Деньги не пахнут 14

Глава 1

Закончив совещание, я пошёл проводить Пирса.

Мы неторопливо шагали по коридору плечом к плечу, когда он вдруг нарушил молчание:

– Если что понадобится, звони в любое время. Сам понимаешь… дело тонкое. В одиночку ты тут замучаешься пыль глотать.

Я притормозил и уставился на него в упор. Этот кадр всегда ходил передо мной на цыпочках и вылавливал малейшую смену настроения, а тут на тебе – слегка задрал подбородок, будто у него за спиной крылья выросли.

– Не хочу лезть с непрошеными советами, но твой привычный стиль "пёрнуть и сжечь" на этот раз вряд ли сработает.

И этот человек учит меня жить. Меня?!

"У него что, склероз накрыл на фоне раннего климакса?"

Со времён нашей работы в Goldman Sachs я ни разу не нуждался в его ценных указаниях. Пирс не мог этого не знать – значит, элементарно отшибло память.

"М-да, нынче маразм явно молодеет…"

– Клиент попался душный до крайности, – продолжал вещать Пирс. – Чуть надавишь – сразу в домик.

Увы, симптомы прогрессировали на глазах. Пришлось мягко намекнуть дедуле, с кем он вообще разговаривает.

– Перестраховщики, значит… Прямо как черепахи. Чуть что незнакомое на горизонте – сразу голова в панцирь, и ищи-свищи. Медленно, зато безопасно. Вот только… – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Тебе не кажется, что это глупо? Ребята пытаются ползти по той же трассе, где вовсю жарят гонщики. Какая-то слишком уж вальяжная прогулка получается.

Под "гонщиком" подразумевалась "Эдитус" – контора, чьи боссы совсем недавно привалили ко мне с прямым объявлением войны. На сегодняшний день именно они возглавляли всю эту суету вокруг CRISPR.

Пирс сообразил, о чём речь, и глубокомысленно изрёк:

– В гонках скорость – это ещё не всё. Вспомни сказку: черепаха тоже иногда обгоняет зайца.

Господи, сколько вальяжности было в его голосе. Неужели он так возомнил о себе только потому, что полчаса назад случайно угадал одну мою реакцию?

– В старых притчах есть доля правды, – гнул свою линию Пирс. – Пинать черепаху бесполезно, быстрее она не поползёт. Имей в виду.

"Да-а, дело совсем дрянь. Альцгеймер с доставкой на дом".

Симптомы прям налицо: человек возомнил себя умудрённым аксакалом и пытается втюхать мне житейскую мудрость.

Я усмехнулся:

– Западные байки – это, конечно, мило, но я, как ты помнишь, больше по восточной мудрости. А как поступать с упрямыми черепахами, понял ещё в детстве – из одной старой поэмы.

– О как! И что за поэма? Огласите весь список, пожалуйста.

– Черепаха, черепаха, высунь голову. Не высунешь – поджарю и сдам в общепит.

Смысл простой: хоть обзаводись броней в три слоя, против лома нет приема. Разводишь под брюхом костерок, постепенно прибавляешь жару – и гадина сама мигом высунет морду. Главное – правильно выбрать место для костра, угадать с температурой и подгадать момент. И кое-какие дровишки для этого костерка у меня уже имелись.

Я только собрался вывалить этот расклад Пирсу, как за спиной раздалось чьё-то откровенное:

– Пф-ф-ф!

Кто-то судорожно пытался подавить хохот. И это был точно не Пирс – звук долетел откуда-то из глубины коридора. Я обернулся. Так и есть: Гонсалес. Этот фрукт уже хмыкал вовсю, выуживая из кармана пузатый блокнот и перьевую ручку.

– Пардон муа! Я тут в последнее время подсел на восточную культуру. Не сочтите за труд, зачитайте стишок ещё разок?

Пирс на секунду опешил, но, разглядев виновника торжества, только махнул рукой:

– Делай что хочешь.

В итоге Гонсалес буквально клещом впился в меня, пока не записал каждую строчку.

– Тысяча извинений, что перебил! Продолжайте, господа, продолжайте! – с этими словами он испарился так же внезапно, как и появился.

Что творилось в черепной коробке этого персонажа, не знал даже господь бог.

Впрочем, к делу. Поток мыслей немного сбился, но быстро вернулся в колею:

– И ещё кое-что. Ты, похоже, упускаешь из виду, что в этой гонке участвуют две черепахи.

– Две?

Мы беседовали от силы минут тридцать, а у него уже всё выветрилось из головы. Старость – не радость, что тут скажешь.

– Да, две. Помимо зайца, на трассе есть ещё одна черепаха.

Под второй черепахой подразумевалась "Интеллидженсия" – одна из трёх контор, с которыми я ещё не успел пересечься лично. Ещё один прямой конкурент "Криспр Медикал". И, честно говоря, именно эти ребята беспокоили меня больше всего.

Если "Эдитус" напоминала юркого торгаша, несущегося во весь опор с единственным золотым яйцом в охапке, то "Криспр Медикал" и "Интеллидженсия" были солидными заводчиками, которые продавали саму курицу, несущую эти яйца. Правда, подходы у них разнились кардинально. "Криспр Медикал" работала как элитный ресторан с доставкой блюд прямо к столу, а "Интеллидженсия" – как сервис по рассылке наборов для приготовления пищи с фирменными рецептами. Но что произойдёт, если в этот сервис залить пару вагонов инвестиций? Правильно: ресторан быстро досчитается половины клиентов.

"Идеальные дрова для костра".

Как я и говорил, чтобы заставить черепаху вылезти из панциря, нужен хороший прогрев. И "Интеллидженсия" подходила на роль топлива как нельзя лучше.

– Интересно, сохранят ли они своё олимпийское спокойствие, когда сделка на десять миллиардов долларов уплывёт к их прямому конкуренту?

Если "Интеллидженсия" ударит со мной по рукам и рванёт вперёд, "Криспр Медикал" очень быстро потеряет сон и аппетит.

Однако реакция Пирса оказалась весьма неожиданной:

– Так ты с ними ещё не встречался?

– Мне прислали приглашение. Встреча через три дня.

Пирс вылупился на меня так, будто у меня только что выросла вторая голова:

– Они… сами тебя пригласили?

Вид у него был абсолютно ошарашенный. Я даже не удержался от вопроса:

– А что не так? Есть какие-то противопоказания?

– Ну… сам всё поймёшь, когда приедешь.

***

Через три дня я уже катил по дорогам штата Массачусетс на встречу с руководствами "Интеллидженсии".

"Что за чертовщина там происходит?"

Странное поведение Пирса никак не выходило у меня из головы. On смотрел на меня так, словно я сочный стейк, усевшийся за стол в вегетарианском кафе. А ведь "Интеллидженсия" была мне жизненно необходима как главный рычаг давления. Грамотно разыграв эту карту, я мог устроить такой подпёк под панцирями местных черепах, что они позабыли бы про свою неторопливость.

"Так в чём подвох-то?"

Я перерыл всю подшивку и изучил их вдоль и поперёк, но реакция Пирса так и оставалась загадкой.

"Может, он и правда выжил из ума на старости лет?"

Пока гонял эти мысли туда-сюда, впереди показался главный офис компании. Едва я подошёл к массивным стеклянным дверям, как навстречу мне выскочил весьма неожиданный персонаж.

– Добро пожаловать! Я Нарет Банниган, генеральный директор.

Обычно генеральные выплывают в самом конце раунда переговоров, чтобы нагнать важности и придавить оппонента авторитетом – стандартная психологическая уловка из разряда "кто здесь хозяин". А этот кадр лично припёрся в холл, чтобы поработать швейцаром.

– Проходите, пожалуйста, сюда.

Внутри царил полнейший открытый офис, так сказать. Помещение больше напоминало раздолбайский стартап из Кремниевой долины, чем солидную биотехнологическую лабораторию: повсюду валялись ярко-розовые кресла-мешки, стояли теннисные столы, а в воздухе густо пахло свежесмолотым арабикой.

– О, у нас гости? Кофе хотите? – наперерез нам выскочил какой-то парень в мятой футболке и заговорил со мной с непринуждённостью бывалого бариста.

Очевидно, меня притащили в штаб-квартиру именно для того, чтобы с порога оглушить этой атмосферной всеобщей любви и равенства.

"Ясно, заходят через душевность".

Нас провели в переговорку, ютившуюся в самом углу здания. Стеклянные стены в два этажа, шикарный вид – по всем законам жанра здесь должен был сидеть сам генеральный, но помещение сделали общим. Всё равно что пустить Rolls-Royce работать в эконом-такси. Впрочем, внутри нас уже поджидала внушительная делегация.

– Знакомьтесь, это Джонатан Рэнфорд, – с порога заявил Банниган. – Пока что наш технический директор, но в конце года он сменит меня на посту генерального.

Он выложил карту преемника так легко, словно между ними не было никакой грызни за кресло, а всё происходило по строго намеченному плану.

– Я сам пришёл из венчурного бизнеса, закрывал вопросы первого финансирования, – продолжал Банниган. – Но сейчас компания вышла на тот уровень, когда технология важнее денег.

Генеральный оскалился в улыбке и указал на следующую фигуру:

– А эту даму вы, скорее всего, знаете… Джиллиан Дауден, член совета директоров и наш главный научный консультант.

Ещё бы мне её не знать. Джиллиан Дауден – одна из создательниц технологии CRISPR, которой в будущем светит Нобелевская премия.

– И Дэмиан Лозано, наш сооснователь и технический советник.

Пасьянс вырисовывался любопытный. Будущий босс, рулящий оперативкой, и две величины мировой науки, обеспечивающие компании железобетонный вес. В одной комнате собрали прошлое, настоящее и будущее проекта.

Закончив раскланиваться, действующий генеральный сразу перешёл к делу:

– Мы тут погадали на кофейной гуще и пришли к выводу, что за скупочкой наших акций в последнее время стоите именно вы, Сергей Платонов. Я прав?

– Абсолютно, – скрывать тут было нечего. – Как вы знаете, через фонд "Кьюр" я собираюсь строить инфраструктуру здравоохранения будущего. И технология CRISPR станет одним из её несущих столбов. Я готов зайти к вам с бюджетом до миллиарда долларов с прицелом лет на двадцать.

Я выложил цифру сразу на стол. Но вместо аплодисментов в комнате повисла звенящая тишина. Восемь пар глаз синхронно уставились в одну точку – на Баннигана. Это вышло так слаженно, словно оркестранты дружно повернули головы к дирижёру.

– И какова цена вопроса? – неропко спросил Банниган.

Сумма с девятью нулями его ни разу не впечатлила. В глазах мелькнула осторожность: дядя прекрасно понимал, что бесплатный сыр с Уолл-стрит обычно заворачивают в троянского коня.

– Условия простые. Я хочу запустить клинические испытания по болезни Кастлемана.

– Болезнь Кастлемана… Что-то не помню такую.

– Редкая идиопатическая мультицентрическая патология.

В разговор неожиданно вклинился новый игрок – тот самый свежепредставленный техдиректор Джонатан Рэнфорд. Едва он подал голос, как головы всех присутствующих снова синхронно повернулись в его сторону. Чистый сурикатник на выгуле.

– Мы планируем начать с одногеновных мишеней, – веско произнёс Рэнфорд. – Браться за сложную полигенную болячку на первых же испытаниях – безумие.

– Именно поэтому и предлагаю миллиард долларов и двадцатилетний горизонт.

Техдиректор насупился и перевёл взгляд на действующего генерального:

– Это всё?

– Не совсем, – продолжил я. – Мне нужна коммерциализация в кратчайшие сроки. А для этого нам придётся закрыть патентный вопрос.

Градус в комнате моментально упал ниже нуля. Слово "патент" действовало на них как красная тряпка на быка.

– Вы предлагаете нам… пойти на поклон к Институту Брода и использовать их патенты? – подала голос сама изобретательница, Джиллиан Дауден. В её голосе зазвенел стальной лед.

И её можно было понять. Патентная война вокруг CRISPR – история темная, но если вкратце: первыми технологию открыли именно Джиллиан Дауден из "Интеллидженсии" и основательница "Криспр Медикал" Эмили Шапелье. На радостях дамы выкатили результаты исследований в открытый доступ – описали принцип работы CRISPR-Cas9 до последнего винтика. За это им потом и отвалят Нобелевку.

Вот только академическая слава и суровый бизнес – вещи разные. Пока исследователи почивали на лаврах, патент увели у них прямо из-под носа. Сделал это Мин Чжао, основатель "Эдитус". Он тупо взял опубликованные статьи, расписал, как применять технологию на клетках млекопитающих, и первым побежал подавать заявку.

Дауден и Шапелье, конечно, тоже сунулись в патентное бюро, но Мин Чжао оказался хитрее: он тупо доплатил за ускоренное рассмотрение. В итоге сливки с человеческого применения технологии снял шустрый делец, а авторы открытия остались с носом. Разъярённые учёные пошли по судам, но фемида встала на сторону Чжао. Апелляции сыпались одна за другой, закручивая десятилетнюю войну, где адвокаты въедались в каждую запятую…

Но это будет потом. А прямо сейчас мне нужно было уломать Дауден, которая сидела напротив меня с каменным лицом.

– То есть вы предлагаете нам признать, что права принадлежат им? – отчеканила она. Учёное тщеславие было задето за живое.

– Я ничего не признаю и не оспариваю, моё дело – сторона, – я нейтрально пожал плечами. – Мне без разницы, кто победит. Проблема в другом: пока вы судитесь, дело стоит на месте.

Впрочем, Дауден всё ещё выглядела так, будто съела лимон.

"Слишком много эмоций для науки".

Пришлось срочно менять тактику. Я состряпал на лице выражение глубочайшего сочувствия – дескать, я свой и всё понимаю.

– Это всё сухой расчёт дельца с Уолл-стрит. Если чисто по-человечески… поступать так было последним свинством. Вы пахали в лаборатории ночами, а Мин Чжао просто пришёл на всё готовенькое, сел за накрытый стол и сожрал ваш обед.

Напряжение на лице Дауден слегка спало.

– Он обманул меня, – тяжело вздохнула она. – Провернул всё за моей спиной и даже словом не обмолвился.

В её голосе послышалась глубокая обида. И ведь правда: Дауден стояла у истоков "Эдитус", а Мин Чжао умудрился забрать патенты себе, технично подвинув соосновательницу.

Пожевав эти горькие воспоминания, Дауден снова вскинула голову:

– Но если я соглашусь работать по его патентам, это всё равно что расписаться в собственном бессилии!

Она снова встала в позу. Я серьёзно качнул головой:

– Как раз наоборот.

Я выдержал паузу, давая словам вес, и чеканя каждое слово, закончил:

– Я хочу дать вам в руки дубину, которой вы окончательно и бесповоротно раздавите этих выскочек.

– Месть…?

Джиллиан Дауден едва заметно нахмурилась. Она медленно, отстранённо выдохнула и проговорила с холодной, аккуратной вежливостью:

– Вы меня неправильно поняли, Сергей. Я не намерена примешивать к технологии CRISPR личные обиды. Это слишком серьезный инструмент, чтобы превращать его в дубину для сведения мелких счётов. Её тон не оставлял ни малейшей щели для компромисса.

– Если ваша цель – втянуть нас в банальную мыльную оперу с возмездием, я вынуждена ответить отказом.

Прямо скажем, реакция оказалась далека от идеала.

"Впрочем, допускал и такой расклад".

Ещё в прошлый раз Дауден на каждом углу трубила об этической стороне использования CRISPR. Я-то думал, что все эти высокопарные речи о социальной ответственности – банальная работа на публику и попытка выбить гранты. А она, оказывается, и впрямь идейная. Попался самый муторный вариант – безнадёжный идеалист. Впрочем…

"Не так уж ей и чуждо чувство мести".

При слове "месть" её корпус чуть подался вперёд, а пальцы сжались чуть сильнее обычного. Язык режет, зато тело так и норовит выдать желаемое за действительное. Здравый смысл едва сдерживал элементарные человеческие инстинкты.

Я мягко улыбнулся:

– Мои извинения, выразился чересчур провокационно. Речь не о банальной сведении счётов, а о восстановлении элементарной справедливости. О том, чтобы вернуть настоящим авторам то, что принадлежит им по праву. Назовите это торжеством закона, если вам так больше нравится.

