Деревня оборотней

Глава 1

В сельской больнице уже заканчивался приём больных, и молодой доктор Глеб Никифорович собирался пойти прилечь. В коридоре выясняла отношения с припозднившимися пациентами медсестра - опытная пожилая женщина Пелагея Ивановна.

- Вертайтесь, я вам говорю. Всё, не примет он вас. Раньше надо было приходить. Приходите в ночь, кто просит? Завтра, завтра...

Отчитав и усовестив всех пациентов, она ласково, по-матерински посмотрела на молодого худого стеснительного парня, наказывая также ему:

- А вы с ними, Глеб Никифорович, построже. Нечего поваживать. Пусть вовремя приходят. И так не дают вам покоя ни днём, ни ночью. Идите, полежите немного, отдохните. А мы тут управимся. Ежели тяжёлое чего будет - постучим к вам в комнатку.

Высокий угловатый Глеб Никифорович, стесняясь и сутулясь, благодарно кивает, смущённо улыбаясь, и пятится в соседнюю комнатку, где его разместили жить сразу по прибытии в деревню по распределению после учёбы.

Он скидывает сапоги и сладко растягивается на больничной койке, которую приволокли из отделения этажом выше специально для него. Сон морит, в голове мутно, он зевает и тут же отрубается. Снится ему вспаханная пашня, будто лезет он по чернозёму, по колено в рыхлой земле, стремясь за горизонт, куда-то к солнцу...

Через час его разбудили люди, что-то бубнящие за стеной. Отчётливо слышался строгий, увещевательный голос Пелагеи Ивановны, будто она с кем-то спорит. Другой же голос был хриплый, грубый, обрывистый, короткими фразами, похожий на лай. Наконец медсестра не выдержала натиска настойчивого посетителя и тихонечко постучала в дверь:

- Глеб Никифорович, - прошептала она виноватым голосом, словно извиняясь, - тут вот пришли...

- Да-да, иду. - Вскочил с постели молодой доктор, вмиг усевшись и тряся хмурной ото сна головой.

- Глеб Никифорович, - заговорчески продолжала Пелагея Ивановна, заглядывая в комнату и видя, что врач одет и уже встал, - я тут сказать хотела... - и она, осторожно оглянувшись назад и зайдя в его комнату, закрыла дверь и шёпотом продолжила, - Пришли люди... с Нелюдимки, что за лесом... Просят пулю из бедра кому-то достать... Вы бы не езжали с ними сегодня в ночь... Ну, их... Пусть сами его сюда привезут... Чего они?...

- Пулю? - удивлённо переспросил Глеб Никифорович, всё ещё моргая сонными глазами, - пулю достать можно...

- Нет, я говорю: скажите им, чтоб его сюда везли. Зачем вы-то туда поедите?

- А что же не поехать? - недоумевает доктор, - инструменты у меня есть, всё с собой... Можно и поехать...

Пелагея Ивановна, уразумев, что врач её намёков не понимает, продолжила шептать напрямую:

- Да вурдалаки они, понимаете? Вампиры. Как вам объяснить? Оборотни...

Глеб Никифорович расхохотался. Он, конечно, понимал, что пожилая медсестра его жалеет и оберегает, но чтоб такое...

- Ничего, Пелагея Ивановна, и у оборотня пулю достанем, - он ей весело подмигнул и прошёл мимо в свой кабинет. Там у двери стояли двое: огромного роста мужчина и девушка. Они недоверчиво, исподлобья косились в сторону медиков. Мужчина сжимал в руках меховую шапку. Высокая худая девушка диковато жалась к отцу и смотрела на доктора почти враждебно.

- Так что у вас? - спросил он их снова, сев за стол.

- Пуля. - Прохрипел низким голосом лохматый и бородатый рыжий мужчина. - Пуля в ноге застряла. Вытащить надо.

- А завтра никак? - переспросил уставший невыспавшийся доктор, откинувшись на спинку стула.

- Сегодня бы надо... Знобит его ... Кровь идёт...

- Да... - молодой хирург задумался. За окном было темно, мела пурга, переходящая временами во вьюгу с гудящим и свистящим ветром... На улицу в ночь не хотелось... Но, делать было нечего: пациент действительно срочно нуждался в помощи, и молодой доктор решился:

- Поехали.

Мужчина, с дочерью молча, вышли из кабинета. Врач стал собираться.

- Глеб Никифорович, вот не послушали вы меня... - переживала беспокойная Пелагея Ивановна, - а я вам говорю: нехорошие они люди. Нечистая сила с ними в деревне живёт. Оборотни там все. Их еще, когда из других сёл повыселяли да повыкидывали туда, за лес... Не связывается с ними никто. Страшные люди, лютые убийцы...

Глеб Никифорович удивлённо слушал медсестру и не понимал, зачем она с такой настойчивостью говорит ему странные антинаучные вещи. Он всё уже сложил в свой чемоданчик и направился к выходу, как медсестра выкрикнула напоследок:

- Крестик-то хоть у вас есть?...

Глеб Никифорович, не оглядываясь, закрыл дверь. Внизу, у крыльца больницы, стояли запряжённые двойкой сани. Вокруг была чёрная, непроглядная ночь. Вьюга выла, стегая ноги и лицо струями ледяного колкого снега. Врач огляделся, поднял воротник и уселся в сани рядом с девушкой, съёжившись и нахохлившись от холода. Бородатый мужчина, обернувшись и увидев, что доктор на месте, тронул вожжи, и сани поехали.

Дорогой молчали. Возничий периодически оглядывался, желая убедиться, что доктор не сбежал.

Глеб Никифорович с каждой минутой, пока отдалялись они от больницы, чувствовал, что это правда, странные люди. Дикие, недоверчивые, грубые и холодные. Даже в их взгляде читался нечеловеческий холод. "Так , наверное, смотрят аборигены и папуасы на чужаков... - думалось в санях молодому доктору, - Ну понятно: их выселили, не пойми за что, гнали, преследовали... Относятся плохо... Конечно, и они платят за такое неадекватное и нерадушное отношение той же монетой. В принципе, всё можно понять..." - объяснял себе уставший, желающий хоть немножко покемарить, молодой врач.

Он чуть-чуть пригрелся, закутавшись с головой в свой тулуп, и уснул, укачиваемый неровной снежной дорогой. Ему снова снились какие-то непроходимые леса, а он будто парил над ними, разглядывая, что там внизу...

Очнулся Глеб Никифорович от резкого толчка и грубого окрика возницы. Они находились глубоко в заснеженном, будто сказочном лесу. Вокруг по обе стороны снежной дороги стояли, покуда хватало глаз, высоким белым забором запорошённые ели и сосны. Снег на их пушистых лапах искрился и переливался от заглянувшего туда загадочного голубоватого света луны. Сани стояли, возница с кем-то переговаривался, и Глебу Никифоровичу пришлось высунуть голову из воротника тулупа, чтоб рассмотреть причину остановки.

Посмотрев вперёд, доктор увидел, что путь им преградили волки... Стая из двенадцати особей ёрзала возле саней, поскуливала, потявкивала, периодически завывая. Возница обрывистыми глухими рычащими словами им что-то объяснял. Доктор удивился...

Лошади стояли, как вкопанные. Было видно, что они испуганны, но не рвались и не шарахались. Волки тоже лошадей не трогали. По их заискивающему скулежу думалось, что они что-то выпрашивают у возничего. Когда скулёж стал нервным и требовательным, мужчина, что вёл упряжку, так же громко рявкнул:

- Да свой он, говорю! Нужен он мне!

Волки, ещё немного поёрзав возле саней, не довольные тем, что остались без добычи, растворились в белой дымке вьюги...

Сани поехали дальше, а врач сидел и не мог понять: что это было? Что же произошло? Сонный уставший мозг его не мог позволить мыслить трезво и сосредоточенно, но одно доктор почувствовал, точно: его попутчики говорили с волками на равных, как со своими одноплеменниками. Волки какими-то повадками, поведением, чем-то напомнили ему людей... Было чувство, что он только что соприсутствовал на сельском собрании... И ещё заметил молодой врач, что девушка, что сидела бок обок с ним, при виде волков стала радостно улыбаться... Она как будто знала их и радовалась встречи. Возничий с дочерью не испугались стаи волков в ночном лесу...

Глеб Никифорович, поняв всё это по отдельности, не мог проанализировать увиденное и сделать какой-то вывод... В разрозненном виде ему это ничего не давало... Каждый элемент мозаики был странен сам по себе, но сложить всё в единую картинку, учитывая сильнейшее утомление и нежелание доктора верить в мистику - не получалось...

Скоро сани свернули с главной дороги и, выехав из леса, покатили в сторону небольшой компактно укрывшейся в низине между заснеженными холмами деревушки. Странным казалось то, что даже ночью, при свете яркой огромной на тёмно-синем звёздном небе луны - в деревне не было света ни в одном доме... Все окна смотрели мрачными чёрными глазницами. От этого молодому врачу стало как-то тоскливо... "Странно... - ещё раз подумал он, - что за деревня такая?..."

Приехали. Собаки не лаяли. Заборов не было ни у одного дома. Встречать выскочили два пацанёнка, таких же диких и подозрительно смотрящих, как и попутчики. Всё происходило совершенно молча. Никто ни с кем не разговаривал. Хозяин дома, сутулясь, втянув голову в плечи и неуклюже, грубо и резко размахивая руками, вошёл в дом. За ним последовал доктор.

- Свет дай! - рыкнул заросший бородой лохматый мужчина, свирепо блеснув глазами на одного из вертевшихся поблизости пацанят. Те бегом, громко топая по деревянному настилу дома пятками, скрылись в соседней комнате. Затем принесли свечу. Глеб Никифорович удивился.

- Темновато будет... - пожаловался он на освещение.

Хозяин дома резко встал и вышел на улицу. Вдруг во дворе раздался страшный заливистый вой... У неверующего ни во что, кроме современной науки, молодого доктора мурашки крупными тараканами побежали по спине, и он непроизвольно вжал голову в плечи, широко выпучив глаза.

Со стороны леса тут же донёсся такой же долгий вой волчьей стаи, словно ответ на призыв. И в комнате стало вдруг гораздо ярче от света луны, словно специально, по особому приглашению, соизволившей заглянуть сегодня именно в это окно... Доктор не верил своим глазам... Тьма комнаты постепенно рассеивалась, и он ясно увидел перед собой лежащее на полу, на раскинутых медвежьих шкурах, какое-то животное...

Молодая особь ни то гориллы, ни то орангутанга?... Доктор продолжал недоумевать, но в комнату снова резко и порывисто, словно лютый ледяной ветер, ворвался лохматый рыжий мужчина. От его присутствия, особенно после воя, доктору стало не по себе. Какой-то мистический страх неизвестного, непознанного, необъяснимого стал пробираться в сердце. Теперь, кажется, он начинал понимать, о чём его предупреждала сердобольная Пелагея Ивановна...

Мужчина в огромной волосатой ладони держал свечу, поднося к непонятному существу на шкурах, освещая его рану.

Доктор, пытаясь рассмотреть ранение густо покрытого такими же рыжими волосами бедра пациента, всё же краем глаза ухватил его лицо...

Гримаса страданий исказила и без того грубые и страшные черты его. Массивные, нависающие над мелкими блестящими в темноте глазками надбровные дуги, делали лицо страшным и злобным; короткий мясистый курносый нос, тонкие губы большого рта - придавало страдающему на полу холодной избы пациенту свирепый, угрожающий и совершенно безобразный вид. Густые жёсткие рыжие волосы, покрывающие страшное лицо, плавно переходящие в брови, бороду и лохматую шевелюру - делали его звероподобным... В довершении всего образа, как только врач коснулся пинцетом раны волосатого бедра - существо резко дёрнулось, подалось вперёд и грозно зарычало, обнажив наряду с мелкими передними зубками массивные выступающие клыки...

- Терпеть! - рявкнул на него хозяин. Животное откинулось назад.

"Что за чёрт?... - думал доктор, дрожащими руками ковыряясь в ране "пациента" при свете луны и мерцании свечи, - я что, сплю?... Может, это сон?... Поскорей бы проснуться, что ли?"...

Под стоны волосатого существа Глеб Никифорович постепенно продвигался зажимом вглубь раны, пытаясь извлечь застрявшую в мягких тканях пулю. Обезболивающее не помогало, хоть он не пожалел и ввёл в местные ткани уже весь флакон. Существо лежало мокрое, в горячке, стонало, периодически рычало и даже поскуливало...

Наконец пуля была извлечена. Глеб Никифорович вытер пот со лба и хотел, ничего не спрашивая и не выясняя, поскорее уехать назад. Но долг врача заставил его действовать по инструкции и предложить все, же необычному пациенту место в их больничке, учитывая его плохое состояние и возможные грозные последствия такого ранения. Врач, наклонив голову, тихо произнёс:

- Хочу предложить вам госпитализацию... Не знаю, чем может закончиться... Рана серьёзная, сами понимаете...

- Не надо... - глухо прохрипел хозяин, - мы сами, травами... А лесничий за брата ответит... Подстрелил, паскуда... Окружим и разберёмся, чего бы нам это ни стоило. Пусть знает, кто здесь хозяин...

Зверь на шкурах очень часто поверхностно дышал. Казалось, что он не жилец, тем более на травах... Но Глеб Никифорович дважды предлагать не стал. Он очень хотел вернуться домой и боялся, что если дорогой туда стая его не тронула только потому, что он был нужен хозяину; то теперь, выполнив свою миссию, доктор в своей безопасности так уверен уже не был... Он стоял перед высоким, мощным, как зверь, мужчиной, опустив голову и ожидая своей участи. Теперь всё зависело только от хозяина, и жизнь врача была в его руках.

Лохматый мужчина вышел на улицу, что-то рявкнул, и дочь на санях подъехала к тёмной избе. Доктор, не веря, что его сажают домой, быстро вскочил на сани. Лошади тронулись.

Ехали молча. Постепенно удалялась чернеющая кучкою неухоженных брошенных домов странная деревня, приближался огромный сине-белый лес...

С каждым метром, по мере приближения к лесу, в котором разбойничья стая рыскала в поисках лесника, подстрелившего сородича, но не отказалась, бы полакомиться и молодым испуганным доктором, у Глеба Никифоровича сердце всё глубже уходило в пятки. Он ехал, опять засунув голову в ворот тулупа, не в силах поверить в реальность происходящего, и думал: "Неужели конец?... Столько планов, так молод, только жизнь началась. И что? Таким ужасным и бесславным образом погибну? Господи, неужели это мой удел?..."

Так постепенно к Глебу Никифоровичу подобрались мысли о Боге. И хоть крестик он не носил и от Пелагеи Ивановны отмахнулся, но сейчас, в лесу, услышав снова вой волков, стал неистово креститься...

Дикая и молчаливая девица, что управляла санями, от его крестного знамения передёргивала плечами... Она ощущала явный дискомфорт, врач это чувствовал. Он пока не мог понять, хорошо это или плохо, ведь девица везла его из леса. Но креститься не перестал. Кто знает этих звероподобных, практически животных?.. Можно ли им доверять?... Способны ли они на чувство благодарности?... Глеб Никифорович отчаянно крестился, как в последний раз.

Вдруг на дорогу снова выскочили волки. Они опять стали поскуливать, бегая возле вкопанных дрожащих лошадей. Девушка сидела, молча, не пытаясь с ними разговаривать и не оборачиваясь назад. Но было ощущение, что она привезла волкам обещанную добычу...

Звери, щетинясь, стали приближаться к врачу. Глаза их горели, они облизывались и радостно потявкивали. Молодой человек вскочил на ноги и закричал:

- Господи, спаси меня! Боже мой!

В эту секунду лошади рванули с места так, что врач чуть не выпал из саней. Они понеслись галопом, и девица не могла их остановить при всём желании. Она что-то визжала, будто рыдая, хватала возжи, но лошади не слушались. Молодой же человек, поняв, что это его спасает от погони, продолжал кричать: "Боже мой! Помоги! Господи!"

Сани неслись по лесной снежной дороге, чуть не заваливаясь на поворотах. На волков сзади смотреть времени не было. Главное - удержаться в санях и не перевернуться вместе с ними. И пусть они несли его совсем не в больницу - врачу было уже всё равно. Лишь бы подальше от верной гибели, от смертоносной стаи...

Рассвело. Лес кончился, впереди пошли бескрайние поля. Дочь хозяина, ощетинившись, спрыгнула на ходу с саней и зарычала: "Будь ты проклят!" Встав на четвереньки, по- собачьи поскакала в сторону леса... Глебу Никифоровичу ничего больше не оставалось, как взять возжи в свои руки...

Добрался до больницы он лишь к вечеру, так как умчали его лошади совсем в другую сторону. Зашёл в кабинет, снял шапку, и Пелагея Ивановна увидела перед собой совершенно седого молодого человека.

Он перекрестился, устало плюхнулся на стул, произнёс: "Всё, я - спать..." - и уснул, положив свою седую голову на рабочий стол...

Глава 2 - Погибший председатель

Молодой доктор выспался. А с утра продолжил приём пациентов, как ни в чём не бывало. О произошедшем с ним накануне напоминали лишь полностью посидевшие волосы, да и то, что Глеб Никифорович обратился в церковную лавку и купил там крестик.

Его медсестра Пелагея Ивановна два дня ни о чём не спрашивала. Она видела, что доктор скрывает своё внутреннее потрясение. Но какая-то метаморфоза с ним все, же произошла. И умудрённая годами женщина ждала удобного случая, чтоб выведать, когда он будет готов рассказать, что же с ним случилось.

Через два дня по окончании приёма они снова остались в кабинете одни. Глеб Никифорович дописывал историю болезни, Пелагея Ивановна сидела напротив за столом, разбирая и вклеивая результаты анализов. Вдруг со стороны окна послышался звук бубенчика, подъехали сани, и раздалось отчётливое "Тпру!" Глеб Никифорович обернулся на звук, привстал и непроизвольно схватился за сердце.

Это был селянин Митроха, что возил в больницу своё молоко, сметану и творог на продажу медперсоналу и всем желающим. Врач снова сел за стол, но лицо его было бледным и взволнованным, а руки слегка дрожали. Пелагея Ивановна, посмотрев в окно на Митроху, задвинула снова тюль и сказала:

- Да... Митрошка молочко привёз. Он у нас парень безобидный. Живёт в Игнатовке, с матерью. Коровку держат, коз. Молодцы, молоко не разбавляют, народ не дурят. Не то, что некоторые...

Доктор продолжал писать, молча, в знак согласия, кивая головой. Казалось, он успокоился.

- Я ведь вот здесь давно живу, почитай, с самого начала. Больница-то при мне строилась. Да, девчонками ходили сюда строительный мусор разбирать. Всем селом помогали. Все радовались, что будут теперь у нас свои лекари, не надо за семьдесят километров ездить. Народ у нас был весёлый, задорный, всё с шутками. Бывалочась... - Пелагея Ивановна что-то вспомнила, раскраснелась, начала смеяться, стыдливо отмахиваясь от Глеба Никифоровича руками. Насмеявшись и утерев от слёз глаза, продолжила:

- Ой, да что говорить? Весёлое было время. Молодость, она всегда, наверное, весёлая. За мной тракторист Ванька Суков ухаживал. Хороший был парень, зачем отказала? Видно, чтоб опосля всю жизнь со своим злыднем маяться. Ну, вот не любила я белобрысых, что с меня взять... Да и фамилия какая-то неприглядная... Постыдилась, что ли?... Зато мой-то, чернобровый, за кого пошла, хорош был, собака, нервы трепать. Поначалу с доярками всё курвился, а апосля так и вообще от пьянки издох... А вышла бы за Ивана - как королева бы до сих пор жила. Вон, жена его, Алевтина, что в кладовщица у нас - королева!...

Врач, дописав историю, молча, смотрел в окно. Казалось, его занимают сейчас совсем другие думы. Смотря вдаль, сквозь медленно падающий снег, он до сих пор был под впечатлением увиденного.

Пелагея Ивановна, пользуясь тем, что доктор всё ещё не уходит в свою комнатку, продолжала:

- Поначалу-то мы все дружные были. Знали друг друга по имени, помогали, всё вместе. А председатель-то, у нас какой хороший был! Золото, а не мужик. Идешь мимо - поздоровается в ответ, а то и первый окличит. "Как, - мол, - Полюшка - красавица, у тебя дела? Сам-то, твой, всё ли пьяный, али протрезвел?" И я ему на радостях кричу: " Благодарствую, Савелий Денисович, дрыхнет, скотина пропойская!" Вот такие беседы вели.

И тут случись такое, что сгорела наша церквушка... Как раз на Покрова... Полыхала, как свеча, затушить не могли. Народ в ужасе был. Все говорили: "Не к добру это, не к добру..." А когда председателя спросили:" Когда, мол, Денисыч, восстанавливать будем? Что скажешь?" - он махнул рукой и ответил: "Кому надо - и дома помолятся. Не до этого мне." Тут люди точно сказали: "Быть беде..."

Неженатый был председатель. Девкам очень нравился. Каждая норовила сарафан себе покраше на воскресном рынке ухватить, да в косу алую ленту пустить, чтоб председатель внимание обратил. А он всё в делах, да в делах...

И тут, смотри-ка ты, зачастил ездить в глухую заброшенную деревню, где старуха с дочкой одни жили. То дровишек им подкинет, то ещё чем по хозяйству поможет. А по весне привёз из той деревни в село свою невесту, и матерь её. Свадебку сыграл. Влюбила, значит, его в себя девка.

Ну, дело молодое, что тут скажешь? Приняли мы его жену, только сразу она нам не понравилась, вместе с мамашею. Обе - нелюдимки. Идут - глаза в пол, никогда не поздороваются. Брови вечно нахмурены, лица недовольные, в глаза не смотрят. Надменные очень, гордые - по-нашему.

Ну а нам-то что? Дело - его... Привыкли мы к ним, но стали обходить дом стороной. И председатель стал какой-то вечно хмурной, недовольный, не шутит больше с бабами. И бледненький стал какой-то, худеть начал...

Видим мы, что меняется мужик, тает на глазах. И понимаем, что дело в жене его, да в матери - ехидне. А поделать ничего не можем. Как вмешаешься? Да и, может, болеет чем?

Забеременела его женка. Тут-то я её и рассмотрела, поскольку санитарочкой уже в больнице в ту пору работала, помогала роды принимать. Лежала одна в двухместной палате, как барыня, по просьбе мужа. Бледная была! Только жилы синие сквозь кожу просвечивали, так что казалась голубой даже местами.

Я как ей однажды прям в глаза посмотрела - ну волчица волчицей! Жёлтые глаза-то... И светятся как-то в темноте странно... Вообще, мерзкое впечатление создавала, честно сказать. Побаивались мы её там, лишний раз не заходили, особенно вечером.

Мамаша её навещала, тоже рассмотрела старуху. Косматая, морщинистая, глаза злобные, исподлобья. Ну, ведьма - ведьмой. Я, кстати, тогда ещё в нечисть не верила, молодая была. Так вот мамаша приносила ей каждый вечер банку пол-литровую чего-то красного, или вишнёвого цвета. Мы всё гадали: сок, чтоль, вишнёвый, девка любит? Банками ведь хлебала у себя в палате...

И председатель забегал иной раз. Нервный какой-то стал, суетливый. Всклоченный, взлохмаченный, неухоженный. То смеяться начинает, как дурик, то огрызается, командует, ругается... Ну не узнать человека. Что с ним эта курва натворила?... А выходил когда от неё из палаты - так и вообще, как зомби: глаза смотрят в одну точку, ни с кем не разговаривает. Идёт, как лунатик, в двери головой стукается...

Страшно нам было за председателя, горько. Такой мужик пропадал, душа компании!

Тут и роды подошли. И не орала ведь нисколько... Дышала только часто. И уродилось у неё что-то рыжее, волосатое. Рыженький, мальчик был. Орал, зверёныш, на весь этаж. Так и оставляли мы их вместе, не уносили его, потому как орать начинал безбожно.

Однажды захожу я в её палату, что-то мне надо было. Смотрю - он у не на руках весь в крови лежит... Ну, думаю, всё, конец гадёнышу пришёл, кровь горлом пошла. Бегу, зову врачей. А когда вернулись: нет, живёхонький лежит, умирать не думает... Это она его соком своим напоила, дура-баба... Перепугала нас. Вот сок-то этот он у неё хорошо лакал, причмокивал.

Тут случилось такому: умерла у них корова. Околела часом. И перестала матерь её носить ей с сыном сок заодно. Беспокойная стала девка, нервничает, на выписку просится. Ну, мы что? Хочешь - уходи, только в бумажке распишись, что самовольно покидаешь. Она ушла.

Стали люди замечать, что коровам кто-то по ночам вену на шее режет... Поначалу не обращали внимания. Ну, мало ли, что за ранка... А когда одна корова пала, вторая - ветеринар и говорит: обескровливание... Крови, говорит, нет в организме умершей скотины... Думали вначале на болезнь, потом заметили надрезы на коже шеи. Стали следить...

И поймали как-то бабку эту, тёщу председателеву, за этим делом. Стоит себе в чужом хлеве, кровь из животины сливает в баночку. Ну, ей хотели вначале оглоблей по хребтине въехать, затем решили: убьют, отвечать потом. За космы её из хлева вывели, и к председателю во двор швырнули. Стучат к нему в двери, просят выйти. Он выходит - его уж не узнать: сам, как та обескровленная корова, стоит в дверях, шатается. Вернули ему бабку с наказом, чтоб следил за ней: ещё раз такое заметят - убьют на месте, не поглядят, что председателеву тёща...

Люди решили на следующий день созвать собрание и обсудить меж сельчанами ситуацию с родственниками Савелия Денисовича. Да и с ним самим. Лечить его как-то надо, обследовать. Ну, какой из него теперь председатель? Неадекватный ведь человек становится.

