Десант. Купол.

Глава 1

— Товарищ гвардии подполковник, а правда, что вы после тысячи стали считать заново?

Лейтенант Ильин, самый молодой на борту, сидел через проход и ждал ответа.

Основной и запасной парашюты стягивали Шатрову грудь. Он поправил лямку. Сорок девять лет, тяжёлая челюсть, дважды сломанный нос. Через одиннадцать дней — пенсия. Сегодня — последний прыжок.

— Правда, — ответил Шатров. — После тысячи счёт теряет воспитательное значение. Я теперь считаю, сколько осталось. Остался один, вот этот, так что сиди смирно и не порти мне статистику.

— А после пенсии что будете делать?

— Пчёл заведу. Говорят, успокаивает.

— Вы же их боитесь, — усмехнулся с соседнего сиденья капитан Руденко, его бывший ротный, а теперь сам комбат.

— Боюсь. Хочу посмотреть, кто кого перевоспитает.

Ил-76 гудел ровно. В грузовой кабине пахло керосином, резиной и мокрыми берцами. Шатров допил кофе из термоса ещё час назад: на Иванове-Северном подняли в четыре утра, при минус двенадцати.

Двадцать седьмое января, вторник. Вторая попытка за неделю: прошлую отменили по ветру. Молодые с тех пор только и говорили о прыжке. Шатров тоже начинал с этого — в Рязани, в девяносто пятом.

Потом въехал на броне в Грозный. Лейтенант, на год старше Ильина. Там считал уже не прыжки: патроны, солярку, сухие портянки.

На пенсионной комиссии о последующих командировках не спрашивали. Шатров сам их не вспоминал.

Батальон он сдал три года назад. С тех пор служил в штабе дивизии, на боевой подготовке. Последний прыжок выбил у комдива под честное слово: больше не попросит. Хотел прыгнуть с молодыми из своего бывшего батальона.

Загорелся жёлтый. Выпускающий, прапорщик Гуцул, пошёл по кабине. Дёргал карабины, проверял крепления. В третий раз.

— Ну что, подполковник, не передумали? Ещё можно с экипажем назад, вам как пенсионеру положено.

— Гуцул, я тебя в девятом году из болота за шиворот вытащил.

— Вот я и говорю: долг платежом.

— А правда, из болота? — шёпотом спросил Ильин.

— Правда. Он туда за клюквой прыгнул, с парашютом, чтоб быстрее. Спроси потом, как собирал.

Рампа поползла вниз. В кабину ударил холодный воздух. В восьмистах метрах внизу — площадка, пятна ельника, машины на краю. Шатров встал третьим в своём потоке. Перед срезом оглянулся на молодых.

— Пошёл! Пошёл, родные!

Поток воздуха развернул его. Дёрнул стабилизатор, раскрылся основной. Шатров поднял голову. Стропа перетянула купол пополам. Его повело вбок, закрутило.

Перехлёст. Шатров потянул стропы, пытаясь сбросить. Ещё раз. Земля приближалась слишком быстро. На четырёхстах он рванул кольцо запасного. Тот вышел в стропы основного и намотался на них.

— Ну, спасибо, — сказал Шатров вслух непонятно кому.

Внизу крутилось белое поле, за ним чёрная ёлка, опять поле, машины, чей-то крошечный оранжевый флажок. Он успел подумать, что статистику, выходит, испортил сам, и что Ильину теперь рассказывать про это всю жизнь.

А ещё надо было выпить второй кофе…

* * *

Потом стало темно, тихо и так холодно, что заболели зубы.

Сверху гудели поршневые моторы. Низкий гул, совсем не реактивный свист «ила». Такой Шатров слышал в кинохронике: четырёхмоторные самолёты с гофрированными боками над Тушином.

Он висел под круглым белым куполом. Целым. Сквозь ткань просвечивала луна. Лямки врезались под мышки и в пах, жёстче, чем на Д-10. Воздух обжигал лицо, ресницы слипались. Минус тридцать. Возможно, ниже.

При таком морозе у них отменяли всё, кроме караула.

— Так, — сказал Шатров. — Интересно.

Голос был чужой — высокий, с хрипотцой. Шатров огляделся. Внизу лес, заснеженные поляны. Далеко слева — дорога или река. Он повернул голову.

Вдоль курса самолёта опускались парашюты, редкой цепочкой на несколько километров. Дальние уже скрывались за лесом. Ближайший висел метрах в пятистах.

Большая высота. Одиночный заход. Людей растянуло километров на пять.

И кто так выбрасывает?! Ходи потом собирай людей по лесам неделю.

Шатров ощупал грудь. Запасного не было. Вместо него — автомат с диском и дырчатым кожухом ствола. ППШ. Такие стояли в витрине рязанского музея.

Он сжал пальцы в меховых рукавицах. Суставы не ломило. Колени не болели. Спина, сорванная в Гудермесе, тоже молчала. Лямки сидели на непривычно узких плечах.

Лес приближался. Шатров потянул передние стропы. Купол сместился к поляне, метров на двадцать. Перед землёй он свёл ноги, согнул колени. Ушёл в снег по пояс. Купол осел рядом.

Ветра не было. Шатров погасил купол и взялся за подвесную.

Замки обмёрзли. В рукавицах их не взять; без рукавиц пальцы за полминуты потеряли чувствительность. Шатров повозился с грудной перемычкой и выругался.

Нож нашёлся на поясе, короткий, с наборной рукоятью. Он перерезал ножные обхваты и перемычку, вылез из лямок, сел в снег и засунул руки под мышки.

Он осмотрел одежду. Ватные штаны, телогрейка, брезентовый комбинезон. Кожаный лётный шлем на меху, подшитые валенки. Чужое тело. Молодое.

Старый парашют, поршневой самолёт, ППШ. Шатров полез в нагрудный карман гимнастёрки.

Нащупал что-то твёрдое, выковырял двумя пальцами и раскрыл под луной. Удостоверение личности начальствующего состава РККА, лейтенант Метелин Евгений Павлович, двадцатого года рождения.

На фотографии — курносый парень с оттопыренными ушами.

— Женя, значит, — сказал Шатров фотографии. — Ну, здравствуй, Женя. Уши у тебя, конечно…

В планшете на боку была карта, задубевшая от мороза, и он разложил её прямо на снегу. Луны хватало, чтобы прочесть крупное: Вязьма наверху справа, железная дорога на Смоленск, россыпь деревень и карандашный кружок, обведённый дважды, с подписью от руки. Озеречня.

Вяземский десант. Январь сорок второго. Четвёртый воздушно-десантный корпус, восьмая бригада. Шатров преподавал эту операцию. Старый полковник Ярцев в училище повторял: «Героизм — это когда кто-то до него напортачил».

Немцы бомбили аэродромы под Калугой. Самолётов не хватало. Бригаду выбрасывали по частям, ночью, с большой высоты. Разброс — больше двадцати километров. Передовой батальон сел в метель у Таборов, за восемнадцать километров от цели. Больше половины грузов потеряли: лыжи, патроны, еду, рации. Людей собирали неделями.

Потом Белов, партизаны, полгода в немецком тылу и прорыв в июне. Корпус вышел. Вышли не все, и цифру тех, кто не вышел, Шатров помнил.

До июня надо дожить. Собрать своих, вооружить, вывести. Докладывать наверх о будущем? Там решат, что лейтенант контужен. Шатров сложил карту.

Пальцы отогрелись и заболели. Он встал, провалился по пояс, выбрался. Купол белел на поляне. Надо убрать, пока кто-нибудь не пришёл. Шатров взялся за край ткани — и замер.

Из-за леса донёсся скрип полозьев. Сани шли с запада, от дороги. Всхрапнула лошадь. Мужской голос сказал:

— Н-но, Малыш. Тут он, тут, я видал. Не боись, не укусит.

Шатров снял ППШ с ремня, затем повесил обратно. Выстрел услышат за несколько километров. Он достал нож, отрезал полтора метра стропы, намотал концы на рукавицы и отступил к ельнику. Встал за толстой елью в стороне от своего следа.

Сани остановились на краю поляны.

Лохматая лошадь выдохнула пар. С саней слез мужик в тулупе и треухе, с винтовкой за спиной. Подошёл к куполу, наклонился, растёр ткань между пальцами.

— Целенький, — сказал он лошади с нежностью. — Гляди, Малыш, ни дырочки. Этот, стало быть, Матрёне на кофточки, а за самого господин унтер соли даст, пуд, как обещано. А то и корову. — Он выпрямился и огляделся, и голос у него стал ласковый и громкий. — Эй, сынок! Живой? Выходи, не бойся, свои мы! Партизаны! Замёрзнешь тут, дурень, выходи!

