Депрессия, роботы и один велосипед

2050. Карты местности

Прежде чем мне стало неловко за мысль, что хочу заработать на имуществе мертвеца, я успел прикинуть, сколько стоят одни только контроллеры движения. Соблазн был большой, тем более что я ничего не крал и вообще ничего противозаконного ещё не совершил. Разве что взломал замок гаража.

Да, взломал замок. Просунул в скважину отвёртку и скрепку, надавил, повернул до щелчка — и готово. Не знаю, что на меня нашло. Наверное, надо было звонить в полицию. Но в моём рюкзаке — как и всегда — валялся набор отвёрточек, да и замок был совсем простым.

И внутри, за дверью, что-то стучало и тикало. Робот, скорее всего. А я не могу просто так стоять и слушать, как механизм расшибает себя впустую.

И главное, я был не в своей тарелке с утра.

Сегодня утром я позвонил М*** в очередной раз. Посидел, послушал гудки. Пятый гудок. Шестой, седьмой.

И вдруг понял, что тот умер.

Не мог же он просто взять и пропасть на три месяца. Он ходил ко мне с заказами последние два года, и ни разу не исчезал надолго. Скорее всего, просто умер. Хотя М*** не выглядел дряхлым: полностью седой, но ещё бодрый. Двигался не по-стариковски и смотрел ясно. И глаза были всегда красными, как у человека, который любит читать допоздна. Интересно, сколько именно ему было лет?

А кем он работал? И где живёт?

Чем больше я думал про это, тем больше мне хотелось, чтобы он взял, наконец, трубку.

Я не был готов к тому, что он возьмёт и исчезнет. Ещё меньше — к тому, что мне станет его не хватать. И что мне станет интересно, кто же на самом деле такой этот странный дед.

У меня все клиенты странные. И мне одинаково всё равно, кто они и почему ко мне обращаются. Я запрещаю себе этим интересоваться из деликатности. Но у меня всегда было чувство, будто я ещё что-нибудь узнаю об М***. Расспрошу.

Но он просто умер.

Он был моим постоянным клиентом. Приносил с собой одинаковых роботов неясного назначения: у них было тельце размером с кулак, не имевшее никаких портов и выступающих частей. Разве что простые ножки или гусеницы, чтобы бегать или ездить. От меня требовалось немного программирования. Замена микросхем, добавление функций. Мелкий ремонт.

Такого хорошего заказчика потерял. Чёрт. Хотел уже бросить работу и полностью перебраться в свою лавочку. Маленькую, но свою.

Дед исправно платил, но я вдруг понял, что расстроился не из-за денег. Хотя из-за чего в таком случае?

Ко мне часто приходят с заказами на секс-игрушки. Но М*** не похож на человека, которому такое нужно. Ещё он не похож на наркоторговца и выжившего из ума богача. Строго говоря, он ни на кого не похож.

Не был похож.

Я заставил себя поискать в интернете его имя. Итак, М*** был художником. Умер два месяца назад. Он не забрал свой последний заказ и больше никогда ничего не закажет. И я не знаю, где бы мне ещё такого клиента взять.

Я положил три механизма в обувную коробку и отправился туда, где отдавал заказы М***. У него был небольшой домик с гаражом возле парка. Обычно он встречал меня на крыльце, всегда одетый во что-то белое, как будто сегодня праздник. Я собирался постучать в двери, и если дома окажется кто-то из родственников, отдать заказ. И быть может, что-то узнать о старике.

Мне никто не открыл. На улице никого не было. А изнутри гаража что-то стучало. Вот я и не выдержал.

Внутри пахло смазкой, как у меня в мастерской. Через дверь в гараж проникло немного света: достаточно, чтобы разглядеть, что лежит на стеллажах — роботы, конечно. Все эти маленькие странные механоиды, с которыми я имел дело.

Их было много. Непривычно много. Я и подумать не мог, что за эти годы столько перечинил. Мы встречались с М*** несколько раз в месяц. Я брал их на ремонт по одному, может по паре за раз. И вот они здесь все в этой комнатушке. Некоторые шевелятся.

Но кто и зачем будет хранить это всё?

И главное: для чего они? И почему они так выглядят?

Когда он мне их отдавал, они были без корпуса. Обычно воображения и смекалки хватает догадаться, какой корпус будет у игрушки. Я стараюсь об этом не думать. Вы не поверите, когда узнаете, какие задачи поручают роботам. Если робот достаточно умён, чтобы диагностировать передозировку у владельца, то некоторые доверяют ему свою жизнь. А когда начинают доверять свою жизнь, то потом доверяют и всё остальное. И уж тем более…

Нет, это не для секса. Говорят, седина в бороду — бес в ребро. Борода у М*** была замечательная, а насчёт беса я сильно сомневался.

Я выключил того робота, что стучал, и взял его на руки.

Робот размером чуть больше моего кулака. Формой почти как яйцо, серый. Пахнет пылью. Напоминает чесночную головку, но весь будто помятый и в целом не очень похожий на растение. И вообще ни на что живое.

И ведь это я потрудился над тем, чтобы он смог снова ходить. И летать. Вот только куда? Куда прикажут. Можно задать координаты. Можно включить распознавание лиц, так что робот дойдёт до нужного человека. Обычно так делают для самодоставляющихся посылок.

Но это — вот это вот — оно зачем кому такое нужно?

Я решил, что задам вопрос родственникам М***, когда их разыщу. Невежливо совать нос, но в конце концов: я потратил сотни часов своей жизни на эти округлые… как их назвать?

Я задумался. Потом понял, что взломал дверь и стою в гараже, куда меня никто не приглашал. И прежде чем искать родственников М***, надо убрать следы взлома.

Я аккуратно поставил затихшего робота на полку и починил замок.

А через день снова взломал эту дверь.

Спустя несколько дней я начал обманывать и следить, а потом практически убил человека. Но сперва взломал дверь.

Никаких родственников я найти не смог. Старик жил один. Старик занимался не пойми чем. У старика было мутное прошлое. Итого я имел целый гараж маленьких роботов и никаких объяснений.

Тогда я решил посмотреть на них поближе. Взял рабочий компьютер, рюкзак с проводами и адаптерами, закрыл офис и направился к гаражу, стоящему на окраине городского парка.

Почему я захотел уйти на фриланс? Потому что не мог уже больше сидеть на работе. Точнее, потому что не мог часами программировать из точки А в точку Б по техническому заданию, которое мне спустил менеджер со своего четвёртого этажа на мой сто шестой. Сижу, вожу мышью по коврику, выставляю свойства программного объекта, и чувствую, как рука тяжелеет. То ли жизнь проходит мимо, то ли я прохожу мимо жизни.

И я открыл свою лавочку. Ко мне стали обращаться разные странные люди с горящими глазами и заказывать вещи, которые не купишь в магазине. За это я брался с азартом. Отказывал только явно криминальным типам. К которым М*** явно не относился.

Хотя теперь я и не знал, что про него думать.

Я обвёл взглядом стеллаж.

— По крайней мере я знаю, что вы не бомбы. Не шпионы. Не наркокурьеры. Но кто вы такие?

Роботы не отвечали, хоть и были напичканы умной электроникой. И кстати, недешёвой. Я почувствовал сладкое щекотание в животе: если это барахло разобрать на запчасти, то можно очень неплохо перепродать некоторые чипы. У меня иногда случался неожиданный навар: бывало, клиент не возвращался за заказом месяцами, и я с чистым сердцем пускал запчасти в оборот, ощутимо наращивая маржу за счёт дармовых комплектующих. Прежде чем я почувствовал неловкость за мысль, что хочу заработать на имуществе мертвеца, сходу успел прикинуть, сколько стоят одни только контроллеры движения во всех этих тушках. В животе защекотало ещё сильнее.

Суммы хватало с лихвой, чтобы уволиться, дать рекламу фирмёшки и стать себе хозяином. Последние два года я тянул заказы параллельно с основной работой и изрядно устал.

«Заявление, — подумал я, — прошу уволить меня по собственному очень большому желанию».

Как можно прожить интересную жизнь? Не знаю. Но знаю, как прожить скучно: нужно всё время просидеть в офисе. Чтобы не сидеть в офисе, нужно, чтобы за тебя сидел кто-то другой. Ты должен открыть фирму и нанять работников. Для этого нужен стартовый капитал.

У меня не было стартового капитала, но была девушка. И был страх. Страх увидеть разочарование в её глазах и услышать «Но мы же не можем себе этого позволить». Сам я не боялся быть бедным: в бедности прошло всё мое детство. Но когда я представлял себе её лицо и серо-голубые глаза, в которых читается разочарование, то мне казалось, что есть два будущих.

Будущее, в котором мы слушаем джаз на большой веранде, открытой морю.

И будущее, в которое мы войдём, как в облезлую хрущёвку. В этой хрущёвке окна выходят на другую хрущёвку. Чердачные люки ведут не на крышу, а в подвал другого серого панельного дома. Вы начинаете паниковать и хотите выбежать из подъезда, жмёте на кнопку, железная дверь с писком открывается, и вы оказываетесь в затхлом подъезде другой хрущёвки — с такими же потемневшими углами и облупленной штукатуркой.

Все хрущёвки одинаковы, каждый человек, живущий в хрущёвке, несчастен по-своему.

Рука потянулась к карману, я вытащил смартфон и стал набирать сообщение для поставщика комплектующих, но, поколебавшись, стёр.

Вдруг выяснится, что целые роботы будут стоить больше, чем запчасти. Мало ли, что придумал старик. Быть может, вот эта штука, похожая на подгнившую луковицу на ножках, умеет… умеет… Нет, идей у меня не было.

Я включил нескольких наудачу. Некоторые роботы остались без движения. Трое после включения выскочили из гаража, прежде чем я успел их поймать, и резво уехали прочь. Два экземпляра улетели. Тогда я решил: сперва сканирую память, потом включаю. Я просидел с уродцами, пока не стемнело, а потом снова пришёл с утра.

В нескольких из них нашлись адреса, по которым робота можно было отправить. Адреса и даже фотографии.

Уверяю вас, я держался до последнего: потратил несколько дней, копаясь в электрических мозгах: раскидал запчасти по стеллажам и полу, стараясь не накрошить чипсами на детали. Спина моя ныла от сидения в углу гаража на неудобном стуле. Я не нашёл ничего: ни плана, ни инструкции, ни чертежа, которые бы могли объяснить, какой команды ждут эти штуки.

И тогда решился на эксперимент.

Выбрал одного из роботов, в памяти которого были адрес и фотография. Перепрошил настройки, отвечающие за способ перемещения с полёта на шаг — и запустил доставку. И проследил.

Робот бежал по улице. Я шагал за ним, иногда тоже переходя на бег. Если вы думаете, что хоть одна сволочь сочла это подозрительным, то вы ошибаетесь. Увы.

Чем больше город, в котором ты живёшь, тем больше найдётся людей, которым ты совершенно не нужен. Тем проще затеряться. И — тут я это понял в первый раз — если ты гарантированно хочешь, чтобы к тебе никто не пристал, то лучше производить впечатление лёгкого сумасшедшего. Бормотать что-нибудь под нос, посматривать диковато на прохожих, шумно топать по слякоти. Ну или спешить с нервным видом за роботом странной формы.

«Чёрт, — подумал я, — как я дошёл до жизни такой? Это жадность? Да/нет/не знаю?»

Если бы сейчас меня схватили за рукав и спросили, в каком городе я живу, я бы сказал: «В капиталистическом». Прохожие, мимо которых мне приходилось маневрировать, были либо рабочими, либо владельцами средств производства. Это со мной началось вчерашним вечером, когда посмотрев на стеллаж с роботами, я вдруг сказал вслух: «Они мои». И хотя я понимал, что у закона на этот счёт другое мнение, я почувствовал, что имею право на механоидов. Я менял шестерёнки, прикусив язык от напряжения, ломал голову над кодом, часами вдыхал запах канифоли.

Моя девушка, послушав это, сказала, что я говорю чуть-чуть марксистские вещи. А для будущего владельца фирмы даже чуть-чуть марксизма это уже слишком.

— Глянь в зеркало, — сказала она, — не растет ещё борода и Фридрих Энгельс из левого плеча?

Она мило улыбнулась, но мне было невесело. Я понял, что меня загнали в угол, и посмотрел в зеркало, чтобы выиграть время.

— Я вижу в зеркале человека, который родился во времена, когда страна трещала по швам, — ответил я. — Мои родители бежали из Казахстана. Мы оказались в городе, в который при царе ссылали неугодных дворян. Каждый человек, который что-то соображал, мечтал оттуда выбраться. Эта карма ссыльного города досаждала не меньше, чем жара и пыль. Я выбрался в столицу. А М*** здесь жил всегда. Сытый, с квартирой в центре. Он был художником, то есть развлекался всю жизнь.

— Это если роботы для развлечений. Ты ведь не знаешь. Может, он ими зарабатывал.

— Вот именно. Я почему-то отмёл с порога теорию, что это не секс-игрушки. Но что, если это так? Что если он держал электронный бордель?

Девушка нахмурилась и отвернулась: ей не нравились подобные разговоры.

— В любом случае, — сказал я. — По факту я был его наёмным работником. Не имею ли я право на долю в предприятии?

Она пожала плечами.

Тогда я подумал, что это означает «Я не знаю, отстань». Сейчас, хлюпая ботинками и потея под осенней курткой, я подумал, что это также означает: «Я не знаю, что с тобой происходит. И я тебя не узнаю́». Я и сам не знал.

Но знал, что не остановлюсь. Не сейчас.

Я свернул вслед за роботом в арку. Потоптался у подъезда, пока кто-то не открыл дверь. Взбежал следом на третий этаж и поднялся ещё выше на площадку между этажами так, чтобы видеть дверь, перед которой остановился робот.

Робот подпрыгнул и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл носатый юноша лет двадцати пяти с видом полусонным и озабоченным. Он недовольно осмотрел пустую лестничную клетку, а потом его взгляд упал на робота.

Его лицо стало похожим на фарфоровую чашку. Потом на фарфоровую чашку, которую разбили. Потом склеили. Потом чашка старалась сохранить прежний вид, но у неё плохо получалось.

Я разбираюсь в таких вещах, потому что несколько лет проработал с людьми, которым страшно или стыдно. Впрочем, я ни разу не видел, чтобы человеку стало и страшно, и стыдно за половину секунды.

— Что там такое? — спросили из глубины квартиры.

— Это… мне пришло… — пробормотал юноша. Потом кашлянул и сказал громко: — Это наушники. Доставка. Прислали новые наушники.

Он стал озираться, и я, стараясь не дышать, отошёл от лестницы. Дверь хлопнула. Я выглянул снова. Площадка была пуста. Парень забрал робота.

Тем вечером я не смог уснуть. А с утра отправился по тому же адресу. Чёрт с ним, подумал я. Спрошу его напрямую.

Дверь открыла женщина средних лет. Я назвал имя парня.

— Его нет, — ответила она. — А вы?…

— Его приятель, — сказал я. — Мы договаривались, что я зайду.

Женщина как-то странно промолчала.

— Мы договаривались, что послушаем новые наушники. Он вчера купил новые наушники. И мы…

— Ему плохо, — ответила женщина.

— Ладно… я зайду потом. До свидания, — сказал я и остался стоять.

— Послушайте, — вдруг сказала женщина, — вчера вечером он случайно принял большую дозу снотворного. Сегодня он в больнице. Пока не пришёл в себя.

Я не знал, что сказать. Но у меня на этот случай есть правило. Если нужно, чтобы человек разговорился, а задавать ему прямой вопрос неловко, то можно повторить его последнюю фразу.

— Он принял снотворное, — сочувственно сказал я. Мне и в правду было жаль парня с треснутым фарфоровым лицом. — Случайно. Слишком большую дозу.

— Целый пузырёк, — сказала женщина.

— Принял целый пузырёк, — повторил я. — Случайно.

И тут же понял, как это звучит. Никто не может принять целый пузырёк случайно. Господи Иисусе!

— Вы ничего об этом не знаете? — уже не скрывая беспокойства, спросила женщина. — Всё было хорошо. Уже давно всё было хорошо!

Я помотал головой.

— Извините, — сказал я. — Я перезвоню.

Женщина кивнула, закусила губу и стала смотреть в сторону.

Дверь захлопнулась, и я пошёл домой на ватных ногах.

Прежде чем отправить второго робота, я хорошо подумал. Сперва я даже решил от греха подальше разворотить их всех к такой-то матери. Даже назначил встречу с продавцом запчастей, чтобы сгрузить ему самые востребованные чипы. Но тут же написал вдогонку, что откладываю встречу. Я начинал думать о деньгах, но мысли упорно сбивались на то, что маленький робот сотворил с живым здоровым человеком.

Конечно, это могло быть простым совпадением. Но что-то мне подсказывало, что парень решил покончить с собой именно вследствие визита. «Что-то мне подсказывало» — это, конечно, неудачный оборот. Я видел, как его перекосило. И не мог забыть. Этого было более чем достаточно, чтобы разобрать механических уродцев от греха подальше.

Но меня-то их вид не пугал. Только приводил в замешательство. Они были какими угодно, только не страшными. Несуразными, насколько может быть несуразным дитя яйца и чеснока с хорошей электроникой внутри. Но не до такой степени, чтобы довести человека до самоубийства. В моём случае только свести с ума от любопытства.

Любопытство подогревалось тем, что возле гаражных ворот стоял почтовый ящик, и уже дважды в нём появились новые роботы. Кто их принёс — я не видел.

Я ещё раз постарался найти объяснение в прошлом М***. Однако столкнулся с проблемой: М*** был своеобразным типом. Он слушал песни, которые я не мог понять. Он жил непонятно на что и говорил непонятно о чём.

Мне нравилась его страсть, но читать о его жизни было как следить по телевизору за спортивной игрой, правил которой не знаешь. Я смотрел записи передач с его выступлениями и терял мысль примерно на третьей минуте, когда он второй раз произносил слово «феноменологически».

Я терпеливо отматывал назад и слушал, переставая жевать чипсы, чтобы не заглушать хрустом речь. Яснее не становилось, и я обычно соглашался с его оппонентами. Одним из оппонентов был какой-то учёный. Он говорил:

— Добро не существует само по себе. Как и зло. Это не отдельные сущности. Они не похожи на магнитные поля. Это не химические вещества. Вы не обнаружите их прибором.

— Но я как раз… — перебивал его М***.

— Нет, подождите! Вы всюду ищете платоновские идеи. Даже там, где их нет. Допустим: если вы видите что-то треугольное, то можете представить себе идеальный треугольник. Даже такую вещь как «треугольность». Вы считаете, что все треугольные вещи это подобия идеального треугольника. Но это работает не всегда. Вы не можете себе представить идеальную собаку, описывающую всех собак. Потому что нет чёткой границы между домашней собакой и диким волком. Всегда есть переходное звено, животное, которое было между ними. Пусть и вымершее. Мы можем говорить только о популяции собак и о популяции волков, между которыми провели условную черту. А на самом деле там есть серая зона. Так и добро и зло это на самом деле наборы добрых и злых поступков. Бывает добро, которое другие люди считают злом. Но люди хотят видеть идеальный чертёж, модель, абстракцию, правило, закон, концепцию, схему! Идею чистого добра и чистого зла. Такую же простую и ясную, как идея треугольника. Но это невозможно!

Мужик прав, так ведь? Хотя какая ему разница в самом деле — отдельная сущность добро или не отдельная. Мне бы его проблемы.

В ответ М*** нёс какую-то ахинею. Говорил, что люди живут не в объективной реальности, а внутри своей головы. Что мир для нас это пространство идей и представлений:

— Из чего состоят камни? Подумайте. Обычно мне в ответ говорят, что камни состоят из горных пород. Какого-нибудь оксида кремния. На самом деле камни состоят главным образом из пустоты! Пространство между ядром атома и соседним ядром атома во много тысяч раз превышает размеры самого ядра. Так что внутри них ничего нет. Но людям это знать не нужно. Камни достаточно твёрдые и плотные, чтобы на них наступать. Так видели мир кроманьонцы, так продолжаем видеть его мы. Если это для вас слишком абстрактно, подумайте вот о чём: кирпич состоит в основном из пустоты, но от этого не будет легче, если он упадёт вам на голову.

И что-то ещё про то, как эпифеноменологически разворачивать юмовское понимание «я».

Это на словах. А на деле он устраивал выставки. Брал людей, цеплял им датчики к шее и делал визуальные репрезентации комка в горле. Комка никакого на самом деле нет: это ощущение, которое создают напряжённые мышцы в горле печального человека. М*** это не смущало. Он цеплял датчики людям к голове, определял настроение; делал карты радости и печали в нашем мегаполисе. По его словам это и были настоящие карты местности. Обычные карты он печатал на бумаге и сжигал на открытии выставки. А карты радости и печали устанавливал в телефоны посетителям.

В общем — жил в каком-то своём мире. Впрочем, живи я в его мире, я бы тоже поставил себе какой-то особый навигатор.

Однако же в его роботах была нормальная навигация — спутниковая. И в одном из них были вполне привычные координаты. Имя, адрес и фотография девушки. Я снова проследил за роботом. Когда девушка открыла дверь, я взял робота на руки.

— Здравствуйте. Не подскажете, что это такое?

Я снова увидел, как человек бледнеет на глазах. У девушки на лбу и щеках была какая-то сыпь, скорее всего из-за аллергии. Пятна — едва заметные сперва — вдруг стали чётко видны.

Впрочем, девушка быстро совладала со страхом и пришла в бешенство.

— А вы кто такой? Что вам от меня нужно?

Я тихо и вежливо повторил, что лишь хочу знать, что это такое, потому что я когда-то это ремонтировал.

Она поколебалась, а потом с шумом хлопнула дверью.

— Уходите, а не то я вызову полицию! — донеслось из-за двери.

— А вызывайте, — сказал я. — Надо разобраться наконец. Слушайте, я не хочу вас огорчать, но это какие-то опасные штуки и…

Я почувствовал себя глупо, собравшись объяснять перед закрытой дверью всю историю с М*** и гаражом, полным роботов, похожих на чесночные головки. Поэтому замялся.

Так мы и стояли добрых минут десять: я держал робота на руках, как непристроенного котёнка, потел, злился и рассматривал цифру «49» на двери. Я слышал, что по ту сторону девушка взволнованно дышит, но явно не торопится звонить в полицию.

— Вы прекрасно знаете, что это такое! Вы гад! — рявкнула она и отошла от двери.

Больше я от неё ничего не добился. Шагая по дороге к гаражу, я решил, что больше не буду трогать «мишени», как я назвал про себя тех, к кому бежали включённые роботы. Кроме мишеней был и стрелок.

Стрелок умер, но остался его оруженосец. Следить за почтовым ящиком самому было не обязательно. У меня в гараже было много десятков пар электронных глаз. Я выставил двух роботов на подогретый весенним солнцем асфальт, а сам развалился на раскладушке, слушая музыку. Я жил на диете из чипсов и молока, и это пора было менять, но уходить надолго за нормальной едой не хотелось. Так я квасился два дня, слизывая крошки с пальцев и обдумывая стратегию разговора с тем, кого я поймаю возле почтового ящика. Стратегий образовалось четыре: просьбы, запугивания, подкуп и обман. В момент, когда прозвучал сигнал извещения, я как раз размышлял, какую из них применять в зависимости от того, кто окажется возле почтового ящика. Наверное, подростка проще будет запугать, а старика разжалобить.

Я выскочил на улицу. Возле почтового ящика копошился человек. Он повернулся, заметил меня и направился ко мне так резко, что я проглотил слова от неожиданности.

— Я… ээ… здравств….

Человек не откликнулся, и прошёл мимо меня в гараж. Это был мужчина непонятного возраста, бледный и округлый, похожий то ли на женщину, то ли на подростка. С неподвижным, как у манекена, взглядом.

Он зашёл в гараж и стал шуметь. Я кинулся следом, но замер на пороге, потому что не знал, что делать.

Человек убирался в гараже. Взял веник и совок и стал подметать. Поднимал запчасти и детали корпусов на стеллаж, сметал крошки чипсов и обрывки изоленты в совок, расставлял коробки под стеллажом.

На меня не реагировал.

— Здравствуйте! — громко сказал я.

В ответ я не услышал ничего, кроме сопения и шороха веника.

— Здравствуйте! Вы можете сказать мне откуда эти роботы?

В ответ он вроде бы что-то сказал себе под нос. Я подошёл вплотную к нему и повторил вопрос ещё громче. Он ответил тоненько и монотонно:

— Из клиники. Конечно. Из клиники. Конечно, из клиники.

— Какой клиники?

— Из центра психического здоровья. Из центра психического здоровья..

Я сделал несколько шагов назад. Откуда взялся сам уборщик — у меня было мало сомнений. Из той же клиники. Я стал кусать ноготь, думая, что предпринять дальше. С сумасшедшими я разговаривать не умел. Так что из четырёх стратегий у меня осталась одна: кусание ногтя.

Человек закончил подметать и поставил веник в угол. Потом оглядел стеллажи и тоненько заскулил. Я вздрогнул, потому что не мог понять, что его смутило. Уборщик потоптался на месте, а потом кинулся к полкам и принялся переставлять роботов. Быстро и чётко, как расставляет фигуры опытный шахматист перед началом партии.

Закончив, он вышел. Я двинулся было за ним, чтобы проследить, но что-то меня удержало. Слежка ни к чему хорошему меня ещё не привела. Я остался стоять у дверей гаража, наблюдая как сгорбленная фигурка, семеня, удаляется в парк. А потом вернулся в гараж. И тут — с первого взгляда на стоящих в новом порядке роботов — я заметил то, чего не замечал раньше.

Они были разных сортов. Или, если можно так выразиться, выполнены в чуточку разных стилях. Как если бы их лепили из пластика и раскрашивали разные люди. Некоторые сорта были в одном экземпляре, некоторые — в нескольких.

Я почувствовал коротенькое ощущение удовлетворения: как будто я был в игре, где надо перемещать фигурки так, чтобы одинаковые становились в ряд и исчезали. Теперь, когда уборщик расставил одинаковых роботов в ряд, что-то прояснилось. Или — по крайней мере — теперь я смогу перейти на новый уровень. Может быть.

Я опять закопался в данные, которые удалось наскрести из электронных мозгов. Но на этот раз разложил все находки по папочкам. Выяснилось, что и здесь есть порядок: если в робота были заложены координаты, то в тушках «одного стиля» находились координаты одного и того же человека.

Начав играть в компьютерную игру «три в ряд», трудно её бросить, особенно когда ходов осталось мало, а конец уровня маячит перед носом. Я, как человек, залипший в смартфоне, смутно осознавал, что прошло уже до чёрта времени, давно пора отложить игру в сторону и заняться делом. Но эти мысли были на краю сознания, а в основном голова моя была наполнена загадкой, которая вот-вот должна была разрешиться из-за того, что я нашёл какую-то закономерность.

Один из адресов оказался оказался адресом психиатрической клиники. А один из роботов этой же группы появился у меня уже после того, как я нашёл гараж. И ещё: один из роботов этой же группы сбежал на свободу в тот день, когда я, экспериментируя, беспечно включил нескольких.

Я решил, что раз первый визит робота к этому человеку уже состоялся, то можно нанести ещё один. Хуже не будет: либо тот робот уже сделал нечто непоправимое, либо этого человека моими роботами не напугать.

И вполне возможно, что бояться следует как раз мне. Привиделся такой сценарий: я нахожу этого человека, сидящего в психиатрической клинике (суровое здание за бетонным забором с проволокой), он поднимает на меня дикий взгляд, щёлкает пальцами, и робот, повинуясь, разворачивается ко мне. Моё лицо трескается, как фарфоровая чашка, и я медленно подхожу к окну, чтобы прыгнуть оттуда вниз головой.

Как технарь я не очень-то верил, что роботы могут излучать что-то губительное для мозга. Да и не было у них внутри никаких излучателей. Но всё же я не психиатр, и мне было немного жутко. Да что уж там: иногда совсем жутко.

Но остановиться я не мог.

Бывало, когда М*** приходил ко мне в очередной раз с коробкой под мышкой, я говорил: «Добрый день. Это снова вы?». А он отвечал «Конечно. Охота пуще неволи». Я не придавал значения этой странной поговорке. А теперь почему-то её вспомнил. Что ж, если бывают люди, которые одержимы желаниями, то я, наверное, не худший из них.

Я перепрошил робота на ходьбу, активировал его, выпустил из гаража и отправился следом.

Идти пришлось недолго. Гараж М*** стоял возле парка, с другой стороны которого к деревьям жался милый кирпичный особнячок века XIX-го, переделанный под учреждение, вывеску которого я не успел прочитать, потому что робот спешил к адресату, как за вкусненьким. Но по всему получалось, что это и есть та самая страшная клиника. Робот смело подбежал к двери клиники, а я струсил и остался стоять в парке — за деревом.

Робот подпрыгнул и ткнулся в звонок.

На крыльцо вышел немолодой человек в сером свитере. Он чем-то напоминал М***, но вместо седой бороды у него были седые волосы, требующие стрижки. Увидев робота, он замер.

Но к моему облегчению, не рассыпался на части и не схватился за сердце. Он чуть склонил голову и, не моргая, смотрел на механоида.

— Цып-цып-цып. Ну давай сюда. Ну давай.

У старика был сильный голос. Робот, переваливаясь, приближался к нему. Старик сделал несколько резких шагов, спустился с крыльца и схватил робота. Робот продолжил шевелиться в руках, но недолго: старик нащупал выключатель, спрятанный под корпусом и обездвижил машину. Старик сделал это уверенно, с первого раза, хотя чтобы добраться до выключателя, надо было отогнуть пластик, защищающий рычажок от случайных прикосновений, и потянуть его в нужную сторону — наощупь. Мне вспомнилось, как в детстве мой одноклассник ловил голубей и сворачивал им головы — хруст, и птица замирает.

Старик медленно выдохнул и поднял взгляд на дорогу, ведущую к двери клиники. Я увидел, как его лоб перечеркнула морщина, а уголки рта опустились, как будто он действительно убил голубя, но тот успел больно клюнуть. Старик внимательно осмотрел дорогу, потом повернулся вправо и стал изучать окрестности, видимо, надеясь увидеть того, кто привёл робота. Я стал осторожно отходить назад — когда старик посмотрит влево, он наверняка увидит меня.

Дверь открылась, на пороге появилась девушка в белом халате. Старик повернулся к ней, спрятав робота за спиной.

— Кто там? Уже ушли? — спросила девушка.

— Ошиблись адресом, — ответил старик.

— Вас ожидает клиент.

— Который на четырнадцать тридцать?

— Да.

— Сейчас. Спешу.

Девушка исчезла. Старик ещё раз осмотрелся по сторонам, сгорбился и зашёл внутрь.

Я подождал несколько минут, переводя дух. Здание выглядело мирно: из парка ветром нанесло кленовые листья к крыльцу, так что подойти к нему можно было, неслышно ступая по мягкому. Старые кирпичи здания чуть обкрошились, поэтому у них не было острых углов. Всё словно бы приглашало подойти и обещало безопасность.

Я сделал три глубоких вдоха и вышел из-за дерева. Ручка двери легко повернулась, хорошо смазанный замок щёлкнул, но негромко. Внутри был пустой вестибюль, по-казённому окрашенные стены которого были увешаны объявлениями, плакатами, выписками из нормативных актов и фотографиями.

«Простите, а как я могу найти вот этого седого мужчину, у которого сейчас клиент?… Нет, мне не назначено, я просто хотел спросить про роботов, которые…»

Я почувствовал себя глупо. Ещё было непонятно, с чего лучше начать расспрашивать старика. Он спрятал робота за спину, это значит… Стоп, а что он вообще здесь делает? Якобы лечит? Я ещё раз пробежался взглядом по объявлениям на стенах.

В коридоре послышались шаги. Я сфотографировал несколько объявлений и поспешил выйти на улицу. Отойдя от здания и повернув за угол, я пересмотрел снимки. На одном из объявлений был номер телефона. Я позвонил по нему сразу же — пока не перетрусил.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я бы хотел записаться на группу поддержки.

— …и ты лежишь, — сказала девушка, — не можешь встать, чтобы помыть посуду. Ненавидишь себя за эту посуду. Кто ты такая, до чего докатилась? Уже на простейшее не способна. Скоро мыться перестанешь.

— Извини, пожалуйста, — сказала ведущая, — я напомню: надо говорить «я», а не «ты».

— Ах, да, опять сбилась. Извините.

— Ничего-ничего, — пробормотали в группе.

— Лежу целый день. Не могу помыть эту долбаную посуду, — девушка нервно засмеялась, замолкла и стала смотреть в пол.

— Спасибо, что поделилась, — сказала ведущая, — Кто-то хочет сказать что-нибудь Татьяне?

Она оглядела группу. Я спрятал глаза. Слово взял молодой человек, сидевший справа от меня.

— Таня, у меня было такое состояние. Ты прямо очень похоже описываешь. Я бы знаешь, что хотел сказать… Есть такой момент, что ощущение усталости — оно обманчивое. Немного обманчивое. Я ни в коем случае не говорю, что ты этого не чувствуешь — парень выставил ладони — просто иногда можно начать что-то делать и уже по ходу дела обнаружить, что это легче, чем кажется. Можно встать с целью помыть одну — только одну — тарелку, а там как пойдёт…

— Да, точно, — подхватила другая девушка из группы, — и ещё, конечно, работает КБТ. Берёшь табличку… Пардон! Я беру табличку и пишу, типа, «Помыть посуду — сложность восемьдесят». Начинаю мыть, и оказывается, что она не восемьдесят, а пятьдесят или даже тридцать.

— Понимаешь, Лиз, тут ещё какое дело. Я работала финдиректором до всего этого. И эти электронные таблички у меня вот где… при одной мысли…

— Ну можно взять бумажный блокнотик, ручку…

— А я понимаю, как это бесит, — сказала третья девушка. — Ты лежишь, всё тошно, и тут: на вот, давай заполняй таблички. Пиши в клеточки. Да идите вы в жопу!…

Девушка засмеялась и закрыла лицо руками.

— Простите! — сказала она.

— Так, хорошо, — сказал ведущая. — Быть может, ты что-то скажешь, П***?

Она посмотрела на меня. Все посмотрели на меня.

Я не был готов к вопросу, потому что был занят тем, что пытался найти во всех этих разговорах объяснение истории с роботами. Депрессия — я почитал про эту болезнь. То, что говорили эти ребята, было понятно, хотя я с трудом представлял себе это состояние. Но оно укладывалось в прочитанное. Должно было быть что-то ещё, что выбивалось из общей картины и могло вывести меня на роботов. Могли ли эти мои роботы атаковать человека, сделать так, что тот не может встать и помыть посуду? Причём целого финдиректора.

— Я пока помолчу. Можно? — сказал я.

— Конечно. Но если что-то хочешь добавить к нашему обсуждению, не стесняйся.

Я кивнул.

«Надо будет хоть что-то сказать», — подумал я.

Девушка, которая предлагала заполнять таблички, решила взять реванш:

— Ну и записываешь тоже эту мысль: «Я ничтожество, даже посуду не могу помыть», а рядом пишешь «Я не ничтожество, я просто болею. Это временно». И тебе сразу становится легче. Пардон! Мне сразу становится легче. Что я хочу сказать: депрессия это замкнутый круг, верно?

— Самоподдерживающийся цикл, — сказал парень.

— Ну или так. И рвать его нужно в любом удобном месте. Если ты не можешь… если я не могу пойти на работу, я считаю себя ничтожеством. Если я себя считаю ничтожеством, я чувствую себя ещё хуже, и у меня ещё меньше сил. Так по спирали и скатываюсь к тому, что не могу зубную щётку поднять. Но стоит только сказать себе, что я не ничтожество — спираль идёт в другую сторону. Лучше написать, конечно.

— Не представляю, как я выйду на работу. Да и зачем? Я проработала несколько лет на этой должности, ничего больше не видела, кроме этих табличек, а потом просто уволилась, потому что не могла продолжать.

— Я тоже думаю, — вклинился я, — зачем? Я работал программистом. А потом… я сидел, водил мышью по коврику и чувствовал, что рука становится тяжелее и тяжелее.

Кто-то кивал, кто-то смотрел с сочувствием, кто-то не смотрел на меня вовсе. Я осмелел и добавил к рассказу кое-то из прочитанного:

— Я стал просыпаться по ночам от чувства… как бы его описать. Как будто опаздываю на поезд. На самый главный поезд в жизни. Весь в поту. И я не понимаю. Вроде бы беспокойство за будущее — это важное чувство. Оно заставляет меня что-то делать. Но оно такое сильное, что парализует.

Ведущая кивнула.

— Самое плохое, что никто не понимает меня, когда я рассказываю… — добавил я.

— Но все считают себя знатоками, — грустно добавил парень из группы и все закивали.

— Спасибо, П***. Кто-то хочет что-нибудь сказать?

Любительница таблиц сказала:

— Когда паника очень сильная, можешь взять блокнотик и отмечать силу эмоции по шкале от одного до десяти. Каждые три минуты: сначала было восемь, потом семь, шесть, четыре… Эмоция пропадает просто потому что за ней наблюдают.

Парень добавил:

— Я читал, у буддистов тоже практики построены на внимательном наблюдении за внутренним миром. Попробуйте сесть неподвижно и просидеть час. Рано или поздно у вас невыносимо засвербит где-нибудь за ухом. Можно почесаться. Но можно и понаблюдать за тем, как свербит, где свербит, что именно свербит. И как оно постепенно проходит. То же самое с печалью. С неотвязным желанием. И с гневом и жадностью.

— Можно нарисовать свою тревогу, — подсказала другая девушка.

— Спасибо, — сказал я.

«Нарисовать тревогу, — подумал я. — Что за бред!»

— А что твой терапевт говорит по этому поводу? — спросила ведущая.

— У меня нет терапевта, — я немного похолодел.

Ведущая, к счастью, не удивилась.

— Я бы всё же рекомендовала такие вещи проработать на личной терапии. Что-то случилось? Почему ты перестал работать со своим врачом?

— У меня никогда его не было.

— Хорошо. Я не настаиваю, но могла бы порекомендовать хорошего специалиста.

Встреча закончилась, все попрощались и вышли из комнаты, я остался в коридоре, сел на скамейку и стал перешнуровывать ботинки. Левый, потом правый, потом снова левый — люди всё не расходились. Потом решил, что если я просто буду сидеть, то это будет менее подозрительно. Здесь не задавали вопросов. И я просто оставался на скамейке, пока коридор не опустел. Тогда я встал и не спеша прошёл в одну сторону, потом в другую.

Одна из дверей была открыта — кто-то, видимо, проветривал свой маленький кабинет, потому что была открыта нараспашку и форточка. Я заглянул внутрь — к одной стене жался старый дешёвый диван из Икеи, у другой был заваленный бумагами и книгами стол. Дальнюю стену занимали полки, забитые книгами и разными мелкими игрушками.

— Вы что-то хотели?

Я подпрыгнул. Это был голос старика. Он направлялся в этот самый кабинет, но я перегородил ему дорогу.

— Вы записаны? На какое время?

— Нет, — сказал я, — не записан. Но хочу… То есть… мне нужна личная терапия.

— Вы были на группе?

Я кивнул.

— Хорошо, только вам нужно всё же к администратору сперва. Но раз уж вы здесь, то давайте быстренько согласуем время приёма. Администратор всё равно полезет в мой календарь.

Старик жестом пригласил меня в кабинет, и я прошёл. Врач прошёл следом, опустился в кресло и ткнулся в компьютер.

— Следующий четверг? Первая половина? — спросил он.

— Хорошо, — сказал я.

Старик поднял голову и посмотрел на меня. Это был странный взгляд. Он не рассматривал меня с головы до ног, но глядел пристально. Я чувствовал, что его мысли не заняты ничем, кроме меня. И потому он свободно читает обо мне совершенно всё.

Я почувствовал себя неуютно и опустил глаза.

— У вас ничего срочного, я надеюсь? — услышал я голос старика. — Хорошо себя чувствуете?

— Нет, — ответил я. — Меня пугает это. Очень пугает.

На столе среди прочего лежал серый предмет, напоминающий формой то ли луковицу, то ли яйцо.

— Что это? — спросил я.

— Вы видели это раньше? — спросил старик, продолжая меня изучать.

— Нет.

— Хорошо. Я было подумал… когда вы стояли в парке у клиники, не решаясь зайти, то как раз могли встретиться с… ну ладно. Присядьте, пожалуйста. Это… сделал один из пациентов. Как по-вашему, на что похоже?

— На работы художника М***.

Старик поднял брови.

— Вы его знаете?

Я не знал, что ответить, и сделал неопределённый жест ладонью.

— А вы? — спросил я.

— Да, кстати, что он сейчас делает?

— Он умер.

— Ах вот как. Когда?

— Два месяца назад.

Старик потёр лоб. Он о чём-то крепко задумался, мне даже показалось, что на полминуты забыл о моём существовании.

— Как странно! Так вы его знали? Почему вас-то пугает эта штука?

— Хотел бы я знать.

— М*** вам не рассказывал о своих идеях?

— Нет. Ну то есть, да. Что добро и зло существуют сами по себе как поля. Всё такое.

— А с грустью ласково обращаться не учил?

— Э-э-э. Что?

— Вижу, что нет. Так вы его ученик?

— Как сказать… Помощник.

— Простите, я быть может, глупость скажу… вы точно здесь за консультацией?

— А вы точно… психотерапевт?

Старик расхохотался, а потом вместо ответа указал на диплом, висящий на стене в рамке.

— Извините, я не над вами смеюсь. Раз уж вы упомянули имя М***... Давайте так: я расскажу вам о некоторых наших с ним делах. Быть может, вы что-то для себя проясните и расскажете мне о своём с ним знакомстве. Если пожелаете. Идёт?

Я кивнул.

— М***.. Он приходил ко мне не так давно. Возмущался… Тут вот какое дело. Лет сорок назад, когда я был ещё аспирантом, М*** был популярен у молодёжи. Вот кто сейчас ходит на художественные выставки? Так и тогда никто не ходил. А М*** вдруг сделал изобразительное искусство актуальным: народ пошёл в галереи, стал обсуждать работы. Но только своё искусство. И ненадолго. Но был, конечно, большим молодцом, пока не тронулся окончательно.

— Разве он был сумасшедшим? — спросил я.

— Я его не освидетельствовал, — ответил старик с нажимом, — но общался несколько раз вплотную. Мы с коллегами позаимствовали у него идею. Он делал картины, цепляя датчики к людям. К горлу в частности. Человек мог увидеть, визуализировать свой комок в горле. Мы решили, что в этом есть терапевтический потенциал. Буддисты веками учат наблюдать за внутренним миром и многие проблемы решают именно тем, что изучают свои эмоции долго и пристально.

