Десерт детства

Весь текст

Оглавление

Предисловие. 4

Молочная кухня, младенцы и быт. 5

Здесь и сейчас. 7

Электропоезд отправляется в прошлое. 8

Телевизор «Рубин». 11

«Дисней» в выходные. 13

Квартира. 17

Божьи коровки и детские страхи. 26

Общежитие и сахарные петушки. 29

«45 — баба ягодка опять». 32

Бабушка. 32

Детский сад. 33

Гастрономические изыски. 34

Дача. 39

Кукольная история. 50

Китайский рынок. 53

Парк. 55

Сказочный мир. 56

Ковер. 58

Целительство. 59

Новый год. 61

Приходит зима. 63

Именины и мыльные пузыри. 65

Велосипед. 67

Верба, Пасха и ручейки. 68

Речка. 69

Загорелое лето. 70

«Классики». 72

«Краска, домой!». 73

«Магазин». 74

Тарзанка. 76

Киоски. 77

Кассеты и анкеты.. 78

Дневник детства. 79

Про нелюбовь. 81

Восемь. 83

Чем пахнут гладиолусы.. 84

Первоклашка. 86

Перемены.. 89

Гадкий утенок. 91

«Синие горы». 93

Мама. 94

«Ну что за дети нынче!». 98

Красота. 101

Послесловие. 103

Предисловие

Сахар. Крупный сахар и мокрый хлеб... Божественно! Не ели такое? Тогда попробуйте прямо сейчас. Возьмите хлеб, желательно свежий. Отрежьте хрустящий ломоть (вкуснее всего, конечно же, свежая поджаристая корочка).Смочите хлебный мякиш водой, затем посыпьте обычным сахарным песком. А теперь кусайте! Вкусно?.. Вы засмеетесь: разве это может быть вкусно? К тому же на прилавках такое изобилие выпечки, а в кафе вам подадут изысканно украшенный и тающий во рту десерт. Да вы и сами можете испечь что-нибудь этакое и порадовать себя и домочадцев — разумеется, если вы не на диете или не придерживаетесь правильного питания: нынче это в тренде.

Не удивишь никого хлебом с сахаром. А раньше, буквально два десятка лет назад, можно было еще как удивить. Я буду часто упоминать подобные гастрономические изыски. Очень хочу, чтобы, перелистнув последнюю страницу книги, вы обязательно отправились на кухню и приготовили десерт. Десерт моего детства!

Моя цель — напомнить вам о простых вещах, которые вы позабыли. А может, вы даже не подозреваете о том, что когда-то они существовали? Я расскажу вам о любопытных деталях своего детства — возможно, и вашего детства тоже. Берусь предположить, что вы не раз улыбнетесь, ну а где-то взгрустнется — как же без грусти?

Я предлагаю вам посмотреть на мир глазами ребенка, оставив взрослые проблемы. Да, мы помним, что нельзя втиснуться в детское платье: как ни пытайся, оно разойдется по швам. Но можно взять его в руки, встряхнуть, положить на колени — и любовно разгладить каждую складочку.

Молочная кухня, младенцы и быт

В год, когда распался СССР, я была розовощёким пухлым карапузом. Тогда на прилавках не было разнообразия молочных смесей и растворимых каш, а единственная имевшаяся в продаже смесь «Малютка» мне не подошла — после нее у меня сильно обсыпало щеки. Поэтому основными поставщиками моего питания были организация под названием «молочная кухня» и бабушки из соседних поселков, которые продавали коровье молоко в трехлитровых банках. Это молоко было для меня и питьем, и едой. На молоке варились каши — в основном, конечно же, манная, которая нынче признана бесполезной и даже вредной. Современные мамы и слышать не хотят об этом страшном-престрашном блюде. Может, потому что врачи его уже не рекомендуют, а может, потому что сами переели его в детстве. Помните те самые комочки каши? Их нельзя было проглотить, не поморщившись… Но факт остается фактом: я и миллионы таких, как я, выросли на жиденькой манке и трехлитровых банках коровьего молока. Грудное молоко считалось «жидким», «синим», «пустым», и вообще «ребенок им не наедается». Горячие споры о питании грудного младенца ведутся до сих пор — оставим же спорящих наслаждаться дебатами дальше.

К молочным продуктам я всегда относилась с любовью, будь то молочные супчики с мелкой разваренной лапшой и рожками или гречневая и рисовая кашки. Но больше всего я обожала овсяную кашу. Нет, не привычный геркулес: именно кашу из крупы, которую нужно сначала промыть, а потом долго-долго варить-наваривать. Со сливочным маслом… Ну вы ведь пробовали такую хоть раз? С кусочком черного хлебушка с сыром или маслицем. Красота!

На таком питании я очень растолстела, а пухлый младенец — здоровый младенец. По крайней мере, так считало большинство бабушек. Ну, и моя бабушка, разумеется, не была исключением: «Ты даже не могла ходить, я на руках тебя до пяти лет носила!» — с гордостью рассказывала она. Вот зачем, спрашивается, было надрываться и таскать дитятко, которое и само могло топать? Ох уж эти бабушки…

А как наши бабушки и мамы обходились без стиральных машин, без мультиварок и микроволновок? Этим вопросом задаются многие современные женщины. «Родилась я зимой, как вы со мной гуляли? — спрашиваю. — “Либеро” и в помине не было… Вот как?» Бабушка разводит руками: «Находили выход. Подгузники делали из пеленок. Гладили, стирали вручную».

У каждого младенца во рту латексная соска «ромашка», на голове — смешной чепец. Тугое пеленание, купание в слабенькой марганцовочке, однотипные коляски без перекидных ручек и больших капоров. Бабушка любит вспоминать, как нашу коляску украли: «Пятый этаж — занесли ребенка домой с прогулки, вернулись — коляски нет. Обидно! Да что поделаешь…»

Вечером меня усаживали на диван и обкладывали подушками со всех сторон — начиналась очередная серия «Богатые тоже плачут». Сути сериала, конечно, я не понимала, но чинно сидела в подушках, усердно глазея на мельтешащие картинки удивленными глазенками, и мусолила в руках печенюшку или яблочко.

Рассматриваю свои детские фотографии, сделанные в местном фотосалоне. На них я запечатлена на фоне фотообоев с синим морем, с обязательной пластмассовой игрушечкой в руках. Такие фотографии всегда подписывались в уголке: «Дашеньке 2 года 11 месяцев» и любовно вставлялись в детский фотоальбом. Одна из моих любимых — та, на которой мама (очень молодая, в ситцевом халатике) держит меня, толстую ляльку, на руках.

Мне кажется, в таких фотографиях больше тепла и души, чем в сотне снимков, сделанных на новомодный айфон последней модели. Вы в манной каше, пухлый пальчик во рту, и вы улыбаетесь своей беззубой, но такой прелестной улыбкой. Факт остается фактом — мы были детьми. Нас наряжали в костюмы принцесс, рыцарей, а теперь на нас смотрят «маленькие взрослые» в стильных костюмчиках… Я не знаю, плохо это или хорошо. Наверное, это просто по-другому.

«Мыльница» и пленка на 36 кадров. Это означало, что можно щелкать до бесконечности! А потом удивляться, что большинство кадров засвечено или у всех людей на фотоснимке закрыты глаза…

Тогда мы с родителями жили у бабушки, папиной матери. Даже сейчас такое не редкость, ну а тогда это было повсеместно: у молодых родителей не было своего гнездышка, поэтому ютились в тесноте, да не в обиде, пока не появлялась своя жилплощадь. Тогда новая ячейка общества съезжала, и у нее начиналась совершенно новая жизнь.

Здесь и сейчас

Два года назад не стало мамы. Я впервые столкнулась со смертью, ощутила ее дыхание близко-близко. Мама умерла в маленькой больнице нашего провинциального городка. Я знала, что это когда-нибудь произойдет, но ведь «когда-нибудь» наступит нескоро, это же не «завтра» и не «через неделю».

Нам кажется, что наши близкие вечны, но однажды выясняется, что это не так. Тебе сочувствуют, суют платочек в ладошки, а слезы капают, превращаясь в водопад, который сносит всё на своем пути. И ты закрываешь руками лицо, поправляешь платочек на голове — только бы не видеть сочувствующие лица, венки, цветы — весь этот балаган… Я считаю, что вся эта бутафория необходима именно живым. Зачем вы несете усопшим огромные букеты? Дарите цветы живым, будьте рядом с ними. Пока вам дана возможность обнимать — обнимайте, говорите ласковые слова: всё это не вечно.

…Был прекрасный июльский день. Солнце уже заливало светом детскую площадку, на которой я гуляла с сыном. «Опять бабушка названивает, да еще и с самого утра», — раздраженно подумала я, увидев входящий звонок. Бабушка всегда звонит не вовремя, и не пытайтесь уверять, что вы всегда отвечаете своим родным сразу же, без всяких там «потом перезвоню». Ни за что не поверю! Но именно тогда что-то заставило меня ответить сразу же.

«Твоя мать умерла», — бабушка очень редко называет мою маму мамой. Она всегда была «матерью». Я и сама редко называла ее мамой… Я слышала бабушкины слова, но солнце всё так же ярко светило, сынишка дергал меня за руку, где-то рядом смеялись дети — а я не знала, что мне делать и что я чувствую. Моей мамы больше нет. Она умерла — сегодня. Я не понимала, что я ощущаю и что должна ощущать.

Надо было отпрашиваться с работы и бежать на электричку.

Электропоезд отправляется в прошлое

Вокзал меня встретил кофе. Я всегда покупаю кофе в дорогу: он меня бодрит, бумажный стаканчик отдает свое тепло, и это ощущение теплоты — словно от человеческой ладони — успокаивает. Бариста редко скучают в аэропортах и на вокзалах — там за кофе всегда выстраиваются очереди. Обычно я беру раф или капучино с молочной пенкой. На этот раз купила капучино.

Одета я по-походному: мужская клетчатая рубашка с капюшоном на черных маленьких пуговицах, под ней — темная облегающая футболка. Джинсы, кеды, рюкзак. Французская коса — с недавнего времени я начала отращивать свой натуральный, родной цвет. Почему раньше он казался мне ужасным? Природа редко ошибается. Создавая образ, она продумывает цветотип до мелочей. Я, кареглазая темно-русая шатенка по ее задумке, восемь лет ежемесячно наносила на себя пену-мусс из масс-маркета, делая это крайне неумело: обязательно задевала уши, окрашивая их в иссиня-черный цвет. Конечно, я побывала и рыжей, и блондинкой — но почему-то именно черный въелся в мои волосы на восемь долгих лет.

Именно мама была инициатором моей первой покраски волос — ничего страшного она в этом не видела. Часто я еще школьницей приезжала к ней, чтобы она помогла мне в этом нелегком деле. Сама мама постоянно закрашивала седину оттенками «темный баклажан», «баклажан» с красным отливом. Однажды она выбрала «горький шоколад» — получился практически черный цвет.

…С собой я не взяла никаких вещей — ведь еду на один день.

Как я люблю вокзалы и аэропорты! Там ты можешь начать новую жизнь — хоть сейчас. Достаточно приобрести билет — и рвануть куда-нибудь. В чем есть, хоть в кедах и футболке. В рюкзаке главное сокровище — зарядное устройство от телефона. Без телефона человек как бы выключен из жизни. И как только мы раньше обходились без них?

А сегодня я еду к маме, ведь ее больше нет. Звучит как-то неправдоподобно: все есть, а ее нет! И она больше никогда не пошутит, не чмокнет меня в щеку, оставив на ней след алой помады, не скажет мне: «Пока, зайчик!»

Она всегда говорила что-то подобное, когда уходила. Мне нравилось наблюдать, как она достает косметичку и начинает «наводить марафет». Накладывает тональную основу, красит ресницы — и наконец губы. Ярко-красной помадой. Всегда. Я редко видела свою маму без яркой помады. Без нее она была такой нежной в своем ситцевом цветастом халатике! А с помадой превращалась в леди-вамп и становилась вдруг чужой и холодной. Помада была финальным и обязательным штрихом. Ее нанесение означало, что мама сейчас уйдет, и я чувствовала одновременно тоску и облегчение.

Когда сидишь в зале ожидания, чувствуешь себя песчинкой среди всех этих незнакомых людей, среди поездов, электричек. Ты боишься пропустить свой поезд, всё время вслушиваешься в объявления и посматриваешь на электронное табло… Я поспешила на электричку.

Пригородный поезд мчал меня. До моего города всего два часа езды, но он мчал меня дальше, в прошлое. Я села у окна. Когда идешь по вагонам, всегда видишь одиноко сидящих у окон людей и надеешься, что в следующем вагоне найдется свободное место именно у окна. Ты усядешься и будешь наблюдать, как за окном меняются пейзажи, а может, наденешь наушники и включишь плей-лист, а может, уткнешься в телефон или в книгу. Люди выходят на станциях, а ты едешь дальше. Один выходит — его место занимает другой. Контролер проверяет билет и желает счастливого пути. Мы все чужие, но нас объединяет одно — этот поезд.

Я закрыла глаза, запрокинула голову… Стук колес не давал уснуть. (Наверное, так начинаются многие фильмы и книги.)

Моя родина — маленький провинциальный городок на Дальнем Востоке. Здесь я родилась, здесь прошло то самое детство, о котором я вам рассказываю, здесь закончила школу, здесь впервые влюбилась. Каждый камень знает меня ребенком, каждая трещинка на асфальте мне знакома. Это не просто город. Это мои воспоминания, от которых и сладко, и горько.

Здесь все размеренно: лениво передвигаются автобусы, неторопливо идут пешеходы. Здесь один кинотеатр с классическим названием «Родина». На улицах нет пробок. Объехать город можно за 20 минут, а обойти — за час. Пешеходные переходы маленькие, светофоры тоже маленькие, будто игрушечные. Совсем недавно обновили детскую областную больницу, построили ЗАГС, роддом и женскую консультацию, гипермаркеты и жилые комплексы — но ритм города остался прежним. Есть такие города, над которыми время не властно.

Каждый, кто сюда приезжает, говорит, что город душевный. Самый настоящий «городок», где без спроса ходят в гости. Таких теперь мало, очень мало — и в этом его прелесть, как в пухлой булочке с изюмом или маком, затесавшейся среди изысканных ресторанных десертов. А может, это сдобная булка с сахаром?

Конечно, уже не прокатишься бесплатно на автобусе, стоя на коленях на сиденье в конце салона и пялясь в окно (самым любимым местом был уголок с поручнями, скрещенными в виде треугольника). Да и автобусов таких нет — длинные желтые и голубые ЛиАЗы давным-давно не выходят на маршрут. «Не отвлекайте водителя разговорами!» — предупреждающая надпись, сделанная печатными буквами, врезалась в мою память, будто что-то очень важное.

Мы жили в обычной панельной «двушке» на краю нашего небольшого городка, в спальном районе. В детстве я совсем не понимала, что такое «спальный район»: потому что в нем все спят?

Помните ли вы, каким было ваше детство?

Телевизор «Рубин»

«Рубин» — телевизор-легенда. Пульта у него, разумеется, не было; функции пульта в каждой семье обычно выполнял ребенок.

Наш «Рубин» стоял в углу комнаты, на специальной тумбе с колесиками. Длинные рожки антенны превращались в короткие — задвигались и выдвигались. Подставка для антенны с изображенной на ней лисой часто переставлялась туда-обратно — из-за помех, периодически возникавших на выпуклом экране. Если телевизор ломался — а «Рубин» ломался довольно часто, — бабушка очень огорчалась: ведь телевизор для нее был и средством связи с внешним миром, и единственным досугом.

Я обожала музыкальные клипы. Самыми любимыми были «Женское счастье» Татьяны Овсиенко и мультяшная «Маленькая страна» с Наташей Королевой. Я с замиранием сердца ждала местную программу, которая называлась «Студия Сервис»: ее ведущая, миловидная блондинка, зачитывала поздравления юбилярам, новобрачным, мамам, сестрам, братьям — так можно было поздравить человека от души музыкальной композицией. В передаче по сто раз крутили одни и те же клипы. Конечно же, лидировала Аллегрова со своей песней «С днем рождения».

С экрана неслось: «Кукла Маша, не плачь… Кукла Даша, не плачь», «Тополиный пух, жара, июль!», «Билетик в кино». Филипп Киркоров страдал из-за того, что «любовь может быть жестокой», а Маша Распутина подпевала ему: «Золотится роза чайная…»

Бабушке безумно нравился клип Евдокимова «Только ночь», она всегда делала звук погроме и подпевала.

Очень часто заказывали песню Дмитрия Маликова «Мама», группу «Краски», «Девушки как звезды» Андрея Губина, а еще «Тату», «Зимний сон» Алсу и многие другие музыкальные композиции и клипы — все они до сих пор ассоциируются у меня с детством. Клипы были эмоциональные, не клипы даже, а истории: посмотрел — будто бы короткометражку осилил. Даже сейчас на видеохостинге YouTube комментаторы нередко пишут, что раньше клипы были душевнее и до сих пор хочется их пересматривать.

Слуха у меня не было, но петь я любила — особенно детские песенки, слова которых мы под диктовку записывали на уроках музыки в школе; многие из этих текстов я до сих пор помню от начала до конца. Но пела только дома: в первом классе, когда меня хотели определить в хор, я категорично заявила, что «петь про елочку не буду». Бабушке тогда сказали, что я грубиянка. Было очень обидно, что меня так назвали: на самом деле я просто-напросто стеснялась петь на людях.

Однажды я спросила бабушку, зачем нужна музыка. Она удивилась: «А как без музыки?! Без музыки нет жизни, без музыки нельзя!» Бабушка всегда вставала рано, около шести, и, провожая мужа на работу, включала старенькое радио: слушала гороскоп, новости и, разумеется, музыкальные передачи любимой радиостанции «Маяк», так что заводная «Малиновка» звучала у нас на кухне с самого утра, а по выходным я просыпалась под «Гармонь любимую» и «Городок». Иногда бабушка напевала «Эй вы там, наверху!» или «Потолок ледяной, дверь скрипучая». Если она пела, это означало, что у нее отличное настроение.

Бабушка обожала старые фильмы: «Белые росы», «Афоню» и, конечно, все классические «новогодние» фильмы — «С легким паром», «Иван Васильевич меняет профессию». Благодаря ей я пересмотрела их много-много раз.

Помню, как мы любили всякие общественно-научные программы, а еще «Криминальную Россию»: когда звучала тревожная музыка, возвещавшая начало этой передачи, бабушка прибавляла звук и меня обязательно звали к просмотру — «чтобы знала, как оно в жизни бывает». С детства мне внушали, что в мире полно маньяков, но — к сожалению или к счастью — моя детская психика такую информацию воспринимать отказывалась. На уме было совершенно другое: мультики, куклы, игры — в общем, как и положено среднестатистическому ребенку. Тем не менее с бабушкой я не спорила и послушно смотрела каждую серию про очередного Чикатило — так она готовила меня к реалиям взрослого мира.

Смутно вспоминается передача «Человек и закон» — я слабо вникала в скучные рассказы дяденьки в деловом костюме. Куда больше радовал «Сам себе режиссер» — тогда такие программы были единственной возможностью посмотреть забавные видеосюжеты. Помню, как с замиранием сердца смотрела программу «Моя семья» с рубрикой «Маска»: рассказы о чужих семейных драмах всегда трогали, а мрачная «маска» привлекала своей таинственностью. Иногда мне удавалось посмотреть «Что? Где? Когда?» — игра начиналась очень поздно, но ведь я ложилась спать не сразу после программы «Спокойной ночи, малыши!».

Каждую пятницу наше маленькое семейство обязательно смотрело знаменитое «Поле Чудес» с Леонидом Якубовичем. «Первая тройка игроков!» — торжественно объявляли с экрана, и я замирала в предвкушении. А когда очередной маленькой гостье дарили огромную нарядную куклу с шелковистыми локонами и большими глазами… Хотела ли я такую? Разумеется! Бабушка с дедушкой спорили, пытаясь угадать очередное слово, и иногда дед, обидевшись, уходил курить. В память врезалось, как бабушка всегда умилялась приехавшим на программу детям, а я жутко ревновала ее к ним, хоть и не показывала этого.

«Играем в суперигру?» — и я опять замирала: согласится, рискнет? Как же было радостно, когда игрок соглашался! А если отказывался — моему разочарованию не было предела…

Бабушка с дедушкой любили смотреть журнал видеокомиксов «Каламбур». Я не всегда понимала, над чем они так смеются, но «Деревня дураков» мне запомнилась, как и сопровождавшая ее мелодия.

«Дисней» в выходные

— Даааша… «Морозко» начинается! — будила меня бабушка, а дед недовольно фыркал: в воскресный день он любил развалиться в кресле и делать вид, что смотрит новости. Иногда он засыпал и даже тихонько похрапывал, но при попытке переключить канал резко просыпался и требовал вернуть передачу обратно.

Я шла чистить зубы и умываться в крошечную ванную комнату. На стене в ванной висел железный шкафчик с маленьким зеркалом, которое напополам делила полоса. В этом шкафчике лежали дедушкины принадлежности для бритья и гигиены. В трехлетнем возрасте я попыталась побриться тяжелым бритвенным станком деда и разрезала себе щеку его острым лезвием. Бабушка до сих пор удивляется, как у меня не остался шрам после этого эксперимента.

На полке стоял зубной порошок «Семейный» — до сих пор помню его вкус, похожий на вкус мела. Правда, мне редко приходилось им пользоваться: обычно я чистила зубы пастой «Дракоша» с привкусом шоколада. Бабушка всегда гордилась заботой о моих зубах — и действительно, тут было чем похвастаться. При малейшем намеке на кариес мы отправлялись в детскую городскую стоматологию, где мне сулили всякие игрушки и вкусности за то, что молча и безропотно терплю выпавшие на мою долю экзекуции… Наверное, в этом отношении ничего не поменялось: вы ведь тоже обещаете своим детям призы за смелость и терпение, проявленные в стоматологическом кресле? …Бабушка рассказывала, что как-то раз я попыталась самостоятельно избавиться от молочного зуба, привязав к нему нитку, другой конец которой был примотан к ручке двери. Правда, у меня не хватило духу довести этот эксперимент до конца, и зуб до поры до времени остался на своем месте.

На краю ванны — шампунь Johnson's baby «без слез»: ярко-жёлтый флакон с изображенной на нем пшеницей. Бабушка считала, что он идеально подходит для детских волос — мои, во всяком случае, после купания становились мягкими, как пух.

Помню, что во время купания я всегда сидела с тряпочкой в руках: когда бабушка начинала смывать шампунь, я прижимала ее к лицу и крепко зажмуривалась: у меня была собственная технология «без слез»…

В ванне я всегда сидела долго: играла в куклы и баловалась пушистой пеной — ее мне обеспечивала бабушка, взбивая шампунь мощной струей воды из-под крана. После купания я выходила розовощекой, в мягком махровом халатике с Микки Маусами, и рассматривала свои напаренные ладошки с четко проступившими линиями. Они были похожи на карту мира. «Когда состарюсь, они всегда будут в таких морщинах», — думала я.

После умывания — завтрак. По выходным сразу после завтрака начинались фильмы-сказки: «Королевство кривых зеркал», «Старик Хоттабыч», «Золушка», «Марья-Искусница», «Снежная Королева», «Три толстяка», «Аленький Цветочек».

Днем крутили «Веселую карусель» с мультами вроде «Халиф-аист», «Голубой щенок», «Бременские музыканты», «Антошка», «Ну, погоди!», «Крошка Енот» («От улыбки станет день светлей!»), «Теремок» (про старый буфет и медведя с комаром), «Обезьянки» («В каждом маленьком ребенке — и в мальчишке, и в девчонке…»), «Про львенка и черепаху» («Я на солнышке лежу»).

А еще — «Паровозик из Ромашкова», «Котенок по имени Гав», «Вовка в тридевятом царстве», «Золотая антилопа», «Трое из Простоквашино» («Усы, лапы хвост — вот мои документы!», «Нашу маму и тут и там показывают»), «Малыш и Карлсон» («А я сошла с ума — какая досада!»), «Бобик в гостях у Барбоса», «38 попугаев», «Жил-был пес» (и ставшая крылатой фраза «Щас спою!»), «Летучий корабль» (бабушка всегда пела песню из того мультфильма: «Ах, жизнь моя — жестянка…»).

Ну и, конечно, милый Чебурашка с крокодилом Геной, кот Леопольд («Ребята, давайте жить дружно!»). А еще «Кошкин дом» («Тетя, тетя кошка, выгляни в окошко!»), «Мама для мамонтенка» («По синему морю к зеленой земле плыву я на белом своем корабле…»), «Маугли» («Мы одной крови — ты и я!»).

А канал «Дисней» в выходные! «Русалочка Ариэль», «Спасатели», «Утиные истории»... Как же мы ждали эти мульты! Их нельзя было найти в интернете — компьютера дома не было. «Арабскааааая ночь!» — неслось из телевизора, и я мчалась к экрану. Потом родители отдали нам свой видеомагнитофон — бабушка настояла: «Дашке мультики включать надо! А им зачем?»