Потом выдержал пати паузу, дав словам осесть, и проговорил:

– И, разумеется, о том, чтобы господа, сыгравшие с вами нечисто, ощутили все прелести собственной близорукости. Слово "месть" режет слух, пониманию, но жизненные уроки, полученные таким путём, доходят быстрее всего.

В переговорной повисла пауза. Дауден осторожно уточнила:

– То есть вы хотите финансировать нашу судебную тяжбу?

В её голосе мелькнула едва уловимая надежда. Любые патентные войны – это вопрос толщины кошелька, и с моими ресурсами у неё появлялся реальный шанс пережать опонентов. Увы, тут её ждало суровое разочарование.

– Нет. Судебный иск вам придётся отозвать.

– Что?

– Вы проиграете, – отрезал я. – Сколько ни подавайте апелляций, результат будет один и тот же.

И выложил это без экивоков. В той жизни они угрохали на эти суды почти десять лет, но так и не смогли пробить бронированную стену судебных решений.

"Я мог бы расписать им всё по пунктам".

И про то, что американская патентная система крайне неохотно отменяет собственные решения, и про отсутствие железобетонной доказательной базы, и про кривые формулировки в их же собственных первых публикациях, которые теперь били по ним самим. Кучка мелких, но абсолютно смертельных деталей. Но вслух не произнёс ни слова.

"Только время переводить".

Людей с синдромом святой правоты бесполезно накрывать логикой и фактами. Пока у них теплится хоть иллюзия надежды, они извратит любой аргумент в свою пользу. В таких случаях помогает исключительно шоковая терапия.

И я сходу ввалил тяжёлую артиллерию:

– Признайте поражение в суде. Признайте их патент. Заплатите за лицензию и работайте спокойно дальше.

Дауден застыла, лицо её окаменело. С трудом удерживая себя в руках, она процедила:

– Вы предлагаете мне… платить деньги человеку, который вглухую украл мою разработку?

– Именно.

– И это, по-вашему, называется справедливостью?

Я едва заметно усмехнулся. Пришло время достать с полки древневосточную мудрость.

– На Востоке есть старая военная мудрость: "Отдай мясо, чтобы забрать кости". Иными словами – пожертвуй малым, чтобы забрать всё остальное.

На счастье, у стены стояла большая маркерная доска. Я поднялся, подошёл к ней, снял колпачок с чёрного маркера и нарисовал небольшой круг.

– Допустим, вы первыми придумали саму концепцию круглой детали для передвижения. Но Мин Чжао оказался суетливее и успел зарегистрировать патент под названием "колесо". У вас два пути. Первый – годами гробить здоровье и миллионы долларов в судах, доказывая, кто из вас первый взял в руки циркуль. Второй…

Я пририсовал рядом ещё три круга, а сверху набросал схематичный кузов с крышей.

– Забыть про колесо. Посмотреть шире. И собрать весь автомобиль целиком.

–…На справедливость всё ещё непохоже, – буркнула Дауден.

– На первых порах будет обидно, не спорю. Но рынок готовых автомобилей не сопоставим по объемам с рынком отдельных колёс. Пока Мин Чжао заработает свой первый миллион на лицензиях… вы поднимете десять миллиардов. А то и больше.

Я опустил маркер и повернулся к ней:

– А теперь самое интересное. Рано или поздно Мин Чжао тоже захочет вылезти на рынок автомобилей. И вот тогда начнется настоящая веселуха.

Я снова развернулся к доске и защелкал маркером по пластику:

– Из чего состоит машина? Только из колёс? Как бы не так. Двигатель, тормозная система, датчики, программное обеспечение… Десятки патентных узлов. И если все эти узлы будут перекрыты вашими патентами…

Дауден чуть приоткрыла рот.

–…то чтобы выкатить свою колымагу на дорогу, Мин Чжао придётся платить вам за каждый винтик. И эти лицензионные отчисления сожрут всю его прибыль от продаваемых колёс. С потрохами.

Я аккуратно положил маркер на подставку и подвёл итог:

– Вот что значит отдать мясо, чтобы забрать кости.

Это классический подход Уолл-стрит. Мы не устраиваем драку за один-единственный кусок пирога. Мы с барского плеча отдаём этот кусок голодным… а пока они давятся и спорят, забираем себе всю пекарню, доставку, посуду и здание, в котором всё это находится. Настоящий куш сидит не в пироге, а в контроле над всей цепочкой.

– Вспомните историю с Yahoo и Gooble, – добавил я.

Присутствующие переглянулись.

– У Yahoo был первичный патент на аукционы контекстной рекламы. Они даже засудили Gooble и сняли с них жирные лицензионные отчисления. И где теперь тот Yahoo? Кто загребает все деньги мирового интернет-рынка?

Ответ висел в воздухе. Yahoo давно превратился в полузабытый архивный раритет.

Тут подал голос будущий генеральный, Рэнфорд:

– Парадокс фундаментальных технологий… Они слишком базовые, поэтому…

–…их прямая коммерческая ценность ограничена, – подхватил я. – А вот прикладные решения на их основе бесконечны. И тот, кто соберёт под себя прикладной рынок, в итоге заберёт всё. Но чтобы провернуть такую штуку, вам нужно кое-что ещё. Я нарисовал на доске жирный знак доллара.

– Капитал.

Я обошёл стол, встречаясь взглядом с каждым.

– Как уже сказал, готов залить в проект до миллиарда долларов. С такими деньгами вы соберете свой "автомобиль" быстрее, чем кто-либо на этом рынке. И вот тогда точка в споре с Мин Чжао будет поставлена окончательно.

В переговорке снова установилась тишина. Было почти физически слышно, как в головах присутствующих со щелчками крутятся шестерёнки.

Первой молчание нарушила Дауден:

– Признаю… предложение звучит крайне заманчиво, – она горько усмехнулась. – Но ваша главная ставка – это скорость. Быстрые деньги, агрессивный темп…

– Именно. Это гонка на выживание. Кто первый пересечёт финишную черту, тот и забирает банк.

Дауден качнула головой:

– Но гонясь за скоростью, легко потерять главное – этику.

Ну естественно. Главный барьер на пути к сделке.

– Мы не намерены жертвовать научными принципами и безопасностью ради быстрой наживы. Пусть мы потратим больше времени, но пойдем своим путём.

"Интеллидженсия" оставалась типичной черепахой. Но эти люди искренне верили, что им не нужно бежать сломя голову, чтобы уделать зайца. Они были свято убеждены, что их неторопливая поступить – единственный верный путь.

– Поэтому, если главное условие вашего инвестирования – это бешеные гонки, наш ответ очевиден, – Дауден перевела взгляд на действующего CEO.

Нарет Банниган сцепил пальцы в замок и твёрдо произнёс:

– Думаю, вы и сами понимаете, какой шаг у вас остаётся в запасе. Вы ведь наверняка просчитывали вариант со враждебным поглощением?

– Не без этого, – легко признался я.

Банниган хмыкнул:

– Что ж, честно скажем, шансы на успех у вас приличные. Защитных структур акций у нас нет, в документообороте бардак, а большинство членов совета – сугубо учёные. Мы никогда не отбивались от рейдерских атак и, будем откровенны, у нас просто нет механизмов противостояния вашему ресурсу.

Он спокойно разложил собственные уязвимости, ничуть не испугавшись. Напротив, взгляд его стал жестким:

– Но у нас есть один-единственный рубеж обороны – люди. Патенты и железо в лабораториях – это просто железки и бумажки. Настоящий капитал этой компании – ключевые исследователи. И решение они уже приняли. Если компанию попытаются сожрать силой, люди просто уволятся. Все и сразу.

– Уволятся, значит…

– На следующий день после сделки.

Оригинальный способ защиты, ничего не скажешь.

– То есть в случае поглощения вам достанется выжженная пустыня.

– И вы понесёте колоссальные убытки, – добавил я.

– Именно. Нам придётся бросить наработанную базу и начинать всё с нуля на новом месте.

Я покачал головой:

– Не с нуля, Нарет. С глубокого минуса. Когда ключевая команда устраивает демарш и уходит в туман, рушится не просто структура. Рушится доверие. Инвесторы, регуляторы, клиницисты – все будут смотреть на вас как на прокажённых. И этот шлейф потянется за вами и в новую компанию.

– Я в курсе, – отрезал Банниган. – Я сам пришёл из венчура и прекрасно понимаю, чем это грозит. Решение осознанное.

Находящиеся в комнате синхронно кивнули с одинаковым фанатичным выражением на лицах. Я не удержался от смешка:

– Массовое самоубийство. Прямо как лемминги, прыгающие с обрыва.

– Со стороны выглядит глупо, но иногда самопожертвование необходимо для сохранения экосистемы, – в голосе Баннигана не было ни тени сомнения. – С CRISPR то же самое. Если все погонятся за быстрой наживой, всё поле превратится в пепелище. Кто-то должен провести черту.

Вот теперь окончательно понял, о чём предупреждал Пирс. С этой братией бесполезно торговаться. Абсолютные идеалисты, которых не пробить даже миллиардом долларов.

Пытаться стегать кнутом лемминга, который уже разогнался в сторону обрыва, – занятие глупое и бесполезное. Тут нужен не кнут, а очень специфическая морковка. И кое-что у меня припрятано было, хотя я и надеялся приберечь этот козырь на крайний случай.

"Делать нечего, придётся вскрываться".

– Мы не хотим, чтобы CRISPR превратился в игрушку в руках финансистов, – продолжал вещать Банниган. – Должен остаться хоть кто-то, кто не продастся за звонкую монету.

"Не продастся за монету, говоришь…"

Как же они заблуждаются на свой счёт. Учёные – народ едва ли не более жадный, чем дельцы с Уолл-стрит. Просто валюта у них другая.

– А что, если я дам вам то, что вы не купите ни за какие деньги?

– Я же сказал, нас не интересуют…

– Я про клинические данные.

Вот она, их настоящая чесотка. Жадность до знаний.

Я начал неторопливо разматывать наживку:

– Вы ведь целититесь в in vivo редактирование, верно? А значит, сколько бы вы ни мариновали чашки Петри в лаборатории, вам как воздух нужны массивные данные о том, как вектор ведёт себя в живом, действующем организме.

Это был удар точно под дых. В отличие от "Криспр Медикал", выбравших более безопасный путь редактирования клеток вне организма, этим ребятам кровь из носа требовались живые тесты. Но тут они упирались в глухую стену:

– Получить эти данные легальным путём вам негде. На людях проводить опыты нельзя без одобрения регулятора. А чтобы получить одобрение FDA, нужно предъявить вагоны данных по безопасности на живых тканях. Замкнутый круг.

– Вы хотите сказать… у вас есть решение? – Дауден подалась вперёд, глаза её вспыхнули.

Я качнул головой:

– Не идеальное. Но максимально близкое к реальности из всего, что вы можете найти на этом рынке.

– И что это?

– Я в своё время вложился в одну сеть. Крупнейшая франшиза ветеринарных клиник в Штатах. Больше двух тысяч лечебниц по всей стране, увязанных в единую цифровую систему. Представляете, какие горизонты открываются при партнерстве с ними?

В комнате повисла тишина.

– Мы и так проводим тесты на животных, – подал голос Рэнфорд.

– Верно. Только вы искусственно заражаете стерильных лабораторных мышей, у которых иммунитет на нуле.

Модель "заболел по приказу – вылечился по инструкции". Метод проверенный, но с огромной дырой:

– Когда вы искусственно провоцируете болезнь, вы просто подкручиваете один конкретный ген в стерильных условиях. Реальные, грязные, мутировавшие патологии у живых организмов так не работают. В клиниках же вы получите доступ к клиническим случаям реальных животных с естественно развившимися патологиями. Сами понимаете, разница между лабораторной мышью и собакой с реальной опухолью – как между игрушечным пистолетом и гаубицей.

Глубина и объём таких данных выводили их исследования совсем на другой уровень.

– Но там наверняка куча юридических ограничений, – усомнился Рэнфорд. – Владельцы животных не пойдут на экспериментальное лечение.

– В ветеринарии всё куда гибче, чем в человеческой медицине. А что касается владельцев… когда питомец угасает на глазах, а традиционная медицина умывает руки, люди цепляются за любой, даже самый призрачный шанс.

Рэнфорд замолчал.

Атмосфера в переговорной загустела. В глазах присутствующих читалась бешенная борьба: жажда научных данных сталкивалась с выпестованными принципами.

"Заглотили глухо".

Для учёного голода данные такого уровня – смертоносный яд. И всё же сходу они не сдадутся. Чем крепче у человека идейный панцирь, тем тяжелее ему переступить через собственные установки. Начнут сомневаться, проводить бесконечные консилиумы, сомневаться в собственных мотивах. В общем, прямо сегодня подписи под контрактом не увижу.

Я поднялся с места и мягко улыбнулся:

– Понимаю, новость неожиданная. Не буду вас торопить. Подумайте, обсудите всё без лишней суеты и дайте знать. Я на связи.

Попрощавшись, вышел на улицу, сел на заднее сиденье лимузина и тяжело вздохнул, доставая телефон.

"Всё-таки пришлось доставать этот козырь".

А ведь держал этот вариант в уме на крайний случай, но рассчитывал приберечь его до финальной стадии. Теперь, когда наживка брошена, вода неизбежно замутится. Ветеринарная сеть у меня действительно была, вот только владел я ей не единолично. Это был совместный проект, а значит, шаги придётся согласовывать с партнером.

На экране светилось имя: Джим Мосли.

Я нажал кнопку вызова.

Глава 2

Гудки шли долго, раза три, прежде чем на том конце наконец сняли трубку:

– Что надо?

Голос Мосли звучал не просто холодно, а буквально сквозило ледяной стужей. Не то чтобы он вообще отличался душевным теплом, но сегодня в его тоне явно ощущалась откровенная, наточенная сталь.

"Так, стоп… Неужели он что-то пронюхал?"

В голове на секунду мелькнуло воспоминание о том случае с Рейчел, но я тут же мысленно отмахнулся. Нет, исключено. Мы ведь твёрдо договорились с ней сделать вид, будто ничего не было. Шанс того, что Рейчел побежит к брату исповедоваться и нарушит договор, стремился к нулю. В конце концов, она сама первая и предложила закрыть эту тему раз и навсегда. Да и вообще, Рейчел не из тех девиц, что бегают к родне докладывать о каждом своем шаге. Это и с нормальным-то братом обсуждать дико, а Мосли на почве личной жизни сестры давным-давно сдвинулся по фазе. Представить, как она приходит к нему и между делом сообщает: "Знаешь, Джим, я тут случайно переспала с Шоном", – было физически невозможно. Случись такое на самом деле, он бы уже влетел сюда с дробовиком наперевес, выбил носком дверь и прижал воронение к моему виску. Так что ледяной прием явно вызван чем-то другим.

– Я спросил, чего тебе нужно? – повторил он.

– Не вовремя? – уточняя, сбавил я тон.

– А что?

– Если занят, могу перезвонить позже.

– Говори по делу и короче.

– Я насчёт нашего совместного проекта ветеринарных клиник. Есть идея заметно расширить бизнес, хотел обсудить…

И тут его прорвало.

– Опять?! – рявкнул Мосли в трубку так, что динамик едва не затрещал. – Ты какую еще катастрофу решил устроить, а?!

– В смысле катастрофу?

– Да в прямом! Каждый раз, когда я связываюсь с тобой, всё заканчивается грандиозным кошмаром! И не просто каким-то рядовым бардаком, а хреновиной мирового масштаба, от которой всю страну раком ставит и все новости гудят!

Я не удержался от короткого смешка. Ну теперь всё встало на свои места. Понятно, откуда у Мосли столько мороза в голосе. Если уж быть честным, наши с ним совместные авантюры действительно никогда не проходили тихо. Одно только укрощение Китая, которое я прошёл, чтобы усадить его в кресло генерального директора Marquis, видимо, обеспечило парню въевшуюся в кости психотравму. Но сейчас его истерики были совсем не к месту. Мне до зареза требовалось его одобрение по ветеринарным клиникам, а если он продолжит дергаться, то просто встанет в позу и запорет всю идею.

Пришлось включить максимальное миролюбие:

– Да успокойся ты, ничего страшного. Наоборот, выгорает отличная перспектива.

– Ты думаешь, я снова куплюсь на эту чушь?! В прошлый раз ты плел точно так же…!

– А ты что, в минусе остался?

