Десатурация

Глава 1 ./ive_been_waiting_u

Полшестого, весеннее, доброе и весёлое солнце било своими яркими лучами по стене старого белого девятиэтажного кирпичного здания. Оно было немного причудливой формы, шло буквой «Г» и было соединено с другим наклонным переходом. Два этих здания уже создавали интересную структуру в виде буквы «П». Посреди была площадка, окружённая самой зелёной травой, по периметру двора — скамейки. По небу бесшумно бегали самолёты.

Я стоял в этой траве, слева от меня абстрактная фигура, держащая зонтик, безмолвно промолвила:

— Тут уже никого не осталось. Ты ведь всё ещё не можешь принять это, да?

Приятный, тёплый бриз и умиротворение обмотали и закутали. Те самолёты расписывали небо белыми шрамами. Некоторые растворялись, некоторые оставались подольше.

— Так забавно, твой ум почти опустел, но, кажется, именно сейчас пора уходить.

Солнце мирно светило, этот свет проникал сквозь кожу, грея само нутро. Казалось, и оно скоро начнёт светиться.

— Может, самое время сказать «прощай»? Отсюда уйти будет одновременно сложно и просто.

В руке появились спички.

— Признайся, ты же меня ненавидишь? Ты же знаешь, что тебе никогда не восстановить эту иллюзию, она всегда будет неправильной.

Я достал спичку, провёл ей по чиркалу. Трясущейся рукой она была сброшена на траву. В одночасье всё окуталось пламенем. Летучие стальные разрывы истерично забились вправо-влево, разрывая небеса.

— Это не иллюзия.

— Ты же знаешь, что ты проходишь через это не в первый раз — может, закончишь начатое, или ты опять сбежишь? — ехидно молвило, укрываясь зонтом от пламени.

— ДА КАК ЖЕ ТЫ МЕНЯ-

Пустота, необычайная пустота, в которой ничего нет, в которой нельзя найти чего-то, что можно поставить целью. Не целью на уровне «добыть еды», более высокой целью. Лишь тягучая трясина из чего-то рудиментарно-обыденного. Ты пытаешься от неё закутаться в приятные воспоминания, но по итогу оказывается, что ты просто в коробке с образами, которые с течением времени лишь сильнее искажаются и которые, выцветая, становятся шумным бельмом, что необходимо сжечь. Однако, сгорая, они снова обнажают тебя перед негорящей всепоглощающей сущностью.

У сущности нет какой-либо великой цели, эта сущность лишь стремится устоять, потакая тем, чьё чревоугодие сопоставимо размерам сущности. Сущность есть свет.

Я начал её понимать лучше самого себя; не в силах бороться за воздух, не в силах и дальше отстраняться, я упал к самому дну реки.

Лучше не становилось. Страшный и голодный, терзающий тело и душу холод наносил страшную боль от любого движения. Воздух постепенно выходил из чёрных от пыли сущности лёгких. Он убегал, а взамен приходила рвущая горло влага. Плесень.

Я пытался придумать что-то, но слабость и уныние не давали мне зацепиться за что-либо. «Пропади всё пропадом», — скачок сил и желания всё поменять направил меня вниз. Спиртовая влага. Желание дышать отошло на второй план, ибо глаза начали неистово болеть, однако одышка всё ещё давила на лёгкие.

Где-то на задворках фигура сказала:

— Всё есть результат твоего гнева, даже этот шаг?

Я бы хотел крикнуть всеми лёгкими, что это неправда, но только воздуха не было — лишь поглотившая меня вода, да и фигура лишь пыталась вывести на эмоции: она прекрасно знала, что я чувствую, лучше меня самого.

Только грёб, срывая с себя свою плоть; казалось, от меня ничего не останется. Всепоглощающая боль. Течение несло меня обратно.

— А ведь сейчас пришло время сказать «прощай» по-настоящему…

— Ещё одна твоя издёвка, — спокойно подумал.

— Отнюдь, прощай, — последняя фраза, что сказал «психопомп».

***

— Эй, просыпайся! — бойкая девушка начала давать пощёчины юноше.

Он, медленно открыв глаза, приподнял туловище. Под руками оказался песок и непривычное ощущение гравитации:

— Как ты тут вообще оказался? Ты что, утопиться пробовал? — на него смотрела худая девушка с волнистыми русыми волосами, двойным веком, серыми глазами. У неё были выраженные, но женственные и красивые скулы. Она носила голубую рубашку и джинсы.

— Хм, где я вообще оказался?

— Так ты новоиспечённый взвешенный?

— Взвешенный?

— ВСЕГДА МЕЧТАЛА ОБЪЯСНИТЬ ЭТО НОВЕНЬКОМУ! Ты в межмирье! Ты мёртв! — девушка расхохоталась.

— Мёртв?

— ДА! — она рассмеялась ещё громче, но, когда заметила, что её утопленник не изменился в лице, с недопониманием начала глядеть на него.

— Ты чего-то ждёшь?

— Ну, не знаю, я хотела увидеть истерику. Какие-то забавные действия… Кажись, поняла! Это ты меня разыгрывал всё это время, а я, дура, попалась! — девушка опять рассмеялась.

— Тут все такие?

— Чёт ты вообще какой-то не такой… Так, возвращаемся к моему первому вопросу! Почему ты у океана, так ещё весь потрёпанный? — девушка указывала на рваную одежду юноши: обычные синие джинсы и футболку.

Только сейчас он посмотрел в сторону океана, в котором не было ни единой души.

— Я был в нём, правда, помню я его другим…

— Так, погоди, так ты из бездны?

— А ведь это место так и называется…

— Да ну, быть не может, — на лице девушки читалось странное чувство, что-то между страхом и интересом. В мгновение ока она начала рассматривать его со всех сторон, энергии у неё было завидно много.

— Может, ты перестанешь? — сказал юноша абсолютно спокойно.

— Ты хоть своё имя помнишь? У вас же вроде мозги вычищены по самое не балуй: говорят, были такие, что просто мычали!

— А ты много таких, как я, повидала?

— По правде, у нас выцветающих как будто ближайшую тысячу лет не было, — глаза юноши вспыхнули.

— ТЫСЯЧУ? — спросил он, впервые повысив тон, не желая слышать о тысячах, да даже о сотнях или десятках лет!

— Ну да, — сказала девушка, улыбаясь ехидной ухмылкой. — Я, между прочим, тут самая молодая, всего лишь где-то триста тысяч лет скитаюсь! — она ждала реакции парня, однако тот раскусил по её кривой улыбочке ложь.

— А если честно?

— Где-то… лет 6?

Юношу резко начало тошнить, до него не сразу дошли переживания. Воспоминания о его существовании в океане окатили. Из глотки должно было вырваться что-то, но пустой желудок лишь мог дать немного желчи и сока.

Девчонка же наблюдала за этим процессом, расплываясь в своей странной садистской улыбке.

Когда парнишка закончил, он спросил:

— Какие у вас тут порядки?

— Ты хоть в каком-то виде помнишь свою жизнь до смерти? — её настроение резко стало более негативным.

— Допустим?

— В общем, плюс-минус такие же. Ты лучше расскажи, как ты плавал в самой бездне океана? — сказала она, ожидая опять увидеть то, как ему плохеет.

— Ты мне кое-кого напоминаешь, — старый добрый «психопомп», что наблюдал за его страданиями, мелькал в его памяти.

— Хммм, а кого? — ожидая развлечение, задала вопрос.

— Одну очень надоедливую персону.

— Да-да. Тебя звать-то как? — произнесла, будто догадываясь, о ком говорит.

— Я не помню.

— Ну, значит, пока будешь ходить с погонялом Поплавок, хотя это слишком неудобно… Попла!

— Тогда ты будешь Мизери. Что будем дальше делать?