А на следующий день никто не видит председателя. Куда делся? Стучат в дом - никто не открывает. Зашли - лежит весь белый на постели, мёртвый. И на шее надрез... Что за чертовщина? Народ бросился искать девку с волосатым ребёнком и старуху ту. Но - нет нигде... В деревню к ним поехали - и там дом пуст... Куда делись две вампирши?

Дивился народ, дивился, похоронили председателя, и новый-то - тот сразу, первым делом взялся за восстановление сгоревшей церкви. Потому как поняли люди, что с Савелием Денисовичем, земля ему пухом, не просто так беда такая случилась...

- Пелагея Ивановна, - перебил её уставший и сонный Глеб Никифорович, - я, конечно, особенно после на днях увиденного, спорить с вами не желаю. Но случаи вампиризма известны и давно описаны в литературе. Да и ребёнок может родиться волосатым, атавизмы это. Волосы потом опадают...

- Вы, Глеб Никифорович, лучше спать ступайте. Совсем, гляжу, устали. А я вам завтра продолжение этой истории расскажу. Тем более, вдруг те лешии, что приезжали сюда за вами, снова сунуться? Чтоб вы знали, как себя вести с ними. Ступайте, спокойной ночи. С Богом... - напутствовала она .

- С Богом... - повторил уставший Глеб Никифорович и пошёл к себе в комнатку. Уснул он мгновенно. И там, во сне, увидел необыкновенно красивую загадочную девушку, смотрящую на него желто-зелёными светящимися глазами... Между ними стояла пелена из медленно падающего на землю искрящегося снега...

Глава 3 - Засилье ведьм

Утром привезли тяжёлого больного с ущемлённой грыжей и разлитым перитонитом. Дед Назар промаялся два дня на печи, охая да грелку к животу прикладывая, а под утро третьего дня старуха его, баба Фёкла, опомнилась, что помирает её мужик: лежит весь синий, глаза выкатил, в жару и холодном поте одновременно, язык - словно сухой наждак. Завопила Фёкла, прибежали старшие сыновья, сгребли батю с печи и в тот же час на санях в больницу и доставили.

Только цокает языком молодой доктор, да озадаченно качает головой... Не нравится ему состояние деда, запущен он, раньше надо было... А сейчас - никакой гарантии даже того, что очнётся от операции...

Плачут, вопят братья, всё, что хочешь, доктору сулят, только спаси отца! Подумал молодой врач, а делать нечего: без операции дед так и так помре... Поставил ему три капельницы, да и на операционный стол.

Долго стояли под дверью операционной мужики - Трофим и Тихон. Долго шла операция. Вышел доктор весь мокрый, бледный, уставший. На их вопросы только рукой махнул:

- Не знаю, - говорит. - Мужики, что будет с отцом вашим. Сделал всё, что мог. Кишку на бок вывел, трубки в живот вставил... Теперь только от него будет зависеть: выживет, али нет. Извиняйте...

Потолкались ещё немного братья в коридоре возле кабинета доктора, посовещались, и обещали завтра заехать поутру: проведать отца, а заодно и подарок привести, за операцию. Глеб Никифорович только грустно вздохнул и пожал плечами:

- Как хотите... Ничего обещать не могу... Как судьба...

Пелагея Ивановна делала перевязки, промывала дренажи и снимала швы послеоперационным больным. Работала она медленно, основательно, ответственно. Кто жаловался, что долго не поправляется, или ныл при перевязке - строго укоряла:

- А ты чего хотел? Сразу в рай? А ты "Отче наш" сегодня читал? А "Богородицу?" И чего ты хочешь? И как мы тебе после этого поможем? Эх вы... безбожные... - добавляла она в конце, как припечатывала, и пациенты сразу стыдливо замолкали, чувствуя свою доказанную вину.

Перед обедом привезли покусанного собакой ребёнка. Затем доставили мужика со сломанной от удара копыта жеребца челюстью. Потом было ещё два аппендицита и один перелом локтевого отростка со смещением. Фурункулы, карбункулы, абсцессы и флегмоны - просто не в счёт. На это Глеб Никифорович с Пелагеей Ивановной уже просто не обращали внимания, резали и дренировали между делом, как семечки лузгая.

Часам к трём поступление больных спало, и доктор с медсестрой решили уважить просьбу старика Семёна, который с утра сидел на стуле в конце коридора и смиренно ждал, когда же доктора освободятся и смогут съездить с ним в соседнюю Прохоровку, хоть одним глазком взглянуть на его больную, уже десять лет, как лежачую, дочь вследствие какого-то непонятного нервного недуга. По ногам у неё уже пошли паршивые пятна, и отец переживал, что сгинет она, врачами не осмотренная, что люди про них с бабкой скажут?

Детей у дочери не было, а муж её бросил, как слегла. Вот родители только и ухаживали. Так уж получилось, что и у них все дети в разное время поумирали: кто в младенчестве, а кто в отрочестве. Один сын Лука дожил до двадцати трёх годков, но потом простудил головушку и слёг от какого-то "мимянгита", как объяснял старик Семён соседям со слов доктора. Как слёг - так и помер. Приехали родители в больницу на следующий день сына навестить - а им холодное тело отдают хоронить. Такая судьба...

Вот и переживали старики, что дочь последняя от них уходит. Пусть и ухаживать приходилось, а всё, как-никак, одна семья... А-то останутся одни... С дочерью -то всё веселее. А может, надеялись, что встанет ещё? Ведь молодая, сорок годков, зачем умирать?...

Врач и медсестра сели в повозку, и Семён на радостях лихо тронулся. Он часто оглядывался, шмыгал красным замёрзшим носом, благодарил. Медики сидели сзади: Глеб Никифорович надеть большие плотные рукавицы; а Пелагея Ивановна где-то приобрела муфту, и теперь с удовольствием хвалилась, что руки у неё, как в печке. Ядрёный морозец раскрасил обеим щёчки в яркий румянец и настроение у медиков, не смотря на то, что ехать туда и назад составляло было трёх часов, было приподнятое.

- Глеб Никифорович, благодать-то, какая! Смотри, смотри, лиса побежала! -радовалась, как ребёнок, Пелагея Ивановна.

Глеб Никифорович довольно морщился, щурясь от яркого белого снега в поле.

- Ах, плутовка, ты смотри! За зайцами, что ли, охотится? - он с интересом всматривался в прыжки лисицы в сугроб.

- Не... За мышами... - протянул, уточняющее, дед Семён.

Дорога туда показалась лёгкой и быстрой. Зашли в дом, провели их к койке, на которой уже десять лет маялась спиной с отказанными ногами дочь Галина.

Она была худая, словно высохшая. Глаза большие, грустные, с виноватым взглядом и тёмными кругами под ними. Дочь приподнялась на руках, стало ёрзать, пытаясь присесть. Потом перевернулась, чтобы показать ноги под простынёй. Тёмно-синие, вишнёвые, бардовые пятна разной формы и размеров усыпали голени и бёдра. На пяточных областях появились язвы. Галина всё пыталась обернуться назад и посмотреть, что творится с её ногами.

Глеб Никифорович внимательно осмотрел, поковырялся в язве на правой пятке, пощупал пульс на стопах, и, написав на клочке бумаги лекарства, наказал отцу:

- Отец! Ты, давай, в город поезжай. В главную аптеку. Только там может быть, больше не знаю, где ещё. Купи, и мажь. И вот эти таблеточки, слышишь? Тоже надо давать. Нейротрофические язвы - то у неё, я так полагаю.

- Пролежи? - переспросил, услужливо наклонившись вперёд, старик.

- Не! Ней-ро-тро-фи-чес-кие! От нервов, отец, от спины больной.

- А!... - старик, ничего не понимая, замотал головой, - нервические...

- Нервические, нервические, отец. Но перинку-то ты ей ещё одну подложи, чтоб и пролежней не было. Понял?

Старики усердно закивали головами. Бабушка кинулась в погреб и достала от туда мочёных яблок, да квашеной капусты. Доктор с медсестрой сначала отнекивались, потом с благодарностью приняли и поехали назад.

Обратная дорога началась с небольшого казуса: лошадь вдруг стала упрямиться и встала, как вкопанная, перед мостом. И как ни бил её Семён, как и стегал, ни упрашивал - норовила уйти то в один, то в другой бок, но вперёд - никак. Семён слез с повозки и хотел провести лошадь под узду, но та фырчала, ржала, стала пытаться лягнуть телегу.

Удивлённый Глеб Никифорович слез с повозки следом зашёл на мост. Он не понимал причину каприза лошади и стал прыгать на брёвнах, желая проверить их прочность. Брёвна даже не скрипнули, но тут из- под моста через замёрзшую речушку выскочило нечто чёрное, лохматое, страшное, гадкое, на четвереньках. Оно задержалось на несколько секунд, и оглянулось на доктора. И Глеб Никифорович увидел эти прозрачные, светящиеся, завораживающие желтые волчьи глаза... При всём ужасе остального обличья, эти глаза были просто прекрасны... Они манили, от них кружилась голова, ноги подкашивались, и хотелось уйти куда угодно, хоть на край земли, лишь бы они были рядом...

- А ну пошла прочь, нелюдь дикая! - замахнулся на неё дед Семён и топнул ногой. "Нечто" ушмыгнуло так быстро, словно растворилось.

- Садитесь, садитесь, Глеб Никифорович, - услужливо предлагал он, сводя под локоть с моста зачарованного колдовскими глазами доктора.

Врач сел на место, и путь продолжили. Он посмотрел на Пелагею Ивановну и спросил:

- Что происходит? Что это было? Опять они?

Женщина устало кивнула и решила сознаться:

- Повсюду они теперь, доктор. Хоть и сослали их в Нелюдимку, а размножились, гады, и по всем окрестностям шманят, житья не дают.

- Поубивать их надо было тогда, Пелагеюшка! Чего сжалились? Зачем оставили в живых? Они теперь опять кровь нашу пьют... Слышала, у Селивана опять корову угнали? А у Захара - от козы только башка осталась. Ох, был бы я молод - я бы этим уродам показал! А сейчас - чаво?... Только и гляди, как бы самого не сожрали... Надо было тогда сжечь их, когда наша взяла!

- Да чего уж теперь говорить, Семёнушка, - сокрушалась в ответ, глядя обиженно перед собой, Пелагея Ивановна, - раньше надо было думать. Поморить энтих хорьков кровопивушных, да и с концами. Всё бы они не так быстро размножились. А теперь - поспей за ними... Фиг!

- Они ведь для размножения сваво мужика нормального требуют. Со своими оборотнями - ни-ни! Не получается у них, выкидыши, говорят. Такое дело. Выглядят себе молодого - пригожего, и давай его охаживать, в сердце к нему дорожку протаптывать, - рассуждал Семён.

- Как к председателю? - усмехнулся Глеб Никифорович.

- Во-во, как к председателю, - живо согласился Семён, - Знаете, значит, историю эту?... Да, всё началось тогда у нас с председателя. Как храм сгорел, так он нам эту заразу в село и пустил, женившись на оборотне. Быстро она его порешила, но мальчишку от него родила. Так их и не нашли, помнишь, Ивановна? Весь лес облазили, так отомстить за председателя хотели. Но нет, скрылись куда-то, вурдалаки ночные.

- Да, - продолжила вспоминать Пелагея Ивановна, - долго мы о председателе тужили. Но новый-то тоже хороший был, церкву восстановил, школу построил...

- Да, хороший, только люди следом пропадать стали. Помнишь, в лес. Поодиночке боялись ходить? Одни ведь головы, да и то обгрызенные находили... Решили стрелять волков, на них грешили. Постреляли, а на другую ночь Клим приполз, перевёртыш, с простреленным пузом в деревню подыхать... Да Степан ещё стрелянным оказался тогда... он хоть и божился, что на охоту со всеми ходил, а ведь не было его с нами... С волками он бегал, гад. Вот и получил по заслугам. Своих же в лесу рвали, сволочи... Эх...

Дед Семён закурил махорку. Уже подъезжали к больнице.

- Да и жёны у многих этим стали заниматься, - подхватила Пелагея Ивановна, - Она, чтоль, их научила, пока с председателем жила, или сами они оборотились в другую веру... не могу понять. Но ведь и баб после этого ловили, как те кур с перьями жрал. Одна, дура, собаке в глотку вцепилась. Помнишь, Семён?

Семён, видимо, не хотел этого больше вспоминать. Он привёз врача назад, и сейчас уже думал, когда поедет за лекарством для дочери.

- Ну, давай, отец, не хворай! - попрощался с ним напоследок Глеб Никифорович.

- Вы это, Глеб Никифорович, в глаза-то этому чёрту смотрели? - вдруг спросил дед врача. Тот смутился.

- Вы бы в глаза этим зверям не смотрели... Нехорошо это. Загипнотизируют ведь... Вы молодой, сильный, они на вас охотиться могут. Для потомства. Предупреждаю. Не смотрите в глаза, особенно девкам.

И Семён, хлестнув лошадь по крупу, покатил в повозке в обратную сторону. Глеб Никифорович стоял на пороге больнице и долго смотрел ему в след. Лёгкий мерцающий в свете луны снежок, словно пух, опускался с небес и нехотя покрывал землю. Он мечтал ещё покружить, поозоровать, но его снежинки, хаотично вальсируя с лёгкой позёмкой, как, ни сопротивлялись, а все, же беспомощно ложились на землю...

И вдруг Глеб Никифорович услышал высокий протяжный вой, доносившийся откуда-то издалека, как из другого мира. Этот вой был призывной, так зовёт самка верного супруга, и откликнулся в его сердце какой-то непонятной волной радости и приливом надежды. Он сам пока не осознавал, что с ним творилось. Но почему-то захотелось бросить всё и бежать в поисках этого звука; рыть лапами землю, грызть корни, но найти ту, кто его зовёт...

- Глеб Никифорович! - разбудила доктора от грёз медсестра, зовя его через форточку наконец-то зайти с крыльца к себе в кабине, - дед-то утренний - ещё живой... Глаза, говорят, открыл, кушать просит...

Врач зашёл в больницу.

Глава 4 - Колокол

Глеб Никифорович всю ночь не спал. Привезли порезанного в пьяной драке Кузьму, конюха. Пырнул его за околицей Митька-щербатый - местный дебошир и пьяница. Он частенько любил руки распускать и привязываться к людям, когда выпьет, но до поножовщины не доходило. Сейчас же Митька, придравшись к такому же подвыпившему Кузьме, что брат его, Егор, обманул и за какую-то работу денег не дал, полез сначала с кулаками, а в оконцовке пырнул ножичком в брюхо.

Кузнец в смотровом кабинете был возбуждён и возмущался:

- Надо же, сволочь, сразу с ножом! Я ему по морде, кулаком съездил, чтоб не задавался, а он нож выхватил! Убивец! Да я его! Да мы его!...

- Тихо! Тихо! - пыталась уложить на кушетку размахивающего руками пациента санитарка баба Варя, - ишь, разбушевался. Лежи, говорят.

- Ну, сволочь... - цедил сквозь зубы Кузьма, укладываясь на спину и придерживая рукой кровавую рану на животе, - Ну подожди... Мне бы только выбраться... Я тебя!

- Да, - поддакивала баба Варя, - силы побереги! Тебе самому надо вылечиться. Мстить он собрался...

Глеб Никифорович осмотрел зандом рану, выяснив, что она является проникающей, и взял больного в операционную.

Через час, после окончания ревизии брюшной полости, ушивания раны брыжейки и большого сальника, когда хирург размылся и хотел пойти отдохнуть, ему доложили, что затемпературил ранее прооперированный дед Назар, стал жаловаться на боли в животе. Пришлось, после осмотра, взять на операцию и его, с подозрением на несостоятельность межкишечного анастомоза, либо межкишечный абсцесс.

Освободился Глеб Никифорович только под утро. Невыспавшийся, уставший, он зашёл к себе в кабинет. Там уже вовсю генералила не по годам шустрая Пелагея Ивановна, щедро разведя в тазу хлорку и отдраивая и оттирая подоконники, стены, лотки и прочую медицинскую утварь. На полу стояли тазики и вёдра, полкабинета уже блестело, а Пелагея Ивановна с тряпкой в руках довольно любовалась результатом своего труда.

- А, пришли, доктор! - радостно поприветствовала она хирурга, - Ну как там Назар? Жить-то будет?

Глеб Никифорович, осторожно переступая тазики и вёдра, пробирался к своей комнате.

- Не знаю, Пелагея Ивановна. Тазовый абсцесс, промыл, задренировал. Посмотрим... - грустно отчитался он.

- Дай Бог, чтоб пожил ещё Назар...- вздохнула Пелагея, - мы ведь с ним одногодки... Ой, да что это я?... Глеб Никифорович, вы ложитесь там, в комнатке, отдыхайте, я вам мешать не буду. Если уж кто тяжёлый иль срочный поступит - разбужу.

Глеб Никифорович улёгся, не раздеваясь, на кровать, подложив руку под голову. Тело от переутомления трясло, в голове шумело, он чувствовал перевозбуждение и подумал, что сейчас заснуть не сможет. На ум пришёл тот странный волосатый пациент с пулевым ранением бедра, куда его возили недавно в ночь. Не зная его судьбу, хирург спросил:

- Пелагея Ивановна, а волосатые-то эти, из Нелюдимки, больше не приезжали? Как брат-то, с простреленной ногой? Интересно, жив чтоль?...

- Ой, да что им будет, Глеб Никифорович. Нашли, за кого переживать. Они нелюди, что вы об них тужите? Всё на них, как на собаках заживает. Уж знаю я их. Одного, помню, вилами насквозь, проткнули. Ну и что? Бегал себе, как ни в чём не бывало, упырь поганый. Тьфу, на них! Враги! Бандиты!

- Да неужто вилами? А куда? В живот? И жив остался? Ну, чудеса... - Изумлялся врач. Его начинало понемногу смаривать сном, и молодой хирург, сладко зевая, лежал и думал: "Хоть бы часика три никого не пыряли и не резали... Дали поспать"...

- Вилами, в самый живот, - продолжала Пелагея Ивановна, залезши на табурет и пытаясь снять тюль с окон для стирки. - Вот вам крест, Глеб Никифорович. Эти вурдалаки ещё и не на такое способны. Вот я вам сейчас расскажу...

И Пелагея Ивановна начала рассказывать, а уставший доктор закрыл глаза и уснул. И снилось ему, будто возводят мужики в селе небольшую деревянную церквушку. Работают весело, споро, молотки стучат да шутки-прибаутки раздаются. Почти всю уже отстроили, купола осталось только установить. Ходит вокруг церкви новый председатель, с серьёзным видом осматривает. Приближается к нему батюшка, что-то объясняет, показывает... И вдруг слышат все одиночный колокольный звон... Смотрят, а в звоннице ребёнок стоит- мальчик лет пяти, сын одного из строителей. Держит за верёвку язык колокола, и смеётся, снова дёргает. Батюшка ему говорит:

- Ну-ка, пострел, куда залез? Давай быстро спускайся!

А мальчик смеётся и снова "звяньк" в колокол. Не успел никто и сообразить, что к чему, как видят, что за спиной у мальчика показалось лохматое чёрное существо с длинным крючковидным носом и злорадной улыбкой в прозрачных жёлтых глазах... Существо положило свои когтистые лапы на плечи ребёнку, и мальчик выпадает из звонницы вниз. Отец ребёнка бросается в малышу, председатель с батюшкой кидаются в церковь, забегают в звонницу - никого... Спускаются, снова обходят все углы и закоулки - никого...

И лишь Глеб Никифорович в своём сне видит, как залазает чёрная мохнатая нежить по верёвке в свод колокола и укрывается от человеческих глаз...

Доктор вздрогнул и проснулся... Пелагея Ивановна уже перемыла стены, полы, окна, и сидела за столом, разбирая картотеку больных. Она продолжала что-то рассказывать, даже не подозревая, что врач спал..

- Пелагея Ивановна, - перебил он её, - а мальчик-то выжил?

- А? Мальчишка-то? Выжил, только хромал всю жизнь. А ведь потом...

У Глеба Никифоровича опять слипались глаза. Голос становился неотчётливым, слова сливались в монотонный звук. Его снова уносило в сон...

Летний вечер в селе. Ароматы луговых цветов и трав кружат в воздухе, пьяня, свею сладостью. Всюду щебет птиц, в небе до сих пор летают стрекозы, стрижи и ласточки. Земля теплая, хочется босыми стопами пробежать по её зелёному ковру. Вдруг раздаётся звон колокола в новом храме, хотя служба давно закончена. Звон хаотичный, странный, судорожный, будто кто хватается за верёвку колокола, как за свою жизнь... Кто звонит? Зачем?

Жившая неподалёку тайная монахиня Параскева, а так же батюшка, не успевший далеко отойти от церкви после службы, поспешили назад. В церкви пусто, но как будто слышно чьё-то свистящее дыхание наверху. Поднявшись в звонницу, перед их глазами предстала ужасная картина: на полу без сознания лежит звонарь, а нечто страшное, чёрное, лохматое, разодрав когтями кожу на шее, присосалось и, посвистывая при дыхании, слизывает из раны кровь... Увидев пришедших, нечисть не испугалась: она зашипела, но убегать не торопилась. Крепко обхватив за голову свою без чувств лежащую жертву, пыталась глубже прокусить клыками шею. Батюшка Параскева крикнул:

- Ну-ка, принеси святой воды... - а сам выставил перед собой нательный крест и пошёл на злобное существо с молитвой. Параскева побежала, зачерпнула в ковш из чана воду и понесла быстрее, расплёскивая на ходу, наверх. Когда она поднялась, батюшка одной рукой держал за лохматую конечность непонятную сущность, желающую спрятаться в своде большого колокола, визжащую и извивающуюся, другой же бил её крестом.

- Ну, ка обдай её водой! - скомандовал он, продолжая читать "Да воскреснет Бог" и, пытаясь стянуть сущность вниз. Наконец лохматая нежить истошно завизжала, бросилась в лицо священнику, а когда тот от неожиданности расцепил хват - окончательно вырвалась и ускакала в лес.

Звонарь Михаил потихоньку приходил в себя. Он ничего не помнил, лишь болела от удара голова и продолжала кровоточить ранка на шее...

Глава 5 - Жена Макара

Пелагея Ивановна продолжала вспоминать, забросив картотеку и смотря на падающий за окном снег. Она как заново проживала всё былое, пересказывая доктору события тех лет. Лицо её озарялось тёплым светом при воспоминании людей, которых рядом уже не было. Пелагея Ивановна даже не подозревала, что доктор давно уже спит сном младенца с улыбкой на устах, и ему снятся красочные сны...

Вот, заходит Макар в избу... А в избе холодно, не топлено, дети малые в углу комнаты зажались под овчинным тулупом, голодные сидят. А где жена? Уж который раз пропадает вечером. Всякий раз нелепо оправдывается. Где она бродит? Изменяет ему, что ли?

Макар дождался Ульяну, и хотел было поучить её, но пришедшая поздно домой супруга была вся мокрая, грязная, спутанные распущенные волосы на голове, всё лицо в ссадинах... Муж не знал, что подумать:

- Ты где была? Где шляешься? - преградил он ей путь с порога.

Ульяна начала сбивчиво рассказывать, как напал на неё кто-то неизвестный, хотел в лес затащить, да вырвалась она... Супруг не верил, хотя ссадины и синяки на руках останавливали его от того, чтоб дать ей взбучку. Он выругался, швырнул со всей силы лавку о стену, и вышел из избы. Ульяна, такая как была, нечёсаная принялась неохотно готовить, посматривая в угол, где уже спали голодные дети.

Макар в раздражении вышел на улицу. Проходя мимо забора, он вдруг увидел висящий на нём клок, свалявшийся коричневой шерсти неизвестного животного. Такие же примерно волосы встречались ему и в избе... Ничего не понимающий мужчина решил начать следить за женой, чтобы вывести её на чистую воду и узнать, где она пропадает вечерами.

На следующий день он лёг на телеге возле мазанки, накрылся сеном и принялся ждать. Как назло его сморил сон, поэтому супругу он проследил. Вспомнил Макар, что проснулся от стука калитки, что ведёт в сад. Слез с телеги, и направился за ней следом. Нет никого в саду...Куда делась? И забор-частокол как могла миновать? Ни сквозь пролезть, ни перепрыгнуть... Опять на заборе увидел он бурые длинные волосы от чьей-то шерсти. Что творится? Не может понять Макар...

Развернулся было назад домой идти, с мыслью, что точно проучит сегодня супругу за эти похождения, как напнулась нога его на что-то острое в высокой траве. Нагнулся Макар и увидел два ножа, в землю вставленных по самое лезвие клинка. Хорошие ножи, в хозяйстве сгодятся, чего им в земле-то гнить?

Вынул их, отнёс домой. А вечером опять нет супруги. Стемнело уже, ночь на дворе, а Ульяна так и не идёт...

Вдруг слышит муж: кто-то скребётся в окно... Живность, чтоль, какая?...Завыла в саду... Снова стучать тихонько в окно...

Схватил мужик топор и вышел осторожно в сад, чтоб зверя того странного, что по заборам у него лазит, выследить и прибить. Подкрался сзади к какому-то существу, ползающему при свете луны в густой высокой траве под яблонями, где он сегодня ножи в земле нашёл. Слышит: то завоет зверь, то скулить начнёт. "Надо, - думает Макар, - ближе подойти. Издали промахнусь"...

Пока размышлял мужик, да выгадывал, зверь снова к дому на четвереньках поскакал. Стал на задние лапы, скребётся по стеклу, и человечьим голосом завывает:

- Верни, Макар, ножи на место. Не могу я иначе принять человеческое обличье....

Понял мужик, что сущность разговаривать может, окликает её со спины:

- Ты кто такой? Тебе чего надо? Убирайся от моего дома, или я тебя изрублю. Не ты ли с женой моей чего сделал?