Вопрос был риторический. Своё обещание я сдержал – Мосли получил кресло генерального в Marquis. Да, путь вышел слегка извилистым и нервным, но я и не обещал ему прогулку по парку с сахарной ватой. Так что формально ко мне не подкопаешься.

– Я всегда держу слово, – добавил я веско. – Не хочешь слушать – воля твоя. Только потом не ной, когда локти кусать будешь.

Угроза упустить жирный куш сработала мгновенно.

– Ладно… Ничего не обещаю, но выслушать выслушаю, – буркнул Мосли после короткой паузы. – Я как раз на выходных собирался в Нью-Йорк, там и…

– Дело не терпит, надо раньше.

В трубке снова повисла тишина. Я отчетливо услышал, как он сухо сглотнул.

– Чёрт с тобой. Завтра буду в Нью-Джерси по делам. Знаешь, где наш исследовательский центр? Вот туда и подгребай.

***

На следующий день я, как и договаривались, приехал в Нью-Джерси. Лаборатория пищевых технологий Marquis Food кардинально отличалась от их помпезного главного офиса. Стильный стеклянный фасад, ухоженные газоны, а перед самым входом возвышалась какая-то мудрёная геометрическая скульптура. Всё вокруг буквально лучилось хайтеком, стерильностью и большими деньгами. Мосли уже поджидал меня у главного входа.

– Раз уж припёрся, пошли заценишь наш новый продукт, пока не начали.

– Нет времени на ерунду, – сразу отрезал я. Чужие экскурсии – роскошь не для моего графика.

– Да это займёт ровно пару минут! Что, десяти минут не найдёшь?

– Я не любитель сладостей.

– Да неужели? А вот Рейчел говорила совсем другое.

Сердце на мгновение ёкнуло и ухнуло куда-то в район желудка.

– Она сказала, ты постоянно точишь сладкое, а Рейчел на ровном месте врать не станет.

Я на секунду завис, соображая, как реагировать. Главное – держись естественно и выдавай ровно ту реакцию, к которой он привык, когда речь заходит о его сестре. Стоит хотя бы раз сфальшивить – и этот параноик тут же начнёт докапываться, не произошло ли между нами чего лишнего. Беда была в том, что я хоть убей не помнил, как именно реагировал на темы о Рейчел раньше. Чем дальше уходить в эти разговоры, тем выше шанс ляпнуть какую-нибудь глупость. Проще сразу свернуть тему.

– Ладно, показывай свои сладости. Ровно десять минут – и к делу.

– Вот сразу бы так.

Мы пошли по длинному светлому коридору. Мосли тут же включил соловья и принялся восторженно расписывать свой амбициозный проект "молекулярных снэков", который он активно продвигал с момента вступления в должность.

– Ты вирусный ролик-то наш видел? Ах да, ты же у нас ископаемое, соцсетями не пользуешься. В общем, тема гремит на весь интернет! Мы решили не тратиться на прилизанных звёзд, а зашли через блогеров и инфлюенсеров. Отклик – просто пушка! Молодёжь скупает всё под чистую. Первая партия разлетелась за месяц, сейчас срочно расширяем линии.

Мосли буквально разпирало от гордости. Я же мысленно чертыхнулся. Плохо дело. Он слишком увлечён своей игрушкой. Если я сейчас накрою его идеей с ветеринарными клиниками, он просто отмахнётся и скажет, что ему некогда отвлекаться от своего великого снэкового прорыва.

За разговорами мы пришли в опытно-экспериментальный цех. Один из лаборантов достал из специального охладителя маленький прозрачный контейнер и передал его Мосли, а тот с гордым видом протянул его мне. Внутри лежали ровные, идеально круглые шарики, светящиеся мягким оранжевым глянцем.

"Оранжевый, значит…"

В памяти некстати всплыла похоронная церемония Талии. Вся та процессия, утопающая в оранжевых огнях и пропитанная скорбью. Но Мосли, которого там не было, ничего этого не замечал и продолжал бодро тараторить:

– Мы назвали это "Orange Blast". Обычный сок, который мы мгновенно замораживаем жидким азотом… Да ты попробуй, штука прикольная!

Я аккуратно взял один шарик и отправил в рот. Сначала обдало ледяным холодом, затем шарик с звонким хрустом рассыпался на языке, обжигая рецепторы резким, концентрированным цитрусовым соком. А когда я открыл рот, из него вырвался густой клубок белого пара.

– Круто, да?

Я слегка наморщил нос:

– Выглядит эффектно, а вот вкус – дрянь.

И это была чистая правда. Послевкусие оставалось каким-то химическим и мутным. Впрочем, мою критику Мосли благополучно проигнорировал.

– Да ничего ты не понимаешь в современной молодёжи! Им сейчас главное – чтобы красиво смотрелось в камере, а вкус – дело десятое. В сети уже вовсю идет челлендж "Оранжевый выдох"… Ах да, ты же в этом ни бум-бум.

– Не надо делать из меня пещерного человека.

Честно говоря, благодаря тому самому предсмертному ролику Талии я и сам в последнее время регулярно светился в трендах.

– То есть твоя гениальная стратегия – продавать красивую химическую дрянь? – попытался я съехать на подколки, но Мосли даже не поморщился. Он был слишком глубоко в своем триумфе.

"М-да, укатать его будет непросто".

Пока причитывал в уме, Мосли вдруг спросил:

– Кстати, а что там Рейчел решила?

Дыхание снова перехватило.

– Ты о чём?

– Да про офлайновый шоурум. Она говорила, что хочет открыть ещё один филиал в Вашингтоне.

Я понятия не имел, о чём речь. Мы с Рейчел не созванивались каждый день, а редкие контакты касались исключительно фонда Castle. Видя моё недоумение, Мосли нахмурился:

– Она сказала, что заявок море, поэтому планирует запустить площадку в Колумбии вдобавок к галерее в Нью-Йорке. Уж тебе-то она точно должна была проговориться.

– Первый раз слышу.

Мосли озадаченно сдвинул брови:

– Вы же в Филадельфии чуть ли не целыми днями вместе торчали? Мне казалось, вы там пересекались чуть ли не каждый божий день… Нет?

В его глазах мелькнула подозрительность. Неужели что-то почувствовал? Мы ведь действительно провели плечом к плечу почти целый месяц. Мой взгляд невольно соскользнул на баллон с жидким азотом, стоявший на рабочем столе прямо за его спиной. Минус сто девяносто шесть градусов по Цельсию. Попадёт на кожу – и ткани моментально превращаются в ледышку. Всего пара секунд воздействия – и начинается отмирание, а если облить большую площадь, кожа просто треснет, как дешёвое стекло. А рядом на стойке аккуратным рядом висели кулинарные горелки – высоконапорные бутановые факелы, дающие температуру под тринадцать сотен градусов.

"Да ну, бред…"

Но мысль уже укоренилась. Какого чёрта он затащил меня именно сюда? Если хотел дать попробовать свои конфеты, мог бы позвать в обычную дегустационную, а не в лабораторию с кучей опасного оборудования. Эта странная липкая тревога невольно напомнила мне нашу самую первую встречу. Тогда этот псих тоже устроил мне допрос с пристрастием, обставившись со всех сторон коллекцией заряженных дробовиков.

"Да не, бред полный. Не настолько же он психопат…"

Я мысленно тряхнул головой и ответил максимально спокойным, будничным тоном:

– Нам с Рейчел было не до светских бесед. Все силы уходили на пациентку. Девочка была очень тяжёлой, ей требовался постоянный уход.

– А… Талия… – лицо Мосли мгновенно помрачнело. – Хорошая была девчонка. Жаль её, сгорела совсем.

Он ведь тоже приезжал попрощаться с Талией.

Повисла неловкая пауза, после чего Мосли поднимает на меня тяжелый взгляд:

– Слушай… А у вас там ничего… странного не произошло?

Сердце снова отбило чечётку. Взгляд помимо воли мотнулся к той самой горелке, до которой Мосли мог дотянуться, просто протянув руку.

– В каком смысле "странного"?

– Да Рейчел какая-то дерганая вернулась после истории с Талией. Сам не свой человек. Даже со мной держит дистанцию, чего раньше за ней не водилось. Ты же постоянно крутился рядом, вот я и подумал – может, ты в курсе, в чём дело?

Чёрт бы всё побрал. Рейчел всё-таки не удержала лицо, и этот параноик моментально всё срисовал. Если сейчас скажу хоть одно не то слово, он переключится на меня. В таких ситуациях лучший вариант – перевести стрелки:

– Без понятия. Спросил бы лучше Джесси, она с ней куда больше времени проводила.

– А… эта… – скривился Мосли.

А ведь верно, Дэвид с Джесси уже пересекались с ним до этого.

– Мы с ней, мягко говоря, не на одной волне… Хотя, может, и стоит ей набрать.

В памяти тут же всплыл внимательный, слишком уж понимающий взгляд Джесси на похоронах. Если Мосли начнёт выпытывать у неё детали, она ведь может ляпнуть лишнего…

– Если хочешь, я сам с ней поговорю и всё узнаю, – предложил ему. Выход так себе, но лучше держать контроль над ситуацией, чем давать им общаться напрямую. – Хотя, как по мне, ей просто нужно время. Девчонка умерла у неё на руках, вот её и накрыло эмоционально.

Мосли наконец медленно кивнул.

Я демонстративно взглянул на часы на запястье:

– Ладно, время идет. Давай ближе к делу, ради которого приехал.

В главной переговорной исследовательского центра я максимально сжато и без лишней воды изложил новую бизнес-модель. Идея стыковала технологию генного редактирования CRISPR, ветклиники и обширные планы по клиническим испытаниям.

– Эта технология – не просто очередное новшество, а взрыв, который перекроит всё здравоохранение, – чеканил я. – И прямо сейчас у нас есть шанс зайти на рынок первыми. Задумайся: каково это – стать компанией, которая первой в мире применила CRISPR в ветеринарной практике?

Мне этот расклад был жизненно необходим, но… По большому счёту, и для самого Мосли проект открывал колоссальные перспективы.

– Во-первых, с технической точки зрения ты получаешь эксклюзивную платформу, которую конкуренты при всём желании не смоделируют на коленке. Точность диагностики и лечения выйдет на космический уровень по сравнению с тем, что есть сейчас. И мы первыми соберем реальную научную базу, основанную на живых клинических данных.

Речь шла не просто об обкатке нового метода. Стать пионером в необъезженной нише означало лично диктовать стандарты всей индустрии. Опыт опережения рынка неизбежно конвертировался в монопольную силу.

– Во-вторых, подумай про имидж и PR-эффект. Заголовок "Первые в мире клинические испытания CRISPR на животных" мгновенно прикует к тебе внимание всей мировой науки и бизнеса. Этот статус станет непробиваемым козырем для бренда, который откроет любые двери – хоть для запуска новых направлений, хоть для подписания международных контрактов. Это не просто ещё одна строчка в доходах. Это железобетонный фундамент для твоего статуса лидера инноваций и главный двигатель компании на годы вперёд.

Дело выходило далеко за рамки сиюминутной наживы: проект мог переписать саму историю марки Marquis и задать ей совершенно иной вектор. Оказавшись на острие прогресса, компания автоматически получала колоссальный кредит доверия и капитализацию. Мосли слушал меня, всё сильнее сдвигая брови к переносице.

– Ладно, логику я понял, – наконец выдавил он. – Но, честно говоря, влезать ещё и в ветеринарию мне на хрен не упёрлось. Мы в пищевом отделе и так зашиваемся с новыми линейками. Если сейчас разрываться между снеками и собачьими больницами, расфокусировка будет полная. Начнем косячить по всем фронтам.

Отказ. Впрочем, ожидаемый. Engine только-только заводился.

– Твои опасения понятны, Джим. Но в бизнесе всё решает момент. Трое наших конкурентов уже роют в этом направлении. Если мы будем сидеть и ждать идеальных условий, рынок тупо заберут другие. Ты реально готов проспать такой куш?

В ответ Мосли только скрестил руки на груди и глубже откинулся на спинку кресла:

– Всё равно это слишком сыро, чтобы прыгать в омут с головой. Ты о регуляторах подумал? С генным редактированием риски просто дикие…

– У ветеринарии барьер входа в разы ниже, чем у человеческой медицины.

– Ниже не значит, что его нет! Там своего геморроя с согласованиями выше крыши.

И тут он был прав. Пусть к животным требования мягче, генные манипуляции всегда вызывали у публики истерику на тему "учёные играют в Бога". Этические споры, нападки защитников прав животных… Чиновники вряд ли побегут выдавать разрешения с такой дикой обузой на плечах. Однако.

– С политическим ресурсом семьи Marquis любые согласования – дело пары звонков, не так ли?

Семейка Мосли относилась к категории "старых денег" и имела глубочайшие связи в высших эшелонах власти.

– К тому же у тебя эксклюзивный выход на президента.

Джим активно вливал деньги в предвыборную кампанию Трентона с самого начала. Чёрт возьми, да первая леди доверила Рейчел полный дизайн-проект Белого дома!

– Плюс институт Дельфи, – добил я. – Главный мозговой центр, который заглядывает в рот президенту. С такими рычагами продавить регуляторные риски – раз плюнуть.

Мосли сморщился так, будто проглотил целиком лимон:

– Чтобы всё это продавить, мне придётся лично ездить в Вашингтон, улыбаться нужным людям и заглаживать углы. Ты представляешь, какой это геморрой?

– Реалистично говоря – да, только так.

Применение CRISPR на животных – штука серьезная. Придётся обходить кабинеты чиновников высшего звена, убеждать их поодиночке, а может, и с самим президентом за чашкой чая сидеть. А Мосли идея влезать в эту политическую трясину категорически не нравилась.

– Вот если бы кто-то другой взял эту пахоту на себя… – он с надеждой уставился на меня. – Слушай, а почему бы тебе самому не выступить лицом проекта? От имени Сергея Платонова?

Однако я твёрдо качнул головой:

– Не вариант. У меня нет за спиной нужного фундамента.

Сколько бы денег у меня ни было, для местной элиты я всё равно оставался эмигрантом. На публике со мной могли раскланиваться и жмакать руку, но в реальных политических раскладах моё слово не весило ничего. А главное…

– Я бы предпочёл вообще лишний раз не светиться перед этой компанией.

И так был завязан на Трентона куда сильнее, чем мне того хотелось. Лезть еще глубже – безумие.

Мосли тяжело вздохнул и буркнул:

– Думаешь, мне в кайф?

Судя по всему, от Трентона его тоже подташнивало. В подробности он не вдался, но при упоминании этой фамилии на его лице неизменно проступала смесь глухой усталости и отвращения.

– Да и вообще, не все шансы одинаково полезны, – продолжал гнуть свою линию Джим. – Куш-то, может, и большой, но риски несоизмеримо выше. Да и с тобой связываться – себе дороже. Ты хоть раз в жизни хоть одно дело тихо проворачивал? Если мы пойдём вместе и всё полыхнёт, щепки гарантированно полетят в меня.

Снова отказ. Всё строго по сценарию.

– А главное – репутация. Сейчас от одного слова "опыты на животных" у зоозащитников подгорает так, что хоть святых выноси. А тут ещё и CRISPR… Наш бренд разнесут в щепки за пару дней. И это ударит по всем остальным направлениям бизнеса.

Здесь он был прав. Зоозащитные организации в последнее время срывались с цепи по любому поводу. Устрой они бойкот, Marquis понесёт убытки не только в ветклиниках, но и в продажах кормов.

– Мне есть что терять, Сергей. Накосячу я – ко дну пойду не один, а вместе со всей компанией и тысячами сотрудников. В моём положении при виде шторма логичнее всего свернуть в гавань и переждать. Ты сам CEO, должен понимать. Мосли беспомощно развел руками. Впрочем…

"Кто бы сомневался."

До этого момента он выдавал ровно те аргументы, которые просчитал ещё по дороге сюда. А значит, пришло время для настоящей обработки.

Я понимающе кивнул, сделал голос мягче, но добавил в него железобетонной уверенности:

– Ты абсолютно прав, Джим.

–…А? – Мосли удивлённо вскинул брови.

– Этот проект – самый настоящий шторм. И шуму он наделает мама не горюй.

То бишь открыто признал, что скандала не избежать. Шансы на замес были максимальными.

– Да и скажи я тебе сейчас, что всё пройдет шито-крыто, ты бы всё равно не поверил.

