Деревенский сыщик, Семка-колдун.

Глава 1

Действующие лица:

Семен Ульянович Холмов — крепостной крестьянин, непризнанный сыщик

Даниил Христофорович Ватт — мелкопоместный дворянин

Мария Модестовна Ватт — супруга Даниила Христофоровича

Ирэна Адлерова — дама нетяжелого поведения

Михаил Ульянович Холмов (Холмович) — богатый помещик

Дмитрий Мортиров (он же граф-де Морти, он же Мориарти, он же султан Мори, а Рти) — обедневший граф, мошенник

Григорий Григорьевич Леонидов-Страдный — предводитель дворянства в городе Долгие Булки

Орест Чурославович Манусенов — столичный мот, сплетник, развратник.

Маргарита Леонидовна Хадонова — подруга Марии Модестовны

Мирослава Хуперович — горничная Марии Модестовны.

______________________________________________________________________________

Под незабудковым небом, немного белесым от необычной жаркой погоды, установившейся в конце лета, раскинулось золотистое море пшеницы, Даниил Христофорович Ватт, одетый в чусовый костюм светло-серого оттенка, соломенную шляпу и английские ботинки, мелкопоместный дворянин из русской ветви знаменитой немецкой фамилии Ваттов — правил молодой трехлетней кобылкой, купленной у дворянина Д, светло-гнедой масти с соломенного цвета гривой, хвостом и белыми пятнами на передних ногах. Кобылка эта была запряжена в темно-зеленый тарантас и легко влекла его по раскисшей от недавнего дождя дороге.

Вдруг вдалеке показалась высокая фигура. Даниил Христофорович подстегнул кобылку. Прохожий этот шел весьма странно — то он резко наклонялся к меже и внимательно разглядывал невидимый взору Даниила Христофоровича стебелек, то начинал бежать, то вдруг застывал неподвижно. Тарантас, почти что, догнал путника, и Даниил Христофорович смог разглядеть эту странную фигуру. Это был молодой высокий мужчина в серой льняной рубашке, подвязанной обрывком пеньковой веревки, черные плисовые штаны, которые в лучшие времена украшали ноги гипотетического приказчика в городском магазине и разбитые сапоги, отданные, видимо из жалости. На черных кудрях незнакомца не было ни шляпы, ни картуза. Веселый ветерок, шевеливший колосья пшеницы, весело играл с кудрями незнакомца. Лицо мужчины было не похожим на среднего крестьянина, а напоминало древнегреческих героев на копиях картин, висевших в доме Даниила Христофоровича.

— Любезнейший, — но тут колесо тарантаса провалилось в выбоину, окатив путника в головы до ног жирной черной грязью. Но мужчину это не смутило, наоборот, он принялся с живейшим вниманием осматривать грязь, тарантас и лошадь. Кобылка стояла смирно, изредка пофыркивая, пока это странный тип рассматривал её ноги.

— Кобыла. Трехлетка. Могу предположить, что она вам вышла дешевле, поскольку полукровка. Советую свести к ветеринару, ибо в левой ноге намечается свищ. Тарантас нуждается в починке, треснутая рессора, в одном колесе не хватает втулки, — всю эту, несколько бессвязную, речь незнакомец произнес быстро, устремив на Даниила Христофоровича свои ясные серые глаза. И тут Даниил Христофорович признал в этом замызганном человеке свою недавнюю покупку — Семку-колдуна, или по метрике — Семена Ульяновича Холмова. Его уступил за бесценок помещик из Белгравки Михаил Ульянович Холмович. Даниил Христофорович купил его совсем недавно, но в Бейкеровке его уже все боялись. Часть деревни считала его колдуном, а вторая — юродивым. Странность заключалось в том, что Семен умудрялся находить все, что теряли деревенские жители — от гребней и монет, до телят и кур.

***

— Liebe Maria, ich habe heute ging in die Stadt und auf dem Rückweg traf meine letzten Kauf. (Дорогая Мария, я сегодня ездил в город, а на обратном пути встретил мою недавнюю покупку).

— Ja, Liebherr Daniel, du meinst, die dem seligen? (Да, милый Даниил, ты имеешь в виду того блаженного?)

— Да, Семен — колдун. Он шел по меже и, похоже, даже не заметил моего приближения. Надо его наказать…

— Нет, Дени. Это божий человек, — остановила его хорошенькая белокурая женщина, одетая в белое домашнее платье и отзывающаяся на имя Мария Модестовна Ватт, ибо это была супруга его.

Глава 2

— Любезная Мария Модестовна, что-то ты невесела, друг мой, — сказал за чашкой утреннего чая, вкушаемого по обыкновению на летней веранде, Даниил Христофорович.

— Милый друг, я в грустях, — ответила Мария Модестовна, отпивая из тонкой фарфоровой чашки цветочный чай, — почему в такие пригожие дни нам бы не пригласить наших друзей из города на пикник?

— Вы правы, любезный друг мой, — Даниил Христофорович потянулся за сдобным пышным печением, которые превосходно пекла кухарка, — назначайте день, моя добрая Мария Модестовна.