— Честно говоря, по-хорошему, тебя нужно отвести к тем, кто занимается новенькими… Но я просто не могу отказать себе в удовольствии побыть проводником самой!

Юноша начал пытаться встать, однако Попла плохо помнил, как правильно ходить; ему было трудно стоять, он развёл руки, притуплённо глядя в песок. Его ноги были совершенно босые. Мизери с упоением наблюдала, но, видимо, боясь того, что её новый друг такими темпами что-нибудь себе сломает, решила ему помочь. Быстрым и аккуратным движением ударив ему меж рёбер, она подставила свой локоть. Бедный паренёк про себя взвыл, упав на её руку. Миз ожидала какой-то реакции, с фирменной улыбкой смотря на его лицо, однако Попла в это время думал лишь о том, как сильно его укачивает.

— Куда мы пойдём? — спросил он с гримасой полной дезориентации.

— Хм, знаешь, есть одно место, куда тебе нужно прийти первым делом! Там ты и очухаться сможешь!

— Куда же? — юноша не пылал тем энтузиазмом, что и его напарница.

— Секрет!

— Может, тогда расскажешь подробнее про это Межмирье?

— Ты, когда жил, во что верил?

На языке юноши вертелось слово на «п» и «х», однако вспомнить их до конца почему-то не получалось.

— Не помнишь? В целом, все религии немного правы, но больше всего в точку попало христианство. Ты же православный? — Миз понимала его, не слыша ни единого его слова.

— Да, точно!

— Помнишь про рай и ад? Мы вот посередине. Наши души оказались «нетудасюдашками». Вроде и не грешники, но и не настоящие верующие. Тут мы ждём, когда нас определят куда-нибудь.

— Просто ждёте?

— Подразумевается, что наши души достаточно хороши, чтобы попасть в верхний мир, но что-то выдаёт в нас неидеальный алмаз, поэтому тут мы должны очистить свои души от этого чего-то. Однако где-то треть тут сидит так долго, что сходит с ума и, напротив, слетает с катушек. Но даже так мы остаёмся тут, пока не очистимся. Есть те, кто завидуют выцветающим. Жителям нижнего мира. То бишь тебе.

— Отчего же? — с некоторой злостью спросил Попла.

— Вашу личность рано или поздно полностью очистят и отправят по второму кругу, а если не очистят, у вас они настолько малые, что тут вы надолго не задержитесь.

— Второму кругу?

— Перерождение. Заново получать личность, однако, по сути, это вторая смерть. И всё же эти глупцы считают, что такая участь лучше, чем времяпрепровождение здесь, да и не догадываются, что необходима невероятная сила воли, чтобы из нижнего мира оказаться в межмирье.

— Тебе ведь было тяжело там, да? — девушка резко выскочила из-под руки Поплы, обняв его. Он, не в силах стоять, сразу упал в них.

— Ух ты, это что там? Птичка? — Миз от неловкости отскочила от Поплы. Бедный юноша, который на секунду поверил девушке, упал лицом в пол: ему было больно, но он не проронил ни звука. Оттого Миз стало безумно смешно, её громкий, звонкий, бойкий смех раздался по округе.

— ХАХХАХАХАХ, ДА ТЫ ПРЯМО КАК МЕРТВЕЦ ПЛЮХНУЛСЯ.

Попла поставил свои руки на пол. Потихоньку вставая, он смог разглядеть брусчатку с причудливыми нацарапанными узорами в форме различных цветков. Казалось, что удар о землю привёл его немного в чувство, стоять стало заметно проще. Тем временем Миз вытирала слёзы от смеха, сидя на полу. Они вместе были уже на набережной города взвешенных Лирук. Город выглядел странным. Смесь различных эпох архитектуры пронизывала город: он активно реагировал на контингент своих жителей, стараясь по воспоминаниям воссоздать здания. Лирук — жив. Лоскутное одеяло из чужих жизней, полное обрывков памяти и незакрытых гештальтов.

С глаз Поплы слегка спала пелена пустоты, ему вспомнились частички жизни. Только сейчас юноша понял, что небо было странным: вместо привычных облаков и солнца была чёрная пустота и странное фиолетовое светило, заливающее всё слабым тихим пурпуром.

— Добро пожаловать в город взвешенных!

— А что у вас со светом?

— Увидев наш город, ты задаёшься именно этим вопросом?

Миз явно ожидала увидеть восхищение городом в глазах Поплы, но увидела то, как он с тревогой смотрит в пустоту. Юноша был поглощён этим холодным, бесконечным, неясным, отвратительным, бездушным, обездушивающим, обездвиживающим, мерзким видом. Его зубы стиснулись, зрачки слегка дрожали.

— Так, алё? У тебя явно не все дома, — девушка дала щелбан по лбу Поплы.

— Спасибо.

— Ага, да, — Миз слегка отвела взгляд. Юноша увидел, как этот пурпур удивительно смягчает острые черты лица. В этом еле слышимом свечении кожа имела холодный, почти фарфоровый оттенок. Этот бездушный, отвратительный свет лишь подчёркивал живую, энергичную натуру.

— Так почему небо…

— Такое? Я тебе не боженька, не учёный и не мамка. Сама без понятия. Наверное, потому что взвешенным не нужно спать, не нужен и цикл смены дня и ночи, поэтому имеем усреднённый, отчего-то фиолетовый вариант.

— Хм, забавно.

— О городе ты что думаешь-то? — Миз слегка разозлилась.

— Интересный? Город как город, разве он какой-то особенный?

— Да, особенный!

— Ладно, ладно. Хороший город, так куда ты меня вела?

— У тебя мозги вымыло в этом океане… — вздохнула девушка.

Они пошли дальше на главную площадь Лирука. Она была удивительной. Широкая дорога, брусчатка, по которой шли Миз с Поплой, сменилась гладким асфальтом — ходить по нему было приятнее, чем по шероховатым камням. По бокам от дороги были здания. Справа стоял абсолютно новый театр Марцелла. Его внешний фасад из белоснежного известняка наводил на печальные мысли. Рядом с ним была величественная «Градская Больница» 1839 года: огромный восьмиколонный портик ионического ордера, возвышающийся массивный купол. Из него торчал переход от 102-этажного здания, которое пыталось достичь своей радиовышкой на макушке ту бесконечную пустоту.

Слева величаво на колоннах стояла хрущёвка; она бесконечно росла вверх, её балконы переплетались на торце, создавая лабиринт из набухших вен. Один из балконов устремлялся в башни, которые стояли в форме буквы «К». Если бы они обе были прямыми, то их можно было бы назвать «близнецами». Верхушки братьев горели синим пламенем.

Наблюдать за горящими зданиями юноше было отчего-то очень неприятно и тяжело, дух уходил под землю к самому ядру.

— Ты чего там остановился? У тебя что? Нарколепсия? — буркнула Миз.

— Да так, ничего…

— Хм… Неужто ты погиб в пожаре? — заподозрив развлечение, улыбнулась девчонка.

— Наверное… — отстранённо ответил Попла.

— Ух ты… И каково было видеть и чувствовать, как пламя объедает твою пло-… Ай! — юноша дал ей щелбан по темечку. — Эй! Больно вообще-то!

— Тебе не говорили, что мертвецам не стоит напоминать об их смерти? — Попла произнёс это холодно, его слегка задели слова бестактной девушки.

— Какой же ты зануда…

— Нам ещё долго?

— Ииииии… — Миз прошла пару метров к зданию на углу перекрёстка, — Та-дааа!

Они подошли к роскошному строению с надписью «Ресторанъ».

— Нам сюда! — с подозрительной улыбкой сказала Миз.

