День закрытых дверей

В случае отказа учитель устраняется

В юности он частенько видел сон, как идёт отвечать к доске, но его останавливает дружный смех за спиной. Громче всех хохочет самая красивая девочка класса. Андрей опускает голову и с ужасом понимает, что забыл надеть штаны.

Без оружия он чувствовал то же самое, только наяву. Сотни раз твердил себе: ты в тылу, ты в безопасности. Без толку. Вскакивал, шарил во тьме, искал автомат, одурманенный лекарствами и болью.

"Со временем последуют изменения", – пообещала завотделением хирургии, строгая дама по прозвищу Атаманша.

И не соврала. Изменения последовали: после выписки нога начала не только болеть, но ещё и чесаться, как стая сволочей.

Опираясь на трость, он ковылял по вестибюлю госпиталя к лифтам. Правое крыло, пятый кабинет. Там заседала врачебно-консультационная комиссия, которая сегодня решит его судьбу.

Лишь идиот будет считать войну чем-то хорошим, только – куда теперь? Что он умеет? Чем займётся? Ни черта ведь не нажил, кроме боевого опыта.

Кабина прибыла на нужный этаж, очень хотелось поселиться в ней насовсем, увы, пришлось выметаться.

– Эй, не кисни! – через силу усмехнулся Андрей.– Государство назначит тебе пенсию, станешь добропорядочной пансионеркой.

Не помогло. У самого порога комиссионной под дых жахнуло запертое в глубине слово: "инвалид". Без жены, без детей. Без ничего.

Челюсти свело от напряжения, он через силу постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул створку.

– Вы у нас кто? – поинтересовался усатый мужик в белом халате и ярко-жёлтом колпаке.

Выглядел в нём врач до смешного нелепо, если бы не ощущение, что он в последнюю минуту прибежал со сложной операции.

– Демидов. Андрей Александрович.

Секретарша порылась в стопке папок, выудила зелёную и протянула "Колпаку". Тот склонился над бумагами, читал долго, обстоятельно.

Стоять не было сил, пришлось опуститься на край табурета у стены.

– Хорошо… Повезло вам, товарищ лейтенант. – Доктор поднял на него взгляд.

А дальше всё поплыло. Медики сыпали терминами, которые он не успевал осмыслить, только усталая улыбка врача не давала рухнуть со стула.

Голеностоп – улучшение очевидно, кровообращение полностью восстановлено. Реабилитация. Выздоровление.

Мир перед глазами затянуло болотной зеленью, Демидов даже не сразу понял, что его просят выйти. В коридор он буквально выпал и, вцепившись в трость, пошёл обратно к лифтам.

Тошнило. Хотелось надраться вдрызг, завалиться в канаву и проспать в ней лет шесть.

– Господи, – прошептал Андрей, по-детски запрокинув голову, чтобы слёзы вкатились обратно. Одна всё равно предательски стекла по виску, намочив воротник.

Он спустился на первый этаж и рухнул на продавленный диванчик в холле. Сидел минут пятнадцать… или сорок, бессмысленно таращась в стену.

А в висках стучало:

"Выздоровление, выздоровление, выздоровление".

Верилось и не верилось. Слово казалось чужим, неудобным, словно женские туфли тридцать шестого размера, напяленные на мужскую лапу сорок второго. И неясно, как теперь с этим жить.

Из ступора его вывел звонок мобильного.

– Ты наружу когда-нибудь выйдешь? Застыл истуканом. У твоей статуи скоро жертвы приносить начнут. Помочь?

Через стеклянные двери просматривалось крыльцо, у которого замер знакомый внедорожник. О капот опирался комбат.

– Нет. Не надо, я сам. Ты здесь какими судьбами?

– Такими. С лечащим врачом твоим беседовал. Заранее приехал, но к тебе соваться не стал, уж больно погано ты выглядел, когда на комиссию шёл. Хватай свой костыль и дуй сюда, поправляющийся. Ведь чудом выжил, сукин сын!

Андрей поднялся, стараясь двигаться естественно, получалось скверно, в конце концов плюнул и похромал к крыльцу.

Тарзан – позывной командир заслужил за чрезмерную любовь к турнику – полез обниматься, чем удивил и немного напугал. Потом вдруг резко посерьёзнел, кивнул на машину.

– Поехали. Разговор есть.

– О чём?

Комбат глянул куда-то поверх его плеча.

– Не переживай. Он тебе не понравится. – И нырнул в салон.

В салоне непостижимым образом воняло соляркой, бензином и жжёной резиной одновременно. Выехали на перекрёсток с федеральной трассой, вскоре сбавили ход и зарулили в тупик у моста. На просторной площадке стояло с пяток фур, а за ними – кафе "У Палыча".

– Идём, накормлю.

Он покорно выполз из авто и, постукивая тростью, побрёл к забегаловке. Народу там набилось прилично, им двоим достался последний свободный стол – в углу. Дождавшись, когда официантка расставит приборы, комбат заговорил.

– Ты как?

– Хреново… Нормально. Сойдёт.

– Жить будешь?

– Куда я денусь?

Уверенности не было, но с другой стороны, не лезть же в самом деле в петлю. Как-нибудь всё да образуется.

Демидов уставился в окно на коричневое полотно металлопрофильного забора. Какой-то малолетний романтик вывел на нём баллончиком: "Оксана, я тебя люблю".

– На днях мне позвонил наш общий знакомый, – без перехода начал Тарзан. – Есть работа в тылу.

– Для меня?

– Для тебя.

Лейтенант, фыркнув, поковырял вилкой в пустой тарелке.

– Много я наработаю? На костылях.

– Не лезь в бутылку. Полгода назад в новом районе открыли элитную школу, им срочно нужен преподаватель.