Поворачивается к нему от окна нежить, глаза при свете луны в темноте светятся. Стоят они в саду, рассматривают друг друга. Думает Макар: "Вот, сейчас если удастся поближе подойти, или отвернётся - убью, не задумываясь." А нежить на колени опустилась, лапы когтистые сцепила и к нему тянет:

- Не губи, Макарушка... Супруга ведь я твоя... Не признал меня? Верни ножи, смилуйся... Мне в таком образе днём тошно, по ночам только мы промышляем, да вечером. Я ведь верой и правдой с тобой была, не изменяла... Давай, где ножи? Верни на место...

И зверь стал приближаться к мужчине с топором.

- Врёшь, гад... Какая ты Ульяна? Сожрал мою жену? Да я тебя!...

И Макар бросился на зверя с топором. Нежить высоко подпрыгнула, перескочила через Макара и скрылась за забором...

Тут врач вздрогнул и проснулся. Было слышно, как к крыльцу больнице подъехали сани. "Ещё кого-то привезли..." - понял он по разговору людей за окном.

- И больше Макар жену свою не видел. Поговаривали, что это именно она, Ульяна, перепрыгнув через ножи, обращалась в оборотня, терзающего вечерами и по ночам людей. Она пряталась в колоколе и чуть не убила звонаря. Но точно никто не знает. А Макар назад ножи и не поставил. "Не хочу, - говорит, с ней жить, если это правда. Какая же она после этого мне жена? Нет уж: раз по хорошему, в человечьем образе, не вернулась - через ножи она мне тоже не нужна." - закончила рассказ Пелагея Ивановна, после встав и начав высматривать, кого это на санях привезли.

Разговаривающий за окном мужской голос был резкий и лающий... Глеб Никифорович его узнал...

Глава 6 - Селена

Сани остановились у ворот больницы, и два человека суетились возле них. Они пытались достать третьего, кто лежал на настиле из сухой травы. Высокий широкоплечий мужчина в потёртом тулупе с засаленным свалявшимся воротником грубо и громко отдавал приказы. Но в повозке кто-то стонал, и подниматься не хотел. Глеб Никифорович узнал этот хриплый лающий голос приехавшего мужчины, что суетился и командовал возле саней.

Врач сидел у себя в кабинете, на первом этаже, слышал каждое слово и размышлял: "Интересно, как же тот мужчина, чьему брату он в ту ночь помог, но тот всё же отдал врача на растерзание стае оборотней, будет смотреть ему в глаза?"... Исключительно это озадачивало и интересовало доктора.

Учитывая, что больного жители Нелюдимки привезли, сами и ехать к ним в деревню необходимости не было, Глеб Никифорович сильно не волновался. Тем более что в дневное время "эти люди" выглядят, как правило, обычно. Преображение начинается в вечерние и ночные часы. Поэтому внешний вид их вряд ли испугает теперь доктора.

Наконец-то двое суетившиеся у саней достали оттуда третьего и под руки повели в смотровой кабинет. Глеб Никифорович, услышав, что на посетителей и пациента начинает кричать в смотровой санитарочка баба Варя, поспешил туда.

- Куда прётесь, ироды? Не видите, полы намыты? - кричала она с обидой за свой поруганный труд. - Вытирайте ноги, не притесь, окаянные! - Справедливости ради нужно сказать, что кричала так баба Варя на всякого, кто посмел наступить непомытой ногой на сферу её ответственности. И ей было глубоко безразлично в таком случае, откуда приехали пациенты: из Нелюдимки, или Архангеловки. Суровый закон был един для всех: ни шагу грязной ступнёй по свеже-намытому полу.

Оторопевшие от "радушного" приёма посетители стали топтаться в коридоре, не смея пройти в только что намытую смотровую. Мимо них прошёл доктор.

- Варвара Игнатьевна, что, озоруют? - шутливо спросил он осерчавшую бабу Варю, сердито смотрящую на обескураженных посетителей. - Уже натоптали?

- Да хоть говори, хоть не говори... -недовольно бурчала баба Варя. И, кинув им под ноги тряпку, скомандовала:

- А ну вытирайте ноги!

Нелюдимовцы послушно потоптались на отжатой тряпке.

- Вот то-то же! - удовлетворённо изрекла баба Варя и вышла из кабинета.

Врач остался с ними один на один. Он первым взглянул в глаза Хозяину, но тот взгляда не отвёл, смотрел на хирурга спокойно, как будто ничего не произошло. "Интересная стратегия, - подумал Глеб Никифорович, - для начала хотели сожрать, будто я кусок мяса, не более, а теперь делает вид, что всё обычно, даже глаз не отводит... И очередного родственничка за помощью притащил... Ну, люди... Вернее - нелюди."

Глеб Никифорович приказал укладывать пациента на кушетку, а сам отвернулся к умывальнику мыть руки. И тут, отвернувшись к стене, на котором висело зеркало, он мельком посмотрел в него и встретился с её глазами...

Это был гром среди ясного неба... Словно время остановилось. Врач услышал почему-то в это время барабанную дробь дождя по подоконнику... Он увидел себя и ЕЁ, стоящих под карнизом какого-то здания, как два студента, мокрых от дождя, довольных и счастливых... Играло старое радио... Мелькали кадры киноплёнки старого кино... Это было в кино? Где он её видел? Или это было в прошлой жизни, в детстве? Почему он её знает? Что происходит?...

Глеб Никифорович стоял возле умывальника, и боялся повернуться, чтобы посмотреть на эту девушку, чей взгляд он увидел в зеркало напротив. Он был поражён, загипнотизирован, и понял, что жизнь его с того момента поделилась на "до" и "после". Он всю жизнь будет любить её, даже не зная, кто она, какая, ни имени, ничего про неё не ведая. Просто там где-то, наверху, звёзды по какой-то неведомой причине сошлись так, что она была ему предназначена. И никто другой не сможет "так" сыграть на струнах его души, никто другой не подарит ему столько урагана и покоя одновременно...

Глеб Никифорович встряхнул головой. Надо было выходить из головокружительного оцепенения и брать себя в руки. Он -врач, в его помощи нуждаются пациенты, не время волочиться за красивыми девушками, какими бы обворожительными они ни были. Хирург с напускной строгостью повернулся к пришедшим, стараясь не смотреть на стоящую рядом с Хозяином девушку, и подошёл к кушетке с больным. Врач понимал, что это, видимо, вторая дочь того человека. Сегодня он почему-то приехал с ней.

- Что случилось? На что жалуетесь?

Пациент - худой поджарый мужчина с осунувшимся лицом, впалыми щетинистыми щёками и огромными, горящими огнём страдания, глазами, жадно вдыхая воздух раздутыми ноздрями, с надеждой смотрел на врача. Он облизывал сухим языком пересохшие губы, мычал, и рукой указывал Хозяину на доктора, как бы прося рассказать всё за него. Поняв, что от пациент ничего не добиться, Глеб Никифорович перевёл глаза на него. Хозяин стоял понурый, молча, смотрел на внутрь себя, о чём-то думал.

- Ну что же вы молчите? Скажите, что у вас произошло?

И тут в разговор вступила эта миловидная барышня, с длинными распущенными светло-русыми волосами и загадочными, красивыми, переливающимися, словно изумруды, светло-коричневыми, почти жёлтыми в зелёную крапинку глазами.

- Доктор, - произнесла она, спокойно глядя на поражённого её красотой врача, - помогите моему дяде. Ему в живот лесничий сделал выстрел из дробовика, а потом в грудь хотел вогнать осиновый кол, но промахнулся, сделал ему вот такую дыру...

И девушка отвернула край полушубка на груди и животе пациента, обнажив уродливые раны. Из ран выделялось мутное кровянистое отделяемое с неприятным запахом.

"Сколько же у него братьев? - подумал Глеб Никифорович, - И ведь всем кланом охотятся, борются, нападают на стада и мирных жителей... И я сейчас должен его лечить для того, чтоб этот вурдалак, оклемавшись, снова охотился за лесничим, который ведёт с ними войну и до сих пор жив... Да, ну и работёнка у меня... Спасать убийц для того, чтоб они убивали... "

Чувства в душе у врача были двойственные. В нём боролся хирург, призванный спасать людей, не взирая ни на что, и добропорядочный гражданин, который не будет помогать, убийце дальше убивать.

Долг врача победил, и Глеб Никифорович отдал команду готовить операционный блок для срочной операции. Он будет делать ревизию ран, доставать инородные тела из брюшной и грудной полости. Врач не находил в себе силы отказать пациенту, пусть даже этот пациент неделю назад кружил вокруг его саней, чтобы сожрать своего будущего спасителя.

Когда хирург уже шёл в операционную, он снова увидел в коридоре ту девушку, стоящую одиноко возле стены. Она была в полушубке, брючках и сапожках. Увидев доктора, девушка приблизилась к нему:

- Доктор, скажите, раны опасные? Шансов, наверное, нет?

У Глеба Никифоровича от близости к такому милому, в отличие от старшей угрюмой сестры, созданию закружилась голова, и сердце готово было выпорхнуть из груди. Он вмиг подтянулся, приосанился и просто пропел:

- Что вы, что вы! Всё будет хорошо, я вам обещаю! Я сделаю всё возможное, не волнуйтесь!... - и в эту минуту его ладони непроизвольно коснулись её ладоней, и они стояли в коридоре, держа, друг друга за руки и не могли насмотреться друг другу в глаза... Как будто не было ничего вокруг, только они, и... вечность.

Но тут дверь в операционную открылась, и уставший раздражённый анестезиолог окликнул врача:

- Так, ну вы идёте там? Вас ждём.

Глеб Никифорович выпустил руки девушки и направился к двери. Затем оглянулся и спросил:

- Как вас зовут?

- Селена... - ответила девушка.

"Я так и думал... Волшебное имя... Это рок, судьба.." - пронеслось в голове у врача.

- Всё будет хорошо, Селена, я вам обещаю.

И он закрыл дверь. Операция началась.

Глава 7 - Никодим

Глеб Никифорович оперировал пациента: произвёл лапаротомию, сделал ревизию брюшной полости, ушил раны печени, тонкого кишечника, резецировал прядь сальника, достал из брюшной полости дробины, задренировал и ушил. Когда же он стал разбираться с ранением органов грудной клетки осиновым колом, то заметил одну странную особенность: обособление левой и правой плевральных полостей друг от друга бало не полным, что встречается у собак. Глеб Никифорович очень удивился: "Так люди они всё же изначально, или волки? Как же происходит эта метаморфоза? Обратима ли она?"

Достав из грудной полости пациента кусочки древесины после ранения осиновым колом, ушив раны лёгкого и выведя дренажные трубки, врач удивился живучести пациента. При прочих равных условиях, как ему показалось, человек давно бы погиб, а вот это гибрид, мистическая помесь человека то ли с животным, то ли с нечистой силой - продолжала дышать, проявляя удивительную жизнестойкость и выносливость. Как врач, он был этому рад. Но оставался один вопрос: как, же выживать обычному человеку, когда на борьбу с ним выходит такая живучая нелюдь?

Необычного пациента перевели в палату, а его родственники уехали. Хирург вернулся в свой кабинет и сел писать протокол операции. Пелагея Ивановна заварив ему чай с плюшками, которые сама напекла и принесла из дома, сидела на кушетке и занималась формированием из отрезов марли салфеток. Санитарочка Варвара Игнатьевна перемыла везде полы и сидела возле окна в коридоре, вязала внукам носки. Она при этом покачивалась и напивала себе под нос какую-то молитву. Февральское солнце постепенно садилось, озаряя деревья и кусты, окружающие прибольничный сквер, в оранжево-розовый оттенок. Синичек и снегирей, что резвились до этого на ветках, больше не было слышно.

- Ну что, явились, ироды? - первой нарушила молчание Пелагея Ивановна, - Не запылились? Глаза их бесстыжие! Человек спасает, а они ... У, зверюги бессовестные...

- Да уж, Пелагея Ивановна, - поддержал её Глеб Никифорович, -хорошо ещё, к себе не позвали... - он грустно улыбнулся.

- А вы бы и не поехали! Ишь, нашлись! И в прошлый раз зря поехали. Говорил я вам. Сани есть, лошади есть, Дорога накатана, пусть едут!

- Пелагея Ивановна, - Глеб Никифорович после раздумий захотел всё же спросить, что его беспокоило, - а как ими становятся?...

Пелагея Ивановна заканчивала делать салфетки. Она свернула последнюю, бросила её в сердцах в стопку готовых, и сердито начала:

- Да как такими иродами становятся... Душу продают дьяволу, вот как становятся.

Глею Никифорович ожидал чего угодно, только не этого. Он открыл рот от неожиданности, потом всё же выдавил из себя:

- А я думал, это по наследству, по генам...

- Какие гены! Никаких генов там не надо! - Пелагея Ивановна начала активно объяснять, - им для того, чтоб не выродиться, надо периодически дитя от нормального селянина иметь. Они же изгои. Их выгнали в своё время изо всех деревень в округе, переселили в заброшенную Нелюдимку. Так вот по весне, когда в местных мужиках кровушка-то бродит, начинают их местные девки прикидываться невинными овечками и соблазнять. И это хорошо ещё, если жив, останется соблазнённый после того, как девка поймёт, что беременна. А то ведь, как правило, пропадали мужики после этого. Загрызали они их там, что ли, сволочи! - Пелагея Ивановна выругалась в сердцах.

- Ну, так, рождаются они, получается, уже полуволчатами?

- Нет, - терпеливо объясняла Пелагея Ивановна, наглаживая доктору на завтра новый белый халат, - рождаются-то они вроде как нормальными. И растут нормальными, только их не крестят, и крестики носить не дают. Но в определённом возрасте проходит у них какой-то обряд...

- Инициация? - переспросил врач.

- Я не знаю, как это называется, может и "цитация", мы не спрашивали у этих нелюдей. Но по слухам знаем, что лет так в десять-двенадцать выводят они своих волчат ночью в лес, обязательно чтоб в полнолуние. В круг становятся, огни разжигают, кого-то призывают, все в образе зверей, и закалывают жертву. Чаще крадут корову, козу, но могут и человека, если в лесу попадётся. Дают пить кровь своему волчонку, есть мясо людское. Потом он что-то повторяет за ними, ходят они по кругу, взявшись за лапы, и в итоге втыкают перед ним в землю ножи. Волчонок-то их, в смысле- пока ребёнок простой, кувыркается через эти ножи. И должен после этого обратиться в оборотня, тогда его примут в стаю, будет помогать охотиться, выслеживать. Если он, прыгнув через ножи, не обернулся в волчью шерсть - съедают они его там же, нелюди. Не их он, отверг его дьявол. Не желал он продавать душу и служить, что-то не так повторил, специально ли, нечаянно? Звери, одним словом, нелюди. Сваво ребятенка, представляете? У нас однажды Савка хромой нечаянно подсмотрел. Иду, говорит, летом лесом, заблудился малесь, вижу - свет впереди. Ну, я бегом на свет, радуюсь, думаю - люди там, помогут выйти. Хорошо ещё не выскочил сразу, успел рассмотреть этих вурдалаков на поляне возле огней. Затаился, говорит, наблюдаю. И вдруг вижу, ребёнка сваво малого эти сволочи, грызут. Он орёт, вырывается! Ну, негодяи, убила бы! Антихристы! Так Савка наш бегом оттуда в мокрых штанах пять километров без оглядки бежал. Думал: с ума сойдёт. Но Бог миловал. Поседел только волосами, как вы...

Глеб Никифорович непроизвольно погладил свои коротко стриженные с сединой волосы.

- Вот вам, доктор, сколько лет? - пытливо интересовалась Пелагея Ивановна.

- Двадцать семь, - признался доктор.

- Ну вот, жениться вам надо. Будет у вас жена, помощница ваша. Веселей будет. Может, и вурдалаки от вас быстрей отстанут. Они ведь к одиноким цепляются, женатых реже трогают. Одиноких охмуряют...

Глеб Никифорович молчал. Он вспомнил девушку, пришедшую к ним в больницу вместе с отцом поутру. Красота её была необычна, загадочна и таинственна. И с виду-то ничего особенного, правда, распущенные длинные волосы и какие-то изумрудные, миндалевидные глаза... Вот эти глаза не давали покоя врачу. В них хотелось глядеть, в них хотелось тонуть... Он снова обратился к Пелагее Ивановне:

- А вот девушка сегодня приходила... Как думаете, уже их, уже волчица?

Пелагея Ивановна как ждала этого вопроса, заметив так же, что доктору она понравилась.

- Э, Глеб Никифорович, даже не смотрите в её сторону. Раз до этих годков среди них живёт и живая - точно уже оборотень. Вот для чего он её сегодня с собой взял, не подумали? Просто на первую девицу вы не обратили внимания, они вас сожрать надумали. А теперь по второму разу к себе заманивают. Или для потомства ихнего, или снова просто сожрать...

- Да что ж на них управы-то никакой нет? Людей же убивают. Скотину воруют. Сажать их надо.

- Да хитрые они, изворотливые. Разве их поймаешь? Знаете, какие быстрые? А сколько в них силы, представляете? Они же хоть и напоминают волков издали, на самом деле больше на лешего похожи, аль на него, рогатого супостата. Волки - это потому, что на задних лапах передвигаются, да рычат, скулят и воют. А так - нечистая сила в плоти! - и Пелагея Ивановна начала креститься.

- Значит, привлечь к ответственности их не пытались? Безнаказанно убивают?

- Так ведь стреляет -то лесничий в волков... В зверей этих. И жив лесничий наш только благодаря тому, что освещает периодически батюшка избу его в лесу, причащает, да за здравие почитай каждый день поминает. Благодарны мы Григорию, он один с ними воюет. Пострелял их тоже хорошо, когда врача в больнице не было - много подохло. Но вот, теперь к вам повадились ездить, лечиться... И нападают они на людей в образе своём мохнатом, где докажешь, что это Никодим?

- Никодим?

- Да, главный-то их, что сюда по очереди привозит стаю свою подлечиваться - Никодим... Знаем мы его хорошо. Главный он у них вожак. Как волк в стае - главный. Две дочери у него. С нами ведь когда-то жил Никодим, в одном селе... После его выгнали...

- После чего?

- Это я вам, Глеб Никифорович, после расскажу. Поздно уже, домой мне пора...

И уже выходя из кабинета, Пелагея Ивановна обернулась на него и сказала:

- Смотрите! Если ночью та девка опять с отцом приедет - не пускайте их в больницу. Нечего им тут делать. И её забудьте. Не пара она вам. Погибель с ней, вам говорю. Я вас лучше со своей племянницей познакомлю, Алёнкой. Ой, красавица девчонка, кожа белая, румяная, волосы русые в косе до пола, глаза - голубые-голубые, как васильки полевые. Вот только за вас её и отдам. Она такая же хорошая, как и вы...

Глеб Никифорович остался сидеть в кабинете. Он вспоминал утреннюю гостью, её отца - предводителя стаи Никодима, двух его братьев, и на душе у него было тревожно. Он предчувствовал, что они этой ночью нагрянут...

Глава 8 - Брат Кудим

Молодой врач сделал вечерний обход, проверил состояние пациентов. Некоторые чувствовали себя удовлетворительно, готовились к выписке. Среди них порезанный в пьяной драке конюх Кузьма. Он довольно улыбался и обещал привести доктору после выписки литр самогона и медовые соты от брата, что разводил пчёл. Настроение у Кузьмы было отличное, но обидчика своего он так и не простил, и расквитаться с ним все, же обещал. Из этого Глеб Никифорович сделал вывод, что ему скоро предстоит штопать и дебошира Митька, если тому удастся выжить после сатисфакции братьев. Но не исключено, что Митёк за свои подвиги заключён под стражу, так что руки Кузьмы могут до него не дотянуться, и новой работёнки у хирурга не прибавится.

Дед Назар, на удивление врача, не сдавался и постепенно шёл на поправку. Он сильно сдал, похудел за это время. Но лабораторные показатели восстанавливались, воспаление стихало, по дренажным трубкам отделяемого практически не было, и Глеб Никифорович начинал робко надеяться, что новых осложнений дед не даст и выкарабкается из своего состояния.

Хуже всего чувствовал себя свежепривезённый и прооперированный прострелянный брат Никодима. Он лихорадил, метался в поту по постели, переворачиваясь с боку на бок, не смотря на сильные боли в ранах, дважды выдернул из вен на руках капельницы с антибиотиком. Медсёстры его боялись, процедурная пришла и пожаловалась на такое поведение пациента. Глеб Никифорович зашёл в его палату. Брат лежал один. Он повернулся на живот, зарылся головой в подушку и тяжело дышал. Врач обратился к нему:

- Вы должны вести себя спокойно. Надо слушаться медперсонал, соблюдать все назначения и предписания, а иначе как мы вас вылечим?

Мужчина не отвечал. Было видно, что ему тяжело. Он маялся... Уже совсем стемнело, и в небо вышла их покровительница - одинокая белая луна. Она звала своих детей, она давала им силы и питала их. И совершенно равнодушным оком взирала на всех, попавших ночами в беду и преданных на волю кровожадных. Брат тихо застонал и перевернулся на спину. Его худое измождённое страданиями лицо, заросшее щетиной, освещал свет маленькой потолочной лампочки. И врач вдруг увидел, что лицо у пациента постепенно становится другим. Более грубые, резкие, заостренные черты, придающие выражению лица свирепость. Ноздри стали широкими, нос как будто короче. Глеб Никифорович был почти уверен: открой пациент сейчас пасть - он увидит большие волчьи клыки. Окончательные подозрения рассеялись, когда он взглянул на его кисти: пальцы сжали от боли простыню, но отчётливо был видны чёрные когти вместо ногтевых пластин. В довершении ко всему вдруг со стороны далёкого от них леса послышался протяжный волчий вой. И пациент вдруг открыл глаза, опёрся локтями о кровать и так же высоко, но тихо, завыл... Он как будто отзывался на призыв своей стаи, сожалея о том, что не с ними...

Глеб Никифорович вышел из палаты и стал быстро соображать. Может ли этот необычный пациент ночью переродиться в вурдалака и напасть на других больных? Не ставят ли они под удар других прооперированных людей, оставив его на ночь, да ещё и в полнолуние, в больнице?

Он спустился на первый этаж и наткнулся на дремлющую, на кушетке смотрового кабинета приёмного покоя санитарку бабу Варю. У неё сегодня была ночная смена.

- Варвара Игнатьевна, - тихонько позвал он её.

- А? Что? - баба Варя спросони ничего не понимала.

- Проснитесь... Пациент этот, что записан Кудимом Афанасьевичем, что лежит на втором этаже после операции, из Нелюдимки...

- А что он?... Опять бесится? Девчонки вон жаловались: только капельник поставят - этот вурдалак опять иглу из вены вырвет.

- Иглу-то вырвет - тоже проблема, конечно, но это его дело, раз лечиться не хочет. Не вязать же его.

- А-то может и свяжем? Давайте руку ему привяжем?

- Вы бы его сейчас видели... Вместо ногтей когти, лежит, воет... Я не знаю, что будет через полчаса. Правда, может его связать? Как бы ради капельницы, а на самом деле - чтоб людей не тронул, если вдруг ночью чужой кровушки захочется.

Глеб Никифорович с Варварой Игнатьевной поднялись на второй этаж, и подошли к дверям палаты. За дверью они услышали тихий скулёж, кто-то метался по палате, периодически рычал. Санитарочка хотела было приоткрыть дверь, чтоб подсмотреть, чем занимается необычный пациент, но врач остановил её:

- Так. Он накормлен? Накормлен. Отдельный санузел в палате есть? Есть. Капельницы он и так вырывает, а вязать его сейчас - боюсь, мы не справимся, Игнатьевна. Оклемался он от операции. Чувствую, что этот вурдалак действительно без антибиотиков, на травах волчьих выживет. Вот полнолуние промается без кровушки, от луны силу получит, и завтра - как огурчик будет... Запирать его надо, Игнатьевна. Чует моё сердце: сюрприз он нам готовит... Как бы ни сожрал кого из пациентов. С него ведь взятки гладки. Сожрёт - и в лес убежит.

- Как же мы его запрём? Палату на ключ? Косяк ведь снесет, Никифорович. У них знаете, какая сила? Тут палатный замок не поможет... Разве, столом постовым дверь припереть?

- Или кроватью... Нет, шкафом. И столом, и кроватью. Давайте подстрахуемся, я за людей отвечаю.

И они стали двигать шкаф, загородив им дверь палаты. К нему прислонили кровать, на которую поставили стол.

- А если, Глеб Никифорович, в окно сиганёт? Он ведь безумный, ничего не соображает, особенно если стая позовёт.

- И пускай сиганёт. Что же я поделаю? Я сделал для него всё, что мог. Железные решётки только на окнах первого этажа, на втором нет. От этого сдержать я его не смогу. И, Варвара Игнатьевна, убедитесь, пожалуйста, что входная железная дверь в приёмный покой тоже закрыта на засов...

Убедившись, что подпор двери надёжный, врач и санитарочка снова разошлись по своим местам. Баба Варя, убедившись, что входная дверь закрыта надёжно, вернулась на кушетку смотровой; Глеб Никифорович пошел отдохнуть в свою комнату, что была смежной с его кабинетом, на первом этаже.

Врач уснул. Он очень устал за день, поэтому даже плохое предчувствие не смогло заставить его взбодриться и отказаться от ночного отдыха. В голове был туман, глаза слипались, и сон овладел им быстро.

В полудрёме, тонком сне, он увидел стаю волков, которая неслась на всех порах через поле к больнице... Впереди стаи был вожак - самый крупный, злой и свирепый Никодим... Глеб Никифорович рассмотрел его кровожадное и хитрое лицо. Оно было настолько уродливо и обезображено гримасой злобы, что вздрогнул от ужаса, но тяжёлые от усталости веки не открылись и проснуться он не смог...

Глава 9 - Битва в больнице

Стая рывками приближалась к больнице, оставляя за собой лишь клубы снега. Они неслись через долгие поля, и дорогу своим детям освещала равнодушная к людским страданиям холодная мать-луна. Она укрывала их от чужих глаз лёгкой дымкой и по ней они сверяли путь.

