о том, что не может ничего изменить. Думал о Люде — где она? Жива ли? Или уже лежит где-то в снегу, и её лицо обветривает мороз?

— Эй, — окликнул его Дятлов. — Ты чего сидишь? Помогай давай.

Артём поднялся. Нога стрельнула болью, но он стиснул зубы и пошёл. Внутри палатки, когда её наконец поставили, было тесно, но тепло. Девять человек — в одном брезентовом мешке. Спальные мешки вплотную, рюкзаки в ногах, в центре — примус, на котором грелся котелок с чаем. Пахло тушёнкой, сухарями, потом и дымом. Ужинали молча. Говорили мало — о том, сколько километров осталось до Вижая, о том, что завтра нужно встать пораньше, чтобы успеть до темноты. О Люде не говорили. Будто её никогда и не было с ними и от этого становилось особенно жутко.

— Я спать, — сказал Кривонищенко, залезая в спальник. — Завтра тяжёлый день.

Один за другим ребята начали укладывались следом. Золотарёв, самый старший из группы, сидел у входа, курил, выпуская дым в щель между пологами. Дятлов проверял снаряжение, что-то записывал в блокнот карандашом. Артём не ложился. Он сидел, прислонившись спиной к стенке палатки, и смотрел на ребят. В куртке, в шапке, в перчатках.

— Ты спать не будешь? — спросила Зина, выглядывая из спальника.

— Не хочется, — ответил Артём. — И зябко что-то. Я если что в своей одежде покемарю, так теплее.

— Ну смотри, — Зина пожала плечами и отвернулась.

В палатке было относительно тепло — градусов пять, наверное, выше нуля. Девять тел грели воздух, примус ещё не остыл. Но Артём действительно мёрз. Только не снаружи — изнутри. Какой-то холод, которого он не мог объяснить, разливался по венам, забирался под кожу, сковывал мышцы. “Они не знают, — думал он, глядя на спящих ребят. — Они спят, а я знаю. И ничего не могу сделать”. Он не спал. Он ждал. Он прислушивался к каждому шороху, чтобы понять, когда придёт опасность. Ночь навалилась тяжёлая, чёрная, без единой звезды. Ветер за стенами палатки то затихал, то налетал порывами, заставляя брезент хлопать и вздрагивать. Где-то далеко, за горами, глухо ухало — то ли снег скатывался по склону, то ли что-то другое. Артём продолжал бодрствовать, прислушиваясь к дыханию ребят, к скрипу снега под порывами ветра, к собственному сердцу, которое колотилось где-то у горла. И ждал. Сон медленно, но неуклонно начал одолевать и его, ему показалось он только на минуту закрыл глаза. Но даже сквозь опущенные веки внезапно ощутил бьющий сквозь брезент палатки яркий свет. Сначала решил, что это вышла Луна, но её на небосклоне не было, свет шёл от источника какой находился снаружи. После, он преобразовался в слабый голубоватый свет, какой просачивался сквозь ткань, делая её полупрозрачной. Артём замер. Он узнал этот свет. Видел его во сне прошлой ночью. “Началось”, — подумал он. Потом пришёл звук. Низкий, вибрирующий, похожий на гудение огромной машины, работающей где-то глубоко под землёй. Гул нарастал, становился плотнее, тяжелее, давил на уши, на грудь, на глаза. Артём почувствовал, как у него заложило нос и уши словно его резко подняли вверх.

— Что это? — раздался сонный голос Колеватова. — Кто гудит?

— Не знаю, — ответил Дятлов. Он уже сидел, нащупывая в темноте спички. — Может, ветер в камнях…

— Это не ветер, — сказал Золотарёв жёстко. — Я такое слышал на войне. Когда “Катюши” работали. Но здесь… здесь нет никаких “Катюш”.

Свет снаружи снова становился ярче. Теперь уже все проснулись. Сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на светящийся брезент. Кто-то — кажется, Слободин — тихо выругался. Зина Колмогорова вцепилась в рукав Дятлова, побелевшими пальцами.

— Игорь, мне страшно, — прошептала она.

— Не бойся, всему есть рациональное объяснение…— ответил он, но голос его дрогнул.