Сколько бы ни пел о безопасности, Мосли всё равно грызли бы сомнения. А нерешительность – главный враг сделки. Гораздо эффективнее было сразу сжечь все его пути к отступлению и поставить перед жестким выбором.

И потому всадил первый клин:

– Пойдёшь ты со мной или нет, шторм всё равно ударит. И Marquis в любом случае накроет волной.

Для начала лишил его иллюзии, будто можно просто "переждать в гавани".

– Это ещё с какого перепугу нас накроет…?

– Да потому что ветклиники – ключевое звено моего плана. И если я пройду мимо Marquis, у которой крупнейшая сеть в стране да ещё и личные связи со мной, и уйду к твоим конкурентам… как думаешь, что начнется?

–…

– Поползут слухи. И если народ решит, будто мы просто поссорились – это ещё полбеды. А если скажут: "Платонов обходит клиники Marquis стороной, потому что там полный бардак и нарушения"? Как тебе такой поворот для репутации?

Короче говоря, отсидеться в сторонке не выйдет. Что бы Джим ни решил, удар по Marquis прилетит в любом случае. И это было ещё не всё.

– А если сеть, с которой я зайду, рванёт и заберёт под себя весь рынок, они станут №1 в индустрии. И вот тогда у всех возникнут логичные вопросы к управленческим талантам генерального директора Marquis.

Сейчас кресло под Мосли казалось устойчивым. Но если он прохлопает технологию, которая станет "смартфоном" в мире ветеринарии… Неужели его любящие дядечки упустят такой шанс?

– Ты правда хочешь дать родственничкам идеальный повод вышвырнуть тебя из кресла?

Глядя на то, как вытянулось лицо Мосли, я понял: картина вырисовывается в его голове во всех красках. Вот именно. Попытка уйти от шторма приведет лишь к тому, что его снесёт этим самым штормом, но уже в статусе лузера. Компанию засосёт в воронку в любом случае, а самого Джима с позором выставят на мороз. А вот если он пойдёт со мной…

– Если же мы бьём по рукам, расклад меняется кардинально. Мы подминаем под себя весь рынок ветеринарии. Как я уже сказал, CRISPR – это смартфон будущего в медицине.

Речь шла уже не просто о выживании, а о возможности вписать своё имя в историю и стать местным Стивом Джобсом. Мечта любого амбициозного топ-менеджера.

Впрочем, дослушав меня, Мосли горько ухмыльнулся:

– Красиво поёшь. Вот только гарантий, что всё пойдёт именно по твоему сценарию, как не было, так и нет.

– Разумеется. В нашем бизнесе вообще нет 100% гарантий. Но настоящие лидеры тем и отличаются от серой массы, что делают шаг вперёд там, где остальные в страхе поджимают хвосты.

–…

– Я-то думал, ты из породы лидеров… – и тут сделал паузу и позволил уголкам губ слегка поползти вверх. – Или в тебе ошибся?

Он явно заколебался. Самое время нанести финальный, нокаутирующий удар.

– Что до этики и зоозащитников, про которых ты так печёшься… Народ всё поймёт. Все и так знают, почему так агрессивно толкаю CRISPR вперед.

–…!

Естественно. В глазах общественности у меня была одна-единственная причина грызть землю ради этой технологии.

Талия. Девочка, чья история взорвала соцсети и заставила плакать миллионы людей. Ради чего была её смерть? Ради того, чтобы эта технология наконец увидела свет.

– Все поймут, что запуск CRISPR в ветклиниках – это выполнение последней воли Талии. Наследие, которое мы обязаны сохранить.

И это меняло вообще всё.

– В обычной ситуации нас бы сожрали за корпоративную жадность и опыты на животных. Но сейчас мы выступаем как люди, исполняющие благородную миссию. Именно поэтому действовать нужно прямо сейчас. Второго такого шанса не будет.

Пока память о Талии жива, у нас есть уникальное окно возможностей, чтобы внедрить технологию и полностью прикрыться от этических нападок. Мосли штормило по-страшному. Внутренняя защита трещала по швам. Но у меня оставался ещё один патрон.

– И знала бы ты, Джим, это ещё не самое интересное, – усмехнулся я.

–…В смысле?

– "Orange Blast".

–…?

– Если человек, исполняющий последнюю волю Талии, выкатит на рынок продукт с таким названием… Как думаешь, с чем он будет ассоциироваться у людей?

Ну конечно. Оранжевый. Цвет, который теперь у всех намертво сцеплен с памятью о Талии. И надо же было такому случиться, что новый супер-продукт Мосли тоже оказался оранжевым! Чистое совпадение – или провидение, – но это был тот самый снек, который он так отчаянно пытался раскрутить через блогеров.

– Талия была звездой соцсетей. А её фанаты – это ровно та самая молодёжь, на которую ты таргетируешь свои конфеты. А теперь представь: человек, несущий наследие Талии, запускает в продажу "Orange Blast"…

В ту же секунду обычная химическая сладость превращается в культовую вещь. В символ, который каждый фанат Талии сочтёт своим долгом купить. Эффект будет сокрушительным. Продажи улетят в космос. Это станет первым грандиозным триумфом Мосли на посту генерального директора. Запись о таком успехе останется в истории компании навсегда. И после этого хрен кто сдвинет его с кресла.

Я посмотрел ему прямо в глаза и тихо спросил:

– Ну что, Джим? Ты всё ещё хочешь мне отказать?

Глава 3

Так или иначе, а Мосли в итоге сдался и дал добро на ветклиники. Если поразмыслить, у него просто не оставалось разумных причин отвечать отказом. Если уж не можешь увернуться от тайфуна – сядь, расслабься и попытайся получить удовольствие. К тому же привязка памяти Талии к его оранжевым конфеткам открывала такие коммерческие перспективы, от которых в здравом уме не отказываются.

Спустя пару дней подали голос и ребята из Интеллидженсии. Судя по всему, сладкая приманка в виде свежих клинических данных перевесила их академическую спесь и трепетное отношение к этике. Разговор сразу перешёл в конструктивное русло. Если конкретно, мы решили учредить совместное предприятие, которое полностью возьмёт на себя все испытания CRISPR на животных.

Стартовый капитал конторы составил триста восемьдесят миллионов долларов. Мой фонд Cure покрывал семьдесят процентов этой суммы, Мосли вносил двадцать, а Интеллидженсия скромно закрывала оставшиеся десять. То есть деньги шли в основном от меня, Мосли обеспечивал инфраструктуру клиник, разгребал бюрократию и брал на себя все политические риски, а ученые из Интеллидженсии просто сидели в лабораториях и делали то, что умеют лучше всего. Идеальный расклад: с меня финансы, с Джима геморрой, с науки – чисто исследования.

Пролистывая договор, генеральный директор Интеллидженсии на секунду замер и поднял на меня тяжелый взгляд:

– Вы проявляете просто невиданную щедрость.

Его глаза бегали по строчкам, где прописывались права на интеллектуальную собственность и распределение будущих прибылей. В случае успеха плоды делились честно, строго по вкладу каждой стороны. По меркам Уолл-стрит это выглядело не бизнесом, а чистой воды благотворительностью. Впрочем, в голосе главы института вместо благодарности слышалась настороженная фальшь. Он смотрел на меня с таким видом, будто пытался угадать, в чём именно заключается подвох и какую свинью я планирую ему подложить.

Я лишь слегка улыбнулся уголочками губ:

– Зато в совете директоров большинство мест остаётся за мной.

В совете создаваемой компании закладывалось семь кресел. Три забирал мой фонд, одно отходило Мосли, одно – Интеллидженсии. Оставшиеся два отдавали независимым внешним директорам. В итоге ключевая кнопка от любого важного решения всё равно оставалась в моём кулаке. А это – единственное, что имело реальный вес. Я пришёл сюда не просто поднять денег. Для реализации следующего шага мне требовалось двигать этих людей по доске как обычные фигуры. Так что сознательно пожертвовал частью финансовой маржи ради полного контроля.

Впрочем, с точки зрения главы Интеллидженсии всё это выглядело донельзя подозрительно.

– Если условия кажутся вам чересчур мягкими, мы всегда можем переписать контракт в более жесткой форме, – безжизненным тоном пошутил в ответ.

Легкая ирония разрядить обстановку в переговорной не помогла.

– Есть пожелания – озвучивайте сразу. Это лучше, чем потом пытаться переиграть всё на ходу.

Вот она, вечная проблема: сделаешь людям человеческие условия – они в жизнь не поверят, что их не пытаются надуть. Хотя, само собой, в альтруисты и не метил.

– Я уже четко обозначил свои требования, – напомнил им. – Исследования по применению CRISPR против болезни Кастельмана должны стартовать незамедлительно.

Можно ли вообще использовать их наработки по редактированию in vivo для реальных пациентов с синдромом Кастельмана, пока оставалось большим вопросом. Но двигать научную базу было необходимо в любом случае, поэтому данный пункт я поставил жестким, не подлежащим обсуждению условием.

– И меня интересуют сроки. Вы должны выдать вменяемый результат строго в рамках обозначенного графика.

Наши финансовые вливания разбивались на этапы и жестко привязывались к конкретным контрольным точкам. На разработку клинического дизайна отводилось ровно три месяца. За семь месяцев следовало полностью закрыть тесты на безопасность на этапе испытаний на животных. Через год – выдать на-гора хотя бы базовую доказанную эффективность. Каждый этап требовал сухих численных метрик, а не туманных отчётов, плюс обязательная формальная промежуточная аттестация. Проще говоря: прошли чекпоинт – получили следующий транш. Не прошли – сидите без денег.

График я закрутил жесткий, расслабиться им явно не грозило. Но для ученых это проблемой как раз не было.

Глава института помешкал, после чего неуверенно произнёс:

– Поскольку все требуемые вами "результаты" касаются сугубо научной сферы, а не коммерциализации… У нас, пожалуй, нет причин отказываться.

Кто бы сомневался. Ребята давно горели желанием продвинуть эти исследования, но тупо сидели без гроша. А тут прихожу я, даю финансирование и говорю: "Работайте быстрее". По сути, мой кнут стегал их ровно по тем местам, которые давно чесались. Никакой боли – одна сплошная радость.

Однако именно эта идеальность картины и продолжала напрягать их босса:

– Условия настолько сказочные, что мне трудно понять ваши истинные мотивы. Тут нет привычной для Уолл-стрит хищнической модели выжимания прибыли… Как вы собираетесь оправдываться перед своими инвесторами? Вы уверены, что не прогорите?

– Вы сейчас серьезно за меня переживаете? – я аж дар речи на секунду потерял.

Я что, в последнее время начал транслировать слишком много добра и света? Да, был занят всей этой историей с Талией, но с момента завершения нашей стомиллиардной гонки прошло всего пара месяцев. Они там в своих лабораториях совсем от реальности оторвались?

– За моих инвесторов можете не беспокоиться. Никто и слова против не скажет.

На секундочку, прямо сейчас я являюсь управляющим с самой высокой доходностью на всём Уолл-стрит. А мой стиль всегда отличался некоторой утончённой ебанутостью и выходом за рамки стандартных правил. На данном этапе, выкинь я хоть совсем дикую дичь, народ просто с уважением присядет и подумает: "Ну, Платонов точно что-то знает".

К тому же схему монетизации этого проекта я просчитал ещё на берегу. Все цепочки поставок вокруг главных игроков CRISPR уже были тихо подмяты под нас: реагенты, ферменты, специализированное оборудование, софт для анализа данных… Удастся терапия или провалится к чертям – мне без разницы. Как только маховик технологии вертится, инфраструктура начинает жрать ресурсы, а я получаю свою копейку с каждого чиха. Это как делать стабильные миллиарды на производителях чипов в разгар хайпа вокруг нейросетей, пока сами эти нейросети еще толком не приносят дохода. Главное – поджечь фитиль.

– Забудьте про прибыль. В этой нише я уже держу в руках ключи от всех складов с лопатами.

После этого прозрачного намека лицо директора Интеллидженсии заметно побледнело:

– Вы… снова хотите устроить то же самое? Как тогда, с искусственным интеллектом…?

И тут до меня наконец дошло, отчего его так плющит. Он опасался не гипотетического подвоха в договоре. Он просто панически боялся оказаться в эпицентре очередного гигантского цунами, которое переломает весь рынок, сделав его компанию щепкой в чужой игре. Отрицать очевидное смысла не было.

– Да, тихо отсидеться не получится. Вы же понимаете, что подобные сделки не проходят незамеченными?

– Мы больше всего боимся… оказаться просто пешками в этой бойне.

Разжевывать ему всё по пунктам можно было до второго пришествия, поэтому решил сыграть вкосую и просто выложить карты на стол:

– Вы правы. Я действительно намерен использовать вас как фигуру на доске.

–…

– Если вам это настолько противно, что вы предпочитаете встать по ту сторону баррикад – держать не стану. Но учтите: с этой секунды вы переходите в разряд целей, которые мне придётся снести.

–…

– Если же вы остаетесь на моей стороне, гарантирую: саму Интеллидженсию я пальцем не трону. Все удары примет на себя создаваемое совместное предприятие. А результат я вам обеспечу. Выбор за вами.

Договор он в итоге подписал. Впрочем, до официального запуска конторы оставалось ещё время – бюрократическая машина требовала заполнения гор бумаг. Не теряя времени, собрал масштабное стратегическое совещание. В переговорке Pareto Innovation толпились не только проверенные бойцы из Cure Fund, но и несколько новых лиц. Помимо привычных трейдеров и управляющих из "фронт-офиса", за столом сидели юристы и рисковики – весь цвет "мидл-офиса". Было очевидно, что юридические подводные камни и регуляторные рогатки переплелись тут в один мёртвый узел.

– Наша главная цель – CRISPR Medical, – обозначил я позицию.

Из трёх лидеров гонки генного редактирования именно они интересовали меня в первую очередь.

Первыми взяли слово юристы:

– Нам поставили задачу просчитать все варианты, но, учитывая местную специфику, враждебный поглотительный захват практически невозможен. В Швейцарии после поправок тринадцатого года законодательство закрутили так, что хрен подступишься.

Штаб-квартира CRISPR Medical располагалась в Швейцарии. Торговались они в Штатах, но юридически оставались сугубо швейцарской конторой. А там интересы устойчивости бизнеса ставят превышением всего: права акционеров подрезаны, а у топ-менеджмента на руках практически непробиваемые козыри. Грубой силой и мешками с деньгами продавить их, конечно, можно, но в наши сжатые сроки мы тупо не влезем.

– Если мы хотим заставить их плясать под нашу дудку в кратчайшие сроки, единственный путь – зайти в совет директоров…

Идеальный расклад – лично въехать в совет и взять вожжи в свои руки. Но и этот трюк проворачивался с большим скрипом.

Добби потыкал пальцем в планшет, выводя на большой экран структуру акционеров:

– Главная проблема – набрать нужный пакет акций. У них изначально очень маленький free-float – то, что реально болтается на рынке.

На экране расцвела диаграмма. Мелким инвесторам и фондам-микробам принадлежало всего девять процентов акций. Из них три с половиной мы уже тихонько сгребли под себя. Оставшийся пирог делился между крупными рыбами: порядка двадцати двух процентов держали фаундеры, восемнадцать принадлежало венчурным фондам ранних стадий, четверть контролировали стратегические фарм-партнёры, и ещё двадцать пять прочно засели в долгосрочных взаимных фондах.

– По сути, это бетон, – подытожил Добби. – Основатели, венчурные фонды и фарм-гиганты. В сумме у них шестьдесят пять процентов. Они сидят в проекте с самых ранних раундов, и кормить с руки какого-то залетного дядю с Уолл-стрит не станут ни при каких раскладах. Это монолитный блок голосов.

– Значит, наш единственный шанс – вот эти ребята, – я ткнул пальцем в сектор взаимных фондов.

– Теоретически да. Практически – хрен там. Они заходили туда как долгосрочные инвесторы лет на десять-двадцать, и сиюминутным шумом их не испугаешь. Курицу, несущую золотые яйца, они сейчас не отдадут ни за какие коврижки.

Они инвестировали в CRISPR с прицелом на десятилетия вперед, поэтому любые локальные скачки курса их вообще не волновали.

– Если выкупить их долю не получается, остается только договариваться и привлекать на свою сторону. Но вот захотят ли они играть с нами – большой вопрос. Мы требуем скорости и агрессивного внедрения, а их доверие к основателям компании практически абсолютное.