Шатров стоял за елью и смотрел, как партизан, повернувшись к лесу спиной, прислонил винтовку к саням, достал из-за пазухи нож и принялся резать стропы, сматывая шёлк в тугой рулон.

На левом рукаве тулупа, когда он нагибался, белела повязка.

— Всё одно далеко не уйдёшь, — говорил человек в сторону тропы, не прекращая работы. — Я ж по следу найду, ты по снегу-то как сохатый ломился. А найду сердитый, хуже выйдет. Выходи, милый, я тебя к фельдшеру свезу, в Гридино. Там тепло, там тебе чаю…

Мужик резал стропы. Шатров вышел из-за ели и пошёл по его следу, под скрип ножа и шелест ткани. Последние шаги сделал вдоль саней, в тени лошади. Та покосилась на него, переступила.

— Здорово, отец, — сказал Шатров.

Человек в тулупе обернулся, увидел в двух шагах дырчатый кожух автомата и сам, аккуратно, без напоминания, опустил нож в снег.

— Сынок, — сказал он, улыбаясь. — Нашёлся! А я уж думал, пропал. Свои мы, свои…

— Слышал уже, партизаны. Повязку на рукаве вы для красоты носите или от моли?

Мужик перестал улыбаться. Лет пятьдесят, обмороженные скулы, маленькие глаза. Скосил взгляд на винтовку.

— Так это ж… для виду. Чтоб немцы не цеплялись.

— Понимаю, маскировка. А в санях у вас что для виду?

— В санях-то? Солома одна…

В санях, на соломе, под рогожей, лежали два туго скатанных купола, пара подшитых валенок и второй ППШ. На ремне автомата темнело пятно, которое на морозе было чёрным.

— Нашёл я, — быстро сказал мужик. — На дороге нашёл, ей-богу. Лежало.

— С валенками вместе лежало? Хозяин, видно, торопился, разулся на бегу. Ты мне, отец, одно скажи, и разойдёмся. Много в Гридине немцев?

— Да какие немцы! Нету их, откуда тут…

— Отец. У меня мало времени и много патронов.

Мужик посмотрел на ППШ.

— Тридцать, может, с унтером. В школе стоят. — Он облизнул губы, которые тут же прихватило морозом. — Ваших туда возят. Кого мы найдём, того и возят. Четверых с вечера свезли, в амбар при школе. Утром, говорят, за ними с Вязьмы машина придёт. Или не придёт, унтер сказал, может, на месте управятся, возить далеко…

— На месте, значит. — Шатров вспомнил сноску мелким шрифтом про четверых пленных, которых утром повесили.

Она была без фамилий…

— А за каждого соли пуд? — спросил он.

— За живого пуд. За мёртвого полпуда, — мужик вдруг заговорил быстро и почти обиженно: — А ты не гляди так, сынок! У меня трое по лавкам, мне кормить! Вы сегодня прилетели, завтра улетели, а нам тут жить, при них!

Мужик продолжал жаловаться и сдвигался к саням, к винтовке. Отпустить — к утру приведёт немцев. Связать и бросить — замёрзнет. Стрелять нельзя: услышат в Гридине.

— Повернись, отец. Руки за голову. Свяжу тебя, полежишь, утром найдут.

Мужик поднял руки, повернулся — и кинулся к винтовке. Шатров захлестнул стропу ему на горло, рванул назад, подбил колено. Оба рухнули у полозьев. Мужик скрёб рукавицами по стропе, пытался дотянуться до лица. Шатров держал и считал. Лошадь переступила, всхрапнула.

На шестидесяти трёх тело под ним обмякло. Он досчитал до ста двадцати, для верности, ослабил стропу и сел в снег.

Руки дрожали. Шатров подышал в воротник. Через минуту смог убрать стропу и подняться.

— Ну, Малыш, — сказал он лошади. — Хозяин твой, выходит, уволился. По собственному желанию, так сказать. Давай знакомиться.

Тяжеловоз стоял над ним: широкая грудь, толстые ноги, ледяные шарики в щётках над копытами. Брабансон или помесь. Такого хватит на сани с ранеными, едой и патронами. Только овса надо много.

— Малыш, — повторил Шатров с сомнением. — Не, брат. Тебя так звали, когда ты под стол пешком ходил, а сейчас ты у нас бронетранспортёр. Бэтээр. Будешь Бэтээр, понял?

Конь обнюхал рукавицу и прихватил её губами.

Шатров отнял рукавицу. В холщовом мешке нашёл промёрзший каравай и шмат сала. Хлеб отдал коню. Сало убрал себе.

Он снял с мёртвого тулуп, надел поверх комбинезона.

— Апгрейд.

Поправил воротник. Взял трёхлинейку и патронташ. Повязку сложил, сунул за пазуху: пригодится для маскировки. Треух оставил.

В санях нашлись четверть самогона и полмешка овса. Шатров взвесил мешок: хватит на два дня. Сэкономить — на три.

— Полбака, — сказал он Бэтээру. — Армию, брат, убивает не бой, а пустой бак. Запомни. Ты у нас теперь главный по логистике.

Бэтээр запоминать не стал, он доедал каравай.

Шатров оттащил мёртвого под ели, завалил снегом. Скатал свой купол, бросил в сани к двум другим. Шёлк здесь меняли на еду. Пригодится.

След саней уходил к дороге на Гридино. Тридцать немцев в школе, четверо наших в амбаре. До утра часов семь.

Одному не взять. Шатров повернулся на северо-восток. Там опускались парашюты: ближайший в пятистах метрах, за ним ещё три, дальше — над лесом. Люди сейчас возятся с замками, ищут друг друга. Полицаи тоже ищут.

— Бэтээр, — сказал Шатров, забираясь в сани и нашаривая вожжи, ледяные и негнущиеся. — Слушай боевую задачу. Идём на северо-восток, собираем личный состав, по пути никого не едим. Вопросы есть?

Бэтээр тронул. Сани дёрнулись, полозья заскрипели. Над ельником впереди поднялась зелёная ракета. Кто-то уже собирал своих.

Шатров засёк направление по луне, поправил на груди автомат, который ещё час назад принадлежал лейтенанту Метелину, а теперь им обоим, и повёл сани через поляну, туда, где уже погасла ракета и снова стало темно.

Глава 2

Первого своего Шатров нашёл через сорок минут, и тот был мёртвый.

Купол зацепился за верхние ветки берёзы. Под деревом, в стропах, сидел человек, привалившись к стволу. Шатров остановил Бэтээра, спрыгнул и подошёл.

Светлобровый парень, без шапки. Шлем валялся рядом. Рукавицы лежали на колене, одна на другой. Правая рука застыла на замке грудной перемычки. Одна сторона отщёлкнута, вторая закрыта.

В кармане — красноармейская книжка. Звягин Николай Фёдорович, двадцать второго года рождения, рядовой. Шатров убрал её за пазуху. Срезал подвесную, снял купол, забрал автомат, диски и две гранаты. Мёрзлую землю нож не брал. Он накрыл лицо Звягина шлемом.

— Прости, Коля. Замки у вас дрянь, вот что.

Бэтээр ткнулся ему мордой в плечо. Шатров погладил его по шее и вернулся к саням.

Метров через семьсот, у ручья, из-под ёлки на него наставили винтовку.

— Стой! Кто идёт?

Шатров ответил длинным матом. Так ругался в Рязани старшина Мыкола Тарасович.

Из-под ёлки вылезли двое. Улыбались. Пароль оба забыли, зато Шатрова приняли за своего. Через час в санях сидели шестеро, двое с вывихнутыми ногами. Шатров шёл рядом, вёл Бэтээра под уздцы, не давая повернуть к деревне.

Лыжника он услышал раньше, чем увидел. Сначала был шорох, частый и деловитый, потом из-за осинника выкатилась фигура в белом маскхалате и встала на лыжах так, что снег брызнул веером. Фигура держала автомат одной рукой, небрежно, стволом в землю.

— Здравия желаю, — сказала фигура. — Сержант Стрижов, разведвзвод. Это вы ракету видели? Это я пускал. Гляжу, сани, думаю: или полицай, или наши. Наши на санях не ездят, у наших ничего нету. Значит, полицай. А потом слышу, как вы с ребятами разговариваете, и думаю: нет, полицаи так не умеют.

— Лыжи где взял? — спросил Шатров.