А потом началось самое странное. Палатка… шевелилась. Не от ветра — от чего-то другого. Брезент колыхался, будто кто-то огромный и невидимый гладил его снаружи, вдавливал внутрь, тянул во все стороны, словно пробуя сорвать её с места. Воздух внутри стал плотным, тяжёлым, его трудно было вдохнуть.

— Выходим, — скомандовал Дятлов, хватаясь за полог. — Быстро, все на улицу!

— Стойте! — крикнул Артём, перекрывая нарастающий гул. — Не выходите! Снаружи может быть опасно!

— Опасно? — переспросил Кривонищенко, уже наполовину высунувшийся из спальника. — А здесь, по-твоему, безопасно?

— Послушайте меня! — Артём вскочил, забыв о больной ноге. — Я не знаю, что это, но я знаю, что если вы выйдете сейчас, это станет гибелью для вас.

— Откуда ты знаешь? — спросил Тибо-Бриньоль, и в голосе его прозвучало не недоверие — страх.

— Знаю, — сказал Артём. — Просто знаю, я ведь предупреждал вас, что у меня плохие предчувствия… А теперь доверьтесь мне. Пожалуйста!

Дятлов замер с рукой на пологе. Он смотрел на Артёма, и в его глазах металась борьба — командирская привычка действовать против животного ужаса, который скручивал внутренности.

— Пять минут, — сказал он. — Ждём пять минут. Если не прекратится — выходим.

— Оденьтесь в тёплые вещи,— Сказал Артём— на улице сильный мороз и ветер. Свет снаружи стал невыносимо ярким — даже сквозь брезент он резал глаза, заставлял щуриться, отворачиваться. Гул перешёл в вибрацию — мелкую, противную, которая дробила кости, заставляла зубы стучать, а внутренности — содрогаться. У Зины Колмогоровой пошла носом кровь — тонкая струйка, которую она вытирала рукавом, не понимая, что происходит, потом в ужасе прошептала так и не одев до конца на себя тёплую фуфайку, её глаза были неестественно широко раскрыты:

— Игорь… Игорь, я вижу… я вижу людей. Снаружи. Они стоят. Они смотрят на нас.

— Каких ещё людей? — нервно спросил Дятлов, натягивая на себя свитер.

— Мёртвых, — ответила Зина — Они мёртвые. Они в старой одежде. Манси. Они… они показывают на нас пальцами. Они зовут нас.

— Это галлюцинации, — выпалил Золотарёв. — От страха, от усталости… Я уверен там никого нет, а этот свет…— он не смог подобрать правдоподобного объяснения и замолк. В следующий момент, словно кто-то невидимый и невероятно сильный взял палатку в кулак и сдавил. Брезент начал вдавливаться внутрь, пол сложился гармошкой, люди покатились друг на друга, вскрикивая и матерясь. Огромный пласт снега снаружи обрушился на вход, заваливая его — сразу, тяжело, многопудово. Полог, который только что держал Дятлов, исчез под его толщей.

— Завалило! — закричал Кривонищенко. — Выход завалило! Мы в ловушке!

— Режьте стенку! — скомандовал Дятлов, хватая нож. — С противоположной стороны! Живо!

