Дерево не выбирает птиц. 4 книга из серии "Геймер"

Глава 1

Если знаешь секрет, удержи его в себе. Таким образом, он будет твоим пленником, и ты будешь господином над ним. Рассказанная другим тайна – сделается госпожой над тобой. Случайно оброненное слово приведет тебя к месту твоей казни.

1632 год. Япония. Эдо.

Замок сегуна в Эдо давно уже воспринимался залетевшим в Японию XVII века Алом, как нечто вроде собственного дома. Да и его самого здесь принимали, чуть ли не как родного. Во всяком случае, пропуска проверяли разве что для проформы. Шутка ли сказать, лучший друг сегуна Токугава-но Хидэтада[1]. Человека вздорного и скорого на расправу. А значит, он – Ал – Алекс, или как местные выговаривают Арекусу тут самый важный клиент, с которым нужно обращаться как с ручной коброй хозяина –то есть исключительно вежливо и бережно, улыбаться во весь рот, непрерывно кланяясь. Кланяться и при этом следить, чтобы не заполз, куда не надо, и, упаси Будда не повредил собственной шкуры. Потому как, если этот самый Арекусу Грюку – Алекс Глюк сам сегуну не доложит о нерадении, шпионы непременно нажалуются, и тогда…

Опасно шутки шутить в мире, где казнь через отсечение головы – любимая забава, а дети самураев сначала учатся отрубать головы домашней птице, затем обезглавливают собаку, и когда руки перестанут дрожать, дамышцы окрепнут, тренируются на узниках в местной тюрьме.

Нет тюрьмы – любящий отец всегда найдет провинившегося в какой-нибудь мелочи крестьянина, и, да здравствует учеба!

Опасно проявлять нерадение в мире, где голова столь слабо прикручена к шее, одно слово, одна неправильная мысль и…

Катится, катится белый глупый шарик с самурайским пучком или длинными волосами крестьянина, с женской прической или младенческим пушком. Катится, оставляя за собой кровавый след.

Белые мягкие татами под ногами, белый рис на тарелках, палочки, веера, улыбки… чтобы не сойти с ума нужно уйти в себя, глубоко спрятаться за семистворчатым занавесом, уйти и не возвращаться. Жить за пеленой и туманом, наблюдая агонию собственного тела, его величие и низость.

Белые татами под ногами, полупрозрачные сёдзи, поклоны, приветствия – наносная шелуха мира. Подует ветер – и нет ее.

Зачистка

Однажды Хидэтада посетил монастырь Хэйраку-дзи, что на горном плато неподалеку от замка Хаттори. Увидев там святого монаха, сегун решил проверить его ум и спросил:

- Что самое лучшее могут сделать боги для Японии, чтобы жители ее все от торговцев и крестьян до самураев и даймё были счастливы?

- Послать смерть на дурного правителя, - ответил монах.

Токугава Осиба (из собрания сочинений)

Ал неспешно опустился на колени, ткнулся лбом в татами, оставаясь, какое-то время в почтительно-согбенной позе. Когда за его спиной с шорохом задвинулось сёдзи, он резко вскинул голову, так что светлые волосы на секунду взлетели в воздух. Вскочил на ноги, и, крутанувшись на месте, заехал пяткой в лицо собеседника. – На!

Хидэтада только и успел, чуть отклониться, отчего удар скользнул по скуле, не причинив видимого вреда.

Сёдзи тотчас распахнулись, на пороге возникли самураи стражи, но хозяин махнул на них веером, и те, немного задержавшись в дверях, все же покинули помещение.

– Сдурел? Полный замок самураев! Да не успей я… – Хидэтада продолжал сидеть на полу, потирая ушибленную щеку и наблюдая за возвышающимся над ним приятелем. – Сядь по крайней мере, там же ясно видят тень. И не ори ты бога ради! Что случилось? Что тебя не устраивает?

– Ты – монаршая морда! – Ала трясло. – Ты и твои подонки, убивающие детей!

– Твоих что ли? – Хидэтада сощурился, от чего его и без того узкие глаза превратились в лукавые щелки. – Так думай в следующий раз, где плодишься. Подонки. На себя бы посмотрел. Устроить пьяный дебош в замке верховного правителя! Урод!

– Я может и урод. Может и зазря в эту историю ввязался. Может без меня тут и лучше было бы. Но, я убиваю только…, – он осекся закашлявшись.

– Вот именно. Что против твоего меча оказалось, то и срубил. Честный кинжал, лукавый нож. Благо твоих предков в Японии с гарантией никогда не водилось и случись что, ты свой род не изничтожишь, через это не погибнешь.

А что, у вас европейцев в традиции, что помеха, то и рубите. Что же до деток, то, помнится, после того, как ты из моих документов узнал имя предводителя восстания на Симобара, в результате которого падут 40 000 человек, сам грозился поднять ублюдка на копье, дабы не призывал народ к смуте, не устраивал мятеж, после которого остров в два слоя покроется гниющими останками своего народонаселения. Или ты, прости за тупость, иное копье для мальчишки готовил? – Хидэтада резко привстал, хватая себя за причинное место. – Получается, ты не убить его, а всего лишь трахнуть хотел? Пардон мадам моветон, не сдержался. – Ты нового христианского мессию брата Иеронима или попросту Амакуса Сиро на это копье нахлобучить грозился?!

Ай, ай, а я-то все время думал, что ты по женской части!

– Отвали, – Ал обреченно опустился на подушку, невежливо выставив перед собой длинные ноги. – Я действительно искал этого Амакуса, мать его, и, найдя, наверное, убил бы. Потому что в исторических документах ясно пишут, что у восстания в Симобара был, то есть, будет всего один вдохновитель. И если я бы смог зарезать его, остались бы живы тысячи людей. Что значит жизнь одного ребенка в сравнении с десятками тысяч жизней?

– Вот именно, – вздохнул Хидэтада, – ты только строил планы, а я занимался конкретной зачисткой. Ну, подумай сам, что нам известно? Что в 1637 году, то есть, уже через пять лет в Симобара произойдет христианское восстание, что борьба захватит несколько провинций, и в результате мятеж будет подавлен, и те, кто не сумел погибнуть во время боев, будут обезглавлены по суду. Причем, это будут не только самураи, но их жены, дети, слуги… а значит, нельзя даже допустить мысль, что змееныш может выползти из наших ловушек. Что значит жизнь десятков в сравнении с десятками тысяч?..

Что известно еще? Год рождения… мы знаем, что в 1637 году ему должно быть шестнадцать. Следовательно, сейчас одиннадцать. Что его вроде как зовут Амакуса Сиро или Масуда Токисада, или брат Джером, который, в некоторых текстах значится как Иероним. Ну, если сразу же принять, что в тех местах нет семейства Масуда, а Амакуса ни что иное, как название острова… Если согласиться, что поганец сейчас преспокойно живет под неведомым нам именем… Да под такие приметы не подходят только девочки! Мы знаем, что он якобы из семьи бедного самурая! А ты много видел богатых самураев? Тем более в тех местах? Что его отец якобы является вассалом даймё Мацукура Сигехару.

Подумай сам – все, что я могу сделать в этой ситуации, это перебить всех подростков мужеского пола, которые приблизительно подходят по возрасту. При этом, ни где не сказано, что он из христианской семьи или что не сделался христианином накануне восстания. А значит, убивать приходится и детей из буддийских семей. А если поганец и его семья еще и примут вассалитет не сейчас, а, скажем, через пару лет… м-да…

– Тогда, какой смысл убивать? – Поморщился Ал.

– На всякий случай. – Сегун поднялся, оттряхивая затекшие ноги. – Выпить хочешь?

– Только не саке.

– Да что я – не в теме? – Узкое хоречье лицо Иэмицу озарила довольная улыбка, – обижаешь. Испанское, как заказывал. – Он подошел к стенному шкафчику и извлек оттуда бутыль и две чашки. – Мои шпионы проникли во все княжеские дома острова Амакуса и Симобара. Жены и любовницы приставлены ко всем военачальникам той местности, да и у нас… тоже... Патрули под видом нищих ронинов проверяют дороги. Мы заглядываем в казармы и купеческие лавки, общаемся с рыбаками и крестьянами. Но ни где не можем отыскать этого Сиро… – Он сел на свою подушку, вытащил зубами пробку, налил себе и Аллу. – Нет ни кого, кто знал бы Амакуса Сиро или Масуда Токисада. Поэтому я отдал приказ убирать всех мальчиков, которые по возрасту могут оказаться этим самым Сиро. – Он вздохнул. Выпил. Поморщился. – Профилактика. Что б ее.

***

Когда-то… как же давно это было?.. Так давно, что уже и мысли почти перестали нарождаться в голове на родном русском языке, как сказали бы японцы – на языке северных варваров. Хотя, что они могут знать о севере? Да и северными варварами они называют далеко не русских.

Когда-то давно Ал жил в будущем, а доживает жизнь в прошлом. Там в недостижимом будущем остались его юность, застряла молодость, и теперь он убеленный сединами воин вынужден доживать свой век при дворе второго сегуна Эдо Бакуфу[2], сына легендарного Токугава-но Иэясу, Иэмицу.

Поддельного сегуна, чье тело давно уже забрал себе другой внедренец – кореец Ким. Странная судьба двух друзей вдруг рванула вспять, ставя напопа саму историю, и потворствуя, страстным желаниям двум приятелей, хотя бы прикоснуться к ней. Хотя бы прикоснуться, а он Алекс Глюк хочет изменить ее, не дать японским христианам поднять восстание, повлекшее за собой десятки тысяч человеческих жизней. И он хочет и Ким, потому как невозможно для человека XXI века спокойно сидеть в сторонке, и ждать, когда история войдет в свое русло и все произойдет по писанному.

Великий сегун – говно-сегун Ким, а не великий сегун. Тоже мне – военный правитель Японии, мать твою! Он, видите ли, круче горных вершин с затаившимися на них ямабуси[3]! Хитрее змеи мамуси, умнее всех японских богов, сколько бы их ни было. Он разослал шпионов по всей Японии, опутал агентурной сетью все княжеские дома, подложил опасных, как сама жизнь баб под всех более-менее отличившихся офицеров, а почему тогда проклятый Амакуса Сиро не найден? Да и фиг с ним, отчего при всей своей крутизне и осведомленности Ким до сих пор не попытался отыскать Марико? Вот уже пять лет назад пропавшую вместе с мужем младшую дочь Алекса?

Это не одно и тоже, что искать мальчишку, о котором известен только его возраст и то, что он из семьи самурая. Марико Грюку не безродная бродяжка, а дочь своего отца компаку[4] бывшего и нынешнего сегуна. Жена своего мужа Дзёте Омиро, семья которого испокон веков проживала на Хакайдо, и распалась после предательства и казни главы клана.