Глеб Никифорович спал. Но сон его был беспокойным. Он слышал, как терзают какую-то девушку, чьё-то рычание, а она кричала: "Помогите!" Врач во сне идёт по палатам: а там кровь... кровь... кровь... И в тёмных ночных палатах - никого живого, двери и окна распахнуты, везде со свистом и воем гуляет ледяной ветер...

Вот он в растерянности снова выходит в коридор... Идёт по темному коридору, слыша лишь завывание ледяного ветра и гул своих шагов... Один, он совсем один в больнице... Он не доглядел, он потерял своих, доверенных ему больных! Где они? Куда они исчезли? Что с ними стало?...

Глеб Никифорович судорожно жмёт включатели во всех палатах и коридоре, но в темноте, озаряемой лишь предательским светом луны, он слышит только щелчки переключателя... Света нигде нет, во всей больнице вырублен свет... Кто-то перекусил кабель.

"Где же больные? Где все?" - врач побежал в конец коридора, и вдруг, в самом конце, он увидел одиноко стоящую чёрную фигуру высокого плечистого человека...

Тот его ждал. И увидев, что хирург его наконец-то заметил, тихо засмеялся:

- Ну что, студент? Где твои больные? Потерял?

Врач не знал, что делать: бежать или нападать на чёрный силуэт. Он стоял в растерянности, не понимая, чем эта встреча закончится. И тут зверь с фигурой человека бросился на него...

Глеб Никифорович вздрогнул и проснулся. Кругом стояла зловещая тишина. Окно в его комнатке было зашторено отрезом из белой ткани. Сквозь эту щель пробивался полоской слабый мерцающий свет луны. Голова была не свежая, она кружилась, и хирург с трудом понимал: то, что происходит сейчас - реальность или следующий сон?... Его вдруг повлекло к входной двери... Он шёл к ней, не совсем понимая, зачем это нужно. И совершенно очевидно чувствовал, что за массивной железной входной дверью в приёмный покой стоит этот огромный силуэт на ногах и ждёт...

Врач уже дошёл до двери и руки потянулись отодвинуть затвор. Зачем ему это было нужно - он не понимал. Ему казалось, не плохо бы подышать свежим морозным воздухом... Когда хирург уже почти отодвинул затвор, в голове он услышал внушающий ему низкий тихий голос предводителя стаи: "Открой, студент..." В эту секунду в голове у него прояснилось, он вспомнил сон и понял, кто и зачем ему командует. Глеб Никифорович в последнюю секунду остановил свои руки и не убрал всего засова. В то же мгновенье в дверь с диким рёвом стало биться какое-то мощное, огромной силы существо. Оно низко и громко рычало, рядом с ним кто-то визжал и так же пытался пробиться в щель двери. Сзади закричала с испугу и убежала в коридор проснувшаяся баба Варя. Она захлопнула за собой дверь и стала кричать: "Караул!" и звать на помощь... Глеб Никифорович остался один в приёмном отделении, запертом с одной стороны входной дверью, с другой - дверью, ведущей в коридор, из которого доносились крики санитарки и постовой медсестры, мечущихся по первому этажу.

- Открой, слышишь, открой! - грозно рычало и клокотало за дверью. Хирург лишь удерживал засов, чтоб он не вылетел от ударов сотрясающейся двери, так же плечом поддерживая её.

Внезапно удары в дверь и рычание прекратились. Глеб Никифорович отошёл от засова, не до конца понимая, что происходит и, не желая верить в происходящее. Он стоял, весь мокрый от пота, и пытался отдышаться. Вдруг сверху, со второго этажа, так же послышались истошные женские крики, и он услышал шум и глухие удары. Снова женские визги, звон стекла, чей- то рёв...

Хирург стал стучать в закрытую бабой Варей дверь, чтоб подняться на второй этаж. Он стучал и кричал, звал Варвару Игнатьевну, но шум и рёв на втором этаже всё перекрывал, и врачу оставалось только догадываться, что там происходит...

Тогда Глеб Никифорович бросился к окну своего кабинета. Все окна первого этажа были обрешёчены, но в кабинете хирурга могла открываться маленькая форточка. Он осторожно её приоткрыл, чтобы понять, что происходит...

С улицы доносился грозный низкий рык, как командный голос:

- Спусти нам верёвки. Спусти простыни. Слышишь? Что ты там телишься? Открой дверь в палату, выйди в коридор и открой входную дверь!

Это Никодим так разговаривал со своим младшим братом, стоящим у открытого окна на втором этаже. Тот пытался что-то объяснить, что у него не хватает сил выбить дверь в палате. Наверное, она чем-то подпёрта. И простыня всего одна, даже вместе с пододеяльником её не хватит, чтоб подняться Никодима. Тот рычал и заставлял брата стараться, но брат только жалобно скулил...

Глеб Никифорович наклонил голову слишком близко к открытой форточки, и тут чья-то мохнатая цепкая когтистая рука схватила его за шею и притянула к форточке. Он хотел вырваться, схватил пальцы этой лапы, чтоб они его не придушили, но через форточку, сквозь решетку, уже лезла страшная рожа, открыв свою пасть и показав слюнявые клыки. Хирург изо всех сил ударил скалящуюся морду в нос, и оборотень на секунду ослабил хват. Этого времени было достаточно, чтоб врач вырвался и отбежал от окна. Мохнатая лапа, просунутая сквозь форточку, ёрзала по воздуху, пытаясь кого нибудь захватить когтями.

Распахнулась дверь в коридор, и Глею Никифорович в темноте присел, чтоб его не было видно. В руке он нащупал ножку табурета и решил ударить входящего по голове наотмашь... То суетилась, и плакал от страха баба Варя. Она совсем растерялась, кружила по приёмному покою вся в слезах и с причитаниями:

- О, Господи, что же делается? Матерь Божья, пропадаем!

Хирург выбежал ей навстречу и спросил:

- Вода святая есть? Ладан? Иконы? Хоть что-нибудь?

Баба Варя побежала в смотровую и вынесла от туда елей. Остался с прошлого раза, когда в больницу приезжал батюшка для освящения заведения. Где-то на первом этаже слышался звон разбитого стекла, на втором снова женские визги, мужские крики, топот и грохот.

- Варвара Игнатьевна, ставьте везде кресты! - скомандовал врач. - На окнах, на дверях, мажьте елеем кресты! И молитесь! Иначе сегодня - наша последняя ночь...

Хирург кинулся на второй этаж. Там, разбуженные криками и грохотом пациенты изо всех сил удерживали дверь в палате с оборотнем. Тот почти проломил полотно двери, но на его пути стоял шкаф и стол с кроватью, которые подпирали защищающие свои жизни люди. Глеб Никифорович спросил:

- Святая вода есть?

Одна бабушка, что поступила с почечной коликой, посеменила и принесла бутылочку со святой водой. Глеб Никифорович вылил её на расцарапанную, практически разломанную дверь. Он слышал звон стекла окон на первом этаже, но надеялся, что оборотни не пролезут сквозь рёшетки... Кто-то робким дрожащим от страха голосом затянул "Да воскреснет Бог, и расточатся враги Его...". Остальные подхватили...

Так они держались до утра. С первыми лучами солнца атака на больницу закончилась, и стая, вместе с сиганувшим из окна братом Никодима, унеслась в белое поле, создавая после себя клубы снежного вихря, как будто её и не было. Измотанный ночным сопротивлением народ разбредался по палатам. Врач спустился вниз, чтобы осмотреть разор, который нанесла стая больнице...

Глава 10 - Отец Василий

Хирург доложил в вышестоящие инстанции о ночном происшествии в больнице; обещали разобраться, наказать виновных и помочь с ремонтом. Но опытная Пелагея Ивановна как в воду смотрела:

- Ну и что мы им предъявим? Следы собак на снегу? Волки окружили больницу?

Глеб Никифорович упорствовал:

- Тогда надо их всех перестрелять! Пока они звери - перестрелять! Распоясались! Житья нет! Все стёкла в больнице побили. У меня тут люди, после операции, а в палатах холодно! Нет, я так этого не оставлю. Или перестрелять, или в зоопарк, или лечить их принудительно. Но что-то сделать нужно. Так дальше продолжаться не может.

Врач решительно вышел из кабинета и направился к дому сельского священника отцу Василию. Это был молодой высокий полноватый добродушный мужчина с бородой. Он жил недалеко от сельской церкви, с матушкой и тремя детишками-погодками. Селяне отца Василия уважали, многие при встрече снимали шапки, кланялись, целовали руку, прося благословления. Именно отец Василий выстроил церковь после пожара вновь. Он же боролся тогда с нежитью на колокольне.

Глеб Никифорович пришёл вовремя: батюшка только что приехал с отпевания деревенского мужика Трифона в соседней деревне. Врача пригласили за стол, поставили перед ним пироги, стакан молока и тарелку мочёных яблок. Глеб Никифорович с отцом Василием поздоровались, познакомились впервые, хоть были наслышаны друг о друге.

- Ну что, отец Василий,- начал бодро сельский врач, - иду за советом и помощью. Слышали вы, наверное, что у нас в больнице этой ночью произошло? Хорошо хоть люди живы остались. Мы уж думали - живыми не выберемся, честно сказать... Что вы об этом думаете? Можно как-то бороться?

Батюшка опустил задумчиво голову, рассматривая скатерть. Погладил бороду и начал:

- Это ведь, Глеб Никифорович, не вчера началось... Не завтра, думаю, и закончится. Но соглашусь с вами: надо что-то делать. Так этого оставлять нельзя. Они не только в вашей больнице наследили. Они забежали под утро на свиноферму, погрызли двух свиноматок, утащили поросят, перепугали до смерти сторожа (он залез на чердак, еле достали). В общем - вы правы: расслабились мы после их массового изгнания из наших деревень. А они обнаглели и снова всё возвращается.

- А что это было за изгнание?

- О, это было лет десять назад. Я тогда только заступил быть настоятелем, церквушку восстанавливали. Заново построили, на другом месте. От прежней после пожара ничего не осталось. Народ в церковь потянулся, приняли с радостью, помогали обустраивать всем миром. Но вот "что-то" мешало всегда. И были у меня мысли, что это "что-то" и спалило прежнюю церковь... Нечистая сила, как ещё назвать. Но она вселялась в сельчан... Вернее, кто сам выбрал путь служения ей. Были такие.

Почему-то именно в нашем крае процветают оборотни. Почему? То ли близость и окружение леса? То ли лесные топи этому способствуют? Но вот завелась именно такая порода этой нечистоты у нас.

Вообще раньше, люди рассказывали, они "таких" закалывали, затем топили или закапывали. Ну, раньше нравы были суровые. Извели, в общем, почти всю породу. Осталась девка с бабкой в одной заброшенной деревне.

Ну и приглянулась она нашему прежнему председателю... Вернее, не приглянулась, а охмурила она его. Чародейство там было применено, я так считаю. А он, Савелий Денисович, - хоть человек был хороший, но религию не признавал... И церковь отказывался восстанавливать... Это понятно, забот много, а раз самому не надо - то и другие обойдутся. Вот тут -то и началось. Хомутала, родила ребёнка, он погиб... Они с бабкой и младенцем сбежали.

Потом селяне заметили ещё какую-то "нежить" страшную, бегающую мимо домов по ночам. Думали - девка та, что была женой председателя, вернулась. Да нет, оказалась женой Макара, Ульянов... Что бабе не жилось? Зачем связалась? Ходила бы чаще к причастию, да о детях думала - не обуяла бы её "эта сила". А когда человек не защищён крестом да крестным знамением - тут ей полный разгул...

- Ульяну больше не видели?

- Ну как же? Я с ней боролся лично, когда она из звонаря моего, Михаила, выпустить кровь решила. С колокола её снимал. Визжала, вырывалась, покусала меня... Эх!

- Так, вы всё разговариваете, а доктор даже к угощениям не притрагивался! - шутливо упрекнула мужа матушка Серафима, заглянув в комнату.

- Да, Глеб Никифорович, ты ешь, давай, угощайся! - опомнился батюшка, - А то мы с тобой разговорились...

- Спасибо, спасибо, - вежливо стал извиняться молодой врач, - очень вкусно! Но истории эти тоже интересные. Надо понять, что же дальше делать.

- Ну, так вот, - продолжал батюшка, убедившись, что Глеб Никифорович взял пирог и стал, есть, - Стали мы в своё время уговаривать Макара, чтоб вернул ножи-то на место. Жаль было Ульяну. Дети ведь у неё, как-никак. Ну, заплутала одержимая баба. Но ведь помочь хотелось.

Я приходил к нему, просил. Обещал молиться усиленно за неё. Как только обернётся обратно человеком, говорю ему, - в церковь её насильно приведём, отчитывать будем. Мне в этом деле даже брат Епифан с соседнего края помочь желал. Батюшка там тоже хороший у них, усердный. Правда, такой нечисти у них не водилось. Но соборной молитвой он обещал помочь.

Ну а Макар - ни в какую... "Ты не видел, - говорит, - образину её. Я как увидел, да голос услышал - нет, не нужна она мне более. Я забыть не мог, три ночи не спал, боялся, что вернётся. Или детей в лес утащит."

Не сговорились мы с Макаром. Не смог я его убедить. Так и "потеряли" мы Ульяну. Где она бродит? По каким лесам? Жива ли? Эх... Это теперь одному Богу ведомо... Он же всем и судья...

Батюшка замолчал, задумчиво устремив взгляд свой в окно. Глеб Никифорович вывел его из воспоминаний:

- Отец Василий, так как же переселили?

- А... Ну так что? Такое засилье началось! Расползлись по всему селу, во многих домах были те, кто практиковал эти "перекрути через ножи". Уж я в храме объяснял, и по домам ходил, увещевал - бесполезно... Как взбесился народ...

Стали люди сельские в лесах пропадать. Сначала думали - заблудились. Потом некоторых находили, объеденных. Затем этих нежитей прям ночами стали селяне видеть то в коровниках, кто - на ферме... Ужас просто, страх такой был у людей! Боялись вечерами из дома выходить.

Ну и собрались как-то все вместе обсудить. И ведь каждый понимал, что возможно, это и его сродники таким занимаются.

Поэтому решили для начала всех, каждый со своей семьёй, в церковь на службу привести. Я буду всех причащать, кропить святой водой, отчитывать. Чтоб стало страждущим, да и селянам, облегчение.

Но трудно шли "такие" в храм. Один селянин рассказывал, что когда сказал жене о том, что завтра на службу пойдём - так она на него набросилась... Всё лицо расцарапала. А он и не подозревал, что его жена этим занимается... Вспомнил, что иногда ночью пропадала. Но она говорила, что к телятам ходила, посмотреть, как они?

Горевал тогда... Что делать? Общие дети, любит её... Беда...

Вот так и у многих в семьях... Снова собрались решать, как быть? Кто предлагал стрелять "нежить". Как ночью увидишь - пали! Но ружья не у всех есть, да и пожалели люди тогда своих заблудших родственников. Понимать надо... У некоторых взрослые дети этим занимались, у кого - старики... Неразбериха была страшная.

Ждали, надеялись, боролись, кто как мог. Я ходил по домам, освещал жилища.

Закончились эти ожидания тем, что стали людей по ночам из домов утаскивать. Ну, это уже слишком! Тут уже даже разговаривать нечего. Лесник давно уже их в лему стрелял, даже не извиняясь и не выясняя, кого прибил. Ну, его можно понять: один он там. Съедят в первую очередь.

Мы же тут тоже стали стрелять, у кого ружья есть. Была пальба, защищались люди, не выдерживали. Но поутру в этих трупах узнавали знакомые лица бывших сельчан... Грустно было, горестно. Кто мог и сродника своего пристрелить, а кто - соседа, подругу...

Тоже не дело, конечно... Тяжело на душе. Знать, что убил человека, да знакомого, пусть он и стал вурдалаком... Тяжело.

Решили мы пойти на такую меру: заходил я в каждый дом и беседовал. И говорил, что кто из жильцов занимается магией, да через обороты, по ночам бегает да на людей нападает - пусть лучше по-хорошему уходит в деревню, что за долгим лесом... Иначе - всех перестреляем, пусть не взыщут.

Ну и решили мы ещё все искать эти оккультные ножи везде: в городах, на перекрёстках, в оврагах... Где их только не было! Всё вынимали из земли и сжигали. Назад после этого оборотням пути не было...

Ну, вот так и получилось в исходе: половину перестреляли, половина сама в леса, да в ту Нелюдимку убежала. А хотите, Глеб Никифорович, я вас с местным лесником познакомлю? Хороший мужик! Цельный, смелый! Настоящий воин. Он тоже многое знает.

- Да, отец Василий, было бы не плохо с ним поговорить. Решение надо принимать совместное. Может и он что подскажет.

- Подскажет - подскажет! - засмеялся батюшка. - Вот увидите, вы с ним подружитесь.

И Глеб Никифорович, встав из стола, поблагодарил хозяйку за угощение, попрощался со всеми и договорился с батюшкой, что на следующей неделе они вместе поедут в лес к леснику...

Глава 11 - Алёна

Договорился Глеб Никифорович с отцом Василием так же о том, что придёт батюшка на неделе и освятит заново их больницу. А пока - баба Варя предложила расставить во все платы по иконе, над дверью каждой палаты начертить крестик, и пройти самостоятельно с кадилом и ладаном по всему зданию по часовой стрелке, одновременно опрыскивая стены крещенской водой. Глеб Никифорович с её планом согласился и поручил постепенно, между выполнением собственных обязанностей, его реализовывать. Пелагея Ивановна так же с молитвою обошла здание больницы, неся в руках икону "Казанской Божьей Матери". Такой вот крестный ход, по её мнению, тоже должен был способствовать дополнительной защите стен здания и личному покровительству Пресвятой Богородицы.

Пациенты и сотрудники после происшествия постепенно успокаивались, начинали шутить. Администрация района обещание выполнила, выделила плотника Никиту, который замерил, выбитые окна и обещал к вечеру вставить все привезённые стёкла.

Люди после этого происшествия сплотились, объединились единым фронтом. Из разных сёл, прослышав о ночном погроме, подъезжали сельчане с подарками, предлагая посильную помощь. Все негодовали и были готовы участвовать в любом деле, предложенном сельским хирургом и лесником, и одобренным отцом Василием.

На время установки окон пациентов из холодных палат первого этажа переместили на второй, в коридоры. Многих, кто уже шёл на поправку, выписывали. Дед Назар, переживший две срочные операции и нападение разбойной банды, довольно усаживался в сани к приехавшим за ним сыновьям. Он без умолку нахваливал нового, приехавшего недавно в их село, доктора, и наказывал сыновьям помогать ему во всём по первой просьбе. Те уважительно кланялись врачу, вышедшему проводить деда Назара на крыльцо, и выкладывали на ступени банки с мёдом, шмоты сала и деревенскую сивуху в бутылях.

Баба Варя складывала все подарки от селян в подсобку помещения. "Ну вот, теперь с голоду не умрём" - перешучивались они с Пелагеей Ивановной, - Хоть осадой нас бери - не сдадимся! Займём круговую оборону!"

Настроение у всех было приподнятое. И хоть противостояние оборотням только начиналось, видя такую поддержку и участие народа - всем верилось, что всё будет хорошо.

Больных в этот день поступало мало. Глеб Никифорович, сделав утренний обход, вернувшись от батюшки и оформив документацию на выписанных больных, чистил лопатой снег во дворе больницы.

- Наш доктор на все руки! - смеялась раздатчица Клавдия, проходя мимо пыхтящего хирурга, - Глеб Никифорович, пожалели бы себя! На износ ведь работаете!

Глеб Никифорович радостно улыбался и утирал рукавицей пот со лба.

- Раз работаю, Клавдия Петровна, значит, силы есть! - шутил он в ответ, кидая лопатой белый пушистый снег за кусты палисадника.

Вдруг в калитку прошла стройная девушка в черном плаще с белым меховым воротником, распущенными светло-русыми волосами и белых сапожках. Она покружилась вокруг крыльца, но, не решившись зайти, подошла к хирургу.

- Вы не знаете, Полину Ивановну, как найти? - девушка смотрела на запыхавшегося Глеба Никифоровича своими большими голубыми васильковыми глазами и скромно улыбалась. На румяных с мороза щёчках её были ямочки, а длинные светло-русые волосы окаймляли красивое, с правильными чертами, лицо. Врач онемел и выронил лопату. Ему показалось, что ангел сошёл с неба и вопрошает его. Её одновременно нежный и весёлый, как колокольчик, голос его просто загипнотизировал. Он растерянно улыбался, смотря на неё, и не понимал, что отвечать. Тут с окна первого этажа девушку заприметила баба Варя, отмывающая подоконник после установки стекла, и крикнула:

- Пелагея! Иди, к тебе Алёнка пришла!

Девушка, обрадовавшись, что её узнали, поспешила к крыльцу здания, на которое уже выходила важная Пелагея Ивановна. Она поздоровалась с племянницей, взяла у неё какой-то свёрток и они, отойдя в сторонку, стали о чём-то своём, по родственному, шушукаться.

"Так вот она какая, Алёнка... - стоял и думал Глеб Никифорович, словно зачарованный, боясь, лишний раз взглянуть в её сторону,- какие красивые голубые глаза... Какая нежная... весёлая... и простая... своя... Русская красавица!"

Наговорившись с тёткой, девушка пошла уже к калитке, как Пелагея Ивановна вдруг опомнилась:

- Алёнка! Иди сюда! Я же с доктором тебя нашим не познакомила!

При этих словах кровь ударила в лицо Глебу Никифоровичу. Он схватился за лопату и, пытаясь шутить, но, не смея поднять на красавицу глаза, произнёс:

- Да мы вроде как уже познакомились!

Алёна после этих слов засмеялась, как колокольчик, и молодой хирург, ободренный её смехом, приосанился и стал ещё выше кидать снег через кусты палисадника, загребая в ковш совковой лопаты всё больше и больше.

Девушка ещё немного постояла рядом, с улыбкой рассматривая интересного и застенчивого молодого врача, и, развернувшись, вышла за калитку.

"Это ангел... - подумал уставший и выдохнувшийся Глеб Никифорович, опираясь на лопату. - Я не достоин её"...

А ангел, легко ступая по расчищенным дорожкам, упархивала вдаль, совершенно не подозревая, что ранила своей красотой, добротой и простотой сердце молодого доктора навсегда, совершенно изгнав из него образ "волчицы"...

Глава 12 - Почтарь Степан

Жизнь больницы снова вошла в привычную колею. Стая из Нелюдимки пока больше не беспокоила. Но все знали, что это - лишь затишье перед бурей.

На недели больницу посетил отец Василий, освятил здание, раздал пациентом просфору, желающих - причастил и соборовал. Снова поговорили они с Глебом Никифоровичем о поездке к леснику. Откладывать надолго встречу было опасным, так как стая почувствовала свою силу, нападала открыто, не в лесу. Тем более, нужно было успеть съездить до очередного полнолуния, придающего вурдалаком мистическую силу, людей же делающих беспомощными, частенько - загипнотизированными. Решено было организовать всё на выходных.

Оставался один вопрос: где будет проходить встреча? Лесник Герасим сам выедет к ним из леса, или батюшка с доктором поедут к нему? Оружия у мужчин не было, стрелять они толком не умели. Да и не были уверенными, что смогут выстрелить в человека, обратившегося оборотнем. Точного месторасположения лесничего дома отец Василий, освещающий его год назад, не помнил. Да и вёз его тогда туда на санях Степан - местный почтарь, периодически решающийся завернуть в лес к Герасиму, отвозя ему, где посылочку от сельчан, где - письмишко.

Но в последний раз почтарь замешкался и поздновато возвращался из леса. Был атакован одним оборотнем, еле ноги унёс. Спасла его лошадь, что неслась из леса, не смотря на то, что оборотень прыгнул на круп и вцепился в шею. Степан не мог стрелять, боялся попасть в свою спасительницу. Без лошади он бы оттуда не выбрался... А когда нечисть обернулась на почтальона и решила накинуться на него - Степан пальнул, прям в раскрытую пасть. И пусть весь был забрызган кровью, но вернулся живым. Лошадь, правда, в ту же ночь околела. Степан считает, что сердце не выдержало, слишком испугалось животное и очень долго быстро бежало. Поэтому Степан уже навряд ли сунется в лес, даже днём.

Батюшка обещал всё же спросить Степана: отвезёт ли он их до дома лесничего, или, может быть, всё же поедет туда снова, с посылкой, и спросит: приедет ли Герасим к ним на встречу сам.

Тем временем Герасим, патрулируя днём вверенные ему границы леса, стал замечать, что в его избу кто-то в это время приходит... К волчьим следам на снегу он уже привык. Но заметил в последний раз, что вели к избушке следы человеческие... Ничего, вроде, не пропало, но леснику это не понравилось. Он понял, что стая, имеет какой - то план и против него что-то замышляется...

Глава 13 - Заговор

- Походите все ближе, слышите? Рассаживайтесь, чтобы всем было слышно. Кудим, ты слышишь меня? Что ты там всё ползаешь? Все сюда!... - хрипел огромный по размерам оборотень, созывая своих на поляну.

Никодим решил созвать всех оборотней, рыскающих и бродящих в лесах их края, на общий совет. В молодом докторе, недавно прибывшем по распределению в сельскую больницу, он видел опасного соперника, который способен добиться вымирания их рода. Никодим своим нечистым духом чувствовал этого человека, способного призвать и повести за собой народ так, как не смогли ни лесник Герасим, ни отец Василий. В планах Никодима же было продолжать обольщать народ, охмурять его, чтобы было пополнение его племени, была свежая кровь, свежие гены и новые люди, отвернувшиеся от Бога и выбравшие его путь.

- Все подошли? - рявкнул он злобно, всматриваясь в чёрные сгорбленные тени, приближающиеся меж деревьев к поляне.

Вожак и непримиримый борец с людьми достал какую-то карту и разложил её на утоптанном снеге. Затем он достал маленькую коробочку, открыл её. Все собравшиеся покрасневшими звериными глазами зыркали на него и внимали. Кто-то скулил и почёсывался, как нерадивый школьник, не желающий усваивать урок.