В конце концов, среди отцов-основателей CRISPR Medical сидел будущий нобелевский лауреат. Естественно, фондам было куда комфортнее верить авторитетному учёному, чем хитрой роже с Уолл-стрит.

Тут в разговор бесцеремонно вклинился "фронт-офис":

– Так давайте помножим это доверие на ноль! Всплывет же что-нибудь, если ковырнуть личную жизнь этого основателя!

– Можно подключить прессу. Как только начнется травля, акции полетят вниз!

– Или снова качнем розничных инвесторов через соцсети, устроим хайп…

Идеи у трейдеров посыпались кучно, с нажимом и огоньком. Юристы и рисковики от такого полета мысли мгновенно пошли пятнами.

– Вы с ума сошли?! Это только всё испортит!

– Это вам не банальная спекуляция! Тут игра на доверии, а мы для них – чужаки с улицы. Если действовать такими топорными методами…

– Чтобы завоевать их расположение, надо усиливать научный совет и доказывать свою состоятельность адекватными результатами! Это единственно верный путь!

Понять логику мидл-офиса было несложно. Моё имя гремело на весь финансовый мир, но исключительно в контексте умения делать деньги из воздуха. Опыта управления реальным производством у меня не было, равно как и научной степени. С какого перепугу консервативный совет директоров должен заглядывать мне в рот? Вот рисковики и настаивали на том, чтобы начать с нудного, но правильного завоевания авторитета.

Я молча качнул головой:

– Нет. Латать дыры и изображать из себя белых и пушистых мы не будем. Сыграем на своих сильных сторонах.

–…Это как, прошу прощения?

– Зальём всё деньгами и надавим.

Мы выжмем из нашего капитала максимум. Новички в команде переглянулись с немым вопросом на лицах: "Он это сейчас серьёзно?" Но я был абсолютно спокоен.

– Какими бы прочными ни были связи и авторитет, перед правильной суммой сдуваются абсолютно все. А если кто-то не сдулся – значит, вы предложили слишком мало или зашли не с того бока.

Не просто так говорят: не поручайся за родственников в банке. Перед лицом серьезных денег даже кровные узы дают трещину. Не использовать такой инструмент – глупость.

– Для начала давайте заставим эту черепаху перебирать лапками чуть быстрее.

И тут из угла подал голос Гонсалес:

– Черепаха, черепаха, покажи головку! А не то поджарю и сдам на суп!

На него уставились как на идиота, но парень лишь доволен остался своей шуткой. Я проигнорировал эту выходку и вернул беседу в нормальное русло:

– На Востоке говорят: человек начинает чесаться только тогда, когда пятки пригорят. А уж устроить хороший поджог за деньги – вообще не проблема.

– Но одного нашего совместного предприятия тут явно не хватит…

– Само собой.

Черепаха свято верила в свою правоту. Она искренне полагала, что если ползти медленно и печально, то в итоге всё равно окажешься первыми. Такую железобетонную уверенность мелкой искрой не прошибёшь. Так что задача стояла простая:

– Мы просто будем сыпать под ноги этой черепахе горящие угли до тех пор, пока она не побежит.

– "Пока не побежит" – это как именно…?

Я молча достал из кармана одну штуковину, сделанную по моему спецзаказу. Иззящный пятнадцатигранный кубик из благородно мерцающего металла, с гравированными цифрами и тонкой резьбой. Выглядел он дорого и весомо.

Сработает ли такой подход в реальной жизни? Узнать можно было только одним способом.

И медленно крутанул кубик на полированном столе.

Типичная ошибка фаворита, уверенного в своём технологическом превосходстве: если ты бежишь быстрее всех, тебе кажется, что дистанция под твоим полным контролем. Но если ты спотыкаешься, отрыв моментально превращается в тыкву.

LCA10 – врождённый амавроз Лебера 10-го типа. Редкое генетическое заболевание, вызывающее слепоту с самого рождения. Editors поставили на этот проект всё своё будущее. Для них это был идеальный таран: редкая болезнь, понятная мишень, отсутствие альтернатив на рынке и, главное, возможность первыми в истории человечества провести редактирование генома прямо внутри тела живого человека – in vivo. Успех LCA10 автоматизировал бы рост их капитализации и превратил бы генерального директора Editors из обычного биотех-стартапера в живую легенду.

Однако в их расчётах крылась одна крошечная, но смертоносная деталь, о которой в научных кругах предпочитали говорить лишь шепотом.

– Поднимите мне всю аналитику по клинике LCA10, – распорядился я, как только кубик с цифрой 11 замер на полированной столешнице. – Нас интересуют промежуточные показатели офтальмологических тестов и динамика дозировок.

Гонсалес, всё ещё сидевший с озадаченным видом после своей шутки про суп из черепахи, мгновенно переключился и быстро застучал по клавишам:

– Boss, там же всё красиво! Промежуточные отчеты первой фазы показывают, что вектор доставляется точно в сетчатку. Пресса поёт им дифирамбы, инвесторы скупают акции на взлёте...

– Промежуточные отчеты пишутся для Уолл-стрит, Гонсалес. А реальная биология чихать хотела на ожидания аналитиков, – я едва заметно усмехнулся. – Чтобы генотерапия сработала, им приходится вливать гигантские дозы вирусного вектора. А что происходит, когда ты накачиваешь чувствительные ткани глаза таким количеством чужеродного белка?

В разговор включился наш главный медицинский аналитик из Cure Fund:

– Воспалительный ответ. Иммунная система начинает атаковать место инъекции. Чтобы сбить воспаление, врачам приходится глушить иммунитет пациента тяжелыми стероидами. Но если терапевтическая доза CRISPR слишком мала – эффект нулевой. А если её повысить – токсичность препарата выжигает сетчатку быстрее, чем сама болезнь.

– Именно, – я скрестил пальцы. – Они зажаты в узком коридоре между бесполезностью и ядовитостью. Они несутся во весь опор, не замечая, что бегут по минному полю. Нам не нужно строить против них научные баррикады. Достаточно просто показать рынку то, что Editors так тщательно пытаются спрятать за красивыми слайдами презентаций.

План был изящен и прост, как всё гениальное.

У Editors не было диверсифицированного портфеля, как у CRISPR Medical. Они были однозадачным зайцем. Нанеси точечный удар по LCA10 – и вся их капитализация рухнет к чертям, а руководство охватит паника.

На следующее утро один из независимых офтальмологических журналов с весьма скромной аудиторией, но непререкаемым авторитетом среди профильных специалистов, опубликовал независимый метаанализ эффективности вирусных векторов AAV5 при доставке в ткани сетчатки. В статье не было ни слова про Editors, ни слова про скандалы. Только сухая биохимия, графики ферментативной токсичности и математическая модель, убедительно доказывающая: при текущих методах доставки добиться стойкого улучшения зрения без тяжелых побочных эффектов с вероятностью 94% невозможно.

Спустя два часа этот материал "случайно" попал в рассылку для институциональных инвесторов Cure Fund.

Еще через три часа на закрытом блоге одного из ведущих биотех-аналитиков Уолл-стрит вышел разбор с ярким заголовком: "LCA10: Исторический прорыв или миллиардная тупиковая ветка?"

А к вечеру на рынок выбросили крупный блок акций Editors. Не настолько гигантский, чтобы обвалить курс в лимит, но достаточно заметный, чтобы сработали сигнальные триггеры алгоритмических торговых ботов.

Заяц подешевел.

Заявки на продажу начали нарастать как снежный ком. На вечерних торгах акции Editors просели на 14%. Конференц-колл, который руководство компании экстренно собрало для успокоения инвесторов, превратился в сущий ад. Вместо привычных восторженных вопросов о сроках выхода на рынок, аналитики допрашивали C-level Editors о профилях токсичности и проценте пациентов, показавших реальное улучшение зрения, а не просто статистическую погрешность.

Генеральный директор Editors путался в показаниях, заикался и обещал "представить исчерпывающие данные на предстоящей конференции". Это был фиаско. Рынок чует слабость мгновенно: к открытию основной сессии на следующий день акции потеряли уже 28%.

И вот тут заяц окончательно потерял голову.

Пытаясь спасти положение, доказать свою жизнеспособность и вернуть доверие взбешенных акционеров, Editors сделали ровно то, чего я от них и ожидал. Они объявили о мгновенном пересмотре своей стратегии.

– Editors открывает новое клиническое направление! – пестрели заголовки TechCrunch и Bloomberg. – Компания переносит фокус на онкологию и заболевания крови, ускоряя запуск испытаний CRISPR второго поколения!

Они решили сменить дистанцию прямо во время забега. А чтобы компенсировать отставание и отбить потери от падающего LCA10, им потребовалось срочно, любыми путями наращивать объемы клинических тестов на животных – там, где регуляторные барьеры ниже, а показатели можно получить быстрее всего.

Но где взять готовую, развернутую и уже одобренную FDA инфраструктуру для масштабных испытаний на животных?

Правильно. В только что созданном совместном предприятии Talia Genetics.

Заяц, тяжело дыша и панически оглядываясь, прибежал прямо к воротам нашей клиники.

Спустя сорок минут после официального пресс-релиза Editors на мой личный номер поступил звонок от их исполнительного директора. Голос на том конце провода дрожал от с трудом сдерживаемого нервного напряжения. Они предлагали партнерство, готовы были платить любые деньги за доступ к нашей базе и спешно запрашивали экстренную встречу.

Я положил трубку, откинулся на спинку кожаного кресла и посмотрел в окно на раскинувшийся внизу Нью-Йорк.

Первая доминошка упала идеально.

Заяц не просто побежал – он побежал в указанную мной сторону, устраивая невероятный шум и поднимая вокруг себя столб пыли. Он был готов жрать землю и скупать любые ресурсы, лишь бы опередить конкурентов.

А теперь перенесемся в швейцарский офис CRISPR Medical.

Представьте себе картину: ваш главный соперник-заяц, несмотря на проблемы с LCA10, устраивает агрессивную экспансию и заливает деньги в совместный проект с Интеллидженсией. Сама Интеллидженсия – второй "черепаха-конкурент" – только что получила эксклюзивный зеленый свет от FDA на пилотные клиники под прикрытием 20-миллионной армии фанатов Талии. А за всей этой вакханалией стоит хитрый фонд с Уолл-стрит с неограниченным запасом ликвидности, который скупает всю инфраструктуру вокруг технологической цепочки.

Вода в вашей уютной ванночке для ног больше не была просто "теплой".

Она закипала.

Кубик с цифрой 11 выполнил свою работу на отличненько. Заяц в панике бросился вперед, увлекая за собой весь рынок и создавая эффект колоссального давления. CRISPR Medical больше не могли прятаться за формулировками про "биоэтику и неспешные фундаментальные исследования". Если они продолжить сидеть на месте – через полгода их запатентованная платформа станет никому не нужным артефактом, а их инвесторы просто сожрут руководство живьем.

Я снова взял в руки металлический пятнадцатигранник. Прохладный, тяжелый, безупречно сбалансированный.

Решение развернуть Editors ко мне передом, а к проблемам задом стоило нам порядка двенадцати миллионов долларов на точечные шорт-позиции и медийную раскачку. Мелочь по сравнению с тем, какой хаос это породило на рынке.

Но одной горячей пятки для CRISPR Medical всё еще могло оказаться недостаточно. Мне нужно было, чтобы эта швейцарская черепаха не просто зашевелила лапками, а рванула с места так, словно за ней гонится сам дьявол.

Я крутанул кубик между пальцами, наслаждаясь приятным металлическим покликиванием, и бросил его на стол второй раз.

Кубик проскакал по столешнице и замер, выставив верхнюю грань.

На этот раз там красовалась цифра…

Глава 4

Спустя некоторое время компания "Интеллидженшиа" выступила с очередным громким заявлением.

– Используя терапию AAV-Smad7 на базе технологии CRISPR, мы намерены предложить принципиально новое решение проблемы рубцевания роговицы, – объявили они.

К этому моменту разработчики как раз выбили у FDA разрешение на проведение испытаний CRISPR на животных, правда, пока с ограничением – строго по одному конкретному диагнозу. И вот теперь наконец раскрыли карты, показав свою первую мишень.

Помутнение роговицы.

Болезнь эта неприятная: из-за повреждений и образования рубцовой ткани прозрачность роговицы падает. Коллагеновые волокна в шраме укладываются как попало, хаотично, свет сквозь них толком не проходит, а в самых запущенных случаях человек и вовсе рискует полностью лишиться зрения.

Поклонники Талии встретили новость бурной овацией. Их охватил восторг: технология CRISPR наконец-то выходила из лабораторий в реальную медицину.

"Талия там, на небесах, небось от радости в ладоши хлопает!"

"Ну наконец-то! Дождались экранизации вселенной CRISPR! #ПланыНаЖизньВыполнены"

"Похоже, Талию теперь официально записали в отряд счастливых призраков, ха-ха!"

"Глаза передают привет: "С сегодняшнего дня мы персональные фанаты Талии"".

"Всё, отныне свято верю: CRISPR – это живое воплощение духа Талии!"

Впрочем, радоваться этой новости могли далеко не все. В полнейшем унынии пребывало руководство компании "Эдиторс" – той самой "черепахи", что из последних сил пыталась удержать лидерство в гонке за золотые яйца.

– Значит, вот как они решили с нами поступить?!

– Успокойтесь, пожалуйста…

– Да как тут успокоиться?! У нас же инвесторы прямо сейчас навострили лыжи на выход!

Совет директоров экстренно созвали на внеочередное заседание. В конференц-зале царил первозданный хаос: ругань стояла коромыслом, все орали перебивая друг друга. Местные боссы долго и с чувством брызгали слюной, пока минут через десять голоса не начали постепенно садиться.

– Их замысел шит белыми нитями. Они бьют ровно по нам!

На первый взгляд помутнение роговицы, выбранное "Интеллидженшиа", вроде бы никак не пересекалось с диагнозом LCA10, над которым бились в "Эдиторс". Вот только это лишь на бумаге. Базовая технология, на которой строилось лечение обоих заболеваний, была абсолютно одинаковой.

– И надо же было из всех возможных векторов вытащить именно AAV5! Они что, совсем нас за идиотов держат?!

В клинических испытаниях CRISPR главным камнем преткновения всегда оставалась "точечная доставка". Проще говоря – как именно запихнуть систему редактирования генов ровно в нужную ткань. И надо же такому случиться: "Интеллидженшиа" официально заявила, что понесёт свою систему на аденоассоциированном вирусе пятого типа – AAV5. А фокус состоял в том, что "Эдиторс" выбрали ровно тот же самый AAV5.

– Если они доведут технологию до ума первыми…!

А это означало бы одно: прощай, патенты, и прощай, эксклюзивные лицензии. И дело тут было вовсе не в задетом тщеславии. На кону стояли деньги. Причём такие астрономические суммы, которые могли либо озолотить компанию, либо пустить её по миру.

– Мы обязаны их обойти! Любой ценой!

– Да как их обойдёшь?! В испытаниях на животных у них колоссальное преимущество!

Теоретическую базу под доставку CRISPR с помощью AAV5 в "Эдиторс" уже подвели. Оставалось главное – проверить, как вся эта конструкция поведёт себя внутри живого организма. А чтобы выяснить, как AAV5-CRISPR проявит себя в тканях и клетках за пределами пробирки, как отреагирует иммунитет, не вылезет ли токсичность и не отвалятся ли органы в долгосрочной перспективе, требовалось что? Правильно, полноценные испытания.

Но если со стороны казалось, будто "Эдиторс" вырвались вперёд и вовсю мурыжат FDA с получением клинических разрешений, то суровая реальность кусалась:

– "Интеллидженшиа"-то тестирует всё на животных! А там регламенты вообще из другого мира!

И разница эта была пропастью. Любые человеческие исследования вынуждены проходить через адские жернова этических комитетов, да ещё и с обязательной пошаговой проверкой безопасности. На одну только эту бюрократию уходят месяцы, а то и целый год. А что животные? Никаких тебе этических комиссий. Да и проверки на безопасность там волнуют экспертов лишь в контексте того, не навредит ли это потом человеку. Если вы не мучаете скот, предназначенный на убой, и ваш экспериментальный план выглядит хоть сколько-нибудь вменяемо, одобрение дают не глядя, просто штампуя.