Марико – носастую, нелепую Марико. Молодую женщину с невероятными для жителей Японии курчавыми волосами не могли отыскать опытные в таких делах шпионы…

Но, если невозможно отыскать Марико, с которой были так или иначе знакомы, все друзья Ала и гости замка Грюку, как он – Ким собирается обнаружить мальчишку, о котором неизвестно вообще ничего? И не проще было бы подчиниться первоначальному плану, отослать старших детей в Европу, и потом, если следы Марико затерялись навсегда, перебраться туда же вместе с супругой? Подальше от кровавых разборок, от мстительной истории. Убраться подобру-поздорову, чтобы доживать свой век в тишине и покое?

Через час после приема у сегуна, дом Ала в Эдо

Доверишь секрет двоим – не найдешь виноватого.

Тода-но Хиромацу «Секреты школы Голубого тигра»

«Шпионы повсюду. Сильные как синоби, а может быть и настоящие синоби, шпионы Кима.

Ал невольно поежился, разглядывая своих самураев, занятых мирными делами: сидящих на корточках возле входа в дом часовых. Пост был установлен по просьбе Фудзико, после того, как у соседей пропал, а затем был найден мертвым десятилетний сын. Теперь понятно, чьих это рук дело. Волк режущий ни в чем не повинных детей».

Он вздохнул.

Садовник, вся одежда которого составляла фартук, ни мало не смущаясь своей наготы, водил граблями вокруг только что установленного камня. Ал никогда не понимал этой моды на торчащие из голой земли булыжники, но старался не вмешиваться и не мешать, двое его помощников в набедренных повязках стоя по колено во взбаламученной их стараниями воде крошечного пруда, вычерпывали деревянными плошками скопившийся в нем ил. Любой из них мог оказаться шпионом Кима. О том, что приятель заслал своих людей не только на острова Амакуса, он понимал без дополнительных разъяснений. Если во все более-менее известные самурайские дома, то без сомнения досталось и ему. И тут уже ничего не попишешь, огреб, что называется, по полной.

Вопрос – кто крыса?

В этот момент он услышал шаги, и обернулся, когда распахнулась калитка, и улыбчивая служанка пропустила во двор толстенького слегка запыхавшегося господина с самурайской прической. За господином следовали два мальчика, один с корзиной, в которой полу-прикрытые широкими листьями какого-то растения возлежали здоровенные карпы, другой нес деревянный сундучок.

Все четверо низко поклонились Алу, и тот ответил на приветствие сдержанным поклоном.

– Господин повар из замка, – пояснила девушка, – госпожа велела, чтобы именно он разделывал рыбу к сегодняшнему обеду и завтра, когда придут гости, готовил праздничный обед.

«Опять эта рыба»! – С тоской подумал Ал, и тут же осекся, что с того, что он любит птицу или зайчатину. Он вполне может отправиться на охоту, захватив с собой десяток отборных лучников, чтобы там насладиться свежатиной, отдыхая возле походного костра, и слушая нехитрые солдатские байки. К чему разрушать ва своего семейства? Зачем раздражать запахом жаренного мяса и видом крови соседей. Мне здесь жить. Во всяком случае, пока Ким находится в теле второго сегуна Эдо Бакуфу, и по делам службы приходится находиться в Эдо. А ведь Ким…».

– Господин повар, мы рады видеть вас в нашем доме. – Ал улыбнулся, понимая, что с точки зрения японца фраза звучит не правильно. Но да, чего интересно придворный рыборез может ожидать от грубого голубоглазого варвара.

– Это великая честь для меня, – повар снова поклонился, и тоже сделали его подмастерья. – Госпожа Фудзико сказала, чтобы я поспешил к часу обезьяны[5], он взглянул на солнце. Я велел поймать именно к этому времени рыбу и, убедитесь, пожалуйста, она живая. – Повар приподнял один из прикрывающий серебряных карпов лист, так что Ал мог наблюдать, как движутся жабры и рыба то и дело сонно разевает рот, пытаясь схватить глоток воздуха. – Я готовлю сыну нашего сегуна Токугава-но Иэмицу[6].

– Высокая должность. Я польщен.

На встречу гостю из дома выплыла величественная Фудзико, и тут же склонилась в самом вежливом поклоне, который только может отвесить жена компаку сегуна, личному повару его сына. До таких высот придворного мастерства Ал и не надеялся добраться. Изысканная вежливость в сочетании с чувством собственного достоинства и понимания своего высокого положения в обществе. Даже здесь, не в замке Грюку, в сравнительно небольшом прозрачном домике на окраине столицы, как и любил жить Ал, Фудзико оставалась внучкой, дочкой, женой, а теперь и матерью даймё.

По лицу гостя, было видно, что он воспринял вежливость госпожи Грюку именно так, как это и следовало, а именно, преисполнился счастьем, отчего вдруг сделался трогательным и симпатичным, так что Ал невольно возжелал продолжить знакомство или хотя бы поболтать с этим симпатичным улыбчивым толстячком.

[1]Токугава-но Хидэтада, сын Токугава-но Иэясу, р.1579, в 1587 получил ранг дзюгоигэ и титул Мусаси-но ками, сэйи тайсёгун1605—1623, дадзёдайдзин1626—1632

[2] Сёгунат Токугава (Токугава бакуфу) или Эдобакуфу — феодальное военное правительство Японии, основанное в 1603 г. Токугава Иэясу и возглавляемое сёгунами из рода Токугава.

[3] Ямабуси – буквально горный воин.

[4] Компаку (яп.) буквально знаменосец. Личный друг, доверенный человек.

[5] Час обезьяны с 3-5 часов пополудни

[6]Токугава-но Иэмицу, сын Токугава-но Хидэтада, р.1604, в 1620 получил ранг дзюнии и должность гон-дайнагон, сэйи тайсёгун1623—1651.

Глава 2

Вслед за дородной супругой, поваром и его мальчишками, Ал направился к кухне, где гостю предстояло блеснуть своим искусством.

Опустившись на колени перед добротным невысоким столиком, господин повар первым делом принял из рук мальчика белый лоскут материи, и, сложив его в несколько раз, обвязал себе вокруг головы. Затем он взял вторую тряпицу и обтер с виду совершенно чистый стол.

За спиной Ала возникли сын Минору с женой Юкки, но Ал понимал, что они не станут лезть с ненужными разговорами, приставать со знакомствами или несвоевременными поклонами. Мастер творит, и все что могут простые зрители – смотреть, стараясь запечатлеть в памяти волшебный миг истинного искусства.

Второй слуга поставил перед поваром сундучок, и тут же открыл его, щелкнув замочком. Все с замиранием сердца следили, как мастер-повар извлек на свет божий длинную кожаную ленту со множеством карманчиков, в каждом из которых находились разнообразные ножи.

– Вот этот красавчик, – повар извлек небольшой с ладонь величиной ножик, с лезвием похожим на лепесток лотоса, – вот этот славный умелец служит для обработки водорослей, сырых водорослей. В то время, как водоросли засушенные мы будим резать вот этим, – он щелкнул пальцами, и мальчик-помощник подал ему другой более тонкий, и как показалось Аллу, более острый нож. Похожие приспособления можно было бы с успехом использовать для разрезания бумаги.

Повар положил на край стола оба ножа, как показалось Алу, слегка волнуясь.

– Вот этот широкий в плечах нож существует для извлечения внутренностей крупных рыб, поэтому его лезвие необычное. Раз и все. – Он беззаботно улыбнулся. – Но сегодня не тот случай, и ты, приятель останешься лежать в своем удобном домике. – Он погладил нож, любуясь лучом солнца на однобокой заточке. – Сегодня… – покажите мне рыбу, я должен оценить ее размеры.

Принесший корзину мальчик, поставил ее на пол, чинно раздвинув листья, извлек белое гибкое тело карпа, и протянул его на вытянутых руках своему господину.

– Многие самураи считают, что для идеальной выделки благородной рыбы подходит все что угодно, лишь бы нож был острым и узким, – он усмехнулся, приглаживая толстыми короткими пальцами широкие брови, – но под такие приметы подходит все что угодно, например маленькие ножи, размещенные на ножнах вашей господин, – поклон в сторону Ала, – и вашей господин, – кивок Минору, катаны. Я имею в виду узкий нож «когай», который наша придворная аристократия остроумно прозвала «шпилька» или ножа (скорее, ножичка) «когатана», коего многие не сведущие в холодном оружие самураи отчего-то называют «козука».

Повар усмехнулся, в то время как Ал смутился. Именно так он и привык именовать маленький хозяйственный ножик, при помощи которого самураи вскрывали ножны для прочистки и чинили амуницию. Как запомнил, так всю жизнь и называл, даже в голову не приходило, что могло быть как-то по-другому. Впрочем, окружающие сделали вид, будто бы пропустили едкое замечание мимо ушей. Тем более, что вряд ли повар дома Токугава стал бы специально задираться к самому хатамото. А раз высказанное замечание было произнесено без умысла, то и стоит ли обращать на него внимание.

– …я могу согласиться, что когай безусловно, в некоторых случаях может служить и рыбьем ножом, хотя для человека поварского звания, это и звучит кощунством. Но, уверен, что варвары с Хоккайдо поступают именно так. Впрочем, почему бы не разорвать благородную рыбу руками, все равно издевательство будет не меньшим…

Впрочем, их дело. Я же начал говорить про нож когай, который некоторые самураи, я полагаю, из тех, что ведут свой род от ремесленников, называют «шилом». Не правда ли, весьма характерно? Конечно, я не имею ничего против ремесленников, но, согласитесь, после того, как тебе удалось опоясаться двумя мечами, встав в один ряд с самураями отцы и деды которых не знали иного ремесла, кроме военного, и вдруг называть когай «шилом» – такое слово смердит на 500 моммэ[1] скорняжной лавкой, лучше любого непрошенного свидетеля разъясняя, кто есть кто.

Что же касается прозвища «шпилька» – то это, на мой непросвещенный взгляд, как раз не является чем-то чрезмерным и выявляет веселую сущность, любящего шутки воина. – Он выдержал паузу, и затем извлек из своего арсенала действительно похожий на когай, чрезвычайно узкий нож, который Ал, назвал бы «отверткой», но последнее не сумели бы оценить окружающие.

Забавное название «шпилька» зародилось не в веселых кварталах, построенных по мудрому приказу самого Токугава-но Иэясу[2], а непосредственно на поле боя. – Он снова замолчал, отирая тряпицей выбранный нож, и любуясь его блеском. – Как известно, во время боя победитель имеет право забрать дорогую броню побежденного противника, лошадь и оружие. А как, к примеру, определить после сражения, где чей покойник? Когда, едва покончив с одним, рубишься с другим?