– Я тренер. – Он выразительно покрутил пальцем у виска. – И то триста раз бывший. – Хотел сказать зло, вышло горько.

Командир лишь отмахнулся.

– Учить никого особо не надо. Уроки мужества – что-то вроде патриотического воспитания.

Тарзан сделал паузу, принимая у официантки чашки с чаем. Повозил своей по столу и продолжил:

– Это легенда. Твоя настоящая задача – следить за учениками.

– За дисциплиной, ты имеешь в виду?

– Нет. За учениками. Кто чем занят, кто с кем дружит, кто что говорит. Раз в неделю будешь слать отчёты наверх.

Глаза у Демидова полезли на лоб, а выпитый чай – обратно.

– Вы там совсем ополоумели? И в чём сопляков подозревают? В злостном списывании домашки? Вань, ты сам себя слышишь?

– Слышу. Вполне.

– Охренеть! – Андрей откинулся на спинку стула. – У меня слов нет.

Комбат отодвинул кружку и нахмурился.

– Зато у меня есть: приказы не обсуждаются. Следи за учениками, это – приказ. Большего сказать не могу, прости. На месте сам всё поймёшь.

Ну что тут поделаешь? Он взял из рук командира документы, которые тот выудил из сумки с ноутбуком. Просмотрел, особо не вчитываясь. Взгляд выхватил только: "Частная академия" и "На время занятий покидать территорию запрещено".

Внезапно накрыло ощущение какого-то бредового сна. Когда реальность и иллюзия смешиваются в безумном калейдоскопе, и ты уже не можешь отличить одно от другого. Андрей раскрыл было рот послать Тарзана в задницу, но скосил глаза на командира и осёкся. Тот печально глядел в одну точку с видом человека, который познал все тайны на свете. И не нашёл в них ничего хорошего.

Мир, ещё утром скукожившийся до размеров двери в кабинет ВКК, сейчас раздулся до абсурдных масштабов: школа, дети, кретинская слежка. Он представил себе коридор, запах краски и столовских булочек – и себя, шпионящим за старшеклассниками. Начальство сбрендило, не иначе.

"К чёрту! – мысленно буркнул лейтенант. – Разберусь".

На следующее утро комбат отвёз его к новому месту работы на самый отшиб города. Демидов подивился изменениям – когда он последний раз здесь бывал, местность только начинали застраивать.

С озеленением особо не заморачивались, поэтому район в народе сразу же прозвали Готэм. За мрачную атмосферу каменных джунглей и безысходности. В интернете горожане шутили, что обязательно поселятся здесь, когда надумают податься в маньяки.

Подкатили к парковке рядом с высоченной оградой из сетки-рабицы. Сквозь металлические ромбы виднелось здание неизвестного назначения, похожее на гостиницу в Дубае, и десяток жилых домов окрест. На механических воротах висела табличка: "Машины не ставить".

– Мы на месте, – объявил командир, приткнув автомобиль рядом с парковочным шлагбаумом. – Школа там, – он ткнул пальцем в "дубайскую гостиницу". – Дальше сам. Андрюха, ты извини меня, я…

– Нечего извиняться, – лейтенант хлопнул ладонью по кузову, выбираясь наружу. – Не ты эту дурь придумал.

Тарзан укатил, а Андрей побрёл к воротам. Ни калитки, ни звонка. Прекрасно! И как быть? Не лезть же через забор. Да и много он тут, хромой, налазит?

Створка с лязгом поехала влево. Он опасливо огляделся, точно в бою, и вошёл на территорию. Тело реагировало быстрее сознания, бросив в кровь с порцией адреналина знакомый сигнал "опасность", само крутанулось вправо в поисках засады.

"Молодец! – разозлился Демидов. – Ещё пару лет в таком духе и сможешь стать заправским параноиком".

Сделал несколько шагов и замер: где люди? Дома явно сданы, а детские площадки пустовали, на стоянках – ни одного авто, ни одного прохожего поблизости.

– Андрей Александрович!

Он едва не подпрыгнул от неожиданности. Задрал голову, разглядел динамик на фонарном столбе у ворот. Из него и шёл звук.

– Рады приветствовать вас в стенах нашей школы, – продолжил невидимый собеседник. – Ваше занятие проходит ежедневно в девять ноль-ноль. А пока прошу устраиваться: десятый дом, квартира номер три. Код от двери – четыре тройки. Найдёте учебные материалы на обеденном столе.

И всё. Динамик смолк. Орать что-то в ответ Андрей счёл неразумным, неизвестно, есть ли здесь микрофон. Надо искать десятый дом, раз уж его любезно туда поселили.

"Твою мать!" – он против воли скривился.

Абсурд. Вся история от начала и до конца. Каких только приказов не получаешь на фронте, но там – война. И, порой, самое глупое самоубийственное наступление может оказаться лишь отвлекающим манёвром, и главный удар армия наносит с фланга. Воины "на земле" не знают – и не должны знать – общей картины боевых действий. Поэтому команды выполнялись чётко, без споров, не задумываясь. А тут что?

Вчера Тарзан сказал: на месте всё поймёшь. Но понятнее не сделалось. Скорее, наоборот.

Почему территория огорожена? Почему здоровенный район города пустует? Это же немыслимые деньги! Офисные центры, магазины, ряд подземных гаражей. Не считая жилой застройки.

Допустим, кто-то всё здесь выкупил, мало ли на свете богачей. Где тогда охрана? "Егозы" и той поверх забора нет. Прямо рай для бомжей и местных хулиганов, которых, кстати, тоже что-то не видать. Ни мусора, ни костерков, ни ублюдочных граффити. Чисто, как в операционной.

Андрей проковылял по импровизированной аллее без единого деревца в сторону жилмассива. Десятой оказалась "свечка" с двумя подъездами – его квартира должна быть в первом.

