Деревянный меч. Обретение

Глава 1. СТРАШНЫЕ СНЫ.

Уборку в комнате Тайин Кенет, как бывало, не доверил никому и управлялся с ведрами и метлами с удовольствием: уж это-то он точно умел. Когда затхлый запах застарелой грязи, наконец, уступил запаху чистоты и свежести, и Кенет мог с гордостью окинуть взглядом дело рук своих, у него вдруг закружилась голова. Усталость навалилась на него так внезапно, что он едва смог выйти из комнаты. В сад он спустился, шатаясь и цепляясь за стены. Яркий утренний свет резал глаза, они болели и слезились.

Когда Кенет вошел в усыпальницу, Наоки сидел на полу рядом с отцом. Вдвоем они держали на руках спящую девочку. Свой синий воинский кафтан Наоки набросил на плечи сестры поверх хайю Кенета – судя по всему, давно, ибо цветом иззябший Наоки сейчас очень напоминал собственное одеяние.

– Готово, господин маг? – шепотом спросил старик.

– Ну у тебя и вид! – ахнул Наоки, глянув на Кенета.

– На себя посмотри, – отпарировал Кенет и слегка пошатнулся. – Все в порядке. Пойдем.

Как промерзший до судорог Наоки донес Тайин до ее спальни – уму непостижимо. Но помочь себе он никому не позволил. Он заботливо уложил девочку в постель, укрыл ее одеялом и лишь тогда принялся натягивать на закоченевшее тело воинский хайю. Кенет даже не попытался помочь ему: у самого все плыло перед глазами.

– Вина бы сейчас, – постукивая зубами, выговорил Наоки. – Горячего...

– Помолчал бы ты, а? – попросил Кенет. – В жизни мне так есть не хотелось.

– Не извольте беспокоиться, господин маг! – Отец Наоки мгновенно воспрял духом. – Обед подадут сию же минуту.

Он распахнул дверь, кликнул замершего в ожидании слугу и свирепым шепотом отдал ему указания. Слуга молча кивал, но лицо его выражало все большую растерянность, а потом и вовсе мрачную безысходность по мере того, как требования из чрезмерных становились попросту невыполнимыми. И уж совсем его лицо исказилось, когда господин сжал кулак и резко рубанул им воздух: жест явно знакомый и явно сулящий много разнообразных неприятностей.

Кенет пристально посмотрел на старика. Тот, почувствовав на себе его взгляд, обернулся, но даже и тогда Кенет продолжал смотреть – пока кулак не разжался под его упорным взглядом. Старик виновато опустил руку и отвел глаза, избегая смотреть на Кенета.

– А вот этого больше не надо, – твердо сказал Кенет. – Никогда не надо. Второго раза она может и не пережить.

Отец Наоки испуганно взглянул на постель, где сладко посапывала Тайин, и медленно опустил голову.

– В ожидании обеда мы вполне обойдемся горячим вином, – распорядился Кенет. – И пусть принесут что-нибудь для девочки.

В ответ на его слова слуга расцвел быстрой благодарной улыбкой, кивнул и исчез в мгновение ока.

– А для Тайин зачем? – недоумевающе спросил отец Наоки.

– Затем, что она жива, – отрезал Кенет. – Это только мертвые без еды обходятся.

Его знобило и мутило, и не только от утомления. Властность была не в его характере, но иного обращения отец Наоки не понимал. В жизни бы он не послушался совета юного воина – только приказа могучего мага. Вот и пришлось Кенету распоряжаться, и за несколько минут подобного разговора он устал неимоверно. Непривычная и несвойственная ему властность тяготила его, выматывала вконец. Сил на нее требовалось едва ли не больше, чем на то, чтоб оживить Тайин.

– Значит, кормить, – размышлял вслух Наоки. – А что еще нужно?

Кенет ненадолго задумался.

– Не оставляйте ее одну. Она слишком долго была... одна. Пусть кто-нибудь постоянно спит в ее комнате. Это по ночам. А днем – сказки рассказывайте, говорите о чем-нибудь веселом и занимательном, чтобы не скучала. Ну, и обучать ее нужно. Я так понимаю, сейчас она начнет опять расти, и довольно быстро. Не знаю, когда я повстречаю Санэ и попрошу его разбудить Тайин, но к этому времени она должна знать больше, чем сейчас, иначе ей придется тяжело. Взрослая девушка с умом пятилетнего ребенка... – Кенет пожал плечами. – Конечно, шить или прописи писать во сне не научишь, но в остальном...

– Об этом можете не беспокоиться. – Подбородок старика выпятился и даже немного задрался кверху. – У моей дочери будет самое лучшее образование.

Кенет только вздохнул и отвернулся. Нет, это положительно невозможно вынести! Он испытал неимоверное облегчение, когда через несколько минут вернулся слуга с серебряным подносом. На нем стоял кувшин с подогретым вином, две яшмовые чарочки и большая чашка грибного супа с кореньями.

– Вот и замечательно! – Кенет попробовал суп – не слишком ли горячий? – сел на край постели, приподнял Тайин левой рукой, а правой осторожно поднес к ее губам чашку с супом. Почувствовав приятный запах любимой еды, девочка улыбнулась и приоткрыла рот. Несмотря на усталость, Кенет кормил ее ловко и аккуратно: привычная сноровка больничного служителя взяла верх. Ни одной капли не пролилось на крытое шелком одеяло.

Слуга принял из его рук пустую чашку. Наоки помог ему уложить Тайин поудобнее и протянул ему чарочку с горячим вином. Кенет осушил ее единым духом, даже не заметив, как досадливо поморщился старик при виде столь серьезного нарушения правил этикета.

– Обед готов, господин маг, – сообщил слуга, изымая из рук Кенета пустую чарку прежде, чем он сообразил, что она в его руках успела побывать.

– Как хорошо! – просиял Кенет. – Честно говоря, очень есть охота.

И снова отец Наоки поморщился.

В обеденной зале пришел черед Кенета морщиться и испытывать досаду. Обед был сервирован, что называется, в лучших традициях. Блюда по-каэнски маленькие и по-каэнски изысканные. Большей частью поданные к столу яства были Кенету незнакомы. Ни одного из них не хватило бы и воробью голод утолить, зато количество крохотных тарелочек и мисочек с затейливо декорированными кушаньями превосходило все мыслимые и немыслимые пределы. Кенет тоскливо взирал на своих сотрапезников, лишь после них решаясь отведать то или иное лакомство. Но усталость и голод вкупе с разнообразием непонятной еды его доконали. После пятой перемены Кенет сдался.

– Это пьют, добавляют в соус или руки ополаскивают? – отважно спросил он, указывая на очередную поставленную перед ним чашку неизвестно с чем.

Наоки радостно поперхнулся. Отец его устремил на Кенета взгляд презрительный и строгий, почти скорбный.

– Не понимаю, господин маг, – чопорно произнес он. – Как же вы изволили обедать за столом его светлости наместника?

– А с господином наместником было куда как проще, – беспечно объяснил Кенет. – Пока ему было совсем плохо, я кормил его с ложечки, а как стало получше, мы с ним и князем ели жаркое с одного блюда наперегонки. Так что с этим все-таки делают?

– Добавляют в соус, – ухмыльнулся Наоки. – Но я бы тебе не советовал.

С этой минуты обед сделался для всех его участников настолько тягостным, что и измыслить невозможно.

Отца Наоки не стоит очень и винить. До сих пор его жизнь протекала вполне размеренно в кругу привычных понятий, и даже семейная жизнь не выходила в полной мере за их рамки: дочь умерла, сын ушел из семьи... бывает. Теперь же старик столкнулся с тем, чего решительно не бывает. Хорошо, когда все понятно: перед императором надо склониться, жену обнять, ребенка поцеловать перед сном, прекрасным ландшафтом восхититься. А что прикажете делать, если на вас с воплем: "Дорогой ты мой!" – бежит пирог с абрикосами? Смеяться? Плакать? Отстреливаться? Съесть его? Обнять? Или поскорей закрыться рукавом, чтоб в лицо не ляпнул? Хуже нет, чем встретиться с непонятным. А Кенет был для старика еще менее понятен, чем вопящий пирог. Презренный воин, да еще такой молодой, да вдобавок с деревянным мечом. Низкая тварь. Но эта низкая тварь оказалась могучим магом. С этим можно бы еще смириться, но все его поведение за столом! Деревенщина деревенщиной. Старик никогда не видел поблизости от себя живого крестьянина, не то догадался бы гораздо раньше. Кенет был хорош собой, но на вполне определенный лад. Тонкие черты его лица и красивые руки могли ввести в заблуждение лишь человека совершенно неопытного – словом, потомственного вельможу. А любой другой по самой его стати понял бы, что это худое сильное тело формировали не охотничьи забавы и даже не тяжелый воинский меч – рукоять плуга, а больше того мотыга. И что расстался он с этими сызмала знакомыми орудиями совсем недавно. Отец Наоки лишь за обедом, но все же сообразил, откуда родом новоявленный маг, и его мозг сдавило тяжелое густое недоумение. Маг – существо хоть и низшего порядка, как и все услужающие, но все же достоин уважения. Презренные воины внушали ему одну лишь ненависть – это проклятое сословие отняло у него единственного сына. А вонючий землепашец ниже даже презрения, его следует гнать из дома плетьми, потом приказать вымыть весь пол и забыть о досадном происшествии как можно скорее. Но этот великий маг-целитель, этот ненавистный юный воин, этот низкорожденный червь, копающийся в земле, оказывается, настолько приближен к высоким особам их светлостей наместника и князя, что ел с ними из одного блюда – запросто, без церемоний, пренебрегая всяческим этикетом! Да кто же он такой, в конце концов?! Непонятно. Тревожно. И совершенно уж непонятно, как с ним следует обходиться. Чувствам своим старик тоже не мог довериться: они были столь же противоречивы, как и общественное положение гостя. Искренняя благодарность за исцеление дочери. Ненависть к наглому воину, посмевшему приказывать вельможе – ненависть до дрожи, до судорожной рвоты. Почтение перед его магическим искусством. Омерзение, приличествующее его происхождению. И собственная вина перед дочерью, которую он погубил и ничем, ничем не смог ей помочь – он, родной отец! А этот властный не по годам чужак смог. Этого старик был не в силах простить пришельцу – ни своей вины, ни его правоты, ни собственного бессилия, ни его ненавистной умелости. И никогда не простит.

Все непонимание, ненависть, страх перед человеком, близким к наместнику, удесятеренные сознанием собственной неправоты, старик выразил способом, единственно доступным для вельможи. Он сделался угодлив до тошноты. Он покорно поддакивал и униженно лебезил, исподтишка наслаждаясь своей изысканной и совершенно для него безнаказанной местью.

У Кенета мигом кусок в горле застрял. Когда перед ним трепетали и заискивали простые крестьяне, это было достаточно неприятно. Но когда перед тобой угодливо ползает во прахе высокомерный аристократ, от непристойности происходящего в глазах темнеет, во рту появляется противный вязкий комок, тянет под ложечкой, в бессильной ярости сводит все мускулы, и какая-то часть разума издает беззвучный надсадный вопль. Кенет понимал, что движет стариком, но легче ему от этого понимания не становилось – наоборот. Все же он хотя и с трудом, но опомнился и взял себя в руки: не во имя приличий, а ради Наоки. Одного взгляда на его перекошенное бледное лицо Кенету хватило. Наоки страдал вдвойне. Поведение отца само по себе было тягостно для юного воина: он тоже понимал, что происходит, но за двенадцать лет отвык от подобных сцен. Ему было так больно, словно кто-то сунул руки в еще не зажившую рану и разодрал ее вновь. Но он еще мог бы стерпеть, не будь рядом Кенета. Наоки было непереносимо стыдно перед другом за отца. Притом же какой ни есть, а этоегоотец... Зная Наоки, Кенет не сомневался: если он хоть как-то выкажет свои чувства, Наоки будет сломлен. И случаются же среди воинов такие порывистые натуры! Кенет овладел собой совершенно. Он не обращал больше внимания на чудовищную угодливость старого вельможи, вежливо улыбался и думал только о том, как бы увести отсюда Наоки, пока с ним что-нибудь не приключилось. Может, попросить его, чтобы проводил до постоялого двора? Да, и притом поскорее. В этой мысли Кенет утвердился окончательно, когда старик, рассыпаясь в похвалах и исходя натужным восторгом, заговорил о плате за услуги. Наоки, не поворачивая головы, произнес сквозь зубы:

– Если ты посмеешь предложить ему деньги, я тебя по-настоящему убью.

Кенет сделал вид, что ничего не слышал.

Мучительная трапеза прервалась неожиданно. В залу вбежал перепуганный слуга – не из тех, что прислуживали за столом. Судя по гневному изумлению отца Наоки, если бы кувшин с вином плюнул ему в лицо, это было бы куда как менее невероятно и недопустимо.

– Молодая госпожа, – задыхаясь, сообщил слуга, – она... стонет очень... и мечется...

Глава 1. Часть 2

Кенет вскочил и опрометью бросился в спальню Тайин.

Девочка дышала тяжело и часто, на ее бледном личике застыло выражение испуга.

– Остолоп! – гневно вырвалось из уст Кенета. Он был зол на себя.

– Что это? – с ужасом спросил Наоки, вбегая следом за ним.

– Дурные сны, – коротко ответил Кенет. – Я должен был догадаться... С этим надо покончить раз и навсегда.

– Но как? – растерялся Наоки.

Кенет, не говоря ни слова, улегся на пол возле кровати. Он не был уверен, что сумеет заставить себя заснуть, но с удивлением обнаружил, что его неудержимо клонит в сон. Он закрыл глаза, и в мутной полудреме перед его мысленным взором мелькнуло что-то донельзя отвратительное и страшное.

"Это не мой сон, – понял Кенет. – Бедная девочка".

Рядом с ним Наоки внезапно зевнул, едва не вывихнув челюсть.

– Я сейчас буду спать здесь, – невнятно объявил Кенет. – Так надо, – и добавил, повинуясь внезапному предчувствию: – Наоки, не уходи, побудь рядом...

Что ответил Наоки и о чем спросил его отец, увидев распростертого на полу мага, Кенет уже не услышал. Он провалился в сон тяжело, как камень в темную воду. Он не знал, что Наоки неожиданно для самого себя заснул рядом с ним почти мгновенно. Что отец Наоки, едва успев войти в комнату, вышел, тихо притворил за собой дверь и направился в домашнюю молельню. Конечно, дочери помогли не его долголетние молитвы, а ненавистное искусство ненавистного чужака, но большего он для нее сейчас сделать не мог и не умел.

Погрузив в сон себя, а заодно – совершенно нечаянно – и Наоки, – Кенет полагал, что сумеет легко прогнать из сна Тайин мучительные образы, но здорово просчитался. Он не сумел их даже понять. И свои-то сны не очень поддаются разумному осознанию, а чужие – тем более. Что одного пугает до безъязычия, другого может оставить равнодушным, а то и насмешить. Что исполнено внятного смысла для одного, другому кажется невразумительной мешаниной света, тени, звука и запаха. Кенет понимал лишь одно: сон был действительно страшен. Непонятное для него, неразличимое, тусклое, давящее, клейкое и холодное, невыразимо гнусное обступило его со всех сторон, душило, хватало, трогало липкими лапками исподтишка. Кенет попытался вырваться – и не смог, невольно попробовал проснуться – и не сумел. Кое-как он дотянулся до меча и вынул его из ножен. Стало немного легче. Тошнотворно леденящие прикосновения прекратились. Рукоять слегка согревала пальцы. Зато спину то и дело протягивало холодом: чужой сон обступал его отовсюду. При виде меча сон немного раздался, потеснился, и внутрь начал робко просачиваться пыльный свет. Хотя свет ли? И действительно ли то, что представляется Кенету ужасным, ужасно на самом деле? Рубанешь сплеча, а потом окажется, что убил ты не злобное чудовище, а тварюшку безобидную, причиняя бедной девочке новую боль из одного только желания помочь. Уж лучше бы не брался вовсе. В чужом сне хуже, чем в чужом лесу – где друзья, где враги? "Ничего я с этим не смогу поделать, – зябко и устало подумал Кенет. – Как есть ничего. Со своим бы страхом я совладал, а чужого даже понять не могу".

Мысли его были зыбкими, неясными и дряблыми, как тяжелый воздух, наполнявший этот отвратительный сон, и Кенету самому стало страшно. Страх и подсказал ему решение. Собственный испуг он может побороть, а чужой – нет. А в чем, собственно, разница? Страх остается страхом независимо от того, кто его испытывает. И Кенету вовсе не нужно сражаться до изнеможения с непонятными порождениями чужого страха. Ему нужно взять на себя сам этот страх. Тогда созданные им кошмары будут Кенету понятны – ведь это его собственные кошмары, – а с понятным можно справиться.