Так дома появились кассеты с мультфильмами: «Том и Джерри», мой любимый «Леди и Бродяга»… За щекой во время просмотра — карамельки «Дюшес», «Гусиные лапки» или разноцветные камушки «Монпансье». Еще бабушка покупала арахис в разноцветной глазури. Он был упакован в красивые жестяные коробочки, которые потом, конечно же, не выбрасывались: в них хранили нитки, иголки и прочую мелочь.

Когда по телевизору шел сериал «Покемон», двор моментально пустел: все дети от 8 до 12 лет прилипали к экранам. Это аниме завладело нашими умами и сердцами — мы считали дни, часы, секунды до новой серии… Мир вымышленных персонажей со сверхспособностями стал для нас новой прекрасной Вселенной. Наверное, даже «Человек-паук» никогда не набирал такой рейтинг…

Мы собирали круглые фишки, наклейки, значки — все-все, что было связано с покемонами. Эволюция этих существ завораживала: покемоны могли все! Летать, быстро бегать, плавать, а главное — переходить на новый уровень. Вскоре игра обрела дурную славу: в надежде взлететь дети выпрыгивали из окон, вообразив себя покемонами… Мы из окон не прыгали, но почти каждый день играли в круглые фишки «Покемоны» — то выигрывая, то проигрывая заветные жетоны. У каждого была своя стратегия игры. Ребята, сумевшие повысить свое мастерство, запросто могли лишить соперника всех его фишек. Было обидно, но игра есть игра. Правила жесткие, но справедливые: все фишки, перевернутые лицевой стороной, доставались победителю…

Телесериал «Телепузики» с его Лялей и По очень забавлял бабушку и дедушку («Чего только не выдумают!»), а по утрам, когда я собиралась в школу, бабушка включала «Улицу Сезам» с запомнившимся мне Зелибобой. Как же не хотелось отправляться в школу! Дома ведь тепло и уютно, а за окном — темно и морозно.

Реклама тоже была мультяшной и интересной: «Просто добавь воды!», «А у нас Фиеста…», «Где был? Пиво пил!», «Blend-a-med» с экспериментом над яйцом, «”Баунти” — райское наслаждение!», «…Но футболка сухая и совсем не пахнет!».

Больше других мне нравилась реклама пива Efes Pilsener с серфингистом, который так лихачил на волнах и манил свободой. Когда начиналась эта реклама, я сидела как зачарованная.

Днем — «Угадай мелодию», а вечером — загадочные «Секретные материалы» с Малдером и Скалли, и «Комиссар Рекс», и «Улицы разбитых фонарей»…

Когда вышел «Титаник», все девчонки пищали от восторга — и я в том числе. Конечно, меня, восьмилетнюю, захватила любовная история, а никак не крушение легендарного лайнера. Что уж говорить об «Унесённых ветром»! После просмотра этого сериала моих кукольных мужчин-Кенов звали не иначе как Ретт.

Отдельная история с индийскими фильмами — очередная «Зита и Гита» захватывала с головой. Мы с подругами представляли себя индианками: надевали пледы и покрывала — как сари — и танцевали замысловатые танцы. На лоб обязательно прилеплялась звездочка из набора наклеек на уши. Я проколола уши в 14 лет— по нынешним временам очень поздно, — но это не мешало экспериментировать с клипсами и наклейками. Бабушка рассказывала, что в детстве я пыталась проколоть себе уши самостоятельно и даже успела разогреть швейную иголку на пламени спички, но довести эксперимент до конца побоялась.

Вышел фильм «Один дома» (его и сейчас показывают по ТВ). Эта комедия покорила весь мир, ее хоть каждый год можно пересматривать перед Новым годом и Рождеством…

После первого класса на лето меня отдали на продленку. Однажды всю группу повели на просмотр фильма — в нашем спальном районе был маленький кинотеатр, он находился в бомбоубежище. Этот самый первый фильм, увиденный в кинотеатре — про мальчика и собаку, — был таким трогательным, что я рыдала… Сейчас в этом бомбоубежище расположилось мини-кафе с яркой вывеской «Китаечка» (что поделать: любовь к аляповатости — отличительная черта провинциальных городов).

Квартира

В нашей квартире было две комнаты: одна — моя (ее называли всегда «комнатка», и это название за ней закрепилось), а вторая — зал, который ночью был спальней дедушки и бабушки, а днем становился нашей гостиной.

Зал был довольно большим. Бабушка часто переклеивала в нем обои, обычно выбирая причудливые узоры или композиции из осенних листьев — дизайн, к которому часто тяготеет старшее поколение. Потолок тщательно побелен — впрочем, как и остальные потолки в квартире.

На потолке висела люстра со снимающимися резными подвесками, имитировавшими хрусталь. Раз в несколько месяцев бабушка снимала ее, мыла мыльной водой — и люстра снова блестела. Еще на потолке можно было обнаружить жирные пятна: во-первых, от моих игрушек-лизунов, а во-вторых — от убитых комаров. Если залетал большой комар, бабушка гонялась за ним с тряпкой, а я «мочила» его книгами: подкрадывалась и тихонько «шлепала», оставляя кровяной след; бабушка, ругаясь, пыталась стереть его мокрой тряпкой. (Такие тряпки мы делали из ненужной одежды — маек, моих полинялых футболок. Чаще всего они использовались на кухне — в качестве ветоши.)

На окнах в зале — плотные шторы и тюль. У стены — громоздкий шкаф с зеркальными дверцами и всякой всячиной. Именно в него пряталась лучшая посуда, которой пользовались только по особым случаям, и хрустальные рюмочки для крепких напитков. Один из ящиков был примотан веревочкой — сломался, а чинить его никто не собирался. Ящик так и норовил сорваться с веревочки и однажды даже набил мне шишку.

В этом же шкафу хранились старые письма, старые календари и, самое главное, — все наши фотоальбомы.

Бабушка очень возмущалась, когда я начинала рыться в шкафу. У нее до сих пор хранится огромная коллекция отрывных календарей с пожелтевшими листочками. В одном из календарей она отмечала те дни, когда меня посещали мама или отец. Иногда они приходили вместе, но такое бывало только по праздникам: например, на Новый год.

Хранились в шкафу и старые письма моего отца из армии — о том, как он скучает по нам: маме, бабушке и мне. Не верится, что совсем недавно люди писали друг другу письма — другой связи ведь не было, — и томительное ожидание вознаграждалось конвертом с дорогими сердцу буквами. Чаще всего каждое письмо перечитывалось несколько раз…

Я очень любила все это рассматривать и листать. В нижней части шкафа, за дверцами, одна из которых постоянно соскальзывала с петель, хранились бабушкины журналы с домашними советами и с любовными романами.

У стены стоял раскладной диван с деревянными ручками и такие же кресла, там же размещался маленький журнальный столик. Между подлокотником кресла и столом было пространство, куда я могла просунуть ноги, чтобы подразнить кошку, — она всегда любила «поохотиться» за детскими пальчиками. Иногда я привязывала фантик к ниточке — получался шелестящий бант — и бегала из одной комнаты в другую, заставляя кошку выполнять кардиоупражнения. После 20 минут такой беготни она высовывала розовый влажный язычок и тяжело дышала. «Загоняла! Оставь животное в покое», — возмущалась бабушка.

За журнальным столиком проходили ужины — кто-то сидел за столом, а кто-то располагался на диване. Диван обязательно застилался желтым покрывалом с бахромой; такие же надевались и на кресла.

Конечно, сердце гостиной — «Рубин» — со временем заменил более современный телевизор.

У стены стоял большой тяжёлый шкаф, предназначенный для хранения одежды и постельного белья. Я в нем часто пряталась, когда мы с подружками играли в прятки у нас дома. Как же трудно было протирать на нем пыль! Приходилось залезать на табурет и вставать на носочки, рискуя свалиться.

Свои блузки и кофты бабушка навешивала на угол тяжелой межкомнатной двери.

Пол зала был застелен большим серым паласом с огромными красными розами, на который постоянно липла кошачья шерсть. На стене над диваном висел толстенный зеленый ковер. На него бабушка вешала игрушки, которые я мастерила на занятиях в кружке по вязанию. Вязаные мишки и зайчики, подвешенные за ниточку, выглядели немного странно, но гордость тем, что их связала именно я, смягчала некоторую сомнительность этой картины.

Если бабушка затевала уборку, она обычно длилась полдня, а потом мы шли гулять. Думаю, можно не уточнять, что в уборке я принимала самое непосредственное участие: все мы в детстве были мамиными или бабушкиными помощницами.

Бабушка часто переставляла мебель — в одиночку передвигала комод, шкафы, диван… Не знаю, как у нее хватало сил, но ей определенно нравилось вносить в интерьер что-то новенькое.

Во время уборки я протирала пыль на серванте, вытирала каждый пузырек — и одеколон «Шипр» ярко-зеленого цвета, и «Огуречный». Запах у одеколона был слабый, но жутко спиртовой; часто бабушка делала мне из него компрессы: увлажняла им вату, прикладывала на горло, заматывала бинтом, а затем укутывала теплым зимним шарфиком. Становилось тепло и даже жарко…

Одеколон помогал и в других случаях: когда очередной фломастер прекращал писать, он заправлялся тем же «Шипром». Делалось это так: «попка» фломастера вытаскивалась (чаще всего зубами), и внутрь заливалась пара капель одеколона — впрочем, иногда ограничиться парой капель не удавалось, и одеколон стекал по запястьям. Далее «попка» закрывалась, и фломастер должен был немного полежать. После этой процедуры он снова был пригоден для рисования.

Иногда я, расшалившись, вытаскивала мягкий стержень фломастера и елозила им по бумаге, пачкая руки и получая максимум удовольствия. После такого варварства, конечно, фломастер подлежал утилизации.

Помимо одеколона на серванте стояла парфюмерная вода «Кобра» в интересном флаконе: круглый черный пузырек с обвивающей его черной змеей. У змеи был металлический желтый хвост и такая же голова, украшенная вдобавок красными рубиновыми глазами. Когда пузырек опустел, бабушка не выкинула его, а оставила «для красоты». Ту же декоративную функцию выполняла и закончившаяся мамина помада: эффектный тюбик в виде лебедя гордо красовался на комоде. Эта помада не давала мне покоя, и я часто брала её поиграть.

Мамины вещи всегда притягивали меня как магнит. Мне нравилось всё: ее лаки для ногтей, заколки, резинки… Но она очень ревностно относилась к своим вещам и была не в восторге, если я брала что-то без спроса. Дома каким-то чудом обнаружились её туфли (тогда моя нога ещё помещалась в её обувь). Туфли были странные, но мне они казались обувью принцессы: тяжеленные, на шпильке, с большим бантом… Я надевала их и крутилась перед зеркалом (наверное, все девчонки так делают).

Но вернемся к уборке. После одеколона я протирала влажной тряпочкой прямоугольный белый флакон с туалетной водой «Кассандра», а потом приступала к самому сложному: моей коллекции игрушек-киндеров. Сначала они сметались в кучу со стеклянной полки (опустевшая полка тщательно протиралась тряпкой, непременно сухой), а потом каждый киндер необходимо было вернуть на его законное место. Вспоминаю свою коллекцию киндеров-пингвинов: пингвин в смокинге, пингвин с подносом, пингвин-девочка с розовыми бусами, пингвин-мальчик с букетом цветов… А еще коллекция бегемотиков, серия лягушек — лягушонок с зонтиком и лягушонок в зимнем шарфе. И свинья с милыми поросятами, и многие другие мини-игрушки, которые сейчас продают на сервисах для продаж. Для кого-то — ностальгия, для кого-то — просто игрушки.

…Нередко я занималась уборкой по собственной инициативе, меня никто не заставлял и не гонял — просто хотелось сделать приятное бабушке. Я набирала теплую воду в зеленый облезлый таз и, засучив рукава, на коленях (бабушка так делала, и я копировала) ползала по нашей «двушке»: отодвигала кресла и даже диван, чтобы вымыть под ними пол; вытряхивала половики. У нас была синяя «выбивалка» в форме цветка — для ковров и паласов. Бабушка вывешивала их во дворе на железных перекладинах, оставшихся от качелей, и выбивала из них пыль.

Стирала она чаще всего вручную, хотя у нас была стиральная машинка «Малютка»: не доверяла стиральным машинам-автоматам, боясь протечки (под нами жила вредная соседка с хорошим ремонтом). Впрочем, бабушка любила стирать и даже предполагала, что в прошлой жизни она была прачкой, не иначе.

Самый солнечный уголок в квартире — кухня. Она маленькая, не больше 8 кв.м. На окнах беленькие занавески, у стены — холодильник «Океан» (буквы с названием выпуклые, в виде таблички). На его дверцу скотчем приклеен календарь на весь год, а на холодильнике стоит шипящее из-за помех радио с длинной антенной и лежат пачки сигарет бабушки и дедушки (они никогда не прятали их, не скрывали, что курят).

Рядом с холодильником — белый раскладной стол. Во время взрослых застолий или моих чаепитий с подружками он переносился в зал (конечно же, все встречи Нового года и все дни рождения прошли именно за этим столом). Под ним два разношерстных табурета. Один из них высокий, скрипучий, с трещинами. Иногда трещины царапали кожу попы — крайне неприятное ощущение. Поэтому чаще всего сверху табурета лежала небольшая красная подушечка с вышитыми моей мамой цветами. На подушке обычно возлегала кошка (почему-то каждая из новых кошек предпочитала именно это место) и мягко разминала ее своими пушистыми лапочками. «Стирает, глянь!» — говорила бабушка, и я вслед за ней привыкла говорить, что кошка «стирает».

Посредине кухни стояла старая газовая плита, которая пропускала газ. Бабушка из-за этого очень переживала и, уходя куда-нибудь, всегда перекрывала винтик и проверяла, все ли в доме отключено. Помимо газа, перед выходом из дома отключался телевизор (вынимали штепсель из розетки) и перекрывалась вода.

Плита часто пачкалась, и, соответственно, бабушка часто ее мыла. Вытяжки у нас не было, а потому во время готовки кухня напоминала баню. Осенью, когда уже холодало, но отопление еще не давали, бабушка включала плиту «вхолостую», чтобы немного прогреть квартиру. В сырые и холодные осенние дни мы ходили по дому в шерстяных носках, колготах и вязаных кофтах.

С отоплением было очень много возни: требовалось спустить какую-то ржавую воду, сбегать вниз к соседям — узнать, дали ли отопление им… Я всегда была далека от бытовых вопросов и наблюдала за этой суетой с полным равнодушием.

У стены — одинокая раковина, под ней — узкий шкафчик с оранжевыми дверцами, внутри него — водопроводная труба и кошачий лоток. «Колено» трубы часто забивалось, и бабушка, кряхтя, задирала юбку, вставала на колени и откручивала его — ругаясь, что мы при мытье посуды забываем ставить сеточку. Бабушка очень, очень много ворчала: стоило достать кастрюлю из шкафа — она уже неслась на кухню с вопросом, что я собираюсь «творить». В общем, сделать что- то самостоятельно можно было только в ее отсутствие.

Однажды я нашла морскую капусту в консервной банке, одиноко затаившуюся на полке. Конечно же, прибежала бабушка, забрала у меня капусту и сказала, что это продукт на любителя. Мне очень понравилось выражение «на любителя», хоть значения фразы я тогда не поняла. Бабушка всегда знала всё за меня: «Ты такое есть не будешь», «Попробуй этот салатик — тебе понравится». Когда я отрицательно мотала головой, она сокрушалась: «Ох и дура! Ведь такая вещь вкусная…»

Кухонный гарнитур представлял собой несколько шкафчиков белого цвета. Его приходилось очень часто отмывать от следов пальцев и желтого кухонного налёта. Ручки у шкафов были круглые, с отверстием посередине, цвета серебристого металла. Наверху и внизу — бордюрчики под дерево. В одном из этих шкафчиков был бабушкин тайник: плоские красные неработающие часы, которые можно было вынимать. В тайнике хранились старые монеты в пластиковой банке, квитанции ЖКХ, иногда — деньги исигареты.

Отдельно стоит упомянуть чайный гриб — трехлитровая банка с его настаивающимся содержимым довольно долго стояла на столе, у стенки, и мне постоянно предлагали «попробовать», но я стойко отказывалась: в моих глазах он выглядел совсем не привлекательно.

На кухне стоял китайский заводной будильник. В семь часов он начинал противно пищать, но бабушка чаще всего уже хлопотала на кухне.

На полу из темного оргалита был расстелен полосатый половик, который сбивался в кучу, когда кошка сломя голову носилась по квартире (иногда ее гоняла я, иногда она начинала беситься по собственной инициативе). Сидя на кухне, я часто качалась на табурете с трещинами, поставив ноги на перекладину. Гостившая у нас мама нервно делала мне замечание и комментировала: «Корячится она, корячится!»

На кухне стояли два подстаканника: золотого и медного цвета; бабушка очень ими гордилась: «Таких сейчас нигде не купишь!» Иногда я наливала чай в граненый стакан и ставила его в подстаканник, представляя, что еду в поезде. Стучат колеса… ту-тууу!… А иногда просовывала в подстаканник руку, представляя, что надеваю золотой браслет. Странно, что моя рука там не застряла.

На кухонном подоконнике всегда громоздились тонны газет и журналов. Иногда дедушка с бабушкой не могли поделить один кроссворд на двоих и разгадывали его по очереди. Ну и конечно, на подоконнике стояли цветы — цветы повсюду, вся квартира в джунглях!

В начальной школе я иногда «тырила» ростки со школьных подоконников для бабушки; абсолютно все из них прижились, пустили корни — растут до сих пор. Подоконники в кухне и в комнатах всегда были просто заставлены цветочными горшками. Бабушка всегда сетовала, что нам не повезло с шириной подоконников: вот у ее сестры подоконники широкие — сколько горшков можно разместить!

Растения жили не только на подоконниках: на стене в зале висело кашпо «Березка» с цветами, не нуждающимися в солнечном свете. Однажды в каком-то журнале бабушка прочитала, что вьющиеся цветы несут несчастья в дом, и раздала все такие растения.

Окна кухни выходили на детский сад. Когда малышей выводили на прогулку, всегда были слышны их голоса и детский смех — это вселяло радость и жизнь.

Посуда, как и мебель, была «разношерстной»: кастрюли серые, кастрюли белые — разных форм и объёмов. Разномастные вилки, ложки и кружки. Чугунные сковородки, в которых так вкусно получалась жареная картошка. Таких уже не найдёшь в продаже… Деревянная толкушка для картофельного пюре.

Соль хранилась в квадратной емкости с полустертой надписью «Соль», сахар — в глиняном горшочке. Запасы рожков, сахара, круп прятались в отдельный шкафчик «про запас», где уже стояла мука, растительное масло и, конечно, консервы: тушенка, сайра, кукуруза и зеленый горошек. В отдельном ящике лежал запас спичек — будто на случай атомной войны. Там же хранилась куча крышек, резиночек, пакетиков и всякой всячины.

Столовые приборы лежали в выдвигающихся шкафах в отдельных лотках. После мытья посуда обязательно выкладывалась на кухонное полотенце, а затем ставилась на специальную сушилку над раковиной. Иногда я помогала бабушке и вытирала посуду насухо. Как-то мы поругались, и с обиды я замахнулась на бабушку, а она увидела это по моей тени… До сих пор стыдно.

Для размораживания холодильника выделялся определенный день. Обычно это означало, что гулять мы пойдем не скоро. У нас было два холодильника (второй стоял в гостиной). Когда один из них намерзал, бабушка перемещала все продукты во второй. Подставлялись тазы, подкладывались тряпки — вода капала полдня, куски намёрзшего льда валились в таз. Потом все тщательно мылось, насухо протиралось и вуаля — холодильник включался в сеть.

Став постарше, я пыталась готовить блюда для бабушки и дедушки. Чаще, конечно, это были овощные салаты, но как-то раз я решила не ограничиваться ими и сделала «бутерброды»: намазала горчицу толстым слоем на куски хлеба. Тогда я не понимала, почему бабушка так смеется — ведь я старалась для них... В пятом классе на уроках труда я научилась готовить «муравейник» со сгущенкой и повторяла это блюдо дома, но почему-то его никто, кроме меня, не ел.

«Даша, ты в школу встаешь?» — тихонько заглядывала бабушка ко мне. Иногда она разрешать мне проспать уроки… Но обычно я вставала и отправлялась в ванную, по пути заглядывая на кухню: там уже пил чай дед, а бабушка собирала ему с собой обед. Радио противно пищало: семь часов. Иногда я успевала застать гимн. Я знала его наизусть и всегда фанатела от третьего куплета — мне он казался особенно торжественным.

Завтракала я только в начальной школе, в старших классах завтраком обычно был сладкий черный чай и хлеб со сливочным маслом, иногда посыпанный сахаром. Ну, а когда училась в младших классах, обычно на завтрак меня ждала манная каша с тем же маслом. Иногда на столе гостил маргарин. Емкость из-под маргарина после его употребления тщательно отмывалась.

Бабушка вообще любитель различных баночек да скляночек: контейнеров из-под майонеза (в них собиралась дачная ягода), емкостей из-под мороженого… Все всегда собралось и никогда не выкидывалось, а ежели это делала я, то неизменно подвергалась укору: «Такую хорошую баночку выкинула!» Меня всегда удивляло такое отношение к мусору — любая бутылка находила применение в быту, любой стаканчик превращался в ужасно нужную вещицу.

Дед с особой скрупулёзностью складывал фантики от конфет, разглаживая их перед утилизацией — чтобы те не занимали много места в ведре.

Мусор выносился ежедневно, и, конечно же, это был целый ритуал. К нам во двор каждый вечер в 18.00 приезжал мусоровоз (несказанно повезло, что машина приезжала именно к нам: всей остальной округе приходилось с пакетами отходов тащиться в наш двор). В ожидании мусоровоза соседи коротали время за болтовней. Если кто-то не мог ждать — бывало, оставлял отходы прямо во дворе, и дворник тетя Люба потом грозно ругалась на всю округу самыми отборными выражениями.

«Помойка скоро приедет. Вова, иди вынеси мусор», — ворчала бабушка. Видно было, что деду лень выходить, но он не хотел упускать возможность заодно купить пива и сигарет в местных киосках. Я к алкоголю относилась негативно с детства, но русская глубинка, как известно, без подобных напитков не обходится…

Божьи коровки и детские страхи

Моя комната тоже была светлой, как и кухня, — впрочем, на пятом этаже чаще всего всегда светло. Солнце заливало комнату лучами, опускаясь за горизонт. Летом было невыносимо жарко. Из окна я видела темные холмы — далеко-далеко, и представляла, что это синие горы. Так я их и называла: «горы».

В моей комнате стоял точно такой же стол, как на кухне, только сверху на нем лежало толстое стекло, под которым покоились мои детские рисунки.

На этом столе бабушка гладила белье через влажную марлечку коричневым утюгом (стоило зазеваться, и коварный утюг прожигал тонкую ткань). За этим столом я делала уроки, рисовала и раскрашивала раскраски.

У двух противоположных стен стояли шкафы: платяной и сервант с книгами и игрушками. Внутри серванта я устроила для своих кукол мини-дом. Впрочем, у меня дома для кукол были повсюду — они строились за пару мгновений из подручных материалов. Иногда я играла и под столом — уютно же! Устраивала там шалаш или домик, накрыв сверху стол покрывалом или одеялом.

На полу лежал палас ярко-зеленого, даже кислотного цвета; на него бесконечно липла кошачья шерсть. На стене возле моей кровати висел тяжелый красный ковер.

На шкафу часто обитала кошка — забиралась туда, карабкаясь по этому самому ковру. Там же, на шкафу, стояли трехлитровые банки с надетыми на них меховыми шапками, коричневой и черной — отцовской и бабушкиной. Позже нас обворуют, и бабушка еще долго будет убиваться по шапкам…

Окна были деревянные — наверное, такие были и у вас. Осенью и весной случалось «нашествие» моих кошмариков — божьих коровок. В возрасте 5 лет я почему-то панически их боялась. Казалось бы, ну что в них страшного? Ползают себе и ползают, никому не мешают… Но стоило мне увидеть большую божью коровку, как я впадала в панику. Их присутствие в квартире лишало меня сна и покоя.

У каждой семьи был осенний ритуал герметизации окон с помощью лоскутов ткани и хозяйственного мыла. Брался тазик воды, табурет, вата и какой-нибудь карандаш — с его помощью вату пропихивали в щели. Мне нравилось именно это — поглубже утрамбовывать утеплитель. Перед герметизацией окна тщательно вымывали: открывали нараспашку и старательно, до скрипа натирали газетной бумагой. Пока ритуал не был доведен до финала, шпионы-коровки имели возможность проникнуть в крепость и пугать меня…

Мне мерещилось страшное: что ночью мелкая тварь залезет мне в ухо, а может, и в нос. Потом меня отвезут больницу и будут оперировать… Я разглядывала божьих коровок с опаской: они казались настолько мерзкими, что я даже боялась прихлопнуть их рукой.