За дорогой еловой дверью их ожидал дорогой приятный ковёр, одетая в богато расшитый золотыми нитками длиннополый сюртюк швейцар:

— Милостивые государи, премного извиняюсь-съ, но въ наше заведение вамъ доступъ закрытъ. Ужъ не обессудьте, но платье ваше для сего места недостаточно благопристойно-съ, — она явно, в первую очередь, имела в виду заросшего, босого, одетого в лохмотья юношу.

Только сейчас Попла разглядел, что девушка выглядела скорее как манекен, сшитый из мрамора и плоти: лицо выглядело как белая маска с красным, слегка кровоточащим швом на стыке с головой. Голос песочно хрипел.

— Мадам, прошу вас, мой друг одет по последнему писку моды будущего! Так вышло, что иметь настоящие босые ноги и несинтетические длинные волосы в будущем — настоящая роскошь!

Швейцар некоторое время обдумывала сказанное.

— Позвольте… Ежели таковой безпорядокъ въ обличии нынь почитается за изысканность, то я, признаться, совершенно отстала отъ веяний сего просвещённаго века.

Она сделала жест в сторону.

— Коли вы столь настойчиво изволите утверждать о благородстве вашего спутника, то проходите-съ. Вонъ тамъ, у самаго окна, изволитъ пустувать свободный столикъ. Можете занять его, покуда почтенная публика не оскорбилась вашимъ… футуристическимъ изяществомъ.

Лик её слегка увлажнился алой нитью, бегущей из глазницы.

— Премного благодарны! — протянула Миз, схватив Поплу за руку и потянув за собой.

В глаза слегка упал красивый белый свет, освещающий зал, в котором теснились округлые небольшие столики из тёмного дерева, накрытые белоснежной, играющей на свету скатертью. К каждому столику прилагались 2 стула с мягкими, искусно обшитыми сиденьем и спинкой, а каждые четыре образовали крест, посреди которого стояла пальма в горшочке.

Окно, к которому направились доходяги, представляло собой мозаику из еле окрашенных стёклышек, из которых пробивался неизменный пурпур. Он бился с белоснежным освещением. Впереди мозаики по бокам были небольшие стены.

Мозаика изображала всадника на коне посреди облаков, он раскидывал руки в позе полной свободы и силы. Посмотрев на потолок, Попла увидел люстру со свечками. Зал с высоким потолком плавно перетекал в бар и во второй ярус, ограждённый перилами из того же тёмного дорогого дерева.

Пройдя к витражу, они увидели столик, скрывавшийся за стеной, невидный остальному залу.

— Прошу вас, ваше величество, — Миз сделала поклон кавалера.

Попла подозревал, что тут скрыта какая-то очередная злая шутка, но многие понятия из прежней жизни в его голове выветрились.

Сев на мягкий стул, стоящий спиной к стене, Попла начал разглядывать энергичную девушку, активно листавшую меню. А тем временем к ним подкрался официант в тёмном фраке, прошитом золотыми нитями. Его голова выглядела так же, как и у швейцара. Такой же шуршащий голос заставил воздух колебаться:

— Милостивые государи, готовы ли вы ль сделать заказъ, или прикажете обождать-съ?

— Да, конечно! Я бы хотела: фаршированную щуку с соусом из шафрана, фирменные канапе, жаркое в горшочке с овощами, и после всего принесите, пожалуйста, ещё холодненькими профитроли.

— А вы? Сударь.

— А… Наверное, ничего, я не очень голоден, — Попла не был в настроении есть что-либо, да и как такового голода он правда не чувствовал.

— Ваши желанья — законъ! Даже отсутствие! — сказал официант и элегантным шагом ушёл, забрав меню у Миз.

— Ох, жду не дождусь, я так давно не ела! — протянула Миз, вытянув руки вверх, будто разминаясь.

— Как давно?

— Где-то годик?

— И ты не погибла с голоду?

— Мы МЕРТВЫ! Нам НЕ НУЖНО есть. Это же очевидно, разве нет?

— Но голод-то испытывать должны?

— Хм, с ним как-то всё странно: пока ешь — он есть, пока не ешь — его нет. Он скорее отсутствует… Ах, точно, у вас, выцветающих, в нижнем мире же ужасы творятся. Говорят, что на Обжорстве вы там едите друг друга, пытаясь утолить исполинских размеров голод, — Миз развела руки в стороны, изображая его размеры. — Ты, кстати, же из океана выплыл?

— Да, — с гримасой отвращения ответил Попла.

— Честно говоря, не припомню, какой первородный грех это… Интересно, зачем вас там так долго мучают? — сказала Миз, почему-то ожидая ответа от Поплы.

— Боль — отличный мотиватор, но также и отличная преграда.

— Бинго! Учитывая ещё то, что вам постепенно подтирают память и сознание, получаем, что рано или поздно сильные в основе личности оказываются на суше. Если мы просто неогранённые алмазы, то вы — что-то наподобие гранита в грязи, — ей очень нравилась её аналогия.

Мысли Поплы потихоньку прояснялись в себя, однако только сейчас до него дошло, что обслуживающий персонал выглядел как-то не так. В этот момент к ним подошёл официант с подносами: он элегантно держал все блюда несколькими лишними руками, представляющими из себя уже знакомое соединение плоти и камня. Вместо локтевого сустава блестел идеальный мраморный шар, по которому плавно скользили белоснежные нечеловеческие предплечье и плечо, кровоточащие в месте стыка.

— Прошу покорнейше-съ. Ваша трапеза, — лёгким движением руки он провёл по столу фалангами в перчатке, стол отреагировал удлинением вширь так, что касался концами стен. Официант расставил блюда и удалился.

Разглядев его руки, поняв, что ему довелось наблюдать, Попла на удивление сдержанно отреагировал:

— А что это такое?

— А… Тебе только сейчас стало интересно? Это люди из камня, низшие демоны. Ресторан принадлежит какому-то дьяволу или типа того… — сказала девушка, потянувшись к столовым приборам. — Всякая нечисть тут не очень похожа на описания из жизни…

— А кто такие эти низшие демоны?

— Зачастую всякие не очень умные миньоны, питаемые частичкой души дьявола.

— А кто эти дья-…

— Да не знаю я! Всё! Я хочу есть! — крикнула голодная девушка. Затем с колоссальной жадностью принялась поедать щуку почти целиком.

Попла был заворожён тем, насколько эффективно уплетала вкусности его подруга. Миз было совсем не неловко, что она ела одна, ей это даже приносило какое-то покалывающее удовольствие. Капане проваливались в рот целиком, жаркое лилось ключом. В мгновение ока вся еда оказалась внутри этой обжоры. Юноше было отчего-то приятно на это смотреть, он был рад, что ей получается жить с достатком… Достаток — знакомое незнакомое слово всплыло в голове. Одно понятие с особой лёгкостью покинуло голову Поплы в темноте бездны — деньги.

— Погоди, а за это не нужно платить? — спросил, поняв, какую злую шутку уготовила Мизери.

— Ой! Видимо, сегодня без порфитролей, — сказала девушка, встав из-за стола, уходя быстрым шагом.

— ПРОФИТРОЛЕЙ! — крикнул ей вслед Попла, тоже вставая из-за стола, думая о том, как её догнать. Планам было не суждено сбыться: в этот же момент к нему подоспел официант с профитролями:

— Сию минуту-съ, — забрав все абсолютно пустые серебряные подносы с фарфоровыми тарелками, демон уменьшил стол и подал изысканные профитроли.

Официант и стол, загораживающие путь, отошли на второй план, но Миз уже успела выйти. Он направился в погоню за девушкой. На выходе дорогу преградила швейцар:

— Куда же вы так изволите спешить-съ? — её фигура нависла над юношей нерушимой стеной. — Ваша весьма бойкая спутница изволила спешно удалиться, нижайше заверивъ насъ, что бремя оплаты сего роскошнаго банкета всецело ложится на ваши плечи-съ. Посему, милостивый государь, не соблаговолите ли внести плату? Ужъ не обессудьте, но покидать наше заведение, не отдавъ долгъ, категорически воспрещается. Иначе намъ придётся взыскать его иными способами-съ.