Страх был повсюду, он окутывал Тайин свинцово-тяжелым облаком, сбившимся и свалявшимся, как старое одеяло, и она задыхалась под этим грязным, полупризрачным, но неимоверно тяжелым покровом. Кенет постарался представить себе, что перед ним именно одеяло: уж снять-то одеяло он наверняка сумеет. Он потянул одеяло за краешек – и не смог его даже сдвинуть. Да ведь такая тяжесть бедной малышке все кости переломает! Кенет потянул одеяло изо всех сил и сдернул его, но равновесия не удержал. Он еще успел услышать, как легко и свободно дышит Тайин, избавившись от невыносимой тяжести страха; краем глаза успел увидеть, как теплый солнечный свет окутывает ее золотистым покрывалом, но и только. Он упал, и тяжелое колючее одеяло накрыло его с головой.

Под одеялом было темно и душно. Пахло лежалым тряпьем – почти как в больнице, только хуже. И ничего не было видно. Кенет бился и барахтался в давящей темноте, но сбросить с себя одеяло так и не смог – разве только продвинуться вслепую чуть ближе к какой-то крошечной прорехе и глотнуть воздуха.

Стало немного светлее. Где-то очень далеко создался на мгновение и исчез родной дом, играющий у крыльца Бикки, мачеха в нарядном платье, Кайрин... "Как странно, – мельком удивился Кенет. – Разве я этого боюсь? Почему же я вижу это здесь?"

Дом оплыл, как свеча, и растекся по горизонту. Оттуда, где он только что стоял, нестерпимо потянуло больничным кухонным чадом и запахом разлагающейся крови. Там, за горизонтом, Аканэ умирал от ран, и Кенет не мог добежать до него, как ни старался. От быстрого бега сердце колотилось даже не о ребра, а где-то под челюстью, и Кенет шагнул прямехонько в полыхающий амбар, потому что сломанная ключица болела так сильно, что он не соображал, куда идет. Он никак не мог выбраться из-под горящих балок, не мог и потушить их: из горла умирающего Акейро на зерно выплеснулась ярко-алая кровь, и оно горело, горело... А меч не горел, хоть и деревянный, и Кенет рубил им пылающие стены, пока не прорубился наружу. Колючее одеяло страха было у него под ногами, оно развернулось бескрайней шершавой степью от горизонта до горизонта, и не было больше ничего, только страх, поросший щетинистой острой травой.

– Так дело не пойдет, – вслух сказал Кенет.

Пока он будет бегать от каждого своего страха, страх и будет за ним гоняться – и непременно настигнет. Нужно начать охотиться на страх самому. Не уворачиваться от каждого его плевка, а увидеть его целиком, придать ему образ и прогнать его пинками.

За образом дело не стало. Тут и думать долго нечего, чье имя носит страх и как он выглядит.

И вот в степи появился Инсанна. Такой, каким Кенет его запомнил: одетый с дорогим небрежным изяществом. На устах его мерцала прежняя обаятельная улыбка.

– Иди сюда! – повелительно крикнул Кенет.

Инсанна сделал шаг, другой. С его плеч потекли складки переливчато-серого дорожного плаща, лоб охватила головная повязка из некрашеного шелка, в руке возник простой, без украшений и резьбы, посох.

– Вы не поздоровались со мной, друг мой, – усмехнулся Инсанна.

И тут только Кенет увидел, что Инсанна идет по колено в земле, не тяготясь ничуть, словно полупризрачная ткань сна прогибается и рвется под его реальным весом.

"Я сам позвал его, – понял Кенет. – Настоящего. Сам показал ему дорогу".

– Вы расстроены моим появлением? – холодно и ласково улыбнулся Инсанна. – Жаль. Хороший урок необыкновенно полезен для нахальных юношей, лезущих не в свое дело.

– Это мое дело! – выкрикнул Кенет – и до чего же жалкой показалась ему собственная запальчивость.

– Да? – весело изумился Инсанна. – Оно и видно. Вы искусство исцеления где изучали – в приюте для золотушных и чесоточных?

Он бесцеремонно оглядел Кенета с ног до головы как некую интересную разновидность тихо помешанных.

– Ничего, – благожелательно сообщил он по окончании осмотра. – Я вам много воли дал, юноша, но это поправимо.

Кенету пришлось задрать голову: Инсанна возвышался над ним – ладный, подтянутый, мужественно красивый и нестерпимо взрослый. Как заезжий дядюшка, снисходительно треплющий вихры трехлетнего племянника. Кенета аж скрутило от ненависти.

– Хотите дать мне в ухо? – понимающе улыбнулся Инсанна. – Так за чем же дело стало? Что мешает?

Кенет не выдержал. Он покрепче ухватил рукоять меча и бросился на Инсанну. Инсанна уклонился легким движением, даже не сходя с места. Посох его свистнул в воздухе и пребольно хлестнул Кенета по ногам. Кенет рвано вскрикнул и упал.

– Хоть бы стойку держал, молокосос! – презрительно сплюнул Инсанна и снова обрушил посох – на сей раз на плечи Кенета.

– А ну, встать! – тихо и весело произнес маг.

"Да он же забьет меня насмерть, – понял Кенет. – Даже магию в ход пускать не станет. Просто забьет. Я ведь воин без году неделя, а его опыту больше восьми сотен лет, и мне с ним одному не справиться. Одному..."

Кенет попытался встать, и новый удар швырнул его лицом в пыль.

– На-а-оки! – простонал в отчаянии Кенет, откатываясь в сторону от вездесущего посоха.

И Наоки появился – бледный от гнева, с обнаженным мечом в руке. Он быстро озирался, словно в поисках кого-то.

– Не ищи меня, я здесь! – засмеялся Инсанна.

Серый его плащ с неуловимой для взгляда быстротой сменился синим хайю. Посох раздвоился, заблестел, и мгновением позже Инсанна перебросил в левую руку из правой уже не второй посох, а тяжелый меч. Инсанна взмахнул обоими мечами и принял боевую стойку с издевательской нарочитой небрежностью.

С появлением Наоки Кенет немного опомнился. Опыт опытом, но человеческое тело остается более или менее человеческим даже у древнего мага, и пределы его воинского искусства существуют, и бороться с ним можно. Не будь Кенет так ошарашен появлением настоящего Инсанны, он не был бы так жестоко избит. Все-таки он своего страха испугался. Но теперь Кенет был не один, и ему стало легче: страх жив одиночеством. Не всегда, но как правило. Даже в толпе страх жив одиночеством.

Кенет и Наоки бросились на страх одновременно. Кенет отчего-то не опасался, что стальной меч мага перерубит его деревянный. Сон есть сон, а во сне сталь вовсе не обязательно рубит дерево.

К сожалению, во сне слишком многое происходит не так, как наяву. Инсанна был один, и двоим воинам наяву выпало бы нападать, а ему защищаться. А здесь, внутри сна, Кенет и Наоки сами были вынуждены защищаться. Они рубились, стоя спиной к спине, потому что Инсанна нападал на них сразу с двух сторон. Он не раздваивался, но тем не менее каким-то непостижимым образом оказывался сразу с обеих сторон одновременно. Давалось ему это не так чтобы очень легко, но все же без особого труда. Он ведь на самом деле не здесь, он где-то далеко, и сил у него немерено, а у Кенета и Наоки силы обычные, человеческие. Он не здесь, и они не могут достать его по-настоящему, а он дождется, покуда сопляки выдохнутся, и прирежет их. Наоки и Кенет уже изранены, и раны их обильно кровоточат, хотя и неглубоки. А могли бы оказаться и поглубже, стоило Инсанне захотеть. А он и не хочет. Ему торопиться некуда. Давненько он так не развлекался.

Постепенно к пыльному лязгу мечей начал примешиваться какой-то посторонний звук, все громче и громче, вроде неясного бормотания, и Инсанна досадливо тряхнул головой, словно странный звук мешал ему сосредоточиться. В этот момент Кенет изловчился, и деревянное острие скользнуло по левому плечу Инсанны. К его великому изумлению, одежда мага немедленно окрасилась кровью.

– Давно бы так! – одобрил Инсанна, и нестерпимое унижение, вызванное его похвалой, было куда больнее, чем новая рана, нанесенная его мечом.

Бормотание сделалось отчетливее. Кенет не мог узнать этот голос, но его узнал Наоки – и закричал что есть мочи, сам того не желая и не отдавая себе отчета в своих словах. Память детства, когда сильные руки отца подымали его из кроватки, избавляя от ночных сонных кошмаров, исторгла из уст Наоки отчаянный вопль: "Папочка, спаси!"

Отец Наоки стоял посреди степи и читал молитвы, перебирая четки. Он должен был увидеть воинов, но взгляд его невидяще упирался в горизонт. "Так и должно быть, – понял Кенет. – Это мы с Наоки спим, а отец его не спит. Он не может нас видеть".

Наоки снова вскрикнул, потому что меч Инсанны полоснул старика по груди – и прошел насквозь. Отец слегка вздрогнул, сбился, но пальцы его только сильнее стиснули зерна четок. Он расправил плечи и снова начал читать молитвы. Инсанна вновь замахнулся, но меч уже таял в его руке, расплываясь белесым туманом. И сам Инсанна начал таять понемногу. Он поднес полупрозрачную руку ко лбу, туда, где под шелковой повязкой скрывалась памятная Кенету странная рана, будто стараясь унять нестерпимую головную боль.

– Многообещающее начало, – усмехнулся Инсанна дрогнувшими губами и исчез.

Глава 1. Часть 3

В молельне было тихо и спокойно. Ее стены словно впитывали слетающие с уст слова. От алтаря исходил приглушенный аромат курений. Однако ни тишина, ни слабый запах священных благовоний не приносили привычного умиротворения. Старый вельможа ощущал неизъяснимую тревогу. Она заставляла произносить молитвы все быстрее и быстрее, и от этого старику начинало казаться, что он куда-то бежит. Он заставлял себя замедлять речь, вдумываться в каждое слово. Никогда еще не было ему так неимоверно трудно сосредоточиться на молитве. В нем крепла непонятная уверенность, что там, в спальне Тайин, происходит нечто страшное, и он опять ничем не может помочь своей дочери – только молиться. Он ведь не маг. Маг лежит на полу возле ее кровати.

Внезапно острая боль в груди заставила его замолчать. Любой другой человек от такой боли со стоном схватился бы за сердце и рухнул на пол. Но старый вельможа никогда не подчинялся тому, что презирал – даже боли. Он с усилием выпрямился, покрепче сжал четки и вновь принялся молиться.

Боль отпустила так же неожиданно, как и началась. Приступ ее не прошел бесследно, а разрешился мгновенной вспышкой бреда. Старику явственно представился человек в потемневшем от крови хайю. Он быстрыми шагами пересек молельню и ушел в стену. Отец Наоки не успел даже лица его рассмотреть, только спину.

Старик запнулся. Руки его задрожали так сильно, что он едва не уронил четки. Все же требовалось нечто большее, чем бредовое видение, чтобы отвлечь его от исполнения долга. Он продолжал молиться, и желанный покой наконец-то снизошел на его душу. Тревога отхлынула и больше не подступала.

Вновь раздались шаги, на сей раз не призрачные: дверь молельни распахнулась. Старик обернулся и взглянул на сына и его приятеля-мага. Его не испугали набрякшие веки и утомленное лицо Кенета там, в усыпальнице – но то, что старик увидел сейчас, потрясло его.

Окажись на лице Кенета или Наоки кровавая рана, это было бы всего лишь страшно. Но по правой щеке воина тянулся белый рубец давно затянувшегося шрама. Другой старый шрам пересекал тыльную сторону кисти. И точно такой же давний рубец тянулся вдоль шеи молодого мага.

– Что это? – с ужасом спросил старик.

– Страшные сны, – краешком губ улыбнулся Кенет. – Больше их не будет.

– А если?.. – Отец Наоки не договорил.

– На всякий случай молитесь, – сказал Кенет. – Вы хорошо молитесь, искренне. У вас получится.

Старик и предположить не мог, что нахальный маг, так недавно диктовавший ему условия, станет кланяться. И тем более он не ожидал ничего подобного от родного сына. Уж он-то знал, что Наоки скорее даст отрубить себе голову, чем склонит ее перед отцом. Но, к его великому изумлению, молодые воины отдали ему глубокий почтительный поклон. Когда они выпрямились, надменный вельможа посмотрел на них, на их усталые лица, на шрамы, которых не было всего два часа назад – и поклонился в ответ. Глубоко и неспешно.

Настала пора возвращаться на постоялый двор, но Кенет отчего-то медлил.

– Я понимаю, ты хотел бы побыть с сестрой... – нерешительно начал он.

– А в чем дело? – не сразу догадался Наоки.

– Если бы ты мог меня проводить... – смущенно произнес Кенет. – Понимаешь, мне немного страшно.

Наоки внимательно посмотрел на него и засмеялся.

– Что поделаешь, – слегка обиделся Кенет, – храбрости у меня маловато.

– Ты уверен? – фыркнул Наоки. – Чтобы сознаться, что тебе страшно, нужно очень много храбрости. По-моему, ты самый храбрый человек, какого я видел.

– Вот уж нет, – отрезал Кенет. – Проводишь?

– Конечно. Да тут и недалеко.

– Дальше, чем ты думаешь, – возразил Кенет. – Мне сначала нужно побывать на том берегу.

– Согласен, – кивнул Наоки. – После такого боя проветриться не помешает.

– Не будем об этом, – попросил Кенет.

Недолгий путь до набережной они проделали молча. Час был еще сравнительно ранний, и лодки с гуляющими горожанами только-только начали покидать причал. Кенет и Наоки без труда нашли свободную лодку.

– Завтра мой отпуск кончается, – нарушил молчание Наоки, когда лодочник взялся за весла.

– Да, ведь и верно, – вспомнил Кенет. – Мне тоже надо быть в гарнизоне. Совсем забыл.

– Забудешь тут! – скривился Наоки. – А знаешь, мне придется все массаоне рассказать. Иначе как объяснить ему... это? – и Наоки провел пальцами по шраму на щеке.

– А ты разве не говорил массаоне, зачем тебе отпуск?

– Нет. Он и вообще ничего обо мне не знает, кроме того, что я знатного рода. Я только князю Юкайгину рассказывал, чтобы он прошение подписал. И тебе. Больше никому.

"Мог бы и сам сообразить, – недовольно подумал Кенет. – Уж если хочешь стать хорошим магом, приятель, приучайся почаще думать головой". Конечно, характер у каэнского массаоны тяжелый, и в гневе он соображает не лучше, чем разъяренный вепрь, но он не дурак и не мерзавец. Да разве стал бы он требовать именно такого наказания, если бы знал, что заставило семилетнего мальчика покинуть дом? Глуповат ты для мага, Кенет Деревянный Меч. Как есть простофиля деревенский.

– Расскажи, – после недолгого молчания согласился Кенет. – Только в подробности не вдавайся.

– Мне и самому неохота вдаваться, – усмехнулся Наоки.

Лодка мягко ткнулась в причал.

– Ты иди, я тебя в лодке подожду, – предложил Наоки, глядя, как Кенет выбирается на берег.

– Пойдем вместе, – попросил Кенет.

– Что, так страшно? – ухмыльнулся Наоки, выходя на берег следом за Кенетом.

– Эй, а деньги? – завопил им вслед лодочник.

Наоки снял с пальца перстень и бросил его лодочнику на колени.

– Это в залог. На том берегу заплатим.

Кенет уже отошел довольно далеко. Наоки едва догнал его.

– Не обижайся, – примирительно улыбнулся Наоки, ибо Кенет упорно молчал. – Я понимаю. Мне ведь тоже страшно. Признаваться только стыдно.

Кенет рассеянно кивнул в ответ.

– Куда мы идем? – полюбопытствовал Наоки.

– Неважно, – Кенет огляделся по сторонам. – Да вот хотя бы в этот переулок.

От такого ответа Наоки до того растерялся, что даже объяснений не потребовал: зачем им идти в безлюдный темный переулок – тем более если все равно, куда идти? И почему все равно?

Кенет торопливо свернул в переулок.

– Стой, – скомандовал он озадаченному Наоки.

Тот послушно остановился. Кенет извлек меч из ножен и аккуратно очертил деревянным острием круг, обведя им Наоки.

– На всякий случай, – пояснил он. – Все, теперь можно и возвращаться.

И сноровисто повлек Наоки к набережной.

– Может, ты все-таки объяснишь мне, что это значит? – запоздало возмутился Наоки.

– Это значит, что я дурак и трус, – свирепо огрызнулся Кенет. – Я не должен был тебя звать. А я позвал, и он тебя увидел. Мне-то от него спрятаться несложно: пересек текучую воду, и ему меня не найти. А у тебя никакой защиты нет. Теперь он тебя больше не видит. Меня этому певец Санэ научил. Ему помогло. Будем надеяться, что и тебе поможет.

– Да кто меня увидел? – настаивал Наоки.

– Великий черный маг Инсанна, – нехотя ответил Кенет. – Слыхал про такого?