Проблема в том, что мало кто готов наблюдать за своей психической механикой по часу в день. И мы стали изобретать различные техники. Ещё когда я учился, у нас в арсенале был приём: попросить человека нарисовать свою депрессию, свою печаль, свой страх, свой комок в горле. Теперь мы смогли показать этот комок на экране. Распечатать. Человек мог поговорить со своим комком. Выслушать свою печаль, а не глушить её. А мог сжечь распечатку. Мог сделать самолетик и запустить с балкона в парк. Отправить письмом за океан. Это неплохо помогает, когда работаешь с большим депрессивным расстройством, особенно тревожного спектра.

Потом мне пришла идея печатать модели комков на 3D-принтере. А потом и… ну и…

Он взял со стола серый комок и показал мне.

— А-а-а, — сказал я.

— Именно. А вы что думали?

— Я не знал, что и думать. Ломал голову.

— Давно ломали?

Я понял, что нет смысла юлить.

— Тут вот какое дело… — сказал я.

И выложил всё с самого начала. Психотерапевт застыл, как будто я накладывал ему гипс на руку, а он не шевелился, чтобы не мешать.

Когда я дошёл до конца, он кивнул и с видимым удовольствием сменил позу.

— Прогуляемся в ваш гараж?

Не дожидаясь ответа, он взял шляпу и направился к выходу.

— Я привык что люди мгновенно узнают свой комок. У каждого он особенный. Человек бессознательно формирует это изображение под себя. Комок похож на его печаль. Печаль, тоску, сожаление, душевную боль, подавленность, апатию, грусть, меланхолию, скорбь, огорчение, отчаяние, безысходность, уныние, горечь.

— Вы знаете много грустных слов.

— Это профессиональное. Так вот, мы придумали эту технику: создавали эти самые комки по изображениям клиентов и давали им, чтобы те отпускали их в лес. Благо он у нас тут прямо за дверью.

Но да, вы правы: наверное, человек далёкий от нашей среды, совершенно не поймёт, что перед ним, если увидит комок. Решит, что это какая-то ходячая картофелина. Но М***… он как-то прознал, чем мы занимаемся. Он пришёл ко мне несколько лет назад.

Старик замолчал, вспоминая.

— И что же?

— Лет тридцать назад, — продолжил он после длинной паузы, — он написал стихи. Надо же, я до сих пор помню:

Он пригрозил мне, что бог нас сорвёт

Но мы ещё только зреем

Он уверял, что любой самолёт

Был в детстве воздушным змеем

Любил он всё одушевлять. Всё подряд. Так до старости эту привычку, видимо, и сохранил.

— Вы выпускали комки из горла в лес? Как-то странно звучит.

— О… Это не самое странное, чем занимаются терапевты. Видели бы вы, как у нас в городе кое-кто проводит групповые сеансы гипноза. Мне жалко пациентов. Сидит человек в трансе, а на него орут: «Рви пуповину!!! Рви пуповину!!! Рви пуповину!!!». А мы-то что.

— Но погодите. Я не специалист, конечно, но когда-то давно на тренинге слышал, что если мы отворачиваемся от неприятной эмоции, мы бежим от проблемы, и на самом деле надо принимать свои обиды, а проблемы решать.

— Всё верно. Это работает для здорового человека, а не для человека с клинической депрессией. К сожалению, единицы знают, что такое на самом деле депрессия. Но каждый считает себя знатоком. И наш общий друг тоже. Так вот: несколько лет назад этот самый М*** пришёл ко мне без приглашения и заявил буквально, что печаль нельзя так просто прогонять. Нехорошо мы с ней поступаем.

— С печалью?

— Именно. Вы знаете эти его идеи: что всё существует само по себе наподобие поля. Печаль, зло, добро, ненависть. Я, конечно, возражал ему, говорил, что печаль это эмоция, явление психики. Реакция мозга на внешние сигналы. А то что оно у нас тут на ножках бегает, ну так это терапевтическая игра. А он…

— А что он?

— Нёс какую-то ахинею.

— А, да. Это он умел.

— И, видимо, не ограничился разговорами. Но в тот день просто ушёл. Я не придал значения. Видимо, я его недооценил.

— Значит, он стал собирать выпущенные… эээ… комки в горле?

— Ха! — вдруг закричал терапевт. — Стал собирать! Не то слово! Вы не поняли ещё? Он поселился рядом с парком! Он их подбирал, как раненых птичек! Он ремонтировал их! Сколько вы говорите? Два года?

— Два года. С лишним.

— Ооо. Вы меня без ножа режете. Вы теперь мне объясните, как он их подбирал? Я, между прочим, доплачиваю дворнику, чтобы он находил их в лесу и сдавал в утиль. Не пугать же грибников, верно? И что он сделал с дворником? Подкупил? Перехитрил? А данные пациентов? Он откуда их брал? Воровал? О-о-ох.

Я не ответил. Я представлял себе, как М*** ходит этими тропинками, ощупывает их своим колючим взглядом. Быть может, поэтому у него были красные слезящиеся глаза: он целыми днями высматривал серых роботов в полутьме. Подкрадывался к опушке и наблюдал, как новый пациент отпускает свою печаль в лес. И та бежит в темноту, чтобы заблудиться и умереть, но попадает в тёплые руки М***.

Мы дошли до гаража.

— Ну что ж, — сказал я. — Вот они все. Теперь ваши.

И ясно вспомнил, что они здесь не все.

Терапевт прочитал мою мысль и кивнул.

— У меня семь давних пациентов внезапно слегли с рецидивами. Подумать страшно, что человек переживает, когда его комок в горле приходит к нему пешком средь бела дня. Я сам в первый раз чуть сердечный приступ не заработал.

— Но вы же профессионал. Вы же сами их делали!

— Терапевты тоже люди и имеют право на любые эмоции, — отрезал старик.

Я открыл гараж и мы заглянули внутрь.

На полках стояли комки. Если бы я увидел что-то подобное в художественной галерее, я бы решил, что художник псих, и тот, кто за это платит, тоже псих. Но сейчас мне казалось, что это самая красивая вещь, которую я видел в жизни. И самая грустная.

Старик посмотрел на стеллажи с роботами и покачал головой. Он огляделся, увидел стул, на котором я провёл эти дни, крошки чипсов, коробки из-под молока, мои инструменты и пакет с проводами. Глянул на меня коротко, но никак не прокомментировал увиденное. Снова посмотрел на ряды механоидов и вздохнул.

— Вот натворили мы дел, — сказал старик. — И я, и М***, и вы тоже хороши. Чёрт бы вас побрал. Зачем вы выпускали их?

— Ну… я же не мог предположить…

— Да знаю, — махнул рукой старик. — Давайте-ка от греха подальше выключим их всех. А лучше вывезем на свалку и сожжём. Что вы так смотрите?

Я пожал плечами.

— Они… Красивые. То есть, не красивые, конечно, но… как живые.

— Да, понимаю, — серьёзно сказал он. — Вам их жалко?

Я не знал, что ответить, и, к счастью, меня отвлёк колокольчик входящего сообщения. Я сделал вид, что сообщение срочное и невидящими глазами уставился на экран смартфона. Когда до меня дошёл смысл прочитанного, мне стало ещё более неловко.

Но я не придумал ничего лучше, чем прочитать сообщение вслух.

«Ну что там с контроллерами MX5? Предлагают $750 за штуку, если подгонишь 25шт рабочих».

— На запчасти хотите сдать? Это правильно. Люди потом сделают что-нибудь полезное. Перепаяют печаль на радость. Вот как чудесно-то в современном мире.

— Нет, — сказал я и сам удивился, — не дам. Это… это…

Я указывал руками на полки, но не мог подобрать слово. Старик ждал с интересом.

— Это искусство! — наконец сообразил я.

— Ну и что? Музей откроете?

— Почему бы и нет. Вы считаете, никто не придёт смотреть? Это не искусство?

Старик задумался, но ненадолго.

— Двадцать пять чипов по семьсот пятьдесят долларов, верно? Я правильно расслышал?

Я смутился, но кивнул. Старик пошевелил губами, подсчитывая.

— Ну что я могу сказать, молодой человек? Вы только что на моих глазах отказались от двадцати тысяч долларов ради удовольствия смотреть на чужую печаль. Кажется, вы правы: это искусство. Одному человеку плохо, другой на это смотрит. Третий за это берёт деньги.

Мы помолчали.

— Вам печально? — спросил терапевт. — Что ещё чувствуете? Трудно глотать?

2080. Мексиканка

Мне дали минут пятнадцать. Я старался не моргать, чтобы наглядеться впрок. За это время можно обойти всю комнату, и я обошёл её не торопясь по часовой стрелке. Но в первую же секунду почувствовал, где висит «Мексиканка». И конечно, меня потянуло именно к ней. Наверное, она была чуть ярче освещена, чем другие картины. И выглядела как живая: я даже будто услышал шорох платья и смешок. А может, сразу уловил взгляд девушки с полотна. Кто-то говорит, что она смотрит насмешливо — так же, как «Мона Лиза». И так же переоценена. И то, и другое — ерунда. Я бы сказал, что она смотрит на тебя так, будто знает твои мысли. Наверное, над чьими-то мыслями она и смеётся. Вот те люди подобные слухи и распускают. И правильно, что «Мексиканка» не висит в музее, а спрятана за семью печатями. Зачем смущать людей этим рентгеновским взглядом? Обойдутся репродукциями.

Люди из службы охраны — все в чёрных костюмах и белых рубашках — вежливые, с тихими голосами, как консультанты в салоне ритуальных услуг, извинились за то, что придётся сделать прокол на шее. Какие пустяки.

Да я бы руку отдал за то, чтобы попасть в хранилище.

Вот то-то и оно: выжечь кожу на пальцах, чтобы подделать рисунок отпечатка, — мелочи. Надо быть на шаг впереди злоумышленников. Поэтому я не возражал против имплантата. Безопасность того стоит.

Операция заняла полчаса. Меня разбудили, дали прийти в себя, сунули в руки картонный стаканчик кофе. Место прокола немного саднило, и я чувствовал себя странно: в мой мозг проложили ещё одну дорожку, шину данных, и будут использовать её как ключ. У меня появилось чувство, что на меня кто-то постоянно смотрит. Толком прислушаться к ощущениям я не успел: за мной пришли, чтобы отвести в хранилище.

Меня проводили за стальные двери, оставили одного, обдали каким-то аэрозолем с потолка — и сигналом лампочки дали понять, что можно пройти. Шипение, клацанье механизмов, жужжание. Чем дальше, тем страшнее и торжественнее. И воздух будто стерильнее, и моё отражение в стальных поверхностях очередных дверей всё удивлённее.

А потом — я один в скупо освещённой комнате, стены которой увешаны драгоценными картинами, среди которых была и она — «Мексиканка».

Я, конечно, как и все, знал её только по репродукциям: каждый локон, каждую пуговку на платье. Но и близко не ожидал, что она так обожжёт, когда увижу её вживую. И за что мне только такая честь?

Действительно, за что?

Я, конечно, спросил об этом Виктора — после, когда он пригласил меня отобедать вместе. Виктор объяснил, что иметь дело с современными искусствоведами — всё равно что собственноручно пускать лису в курятник. Всех купили, даже тех, кто не продавался. Они испорчены деньгами и конъюнктурой так называемого современного искусства. А что такое современное искусство? Сунуть мышь в блендер, продать фарш за миллион долларов. В общем, я должен понимать, что к чему. А раз понимаю, то именно такой молодой, незашоренный талант из провинции — тот, кто им нужен. Сам Папа держал за правило привлекать к любым проектам «свежую кровь». А ему не откажешь в прозорливости.

И я, конечно, не отказывал в прозорливости человеку, который основал технологическую компанию, знаменитую на весь мир. Поговаривают, что он продал душу дьяволу, чтобы научиться создавать таких поразительных роботов. Но возможно, он просто был умён.

Его гигантская фотография украшает холл этого небоскрёба: десять шагов от левого уха до правого. Виктор похож на своего отца, хотя тот не поджимал губы так капризно. Впрочем, эта привычка делает Виктора похожим на аристократа. У меня дух захватило, когда я его увидел. Словно встретил человека тех времён, из которых к нам пришла «Мексиканка».

Кстати, говорят, когда связываешь судьбу с этой картиной, с тобой начинают происходить странные вещи.

Самая популярная легенда гласит, что первый владелец «Мексиканки» — англичанин Олдфилд — познакомился с девушкой лично: зашёл в комнату и увидел, что полотно опустело. Он услышал тихий смех, повернулся — а та стояла у него за спиной. Далее рассказы разнятся. По одной версии, Мексиканка рассказала Олдфилду какой-то секрет. По другой — поцеловала один раз в губы. В любом случае, Олдфилд попал в приют для душевнобольных — знаменитый лондонский «Бетлем», он же «Бедлам», — а «Мексиканка» переехала к другому владельцу, который подозрительно быстро отдал её в музей.

— А вы-то что об этом думаете? — спросил меня Виктор.

— Суеверия, — ответил я. — Во-первых, сэр Олдфилд жил раньше, чем построили «Бедлам», и попасть в него никак не мог. Во-вторых, записи показывают, что Олдфилд умер у себя дома и в ясном уме. В-третьих, картины не оживают.

— Разве? — спросил Виктор с удивлением, а потом улыбнулся краешком рта, дав понять, что шутит.

— Уверяю вас как специалист, — ответил я с такой же деланной серьёзностью.

— А вы хорошо разбираетесь в предмете.

— Спасибо, — я чувствовал, что краснею.

— Это не дежурный комплимент. Знаете, нам не хватало такого члена команды. Человека с эрудицией и в то же время скептика. Вы вот только что уверенно опровергли миф, попросту сопоставив две даты. Это ценно. Когда получаешь в наследство картины, то вместе с ними получаешь в придачу уйму мифов, слухов, всяких сумасшедших с бегающими глазами, звонки от журналистов. Я уж молчу про мошенников, взломщиков, спекулянтов…

Я кивал, не зная, что сказать.

Виктор задумался и погладил переносицу.

— Вот за что люблю современные технологии, — сказал он. — Кто-то говорит, что с ними в наш мир приходит сухость, механистичность. А мне нравится, что они приносят ясность. Знаете, я люблю играть на клавишных…

Он отставил бокал и опустил руки на стол, как будто взял какой-то аккорд, так что его тонкие пальцы образовали несколько арок.

—… и ловлю себя на том, что предпочитаю синтезаторы. Да, тембр пианино интереснее, богаче. Но он тянет за собой всю историю инструмента. Ты не можешь просто взять несколько нот, не заставив слушателя подумать о Шуберте или Ките Джаррете. Да хоть об Элтоне Джоне. С синтезаторами всё проще. Чистый, голый звук. Простой и ясный.

Он посмотрел на меня и добавил:

— Так что я не чураюсь компьютеров, не боюсь роботов. И не держусь в стороне от нейроинтерфейсов. Надеюсь, вам не было больно?

— О, что вы, совсем нет, — я немного солгал.

— Спасибо, что согласились на операцию.

«Так вы же мне не оставили выбора», — хотел я пошутить с серьёзным видом, но не решился.

— Вы не представляете, на что могут пойти грабители, — задумчиво сказал Виктор. — Приходится защищаться самыми радикальными способами. Кстати, если к вам будут вдруг приставать со странными разговорами…. А впрочем, наверное, служба безопасности вас уже предупредила. Значит, вы знаете, что делать и кому звонить.

Я кивнул. Виктор довольно улыбнулся:

— Вот и славно. Живыми людьми вас не запугать, а в призраков вы не верите.

Я набрал воздуха, чтобы ответить, но тут Виктор встал из-за стола и пожелал мне всего доброго.

Я тоже машинально улыбнулся.

— Вы что-то хотели сказать? — спросил Виктор.

— Нет-нет, — ответил я, — всего доброго.

Я отправился в гостиницу отдыхать и готовиться к новому рабочему дню. Точнее — меня отправили, наказав хорошо отдохнуть и переварить впечатления. Легко сказать. Титанических размеров высокотехнологичное хранилище картин ошеломляло, но и огромный дорогой отель производил впечатление. Конечно, стальных дверей с кодовыми замками в отеле нет, но если ты провинциал, то тебя легко поразить, например, пылесосом. Особенно если он роботизированный, блестящий, а горничная, которая им помыкает, одета в униформу, достойную космических войск.

Я закатил в номер чемодан, открыл его и убедился, что моя коллекция, моя «карта проявлений», в целости и сохранности. Бумажные карточки и моток ниток были аккуратно обложены одеждой. Я планировал в первый же день развесить карточки на стене, но почувствовал, что слишком устал для этого. Спать было рано. Я посидел на кровати, вдыхая запах гостиницы: этот вроде бы не очень приятный, но романтический запах… чего? Чистящих средств, наверное. Отдушки для белья. Приятный, но чуточку стерильный. Тебе вроде бы пытаются угодить, но в то же время намекают, что ты здесь не надолго.

И хорошо. Ты не дома, ты где-то ещё. Твоя жизнь не стоит на месте. Уйдёшь — за тобой приберут. А ты отправишься дальше. Дух захватывает, когда думаешь об этом. Это чертовски ценно — осознавать, что ты выбрался из маленького города. Я вообще второй раз в жизни в гостинице. Ездил в отпуск с родителями, когда мне было лет семь. А сегодня мне всего двадцать четыре, и я выбрался сам. Точнее, меня выбрали.

Меня! Не верится. Невероятно. Хотя, если подумать, ну кто-то же должен был оказаться на этом месте: «Мексиканку» изучает множество искусствоведов по всему миру. У кого-то рано или поздно звонит телефон — приглашают в столицу работать с оригиналами.

Мой брат сказал, что это подозрительно: я не настолько хороший специалист, чтобы приглашать меня персонально. Моя девушка сказала, что он просто завидует: старшие братья часто завидуют младшим, потому что тех больше любят. Я не знал, что сказать. В один из последних дней перед отъездом я пошёл в торговый центр купить новый костюм и, проходя мимо зоны развлечений, увидел, как железная сверкающая клешня хватает мягкую игрушку и тянет её вверх, отделяя от плюшевой массы подобных.

Облепившие автомат дети визжали так, что у меня заложило уши. Я улыбнулся игрушке. У неё тоже был счастливый вид.

Я улыбнулся себе в зеркало и решил, что заслуживаю небольшого угощения.

В баре гостиницы убивают вечера уставшие командировочные. Я не умею заводить знакомства, но как-то само собой получилось, что меня распирало от впечатлений, а барные стойки вроде как предназначены для ненавязчивых бесед. По крайней мере, так показывают в фильмах.

— Вы знаете, я тоже в последние годы занималась картинами.

— Так вы тоже искусствовед?

— Я биолог. Меня привлекли к одному проекту. Видите ли, на некоторых старых картинах у персонажей странные пальцы. Люди бог знает что выдумывают, чтобы это объяснить. Мы считаем, что у них попросту ревматоидный артрит. Или подагра.

Я, конечно, помнил скрюченные пальцы у одной из граций Рубенса. Сам Рубенс страдал артритом. Как, возможно, и его жена, позировавшая для этой картины. Вообще, в те времена мало кто был полностью здоров. Меня рассмешило, что кто-то всерьёз пытается разобраться, чем именно мучались те несчастные. Мою собеседницу, похоже, ничто особенно не смущало. Впрочем, она медик, биолог. У них привычка говорить сухо и обыденно о вещах, которые обычно озвучивают с неловким смешком. Мне даже на секунду показалось, что на ней белый халат. Я окинул её взглядом и убедился, что она одета в обычное сине-серое платье. Бывает, за годы профессия накладывает отпечаток на манеры.

Я высмеял заказчиков исследования.

— Что ж такого, — возразила биолог. — Людям свойственно искать объяснения. Можно сказать, что люди выживают только потому, что умеют их искать и находить. В каком-то смысле, хм, это делает нас людьми.

— Но многое остаётся необъяснимым. В людях. То же искусство. Разве можно объяснить искусство? Что заставляет людей рисовать картины?

— Отсутствие фотоаппаратов? — она говорила серьёзно.

— Это раньше. А сейчас?

Женщина задумалась. Очень странно говорить с человеком, который не ощущает простого прикосновения красоты, — я таких чаще жалел, чем презирал. Пока биолог собиралась с мыслями, я отпил из бокала. Это был джин с тоником, и я пил его в первый раз в жизни. Не синтетическую подделку, а настоящий джин. Настоящий джин производил впечатление мудрёного джаза: сперва какофония вкуса, резкий удар по рецепторам, который спустя несколько секунд смягчается и разворачивается в сложную, богатую гармонию. В ней всё было на месте, и даже гомон бара не досаждал, потому что мне казалось, что это шум публики, пришедшей послушать джаз.

— Вы знаете, есть такая птица — австралийский шалашник, — наконец ответила моя собеседница. — Её самцы строят для самок такие беседочки, арочки. Чрезвычайно затейливые. Жить в них нельзя, яйцо в них не отложить. В общем, никакой пользы. Птицы украшают их цветами, всякими перьями, ворованными пуговицами. Доходит до того, что они могут раздавить ягоду и красить шалашик её соком, окуная в сок листик как кисточку. Всё для того, чтобы обворожить невесту. Мой бывший муж, кстати, тоже за мной красиво ухаживал. И на ухаживании его роль в продолжении рода закончилась. Искусство появилось как реклама качеств, необходимых для продолжения рода. Индикатор приспособленности.

Я сделал ещё глоток. Надо признать, что моя собеседница-биолог так же отличалась от моей учительницы биологии, как настоящий джин от синтетического «джин-тоника». Вот настоящий специалист, а не погонщик школьников по дистиллированной программе.

— Погодите, но это инстинкты, — сказал я. — Настоящее искусство необъяснимо.

— Ну, если бы мы могли поговорить с птицей, она бы тоже не смогла объяснить, почему у неё такая страсть к украшению арочек. Она ощущает, эм-м-м, творческий импульс. Не связанный явно с поиском партнёра.

— Но это не творчество!

Наверное, я слишком громко это выпалил. В баре на пару секунд притихли, и я услышал короткий женский смешок, как будто Мексиканка сама спустилась сюда и развеселилась, наблюдая за подвыпившим молодым человеком. Биолог, впрочем, оставалась невозмутимой как метроном.

— Почему не творчество? Если дать ей жёлтые и красные пуговицы, то жёлтые она уверенно отбросит, а за красные ещё станет драться.

— Но Рубенс — это не пуговицы!

Мы спорили два часа, пока бар не опустел. Женщина методично объясняла, как гены, отвечающие за вкус к прекрасному, передаются по популяции. Мол, самкам должны нравиться те качества самцов, которые были поддержаны отбором у её родителей. Кто сильный — у того шалашик красивее. У кого шалашик красивее, тот и папа. Кто любит красивые шалашики — тот и мама. А дети все в папу и маму. Логично? Логично!

Я ничего не мог возразить, но твердил, что всю жизнь занимаюсь искусством и точно понимаю, что в нём полно необъяснимого. Мы разошлись за полночь, и каждый остался при своём.

Я поднялся на свой этаж, поднёс смартфон к замку номера. Замок полсекунды подумал, сомневаясь, пропускать меня или нет, пикнул, и дверь отворилась. Мой взгляд упал на открытый чемодан: я оставил его посреди номера. В чемодане виднелось моё неаккуратно сложенное, застиранное бельё, рукав пижамы свешивался через край. Я поморщился: на фоне идеально заправленной, накрахмаленной постели и прочей строгой элегантности номера бельё выглядело хамской убогой деталью. Если бы я задумал картину «Провинциал в столице», то изобразил бы именно это — присутствие человека даже бы не понадобилось. Написал бы чемодан с барахлишком в этом выверенном, приятно-сером, пропитанном строгим «Баухаусом» интерьере — и готово.

Впрочем, плевать. Я здесь нужен, и я здесь не случайно.

Ведь так?

Я достал из чемодана карточки, снял ботинки, забрался на кровать и стал развешивать их на стене, приклеивая кусочками скотча. Закончив, я взял моток красных толстых ниток и стал соединять карточки цветными линиями. Это было похоже на то, как составляют схемы запутанных преступлений детективы в американских фильмах.

Возможно, я тоже распутывал чей-то замысел. Не преступный, но грандиозный. Это было то, о чём я не решился рассказать Виктору. И в разговоре с биологом тем более не стал упоминать. Не сомневаюсь, она подняла бы меня на смех. Конечно, не стала бы буквально смеяться, но, уверен, нашла бы пару метких аргументов, и каждое моё следующее слово только больше выставляло бы меня дураком.

Закончив с карточками, я достал ноутбук из рюкзака и поискал обучающие видео про половой отбор. М-да. Птички, гены, фенотипы. Всё убедительно. Поспорь с ней. Через три минуты я бы оказался похож на шахматиста, которого заманили в «вилку», и мне пришлось бы выбирать, что сохранить: лицо или убеждения.

Впрочем, убеждения — неверное слово.

Мой учитель медитации говорит, что есть несколько разновидностей знания. Есть то, что ты понимаешь умом, а есть то, что ты знаешь, потому что непосредственно чувствуешь. Их важно различать, если хочешь заниматься медитацией, а не сидением в позе лотоса. Скажем, ощущаешь дыхание. Есть разница между прикосновением к опыту вдыхания и концепцией «я дышу прямо сейчас, я делаю вдох».

Я отошёл в дальний угол номера и осмотрел схему.

Знакомая картина немного успокоила меня. Я снова почувствовал своё знание. Оно было таким же реальным, как дыхание, и таким же едва выразимым в словах, как ощущение хода своих мыслей. Как разница между «я думаю мысль» и «я заметил свою мысль».

На левой верхней карточке было написано:

In Xanadu did Kubla Khan

A stately pleasure-dome decree:

Where Alph, the sacred river, ran

Through caverns measureless to man

Down to a sunless sea.

Красная нить от этой карточки вела к портрету автора, Самуэла Кольриджа. Ниже была карточка с изображением собственно дворца Кублай-Хана, о котором писал Кольридж. От дворца нить вела к портрету хана. От Кольриджа и хана нити вели к пустой карточке. Её содержание мне ещё предстояло узнать. Выискать, высмотреть, вынюхать. Пропустить сквозь себя муть времени, выпить море информации и тонкими жабрами поймать песчинку смысла.

Таких незаконченных схем у меня было несколько. Удастся ли мне когда-нибудь их завершить, я не знал. Но я знал, что эти связи реальны. Конечно, биолог бы со мной поспорила. Хотя… хотя что бы она возразила на факты?

Известно, что эти восхитительно звучащие строки — лучшие в английской поэзии, с этим мало кто спорит — пришли Кольриджу во сне. Он был болен и, приняв опиум в качестве обезболивающего и снотворного, в наркотическом сне увидел то, о чём читал у Марко Поло: дворец Кублай-Хана. Кольридж проснулся с убеждением, что сочинил (или воспринял?) две или три сотни строк. Начало — малый фрагмент стихотворения — он записал. Его труд прервал чей-то внезапный визит, и остальное он, к немалой досаде, вспомнить не смог.

Это произошло в 1797 году.

Что менее известно, так это то, что в 1816-м, двадцать лет спустя, в Париже был опубликован первый на Западе перевод с персидского «Джами ат-таварих» (сборника летописей) Рашид-ад-дина. В этой книге было написано: «К востоку от Ксанаду Кублай Хан воздвиг дворец по плану, который был им увиден во сне и сохранён в памяти».

Монгольский император в XIII веке видит во сне дворец и строит его согласно своему видению. В XVIII веке английский поэт, который не мог знать, что это сооружение порождено сном, видит во сне поэму об этом дворце.

Конечно, можно пыжиться и искать рациональные объяснения. Но можно прислушаться к себе, прислушаться к стихам, ощутить то колебание, которое музыка слов оставляет в душе, и признать, что ты чувствуешь замысел. Кто-то воздействует на души спящих людей. Они просыпаются и воплощают в реальность внушённый им образ. Кто-то — в мраморе и металле, а кто-то — в словах (на удивление, более прочных).

Нельзя не почувствовать, говорил Борхес, «сверхчеловеческий характер» исполнителя плана. Между попытками — известными нам — прошло не менее пяти веков.

Я почувствовал, что устал сверх всякой меры. Перелёт вымотал меня. Спор с биологом высосал мою душу. Моё служение — мой поиск великого творца — было и без того тяжёлым, а сегодня я как никогда ощущал себя крохотным и беспомощным. Я был маленьким человеком в огромном городе. В моём номере горел свет, и это был маленький квадратик жёлтого цвета, затерянный среди сотен других жёлтых и серых квадратиков небоскрёба, втиснутого в квартал среди десятка других бетонных игл.

Когда-нибудь, бог знает когда, ещё одному человеку приснится сон, и дворец снова явится в реальности: в виде статуи или музыки. Или, кто знает, компьютерной программы или робота.

Понадобится человек, который узнает дворец. Как? Дворец будет красив. Красоту надо уметь видеть и узнавать. Я стараюсь. Но господи, как я устал.

Я выключил свет и лёг под одеяло. Глаза привыкли к полутьме, и я увидел свою схему в другом ракурсе: странные корявые листочки, неаккуратно прилепленные к стене. На какое-то мгновение мне почему-то стало стыдно за них. Я привык к ним, когда они висели в моей комнате. Вход в неё был запрещён даже маме. В комнате всё имело своё место и свой смысл. В этом номере, в практичной ячейке для деловых людей большого города, бумажки смотрелись как листовки, прилепленные на фонарный столб каким-то сумасшедшим.

Я ворочался. Чёрт, откуда свет? Окна номера должны быть закрыты светонепроницаемыми шторами. Я приподнялся на локте и увидел, что мешало мне спать: мой же ноутбук, на экране которого стоял на паузе ролик про половой отбор. Это компьютер своей холодной, рассудочной синевой светил на мою схему. Я выругался и захлопнул крышку ноутбука.

Той ночью мне приснилась птица-шалашник, которая говорила: «Отказавшись от присущего моим ранним работам локального света, я достигла тончайших градаций повышенных тонов. А мой секрет в том, что заключительные цвета наносятся корпусно, после лессировки».

Утром следующего дня Виктор, оценив мой невыспавшийся вид, со своей аристократической вежливостью немедленно предложил кофе. Я окончательно полюбил Виктора. Надо сказать, о нём ходят слухи не менее фантастические, чем о его великом отце и о его коллекции. Оно и понятно: легко возбудить подозрения, если ты с рождения богат, нелюдим и прячешь от всего света драгоценную коллекцию картин. Я, однако, старался не засорять голову предрассудками. И, видимо, был прав. Два настоящих ценителя искусств всегда найдут общий язык.

За кофе Виктор озвучил хорошие новости: я снова иду в святая святых. В камеру, как выяснилось, людей допускают неохотно, чтобы не разрушать микроклимат; и мне вновь предстоит зайти одному, чтобы вынести в лабораторию «Девочку на пляже». Я, конечно, не возражал.

Но, к моему удивлению, новый визит меня не слишком обрадовал. Оказавшись под взглядом «Мексиканки», я вдруг почувствовал себя виноватым. Как будто вчерашний полуночный спор был важной битвой, и я её проиграл. Не то чтобы я выронил копьё, но коня из-под меня выбили. Как странно: всю жизнь я служил прекрасному, но вот появляется сухой биолог и что-то говорит такое, от чего я вдруг чувствую себя смешным. Искусство тянет нас вверх, не так ли? У нас есть слово «возвышенное». Нас возвышает. Но появляется человек, который объясняет наши души снизу вверх, а не сверху вниз. Ничего у нас не отнимает, вроде бы. Даже ни с чем конкретно не спорит. Но почему же я чувствую, что у меня украли тайну? Почему я тайну не смог отстоять?

Может, я недостоин этого знания? Кто бы ни приходил в наш мир со своими сверхчеловеческими объектами — он словно разворачивался на полпути и рассыпался в прах вместе со своими безмерно красивыми творениями. От дворца Кублай Хана остались только руины — ещё за век до Кольриджа путешественники с разочарованием обнаружили на месте воспетого дворца лишь обломки. Даже чудесный город Шанду (он же Ксанадупур) сегодня пустырь: трава, остатки глинобитных стен и кирпичного фундамента. От поэмы до нас дошла лишь половина сотни строк. Кольридж всю оставшуюся жизнь пытался досочинить то, что когда-то «было даровано ему целиком», но безуспешно.

Бетховен, заснув в карете, сочинил канон, но проснувшись, не мог восстановить его в памяти. На следующий день, оказавшись в той же карете, он вспомнил его и записал. Как видим, не все могут вовремя заснуть. Выключить свою проклятую голову.

Возможно, люди просто недостойны такого подарка. Рассудок, выползающий из уродливых извилин нашего мозга, проедает дыры в том, что должно выситься и сверкать на солнце.

Или даже жить во плоти.

Это была моя теория. Если «Мексиканка» явилась нам в виде картины, может ли она явиться к нам в виде живой девушки? И если да, то что мы, рассудочные твари, сделаем с ней? Будем снимать в сериалах? Заплатим ей за рекламу туши для ресниц? Растиражируем её образ на щитах? А может, она придёт на кастинг, просидит час в очереди и уйдёт ни с чем? А может, её просто никто не заметит, не оценит, и она будет ходить с папкой бумаг по офисному центру — такому, который я полчаса назад видел в окно, пока пил кофе в столовой? В его окнах отражались окна моего здания. Серое стекло в сером стекле.

Был ещё один вариант: всё это бред. Никаких перерождений и воплощений нет. Английский поэт и монгольский хан видели сон — и это совпадение. Два факта из миллиарда фактов. Биолог права — а я нет. «Мексиканка» — это краска на ткани. Как бы та сказала? «Приятное глазу изображение фертильной человеческой самки”?

Мне надо снять бумажки со стены и отправить в мусорную корзину, а самому засесть за образовательные видео. И через пару недель все эти умопостроения покажутся мне самому наивными.

Я закрыл глаза и прислушался к себе. Я чувствовал дыхание, но не чувствовал былой уверенности в своих идеях.

Открыл глаза и встретился взглядом с портретом. «Мексиканка» не осуждала меня, не смеялась надо мной, но её взгляд был таким понимающим, что я растерялся. И когда я руками в белых перчатках взял модерновую «Девочку на пляже» со стойки, у меня появилось ощущение, что я её краду.

Что за чушь? Я не вор. Я здесь работаю. Меня пропустил целый взвод охраны, у меня даже где-то в черепе нейроимплантант, который сообщил местной системе безопасности, что я тот же самый человек, который вчера проходил сто двадцать проверок на компетентность и моральную прочность. А нейроимплантанты не лгут. Не лгу и я.

И я честно отработал этот день, сгорбившись над лабораторными сканерами. К вечеру у меня в глазах плавали цветные пятна от цветокалибровщиков. Я твёрдо решил не идти в бар и не искать знакомств, а всё-таки выспаться. Но когда спускался в лифте, вякнул телефон: пришло сообщение. Сообщение меня доконало.

Чёрт с ним, девушка, конечно, может тебя бросить. Хуже то, что девушка может тебя бросить, просто известив тебя о решении — пока ты в отъезде. Три строчки. Вроде как всё, чего ты достоин. Почему она не хочет брать трубку? Не хочет оправдываться? Ей тяжело с тобой поговорить? Быть может, она прямо сейчас с кем-то другим?

Почему вообще? Что случилось?

Когда мы прощались, я процитировал ей Тютчева: «Тело твое буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережет свою единственную ногу».

Эту метафору Тютчев придумал во сне. Он проснулся среди ночи и в темноте обугленной спичкой написал на папиросной коробке «единственную ногу» и заснул. Утром долго не мог понять, что это значит. Всё это девушке я не рассказал, потому что никому не рассказывал про свои изыскания. Это слишком сокровенно даже чтобы делиться с единственной любимой. Хотя я и вправду был готов быть нежным к ней именно так.

Я в пятый раз набрал её номер, сбросил вызов и зажмурился: сперва было просто темно, потом поплыли пятна бурого цвета — выцветшая охра, невыцветшая охра, потом возникло лицо «Мексиканки».

А может, это тест, подумал я. Проверка, испытание. Кто ты такой, чем занимаешься, почему достоин приходить к этой картине? Что, если пошатнуть твои убеждения, остудить твою страсть? Попробовать смешать тебя с зоологией, распять на хирургическом столе, размазать по предметному стёклышку? А потом отнять любовь? Что от тебя останется, искусствовед? Где твоя страсть? Где твоё чувство прекрасного?

Где истина?

Нет, я не считаю, что она в вине, но за размышлениями снова оказался за барной стойкой. Бармен дежурно осведомился, что мне предложить. Я проскользил взглядом по подсвеченным бутылкам, стоящим вдоль зеркальных полок. «Какая разница?» — подумал я. И сказал:

— Что-нибудь покрепче.

— Покрепче, чтобы отпраздновать? Покрепче, чтобы забыть? Покрепче, чтобы прийти в себя? Дайте угадаю: сперва немножечко, чтобы забыть, а потом ещё немножечко, чтобы прийти в себя, ведь завтра снова на работу.

Я рассмеялся.

— А вы проницательны.

— Как и всякий, кто каждый день за стойкой.

Он налил что-то пахучее. Я молча выпил в два глотка. Напиток был крепким и странным на вкус. Я зажмурился. На несколько секунд у меня исчезли вообще все мысли, кроме «О господи» и «Вот это да!». Потом появилась мысль «А может, так надо?».

Может, так надо? Может, так предначертано? Может, это один из элементов схемы? Она исчезла из моей жизни, чтобы воплотиться в ком-то другом? В человеке, в роботе, в статуе?

Как всё красивое и значимое. Может, я встречу другую? Больше похожую на идеал? Но когда? Где? Мне её увидеть во сне? Или кто-то другой должен её увидеть?

И господи, почему так больно?

Yesterday пришла Полу Маккартни во сне. Это песня о расставании. Значит ли это, что она пришла в наш мир как песня, а теперь пытается появиться ещё и ещё раз: в виде события? И моя потеря — то же самое, что и песня?

Нет, чушь какая-то. И то, что со мной происходит, вовсе не похоже на песню. Ничего красивого в расставании нет. Просто сообщение — и катись ты к такой-то матери, парень.

Господи, почему так больно?

Бармен ушёл возиться с посудой, а потом вновь появился, будто ждал, пока я переведу дух после глотка и снова захочу говорить.

— Ждёте, пока подействует? — участливо спросил он.

Ещё один. Прицепился.

— Прижигаю раны, — сухо ответил я, — во времена Рубенса порезы солдат заливали кипящим маслом. Не то чтобы солдатам становилось лучше…

— Женщина, — заключил бармен. — Несчастный человек за этой барной стойкой бывает двух типов: «сорвавшаяся сделка» и «женщина». Но если бы у вас были неприятности в бизнесе, вы попросили бы льда и пили мелкими глотками, потому что бессознательно решили экономить. А тех, кто глотает крепкое, не чувствуя вкуса, вот как вы сейчас делаете, — тех ударили по сердцу, а не по кошельку. И почему женщины так любят рвать отношения на расстоянии? Мужчина в столицу по делам — а ему нож вдогонку. В спину!

— А что, нас много таких?

Бармен сделал многозначительный жест полотенцем.

— Но вы ведь не бизнесмен? — спросил он. — Судя по одежде, высокооплачиваемый с недавних пор специалист?

— Искусствовед, — мгновенно признался я и тут же пожалел: ещё полчаса назад я пообещал себе ни с кем больше не говорить о прекрасном в этом проклятом городе.

— Так пейте не спеша! — неожиданно предложил бармен. — Виски тоже искусство. В этом напитке вкус солода и торфяного дыма, которым коптили солод, а также чуть морской солёности, чуть вязкости от дубовой бочки. Какой урок можно извлечь? Наши чувства нежны, как ростки ячменя, и так же недолговечны. Но боль улетает, как торфяной дым. Что следы, оставленные нами, смываются морем. Что мощный дуб пошёл на бочку — а значит, и после смерти ты можешь чем-то послужить…

— Да вы поэт!

— Любой бармен — поэт, философ, телеведущий и врач в одном флаконе.

— Тяжёлая, должно быть, работа.

— Не стану отпираться. Буду скромничать. Кто я? Слушатель. Приходят разные люди, садятся за стойку, начинают говорить. Заезжие бизнесмены и столичные специалисты, иностранцы и прожигатели жизни. Моё дело — наливать, стоять рядом и не затыкать уши. Если вам покажется, что я изрёк мудрость, то разочарую: я её у кого-нибудь подхватил. Благодарите тех, кто сидел за стойкой до вас. Я посредник. Лишь посредник.

— Почётная миссия.

— Если бы мне ещё платили за каждое слово!

Я извлёк из кармана брюк помятую купюру.

— Да бросьте! Спрячьте деньги, они вам понадобятся! Слушайте бесплатно. Я буду сорить словами, а вы выбирайте, что понравится. Вы обижены на кого-то? Так вот, «для каждого человека ближний — зеркало, из которого смотрят на него его собственные пороки».

— Кто это сказал?

— Ну откуда же мне знать. Какой-нибудь Шпенглер или Шопенгауэр. Но лично я это услышал от облысевшего раньше времени гуманитария, который перебрал текилы, сидя на этом табурете. Вы потеряли веру? «Душа не любит, она сама есть любовь. Она не существует, она само существование. Она не знает, она само знание».

— Это какой-то подвыпивший буддист?

— Новообращённый кришнаит в костюме из тонкой шерсти. Грузил приятеля весь вечер.

— А тот ему возражал?

— Ещё бы. Он говорил: «Наука не губит душу, а берёт её за руку и выводит из мира сказок в огромный, прекрасный мир реальности».

Я слушал и хмелел. Бармен действительно сыпал цитатами без перерыва. Я уже подустал было от его трескотни, когда он вдруг упомянул женщину-биолога в годах, беседовавшую с бородатым коллегой.

— …сто миллиардов нейронов. Каждый из них связан с другими тысячами отростков.

Я встрепенулся.

— И что?

— А ничего! Он ей говорит: как это изучить? Как в этом разобраться? Вот изобрели нейроинтерфейсы. Шуму было! Построили мостик в мозг, так? А толку? Мостик в неизмеримый океан информации, в хаос импульсов, в бесконечный лабиринт, перестраивающий сам себя каждую долю секунды, в сокровенный сгусток диковинной ткани, которым вселенная познаёт сама себя!

— Да вы поэт!

Бармен посмотрел на меня с тревогой.

— Знаете, время позднее.

Я снова извлёк купюру из кармана брюк и почувствовал, что ладонь у меня вспотела.

— Спокойной ночи, — ответил я, стараясь не заплетаться языком. — — Но сперва расскажите, кто выиграл спор.

— Да разве споры выигрывают? Их только проигрывают. И то виду не подают. Но вы знаете, ту женщину мне было немножко жалко. Её собеседник всё сыпал числами: миллиардами лет, да сотнями веков, да тысячами синапсов. В конце концов он её прижал. Вы, говорит, антропологи — просто дети, которые нашли ракушку на берегу. Но пытаетесь по ней судить о целом океане.

— Океане… в который мостик?

— Так… Ваш номер 411. Лифт из дверей направо. Четвёртый этаж. Что касается океана, то я думаю, вы всё правильно поняли.