— Свои. — Стрижов похлопал по лыже, проверяя крепление. — Товарищ лейтенант, я мастер спорта. Я знаю, как тюки ложатся. Прыгал последним, смотрел, куда наш тюк пошёл, и пошёл за ним. У меня весь взвод без лыж, а я на лыжах. Командир взвода ногу сломал, лежит под Малым Кочетовом, я его в шалаш из купола закатал, ракетницу у него взял. Больше ничего у него не было, кроме ракетницы и ноги.

Высокий, горбоносый, тонкие усики в инее. Стрижов держал автомат одной рукой, стоял свободно. Сам нашёл груз, потом взводного. Теперь собирал остальных.

— Сколько наших видел?

— Человек двадцать по нитке, если с теми, что у ручья. Им туда и шёл сказать, чтобы к ракете шли. — Стрижов помолчал и добавил без всякого хвастовства, просто: — Двоих видел мёртвых. Один на ёлке висит, не снять, высоко. Второй разбился, у него купол не раскрылся.

— Хорошо, сержант. Теперь слушай. Мне надо к четырём утра всех, кто живой, на этом месте, у ручья. Ты на лыжах один стоишь пятерых пеших. Иди вдоль нитки, дальше, чем был, и гони всех сюда. Раненых не таскай, раненых отмечай, я на санях заберу. Кто спросит, чей приказ, говори: лейтенант Метелин, дедлайн четыре ноль-ноль.

— Чего четыре ноль-ноль?

— Дедлайн. Немецкое слово. — Шатров сам удивился, как легко оно вышло. — Мёртвая линия, по-нашему. Кто за неё не успел, тот покойник.

Стрижов повторил «дедлайн», развернулся и ушёл в темноту. Шатров проводил его взглядом. К утру это слово разнесут по всей бригаде.

Шатров взял Бэтээра под уздцы и повёл дальше.

К ручью сходились всю ночь.

Шли по двое, по трое. Потом пришли сразу девять. Впереди — коренастый старшина с туго набитым вещмешком и вторым мешком в руке. Остановился перед Шатровым, отдал честь.

— Старшина Пыжов, вторая рота. Здравия желаю, товарищ лейтенант. Так это вы и есть? А то ребята говорят: лейтенант Метелин, лейтенант Метелин… Я уж думал, однофамилец.

— Отчего же однофамилец?

— Так вы ж в самолёте другой были. — Пыжов посмотрел на него внимательно, снизу вверх, прицениваясь. — Тихий. Про маму рассказывали, как пироги пекла. А тут, говорят, полицая удавили и лошадь реквизировали.

— В самолёте я был пассажир, старшина. На земле я командир. А что в мешке?

— В каком таком мешке?

— В том, который в руке.

Пыжов вздохнул и развязал мешок. Сухари, три банки мясных консервов, сахар, подкова. Подкову он сразу убрал: в хозяйстве пригодится. Шатров пересчитал банки. Ни у одного из остальных восьми еды не было. Спрашивать, откуда взялась, не стал.

К четырём у ручья собрались двадцать шесть человек. Пятеро раненых лежали в санях. Маленькая круглолицая санинструкторша Шура подняла со снега двоих бойцов, затем оттеснила Шатрова:

— На проходе встали, товарищ лейтенант.

* * *

— Вот, — сказал Шатров и провёл палкой по снегу последнюю черту. — Школа здесь, в середине, у церкви. Амбар при школе, сразу за ней. Немцы в школе, человек тридцать, с унтером. Часовой, скорее всего, один у школы и один на въезде: в такой мороз немцы держат снаружи сколько положено, не больше, и меняют их каждый час. У въезда пост знает этого коня. — Он кивнул на Бэтээра, который жевал овёс из торбы и на военный совет внимания не обращал. — Каждую ночь полицай на нём приезжал, привозил наших. Сегодня тоже приедет.

Бойцы окружили схему. Обмороженные лица, иней на бровях. Один переминался, второй уже присел на корточки. Шатров велел ему встать.

— Товарищ лейтенант, — произнёс кто-то сзади. — А может, не надо в деревню? Уйдём лесом, к своим, к Озеречне. Там же бригада.

— Бригада там будет через неделю, — покачал головой Шатров. — Сейчас там снег и немцы. До Озеречни от нас километров двадцать, по такому снегу без лыж это сутки ходу, и к вечеру половина из вас будет сидеть под ёлками. В деревне печки. В деревне четверо наших в амбаре, которых утром повесят. И в деревне те, кто всю ночь нас по лесу ловит за пуд соли. Вопросы?

Никто не ответил. Бэтээр хрустел овсом.

Шатров надел тулуп и повязку. Стрижов и второй боец легли в сани, убрали автоматы под солому. Руки у «пленных» оставались свободными. Знакомый конь довезёт до поста; дальше Шатров займётся часовым. Пыжов с восемью пойдёт огородами к амбару. Шпак с пулемётом перекроет школьное крыльцо. Две тройки подойдут к окнам с гранатами. Сигнал — первый выстрел.

Ефрейтор Жора Шпак, маленький, чернявый, с пулемётом, который был ему по плечо, выслушал задачу, сплюнул и спросил:

— Товарищ лейтенант, а если он, гад, коня признает, а вас не признает?

— Ночью, в тулупе, на морозе? Я для него пять минут как родной.

— У нас в Ростове, на Богатяновке, — произнёс Жора, — один так же на базар приехал на тёщиной лошади. Лошадь все признали, а его нет. Так его тёщина же родня и побила, прямо в оглоблях.

— Шпак, — сухо произнёс Шатров. — Мы не на Богатяновке. Здесь родня стреляет.

Бойцы хмыкнули. Второй номер Шпака, Сенька Кудрявцев, спрятал улыбку в рукавицу.

К Гридину подъехали без двадцати шесть. Луна села. На пологом бугре темнели избы, из труб шёл дым. У крайней избы, под навесом, стояла бочка с углями. Часовой в бабьем платке поверх шинели притоптывал рядом. Услышав сани, повернулся.

— Ива-ан? — крикнул он. — Nochmal zwei? Gut, gut…

Шатров невнятно пробурчал в воротник тулупа, придержал Бэтээра у самой бочки и слез.

Часовой шагнул к саням посмотреть на пленных. Смотрел он недолго.

У школьного крыльца оказалось двое. Второй заметил бойцов под окнами и закричал. Шпак срезал его очередью, но из школы уже ответили. Тройки бросили гранаты. Рвануло, посыпались стёкла. Из двух окон ударили в темноту.

Шпак держал крыльцо и ругался. В правом крыле школы занялось пламя — зацепили печку или лампу. Через минуту начали рваться патроны. Немцы полезли из окон с другой стороны, под огонь второй тройки. Шатров залёг у плетня и бил короткими. В горящей школе трещал боекомплект, который они рассчитывали забрать.

Со стороны амбара ударили два выстрела, и через секунду Пыжов, невидимый в темноте, заорал на всю деревню голосом, для которого не нужна была никакая рация:

— Амбар наш! Четверо живые! Один без валенок!

Через пятнадцать минут стрелять перестали. Школа освещала деревню. У крайних изб Шатров заметил всадника в исподнем и сапогах. Тот обхватил шею неосёдланной лошади и ускакал к дороге. Стрижов дал две очереди. Всадник пригнулся, удержался.

— Догоню, — сказал Стрижов и уже разворачивал лыжи.

— Отставить. Лошадь по дороге быстрее тебя.

— Так он же голый! Он же через версту замёрзнет!

— Он замёрзнет через десять вёрст, — сказал Шатров. — А до гарнизона на станции ему, думаю, семь.

* * *

Изба, куда Шатрова привела хозяйка, была самая большая в деревне, с высоким крыльцом и резными наличниками, и в ней жил унтер-офицер. Жил, судя по всему, неплохо. На столе под вышитым полотенцем стояла початая бутылка шнапса и тарелка с нарезанным хлебом. А в печи, когда хозяйка отодвинула заслонку и ухватом вытянула чугун, оказалась курица с картошкой, томлённая с вечера на утро, горячая до сих пор, с таким запахом, что у всех, кто стоял в дверях, заходили кадыки.

— Господину унтеру к завтраку, — сказала хозяйка, ставя чугун на стол. — Велел, чтоб к семи горячее было. Так уж вы, товарищи, кушайте. Раз уж господин унтер нынче не придёт.

Хозяйку звали Пелагея. Под шестьдесят, длинное строгое лицо. Пока бойцы толпились в дверях, она пошла готовить место раненым.