– Это во сне? – сообразил Наоки.

– Если бы во сне! – вздохнул Кенет. – Самый что ни на есть настоящий. Страшные сны следов на теле не оставляют.

Наоки невольно вновь коснулся пальцами изуродованной щеки.

– Я так боялся, что не успею тебя довезти, – виновато опустил глаза Кенет. – Но мне сначала надо было стать невидимым для него самому. На том берегу я не мог этого сделать.

– Ты меня для этого сюда и затащил? – изумился Наоки.

Кенет молча кивнул.

– И ни слова не говорил, чтобы Инсанна тебя не услышал и не помешал, – размышлял вслух Наоки. – Военная хитрость, значит. Выходит, тебе вовсе не было страшно?

– Было, конечно, – возразил Кенет и спрыгнул в лодку.

Наоки был до того растерян, что едва не опрокинулся в воду, усаживаясь в лодку вслед за Кенетом.

– А откуда он взялся в твоем сне? – спросил Наоки, избегая называть Инсанну по имени.

– Все по дурости моей, – признался Кенет. – А тебя я позвал тем более по дурости. Это я уже потом сообразил, что убивать меня он не стал бы.

– Почему? – заинтересовался Наоки.

– Раз уж он меня до сих пор не убил... не знаю. Зачем-то я ему нужен.

– Знаешь, – с горячностью произнес Наоки, – ты и вправду дурак. Сразу надо было меня звать. Меня бы он всего-навсего убил, а тебя хочет взять живым. Как по-твоему, что хуже?

– Спасибо, – улыбнулся Кенет.

– За правду не благодарят, – буркнул Наоки. – Когда ты уезжаешь?

– Куда? – не понял Кенет.

– Куда-нибудь. Подальше от Каэна. Он ведь тебя искать будет.

– Будет, – согласился Кенет. – И тоже подумает, что я куда-нибудь сбежал. Лучше уж я задержусь в Каэне. Вряд ли он станет искать меня здесь.

– Может, ты и прав, – кивнул Наоки, глядя на отражение луны в быстро темнеющей реке.

У причала Наоки решительно удержал руку Кенета в ее движении к кошельку и уплатил лодочнику сам.

– Если ты не против, я сегодня у тебя заночую, – сказал он, покидая лодку. – По правде говоря, не хотелось бы мне сегодня ложиться спать в одиночестве.

– Мне тоже, – с облегчением признался Кенет. – Как вспомню... да если бы не твой отец, мы бы оба пропали.

Наоки покраснел.

– Ты не думай, – слегка запинаясь, выговорил он. – Отец... ну, он... он не всегда был такой. По-моему, когда мать умерла, он слегка рехнулся.

– Я ничего и не думаю, – улыбнулся Кенет. – Он и вообще-то человек неплохой. Невоспитанный только.

Наоки невесело расхохотался. Меньше всего слово "невоспитанный" было применимо к его изысканно утонченному отцу, знатному родовитому вельможе. И все же точнее определения невозможно и подобрать.

– И опять ты прав, – признал он. – Только все равно мне стыдно.

– Не стыдись. Как видишь, – вновь ободряюще улыбнулся Кенет, – и от вельможного высокомерия бывает прок. Не поддаться самому Инсанне!

– Если бы не это высокомерие, – вздохнул Наоки, – ничего бы не случилось. Тайин бы не умерла... и я бы не ушел из дома.

– Я тоже ушел из дома, – прервал его Кенет.

– Почему? – тихо спросил Наоки.

И всю дорогу до постоялого двора Кенет рассказывал Наоки, почему он ушел из дома и вознамерился сделаться магом. О том, как старый волшебник прогнал его, Кенет и словом не обмолвился: не стоит Наоки знать, какому недоучке он вверял жизнь и смерть своей сестры. И все же Кенет рассказал ему очень многое; куда больше, чем хотел бы. Пришлось рассказать. Наоки отчаянно нуждался в словах Кенета – чтобы он мог, наконец, перестать стыдиться своего отца, забыть о тягостной сцене за обедом и помнить только несгибаемую стойкость старого вельможи, которого даже магическая боль не заставила замолчать.

– Теперь я понимаю, – заключил Наоки, когда Кенет закончил свой рассказ.

– Что, если не секрет?

– Почему ты всех понимаешь. И меня, и отца, и массаону. И не винишь никого. Ты ведь и родных своих тоже не винишь.

Ай да Наоки, восхитился Кенет. Он и сам не заметил, что в словах его не было и тени обиды. Он действительно уже не винил ни Кайрина за его предательство, ни ошалевшую от жадности мачеху, ни тем более малыша Бикки – его-то за что?

– По-настоящему ты их и тогда не винил, – предположил Наоки в ответ на недоумение Кенета. – Даже странно, что ты ушел из дома.

Кенет пожал плечами.

– Сам не знаю, – угрюмо ответил он. – Наверное, я просто устал их понимать, вот и ушел.

Глава 2. СОВЕТ ДА ЛЮБОВЬ...

Зеркало наклонно висело в воздухе. Инсанна лежал, откинувшись на изголовье, и наблюдал, как заживает рана в плече. Как подтягиваются друг к другу края рассеченных мышц, и бледно-розовые волокна вновь срастаются воедино. Как обрывки жил находят каждый свою половину, и кровь перестает течь. Как, наконец, сходятся куски кожи, и между ними протягивается полоска шрама – сначала вздуто-багровая, потом белая, чуть припухшая. Когда же и рубец изгладился совершенно, Инсанна еще раз придирчиво осмотрел свое отражение, щелчком пальцев отослал зеркало на место и вскочил с постели.

Как всегда, когда ему доводилось разрешить стоявшую перед ним задачу, он испытывал хотя и мимолетное, но глубокое удовлетворение. После долгих сомнений задача была решена, и как решена – с блеском! Ай да Инсанна. Теперь не может быть никаких сомнений: созрел его подопечный или еще нет. Самая пора взять мальчишку. И как его взять – тоже ясно. Больше никаких уговоров, никаких попыток сбить его с толку. Только грубая сила. Хитростью с ним уже ничего не поделать, он и сам достаточно хитер. Надо же, кого догадался позвать в свой сон! Своего приятеля. Да любой маг отмахнулся бы с презрением от воина-недоумка: пользы от него ровным счетом никакой. Мало кто мог бы догадаться, что помощь может прийти от его отца. Какая там помощь от спесивого старого дурака? Так ведь старый дурак вот уже битых двенадцать лет грехи замаливает, и притом от всего сердца. Его молитвы такую силу имеют – не всякому священнику дано. Священников на своем веку Инсанна перевидал великое множество и справлялся с ними обычно без особенных трудов – а старикашку одолеть не сумел. Умен сопляк: догадался! Усни Кенет один, без Наоки, и старик не сумел бы войти в его сон. Не дозвался бы мальчишка старого хрыча. Да и не стал бы тот за чужака молиться. А за сына, хоть и отрезавшего себя от семьи, стал – заодно с дочерью, конечно, но стал. И мальчишка не преминул воспользоваться. Даже странно, что так долго медлил.

И потом мальчишка головы не потерял. Сначала пересек реку и оторвался от слежки, а потом и приятеля своего прикрыл невидимостью. Именно в таком порядке. Думал, что Инсанна не догадается, что произошло, когда Наоки вдруг исчез у Инсанны из-под носа. Как же. Интересно, сделал он воина невидимым для всех или только для Инсанны? Скорее всего, второе. Наоки – не Санэ, и помочь Кенету не может ничем, а одним своим мастерством сопляку полной невидимости пока, пожалуй, не добиться. Да и не нужна ему полная невидимость. Приятеля обезопасить – все, к чему он стремится. Кстати, зря. Неужели Инсанна будет размениваться на подобную дешевку? Неужели Кенет всерьез полагает, что Инсанна унизится до пошлой мести какому-то ничтожному воину? Глупо. Вульгарно. А вот уж в чем, в чем, а в вульгарности Инсанну никто не посмел бы упрекнуть. Восьми веков вполне достаточно для развития хорошего вкуса и уважения к себе. Вот мальчишка еще молод и излишне суетлив для сильного мага. Впрочем, это дело поправимое. Когда Кенет будет принадлежать Инсанне, он быстро научится ценить себя по достоинству и обретет должное самоуважение.

Вот только где его искать? Над этим стоит призадуматься. Мальчишка, несомненно, умен. Он отлично понимает, что Инсанна будет его искать. Он захочет затаиться, скрыться... где? Куда он побежит из Каэна? И побежит ли вообще? Скорее всего, он рассчитывает, что Инсанна полагает – дескать, сдали нервы у сопляка, и он улепетывает из Каэна со всех ног. Большинство бы, кстати, так и поступили. Но будущему приобретению Инсанны храбрости не занимать. Наиболее вероятно, что он предпочел отсидеться именно в Каэне. Да, так. В Каэне его и надо искать в первую очередь. И уж потом, если поиски не увенчаются успехом – где-нибудь еще. Но поиски будут успешны, в этом Инсанна не сомневался.

Через час закончится малый императорский прием. Время, когда император обычно пребывает в настолько дурном расположении духа, что охотно подмахнет самый свирепый указ и печать к нему приложит с живейшим удовольствием. Вот после малого приема Инсанна к нему и наведается. Обычным людям взять мага живьем не так-то просто, тут нужны предосторожности сугубые, а для жертвы весьма болезненные. При любых других обстоятельствах император непременно пустился бы в расспросы – да что, да как, да зачем? – а после малого приема он будет с наслаждением смаковать подробности распоряжений о поимке. И указ напишет именно такой, как нужно Инсанне. И тогда он получит, наконец, мальчишку Кенета.

Инсанна нахмурился. Слишком часто он называет его Кенетом, и все реже – сопляком и мальчишкой. Конечно, Кенет уже не мальчишка. Как и все маги, он благополучно минует юность, переходя из детства сразу к зрелости. Конечно, до этой самой зрелости ему уже рукой подать. Но все равно – то, что Инсанна перестал называть Кенета мальчишкой, не к добру. Нужно поскорей выудить у императора желанный указ. Лишь тогда можно будет перестать тревожиться.

Массаоне, конечно, рассказать пришлось – если и не все, то очень многое. Уж очень он обалдел, увидев на молодых воинах свежие шрамы годовой давности. О своем магическом участии Кенет умолчал, как сумел, разрешив Наоки поведать лишь о битве во сне, никоим образом не упоминая имени Инсанны. Наоки, впрочем, особо и не рвался называть по имени своего противника. Слишком уж зловещая слава ореолом окружала это имя. Не стоит называть его массаоне. И так уже он крепко расстроен случившимся. Кенет был восхищен умением Наоки обходить в своем рассказе подводные камни. А когда Наоки закончил свое полное недомолвок признание, Кенет имел случай в полной мере оценить грубоватый такт массаоны. Рокай, конечно, заметил, что в ткани повествования то и дело зияют прорехи, но виду не подал и упрекать Наоки не стал. Не стал он и извиняться перед молодым воином, узнав предысторию его прошения должным образом, чтобы не воскрешать тем самым горькие воспоминания. Зато он немедленно погнал обоих воинов к гарнизонному врачу. В ответ на слова Кенета, что раны эти, мол, давно зарубцевались, массаона ядовито ответил, что старые раны имеют обыкновение доставлять беспокойство – например, ноют к перемене погоды; а значит, в посещении врача Кенет и Наоки, безусловно, нуждаются. И вообще, если шестнадцатилетний сопляк, ни разу в жизни не побывавший в настоящей схватке, считает, что в старых ранах разбирается лучше старого воина, пускай так и скажет прямо.

– Если бы я и имел глупость так считать, – улыбнулся Кенет, – то приказа вашего все равно бы не ослушался. Такому меня мой учитель не учил.

Массаона благожелательно улыбнулся молодому хитрецу и сообщил, где проживает гарнизонный врач.

Гарнизонный лекарь Хассэй был в своем роде знаменитостью. Лечил он всех, кто к нему приходил, а в ответ на смущенные расспросы о плате за лечение заявлял неизменно: "Сколько тебе совесть велит и кошелек дозволяет". Зачастую он и вовсе не брал денег. Будь его бескорыстие хоть самую чуточку наигранным, и умереть бы ему с голоду. Но он был самым настоящим бессребреником, и его несомненная доброта и редкостное мастерство заставляли людей прощать ему и строптивость, и стариковские причуды. В быту он был крайне неприхотлив. Благодарные каэнцы выстроили старому лекарю дом и уговорили в нем поселиться – иначе он, поглощенный исключительно своими больными и своими учениками, так и ночевал бы на парапете набережной. Кенет даже и не представлял себе, что подобные люди существуют на свете – особенно после недолгой своей работы больничным служителем. Кстати, во время оно Акейро мечтал заполучить каэнского чудака в свою новую больницу и приглашение ему прислал крайне почтительное. Старик Хассэй ответил его светлости в несколько сварливом тоне: мол, дескать, он своих больных лечит там, где находит, а в Каэне он нашел их во множестве, и не собирается их бросать даже ради сколь угодно большого жалованья и несусветных почестей. Если же его светлость готов удовлетвориться тем, что Хассэй пошлет к нему одного-двух своих учеников, то на это старый врач готов согласиться. Будучи человеком неглупым, Акейро не настаивал, а ответил, что почтет за честь и будет господину лекарю весьма благодарен. Смягчившийся Хассэй отослал в Сад Мостов троих учеников и наилучшие пожелания.

Великолепное пренебрежение старого лекаря к собственной персоне привело Кенета в восторг, но и озадачило: от платы за лечение Хассэй решительно отказался.

– Я же ничего не делал, – отмел он все настояния Кенета. – А что осматривал ваши рубцы... эдак я могу брать плату с каждого прохожего, который угодил мне на глаза. Не сердите меня, господин воин.

Кенет и сам уже понимал, что дальнейшие увещевания бесполезны. Но ему было неловко оторвать лекаря от дела и ничем не отблагодарить его за потерю драгоценного времени. Он поделился своими сомнениями с Наоки.

– Пустое, – отмахнулся Наоки, знавший старика Хассэя не первый год. – Денег он не возьмет, раз уж сказал. Но от подарка к празднику отказываться не станет – не захочет обижать дарителя. Через неделю начнутся гербовые торжества. День основания Каэна и освящения его герба. Шуму будет! Ты такого в жизни не видывал. Вот и подари старику что-нибудь по такому случаю. Я тоже так и сделаю. Только подарок выбирай не особенно дорогой и роскошный. Хассэй такой человек, что может и обидеться.

Поиски подходящего подарка и привели Кенета после долгих блужданий в письменный ряд дневного рынка. Тушь, бумага, красиво выделанный пергамент... Пожалуй, вряд ли старого врача обидит красивая кисть для письма. Тем более, что она ему нужна: его собственная облезла и истрепалась, Кенет сам видел.

Кенет сразу обошел своим вниманием роскошные и безумно дорогие кисти с ручками из яшмы, агата и нефрита. Не стал он смотреть и на серебро со сканью, эмалью, искусно вставленными драгоценными камнями и бог еще весть чем. И не только потому, что не по карману. Памятуя о словах Наоки, Кенет выбирал нечто такое, что Хассэй не посовестился бы принять: кисть красивую, удобную и, безусловно, годную в дело. Торговец и сам был отменным каллиграфом, оттого и недолюбливал дорогие безделушки, только притворяющиеся кистью. Увидев, что покупатель ему попался серьезный и вдумчивый, торговец возликовал и выложил на прилавок перед Кенетом такое изобилие кистей, что у того в глазах зарябило. Смущенный своей неспособностью выбрать что-либо определенное, Кенет спросил совета у торговца, объяснив, кому предназначается подарок.

Хассэя действительно знал весь Каэн. Торговец возликовал вторично. Сначала он с восхищением помянул господина лекаря Хассэя, который совершенно исцелил его внучатую племянницу, когда уже никто и не надеялся, а потом с жаром приступил к обсуждению сравнительных достоинств своего товара и восхвалению оного оптом, мелким оптом и в розницу.

– Да вы только посмотрите, господин воин! – восхищенно кричал торговец, вкладывая в уже порядком онемевшую руку Кенета все новые и новые кисти. Кенет послушно испытывал их в деле на бумаге и пергаменте тушью самых разных сортов, прикидывал их вес, сомневался относительно длины и толщины каждой кисти, отлично зная, что самому ему выбирать не придется. Когда торговец окончательно охрипнет и изойдет восторгом, он сделает выбор лично – и куда лучше, чем смог бы Кенет.

– Поглядите, какая красота! – выдохнул торговец, благоговейно вручая Кенету простую кисть с довольно толстой рукоятью. – А до чего прикладиста!

– Не тяжела? – с сомнением произнес Кенет, разглядывая кисть. Она была действительно хороша. Поверхность гладко отполированной рукояти украшали странные тягучие узоры самой древесины.