Колеватов, Тибо-Бриньоль, Слободин — все, у кого были ножи, принялись резать брезент. Палатка трещала, рвалась, но не поддавалась — ткань была прочной, морозной, скользкой. Артём помогал ощущая, как его сердце вот-вот выскочит из груди от переизбытка адреналина. Наконец брезент поддался. Образовалась рваная дыра, и ребята, толкаясь, крича, давя друг друга, начали вываливаться наружу. Артём выскочил последним — и то, что он увидел, заставило его замереть на месте. Мир вокруг изменился. Гора Холатчахль пульсировала. Не просто светилась — жила. От подножия до вершины по склону пробегали волны яркого, холодного света: сначала бледно-голубого, почти ртутного, потом — густо-фиолетового, как синяк под кожей. Свет шёл изнутри, будто под снегом и камнем билось огромное сердце. Каждый пульс заставлял воздух дрожать, и снег вокруг палатки начинал мелко вибрировать, словно по нему проходила невидимая волна. Над вершиной небо разорвалось цветными вспышками. Не северное сияние — нет. Это было что-то другое, неправильное. Ярко-зелёные сполохи извивались, как живые змеи, переплетаясь с кроваво-красными и ослепительно-белыми. В воздухе, прямо над ними, на высоте двух-трёх этажей, начали проступать… проекции. Временные разрывы. Артём увидел их первым и почувствовал, как желудок сжимается в ледяной ком. А потом воздух над горой… разорвался окончательно. Из центра самых ярких вспышек вырвалось нечто. Оно не появилось — оно просочилось, как масло сквозь ткань реальности. Высокое, выше любого человека, вытянутое, с непропорционально длинными конечностями, которые заканчивались не руками, а чем-то вроде пульсирующих отростков — тонких, полупрозрачных, усеянных тысячами крошечных огоньков, будто звёзды, вживлённые в плоть. Тело было чёрным, но не просто тёмным — оно поглощало свет, создавая вокруг себя ореол абсолютной пустоты. Голова — если это можно было назвать головой — представляла собой сплошной сгусток мерцающего тумана, в глубине которого медленно открывался единственный огромный глаз. Не белок, не зрачок — просто бездонная дыра, в которой крутились галактики и одновременно — ничего. Абсолютный вакуум. Существо издавало низкий, инфразвуковой гул — тот самый, который они слышали ночью в палатке. Гул проникал в кости, в зубы, в череп. Он вызывал тошноту, головокружение, желание вывернуть себя наизнанку. От него в воздухе возникали трещины — настоящие, видимые разрывы пространства, через которые проглядывало… ничто. Чёрное, звёздное, бесконечное. Артём почувствовал, как ноги подкашиваются. Это был не страх. Это был первобытный, животный ужас — такой, какой испытывали наверное пещерные люди при виде саблезубого тигра. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвётся. В голове вспыхнула ясная, ледяная мысль: “Вот оно. Вот что убило их всех. Не лавина. Не радиация. Не шпионы и не испытания. Это нечто…То что невозможно было описать словами и дать ему название, потому что в человеческом языке не было просто слов позволяющих его как-то охарактеризовать." Существо повернуло свой “глаз” в их сторону. Медленно. Лениво. Как будто решало — стоит ли тратить на них силы. И в этот момент паника взорвалась.

— Бежим!!! — заорал Дятлов, и голос его был уже не человеческим. Они рванули вниз по склону. Босиком. В носках. По твёрдому, как камень, насту. Кто-то упал сразу — Тибо-Бриньоль, кажется, — но вскочил и побежал дальше, хромая. Люда кричала на бегу — тонко, по-детски. Зина цеплялась за руку Колеватова. Артём бежал последним, подгоняя их, хотя сам едва держался на ногах. Нога горела огнём, но он не чувствовал боли — только этот гул в голове, этот взгляд за спиной, который сверлил затылок. Снег светился — не слабо, как в прошлый раз, а ослепительно, болезненно ярко. Голубовато-белое сияние исходило отовсюду: из-под ног, из камней, из воздуха. Небо исчезло — вместо него была какая-то рябь, мерцание, будто кто-то накрыл мир гигантской, колеблющейся плёнкой. И в этой ряби… мелькали картинки. Артём остановился и оглянулся назад: жуткая тварь исчезла, только эта колеблющаяся рябь вокруг волнами начала накрывать всех. Он и сам не понял откуда пришла эта мысль, но внезапно осознал, что впервые видит время. Он вживую видел, как оно течёт и ему стало ещё более жутко. Время— кружилось вокруг них, как река в половодье, как сигаретный дым, как утренний туман… но не равномерно — водоворотами, завихрениями, разрывами. Картинки прошлого, настоящего и будущего перемешивались, наслаивались друг на друга, создавая калейдоскоп, от которого кружилась голова. Вот он увидел себя — но не такого, каким был сейчас. Другого, старше, с сединой на висках. Он стоял на каком-то городском балконе и смотрел на закат. Рядом с ним — женщина. Жена, Лена. Она смеялась, запрокинув голову, и он целовал её в щёку. Потом картинка сменилась: война. Не та, что была, а какая-то другая, будущая. Странные машины, летящие над землёй, огненные шары, падающие на города. Люди в противогазах бегут по улице, и среди них — ребёнок. Маленькая девочка с косичками. Она плачет, зовёт маму, но мамы нет… А потом — снова прошлое. Манси в старинных одеждах стоят вокруг костра и смотрят на гору. Их лица искажены ужасом. Один из них, старик с длинной седой бородой, поднимает руки к небу и кричит что-то на незнакомом языке. И гора отвечает ему — глухим, низким гулом, от которого содрогается земля. Картинки мелькали всё быстрее. Артём видел строительство какого-то подземного бункера внутри горы — бетон, арматура, люди в военной форме с непонятными знаками на погонах. Видел огромные машины, которые гудели и светились тем же голубоватым светом, что и снег. Видел учёных в белых халатах, которые что-то записывали в журналы, спорили, указывали пальцами на графики. Потом всё это закружилось, завертелось и пропало, вместо этого он заметил, как поднимался из трещин в земле — густой, бесцветный, почти невидимый дым, но его можно было почувствовать. Пахло сладко, приторно, как перезрелыми фруктами. Артём вдохнул — и мир поплыл. Голова закружилась, перед глазами заплясали цветные пятна, а звуки стали то слишком громкими, то слишком тихими. И мир вокруг внезапно начал распадаться на куски. Ребята вели себя по-разному. Артём видел их словно сквозь пелену, как через мутное стекло — их силуэты, их движения, их крики. И понимал, что каждый из них видит что-то своё. Зина Колмогорова закричала первой. Она смотрела на пустое место в нескольких метрах от палатки — и отступала, зажимая рот руками, мотая головой, будто пытаясь отогнать видение.