Металлическая дверь, к которой не потрудились приделать доводчик, шарахнула за спиной выстрелом из пушки. Свет на этаже не горел, пришлось воспользоваться телефонным фонариком, чтобы заодно обнаружить: связи нет. Ни одного деления.

Лейтенант пожал плечами, щёлкнул по тройке кодового замка, щурясь, внедрился в новое жилище. И с порога едва не налетел на здоровенный горшок с неведомым зелёным насаждением. Мало ему странностей теперь ещё и кусты поливать. Интересно, что это? Фикус? Или не фикус? В растениеводстве Андрей смыслил чуть меньше, чем в космонавтике.

Аккуратно разувшись, обогнул горшок и очутился в зале, осмотрелся. А осмотревшись, немедленно почувствовал себя пациентом сумасшедшего дома. Более нелепой обстановки он даже вообразить себе не мог.

Владелец налепил на стены современной квартиры "бабушкины" обои в мелкий цветочек вырвиглазной расцветки, увенчав свой дизайнерский порыв бархатными портьерами на окнах. Ощущение психушки дополняли диван и резные этажерки в стиле Людовика Четырнадцатого. На этажерках радостно соседствовали "политическая" матрёшка с генсеками и президентами, феншуйная жаба с монеткой во рту, явно антикварный латунный подсвечник и пузатый тайваньский будда, покрытый позолотой.

Любопытно, кто здесь жил до него?

Но самым примечательным объектом в комнате оказалась деревянная ширма с тощим драконом, воодушевлённо глазеющим вдаль. До того уродским – аж слёзы наворачивались.

Ширма взбесила с первой секунды. Андрей приблизился, потянул её, чтоб убрать в угол, и она не торчала посреди комнаты бельмом на глазу. Не вышло. Дурацкая конструкция не сдвинулась ни на миллиметр.

– Из чего эта штука сделана? Из иридия?

Матерясь сквозь зубы, опустился на корточки. Проверил, не прикручена ли она к полу, выяснил: не прикручена. Поднялся, упёрся в каркас плечом и изо всех сил пихнул вперёд. Ноль эмоций.

Битый час он воевал с ширмой: тянул на себя, толкал, даже пару раз пнул здоровой ногой. Измучился, взмок, но ничего не добился.

– Далась ты мне сто лет! – с психу Андрей показал дракону язык и побрёл умываться.

От полотенца в ванной несло, словно его сушили над пожарищем в парфюмерной лавке. Пришлось вытирать лицо рукавом футболки. Надел на запястье снятые часы и решил выпить чаю. Отправился в кухню, долго рылся в шкафах, заглянул в холодильник. Кто-то под завязку набил его едой. Это и порадовало, и покоробило одновременно, как любая навязанная забота.

Наконец нашёл заварку и щербатую кружку. Надпись на кружке весьма "своевременно" (на дворе стоял апрель) поздравила его с Новым Годом.

Потягивая напиток, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Откуда появилась эта привычка, он не знал. Но она успокаивала, помогала справиться со стрессом.

Учебный план действительно отыскался на обеденном столе. Демидов раскрыл документ и пробежал глазами: обычная патетическая галиматья. Остаток дня провёл в безделье, раз пять проверил телефон – связь так и не появилась. Телевизора и проводного интернета в квартире тоже не было. Любопытно, как он теперь должен слать отчёты "наверх"? Голубиной почтой?

Когда совсем стемнело, без интереса пролистал оставшиеся страницы плана, пока не наткнулся на фразу курсивом в самом конце: "Что бы вы ни увидели в классе, что бы ни случилось, вы обязаны вести урок. Давать материал, спрашивать учеников, слушать ответы. В случае отказа или заминки, договор считается расторгнутым в одностороннем порядке. Учитель устраняется".

Устраняется? Чего? Может, конечно, составитель вкладывал в слово какой-то свой, только ему известный смысл, но Андрей знал лишь одно значение данного понятия. За одиннадцать лет он и сам многих "устранил". С линии огня, с поля боя. Из этой жизни.

Что за чертовщина тут происходит?

Лейтенант вскочил со стула и принялся лихорадочно обыскивать кухню на предмет скрытых камер, сам поражаясь, какая муха его укусила. Обшарил все углы, переместился в ванную, потом в зал и проделал то же самое. Ширму осмотрел особо тщательно.

Теперь с уверенностью можно было сказать: камер в помещении нет.

Поздравив себя с тем, что находится в двух минутах от шизофрении, Демидов лёг на диван и закинул руку за голову.

Нет, это никуда не годится. Сколько лет умел держать удар, не паниковать, не суетиться. А тут принялся носиться, точно курица с отрубленной головой. И из-за чего? Из-за странной квартиры? Пустого района? Из-за дуралея, который русский язык учил в Зимбабве и влепил неуместное слово в документ?

– Нашёл причину психовать! Скажи спасибо, что дроны над башкой не летают, идиот, – посоветовал Андрей потолку и прикрыл веки.

***

Проснулся в восемь. Солнечный свет нещадно бил в глаза, из чего Демидов сделал бесполезный вывод: окна квартиры выходят на восток. Заслонился ладонью, поморгал. На удивление, он чувствовал себя почти человеком – никаких кошмаров, никакой жуткой дряни в голове. Только шея затекла после ночи на чужом диване.

С трудом поднялся, подхватил трость и отправился в ванную. Полотенце всё так же благоухало смесью иприта и "Циклона Б", пришлось снова лезть за футболкой.

До девяти оставалось чуть меньше часа. Оделся, накинул куртку в прихожей и спустился вниз. Подъездная дверь с металлическим лязгом грохнула за спиной. Вернётся – нужно хоть камнем её подпереть, так и заикой остаться недолго.

Улица встретила его той же безлюдной пустотой, что и накануне.