Пелагея укладывала раненых на полати и лавки, грела воду. Шура успевала только подхватывать её распоряжения. Двое бойцов таскали чугуны и тряпки. Обмороженного Шура усадила на лавку, принесла из сеней снег и начала тереть побелевшие щёки.

— Отставить, — сказал Шатров. — Снегом не надо.

Шура подняла на него глаза.

— Это почему ещё не надо?

— Потому что снег рвёт кожу и остужает ещё больше. Тёплой водой, чуть тёплой, как для младенца. Потом сухую повязку. Растирать не надо ничем.

— Это вас где так учили, товарищ лейтенант?

— В госпитале. — Шатров вспомнил полевой курс, который читал им в Рязани пожилой медик-подполковник, всю жизнь проживший на Севере, и его присказку. — Есть такая немецкая поговорка: кто снегом трёт, тот без пальцев живёт.

— Немецкая? — Шура прищурилась. — А у немцев-то, небось, все пальцы на месте. Они вон по избам сидят.

Шура отставила снег и велела Пелагее разбавить воду. Через пять минут уже сама отчитывала бойца, который полез обмороженными руками к печи. Шатров отошёл.

Пыжов закончил обход трофеев. Из-под обвалившейся стены школы вытащил четыре винтовки, пулемёт с погнутым стволом и коробку патронов. Остальное сгорело. В сенях Пелагеи нашлась заначка унтера: ящик консервов, галеты, кофе и пять брикетов с немецкой надписью.

— Шмальцфляйш, — прочитал Пыжов по складам и понюхал банку, не открывая. — Это, товарищ лейтенант, я вам скажу, серьёзная вещь. Это свиное. С жиром. Я такое под Бобруйском у них брал, в июле. На морозе — генерал.

— А патронов сколько, старшина? Всего, на всех?

Пыжов перестал нюхать банку и назвал цифру. Шатров пересчитал. На десять минут боя. На пятнадцать — если Шпак будет экономить.

Он жадничать не умел.

— Вот так, значит, — произнёс Шатров. — А немец на лошади ускакал, и на станции он будет к обеду. К вечеру они нас тут пощупают, к утру придут всерьёз.

— Уходить надо, — сказал Пыжов, и это прозвучало не вопросом.

— С пятью лежачими? На одном коне? — Шатров глянул в окно, за которым в сером свете проступал заснеженный склон бугра, по которому они полтора часа назад поднимались к деревне. — Нет, старшина. Сначала патроны. Грузы бригады лежат по лесам, их никто не собрал. А раз не собрали мы, собирают они.

Пелагея, проходя мимо с чугуном, остановилась и поставила чугун на край стола.

— Грузы ваши, — сказала она. — Полицаи вторую ночь по лесам возят. Мешки такие, зелёные, на ремнях. Два дня возят в Гридино, а отсюда унтер на станцию гонит. Я вам скажу, где они лежат, какие ещё не свезли. Мне бабы всё рассказывают. — Она перевела глаза на сани под окном, в которых поверх соломы белели скатанные купола, и лицо у неё стало задумчивое и деловое. — А вот это что у вас, товарищ командир, в санях? Шёлк, никак?

Шатров посмотрел на сани, затем на Пелагею. Пыжов незаметно задвинул ногой под лавку ближайшую банку шмальцфляйша.

Глава 3

Торговалась Пелагея так, что Шатров на втором часу переговоров всерьёз пожалел, что его не учили этому в академии.

Накануне в сумерках к околице подъехали двое саней с полицаями и пятеро немцев. Шпак дал две очереди поверх голов. Те развернулись и ушли на станцию. Теперь знали: деревня занята. Следующие придут с боем. Патроны лежали в лесу, в потерянных тюках. Где именно — видели бабы, мальчишки и дед-пастух. Все они говорили с Пелагеей.

— Один купол. Целый, без дыр.

— Два. Одного мне на всех баб не хватит, у меня их в деревне сорок три, и у каждой по дочке.

— Товарищ хозяйка, у меня бойцы спят на полу в ваших же сенях. Это тоже чего-то стоит.

— Стоит, — согласилась Пелагея. — Только вы у меня в сенях спите, а не я у вас. И курицу унтерову вы съели, а она, между прочим, была моя.

Пыжов сидел над вещмешком и изредка кивал Пелагее. Шатров отдал полтора купола. Вдобавок выговорил самогон для раненых.

Пелагея расстелила кусок обоев изнанкой вверх, взяла карандаш. Нарисовала Гридино, дорогу на станцию, ручей, овраг, Малое Кочетово и гарь. Крестиками отметила тюки, кружками — уже подобранные полицаями. Осталось семь крестиков. Два в Долгом овраге: там снег по грудь. Ещё один у гари, рядом с дорогой. За ним полицай поехал, но «выпил и не доехал».

— Вот этот сегодня возьмут, — сказала Пелагея, постучав карандашом по крестику у гари. — Проспится и возьмёт.

Над картой склонились все, кто был в избе. Среди прочих к столу протиснулся худой младший сержант в очках, одна дужка которых была примотана к оправе ниткой, и сразу, не спрашивая, стал мерить расстояния пальцем по краю обоев.

— От Гридина до гари три двести. Если масштаб у Пелагеи Ивановны постоянный, в чём я не уверен. До Долгого оврага по прямой пять, по дороге семь с половиной. Если с санями, то лучше по дороге, будет быстрее на двадцать минут, несмотря на лишние два с половиной километра.

— Кто такой? — спросил Шатров.

— Младший сержант Кулешов. Миномётчик, батальонная батарея. Расчёт мой потерялся. — Кулешов снял очки, подышал на стекло и надел обратно, стекло тут же затянуло инеем от двери. — И миномёт тоже потерялся. Он где-то тут, в трёх мешках: ствол, двунога и плита отдельно. Я видел, как их выбрасывали. Мой ствол с номером, я его узнаю.

— Он у нас профессор, — сказал из-за его спины кто-то. — С мехмата, с третьего курса. Он в уме таблицы стрельбы считает.

— Я не профессор, — сказал Кулешов устало. — Я студент. Профессор у нас был Колмогоров.

Очки Кулешова держались на нитке. Запасных не было. Шатров оглядел карту: сначала найти миномёт.

Команды он раздал быстро. Стрижов с пятью лыжниками идёт в Долгий овраг и сидит на двух тюках, пока не подъедут сани. Сам Шатров с Бэтээром, Пыжовым, Кулешовым и тройкой бойцов едет к гари, пока полицай не проспался. Сапёр Жаров, рыжий, конопатый, с вещмешком, из которого пахло чем-то горьковатым, вызвался ехать с ним, хотя его никто не звал.

— У меня тол, товарищ лейтенант, — объяснил Жаров, сияя. — Четыре шашки. Я их с собой прыгал, в мешке. Если будет, куда их положить, я положу.

— А если не будет?

— Будет. Всегда бывает.

Последним подошёл Тимка Ершов, которого Пыжов вывел из амбара без валенок. Теперь на нём были валенки покойного полицая, на два размера больше. Тимка намотал по три портянки, переваливался с ноги на ногу. За сутки съел больше любых двух бойцов — Пыжов уже посчитал.

— Я с вами. Я, товарищ лейтенант, там всё знаю. Меня мимо той гари на санях везли, — добавил он с видом человека, который точно не уступит.

* * *

Полицай проспался раньше, чем Шатров надеялся.

У гари стояли сани, запряжённые парой лошадей. Двое мужиков тащили к ним зелёный мешок. Третий сидел с винтовкой на коленях, смотрел на дорогу. Шатров оставил Бэтээра за ельником, в двухстах метрах. Пошли пешком, в обход. Когда вышли из леса, мужики уже погрузили тюк. Сидевший вскинул винтовку, увидел автоматы и положил её обратно. Все трое подняли руки. Молодой заплакал.

— Отпустим, товарищ лейтенант? — спросил Пыжов негромко.

— Отпустим. Без саней, без лошадей, без валенок. — Шатров кивнул на молодого. — До Гридина дойдут, там бабы им объяснят, где они были не правы. Бабы объяснят лучше меня.

В мешке — диски к ППШ, цинки с винтовочными патронами, ящик гранат и запалы. Пыжов заглянул внутрь.

— Ну вот.

Забрали обеих лошадей и сани. Пыжов подвёл их к Бэтээру и взялся за упряжь.

Через час добрались до Долгого оврага. Стрижов ждал у двух мешков. Кулешов вскрыл первый, снял рукавицу и проверил номер ствола. Очки запотели. Во втором была двунога. Плиты не хватало.