***

В один из пригожих августовских дней в дубовую рощу около Бейкеровки съехалось много господ из города Долгие Булки и близлежащих деревень. Присутствовали Даниил Христофорович Ватт с супругой Марией Модестовной, Михаил Ульянович Холмов — помещик из Белгравки, Григорий Григорьевич Леонидов-Страдный — предводитель местного дворянства и полицеймейстер, и подруга Марии Модестовны — Маргарита Леонидовна Хадонова, мелкопоместная помещица из маленькой деревеньки Баскервилки. Также обещали подъехать итальянский граф де Морти со своей невестой Ирэн и некий Орест Чурославович Манусенов, про которого ходили туманные слухи.

День обещал быть отменным; немолчное гудение насекомых в теплом мареве испарений, подымающихся с влажной земли, предвещало скорую грозу, но на чистом белесом небе не было и тени от облаков. Хлеба стояли, поникнув головой. Часть из них была уже сжата и сметена в стога, часть стояла, осыпая тяжелое ядреное зерно. Под тенью вековых дубов было прохладно. Под большим вековым дубом, верхушка которого была расщеплена ударом молнии, стояли разноцветные тарантасы; мерно хрумкали лошади, позвякивая удилами.

Господа расположились на чудеснейшей опушке леса. Дамы в легких платьях под кружевными зонтиками сидели на складных парусиновых стульях и принимали тоненькие тарелочки с едой, которые им протягивали галантные джентльмены. Солнце припекало. Дамы разговаривали, мужчины отошли к краю поля и принялись обсуждать цены на хлеб.

— Душенька! — воскликнула Маргарита Леонидовна, — вы в своей глуши совсем одичали! Как, вы не знаете о графе? Он такой душка. Элегантен, учтив, изыскан, великолепно говорит на шести языках!

— Господь с вами, — ответила на это Мария Модестовна, — если он так умен, как вы говорите, что он забыл в нашей глуши?

— Ах, дорогая, совершенно невообразимая история! — Маргарита Леонидовна сделала большие глаза, — оказывается, его мать была из этих мест. Её отец, обедневший граф, проиграл дочь в карты, и бедняжке пришлось бежать.

— Боже, какие ужасы! — побледнела Мария Модестовна.

— Уважаемый Даниил Христофорович, как вы полагаете, цены на хлеб в этом году вырастут? — спросил предводитель дворянства, срывая колосок и начиная шелушить ядреное зерно.

— Думаю, нет. Хлеба уродилась вдоволь, но если мы будем продавать его, то прибыль будет.

— А как вам ваша новая покупка? — вмешался высокий человек с легкой залысиной и тщательно выбритый. Он был одет в коричневый английский охотничий костюм и полосатые гетры.

— Вы о кобыле или об том юродивом? — на Данииле Христофоровиче сегодня был легкий голубой парусиновый костюм, картуз и сапоги гармошка.

— К черту кобылу! — нервно воскликнул человек в охотничьем костюме, а был это Михаил Ульянович Холмов — помещик из Белгравки, — я говорю о юродивом!

— Ах, он… Ну, Семен, несмотря на его некоторую странность, не причиняет никакого беспокойства, — ответил Даниил Христофорович.

Но тут, прерывая разговор, хлынул дождь из, подкравшейся незаметно, большой синей тучи, которая постепенно отвоевывала свое место на небе, затягивая солнце в свою ненасытную пучину. Загрохотал гром, сверкнула молния. Раздалось испуганное ржание лошадей. Зашуршали капли, сбегая по дубовым листьям.

— Боже! — воскликнули дамы.

— Черт подери! — сказали мужчины, быстро разбирая тарантасы.

— Пойдемте к нам! — весело крикнул Даниил Христофорович своим гостям, направляя тарантас на дорогу.

Первый натиск дождя прекратился, но черные клубящиеся тучи, громыхание грома и извилистые молнии показывали, что настоящая долгосрочная гроза на подходе. И действительно, когда все ступили на летнюю террасу дома супругов Ватт, хлынул крупный и веселый дождь. Он быстро превратил песчаную дорожку рядом с домом в белую реку с пузырьками.

— Прошу в дом! — сказала Мария Модестовна.

Гости прошли вовнутрь. Там их ждал скромный, но сытный стол, коими всегда славились мелкопоместные дворяне российской глубинки. Гости расселись. Вдруг послышались плеск и чмоканье копыт об размякшую землю, и спустя тридцать минут в дом вошли граф в черном кожаном костюме для верховой езды и с ними молодая девушка в черной бархатной амазонке.

— Граф?! — немного удивленно сказал Григорий Григорьевич, статный мужчина средних лет с легкой сединой в волосах, — мы полагали, что в дождь вы не поедете?

— Полноте, уважаемый, — граф, невысокий человек с прилизанными черными волосами и пустым взглядом, огляделся по сторонам.

— Я полагаю, вы — хозяйка дома?! — подошел к Марии Модестовне и поцеловал ей ручку.

— Вы угадали, граф, — Мария Модестовна залилась краской смущения.

— Уважаемая, Маргарита Леонидовна, — граф тоже поцеловал её руку, потом сказал, — разрешите представиться — граф де Морти и моя невеста — Ирэн.

Ирэн была далеко не красавица, тоненькая, черноволосая. Она сидела на стуле и смотрела на присутствующих с легкой насмешливой улыбкой.

— А Орест Чурославович? — спросил Михаил Ульянович.