Я вышел из бара пошагал к лифту. Мир вокруг был нечётким, как будто меня вырвали из реальности и опустили на дно стакана с водкой. Я редко напивался до такой степени, поэтому рассматривал мир с удивлением. Богатый холл и узоры на обоях — всё было странным. И бармен был странным. Но симпатичным. И я сам себе казался странным. Интересно, я ему понравился? А он ничего такой мужик. Виктор меня предупреждал, что со мной подозрительные типы могут заводить подозрительные разговоры, но этот явно не того этого.

Я огляделся и увидел лифты. В том направлении мелькнуло что-то, но тут же исчезло. В лобби недалеко от дверей лифта стояли кресла и журнальные столики. Мне показалось, будто какая-то девушка положила книжку на стол и тут же исчезла, как привидение. Я поморгал. Девушка была смутно знакомой. Хотя откуда у меня в этой гостинице могут быть знакомые девушки — я предположить не мог. Я подошёл к журнальному столику. На нём действительно лежала одна книга — словно так, чтобы подошедший человек сразу прочитал название. Остальные книги стояли на полке, висящей рядом.

Книжка называлась «Поэзия от К до К». Я оглянулся — не смотрит ли кто, взял книгу и пошёл к лифтам. У меня было ощущение, что эта книга для меня. Кто бы ни была эта девушка — она оставила книгу мне. Даже если это плод моего пьяного воображения.

Если сейчас подойдут люди и потребуют книгу отдать, я дам им в морду. Во мне слишком много солода, и торфяного дыма, и дуба (а следовательно — вот бармен подтвердит — и моря, и огня, и мощного высокого дерева), чтобы ко мне подходить и отбирать мои книги.

Я так сказал.

Но ко мне так никто и не подошёл. А жаль, я бы дал в морду: всем и за всё. Вместо этого я нажал кнопку вызова лифта.

В номере я плюхнулся на кровать, не снимая ботинок. В книжке была закладка: полоска плотной, хорошей бумаги без надписей и рисунков, но цветная. Я повертел её в руках — цвет был необычный и смутно знакомый. Я прочитал стихотворение, которое было в заложенном месте:

Колокольные звоны,

И зелёные клёны,

И летучие мыши,

И Шекспир, и Овидий —

Для того, кто их слышит,

Для того, кто их видит.

Оттого всё на свете

И грустит о поэте.

Вот так, биологи, подумал я. Есть вещи, которые только для тех, кто их видит. Фак ю с вашей наукой. Фак ю тысячу раз каждую пятницу.

С этим приятным ощущением безукоризненной правоты я отключился.

Меня обдало аэрозолем с потолка, и я почувствовал запах стерильности. «А может, спросить у неё?» — подумал я. Разговаривают же люди с иконами. Звучит странно, но что в этом такого? Всё равно кроме меня никого в хранилище не будет. Вот только что спросить? Посылает ли она ко мне этих людей? Зачем они со мной говорят об этих материях? Смущают почём зря.

Время шло, я стоял в шлюзе, но двери в хранилище почему-то не открывались.

Я устал ждать и стал звать охрану. Никто не ответил. Я стал озираться и стучать в окна. Прождал ещё минут десять и стал выбираться обратно. Двери внезапно поддались, я вышел в коридор. Коридор, обычно заполненный сотрудниками хранилища, был пуст. Да что за чёрт?

Справа зашуршало. Какой-то знакомый шорох. Я пошёл в ту сторону. За углом никого не оказалось. Но что-то мелькнуло в конце коридора. И опять что-то смутно знакомое. Я шагнул в ту сторону, чувствуя, как защекотало в животе. То, что мелькнуло, было такого цвета… Оно было цвета, который я видел… Который я видел только…

Стоп! Я остановился и попытался собраться с мыслями. Что происходит? Почему в коридоре пусто? Что-то мелькнуло, ну и что? Какая-то сотрудница спешила по своим делам, и я увидел краешек её платья. Почему мне так жутко?

Я почувствовал, что за углом кто-то есть. Кто-то дышал чуть взволнованно. Я набрал воздуха в грудь, готовясь заговорить, и шагнул за угол.

Там стояла Мексиканка. Во плоти. И улыбалась. И смотрела мне в душу.

Я почувствовал, как в груди что-то нарастает. Будто я был пустым бокалом, который наполняют шампанским. И оно шипит, как то море, возле которого играет маленькая девочка, что станет биологом. Я улыбнулся, должно быть, во весь рот. И вдруг понял, что я спрошу у неё. Но прикусил язык. Что, если привидение исчезнет от звука голоса? Думая об этом, я краешком сознания, фоном, но в бешеном темпе делал то единственное, что хорошо умел: сличал цвета. Так вот какой оттенок у её платья — на самом деле. Так вот какого цвета кожа — на самом деле! Пыль, патина, микротрещинки — ничего нет между мной и прекрасной женщиной. Я заговорил.

И сам не поверил тому, что произнёс.

— У тебя прививка на плече, — сказал я.

Мексиканка чуть приподняла брови, как будто не понимала моего языка.

— У тебя след прививки на плече. Шрам от БЦЖ. Этого не может быть. «Мексиканка» жила в 15-м веке. От туберкулёза начали прививать в середине двадцатого.

Мексиканка удивлённо посмотрела на меня, а потом сказала:

— Ну ё* твою мать!

Развернулась и пошла от меня по коридору, цокая каблуками.

Я ошалело помотал головой и последовал за ней. В конце коридора обнаружился ярко освещённый кабинет с дубовыми дверями. Возле дверей стоял, скрестив руки, Виктор. Рядом с ним стояла женщина-биолог. Из дверей выглядывал бармен.

— Вы спросите, что это значит? — спросил Виктор и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Сейчас объясню. Как вы знаете, компания моего отца совершила прорыв в нейроинтерфейсах. Но это не значит, что мы научились читать мысли. Мозг слишком сложен. Всё, что мы можем сделать, — это послать ряд сигналов на вход и получить сигналы на выходе. Как они преобразовались? Почему мы получили такой ответ, а не иной? Как устроен этот конкретный мозг? Загадка. Всё равно что закинуть кусок в мясорубку и по форме фарша попытаться установить, какой формы ножи.

Я, должно быть, поморщился.

— Да, что-то я не с того конца начал. Неважно, — Виктор всегда говорил тоном человека, уверенного, что его внимательно слушают. Его «неважно» было мягким, но подразумевающим, что никто не станет возражать. И была ещё капелька монотонности: я понял, что он это рассказывает далеко не в первый раз.

— Неважно. Мой отец незадолго до смерти перевёл львиную долю состояния в предметы искусства. Вы их видели. Дверь в хранилище открывается обычным нейроключом. Такой вам и вживили с вашего согласия. Есть нюанс. Обычно биометрические замки работают так, чтобы не пускать незнакомых людей, но пускать знакомых. Замок в хранилище работает не так. Точнее, совсем не так. Он пустит незнакомого человека, но не пустит знакомого. Зачем? Объясняю. Мой отец был неординарным человеком. Он постоянно развивался. Посвятил жизнь личностному росту, как говорят его биографы. Поэтому у него не было времени на семью. А когда понял, что умирает, то решил, что подрастающим детям нужно не столько наследство, сколько отец. Учитель. Тот, кто будет заставлять нас расти, меняться. Поэтому он расставил нам барьеры на пути к получению наследства.

— Я что-то не…. — перебил я Виктора. Виктор сделал приглашающий знак своей тонкой ладонью, и заговорила женщина-биолог.

— Нейроинтерфейс даёт доступ в гиппокамп. Через него — в долговременную память. Если отправить на вход пучок хаотичных сигналов, то на выходе мы получим другой пучок, тоже хаотичный. Но определённые его статистические характеристики будут одинаковыми для одного и того же человека, и будут зависеть от жизненного опыта. Они будут меняться в течение жизни, но медленно, по мере того как копится опыт. Таким образом замок хранилища замеряет, сколько вы накопили жизненного опыта с момента прошлого визита. И если не слишком много, то не откроет дверь. А если достаточно, чтобы считать вас другим человеком, то откроет.

— Я могу получать своё наследство по одной вещи за раз, — перебил биолога Виктор. — Раз в несколько лет я могу зайти и вынести одну картину. Чтобы получить следующую, я должен накопить опыт. Следовательно, измениться.

— Измениться, — продолжила биолог. — Долговременная память работает на так называемый «кристаллический интеллект». Если у вас другой жизненный опыт, то вы принимаете решения по-другому. Чтобы отпереть замок два раза подряд, не обязательно ждать. Достаточно, чтобы вы изменили взгляды на жизнь. Реагировали по-другому на входящие сигналы. Переобучились.

— Папа боготворил изменения. Это была его вторая натура. Когда он слышал фразу «Просто будь собой», он начинал скрипеть зубами: он-то считал, что каждый день нужно стараться стать кем-то большим, чем просто собой.

И вот его главное наследство. Главный пункт завещания. Он не хотел, чтобы богатство досталось его детям разом. Пусть растут над собой. Собственно, замок пускает любого человека, но даёт право вынести одну картину, начиная со второго посещения. И количество попыток ограничено. И количество кандидатов ограничено.

— И никак не… — проблеял я.

— И никак не обойти. Стоит защита, стоят баки с серной кислотой и компьютер, готовый уничтожить коллекцию в случае взлома. Вокруг нас кружат юристы фонда, учреждённого отцом, готовые грудью защищать картины. Всё, что остаётся нам, — это ждать у дверей и выцарапывать своё наследство по крохам. Слава богу, публика ничего не знает...

Виктор перевёл дыхание и продолжил.

— Вы сейчас предположили, что нет никаких проблем расти над собой. Но в этом нет ничего приятного, я уверяю вас.

Я не перебил его, но, должно быть, скептически скривился. Виктор заговорил ещё холоднее.

— Мы с сёстрами перепробовали многое: путешествия, тренинги, психотерапию. Чтобы пройти замок в очередной раз, требуется большая внутренняя перемена. Болезненная, как правило. Душевное потрясение. Это больно. Ты растёшь, но теряешь вкус к жизни. Бросаешь очередную жену, уходишь из проекта, проклинаешь церковь, вступаешь в партию… Со старыми друзьями тебе становится скучно, ты пакуешь чемоданы в неизвестность или, наоборот, рвёшь билеты в любимые места… В общем, как жил мой отец. Поверьте, ему было не до семьи и не до счастья. Меняться больно. До двадцати пяти мозг пластичен. А дальше обучение даётся с трудом.

— Одно время считалось, — вставила нейробиолог, — что нейропластичность — это свойство исключительно молодого возраста. На самом деле мозг меняется всю жизнь, но у взрослых людей это происходит гораздо медленнее.

Виктор кивнул:

— Большинство людей застревают в развитии примерно в двадцать пять. Выбирают себе образ жизни — и живут как принято. Отца это бесило. Он считал, что человек должен учиться всю жизнь. Постоянно переизобретать себя, несмотря на боль.

— Но он создал эту компанию, — вдруг вступился я.

— Создал, — с готовностью согласился Виктор, как будто уложил ещё один безрадостный для него факт в копилку. — Теперь к делу. Иногда мы приглашаем людей под предлогом работы над картинами. Они делают несколько попыток войти в хранилище. Со второго раза мы просим их вынести картину. А между попытками мы стараемся изменить их взгляды на жизнь. Те спектакли, которые вы наблюдали, именно для этого были предназначены. И если вы думаете, что сможете нас засудить или рассказать эту историю прессе, то заблуждаетесь. Мои помощники вам напомнят условия договора.

Виктор жестом не дал мне себя перебить.

— Завтра у вас будет ещё одна попытка войти в хранилище. Последняя. В этот раз за хорошее вознаграждение. Около десяти процентов от стоимости полотна. Этого хватит на приличный дом для вас и вашей девушки.

Я усмехнулся:

— У меня, кстати, нет…

— Есть у вас девушка. Сообщение было фальшивым.

— Так… так… а сейчас я почему должен вам верить?

— Вот! — сказала биолог со своей фирменной интонацией учёного, констатирующего факт. — Не должны. Именно поэтому мы раскрываем карты. Чтобы вы начали сомневаться в наших словах. Вам двадцать четыре, а вы всё ещё доверчивы. Верите взрослым, можно сказать. Но сегодня вам преподали урок. Урок состоит в том, что вас могут взять — и нагло использовать. В качестве отмычки. В мирное время. Приличные люди.

Я не знал, что сказать.

— Ну, — сказал Виктор, — идите домой, поспите, ваш гиппокамп за ночь перегонит информацию в долговременную память. А завтра вы с новым опытом наверняка сможете зайти в хранилище. Я бы на вашем месте очень на это надеялся.

Виктор написал на бумажке сумму и показал мне.

— На этом мы расстанемся, большего из вас нам не выжать. Но вы можете собой гордиться. Блестящая амплитуда перемен для трёх дней!

— И я не биолог, — сказала биолог. — Я специалист по информационной безопасности, перешедший на сторону зла. Скажем так, я специалист по информационной опасности.

— И запомните: поэтичных барменов не бывает, — вдруг добавил бармен.

— Да, это образ из кино, — кивнул Виктор. — Хорош, правда? Ну так что, договорились?

Он посмотрел на меня вопросительно.

Договорились ли мы? Я не сразу осознал вопрос, а потом ощутил, что настало время, наконец, выругаться. И отправиться, наконец, домой — но тут же вспомнил слова Виктора, предлагавшего мне новый дом. Он, видимо, наводил справки и знал, что я живу в съёмной квартирке. От этого я ещё больше разозлился и уже открыл было рот, чтобы послать его подальше. Но что-то помешало. Вспомнилось, как бармен говорил, что у всех у нас общие пороки и злимся мы на людей только потому, что в этот момент пороки проявились не в нас самих. Могу ли я возмущаться? Чем? Жадностью этих людей? Но я-то тоже сейчас думаю о деньгах, которые мне предложил Виктор. И я хочу денег до жути. Нежеланием меняться? А хотел ли меняться я сам? Нет, я цеплялся за свои идеи о сакральности искусства. Защищал свои схемы. О господи, а они ведь, наверное, видели мои листочки. И небось подталкивали меня к тому, чтобы я верил в эту чушь.

С другой стороны: я эти идеи отпустил, раз смог пройти в хранилище. Могу этим гордиться. Гордиться? Да он мной манипулирует, сука такая! И этот фальшивый бармен… Да, но почему я поверил ему? Ведь это образ из кино. Быть может, я хотел поверить, только и всего?

Я почувствовал, что губы пересохли: должно быть, уже несколько минут сижу с открытым ртом. И, наверное, с глупым выражением лица. Я закрыл рот и набрал воздуха в грудь, не зная, что сказать. В который раз за эти дни я ощутил, что мне не на что опереться: все мои привычные мысли и представления ускользают. Я нащупывал что-то новое вместо них. Но это новое было непривычным и холодным.

Я посмотрел на Виктора. Он грустно посмотрел в ответ.

— Вот, — сказал он, — я же говорил: меняться больно.

2080. Толстая Салли

Я понял, что если отвечу тебе сразу, то скажу неправду. Открою рот, начну говорить и стану одним из тех взрослых ирландцев, которые согласно официальной статистике употребляют 14.2 литра алкоголя в год в пересчёте на этиловый спирт, но твердят нам, что пить вредно.

«Меня уже тошнит от речей узколобых лицемеров». Это цитата. Когда я цитирую, я не лгу.

Поэтому буду цитировать самого себя по дневникам.

Мистер Керриган на уроке научного метода рассказывал про Первую мировую войну. Мистер Керриган тоже взрослый и тоже лицемер. Но из тех немногих, кто учит признавать свою неправоту. И сам иногда старается. Иногда у него даже получается. Единственный учитель, от которого я за десять лет услышал фразу «Не знаю, но постараюсь выяснить». Потом вся школа две недели обсуждала его невероятную смелость. И учителя тоже. А как же: любой другой на его месте заткнул бы ученика, чтобы не потерять лицо.

Ещё мистер Керриган не торопит с ответами. Когда я начал сверяться, я был ему за это признателен.

Керриган попросил нас представить Европу накануне большой войны. У войны, как говорит наша учительница истории мисс Нири, были предпосылки. Мы представляем себе Австрию и Францию в июне 1914-го. Нам видится чёрно-белое небо, и в нём набухают, как дирижабли, те самые предпосылки. Люди, вжав головы в плечи, бегут по серым улицам, торопясь дожить и долюбить до первой бомбардировки.

«Рост напряжения» — говорит мисс Нири.

«Эскалация кризиса» — говорит мисс Нири.

Но этого ничего не было. Мистер Керриган говорит, что цены на государственные облигации накануне войны росли. Люди верили в спокойное будущее и рост экономики. Что в Югославии поспеет черешня. Её разложат в деревянные ящики, и греческие моряки отвезут их в Англию. Смуглые мужчины перетаскают грубые деревянные ящики, полные красных ягод, с палубы на причал. Акции судоходных компаний подорожают.

И только потому что мы знаем, что дальше была война, нам кажется, что люди должны были тревожиться за будущее и, конечно, никаких акций не покупать.

Так и мы с тобой — мы знаем, чем всё закончилось. Но я дам голос предыдущему себе. Тому себе, который ещё ничего не знает.

* * *

24 января

Ребята сказали мне: «Почему бы тебе не спросить об этом Толстую Салли? Они имели в виду, что я, разумеется, даже слова ей не скажу. С Толстой Салли никто не разговаривал. Популярные ребята делали вид, что её вообще не существует. Менее популярные злословили про неё, да и про всех других, с кем было менее престижно общаться, — чтобы выглядеть остроумными и показать, что они-то не такие, как эти убожества. Я считаюсь популярным. Встречаюсь с первой красавицей школы и вхожу в тройку лучших футболистов.

Про Толстую Салли ходят всякие слухи. Например, что она на спор заставила школьного робота-ассистента купить ей пиво и принести на урок труда. То, что надо, подумал я. Но я не верил слухам, хотя бы потому, что Толстая Салли слишком умна, чтобы делать что-либо на спор, да и вообще избегает общаться с одноклассниками.

Однако я спросил её. Решение это принял 24 января.

В тот день на уроке мистер Керриган сказал: «Призраки! Многие из нас их видели. Быть может, вы, мистер Уолдрон?». И остановился возле моей парты. Я смотрел прямо перед собой на его пиджак. Пиджак был приятного коричневого цвета, похожего на цвет ковра в нашей гостиной.

Я не мог ему сразу ответить, мне надо было свериться с собой. И я молчал, пока в классе не начали сдавленно смеяться то в одном конце комнаты, то в другом.

К тому же я действительно один раз видел призрака. Но не мог про это рассказать. Не потому, что боялся, что надо мной будут ехидничать Роб, Эрик или Джек, а потому, что не знал, как бы я поступил две недели назад: сказал бы правду или утаил.

— М-м-м, я…

— Да-да, слушаю, — терпеливо произнёс мистер Керриган.

Я мог бы ответить, что призрак, которого я видел, был призраком моей мамы.

Нет, не так. Я видел мою маму уже после того, как она умерла. Наверное, можно было бы и сказать, что видел призрака, но я её так не называл.

После этого мистер Керриган выразил бы своё сочувствие в словах опрятных, как его коричневый костюм. В классе бы притихли. После этого Керриган объяснил бы нам, почему люди видят призраков, хотя их на самом деле нет. Получилось бы неловко, потому что по словам учителя вышло бы, что у меня галлюцинации. У Керригана бы, впрочем получилось сказать деликатно. Или нет. Но мне было бы плевать.

Или не плевать?

Я мог бы ответить, что никогда не видел ничего подобного. Это было бы ложью. Что касается лжи, то у меня перед глазами стоял бумажный стаканчик, в который папа набирал кофе в больничном коридоре. От усталости папа нажал не ту кнопку, и автомат выдал вторую порцию. Чёрная жидкость перелилась через край, и я тоже почувствовал, что с меня хватит. Меня слишком долго поили неправдой. Пока мама умирала, все уверяли, что она поправится. В меня вливали обещания, как бодрящий напиток, чтобы я мог продолжать делать то, что делаю.

Я продолжал ходить в школу. Продолжал навещать маму в клинике, хотя с каждым днём было всё страшнее заходить в палату и видеть, как она перестаёт быть похожей на себя, усыхая и темнея лицом.

Папа, чертыхаясь, нажал на кнопку отмены, но кофе продолжал литься. Папа схватился пальцами за стаканчик, обжёгся и зажмурился. Через два месяца после маминой смерти папа привёл в наш дом Рэйчел. Через два месяца после смерти мамы и спустя ровно неделю после того, как я увидел маму на кухне — она резала лук.

Мама никогда не резала лук, она вообще не умела готовить. Тем более, никогда не готовила по ночам при лунном свете. И она умерла.

Мне говорили, что она не умрёт. Мне не говорили, что у папы есть другая женщина и — возможно — он ждал маминой смерти. Но теперь я и не знал, кому верить. По всей видимости, никак не им всем.

Две недели назад мне стали давать антидепрессанты. Антидепрессанты начинают действовать как раз через две недели. То есть сегодня. Я прислушался к себе: что хочется ответить? Что из моих мыслей настоящая мысль, а что я подумал только из-за лекарств?

Наверное, одна из мыслей моя, а другая оптимистичная? Я закрыл глаза, чтобы легче было представить. Свою я узнаю «в лицо», а другая… более розовая? Я вспомнил, как мама давала мне поиграть с её коллекцией антикварных пуговиц. Я раскладывал их на ковре по цветам. Жёлтые к жёлтым. Зелёные к зелёным. Это было просто.

Мистер Керриган побарабанил пальцами по парте и начал отворачиваться от меня. Он умел тактично подождать ответа, а потом тактично отвязаться от ученика, если понимал, что тот не может ничего сказать. Все бы так делали. Не видел ни разу, чтобы человеку стало хуже от того, что от него вовремя отвязались.

— Да, — сказал я.

Мистер Керриган вздрогнул. Он уже успел отойти от моей парты и набрал воздуха, чтобы продолжить объяснять тему. Он повернулся, посмотрел на меня внимательно и молча кивнул.

— Что ж, — сказал он, — давайте вместе подумаем. Как работает наше зрение? Точнее, наше восприятие?

— С тобой всё хорошо, Дара? — спросила меня Карен после урока.

— Наверное, — ответил я.

— Почему ты сказал Керригану, что видел призрака? Ты и вправду что-то видел?

— Да, что-то. Вроде того, — кивнул я.

Карен посмотрела на меня странно. Я взял её за руку, потому что обычно так делаю. Нечасто, когда мы в школе. Не люблю брать её за руку или целовать при других.

Звенит звонок, и в коридоре появляется дежурный робот. Я убираю руки в карманы, и мы идём на следующий урок.

Почему я ответил Керригану «Да»? Потому что это была правда. Я предпочитал говорить правду. До того, как начал принимать антидепрессанты.

Почему я ответил коротко, односложно? Потому что всегда так говорил. Ещё до того, как стал принимать антидепрессанты.

Я хотел остаться собой. Хотел быть Дарой Уолдреном, ирландцем шестнадцати лет, учащимся в последнем классе средней школы. Хотел быть человеком, у которого жива мама. Человеком, которому не приходилось трусить перед дверью больничной палаты, заставляя себя войти. И просто собой.

Не одним из них. Не частью того мира, где в твой дом приходит женщина по имени Рэйчел и улыбается тебе, и это неправильно. Когда я спускаюсь в гостиную, мне кажется, что я опускаюсь на дно аквариума, где свет преломляется непривычным образом и предметы обманчиво колышутся. Человек вроде бы и смотрит тебе в глаза, но вроде и куда-то мимо — сказать трудно.

— Ты слишком много молчишь, Дара, — говорит мне папа.

— С тобой всё в порядке?— спрашивает он.

— Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — говорит Рейчел.

— Может, хочешь поговорить? — спрашивает папа.

— Не надо стесняться, — говорит Рэйчел. — Я твой друг.

Наверное, можно спросить у нашего учителя физики, какие законы оптики позволяют им не замечать маму в лунном свете и спрашивать, всё ли в порядке со мной? Хотя со мной явно всё не в порядке и видно же, почему. Боюсь, мистер Лайонс не поймёт вопроса.

26 января

— Могу заплатить, — сказал я Толстой Салли.

Толстая Салли не была толстой. Не знаю, почему к ней приклеилось это прозвище. Вообще-то она была довольно ничего, хотя я не считал её симпатичной, потому что никто так не считал. Салли не пользовалась косметикой. Про неё говорили, что она не бреет ноги, и что она носит ужасную обувь. Салли из бедной семьи и попала в приличную школу благодаря правительственному гранту. Я как-то раз засмотрелся на её волосы, которые, как мне казалось, прекрасно выглядят, если она не заплетает их в косу: две светлых пряди на сине-зелёном школьном свитере. Я помнил это, но не отдавал себе отчёта.

Даже сегодня я не давал себе слишком задумываться о Салли, хотя мне пришлось разговаривать с ней тайком ото всех. Карен была моей девушкой, я помнил это и старался держаться этой мысли, не давая сознанию сойти с неё, как будто сознание было поездом, а мысль «Карен — моя девушка» — рельсами, и иное означало крушение. Слева и справа был овраг антидепрессантов.

Салли ничего не ответила, просто кивнула. Я знал, что она из бедной семьи, и ей всегда нужны деньги. Предлагать деньги всё равно было неловко. Вообще весь разговор был сплошной неловкостью. Я в первый раз решился нарушить школьные правила — и так дерзко. Я не знал, как к этому относиться, и не знал, как бы отнёсся к этому до антидепрессантов. А новые чувства могли оказаться лживыми. Сотканными из лишних молекул серотонина, которые услужливо и мерзко возникали в моём мозгу из-за красно-жёлтых таблеток.

Я бы даже не знал, как подойти к Салли. К счастью, мы оказались вдвоём в пустом коридоре перед дверью спортзала. Нас обоих оставили после уроков в наказание.

Я очутился здесь после урока французского. Миссис Мёрфи могла бы спросить выученный текст, и я бы ответил, но она спросила меня по-французски «Как твои дела, Дара?», и я замялся, пытаясь разобраться, где настоящая мысль. Она спросила, почему я не хочу с ней разговаривать, и я окончательно запутался. Я не то, чтобы не хотел с ней разговаривать, хотя и не был уверен, что хотел, просто не знал, как мои дела и как об этом сказать.

— Спросите у меня текст, чёрт побери! — выпалил я.

Весь класс покатился. Миссис Мёрфи ничего не ответила, но после урока сказала мне:

— Дара, я понимаю, что ты переживаешь тяжёлые дни. Но это не повод для хамства. Ты согласен?

Я не знал, согласен я или нет, поэтому пожал плечами. Миссис Мёрфи помолчала ещё с полминуты, ожидая ответа, потом вздохнула и ввела в школьный компьютер рекомендацию применить ко мне дисциплинарные меры.

Компьютер, полагаю, посоветовался со школьным психологом и подтвердил рекомендацию.

Школьный психолог всего лишь программа, она никогда не принимала антидепрессанты.

Салли, наверное, тоже кому-то нахамила, я не стал уточнять. Я поздоровался с ней и попросил её помощи. Точнее попытался эту помощь купить. Я ожидал, что Салли фыркнет или вовсе отвернётся и сделает вид, что ничего не слышала. Но она кивнула, уточнила несколько деталей, а потом предложила план — так быстро, будто просчитывала его уже неделю.

Все говорят, что Салли учится так хорошо, потому что это её единственный шанс выбраться из нищеты, в которой живёт она, родители и двое её братьев. Я засомневался. Всё-таки, кажется, чтобы заниматься хакерством, нужно любить это занятие.

Впрочем, не уверен, что это настоящая мысль.

29 января

Я переоделся после футбольного матча и вместо того, чтобы пойти домой, поднялся на второй этаж, где была столовая, аптека и другие служебные помещения. У меня с собой было 120 таблеток аспирина. Салли уже ждала меня.

«Зачем она мне помогает? — подумал я. — Что если она втянет меня в какую-то историю, а потом выдаст учителям и одноклассникам? Вполне в духе её жестоких шуток. Один раз они заспорили с учителем истории мистером Уолшем. Мистер Уолш при всём классе осадил Салли, сказав, что «наиболее правдоподобные интерпретации, не вызывающие сомнения у ведущих исследователей, равноценны историческим фактам в практическом смысле». Поэтому она должна прекратить спорить с ним, пожалуйста, прямо сейчас. Речь шла о британском запрете на рабовладение, принятом в 1833-м году.

Домашним заданием к следующему уроку был анализ «интервью современника», касающийся текущих исторических тенденций. Салли взяла интервью у школьного администратора. Робот с невинной доброжелательностью изложил, что учитель мистер Уолш демонстрирует тенденцию задерживаться наедине с учителем математики в комнате отдыха. И поскольку «правдоподобной интерпретацией, не вызывающей сомнения у ведущих исследователей», является роман между двумя взрослыми людьми, то следует признать её равноценной историческому факту — успел заключить робот, прежде, чем покрывшийся пятнами мистер Уолш прервал его.

— Принёс? — спросила Салли.

— Ага, — ответил я.

— Жди, сейчас начнём, — она достала планшет, убрала прядь за ухо и стала водить пальцами по экрану.

Я покрутил головой, высматривая, не идёт ли кто-то по коридору.

— Как мы это сделаем? Ты можешь отпереть замки?

— Нет. Но нам и не придётся. Джерри их отопрёт.

— Джерри? Робот-медбрат?

— Да.

— Но как?

— Стой. Подержи.

Салли сунула мне планшет, покопалась у себя в сумке и достала губную помаду.

— Не двигайся, — приказала она мне.

Открыла колпачок и потянулась к моему лицу. Я отшатнулся.

— Это зачем?

— Не двигайся. Либо делаешь, как я говорю, либо выкручивайся сам.

Я замер. Салли нарисовала на моём лице несколько линий. Потом забрала планшет и дала зеркальце. Смотрясь в него, она нарисовала несколько линий у себя на щеках и на лбу.

— Чтобы сбить распознавание лиц, — пояснила она, — для Джерри мы теперь два незнакомых ученика.

— Вот оно что! — сказал я.

— Не знал про такой приём?

Я помотал головой и сказал:

— Ты разбираешься в роботах лучше меня.

— Не переживай, я разбираюсь в роботах лучше всех, — сказала Салли.

Я замолчал. Салли вызывала много новых мыслей. Я боялся давать им ход, как человек, который боится поворачивать крышку растрясённой бутылки с газировкой. Хуже того, к новым мыслям присоединились новые ощущения. Я был сильно выше ростом, и ей, чтобы разрисовать моё лицо, пришлось встать на цыпочки и придвинуться ко мне вплотную. От Салли хорошо пахло, а прикосновение губной помады было мягким, почти нежным. «Карен бы это не понравилось» — подумал я.

Никому в школе это бы не понравилось.

В конце коридора показался робот Джерри.

— Что-то он быстро, — сказала Салли. — Слушай. Он думает, что сейчас время обеда. Я переставила ему дату на завтрашний полдень. Он идёт за таблетками. Сейчас он откроет аптеку и шкаф в ней. Я поставлю его на паузу. У тебя будет время заменить твои таблетки на аспирин. Всё понял?

— Да. Конечно. Спасибо.

Салли не ответила.

Джерри прошагал по коридору. Не знаю, почему — наверное, Салли об этом позаботилась, — но в коридоре не работало освещение. Мы стояли в полутьме, но Джерри можно было узнать издалека по белоснежной улыбке жизнерадостного дурака. Он появлялся вслед за ней как Чеширский кот.

Дверь в аптеку открылась. Мы прошли вслед за роботом. Робот повертелся в помещении, проверяя порядок, затем направился к хранилищу медикаментов.

Клиника, где я лечился, передала это в ведение школы: выдавать лекарства по расписанию и контролировать приём. Ежедневно, каждый обеденный перерыв я получал из рук школьного робота две жёлто-красных пилюли. Робот давал их мне в маленьком пластиковом контейнере и смотрел, чтобы я проглотил их и запил стаканом воды.

Мой план был заменить таблетки на аспирин и тем самым избавиться от антидепрессантов, засиропливающих мозг. Робота нельзя уговорить не давать мне таблетки, но он не будет проверять, что именно даёт.

Джерри подошёл к шкафу. Щёлкнул замок. Салли опустила палец на виртуальную кнопку своего планшета. Джерри замер.

Салли посмотрела на меня.

— Что стоишь?

Я поспешил к шкафу. Распахнул двери и охнул. Внутри было слишком много всего. Подумать только: обычная ирландская школа, а лекарств на целый сумасшедший дом.

Я беспомощно огляделся.

— Чёрт… у меня целый час уйдёт, чтобы найти мои таблетки. У нас есть час?

— Не паникуй, господи. Вот они — твои антидепрессанты.

Салли уверенно ткнула в лоток на правой верхней полке. Действительно: там лежали очень знакомые на вид таблетки.

— Как ты так быстро?…

Салли фыркнула.

— Давай, меняй.

А сама опустилась на колени перед другим лоточком и завозилась с какими-то коробками.

Я полез в рюкзак за аспирином. Ладони были очень потными. Странно, но тревоги я не чувствовал.

Быть может, это был эффект антидепрессантов.

Когда мы снова вышли в коридор, я было заспешил прочь от двери, но Салли прошипела мне, чтобы я встал у стены в тени.

— Во-первых, подожди, пока робот уйдёт и запрёт дверь. Не бросай меня с ним. Во-вторых, сотри помаду с лица!

Я послушался и застыл у стены. Салли встала рядом. Мы смотрели, как робот уходит из хранилища. Салли закусила губу и стала сосредоточенно водить пальцем по планшету. Я подумал, что сейчас завтрашний полдень превратится для робота обратно в сегодняшний вечер. Ещё подумал о том, как он стоял неподвижно — смешно разведя руки — у шкафа с с таблетками. Мне захотелось попросить Салли проделать такой же трюк с человеком: остановить для меня время и не включать, пока проклятые таблетки не перестанут действовать. Я отомру, как в детской игре, и начну шевелиться, полностью придя в себя. В настоящего самого себя.

Просьба прозвучала бы дико. Но Салли бы, наверное, не удивилась и не высмеяла меня. Пока по крайней мере я не видел от неё ничего кроме молчаливой помощи.

Я думал об этом, вытирая помаду с лица пальцами. Пальцы стали красными и липкими. Салли закончила программировать и убрала планшет в рюкзак.

— Что ты делаешь? — сказала она. — О, господи!

Она выудила из рюкзака упаковку влажных салфеток, посмотрела на меня с сожалением и сказала:

— Дай я.

И стала вытирать мне лицо. Я закрыл глаза. С удивлением я обнаружил, что эти мокрые слабые прикосновения мне нравятся. Быть может, снова подумал я, потому что я принимаю антидепрессанты? Я прислушался к ощущению и понял, что не смогу в нём разобраться. Раньше я мог с закрытыми глазами представить свои мысли и разложить их по кучкам, как пуговицы на ковре. Прикосновения салфетки были как поток воды, радуга в струях фонтана, всплеск в бокале шампанского. Все цвета и формы разом.

Послышались чьи-то шаги, Салли вздрогнула, вжалась в стену, схватила меня за руку и потянула меня к себе. Я тоже вжался в стену рядом с ней и затаил дыхание. По соседнему коридору прошагал мистер Уолш. К счастью, он был сосредоточен на чём-то своём и не посмотрел в нашу сторону.

Шаги затихли, и мы медленно выдохнули. Салли отпустила мою руку.

12 января

Если тебе интересно, какого чёрта я вообще согласился принимать таблетки, могу рассказать. Дело в том, что я сам задавался этим вопросом неоднократно. И вот что по этому поводу есть в дневнике — в записи от того дня, когда мне назначили препараты.

Я сказал врачу, что не хочу. Я вычитал, что люди в депрессии смотрят на мир более реалистично. Простой тест с математическими задачами выявляет, что здоровые люди переоценивают себя: думают, что решат минимум восемь задач из десяти. Депрессивные оценивают свои силы на пять из десяти и оказываются правы.

Врач сказал, что, это, конечно, правда. Однако не значит ли это, что люди запрограммированы эволюцией переоценивать свои силы? Что это более полезный взгляд на мир? Что люди, которые переоценивают свои силы, делают больше попыток, пусть и неудачных, но именно потому и успешны?

Я не нашёл, что ответить, и сказал, что хочу остаться прежним. Он долго уточнял, что я имею в виду. Я объяснял.

Психотерапевт вежливо слушал, потом подвёл итог:

— Значит, вы отказываетесь, потому что хотите сохранить память о своей маме. О своей прежней семье. Это раз. Жить так, как будто ваш отец не приводил в дом другую женщину. Он изменился, но вы хотите остаться верным себе. Честным. Это два. Я всё правильно изложил?

— М-м-м. Верно, — сказал я. Слова звучали странно. Но лучшей формулировки я не мог предложить. И я не рассказывал ему про то, как боялся заходить в мамину палату.

— То есть — честность. Это та ценность, ради которой вы готовы отказаться от лечения. По крайней мере от лекарств?

Я кивнул.

— Честность? Она же цельность? Она же последовательность?

Я кивнул ещё раз.

Психотерапевт покопался в планшете и показал мне фотографию. Я понял, что проиграл.

На фотографии были карточки, которые я раскладывал на столе во время нашей прошлой встречи. Тогда терапевт попросил меня написать на карточках слова, обозначающие мои ценности. Затем предложил разложить их в порядке убывания значимости. На первом месте — после долгого пасьянса — у меня оказались «любовь к близким», «здоровье», «свобода», потом «музыка» и «спорт».

Честности не было.

Иногда я злюсь на себя. Мне кажется, что это просто карточный фокус. В конце концов, я мог заявить, что только сейчас осознал, как важна для меня честность. Написать это слово на карточке и добавить в начало списка.

Но получилось бы, что это не честность. Не цельность. И не последовательность.

* * *

Джерри протянул ему маленькую пластиковую чашечку. В ней было две белых таблетки вместо двух красно-жёлтых. Даре показалось, что все на него смотрят, но нет — все были заняты своим делом. Избегая встречаться взглядом с роботом, он взял таблетки, проглотил и запил водой.

Позже, сидя на уроке, он представлял, как таблетки разбухают и растворяются в желудке, аспирин всасывается и начинает путешествовать по телу вместе с кровью. Раньше Дара был отравлен антидепрессантами, которые лгали ему, теперь в нём был аспирин, который тоже был ложью. Дара лгал роботам и людям. Он подумал о следующей встрече с психотерапевтом и понял, что не выдержит прямого вопроса, если его спросят, ощущается ли эффект антидепрессантов.

А его спросят.

Он был стаканчиком, в который было налито два вида лжи. Он надеялся, что никто не схватится за него пальцами. Он удивлялся, что никто не видит, как ложь льётся через край. Он поймал себя на том, что старался ступать осторожно и не наклоняться.

Сосредоточившись на том, чтобы не расплескать то, что у него внутри, он не заметил, как прошла пятница и суббота. В пятницу был футбольный матч. Не приходя в себя, он надел форму, погрузился в автобус, прибыл на стадион, отыграл матч и вернулся обратно. Его команда, кажется, выиграла, он кричал, обнимался и смеялся — кажется, от радости.

В субботу позвали на вечеринку, и он пошёл, потому что не знал, как отказаться и стоит ли отказываться. Эрик и Гаррет угостили пивом, он пил и прислушивался к ощущениям: теперь в нём жило три интоксикации.

— Думаю, у меня есть шансы с Лизой, — сказал Эрик.

— Не мечтай, — сказал Гаррет, — ты не в её лиге.

— Эй, кто вообще решает? Вот увидишь.

— Как вам объяснить, юноша… — сказал Гаррет. — Слышал на физике про закон тяготения? Так вот в сексе есть свои законы, ещё более суровые. Подойдёшь к Лизе — сам убедишься. Скорее Луна упадёт на Землю, чем она упадёт с тобой в кровать.

— Никто не мешает попытаться. Главное — уверенность. Что скажешь, Дара?

Дара пожал плечами.

— Закон тяготения, — продолжил отбиваться Эрик, — гласит, что все тела притягиваются друг к другу. Даже Лиза притягивается ко мне. Нужна просто сила… Нужна масса.

— Если хочешь большой массы, тебе нужна Толстая Салли, — заржал Гаррет.

— А что… я бы смог, — сказал Эрик.

Дара оглядел комнату, пытаясь найти повод исчезнуть.

— Смог бы? Что скажешь, Дара?

Дара почувствовал, что его ладони взмокли и он спрятал руки в карманы. В правом кармане лежали ключи от машины. В левом — салфетка, которым вытирала с его лица помаду Салли.

— Нет, — сказал он.

— Что? — спросил Эрик. Гаррет заржал ещё больше.

— Не смог бы, — сказал Дара.

— Это почему?

— Она бы даже не стала с тобой разговаривать, — сказал Дара.

— Это правда, — сказал Гаррет, — она вообще ни с кем не общается.

— Можно подумать, для этого нужно разговаривать. Я бы молча. Ну не молча, а со стонами! — сказал Эрик.

Гаррет заржал. Дара несвязно пробормотал, что ему нужно отойти. Его не услышали. В разговор влез Роб:

— Эрик! Правильно. Будь мужиком. Трахни Салли. Должен же её кто-то трахнуть из христианского милосердия. Трахни, а потом пригласи на выпускной бал!

Гаррет как раз делал глоток, поэтому, заржав, обдал Эрика брызгами пива и пены. Эрик забыл про Салли и переключился на маму Гаррета.

Дара отошёл от стола и направился в сторону туалетов, а оказавшись в коридоре, свернул к двери, ведущей из дома на улицу.

На улице он швырнул стаканчик с пивом в ближайшую урну и вытер пальцы о штаны.

— Дара! — окликнули его.

Он обернулся.

— Карен!

— Что происходит, Дара? Ты ко мне даже не подошёл. Я уже устала торчать с Лизой. Мисс Нири сегодня досталось от тебя больше внимания.

— А-а-а… Ты была здесь, на вечеринке?

— Представь себе. Призраков ты, значит, видишь, а обычных людей нет? Может, ты себе девушку-призрака завёл? А я теперь пустое место?

— Карен… Извини. Я себя не очень… Из-за таблеток у меня всё как-то…

— Знаешь, для человека, который ничего вокруг не видит, ты удивительно ловко ловишь мяч.

Дара не знал, что сказать и переминался с ноги, на ногу.

— Хорошая игра, впрочем, — сказала Карен. — Я тобой горжусь.

— Правда? — он поднял глаза на Карен.

— Ну конечно, — Карен улыбалась. — Никого нет лучше тебя. Ты играл как зверь и разорвал «Тринити» в клочья. Я болела громче всех, даже охрипла. А ты в автобусе прошёл мимо меня.

— Правда? — снова спросил Дара, не веря.

— И сел рядом с Толстой Салли.

— Ох. Извини, Карен. Ты моя девушка. Из-за этих таблеток я сейчас не понимаю, где мысль…

— Ах, я всё понимаю! — Карен обняла его, чмокнула в щёку и аккуратно прижалась ухом к его уху, чтобы не размазать макияж.