— Чай из трубы пить будем? — предложил Шпак.

Кулешов посмотрел на него. Шпак отошёл.

— Третий мешок. Он падал сразу за вторым, я видел. Метров восемьсот к северу, если ветер был, как я думаю. А ветер был.

Метров через восемьсот к северу, на краю болотца, торчал из снега зелёный угол мешка, а по болотцу, с другой стороны, прямо к нему шли сани. Трое саней. На передних сидели немцы, человек пять, в белых накидках поверх шинелей, на задних полицаи. Шли они не спеша, по-хозяйски, и до мешка им было метров четыреста. Шатрову с его санями было триста, но через глубокий снег, в котором Бэтээр проваливался по брюхо, и это означало, что немцы будут там первыми. Стрижов уже снимал с плеча автомат.

— Сержант, на лыжах до мешка сколько?

— Минута, товарищ лейтенант. Меньше.

— Бери двоих. Ложись за мешком и держи. Не атаковать, держать. Мы подойдём.

Стрижов с двумя лыжниками рванул к мешку. Немецкие сани остановились. Один солдат привстал, показывая на них. Лыжники уже ложились в снег.

Стрижов открыл огонь по передним саням. Немцы спрыгнули, залегли и ответили. Полицаи побежали с задних саней. Лошадь рванула вбок, опрокинула сани и потащила по болотцу. Шатров заходил справа, перебежками по глубокому снегу. После каждой останавливался перевести дыхание. Бэтээр шёл за Пыжовым.

Жаров в бою не участвовал.

Пока все стреляли, Жаров сидел за санями на корточках и что-то вязал из шнура и шашек, высунув язык от усердия. Немцы к тому времени, оставив на болоте троих, отошли к лесу и оттуда продолжали постреливать, давая понять, что далеко уходить не собираются.

В это время к Шатрову подполз Жаров.

— Товарищ лейтенант, а давайте им мешок оставим.

— Какой ещё мешок, Жаров?

— Любой пустой. Мы плиту заберём, а мешок набьём снегом и оставим. Они же за ним вернутся, им же интересно, чего там. А я под мешок два бабаха положу. — Жаров подумал и уточнил: — Один бабах. Два жалко.

Так и сделали.

Кулешов прижал плиту к груди и понёс к саням. Пустой мешок набили снегом, завязали, оставили на прежнем месте. Жаров работал под ним три минуты. Остальные прикрывали. Отходили по одному. Тимка — последним.

Уже у самых саней, когда все были почти в сборе, он оглянулся и увидел, что из опрокинутых немецких саней, которые лошадь затащила на середину болотца, вывалился мешок. Мешок был холщовый, серый, и из прорехи в нём сыпались на снег сухари. Много сухарей, светлых, ржаных, звонких от мороза.

— Сухари! — крикнул Тимка. — Товарищ старшина, там сухари!

— Назад, — сказал Пыжов. — Тимка, назад, дурак, стоять!

Тимка бежал к опрокинутым саням, переваливаясь в больших валенках. Из леса продолжали стрелять. Он добрался до мешка.

Тимка наклонился, начал запихивать сухари в прореху. Хлопнул выстрел. Он осел на мешок, завалился набок. Пыжов вытащил его под огнём, вместе с сухарями. В санях старшина молчал. Никто не спрашивал. Через двадцать минут со стороны болотца донёсся взрыв. Жаров обернулся.

— Бабах.

Радоваться этому никто не стал, и Жаров, сказав своё, отвернулся и до самого Гридина смотрел на лошадиный хвост.

* * *

Вечером Пыжов разложил трофеи на столе и лавках. Патроны — в общий запас. Гранаты — по две на человека. Шпаку — диски. Жора поцеловал каждый в холодный бок: у них на Богатяновке так встречали моряков из рейса.

Остатки тола Пыжов убрал под свою лавку. Жаров уставился на него. Старшина выдержал взгляд и взялся за еду. Поднял первую банку. Бойцы с кружками кипятка притихли, раненые повернули головы.

— Шмальцфляйш, — сказал он. — Свиная тушёнка, немецкая. Жир, мясо, соль. Есть можно холодным, на морозе не стынет, в котелке не пригорает. Звание — генерал.

Вокруг захохотали. Пыжов не смутился, поставил банку на почётное место, во главе стола, и поднял вторую, узкую, с жёлтой этикеткой.

— Ливерная колбаса, в банке. Мягкая, мажется, на сухарь самое то. Но сытости в ней, как в поцелуе, раз и нету. Полковник, не выше. — Третья банка, наша, с синей этикеткой, была встречена одобрительным гулом. — Тушёнка советская, говяжья. Честная. Звание — майор. Но с перспективой.

— А это что? — спросил Жора, тыча пальцем в плоскую коробку с немецкой надписью, из которой выглядывало нечто жёлто-коричневое, твёрдое.

Пыжов взял коробку, понюхал, отломил кусочек и долго жевал, двигая челюстью из стороны в сторону.

— Эрзац-мёд, — сказал он. — Из свёклы и из обмана. Звание — рядовой. — Он подумал и уточнил: — Разжалован в рядовые за попытку выдать себя за мёд.

Спор о званиях продолжался ещё полчаса. Жора требовал для ливерной колбасы генерал-майора, ссылаясь на то, что в Ростове такую колбасу ели только на Пасху, и был обвинён Пыжовым в местничестве.

Кулешов пытался ввести в рейтинг калорийность и был назван буржуазным элементом. Стрижов заявил, что лучшая еда на свете — шоколад и что если у немцев есть шоколад, то он, Стрижов, лично добудет его для отряда и потребует звание маршала. Шура, проходя с кружкой горячей воды к раненым, сказала, что если кто-то из них ещё раз сядет на пол в мокрых портянках, она их всех разжалует лично и безо всякого рейтинга.

Шатров сидел у печки, ел шмальцфляйш на ржаном сухаре из того самого мешка и слушал. Этот мешок принёс Пыжов. Сухари из него он выдал всем, по три на брата, а ещё одну горсть, ни на кого не глядя, завязал в отдельную тряпицу и убрал в свой вещмешок, на самое дно. Зачем, он не объяснил, а Шатров не спросил. Про Тимку за ужином не говорили, но Тимкину кружку Пелагея так и оставила стоять на краю стола, и никто её оттуда не взял.

Кулешов сидел в углу на полу, на расстеленной шинели, и собирал миномёт. Он собирал его, наверное, уже в пятый раз, потому что ничего другого делать не мог и не хотел. Он протёр ствол изнутри паклей, подогнал к плите, приладил двуногу, поднял прицел к глазам, поставил, снял, протёр ещё раз.

Кулешов поправлял очки большим пальцем, оставлял на стёклах чёрные отпечатки. Миномёт собирал точно, без суеты. Потом поднялся, запутался в шинели, ударился головой о полати. На мехмате его звали Серафимом Шестикрылым: вечно задевал дверные косяки. В батарее звали по имени-отчеству. Кулешов с первого выстрела клал мину, куда обещал.

Рядом с миномётом стоял ящик мин.

Двадцать семь штук. Кулешов пересчитывал их каждые полчаса.

— Серафим, — сказал Шатров, подсев к нему. — Сколько надо, чтобы поставить его на огневую и открыть огонь?

— Четыре минуты, — сказал Кулешов, не поднимая головы. — Если плита на твёрдом. Здесь снег, плита будет садиться. Надо подложить брёвна или утоптать до льда. Тогда шесть минут, товарищ лейтенант. И пристрелочных нужно две. Минимум. На двадцать семь мин это много.

— А если пристреляться заранее? По ориентирам, пока тихо?

Кулешов поднял голову.

— Тогда ноль пристрелочных. — Кулешов снял очки и забыл их надеть. — Тогда сразу на поражение. Я могу рассчитать данные на все подходы к деревне по карте Пелагеи Ивановны, если вы мне дадите нормальный рубеж и человека с рулеткой. Или с верёвкой. Верёвку я разобью на метры.

— Верёвки у нас метров триста. Стропы. Бери сколько надо.