Словом, стены, которые оставалось пробить обеим компаниям, отличались по толщине как картонка и метровый бетон.

– К тому же рубцевание роговицы – это вам не редкая экзотическая болячка! При такой-то распространённости…!

Пациентов набирай – не хочу. Пока "Эдиторс" с ног сбивались в поисках единичных больных с редким диагнозом, их конкуренты могли на одном дыхании прогнать сотни подопытных зверей через оценки эффективности и побочек.

– А если и нам поискать диагноз под AAV5… ну, из тех, что позаметнее?

– Исключено. Тогда мы до самих испытаний в жизни не доберёмся.

"Эдиторс" ведь не от хорошей жизни вцепились в редчайшую LCA10. Единственной причиной была программа ускоренного одобрения, которую FDA щедро дарует только для редких заболеваний. Для массовых диагнозов таких поблажек не предусмотрено – там от старта тестов до финальной бумаги приходится закладывать от пяти до десяти лет жесточайшей рутины. Из-за того что их подопытными выступали люди, компания оказалась связана по рукам и ногам.

В этот момент один из директоров подал осторожный голос:

– И всё же… Ну допустим, у них всё получится. Но они же не смогут сходу применить это на людях? Если мы за собой закрепим статус "первых в мире испытаний на человеке", разве это не сгладит удар? Всё-таки организм животного и человека – две большие разницы.

Логика в его словах имелась. Как бы гладко всё ни проходило на зверушках, другой биологический вид никаких гарантий для людей не даёт. Так что идея ухватиться за пальму первенства в человеческих клиниках выглядела вполне здраво.

Однако его тут же поставили на место:

– Для самого лекарства – да. А вот для патентов – ни разу.

В разработке новых препаратов есть два главных источника дохода. Первый – прямая выручка от продаж самого флакона. Второй – роялти и отчисления от использования базовой "платформенной технологии". LCA10 была настолько редкой болезнью, что на золотые горы с продаж самого препарата никто в "Эдиторс" с самого начала не рассчитывал. Настоящий куш планировали сорвать именно на лицензировании технологии. И прямо сейчас "Интеллидженшиа" метила аккурат в те фундаментальные патенты, которые и гарантировали эту сказочную прибыль.

– Но разве их патенты в итоге не ограничатся только животными? Если мы подадим заявку на применение на людях…

– Всё кудрявее, чем вам кажется.

Патентный мир – штука коварная. Чтобы тебе дали патент, нужно предъявить принципиальное, железобетонное отличие от всего, что было создано до тебя. Условно говоря, если вы не откопали какой-то специфический механизм, работающий исключительно у людей и не имеющий ничего общего с животными, выбить отдельный "человеческий" патент вам никто не даст.

– На практике полно случаев, когда технологии, обкатанные на зверях, перекочевывали на людей практически один в один. И мы не можем исключать, что сейчас не произойдёт то же самое.

Короче говоря, даже запоздалый игрок мог полностью перевернуть доску, если успевал первым прибрать к рукам патент. Случись такое – и признанному лидеру рынка, компании "Эдиторс", пришлось бы отстёгивать вчерашним аутсайдерам огромные деньги просто за право пользоваться собственной технологией.

И тут всех присутствующих в кабинете накрыло странное дежавю.

– Слушайте… а ведь это похоже на месть.

– Ну да, как-то уж очень…

Аутсайдер, который в последний момент вырывает из рук лидера плоды его трудов. Ровно это уже происходило во время первой патентной войны за CRISPR. Тогда "Эдиторс", будучи в роли догоняющих, ловко подрезали разработку, которую Дауден изначально применила, быстро адаптировали её и первыми цапнули патент. А теперь "Интеллидженшиа" пыталась провернуть тот же фокус с AAV5 и отплатить "Эдиторс" их же монетой.

Те же лица, та же мизасцена. Как ни крути, а не разглядеть в этом изощрённую вендетту было трудно.

– Дауден меняется прямо на глазах… – горько усмехнулся один из членов совета.

Поверить в то, что Дауден, всегда строившая из себя чистенького учёного не от мира сего, опустится до таких методов, казалось почти невозможным.

Однако генеральный директор Мосли, услышав это, лишь твёрдо качнула головой:

– Это не Дауден. Это Сергей Платонов.

Человек, который подогнал "Интеллидженшиа" и сеть ветклиник, и солидный капитал. Всё это сделал Сергей Платонов.

Прокручивая в голове расклады, она медленно произнесла:

– Вполне возможно… что отомстить пытается вовсе не Дауден, а Сергей Платонов.

Ведь Платонов когда-то сам предлагал инвестиции "Эдиторс". А они с порога, не раздумывая, указали ему на дверь. Так что нынешний финт вполне мог оказаться элементарной ответкой за проявленное неуважение.

– Намекает, что ещё не поздно и нам стоит принять его предложение…?

– Находясь в статусе инвестора "Интеллидженшиа"? Это прямейший конфликт интересов. Он не руку нам протягивает – он пытается сожрать нас с потрохами.

– Но ради чего, чёрт возьми…?

– Неужели он всё это затеял из банальной мести? Сергей Платонов? – закрутил головой один из директоров. У него в голове концы с концами не сходились.

В глазах общественности Сергей Платонов – эдакий рыцарь без страха и упрёка. Благородный финансист с Уолл-стрит, который грудью стоит за больных с редкими заболеваниями.

Но гендиректор продолжала гнуть свою линию:

– А вы посмотрите на его послужной список. Как только этот человек убеждает себя, что правда на его стороне, он становится похлеще любого головореза.

Theranos, Valeant, да та же история с Китаем. Публика каждый раз визжала от восторга, когда Платонов пускал ко дну очередную акулу. Но если вдуматься, он ни с кем не церемонился. Будь то откровенные жулики, рвачи с Уолл-стрит или целый Китай, укатать который считалось чуть ли не богоугодным делом. Если присмотреться к тому, что на самом деле происходило за кулисами, когда он ломал их через колено…

К горлу подступил ледяной холодок.

Мосли тряхнула головой, прогоняя дурные предчувствия. Не время сейчас сопли жевать. "Эдиторс" уже поставили всё своё состояние на одну-единственную карту – "первый успешный клинический результат". И инвесторы несли им деньги исключительно под это обещание. А если они просрут патенты на ключевую технологию? Компания просто не выживет.

– У нас нет выбора. Если хотим выплыть, вариант остаётся ровно один: мы должны довести технологию до ума раньше них.

– Но каким образом…?

– Масштабируем испытания и набираем больных с максимально возможной скоростью. Заодно поднажмём на этические комитеты, чтобы проскочить проверки в ускоренном режиме.

Задача вполне подъёмная. Подключим больше больниц – народ повалит быстрее, принесём идеальные, вылизанные отчеты – комиссии закроют глаза на сроки и подвинут нас в очереди. Проблема заключалась лишь в одном: всё это требовало просто прорвы денег.

– Если мы подпишемся на это, у нас бабло станет гореть с бешеной скоростью.

– А если не вложимся прямо сейчас, потеряем вообще всё! Время решает всё.

Свободные средства у "Эдиторс" ещё водились. Но ведь клинические тесты – история долгая, на годы. Спалить весь задел за один присед – шайба явно сомнительная, гарантий-то никаких.

И всё же ситуация была далека от штатной. Воздухом пахло жареным. Совет директоров немедленно раскололся на два лагеря.

– Проиграем эту гонку – потеряем всё! – орали одни, требуя топить педаль в пол прямо сейчас.

– Если рванём напролом без гарантий, у нас деньги закончатся ещё до экватора! Это же не спринт, это марафон! – упирались другие, призывая беречь ресурсы.

Сражение между сторонниками полного газа и адептами экономии долго сотрясало стены забора. Но в конце концов "спринтеры" взяли верх. Было решено не скупиться на вливания, лишь бы разогнать испытания до предела.

Однако решить на бумаге и сделать в жизни – вещи разные. Сколько ни кричи "Быстрее!" на внутренних совещаниях, есть процедуры, которые через колено не переломишь.

– Придётся перетереть с партнером, – вздохнула Мосли.

Как и любая мелкая биотех-компания, "Эдиторс" вела свои тесты в связке с крупным фармацевтическим гигантом. А мошна, как известно, находилась именно у партнёра. Оставалось главное – убедить их расстегнуть кошелёк.

Глава "Эдиторс" отправилась на встречу и выложила всю подноготную. Но в ответ получила совсем не то, на что рассчитывала:

– Честно говоря, аргументов для одобрения маловато. Ощущение, будто вы идёте на поводу у эмоций и теряете голову.

– Я же вам объясняю, это решающий момент! Сергей Платонов…

– Да-да, тот самый Сергей Платонов. Мне кажется, вы не совсем верно его оцениваете. Он не из тех людей, кто руководствуется личными обидами.

Странное дело: фармгигант вещал о Платонове с какой-то нездоровой симпатией.

– Что касается этого вопроса, Шон нам всё уже разъяснил, – невозмутимо добавил собеседник.

Они даже называли его по американскому имени.

– Он лично нам всё объяснил. Произошло обычное недопонимание. "Талия Дженетикс" тестирует AAV5 наравне с другими векторами, у них и в мыслях не было вставлять палки в колёса "Эдиторс". И знаете, он прав: мы же не можем прибрать к рукам абсолютно все технологии и заявить остальному миру: "А ну-ка руки прочь, это всё наше!".

– Вы что… общались с ним напрямую?

– Ну разумеется. Шон вообще-то сидел у нас в совете директоров и числился среди крупных акционеров. Так что связи у нас более чем тёплые.

И только тут до гендиректора "Эдиторс" дошло.

Она проглядела самое главное.

Партнёром "Эдиторс" выступала не кто иная, как компания "Аллерган". А с этой конторой у Сергея Платонова были давние и очень глубокие завязки. И скандал с "Гербалайфом", и эпопея с "Валеантом" в своё время закрутились именно вокруг "Аллергана". Когда Акман пытался с потрохами сглотать "Аллерган", именно Платонов поставил на уши весь Уолл-стрит и вытащил компанию из петли. Для "Аллергана" Сергей Платонов был почти что спасителем.

Мосли словно молнией ударило.

Они ведь подписали партнёрку с "Аллерганом" ещё в марте. Тогда, во время шумихи вокруг "Гербалайфа", она лишь наблюдала за разборками со стороны, думая, что её это никак не касается. Драка на понижение была настолько масштабной, что скромная роль "Аллергана" потонула в информационном шуме и быстро забылась. А когда они пробивали будущего партнёра по базам, она мельком глянула на список крупных акционеров, увидела там какую-то "Парето Инновашн" и подумала: ну, очередной хедж-фонд, эка невидаль.

И вот теперь выясняется…

Сергей Платонов – бывший член совета директоров "Аллергана" и их крупнейший инвестор?!

Озарение пришло слишком поздно. Сделать уже ничего было нельзя.

Вот почему Платонов с самого первого дня держался так уверенно. Он с самого начала сжимал в кулаке вентиль, перекрывающий финансовый кислород для "Эдиторс".

В этом-то и кроется главная ирония: главный спонсор, который должен был разогнать неторопливую черепаху, оказался лучшим другом прыткого зайца.

По спине генерального директора пробежала ледяная струйка пота.

***

Через пару дней Николь, моя секретарша, принесла свежие вести:

– Шон, Кейт Мосли из "Эдиторс" просит о встрече.

Руководство "Эдиторс" жаждет с глазу на глаз обсудить дела? Что ж, мотивы её понятны без лишних слов.

Совсем недавно обратился к "Аллерган" с одной скромной просьбой: зарубить на корню инициативу "Эдиторс" по ускорению их клинических испытаний. Проще говоря, намертво сковать прыткого зайца по рукам и ногам, чтобы тот не вздумал рвануть со старта. Разумеется, в "Аллерган" поначалу упёрлись рогом.

– Шон, мы безумно ценим наше сотрудничество, но бизнес есть бизнес, – надували губы они. – Наше участие в "Эдиторс" – это стратегический ход, мы рассчитываем первыми прибрать к рукам их разработки.

У "Аллерган" на этот счёт имелись собственные аппетиты: они спали и видели, как с помощью технологий CRISPR, выкупленных у "Эдиторс", сминают под себя весь рынок офтальмологии. А тут я со своим предложением – вставить палки в колёса компании, в которую они только что вбухали астрономические суммы. Со стороны это и впрямь выглядело полным самодурством.

Впрочем, пригнуть их к земле оказалось проще простого.

– Если моё присутствие стало вас тяготить, – ненавязчиво намекнул я, – я могу сделать выводы и держаться от ваших дел подальше.

К слову, на тот момент мне принадлежали скромные четыре и девять десятых процента акций "Аллерган". А перешагни я планку хотя бы на какую-то десятую долю процента? Заполняю форму 13D – и на следующий же день натравливаю на них совет акционеров, устраивая полноценный захват власти. В "Аллерган" от одной мысли о подобном сценарии покрывались холодным потом.

А если я, напротив, сброшу весь свой пакет единым махом? Акции "Аллерган" полетят в тартарары в ту же секунду. И это ведь только верхушка айсберга! Сейчас они как ни в чём не бывало снимают сливки за счёт статуса "компании под крылом Сергея Платонова", привлекая бешеные деньги мелких инвесторов. Стоит мне умыть руки – и публика тут же решит, что на корабле течь, после чего бросится врассыпную, словно крысы во время отлива. Были ли в "Аллерган" готовы к такой катастрофе? Вопрос риторический.

Так что господа из "Аллерган" вздохнули и сделали всё ровно так, как я просил. Поджали хвосты и навесили на задорного зайца по имени "Эдиторс" тяжёлые кандалы.

И как же теперь поступит наш ушастый бегун? Если затаившаяся в кустах черепаха вдруг прибавит ходу, а у тебя на ноге висит гиря, брошенная с подачи "Аллерган"? Рано или поздно придётся идти на поклон к тому, кто эту гирю вручил.

Дверь кабинета бесшумно отворилась, и на пороге появилась Кейт Мосли.

– Снова вы, – ровно произнёс я.

Вставать навстречу не стал. Лишь откинулся на спинку кресла и принялся разглядывать гостью. Прежде бы обязательно поднялся бы, с улыбкой проводил её к мягкому дивану, но теперь… Проигравшая сторона должна чётко осознавать своё место. Это тоже элемент воспитания. И ничто так доходчиво не указывает человеку на его реальный статус, как то, куда именно ему предложено присесть.

Мосли на секунду замешкалась. А затем всё же опустилась на жесткий стул напротив моего стола – тот самый, на котором обычно ютились подчинённые с докладами.

– А рассадка-то у вас поменялась, – с лёгким вызовом заметила она, намеренно озвучивая то, что любой другой предпочёл бы не заметить.

Характерная черта её натуры: даже оказавшись на дне, она всё равно попытается огрызнуться и прощупать почву.

– Диспозиция поменялась.

– Это уж точно.

Она сжала губы, взгляд её стал колючим. В этих глазах пока не было и тени смирения перед поражением – лишь судорожный поиск хоть какой-то лазейки, за которую можно зацепиться.

В какой-то момент её взор соскользнул на шахматную доску, стоявшую на краю стола. На деревянных клетках замерли всего две фигуры: чёрный король да белый конь. А рядом, у самого подножия доски, ждал своего часа ещё один белый конь. Фигура, которую на поле пока не вывели. Просто потому, что она мне ещё не принадлежала. Но время пришло.

– Любите шахматы? – попыталась завязать светскую беседу Мосли.

Слова давались ей с трудом – было видно, что подобный трёхрублёвый реверанс даётся ей через силу, и наблюдать за этими потугами было по-своему забавно.

– Особой страсти не питаю.

– Для человека без страсти выглядит слишком роскошно. Работа мастеров, резная ручная кладь?

– Это лишь наглядный инструмент. В такие игры не играю.

И ничуть не кривил душой. Развлекаться по заранее придуманным чужим правилам – тоска смертная.

Но едва договорил, как её взгляд переметнулся на другой предмет, лежавший на столе. Мой костяной кубик.

– Ого… А это что за диковина?

– Не трогайте.

Голос прозвучал суше и резче, чем планировал. От этого ледяного тона Мосли мгновенно отдёрнула руку.

– Не люблю, когда без разрешения берут мои вещи.