Вот тогда, кто-то из самураев и ввел обычай, вбивать когай «шпильку» прямо в голову побежденного в бою воина, женщины так вкалывают в прическу реальную шпильку. – С этими словами повар вдруг вскрикнул и резко опустил, сжатый в руке когай, словно воткнул гвоздь в беззащитного противника. Лицо его при этом сделалось красным и заблестело от пота. Руки дрожали, но нож не повредил ни великолепной рыбы, ни хозяйского столика, остановившись в пальце от лакированной поверхности стола.

– Иногда, правда, из-за спешки, они вбивали «шпильку» в голову еще живого противника. Впрочем, жизнь последнего этим и прерывалась. – он вздохнул. – На самом деле, строго говоря, нет ни какой неправильности в том, чтобы называть «когай» «стилетом», «шилом», или «гвоздем», так как и «когай» и «когатана» изначально были придуманы, из чисто из хозяйственных соображений.

Впрочем, вот он нож, который нам нужен, и я приступаю.

После чего несколько минут семейство наблюдало виртуозную нарезку рыбы, тонкие ломти которой, словно по волшебству обращались в руках мастера-повара дивными цветами, чтобы тут же оказаться на тарелочках, на которые помощники кудесника уже успели нарезать сочные водоросли.

«Хозяйственные соображения». – О, Ал прекрасно понимал эти хозяйственные соображения, достаточно один раз утратить в бою верный когай, или как он продолжал называть его по привычке козука, и уже не вылезешь из своих доспехов. Потому как настоящие японские доспехи крепятся на специальных толстых шнурах. Пластины – надежные, а вот шнуры, шнуры позволяют эти самые пластины двигать, как это больше нравится их владельцу. Выше, ниже, шире, уже, чтобы сидеть на коне и биться прямо из седла, чтобы удобнее совершать долгий пеший переход, для бега или лазанья по горам. Не надо таскать за собой множество различной брони, достаточно регулировать конструкцию по своему разумению. А для этого нужен шнур и нож.

Не меч, а обыкновенный хозяйственный ножик. Попробуйте без проволочек и лишних рывков стащить доспех с раненого товарища или поверженного противника. Мокрые от пота или крови узлы ни за что не подчинятся дрожащим пальцам, не развяжутся, тут только резать.

Меч – первый друг в бою, а когай в промежутках между боев. Когай продавали обычно вместе с мечом, почти всегда с личным знаком самурая, иначе, попробуй, докажи, что именно твоя «шпилька» торчит из горла или глазницы жмура. Впрочем, какой меч, такие и хозяйственные к нему ножики, все в одном стиле – не спутаешь.

Многие предпочитали носить не привычный когай, а раздвоенный, словно разрезанный на половинки – «вари-когай». Их еще вместо палочек для еды использовали, но Ал предпочитал палочки из дерева. Хотя, на войне два острых узких ножичка по-любому лучше, нежели один. Их при случае и в глаз метнуть можно, да и вообще…

Наточенная же до такой степени, что могла с легкостью соперничать с бритвой когатана – (маленькая катана) в основном использовалась для бритья.

«Шпильки» же, последнее время полюбили носить в волосах женщины-воины, которых подсылали в качестве убийц.

– Сегодня мастер-повар показывает нам свое искусство в первый раз, а завтра, когда пожалуют уважаемые гости, и мы будем давать нашему внуку имя, он будет молча обслуживать гостей. – Толкнула Ала Фудзико. – Ничего, что он такой разговорчивый? А?

– Я получил истинное удовольствие, – ущипнул жену за толстую щеку Ал.

***

«Шпионы повсюду. Тратятся деньги сегуната, в ход уже пошла личная казна клана Токугава, а толку-то? – Ким стоял у окна западной комнаты замка, наблюдая, как напротив него разгоралось закатное зарево. Величественная картина, когда красное солнце вдруг из яркого мячика превращается в реку огненной крови, изливаясь на поверхность воды, была примечена фальшивым сегуном в первую же неделю пребывания его в теле сына Токугава Иэясу. С тех пор, Ким полюбил праздновать здесь окончание дня, когда все суетные, непрочные, глупые мысли сгорали в пламени умирающего на одну ночь светила.

Сколько шпионов не держи, а никто из них не может добраться до этого мальчишки Амакуса Сиро, никто кроме, – Ким скрыл от Ала, что уже отыскал и теперь тайно наблюдает за новоявленным мессией.

Парнишка и в правду был весьма занятен, достаточно высокий для своих одиннадцати лет, с челкой и длинными до самых плеч волосами, он выглядел очень худым, хотя и не болезненным. Так бывает – не успел еще нагулять жирок, или все силы ушли в рост.

Юный Сиро, как было отмечено в донесении, был из семьи христиан, которымпри нынешних порядках невесело живется в Японии, где на всей территории ханов[3] принадлежащих клану Токугава приверженцам Христа, еще лет десять назад было вялено либо убираться с земли, либо принять смерть. Что же до старого садиста даймё Мацукура, во владениях которого угораздило влачить свою нелегкую самурайскую службу отцу Сиро – Амакуса Омиро, так тот с одной стороны, вроде как не запрещал христианам жить и проводить католические службы на своей земле. Как-никак наследник знаменитого даймё-христианина Кониси Юкинага, должен поклон в сторону прежнего хозяина отвесить. Но с другой – эти же христиане априори вынуждены были платить в казну втрое против обычных налогов, кроме того, и налоги на остальных своих подданных он то и делоувеличивал, неустанно пекшись о занятости своих людей.

Красное солнце догорало, согревая на прощание великого сегуна, красное, пылающее, обреченное.

***

Красные огни в ночи, удалялись от замка даймё Мацукура подгоняемые собачьим лаем. Впрочем, никто из княжих псарей под страхом мучительной пытки, не осмелился бы спустить собак с поводков, чтобы те преследовали горящие жертвы. Не ровен час, обожгутся хозяйские любимцы, а кому отвечать?

Трое должников – еще крепкий отец с двумя сыновьями – потомственные деревенские кузнецы, на которых предварительно поверх их собственной одежды надели искусно сделанные из соломы плащики и соломенные же шляпы, на шнурах, заботливо пристроенные таким образом, чтобы не сбивались с голов, были выставлены перед воротами замка на всеобщее обозрение согнанных с воспитательной целью крестьян. Отвечающий за проведения наказания самурай, собственноручно опоясал каждого из приговоренных бичевкой, проверив, достаточно ли крепкие получились узлы, после чего, по знаку данному самим даймё, двое других самураев подошли к несчастным с факелами и запалили соломенную одежду.

Самое правильное было бы упасть тут же на землю, катаясь по ней и сбивая огонь, но страх и боль погнали несчастных в поле, в сторону еще влажных рисовых полей.

***

Ким прищурился, всматриваясь в солнце.

Пытка соломенным плащом, была вполне привычным видом наказания в землях достославного Мацукура, применяемая обычно после того, как какая-нибудь семья проштрафивалась перед казной три раза подряд, либо не вернувшая в срок долга. Но на этот раз князь Симобара явно переборщил, отнять у семьи сразу же трех кормильцев! Пропала семья. Самое время женщинам хоронить своих близких и кончать с собой. Все равно в одиночку не продержаться. Разве что новые спешные браки, но кто еще польстится на бедный, обуженный долгами крестьянский надел?

Правда, на этот раз не все трое погибли, а, как докладывают верные шпионы, произошло странное. Когда старый кузнец с сыновьями бежали по полю, пытаясь сорвать с себя горящую солому, и вопя во всю глотку, наблюдающие за казнью люди видели отрока, который вышел им навстречу из леса и…

Далее версии расходились. Кто-то утверждал, будто ангел господень в белом камисимо[4] сошел на землю и вызвал ливень, потушивший солому, и немедленно излечившим обожженных. Ага. Так мы и поверим, что даймё Мацукура позволил бы кому-то прикасаться к осужденным, будь то хоть ангел небесный.

Другие утверждали, будто бы мальчик сделал какой-то знак рукой, после чего веревки на плащах лопнули, освободив несчастных.

Третьи вообще болтали, будто бы парень выхватил свой меч, и тремя ударами прекратил мучение трех человек. Последнее выглядело более убедительным.

Впрочем, как объяснить тогда, донесение, согласно которому, один из обожженных кузнецов опалил себе все волосы, брови, обжог руки и спину, и теперь лежит у себя дома, обложенный компрессами из зеленого чая? Обожженный, но вполне живой.

Шпионы, ох уж эти шпионы. – Ким любовался какое-то время на картину сияющего в закатных красках неба.

Впрочем, во всех трех версиях есть одно неоспоримое сходство – все свидетели происшедшего видели мальчика или подростка. Не девочку, не мужчину, а именно мальчика. И произошло это в тех местах, где живет этот самый Сиро.

И еще одно, хотя… это потом… это для разговора с Алом, для очень серьезного разговора. Надо наконец поговорить в открытую о его дочери.

Подготовка

Многие ропщут, когда судьба изволит управлять нами, подсовывая нежелательные дела и приключения. Но еще хуже, когда самые страстные желания не исполняются.

Токугава-но Осиба (из собрания сочинений)

– Вы чем-то опечалены? Мастер чайных церемоний не показался вам убедительным? Можно поискать другого, но этого рекомендовал господин главный казначей замка, отказом мы нанесем ему обиду, особенно после того, как вы утвердили кандидатуру мастера-повара. – толстое лицо Фудзико покрылось багровыми пятнами, от натуги заметно дрожал второй подбородок. Должно быть, Ал опять что-то не то сделал. Не туда сел, не о том спросил… или как раз наоборот не сделал того, что от него ждали. Так предупреждать надо.

Нет, не быть ему японцем, хоть уже больше трех десятков лет хлещет саке и ждет безвкусную сырую рыбу.

– Все нормально. Никого не стоит менять. – Ал почесал подбородок, досадуя на себя за то, что невольно заставил волноваться супругу. Да уж, достался сиволапый мужик, теперь мучайся с ним всю жизнь внучка и дочка даймё.

– Я хотела узнать, я отослала приглашение госпоже Осибе, матери нашей Юкки, и не получила ничего в ответ. Не знаете ли вы, ждать ее или нет?

«А, вот в чем дело. Тридцать лет как женаты, а она все еще ревнучески ревнует. И кто из нас после этого варвар?».

– Так отправь еще одного гонца, – он отвернулся от супруги, улыбаясь на закат, – за день он все одно в два конца не успеет, а нам на одну вздорную особу за столом меньше.

– Вы несносны! – Фудзико заулыбалась, подрагивая щеками, – кто же о таких вещах говорит вслух. О таком переглядываться и то плохой тон.

Впрочем, по довольной лыбе спутницы жизни, Ал сразу же угадал, что ей приятно, что он не возжелал встречи с бывшей любовницей. Ох уж эта Фудзико, хуже него самого – что на уме, то и на лице.