— Нет, — бормотала она. — Нет, мама, не надо. Я не хотела. Я не специально. Прости меня, прости, прости…

Она упала на колени, потом повалилась на бок и начала кататься по снегу, судорожно хватая ртом воздух. Артём попытался подойти к ней, но ноги не слушались — они стали ватными, чужими, будто принадлежали кому-то другому. Кривонищенко бежал. Он просто бежал — прочь от палатки, прочь от света, прочь от всего. Бежал босиком — скинув ботинки, содрал носки, не чувствуя холода, потому что газ убил чувствительность. Бежал по снегу, оставляя кровавые следы, и кричал — одно и то же слово, которое Артём не мог разобрать. Тибо-Бриньоль стоял на месте, раскинув руки, и смотрел в небо. Лицо его было спокойным — даже блаженным. Он улыбался, и слёзы текли по щекам, замерзая на морозе мелкими ледяными крупинками.

— Жанна, — шептал он. — Жанна, я иду к тебе. Подожди немного. Я уже почти пришёл.—Потом он упал. Просто осел в снег, как подкошенный, и замер. Артём не знал, жив он или нет. Слободин и Колеватов держались вместе. Они стояли спина к спине и оглядывались, будто отражали атаку невидимых врагов. Их лица были перекошены от ужаса, глаза бешено вращались, руки сжимали ножи — те самые, которыми они резали палатку.

— Отойдите! — кричал Колеватов. — Не подходите! Мы будем защищаться!

— Кто? — спросил Слободин. — Кого ты видишь?

— Их! — заорал Колеватов. — Много их! С волчьими мордами! Эти твари хотят нас сожрать!—Они начали размахивать ножами — хаотично, страшно, не глядя. И в какой-то момент Слободин зацепил лезвием плечо Колеватова. Тот взвыл, отшатнулся — и в этот момент пространство сжалось снова. Артём увидел это, увидел, как воздух между ребятами стал плотным, как желе, как начал пульсировать, сжиматься и разжиматься с огромной частотой. Увидел, как Колеватов и Слободин замерли на секунду, будто их сфотографировали, а потом их тела бросило в разные стороны, как тряпичных кукол. Когда они упали, их грудные клетки были вмяты внутрь. Сломанные рёбра пробили лёгкие. Кровь хлынула изо рта, окрашивая снег в алый, розовый, а потом — в чёрный. Артём хотел закричать, но не смог. Голос застрял в горле. Золотарёв стоял на четвереньках, как животное, и смотрел на свои руки. Они светились — не голубым, как снег, а красным, пульсирующим, болезненным. Кожа на них трескалась, слезала лоскутами, обнажая мясо, и мясо тоже светилось.