- Слушайте сюда! - вновь свирепо прохрипел он, - это - план нашей местности, деревень, лесов. План, где надо будет устроить засаду. Пока кончать с лесником. Так-то он, сволочь, с нюшком, всё чувствует, всё понимает... Думаю - заметил, что я был у него в избе...Только он не понял: почему? А я нашёл его старые рукавицы, которыми уже не пользуется, но сжечь - не додумался. Это - его вещь, она несёт его энергетику. Вот на это -он следом вынул из мешка рукавицы - мы его и сделаем, мы его и поймаем... Дурак, прошляпил... - и оборотень тихо засмеялся, оглядывая своими прищуренными кровожадными глазами присутствующих, попался, голубец! - он самодовольно скалился, тряся перед стаей рукавицами.

- А в коробке что? - рявкнул кто-то из стаи, облизываясь и пуская голодные слюни.

- В коробочке... - Никодим поднял её над головой - наш ключ к успеху. Успел я выдрать клок волос у этого губошлёпа и голодранца, когда душил через форточку. Жаль, не докончил дела. Но хоть клок шерсти с собаки поимел... - он хрипло засмеялся, подмигивая стае, - Мы теперь его по этим волосам заставим слушаться, как миленького... Наш он будет теперь... Попался, гадёныш! Конец тебе пришёл, студент!

- Давно пора! - поддержал брата рыжий лохматый упырь с простреленным бедром, кому доктор вынимал пулю ночью в Нелюдимке, - цацкаемся с ними, возимся... Вот Степан этот, что Дунаю нашу пристрелил... Да ему давно надо было голову откусить за такое! Она же на лошадь напала! А он, подонок, ей прям в пасть пальнул! Шкура! - злился рыжий брат Никодима по имени Урий. Он всё не мог забыть смерть своей сестры.

- Да, с ним надо расквитаться! - поддержал второй брат с ранее прострелянным брюхом Кудим. - За сестру отомстить. Совсем жрать не дают. Лошадей им жалко.

- С почтарём надо не только из-за сестры заканчивать. Он патроны леснику подвозит. Не будет Степана - не будет патронов у лесника. Тут-то мы его и накроем. А накроем лесника - некому будет в нас, по большому счёту, стрелять. Следовательно - и доктор нам, этот слюнтяй, не понадобится. Так что начать надо с почтальона. Он в лес больше не заезжает, боится. Ездит мимо, по полю. Письма и посылки на ветви елей вешает, в разных местах. Договорились, видно, с лесником. А тот их потом снимает, посылочку получает. Так вот я на карте отметил места, где он подъезжает ближе всего к лесу. Где он становится, уязвим, и можно его достать. Смотрите, я покажу...

И стая подползла к раскинутой на снегу поляны в ночном лесу карте, освещаемой лишь дрожащим светом луны...

Глава 14 - Мать Никодима

Никодим никому не открыл, что собрался за советом и помощью к старой могучей лесной ведьме, грозе всех мест за рекой, что разделяет их непроходимые леса и граничит с горами - великой и страшной Вагре...

Ведьма эта была настолько страшна, что дух от мысли её посещения захватывало даже у такого опытного и злобного колдуна, как Никодим. По сравнению с ней он чувствовал себя, как наивный щенок перед разъярённой тигрицей.

О великой Вагре ему в далёком детстве рассказывала воспитавшая его тётка, сестра матери. Узнал лет в семь Никодим, что ходила к Вагре его беременная мать за благословлением родить сильного и могучего сына, настоящего борца с Богом и служителя дьяволу. Мать и сама колдовала дома, но по мелочи: гадала на картах, зубы заговаривала, рожу, делала привороты. Но всё это была самодеятельность, как она считала. Многое не сбывалось, не всё получалось. Чувствовала женщина, что не слушаются её нечистые духи, не достаточно она сильна.

И тут забеременела она Никодимом. Знать ещё не знала, кто родится, а приснился ей сон: "Стоит она на вершине горы, держа в руках младенца мужеского пола. Страшно, высоко, ледяные ветра обдувают со всех сторон. И спуститься боится с младенцем на руках, и стоять боязно. Не знает, что делать.

И вдруг слышит, с гулом ледяного ветра к ней приносят слова какой-то женщины: "Ну, что встала? Иди ко мне! Благословлю тебя на рождение крепкого сына, крепкого воина в брани сатаны!"

И проснулась мать Никодима, вся в поту. И чувствует, бьётся ножками ребёнок её в животе. Сынок, видно... Собралась мать Никодима в дорогу. Давно она слышала от старых бабок о великой и страшной Вагре, но никак не ожидала, что та обратит на неё своё внимание и позовёт.

Отговаривали её от дороги и свекровь, и муж. Но женщина упёрлась: такой шанс не каждому выпадает - получить благословление у самой Вагры. Тем более, раз уж позвала - неужели не поможет дойти? И пошла беременная женщина в дорогу, захватив собой лишь котомку хлеба да фляжечку с водой.

Долго шла женщина, плутала. Пила и ела всё подряд, когда кончились припасы. И рвало её, и мутило, и в забытьи сутки лежала. Когда подошла к реке, разделяющей леса - стала искать переправу. Нашла рыбака, согласного перевести на другую сторону на лодке. Но как вошли они в лодку - такое течение поднялось, что рыбак креститься стал и молиться, и сам в воду спрыгнул, почувствовав что-то неладное. Женщину же понесло по водам.

Ухватилась женщина за лодку, крутит её и вертит, того и гляди - перевернёт. Она уже и с жизнью распрощалась. Но вдруг за поворотом река перестаёт бурлить, её взору предстаёт широкая поляна, прям перед началом лесистой горы.

Сошла женщина с лодки, не знает, куда идти. Дорогу ей примерно подсказали с того места, откуда понесло её одну на лодке. И что тут делать и куда поворачивать?... Смерть, видно, её здесь будет...

Села голодная, замёрзшая, и перепуганная женщина на прогретый валун возле берега и заплакала. Не послушала она свекровь с мужем. Поверила сну, который, возможно, и не правдив вовсе. На погибель свою сну она доверилась. Завыла женщина во весь голос, глядя на небо, как волчица...

Тут мгновенно потемнело: небо вокруг стянуло чёрною тучей. Она увидела молнии, освещающие всё вокруг, услышала раскат грома. Из леса вышла старая волчица и направилась к ней...

"Ну, всё...- подумала отчаявшаяся женщина, - сейчас, под ледяным дождём, найду я свою смерть..." Но старая серая волчица, подойдя поближе, не стала нападать, лишь прищурилась и наблюдала. И ливень, который грянул после молнии - почему-то обошёл их с волчицей: он шёл везде стеной, но только не над ними...

"Странно"... - подумала, успокоившись, женщина. А волчица произнесла:

- Ну, здравствуй, путешественница. Не думала я, что отважишься. Но когда в зеркала свои увидела, кто ищет встречи со мной - помогла тебе. Лодку-то эту я специально сюда вывела. Не найти меня тебе было, ежели б прямо пошла, сразу переплыла. Топи болотные нас разделяют. Непроходимые они, сама несколько раз тонула, знаю. Я теперь до реки, если надобно, или коршуном добираюсь, или волчицей. Но не через топи. Там - погибель...

Женщина с удивлением смотрела на говорящую среди грозы волчицу и не знала, что ответить. Её язык словно сковало. Ну а волчица продолжила:

- Я к тебе специально в образе явилась. Не вынесла бы ты моего настоящего вида. С ума люди от страха сходят. Давно ведь я живу, лет триста уже, без малого. И не верит никто. Да мне и не надо, чтоб верили. Свою-то жизнь я давно закончила. Теперь пользуюсь чужими. Обернусь ястребом, да слетаю в село за горой. Увижу, там красну девицу, усмотрю, где живёт, и обжидаю на ветке у дома до ночи. А ночью обернусь снова ведьмою, возьму с кладбища земли свеженькой могильной, пару листиков, да пару кустиков. Принесу всё- то под дверь девице-красавице, заговорённое прежде. Рассыплю незаметно, ещё поворожу, и улетаю. А поутру, ежели получится так, что девица первой на порог ступит - вся её будущая жизнь, все годы - моё!... А ежели кто из родственничков - то поболеют просто, аль помрут, но годы мне не перетекают. Вот так и живу уже почти третью сотенку...

Возьми вон под тем кустом мешок. Там ягоды специальные, чтоб домой смогла вернуться. Долго будешь идти ты, не взыщи, далеко я живу. Но ты сама решила прийти ко мне. Домой дойдёшь, не волнуйся. Я тебе там заговоры приготовила, в мешке. Читай, когда рожать будешь, и потом, над младенцем. Крестить его не смей! Сорочку родильную с тем, что отойдёт от тебя после родом - не выкидывай! Кровь с водой - выпей сама, или ему дай пить. Потом - закопаешь всё это на старом кладбище под гнилой яблоней, если найдёшь. Если яблоня после этого зацветёт, распустится и болеть перестанет - твоё, девка, счастье - будет у тебя сын велик перед дьяволом.

И, уже отпуская женщину в обратный путь, сказала:

- Ну, смотри. Я тебе всем, чем могла - помогла. Ничего в дороге не ешь, кроме ягод моих. А то сдохнешь и ты, и младенец твой...

И, сказав это, волчица растворилась в ночи...

Мать Никодима села в лодку и понеслась по течению в надежде, что колдунья всё же поможет ей добраться назад...

И добралась она назад, почти перед родами. Не узнали её родственники, так как худая была, истощённая. Родила богатыря Никодима, удивились все. И всё, что старуха ей завещала - исполнила. Ну а как исполнился ему месяц - сошла с ума и повесилась. Прям на той яблоньке, на кладбище, под которой закопала всё условленное. Так как не распустилась после того дерево, не ожило. Подумала она, что обманула её ведьма злобная, подсмеялась над ней. И напрасны были все труды её и лишения.

Но как только она повесилась - распустилась яблонька... Не дождалась мать Никодима исполнения слов старой ведьмы всего каких-то три дня, до восхода полной луны...

И стал Никодим расти хмурым, угрюмым, лютым. Не по годам рослым и сильным. Ни с кем не дружил, ни с кем не делился. А как узнал от тётки, что мать натерпелась ради его силы - ещё сильнее озлобился и обещал исполнить негласный наказ матери: быть сильным колдуном. И помнил из рассказов ещё Никодим, что сказала тогда ведьма матери, что не зря она вышла к ней в образе волчицы. Стояла Вагра, спрятавшись за валуном, и ждала: как проявит себя женщина? И та - завыла... Вмиг обратилась Вагра в волчицу, что и напророчило беременной, кем будет её сын.

И вот пробирался по лесам Никодим, желая видеть свою "крёстную", боясь этой встречи и дороги к ней...

Глава 15 - Колдунья Вагра

Пробирался Никодим чащами, лесами, пересекал поля своего края в образе оборотня. Так ему было быстрее. Положил только в котомку, что обвязал вокруг груди, рукавицы Герасима, коробок с волосами врача и два оккультных ножа для обращения назад, в человека. Рукавицы и волосы он надеялся показать старой ведьме, чтоб нашептала на них побольше и либо сгубила его врагов, либо сделала их лёгкодоступной добычей. Ножи же захватил, чтоб не пристрелили в дороге охотники и лесники. Решил так: как только увидит перед собой невдалеке человека без ружья - если один - набросится и съест, если двое-трое, да ещё и вооружённые - обернётся снова человеком, чтоб не пристрелили, как зверя.

По своей, изученной местности, пробирался Никодим быстро. Он прекрасно знал все лесные тропки, овраги, как можно срезать, а где лучше обойти, ибо напрямую не пролезешь.

Но как только пошла чужая малоизученная местность - показалось ему, что плутает. Солнце на хмуром февральском небе не было, и ориентироваться по нему было недоступно. Никодим попробовал определять стороны света по лишайнику на стволах. Знал он, что река, к которой он стремится - восточнее, там и горы. Пробовал пользоваться такими ориентирами, только всё равно дело продвигалось медленно.

Замёрз, увидел вскоре сторожку лесника. Обернувшись человеком, зашёл погреться. Только не было в доме хозяина, отошёл, видно, ненадолго. Обрыскал всю избу его голодный Никодим, нашёл кусок сала и кашу в чугунке в печи. Всё съел не спрашивая, согрелся заодно, и выскочил вон. Повезло в тот день другому этому незнакомому леснику, задержался он и не встретил глаза в глаза Никодима. Так как убил, бы его оборотень не задумываясь. Ненавидел он лесников, отомстил бы за своих каждому. Хоть в образе оборотня, хоть в человечьем - подгадал бы момент и набросился.

Дальше отправился оборотень. Как будто почувствовал он близко запах речной воды... А с другой стороны - запах людей, костров, скотины. Задумался Никодим: куда идти? Выбрал сторону деревни, так как там, и поживиться тайно чем-то можно, да и у людей подробнее расспросить: где ж река-то? Понял Никодим, что мать его в своё время совершила для него невозможное, и хоть шла и летом, а всё равно дивился он её подвигу ради его силы: как она беременная, не будучи волчицей, прошла такое расстояние и нашла реку? Не иначе, как действительно ждала её старая ведьма, и вела к себе...

Но Никодиму повезло: деревня та, куда шёл он на запахи, располагалась как раз на берегу искомой реки. Отвязал он лодку и поплыл. Так же решил спуститься, как и мать, вниз по течению, чтоб не встретить болотные топи. Но сколько надо плыть - не представлял, поэтому завернул за первый поворот, увидев нам каменный волун, лодку на берег вытащил и укрыл ветками еловыми. Пригодится для обратной дороги.

Бредёт Никодим наугад. Никоего, как он чувствует, не ждёт. Никто путь не показывает, не ведёт. Может, сдохла старая ведьма?

Начались лесные топи. Понял оборотень, что рано на берег выскочил. Надо бы назад возвращаться да ещё немного проплыть вниз по реке, но уж больно далеко отошёл он от реки. И увидел он, что с одной стороны, за лесом и топью, возвышаются горы. А значит - близко он уже, осталось сделать последний рывок.

Полез Никодим в ледяные болота. Ох, как он пожалел! Промёрз, продрог до костей, тонуть начал, уж и не рад, что связался. Кружится в одном месте, выбраться не может.

И тут видит он как-будто женщину молодую, на пригорке, между деревьями неподалёку. Смотрит она на него, как будто знает его, и рукой к себе зовёт. Рванул туда Никодим, и вырвался из трясины. Вылез на пригорок - а женщины и нет. Думает: "Кто же это? Никак, ведьма путь указует?"

Приободрился Никодим, пошёл в сторону гор. Понял он, что ведёт всё же его кто-то. Продвигается, и только по сторонам посматривает: нет ли ещё какого знака? Правильно ли движется?

Тало темнеть. Вот уже стоит он у подножья горы. Видит - бежит горная река. Думает: "Ну, старуха должна жить рядом с водой, не иначе. Пойду как я вдоль русла, наверх. Там где-то и жилище её встречу".

Совсем в горах опустилась ночь. Стало ещё холоднее и сырее, то ли брызги, то ли водяные пары окутали ущелье горы. Стало вурдалаку не по себе. Ничего его в жизни сильно не пугало, в глаза смерти смотрел дерзко, а тут вдруг оробел... Такую силу он почувствовал в этих проклятых местах! Такую энергетику хозяйки! Казалось ему, что все демоны мира заглядывают сюда, чтобы пообщаться со старой ведьмой, если она их призовёт... Такого космического холода от ужаса, который витал над этим местом, оборотень не встречал никогда. И подумать об этом не мог, и предположить, что может быть так жутко в каком-то месте...

Водяной пар продолжал сгущаться, и вдруг заметил Никодим точку света в гуще темноты и пара. Подошёл поближе, присмотрелся - доми стоит на краю горной реки... Никак он самый? Жилище великой Вагры, обучавшейся колдовству с пеленок, учившейся у якутских шаманов, посещавшей, со слов людей, Тибет, Шамбалу и все места силы?

Присел Никодим от страха. Не слушались его ноги, когда он полз по камням к её спрятанному в ущелье дому. Но думалось ему: "Что же я робею? Столько я прошёл, столько выдержал, и назад подамся? Хоть и жутко мне, хоть и обдаёт душу ледяной стужей, но зайти в дом я должен"...

Постучался, открыл дверь. Тишина... Нет старой ведьмы, видно бродит где-то, шатается. Хотел было развернуться да обождать на крыльце, как слышит тихий стон на кровати за ширмой... Позвал Никодим, а в ответ опять стон...

Подошёл оборотень, отвернул шторку - и обмер... Такого страха он ещё никогда не видел... На грязных влажных тряпках лежало непонятное беззубое уродливое существо с совершенно чёрным морщинистым лицом и водило белками выпученных глаз... Никодим непроизвольно отшатнулся, бросился бежать на выход, но упал за порогом в обморок...

"Вставай, сынок, слышишь? Проснись.. - услышал он тихий голос над собой сквозь звуки бурлящей горной реки, - Не бойся Вагру, она умирает. Не успела колдунья забрать очередную жизнь, не осталось у неё сил. Это я тебя позвала сюда, зная, что близок её конец. Будет старуха тяжело умирать, мучаться, и вынуждена, станет передать тебе свою силу, так как не отойдёт дух её без этого"...

Лежал пришедший в себя Никодим на камнях и слушал тихий и ласковый голос... И понял он, что это мать его, так рано мир покинувшая, утешает и заботится о нём... Это она явилась ему на болотах, подсказав путь...

"Только смотри, не слушая старую ведьму. Захочет она себе твою силу и жизнь забрать, раз уж ты явился, так как умирать ей не хочется. Не пей напиток, что она тебе предложит испить, чтоб взять её силу. Это - её хитрость... Сделай вид, что выпил, а сам и не пригубляй. Она вскоре догадается, что ты обманул её, но будет поздно. Начнёт умирать - а ты рядом стой. Только не смотри на неё, чтоб не сойти с ума. Ей придётся тебе всю силу отдать. Как только сама попросит тебя воды ей поднести - вот тут и сделай так. Выпьет - можешь уходить. Всё, передана сила. А я тебе на обратной дороге помогу, обещаю".

Вернулся Никодим назад. Слышит - скрипит старуха, стонет и охает. Он спрашивает:

- Здравствуй, Варга. Что с тобой? Не помочь ли чем?

И она его, как мать и предупреждала, напиток просит испить, стоящий на столе. Колдун выливает его в угол и ждёт. Застонала Варга ещё сильней и говорит ему:

- Обманщик ты. И за то - не дам я тебе силы... С собой, в могилу, в ад утащу...

Никодим усмехнулся.

- А куда ты денешься? Мучаться захотела? Ну, давай, а я на тебя посмотрю.

Сидит, ждёт за шторкой, а сам думает: "Неужто выдержит старая ведьма такие пытки? Неужто не сдастся и силу из вредности не передаст? Для чего же мать тогда звала, чтобы благословить меня?" И говорит:

- Это я, Никодим, не помнишь меня? Мать мою ты приветила, когда она к тебе беременной 40 лет назад шла. Обещала и мне силу дать. Что ж тебе, трудно, что ли, поделиться?

А ведьма, страдая нещадно, но до последнего не желая расставаться с жизнью, упёрлась из вредности:

- Я свою силу тридцать лет искала, ходила по горам, училась... А ты, значит, прыг да скок? Думаешь, по болотам побродил - и достоин уже? А вот нет!...

И так обидно стало Никодиму, что обманула их с матерью старая хитрая ведьма, много обещавшая, но ничего не давшая, что сдёрнул он в сердцах шторку и бросился душить её. Но взглянул снова в чёрную морщинистую образину с выпученными белками глаз, и сознание его померкло...

- Будь ты проклят, Никодим... -шептала бабка, кашляя и изо всех сил пытаясь со свистом втянуть в себя последний раз перед смертью влажный воздух, - Ничего у тебя не получится и не выйдет, беспутный... Я, старая великая Вагра... проклинаю... тебя...

Один из углов дома покосился, крыша над ним со скрипом приподнялась, и колдунья отошла в мир иной...

Глава 16 - Бунт в логове

Никодим смог вернуться только через два месяца. Дорога назад, не смотря на помощь умершей матери, была очень тяжёлой. Он снова тонул в болотах, не смог найти оставленную в камышах лодку для речной переправы. Пробовал переплыть вплавь - его, голодного, обессиленного, сносило течением и унесло очень далеко по руслу реки вниз. Он потерял свои оккультные ножи, для того, чтоб снова принять образ человека, утопил в реке сумку с рукавицами и коробкой волос. Ему катастрофически везде не везло. Казалось бы, всё было против него. Но Никодим не привык сдаваться. Неприятности лишь озлобляли, а злоба всегда служила для него источником силы.

В дороге он жрал всё подряд: не гнушался тухлятины и мертвечинки. Раскапывал норы лесных животных, и нападал на них. Однажды увидел волчью стаю, задравшую кабана, и захотел получить свою долю. Но волков не впечатлил его уставший и облезлый вид, и он еле удрал от них.

Встретились ему по дороге две деревни. Никодим заприметил, что в одном из телятников находится молодой бычок. Он решил дождаться ночи и атаковать беззащитное животное, пока никто не видит. Пока сидел в засаде за стогом сена - мимо пробегала курица. Никодим схватил её за крыло, да неудачно: курица крутилась, как пропеллер, не давая свихнуть себе шею, и громко кудахтала. Когда он всё же разорвал её - понял, что этим шумом привлёк к себе внимание хозяйской собаки: та, хоть и боялась подойти, но лаяла громко. Пришлось ему выскочить из укрытия и бежать огородами среди бела дня. Его заметила пара сельских жителей, поднялся шум, крик. Оборотень снова понёсся в лес, пока его не пристрелили.

В другой деревне Никодим снова залез в стог сена, погреться. А когда стемнело - напал на пьяного сельского мужика, бредущего домой в одиночестве. Человек даже понять не успел, что с ним произошло: вурдалак настиг его сзади в три прыжка и одним движением свернул ему шею. Затем затащил за чей-то сарай и, расцарапав сонную артерию, приник к бьющей струе горячей крови из раны жертвы.

Напившись, свежей горячей крови, оборотень опьянел... Наконец-то он насытился... Вурдалак отпал от невезучего мужичка и хотел оттащить его снова в стог сена, чтоб ночью перекусить. Как тут вышла из-за угла какая-то баба и начала истошно голосить. Пришлось Никодиму снова бросить жертву и нестись в леса подальше от деревни.

Так, перебежками и с непостоянными перекусами, пришёл он в родные края... вернулся, а его там никто не ждёт... За время отсутствия в стае решили, что погиб Никодим, пристрелили его. Канул без вести. Ждали главаря около недели, а потом, собравшись на поляне, решили думать, как быть дальше?

И тут слово взял средний брат Никодима, оборотень с прострелянным брюхом - Кудим. Он давно тайно метил в главари и завидовал брату. Теперь же ситуация благоволила наконец-то взять бразды правления в свои лапы и Кудим прохрипел:

- Чего ждём? Надо что-то решать. Главный всё равно быть должен. И если нет Никодима, я, как старший после него, беру власть себе!

Оборотни молчали, обдумывая слова претендента на роль вожака. Все знали мелочный и властолюбивый характер Кудима, а так же его недалёкий ум. Эта кандидатура многим не понравилась, и оборотни предложили:

- Кудим, у тебя есть ещё один брат - Урий - они говорили о рыжем оборотне с простреленным бедром - Давай кинем жребий, или испытаем, кто из вас удачливее? Кто победит - за тем и пойдём...

Кудим с ревностью посмотрел на младшего брата. Он почувствовал, что стая хочет избрать себе вожаком его. И средний брат спросил:

- Урий, а ты как считаешь? Кто должен после Никодима править стаей?

Урий ответил:

- Я не против испытаний. Кто удачливее, тот и победит.

- Ах, так... Ну, так посмотрим, кто удачливее...- прорычал Кудим, почувствовав в ответе измену брата, и, набросившись на него неожиданно сбоку, мгновенно пропорол ему клыками шею, вгрызся в ткани и выплюнул кусок трахеи. Ошеломлённый таким коварным и безжалостным нападением брат упал на колени, схватившись за горло, хрипел, водил выпученными глазами и зажимал рану, откуда был слышен свист хлюпающего дыхания и фонтаном била алая кровь.

Все расступились и притихли, молча наблюдая, как постепенно угасает, захлёбываясь и обливаясь кровью Урий. На его ползанье по розовому от крови снегу и судороги старались не смотреть и отводили глаза. Оборотни поняли, кто новый хозяин, и как каждому из них придётся не сладко, вступи он в спор с Кудимом.

Урий умер. А Кудим в спешке, чтобы утвердить своё лидерство в стае, стал разрабатывать план нападения на почтаря Степана: то, что не успел доделать бывший вожак Никодим. Он хватал и мял листок с картой, что-то приказывал, не объясняя, рычал на всякого, кто посмел задавать уточняющие вопросы, как на того, кто ставит под сомнение его приоритет и решения. Он так спешил, он так торопился заявить о себе и утвердиться в роли вожака, что... проиграл...

Стая, разделившись по его совету, на две группы, ждала в один из дней почтаря Степана в разных местах, договорившись, оповещать друг друга о его появлении воем. И вот Степан появился черной точкой на горизонте ослепительного снежного поля, несясь на санях и продвигаясь в сторону леса. И те, с чьей стороны он первым показался, не дожидаясь его приближения, громко завыли. Но почтарь, ехав к леснику днём по просьбе отца Василия - услышав волчий вой, и, не доехав до леса метров триста, передумал ехать в ту сторону, почуяв засаду.