— Увы, у него разыгрался ревматизм, — ответил граф, — весьма прискорбно.

Гости разошлись далеко за полночь; дождь прекратился, и умытая чистая земля дышала спокойно и уверенно. Когда все покинули гостеприимный дом Ваттов, Даниил Христофорович, пожелав супруге своей спокойной ночи, пошел к себе в кабинет, чтобы понюхать табачку на сон грядущий. Но, открыв нижний ящик письменного стола, обнаружил, что алмазная табакерка в виде собачьей головы, инкрустированная бриллиантами, доставшаяся Даниилу Христофоровичу от прадеда, исчезла.

Глава 3

Даниил Христофорович был человек мягкого характера и никогда не бил своих крепостных, но пропажа столь ценной и важной вещи превратили его в сущего зверя. С поздней ночи до двенадцати часов пополудни дом был наполнен суматохой. Вся челядь сбилась с ног, разыскивая утерянную вещь, но, несмотря на то, что все до последней тряпочки в доме было тщательно обыскано и проверено; вековые сундуки, коих в доме было великое множество, были перебраны, табакерка не находилась.

В час дня Мария Модестовна прилегла на супружескую кровать темного резного дуба, с белоснежными перинами самого легкого и нежного пуха, обшитых по краям костромским кружевом, благодаря прачкам всегда белых и накрахмаленных, с страшнейшей мигренью, но прежде чем лечь, Мария Модестовна сказала своему любезному супругу:

— Милый Дени, ты говорил, что этот юродивый, Семен Колдун, умеет находить разные вещи? Так почему бы тебе не вызвать его, чтобы он принял участие в поиске?

— Ты совершенно права, любезный друг мой, Мария Модестовна, — ответил на это Даниил Христофорович и пожелал супруге своей приятного отдыха; сам же вызвал лакея и велел ему привести в дом Семена Колдуна.

После трех часов дня, когда, все растревоженное внезапной пропажей, население дома угомонилось и расползлось по тенистым местам, ища укрытия от августовского солнца; сыто гудели шмели, кружа около цветов в саду; две дворовые собаки — черная в серую подпалину и рыжая с черной мордой и одним белым ухом — лениво лежали по перевернутой телегой и зевали, Даниил Христофорович успел отдохнуть и принять ванну, сию роскошь привезли из Москвы, и Даниил Христофорович по праву гордился этим. Даниил Христофорович расслабленно сидел в кресле на веранде в расстегнутой белой сорочке, холщовых серых штанах и домашнем стеганом халате и лениво размышлял про полуденный чай, как вдруг около террасы появился запыхавшийся лакей. Сзади него шел Семка Колдун в черной рубашке, плисовых штанах и разбитых сапогах, с удивленным и радостным видом оглядывающий господский дом. Даниил Христофорович отпустил лакея и подозвал к себе Семена.

— Поди-ка сюда, Семен. Говорят, что ты можешь найти любую вещь?

— Да, — односложно ответил Семен. В его взгляде не было подобострастия и раболепия. Он стоял прямо, держал себя степенно и с достоинством.

— У меня пропал очень ценная вещь, — Даниил Христофорович внимательно взглянул на Семена, тот продолжал смотреть прямо, — если ты найдешь её, то я щедро награжу тебя…

— Как выглядела пропавшая вещь? — Семен перешел прямо к делу, проигнорировав слова Даниила Христофоровича.

— Это была алмазная табакерка в виде собачьей головы, инструктированная бриллиантами.

— Я могу видеть место происшествия?

— Почему бы и нет.

Даниил Христофорович провел своего необычного гостя в кабинет и остался там; не то что бы он боялся, что юродивый что-нибудь сопрет, но как говорится — береженого бог бережет. Семен внимательно осмотрел кабинет Даниила Христофоровича. Эта была небольшая прямоугольная комната, в одной стене которой было большое венецианское окно с маленькой цветной мозаикой поверху, через которую сейчас проникали лучи солнца, образовывая на полу цветные пятна. Вторую стену занимал гигантский камин, устроенный по западному образцу, с колесником, кочергами и подставкой для дров, но внутренности камина блестели, ибо по причине жаркого лета, его не топили. На каминной полке стояли бюст Наполеона, небольшая миниатюра кисти Кипренского, изображающая Марию Модестовну и подставка под янтарную трубку, подаренную Даниилу Христофоровичу в далекие времена его молодости одним старым другом. На противоположной стене стоял громадный книжный шкаф темного дуба, ибо любил Даниил Христофорович массивные и долговечные вещи; а этот шкаф он приобрёл у старьевщика за смехотворную сумму, которую, впрочем, он уже и не помнил. Шкаф сам был вещью примечательной и необычной, чувствовалось, что делал его мастер своего дела — дверцы украшены деревянной резьбой, доставлявшей немало хлопот служанкам, которые никак не могли стереть пыль из-за обилия мелких резных деталей. Но внутри шкаф был наполовину пуст. На полках его тут и там стояли в беспорядке книги по сельскому хозяйству, ибо Даниил Христофорович мнил себя великим агрономом и выписывал книги из-за границы, но самым ценным предметом в шкафу была старая с деревянным переплетом и маленьким замочком готическая библия на немецком языке. Даниил Христофорович гордился этой библией, но никому не показывал. Посередине комнаты стоял массивный стол темной сосны на резных ножках, рядом уютное кресло немецкой работы, обитое тёмно-вишнёвым однотонным плюшем, местами вытертым. На столе стояла бронзовая чернильница в виде чертенка, очиненные перья, промокашка…

— Кроме табакерки, у вас еще кое-что пропало, — вдруг сказал Семен.