— Какого хрена? Что со мной происходит?..—Он попытался встать, но тело не слушалось, шатаясь упал лицом в снег и больше не шевелился. Дятлов пытался всех собрать. Он бегал от одного к другому, кричал, командовал, пытался поднять упавших, но его никто не слышал. Он сам был бледен, как полотно, и по его лицу текла кровь из носа, ушей, даже из глаз — тонкие красные струйки, которые замерзали на морозе, превращая его лицо в страшную маску.

— Стоять! — орал он. — Не бежать! Держаться вместе!

Но никто не слушал. Потому что каждый видел своё. Каждый убегал от своего монстра. А потом из горы вышла… Люда. Артём не заметил, когда именно это произошло. Она просто появилась — из колеблющегося марева, из голубоватого свечения, будто гора родила её заново. Она была босая, в одной ночной рубашке, и на её лице застыло выражение абсолютного, вселенского ужаса. Она смотрела на то, что происходило вокруг, и не могла пошевелиться. Её губы шевелились, но звука не было. А потом пространство сжалось вокруг неё так же, как вокруг Колеватова и Слободина — но не снаружи, а изнутри. Артём услышал хруст — влажный, страшный, нечеловеческий. Увидел, как рот Люды открывается в беззвучном крике, она упала на колени, схватилась за горло и замерла. Глаза её были открыты, но они уже ничего не видели. Всё это происходило на глазах у Артёма. Он стоял на границе аномалии — там, где колеблющееся марево встречалось с обычным, нормальным миром. И видел всё. Каждую смерть, каждый крик, каждую каплю крови на белом снегу. Он пытался крикнуть — не смог. Пытался шагнуть вперёд, к ним — не смог. Ноги приросли к земле, будто кто-то держал их невидимыми руками. Он мог только смотреть. Смотреть и запоминать. А потом гора заговорила. Не голосом — вибрацией. Такой низкой, такой мощной, что Артём почувствовал, как его внутренности начинают вибрировать в такт. Желудок, печень, почки — всё задвигалось внутри, зажило своей собственной жизнью, и это было больно. Невыносимо больно. Он упал на колени. Схватился за голову, потому что в мозг будто вонзили раскалённую спицу. Мир перед глазами распался на миллион осколков — цветных, острых, режущих. Он видел прошлое, настоящее и будущее одновременно, и это разрывало его сознание на части. Он видел, как строится гора. Как внутри неё монтируют огромную сферу — “Сердце”. Как учёные в белых халатах запускают реактор, и время вокруг начинает течь вспять. Как кто-то — он сам? — падает в расщелину, проваливается сквозь время, сквозь пространство, сквозь реальность… А потом он почувствовал, как что-то невидимое и огромное, как гигантская ладонь, схватило его за грудь и швырнуло прочь. Он полетел — сквозь снег, сквозь свет, сквозь время. Со скоростью камня, выпущенного из рогатки. Мимо звёзд, мимо гор, мимо прожитых и непрожитых лет. И через мгновение — упал, в рыхлый снег. Знакомый, обычный, холодный снег. Боль в ноге вернулась — тупая, ноющая, живая. Он открыл глаза и увидел над собой небо. Серое, низкое, зимнее. Обычное небо. Без голубого свечения, без колеблющихся картинок.

— Сюда! — крикнул кто-то. — Здесь кто-то есть!

Лица. Незнакомые, в шапках-ушанках, в тёплых куртках с надписью “МЧС” на груди. Спасатели. Они наклонились над ним, что-то говорили, но Артём не слышал — в ушах стоял гул, остаточный, далёкий, как эхо. А потом сквозь толпу протиснулась она. Женщина. С распухшими от слёз глазами, с растрёпанными волосами, в зимней лыжной куртке. Лена, его жена.

— Артём! — закричала она. — Артём, родной мой! Слава богу, живой!

Она упала на колени рядом с ним, обхватила его лицо руками, целовала в лоб, в щёки, в губы — солёные, холодные, живые. И плакала. Плакала так, как плачут, когда теряют надежду — и обретают её снова, рядом с ней появилось заплаканное детское личико его дочки Сони, какая схватила его за шею и просто начала тихо рыдать у него на груди.

Артём смотрел на них и не верил своим глазам.