– С добрым утром, милый Готэм, — проворчал Демидов и похромал к школе; звук шагов и стук трости гулким эхом отскакивали от стен и асфальта.

Он поймал себя на том, что машинально сканирует окна, подворотни, просветы между домами. Профессиональная деформация, от которой не избавиться, даже когда вокруг вымерший микрорайон.

Школа вынырнула из-за поворота во всём своём стеклянно-бетонном великолепии. Входная группа – три широкие ступени, раздвижные двери и золотистые перила, будто с такой высоты кто-то рисковал упасть. Ни вывески, ни таблички с часами работы. Только герб: щит с драконом, расправившим крылья.

– Звездец! Добро пожаловать в Хогвартс. – Створки разъехались бесшумно, и Андрей, сетуя под нос на местную несуразицу, вошёл внутрь.

Вестибюль впечатлял. Мраморный пол, зеркальные колонны, стойка ресепшена – настоящая, гостиничная, из тёмного дуба. За стойкой – никого. Тишина. Здесь она казалась ещё более неестественной. По его мнению, любая школа создана для воплей, визгов и топота шустрой ребятни. Данное помещение больше напоминало элитный, со вкусом отделанный склеп.

Демидов зачем-то попёрся к стойке, словно она могла дать объяснения происходящей чертовщине. На гладкой столешнице лежал журнал регистрации, девственно чистый. Рядом – ручка.

Номер аудитории Андрей помнил из договора, который позавчера ему всучил комбат. Туда он скоренько и направился, дабы пресечь хулиганский порыв накалякать в журнале какую-нибудь пакость.

Поднялся в лифте и через пару шагов обнаружил нужный кабинет. Прислушался – ни звука. Хоть ты тресни!

Поднял глаза и удивлённо вскинул бровь: над входом в аудиторию, немного задевая верхний наличник, висела верёвка, через равные промежутки увешанная белыми фигурками людей и животных. Слишком уродливая для украшения и слишком странная для всего остального.

– Наплюй и делай своё дело… – Демидов не договорил, едва не пинком распахнув дверь, ввалился в кабинет.

И замер. Будто налетел на бетонную стену. Ибо понял, что отчёт начальству он напишет просто умопомрачительный.

Три ряда парт, дорогие стулья, обтянутые кожей. Высокие потолки с десятком люминесцентных ламп. И интерактивная доска, в которой не было никакого смысла. Потому что, поблёскивая в свете ламп несуразными пайетками, бусинами и синтетическими оборочками, за партами сидели куклы.

Андрей моргнул. Ещё раз. Картинка не изменилась.

Куклы. Мать их перемать!

С фарфоровыми, неестественно гладкими лицами, пластиковыми глазками разных цветов и капроновыми волосами. У "ученицы" на второй парте в центре даже ресницы имелись, длинные и чёрные. Чуть шевелились от сквозняка из приоткрытой форточки.

Перед каждым "студентом" стояла табличка.

"Изделие № 22. Весельчак. Арт. 09", – прочёл Андрей с ближайшей.

Кукла улыбалась. В тридцать два зуба.

Мурашки татаро-монгольской конницей проскакали по спине. Футболка под курткой прилипла к телу, по виску стекла капля холодного пота. Усилием воли лейтенант взял себя в руки. Он хотел развернуться и к чёртовой бабушке сбежать из этого театра безумия, но в мозгу вдруг вспыхнуло:

Что бы вы ни увидели в классе, вы обязаны вести урок. В случае отказа… учитель устраняется.

Устраняется.

Теперь слово почему-то не казалось ему столь уж ошибочным. Напротив – крепло подозрение: составитель учебного плана прекрасно знал его лексическое значение.

– Здравствуйте! – Горло перехватило, и вышло нечто среднее между сипом и вороньим карканьем. – Тема сегодняшнего урока…

Он крепче сжал трость и двинулся вдоль первого ряда. Где-то на задворках сознания билась спасительная мысль: "Это розыгрыш. Глупый розыгрыш. Сейчас войдут люди и попросят улыбнуться в камеру".

Но чутьё опытного бойца подсказывало: "Нет. Не розыгрыш. И не надейся".

Последняя парта наполовину пустовала. Один из "учеников" отсутствовал. Демидов даже знал его имя: Изделие номер один. Лгунья. Артикул не присвоен.

Дальше пошло как в бреду. Андрей плёл что-то, сам не понимая что. Тыкал указкой в абсолютно пустую доску, листал никому не нужные слайды. А меж тем бродил по классу и присматривался, но ничего нового не приметил, не считая верёвки с фигурками под потолком. Точно такой же, как на входе. Да ещё: "студентку" с длинными ресницами звали Кокетка. Изделие № 6, Арт. 19. Лейтенант это запомнил. На кой ляд, он и сам гадал.

Звонок грянул иерихонскими трубами.

Андрей объявил:

– Урок окончен, – в основном самому себе, потому что тут же рванул в коридор, кубарем скатился с лестницы, забыв про лифт, и только на улице позволил себе перевести дух.

Немедленно вынул смартфон и по памяти набрал номер Тарзана. Вызов не прошёл. Глянул на дисплей: делений по-прежнему – ноль. Мобильник превратился в бесполезный кирпич. И в этот миг телефон… тренькнул.

СМС от абонента Знахарка. Сроду не было у него никого подобного в контактах! Демидов торопливо щёлкнул по иконке с намерением выяснить, чего ещё ждать от жизни.

Что ж… День, начавшийся столь кретински, просто не мог закончиться нормально. Незнакомка писала:

"Как вода верит камню, так и ты мне верь. Пою не на мёд, не на воск – на кровь пою! Смотрю не на закат, не на восход – на дверь смотрю!

Пусть хранят тебя духи леса и духи реки. И духи мёртвой скалы.