— Что? — вздрогнул Даниил Христофорович.

— У вас на столе лежал большой прямоугольный предмет, возможно, серебряный, — спокойно сказал Семен, — а над каминной доской висела маленькая картина, на обоях остался светлый след.

Даниил Христофорович повернулся и уставился на стену. Он мучительно вспоминал, что же там висело, ибо есть такие вещи, к которым просто привыкаешь и уже не обращаешь внимания. Потом он вспомнил — там был маленький пейзаж Каруса, правда основательно засиженный русскими мухами, выражавшими презрение к творчеству немецкого художника. А на столе — пресс-папье.

— Боже мой! — Даниил Христофорович понял, что в его доме совершена покража. А тонкие длинные пальцы Семена Колдуна уже порхали над ящиками стола. Даниил Христофорович поймал себя на мысли, что ему нравятся пальцы Семена колдуна, да и сам Семен тоже, что-то было в нем такое, что не казался он неотесанной деревенщиной. Пальцы длинные аристократические, правильный овал лица, поведение степенное, полное собственного достоинства. Даниил Христофорович уже на стадии покупки заподозрил что-то неладное, и та поспешность, с которой Михаил Ульянович Холмов избавлялся от Семена и одинаковость фамилий, убедили Даниила Христофоровича, что перед ним братья. Один был зачат, вероятнее всего, служанкой или красивой крестьянкой, на которую положил взгляд покойный отец Михаила Ульяновича, а второй был законным. Поразмышляв, Даниил Христофорович пришел к ошеломившему его выводу, что именно Семен был законным сыном покойного Холмова, ибо в нем сочетался врожденный аристократизм и простота, а Михаил Ульянович выглядел обычным тюфяком, коих так много в средней полосе.

— Воров было двое, — Семен оторвался из изучения замка, — замок вскрыт металлической шпилькой с россыпью маленьких камней, ибо остались царапины.

Даниил Христофорович удивленно уставился на Семена Колдуна.

Глава 4

Даниил Христофорович был на грани бешенства. Немцы всегда были практичной нацией, но бешеный нрав Даниилу Христофоровичу достался от любезной матушки, коя славилась своими необузданными и дикими выходками, при которых челядь забивалась по углам поместья. Даниил Христофорович прекрасно помнил эти яростные и внезапные вспышки гнева у бедной матери своей, которые, в конце концов, и загнали её в психиатрическую клинику, а потом на кладбище. Побагровевши так, что ворот рубашки стал казаться ему тесным, Даниил Христофорович дал волю своему гневу:

— У меня в доме совершена покража!!! Да как они посмели?! И кто это мог совершить?! Залезть ко мне в дом?! И украсть самое ценное?! Память о моих предках?! Вот выясню, кто это сделал — в Сибирь сошлю или на каторгу!!! А то и накажу и в солдаты отправлю!!!

Семен уже закончил изучать замок и стоял около двери, спокойно и расслабленно наблюдая за бушующим Даниилом Христофоровичем. Когда лик хозяина пропавших вещей стал красен и гневлив, Семен негромко сказал:

— Покражу совершили люди вашего круга, ибо деревенские как и дворовые металлические шпильки не носят.

— О чем вы это говорите, милостивый сударь? — слова крепостного подействовали на Даниила Христофоровича как ушат холодной воды, и он, внезапно успокоившись, позабыл, что говорит с крепостным.

— Преступление совершили люди вашего круга, — спокойно повторил Семен, устремляя на Даниила Христофоровича серые глаза свои, — один, предположительно высокий похититель с маленькими ногами, снял картину. Второй, обутый в новые английские ботинки, забрал пресс-папье и табакерку.

— Ежели ты врешь или выгораживаешь друзей своих, — грозно сказал Даниил Христофорович, — то знай, наказание тебе будет самое жестокое.

— Вы можете наказать меня, но от слов я не откажусь, — Семен смотрел прямо, — если бы это были деревенские или дворовые, они бы не стали так рисковать. Да и челядь ваша не пустила бы на крыльцо плохо одетого посетителя, а если они пропустили их в дом, то заключаю я, что прибывшие выглядели как представительные господа и, возможно, они сказали, что прибыли от вас.

— Хорошо, — Даниил Христофорович, совершенно успокоившись, решил действовать со всей осторожностью и практичностью чистокровного немца, — ты останешься в доме, Семен-Колдун.

— Да.

— Я отвезу тебя завтра в город, и там ты повторишь все, что сказал мне!

Семен степенно кивнул и вновь посмотрел на Даниила Христофоровича.

— Флор!!! Где тебя черти носят?

На пороге комнаты возник холеный лакей с веснушчатым лицом и пшенично-русыми волосами, одетый в зеленую ливрею и синие штаны. Он, видимо, спал, потому что глаза его были припухшие, а на ногах красовались большие и разношенные лапти.

— Флор, отведи Семена во флигель и предоставь ему одежду и обувь.