– И то! – с сожалением кивнул торговец. – Как-никак мореное дерево. Для вас, господин воин, в самый бы раз, а господину лекарю, известное дело, не по руке. Но красота-то какая, а?

Кенет еще разок полюбовался темной узорчатой древесиной и уже совсем было собрался отложить кисть на прилавок, как за его спиной вдруг раздались крики. Женский голос сначала закричал: "Держите вора!" – но едва был поддержан воплями остальных посетителей лавки, как тут же захлебнулся, перешел на пронзительный визг и вновь оборвался. Зато послышался другой голос – мужской, хриплый:

– Стоять! Убью! Всем стоять!

Глава 2. Часть 2

Крики прервались разом. Наступившее молчание было красноречивее слов, и Кенет не стал оборачиваться. Он лишь слегка повернул голову и скосил глаза.

Высоченный парень держал за волосы молоденькую, богато одетую девушку и размахивал ножом в ужасающей близости от ее горла. Очевидно, девушка случайно схватила его за руку, когда он полез за ее кошельком. Девушка не сопротивлялась. Ее била мелкая дрожь, на коже от страха выступил пот. Голова ее была сильно запрокинута назад, открывая беззащитную влажно мерцающую белизну тонкой шеи.

Торговец шумно выдохнул и невольно переступил с ноги на ногу.

– Стоя-ать! – вскинулся вор. – Прирежу!

В его голосе отчетливо слышались нотки истерического ужаса: слепого, животного, нутряного. Торговец замер на одной ноге, боясь опустить другую.

"Прирежет, – подумал Кенет. – Точно прирежет. Потому что ему самому страшно до полной потери рассудка. Совсем ошалел. Если бы он не боялся... но он боится, и поэтому прирежет. Даже если никто из нас не шелохнется, и мы дадим ему уйти... все равно".

С Кенетом и раньше случалось, что время как бы замедляло свой ход, когда он собирался нанести удар. Вот и сейчас оно еле ползло, почти остановилось, и для того, чтобы выбрать подходящий момент, его было так много – целая вечность. Бесконечно долгие часы вор пробирался бочком к выходу, волоча за волосы безмолвную девушку. И когда он оказался в нужном положении, Кенет, по-прежнему не оборачиваясь, метнул тяжелую кисть с рукоятью мореного дерева.

Когда-то Аканэ учил его, как делать деревянные дротики и куда метать их – судя по тому, какой меч он вручил Кенету, учил не случайно. Он уже тогда догадался. Кенет накрепко запомнил, куда именно должно ткнуться деревянное острие, чтобы частично или полностью обездвижить человека. Практиковался он в этом искусстве хотя и нечасто, но был уверен, что не промахнется. Не имеет права.

Он и не промахнулся.

Парень с ножом застыл, как изваяние. Из его уст исторгались какие-то отрывочные звуки, но ничего членораздельного он не мог произнести: тело его закаменело, и даже собственный язык вору не повиновался. Самым разборчивым звуком было бесконечно повторяющееся, жуткое, жалкое, булькающее "...а-а... а...".

Кенет подошел к парню и осторожно высвободил из его руки волосы перепуганной девушки. Девушка прерывисто вздохнула, глаза ее закатились, она обмякла, и Кенет едва успел ее подхватить.

Она была, несомненно, очень хороша собой, и одеяние ее свидетельствовало не только о богатстве, но и о хорошем вкусе. Кенет никогда еще не видел подобных женщин вблизи и уж тем более не держал их в объятиях. Он смотрел на спасенную им девушку, не отрывая глаз.

Девушка была одних с ним лет или на год-полтора моложе. Ее безупречно ровная кожа отливала тем нежным сиянием, которое безошибочно указывает на юность и здоровье и которое не могут воспроизвести никакие ухищрения тридцатилетних красавиц, мечтающих обмануть природу и скрыть свой истинный возраст. Густые волосы девушки, мягко перехваченные золоченым шнурком, ниспадали почти до колен. Бледно-зеленая полупрозрачная накидка из тонкого шелка с вышивкой в виде листьев аира, наброшенная поверх платья того же оттенка, источала едва уловимый аромат духов – сложный, изысканный, затейливый, затаенно приманчивый и вместе с тем лишенный откровенного призыва. У Кенета закружилась голова. Он стоял, как обалдуй, схватив девушку в охапку, и совершенно не представляя, что делать дальше.

Выручила его невысокая крепкая старуха – очевидно, служанка сомлевшей девушки. Охая и ахая, она извлекла свою госпожу из объятий растерянного спасителя и принялась с причитаниями хлопотать над ней. Кенет облегченно вздохнул, поднял упавшую кисть и вновь обернулся к торговцу.

– Так насчет кисти... – начал он.

– Ни слова больше! – темпераментно провозгласил торговец. – Сей момент! Самую лучшую! Как раз то, что вам нужно!

Он нырнул под прилавок, не переставая восклицать:

– Рассыпалось все!.. Ах, какой мерзавец!.. В моей лавке!.. Отродясь!.. Какой позор!.. Варвар, просто варвар!.. Хорошо еще, что не переломал все!.. Бедная барышня!.. И никаких денег, господин воин, как можно!.. С вас – ни единого гроша!.. Какой ужас, вы только подумайте!..

Наконец он вынырнул наружу, держа в руках искомый предмет. Кисть, действительно, была сделана на славу – как раз то, что нужно. После долгих препирательств Кенет все же заставил торговца принять плату за его изделие. Торговец согласился, лишь всучив Кенету как подарок на память ту самую тяжелую кисть мореного дерева, которой Кенет недавно с такой ловкостью распорядился.

Тем временем к месту происшествия, потрясая пиками, сбежалась городская стража и быстренько допросила всех свидетелей и участников происшествия. Незадачливого грабителя крепко связали – конечно, после того, как Кенет коротким тычком вернул ему способность двигаться. Сам Кенет рассказал о случившемся кратко, как и подобает герою дня. Спасенная девушка уже пришла в себя. Она взмахивала огромными густыми ресницами и осыпала своего избавителя похвалами не только горячими, но и изысканными. При этом она бросала на прекрасного мужественного юного воина, храбреца и героя, такие томно восторженные взгляды, что Кенет мучительно запунцовел уже через минуту.

Все же страдания его в конце концов прекратились. Стража увела связанного вора. Девушка последовала за служанкой, скромно потупив глаза, но на прощание улыбнулась Кенету чарующей простодушной улыбкой. Выждав, пока уймется головокружение, покинул лавку и Кенет, унося с собой две отличные кисти и множество восхитительных воспоминаний.

Воспоминания не блекли довольно долго: дразняще неуловимый нежный аромат шелковой накидки преследовал Кенета неотвязно. Стоило ему закрыть глаза, и он вновь видел прощальную улыбку, чуть заметный влажный блеск зубов, ямочку на подбородке... Четверо суток Кенет упоенно предавался сладостным мечтаниям, отлично сознавая, что воплощены они не будут и быть не могут, да и не должны. В уставе ясно сказано, почему у Кенета нет такого права. Но помечтать-то можно? Кенет и мечтал в свое удовольствие, а потом нехотя велел себе забыть и не вспоминать более.

А утром пятого дня его навестила давешняя служанка. Непонятно, как старуха ухитрилась разыскать почти никому не известного в Каэне пришлого молодого воина, не учиняя ненужных расспросов, способных привлечь внимание посторонних. Но так или иначе, она нашла постоялый двор, где обитал Кенет, и вручила юноше небольшое письмо, свернутое в свиток и изящно перевязанное красной шелковой тесьмой, прикрепленной к ярко-алой махровой гвоздике.

Кенет сразу понял, от кого письмо, и догадался – или почти догадался, – что в нем написано. Предчувствия его не обманули.

Стихотворная часть послания была составлена по всем правилам. Как и положено, в стихах аллегорическими намеками сообщалось о том, какие нежные чувства пробудила в благородной барышне счастливая встреча с героическим воином. Но не стихи привели Кенета в наибольшее замешательство. Далее благородная барышня – для разнообразия, прозой – назначала ему свидание в первый же день гербовых торжеств. В праздничной суматохе никто ничего не заметит. Уже знакомая восхитительному господину воину старая служанка будет ждать его с наступлением сумерек возле лавки, где он и свершил свой подвиг, и проводит туда, где его ждут, томясь нетерпением и надеждой.

Кенет застонал и едва не выругался вслух. Потом опомнился, тщательно спрятал письмо и отправился на поиски Наоки.

– Ну ты и счастливчик! – радостно воскликнул Наоки, выслушав сбивчивый рассказ Кенета. – Да ты и мечтать не мог о подобном браке.

– О каком браке! – возопил несчастный Кенет. – Да с чего ты взял, что я собираюсь жениться?!

Наоки взглянул на друга с нескрываемо гадливым любопытством.

– Не собираешься жениться? – переспросил он, словно не веря собственным ушам. – Так ты, значит, попросту хочешь...

– Не хочу! – рявкнул Кенет. – Ничего подобного я как раз и не хочу. Хотел бы, но не хочу.

– Это как? – не понял сбитый с толку Наоки.

Кенет не без труда взял себя в руки и постарался доходчиво объяснить Наоки, почему именно он как начинающий маг не может воспользоваться наивной доверчивостью спасенной им девушки – ни в смысле брака, ни в каком ином.

– Не понимаю, в чем проблема, – заявил Наоки с прямотой видавшего виды горожанина. – Не хочешь ты ее – ну и не хоти себе дальше. Кто тебя может заставить?

– Да не заставить... – Кенет досадливо потер переносицу. – Я не знаю, как бы мне так от нее отделаться, чтоб не обидеть.

– Ах, вот оно что... – Наоки призадумался. – Да, ты прав. Судя по всему, девушка она порядочная, а таких обижать действительно не стоит. Ты и не представляешь, на что способна разъяренная порядочная женщина, стоит ей заподозрить, что ее оскорбили и отвергли.

Наоки замотал головой, не в силах выразить, какие страшные неприятности может обрушить на голову его друга обиженная им порядочная девушка.

– Я не это имел в виду, – запротестовал Кенет.

– А я – это, – отрезал Наоки.

– Так что же мне все-таки делать? – взмолился несчастный Кенет.

– Я бы знал! – искренне сообщил Наоки. – Понятия не имею. Меня всегда интересовало, как привлечь внимание женщины, а вот как от нее отделаться...

– Мне бы твои заботы! – простонал Кенет, хватаясь за голову.

Между тем гербовые торжества неумолимо приближались, и решение следовало принять быстро. Несколько часов Кенет просидел у себя в комнате, сжав виски и напряженно думая, у кого бы спросить совета, раз уж Наоки в этом важном деле не в силах ему ничем помочь.

Спрашивать надо у того, кто в подобных вещах разбирается. Да, но кто в них может смыслить?

К исходу дня Кенета осенило. Перебрав и отвергнув множество вариантов, он принял единственно возможное решение. Оставалось надеяться, что верное.

И в сумерках Кенет, смятенный до глубины души, вступил под сень публичного дома, известного на весь Каэн под названием "Парчовые радости". Впоследствии Кенет ни за что не мог бы рассказать, на что были похожи изнутри эти самые "радости": от смущения он едва видел, что творится, и чуть не упал, споткнувшись у входа о пеструю плетеную циновку.

Зато наметанный глаз хозяйки заведения схватывал все черты незнакомого посетителя. Хозяйка привычно отметила и мужественную стать юного воина, и опрятность уставной одежды, и явное смущение гостя.

"Новичок", – безошибочно подумала она, прикидывая, сколько можно стрясти с неопытного клиента.

– Всегда к вашим услугам, господин воин, – жеманно произнесла она и повлекла Кенета за собой, вглубь бесчисленных коридоров и комнат. – Соизвольте отведать нашего скромного вина, пока я кликну девушек, чтобы вас развлекли. Хотите послушать лютню или цитру?

– Я... тороплюсь, – с трудом выдавил Кенет.

Хозяйке едва удалось скрыть удивление: обычно новички предпочитают посидеть с девицами за вином, поболтать, расслабиться, а потом уж переходить к делу. Впрочем, ей-то какая забота? Воля клиента – закон для заведения.

– Как будет угодно господину воину, – церемонно поклонилась она. – Каких девушек изволит уважаемый господин воин предпочитать?

– Неважно. – На этом слове Кенет, что называется, "дал петуха" и лишь с трудом совладал вновь с собственным голосом. – Постарше только... и поопытнее...

А вот это для зеленого мальчишки желание вполне естественное.

– Заверяю вас, господин воин, – сладко улыбнулась хозяйка, – в моем заведении много опытных девушек и... гм... помоложе. Несомненно, они вам понравятся.

– Нет, – помотал головой Кенет, чувствуя себя совсем уже скверно. – Самую старшую, пожалуйста... и опытную.

Хозяйка чуть приметно пожала плечами. Что ж, если хорошенький мальчик желает развлекаться только с перезрелой красавицей, которая ему по возрасту в матери годится – его дело. Вкусы бывают разные, и она за свою жизнь навидалась достаточно клиентов с такими причудами, что этот заикающийся юноша не особенно ее и удивил.

– Сию минуту, господин воин, – вновь поклонилась она. – Вот по этому коридору и направо. Позвольте вас проводить.

Глава 2. Часть 3

На двери, возле которой хозяйка остановилась, красовалось изображение цветущей мяты. Хозяйка требовательно постучалась. Из-за двери послышалось удивленное восклицание, потом торопливые шаги.

– Желаю приятно провести время, – угодливо пропела хозяйка и засеменила прочь.

Дверь распахнулась.

– Милости просим, господин, – послышался из-за двери низковатый женский голос с чуть уловимой приятной хрипотцой. Кенет нервно сглотнул и вошел, с трудом подавив желание крепко зажмуриться.

– Сюда, господин воин, – мягкая надушенная женская рука охватила запястье Кенета и слегка потянула. Кенет послушно сел возле низкого столика, судорожно соображая, как же ему разговаривать с этой женщиной. Конечно, уважаемый господин воин стоит на общественной лестнице настолько выше какой-то там проститутки, что обращаться к ней он может только на "ты" и никак иначе. Но в том-то и дело, что Кенет не так уж давно поднялся вверх по этой самой лестнице, перемахнув через добрый десяток ступеней. Ему трудно было обратиться на "ты" к женщине старше себя, кем бы она ни была. По счастью, до него вовремя дошло, что обращаться на "вы" ни в коем случае нельзя. Не стоит обижать женщину напоминанием о ее возрасте.

– Как тебя зовут? – выдавил Кенет.

– Хакка, господин воин, – ответила женщина. Голос звучал так мягко, что Кенет отважился поднять глаза.

Никто на первый взгляд, ни даже на второй не дал бы Хакке ее сорока двух лет. Тело ее сохранило былую стройность и округлость; лицо было накрашено куда более умело, чем у ее молодых удачливых соперниц, и даже при дневном свете Хакка выглядела от силы лет на двадцать восемь. Выдавали ее только движения – тяжеловатые, утомленные.

Однако от постоянных клиентов заведения настоящий возраст не скроешь, как ни старайся. Время славы и успеха для Хакки миновало безвозвратно. Молодые аристократы уже не осыпали ее драгоценностями, приглашая совершить прогулку по реке. Теперь к модной когда-то куртизанке захаживала совсем иная публика: солидные купцы в летах, желающие отдохнуть от торговых дел и нелюбимых жен. Народ все больше прижимистый, хотя и не без своих достоинств: эти хотя бы умели ценить ее былую славу. Им было лестно пользоваться вниманием некогда недосягаемой дорогостоящей гетеры. Все же посещали ее лишь два-три постоянных клиента, да и те появлялись нечасто. Их внимания и денег пока хватало, чтобы Хакка могла сохранять за собой отдельную комнату и пользоваться хотя бы относительным уважением хозяйки. Однако и эта спокойная пора уже клонилась к закату. Клиенты навещали ее все реже. Никогда бы раньше хозяйка не посмела привести к ней гостя, не послав загодя девочку-прислужницу с предупреждением. И не стоял бы на ее столе выщербленный кувшин для подогретого вина. И не пришлось бы ей стыдиться перед молодым гостем за обтрепанные края циновок и роскошное, но явно поношенное платье.

Кенет всего этого, понятное дело, не знал. Он увидел высокую, еще привлекательную женщину; увидел комнату, отнюдь не поражающую назойливым безвкусным великолепием – и почувствовал себя немного лучше.

– Меня зовут Кенет, – почти спокойно сказал он.

Хакка слегка улыбнулась: гостю, видно, и невдомек, что в веселых домах посетители обычно не сообщают своего имени, а взамен выдумывают себе прозвание. Что-нибудь неприлично-поэтичное. "Беспутный гость, захмелевший среди цветов". "Безымянный повеса, любитель ароматов". Что-нибудь в подобном стиле.

– Изволите выпить вина, господин воин? – любезно осведомилась Хакка.

У Кенета вновь испортилось настроение: надо было как-то изложить свою просьбу, а он не знал, с чего начать.