«Чёрт, а я влип», — подумал Попла.

— У меня ничего нет… Та девушка обманула меня и вас, — сказал он, надеясь на жалость бездушной массы.

— Въ такомъ случае, сударь, вы изволите проследовать со мной-съ.

Попла от безысходности кивнул, после чего последовал за швейцаром к двери служебного помещения:

— Прошу васъ, — демон остановилась у двери.

Попла без колебаний вошёл в помещение. Трудно было сказать, отчего он не боялся. Может, это была глупость, а может — странное благоразумие того, кто не хотел оказаться в ещё большей передряге.

Дверь за ним захлопнулась, его глазам открылось до ужаса тёмное мёртвое помещение. Темнота в углу комнаты казалась бездной. Едва видимое красное освещение впитывалось пустотой. Попла дошёл до центра комнаты и обернулся:

— Что даль-…! — швейцар, обнажив лицо, попыталась ударом надеть свою маску на лицо Поплы, однако он успел увернуться.

— Прошу васъ не сопротивляться, — лицо человека из камня оказалось вполне органическим: кровавая плоть, очертания черепа. Середина «лица» была пробита мраморным штифтом.

Швейцар с большей силой накинулась на Поплу, однако он не планировал сдаваться так просто. Увернувшись, он побежал к двери; открыв её, он увидел дьявола.

Его отделённая от шеи голова держалась мраморными руками, элегантно парящими в воздухе. На лице застывшая гримаса: умиротворённая улыбка, закрытые глаза, расслабленные брови:

— Я слышал, тут гость, который оставил блюдо, — на его лице не шелохнулось ни одного мускула.

— Герцоргъ, осмелюсь доложить-съ: оный сударь категорически не благоволитъ расплатиться по счёту-съ.

Герцог дважды элегантно хлопнул своими «родными» руками. Человек из камня в мгновение ока надела на себя свою маску и встала в свою позу.

Дьявол был одет в короткий двубортный редингот синего цвета и аккуратные белые брюки с ридингами. По одежде можно сразу было сказать, что этот «человек» увлекается верховой ездой.

— Прошу простить моего слугу. Вы ведь необычный взвешенный? — Попла не мог оторвать своего неловкого взгляда с идущей с левой глазницы кровавой слезы.

— Да… Но как вы догадались?

— Изволите ли видеть, в силу весьма примечательных причин, стоит взвешенному узреть наши угощения, он лишается всякой воли к отказу. Однако есть особый вид, который не подчиняется волшебству нашего заведения.

— А что за волшебство такое?

— Как сейчас заведено говорить: «Секрет фирмы». Вы представляете некоторую ценность для меня, господин…? — дьявол протянул руку в знак знакомства.

— Джон Амнезия?

— В таком случае лучше уж Табула Раса.

— А вы?

— Герцорг Пласидо Абигор. — Короткая уложенная блондинистая стрижка и молодое, пропитанное мёртвым спокойствием лицо. Нетрудно было поверить, что он самый настоящий дьявол.

— Герцог, прошу вас понять моё положение и простить долг. Меня и вас обманули, — Попла не мог найти ответа в своей голове, почему он так легко доверился Миз… Возможно, из-за того, что она была первым человеком за тысячи лет.

— Я бы не смел зваться дьяволом, если бы питал слабость к благодетели, тем более в столь… бесчестных обстоятельствах. Толика несправедливости идёт взвешенным исключительно на пользу. Однако, принимая во внимание ваше щекотливое положение, я готов предложить вам одно весьма занятное и отнюдь не обременительное поручение. Отказаться, я боюсь, у вас нет права, — умиротворённая красивая улыбка превратилась в более ехидную.

— Ладно, я согласен, — сказал Табула Раса, предвкушая очередной развод.

— ПРЕКРАСНО! — Герцог Абигор радостно развёл руки. — Прошу вас, пройдём в более подходящее для беседы помещение!

Пласидо Абигор грациозно обернулся и лёгким аккуратным шагом направился в сторону своего кабинета, путь к которому лежал через лестницу наверх и второй зал с приглушённым освещением. Юноша от него совсем не отставал. Вместе они подошли к кабинету, чья дверь была нарезана довольно странным способом: узоры будто были вырезаны лапой зверя. Представляли же они собой цветы, схожие с теми, что были на площади.

Дьявол открыл дверь. Взору Джона Амнезии предстал, мягко говоря, минималистский кабинет. В нём был стол, на столе — письменные принадлежности, справа от стола — шкаф с различными документами, а слева висели 2 чёрно-белых фотографии: герцог в латном доспехе верхом на коне, а также морда парнокопытного. Перед столом кресло.

— Небогато тут у вас…

— Моё пребывание в кабинете носит весьма скоротечный характер. Ввиду обстоятельства я нахожу совершенно излишним обременять себя отнюдь не обязательными предметами роскоши в нём. Прошу вас присесть, — он указал рукой на кресло, после чего сам сел на своё.

Парнишка сел на кресло:

— Что за поручение вы хотите мне дать?

— Мой любезный друг, господин Табула Раса. Вы ведь не владеете знанием о своём имени? Смею предположить, что вы не проходили учёт в канцелярии душ, ибо какое-нибудь имя бы вам там присудили. Следовательно, вы пребываете здесь в качестве призрака. Вам ведь не довелось узреть в сих печальных краях сияние серафима?

— Не доводилось.

— Стало быть, мои суждения совершенно справедливы. А коли так, вы поистине идеальный кандидат! С недавних пор в нашем восхитительном Лируке объявился новый дьявол… Особа, прямо скажем, в высшей степени нестабильная. Я, признаться, совершенно не в силах постичь, какими мотивами руководствовались на самом верху, допуская подобное, однако его методы привносят в наш славный город совершенно возмутительное количество хаоса. Более того, ему оказали весьма щедрую протекцию: для его… Стальных стражей? Был передан полнейший реестр всех обитающих здесь взвешенных. В его ведении находится созданный им же артефакт… Сия машина изволит причинять несчастным душам невыносимые муки до тех пор, пока они не исполнят некие цели, зачастую жестокие по отношению исполнителей. Ежели присовокупить к этому то печальное обстоятельство, что многие из новоприбывших страдают пагубной зависимостью от некой «сети» и никак не могут смириться с некой утратой своих… металлических внутренностей, картина вырисовывается весьма удручающая. Вместо того чтобы очищаться через тонкие душевные терзания, души сии окончательно лишаются рассудка в удивительном количестве боли, тем самым создавая совершенно невыносимые препятствия для адекватного вознесения прочих господ и их самих же. От вас же прошу сделать что-то с этим артефактом. Что угодно, лишь бы он больше не отравлял город.

— Это, конечно, всё весело, но почему вы просто сами не вступите в прямую конфронтацию?

— Увы, прямое столкновение нам строжайше запрещено. Однако правила нисколько не возбраняют нам вести… скажем так, политические игры. Как вы могли заметить, я люблю совершать поступки чужими руками, — Герцог еле сдерживал смех, расплывшись в улыбке, обнажающей его зубы. Ему понравилась своя шутка.

— Ладно… А где этот демон находится? Есть ли какая-нибудь карта? Или какое-нибудь полезное устройство для ориентировки?

Пласидо Абигор встал и посмотрел в окно, из которого шёл лёгкой дымкой мёртвый пурпур; можно было заметить, как его брови немного приподнялись — так, будто он вспомнил разгадку пазла:

— Та весьма энергичная особа, что имела неосторожность оставить вас с неоплаченным счётом, полагаю, не успела уйти слишком далеко. Уверен, она с превеликим удовольствием укажет вам верную дорогу, как только узнает, что вы отсюда вышли.