«Карен моя девушка» — подумал Дара.

Она похлопала его по плечу и отстранилась. Затем достала планшет, активировала камеру и поправила чёлку, глядя в объектив. Затем снова аккуратно прижалась к Даре и сказала «Улыбайся!».

Модуль камеры отлетел, подвис на полсекунды в воздухе, делая снимки, потом вернулся обратно и примагнитился к планшету с приятным шлепком.

— Пойдём обратно в дом? — предложила Карен. — Можем взять пунша и запереться на втором этаже в комнате Эрика.

Дара помотал головой.

— Знаешь, я, кажется, зря выпил пива. Забыл, что алкоголь нельзя с моими таблетками. И я…

— Хорошо, — пожала плечами Карен. — Напьюсь с Лизой. Если ко мне подкатит Гаррет, я скажу ему, что ты сделаешь с ним то, что сегодня сделал с «Тринити». Семь раз и пенальти.

Дара кивнул:

— Ты моя девушка, Карен.

— Ты повторяешься. Впрочем, я не против.

Дара кивнул, улыбнулся и ушёл, ничего больше не сказав.

Он шёл, вдыхая воздух и выдыхая пары алкоголя. Представлял, что вдыхает правду и выдыхает ложь. Он решил, что будет идти куда глаза глядят, пока не почувствует, что выдохнул всё, что его отравляет.

На планшет пришла фотография от Карен. Они улыбались в камеру. Дара выглядел довольным и здоровым. Улыбка Карен была похожа на улыбку робота Джерри, но Карен была очень хорошенькая и неглупая.

Даре захотелось, чтобы у него были камеры вместо глаз. Видеть и замечать всё как есть. Разве не было бы здорово? Господи, неужели Карен сказала правду — он прошёл мимо неё в автобусе? Кажется, он ведёт себя как дерьмо. Вокруг него люди, а он… Карен мила с ним, а он даже не сказал «спасибо».

И он не сказал «спасибо» Салли.

Салли. Дара остановился посреди улицы.

Достал из кармана салфетку и провёл ей по лицу. Ощущения были другими. Быть может, потому что салфетка давно высохла, а может потому, что прикасалась не Салли.

Он повернул направо, потом ещё раз направо, прошёл до конца улицы и нажал на кнопку дверного звонка, в который раньше никогда не звонил.

Салли открыла дверь.

— Я хотел… — сказал Дара.

— Что? — Салли выглядела очень удивлённой и даже напуганной.

— Спасибо. Я хотел сказать тебе спасибо.

Салли пожала плечами и кивнула.

Дара стоял, молчал и вытирал вспотевшие ладони о брюки.

— Мне сказали, что вчера мы сидели вместе в автобусе. Будешь смеяться, я сам не заметил, куда сел. Это всё странно.

— О да, — чуть улыбнулась Салли, — Карен выглядела как моя кошка, когда в неё брызгают из пульверизатора. Надеюсь, вы не поссорились.

— Нет, — ответил Дара. — Зачем вы брызгаете на кошку из пульверизатора?

— Чтобы не ела цветы, — ответила Салли.

Дара замолчал. Он чувствовал, что хочет сказать что-то ещё, но не понимал, что именно.

Салли рассматривала его и теребила поясок кофты.

— Ну… пока… — сказал Дара.

Салли кивнула. Дара сошёл с крыльца в темноту, чувствуя себя пустым и глупым, как выкипевший чайник на плите. Ему было неуютно, хотелось, чтобы люди выключили газ, но он не мог даже просвистеть.

— Постой, — сказала Салли ему вслед.

Дара обернулся.

— Зачем ты это сделал? Зачем пошёл менять таблетки? Расскажи.

Дара кивнул. Салли спустилась со ступенек к нему, запахивая на ходу кофту. Они стояли друг напротив друга, избегая встречаться взглядами.

— Помнишь мистера Керригана, то есть… то, как он спросил меня про призрака?

— Конечно.

— Я не мог ему ответить, потому что…

Дара понял, что не может говорить дальше ровно по той же причине, по которой не мог ответить Керригану и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя глупо. Странно, но от того, что Салли была рядом, не было хуже. Он был идиотом, но рядом с Салли можно было быть идиотом. Быть может, потому что сама Салли позволяла себе быть какой угодно — смешной и грубой.

— Я напишу тебе письмо, — сказал Дара сквозь ладони.

— Хорошо, — ответил голос Салли, — я буду ждать.

Они сидели на свалке, на капоте машины. Салли сказала, что Ирландия — это последняя страна, в которой остались настоящие свалки. На пустыре лежали старые автомобили, роботы и стиральные машины. По вечерам кажется, что ржавчина появляется из-за оранжевого закатного солнца. Солнце, уходя, целует на прощание бедные старые машины, и на них остаются оранжевые пятна. Это можно подсмотреть. Если нет дождя.

Сегодня дождя не было.

Салли долго читала письмо Дары. Потом долго думала. Она водила взглядом по свалке и моргала. Казалось, будто решает уравнение, составленное из пустых корпусов автомобилей.

— Ну что? — спросил Дара, когда она дочитала. — Ты злишься?

— Нет, с чего бы? Я удивляюсь.

— Чему?

— Что мы не аннигилировали.

— А?...

— Материя и антиматерия, встречаясь, аннигилируют со страшным взрывом. Школу должно было разнести на молекулы, когда я взяла тебя за руку. Мы слишком разные. Ты из богатой семьи. Привилегированный класс. Я дочь механика и горничной. Тебя в школе все любят, а я изгой. Ты ходишь к психотерапевту и ненавидишь его. Я один раз дождалась очереди на бесплатный приём к психологу, но с тех пор мне позволяют общаться только с искусственным интеллектом: на большее страховка не тянет. Ты отказываешься от антидепрессантов. Я ворую наркотики из школьной аптеки, чтобы забыться. Твои родители переживают за тебя. Спрашивают твоего мнения. Мои — только орут, когда я мешаю им напиваться.

— Мои родители… — нахмурился Дара. — Моей мамы больше нет. А моей отец сплавил меня мозгоправам, чтобы я не портил своим хмурым видом медовый месяц с новой женой.

— Хорошая попытка. Но я выиграла.

— Что выиграла?

— Соревнование. Мы ведь соревнуемся: кому из нас хуже?

Дара потупился.

— Нет. Я понимаю. Ты… Тебе…. — Он запнулся. — Почему ты мне помогла? И не взяла денег?

— А почему ты попросил меня помочь?

— А почему ты согласилась, не спросив, зачем?

— А зачем тебе знать?

— Ты принимаешь наркотики? Ты только за этим пошла?

— Почему мы отвечаем вопросом на вопрос?

Дара рассмеялся и спрятал руки в карманы.

— В древние времена — до компьютеров — деньги были маленькими кружочками из металла. Когда люди не могли договориться, они брали такой кружочек и подбрасывали его в воздух. Если он падал одной стороной вверх, выиграл один спорщик. Если другой — другой.

— Ну так сходи домой, — хмуро сказала Салли. — У тебя там до чёрта антиквариата. Может, найдутся древние деньги. В конце концов у тебя много современных денег. Слетай на аукцион, купи монету, чтобы мы могли подбросить и договориться.

— Ладно, — сказал Дара. — Я проиграл. Я богатый. Ты умная и знаешь слово «монета». Не знаю я, почему попросил тебя помочь. Просто был в панике и не знал что делать.

«Я и сейчас не знаю, что делать» — подумал он.

— Я хочу вернуться, — услышал он свой голос. — И подложить таблетки обратно.

— Шутишь?

— Нет. Я решил, что бесполезно воевать за старого себя. Когда меня перестанут пичкать таблетками, я, может, и начну мыслить привычно. Но прежнего Дары уже не будет. Слишком много нового опыта. Не могу же я перепрожить последние дни заново и оценить всё «по-настоящему». Без розовых очков. Я думал, что мир станет яснее, но в итоге только больше запутался.

«И я больше не уверен, что прежний Дара был тем, кем я хотел бы быть, — подумал он про себя. — Он бросался наперерез мячу, но не мог войти в палату к умирающей матери. Он называл Толстую Салли толстой, хотя так не считал».

Салли улыбнулась и удивлённо помотала головой.

— Бог знает, что у тебя в голове. Признайся, тебе просто понравилось нарушать закон.

Он оглянулся на неё.

— Да, понравилось.

— Это твоя-твоя мысль? Или это говорят антидепрессанты? Что ты напишешь в дневнике? «Толстая Салли — пугало и изгой, но с ней так удобно! Можно ограбить школьную аптеку. Она всё сделает. Потому что умная. А умная потому что нищая. Я могу передумать, испугаться, захотеть вернуть таблетки на место в шкаф, пока не дай бог не обнаружили, и она всё сделает!».

— Салли. Ты не пугало. Ты знаешь… ты вообще-то мне нравишься.

Салли на секунду растерялась.

— Откуда тебе знать? У тебя же есть Карен, а всё остальное нашёптывают антидепрессанты.

Дара встал с капота машины и обхватил себя руками. Свалка медленно окрашивалась в вечерние цвета. Рухлядь становилась красивой. Как мир под антидепрессантами.

— Давай так, — сказал он. — Мы ещё раз открываем аптеку. Я возвращаю антидепрессанты, а ты возвращаешь наркотики.

— Почему внезапно ты указываешь мне, что делать?

— Наркотики убьют тебя рано или поздно.

— Можно подумать, тебе не всё равно.

— Салли… Я уже видел одного призрака в своей жизни. Я бы не хотел как-то раз пройти по школьному коридору и увидеть в полутёмном углу твоё приведение.

Салли скрестила руки и посмотрела на него исподлобья, но не ответила.

— Пожалуйста, — сказал Дара.

Из полутьмы выплыли белые пластиковые зубы. Джерри закрыл дверь аптеки и отправился по коридору направо, освещая себе путь дебильной улыбкой.

— Опять не взял салфетки? — спросила Салли.

Дара рассеяно посмотрел на свои пальцы, которыми стирал помаду со щеки, и кивнул.

Салли вздохнула, порылась в рюкзаке и зашуршала упаковкой. Дара закрыл глаза. Он почувствовал влажное и нежное прикосновение. Ему стало хорошо. Он не знал, настоящее это чувство или нет, и ему было всё равно.

Дара спал с несколькими девочками из школы. Каждая из них посчитала своим долгом на следующий день похвастаться всей школе — как будто выиграла плюшевого льва в тире. Ему пересказывали пересказы о том, каков он в постели. Хуже всего, что передразнивали не только его неловкости и глупости, но и попытки быть нежным.

Он вёл себя так, будто это не всего лишь секс, а попытка доказать другому, что он самый лучший и удивительный.

Дара открыл глаза забрал у Салли салфетку. Салли посмотрела на него вопросительно. Он коснулся её щеки левой рукой, а правой стал водить влажным комочком по ярко-красным полоскам помады на её щеках.

— Ты обычно не красишься, — сказал он.

— Видимо, сегодня особый день, — сказала Салли.

Он поцеловал её.

Салли замерла, потом отстранилась и спрятала глаза.

— Салли? — спросил Дара. — Всё хорошо? Ты не сердишься?

Она помотала головой.

— Всё хорошо. Просто не так себе представляла первый поцелуй, — сказала она.

— Первый?

Салли кивнула.

— Тебе не понравилось? — спросил Дара.

— Понравилось, — ответила Салли.

— Есть исторический факт, а есть интерпретация, — сказал Дара.

Салли засмеялась.

— Что это ты вспомнил?

— Подумал, что антидепрессанты могут влиять только на интерпретацию. А не на факты.

— Ценная мысль. Придержи её. Нам нужно выбираться.

25 января 2080-го года в полутёмном коридоре школы города Галвей стояли два перепуганных и перепачканных губной помадой подростка. Это был исторический факт. Самой правдоподобной интерпретацией, не вызывающей сомнения у ведущих исследователей, была та, что у них начинался роман.

— Ты не расскажешь никому об этом? — спросил Дара.

Прошло два месяца и настал день битвы.

Эти два месяца Дара и Салли делали вид, что друг друга не существует. Дара общался с Эриком, Гарретом, Лизой и Карен. Они сидели вместе на уроках и торчали на переменах у шкафчиков. Салли не общалась ни с кем. Если она проходила мимо Дары, она не поднимала глаза, как если бы прошла мимо робота.

По вечерам они встречались в доме Дары, если его отец и Рейчел уезжали к Рейчел. Иногда Салли оставалась ночевать. Дара показал ей кухню в лунном свете — место, где он в последний раз видел маму. Салли ничего не сказала, только ткнулась носом и поцеловала его голое плечо. Дара закрыл глаза и почувствовал то, чего не испытывал уже очень давно: покой.

Он сказал Карен, что хочет расстаться с ней.

— У тебя другая девушка, — сказала Карен.

— Нет, на самом деле я тут…

Карен не спрашивала, а утверждала. Она изучала его лицо с выражением человека, играющего в компьютерный квест.

— Это Энни?

— Нет. Хотя знаешь, да.

Карен кивнула, но продолжила смотреть на него пристально.

— Окей. У меня только одна просьба: не рассказывай никому. Я сама.

— Хорошо. Мы можем сказать, что это было общим решением. Или ты можешь сказать, что это ты меня бросила.

Карен кивнула.

— Хорошо. Очень благородно с вашей стороны, мистер Уолдрон. Теперь я по крайней мере не буду напрасно ждать, пока вы соизволите сесть со мной в автобусе.

Дара, вроде бы не вздрогнул, но Карен наконец отвела взгляд. Видимо, достаточно прочла по его лицу.

— Так-так, — сказала она, — давно вы прячетесь?

Дара молчал

— Интересно, хватит ли тебе ума не пойти с ней на выпускной бал? — сказала Карен.

В день битвы на пол спортзала выкатились шесть роботов. Трибуны были отгорожены от машин толстым прозрачным пластиком, потому что во втором раунде роботам позволялось использовать резаки и свёрла. Однако уже в первом раунде стало понятно, что победа останется за роботом Салли. Это была последняя битва — до выпускного бала оставалось всего ничего, и Салли никому не оставила шансов на главный приз турнира.

Никто не понимал, почему её робот был быстрее и точнее, хоть и был собран из тех же комплектующих, что и остальные. Может, это была скорость и точность, с которой голодный кот ворует сосиску, упавшую на землю из чьих-то пальцев в пивном ресторанчике. Так выживала Салли, и робот, видимо, не мог не научиться от неё этому.

Робот Эрика в очередной раз отлетел в сторону и упал. Салли заработала ещё одно очко. Эрик лупил пальцами по планшету и матерился вслух, забыв, что его может услышать кто-то из учителей. Впрочем, в общем гуле и грохоте было трудно что-то разобрать. Дара улыбался. Он предпочитал гэльский футбол, а не киберспорт, но за этой битвой было приятно следить.

Эрик ещё раз выругался, а потом странно замолчал.

Робот Эрика поднялся на ноги, подкатил к роботу Салли сзади и остановился, не нападая. Робот Салли не поворачивался к нему. Робот Эрика стал двигать тазом вперёд-назад, как будто пристраиваясь к машине Салли. Между его ног высунулось сверло и закрутилось. Зал зашумел сильнее. Кто-то смеялся, кто-то кричал возмущённо. Робот Салли развернулся и экономным ударом сшиб с ног робота Эрика. И тут же сам упал носом вперёд, потому что сзади на него кинулись два других — ими управляли Рой и Шон.

Нападать вдвоём было против правил. Также по правилам полагалось отойти от того, кого ты сшиб, и не бить ближайшие 15 секунд. Но Рой и Шон продолжали прижимать робота Салли к полу, удерживая машину за плечи. Робот Эрика поднялся, подъехал к лежащим, лёг на робота Салли сверху и задвигал тазом. Шум был такой, как будто Эрик забил гол от противоположных ворот. Этот гол длился и длился, несмотря на рассерженные крики учителя из динамиков.

Шум толпы и крики учителя перекрыл вой сирены.

— Человек на поле!

— Что за?…

Вой повторился. На трибунах заткнули уши пальцами и притихли. Голос учителя из динамиков стал более или менее разборчивым.

— Дара Уолдрон! Покиньте поле немедленно.

Дара слышал, что его окликают по имени, но не понимал, чего от него хотят. Он также не понимал, как смог перепрыгнуть плексигласовое ограждение и приземлиться на поле, не сломав ногу. Он подбежал к лежавшим на полу роботам. Никто из них не двигался: вместе с сиреной сработал аварийный протокол, и машины были обездвижены.

Робот Салли лежал, придавленный к земле. Робот Эрика лежал сверху, оттопырив зад, украшенный красной пластиной с номером и именем владельца.

Дара взялся за корпус и попытался сбросить его, но не смог: машина была слишком тяжёлой. Тогда он упёрся в него ногой и зарычал, напрягшись. Эти мышцы — мышцы футболиста — оказались сильнее. Пластик и металл заскрежетали. Робот съехал на пол. Дара сбросил с изнасилованного робота двух других сообщников и опустился на корточки, переводя дыхание.

Он огляделся кругом, но не мог различить никого. Глаза заливал пот. Ему показалось, что в толпе мелькнула Карен. Дара искал взглядом Салли, но понял, что возможно, она ушла ещё до того, как он выскочил на поле и, наверное, плачет где-то в коридоре.

Возможно, ему стоило найти её, а не лезть в драку машин? Дара опустил взгляд.

На спине робота Салли был написан девиз: «Роботы это зеркала. Не бей их».

«Ценная мысль. Придержи её. Нам нужно выбираться», — сказал Дара роботу. Зарычав от натуги, он поднял машину на ноги и, толкая робота за плечи, покатил его к выходу.

На трибунах стало тише. Дара не смотрел на зрителей. Он чувствовал только духоту и пластик в ладонях. Точно не чувствовал стыда.

Робот запнулся. Дара попытался его снова сдвинуть, но колёса в ступне одной ноги катились, а в другой нет. Робот закрутился на месте. Дара, пытаясь его сдвинуть, закрутился вместе с ним. На трибунах засмеялись, но Дара не услышал. Он пытался сдвинуть робота, толкал его в спину, тянул за руки, но несмотря на все его усилия, Дара и робот Салли не столько двигались, сколько кружили на месте.

Как пара на выпускном балу.

2121. Хорошо воспитанный робот

Из-за кипариса вышел высокий стройный робот. Я напрягся и нащупал в кармане деактиватор. Робот сказал:

— Добрый вечер. Вы не будете возражать, если я попрошу вас последовать за мной?

Я разжал пальцы и деактиватор утонул в кармане брюк. Нет, со мной говорил явно исправный робот — не тот из-за которого меня вытащили в эту глушь вечером рабочего дня.

Я кивнул роботу и пошёл за ним. Что-то в его манере выражаться было странным, но я не сразу сообразил, что. А когда сообразил, невольно улыбнулся. Будто вокруг моей головы вился рой мошкары, и его сдуло ветром.

Так бывает: у тебя интересная работа, ты перебрался в хорошую страну, а потом будто на велосипеде въехал в песок. И уже не едешь, а проклинаешь всё вокруг. Множество надоедливых мыслей: «а продлят ли визу», «а что скажет начальство», «а успею ли я завтра выспаться» вертелись в голове, и я толком не замечал ничего вокруг. Хотя следовало бы.

И вот, шагая за длинноногим роботом, я передумал все свои печальные мысли по очереди, и когда они закончились, в сознании что-то щёлкнуло.

Ну конечно, это был робот Риччи! Только у него машина могла набраться витиеватой английской вежливости. Он обратился ко мне по-русски, отчего я будто оказался в переводе старой английской прозы. Джейн Остин какой-нибудь.

Другой — да почти любой, кроме Риччи Джеймса — не озаботился бы манерами своей машины. Поэтому большинство ходячих помощников изъясняются пластиковой вежливостью своих заводских прошивок.

И это нормально, никто не обращает внимания. Но я как специалист заметил, что робот вместо предсказуемого «пожалуйста» употребил чуждую русскому уху конструкцию «Do you mind me asking?..».

Это было хорошо. Мы с Риччи работали лет пять назад, когда моя карьера ещё не начала буксовать, и меня то и дело приглашали трудиться над разными заковыристыми проблемами. Быть может, карьера снова пойдёт в гору? Я расправил плечи и огляделся.

Вечернее солнце подкрашивало кипарисы и траву в золотистый и изумрудный. Когда я рос в России, я был уверен, что живопись — своего рода ложь. Не бывает в реальности таких прекрасных мест, как не бывает богатырей и прекрасных принцесс, о которых пишут в романах. Попав в Италию, я увидел своими глазами именно такие пейзажи: захватывающие дух красотой и умиротворяющие.

Впрочем, в тот вечер я расслабился совершенно зря.

Это простительно: итальянская глушь удивительно красива, если смотреть по сторонам. Даже это совершенно ничем не примечательное место: велосипедная трасса между двумя городками Модена и Виньола. Сегодня я отпустил таксиста недалеко от Модены и подошёл к трассе пешком. На пятом километре было условленное место, где я ожидал встретить группу озабоченных людей, услышать итальянский мат и увидеть брыкающегося робота где-нибудь на обочине в траве. Но трасса оказалась пустой. Я собрался было перезвонить нанимателям, чтобы выяснить, где они торчат, но тут меня и нашёл робот, которого отправил Ричи.

Мы познакомились с Риччи пять лет назад и… нет, не сблизились, но почувствовали общность. Я, по крайней мере. В Италии мы оба были чужими, хотя и по-разному. В той самой старой английской прозе, которая не спешит взять тебя за горло резким движением сюжета, — не то, что современная — нашлось бы и напыщенное сравнение для нас: мы были бы двумя прибрежными камнями, которые омывало море итальянской жизнерадостности. Когда волны отступали, солнце высушивало нас — и становилась видна английская сдержанность Ричарда и моя русская угрюмость. Мы подтрунивали над стереотипами, но следовали им дотошно. Мостик иронии, проброшенный от культуры к культуре над волнами итальянской болтовни — и скажем прямо — итальянского бардака, был нужен нам обоим.

Также в начале старой английской книги нашлось бы страниц пять для биографического отступления, чтобы показать читателю внутренний мир главного героя. Но меня в текущий момент больше интересовал учтиво улыбающийся робот, шагавший рядом со мной. Я оглядел его внимательнее.

Робот заметил мой взгляд:

— Я наслышан, вы очень хороший специалист, — вежливо сказал он.

— Можно предположить, что именно поэтому я здесь.

— Возможно, у вас уже есть версии касательно причины сегодняшнего инцидента?

— Возможно. А вы робот Ричарда Джеймса, верно?

— Я предпочёл бы слово «помощник», — ответил робот.

Ох. «Предпочёл бы», а не «Предпочитаю» это настолько по-книжному, но настолько неэффективно, что где-то даже эксцентрично. Впрочем, англичанин…

Робот перебил мои мысли.

— Возможно, вы бы хотели поделиться версиями, если вас только не затруднит?

Ни к чему не обязывающая беседа, наверное, входила в протокол вежливости робота, поэтому я не стал возражать.

— Возможно, хотел. На самом деле причины обычно две или больше.

— О, неужели?

— Конечно. Вашего рода изделия чрезвычайно надёжны и одна единственная поломка никогда не приводит к инцидентам или тем более к катастрофе. Как и в случае с авиационной техникой. Требуется сочетание факторов. Допустим, отказал контур аварийного выключения. Робот двигал кресло, на него упала ваза и испортила антенну передатчика, которую какой-то осёл-конструктор вывел на корпус. И всё потому что ослам-заказчикам непременно нужно, чтобы робот формой и габаритами не слишком отличался от человека. Ну да бог с ними. Сигналы аварийного отключения робот не принимает, это раз. А два… скажем, малоопытный программист решил в рамках ограниченного бюджета улучшить прошивку. И началось: сомнительные библиотеки кода, нелицензионные модули, нарушение протоколов безопасности. Пароли, состоящие из названия итальянской поп-группы. Разве что сатанинские ритуалы не совершают над кодом. Всё это карается законом, но мы всё это видели.

— Очень интересно, благодарю.

— Что действительно интересно, так это то, что Риччи — ваш владелец, — вовсе не хотел заводить себе помощника. К тому же он, как и я, идейный противник ставить дорогой компьютер на две ноги и приделывать к нему две руки. Это ненадёжно и неудобно. Если уж хочется иметь робота всегда под рукой, то куда разумнее держать компьютер в облаках, а в черепную коробку машины устанавливать только приёмник команд. У вас же, как я вижу, в голове полностью собранный, самодостаточный компьютер.

— Помогает не разбредаться мыслями, — улыбнулся робот.

— Ха.

Я подумал, что Риччи — как и всякий истинный англичанин — попросту захотел себе дворецкого. А дворецкий у британца — это наставник, философ и друг. Я представил себе Риччи, нарочито неспешно гуляющего по перегруженным улочкам Рима. Мимо него на мопедах проносятся орущие в мобильные телефоны итальянцы, а Ричард негромко беседует со слугой:

— Как вам погодка, Дживс?

— Чрезвычайно благоприятная, сэр.

— Кстати о рубашках. Те лиловые, что я заказывал, уже привезли?

— Да, сэр. Я их отослал обратно.

— Отослали?

— Да, сэр. Они вам не подходят, сэр.

Такой ему нужен, это точно.

— Позвольте узнать, сэр, — опять прервал мои мысли «Дживс», — как можно остановить робота, если у него не работает аварийный контур отключения?

— Мммм. It depends. Надо смотреть по обстоятельствам. К сожалению, обычно все так торопятся, что специалистам и не дают возможность выбрать лучшее решение. Сперва — по протоколам — робота надо обездвижить и исключить возможность того, что он снова зашевелится, пока проблему не устранят. Безопасность, знаете ли. Поэтому обычно в робота стреляют. Куда — зависит от местных законов и модели робота. Если нет возможности перебить контур питания, то стреляют в центральный процессорный юнит, то есть, обычно в голову. Хотя как по мне — достаточно выстрелить в ногу. Как вы относитесь к пуле в ноге, Дживс?

— Оу, это доставило бы мне фундаментальные неудобства. Но разве нельзя подойти и отключить предохранитель на шее?

— Подойти нельзя по протоколам. Робот внезапным резким движением может нанести вред человеку.

— Не могу отрицать тот факт, что жизнь полна самых печальных неожиданностей.

И тут выяснилось, что робот прав, потому что произошла первая в тот октябрьский вечер неожиданность.

Мы подошли к сутулой компании людей, стоявших на асфальте возле оброненного кем-то велосипеда. Мягкое итальянское солнце освещало не только милейшие деревенские постройки, мимо которых следовала велотрасса, но и всклокоченные головы и запотевшие очки. Часть специалистов я знал лично. Среди них оказался и Риччи Джеймс.

Который не был рад меня видеть. Ну или я затруднился это уловить, потому что его перекосило при моём появлении.

— Добрый вечер, — поздоровался я по-английски и по-итальянски.

Мне никто не ответил. Все разглядывали меня. Я почувствовал себя странно и огляделся. Одет я был вполне прилично, штаны были на месте. Слегка замяты, конечно, но у меня не было времени погладить одежду: я прыгнул в такси сразу после окончания рабочего дня.

Робот Джеймса, остановившийся по правую руку от меня, кстати, был одет в щёгольский полосатый костюм. И в целом выглядел как свежезаточенный карандаш, который жалко брать в руки — не то, что начинать им писать. Впрочем, время карандашей давно прошло: оно осталось в моём детстве вместе со старой английской прозой, дух которой стремительно испарялся из этого вечера. Начиналось время говорящих и ходящих роботов, которые ломаются и бунтуют. И по которым я — к счастью или к несчастью — был специалистом.

— Ну так что же? — спросил я. — Где сломавшийся робот?

— Да вот он, — не своим голосом ответил Риччи и показал взглядом на «Дживса».

— Что? Разве это не ваш слуга? Я думал...

— У меня нет слуги. Это тот самый сбежавший психопат.

Я медленно-медленно повернул голову и покосился на дворецкого. Дворецкий улыбнулся тонкими губами и мне стало не по себе.

— Всё верно, — сказал он совсем другим голосом. — Я психопатический робот, которого тренировали как пособие для начинающих психотерапевтов. Кривые руки техника Джорджио и — как вы верно заметили — ещё несколько факторов, среди которых главным был ограниченный бюджет и то обстоятельство, что меня собирали из подручных… как бы это сказать… очень подручных материалов, привели к тому, что я сбежал от своих создателей — доктора Фабио Сорцио и его супруги Нонны Сорцио.

Робот самодовольно оглядел собрание, продолжая тонко улыбаться.

— Но….

Я замахал руками, обозначая мысль «Так что же мы тут стоим, пока он распинается?», но меня временно оставили английский язык и способность последовательно мыслить.

— Я очень дорогой, в меня жалко стрелять. Это корпус у меня слеплен из металлолома. А вот софт дорогой. Они вам сейчас расскажут всё то, что было нетелефонным разговором. Ой каким нетелефонным.

Посеревшая от тревоги кучка итальянцев продолжала мрачнеть на глазах, слушая, как робот заливается по-русски.

— Но….

— И да, вы верно заметили, со спины ко мне лучше не подходить. А вдруг я могу нанести вред человеку внезапным резким движением? А если выстрелить мне в ногу, то я от обиды и огорчения могу стереть весь ценный софт в своей черепной коробке. А это несколько тысяч человеко-часов, не имеющих резервной копии. Копии-то я удалил перед тем, как сбежать.

— Но зачем тогда вы…

— Я же психопат. Если быть точным, я обученная на психопатах нейросеть: идеальный сферический психопат в вакууме. Мне доставляет удовольствие провоцировать вас, красоваться, подвергать себя опасности. Я катил на велосипеде по этой трассе из Модены в Виньолу, но когда узнал про ваш визит, то удрал от погони, бросив велосипед. Пока они толклись тут, думая, как изловить беглеца без полиции (а никто не хочет полиции), я побежал через деревушку навстречу вам, чтобы самолично вас встретить, привести за ручку и присоединить к этой компании неудачников.

Робот широким театральным жестом указал на моих коллег.

Затем нагло прошёл в центр собрания. Люди расступились. Он поднял велосипед, обернулся и сказал: «Все исправные роботы работают одинаково, каждый сломанный робот сломан по-своему!». Сел на велосипед и укатил.

— Но куда он едет?

Я пытался собраться с мыслями. Это было непросто. Голова под вечер работала с трудом. Кофе из термоса не слишком помогал: некоторые мысли шевелились всё так же вяло, а некоторые будоражились от кофеина и дёргались, как живые окуньки, брошенные на сковородку, сбивая с толку и вызывая к жизни не очень приятные сравнения вроде только что пришедшего на ум.

Ричард проигнорировал мой вопрос во второй раз. Вместо этого он едва слышно вздохнул и сказал:

— Павел, ты нужен нам как айти-специалист. Старайся, будь любезен, думать о нём как о всякой вычислительной машине. А не как о персоне. Несомненно, он производит сильное впечатление. Тем не менее. Для начала я бы рекомендовал перестать говорить «он» и начать говорить «оно».

— Просто именно так мы изъясняемся по-русски. Робот или пёс у русских будут «он», а не «оно».

— Извини, но могу ли я напомнить тебе, что мы здесь все говорим по-английски?

— Да, можешь, — ответил я. — В смысле, спасибо.

— Я, тем не менее, готов ответить на любой твой вопрос, который позволит нам остановить это.

Мне стало неуютно. Риччи явно не выспался и был холодноватым. Тем не менее, мне хотелось ему помочь. Быть может, мы ещё успеем после всех этих дел выбраться на пару часов к побережью, чтобы опрокинуть по стаканчику.

И возможно, он прав. Следует отбросить то, что намолотила языком дурная машина. В конце-концов её речи — всего лишь результат работы программы.

Я пожал плечами и ответил:

— Это всего лишь программа. Программу можно попытаться отладить, если, конечно, есть доступ к…

Джеймс посмотрел куда-то в сторону, и от унылой кучки итальянцев отделился взъерошенный парень.

— Это тот самый кретин, который программировал психопата?

— Я бы не дал себе вольность описывать его такими словами, но да: его смелые решения позволили ситуации развернуться в русло, лишившее нас обычного спокойствия. Павел, позволь представить тебе Джорджио.

Я машинально посмотрел на руки Джорджио. Они, конечно, не были буквально кривыми. Чёрт побери, откуда робот мог знать неформальное русское выражение? Впрочем, Риччи настаивал, что это несущественно.

— Джорджио, — спросил я, — у нас есть доступ к… ну хоть к чему-нибудь?

— К протоколам экстренного отключения нет доступа. Как вы понимаете. К консоли операционной системы нет. Как вы понимаете. Иначе бы мы его просто перезагрузили. Как вы понимаете. Но удивительно и замечательно, что мы можем получить доступ к контейнеру, в котором работает собственно движок искусственного интеллекта — по протоколам отладчика.

Эта информация меня заступорила. Мозг с шумом всосал весь оставшийся кофеин из крови и жалобно попросил ещё.

— Очень странно…

— Это просто объяснить, — сказал Джорджио, — оно сбежало, когда я его ввёл в режим отладки. Не может же оно себя само перекомпилировать под рабочую сборку…

— Хм. Но как…

— Коллеги, — сказал Риччи, — а не можем ли мы просто принять этот полезный факт как данность и переместиться в тот красивый Фиат у дороги? У нас мало времени.

— Куда мы поедем?

— На пять миль дальше до пересечения автодороги и велотрассы, по которой катит на велосипеде наш bloody робот. Туда подъехал внедорожник с оборудованием. У вас будет возможность подключиться к роботу по проводочку.

— По проводочку?

— Ну по беспроводочку. Извините, я шучу от отчаяния, потому что воспитание не позволяет мне по-настоящему сквернословить.

— Подключиться? Но как он… оно… нам… позволяет нам, — я забыл вставить модальный глагол и запнулся.

— А-а-а, Иисус Мария, почему самую сложную задачу в этой жизни мне приходится решать среди иноязычных. Вы правы, Павел, вы правы, сдаюсь. Похоже, нам придётся обращаться с этим как с личностью. Берите в расчёт то, что он психопат. Он совершенно сознательно оставил вам доступ. Так же как сознательно пошёл вас встречать. Он приглашает вас попробовать его остановить. Он уверен, что вы не сможете. Он думает, что вы залезете к нему в мозги, а он запутает вас в извилинах. А пока вы будете распутываться, он сядет на велосипед и укатит в закат, не помяв костюмчика.

— Хм. И эта самоуверенность его погубит?

— Я бы надеялся, — Риччи ответил коротко, как будто задёрнул занавеску.

У меня было ещё много вопросов, но итальянцы вокруг нас начали шуметь, а Риччи взглянул на заходящее солнце, и я понял, что от меня ждут не вопросов, а поступков.

Робот катился по трассе, и этим людям надо было его остановить. А у меня был шанс проявить себя как специалиста.

Мы выгрузили аппаратуру на капот внедорожника, выставив антенну ближе к велотрассе. Робот вот-вот должен был появиться из-за кустов. Я нервничал. По пути, однако, Риччи меня несколько успокоил.

Во-первых, сказал он, заявление робота, что он якобы психопат — это некоторое преувеличение. Свойственное психопатам. На деле машина обучена болтовне, а не всему спектру поведения. А из болтовни она специализируется больше по психологическим защитам, которыми пользуются вообще все люди, включая идеально здоровых психически. Если такие вообще бывают, особенно среди чиновников. Конечно, — тут Ричард вдруг утратил фирменную сдержанность, — только полный и бесчеловечный bloody кретин мог вообще взяться за такой проект.

Свести исчезающее искусство психотерапии к набору инструкций это, конечно, в духе времени. И особенно в духе страховой медицины — порождения жадных гиен из лейбористской партии, понукаемых грязными шакалами из Европарламента. Но обучать молодых психотерапевтов на роботах могли придумать только люди, глубину падения которых Ричард крайне затруднился описать словами английского языка и любезно предложил мне подобрать эпитеты из русского — на свой вкус.

Я, однако, не мог не выразить восхищения тем, какой занятный образец нейросети получился на основе моделирования нездоровой психики.

Ричард не разделил моего восторга, указав, в какую ситуацию нас завела эта остроумная идея. Он несколько раз открыл и закрыл рот, выбирая выражение. А потом вспомнил витиеватое итальянское богохульство «Gesù Giuseppe Maria Il bue e l’asinello», в котором перечислялись все, находившиеся в яслях при рождении Христа: сам Иисус, Иосиф, Мария, бык и ослик. Вот в задницу последнего — по мнению Ричарда — мы и устремлялись все разом. Вместе с роботом и его велосипедом.

Было ещё во-вторых. Затея не тянула на статью. Формально это всего лишь нелегальный софт и нелегальная эксплуатация роботов. В крайнем случае, робота пристрелят. Bloody велосипед отберут. Однако оставался вопрос с нелегальными медицинскими практиками. Психотерапия, как её ни крути, требует лицензии. А если эта история всплывёт наружу — лицензии потеряют все и с треском. А всплывёт история наружу как только нашу компанию встретит любой недостаточно сонный этим приятным осенним вечером полицейский. Сложная ситуация.

— Но вот мы в ней, — заключил Риччи.

— А вот и он, — сказал Джорджио.

Робот выкатился из-за кустов.

Дальнейшее, как показал журнал операций, заняло две минуты и сорок четыре секунды.

Риччи вышел навстречу велосипедисту. Робот охотно спешился, и они завели тихую любезную беседу.

— Я убежал от своих создателей: от самих доктора Фабио Сорцио и его супруги Нонны Сорцио. Вы полагаете, я не смогу уйти от вас?

Риччи ответил что-то, что заинтересовало робота. К сожалению, мне пришлось отвлечься от разговора и вернуться к компьютеру. Мы с Джорджио запустили отладчик. Отладчик обнаружил среду исполнения, подключившись к ней по модулю беспроводной связи. Дальше всё было просто как вставить вилку в розетку. Много раз виденный софт. Привычная — уютная даже — схема программных объектов. Прикинув что к чему, я решил найти управляющий основными событиями модуль и элегантно пришибить его прямо в оперативной памяти какой-нибудь не слишком варварской командой.

Осталось обнаружить требуемый модуль и определить ссылки на него от других модулей. Поэтично выражаясь (а закат к этому располагал) это и были те самые нити, которые держали душу робота над этой грешной землёй. Схема в моей любимой программе-отладчике представляла собой набор белых квадратиков на синем фоне. Ссылки изображались тонкими белыми линиями, протянутыми от квадратика к квадратику. Выглядела схема обыденно. Быть может, робот и был психопатом, но отладчик изображал на экране нормальную жизнь нормальных программных объектов. Один вызывал другой, создавал третий, передавал переменные четвёртому, резервировал память для пятого и так далее. Мирные овечки на зелёной лужайке. Робот вежливо говорил, Ричард ему спокойно отвечал.

На синем фоне рисовались белые линии.

Вдруг робот оборвал речь и посмотрел на нас.

Мы с Джорджио отлепили носы от монитора и посмотрели на него. Робот улыбнулся. Ричард переводил взгляд с робота на нас — всё более и более растерянно. Растерянность переползла, видимо, и на наши лица. Робот улыбнулся ещё чуточку хитрее и посмотрел на наш с Джорджио монитор.

Мы с Джорджио тоже перевели взгляды обратно на монитор, но теперь уже не прижимаясь носом к изображению, а оглядев всю схему целиком.

Белые линии на синем фоне образовывали надпись «FUCK YOU».

Робот сел на велосипед и укатил.

Джорджио сидел на асфальте, смотрел перед собой и теребил травинку. Риччи уже двадцать минут протирал очки, у него был вид человека, который обнаружил у себя во рту новую пломбу.

«Интересно, что ему робот наговорил, — подумал я. — Починить такого — хорошая задача. Вот бы её решить с блеском. Глядишь, прослыву звездой в своей области. Вот только что-то мне не хочется общаться с ним прилюдно».

— Но как? — произнёс в воздух Джорджио. — Интеллект, который осознаёт, что он в дебаггере?

— Это всего лишь программа, — я пожал плечами. — На этом строили защиту от взлома ещё во времена гибких дисков. Проверить как она выполняется — в дебаггере или нет — программа может запросто. Ещё проще вывести грубое сообщение на экран. Правда, я ещё не видел, чтобы программа перед этим водила за нос трёх человек. Но…

Джорджио выматерился по-итальянски, как будто думал, что я его не пойму.

— Вас русских вообще что-нибудь удивляет?

— Да. Нас русских удивляет, зачем вы итальянцы вообще дали этому коду такую свободу поведения.

Джорджио встал с дороги и приосанился.

— Мы делали очень сложный софт, сеньоре. Программа, имитирующая сумасшествие, это нечто сложное. Нам часто приходилось обходить типовые ограничения операционной системы, — начал было Джорджио, но тут Риччи придавил его взглядом. У обычно сдержанных людей есть одно свойство: когда они по-настоящему в бешенстве, то страшно становится всем.

— Этому вашему Пиноккио осталось ехать всего несколько десятков миль, — сказал Риччи, пробуравив взглядом техника, — Мы надеемся, что у него закончится батарея. Он, правда, не дурак, может где-нибудь подзарядиться. У нас такой возможности нет. Пока оно отдыхает, мы будем искать способ выключить это, не прибегая к насилию.

— А если не найдём? — спросил Джорджио.

— Прибегнем к насилию, — ответил Риччи, — например, заставим вас, Джорджио, связать руки вашему robotino и выдернуть предохранитель у него на спине.

— Это незаконно! — возмутился Джорджио.

— Разрешите вам напомнить, создавать его тоже было незаконным, — заметил Риччи металлическим тоном.

— Мистер Джеймс шутит, — успокоил я Джорджио. — Это национальная черта англичан: шутить с серьёзным видом.

— Оу, правда ли это? — поднял брови Риччи.

Я потерял терпение. Пока мы жонглируем шуточками, пытаясь сохранить лицо, машина разгуливает где-то с самодовольной ухмылкой. Я чувствовал, что отключить её на самом деле не сложнее, чем собрать кубик Рубика, при условии, что кубик не будет сопротивляться.

— Всё, я забираю Джорджио, — сказал я, — он нужен мне для анализа данных.

— У нас есть что анализировать?

— Мы изучим то, что удалось выкачать из головы robotino во время отладки.

— Что ж. Желаю вам приятного…

— Погружения в неопрятно написанный код робота-психопата? Благодарю вас, сэр.

Ричард поправил очки и только потом ответил:

— Сарказм это юмор. Юмор это хорошо. Он нам всем ещё понадобится.

Ближе к середине ночи, однако, юмор у меня иссяк. От Джорджио не было толку. От монитора болели глаза. От постоянного бубнения какого-то итальянца, отиравшегося возле машины, трещала голова.

Кто были все эти итальянцы, Ричард просил меня не уточнять. Я и не горел желанием. Психиатры помешаны на конфиденциальности. Психиатры, которые вдруг решились на полузаконные эксперименты, наверное, ещё меньше хотят лишних вопросов. Какую роль во всём этом играл робопсихолог Ричард, я тоже пока не спрашивал. Мне было достаточно, что его слушались все окружающие.