– Да нет... я... мне нужно... – замялся он, подыскивая слова.

Хакка пожала плечами, отчего весь ее наряд пришел в движение. Пояс развязался как бы сам собой, платье соскользнуло с плеч и упало на пол. Хакка предстала перед Кенетом в одном нижнем одеянии – шелковой рубашке без левого рукава, почти полностью открывающей левую грудь.

– Ой, нет! – взмолился Кенет. – Оденься, пожалуйста.

Хакка аккуратно подняла с пола платье и набросила на себя, украдкой недоуменно взглянув на гостя. Странный мальчик. Говорит, что ему нужно, и все тут, а сам... Может, он и вообще женщинами не интересуется? Зачем тогда пришел? Хотя нет; достаточно взглянуть ему в лицо, а потом пониже пояса, чтобы стало совершенно ясно: интересуется. Почему же тогда он велел ей прикрыться? Неужели настолько перепугался? Кто – воин?! Быть не может. Или сама она слишком стара даже для таких неопытных мальчиков?..

– Мне... мне только поговорить, – заливаясь краской, пробормотал несчастный Кенет.

Хакка бросила на него такой взгляд, что Кенет понял: или он теперь же и немедленно объяснит все поподробнее, или его сочтут полудурком с немыслимо извращенными наклонностями. За разговорами в публичный дом не ходят.

– Мне нельзя, – пояснил Кенет, – у меня обет.

Страх из глаз Хакки исчез, недоумение осталось.

– Я учусь магии, – добавил Кенет. Отчего-то признаться в тайне, которую он не доверил даже Аканэ и лишь по необходимости частично поведал Наоки, оказалось легче, чем объяснить точно, зачем он сюда пришел.

К его удивлению, Хакка понимающе кивнула. Будучи опытной проституткой, Хакка получше большинства простых смертных знала, отчего среди ее клиентов не попадаются волшебники. За годы работы в веселом квартале каких только сплетен не наслушаешься. Могут же среди них оказаться и достоверные.

Хакка поплотнее запахнула платье и уселась за столик напротив гостя.

– Так что же вам в таком случае нужно, господин ученик мага? – удивленно спросила она.

– Поговорить, – обреченно повторил Кенет. – Мне нужен совет.

Глаза Хакки медленно заблестели веселыми огоньками.

– За советом ко мне еще никто не приходил, – усмехнулась она. – Вы уверены, что не ошиблись в выборе советчика?

– А мне больше спрашивать не у кого, – с обезоруживающей прямотой брякнул Кенет и, помолчав, добавил: – Ты извини. Я не хотел тебя обидеть.

Хакка снова усмехнулась.

– Вот чего я слышать не привыкла, так это извинений. Если на всех обижаться, я бы давно удавилась. Что же за совет вам нужен, господин Кенет?

Кенет честно рассказал все как есть, только без подробностей. Он не хотел позорить незнакомую ему девушку. Однако подробности и не понадобились.

– Нападение в лавке каллиграфа? – возбужденно перебила его Хакка. – Слышала, конечно. Об этом весь Каэн пятый день судачит. Скромный молодой воин и барышня Тама. Очень знатная семья. Очень богатая. Женихи вокруг барышни так и вьются.

Неожиданно Хакка засмеялась.

– Раз уж вы здесь, скромный господин воин, одними благодарностями дело не ограничилось.

Кенет кивнул, испытывая огромное облегчение. Эта женщина сама все поняла. Он не ошибся в выборе. Если кто ему и поможет выбраться, так только она.

– Барышня прислала мне письмо, – вздохнул Кенет. – Назначила свидание.

– Конечно, во время гербовых торжеств? – улыбнулась Хакка. Кенет снова кивнул.

– Само собой. Чего еще и ждать от девушки из хорошей семьи? Опыта никакого, соображения еще меньше, зато чувствительных историй прочитано без счета.

Хакка с состраданием посмотрела на Кенета.

– Ох и вляпались же вы, господин воин! – неожиданно воскликнула она, отбросив всякую подобающую перед гостем церемонность.

Кенет понурил голову.

– Слышала я об этой барышне. А кто не слышал? В самой поре девочка, как раз на выданье, вот о ней и судачат все, кому не лень. Очень красивая, очень богатая, очень образованная, неглупая, добрая, балованная. Такую лучше не сердить.

– Вот и мой друг то же самое говорит, – с убитым видом произнес Кенет.

– Это он от ума сказал. – Профессионально затверженные любезные формулы исчезли из речи Хакки – теперь то был живой говор, проникнутый живым сочувствием. – Так оно и есть. Дело он говорит. Семья у нее знатная, влиятельная. Рассердится ваша барышня – и вы такого огребете, что на всю жизнь запомните. На беду свою вы ей понравились.

Хотя и говорила Хакка очень неприятные вещи, но ее грубоватая прямота отчего-то вселяла в Кенета спокойствие.

– Вот я и пришел посоветоваться, – признался он. – Только женщина может знать, как не обидеть женщину отказом. А обижать неохота. Она же мне ничего плохого не сделала.

– Не сделала! – усмехнулась Хакка. – Не воин, а сущий голубь... уж не обижайтесь... Погодите, дайте подумать, что бы ей такого наговорить.

Хакка прикрыла глаза, сосредоточенно сцепила пальцы и принялась вдохновенно импровизировать.

– Ну, это вряд ли, – усомнился Кенет. – Это если она совсем уж дура.

– Правда ваша, – признала Хакка. – Не так уж ваша барышня и глупа. Вот только ум у нее по отсутствию опыта больше заемный... Ладно, а если сказать ей что-нибудь в эдаком роде?..

После новой тирады – и несколько более пространной, чем предыдущая, – Кенет ненадолго задумался.

– А вот это сработает, – медленно произнес он. – Это должно помочь. Можешь повторить еще раз? Я не все понял, да и не запомнил толком.

Хакка повторила, добавив несколько совсем не лишних деталей.

– Я у тебя в долгу, – заявил Кенет.

– Вы милый мальчик, господин ученик мага, – усмехнулась Хакка. – Но – уж простите за прямоту – что вы можете для меня сделать?

– А чего ты хочешь? – тихо спросил Кенет.

Хакка вздохнула.

– Когда-то я хотела выкупиться, – ответила она так же тихо. – Теперь уже поздно.

– Почему? – удивился Кенет.

– А куда я денусь потом? У девушек из веселого дома одна дорога на волю: найти какого-нибудь богача, у которого уже есть жена для продолжения рода, а теперь ему нужна наложница для постельных удовольствий. Сначала-то я, понятное дело, ни о чем таком не думала. Смазливая соплюшка с ветром в голове. Платили мне много, подарки делали дорогие, и деньги я швыряла без счета. Да еще и нос воротила – этот клиент противный, а тот слишком толстый, а у того и вовсе подштанники не шелковые. Как войдешь в моду, так и кажется, что это будет длиться вечно. После-то, конечно, спохватилась, начала деньги откладывать. Поздно начала. Это я раньше о богатеньких старичках и слышать не хотела. Теперь бы и рада, только богатенькие старички наложниц покупают помоложе и познаменитее. Мое время миновало, Кенет. Я иду вниз... вниз, вниз. Денег моих и раньше на выкуп почти хватало, а теперь так и с лихвой достало бы, теперь я стою дешево... на что мне теперь выкуп? Я уж и тратить эти деньги начала потихоньку. Есть, конечно, и другие способы прожить, если выкупиться, да не про меня они.

– Почему? – настаивал Кенет.

– Знакомства влиятельные надо иметь, вот почему, – отрезала Хакка. – И деньги. Очень большие деньги. Чтобы, к примеру, меня в гильдию свах или вышивальщиц вписали, знаете, сколько проститутке надо в городскую управу на лапу сунуть? Мне столько за всю жизнь не собрать. Или вы такой богатый?

– Нет, – качнул головой Кенет. – Не такой. Но один очень влиятельный человек мне очень обязан. И если он согласится замолвить словечко, никаких взяток давать не придется. Так что не торопись тратить свои деньги. Выкуп тебе может еще и понадобиться.

– Вы это... серьезно? – растерянно выдохнула Хакка и, прочитав ответ на лице Кенета, ответила его же словами: – Я у тебя в долгу.

Ее глаза были полны такой пугливой благодарности, что Кенет смутился.

– Вина можно? – неуклюже спросил он, стараясь скрыть смущение.

– Конечно, – успокоительно улыбнулась Хакка. – Я сейчас налью.

– И себе тоже, ладно? – попросил Кенет.

Глава 3. ГЕРБОВЫЕ ТОРЖЕСТВА

За день до начала гербовых торжеств жители Каэна, если только не были заняты по военной или иной какой службе, закрывали свои лавки, отменяли приемы гостей, отсыпались, прихорашивались – словом, отдыхали перед неделей безудержной гульбы. Для Кенета же канун гербовых торжеств выдался как нельзя более хлопотливым.

Встав спозаранку, он первым делом поспешил отыскать Наоки. Тот провел ночь у постели спящей сестры, отлично выспался сам и был бодр и свеж, несмотря на ранний час.

– Знаешь, а я ведь так и не придумал, как тебе помочь, – виновато сознался он.

– Не страшно, – утешил его Кенет. – Советчика я нашел. Вот только наобещал в благодарность невесть чего, а не выполнить совестно будет. Если твой отец откажется мне помочь, я и не знаю, что делать.

– Мой отец? – удивился Наоки. – А что от него требуется?

– Воспользоваться своим положением, – вздохнул Кенет и объяснил Наоки, в чем дело. Выслушав друга, Наоки присвистнул сквозь сжатые зубы.

– Насколько я знаю своего отца, – с ленивой ухмылкой произнес Наоки, – он будет просто в восторге.

Кенет в этом сильно сомневался, но решил все же попробовать, заручившись поддержкой самого Наоки. Воин уверял Кенета, что его поддержка и не понадобится, однако помочь Кенету изложить его просьбу согласился. Кенету немедленно полегчало на душе. Впервые в жизни ему предстояло о чем-то просить человека, который ему обязан. Неприятное дело, муторное. Ради себя Кенет и вообще не стал бы просить отца Наоки ни о чем. Жаль, что невозможно прибегнуть к помощи человека и вовсе постороннего или справиться самому, но денег у Кенета явно недостаточно. Да и потом, когда просишь за другого, чувствуешь себя все же не так скверно.

Во всяком случае, именно это и пытался внушить себе Кенет, покуда Наоки, веселясь от души, объяснял отцу, что за услуга потребовалась молодому магу.

– И только-то? – хмыкнул старик, выслушав сына. – И ради такой мелочи...

Он написал несколько слов на шелковой бумаге, старательно выводя знаки в старинной манере, окончательно вышедшей из официального употребления лет тридцать назад.

– Как зовут эту вашу проститутку? – отрывисто бросил он.

– Ее зовут Хакка, отец, – ровным голосом произнес Наоки. – Я правильно запомнил?

Кенет кивнул.

Замершая было в воздухе кисть нанесла на бумагу два последних знака. Старик подождал, пока они высохнут, и подозвал слугу.

– Отнеси это в городскую управу, – распорядился он, – в Ведомство Сословий и Гильдий. Скажи, что мне это нужно через полчаса и ни минутой позже.

Слово старого вельможи кое-что да значило в Каэне. Ровно через полчаса слуга примчался с пергаментом в руках – еле-еле тушь просохнуть успела. Указом городской управы женщина Хакка, сорока двух лет от роду, навечно вычеркивалась из списков публичных женщин и считалась принадлежащей к гильдии свах со всеми соответствующими изменениями в ее общественном статусе, кои подтверждал все тот же указ.

Кенет поблагодарил отца Наоки и запихал указ себе за пазуху, даже не заметив, каким откровенно злорадным удовольствием просияло на миг лицо старого вельможи.

Согнуть можно молодую иву – но не столетний дуб. Старик оставался верен себе. Он не стал меньше презирать и ненавидеть Кенета только оттого, что начал больше его уважать. Одно с другим у него уживалось прекрасно. Возможность помочь молодому магу в пустячном по меркам старика деле доставило ему некое извращенное наслаждение. Что-то вроде чувства удовлетворенной мести. Значит, есть еще такие затруднения, с которыми нахальному воину никак не справиться, несмотря на всю его магию! То, что Кенет был принужден просить его об одолжении, приводило старика просто в восторг. Он не любил быть кому-то обязанным безвозмездно и всегда спешил отдарить своего благодетеля с лихвой, не дожидаясь просьбы. Друг-приятель его сына поставил старого вельможу в тупик: пес его знает, чем его отблагодарить, эту загадочную личность. А ему всего-то и нужно, что бумаги для проститутки великовозрастной выправить. Немного же ему, оказывается, надо для счастья. Странные у магов вкусы.

Однако независимо от того, какие побуждения двигали стариком, указ для Кенета он раздобыл, и сделал это охотно. Кенет и не задавался вопросом – почему? Он был просто благодарен старику. Пожалуй, почти так же сильно, как Хакка – ему самому.

Вчерашнему визиту Кенета хозяйка "Парчовых радостей" не удивилась. Вот когда давешний гость припожаловал опять да наново потребовал провести его в комнату с изображением цветущей мяты на дверях, хозяйка не знала, что и думать. Молодой гость выглядел новичком, но не дурачком. И чем его Хакка так приворожила? Неужто эта отцветающая прелестница еще способна заарканить такого вот смазливенького мальчика – да так, чтоб и назавтра пришел? Рановато лишила хозяйка Хакку своего благоволения, ох, рановато. Ну, да не поздно еще дело и поправить. С незаслуженно забытой гетеры-перестарка можно еще сорвать очень и очень неплохой куш.

Хакка Кенета не ждала, тем более – днем, и при виде его заметно встревожилась.

– Неужели не помогло? – с состраданием спросила она.

Кенет покачал головой.

– Я еще на свидании не был, – ответил он. – Вот твой указ. Денег у тебя все еще хватает?

– Где ты его достал? – спросила Хакка, жадно впиваясь взглядом в пергамент с тремя печатями.

– Неважно, – неохотно ответил Кенет. – Не имеет значения. Достал, и ладно.

Хакка осторожно попробовала ногтем печать, еще раз оглядела пергамент и недоуменно воззрилась на Кенета.

– Но ведь он... настоящий, – дрогнувшим голосом произнесла она.

– Разумеется, настоящий, – удивился Кенет. – Ты сейчас будешь хозяйке выкуп платить или потом?

Двигаясь неуверенно и неловко, как человек, которого только что огрели дубиной по темени, Хакка подошла к постели, сдернула с нее все на пол, подняла одну из досок, нашарила под ней что-то, повернула и потянула. Кровать мягко сдвинулась.

– Сколько-нибудь крупные деньги так просто не спрячешь, – пояснила Хакка, заметив изумление Кенета. – Не хозяйка найдет, так другая такая же, как я. Потом попробуй пожалуйся. Нам ведь иметь деньги и вещи без ведома хозяйки не положено. А она уж постарается, чтобы их было не слишком много.

Хакка достала из тайника пять одинаково тяжелых пузатых мешочков и вернула кровать на прежнее место.

– Да, но если вам нельзя... хозяйка же может просто прикарманить твои деньги. Скажет, что они принадлежат ей, – сообразил Кенет.

– Еще как скажет, – подтвердила Хакка, мигом приходя в себя и обнаружив привычную сметку. – Так что давай пихай деньги под полу своего хайю, будто ты их с собой тайком принес, и иди платить выкуп. Я тут побуду, чтоб эта змеища после не догадалась, откуда денежки.

Кенет кое-как упихал деньги под кафтан и отправился к хозяйке.

Прознав, что молоденький клиент собирается не посещать Хакку, а выкупить ее, хозяйка скорее обрадовалась, чем огорчилась. Во-первых, она с самого начала считала, что новичок не будет больше навещать Хакку – выходит, все же не ошиблась. А ведь приятно, когда твои предположения подтверждаются – пусть и не совсем так, как думалось. Сразу кажешься себе умнее, чем даже на самом деле. Притом же выкуп молодой воин уплатил хороший, отменным серебром, не чинясь и не рядясь. Пусть забирает Хакку, раз уж так приспичило. Дохода от нее все равно почти никакого, а если вдуматься да подсчитать, сколько эта тварь выпьет, да съест, да износит, так и вовсе один прямой убыток получается.

И все же, глядя вслед гостю, уводящему Хакку из "Парчовых радостей", хозяйка места себе не находила от снедавшего ее любопытства. Уж очень не похож этот мальчик на пылко влюбленного. И уж тем более не похоже, что покупает он ее для кого-то другого. А может, это ее сын? Бывают ведь такие случаи. Правда, не знает хозяйка, чтобы Хакка родила, и не отдавала она ребенка на сторону. Не было у нее никакого ребенка. Неужели так исхитрилась, что хозяйка не проведала? Да вроде ведь и непохож. Правда, это вовсе не обязательно.