— Слушаюсь, хозяин.

— А ты, Семен, иди с Флором. — Даниил Христофорович отпустил новоявленного сыщика на место его нынешнего проживания, а сам взошел к супруге своей.

Мария Модестовна спала, дыша тихо и почти незаметно. Даниил Христофорович полюбовался супругою своею, и пришла ему мысль заказать портрет её у местного художника, который писал иконы для местных церквей. Впрочем, мог Даниил Христофорович выписать художника из Москвы и дать ему возможность пожить в этом благословенном краю, порисовать немудреные пейзажи, а как плату за простой заказать громадный двойной портрет в античном стиле. Ибо был Даниил Христофорович тщеславен немного и хотел быть запечатлённым на картине с супругой своею, но либо древнегреческими героями, либо в стиле немецких эпосов, коих он помнил в детстве, но позабыл.

День клонился к вечеру; солнце садилось за дальний лес, золотя сосновые стволы. В доме вновь слышался топот и шум, так привычный для деревенских вечеров. Кухарка грела самовар, стряпуха зазвенела ножами, а Даниилу Христофоровичу пришла блажь насладиться купанием в ближайшем пруду, который тянулся вдоль кромки леса. Даниил Христофорович взял халат и полотенце и отправился со двора на пруд, который в народе прозывался Мшистым, из-за густоты подводных и надводных растений.

Придя на пруд, Даниил Христофорович разделся, и нырнул в прохладную воду. Тело его, поджарое и загорелое, вошло без всплеска в темную гладь пруда, сверкнув на миг белыми ягодицами. Проплыв под водой пару метров, Даниил Христофорович вынырнул в пузырьках пены и с неудовольствием обнаружил, что кто-то еще решил искупаться. Солнце скрылось за деревьями; протянулись длинные тени, вода стала напоминать парное молоко.

— Эй, любезный! — недовольно окликнул Даниил Христофорович темную фигуру, копошившуюся на берегу, — кто вы такой, черт подери?

— Это я, — спокойно ответил голос Семена-Колдуна, — извините, Даниил Христофорович, я не знал, что вы здесь купаетесь…

Хотел Даниил Христофорович отругать и выгнать юродивого, да вдруг передумал.

— Ну, что же ты, любезнейший, полноте стесняться, — небрежно сказал Даниил Христофорович, — присоединяйтесь. Пруд общий.

Семен был белокожим, и его тело под водой слегка фосфоресцировало. Он плавал не спеша, степенно загребая руками. Даниил Христофорович поймал себя на мысли, что, возможно, Семен и есть настоящий дворянин, но пока сие было не доказано, то и отношение к Семену можно было не менять.

— Завтра мы утром едем в город, будь любезен собраться вовремя, — сказал Даниил Христофорович Семену, когда тот уже вышел на берег и неторопливо одевался.

— Я буду готов, — ответил тот.

Глава 5

Это была одна из тех внезапных гроз, которые так распространены на Русской равнине и Зауралье; они проносятся над изнемогающей от летнего жара землей столь внезапно и быстро, что кажутся порождением каких-то сверхъестественных сил, но при этом оказываются величественны и неповторимы в своей дикой и необузданной красоте.

Вставши поутру, вы, выкушав утренний чай с французской булкой или английским рогаликом, смотрите в окно, видите чистое ясное утро, лучезарное небо без единого облачка и воображаете, быть может, что сейчас вы поедете в лес по грибы или, может быть, отправитесь погулять на бульвар, как вдруг все темнеет. И вы, взглянув на некогда чистое небо, вдруг замечаете, что оно покрыто клубящимися тучами, а из-за горизонта, тяжело ворочаясь, ползет, налитое до краев дождем, словно вымя коровы молоком, иссиня-черное грозовое облако. Оно занимает все небо и разражается громом и молниями, которые замысловатыми узорами чертят эти тучи, а беспрестанно грохочущий гром заставляет вас приседать от страха. Иногда эти шальные молнии ударяют в высокий одинокий дуб, стоящий на опушке леса или в пшеничном поле, и он начинает гореть. А бывает, что порождения небесного электричества вызывают искрящиеся шары, которые скачут по комнате, воняя серой и искря, несмотря на то, что вы и ваши домочадцы истово крестятся.

И когда весь этот грохочущий и искрящий бедлам достигает апогея, туча проливается сплошным потоком воды. Это не дождь, это сплошная стена серого цвета, которая молотит по земле, вбивая в неё свои капли…

И все… кончается так же внезапно, как и началось. И перед вашим взором вновь чистый лазурный небосклон, умытое солнце, а о прошедшем дожде напоминают лишь лужи, ручейки и необыкновенная свежесть почти хрустального воздуха, которая присуща погожим дням после дождя.

На следующее удивительно мягкое теплое утро, когда Даниил Христофорович и супруга его Мария Модестовна, восстав ото сна со своей пышной, благодаря стараниям горничных, супружеской кровати, и выкушав по чашке липового чая с маковой сдобой, сидели в гостиной и размышляли о новом дне.

Даниил Христофорович предвкушал поездку в город вместе с Семеном и поимку гнусных воров, а Мария Модестовна размышляла, что еще посадить в садик позади дома, который являлся её гордостью и предметом зависти всех окрестных помещиц.