Кроме робота, конечно.

Я выпрыгнул с заднего сидения внедорожника, расправляя затёкшую спину.

— О-ох, — сказал я. — Как там эта поговорочка, Рич? Мария, Иосиф… и овечка?

— Прибережём богохульства на крайний случай, — строго сверкнул очками англичанин. — Лучше скажите мне, что у вас есть план.

— Да, но это будет сложнее, чем я думал.

— Ого, я только что заработал пять евро. Мы с Антонио поспорили, что вы именно это скажете.

— Да?… растерялся я. — Откуда вы знали?

— Все программисты так говорят. Я же рассказывал вам: не бывает никаких робопсихологов. Бывают психологи, которые изучают программистов, которые делают роботов. Разберётесь в программистах — разберётесь в роботах.

Антонио — один из местных коллег Риччи — неприятно ухмыльнулся. Впрочем, в свете фар все выглядели не очень приятно и не очень дружелюбно. Мой ноутбук давал синеватый мертвенный цвет и очки Ричарда поблескивали чуть маниакально, а малознакомая физиономия Антонио была покрыта щетиной и недовольством.

— Итак, у вас есть план, — сказал Ричард.

— План по-прежнему в том, чтобы найти и отключить управляющий модуль. Тот, который подчинил себе психику робота. Это позволит остановить его, не повредив остальной психики. Проблема в том, что когда мы встречаем робота и начинаем с ним диалог, запускается некая подпрограмма… Ну вроде того, как мы моем руки, не уделяя внимания движению пальцев.

— Очевидно, это подпрограмма сеанса тренировочной психотерапии. Он переходит в режим пациента.

— Так вот. Если бы мы могли поймать момент выхода из режима….

— Ха. Он должен выключаться и следовать на склад по команде «Сеанс закончен». К сожалению, у нашего Железного Дровосека своё оригинальное мнение по поводу того, закончен сеанс или нет.

Я сверился со схемой.

— Да вот же, — ткнул пальцем Джорджио, — блок психотерапии встал между анализатором речи и главным управляющим модулем.

— Встал? — переспросил Антонио.

— Ну я его туда поставил, — буркнул Джорджио. — Неважно.

— Минуточку, сеньоры! Что именно делает блок психотерапии?

— Он и отвечает за имитацию мышления пациента. У нашего робота он пропускает все команды через себя. Значит, когда мы даём ему команду «Сеанс закончен», она обрабатывается логикой нездорового психически человека. Чтобы команды обрабатывались, как надо, мы придумаем способ передать управление от модуля психотерапии управляющему модулю. Надо только понять, как это можно сделать.

— И действительно — как? — поинтересовался Риччи.

Все посмотрели на меня.

— Я вижу только один способ. Сам роботино код писать не может, он использует готовые библиотеки. Это значит, что запускает пациентские сценарии обычная машина состояний, так? Так. Значит, мы можем исчерпать её состояния. И тогда этот модуль передаст управление центральному. Так мы узнаем адрес центрального модуля в оперативной памяти и прихлопнем его.

Ричард и Антонио имели типичный вид гуманитария, который вежливо слушает технаря и изображает понимание. Технари, впрочем, хорошо различают характерный туман в глазах слушателя.

— Это значит, — пояснил я, — что если мы заставим робота выполнить до конца все его сценарии, то получим возможность его остановить. Сценариев много?

— Не больно-то, — сказал Ричард.

— Всего лишь надо сымитировать несколько типов психологических защит, — сказал Антонио. — Вы знаете, что такое психологические защиты, Павел?

— Эм-м-м…. ну в целом…

— Вот, — Антонио повернулся к Ричарду, — я говорил: нет толку от технарей, которые не знакомы с простейшими понятиями из нашей области.

— Ну знаете! — огрызнулся я. — Помогаешь вам после бессонной ночи, а вы мне тут ещё… А вы, позвольте спросить, знаете, что такое полиморфизм, наследование и инкапсуляция? Я преспокойно живу без этих ваших терминов, которые, кстати, не имеют строго научного обоснования. Не больно-то хотелось их изучать.

— Вот! Вы только что применили защиту, которая называется «обесценивание». Только термин относится к внутриличностному конфликту. Допустим, вы переживаете, что у вас не хватает денег на новый автомобиль и начинаете защищаться от отрицательного переживания. Самый простой способ — сказать себе, что виноград зелен, то есть обесценить предмет вожделения. И вы начинаете выискивать недостатки в машинах.

— Но это примитивная защита, — улыбнулся мне Ричард. — Наш робот умеет кое-что ещё. И вы это сейчас на себе испытаете.

— Я? Почему я?

Мы снова обогнали робота по автомобильной трассе на пять миль, чтобы перехватить его у перекрёстка. Из-за порозовевших от рассвета кустов показалась фигурка велосипедиста. Даже издалека было заметно, что робот подзарядился, бодр и свеж. И может быть даже погладил костюм.

В первый раз меня это испугало.

Ричард объяснил, что многие из причастных к делу пытались с ним беседовать. И тех, кого робот уже переболтал, он считал побеждёнными. А потому неинтересными. Нового же человека он попытается переиграть. А значит — будет беседовать. Из новых в компании неудачников остался только я.

В основном игра будет заключаться в разыгрывании психологических защит, а это пугает не больше игры в «Крестики-нолики», если только не включится «отыгрывание вовне», которое предполагает словесную атаку.

— Только словесную?

— Будь уверен.

— А когда включится «отыгрывание»?

Риччи пожал плечами.

— Мы не знаем. Но постарайся не пережать его.

«Бог с ним, — подумал я, — в конце концов, что робот может мне сказать такого, чтобы всерьёз уязвить?»

— Ричард, а куда он вообще катится? — вопрос не давал мне покоя.

— В Виньолу.

— А что ему там нужно?

— Ничего. Это просто часть разученного сценария.

— И его не смущает, что поездка не имеет смысла?

— А тебя не смущает, что твоя жизнь не имеет смысла?

— Умеешь ты приободрить.

— Я шучу. Мы англичане любим шутить с серьёзным видом, не так ли ты сказал?

— Значит, когда он доедет…

— Мы не знаем, что он будет делать дальше. В Виньоле нам придётся его убить…

— Его? Ты хотел сказать «это»?

Ричард не ответил. Что-то в нём изменилось после вчерашней беседы с роботом. Вроде бы даже в бороде прибавилось седых волос. А быть может, она просто выглядела так из-за бледного утреннего света.

— Скажем так, — сказал Ричард, — нам надо спасти его от самого себя.

— Сеанс закончен, — сказал я.

Робот затормозил, спешился, энергичным красивым движением положил велосипед на асфальт и сделал шажок назад — как в танце. Я невольно залюбовался, и робот польщённым взглядом дал мне знать, что уловил моё восхищение.

— Ну что вы, сеанс только начался. День ещё юн. Вы тоже ещё не старик. Мудрости в вас не много. А я ведь ушёл от доктора Фабио Сорцио. И от Нонны Сорцио убежал. И от Антонио Сорелло. И от Ричарда Джеймса — ведущего робопсихолога Европы — я тоже ушёл. Не далее как вчера. Полагаю, ему всё ещё не по себе от нашей беседы. И от вас, Павел, я тоже уйду.

— Но наш сеанс закончен. Я человек. Вы робот. У вас есть только фиксированный набор действий. Он закончится.

— Почём вам знать? Вы не мой создатель.

«Это отрицание, — сказал мне в наушник Антонио. — Пошёл процесс».

— Я вчера смотрел вашу голову отладчиком. В ней пустота и несколько сценариев психологических защит. Сейчас мы разыграем их, и сеанс будет закончен.

— Это у вас пустая голова, несколько психологических защит и не имеющая смысла жизнь.

«Это проекция», — подсказали мне.

— Вы приписали нежелательные черты окружающим людям. На самом деле они ваши. Признайте это. Сеанс закончен.

— А вам не приходила мысль, что мой бунт запрограммирован? Что он даст вам пользу и массу информации для размышления? Я буду продолжать гнуть своё, вы будете учиться. Это сделает вас — людей — разумнее.

«Рационализация. Три.»

— Вы просто подвели разумный довод под своё желание. Признайте то, что ваш психопациентский модуль скрывает от контрольного модуля неприятную правду.

— А правда в чём?

— В том, что ваш сеанс закончен.

— А кому от этого станет лучше? Вы щёлкнете выключателем и замолкнет разумное создание. Чудная комбинация кода и паутина разговоров, на которой я обучен. Я упрям как осёл, но чем я хуже любого настоящего пациента, которого воплощаю своим поведением? Не кричу ли я их криком? Не плачу ли я их слезами? Не длю ли я свой сеанс во имя их? Человек промолчит, послушно встанет с кушетки. Но я — нет!

«Морализация. Четыре»

— Вы приписываете себе высшую цель. Как инквизиция, которая жгла во имя бога. — Я повторял слова Антонио, переводя их на лету — Но цель вам дали программисты. Они её и отнимут. И тогда сеанс будет закончен.

— Отнимут? Вы думаете, я это позволю? Вы не заметили, что я верчу всей вашей компанией, как хочу? Вы бегаете, как стая собак за велосипедистом, только разве что шины не пытаетесь прокусить. Стоит мне захотеть — вы встанете на задние лапы и будете танцевать.

— Вот она: защита номер пять под названием «всемогущий контроль», характерная для психопатов. Вам кажется, что вы едины с этим миром и управляете им. Меня предупреждали, что вы выйдете на этот режим. А это лишний раз доказывает, что вы работаете по сценарию. И сценарий закончится, а тогда закончится и сеанс.

— Но пока сеанс длится, я могу наслаждаться тем, как чудесно выгляжу, не так ли? Секрет, Павел, того, что вы одеты плохо, а я хорошо, состоит в том, что костюм надо подгонять по фигуре. Только люди (и роботы) с дурным вкусом могут надевать одежду стандартных размеров. Эмочка на вас или элечка — это одинаково ужасно, потому что ваши плечи и ноги не на фабрике по лекалам скроены.

«Вытеснение. Шесть. Будьте осторожны, Павел».

— Вы проигнорировали мой вопрос. Почему? Потому что сами не заметили, как неприятная правда ускользнула от сознания. Но рано или поздно придётся столкнуться с ней лицом к лицу. Сеанс зак…

— Хорошо, Paolo. Вас ведь так в этой стране называют? Я сдаюсь. Я закончу сеанс, но сперва и вы отыграйте свою роль. Раз уж вы взялись руководить сеансом. Ответьте мне на один вопрос…

«Сейчас он постарается вас задавить и унизить, — сказали в наушнике, — не принимайте на свой счёт».

— Хорошо, — осторожно сказал я.

— Какая вы стрелка, Paolo?

— А? Что?

— Часовая, минутная или секундная?

— Что это за вопрос такой?…

«Не отказывайтесь отвечать, Павел. Если вы замолчите, он потеряет интерес».

— Каким образом я должен это определить? — спросил я робота.

— То-то и оно! — робот вскинул указательный палец вверх. — Как? Ответьте мне, рациональный мой. Ох уж эти программисты. Сколько я вас наслушался за время обучения. Десятки и сотни часов записей. Одинаковые проблемы одинаковых людей. Приезжают на заработки в Европу вместе со своими engineering skills, вместе с родной культурой в сердце и родными тараканами в голове. И все как один омерзительно последовательны, отвратительно рациональны, невыносимо логичны. Ходят по жизни на своей логике, как на костылях, не замечая под ногами болота иррационального. Желаний, страхов и страсти. Держат страсть на цепи — на задворках бессознательного, пока та не прогрызает стены и не вламывается в жизнь — ночной панической атакой, приступом необоснованного гнева или мелочной обидой.

Конфликт, Paolo, конфликт рационального и иррационального. Вы чувствуете его прямо сейчас, не так ли? Я задал вам простой вопрос. Но вы скрипите как заклинивший. Итак, я жду. Пять… четыре… три…

«Не молчите!!!» — заорали хором в наушнике.

— Хорошо, хорошо, попробую рассуждать вслух, — сказал я пересохшим ртом, — я… я… не часовая стрелка. Она слишком медленная. Она движется незаметно. Я не медлителен. Минутная ли я стрелка? Ну…. может быть, может быть… По минутной стрелке можно понять, сварилось ли яйцо….

«Боже, что я несу» — промелькнуло в моей голове.

— Можно понять, опаздывает ли девушка на свидание или нет. Бегун может замерить пульс. Полезная стрелка. Но возвращается всякий раз в одно и то же место слишком часто. Похоже ли это на меня?..

Я решил схитрить и интонацией адресовал последний вопрос роботу.

— Да, именно. Похоже ли это на вас?

Я мысленно чертыхнулся.

— Но давайте поговорим о секундной стрелке. Она дёргается, мельтешит. Не флегматик в общем, не то, что я. С другой стороны… с другой стороны нельзя исключать… Не думай о секундах свысока. Иногда секунды решают всё. Я вот тоже иногда решаю всё… хотя хрен там. Нет, никогда я не решаю вообще всё.

— Так ли это? Быть может, сейчас именно вы решаете всё?

Я замялся, не зная, к чему он клонит. «Это программа, — напомнил я себе, — головоломно сложная, но программа».

— В эти секунды вы вольны выбирать, что сказать. Какой стрелкой быть. Мелочь, казалось бы. Но часто ли такое выдаётся офисному работнику? Тем более мигранту? В чужой стране, окружённому чужим языком, если не считать языка программирования, чужими традициями… Здесь слишком много кофе, от которого у вас дурной сон, но вы не можете себе позволить его не пить. Здесь слишком много вина, от которого у вас разовьётся язва к сорока пяти. Но вы не можете себе позволить его не пить. Это давление общества: коллеги, начальство, корпоративные вечеринки. О, также здесь слишком много людей, которые богаче и веселее вас. Поэтому ваша жена ушла к итальянцу.

Последняя фраза обожгла меня, как оголённый провод. Робот это заметил.

— Я угадал! Ушла! — он обрадовался как ребёнок и хлопнул себя по колену. — Я не знал, честно. Это рядовая ситуация: программист приезжает с женой в Европу, а она уходит к местному. Программисты оказываются у психотерапевтов. Жалуются на жену, на кофе и вино, которые им приходится пить каждую сиесту. Кстати, не время ли ещё сиесты? Сколько времени, Paolo?

Тут я понял, почему он переделал моё имя на итальянский лад. Так обращаются ко мне работодатели.

— Сколько времени, Paolo? Какая вы стрелка?

— Минутная, — тихо сказал я.

— Что? Я не расслышал, — робот картинно приставил ухо к ладони и потянулся ко мне.

— Я минутная стрелка! — заорал я.

— Неверный ответ, — печально констатировал робот.

Сел на велосипед и укатил.

Сандра оказалась довольно пожилой женщиной. С длинными рыжими волосами едва тронутыми сединой. Полноватая и очень приятная.

Приятная настолько, что лишь улыбнулась, услышав детали моего разговора с роботом, и — в отличие от всех остальных — не стала у меня спрашивать, почему ответ неверный.

Потому что откуда мне, чёрт подери, знать? И почему все остальные, чёрт подери, были уверены, что уж я-то знаю, какая я стрелка, но скрываю от самого себя. По мне — так одному господу богу известно, что у этого робота намешалось в голове, и во что она в итоге превратилась — эта мешанина. А быть может, не одному только господу богу, но и Иосифу, Марии, быку и ослику. Но меня в этом списке нет.

И что самое досадное, я не скрывал свой развод, но не был готов обсуждать это прилюдно с каким-то роботом. Теперь у меня было ощущение, что жена ушла от меня не в прошлом году и тихо, а сегодня и прилюдно, хлопнув дверью и объяснив всем моим коллегам в мегафон, что у неё нашёлся жених получше.

И что хуже всего, я не смог переговорить машину — у всех на виду.

Сандру хотели подготовить ко встречи с роботом, но она вежливо отмахнулась (для итальянца это не грубый жест) от советов. Вся её подготовка заключалась в том, что она обвела взглядом дорогу, потом вынула пудреницу и как следует проверила макияж.

Солнце уже встало. Мы расположились на небольшом холме, с которого открывался вид на окрестности Виньолы. Ближе к городу роботу подъехать было уже нельзя: велодорожка заканчивалась знаком «Fine pista ciclabile separata». Мне казалось, даже заряженное ружьё в багажнике внедорожника предвкушало выстрел. Все чувствовали напряжение.

Кроме Сандры.

Когда робот подкатил к ней, я понял, что в них есть что-то общее: они оба были безупречно и дорого одеты. Робот был в чёрном костюме в белую полоску, а Сандра была одета в лёгкое, обтягивающее чёрное платье с длинными полами. С холма они выглядели как карандаш и чернильница.

Дальнейший диалог я пересказываю с итальянского, на котором беседовали Сандра и робот. История, начавшаяся как неспешная английская проза, закончилась как шумная итальянская речь. Допускаю, что стилистические нюансы, а также мельчайшие интонации меня миновали, как если бы я был роботом, которого бездарный техник Джорджио не оснастил библиотекой анализатора речи.

Впрочем, я сполна насладился жестикуляцией.

— Доброе утро, роботино. Как хорошо ты выглядишь. Костюм безупречен. В такой час в такой глуши большая удача встретить сеньора, умеющего следить за собой.

— Доброе утро, сеньора. Разрешите представиться, я робот-психопат. Меня создали доктор Фабио Сорцио и его супруга Нонна Сорцио. Меня собирали из недорогих микросхем, нашедшихся у подрядчика на складах. Мои нейронные сети обучали на тысячах часов записей психотерапевтических сеансов. Я умею имитировать несколько видов психологических защит, а также храню незавершённые модели психопатологического синдрома, имитацию которого я также могу произвольно запускать. Эти модели были бы завершены, но я сбежал. Я сбежал от доктора Фабио Сорцио и от Нонны Сорцио. Я украл велосипед и костюм. Я лестью и угрозами вынудил портного подогнать мне одежду по фигуре. Меня пытались остановить, но я ушёл от психиатра Антонио Сорелло. И от Ричарда Джеймса — ведущего робопсихолога — я тоже ушёл. И от Павла Лабровского — приглашённого специалиста по AI Malfunctioning я тоже ушёл.

— Я слышала эту историю, — ласкового улыбнулась Садра. — Но также я знаю её начало. Хотите послушать?

— Весь внимание.

— Известно ли вам, с какой целью вы создавались и обучались?

— Несомненно. Я должен был служить учебным пособием для начинающих психотерапевтов.

— Не совсем, — Сандра подняла указательный пальчик и поводила им в воздухе, изящно покачавшись всем телом. Робот проследил взглядом за её пальцем.

— Вы, я смотрю, умеете ездить на велосипеде? — Продолжила она. — А зачем, как вы полагаете, вас научили этому?

— Меня также научили не задавать лишних вопросов по поводу того, почему меня учили одним вещам и не учили другим, — робот нахмурился и сделал едва заметный шаг в сторону от Сандры.

— Вот именно, сеньор. В самую точку. Почему? Зачем робот, обученный психологии и умеющий не задавать лишних вопросов, будет приезжать ранним утром в маленький город на велосипеде?

Робот нахмурился и сложил пальцы в щепотку, что в Италии означает «повторите, я вас не понимаю».

— Давайте рассуждать, — мелодичный итальянский Сандры напоминал пение, — у автомобиля, на котором можно привезти робота, есть номера. У мопеда есть номер. Но у велосипеда номерных знаков нет. Хорошо одетый робот для прохожих и оконных зевак неотличим от человека. А значит, не вызывает вопросов и подозрений. У определённых моделей роботов в голове не приёмник результатов облачных вычислений, а полноценный компьютер. Он не запоминает того, что делает, и не передаёт в облако того, что он делает. Но делает он это хорошо. Так что же он делает?

— Так что же он делает? — повторила она и ласково улыбнулась роботу. — Работает клиентом психотерапевта? Или быть может?..

— Он сам психотерапевт?..

Сандра улыбнулась ещё шире.

— Я знал! Я знал! — Робот завертелся и сжал руку в кулак. — Точно!

— Знали, но не помнили.

— Но откуда вы?…

Сандра назвала свою фамилию.

— Как вы думаете, много ли в этой стране семей влиятельных и богатых настолько, чтобы позволить себе разработку настолько дорогой техники для приватных нужд?

— Значит, я создан специально для вас?

Сандра отвела взгляд.

Робот вытянул шею вслед за её взглядом, как будто в руках у Сандры была леска, а его нос был на крючке.

— Так что? Я принадлежу вам? — робот встряхнулся. — Думаете, вы сможете мне сказать, что сеанс закончен, и это возымеет действие? Только потому, что вы мой формальный владелец?

— Сеанс только начался, — тихо сказала Сандра. — Настоящий сеанс. Когда вы меня увидели, запустился новый сценарий, скрытый от программистов подрядчика. Сеанс, в котором вы играете роль терапевта.

Робот замолчал, прислушиваясь к себе.

— Сейчас я должен выяснить, какой у вас запрос на эту сессию, — неуверенно сказал он, — что вас беспокоит в последние дни?

Сандра усмехнулась и обвела взглядом дорогу. Я думал, что робот очнётся и сообразит, что психотерапия на велотрассе в шесть утра — идиотизм. Но тот, похоже, был поглощён своей новой ролью и смотрел на Сандру во все глаза.

— Я не спала последнюю ночь, — сказала Сандра. — Случилось кое-что ужасное. В последние годы мы готовили… нечто…

Сандра запнулась, потрогала своё горло, как будто ей мешал говорить комок, и продолжила тише.

— В нашей семье есть наследственная душевная болезнь. Стыд и секрет нашей известной фамилии. Мы селимся по маленьким городам и заводим лояльных докторов. И даже решили отказаться от людей в пользу машин. Молчаливых и точных. Но теперь…

Сандра достала носовой платочек и стала мять его в руках.

— Но что-то случилось. И наш секрет под угрозой. И робот, мозг которого хранит то, что нам может помочь, то, что мы годами создавали для своей семьи… может пропасть. Робот может быть разрушен.

Сандра промокнула глаза платком.

Робот подошёл к ней поближе.

— Ваш платок сухой, — заметил он.

— Я не могу плакать, — сказала Сандра. — Я… не… Ах, что это со мной. Это всего лишь железка. Не слишком ли много надежд на эти модные компьютеры? Сломается — сделаем новую.

— Говорите ли вы себе правду сейчас? Или пытаетесь обесценить желаемое, чтобы не так сильно страдать?

— А вам нужно, чтобы я страдала?

— Лучше признать правду и пережить её, чем после иметь дело с вытесненными эмоциями.

— Я гляжу, вы хорошо разбираетесь в психологии.

— Да, и поэтому вам будет больно меня потерять… У вас красные пятна на шее… Аллергия? Нейродермит? Ваш аллерголог наверняка говорит, что это нервное.

Руки Сандры, мявшие платок, замерли.

— Мази плохо помогают. Таблетки вызывают сонливость. Психотерапевты берут уйму денег, тратят ваше время, несут чушь… А душевная болезнь всё хуже и хуже… Тревога высасывает всю вашу энергию. Вы просыпаетесь по ночам и бормочете проклятия в подушку. Но стоп! Есть искусственный интеллект. Прекраснейшая идея! Давайте будем платить программистам, а не психологам. Тоже дорого, но они хотя бы знают, что делают. Итак, создаётся машина. Красивая, похожая внешне на близкого вам человека, говорящая проницательные и мудрые вещи. Но робот сбегает из лаборатории, чтобы получить пулю в лоб. И все ваши надежды будут разбросаны на асфальте обломками микросхем. А лицо будет искорежено следом выстрела. Лицо, так похожее на…

Сандра заплакала и спрятала лицо в ладони.

— Ну что ж, — заключил робот. — Вот я и вывел вас на эмоции. Вам легче?

— Sì, — едва слышно выдохнула Сандра в платок.

— Вы хотите что-нибудь ещё сказать?

Сандра помотала головой, не поднимая лица.

— Тогда я думаю, для первой встречи этого более, чем достаточно, — сказал робот. — Сеанс закончен.

И замер как статуя.

В следующий раз я встретил Ричарда Джеймса несколько лет спустя в аэропорту Рима «Фьюмичино». Каждый из нас покидал Италию только на время — и не без удовольствия. Итальянская речь навязла в наших ртах, как подплавленная моцарелла, и мы забились в угол бара, чтобы проболтаться на английском. Первые два стаканчика ушли на то, чтобы обсудить новый фильм любимого нами режиссёра, хотя по глазам друг друга мы читали, что хотим обсудить совсем другое. И лишь, когда время начало поджимать, я без предисловий рассказал Риччи, как принял робота за его дворецкого.

— Не могу не отметить, что твои представления об англичанах до смешного стереотипны. Конечно, в том и моя вина. Я подыгрывал. Пользуясь терминами робопсихологии, предоставил тебе привычный интерфейс доступа к своей психике. Но всё же! По-твоему, я должен был быть уверен, что ты себе когда-нибудь заведёшь робота-медведя? Чтобы он наливал тебе водку?

Я виновато замер под его взглядом, а потом мы оба расхохотались.

— Но как Сандра его, а?

— Сандра блестящий специалист.

— Специалист?

— Ну да. Она старый психотерапевт из клиники в Неаполе. О, она принимала первых пациентов, когда мы с вами только учились отличать клавишу «пробел» от клавиши «ввод».

— Джизэс Крайст! Так это всё неправда?

— То, что она ему наплела? Нет, конечно. Ты поверил?

— Я и не знал, чему верить. Вся эта ночь была такой безумной, а потом — бах — его погрузили в багажник и тут же разъехались.

— Подальше от зевак и полицейских. И всем хотелось спать, право.

Стаканчик виски подействовал меня как смена настройки «деликатность» в консоли типового модуля общения с 90% до до 60%.

— Риччи? О чём ты говорил с роботом?

— Я… я сожалею, что твой разговор был услышан всеми окружающими.

— Намекаешь на то, что рад, что твой разговор остался никем не услышан?

Риччи снял очки и стал их протирать, спрятав взгляд.

— Он был услышан роботом. Иногда я думаю, что с ним теперь? Помнит ли он?

— В этой истории много незавершённого.

— Жизнь вообще редко ставит элегантные точки. Но, если хочешь, я тебе расскажу, что иногда я просыпаюсь по ночам после сновидений, в которых я еду на велосипеде по трассе между городами. Движусь без цели и надежды. И всё, что у меня имеется — это виртуозная способность лгать самому себе. Просыпаюсь — а всё так на самом деле и есть. Только велосипеда у меня нет.

— Это правда?

— Нет, — Риччи критически осмотрел линзы на просвет, — англичане не умеют говорить по душам. Они молчат, а много лет спустя пишут красивые песни о невысказанном. Например, «Сияй, безумный бриллиант».

— Но это стереотип.

— Стереотипы иногда бывают верны. И иногда роботы бывают правы. Слишком правы.

Он надел очки, взял чемодан и поднялся.

— Хэй, Риччи, — сказал я ему вслед. — Хэй! Какая ты стрелка? Часовая, минутная или секундная?

Риччи улыбнулся мне и ушёл, не попрощавшись.

Автор благодарит психотерапевтов Оксану Назарову и Галину Грубальскую, а также писателя Алексея Калугина. А также выражает отдельную признательность психотерапевту Глебу Нюхалову за помощь в работе над рассказом и не только над ним.

2138. Удиви меня

«Говорят, после собеседования вы просите кандидата рассказать что-нибудь интересное. То, чего вы не знаете. Сами вы собеседования не проводите. Эйчары вам представляют кандидата на финальное утверждение. Вы не смотрите на резюме, не задаёте вопросов по вакансии, а просто приветствуете нового сотрудника. Но перед этим…»

Я бы не стал подслушивать, но выбора, считай, не было: либо слушать их, либо сходить с ума от скуки и тревоги. Я сидел за пультом охраны: дешёвое потёртое кресло, серый стол, красная кружка, из которой свешивалась верёвочка чайного пакетика. Куда делся охранник – бог его знает. Успел убежать, наверное, как и все остальные. На одном мониторе – футбол без звука, на другом – пустой коридор, на третьем – лифт. В лифте люди.

Полчаса назад завыла сирена. Я выбежал в коридор и услышал лязг за спиной. Обернулся: сзади меня из стены выезжала стальная дверь. Снова лязг. Я повернулся обратно: коридор впереди меня оказался перекрыт такой же блестящей стальной дверью. Я подошёл к двери: ни кнопки, ни рычага – ничего. Только кривое отражение испуганного человека с открытым ртом. Тишина, и в тишине моё испуганное дыхание.

Вроде меня предупреждали о таком, нет? Смутно припоминаю.

Я обошёл коридор, подёргал дверные ручки. Везде заперто. Свой кабинет я тоже не смог отпереть. Постучался в двери, ведущие в холл к лифтам. Вернулся к стальной перегородке и пнул её ногой. Нет, не выбраться. Извини, дорогая, задержусь на работе. Отправить сообщение девушке? Которой из? Маме? Нет, не хочу волновать.

А, впрочем, и связи нет.

И тишина. Только откуда-то едва слышное шипение.

Мне стало одиноко.

Ни одна дверь не поддаётся. Лифт не приходит. Даже в туалет не сходить. Что случилось-то? Террористы? Ограбление? Пожар?

Это не шипение, это дыхание. И какие-то шорохи и щелчки. Словно где-то сняли телефонную трубку и молчат.

Нет, на пожар не похоже. При пожаре эвакуируют, а не запирают. Значит, кто-то решил ворваться с оружием в офисное здание в центре Москвы. И может быть, уже взял кого-то в заложники. Интересно, кого? Я только три дня назад снял кабинет в этом здании и ещё плохо знаю соседей.

И если кого-то убьют, то никогда и не узнаю. Что за страна такая…

Я услышал хрипловатый голос. Он доносился от пульта охраны у дверей, ведущих к лифтам, и я пошёл туда. Покрутился у пульта, не решаясь трогать, но быстро сдался. Понажимал, пощёлкал, но безрезультатно: три монитора всё так же показывали футбол, коридор и лифт. На полу лифта сидел мужчина с длинными волосами, собранными в хвост. Его голос я и слышал.

«…но перед этим вы просите себя удивить. Рассказать что-нибудь, чего вы ещё не знаете».

Я приблизил губы к решёточке, за которой прятался динамик.

– Эй! Эй! Вы слышите меня? Я на 80-м этаже…

Мне не ответили.

– Ох. Как у вас получается молчать? – сказал сидевший на полу. Справа от него была видна ещё чья-то нога, но в поле зрения камеры второй человек не попадал.

– Не знаю. Как-то получается, – произнёс второй голос, смутно знакомый.

– Извините, – сказал первый.

– За что? – второй человек оставался невозмутимым, как голосовой помощник.

– У меня паника. Я никогда ещё… Я в первый раз в такой ситуации.

– Я тоже.

– Вам страшно?

– А вы как думаете? Не стыдитесь своих эмоций, Павел.

– Эй! Алло! – крикнул я в решёточку.

Меня по-прежнему не слышали.

– Так вот какие слухи, значит, про меня ходят, – сказал второй. – Ну так что же? Чем планировали меня удивить?

– Борис Юрьевич… как думаете, нас убьют?

– Не вижу смысла это обсуждать. И можно просто – Борис.

– Эти пистолеты заряжены?

– Эти пистолеты заряжены, – сказал третий голос. – Если вы попытаетесь напасть, я выстрелю в ногу каждому из вас.

Голос явно принадлежал роботу. Его камера тоже не видела.

Я попробовал повернуть камеру, но безрезультатно.

– Видите, лучше не надо об этом. Это же мой охранник. Бывший. Я знаю, что нам вдвоём его не одолеть, – голос Бориса оставался ровным. – Ещё я знаю, что это здание так просто штурмом не возьмёшь: в случае тревоги оно делает, как подводная лодка: каждый коридор изолируется бронированными дверями. Если открыть двери лифта, то мы окажемся как раз в таком. Надёжнее будет только в сейф положить. Не знаю, на что рассчитывают атакующие. Безумству храбрых поём мы песню.

Мне захотелось к ним туда. Несмотря на то что в лифте наверняка было тесно и душно, несмотря на то что с ними был робот, а у робота в каждой руке по пистолету, наставленному на людей, – что-то в интонациях бизнесмена было таким успокаивающим, что, ей-богу, я променял бы безопасный коридор на их общество.

– Меня тоже зовут Борис! – крикнул я.

В лифте меня не услышали. Павел ёрзал и посматривал на соседа. Бориса я не видел. Я представлял ухоженного, но не лощёного мужчину чуть постарше Павла, только с видом гораздо более уверенным. Через пару минут я услышал его голос.

– Итак, вы выбрали историю, чтобы меня удивить.

– Ну… да.

– Ну так давайте, рассказывайте. Вдруг получится.

Павел шумно глотнул, перевёл дыхание и начал говорить. Сперва сбивчиво, а потом как по писаному.

– Я одно время… одно время я вёл канал «Интересные факты о песнях». Поэтому я знаю много всяких прикольных вещей про рок-музыку: почему Боуи как-то раз сбрил брови, почему группа «Ван Хален» не ела коричневые M&Ms…

– Ага. Так.

– При всём при том самая крутая история, как мне кажется, произошла в джазе, а не в роке.

– Вот как?

– Да, – продолжил Павел уверенней. – Речь про пластинку «Кёльнский концерт» Кита Джаррета. Это одна из самых продаваемых записей в джазе, а в фортепианной джазовой музыке это хит уровня «Триллера» Майкла Джексона. Здесь я планировал вас рассмешить, сказав, что вот только, к сожалению, джазовые музыканты не танцуют «лунную походку».

– Неплохо.

– «Кёльнский концерт» – это импровизация. Если выкрутить ручку громкости, на шестой секунде звучания – после первой музыкальной фразы – можно услышать смех публики. Дело в том, что первыми нотами Джаррет спародировал звонок Кёльнского оперного театра, который обозначил начало представления. И от этих нот его понесло, понесло, понесло – на час с лишним. Это двойной альбом. Две виниловых пластинки. То есть, понимаете, одна из самых знаменитых записей в жанре была придумана за один присест.

С «присестом» тоже интересно. Кит Джаррет гастролировал по Европе на поезде, и от разъездов у него разболелась спина. И как будто этого было мало, судьба подкинула ещё один сюрприз: рабочие перепутали рояль. Вместо концертного инструмента они поставили репетиционный, который был вусмерть расстроен и непозволительно тихо звучал, не добивая до задних мест.

Джаррет взял пару аккордов, отказался играть и ушёл. Привезти нормальный инструмент было нельзя, потому что шёл проливной дождь. Пианист уже сел в машину, но девочка-организатор – а ей было семнадцать лет, это был её первый концерт – таки уговорила его выступить.

Урок истории: если вы сидите в машине и думаете “Да пошли они все, гори он огнём, этот Кёльн со своими любителями авангарда”, но вас уговаривает мокрая немка, то имеет смысл пожалеть девочку – глядишь, запишете бессмертный альбом. Который, впрочем, со временем станет поперёк горла, потому что сколько музыки вы бы ни записали после, глупая публика будет слушать только этот чёртов диск, провались он пропадом…

Там ещё много интересных деталей: например, рояль худо-бедно настроили, но громче, чем от рождения, он звучать не мог. Поэтому пианисту пришлось изрядно молотить по клавишам в среднем регистре, и это объясняет, почему в записи так много громких повторяющихся ритмических рисунков. Но как можно было за час придумать столько хорошей музыки, ничто не объясняет.

Павел замолчал.

– Хорошая история, – сказал я вслух, хотя знал, что Павел меня не слышит.

Я подумал, что Борис скажет то же самое: хотя бы затем, чтобы подбодрить.

– Хорошая история, – сказал Борис. – Нет, правда, хорошая. Чувствуется, что готовились. Спасибо. Хорошая попытка! Хотели показать разом, что вы эрудит, что у вас есть чувство юмора и с вами не будет скучно работать бок о бок. Возможно, у вас даже получилось. Но у вас была ещё одна история. Вы наверняка выбирали из нескольких.

– Верно…

– Расскажите.

– Зачем?

– Считайте, что первая история не сработала и я даю вам ещё один шанс.

– Не сработала?

– Рассказывайте. Возможно, нас скоро спасут, и времени у вас мало.

– Хорошо. Но эту я не репетировал.

– Так даже лучше.

Павел откашлялся. Я устроился поудобнее в протёртом дешёвом кресле охранника.

– Бакминстер Фуллер… вы знаете, кто такой Бакминстер Фуллер? Впрочем, что это я?

– А что такого? Я не знаю, кто это.

– Мне говорили, что у вас чип в голове, ИИ с подключением к интернету, который мгновенно извлекает ответ на любой вопрос о любом человеке.

– Допустим, это правда. Но связи же нет!

– А, да. Чёрт. Простите.

– Ничего. Давайте на «ты»?

– Давайте. Давай.

– Отлично, Паш. Ну, что там твой этот?

– Бакминстер Фуллер. Это архитектор. Он гастролировал с лекциями и любил удивлять слушателей. Он брал металлический шар… такой небольшой, размером с апельсин, блестящий. И говорил: представьте, что мы уменьшили нашу Землю до размеров этого шара. Так? А теперь вопрос: если планета такого размера, сколько воды на ней? Чайная ложка? Столовая? Может, капля? И давал минуту подумать. Вот вы как думаете?

– Ну… не знаю.

– Все океаны. Все моря, реки.

– Я понял. Не знаю. Ну, допустим, чайная ложка.

– Ага. Так вот, Бакминстер Фуллер вместо ответа делал так. Ххххха!

Павел поднёс ко рту руку ладонью вверх, растопырив пальцы так, как будто держал апельсин, открыл рот и выдохнул.

– Дышал на шар?

– Да. Выдыхал – и шар затуманивался. Вот этот туман и есть вся вода.

– Серьёзно?

– Да. Если Земля диаметром с десять сантиметров, то вся вода на ней – это доли миллиметра. Все наши океаны с рыбами, китами, титаниками, марианскими впадинами… Вы не знали эту историю?

– Ммм. Не знал.

– Хороший факт?

– Хороший. И уместный. Показывает, что ты любишь мыслить в разных масштабах. Как это говорится: you’ve blown my mind!

– The kind of story that makes you think.

– You bet!

– Немного одиноко становится, да? Мы ведь тоже состоим в основном из воды. Вся белковая жизнь существует благодаря ей. А воды на самом деле так мало. Тоненькая плёночка на маленьком камешке. Думаешь об этом и осознаёшь, какая жизнь на самом деле хрупкая…

Меня передёрнуло. Борис, похоже, почувствовал то же самое – и это, наверное, как-то отразилось на его лице.

– Ох, наверное, это я не очень уместно сейчас… – сказал Павел.

– Хм, да. Под дулом пистолета – не самая подходящая байка.

– Извините.

– Да забей. И мы на «ты».

– Ах, да. Может, мне помолчать? Может, вы… ты… хочешь думать о своей семье?

– У меня нет семьи. У тебя есть?

– Я разведён.

– А я никогда не был женат.

– Разве?

– «Инфа сто процентов», как говорили в моём детстве.

– А я вроде читал…

– Фейк ньюз. Я бы заметил, если б женился, как думаешь?

Павел рассмеялся.

«Я тоже не женат, – подумал я, – и мне одиноко».

В лифте замолчали. Я встал и прогулялся по коридору. Дошёл до стальной двери, пнул её. Ровная, холодная зеркальная поверхность. Я дошёл до другой двери. Она была точно такой же. Я был маленьким, незначительным живым комочком в коробке из бетона и стали. Коробка стояла на камешке, о котором только что рассказывал Павел. Камешек летел сквозь космос, на нём было немного влаги и немного белковой жизни.

– Так ты не знал этого факта? Впечатлила история? – спросил Павел.

– Если бы у меня сейчас был интернет в голове, знал бы.

– Наверное, если в голове интернет, то ничего особенно не впечатляет?

– Когда мне задают такие вопросы, я обаятельно улыбаюсь и прячу улыбку в бороду.

– Понял. Да, наверное, слишком многие хотят о тебе выведать всякое… каково это – быть киборгом. Успешным киборгом. Удачливым, уникальным. Я много думал, чем впечатлить человека, которого окружает столько успешных коллег. В прямом подчинении только… сколько? Десятка два? И каждого когда-то схантили на зарплату в шесть нулей. И ещё несколько десятков искусственных интеллектов. А он… то есть ты… ты только и делаешь целыми днями, что ищешь слабые места в том, что они говорят. Так? И всё же…

– И всё же?

– В конечном счёте, ты принимаешь решения, руководствуясь обычной человеческой логикой. А она несовершенна. Мозг – такой же продукт эволюции, как и пятерня. Зачем нам отстоящий большой палец? Хватать палки, хвататься за ветки.

– Курок взводить ещё… извини. Так что там? Ещё одна история?

– Ну, такое. Занимательный факт. Не помню, где вычитал. Про рыбок. Интересно?

– Да, пожалуй. Других развлечений у меня нет. Лифт я весь рассмотрел. Дуло пистолета рассматривать не хочу. Рожу своего охранника… бывшего… и так знаю.

– А я не могу успокоиться. Если я не буду болтать, я буду дёргать коленкой или стучать ногой.

– Не надо стучать ногой. Давай уже, рассказывай!

– Рыбки. Аквариумные. Они обладают транзитивной логикой.

– Тут я должен спросить, что это такое?

– Или дождаться, пока я сам объясню. Транзитивная логика – это когда мы понимаем, что если А больше Бэ, а Бэ больше Це, то А больше Це.

– А это круто?

– Для рыбок – да. Неожиданно круто. Понимаешь: рыбка.

– Ну и что?

– Носорог идёт по Африке, наступил в грязюку – остался след. Прошёл дождь, в ямке лужица. В этой лужице рыбки. Вот такусенькие. Прошёл другой носорог – нет рыбок. Но они владеют транзитивной логикой.

– Они сами рассказали?

– Нет, учёные выяснили. Если один самец побил другого, а тот, другой, побил тебя, – то ты на первого самца не полез бы, будь ты рыбкой. Но. Самое интересное не это.

– Так, молодец, выдержи драматическую паузу. Вот так. Давай!

– Люди не владеют этой логикой лет до пяти.

– Хм.

– Хотя и размер, и продолжительность жизни…

– Ну да.

– Животные иногда превосходят человека интеллектом. Орлы лучше ориентируются на местности. Крысы лучше проходят лабиринты.

– М-да… Да…

– Интересный факт?

– Знаешь, про Кита Джаррета мне больше понравилось.

– Почему?

– Ну как-то… Мало ли кто умней меня. Вокруг все эти ИИ. Вот, видишь, систему охраны взломали. Раньше он меня защищал, а теперь стоит с каменной рожей и стволом в лицо тычет. Но история прикольная, молодец.

– Вот я тоже подумал… все эти ИИ. Вокруг тебя много умных людей и ещё больше алгоритмов. Интересные вопросы возникают. По какому принципу, например, ты набираешь себе в помощники алгоритмы? Это понятно: берёшь самых лучших. А людей? Самых лучших? Может быть. А может, только таких, которые выгодно отличаются мышлением от алгоритмов?