Дверь хлопнула, и в избу, окутанный паром, вошёл Стрижов. Он ходил на лыжах по следам с тремя бойцами и вернулся затемно, с инеем на усах и молчаливый. Он прошёл через избу к печке, стянул рукавицы, долго грел руки над плитой и только потом сказал, негромко, чтобы слышал один Шатров:

— Они всё читают, товарищ лейтенант. Я ходил по нашим следам, от гари и от оврага. Немцы там были после нас, на трёх санях. Мешок Бабаха взорвали, двое у них там остались, зато все наши следы они прошли. До самой деревни. Они теперь знают, сколько нас, и что с нами миномёт, и что сани у нас одни с лошадью, а вторые с мелкими. — Он помолчал и добавил: — На станции сегодня машины. Я видел фары. Штук пять.

Шатров посмотрел в окно. Там, за стеклом, в густой синей темноте, лежал склон бугра, по которому они въезжали в Гридино, пологий, ровный, открытый на восемьсот метров, до самого леса. Хорошее поле, чтобы наступать. Скверное, чтобы обороняться, если нечем.

— Серафим, — сказал он, не оборачиваясь. — Сколько времени тебе надо на расчёты?

— К утру, — ответил Кулешов из угла.

— Хорошо. Пыжов, сколько в деревне вёдер?

Глава 4

Лёня Вишняков раскачал колокол гридинской церкви с третьей попытки. Тот молчал с тридцать седьмого года.

Язык примёрз к бронзе. Лёня повис на верёвке, дёрнул. Сверху стукнуло, посыпался снег. Дёрнул ещё — язык отошёл, но до края не достал. На третий раз колокол ударил. С берёз взлетели вороны. Бабы у колодца перекрестились.

Лёня высунулся из проёма, улыбнулся Шатрову.

— Т-т-товарищ л-лейтенант! П-п-п…

— Работает, вижу. Теперь давай, как договорились. Третий ориентир.

Лёня исчез в проёме, и колокол ударил три раза, чисто, с ровными промежутками. У миномёта, который стоял за Пелагеиным двором на утоптанной до льда площадке, Кулешов поднял голову, сверился с записями на обоях и сказал: «Три, берёза с развилкой, прицел такой-то».

Колокол ударил пять раз.

— Пять, копна у ручья, — сказал Кулешов.

Шатров стоял между колокольней и миномётом, проверял, слышат ли друг друга. Телефона не было. В найденной рации замёрзло питание. Лёня второй день носил батареи за пазухой, пока без толку.

С колокольни не докричишься. Лёня ещё и заикался: «огонь» выговаривал секунд пять. Зато морзянку выстукивал без запинки. С колоколом справился тоже.

Кулешов за ночь разбил весь склон на двенадцать ориентиров, промерил до каждого расстояние стропами, разбитыми на метры, и рассчитал данные. Номер ориентира — число ударов. Один удар после паузы — огонь. Два после паузы — перенос на пятьдесят вперёд. Остальное Кулешов обещал держать в голове.

— У нас в Ростове, — сказал Жора Шпак, задрав голову на колокольню, — дьякон так же в церкви звонил, когда милиция шла. Там жили на Богатяновке ребята, у них это сигнал был.

— Ты, Жора, про Ростов хоть раз можешь правду сказать? — спросил Стрижов.

— Я только правду и говорю. Это Ростов такой, что правда там на враньё похожа.

За ночь Шатров дважды обошёл позиции — в полночь и в четыре. Проверил сектора, запасные диски, пути отхода. На околице задержался, глядя на склон.

Метелин в самолёте рассказывал про мамины пироги. Надо узнать, откуда он родом, прежде чем спросят самого Шатрова. В Озеречне собиралась бригада. Там тоже не спали, считали патроны.

В прошлой жизни осталась дочь. Двадцать три года. За двадцать лет видел её раз десять, всегда в штатском. С её матерью развёлся, когда дочь ещё не ходила.

Потом с колокольни спустился Лёня, по нужде, и попросил закурить, и заикался так долго, что Шатров отдал ему кисет целиком, чтобы не мучиться. Потом пошёл снег, мелкий, сухой, и Шатров вернулся в избу, так и не додумав про дочь.

Две ночи бабы носили воду. Шатров попросил Пелагею. Она взяла коромысло, два ведра и пошла к околице. Остальные потянулись следом.

Черпали из трёх колодцев и проруби. Передавали вёдра по цепочке, заливали удобный подъём в деревню. При морозе под тридцать вода замерзала слоями. К рассвету первого февраля полтораста метров склона покрылись льдом.

Под утро пошёл лёгкий снег и припорошил его сверху тонко, по щиколотку. Шатров, проверяя, спустился по склону сам и на полпути сел на задницу и съехал до самого низа, под хохот часовых. Снизу он поднимался двадцать минут, на четвереньках, цепляясь ножом.

— Годится, — сказал он, поднявшись. — Пыжов, запиши бабам благодарность.

— Куда записать, товарищ лейтенант?

— В сердце, старшина. Бумаги у нас нет.

Пыжов записал в сердце и выдал каждой бабе по сухарю из своего неприкосновенного запаса, о существовании которого до той минуты знал только он сам.

* * *

Немцы пришли в десятом часу, с запада, от станции, и пришли всерьёз.

Сначала на опушке, в восьмистах метрах, появились сани, много саней, штук двенадцать, и с них посыпались фигурки в белых накидках. Потом фигурки развернулись в цепь, две цепи, одна за другой, и цепи пошли по полю к бугру.

Шатров смотрел на них из-за плетня на околице и считал. Выходило человек сто, может, чуть больше. Два пулемёта. На санях, отставших у опушки, короткое и толстое, наверняка ротный миномёт. Рота с усилением. Против двадцати девяти человек, из которых шестеро лежали в избе у Пелагеи, и против патронов, которых, если считать честно, было по три диска на автомат и по две обоймы на винтовку.

— Жора, — сказал Шатров. — Ты сегодня жадный. Понял? Ни одной очереди больше пяти патронов.

— Товарищ лейтенант, я ж ростовский. Мы жадные только до чужого.

— Сегодня всё чужое. Сегодня немецкое.

Цепи дошли до подножия бугра.

Передняя цепь пошла вверх. Один поскользнулся, упал, съехал вниз и сбил соседа. Ещё двое рухнули. Немец встал на колено, попытался ползти. Под снегом был гладкий лёд; сапоги с гвоздями не держали. Цепь остановилась, люди сбились в кучи.

— Лёня! — крикнул Шатров, не оборачиваясь. — Четыре!

Четыре удара. Пауза. Один. За дворами хлопнул миномёт. Мина разорвалась у сломанной ели, посреди сбившихся немцев. Кулешов сверился с данными на обоях, поправил прицел.

Колокол бил снова и снова. Шпак ругался, обрывая очереди на пяти патронах. С опушки отвечал немецкий пулемёт: щепа летела от плетня, Шатров прижимался к земле. Стрижов перебегал вдоль околицы, менял позицию. Между избами начали рваться мины. Бабы выглядывали из-за углов. Пелагея с коромыслом загоняла их обратно. Немцы трижды шли на бугор. Падали, скользили вниз, снова собирались у подножия.

Один раз они всё-таки вылезли. Слева, где огороды крайних изб спускались к склону уступами, бабы льда не лили, потому что там стояли плетни и таскать вёдра через плетни было неудобно. Туда-то, прижимаясь к плетням, выбралось человек пятнадцать.

Пыжов заметил их первым. Заорал, бросил гранату через плетень. Ещё двое бросили следом. Шатров прибежал под разрывы и немецкие крики. Из дыма выскочил рослый немец с винтовкой, без каски. Уши почернели от мороза.

Немец поскользнулся на утоптанной тропе, упал на колено. Шатров дал очередь. За ним выскочил второй, третий. Он стрелял, пока проём не опустел. За плетнями затихло. Уцелевшие скатывались вниз. Пыжов сидел в снегу, держался за плечо и ругался.

— Зацепило, старшина?

— Ерунда, товарищ лейтенант. Шинель порвали, гады. Новая была, с сентября.

На третьей атаке они наконец сообразили и пустили часть людей в обход, справа, по дороге, где склон был положе и где бабы льда не лили, потому что по этой дороге сами ходили за водой к ручью. Шатров видел это: на дороге показались трое саней, на передних стоял пулемёт, и за санями шли человек тридцать по накатанной колее, быстро, в затылок друг другу. Дорога выходила к деревне у мостика через ручей, в трёхстах метрах от последней избы.

— Жаров! — Шатров обернулся и нашёл сапёра глазами. — Мостик помнишь?

Жаров кивнул. Ещё позавчера Пыжов вернул ему тол. Сапёр дважды сходил к мостику. Теперь достал из-за пазухи провод, намотанный на палку, и присел.