Детские страхи могут взяться из ниоткуда — и надолго остаться в сознании, мучить и мучить. Ребенка может испугать что угодно: страшный мульт, темнота, громкий голос… Однажды бабушка проснулась от моих рыданий. Мне было семь. «А если случится землетрясение?! Мы умрем! Мы живем на пятом этаже, не успеем выбежать!» — всхлипывала я. Бабушке с трудом удалось меня успокоить, заверив, что наш город не подвержен этим страшным катаклизмам. Меня это успокоило, но волноваться я не перестала, и когда нас случайно чуток «потрясло», я вынесла из дома не только себя и документы, но и любимую кошку.

Совсем недавно над моей головой пролетел самолет — так низко, будто сейчас упадет. Я почувствовала себя крошечной, будто Дюймовочка. Слушала удаляющийся гул — и каждой клеточкой ощущала страх войны. Война мне снилась с самого детства: танки и ядерное оружие, самолеты и готовые вот-вот рухнуть здания.

Я боялась, что бабушка когда-нибудь умрет. Над изголовьем моей кровати висел небольшой тяжелый крест тускло-золотого цвета, и я частенько его снимала и молилась о том, чтобы бабушка жила долго долго-долго. Целовала его. Иногда так и засыпала, не выпуская его из рук.

Еще, конечно, я боялась темноты — как и многие дети. Я старалась закрывать межкомнатную тяжелую дверь на ночь, а бабушка ее всегда открывала. И шторы, обрамлявшие дверь, иногда сводили меня с ума своими диковинными темными очертаниями. Как я уже говорила, ребенка может испугать что угодно. В моих фантазиях жила Баба-яга из российского мультфильма «Братец Иванушка и сестрица Аленушка». Эта старая ведьма мерещилась мне в дверном проеме нашей проходной «двушки». Я делилась кошмарами с бабушкой, и мы ходили по врачам и «бабкам».

Лечение препаратами и святой водой давало свои плоды (а может, нам казалось, что давало), но результат сохранялся недолго. Зимой меня возили на санках в поселок, где надо мной что-то шептали и поливали меня водой…

Спала я плохо всегда — бабушка грешила на мою мать, которая сходила с ума по фильмам ужасов во время беременности мной. «Лариска кошмары смотрела всякие, вот и дите такое… Встаю я ночью, а она сидит у телевизора: Фредди Крюгера смотрит!»

Вообще, бабушке не нравилось практически всё, что делала моя мама. Покраска или стрижка волос во время беременности, антибиотики во время обострения пиелонефрита и многое-многое другое. Может, ей просто не нравилась моя мама — бывает же так, правда? Наши дети выбирают не тех и не тогда, а нам остается или смириться, или портить жизнь новоиспеченной семье — авось разойдутся.

Моя бабушка жизнь новобрачным не портила, но и не смирилась: не оставляла попыток как-нибудь повлиять на невестку. «Грудью она тебя не кормила...», «Ты им не нужна!», «У тебя нет родителей» — всё это и многое другое я слышала с малых лет. В полных три года я окончательно переехала жить к бабушке, и с этого возраста моим воспитанием целиком и полностью занималась она. Родители жили на другом конце города, в небольшой комнате в общежитии.

Общежитие и сахарные петушки

Сейчас комната моих родителей пуста. Бытовая техника отключена. Кажется, все спит мертвым сном… После маминой смерти отец усыпил собаку Умку, которая была для него другом, но заболела и не могла самостоятельно передвигаться. Зачем-то покрасил двери и стол в темно-синий цвет дешевой краской, отломал и выкинул ту часть дивана, на которой обычно спала моя мать… Наверное, хотел стереть из памяти все о ней.

Мамины вещи забрала ее сестра, а мне достался только сломанный миксер и молитвослов. Вот уж не думала, что у мамы был молитвослов — в отличие от бабушки, она никогда не ходила в храм, да и о Боге говорила крайне редко. Мне всегда казалось, что моя мама — жесткий и пробивной человек, именно такое впечатление она всегда производила.

На ее поминках в кафе я с удивлением услышала от ее подруги, как в детстве мама испугалась хулиганов. Что? Моя мама чего-то испугалась? Моя храбрая, смелая и насмешливая мама? Я не поверила своим ушам. Оказывается, так бывает: не всегда мы знаем родных людей, не всегда понимаем глубину их переживаний. Мама мне казалась жестокой, иногда я ее побаивалась — уж очень она строга была со мной. Сейчас-то я понимаю, что мама меня любила…

После ее смерти мой отец еще больше помешался, стал неуправляем и слаб на алкоголь, натворил много глупостей. Хотя он никогда не отличался стойкостью к крепким напиткам, но присутствие моей матери его будто сдерживало, а сейчас он буквально утонул в вине. Ему нравится там тонуть — тонуть и захлебываться, и кидать спасательный круг в этом случае совершенно бесполезно.

Когда мне было семь лет, про моих родителей в местной газете вышла статья «Где любовь, там и кровь» — о том, как отец в алкогольном опьянении выстрелил из служебного оружия в местном баре (к счастью, обошлось без жертв). Конечно, это случилось из-за того, что он приревновал к кому-то мою маму. Со службы его уволили, и о том, что он работал в милиции, напоминала только оставшаяся форменная шапка. С тех пор он не мог или не хотел устроиться на работу и перебивался случайными заработками.

Общежитие, в котором жили родители, ничем не отличалось от других «общаг», оно и сейчас точно такое же, как раньше. В коридорах запах чего-то не домашнего, казенного…

Родители установили в своей комнате душ, поставили водонагреватель, плиту и перегородку, делившую помещение на две зоны — обеденную и спальную. Отец любил охотиться и рыбачить, и его трофеи украшали жилище: над столом возвышались лосиные рога, на полочке сидело чучело дрозда.

Когда я была маленькой, мама мыла нашу посуду на общей кухне, где стояло несколько одинаковых обшарпанных умывальников. Вода была холодной, можно сказать — ледяной.

Мама любила вспоминать, как я бегала по коридорам общежития с Артуром, сыном её подруги, или с Ваней — сыном её сестры. Мне сложно вспомнить эти моменты, я была тогда слишком мала. Но кое-что я помню: например, сиденье на общий унитаз (сделанное из материала, похожего на пробку из-под вина), вечную сырость в туалете. Этаж заканчивался балконом, на котором мать иногда развешивала белье. Потом они протянули веревки от своего окна.

Помню, как мама делала мне и моему двоюродному брату Ване сахарные петушки: в тяжёлые железные формы заливался сахарный сироп, разогретый в кастрюле на плите; в него вставляли спички, и массу оставляли застыть и охладиться. Затем лакомство можно было употреблять. Мне очень нравились эти леденцы. Когда я болела, мама готовила мне точно такие же в бабушкиной квартире, но уже без форм — формой служила чайная ложечка. Это средство действительно помогало от кашля, да и приятнее оно было, чем пектусин или солодка.

И родители, и бабушка часто покупали газировку. «Тархун», зелёный как изумруд; «Буратино», светло-жёлтый, будто янтарь, и приторно-сладкий, как конфета; «Ситро» — цвета тёмного мёда, со вкусом груши. Помню прозрачный «Колокольчик» — бабушка любила его больше остальных напитков. После кислотно-оранжевого «Апельсина» на лице оставались рыжие усы, а после «Тархуна» — зеленые… Позже появились «Фанта», «Спрайт», «Кока-Кола».

Помню, как я играла в комнате родителей: строила на диване дома для кукол, используя все, что могла найти: открытки с поздравлениями, книги, коробки.

Когда я уже подросла, родители приобрели караоке, и мы с подружкой Катькой зачастили к ним, чтобы исполнять песню Алсу «Зимний сон» и радоваться оценке «Вы великолепно поете!».

Катька любила исполнять «Дым сигарет с ментолом». Мы дурачились и хохотали, представляя, что уже стали взрослыми. Появились сладкие палочки в виде сигарет, и мы, глупышки, шагали по улице с важным видом, притворяясь, что курим.

В 16 лет я начала курить по-настоящему. Мне казалось, что это «красиво», эффектно и по-взрослому. Я давилась дымом, пока окончательно не привыкла. Бросить мне удалось лишь в двадцать, причем с огромным трудом, но уверена, что навсегда. Преодолеть зависимость — особое удовольствие. Попробуйте, и тогда поймете…

Моя мама много курила, бабушка тоже — так что странно было ожидать от меня другого выбора. Разумеется, взрослые не пропагандировали курение, но в моем распоряжении всегда были пачки «Примы», «Альянса», «Беломора». Начала я, как ни странно, с «Примы». Красная пачка так и манила — и я решилась. Табак попадал в рот (ужасно противно!), но я усердно старалась… Человек привыкает ко всему очень быстро, и вскоре я втянулась и не могла обходиться без сигарет, предпочитая «Русский стиль» и тоненькие «Гламур».

Мы курили с мамой и бабушкой, и я видела, как они пытались разглядеть у меня хоть нотку стыда, но стыда не было — с каждым днем курить мне нравилось все больше. В один прекрасный день я поняла, что зависима, но избавиться от этой привычки получилось далеко не с первой попытки.

«45 — баба ягодка опять»

2000 год. День рождения у моей бабушки 16 августа. У нас на Дальнем Востоке в это время наступает пора арбузов и прохладных вечеров, в воздухе уже чувствуется осень. Лето здесь короткое.

Мы с мамой сидим за журнальным столиком в бабушкиной квартире, вырезаем мордочки из альбомных фотографий и клеем ПВА приклеиваем их на плотный картон — получилась целая стенгазета. Бабушке исполнилось сорок пять.«45 — баба ягодка опять!» — выводила я печатными буквами, не понимая смысла этой фразы, но желая сделать бабушке приятное. В центре, разумеется, было размещено лучшее бабушкино фото. «Начудили, фотокарточки испоганили!» — ворчит бабушка, видя наше творение...

С мамой мы часто мастерили всякие поделки. Например, овощи из папье-маше: замешивался тягучий клейстер из муки, и овощи, сделанные из обрывков бумаги (свекла, морковь, картошка), раскрашивались акварелью и сохли несколько часов.

Лепили из пластилина — правда, я больше любовалась тем, как лепит моя мама. В ее руках все спорилось, все преображалось. Например, из желтых яиц от киндер-сюрприза она делала веселых человечков с ручками, ножками и даже усами. Мы собирали шишки и из них тоже что-то мастерили. Шишки пахли природой и лесом, будто вобрали в себя солнечное тепло…

Бабушка

Смешные бриджи, ветровка, различные блузоны-разлетайки. Обувь с местного рынка («лишь бы была прошита хорошо»), туалетная водица с прилавков местных магазинчиков — ее мы частенько выбирали вместе с бабушкой. «Даже подухариться нечем!» — сетовала она, когда духи заканчивались. Ее раздражали «плечики» на одежде, и она всегда их отпарывала, а я забирала себе — для кукольных игр.

Бабушка небольшого роста — впрочем, как и моя мама. Когда они шли рядом со мной, я чувствовала себя великаншей, так как уже в пятнадцать лет была выше обеих на голову.

У бабушки крепкие, сильные рабочие руки с отчетливыми венами, темная, даже желтоватая кожа, маленькие, глубоко и близко посаженные темно-карие глаза, русые волосы, которые в молодости она красила сугубо хной (об этом она любит рассказывать). Она всегда называла свои волосы «жидкими», впрочем, как и мои, и много лет я была уверена, что волосы у меня очень редкие, обладая при этом вполне приличной шевелюрой.

У бабушки маленький и вздернутый нос, на лбу — две родинки, которые она прячет под легкой челкой и все время собирается удалить, густые черные брови (в молодости она их тоненько выщипывала — «по моде»). Она никогда не наносит макияж. Когда мне было шесть лет, она однажды накрасила ресницы и подвела брови — и я заревела, увидев «незнакомку». Бабушка посмеялась и сразу умылась — и ко мне вернулось родное лицо.

Детский сад

Эта глава будет совсем короткой, потому что детский сад я не посещала. Конечно, меня пытались туда отдать, но я, отсидев там послушно пару часов и осознав, что за мной никто не придет, начала собираться, достала валенки и даже грубо оттолкнула беременную воспитательницу.

Испуганная бабушка забрала меня через 10 минут после бунта, и больше в детский сад мы не пошли. «Вот что с ней сделаешь, не хочет!» — жаловалась бабушка соседям. «Вера, веди еще — привыкнет!» — советовали соседки, но в детский сад меня больше не водили.

Бабушка боялась, что и со школой будет нечто похожее, но я, наверное, просто выросла — в школу пошла без скандалов и истерик. А бабушка вздохнула спокойно и продолжала сидеть дома, ожидая меня из школы с блинами и оладушками. Она всегда мечтала о девочке: ей хотелось заплетать кому-то косы, наряжать в платьица, смотреть вместе добрые мультики, рисовать — и ее мечту исполнила я, сама того не подозревая.

Гастрономические изыски

Бабушка готовила несколько раз в день. Когда-то ей посчастливилось поработать поваром, и она часто рассказывала о столовских котлетах и огромных кастрюлях, которые порой приходилось таскать вручную.

Помню ее лицо с испариной в жаркий летний день, когда она закручивала соленья, или варила варенье на кухне, или пекла пирожки. Нет, не в духовке: духовку бабушка недолюбливала за ее дурацкое свойство превращать продукты в угольки. Она жарила пирожки с морковкой, клубничным вареньем, капустой, картошкой, рисом и яйцом с зеленым луком. Такие пирожки мы часто брали с собой на дачу.

Я обожала пирожки с вареньем, а еще — с морковью. Возьмешь еще горяченький пирожок, надкусишь — и начинка тает во рту. Кружка черного чая дополняет этот ансамбль. Хочется пищать от восторга!

Иногда бабушка жарила хлеб, который потом натирала чесноком (сейчас это называется «гренки»), колбасу — как же аппетитно шкворчала корочка жареной колбаски!

Коронное блюдо бабушки — шницель-яйцо, обжаренное и проваренное с фаршем. Очень вкусная история! Советую приготовить этот шедевр, чтобы убедиться лично. Иногда бабушка жарила блины и оладьи по своему особому рецепту, и оладьи получались пышными, а блины никогда не прилипали к сковородке.

«Оладушки с медом будешь? Бери блинчик и в варенье макай. Сгущенку будешь к блинам? А батон? Батон с маком или без?» — каким же сладким был ломоть свежего батона, пропитанный кремовой жижей!

На подоконнике всегда лежали подсолнухи, привезенные с дачи. Мягкие, на вкус сыроватые семечки — каждая в своем гнёздышке. Как же мне нравилось очищать гнездышки от семечек! А семечки таяли во рту, но совсем не походили на те, что продавали бабульки на местном рыночке.

Наверное, такой маленький проходной мини-рынок был почти в каждом дворе. Здесь в дождь и на солнцепеке, зимой и летом на табуретках сидели бабушки, торговавшие ягодой, семечками. Семечки самые разные: черные и белые, соленые и без соли, крупные и мелкие. «Кулек большой», «кулек маленький» — торговки аккуратно сворачивали их из газетной бумаги.

«Дай семок!» — подбегали подруги. Отсыпешь им пригоршню ароматных семечек, часто еще теплых, — и вы сидите во дворе, щелкая их до захода солнца... А орешки? Кедровые. Бабушка щелкала их для меня плоскогубцами, сидя перед телевизором.

Отец и дед иногда ездили на рыбалку и привозили улов — карасей. Бабушка тщательно следила, чтобы карасей я ела строго с хлебом, потому что они очень костлявые (хоть и безумно вкусные). Морская рыба бывала на столе реже, но и без нее, конечно же, не обходилось. Иногда бабушка готовила суп из консервов с сайрой — домашнюю версию ухи.

У нее были и другие «творческие» блюда: морковь, нарезанная кубиками, тушенная с рыбой горбушей, — получался очень пикантный сладковатый привкус. Мы часто ели молодую картошку, посыпанную свежим укропом, в сливочном маслице, с зелёным дачным лучком. Что уж говорить о фаршированных перцах? Какая это была вкуснотища...

Вечером мы делали пельмени из собственноручно приготовленного домашнего теста. Бабушка брала большую деревянную скалку, посыпала наш стол на кухне мукой и раскатывала тоненько тесто в большую лепешку. Знаменитой «пельменницы» у нас не было (а может, и была, да отдали кому-то), и я рюмками вырезала кружочки, стараясь надавливать посильнее, чтобы кружок получился ровнее и «отлип» от теста без усилий.

В серединку кружочка ложечкой клали фарш, который зачерпывали из большой белой миски с двумя полосочками. Заранее размороженный, смешанный со специями фарш был магазинным, из белой упаковки с изображенной на ней курицей. Фарш помещали в конвертик из теста, а концы конвертика заворачивали крендельком. У бабушки пельмешки получались аккуратными — любо-дорого посмотреть! — чего не скажешь обо мне. Мне больше удавались вареники с картошкой или капустой.

Необходимо было положить в серединку сваренное заранее картофельное пюре (бабушка всегда называет его «пюрешка») и пальчиками защипнуть мучные края. Сладкие вареники бабушка никогда не готовила, но я думаю, что это тоже вкусно.

Еще одно интересное блюдо из бабушкиного арсенала — мелко нашинкованная свежая капуста, предварительно отваренные мелкие рожки и вареная колбаса, зажаренные вместе на одной большой тяжелой сковороде.

Иногда отец приносил папоротник. Зеленые завитки обжаривались и подавались с хлебом. Как-то я услышала, что папоротник цветет один раз в год, в июле, и пошла в лес искать это чудо — но, конечно, не нашла. Не попадался мне и «счастливый» клевер с четырьмя листочками.

Расскажу о закрутке банок. Это был целый ритуал! Сначала на местном рынке приобретались специальные крышки и закаточная машинка. Молодые огурчики и помидоры с дачи чаще шли на свежие салаты, а остальные мы отправляли на соленья. Бабушка закладывала в трехлитровые банки длинные стебли и лохматые веточки укропа, дольки ароматного чеснока, а потом и сами овощи. Всё это заливалось крутым кипятком (мне всё время казалось, что банка вот-вот лопнет). «Отходи!» — командовала она и, схватив двумя тряпками ручки кастрюльки, наливала в банку кипяток, а затем быстро и плотно эту банку закручивала.

В день закрутки варенья обычно доставали большой эмалированный таз. В нем ягода — клубника, малина, смородина — превращалась в пюре и проваривалась на газовой плите, а потом ее обильно посыпали сахаром-песком. Меня так и тянуло попробовать пюре. Я крутилась возле таза и, улучив момент, тайком окунала в липкую и еще теплую жижу пальчик, а потом с удовольствием облизывала его. Наверно, я была похожа на одну из пчел, которые часто залетали в дом через открытую балконную дверь. (Бабушка предусмотрительно повесила там легкий тюль, но периодически кто-нибудь из домочадцев забывал задернуть занавеску, и насекомые получали доступ в жилище.)

Под шкафом в моей комнате был целый склад этих самых заготовок — банки, на которых обязательно был указан год изготовления продукта. Когда запасы подходили к концу, дед отправлялся в гараж и приносил партию новых банок — пыльных, грязных, пахнущих землей и почему-то сыростью, хотя в гараже было сухо. Этот запах мне нравился. «Помыть надо, не хватай!» — ворчала бабушка и любовно протирала тряпкой желтые металлические крышки банок.

Гараж я любила. Там стояла печка, и дедушка мог часами сидеть в гараже даже зимой. Старые бумаги мы собирали деду «в гараж на растопку». Иногда мы с бабушкой ходили искать деда, когда тот засиживался там с соседями, а порой по бабушкиной просьбе я ходила за ним с подружками. Тогда мы набирали в гараже болтиков, гаечек и много-много всяких железячек, которые потом использовали, играя в куклы.

Зимой после прогулки я пила чай с домашним вареньем и батоном (иногда варенье заменялось ничуть не уступавшей ему по вкусу сгущенкой). Наверное, в тот момент я напоминала главную героиню фильма «Девчата», когда она забавно жевала свой огромный бутерброд. Варенье предлагалось клубничное, хотя я предпочитала малиновое: клубники на даче было всегда больше.

Вечером мы жарили картошку, иногда с грибами, — в той самой чугунной сковороде. Какой аромат стоял на весь дом! Зажаристая корочка — самая вкусная часть. К картошке подавалась копченая селедка, соленья — огурцы и красные помидоры. Летом вместо солений были свежие овощи, чаще всего — овощной салат с маслом, обильно посыпанный укропом.

Картошку бабушка чистила исключительно в гостиной, или в «зале», как она называла эту комнату. Мусорное ведро перемещалось в зал вместе с кастрюлей для очищенных картофелин — бабушка смотрела любимый сериал, занимаясь очисткой. У нее всегда получалось очищать картошинки тонко-тонко, тогда как я до сих пор срезаю кожуру толстыми полосками… Иногда я брала очищенные картофелины и ела их сырыми: так делала моя мама, и хоть мне и не нравился вкус сырой картошки, я повторяла вслед за ней. Бабушка всегда это отмечала. «Ну, как Лариска…» — ворчала она. От мамы я научилась посыпать сахаром свежие спелые помидоры — очень интересный вкус получается, хотя классика с солью всегда была мне ближе.

Мама всегда угощала легкими супчиками, которые подавались в красивых тарелках, но я морщила носик: суп для меня был блюдом невкусным — в любой подаче и оформлении. Сейчас я сама готовлю легкие супчики для себя и своей семьи, избегая тяжелых и наваристых бульонов.

Почему-то картошка для бабушки всегда была чем-то особенным —культ еды прививался с детства, причём очень старательно. Ели мы всегда, а если не ели, то спали. Как в сказке про Дюймовочку. «Счастливый ребенок — накормленный ребенок» — вот девиз моей бабушки. Если я не хотела есть — значит, заболела. Если заболела — значит, мне надо натереть морковочки с сахарком — для поднятия давления. Или яблочко. Или яблочко с морковочкой. Или приготовить толчоночку с сосисками…

Ах, эти американские коричневые куриные сосиски! У них я первым делом откусывала «попку» — почему-то конец сосиски казался мне особенно вкусным. Отдельное удовольствие — снять с сосиски шкурку зубами и наслаждаться сочной мякотью.

«Дед арбуз принес!» — радостно восклицала бабушка. Я не особенно любила арбузы, но вместе со всеми радовалась им и долго потом отмывала лицо от сладкой липкой пленки.

Часто дед покупал пряники: белые — ванильные — и шоколадные. Конечно, я предпочитала шоколадные: обгрызала с них всю глазурь, уродуя мучное изделие. «Опять все пообгрызала!» — сокрушалась бабушка.

Покупала бабушка и мед «с рук у частников» — трехлитровые банки со сладким содержимым бежево-белого цвета. Засахарившийся липовый мед, бабушка не признает цветочный. А мне всегда нравилось название «цветочный»: «Его делают из цветов?» — думала я и очень хотела наконец его попробовать.

Из хлебных киосков бабушка часто приносила трубочки с вареной сгущенкой и слоеные трубочки с кремовой начинкой, пирожные «корзиночка» с кремовыми зелеными листиками и ягодками — капельками джема. Если «корзинка» была свежей, она хрустела, а песочное тесто буквально осыпалось, стоило надкусить кусочек, а вот залежалая «корзиночка» была сыроватой.

Иногда бабушка варила дачную кукурузу. Початки варились долго, и я сгорала от нетерпения, ожидая, когда бабушка вытащит их из кипящей жидкости — ярко-желтые, ароматные!

Когда бабушка приходила домой, я сразу хватала ее сумку и тащила на кухню, на табурет с трещинами. «Проверяет, проверяет!» — ворчала бабушка. Тут же вертелась кошка: ждала свой сухой корм или рыбу. Иногда она дико мяукала, почуяв запах своих вкусняшек. Я вытаскивала из сумки хлеб, разочарованно глядя на буханку, доставала вареную колбасу и плавленый сырок, бабушкины сигареты, фрукты — бананы и яблоки. К моей большой радости, почти никогда не обходилось без вкусностей для меня: шоколадки «Баунти» или «Кит Кат», чипсов «Зяки-Зяки» со вкусом кальмара или мороженого «Мелония».

Дача

С мая по сентябрь по субботам мы ездили на дачу на нашем маленьком голубом мотоцикле «Урал». В шесть утра еще стоял туман, было прохладно. Солнце поднималось… Но утром солнце холодное, иногда не разберешь, будет ли полдень теплым или нет.

Бабушка «прятала» цветы на балконе, завешивая его импровизированными шторами из ситцевых простыней. Сторона была очень солнечной. Бабушка всегда хлопотала над цветами: во время дождя уносила их с балкона в квартиру, а в погожий день, наоборот, выносила на балкон. То же касалось и рассады для дачи — ящики из грубых досок с забавными зелеными завитками селились в нашей квартире с апреля.