– Я думаю, кто из пришедших в дом шпион. – Он вздохнул. – Вот, что вы об этом скажете? Я точно знаю, что он или они проникнут на семейный праздник, но вот кто? Чайный мастер или давешний повар? А может поварята или девушки, что наняты прислуживать из соседских домов? Или этот, торговец одеждой? Вы ведь обычно в этом месяце покупали мне новую форму. Я ничего не забыл? кто-нибудь из членов семей наших детей или из их свиты? Кто-нибудь из наших самураев или давно работающих в доме служанок?

Я точно могу сказать только одно – шпион непременно возжелает попасть на праздник. Следовательно, можно исключить, кого мы оставили в замке, и сосредоточиться на тех, кто будет здесь во время имянаречения и совета.

Умино, например, привезет с собой не только нашу Гендзико, а возможно еще и пару наложниц, служанок. Внуки опять же. Они писали, что прибудут с внуками? А Минору и Юкки? Кто будет держать во время ритуала в руках ребенка? Юкки и так устанет дорогой. Стало быть, либо ты, либо одна из его наложниц. Так что опять же – число гостей увеличивается. Повар, мастер чайных церемоний, их я уже упоминал. Может, присмотреться к вашим служанкам?..

– Шпион в доме… – Фудзико простодушно зевнула. – Вы скажите мне напервой, кто тут не шпион? Или, хотя бы, чьих шпионов мы ищем, потому как шпионы отличаются друг от друга лишь тем, что служат разным господам, хотя есть и такие, что кормятся сразу от нескольких дворов. Шпионы в доме… да, будет известно господину, что даже я, даже моя покойная сестра Тахикиро, уже сделавшись вашими вассалами, некоторое время продолжали сообщать подробности вашей жизни Токугава-сан. До того времени, пока он сам не отпустил нас с миром. А вы говорите, шпионы в доме!

[1] 500 моммэ – около 1,8 килограмма.

[2] Токугава-но Иэясу, сын Мацудайра-но Хиротада, р.1542, в 1564 получил ранг дзюгоигэ и титул Микава-но ками, в 1566 получил кабанэТокугава-но асон, в 1598 член совета готайро, в 1598 получил ранг сёнии и должность найдайдзин, сэйи тайсёгун 1603—1605, в 1603 получил должность удайдзин, в 1616 получил должность дадзёдайдзин, ум.1616

[3] Хан – провинция, возглавляемая даймё.

[4] Камисимо – церемониальный костюм, состоящий из широкой куртки с косым запахом и просторных штанов.

Глава 3

Мастер-повар повернулся спиной к своему помощнику, мальчику лет одиннадцати, послушно поднимая и опуская руки, пока тот облачал его в традиционную белую поварскую куртку с двумя завязками. Мальчик был ниже повара, и ему приходилось подниматься на цыпочки, но он выдержал весь ритуал, не делая лишних движений и сохраняя серьезное выражение лица.

Второй мальчик уже держал наготове белый шарф, которым повар должен был перевязать себе лоб.

– Сегодня мне понадобится всего один нож, мои дорогие. Один с костяным охвостьем. – Мастер чувствовал прилив энергии, его буквально распирало, точно парус натянутый попутным ветром. – Последний раз я чувствовал такое воодушевление, наверное, только в свою первую брачную ночь с супругой. Давно это было. Хотя нет, в последний раз это было в покоях покойного сегуна, когда я готовил для его гостей в честь госпожи Касуги. Я не о том говорю, а ты не то думаешь. – он отвесил помощнику звонкую оплеуху. Да…– Помню, тогда собралось такое общество. Токугава-но Иэясу, его сын – нынешний сегун Хидэтада, госпожа Осиба, ее муж… нет… брата сегуна в тот день не было. А жаль, вот перед кем бы мне было не грешно продемонстрировать свое мастерство.

Мастер потер ладонь о ладонь, помассировал фаланги пальцев.

– Руки дрожат, какой позор. Дрожат точно у пьяницы. Ну, вы посмотрите. А ведь в замке все знают, что я не за что не пью перед моим священнодействием. Да и вообще…

Только этот нож, этот прекраснейший когай, ну да, как раз тот, что похож на шило, я еще показывал его Грюку-сан. Только его и ни какого больше. Сегодня я не собираюсь показывать ножи, сегодня от меня ждут только дела. А я сам… я должен сделаться предельно невидимым. Кстати, вас это тоже касается. – Он с притворной суровостью воззрился на лукавые рожи мальчишек.

– Где мой любимый нож, дармоеды?

– Вот он, уже давно вынут и вас дожидается.

– Помой его. Что стоишь? – Повар размял костяшки пальцев и теперь перешел к поглаживанию кистей.

– Так мыл уже.

– Мыл? Когда это ты его мыл, бездельник?

– Да только что, нечто мы не понимаем, что после работы нож нужно мыть.

– Кто же им работал? – Сердце мастера-повара заныло. Вот откуда эта проклятая дрожь. Вот где кроется предательство.

– Никто им не работал, – вступил в разговор второй подмастерье. – Просто вынимали, а потом обратно положили.

– Для чего вынимали? Зачем он вам понадобился?!

– Не зачем, господин. Просто сын местного хозяина поинтересовался, в какую сторону заточен нож к рукоятке или от нее, вот я и достал.

– А он что-нибудь им резал? На чем-нибудь пробовал? О, моя голова, мои трясущиеся руки. Вы погубили меня! Отвечайте негодяи!

– Ничего он не резал, так, на палец попробовал и остался доволен.

– На палец! Живая плоть, горячая кровь! Вы позволили уничтожить мой лучший рыбный нож. Мой счастливый нож! Нож, которым можно резать только рыбу, чья кровь холодна, как отвергающие мужнины ласки недотрога! Вы!..

– Да, ничего не погибло же. Да хоть у сына хозяина Минору-сан спросите. Нечто он ножей не видел в своей жизни. Глянул заточку и вернул. А мы на всякий случай помыли и положили обратно.

Мастер-повар недоверчиво приблизился к любимому ножу, взял его двумя пальцами и, поднеся к самим глазам, вглядывался какое-то время в безупречный отблеск.

– Что вы можете понимать в благородном оружие. Да в былые времена, находясь в чужом доме, гость должен был десять раз спросить разрешение хозяина хотя бы приблизиться к его катане, потом вынуть меч из ножен на треть, чтобы любоваться идеально-ровной поверхностью, потом снова извиняться и просить позволить обнажить еще немного стальной плоти и, наконец, самый восторг, разрешение увидеть его киссаки – острие…

– Но нож для разделки рыбы – это ведь ни катана, ни тати[1], это всего лишь нож для разделки рыбы… – попытался возразить второй подмастерье, но был прерван звонкой оплеухой.

– Мой нож ни чем не уступает благородной катане, потому что он совершенен в той же степени в какой может быть совершенен меч. О, мой отец был мастером мечей, и я могу порассказать вам – две бестолочи, о самых замечательных мечах, которым только когда-либо доводилось играть своей полированной поверхностью под вечным солнцем. Что мы ценим в хорошем, в отличном, нет, в совершенном мече? Не его узоры и гербы мастеров, не драгоценные ножны, хотя и это важно. Больше всего в мече мы ценим его боевые качества и простоту равную божественному. – Мастер мечтательно закрыл глаза, руки его продолжали ласкать длинный узкий нож для разделки рыбы. – Мы ценим простоту – ваби, далекую от вульгарных вкусов чесночников[2] и саби – дающий мечу заслуженную седину, едва заметные взгляду отпечатки великих воинов, держащих когда-то меч в своих руках.

Прекрасен новый только что явившийся на свет в кузнице меч, но в сто раз ценнее меч, перешедший от отца к сыну, или от сюзерена к вассалу. Эти мечи хранят в себе память, и в этом их сила и мудрость.

Миром правит гармония опирающаяся своим основанием на саби и ваби, но воистину счастлив тот, кому откроется югэн – красота внутренняя, не спешащая выползти на свет божий и навязать себя миру. Вот, смотрите, мол, какая я! Смотрите и радуйтесь! Тьфу!

Югэн в поросших мхом ступенях к храму, в морщинках у смеющихся глаз любимой, в неброском рисунке, и в спрятанном под листом цветке.

Югэн – останавливает тебя, заставив созерцать прекрасное. Пусть люди молятся любым богам, я буду верен югэн!

– А нож? – Не зная, чем заняться, и не смея прервать наставника, мальчишки зевали, переминаясь с ноги на ногу.

– Что нож? – Повар с удивлением уставился на рыбий нож в своих руках.

– Ну, почему нельзя, скажем, обрезать им веревку, или снять шкуру с лисы? Он достаточно острый чтобы…

– Я же уже сказал – это совершенный нож, оскорбить который ни кто из нас не в праве. – Мастер-повар нетерпеливо затряс головой.

– Даже если кто-то станет угрожать вашей жизни, вы не воспользуетесь этим ножом?

– Что моя жизнь в сравнении с этим ножом, в котором запечатлено время? Время и наша традиция… Разумеется – нет!

Помощник хотел сказать еще что-то, но вдруг произошло странное. В его груди, как бы сама собой оказалась стрела. Вернее ее красноватое охвостье.

Мальчик удивленно раскрыл рот, пытаясь определить, откуда взялась сия диковинка, да так и рухнул, не решив загадки.

Его приятель, не помня себя от ужаса, ринулся наутек, громко, правда, не долго зовя на помощь. Вторая стрела остановила его жизнь, срезав ее точно стебель лесной лилии.

– Здравствуйте мастер! – На встречу повару из кустов вышел незнакомый самурай в одежде без гербов. – Не хотите ли последовать за своими помощниками?

Повар невольно покосился на трупы, но не сдвинулся с места, все еще сжимая любимый рыбный нож.

– Ничего личного. Я просто выполняю приказ, ведь вы, по моим сведениям служите доносителем у наследника нашего сегуна, я же давал клятву верности другому господину. – Он грациозно извлек из ножен меч, – приславший меня изволил заметить, что негоже де, чтобы в одном яблоке сразу находилось столько червей. По правде сказать, одного меня вполне хватило бы. Да и место для своей шпионской деятельности вы выбрали, мягко говоря, почти лобное. Не замок знатного даймё чай, где и сотня шпионов растворятся среди себе подобных.

– С чего вы взяли, будто бы я шпион? – пухлые губы мастера-повара затряслись. – Я мирный человек, клянусь, чем хотите.

– Да, будет вам, – отмахнулся незнакомец, вкрадчиво и одновременно с тем неотвратимо приближаясь к своей жертве, так что, вскоре мастер-повар учуял отвратительный запах жаренного мяса и саке, исходивших от горячего дыхания убийцы. –Простите, но я обязан убить вас прямо сейчас. – Самурай коротко поклонился. Впрочем… наслышавшись о вашем отце, не могу не предложить вам честный бой. Где ваш меч?