— Когда первые сани на мостике будут, — сказал он деловито, ни к кому не обращаясь. — Вот когда будут. Ещё. Ещё немножко. Ну?

Первые сани въехали на мостик.

Жаров замкнул провод. Под мостиком рвануло. Взлетели доски, оглобля, ящик и пулемёт. Уцелевшая лошадь рванула назад, сминая колонну. Немцы попадали в сугробы по обочинам и залегли.

— Бабах, — Жаров произнёс это почти с нежностью и обернулся к Шатрову, ожидая похвалы.

— Молодец, Кирилл. Орден выпишу, как только найду, из чего.

Сенька Кудрявцев нёс Шпаку последний снаряжённый диск. Пригнулся, шагнул к пулемёту. Пуля с опушки попала ему в висок.

Сенька упал на Жору, диск — в снег. Шпак выбрался из-под тела. Посмотрел на Сеньку. Подхватил диск, вставил в пулемёт и дал по опушке длинную очередь, на полдиска.

Шатров ему ничего не сказал.

К четырём немцы прекратили атаки. На склоне лежали убитые. Уцелевшие отошли к опушке. Их миномёт замолчал. Кулешов оставил четыре мины на крайний случай.

В сумерках часть саней ушла к станции. Кулешов пришёл на околицу и доложил: у ближних саней кричали о пушке. Немецкий он знал по статьям Гильберта.

— «Холт ди Пак», — сказал Кулешов. — Привезите пушку. Противотанковую, наверное, других у них тут нет. Утром будут бить по избам прямой наводкой.

— Ну, значит, до утра мы здесь не сидим, — сказал Шатров и тяжело вздохнул.

* * *

На разбор собрались у Пелагеиной печки. Шатров сел с кружкой кипятка. Четыре вопроса: чего хотели, что вышло, почему не вышло, что делать завтра. В его батальоне к ним давно привыкли.

— Ну, по порядку. Что хотели?

— До темноты удержаться, — сказал Стрижов. — Удержались. Товарищ лейтенант, а можно я скажу, как я на правом фланге…

— Нельзя, сержант. Ты скажешь то, что мы и так видели. Что вышло не так?

— Сеньку убили.

Жора сказал это в печку, не повышая голоса, и все замолчали. Жора сидел на полу, на корточках, у самой заслонки, и смотрел в щель на огонь. Лицо у него было чёрное от пороховой копоти, и копоть на щеках была прочерчена двумя светлыми полосами, которые он не вытер и, наверное, даже не заметил.

— Сеньку убили. Почему?

— Потому что высокий был. — Жора помолчал. — Потому что я его за диском послал, а надо было самому.

— Нет, Жора. Потому что диски лежали не у пулемёта, а в десяти шагах от него, в ровике, чтобы не накрыло одной миной всё сразу. Это я так приказал. И Сенька за ними бегал как надо. На войне так бывает, когда всё сделано как надо. — Шатров отхлебнул кипятку. — Завтра ровик роем ближе и глубже, и ход к нему в полный рост. Ещё что?

— Колокол. — Кулешов из угла поправил очки. — Колокол работал отлично, но два раза Лёня бил быстрее, чем я успевал взять новые данные. Нужен сигнал «подожди». Два удара подряд, быстро.

— Лёня, запомнил?

— З-з-з…

— Запомнил, — перевёл Стрижов.

— Лёд, — сказала Пелагея, не оборачиваясь от печи, где помешивала в чугуне похлёбку. — Лёд надо было ещё и на дорогу лить. У мостика. Я говорила бабам, а они побоялись, что сами потом за водой не пройдут.

— Это вы, Пелагея Ивановна, в следующий раз им скажите, что за водой ходить будет некому, если немец пройдёт, — сказал Жаров. — А мостик я и так взорвал. — Он подумал и добавил с обидой, как-то вбок, в сторону Пыжова: — Если б мне тол раньше отдали, я бы два мостика взорвал.

— Тут одного мостика, — отрезал Пыжов. — На всю деревню не было.

Засмеялись. Жора тоже коротко усмехнулся, глядя в огонь. Шатров поставил кружку.

Утром привезут пушку. Уходить ночью, в лес. Девять раненых: шестерых возьмёт Бэтээр, троих — две лошадки. Тогда поклажу некуда класть. А с ними миномёт, четыре мины, патроны, еда, купола. Лыжи у семерых. Остальные пойдут по пояс в снегу. Погоня на санях догонит к полудню.

— Пелагея Ивановна, — сказал Шатров. — В деревне лошади есть?

— Откуда, товарищ командир. Немец всех свёл ещё в ноябре. Одна кобыла у Фроловых, так ей девятнадцать лет, её немец и то не взял.

— А сани в деревне остались?

— Сани есть. Сани немцу не нужны, у него машины. — Пелагея обернулась, вытерла руки о передник. — Лошадей нет. А по дороге на станцию каждое утро немец обоз гоняет. Санный, с нашими мужиками в ездовых. Мужиков из Сокольников согнали, и лошадей тоже сокольнических. Вот там лошади есть. Сытые. Да вы кушайте, товарищи, картошка стынет.

Глава 5

Шура связала волокуши сама и показала Шатрову.

Пара лыж, поперечные жерди, несколько слоёв парашютного шёлка. Раненого укладывали, укрывали тулупом. Двое могли тянуть по целине. За вечер сделали четыре волокуши. Лыжи отдали четверо из семи лыжников. Стрижов ходил по избе мрачный: трёх лучших ходоков пришлось спешить.

Шура на его мрачность внимания не обращала. Она вообще в тот вечер разговаривала только с ранеными и с Пелагеей, остальным доставались распоряжения. Уходили в третьем часу ночи, когда в деревне погасли последние окна. Пелагея вышла на крыльцо в накинутом на плечи тулупе, том самом, что снял Шатров с полицая и оставил ей в уплату за кур, и долго стояла, глядя, как отряд вытягивается по огородам к лесу. Шатров подошёл к ней последним.

— Спасибо, Пелагея Ивановна. За всё.

— За всё — это много, — ответила она. — Вы за курицу скажите, и за колокол. Колокол-то мне теперь батюшке объяснять, когда он вернётся. Если вернётся. — Она помолчала, глядя поверх его головы на лес. — Немец утром придёт злой. Ну да я с ним тоже знакома, не первый день. Скажу, вы нас в погребах держали под ружьём, а кур отобрали. Бабы подтвердят, они у меня понятливые.

— Шёлк спрячьте получше.

— Шёлк я, сынок, так спрячу, что его сам Господь Бог только на Страшном суде найдёт. — Она вдруг перекрестила его, быстро. — Иди. Иди уж, командир. Живы будете, заходите. Самогон у меня хороший, сами знаете.

Шатров знал: самогон у Пелагеи был из свёклы и чего-то ещё, о чём она не рассказывала, и раненые после стакана переставали стонать и начинали петь, что Шура считала побочным эффектом, а Пыжов главным.

Шли всю ночь. Бэтээр тянул большие сани с шестью ранеными и шёл легко, не замечая груза. Две лошадки полицаев, которых отряд за сутки успел окрестить Кузей и Мусей, тянули малые сани с миномётом, патронами и едой, и на каждом подъёме останавливались, и их приходилось подталкивать сзади. Трое раненых ехали на волокушах, и волокуши тянули по двое, сменяясь каждые полчаса. Шатров шёл впереди, с картой Пелагеи на обоях в планшете, и вёл отряд на северо-запад, к дороге, которая вела от станции к фронту. Туда, где каждое утро, по словам Пелагеи, проходил немецкий обоз.

Ночь стояла ясная, морозная. Шатров сверял направление по звёздам. Отряд растянулся; он останавливался на поворотах, ждал последних волокуш.

У Озеречни собиралась бригада. Километров двадцать отсюда. Сейчас и там шли по снегу. Шатров поднял голову: при такой луне колонну будет видно с воздуха.

К шести утра отряд лежал в ельнике над дорогой, в двухстах метрах от неё, и дышал в воротники.

Шуру, раненых, Кулешова и двух бойцов оставили в овраге. Натянули купол, развели маленький костёр в ямке. С дороги огня не видно. Кулешов сидел у саней с миномётом и четырьмя минами. Шатров запретил ему стрелять без приказа.

* * *

Обоз показался в начале восьмого, когда небо на востоке позеленело, а на западе ещё висели звёзды.

Сначала услышали полозья, упряжь, кашель. Потом вышли передние сани: два немца в тулупах, между ними пулемёт. За ними ещё тринадцать. На каждых — ездовой из Сокольников, почти на каждых — немец с винтовкой. На предпоследних высокий груз под брезентом. На последних трое курили.