Ровно отчеканив предупреждение, подхватил игральную кость и убрал её в небольшую шкатулку. Эбеновое дерево, покрытое густым чёрным лаком, блестело глухой темнотой. Внутри шкатулка была подбита глубоким лазурно-синим бархатом с тончайшей платиновой каймой по краям, а в самом центре располагалась аккуратная выемка, идеально повторявшая грани кубика.

Я с щелчком захлопнул крышку.

– Вы ведь приперлись сюда явно не о шахматах лясы точить.

– Значит… вы наконец проголодались? – криво ухмыльнулась она.

Это была отсылка к нашему самому первому разговору. Тогда она с гордым видом заявила: "С какой стати мне отдавать курицу, несущую золотые яйца?". Я в ответ привёл с десяток аргументов, почему эту птичку ей всё же придётся выпустить из рук. На что она парировала: "Курица вправе сама выбирать себе хозяина". То была спесь человека, свято уверовавшего в бесценность своих драгоценных яиц. Мой тогдашний ответ был предельно прост: "Когда подведёт живот от голода, любой рассудок быстро затуманится".

Я сомкнул пальцы в замок и откинулся на спинку кресла.

– Признаться честно, не ждал вас так рано. У меня в запасе оставалось ещё немало сюрпризов, которые хотелось вам продемонстрировать.

– Досадно.

– И не говорите. Жаль, до слёз жаль.

И ни капли не лукавил. Набросков и планов в столе лежала целая кипа, и мне не терпелось опробовать их один за другим на практике. А тут такая накладка… Внутри даже колыхнулось лёгкое разочарование. В конце концов, моей главной мишенью изначально были вовсе не "Эдиторс". Настоящей целью оставалась "КРИСПР Медикал", а конторка Мосли являлась лишь очередным пешим конём, которому суждено встать на мою доску. Настоящие же броски костей приберегались для крупной рыбы.

Пока я прокручивал эти мысли, Мосли снова подала голос:

– Я ещё не признала поражения.

Она впилась в меня прямым вызовом и продолжит:

– Нас не волнует, в чьих руках окажется птица. Мы сами намерены быть её единственными хозяевами.

– К слову о птичках, помнится, вы утвердительно заявляли, что скорее заглотите яд, чем отдадите её в чужие руки.

– От своих слов не отказываюсь. Но прежде чем пить яд, я решила, что разумнее попробовать договориться.

Что ж, прагматично. Если речь идёт о курице с золотыми яйцами, попытка поторговаться перед тем, как пускать её под нож, выглядит вполне логично.

– Я пришла узнать, чего именно вы добиваетесь.

– Чего добиваюсь…?

– Я готова выслушать ваши условия. Но сразу предупреждаю: права на владение компанией не обсуждаются. Давайте зафиксируем это на берегу. Всё остальное мы готовы предметно рассмотреть.

На что лишь слегка улыбнулся кончиками губ:

– У меня ровно одна цель. Развитие технологии.

Мосли насупилась:

– Я пришла сюда не за пафосными лозунгами. Я хочу услышать, чего на самом деле хочет Сергей Платонов.

– Вы меня не так поняли. Это не пустые слова. Меня искренне волнует только одно: чтобы CRISPR наконец-то начала спасать реальных живых людей. Иными словами, если кто-то предпринимает реальные шаги в этом направлении, я встану на его сторону. Кем бы этот человек ни был.

"Кем бы он ни был".

Эта фраза означала лишь одно: хранить слепую верность "Интеллидженшиа" я вовсе не обязан. В глазах Мосли мелькнула смесь недоверия и острого любопытства.

Я снова сцепил пальцы и нажимом повторил:

– Я могу снять гири с ваших ног. И вы сможете на равных конкурировать с "Интеллидженшиа".

– Но… с какой стати вам это делать?

– Я же сказал: моя цель – практическое применение технологии. А подлинный прогресс рождается только в жесткой конкуренции.

– Но если мы победим, вы же понесёте убытки! Я, хоть убейте, не понимаю вашей логики…

Она свято верила, что раз я вложился в "Интеллидженшиа", то их проигрыш автоматически означает мой крах. Какая наивность.

"Эдиторс" поставили абсолютно все свои сбережения на одно-единственное золотое яйцо. У "Интеллидженшиа" расклад был совсем иным: они строили целый завод по массовому производству этих самых яиц. Потеря одного плода не разрушит производство. Скорее наоборот – набьёт шишки и заставит довести технологическую линию до идеала. Мосли и сама должна была это понимать, да только из-за неожиданности моего предложения у неё просто не хватило ресурса сообразить. Впрочем, разжёвывать очевидное не собирался.

Вместо этого лишь равнодушно пожал плечами:

– Я готов пойти на издержки. Естественно, не просто так: любой риск должен быть компенсирован.

Проще говоря: бесплатно снимать кандалы никто не станет.

Она тяжело сглотнула и тихо спросила:

– Какую цену вы хотите?

– Выложитесь на полную. Бегите так быстро, как только можете. Но когда пересечете финишную черту, вы обязаны пожать руку второму бегуну.

– Пожать руку…?

– Я хочу, чтобы вы провели совместные клинические испытания. В связке со своим главным конкурентом.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Наконец Мосли выдавила:

– Если вы намекаете на клинические тесты… то речь о болезни Кастельмана?

– Именно.

– Но у нас нет технологической базы для работы с синдромом Кастельмана! Вы же прекрасно это знаете!

"Эдиторс" с головой ушли в офтальмологию, намеренно выбрав узкую нишу с минимальным риском для всего организма, чтобы гарантированно выдать хоть какой-то результат. Естественно, никаких наработок по внедрению CRISPR в иммунную систему у них не водилось.

– Именно поэтому я и говорю об объединении усилий. Технологию предоставит ваш партнёр.

– И в чём же тогда будет заключаться наша роль…?

– Вы просто предоставите своё имя.

–…!

Мосли пробормотала что-то себе под нос – до нее наконец начал доходить мой замысел.

– Вы хотите сказать… вы просто не желаете платить за лицензию?

– Именно так.

Технология CRISPR успела обрасти непролазной паутиной из сотен патентных претензий. Но прямо сейчас юридической силой обладал только патент, принадлежащий основателю "Эдиторс". Любой, кто желал использовать эту технологию, был обязан отстёгивать им конские лицензионные отчисления. А вот если сами "Эдиторс" влезают в проект в качестве соисполнителя… Все участники автоматически получают семейную скидку.

Мосли наконец сложила два и два. Именно этого и добивался.

– Если согласны на такие условия – я снимаю кандалы. "Аллерган" окажет вам максимальную поддержку, и вы сможешь разогнать свои тесты до предела.

Мосли долго молчала, переваривая услышанное. Оно и понятно – переварить такое непросто. Когда она наконец заговорила, в её голосе звенело неподдельное изумление:

– Вы предлагаете нам тупо поделиться призовым фондом этой гонки?

– Именно.

– То есть ваше условие звучит так: бегите дальше, но выигрыш заставите отдать пополам? Вы этого от нас требуете?

– Имена так.

Она уставилась на меня с совершенно ошарашенным видом, а затем сухо спросила:

– И ради чего, спрашивается, мне вообще впрягаться в этот забег?

Ответ на поверхности:

– Ради элементарного выживания. Не побежите прямо сейчас – вас просто выбросит на обочину этой гонки. Мечтать о первом месте, соглашаясь на половину куша… Или вылететь с треском из игры прямо сейчас… Выбор исключительно за вами.

Глава 5

– Дайте нам хотя бы сутки, – попросила глава "Эдиторс", будто решение о судьбе компании можно было принять вот так, с кондачка.

Я спорить не стал и сразу согласился. Прекрасно понимал: подобные вопросы за чашкой чая не решаются. Потребовать от человека, чтобы он после финиша заключил перемирие и обнялся с главным врагом… В каком-то смысле это превращало саму победу в бессмысленный фарс.

Если кому-то сложно такое представить, вспомните бесконечную войну между "Кока-Колой" и "Пепси". Зачем обе корпорации вбухивают астрономические бюджеты в рекламу? Ответ прост: чтобы выжжешь конкурента и единолично воцариться на рынке. Если один полностью загребает под себя поляну, победитель получает вообще всё. Ради этого они готовы терпеть убытки в моменте и идти напролом.

А тут что получается? Ты на пределе жилы рвал, победил, но всё равно обязан выпустить совместный продукт с проигравшим? В глазах покупателя разница между двумя брендами мгновенно размывается. Все миллионы, спаленные на раскрутку и попытки отличаться от соседа, в одну секунду вылетают в трубу.

И именно этой дичи я от неё и требовал.

С другой стороны, сойди они с дистанции прямо сейчас – и "Интеллидженшиа" автоматически забирает кубок. Разве не разумнее урвать хотя бы половину куша, чем остаться с голым передом? К тому же это вам не газировка: здесь места на рынке хватит обоим, даже если ни о какой монополии речи не идёт. Разработки в области редактирования генома CRISPR ушли далеко вперед, и переменных тут куда больше, чем в рецепте сладкой водички.

Впрочем, глубокие философские раздумья сейчас роли не играли. Главное умещалось в короткое извещение:

"Я… принимаю ваши условия".

Едва прочитав сообщение от Мосли, я тут же набрал "Аллерган" и отдал команду снять собачий поводок. И "Эдиторс" моментально включили турбо-режим.

""Аллерган" вливает в "Эдиторс" дополнительные 50 миллионов долларов: гонка клинических испытаний CRISPR выходит на новый виток"

""Эдиторс" вдвое увеличивает штат исследователей, выходя на новый этап битвы за редактирование генов"

""Эдиторс" подключает к проекту LCA10 ещё восемь международных медицинских центров"

Спонсор ушастого бегуна без промедления вкачал в него свежую финансовую инъекцию. Получив деньги, "Эдиторс" тут же удвоили число медиков в штате и стремительно расширили сеть подконтрольных клиник.

А сама Мосли принялась мелькать на всех каналах, раздавая интервью налево и направо:

"Мы подстраиваемся под "Интеллидженшиа"? Полноте! Будь мы конторой, которая плетется в чужом фарватере, мы бы никогда не забрались так высоко".

"Наши шаги никак не связаны с действиями "Интеллидженшиа" или кого-то ещё. Мы планомерно готовили эту базу и просто ждали отмашки от регуляторов. Инвестиции, партнёры, клиническая сеть – всё это у нас давно было схвачено. Мы лишь завершили закулисные приготовления и вышли на старт".

Она расписывала всё так гладко, будто стоит чиновникам поставить одну подпись – и результаты сыпанутся как из рога изобилия. На этой волне акции "Эдиторс" махом подскочили на двенадцать процентов.

Но шоу только начиналось. В "Интеллидженшиа" тоже не пальцем деланные сидели.

""Интеллидженшиа" подписывает стратегическое соглашение с Национальными институтами здоровья США по программе AAV5-CRISPR в офтальмологии"

""Интеллидженшиа" ускоряет офтальмологическую программу: старт испытаний на животных совместно с Университетом Джонса Хопкинса"

За громкими заголовками, правда, скрывались весьма скромные успехи. Клинические тесты – штука небыстрая. Даже если они замучили десяток-другой мышей, вменяемых данных придётся ждать ещё очень долго. Но кого это волнует? Главное – выдавать по сенсации в день, создавая видимость невероятного прорыва. Есть ли реальный прогресс или всё это дутый пузырь – дело десятое. Рынок любит красивую картинку.

В итоге "Эдиторс" и "Интеллидженшиа" строчили пресс-релизы чуть ли не каждые сутки, а пресса заходилась в истерическом восторге. Биржи штормило от слухов.

"И биотехнологический сектор, и Уолл-стрит замерли, наблюдая за пикировкой "Эдиторс" и "Интеллидженшиа". Ещё пару недель назад эксперты в один голос твердили, что до коммерческого использования CRISPR пилить ещё лет десять. Сегодня они срочно пересчитывают прогнозы. С чего вдруг такая прыть?"

"Агрессивный хантинг "Эдиторс" и альянс "Интеллидженшиа" с правительством США… Похоже, обе компании знают нечто, скрытое от остальных. Возможно, нас ждут серьезные подвижки со стороны регуляторов".

"Это чёткий сигнал для всего рынка: не побежишь прямо сейчас – останешься на обочине навсегда. Правда, от этой спешки на бирже уже пахнет жареным, а готовая ли сама технология – вопрос открытый".

"Но инвесторы верят свято: "Эдиторс" взлетели на 12%, а "Интеллидженшиа" прибавила 8%".

Пока два главных заводилы подстёгивали друг друга, рынок плавился от предвкушения: людям казалось, что эра генотерапии наступила ещё вчера. Однако в этой всеобщей вакханалии стреляные тертые зубры заметили одну странную деталь.

"Но почему в этой битве гигантов так подозрительно тихо ведёт себя «КРИСПР Медикал»?"

"И то верно. Гонка-то идёт на троих… Пока "Эдиторс" и "Интеллидженшиа" рвут жилы, "КРИСПР Медикал" не выпустили ни одного официального релиза. Что бы это значило?"

"Глухая оборона в такой ситуации обычно означает одно из двух: либо у них внутри всё совсем паршиво и двигаться они не могут, либо в рукаве припрятан такой козырь, что кричать на каждом углу просто нет нужды".

"Здесь идёт игра не только на скорость, но и на выдержку. Что стоит за молчанием "КРИСПР Медикал" – тонкий расчёт или скорый крах? Посмотрим".

Аналитики в телевизоре мыслили в верном направлении. Когда два первых игрока сцепляются в смертельной схватке, третьим, хочешь не хочешь, приходится подавать признаки жизни. Именно ради этого я и подгонял наших зайцев. По моим расчётам, наблюдая за этой зарубой, черепаха по имени "КРИСПР Медикал" должна была занервничать и вылезти из панциря.

Но они продолжали упорно молчать. Что ж, раз партизанят – значит, на то есть веская причина. Впрочем, способ выкурить их оставался прежним.

Я открыл чёрную эбеновую шкатулку и выудил костяной кубик.

Глухой стук.

Кость крутанулась на столе и замерла границей вверх. Пятнадцать.

Вообще-то я планировал придержать эту карту на потом. Но, с другой стороны, какая разница? Пустить её в ход прямо сейчас будет даже веселее.

***

А в это самое время в штаб-квартире "КРИСПР Медикал" за закрытыми дверями заседал совет директоров. Внешне компания сохраняла олимпийское спокойствие, но внутри всё трещало по швам.

– Акционеры рвут и мечут, – вздохнул финансовый директор, утирая пот со лба. – "Эдиторс" выросли на двенадцать процентов, а мы просели на два! Аналитики уже дыру в голове проели: почему все бегут, а мы сидим ровно?

Понять инвесторов можно: они ввалили кучу денег, а в новостях смакуют только успехи конкурентов. Крупные фонды и биржевые писаки в один голос требовали ответа: каков план, где позиция компании и доколе будет продолжаться это молчание?

Мрачнее тучи сидел весь совет.

– Может, состряпаем хоть какой-то релиз? – неуверенно предложил кто-то из директоров. – Заявим, например, что до конца года подадим заявку на клинические тесты…

Справедливости ради, "КРИСПР Медикал" вовсе не били баклуши. Они тоже вовсю готовились к испытаниям на людях, просто не устраивали из этого балаган, предпочитая работать без лишнего шума.

Однако генеральный срезал инициативу на корню:

– Никаких публикаций. До декабря сидим тихо и не отсвечиваем.

И на то у него имелся железный резон: начинать испытания они планировали не в Америке, а в Старом Свете. Хотя "КРИСПР Медикал" и котировалась на Нью-Йоркской бирже, штаб-квартира компании базировалась в Швейцарии. В Европе у них были завязаны все нужные концы, да и ключевой партнёр, "Верджео Фармасьютикалс", уверенно держал местный рынок. Административный ресурс там был куда мощнее.

К тому же американская бюрократия отличалась редкой непредсказуемостью:

– Что переклинит в мозгах у чиновников в США при смене власти – одному Богу известно. А уж нынешняя администрация меняет правила игры по три раза на дню. Лучше работать там, где законы не переписывают за ночь.

Впрочем, у европейского плана имелась одна уязвимая пятница.

Европа всегда относилась к редактированию генов с параноидальной опаской. Там даже вокруг обычных ГМО-помидоров годами кипели страсти: активисты с транспарантами перекрывали улицы, оря про "угрозу природе", а покупатели крестились и обходили стороной полки с подозрительными маркировками. А тут речь шла не о кукурузе, а о вмешательстве в ДНК человека! Какая поднимется буря, объяснять никому не требовалось.