— У вас точно нет кого-то?

— Да, — дьявол улыбался коварно, его брови слегка прижались.

— Эх… Ну, ладно… Работать в «весёлом» коллективе-семье мне не впервой, — встал со стула Попла и направился в сторону двери.

— Да будет с вами дух приключения, — сказал ему вслед Пласидо, пока Попла закрывал дверь.

Однако вместо второго этажа ему открылся выход на улицу. Герцог оказался абсолютно прав. Действительно, Миз стояла снаружи, как будто ожидая Поплу. В голове же юноши крутились некоторые воспоминания — ровно так же, как крутятся слова на языке. Воспоминания о его руке. Посмотрев на левую руку, Попла увидел свою обычную руку, но тут воспоминание щёлкнуло его по голове. На запястье появилась татуировка в виде разорванной цепи и надписью «A man chooses».

— Новые картинки подъехали? Память проясняется? — спросила Миз.

— Память проясняется? Это то, что ты мне говоришь после случившегося?

— Ну да, у тебя же татуировка появилась, — отвечала Миз спокойным тоном.

— Ты меня подставила… — вздохнул Попла, уставая от компании.

— Ой. Да я знала, что тебя легко отпустят!

— Не отпустили, сказали выполнить поручение — тогда мы будем в расчёте…

— Ну, так уж и быть, за вкусный обед я тебе помогу, — ухмыляясь, сказала Миз.

Попла поглядел на неё уставшим взглядом… В нём была какая-то разочарованность и апатия. Миз не смогла не заметить. Её губы слегка сжались, взгляд немного отвёлся в сторону. Почувствовав странную тишину, повисшую в воздухе, Попла у неё спросил:

— Почему она появилась только тогда, когда я о ней вспомнил?

— Наши тела тут строятся по воспоминаниям. Поэтому, если ты чего-то не помнишь, этого не будет на твоём теле. А что за татуировка? — спросила Миз с искренней заинтересованностью.

— Да так, забудь о ней, — брови Поплы нахмурились: эта татуировка оставляла неприятное послевкусие в его рту. Послевкусие застарелой ненависти к самому себе и пепла. Татуировка была словно насмешкой ему от себя. Насмешкой над теми надеждами, которые он сам же и разрушил.

— А что за поручение?

— Сначала спрошу: какой год сейчас в мире живых?

— Хм… Наверное, где-то 2102-й? А почему ты спрашиваешь?

— Герцог говорил что-то про людей с металлическими внутренностями… Про какую-то сеть… Мы смогли сделать нейроинтерфейсы, как в играх? Ты знаешь всё, что там происходит?

— Ну, вкратце знаю… — Миз отвела взгляд, почесав затылок.

— Мне важно знать всё.

Глава 2 мори19

Воздух, потрескивающий от свободы.

Сила, до которой дух человеческий не дорос.

И погоня…

Погоня за идеалами, омрачёнными природой человеческой.

Вот что покрыло мир тонкой пыльной пеленой.

Ядерное оружие перестало быть таким недоступным.

Параллельный кризис морали и идентичности.

Третья мировая началась с вторжения Китая на Тайвань. Это событие резко и чётко раскололо мир на запад и восток. США, не раздумывая, ввели свои войска, однако война для них была заранее проиграна. Запад давно растерял тот золотой запал, что появился благодаря Второй мировой и некогда вывел Америку вперёд. Китай же ловко смог решить проблему избыточного стареющего населения, а также многократно усилить свою экономику благодаря монополии на рынке полупроводников.

Когда я сказал, что мир раскололо на запад и восток, вы и сами понимаете, что я слукавил… Мир развалился на Запад, Китай и тех, кто оказался посередине без власти над ситуацией. Даже такие технологические гиганты, как Япония и Южная Корея, оказавшись в заложниках у новой географии конфликта, были вынуждены уйти в тень, спасая остатки своей независимости.

Запад и его союзники наложили на Китай санкции. Решение, логичное в перспективе, но очень рисковое, закономерно спровоцировавшее кризис колоссальных размахов. США ещё за месяц до войны начали наивные бюрократические попытки нагнать производственные мощности тайваньских заводов, но им этого не удалось.

Опьянённый силой Китай не жалел и своих союзников. Россия окончательно превратилась в сырьевой придаток. Вместе с тем восточные учёные смогли достичь невиданных успехов на рынке протезирования. Новые законы обязали российских шахтёров и бурильщиков «оптимизировать» свои тела технологиями.

К тому моменту Китай начал стремительно скатываться к радикальному нацизму. Этот процесс запустился ещё во время войны за Тайвань, но с каждым годом настроения лишь крепли. В стране с информационно изолированным мононациональным обществом взрастить подобную идеологию оказалось проще простого… Даже неосознанно. Завёрнутая абсолютной властью и подогреваемая шовинизмом верхушка начала строить планы по вторжению в другие страны.

Именно это агрессивное, самоуверенное безумие дало долгожданную брешь. Хаос подготовки к новой экспансии позволил западным спецслужбам внедрить своих шпионов и украсть новейшие чертежи — прежде всего процессы создания процессорных кристаллов и нейроинтерфейсов для протезов. Благодаря этому краденому чуду Запад совершил колоссальный технологический рывок, но так и остался на шаг позади.

Когда-то слово «китайское» было синонимом некачественного хлама. Однако случилась презабавная смена парадигмы: дешёвые американские копирки и реплики передовых китайских имплантов и компьютеров завалили рынок. Отныне «американское» стало значить «хреновое». Но даже так этот суррогат пользовался огромным спросом, ибо без аугментаций конкурировать на рынке труда стало физически невозможно. Люди добровольно вгоняли себя в пожизненные кредиты, лишь бы сохранить работу, — новые рабы.

Тем временем нейроинтерфейсы научились подключать напрямую к интернету. Компьютерные мощности выросли до небывалых высот, что позволило пользователям погружаться в Сеть «с головой» — чувствовать себя в ней так же отчётливо, как в реальном мире.

Эскапизм стал распространённой проблемой.

В России растёт смертность на предприятиях, что, несомненно, бьёт по эффективности производства. Российские учёные разрабатывают протокол «Жёсткой реанимации». Российская ЖР использовала стимуляторы, чтобы запустить процесс, что назвали «Агрессивный фиброз». Запуск усиленной и быстрой регенерации рубцовой тканью, который не давал мозгу окончательно погибнуть. Однако восстановленные российской ЖР органы навсегда становились хуже. Сложнее было с повреждениями мозга: ЖР забивал его глией — не проводящей ток мозговой рубцовой тканью. Однако благодаря нейроинтерфейсам импульсы научились пускать в обход неработающих участков.

Китай, заметив эту технологию, сделал свой протокол «Жёсткой реанимации», однако вместо «Агрессивного фиброза» использовался другой принцип. Так китайские нацисты получили почти бессмертную армию.

Америка не нашла ничего лучше, чем на нападение армии бессмертных ответить уменьшенными ядерными боеголовками. Их назвали тактическими, чтобы не пугать массы, но все поняли, что произошло. Америка смогла сделать свою ЖР, но только за счёт времени, выигранного боеголовками.

Европа в последний момент смогла объявить нейтралитет и закрыть все границы. Случился настоящий кошмар наяву. После смерти ядерного сдерживания силу приобрела Россия. Страна, которую перестали котировать, оказалась самой сильной — всё же самый большой ядерный запас был именно у неё. Пекин думал, что получил контроль над ним, однако российские спецслужбы оказались умнее и обвели гегемона вокруг пальца.

Российские власти успели объявить свою независимость. Она оказалась тёмной лошадкой, в чьём железном занавесе скрывались интересные карты.

***

Стены старой хрущёвки. Похоже, в этом мире нет ничего более вечного, чем сделанное на скорую руку в СССР жильё. Горькая ирония. Но ещё парадоксальнее то, что в этой однушке теперь живёт американский ветеран.