— Лена, Соня? — прошептал он. — Я… я вернулся?

— Вернулся, дурачок, — всхлипнула она. — Три дня тебя искали. Три дня! Мы думали, ты замёрз, думали, волки, думали, провалился куда-нибудь… А ты… откуда ты только что выпал? Тебя же здесь минуту назад не было!

Артём закрыл глаза. Он знал, что не сможет ей рассказать всей правды, во всяком случае не сейчас…а может быть, никогда. Он видел такое, что нельзя уложить в слова. Смерть группы Дятлова, он увидел что именно стало с ними, но дать логическое объяснение вряд ли смог бы, потому что не знал, как это описать.

— Лена, — еле шевеля запёкшимися губами сказал он, не открывая глаз. — Отвези меня домой. Пожалуйста. Просто отвези меня домой.

Она кивнула. И заплакала снова — уже от облегчения. Спасатели подняли его на носилки, укутали в одеяло, понесли к машине. А в его голове в это время пульсировала мысль: Он выжил. Он вернулся. Но те девять человек— они остались там. В прошлом. В снегу. На горе, которая забирает жизни. И никто, никогда не узнает правду, а он не мог её никому озвучить, потому что и сам не понимал до конца в чём она заключается?!

Глава 10. Десятый турист. Парадокс Дятлова

Артём пробыл в больнице полторы недели. Врачи обнаружили лёгкое обморожение пальцев рук и кончиков ушей — ничего серьёзного, кожа восстановится. Сильный ушиб ноги, который уже начал проходить. Множество мелких порезов и ссадин, так что физически он был почти здоров. Ментально — нет. Он не спал по ночам. Вернее, спал, но видел одни и те же сны: светящийся снег, колеблющееся марево, лица ребят, искажённые ужасом. И гул. Тот самый низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинало сосать под ложечкой. Он просыпался в холодном поту, долго сидел на кровати, прислушиваясь к тишине квартиры, и не мог понять — где реальность, а где сон. Дома было тепло, пахло пирогами и Лениными духами. Кот Мурзик, которого Артём не видел целую вечность, потёрся о ноги, замурлыкал, требуя внимания. Всё было как раньше — и одновременно иначе. Он сидел за кухонным столом, пил чай с брусничным вареньем и смотрел на Лену. Она мыла посуду, напевала что-то себе под нос, и в этом простом, обыденном жесте было столько жизни, столько уюта, столько счастья, что у него перехватило горло.

— Лен, — сказал он. — Я должен тебе кое-что рассказать.

Она обернулась, вытирая руки полотенцем.

— Что-то серьёзное?

— Серьёзное, — кивнул он. — Очень серьёзное. Ты должна знать, где я был те три дня после того, как при спуске сломал лыжи и упал в заброшенную выработку. И начал рассказывать про то как встретил группу Дятлова, про поход с ними на перевал, про пульсирующую гору, про то существо с глазом-вакуумом, про бег босиком по снегу. Лена слушала, не перебивая. Когда он закончил, она виновато улыбнулась, коснулась его руки и тихо сказала:

— Милый… я верю, что ты в это веришь. Но это звучит слишком… фантастично. Как будто ты начитался тех самых конспирологических сайтов. Если честно, мне намного важнее, что с тобой всё хорошо, а про всё остальное я не хочу даже думать.