Именно поэтому ставка делалась на внезапность.

– Всё должно быть строго засекречено до самого дня X. Никаких утечек! Стоит дать хоть малейший повод – и свора общественных организаций мигом объединится и перекроет нам кислород через европейские суды.

Слей они информацию раньше времени – и лоббисты с потрохами сожрут проект. Разумеется, когда они объявят всё по факту, вонь тоже поднимется знатная, но на этот случай у них припрятался свой козырь.

– Мы подадим это как "Главную технологическую победу Европы", – хмыкнул гендиректор.

Европейцев давно подтачивал комплекс полноценности перед американцами в сфере высоких технологий. "КРИСПР Медикал" рассчитывала сыграть на этом патриотическом струне: мол, это наш ответ Вашингтону, смелый вызов европейской науки!

Сработает ли эта сомнительная логика – вопрос отдельный. Но именно поэтому они так молились на декабрь.

– Вылезем раньше времени – нас растопчут. Ждём декабря, без вариантов.

У подлости европейского декабря был свой тонкий расчёт: перед Рождеством активность борцов за нравственность стремительно стремилась к нулю. Европарламент, общественники, пресса – в конце года все дружно забивали на работу и сваливали на каникулы. Какими бы идейными ни казались активисты, жертвовать рождественской индейкой и альпийскими курортами ради пикетов никто не хотел. На улицах становилось пусто и тихо.

Вот эту сезонную глухомань "КРИСПР Медикал" и намеревалась использовать для своего броска.

– Сейчас всё внимание приковано к Штатам. Пока наши ушастые конкуренты толкаются локтями и штурмуют FDA, мы под шумок зайдём с тыла и запустим тесты в Европе. Пока Америка щелкает клювом.

Чем сильнее отвлечены медиа, тем проще провернуть диверсию. Так что нынешняя грызня между "Эдиторс" и "Интеллидженшиа" была им только на руку.

И тут один из членов совета осторожно подал голос:

– Всё это, конечно, замечательно… Но вам не кажется, что за этой суетой стоит Сергей Платонов?

Генеральный насупился. А ведь возразить-то было нечего: вся эта каша заварилась аккурат после того, как Платонов решил вложиться в "Интеллидженшиа".

– К тому же его доля у нас снова выросла, – добавил финдиректор. – Уже четыре и восемь десятых процента.

Перевали он за пять процентов – и по закону придётся публично раскрывать карты. Тот факт, что Платонов скупо и аккуратно скупает их бумаги даже после того, как его вежливо послали на фиг, говорил об одном: с крючка он их не снял.

– Если он перешагнет порог в пять процентов до декабря и сделает заявление…

Вся пресса мигом переключит софиты на "КРИСПР Медикал", и от их секретной операции не останется даже мокрого места.

– Может, стоит перетереть с ним напрямую? – подал идею кто-то из директоров. – Объяснить наш расклад… Глядишь, не станет вставлять палки в колёса?

– Человек, который уже вложился в конкурентов, станет нам помогать? Не смешите! Он сделает всё, чтобы сорвать нам запуск.

– Да и вообще… Платонов из тех персонажей, вокруг которых вечно поднимается хайп. Нам один факт общения с ним боком выйдет.

В этом и заключался главный страх перед Сергеем Платоновым. Его привычка устраивать из любых инвестиций эффектное шоу полностью перечеркивала тихую партизанскую стратегию "КРИСПР Медикал".

Совет директоров замер в нерешительности. Сказать ему: "Мужик, нам твои бабки не уперлись, отвали от нас по-хорошему" они не могли – компания-то публичная, любой желающий может брать её акции на бирже.

В этот момент динамик громкой связи на стене зашипел и выдал:

– Сэры, у нас вызов на линии.

А затем раздался голос человека, которого в финансовых кругах звали не иначе как "специалистом по Сергею Платонову:

– На связи Пирс из "Голдман".

Совет директоров "КРИСПР Медикал" буквально сидел на иголках. Руководители компании и без того ползли вперёд с грацией партизан в ночном лесу: тихо, без лишнего шума и вспышек, пытаясь обставить конкурентов до того, как те сообразят, что произошло.

И тут представьте картину: выбегает Сергей Платонов с охапкой фальшфейеров, врубает прожекторы и орёт на весь мир: "Эй, пресса, гляньте-ка сюда, тут интересное!" От одной мысли об этом топовых менеджеров бросало в холодный пот.

Именно поэтому они экстренно вышли на связь с Пирсом из "Голдман Сакс" – человеком, который в финансовых кругах считался негласным "главным экспертом по Сергею Платонову".

Правда, раскрыть ему все карты они не могли. О том, что компания готовится к испытаниям на людях, знал лишь узкий круг посвященных, поэтому Пирсу выдали туманную вводную:

– У нас на носу важнейший рубеж, всё решится в декабре. До этого момента нам нельзя отсвечивать, а действия Платонова путают нам все карты. Нужно решение, да поскорее…

– Помешать ему невозможно, – отрезал Пирс без тени сомнений, будто обсуждался закон гравитации. – Платонов уже взял вас на прицел. A если он вцепился – хватку не ослабит.

Голос инвестбанкира звучал железно. В конце концов, сам Платонов не раз говаривал в узких кругах, что готов прижарить черепаху на медленном огне, лишь бы та высунула голову из панциря.

– Судя по его любимым повадкам, сценариев два, – продолжил Пирс. – Либо он завалит ваши акции через агрессивную шорт-атаку, либо сбросит маску, заполнит форму 13D и пойдёт на враждебный захват. Лично я ставлю на второй вариант…

– А затянуть процесс до января мы никак не сможем? – с надеждой спросил кто-то из директоров.

– Забудьте, – жёстко перебил его Пирс. – Платонов ждать не умеет. Если он затеял игру, то нанесёт удар задолго до декабря.

В Платонове поразительным образом уживались въедливая педантичность и привычка вести дела на оглушительных скоростях. Почему он так спешил – бог его знает, но такова уж была парадигма "быть Сергеем Платоновым".

– Не пытайтесь выехать на затягивании времени, – добавил Пирс. – Разумнее переиграть графики и сработать на опережение.

Логика простая: раз Платонов ждать не станет, надо бить первыми. Но совет директоров дружно замотал головами.

– Нет, только декабрь. У нас есть причины, которые пересмотреть нельзя.

– Это не вопрос вашего желания, – нахмурился Пирс. – Вы сейчас похожи на водителя, который видит перед собой ураган, но всё равно жмёт на газ. Сверните с дороги! Да, потеряете во времени, зато останетесь живы.

Взгляд членов совета стал холодным. Один из директоров смерил динамик подозрительным взглядом:

– Пирс, вы же из "Голдмана", верно? Столько лет проработали под боком у Платонова… Послушать вас, так нам остаётся только утереться и выбросить белый флаг. Вы звучите слишком предвзято.

– В чём же проявляется моя предвзятость? – сухо уточнить банкир.

– В том, что вы потеряли объективность! Ваши личные симпатии к Платонову шиты белыми нитками.

Из динамика донёсся отчетливый, почти издевательский смешок.

– Личные симпатии? К Платонову? Что за чушь!

– Но вы же вечно вылезаете, как только речь заходит о его делах!

– По вашей логике, у волков с овцами, копов с жуликами и папарацци со звёздами Голливуда тоже "тёплые личные отношения", – отрезал Пирс. – Находиться в одной акватории – не значит дружить. За мою объективность можете не переживать. Впрочем, если мои советы вам не по вкусу – скатертью дорога, ищите другого специалиста. Хотя, удачи с этим. О сегодняшнем разговоре я распространяться не стану.

Голос банкира излучал железобетонную уверенность: он точно знал, что они всё равно приползут обратно.

Переговоры завершились на весьма паршивой ноте. Наведя справки в десятке других инвестиционных банков и консалтинговых агентств, руководство "КРИСПР Медикал" с ужасом осознало, что Пирс был прав: замену ему найти невозможно.

– Платонов? Ох, вы знаете, у нас сейчас совершенно нет свободных ресурсов…

– Приносим извинения, но у нас возник неожиданный дефицит кадров…

– Наша политика соблюдения банковских стандартов не позволяет входить в проекты с подобными рисками…

Стоило банкирам услышать имя "Сергей Платонов", как их энтузиазм моментально улетучивался. Одни отмахивались от предложения, будто им сунули под нос чумное одеяло, другие бледнели так, словно им зачитали смертный приговор.

Один из партнеров крупного консалтинга и вовсе высказался без экивоков:

– Встать на пути у Платонова – это самоубийство. А мы, знаете ли, ещё пожить хотим.

В "КРИСПР Медикал" царило уныние. Подавляющее большинство членов совета директоров были академическими учёными и сухими исследователями. В тонкостях финансовых войн, биржевых атаках и защите от враждебных поглощений они разбирались как свинья в апельсинах. Им до зарезу нужен был матерый финансовый волк, но на рынке оставался ровно один вариант.

И тут Пирс снова вышел на связь.

– Всё ещё кипите? – в его голосе сквозила сдержанная ирония.

– Если честно… да, – выдохнули на том конце провода. – Идти нам больше не к кому.

– Я же говорил.

– Но ваши советы сводятся к одному: "сложите оружие перед Платоновым". Неужели это всё, на что вы способны?

Пирс на секунду замолчал. Формулировка "сложите оружие" задела его за живое. Ему вспомнился недавний взгляд Платонова – этот снисходительный прищур начальника, смотрящего на мелкую сошку: мол, на этом поле ты всё равно пляшешь под мою дудку. Пирса уже давно коробило от этой манеры, а тут ещё и сторонние люди открыто намекают, что он шестерит на Платонова! Терпеть подобное было выше его сил.

– Мои рекомендации строились на трезвом расчёте, а не на капитуляции, – чеканя слова, проговорил Пирс. – Но если вы жаждете лобового столкновения… Что ж, я могу выстроить для вас стратегию обороны.

Разгромить Платонова он не поможет, но вот подпортить ему кровь, связать по рукам и ногам и заставить нервничать – вполне.

– Это всё равно что стоять с зонтиком против урагана. Шансов уцелеть немного. Но если настаиваете…

– Мы рискнём!

– По рукам. Но предупреждаю сразу: мой гонорар вырастет. За работу в условиях повышенной опасности надо платить.

Обезопасив себя юридически на случай полного провала клиентуры, Пирс засучил рукава. Процесс, надо признать, доставлял ему ни с чем не сравнимое удовольствие – это был отличный шанс утереть нос Платонову и показать, кто чего стоит на самом деле.

Повадки Платонова Пирс изучил до ниточки, за что его и прозвали "платоноведом".

– Как я и говорил, у Платонова два главных козыря: шорт-атака или форма 13D. В обоих случаях он попытается натравить на вас биржевую толпу и мелких инвесторов. Сидеть сложа руки нельзя, бьём первыми.

Главная сила Платонова кроется в умении раскачивать толпу. Но и против этого есть приём:

– Нам нужно наглухо перекрыть розничным трейдерам доступ к шортам.

Если Платонов встанет в короткую позицию, его верные адепты из числа мелких игроков тут же кинутся продавать акции вслед за своим кумиром. Этому нужно помешать. Мелкие трейдеры смотрят на Платонова как на мессию и верят ему слепо, переубеждать их бесполезно. Зато можно перекрыть им кислород технически:

– Отозовите с рынка максимум свободных акций. Свяжитесь с крупными брокерами и заблокируйте любые бумаги для займа. Если игрокам нечего брать в долг для продажи, они ничего не смогут сделать, как бы им ни хотелось послушаться Платонова.

Механика игры на понижение проста: взял чужую акцию взаймы, продал на бирже, выждал падения, откупил дешевле и вернул владельцу. Пересохнет поток доступных акций – и вся армия Платонова останется не у дел.

– Затяните гайки, – наставлял Пирс. – Пересмотрите условия блокировки акций, договоритесь с основателями и запретите брокерам отдавать ваши бумаги в брокерский лендинг.

Но и этого ему показалось мало:

– Подключим процедуру ускоренного выкупа акций через инвестбанки. Загребём с рынка всё, что свободно болтается.

Когда компания начинает агрессивно выкупать собственные бумаги, рынок моментально реагирует ростом. Если первый шаг Пирса звучал как "не дадим им взять наши акции в долг", то второй – "мы выкупим то, что они могли бы одолжить".

– Выбьем мелких спекулянтов из игры! Розничный трейдер жаден до одури. Если дать ему наживу прямо сейчас, он набьёт брюхо и утихомирится. Сытый игрок не бунтует. Концентрируем выкуп в часы пиковых торгов. Выделяем сто пятьдесят миллионов долларов на шесть недель. Стоит бумаге вырасти на тридцать процентов, как мелочовка кинется фиксировать прибыль. Вот на этой психологии мы их и поймаем.

Зафиксировав куш, мелкий игрок редко возвращается в бумагу сразу: начинает жаба душить, мол, продал на пике, а сейчас уже дорого. Тридцать процентов профита для них – предел мечтаний.

– Да, это стоит денег, – признал Пирс. – Но по сравнению с тем, во что обойдётся полноценная война с Платоновым, это копейки. Если он начнёт обвал, а толпа подхватит, ваши акции сложатся вдвое. Считайте эти траты страховкой.

Логика выглядела убедительно. Каркас обороны от шорт-атаки был выстроен: сколько бы Платонов ни агитировал свою паству, без реальных акций на руках его хомячки бессильны. Интересно, каково будет выражение лица Платонова, когда он уткнется в эту глухую стену?

Но Пирс на этом не остановился:

– Теперь перейдём к форме 13D и защите от враждебного поглощения.

У Платонова на руках четыре и девять десятых процента акций. Ещё одна десятая – и он подает документы на перехват управления.

– Запретить ему скупать акции мы не можем. Значит, остаётся одно: сделать так, чтобы на любом голосовании акционеров за ним никто не пошёл.

Нужно было намертво зацементировать за собой большинство. На бумаге расклад выглядел вполне неплохо: мелким инвесторам принадлежало девять процентов акций, основателям – двадцать два, ранним венчурным фондам – восемнадцать, фарм-партнерам – двадцать пять, а крупным взаимным фондам – оставшиеся двадцать пять процентов. За исключением розничной мелочи, все остальные казались вполне лояльными. Контрольный пакет, по сути, находился в руках руководства.

Но недооценивать Платонова Пирс не собирался:

– Не расслабляйтесь. У этого дьявола редкий дар манипулировать людьми. Бумажные расклады могут испариться в одну секунду. Нужно железно привязать к себе каждый голос.

Самой слабой цепочкой оставались средние фонды и спекулянты. Их акции надо было сбыть тем, кто засядет в бумаге намертво.

– Слейте пакеты пенсионным и скандинавским фондам. Эти ребята если заходят в актив, то сидят в нём десятилетиями. Никакие фокусы Платонова их не раскачают.

Продажники из "Голдман Сакс" тут же взялись за обработку консервативных европейских инвесторов. Чем медлительнее покупатель, тем лучше. Сделки проходили без шума и пыли.

– А теперь подадим сигнал дружественным акционерам, чтобы они не вздумали дергаться. Аккуратно, без нарушения законов об инсайде.

Совет директоров ненавязчиво намекнул ключевым фондам и партнёрам: "Готовьтесь, в декабре будет пушка". Зная о подрастающем козыре, крупные держатели не поддадутся на биржевые провокации.

Защита была готова. Пирс ещё раз перепроверил все узлы – ни единой бреши! Два главных козыря Платонова были выбиты из его рук.

Знает ли об этом сам Платонов? Даже если и догадывается, он всё равно не отступит и выкинет что-нибудь эдакое. Пирс ждал этого момента с нетерпением.

Спустя пару недель раздался долгожданный звонок:

– Платонов сделал ход!

Сердце Пирса заколотилось. Что там? Шорт-атака? Форма 13D? Где именно он попытается пробить его оборону?

Однако полученные известия не лезли ни в какие ворота. На первый взгляд, новый шаг Платонова вообще никак не касался "КРИСПР Медикал".

"Наш фонд "Кьюр Фанд" готов инвестировать до одного миллиарда долларов в любой стартап, работающий над технологиями редактирования генома CRISPR. Нам плевать на высокие риски провала. Нас интересуют дерзкие прорывы. Если кто-то пытается создать нечто принципиально новое – мы за ценой не постоим".