Бабушка тщательно выбирала семена на рынке и брала на пробу новые сорта огурцов и помидоров. Растения всходили довольно быстро; бабушка подвязывала окрепшие ростки на завязки (опорами служили мои старые цветные карандаши). Некоторые саженцы всходили в баночках из-под масла, в обрезанных пластиковых бутылках или в пластиковых стаканчиках.

Балкон наш открытый, заваленный всяким хламом и даже мебелью: там и старая тумбочка, и кресло, в котором раньше любил дремать дедушка. Под крышей балкона бельевые веревки: в дождь бабушка развешивала здесь маленькие вещички, а в солнечный день длинной палкой с крючком отодвигала железные бельевые прутья подальше, на самый край — там сохли большие покрывала и одежда.

Часто на балкон бабушка выносила перьевые подушки и одеяла — просушить, чтобы клещ не завелся. Из таких подушек нет-нет да выглядывали колющиеся кончики перьев, которые мне безумно нравилось вытягивать.

Мы готовились к поездке: я укомплектовывала свой кукольный отряд, а бабушка укладывала вещи, посуду для сбора овощей и ягод и еду для нас на целый день (возвращались мы обычно не раньше 19.00, а то и 20.00.). Когда все было собрано, дед шел в гараж за мотоциклом. «Дед приехал!» —кричала бабушка. Я выглядывала в окно и видела наш бирюзовый «Урал» с люлькой.

Мы спускались с вещами вниз, такие смешные — бабушка наряжала меня как капусту, дабы не простудить. Сама она была одета не лучше: обычно накидывала старую выцветшую розовую куртку с зелеными вставками на замке и кнопках, натягивала штаны трико и надевала ботинки. Я выглядела практически так же: старая куртка и трико. На голову мне обычно повязывали платок — «чтобы уши не надуло».

Я первая садилась в люльку, и на меня надевали каску синего цвета. У деда и бабушки каски были розовые, большие. Каска сдавливала мой подбородок, потому что у нее была неудобная застежка, и мне все время хотелось такую же каску, как у бабы с дедом: у них застежка была округлая, с прорезями.

Вообще, я очень стеснялась своего «дачного» вида вечером: утром в выходной нас практически никто не видел, а вечером местные девчонки играли во дворе и наблюдали, как мы торжественно приезжаем и выгружаемся из «Урала». Когда мы ехали домой, я читала свою молитву: «Хоть бы не было девчонок, хоть было не было девчонок…» — при этом скрещивала пальцы и жмурилась. Начинала я это делать, когда мы проезжали через переезд, а до этого я ела дачную ягоду, которую заботливо совала мне бабушка («Будешь ехать и кушать!»), или огурчик, или помидорчик, или печеньку. Мне до сих пор нравится есть в дороге — наверное, осталась привычка.

Иногда в дороге я пела детские песни, которые мы учили в школе, иногда играла с Барби — мне нравилось, как кукольные волосы развевались на ветру. Однажды голова Барби не выдержала дедушкиных 120 км в час и унеслась в неизвестном направлении в кювет.

Мы всегда ехали быстро, никогда не останавливались по дороге. Бабушка уверенно держалась за кольцо на сиденье, а дед держал руль жилистыми загорелыми руками. Я не помню деда другим — он всегда был загорелый, кудрявый, а его зубы были белыми, как свежевыпавший снег. А еще у деда синие, очень синие глаза. И даже на постаревшем лице они не выглядят выцветшими.

Дед всегда носил очки, всегда любил выпить после работы и поговорить о политике. Чаще они с бабушкой в такие моменты спорили — чуть ли не до драки. Видя это, я очень боялась, что они друг друга на самом деле поубивают. Не нравилось бабушке, когда дед выпивал…

Он был трактористом, и работа в основном выпадала на лето. Иногда дед мог остаться там с ночёвкой, в компании товарищей принимая на грудь. Тогда бабушка очень волновалась и высматривала в темноте на дорожке, ведущей к дому, знакомый силуэт. «Нет… ну и хорошо, никто бубнить весь вечер не будет!» — будто бы успокаивала она себя.

После работы деда они часто сидели на кухне и говорили о том о сем. Общих детей у них не было, и бабушка часто сетовала, что «чужие дети никому не нужны», имея в виду меня и отца — ведь для деда мы не были родными.

У нас с ним никогда не было конфликтов. Дед бормотал что-то себе под нос, а я думала о своем, притворяясь, что слушаю. Он часто повторял, что любит меня и бабушку, но эта фраза будто терялась на фоне остальных. Наверное, «Я тебя люблю» не должно звучать часто. Если не вкладывать душу в эти слова, они меркнут, гаснут и не несут глубокого смысла.

Мотоцикл не всегда заводился с первого раза. Иногда приходилось вылезать из люльки и ждать, когда наконец раздастся характерный звук заведенного мотора. Иногда это случалось, иногда нет. Если мотоцикл заводился, бабушка издавала радостный вопль, ну а если нет — дед вздыхал, чесал в затылке и лез за инструментами. Иногда поездка и вовсе откладывалась.

Но чаще мы всё-таки мчали через весь город и выезжали за его пределы, где нас ждали бесконечные поля и леса и безумно красивое озеро (так мне тогда виделся карьер, где нынче предприниматели организовали уголок для пляжного отдыха). Его темная вода манила, искрилась на солнце. Я всегда мечтала там искупаться, но бабушка категорически отказывала: «Кладбище рядом, воды там плохие».

Близость кладбища пугала и меня. Тогда я еще толком не знала, где оно расположено, а теперь знаю: оно скрыто за густым лесом… Проезжали мы мимо одинокой могилы таксиста: его убили бандиты, которых он посадил к себе в машину. Я каждый раз грустила о нем, думая: он не заслужил такого, мог бы еще жить и радоваться — солнцу, небу, облакам…

Мы проезжали мимо болот, лесов и полей. Мне казалось, что деревья убегают от нас, и я удивлялась. Иногда бабушка пальцем трогала мою каску, а когда я поворачивалась — улыбалась мне.

Бывало, что на дачу мы ездили на автобусе, они и сейчас ходят по расписанию. Обычно бабушка, надев очки, изучала это расписание в местной газете: изменилось или нет. Одно из ярких воспоминаний: мне восемь, мы едем на дачу на автобусе. Жаркий полдень… Не помню, почему мы поехали днем, а не утром, как обычно, но отлично помню себя в любимом платье с белыми и синими мишками и соломенной шляпке.

Мы стояли в толпе у входа в рейсовый автобус, как вдруг началась давка. Пенсионерки ломились в автобус, снося все на своем пути. Впереди меня стояла девочка моего возраста, которая не удержалась на ногах и упала. Сумасшедшие пенсионерки наступали на девочку; кто-то кричал: «Вы что творите?!» А потом мы долго ехали в тесноте, не имея возможности вздохнуть полной грудью. Со всех сторон ко мне прижимались чьи-то саженцы, какие-то корзины, кто-то наступал на ноги… Ужас от этой поездки я запомнила на всю жизнь.

…Мы всё ближе к даче. Дед сбавлял скорость, мы ехали по извилистой дорожке, по мосту, проезжали маленькую речонку Икуру. Приехали. «Дррр!» Дед глушил мотор. Наконец можно было снять с себя всю одежку и бегать, прыгать, танцевать, загорать, играть, помогать бабушке качать воду или собирать ягоду. Меня никогда не принуждали к тяжелому труду. Дача для меня была местом игр и отдыха, райским уголком, где я всегда находила себе занятие.

Я любила залезать на чердак дачного домика и, лежа на старых лоскутных одеялах, слушать, как по крыше стучит дождь. Помню запах сырости, пыльных деревянных досок, жужжание мелких насекомых.

В тусклое окошко чердака попадал свет. В щелку между крышей и полом чердака я наблюдала, как бабушка трудится в своей забавной косынке и трико. После дачных работ она была похожа на рабыню: становилась черного-пречерного цвета. Бабушка от природы была смуглой, а потому почти никогда не обгорала. Если же такое случалось, поздним вечером я смазывала ее кожу — в основном спину — жирной сметаной.

Бабушка обожала дачу. И дело не во фруктах с овощами, не в том, что «нужда заставила». Подвязать помидоры, выполоть сорняки, собрать жимолость… На земле человек чувствует себя при деле, получает удовольствие от процесса. А результат — это бонус, причем не столько для себя, сколько для детей и внуков. Среди людей старой закалки практически нет потребителей. Наоборот: в них воспитали самоотдачу. В их время не было лозунга «Полюби себя». Все было общее, они так привыкли.

Бабушка привыкла отдавать — и отдала мне все что могла. В нашей жизни было и хорошее, и плохое. Не знаю, как сложилась бы моя судьба, останься я с родителями, а не с ней. Она всегда меня жалела, но и дать подзатыльника могла. Я любила свою бабушку больше родной матери…

Однажды я нафантазировала, что вижу лицо Богородицы. Как обычно, играла в куклы на даче, когда пара-тройка облаков вдруг напомнили мне образ Богоматери. Бабушка долго удивлялась и рассказывала всем соседям, что ее внучка видела саму Божью мать. Я не помню, видела я или мне почудилось, но на отсутствие фантазии жаловаться мне не приходилось никогда.

Я рвала жёлтые одуванчики и собирала их в огромные букеты. Правда, руки после таких букетов отмыть было сложно. Я никогда не умела плести венки из одуванчиков. Умела моя мама. Когда я впервые в жизни сломала руку на этой самой даче, именно мама лежала со мной в детской больнице; на прогулках она плела веночки. А я смотрела и думала, какая удивительная у меня мама. Всегда удивлялась, почему у меня, в отличие от нее, все наперекосяк: начну клеить — руки в клее, начну шить — нитки путаются…

Еще мама вязала хорошенькие кофточки и носочки моим куколкам, вязала и мне иногда небольшие вещички — например, варежки, украшенные вышитыми цветами с серединкой-бусинкой. А еще она сшила две большие игрушки: серую черепаху-подушку и зеленую забавную лягушку. К сожалению, у нее сильно потели руки — особенность такая, поэтому вязала она не так часто (с рук порой даже капало: кап-кап)...

Руки у мамы были маленькие, ножки маленькие — 37-й размер обуви. Она любила платформу, в то время как я всегда стеснялась ходить на каблуках. Да и размер ноги у меня 40-й, а пальцы на руках длинные, как у пианистки, хотя за пианино никогда в жизни не садилась.

Меня всегда удивляла кожа моей матери — она была очень бледной, к ней практически не лип загар. У мамы часто обгорал нос, поэтому она делала из бумаги этакий «наносник» и надевала его, предварительно смазав кремом. Она всегда носила солнцезащитные пластмассовые очки с местного рынка — желтые, коричневые, черные — и в них была удивительно похожа на стрекозу. Конечно, ее очки примеряла и я.

Мама носила кофты-разлетайки и бриджи, что делало ее немного похожей на шар. Ей нравились шейные шелковые платки, экстравагантные шляпы и украшения. Иногда она ездила в Китай, откуда привозила мне разные безделушки: пластмассовые браслеты, сумки, кофты-туники.

К 30 годам она располнела, но странно, что я никогда не обращала внимание на то, какие стройные у нее ноги. Меня всегда завораживали мамины глаза удивительного светло-зеленого цвета (ее любимый цвет). У нее было зеленое пальто с пушистым лисьим мехом, которое она носила много лет.

…Рядом с нашим дачным домиком из белого и оранжевого кирпича росла сирень невероятно нежного сиреневого оттенка. Удивительный запах, яркий и ни на что не похожий, просто опьянял каждой весной. Уезжая с дачи, бабушка срезала несколько веточек, чтобы забрать домой; от этого наша сирень не страдала. Не знаю, как у нас от него не болела голова: специфический запах сирени не каждый выдержит у себя в квартире.

Я любила бегать босиком по траве и камням. Как я не боялась пораниться? Да кто его знает! Ребенком была. Все дети бесстрашные. Ходить по горячим от солнца камням, по тропинкам и траве было так здорово! Сейчас подобная практика называется «заземление». Это вам не ортопедические коврики в квартирах... Я падала в траву и глядела на синее небо, не боясь никаких клещей и комаров. Мои ноги были искусаны и расчесаны — комары всегда атаковали именно их, а я не могла контролировать свой зуд и расчесывала укусы до болячек. Все ужасались, глядя на мои ноги.

Я ловила бабочек, стрекоз и даже мух. У меня был железный кукольный самовар, в котором я прятала всю эту живность. Голыми руками я отрывала крылья жалобно жужжащим мухам — мне было интересно: «А что будет?» А ничего: очередная муха пыталась уползти, но попадала в мой самовар, где уже валялись трупики других насекомых. Вы скажете: «Фу и фи!» И я так скажу. Теперь. Тогда бы так не сказала.

Боялась я только пауков — впрочем, как многие девочки. Благо, пауков на даче я встречала очень редко, обходили они нас.

Я делала бассейн для кукол. Сначала просто вырыла глубокую ямку и налила туда воды, но вода очень быстро впиталась в почву. Тогда я придумала стелить внутрь пленку. Обкладывала импровизированный бассейн камушками, лепила из песка фигуры. Кто-то из соседей принес глину; мне нравилось наблюдать, как глиняные фигурки высыхают на солнце.

Я варила «кашу-малашу» из земли и воды. Без комочков! В кукольном железном тазике. Процесс доставлял мне несказанное удовольствие — не так-то просто было добиться нужной консистенции.

Я собирала ягоды жимолости и черной смородины с куста и отправляла их прямо в рот, немытыми. Мне повезло, что со мной тогда ничего не случилось, но никому не посоветую повторять этот рискованный эксперимент…

К полудню мы собирались за дачным столом и ели свежие огурцы с грядки, посыпая их солью. Я пила чай из железной кружки с двумя кусками сахара. В чугунном котелке булькала лапша за пять рублей — «Кинг Лион», помните такую? На ней лев нарисован. Бабушка брала эту лапшу по 20–30 пачек — про запас. Скажу по секрету, что втайне ела ее сухой. Бабушка меня за это ругала, а вот дворовые подружки были со мной солидарны, и уже в первом и втором классе после уроков мы с большим аппетитом трескали в сухом виде «Доширак».

Дачная еда особая. Свежий домашний огурчик (бабушка обязательно их чистила для меня, переживая из-за того, что кожица огурцов очень грубая) разрезался напополам, ножом на мякоти прорезались неглубокие бороздки. Потом следовало посыпать половинки огурца солью и потереть их друг о друга.

«Не рви, он старый», — останавливала меня бабушка, когда я тянулась за огромным семенным огурцом.

За домиком рос ревень, который я страсть как любила. «Кислючий же! Как ты его ешь?» — морщилась бабушка, но мыла мне ревень. Я пригоршнями лопала жимолость, не обращая внимания на бабушкины попытки добавить мне в тарелочку ягод сахарку. (Я и сейчас считаю, что природный вкус ягод ничем «улучшать» не надо.)

На даче я не только отдыхала, как вам может показаться. Конечно, я пыталась помогать — по мере своих детских способностей. Кидала семена горошка в лунки, подготовленные бабушкой; сидя на стульчике, собирала желтую облепиху, не обращая внимания на острые колючки; подвязывала помидоры за палочки; поливала огурцы из детской лейки. Качала колодезную воду наравне со всеми.

На дачном огороде стояли железные бочки, которые я использовала как бассейн. Вот только оказалось, что одна из них красилась, и однажды я вылезла из нее с синими ногами и руками, похожая на индейца.

А к вечеру мы по очереди качали в них воду из железной колонки. Эту воду я пила кружками, в жаркий летний день она была самым желанным напитком. Ледяная, прозрачная, искрящаяся на солнце вода, с которой не сравнится кола или пепси. Вода, наполненная жизнью...

Накачать нужно было много: на полив огорода и на следующий раз. Работа не из легких. Если качать, меняя руки, то эффект будет как от похода в качалку. Да и вообще, организму идет на пользу любой физический труд, если правильно его организовать и помнить про свои ресурсы. Помните сюжет из «Ералаша» про девочку, которая занималась аэробикой, повторяя упражнения за телевизионной ведущей, а в это время ее бабушка выполняла похожую программу, но с пользой для дома (мытье пола, посуды, поход в магазин). Кто первый слег? Правильно…

У моих кукол был свой дом на участке — дачный, летний. Столы из белого кирпича, стулья из камней, тарелки из бутылочных пробок, стаканчики (колпачки из-под зубной пасты), качели: дощечка на веревках, привязанных к дереву.

Я загорала на пыльных ящиках из-под картошки. Иногда приходила моя двоюродная сестра, и мы загорали вместе. Соня старше меня на два или три года. Ей не было интересно со мной, но ее мама — сестра моей бабушки, поэтому мы часто слышали друг о друге. Как обычно случается, ее мне ставили в пример: и учится она лучше, и косу вон какую отрастила, и аккуратистка, и вообще лучше тебя, Даша. Неудивительно, что Соню я не любила.

Очень часто родители сравнивают своих детей с чужими, желая, чтобы ребенок хотел развития и становился лучше, но сравнивают, к сожалению, не в его пользу — и ребенок просто зарастает комплексами, как сорняками.

…Однажды у Сони был день рождения. Бабушка отправилась в гости, прикупив небольшой подарочек. Она вообще любила ходить по гостям и часто звала меня с собой, но я как звереныш забивалась в угол и наотрез отказывалась куда-то идти. В тот раз она купила для Сони небольшую игрушечную собачку, которая мне так запала в душу, что я слезно умоляла оставить ее мне. Но бабушка отказалась. Чуть позже она купила мне похожую собачку, объяснив, что точно такой не было. Помню, что детская обида пылала во мне очень долго.

Соня и ее родители жили недалеко, в соседнем районе. Иногда меня все же удавалось уговорить, и я шла к ним в гости. Выходили мы часов в шесть вечера, а возвращались уже ближе к девяти. Было темно. Путь лежал через небольшой лесок, но бабушка почему-то никогда не боялась ходить поздним вечером.

У тети Даши, бабушкиной сестры, была трехкомнатная квартира; обе ее дочки имели отдельные спальни. Старшая была взрослее меня лет на 7, поэтому с ней мы никогда не играли вместе. А с Соней я играла в куклы у нее в комнате. Однажды бабушка оставила меня у них одну и куда-то ушла. Тетя Даша предложила меня причесать. Сидя с распущенными длинными волосами, я сказала ей, что так ушам теплее. Тетя Даша рассмеялась — до сих пор не понимаю почему. Ведь так действительно теплее!

В тот день, когда я впервые сломала руку, Соня пришла загорать. Загорать-то мы загорали, но убирать одеяла и ящики предстояло мне самостоятельно. Ворча и жутко злясь на смывшуюся Соню, я залезла на лестницу, ведущую на чердак, и… Когда моя нога соскользнула, я упала — больно, громко и с последствиями. Вид собственных торчащих костей вызвал у меня жуткую панику. Я орала так, что на мои крики сбежались все дачники.

Отец Сони повез меня в больницу на своем легковом авто, которое ехало намного мягче нашего «Урала». Лифт и круги перед глазами, долгий отход от наркоза и две недели в палате… Со мной лежала мама, которой оплатила место бабушка: «Дите одно что ли будет? Что значит “одну”? Так дело не пойдет!» После этого я разлюбила дачу на год, а то и больше. Мне снились кошмары, связанные с дачей, и бабушка таскала меня по «бабкам».

На даче мне нравилось делать уборку. Почему же сейчас я так не люблю этим заниматься? Скорее всего, потому что я уже не ребенок и уборка для меня перестала быть игрой. Если у вас есть дочка — понаблюдайте, с каким удовольствием она варит куклам каши и подметает пол. Когда вы посмотрите на нее лет через двадцать, то увидите, что энтузиазма поубавится…

Веники из полыни, выбивание пыли из дачных паласов. Наш домик был не достроен, не утеплен. Однажды нам разбили окно. Нередко мы обнаруживали экскременты прямо на пороге… Бросили мы дачу именно по этой причине.

Однажды я сорвала на соседском огороде цветок дельфиниум. Я не знала, что это воровство — просто он был такой синий, такой красивый... А соседка ругалась.

Соседей по даче я знала плохо (кроме наших родственников). Баба Саша часто повторяла: «Дашка на Юрку так похожа!» Поэтому я старалась улизнуть — мне не хотелось слышать, что я похожа на отца. Иногда я садилась на место водителя мотоцикла, держалась за «рога» руля и представляла, будто я его завожу и еду: «Дрдррррр!»

Один раз, заигрывавшись, я ушла в небольшой лесок рядом с дачей, распевая на всю округу Ладу Дэнс «Когда цвели сады». Меня нашла бабушка и отругала: она испугалась, что я могла попасть в беду, — а мне просто хотелось погулять.

Я облазила все заброшенные дома, представляя себе их хозяев и гадая, почему дома бросили. Иногда я приглашала на дачу подружку Катю. Не знаю, как мы умещались в люльке… Катька маленькая, шустрая, вечно с короткой стрижкой… кожа да кости. Благодаря ей я лишилась своих длинных волос: маленькая ведьма наградила меня педикулезом. Девчонка была из неблагополучной семьи, и чего можно было ожидать… но меня как магнитом тянуло к подобным лицам.

И бабушка не могла мне запретить дружить с Катькой. Ее редко звали Катя: она для всех и всегда была «Катька» — впрочем, не обижалась на это. Я училась с ее двоюродной сестрой, и та тоже периодически становилась обладательницей армии насекомых. Только вот у сестер волосы росли со скоростью света, чего не скажешь обо мне. Поэтому длинные волосы после стрижки я увидела нескоро. Когда меня подстригли, я долго плакала, но куда денешься — за дружбу пришлось платить.

…Под вечер, полив огород и набрав ягод и овощей, мы закрывали дачную калитку на щеколду и проволоку, заводили мотоцикл. Бабушка одевала меня, одевалась сама — и мы снова неслись по дачным ухабам и ямам под рев мотоцикла.

В белых бидончиках из-под майонеза ждали своего часа сладкая, крупная малина, смородина и сочная вишня. Иногда мы останавливались, и бабушка собирала в оврагах ярко-красные или желтые саранки. Бабушка любила и любит цветы. Я тоже их люблю и не понимаю, почему некоторые женщины отказываются от букетов. Для меня букет в доме — олицетворение счастья и жизни, и совсем неважно, дорогие это цветы или полевые.

Подъезжая к дому, я читала свою молитву «Хоть бы не было девчонок, хоть было не было девчонок» и скрещивала пальцы.

Дача сгорела — сожгли все участки.Мы ее бросили, как и многие наши соседи бросили свои дачи. Больше нет нашего маленького домика, и только сирень продолжает цвести там каждый год.

Кукольная история

Я обожала кукол!

Барби, ох Барби… Я грезила о розовой мебели, о посуде и об остальных атрибутах: ванне, маленьких пакетиках с надписью «Милк» и продуктовых корзиночках для кукол — о том, что нынче есть у каждой второй девочки буквально с рождения.

Мои мечты, к сожалению, так и остались мечтами. Явь была другой: пробки от бутылок заменили мне кукольные тарелки, спички стали кукольными ложками, а коробки из-под чая «Принцесса Нури» — столами. Книги, которые я читала (например, «Родничок» для первого класса с изображённой на обложке белкой), становились диванами для моих кукол. Куклы «ели» похлебку из камней и травы, супы и каши из грязи.

Болтики и гаечки были их украшениями, а на шеях они носили металлические кольца, которые служили им ожерельями. Для деда это был хлам — для меня счастье. Я набирала полные карманы мелких «железячек»… У детей редко возникает проблема с фантазией. На то они и дети, чтобы в обыденном видеть волшебство. В куклы я играла долго — до 14 лет.

Когда мне исполнилось семь, мне подарили большую куклу, блондинку с голубыми глазами. Когда я нажимала ей на грудь, она пищала: «Мама... мама!» Тельце ее было тряпичным, а ноги пластмассовыми. Меня очень огорчало, что я не могла согнуть их в коленях, — почему-то мне казалось, что кукла со сгибающимися ногами больше похожа на настоящего ребенка. У моей подруги по двору была такая. Втайне я завидовала ей. Да, «у соседа всегда трава зеленее»…

Где-то я услышала, что куклы, подобные моей, гипнотизируют глазами, — и начала пристально вглядываться в синий омут глаз своей кудрявой блондинки, но ничего особенного там не разглядела. Кулачки куклы были плотно сжаты, и только большой пальчик оттопыривался. Вообще, ручки были похожи на настоящие: ногтевое ложе, складочки на пальчиках. На ножках были точно такие же маленькие пальчики, как и на ручках. Мне нравилось их разглядывать. На кукле были оранжевые туфельки, которые снимались и надевались.

У меня нет братьев и сестер, и я никогда о них не мечтала. С удивлением поглядывала на маленьких детей, будто на инопланетных существ. Я всегда хорошо относилась к ним, но трепета и нежности к малышам не испытывала. Я просила завести собачку, но никак не родить мне сестричку. По телевизору часто крутили рекламу Беби Борна. Этот маленький пупс писался и какался, как настоящий младенец. Я очень хотела такого, но понимала, что это несбыточные фантазии.