И эти приятные размышления вдруг бесцеремонно прервались резкой темнотой. Когда Даниил Христофорович выглянул в окно, то увидел он вместо голубого неба массу сизых, словно нос пьяницы, туч, которые образовывали в своей массе что-то страшное, живое, которое погромыхивало и посверкивало редкими молниями. Задул сильный ветер; его сил не хватало, чтобы сдуть крыши, но разметать стога и создать миниатюрные смерчи из пыли — это он мог.

Не хватало воздуха, а порывы ветра заставляли звенеть стекла в окнах; дворовая челядь забегала по дому, закрывая створки окон. И хлынул ливень — сплошная серая стена воды — он смыл всю грязь, прибил пыль, смешал новую порцию грязи и… внезапно кончился.

Даниил Христофорович расстроился; ехать в город не имело более смысла, все дороги превратились в непролазное глиняное месиво; сколько раз Даниил Христофорович предлагал заменить сельские дороги…. Хотя бы постелить на них деревянную брусчатку; но предводитель дворянства только разводил руками и говорил, что средств на это не заложено.

А Мария Модестовна, переодевшись в легкое серебристое муслиновое платье с кружевным отложным воротником, поспешила в свой сад, оценить ущерб.

Сад был страстью её и гордостью, Мария Модестовна не допускала туда никого, кроме своего благоверного супруга, и даже сама работала в нем, сажая растения. Даниил Христофорович добродушно посмеивался над причудою супруги своей, но потакал ей и даже оказывал посильную помощь, состоявшую, впрочем, только лишь в покупке новых необычных семян и саженцев.

Не все, высаженное в сад, приросло, проросло и выросло, но стараниями Марии Модестовны садик этот был гармоничен по своей неоднородности. Там были и редкие, даже редчайшие цветы, кусты и деревья, но они мирно соседствовали с дикими лесными цветами и деревьями. В этом садике не было строгих линий английских и немецких парков, и отсутствовали мудреные извилины французских; это был сад, отчасти напоминающий альпийские луга и буйное разнотравье русских лесов и полей, где никогда не ступала нога придворного садовода.

Мария Модестовна, выйдя в сад, увидела на влажных песочных дорожках высокую фигуру Семёна-Колдуна. Он, одетый в серую льняную рубаху, подпоясанной обрывком пеньковой веревки, черные плисовые штаны и черные сапоги, стремительно собирал поломанные ветки, сбитые дождем бутоны роз, нежные помятые головки лилий и умело мастерил из них двойное кольцо.

— Что это вы делаете, сударь? — сердито сказала Мария Модестовна, подходя к нахалу, — сейчас же убирайтесь отсюда!

— У вас дивный сад, сударыня, — ответил на это Семен, поднимая и устремляя на хозяйку свои прозрачные серые глаза, — я взял на себя смелость прибрать после дождя и сделать вам вот такое украшение, — и протянул Марии Модестовне двойное, изумительно сделанное, кольцо из сливовых, вишневых, миртовых веток с искусно вплетенными бутонами кремовых, желтых роз и белых лилий.

— Мне очень приятно, — пролепетала, сбитая с толку нетипичным поведением юродивого, Мария Модестовна.

— Его лучше повесить на дверь, — продолжил Семен, — к прискорбию моему, лилии и розы скоро завянут, и не будут иметь вида. Но если мне позволено будет высказать свое мнение, то я считаю, что такому дивному саду не помешал небольшой прудик, — Семен зашагал к северной части сада, где был небольшой песчаный овражек, на дне которого бил маленький, но крайне упрямый родник. Мария Модестовна без колебаний последовала за Семеном; она тоже имела виды на этот овражек и хотела выяснить, совпадают ли мысли юродивого с её.

— Нужно помочь роднику в заполнении этой естественной впадины, — Семён бросил взгляд на дно, — а затем посадить по краям тополя, ракиты и плакучие ивы. Так, — Семен на пару минут задумался, видимо высчитывая местоположение гипотетических ив, а потом сказал: — овражек в ширину около четырех метров, а в длину — почти двенадцать. Если с двух краев поставить две беседки в стиле рококо, стремительные изящные обводы которых будут стыдливо выглядывать из-за свисающих ветвей ив.

Мария Модестовна слушала и смотрела на Семена, как верующий смотрит на вдохновенного пророка; она была поражена глубиной и ясностью его речи и совпадением его мыслей с её планами по реконструкции этого овражка.

Перед её мысленным взглядом вставал преображенный сад со светлым прозрачным озером, обрамленным зелеными ивами, две ажурные беседки, мраморные фонтаны в виде животных и забавные садовые фигурки, расставленные в темных уголках.

Но тут на той стороне оврага появился всадник на каурой кобылке с белой левой бабкой. Он минуту постоял там, яростно скривился и направил лошадь к северному краю оврага, намереваясь обогнуть его и приблизиться к стоящим. Мария Модестовна обратила на всадника внимание только тогда, когда увидела, что вот-вот под копытами незнакомой лошади, окажется клумба с редкими голубыми маками.

— Боже! — воскликнула Мария Модестовна, возвратясь на грешную землю из своих прекрасных грез, — мои маки!!!

Семён отреагировал мгновенно. Он перемахнул через клумбу и схватил лошадь под уздцы.