Открыв свои бело-серые глаза, он направился к умывальнику в ванне. Короткая стрижка обнажает неровный череп. На затылке — рваные шрамы, итог трудов полевого хирурга. Тело среднее.

Наклонившись к старому зеркалу, он увидел своё лицо: странная неровная щетина, острый малый нос, резкие, болезненно впалые скулы, обтянутые неестественно бледной, почти восковой кожей. Бело-серые глаза смотрели из-под тяжёлых век тускло и неподвижно, словно объективы старых камер. Вокруг них залегли глубокие тёмные тени.

На удивление мало аугментаций. Весь кошмар американской Жёсткой Реанимации прятался внутри, под затылком, куда полевой хирург вслепую вбивал нейроинтерфейс. Лишь иногда, когда процессор в голове давал сбой, под тонкой кожей на виске начинала мерзко пульсировать тёмная синтетическая нить, выдавая в нём мертвеца, которому просто не разрешили умереть.

Он закончил чистить зубы. Ещё раз посмотрев в зеркало, он увидел себя. Неестественная улыбка и пустующие глазные впадины, словно развороченные штыком ошмётки. Рука выбилась из зеркала, схватив ветерана за шею. Он пытался разжать смертельную хватку, однако это было бесполезно. Решив, что достаточно, двойник по ту сторону с размаху ударил ветерана лицом об стекло.

Учащённое дыхание и сердцебиение. Этот приступ кончился. Не проронив ни одного слова, он отправился в сторону кухни.

Открыв холодильник, его сладко обнял привычный и успокаивающий запах застоявшейся крови, спирта и озона. Самая дешёвая польская водка гордо отделена на верхней полке от всего того, что лежало на нижних: синтетические питательные тюбики вперемешку с ампулами крови.

На нижней полке в пластиковом контейнере для еды металл с загустившейся кровью. Рядом с ним — парочка овощей, к которым даже не было попытки прикоснуться последние несколько недель…

Выхватив тюбик, плотно выдавил в себя содержимое. Гниющая и ржавая кухня начала распадаться ещё до того, как наш ветеран сюда заселился, но без ухода она начала делать это стремительнее. Самый настоящий марафон плесени и отклеивающихся плиток. Столешница была сделана из какого-то акрила, но даже она внутри была уже мягкой и жидкой.

Надев дешёвую американскую реплику куртки M-65, карго брюки, комбаты, открыл дверь. Под курткой в специальном разделе на правой стороне лежал малый игольчатый пистолет-пулемёт: тихо шипящий и не наносящий вред металлу. На левой стороне — многократно пересобранный табельный пистолет с глушителем, сделанным из выхлопной трубы мопеда. На рукояти — специальный разъём для руки: полная синхронизация с мозгом, болезненно отбивающая каждый выстрел.

В одном из карманов штанов — промышленный плазменный резак.

Американец вышел, его поглотил привычный старый подъезд панельки. Лестница, в которой уже начали появляться дырки, с кустарно чиненным поручнем, сваренным из арматуры и мусора. Дрянные, когда-то зелёные стены с отвалившейся штукатуркой да частями самой стены. Мимо этих стен по лестнице снизу бежал запах мусора.

В подъезде стоял бледноватый мужчина, держа в своей металлической руке какую-то дешёвую синтетическую сигарету. Одет он был по-домашнему бедно: слегка рваная футболка, карго шорты и тапки.

— Зак, тебя-то я и жду. Ты, как всегда, в восемнадцать шпиком из дома.

— Привычка. Что нужно?

— Слушай, ты же чувствуешь эту смердь? Я, конечно, понимаю, что мы живём в дыре и всё такое, но ведь стало в разы сильнее, и ты знаешь из-за кого. Как только шуметь перестал, я уже успел обрадоваться… А тут новая проблема!

— Сходи и поговори с ним.

— Было бы так просто, я бы не стал ждать тебя… Он меня совершенно не слушает, даже дверь не открывает! Вы же вроде как-то связаны? Воевали вместе или типа того. Я дам тебе денег! Только, прошу, поговори с ним!

— Сколько?

— Три тысячи злотых! Только, прошу, разберись!

Искусственные глаза Зака щёлкнули в полумраке. Деньги малые для среднего класса, но в этом доме…

— Половину вперёд. Иначе нет.

— Ладно! Держи… — Робби торопливо сунул руку в карман шорт, выудив толстый моток мятой наличности. Он нервно отсчитал купюры и резким движением всучил их ветерану.

— Знаешь… Ты забавный малый, Робби, — Зак небрежно сунул купюры под куртку. — В Америке ты, вроде как, был кем-то важным. А в жизни… Дешёвые сигареты — это ещё ладно, но ты ведь ими ни разу даже не затянулся. А футболку зачем ножницами искромсал? Выглядишь как придурок. Про твою краденную заначку быстро догадаются.

Зак неспешно спустился по лестнице к соседу снизу, оставив Робби растерянно замершим на площадке.

Гулкий удар сотряс входную дверь квартиры. К ней явно не притрагивались около месяца. Дверное полотно уже успело покрыться тонким, но заметным слоем серой пыли. Солдатик начал догадываться, к чему всё идёт, но в голове билась лишь одна мысль: «Чёрт возьми… Как?». Вытащив плазменный резак, Зак принялся методично выжигать замок из усталой, обтянутой потрескавшейся кожей створки.

Дверь неохотно поддалась. Открывшись, она обнажила удушливое нутро квартиры, до потолка забитое горами мусора и причудливого хлама. Завалы были настолько плотными, что продвинуться дальше даже с резаком казалось невозможным. Но куда сильнее визуального шока ударил отвратительнейший смрад. Резкая вонь залежавшегося мусора почти маскировала сладковатый запашок гниющего тела. Этот до боли знакомый запах Зак не спутал бы ни с чем на свете. Он преследовал его по пятам, неотступно заполняя ноздри даже в полном одиночестве, ведь точно так же для него смердело собственное тело.

Ветерану было глубоко плевать на судьбу своего некогда боевого товарища, но безумное любопытство, смешанное со жгучей долей зависти, разрывало его изнутри, накрывая гневной бурей.

Спустившись со второго этажа, Зак выскочил на улицу, намереваясь подобраться к окну квартиры. Болезненно-зеленоватый свет обшарпанного подъезда хрущёвки сменился пеленой приглушённого дождя и еле уловимым пурпурным заревом. Трудно было сказать, почему этот странный пурпур мерещился ему даже во тьме: то ли сбоила дешёвая оптика, то ли причина крылась в чём-то ином.

Он сорвался на бег; тяжёлые комбаты с чавканьем месили мокрую грязь пополам с крошками из разбитого асфальта.

Стена. Взгляд Зака мгновенно выцепил сколотые кирпичи, по которым можно было вскарабкаться наверх. Следы засохшей грязи на уступах говорили сами за себя — в квартиру попадали именно этим путём. Добравшись до заклеенного фольгой окна, ветеран нащупал наспех приделанную, почти невидимую ручку. Потянул на себя и шагнул в полумрак кухни, хотя назвать кухней то, что он увидел, было трудновато.

Маленькие усатые жители немытых стаканов и облезлых стен суетливо искали пищу — и успешно её находили. И не только они… Посреди комнаты, в старом продавленном кресле, восседал виновник сего праздника живота, смиренно подкармливая опарышей. На лице Стоуна застыла улыбка. Он покоился в грязных чёрных спортивных штанах и кофте, пропитанной его собственной смертью. Бывшая кухня теперь напоминала тюремную камеру или тесный гроб.

Глаза Зака блеснули, как настоящие: брови поползли вверх, а губы приоткрылись от удивления. Осмотрев труп, он понял: жёсткая реанимация пыталась уберечь ткани от некроза, но по какой-то причине так и не смогла вернуть пациента к жизни.