Стука не слушай. Стук не голос, а голос – не гость. Если дрогнет дверь, считай до семи. Не открылась сама – не твоя беда.

Вот слово тебе моё!"

– Охренеть! – Лейтенант выключил экран, сунул телефон в куртку и отправился домой, матерясь уже про себя.

Ты... меня впустил

Вернувшись, Андрей рухнул в кресло, обхватил голову руками и замер, уперев локти в колени. Надо остыть и подумать. Можно, конечно собрать манатки и послать безумную работу к чёрту. Он военный, а не скоморох – кукол патриотизму учить. Но помимо приказа любопытство и злость держали его, точно на привязи. Что за спектакль? Эксперимент? Если над ним надумали ставить психологические опыты, он затаскает по судам…

Кого затаскает? Генштаб? Минобороны? Глупость несусветная. Ни в одном бреду не представить, зачем серьёзным людям устраивать этот балаган.

Злость схлынула, оставив после себя мутный осадок тревоги. Демидов выглянул в окно. Пейзаж за стеклом напоминал киношку про постапокалипсис: чистые улицы, солнышко светит, а вокруг – ни души. Рядом с его подъездом разбили клумбу, окружённую кованым заборчиком. За клумбой никто не ухаживал. Справа виднелась детская площадка, верёвочные качели висели неподвижно, ветра не было.

И тут в голову пришла простая, отрезвляющая мысль: а с чего он взял, что район пустует? Людей Андрей пока не встретил, но он ведь толком их и не искал. Одиннадцать лет его учили проверять. Не верить глазам, собирать разведданные.

План прост – обойти ближайшие дома, хотя бы свой и пару соседних. Узнать, есть ли тут живые. И заодно понять, где кончается радиус мобильной глушилки. То, что связь "легла" не сама по себе, он уже не сомневался. Даже в мёртвых зонах телефон показывает хоть что-то, а тут глухо, как в танке.

Обувался долго, мешал проклятый куст в горшке, первым делом после поисков он пообещал себе выкинуть эту пакость на помойку.

Подъезд приветствовал его привычной темнотой и вонью от побелки. Демидов не поленился, зажёг фонарик и внимательно осмотрел первый этаж и металлические двери в квартиры с кодовыми замками. Ни одного коврика, ни одного мусорного пакета у порога. Он поднялся на второй, потом на третий. Та же картина. Можно попробовать постучать, но что-то подсказывало: не откроют. Потому что некому открывать.

Из вредности он обследовал весь дом, а потом зашёл к себе, взял в кладовке ранее замеченный гвоздодёр. Поднялся на чердак, сбил замок и с превеликим трудом влез на крышу, уверенный, что поймает сигнал соседней сотовой вышки.

Ничего не вышло. Вот теперь стало по-настоящему страшно. Не могли же они, кем бы "они" ни были, оставить без связи полгорода из-за одной дурацкой школы. Андрей кое-как сполз по металлической лестнице и вышел на улицу. Солнце стояло уже высоко, но тепла это не прибавило. Демидов застегнул куртку и без особой цели направился к детской площадке. Качели, горки с деревянными поручнями, а в центре обустроили старую добрую песочницу, песок в ней был идеально ровный, словно насыпанный по линейке.

Ладно – дети. Коты-то с собаками куда подевались? Для них песочница, считай, дом родной. Он обвёл взглядом улицу: слепые окна, необжитые дворы, мёртвый район. Не район – декорация.

Лейтенант поднял воротник и зашагал дальше. Позади остались два дома – четырнадцатый и шестнадцатый, если верить табличкам. Забавно, но нечётных номеров здесь, кажется, не было вовсе. На застеклённом коробе будущего продуктового магазина красовалась одинокая цифра восемь.

С северо-запада квартал упирался в сетчатую ограду. Сразу за ней начинался здоровенный обрыв, похожий на техасский каньон. Андрей прислонился к металлическому столбу и глянул вниз. Высота приличная, метров тридцать, не меньше. Хорошо бы тут разместить пулемётную точку…

– И крепостную стену, блин! Ты где находишься? Приди в себя, товарищ педагог.

Он шагнул вдоль сетки, за спиной что-то звякнуло.

Демидов обернулся.

Посреди небольшого сквера стояли два колышка с перекладиной. На перекладине болтались колокольчики. Тридцать штук разного размера: от совсем крошечных бубенцов до массивного коровьего болтала с позеленевшим бронзовым языком, связанные между собой бечёвкой. Местами аккуратно и обстоятельно, местами небрежно, наспех. Словно работу выполняли взрослый и ребёнок одновременно.

Андрей нахмурился, но не сдвинулся с места.

Горе-инсталляция появилась недавно, иначе верёвка и колья выглядели бы совсем по-другому. Значит, люди тут точно есть.

– Конечно есть, – в раздражении он снова заговорил вслух. – Кто-то же инструктировал тебя через динамик.

Легче не сделалось. Потому что аборигены в руки не давались. И у этой игры в прятки должны быть причины!

Лейтенант сунул подмышку гвоздодёр, демонстративно отвернулся от колокольчиков и направился обратно в свою квартиру.

Хватит с него на сегодня. Тем более что раненую ногу к тому времени раздирало не на шутку.

Дома передумал выкидывать фикус: всё-таки живое существо рядом. С горя доел гречку прямо из кастрюли, помыл за собой посуду и снова уселся на стул. Ногу дёргало, боль пульсировала тупая, надоедливая, и обещала преследовать его ещё много лет, усиливаясь в дождливые дни да при смене времён года.

Андрей отмахнулся. Хуже было бы, окажись он ближе к эпицентру взрыва… В госпитале ему долго ничего не хотели рассказывать, особенно о ребятах, которые там и остались. Чушь какая! Можно подумать, он попал в больничку с курорта.