Всадник, а это был Михаил Ульянович Холмов, осадил лошадь и, вытащив хлыст с металлическим наконечником на конце, закричал:

— Как ты смеешь, смерд, хватать мою лошадь?! — и ударил Семена хлыстом по лицу.

Тот не отвел лица, лишь закрыл глаза.

— Ах ты, мерзавец!!! — все больше распаляясь, заорал Михаил Ульянович и принялся хлестать Семена хлыстом.

Мария Модестовна оторопела, увидев, что человек, который продал им Семена, бьет его. Он не имел права. Только она, Мария Модестовна, и её любезный супруг, Даниил Христофорович, имел права наказывать свою челядь. Преисполнившись благородного негодования, Мария Модестовна подошла к спешившемуся Михаилу Ульяновичу и голосом, полным сдержанной ярости, промолвила:

— Уважаемый сударь!!! Вы продали этого человека нам, следовательно, вы не имеете права на его избиение. Семен действовал по моему указанию!!!

— Пошла вон, тупая курица! — рявкнул Михаил Ульянович и сильно толкнул Марию Модестовну в плечо; она не удержалась на ногах и упала в заросли шиповника.

Сидя в шиповнике, исцарапанная с порванным платьем, Мария Модестовна приняла решение и закричала:

— Дени!!!! Спаси меня!!!

Даниил Христофорович сидел на противоположной стороне дома и занимался обычным делом, то есть попросту спал. И отчаянный крик его любезнейшей супруги вырвал его из объятий Морфея. Даниил Христофорович вскочил, крикнул двух дюжих лакеев и бросился на помощь. Выскочив в сад, Даниил Христофорович узрел следующую картину.

Михаил Ульянович Холмов избивал неподвижно стоящего Семена.

Супруга его, дражайшая Мария Модестовна, барахталась в кустах шиповника.

Увидев все это, Даниил Христофорович стал медленно наливаться яростью.

— Взять его!!! — приказал он лакеям, Фролу и Ивану.

Они двинулись к Семену.

— Не к нему, болваны!!! — багровея, заорал Даниил Христофорович. Лакеи подошли к Михаилу Ульяновичу и принялись оттеснять от стоящего Семена.

Даниил Христофорович подошел к супруге своей и помог подняться, потом бросил взгляд на Семена; тот весь залит кровью, которая сочилась из многочисленных рваных ран на лице.

— Что тут случилось? — ровно спросил Даниил Христофорович у Марии Модестовны.

— Господин Холмов вознамерился потоптать мои маки, — дрожащим голосом сказала Мария Модестовна, — я приказала Семену остановить… этого нахала. А он принялся хлестать Семена хлыстом, — Мария Модестовна поджала губы, — я пыталась остановить это безобразие, но господин Холмов толкнул меня и обозвал меня. Обозвал тупой курицей!

— Господин Холмов обозвал тебя? — переспросил Даниил Христофорович, раздувая ноздри от бешенства.

— Да, — голосом, полным негодования ответствовала Мария Модестовна.

Даниил Христофорович подошел к Михаилу Ульяновичу.

— Сударь! — слишком спокойным голосом сказал Даниил Христофорович, — вы зашли слишком далеко. Вы посмели оскорбить мою супругу! Ваше поведение позорит звание дворянина! Вы — подлец и негодяй!

— Вы все СМЕРДЫ!!! — истерически засмеялся Михаил Ульянович, — вы просто недостойные отбросы общества, а Семена я сейчас убью и избавлюсь от этой законной сволочи!!! — с этими словами Михаил Ульянович выхватил из-за пояса небольшой дуэльный пистолет, доставшийся видимо от дедушки, и наставил его на Семена.

— Вы не имеете права!!! — закричала Мария Модестовна, бросаясь на защиту Семена.

Михаил Ульянович Холмов выстрелил.

И тут случилось еще несколько событий.

Во-первых, Мария Модестовна вновь упала, оттолкнутая Семеном; упала Мария Модестовна в этот раз в заросли клевера.

Во-вторых, Семен рухнул навзничь, обрызгав своей кровью лепестки голубых маков.

А в-третьих, кулак Даниила Христофоровича со всего маху влетел ровно в середину физиономии господина Холмова; и Даниил Христофорович с удовлетворением ощутил, как трескается под его кулаком переносица господина Холмова.

Глава 6

Михаил Ульянович отшатнулся; пистолет выпал из ослабевшей руки его и упал на влажный песок, а сам господин Холмов принялся пятиться, ожидая наткнуться на теплый бок лошадки своей; но лошадка, напуганная громким выстрелом, отбежала на другой край оврага и испуганно косилась оттуда на людей.

— Я это просто так не оставлю! И дам в обязательном порядке ход делу, — просипел господин Холмов, разворачиваясь и бросаясь в погоню за убежавшей лошадью.

— Смотри, Фрол, — сказал Иван второму лакею, — а барин-то чисто как саранчук скачет!

— И то, правда, — согласился Фрол.

По стечению обстоятельств, иногда забавных, иногда роковых, господин Холмов был одет в зелено-желтый охотничий костюм, что усиливало его сходство с саранчой, прожорливой напастью южных окраин Государства Российского.