Желая найти хоть какое-то объяснение, Зак шагнул ближе и наклонился над трупом. Первое, что бросилось в глаза, — его руки. Стёртые в кровавое месиво костяшки, сорванные ногти, неестественно вывернутые, переломанные фаланги. Перед мертвецом, там, где никогда не было ни дверей, ни окон, виднелись бурые пятна засохшей крови и смазанные отпечатки ладоней. Стоун методично колотил эту стену, разламывая свои конечности.

Резко отвернувшись от мертвеца, ветеран сделал шаг к выходу. Однако, когда он моргнул, двери не стало. Зак испуганно обернулся, но окна тоже не было. Комната захлопнулась, превратившись в склеп. Покойник продолжал беззвучно улыбаться, пока Зак в слепом ужасе шарил руками по гладким стенам. Очередное судорожное моргание. Реальность со щелчком встала на место.

Вспышка первобытного страха придала ветерану сил: он нанёс сокрушительный удар, выбив гнилую дверь вместе с петлями. Зак смог взять себя в руки. Тяжело дыша, он окинул взглядом забитую доверху свалку по ту сторону выбитой двери. Так или иначе, смерть зафиксирована. Больше здесь делать было нечего. Подавив подступившую к горлу тошноту, ветеран бесшумно выскользнул в окно.

Поднявшись по отбитым ступеням на второй этаж, Зак увидел Робби. Тот всё так же топтался на лестничной клетке, вжимаясь в стену с отвалившейся зелёной штукатуркой.

Ветеран подошёл к нему вплотную. Неспешно, словно в его запасе была целая вечность. Его восковое лицо не выражало абсолютно ничего, а тусклые бело-серые глаза смотрели куда-то сквозь американца, словно всё ещё видели ту самую замурованную комнату. Повисла тяжёлая, липкая пауза.

— Знаешь, Робби… — Зак наконец нарушил тишину, его голос звучал тихо и почти задумчиво. — В этих старых квартирах панелек совершенно потрясающая акустика. Просто невероятная. Слушать Стоуна было одно удовольствие…

Робби непонимающе заморгал:

— Что? Ты… ты поговорил с ним? Я слышал какой-то грохот и странный шум…

— Я выслушал его позицию, — Зак медленно кивнул, поправляя воротник тяжёлой куртки, от которой теперь густо несло озоном и мертвечиной. — Он стал на редкость спокойным парнем. Сидит в кресле, улыбается. Стену, правда, немного испортил. Костяшки свои в кровавое месиво стёр. Но в целом, Робби, проблема решена. Он больше не будет ни смердеть, ни шуметь… Вообще больше никогда.

Американец замер. Его лицо вытянулось, а дешёвая синтетическая сигарета едва не выпала из дрожащих пальцев.

— Он… мёртв?

Зак тяжело, со свистом вздохнул, посмотрев на соседа с искренним разочарованием:

— Ну зачем ты так грубо, Робби? Скажем так: он перешёл на следующий уровень бытия, оставив нам свой восхитительный запах. А мы с тобой, как деловые люди, должны завершить сделку. Ты обещал три тысячи злотых. Половину я уже взял. И сейчас ты мне очень спокойно отдашь вторую.

Американец мелко затрясся, судорожно запустив руку в карман своих карго-шорт. Пока он выуживал оттуда смятые польские купюры, Зак чуть наклонил голову, немигающим взглядом фиксируя каждое его движение.

— Я ведь уже говорил тебе про твой жалкий маскарад, Робби, — мягко протянул ветеран, забирая деньги и пряча их под куртку. — Ты думаешь, искромсал футболку — и сразу сошёл за местного оборванца? Это так не работает. От тебя разит страхом и сытостью. И любой местный падальщик с ходу поймёт, что у такого труса припрятана пухлая заначка.

Робби окончательно побелел. Он попытался сделать шаг назад, но лишь глухо стукнулся затылком о бетонную стену.

— Не переживай, — Зак вдруг по-дружески, причиняя небольшую боль, всей тяжестью металлокостей похлопал его по плечу. — Я умею хранить чужие секреты. Твои ворованные злотые — хотя, вернее сказать, доллары, переставшие быть таковыми, — твоё личное дело. Я получил свою плату, и с этого момента глух и нем. Но есть один нюанс.

Ветеран приблизился так близко, что Робби замутило от ударившей в нос смеси медицинского спирта и трупного смрада.

— Выносить этот кусок разложившегося мяса, да и остальной мусор из квартиры, в мои обязанности не входит, — всё тем же ровным, убаюкивающим тоном продолжил Зак. — Поэтому сейчас ты берёшь свою игрушечную сигарету, идёшь к себе и вызываешь полицию. Говоришь им: «Уважаемые, на моём этаже невыносимо смердит, боюсь, кто-то погиб». Они приедут, всё уберут через недельку или две, и мы продолжим жить мирно. Перед ними даже не думай наводить эту клоунаду. Ещё… Если ты начнёшь нервничать и ляпнешь им про меня… Я вернусь, Робби. И мы с тобой тоже будем очень долго и больно искать консенсус. Ты меня услышал?

Робби, не в силах вытолкнуть из сжатого горла ни звука, часто и судорожно закивал.

— Вот и отлично. Приятно иметь дело с профессионалом.

Зак равнодушно отвернулся. Неспешным, тяжёлым шагом он направился вниз по лестнице:

— Повторю, на всякий случай. Если они не почуют запах денег, дело расследовать не станут.

Солдатик тихим уверенным шагом вышел из осточертевшего дома. Привет, Варшава!

Несмотря на закрытые границы, хитрые смогли проникнуть в страну: одни — с помощью капитала, другие — с помощью удачи. А такие, как Зак, успешно продали свою душу дьяволу по второму кругу.

В ржавом корабельном контейнере: без почести, без еды, воды, воздуха. Ржавая неделя на тихих атлантических водах в гробу казалась лучше всего того, что пережило вопреки всему это рукотворное существо. Лучше бы этот контейнер взорвало ядерным зарядом, забрало на дно Марианской впадины, ибо эта больная нечеловеческая душа должна была найти свой покой ещё очень давно. А теперь от человеческого у него только имя.

Часто в разных историях, чтобы заключить сделку с дьяволом, нужно продать душу. Если не свою, то множество чужих. Что же… Гончая нашла своего Асмодея.

Иногда человек может быть страшнее и менее человечным, чем настоящий дьявол.

Ветеран растворился в blokowisko. Такое существо, как он, идеально вписывалось в этот пейзаж: бетонные лабиринты, изъеденные кислотными осадками и залитые назойливым пурпуром. Воздух здесь был густым, с тяжёлым привкусом ржавчины, перегара и жжёной проводки. У непривыкших к местной жгучей парфюмерии людей часто текла кровь из носа.

С каждым его твёрдым шагом архитектура выпрямлялась. Зак оставлял blokowisko позади, приближаясь к границам Miasteczka.

Разлом между мирами ощущался не только визуально, но и физически. Кислотный смрад отступал, разбиваясь о стерильный запах фильтрованного воздуха и дорогого — насколько это вообще возможно — синтетического кофе. На этих широких проспектах обитали те, кто ещё мог платить за иллюзию благополучия.

Мимо текли возвращающиеся с работы люди. При виде их Зак думал лишь об одном: «Американская реплика протеза руки, дешёвка… Дорогой нейрошунт, но, увы, старый…». Ветеран щёлкал оптикой, пытаясь нащупать того, кому сегодня не повезло стать самой удобной мишенью.

Мужчина у банкомата. Одет в камуфляжную униформу. Держащий передовую винтовку CQE-67L с технологией автоматической стрельбы при наведении на цель. Он побежал в ближайший окоп. Раздался залп из миномёта.