– Я пришел сюда без меча. – Повар не мигая смотрел в узкие, казало бы совершенно черные щелки век, в обветренное лицо немолодого уже человека, на тонкую, точно прорезанную стилетом линию губ.

– Без меча… однако… впрочем, я все равно должен выполнить приказ, за что еще раз прошу у вас прощения, одним движением он занес над поваром меч, на секунду задержав его на вершине. – Но вы, господин, возьмите, в таком случае, свой нож и умните с честью.

– Нож? – Повар опустил взгляд на прекрасный тонкий инструмент, при помощи которого он столько лет творил чудеса, невольно ловя на его поверхности солнечный луч. В этот момент мастеру-повару показалось, что он вот-вот прикоснется к истине. Любимый нож сверкал не рыжим золотом закатного солнца, как и должна была сиять любая полированная сталь в это время суток. Тонкий нож отражал лунный свет. Но, как это могло быть? Точно зачарованный мастер смотрел на чудесный нож, дивясь, что не замечал этого прежде. Когда катана убийцы словно сорвалась с места и голова мастера-повара легко отделилась от шеи и отлетела в сторону, его рука в последнем отчаянном желании не позволить любимому ножу соприкоснуться с человеческой кровью, успела отбросить его далеко в сторону.

Проследивший полет ножа убийца был вынужден отметить, что тот был брошен уже обезглавленным трупом, что говорило о духовной силе убитого. Кроме того, мертвое залитое кровью тело, стояло несколько секунд ровно, а выбросившая нож рука оставалась в застывшем положении, словно провожала спасенный инструмент.

Несколько ударов сердца, убийца старался запечатлеть в памяти редкую картину, дабы рассказать при случае о последних днях легендарного мастера-повара, сына мастера-мечей, чья непогрешимость и верность считались абсолютными, а стало быть, погибший самурай заслуживал того, чтобы память о нем сохранилась в легенде.

Кому верить?

Спрячь свое недовольство от того, кого в силу тех или иных причин не можешь удалить от себя.

Тем более, если это твой начальник.

Грюку-ноФудзико из книги «Дела семейные»

– Повсюду шпионы. Кругом сплошные предатели. По нескольку от «преданных» своему сегуну даймё, от монастырей и храмов, шпионы собирающие сведения для испанцев и португальцев, и разумеется те, кто доят одновременно двух, а то и трех господ. Непостижимо, сколько же этих присосок-кровопивцев в одном только замке в Эдо! Сколько паразитов на одного единственного сегуна… – Ким уединился в небольшом додзе[3], устроенном специально для него на первом этаже, восточная стена зала для медитации была не каменная, как стены во дворце, а представляла собой ширму, отодвинув которую можно было созерцать крошечное озерцо с лотосами. Сам прудик с цветами был отгорожен от всего остального мира высокой, окружающей замок стеной, так что это было только его место. Пространство в котором Ким мог не играть ни чьей роли, а, сбросив ненавистную маску, быть собой.

О, он тяготился этой чужой внешности, которую был вынужден терпеть, внутренне страдая от этого, наверное, больше, нежели кто-либо в подлунном мире – худое, желтое лицо с впалыми щеками и глазами навыкате, выпирающими гребенкой желтыми зубами, и тщедушной торчащей точно волосатая кочерыжка шеей. Все это жалкое, злобное насквозь больное тело совершенно не подходило любимцу женщин, и непревзойденному воину ордена «Змеи», Киму.

Ах, как хорош он был назвавшись даймё Кияма, с бронзовым лицом многомудрого Будды и точно таким же, только поменьше прудиком в замке. Тогда у него была семья, дети, внуки. Ким и сейчас, будучи в новой шкуре, старается следить за своими бывшими родственниками. А Дзатаки – брат Токугава Иэясу! Да одна только смоляная бородища с лопату и разворот плеч чего стоили! По началу, вселившись в тело брата сегуна, Ким не всегда мог совладать с героическими размерами нового носителя, не вписываясь в двери, разрушая на своем пути сёдзи, попадая в комичные ситуации. Впрочем, кто бы посмел смеяться над самим Дзатаки? Над героем, правда которого в его мече?! Да ни кто!

И вот теперь этот хлюпик с пропитой печенью и желчным характером. Как только бабы могут спать с такой сволочью и недоноском?! Впрочем, бабы все могут!

А вот он – Ким… до какой же степени может простираться мера его личного терпения? И неужели завоеванное право находиться в теле первого лица сегуната может пересилить элементарную брезгливость перемешанную с желанием избавиться от ненавистного тела.

Женщины – предательницы, охочие до денег и привилегий шлюхи все до одной! Они ластятся, воркуют, стараются услужить? Не ему – его положению, его деньгам… Ни одного настоящего друга! И даже Ал – человек, с которым его – Кима связывает общее прошлое. Память о будущем. О том, о чем не то, что говорить, подумать страшно. Даже он – Ал подлый предатель!

А как еще назвать человека, который столько лет делает вид, будто бы не может отыскать проклятого мессию? Спрашивается, почему не может? Не потому ли что не хочет, или, бери выше – сам прячет? Почему прячет? Да потому, что с этим самым Сиро, у него далеко идущие планы, давние договоренности и интриги против Кима.

Ким действительно рассылал шпионов по всем островам, но отчего-то ни как не мог отыскать проклятого Амакуса Сиро. Ни его, ни его родителей. И все это время, все эти годы, Ал уверял его, что возможно, парень получит это имя буквально накануне восстания, а сейчас преспокойно живет себе где-нибудь в отдаленной деревеньке и зовут его иначе.

Как же – а ты Ким больше позволяй делать из тебя идиота. Сиди с развешенными ушами, в то время как Ал и не собирается мешать христианскому восстанию. Возможно, оно ему даже выгодно, иначе, стал бы он пристраивать к гаденышу родную дочь?! Якобы пропавшую Марико, Ким обнаружил совершенно случайно, когда сам посещал с дружеским визитом и одновременно тайной инспекцией тамошнего даймё. Он сразу же узнал длинноносую, с вечно всклокоченными волосами дочь приятеля, и первым делом хотел отписать Алу, что та отыскалась.

Но, немного поразмыслив, решил не спешить и оглядеться.

С девчонкой тоже было не все гладко. Ал выдал ее замуж за самурая Дзёте Омиро с Хоккайдо, служившего в то время в Нагасаки десятником в войске у даймё Терадзава. А потом они оба, якобы, пропали без вести. Щас! Пропали! Кто ищет – тот всегда найдет. И Ким нашел. Сначала пришел доклад с Хоккайдо о том, что отец Дзёте проштрафился и был вынужден совершить самоубийство, вслед за ним ушла и мать. А вот сын и его семья… здесь все было заковыристее.

Впрочем, в записях о делах в войске у Терадзава-сан не значилось, что члены семьи Дзёте были казнены или приговорена к сэппуку. Но зато, они вдруг исчезли из всех списков. Раз. И в расчетных ведомостях нет ни слова о выдаваемом самураю Дзёте рисе. В прошлом месяце значилось, а тут, точно корова языком слизнула.

Не было и сообщений о переводе, хотя семья, объективно убралась из Нагасаки. Почему убралась, а не померла, скажем… от бубонной чумы или отравления тухлой рыбой? Было и липовое свидетельство о смерти, но Ким ему сразу же не поверил. Во-первых, потому что сей документ не подкреплялся ни какими сообщениями о кремированьи и связанными с этим расходами. А если отец и мать Дзёте умерли и других родственников не было, хоронить молодую пару по правилам следовало из казны, и об этом должна была сохраниться отдельная запись.

Ким потратил несколько лет, безрезультатно пытаясь проникнуть в тайну исчезновения дочери Ала, и вдруг наткнулся на Марико повзрослевшую, но такую же странную и шебутную, как и прежде.

Велев проследить за носастой, Ким вскоре узнал, что она живет в небольшом домике близ склада, где служит учетчиком ее супруг бывший Дзёте Омиро, такого здоровяка вряд ли с кем спутаешь, а ныне, вот где собака зарыта, Амакуса Омиро!

Амакуса – а не из тех ли это Амакуса, из-за которых лучшие шпионы сегуната не одну пару соломенных сандалий сносили, рыская по дорогам ханов?

[1] Тати — большой самурайский меч.

[2] Чесночники – этим прозвищем японцы называли китайцев.

[3] Додзе — зал для медитации и занятй боевыми искусствами.

Глава 4

Сгорая от нетерпения Ким дожидался своих шпионов, понимая, что для всеобщего блага ему – сегуну, лучше не шляться по городам и селеньям, не казать без великой на то надобности, свой правительственный лик, не святиться, и главное не спугнуть, мирно притаившуюся подлянку.

Следующее сообщение полностью развеяло сомнения сегуна. Сына Амакуса Омиро звали Сиро! Амакуса Сиро! Судя по возрасту, он был не родным сыном Марико, но зато идеально подходил по всем остальным приметам.

Ким снова и снова перечитывал скудные сведения принесенные им из будущего на пожелтевших от времени листках А4. Амакуса Сиро – возраст, местожительство, даже то, что его мать, согласно легендам, будут называть длинноносой!

Он вспомнил Марико. И тут картинка сложилась сама собой. Ал, якобы, не мог отыскать Амакуса Сиро, а на деле, сам же и спрятал его. Не просто спрятал, а поручил своей дочери воспитание будущего лидера христиан! И, скорее всего, помогал ей исподволь. Получалось, что Ал плел интриги за спиной своего лучшего друга, возможно, сговорился с орденом «Змеи», с которыми Ким давным-давно порвал, и теперь работает на два фронта. С одной стороны оберегает и участвует в воспитании Сиро, с другой, шпионит для ордена!

Первой мыслью было отдать приказ об аресте Арекусу Грюку, после чего он самолично обезглавил бы предателя, но подобное решение могло заставить рыцарей ордена «Змеи» поспешить и за его головой. А внезапная смерть ни коим образом не входила в планы Кима.

Поэтому, следовало скрепя сердце продолжать играть роль доверчивого лопушка, делать вид, что Ал по прежнему лучший друг и доверенное лицо, и постепенно готовиться к переходу в другое тело.

Тихо, спокойно, приняв последнюю дозу эликсира, больше вряд ли удастся раздобыть у ордена, из которого он вышел. Принять и стать другим человеком.

Ким не мигая смотрел на бутоны лотосов, чувствуя нарастающую в них силу, по воде пошла неуловимая рябь. Он видел это, столько раз уже в этой жизни, в этих жизнях видел ЭТО – величайшее откровение мира, распустившийся щелчком бутон лотоса. Чпок, чпок, чпок, взорвались сразу же три цветка. Ким заставил себя затаиться, ощущая всем телом живой поток высвобожденной энергии. Его мысли прояснились. Чпок, чпок, чпок, чпок! О, как же это прекрасно, когда в пруду распускаются сразу же почти все лотосы.