Артём не обиделся. Он и сам бы не поверил, в рассказанное, если бы не видел это своими глазами. На следующий день, оставшись один дома, сел за компьютер. Он не знал, что ищет. Может быть, подтверждение тому что он пережил — любое, даже самое маленькое — что то, что подтвердило бы, что всё было реальным. Кроме этого, надеялся найти в интернете фотографии или документы, которые объяснили бы всё. Он не знал. Он просто открыл браузер и начал искать.“Гибель группы Дятлова”, — напечатал он в поисковой строке. Результатов было тысячи. Статьи, форумы, документальные фильмы, любительские расследования. Он читал всё подряд, впитывая информацию, как губка. Смотрел на фотографии тел — те самые, которые когда-то шокировали весь мир. Странные травмы внутренних органов, ожоги на одежде. Следы радиации на некоторых вещах… Странное, леденящее душу чувство росло в нём: он видел всё это. Не на фотографиях — вживую. Той ночью. На склоне Холатчахль. Он углубился в чтение. Версия за версией — лавина, ураган, инфразвук, испытания оружия, нападение манси, секретные агенты КГБ, НЛО. Каждая теория была безумнее предыдущей, и ни одна не объясняла всего. Ни одна! Уже к вечеру у него голова пухла от переизбытка информации, хотелось бросить всё и выключить компьютер, но тут попалась скупая заметка в одном из рассекреченных сборников Минобороны СССР (документ был помечен “для служебного пользования”, но кто-то выложил скан в сеть). В конце 1950-х на Урале проводились сверхсекретные испытания под кодовым названием “Проект „Резонанс-59“ (иногда в переписке упоминался как “Объект ГМР”). Официально — “эксперимент по изучению усиления естественных геомагнитных аномалий для создания нового вида оборонительного оружия”. В реальности — установка, размещённая глубоко внутри горы. Компактный ядерный реактор (прототип, работавший на принципе самоподдерживающейся цепной реакции) питал гигантский электромагнитный резонатор. Учёные и военные рассчитывали создать оружие, способное на расстоянии вызывать у противника массовую панику, галлюцинации и дезориентацию: низкочастотные поля, усиленные естественными магнитными аномалиями региона, должны были нарушать работу компасов, радиосвязи и даже воздействовать на психику. “Бесшумный щит”, как его называли в отчётах. Идеальное оружие холодной войны — без взрыва, без видимых следов. Место выбрали не случайно. Холатчахль и окрестности лежали точно на одной из самых мощных геомагнитных аномалий Северного Урала. Учёные надеялись, что природный “усилитель” позволит добиться эффекта при минимальной мощности. Испытания шли в режиме строгой секретности. Лаборатория была вырублена в толще породы, замаскирована под геологическую выработку. Группа Дятлова оказалась там чисто случайно. Они поставили палатку точно в зоне действия экспериментальной установки в момент, когда та была активирована для очередного тестового цикла. Артём вспомнил свои видения: людей в белых халатах, бетонные коридоры внутри горы, мерцающие панели приборов, низкий гул реактора. Всё совпадало. После гибели девяти туристов (официальная версия — “непреодолимая сила природы”)испытания срочно свернули из-за большого наплыва всякого рода исследователей пытающихся докопаться до реальной причины гибели группы Дятлова, что могло вскрыть сверхсекретный объект со всеми вытекающими отсюда последствиями. Лабораторию законсервировали, входы и шахты взорвали, засыпав тысячами тонн породы.—Артём откинулся на стуле. Экран монитора светился холодным светом.Читая дальше, он наткнулся на пост одного из участников форума — человека, который утверждал, что имеет доступ к рассекреченным документам ФСБ. Пост был датирован 2015 годом, и в нём говорилось о том, что ядерный реактор нельзя просто “выключить”. Он продолжает работать — на минимальной мощности, в режиме тлеющего, почти незаметного распада. И продолжает взаимодействовать с кристаллической решёткой горы. Раз в 20–25 лет, когда накопленная энергия достигала критической массы, происходил спонтанный выброс — локальное искажение пространства-времени, которое открывало “окна” между эпохами. Эти выбросы были непредсказуемыми, короткими (длились от нескольких секунд до нескольких минут) и крайне опасными для всего живого в радиусе нескольких километров. Первый выброс произошёл в 1959 году — и убил группу Дятлова. Второй — в 1981 году. Тогда в районе Холатчахль пропала группа туристов из Перми. Их нашли только через месяц — все девять человек погибли при странных, необъяснимых обстоятельствах. Дело засекретили. Третий — в 2003 году. Бесследно исчезла группа геологов, работавшая в отрогах горы. Поиски не дали