— Шестнадцать немцев, — шепнул рядом Стрижов. — Или семнадцать. Вон тот, на пятых, спит.

— Спит, это хорошо. Пусть спит.

Шпак взял на прицел передних. Жаров ждал под мостиком с последней шашкой — отсечь хвост. Остальные держали солдат на санях. Шатров трижды повторил: лошадей и ездовых не трогать.

— Как же по немцу стрелять, если он на санях, а по саням нельзя? — спросил Шпак.

— Не можешь — отдай пулемёт Стрижову.

Жора больше не спрашивал.

Передние сани поравнялись с опушкой.

— Мужики! — заорал Шатров во весь голос, вскакивая на колено. — Ложись в снег! Свои!

И Жора ударил.

Ездовой передних саней скатился с облучка в сугроб. Остальные попрыгали следом. Немцы остались над поклажей. Первые очереди сбили почти всех.

Пулемёт с передних саней выстрелить не успел. Лошади рванули, но недалеко: в оглоблях, без ездовых, с вожжами, брошенными на снег, они проскакали десяток метров, упёрлись в сани впереди, встали и затоптались, храпя и косясь на опушку. Последние сани, с тремя курившими, развернулись поперёк дороги, и под ними, под мостиком, лопнула шашка Жарова. Сани подбросило и опрокинуло вместе с курившими.

Всё это заняло меньше минуты. А потом проснулся немец, спавший на пятых санях.

Он вскочил из снега. Увидел бегущих с опушки бойцов и бросился к предпоследним. Залёг за брезентом, выстрелил. Вторая пуля чиркнула Стрижову по рукаву.

— Гранату! — крикнул кто-то.

— Отставить гранату! — крикнул Шатров, потому что за секунду до этого ветер задрал край брезента, и под брезентом он увидел то, что увидел. — Отставить! Не стрелять по саням! Бочка!

Под брезентом — две железные бочки, серые, с белыми буквами. Немец стрелял из-за них. Наши прижались к снегу, ждали приказа. Пуля прошла над головой Шатрова. Он вдавил подбородок в воротник.

— Товарищ лейтенант, — произнёс Жора, лежавший метрах в пяти. — Он же нас всех так перестреляет. Из-за бочки.

— Не перестреляет. Стрижов! Обойди его справа по кювету. Жора, как Стрижов доползёт, дай очередь поверх бочки, в воздух. Чтобы он голову опустил. Только поверх, Жора, поверх, я тебя прошу как родного.

Жора дал очередь выше бочек. Немец пригнулся. Стрижов уже подполз по кювету к саням. Поднялся, выстрелил дважды. За бочками затихло.

— Всё, — сказал Стрижов, стоя у саней и разглядывая рыжую полосу на рукаве. — Маскхалат попорчен, товарищ лейтенант. Это за счёт бочки или за мой?

На дороге мужики вставали из сугробов по одному, отряхиваясь, и первым делом шли к своим лошадям. Лошадей побило две. Одна лежала в оглоблях третьих саней, и над ней стоял на коленях молодой парень, совсем мальчишка, в отцовском тулупе, и гладил её по морде, по заиндевевшей чёлке, и говорил ей ласковое, и никто его не трогал.

Остальные двенадцать были целы, храпели, косили глазами, но стояли. Пыжов прошёл вдоль обоза от головы до хвоста, приподнимая брезенты, заглядывая в мешки и ящики, и с каждыми санями лицо у него делалось всё светлее, пока не стало совсем праздничным. Жаров пришёл от мостика, волоча за собой провод, и доложил, что последнюю шашку истратил и что ему теперь нечем жить.

Немцев собрали и сосчитали: пятнадцать. Шестнадцатый, с последних саней, ушёл лесом, и Стрижов за ним не пошёл, потому что Шатров не пустил. Сейчас было важно уйти самим, и уйти быстро, пока со станции не выслали погоню, и через двадцать минут обоз, развернувшись, уже сворачивал с дороги на лесную просеку.

* * *

К вечеру ушли в сосновый бор, на пять километров от дороги. Развели три костра. До станции — семь километров. Пыжов открыл трофейные ящики.

Утром у них было двадцать восемь человек, двое саней и четыре волокуши. Теперь — шестнадцать саней, пятнадцать лошадей. Раненых уложили на солому, укрыли тулупами и брезентом. В обозе нашли муку, крупу, консервы и овёс. Ещё три ящика Пыжов вскрыл лично.

Французский коньяк в бутылках, оплетённых соломой. Норвежские сардины, датское масло. Обоз шёл в штабную столовую. Сегодня там поужинают без них.

— Сардины, — объявил Пыжов, подняв плоскую банку над костром, чтобы все видели. — Норвежские. В масле. Звание…

— Генерал! — крикнул Жора.

— Генерал у нас есть. — Пыжов глянул на него строго. — Генерал у нас шмальцфляйш, и я его с поста не сниму, потому что генерал заслуженный и на морозе проверенный. Сардины — полковник. А ливерная колбаса, которая была полковником, разжалуется в майоры, потому что два полковника нам не прокормить.

— Переворот! — сказал Кулешов из-за костра, и все засмеялись, хотя не все поняли, что именно смешно.

Шатров сидел на санях с кружкой коньяка. Перед ним стояли две бочки. Кулешов прочитал надпись: «Бензин. Для вермахта».

— Товарищ лейтенант, — сказал Стрижов, подсаживаясь к нему с кружкой. — Ну вот скажите. Я понимаю, лошади. Лошади нам нужны. Но бочка? Мы же на бочке не поедем. У нас машин нет. А меня из-за неё чуть не пристрелили.

Вокруг прислушались. Шатров поставил кружку на сани.

— Ты знаешь, сколько отсюда до Германии, Стрижов?

— Далеко, товарищ лейтенант.

— Тысячи полторы километров. Бензин делают в Германии, Румынии, Польше. Сюда — поездом, на станцию, потом на сани и к фронту. — Шатров постучал по бочке. — Двести литров. Для машины, которая возит снаряды батарее. Убитому немцу найдут замену. А эту бочку по морозу будут везти две недели, если довезут. Сегодня две машины её не получат. Вот за это и дрались.

— Так что, сжечь их? — спросил Жаров с надеждой.

— Ни в коем случае. — Шатров улыбнулся. — Бочка, Кирилл, вещь дорогая. Бочку мы кому-нибудь продадим.

Пленный ездовой, которого пригласили к костру вместе с остальными сокольническими мужиками, тихий пожилой дядька с сивой бородой, слушал этот разговор внимательно и в какой-то момент поставил свою кружку в снег и сказал, ни к кому, собственно, не обращаясь:

— Бочек этих на станции полный склад. И мешков. Нас, мужиков, всю неделю гоняют. На станции склад, и со склада на весь фронт возят, отсюда до Вязьмы. Сено, овёс, крупа, патроны. — Он подумал и добавил: — А у склада охрана человек сорок, не больше. Они, немцы, говорят, что русские в лесах замёрзли все.

Шатров перевёл взгляд на мужика, потом в костёр, потом снова на мужика.

— Как вас зовут, отец?

— Лука Ефимыч. Фадеевы мы, из Сокольников.

— Лука Ефимыч, вы сегодня домой?

Дед покачал головой, степенно, без спешки.

— Нам, товарищ командир, домой теперь нельзя. Немец спросит, куда обоз делся. Мы с ребятами уж поговорили. Вы лошадей-то у нас взяли, а лошадь без хозяина, она ж тоже как сирота. Мы при лошадях пока побудем. Если не прогоните.

Из леса донёсся топот. Стрижов встал. У костров замолчали. Много коней, рысью, прямо к поляне.

— К бою! — Шатров вскочил, опрокинул коньяк в снег. Пыжов охнул и схватился за кружку.

Из-за сосен вылетел всадник на вороном. Бурка, кубанка, тёмный чуб. В руке шашка. Он придержал коня, оглядел костры. За ним выехали остальные. Через минуту на краю поляны стояло двадцать всадников.

— Эге, — сказал чубатый, разглядев парашютный шёлк на волокушах, белые маскхалаты и бочку на санях. — Так это ж пехота с зонтиками. А мы-то думали, немцы тут пьют. Хлопцы, отбой. Свои. — Он сунул шашку в ножны и принюхался. — Коньячком пахнет, товарищи парашютисты. Французским. А у вас, случаем, лишнего овса нема? У нас кони третьи сутки на ёлках.