Он уйдет из этого мира, чтобы раскрыться, распуститься, расправить свои лепестки далеко отсюда. Последний шанс, последняя возможность превратиться в прекрасный цветок, в совершенного воина, правителя, философа – впрочем, он уже был всем этим целых три раза. Скоро Ким снова станет молодым и на этот раз уже молодым и привлекательным. На кой черт нужны полумеры?! Он снова будет в строю, напишет, «Бусидо». Пусть на сто лет раньше положенного, а кто первый – тот и молодец! И пусть ему потом говорят об авторском праве, когда именно он и ни кто другой застолбит тему.

Или просто проживет жизнь счастливого человека садовника, который будет возиться с растениями, обустраивать пруды с лотосами, пусть еще рядом будет любимая женщина – одной вполне достаточно для счастья, если она по настоящему любит, или хотя бы предана и верна. Пусть будут дети. Пусть будут прохладные вечера и прогулки, саке и комочки риса…

Идея уйти из жизни именно в этом году явилась не спонтанно. Просто согласно истории, сегун Токугава-но Хидэтада должен был умереть именно в 1632 году в возрасте 52 года, а это могло означать только одно – если в этот год сегуну надлежит дать дуба – временному поселенцу, самое время делать ноги.

Подробностей о смерти Хидэтада не сохранилось, но, судя по всему, именно потому, что ничего в этой смерти не было геройского. То, о чем принято слагать песни. Вероятнее всего, сдох от цирроза печени, ибо нефиг лакать саке и думать, что все сойдет с рук. Не было сказано и когда именно произойдет сие знаменательное событие. Следовательно, удара, сердечного приступа, прободной язвы или еще чего-нибудь не менее омерзительного, можно было ожидать в любой момент.

При иных обстоятельствах, возможно Ким попытаться бы обмануть судьбу, подлечиться, не пить, пытаясь хотя бы ненадолго продлить свои дни, но, тогда на его след тот час же вышли бы прежние соратники из ордена «Змеи», от внимания которых не скрылось бы, что сегун не преставился в положенный срок. А следовательно…

И еще одно, точнее одна. Больше ордена «Змеи», больше засланных в замок убийц, Ким боялся дочери ведьмы Осибы, невестки Ала – Юкки. Ведь это именно она обучила Кима по собственному желанию занимать чужие оболочки, не пользуясь для этого эликсиром.

Воплощенная жестокость – Юкки, только в качестве злой шутки могла выбить душу из какого-нибудь воина, на время завладев оболочкой. Воспользоваться телом миловидной служанки, во время собственных месячных, для того, чтобы не откладывая, заняться любовью со своим муженьком Минору. И самое удивительное, что только она – ведьма Юкки, могла затем вернуться в свое собственное тело, каким-то чудом оживив его. Должно быть, стервоза владела какой-то хитрой методикой работы со временем. Сам Ким на такие фортели смотрел с понятной завистью и страхом. Подобное получалось у него только при Юкки, а без нее - никогда. А Ал, Ал, скорее всего, держал подле себя ведьму именно потому, что либо она была его вассалом, либо он присягнул на верность ей.

Ким нехотя поднялся, и последний раз взглянув на пруд с распустившимися в нем лотосами, оправив одежду отодвинул норэн[1] и вышел в коридор.

Юкки, ох уж эта Юкки, с некоторых пор у Кима вошло в привычку, нет, в заядлую идею, или того хуже – в манию, искать во всех встречных поперечных неуловимые черты ведьмы.

Во время той самой инспекции на землях даймё Мацукура, ему показалось, что он отыскал проклятую Юкки, вдруг обнаружив ее в молодой привлекательной крестьянке, доставленной в замок вместе с другими бабами, для услаждения самураев. Что-то было не так с этой девушкой. Ее спокойствие, что ли… В то время, как все остальные гнусно выли, просясь отпустить их домой, как же, вернут их без отработки положенного! Но все равно, почему бы и не попросить, но та – странная бабенка вообще ни о чем не молила, не проронила слезинки, она просто смотрела на Кима красивыми блестящими глазками, словно знала, что тот убережет ее от бед.

И он действительно вступился за нее, ткнув пальцем в сторону ревущих пленниц, велел доставить девку в отведенные для него покои, что тут же было выполнено. А там…

Нет, разумеется, зная, что крестьянка вполне может оказаться Юкки, он и не думал прикасаться к ней. Этого еще не хватало.

Покормил, да и отпустил с подарком, позаботившись о том, чтобы девица вернулась в деревню без проблем. Отправил с ней самурая, до последнего ожидая, что хитрюга Юкки, как-нибудь проявит себя, но…

Во второй раз их встреча произошла неожиданно скоро. Уже на следующее утро отправляясь на соколиную охоту, он приметил, что в кустах ракиты кто-то прячется. Сегуна тот час в два кольца окружили телохранители, несколько человек с мечами и ножами наизготовку рванулись к кустам и вскоре вытащили оттуда лохматую, с залитым кровью лицом бабищу, как догадался, продравшийся сквозь кордон собственных телохранителей Ким, одну из тех, кого ему довелось видеть прошлой ночью.

Впрочем, догадался он скорее не по лицу, лицо было обезображено свежими глубокими ранами, нос отрезан, черная на красном дыра выглядела омерзительно. Он признал крестьянку по голубой изгаженной кровью накидке, которую приметил накануне.

Зачем? Для чего могло понадобиться уродовать молодую, вполне привлекательную женщину? Почти все даймё время от времени сами пользуются крестьяночками и позволяют делать тоже самое своим самураем. Кто-то на следующий день одаривает их подарками, кто-то кормит, поит, снимает часть налогов с деревни. Так было во все времена и не вызывало протестов. Но это?!

Зачем портить жизнь человеку, портить лицо женщине?

Мучимый странным предчувствием, Ким специально сошел с тропы и окруженный своими преданными людьми за несколько минут долетел до деревни, в которой жила вчерашняя крестьяночка. Оруженосец, провожавший ее до дома вел их короткой дорогой.

Уже на въезде в деревню стало очевидно, что здесь не все гладко, в какой-то момент Ким даже забеспокоился, что не взял всю свою охрану. Впрочем, кого здесь бояться, кучки рыдающих крестьян?

В центре деревне – напротив дома старосты (самый большой и ухоженный дом должен был занимать староста или отвечающий за деревню самурай) прямо на земле лежали сразу же четыре мертвых женщины, из тех, кого вчера таскали в замок. У двоих из них не было носов, у других были выколоты глаза.

С замиранием сердца, Ким медленно подъехал к трупам, давая крестьянам возможность расступиться перед лошадью неизвестного им господина. Его вчерашняя «гостья», ее не было среди покойниц. Кто-то тронул его за плечо, и Ким повернул коня в сторону домика, на который показывал оруженосец.

Заметив его приближение, находящиеся возле калитки крестьяне, попадали на колени, успев перед этим распахнуть настежь калитку и отползти от тропинки, дабы не быть раздавленными копытами коней.

Ким спешился, и скрестив от нечистой силы пальцы, вошел в дом. Девушка, проведшая безмятежную ночь в его покоях, гостья, которую он одарил с рассветом, и отправил под охраной домой, смотрела на него, неловко скособочившись в углу, точно сломанная кукла. Из ее горла торчал узкий дешевый нож – шило. Из угла рта на простетский рукав цветастой юкаты[2] стекала тоненькая струйка крови.

Нет, разумеется, это была не Юкки. Та ни по чем не позволила бы пришить себя без борьбы. Но зачем? К чему такая изощренная жестокость?!

Вернувшись к охотникам, Ким был мрачен и сосредоточен. Больше всего в этот момент ему хотелось посадить на кол зарвавшегося настолько, что позволил отдать приказ об убийстве вчерашней гостьи своего сегуна, даймё Мацукура Сигехару. Да, воткнуть в жопу кол, и потом обложить соломой и подпалить! Гад!

Можно было измыслить и более совершенные виды казни, но, Ким был принужден молча сносить обиду. Потому что, его целью был не признанный садист и нелюдь Мацукура, а дочь Ала – Марико и ее новое семейство. И кто знает, казни он подонка, куда денутся его самураи? Скорее всего — пополнят ряды бесхозных ронинов, ищи их потом еще несколько лет…

Пришлось проглотить обиду, сделать вид будто глух и слеп. А так хотелось долго и сладострастно варить мерзавца в котле, наслаждаясь его криками.

В ожидании гостей

Загнутые крыши защищают от злых духов.

Токугава-но Осиба (из собрания сочинений. Том I «Секреты радуги»)

Во время подготовки дома к празднику, пусть даже семейному празднику, в его комнатах и во дворе возня и неразбериха. Слуги свои и специально по такому случаю приглашенные со стороны, слуги приехавших господ, торговцы со своим прошенным и непрошенным товаром, любопытствующие соседи…

Хорошо еще удалось снять два дома по соседству для семей Умино и Минору с их челядью.

В такие дни проще простого заслать нескольких шпионов. Почему нескольких? Ну, чтобы если одного раскроют, остался бы другой, а если поймают второго, есть шанс, что пропустят третьего, и так далее. С другой стороны, устраивающие у себя прием люди тоже не лыком шиты и держат ушки востро. И если хозяева не лопухи, или как здесь говорят «бака», если правильные хозяева – у них не забалуешь.

Вот Ал, хоть и не японец, понец, и как остальные не способен, суть вещей видеть, зато верная супружница его – внучка, дочка и жена даймё начеку, да и доверенные самураи тоже не деревенские простачки. Ими нет нужды понукать требуя бдительности, не для того два меча за поясом носят, и бошки до сих пор на плечах, а не в канавах придорожных валяются. Сами соображать должны, а, соображая, еще и ему, даймё и господину подсказывать, если тот в своей варварской несообразительности сам не допетрит.

Правда столь непочтительных слов, да и мыслей никто из офицеров не произносил ни в слух ни про себя, зато совет со своими офицерами Ал держать привык, и неудобство предпраздничной суеты удалось-таки повернуть себе во благо, а именно, под веселый шумок встретиться с засланной ранее на острова Амакуса разведкой, да подробные донесения выслушать.

Ради переговоров этих, Ал со своими шпионами и старшими офицерами в самой большой комнате собрались, и стражу вокруг дома поставили, чтобы на несколько шагов никто близко к обозначенному квадрату не приближался. Стрелять, на всякий який, Ал запретил, ни луков, ни тем паче огнестрельного оружия не разрешил на пост брать, справедливо полагая, что приехавшая с кем-то из гостей дуреха служанка, непременно заблудится в саду, да и выпрется в ненужный момент, в неподходящем месте, чтобы словить дурным разяванным ртом каленую стрелу, и навлечь на седую голову Ала новые неприятности.