Я никогда не ревела «Купиииии!», не ныла «Хочууу…» — я просто мечтала, что когда-нибудь мне его подарят. Или — найду! Найду деньги: МНОГО ДЕНЕГ в черном чемодане, и тогда пойду — и каааак накуплю игрушек! И коляску куплю для кукол! И домик для Барби! Я грезила этим перед сном. А еще я мечтала остановить время и бродить по магазинам игрушек.

Недалеко от нашего дома был стадион, куда мы частенько ходили гулять с бабушкой. Небольшой спортивный комплекс граничил с детской площадкой: две железные горки, две карусели и качели. Качели… Как же я любила горланить песни, качаясь на них!

Рядом со стадионом было небольшое болотце. Проходя мимо, я увидела, что из воды торчит розовая игрушечная колясочка. Засыпая, я представляла, как вытащу ее, отмою и буду катать в ней своих кукол. Этот план я осуществила: прыгая по кочкам, мы с подружкой вытащили коляску из воды длинной палкой — грязную, в болотной тине. Но коляска была безнадежно сломана — представляете, как я расстроилась?

Сейчас этот стадион зарос травой и деревьями, и уже ничего не напоминает о том, что когда-то здесь были качели, карусели… Случайный прохожий даже не поверит, что когда-то тут был целый спортивный комплекс… А болото осталось.

Иногда мы хулиганили с дворовыми девчонками. Однажды даже залезли на территорию Дома малютки и стащили крохотные детские вещички, сушившиеся на веревках: хотели нарядить в них наших кукол… Одна из сотрудниц заметила это и кинулась за нами. Убегая от погони, я выкинула свой «трофей», дрожа от страха и стыда. Сердце ушло в пятки и бешено колотилось… А подружки, помню, донесли вещи до дома. Конечно, так нельзя, и мое сердце сжимается, когда я прохожу мимо этого дома — Дома малютки.

На нашем балконе я построила для Барби огромный особняк, использовав под него тумбочку, которую бабушке кто-то отдал, и старый шкаф. Очень сожалела, что балкон расположен не в моей комнате…

Мы выводили своих кукол на прогулку, играя в дочки-матери: катали их на качелях, каруселях и даже помогали им съезжать с горки, будто они были настоящими малышами. На улице мы строили дома для кукол под балконами пятиэтажек. Мы играли даже в подъезде, там самое удачное место — у окна, которое открывается.

Глядя в окно, мы забавлялись: «Смотри, это вы с Лизой в будущем!» — говорила я Катьке, показывая рукой на двух забавных старушек в шляпках, которые что-то увлеченно рассказывали друг другу. «Ой, а вон ты идешь!» — не оставалась в долгу Катька, указывая на полноватую женщину с тремя сумками, медленно бредущую по бульвару. Не знаю, что нас так смешило. Наверное, мы бы очень удивились, если б тогда увидели свои нынешние образы.

Бабушка купила мне двух необычных Барби с длинными, просто бесконечными ногами. У одной были розовые волосы, у другой —каштановые. Они носили короткие кофточки и юбочки с сердечками на топах, а еще у них были милые беленькие трусики, а на ножках — красивые туфельки, а не грубые сапоги, как у дешевых кукол с рынка.

У всех кукол были необычные имена. Не было Кать и Полин — были Элизабет, Милли и Изабель. Кенов обычно звали просто «дорогой»: «Дорогой, вынеси мусор!», «Дорогой, покачай ребенка…»

Из мягких игрушек у меня имелся зеленый мишка, подаренный отцом. Помню, в пятилетнем возрасте я взяла его с собой в гости, а бабушка меня застыдила: мол, такая здоровая девица с игрушками таскается! Что поделаешь: ну, любила я игрушки, поздно выросла из игр.

Еще у меня было два зайца: голубого в разноцветном жилете, с разноцветными ушами, мне подарила мама на Новый год, а красному зайцу с желтыми ушами я собственноручно пришила на его желтый жилет розовую стеклянную игрушечную соску. Все эти пушистые друзья были джентльменами для кукол, поскольку в Кенах был дефицит.

Каждый вечер мы устраивали концерт: куклы собирались на моей кровати (иногда на полу) вокруг магнитофона. Обязательно кто-то из них пел, а остальные слушали. Если выступал джентльмен, то свою музыкальную композицию он чаще всего посвящал одной из кукол. Та, разумеется, была в восторге!

Иногда были медленные танцы. Конечно, безумно везло той, кому в партнеры доставался Кен. На танцевальные вечера я обязательно наряжала всех кукол в бальные пышные платья, короны и туфли, а Кен надевал свой единственный фрак — в общем, как на человеческой дискотеке…

Китайский рынок

Одевались и обувались мы на китайском рынке. Зимой на картонном листике я мерила сапоги, а летом сандалии. Поход на рынок был целым событием — порой весьма утомительным, особенно когда дело касалось подготовки к школе.

У меня были самые разные платья с поясочками — сейчас таких нет, а тогда они имелись у каждой маленькой девочки. Белое платье в ярко-красный горошек с цыпленком на груди, клетчатое платье с котенком. Были красные сандалики-пищалки. Была шубка с ремешком на талии.

…Рынок состоял из двух частей: «продуктовая» и «вещевая». Оживленнее всего там, конечно, было летом. В самом начале рядов висела бижутерия: бусы, браслеты, кольца. Я всегда смотрела на них, и глаза разбегались. Девочка. Девочкам надо всё! У каждой девочки тогда обязательно на руке был браслет из бисера — так называемая фенечка. Некоторые мастерицы плели фенечки и продавали, некоторые покупали бисер и бесплатно плели браслет для подруги. У меня, конечно же, тоже была фенечка: зеленая, с красными цветами. А еще были пластмассовые часы с конфетами драже — может, помните?

Конечно, в подростковом возрасте я ходить на рынок не любила: стоишь среди вещей, продавец нахваливает очередную несуразную одежку на твоем еще не сформировавшемся теле, а тебе хочется сквозь землю провалиться от стыда, потому что ты чувствуешь себя уже взрослой, а с тобой обращаются, будто с неоперившимся птенцом.

В отделе, где продавали продукты, бабушка смотрела ягоду, картошку; приценивалась. Иногда мы брали мед или какие-нибудь конфеты. Я топталась возле бабушки и ждала, когда же всё закончится — уж очень мне этот отдел не нравился. Однажды мы пошли на рынок, и у бабушки вытащили последние деньги. Бабушка ревела всю дорогу, для неё это было огромной потерей. Мы дошли пешком до ее матери, моей прабабушки. И только там она немного успокоилась. Прабабушка жила в старом кирпичном доме, который, как мне казалось, вот-вот развалится. Я была неласковой девочкой, поэтому прабабушка никогда ко мне не тянулась.

Вообще, почему ребенок обязан быть ласковым? Почему-то мне всегда ставилась в укор моя замкнутость, а ведь нынче это считается индивидуальной чертой характера, а не каким-то недостатком. Детей стали понимать и слышать — как же это чудесно!

Когда мы приходили к прабабушке, они с бабушкой обычно общались на кухне, а я сидела и играла в большой комнате. (Была ещё маленькая, но она считалась спальней.) Муж прабабушки умер очень давно, и жила она одна. Совмещённый санузел, световое окно из ванны на кухню. Всегда думала, что оно нужно, чтобы подсматривать.

У прабабушки были две старые куклы, которыми я играла. Еще были какие-то фигурки, образа… На стене висел ковёр — почти такой же, как у меня в комнате. Стоял большой диван, сервант со старой посудой, стол и два кресла с деревянными подлокотниками. На верхней полке серванта сидели куклы. Балкон у прабабушки был очень маленький и хлипкий, никогда не крашенный и часто неубранный.

На кухне — старые табуреты, окно, занавешенное тюлем, старый кухонный гарнитур и большой стол, на котором обязательно были вазочки с конфетами — шоколадными и карамельками. Печенье, которое продаётся килограммами в целлофановых пакетах. Я любила такие печеньки обгрызать по контуру и только потом съедать полностью.

Прабабушки уже давно нет в живых, а ее квартиру продали.

Парк

В нашем городе всего один парк, зато в нем есть озеро, по которому можно плавать на резиновой лодке, и лес, где можно пожарить сосиски или шашлык. Еще там можно покататься на аттракционах, съесть вкусное мороженое, покачаться на больших качелях в глубине парка.

Помню, как мы гуляли с бабушкой в парке в выходной день. Я ухоженная, в чистом платье и гольфах…

Бабушка всегда гордилась этим: «Мне все соседи говорили: мол, Вера, когда ты все успеваешь? У тебя девочка как куколка!» А ведь, если помните, у бабушки не было новейших паровых утюгов — вещи гладились старым железным утюгом через влажную марлечку. Ежедневно в мои косы вплетались длинные ленты. Одни были простые, другие атласные, третьи «гармошкой» — гофрированные. Может быть, в «Тканях» и сегодня такие можно отыскать.

Бабушка любила воспроизводить на моей голове нечто вроде кренделька, закончив все огромным бантом. Изредка добавляла разнообразие в виде корзиночки. Пока волосы не выросли до пояса, я носила хвостики, ну а дальше пошли косы. Бабушка любила их заплетать. Все должно было быть гладко, без «петухов». Ежедневный утренний ритуал начинался с заплетания — бабушка вплетала мне в косы выглаженные вечером длинные ленты. Еще у меня было два банта с бутонами роз на заколке-автомате, красный и розовый.

В парке мы фотографировались — вернее, нас фотографировали за плату. Ведь смартфонов не было, и даже фотоаппарат-«мыльницу» мы купили значительно позже. Обзавестись «мыльницей» было круто. Мы делали миллион кадров — фотографировались лёжа и сидя на диване, в обнимку друг с другом, на балконе и сидя за столом. А проявив снимки, с разочарованием обнаруживали, что большинство из них годятся только для топки... 36 кадров улетали в никуда.

Самыми памятными фотографиями остаются те самые, сделанные чужими людьми за деньги в парках и скверах. С мышатами, котятами и другими персонажами, которые тогда были популярны. На каждой фотографии обязательно стоял какой-нибудь игрушечный Карлсон или Красная Шапочка.

В парке бабушка катала меня на аттракционе «солнышко» (там и сейчас катаются детишки) и на «лодочках»; пару раз мы сходили в «комнату смеха». Я всегда просила сахарную вату, но мне постоянно покупали что-то другое, уверяя, что сахарная вата невкусная. Но я все равно хотела именно вату: такую огромную, воздушную и приторно-сладкую…

Сейчас парк разросся. Больших качелей уже нет, «лодочек» тоже. Появились новые аттракционы, киоски с мороженым — но парк все равно остался «диким»: его дорожки по-прежнему ведут в глубину, где раскинулись кроны деревьев.

Летом здесь все зелено — можно дышать полной грудью, шагая медленно и задумчиво. Если свернуть в сторону озера, ты по-прежнему рискуешь, что к штанам прицепятся колючки, как в детстве.

Как и много лет назад, здесь попадаются «куриная слепота» («Не смотри, а то ослепнешь!») и донник, где-то прячется чистотел, который запаривался для принятия ванн, ландыш с его жёсткими листьями (его ни с чем не спутаешь), тысячелистник, который можно вырвать только с корнем (из-за жесткого стебля), и клевер с его розовыми и белыми головками.

Сказочный мир

Аудиосказки рано появились в моей жизни: когда мне было пять, бабушка начитала на пленочную кассету сказки про Метелицу и бременских музыкантов и включала их мне, пока занималась своими делами на кухне. Скрипучий бабушкин голос вещал из магнитофона про Ивана-царевича, а потом кассету надо было перевернуть на другую сторону.

Сказки, как и куклы, прочно обосновались в моем сердце. Когда я научилась читать сама, оттянуть меня от книги было невозможно. Бабушка ходила в городскую детскую библиотеку и часто приносила мне оттуда разные детские книги. Каждый раз, когда она за ними отправлялась, я с нетерпением ждала ее возвращения… С первого класса в библиотеку я уже наведывалась самостоятельно.

Мне нравится читать: книга оставляет место для воображения, и можно представить себе героев, пейзажи — не то что в кино, где всё уже решено за нас.

«Хроники Нарнии: Лев, колдунья и платяной шкаф», «Мэри Поппинс», «Волшебник изумрудного города» (вся серия книг Волкова) были прочитаны мной в школьные годы. У меня был свой мир — мир сказок.

Еще бабушка покупала мне книжки-головоломки, и я самостоятельно разбиралась с очередной задачкой. У меня были и книжки-малышки в виде «гармошки» с небольшими стишками — все их тексты я знала наизусть. На полке стояла энциклопедия «Я познаю мир. Растения», а мне хотелось «Я познаю мир. Животные».

Другим любимым занятием было раскрашивание.Раскрашивать я полюбила, как только получила книжки с черно-белыми картинками и пачку фломастеров. Новые фломастеры вызывали восторг — впрочем, как и цветные ручки, карандаши, акварель и гуашь.

Раскрашивать мне нравилось исключительно принцесс, кукол — в общем, лиц женского пола: ведь у них платья, банты, туфельки и много-много всего. Герои русских народных сказок не впечатляли, но бабушка покупала, не особо пытаясь разобраться: понравилось ей — взяла.

Она любила раскрашивать раскраски вместе со мной. Конечно, у нее это получалось лучше, особенно карандашом или мелком — она делала это очень аккуратно, даже очки от усердия сползали на кончик носа… Эти моменты очень объединяли нас. Когда она, заштриховав очередную картинку, говорила: «Ну, пошла я мыть посуду», — мне становилось грустно…

Наточить карандаши было особым ритуалом. Бабушка часто точила карандаш ножом, и полукруглые кольца стружек плавно падали в мусорное ведро.

Помню свою первую гуашь. Тягучая краска тянулась за кисточкой… «Как здорово!» — думала я. Обычно я мыла кисточку недостаточно тщательно, и в итоге в каждой баночке гуаши было намешано несколько цветов. То же касалось и акварели: желтый вскоре превращался в серый, а сама кисточка быстро лохматилась, потому что на нее обязательно нужно было поставить краску и покрутить с нажимом — так, чтобы образовалась пушистая юбочка из ворсинок.

Я никогда не умела хорошо рисовать, поэтому научилась «переводить» рисунки с раскраски через оконное стекло. Чаще всего для этой цели использовалась балконная дверь. Оперевшись на нее, я, старательно высунув язык, срисовывала идеальную Барби на альбомный лист. «Моя мама» — подписывала я свое творение и несла в школу.

Иногда я использовала специальные листы-переводки (копирку) желтого, черного и зеленого цветов. Но от них красился весь альбомный лист, да и руки заодно, поэтому вариант со стеклом мне нравился больше. Однажды я посетила урок рисования и очень удивилась, обнаружив, что юные художники рисуют не от души, а по схемам: скажем, чтобы нарисовать зайчика, нужно просто соблюдать схему, пропорции. Сама я рисовала с душой, но зайчик все равно получился не совсем идеальным, поэтому мысль стать художницей никогда меня не посещала.

Ковер

Каждый ребенок, засыпая в своей кровати, разглядывал узоры на висящем на стене ковре. Этот ковер был источником моих фантазий — на нем я видела и причудливые цветы, и морские волны, и чудесный замок…

У меня была не простая кровать, а железная койка. Между ее прутьев я однажды засунула голову, и вытащить ее удалось только каким-то чудом. Бабушка думала, что без МЧС не обойдется...

Я любила прыгать на своем ложе, как на батуте. Матрасом мне служило толстое красное ватное одеяло, а спала я на пуховой подушке. Из нее часто выбивались перья и застревали в волосах или щекотали мне нос.

Ну, а ковер у меня, как уже говорилось, был волшебный. Но бабушка называла его «пылесборник» и не снимала только потому, что «от стены сильно дует». Долгое время она спала в моей комнате — прямо на полу, под грудой одеял: и ей спокойно, и мне не страшно.

Целительство

Когда я болела, всегда горел ночник, бабушка шептала молитвы, а в комнате жутко пахло уксусом. «Вот Лариска… Ребенок болеет, а она носа не кажет», — ворчала бабушка.

Утром приходила врач и слушала меня холодной «слушалкой» (так бабушка называла фонендоскоп). Врач никогда не разувалась, и бабушка очень любила это обсудить с соседями.

Когда я болела, мне разрешалось все. Я была принцессой: могла есть в постели (я же болею), могла гонять по квартире на велосипеде… Бабушка постоянно пыталась меня развеселить и порадовать — конфетами и даже вредностями вроде чипсов или сухариков. На ночь меня поили горячим молоком с липовым медом, и я быстро засыпала.

Если не было температуры, в ход шла тяжелая артиллерия в виде горчичников, горчицы в носочки, паренья ножек в желтом облезлом тазу и самой ужасной экзекуции — ингаляций паром от картошки, который жутко обжигал гланды. Толстое ватное одеяло, которым меня накрывали, не пропускало ни глоточка воздуха… В результате процедуры по излечению из моего детства очень напоминали современные сауны Хамам.

Носик мы грели сухим теплом от вареного яйца, завёрнутого в тряпочку, а на грудь и на спину наносилась сетка из йода. Иногда йодовые точки ватной палочкой наносились на нос, напоминая конопушки. Когда болело горло — компресс из одеколона «Шипр», спрей «Биопарокс» с насадками для горла (бабушка часто повторяла, что он очень дорогой) и фарингосепт — коричневые таблетки для рассасывания, обладавшие приторным вкусом.

На ночь бабушка натирала меня «Доктором Момом», вьетнамской «звездочкой» и купленным у кого-то барсучьим вонючим жиром — чтобы я хорошо пропотела. Если появлялся какой-то нарыв, на ночь накладывалась ихтиоловая мазь или мазь Вишневского.

В детской поликлинике мы отстаивали большие очереди. Дети ныли, и иногда мне казалось, что их уставшие и замученные мамочки, переодевавшие малышей на пеленальных столиках, — настоящие героини... «Кто последний?» — подходила очередная мамочка с младенцем. Да, я определенно предпочитала кукол: по крайней мере, они всегда молчали (а если нет — можно было вытащить батарейки, чтобы не слушать «мама» по сто раз).

Ходили мы с бабушкой и на дневной стационар, где на спинку крепился аппарат для электрофореза, с мелкой дрожью тока, а больное горло и носик исцелялись трубкой кварца.

Не обошлось и без кабинета лазера и «электросна». Еще мы посещали «солевые шахты» и комнату с травами, где можно было просто сидеть и расслабляться под красивую музыку.

«Болеет ребенок, а ей хоть бы хны», — злилась бабушка на маму… А болела я часто. Впрочем, как и многие дети.

Довелось узнать и что такое стационар. В 10 лет мне поставили диагноз «язва 12-перстной кишки» и положили в больницу. Лечили «Алмагелем» (меня до сих пор подташнивает от одной мысли об обволакивающем препарате со слизкой консистенцией. Я проглатывала его, с трудом сдерживая рвотный рефлекс) и диетой: нежирные бульоны, компоты и слизкие кисели, постное печенье и, естественно, никакой газировки. А сколько раз меня мучили процедурой ФГДС — не пересчитать…

Лежать в больнице мне пришлось летом, поэтому можно было гулять — и потому мне там нравилось.

Отбой в 22.00? Куда там! Какое там «спать»! Самое время рассказывать страшилки — например, про Пиковую даму «в черном-черном городе». Укроешься одеялом и слушаешь… Даже ногу страшно высунуть из-под одеяла, а тут, как назло, приспичит в туалет — и приходится идти по больничному коридору. Медсестра посапывает на своем посту, а тебе чудища мерещатся…

А утром ранний подъем с обходом и прочие процедуры. Благо после тихого часа можно было поиграть — например, в «бумажные игры»: «морской бой», «крестики-нолики», «виселицу». А еще в карты: в классического или подкидного дурака.

В большинство этих игр меня научила играть мама. Она же показала мне, как играть в «сказку»: игроки по очереди пишут фразы на одном листе, сворачивая его, чтобы следующий не увидел, что ты написал. Получившееся в результате «произведение» порой смешило до слез.

В общем, при выписке из больницы мне было даже грустно.

Новый год

Новогоднюю елку мы ставили до тех пор, пока я не стала третьеклассницей. Не искусственную, а настоящую, вкусно пахнущую хвоей (потом очень долго приходилось собирать иголки с пола). Из-за шалостей кошки елка периодически оказывалась лежащей на полу, а стеклянных шаров с каждым годом становилось всё меньше.

По телевизору в очередной раз крутили старые фильмы; бабушка суетилась на кухне. Всё казалось таким таинственным, таким чудесным!

На празднование Нового года приходили мои родители. Вдвоем. Бабушка накрывала праздничный стол — накануне она бегала в продуктовые магазины и приносила оттуда большие сумки с продуктами: килограммы мандаринов с золотистой ароматной шкуркой, соки и лимонады, детское шампанское и фигурки символа года… Однажды она купила красного блестящего Санта-Клауса, подвешенного на золотой веревочке; помню, что у него постоянно отклеивалась борода.

Бабушка предпочитала носить продукты не в пакетах, а в сшитых тканевых сумках. Всё моё детство она везде и всюду была с этими сумками: в детской поликлинике со мной, в школе… Она брала эти сумки, даже отправляясь в гости или, скажем, в домоуправление. Почему-то я этого даже стеснялась.

Но вернемся к Новому году. Во всем чувствовался праздник — из-за этой суеты и ожидания родителей, из-за праздничных телепередач и взрывающихся одиночных фейерверков. Я украшала квартиру мохнатой мишурой и бумажными «снежинками», заготовленными заранее.

Наконец вся семья в сборе: отец, бурчащий что-то себе под нос, дедушка, предвкушающий, что можно будет опустошить стопочку, бабушка — хозяйка, ожидающая, что ее стряпню оценят по достоинству, и, конечно, моя мама с ее веселыми шутками.

Мама шутила всегда, в любой ситуации — есть такие люди, и ты, зная их, при каждой встрече готовишься к каким-то шуткам, так и ждешь, что вот-вот человек ляпнет что-нибудь забавное, порой доводящее до коликов в животе, — вот такой была моя мама. Бабушка осуждала такую «манеру общения» — мол, несерьезно как-то, но порой и она не могла удержаться от улыбки. Мама в шутку называла меня «выдрой» и «врединой», но это никогда не звучало обидно, даже наоборот. Бабушку она со мной никогда не обсуждала: даже если я была очень обижена на нее, мама всегда переводила разговор и никогда не развивала тему о бабушке.

Что касается подарков, то чаще всего на Новый год родители дарили мне что-нибудь вроде детского геля для душа «Дракоша» с запахом клубники, детской пасты или духов «Маленькая фея» с запахом карамели. Иногда мне перепадала детская бижутерия, иногда — игрушка. И обязательно — коробка конфет от работы. «Мишка в лесу», вафельки, мармеладки… все новогодние каникулы я объедалась конфетами.

Не помню, чтобы я писала письма Деду Морозу или верила в него. Я всегда знала, что подарки мне дарят родители, что Дед Мороз — выдумка. Но, конечно, как и большинство детей, я верила в волшебство: загадывала желание под бой курантов и очень ждала, что оно исполнится.

На следующий день, 1 января, мы с бабушкой шли в ледовый городок, где я съезжала с ледяной горки и каталась на качелях.

На городской площади традиционно стояли Дед Мороз и Снегурочка (ещё советского производства). Был залит каток. Мама рассказывала, что они с отцом познакомились на этом самом катке. Когда папа увидел маму, играла песня «Седая ночь». Они тогда были 16-летними подростками, и бабушка была весьма шокирована юным возрастом «невесты». Родилась я, когда маме было 20 лет, а отец служил в армии.

…Играет музыка, на улице снежно и морозно, кругом огни — разве не счастье? Зимними вечерами мы с бабушкой частенько гуляли во дворе того самого детского сада, куда я когда-то наотрез отказалась ходить.

Еще помню, как мы брали пустую коробку из-под конфет и доставали оттуда тонкий лист пластмассовой фольги с углублениями. В каждое углубление мы наливали подкрашенную воду, опускали туда ниточку — а потом отправляли всё это в холодильник. К утру вода замерзала, и были готовы ледяные украшения, которые можно было развешивать на елке.

На школьные новогодние утренники мама сама шила мне костюмы. В первом классе я была лисой: меня нарядили в красную юбку и жилетку, к юбке пришили настоящий лисий хвост, а еще мама смастерила из плотного картона маску — лисью мордочку — и раскрасила ее. Получилась очень милая лиса.