Хмурая женщина, заправлявшая гильдией свах, рассматривала пергамент с указом недолго – ровно столько, чтобы убедиться в его подлинности. Куда дольше она разглядывала саму Хакку. Ведомые только ей результаты осмотра ее ублаготворили.

– Годится, – величественно изрекла она свой приговор. – Возраст самый подходящий, да и опыт есть – хоть и не совсем тот, что нужно, но не вовсе корова безмозглая. Привыкнет.

Она аккуратно сложила пергамент и спрятала его в шкаф со множеством ящичков.

– Полгода будешь считаться моей ученицей. Половина твоего заработка за это время – моя. За вычетом гильдейского налога чистоганом твоя только треть. Обычно у нас в учениках меньше года-двух не ходят, но ты поднавостришься пораньше. Жилье изволь снять приличное, не какую-нибудь хибару. Четверть платы за дом вносит гильдия, остальное – как знаешь. Сегодня можешь обустраиваться, завтра пойдешь со мной. Обычно во время гербовых торжеств самая работа и есть. До зимы можно клиентов вперед набрать. Покажу тебе, как. Твое дело маленькое – слушать да помалкивать. Ясно?

– Суровая женщина, – усмехнулся Кенет, когда они с Хаккой вышли на поиски жилья.

– Да нет, – не согласилась Хакка. – Ты бы хозяйку нашу видел – в отсутствие клиентов, само собой.

Жилье отыскалось довольно скоро: квартал свах и свадебных дел мастеров пополняется не так уж часто – ремесло тонкое и не всякому доступное. Старая вязальщица свадебных гирлянд согласилась уступить свахе-ученице две комнаты по сходной цене. Роскошью они отнюдь не блистали, но под определение приличных подходили вполне.

– Это ничего, что я за тебя все решил и гильдию тебе сам выбрал? – спросил Кенет, озирая скромно обставленные комнатушки. – Просто я подумал, что сватать ты наверняка сумеешь, а вот вышивать...

– Вышивальщица из меня – как из задницы утюг, – безмятежно откликнулась Хакка. – Неужели ты думаешь, что если дом прозывается "Парчовые радости", так нас в нем вышиванию учат? Петь, танцевать, стихи слагать – это да, учат. Чарочку гостю поднести с изяществом. На цитре играть. Ну и чему по ремеслу положено. Но не вышивать.

Она обвела крохотную комнатку почти восторженным взглядом.

– Ты все правильно решил, мальчик, – тихо сказала она. – И подумать только, мне даже отблагодарить тебя нечем.

– Ты меня выручила, – напомнил ей Кенет.

– Вот еще, – отмахнулась Хакка. – Совет – он что? Слова, и только. Эх, вот не будь ты магом, я бы тебя так отблагодарила – на всю бы жизнь запомнил.

Хотя, пожив в городе, Кенет и стал краснеть значительно реже, почти утратив эту способность, однако полностью все же не разучился. Наблюдая за смущенным донельзя Кенетом, Хакка от души позабавилась.

– Слушай, – сказала она, извлекая из рукава шелковый платочек, – давай я тебя хоть поцелую-то. Через платок, наверное, можно.

– Не знаю, – усомнился Кенет. – А плохо тебе не станет?

– Насмерть не убьет, – возразила Хакка. – Не обижай старую шлюху, мальчик. Не отказывайся от моей благодарности.

Кенет не хотел ее обижать, но к тонкому шелку, за которым скрывались губы Хакки, прикоснулся губами едва-едва. Как выяснилось, не зря. Хакка коротко, глухо вскрикнула и начала оседать на пол. Кенет бросился было подхватить ее.

– Не надо, – тяжело дыша, запротестовала Хакка. – Я уже давно отучилась падать в обморок.

Она сидела на полу, с трудом переводя дыхание.

– А знаешь, – неожиданно засмеялась она, проведя дрожащей рукой по лбу снизу вверх, – в жизни я ничего такого не испытывала. Вот, значит, как маги целуются.

– Ученики, – натужно поправил ее багровый от смущения Кенет.

– Маги, – уверенно возразила Хакка и встала. – Уж поверь ты мне.

Она внезапно улыбнулась – смущенно, как маленькая девочка, которой впервые в жизни сказали, что она хорошенькая.

– Удачи тебе, маг, – хрипловато произнесла Хакка. – Как найдешь себе ведьму по силе и сердцу, приведи, познакомь. Я ее обучу кой-чему... полезному.

Кенет неразборчиво поблагодарил Хакку, пожелал и ей удачи и опрометью помчался вон, все еще чувствуя на своих губах прохладное прикосновение шелка.

День уже клонился к вечеру. Кенет без приключений добрался до постоялого двора, поднялся к себе в комнату, нырнул под одеяло и уснул, даже не поужинав. Всю ночь ему снился ветер, ласково развевающий нити нежного блестящего шелка.

Утром первого дня гербовых торжеств Кенет встал с тяжелой головой: выспался он дурно. Наспех позавтракав, он отправился в казармы: на праздничное построение должны являться все воины, пребывающие в городе, независимо от того, служат они в каэнском гарнизоне или нет. Наоки уже ждал его – бодрый, свежий, празднично одетый, готовый к построению.

– Ты с ума сошел! – ахнул Наоки при виде Кенета. – Ты почему в синем, а не в черном? Массаона увидит – на сей раз дешево не отделаешься. Беги скорей переодевайся.

– Да мне не во что, – растерялся Кенет. – У меня праздничного хайю нет.

– Лопух, – изрек Наоки. – Мой пока возьми. У меня есть запасной. А потом купишь.

– Коротко будет, – возразил Кенет, – и в плечах узко.

Наоки смерил друга взглядом.

– Да, пожалуй. Вот ведь вымахал... оглобля! – жизнерадостно бросил он. – Ладно. Накидку хоть надень. Не совсем по уставу, но сойдет. И волосы перечеши... да не так! Пусти, я сам.

Наоки вынул из волос Кенета заколку, взмахнул пару раз гребнем и закрепил прическу, как принято среди воинов в Каэне: слева у виска волосы подобраны, справа свободно спускаются на плечо.

– Годится, – заявил он, отступив на шаг и любуясь творением рук своих. – Тебе подходит. Надеюсь, массаона будет так доволен твоей прической, что на синий хайю посмотрит сквозь пальцы и удовлетворится накидкой... эй, ты ее к какому месту цепляешь?!

Наоки отобрал у Кенета праздничную черную накидку, встряхнул ее и сам ловко прикрепил к плечам Кенета застежками.

– Вот теперь можно и на построение, – сообщил он. – Пойдем скорее, не то опоздаем.

При виде черной накидки поверх синего хайю Кенета губы массаоны чуть дрогнули – но и только. Вообще-то лишь самые бедные воины в дни гербовых торжеств ограничивались малой парадной формой. Хотя устав и не предусматривал непременного ношения хайю по местным торжественным дням – обязательным черный хайю считался в дни имперских праздников, – но каэнцы предпочитали залезть в сколь угодно тяжкие долги, а гербовые празднества встретить в полном парадном одеянии. Однако молодой чужак мог и не знать ни об этой традиции, ни о самих гербовых торжествах. К тому же он и так отдал дань местным обычаям, ради праздника соорудив себе прическу на каэнский манер. Да и честно говоря, не стоит донимать его придирками. Полевой агент и вдобавок маг! Массаона Рокай прекрасно догадывается, что именно утаил Наоки в своем рассказе. "Темни сколько хочешь, молокосос, а все твои наивные хитрости способны обмануть разве что клопа с оторванной головой. Ясно же, что Кенет, и никто другой, был тем могучим магом-целителем, который вернул к жизни твою сестру. Тайны, видите ли. Развел секреты, щенок. Я тебе твои секреты еще припомню. Сразу надо было говорить, отчего тебя понесло из вельмож да в простые воины, сразу. Я бы тебя, паршивца, по-иному вздрючил за твой промах. И не стал бы подвергать такой угрозе твой рассудок. Поросенок ты неблагодарный, я ж с тобой как с родным – неужто ты не мог мне довериться? Обидно. Ох, до чего обидно. Одна надежда, что твой приятель-маг вгонит в тебя хоть немного ума, раз уж природа обделила. Маги и вообще славятся знанием людей и спокойной рассудительностью. Ремесло у них такое".

Вот почему массаона ни словечком не обмолвился Кенету о его не вполне уставной одежде и без колебаний отпустил с ним Наоки раньше, чем намеревался.

Глава 3. Часть 2

– Подарок у тебя с собой? – поинтересовался Наоки, выйдя вслед за Кенетом из казармы.

– Конечно, – кивнул Кенет. – Когда пойдем?

– Прямо сейчас. Не то старик Хассэй сбежит к какому-нибудь больному, и будем мы его искать неделю кряду.

Они и впрямь едва успели застать старого лекаря дома: неугомонный Хассэй уже куда-то собирался. Подарки он принял с благодарностью: и кисть, выбранную для него Кенетом, и новый пояс с красиво вышитым знаком врачебной гильдии, подаренный Наоки. Скорехонько повязав новый пояс и сунув в сумку кисть, старик лекарь извинился перед воинами, что не может предложить гостям даже вина выпить, ибо его ждет больной с переломом стопы и ножевой раной – праздник, ничего не поделаешь, господа воины, в такие дни работы у врача по горло. Он подхватил сумку и бодро засеменил по направлению к набережной.

– Хорош, – тихо засмеялся Наоки, глядя ему вслед. – Ну что, пойдем тебе парадный хайю покупать?

– Завтра, – покачал головой Кенет. – Мне сегодня еще на свидание идти. Не хочу, чтобы она подумала...

Кенет замялся.

– ... что ты принарядился ради нее? – подхватил догадливый Наоки. – Да, в твоем положении лучше не стоит. Тогда иди выспись.

– Я не засну, – признался Кенет.

– Значит, тебе нужно как-то убить время, – заключил Наоки. – Иначе весь день будешь ждать, ждать, ждать, а к вечеру совсем рехнешься.

Способ убить время отыскался неплохой. Наоки все же затащил Кенета на дневной рынок. Кенет едва не оглох от праздничного галдежа, и уж точно в наступившей суматохе не смог бы ничего не только купить, но даже и выбрать. Для Наоки же рыночная кутерьма была делом привычным. Ловко избегая столкновений в празднично разряженной толпе, он провел Кенета в книжные ряды и купил ему несколько дешевых книг на свой вкус, тщательно обходя в выборе истории о пылких влюбленных: для успокоения друга перед первым свиданием чтение явно неподходящее.

– Вид у них неприглядный, – проорал Наоки в самое ухо Кенета, с трудом перекрывая рыночный галдеж, – ну, да ничего. Истории занятные. Ты и не заметишь, как свечереет.

Книги, купленные Наоки, не были рукописными и уж тем более каллиграфическими. Обычные дешевенькие оттиски с деревянных досок – излюбленное чтиво горожан, знакомых с грамотой с пятого на десятое. Все же и среди подобных изданий нередко попадаются недурные книги. Три небольших томика, купленные Наоки, содержали в себе прелестные предания о воинах и магах древности. Пересказчик даже ухитрился не особенно их испортить обработкой – он просто дословно записал истории вслед за сказителем. Как и предвидел Наоки, читать Кенет начал нехотя, но втянулся быстро и незаметно.

Он не стал возвращаться к себе, а пошел в порт. За время своего пребывания в Каэне Кенет привык проводить свободные часы у моря – только вот выдавалось их немного. Ему полюбился портовый гомон и зрелище широкой водной глади, усеянной там и сям парусами, словно разноцветными опавшими листьями. Бухта, которую ему показал на рассвете дракон, тоже на свой лад была прекрасна, но вид на залив из порта нравился Кенету больше. Он отыскал пустой ящик из-под заморских фруктов, перевернул, сел на него, немного полюбовался морем, открыл книгу – и вскорости с головой погрузился в чтение.

Императорский гонец, поджидавший массаону, был одет в синее с полным пренебрежением к гербовому празднику: что для столицы любые провинциальные торжества?

– Массаона Рокай? – скучным голосом переспросил он. – Нам нужно переговорить наедине.

– Как будет угодно Голосу Императора, – склонил голову массаона и повел гонца в свою комнату. Будь он неладен, подголосок столичный! Еще переспрашивает, мордоворот. Будто по одежде и так не ясно, что он именно массаона. До чего наглый народ эти императорские вестники! Что ему нужно? Неожиданный приезд Голоса Императора всегда не к добру. И дернула же нелегкая его императорское величество послать своего гонца в Каэн именно сегодня, в дни гербовых торжеств, когда и без него у массаоны хлопот – успевай только поворачиваться.

Очутившись с массаоной с глазу на глаз, гонец извлек из своей сумки императорский рескрипт и вручил его массаоне. Массаона Рокай сломал печати, повертел немного свиток в руках, оттягивая неизбежное, потом раскрыл его, прочел – и не поверил глазам своим.

Розыск на государственного преступника по имени Кенет Деревянный Меч. Взять непременно живым. При поимке строго соблюдать секретные рекомендации, изложенные отдельно.

Еще десять дней, еще неделю назад массаона поверил бы, что Кенет может оказаться государственным преступником – но не теперь, не сегодня. После того, что частично поведал ему Наоки, а частично домыслил безошибочно сам массаона... нет! Парень просто стоит у кого-то на дороге, и его замыслили убрать чужими руками. Именно так, и никак иначе. Взять живым! Да где это слыхано, чтобы государственных преступников, о поимке коих тайные рекомендации разосланы, брали живьем?!

– Где рекомендации? – не своим каким-то, чужим, тяжелым голосом осведомился массаона, не глядя на гонца.

В руку его лег новый свиток, небольшой, с увесистой квадратной печатью. С ума все посходили, вот что. Квадратная печать – свиток уничтожить тотчас по прочтении. Странные дела творятся в столице.

Массаона Рокай развернул свиток с секретными указаниями, взглянул – и ему показалось, что сердце его едва не выскочило наружу, застряв в горле. Дышать было нечем, грудь болела. Массаона невольно поднес руку к горлу, но опомнился, и рука бессильно повисла в воздухе. Никогда в жизни, читая приказ, он не испытывал еще такого тошнотного омерзения.

Брать предпочтительно спящим. Не медля ни мгновения, заткнуть рот, тщательно переломать руки – особенно пальцы и вообще обе кисти – и вырвать глаза. Только после этого забить в колодки и отправить к месту назначения, куда его и повезет передавший приказ вестник.

Боги превеликие – да кто посмел отдать такой приказ воину?! Будь он хоть трижды, хоть четырежды император – как он посмел?.. Нет. Не император. Определенно не он. О, массаона знал, в каком виде иной раз доставляют государственных преступников в столицу. Одного из них по летней жаре раздели догола и обмазали медом задницу и причинное место – едва потом живым довезли. Другого тащили через полстраны в железной клетке, выстукивая металлическим дрыном по прутьям клетки государственный гимн – и довезли слюнявого идиота, исходившего жутким нечеловеческим криком при первых же звуках этого самого гимна. Император любил потешиться над поверженным врагом, и скудостью фантазии отнюдь не страдал. Но проделывали все эти штучки не воины, а хорошо обученные императорские палачи. Приказать хотя бы самому последнему воину самого ничтожного ранга настолько запятнать свою честь значило восстановить против себя всю армию. Нет, императору бы и в голову не пришло. Дурак, да не настолько. Приказ отдавал кто-то другой. Хоть и стоит императорская печать на свитке, но измыслил приказ никак уж не император. Но кто? Кто пользуется таким влиянием на императора, чтобы подсунуть ему на подпись подобные указания? Странные указания. Тут и речи нет о том, чтобы поиздеваться над беззащитным пленником. Так ловят того, кого опасаются. Да, но почему тогда всенепременно живым? Живым – с заткнутым ртом, с полностью перебитыми руками и вырванными глазами? Так не ловят государственных преступников. А вот магов... да, магов должны ловить именно так. Но уж если ты решил обезопасить себя от мага, лучше всего обезопасить окончательно и попросту убить его. Император бы так и поступил. Кому мог понадобиться пленный изувеченный маг?

Заметив, что вестник искоса наблюдает за ним, массаона поспешно опустил список в жаровню и поднес к нему огонь. Пусть эта мерзость сгорит поскорее. Никогда еще массаона Рокай не предавал огню секретный приказ с большей радостью.

– Вы все запомнили? – строго спросил вестник.

Массаона кивнул. От гнева и унижения лицо его побледнело, отяжелело, возле крыльев носа обозначились резкие складки.

– Кенет Деревянный Меч будет схвачен и отправлен в столицу в самое ближайшее время, – ровным голосом произнес он.

– Не в столицу, – возразил посланец. – В Замок Пленного Сокола.