Степан повернул сани и помчался по полю от леса, в сторону оврагов. Группа оборотней бросилась за ним. Он отстреливался и зацепил старшую дочь Никодима - нелюдимку Иргу, давно охотившуюся вместе со стаей и помогающей во всём. Стая, не взирая на прострел Ирги, продолжала преследование и пыталась прижать Степана к оврагам, понимая, что там он вместе с лошадью кажется в западне, и отрезая ему путь. Степан же, кружа по полю, каким - то чудом обошёл несущихся к нему наперерез человеко-волков и снова понёсся к лесу.

Волчий вой, свидетельствующий о том, что стая увидела жертву, услышал кроме двух других групп и лесник Герасим. Он был неподалёку, так как уже пробирался за посылкой в назначенное место. Герасим вышел из леса на лыжах и увидел вторую стаю, бегущую навстречу Степану, который снова повернул к лесу.

Лесник боялся задеть почтаря, но понимал, что без его помощи Степан, находясь в окружении зверообразных существ, желающих ему гибели, точно не выживет. И Герасим стал палить по второй стае сзади. Степан же отстреливал их сначала сзади, а потом и спереди себя. Один из оборотней, когда Степан практически врезался во вторую стаю, бросился на него и стал разрывать тулуп, желая добраться до груди или шеи почтаря. Степан отбросил ружьё и сгруппировался, защищая руками и локтями голову и шею, а согнутыми в коленях ногами - живот. Он орал от боли, катался по саням вместе с вцепившейся в него самкой оборотня, но дотянуться до жизненно важных органов не давал. Жизнь ему снова спасла лошадь, что унесла его от первой стаи, пронеслась навстречу и сквозь второй и добежала до лесника. С большим трудом Герасиму удалось остановить взбесившееся от страха животное. Но как только сани втали и раздался щелчок затвора - оборотень вмиг отпрыгнула от отбивающегося и кричащего Степана, лежащего на санях в луже крови.

Герасим, даже не пытаясь отстрелять убегающего в лес оборотня, тут же вскочил в сани и понёсся в больницу... В поле, на снегу, продолжали лежать, скуля и корчась от боли, старшая дочь Никодима Ирга и ещё пять их собратьев. Кудим остался живой. Операцию он провалил, растеряв в бою треть стаи, и все это понимали. Ведь бывший вожак никогда не сражался с людьми на открытой местности и днём. Он всегда тщательно планировал охоту и с такими потерями никогда из неё не выходил. Оборотни, молча, разбрелись по своим углам, заброшенным домам, берлогам в лесу, испытывая досаду и недоверие к упрямому властолюбивому глупцу Кудиму. Но никто ему тогда ничего не сказал. Ведь главный разговор его ждал с вернувшимся из странствия всеми забытом и похороненном в мыслях Никодимом....

Герасим же спешил в больницу, чтобы спасти Степана...

Глава 17 - Лесник Герасим

Герасим гнал лошадь во весь опор. Степан тихо лежал в санях, практически не двигаясь. Наконец показалась больница. Лесник выпрыгнул с саней, вбежал в калитку и стал кричать, чтоб открыли ворота. Кто-то кухни проходил мимо, подбежал и отпер засов. Вотора открылись и Степана подвезли к приёмному покою. На крик выскочила санитарка баба Варя. Увидев Степана, лежащего в санях в луже крови, она начала охать и побежала за доктором.

Глеб Никифорович был поблизости: беседовал в это время с родственником одной бабушки, лежащей на втором этаже. По испуганному и растерянному виду санитарки, её сбивчивому объяснению и жестикуляции он понял, что случилось что-то страшное. Быстро вышел на улицу, где у саней собрались люди и пытались достать потерявшего сознание почтаря.

Баба Варя вынесла простынь. Мужики уложили Степана на неё и быстро понесли в приёмный покой. Но Глеб Никифорович, услышав от медсестры приёмного покоя, что у пациента отсутствует пульс и давление - провёл реанимационные мероприятия и приказал срочно вести пациента на каталке в операционную.

Полтора часа шла операция по остановке наружного кровотечения, перевязке сосудов на протяжении, ушивании множественных рваных скальпированных ран. На середине операции, после определения группы крови, стали искать донора для прямого переливания, так как запасов консервированной крови в больнице не было. Никто толком не знал свою группу. Пелагея Ивановна брала кровь у всего персонала больницы и срочно определяла на принадлежность к группе и совместимость.

На счастье, одного донора нашли. Осуществили прямое переливание. Во время операции у Степана снова остановилось сердце. И когда его всё же удалось запустить, реаниматолог Фёдор Ильич радостно засмеялся и сказал:

- Ну, всё, Степану жить! Не может он после этого умереть!

Глеб Никифорович радовался более осторожно. Он посмотрел на реаниматолога и произнёс:

- Дай-то Бог...

Степана перевели в реанимацию. Глеб Никифорович, весь взмокший, спустился вниз и хотел пройти в свой кабинет, но его обступил растерянный народ. Все интересовались исходом операции и прогнозом. Врач не стал никого обнадёживать и ограничился коротким: "Посмотрим." В группе людей он увидел одного невысокого мужчину с бородой, в тулупе и валенках, со светлыми, какими-то лучистыми, с искринкой смеха, глазами. Этот мужчина держал в руках, перемазанных кровью, два ружья: своё и почтаря Степана...

Глеб Никифорович внимательно посмотрел на него, а затем спросил:

- А вы, видимо, Герасим Потапович?

- Да, Глеб Никифорович, он самый... - лесник смущённо улыбался, перетаптываясь с ноги на ногу.

- А у меня до вас, Герасим Потапович, есть разговор. Может, пройдёмте ко мне в кабинет?

Мужчины удалились, а баба Варя, доставая из саней так и не переданную посылку леснику, перепачканную кровью, качала головой и вздыхала:

- Вот в какое время живём... Одолели супостаты, прям на нашу голову. Конечно: народ безбожный, посты не соблюдают, нет уже той веры и порядку... Не иначе, как антихрист скоро подойдёт, батюшки святы...

Глеб Никифорович, пригласив гостя сесть, первым начал разговор. Он всё ещё находился под впечатлением увиденного. Много раз, слыша от Пелагеи Ивановны рассказы о том, как оборотни убивают людей, воочию с последствиями их нападения хирург столкнулся впервые.

- Что будем делать, Герасим Потапович, как вы считаете? Я думаю - так оставлять нельзя. Нам нужно что-то решить и прекратить трагические смерти людей.

- Да конечно, Глеб Никифорович, я давно народу говорю: сколько можно терпеть? Ну, родственники ваши там, ушедшие прежде в Нелюдимку. Ну а толку-то? Что, пожалеют при встрече? Да этим зверям никого не жаль. Уж я-то их знаю, столького в лесу навидался, рассказывать страшно. Их со зверьми даже сравнивать нельзя. Ничего святого! Нечисть - она и есть нечисть. Я их, когда в лесу вижу, стреляю без разбора. Нападают - не нападают - как увидел -прицелился и выстрел.

Мне, помню, ходили из деревень, что-то предъявляли, укоряли... Людям одно время жаль, их было. Родная кровь, понятно... А я им всегда говорил: "Подождите, пока их мало - вы о них не слышите. Как только размножатся - житья вам не дадут." Вот, никто не верил, а, пожалуйста! - и Герасим красноречиво указал рукой в сторону кровавых саней Степана.

- Так что значит, Герасим Потапович, идти на них в лес и отстреливать, как волков?

- Да, Глеб Никифорович, по-другому я выхода не вижу. Может, и жестоко, но людям они давно житья не дают. Никогда мы с ними не договоримся. Им нужна наша кровь и плоть. Ну, и ещё души. До сих пор ведь пытаются совратить и переманить на свою сторону. Вон, недавно только слышал: девка молодая со свадьбы убежала с упырём в лес! Никто ей не нужен: ни родители, ни муж молодой... Это что же произошло? Когда они успели её обработать? Кончать с ними надо, Глеб Никифорович - это моё слово. Я их стрелял и стрелять буду. И капканы хочу закупить, на полянах расставить, где они по ночам собираются. Но мне нужна подмога. Один я не осилю. Тем более, они вот на Степана сегодня напали, но следом буду я. Хоть и хранит меня Бог молитвами отца Василия, доброго ему здоровья, но чувствую: что-то они измышляют и против меня... Не нравится мне последнее время, что происходит в моей сторожке, и амулеты какие-то нахожу, и коконы прядильные с иглами, чего только нет. Колдуют эти нелюди, следующим хотят меня на тот свет отправить.

Глеб Никифорович посмотрел на мужественного уставшего лесника и произнёс:

- Нет, Герасим Потапович. Я обещаю: вас мы в обиду не дадим. Давайте, оставайтесь сегодня у нас в больнице, мы вас накормим, отдохнёте, переночуете. А завтра посмотрим, сколько у нас денег, кинем клич по деревням и накупим капканов.

- Да нет, Глеб Никифорович, спасибо вам, пойду я... Лошадь Степана в его двор отгоню и снова к себе. Я их не боюсь, не думайте. Это уж я так... А с капканами, если поможете - большое вам от меня человеческое спасибо и поклон. Неоценимая помощь будет. Стрелять-то их на месте всё удобнее, чем меж стволов деревьев. Спасибо, Глеб Никифорович. Даст Бог - увидимся ещё. А я поеду к Степану, сообщу, что в больнице. Пусть родственники навестят, да, может, службу за здравие закажут...

Глава 18 - Возвращение Никодима

Никодим вернулся ночью. В заброшенной Нелюдимке, окружённой со всех сторон лесами, никого не было. Видимо, стая разбрелась по лесам, болотам, кладбищам, подпитываясь тёмной энергией и в поисках добычи.

Но Никодим всегда знал: даже если во всех окнах темно и в деревне никого нет - в одном доме точно жива пока грешная душа - находится старик Кондрат. Это - очень старый колдун, никто точно и не знал, сколько ему лет. И давно уже по людским меркам должен был он отойти в мир иной, да вот не принимал Бог его душу. И мучался Кондрат, лёжа на печи в холодном и тёмном доме, всегда полуголодный.

Кормила его стая, когда вспомнят. Раньше жива была дочь - Шила - не молодая, но резвая и очень злобная "волчица", которая, не задумываясь, покинула деревню, чтобы уйти вслед за отцом. Людей она ненавидела, отцу же служила преданно и верно, перенимая от него опыт общения с духами преисподней, и принося в зубах добычу.

Но убили года три назад Шилу на охоте. Подстрелил её лесник, когда она уже возвращалась домой. Он этих тварей ненавидел всей душой и никогда не упускал возможности сократить их численность. Шилу он помнил хорошо, у него были и личные счёты: она по весне загрызла его собаку и пыталась подпалить дом. Поэтому раздумывать Герасим не стал и одним выстрелом лишил Кондрата проворной и ловкой дочери.

Остался старик один и первое время приторговывал среди своих же ножками пауков, тушками крыс, снадобьями и зельями для оккультных ритуалов. Но потом его поймали на обмане, что сбор его травный - вовсе не с тех мест, да и не из той травы; что шкуры змей и лапки пауков, якобы тёртые в ступе и продаваемые как готовый ингредиенты - тоже липовые и не работают... В общем, выживал старый ведьмак, как мог, но был изобличён и с позором раскушен стаей, которая носила ему за подобные товары живность из леса. Оборотни перестали кормить его на постоянной основе, а дед сам уже в силу возраста не мог не только охотиться, но и кувыркнуться через ножи, чтобы стать оборотнем.

Так и лежал старик на холодной нетопленной печи в темноте, ожидая подачки от стаи, как милостыни. И иногда его вспоминали и что-то приносили ему поесть; чаще же - считали балластом и никчёмным обманщиком и обходили дом стороной.

Поняв, что никого в деревне нет, Никодим заглянул за новостями к старику. Странным образом даже никем не навещаемый Кондратий откуда-то знал все новости: то ли звериным нюхом угадывал, то ли ворожил, смотрел в "зеркальце"?

Никодим отворил еле держащуюся на ржавых петлях гнилую дверь Кондратия и зашёл в полную темноту...

- Старик! Жив ещё? - спросил он, щурясь в темноте и принюхиваясь. На печи послышалось слабое кряхтенье.

- На, еды тебе принёс. Спускайся.

- На печь лучше закинь. Не те у меня кости теперь, чтоб их шевелить...

Никодим подошёл к печи и закинул на полати остаток курицы, раздобытой по дороге назад. На печи снова послышалось шевеление.

- Как там лесник, Кондрат? Жив ещё?

- Жив, жив, чего ему, паскуде, сделается?... - отвечал старик сверху, жадно засасывая и жуя беззубым ртом остатки добычи.

- Я ему подклад хороший сделал, перед тем, как уйти. Неужто не подействовал?

- Не -а... Живой, сволочь, всё по лесам бегает, да наших стреляет. Вон, месяц назад: шестерых запалил, падла. И дочь твою, кстати, тоже...

- Младшую?... Или Иргу?

- Старшенькую твою. Там перестрелка была, на Степана напали. Они с Герасимом стреляли в наших. А младшенькая твоя - умница: вцепилась, говорят, в рожу Степану наглую и разодрала до крови. Не знаю, жив ли? Молодец, девка, не испугалась стволов, действовала, как надо.

Никодим сел и задумался. Видимо, что-то вспоминал.

- Да, жаль девочку, жаль Иргу... Молодец, опорой была. Как на себя положиться мог... - он ещё немного помолчал, а потом добавил:

- А меня, значит, не дождались?

- А ты где пропадал? Мы уж думали: сгинул ты, раз вестей нет. Братца твоего, иуду Кудима, начальником выбрали...

- Кудима, значит... Новый предводитель у вас... Понятно. Ну, посмотрим, как вы тут с Кудимом.

- А чего смотреть-то? Растерял весь народ братец твой. Под пули подставил, нетопырь недоделанный. Народ ему доверился - и на тебе... Ну, семь человек за раз - ну это куда, Никодим? За это, я считаю, ответить должен и расплатиться.

- Ты же сказал - шесть...

- Ну а брата твоего младшего кто порвал? Этот гадёныш недобитый и порвал. При всех, причём. Сволочь тоже... Не лучше Герасима. С таким предводителем и врагов не надо...

- Как порвал!? Урия!? А его за что?...

- Не подчинился...

Никодим рассвирепел. Он встал и одной лапой с грохотом перевернул в тёмной комнате чёрный дубовый стол.

- Сволочь... Таких ребят... Таких бойцов...

И уходя, перед тем, как в сердцах хлопнуть гнилую дверь, прорычал:

- Ответит!

Глава 19 - Разговор с братом

Никодим зашёл в своё жилище. В доме было холодно и мрачно. Это жилище оборотня домом можно было назвать с натяжкой. Изо всех щелей сквозил холодный ветер, гнилые чёрные доски пола скрипели, а через их щели в комнаты пробиралась влага. Стены были обшарпаны, полы и стол грязны, на потолке и углах серыми тряпками висела паутина. Он огляделся, и устало лёг в угол, на медвежью шкуру...

"А может быть всё бросить? А может быть всё это не стоит затраченных сил? Раз все его предали и так быстро забыли... Раз стая редеет на глазах, и все главные, сильные, верные бойцы уже никогда не завоют с ним на луну, не встанут плечо к плечу в бою..."

Никодим лежал и думал. Он ждал утра. Он хотел посмотреть в глаза стае... Кто с ним? Кто верит в его дело, в его успех, в его удачу? Кто готов пойти до конца?...

И если таких нет - он откажется от всего. Ему ничего не надо. Будет влачить свою проклятую волчью долю, охотясь и питаясь всем, чем придётся.

Но нет... В глубине души, там, где в самом сумраке всегда тлел огонь, он ощущал стремление мести и борьбы. Не сдастся он, не будет влачить горькое и бесполезное существование! Не способен он проиграть и сдаться!

И если все ещё раз предадут его и отвернутся - он нанесёт последний удар... Он ещё и сам не знал, что это будет за удар и кому предназначен. Но понимал, что свой след в истории противостояния он оставит и запомнят его надолго. Он вырвет из сердца сельчан самый дорогой кусок, их опору, чтоб была там зияющая кровавая дыра... Вот что это будет за кусок, с кем предстоит разобраться ценой собственной жизни: с Василием, Герасимом или выскочкой -хирургом - Никодим ещё не решил. Но он подумает, представит, прикинет и нанесёт самый болезненный удар. Он выберет целью самого дорогого селянам человека...

Светало. Через пыльные стёкла окон, обвешанные паутиной, проглядывало скупое февральское солнце. Никодим всё лежал и думал. После предательства, потери близких по крови и духу людей, измены и захвата власти братом - вставать и куда-то идти не хотелось. Никодим решил отлежаться и не спешить с решением.

Но дверь в его дом открылась, и на пороге встал Кудим...

-Ты?... - средний брат от неожиданности потерял дар речи. Как будто встретил живого мертвеца.

- А что, не ждал меня? - Никодим лежал на шкуре, на спине, в совершенно беззащитной позе. Но он не стал пытаться встать или перевернуться на лапы. Подумал: "Будь, что будет. Набросится - как смогу, буду защищаться. Может он и убьёт меня, но и я его целеньким не оставлю." Никодим был слаб после долгой дороги и понимал, что сила не на его стороне.

Кудим стоял в оцепенении и о нападении даже не помышлял. Увидев брата, он снова стал трусливым и робким, поджал хвост и судорожно пытался понять, что с ним сделает за смерть младшего брата Никодим.

Старший брат смотрел, на поникшую фигуру среднего не отрывая глаз. Сейчас, вдвоём в комнате, он ещё острее осознал, как же он одинок. Но говорить сейчас про Урия Никодим не стал: это могло спровоцировать агрессию Кудима, что было ему не на руку. Никодим тяжело перевернулся на бок, и устало сказал:

- Иди, передай стае, что сегодня ночью я жду всех, кто верен мне, на поляне Силы. Я хочу сказать слово. Я хочу призвать детей тьмы к служению. И если за мной не пойдут - я покину вас, оставайтесь, как хотите...

Брат, молча, вышел. Он был раздавлен силой Никодима и понял, что время его правления подходит к концу. А что сделает ему вожак стаи за смерть младшего брата и дочери - Кудим даже не представлял. И боялся его теперь больше смерти.

Округу огласил протяжный и истеричный вой. То плакал Кудим, сообщая собратьям о конце своего правления и возвращении вожака... Он дрожал и предчувствовал свой конец...

Глава 20 - Решение стаи

Стемнело. На леса опустилась ранняя тёмная ночь. Мела и кружила вьюга. Летящий сверху снег искрил и переливался в свете луны, а Никодим шёл к поляне, вспоминая всю свою жизнь...

Братья Кудим и Урий были ему сводными: отец после смерти матери снова женился, взял доярку из соседней деревни. Никодим мачехе был не нужен, появились свои дети, и его забрала к себе тётка, сестра матери. Воспитала, как родного сына, ни в чём не отказывала.

Изредка навещал его отец, по праздникам. Приходил к тётке с мачехой и двумя новыми сыновьями. Старшего сына он не ласкал, не баловал. Свидится, посидит с тёткой, побеседует, спросит, как дела, и уйдёт. Да Никодим и сам от него отвык. Играл с братьями, к взрослым не лез.

И всегда ему больше нравился младший брат, а не средний. Проще он был, доверчивее, слушался и уважал Никодима. Средний же, Кудим - хитрым был, любил поябедничать, либо похвастаться перед сиротой Никодимом, какую им отец из снега во дворе горку слепил, или какую обновку купил.

Никодим же при этих словах внутренне ёжился, понимая, что хоть он и старше, но Кудим хвастает любовью отца не просто так: пытается ему показать, что он любимее, следовательно - важнее, и слушаться старшего брата не обязан.

Никодим молча, наблюдал, как пытается подчинить Кудим своему влиянию Урия, настраивая против старшего брата. Он не вмешивался, лишь смотрел со стороны. Но однажды узнал, что между ними, подростками, была драка, и Урий вышел из подчинения среднего брата. Никодим его тут же поддержал, обещая защиту. Так и началась сознательная дружба двух братьев. Проигравшему Кудиму ничего не оставалось, как принять поражение и подлизаться к братьям, притворившись смирившимся с главенством старшего.

Вот сейчас всё это снова встало перед глазами Никодима. Он думал: "Как же одолею я людей, подчиню себе народ, когда в моём войске убиты самые близкие и преданные? Остаётся мне рассчитывать только на дочь, Селену. Она, хоть и девчонка, красавица, но характер имеет пацанский, смелая, бесстрашная. Настоящая волчица, мать бы гордилась..."

Никодим вспомнил и жену свою, Гию. Мудрая была баба, молчаливая. Ох, и доставалось ей от тяжёлого на характер Никодима, бывало, и бил её. Но слова не скажет, всё стерпит. Тоже была волчицей-оборотнем, потомственной ведьмой. И людей ненавидела сильнее Никодима. Воспитала девчонок в строгости. Помогала мужу во всём. Но пристрелили её ещё в деревне, вечером, соседи по двору, до их исхода в заброшенную и пустынную лесную Нелюдимовку.

Затаил Никодим лютую обиду. Переселился с дочерьми в лес. А убийцу Гии подкараулил и растерзал у входа в дом, вместе с сыном его, выбежавшим на крик отца. Жили молодые волчицы в Нелюдимке в обельном заброшенном доме. Помогали воспитывать двух сыновей-волчат Кудима. У Урия семьи не было.

Пробирался Никодим к заснеженной поляне меж стволов и ветвей вековых сосен и елей нелюдимовского леса. Шёл медленно, осторожно, прислушиваясь и ожидая засады. Из головы у него не шёл Кудим. Не ожидал он, что брат в одночасье станет врагом и предателем. Но трогать сейчас он его не хотел. Во-первых, не был уверен, что, ослабший в трудной дороге, победит его безоговорочно, не пострадав сам. Во-вторых - не хотел пугать безжалостным нравом остальную стаю. Чтоб не отвернулись от него, поняв, что он такой же жестокий к своим, как и Кудим. В третьих - средний брат, учитывая жестокие бои и малую численность стаи, мог пока пригодиться. И Никодим решил повременить с расправой над предателем братом, отложив её до лучших времён.

Главарь увидел поляну Силы. Она была тем мистическим местом, куда собирались оборотни, принося свои жертвы и совершая обряды, ритуалы чаще всего. Здесь сама Преисподняя, вся нечистая сила от веков помогала упырям. От места шла таинственная и загадочная энергетика, и считалось, что если вурдалакам удалось бы заманить или загнать свою жертву сюда, то кем бы она ни была - её исход был однозначен и предрешён.

Никодим раздвинул когтистыми волосатыми лапами ветки кустов и вышел на поляну. Его ждали. Все оборотни зыркали кровавыми глазками в его сторону: кто - посмеиваясь, кто - не понимая, что происходит и почему Никодим так надолго покинул их. Стоило объясниться. Он начал первым.

- Здравствуйте, братья мои! Сыны Луны и Земли, благословенные в своей борьбе против рода человеческого! Я пришёл, чтоб рассказать вам, куда я ходил, для чего, и почему хочу, чтоб послушали вы меня и снова пошли за мною на нашу многолетнюю войну, которые вели ещё наши достойные предки.

Слово понравилось вурдалакам. Они притихли, окружили его со всех сторон и стояли, щурясь от интереса.

- Был я у великой Вагры, горной колдуньи, думаю, слышали о ней. Шёл я к ней за благословлением для нашей борьбы, для победы.

- Ну, и благословила тебя Вагра? - прогнусавил кто-то из темноты.

- Да! - не моргнув, и глазом ответил Никодим, - более того, она дала мне часть своей силы! Так что призываю вас: послушайте меня, поверьте мне, мы - победим! Я знаю ключ к успеху, я разрушу предприятия людей и заставлю их уважать нас и считаться с нами.

Оборотни молчали. Слово Никодима им нравилось. Оно их воодушевляло после сокрушительного проигрыша битвы со Степаном, где полегло пять лучших из них. Стали одобрительно скалиться.

Никодим понял, что стая снова вместе, в сборе, и он сможет продолжить своё дело мести. Никто не помешает ему. А с предателем Кудимом Никодим найдёт, время расправится. Дело - важнее всего.

Глава 21 - Подготовка к вендетте

И с того дня, как обговорили план войны с оборотнями хирург и лесник, а так же - сборище оборотней всёх мастей на поляне Силы - началась подготовка в вендетте. И с той, и с другой стороны шли усильные, не заметные со стороны, тайные приготовления. И та, и другая сторона приняла решение о пути к победе не одним сокрушительным ударом, а несколькими, промежуточными. И обе стороны не знали и не догадывались, что приготовления ведутся совместно и параллельно...

Лесник предложил освятить некоторые поляны и перекрёстки лесных дорог, где собираются для магических ритуалов слуги нечистой силы. Он попросил отца Василия проехаться в погожий денёк поутру в разные части огромного лесного массива и освятить святой водой, закрепить незаметно иконки на деревьях этих мест, прочитать молебен. И лучше это сделать в какой-нибудь святой праздник, так как давно заметил лесник: в православные великие праздники нечисть эта даже вечерами нос свой не кажет. В иные же дни - даже днём без опаски в лес не сунешься. Но батюшка возразил, что рад бы, да кто, же службу в храме в его отсутствие вести будет? Поэтому сговорились в обычный день, но, непременно - поутру. И возьмут с собой ещё кого-то, кто стреляет метко, чтоб отстреливаться, если что.

Собрались всеми деревнями, кто желает поучаствовать, и накупили капканов. Лесник попросил освятить их в храмах и собирался выбрать день для установки их на полянах, где он точно знал, собираются они в полнолуния на свои обряды и Советы. Там же засядет он с тройкой бравых парней, кто не побоится залезть высоко на дерево прямо в логове врагов, и начать их отстреливать свысока. Кто побежит - могут угодить в ловушки. Кто усмотрит их в ветвях и захочет достать - получит пулю. Остальные, скорее всего, спасутся. Вопрос лишь в том, не унюхают ли они капканы раньше нужного срока? И на какую поляну придут в очередной раз? Эти вопросы предстояло обдумать и решить...