Во втором классе из покрашенного в фиолетовый цвет тюля мама сшила мне плащ феи, обметав его низ мишурой; под плащ я надела белую юбку и белую блузку. На голове у меня красовалась серебряная корона с красными и синими «драгоценными камнями», купленная бабушкой в магазинчике возле нашего дома, на ногах были черные лаковые туфли. Я была очень довольна собой, пока не увидела свою подружку Лизу — ей наряд феи прислали из Израиля: темно-синее пышное платье с кринолином, колпак и даже волшебную палочку. Конечно, на этом фоне мой наряд показался мне несколько убогим…

Приходит зима

Я родилась зимой. Январь — месяц суровый, порой из дому нос не высунешь. У нас, на Дальнем Востоке, зима длится долго: она занимает трон уже с ноября, а отпускает бразды правления только к марту (хотя и в марте еще дуют ледяные ветра и до подснежников ой как далеко). Но небо у нас всегда синее, а солнце даже зимой яркое, и потому снег переливается как серебро, слепит глаза до слез.

Когда в воздухе кружится снег, хочется стоять у окна с кружкой горячего чая. Снег укрывает своим серебристым покрывалом город, убаюкивая его до весны. Зима приходит надолго…

У меня были сани — обычные детские деревянные санки с привязанной к ним веревочкой. У них имелась металлическая спинка, но ее сняли, чтобы я могла кататься с горок, лежа на животе. Я занималась их дрессировкой. Санки выполняли различные трюки — повороты и прыжки, а если не слушались, то им попадало, да еще как! И пряник был, и кнут. Санки я называла Соней (почему я решила назвать их женским именем? Теперь уж не знаю).

Моя начальная школа находилась недалеко от дома, и зимними вечерами я с бабушкой или с подружками ходила кататься с горок на школьном дворе. Одну горку заливали, а остальные были заснеженными, хотя и «закатанными». Мы со смехом скатывались с импровизированных ледянок не только на санках, но и на портфелях, картонках и даже пакетах.

Скатываться с ледяных горок я любила до безумия. Буквально с трех лет сама забиралась на самые высокие горки, чтобы съехать вниз. Тепло укутанная бабушкой, я потела так, что нынешние фитоняши в спортзалах обзавидовались бы.

Серо-белая пуховая шапка съезжала на один глаз, фиолетовые теплые штаны на резинках, натянутых на серые валенки, вставали колом от мороза и приятно шуршали, когда я шагала — мне так нравился этот звук! А потом я приходила домой с красными щеками и фиолетовым носом... Мокрые штаны и валенки, шапка и рукавички мгновенно убирались бабушкой на батарею. (Кстати, до пятого класса эти самые варежки были соединены резинкой — чтобы не потерялись.)

На крылечках некоторых подъездов были бетонные горки — узкая и широкая. Зимой съезжать на попе с такой бетонной мини-горки было ох как весело! «Ну, не загонишь ее домой…» — ворчала бабушка, и я, утирая слезы, брела к дому, а за мной шагала бабушка с красным, замёрзшим носом.

Еще помню, как тускло светили фонари, бабушка везла меня по аллее, за нами тянулся след санок, а я высовывала язык и ловила кружившиеся в воздухе снежинки.

Гуляя во дворе с детворой, мы отламывали прозрачные сосульки и делали вид, что это мороженое. Ели белый хрустящий снег с рукавички. То один, то другой периодически примерзал языком к какой-нибудь железяке… Играли в снежки, в «Царя горы» — карабкались на вершину сугроба, сделанного дворником из сметенного им снега. А вот на коньках я не каталась, даже не вставала на них: бабушка очень боялась, что я что-нибудь себе сломаю.

Вечером бабушка говорила: «Давайте проветрим», — в квартире зимой всегда было безумно жарко из-за чугунных батарей, которые очень сушили воздух. Часто было нечем дышать, и она увлажняла квартиру тазом с водой и развешанными мокрыми простынями.

Перед проветриванием я усаживалась на диван и укутывалась одеялом. Бабушка распахивала балконную дверь, надевала свою старую куртку с облезшим пушком на капюшоне и выходила снимать сушившееся после стирки белье. Морозный воздух врывался в дом, и я успевала увидеть краешек синего звездного неба. Белье стояло колом, и бабушка буквально ставила его рядом с чугунной батареей. Оттаяв, оно наполняло квартиру неповторимым ароматом зимней свежести, который не в силах имитировать ни один производитель стирального порошка…

Часто мы с бабушкой ходили на скованную льдом речку. Там я каталась с горок на санках, падала в снег, делая руками «снежного ангела», смотрела в темнеющее небо и разглядывала звезды, появляющиеся в далекой и холодной синеве.

Именины и мыльные пузыри

День рождения, как и любой праздник, предполагает застолье. Салаты с майонезом, селедка под шубой, винегрет, стопочки для «беленькой» — неизменные атрибуты таких праздников. Конечно, лично мне всё это мало нравилось: гости выпивали, лица краснели, начинался галдеж — ребенку в этой обстановке было не очень весело.

А вот мои дни рождения проходили с чаепитием — подавали рулет или торт; с шарами, надутыми мамой накануне… Мама заходила в квартиру (от нее так вкусно пахло морозом!), обнимала меня и спрашивала: «Где тут наша именинница?», а перед уходом всегда целовала меня красной помадой и размазывала ее по обеим щекам, румяня их, — тогда я себе напомнила Марфушечку-душечку из сказки «Морозко».

Мама всегда так делала. Всегда. Все чаще я вспоминаю, как порой куксилась и чувствовала себя неуютно: мне казалось, что мама неискренна. Но, как бы там ни было, я всегда очень ждала ее прихода.

Когда мама подарила мне тамагочи, мне было семь. Я очень хотела тамагочи (у всех есть — значит, и мне надо!), берегла его, заботилась о своем котике, который часто какал и кушал. Но однажды во время прогулки во дворе я как-то ухитрилась потерять своего «питомца». Были пролиты литры слез, но нового тамагочи мне так никто и не купил…

Мама приносила мне разные приятные вещи: разноцветную пружинку-«радугу», кубик Рубика, калейдоскоп. Она же научила меня полоскать горло. Обучение проходило за столом, поэтому техника была наглядно продемонстрирована на теплом чае. Буль-буль-буль! — бурлили гейзеры-пузырьки. И лечить хронический тонзиллит стало куда проще.

Это мама научила меня делать раствор для мыльных пузырей и выдувать их, а еще — запускать в небо воздушные пакеты. Когда на улице поднимался ветер, запустить в небо целлофановый пакет из-под хлеба, булочек или конфет было святым делом. Пакет надувался, обвязывался ниткой — и запускался. Иногда я делала это на балконе; тогда импровизированный воздушный змей чаще всего улетал на крышу и цеплялся за нее. Но чаще я выходила из дома, и мы с подружками бежали на открытую местность, где ничто не помешает нашим пакетам взлетать и парить.

Мама шариковой ручкой рисовала на этих пакетах забавные рожицы, и вот уже пакет превращался в кошечку или в озорного мальчишку... Чем плотнее был пакет, тем проще было его надуть, но зато он ниже взлетал. Иногда пакеты не выдерживали напора воздуха и лопались. Кстати, мама любила «лопать» пупырчатые пакеты из-под различной техники —успокаивала нервы. Эти пупырышки она щелкала, будто семечки.

Рецепт раствора для пузырей: брался стиральный порошок или бабушкин шампунь (только чтобы бабушка не увидела, а то попадёт) — в общем, можно было взять всё, что мылится. Это помещалось в любую емкость (ну вот железную кружку, например), интенсивно смешивалось с водой из-под крана. Тем временем следовало раскрутить шариковую ручку, и тот конец, что пошире (с резьбой), окунался в емкость с готовым мыльным раствором. Можно было выдувать мыльные пузыри и пускать их с высоты нашего пятого этажа!

Сейчас миллион рецептов мыльных пузырей с глицерином и без, и вообще, можно купить такие пузыри, что ого-го! И лопающиеся, и не лопающиеся… А тогда я была довольна уже тем, что огромный пузырь с серебрящимся фиолетовым боком, вылетев из шариковой ручки, добирался до крыши, а то и отправлялся дальше — прямо в небеса! А если подуть в саму кружку, то раствор запузырится и полезет белая «борода», вываливающаяся на деревянный пол балкона. Ее следы на солнце быстро сохли — будто и не было ничего.

Велосипед

Сейчас выбор велосипедов очень велик и разнообразен. С разными режимами скоростей, с разными колесами, рулями, передачами… в общем, чего только нет. И это неплохо. Даже непросто «неплохо», это волшебно! Волшебно всё: от детских площадок с резиновым покрытием и детских игровых комнат — до новых парков и аквапарков…

У меня был простой велосипед. Зеленый, с рулем-«рогами», ножным тормозом и цепью, которая почему-то очень часто слетала. Руль был металлический, цвета серебра. Вообще, этот велик был похож на пацанский. Но меня это совершенно не смущало.

А села я на него в пять лет. Третье колесо убрали практически сразу и стали учить меня держать равновесие. Я училась кататься за домом: там ровный асфальт, тротуар — так что можно кататься без боязни, что тебя собьют.

В нашем спальном районе всегда стояли (да и сейчас стоят) тишь да благодать. Но многое всё-таки изменилось. На месте небольшого леса, где я с подружками каталась с тарзанки, как грибы после дождя выросли новые дома. (Даже автобус теперь сначала заворачивает туда, а раньше ехал прямо.) Там, где раньше было болото с кочками, теперь стоят магазины… Я помню те кочки: черные, довольно устойчивые — прыг-скок, прыг-скок по ним! Я все время боялась оступиться, но не оступалась. Теперь там «Мир продуктов» и «Строительные материалы».

Велик мы брали на дачу и оставляли в подполе. Когда мне было семь, его украли местные маргиналы. Новый мне так и не купили.

Много лет спустя я села на велосипед — и поехала. На всю жизнь этот вид спорта останется моим любимым. Сейчас я могу управлять любым велосипедом — скоростным, с разными передачами, — но в велопрокате всегда ищу тот самый: с ножным тормозом и похожим рулем.

Верба, Пасха и ручейки

Апрель — время, когда природа просыпается после долгой спячки. В воздухе запах озона (первый дождь у нас бывает в конце марта или начале апреля). Слышны раскаты первого грома… Бабушка всегда боялась молнии: закрывала окна и отключала электроприборы. Пока за окном бушевала стихия, мы сидели в тишине и темноте.

После дождя — запах сырой земли, перемешанной с кусками стаявшего грязного снега. Из водостока бежит вода, напоминая водопад, а рядом с канализационными люками несмело пробивается первая весенняя зелень. Тает река, и толкают друг друга льдины.

Я шлёпала по лужам в резиновых сапожках, выискивая, где можно «пустить ручеек»: с помощью какой-нибудь веточки прочертить на земле русло для маленького, но быстрого ручейка, истоком которого будет большая лужа, оставшаяся после дождя.

Дождевая вода заполняла ямы в бугристом асфальте, превращая лужи в моря, в которых плавали мои корабли — пробки от пластмассовых бутылок и плоты — палочки. В некоторых лужах переливались разноцветные круги от бензина.

…Мы с бабушкой отправлялись на реку за вербой; это означало приближение Вербного воскресенья и Пасхи.

Перед Пасхой бабушка красила яйца луковой шелухой (позже она стала покупать красители: ярко-синий, красный, желтый). Наклейки с религиозной тематикой бабушка не одобряла: «Это же богохульство — на помойку образа выкидывать!» Мы стукались яйцами: «Христос воскрес!»

Часто бабушка приносила пять-шесть крашеных яиц от сестры или от соседки. С соседями по подъезду у нее всегда были теплые отношения: они постоянно ходили друг к другу пить чай, занимали денег и знали все насущные проблемы друг друга.

Конечно, я тайком обгрызала всю белую глазурь с купленных накануне пасхальных куличей. Бабушка очень ругалась…

Речка

Наша река горная и очень холодная, того и гляди ногу сведет или водоворот утащит, но мою бабушку это отнюдь не смущало. Очень часто мы ходили загорать и купаться — благодаря бурному течению вода в реке чистая и прозрачная. Мы расстилали покрывало на каменистом берегу и садились отдыхать — плавать я не умела и заходила в воду только по пояс.

Иногда бабушка брала полотенце и завязывала его на моей талии, держала меня, пока я имитировала «заплыв». У меня был купальник с «покемонами», который быстро высыхал на солнце. Загорала я мгновенно, и к концу лета напоминала шоколадку.

Река манила меня все детство: я кидала в воду камушки, строила «бассейны» и башни из камней, как все дети. Однажды напоролась ногой на консервную банку на дне…

Горная, чистая, голубая и очень бурная — река, в которой тонули все бумажные кораблики, едва отплыв от берега.

«Плавать учиться надо!» — твердила бабушка, но кто будет учить меня, оставалось неясным: сама она в детском возрасте чуть не утонула, и потому всю жизнь боялась воды.

Загорелое лето

Лето на Дальнем Востоке душное, затяжные дожди сменяются палящим солнцем.

Начинается лето уже в мае. Это самый прекрасный и теплый месяц в году, когда всё кругом распускается, живёт и дышит, а ты заряжаешься этим живительным теплом после затяжной и морозной зимы. Ароматы черемухи и сирени витают в воздухе, маленькие зеленые листочки тянутся к солнцу — май будто маленький кудрявый ребенок: невозможно не улыбнуться, глядя на него. У него все еще впереди.

Лето я проводила во дворе: три панельных пятиэтажных дома, три лестницы; «паутина», «радуга», железные постройки (бывшие качели), на которых мы висели от рассвета до заката, будто обезьянки. В соседний двор можно было уйти только с позволения бабушки. В почете были подвижные игры.

В нашем дворе всегда было много детей. Мы играли в бадминтон, гача, перестрелку, догонялки. Выйти гулять во двор — какое это было счастье! Мама не отпускала меня гулять, пока я не выучила всю таблицу умножения во втором классе. Не пойти гулять было ужасно! Я грустила, что девочки без меня играют в «ножички», отвоевывая новые земли, пока я сижу над очередным уравнением — потому что математика даваться мне ну никак не хотела.

Я выходила во двор в велосипедках и блестящем топике, обтягивавшем грудь, на голове — гладкий розовый ободок. Коленки украшали ссадины, покрытые твердыми корочками. Мне очень нравилось сдирать их: поддевать корочку пальцем и тащить за ее хвостик, обнажая шрамик или алую поверхность. «Зачем содрала!» — ругала меня бабушка. Разбивала колени я регулярно, поэтому пятна зеленки обычно «украшали» мои ноги до осени. Вдобавок еще и шрамы от укусов комаров, которые я старательно расчесывала… Обрабатывая мою очередную ссадину, дедушка и бабушка дули мне на коленки. Иногда я разбивала и локти, но колени страдали чаще.

Я выходила из дома с розово-белым «попрыгунчиком», похожим на космический шар. «Попрыгунчик» — это мяч, умещающийся в ладошке. При ударе о землю он подпрыгивает метра на полтора. В принципе, можно и выше — зависит от силы удара, но при мощном ударе велика вероятность, что от мяча отколется кусок. «Попрыгунчик», как и санки, я «тренировала»: отбивая одной рукой, вела его от начала бетонных «клеточек», огибающих овальную клумбу возле нашего дома, до конца.

Однажды во время игры в «гача» мальчишка столкнул меня с лавочки, которую я себе облюбовала. Я упала на руку, сломанную год назад, и, ощутив острую боль, поняла, что стала обладательницей нового перелома. Я сиреной ревела на весь двор! Хмурые старушки на лавочках велели мне не орать, а поскорей идти домой, и я поволоклась со своей сломанной конечностью… Бабушка стояла в подъезде, что-то активно обсуждая с соседками. Увидев меня, она — без охов и ахов — сразу спросила: «Сломала?» — «Сломала…» — понуро ответила я.

Пришлось разрезать новую кофточку, недавно купленную мне мамой… (Было обидно, но потом, когда из разрезанной кофты мама сшила моим куклам одеяло, досада улеглась.) Руку мы положили на толстую книгу сказок и поехали на скорой накладывать гипс. День был долгим, и я устала.

Когда мы на маршрутке возвращались домой из детской больницы, уже темнело. Бабушка накинула мне на плечи свой красный пиджак, который всегда носила. «Ты “Дикий ангел” будешь смотреть?» — ласково спросила она. Бабушка всегда была со мной ласкова, когда я болела или со мной что-то случалось. Но на этот раз я так устала, что уснула под музыку начинающегося сериала. А ведь он был моим любимым.

Рыжие локоны Натальи Орейро многие не могут забыть и теперь, а тогда все поголовно мечтали быть похожей на Милли, главную героиню “Дикого ангела”. Поэтому мы обязательно завязывали кофты на талии и надевали кепки назад козырьком.

Мы делали «ногти» из «полевых ноготков», тайком сорванных на клумбах. Чтобы «ноготь» присох, надо было его как следует послюнявить, и получался шикарный фиолетовый или белоснежный маникюр — главное, чтобы те самые старушки во дворе не заметили…

«Классики»

Если во дворе на асфальте не были начерчены «классики» — значит, только что прошел дождь, не иначе.

Каждая девочка умела играть в «классики» и «болела» ими. У каждой были «счастливые» камни для игры. Ничего сложного: знай себе прыгай да пинай камушек. Обычные «классики» или «улитка» с сердечками и звездочками — как же это нас занимало! Мы могли играть с утра до позднего вечера, забыв про голод. «Я пошла смотреть “Дом-2”», — заявляла подружка Катька и уходила домой, а я и не знала, что такое “Дом-2”: у нас не было кабельного телевидения. Поэтому одиноко продолжала пинать камушек из клеточки в клеточку...

Я застала эру «резиночек», когда они натягивались напротив подъездных столбов и девочки прыгали между резинками до тех пор, пока не запутаются. Но «резиночки» ушли в прошлое довольно быстро, и я практически в эту игру не играла.

Часто мы играли в «десяточки». Суть игры в том, чтобы кидать мяч об стену и ловить, считая «10,10,10…» и так до бесконечности. Иногда играла одна, иногда с подругами, кидали мяч по очереди.Из игр с мячом могу вспомнить «Съедобное–несъедобное». Мы сидим на крашенном белой краской бордюре возле дома, и:

— Груша!

— Дом!

— Колбаса!

— Трусы!

И вот ты уже «съел» чьи-то трусы.Забавно ведь?

Играли мы и в «перестрелку»: собиралась целая площадка детворы, и каждый пытался увернуться от мяча, но рано или поздно обязательно был повержен.

Очень популярна была игра в «гача» (деревянный, железный, каменный). Кто-то становился «гачом» и пытался поймать остальных. Можно было спрятаться в зависимости от вида того самого «гача»: например, если «гач» каменный, то было достаточно просто встать на камень, чтобы оказаться «в домике».

«Краска, домой!»

Собирались желающие поиграть, выбирался монах, который должен был прийти за краской, а все остальные становились красками.

— Я — монах в синих штанах, пришел за краской!

— За какой? — спрашивали мы, затаив дыхание.

— За фиолетовой! — и фиолетовая краска с воплем убегала от «монаха».

Подобных дворовых игр было очень много, принцип у них один: кто-то убегает — кто-то догоняет, поймали — меняемся местами. Весело было!

Мы дружили с девочками, которые были младше нас на 3-4 года; для нас они были малышками. Мы нянчились с ними, таскали и кружили. Мне нравилась пятилетняя кареглазая Ксюша, а еще запомнилась маленькая капризная блондинка Настя, большая любительница поплакать.

Девчонки гуляли с нами, убегали от сторожа детского сада, играли в наши игры. Может, эти девочки вспомнят себя? Для нас они были малышками, а теперь это взрослые девушки и, возможно, у них уже есть свои дети.

Помню игру «Море волнуется — раз». Помню, как прыгали через скакалки или с их помощью играли в «рыбака»: он пытается поймать свою рыбку, а рыбки подпрыгивают, чтобы не попасться в сети.

А «Испорченный телефон?» Пройдя через 5 человек, слово менялось до неузнаваемости.

Может, вы помните игру «Бабкины панталоны»: на любой вопрос ведущего ты должен дать ответ «Бабкины панталоны», но смеяться при этом нельзя: засмеялся — проиграл.

Игра в «колечко» («Колечко-колечко, выйди на крылечко»), классические «прятки».

Ну а «секретики», наверное, помнит каждый. Закапываешь фантик, закрываешь его стеклом — от разбитой бутылки, например — и засыпаешь песком. Потом откапываешь, а там секрет — красота! Конечно, лучше всего было брать белое стеклышко, но иногда использовали и зеленое.

Я любила играть в бадминтон с подругами. Уступив моим просьбам, бабушка купила мне самые простые ракетки и перьевой воланчик. Свои! Собственные! И даже просить ни у кого не надо! Ракетки часто рвались. Сначала я завязывала узелки на порвавшейся сетке, а потом дедушка перетянул ее, и ракетки стали как новые, хоть и ненадолго.

Мы вставали напротив моего дома на дороге (такого обилия машин, как сейчас, еще не было). Воланчик летал то вверх то вниз, порой застревая в ветках деревьев, и тогда приходилось трясти березы что есть мочи.

Конечно, были и классические «прятки» со считалками: «На золотом крыльце сидели», «Шишел-мышел: раз — и вышел», и «Камень, ножницы, бумага», и хлопанье в ладоши: «А Наташка убежала и желанье загадала».

«Магазин»

Классический «магазин». К сожалению, во взрослой жизни мы «играем в него» слишком часто.

В продаже был «хлеб»: большие камни — большие булки, маленькие камни — булочки, «салат» — подорожник, «лук» — длинная зеленая дворовая трава, «продавались» ягоды боярышника, калины и даже волчья ягода. С малых лет бабушка внушила мне, что эту красную ягоду-капельку есть ни в коем случае нельзя.

«Деньги» — листья сирени. Мне всегда нравилась их форма сердечком и жесткая текстура. Листья березы, плотные маленькие листья вишни, листья одуванчиков становились «огурцами».

«Прилавок» — лавочка на железных ножках. Возле одного подъезда стояла лавочка со спинкой — элитная лавочка, выкрашенная в красный цвет. На лавках частенько оставляли послания друг другу, и не всегда они были приятными. Писали маркером или замазкой, вырезали ножичком всё то же самое, что украшало школьные парты, — впрочем, для художества на партах было больше времени: за время урока можно «нахудожничать» целые картины.

В магазине были импровизированные весы: большой камень, сверху дощечка, а вместо гирек — камушки.

В подъездах мы отколупывали штукатурку и использовали ее как мел. Конечно, с настоящим мелом кусок штукатурки не сравнится, но иногда это была единственная возможность что-нибудь нарисовать.

«Катя, домой!» — «Девочки, я пошла…» Становилось грустно: Катьку загнали.

«Лиза, домой!» — вот и Лиза домой пошла...

Зато утром или днем часто можно было услышать крики подружек: «Даааша, выходи!» Бабушка часто сообщала, что меня звали: будить она меня всегда не хотела, а спала я долго и крепко.

«Кать, вынеси попить…» — «Меня же домой загонят!» — скулила Катька, но, сдавшись, поднималась на свой 2-й этаж и приносила кружку ледяной воды с угрюмым или, наоборот, светящимся лицом.

Утром кто-нибудь за кем-нибудь заходил. Стоишь ты перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, звонишь в звонок или стучишь в глухую дверь: «А Лизу можно?» — «Лиза, Дашка пришла за тобой!» — рявкает мама Лизы. Далее выходит и сама Лиза — а иногда не выходит, потому что наказана или делает уроки, и ты ошиваешься во дворе в одиночку.

Возле моего дома рос боярышник. Часто осенью, собрав ягодки, я нанизывала их на ниточку. Когда они подсыхали — получались бусы. Рвали и маленькие, кислые, с вяжущим вкусом яблочки — это дерево до сих пор растет возле бабушкиного дома.

Тарзанка

На большом и крепком дереве за нашим домом кто-то соорудил тарзанку. Знаете, что это такое? В отличие от многих ребят, я не покоряла крыши гаражей, но не прокатиться на тарзанке — упустить детство.

«Разбегайся!» — командовала Катька, и вот уже я парю как птица, схватившись двумя руками за концы палки. Особый шик — выписывать пируэты во время полета. Кататься можно было и сидя, но это уже не так интересно.

Иногда палку с веревкой скручивали и убирали подальше, между веток. Приходилось прыгать, пытаясь дотянуться до торчащего конца палки, или просить Катьку залезть на дерево.

Она обладала нечеловеческой гибкостью: лазала по деревьям, заборам детского сада и однажды даже «огребла» от сторожа, которому мы все лето не давали покоя — кидали камни в стены детской железной постройки, но стоило ему появиться — конечно, нас как ветром сдувало. «Сторож!» — кричал кто-нибудь, завидев его сутуловатую худощавую фигуру, и со страхом и азартом мы неслись к забору.

Тарзанки больше нет, и дерева больше нет — срубили. Выстроили новые дома.

Киоски

Не так часто сегодня встретишь киоски: их заменили супермаркеты, гипермаркеты. А раньше киоски были на каждом шагу. Я часто бегала в киоск за хлебом; там же мне часто покупали пирожные «персик», кольца с арахисом, бублики, молочные коржики. Знаете, что мне нравилось делать с пирожным «персик»? Да, угадали: делить его на две половинки и слизывать вареную сгущенку с той и с другой, а уж потом съедать все остальное. Бублики обязательно обгрызались до отверстия посередине. А запах свежего хлеба помните? Теплый, хрустящий хлеб, целая булка — пока донесешь до дома, обязательно обкусаешь всю корочку.