У массаоны вторично сперло дыхание, в глазах потемнело. Разные слухи ходили о том, кто из советников императора обитает в Замке Пленного Сокола, – в том числе и тот слух, в истинности которого массаона с этой минуты не сомневался. Вот, значит, с кем сразились его подопечные в страшном сне. Вот кто оставил на их телах рубцы. Вот у кого хватило наглости и равнодушия поручить воину работу палача. Великий Инсанна. Только ему, и никому иному, мог понадобиться юный маг-целитель живым, и только живым.

Мысль массаоны работала по-военному быстро и четко. Теперь он знал, кто ему противостоит. Знал он и что надо делать. Только вот действовать придется очень быстро.

– Я полагаю, поиски надо начать прямо сейчас, – произнес он, впервые за время разговора глядя гонцу прямо в глаза, – пока преступник не успел прослышать о вашем приезде.

Гонец неспешно наклонил голову. Он был явно доволен покорностью каэнского массаоны.

– Сейчас и начнем, – заверил его массаона. – Следуйте за мной.

Он умышленно протащил вестника через всю казарму, чтобы все, кто не получил увольнительной, увидели его и запомнили, и спустился в комнату, где томился скукой отряд для особых поручений: массаона всегда имел под рукой человек десять на случай чего-нибудь непредвиденного, а уж в дни праздника – тем более.

– Есть приказ, – объявил он.

Воины повскакали со своих мест и замерли навытяжку.

– Объявлен розыск государственного преступника.

Лица воинов несколько поскучнели: такими делами занимается совсем другая служба. И охота была массаоне мараться!

– Имя преступника – Кенет Деревянный Меч.

А вот теперь в выражении их лиц ошибиться невозможно: омерзение, и еще какое! Отправить воинов ловить воина, чтобы отдать его на расправу столичным кровососам. К тому же Кенета после памятного всем трибунала в каэнском гарнизоне уважали и любили.

– Приказываю, – торопливо выговорил массаона, пока никто из воинов не успел запротестовать. – Искать преступника по имени Кенет Деревянный Меч со всем тщанием. Приказ ясен?

– Ясен, массаона, – расплылся в улыбке начальник отряда.

Глядя, как ухмыляются воины, массаона и сам с трудом сдержал ухмылку. Что, съел, болван столичный? Не такая уж мы и провинция. Тоже кое-что смыслим. Воины действительно поняли приказ, как того и добивался массаона. Поняли буквально. Не схватить и даже не найти – искать. Вот искать они и будут, а как же. Весь город перероют, чтоб никаких сомнений не оставалось.

– Места, где он обычно бывает, вам известны? – с деланной суровостью спросил Рокай.

– Да, массаона, – ответил один из воинов; глаза его так и искрились смехом.

– Тогда приступайте. Да, и вот еще что, – как бы между прочим обернулся массаона к посланцу, – вы, наверное, сочтете нужным присоединиться к поискам?

– Если это только возможно... – начал было гонец, предвидя возражения: вряд ли массаона допустит, чтобы он сам, лично, мог проверить выполнение приказа.

– Не вижу никаких препятствий, – развел руками массаона. – Почту за честь.

Глядя, как оживленно задвигались воины, как ехидно заблестели их глаза в предчувствии развлечения, массаона позволил себе усмехнуться вслед императорскому вестнику. "Топай-топай, Голос Императора. Долго же ты будешь искать в моем городе воина по прозванию Кенет Деревянный Меч. И если я только знаю своих людей – а я их знаю, не сомневайся – поиски твои будут сопряжены с такими приключениями, что тебе на всю жизнь рассказывать хватит".

Очень узкая полоска сумерек отделяла каэнским летом день от ночи. Когда на страницы легла нежно-лиловая полумгла и читать стало невозможно, Кенет с сожалением захлопнул книгу и встал. Он немного полюбовался заливом, по вечернему времени уже усеянным огнями, спешащими к берегу, и покинул порт. Когда Кенет проходил мимо ночного рынка, его ворота уже распахнулись, встречая первых покупателей. Ночь опустилась на город быстро. И едва угас над горизонтом последний отблеск вечерней зари, как в темном небе над Каэном вспыхнул праздничный фейерверк.

Казалось, все вокруг громыхало, гремело, взрывалось, трещало и хлопало. Радужные корабли рассекали черный небесный океан, раздувая под незримым ветром пламенные паруса. Огненные драконы взмывали во мрак и осыпались на город золотыми звездами. Воздвигались и рушились, и снова воздвигались полыхающие замки. Огонь крутился колесом, вертелся волчком, плясал и подпрыгивал. Гигантские ветряные мельницы бешено вращали огромные пламенеющие лопасти. Золотые и серебряные птицы, разбрасывая огненные перья, летели куда-то в ночь, прогоняя ее в немыслимую даль. И то и дело вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла, и снова вспыхивала огромная сияющая рыба, и из ее разверзтой пасти текла нескончаемым серебром дорога.

Восхищенный Кенет не мог себя заставить опустить голову и несколько раз споткнулся. Чудо еще, что в праздничной давке ни один гуляка не попытался затеять с ним свару. Юноша брел наугад, то и дело натыкаясь на других зевак с задранными головами. К лавке каллиграфа Кенет добрался с изрядным опозданием.

Старая служанка неодобрительно покачала головой: как посмел опаздывать какой-то там герой, если его изволила почтить вниманием ее барышня! Не говоря ни слова, старуха взяла Кенета за руку и повела его такими закоулками, что он под страхом смертной казни не смог бы припомнить дорогу. Он уже не радовался фейерверку, не смотрел по сторонам. Он перебирал в памяти слова Хакки и с ужасом думал: "А что, если и это не поможет?" Кенет было начал даже подумывать, не сказать ли Таме чистую правду без всяких затей, хотя Хакка ему и отсоветовала. "Бесполезно, господин воин. Она вам не поверит. Решит, что это пустые отговорки, и возненавидит вас до глубины души. Даже и не пытайтесь!" Кенет хорошо запомнил и этот ее совет, и все другие, но... но если не сработает?

Глава 3. Часть 3

Барышня Тама ждала своего возлюбленного в саду, в небольшом крытом павильоне. Кенет хотя и думал о другом, не мог не восхититься его неброским изяществом. Тама выступила ему навстречу из темноты павильона – бледная от волнения, но одетая с хорошо обдуманной изысканностью. Длинные черные волосы уложены в прихотливую прическу "Три яруса томления", совсем как у героини какой-то там чувствительной истории – Кенет уж и позабыл, как ее там звали, но Наоки ему что-то такое рассказывал. Все три "яруса томления" отливали золотом в свете фейерверка. Платье из белого шелка на пурпурном исподе, несомненно, было выбрано после долгих поисков: именно оно наилучшим образом выглядит в скользящих сполохах света и тени. Да, барышня Тама, в отличие от Кенета, прочитала великое множество историй о пылких влюбленных и отлично знала, как одеться для ночного свидания в саду, чтобы произвести впечатление. У Кенета мигом во рту пересохло.

Тама отослала служанку и движением руки пригласила Кенета войти в павильон. Кенет шел за ней, ступая как можно осторожнее. Он чувствовал себя тяжеловесным, неуклюжим, совершенно неуместным здесь, среди изысканных цветов с тонким ароматом и незнакомых причудливых деревьев. В павильоне чувство это только усилилось.

Внутри было темно. То ли из предосторожности, то ли из склонности к возвышенному стилю Тама не стала зажигать в павильоне свет, даже свечи не принесла. Только отсветы фейерверка выхватывали из темноты ее лицо с упрямо закушенной губкой, да шелковое платье смутно белело во мраке.

– Садитесь, господин воин, – прошептала Тама, и Кенет послушно опустился на сиденье. Он по-прежнему молчал. Говорить первому – нет уж, увольте. Сама его сюда затащила – пусть сама теперь и говорит.

– Я не успела поблагодарить вас там, в лавке. – Шепот девушки щекотал шею, и Кенет постарался как можно понезаметнее отодвинуться.

– Пустое, – пробормотал он.

– Совсем не пустое, – возразила девушка. – Я так испугалась... всю ночь потом не спала.

"Я тоже", – мрачно подумал Кенет.

– Я все время думала... о вас.

– По-моему, высокородная барышня, – осторожно заметил ей Кенет, – вы совершаете ошибку.

– Не смейте! – гневно вскрикнула Тама, позабыв про всякую осторожность, и тут же понизила голос. – Только не смейте говорить мне, что я выдумала себе идеал и по-детски влюбилась в него, а теперь примеряю этот идеал на первого встречного. Это неправда, слышите?

"Молва не лгала, – подумал Кенет. – К сожалению, девочка действительно не глупа. И первое из моих возражений она предвидела и высказала вслух сама. Хорошо еще, что я только им не ограничился – хотя это и чистая правда".

– Конечно, неправда, – спокойно подтвердил Кенет. – Я и в мыслях не имел ничего подобного.

– Тогда что за ошибку я совершаю? – недоверчиво улыбнулась Тама. Раскрасневшаяся от недавнего гнева, с улыбкой на устах, она выглядела очень юной и очень хорошенькой. Слишком хорошенькой. Кенет с трудом отвел глаза.

– Я никогда бы не обидел вас подобным глупым предположением, – горячо заверил ее Кенет. – Нет, вы влюблены не в идеал, а в живого человека. Но как ни горько сознавать, этот человек – не я.

Слова его настолько ошеломили Таму, что заготовленный было ответ замер у нее на устах, и Кенет мог продолжать беспрепятственно. Главное – не давать ей опомниться. На любительницу чувствительных историй, способную наворотить на своей голове целых три яруса томления, должно подействовать.

– Истинная любовь возникает в сердце незаметно, – с проникновенной печалью в голосе вещал Кенет. – И расцветает незаметно. Когда приходит срок, она дает о себе знать, и вы внезапно понимаете, что уже давно, очень давно, ваше сердце отдано этому человеку. Но до той минуты ваша любовь таится даже от вас.

Что правда, то правда. За одним только исключением – к барышне Таме она ну никак не относится. Хотя случается подобное нередко – и не только в жизни, но даже и в любимых книжках барышни Тамы. Так что барышня слушала его, приоткрыв рот от изумления, и Кенет без помех продолжал развивать достигнутое тактическое преимущество. Проникновенная печаль в голосе давалась ему легко: необходимость беззастенчиво лгать его и в самом деле печалила.

– Быть того не может, чтобы такая высокородная барышня и в самом деле пленилась незнакомцем. Ни ваш ум, ни ваше чуткое сердце не допустили бы ничего подобного. Нет, вы просто уже любите кого-то неведомо для себя. А я, на свою беду, похож на этого человека. Вот вы и приняли меня за него.

Уверенность, порожденная отчаянием, наполняла голос Кенета. Она заставила бы поколебаться пламенного фанатика – не то что неопытную девушку. Тама была настолько захвачена его рассуждениями, что думать ей было определенно некогда.

– И в кого же я, по-вашему, влюблена? – с простодушным жадным любопытством спросила она. Отблеск фейерверка выхватил из темноты на мгновение ее лицо: полнейшая вера в услышанное, и ничего больше. Она поверила. Кенету стало на мгновение немного грустно. А отчего бы ей и не поверить? Девочка играла с куклами, теперь она выросла и играет в любовь со взрослыми куклами. Какая ей разница, кого одевать в шелка и кормить с ложечки?

– Я его не знаю, – тихо произнес Кенет. – Наверное, это достойный человек и отважный воин. Я уверен, что он где-то подле вас. Постарайтесь вспомнить. Я мог бы воспользоваться вашей ошибкой, но это было бы низостью... тем более когда рядом с вами такой человек. Я желаю ему всяческого счастья... и вам тоже, барышня. Я вас никогда не забуду.

"Уж это точно, – подумал Кенет, стиснув зубы от стыда и кланяясь как можно ниже. – Не забуду. Особенно когда удеру как можно дальше от Каэна. Самое время. Если я сейчас скроюсь, она решит, что я бежал от мук неразделенной любви. И подумает, что и впрямь никогда меня не любила, а я, наглец, навоображал себе невесть чего. И займется кем-нибудь другим. По всей вероятности, на меня похожим. Вот ведь подвалит счастье какому-то бедолаге. Если не зазевается, высокородная семейка живо сплавит барышню с рук – пусть теперь муж заботится о ее поведении.

Ну и наговорил же я! В жизни бы она мне не поверила, будь я для нее реален. Хорошо знакомому поклоннику она бы мигом ответила: "Врешь, любимый!" Но в том-то и дело, что я для нее не существо из плоти и крови, а незнакомый герой. Явился из ниоткуда и ушел в никуда. Я не человек, я образ ее желания, меня как бы и нет вовсе. Не так уж и трудно поверить, что ты не любишь того, чего нет".

Выйдя, Кенет еще раз оглянулся на павильон. Отблески фейерверка скользили по его окнам гораздо реже. Только раз промелькнуло в окне лицо барышни Тамы – бледное, наивно-восторженное. Губы ее шептали чье-то имя; Кенет сразу понял, что не его, и разбирать не стал.

Чувствуя себя последним мерзавцем, Кенет выбрался из сада за ворота и с облегчением вздохнул. От стены напротив отделилась черная тень и шагнула ему навстречу.

– Иди за мной, – тихо произнесла тень голосом массаоны Рокая.

Кенет повиновался. Он не знал, что именно массаоне от него нужно – только слышал, что голос Рокая дышал тихой яростью, и не задавался вопросом, чем он мог так прогневать каэнского массаону. В том расположении духа, в котором Кенет пребывал после беседы в павильоне, ему казалось, что всякая живая тварь, всякая букашка имеет право сердиться на него – не только массаона.

– Прикрой лицо, – приказал массаона. – За поворотом увидишь закрытый паланкин – полезай в него.

Кенет вынул из волос заколку и опустил голову. Длинные волосы скрыли его лицо совершенно, притом же выглядел Кенет совсем не нарочито: просто загрустил молодой воин – с кем не бывает?

– Хорошо, – одобрил массаона без всякого выражения. – Иди.

Если бы Кенет и надумал куда сбежать, ничего бы у него не вышло: массаона неотступно следовал за ним. Он своей рукой приподнял занавеску, скрывающую дверцу, и почти втолкнул Кенета внутрь паланкина.

– Садись, – распорядился он.

Кенет с трудом разглядел в полумраке свободное сиденье – на том, что напротив, лежала, как ему показалось, куча тряпья. Не успел Кенет сесть, как куча зашевелилась.

– Массаона! – возмущенно вскричал Наоки. – Уж не знаю, что я натворил, но Кенет точно ничего не сделал. За что его-то арестовывать?!

– Молчи, – оборвал его массаона и обернулся к Кенету. – Ты со своей барышней разобрался?

Неужели дело в этом?!

– Откуда вы знаете? – запинаясь, спросил Кенет.

– Если бы я не знал, – ехидно отпарировал Рокай, – я не был бы массаоной. Я обязан знать. Довольно и той ошибки, что я совершил с твоим остолопом-приятелем, вот с этим самым Наоки. Так разобрался или нет, я спрашиваю.

– Разобрался, – неохотно ответил Кенет.

– Каким образом? – заинтересовался Наоки.

Кенет вкратце объяснил, снова мучаясь от стыда.

– Фью! – присвистнул Наоки. – Чтобы в такое да поверить! Твое счастье, что ты маг. Ты и вообще мог ей сказать, что между вами ничего не может быть, потому что лошади летают. Она бы тебе поверила.

– Заткнитесь, сопляки! – шепотом загремел массаона.

Кенет и Наоки не столько повиновались приказу, сколько потеряли от изумления дар речи.

– Я вас не для того сюда притащил, чтобы тратить время на ваши препирания, – гаркнул массаона по-прежнему шепотом. – Отвечать на мои вопросы – вы, оба! От темы не отклоняться. Ты с кем в последний раз разговаривал, кроме своей красотки, и когда?

– С лекарем Хассэем, – недоуменно отозвался Кенет. – Утром, сразу после построения.

– Я тоже, – с вызовом произнес Наоки.

– Где были потом? – продолжал допытываться массаона.

– На рынке, а после того – в порту, – ответил Кенет, недоумевая все сильнее. – Сидел на ящике и читал книгу.

– Дрых в казарме, – лаконично отрезал Наоки.

– В порту... в казарме... – задумчиво протянул массаона. – Лучше не придумаешь. Имей в виду, что ты, – он взял Кенета за руку, – сбежал из Каэна морем незадолго до полудня.

– В честь чего это? – возмутился Наоки.

– А ты молчи, – со злорадным удовольствием осадил его массаона. – Тебя здесь вообще нет. Ты четыре часа назад убит на дуэли.

Теперь до юных воинов начало доходить, что их никто не арестовывал и что случилось нечто из ряда вон выходящее.

– Я сегодня получил императорский указ, – объяснил массаона. – О поимке государственного преступника по имени Кенет Деревянный Меч.

– Но я же не... – начал ошеломленный Кенет.

– Я знаю, что ты "не", – перебил его массаона. – Иначе бы тебя здесь не было.

Говорил он хмуро; недавнее удовольствие от перепалки с Кенетом уже покинуло массаону.