Пальцы ветерана намертво впились в цевьё тяжело модифицированной штурмовой винтовки США. Сорвавшись с места, он бросился вдогонку. Тяжёлые комбаты уже месили не ровный асфальт, а чавкающую, пропитанную кровью землю. Тротиловый град колыхал мир, поднимая топкой мелочью пыль. С правого фланга сквозь дым уже проступали силуэты: бесперебойная, бездушная пехота Поднебесной неотвратимой волной накатывала на смятые американские позиции.

Солдат бежал, стреляя вслед своей добыче. Вокруг шумел гром войны. Только что павшие китайцы вставали снова. Их протокол «Жёсткой реанимации» не знал сбоев. Прошитые крупнокалиберными пулями грудные клетки неестественно выгибались, разорванные мышцы, как и переломанные кости, срастались обратно. Они поднимались молча — без криков боли, без боевых кличей. Нежить без единой капли самосознания, движущаяся мёртвым маршем.

Никакое оружие не могло их усыпить. В ход пошла последняя мера. Ядерная бомба.

Воздух затрещал. На головы солдат падал горящий пепел, плавящий забрала шлемов и забивающий фильтры противогазов. Та нежить, которая оказалась подальше от стратегической, продолжала свой ход, переступая сквозь своих товарищей.

Ударили ещё раз и ещё раз.

Солдаты США даже не подозревали, что новая война будет представлять собой нечто хуже, чем ад. Не подозревали и про то, что в паре миль от них будет бушевать ковровая бомбардировка атомом таких масштабов. Даже если бы они пережили этот бой, лучевая болезнь добила бы их. Почти все, кто выжил, согласились поставить ЖР, не понимая, на что подписываются и что с ними будет.

Ветеран бежал по линии фронта, с каждым шагом догоняя добычу. Точные, отточенные выстрелы по шее и лёгким не дали продлиться этой погоне долго.

Догнав, Зак перевернул человека. Он не мог дышать и кричать из-за пронзивших его игл, узковатые глаза были широко открыты в гримасе, полной ужаса и понимания своей последующей судьбы.

Зак… Эти глаза, что были устремлены на жертву. Это лицо, в которое осмелился я заглянуть… Моя вера в человечество сильна, но мой разум терзает сомнения. Сомнения в трезвости моей памяти, моего рассудка. Будь тысячи раз я проклят… Но они меня гложут, словно червь, жрущий гнилой плод…

Удовольствие ли я видел в глазах твоих?

Имплантат был изъят, как и некоторые органы. Смерть подтверждена. Вернуться на базу.

Через дверь, стоящую посреди поля боя, Зак зашёл в некоторый подвал.

— Что у тебя для меня сегодня? — спросил мужчина.

Его безупречно скроенный костюм казался нелепой издёвкой посреди голых бетонных стен подвала, насквозь пропахшего дешёвым алкоголем и бог весть чем ещё. На его теле не было ни единой видимой аугментации. Чистая органика — признак непристойного богатства. Мужчина чуть дёрнул аккуратно подстриженными седыми усами, и на его лице проступило выражение брезгливого любопытства.

Не проронив ни слова, Зак подошёл к деревянному столу и бросил на него прозрачный термопакет. Внутри, в мутной охлаждающей слизи, покачивался драгоценный китайский нейрошунт с оборванными контактами. Рядом легли запаянные в вакуумную плёнку сердце и почки — всё, что Зак успел без лишних церемоний вырезать и унести, пока кровь ещё не остыла.

Покупатель наклонился, оценивающе разглядывая товар. Он не стал марать идеально чистые руки: из-под рукава пиджака змеёй скользнул тонкий хромированный манипулятор и аккуратно подцепил скользкий пакет.

— Вы, американские военные, те ещё мясники, но ты, Зак… — мужчина разочарованно цокнул языком. — Никакой эстетики. Нейрошунт выдран с мясом. У органов сосуды пережаты кое-как. Ты его прямо на улице потрошил? От тебя несёт, как от бродяги.

— Всё цело, — глухо отрезал ветеран. — В руках у тебя чистейшее золото. Я тебе не долбаный хирург, чтобы рисковать товаром, вычищая каждую каплю мяса.

Хромированный манипулятор Асмодея на секунду замер над пакетом. Мужчина с лёгкой, почти снисходительной усмешкой перевёл взгляд на бело-серые, мёртвые глаза Зака.

— С тобой спорить бесполезно. Твои деньги, — хмыкнул он.

Манипулятор ловко переложил окровавленный товар куда-то под стол. Затем Асмодей уже своими настоящими, идеально чистыми руками достал из-под полы пиджака толстую пачку купюр и неспешно отсчитал ровно сто тысяч злотых.

Для жителя blokowisko — сумма, ради которой можно убить семью, не моргнув глазом. Для Асмодея — чек в ресторане. Настоящая цена товара была раз в пять выше, однако ветерану было плевать. Торгаш, хоть и обирал Зака, но делал это почти честно, не плетя интриг за его спиной.

— Чем ты дальше будешь заниматься?

— Какая тебе разница?

— Да так. Мне всего лишь важно знать, где будет шляться бешеная гончая. Не забывай уговор, — медленно и чётко произнёс Асмодей, смотря жёсткой хваткой прямо в глаза.

— Неужто сегодня тот самый день, когда дьявол во плоти вскроет свою дикую карту? — спросил ветеран с недоверием в глазах.

— До этого руки наши всегда были одинаковы… Но скоро ты станешь кикером, — кривая улыбочка натянулась на лицо.

— Мне, конечно, плевать, — хрипло, почти задумчиво протянул Зак. — Но знаешь, в чём твоя ошибка? Жадная спешка… Как там пелось? Загорелись спицы в колесе… лишь только б ночку простоять да день продержаться? Плохо помню, совсем плохо…

— Да ты поэт, Зак, БРАВО! Скажи уже открыто то, что хочешь сказать, — горькой злостью вылетело из рта Асмодея.

— Храбришься… — убаюкивающе тихо протянул ветеран, — спонтанный рёв тебя выдаёт. Нехотя, из благодарности, у тебя спрошу: «Может, попытаешься всё решить дипломатией?»

— Дипломатией… — Асмодей повернул к себе фотографию на своём столе. — Они уже успели перейти черту не единожды…

— Я тебя услышал. Что же тогда… Буду на втором, — выходя, сказал ветеран.

Справа от выхода аккуратное углубление в стене, на которой лежали балаклава и старый советский противогаз ПБФ «Хомяк». В голове Зака пробежало несколько терпких слов, выбор же его пал на ткань.

Впереди виднелся небольшой бетонный коридор, после которого была лестница — такая же гладкая, матовая, ровная. Зак поднялся и открыл дверь, которая вела в служебный отсек охраны.

Комнатка выглядела как типичная бытовка старого завода. Смесь ароматов дорогого табака и оружейной смазки пробегала и обветривала облупившуюся со стен зелёную краску и металлические, слегка округлые шкафчики, покрытые строительной пылью. На удивление, тут сидели не привычные «Михалычи», а люди очень даже спортивного телосложения в одежде, присущей маргинальным лицам. Двое панков ответственно смотрели в мониторы, где виднелись трансляции с камер наблюдения.

Обыватель бы поверил в эту бутафорскую неформальность, однако ввиду опыта Зак разглядел подкожные бронированные пластины и дорогие армейские сервоприводы, стоящие очень солидную сумму.

— Дверь открыта, — чётко сказал один из амбалов.

Зак не стал им ничего отвечать, лишь по битой плитке проскользнул сквозь дверь, плотно закрыв её за собой. После этого раздался характерный и увесистый щелчок, однако его было почти не слышно, не оттого, что он был тихий… Ветерана оглушила уже привычная цикличная, бьющаяся, как сердце, музыка.