Как ни уговаривал лесник Глеба Никифоровича отказать оборотням в медпомощи - не мог решиться на такой шаг давший клятву Гиппократа доктор. Единственное, в чём он уверил Герасима Потаповича, так это в том, что откажет, если привезут человека ночью в образе оборотня. Не думал он, что на такое после нападения на больницу вурдалаки осмелятся, но знал, что нет у них совести, и на любой обман и провокацию они способны. Потому и решил, что если будут просить за зубатого и волосатого собрата - откажет и рекомендует обратиться к ветеринару.

Стрелять в раненое "животное" Глеб Никифорович тоже не решался. А вот разогнать пальбой вновь прибывших с целью, как в прошлый раз, атаковать клинику - эту мысль он обдумывал и попросил Герасима Потаповича, когда тот поедет в следующий раз в город за боеприпасами, так как Степан, идущий на поправку, вряд ли теперь согласится работать почтарём - спросить, сколько стоит лицензия на оружие и присмотреть для него хорошее, на его взгляд, ружьё.

Степан действительно поправлялся. Он, всё ещё, не смотря на дважды перелитую кровь, имел низкий гемоглобин, но уже вставал, ел самостоятельно и начинал проявлять бодрость духа, веселя палатных медсестричек шутками и комплементами. Никто с ним о возвращении к работе почтарём пока не говорил. Люди относились с пониманием к его, в том числе душевным, травмам. Но всем казалось, что после второго нападения на службу почтарём он не вернётся.

Лесник искал в деревнях людей, кто согласился бы на это опасное предприятие: отстрел оборотней в глубине леса на их поляне ночью. Люди приветствовали его задумку, поощряли, всячески что-либо советовали, но решиться рискнуть жизнью и прийти в самую гущу вурдалаков никто не осмеливался. Вызвался лишь старый охотник, много повидавший в своей жизни и потерявший от нападения оборотня три года назад младшего сына. Он сам пытался расквитаться с обидчиками, но был уже настолько дряхлым, что понимал, что это дело для него бесполезное и гиблое. Поэтому старик Кузьма обрадовался словам лесника и обещал жизнь свою положить в том бою, но отомстить за сына. Он клялся, что ничего не боится и пойдёт, как только будет нужно. Но вдвоём со старым, пусть и смелым, человеком идти было негоже. Вдвоём им стаю рассвирепевших монстров не одолеть. Их скинут с дерева и растерзают в одночасье. Нужно было прикрытие, подмога, и Герасим искал. Он торопился успеть до весны. Ведь в марте в лесную ледяную жижу будет не войти. Надо всё успеть сделать зимой, либо уж ждать мая.

Отец Василий, продолжая служить в храме, вдруг стал замечать одну интересную особенность: он ежедневно проводил литургии за упокой, поминая усопших, согласно списку, поданному прихожанами. И вот в последнее время в перечне имён за упокой стало постоянно попадаться три, идущие друг за другом: Василий, Герасим, Глеб... Батюшка не сразу обратил на это внимание, но через какое-то время его осенила догадка: не заказывает ли ему кто-то из оборотней или сочувствующих им отпеть его самого, с лесником и хирургом? Отей Василий спросил у помощницы, что стояла в лавке и записывала требы: посмотреть, кто будет заказывать за упокой три этих имени подряд?

И тайная монахиня Параскева, записывая имена, обратила внимание на горбатого, со злым лицом маленького лохматого старика. Он никогда не крестился и не кланялся в храме. Попросит заказать три имени, расплатится медными монетками и, как только услышит, что батюшка произнёс эти имена на литургии поминовения усопших - тут же разворачивается и вон из храма.

И стала Параскева замечать, что в ящике для денег наряду с монетами овечьи какашки катаются. Она: раз достанет, другой достанет. И всё дивится: кто же хулиганит, в ящик с деньгами это бросает. И тут, после вопроса и просьбы батюшки, пришла ей в голову мысль: три монетки, что давал ей горбатый старик - не класть в общий ящик, а отложить до времени отдельно. Посмотрела она на монетки поутру следующего дня - а это козьи какашки... И понял тут отец Василий, кого и по чьей просьбе он поминает за упокой...

Время понемногу шло. Пелагея Ивановна пригласила в гости Глеба Никифоровича на чай. И хоть он упорно отказывался, особенно когда узнал, что там будет часто навещающая свою тётку красавица Алёнка - настояла на своём. Встреча состоялась, и весь красный от смущения в компании такой красавицы Глеб Никифорович попил с ними чаю, побеседовал, а в конце, поскольку стемнело, вызвался проводить Алёну до дома. Сердце его на этой дороге вырывалось из груди. Эта девушка, наряду с миловидной внешностью, была так проста и легка в общении, много знала, внимательно слушала и настолько точно излагала свои мысли, что Глеб Никифорович просто парил рядом с ней от восхищения. Проводя девушку до дома, они попрощались, и Алёна, улыбнувшись, пожелала ему счастливой обратной дороги. Он поблагодарил, даже не подозревая, насколько ему будет необходима удача на обратном пути, так как в больницу после этого врач так и не вернулся...

Глава 22 - Изба колдуна

Глеб Никифорович попал в засаду. Он и не ожидал, как из-за угла дома на него кинулся кто-то сильный и затянул его в темноту. Он ничего не помнил...

Очнулся в тёмной комнате, на полу. В печке трещал огонь, он лежал на каких-то матрацах из сена. Пахло копотью и ещё какой-то пахучей травой, которую, как ему показалось, тоже жгли. Врач с трудом оторвал мутную голову от матраца и пробовал разглядеть мерцающий полумрак впереди. В огромной тёмной комнате мерцало, лишь пламя огня печи да коптила маленькая свечка, от дрожащего света которой на потолке рисовались зловещие тени... Глеб Никифорович расслышал жуткий шёпот в углу комнаты, сопровождающийся причитаниями. Казалось, кто-то маленький, лохматый и бородатый, словно злой дух, читает заклинание...

Глеб Никифорович с трудом понимал, где он?... Сколько времени провёл?... От этих слов шептания и запаха гари и жжёной травы очень кружилась голова. Он с трудом соображал. Понимал только, что на душе мерзко и гадливо, и вокруг него происходит таинство... Какой-то мистический культ, или обряд. Вглядевшись и постепенно привыкнув к мерцающим теням в темноте, он понял, и всё вокруг свидетельствовало о том, что находился он в месте, где живёт колдун.

Глед Никифорович никак не мог вспомнить, кто он и что он здесь делает. В душе было предчувствие, что дом этот - не его, и он здесь - даже не гость... Но кто он? Как его зовут и какую роль, и миссию он выполняет в своей жизни? Что же происходит?...

Хитрый старик в углу словно почувствовал, что доктор пришёл в себя. Он коварно и зловеще поблёскивал глазками, словно чёрные угольки, в его сторону, и его страшное волосатое лицо исказила злобная улыбка. Глеб Никифорович боялся посмотреть в его глаза. Ему казалось: останови он на них взгляд - и потеряет сознание от пробирающего ужаса. Старик же периодически косился на него, продолжая растирать в ступе какой-то порошок, и бросал в огонь, выкрикивая всякий раз заклинания. Он как специально не заговаривал первым с узником, вынуждая того сказать первое слово. Но Глеб Никифорович боялся всей душой начинать с ним говорить. Ему почему-то казалось, что если он начнёт разговор первым - то окажется в полной власти старика. Оба ждали...

Мысли в голове путались, сухой язык пытался облизать пересохшие губы... Хотелось пить... И очень болела голова...

Старик как почувствовал жажду узника и, медленно вставая с низенькой табуретки, понёс ему, молча в ковше испить какое-то горячее зелье. Врач отвернулся, к стенке, не пригубив. Он почему-то ощущал свою полную беспомощность. Глеб Никифорович понимал, что уйти из этого дома он не может... И встать-то толком не может... Что происходит? Что с ним? Как будто его вяжут невидимые путы, накинутые кем-то и он не в силах их сорвать...

Входная дверь отворилась, принося к нему струю свежего морозного воздуха и всколыхнув пламя свечи. Через порог переступил какой-то высокий чёрный человек. Где он его видел?... Вошедший, не проходя в коридор, зарычал:

- Ну, скоро там? Чего ты медлишь, старый? Колдовать разучился?

Горбатый колдун подошёл в мужчине впритык, поднял на него глаза, будучи ему в пояс, и прорычал в ответ:

- А чего ты от меня хочешь? Сопротивляется твой заморыш. Крест на нём я сорвал, заклинания прочитал, чего ещё надо? Веди тогда свою белобрысую сюда, пусть старается. Не пьёт он зелье!

- Ну, так сунь силком, старый пень! Время идёт! Его ищут! С огнями, в лесу, понимаешь? Всю Нелюдимку кверх дном перелопатили, теперь по лесу рыщут. Если бы они знали, где он...

- Да не ори! Нельзя силком, магия не подействует. Условие такое, что голос его я должен услышать, тогда он будет в моей власти, и как шёлковый. Не дёргайся, его тут не быстро найдут.

- Ну, смотри, старый. Подведёшь меня, упустим врача - на лоскутки тебя порежу и воронам на заборе развешу. Не взыщи. А Селену сейчас разыщу...

Дверь захлопнулась. Глеб Никифорович слышал всё, как в полудрёме, эхом. Краем сознания он понимал, что это про него, но от усталости даже чувство страха стало притупляться. Очень хотелось спать, и узник снова погрузился в глубокий сон...

Ему снилось поле... Всё в ромашках, огромное поле, по которому он бежит навстречу маме... Огромное яркое солнце светит над ними, поют птицы...

- Мама! - кричит мальчик, - где ты была?

- Я ждала тебя, сынок.

- А где был я?

- Ты был в тёмном царстве, где много нехороших колдунов.

- А я их не испугался?

- Нет, ты молодец! - мама похвалила мальчика и взяла на руки. Как хорошо!

Он прижался к ней, и они вместе ещё немного постояли, обнявшись. И, спуская его на землю, мама сказала:

- Ничего не бойся. Тебя уже ищут. И найдут. Осталось немного...

Дверь снова распахнулась и в комнату без свежего воздуха вошла девушка. Глеб Никифорович от стука двери проснулся. Он помнил сон, и вдруг вспомнил, кто он. И знал, что мамы уже нет... Она умерла пять лет назад, просто однажды утром не проснувшись. Отца он не знал никогда. Мама говорила, что отец погиб. Но у них в семье не было даже его фотографии, поэтому, став взрослее, Глеб понял, что мама просто не хотела ему говорить, что папа их бросил... Но она воспитала его одна, и он очень её любил и был благодарен.

Из коридора, перешёптываясь со стариком, всё колдующим над котелком, в комнату вошла девушка. Глеб Никифорович усиленно вглядывался в её фигуру. В глазах у него двоилось, они слезились от резкого запах гари и жжёной травы в комнате, но он как будто узнал этот образ...

Да, это была красивая грациозная девушка с длинными пушистыми по пояс волосами и огромными жёлто-зелёными глазами... Где он её видел? Они точно пересекались, только почему -то от этих воспоминаний не тепло на душе, а мурашки по коже... Её образ был связан с чем-то таинственным, запретным и страшным... Врач вспомнил.

Он приподнялся на локти, желая присесть. Селена же стояла перед ним, рассматривая его беспомощную позы сверху вниз. Она задумчиво глядела широко раскрытыми глазами, желая встретиться с врачом взглядом. Но Глеб Никифорович был ей не рад, глазами встречаться не хотел и измученно ёрзал по подстилке, пытаясь опереться спиной о стену. Заняв положение поудобнее, от упрямо уставился на стену перед собой, игнорируя гостью. Девушка, не отрывая взгляда, быстро присела к нему и попыталась обнять одной рукой за шею, но пленник резко отдёрнул её руку. Селена вскочила и направилась к деду:

- Может, порешим его? Что сказал отец? Он совершенно не поддаётся!

Старик горящими чёрными угольками смотрел вглубь чаши с зельем, как будто что-то там высматривая. Он провёл рукой над паром, исходящим над чашей, и разочарованно прорычал:

- Ничего не вижу... Не поддаётся... Что происходит?

Девушка спросила вновь:

- Мы теряем время, понимаешь? Там наши, в лесу, отвлекают сельских, что его разыскивают с огнями. Они стреляют по нашим, понимаешь? Троих уже нет! Долго мы будем беречь этого недоноска? Ты же видишь, со мной он не хочет, пить зелье не хочет. Чего ты ждёшь, старик? Чтобы сельские пришли сюда, и нашли его? Ну! Решай же! Отдай мне его, я его растерзаю за сестру, за мать свою! Ну?

Старый горбатый колдун оценивающе прищурился, глянув на Селену, и произнёс:

- А хорошо ли старалась? Ты пойми, нам нужен ребёнок от него. Продолжение нашего дела, нашего рода. Если он не сдастся и не подчинится колдовству - не станет одним из нас - нам придётся его убить, потому как работать тайно на нас и вредить людям он откажется. Следовательно - выпускать живым его нельзя. Но его ищут, все деревни поднялись, все люди, как один - встали. И если мы его убьём - нас тоже в живых не оставят. Так напоследок надо тебе от него дитя заиметь. Пусть нас положат, мы своё пожили. Но ты - девка, молодая, уйдёшь в леса, родишь, продолжишь род...Понимаешь?

Селена снова обернулась в угол, где сидел, упрямо уставившись на стенку, молодой доктор. Она опять подошла к нему.

- Смерть захотел? - спросила Селена прямо, схватив врача за чуп. Он молчал, стараясь не смотреть ей в гипнотизирующие красивые зелёные глаза. Глеб Никифорович собрался умирать...

Вдруг окно в комнате разбилось. В него залетел камень, и все услышали крики и увидели через разбитое стекло факелы людей. Раздались выстрелы. Народ бежал к дому и что-то кричал.

- Вот видишь! Я тебе говорил! Остались ни с чем! А теперь уже поздно! Беги в погреб, там лаз, выберешься огородами! А я уж тут смерть приму... - закричал старик, но дверь в его избу вышибли и в коридор ввалились люди с огнём. Девица с рычанием бросилась в окно, ранившись об осколки стекла, а старика швырнули на пол. Герасим первым подбежал к подстилке, где свернулся калачиком доктор, освещая её факелом.

- Глеб Никифорович! Вы живы? Слава Богу! Что эти изверги с вами сделали?

Он стал поднимать врача на ноги, и тут все увидели, что на голове у него рана, и волосы слиплись от крови, измазавшей лицо и рубашку.

- Сюда! Сюда! - кричал людям Герасим. - Подхватывай! Понесли, мужики! А за этой сволочью следите! Под конвой его, уводите, и глаз с него не спускайте. Он за всё ответит.

Глава 23 - Допрос колдуна

Глеба Никифоровича на санях доставили в больницу. Пелагея Ивановна обработала и перевязала рану на голове, его уложили в отдельную палату и поехали в соседнюю область на невропатологом, чтобы тот оценил степень тяжести травмы. Новых пациентов пока не принимали: плановым говорили обождать, а экстренных так же возили в больницу соседней области.

Племянница Пелагеи Ивановны Алёна, чувствуя часть своей вины в произошедшем и испытывая симпатию к пострадавшему доктору, приходила навещать врача в палату. Она, пытаясь его отвлечь, рассказывала смешные истории из своего детства, забавные случаи во время своей учёбы. Они вместе смеялись, и казалось, что Глеб Никифорович постепенно отходил от того шока, что ему удалось пережить. Приезжий невролог не нашла серьёзных неврологический отклонений в состоянии раненого доктора, выписала некоторые лекарства и понадеялась, что и дальше всё будет хорошо.

Рана постепенно заживала, Глеб Никифорович чувствовал себя лучше с каждым днём и рвался в бой: снова осматривал в палатах больных, стал планировать операции. К нему приехал отец Василий, исповедовал и причастил врача, и очень уговаривал повременить с нагрузками, дать себе время на восстановление. Визит к доктору нанёс так же председатель, который возмущался разгулу нечистой силы в их местности, сочувствовал и обещал принять все меры, чтоб подобного беззакония больше не творилось.

Герасим с двумя добровольно вызвавшимися охотниками - Пахомом и Игнатом - втроём продолжали кружить по лесу. Они пытались выследить по свежим следам оборотней, осматривали большие норы, освещали внутренность берлог в надежде найти укрытия оборотней.

Но те как сквозь землю провалились... Троих им удалось подстрелить в день освобождения доктора. Но как только его нашли - все оборотни куда-то исчезли, словно по команде растворились в лесной глуши. Массив леса был огромен, пересекался реками, распространялся на соседние области, поэтому поиски были малоэффективны.

- Ушли они, Герасим Потапович... - говорили огорчённо мужики, - следов ведь даже нет...

- Ну как нет? Вот же - волчьи следы! - не унимался Герасим, отказываясь верить в это и прекращать поиски. Он мечтал прижать их окончательно к стенке и добить эту "гидру".

- Ну, так-то ж - волчьи... А сами же знаете, другой у них след. Крупнее...

- Ищем, мужики, ищем!- не мог сдаться Герасим. Он сердцем чувствовал: не могли они далеко уйти. Пока жив Никодим и дочь его, свирепая Селена - копия по ярости и безбашенности своего отца - не уйдёт он. Не тот характер, чтобы прятаться и отступать. Затаился где-то, упырь, и ждёт... Герасим это всей душой чувствовал, поэтому не мог прекратить поиски, дать им шанс на следующий удар. Они снова и снова колесили по лесам, изучали следы, ставили приманки, расставляли капканы. Герасим даже на свой страх и риск выходил из избы в лесу среди ночи, желая стать живой мишенью и ценой своей жизни завалить самого главного своего врага - лютого в своей ненависти и безжалостного в мести Никодима.

Но никого не было... Он даже волчий вой перестал слышать...

Нелюдимку селяне разорили до основания, перевернули в домах всё кверх дном и в итоге подожгли деревню. Сгорел в пожаре и старик Кондрат, спрятавшийся от искавших оборотней людей глубоко в печь. Его дом подожгли вместе со всеми остальными. И полыхала ночью деревня Нелюдимка, стоящая в низине и окружённая лесом, и проклинали её жители деревень, поклявшись то же самое сделать с оборотнями.

Но они как под землю спрятались... И, казалось бы, надо радоваться - но тревожно было на душе у людей. Стоял над деревнями и сёлами страх. Чувствовали они, как ненавидит их Никодим и как желает отомстить, ожидая своего часа.

Герасим решил навестить в кутузке старого горбатого колдуна - Зосиму, в доме у кого нашли измученного врача. Тот находился под стажей уже около недели и ни в чём не признавался. Утверждал, что нашёл доктора с проломленной головой, но дороге, притащил к себе домой и пытался лечить. Ни про каких оборотней знать не знает. Он ныл, кряхтел, жаловался и просил оставить его в покое. Всякий раз забивался в угол койки, на допросах всхлипывал, буравя всех своими хитрыми глазками, и жаловался на плохое здоровье.

Герасим поговорил с конвоем и пробился к хитрому колдуну. Тот сделал вид, что не узнаёт его, не помнит, и вообще слепой.

- Признавайся, собака, что знаешь? Где они? - кричал Герасим.

- Не знаю, добрый человек, о чём говоришь? Старый я, слепой... Помочь хотел, увидел на дороге...

- Что ты мне врёшь, шкура? И ты хочешь сказать, что один дотащил врача до дома? Ты? Ты что тут крутишься? А ну говори, где помощники? Я тебя тогда не пристрелил, шкура, но я сейчас это сделаю! И мне никто ничего не скажет! - кричал в сердцах Герасим.

- Что ты! Что ты, добрый человек!... -стонал, притворяясь больным и немощным, колдун, - не понимаю я...

- Не понимаешь? А кто службы за упокой заказывал, нам троим, Василий рассказывал, не ты ли? Тебя в храме видели, козьим говном расплачивался. Признавайся, а не то сейчас же пулю в лоб пущу! - наступал на него Герасим.

- Ладно, ладно... - закряхтел колдун, испугавшись кулаков у самого лица, - скажу, только завтра!

- Говори сейчас! Я тебе!- замахнулся на него Герасим.

- Завтра! Завтра! - взмолился колдун, - дай вспомнить, передохнуть. Обещаю.

Герасим сплюнул и вышел. Но на пороге, перед тем, как захлопнуть дверь, сказал:

- Завтра, если не расколешься - пристрелю, как собаку!...

Дверь захлопнулась, послышался звук засова и шаги уходящего Герасима. Колдун сполз с кровати и подошёл к маленькой форточке. Немного пошептав, он открыл её и бросил туда щепотку соли. Через какое -то время через форточку он слышал хриплое дыхание, и кто-то низко прорычал:

- Зачем звал?

- Герасим приходил. Пытал меня всё: где вы? Не знают они, что вы у меня в подполе в лазу живёте.

- И что ты?

- Я что? Я ничего не знаю... Только он убить меня завтра обещался. Ты бы сам его, того...

- Не могу я пока на него выйти. Ждём луну. Через два дня будет наше время. Завершим с доктором и дотянемся до Герасима. Ловушечка готова...

- Через два дня? Да он завтра придёт! Пристрелит меня!

- Ты что там, старый, бормочешь? Я не слышу ничего. Говори чётче. Подойди поближе к окошку.

- Я говорю: завтра...

Тут огромная волосатая лапа рывком ворвалась через форточку и схватила за бородатое лицо Зосиму. Тот опомниться не успел, как Никодим схватил его за язык и вырвал с корнем, пустив фонтан крови у колдуна горлом.

- Я тебе обещал, старый: упустишь студента - шкуру спущу?...Так что не взыщи...

Огромная мохнатая лапа с длинными когтями исчезла в форточке, а Колдун рухнул оземь в лужу крови вокруг без сознания....

Глава 24 - Разведка

Приближалось, полнолуние и Герасим предупреждал всех селян быть в эту ночь бдительными, у кого есть оружие - приготовить. И если на дороге, в хлеву, на огороде встретится упырь - палить без предупреждения. Сам же лесник с двумя охотниками занял позицию в лесу, меж двух полян. По волчьему вою, шуму, ещё, возможно, по каким - то признакам они смогут понять, где на сей раз собралась шайка обсудить свои планы.

Но своре не было нужды встречаться на поляне. И хотя им была необходима помощь и энергия Луны для общего дела, чуял сердцем Никодим, что в лес им соваться нельзя. Видел он на неделе краем глаза обоз, что петлял по лесу, с лесником и другими мужиками. И понимало сердце оборотня, что в лесу их ждёт западня...

Никодим с собратьями прятался в доме убитого им колдуна Зосимы. В погребе был подземный лаз, который шёл под огородами и выходил в заросли оврага. Оборотни часто бывали у Зосимы и до этого. Свой он был для них. Брат и сестра колдуна были изгнаны в Нелюдимку, старшего сына загрызли оборотни, так как мать успела его покрестить в детстве, младшего пристрелили в деревне. Жена от него ушла, так как надоело ей жить с колдуном, который поваживает в дом всякую нечисть и помогает оборотням во всём. Но она недолго прожила: свёл её Зосима через заговор в могилу.

Поэтому знали вурдалаки все ходы и выходы из подземного лаза. Пришлось им первые дни сидеть под землёй тихо, голодать, так как досматривали и обыскивали дом Зосимы часто. Потом окна в дом заколотили, на дверь повесили замок, и оборотни почувствовали себя вольготнее: вылезли они из-под земли, чуть отогрелись в доме. По ночам пытались охотиться на кур в курятниках, но шум поднимали дворовые собаки. Удалось спереть козу, и в день смерти Зосимы у оборотней в его доме был пир.

Никодим пытался выяснить: на каком этаже лежит доктор, выходит ли из больницы? Посылал в больницу старую бабку- оборотня Ириду. Но старуха что-то попутала и вместо разведки зашла на кухню и украла тарелку котлет. Её заметили, нагнали, котлеты отняли, но поскольку никто не признал в ней оборотня - отдали одну и выпроводили с миром. Подвела Никодима голодная старуха.

Пришлось ему засылать туда свою правую руку, свою надежду и опору, своё единственное продолжение - верную дочь Селену. Некоторые из персонала запомнили её лицо, узнал бы её и Глеб Никифорович, поэтому Селена пробралась к больнице под вечер и зайти туда даже не помышляла. Она ходила под окнами, всматриваясь в тени людей за больничными шторами и прислушиваясь к разговорам через открытые форточки в надежде услышать знакомый голос. И она узнала доктора... Он сидел в своём кабинете и рассматривал какую-то фотографию в рамочке. Он долго вертел её в руках, а потом поставил на рабочий стол. Затем Глеб Никифорович вышел, а Селена начала вглядываться в лицо на фотографии. Оно её показалось очень знакомым. Но где она его видела?

Дочь Никодима пошла мимо здания, снова пытаясь найти в окне врача. Вот, он выходит в приёмный покой. Там всего один человек. Селена стоит и принимает решение: атаковать ей сейчас или подождать более удобного случая? Конечно, отец не просил её именно расправиться с врачом, она пошла на разведку. Но как он обрадуется, когда узнает, что она прогрызла этому выскочке горло!...

Селена прижалась ухом к двери и размышляла: если ей надо принимать решение атаковать - то она сейчас должна обернуться и стать зверем. Потому как в человеческом обличье ей врача не одолеть.

Селена судорожно решала, что делать? Вдруг будет провал? Её схватят. Тогда отец останется один, она его подведёт...

Дочь Никодима судорожно принимала решение: что же делать? Какая-то неведомая сила, интуиция заставила её отбежать вглубь больничного сквера и начать шептать заговор, бросив ножи. Как только она кувыркнулась вперёд через них - упала в снег волчицей. Селена бросилась к зданию. В три прыжка она очутилась у крыльца приёмного покоя. Не рассчитав силы, волчица грубо распахнула дверь и бросилась на спину первому попавшемуся человеку, стоящему в белом халате. Это был родственник больного, пришедший его навестить, и накинувший белый халат. Он уже собирался уходить, как сзади с рёвом набросился зверь, вцепился в шею и стал вырывать кусок за куском. Мужчина закричал, потерял сознание и осел на пол. Волчица, рассмотрев, кто лежит на полу, корчась в предсмертных конвульсиях, растерялась. Она отпрянула назад, услышав топот ног за коридорной дверью, и выскочила вон. Селена неслась по заснеженной дороге изо всех сил, пролетая в темноте мимо домов и огородов, и понимая, что подвела отца. Не убила доктора, но привлекла внимание, обнаружила себя, и теперь в больнице будут их ждать...