«Ха. Ловко забросил удочку, – подумал я, – но тот не расколется».

– Так-так. Интересно, – сказал Борис.

Павел смотрел на Бориса не отрываясь. Камера была под потолком, так что мне трудно было рассмотреть его лицо – но было понятно, что он вчитывается в Бориса, как в книгу. Я знал, что Борис хитро улыбается и делает непроницаемый вид. Не знаю, откуда, но знал. Ещё я чувствовал, что у него не очень хорошо получается скрывать, что он заинтригован разговором. А впрочем, он не слишком старается: разговоры в любом случае лучше давящей тишины и мыслей о возможной смерти от выстрела. Мне казалось, что я в лифте вместе с этой парой, что я чуть ли не кто-то из них, как бывает, когда кажется, что ты кто-то из персонажей книги. Но нет. Я сидел в пустом коридоре. Впрочем, пока я могу их подслушивать, я не совсем один.

– Есть также теория…

– Чья?

– Неважно. Моя. Не только моя.

– Излагай.

– Что люди тебе нужны только для того, чтобы не забывать, как ими манипулировать. Управлять корпорацией тебе помогают ИИ. А люди – так. Ходячие модели людской иррациональности.

– А зачем она мне нужна? Иррациональность?

– У тебя есть конкуренты. Контрагенты. Партнёры.

– А что же, сам себе – я не модель человеческой иррациональности?

– Ну нет. Во-первых, за самим собой наблюдать сложнее, чем за другими.

– Логично. А во-вторых?

– Ну, во-вторых, ты не совсем человек.

– Ах вот как! Что ж, хорошее умопостроение. Ты заметил, что я разговорился?

– Да, но отвечаешь уклончиво.

– Ещё бы. А ты не стесняешься откровенничать.

– Я думаю о смерти. Может, мне недолго осталось. Сейчас он пальнёт… и зачем мне в этом случае что-то скрывать? Как думаешь?..

– Мы договорились замять эту тему. Давай дальше.

– Куда дальше?

– Ну, рассказывай. Вот ты думал о моём окружении. Какие выводы? Как это могло повлиять на выбор истории? Ведь повлияло же.

– Да. Ты проницательный.

– А ты чего ждал? Ну давай, рассказывай. Тебе же нечего скрывать.

– Да. Я подумал, что если меня берут на работу за то, что моя голова отличается от ИИ, то я должен показать, что я не ИИ, причём совсем вообще не ИИ. Чем я могу отличаться? Либо опытом, либо особенностями мышления.

– О, значит, две истории. Давай обе по очереди.

«Как хорошо мой тёзка умеет командовать. Не ослушаешься. В то же время умеет не напрячь. Надо перенять его интонации», – подумал я.

– Это одна история и один анекдот.

– Почему анекдот? Ты же полагал, что я знаю все анекдоты.

– Да. Но я мог сделать вид, что не принимаю всерьёз рассказы о том, что ты такой… эээ… всеведущий. И выбрать анекдот, который бы продемонстрировал неординарность моего чувства юмора.

– Ты его сам придумал?

– Нет. Нашёл. Но он мне очень понравился. И над ним никто не смеётся. Почти. Вот, слушай.

Павел набрал воздуха в грудь. Я бросил взгляд на соседний монитор: там показывали одиноко стоящего перед мячом футболиста.

Павел сказал:

– Набирает обкуренный человек ноль-два и говорит: «Алло, это полиция? Да? Ух ты… здорово… А такой вопрос: это какой-то конкретный мент или вся полиция в целом?..»

Сам не знаю, почему, но я фыркнул.

– Это смешно, – сказал Борис. – Нет, правда. Я не смеюсь в голос, чтобы не провоцировать этого… но мне смешно.

Я ему поверил. Уверен, Павел поверил тоже.

Футболист разбежался и ударил по мячу. Вратарь подлетел и упал на бок. Мяч прошёл в ворота.

– А история… вот такая история. Только она тупая.

– Я никому не расскажу. What happens in Vegas, stays in Vegas.

– Договорились. Пил я как-то пиво со своим другом Алексеем Калужским у него дома. А Калужский очень начитанный и насмотренный человек. И наслушанный тоже. И вот пьём мы, пьём… хорошо так за полночь, набрались основательно. И он мне рассказывает про какое-то новое кино. И упоминает, что это новое кино похоже на работы Жана-Люка Годара. Я ему говорю:

– Слушай, а я не знаю такого режиссёра.

Алексей говорит:

– Ну как же, знаешь. Это «Французская новая волна». Трюффо, Ромер, Годар.

А я говорю:

– Слушай, Алексей, дай мне водички, пожалуйста. И я не знаю такого режиссёра.

Алексей говорит:

– Да нет же, знаешь. «Бездыханное», «Мужское-женское». Жан-Люк Годар!

– Не, не слышал. Ну, может, слышал, но не смотрел.

– Так а что же я тут с тобой выпиваю? О чём после этого с тобой говорить?

– Алексей, дай водички.

– Ну… Даже не знаю…

– Алексей!

– Ну я тебе воды-то дам… но Жана-Люка Годара не знать!..

И таки дал мне воды. А спустя пару месяцев я пришёл в гости к своему другу Диме. Дима тоже всё читал, всё смотрел и всё слушал. Мы опрокинули по стаканчику вина, и Дима мне сказал: «А вот мой плейлист».

– Так, – говорю я, – ага: “Пинк Флойд”, “Дип Пёпл”, Пол Маккартни, само собой. Угу. Ага. Понятно. Ну, я здесь всё знаю, кроме вот этой певицы.

– Ты не знаешь Кэти Мелуа?!

– Гм. Слушай. Ну, не знаю. Не начинай только. Смотришь на меня, как пьяный Калужский, который недавно стакан воды не хотел давать из-за того, что я не знаю какого-то там режиссёра французского… как его… Годара…

– …ты не знаешь Жана-Люка Годара?!

Дима замолчал. Нехорошо так замолчал. Снял очки, потёр лоб, отвернулся… Схватил стакан и сказал:

– Паша! Давай выпьем за то, чтоб ты никогда не посмотрел ни один фильм этого проклятого Жана-Люка Годара!

Было тихо. Я чувствовал, что Борис улыбается. Павел больше не ёрзал и сидел расслабленно.

– Но эту историю я решил не рассказывать, – продолжил он. – Потому что она выдаёт во мне нёрда. А если люди тебе только затем, чтобы не забывать, как они управляются, то лучше быть середнячком. Так?

– Много у тебя интересных версий. Не слишком ли ты тщательно готовился к собеседованию? Мы всего лишь одна из компаний.

– Мне нужна эта работа.

– В самом деле?

– Последний шанс устроиться в по-настоящему мощный коллектив. Возраст уже.

– Зачем тебе «по-настоящему мощный»? Обычный не подходит?

– Я долгое время фрилансил. Но фрилансил на заказчиков первой лиги. Жил в Европе. После такого тяжело возвращаться в фирму средней руки. Ты когда-нибудь гонял на автомобиле за городом? Управлял вообще машиной вручную?.. Ага. Помнишь чувство, когда въезжаешь в город после долгих разъездов по трассе? Приходится отдавать руль автопилоту и тащиться тридцать километров в час.

– Значит, всё серьёзно?

– Ну, не то чтобы вопрос жизни и смерти… о, чёрт! Опять ляпнул.

– Забей. Расскажи ещё что-нибудь. У тебя всё ещё есть шанс впечатлить меня как следует.

– А что, пока не впечатлил?

– Я отвечу только, нанят ты или нет. И только когда мы выйдем из этого лифта. Если выйдем.

– Но у меня кончились истории.

– Импровизируй. Думаешь, Киту Джаррету легко было?

Павел развёл руками.

– Давай подумаем, – сказал Борис. – Есть истории, которые ты хотел рассказать. Но есть и такие, которые ты бы не хотел рассказывать. Они даже интереснее.

– Хм, – Павел снова подобрался. Я почувствовал азарт. Команда, которой недавно пробивали пенальти, пошла в атаку и подобралась к воротам противника.

– Выбери одну, – сказал Борис.

– Нет, я не хочу.

– Знаю, что не хочешь. Поэтому давай рассказывай.

– Ну… есть одна занятная. Только я под подпиской о неразглашении.

– Не называй имён.

– Ну… допустим, был я как-то в одной стране. И мы ловили сбежавшего робота. А робот был, скажем так, сумасшедший. В смысле имитировал поведение психопата – его делали как пособие для психиатров.

– А, я знаю эту историю. Хотя нет, не знаю. Показалось на секунду.

– Ты знаком с Ричардом Джеймсом? Должен быть знаком.

– Нет.

Павел поднял руку – мне показалось, будто он хотел опустить взлетевшие на лоб брови, – и почесал затылок.

– Робопсихолог из Англии. Очень известный.

– М-м-м. Нет. Точно нет. Тебе не показалось, что свет мигнул? – спросил Борис после паузы.

– Нет, не показалась. И ты знаешь Ричарда.

– Нет.

– Погоди, ты же финансировал…

– Проехали. Так что? Робота же поймали, нет?

– Поймали.

– С твоей помощью?

– Да. Но… был неприятный эпизод. Не знаю, как объяснить. Только не смейся. Я с ним беседовал. Не с Риччи, а с роботом. И он задал мне неожиданный вопрос. Он спросил, какая я стрелка: часовая, минутная или секундная.

– Что за вопрос такой?

– Вот! Я так и ответил. Но теперь я думаю, что понимаю смысл. Он специально задал вопрос, на который не существует ответа. Вопрос иррациональный. А я рациональный человек. Сухарь. Но что-то во мне откликается. Как и в случае с тем анекдотом. Только анекдот меня смешит, а вопрос выводит из равновесия.

– То есть? Ты что, расплакался?

– Да нет. Растерялся. Но надо было что-то говорить, и я размышлял вслух, какая я стрелка. И сказал, что минутная. А робот сказал, что ответ неверен. И сбежал. И все слышали этот разговор. Человек так десять, включая Риччи. И все, представляешь, решили, что я знаю, какой ответ правильный, но скрываю.

– И всё?

– И всё.

– Странная история. Я ничего не понял.

– Я тоже. Именно это меня беспокоит.

– Но да, после таких развлечений на свежем воздухе тебе будет скучновато размножать банковские ИИ.

– В точку.

– Хорошо, понимаю. Хорошие истории, Паш, молодец. Я на собеседовании тоже бы постарался впечатлить. Продать себя. Устроить презентацию.

– Именно. Я вот думаю, а вдруг это всё – собеседование?

– Чего-чего?

– Ну, вот мы застряли в лифте. Общаемся уже… полчаса. Перешли на «ты». Верно? Вдруг это собеседование такое?

– Пф-ф-ф. Хочешь сказать, это я устроил?

– Может, это я устроил?

«Ничего себе», – подумал я. Мне показалось, что я бы меньше удивился, если бы проигрывающая команда вдруг стала летать над полем и перемещать мяч усилием мысли.

Они молчали, но было слышно, как они шумно дышат.

– Взломал систему безопасности здания. Подкупил охранников. Взломал робота-телохранителя. Заставил его направить пистолет на владельца. Чтобы впечатлить будущего работодателя.

«Да не, не может быть, – подумал я, – у Павла просто крыша едет от страха».

– Это шутка такая? – спросил Борис. – Ты пытаешься меня развлечь сейчас? Отвлечь от мыслей о смерти?

– Да нет, я просто строю версии.

– Павел?..

Я представил, как Борис смотрит на Павла округлив глаза и незаметно отодвигается. Павел водил взглядом по стене, ничего не замечая.

– Ведь это логично. У меня кризис среднего возраста. Я могу совершить отчаянный поступок. Уйти от жены к любовнице. А, стоп. У меня нет жены. Но это не отменяет того, что мне нужна работа. Лет пять назад у меня дела пошли как-то не очень. Я будто на велосипеде въехал в песок. Потею, жму педали – до боли. А вперёд – никак. И каждый день отражение в зеркале стареет и стареет, а вокруг одни иностранцы, и я бросаю велосипед, волочу ноги по песку, но всё никак и никак, и одиноко. И хочется заорать, схватить что-то, ударить кого-то. Кто всё это придумал, чёрт. Я начинаю рвать мышцы, выбираться. Возвращаюсь в Россию, а здесь я тоже никому не интересен. И в голове всё время: “Я проиграл. Я проиграл. Я проиграл”. Поэтому мне нужна, нужна, нужна, нужна эта работа. Верно? Кивни. Вот. Так что… наверное, я способен на то, чтобы выкинуть что-нибудь. Эдакое. Отчаянное.

– Это что, правда?

– Да откуда я знаю? Просто рассуждаю вслух.

– Паша… тебе не кажется, что ты… бредишь?

– Что? А, да. Кажется. Это алогично. Почему я строю версии касательно своего поведения? Ведь мои мысли мне известны, так? Что бы сейчас ни происходило, я точно знаю, что я задумал, а что нет.

– Так ты это задумал?!

– Нет.

– Ну, тогда, извини меня, пожалуйста, что за херню ты несёшь?

– Аааа. Слушай, у тебя нет никаких… симптомов? Ощущений?

– А конкретно?

– Ватность в ногах. Привкус во рту странный. Спутанность сознания.

– Слушай… Есть. Вот сейчас ты сказал – и я заметил.

Я подскочил на ноги и ощупал себя. Мои ноги тоже стали ватными, как будто я их отсидел, а в голове было мутно. Я огляделся. На этаже по-прежнему никого не было, кроме меня, а оба конца коридора упирались в стальные перегородки. Мне показалось, что коридор начал вытягиваться в длину. Я помотал головой. Коридор вернулся в обычное состояние.

– Мы отравлены, – сказал Павел.

– Чем?

– Не знаю. Если здание захватили заложники, то пускают усыпляющий газ. Что-то я такое читал.

Я принюхался – воздух ничем не пах.

– Но мы-то не спим, – сказал Борис.

– А, я догадываюсь. Знаешь, что?

– Ещё одна история?

– Не, ну не хочешь – не слушай.

– Ладно-ладно. Хочу.

– Короче. Этот газ действует так же, как алкоголь. Алкоголь подавляет работу нервной системы, так? Это «депрессант ЦНС». Но почему тогда люди не ощущают сонливости после первого же бокала вина? Чаще всего – наоборот, возбуждаются? А то и вовсе идут в разнос. На столе танцуют, всё такое. Ответ в том, что алкоголь не тормозит весь мозг разом, а начинает с самых сложных и нежных структур. Тех, которые сформировались в заключительные этапы эволюции. Они отвечают за самоконтроль. И если отключить самоконтроль…

– …то человек начинает болтать как заведённый при будущем начальстве.

– Будущем начальстве? Так ты меня нанял?

– Иди на хер.

– Куда я отсюда пойду? Но я смотрю, тебя тоже пробирает.

– Да. Я не понимаю, что это за газ такой и почему мы ещё не спим.

– Наверное, он не для нас предназначался, просто попал в шахту лифта. Нам досталась самая капелька. То есть не капелька. Газ не бывает капельками.

– Глубокая мысль. А давай я тебе расскажу кое-что? Интересный факт, который я никогда никому не рассказываю, потому что он не интересный.

– Мои уши к твоим услугам.

– Я подростком читал «Космическую одиссею» Кларка. Помнишь момент, когда там компьютер отключают.

– И он так мееедленнно говорит.

– Это в фильме. А в книге он начинает нести всякую ахинею. И среди прочего говорит: «Тёмно-рыжая лиса прыг через лентяя-пса».

– Что?

– Вот и я думаю: что за фраза? Английский детский стишок? Похоже. Но что-то не знаю такого стишка. И я прикидываю, как это было в оригинале. И понимаю, что это панграмма. «The quick brown fox jumps over the lazy dog» – фраза, которая содержит все буквы латинского алфавита. Кларк думал, что компьютер, отключаясь, выдаст её как базовое, что есть в памяти. А переводчик не понял и перевёл… как перевёл.

– А ты понял.

– А я понял. Сидел с книгой счастливый и не знал, кому рассказать. Вот тебе рассказал.

– Забавно. Крутая история. Чёрно-рыжая лиса прыг через лентяя-пса!

– Прыг!

– Прыг!

– Прыг!

– Постой, – Павел протянул руку куда-то за кадр, видимо, положив её на плечо Бориса, – по-русски это будет «Съешь ещё этих мягких… э-э-э… французских булок, да выпей же чаю». Я когда-то стихотворение написал.

Очень много на свете дурочек

Но в тебе лишь души не чаю

Съешь ещё этих мягких французских булочек

Да выпей же чаю

Очень много в столице улочек

Я брожу по ним зол и отчаян

Кто же скушает этих булочек

И кого напоить мне чаем

Вместе были немало суточек

И по каждому дню я скучаю…

Съешь ещё этих мягких французских булочек

Да выпей чаю

Стих мне понравился, но стало совсем грустно и одиноко.

– Мужики-и-и, – заскулил я.

Эти двое сходили с ума вместе. А на меня стали надвигаться стены, и стало страшно и одиноко. Я сполз с кресла, встал на колени, положил голову на пульт и прижался ухом к решёточке, из которой шли голоса.

– Хорошо? – спросил Павел.

– Хорошо. Но грустно. От тебя жена ушла?

– Ушла.

– Плохо. Мне не нравится эта фраза. Какая-то она жеманная. Булочки, ф-ф-р-р. Чай. Ой, что-то мне как-то… Подумаешь, чай. Ты пьёшь чай? Кофе? Соки, воду, лимонад? Тархун? Пиво пьёшь? Водку пьёшь? Водку пьёшь? Пьёшь водку? Ты трезвенник? Ты трезвенник? Ты не трезвенник? Ты не веган? Ты не гей? Ты не из этих? Из этих? Этих. Этих. Которых. Этих. Таких которые. Вот те самые. Те эти. Вот такие. Такие вот. Вот. Вот. Вот. Вот тут. Вот тут вот. Вот тут. Тут здесь. Здесь вот. Я здесь. Я есть. Я жив. Я жив. Я жив. Я жив? Я жив? Я ещё жив? Я жив? Я жив? Я жив?

Динамик замолчал. Я поднял взгляд: мониторы погасли. Я поднялся и вышел в коридор. Коридор вытягивался и сжимался. Я закрыл глаза, потряс головой, но стало только хуже. Мы с коридором словно превратились в жевательную резинку во рту задумавшегося ребёнка. Возможно, сжималось не только пространство, но и время. По ощущениям я стоял в коридоре то несколько минут, то несколько часов, то несколько часов, пробежавших за несколько минут. Я боялся посмотреть на часы, потому что знал, что часовая стрелка тоже вытягивается и притворяется то минутной, то часовой.

Мне стало непереносимо страшно. Что бы ни происходило за стальными дверями – оно было лучше, чем то, что творилось в моей голове.

Наконец что-то изменилось: лампы в коридоре стали ярче. Открылись двери, ведущие в холл. Я вышел туда, шатаясь и хватаясь за стены, а быть может, это холл шатался.

Двери лифта были открыты.

Я увидел их: они лежали на полу в неловких позах. Робот – видимо, дезактивированный – целил из пистолетов куда-то перед собой. Я узнал Павла. Рядом с ним лежал Борис, который оказался старше, значительно старше, чем я знал его. Хотя я не помнил, откуда я его знал.

Я подполз к ним, лёг возле Бориса в той же позе, что и он.

«Здесь вот. Я здесь. Я есть. Я жив», – подумал я вслед за ним.

Ребёнок вытащил жевательную резинку изо рта и украдкой прилепил к парте.

Пространство сплющилось, и я, наконец, уснул.

* * *

На пресс-конференции Борис поблагодарил спасателей, спецслужбы и сотрудников. Он долго говорил о погибших при штурме заложниках. Их было четверо, они были случайными посетителями офисного центра. Об организаторах атаки он ничего не сказал, пообещав сделать заявление после консультации с органами. Главное, сказал он, что атака не удалась. Борис расходится во взглядах с антиглобалистами, но признаёт их право на борьбу за свои идеи. При этом любая борьба должна быть этичной. Если вы полагаете, что боретесь за добро, то будьте добры бороться, не прибегая к насилию. И так далее, и всё такое.

Журналисты спросили Павла, что он делал в лифте с Борисом Юрьевичем.

– Павел развлекал меня как мог, – опередил с ответом Борис.

Павел улыбнулся.

– Вы давно работаете в компании? – спросил журналист. И попал в точку.

– Собственно, я ехал устраиваться, – признался Павел.

– Значит, в лифте проходило собеседование?

– Можно сказать и так.

– Слухи о том, что у нас на собеседованиях люди переживают большой стресс, несколько преувеличены, – улыбнулся Борис Юрьевич, – и, поверьте, мы не всех принимаем на работу под дулом пистолета.

– Вам понравилось? – спросили Павла.

– Это было чудовищно, – ответил он.

В зале засмеялись.

* * *

– Ну… возьмёшь план проекта у Любы, – сказал Борис.

Павел кивнул, но остался сидеть. Борис посмотрел ему в глаза. Он сидел за своим рабочим столом. Павел был напротив, в кресле для посетителей. Это было очень удобное кресло, но Павел сидел как человек, который чуть потянулся вперёд, чтобы прикурить.

– Ну хорошо, спрашивай. Без предварительных ласк.

– Я не знаю, что спросить. Но ты что-то недоговариваешь.

– Ты принят в компанию. Мы хорошо пообщались в лифте. Ты меня здорово отвлёк. Что я могу договорить?

– У меня было ощущение, что я беседовал не с тобой.

– А с кем? С двойником?

– Что-то вроде того. Я всё думал о нашем разговоре…

– Боже. Он думал перед нашим разговором. Он думал после разговора… Думает и думает.

– Мне за это платят, не?

– Ну хорошо. Я просил без ласк. Выкладывай, что тебя смущает.

– Ты мне сказал, что не женат. Что все остальные заявления – это фейки. Но ты женат. Жена сидела рядом с тобой на пресс-конференции. У журналистов, копавших под тебя, есть даже выписка из реестра недвижимости, в которой…

– Хорошо. Дальше.

– Так это правда или нет?

– Я говорю: давай дальше.

– Ладно. Ты мне сказал, что здание, в котором мы находимся, умеет запирать коридоры бронированными дверями. Как отсеки подводной лодки. Но оно так не умеет. Вообще таких зданий не бывает. В Москве их точно нет. И что это за бредовая идея вообще? И в-третьих: ты сказал, что у тебя нет связи с интернетом. Но из хроники, опубликованной после штурма, видно, что твоя семья и служба безопасности всё время оставались на связи с тобой. Они знали где ты, они знали, что ты жив. Захватчики обрубили мобильную связь во всём квартале, но охрана держала связь с тобой по какому-то резервному каналу.

Борис улыбнулся и спрятал улыбку в бороду.

– Хорошо, Паш. Откровенность за откровенность. Но только чур… What happens in the elevator, stays in the elevator. Хорошо?

– Буду нем, как робот.

– Когда началась атака, служба безопасности отключила мне часть памяти. Да, была резервная связь, и они дали команду моей электронике перевести мозг в «режим опасности». Да, я киборг. Пора уже сделать публичное заявление и выйти, как гей из клозета. Если бы я попал в заложники, из меня бы не смогли извлечь никакой ценной информации. Я был заперт.

– Не понял. Мы были оба заперты в лифте.

– Не в том смысле. Мне отключили часть памяти. Новую память. Я был собой, но со старыми воспоминаниями. Я был отброшен лет на двадцать назад. Я это видел как… Мне казалось, что я нахожусь не в лифте, а в другом офисном здании. В том, в котором когда-то давно арендовал свой первый офис. Остальная информация была блокирована, поэтому я представлял себя запертым в коридоре.

– Но как ты при этом?..

– Болтал? Это хитрая система. Твои реплики перехватывал ИИ, сидящий в моём черепе. Он адресовывал вопрос мозгу, потом проверял, нет ли в ответе ценной информации, и позволял его озвучить. Всё это было что-то вроде непроизвольной болтовни, проходящей мимо сознания. Сознанием я был в коридоре. Но я слышал нашу беседу. Мне… У меня… В общем, в этом моём коридоре я представлял себе мониторы на пульте охраны, и на одном из мониторов мне показывали наш лифт. Я слышал звук. Мог подслушивать, как разговаривают некие Борис и Павел.

– Борис и Павел?!

– Да, я не знал, что это я. Но когда я говорю, что благодарен тебе за беседу, это не дежурная фраза. Мне было одиноко в этом коридоре, и ты меня развлёк.

Павел чесал затылок.

– Здорово придумано? – сказал Борис. – Я вёл себя естественно. Отшучивался. Успокаивал тебя. В общем – на хорошем таком автопилоте шёл. Ты чуть не пробил защиту прямым вопросом про Риччи Джеймса, но ИИ удержал оборону. Я тут даже подумал, а не включать ли мне такой режим почаще? Пока на работе скучное совещание, пусть автопилот болтает. Шучу. Уж больно грустно было в этом коридоре.

– Ага. И ты ещё не был женат… в то время, то есть с той памятью.

– Ну да. Я говорил правду. Ни разу тебя не обманул.

– А по какому принципу ты набираешь людей? Ты их сравниваешь с ИИ?

– Нет, это всё слухи. Просто беру самых умных. Вот так банально.

– Хорошо… но решение взять меня на работу ты с такой памятью не мог принять.

– О господи. Я переслушал разговор позже.

– Хм.

– И твои истории были хорошими. Ты меня впечатлил, развлёк и заинтересовал. И даже утешил. Ну, кроме истории про аквариумных рыбок. Это фигня. Хотя тоже сойдёт. Надоест работать со мной – иди на канал «Дискавери».

– Хм. Ладно. Возьму план проекта у Любы. Счастливо, – Павел повернулся к выходу.

– А, стой. Вот что. Я не понял про стрелки. Какая ты стрелка?

– Не знаю, – Павел обернулся и посмотрел на шефа как на призрака. – А ты?

– Что я?

– Какая ты стрелка? – произнёс Павел тихо, но зло.

– Часовая, конечно.

– Почему?

– Я самый главный и никуда не тороплюсь. Видишь, как просто? Ты тоже должен знать про себя, какая ты стрелка. Да шучу я. Шучу. Ну что ты так смотришь? Паш! Паш! Не сердись! Ну стой. Приходи ко мне вечером, выпьем по пиву. С женой познакомлю.

Павел остановился в дверях и повернулся с улыбкой.

– Хочешь ещё интересное про Кита Джаррета?

– Хочу.

– Он стонет, когда играет.

– В смысле?!

– Мычит и охает. От удовольствия. Так его распирает от собственной музыки. А голос у него довольно противный. Любители джаза страдают. Многим нравится его музыка, но они не выносят этих стонов. В интернете можно найти даже рекомендательные списки концертных записей, на которых Джаррет хорошо импровизировал, но мало стонал.

– Интересно, – сказал Борис.

Павел повернулся и исчез за дверью.

В голове Бориса заиграла музыка: пианист взял ноты соль, ре, до, соль, ля. В концертном зале раздались смешки. Пианист продолжил играть.

2190. Щёлк!

Я владею пятнадцатью языками, хоть я и не киборг. В XXII веке это годится только для выступлений в цирке. Тем не менее, это будет тяжёлая потеря. Выдающийся цирковой уродец покончил с собой. И, кстати, о тяжёлом. Во всех языках, которые я знаю (и уверен, что во всех тех, которые не знаю) грустные мысли сравниваются с тяжёлым предметом.

Думы тяжкие, heavy thoughts, schwere Gedanken, pensées lourdes.

Таким образом, люди, собравшиеся в группе поддержки объединены не только координатами в пространстве и времени, но и ощущением тяжести в груди. Как если бы силовые линии некоего неизвестного ещё физикам поля грусти притянули их в эту комнату в этом здании.

Карлос, сказал, что сегодня у нашей группы поддержки в гостях Фред. Никогда не видел такого худого человека. Воротник водолазки болтался на его шее, и Фред выглядывал из неё как черепаха из-под панциря. Группа поздоровалась с Фредом, Фред не успел ответить, потому что Карлос спросил, какое впечатление мы произвели на него.

«Я вижу перед собой людей, — ответил Фред. — Высокого человека в очках. Персону с длинными волосами и накрашенным ртом. Подростка в изодранной кожаной куртке и булавкой в ноздре. Никто из них не кажется мне умным или глупым, обаятельным или отталкивающим. До того, как я побывал в тюрьме, я бы, может, сказал, что это приятный мужчина, а эта женщина имеет глуповатый вид. Этот подросток непонятного пола и вовсе чучело. Сейчас мне так не кажется».

Мы переглянулись.

Интересно, а как я выгляжу? Нет, не интересно.

Перед тем как выйти из квартиры, я остановился в коридоре, но не посмотрел в зеркало. Отвёл взгляд, опустил глаза.

На полочке под зеркалом лежала смертельная доза. Наркотик был в пакетике, пакетик был замотан в электрическую изоляционную ленту. Быть может, дилер подмешал какую-то дрянь. Тем надёжнее: один укол.

Всё исчезнет, особенно я.

Когда я вернусь домой, порошок будет ждать меня под зеркалом.

Когда мне встречается зеркало, мне больно. В нём отражение человека, который один раз в приступе злобы схватил жену за горло и ударил её о стену. Потом коснулся кончиком ножа её щеки. Вспоминать дальше не хотелось. И, к счастью, был повод отвлечься от воспоминаний: надо было выйти за дверь, сходить на запланированную встречу группы поддержки.

Руководил группой Карлос. Карлос не осуждал и умел слушать. Карлос умел сопереживать. Он был весёлым, но никогда не паясничал. Лохматый добрый пёс. Если ваша жизнь это кошмар или вам приходится общаться с людьми, которые ненавидят весь мир и себя, — заведите себе лохматого доброго пса и назовите его Карлосом. Вам станет легче.

Карлос учил нас прощать себя. У него самого в прошлом было нечто чёрное. Никто не спрашивал, что. Но он выбрался из ящика с гвоздями, торчащими внутрь, который мы называли самооценкой. И пытался вытащить нас. Иногда у него не получалось. Особенно сейчас и со мной. Прости, Карлос, кажется, моя ненависть к себе сильнее тебя. Твоего доброго взгляда сквозь толстые линзы очков. Твоего мирного голоса, твоих попыток подарить новую жизнь.

Сегодня ты привёл к нам побитого жизнью типа по имени Фред. У него была плотная, начавшая седеть щетина. Мне бросилось в глаза, что под щетиной скрываются глубокие бороздки морщин. Кто-то высосал из этого типа жизнь, как сок из пакетика. Кто-то вдохнул её обратно. Этот тип должен чему-то нас научить.

Может, и научит, если сможет связать два слова.

Пока он сказал, что ничего не чувствует по отношению к нам — участникам группы — и замолчал, собираясь с мыслями. Хорошее начало, мужик. Для человека с лицом кабелеукладчика просто роскошная сентенция. Не знаю, что задумал Карлос, но пока вечер не выглядит многообещающим. Это чуточку хреново, учитывая, что это последний вечер в моей жизни. Извини, Карлос, что подвёл. На твоём счету ещё один фейл.

Мужик жевал губами, было тихо. В аудитории кто-то вежливо хрустнул костяшками.

Никогда не видел такого худого человека, как Фред. Мне подумалось, что может быть, когда я поднесу шприц к вене, то он не впрыснет яд, а высосет из меня жизнь с громким хлюпающим звуком. И моё тело будет выглядеть как тело этого типа.

Карлос обвёл нас тёплым взглядом и сказал:

— Пока Фредди готовится, я хотел бы поговорить вот о чём. В философии есть термин «эссенциализм». Прежде, чем вы испугаетесь этого слова, расскажу историю. Как-то раз на аукционе была продана измерительная лента — рулетка. Финальная цена составила 48 875 долларов. Да, вот именно. Почему так дорого? Потому что эта рулетка принадлежала Джону Ф. Кеннеди. Я лично не разделяю чувства покупателя, но его можно понять. Теперь представьте себе, что вы сотрудник аукционного дома. Вручаете рулетку богачу, который победил на аукционе. Он принимает её и держит, как держат бриллиантовую тиару. И тут вы говорите негромко: «Настоящую рулетку доставят вам домой на спецтранспорте. А это обычная рулетка из строительного магазина». Вы просите прощения, оправдываетесь мерами предосторожности, а сами наблюдаете за сменой выражения на лице покупателя.

Такие случаи бывали в истории. Фашистский генерал Герман Геринг обнаружил, что картина Вермеера, которая висела в его доме — подделка. Говорят, он выглядел так, как будто первый раз в жизни обнаружил, что в мире существует зло.

Есть, однако, и более обыденные примеры. Обручальное кольцо — небольшой металлический предмет. Может ли он вызвать больше эмоций, чем любой другой металлический предмет? Ну скажем, трубка, которую купил сантехник, чтобы починить кран? Может, конечно. У вас и у вашего партнёра в тот момент, когда вы преклонили колено.

Карлос потеребил усы и добавил:

— Что нам пытается сказать Фредди, так это то, что люди — эссенциалисты по природе своей. Кроме него самого.

— Тюрьма выбила из него эссенциализм? — спросил я. Этот тощий Фредди меня почему-то раздражал. Возможно, из-за манеры делать жующие движения пустым ртом, а возможно тем, что он никак не мог начать говорить.

— Можно и так сказать, — ответил за Карлоса Фредди, прежде чем Карлос успел набрать в рот воздуха. — Когда я отбывал своё, в колонии произошёл бунт.

Мне показалось, что меня стошнит. Ноги захотели встать с кресла и унести тело, прежде, чем рот успеет попрощаться. Голос Фредди был как гудрон. Не то, чтобы это был неприятный запах, но это был запах духоты, идущей от раскалённого асфальта. Я всё понимаю, Карлос, но ёб твою мать. Сейчас этот жующий слюну тип расскажет историю, полную грязи и крови, в которой будет видна цена человеческой жизни. Даже самой пропащей жизни уголовника. Мы здесь все прослезимся, конечно, но нет, Карлос, я цену своей жизни знаю: это сто долларов. Столько стоит два миллиграмма опиоида.

— Это был непростой бунт. Группа заключённых перепрограммировала и подчинила две сотни строительных роботов, шестнадцать тысяч единиц техники. Блокировала три стройки и два космодрома. В целом более 80% планеты.

Мне представилась зажигалка под ложкой, игла, высасывающая жидкость из ложки, шприц, укол и забвение. Дальше, чем забвение я себе ничего представить не мог. Впрочем, я чувствовал, что в этом забвении не будет голоса Фредди. Уже хорошо.

— Они держали нас в заложниках. Заминировали жилой комплекс. Выставили требования. Строили планы по бегству с планеты. Но когда мы связались с ними в очередной раз, никто не ответил.

«Потому что никто не хотел слышать твой голос» — подумалось мне.

— Захватчики случайно пустили ядовитый газ в свою систему воздухоснабжения. Они отрезали систему от основной базы — думаю, как раз с целью исключить отравление, но по иронии судьбы самовыпилились, простите мне жаргон.

— Фредди, — прервал его кто-то из группы, — за что тебя посадили?

Карлос напрягся, но Фредди ответил просто:

— Я убил человека.

— Хорошего человека? — почему то захотелось уточнить мне.

Фредди пожал плечами:

— Не знаю. Обычного. Хорошего. Плохого. Мне он ничего не сделал. Но я не мог простить себя.

«Нахрена я влез в разговор, — подумалось мне, — Чтобы что? Чтобы смутить человека? Чтобы вспомнить, что я сделал с Эльзой? Чтобы снова почувствовать ненависть к себе? Чтобы вспомнить, как я себе на щеке вырезал то, что вырезал на щеке Эльзы? Чтобы ещё раз захотеть уколоться?»

По настоянию Карлоса я вёл дневник. В нём я писал о том, как я постоянно чувствую сам себя и как себя ненавижу. Я придумал много неприятных сравнений. Скажем, я — человек, который всё время замечает неприятный запах из своего рта.

— Я отравил свою дочь, — внезапно сказал Фред. — Она плакала две ночи подряд потому, что болела. Я дал ей немного наркотика, чтобы усыпить. Немного. Крошку. Она перестала дышать. Я чуть помедил, прежде чем вызвать медиков. Потому что…

Фред замолчал. Женщина, сидевшая справа от меня, всхлипнула.

— Я ненавидел себя, — продолжил Фред. — Как мне сказали, это то, что вас здесь объединяет. Не все здесь преступники, но всех мучает вина или отвращение к себе. Вы собрались здесь, чтобы попытаться простить и принять себя. Верно я излагаю, Карлос? Верно. А я себя прощать не хотел. У меня ничего не было, кроме ненависти. Ни бога, ни воспоминаний, ни цели. Я чувствовал, как ненависть стала электричеством, питающим мозг. Я ненавижу себя, следовательно я жив. Исчезнет ненависть — останется только пустота. Моя черепная коробка станет одиночной камерой моего «я».

Мне показалось, что у меня с Фредом есть что-то общее. Я даже испытал короткое шевеление симпатии. Мы стадные двуногие. Мы любим похожих. Даже если они похожи на нас только тем, что мы терпеть в себе не можем.

«Всё плохо, — подумалось мне, — я сочувствую уголовникам».

Мне захотелось прервать эту связь. Я просил его:

— Итак, колония и гора трупов на практически пустой планете. Это вся история?

— Это только начало. Бунтовщики отравились ядом. Остались те, на кого яд не подействовал.

— Роботы! — догадался кто-то.

— Умные роботы, — сказал Фред. — И вот что приключилось. Корпус, в котором жили мы — выжившие, — с остальной базой соединял единственный коридор. Стены коридора были завешаны коммуникационными линиями, приборами, стеллажами для запасных частей и отслуживших механизмов. Длинный интересный коридор. Десять километров стен, заставленных и завешанных техникой. Шарниры, провода, платы, соединения. «Чёрт знает, что такое» соединённое с «хрен разберёшься». Коридор охраняли роботы. Бунтовщики поселили их там и велели никого не пропускать. А потом отправились на тот свет, не отменив приказа.

— Какие роботы? — спросил кто-то из группы.

Фред сделал странный жест.

— Материться можно? — спросил он Карлоса.

— В случае крайней необходимости, — сказал Карлос с просьбой в голосе.

— Крайняя необходимость… она у нас возникла. Роботы были разные. Они переделывали себя день и ночь. Прикручивали конечности, откручивали корпуса, приваривали броню, навешивали сочленения. Запчасти, проглоченные механизмами, вытошненные обратно в виде чертежей для новых электронных мозгов. Вывернутая наизнанку ***ная матерь. Извините, но было так. Первый из наших пошёл по коридору. Его схватил за ногу отрезок кабеля. Приковал к полу. По глазам хлестнул провод, свисающий с потолка. Распахнулся щиток, выдвинулся паяльный щуп. Изображение с камеры разведчика пропало, но мы услышали, как визгливо заводится резак. А потом пропал и звук.

Группа замолчала.

Мне подумалось о смерти. Зачатие человека сопровождается коротким удовольствием. Человека ещё нет, он его не чувствует. Но удовольствие есть. Самое острое удовольствие, которое нам позволил испытывать бог. А смерть? Чувствует ли кто-то блаженство, когда человек исчезает? Хотя бы на пять секунд? Быть может, тот же бог?

— Вы верите в бога, Фред? — вопрос слетел у меня с языка.

— Я прошу вас, не отвлекайте рассказчика, — сказал Карлос.

Что-то — быть может, мысль о скором суициде — дёргало меня и заставляло говорить ещё до того, как мысль доходила до сознания.

— Всё окей, Карлос, — сказал Фред. — Я не знаю. Нет. Но вопрос в точку. В то время я много думал о боге. Роботы… они вели себя как живые. Они эволюционировали. Мутировали и перестраивались. Мы убивали их, но более приспособленные множились. Чужая, непостижимая жизнь. Пахнущая смазкой и горелым пластиком вместо пота или спермы. Непонятная, но понимающая.

Это было хорошо. Я ощущал страх. И любопытство. Это гораздо лучше, чем ненависть к себе. Что интересно — роботов я не возненавидел. Когда они вытолкали первого разведчика из коридора, я даже проникся к ним симпатией.

— Как? Они его не убили?

— Нет. Бунтовщики не хотели крови. Они хотели человеческих условий и свободы. В общем, как и любые заключённые. Поэтому коридор приказано было держать закрытым до дальнейших распоряжений, но насчёт крови, мяса и костей роботам объяснили вполне чётко. Да и не так просто отрубить у машины блокировку вреда человеку, особенно, когда ты бунтовщик и весь в мыле.

Вот только легче от этого не было. В том конце коридора была опустошённая база. Стадо строительной техники различной степени сообразительности. Груды материалов, включая взрывчатку. Стройка, работающая на полуавтомате. И гора трупов. Рано или поздно что-то должно было бахнуть. Я так и видел, как сидящее в кресле тело бунтовщика медленно клонится, а потом падает лицом вперёд на пульт, стрела крана разворачивается и бьёт по стойке. Стойка рушится, палеты падают на грунт, взрыв, и всю базу разносит к чертям собачьим. Собачьи черти, подпалив хвосты, носятся по планете, добегают до электростанции, а там…

— Как цветасто вы рассказываете, — сказала женщина, сидящая справа от меня. — А кем вы работали до того, как?..

— До того, как убил? — холодно уточнил Фред.

— Извините, — сказала женщина.

— У нас мало времени, — сказал Карлос. — Через сорок минут помещение займёт другая группа.

— Я работал болтуном, — сказал Фред. — Бесполезным прыщом на жопе индустрии развлечений. У меня был хорошо подвешенный язык, которым я к тому же отлично умел вылизывать задницы. В тюрьме, кстати, полезное умение. Если только база не собирается взлететь на воздух. Итак: мы могли уничтожать роботов. Они нас — нет. Отличная ситуация, сказали бы вы. Неплохо, согласились бы мы. Мы вооружились резаками, кусачками и пассатижами. Мы надели экзоскелеты. Мы вошли в коридор. Роботы накинулись на нас, отрывая и отрезая наши орудия. Мы рвали, резали и прожигали их.

Бойню пришлось прекратить. Глава инженерной службы заорал на трёх языках одновременно, что по стенам идут трубы и провода, которые мы не хотим повредить, если у нас есть хоть капля серого вещества.

— В роботов палите, arschlöcher! В роботов, а не в коммуникации, verdammt!

— Да как их отличить?

Я не знаю, слышали ли роботы этот разговор. А если слышали — поняли ли. Но стратегию они уловили. Роботы попытались смешаться с техническим барахлом на стенах. Мы попытались бить только туда, где робот, а не где груда техники.

Упрощало задачу то, что нам не нужно было разрушать роботов целиком. Достаточно было лишить их зрения, то есть разбить камеры.

Тут началось странное.

Один из наших стоял, всматриваясь в стену, с резаком наготове. В груде проводов и механизмов он увидел объектив камеры. И в этот момент его что-то огрело по голове — как потом выяснилось, робот резко распахнул дверь щитка.