результатов. Официальная версия — сход лавины. Четвёртый — в 2025 году… Артём тогда ещё не знал об этом, но через несколько месяцев после его возвращения новости облетят все мировые СМИ: в районе перевала Дятлова зафиксирована мощная геомагнитная аномалия, сопровождавшаяся свечением неба и странными звуками. Спасатели эвакуируют туристические группы в радиусе ста километров. Никто не пострадал — в этот раз. “Система закольцована, — писал автор поста. — Реактор создаёт искажение времени, искажение времени запускает реактор. Это замкнутый круг, который невозможно разорвать, не уничтожив гору целиком. А гора — это не просто скала. Это часть Уральского хребта, одна из древнейших горных систем на Земле. Уничтожить её невозможно. Остаётся только ждать следующего выброса”. И дальше — слова, от которых Артём похолодел: “Любой, кто окажется в зоне выброса, может быть переброшен во времени. Чаще всего — в прошлое, в момент первого запуска реактора, 1 февраля 1959 года. Но известны случаи перемещения и в другие эпохи. Некоторые из этих людей возвращаются. Большинство — нет. Те, кто возвращается, никогда не могут доказать, что с ними произошло. Им не верят. Они остаются одни со своей правдой.” Он сидел и смотрел в монитор словно снова выпав из этой реальности. Он не был членом группы Дятлова. Его не было в списках. Он появился из ниоткуда, из другого времени, и стал свидетелем того, что не должно было увидеть ни одно живое существо. Он видел их смерть. Он слышал голос горы. Он прошёл сквозь ад и вернулся. И теперь только он один знал правду. Но эта правда была страшнее любого кошмара. Потому что она не давала утешения. Не давала ответа на главный вопрос — зачем? Зачем всё это? Зачем реактор? Зачем эксперименты? Зачем девять случайных жизней, принесённых в жертву безумной идее управлять временем? Он не знал. И, наверное, никогда не узнает. На душе у него было пусто. Потому что он знал: он вернулся не совсем тот, кто уходил. Часть его осталась там — на склоне Холатчахль, в светящемся снегу, среди криков умирающих и безмолвного, всевидящего ужаса. И эта часть никогда уже не вернётся. Гора Холатчахль стоит до сих пор. Она стоит там же, где и всегда — на Северном Урале, в тысяче километров от ближайшего города, среди тайги и снегов. Внутри неё, глубоко под землёй, всё ещё гудит реактор — который не могут остановить. Он гудит, разогревается, накапливает энергию. Раз в двадцать лет он выдыхает облако искажённого времени, и тот, кто оказывается рядом, может уйти в прошлое и не вернуться. Туристы по-прежнему ходят на перевал Дятлова. Они ставят палатки на склоне, фотографируются на фоне седловины, оставляют цветы и записки. Они не знают, что под их ногами — на глубине тридцати метров — работает машина, которая убила девять человек. И которая, возможно, убьёт ещё. За окном тихо падал снег. Он, десятый турист, пытался предотвратить то, что сам же и запустил, вернувшись в 1959-й. Его присутствие изменило прошлое — но не так, как он надеялся. Не отменило трагедию, а возможно, сделало её ещё страшнее, ещё безумнее, ещё загадочнее для тех, кто спустя десятилетия будет ломать голову над версиями и догадками. Это и был тот самый парадокс, о котором если бы узнали — назвали бы, наверное, “Парадоксом Дятлова”. Не потому, что Игорь Дятлов был физиком или математиком. Он был просто туристом, комсомольцем, командиром, который повёл своих ребят в горы и не вернулся. Но его имя осталось. Оно стало символом загадки, которую никто не может разгадать. Загадки, у которой нет ответа — потому что ответ лежит за гранью линейного времени, в петле, где причина и следствие меняются местами, где спасатель становится палачом, где прошлое нельзя изменить, потому что ты уже изменил его, ещё до того, как родился. Артём улыбнулся в пустоту кухни, горько, устало, но с каким-то странным облегчением. Теперь он знал правду. И эта правда была страшнее любых страшилок и версий, что выдвигали разные люди — журналисты, блогеры, исследователи, энтузиасты. Страшнее теории о лавине, о ракетных испытаниях, о секретном оружии, о нападении манси, о НЛО, о сходе снежной доски, о шаровой молнии, об инфразвуке, о ядовитых грибах, о самовозгорании, о временной петле, о чём угодно ещё. Правда была проста и чудовищна одновременно: всё, что случилось с группой Дятлова, случилось потому, что он, Артём, попытался это предотвратить. Парадокс замкнулся. Круг сомкнулся. Время, которое должно было течь прямо, как река, свернулось в петлю, в узел, в гордиев узел, который нельзя разрубить — можно только принять.

И он принял.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге