Держи курс на свет

Глава 1. Всякий раз

Всякий раз, как мы хотим совершить что-то ужасное, мы говорим, что во Франции это делают уже долгие годы.

из к/ф «Красота по-английски».

Дорогие папа и мама! (и, полагаю, старикашка Бес, потому как перед соблазном бумажных шорохов этот кот не в силах устоять),

простите, что вот так бросаю вас, даже не попрощавшись. Но вы ведь и не отпустили бы меня. Даже в Эннис за мешком белой муки. А уж тем более в… не скажу, куда. Пока это тайна! Я напишу обязательно, когда все получится, но не хочу, чтобы вы сейчас же мчались за мной следом с вашего любимого зеленого острова Эри и рушили мой блестящий план.

А он такой блестящий!

Я знаю, вы теперь точно не находите себе места от волнения. Особенно ты, мама: сдерживаешь слезы, водишь пальцем по оловянному ободку кольца и твердишь, что это ты не доглядела. Прямо как когда я подхватила прошлой зимой простуду. Но ты тогда была не виновата — я умышленно бродила босиком по снегу: мне надо было знать, каковы при этом ощущения. Пятки горят — вот какие. Эмпирический способ познания мира. К нему побуждает Аристотель, а ты, папа, учил доверять авторитетам. Поэтому не сердись, пожалуйста. И не говори маме, что ты больше нее виноват, не хмурь брови и не толки ивовую кору в песок. Никто не виноват. C’est la vie, как говорит дедушка.

Просто я выросла. И уезжаю, хотя сердце сжимается, когда думаю про ваши слезы. Мне тоже будет тяжело без вас, ведь я вас так люблю. Но я должна. Мне уже пятнадцать, я хочу знать, как устроен мир. Я хочу не просто жить, я хочу знать, куда иду. Нет, не знать. Выбирать. Вы однажды приехали сюда, в наш старый добрый Клэр, потому что выбрали, и поселились здесь. А у меня выбора не было.

Ну не может Дулайн быть всем, что мне суждено увидеть в жизни. А постоялый двор «Белая лошадь» в Лимерике и страшный дядька на кресле с колесами — самым большим чудом в мире.

Не переживайте — Падди-младший увязался за мной, куда ж без него. Так что есть кому защищать мир от меня и меня от мира. Он ведь ходит на перегон коров в Коннемару каждый год — он сильный и все понимает про жизнь. Мы с пеленок вместе, я знаю. И рада, что в главном путешествии мой лучший друг рядом.

Передайте мои извинения миссис Падди. И его извинения тоже — он же у нее единственный сын, и теперь придется нанимать сезонного работника на ферму. Но мы заработаем денег и пришлем, чтобы на все хватило. Я ведь умею делать отличные отвары — не хуже тебя, мама. И читать латынь не хуже английского и французского — прямо как ты, папа. А Падди — лучший в уходе за всякого рода скотом и хозяйством, обращаться с фартингами мастер. Мы не пропадем.

А как только найдем себя — приедем вас обнять.

Целую, ваша дочка Мейзи.

P. S. Сделайте мне братика или сестричку, чтобы вам не тосковать за зря. Паддина мама была старше, когда он родился, и благодаря папе вон он какой здоровый вырос. Все получится, я верю!

P. P. S. Ну, мам, я же благодаря тебе наполовину француженка. А папа так и говорит — «моя Франция одновременно восхитительна и опасна».

________________

Маргарет Хейл, она же Мейзи, уже три недели носила штаны. Не потому, что ей нравилось — юбка были удобнее, да и в танце волшебно кружилась, а теплый соленый ветерок ласково дышал в бедра — но просто в юбке ей не попасть в Кембридж.

В Тринити-колледж берут только мальчиков. Папу взяли много лет назад именно поэтому. Что он был мальчик и сдал экзамен по латыни на «отлично». С первым Мейзи решительно не повезло. Зато латынь она знает благодаря папе лучше, чем «он в ее возрасте».

Так что пришлось привыкать к штанам с самого побега из дома.

Так посоветовал Падди-Веснушка, а он знает, что к чему, пусть и зануда, который даже не умеет читать по-французски.

Зато пошел с ней. «Так одна ты в первой канаве сгинешь, Мейзи». В сущности, Веснушка был прав. Одни разбойники чего стоят. Охотники на бродяг, болота, непогода, вшивые матрасы на постоялых дворах, сомнительные и не очень попутчики. Она в этом всем не разбирается совершенно.

Правда, скрывать Паддино ирландское происхождение непросто и даже почитай невозможно. С его-то рыжей шевелюрой и акцентом. Это у нее папа англичанин и доктор, а мама — француженка и аптекарь.

Ей надо скрывать другое. Мейзи подрагивающими пальцами одернула поношенный жюстокор, приобретенный еще в Лимерике за три шиллинга, отряхнула запыленные манжеты. Стянула ленту на затылке — жальче всего было волос. Она остригла их чуть длиннее, чем носил отец. У него тоже лента вечно развязывалась в неподходящих для того местах. И ничего.

— Еще не поздно отступить, говорю, — душно пропыхтел Падди-Веснушка ей в затылок.

Мейзи шумно выдохнула через зубы. Они стояли перед роскошным красным кирпичным особняком, какой им в Дулайне и не снился. И в Дублине тоже. Тем более — в тесном трюме корабля в Ирландском море. Страшно вспомнить ту качку, вонь и грязные тюки с шерстью, из какой мама бы связала ей аранский свитер на вырост… И страх, и слезы, и как он вытирал ей мокрое лицо рукавом такого же грубого свитера на причале в Честере между скрипучих мачт и гомона серых чужаков и предлагал вернуться. Но с первым холодным пирогом в трактире она повеселела и ответила ему то же самое, что и сейчас:

— Ни за что!

Спасибо проницательности друга — за время путешествия она и правда с мужской одеждой срослась, как и со штанами на пуговицах и стоптанными ботинками. Никому не пришло в голову, что она Мейзи, а не Майлз. И теперь не придет. Еще очень долго.

— Ну, смотри, Мейзи-Майлз... Знать не знаю, как тебя вытаскивать буду. Ты же знаешь, что с тобой сделают, если поймают?

— Знаю. Ты уже мне говорил. Поставят к позорному столбу, закидают тухлыми яйцами, а потом отошлют домой. Мама сделается бледной как смерть, папа поседеет полностью, а я стану лучшей в Дулайне по части вязания носков и никогда даже на клиф не смогу сбежать.

Вытащила из внутреннего кармана отцовское рекомендательное письмо к лорду Эштону. Руки вспотели, и истрепавшийся за путешествие конверт, прилип к взмокшей ладони вмиг. Хорошо, что она написала его еще в «Короне» в Лимерике. Зря что ли Мейзи с детства копировала отцовские рецепты и записи. Теперь письмо кажется настоящим: видны и рука бывшего придворного доктора Эдмунда Хейла, и лишения его сына Майлза, перенесенные в долгом и полном опасностей пути.

Жарко в Англии. Как не плавятся вот эти лакеи у входа — все в пудре и париках, даже не шелохнутся? Чем цивилизованнее место, тем больше париков в нем и пудры. Даже на слугах.

— Про церковный суд что ль забыла?

— А ты забыл, что мою маму однажды чуть не судили за ведьмовство?.. — взвилась Мейзи, и рыжий Падди, шикая, заткнул ей грязной ладонью рот.

— Нашла уж о чем кричать!

Мейзи Хейл отплевалась от сухих травинок, попавших в рот, и браво пожала плечами. Кони, музыка, смех, богатеи и кареты, роскошь, зазывалы, торговцы. Кому есть дело до двух потрепанных парней, застывших в тени изгороди и пялящихся на богатый дом?

— Мы здесь невидимки, Падди — оглянись по сторонам. Я не боюсь. И я кто угодно, но не ведьма. Так что тем более выживу. Если что писано на роду совершать — сомневаться нечего. Но ты… ты тоже имеешь право отступить.

Веснушка насмешливо фыркнул ей в ухо со своей высоты роста, так энергично, что треуголка едва не слетела на мостовую.

— Ни за что. Сгинешь ведь в канаве, Мейзи.

Любимое его выражение в эти три недели, но правда.

— Мы пришли, куда надо? Уверена?

— Папа рассказывал, что летом королевский двор часто стоит в Ньюмаркете, потому что Карл Второй обожает спаниелей и скачки. Значит, и Эштоны здесь. Красный кирпичный дом — их. Музыку слышишь? Так что все верно.

Она все рассчитала. Конверт хрустнул, перекочевывая из потного правого кулака в не менее потный левый. Пора. Мимо протарахтела закрытая карета с позолотой, и шагнувшая вперед Мейзи попала бы под колеса, если бы Падди не дернул ее прочь за шиворот себе на грудь. Под колеса кареты попала только треуголка, и откашливаясь от облака пыли, Падди подобрал треуголку, отряхнул, нахлобучил на голову растерянной Мейзи-Майлза и буднично полюбопытствовал:

— А если откажется тебе лорд помогать?

Мейзи сглотнула, хмуро отряхнула рукава и ответила:

— Вот ты ничегошеньки про двор не знаешь, а мне папа рассказывал. Именно через Эштона он дедушку для мамы из Франции выписывал. Говорит «а есть такой известный парфюмер в Тулузе, не позвать ли вам его ко двору, Эштон? А потом передайте ему, что его дочка в Западной Ирландии за меня замуж вышла, пусть приезжает на свадьбу». Или как-то так. И лорд этот так и сделал! Папин друг и покровитель, который умер в чуму — это его отец. Так что Эштон — почти что друг семьи.

— Друг семьи у вас — мистер Ривз в Корке.

— Так то в Корке, а мне в Кембридж надо! К тому же, мистер Ривз отлично знает, что у папы дочь, а ко двору папа не пишет. Эштон поверит в сына, а дедушка, к счастью, давно вернулся в Тулузу, так что поймать меня некому. Не дрейфь, Падди, все получится! — Мейзи смешливо ткнула друга в висок пальцем, чтоб выбился на лоб прилизанный серьезно вихор. — До сих пор не поймали же. Я как раз привыкла уже это все носить, как ты и предсказывал. И бинтоваться мне пока несложно — не доросла я еще до женщины, и слава Богу.

Падди под своими веснушками вдруг густо покраснел до самых ушей и умолк. Ну, и хорошо. Душеспасительных речей в излишнем количестве Мейзи не переваривает. Она оглянулась по сторонам и, удостоверившись, что больше никакая шальная карета ей не помешает, смело перебежала дорогу.

— Милейший, — смело шагнула она к лакеям, дернув остриженным хвостиком, — нам… мне бы поговорить с лордом Эштоном. Позовете?

А внутри дрожит все, как струна на скрипке дядьки Тайга. И кулак комкает поддельный конверт.

_____________

Глава 2. Когда судьба

Когда судьба сама дает тебе в руки шанс, отказываться, как минимум, невежливо. Второй раз могут не предложить.

Е.Бакулина. Будьте моим эльфом

У лорда Томаса Эштона, виконта, сегодня проходил прием в саду. Последние пару лет лорд Эштон начал страдать подагрой, так что предпочитал не выходить из парусинового шатра на это яркое палящее солнце, от которого у него начиналась под париком чесотка и слезились глаза, и эти увеселения, непременные для придворной жизни — кружевные зонты, падающие кружевные платки, сплетни, игрв. Вот-вот в Ньюмаркет прибудет король, начнутся скачки, и тогда покоя уж точно не жди.

Эту последнюю неделю можно насладиться тем, что есть. И относительно небольшим количеством гостей — кто приехал первыми, чтобы создать тот самый дух и толпу, что встретит его величество при въезде в город.

Леди Гвендолин Сеймур как раз жаловалась на головные боли, которые не отпускают ее напомаженную голову уже третью ночь (что не мешало ей пожирать его отборную клубнику с фарфора), когда дворецкий Тернер возник неслышно у входа в шатер и негромко кашлянул:

— Прошу прощения, милорд…

Какое облегчение, что можно перестать слушать женские досужие сплетни — молодые кавалеры резво упорхнули к муслиновым платьям дам на ровно подстриженных газонах, а те, что постарше, собрались у карточного стола под старым кленом и оттуда доносилось порой излишне громкое «скакун лорда Бедфорда будет лучшим в этом сезоне!».

На это у него тоже не было ни сил, ни настроения.

Эштон махнул ладонью лениво:

— Что там, Тернер? Говори.

И потянулся за начатым бокалом кларета.

— Видите ли… к вам пожаловали двое молодых людей и настаивают на встрече.

Чуткое ухо леди Сеймур, далеко не настолько старой, каковой она надеялась казаться в своих жалобах на болезни, уловило эти слова. «Молодые люди» — это вообще было для нее и ее собеседницы, леди Уиндермир, главное слово, с самой юности. Женщины тут же умолкли и, кокетливо обмахнувшись перьевыми веерами, обернулись к усталому лорду и его дворецкому.

Эштон обреченно прикрыл глаза. Ноги распирало жуткой костной болью, впору скидывать туфли. Тернер же женским пристальным вниманием смутился, но продолжил доклад:

— Кроме того… они говорят с ирландским акцентом, сэр.

Тяжелый раздраженный вздох вырвался сам собой.

— Тернер, кто из нас двоих дворецкий? Выставьте их вон.

— Дело в том… сэр… — виновато пробормотал седой Тернер, — они говорят, что вы крупно пожалеете, если их не примете…

— Ну надо же! — воскликнула леди Уиндермир, резво складывая веер в ладонь. — Эштон, а позовите их! На таких наглецов я бы посмотрела. В преддверии скачек в Ньюмаркете такая скукота!

_____________

Камешки садовой дорожки тревожно хрустели под башмаками. Они были настолько мелкими, что отставшая подметка на носке с каждым шагом зачерпывала серой жесткой пыли. Падди-младший, сын Блаженного Падди, что говорит с чайками, пожалуй, был благодарен дыре в ботинке за это. Потому что иначе тот странный мир, в который его умыкнула Мейзи Хейл, свел бы с ума.

Здесь кусты стригут, как овец, и те становятся похожи на стены и шары. Меж них бродят напомаженные люди, что выглядят глупее ирландских коров. Прикрываются перьями, пудрами, ухмылками и тычут в них пальцами. И этот хохот, что вовсе непохож на настоящий смех, каким он должен быть. И музыка, которая здесь не от души, как скрипка дядьки Тайга в пабе или дудка доктора Хейла, а… для увеселения тех, кому ничем не угодить.

Им скучно. Им же просто скучно. И от того так глазеют на них все присутствующие в этом огромном причудливо ровном саду.

Но Мейзи не смотрит. Мейзи идет сразу за дворецким, со спиной, ровной как доска, движениями четкими, как солдат. И Падди знал — это значит, что подруга очень, очень боится. Беда в том, что когда она боится, она просто бросается в атаку, сломя голову.

Как вот к этому шатру. Иногда он успевает поймать эту голову до того, как она расшибется. В этом его жизненное предназначение, что бы ни говорила мать.

— Милорд, — поклонился тем временем дворецкий дородному мужчине в седом парике, что восседал там в кресле, а ногу положил на скамеечку.

Поклонился и отступил, повинуясь легкому мановению ладони «милорда». И остались они с Мейзи. Рядом, у стола, заставленного фруктами и напитками, гнездились две дамы с увядающими красотами, запудренными добела, и пожирали глазами их обоих. Что-то было в этих взглядах… хищное. Что Падди не понравилось. Он хотел даже выступить вперед и заслонить собой Мейзи, но не успел.

— Милорд… — начала Мейзи, и голос ее треснул. Дамы захихикали, Эштон открыл было рот. Подруга быстро прокашлялась и выпалила на одном выдохе: — У меня к вам письмо от моего отца.

И бросилась на колено вперед к Эштону, протягивая конверт и замирая. Падди едва не фыркнул и переступил с ноги на ногу, цепляясь подметкой за камешки дорожки.

Мейзи казалось, ее сердце бьется сквозь все бинты и выскакивает наружу, и будто прошла вечность, прежде, чем ладони ее коснулась теплая рука, чтобы забрать конверт с липовым письмом.

— Письмо от отца, — хмыкнул где-то в невидимой близкой недосягаемости лорд и зашуршал бумагой, ломая печать. У отца, конечно, не было печати, но сургучом он пользовался. — Будто мне… Эдмунд Хейл?!. Ты — сын Эдмунда Хейла? Внук того парфюмера из Тулузы, как его?..

И мир словно взорвался от его удивления.

— Моро, Жан-Батист, — мечтательно мурлыкнула леди Уиндермир. — Какие у него были фиалковые композиции, я просто сходила по ним с ума!

— Вы сходили с ума по блистательному французу, пусть и престарелому, дорогая, — возразила леди Сеймур, изящно двумя пальцами выуживая с блюда клубнику.

— Ведь вы его по просьбе доктора и пригласили ко двору, не так ли, Эштон?

— И с тех самых пор ничего о Хейле не слышал… — пробормотал лорд Эштон. — Юноша… да вы встаньте. Я не король, а даже король не любит, когда от него прячут взгляд.

Мейзи, облизывая губы, поднялась. Оступилась, наткнулась локтем на твердую руку Падди позади. Стало чуточку спокойнее, хотя улыбка и вышла вымученной. Лорд взирал на нее с удивленным… благоговением?.. Все получилось!

По всему телу пробежала дрожь и растворилась в ладони Падди.

— Да, Эдмунд Хейл — мой отец, ваша светлость… А Жан-Батист Моро — дед, но мы с ним не свели близкого знакомства…

Он вернулся во Францию несколько лет назад и больше не шлет ей и маме духи. Мейзи берегла пустой пузырек с трепетом — фиалки с детства стали для нее чем-то сакральным, волшебным, чудесным. Возможно, потому что она столько слышала о дедушке, но видела только раз в раннем детстве. Или потому, что полях под Тулузой, говорят, их просто целые чернильные ковры, а она там еще не была.

— Узнаю почерк Эда… — дрогнул голос лорда.

Правда получилось. И немного стыдно за вынужденный обман. Кажется, лорд Эштон очень любил своего отца, хотя тот и так давно скончался.

— Мне очень жаль, милорд… — склонила Мейзи голову уже увереннее. — Вашего отца.

Лорд Эштон мотнул головой и почесал под париком.

— Твой отец сделал все, чтобы он жил, остальное — воля Господня. Не знал, что у Эдмунда родился сын. Только — что он женился. Он так решительно сообщал в том письме… — лорд усмехнулся.

Настоящей, искренней улыбкой, как бросилось Падди в глаза. И напряжение чуточку отступило, сжатый в камень за спиной Мейз кулак расслабился.

— Такой он был, Эдмунд Хейл — если что решил, так уж… Ты похож на него, юноша. Как зовут тебя?

— Майлз… — потупила Мейзи глазки. — Майлз, милорд.

— Майлз.

Лорд одобрительно кивнул и углубился в чтение письма.

— Эдмунд Хейл... Это же тот самый Эдмунд Хейл, что каждую неделю мылся? — ахнула леди Сеймур, прикрываясь веером. Глаза ее подернулись мечтательной пленкой. — А я думаю — откуда я его помню?.. Он был так мил…

И пристально осмотрела Мейзи с головы до ног, щурясь. Мейзи даже показалось, что она краснеет, и она снова отступила к Падди-Веснушке, как к каменной стене.

— Вылитый отец.

— О да, — откликнулась леди Уиндермир, отряхивая юбки и поднимаясь, — у меня с ним было даже… м… близкое знакомство… Мы были тогда так хороши и молоды… Помнишь, Гвен, как мы соревновались за его сердце?..

Она протиснулась между кресел, встала за спиной лорда Эштона, заглядывая в письмо. Леди Сеймур же заливисто рассмеялась, как смеется ветер в океане, и закинулась еще одной клубникой. Но Мейзи почувствовала от этого смеха только злость. Какие у них права на папу?! Когда есть мама, его единственная и вечная любовь?!.

Как они смеют обсуждать его между клубникой и… сходить с ума еще по ее дедушке? Одновременно?!.

— Как бесконечно далеки те годы! Эти прятки в саду и тайные поцелуи на скамейках…

Поцелуи на скамейках?! Внутри Мейзи разгорался огонь, пока лорд читал и пропускал мимо ушей, как тут чернят ее отца.

— Ах, Гвен… — захихикала и леди Уиндермир, тряся набеленным вторым подбородком под веером и париком. — Не напоминай. Он был так нежен… И так бескорыстен… Надеюсь, юный Майлз похож на своего отца не только внешностью.

А потом она совершенно бесстыдно прочитала из-за плеча лорда вслух:

— «…и теперь мой сын Майлз, как и я в незапамятные времена, жаждет света знаний, которые скрывает Тринити-колледж. Заклинаю, будьте его поддержкой и опорой, какой когда-то стал для меня ваш отец и мой друг, лорд Гай Эштон»… А Эдмунд стал сентиментальным с годами…

— Милочка, кто же не стал сентиментальным? Посмотри на нашего лорда Эштона — он же растерял весь свой сарказм, едва заслышав имя нашего чудо-доктора. Как жаль, что Хейл любил работу больше всех нас, а это — существенный недостаток для любого любовника.

Ну, все! Мейзи, вырвавшись из предупредительной хватки Падди на плече, ринулась вперед, сгорая от негодования.

— Не скажи, Гвен. Именно недосягаемость — вот что мы ценим в мужчинах больше всего.

— А теперь папа любит маму больше, чем работу!

Леди ахнули одновременно. А лорд Эштон поверх письма посмотрел на Мейзи с каким-то новым видом внимания.

Падди только теперь понял, что навязчивые музыка и пение затихли, и в липкой тишине разряженные гости лорда застыли совсем близко, слышат каждое слово. И теперь разгневанная Мейзи в штанах — главное событие дня. Так что юноша сделал выпад вперед и смиренно опустился на одно колено перед входом в шатер:

— Милорд, простите моего друга, вот. Он слишком горяч…

Он слышал, как она дышит рядом и мысленно умолял молчать.

— Чего ждать от грубых ирландцев, — сказал кто-то в толпе. — Разве их учат хорошим манерам?..

— Зачем лорд вовсе пустил этих оборванцев на порог…

— Ну что за милый мальчик! — тем не менее, умилилась одна из распутных пожилых леди, прижимая руки к дряблой груди вместе с веером. — Такой пылкий и дерзкий! Эштон, если вы ему откажетесь помочь, я возьму покровительство на себя.

— Помочь сыну доктора Хейла — лучшее занятие, что можно себе представить в этом сезоне, — вмешалась вторая леди, которая Гвен. — Не отказывайтесь, Эштон — король непременно захочет познакомиться с таким милым юношей, вы же знаете, как он обожает развлечения. Майлз, я лично провожу вас на бал в честь приезда Карла Второго и куплю вам необходимый костюм. Проедемся по портным...

Падди даже поднял голову, как громом пораженный. В не меньшей растерянности пребывала и Мейзи.

— Но… мне надо в Кембридж — не на бал…

— Ах, верно, он же писал вам про Кембридж, Эштон!

Томас Эштон с тоской думал о том, что Гвендолин Сеймур и знать не знает, что такое головная боль. Чтоб у нее случилось несварение от переедания клубникой.

— Я непременно стану вашей покровительницей, Майлз. Вне зависимости от решения нашего дорогого лорда Эштона, рекомендовать вас или нет.

— И я!

— Но вы же рекомендуете его, Эштон? Или я пойду прямо к Ньютону, чтобы подразнить эту высокомерную ледышку! Вряд ли он будет рад!

Среди гостей раздались отдельные вспышки смеха, расходиться никто не стал.

— Верно, он ведь тьютор вашего племянника, не так ли? Вот и славно, вот и решено!

Мейзи оглянулась на оглушенного водоворотом событий Падди, все еще застывшего у ее ног в покорной позе. Во взоре ее кроме растерянности загорелся восторг торжества.

О, Мейзи — мастер момента. Потому они и здесь.

— Падди, вставай… Милорд, леди — это мой друг Падди МакПадрайг, он тоже хотел бы учиться. Вы ведь… и ему найдете место, правда?

То, как она хлопнула ресницами — мальчишки этого точно не делают. Но Мейзи все делает не как все. И у нее — странное дело — получается.

— Он знает латынь не так хорошо, как я но…

Он латынь вовсе не знает! У Падди внутри зашевелилось что-то незнакомое, похожее на мать, когда он не возвращался вовремя с перегона коров, и она думала, что он умер. Мейзи называла это «леденящим ужасом» и «кошмаром на крыльях ночи» и говорила, что ощущается оно как клубок из мороза в животе.

— Так значит, — сказал лорд Томас Эштон, виконт, и женские причитания и шепотки вперемешку с мужскими затихли, — ты отлично знаешь латынь и готов к экзамену, Майлз Хейл?

_______________

Глава 3. Кто ты

Кто ты есть и кем ты хочешь быть — это один и тот же человек?

из к/ф «Я и Орсон Уэллс», 2008.

— Падди, — сжала Мейзи его ладонь потихоньку под столом, — все получилось, Падди!

Им разрешили остаться у лорда Эштона, усадили за стол, предложили угощаться всеми этими странными яствами. Клубника… ягода вроде земляники, только без пьяного лесного аромата, без того вкуса победы, когда отыщешь наконец под кустом и набьешь рот. Такая… будто тоже напудренная, неестественно большая и одомашенная. Будто водою разбавленная. Смех один.

А как смотрели на них эти леди! Будто клубника — это вовсе они с Мейз.

— Ага… — едко отозвался Падди, жуя солнечно восхитительный виноград, слизывая с пальцев сок и незаметно озираясь по сторонам, — я буду служить сынку такого вот чучела, как твой лорд. Ну великолепно получилось. Майлз.

Трое лакеев. Никакой охраны. Только эти люди-куклы слишком близко, слишком много, слишком они двое влипли в их внимание. Будто в пчелиные соты пальцем ткнули.

Но восторженная Мейзи с укором громко зашептала:

— Ты не рад?! Это же лучше, чем коровы! Зато ты проберешься в Кембридж!

— Рад?! Мейз, я знать не знаю латынь! Вообще! И по-французски читать не умею. Я — не ты!

Это у нее было сколько хочешь книг, а он вкалывал с малых лет, потому что отец болен, а матери сил не хватает ферму вести. И таскался за нею, потому что чудо, потому что с ней живешь, потому что интересно. Пусть и дразнили остальные дочкой ведьмы и сасанаха, а ему Мейзи — единственный и лучший друг.

— Читать по-французски для Кембриджа необязательно, — фыркнула несносная девчонка. — Тебе понравится, я уверена. Это мир, это знания, это жизнь.

— Я так коров люблю больше, — засопел Падди. — Ты посмотри-ка на этих сасанахов! Дядя Оуэн их бил в молодости, и был прав.

В голосе Мейзи звенел безжалостный триумф, когда она пожала плечами — козявка точно ждала этого момента:

— А я тебе предлагала отступить.

— Мы уже это обсуждали. Может, я над грамотой столько не сидел, как ты, но о жизни знаю побольше так. Ты небось и не догадывалась, а перегоны коров — это ведь не просто на ярмарку, это и вооруженные обла…

— Юноша, — подсела с его стороны леди — он так и не запомнил кто из них Гвен, а кто «милочка» — а вы чей сын?

От нее душно пахнУло цветами, каких в июне не цветет.

— Фермера, — буркнул Падди, сдерживая чих. — Блаженного на деревне.

— Мой отец лечил его, — вмешалась Мейзи. — От апоплексического удара. Но вы же знаете — вылечить человека от такого невозможно.

— Правда? — поразилась леди Сеймур, подвигая блюдо с клубникой ближе к залетным гостям. — Лакей, плесните молодым господам кларета! Вам доводилось пробовать кларет, Майлз?

К столу с шумным гомоном присоединились прочие гости, а пот лорд Эштон удалился в кабинет и обещал позвать. Юные девушки поглядывали на Мейзи с не меньшим интересом, чем преклонные годами леди. А кавалеры — с презрением из-под своих овечьих париков. Не просто к «ирландским оборванцам», но, наверное, в первую очередь к соперникам, которыми они оба нечаянно для них стали.

Скоро ему служить одному из таких. Ему, которому доверили аркебузу этой весной — прикрывать тылы отряда — единственную на всех!

— Не доводилось, леди Сеймур, — улыбнулась Мейзи и вгрызлась в ягоду клубники.

Падди, случайно заметив, как капелька сока осталась у нее на губах, почувствовал странное томление в животе, и это испугало не меньше места, куда они попали. Такое с ним случалось пару раз за путешествие и было… чем-то новым, и в одежде вдруг становилось жарко и тесно.

Так что он поспешил сделать хоть что-то, чтобы замять этот неуместный жар и туман, и сердито остановил руку раскрашенного лакея, уже хватившую графин:

— Майлзу скоро сдавать экзамен, так что пить будет лишним.

— Падди!

— Мы… как братья, леди. Меня отправили как старшего — приглядывать. Понимаете ведь…

У Падди плохо получалось играть театр. Он не бродячий актер и не философ. Но если с ними надо так… Что он — мало видел?.. Он видел очень много по сравнению с этой книжной девчонкой, что только и умеет, что скакать на корове.

— Ах, — осмелев, воскликнула юная леди по ту сторону стола, — как же это мило! Майлз, у вас такой замечательный старший брат!

И состроила Мейзи глазки.

— Жалею, что этот ирландский красавчик станет служить Филиппу, а не мне, — подхватила другая дама с золотыми кучеряшками, чудным образом прикрепленными над ушами.

И состроила глазки ему. Падди аж поперхнулся виноградом от неожиданности.

— Но ведь собеседование не сегодня! — расхохоталась леди Уиндермир и легонько шлепнула его по запястью веером. — Патрик, не будьте пуританином! Жизнь — веселье!

Чумазая от сока Мейзи заталкивалась клубникой и весело зыркала по сторонам, правда, и к кларету не стремилась — хоть какая радость. Падди почесал за оттопыренным ухом.

— Не короткое бы лишь. Вы простите… — и резко вскочил, не в силах больше здесь оставаться, — нам пора. Майлз?

Как названый старший брат и оборванец из Ирландии без хороших манер, он мог себе позволить оттащить ее от угощений за ухо. Она только вскрикнула, но сообразила не верещать и не артачиться.

— Леди Уиндермир, обещайте, что вы представите их обоих ко двору, — донесся томный голосок одной из красоток в пудре и кучеряшках. — Такое развлечение!

_________

— Какая муха тебя укусила?!. — взбешенная Мейзи отскочила, как ошпаренная кошка, потирая красное ухо.

Ее терпения хватило до конюшен. На родной аромат навоза и мускусного пота Падди привел нюх, он затолкал ее в щель между выбеленными солнцем тяжелыми деревянными дверьми, в полумрак, где только лошади и сено.

И не остался в долгу, обижаясь еще за то, что она его волнует чем-то иным, чем обычно, чем-то будто бы запретным:

— А тебя?!. Ты видела хоть, как они смотрят? Хочешь скандала?

— Да не будет скандала! — Мейз взмахнула кулаками и сдула со лба прядь выбившихся волос. — Меня приняли, Веснушка!

— Не приняли еще, — мстительно отбрил Падди и поддал дырявым ботинком распавшийся стожок.

И — вообще — сама веснушка. На него тоже смотрели, он тоже им понравился. И ничего, что веснушки.

— Ну… ну, примут, значит. Латынь я умею от зубов, и все на моей стороне.

— Они развлекаться хотят, глупая твоя башка.

С веснушками или без. Вздохнули они одновременно и разбрелись по углам. Так заканчивались все их ссоры. Потому что бесполезно — все равно помирятся и все равно оба правы.

В глубине фыркали потревоженные их короткой ссорой кони. Сквозь щель меж дверей вместе с полоской жаркого света лились отголоски флейты, голосов и смеха, гудение шмелей в плюще на кирпичной стене конюшни.

Падди примерился к поперечной балке, подпрыгнул, попытался подтянуться, но руки соскользнули — слишком толстая. Тогда он воспользовался широкой стойкой, влез по ней до перекладины. Здесь, меж стропил, еще пуще пахнет душистым сеном. Падди прошелся по перекрытию, расставив руки, туда и сюда. Едва не свалился в ближайшее стойло.

Узкомордый черный жеребец всхрапнул дико, как бык весной, и ударил копытом. Лорд держит ради скачек, вероятно.

С высоты поперечных балок было видно, как надувшаяся Мейзи забилась в угол и беспорядочно подбрасывает пригоршни сена, наблюдая, как они распадаются в травинки и бурча под нос знакомое:

Девчонка босоногая, Споем мы, гаркнув: «Налей!», О том, что ветер поймать в горсть нельзя, И о фейри у наших дверей.

Потом она обхватила коленки, положила на них подбородок и затихла.

Падди примерился к ближайшей скирде, и сиганул прямо с балки. Черт его знает, зачем. Ее весело пугать, когда она думает про свое.

— Эй! — возмутилась Мейзи, на которую он завалился, не удержав равновесия.

И набросилась с убийственной щекоткой, но быстро проиграла, разумеется. И снова вот этот странный жар во всем теле, когда он припер ее к скирде хохочущим извивающимся комком. Падди озадаченно отступил, а девчонка, вся красная, запыхавшаяся, одернула одежду:

— Наверно, надо пойти искать лорда Эштона.

— Мейзи, — схватил он ее за запястье почти отчаянно, — а ты думала, что теперь? Ну… вот поступишь… А потом? Это же не один год тебе придется прятаться.

И молниями пронзает. И солома у нее в волосах, и к щекам налипла.

— Ну и что?

— Ну… ты уже похожа на женщину… А через год когда?

И вдруг он понял — это потому, что она похожа на женщину. Все вот это жарко и холодно, и дрожь, и мурашки, и тесно. Мейз — женщина?!.

Она же девчонка! Которая сейчас вообще мальчишка.

А рука держит запястье и вместо отпустить — хочет потянуть на себя. Что…

— Ну, буду просто лучше бинтоваться. Не буду снимать рубашку, и все. Пусти уже, Веснушка!

Она выдернула руку и принялась завязывать ленту на волосах, которая вечно развязывалась. Без треуголки и ленты Мейз была так похожа и не похожа на себя. Падди покраснел, но упрямо спросил:

— А… мыться как? У вас ведь дома это ритуал.

И трепетно вытащил ей травинки из волос, стряхнул со щеки. Она у нее мягкая такая. Не то, что у него, где поросль колосится.

— По месту придумаю.

— А если не придумаешь?! А ночной горшок? А…

— Падди, — посуровела Мейзи, — ты как будто только понял. Ведь уже повозмущался, всю дорогу от Дулайна! Я думала, вопрос наконец закрыт!

— Просто… просто раньше это было далеко. Сколько тебе прятаться… тьфу, учиться?

— Четыре года.

Он посчитал на пальцах. Это… это ей будет девятнадцать, ему — двадцать… Уже жениться время. Он всегда когда думал про жениться, думал про Мейзи, потому что кто еще? А теперь вот…

— Четыре года мальчишкой?! А потом что? Что ты сделаешь с этим образованием твоим? Будешь… — и все внутри похолодело, — до смерти Майлзом?..

Что тогда делать ему?.. На Майлзе ведь не женишься. Даже если тебе двадцать, а ему — девятнадцать. Гадкая веснушка Мейзи Хейл рассмеялась и водрузила треуголку себе на голову. А потом неожиданно начала чистить от сена его. С плеча, с груди, со спины, повернуться заставила с шутливого пол-пинка.

— А тебе кто больше нравится — Майлз или Мейзи?

У Падди вдруг пересохло во рту.

— Я только вот не подумала… — неожиданно тихо сказала Мейзи, как откровение, — я-то Майлзом по доброй воле, а ты, получается, слугой все эти четыре года?.. Может… — она закусила губу, и глаза сделались на мокром месте, но подруга дернула подбородком и отважно задрала голову, чтоб глядеть ему в лицо: — может, тебе правда лучше… домой? Пока не поздно…

Ну какое тут «домой». Падди кашлянул и потер пальцами кадык. Невольно взгляд упал на ее незащищенную шею, где билась во впадинке расслабившегося ворота жилка.

— Четыре года — потерплю. Мы же за твоей латынью сюда пришли. Учись, башка ты бедовая. Надо тебе платок, как у них, на шею. Кадыка-то нету, Мейзи-Майлз.

Он собирался ей по-старому взъерошить волосы, потому что она повеселела, что он остается, захихикала, и все стало как прежде наконец, но вдруг — шаги, ругань, и со скрипом полоска света из дверей выросла до целого мира. Ослепленные, они оба обернулись.

_____________

Глава 4. У нас

У нас, сын мой, деньги не зарабатывают. Их спускают.

из к/ф «Мольер», 2007.

Мейзи не очень поняла, что такое нашло на Падди. Обычно он просто ворчал, или дергал за волосы, или подшучивал, или увлеченно слушал. И сейчас было вроде все так же, пусть и ворчал он горше обычного, и щекотал так, словно от победы зависит жизнь, но… Но он странно смотрел на нее. Будто и свой и… будто чужой.

Она уже ловила такие взгляды пару раз. В Честере, когда ее тошнило после трюма, а потом она плакала у него на плече. Он сначала гладил ее по спине, а потом… сделался вот такой же. И отодвинулся. И пошел покупать пирог со свининой. И долго не смотрел в глаза.

И сейчас, вот эта конюшня, и нагретое летним воздухом сено, и шорохи и дыхание лошадей, и луч света. И она видела, как у него этот самый кадык, которого у нее нет, ходит туда-сюда, и это не от страха.

Падди ворчун, но не трус. А сейчас… а сейчас что-то снова не так. Да что же это такое?!.

Сейчас думать еще о его странностях не хватало места в мозгах. Впереди маячил Кембридж, и экзамен, и лорд, и двор, и все это огромное, восхитительное и страшное под названием «мир». Только некстати вспомнилось, как Падди встает на колено перед лордом, Падди, у которого… вместо дыхания — свободный дух Ирландии.

Он ради нее идет в логово врага, становится слугой, и всю жизнь свою… готов загубить. Не просто проводить — а чтоб встать рядом, как прежде, как всегда. Как на клифе, куда он сбегал от строгой мамки, просто чтоб послушать ее песни и фантезерский бред.

Было стыдно. Было тепло. Было страшно.

Потому что это не только за себя отвечать, но и за него. Он не хочет учиться. Он — не она. Зачем же ему быть здесь?

И как ей быть, если он не станет оставаться и будет прав?.. Она же… в канаву сразу…

Четыре года это ведь серьезно совсем, это уже совсем взрослыми будут — а он… Стоит тут и говорит «учись, башка бедовая».

И снова такой большой и свой, как обычно.

Щиплет в носу и глаза, потому что нельзя быть таким хорошим и все ей с рук спускать. Она просто не умеет иначе, у нее свой путь. Но он-то… пусть и странный — друг же, родной, свой — жалко. И отпустить, и позволить остаться. Идти с ней этим самым путем.

Так что Мейзи невероятно обрадовалась, когда кто-то ворвался в конюшню вместе с солнцем и скрипом и криком:

— …значит, найди! О.

Это «о» уже адресовалось им. Один лакей вроде тех, что стояли у входа и в саду, и сам дворецкий Тернер. Что за выправка, что за холодный прищур глаз, проникающий в печенку! Не растерялся ни капли.

— А молодые господа… Что вы делаете в конюшнях лорда?

Хорошо, что они уже не в сене и не щекочутся. Вышвырнули бы тогда, как пить дать, глупо бы вышло. Нельзя забываться!

— Прячемся… от шума, — пролезла Мейзи вперед, потому что Падди врать не мастак. — Мы не привыкли, знаете, мистер Тернер.

Он вообще не любит врать, а она его втянула во вранье на четыре года. Только Падди удивил, кивнул на какое-то стойло:

— Вон тот вороной будет на скачки? Пугливый слишком.

Еще и языком цокнул так, словно они на ярмарке в Эннисе.

— Мистер Мак… Падрайг… гм… разбирается в скачках?

— Нет, — мотнул Падди своей лохматой головой, — я так-то разбираюсь в домашнем скоте. Но вы, видать, пришли за Майлзом? Мы собирались вас искать.

Тернер поджал сухие губы. А Мейзи едва не захлопала в ладоши — как Падди этого сноба, а?.. Какой он все-таки невероятный, несмотря на то, что зануда.

— А вышло, что вы нас нашли, — потому весело выпалила она.

И челюсть у лакея позади Тернера окончательно отпала. А дворецкий выровнялся так, словно кол проглотил.

— Лорд Эштон просит вас в свой кабинет. Господа.

Последнее слово он вымолвил так, что не придерешься, а все же — Тернер явно таковыми их не считал.

______________

Лорд Томас Эштон, виконт, провел пальцами по состарившемуся в полвека корешку De Motu Cordis отцовского Гарвея. Поправил помятую серебряную табакерку с Барбадоса. По привычке молодости он до сих пор не курит ничего иного, кроме как табак из вест-индских колоний.

Оттого он и не успел застать отца живым. Миссия короны на Барбадосе. Черепаховые гребни, сахар, табак… Письмо дошло уже после того, как Эдмунд Хейл закрыл глаза почившего лорда Гая Эштона. Исполнил его сыновний долг. Поэтому и он не мог теперь отказать его сыну в просьбе.

Тем более, что мальчишка смышленый, бойкий. Нагловат, но для наполовину француза, воспитанного в Ирландии, это простительно. Только как посмотрят на это в Тринити — вряд ли благосклонно.

И еще этот рыжий ирландец на голову его выше, что держится как оруженосец за плечом, разит гэльским акцентом и манерами. Падди Падрайг.

Его засмеют в парламенте, если он начнет делать из них своих протеже. Это леди Уиндермир и Сеймур позволительны хулиганства и странности, как веселым вдовам двора, но не лорду Томасу Эштону, виконту, который ходит с тростью, потому что подагра, отирает платком чело, потому что парик. Улыбается, потому что того требуют хорошие манеры.

А честь его заест, если он позволит обстоятельствам препятствовать сыну Эдмунда Хейла.

Так что ему было жизненно необходимо спрятаться в тени и тиши кабинета, чтобы хорошенько обдумать оба эти факта.

Когда Тернер объявил, что беглецы с приема найдены в конюшнях и готовы войти, у лорда Эштона уже был найден ответ.

И даже пораженный ах Майлза, адресованный портрету отца над его креслом не вывел его из благостной сосредоточенности. Потому что он был таким искренним, почти девичьим.

— Это ваш отец, милорд?.. Который… был другом моего?

Эштон позволил себе слегка улыбнуться и кивнуть. Этот юноша был тонок, гибок, невысок. Заклюют его в Тринити, он даже греблю вряд ли вытянет. Разве что фехтовать справится. Зато лицо, усыпанное веснушками, как перепелиное яйцо, озарено внутренним светом. Пытливым умом, открытой душой. Чем и напоминает Эдмунда Хейла — Томас видел его еще до Барбадоса, в колледже, как любимого протеже отца, ревновал даже, помнится. Но именно это выражение и удерживало его от ненависти. Как можно ненавидеть что-то настолько… настоящее?

— Майлз, — толкнул в бок друга Падди МакПадрайг, — мы у лорда как бы. Про Кембридж спрашивай, а не про отца.

— А я все гадал — каким он был, Гай Эштон, столько о нем слышать, а теперь увидеть… — протянул малец Майлз, не сводя глаз с портрета. Потом посмотрел лорду прямо в глаза, не стесняясь: — Вы на него похожи, милорд.

— А вы похожи на своего отца, Майлз, — усмехнулся Эштон.

— Ваш отец помог моему, а вы помогаете мне. Прямо историю пишем, — улыбнулся Майлз Хейл так искренне, что и за наглость его не отчитаешь. — Когда мне приходить на экзамен?

Томас Эштон прокашлялся, отер платком щеки, с которых посыпалась вездесущая пудра. Дышать просто нечем в этом запыленном кабинете. Он здесь так редко бывает.

— Первое и самое важное: каково ваше вероисповедание, юноши? Кембридж не принимает католиков.

— Так их и Англия не принимает. Наши имена записаны в приходской книге церкви Дулайна, — перекрестился Майлз Хейл. — Официальной. То есть — протестантской.

Толкнул на сей раз своего рыжего друга к ребро. Тот, спохватившись, кивнул.

Что ж. Тогда можно.

— Ваш отец был сайзером, юноша. Знаете, что это такое?

— Да… сайзер прислуживает тьютору и в столовой. И еще… где придется. И не платит за обучение.

— Прислуживает?! — воскликнул рыжий МакПадрайг. — Вы предлагаете Ме… Майлзу быть слугой?!

— В обмен на обучение. Но ваши личные траты вам придется как-то восполнять самостоятельно. Я смогу вам немного помогать, но…

— Не нужно! — воскликнул с жаром Майлз. — Я неплохо варю аптекарские отвары и играю на свирели — мы зарабатывали этим и в путешествии. Я справлюсь.

— С чем ты справишься? — буркнул Падди. — С дровами?

Да, с дровами малец может не справиться.

— И если учиться, рубить дрова, то на отвары времени не будет так!

— А вот и будет, я…

— Думаю, я смогу договориться, чтобы вас определили к Ньютону — совет преподавателей давно надеется назначить профессору мальчика на побегушках, хотя бы носить еду из столовой. Работа будет полегче, но личность он скандальная и мрачная, по уши в странных исследованиях божественного эфира, потому даже с лекций у него все бегут. Кроме, пожалуй, моего племянника — но Филипп тоже сам себе на уме, мистер МакПадрайг быстро это поймет. Тем более — сайзеры. Вас такое предложение не пугает, Майлз?

Майлз стоял бледный, глаза сверкают, рука сжимает что-то заветное в кармане. Что это? Платок возлюбленной из родной деревни? Заговоренная монетка?

— Не пугает. Служить… профессору — это же самое лучшее, что может быть! «Божественный эфир»! Милорд, вы сделали меня счастливейшим из смертных! Еще и обучение бесплатное!

Эштон невольно рассмеялся.

— Ну, что ж. Будьте готовы, что спрашивать Ньютон будет строго. Я напишу ему и договорюсь про собеседование. Можете… остаться пока моими гостями.

— Благодарим, милорд, — твердо вмешался Падди МакПадрайг и взял своего младшего друга под локоть. — Но мы поживем в городе, на постоялом дворе. Уже… в Кембридже, наверное, лучше? Как… посоветуете?

А у парня голова на плечах.

— Я скажу Тернеру, мой человек отвезет вас в Кембридж и поможет устроиться. Ожидайте моего письма.

Лорд Томас Эштон, виконт, не ожидал, что в день приема может случиться что-то настолько приятное и живое, как знакомство с этими двумя смышлеными юными ирландцами.

_____________

Глава 5. Слова

Слова парят, а чувства книзу гнут, А слов без чувств вверху не признают.

Шекспир. Гамлет.

Карета оказалась закрытой, с мягкими сиденьями и бархатными шторами, благодаря которым внутри сохранялся приятный холодок. Роскошная, прямо вроде той, что едва не сбила их возле дома Эштонов. Точнее, едва не сбила Мейзи, а он, Падди, вовремя за шиворот схватил.

Человек лорда Эштона был кучером. А они — неожиданно почетными гостями.

Мейзи сидела напротив, устроившись на диванчике в распор — спиной в одну стенку, пыльными ботинками — в другую. Хвост от этой позы съехал в бок, треуголку она сложила на живот. И баловалась со своим фамильным компасом.

Почему он таскается за этой девчонкой?.. И сердце от нее почему замирает? Падди сердито засопел и отодвинул занавеску, выглядывая в окно.

За окном проплывали аккуратные, поделенные на квадраты поля. Растрепанный овес, дымчатый ячмень, что еще не вошел в полную силу. И много-много колосков пшеницы, судя по всему. Серебристо-зеленой, такой нежной. В Ирландии пшеничная мука только для богатеев, а здесь все поля… И разделяют их не каменные стены, а густые, высокие живые изгороди из боярышника в полном цвету. Сладкий аромат ударяет в голову под мерный цокот копыт и тряску колдобинок.

— Знаешь, Роуэн болтал, будто моя мама им ворожила, — сказала вдруг Мейзи.

Падди оставил занавеску в покое.

— Чего?

— Помнишь? Он же светится, греется. И стрелка вертится. Это не обычный компас, — продемонстрировала подруга.

Он видел уже эту ее любимую игрушку тысячу раз, с тех пор, как она отыскала ее в заброшенном доме и узнала, что та принадлежала матери. Увесистая подвеска, которая, вместо того, чтоб указывать на север, морочит голову.

Падди нажал невидимый рычажок, и крышка отскочила. Так и есть. Они с Мейзи по привычке нагнулись над стеклышком, под которым крутилась стрелка, чтоб угадать, где остановится. Возле «Н» или возле «С»?

— Указывает на Кембридж, — прошептала Мейзи.

— Откуда знаешь, что на Кембридж-то? Может, на кучера? — фыркнул насмешливо Падди. И поддел: — Может, дело в том, что он — любовь всей твоейной жизни и пора переодеться в платье.

— Ой, перестань!

Мейзи ткнула его в плечо кулаком и чуть не свалилась с дивана.

— Мы же знаем, что мама просто травница, а не ведьма. А про компас… папа сказал ее не спрашивать, она не любит, потому и спрятала в развалинах своего бывшего дома. Но я и ему не сказала, что нашла… просто спросила. Мол, Роуэн болтает.

— Роуэн вообще болтун.

— Папа так и сказал, — засмеялась Мейзи, и голосок у нее-то дрогнул.

Ну да. Она скучает. Падди по матери не очень, да и по отцу — тем более. Больше все ж по коровам и простой жизни. А вот у Мейзи все иначе: они в семье всегда были лучшие друзья. И то, что она смолчала про компас, что умудрилась сбежать — это достижение.

Которое он предпочел бы, чтоб она не совершала.

— Но он упомянул, что мама верила, будто буррен заключил в него ее душу… — продолжала бормотать Мейзи. — Ерунда какая, правда? Душа не может существовать отдельно от тела, хотя и в теле ее нет, что доказало наше с тобой препарирование лягушки…

— Так то лягушка, Мейз!

Он даже расхохотался. Потому что вечно себе голову ерундой забивает. Лучше бы посмотрела в окно на море пшеницы, которое и представить себе было нельзя. Пшеничный хлеб такой вкусный.

— Но Гарвей говорит, что кровь у млекопитающих движется одинаково! — горячо возразила Мейзи. — Нет души у лягушки — нет души у человека.

— Ты говоришь ересь. Тебя исключат из церкви. И не примут в колледж.

— Я только тебе говорю. А ты умеешь хранить секреты.

О да. Падди даже глаза закатил к обитому темной мягкой тканью потолку. Потому что сколько он их для нее хранит с детства — не перечесть. А выбора просто нет.

— Отдельной нет. Душа — это просто ты или я. Живой если. А мертвый когда — все, нет тебя или меня. Нет души. Я так понимаю. Так что компас — не волшебный.

— Значит, и на Кембридж указывать он не может, — решился Падди повторить ее позу, осквернив тем самым обивку кареты. Зацепился рваной подметкой. Он запыхтел и добавил: — Но умоляю, молчи про душу. Мне-то не страшно, и родители у тебя сами такие странные, а вот скажешь случайно кому — это еще хуже, чем женщина в Кембридже.

Почему ему так повезло с нею?.. И почему ноги не помещаются, а шею ломит от такого скрючивания?!.

— Может, этот Ньютон что-то мне сможет объяснить, я так хотела бы, — спрятала Мейзи компас в карман и резко сменила тему. — Первым делом надо найти в Кембридже аптекаря.

— У тебя не будет времени, — упрямо повторил Падди.

— У тебя ботинки кушать просят. И родителям надо денег выслать, я обещала.

— Лучше скопить и вексель отправить. Так лучше, я узнавал. А ты лучше подумай про нужные тебе книги, чем про мои ботинки.

Падди оставил попытки уместить ноги и туловище между стенок кареты, и сел по-человечески. Наворчал, но в сердце тепло сделалось от ее внимания к его ботинкам.

— Падди…

— Чего?

— Мне так петь хочется… Душа поет.

— Души нет. И мужчины не поют голосом женщин.

— В театре поют. Не перевирай мою философию!

Она потянулась намылить ему голову, но промазала и таки свалилась бы, но он успел поймать под локоть. Треуголка шлепнулась на пол.

— Я не философ.

— Ага. Я заметила.

В итоге она перебралась на его сиденье, беззастенчиво пихнув, чтоб подвинулся. Зевнула, положила голову на плечо, устроилась поудобнее.

— Мейз… — внутри и у него душа запела. Или не душа. Когда волосы коснулись его щеки. И все задеревенело.

— М?

Она уже наполовину спит. Падди сердито дернул плечом. Потому что никуда это не годится.

— Мужчины так не делают! Эй, Майлз!

— Не ругайся… Никто не видит… В последний раз… У нас получилось… Падди…

И эта егоза имела наглость уснуть на его плече, расплываясь в улыбке. Прямо как в ее любимой песне про фейри — к бедняге моряку «подсел девчонкой злобный рок его дней». Вот и у него рок… Родился по соседству на четыре месяца позже и привязал к себе без спросу…

Падди покосился на подругу, ровно дышавшую в беззаботном сне. Придержал кудрявую голову, повернулся так, чтоб ей было удобнее, уложил на грудь, откидываясь на бок кареты. Дышать побоялся даже. Аромат боярышника — он тянется из-за занавесок прямо в ноздри, и послеполуденное солнце, и будущее…

Так страшно и так правильно, просто потому, что — вместе.

_____________

Филипп Эштон, младший сын графа Корнелиуса Эштона, ныне пребывающего по важнейшим делам короны на Барбадосе вместе со своим старшим отпрыском, которому надлежало наследовать титул, задумчиво листал Цицерона. Река Кем погружалась в сумрак вечера, нераспечатанное доселе письмо от дяди лежало рядом, поблескивая гербом на печати под отблесками свечей.

Днем передал через привратника кто-то из его людей из особняка в Ньюмаркете. Скоро приезжает король. Значит, будет бал, снова придется слушать зубовный скрежет преподобного Толлемаша, прежде чем получить разрешение на выезд из Тринити…

Разумеется, Филиппу Эштону не удалось бы заполучить графский титул: разве что желтая лихорадка или пиратский клинок приберет брата на его сахарных плантациях как ближайшего наследника, а затем (или, скорее, вначале) и отца. Но в таком случае следующим по праву наследования остается дядя Томас, виконт, который, кстати, с этого Барбадоса вернулся целым и навредимым, не считая подагры, и теперь официально несет за него ответственность. Впрочем, в прошлом месяце Филипп отпраздновал свое восемнадцатилетие, так что ответственность официально перешла в его собственные руки.

Он — лучший студент Кембриджа, вхож в придворную жизнь Ньюмаркета и поражает сердца юных и вполне состоятельных дам. Так что удачный брак и блестящая научная карьера — куда более легкие пути к блеску славы.

«Величайшее из достоинств оратора — не только сказать то, что нужно, но и не сказать того, что не нужно».

Какая скука понимать, что Эшби или тот же Ричард Лэнтон никогда не усвоят этого основного принципа риторики. Пусть даже исходные титулованные данные у них не так запутаны, как у Филиппа, но зато и извилины тоже прямые. И в риторике он их кладет на обе лопатки, даже обидно, что нет достойного противника в дебатах и бытие лучшим так просто заслужить.

Расцвет науки дает себя вкусить сполна, король к искусствам и ученым благоволит. А Филипп благоволит к науке. Дух захватывает от того, что за два с половиной года обучения ему довелось увидеть: две великие кометы, 1680 года и марта этого. Его профессор, Исаак Ньютон, наблюдал ту, первую. И именно потому мог сообщить Эдмунду Галлею траекторию полета мартовской кометы. «Конечно же эллипс, Эдмунд. Конечно, эллипс».

Филипп закатал рукава мантии, которую так и не снял после занятий, достал из особого ящика в столе дневник, полистал, нашел нужную запись:

«Февраль 1681 года. Сегодня профессор Ньютон позволил мне взглянуть в его телескоп. Я видел комету, о которой говорит весь город. Ее хвост — как божественное знамение, но профессор не ищет в нём пророчеств. Он ищет траекторию. Он говорит, даже небесные тела подчиняются математике. Я смотрел на хвостатую звезду и думал: если небесные скитальцы подвластны законам науки, то что же говорить о нас? Мне, ничтожному потомку графа Эштона, привыкшему к хаосу политики, эта мысль показалась невыразимо прекрасной».

Посмел бы кто прочесть это детское, наивное «ничтожный потомок». Настоящий восемнадцатилетний Филипп заколол бы наглеца на дуэли.

Свеча оплавилась и капнула на письмо. Филипп вздрогнул. Верно, он с философией и античностью совершенно забыл о собственном долге. Неспешно сломал печать, развернул пергамент. Его флегматичный взгляд из-под курчавой черной пряди побежал по безупречно ровным строкам:

«Дорогой племянник,

Податель сего письма — Патрик МакПадрайг, ирландец, который поступает к тебе в услужение. Он силён, немногословен и, кажется, честен — качество, которое я ценю выше манер. Проследи, чтобы его определили на довольствие и обойдись с ним в меру твоего собственного достоинства».

Тьфу, дядя! Ирландец?!.

Ему слуга, конечно, пригодится — мантию, ботинки чистить и перья, снимать нагар со свечей и приносить горячую воду с кухни, греть кирпич в постель… Именно слуги ему не хватало в Кембридже, в первый год он все уши дяде о том прожужжал. Но ирландец?!. Одно его имя чего стоит — «Патрик МакПадрайг»? А ж гонору, наверное.

Ему, аристократу! Ирландца в слуги! Пусть он и не станет никогда графом и даже вряд ли виконтом…

Флегматичность слетела с лица Филиппа Эштона, как маска, и он заходил из угла в угол, взметая мантией сквозняк, от которого жалобно шелестели страницы раскрытого Цицерона и его личного дневника с записью о комете.

На десятом кругу недовольства вернулся к чтению письма — ведь это еще не конец. И что-то подсказывает, что дальше — хуже.

«Кроме того, вместе с ним прибывает Майлз Хейл — ты должен помнить эту фамилию: его отец был протеже твоего покойного деда, порядочный врач и добрый христианин. Мальчишка горяч, но чертовски умён и неплохо знает латынь и медицину. Пристрой его сайзером к Ньютону. Уверен, природный ум и дерзость юного Хейла не оставят профессора равнодушным.

Знаю, ты умеешь быть убедительным, когда захочешь, мой мальчик. Кроме того, мне почему-то кажется, что из этих ирландцев выйдет толк — по крайней мере, они внесли в мой унылый дом столько жизни, сколько не было и во времена нашего с твоим отцом детства.

Они будут ожидать сообщения от тебя в «Ленивой лани».

Остаюсь твоим любящим дядей и опекуном, лорд Томас Эштон, виконт.

P. S. Не забудь, что через неделю мы ожидаем тебя в Ньюмаркете. По настоянию леди Уиндермир и леди Рассел юный Хейл также приглашен, так что будь добр и захвати его с собой. Захвати обоих: личный слуга также тебе пригодится, надеюсь, ты рад».

Рад?.. Да как же, рад! Одного ирландца себе под один бок, второго — под другой. Представить Ньютону! Пф! После того, как Ньютон представил его телескопу и позволил посмотреть на комету, привести ему деревенщину и сказать «он сын доброго христианина»?..

Дядя Томас носится с покойным дедом, потому что его заела совесть. А вот Филипп его и не помнит совсем.

Впрочем, что его так рассердило? Филипп Эштон остановился, пригладил волосы, подошел к окну. Над водами Кем загорелась вечерняя звезда, и гнутый мост знакомой дугой бросал черную тень на отражение ее света, сжирая припозднившуюся плоскодонку.

Лучше владеть собой, чем судьбами целиком.

Он ведь читал это сегодня. Не стоит терять спокойствия ума и духа из-за такой безделицы. Он так замучает этого падрайга требованиями, что тот сбежит в первую неделю. А коль не сбежит… то Филипп изменит свое мнение об ирландской деревенщине, потому что настоящий философ умеет смотреть в глаза фактам.

А тот, что знает латынь и связан с его дедом… Ньютон закопает его первым же вопросом о божественной природе света. Именно свет профессор изучает теперь, отчего сделался вовсе невыносимо нелюдим.

____________

Глава 6. Любая правда

Любая правда — это брешь в доспехах.

Niara Dark. Трещина в броне.

По правде сказать, Мейзи Хейл с каждым днем переживала все больше. Кучер Эштона велел им дожидаться весточки из колледжа в шумной, дымной «Ленивой лани»: Падди честно отнес письмо лорда привратнику. Если бы это сделал кучер — она бы сомневалась, что некто Филипп Эштон, от которого теперь зависит их судьба, вообще что-то получил, но Падди она верила больше, чем самой себе.

И Падди спокойно говорил подождать. А сам нанялся пока на конюшню хозяина этой самой «лани», ходил довольный и пах навозом и конским потом. Наверняка мечтал, что ответ не придет никогда.

И что Мейзи станет безропотно торчать в дорогущей душной комнатушке под чердаком. В первую ночь им пришлось делить тюфяк и сталкиваться локтями то и дело, Падди сопел, замирал, а после ворочался как боров, оба не сомкнули толком глаз, и в итоге Веснушка заявил, что спать отныне будет на конюшне. Пусть Мейзи и Майлз, но он-то знает правду.

В чем тут беда, Мейзи искренне не понимала. Они ведь и в трюме вместе спали, и в телегах, и в поле — и ничего. И вдруг — «он знает правду».

Обида жгла сердце не меньше, чем неопределенность, а запасы таяли как торфяной дым. Оставляя после себя только горький аромат непроглядной бедноты. Так что Мейзи возблагодарила Господа, когда в этом грязном гомоне узких вонючих улиц наткнулась на Джабеза Хогга, аптекаря с маленькими глазками и затхлой лавкой за мясными рядами рынка. Плешивый человечек в добротном, но заношенном камзоле с первой склянки «Снов Элоди» — маминого рецепта ивово-тимьяновой настойки с медом — понял, что упускать выгоду в лице одаренного Майлза Хейла нельзя. Ведь половина его склянок на тесных полках за пылью скрывали пустоту.

Пусть Падди и был против и твердил, что это гроши, и он один их обеспечит, но что он когда мог сделать, если Мейзи Хейл что-то решала?.. Так что работали они теперь оба. Веснушка провожал ее утром и забирал вечером, до сумерек, потому что ночью можно и правда свалиться в первую сточную канаву в тесноте меж домов и сломать шею или захлебнуться. Откуда только сил в нем хватало?.. Боялся за нее. Так что Мейзи молчала, что сразу после его ухода порой бежала к реке Кем собирать ингредиенты для зелий. Зачем хорошего человека волновать?

Мейзи измельчала в ступке ивовую кору прямо за прилавком — здесь пахло мятой и дешевым зерновым спиртом, к которому Хогг прикладывался в течение дня в захламленной каморке. Сонная муха билась в мутное стекло, за которым красовалась банка с надписью «Mithridatium».

Ей было плевать на Хогга и спирт, хотя свою тимьяновую настойку вороватому аптекарю разбавлять она не позволяла: главное, что Хогг платил три пенса в день.

На Рыночной площади пару раз — как напоминание о несбывающейся надежде — мелькнула мантия какого-то профессора. Мейзи тогда метнулась следом, но потеряла в толпе. Хотела схватиться за край, умолять взять с собой, узнать, что да как… Но все, что она узнала — ей нужна такая же. Хогг обещал найти подержанную, да не спешил, а все загружал работой. Говорил, что профессора и студенты на могут выходить так просто, без разрешения ради весомых причин. Зато их слуги покупали на рынке и книги, и вкусности, и в их лавку с облупившейся надписью захаживали тоже. Чаще искали валериану или мяту, порой спирт тоже, но спирт — из-под полы и якобы себе. Мейзи предложила мамину настойку раз или два, и в итоге она быстро завоевала признание Кембриджа. От тимьянового желтого как солнечный свет напитка лучше сон и поправляется здоровье. Его так и прозвал Хогг — «солнечный свет» — и велел написать новые этикетки, да сделать лицо попроще — а то клиенты подумают, что тут он пользует принцев крови.

У слуг студентов и профессоров выведать ничего не получалось — слишком задирали нос на подмастерье аптекаря. Мейзи теряла надежду. Прошло уже две недели.

Падди повторял, что надо ждать. Хогг обвешивал старушек, пряча двойные гирьки, и заставлял трудягу Майлза переписывать рецепты, раз уж знает латынь. И ее будто засасывало в болото, и будто ничего не получалось сделать.

Итак, она толкла кору. Тук-тук-тук. С трепетом представляла будущее и болезненно скучала за прошлым. Вот так же папа пестом стучит о ступку, хмуря брови, и он умеет прям в пыль, едва о чем запереживает. А мама загружает пахучий розмарин в перегонный куб, напевая под нос древний катарский гимн про пастуха. Верный признак, что боится или сердится. Хотя чаще это одно и то же…

В уголке глаза защекоталась слеза, и Мейзи-Майлз, шмыгнув носом, отерла сухую щеку рукавом. Нечего. Кто положил руку на плуг, пусть не оглядывается назад.

У Хогга куб закопчен, и в боку вмятина, гнать в нем масло из тимьяна очень непросто. Да и жить как он или даже как Падди, ей не по душе. Ее путь — конечно же, к звездам. А это все вокруг — только унылые тернии… Через которые приходится проходить. Мимо. Не застревая.

Тук-тук-тук. Теперь можно и заваривать.

Когда же придет это злосчастное приглашение…

___________

— Не врете?..

Падди не знал, горевать или радоваться. Толстый Пинч, хозяин «Ленивой лани», вручил ему доставленный на его имя из Тринити-колледжа пухлый конверт.

С повелением приступать к службе у досточтимого сэра Филиппа Эштона завтра в пять утра. Также он должен доставить мальчишку Майкла Хейлза, что готовит «солнечный свет» в аптекарской лавке. Его ждет на вступительное собеседование Натаниэль Толлемаш, магистр.

Мейзи хирела день за днем в ожидании этого самого письма, и он не мог ее подвести. Сердца порвалось бы на части, если бы он соврал и заставил прозябать здесь. Она не создана для лавки Хоггса, не создана и для «Ленивой лани». Возможно, для него тоже не создана. Магистр уже прослышал про ее «солнечный свет», а всего лишь две недельки прошло.

— Зачем мне врать, ирландец, — фыркнул лоснящийся от пота Пинч и забрал из рук Падди вилы. — Уходишь наконец?

— Ага… — протянул Падди с плохо скрываемым отчаянием. — Завтра вот.

Завтра все изменится. Завтра он не поведет Мейзи на ее дурацкую работу, не купит ей по дороге пирог, они не разломают его со смехом пополам и не станут, обжигаясь, пальцами засовывать за щеки. Не будет держать ее за руку вечером, в наваливающемся сумраке охраняя от сточных канав и уличных пьяниц. Не станет она, оступаясь, и прижиматься к нему в испуганном трепете, как к единственной скале. И расталкивать его на конюшне, если проспит.

И не узнает никогда, как тяжело ему далась первая ночь на одном тюфяке, когда она обхватила его руками вместо подушки и навалилась на бок… с полнейшим доверием.

А он не ведал, куда деваться. Впервые за все их безумное путешествие им досталась комната с дверью на ключ, так что Мейзи с наслаждением стянула с себя тугие бинты и переоделась в просторную женскую рубашку. Когда ему прежде мешала Мейзи в рубашке?..

А теперь думать ни о чем другом было нельзя, потому что рубашка была тонкая, а Мейзи под ней теплая и родная, улыбалась и мурлыкала во сне. Теперь он видит ее такою каждую ночь и ничего не может с тем поделать. Во сне и наяву.

Падди был раздавлен. Завтра он потеряет свою сумасшедшую нежную Мейзи насовсем. Уже в пять утра она станет студентом в черной мантии Кембриджа, а он — бесправным слугой. Чтобы… хоть видеть ее иногда мельком.

И продолжать эту безжалостную вечную пытку. Смотреть и не сметь дотронуться. Но как она без него… и как он без нее?..

Когда он распахнул дверь лавки Хогга, Мейзи скучала над ступкой, и глаза у нее были на мокром месте, губы сведены в одну линию. Такие узкие, строгие, которые и поцелуем не смягчить. Мокрый измочаленный конверт жег ладонь. Он сам идет к своему концу, он сам отказывается от…

Какие поцелуи?!. Что он знает о поцелуях?.. И лезет же в голову.

Мейзи в нижней рубашке, с волосами, как прежде, до пояса, что пахнут сорной травой, как в ее песне… И скачет на корове, оглядываясь и обзывая его…

— Веснушка!

Вот что лезет в голову.

Она встрепенулась, разглядев, что это он — в столь неурочный час — и уже летела из-за прилавка, побросав инструменты.

Все внутри запело весной от ее ярчайшего света в этой убогой вонючей мятой каморке. Сейчас бросится на шею, и тогда, может, тогда…

— Веснушка, неужели…

Мейз оглянулась на занавеску, за которой скрывался аптекарь, и остановилась в нерешительности, зашептала:

— …неужели пришло?..

Падди обреченно поднял руку с конвертом и кивнул. Мейзи так и вырвала письмо, торопливо и жадно вчитываясь в ровные строки досточтимого сэра Филиппа Эштона. Подняла на друга глаза, полные сумасшедшей радости, как тогда, в саду его дяди в Ньюмаркете.

— Правда! — она зажмурилась, подпрыгнула с визгом и таки повисла у него на шее. — Падди, меня приняли!

Он придержал ее за спину, неловко крякая. Потому что… потому что она обнимала его за новость, не за него. За новость, которой он предпочел бы никогда не приносить. Она радовалась тому, что он проклинал всею душой.

— Майлз… — буркнул он, — ну, ты же мужчина…

Ее разрумянившиеся губы, маня, промелькнули совсем рядом, когда она оторвалась от него, чтобы… столкнуться взглядом с Джабезом Хоггом. Падди только сглотнул комок в горле.

— Юноша, — вытянул Хогг костлявый палец, — вы ведь не за пластырем пришли и не за микстурой для желудка?

— Н-нет.

— Вот и отлично. Мне вас по горло хватает утром и вечером. Будто ухажер, право слово!

Они с Мейзи залились краской по самые уши. Всевидящий Хогг прищурился:

— Что, поймал на горячем? Вы что ж, голубки… Так я и думал — руки у тебя слишком тонкие, Майлз!..

Внутренности прошило ледяной паникой — раскрыли! И вместе с тем — облегчение. До того, как было бы поздно…

— Да какие голубки, мистер Хогг! — воскликнула даже не похолодевшая Мейзи, бросаясь в пляс и размахивая письмом. — Просто меня приняли в Кембридж — а вы не верили! Где моя мантия? Вы обещали!

Всего одно письмо, и Мейзи снова вернулась к жизни. Жизни не жалко, лишь бы смотреть на нее такую.

— В Кембридж?! — поползли глаза аптекаря к сальным залысинам. Он вырвал у подмастерья письмо Эштона, пробежал глазами и сел на стул, отирая лоб. — Силы небесные! А как же… как же рецепт для миссис Фоули?.. Ты обещал мне переписать — у меня же почерк…

— Да-да, как у курицы, я знаю, — закивала Мейзи. — Мистер Хогг, мне все равно надо будет подрабатывать, так что я буду переписывать вам, что надо, и настойки тоже отправлять буду. А вы будете и дальше мне платить по три пенса в день?

Хогг крякнул и потер подбородок.

— Полтора, — потряс письмом. — За такое — только полтора.

— По рукам, — протянула Мейзи ладонь. — И мантия бесплатно.

Падди даже расхохотался, потому что лицо предприимчивого аптекаря надо было видеть.

_________

— «Козел и гусь»?.. — искренне удивилась Мейзи, сжимая в руках мантию. — Это где вообще?

— По дороге на Ньюмаркет. Да тут всего полчаса идти, если через Фенские болота напрямик.

— И зачем нам туда, Падди? Мне надо готовиться…

— Ты же хотела спеть — помнишь?

Они остановились у гнутого моста через реку Кем. Кембридж, такой недосягаемый все эти две недели, со своими готическими башнями и стенами, и садами над рекой… Ждал ее уже завтра.

Душа и правда хотела птицей вылететь через горло и взорваться песней в небесах.

Мейзи лукаво прищурилась: на густо усыпанных веснушками щеках Падди играл отчаянный румянец, уши горели не переставая после предположения Хогга. Но она знала — Хоггу все равно, кто она такая, пока она приносит прибыль. Аптекаря опасаться не стоит, да и он был немного навеселе, забудет, как пить дать, забудет.

А вот Веснушка что-то задумал.

— Но ведь Майлз-мужчина не может петь голосом женщины?

Ведь явно что-то задумал — смущается, вон. Чего вдруг только? Обычно сомнительные проделки были по ее части. Даже любопытно сделалось от такой неожиданной таинственности.

Он ткнул в руки сверток и покраснел еще пуще.

— По дороге сможешь переодеться в женское. В последний… раз. Бинты ведь жмут — сама жаловалась.

— Ну… — Мейзи тоже отчего-то покраснела. Потому что он слишком много и хорошо про нее думает. Провела пальцами по свертку. — А деньги на такое откуда?

— Заставил Пинча заплатить за работу столько, сколько она стоила.

Мейзи невольно рассмеялась. Хотела пошутить во весь голос, но потом вспомнила, что это секрет, встала на цыпочки, приблизила губы к его уху и прошептала:

— Ты ему аркебузой случайно не пригрозил, как в Коннемаре солдатам?

А Падди, вместо того, чтобы пихнуть локтем, обругать или съехидничать в ответ, покраснел еще гуще, до самой шеи. Мейзи свела брови, уворачиваясь от настырного луча заходящего солнца, прорвавшегося через тучи: дни в последнюю неделю стояли пасмурные.

— Да что с тобой такое, Веснушка?

— Ничего, — буркнул он и отвернулся, сложил руки на груди. — «Козел и гусь» стоит на развилке у большого тракта. Кембриджские туда не ходят, все больше путешественники, так что узнать Мейзи в Майлзе будет некому. Или не хочешь?

И обернулся прямо-таки сердитый. Мейзи пожала плечами, потому что ей надоело расшифровывать, что там с ним происходит.

— Хочу, конечно. Значит, отмечаем победу? И гуляем до утра, прямо как взрослые? Падди, ты лучший! Я говорила тебе?

— С самого детства, каждый раз, когда мы делали все по-твоему.

То есть постоянно.

— Однажды кому-то очень повезет с тобой, — хлопнула она ворчуна-Веснушку плечу, разворачиваясь вокруг собственной оси на одной ножке.

Завтра она поступает в Кембридж, и… как же дух захватывает! Да будут песни и пляски!

— А тебе?

— А мне с таким другом повезло раньше всех. Даже поцеловала бы, но не буду — я ведь мужчина по имени Майлз…

Она весело сжала сверток в руках. А ему показалось — что его несчастное сердце.

_____________

Глава 7. То дар

То дар — любить любовью безответной, Любовью, неуверенной в себе, И все ж любить сие отнюдь не тщетно.

из к/ф "Сирано. Успеть до премьеры", 2018.

Они отошли от тракта к кустам боярышника — достаточно густым и благоухающим, чтобы защитить девчонку от случайных взглядов проезжих карет или посетителей. «Козел и гусь» виднелся уже витьем дымка в золотисто-розовом пушистом небе. Падди стоял спиной, скрестив руки, и смотрел, как зеленеет горизонт в сторону Ирландии: там только что умер последний оранжевый луч. Жмурился на всякий случай.

Чтобы не представлять, чем она там шелестит. Мейзи ойкнула и захрустела ветками. Падди так и подскочил на месте, оборачиваясь к кустам, готовый ринуться прямо в шипы ароматных цветов.

— Не поранилась?.. Мейз?

Она закряхтела, и ее кудрявая голова показалась над кустами вместе с оголенными плечами. Падди залился румянцем и прыжком развернулся к зеленому горизонту. Готовый насвистывать, лишь бы она не подумала ничего.

А она и не подумала:

— Нет, просто в штанах запуталась и чуть не упала в колючки. Как ты только так с рождения ходишь…

— Да так и хожу-то, — пожал плечами.

И никогда неудобно не было. Он наоборот питал сомнения в отношении удобства юбок. Вечно цепляются, рвутся, ветер дует и открывает взору нехороших ребят то, что заставляет их глаза загораться… И это — пожалуй, в юбках самое опасное.

Штаны лучше, конечно. И ее он в обиду не даст. Ни в юбке, ни в штанах.

— Веснушка, а ты точно помнишь, что купил? Оно… ну… не такое какое-то.

— Пинч сказал, это последний писк. Я не разбираюсь.

— Пинч — трактирщик, — Мейзи хихикнула. — Он тебе, наверное, его после какой подавальщицы тебе сунул. Ну, если у него в комнате забыла.

Падди дернулся, будто его оса ужалила. Откуда она знает, что Пинч творит такие вещи?!. Мейз — выше всего этого, Мейз неприкосновенна… И ей — надеть такое?!. Почему он не проверил?!.

— Оно не… не неприличное же?

— Да нет. Просто… — она замялась, и он услышал отчетливые шорохи дешевой ткани. — Тут рукава только до локтя. И ткань тонкая. Мама бы сказала, что я выгляжу как… ну, не знаю, как девушка на выданье.

Падди сглотнул. Девушка на выданье. Спасибо, Пинч.

«Так у тебя дама появилась, Рыжий? Или у твоего братца Кудряшки? Ну вы и шустрые, повеселитесь там перед Кембриджем. Лучшее отдаю, что есть, выпейте за мое здоровье!».

— Ну и ладно, — буркнул он. — Ты ж петь хотела. Вот и пой. Как… как девушка. Все равно мы тебя не выдадим.

Она вышла из-за кустов, одёргивая лиф. Платье было простое — бледно-голубой видавший виды ситец, подсвеченный золотом погибшего заката — но на ней показалось королевским. Это не рубашка с коричневой или зеленой юбкой. И волосы собрала как-то хитро, и эти белые локти сверкают, и запястья, и все, что между — она точно знает название этой части тела, а вот он нет… Падди и не заметил, как замер. Мейзи поймала его взгляд и вдруг застеснялась, прикусила губу.

— Что, плохо?

— Нормально, — выдавил он и едва не отвернулся.

Но времени на нее полюбоваться осталось совсем немного. Падди шумно выдохнул, а потом вдруг — кто знает, что нашло на него такое — повернулся к кусту боярышника, сорвал соцветие пахучих розочек и воткнул ей в прическу. Мейзи ахнула и захихикала.

— Что ты творишь?

А стебелек цветка попытался выскользнуть. Падди, засопел, разбирая в ее волосах шпильку. Подсунул между ней и крупным подобранным локоном. Проверил: держится.

— Идём уже, — сгреб ее руку и потянул к тракту. — Темнеет.

— Все равно в колледж нам к пяти утра. Придется лезть по болотам в темноте.

Мейзи привычно фыркнула, но он-то видел, что ей понравились розы. И то, что он их ей подарил вот так. И грудь распирало колесом: сегодня он ее парень, вот.

— По тракту пойдем. Так безопаснее.

— И дольше!

— Ночью никаких болот, Мейз.

— Веснушка…, а как я буду петь? Просто войду и предложу, что ли?

— А как еще?

— Я… я не знаю. Я пела в «Старом Гусе», но просто потому, что там нас все знают, и потому что папа с мамой выступают. А если лютни тут не будет? Как я без музыки?

— Если бы да кабы, во рту выросли грибы. Чего ты переживаешь про пустяки, Мейз, если завтра ты сдаешь экзамен по латыни?

— Так то латынь. Я на ней как на своем родном. А это — какой-то козел с гусем… Вот зачем ты подбил меня на это, Веснушка?..

— Чтоб ты не забывала, кто ты на самом деле. И чтоб порадоваться жизни перед рабством, в которое ты меня прописала.

Они шли рука в руке и по-привычному препирались, и она была такая красивая, и с розами в волосах, и полностью его на эту ночь. Вот так, наверное, выглядит счастье, которого у него никогда не будет.

___________

В «Козле и гусе» было надымлено, шумно и тесно, не хуже, чем в «Ленивой лани», только тут места больше, столов. тоже. Какие-то матросы спорили в углу, фермеры с окрестных деревень стучали кружками, группа путников побогаче сидела в углу, завернувшись в плащи. Мейзи прижалась к крепкому плечу Падди. Платье тонкое совсем, а вечер выдался прохладный же.

— Готова? — прошептал он как-то прерываясь.

— Веснушка, у тебя правда безумные идеи… Ну что я им скажу…

— От тебя видать зараза на меня такая нашла. Про идеи. Пошли.

Он снова сгреб ее руку в свою грубую натруженную ладонь и потащил к прилавку через весь зал, и кто-то даже засвистел, и потянулся рукой к ее бедру, почитай что облапав.

Раньше Мейзи никто не воспринимал как женщину. Она же выросла в Дулайне, обожаемая дочка доктора — да кто б осмелился?!. И привыкли все. А потом, в дороге, она была Майлзом, потому что так безопаснее.

А тут на Падди нашло что-то… И она согласилась, потому что соскучилась по юбкам, и платье красивое, и вообще… Он смотрел так странно, и что-то заставляло внутри влезть в эту гиблую авантюру.

Так что она даже не сколько испугалась, сколько удивилась, провожая отбитую Падди волосатую лапу ухмыляющегося дядьки ошеломленным взглядом. Потому что Падди — заметил. Дернул ее сильнее вперед, и она впечаталась в его теплое плечо и объятие.

— Держись ближе, — пробормотал он в ухо. — Пусть знают, что я с тобой. Добрый вечер, любезный!

Да он же ее защитить не сможет, если тут все сразу задумают что плохое… Хотя — чего ради им задумывать? И все же — Мейзи сжала компас в кулак. Она надела его на шею, как мамино благословение. Она так носила его в молодости, и стала счастлива.

— Ирландец? — ощетинился хозяин и пара завсегдатаев у бара.

— Я тут вам менестреля привел. Надо?

И предъявил ее, как деньги на проезд, обнимая за плечи. Мейзи правда занервничала. Потому что… потому что Кембридж — это была ее идея. А вот петь для гостей — идея чертова Падди-Веснушки. Заразу от нее подцепил?.. Балагур!

Когда он стал таким, что она пропустила в Кембридже?.. Это на конюшне или Пинч его попортили?

И в то же время… забавный. Хмурит лоб, как взрослый, такой деловой и серьезный.

— В обмен на выпивку? Студент, что ль?

— На ужин. А может и студент.

— Сначала пусть твоя певичка покажет, насколько хороша.

Ее пронзило дрожью, нерастраченной на собственные сумасбродства, за которые дрожал обычно Падди.

— Лютня есть? — деловито уточнил Падди.

— А то как же. Вон, в углу пылится.

— Мейз?..

У нее челюсть дрожала, но она кивнула. По.тому что… потому что все смотрели на нее и видели не Мейзи Хейл, смешную маленькую девочку, не Майлза Хейла, подмастерье аптекаря и будущего студента, а… загадочную красивую девушку с цветами в волосах. И крепким ладным парнем в провожатых. И ощущение… ей понравилось.

Была не была. Она распрямила спину под взглядами гостей, гордо прошествовала к «музыкальному уголку» — у них был такое же в «Старом Гусе», и именно там, говорят, папа сыграл с мамой на спор «Драконью джигу», после чего они впервые поцеловались. Взяла инструмент за гриф, поставила ногу на скамью — попробовать пятый лад второй струны и первую. Засвистели. Но к чему обращать внимание на них?

Мейзи с детства видела, как выступают родители. И тогда были только они и музыка — никого больше. Ну, может, Падди можно улыбнуться и подмигнуть, потому что они в этом безумии заодно.

Падди стоял у стены, скрестив руки, и смотрел. И ободряюще кивнул.. И впервые за эти дни она увидела на его лице открытую улыбку, не омраченную вот этим… всем странным, что стало на него находить время от времени.

Мейзи подтянула колок. Взяла аккорд. Что же спеть?.. Подняла руку, и таверна затихла. Прокашлялась. Даже толстая подавальщица замерла с подносом, прижав его к необъятной груди.

Хорошо, что у Мейзи не такая — плакало бы тогда завтрашнее собеседование.

— Мы пришли к вам издалека, с берега океана и Северного моря. Возможно… возможно, и говядина в жарком, что вы сейчас поглощаете, тоже пришла оттуда.

Смешки.

— Не сама, конечно, — засмеялась и Мейзи. — Но… в общем, там у нас поют такое:

Мне тринадцать, бью поклоны В зале, что парчою блестящ. Здесь бархат, роскошь и лорды, А у меня — лишь мамин плащ.

«Молчи, малец», — велели мне, Но река нашептала в ответ За воротами, свечкой и пылью Обо всем, чего будто б нет.

Таверна затихла. Не потому что голос у Мейзи был такой уж небесный — куда ей до мамы — просто хорошая история всегда находит путь к сердцам. Как ветер с океана. Ветер нужен всем, и океан тоже. И душа, что просится наружу в хорошей истории. Этому тоже научила мама. Матросы перестали спорить. Фермеры отставили кружки. И гости в плащах выглянули из-под капюшонов, и среди них оказались даже дамы под стать придворным. Хозяин подпер щеку рукой и заслушался.

Падди продолжал улыбаться. Исподлобья. Ей. И это волновало ноздри каким-то тоненьким трепетом не меньше мерцания золотистого компаса на груди.

И скользнул я за кухни дверь С коркой хлеба и дрожью в груди. Мир старый спал в златой парче, А новый звал тихо: «Иди».

Беги, беги через хребты, Где ветер бьется в ознобе. Ребенком ты был, есть и будешь им, А еще ты, как птица, свободен.

Они правда свободны. Все хотят быть свободными. Тот мужик, что пытался ее облапать, отбивал такт ногой, и Мейзи ему кивнула и… подмигнула тоже. Мужик поднял кружку с элем и ответил тем же.

Вот. Мир всегда отвечает тем, что мы в него несем…

Беги, беги через хребты, Здесь верные дороги, Палаты — прочь! Судьба и ты, В зеленых коврах пусть утонут ноги.

Мейзи Хейл пела и была счастлива.

________________

Мейзи пела еще и еще, и им уже принесли и ужин, и выпить. Падди приложился пару раз к деревянной кружке, потому что в горле пересохло.

Он слушал, смотрел на нее счастливую и был сам счастлив.

— Эй, ирландец, — позвали его из-за столика, где сидели проезжие в плащах. Поманил пальцем человек в черном. — Ты неплохой охранник. Давай с нами?

— Мы едем в Лондон, — призывно улыбнулась белокурая девица.

— Если хочешь, и певичку свою бери. С таким голосом, внешностью и обаянием она неплохо заработает, может, и в театр возьмут. Сейчас там такие нужны, как мужики остались не у дел.

— Не у дел? — переспросил Падди, и сделал еще глоток разбавленного ароматного вина.

Сладко. Почти как смотреть на нее и лелеять теплый костер в животе.

— Теперь в театре женские роли мужчинам играть нельзя — только женщинам, — пояснила девица.

Красивая. Постарше его, но не сильно. Он ей явно понравился. Но… с звездами в глазах Мейзи разве сравнишь ее взгляд?..

— Дорога опасная, такие крепкие парни всегда нужны, хорошо заплатим. Так как, пойдешь?

Падди с улыбкой покрутил головой, а после и кружкой.

— Нет, спасибо… У нас завтра важные дела.

И снова тоскливо посмотрел на заливающуюся, как летний соловей, Мейзи. С его розами в волосах… Хотя бы розы — его… Тоскливо и обидно сделалось — он опрокинул в себя остатки из кружки. И те соединились с костром в животе, и он будто весь сгорел дотла.

— Что, брат, — неожиданно подсел один из путников-охранников, тот самый, в черном. Падди с недоумением покосился на его руку на своем плече, — безответная любовь?

Падди не понял. Посмотрел на чернобородого собеседника, потом проследил за его взглядом, увидел Мейзи… расплылся в глупой улыбке.

Сегодня он прощается с ней. Сегодня — очень важный день. Или ночь. Завтра ее у него уже… кружка пуста… не будет.

— Хозяин! — поднял Падди кружку.

— Признаться боишься, ходишь за ней всюду?.. Жизнь за нее отдашь?

Откуда он знает?!.

— Она ведь никогда не заметит тебя, — сказал настырный парень и огладил бороду грустно. — Поверь, я в такой кабале сидел семь лет. Завязывай. У тебя вся жизнь впереди, не гробь ее ради сумасбродной девчонки. Вон, смотри, ты нашей Бриджит понравился.

Падди хмыкнул. Что ему белокурая Бриджит. В ней нет и половины жизни…

Но Бриджит уже была тут как тут, встала рядом, положила ему руку на плечо.

— Как тебя зовут, Ромео?

— Ромео?..

Наконец подоспела дородная подавальщица с кувшином. И зажурчало весело в кружку светло-розовое пойло. Мейзи пела про свою любимую фейри у дверей, что заморочила голову бедному моряку… Она фейри и есть. Падди тут же опрокинул в себя немного вина, мотнул головой, отгоняя видения.

Бриджит рассмеялась, и смех у нее оказался нежный, приятный. Как и рука, впрочем.

— Это из Шекспира. Не читал?

— Нет, — Падди залился крупным глотком, — я вашу латынь не знаю.

Бриджит засмеялась на сей раз вместе с чернобородым.

— Он англичанин, чудачок. Пишет на английском, его постановки сейчас очень популярны! Мы как раз ставим эту пьесу, и я играю Джульетту.

Падди это ничего не говорило, хотя Бриджит и выпятила грудь, накрутила светлый локон на тонкий пальчик, будто это что-то важное. Ну, пусть важное. Шумно, жарко, тошно. Падди рванул шейный платок с досадой. Такой же он купил Майлзу.

На кой черт?!.

— Вот что, Ромео, — приняла Бриджит решение, — раз уж имени у тебя нет — плясать-то ты хоть умеешь? Давай, вставай… Поднимай, поднимай свой грустный зад… Нельзя грустить с такой песней ни заду, ни переду. Она-то у твоей подружки заводная, что ей зря пропадать? Попляшем… Джон, ну не стой столбом, помоги, а то он сам не хочет! Ребята, айда плясать, поддержим певичку и ее парня!

Падди и не понял, как оказался в кругу, вместе с остальными бродячими актерами. Но в теле вдруг расцвела невиданная легкость, гибкость, зажглись искры в глазах, потому что Мейзин голос окутал его всего, а красивая девчонка с пшеничными полями вместо волос ударяла в ладоши напротив. Джульетта или Бриджит?.. Она крутилась так и сяк, и платье шло волнами, приближалась и отдалялась, была теплая и живая, касаясь его ладоней своими, такая же довольная и счастливая, как Мейз, и он ей точно нравился.

В отличие от девчонки Хейл, которая вернулась к первой песне:

На заре достиг я моря: Оно режет берег, как стекло. Здесь мальчику во мне — я понял - Погибнуть суждено.

Джульетта хлопнула в ладоши и пошла в пляс вокруг, а ему только оставалось смеяться и хлопать в такт, и притопывать ногой. Всем суждено погибнуть, так почему бы не теперь?..

Подставил лик рассвету, Ноги мокры от росы. Больше нет чужих запретов, Прощай, былая жизнь.

Он подхватил ее за спину и закружил, такую верткую и резвую, и волосы у нее светлым облаком разлетелись из прически, когда из ее груди через запрокинувшееся горло вырывался искренний серебристый смех.

Беги, беги через хребты, Где ветер бьется в ознобе. Ребенком ты был, есть и будешь им, А еще ты, как птица, свободен.

Беги, беги через хребты, Здесь верные дороги, Палаты — прочь! Судьба и ты, В зеленых коврах пусть утонут ноги.

В коврах травы, В коврах травы.

______________

Мейзи не ожидала такого успеха. И все же, она невероятно обрадовалась, когда чернобородый господин в черном из той компании, что затянула Падди в танец — Падди, в танец! такого серьезного и занудного, с светловолосой девушкой невероятной красоты!..

В общем, этот добрый господин подошел, когда она закончила песню про зеленые ковры во второй раз и спросил:

— Хотите тоже станцевать?

— Но я…

Мейзи хотела. Потому что взгляд невольно возвращался со всех слушателей к Веснушке, у которого… будто мир перевернулся. Он влюбился в ту красавицу?!. Конечно, она не Мейзи, да и с чего Мейзи волноваться, только… только сердце почему-то кололо крепче, чем колется боярышник.

Поэтому она конечно хотела! Даже если сначала придется с этим дядькой — он не неприятный совсем, и не воняет даже.

— Но если я не буду играть, то как без музыки…

— Я сыграю, — предложил добрый незнакомец.

И тогда она без вопросов отдала ему лютню, только шепнула: «Что-то заводное, пожалуйста!».

И побежала отбивать непохожего на себя Падди. Падди, который никогда не попадал в переделки, даже с древней аркебузой дяди Оуэна в Коннемаре на перегоне скота! Потому что танцевать она точно хочет только с Падди!

_________________

Глава 8. Не терплю

Не терплю беспомощности. Мне все кажется, я что-то могу, хотя чаще всего — ничего.

из к/ф «Миссис Хендерсон представляет», 2005.

Незнакомец оказался искусным музыкантом. Пальцы его, унизанные кольцами, забегали по струнам легко, будто он всю жизнь только и делал, что выступал на публике. Впрочем, кто знает — может, так оно и было.

Мелодия из-под этих пальцев вылетала приторная, сладкая и тягучая, какая-то баллада — совсем не к месту. Танцующие начали рассаживаться, чтобы послушать, а вот белокурая девчонка и Падди никуда не пошли. Когда Мейзи удалось протолкнуться к другу, дама уже почти лежала на широкой груди Падди, будто приличий для нее и нет. Веснушка же двигался как в тумане, мечтательно и вязко, не сводя с нее подернутых мутью глаз.

Да что с тобой, Падди?.. Околдовали?

Мейзи хлестко похлопала белокурую по плечу.

— Позволите?

Падди только теперь оторвал мутный взгляд от партнерши. Выглядело так, будто он увидел перед собой не Мейзи Хейл, а привидение. Встрепенулся, заикнулся, споткнулся и едва не свалился на свою партнершу в танце.

Брови ползли все выше. Сам на себя непохож. Зануда, чтец нотаций, охранник? Тот, кто никогда не влипает в неприятности, даже если вытаскивает из них ее?..

— Мейз?.. Ты… ты чего ж?

И язык у него тоже заплетался!

— Знакомься тут… это Джульетта. Правильно ведь?

— Можно и Джульетта, — засмеялась красавица.

— Хотела с тобой потанцевать, — сощурилась Мейзи и хозяйски подбоченилась. — Но ты еле на ногах стоишь, друг мой Веснушка!

Светловолосая Джульетта сделала шаг назад и торжественно вручила ей обе ладони Падди.

— Если будешь крепко держать, то все получится. Он выпил два стакана вина, пока ждал тебя. И, кажется, вовсе не ел.

У Падди в глазах все плескалось туда и сюда, и глупая улыбка блуждала по устам. Он взял ее ладони своими, потными, так крепко, что костяшки заныли, тоже потянул вот так на грудь, как ту Джульетту.

— Это… это что за танец такой? Не джига. Я… не умею-то.

Хохотнул глупо, обдавая ее кислым запахом вина. Прижал к себе покрепче, хотя куда еще крепче-то?..

— Аллеманда, — мрачно сострила Мейзи, отклоняясь, насколько это возможно. — Что бы сказала твоя добродетельная матушка, Падди?

И вдруг подумала, что Падди ведь теперь уже совсем мужчина, а она и не заметила. Стоит вот тут в платье из ситца в его горячих потных объятиях, и это совсем не то же самое, что в Дулайне, когда они бегали на клиф по тропе и, например, он ее ловил, когда она оступится… Тут все смотрят на них, будто они пара. Джульетта, чернобородый музыкант, и все, кто ему подпевает и посмеиваются, глядя на них, что не могут никак разлепиться. И подсвистывают, и пальцем тычут. А они… кто они?..

Ее ведь тоже приняли как женщину. Он мужчина, она — женщина, и стоят обнявшись на глазах честного народа…

Озадаченная Мейзи сдула прилипший ко лбу локон. Нет, это же Падди! Любовь — это таинственное и незнакомое. А Падди — это точно не таинственное и незнакомое. Падди — не пара. Падди — друг, что отвел ее до Кембриджа, чтобы она не сгинула в канаве или Фенских болотах…

Веснушка тем временем пытался собрать слова в охапку:

— А ты все умеешь, Мейзи. Все, что хочешь. А я кто…, а я никто всегда буду. И уметь ничего не умею… Сколько не иди за тобой…

И клюнул носом ей в плечо. Мейзи вовсе испугалась — как с ним таким себя вести, она не знала. С Падди-мужчиной, с напившимся ни с того, ни с сего всегда рассудительным Падди. Обняла его покрепче, встряхнула:

— Да что ты такое говоришь, Веснушка?.. Пойдем-ка… пойдем отсюда, на свежий воздух… вот…

Он послушно навалился на ее плечо и криво улыбнулся, снова смердя вином:

— За тобой — хоть и на край света.

— Наружу — вполне достаточно… более, чем. Пойдем, пойдем…

Махнула хозяину, гостям, схватила по дороге сумку с одеждой Майлза, сунула туда хлеба и сыра со стола, не глядя, закинула на плечо. Вытолкала его, безвольного, за дверь, где были уже звезды и всюду — боярышник. Вот и погуляли…

Падди схватился за стену, тяжело дыша. Мейзи похлопала его по спине, погладила слегка. Ругать — какой смысл. Просто быть рядом. Она знала по себе.

— Ну, чего ты… Плохо совсем?

Он кивнул, глядя куда-то в ночь и вслушиваясь в отзвуки английской баллады из окна, бросающего желтоватый квадрат света на пыльный тракт. А потом вдруг резко обернулся, глаза его блестели. Посмотрел на нее как-то странно. Мейзи прищурилась, чтобы понять, о чем речь. А он взял ее щеки в свои ладони и вдруг… неловко, грубо почти прижался к ее губам своими.

Что?..

_______________

Падди отшатнулся почти сразу. Как обжегся. А Мейзи стояла и хлопала глазами, не в силах понять и поверить, что только что произошло. На губах осталась кислота и горечь вина. Она мотнула головой.

— Это… что было?!. Веснушка?!

И закрыла губы руками, только поздно теперь. Вместе с тем, что… в животе кто-то будто захлопал крыльями, в ушах зашумело, коленки ослабели вдруг.

Он украл ее первый поцелуй, такую романтическую вещь, которую она берегла на потом!

— Голова это… — пробормотал Падди глухо, не глядя ей в лицо, поводил руками вокруг собственной головы. — В голову вот ударило что-то…

Вид у него был совершенно несчастный и взъерошенный. Только обнять и плакать. Но… в свете произошедших событий это было… было бы не очень.

И это был такой себе поцелуй. Никакого умения или нежности, хотя Мейзи и слабо себе представляла, что она хотела бы получить. Жалко было его ругать, но…

Он смотрел куда-то в темноту, туда, где Фенские болота и лес.

— Не обращай внимания в общем… Прости. Я на радостях, вот… Поздравить. По-дружески. Завтра будешь этот… студент. Где… сумка? Ты взяла, да ведь?

Мейзи осторожно погладила подушечкой большого пальца оскверненные губы. Этот вкус… Ну, оно…

Оно правда лучше не обращать внимания. Это просто по-дружески было.

— Взяла, да… Вот.

И ткнула ему. Падди повесил на плечо и, шатаясь, выполз на тракт, зашагал.

— Падди! Кембридж не в той стороне…

— Ага.

Он впервые пошел и не оглянулся, и не дернул, ни… Мейзи снова провела пальцами по губам. Что… что это было?.. Придерживая полу платья, побрела следом, теряя его силуэт в тихой ночи, полной звезд, перемежающихся с тучами. Только ботинки с починенными подошвами шаркают. Вот же вредина — холодно, ей бы жюстокор хоть накинуть, а он и забрал все, и утопал. Где-то ухнула ночная птица, что-то зашуршало в кустах и она, забыв про поцелуй, который и вообще не поцелуй, припустила вслед за суровым другом:

— Веснушка, подожди! Темно тут… И… мне же переодеться надо!

_____________

Колокола капеллы били приближающееся начало службы. Филипп неприязненно косился на своих спутников. Эти ирландцы были помяты, заспаны, друг от друга шарахались, да и на него волком смотрели. Правда, тот мелкий, что Хейл и сайзер — хоть с благоговением по камням Большого двора ступал, а вот рыжий в веснушках топал башмачищами, то и дело краснел и хмурился, морщился еще и тер виски — будто с похмелья.

Но нет, душком не несло. Скорее, тимьяном. Филипп и не заметил, как вздрогнули ноздри, незаметно выцеживая ароматы. Немного горечи, йота мяты… Видимо, тот «солнечный свет», на который пошла в колледже повальная мода — чудодейственное из него успокоительное. Говорят, автором подмастерье-ирландец в какой-то бедной аптеке за рынком.

Ноги его в таком вонючем месте не будет. Всюду ирландцы.

— Сейчас служба, а потом преподобный тебе устроит экзамен, — скупо пояснил Филипп Хейлу.

Малец кивнул, пребывая в необъяснимом трансе. Он разевал рот на корпуса, фонтан с кровлей и статую Генриха, кружил полами мантии, будто он девица на выданье на первом своем балу, восхищенно оценивал простор лужаек. Филипп хмыкнул и ткнул в окна в северо-восточном углу.

— Вон там — комнаты профессора Ньютона, где ты будешь служить, Хейл.

Хейл ахнул, снова сродни девчонке, и прикрыл рот ладонями.

— Правда?!. Я… я правда в Кембридже, и это все мне не снится?.. Комнаты профессора, и латынь, и я…

— Правда. Будешь хорошо учиться — может, профессор даже даст посмотреть в телескоп.

— Телескоп?! Это… чтобы звезды лучше видеть, да?..

— Да. Мы в него наблюдали уже не одну комету, — Филипп приосанился.

— И ты тоже смотрел! Вот это тебе повезло!

Он пожал плечами с безразличием.

— Не повезло. Успех — лишь закономерный результат интеллектуального труда.

Обожание мелкого засранца льстило так же, как елей — душе. В Тринити парни все больше соперничают, да и в жизни тоже. А этот… Филипп с высоты роста милостиво улыбнулся Хейлу.

— Латынь хоть знаешь-то, мелкий?

Но мелкий вдруг взял и выдал:

— А в Писаниях написано, что «не проворным достается успешный бег и не храбрым — победа, но время и случай для всех их».

У Филиппа и дар речи пропал. Вот так запрещенный удар. И что он себе… Хейл спохватился, ударил себя по губам и повторил то же самое на латыни.

Он откашлялся. Чтобы он вступал в дискуссию с тем, кто еще не поступил даже, с сайзером, с попрошайкой из дядиных связей юности!

— На службе в передние ряды не лезь.

Рыжий служка — с него ростом, еще и в плечах пошире — фыркнул. И ткнул друга в плечо одобрительно.

— Ущипни меня, Падди, — потребовал Хейл, лыбясь от уха до уха и возвращаясь к созерцанию лужаек и окон Ньютона, наполовину заросших шиповником.

Будто он, Филипп Эштон, им тут просто муха какая! Слуга посмотрел на него своими красными глазами так насмешливо и… воинственно, что Филипп даже растерялся. Правда, тут же этот увалень и громила зацепился носком пыльного башмака за выстающий из мостовой камень и подал повод себя одернуть:

— А ты, Падрайг, стой у стеночки и даже не дыши. Ботинки чистить ты должен не только мои, но и свои. Мне что — краснеть теперь за тебя? Филиппу Эштону?

— Я МакПадрайг, — не менее холодно поправил слуга.

Поправил! Что за наглость!

Ухмыльнулся и ущипнул за плечо уже позабывшего о своей просьбе Хейла, и тот заойкал, возмутился и дал другу тычка.

— Сбрендил, Веснушка?!

Студенты и профессора, стекающиеся на службу, начали на них оглядываться, пока ирландцы кружили друг вокруг друга с явным планом не то подраться, не то поцеловаться. Что за нравы у них там на западе?!. Филипп закатил глаза.

— Смею напомнить, что вы больше не в Ирландии и даже не в городе, господа, — строго разнял он дядиных протеже. — Отныне вы, Хейл, школяр. И в колледже обязаны вести себя подобающе, скромно и уважительно. Не спорить со старшими, диспуты — только на латыни, чем больше античных авторов вы знаете, тем лучше, если вообще знаете, обращение только на «вы» и…

— Но вы сами начали на «ты»! — перебил Хейл.

А заноза Падрайг тихо торжествовал за спиной мелкого. И только что язык не показывал.

— И я цитировал Писания, а вы — самого себя. Разве нет?

Мелочь пузатая!

— Перебивать тоже нельзя, — холодно блеснул глазами Филипп Эштон. — Длинные волосы запрещены: это вам не двор.

Хейл схватился за свой шикарный хвост и побледнел.

— Но я… я дал обет, вот. Что не буду стричься до восемнадцатилетия.

— Если?..

— Что?

— Если что? Обет дают с условием.

— А… это между мной и Господом, мистер Эштон, — закусил губу Хейл и кивнул. — Так мы идем? Опоздаем на службу, а ведь опаздывать тоже нельзя, согласно уставу?

Он несносен. Филипп прикрыл утомленные веки.

— А вы, МакПадрайг, как слуга, и вовсе должны быть тише воды, ниже травы.

— Так я и так молчу… ваша досточтимая светлость, вот.

Прозвучало как насмешка. Сцепив зубы, Филипп Эштон, запахнул мантию покрепче и вошел в прохладную капеллу первым.

— Стихарь у вас чужой, Хейл, мантия с чужого плеча — не оскверняйте обзор своим жалким видом, оставайтесь здесь. И ради всего святого, не вздумайте во время службы клевать носом во время проповеди. Преподобный Толлемаш этого не прощает.

Падрайг и Хейл послушно мостились у стенки и больше не возникали, оглушенные величием капеллы и количеством людей внутри, так что Филипп мстительно добавил:

— И сделайте что-нибудь со своими лицами. Выглядите так, будто не спали всю ночь. Здесь это вызывает вопросы.

Надо было видеть, как подпрыгнули оба. Но Филиппу было пора к своему месту в пятом ряду.

_____________

Глава 9. Сомнения

Сомнения порождают хаос и ведут тебя к гибели.

из к/ф «Джентльмены», 2020.

Служба была привычно долгой и заунывной, так что невыспавшаяся Мейзи завидовала Веснушке, который стоял под стеночкой и мог хотя бы о нее опереться. Ей следовало торчать сразу за рядами талантливых стипендиатов, среди нескольких таких же несчастных растрепанных слуг-сайзеров, как и она сама, и делать вид, что ее весьма интересует проповедь о смирении и покорности.

— Не своди с Толлемаша взгляда, — шепотом, почти не раскрывая губ, велел сосед. — Иначе потом выговор за неприлежание. Хью Бранч, его сайзер.

— Майлз Хейл, — шепнула Мейзи уголком рта, послушно не отводя взгляда от преподобного. Больше похожего на козла, положа руку на сердце.

Но о таком не говорят вслух. Только делают благоговейный вид, силой воли не отвлекаются на шикарные витражи в вышине мрачных сводов и думают о своем.

Мало того, что Падди украл ее первый поцелуй без спросу и повел себя как последний скот, так и она, вместо того, чтоб его побить его по-человечески в ответ, тащилась следом по тракту, следила, чтоб не упал в канаву, и варила ему похмельное зелье у Джабеза Хогга за час до рассвета. Жалела. Малодушная! За что жалеть тут?!.

Напился и навалял чепухи. Испортив ей волшебство любви в будущем. Впрочем, что волшебного в такой слюнявости, скажите на милость?..

Но папе с мамой нравилось же. Она сама подглядывала и понимала, что к чему. Должно быть, просто Падди не ее человек. И слава Богу.

Только все равно, вместо того, чтобы спать или повторять, на худой конец, Цицерона перед экзаменом в последние часы в каморке «Ленивой лани», она то и дело прикасалась к оскверненным губам и с непонятным трепетом вспоминала, как его рябое лицо наклоняется так близко. Ворочалась на тюфяке и тосковала, как он там, на конюшне… Идиотка!

А он, видите ли, на что-то обиделся и даже с ней не разговаривал. Да где там разговаривал — даже не глядел! На этого Толлемаша с седыми трясущимися бакенбардами из-под парика — глядел, а на подругу детства — нет!

И когда попросила ущипнуть, надеясь вернуть прошлую непосредственность, этот гусь хватанул плечо пальцами так, что оно до сих пор крупным синяком наливается под рукавом. Причем не сразу, а тогда, когда она уже и забыла.

Гадкий, гадкий мальчишка! Чтоб его Эштон доконал.

Началось пение псалмов, и качающаяся от недосыпа Мейзи чуть встрепенулась. Пение ее душе было ближе. Задрала голову — где там прячется хор?..

Плевать на Веснушку — у нее есть целый Кембридж. Правда, петь о Боге надо не так — с просвещенной скукотой, а от сердца, над океаном, прямо к небу…

Папа грозил пальцем и повторял, чтоб она ни за что не говорила о таком вслух за пределами дома. Подобные мысли люди называют ересью.

____________

— Юноша, я заметил, что во время песнопений вы губами подпевали хору.

— Виноват, ваше преподобие, — послушно склонился юноша, слишком хрупкий для своего возраста, слишком тонкокостный, — я впитал любовь к музыке с молоком матери. Это божественный дар.

Хм. Вот как. У этого парня есть мозги и будущее.

Натаниэль Толлемаш был стар и сух, как церковная скамья, на которую он усадил экзаменуемого — в кабинете. Преподобный был глубоко убежден, что мир катится в бездну, ведь гражданская война принесла истине пуританства лишь временную победу, а теперь… А теперь что? Разврат и вседозволенность. Даже студенты то и дело сбегают кутить в город, а народ только и рад заработать. А то и до Ньюмаркета, на скачки, балы и прочие непотребства!

Совершеннейший апокалипсис. И вот — очередной вольнодумец, прикидывающийся ягненком.

Толлемаш задумчиво провел пальцем по древнему фолианту. «Исповедь» Блаженного Августина была его величайшим сокровищем. Пыль Бранч на нем не вытирает, следует сделать выговор разгильдяю.

— Я навел справки: правда ли, что в ожидании экзамена вы связались с аптекарским делом? И наводнили колледж желтым зельем под названием «солнечный свет»? Студенты говорят, будто оно исцеляет лучше молитв. Что вы на это скажете, юноша?

Юноша задумался всего на долю секунды, закусив при этом губу совершенно по-женски.

— Ваше преподобие, я лишь скромный сын доктора и травницы, использую дар Божий, чтобы облегчить страдания. А свет, как говорит Писание, «во тьме светит, и тьма не объяла его».

Цитате Натаниэль Толлемаш искренне удивился, но не показал этого. Редко юные соискатели демонстрируют столь тонкий ум и разят его его же оружием — словами Писаний. Еще и на безупречной латыни.

— И какой же дар Божий ты используешь?

Глаза юноши сверкнули:

— Знания, ваше преподобие! Целебные свойства его творений. Позвольте мне узнать о них лучше, примите в ряды студентов!

Для него все Божий дар — и травы, и музыка. Не зря лорд Эштон просит определить его к Ньютону. Эти двое — чует сердце Толлемаша — найдут общий язык. Хотя и станут ходить на границе дозволенного слуге Божьему. И его — преподобного Толлемаша — задача обоих удержать от внедрения дьявольской ереси в умы.

— Позволить, значит?

— Да!

И даже сложил руки в молитвенном жесте.

Женщина из него выросла бы красивая, во искушение роду человеческому. Хвала Господу, он мужчина, хотя волосы и следовало бы остричь.

— Тебе стоит состричь это непотребство, — велел Толлемаш, указывая пальцем. — Просклоняй глагол «знать».

— Ваше преподобие, — отчаянно выпучил глаза юноша, — я дал Господу обет, что до восемнадцатилетия не стану стричься… Ведь слово, данное Господу, оно важнее всех уставов человеческих? И да… знать — знаю, знаешь, знаем…

Склонял он бойко и легко. Слишком бойко и слишком легко. Смирение Майлза Хейла было совершенно напускным, впрочем — и распутством от него не пахло. Скорее, свободой ума, но тому и учит Кембридж. Если огранить сей алмаз, вложив нужные основы…

— Как вам понравилась служба, мистер Хейл?

На лице юного мистера Хейла промелькнуло облачко растерянности, но шельмец и тут нашелся:

— Моя любимая часть — это песнопения, как вы уже заметили, ваше преподобие. Правда… жизни в них маловато. Знаете… Господь ведь источник жизни, значит, и мы должны быть живы, верно? Думаю, так надо их исполнять.

— Хочешь вступить в хор и заняться этим?

На миг глаза юноши вспыхнули диким восторгом, но он быстро открестился, закусив губу:

— Я не… Негоже сайзеру сразу в дела святые лезть, ваше преподобие. Мне нужно сосредоточиться на учебе и службе моему господину.

Склонился так, что и не придерешься. С болезненной миной потер предплечье, словно у него там ушиб или рана. А затем добавил с искоркой в лукаво мелькнувшем из-под челки глазу:

— Но, если говорить о службе, то мне понравились ваши слова… — Хейл зажмурился, цитируя по памяти: — «В смирении есть нечто, что странным образом возвышает сердце». Там так было, верно?

Толлемаш крякнул.

— Это не я. Это святой Августин.

И похлопал по фолианту, невольно взметая пыль.

— Он был очень мудр. И вы мудры. Звучит, как музыка. Так вы разрешаете… учиться мне у вас, ваше преподобие?

Лесть. Напор. Лукавство. Самонадеянность. Все это от Лукавого. Но Толлемашу новый школяр… понравился. Было в нем, и вправду, нечто… на пограничье истины и ереси. Что-то, что называется жизнью. А источником ее — Господь, как верно процитировал юный Майлз Хейл.

А «глупость», которая «привязалась к сердцу мальчика», удаляется «исправительной розгой». И что будет с ним, если им не заняться в Господу угодных стенах Кембриджа, где еще имеют слово пуританская традиция и порядок? Пропадет такой дар Божий.

— Учись. Если и вправду выдержишь у Исаака Ньютона. Двое сайзеров уже от него сбежали.

Юноша сжал что-то в кармане. Возможно, кулак. И, кажется, с облегчением выдохнул, зардевшись:

— Спасибо, спасибо, ваше преподобие! Я… я справлюсь, непременно справлюсь…

продолжение главы следует.

На счастье, Мейзи появилась в ближайшем обозрении достаточно скоро: Падди только теперь понял, как это — «грызть ногти от волнения». И при этом всякий раз рассыпать на лужайку тяжеленные книги своего хозяина, получая унизительный нагоняй. «Это родовые фолианты рода Эштонов!». Будто Падди есть до того какое дело.

Всего-то на полчаса расстались. Но она же экзамен сдает!

И снова книги рассыпались, а мир исчез из виду. Стоит резко присесть, чтобы собрать кипу обратно — в ушах шумит океаном. Кто дернул его вчера пить вино?..

Красавица Бриджит-Джульетта. Которая была к нему не равнодушна. Не то что Мейз.

Но она и не Мейз. Дурак, сунулся ее целовать… Пьяным! Ему никогда не было так стыдно, как теперь. Она же… ведет себя, будто и не было ничего. И к стыду примешивается жгучая обида. И хочется хотя бы и родовыми этими фолиантами дать по морде надменному Эштону-младшему.

Который между тем торжественно вещал, что сдаст его на кухню до вечера, чтобы не просиживал штаны, и на чистку уборных, а в столовой в обед он пусть прислуживает лично ему, как сайзеры профессорам. И уж «будьте уверены, Падрайг, весело вам не покажется, так что сотрите эту ухмылку с лица. У меня очень нежный желудок».

Фи, чего еще ждать от богатого дурака. Падди пожал плечами, снова приводя выскочку-аристократа в бешенство: так-то он спокойный вроде, а ноздри трепещут. И глаза мечут молнии.

Но потом из дверей капеллы выскочила Мейзи. В своей дурацкой мантии, раскрасневшаяся, она путалась, но неслась через лужайку прямо к их корпусу.

— Схлопочет розог ваш дружок, — чванливо усмехнулся Филипп.

Падди ужаснулся:

— За что?

— Много за что. За купание в реке, за азартные игры, женщин легкого поведения, побег в город, опоздания на молитву, пропуск церковных собраний, неподчинение старшим, оскорбления, драки и дуэли, нарушение комендантского часа… За все это полагается публичное наказание на виду у всех.

Падди побледнел от ужаса. Что станется с нею, если она заслужит порку?.. А она заслужит — ему ли не знать. Не за женщин и не за купание, но сбежать ей точно захочется однажды. И нарушить час, и не подчиниться — уж точно. Подчиняться Мейз не умеет.

И тогда под рубахой обнаружатся бинты, а под бинтами… Падди МакПадрайг не успел представить, что дальше, потому как его роковая фейри уже подоспела: запыхавшаяся, как после гонки на коровах.

— Слава Богу, я не опоздал, — выдохнула Мейзи, долетев до них.

Она оперлась о колени сквозь мантию и пыталась отдышаться.

Сердце пело. Хотя он ему и запретил. Но она рядом — и хочется улыбаться и петь, пусть даже в церковном хоре, пусть он и дает петуха всякий раз, как пытается.

— Сдал?

— Сдал! И теперь бегу на лекцию по античности профессора Тистлкомба.

— Я и не сомневался в тебе, Ме. Майлз! Только… ты не бегай, хорошо? — тихо попросил Падди. — За это выпороть могут… Публично.

Мейзи растерялась, Филипп Эштон усмехнулся.

— И за опоздания на занятия — тоже. Тем более на лекции Тистлкомба. Это наш самый главный пуританин после преподобного Толлемаша: не удивлен, что первым вас отправили к нему, Хейл. Идемте, провожу… У меня тоже сегодня античность, а после натаскаю вас в диспутах. Надеюсь, вам знаком Цицерон. А вы, Падрайг, оставите книги на моем столе и отправляйтесь на кухню, как было приказано.

___________

Лекция профессора Тистлкомба тянулась предсказуемо размеренно, сухо и скучно. Профессор — иссохший человечек с голосом скрипучим, как несмазанная дверь, монотонно рассуждал о гражданских добродетелях в «De Officiis», и половина аудитории откровенно клевала носом, причем студиозисы не отставали в сем занятии от школяров. Филипп не клевал — пусть он проштудировал все три книги уже дважды, но Цицерон — один из величайших философов, так что повторение его постулатов еще никому не вредило. Даже в исполнении Вильяма Тистлкомба.

А вот его новый знакомый, Майлз Хейл, не спал. Более того — сидел, подавшись вперёд, как гончая, почуявшая дичь, листал где-то добытую книгу с медными углами. Глаза заросшего шевелюрой ирландца горели, и это было… любопытно. Раздражающе, но любопытно. Он то устремлял взор на занудного оратора в мантии, то шелестел страницами. И, казалось, получает пользу и удовольствие от обоих занятий одновременно.

— …и потому, — скрипел Тистлкомб, как сухое перо по листу бумаги, — истинное достоинство гражданина проистекает не из личной выгоды, но из служения общему благу.

Филипп мысленно зевнул. Тистлкомбу свойственен идеализм альтруиста, и Цицерон — не совсем об этом.

— Однако же, — раздался вдруг звонкий, мальчишески ломкий голос, — разве Цицерон не упоминает также, что справедливость есть высшая добродетель лишь тогда, когда не противоречит мудрости? И если общее благо требует поступка, который кажется несправедливым отдельному человеку — что тогда?

Филипп обернулся. Хейл. Разумеется. Сидит, раскрасневшись, разметав волосы.

Тистлкомб близоруко заморгал, явно не ожидая столь блестящего вопроса, попытался сфокусировать взгляд на аудитории в поисках неожиданного оратора. Даже Ричард Лэнтон встрепенулся и протер заплывший от дремы глаз, толкнул локтем рядом дремлющего школяра.

Профессор же, к своему изумлению, узрел, что подобные наглость и острота ума исходят от юного сайзера — Хейл поднялся, чтоб облегчить ему задачу.

— Юноша, — начал Тистлкомб, — справедливость и мудрость не могут противоречить друг другу по определению…

— Но ведь могут! — перебил Хейл, и замерший в довольном наблюдении Филипп едва не поперхнулся.

Перебить профессора! На первой же лекции! Даже он себе такого позволить не мог — он, потомок древнего благородного рода!

— Прошу прощения, профессор, я не хотел… но я читал, что сам Цицерон признавал: бывают случаи, когда справедливое для государства кажется жестоким для гражданина. Что тогда? Пожертвовать гражданином?

— Вы читали переписку с Аттиком? — вырвалось у Филиппа прежде, чем он успел себя одёрнуть.

Хейл повернулся к нему. Глаза у него были ясные, почти прозрачные на свету, и в них плясали те самые черти, которые так бесили Филиппа с самой первой встречи этим утром. И одновременно притягивали взгляд.

Но хуже всего — он понял, что за книгу листает этот наглый сайзер. Его личный третий том «Epistulae ad Atticum» со схоластическими комментариями!

— А вы нет?

Взбешенный Филипп прищурился. Дерзкий мальчишка. Но умный. Наконец есть с кем помериться мозгами, наконец год выдастся не скучный.

— Читал, разумеется, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал скучающе. — И помню этот пассаж. Но там Цицерон говорит о политической необходимости, а не об абстрактной справедливости. Вы путаете теорию с практикой, Хейл, не учитываете контекст. Государство — не философский трактат. Оно пачкает руки.

— Значит, вы допускаете, что государство может быть несправедливым? — тут же подхватил Хейл, и в его голосе было столько азарта, что Филипп невольно усмехнулся.

— Я допускаю, что государство состоит из людей. А люди, Хейл, несовершенны. В отличие от ваших идеалов.

— Но если не стремиться к идеалам, зачем тогда всё это? — Хейл обвёл рукой аудиторию, профессора, книги, застывших с отпавшими челюстями студиозисов в мантиях. — Зачем учиться, если не для того, чтобы стать лучше? Справедливее? Мудрее?

— Чтобы не умереть с голоду, — сухо ответил Филипп. — И занять место в парламенте, когда король его соберет.

И место под тучами. Под солнцем уже все заняты. Теми, кто наследует титул.

— Если повезет? Такова ваша картина мира, мистер Эштон?.. Мне вас искренне жаль.

Филипп вспыхнул было, но тут пребывающий в священном ужасе Тистлкомб наконец обрёл дар речи и гуллко ударил своим «De Officiis» по столу:

— Джентльмены! Я вынужден напомнить, что время и вопросы для дискуссий предусмотрены вашим профессором, то есть — мной! Сейчас же у нас — лекция. Как вас зовут, юноша? Вы, сайзер с мировоззрением бунтовщика? Вы знаете, какое наказание предусматривает корона за измену?

Хейл тут же стушевался и уставился в злосчастные письма в Аттику. Филипп же, напротив, выпрямился и позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Мальчишка не безнадежен, дури просто много.

— Майлз Хейл, сэр… — промямлил дурной небезнадежный мальчишка.

— Как?..

Тистлкомб даже ладонь к уху приложил: профессор был глуховат.

— Майлз Хейл! — выкрикнул парнишка во все свои легкие. — И за измену предусмотрено повешение, потрошение и… — он запнулся, будто сдерживая рвоту, — четвертование. Но… это только для мужчин, к женщинам наш король милосерден и… это не бунт, — последнее было уже совсем тихо, только Филипп, наверное, и услышал.

— Так вот не забывайте, что вы и есть мужчина, Хейл, и берегите свои потроха, — припечатал Тистлкомб. — Эшби, напомните, на чем я остановился?

— Пс, — не сдержался Филипп и окликнул пристыженного Хейла, пока проснувшийся Эшби выкручивался с ответом, — книгу отдай. Красть нехорошо — не забывай про угрозу порки. К твоим услугам библиотека, радуйся, что я тебя не сдал.

Ему понравилось, как Хейл при этих словах побелел. И зачем-то схватился за грудь. Вот чудак — порют-то со спины. Филипп усмехнулся и прилежно занялся конспектом. Потому что его идеи стоило записать и обдумать.

_______________

Глава 10. Если

Если что-то кажется случайным, это не значит, что так оно и есть.

из т/с «Молодой Шерлок», 2026.

Филипп догнал ее после урока Тистлкомба, когда Мейзи надеялась разобраться, куда ей теперь, да и вообще… немного остыть, прийти в себя. Поступление, первая лекция, первый диспут!..

А тут еще из какой-то аудитории прямо на нее выбросился школяр, одергивая мантию, и ему понеслось вслед из-за захлопываемой двери:

— Дуракам не место на моих лекциях!

А если ее сочтут дураком?.. Мейзи так и похолодела. Вот Филипп Эштон сказал, она не учитывает контекст, и Цицерона у нее никогда не было… А она вообразила, что знает все, просто потому, что у отца было несколько книг по медицине, а почивший дядя Эй умело цитировал Писания!

И вдруг этот самый Филипп догнал, подхватил под локоть, увлек куда-то в закуток холодного коридора. И стало вовсе дурно. Ведь он пригрозил, что она книгу ему будто украла. Даже обидно сделалось — аристократу-то чего жабиться?.. Она одолжила просто, чтобы войти в курс дела…

— Какие у тебя занятия еще, Хейл?

Мейзи возмущенно стряхнула его руку.

— Не вы ли говорили, Эштон, что в Тринити-колледже следует обращаться друг к другу на вы? — процедила она холодно и враждебно.

Но молодой Эштон был в слишком приподнятом настроении, чтобы подобное могло его пронять. Двинул чуть ниже плеча, аккурат в синяк от Падди. Мейзи зашипела, уворачиваясь и запахивая наглухо провонявшую Хогговской мятой мантию.

— Ой, не будь таким буквоедом, как Толлемаш. Кто твой наставник?

— Ну… наверное, Толлемаш и есть, раз он принимал экзамен… — неуверенно протянула она.

Потому что ни в жизнь ей не разобраться в порядках древнего колледжа. Даже упадок духа начался, и нос повесился.

— Слушай, — сообщил неожиданно Филипп, шлепнув о стену ладонью прямо над ее головой и нависнув так, что захотелось зажмуриться, — ты мне нравишься, Хейл.

Дышать даже нечем осталось — так много Эштона сделалось. Так что распластанная по стенке Мейзи смогла только пролепетать на выдохе:

— Ч-что?..

— И будет жаль, если ты вылетишь по своей ирландской растрепанности, как вон тот бедняга тебе под ноги. Кстати, он летел от Ньютона.

От Ньютона! Внизу живота сделалось холодно, как пяткам в снегу. Ее Ньютон тоже сочтет дураком. Ей слишком много везло, везение не может повторяться всякий раз. А если дураком сочтет Ньютон, то куда сайзеру Хейлу приткнуться?

— Возьму тебя под шефство, — заключил Филипп и снова двинул ее по плечу. На сей раз сверху, но так сильно, что Мейзи зашаталась на месте. — Идем, познакомлю тебя с ним, у него сегодня лекция о природе света, профессор продемонстрирует недавние открытия, тебе будет интересно. А потом проверим список твоих занятий — Толлемаш ведь вручил?

Мейзи кивнула. Сжала судорожно мамин компас в кармане под мантией — нагрелся… Он часто греется, и потом уж и греет, и светится.

Она так надеялась ненадолго спрятаться в тишине и темной прохладе коридора… А теперь — к профессору-ледышке в пасть, даже не прочитав Цицерона. Это в графстве Клэр она считалась самым умным ребенком, но в Кембридже!..

— И, вообще, надо будет заняться твоей физической подготовкой. Трясешься, как роза из оранжереи.

— Розы не трясутся, — проворчала резко помрачневшая Мейзи. — Или ты роз не видел вовсе, Эштон.

Филипп расхохотался.

— А ты остряк! Говорю, Хейл — ты мне нравишься. Ну, ладно. Теперь переходим на «вы» и на латынь. Ты же в курсе закона обратных квадратов и теории Декарта про давление в эфире? Вольные слушатели обязаны знать тему, Толлемаш предупредил.

Она не в курсе… Мейзи сглотнула. И вдруг вспомнила тихий упрек Падди, когда она объявила у Эштона-старшего, что и он хочет учиться:

«Я не знаю латынь. Я — не ты».

Вот что он чувствовал, получается. Только разница в том, что он этого не хотел. А Мейзи хочет.

Ведь ей все равно придется знакомиться с Ньютоном… И с Декартом, и со всеми квадратами тоже. Смелость — это не отсутствие страха, а умение действовать, несмотря на него.

— А… у тебя есть книга? Ну, про Декарта. Дашь?

И хлоп-хлоп ресничками. Проверенный способ от мамы. Филипп поперхнулся и споткнулся, выпуская ее локоть. Посмотрел как-то по-новому и опасливо. Мейзи вздохнула, сдула выбившуюся прядь со лба, поправила сползшую ленту на хвосте.

— Ну, красть и одалживать ведь у тебя нельзя. Не хочу, чтоб меня пороли. Но и чтоб глупцом называли — тоже.

___________

Филипп сказал — Филипп сделал. По крайней мере, судя по всему, племянник лорда Эштона весьма гордился тем, что взял ее «под шефство». Задирал нос, но, так как нос он задирал на всех, кроме старших, а Мейзи вдруг взял в «свои», можно было и простить. А еще он такой умный был, вот. Пусть и все, к чему стремился — место в парламенте.

Так что Мейзи, хоть и собиралась было поизмываться над напыщенным аристократом, оказалась столь польщена его искренним вниманием, что растаяла. Идти рядом с Филиппом по каменным лабиринтам, в которые сквозь арочные высокие окна рваными кусками лился солнечный летний свет, вываливаться на летнюю жару из этой мрачной прохлады, добираться до следующего корпуса, поросшего плющом или боярышником, здороваться по ходу с профессорами и студиозисами, и школярами представлялось сказкой наяву.

Правда, она забыла всех, кого ей представили, кроме знакомого унылого Хью Бранча — бедняга получил взбучку от Толлемаша за плохую уборку — и светловолосого красавца Ричарда Лэнтона, похожего скорее на античного бога, чем на студиозиса. Он даже глянул на «Майлза», как глядят на пыль под ногами — то есть, как на пустое место. Однако Филипп вынудил «бога» проявить внимание и даже пожать руку презренному сайзеру. Так что не задохнуться от благоговения оказалось сложно. Пришлось прижать к груди благословенного Декарта и считать вдохи и выдохи.

Это случилось возле строящейся библиотеки, в свете горячего дня — Филипп сказал, что у них есть четверть часа, чтобы она могла ознакомиться с планировкой колледжа. Да, это будет великая библиотека с высокими сводами, как в капелле, но, к сожалению, сию роскошь застанут лишь следующие поколения. Тебе же учиться придется вон там, в старой, на втором этаже, возле башни с часами. Коллекция маленькая, но все больше, чем твоя личная.

«Эта величина стремится к нулю, как я понимаю?» — заумно поинтересовался Лэнтон, и оба «бога», воровато оглянувшись по сторонам, прыснули.

«Не смей таскать чужие учебники без спросу, Хейл. Точно под розги пойдешь», — лукаво погрозил Филипп пальцем.

Античные боги — Мейзи сделала открытие, что Филипп тоже вполне похож — лениво перекинулись парой ничего не значащих пафосных выражений, как бесспорные сильные мира сего. И, признаться она, затаив дыхание, век бы слушала, даже не обижаясь на стремление к нулю и угрозы насчет розог, но вдруг Филипп бросил хищный взгляд на часы на башне, бросил Ричарду «до встречи, сэр», и потянул ее за мантию в корпус, по коридорам, на второй этаж, где, собственно, и нашел. К тем дверям, из которых выпал бедняга «дурак».

В небольшой затемненной аудитории обнаружились только четыре студиозиса, и ни одного школяра возраста Мейзи. Ньютон — вероятно, он, потому что это был единственный здесь профессор с серебристым париком — бормотал над столом в центре, где высилось таинственное сооружение из стекол в медных оправах. Профессор был худ, точно несколько дней небрит и не заботился ничьим присутствием.

— Тише мыши сиди, — несмотря на это шепнул ей Филипп и невесомо приземлился на деревянную скамью напротив занавешенного окна.

Затаив дыхание, Мейзи скользнула следом и бесшумно опустила тяжелого Декарта на стол. Вот точно так папа пропадал в медицине и травах, а мама растворялась в песне и ветре. Несмотря на то, что Ньютон только что кого-то обозвал дураком, несмотря на то, что лицо у него суровее некуда, а брови собрались в одну глубокую складку… все действо больше вдохновляло, чем пугало, казалось знакомым и родным, правильным, настоящим. А благоговейный трепет — он ведь тоже немножко страх.

Чуть привыкнув, Мейзи осмотрелась вокруг. Трое из студиозисов откровенно зевали, впрочем — надо отдать им должное — бесшумно. Четвертый, скучая, чинил перо. Пока тоже не нарушая Ньютоновскую тишину. Интересно — сколько это длилось?.. И не потому ли назвали кого-то дураком, что он подал голос?..

Или зашелестел книгой. Мейзи опустила глаза на золотое тиснение на богатом томике Эштонов. Даже открыть боязно… Но как же без Декарта.

Казалось, Ньютон на подобное разозлится. Но ведь они с Филиппом четверть часа бродили по территории колледжа, неужели присутствующие вот так и сидят с тех самых пор?..

Комната была небольшой, парты вместо рядов стояли вдоль стен. Луч из приоткрывшейся шторы падал Мейзи прямо в глаз. Очень неудобно. Она моргала и пыталась уклониться. Так заигралась, что, когда часы громогласно пробили дважды, вздрогнула всем телом. А Ньютон тут же выпрямился и начал монотонно говорить, глядя куда-то в стену за ее спиной:

— Свет есть не просто отсутствие тьмы. Свет — это материя.

Дрожь повторно прошила от пяток до макушки. У него было такое лицо, будто людей для него не существует.

И все же — она с трудом сдержалась, чтобы не воскликнуть: «как же материя?!. Ведь его не пощупаешь, как сукно!».

Но Филипп вовремя пнул ее коленкой под столом.

— Аристотель полагал, что свет есть актуализация прозрачной среды, — продолжал Ньютон. Ничего непонятно! — Декарт считал его давлением в эфире, передающимся от светящегося тела к глазу. Оба ошибались.

Кто-то вздохнул. Ньютон свел брови еще сильнее.

— Собираетесь мне возразить? — угрожающе бросил он в ту сторону, откуда раздался вздох, цепко выискивая хозяина вздоха.

Мейзи вжала голову в плечи. Слава Богу, что это от другой стенки — тот, что чинил перо.

— Декарт получил свое признание, а вы нет, — бойко прозвенел голос юноши. — Как вы можете утверждать, что он был не прав, сэр? — он еще и поднял бровь высокомерно.

— Глупец! — воскликнул Ньютон и опустил кулак на стол со стеклянной конструкцией, та обиженно звякнула. — Только глупец отрицает развитие науки, как и безумец говорит, что нет Бога. Вон!

Он так красноречиво вытянул указательный палец в сторону двери, что Мейзи захотелось провалиться под пол. Как такому человеку прислуживать?.. Суп носить или что…

Он ведь явно никогда не ест.

Впрочем, может, тогда Декарта читать и не стоит. Хоть с чем-то легче. Раз уж он отстал от развития науки…

— С удовольствием, — выпалил студиозис, деловито собирая письменные принадлежности и книги. — Сначала ждешь полчаса у моря погоды, потом подобная ересь…

Ньютон, нахмурившись, следил за его неспешными движениями из-под насупленных бровей.

— …вам и так недолго быть профессором — все студенты от вас бегут, в пустых аудиториях чита…

— Вон, — рявкнул снова Ньютон. — Я позабочусь, чтобы вы поплатились за свою дерзость. Ваше имя…

Студент хмыкнул:

— Да вы его и не запомните.

И вышел, победоносно хлопнув дверью. Спящая троица лишь поворочалась на партах, Филипп спокойно кивнул растерянной Мейзи. Ньютон вздохнул шумно, вернулся к столу на несколько минут, снова что-то молча настраивая и поправляя… А потом продолжил прежним холодным тоном, так и продолжая стоять спиной:

— Свет состоит из мельчайших частиц — корпускул, которые движутся прямолинейно. Это движение подчиняется законам геометрии. Следовательно, оптика — это не раздел натуральной философии. Это раздел математики.

Он оказался у окна и отдёрнул штору так неожиданно и резко, что двое спящих напротив подпрыгнули прежде, чем проснулись.

— Свет кажется белым, кажется вездесущим.

И так же внезапно Ньютон задернул обратно, оставляя тот самый узкий луч на щеке Мейзи. Она даже не шелохнулась, опасаясь выдать свое присутствие. Ньютон взял со стола треугольную стеклянную призму и медленно, почти торжественно, приподнял к лучу на металлической треноге.

И случилось чудо. Жёлтый, зелёный, голубой — Мейзи собирала радугу по мантии, ладошкам, рубашке, оглянулась на стену, а там… все остальное, что не поместилось на ней самой. Красный и синий, и фиолетовый. Радуга!

Как?!. Она даже громко ахнула, двигаясь, а цветные лучи двигались вместе с ней.

— Эштон, — недовольно велел Ньютон, — заберите вашего товарища с глаз прочь. Мешаете эксперименту.

Если бы Филипп послушно не оттянул ее вбок, она бы так и не поняла, что это все про нее.

И не увидела бы полную радугу на стене. Чудеса! Радуга случается на небе, после дождя, а не вот так, когда стеклянную пирамидку пронзает луч света.

— Что вы видите? — спросил Ньютон.

Ответом была тишина. Мейзи собиралась крикнуть «радугу, конечно», забыв про «глупцов» и «дураков», но первым ответил один из проснувшихся слушателей:

— Цвета, которые создаёт призма?

Красиво сказал. Лучше, чем ее детское «радуга».

Но Ньютон посмотрел на парня, как на таракана.

— Призма ничего не создаёт. Она лишь открывает взгляду то, что уже сокрыто в белом свете. Белый цвет не является простым. Это — смесь всех цветов спектра. Господин… как вас там… вы ошибаетесь. Садитесь и молчите. Нет смысла сотрясать воздух, когда вы не можете сказать ничего умного.

Мейзи закусила губы внутрь. А она… ну ведь прокатило с Толлемашем, и с Тистлкомбом на античности, так почему…

— Вы видите цвета, — продолжил этот невероятный человек, подходя обратно к столу. — И вы думаете, что их создало стекло. Но свет — не полотно, а призма — не кисть с краской.

Он сделал шаг в сторону, взял со стола вторую призму, поднял ее кверху, параллельно первой, на пути уже разложенного спектра. Радуга на стене тут же исчезла, оставляя то самое настырное пятно света, что тыкалось в Мейзину щеку две минуты назад. Чистая, ровная полоса белого света.

Мейзи забыла, как дышать. Вот оно. То, что отец называл наукой, а мама — магией камней буррена. Только здесь не было камней. Здесь были стекло, свет и разделы математики с квадратами, но без Декарта. И этот холодный, резкий человек, который смотрел на сотворённую им радугу так, будто она была всего лишь рецептом для миссис Фоули.

— Свет не прост, — заключил Ньютон, складывая призмы, распахивая шторы и впервые обводя аудиторию взглядом. — Он сложен, как и весь окружающий мир. И тот, кто этого не понимает, не понимает ничего.

На мгновение его взгляд встретился со взглядом Мейзи — восхищенным, внимающим, оглушенным… Если таковым может быть взгляд. Она не отвела глаз, судорожно вцепившись пальцами в Декарта и мантию. Казалось, если опустить их, то что-то важное порвется, сама нить жизни. Профессор, соскользнув глазами с ее лица к золотому тиснению букв на обложке, сдвинул брови и отвернулся к столу.

Ох. Он же не верит в Декарта. Мейзи с опозданием неловко повернула книгу другой стороной.

— На следующей лекции, — сухо произнёс Ньютон, снова оборачиваясь к слушателям спиной, — мы обратимся к природе цвета. Можете быть свободны.

________

Столовая Тринити-колледжа гудела, как улей, если в него ткнуть палкой по весне. Падди стоял у стены, готовый броситься на первый жест своей госпожи… тьфу, господина. Потому что более он не мог держать Мейзи Хейл за центр мира. Филипп Эштон с нежным желудком повелевал им как хотел, и то и дело щелкал пальцами: подлить эля, нарезать баранину, подать пахучего пшеничного хлеба, от аромата которого заходился голодный живот. На деле Эштон просто щеголял тем, что у него теперь есть бесплатный слуга.

Он восседал за длинным столом, среди других студиозисов в мантиях, и цедил что-то про Цицерона белобрысому соседу слева.

— Падрайг, убери! — прилетел очередной приказ. И уже тише, чтобы не слышали профессора на возвышении: — Сколько я буду пялиться в грязную тарелку, Падрайг?..

— МакПадрайг, — сквозь зубы напомнил Падди.

— Фил, и ты допускаешь такой тон со стороны слуги?! — притворно ужаснулся тот белобрысый сосед и переглянулся с чернобровым парнем напротив. Богатеи подмигнули друг другу.

Филипп сделал небрежный жест:

— Он ирландец, чего вы от него хотите. Но я выбью из него дурь, никуда не денется. Падрайг, чего застыл? Иди под стенку и жди указаний!

Это было хуже, чем чистить стойла. Хуже, чем перегон коров через Коннемару под дождём. Потому что там он был собой — Падди МакПадрайгом, который держит аркебузу и знает, куда идти. А здесь — здесь он был тенью, из которой будут выбивать дурь. Ради призрачной возможности увидеть Мейз.

И это было хуже всего.

Потому что Мейз — его Мейз, его фейри с растрёпанным хвостом и острым языком — сновала между столами с тяжелым подносом как какая-нибудь подавальщица Пинча. Личный слуга был тут только у Филиппа да у двух профессоров, остальным же в столовой прислуживали «нищие сайзеры», как услыхал Падди на кухне.

Едва не побил поваренка, который заявил такое.

Мейзи была в дурацкой мантии не по росту, лента почти сползла с волос, и она пыталась поправить их плечом, но поднос мешал, а выпустить его она никак не могла. И этот платок, который прикрывал отсутствие кадыка, тоже держался на честном слове. Когда случилась перемена блюд с супа на бобы с говядиной, и Эштон призвал его от стены обслужить, она, порхая меж столов, собирала пустые миски у всех в грязную кипу, тащила на кухню, высунув язык и едва не сгибаясь пополам. А обратно на подносе — полные тарелки. Ее даже не благодарили — просто продолжали разговаривать, будто она пустое место. На своей проклятой латыни.

А она ведь не пустое место. Она — Мейзи Хейл, которая знает латынь лучше, чем все эти напыщенные индюки вместе взятые. Которая спорила с Эштоном о Цицероне — Падди сам слышал, как восхищались школяры в саду, хоть и не понял ни черта. Которая смотрит на звёзды так, будто они ей родные.

И эта Мейзи сейчас разносит им еду, а сама с утра не ела — экзамен сдавала, пока эти лентяи завтракали.

Живот снова забурчал, когда она пронеслась мимо с полной тарелкой нарезанного хлеба к столу профессоров. Падди сжал зубы.

На обратном пути он успел поймать ее взгляд. Усталый, серый — за теми улыбками, которые она могла рисовать для других.

— Ты как? — одними губами спросил он.

— Неплохо, — так же беззвучно ответила она и улыбнулась, но он видел: врет. Запыхалась, пот градом. Мантия путается, она тяжелая, и поднос тоже.

Он хотел уже сказать «дай помогу, сядь поешь» и плевал бы на Филиппа, но в тот момент Мейзи окликнул слуга преподобного.

— Майлз, преподобный Толлемаш просит вам оставить зал и отнести обед вашему господину — он не пришел на обед.

Доверительным шепотом этот сирый мальчишка добавил:

— Снова. Ты стерегись, Майлз, он уже двоих…

— Знаю, — отозвалась Мейзи дрогнувшим голосом. — Я был у него на лекции сегодня, представляю.

— У него?! Она ж только для студиозисов!

Мейзи пожала плечами. Для незнакомца вроде этого — весело. Для него — она держалась из последних сил.

— А меня студиозис и провел. Это было великолепно, свет, оказывается, не белый! Ты знал?

— Но мои глаза говорят мне, что белый!

— Бранч! — донеслось из-за стола профессоров. Преподобный.

— Ох, поспеши, Майлз, а то я снова получу розог.

Розог?!.

— Я пыль забываю на его книжках вытирать, — охотно пояснил Бранч выдохнувшему Падди.

А Мейз, кивнув, помчалась на кухню.

— Падрайг?!. — позвал Филипп. — Падрайг!

Что-то внутри скрутилось в тугой узел, когда Падди отделился от стены. Ожидая ее фигурку, что вот-вот появится из дверей кухни, он пролил эль Эштону на штаны.

— Падрайг!

Воспитание не позволило тому взвизгнуть, Падди даже подал ему салфетку, а сам все думал:

«Пусть все будет хорошо. Только пусть у тебя все будет хорошо. Иначе я этого Ньютона…»

Что он сделает с Ньютоном, Падди не придумал. Но кулаки сжались сами собой.

___________

Глава 11. Я знаю

Я знаю, где мое место. Оно здесь. Где мозги имеют ценность.

из т/с «Наутилус», 2024.

Лестница на второй этаж была узкой и тёмной. Мейзи поднималась осторожно — поднос с тарелкой лукового супа, хлебом и кувшином разбавленного эля дрожал в руках. От тяжести, волнения или усталости. А может — всего этого вместе взятого. Как-то она не думала, что ее мечты в первый же день сделается так много, что она пожелает сбежать на сей раз ИЗ Кембриджа.

А еще эта мантия, которую и не приподнимешь, как платье. Руки-то заняты. Свисает поверх рубахи, и не подвяжешь никак. Как они так ходят? Как она будет так ходить?..

Как она выдержит?..

Впрочем, Авиценна утверждает, что паника — это половина болезни, спокойствие — это половина здоровья. А у нее какое спокойствие сегодня? Скачет, как горный козел, как папа говорит. Один Падди, укравший ее ночной сон слюнтявым поцелуем, чего стоит. Еще и не ела ничего с самого «Козла и гуся», в придачу ко всему. Да и там — как воробышек. Сна нет, еды нет, вот и паника подоспела, и болезнь.

Никуда не годится.

Мейзи остановилась на лестнице, аккуратно оперла поднос о ступеньку. Никто не увидит здесь, а Ньютон не заметит. Что она сжует один ломоть хлеба. Кто знает, когда поесть сайзеру полагается. А без еды и сна ей до конца дня не дожить в добром здравии.

К тому же, вечером надо наведаться в библиотеку, найти Цицерона, а то его каждый второй цитирует, а она даже не очень в курсе, кто это такой. Хотя с вычитанными у Филиппа мудростями согласна.

От пушистого, пахучего хлеба в животе стало прямо-таки тепло. Мейзи присела на ступеньку, подпирая поднос боком, откинулась на стену, прикрыла глаза, глотая последние крошки. На минутку…

Звякнувший поднос заставил ее вздрогнуть и подобраться. Бог ты мой, едва не заснула! Суп уже еле теплый… С мантией пришлось завозиться, чтоб не навернуться на пустом месте и не уронить подноса.

Профессор Исаак Ньютон. Она справится. Непременно.

Дверь была приоткрыта. Мейзи толкнула её плечом.

И замерла на пороге.

Это была не комната — это была пещера алхимика. Книги громоздились повсюду: на столах, на стульях, на полу, друг на друге, раскрытые и закрытые, с закладками и без. Свитки пергамента, испещренные мелкими незнакомыми письменами, торчали с полок. На подоконнике, заросшем снаружи шиповником, стояли стеклянные реторты и перегонный куб — не закопченный, как у Хогга, а чистый, блестящий, явно используемый не для аптекарских настоек.

Даже мамин так не блестит, хотя она и ужасная чистюля.

Пахло странно: не травами, не спиртом, а чем-то металлическим, острым, с примесью торфа. И ещё — вековой пылью. И свечным воском.

В камине едва теплился огонь, хотя день был не холодный. Перед камином, спиной к двери, стоял он. Седые волосы до плеч, узкие плечи, прямая спина. Мейзи вдруг поняла, что виденный ею на лекции серебристый волнистый парик — это его собственные волосы. Потому что парик не рассыпается так по плечам. И не лезет в лицо, вызывая неразборчивые ругательства, когда он наклоняется над огнем по неизвестной ей причине.

От личности профессора по спине ползли мурашки восхищения и панического трепета. Если бы не расщепляющийся в желудке хлеб, она бы, наверное, вовсе грохнулась в обморок.

— Профессор Ньютон? — голос Мейзи дрогнул. Она прокашлялась. — Я принес вам обед. Меня зовут Майлз Хейл, я ваш новый…

— Поставь и уйди.

Голос был сухой, резкий, как треск ломающейся ветки. Он даже не повернулся. А вовсе присел на корточки, разглядывая что-то в огне. Или между собой и огнем.

Мейзи застыла с подносом в руках, не зная, что делать. Толлемаш был суров, но справедлив. Тистлкомб — скучен, но безобиден. А Ньютон… от него терялось дыхание, а еще он не желал даже посмотреть на нее. Как Ричард Лэнтон.

А ей и сказать нечего, потому что она не читала Декарта и не знает квадраты света. Правда, она бы искренне похвалила его лекцию и расспросила больше про белый свет, а еще показала бы компас и спросила его мнения…

Но только огляделась в поисках свободного места для того, чтобы выполнить его требование. На ближайшем стуле лежала стопка книг. На столе — бумаги, испещренные цифрами и геометрическими фигурами, чертежами. Мейзи осторожно отогнула край огромного листа и втиснула на освободившееся пространство поднос. Засмотрелась — что он хотел этим сказать…

И не ожидала, что он вдруг окажется рядом и рявкнет над ухом:

— Ты туг на ухо?

Мейзи едва не потеряла штаны со страху. Потому что его тронутое такими же геометрическими, как чертеж, морщинами лицо оказалось совсем рядом. Разъяренное. Она отступила на шаг, запахнула мантию на всякий случай покрепче. И вдруг рассердилась. А чего он на пустом месте?!.

— Я… вас хорошо слышу, профессор, но меня назначили к вам сайзером, и я…

— Ты третий сайзер за этот год, — припечатал Ньютон, складывая руки на груди. Мантии на нем не было, только рубаха и штаны. Такой домашний рабочий образ, а зла в глазах столько, что… — Первый продержался неделю. Второй — три дня. Оба были глупцами и лентяями, пытавшимися украсть мои наработки для нанимателей. Ты, полагаю, такой же. Поэтому избавь нас обоих от лишних церемоний и просто уходи сразу.

Мейзи прикусила дрогнувшую губу. Внутри боролись обида и упрямство. Прищурилась, дерзко глянула ему в серые глаза:

— Я не глупец. И не лентяй. И тем более — не вор! Вы меня не видели в деле, зачем так говорить?

Ньютон не ответил, только кивнул на дверь.

— Еще и обидчив, как женщина.

Мейзи уже хотела развернуться и уйти — потому что правда обиделась — но взгляд упал на листы бумаги, рядом с теми, что она отодвинула. Они изящно спланировали на пол, и оказалось, что там не только цифры. А еще цитаты из Писания, те самые локти из Книги Царств, что мучали ее при чтении в детстве своей скукотой. И папа, чтобы привить интерес, рассказывал про гелиоцетризм и про Джозефа Мида, профессора — какая-то сложная геометрическая фигура, вписанная в круг.

Дыхание невольно екнуло где-то в центре сердца.

— Это… Соломонов храм? — вырвалось у Мейз прежде, чем она успела подумать.

Ньютона будто свело судорогой, и он замер. Медленно — очень медленно — снял руки с груди.

Лицо у него было узкое, с острым подбородком и глубокими складками у рта. Глаза — светлые, почти бесцветные, но пронзительные, как у ястреба. Он смотрел на неё так, будто впервые увидел.

— Что ты сказал?..

— Соломонов храм, — повторила Мейзи, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Эта пропорция — один к трём к пяти… «длина храма — шестьдесят локтей, ширина — двадцать, высота — тридцать». Это из трудов Джозефа… как же его…

— Мида, — глухо ответил профессор. — «Ключ к Апокалипсису».

— Верно! — обрадовалась Мейзи, потому что напрочь забыла название этого труда. — Мне папа такую же рисовал, вот.

Она заволновалась и даже в латынь умудрилась ввернуть тот самый гэльский акцент, которого успешно избегала весь день.

Профессор промолчал. Потом сделал шаг к ней. Мейзи инстинктивно отступила — и упёрлась спиной в дверной косяк.

— Мои недоброжелатели основательно подготовиллись к краже исследований на сей раз, — заявил он. Голос Ньютона сделался тише, но от этого не менее опасным. — На кого ты работаешь?

— Я… да я ни на кого не работаю! — воскликнула Мейзи с перепугу. — На вас работаю, вернее. Вы ведь сами были сайзером, профессор, за что вы так с нами?! Мой отец — доктор, и он тоже здесь учился. И рассказывал мне о книгах, давал читать, все что у него было. Вот по Авиценне спросите, что хотите, по Гарвею, по Герхарду! Я знаю, что у доктора есть три оружия — это слово, травы и нож, и умею использовать первые два. А про свет и спектр я сегодня слышал впервые, вот! И даже про Декарта, и я не знаю, кто он, и про Цицерона, хоть он и мудрец. Вы меня заворожили просто опытом со стеклами, вы как волшебник, но теперь… теперь я перестану в вас верить, вот!

Она поджала губы. Готовая уйти, вылететь из комнаты, колледжа и жизни. Потому что… потому что нельзя так.

Ньютон смотрел на нее без выражения. Долго. Слишком долго.

Потом отвернулся и вернулся к камину.

— Цицерон — один из величайших ораторов, не знать Цицерона — позор для школяра. В следующий раз приноси обед до того, как суп превратится в студень. Твоя комната справа от входа. Не прикасайся к моим бумагам. Поймаю — пожалеешь, что родился на свет. А я поймаю. Не заговаривай со мной, если я первым не начну разговор.

Он, конечно, его не начнет. Какой же великий Ньютон самый обычный вредина.

— А если… если я еду принесу, мне можно сказать, что обед подан? — невинно поинтересовалась Мейзи, хотя внутри все дрожало и взрывалось.

Он ее не прогнал!

Ньютон передернул плечами, словно ему было зябко, и ничего не ответил.

Ясно. Что ничего не ясно. Но…, но зато у нее есть комната справа. Куда Мейзи и юркнула беззвучной мышкой.

______________

У Падди МакПадрайга выдался трудный день.

Если так подумать — самый трудный за все его шестнадцать лет жизни.

Во-первых, и самых главных — он мучился первым в жизни похмельем и чувством стыда и — одновременно — восхищался собственной смелостью. Что все-таки поцеловал Мейзи.

Но Мейзи — она ведь Майлз, она не думает о поцелуях. Она думает про Кембридж и ничего больше. Падди понимал, знал, что был некстати. Но ничего не мог с собой поделать и дулся на нее впервые в жизни.

И искал взглядом среди черных мантий, населявших эти каменные стены, переживал, места себе не находил.

Проклинал себя за это.

Да — вместо вольной ирландской пустоши он оказался заточен в каменных стенах. Даже пусть и лужайки есть, пусть есть входы и выходы, но сути это не меняет: стены есть стены. И это — во-вторых. Словно в мешке, словно в ловушке.

Ведь теперь он не сам себе хозяин или хотя бы сын своего отца. А сделался прислугой взбалмошного аристократа, что всяким словом рад вытереть о него ноги и ткнуть носом в происхождение. В происхождение, которым Падди гордился, пусть его отец и первый блаженный на деревне, а мать — фурия со злым языком. Чем оно хуже Эштоновского?

Человека определяют его дела, так говаривал дядька Эй.

Зато на кухне Падди понравилось. Никто никого не унижал, пусть и работа потяжелее, чем Эштону постель застилать. Даже весело. Повар, Барни-Кок, в свое время на флоте ходил, и никакой латыни не потребовалось, чтобы найти с ним общий язык: достаточно обменяться байками кто-как-обвел-солдата-вокруг-пальца. Матушка Мэг — посудомойка и ключница — казалась строгой и острой на язык, но, едва Падди молча прибрал разбитые тарелки за поскользнувшимся сайзером, так и заслужил право на свежие пироги, что подают самим профессорам в комнаты. А то и в город везут. С сада еще с сумерками зашел пропустить стаканчик-другой старик Том-Трава с узловатыми, как корень петрушки, пальцами. Учуяв историю похмелья, притащил соленый огурчик из засолов с прошлого года.

Про таинственную даму сердца догадались все трое безо всякого труда, Падди даже досадно сделалось — нечто на лице все так и написано?..

Накормили его до отвала. Он припрятал на всякий случай в тряпицу для Мейзи кусок профессорского пирога с клюквой — что ей так повезло, он уверен не был. На обеде на призрака была похожа.

Барни-Кок звал в город, выпить с его друзьями в «Ленивой лани» и развлечься, забыть «зазнобушку», раз «она тебе-бедняге так душу изгрызла».

Но Падди отказался. Глаза слипались, но он — увы — не кухонный работник. У Эштона ему пришлось слушать отповедь, что слуге пристало быть рядом с господином, а не шататься Бог знает где.

«Но вы ведь сами велели мне ступать на кухню, сэр Эштон».

«Пока я на занятиях, Падрайг! А не когда уже пора класть кирпич под одеяло. Вот как ты его сейчас быстро нагреешь, если не развел камин в огоне заранее? А мне вставать в пять утра! Не высплюсь и буду плохо учиться. По твоей вине».

Филипп Эштон отчитывал его лениво и будто бы нехотя. Студент-аристократ читал своего латинского Цицерона в кресле, делал пометки в дневнике, зажевывая перо как Мейзи, и зябко зарывал босые ноги в шкурку зайца.

Да все ему Падди согреет, вот уж не надо! И сами не лыком шиты. Кухня — наш дом теперь родной. Тетушка Мэг еще и приправленного поссета для Эштона приготовила на сон грядущий, заслышав, что Падди досталось.

Филипп Эштон был настолько ошеломлен, что даже снизошел до беседы:

— Сегодня мы вели дебаты с твоим дружком. Хейл очень даже толковый парень.

Падди гордость пробрала по всей груди.

— Да, он такой!

— И что вас вместе свело… — и лорд неожиданно ввернул шпильку: — Я думал, все в вашей глубинке как ты и даже читать не умеют.

Падди искренне возмутился:

— Я умею! Я… даже Ромео и Джульетту прочитаю, если надо, вот!

Кажется, так называлась модная пьеса, которую ставит труппа Бриджит. Хотя, конечно, Мейзи умнее.

Задира Эштон как-то хитро посмотрел на него и ухмыльнулся:

— И Цицерона?

— Да на здоровье! Давайте его сюда, раз так любите-то!

Падди с запалом выхватил у лорда книжку, одну из тех родовых фолиантов, что таскал все утро, и тот даже не возразил. Поставил палец на начало первой попавшейся строки и…

Моргнул. Это был не английский. Звучало как заклинание. Падди заплетающимся языком выдавил:

— O… tem-po-ora, o… mores…

Филипп встал и властным жестом отобрал книгу из его рук, захлопнул так звонко, что и пыль полетела в лицо.

— В Кембридже английский — все равно что варварское наречие, неуч. Хвастаться им нечего, это само собой разумеется, — Филипп отложил книгу на стол и приложился к теплому поссету, первым же глотком рисуя над губой белые усы.

Дать бы ему в эти усы. Эштон облизнулся, как кот, и полез под одеяло, дальше умничая:

— Родной язык здесь — латынь. А Ромео и Джульетту в театре смотри, для черни. Можешь погасить свечу. Я буду спать.

И погасив свечу, дрожа от ярости и унижения, оказавшись в темноте и тоскливо уставившись на звезды, а затем услышав, что лн достопочтенному лорду загораживает небо… Падди вдруг понял, что должен делать. И, вместо того, чтоб отправиться на сундук в углу, выскользнул с погашенной свечой в коридор.

Он должен найти библиотеку. И выучить латынь.

Или и четырех лет Майлзу не понадобится, чтобы его забыть.

______________

Глава 12. Будучи в Риме

Будучи в Риме, делай как римляне.

Английская поговорка.

Каково же было удивление юного Падди МакПадрайга, когда, наконец отыскав тяжелую дверь библиотеки на втором этаже и засветив от свечи подсвечник на столе, он в углу обнаружил спящую на подушке Мейзи!

Ей негде?.. Ее выпороли?. Раскрыли? Довели?..

— Мейз!

Кутается в мантию, как в одеяло, книгу обнимает… Падди присмотрелся: опять проклятый Цицерон!

Который ему, собственно, и нужен. Но спать на полу не дело. Да и вряд ли в библиотеке можно.

— Мейзи, — снова затормошил ее за плечо легонько.

— Веснушка… — пробормотала в полусне Мейзи так сладко, а потом как распахнет глаза: — Что ты тут делаешь?!.

И села.

— Да что ТЫ тут делаешь!

— У Ньютона работы немного совсем… — онп потянулась и зевнула. — Я зашла почитать Цицерона и… уснула. Ох, Веснушка… — она вдруг бросилась ему на шею со всхлипом.

Он оторопел, но поймал, обнял. А Мейзи у него на плече принялась плакать.

Она плакала редко. Когда умер дядька Эй и когда папка не взял в Лимерик. А так… все время гордая, сильная.

Что же случилось?..

— Тебя обижают? — спросил глухо, гладя ее по спине.

— Нет… все хорошо… — замотала головой, не разнимая цепких объятий. — Просто я так… устала, первый день, а столько переживаний…

— Я думал, ты в столовой упадешь. Ты хоть ела, Мейз?

— Кусок хлеба…

— Так, погоди.

Падди отстранил подругу уверенно, полез в карман за пирогом. Она растерянно вытирала щеки ладонями.

— Вот, жуй. Я бы тебе еще предложил теплый поссет, но матушка Мэг, наверное, уже ушла почивать.

— Откуда такие богатства?! — поразилась Мейзи, двигая ему подушку, и они уселись бок о бок, как прежде, прямо на полу.

Она разломила пополам и протянула часть ему:

— На.

— Я уже ел. Это тебе припас.

Она посмотрела на него чуть дольше, шмыгнула носом, вытерла слезинку в уголке глаза.

— Падди, тебе цены нет… Я правда голодная, как волк.

Пока она вгрызалась в клюквенный пирог, Падди крутил так и эдак книжку про Цицерона. Прочитать еще что-то можно, но понять…

Мейзи отряхнула щеки и руки от крошек.

— Так зачем ты тут?

— Да вот… не спится.

Мейзи фыркнула и двинула его в плечо.

— Ага. Ври больше. В глаза лучинки хоть вставляй. Тебе спать негде?

— Есть! На сундуке. Если Филипп не храпит.

Оба посмеялись.

— Ой, слышал бы ты, как мы с ним сегодня утром спорили у Тистлкомба! Представь, это называется диспутами, и это форма обучения такая!

— Да уж, слышал… Он в восторге-то от тебя.

— Правда?!.

Лицо Мейзи озарилось такой радостью, что Падди даже испугался. А вдруг она еще влюбится в задиру Эштона?..

— Мейз… он нехороший человек.

— Да нет, он бедный… Может думать только чтоб не обнищать, ну жалко же его… Ой, а как он с тобой обращается? На обеде замучал совсем?

— Пустяки.

Подсвечник мерцал тремя свечами, и книжные полки до резного потолка убегали в темноту. А они сидели на подушке и смотрели на этот дрожащий свет. Так рядом и тепло. И даже Цицерон тоже здесь, и ничего — не мешает.

— Не пустяки! Я поговорю с ним завтра.

— Мейз! — ужаснулся Падди и толкнул подругу плечом. — Даже не думай!

— А что? Я ему нравлюсь.

— Нравишься?!.

Нет, Филипп сказал, что Хейл молодец, и Падди в том и не сомневался, но ее счастье от этого признания и вот это «нравиться» — это же совсем другое!

Тело само собой напряглось. Падди стал сосредоточенно собирать случайные крошки, упавшие на пол обратно в тряпичку.

— Ну… как парень, конечно. Ему тоже нравится со мной спорить. И я его переспорю. Как вести себя с нижестоящими. И ему будет нечего ответить. И сама проверять буду. Вот, — потянулась она за книгой, которую Падди пришлось отложить тут же, рядом с подушкой, — может, найду тут чего.

Полистала.

— У меня есть своя каморка, и профессор слишком увлечен своими делами, чтобы замечать меня. Так удобно. Он просто гений, Падди! Представь…

— Все, как ты хотела?

Она задумалась.

— Нет… по-другому как-то. Но… но мне нравится, пожалуй. Интересно… Вот смотри: ну мудрость же! «Erraru humanum est» — «человеку свойственно ошибаться». Так кратко, емко, метко! Стыд такой, до сегодняшнего дня я и не знала, кто это — Цицерон.

Какое облегчение. Значит, он не один такой.

— А Эштон, наверное, знаком с ним с колыбели.

Они оба прыснули. А потом Мейзи прижала палец к губам.

— По ночам нельзя слоняться по колледжу, давай тихо… — и перешла на шепот. — А то розги будут… Так что ты тут все-таки делаешь, Падди?

Он смутился. Очень. Почесал затылок.

— Я… думал немного поучить латынь… если получится. Раз уж я здесь, понимаешь…

— Падди! — воскликнула Мейз с таким энтузиазмом, что, пройди тут сторож, их бы точно обоих выпороли. — Я в тебя верила!

И на радостях схватила его лицо в ладошки и от души чмокнула в нос.

— Скоро и про Апокалипсис почитаем! Ньютон рассчитывает по нему Соломонов храм.

Падди хватало только моргать, а еще — накрыть нос ладонью. Сердце било колоколом в ушах.

— Э…

— Апокалипсис — это конец света другими словами, — пояснила Мейзи, будто это что-то поясняло.

Да у него в душе только что конец света случился. с этим ее…

— Смотри, — ткнула Мейзи его локтем в бок и заскользила пальцем по строкам раскрытой на полу книги, — это не сложно, я тебя научу.

______________

Месяц пролетел как вечный миг.

В ту ночь они с Падди так и уснули над Цицероном друг на друге, на одной подушке, кое-как. Разбудил их колокол капеллы, созывавший на скоро начинающуюся службу. Мейзи впала в знатный переполох — ведь засеки кто, что они не спали по своим комнатам… это нарушение.

А за нарушение — розги. В суматохе одергивания непослушного хвостика и мантии она упустила, когда Веснушка взял ее лицо в ладони и поцеловал. И тут же сказал, что все будет хорошо, что проведет ее черной лестницей и она успеет.

Она так оторопела, потому что это уже второй раз и теперь — на трезвую голову, и еще этот веснушчатый ухмыляется так довольно, но… наорать было некогда. И неохота почему-то.

Так что она только наскоро пригладила ему волосы — потому что он только стоял и влюбленно пялился. Влюбленно!..

И Мейзи было страшно про это думать. И почему-то не неприятно. Этот поцелуй был сухой, не слюнявый. Короткий и какой-то домашний, будто так и надо. В конце концов, она тоже его целовала в нос… так какая разница — нос или губы?..

Все одно.

— Давай быстрей!..

Ньютон, вероятно, ее отсутствия не заметил, да и вообще позабыл, что у него есть сайзер. Сидел в своем первом ряду и в ус не дул. И шевелюру причесал разве что пятерней.

А вот получил ли Падди взбучку от Фила, он не сказал. А она спросить постеснялась. И в библиотеку по вечерам больше не ходила. Хоть и осталась там Ньютонова подушка — запхнули ее за шкаф перед службой.

Зато у профессора Мейзи тихонько стащила и Декарта, и Цицерона, и Сенеку, коими зачитывалась в кровати до прогоревшей свечи. Он тоже не заметил. Но обед иногда ел, это правда.

Проблемы мытья, ночного горшка и даже лунных дней решились сами собой: профессору Ньютону не было дела до того, что происходит в каморке сайзера, и Мейзи постепенно осмелела и начала спать в ночной сорочке без всяких бинтов.

Лекции и диспуты понемногу перешли в приятную рутину, голова от знаний пухла, а ноги — от беготни. Так что вечерком опустить их в ведро с подогретой водой было прелесть, какое удовольствие. Закутаться в одеяло и читать, читать, читать…

И глядя на звезды над Большим двором Тринити, поражаться, как же мир велик, а человек — мал.

Толлемаш за успехи хвалил, за дерзость одергивал. И напоминал, что жизнь небесная принадлежит смиренным.

Но жизнь земная принадлежала ей, как бы то ни было, во всем своем богатстве. Античный бог Ричард Лэнтон был ею заткнут за пояс на первой же античной дискуссии у Тистлкомба, после чего стремительно упал с Олимпа. А вот с Филиппом Эштоном сладить не получалось, и их горячие споры сделалось для Мейзи чем-то вроде азартного спорта.

Кстати, вот со спортом она едва не спалилась. В Кембридже среди немногочисленных развлечений была популярна дичайшая игра в мяч прямо на Большом дворе, куда ее зазвал Хью Бранч. Сначала Мейзи была в восторге — после лекций и дисциплины ее давно подмывало поорать и погонять бегом, но во время свалки кто-то локтем едва не выбил ей челюсть, и, если б вездесущий под стенками Падди не оттащил с лужайки из общей свалки за ноги, то разгоряченные тяжеленные мальчишки ее бы растоптали. От Веснушки она получила головомойку, от его хозяина — упрек в неуклюжести.

Пока мяч влетал в окно кого-то из профессоров и начался ор и еще большая свалка и драка с побегом, у них разгорелась короткая перебранка: сердитый Филипп схватил ее шиворот и тянул за собой, заявляя, что он знает, как из увальня сделать воина. Будто это его только что не убили мячом. Падди имел дерзость попытаться отпихнуть собственного хозяина, парируя, что Хейл — аптекарь, а не воин, и этого с него достаточно. Только Филипп стоял мертво, но и Веснушка не отступал. Так что Мейзи оставалось зашипеть, что пусть они оба отпустят ее мантию, и, вообще, она сама решает, кем ей быть. Аптекарем или воином или Цицероном. Им повезло очнуться от спора и смыться до того, как основную часть участников игры в мяч отправили драить уборные.

Филипп привел их в широкую просторную галерею на задворках колледжа — здесь практиковали фехтование аристократы под руководством мастера Феннера. Эшби и Лэнтон, и другие гордые студиозисы, посрамленные ею у Тистлкомба, прервали все стойки и поединки, чтобы поразиться появлению «малявки Хейла».

И вот тут захватывало дух от воспоминаний.

— Хейл, — протянул Филипп с откровенным злорадством, — только не говорите, что никогда не видели шпагу.

Мейзи, затягивая, как сумела, кожаный жилет Эшби поверх рубахи и бинтов под ней — здесь можно было без мантии — независимо вскинула подбородок:

— Видел. На поясе у короля на портрете в столовой.

Кто-то прыснул. Падди снова застыл под стенкой и прикрыл глаза ладонью. Он заранее осуждал ее, но разве можно уступить задире Эштону?

Филипп усмехнулся:

— Буду рад прийти на ваши похороны.

Жилистый лысый дядька — мастер Феннер — тяжело вздохнул. Он был изящный, но высокий, неуловимый и внушительный какой-то. Парик его висел на гвоздике рядом с мантией.

Вряд ли он Мейзи был рад. А вот его ученики — очень. Теоретическому зрелищу, посрамлению умной малявки и перерыву.

Первое же упражнение показало, что Мейзи не только не умеет фехтовать, но не имеет и таланта к тому. Совсем.

Она путалась в ногах, забывала про стойку и норовила отбить удар так, будто это драка в сарае, а не благородное искусство. Мастер Феннер морщился, как от зубной боли, студенты ржали, и даже верный Падди фыркал в кулак.

— Кисть мягче! Не косите, вы не дровосек!

— Простите!

— И не жмурьтесь, Хейл, будто вас убивают! Или вас и правда убьют!

Когда мастер махнул на запыхавшегося Майлза Хейла рукой, Филипп Эштон вызвался добровольцем его «погонять», «а вдруг получится в бою».

Разумеется, Мейзи, пусть и ноги не держали, только свела брови покрепче и сжала этот проклятый эфес.

— О, — хохотнул один из студиозисов под стенкой. — Эштон его сейчас съест.

— Не съем, — лениво отозвался Филипп, становясь в позицию и рассекая шпагой воздух туда и сюда. Ухмыльнулся зловредно: — «Нет ничего более свойственного человеческой природе, чем благожелательность».

— Цицерон, — узнала Мейзи и хмыкнула. Кто же еще. — Но не зацикливайтесь на нем одном, Эштон. Аристотель не раз напоминает, что добродетель — это баланс между крайностями.

— Так продемонстрируйте нам сию истину, Хейл, — потребовал Филипп и, на потеху зрителям, пошел в лобовую атаку. Или как это в фехтовании называется.

Клинки с тупыми концами стукнулись, удалось уйти куда-то вниз, как Падди учил в детстве, и избежать укола.

И почти сразу Мейзи поняла: дело дрянь.

Филипп двигался слишком быстро.

Не грубо, нет. Красиво, будто танцевал. Не расточительно, с четким расчетом, как в геометрии Евклида. Он теснил ее шаг за шагом, и избегать его она больше не могла.

Еще и дыхание выпирало.

— Локоть выше, Хейл.

Тук.

— Не открывайте бок так откровенно.

Тук.

— Вы вообще меня слышите? Думайте, считайте! Где баланс, о котором вы столь рьяно толковали?

— Это не я, — прохрипела Мейзи, — это Аристотель!

— И вы так легко готовы отречься от его слов?

Студиозисы засмеялись.

И именно в этот момент он почти выбил шпагу из ее ослабевшего запястья.

Мейзи отступила внутрь галереи, отклоняясь, каблук поскользнулся по камню, и ее приложило боком о колонну. Филипп инстинктивно подался вперед, чтобы занять выгодную позицию, когда она отскакивала прочь, и рукоять его шпаги вместе с кулаком со всей силы врезалась Мейзи под грудь.

Воздух вышибло мгновенно.

Она согнулась пополам, хватая ртом пустоту, выронила шпагу.

В зале стало тихо, и клинок звякнул с эхом о камни.

— Хейл? — отступил мгновенно Филипп, подал руку.

Мейзи схватилась за нее с благодарностью и попыталась выпрямиться.

Очень плохая идея.

Боль прошила ребра так резко, что в глазах потемнело. Она пошатнулась, и так получилось, что упала Филиппу в объятия вместо каменного пола.

Он подхватил ее крепко, словно не раз уже делал такое: одной рукой со спины, второй — с ребер, дернул кверху с грубоватым:

— Вставайте, Хейл, это только удар!

И вдруг… замер.

На одно короткое, странное мгновение.

Мейзи почувствовала это раньше, чем поняла. И сама застыла, в ужасе встретившись с ним глазами.

Там плескался такой же ужас. И замешательство. А ладонь покоилась прямо на бинтах, на таком месте, за какое дают пощечины и вызывают на дуэль.

Она задержала дыхание.

Сердце колотилось где-то в горле.

Только бы не…

— Вы убили его! — влетел в них Падди, сбивая с ног.

И волшебство опасного момента развеялось ударом коленок о каменный пол.

А мастер Феннер гаркнул:

— Что делает посторонний в тренировочной зоне?!

Филипп сидел и моргал, и не отводил взгляда, пока Падди бросился к ней.

— Ты цела?

Она кивала, но пыталась выглянуть из-за его плеча на Эштона. У него глаза такие синие вблизи. Будто камни, о которых рассказывал папа, что называются сапфирами и стоят больше их дома.

— Простите… — пробормотал Филипп мастеру. — Это мой слуга… Падрайг… идите. На кухню. Я… я сам ему помогу.

Но Падди, конечно, никуда не ушел, пока не помог ей подняться и не отряхнул коленки. Как унизительно!..

— Еще поцелуй меня при всех, — прошипела она ему еле слышно.

Падди вместо того, чтоб смешаться, вдруг хмыкнул и ухмыльнулся. Отвернулся и таким же заботливым образом поднял все еще ошеломленного Филиппа.

— Вы в порядке, мой господин? — его английский странно прозвучал в стенах галереи, привычной к латыни. — Простите, уже ухожу. На кухню.

С каких пор он научился издеваться так изысканно?..

Филипп подошел к ней:

— Простите, мне показалось… некоторые ощущения тела… они напомнило не то, что следовало.

— Прощаю, — сухо процедила Мейзи и, хромая, двинула прочь. — Боюсь, Эштон, я предпочту остаться увальнем, чем умереть.

Дышалось все еще тяжело, но куда большим было смятение внутри. Если он поймет, ей конец. Но вместе с тем… ей вдруг захотелось, чтобы он понял. Хотелось сбежать в свою комнату.

— Вы что, вообще не едите? — не менее сухо бросил Филипп, догоняя. — Весите как метла.

— А вы деретесь как разбойник, — выдавила Мейзи, прижимая руку к груди.

Студенты снова загоготали, напряжение рассеялось.

Только Филипп больше не улыбался. Подвинул ей табуретку, заставил усесться. Злой как бык Феннер вывел остальных на тренировку, расставил по парам, как прежде. Филиппа тоже позвал, сказав, что он и вправду дерется как разбойник. И Эштон не оскорбился, а все на нее оглядывался и пропускал удары.

У нее тоже сердце их пропускало. Весьма неровно. И, несмотря на опасность быть раскрытой, она не нашла в себе сил уйти. Хотелось сидеть и смотреть, как он, такой гибкий, такой умный, сильный и красивый, не боится сразиться с таким серьезным противником, как лысый мастер Феннер.

А через три дня Филипп подошел к ней после утренней службы и показал конверт от дяди:

— Нас ждут вечером на приеме в Ньюмаркете, Хейл. Собирайтесь, Толлемаш подписал нам выезд на два дня.

У нее так и упала челюсть. Совсем забыла ведь, а леди что-то говорили про прием в конце месяца…

Уже месяц прошел?..

___________

Глава 13. Время

Время, проведенное с удовольствием, потерянным не считается.

М.Красовская. Крылья для Анны.

— Бал?.. — сощурился Том-Трава и закинул в рот оставшуюся половину соленого огурца.

Падди кивнул, и его тяжелый вздох утонул в звонком хрумканье.

— Твоя дама сердца будет там, верно?

Матушка Мэг снова раскусила его так легко, будто нет ничего в тайной безответной любви тайного. Вот как она это делает?!.

— Но ты ведь был с ней в ту ночь, — уверенно возразил Барни-Кок.

Они за ночь в библиотеке все втроем его дразнили. Дескать, раз видели утром в черном ходу таким раскрасневшимся, и не у хозяина спал, то где еще, как не в городе?

Барни даже навел справки у Пинча в «Ленивой лани» и, конечно, получил подтверждение: есть у ирландца девчонка, на одну ночь ей платьк одалживал.

И Матушка Мэг крепко его оттаскала за уши, поясняя, что нельзя своей даме сердца дарить платье подавальщицы, еще и на одну ночь. Вот потому она его и мучает!

Правда, Падди не выдержал, и похвалился Тому тайком, что сделал по его совету и между делом ее поцеловал, как так и надо. И что ей не не понравилось.

Том похвалил его тогда и сказал, что вот так с ними, женщинами, и надо.

А теперь этот дурацкий бал в Ньюмаркете, куда все эти леди зазвали Эштона. И Майлза.

Который смотрит на Эштона как влюбленный пес, а после тех дурацкий шпаг и хозяин его допытывался, точно ли Майлз — такой уж Майлз?.. Заподозрил. Говорит: понимаешь, Падрайг, я-то женское тело знаю. А в него оно вот и есть… женское.

Не поколотить Эштона стоило Падди всей его силы воли.

Он даже смог рассметься беззаботно и сказать: все детство Майлза дразнили за тщедушность, вот он и подался в Кембридж, ваша милость. Мы росли вместе, я его с рождения знаю, да если б там женщиной пахло… Должно быть, ваша милость, вы просто слишком долго в город не выбирались, вот и мерещится черт знает что.

Последнее было уж совсем пошло, но у Пинча он много на что насмотрелся и чего наслушался. Задира Эштон мрачно скуксился и пообещал, что в следующий раз, так и быть, возьмет его, Падрайга, с собой.

Не надо ему никаких «так и быть»! Но не заметить, как Мейз с тех пор поглядывает на Эштона — украдкой, но Падди-то все видит… А и Эштон дела не отпустил, тоже нет — и зыркнет.

И кому же за ними обоими выпало приглядывать, как не Падди?..

Хотелось стукнуть кулаком по столу и завыть.

— Она будет с другим, — выдавил бедняга Падди.

— Так отбей, — поднял свой костлявый кулак Том, старательно трезвея. — Чему я тебя учил, Пэдди?

Старик с самого начала выговаривал его имя на свой кембриджширский манер.

Да тому и учил. Но Майлза же он… как… В маскараде Майлза ее не отобьешь.

Уже попробовал в той проклятой галерее, так ей отбил локоть и коленки, Эштону гордость и себе бок. Еще и выговор, закончившийся чисткой каминных труб западного корпуса.

— Она не из простых, да? — снова догадалась Матушка Мэг и подсунула Падди кружку земляничного отвара. Знала, что любит.

— Да была… — протянул Падди. — Была простой. А теперь…

Барни-Кок громогласно закончил за него:

— А теперь ты учишь латынь, — и вытащил из тайника под столешницей старательно переписанного Цицерона. Бухнул о покрытый мукою стол, и пыль закружилась в лучах утреннего света из зарешеченного окошка. — Думал, не найду?

А где ему еще прятать свою писанину?.. Не у задиры Эштона в комнате же.

— Зачем ты так с бедным мальчиком? — возмутилась Матушка Мэг. — Он ради девушки пришел слугой, чтобы выучиться и обскакать всех этих умников. Это ли не благородно?! Пей, мальчик, пей, — и погладила его по голове так ласково, как мать ни разу на памяти Падди не делала. — А ты перестань мне беспорядок наводить, Барни.

И убрала Паддиного рукописного Цицерона на место, принялась хлеб месить.

— Говорю тебе, женщина — безответное портит душу парня! Вы нам вечно нутро выносите! Спасу от вас нет!

Барни разошелся во всю глотку, а Том даже встал, пошатываясь, рядом с грозным поваром, всем своим иссушенным видом выражая согласие. Матушка Мэг подбоченилась мучной рукой и коварно полюбопытствовала:

— Хочешь искать другое место, Барни, как я погляжу? Или в море вернешься?

И повар тут же схлопнулся. Покраснел, потер затылок, взялся за нож и свежую тушку утки.

— Иди, Падди, сюда, — буркнул. — Разделаешь перед отъездом, нечо рассиживаться. Раз негде тебе твою науку прятать, то ладно. Раз матушка не против.

И так на Матушку Мэг посмотрел, что Падди впервые пришло в голову — а может, это между ними личное и безответное? Надо будет с Барнр поговорить. Пусть поцелует матушку, что ли.

Том-Трава плохого не посоветует, да не догадался, должно быть. А Падди догадался. Вот он какой умный. И даже латынь уже по слогам читает, пусть и без понятия. Понятие — оно придет.

И тогда обскачет всех умников, вот верно Матушка Мэг сказала.

____________

Присланную дядей карету трясло на ухабах так, что Вергиллий оказался совершенно невозможен для чтения. Но и смотреть на Майлза Хейла, что дремал, свернувшись в клубок напротив, Филиппу не хотелось.

После той неудачной дуэли что-то пошло не так. Несносный Падрайг, отправленный теперь на подножку с глаз долой, его тогда высмеял — какая, дескать, из Хейла девчонка, ваше сиятельство?..

Рыжий ирландец смел его высмеять. А он… даже не нашелся, что сказать в ответ.

Потому что юный лорд Эштон пришел в полнейшнее недоумение. Мог ли он ошибиться?.. А если не ошибся — то как такое возможно?.. И если он — это она, то чем она думает, заявившись в Кембридж, ведь ее отлучат от церкви, если раскроют, и даже тюрьма и казнь возможны. Только разве девица может иметь столь живой ум, которым его зацепил Майлз Хейл?.. И класть его на две лопатки, обсуждая Цицерона?

Филипп Эштон чувствовал себя немного дураком, думая такие мысли, но они выветриваться отказывались.

А смотреть на того, кто выставил его дураком перед самим собой, а в придачу — и несносным Падрайгом… кололо достоинство.

Так что весь путь до Ньюмаркета Филипп Эштон провел как на иголках, мучаясь тошнотой от прыгающих перед глазами строчек Эклоги Х:

Так начи­най! Вос­по­ем тре­во­ги любов­ные Гал­ла, Козы ж кур­но­сые пусть тем вре­ме­нем щип­лют кустар­ник. Не для глу­хих мы поем, — на все отве­ча­ют дуб­ра­вы. В рощах каких, в каких вы уще­льях, девы наяды,

Были, когда поги­бал от стра­сти сво­ей зло­по­луч­ной Галл?

Филипп особо о любви не задумывался прежде. И от страсти никогда не погибал, да и в будущем не собирался тоже. Любовные тревоги — для мятущихся душ. Хочешь любви — ступай в какую-нибудь «Ленивую лань» к девчонкам Пинча или езжай с государственной миссией на Барбадос. Говорят, там у девиц кожа цвета чая с молоком. Такие и в Лондоне найдутся, и в Ньюмаркете в сезон, если как следует поискать. Тут никаких тревог, только плати хорошо. И скрывай лицо под маской, чтобы преподобный не пронюхал, ибо студиозису Тринити-колледжа положено вести целомудренный образ жизни.

Впрочем, целомудрие не является залогом знания и опыта, а знание и опыт род Эштонов ценил не менее высоко, чем положение. Потому что без них положения не построишь.

Как и без удачного брака.

Он не стал бы злополучным, как глупый бедняга Галл, потому что страсти расшатывают все подобные ценности. Придет время, и Филипп женится на той, что укрепит его положение, и это будет честно, потому что и она получит свое: безопасность, защиту, без которой женщинам никак. Любовные же утехи найти можно всегда, достаточно заплатить.

Но почему-то теперь, стоило взглянуть на темные круги ада под глазами измученного Кембриджем Хейла и представить его девчонкой… Филиппу хотелось, чтоб он оказался ею. Тогда все их споры и препирательства оказались бы страстью, вот такой, от которой сносит голову и сердце.

Как у Галла.

Все вопро­ша­ют: «Отколь такая любовь?» Появил­ся Сам Апол­лон: «Что безум­ст­ву­ешь, Галл, — гово­рит, — твоя радость, В лагерь ужас­ный, в сне­га, с дру­гим Лико­рида сбе­жа­ла».

Филиппу Эштону хотелось потерять голову! И сам этот факт был куда хуже фантазий на тему того, что Хейл — девчонка. Вот и руки у него тонкие, черты лица, умиротворенного долгожданным сном — мягкие, без всяких признаков щетины, и под выбившимся платком кадыка не видно…

Хуже всего то, что ему вдруг захотелось этого всего. Потому что в его карту мира страсти и безумства не вписывались совершенно.

Филипп отвел глаза от малявки Хейла, подскочил на ухабе и попал на злополучный шестьдесят девятый стих:

Все побеждает любовь, Итак — покоримся любви!

Прием в Ньюмаркете — лучше места для подобной авантюры не найти…

И как малявка Хейл смеет спать?!. Он втянет его в приключение, посадит в лужу. Или и то, и другое.

Сердце колотилось в предвкушении чего-то непредставляемого. Хотя Филипп Эштон и относился к приемам с прохладцей.

Чертово фехтование. Надо было ему тащить Хейла к мастеру Феннеру и вызывать на поединок?.. И впадать в подобный азарт, лишь бы… даже неизвестно, лишь бы что. Этот вихрастый мальчишка вытаскивает из Филиппа на свет темноту, о которой он и не подозревал, которой он не в силах противостоять…

А сам сопит напротив совершенно безмятежно. Будто Филиппу не придет в голову вот прямо сейчас взять и проверить — девчонка Хейл или нет.

Не придет, конечно.

Какое отвратительное доверие к окружающему миру.

___________

Глава 14. Но иногда

Но иногда меня охватывает жуткий страх: а вдруг я всё-таки не гений?

Джин Уэбстер. Длинноногий дядюшка.

Виконт Томас Эштон в очередной раз бездумно провел узловатыми от распухших суставов пальцами по вмятине на табакерке и затянулся трубкой, откидываясь на спинку кресла. Эти леди из него душу вытрясут со своим покровительством.

Они и прежде отличались надоедливостью и цеплялись хуже репьев, а уж теперь, когда в особняке по их настоянию сын Эдмунда Хейла… взялись кудахтать как наседки, носиться с ним по портным, будто он и не школяр вовсе, а девица на выданье.

Что школяру на балу надо? Всего-то сюртук поприличней да знать пару танцевальных шагов. Красный как свекла Хейл и тем не обладал. Так что Эштон-хаус превратился в совершеннейший бедлам, от которого укрыться оставалось только в кабинете.

Самое невероятное, что даже Филипп ввязался в этот фарс и предложил ради обучения танцам изображать даму. Филипп Эштон — даму! Что бы на это сказал Корнелиус Эштон, граф, узнай он, чем занимается его младший сын под попустительством его же младшего брата? Только вот у Томаса Эштона и жены-то не случилось, что уж говорить о детях. Филипп с идеальными манерами справлялся сам — Корнелиус вымуштровал сыновей так, что и в его отсутствие им не пришло бы в голову даже горбиться. Старший, впрочем, все при отце. А Филипп с детства бредил Просвещением, так ради renomèe его отправили два года назад вместо Барбадоса в Тринити.

И Томасу было велено опекать племянника, раз здоровье не позволяет виконту вернуться на государственный пост в колонии.

Томас Эштон устало почесал вспотевшую под париком макушку. Вздохнул, сделал глоток подслащенного рома и вскрыл ножом для писем первый конверт с бюро.

Предбальная суета, дом сходит с ума, но деловая корреспонденция не ждет.

________________

— Майлз, ну отчего вы так струсили?!. — уговаривала леди Сеймур, пока Мейзи, ухватившись за собственный шейный платок, держалась из последних сил, чтоб не лишиться ни одного из незамысловатых предметов одежды.

Ее привели к самому настоящего портному. Дорогому, такому, у которого одеваются сами леди Гвендолин Сеймур и леди Джанет Уиндермир. Это был шанс посмотреть Ньюмаркет, полный карет еще более, чем в их с Падди первый приезд. Полный дам и кавалеров, зонтов, музыкантов, туфлей, лавок со всякими диковинками…

И она бы смотрела на это все, разинув рот, но портной… Был усат, француз и держал в больших руках мерную ленту. Чтобы снять с Майлза Хейла личные мерки. Безо всяких потрепанных жюстокора и рубахи, за которые она так отчаянно цепляется своими тонкими пальцами.

Ведь там нельзя смотреть. И на штаны… нельзя. Ей не хватает в них того, что должен иметь каждый мужчина, согласно картинкам Orbis Pictus.

— Ведь вы не испугались ледышки Ньютона и поразили его знанием Писаний, так чем вам страшен мсье Совиньи?

Она вообще не думала, что это всерьез, что портной и для нее тоже. Портной, а не засахаренное яблоко на палочке.

— Это… — пискнула Мейзи, — это слишком, леди. Я лучше… возьму вон те, готовые, — ткнула пальцем наугад в витрину.

Еще она взяла бы платье. Вон то, темно-зеленое, со взрослым декольте, открывающим ключицы, и пышными как облака юбками.

И танцевать с Филиппом наоборот: он кавалер, она — дама, как полагается… И они бы говорили про Цицерона и про Вергиллия, и про природу света, и обо всем на свете.

Она бы спросила, что он думает про Соломонов храм. И про примулы по весне.

Филипп точно обо всем этом что-то думает.

И тогда, может, поцелуй случился бы настоящий. Первый настоящий. Потому что Падди не в счет. Он с Кембриджем немножко сошел с ума.

Ночи просиживает в библиотеке. Бубнит латынь. Которую всегда ненавидел. И смотрит на нее, словно она что-то плохое сделала.

А она просто счастлива наконец.

Сбил с ног на уроке фехтования… Ну что за увалень! Носится с ней как с вазой, а потом целует без разрешения и пирогом кормит… С ним все сложно.

Хотя она по-прежнему верит только ему. Но Филипп… это другое.

Снова увернулась от цепких рук леди. Мсье Совиньи недовольно двинул усами.

Да, они тратят его дорогостоящее время.

— Молодой человек не планирует шить костюм?

— Я всего лишь бедный школяр-сайзер, мсье, — взмолилась Мейзи Хейл на французском. — Как я смею надевать то, чего не могу себе позволить?!.

Брови мсье Совиньи подскочили, уважения прибавилось:

— Несмотря на бедность юный мсье говорит по-французски?

— Моя мать — француженка, — дернула Мейзи плечами. — Мсье, умоляю, спасите…

Мсье окинул ее странным взглядом с прищуром с ног до головы, задерживаясь там, где она надеялась ладонями и локтями скрыть наличие и отсутствие определенных вещей. Мейзи успела внутренне сжаться, но вдруг леди Уиндермир махнула веером и поднялась с кресла.

— Майлз, мальчик, пойми — мы хотим ввести тебя в свет. Сколько сайзеров начинали с нуля? Вот и твой гадкий патрон, Исаак Ньютон, теперь профессор.

— А твой отец был придворным врачом, — влезла и леди Сеймур, потрясая вторым подбородком и чуть растрепавшимся париком, — и водил дружбу с нашим королем Карлом. И ты будешь, поверь мне, мальчик мой.

— Давайте купим вот эти штаны, — твердо отвернулась от платья Мейзи, сдерживая вздох. — Рубаху я выстираю, и жюстокор почищу. А когда… — опередила она возражения женщин, — я стану водить дружбу с королем, тогда и пойдем к портному, как положено. Если стану…

Это она добавила уже еле слышно. Голова кружилась от всего происходящего. А вместе с тем оно пьянило, как дулайнский домашний эль из «Старого Гуса».

Мсье Совиньи подкрутил завитой ус и остановил волнующихся дам:

— Юноша прав — одеваться стоит по статусу. Я подберу ему подходящий костюм из готового платья. Дают ведь маскарад, не так ли?.. Идемте, мсье Хейл, не стоит дамам обозревать ваш тыл.

Дамы хихикнули, прикрывшись веерами, Мейзи вспыхнула от неожиданной вульгарности, а Совиньи вдруг, наклонившись к ее уху, прошептал по-французски:

— И не показывайтесь портным и художникам, мадемуазель, если хотите сохранить свою тайну.

___________

Едва дверь примерочной за ними закрылась, загнанная в угол Мейз прошипела то, что полагалось в данной ситуации — а вдруг еще не все потеряно?

— Что за грязные инсинуации, мсье!

Совиньи усмехнулся себе в ус и нехорошо прищурился:

— Не показывайте коготков, милочка, если вам нечем крыть, вот первый урок от француза французу. Я ведь легко могу доказать, что прав.

Мейзи похолодела. Она была с этим огромным мужчиной один на один в запертой комнате, и звать на помощь было невозможно, иначе… иначе крах всему.

А если не позвать… то что?..

— К тому же, вам все равно придется стащить с себя это тряпье. Вот давайте и посмотрим, инсинуации или нет.

Портной сделал шаг вперед, Мейзи отступила назад, снова цепляясь в собственный воротник. Прежде… прежде рядом был Падди, чтобы защитить.

Теперь Падди… разбрасывается непонятными поцелуями, сидит в библиотеке и все чаще оказывается где-то далеко.

А она одна. Бедняжка обреченно зажмурилась и просипела:

— Я… я расцарапаю вам лицо.

Но ничего не случилось, только колыхнулся воздух и ее обдало полное душного розового парфюма дыхание:

— Оставьте, — фыркнул Совиньи прямо над ухом, — развлекаюсь я в другом месте и не лишь бы с кем. Но это не значит, что вы не должны мне теперь, милочка. За молчание о вашем маленьком… секрете.

Насмешливый взгляд мерзавца опустился туда, где грудь не умещалась в бинтах от возмущения. Мейзи, глотая воздух ртом, вытаращилась на него только за тем, чтобы увидеть неприлично близкую наглую ухмылку. Взметнула искорежившиеся от напряжения пальцы к этому холеному лицу, сдерживая рвущийся наружу девичий крик ужаса и отвращения.

— Приношу свои извинения за оскорбление вашей веры в собственную неотразимость, — хихикнул Совиньи и отступил. — Вы меня не интересуете.

Мейзи никогда не задавалась вопросом, неотразима она или нет.

Но смеялся портной гадко. Будто душу грязной тряпкой недельной давности извазюкал.

— И что же… вам помешало выказать вашу осведомленность публично?.. — запинающимся голосом извлекла она из пересохшего горла.

Дернула платок, потому что дышать не выходило. Сделала шаг, другой — не к двери, конечно. Нечего этому подонку думать, что она, дочь Эдмунда Хейла и Элоди Моро — боится. Оперлась о балку в стене якобы расслабленно.

Переговоры.

— Мне ли вам рассказывать, как шатко положение француза в славной Англии, — усатый портной безразлично шагнул к полкам и начал вываливать их содержимое на пол: выкройки, бумаги, обрезки тканей, мотки ниток и лени. — Так что скандалы мне ни к чему. Смелее, я не кусаю руку, которая мне платит, мадемуазель. Вы ведь готовы платить?

— Я…, но у меня нет денег, я лишь бедный сайзер.

Мейзи пребывала в недоумении: чего же от нее хочет этот сумасшедший, раз не того, что подумалось сразу?..

Хорошо, что не того. Но все же?

— С двумя богатыми покровительницами. Насчет денег я с ними договорюсь. А вот вы, — при том Совиньи довольно конкретно ткнул в нее пальцем, — сделаете для меня кое-что иное.

— Иное?..

Мейзи сглотнула и потерла двумя пальцами висок.

— Придется состряпать для вас такой костюм, что скроет все… — мсье Совиньи бормотал себе под нос, обернулся, скользнув глазами по ее фигуре от головы до пят так, будто никакого жюстокора, штанов, рубахи и бинтов для него не существовало вовсе, — прелести вашей фигурки, милочка. Теперь это и в моих интересах тоже.

Мейзи невольно обхватила себя за плечи, не в силах унять крупную дрожь.

Смотрит он все равно липко!

— В ваших… интересах?..

Где же ты, Веснушка?.. Ты… ты так нужен. Мейзи все простит.