Потихоньку перебрался в зал, заранее проглотив две таблетки анальгетика. Лёг на диван, вытянулся струной. Долго прислушивался к собственному дыханию и не заметил, как уснул.

"Бом! Бом! Бом!" – Демидов подскочил на диване, словно его шарахнуло током.

В квартиру кто-то стучал, и не просто стучал – ломился как к себе домой.

"Надо сосчитать до семи", – возникла спросонья шизофреническая идея.

Зачем? Что за ересь? Откуда он вообще это взял?

Снаружи снова принялись тарабанить, Андрей поднялся и направился в прихожую.

– Кто там? – выкрикнул он, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в глазок.

В ответ ночной гость начал долбить, точно сбесившийся. Лейтенант сжал трость, выругался, пикнул замком и резко распахнул створку.

В подъезде никого не было. Вообще никого.

Тишину вдруг нарушил женский голос, и от звука этого голоса внутри всё перевернулось, а лоб покрылся ледяной испариной.

– Ты… меня впустил.

Он хрипло вдохнул, как после марш-броска. Долю секунды стоял, не шевелясь, затем вылетел босиком на лестничную клетку и рванул на второй этаж. Пусто, спрятаться негде. Выбежал на улицу, заглянул за угол. Без толку. Фонари освещали абсолютно безлюдное пространство.

Минут десять Андрей метался туда-сюда по двору, вглядываясь в неподвижные тени. Ступни замёрзли и занемели до звона. Пришлось возвращаться ни с чем. В квартире первым делом заперся на защёлку, которую до сих пор даже не замечал. Опустился на корточки и уставился в пол.

Допустим, шутнице удалось сбежать, но почему тогда он не слышал топота? Не по воздуху же она пролетела.

Мысль засела занозой. Он прокрутил в памяти каждую секунду: стук, собственный окрик, мгновенно распахнутую створку. Чтобы успеть скрыться, человеку пришлось бы нестись со скоростью спринтера, либо… исчезнуть.

Или крыша у него совсем съехала на почве одиннадцати лет боевых действий и пора звонить в дурдом.

Звонить. Телефон! Андрей поднялся и похромал в зал. Вытащил из куртки мобильный, сообщение отыскал моментально:

"Стука не слушай. Стук не голос, а голос – не гость".

Ты… меня впустил.

Дьявольщина. Откуда неведомая Знахарка могла заранее знать про ночного посетителя?

– Оттуда, что она же к тебе, небось, и ломилась. Устроили цирк…

Демидов выключил смартфон, бросил его на полку рядом с феншуйной жабой. В задницу! Он не мальчик по улице босым бегать. В следующий раз пускай хоть башкой в створку долбятся, ему спать надо. Завтра вести урок. Перед куклами, но вести.

***

Самое смешное, что ровно в шесть утра его разбудил именно стук в дверь. Это уже никуда не годилось. С дивана Андрея как ветром сдуло. Прежде чем открыть, заглянул в кладовку и схватил гвоздодёр, с которым уже практически сроднился. Он вознамерился изловить всех приведений в округе. И, видит бог, приведения неделю на задницу не сядут!

Но в этот раз на пороге стоял отнюдь не бесплотный дух, а вполне себе материальная женщина, невероятно красивая, с идеальными чертами лица и прекрасной фигурой. Портили впечатление только суровая морщинка на лбу да поджатые губы.

– Ты б ещё "Искандер" сюда пригнал. Вчера обороняться надо было, – печально глядя на гвоздодёр, бросила пришелица.

– Я…

Его беспардонно перебили:

– Отчёт. Где?

– В Караганде! Ты кто такая, чтобы спрашивать?

Незнакомка пропустила реплику мимо ушей.

– То есть сообщить тебе нечего? Ничего особенного не случилось? Странностей никаких ты не видел? – Он стиснул кулаки, гостья это заметила. – Тогда бери бумагу и ручку. На всё про всё – двадцать минут. И писать старайся без ошибок, не хочу потом краснеть. И ещё, – она вздохнула, – не смей трогать цветок и ширму.

Андрей удивлённо поднял брови. Два предмета, которые он не чаял выкинуть к чертям.

– Почему?

– По кочану! К горшку и к ширме – не прикасаться. К верёвке в классе – не прикасаться. Посторонних в дом не пускать.

– Кто ты? Как тебя зовут?

Женщина усмехнулась.

– Товарищ полковник. Меня зовут товарищ полковник.

Он едва сдержался. Накал идиотии бодро рос по экспоненте: за его писаниной прислали курьером целого командира полка. Это всё равно, что к пятикласснику Витьке приставить репетитором замминистра образования.

А может, она сочиняет? Или спятила? В местной дурке немудрено… Не придумав ничего умнее, Демидов выпалил:

– Разрешите не по уставу?

– Не разрешаю. Дуй за листом и ручкой. Время не резиновое!

Похоже, о звании мадам не соврала. Сквозь нежный женский голос с приятной хрипотцой (очень сексуальный, стоило признать) потихоньку начал пробиваться фельдфебельский рык.

Андрей молча развернулся и похромал в зал. Гостья, не спрашиваясь, последовала за ним. Пока рылся в ящиках этажерки, кожей чувствовал её присутствие за спиной. Полковник застыла посреди комнаты и сверлила взглядом его затылок почище перфоратора.

Демидов отыскал карандаш и двойной лист, вырванный из тетрадки, опустился на диван, пристроил бумагу на табуретке. Проставил дату и принялся заполнять шапку.

– На чьё имя рапорт? – буркнул он своей новой командирше.

– Ни на чьё, – улыбнулась та. – Дальше можешь не стараться.