– Тебя велено взять живым. Заткнуть рот, вырвать глаза и основательно переломать руки. И отправить никак не в столицу, а в Замок Пленного Сокола. Тебе это о чем-то говорит?

– Говорит, – глухо ответил Кенет. В желудке его трепыхнулось нечто холодное и тяжелое.

– Инсанна?.. – на всякий случай удостоверился массаона. Кенет только вздохнул в ответ.

Наоки придушенно охнул.

– Тебе здесь оставаться нельзя, – продолжал массаона. – И Наоки тем более. Если Инсанна даст тебе знать, что заполучил его, ты ведь вернешься?

– Да, – тяжело произнес Кенет.

– Значит, ты сбежал морем, и этот след я буду отрабатывать до помутнения в глазах. А Наоки лучше всего быть мертвым. Подходящий труп я найду. В дни гербовых торжеств это несложно. Отцу его лучше пока не знать. Потом как-нибудь я ему скажу. Когда безопасно будет. А сейчас я выведу вас из города, и вы пойдете в горы. Там можно спрятаться.

– Это я пойду в горы, а не мы, – поправил Рокая Кенет.

– Почему? – вскинулся Наоки.

– Так будет безопасней. Тебя я для Инсанны сделал невидимым, а меня он время от времени видеть может. Если он пусть не увидит, но поймет, что ты рядом... лучше бы тебе и впрямь погибнуть на дуэли.

– Не согласен, – запротестовал Наоки.

– Не ерепенься, – безжалостно приказал массаона. – Да, но где тебя тогда спрятать?

– У моего учителя, – мгновенно ответил Кенет.

– И как этот городской остолоп в одиночку доберется до Сада Мостов? – иронически поинтересовался массаона.

– Ему помогут. Пойдешь сначала в Поречье...

– Поречники его прогонят, да еще и вслед посмеются, – удивился массаона.

– Не прогонят, – уверенно возразил Кенет. – Скажешь, что воин с деревянным мечом просил тебе помочь и проводить до Медвежьего Урочища. В сам лес не заходи, это безопасно для меня, но не для тебя.

Массаона с интересом взглянул в сторону Кенета, но в темноте разглядеть его не мог и остро подосадовал на опущенные занавески. Он видел Кенета неоднократно – и все же охота еще раз взглянуть на человека, сумевшего внушить такое уважение гордым и независимым поречникам, что пришелец с его именем на устах мог смело рассчитывать на помощь.

– Обогнешь лес и сразу иди в деревню. Лучше всего зайти к деревенскому старосте, но если его дома не случится, можешь и любого другого спросить, беды не будет. Опять скажешь, что ты от воина с деревянным мечом, и попросишь провести тебя тайком в Сад Мостов. Там постарайся передать наместнику вот это... – Кенет зажег тусклый магический огонек, вывернул из привесного кошелька немного мелочи и вытащил с его дна подаренную каллиграфом кисть. – Вот и пригодилась... ах я, болван! Все равно туши нет.

Массаона пошарил в складках своего хайю и извлек маленькую дорожную тушечницу.

– Вот спасибо! – обрадовался Кенет. Он вынул дарованную Акейро грамоту о праве не вступать в гильдию и на обороте ее написал: "Уважаемый брат, этот человек спас мне жизнь в бою. Примите его так, как приняли бы меня, и отправьте к моему учителю или, на худой конец, к зеленщику".

Массаона, через плечо Кенета прочитав послание, едва не поперхнулся. Маг и полевой агент, называющий его светлость господина наместника Акейро братом... да кто же он, в конце концов, такой? На кого Инсанна императорским указом объявил охоту?

Кенет сложил письмо, вручил его Наоки и велел огоньку погаснуть.

– Отдашь письмо наместнику. Можешь сначала пойти к князю – он подписывал твое прошение и должен тебя помнить. Я не знаю, где сейчас мой учитель, но они оба знают наверняка. Не обижайся, Наоки.

– Я не обижаюсь, – вздохнул Наоки.

– Если здесь еще можно кому-то что-то рекомендовать, – скорее с напускным, чем настоящим ехидством вставил массаона, – после того, как упоминались столь знатные особы, то я тебе рекомендую, если в горах придется туго, назвать мое имя. Оно там чего-то стоит.

– Оно где угодно стоит, – с благодарностью произнес Кенет. – Но для вас это может быть опасно.

– Не может. Я себя под удар не подведу. В моем возрасте воины обычно не бывают дураками. Дураков убивают значительно раньше.

Глава 4. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ИЗ ОСЕНИ

Слово свое массаона сдержал: Кенет и Наоки выбрались из Каэна незамеченными. После недолгого прощания Наоки развернулся и зашагал в сторону Поречья, а Кенет направился в ближайший лес, и рассвет застиг его уже на опушке.

Утро выдалось прекрасное, и печалился Кенет недолго. Прощание с Наоки и массаоной тронуло его меньше, чем разлука с Аканэ. Возможно, он уже начал привыкать к расставаниям. А может, дело в том, что Наоки был ему просто другом, а Аканэ – и другом, и старшим братом, и в каком-то смысле вторым отцом. Да и времени тосковать у Кенета не было. Думать приходилось совсем об ином.

Кенету прежде никогда не доводилось бывать в горах. По его понятиям, горы – это громадные стены из сплошного камня, совершенно отвесные и неприступные. На вершинах этих остроконечных каменных монолитов лежит лед и снег, а на их поверхности, разумеется, ничегошеньки не растет. Как в таких условиях ухитряются выжить люди – да не просто выжить, а обитать там постоянно, поколение за поколением, – Кенет не знал и не понимал, но в реальности существования горцев не сомневался: мало ли чудес на свете? Может, горцы в состоянии ходить по отвесным стенам и питаться обледеневшим гранитом? Но он, Кенет, не горец и, даже проглотив камень, переварить его не сумеет, а припасов у него с собой никаких. Только то, что при себе: деревянный меч в ножнах, маленький привесной кошелек с жалкой мелочью да три томика легенд. Конечно, драгоценный пергамент с уставом у него с собой, да вот только уставом не закусишь и дорожную сумку из него не сошьешь. Дорожную сумку пришлось оставить на постоялом дворе, а с ней и кошелек, еще Аканэ подаренный, и почти все деньги, и припасы. Даже посох Кенет, удирая из Каэна, не смог прихватить.

При воспоминании о посохе Кенет слегка смутился. Представить только, каким мальчишкой он был год назад, с гордостью нанося на только что неизвестно зачем купленный посох знак "исполнение"!

Когда утренний туман окончательно рассеялся, и трава просохла от недавней росы, Кенет разложил перед собой все свое имущество и принялся размышлять. Деньги... ничтожная их часть – ну, да они не скоро и понадобятся... гребень... игла – это хорошо... кисть и подаренная массаоной дорожная тушечница... книги в кожаных переплетах – а вот это просто замечательно... что ж, могло быть и хуже.

Кенет вновь собрал кое-как свои пожитки и пошел в глубь леса в поисках сколько-нибудь подходящей ягодной или грибной полянки. Вскоре ему попалось и то, и другое. Набрав побольше грибов и ягод, Кенет разложил ягоды сушиться на солнышке, наткнул грибы на тонкие веточки кустов и деревьев, а сам тем временем занялся изготовлением дорожной сумки.

Содрать с новехоньких переплетов кожу, не повредив ее, без помощи ножа не так легко, как кажется на первый взгляд, но для человека умелого и не столь уж трудно. Заколкой можно протыкать кожу, а крепкую ручку кисти осторожно просунуть в отверстие и отделить с ее помощью кожу от переплета. Через некоторое время Кенету удалось распотрошить все три томика, не повредив ни кожу, ни собственно книг. Пошел он на это с величайшей неохотой. Крестьянину не так просто выучиться грамоте – времени у него куда меньше, чем у городского жителя, да и учиться чаще всего не у кого. Но уж коль скоро земледельцу посчастливилось овладеть тайнами чтения и письма, к книгам он относится с почти суеверным почтением. Тем более, что и книги-то ему в диковинку: в кои веки раз в год, в два, заезжий торговец прихватит с собой в деревенское захолустье десяток-другой книг для всех покупателей, сколько их есть. Каэнские книжные ряды Кенета просто ошеломили: он отродясь не видывал столько книг разом и даже не подозревал, что книг на свете так много. Собственные деяния казались ему почти святотатством, но надо было думать о том, чтобы остаться в живых. А уж если он жив останется, то при первой же возможности переплеты починит. И все же, несмотря ни на какие самоуговоры, Кенет взялся за дело с нелегким сердцем – так, словно кожу сдирать ему предстояло не с книг, а с живых людей. Убедившись, что сами книги при этом не пострадали, Кенет испытал некоторое облегчение. Он бережно укутал три оголенных томика собственной рубашкой и принялся сооружать себе сумку.

Работа подвигалась медленно. Чтобы не сломать иглу, Кенет сначала проделал заколкой множество дырочек по краям переплетов, а потом и вовсе спрятал иглу, сообразив, что она ему сейчас не пригодится: нитки остались в Каэне в дорожной сумке. Подходящую для шитья траву он нашел быстро, зато когда он собрал должное ее количество, ладони его горели, кожа на них покраснела и вспухла. Кое-как Кенет отделил крепкие волокнистые стебли от листьев, отгрыз корни и принялся сшивать бывшие переплеты, продевая стебли в проделанные заколкой отверстия.

Котомка получилась маленькая и крайне неказистая, но уж лучше такая, чем вовсе никакой. Кенет забил ее доверху своими припасами, запихал книги за пазуху, а в освободившуюся рубашку увязал еще столько грибов, сколько сумел набрать. Привалы он теперь устраивал долгие, чтобы как следует просушить собранные грибы и ягоды. Как только они, высыхая, уменьшались в объеме, Кенет набирал новые, набивая сумку все плотнее и плотнее. По крайней мере теперь он не умрет с голоду в горах, пока отыщет людей. А отыскать их надо как можно быстрее. Иначе не в горах, так за горами Кенета ждет гибель – не от голода, так от холода. Это Сад Мостов он покидал, снаряженный в дорогу как должно. А сейчас у него нет с собой ни котелка, ни складного кожаного ведра, а главное – нет ни теплой одежды, ни возможности самому ее соорудить. Прошлой зимой он охотился, а сейчас ему нечем и не из чего соорудить силки, нет стрел с костяным или каменным наконечником, нет ножа. Впрочем, пустить в ход нож он все равно не смог бы – разве что нарезать им уже убитую добычу. Да, удайся ему промыслить какого-нибудь зайца, и обдирать его придется с помощью заколки для волос, а разделать так и вовсе нечем. Прошлой зимой у него был нож. Прошлой зимой ему помогал старый деревенский знахарь, и наверняка не только из своих припасов: Кенет сильно подозревал, что вся деревня по мере возможностей подкармливала своего спасителя. Этой зимой Кенету лучше не рассчитывать на чью-то помощь. Да ее и принимать нельзя: он – государственный преступник, и помощь ему погубит благодетеля верней, чем чума. Этой зимой за ним будет охотиться Инсанна. Раз уж он добыл императорский указ, намерения у него серьезные, и не стоит надеяться, что он уймется и оставит Кенета в покое. Уж скорее наоборот: как только Инсанна обнаружит, что в Каэне жертва ускользнула из расставленной ловушки, точно такие же тайные указы будут разосланы по другим городам. А может, и не только тайные. Скорее всего, в самом недалеком будущем стены городских домов будут оклеены описанием его, Кенета, внешности. И у него даже не будет возможности скинуть свой синий хайю и притвориться бродячим ремесленником: оказывается, и для этого надо вступить в гильдию. Кенет не сожалел о том, что письмо наместнику для Наоки ему пришлось написать на обороте разрешения не вступать в гильдию: не много от него проку за пределами княжества. Да и в самом княжестве он не может им воспользоваться: ведь в указе наместника проставлено его собственное имя. К тому же – а как иначе убедить Акейро, что именно он прислал к нему Наоки, что это не хитроумная западня, придуманная императором или ненавистным Инсанной? Но все же скверно Кенету придется из-за треклятых правил о вступлении в гильдию. Да, соваться в города ему еще и по этой причине не стоит. Притом же если бы ему и удалось каким-то образом обойти закон о гильдиях – значит, нужно расстаться и с синим хайю, и с воинским перстнем с "соколиным глазом", и с деревянным мечом. А Кенет был попросту не в силах закопать где-нибудь подарки Аканэ и заботливо выбранные князем Юкайгином черные с серебром ножны и уйти как ни в чем не бывало. Это его последнее достояние. Последняя ниточка памяти, связывающая его с Садом Мостов. Даже не так – это единственное, что у него есть от дома, которого у него нет. Будь что будет, а хайю, кольцо и деревянный меч в ножнах он не бросит. Что толку помышлять о сытой и безопасной жизни в городе, раз она все равно невозможна? Думать надо о том, как преодолеть горы до окончания осени, пока холод не сделал их окончательно непроходимыми, и где, а главное – как перезимовать.

Кенет не сомневался, что раньше осени ему до гор не добраться. По Каэнской дороге весь путь не отнял бы у него и двух с половиной недель – особенно если не делать долгих остановок. Но кратчайшего пути в горы Каэнским трактом приходилось избегать, а длительные привалы с целью пополнения дорожных запасов существенно замедляли продвижение. Иногда Кенет побаивался, что давно сбился с пути, а иной раз опасался, что доберется до гор лишь поздней осенью, в самый канун зимы, и тогда ему в горах уж точно не выжить. Он и не замечал, что тропинка все круче взбирается под уклон, что деревья вокруг растут совсем другие, не те, что в начале пути. А если и замечал, то не подозревал, что уже вступил в область предгорья, и только плотно сомкнутый строй деревьев не позволяет ему увидеть, что горы совсем рядом.

Заметив куст, усыпанный спелыми орехами, Кенет и огорчился, и обрадовался. Огорчился, потому что спелые орехи самым недвусмысленным образом напомнили ему, что лето уже кончается, а значит, дорога отняла у него слишком много времени. А обрадовался, поскольку даже самые вкусные ягоды у него уже колом в горле торчали. Конечно, он запекал в золе грибы и всякие съедобные коренья всякий раз, когда ему удавалось их найти и выкопать. Конечно, он ловил руками рыбу во всех ручьях, где она только водилась, и к собственному удивлению, ему иногда даже удавалось ее поймать. Всякий раз, поедая жаренную на углях рыбу, он добрым словом вспоминал выучку у Аканэ, а заодно ругал себя за глупость: ишь, разнежился от городской жизни, поглупел, размяк. При себе надо рыболовную снасть держать, а не в дорожной сумке – особенно человеку, который не может пустить в ход нож, чтобы срезать то или иное растение, смастерить снасть и тем самым исправить свою оплошность. Но по большей части Кенету все же приходилось питаться ягодами. Спелые сладкие орехи могут наполнить и его желудок, и котомку.

Кенет, не раздумывая долго, сошел с тропинки и зашагал к орешнику. Он не замечал, что таится меж его ветвей – никто бы не заметил – и обнаружил этолишь когда вошел в него.

В первое мгновение Кенету показалось, что он вновь стоит у берега моря и видит его водяной стеной, как впервые, только на сей раз стена воды обрушилась на него, и он закричал от невыносимого ужаса. Он не просто видел – он был частью того, что видел – а найти слов для того, что видел, он не мог. Никаким определениям оно не поддавалось, ибо все определения, сколько их есть на свете, были частью этого и его порождением, и ни одно не могло объять увиденное полностью. Если бы Кенету примерещилась в кустах целая вселенная, ему и то стало бы не по себе. Но он увидел то, мгновенным всплеском чего является вселенная – многие вселенные – и долгие тысячелетия он был этим, теряя рассудок и вновь обретая его бессчетное количество раз. Его тело яростно боролось с самим собой, пытаясь справиться с ощущениями, с которыми справиться неспособно, и Кенет уже не мог сказать, какие из его ощущений были правдой, а какие – изумленным воплем разума; что ему кажется, а что – нет. Его правый глаз мягко высвободился из глазницы, запрыгал по плечу, скатился по руке и убежал в кусты ощупывать, обнюхивать и облизывать дрожащий на листьях солнечный свет – очевидно, всегда мечтал. Ребра вывернулись наружу и заиграли на невесть откуда взявшейся флейте. Третий глаз проклюнулся, но не на голове, а на совсем другой части тела, где он не мог увидеть ничего, кроме изнанки штанов. Желудок разразился вдохновенными стихами. Но в наибольший ужас Кенет пришел, когда ощутил и услышал, что его левый локоть явственно хихикает. Вероятно, его насмешила вселенная, родившаяся в пятке.

А потом все эти странности попросту бесследно исчезли. Настал – что настало? – покой? – гармония? – единство? И блаженно растворяясь в том, чего он не умел назвать, Кенет услышал внутри и вовне себя недовольное ворчание.

– Ты утомил меня, Видящий Суть.