— Угу, угу… Вот это должно подойти, тут подогнать, тут расшить и присобрать…

— Вы… не сказали, что я должна буду сделать.

— Поверьте, я найду вам применение, — хохотнул портной. — Кембридж, королевский прием, Ньютон — придворные кумушки слишком громко расспрашивали вас о вашем господине — и у меня в таких кругах будет свой человек.

— Свой человек?.. Вы… папист?..

— О, милочка, только без громких заявлений! Я прошу лишь быть моими ушами, ничего сверхъестественного!

Может и не сверхъестественно, но противоестественно точно!

— Давайте я… — у Мейзи появилась блестящая идея, — лучше вам буду варить лекарства или настойки для укрепления… чего захотите.

— А наша девочка полна сюрпризов, — крякнул довольно Совиньи, становясь еще противнее. — Так ты еще и аптекарь?

— Спросите… спросите Джабеза Хогга, за мясными рядами в Кембридже у него аптекарская лавка. Думаю, он даст вам рекомендации. Я отлично варю солнечный свет от бессонницы.

Хоть бы получилось. Становиться ушами и своим человеком для того, кто замышляет что-то против короля… у Мейзи совсем иные интересы!

Кажется, заинтересовался.

— Непременно спрошу, — закивал Совиньи. — Полезный навык, благодарю, что просветила. Может, и пригодится. В ядах тоже разбираешься?

— В ядах?!.

— Не-ет, — засмеялся француз и погрозил вдруг пальцем, — не делай такое личико: донесешь на меня — и я расскажу о тебе, моя милочка. Зато если станешь делать, что велю — никто никогда не догадается, что ты не мальчишка, слово Жака Совиньи! Вот, наконец, нашел! Примерь-ка вот это. Мне ли незнакомо слово «идеал»?..

___________

Глава 15. Выглядит безумно

Выглядит безумно. Как и все гениальные идеи.

М.Руднева. Мирт. Истина короля

— Ты с ума сошла?!. — шепотом взорвался Падди МакПадрайг.

А как еще назвать предложение Майлза в новеньких башмаках с медными пряжками ограбить лавку портного за два часа до королевского приема?..

Она вернулась от портного вся какая-то горящая, и вовсе не блеском шелка на новеньком кремовом камзоле или белизной чулков из-под черных панталон.

— Все равно леди Сеймур и Уиндермир будут наряжаться до самого отъезда, — поспешно затараторила Мейзи, расправляя манжеты наружу, — а сэр Эштон-старший закрылся в библиотеке, и Фил тоже прихорашивается, хотя он никогда в этом не признается. Никто не прознает.

— Ради Бога, Мейз, зачем?!.

Она пожала плечами легкомысленно.

— Мне понравилось там у него одно платье.

— Платье?!.

— Зеленое, — подтвердила подруга и пояснила: — Оно мне просто так понравилось, но теперь я зла на этого Совиньи — ух, так зла, что сил нет! — и стащить его на прием теперь можно с чистой совестью.

Страшно думать, чем ее разозлил портной. Но «тождественности суждений», о которой написано в книжке про Аристотеля и о которую он едва язык не сломал, тут нет никакой.

— Мейз, ты мальчишка. Платье тебе ни к чему. У тебя вот… жюстокор зеленый теперь.

— Я только переоденусь в девушку и станцую с Филиппом. Леди Уиндермир говорила, что король любит маскарады, и часто кто-нибудь приходит в маске. Так что все путем, меня не раскроют. У Совиньи масок — выбирай не хочу.

Падди зажмурился и тряхнул головой.

— Мейз, он подобрал тебе отличный костюм, сейчас ты куда больше похожа на парня, так что ты должна быть бла…

— Думаешь, он это за бесплатно?!. — зло выпалила Мейзи, вставая на носочки, чтобы выпалить это прямо ему в лицо. — Ладно, не хочешь — я сама…

«За бесплатно»?.. Падди успел поймать ее за руку.

— Но ведь леди платили?..

В глазах у нее переливались злые слезы отчаяния.

— Веснушка, ты дурак! Портные с чем работают?

— Ну… с тканями.

С чем еще?.. Он с портными и не знался никогда, сам себе все чинил, как только мать иголку с ниткой в руках держать научила. А это давно было.

— С человеческим телом! Он все… — Мейзи всхлипнула и вырвала запястье. Потерла обиженно: — Все знает.

И выбежала в сад через черную дверь.

Он все знает! Во дурак! Падди хлопнул себя по лбу и бросился следом. Учи латынь учи неделю, а в голове все коровы.

«Не за бесплатно».

Да он всю лавку этому мерзавцу дотла спалит, если он хоть пальцем посмел тронуть Мейз! И в платье закатает. В зеленое!

_____________

— Так этот портной, получается-то, что — папист?

Падди удалось удержать неугомонную Мейз в Эштон-хаусе, и теперь они вдвоем сидели на тюке сена в конюшне, подкармливая всхрапывающего вороного жеребца. Того, который на скачки. Дворецкий Тернер, конечно, рассердится и выдумает наказание, но Мейз важнее наказаний.

Папист!.. Это же опасно!

— Представь… — Мейзи сунула под бархатные губы коня длинную травинку и завороженно следила, как тот ее последовательно зажевывает, — хотя, конечно, ты тоже…

— Я?!.

— Ты ведь ходил на подпольные католические мессы вместе с мамой с детства. Как и половина Дулайна.

— Но это другое! Это… просто традиции предков!..

— Я так поняла, что для закона нет разницы, католик или папист. Говорят, мою маму до моего рождения тоже обвиняли, потому что она из Франции… Мою маму, подумай только! Разве она на Совиньи похожа?!.

— Но твою маму тогда спас мистер Ривз? Может, ему написать?

Мейз вздохнула, покручивая волнистый кончик свесившегося вперед собственного хвоста. Снова посмотрела в черные влажные очи скакуна. Вздохнула еще раз.

Падди отвернулся и тоже протянул травинку Вороному. Потому что больно на нее смотреть. Такую свою и такую недоступную. Теперь ему не достаточно, что она просто сидит, прижавшись теплым боком к теплому боку и иногда касается рукавом его локтя.

И пахнет даже теперь придворными парфюмами. Сегодня ее представят королю. А он… продолжит убирать грязные тарелки со стола набитого Цицероном индюка Эштона, чистить его башмаки. И смотреть, как он крутит счастливую Мейзи в зеленом платье от Совиньи.

Кулаки и челюсти сжались сами собой.

— Он в Корке. Или в Дублине… — даже не поворачиваясь, Падди знал, что она сморщила лоб и в задумчивости почесала между продольных морщинок. — Не знаю. Но в Ирландии — что он может? И если мистер Ривз прознает про Кембридж, всему конец… — Мейзи грустно повозила начищенным башмаком по земляному полу, оставляя беспорядочные борозды. — Веснушка, а так все хорошо ведь было!.. Ну, почти. Все поверили, и никто не раскусил, даже после урока у мастера Феннера, и у Ньютона так интересно, и он даже два последних дня отвечает кивком на мое «доброе утро», а Тистлкомб позволяет дискутировать, и у нас с Филом прямо-таки баталии, а еще я узнала, как развалилась Римская империя… И теперь что… из-за какого-то портного… все?..

Она всхлипнула и уткнулась в его плечо. Падди в ответ обнял, погладил по спине. Тихо усмехнулся, глотая непролившиеся слезы обиды. Старая добрая бедовая Мейзи — как на нее сердиться? Волосы у нее пахнут по-прежнему полем и солнцем.

Пожурил мягко:

— Только вот красть платье — это ведь делу не поможет, Мейз.

— Я знаю… Но что делать, Падди?..

И поднимает на него лицо с покрасневшими глазами, какого Филиппу и не увидеть никогда. Что ему остается, как не отереть слезы со щек ладонью и не уверить, что все будет хорошо, хотя спросить некого, и помощи попросить тоже, и доказательств никаких, а если бы и были — к кому идти?..

К кому ходят, если пахнет изменой? И есть ли ему дело до измены, ведь Англия Ирландии хуже злой мачехи?..

И страшных беспорядков по дороге они видели немало.

— Ну, что-то придумаем. Этот Совиньи… он чего потребовал сейчас?

— Сейчас ничего… Сказал… «милочка, когда придет время отдавать должок, я с тобой свяжусь». Страшно… — последнее Мейзи уже прошептала, пряча лицо у него на груди. — Что он попросит… А вдруг… короля отравить?!. Я же про яды знаю… Сама сболтнула… Теперь понимаю, как глупо…

— Ну, — заявил Падди оптимистично, — если сейчас ничего — тогда сейчас и не переживай. Тебе — вон — вообще, королю скоро представляться. А такими распухшими представляются разве-то? Давай… из поилки умойся и пойдем. Все будет хорошо, Мейз.

— Обещаешь?..

— Обещаю.

Он встал и потрепал коня по холке. На самом деле Падди ведь понятия не имеет, сможет ли сдержать обещание. Но слов на ветер Падрайги не бросают.

_____________

Леди Уиндермир, конечно, не ошиблась, сказав днем Мейзи, что «двух часов, мой мальчик, чтобы подготовиться к королевскому приему — это слишком мало!».

Даже четырех часов оказалось мало для того, чтобы уложить их с леди Сеймур парики, затянуть корсеты и выбрать, какие бриллианты подходят к кружевам и тафте. Кто бы вообще знал, почему они вообще делали все это в Эштон-хаусе. Судя по лицу Томаса Эштона, он задавал себе тот же вопрос, а уж если он не знает, то откуда знать Мейзи?

Впрочем, суровый дворецкий Тернер, кажется, держал ситуацию под контролем. Раздавал повеления слугам направо и налево, и Падди тоже быстро исчез из виду. К Мейзи большому сожалению.

На виконте был сегодня другой парик и слой пудры. Филипп тоже напудрился и сиял камнями, будто пещера фейри.

Майлз Хейл, к счастью, был беден и ничего этого делать был не обязан. И еще он был мальчиком. Хотя «ему» хотелось бы попробовать как это — носить корсет и так восхитительно шелестеть нижними юбками.

Но в суете сборов на него и его распухший таки нос никто не обратил внимания. Даже Тернер. И к сумеркам, когда они прибыли в загородный дворец короля, слезы и Совиньи были забыты.

Эштоны гарцевали где-то снаружи верхом к восторгу дам, а Мейзи делила с оживленными и расфуфыренными леди карету, олицетворяя собой то самое смирение, к которому взывал преподобный Толлемаш.

И то и дело задерживая дыхание от волнения. За тонкой занавеской мир, казалось, сиял. Он пах лошадьми, духами, ароматами благоухающих вечерней свежестью цветов и дерева.

Факелы горели вдоль подъездной аллеи ярче звезд. Кареты тянулись одна за другой, на сколько хватало глаз. Лакеи в ливреях открывали дверцы, а леди одну за другой вытащил с идеальнейшей галантностью Филипп.

Черный расшитый серебряными нитями и мелкими камнями камзол сидел как влитой, и был он похож в своем совершенстве не на человека, а на один из античных бюстов, которыми заставлен кабинет профессора Тистлкомба. Филипп похож, не камзол, конечно же. Если бы только смыть еще эту белую пудру и высокомерно вздернутые кончики губ, с которыми он взирает на мир, Падди и нее.

Она и не заметила, как осталась в карете одна, оглушенная смехом, голосами, музыкой, конским фырканьем и всем этим блеском.

— Хейл, ты собираешься выходить? — шикнул на нее Филипп. — Или собираешься жить в карете, как Диоген в бочке?

Мейзи вздрогнула и буркнула в ответ:

— Если это поможет мне стать мудрым, как он, то да.

И выбралась на свет, едва не скатившись со ступенек. Филипп, кажется, едва не протянул ей руку, как леди. А она едва не взяла. И потому вот оступилась. Локоть ее подхватил лакей в расшитой золотом зеленой ливрее.

— Падди?!.

Он улыбнулся, хотя, кажется, сам нервничал так, что уголки глаз дергались. И тоже манжеты ведь, и выправка, и рыжина его просто горит на фоне этого оттенка. Мейзи так и задохнулась от восторга, что он пробрался на бал.

— Осторожнее, Майлз.

— Падрайг, не забывай, здесь он тебе не Майлз, — недовольно прискрипел Филипп. — Я не для того согласился тебя взять, чтобы…

— А ты, Фил, не забывай, — влезла Мейзи, — что Цицерон говорил про тиранов.

Филипп дернулся, как от пощечины, и, казалось, под своими белилами побледнел.

— Мы уже это обсуждали, Хейл. «Где существует тиран, там не просто дурное государство, а вообще не существует никакого государства» — это о политике управления, а не об обращении со слугами.

— Вот именно, что обсуждали. Политика управления везде один зверь: что в Англии, что в Эштон-хаусе. И позор тебе, что не понимаешь таких вещей.

— Хейл, мальчик!

Леди Сеймур, обернувшись, ласково звала ее с верхушки лестницы. Мейзи победоносно ухмыльнулась в сторону Эштона, подмигнула Падди и поспешно застучала каблуками башмаков по ступеням из белого мрамора. Может, и хорошо, что она без платья. С таким снобом чтоб!..

____________

Вообще — Филипп Эштон был взбешен, хотя и держал себя в руках. И улыбался, как и положено, щебечущим шуткам глупеньких дам, и попивал кларет отменного качества из хрустальных бокалов, и ожидал, как и все, его величество короля.

Дурак Падрайг. Если б один из лакеев не подвернул ногу так не вовремя… Впрочем, Филипп уже не был уверен, что это не ирландец ему помог. Потому что-то, как обрадовался ему Хейл, и то, как тот захорохорился в ответ… трудно здесь не усмотреть умысел.

На кой Падрайгу вертеться с золотыми подносами под носом у Хейла?.. Который не девчонка, а просто заноза в заднице… Филипп ужаснулся внутренне тому, что использует столь просторечное выражение, но… ничего иного в голову не шло, несмотря на умело поддерживаемую беседу о скачках вчерашнего дня, на которых он не присутствовал.

— Его Величество Карл Второй, милостью Божией король Англии, Шотландии и Ирландии! — объявил наконец церемониймейстер о появлении того, кого ждали все собравшиеся, и разговоры, музыка и гул мгновенно стихли.

И в своей очереди леди Уиндермир и Сеймур отправились на поклон к государю, окруженному спаниелями и свитой. Бледного Майлза они тащили с собою.

Так что Филипп приготовился посмеяться с деревенщины Хейла, что посмел попрекать его Цицероном и ощущаться при близком контакте мягким, как девчонка.

Ни одна девчонка не может обладать столь гадким характером, как школяр Хейл.

— Ваше Величество, позвольте представить вам Майлза Хейла, нашего с леди Уиндермир подопечного, — на весь притихший зал объявила Гвендолин Сеймур. — Студент Тринити-колледжа в Кембридже, сайзер при Исааке Ньютоне, сын вашего верного слуги Эдмунда Хейла.

— Хейла?.. — эхом повторил король. — Эдмунд Хейл… что-то знакомое…

И прикоснулся ко лбу, пытаясь припомнить.

— Мой отец служил при дворе во время Великой Чумы, ваше величество, — звеня напряжением, выкрикнул Хейл, вытягиваясь по струнке.

Да, Филипп что-то такое слышал от дяди.

— А, сумасшедший Хейл! — воскликнул Карл Второй. — Он еще мылся каждую неделю! Я же услал его в Ирландию. Что, он еще жив?

Майлз покраснел, а Филипп едва справился с рвущимся наружу злорадством. Раз у него отец сумасшедший, то чего ждать от сына? Только ведь из деревни умудрился приехать всего неделю назад, а уже стоит перед троном короля. И говорит… как с равным.

Краснее свеклы.

— Конечно, жив, ваше величество… Мыться полезно, согласно утверждению восточных врачей. Я продолжаю его традицию.

Король расхохотался, а вслед за ним и свита, и зал. Таковы правила хорошего тона: король не может смеяться один. Да и малявка Хейл и вправду смешон. А стоит, несгибаемый такой. И губы кусает. Вот правда — девчонка.

Которая не ломается. И уважать ведь стервеца хочется за такое.

— Значит, ты теперь при Ньютоне служишь? Он по-прежнему забывает обедать и прогоняет слуг взашей?

— Я стараюсь напоминать ему, ваше величество, — скромно потупившись, ответствовал Хейл. — Иногда у меня получается.

— Смешной какой… — прошептала девица Рассел девице Чаррингтон прямо у его уха.

И в этом «смешной» скрывался неприкрытый… интерес.

— Сын своего отца, — неожиданно довольно подытожил король, снова взрываясь смехом, и девицы с облегчением последовали королевскому примеру, как и все присутствующие. Филипп улыбнулся одними уголками губ.

— Как вы находите двор, Хейл? — между тем, поинтересовался король, превращая хохот в тишину. — Хотите служить у меня, подобно вашему отцу?

Только спаниели лаяли. Но неожиданно рассудительный ответ Хейла все равно был слышен всем:

— Ваш двор… блистает, ваше величество. Иногда мне кажется, что ярче знаний, которые я имею честь получать в колледже, но… errare humanum est. Людям свойственно ошибаться.

— Умник, значит, — с одобрением подытожил король. — И умеет отказать, не сказав слова «нет». Учитесь, господа — в столь юном возрасте. Что расскажешь нам о Ньютоне, Хейл?

— Ну… — малявка почесал затылок. Прямо при короле! Нахмурил нос и сообщил: — Некоторые полагают, ваше величество, что профессор разговаривает с Господом через математику и очень сердится, когда Господь отвечает недостаточно быстро.

Взрыв смеха.

— Но зато Господь не сердится на профессора, потому что открывает ему тайны мироздания. Например — откуда берется свет.

— И откуда же?

— Это еще не точно… Я не все лекции успел посетить, ваше величество. Но точно знаю, что истинный цвет света — не белый, а радуга.

Двор ахнул от удивления, а Филипп усмехнулся. Да, все верно, но почему это говорит сельский выскочка, который от горшка два вершка?..

— Хейл, присоединитесь к моей свите, мы собираемся выйти в сад и насладиться театральным выступлением, — сказал король. — Леди Сеймур, леди Уиндермир — можете остаться рядом с вашим подопечным на этот вечер.

Леди, только того и ожидавшие, заохали, выражая свои благодарности. Филипп жестом подозвал Падрайга с подносом и схватил еще один бокал кларета.

Раздражает.

___________

Глава 16. Быть может

Быть может, как благоразумный человек, он предпочитал знать только то, что ему должно знать, и верить только тому, чему выгодно верить.

А.Дюма. Граф Монте-Кристо.

Фух. Мейзи, конечно, где-то там рядом с королем и свитой, и только этого не хватало после шантажа портного, но… выглядит она довольной. Шутит напропалую, рассказывает про Кембридж, наслаждается жизнью. И пока оно так… волноваться не стоит.

Падди убрал со лба прилипшую от пота прядь — жарко в ливрее, но что поделаешь — и поставил в траву последний стул с телеги. Представление тут будет, вон и сцена, и актеры. Светло от факелов, как днем.

И вдруг его кто-то тронул за локоть.

— Падди?!. — радостный девичий голос прозвучал совсем нежно и близко. — Это правда ты?!.

Падди обернулся и обомлел.

— Джульетта?..

Белокурая Джульетта-которая-Бриджит рассмеялась кристальным смехом, отклонив изящную головку назад. Одета она была сейчас донельзя нарядно, не хуже всех этих местных дам.

— Нет, ну смешной какой… Джеро, идите сюда! Посмотрите, кто здесь! Нет, я и не думала, что ты отказался от Лондона потому, что служишь во дворце! Да кто бы подумал…

Незнакомец в черном, переодетый теперь в роскошное синее, радостно и тяжело хлопнул его по плечу:

— Вот так встреча, парень! Так ты у самого короля лакеем?

— Ну, не совсем у короля-то…

— Вот видишь, Джеро, а ты говорил, что он из-за несчастной любви, — укорила хозяина труппы Бриджит, — а он из-за службы.

— А любовь твоя где?

Падди не собирался им говорить. Но невольно оглянулся на приблизившуюся среди стайки юных девиц Мейз. И в тот момент она тоже посмотрела в его сторону и подмигнула. А потом увидела актеров, споткнулась и побледнела.

— Быть не может! — воскликнула Бриджит, и Падди едва успел перехватить вытянутый в сторону Мейзи палец. — Это же она… он…

— Хейл, — весело окликнул Мейзи король, — девушки говорят, что ты поешь?

— Ну, я… — промямлила Мейзи, не сводя полного ужаса взгляда с Бриджит и Джеро, — случайно ляпнул… Не так, чтобы хорошо…

— Вы даже не представляете себе, насколько хорошо, — еле слышно пробормотал Джеро.

— Ах, Хейл, а расскажите еще про Ньютона? Ходят слухи, что он практикует магию, и как посмотрит — так испепелит! Это правда?

На каждом рукаве у Мейзи висело по заглядывающей в рот девушке.

— И никто ее еще не раскрыл?.. — вполголоса пораженно поинтересовался Джеро.

Падди плотно сжал губы.

— Только… портной.

— А, да… Портной.

— Умоляю, Джеро… молчите. Бриджит… что угодно просите, только не выдавайте ее… Это же позор, изгнание…

— Тогда хочу, чтоб ты на мне женился, — сказала Бриджит.

Падди икнул. А девушку расхохоталась и ткнула его локтем.

— Ой, видел бы ты свое лицо!

— Бридж, это вообще не наше дело, — проворчал Джеро, — и для твоих шалостей не время. Люсия лежит с горячкой, и мы остались без музыки.

Мейзи протолкнулась к актерам, так и не отделавшись от провожатых. Бледная, но серьезная. Услышала последнюю фразу и глухо предложила:

— Я могу сыграть.

— Ох, и споете?.. — захлопала в ладоши одна из девушек.

Содержимое ее декольте едва не вываливалось наружу, когда она так наваливалась на руку Мейз. Гадость, и как они тут так ходят и считают себя набожными людьми.

— Мальчик полон талантов, — промурлыкала леди Сеймур, обмахиваясь перьевым веером. — Как я была права, что он станет украшением этого сезона.

— Нет… — сглотнула Мейзи. — Петь я… не мастак. Голос ломается, не хочу мучить ухо его величества.

И поклон королю. Падди сделалось дурно. Вот почему она родилась такой, чтобы ходить по острию ножа?.. И он… родился рядом.

Ее отец помог ему явиться на свет, а через четыре месяца пришла на свет Мейз. Они были обречены расти вместе.

И вот на это все — тоже.

— Хорошо, — быстро сказал Джеро. — Ваше величество, вы позволите?

— Конечно, — великодушно махнул рукой Карл Второй и почесал голову своему ближайшему псу.

Такому же кудрявому в длинных ушах, как и парики присутствующих.

— А вы, — прошипела Мейзи Джеро и Бриджит, карабкаясь на сцену, — в обмен промолчите обо мне.

Без Мейзи его жизнь была бы спокойна и скучна. И пожалуй… будь Падди в состоянии выбирать, он все равно выбрал бы ее, Кембридж и кончик ножа.

Так, может, проблема и не в ней вовсе?

__________

Филипп Эштон с трудом сдерживал победную улыбку.

Да, сыграл Хейл на мандолине так, что ноги не только у актеров плясали по подмосткам. Он собственными глазами видел, что каблуки короля — тоже. И искры в глазах.

Дамы влюбились поголовно в бедного сайзера при Ньютоне, сына легендарного доктора времен Великой чумы, сбежавшего в Ирландию. И клялись начать мыться раз в три дня — ежедневно, как Хейл, все же слишком. Оказалось, что в свое время леди Уиндермир и Сеймур и половина двора так же вздыхала по его отцу.

Даже с легендой повезло! Филипп не мечтал об известности (гораздо важнее вес в обществе), но все же такой успех за один вечер — это было слишком.

Только Хейл, кажется, им не наслаждался. Бледный до синюшности, он то и дело посматривал на портного Совиньи, который торчал своим высоким ростом из толпы. А потом на Падрайга. Немного на короля. И снова на портного.

Филипп бы и не понял, что на портного, если бы и тот не смотрел с прищуром, как кот на мышку. Что же связывает этих двоих?..

Играл Хейл как бог. Или все же богиня? Он бы его припер, пожалуй, к стене и проверил. Слишком уж зудит эта тайна надоедливой мухой. Или прокрасться в комнаты Ньютона и проверить, когда этот дурак моется каждый день. Тогда все будет ясно и дело с концом.

Впрочем, вряд ли его глаз выдержит подобное зрелище.

Но, едва пьеса закончилась, Хейл булькнул рвотой и скрылся в актерской тележке. Очаровательная Джульетта сообщила королю, что мальчика стошнило от обилия впечатлений.

И это было великим триумфом. Потому что всем известна эзопова басня о зайце и черепахе. Зайцы падают в траву так же быстро, как звезды в августе. А черепахи выигрывают.

Он пригубил кларет из бокала, чрезвычайно довольный собой. И даже не стал дергать Падрайга, что верным псом торчал у актерской кибитки.

___________

Мейзи было плохо. Очень плохо. Хотелось спрятаться под одеяло, чтоб не было усов Совиньи и быстро утомившего любопытства короля, настырных дам, что прижимались со всех боков совершенно неприлично — хорошо, что Совиньи предвидел такое и вшил в панталоны специальную штуку, будто мужскую, и это неудобно до жути — а у них-то не вшитое, и как ходят — зато… Зато не догадался никто.

И спеленал портной ее под рубахой туго очень. От волнения хотелось орать песни котом на крыше, и потому вмещаться в мужские пределы было все сложнее.

Особенно под немигающим взором ухмыляющегося француза.

Хотелось рыдать. И проснуться дома, выпить мамину настойку, забыть Кембридж как дурной ночной кошмар, похожий на папины. Мама поет ему песни, и все проходит…

Но для нее теперь это не действует. Тринити ей теперь дом. И Ньютон вместо мамы.

Она сама хотела…

Хорошо, что актеры сдержали слово и не стали раскрывать секрет. Более того — Бридж, Джеро и остальные надели маски и разошлись в виде гостей на прием. Король дозволил — представление ему пришлось по душе.

И тогда… чтобы сбежать… Чтобы никто не пристал по дороге, чтобы… Она это и придумала.

В конце концов, Мейзи всегда действие предпочитала страданию.

Просто платье, которое лежало возле забывшейся больным сном Лючии, тоже было зеленое. И маска имелась, привязанная к рукаву, похожая на клюв диковинной птицы. Цыганка Лючия тоже собиралась потанцевать на королевском балу, но так не вовремя заболела.

— Я завтра пришлю тебе трав от Хогга, — невесомо поцеловала Мейзи спящую женщину в потный лоб.

И стянула с сундука платье.

____________

Он и забыл свое глупое желание прожить несчастные буколики Вергиллия.

Потому что любовные страсти — это глупо, и как могло ему показаться нечто иное? Все влияние дрянного мальчишки. Представление о смерти идиота Ромео доказало, что бывает с влюбленными, совершенно наглядно.

И прочистило Филиппу временно помутившиеся мозги.

Погода этим вечером стояла мягкая: жара спала, и не желалось то и дело промачивать горло стаканом розового лимонада или ослабить шейный платок, расстегнув булавку. Король пребывал в добром расположении духа, и улей придворной жизни копошился вокруг него с восторгом. Леди Уиндермир находилась там же и не пыталась свести его с очередной дальней бедной родственницей. Даже Хейла вот подвел желудок и, вопреки обыкновению, назойливая малявка исчезла из поля зрения.

Данное обстоятельство радовало более прочих.

Это на диспутах с ним неплохо размять голову. Но в жизни Хейл — сплошная катастрофа.

Филипп неторопливо прогуливался по освещенной факелами аллее вслед за кучкой придворных, слушая вполуха разговор о лошадях, на которых его величество намеревался испытывать удачу на завтрашних скачках.

Вороной дядюшки в их число не входил, но Филиппу было все равно.

Ньюмаркет жил скачками.

В Лондоне обсуждали парламент. В Кембридже спорили о древних авторах. Здесь же человек мог приобрести герцогство, потерять состояние или прославиться на всю Англию исключительно благодаря лошади.

Король лошадей обожал.

Филипп же предпочитал наблюдать за людьми.

Лошади честнее. Это обстоятельство делало их значительно скучнее.

Филипп остановился у ближайшего заполненного свечами шатра, отщипнул винограда и привычно окинул взглядом собравшееся общество. Здесь какой-то прыщавый юнец пел балладу ломающимся голосом. Он не пощадил ухо слушателей, в отличие от Хейла.

Филипп поморщился то ли от неприятного звука, то ли от навязчивой мысли, и побыстрее отошел. Туда, где леди смеялись, господа кланялись, а кто-то пытался протиснуться поближе к королю, чтобы блеснуть шуткой.

Только Хейла им не превзойти сегодня.

Да что ж он не сходит с языка!

Филипп не завидовал. Просто общество обладало отвратительной привычкой восторгаться новизной, это так вульгарно. Появись сейчас при дворе ученая обезьяна в парике, через два дня ее тоже начали бы приглашать на ужины.

Особенно — если бы она цитировала Цицерона или Священное Писание. При мысли о Цицерона заболела голова. Он и Цицерона теперь без содрогания читать не сможет. Мир не будет прежним.

Кроме этого дарованного небом и тошнотой ирландца вечера.

Из павильона доносилась музыка. Потанцевать и развеяться?.. Только с кем?..

И тут его взгляд наткнулся на невысокую изящную незнакомку в зеленом платье и птичьей маске: за огромными павлиньими перьями и очертаний лица не разглядеть. Вела себя девица как разведчик: двигалась рвано, от куста роз к кусту жасмина, то и дело спотыкалась о собственный слишком длинный подол, поправляла маску. И направлялась к павильону. А еще — тащила какой-то узел.

Несмотря на презрение к обществу, Филиппа охватывало шутливое благостное настроение. Он и не припомнил бы, когда с ним в последний раз случалось такое. Впрочем, просто и Хейла в его жизни прежде не случалось.

А теперь он лежал с коликами желудка в актерской повозке, и до утра Филипп Эштон был свободен, как мартовская комета. Даже для приключений.

Незнакомка явно из актерок: можно и поразвлечься.

— Смертным глазам не суждено узреть ее истинный облик, — процитировал Филипп Гомера, подхватывая девицу под локоток, — ее поступь выдает в ней неземное создание.

Незнакомка вздрогнула всем телом, повернулась, вырывая острый локоть, схватилась за маску, раздвигая синие глаза перьев, и вдруг с облегчением отозвалась, опуская свою ношу:

— Ах, это вы.

Настала очередь Филиппа отступить.

— Мы знакомы, прелестная незнакомка?

Девушка тихо, но искренне прыснула в кулачок. И ему понравилось, как звучит ее смех.

— Вы сами себе противоречите, милорд. Как мы можем быть знакомы, если вы же и называете меня незнакомкой?..

— Так исправьте же это досадное положение, — потянулся Филипп к ее руке, но девушка спрятала ладони за спиной и задорно ответствовала, задирая голову:

— А если не захочу?

Забавная. И да — он точно захочет с ней развлечься. Но не так, как с девушками Пинча. С этой интересно разговаривать.

— Чего же вы хотите?

Она задумалась на мгновение, а потом пожала плечами, и рукав платья слегка сполз, обнажая белизну худого плечика — одежда явно была незнакомке велика.

Следовательно — ей не принадлежала.

— Танцевать с вами, — откровенно призналась незнакомка и протянула руку.

Вот это да.

— Только при одном условии, — он и протянутых пальцев не успел коснуться, а она — уже условия!

И отдергивает руку обратно за спину.

— Условии? — поразился Филипп, не представляя, куда деть руку теперь.

Схватился за баллюстраду.

— Вы пойдете вон к тому фонтану и умоетесь. Пудра на вас смотрится смешно. И парик снимите. Без них вы почти Аполлон. Дражайший милорд.

Последнее она произнесла насмешливо, но опешивший Филипп мог бы поклясться, что про Аполлона девушка была серьезна.

В голове так и пронеслось из треклятого давешнего буколика:

Появил­ся Сам Апол­лон: «Что безум­ст­ву­ешь, Галл, — гово­рит…

В будущем Филипп Эштон себе этого не простит, конечно, но он послушался девушки в маске и платье с чужого плеча. Чтобы только станцевать с нею.

Будь благословенна прохлада чистой воды на коже! Снял парик, повесил прямо на баллюстраду и ухмыльнулся:

— Но это уже два условия. Следовательно, теперь я должен вам танец, а вы мне — желание.

Так вот как пахнут приключения, в которых то и дело варится Хейл. Как же весело!

— Посмотрим, — не менее весело блеснула глазами незнакомка в павлиньей маске.

___________

Глава 17. Все делают глупости

Все делают глупости — такое бывает. Но когда ты делаешь глупости, важно то, как ты справляешься с последствиями. Это главное.

Из т/с «Дамы семьи Гилмор», 2000.

Она разговаривала с ним. Не о Цицероне, разумеется, и не о примулах. И даже не о Соломоновом храме.

Это было бы слишком по-кембриджски.

Впервые в жизни Мейзи не интересовало ничего серьезного и фундаментального. Она болтала совершеннейшую ерунду, что в голову взбредет, не обремененная логикой и глубиной смысла, играя словами, как мастер Феннер шпагой. Какая жалость, что это разные навыки.