Меня никогда не ругали за это. И правильно: нельзя за такое ругать. Это детство. Вы видели когда-нибудь 30-летнюю тетю, идущую и грызущую булку хлеба? Наверное, нет. Так вот: нельзя ругать за детство. Вы скажете, что ребенок вырастет невоспитанным, неинтеллигентным. Но многие мои ровесники, которые грызли хлеб по пути домой, имеют по два высших образования, они солидные тети и дяди. В хлебе ли дело? Не ругайте за детство!

Однажды осенью у меня потрескались ладони, причем не чуть-чуть, а сильно: до трещин, до крови. Мне назначили витамины и, как ни странно, ржаной хлеб…

Потом киоски вдруг стали «уходить», и с каждым днем их становилось все меньше. Сначала их убрали подальше и поставили в один рядок. Летом я бегала туда за очередной булочкой, толком не высушив длинные волосы.

А потом их и вовсе убрали. Появились новые магазины, и за хлебом я бегала уже туда. Например, в магазинчик у дома «Огонек». Я помню, как он строился: предприниматели выкупили квартиру на первом этаже в Катькином доме, и началось строительство: шум и треск. Потом построили лестницу, выложили плиткой. Завезли товар — и магазинчик открылся.

«Началось в колхозе утро», — бормотала продавщица, увидев в дверях лохматую, сонную Катьку. Катька росла в многодетной семье, и скучать ей не давали, постоянно что-то поручали: одно купи, другое купи, сделай уборку, помой посуду… Детство как таковое она видела только с нами во дворе.

Вскоре и у Лизы родился младший брат, и она «обросла» новыми обязанностями: посидеть с малышом, погулять с коляской. Даже в школу могла не пойти: сидела с маленьким, пока тот болел.

В «Огоньке» мы покупали жвачки, в том числе знаменитую «LOVE IS», но особенно нам полюбились жвачки с «переводками» (почему-то мне постоянно попадалась всякая ерунда). «Переводка», порой смоченная биоматериалом в виде слюны, лепилась на кожу. И потом в течение пары недель постепенно смывалась, превращаясь из картинки в облезлые кусочки.

Приходили мы и за «чупа-чупсами» (были и со жвачкой внутри), покупали конфеты в виде колечек нежно-голубого и желтого цветов (такие сладенькие!), и «Тик-так», и мятный «Рондо», и шоколадки «Марс»… Может, помните длинные жевательные конфеты «Баба-яга» и «Дядя Степа»? А еще мороженое «Бон Пари», которое «взрывалось» на языке! Лиза покупала только белое мороженое в стаканчике — вечную классику с круглой наклейкой сверху. Я же брала и шоколадное, и с шоколадной крошкой. А в аптеке мы покупали сладкую глюкозку.

На районе был всего один газетный киоск. В нем работала моя бабушка, когда мне уже стукнуло 14 лет. Она долго сомневалась, выходить на работу или нет, но вскоре наша семья уже сидела, уткнувшись в газеты. «Не испачкайте, — ворчала бабушка, — мне их завтра надо вернуть в киоск». Так мы совершенно бесплатно читали свежую прессу. Читали запоем. Мне нравилась газета «Моя семья»: я с головой уходила в чужие семейные проблемы, перечитывая истории по нескольку раз. С ума сводил запах газетной бумаги и свежей типографской краски.

Кассеты и анкеты

Плеер, магнитофон и пленочные кассеты… Оооуу, как же дико раздражало, когда твою любимую кассету, да еще на твоем любимом месте, вдруг «зажевывало», и вместо «Весна, весна! Ла-ла-ла…» вдруг слышалось: «Веееесна, веееееснаааа…», а дальше жамкало и скрежетало. Кассета в помойку не отправлялась: чаще всего зажеванное место отрезалось и концы пленки связывались маленьким узелком, ну а дальше с помощью вращательных движений карандаша всё возвращалось на круги своя — да, кассета с небольшим дефектом, но еще «живая».

Чаще оказывалось так, что любимые песни размещались и на одной стороне кассеты, и на другой. Приходилось кассету доставать, переворачивать и вставлять заново, а то и перематывать. Чтобы включить на магнитофоне радио, полагалось вытащить длинную антенну — в случае надобности ее можно было снова «укоротить» и вернуть на прежнее место.

Конечно, самыми популярными исполнителями были группы «Руки вверх», «Вирус», «Демо», «Блестящие», «Иванушки», «Отпетые мошенники», «Гости из будущего», «Натали»…

У каждой девочки была своя анкета. Если у тебя не было — значит, анкета была у твоей подружки. Пунктов было много: начиная от имени и фамилии, возраста и твоего любимого цвета — до фамилии любимого актера или актрисы, названия любимого фильма или сериала и даже клички домашнего питомца. Анкеты были как покупные, так и самодельные: анкету можно было смастерить самостоятельно с помощью тетрадки, фломастеров и наклеек с покемонами и Барби.

Точно так же создавались «песенники», куда можно было записывать тексты любимых песен.

Все это обязательно сопровождалось нарисованными бабочками, ромашками и всякими узорами. У меня же помимо таких анкет был дневник — дневник детства.

Дневник детства

Дневник, подаренный мне мамой, хранил мои детские надежды и мечтания. Мне было семь лет; я клеила в него наклейки с изображением Наталии Орейро. Наклейки делились на «любимые» и «не любимые». Я не любила те, где она была с грубой челкой: мне нравился ее «нежный» образ с вьющимися волосами. Однажды я посмотрела телепередачу, где рассказывали биографию актрисы, — и жадно законспектировала всё в свой дневник. Мне было безумно интересно!

Дневник был небольшой, он скорее напоминал блокнотик.Каждую страницу я любовно пронумеровала большими, чуть корявыми цифрами. Заголовки раскрашивала цветными ручками и фломастерами.

Конечно, одной Наталией Орейро не обошлось. Я была влюблена: тайно и, как мне казалось в семь лет, сильно. Я любила Виталю, которому нравилось дергать меня за длинные хвостики и трогать мои заколочки «бабочки».

Таких «бабочек» больше ни у кого не было. Продавались они в нашем городе только в одном магазинчике, куда мы случайно зашли с бабушкой, и сразу покорили наши сердца. Когда очередная «бабочка» случайно ломалась, я, получив карманные деньги, бежала за новой.

«Бабочки» не давали покоя и Витале: он дергал их за железные крылышки. А мне не давал покоя сам Виталя… Казалось, это судьба. На самом же деле я просто любила мечтать и фантазировать, и Витале с его глубокими карими глазами выпало стать одним из объектов моих мечтаний, о чем я и писала в дневнике.

В январе мне исполнилось восемь, и я заболела. У меня на лице появились ужасные болячки, непохожие на обычные высыпания: они мокли и никак не хотели рубцеваться. Мы ходили с бабушкой на физиотерапию в детскую больницу. Помню странную рекомендацию педиатра: «Берите ее за ноги, и пусть ходит руками по полу!» Мы так и делали. Было весело, но болячки и не думали проходить…

Однажды, когда дедушка был на работе, а бабушка ушла в магазин, я встала на стул и сняла икону Спасителя — даже не икону, а плакат из какого-то православного издания. Спаситель был изображен с большими карими глазами и темно-русыми волосами. Он смотрел на меня то с укором, то с насмешкой — но смотрел всегда. Мне не нравилось, что бабушка везде вешала иконы: казалось, что они наблюдают за мной, а постоянно находиться под чьим-то пристальным взглядом было не слишком комфортно. Крестили меня в два года в маленькой деревянной церквушке. Не было ни красивых фотографий, ни толпы родственников — были только я и моя бабушка.

Бабушка считает себя набожной, но при этом интересуется гороскопами и заговорами сибирских целительниц, не видя в этом ничего предосудительного: «Я же не порчу собираюсь наводить!» — вот ее любимая отговорка. Порчи она, кстати, очень боится: когда я однажды кинула ей в капюшон длинного серого пальто пластмассовую летучую мышь, найденную на улице, бабушка долго переживала и охала, что кто-то подкинул порчу, пока я не выдержала и не созналась, что «ведьма» — ее внучка.

Днем 19 января бабушка обязательно шла на реку набирать крещенскую воду: она считала ее целебной, излечивающей от порчи, сглаза и всяких хворей. Даже сейчас у нее стоят две трехлитровые банки со святой водой. Я с детства впитала эту атмосферу и в Боженьку всегда верила, а если и кричала, что не верю, — это скорее были попытки достучаться до взрослых, нежели атеистические наклонности.

…Я упала на колени перед плакатом и начала молиться. Заливаясь горючими слезами, просила Иисуса избавить меня от болячек, уродующих мое нежное детское лицо. Я плакала и рыдала, все мое детское тельце сотрясалось. «Господи! а еще сделай так, чтобы мы с Виталей были вместе, чтобы он меня полюбил», — добавила я в конце. В этот ответственный момент икона соскользнула в пространство между стеной и шкафом. Бабушка долго гадала, почему это случилось, а я так и не рассказала.

Болячки прошли — может, помогли физиопроцедуры и акробатические приемы, а может, меня услышали на небесах… Но Виталя так меня и не полюбил. Наверное, у него было много других дел.

Дневник я прятала за шкафом, но однажды обнаружила, что кто-то его просматривал: замочек болтался. Не было сомнений — дневник читали. Описывать шквал эмоций 8-летней девочки нет смысла. Когда я увидела сломанный замочек, мой мир рухнул. Я рыдала не умолкая, мне было стыдно и больно. Зачем она это сделала? Что такого могло быть в дневнике первоклашки? Что так беспокоило мою бабушку? Этого я до сих пор не понимаю и, наверное, никогда не пойму. «За детьми надо следить! Вот будут свои дети — тогда поймешь», — бурчала она. Я разорвала дневник в клочья и выкинула всё-всё, оставила только свою фотографию. Ту, где я с кошкой…

Я вела дневники и дальше, но боялась, что их прочитают. Боялась и прятала, писала и сжигала.

Про нелюбовь

Бабушка часто мне говорила: «Любви нет, есть только любовь к детям». Дед, ее второй муж, никогда не был для нее той опорой и поддержкой, которая на самом деле была ей нужна.

При этом, мне кажется, о существовании «других мужчин» бабушка не задумывалась: видела такое только в фильмах и, может, во взаимоотношениях других родственников. Она считала, что главное —чтобы муж не бил, не пил и деньги в дом носил, а остальное неважно, отношения между мужчиной и женщиной она воспринимала всего лишь как совместный быт.

«Любить можно только своего ребенка, — снова и снова твердила мне она. — Вот твоя мать променяла тебя на подружек (та действительно очень любила шумные компании: корпоративы и посиделки на кухне). Вот разве будет нормальная женщина так себя вести? Нет конечно! Жена — это же шея! Отец твой раньше не был таким, как сейчас. Придешь домой — а он и полы помоет, и еды наготовит. А как с ней связался — ополоумел. Сначала ревновал ее к каждому столбу, потом и пить начал, а потом они на пару… Конечно, и ребенок не нужен стал… Может, и приворожила она его, — хитро щурилась бабушка. — Живут для себя! Ну какие они родители?»

Иногда я спрашивала, почему же бабушка не взяла надо мной опекунство. Она объясняла, что опасалась лишиться меня: «Боялась, что они как узнают — прибегут и заберут тебя…»

Значит, был шанс, что я им нужна? Был шанс сделать так, чтобы опомнились? Сколько переломанных судеб на каждом шагу, сколько недопонимания между родными по крови, но такими далекими друг от друга людьми…

«Брата бы родили или сестру тебе — так нет же, одна ты. Одна-одинешенька!»

Отец не хотел детей — они ему были не нужны. По крайней мере, так говорила мама. Сама она родить второго ребенка тоже не стремилась. Мама казалась мне грубой — ее шутки хоть и забавляли, но всегда выбивали из колеи. Я привыкла жить в другом мире: мире бабушки.

Бабушка всегда рыскала по моим шкафам и залезала в самые потаенные уголки. Утаить что-то от нее было невозможно. Казалось, даже мои мысли всегда были у нее на виду. Но так только казалось. Не знала она, конечно, о чем я мечтаю, а узнав — не поняла бы меня. Впрочем, как и мама. Она считала меня слишком неземной. Сама же была достаточно приземленной, парить в облаках не стремилась — но и уйти от реальности была не прочь. Происходило это, конечно, с помощью алкоголя…

Восемь

В мои полные восемь лет бабушка впервые схватила меня за волосы и таскала из стороны в сторону, приговаривая, что я мразь.

В тот день мы с подругой укатили на маршрутке в пригород, где весь день бегали по полям и лугам, смеясь и радуясь. Когда под вечер я вернулась домой, девчонки сообщили, что меня искала бабушка. Кровь заледенела. Поднимаясь на пятый этаж, я дрожала, как осенний лист.

«Сука гадкая!» — встретила меня бабушка. Ноздри раздувались, волосы всклокочены — она была пьяна. Ухватившись за мои длинные волосы, она швыряла меня из стороны в сторону, а я горько рыдала, пребывая в шокированном состоянии. Неужели это моя бабушка? Человек, которого я так люблю. Человек, сидящий возле моей постели, пока я лежу с жаром. Человек, который для меня ближе всех остальных… Неужели это моя бабушка?.. Ее старый халат пахнет чем-то родным и близким. Когда она моет посуду, я стою рядом и вытираю тарелки полотенцем. Мы вместе с ней раскрашиваем раскраски…. И вообще, она бывает как маленькая иногда: днем мы спим вместе на диване «валетом», а когда она засыпает, я кладу в ее раскрытую ладошку конфетку. Она просыпается и видит в руке «Гусиные лапки».

Неужели это она?

Я выбежала из дома и бежала как сумасшедшая по вечерним улицам. На рассвете, когда буря улеглась, бабушка делала вид, что ничего не произошло.

Такие случаи повторялись. Каждый раз, устраивая себе «разгрузочные вечера» с алкоголем, она срывалась на мне, обзывала, выгоняла из дома к родителям. Это вызывало у меня дикий ужас: я чувствовала, что мой дом здесь, у бабушки. Тот, родительский, для меня был чужим и далеким. Только не к ним!

Я скулила и выла, а бабушка порой действительно звонила родителям с недавно установленного у нас стационарного аппарата. Иногда являлся отец и пытался меня забрать; бабушка уходила в другую комнату. Я сжималась в комок, как зверек, прятавшийся в норку. Я очень боялась отца, он вызывал у меня отторжение. Я задыхалась от его парфюма, меня тошнило от того, что он всегда называл меня «доча». Это было так наигранно! Мне казалось, что он меня не любит. Я была уверена, что и сама не люблю своих родителей — иногда мне представлялось, что они умерли. А вот представить, что умерла моя бабушка, я не могла...

Мне хотелось иметь друга, который меня будет очень-очень любить. Так уже в восемь лет я начала мечтать о любви.

Однажды я увидела, как в подъезде моей подруги целуются счастливые влюбленные, — и начала мечтать о свадьбе и поцелуях. Я представляла себе Его: своего мужа, друга, мальчика… не знаю, как его назвать, но этот выдуманный герой стал для меня всем.

Засыпая ночами, я представляла, как мы проводим время вместе: я прихожу к нему после уроков, и мы с ним читаем и смотрим фильмы, а иногда ссоримся и миримся. Я искала этого человека во всех мальчишках, которые мне нравились.

Чем пахнут гладиолусы

Чем пахнут гладиолусы? Конечно, первым сентября!

Гладиолусы пахнут школой. Даже если за вами давным-давно закрылись школьные двери, ассоциации с учебным годом будут преследовать в сентябре каждого.

Вот очередная первоклашка с белыми бантами проходит мимо, и вы невольно оглядываетесь.

А может быть, сегодня вы ведете своего ребенка в новый мир — мир школьный.

На клумбах цветут оранжевые бархатцы, хризантемы, астры, циннии, разноцветная петуния и «полевые ноготки». Над головой голубое, но уже осеннее небо… И вы вдруг осознаете, что пришла осень — самая настоящая осень. Днем солнце еще ласковое и горячее, а вечером уже хочется накинуть что-нибудь на плечи.Восхитительное и волшебное время!

Ранняя осень — любимая пора многих моих земляков. Летом мы изнываем от духоты, нас грызет мошкара, слепни и комары — в общем, жители Дальнего Востока предвкушают наступление осени, чтобы наконец вздохнуть с облегчением, насладиться прохладой и осенней красотой: парки раскрывают свои объятия и зовут побродить по аллеям, усыпанным багряными и желтыми листьями, шуршащими под ногами.

В школу я пошла в семь лет, а в январе мне исполнилось восемь.

Сентябрь начался с раннего утра, букета дачных гладиолусов и моих белых бантов на резинках с пенопластовым цветоложем. Мама накрутила мне кудри на свои красные и черно-желтые крупные бигуди, а потом разделила мои волосы на две половины и собрала их в два длинных и кудрявых хвоста.

Фотографии на фотоаппарат «мыльница», белая блузка с нарядным воротничком и синяя строгая юбка, низ которой обрамляли две белые полоски; белые нарядные колготы… Я буду учиться, я первоклашка! Мне купили сине-желтый портфель с анимешками и прописи в ярко-красной обложке.

Перед школой меня много фотографировали: вот я (в тоненькой бледно-желтой водолазке и любимой бело-зеленой юбке-солнце) сижу на диване в обнимку с большой любимой куклой-блондинкой (она пищит «Мама», если батарейки не сели). Рядом трехлитровая банка с гладиолусами, наполненная водой, — чтобы не завяли. А вот я держу свою кошку, сидя на табурете. А на следующем фото я в махровом халатике — загоревшая после лета, проведённого на даче, и улыбающаяся во весь рот. Вот я возле нашего зеленого подъезда, рядом с бабушкой, которая опять надела свой красный пиджак. На мне сиреневая вязаная кофта на маленьких желтых пуговицах в виде ромашек — утро выдалось прохладным.

Первое утро сентября. Бабушка держит мой портфель. Мама смеется: кто кого ведет в первый класс? Маме тогда было всего 27 лет, но она казалась мне ужасно взрослой, даже взрослей, чем моя бабушка. Потом мы фотографировались на школьной линейке и в классе, после чего учительница торжественно выдала нам буквари и учебники.

Первоклашка

«Портфель в школу собрала?» — теперь этот вопрос звучал каждый вечер. Я ходила в начальную школу, где учились только с первого по четвертый класс. Школа совсем небольшая, двухэтажная. Была введена сменная обувь: сапоги и валенки обязательно менялись на легкие туфельки. Я переобувалась, сидя на деревянной скамейке.

Небольшая столовая на первом этаже. Нас кормили завтраком, чаще всего — молочной кашей с маслом. Давали хлеб и черный сладкий чай в маленьких кружечках или стеклянных стаканах.

Тут же, на первом этаже, библиотека — в ней я взяла книгу Клайва Льюиса «Хроники Нарнии: Лев, колдунья и платяной шкаф», которую зачитала до дыр.

В школу я надевала нарядный черный бархатный сарафан с юбкой-солнцем, украшенный замком-сердечком, костюм «морячки» (белая блузка, белые полоски на синей юбке и синем же воротнике) или джинсовый сарафан. Зимой на меня обязательно надевали шерстяные рейтузы в бело-черный ромбик и меховые сапожки.

Была и физкультурная форма — впрочем, физкультуру я на протяжении многих лет старательно избегала. Я всегда была физически слабее большинства одноклассников, и попытки залезть на белый болтающийся канат становились для меня испытанием и даже позором. Меня пугали школьные спортзалы, в которых звучало гулкое эхо.

В старших классах я часто отсиживалась на скамейке со статусом «не готова» или вообще уходила, если физкультура была последним уроком в расписании. Тесные девичьи школьные раздевалки не давали шанса остаться незамеченной, и приходилось раздеваться при всех. От сладковатого запаха пота, витавшего в воздухе после занятий, меня подташнивало.

Из остальных предметов меня больше всего привлекали гуманитарные дисциплины.

Наверное, вы догадываетесь, что с сочинениями проблем у меня никогда не возникало, но вот, к сожалению, с языками не сложилось: лила слезы над английским, сидя за столом в своей маленькой спальне, и бабушка приняла решение отказаться от изучения мною этого предмета.

Когда мой класс уходил на английский, я отдельно занималась русским или математикой. Однажды я обманула учительницу, заявив, что у меня болит живот, и она отпустила меня домой. Я шла и радовалась из-за того, что отпустили и не придется корпеть над математикой, которую я тоже невзлюбила. Путь домой лежал через футбольное поле, больше напоминавшее незаконченный искусственный карьер: огромная яма, где зимой мы с подругами съезжали с заснеженных горок на картонках и на санках.

Я бежала вниз с закрытыми глазами и не открывала их до тех пор, пока не доходила до конца ямы. Мне удавалось проделать это, ни разу не споткнувшись и не упав.

Я шла мимо детского сада. Там иногда выкидывали поломанные игрушки, и мы с подружками любили разбирать подобные трофеи — впрочем, отыскать что-то стоящее среди сломанных деталей удавалось редко. Иногда мы воровали флажки и шили куклам платья из этого добра.

В начальных классах на всех моих тетрадках красовались Барби: Барби в розовом платье, Барби в легких шортах и футболочке… Свои тетради я обожала. Одну такую тетрадку у меня даже украли — приглянулась кому-то. Конечно, поначалу я старалась писать в тетрадях очень аккуратно, но к концу года эти старания сходили на нет. Я думаю, у многих так… Верно?

Линейки и пеналы тоже были с Барби. А закладки-шнурки для книг? Помните такие? И, конечно, целлофановые прозрачные обложки для тетрадок — были и толстые, плотные обложки, и совсем тоненькие.

Дома я часто собирала мозаику, которую потом мы с бабушкой склеивали и даже вешали как картину.

Тогда наступила эпоха канцтоваров, и мы бесконечно бегали в книжные магазины за вкусно пахнущими стирательными резинками, ручками и точилками в виде ананаса. Прозрачные брелочки, свисавшие с ручек, мешали писать, но зато были такими красивыми! И были самые разнообразные блокноты: блокноты-книжки и блокноты-тетради. Мы покупали корректирующую жидкость для замазывания ошибок и аккуратно красили ею ногти, представляя, что это лак. Нам казалось, что выглядит красиво…

До пятого класса организовывались праздничные чаепития, «королем» которых был рулет «Торнадо». Парты сдвигались, образуя один большой стол, и каждый выкладывал на него «яства», принесенные из дома.

Пару раз мы с классом и с родителями ходили в лес на пикник. Со мной на пикник отправлялась мама. Раскладывали большой плед на примятой траве… Сохранилась фотография на «мыльницу», где я сижу на коленях в зеленых «трико», на голове большой розовый бант из ленты, — и ем плавленый сырок «Хохланд», а рядом моя мама в серой водолазке что-то кому-то передает.

Проводились и школьные ярмарки. Продавать можно было что угодно — учебники, художественную литературу и даже выпечку. На одну такую ярмарку я отправилась с отцом и убежала от него — я стеснялась отца, меня он пугал и отталкивал, а запах его парфюма всегда дико щекотал мой нос. Когда мне говорили, что я на него похожа, я очень дулась. Я же девочка! Как я могу быть похожа на мужчину? Пусть я лучше буду похожа на маму или на бабушку, но не на него!

Однажды мама напекла для ярмарки белых пухлых булочек, и мы с подружкой, уже третьеклассницы, отправились торговать (у Лизы на продажу были подготовлены старые книги, которые мне нравились). До ярмарки мы так и не дошли — отправились гулять, почитали Лизины книжки и съели все мои булочки.

С Лизой я познакомилась в первом классе. Я первой подошла к ней и заговорила! Длинноволосая блондинка с зелеными глазами не могла не привлечь внимание.

Какое-то время мы считались «лучшими подругами», а это был особый статус. Ее двоюродная сестра Катька дополнила нашу девчачью «банду», и вместе мы покоряли двор, где прошло наше загорелое детство.

На 8 Марта и 23 февраля готовились подарки.

Во втором классе мальчики надевали девочкам ленты с титулом.

Мне досталась «Мисс Доброта». Я смотрела на ленты с титулами других девочек, и было немножко обидно: Лиза стала «Мисс Симпатюля», Вика — «Мисс Очарование»… А как же я? Так нечестно! Я разве некрасивая?

В третьем классе всех охватила болезнь под названием «Гарри Поттер». Плакаты, наклейки и, конечно же, книги. Толстые книги с золотыми буквами.

Все читали их запоем, уходя в волшебный мир мальчика со шрамом на лбу. Мы давали друг другу книги на «почитать» точно так же, как раньше обменивались игрушками (однажды я даже принесла домой морскую свинку, выменянную во дворе. Свинка бесконечно оставляла на ковре следы жизнедеятельности, и бабушка вручила мне ее и отправила обратно во двор).

Конечно, были популярны девчачьи пасьянсы: если картинка на пасьянсе совпадает — смотришь значение.