Даниил Христофорович и Мария Модестовна поспешили к лежащему навзничь Семену; он лежал вытянувшись, прямой как свечка, и под ним песок впитывал алую кровь, текущую из ран.

Даниил Христофорович в молодости в силу природного любопытства, кое-трудно заподозрить в потомке холодной нордической расы, поступал в медицинский университет и даже проучился там два курса, но удовлетворив интерес свой, забросил это занятие, сочтя его неперспективным для себя лично. Но в голове его застряло немало полезных медицинских знаний и, в сущности своей, Даниил Христофорович мог делать несложные операции, такие — как лечение сломанных и вывихнутых конечностей и зашивание небольших рваных ран.

Поэтому Даниил Христофорович довольно быстро и умело осмотрел раненого и, заключив по поверхностному осмотру, что больной готов к переносу на другое место, велел лакеем поднять Семена и отнести его в гостевую комнату на господской половине.

Комната эта проектировалась лично Даниилом Христофоровичем и предназначалась специально для заблудших или припозднившихся гостей, но поскольку супруги Ватт жили крайне уединено, гости обходили их дом стороной.

Комната эта представляла собой квадрат с двумя большими двухстворчатыми окнами и резной дубовой дверью на противоположной стороне. С левой стороны двери стояла большая голубовато-зеленая изразцовая печь, а с правой — широкая кровать резного темного дуба с пышной пуховой периной, двумя пуховыми подушками, верблюжьим одеялом, которое купила Мария Модестовна в дни своей молодости, и золототканым покрывалом, обшитое по краям розоватыми брабантскими кружевами. Рядом с печкой стояло бюро красного дерева в стиле ампир.

Мирослава, горничная Марии Модестовны, взятая ею из Лифляндии, уже убрала покрывало, а поверх одеяла накинула домотканый холст, на который и положили окровавленного Семена.

Даниил Христофорович распорядился послать за доктором — Себастьяном Морановичем Густавом.

Доктор этот был весьма примечательной фигурой, он жил в доме Ваттов на жаловании и пользовал Даниила Христофоровича и Марию Модестовну от мигреней и ревматизма, но также он охотно лечил деревенских и челядь, беря у них натурой.

Но тут открылась дверь и в комнату вошла Мария Модестовна; она уже переоделась в более простое платье, волосы свои она убрала под белый чепчик. Вслед за ней вошла Мирослава в старом платье хозяйки; Мария Модестовна сохранила девичью талию, но она была немного широка в кости, и поэтому горничной её приходилось ушивать старые платья, чтобы они не болтались на её хрупкой фигурке; она несла таз с водой и пару льняных полотенец.

— Мой любезный друг, — промолвил Даниил Христофорович, ибо он сидел рядом с кроватью и ждал прибытия доктора, — я решительно не понимаю, что за причуда одеться в костюм сестры милосердия?

— Свет души моей, — ответствовала ему Мария Модестовна, — бедному юноше требуется помощь, а доктор неизвестно когда придет. А вы, любезный мой супруг, даже не потрудились обтереть его от засохшей крови, да будет вам известно, что запекшаяся кровь не сопутствует лучшему заживлению. Но я позаботилась об этом, — и Мария Модестовна присела на край кровати; Мирослава поставила на табурет таз с водою и подала хозяйке белое льняное полотенце.

Мария Модестовна посмотрела на Семена; его поступок восхитил и впечатлил возвышенную натуру её, она воображала уже себя героиней романов Вальтер Скотта и Майн Рида, а Семена её живое воображение облекло в сияющие доспехи и добавило к его образу некий ореол таинственности и благородства. Мария Модестовна детство и часть юности провела в деревни, после замужества и вовсе осела в деревне, но тупой курицей она никогда не была, и с мужем своим Мария Модестовна Морстенова познакомилась на семинарах в медицинском университете, где она подвизалась на роли вольного слушателя.

Мысли её, пусть и тайные, зажгли в глазах её огни живого воображения, а щеки окрасили в нежный румянец; и Даниил Христофорович, видя такие разительные изменения во внешности супруги своей, невольно залюбовался ею и, чувствуя необычайную истому в членах, промолвил:

— Лучезарная моя супруга, дражайшая Мария Модестовна, вы сегодня удивительно хороши! Я вызвал к постели больного Себастьяна Морановича, но он задерживается, ибо вчера ночью старосту деревни скрутил острый приступ пострела.

— Душа моя, Даниил Христофорович, — ответила Мария Модестовна, ловко оттирая кровь с бледного чела Семена, — благодарю за любезные слова ваши.

Но вот дверь открылась, и на пороге появился крепкий приземистый бритоголовый человек в сюртуке канареечного цвета, в зеленых панталонах и высоких коричневых высоких сапогах на шнуровке. В левом глазу блестело стеклышко монокля.

— So, so, (так, так) — жизнерадостно произнес он, — was haben wir denn da? (что у нас тут такое?)

— Себастьян Моранович, — любезно сказал Даниил Христофорович, — это человек ранен, — и, оборотясь к супруге своей, промолвил, — свет души моей, если ты закончила, то не будешь ли ты так любезна принести корпии, ибо нужен перевязочный материал.

— Да, любезный Дени, я уже закончила, — и Мария Модестовна, положив полотенца в таз, поднялась с кровати и, сделав знак горничной, удалилась.