Полковница шагнула вперёд, аккуратно вытащила листок у него из-под локтя, сложила вчетверо и сунула в карман куртки. И подмигнула, вполне по-человечески. Отчего вдруг сделалось такой красивой – аж во рту пересохло.

– Я видела достаточно.

– Э-э… Не понял.

– А тебе пока и не нужно. – Женщина дружески кивнула и повернулась к выходу. – Не провожай.

Совершенно растерявшись, он вскочил с дивана.

– Эй! Товарищ полковник, что происходит? Зачем вы приходили?

– Хотела убедиться, – заявила она серьёзно, – что ты пишешь правой рукой.

Пока Андрей силился переварить услышанное, в прихожей хлопнула дверь.

С минуту стоял, точно пыльным мешком стукнутый. В голове – каша из проверки на то, что он внезапно не стал амбидекстром, и запрета трогать фикус. Единственной здравой мыслью, которая его посетила, было наблюдение: задница у товарища полковника – выше всяких похвал.

Он потёр шею, поморщился. Спать хотелось зверски и почему-то зверски хотелось курить, впервые за три года. С тех пор как бросил после второго ранения.

– Ладно, – заявил лейтенант вслух, косясь на уродливого дракона, словно тот в чём-то провинился. – Разберёмся.

Собирался медленно, ночная беготня и ранний подъём давали о себе знать раздражением и рассеянностью. Наконец, накинув куртку, побрёл в школу.

Улица со вчерашнего дня ни капли не изменилась. Безлюдье, стерильная чистота и гробовая тишина, будто район кто-то накрыл сверху свинцовым куполом.

Раздвижные двери "дубайской гостиницы" гостеприимно разъехались, приветствуя его своей неизменной беззвучной вежливостью. Вестибюль, ресепшен, журнал ждали его на своих местах. Только теперь Андрей знал: это не бесхозность. Это система. Система, к которой имеет какое-то отношение его новая знакомая.

В лифте он прислонился лбом к прохладной стене и принялся отчитывать секунды. Считал, пока не приехал на нужный этаж.

Верёвка с фигурками по-прежнему висела над входом в кабинет. И ему с трудом удалось побороть желание дёрнуть за неё в знак протеста. Демидов заставил себя отвернуться, толкнул дверь в аудиторию.

И замер. Снова.

"Ученики", как и вчера, сидели за партами, но что-то его смутило. Натасканный глаз боевого офицера тут же заметил неладное. Лейтенант даже не сразу понял, что именно. Присмотрелся внимательнее. Таблички – на месте, лыба на лице Весельчака – на месте. Ресницы Кокетки…

А вот с ресницами вышла проблема. Отсюда он их не видел, хотя в прошлый раз разглядел прекрасно. Андрей нахмурился и вдруг сообразил: куклы – каждая, не только Кокетка – слегка, градусов на пять, повернулись в сторону пустой парты с надписью "Лгунья". А парняга по кличке Тихоня Арт. 12 и вовсе крутанулся почти в пол-оборота.

– Очень смешно. Очень, мать вашу, смешно!

Это уже ни в какие ворота не лезло! Министерство обороны рехнулось всем составом. С самим Демидовым во главе колонны, по всей видимости. Потому что он вдруг живо представил, как министр или, на худой конец, глава генштаба прокрадывается ночью в аудиторию и, радостно хихикая, играет в куклы.

Министр, не министр, а кому-то точно вздумалось выставить его идиотом.

– Да пошли вы нахрен! – рявкнул лейтенант, не сдерживаясь. – Со своими розыгрышами и со своими приказами. Хоть устраняйте, хоть под трибунал, я тут ни секунды больше не останусь. Скоморохи!

Он резко потянул дверь на себя и уже сделал шаг, но в последний миг обернулся, собираясь выкрикнуть на прощанье ещё какую-нибудь грубость. И застыл на одной, здоровой, ноге. А изо рта сам собой вырвался почти женский, испуганный писк.

Куклы сидели прямо. Так, как он вчера их и оставил. Кокетка, Тихоня, Весельчак – все они смотрели теперь вперёд, на доску.

"С этого и начинается сумасшествие", — обречённо заключил Андрей, по неистребимой привычке вжимаясь спиной в стену, чтобы прикрыть тыл. Словно это могло помочь.

Сколько пацанов со стеклянными глазами он собственноручно вытащил из-под обстрела. О скольких взрослых, семейных мужиках, однажды утром шагнувших из окна, слышал. Сколькими парнями, которым жить да жить, после особенно тяжёлых штурмов заполнялись клиники для душевнобольных.

Но Демидов искренне считал: его это не коснётся. У него-то стальные нервы. ПТСР? Гипербдительность? Тьфу и растереть! Заболевание, столь же нормальное на фронте, как гастрит в тылу.

И вот что из этого вышло.

Усилием воли он заставил себя дышать ровно. Вдох – четыре секунды, выдох. Вдох, выдох. Спустя пару минут начало потихоньку отпускать. Сердце перестало колотиться, как сбесившееся, стих гулкий долбёж в висках. И всё равно никакие силы небесные не заставили бы его отвести немигающего взгляда от "учеников". Куклы сидели неподвижно.

А чего, собственно, ещё от них ожидать?

Лейтенант сжал кулаки, скрипнул зубами и с силой оттолкнулся от стены.

– Тема сегодняшнего урока, – холодно проговорил он и запрокинул голову в поисках видеокамер; не нашёл, но это ничего не значило, – война. Война и её последствия. В частности, то, как она меняет людей. И почему с человеком, прошедшим одиннадцать лет боёв, некоторые шутки шутить не стоит. Дабы не тревожить его и без того неокрепшую психику.

Яростно постукивая палкой, Андрей приблизился к "подопечному" по имени Задира Арт. 6. Схватил за ворот залихватской рубашонки и рванул на себя.