– Согласно сведениям полученным из «замка Самого», – не желая привлекать лишнего внимание к предмету разговора закутанный в плащ шпион, лица которого ни кто не должен был видеть, кроме самого Ала, так как это был один из последний синоби, чьи предки не участвовали в знаменитой бойне устроенной бывшим сегуном, – согласно полученным сведениям из замка, прибудет ровно пять «гостей», чья подготовка и владения искусством макияжа будут на высоте. – Он судорожно глотнул воздух, должно быть, под тряпкой было нечем дышать. – Из малого замка (согласно заранее условленному обозначению «замок Самого» – означал – из ставки сегуна, в то время, как «малый замок» – двор его сына и наследника, «макияж» – искусство маскировки). – Из «малого замка» к нам едут трое, вернее – в начале было трое, вместе с мастером-поваром. Теперь двое.

Мой агент из христианской миссии, что близ Нагасаки, сообщает, что прослышав о том, что вы вознамерились убить Амакуса Сиро, они тоже направили гостя, прославленного мастера мечей Симада Оно, который когда-то служил у Нобунага, и после не присягал уже ни кому, а лишь брал заказы. Очень опасный человек.

Нам удалось узнать, что на правой ягодице у него татуировка в виде черного паука, но как убедить его снять набедренную повязку?..

Трое гостей явятся в свите, простите, – он приложил руку к груди, заранее извиняясь за то, что будет сказано – входят в свиту Минору-сан и двое приедут вместе с вашей дочерью Фудзимото Гендзико и ее мужем Фудзимото Умино.

Возможно что Симада-сан – черный паук может оказаться среди их людей, так как отец Умино – Кияма был не простым даймё, а главой даймё-христиан.

– Спасибо, это разумно. Не подослала ли нам гостей госпожа Дзатаки Осиба? – На этот раз Ал уже не осторожничал, так как при своей крайней опасности, проклятая баба все-таки не обладала реальной властью.

– Отчего же не прислать? По нашим сведениям, от нее должны были прибыть двое. Впрочем, да простит меня господин, не следует упускать и того, что шпион госпожи Осибы уже давно находится в вашем доме.

Имя не было произнесено, но оно чудным образом возникло одновременно во всех головах членах совета: Юкки – жена Минору и невестка Ала. Красивая, талантливая и, пожалуй, опасная не менее своей треклятой матушки-ведьмы, Юкки.

Бессонные ночи напролет Ал думал о Юкки, как о пригретой на груди змее. Ведь именно Юкки продолжала поддерживать связь со своей матушкой, верность которой она сохраняла независимо оттого, что давно уже принадлежала к другому клану. К семье, у которой ее мать отобрала сына и наследника!

Впрочем, до сих пор Юкки не сделала ничего такого, за что ее можно было бы с чистой совестью покарать, даже напротив. И сегодня он – Ал должен сопроводить их с Минору в храм, где его крошечный внук получит имя…

Хорошо все-таки, что он не пригласил на совещание Минору, услышать такое было бы для него обидно. Но с другой стороны, пусть бы лучше послушал умных людей, людей зарабатывающим свой рис на построении шпионских сетей и раскрытии чужих тайн. Все лучше, чем теперь ему – Алу придется разъяснять счастливому супругу и отцу, отчего тот должен услать любимую жену в ссылку или принудить ее обрить голову в монастыре.

– Итак, получается, что к нам должны приехать пятнадцать нежеланных гостей, – подытожил Ал. – Так ли я понял?

Замотанный в плащ ткнулся лбом в татами.

– Может, и меньше, так как один шпион может служить на два дома, – приглушенно из-под тряпки ответил он.

«А еще непременно прибудет кто-нибудь из ордена «Хэби», – с тоской подумал Ал. – Без окон без дверей – полна горница б… людей»!

[1] Норэн – занавеска над дверным проемом с разрезом посередине в половину или три четверти высоты косяка.

[2] Юката — летнее кимоно. Шьется из простого материала, значительно дешевле настоящего кимоно.

Глава 5

Мастер чайных церемоний

Диалог двух стражей порядка:

– Что он тут делал?

– Насколько я понимаю – ничего законного.

О мастере чайных церемоний, показывающим в этот день свое искусство в малом доме хатамото сегуна Грюку-сан можно было сказать лишь то, что он старший сын и правопреемник своего легендарного отца – мастера чайных церемоний из Киото, служащего когда-то при дворце императора. Но не высокое и, несомненно, почетное место при дворе сына богини Аматэрасу, делало отца мастера чайных церемоний великим человеком, а одна история, произошедшая с ним на закате жизни.

А надо сказать, что мастер чайных церемоний несмотря на самурайское звание был воспитан при дворе императора очень странным образом – отродясь он не держал в руках меча, могущего, по мнению придворных, сделать его движения более грубыми, лишив церемонию присущего ей очарования. Зачем меч человеку, который никогда не покидает императорского дворца? Лишь время от времени мастер чайных церемоний прогуливался по ухоженному, тщательно охраняемому садику, по знакомым с детства коридорам запертый как и сам император в драгоценной клетке.

Но вот однажды случилось странное и радостно-будоражащее событие, в Киото начался пожар, горел квартал бедноты, но по несчастливому стечению обстоятельств, ветер в тот день дул в сторону императорского дворца, так что, монаршая чета сочла за благо для себя перебраться на некоторое время в другой дворец. Вместе с императором и слугами, собрав свой нехитрый скарб, следовал и мастер чайных церемоний.

И вот, добравшись до места и как-то расположившись там, мастер чайных церемоний покинул дворец и впервые в жизни отправился самостоятельно прогуляться по городу. Он вышел из крошечных восточных ворот, над которыми распростерла свои тяжелые лапы вековая сосна, то и дело оглядываясь, готовый вернуться по первому оклику. Не взяв ни паланкина, ни охраны, он просто не знал, как это следует делать, устремился в свое первое путешествие по родному городу. Слуги нового дворца и стража не обратили на него ни малейшего внимания, занятые императорской семьей и сановниками. Так что на какое-то время мастер чайных церемоний остался совсем один.

Так он и шатался бы по Киото, с выпученными от удивления глазами, рассматривая узорчатые шкатулки, изящные веера и искусно выточенные палочки хоси. Возможно, кто-нибудь из местных воришек в конце концов срезал бы у бедолаги кошелек и он опечалился бы этим происшествием. Но все обернулось куда хуже.

Мастер чайных церемоний был одет в самурайскую форму с малыми императорскими гербами, за поясом его торчали два меча, отсутствие которых могло означать только арест и потерю чести. Ниже висел здоровенный меч тати, так что для всех окружающих мастер чайных церемоний выглядел точь в точь – самурай личной гвардии императора. А поскольку в этом районе города прежде очень редко доводилось видеть столь знаменитые гербы и форму, сразу же нашелся охотник помериться силой с самураем охраняющий жизнь сына богини.

Поэтому очень скоро к мастеру чайных церемоний подошел пьяный, грязный, точно сутки провалявшейся в канаве ронин, который тыча черным от грязи пальцем в императорскую хризантему на форме мастера, потребовал, чтобы тот немедленно сразился с ним, дабы бесхозный воин мог убедиться, что находящиеся на довольствии во дворце люди действительно стоят получаемого ими жалования.

Что было делать несчастному мастеру чайных церемоний? Открыться, что не умеет держать в руках меч? – обесчестить форму и заодно герб. Оставалось – умереть. Но умереть достойно, ничем не выдав своего страха, и не посрамив честь самураев императорского дома.

– Я с удовольствием сражусь с вами, только…, – мастер чайный церемоний замялся было, силясь измыслить правдоподобный предлог, – только, как вы несомненно поняли, я человек служивый, и прежде всего, мне следует выполнить поручение моего господина, и уж после этого получить личное удовольствие сразиться с вами. Посему предлагаю встретиться здесь же на закате.

Легенда гласит, что, соврав про приказ сюзерена, мастер чайных церемоний поспешил в школу мечевластителей, которую приметил во время прогулки, но на самом деле, это было не совсем так. И первым делом он бросился к новому дворцу своего господина, чтобы в последний раз обнять и передать благословения своему маленькому сыну, проведя необходимые посвящения его в мастера чайных церемоний.

После чего, он действительно отправился, но не к неведомому ему сенсею[1], который еще не известно, чему обучит, а к учителю наследника престола, и смиренно опустившись перед ним на колени, попросил научить его с честью умереть, дабы не опозорить самураев его императорского величества.

– Как странно. Обычно меня просят объяснить, как выжить, в то время как ты молишь научить умереть. Это удивительно и очень интересно. Путь самурая – смерть, лживы воины учащиеся выживать, которые борются со смертью вместо того, чтобы раствориться в ней.

Учитель наследника закусил длинный ус, с невольным уважением разглядывая. смиренно ожидавшего его решения мастера чайных церемоний.

– Позвольте предложить вам следующее: я приму ваш вызов, в то время как вы сошлетесь на желудочное нездоровье, при котором битва невозможна. Если все произойдет, как предлагаю я, выиграют все трое, вы останетесь живы, ронин закончит бесполезное, позорящее его существование, а я, быть может, обрету в вашем лице интересного собеседника.

– Благодарю за оказанную мне честь и неслыханную милость, но я должен сделать это сам, – не сказал, а как-то пискнул мастер чайных церемоний. Простите меня сенсей. Ваше предложение необыкновенно щедро, но я не могу принять его, иначе, это было бы бесчестием для меня.

Сказав так, мастер чайных церемоний пошел на поединок и естественно погиб.

Но, странное дело: Почти сразу же после смерти благородного мастера, родилась красивая легенда, о том, что в качестве уплаты за совет, как следует наиболее достойно умереть, учитель меча попросил своего гостя провести церемонию для него лично. И вот, воодушевленный обещанием, что он умрет с честью, не опозорив своих предков, не навлекая бесчестие на потомков и злые толки на дом императора, мастер чайных церемоний велел слугам принести все необходимое для действа.

После чего, он тщательно осмотрел свой инвентарь, подвязал волосы, снял верхнюю дорогую одежду, оставшись в свободной белой куртке с завязками и белых же штанах. При этом лицо мастера освещало такое воодушевление, такая радость, что все в руках его спорилось, и сенсей получил истинное наслаждение, наблюдая за искусством чайной церемонии.

– Вот теперь идите к месту поединка и будьте столь же радостным и окрыленным, каким я увидел вас во время выполнения вашей любимой работы. Сначала снимите верхнюю неудобную одежду, затем, оставшись лишь в куртке и штанах, возьмите в руку меч, и представьте, что расставляете чашечки, орудуете венчиком, то есть – делаете что-то из того, что вы умеете, что легко, привычно и любимо для вас.

И если вы добьетесь того же состояния, которое было у вас, когда вы проводили церемонию, умрете вы или останетесь живы – вы в любом случае победите.