Иначе она тоже стала бы мастером.

И не меньшая жалость, что без трех месяцев шестнадцать — это слишком рано для любви. Она еще ничего не успела, чтобы влюбляться.

Впрочем, Кембридж займет четыре года. И после выпуска ей будет девятнадцать. Вполне подходящий возраст, чтобы любить. Так что можно и пофехтовать…

Потому что Филипп ей очень, очень нравится!

— Нет, высокочтимый милорд, дозвольте с вами не согласиться, — они, взобравшись на крышу и свесив ноги в сияющую огнями аллей пустоту, общались на высоком языке Вергиллия, что доставляло обоим наслаждение не меньшее, чем наивысшая высота. — Вы говорите, что умереть от любви глупо? А разве жить без нее — умно?

— Разумеется, — фыркнул Аполлон и засунул за щеку виноград.

Они протащили сюда его целое блюдо, и Мейзи учила Эштона плеваться косточками в придворных. Нехорошо, конечно, но те, щурясь в темноту, все равно не могли рассмотреть их на крыше.

Наградой было то, что она услышала, как Филипп Эштон хрюкает, сдерживая хохот.

И античные боги могут быть людьми. Снизойдя на землю. Или крышу.

Очень красивыми людьми.

— Тогда почему вы выглядите счастливым только сегодня?

— А откуда прекрасной незнакомке знать, как я выгляжу в другие дни?

Ах! Подловил! Но как же чудесно заходится от того сердце.

— Вероятно, вы мне снились?

— Несчастливым? — что за дивный прищур!

— Как родовой портрет. Вам не кажется, что художники рисуют их на стекле?

Она видела его портрет в Эштон-хаусе. Такой же сноб, как в жизни. Мейзи набила рот виноградом и едва не сжевала попавшее туда же перо с маски Лючии.

— На стекле? — удивился Филипп.

— Да, а вы так никогда не делали? — с набитым ртом говорить было неудобно. — Накладываете чистый лист бумаги на рисунок, прикладываете к стеклу и копируете.

— И зачем вам это?

— Ну… не у всех же были фамильные фолианты, как у вас. Текст копировать незачем, но вот рисунки…

Мейзи спохватилась — едва себя не выдала! — и плюнулась косточкой. Оба с Филиппом они перегнулись вперед, чтоб проследить траекторию ее падения.

Промазала. Проверила маску, что попыталась съехать.

— Зачем вы носите маску? — тихо спросил Филипп.

— А вы?

— Я?!.

— Пудра и парик, по-вашему, не маска?

— Это приличия!

На балкон прямо под ними, хромая, вышел Филиппов дядя. К ужасу замершей Мейзи, Филипп тут же достал языком из-за щеки пару косточек и прицельно плюнулся.

Должно быть, он не очень дядю жаловал.

— О, я заметила, милорд. Вы невероятно приличный человек.

Виконт Томас Эштон не отреагировал на жалкую картечь сверху, только развернул какую-то бумажку и взялся читать при скудном свете.

— Я точно попал ему в парик, — прошептал взбудораженный собственным хулиганством Фил. — А он даже не почувствовал!

— Видите, как хорошо, что вы сняли свой, — серьезно шепнула Мейзи, двигая его плечом.

И оба заговорщика захихикали. Томас Эштон вздрогнул, прислушиваясь, настороженно оглядываясь по сторонам, так что пришлось срочно делать ноги, пока их не обнаружили.

И очень удачно в одном из коридоров запыхавшаяся Мейзи отстала от Фила и свернула в другой грохочущий эхом закоулок. Как ни хотелось подурачиться с Аполлоном еще…, но наверняка скоро хватятся Хейла, и что тогда?..

Она все же не девушка в маске, а школяр… Зато через четыре года…

Мейзи юркнула в какую-то приоткрытую дверь и спряталась за занавеской, унимая бешено бьющееся сердце.

Как это было прекрасно и весело!.. Она будет следовать за ним на каждый прием и не даст забыть о себе, а после выпуска снимет маску и…

— …разделить страну?

Раздались шаги, в ту самую дверную щель, в которую она только что протиснулась, вошел человек и тихо прикрыл ее за собой.

— Вас слышно в коридоре, господа, — заявил вошедший.

И Мейзи узнала голос самого Совиньи. Поджилки затряслись от ужаса; она срослась со стеной.

___________

— Добрый вечер, Совиньи, — услышала Мейзи второй смутно знакомый голос. — Вы хотя бы призовите этих сумасшедших к рассудку. К чему нам нынче смута, господа?

— Поздно вы вспомнили про смуту, Эштон, — насмешливо отозвался третий человек. — Страна уже давно разделена, всегда была.

Мейзи перестала дышать. Эштон!.. И… заговор?..

Если здесь Совиньи, то точно заговор!

Из-за тяжелой портьеры она видела только полоску света на паркете и чужую колышущуюся тень.

— Так не в том ли наша задача, чтобы ее предотвратить?!.

— Нельзя сделать омлет, не разбив яиц.

— Вот уж верно, — усмехнулся Совиньи. — Было бы о чем беспокоиться, старик. Ни одна страна не едина, ни один король не безгрешен. Уж поверьте французу. Вы-то — не ваш протеже, а идеалист из вас, как из мальчишки.

— Черт возьми, причем здесь сын Хейла?

— Он звезда этого вечера. И я шил ему костюм. Не нервничайте, Эштон — для сердца вредно.

Мейзи облизала губы. Она четко представила, как портной пожал своими могучими плечами, а дядюшка Томас Эштон чешет под париком, скрывая возмущение.

Он тоже в ловушке… Или нет?

Кто-то нервно прошелся по комнате, задев плащом ее портьеру. Мейзи вжала живот, но слишком длинный подол платья едва не выскользнул наружу. Судорожно потянула его на себя.

Только… этот кто-то там и остановился и… наступил на него.

— Однако, насколько я помню, вы ведь тоже против паписта на троне, Эштон? А Яков — единственный законный наследник. Не верите же вы, что Карл назовет наследником Монмута?

— Карл пока не выглядит умирающим.

— А я вот подозреваю, что он и до весеннего сезона не доживет. Распустив парламент, король подписал себе приговор.

В голове у Мейзи стало пусто. Они ведь сейчас про короля?.. Который ходит со спаниелями, который услал ее папу в Ирландию, который таскал ее за собой весь вечер, нашел умной и то и дело шутил?..

Вот этот король — не доживет?..

Платье сползало с плеча вслед за подолом, на котором нервно вертелся каблуком говорящий… Мейзи с отчаянием схватилась за ткань юбки и потянула на себя.

— Радикальные меры не решат проблему.

— Вы просто трус!

Началась возня, и платью вовсе пришлось туго. Ткань тихо затрещала под натиском.

— Довольно, — решительно пресек потасовку Совиньи. — Судя по вашим данным, плана пока нет, господа. Не устраивайте, как говорит ваш поэт, «много шума из ничего». Зачем вы нас вообще собрали, только внимание привлекать.

— Послушайте, а что этот француз вообще здесь делает? Уж не шпион ли он самого короля? Только глухой не слышал, что он тайно якшается с Людовиком!

Кто-то двинул стул. Тот, что стоял на платье, отошел, и получилось втянуть его под портьеру. Скрипнула открывающаяся дверь.

Спасена.

— А вы спросите короля, мсье.

Открытая дверь отозвалась легким сквозняком, и в этот миг случилась катастрофа.

Перо.

Проклятое павлинье перо из маски Лючии, которое там, на крыше, попало ей в рот!

Мейзи не сдержала вздоха облегчения, и в тот момент оно просто отпало. Бесшумно кружась, скользнуло прямо сквозь прореху в портьере на гладкий мраморный пол.

Голоса мгновенно смолкли. Рядом с портьерой снова раздались шаги тяжелых, совсем не танцевальных башмаков. В полоске света снова мелькнула тень.

— Любопытно, — произнесла она голосом француза. — Кажется, шпион короля здесь не я, господа.

Мейзи не стала ждать, стащила башмак, и, заорав нечто вроде «Врешь, нас не возьмешь!», рванула вперед, взметая портьеру. Она и не смотрела, кто перед нею — ее целью была дверь, а прочие — лишь помеха на пути к свободе. Первые же усы на дороге получили каблуком в солнечное сплетение, охнули и согнулись, а остальные парики так опешили, что…

Ей удалось вырваться в коридор.

И только тогда за спиной раздались крики.

— Охрана!

— Держите ее!

Путаясь в платье, Мейзи неслась сломя голову наугад, сворачивала туда и сюда, по каждой удобной лестнице — вниз, съезжая по перилам, чтоб быстрее, но и шаги позади не отставали… Даже, кажется, их сделалось больше. Или это в висках кровь стучит?!.

Она повернула и врезалась в кого-то, завизжала, отбиваясь кулаками от неожиданных объятий.

— Тише, тише… — горячо зашептали у нее над ухом, — это же я!

— Филипп… — всхлипнула Мейзи, подняв голову от его груди.

Правда он!.. В полумраке коридора и отблесках света из сада в окне она увидела, что Аполлон-Фил мягко улыбнулся ей и поправил локон, касаясь завязок маски.

— Все-то вы обо мне знаете, прекрасная незнакомка… А я вас ищу, с ног сбился…

Наклонился. Что он хочет? Неужто поцеловать?!. Топот и шаги. Нет, это не в висках!.. Заговор!..

— Куда девчонка запропастилась?

— Тише ты, не сбежит! Все выходы перекрыты!

Она заметалась в его руках, и никакого поцелуя не вышло. Только Эштон не отпустил.

— Это за вами?.. — понял он вмиг.

Мейзи и кивнуть не успела, как Филипп одним движением задвинул ее себе за спину, к распахнутому в сад окну, потянулся к поясу, выругался — на приеме ведь оружия носить нельзя…

Но там же его дядя!.. Мейзи, ахнув, отпустила напрягшееся плечо своего спасителя. Красавец уже разминал кулаки за неимением шпаги.

Нельзя… нельзя, просто… Нельзя подвергать его опасности. Она выглянула в окно. Второй этаж. И кусты жасмина… Должны смягчить прыжок. Это почти как с крыши развалин на клифе в траву. Падди учил ее, как правильно группироваться, чтоб не сломать шею. Даст Бог, получится…

— Не вмешивайтесь, прошу, — шепнула она ему в ухо со спины.

— Постойте… Что вы делаете?!

Эштон обернулся, а она уже стояла на подоконнике.

— Спасибо, Филипп.

Послала воздушный поцелуй и спрыгнула.

_____________

Стража дворца, что гналась за прекрасной незнакомкой, сообщила Филиппу Эштону, будто бы она украла драгоценности из покоев одной из фрейлин. Требовалось рассказать, что он о ней знает.

И даже дядя… откуда-то обретался здесь. Кажется, он потерял дар речи, когда Филипп рассеянно отвечал, что не знает. Что после одного менуэта они с незнакомкой сбежали на крышу и ели виноград. Можете проверить… мы забыли там блюдо, золотое… И, кажется, пара косточек попала на ваш балкон.

Филиппу было плевать на дядю. По сути, он начал плевать на него четверть часа назад.

Он так и стоял у окна, не в силах осмыслить случившееся. Потому что она скрылась в благоухающих белых звездах жасмина, подобно дриаде. Но, когда туда добралась охрана, в ветках обнаружили лишь запутавшееся платье.

«Спасибо, Филипп». Воздушный поцелуй… Дерзкий, отчаянный прыжок со второго этажа.

Это она будет ему сниться теперь. А он ей?..

В рощах каких, в каких вы уще­льях, девы наяды,

Были, когда поги­бал от стра­сти сво­ей зло­по­луч­ной Галл?

Почему сердце бьется, как сумасшедшее?..

____________

Глава 18. Представь

— Представь, сколько всего мы могли бы узнать, не будь жизнь так коротка! — Не забивай себе голову. Жизнь есть жизнь.

Из т/с «Восхождение Ворона», 2024.

Падди почти что уронил поднос, заставленный бокалами кларета, когда его за лодыжку из кустов кто-то схватил, одновременно шипя:

— Тс-с, это я! Не привлекай внимания…

Он едва не взвыл: ну почему она все время что-то выдумывает и не может сидеть ровно?!.

— Ты разве не лежишь с нервным срывом в актерской кибитке? — проговорил он сквозь зубы, изображая случайной публике улыбку и не трогаясь с места.

— Предположительно да… Но случилось так, что я и моя одежда оказались отдельно и… не в кибитке.

— Твоя одежда?!.

— Я собиралась переодеться за пределами дворца, но… меня поймал Филипп. И пришлось оставить тюк у баллюстрады, там в левкоях… — жалобно пискнула Мейзи из своих зарослей. — Можешь принести?..

— Поймал Филипп?!. И ты?..

Мимо порхнула подозрительно веселая парочка, пьяно смеясь и румянясь. Потянулись за бокалами, расплескала кларет, опасно качнула его поднос. Падди еле удержал.

— Мы просто станцевали разок… Ну как я могла не…

Да, разумеется! Как она могла «не»!..

Поднос все же грохнул наземь с оглушительным звоном бьющихся бокалов.

______________

Мейзи, судорожно одергивая помятый жюстокор судорожно, хромала через бальный зал. Бедняга Падди за разбитые бокалы получил выговор, и его едва не оттаскал за ухо очередной серьезный дядька, но она вступилась за него, сообщив, что он вообще лакей Эштонов, и им уже пора, так что простите, но мы его забираем. Кто «мы»? А вы не видели, что со мной сам король познакомился, да? Это мой человек. И вообще — нам завтра надо успеть выучить все, что мы пропустили по программе колледжа, так что идите на все четыре стороны со своим кларетом… Он свое получит от дворецкого Тернера — он как посмотрит, так уже страшный суд.

— Что там после танца стряслось-то? — уточнил уголком рта сосредоточенный Падди. — И почему ты припадаешь на правую ногу?

— Потом расскажу… О-о!..

Прямо к ним с гадкой ухмылочкой пробирался Совиньи. Он ее нашел! Раскрыл! Понял!

В панике Мейзи едва не наступила на чью-то обтянутую роскошным чулком ногу.

— Простите!

И сжать Паддину ладонь, мокрея от липкого страха.

— Ах, а не вы ли тот самый Хейл, что служит у Ньютона? — жизнерадостно ткнул пальцем в нее с высоты роста очередной расфуфыренный парик.

Женские ахи и охи и вздохи.

— Он самый, ваша светлость! Вы слышали, как он играл на представлении?

— Он говорит, что еще и поет, но сегодня отказался.

— Какой вы нехороший, Хейл!

Она так надеялась пробраться незамеченной… Но теперь ни зеленое платье, ни личина Хейла — ничто не спасает… Ее еще и ударили в плечо веером шутливо.

А она его поцарапала о толстые ветки жасмина при приземлении.

— Ах, я ведь и не представился, — спохватился болтун-незнакомец, и расшаркался: — Джеймс Скотт, более известный, как герцог Монмут.

Мейзи так и растерялась, кивнула только в ответ. Монмут… где-то она слышала это имя. На уроках Тистлкомба? Античность?.. Новое время?..

— Майлз… Хейл. А это… Падди МакПадрайг. Мой… друг.

— Очень рад, — просто и будто бы совершенно искренне заявил Монмут. — Похитить вас у моего отца было решительно невозможно, а мне ведь интересно… Что там сейчас исследует наш мрачный профессор?

— О, Хейл говорит, что свет, ваша светлость, это радуга!

— Ну, еще он интересуется Соломоновым храмом, — буркнула Мейзи.

— Соломоновым храмом? Я думал… он профессор математики?

— Ну… ваша светлость… все в мире связано. Профессор говорит, что истина — во всем сущем. Как природа — книга, написанная рукой Господа, так и Писание…

— А вы богослов, Хейл, — удивился Монмут. — О, Совиньи? Вы знакомы с этим юным дарованием?

— Ваша светлость, — поклонился Совиньи и хищно улыбнулся Мейзи. — Быть незнакомым с этим талантливым школяром невозможно. Не так ли, дамы?

— Ох, он великолепен!

— Мистер Хейл, не хотите поставить свое имя в моей танцевальной карточке? Я припасла местечко для вас…

— Лакей, принесите-ка нам розового лимонада. Меня мучает жажда.

Голова шла кругом. И поджилки тряслись от того, что рядом дышал в свои рачьи усы Совиньи. Замысливший убить короля вместе с ее попечителем. Или вопреки ему… И…

— Мейз… — позвал тихо Падди. — Майлз?

А еще жутко болело плечо и коленки. Она не разбилась, но ударилась мама не горюй. И Филипп, который красавец… Все смешалось в одну кучу.

— Он жаловался на головную боль… — попытался пояснить присутствующим Падди. — И я вот вел его к карете…

— Вы же просто лакей! — возмутился кто-то из дам. — И я хочу лимонада!

— Вы что-то совсем бледны, мальчик мой, — подлетела из ниоткуда леди Сеймур. — Должно быть, вам жарко в этом наряде?

Леди Уиндермир подхватила Мейзи с другой стороны под локоть и приложила ладонь ко лбу.

— Неудивительно, Гвен, дорогая, ведь Совиньи запихнул его в столько одежек. Давай, мальчик мой, развяжем платок… Ваша светлость, куда можно усадить бедняжку? Да не смейтесь вы! Вспомните свой первый прием!

— Нет! — взвизгнула Мейзи, едва одна из леди потянулась к ее платку. — Мне… не жарко. Просто…

Положение спас Совиньи.

— Думаю, молодой лакей прав, и юноше лучше поехать домой. Я провожу вас, Хейл.

— Клянусь, вы бОльший любимчик публики, чем я, Хейл, — усмехнулся Монмут. — Я ведь ревновать начну.

Монмут. Это имя упоминал не Гомер, а заговорщики!

— А вы еще и хромаете, мадемуазель, — перешел на французский подцепивший ее локоть Совиньи. — Что же с вами приключилось?

Падди. Падди. Падди. Она только могла кричать взглядом. Но ее верный друг не понимал французского и лишь хмурился.

— Вы… забываете, что кто-то может подслушать наш разговор и на французском, — прошептала Мейзи в ответ.

Совиньи согласился:

— И вы сгорите на костре за измену.

— Зато вас выпотрошат и повесят. Это, по-моему, куда хуже.

Портной расхохотался, запрокидывая голову назад.

— До чего же вы забавны, мадемуазель… Про меня знают все. В высокой моде без Франции никак, и король это признает. А вы — кто?

— А я — школяр Тринити-колледжа, который протестант по всем бумагам, и не знаю, что вы пытаетесь мне тут навязать, — воинственно вздернула Мейзи подбородок. — Вы так пялитесь на меня весь вечер, что у меня кружится голова и сворачивает в трубочку кишки! Отпустите уже мой локоть!

— Простите, что вмешиваюсь, — кашлянул Падди, — на своем варварском наречии…

Варварском наречии?..

— …но ваш разговор становится слишком громким.

— Вы, юноша, знаете секрет своего… м… друга? — поинтересовался портной, отпуская наконец ее локоть.

Качнуло сильнее, но все ж лучше, чем опираться о руку предателя. Вроде не догадался…

— Слыхал, что и вы знаете-то, — хмуро ответствовал Падди. — Мечтал с вами познакомиться, мсье. Меня зовут Патрик МакПадрайг, — он снял перчатку и протянул руку французу весьма решительно.

Мейзи даже опешила. А брови свел так, словно… словно порвет за нее. Она знала, но…, но это так здорово, что он у нее есть!

— Жак Совиньи, — совершенно серьезно пожал протянутую ладонь Совиньи.

— Только попробуйте ее тронуть, и будете иметь дело со мной.

Портной усмехнулся в свои усы и пригладил их пальцами.

— А вы, простите, кто?

— А вот тогда и узнаете. А пока я… слуга, вот его.

Пошатываясь, по подъездной дорожке к каретам брел совершенно потерянный и счастливый Филипп Эштон без парика. Следом — страшно хмурый и недовольный Томас Эштон.

Томас. Эштон. Он кто — жертва или хищник?..

— О, Хейл, Падрайг…

Эштона-младшего качнуло в сторону подстриженного куста.

— Филипп… вы как? — почти прошептала Мейзи, протягивая руку.

— Бьюсь об заклад, я провел время куда увлекательнее вас, — хмыкнул Эштон. — Дядя, надо велеть Тернеру, чтобы Хейлу утром подали что-то жидкое. Его желудок ни к черту.

— Это твой желудок ни к черту, Эштон! — ни с того, ни с сего взорвался Падди. — Ничего не перевариваешь, а я за тобой прибирай!

Эштоны застыли как статуи оба. Аполлон и… какой-нибудь Гермес. Мейзи ухватилась за Паддино плечо: чтобы не упасть, и чтобы удержать.

— Ну-ну, — весело покачал головой Совиньи. — Слуга из вас хоть куда, мистер МакПадрайг. Советую вам так не бахвалиться своей ирландской фамилией и тихо разносить кларет. А то беда из того выйдет.

Портной повернул к монмутам, королям и заговорам, и Мейзи правда скрутило желудок, и ее вырвало на дорожку из белого гравия.

— Думаю… Падди… Филипп прав… Простите, мистер Эштон. Для нас это первый прием…

Для заговорщика виконт Томас Эштон оказался довольно мягкосердечен, потому что согнал их всех троих в одну карету, ранее делимую с леди, ворча что-то насчет неуправляемости нынешней молодежи, и больше из Тринити они никуда ни ногой, потому что седых волос у него и без них хватает…

Тряска для желудка была явно лишней. Живот внутри крутило болючей судорогой: судя по ощущениям, начинались очередные лунные дни, чтоб их дьявол побрал… Воздух ловить получалось только ртом, сумасшедшие образы крутились перед глазами один за другим. Если бы не возможность впиваться ногтями в ладонь Падди, Мейзи бы не выдержала. Оставалось только тихонько дышать.

«Радикальные меры»…

___________

Глава 19. Надо

Надо изучать окружающий мир так, как мы изучаем Священное Писание: со смирением и любознательностью.

Из т/с «Судьба Франции», 2024.

Падди на сей раз порадовался тому, что им с Мейз у Эштонов выделили одну комнатку. Пусть и крохотную на чердаке — лорд нянчиться с ирландцами не собирался и вообще выглядел чем-то всерьез обеспокоенным, а Тернер их попросту с самого начала не жаловал — зато отдельную от всех. И сейчас он мог о ней позаботиться.

Потому что ей были нужны чистые тряпки, нагретый кирпич, теплый поссет. И кто бы ей принес это все, если не Падди?

Даже разбинтовать ее пришлось ему. Потому что нельзя же кому другому. И доктору — тем более. Какое счастье, что никто вникать в причины ее бледности не стал, а суматошные леди остались на приеме до утра.

Конечно, Падди не смотрел, хотя и хотелось. Он очень аккуратно все сделал, почти по-джентльменски даже.

— Спасибо… — пробормотала Мейзи. — Так жаль… что я не прихватила полынную настойку.

— Как вы вообще с такой болью живете, — буркнул Падди, потому что неудобно.

Сидя на своей кровати и листая один из родовых фолиантов Эштонов. Она попросила принести из библиотеки, он и взял один себе, один ей. Жизнь жизнью, а отставать в учебе нельзя.

Латынь дается неохотно.

— Не знаю…

Она лежала на боку, съежившись в комок, прижимала к животу завернутый в уйму полотенец кирпич и болтала. Настоящая Мейзи. С разметанными по подушке волосами, в которых запутался лепесток жасмина.

Так и не рассказала ничего. Почему ему пришлось мазать мазью ее коленки и плечо. И почему она танцевала с Филиппом. И почему трясется.

Так что Падди настырно клеил латынь по слогам. «Учебные беседы» некого Эразма Роттердамского оказались куда понятнее Цицерона или Овидия из Кембриджа.

— Наверно, это потому, что Бог проклял женщин. Ну, тогда, из-за Евы. Потому и детей рождают в мучениях. Как напоминание.

— Читай свою книгу, ты мне мешаешь.

— Ой, да когда было такое?

Она явно собралась вредничать! Это все лунные дни. И ее дрянной характер. Падди шумно захлопнул книгу и свел брови, глядя наконец на эту гадкую девчонку. Которую ему взбрело в голову полюбить в неком непонятном прошлом.

И теперь ничего нельзя сделать. Да и не хочется.

— Все меняется, Мейзи. Omnia mutantur, nihil interit.

Он сказал это небрежно. Так же, как Том советовал целоваться: будто и не случилось ничего особенного, между делом, чтоб она захотела еще. А Мейзи неизвестно, хотела ли еще, но так и подобралась, по-прежнему обнимая кирпич.

— Падди! Ты правда учишь латынь?!.

— Конечно, — он пожал плечом. — Что тебя так удивляет, я же говорил.

Мейзи прищурила один глаз лукаво, и все лицо ее преобразилось в шкодливую рожицу фейри:

— Только ты не очень точно перевел: все меняется, ничего не исчезает — вот так правильно. Так что… Пусть все и изменилось, ничего все равно не исчезло.

Падди сглотнул.

— И что не исчезло?

— Ну… например, то, что мы вместе.

Тепло разлилось от горла до желудка, как от вина. Но Падди поспешил это скрыть за сухим и строгим, следуя научениям Тома о безразличии. У тому же, танцевала она с другим.

— Надеюсь, так оно и будет. Мейз, во дворце стража искала воровку, а нашла только платье. Это ведь… ты?

Мейзи Хейл не была воровкой. Но была сорвиголовой. И не далее, как сегодня днем именно такое — зеленое — платье собиралась выкрасть у портного. Гадкого — этого у него не отнять — но все равно это незаконно.

— Я… Но я не крала ничего. Только… услышала кое-что.

— Услышала?.. — Падди подобрался.

— Падди, — она шмыгнула носом и как-то съежилась. — Ты помнишь мамину колыбельную про дорогу? Можешь мне спеть?

Он так и растерялся.

— Я… мне ж медведь на ухо наступил… Мейз, что ты услышала такое, что мне сказать не можешь?

— Ну… это так страшно все, Падди… Я так хочу домой… К маме...

И отчаянно захныкала в свой кирпич. Падди тут великую книжку Эштонов и отбросил. Упал рядышком на колени, обнял, привлекая к себе, погладил по волосам.

Том-Трава говорит, что нельзя у женщины идти на поводу, что это слабый характер, что надо показывать, кто хозяин, но Падди не может иначе. Когда его женщина плачет, как он может не сделать то, о чем она просит?

О, дорога вдаль, Дорога вдаль, Герой падет, Дева живет.

О, дорога вдаль, Дорога вдаль, Мы горсть берем, Горсть отдаем.

А потом она принялась тихо подпевать, потому что он ну совсем не справлялся:

Плачут ивы, там где брод. Рыцарь из лесу идет. Встретил деву у ворот, Что янтарем нить жизни шьет.

Он изрек: «Ищу я путь». И на карту дал взглянуть. Дева ответила: «Вдвоем Сквозь карты звезд давай пойдем».

Это так напоминало их судьбу! А Падди и не думал раньше, что все эти вещи воспеты в балладах заранее… И только крепче сжал ее ладонь, тоже греясь о кирпич и об этот момент, такой настоящий и такой… их. Даже петь стал красивее:

Наперстянки шаг качнул, Черный ворон ввысь вспорхнул. Она взяла его ладонь, И песней взмыл внутри огонь.

Да, да, да! Сочинители этих песен знали, что к чему. Падди не удержался… и поцеловал ее пальцы в своих, перебрал. Заверил, приглаживая растрепанные пряди заботливо, а потом вытирая слезы с бледных щек:

— Все будет хорошо, Мейз.

— О, Падди… — схватилась она за его руку, — мне жизнь всегда казалась такой простой и веселой, но здесь… Я слышала заговор… И Томас Эштон участвует. Они говорили про Монмута, и что король не доживет до весны, и… Совиньи там тоже был… Еще радикальные меры хотят, и звучит это так страшно... А Филипп не знает ничего, но был готов защищать меня любой ценой. Он такой замечательный, и в другой жизни я бы точно влюбилась в него, но тут… тут все так спуталось, что я уже не понимаю, что мне делать…

Она уткнулась в подушку и разрыдалась так, что, наверно, весь особняк услышал. Падди сначала замер. Потом выдохнул, жестко провел пятерней по собственным волосам.

Что он мог сказать?..

Ничего мудрого. Заговоры были всегда, такова правда. Но в них вмешаться - страшно. И он не был уверен, что знает, что надо делать.

Потому, похлопывая ее по скрюченной спине, он напел припев:

О, дорога вдаль, Дорога вдаль, Герой падет, Дева живет.

О, дорога вдаль, Дорога вдаль, Мы горсть берем, Горсть отдаем.

Мейзи отняла лицо от подушки, размазывая слезы по щекам:

— Думаешь, так и должно быть, да? Как в песне? Что один падет, а другой живет… Что это просто жизнь, и ничего не поделаешь, как ни старайся? Ведь что мы можем? А если мы можем помочь кому-то не пасть? Или наоборот... Мы должны?

Падди пожал плечами. Мейз любила задавать сложные вопросы.

— Знаешь, чему меня научил дядька Оуэн, когда мы ходили на перегон? Что ввязываться в драку можно, только если правда можешь победить. Иначе — беги или зови на помощь.

— Но это не драка…

Падди покачал головой. Он все больше верил в то, что чувствует вещи правильно:

— У нас с тобой недостаточно опыта, чтобы противостоять Совиньи и остальным. Попросить помощи — не у кого, поскольку и виконт Эштон может быть тут замешан. Зато нам есть куда сбежать.

— Кембридж?

— Кембридж. Учеба, латынь, Ньютон — тебе же это нравится, — он улыбнулся. — Совиньи, конечно, знает, что ты там. Но ведь он не понял, что девушка в платье и Майлз — это одно и то же?

Мейзи поджала губы, подумала с мгновение, а потом сказала:

— Нет. Наверное, он даже не подумал о такой возможности — ведь он знает, что больше всего стремлюсь скрыть свою женскую личность…

— Я тоже так думал, — фыркнул Падди и поднялся с деревянного пола. — Это слишком безрассудно, чтоб Совиньи подумал такое. И слишком очевидно для всех, кто знает тебя. Принести тебе горячей воды или чего там нужно?

Про проблему с Филиппом он не стал говорить ничего. Потому что эту проблему... лучше не считать проблемой.

Она в другой жизни влюбилась бы. В этой - такого не случится! Вот. Он выучит латынь и победит Филиппа Эштона. И Совиньи, и заговорщиков, и всех, кого там надо.

______________

продолжение главы следует

в связи с непридвиденным появлением викторианского проекта про безумную парочку (https://author.today/work/607933) супругов проды могут задерживаться. приносим извинения за временные неудобства :)

Глава 20. Все

Все не такое, каким кажется. Из т/с "Великий сыщик Филинта", 2014.

ЭТО ПОКА НЕ ВСЯ ГЛАВА

пока Хартфорды захватили все, но Мейзи и эта сценка — живут:)

Филипп появился неожиданно, даже без стука. Мейзи взвизгнула и натянула до ушей одеяло. Но Филиппу было плевать.

Он же весь такой важный. И… рыцарь. Был готов ее спасти. И вообще…

Мейзи показалось, что она краснеет, но уверена она не была. Зато очень сильно пожалела, что не взяла с собой маску Лючии, а сунула где-то в кустах…

— Падрайг, вот ты где. Смею напомнить, ты мой слуга, а не Майлза. Почему я должен искать тебя по всему дому?

Кто бы подумал, что Падди вдруг набычится и ответит:

— Смею напомнить… милорд, что я ваш слуга только в Кембридже. А мы не в Кембридже.

Филипп Эштон весьма удивился подобному отпору, однако — настоял на своем:

— Меня это не волнует. Я хочу чаю. Иди приготовь.

— Чай недавно делал дворецкий, мистер Тернер, милорд.

— Но я хочу, чтобы его сделал ты.

— Не думаю, что я готовлю его лучше. Я его вовсе не готовлю.

Падди даже вставать не стал. А говорил так, будто он выше всех. И где только такого нахватался?!.

— Это приказ!

— Сейчас Майлзу плохо, так что я останусь с ним, в вы можете позаботиться о себе самостоятельно.

Филипп краснеет и сжимает кулаки и уже бы схватился за кнут какой-нибудь, наверное, но Мейзи вмешалась:

— Фил, ну где твое благородство?!. Не заставляй его!

— С тобой могу посидеть и я. А он пусть сделает чаю.

— А как же то, что говорил Цицерон? Великодушие ко всем, даже тем, кто стоит ниже?

— Я останусь с Майлзом, — твердо заявил Падди. — И неважно, где я стою. А вы…

— А я, — самодовольно заявил Филипп, забираясь на стул напротив кровати, — в отличие от тебя, Майлз, отлично провел время на балу. Вместо того, чтобы валяться с коликами в животе. Что это у тебя там? Кирпич?.. Какая гадость, летом!

Кажется, ему не терпелось вывалить подробности. Филиппа распирал восторг… от встречи с ней!

Как неожиданно. И приятно!

— И как же вы провели время, Эштон? — фыркнул Падди совершенно фамильярно, пока Мейзи ощущала полет легкомысленных бабочек под своим одеялом.

Они летали где-то между животом и горячим кирпичом.

— Я встретил очаровательную даму и у нас было незабываемое свидание… — закатил Филипп глаза. — Прямо как у Вергиллия.