Волчица почти добежала до оврага, где начинался лаз в погреб Зосимы, но ей не повезло: она услышала сзади выстрел и острая жгучая боль обожгла спину ... Селена взвизгнула и, перевернувшись в воздухе, рухнула в снег перед входом в лаз.

Никодим слышал выстрел. Сердце его сжалось от мрачного предчувствия. Он бросился к выходу, чтобы встретить дочь, но вовремя отшатнулся: два мужика уже волокли её за шкирку по рыхлому кровавому снегу прочь. Серая волчица просчиталась... Ей не повезло... Никодим метался по лазу, желая вырвать дочь у обидчиков, но понимал, что ей теперь не помочь, а всю стаю, он обнаружит... Умирающую дочь тащили по снегу на глазах у отца, и он ничего не смог с этим сделать...

Глава 25 - Долг Кудима

Никодим был потрясён. Он не понимал, что происходит? На глазах гибнут лучшие бойцы, его защита, опора и надежда... Как вода сквозь пальцы уходят последние шансы... Осталось ещё людям пронюхать их местонахождение - и тогда они окажутся в ловушке, где перестрелять их - плёвое дело... Никодим чутко прислушивался к звукам, доносящимся из оврага. Поняли люди, куда бежала Селена?...

Стало тихо. Он успокоился. Боль от потери в его отцовском сердце снова стала вытеснять ненависть и жажда отмщения. Никодим ещё немного побыл один и вернулся в дом Зосимы.

- Всё дрыхнешь? - спросил он кемарившего в углу Кудима.

Мысль о том, что Урия, Ирги и Селены больше нет, а этот иуда, по вине которого погибли лучшие бойцы - всё ещё жив - не давала главарю покоя.

Кудим приоткрыл глаза. Он зевнул вовсю пасть, не понимая, что от него нужно.

- Василия надо валить, - коротко отрезал главарь.

- Кому? - Кудим лениво потянулся, почёсывая грязными когтями своё набитое козьим мясом брюхо.

- Кому? Тебе! - огрызнулся Никодим, ещё более раздражаясь, смотря на вольготную позу брата.

- Так ведь все на ушах. Стреляли, слышал? Что я, один?

- Ну, возьми себе в помощники Урия... - ехидно подколол его Никодим, - или Иргу... - намекая на их смерти по его вине.

Кудим помрачнел. Он понял, что главарь шутить, не намерен, и он должен отработать должок, доказать своё право быть в стае и питаться с общего стола. Оборотень тяжело встал, посмотрел в последний раз на брата, но Никодим его опередил:

- Что бы ни случилось - сюда назад не возвращайся. Не сдавай наше место, ты понял? Приведёшь сюда селян - я тебе на входе брюхо вспорю.

Кудим молча, опустил голову и пошёл в наступающую ночь на задание. Начинала всходить Луна, обещая любую помощь и содействие. Это приободрило провинившегося брата. Он осторожно, огородами, стал пробираться до церкви, стоящей возле перекрёстка двух деревенских дорог. Служба уже закончилась, и Кудим, спрятавшись в темноте за деревья, всматривался в лица тех, кто задержался в храме. Священника не было. Вот уже и свет полностью погас, последним вышел звонарь и стал закрывать дверь. Кудим недоумевал: где священник?...

Оборотень, перебегая от дом к дому, направился к тому месту, где жил Василий. На улице было светло от Луны, и Кудим, шарахаясь при виде каждого встречного, полз на карачках и дополз до окон батюшки. Там горел свет, матушка укладывала детей спать, а Василия в доме как будто не было.

"Где он шатается?" - злился оборотень, прячась за огромной елью. В деревне потихоньку всё смолкло, во многих домах уже не было света, пошёл мягкий пушистый снег...

И вдруг недалеко от дома подъехали сани. С них слез мужчина, распрощался с возничим и направился к дому. Оборотень всматривался в темноту, и метров за тридцать он узнал в мужчине отца Василия...

Батюшка спокойно шёл по направлению к своей калитке, и как только он её отворил - путь ему преградила огромная сутулая фигура упыря. Отец Василий остановился и молча, смотрел в глаза волосатому оборотню, который скалился, втягивал ноздрями воздух и из маленьких чёрных глубоко посаженных глаз его, тонущих в шевелюре морды, почему-то текли слёзы...

- Детей и жену не трогай, - спокойно сказал священник и тут же принял смерть от вурдалака. Кудим хотел скрыться беззвучно, но на его рычание при нападении на батюшку дверь открыла жена священника. Увидев происходящее, она вскрикнула, и оборотень бросился на неё. Матушка успела забежать в сени и захлопнула дверь. Кудим рывками пытался сорвать её с петель или выдрать засов. Женщина кричала и звала на помощь. Проснулись дети, и поднялся всеобщий крик. Оборотню стало не по себе: он хотел избавиться от свидетеля, чтоб уйти незамеченным, а тут криками и шумом вышибаемой двери сам привлекает внимание.

Оборотень перескочил через забор и бросился удирать на четырёх лапах. На крик прибежали соседи, увидели бездыханное тело священника и организовали погоню. Кудим удирал в лес. Он мчался без задних ног, слыша, как вслед за ним раздаются крики людей и выстрелы в спину. Он успел скрыться в лесных зарослях и уже праздновал победу, как вдруг впопыхах наступил на что-то ледяное, острое и металлическое. Механизм сработал, пружина сжалась, и капкан с лязгом захлопнулся.

Кудим взвыл от боли, ступня в железных челюстях капкана горела, он метался по кругу, пытаясь вырваться. Но капкан был цепью закреплён за ствол толстой берёзы, поэтому зверь носился кругами, как цепной пёс на привязи, и только истошно голосил.

В этот момент его визги и скулёж услышали охотники с лесником, что патрулировали в эту ночь лесной массив между двух полян. Мужчины бросились на крики зверя и увидели, как мечется во все стороны с воем, ломая ветки и пытаясь расшатать берёзу, раненый оборотень.

Герасим подбежал, окликнул его, и выстрелил, прям посередине мелких чёрных глубоко посаженных глазок. Зверь последний раз взвыл и затих, сползая на землю по стволу "заточившей" его берёзы...

Никодим со стаей тем временем собирались нанести визит доктору. Они услышали крики людей и пальбу, увидели, как несётся во все лопатки Кудим, удирая от погони в лес, и поняли, что задачу он выполнил.

- Ну что же? Собаке - собачья смерть... - зло, ухмыльнувшись, констатировал Никодим. Стая радостно закивала в ответ. И только один главарь знал, кого он имеет в виду...

Оборотни отправились в путь...

Глава 26 - Она...

Стая вышла в ночь. Светила полная луна, но она покрывала их черные тела

с грязными взъерошенными холками бликами, как маскировочными пятнами, чтобы они не бросались в глаза на свежем белом снегу. Стая передвигалась, молча, сосредоточенно, бросками, от дома к дому, от дерева к дереву. Каждый понимал важность задания и недопустимость оплошности.

Впереди шёл Никодим. Он готов был молниеносно порвать любого, кто встретится им на пути, чтобы ни один свидетель того, что они до сих пор в деревне, не остался в живых. Стая приблизилась к больнице. Окна в здании горели лишь на первом этаже: в кабинете доктора и приёмном покое. Дверь была закрыта на мощный засов и укреплена после последнего нападения листами железа. Работал дверной звонок, в который и предполагалось звонить в случае обращения в приёмный покой. Окна первого этажа были дополнительно обрешёчены. В приёмном покое хранилась винтовка, за которую отвечал вечно пьяный сторож Демьян.

Упыри приблизились к зданию, разделились на три части с договорённостью, что одни будут отвлекать внимание на себя, имитируя нападение на больницу, другие - отражать атаку подоспевшей к больнице помощи, если такая появится, а Никодим под этим прикрытием начнёт разыскивать доктора.

Один из оборотней - хитрый и ушлый Савелий - вновь обернулся человеком и принялся звонить в приёмный покой. Он обмотал бородатую морду тряпкой, заложил за щёку ягод красной рябины и принялся стонать на пороге больницы, изображая зубную хворь.

Дверь осторожно отворили и в морду Савелию строго наставили дуло двустволки. Савелий продолжал охать и стонать, пользуясь тем, что его перемотанное лицо никто не узнаёт. Его впустили в приёмный покой, усадили в смотровую и просили подождать, так как доктор пока занят, но скоро подойдёт. Засланный казачок постанывал, держась за щёку, одновременно изучая обстановку и наблюдая за желающим вздремнуть охранником. Наконец все успокоились, дежурная медсестра приёмного покоя вышла за какой-то надобностью в коридор, а охранник, отставив ружьё к стенке, прислонился спиной к окну и стал кемарить.

Этим затишьем и воспользовался Савелий: он незаметно подкрался к охраннику, взял ружьё и побежал в коридор приёмного покоя открывать входную дверь. Когда засов заскрипел, охранник проснулся, но было уже слишком поздно...

В больницу с ликующим визгом ворвалась ватага бандитов в звериных шкурах. Они тут же сшибли с ног растерявшегося охранника, и один из оборотней откусил ему полголовы. Все рванули в больничный коридор, Никодим же бросился в кабинет к доктору, но врача там не было...

Он хотел было метнуться назад, за всеми, чтобы найти его в палатах, но, уже выбегая из кабинета, вдруг взглядом зацепил фотографию в рамке на столе какой-то миловидной женщины. Никодим повернул голову назад, с удивление, рассматривая фото...

Он слышал крики и шум наверху, но был словно загипнотизирован этой фотографией... В памяти его встал образ этой миловидной женщины, о встрече в своей жизни с которой он не рассказывал никому... Ибо считал это своим главным жизненным проигрышем...

Вспомнил Никодим свою первую жену... Людмилу ... Очень симпатичную скромную женщину, которую он завоёвывал, когда гостил по молодости в городе, у своего дяди. Никодим покорила она красотой и сдержанностью. Он ухаживал, дарил цветы, и завоевал сердце недоступной красавицы.

Когда они поженились, хотел муж вернуться в родное село, но городская жительница Людмила не желала покидать родные места, не хотела оставлять больных родителей. Никодим согласился немного подождать с переездом. Тем более что жена была уже беременна, и рожать было решено в городе.

Первое время он сдерживался и не проявлял в полной мере своего властного и жестокого характера. Когда же супруга забеременела, он подумал, что никуда она от него не денется, и Людмила тогда открыла для себя его новые, страшные черты, такие, как злобность и мстительность. После нескольких случаев она по-новому посмотрела на своего мужа и вдруг поняла, какой перед ней страшный и опасный человек.

Когда Никодим уехал на время в село - Людмила сбежала от него в неизвестном направлении... Вернувшийся муж рвал и метал, но дверь ему родители жены не открывали, и где Людмила - не поясняли. Он долго ходил по знакомым, разыскивая жену, но женщина, словно под землю провалилась. Почувствовав себя осмеянным и обманутым, Никодим злой, как чёрт, вернулся в родную деревню к тётке, а про первую жену сказал, что и не женат был вовсе, и не пришлась она ему по душе. Так про неё постепенно и забыли.

Услышал он через год, что родился у него сын. Хотел встретиться и взглянуть на него, но когда узнал, что успела его крестить - передумал. И имени ребёнка не спрашивал. И было всё это - двадцать семь лет назад... Сколько же лет этому заморышу? Почему он хранит у себя на столе эту фотографию?...

Никодим стоял в раздумьях. Сверху слышался вой, крик, звон разбитого стекла, и он услышал, как кто-то бежит к кабинету... Главарь приготовился к броску. В двери ворвался запыхавшийся Глеб Никифорович, стремящийся достать ещё одну, личную винтовку из-под своей кровати. Никодим ловким движением огромных мощных лап взял врача за грудки и притянул к своей удивлённой морде.

Он разглядывал его, всматриваясь в черты лица... Потом, кивнув головой на фото в рамке на столе, прорычал:

- Кто это?

Глеб Никифорович, не отрывая глаз от чудовища, в чьих лапах сейчас находилась его жизнь, сказал:

- Мама...

Никодим вдруг опустил его на пол, подошел к столу и ещё раз взглянул на внимательно, смотрящую на него с фото миловидную женщину. Он вышел в коридор приёмного покоя и раздался страшный рык, заглушивший весь шум в больнице. На этот призыв сверху посыпались отведшие душу издевательствами и разрушениями оборотни. Они прискакали, высунув языки и тяжело дыша, ожидая от него нового приказания. Он мрачно и задумчиво произнёс:

- Уходим... К леснику...

Стая послушно выскочила вон...

Глава 27 - Месть леснику

Стая быстро бежала в лес. Они торопились, так как дел сегодня в деревне наделали немало, скоро люди узнают и про погром в больнице, и это значит, что времени воспользоваться шансом, предоставленным им покровительницей матерью-Луной, у них осталось не много...

Никодим бежал молча. Стая, не осмелившаяся ему перечить в больнице, бежала сзади и недоумевала. "Как он оставил в живых врача? Ведь сколько раз сам говорил, что это - самый главный их враг, потому что его полюбили люди, ему поверили, и он способен их объединить и повести за собой... Они так рисковали, а он, просто держа его в руках - отпустил..."

Никодим марш-броском преодолел огромное расстояние вместе со стаей. И добежав до леса, он почувствовал, что должен с ними объясниться. Он должен дать понять своим бессменным и отважным воинам, что отказ убивать врача - это не его прихоть, ради которой он мог бы пожертвовать жизнями своих бойцов. Стая чёрным вихрем влетела в лес, скрывшись от человеческих глаз среди могучих дубов, елей и сосен, и вожак остановился.

- Воины мои! - воззвал он, обратившись к стае, ожидающей его слово, - Верные мои! Проверенные в схватках и сражениях неистовые бойцы!

Никодим перевёл дух, соображая, как им подать информацию дальше. Стая притихла, с интересом слушая.

- Сколько раз я говорил вам, как дорожу каждой вашей жизнью! Как благодарен я вам за самоотверженное служение нашему общему делу! У меня нет слов, как я ценю вашу поддержку и верность!

Оборотни изумились. Никогда они не слышали от Никодима таких речей... Он всегда был немногословен и строг, а чаще - груб. Но действительно, жизнями их никогда не рисковал без резона, всё выверял и просчитывал, в этом его упрекнуть было нельзя. Но почему, же сейчас говорит он им такие возвышенные речи?...

Оборотни не понимали, что Никодим прощается с ними...

Он отдавал себе отчёт и остро осознавал, что сегодня будет последний бой, решающая битва, где возможно, оставят жизни они все... Никто не выберется, не уйдёт... Силы очень не равны, в лесу не безопасно, он своей волчьей душой чувствовал, что какую-то засаду люди им приготовили...

И он скорбел всем сердцем, чувствуя, что видит их в последний раз...

- Знайте, сильные мои, не потому я пожалел этого хлюпика, что предал вас и наше дело. Нет! Вы ничего не знали о том, да и я не догадывался! Но есть у нас шанс продолжить наш род. Я сейчас вам ни о чём не буду говорить. Не время. Но поверьте мне, вы, же меня знаете! Когда я обманывал или предавал вас?

Оборотни оторопели. Они видели, что главарь и их предводитель очень взволнован и поняли серьёзность момента. Он настраивал их на решающую битву. Он их воодушевлял и верил в них... Все стояли, как один, смотрели на него и ждали команды.

- Вперёд, мои бойцы! Ни о чём не жалейте! Вы - выше этого!

Все рванули вперёд, прорываясь сквозь буреломы и ветви. Бежать проторенными тропами Никодим опасался. Именно там их и ждали, именно там и были расставлены ловушки...

Вскоре стая заметила людей... Отдельные вооружённые группы по трое человек то тут, то там мелькали тёмными тенями. Оборотни разделились. Начался бой!

Выстрелы, крики, вой, рычание , визг и лязг срабатывания челюстей капканов - всё смешалось в эту ночь в лесу, что окружал их последний оплот, их пристанище - сожжённую деревню прирождённых убийц и чудовищ - Нелюдимовку. Все сражались за своё место под солнцем и этой Луной. Никто не хотел уходить, и люди, и оборотни выбрали кровавый бой.

Никодим, уворачиваясь за стволами деревьев от свистящих и пролетающих мимо него пуль и рикошетов, пытался в общей сражающейся массе вычислить фигуру лесника. Ему не жаль было умереть. Но ему жаль было уйти сегодня в мир иной, не прихватив с собой своего заклятого, главного врага, убийцу многих его сродников и "однополчан" - Герасима.

Наконец он распознал его. Лесник забился в глухую чащу и отбивался от двух оборотней, которые наступали на него с разных сторон, прячась за стволами деревьев и постепенно приближаясь. Пули заканчивались, но перезарядку тоже требовалось время, поэтому ситуация для оборотней представлялась весьма благополучной.

Но Никодим захотел лично разобраться со своим врагом. Один на один. Он захотел показать ему силу оборотня, унизить его и отомстить за всё.

Главарь завыл, затем рыкнул, и бойцы понимающе отступили, удаляясь туда, где шло основное сражение. Никодим же, спрятавшись за толстый ствол, спросил:

- Герасим, слышишь ли меня?

Лесник сплюнул, быстро перезаряжая винтовку. Ему было не до разговоров, он хотел поскорее расправиться с этой лесной нечистью, и понимал, что главный оборотень просто заговаривает ему зубы. Лесник щёлкнул затвором и стал прицеливаться, ожидая, когда главарь покажется из-за ствола.

- А, знаешь ли, что дружок твой, Глебушка, там же, где и Васенька?... - хрипло засмеялся из-за дерева Никодим.

От этой новости Герасим на мгновение опустил ружьё. Этим и воспользовался оборотень, мгновенно выпрыгнув из-за засады и набросившись на огорчённого лесника. Он выбил ствол из рук Герасима и отшвырнул его метров на десять. Лесник упал на снег без сознания.

Вожак медленно подходил к нему, представляя, как сейчас прокусит ему череп. Перед его глазами вставали тени всех тех, кого он потерял по вине лежащего сейчас без чувств мужчины. Оборотень засмеялся, увидев, как немощен и беспомощен его главный враг. Он зарычал и набросился на Герасима.

Но в эту минуту Герасим открыл глаза и успел выставить правую руку, в которую вцепился зверь, желающий прокусит ему череп. Со стороны опушки снова раздались выстрелы, и разрывающий руку Герасима Никодим понял, что люди приближаются к нему.

Он снова, в последний раз, набросился на своего врага, который защищался другой рукой. Пули свистели совсем рядом, и у Никодима сработал инстинкт самосохранения. Выстрелы гнали его, заставляя отцепиться от сопротивляющейся жертвы. Оборотень вскочил, последний раз взглянув в глаза истекающему кровью леснику, и бросился бежать.

Он убегал, зная, что сделал всё, что мог. Что отдал все свои силы, не о чём не жалел. Он должен был уйти, чтобы возродить их великое дела борьбы с людьми и Богом. Никодим знал, что вернётся...

Эпилог

Никодим покинул лес... Ушёл, не оборачиваясь, никого не дожидаясь. Еще долго за спиной он слышал выстрелы и понимал, что битва продолжалась. Он не осудил бы никого, кто покинул то кровавое поле боя. Но его бойцы, увлечённые битвой, решили остаться до конца.

Никодим пришёл в потаённое место и воем призвал к себе спрятавшихся под поваленным дубом в сторонке двух волчат Кудима... Они, испуганные и чумазые, подбежали к нему. Главарь погладил их по голове и мысленно произнёс:

"Ваш отец заслужил прощение. И я буду заботиться о вас и выращу из вас прекрасных бойцов."

Все трое уходили в рассвет вглубь лесов, не доступных охотникам их края. Никодим решил заботиться о племянниках, обучить их всему и подождать, когда те подрастут и выберут себе жён. Вот тогда он восстановит племя, снова соберёт стаю и станет наводить ужас на окрестности. Но сейчас - нужен перерыв... Нужно время, чтобы залатать его душевные раны... Время даст ему силы собраться для нового броска. Никодима больше в деревне не видели...

К утру закончился бой. Сельские мужики, участвующие в этой мясорубке, погружали в сани тела погибших селян. Некоторых удалось вынести с поля боя в момент сражения. Среди них был и Герасим. Никодим отгрыз ему правую руку по локоть, и сильно покалечил левую. Его, в болевом шоке и при сильной кровопотере доставили в разорённую этой ночью больницу, где были свои жертвы. Глеб Никифорович спасал больных, как мог. Многих пришлось заново оперировать, ушивать рваные и скальпированные раны от зубов и когтей ночных монстров. Кого-то спасти не удалось... Герасима вовремя прооперировали и положили в переполненную реанимацию.

Люди находились в шоке. К утру воевавшие пересчитали трупы расстрелянных оборотней, половина из которых угодила в лесные капканы, и поняли, что уничтожить удалось почти всех. Всех, кроме Никодима...

Коварный вождь сбежал, следовательно, может снова начать мстить. Но людям было не до этого. Они с трудом приходили в себя после ночной резни и поклялись никогда больше в своей местности не допустить такого явления. Было принято решение, в память об отце Василии - обязательно крестить всех детишек деревнях в течение месяца отроду, и не оставлять в живых любого, кто захочет стать оборотнем.

Отца Василия похоронили. Матушка с детьми уехала жить в далёкий монастырь, чтобы забыть тот страх, который она с ребятишками натерпелась. Окна и двери попросила забить до времени досками и оставить так. А если приедет в их деревню другой батюшка - пусть живёт в их доме. Ей уже ничего не надо....

Герасим поправился. Глеб Никифорович сделал невозможное и собрал ему из кровавых кусочков на кожных лоскутках и переломанных косточек кисть на левой руке, которая с трудом сжимала пальцы в кулак. Правую руку спасти не удалось, она была ампутирована по верхнюю треть плеча.

Герасим переехал жить в деревню, в дом матери, из своей сторожки в лесу. Люди его не забывали, всячески помогали в быту и по хозяйству. Он тосковал по лесу и всякий раз в разговоре с Глебом Никифоровичем шутливо просил его привести из города такой протез на правую руку, чтоб он смог достойно встретить Никодима, если тот вдруг сунется, и пустить ему наконец пулю в лоб. Глеб Никифорович уверял его, что он с Никодимом и без протеза справится, одной левой...

В деревню приехал новый батюшка. Поселили его, ка и условились, в доме отца Василия... Снова начались службы, люди присмотрелись к молодому священнику и поняли, что этот человек очень усердный, серьёзный, старательный, и приехал к ним, скорее всего, надолго. Молодой батюшка им понравился, и они этим немного утешились после смерти отца Василия...

Глеб Никифорович после своего выздоровления сделал предложение Алене, и они поженились. Пелагея Ивановна была на свадьбе посажённой матерью со стороны жениха и очень волновалась. Но свадьба прошла хорошо, молодожёнов все поздравляли и желали счастья. Глеб Никифорович переехал жить в дом к жене, но по прежнему большей частью ночевал в больнице, на своём посту...

Алёна отучилась на курсах медсестёр и решила помогать мужу во всём, работая с ним в одной больнице. После погрома здание было снова восстановлено, все внутренние двери в больнице укреплены засовами, дополнительно обрешёчены окна второго этажа. Все какое-то время ожидали возвращения главного оборотня, но Никодима след простыл...

И всё снова стало размеренно и спокойно. И зажили селяне прежней жизнью, постепенно забывая о том страхе, в котором их держали отступившие от Бога оборотни двадцать лет... Стали снова гулять по вечерам, не боясь встретить за углом в темноте образину зверя. Начали ходить в лес за грибами, возвращаясь затемно. Селяне наконец-то узнали спокойную жизнь...

Но не дремал в это время Никодим и был все, же в селе тайный предатель, сочувствующий поверженным оборотням. Он и сообщил непримиримому бойцу, ждущему отмщения в лесах, далеко от родных мест, о том, что родилась у Глеба с Алёною двойня: мальчик и девочка. Родители очень радовались и назвали сына Тихомиром, а дочь - Радою.

И вернулся Никодим, чтоб похитить одного ребёнка. Он так говорил в душе себе:

"Я всю жизнь мечтал о сыне. Но у меня его отняли, и сделали моим врагом. Так вот я отниму теперь у него его сына, и сделаю ему лютым врагом. Чтобы понял, что чувствует отец, когда борется со своим ребёнком."

И вынес предатель под покровом ночи сына врача ждущему у дверей больницы Никодиму, специально устроившись в эту больницу накануне. И принял оборотень внука из его рук.

- Как назвали? - прорычал он.

- Тихомир, вроде...

- Крещён?

- Да нет, ещё не успели... После выписки хотели.

- Значит так и будет Тихомиром. И отомстит своему отцу за меня...

И унёс Никодим в одну из лунных ночей этого ребёнка. И никто не видел, как стремительно мчался чёрный огромный зверь через поля под укрытие леса, держа в зубах запеленгованного младенца.

И когда выяснили в больнице, что произошло - обнаружился и человек, помогающий Никодиму. Он долго отпирался, но когда ему пригрозили расправой на месте - признался, куда делся сын доктора...

И узнал Глеб Никифорович, что Никодим - родной отец ему, поклявшийся забрать внука себе, на воспитание. Долго горевали родители о Тихомире, но приснился как-то в полнолуние врачу сон, что сидит его сынок в какой-то избушке в лесу и играет еловыми шишками. Накормлен, жив и здоров, резвится ребёнок в окружении каких-то волчат...

Проснулся отец с болью в сердце, полежал, потом подумал:

"Ну, самое главное - ты жив, сынок. А с остальным мы справимся и обязательно с тобой ещё встретимся"...