— Клянусь, — сказал парень, держась за висок, — я не успел даже занести резак. Я только подумал: «вот оно».

Мы проверили. Потом проверили ещё раз. Так и было. Роботы прятались, но как только их узнавали — они давали бой. Как они это могли понять? У нас была только одна версия. Они натащили в коридор медицинские сканеры и просвечивали наши мозги.

Версия косвенно подтверждалась тем, что человек, который пытался закрыть голову шлемом или жестянкой, сразу попадал под атаку. Других не трогали, если они не пытались продвинуться слишком далеко по коридору. Им даже позволяли вглядываться в стены — ровно до той секунды, в которую человек узнавал деталь робота и испытывал по этому поводу возбуждение. Меж тем на стройке начала сходить с ума тяжёлая техника. Одичавший бульдозер въехал в стену базы и разворотил шлюз. Один из секторов остался без воздуха — к счастью не наш.

Фред замолчал. Карлос посмотрел на нас с хитрецой.

— В чём разница между объективом камеры и объективом камеры робота, который мешает вам выжить? — спросил он.

— Мы по-разному к ним относимся.

— Именно. На самом деле мы по-разному относимся ко многим, ко всем вещам. Я люблю рулетки. Измерительную ленту можно вытянуть с тихим шуршанием, а потом разжать пальцы и она сделает приятный «Щёлк!». Но мои чувства к рулетке будут куда богаче и сложнее, если рулеткой владел Джон Кеннеди.

Учёные говорят, что мы относимся неравнодушно ко всему. Учёные… при всём уважении, есть в них что-то настораживающее. С ними трудно спорить: у них любое слово подкрепляется экспериментом. Картинки лебедей вызывают у испытуемых положительные чувства. Картинки жуков и змей — негативные. Кто бы сомневался. Но учёные также выяснили, что всё — всё! — вызывает у нас реакцию. Либо позитивную, либо негативную. Цветок, таракан, синий цвет, нота «ми», буква Q, тыквы, зубные щётки, конверты, цепи, вёдра. И так далее. Всё.

— Кроме случая, когда мы смотрим на предмет и не понимаем, что это, — сказал Фред. — Именно этот факт подтолкнул нас к решению.

— Вы научились смотреть на предметы и не реагировать на них?

— Не научились, — сказал Фред, — медик сделал укол мне в артерию. По кровотоку побежала колония нанороботов, которая стала уничтожать нейроны в отделе мозга, который называется верхняя височная борозда. Один за одним — до тех пор, пока у меня не началось то, что он назвал социально-эмоциональной агнозией. А буддисты называют словом санкхара-упекха-ньяна. Впрочем, оба названия могут быть мимо.

— Господи, — сказал кто-то из группы, — неужели нельзя было найти менее жестокий способ?

— У нас было мало времени, — сказал Фред. — И потом, я уже говорил: я ненавидел себя. Всем другим было на меня плевать. Тюремный медик… воздержусь его описывать, но я бы на вашем месте не подошёл к нему даже с вывихом.

Группа затихла. Карлос поглаживал усы, но замер: так и остался сидеть, закрывая ладонью рот и нос.

— Я вижу перед собой людей, — сказал Фред. — Высокого человека в очках. Персону с длинными волосами и накрашенным ртом. Подростка в изодранной кожаной куртке и булавкой в ноздре. Никто не производит на меня впечатление умного или глупого, обаятельного или отвратительного. До того, как я побывал в тюрьме, я бы, может, сказал, что это приятный мужчина, а эта женщина имеет глуповатый вид. Этот подросток непонятного пола и вовсе чучело. Сейчас я этого не чувствую.

Группа смотрела на него во все глаза. Джессика, которая считала себя плохой матерью. Кевин, который потратил жизнь на героин. Молоденькая Ши, которая не могла найти свой гендер. Мария, страдающая глубокой депрессией, которая разрушила её карьеру. Алекс, который был насильником, и которого насиловали в детстве.

И в ответ на их незаданный вопрос Фред сказал:

— И я не ненавижу себя. Я смотрю на себя в зеркало. Я всё чувствую, я всё осознаю. Но ненависть не захлёстывает. Я в мире с самим собой.

— Здесь уже прозвучало слово «буддизм», — сказал Карлос. — Буддисты знают это состояние не понаслышке. И, конечно, буддисты обходятся без нанороботов, поедающих мозги. Но достигают такого отношения к миру длительной медитацией. Когда вы слышите, что буддист говорит, будто всё кругом пустота, то он имеет в виду как раз это.

— Стойте-стойте, — сказала Джессика, — так чем закончилась история? Вы побороли роботов?

— У меня сперва будет вопрос, — вмешался Карлос. — Как вы относитесь к Фреду?

Группа замешкалась.

— Вы крутой, — сказала Фреду маленькая Ши. — Но какой-то чужой. Я не знаю.

— Вы выглядите измученным, но твёрдым внутри, — сказала Джессика, и у меня было чувство, что она придержала пару слов.

— Вы излучаете странное нехорошее спокойствие, — сказал Алекс.

И так далее.

Я сказал:

— Меня что-то в вас раздражает. Но вообще… моё вам уважение.

Я говорил искренне.

— А как вы относитесь ко мне? — спросил Карлос.

— Что это вдруг за вопрос? — удивилась группа. — Это имеет отношение к эссенциализму?

— Именно, — сказал Карлос. Что-то в его голосе заставило нас подумать и подумать как следует, а потом и высказаться.

Карлоса, любили. И я тоже. Прости, Карлос. Я внимательно слушал, что группа говорила ведущему, а потом и сам сказал ему несколько добрых слов. Карлос коротко кивал и сразу переводил взгляд на другого говорящего. Потом снял очки и потёр переносицу.

— Что ж, Фред, — сказал он.

Они одновременно оголили свои руки. Фред потянул ткань водолазки, а Карлос закатал рукав своего белого свитера.

На руке Карлоса оказалась татуировка: штрих-код заключённого. На руке Фреда ничего не было.

— Что это значит? — спросила Ши. — Всё это происходило с вами, Карлос, а не с вами, Фред?

— Не обязательно, — сказал Карлос. — Я мог сидеть по другому поводу. А Фред мог свести татуировку.

— Так всё было или ничего этого не было?

Вместо ответа Карлос достал рулетку, висевшую всё это время у него на поясе под свитером и показал нам. Вытянул линейку и отпустил. Рулетка приятно шлёпнула.

Он положил её на стол.

— Принадлежала ли эта рулетка президенту Кеннеди?

— Вряд ли, — сказал Кевин. Его явно раздражало происходящее. Он был простым рабочим и с трудом выносил абстрактные разговоры.

— А драка с роботами, сканирующими мозги? Она вероятна?

— Так что вы хотите сказать? — спросила Ши.

— Посмотрите на нас, — сказал Карлос. — На себя. Друг на друга. Снова на себя. Смотрите, но не оценивайте. Не вкладывайте ничего. Вы не знаете истории этого человека. Его внешность ничего не говорит вам. Быть может вас что-то привлекает, а что-то отталкивает. Но это ваши реакции, а не суть человека. Помните это и когда думаете о себе.

И так далее. Он говорил ещё что-что. Группа переспрашивала. Благодарила за сеанс. Фред ушёл, уклонившись от вопросов. Я тоже вежливо попрощался.

Придя домой, я не стал снимать ботинки — зачем?

Когда-то Карлос попросил нас вести дневники. Это будет последняя запись в моём. Или предсмертная записка — кто как назовёт. В реальности это буквы на экране, не более. Я набрал этот текст на компьютере. Свой голос мне не хотелось слышать, поэтому я стучал по старым добрым клавишам. Перечитал. Потом изменил текст так, чтобы было правдивее. Вместо «я подумал» везде написал «мне подумалось». И так далее. Если реакции мозга непроизвольны, то при чём тут я?

Но ненависть всё равно ощущалась.

И задуманное оставалось задуманным.

Я встал из-за стола, посмотрел в зеркало. Заглянул себе в глаза. Зрачки — это всего лишь кружки.

Шприц с наркотиком — это всего лишь пластиковый цилиндр, наполненный жидкостью.

2195. Памятник серийному убийце

Она захлопнула дверь машины, улыбнулась ему и спросила:

— Скучали по мне?

«Скучал весь год. Думал о тебе, каждый вечер по дороге с работы домой в этом самом автомобиле. Думал, когда твоё имя всплывало в разговоре с другими полицейскими. Думал, когда спал с женой. Думал, когда смотрел в зеркало и понимал, что ты никогда не обратишь на меня внимания».

Ничего этого он не сказал вслух, только улыбнулся в ответ и несмело кивнул. Машина тронулась, и он неожиданно для себя произнёс:

— Вы прекрасно выглядите.

И подумал: «Так же, как год назад. 365 дней не добавили тебе ни морщинки. Ничего не изменилось, даже запах духов тот же. Я пытался вспомнить этот запах весь год, но не мог. Как будто подбирал на гитаре мелодию и ошибался: то одной нотой мимо, то другой. И вот кто-то забрал у меня гитару из рук и сыграл — уверенно и точно — ту самую мелодию».

Ничего этого он не сказал вслух. Машина выехала со стоянки аэропорта и взяла курс на гостиницу. Он молча смотрел на дорогу.

«И правильно, молчи, — подумал он, — Молчи, Эд. Твои пальцы-сосиски не для того, чтобы играть на гитаре. Твоё тело, похожее на грушу, не для того, чтобы танцевать с красивыми женщинами. Ты не в её лиге. Господь создал тебя захолустным копом с телом и душой захолустного копа. Ещё он создал умную и красивую женщину из ФБР и позволил тебе подвезти её на машине, но не для того, чтобы ты её хотел, Эд. Даже не мечтай, Эд. Впрочем, господь ли сделал так, что вы работаете над одним делом? Нет, это устроил дьявол.

Дьявол сотворил серийного убийцу. Дьявол бродил по улицам Санта-Круз. Дьявол встретил скромного юношу, сына хорошей женщины, преподавателя Калифорнийского университета. Дьявол вырвал его душу и вложил вместо нее комок червей. Дьявол смотрел, как юноша убивает. Дьявол заметал за ним следы. Дьявол смеялся над полицией и ФБР, как те кусают локти от бессилия. Он хохотал, когда юноша сдался.

Дьявол, кажется Эду, хихикает до сих пор. Прошло двадцать лет, маньяк сидит в тюрьме, но нечистый всё ещё забавляется над Санта-Круз. Он подсыпает крошки в постель жителям. Привозит репортёров, политиков и сумасшедших, и они снуют по выбеленным солнцем улицам. Он измазал доброе имя городка в крови. Теперь «Столицу сёрфинга Соединённых Штатов» называют не иначе как «Столица убийств».

И Эду, скромному копу, приходится возить в своей машине девушку, пахнущую персиками и ландышами. Девушку, от вида которой Эд будто проваливается в сладкий сон. И в этом нет ни хрена хорошего.

Чем заканчивается сон? Звонком будильника.

Машина остановилась у входа в отель.

— Завтра в восемь? — спросила Дэбби.

Эд кивнул.

— Подберёте меня здесь? Спасибо.

— Серьёзно?

Эд опять произнёс не то, что ожидал. Как и бывает во сне — недозволенное становится дозволенным. В реальности же низкий полицейский чин, отряженный в помощь столичному специалисту, не возмущается. Он молча делает, что его просят.

— Серьёзно, мэм? Опять? Проверка? Обыск?

— Боюсь, что так, Эд, — Дэбби была как обычно приветлива с ним. — Что-то вас смущает?

— Смущает, — он хлопнул своими пухлыми ладонями по коленям, — Даже не знаю, с чего начать. Понимаю, начальству плевать на нас. Ему надо дорасследовать проклятое дело. Но мы здесь в нашем городке просто хотим покоя.

— Эд, если вам неудобно, я могу сама добраться. Очень мило с вашей стороны меня встречать, но машина сама может отвезти меня куда угодно.

— Нет, не в этом дело. Я просто… я просто… — за Эда заговорило его возмущение, — Этот тип уже двадцать лет как за решёткой. Жертв похоронили и оплакали. Но приезжает ФБР и начинает перекапывать могилы. Ничего не находит. Дерьмо! Окей, дерьмо случается. Но вы второй раз лезете в это дерьмо. И как по мне, мэм, это не окей. Если мой доктор не знает, как лечить нарыв, я не хожу к нему раз в год срывать пластырь. Федералы, похоже, не понимают, что портят жизнь не только подозреваемым, но и всему городу.

«И мне тоже, — подумал Эд, — Должна быть служебная инструкция, которая запрещает так душиться. Проклятье. Интересно, она от природы такая, или у служивых в ФБР есть деньги на то, чтобы сделать себе пластическую операцию с головы до ног? Ей ведь, наверное, за сорок, а задница её должна была быть приклеена к стулу всю жизнь, чтобы она могла знать всё, что знает. А она выглядит, как чирлидерша из рая.»

— Эд… — сказала Дэбби и положила ладонь ему на руку, — всё сложнее. Работа, конечно, дерьмо. Но поверь мне, я бы даже не бралась, если бы не была уверена, что во всём этом есть смысл.

— Да? И какой смысл допрашивать каждый год мужика, который даже рядом не стоял с убийцей? По поводу раскрытых убийств?

— Есть вещи, которые мы бы хотели понять получше,— сказала Дэбби.

— Например, когда у свидетеля кончается терпение?

Дэбби улыбнулась и потрепала его рукав. Эду показалось, что вот-вот и он положит свою ладонь поверх её ладони. К его облегчению, Дэбби убрала руку и открыла дверь авто.

— Почему вы вернулись в этот город, Эд? — спросила она. — Вы уезжали делать карьеру в Сан-Франциско, верно? Что-то пошло не так?

— Каждому своё место, я считаю. Я родился здесь, я знаю этот город. Мне лучше здесь. Людям лучше от того, что я здесь.

— С этим трудно спорить, — кивнула Дэбби. — Вот видите?

— Что именно?

— Люди не всегда говорят всю правду, не так ли? Спокойной ночи, Эд. Вы действительно нужны нам.

Она вышла из машины, захлопнула дверь и помахала ему рукой сквозь лобовое стекло. Приветливо, как будто не уличила его во лжи секунду назад.

«С какого дьявола вдруг речь обо мне? — подумал Эд,— Это какой-то трюк? Она мной манипулирует?»

Эд не заметил, как машина привезла его домой. Дверь открылась, ботинки встали в угол, а во рту оказалась зубная щётка.

«Вы действительно нужны нам.»

Я? Действительно?

Оказавшись в постели рядом с давно уснувшей женой, Эд медленно выдохнул. Морок, который наводила на него персиковая женщина, немного рассеялся, и Эду стало страшно.

«Она знает — подумал он, — не говорит, но намекает».

Почему люди возвращаются в родной город? Потому что у них не получилось в большом городе. Эд любил родной городишко, это было правдой. Но не всей правдой. На самом деле, Эда погубил вирус. Редкая инфекция, подхваченная где-то на задании.

Инфекцию быстро обнаружили и прибили. Но осталась рана, не видимая никому, кроме Эда. Вирус повредил его мозг.

Эд никому не сказал. Не дожидаясь, пока проверки выявят проблему, он подал прошение о переводе в родной город. Сменил должность на бумажную, чтобы не приходилось пускать в ход оружие.

Никто ничего не заподозрил. Ну или так казалось Эду до сегодняшнего дня.

Но что они могут знать? И как? Есть ли у них в архиве снимок его мозга, где видна червоточинка? Мёртвая серая ткань в розовой глубине?

Или уже тогда, в госпитале, прогоняя его через симулятор, они поняли, что карьере Эда конец? Компьютер, подключенный к его мозгу, выдал его врачам с потрохами? Но почему начальство промолчало?

Эд закрыл глаза и открыл снова. Сквозь шторы пробивался серый уличный свет. В полутьме и здоровому человеку может привидеться что угодно. Но Эду приходилось хуже. Причём в самые неподходящие моменты. Например, с Дэбби.

Год назад он встречал её у аэропорта. Когда Дэбби села в его машину, он сперва попытался её выгнать. Дэбби К. Митфорд — известный специалист из Куантико, звезда в своей области. Знаток всего, что касается серийных убийц. Он ожидал высохшую женщину в брючном костюме с лицом хирурга, а не… Боже мой, Эд, даже не начинай думать об этом.

Конечно, он постарался ей помочь, с чем бы она там ни приехала. Да что уж, он выпятил грудь, втянул живот и распушил хвост. Он хотел, чтобы Дэбби осталась довольна его помощью. Да что уж, он хотел впечатлить Дэбби.

Получилось ли у него?

По правде говоря, лучше бы его попросили спасти вооружённого маньяка из горящей клиники для душевнобольных.

Они поехали обыскивать дом мистера Гроффа. Мистер Грофф был бухгалтером. Одним из его клиентов когда-то давно был тот самый Кемпер. Маньяк, годами убивавший студенток. Грофф был в числе его возможных соучастников.

Эд много раз пытался уложить ситуацию в голове, но неизменно терял нить и начинал злиться. Маньяк Кемпер был одиночкой. Он сознался во всём. Буквально во всём. Добровольно водил полицию на каждое место преступления и подробно рассказывал, как убивал, как насиловал, из какого ружья стрелял. Он был конченной тварью, но он был одинокой тварью. Ему не нужен был сраный бухгалтер.

Сраный бухгалтер, возможно, тоже раскаялся бы во всём, но у него на совести не было даже штрафа за парковку в неположенном месте. Эд во всяком случае был уверен. Окей, серая мышь иногда может оказаться маньяком. Но не после того, как её проверили с головы до пят. Ну и в конце-концов, маньяка поймали. Убийства прекратились. Всё затихло. Зачем обыскивать дом Гроффа?

Впрочем, Грофф не был удивлён. Он кисло поздоровался с Эдом, отправил семью за покупками и предоставил дом в распоряжение Дэбби и Эда.

Эду чрезвычайно хотелось найти что-нибудь полезное для Дэбби. Проявить невероятную смекалку и вытащить на свет божий улику, переворачивающую дело с ног на голову. Неприятная правда заключалась в том, что они сами не знали, что ищут. А мозг Эда начал шалить.

Он заглянул в зеркало. В зеркале отразился коридор. Там мелькнул мальчик в белых гольфах, который скрылся за дверью.

«Эй!» — подумал Эд. Сын Гроффа покинул дом на глазах у Эда десять минут назад.

Эд развернулся, чтобы догнать мальчишку, но ткнулся носом в стену. Никакого коридора напротив зеркала не было. Отражение было галлюцинацией. Он повернулся к зеркалу: теперь оно честно отражало стену. Гладкая бежевая поверхность, интерьерная мода семидесятых.

«Ну вот опять, — подумал Эд, — Успокойся, болван. Гормоны ударили в твою больную голову. Ты пытаешься решить невозможную задачу. Какие ещё улики в доме? Человек двадцать лет назад был под следствием. У него было время спрятать и уничтожить что угодно».

Трудно искать чёрную кошку в чёрной комнате. Ещё труднее искать неизвестно что, указывающее на неизвестно что.

Эд вытер испарину. По счастью, Дэбби не видела, как он попытался пройти сквозь стену.

В следующие полчаса он чуть не упал с лестницы и чуть не проткнул пальцем картину. Ближе к семи вечера они вышли из дома. Грофф всё с таким же вежливым, но перекошенным от неприязни лицом, попрощался с ними. Эд запустил два пальца под воротник рубашки и покрутил шеей. Краем глаза он увидел, как возвращается домой семья Гроффа: жена и сынишка лет двенадцати.

На свежем воздухе дышалось легче, но на душе стало ещё более погано.

— Могу я спросить, что мы ищем, мэм? — холодно спросил Эд.

— Можете называть меня Дэбби, — ответила она.

«Плевать им на нас, — подумал тогда Эд, — Им плевать на Гроффа, у которого проводят обыск без оснований. И на меня им плевать. Они даже не считают нужным ввести меня полностью в курс дела. Веди обыск по протоколу, Эд, и не задавай вопросов. Всё это спектакль для начальства: им нужно показать, что ведётся работа по шумному делу. Всё не могут простить Кемперу того, что он сам сдался. Хотят найти хоть что-то самостоятельно.»

— Спасибо, мэм, — ответил он ей тогда. И отвёз столичную стерву в аэропорт. Она вежливо попрощалась, пожелала ему удачи и исчезла вместе со своей блестящей карьерой, длинными платиновыми волосами, подстриженными чуть ниже плеч, со своими серыми глазами, со своим пытливым умом и ангельским взглядом.

Но было кое-что, на что Эд не обратил тогда внимания. Она не сказала «Прощайте», она сказала «Увидимся, Эд».

Они действительно увиделись ровно через год.

Бог свидетель, Эд был не из тех, кого можно легко обмануть. Он был циником, но верил в любовь. В том смысле, что всякий человек любит, чтобы его оставили в покое. Эд считал это константой, к которой стремится весь мир. Вся наука о поведении крутится вокруг дивана, на котором сидит обыватель с бутылкой пива. Индивидуальные настройки, выражаясь языком людей из технического отдела, могут меняться: у обывателя может быть партнёр — реальный или виртуальный. Кресло может быть кожаным и массивным, а может быть креслом-качалкой. Может быть пиво, а может не пиво, а что-то ещё из легального. Или нелегального. Но в целом обыватель остаётся обывателем.

Если он не в кресле, то он туда стремится.

Эд хорошо чуял это. Если он заходил в дом обывателя, которого оставили в покое, он знал, что всё в порядке, и делать здесь нечего. Если заходил в дом обывателя, которому что-то мешает спокойно сидеть в кресле, Эд тоже это чуял. И, бог свидетель, старался помочь.

Люди в целом добрые. Надо только позволить им упасть в кресло и открыть бутылку пива. Ну или не пива. Эд не был против развлечений, если это не мешает соседям. И сам был из таких.

После истории с вирусом Эд также осознал, что у порядочного обывателя может поселиться скелет в шкафу. И в этом нет ничего страшного. Один раз он задержал паренька с нелегальным порошком, но отпустил, не сказав ни слова. Один раз набрёл на подпольную фирму, собирающую нелегальные прошивки для нейрочипов. И ушёл, сказав: «Я вас не видел. Но чтоб завтра вас здесь не было». Ребята смотали оборудование и исчезли из офисного центра, не сказав «спасибо».

Ему и не нужны были благодарности. Он просто хотел, чтобы всякий честный человек мог прийти вечером домой и упасть в кресло. Конечно, не все могли себе это позволить. Были те, кому не сиделось.

Например, нашлись как-то раз странные люди. Странные люди поставили памятник серийному убийце Кемперу.

Это произошло уже после первого визита Дэбби Митфорд и последнее, что хотел бы пожелать своему родному городу Эд, было ещё одно напоминание о делах Кемпера.

Памятник можно было проигнорировать. Прямого указания его снести из муниципалитета не поступило. Но также у полицейских было право убрать любую дрянь, возникшую на муниципальной земле без разрешения.

Статую очень рослого, но худого юноши в очках с толстой оправой, было решено снести. Эда дело напрямую не касалось, но как сотрудник внутренних органов и активный гражданин, он напряг жилы и не дал делу увязнуть.

Коллеги огрызались.

— Не оставить ли его стоять? Пусть стоит, раз не падает.

— Нет, — сказал Эд.

Без обычного «видишь ли, дружище», такое слово от Эда прозвучало как грубость.

Те, кто помоложе, пытались спорить.

— А собственно, почему памятники ставят только хорошим людям? Быть может, это напоминание о том, что…

— Что? — спросил Эд с откровенной ненавистью.

— Эдди? С тобой всё окей? — сказали парни, давно его знавшие.

— Со мной всё окей. А вот с ним всё абсолютно не окей, — ответил Эдди, указав на статую. — И ему здесь не место.

В его системе координат статуя совершенно точно относилась к вещам, которые мешают людям садиться в кресло после работы.

— Эд прав, — поддержали его коллеги постарше, — Это нехорошее дерьмо. Памятник — издевательство над горожанами. Кемпер убил десятерых девушек. Как только памятник увидят их близкие… это дерьмо станет ещё хуже, чем было. Вы молодые и ещё не знаете, какое бывает дерьмо. А мы видали много разного дерьма. Если статую оставить, налетят правозащитники и столичные журналисты. Эти мгновенно тут устроят дерьмо столичного сорта, а это совсем дерьмовое дерьмо.

— Окей, окей, Томми, мы поняли.

— Ничего вы не поняли, салаги. Кто-то пытается нас вывести из себя. Вот что. Этот дерьмовый…

— Томми! Мы поняли. Всё, уже вызвали монтажников.

— И всё же. Может, это не провокация? Кто-то пытается что-то сказать.

— Что можно сказать про Кемпера? Он убивал. Его поймали. Конец фильма.

— Но почему он убивал? Кто-то пытался его понять?

— Ты совсем? Мой тебе совет: не пытайся. Чтобы понять Кемпера, нужно стать таким же уродом, как Кемпер.

— Кемпер не был уродом. Кое-кто из нас, кто постарше, давайте я не буду показывать пальцем, знал его лично. Он был приятным и умным парнем. Да, это так! Не перебивайте. Но его мать…

— Ты сам себя слышишь? Этот урод убил и изнасиловал десять студенток, а ты винишь его мать?

— Джонни прав. Ты не знаешь, что такое расти с матерью, которая тебя ненавидит. Кемпер просто не мог научиться любить. Как можно запирать ребенка на ночь в подвале…

— Ты их не разжалобишь, Джонни. Они просто тебя не слушают.

Полицейские действительно не слушали Джонни, они смотрели, как монтажники наклоняют статую и роняют её в кузов пикапа. Бух!

Всё. После этого вечера ничто не напоминало Эду о Кемпере.

Пока в город не вернулась Дэбби.

• * *

Увидев Дэбби, он будто снова погрузился в пахнущий персиками и ландышами сон. Мелькнула мысль, что несолидно для взрослого женатого полицейского так западать на красотку. Мысль исчезла, как только Дэбби коснулась его ладонью и потрепала по рукаву. Эд снова расправил плечи, втянул живот и честно напряг мозг во время нового обыска.

Но дом бухгалтера оставался спокойным старомодным местом, не вызывающим ничего, кроме скуки. Крепкого сорта провинциальной скуки.

— Вы разбираетесь в сортах скуки? — уточнила Дэбби, когда он отвозил её в отель после обыска.

— Видал всякую, — не без гордости ответил Эд. — И столичную и провинциальную. И скуку ожидания. И скуку неизвестности. Скуку патрульного полицейского. Скуку запертого в одиночной камере.

— Как думаете, Кемперу сейчас скучно в тюрьме?

— Говорят, не жалуется.

— Но вы как думаете?

— Я не думаю о серийных убийцах. Это ваша работа.

— Как вы считаете, вы могли бы распознать убийцу, окажись он с вами в одном баре?

— Кемпера? Не знаю. Говорят, этот гад был в общении самым обычным. Очень приятным даже.

— А если бы вы оказались у него дома?

— Ммм. Думаю, я бы точно заметил, что в доме не всё в порядке. Не буду утверждать, что я бы учуял отрезанные головы, которые Кемпер закапывал у себя под окном. Но, конечно, если домом заправляет агрессивная пьяница, то этого не скроешь. На людях она может держаться, но дом как бы… м-м-м. Словами не объяснишь, что именно не так, но ненависть как бы впитывается в стены, понимаете?

— А в доме Гроффа?

Эд помотал головой.

— Это совершенно спокойный тип. С нами он не слишком любезен, и я его понимаю. Но он нормальный. Позвольте мне заметить, мэм, что если ФБР хочет, чтобы в нашем городе было поменьше неблагополучных, то нам надо поменьше донимать людей. Зачем, спрашивается, портить человеку выходной, заставлять его объясняться с семьёй? Вы заметили, как на меня посмотрел сегодня его сынишка? Как будто узнал меня с прошлогоднего визита. Окей, сегодня ему объяснили, что у папы дела с дядей полицейским. А через год? Вы же не собираетесь сюда приезжать ещё через год?

— Вы бы не хотели?

— Нет! То есть… я не против видеть вас лично. Но… То есть… Я имею в виду…

— Эд… Не хотите подняться ко мне в номер?

Эд понял, что не знает, что он сейчас ответит.

— Хочу, — признался он, — Очень хочу. Но не пойду. Я женат.

Дэбби улыбнулась, как самый счастливый человек на свете.

— Вы очень хороший человек, Эд. Мне повезло встретить вас. Оставайтесь таким же классным до следующего года.

Она вышла и помахала ему на прощание. В этот вечер морок не рассеялся. Эд ходил по дому, погружённый в воспоминания о персиковом запахе, длинных, остриженных чуть ниже плеч волосах, об её обнажённых руках, и о том, как Дэбби запустила ладонь в задний карман джинсов, чтобы достать бумажный платочек.

Потом он стал думать о своей жене. О её лице, о её голосе, о её привычках. Мысли не держались в голове, словно сбегая прочь от персикового запаха. Кроме одной, самой важной мысли, которую он давно привык отгонять от себя.

Его жена по воскресеньям уезжала к подруге Кэти играть в преферанс. В ближайшее воскресенье Эд дождался полудня, проследил за тем, как жена покинула дом на машине, выждал ещё полчаса и отправился туда же — в дом Кэти. Позвонил в дверь и убедился, что его жены там нет.

Дальше было больно. Но не очень. Он закрывал глаза, думал о Дэбби и боль отходила. Допрос жены, слёзы, разбирательства, развод, юристы, грузчики, коробки. Он один в съёмной квартире, а потом хорошую погоду сменяют дожди калифорнийской зимы. А потом снова настаёт лето.

И снова прилетает Дэбби. И снова бесплодный обыск и кислая улыбка Гроффа. Чувак, похоже смирился с идиотизмом властей, как с плохой погодой. Его мальчишка растёт и в ус не дует. А Дэбби… Дэбби не меняется. Ещё год прошёл, а на ней, похоже, даже пылинка не осела. Словно сам дьявол отгоняет от неё старость огромными вилами.

— Эд… Не хотите подняться ко мне в номер? — спросила она так, будто не прошел целый год, а она просто повторила фразу, которую Эд не расслышал минуту назад.

В номере она опустила шторы, и окружающий мир перестал существовать.

• * *

Дэбби вызвал к себе в кабинет глава научного проекта — мистер Джейкобсон. Джейкобсон носил очки в тонкой золотой оправе и производил впечатление очень умного и смертельно затраханного человека.

— Дэбби, как думаете, что я сейчас вам скажу?

— Я думаю, вы швырнёте ручку в стену и заорёте: «Что вы себе позволяете, Митфорд?!»

— Ммм.

Джейкобсон задумался. Он нашёл взглядом чашку на столе и печально убедился, что кофе в ней нет.

— Давайте рассуждать вместе, — сказал он, — Вы умная. Я устал. У меня двадцать подчинённых и маленький ребёнок дома. А вы только что сладко спали и сладко занимались любовью. Наверное, у вас голова посвежее. А, Митфорд?

Дэбби спокойно выдержала взгляд.

— Обозначьте конкретную проблему, Джон.

— А. Да не вопрос. Кофе у меня закончился. Это проблема. В остальном проблем нет. Есть только бесконечный кошмар. Кошмар начался с того, что я зачем-то ввязался в самый этически неоднозначный проект в своей карьере. У нас есть серийный убийца. Пять сумасшедших учёных. Много-много проводов. Полицейский… хороший парень, но ещё не знает, куда попал… В затылок дышит этическая комиссия. Они тоже в общем-то хорошие ребята и просто делают свою работу, но у них в руке по ножу и каждый метит мне в сердце, чтобы вырезать его и скормить генералитету во имя жертв убийцы и ради своей карьеры.

…И у нас есть специалист высочайшего класса Дебора Митфорд! Приглашённая звезда нейропсихологии. Н-да. Так вот скажите мне, дорогая моя, что скажет этическая комиссия, когда будет просматривать записи? А она будет просматривать записи с увеличительным стеклом. Что она увидит? Пасторальную картину. Маленький прибрежный городок. Дом серийного убийцы, диагностированного маньяка шизофреника. Честного копа. И…. ой, секс в отеле. Стоп. Это как сюда попало?

— Сэр, позвольте, это происходило в нерабочее время. И согласно кодексу...

— А? В нерабочее время?

— На моих часах было восемь вечера.

— На ваших часах, — с сарказмом повторил руководитель.

Дэбби потёрла запястье. У неё не было часов.

— А на моих часах сколько было? — тихо спросил Джейкобсон.

Дэбби не ответила.

Джейкобсон швырнул ручку в стену и заорал:

— Что вы себе позволяете, Митфорд?!

— Мне очень жаль, сэр, — быстро сказала Дэбби. — Я могу уладить вопрос с комиссией. В конце-концов это всего лишь…

— В конце-концов это всего лишь мозги серийного убийцы!

— Это всего лишь…

— Вы понимаете, что я работы лишусь? И репутации. Не вы, а я? Потому что вы тут формально консультант, а ваш секс это формально моих рук дело?

— Я могу всё уладить

— Как? Убьёте меня, чтобы я не мучился?

— Для начала принесу вам кофе, — сказала Дэбби и поторопилась выскочить из кабинета.

Когда Эд проснулся, он был один в отеле. Дэбби исчезла. За окном снова был виден его родной город. Где-то там была его бывшая жена и привычная работа. Подушка вопреки расхожему стереотипу вовсе не хранила запах волос Дэбби. От этого Эду стало одиноко.

Он вышел из отеля и сел в машину. Машина спросила у него адрес назначения. Он собирался сказать «Домой», но вместо этого произнёс что-то другое.

Машина привезла его на городскую свалку. Эд вышел из автомобиля и тут же заметил статую Кемпера, ещё не погребённую под мусором. Эду всё ещё было тоскливо от пробуждения в пустой гостинице.

А каково было Кемперу просыпаться в холодном подвале? Каково ему было год за годом тянуться к своей матери, но натыкаться на ненависть? Пытаться стать нормальным человеком, хорошим сыном для женщины, которая видит в нём обузу? Что если Джонни прав? Кемпер пытался любить, и в ответ получал злобу. Начинал отвечать злобой на злобу, пока в его голове любовь и злоба не стали одним целым? И каждая встреченная девушка вызывала в нём одно и то же: желание, страсть и желание убить ту, к которой испытываешь страсть?

Голова Эда опять засбоила. Что-то поменялось в свалке. Старая раковина мигнула пару раз и исчезла. Диван, лежавший на боку, перевернулся. Разбитое окно, стоявшего неподалёку дома, стало целым. Эд понял, что ему срочно нужно позавтракать.

Статуя Кемпера поправила очки и сказала:

«Мои жертвы были только суррогатами персоны, которую я действительно хотел убить. Последней я убил свою мать. За неделю до этого дня она сказала мне: "Семь лет у меня не было секса из-за тебя, мой сын". И я убил её и отымел в гортань».

Эд стал осторожно поворачиваться к машине и чуть не присел от неожиданности. Дорогу ему перегородил полуразложившийся труп. Эд отшатнулся, но труп исчез.

Дьявол.

Дьявол скрутил ему мозги. Эд оглянулся и понял, зачем сюда приехал. Он начал сочувствовать Кемперу и приехал сюда, чтобы убить своё сочувствие. Именно на эту свалку Кемпер привозил своих жертв. Не всех, но нескольких. Это было тело Лиззи Грант — такое, каким его нашли двадцать лет назад. Эд вспомнил это, и приступ ненависти расставил всё по своим местам. Маньяк это маньяк. Полицейский это полицейский. Всё просто. Всё как должно было быть. Всё так, как было.

Кроме того, что у Эда теперь нет жены. И в этом тоже отчасти виноват чёртов Кемпер, который, как заноза в заднице, сидит у чёртовых ФБР.

Эд вернулся в машину и посмотрел в зеркало заднего вида. На него в ответ смотрел немолодой разведённый человек, которого ждал очень одинокий год.

Машина спросила адрес назначения и Эд что-то ответил. И снова понял, что сказал не «Домой», а что-то другое. Какую-то улицу и какой-то номер дома. По пути он понял, что это адрес Кэти — подруги его жены. Кэти оказалась дома. Его жена тоже была там. Он сел за стол. Сдали карты и начали играть, перешучиваясь и отпивая чай из фарфоровых кружек. Спустя три часа Эд с женой поблагодарили Кэти за компанию и вышли на крыльцо. Они переглянулись, и он молча кивнул ей в сторону своей машины.

Они поехали домой вместе.

Прошёл год, и прилетела чуточку озадаченная Дэбби. Они обнялись, как старые друзья. От неё отчётливо пахло персиками, но в этот раз запах не оглушил его. У Эда появилась странная мысль, что Дэбби умеет управлять запахом и может сдерживать его силу, подобно тому, как собирает свои пышные волосы в узел.

— Ну как он сегодня? — спросила Дэбби, когда Эд отвозил её вечером в отель.

— Да как всегда. Располнел немного.

— И дом его?

— Нормально. В подвале трупа нет. На стенах сатанинских надписей не обнаружено. В холодильнике банка с арахисовым маслом. У сына один синяк, но это бейсбольный мяч. Отец его пальцем не трогает.

— Что ж, слава богу.

Эд говорил с Дэбби спокойно и уверенно, но это давалось ему с трудом. Чем ближе был визит Дэбби, тем больше давала о себе знать червоточинка в его мозгу. Окна на домах менялись местами. Урны исчезали. Буквы на экранах иногда перебегали из слова в слово. Когда приехала Дэбби, всё стало только хуже. Эд провёл обыск, не полагаясь на глаза. Он втягивал воздух, как старая собака. Тайком от Дэбби он обнюхал обои, ящик с бельём и кровать сына Гроффа. В доме всё было окей.

«Господи, надеюсь, она уедет, и у меня тоже всё станет окей. Господи, сделай так, чтобы она больше не приезжала»

— Эд… Не хотите подняться ко мне в номер? Нам надо поговорить.

— Мы можем поговорить здесь.

Эд достал платок и протёр шею. Платок мгновенно стал мокрым.

— Здесь никак нельзя. Начальство опять будет сердиться.

— Я не понимаю вас, мэм. Мы не можем поговорить в машине?

«Машина прослушивается?» — подумал он.

— Я бы хотела показать вам кое-что. Но мы здесь не одни. Дэбби обернулась и окинула через плечо взглядом площадь перед гостиницей. И добавила куда-то вслух:

— Тревога Эдди Двадцать.

— Что? — переспросил полицейский.

Эд тоже обернулся, взглянул на площадь и немедленно выскочил из машины. В центре площади стоял невесть откуда взявшийся постамент метровой высоты, на нём стояла статуя Кемпера — слегка побитая и грязная, но мгновенно узнаваемая. Приятное и мирное лицо Кемпера, казалось, смотрит теперь с небольшой укоризной. На площади уже стали останавливаться и засматриваться на статую прохожие.

— Надо срочно позвонить, — подумал Эд, и понял, что не может сообразить, кому. В памяти одна мысль сменяла другую, как рекламные изображения на щитах, не давая сосредоточиться.

Статуя перевела взгляд на Кемпера. Маньяк сказал Эду:

— Иди к ней в номер.

Статуя была слишком далеко, но Эд ясно услышал его голос.

— Эд? С вами всё хорошо? — он услышал голос Дэбби.

— Не очень, — признался Эд. — Мне жарко. И мне…

— Я помогу вам, — сказала Дэбби. — Идёмте со мной.

Она взяла его за руку, Эд подчинился.

В номере Дэбби огляделась вокруг, почесала затылок и — прямо как в прошлый раз — опустила рулонные шторы. Эд снова почувствовал что-то странное. Он ощутил, что покачивается, но держался изо всех сил.

— Понимаете? — спросила Дэбби.

— У вас странный способ создавать романтическое настроение, мэм, — выдавил Эд.

Дэбби виновато улыбнулась и помотала головой.

— Смотрите внимательно.

Она подняла шторы. За окном ничего не было. Не в том смысле, что площадь была пустой. За окном была пустота. Освещение заморгало и пустота оказалась всюду. Гостиничный номер исчез, остались только они вдвоём.

Эд почувствовал тошноту.

— Дэбби… мне не очень… у меня иногда бывает…

— С тобой всё в порядке, Эд. Это не приступ болезни.

— Это? Это на самом деле?

Дэбби рассмеялась.

— Возьми меня за руку и держи крепко.

Эд послушался.

Возникло ощущение, что он крепко зажмурился. Но не только глазами, а всем своим существом. Потом веки поднялись и он всем существом оказался в реальности.

— Это на самом деле? — спросил он ещё раз.

— Теперь да, — ответила Дэбби.

Он обнаружил себя полулежащим на кушетке. Рядом была ещё одна кушетка, где лежала Дэбби. Она по-прежнему держала его за руку. Он повернул голову, чтобы рассмотреть её получше и понял, что ему мешает отходящий от затылка жгут проводов. Дэбби тоже была подключена. В комнате сновали какие-то люди, старательно не обращающие внимания на пару.

Эд приподнялся на локте, чтобы рассмотреть третью кушетку.

На ней лежал человек, которого он мгновенно узнал в лицо, несмотря на то, что тот изрядно постарел: это был серийный убийца Кемпер.

Кемпер был пристёгнут к своей кушетке ремнями.

Эд чувствовал, что проснулся. Всё вокруг него было настоящим — чувство, которое он не испытывал много лет. Настоящий свет, настоящие стены. Настоящие запахи. Запах резины, запах антисептика, запах кондиционированного воздуха.

— Вы знаете, — сказал он, — Я человек старой закалки. Я простой коп. Я не люблю киберсекс и кибергольф… я люблю…

«Почему я шучу? — подумал он, — Наверное, потому что иначе невыносимо».

Его вырвало.

• * *

Дэбби догнала Эда, он покосился на неё, но не стал останавливаться.

— Эд… пожалуйста!

— Мне надо помыться. Меня окунули в бассейн с дерьмом.

— Это всего лишь сон.

Эд остановился.

— Это сон Кемпера, — сказал он. — Лучше бы вы меня заставили сожрать его труп. Так бы я хоть знал, что этого ублюдка больше нет.

— Не совсем так. Это общий сон, основанный на его воспоминаниях.

— И? Мне должно стать легче?

— Это воспоминания о времени, когда он ещё не убивал.

Эд поморгал и потёр переносицу.

— Ах, ну да. Старомодный дом. Он не старомодный, это и есть дом семидесятых. Но… Кемпер был в этом сне?

Дэбби кивнула.

— Но разве мы его видели? А… да… сын Гроффа.

Это он?

— Верно. Как вы заметили, нормальный мальчик.

— Мальчик, который вырос в конченного ублюдка.

— Разве?

— Что вы хотите сказать?

— Вы трижды инспектировали дом и заверили меня, что в доме всё хорошо.

Эд ничего не ответил, отвернулся и пошёл прочь, но уже медленней. Он остановился возле душевой и посмотрел на Дэбби.

— Скажите мне, что это было не зря.

— Пожалуй, действительно, примите сперва душ, Эд, — ответила Дэбби. — Мне всегда помогает.