Говорили, что мастер чайных церемоний сделал все именно так, как учил его сенсей. Что лицо его снова озарили вдохновение и радость, увидав которые ронин бросился наутек, покрыв тем самым свое имя позором. Впрочем, какое у ронина может быть имя?..

Когда-то еще в далеком будущем, Ал читал эту историю, и теперь слушал, как все было на самом деле.

Впрочем, кто может доподлинно сказать, где тут правда?

И главное, оставался открытым вопрос, если не мастер-повар, то мог ли мастер чайных церемоний, сын легендарного отца, быть присланным к нему в качестве шпиона? – Почему бы и нет?

Впрочем, молодой мастер чайных церемоний, в отличие от своего отца, знал толк в бое на мечах, и после того, как в саду был найден обезглавленный труп мастера-повара, и Ал был вынужден отправиться в замок сегуна для предоставления отчета о произошедшем, мастер чайных церемоний облачился в самурайскую форму дома, в котором служил, опоясался двумя мечами, тщательно побрился и сделал самурайский пучок, после чего отправился разгуливать вокруг жилища Ала, поджидая притаившихся в засаде врагов.

Был он, даже для японцев, маленького роста с короткими кривыми ногами, как нередко случается с детьми мужчин, родители которых не ищут им достойную невесту, а берут ту, что живет в соседнем дворе, и видимо от того, весьма боевит и задирист.

– Кто убил мастера-повара? – петушился он перед только что отстоявшими положенное в карауле и теперь, желавшими поскорее получить свои порции пшенки в уютном трактире в квартале горшечников, самураями охраны Ала. – Для того, чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сначала выяснить, что послужило поводом.

Но на мастере-поваре не было мечей. Стал бы он задираться к другому человеку, если у него не было чем защищаться? Значит, убийца сам нашел какую-то причину и убил. – Выглядевший старше своих спутников стражник первым вошел в услужливо открытую перед ним дверь и на секунду задержавшись у порога, безошибочно выбрал тихое, чистое местечко подальше от двери, и уверенно направился туда.

– Да уж, для того чтобы задираться не имея под рукой оружия… надо либо не иметь головы на плечах, либо желать собственной смерти. – Старшой принял из рук служанки миску с водой и тряпочку для мытья рук, и кивнув остальным, первым занял почетное место во главе стола.

– Но и умереть с оружием в руках все равно более почетно, нежели безоружным – просто ерунда какая-то… – ответил ему один из стражников, рядом с которым опустились на колени сразу же две девушки. Одна с улыбкой протягивала чашку саке, другая расставляла тарелки

– Действительно! – Мастер чайных церемоний огляделся и заметив, что служанка несет им суп, попросил не наливать пока, поспешив на двор, где в специальном закутке находилось отхожее место, возле которого стояло ведро с водой и ковшик для мытья рук. Мальчик-служка немедленно засеменил к гостю, часто кланяясь и указывая рукой на скудные удобства.

– Иди, иди, без тебя управлюсь, – отогнал его мастер чайных церемоний, прикрывая за собой сплетенную из стеблей бамбука дверь и поспешно развязывая тесемку штанов.

– Один человек принародно похвалялся остротой и иными замечательными свойствами своего меча. – Вдруг раздалось за тонкой стенкой уборной, хотя мастер чайных церемоний мог поклясться, что не слышал шагов или иных звуков, говорящих о приближении человека.

– Это вы мне? – Спросил он, тихо обнажая клинок, и пытаясь определить по голосу местонахождение противника.

– Да вот, услышал в трактире, как вы похваляетесь своим мечом, и решил рассказать вам поучительную историю. Вы ведь, если я верно разглядел герб, служите клану Фудзимото? Фуздимото Умино – если быть точным. А с агентами наследника даймё-христиан Кияма Укон-но Оданага из династии Фудзимото мне уже приходилось сталкиваться. Большинство из них не умеют слушать других людей, проявляют заносчивость и непочтительность. Жаль. А могли бы научиться новому.

– Не думаю, что кто-то осмелится назвать меня заносчивым или непочтительным. – мастер чайных церемоний еле сдерживал гнев. – Кроме того, я всегда готов поучиться чему-нибудь новенькому на благо моего сюзерена. Впрочем, было бы у кого учиться! Только одно, мне не понравилось, когда вы назвали меня агентом. И я бы попросил вас представиться и объясниться. – На самом деле мастера уже трясло от возмущения, но прежде чем наброситься на помешавшему его уединению негодяя, нужно было справиться с непростой задачей – натянуть и завязать штаны при этом не выпуская из рук верного меча.

– В таком случае, моя история именно для вас господин, – не отвечая на вопрос, продолжил спокойным голосом невидимка. – Итак, один самурай похвалялся перед всеми своим великолепным мечом. «Как вы можете вслух говорить такое, и надеяться при том дожить хотя бы до заката дня? Неужели вы думаете, что все остальные мечи, которые носят окружающие вас самураи тупые?» – Преградил ему дорогу незнакомый ронин. – «Какое мне дело до чужих мечей?» – не понял намека самурай.

«Вам, может не быть дела до того, какие мечи носят другие самураи, но им, скорее всего, будет любопытно проверить ваш. – Не отставал от него прохожий. – Если же вы хотите сравнить наши мечи, попробуйте наперед моего. – С этими словами незнакомец выхватил катану и перерубил дурака на две части.

Услышав угрозу, мастер чайных церемоний вскочил, придерживая левой рукой штаны, и сжимая правой меч. И в ту же секунду за его спиной с хрустом разлетелась бамбуковая стена, и тело мастера чайных церемоний свалилось двумя окровавленными кусками на пол, проламывая тонкие перегородки и разваливая уборную.

– Второй шпион. – Улыбнулся в усы убийца, бережно отирая шелковым платком меч. – Этот хоть и при оружие, да все одно – пустое место. Прямо совестно брать плату за такие головы.

С этими словами он ловко скользнул за зеленую изгородь трактира, ловко перекатившись по траве, и оказавшись на дороге ведущей в квартал красных фонарей, прикинулся пьяным.

Дела домашние

Хорошо, когда самурай умеет терпеть и ждать. Но плохо терпеть и ждать слишком долго. Все должно быть в меру.

Токугава-но Дзатаки (Из записанных мыслей)

– Мастер-повар! Лучший мастер повар во всем Эдо! Личный доверенный слуга наследника! – Причитала Фудзико, поправляя идеально сидящую на сыне форму.

«Каким же красавцем стал ее Минору! Широк в плечах, узок в талии. И высокий, на цыпочки приходится подниматься, чтоб дотянуться, а лицом хорош точно молодой бог. Только бы не отогнал, стерпел неуместные ласки своей старой, негодной матери, только бы позволил еще хотя бы минуточку, не отверг!».

– Ума не приложу, кто заменит такого мастера? Должно быть, придется на старости лет подыскивать себе достойного кайсаку[2]. А как иначе?! Даже если все наши самураи устрашатся гнева господина. Сама справлюсь. Невелика премудрость для внучки, дочки и жены даймё. – Фудзико тряхнула тройным подбородком. – Давно пора избавить вашего отца от глупой старухи, которой я стала. Найдет себе другую – моложе, красивее, умнее. Нет, Минору, уходить нужно вовремя!

– Ну, что вы такое говорите? Сами же знаете, как подобные разговоры расстраивают отца, а ведь наш долг беречь здоровье главы клана, а не печалить его.

– О чем печали? возьмет в дом молодую да сочную, все лучше, чем дни коротать с беспомощной старушенцией, которая даже… – она разрыдалась, тычась в грудь сына.

– Повара я пришлю своего. Может быть, он и не столь прославлен, как погибший, но все же готовит очень вкусно и умеет украсить блюда. Что же до просьбы отца…

Фудзико мгновенно отстранилась от сына, ее глаза волшебным образом просохли, лицо выражало решимость.

– Что же до просьбы отца, то я подготовил полный список всех прибывших со мной. Точно такую же бумагу, должен был прислать через слуг Умино, и, как я понимаю, вы.

– Могу я взглянуть на этот документ допреж Арекусу-сан? – Фудзико протянула пухленькую, но сильную и властную ручку, избегая без позволения опускать взгляд на исписанный листок. Минору, в который раз уже изумлялся безупречности своей матери. Она могла, например, просидеть всю ночь на коленках, в ожидании отца, и ни почем не ложилась спать без него. Могла не взирая на опасность в сопровождении небольшой свиты ездить в другой город за новым мечом для мужа и господина. Или не обращая внимание на резь в глазах и боль в суставах, день и ночь сверять счета, чтобы обнаружить в итоге незначительную погрешность и взыскать с виновников убытки. Или вот как сейчас, держать на ладони жутко интересующий ее документ, и умудриться даже не кинуть на него мимолетного взгляда!..

«Если бы все самураи Японии были столь же безупречными, как Фудзико-сан, – сказал как-то покойный сегун Токугава-но Иэясу, на земле настало бы уже царство божее».

– Вне всякого сомнения, посмотрите и обязательно укажите, если я в чем-то ошибся, и чего-то не доглядел. Это список тех, кто будет на празднике. А вот здесь, он извлек из просторного рукава второй свиток – воины стражи и слуги сопровождающие нас. Тоже может пригодиться.

– Этот список относится к хозяйственным делам, а следовательно, его должна была составить ваша супруга, впрочем, отнесем эту небрежность на счет ее недавних родов. Кстати, как она? – Фудзико села на подушку, держа перед собой листок. Минору устроился напротив нее, ожидая, что мама покажет ему свой список. Но Фудзико-сан отчего-то медлила.

1. Грюку Минору

2. Грюку Юкки

3. Грюку (пустое место).

Фудзико подняла на сына удивленные глаза.

– Это для ребенка, мы ведь еще не знаем, как его назовут.

– Согласна. Ребенок, разумеется, не может быть заподозрен в шпионаже, но отсутствие его в списке – небрежность могущая потянуть за собой и более серьезные проступки.

4. Наложница Хотару

5. Наложница Айко

6. Нянька Тойсо

7. Нянька Сату

– Не знаю, какая из них пойдет с нами на праздник, это дело Юкки, я на всякий случай обеих указал. Тем более что, как вы понимаете, обе они взяты на службу совсем недавно. Тойсо из самурайской семьи, ее муж служил сперва у отца асигару[1], а затем перешел ко мне в ранге десятника. А Сату – крестьянка. Но зато у нее больше молока, и она уже воспитала шестерых детей.

[1] Сенсей – учитель.

[2] Кайсаку – человек ассистирующий во время проведения ритуального самоубийства сэппуку. Его роль, обезглавить самоубийцу, в тот момент, когда тот пронзает себе живот. Это делается для того, чтобы совершающий сэппуку меньше страдал, и чтобы его страдания не испортили впечатления для присутствующих на сэппуку.

[3] Асигару — пехота, пехотинец.