Перемены

Началось все с покупки нового пылесоса «Шторм» с длинной трубой, жутко гудевшего и не дающего мне спать по утрам. Обновился диван и кресла в зале, моя железная кровать из спальни отправилась на городскую свалку, а ее место заняла более современная подростковая тахта. Ковры со стен сняты. Какое-то время их пытались использовать, расстилая на полу, но позже они окончательно покинули квартиру.

Появился первый персональный компьютер. Большой тяжелый монитор стоял на старой тумбе. Белая клавиатура тоже была массивной, а проводная мышь — громоздкой. Коврик для нее мама принесла с работы, как и другую канцелярию: разные папочки, степлер, скрепки, файлы, толстые маркеры кислотных цветов (обычно ими я выделяла главные тезисы в школьных тетрадях), замазку, разные ручки и дискеты с мини-играми арканоидами вроде Zuma Deluxe.

Я нажимала круглую кнопку включения на мониторе, и передо мной возникала бескрайняя равнина с надписью Windows.

Книги медленно начали вытесняться компьютерными играми. Дни и ночи напролёт я играла в «Как достать соседа» и «Как достать соседа-2», купленные моей бабушкой. Она часто покупала мне диски с играми — например, Petz (Catz и Dogz), напоминавшую ушедшего в прошлое тамагочи, или Zanzaria с ее волшебным миром фей. Теперь меня было сложно вытянуть из-за компьютера. Появилась и Grand Theft Auto с ее городскими улочками Майами и возможностью разъезжать на разных тачках где угодно, даже по тротуарам.

Иногда я раскидывала пасьянс «Паук» или играла в «Сапера», открыв музыкальный проигрыватель с песнями Максим «Нежность», «Трудный возраст» и другими музыкальными композициями, которые часто приносила мне на флешке мама.

Позже в моей комнате будет настоящий компьютерный стол и монитор под плазму, а старые серванты сменит новый шкаф-стенка.

Ну и конечно, появится первый сотовый телефон Моторола С115, который я принесу в школу и буду показывать одноклассникам, демонстрируя топовые игры — «змейка», «шарик на платформе».

«Тилиньк!» — новое сообщение. Появившийся на экране конвертик так и манил его открыть. Часто мне писала мама: присылала разные шутки и поздравления на праздники.

Позже появилась Моторола «раскладушка», первая Нокиа.

Шли сериалы «Мятежный дух» и «Клон» («Хабиби, Хабиби!»).

Я превратилась в подростка. Известно, что с подростками всегда сложно, но мне кажется, дело не в гормонах, а в ощущениях: ты вырос, а тебя продолжают считать ребенком, смеются над твоими увлечениями, желаниями — для взрослых ты такой же несмышленыш, как тот малыш, который вчера ходил под стол пешком. Это обижает, и подросток становится замкнутым и неуправляемым. В то же время неправильно считать поведение подростка, в котором часто борются свет и тьма, осознанным. Просто нужно его не только слушать, но и уметь услышать.

Гадкий утенок

В пятом классе мы пошли в среднюю школу. Мы, еще малыши, вдруг попали в другой мир: там старшеклассники толкают друг друга у гардероба, там не требуют сменку… В этом мире мы повзрослели и начали оценивать внешний вид друг друга с каждым годом все придирчивее. Подростки жестоки, и я ощутила это на себе.

Меня просто клевали одноклассники. Ко мне приклеились прозвища «обезьяна» и «бабуин». Я стала пропускать уроки, замкнулась в себе. Гуляла в лесу и на детских площадках — только бы не слышать издевательства и насмешки. Бабушка ужасалась количеству моих пропусков, но не могла ничего с этим сделать. Перевестись в другую школу? Это еще страшнее: там будут новые люди, а здесь хотя бы все привычно… Я с нетерпением ждала окончания учебного года.

Разговоры с моими одноклассниками помогали ненадолго, вскоре те вновь начинали издеваться. «Старашиииила, фууу, ты уродина», — слышала я в свой адрес и ощущала толчок в плечо. Я кричала: «Идиот! Ты ненормальный!» Однажды даже разбила однокласснику нос, но меня выбрали «баклушей», а я категорически пыталась этого не замечать. Мне хотелось быть как все, как остальные девочки нашего класса (впрочем, некоторым периодически доставалось, как и мне).

Я бедно одевалась и стеснялась ходить в магазин что-то покупать. Фраза «Пойдем на рынок!» теперь меня пугала… Моим постоянным гардеробом вдруг стали спортивная жилетка, старые кроссовки и темно-синие джинсы.

Неужели это я? Та девочка, которая с пеленок ходила в платьицах? Та девочка, которая с утра бежала с лентами заплетать косы?

На лице высыпали ужасные прыщи, болючие и огромные — бич многих подростков. «Давить их нельзя», — предупреждала бабушка. «Прыщи выведи!» — смеялись пацаны, у которых уже пробивались усики и которые были выше меня на голову.

«Отец твой приходил, — начал при всех Игорь, который держал в страхе весь класс. — В мешок, говорит, посажу и утоплю».

Я покраснела. Зачем мой отец лезет, куда его не просят?

Игорь не боялся никого и ничего. Когда он пропускал школу, я вздыхала с облегчением. Это означало, что школьный день пройдет с минимальными насмешками со стороны других одноклассников, на которых можно просто «фыркнуть». На Игоря «фыркнуть» не получалось. Если кто-то ему не нравился, на беднягу ополчался весь класс. «Катюха, а чего у тебя глаз косит? Косая!», «Эй, снимай парик!» — с этими словами он хватал какую-нибудь девочку за волосы, и половина класса гоготала. Остальные ребята, потупив глаза, делали вид, что не слышат, находятся в другом измерении, но никто и никогда не шел против Игоря.

Маленькие карие глаза, веснушки и курносый нос — при всей своей задиристости Игорь схватывал все на лету, и учителя закрывали глаза на его хулиганства, втайне желая, чтобы он как можно быстрее покинул школьные стены.

Если кто-то курит за углом школы — это Игорь и старшие классы. (Курить тогда было еще модно. Тот, кто курит, считался взрослым, а взрослым можно все.)

Девочки томно глядели из-под уже накрашенных ресницы и на переменах шушукались о мальчиках из других классов. Носили короткие юбки; в моду вошли полосатые гетры.

Меня не волновали мальчики, и своя внешность тоже — я смирилась с тем, что я урод. Когда бабушка говорила соседям и знакомым: «Даша-то наша — красавица!», я думала про себя: «Какая чушь… Я урод, я бабуин».

В восьмом классе я напилась каких-то красных таблеток из бабушкиной аптечки. Меня вырвало, и бабушка так и не узнала, что я могла не проснуться утром. Умирать я не хотела — хотелось уйти от того, что меня ежедневно мучило.

Мне было 13 лет, и я ненавидела себя. Спасали только книги.

Тогда мои родители словно совсем обо мне забыли. Конечно, приходила мама, покупала мне вещи и осведомлялась об уроках. Они с бабушкой подтрунивали над моей растущей грудью, а я все тянула с покупкой бюстгальтера. Хотелось остановить этот процесс и оставаться маленькой подольше, но тело меня не слушало, и к 14 годам я была вполне сформировавшейся девушкой. Поэтому я бросила играть в куклы, а на смену сказкам пришли любовные романы. Я даже пыталась красить ногти — купила какой-то зеленый лак с блестками. На следующий день на уроке биологии я тихонько обкусывала его зубами, бросая кусочки лака под парту.

Учителя делали вид, что ничего не происходит. Мои родители делали вид, что ничего не происходит… И даже бабушка смирилась, и мои прогулы стали считаться чем-то обыденным. А может, для них действительно ничего не происходило, происходило только для меня?

«Синие горы»

Я поднимаюсь на пятый этаж, бабушка суетится: ну наконец-то. «Наливай чай».

Мы выходим на балкон. Господи, как вымахали деревья: зеленые листья берез шумят прямо под балконом пятого этажа. В детском садике вывели детей на прогулку. Солнце заливает квартиру светом. Разросся бабушкин алоэ.

— Сейчас бы мать твоя пришла, — задумчиво произносит бабушка. Она часто вспоминает маму и говорит, что в чем-то была не права.

А я смотрю с балкона на дорожку, ведущую к нашему дому. «Уже не придет», — думаю я. Не поцелует в щеку и не разотрет помаду ладонями, превращая меня в Марфушечку-душечку.

— Да ты настраиваешь ее против! — раздавался голос матери.

Я слушала кухонные разговоры, стоя за углом, упершись лбом в дверной голубой косяк.

— Никого я не настраиваю, я всегда правду говорю! — возмущалась бабушка.

«Конечно не настраивает!» — думала я совершенно искренне...

Мои фотографии в рамочках висят по всей квартире: бабушка очень любит фотографии. Я открываю старые альбомы. Вот фотография, где мы должны были быть втроем — я, мама и отец. Бабушка обрезала родителей, и осталась я одна.

А на этой фотографии, где меня крошку держит на руках отец, бабушка отрезала мою маму. За окном моей спальни — «синие горы».

— Зачем ты меня родила? — разозлившись, буркнула я в трубку.

— Чтобы было, — грубо ответила мама, и послышались гудки.

Почему она всегда со мной так грубо? Хочется ласки, а ее всё нет…

— Да не нужна ты им, не нужна! — подытоживает бабушка.

Мама

— Хочешь сходить к родителям? — спрашивает бабушка.

— Конечно хочу, — отвечаю я.

…Пасмурно и прохладно.

Я поворачиваю ключ — 4 раза.

Часы идут. Тикают: тик-так, тик-так.Тягостные ощущения: будто бы вот-вот послышится скрежет ключа в дверной скважине. Зайдет мама. Удивится, увидев меня. Пошутит… Но она уже не придет — никогда. А ее голос, шутки, образ навсегда останутся только в моей памяти.

Это, наверное, самое гадкое в смерти. Она забирает жизнь человека, но его самого оставляет в сердцах родных.Конечно, проще представить, что он уехал — собрал чемоданы и улетел в Майами, жарится на солнышке и шлет мысленно приветы.

Но действительность гораздо страшнее: человека больше нет, совсем нет. И ему совершенно безразлично, какие цветы ты ему принесешь на погост. Эти цветы нужны только тебе. Похоронный бизнес всегда имел успех именно по этой причине: теряя, люди лишаются здравого смысла и пытаются утешиться, заказывая богатые венки и красивые надгробия. Мертвым все равно — они ушли. А мы остались…

Я сижу одна в пустой комнате, идут часы — даже противно, что они так тикают. Будто бы говорят: «Мы идём — значит, жизнь продолжается». Мне кажется, так могла бы сказать моя мама. Не оценила бы она богатых венков и стенаний.

Когда я увидела ее гробу — решила, что обозналась. Моя мама ведь красивая и молодая! Кто эта женщина в гробу?

Когда мы ехали в автобусе, все время казалось, что ее глаза откроются, как в фильме ужасов. Но не открылись…

«Лариса была хорошим человеком, — произносила заученную речь организатор похорон, — она родила и воспитала дочь, выполнив главную женскую миссию...» Все посмотрели на меня.

Мне стало не по себе. Разве она меня воспитала? Кто вообще занимался моим воспитанием? Я уже не знаю… Отец, уже, конечно, принявший на грудь, полез целовать мою мать. Бабушка его грубо оттолкнула: куда лезешь, там трупный яд уже! Выглядело это несколько комично. «Меня будут хоронить — не вздумай целовать», — шепнула бабушка.

Да... почему смерть решает, когда нам прощаться с близкими? Ты можешь быть совсем не готов. Впрочем — а как подготовиться? Бабушка отговаривала меня ехать на похороны. Может, и не зря: я бы могла вообразить, что мама жарит косточки в Майами. Но теперь я уже видела, как два рабочих тащили ящик: пополнение на кладбище. Новенькая, знакомьтесь.

Что вообще на кладбище делают? Плачут, рыдают? Я не знаю, не знаю, что там положено делать. Я знаю, что больше не прикоснусь к маме, не почувствую тепло ее рук. Зачем мне каменные плиты? Зачем вся эта бутафория, если нет человеческого тепла, нет шуток, нет голоса? Даже поругаться уже не получится… Зачем?

Отец ее так любил! Любил, но почти сразу после ее смерти обзавелся новой пассией. «Пусть так, — думала я, — жизнь ведь продолжается». На мою маму эта женщина совсем не была похожа, да и какая чушь — искать мать в чужих людях: в свекрови или мачехе… Можно поддерживать с ними прекрасные отношения, но эти люди не носили тебя девять месяцев, не видели твои первые шаги, разбитые коленки и двойки в дневнике.

«Да она сама виновата! Вот говорили ей: не пей ты! Всё равно пила», — твердил отец.

Мама не хотела жить — она хотела уйти. За четыре года превратилась из моложавой женщины в сморщенную старушку. Щеки впали, появились огромные синяки под глазами и ужасная худоба.

Она очень дорожила своей свободой и не собиралась становиться нянькой для моего сына, хотя с детьми управлялась отлично.

— Почему ты меня не воспитывала? — как-то раз спросила я ее.

— Всё детство с сестрами возилась. Родилась в семье, где всем заправляла, была самой старшей, а так хотелось молодости! — примерно такой ответ я получила.

«Оставит тебя и уйдёт. Я проснусь после суток — слышу, Дашка сопит в коляске. Лариска притащила и ушла! Ну разве так можно? А потом я к себе тебя забрала. Пусть живут как хотят! Я не жалею!» Помню глаза мамы, когда бабушка в очередной раз меня выгоняла к родителям...

Мама знала, что у бабушки я в безопасности. Знала, что меня там не обидят. Но она не знала, как мне не хватало родителей на самом деле. Как за маской безразличия пряталась маленькая девочка, которой так нужны были ласка и любовь.

Почему мы считаем, что нашим детям нужны только материальные блага, забывая о любви? О прикосновениях, о родительском понимании? Сколько бы квартир ты ни оставил своему ребёнку, запомнит он совсем другое.

Бабушка считала так: если мама ничего мне не принесла — смысла в визите нет. Но смысл был. Был смысл в ее поцелуях и размазывании помады по щекам… «Она тебя-то не растила, — твердила бабушка, — а тут внук... Не нужны вы ей!»

Но мама всегда была с бабушкой. Даже после официального развода родителей бабушка уже не могла обходиться без нее. Мама звала ее на «ты» и будто бы иронизировала над ней, а бабушка уважала ее пробивной характер и всегда и всюду норовила отправить со мной мать.

После официального развода родители продолжали жить вместе и даже посетили мою свадьбу. Бабушка отговаривала меня их приглашать. Но они пришли вдвоем. Тогда мама плакала — а я удивлялась почему. Было как-то неловко из-за ее слез. Будто бы мне навечно хотелось сохранить дистанцию между нами, отсутствие теплоты.

Без теплоты — проще. Нет теплоты — нет привязанности. Тогда, в детстве, когда мама красилась и уходила, — я всегда вздыхала с облегчением. Мнимым и навязанным. Так было проще.

Иногда мама мне звонила: «Зая… привет… как там сыночка твой?» —и я понимала, что мама выпила. Она всегда звонила, когда выпивала. Даже после всех больниц, где ей переливали кровь, вытаскивали с того света — она не могла сдержаться. Что это ей давало? Я не понимаю. Я писала ей: «Мама, не надо!» Но никогда не говорила ей о том, как я люблю ее и что она для меня значит.

Диагноз при вскрытии — острый перитонит. Мама лежала с температурой три недели, еще бы немного — и бы я приехала… Но я приехала уже на прощание.

Ночью, собираясь в больницу, она, наверное, не знала, что утром ей уже не понадобятся никакие вещи... Впрочем, она хотела уйти. Все это знали, а диагнозы в ее карте не оставляли надежды.

Я не знаю, любил ли ее отец. Может, эта была больная любовь, некая зависимость от женщины, вместе с которой они прожили много лет, родили дочь, отдали ее на воспитание бабушке… Дочь, которую бабушка воспитала по-своему. «Мне жить недолго осталось», — часто слышу от бабушки, и холодок страха ползёт по коже. Зачем думать о плохом, когда есть здесь и сейчас?

Мой отец загремел в тюрьму по какой-то смешной глупости. Каждый день бабушка носит ему передачи, всегда удивляясь тюремным правилам: «Трусы на резинке нельзя! Да если захочу — повешаюсь и так! Сгущенку проверяют палочкой специальной… Я им говорю: я что, на наркодилера похожа?.. Сын все-таки... один он у меня, других не будет».

Часы: тик-так… тик-так…

«Ну что за дети нынче!»

2020 год, август, я покупаю билет на электропоезд.

Мне приснилась мама… Странно, ведь в последнее время она мне снится редко. Осталось приятное послевкусие от ночного свидания.

«Мы к бабе поедем?» — спрашивает мой сын. Да, к бабе.

Я покупаю кофе, а он ждет меня, сидя в поле моего зрения. «Большой капучино, пожалуйста», — не знаю, как вы, а я традициям не изменяю.

Замечаю, что сын заводит разговор с сидящей рядом дамой. Общительный он у меня, даже чересчур.

— Ой, а он о вас столько всего рассказал! — женщина улыбается, а я понимаю, что начинаю краснеть. — Вот только так и не сказал, как вас зовут. Спрашиваю — а он плечами пожимает. Вот про игры рассказывал.

Я радуюсь, что можно перевести разговор на другую тему:

— Да, игры — это всё…

— Мой тоже играет, ему десять…

Современность! Мы обе разводим руками.

— Сказал вот, что вы с папой не живете, что едете к бабушке и что он скоро пойдет в школу.

Про «не живете с папой» женщина повторила несколько раз: наверное, каждый человек всегда делает свои, индивидуальные выводы. Я улыбнулась и подумала, что скоро нужно бежать на электричку. А ведь именно так мы открываем душу в соцсетях всем желающим, давая возможность каждому сделать его собственные выводы.

— Маму зовут Даша, ты понял? Забыл что ли? — я сжала ладошку сына.

— Угу, — кивает сын. Он уже все забыл, и незнакомую тетю в том числе. Для него это очередные уши, которые могут слушать.

Мы подошли на 4-ю платформу, поднялись в вагон. Все места у окон заняты — я же вам говорила. Второй, третий вагон — заняты. В четвертом нам повезло: сели у окна.

— А мы скоро поедем? — состроил недовольную гримасу сын. Просто смотреть в окно ему в свои пять не интересно. Я достала телефон:

— На, поиграй.

Маленькие ручки жадно схватили телефон, а я уставилась в окно. «У них другое детство», — успокаиваю я себя.

«А что это ты там всё пишешь? — пыталась заглянуть в мои телефонные заметки бабушка, спустив очки на нос. — “Следы от мотоцикла…” Черти что!» — недовольно мотает она головой.

Да так, ничего...

Это она еще про чайный гриб не видела и про «Каламбур», который я вспомнила не благодаря соцсетям, а потому что неожиданно для себя воскликнула в ответ на одну глупость: «Деревня дураков!»

Мои заметки в телефоне во время написания этой книги напоминали записки сумасшедшего.

Весь вечер бабушка пыталась найти общий язык с правнуком.

— Баб, давай поиграем!

— А ты буквы-то знаешь? В школу уже скоро, читать пора!

И тут я замечаю, что действительно мой ребенок вырос за почти закончившееся лето — вытянулся в росте.

Время беспощадно. Ты вылетаешь из гнезда птенцом, а вернувшись, ощущаешь, что тебе тесно в этом гнезде.

— Ну что за дети нынче! — сетует бабушка.

Мне становится обидно за моего сына.

— Дети как дети, — пожимаю я плечами. — Пойду в магазин, дай зонт, — прошу я ее.

И вот снова пришло воспоминание в мою копилку прошлого. Бабушка достает складной ретро-зонт с модным нынче пестрым орнаментом. Этот зонт часто выгибался от ветра в моих руках, его прутья безжизненно свисали вниз. В детстве я ставила его на пол и крутила, положив в него своих кукол и представляя, что они катаются на карусели.

Но как с ним идти в магазин? Несовременно.

…В магазине я встретила бывшего одноклассника, но он меня, конечно же, не узнал. Я с облегчением прячу глаза за темными очками. Многие разъехались кто куда и забыли школьное время, будто его и не было совсем.

В ванной на новой полочке дедушкин одеколон «Шифр» — хитро поиграли с названием, даже цвет изумрудный и запах похож. Кусковое туалетное мыло «Земляничное» и большой кусок «Хозяйственного» покоятся на длинной мыльнице с большим количеством кругляшков-дырок от застоя воды (в детстве я их даже пересчитывала). А вот бабушкин шампунь «Крапива».

Я оглядела ванную — пора делать ремонт.

Мир сузился? Или выросла я?

— Да что ты там все пишешь? — любопытствует бабушка…

Красота

У бабушки нет тонов и полутонов — всегда только черное или белое. Ты либо плох, либо хорош. А так не бывает… Когда я пытаюсь с чем-то не соглашаться, все споры заканчиваются одинаково: она уходит заниматься своими делами.

Наверное, ей и невдомёк, что сигаретный дым, который я, давясь, заглатывала в 16 лет, был хоть и невкусным, но — красивым! Как и весь процесс курения. Поэтому я курила, как и многие подростки: хотелось быть таинственной и взрослой.

Сейчас я вижу уродство там, где прежде его не замечала: грубые швы на китайских одежках, клей на дешевой обуви с барахолки. Научилась разбираться в одежде, отличать красивое от уродливого. Иногда в дешевых магазинчиках действительно можно отыскать прелестные вещицы, но все же это редкость, да к тому же для таких поисков надо запастись и временем, и терпением.

Впрочем, с людьми ведь так же — в толпе сложно найти того, кто приглянется именно тебе.

У каждого свое представление о красоте. Кому-то кажется красивым аляповатое платье, а кто-то выберет скромное и неприметное, но с изюминкой.

…Я рассматриваю бабушкин халатик с огромными цветами. «Матери твоей, — вздыхает бабушка. — Что-то делала у меня и забыла… Матери твоей нет, а халат остался», — горько заключает она. Скучает....

Помню, как мама закалывала волосы заколкой «ракушкой», когда делала ремонт в бабушкиной квартире. Клеила обои (у нее хорошо получалось), белила потолок. Волосы у мамы были всегда короткие и кудрявились на концах. Из заколки торчал кучерявый хвостик. «Как мило!» — думала я.

«По дому ходить можно и в старом, — наставляла меня бабушка, — вот в люди выйти — другой разговор...» Странно ведь, да? Почему «в люди» нужно в новом, а перед близкими можно ходить в чем придется? Разве это правильно? Тогда казалось, что правильно. Важно показать кому-то — но только не себе.

«Главное не красота, а тепло! Жар костей не ломит!..» — наверное, эту присказку часто повторяла не только моя бабушка. Бабушки — они такие: часто думали, что красота и удобство противоречат друг другу. А почему бы не поискать такую вещь, где они будут сочетаться?

На все у меня находится ответ, и бабушка убегает от споров — так ей неинтересно. Другая я... бабочка с крыльями, тесно в банке.

— Вот что у тебя за характер! — в очередной раз сетует она. — Надо быть терпеливее, ласковее…

Я в очередной раз задумываюсь: почему так «надо» и для кого?

— Чтобы тебя люди любили, — поясняет она.

За это ли любят? И важно ли, чтобы «любили» посторонние люди?

— Вот ты смотришь на небо. Что ты видишь? — спрашиваю у бабушки.

— Вижу, что облака плывут. А что? — настораживается она.

— Да ничего... А я вижу синеву, вижу всю глубину этих красок. Вижу облако, похожее на сердце… А это облако будто бы цветок.

Бабушка мотает головой:

— Странная ты…

Она до сих пор не в восторге от того, что я развелась.

— Вот был мужик, жизнь была! А всё характер твой…

Наверное. Возможно… Но лучше так.

— Смотри, часики-то тикают! Мы-то своё пожили, жизнь-то твоя…

Конечно моя... Только от этих фраз становится чуточку грустно.

Возле ноги трется кошка, поглядывает в сторону раковины: там лежит сырая рыба, один из кошачьих деликатесов.

— Есть требует! — комментирует бабушка.

Она пытается обсудить со мной каких-то знакомых и соседей, но мысленно я уже абстрагируюсь. Я всегда так делаю, когда мне становится скучно. Тебя будто бы обволакивает капсула — и уносишься куда-то вдаль, уходишь в собственные мысли. Твой собеседник это чувствует… а может, не чувствует? Ведь многим достаточно просто иметь слушателя.

Послесловие

Мне хотелось рассказать вам о своем детстве, чтобы вы вспомнили свое. Хотелось вернуть вас в то время, когда вы были ребенком. В розовый и воздушный мир, где были свои игры, свои кумиры, свои праздники и свои школьные годы.

Мир детства уникален и неповторим. Нас всех объединяет и даже роднит только одно — время. Мы словно пассажиры одного поезда, несущегося вперед. У каждого своя станция, у каждого свой, тот самый «десерт детства».

Конец