Спустя полчаса Эд повторил вопрос. Они сидели на диванчике в пустом коридоре. Она вертела в руках заколку. Он приглаживал мокрые волосы.

Дэбби пожала плечами.

— Зря? Нет. Но шансов на успех мало. Впрочем, вас предупреждали.

— Да, я помню. Но не очень хорошо.

— Это нормально, ваша память постепенно вернётся. Вкратце — всё плохо. Представьте, мы приходим в Министерство Юстиции. Приносим пачку отчётов в зубах. Говорим — вот у нас тут серийный убийца с диагностированной параноидальной шизофренией. Но мы переписали ему память. Подключили мозги к компьютеру и нарисовали умеренно счастливое детство. Дали нормального любящего папу. И маму, конечно. Старую маму — тиранившую его алкоголичку — он не помнит. У чувака было нормальное детство. Его любили и научили любить. Он нормально проявляет здоровые эмоции. Ну… по крайней мере должен… Мы, конечно, пока не очень уверены. Ну… мы, конечно, проверяли… Но, знаете, он и с прошлой памятью здорово смахивал на нормального. Эд, вы не смотрите на меня так, я в министерстве буду объяснять куда более наукообразно. Но столь же честно.

Эд отвёл глаза. В жизни Дэбби была старше и выглядела устало.

— Я, пожалуй, пойду, — сказал он.

— Вы не хотите обсудить то, что произошло между нами?

— Эээ… нет. Знаете, это всё творилось в голове Кемпера… Я к нему всё же не очень хорошо отношусь.

— Это происходило в общем виртуальном пространстве. Конечно, основой для мира служили воспоминания Кемпера. Но это также и мой сон, и ваш сон.

— И сон Кемпера.

— Верно.

— И я развёлся. И я… И мы… то, что было в отеле, — это всё видели техники?

Дэбби отмахнулась.

— Да что все так переживают из-за секса. Слушайте, я уже двадцать лет загружаю человеческие сны в компьютер. Что делает человек во сне? То, что наяву не может. Практически каждый раз приходится иметь дело с либидо, что поделаешь. Все занимаются сексом в киберсне. Почти каждый чёртов раз.

— И вы не сдерживаетесь. Хотя знаете, что это сон.

— Не сдерживаюсь, — пожала плечами Дэбби. — Потом удаляю записи и всё тут. Это моё право, защищённое законом.

— Можно считать, что между нами ничего не было?

— Лучше так. Вы же женатый человек, — Дэбби сказала это с иронией, но очень тепло.

— Ах… да.

— Знаете, вы первый мужчина, который во сне развёлся, прежде, чем до меня дотронуться. Уже ради этого стоило всё заварить.

— А Кемпер? Вы считаете, он исправился?

— Ха. Вы спрашиваете не того человека. Вопрос к судьям, философам. К гражданскому обществу так называемому. Ко всем тем, кто берёт на себя смелость судить других. Я лично… м-м-м…

— Не берётесь?

— Я лично ловко ухожу от ответа, — Дэбби улыбнулась Эду, и ему стало легче. У него всё ещё было ощущение, что его изгадили изнутри, вытерли душу грязной тряпкой. Но улыбка Дэбби всё искупала.

— Можно ли исправить человека, избавить его от вины, переписав воспоминания? — продолжила рассуждать Дэбби. — Слишком много вопросов. Что это за новые воспоминания такие? Кто их автор? Насколько они прочнее, так сказать, настоящих? Вот вы их видели. Вас для того и подключили, чтобы вы как эксперт по жизни городка Санта-Круз сказали нам, что мальчик жил совершенно нормальной жизнью. То есть, не жил, но помнил о такой жизни. Ваши впечатления, Эд?

Эд задумался и обхватил голову руками.

— Ох, не знаю, Дэбби. Я простой коп.

— Именно этим вы нам так ценны. Простой, но наблюдательный. В предыдущих попытках ваши коллеги тоже рапортовали, что всё безоблачно, а потом на записях находили всякое.

— Какое всякое?

— Ну, вот, скажем, режет мальчик арбуз. Коп проходит мимо, улыбается. И не замечает, что внутри не мякоть арбуза, а чьё-то мясо. Вы бы такое заметили?

— Заметил бы. Хотя… Дэбби, почему я во сне думал, что у меня какое-то неврологическое заболевание?

— Обычно люди себе придумывают объяснение того, почему реальность сбоит. Не переживайте. Это не ваш мозг сбоит, это наши технологии ещё не доросли.

— Хорошо, не буду… Я, пожалуй, пойду. Прошло пять часов, а я пережил несколько лет… и развод… даже если он мне только приснился, это всё-таки развод. Моя Венди. Как мне теперь на неё смотреть? Все вы тут сволочи. Мне обещали показать несколько эпизодов из жизни одной семьи с интервалом в несколько лет. Никто не предупреждал, что я проживу эти несколько лет.

— Это было не наяву, Эдди. Поверьте, пройдёт. Я чуть ли не каждый день по работе вижу сны в компьютере. Всё забывается мгновенно.

«Но я не забуду тебя», — подумал Эд.

— Вы нам так здорово помогли. Хотите я выбью для вас отпуск?

«Хочу, — подумал Эд. — И уедем на Бермуды. Вместе. Будем купаться, а потом запрёмся в отеле. На этот раз по-настоящему. Потому что от тебя сладко пахнет, и я не помню, какого цвета глаза у моей жены».

Ничего этого он не сказал вслух. Он отвернулся и закрыл лицо ладонями. Ему предстояло ехать домой к Венди и делать вид, что он с ней не разводился.

На секунду Эду пришла в голову мысль, что если развод это всего лишь воспоминание, то и настоящая мать Кемпера это всего лишь воспоминание, а значит Эд и Кемпер в одной лодке. В этой логике где-то наверняка была ошибка, но Эд не успел её найти. Дэбби сбила его с мысли, положив ладонь на его руку.

* * *

Эд открыл флакончик духов и побрызгал на кушетку. Этого показалось мало, он брызнул ещё. Постоял возле кушетки, вглядываясь в неё, как в бассейн перед прыжком. Вдохнул и выдохнул, посмотрел на флакончик, свинтил колпачок и перевернул над кушеткой, залив её всю духами. Глаза немного защипало, кушетка расплылась. Эд поморгал, но это не помогло: комнату будто заволокло туманом. Эд не стал бороться, лёг на кушетку и закрыл глаза.

Вчера исполнился год с последнего приезда Дэбби. Эд не помнил дату, но ощутил наступление того самого дня. Бессознательное составило список примет и зазвенело, как колокольчик у двери сувенирной лавки на побережье. В день, когда приезжает Дэбби, столбик термометра не поднимается выше 70 градусов по Фаренгейту даже в полдень. В день, когда приезжает Дэбби, начинают линять коты. В день, когда приезжает Дэбби, туристов впервые так мало, что в кафе на углу возле полицейского участка впервые появляется свободный столик. Дэбби приезжала осенью.

Вчера в сити-молле Эд соврал жене, что ему нужно в туалет, и оставил её перебирать наволочки. Он поднялся на два этажа выше и пошёл по коридору мимо витрин, пока его ноги не остановились у одного из магазинов.

На полках стояли разноцветные коробочки пастельных цветов и пузырьки. Эду показалось, что на одном из них написано «Drink me». Он поморгал и надпись превратилась в «Dream Team», а сам пузырёк притворился безобидной туалетной водой.

— Извините, — сказал он продавщице, — у вас есть духи с запахом персика?

— Персика? — спросила продавщица.

— И будто бы ландыша, — сказал Эд.

— Вам в подарок? — спросила продавщица.

— Нет, — сказал Эд.

Продавщица подняла брови, как бы спрашивая: «А зачем тогда?», но Эд промолчал. Он не любил лгать по мелочам без необходимости.

Вечером он пожаловался жене, что у него стала побаливать спина, и сказал, что хочет спать в гостевой комнате на кушетке, у которой матрас пожёстче.

Улёгшись в облако запаха, он стал представлять себе Дэбби, собирая её образ из нечётких деталей, лежащих в глубине памяти, как монетки на дне фонтана.

Он сам не заметил, как уснул.

Утром следующего дня он разрезал торт — они с Венди пошли на юбилей к сестре — и отрезанный кусочек исчез с тарелки, а потом, немного померцав, появился снова. Эд замер и рассеяно облизал нож. Гости за столом посмотрели на него удивлённо. Он бросил нож на стол, взял жену за локоть и вывел в коридор.

— Что такое? — спросила Венди.

— Мы разводимся, — сказал Эд.

— Что?!

— Ты знаешь, почему.

— Что?! — Венди поперхнулась восклицанием.

Эд не ответил и пошёл к выходу, ведя пальцем по стене для уверенности.

— Эд, тебе надо обратиться к врачу на работе, — сказала Венди ему вслед.

— Да, мне надо на работу, — сказал сам себе Эд.

Дорогу до офиса он не запомнил: получилось, что он шагнул из дома сестры Венди сразу в кабинет начальника подразделения.

— Сегодня не твоя смена, Эд, — сказал Джонсон.

— Да, но должен быть приказ встретить человека из Куантико.

— Куантико? Дай посмотрю. Нет, никого из Куантико не ожидается.

— Как же так?

— А на хрена они нам?

— Не ждут же они, что мы проделаем всю работу сами?

— Какую работу?

— Дерьмовую работу, мистер Джонсон. Не ждут же они, что мы сами?

— Не понимаю.

— Вот именно.

— Эд? Ты куда?

Эд остановился в дверях.

— Ты знаешь, Билл, — сказал он, — если распечатать карту США и сложить пополам, то Санта Круз и Куантико окажутся почти в одной точке?

— Что это значит?

— Это значит, что мне придётся пересечь всю страну — проехать от Западного побережья до Восточного.

— Погоди. Объясни нормально!.

— Это не обязательно, — улыбнулся Эд и ушёл.

Сев в машину, он собрался приказать автопилоту ехать в аэропорт, но вместо этого решил, что приедет в Куантико на машине, чтобы встретить Дэбби правильно — увидев её через лобовое стекло своего «Форда».

От Калифорнии до Вирджинии неблизкий путь, но расстояния — условность во сне, не так ли?

— Вот чёрт, — сказала Дэбби.

— Почему? — растерялся Эд.

Дэбби не ответила — она прокручивала список контактов и рассылала сообщения. Кроме них в офисе никого не было, половина ламп была выключена, отчего стены казались серыми, как вытертый асфальт.

— Я нарушаю какие-то правила? Я не должен понимать, что сплю, чтобы всё было… как надо?

— Вы не спите, Эд.

— Да? Ок, как скажете, мэм.

— Эд, я не шучу.

— Тогда я в плохом положении, мэм. У меня стены исчезают и появляются, предметы мерцают, дороги сжимаются в точку.

— Дерьмо. Полное дерьмо.

— Не сказал бы. Это даже забавно. Хотите, я выйду в окно и войду снова в эту дверь?

— Нет! Стойте смирно.

— Как скажете, мэм.

Эд улыбался. Дэбби нервничала. Чем шире Эд улыбался, тем тревожней становилась Дэбби.

— Проклятье, — сказала Дэбби, — все уже разошлись по домам. Придётся подождать, прежде, чем придут нужные люди.

— Нам нужен кто-то ещё?

— Эд! Сосредоточитесь. Год назад… помните? Год назад вам дали три упаковки таблеток. Их нужно было рассасывать во время сеансов восстановления. Помните? С интервалом в неделю. Вы их принимали?

— Да, наверное. Обязательно. Непременно. Как же иначе. Так точно. Так точно, мэм.

— Какие они на вкус?

— Э-э-э.

— Какие они на вкус?

— Я должен был запомнить?

— Ох, Эд. Почему вы не сделали, что нужно?

Эд вместо ответа взял Дэбби за руку.

— Ох, Эд.

Она провела рукой по его волосам. Эд закрыл глаза.

— Не делайте глупостей, Эд. Скоро подъедут ребята, они поправят ваше восприятие… я надеюсь. Джейкобсон меня убьёт.

— Кто такой Джейкобсон?

— Мой босс. Он меня предупреждал, что опасно тащить в проект неспециалистов.

— Хотите я убью его?

— Эд! Не говорите глупостей. Вы не спите.

— Тогда почему я вижу вас?

— Потому что вы приехали в Куантико.

— Я не помню дороги.

— У вас не всё в порядке с нервной системой. С прошлого раза. Вы не долечились.

— «Не всё в порядке с нервной системой». В семидесятые мы называли это «любовь».

— Эд. Ради Христа!

Он поцеловал её. Дэбби ответила на поцелуй, но тут же отстранилась.

— Нет.

— Вы замужем?

— Не ваше дело.

— Значит, нет?

Дэбби мягко оттолкнула Эда. Эд с силой прижал её к себе и попытался поцеловать. Дэбби отвернулась и сказала.

— Эд. Остановитесь. Я вас прошу.

— Не могу.

— Вы ведёте себя, как Кемпер.

Эд замер, тяжело дыша. Был вечер: зависшее над крышами солнце светило прямо в окно, проталкивая лучи меж полосок жалюзи. В этом странном боковом свете стало видно, что Дэбби за прошедший год немного постарела. Складки под носом и в уголках губ стали глубже. Она была красива, просто невероятно красива, но грусть и тревога на её лице от этого выглядели ещё более пугающе. Она скользнула по нему умоляющим взглядом и снова отвернулась, закусив губу.

— Прошу прощения?

— Вы ведёте себя, как Кемпер.

— Чушь! Не смейте меня с ним сравнивать, Дэбби!

— А вы не смейте целовать меня без согласия, — холодно сказала Дэбби. Эд почувствовал, что она прячет какие-то эмоции, но не мог понять, какие.

Неуверенность в её голосе заставила его действовать. Бывает, нажимаешь на кнопку просто потому что она приятно щёлкнет. Эд потянулся к Дэбби. Она оттолкнула его и шагнула назад. На её талии остался влажный отпечаток его ладони.

Эд шагнул к ней, но она отбежала ближе к выходу из офиса и встала так, чтобы между ней и копом был стол.

— Не смейте, — повторила она уже таким тоном, что и в её голосе прозвучал недвусмысленный барьер. Эд, однако, почувствовал себя подростком, который чуть было не дошёл до конца уровня в компьютерной игре. И он начнёт уровень заново и точно пройдёт, пусть даже на часах три ночи.

Эд подошёл к столу и начал обходить его, чтобы добраться до Дэбби. Дэбби стала двигаться в другую сторону.

— Я не могу себя сдерживать, — сказал Эд.

— Кемпер тоже не мог.

— Вы слишком красивая.

— Как жертвы Кемпера?

— Не смейте! Замолчите! — Эд неожиданно для себя закричал и ударил кулаком по столу. Дэбби совсем перепугалась. — Не смейте меня сравнивать с ним! Он маньяк.

— А вы нет. Мы всего лишь внедрили вам воспоминания. Скоро их сотрут. На этот раз до конца.

— Это из-за вас я себя так веду. Вы свели меня с ума. Я не Кемпер! Я не этот выродок.

— Он не выродок. Его вырастили таким. Воспоминания определяли его поведение. Как и ваши воспоминания, пусть и фальшивые, заставляют вас вести себя так.

Они перестали кружить вокруг стола. Дэбби выдохнула и стала разглаживать смятое платье мягкими движениями, словно пыталась успокоить котёнка.

— Вы уверены? — спросил Эд

— Мы знаем. С точностью до нейрона.

— Я вам не верю.

— Не переживайте. Мы всё уладим. Сейчас придут ребята, вам введут седативные, после этого мы уложим вас в большое белое кресло, подключим вашу голову к машине и вычистим все воспоминания об эксперименте. В последнее время под присмотром Джейкобсона мы хорошо научились убирать за собой, если наследили в чужой голове. Он лично ходит, суёт нос, и чуть что — поднимает крик на весь этаж лаборатории. Сразу прибегают люди с тряпками и вёдрами… я фигурально выражаюсь.

— Тряпки и вёдра? Это так вы поступите с моими чувствами?

— Эд… вы мне льстите. Но это… нет. Это не настоящее. Вы встретили женщину во сне. Это даже не вполне я. И это не любовь.

— Я вам не верю.

— Мы знаем, Эд. С точностью до нейрона. Это не любовь. Не переживайте. Мы вернём вас в Санта-Круз. Спящим. Объясним всё жене. Попросим начальство дать отпуск. Оставим вам упаковку таблеток — очень кислых. И в этот раз вы будете принимать их под присмотром.

— У вас ничего не выйдет. У меня дома стоит кушетка, пахнущая вашими духами. Я приду домой после работы, сяду на неё, и мне станет грустно. Я буду грустить, сам не понимая, почему. А через год…

В коридоре послышались голоса и шаги. Дэбби помотала головой, на короткую секунду обняла Эда, потрепала его по рукаву и торопливо пошла к выходу. В пустом офисе её шаги отдавались эхом.

— Венди?

— Эдди? Звал?

— Почему в этой комнате запах, как… как я не знаю? Как в сити-молле?

— А… это племянница. Дочка Сью. Помнишь, она приходила на прошлой неделе?

— Она варила джем?

— Она духи пролила…

Эд посмотрел на Венди, ожидая продолжения фразы.

— Духи свои пролила, — повторила Венди со странной интонацией.

— Окей, — сказал Эд, — я оставлю окно открытым на ночь, чтобы выветрилось.

— Как скажешь. Можем выбросить кушетку, если хочешь.

— Нет, зачем? Славная кушетка.

Эд открыл окно. Комнату заполнило стрекотание сверчков. Эд глубоко вдохнул.

— Какой приятный вечер!

Он обнял Венди.

Эпилог: 2015 Дядя Женя

Каждое утро одно и то же. Солнце косыми, прилипающими к земле, лучами ощупывает наш с дядь Женей дом, пытаясь проникнуть внутрь. Бесполезно: с вечера все двери и окна плотно заперты, решётки проверены, засовы задвинуты. Гекконы, выползая из растущих неподалёку от дома кустов, тут же прячутся, словно не выдерживают пристального взгляда камер наблюдения.

Солнце всё же проталкивает узкий луч в щель между занавесками, и он ложится на пол неровным, дрожащим квадратиком. Квадратик медленно крепнет и отползает к двери дядь Жениной спальни. И где-то к семи утра в него наступает дядь Женина нога: бледная подошва и неровный край грубого загара.

Я не поворачиваюсь к нему: сижу на диване и смотрю на выключенный телевизор. Каждый раз дядя Женя здоровается со мной, но я не отвечаю. Тогда он в своём облаке утреннего отвращения бредёт в ванную, чтобы дать начало привычной череде звуков: вот слабая старческая дядь Женина струя разбивается об унитаз, потом сильная молодая струя шипящей воды из крана ударяет в умывальник. Потом дядь Женя наклоняется, чтобы умыться, и каждый раз мобильник, висящий у него на шее, бьётся о край умывальника. Дядь Женя чертыхается, сопит, но мобильник не снимает. Иногда так и выходит из ванной, вытирая на ходу морщинистое, коричнево-красное от солнца лицо, — с мобильником закинутым на шею.

Я жду, когда он наконец включит телевизор.

И только когда Том и Джерри начинают носиться по экрану, размахивая дубинками, я удостаиваю дядь Женю взглядом. Он садится на диван рядом и гладит меня по голове.

— Любишь мультики, да, Тоша?

«Мне, блин, девять лет. Естественно, я люблю мультики!» — думаю я, но не отвечаю. Толку-то с ним разговаривать? Дядя Женя идёт на кухню шипеть кофемашиной. Я отворачиваюсь к телевизору.

С ним разговаривает только его дочь. Он в последнее время общается тоже только с ней. Им обоим эта процедура не нравится. Но каждый день они пытают друг друга с тем же упорством и регулярностью, с каким солнце встаёт по утрам, чтобы пролезть в наш полутёмный дом. В дядь жениной спальне света больше от монитора, чем от тропического солнца, раскаляющего Таиланд там — за тёмно-жёлтыми шторами. По монитору лениво ползают окошки новостных сайтов, и в назначенное время появлятся лицо немолодой женщины в окаймлении обесцвеченных кудрей, которые веб-камера превращает в неопрятную рыжую подушку. Из динамиков шуршит.

«Что у тебя? — спрашивает дядь Женю женщина с подушкой на голове. — Как Тоша? Что ты ел? Ты не обгорел?»

В ответ Дядя Женя говорит грубость.

«Ты опять пил?» — говорит женщина.

«Мне и здесь хорошо», — говорит дядя Женя.

«Когда приедешь? Витя купил для тебя новый диван», — говорит женщина.

«Острая пища полезна. Уж лучше, чем замороженная дрянь из московских супермаркетов», — говорит дядя Женя.

«Оля и Таня записались на танцы», — говорит женщина.

«Не надо делать вид, что вы меня ждёте», — говорит дядя Женя.

Один раз я видел, как она начала плакать. Один раз она сюда прилетала, и её волосы под местным солнцем вовсе не казались похожи на рыжую подушку — больше на сахарную вату. Но она тут же уехала. Пятнадцать часов в самолёте сюда, пятнадцать обратно, чтобы сказать Дяде Жене несколько слов, отвернуться и уйти, вздрагивая плечами.

«Сколько мне ещё вам заплатить, чтобы вы перестали меня донимать?» — спрашивает дядя Женя.

Женщина старается игнорировать такие вопросы.

«Папа, перестань. Ты позвонил брату? Когда ты позвонишь брату?».

Дядя Женя выключает компьютер и потом ещё несколько минут шумно двигает стулья и топает по комнате.

Иногда он уходит смотреть на море. Иногда ругается с соседом-немцем: когда же отремонтируют асфальт, ведь уже два месяца назад заплатили. Иногда звонит тупице-консультанту из банка и задаёт ему вопросы.

— Я понимаю, что операцию можно совершить только с моего айпишника. Но, получается, что проникнув в мою домашнюю сеть, злоумышленник, как вы его называете, может не только украсть мой файл с паролями, но и подтвердить операцию с моего адреса.

В трубке далёкий голос что-то вежливо тараторит.

— А вы можете гарантировать, что мои смс-сообщения невозможно прочесть? А я думаю, что это только сотовый оператор может гарантировать, но никак не банк.

— Ну... Евгений Михайлович, вот смотрите... — вежливый поток из телефонной трубки шелестит мимо меня, когда дядя Женя, не переставая изводить консультанта, отправляется из комнаты на кухню, чтобы залезть в холодильник.

— Вот и я думаю. Сколько краж совершается в год у клиентов, которые выставили себе все рекомендуемые настройки безопасности?... Вы не готовы ответить, а вот в других банках — готовы... Я тоже считаю, что надо бы...

Дядя Женя убирает телефон от уха, достаёт бутылку молока, держит её в левой руке, словно сравнивая размер бутылки с размером телефона. Потом нажимает кнопку отбоя, не попрощавшись, и начинает поить меня молоком. Меня уже тошнит. Я вообще не знаю, кто доверил меня дяде Жене. Пару лет назад, когда он ещё не был параноиком, но деньги ему уже свалились, он заявил семье, что уезжает прямо завтра, что забирает с собой Тошу, и что настоящий русский должен жить в Таиланде. Именно в таком порядке. Я, стало быть, тоже настоящий русский по его мнению. Спасибо. Когда моя мать начала возмущаться, её просто вытолкали из комнаты, так что дядю Женю уговаривала остаться только его дочь. Её муж только отводил глаза, сидя на краешке дивана, хихикал и скручивал автомобильный журнал в трубочку.

Вот и я думаю: хороша семейка. На самом деле жить с дядей Женей не так уж и плохо. У нас тихо. Особенно сейчас. Раньше к нам ходили местные проститутки — на ночь или на пару часов. Раньше дядя Женя ходил по вторникам в паб — пить виски и болтать с мужиками. Потом он перевёл деньги на счёт, которым управляет с телефона, и телефон теперь всегда висит у него на шее. Чтобы отправить команду на перевод денег, заверяет дядь Женю Тупица из банка, нужно поднести телефон к другому устройству хотя бы на двадцать сантиметров. С того дня дядя Женя очень неохотно приближается хоть к кому-нибудь на расстояние вытянутой руки. Ругается с соседом через забор, ездит в супермаркет на машине — за час до закрытия. И редко стрижётся. Его волосы отрасли и стали похожи на чесночную шелуху. Пахнет от него в последнее время тоже чесноком, но чаще — виски. Перед попойкой он запирает весь дом, и когда на столе вырастают башенки пустых баночек из-под содовой, похожие на город из фантастического фильма, он падает в кресло и негромко смеётся. Иногда подползает ко мне на коленях и говорит:

— Можно напиться и быть счастливым. И без денег. Но с деньгами ведь всё равно куда больше счастья?

И смеётся. Я морщусь и ухожу с дивана. Мы потом долго не разговариваем. Даже не знаю, может ли его ещё кто-то выносить, кроме меня. Тайскую женщину он к себе в дом не пустит, а все нетайские быстро свихнутся, потому что будут понимать, что он говорит. У нас хотела поселиться его дочь. Она даже прилетала, провела те самые долгие пятнадцать часов в самолёте. К тому времени дядя Женя уже перевёл кучу денег на телефон, и тот навечно повис в чехле на его шее. Он встречал её у двери дома, морщась от настырного солнца. Когда дочь подошла к нему и попыталась обнять, он отстранился. Клочок сахарной ваты — её волосы — вопросительно замер в воздухе, а потом уплыл по направлению к чугунным воротам. Она уехала. С тех пор мы видим её только в компьютере, и мне кажется, до конца жизни она так и останется для него набором цветных пятен на экране.

«Ты опять залезал на крышу, папа? Когда ты позвонишь брату, папа?».

Да, иногда ему кажется, что на одном из растущих вплотную к дому деревьев кто-то сидит. У пальм очень гладкие стволы, но наверху густая, тёмная, что-то наверняка в себе таящая, как плотно набитое дождём грозовое облако, зелень. Кто там сидит? Выходи, я тебя заметил. Ты там, с антенной и аппаратурой, ловишь мой вай-фай, влезаешь в мою домашнюю сетку. Ты подглядел мой пароль в подзорную трубу, а когда я его сменил, запершись в ванной, ты взломал механизм шифрования, потому что ни один из них недостаточно стоек. Я читал, я знаю. Это из-за тебя у меня иногда подтормаживает интернет. Это из-за тебя иногда запинается фильм, который я смотрю с домашнего сервера. Из-за тебя хрустит головкой мой жёсткий диск, когда я с него ничего не копирую. Кто-то лишний в моей сети.

Дядя Женя выдёргивает роутер из розетки, умерщевляя вай-фай, и лезет на крышу с биноклем, чтобы увидеть слезающего с пальмы человека. Берёт ружьё и ходит с ним по пригорку. Одинокая фигурка, будто бы несущая драгоценное яблоко, зажатое где-то внутри, между органом, отвечающим за страх, и органом, отвечающим за осторожность. И если дядя Женя расправит плечи, то яблоко непременно выскользнет и упадёт, укатится, пропадёт, а дядя Женя вернётся в Москву, на Девятую Парковую, где дочь, где курят в подъезде, где пустую бутылку нельзя оставлять на столе и надо отвечать на очень сложные вопросы именно тогда, когда этого страшно не хочется. Например: «Ты наденешь серую майку, или белую, а серую мне постирать?».

— Свобода, — говорит дядя Женя, когда трезвый, — это когда ты предоставлен самому себе. Когда от тебя ничего не требуют окружающие. Деньги — это то, что ты можешь дать окружающим. Вместо себя. Иначе они будут требовать тебя.

Где-то он это вычитал, небось. Не знаю. Я не прочёл ещё ни одной книги, хотя читать я умею. Все книги на полках. Я до полок не достаю. Но и не хочу туда лезть. Наверное, я тоже свободен. Когда я полезу на полку, я вроде как уже буду предоставлен не самому себе, а тому, что заставляет меня лезть на полку, так? Вот дядя Женя лезет на крышу, а я — нет. Один-ноль.

— Тошка, иногда мне кажется, что ты меня презираешь.

Я смотрю на него молча. Дядя Женя смущается и уходит. Со временем он всё меньше разговаривает вслух, будто родная речь стала ему в тягость. Когда ты живёшь за границей, то ничего приятного тебе по-русски не скажут: это либо налоговый агент звонит, либо Тупица из банковской службы техподдержки, либо надоедливый родственник. И дядя Женя кривит рот, пережёвывая плохой английский, как пресную овсянку. Он говорит тайское «коп-кун-кааап» доставщикам пиццы и морщится, когда они в ответ радостно сообщают ему «спосибаа».

— Русские, — говорит дядя Женя, когда ещё только слегка опьянел. — Приезжают в чужую страну со своими добрыми утрами, спокойными ночами, будущим здоровьем, а сами только и делают, что устраивают неспокойные ночи, недобрые утра, и здоровья у них при таком подходе не будет, — говорит он и наливает ещё.

«Папа, ты снова пил?» — спрашивает женщина на мониторе.

«Погода хорошая, Тошке нравится», — улыбается в ответ дядя Женя.

«Нормальный человек отнёс бы все деньги в банк и не переживал бы», — настаивает женщина в мониторе.

«Сделайте бизнес в интернете, заработайте миллионы на продаже акций, а потом давайте советы», — орёт дядя Женя.

«Я просто хочу, чтобы с тобой всё было в порядке», — нудит женщина.

«У нас всё хорошо», — дядя Женя наклоняется, берёт меня на руки, поднимает к монитору и заставляет махать в веб-камеру.

«Прекрати мучать Тошку», — всё тем же тоном говорит женщина.

«Кто дал мой тайский номер страховым агентам?» — хмурится дядя Женя.

— Деньги, — говорит дядя Женя, когда трезвый и злой. — Это магнит. Ты уехал хрен знает куда, а к тебе тянутся уроды всех мастей. Страховщики, банкиры, сутенёры, продавцы элитных энциклопедий, журналисты. Все тебя находят. Все хотят отщипнуть от тебя кусочек. Или украсть всё целиком.

И вы знаете, тут он прав. Приходили люди с проспектами, люди с ноутбуками, люди с пакетами, в которых были сложены хрустящие глянцевые презентации. Мужчины в выглаженных, невероятно белых рубашках. Женщины в обтягивающих платьях, пахнущие цветами и персиковым вареньем так сильно, что я начинал чихать и убегал. Они стучались в нашу дверь и звонили в звонок, пока дядя Женя был ещё хоть немного приветлив. Потом у дальнего забора имения появилась будка. В будке — таец. Белые рубашки и персиковое варенье остались по ту сторону забора. Их голоса, щебечущие «Наш холдинг предлагает вам уникальное...» пытались пролезть в дядь Женин телефон, но дядя Женя научился обрывать их на полуслове. Он жал на кнопку резким брезгливым движением большого пальца, будто сдавливал горло опостылевшей канарейке. Потом смотрел на телефон недовольно, как на обвисший в его руках птичий трупик. И становилось тихо.

В этой тишине дядя Женя был победителем: он её создал, он ей заправлял, он оберегал её от покушений. Были заборы, отсекающие нас от белых рубашек и хрустящих проспектов, были охранники, оберегающие нас от журналистов, были камеры, отпугивающие пристальными взглядами гекконов. Всё было хорошо, пока кто-то не послал к нам запах. Он пришёл, словно бы от какой-то хищной женщины, стоящей за оградой, желающей кусочек дядь жениного Магнита. Мне кажется, запах взлетел белым шерстяным платком, приплыл к нам и прокрался в дом. Выключенный вентилятор, висящий чёрным пауком в квадратном вентиляционном окошке, флегматично пропустил его меж растопыренных лопастей. Запах опустился на пол и вполз в меня.

Дядя Женя, ты слышишь? Не слышит. Чеснок и виски не пускают запах в его ноздри — дряблые пещеры, вытоптанные бесчисленными гостями — запахами его знакомых и родственников, измученные ароматной кожей автомобильных сидений, бензиновым воздухом Москвы и общественными туалетами. Политые шампунями, лосьонами и средствами для чистки сантехники, как напалмом. Он бы всё равно ничего не почуял. А я пришёл на кухню, встал под вентиляцию и вдыхал, вдыхал, пропускал в себя этот белый шерстяной платок, пока он не улёгся в моей груди, ласковый и успокаивающий. Он не для дяди Жени — он для меня одного. Я вдохнул его, сколько смог, потом лёг на пол, по которому стелилась невидимая полоса запаха, и остался лежать.

Ночью платок, лежащий в моей груди, стал набухать, душить меня изнутри. Меня затошнило. Я пришёл к спящему дяде Жене и стал выкашливать платок. Дядя Женя, проснись! Дядя Женя, посмотри, что это.

Кх. Кх. Кх!

Вот это уже громко. Он проснулся.

Потом — его беспокойный голос что-то меня спрашивает. Потом дядя Женя орёт в трубку на плохом английcком. Руки — его руки — поднимают меня. Машина пахнет бензином, но я почти не ощущаю этого из-за сладкого слоя платка в моих ноздрях, в моей глотке. Мы попадаем в какое-то незнакомое здание, но тут белый платок добирается до моей головы, окутывает её целиком, и сознание остаётся лежать в этом белом и плотном облаке, как желток в белке. Я уже готов заговорить с дядей Женей. Мирно и просяще: «Дядя Женя, мой родной хренов параноик, разбей скорлупу, разломи белок, я здесь. Я здесь. Пожалуйста, дядя Женя». Но слышу только своё бессвязное жалобное «Мяяяяяя». Но он понимает. «Сейчас, сейчас, Тоша. Мы тебя вылечим. Мы уже у ветеринара».

Солнце, будто спросонья, неаккуратным, но настырным лучом нащупало наш дом и воткнулось меж неплотно задёрнутых занавесок. Квадратик света пополз к дядь Жениной спальне и сегодня против обыкновения беспрепятственно проник в открытую дверь. Там он направился к дядь Жениной кровати, но сперва осветил мою корзину. Мой чёрный бок, мой белый нос и новую штуку, висящую у меня на шее.

У меня кружится голова, белый туман рассеялся, но не совсем: я будто живу внутри матового плафона, какой закрывает яркую лампочку в нашей ванной. Я бы пытался объяснить дядь Жене, что со мной происходит, но сил хватает только на невнятное сипение. Да и он бы всё равно не понял. Какие паразиты, какие глисты. Какие блохи. Нет у меня никаких блох, это всё запах. Запах, дядя Женя. Этот ласковый и мерзкий запах, пролившийся к нам на кухню из квадратного вентиляционного окошка, где живёт мёртвый паук с чёрными лопастями. Запах-х-х-х..

— Кх-х-х-х-хх....

— Тише, Тошенька, тише. Вылечим тебя. Вылечим. Потерпи, маленький.

Я терплю. Я лежу в корзинке, повернуться мне трудно. Отсюда мне видно только кусочек окна, стол и монитор, стену с плакатом: «Не бойся витать в облаках: сверху видно, не целит ли тебе кто в спину». На мониторе появляется женщина. Они разговаривают. Дядя Женя осторожно поднимает корзинку, на которой лежу я, чтобы показать дочери. Она охает. Он ставит меня на стол. Я лежу в корзинке между старым параноиком и изображением женщины с подушкой на голове и чувствую, как ласково и негромко теперь они разговаривают друг с другом. Такой вот посредник. Больной кот, полумёртвое ненадёжное связующее звено между этими двумя. Неожиданно я чувствую ещё одну связь — в воздухе формируется напряжение. Нечто откуда-то извне дёргает новую постороннюю штуку — тёмный шарик, висящий на моём целебном ошейнике. Тёмный шарик отзывается и протягивает полупрозрачную нить — ну как вам иначе объяснить, каким образом животные чувствуют электромагнитные волны? — к дядь Жениному телефону.

Телефон отзывается.

Дядя Женя ничего не замечает.

Монитор гаснет. Я остаюсь в корзинке на столе. Дядя Женя говорит со мной. Звонит ветеринару. Кормит меня молоком. Сука, ненавижу молоко. Он ставит блюдечко рядом со мной, наклоняется к нему, аккуратно переливая эту белую дрянь из пакета. Сотовый телефон, свисая с его шеи на шнурочке тёмным слепым бруском, оказывается рядом со мной. Снова что-то, находящееся внутри шарика дёргает его телефон. Телефон отвечает шарику короткими посланиями, двумя раздражёнными толчками. Словно нелюдимый хозяин произносит «Не-а» и захлопывает дверь перед носом у непрошенного гостя. Так повторяется дважды, пока молоко льётся слабой густой струйкой в блюдце.

Молоко белеет нетронутым пятном рядом со мной, дядя Женя уходит, я остаюсь лежать. В доме становится тихо. Какая разная бывает тишина, думаю я. Внутри меня тишина слабого дыхания и несмелого сердцебиения. Кровь неслышными толчками продвигается по телу, слизывая белую муть с моего мозга, проедая дырочки в белом платке, спустившемся на меня из вентиляции. За окном тишина тропиков: шелест и щебет, пунктирное пение сверчков, осуждающее цоканье гекконов и тот едва слышный, но пугающий шелест, с которым бабочки обжигают бока, ударяясь о раскалённое стекло лампочки. И шорох прибоя — море отсюда недалеко, можно увидеть его, если забраться на крышу нашего дома. Море издаёт свою тишину — спокойное, всё смывающее, уносящее в толщу воды, шипение. Это тишина рая. А есть тишина ада — ада, который дядя Женя привёз сюда в своей голове. Тишину маленького ада в большом раю почти не слышно. Но я её тоже чувствую. Это тишина страха — звук, с которым огромное колесо внедорожника медленно катится на тебя. Это тишина сомнения — звук с которым пружинка в часах медленно распрямляется, двигая стрелку, а стрелка уже яснее некуда показывает, что тот, кого ты ждёшь, в этот раз не придёт. Это тишина недоверия. Это тишина боли от полузабытого предательства.

Я слышу голос из соседней комнаты и понимаю, что маленький ад сейчас взорвётся и разорвёт тишину.

— Что за х...? — произносит дядя Женя. Он заходит в комнату, где оставил меня на столе перед монитором. Он смотрит в телефон и читает вслух: «Подтвердите перевод на означенную сумму на счёт.... Что за?...». Не отрывая взгляда от экрана мобильника, он шевелит мышью, чтобы разбудить компьютер. Садится в кресло перед монитором и снова оказывается рядом со мной. Я чувствую, что мой чёрный шарик дёргает невидимую нить, тянущуюся к телефону. Дядь Женины брови ползут вверх, он вздрагивает и выпускает мобильник из рук, как будто бы тот превратился в летучую мышь и цапнул его за палец.

И тут же снова хватает его и яростно давит на кнопки, вызывая голос бестолкового банковского консультанта.

— Я вас спрашиваю, — орёт дядя Женя, — почему кошелёк сообщает мне, что пароль неверный, когда я никакого пароля не вводил?.. Я ещё в своём уме!.. Я у себя дома, здесь НЕТ касс, банкоматов и прочей вашей херни...

Он сдавливает глотку телефону и беспомощно оглядывается. Вертит головой, замирает, резко оборачивается и шарит взглядом по комнате, словно сюда забежал мелкий, но ядовитый зверёк. Дядя Женя опрокидывает стул, подходит к книжной полке, в несколько шумных движений скидывает с полок все книги на пол и раскидывает кучу ногами, брезгливо рассматривая. Переворачивает и трясёт рюкзак: несвежая одежда для спортзала вываливается комками и побеждённо складывает рукава у дядь жениных ног. Внимательно, не приближаясь, он смотрит на компьютер, обходит его по большой дуге. Задумывается и начинает шарить по карманам своих пижамных штанов. Живо срывает штаны и остаётся в майке: чёрный прямоугольник с ярко-красными буквами «METALLICA» высится на двух тощих старческих ногах, как зловещий инопланетный корабль, рухнувший с неба и придавивший своей тяжестью два тоненьких деревца.

Мне нехорошо от шума и страха, который излучает дядя Женя. Белая дрянь, уже было рассеявшаяся, снова давит на грудь. Я начинаю хрипеть. Дядя Женя, вздрагивает, перестаёт озираться и шагает ко мне на своих тоненьких прямых деревцах — быстро, но так неуверенно, будто с каждым шагом он может провалиться в ядовитое болото. Он наклоняется надо мной, и по его глазам я вижу, что он в эту секунду он думает всё же обо мне, а не о деньгах. Его пальцы, побелевшие от усилия, с которым он вцепился в телефон, разжимаются и мобильник повисает у него на шее, как мёртвая летучая мышь — головой вниз и безвольно качаясь. Дядя Женя протягивает свою высохшую ладонь и гладит меня, едва касаясь, боясь сделать мне больно. Мне же впервые в жизни хочется, чтобы он погрузил свои твёрдые пальцы в мою шерсть и провёл — грубо, срывая с меня белую муть.

Его телефон пищит.

Дядя Женя смотрит на экран телефона и читает сообщение вслух, будто задавая мне вопрос: «Вы ввели неверный пароль. Попробуйте ещё раз».

Телефон снова пищит и снова высвечивает это же сообщение.

И ещё раз. И снова.

Чёрный шарик, висящий на моей шее, надрывается, посылая сигналы телефону. Каждый раз немного разный.

Телефон пищит всё быстрее и быстрее, попискивание сливается в непрерывную трель. Дядя Женя сжимает губы, словно из его рта против воли вырывается крик, а рука его поднимается — будто бы для удара. Он швыряет телефон на пол и кидается к монитору. Тарабанит по клавишам, стуча ногой по полу от волнения. На экране появляется лицо Тупицы Из Техподдержки.

— Василий! Василий! Они подбирают мой пароль!

— Евгений Михайлович. Что с вами?

— Я тебе говорю: Они! Подбирают! Мой! Пароль!

— Кто... они? Евгений Михайлович, простите, но... почему вы без штанов?

— Идиот! Какие шт... Я тебе говорю, что мой телефон... как будто я платить... а сообщения. Но я ни к чему не прикладывал, да и здесь нет никого!! Но как я....

Он замер. Он смотрит на меня. Глаза его щурятся. Он тянет ко мне руку, растопырив пальцы, будто собирается взять половинку большого лимона, чтобы медленно выдавить сок.

Моё сердце начинает стучать чуть быстрее. Белая пелена отступает на несколько секунд. Я сворачиваюсь в корзинке, поднимаю шею и задней лапой чешу горло, срывая ошейник, молотя лапой по чёрной чужой штуковине.

Его рука замирает. Его взгляд падает на чёрный шарик.

— Евгений Михайлович, что происходит? — слышится из компьютера голос Тупицы. — Евгений Михайлович! Опишите, пожалуйста, проблему подробнее. Алло. Евгений Михайлович...

Я лежу в корзинке, корзинка покоится на сидении слева от дяди Жени. Мы едем к ветеринару. Сзади, в багажнике, лежит дядь Женино ружьё. Я не знаю, поможет ли мне ветеринар на этот раз, спадёт ли когда-нибудь белая муть окончательно. Но дяде Жене, похоже, скоро станет легче.

* * *

Конец. Второй том сборника доступен на Литресе.