Пальцы соскользнули с шёлковой материи. Фарфоровая игрушка даже не шелохнулась. Она, подобно недавней ширме с уродливым драконом, будто вплавилась в стул. Бумажные фигурки на верёвке под потолком зашелестели, хотя сквозняка и в помине не было. Демидов одёрнул руку и попятился.

Как это понимать? Да что здесь вообще происходит?

Он резко крутанулся и бегом, настолько быстро, насколько позволяла раненая нога, бросился прочь из класса.

Больше не оборачивался, не смог.

Пулей выскочил на крыльцо и, оступившись, едва не полетел кубарем по трём мраморным ступеням. Чудом удержался, вцепившись в золочёные перила мёртвой хваткой. Солнце стояло над головой, он зажмурился, переводя дух.

Страх никуда не делся. На фронте Андрей боялся иначе: остро, зло, с привкусом адреналина и азарта. Там страх был понятным. Там он имел имя, калибр и дальность поражения. Оружие убивает – это простая, честная правда. К ней привыкаешь. К ней, в конце концов, притираешься душой. И противник даже самый хитрый и умелый, оставался человеком. Таким же, как ты. С такими же слабостями, страстишками, потребностью жрать и спать.

Здесь противника не было. Вообще.

Куклы. Проклятые куклы с фарфоровыми лицами. Допустим, они механические. Допустим, внутри спрятаны сервоприводы, а где-то сидит умелец с пультом и вертит им головы. Он мог бы принять это объяснение. Скрепя сердце, матерясь сквозь зубы – но мог бы. Мало ли на свете идиотов!

Если б не Задира. Лёгонькая на вид игрушка, которую взрослый мордатый мужик не сумел оторвать от стула. Словно та вросла в сиденье намертво, пустив корни сквозь деревянные ножки. Это не механика. Это даже не фокус. Это... чёрт-те что!

– Такого не бывает, – заявил он вслух неожиданно для самого себя.

Достаточно! С него хватит. Андрей не станет ни ждать, ни разбираться, ни геройствовать. Он сейчас же соберёт своё барахло и уедет отсюда – чем дальше, тем лучше. Нахрен! Нахрен Тарзана, нахрен Полковника, нахрен всю эту богадельню с драконами и фикусами.

Мысль о побеге согрела душу. Даже боль в ноге немного притупилась, приглушённая выбросом адреналина. Он фыркнул и уверенно направился к дому.

И тут в кармане звякнул неведомо зачем таскаемый с собой телефон.

Демидов замер на полушаге. Мобильник, который третьи сутки молчал, внезапно ожил. Он вытащил его, чувствуя, как холодеют ладони. На экране горел значок сообщения. Отправитель – Знахарка. Впрочем, кто бы сомневался?

"Ты что творишь, межеумок? – интересовалась невидимая собеседница. – Не смей! Немедленно вернись в класс".

Андрей уставился на знакомые буквы, не узнавая их. Эта женщина видит его? Следит? Откуда она знает, что он ушёл? Гнев вспыхнул мгновенно. Холодный и белоснежный, как атлантический айсберг. Вот, значит, что. Есть тут всё-таки связь. Просто кто-то решает, когда её включать.

– А не пойти ли тебе…

Лейтенант продублировал свою мысль эпистолярно и нажал на кнопку "отправить". Сообщение мгновенно улетело: кольцо загрузки сделало единственный оборот и превратилось в синюю галочку.

Телефон тренькнул снова. Второе СМС.

"Физрук! Если хочешь жить, возвращайся в класс".

Он стоял посреди пустой улицы, глядя на экран, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не в переносном смысле – в самом прямом. Будто асфальт превратился в беговую дорожку и поехал в неизвестном направлении.

Физрук. Его позывной. Осведомлённости Знахарки можно было только позавидовать. Кто она такая, мать её?!

Если хочешь жить, возвращайся в класс.

Нет! Тридцать три раза – нет. Он больше в эти игры не играет. В горе-учителя для пронумерованных изделий, в ночные стуки и голоса, в дурацкие сообщения. Если новоиспечённый работодатель всерьёз надумал свести его с ума, то подлец здорово просчитался. Андрей уезжает. Поймает попутку на трассе и свалит отсюда, позабыв это место как страшный сон.

Тарабаня тростью по асфальту, Демидов зашагал в сторону многоэтажек. Не обращая внимания на беспрерывно телебенькающий смартфон, который устами Знахарки поносил его на все лады.

Дверь и дворец

Дорогой попытался вызвать такси, справедливо рассудив, что оно гораздо удобнее попутки. Но связь опять куда-то исчезла.

Дверь подъезда грохнула за спиной – он даже не заметил. В три прыжка преодолел лестничный пролёт, ткнул дрожащими пальцами в кнопки кодового замка. Четыре тройки. Щелчок. Открыто.

В квартиру вломился, как в захваченный блиндаж. С порога отшвырнул трость в угол, куртка полетела туда же. Мысли скакали, обгоняя одна другую: документы, деньги, аптечка.

Паспорт и портмоне он сразу сунул в карман. Метнулся в комнату и принялся лихорадочно сдёргивать с плечиков брюки и рубашки. Сперва старался укладывать вещи аккуратно, затем плюнул, свернул одежду в здоровенный ком и запихал в рюкзак.

Рывком застегнул молнию и уже собирался выходить, когда услышал звук. Тихий, едва различимый. Но в мёртвой тишине пустой квартиры он прозвучал вполне отчётливо.

Скрип-скрип. Скрип-скрип. Кто-то открывал входную дверь. Дверь, которую Андрей запер ИЗНУТРИ на защёлку…

Набитый доверху рюкзак упал на пол.

Лейтенант развернулся и, стараясь не шуметь, двинулся в прихожую. Трость лежала у порога, он поднял её. Не оружие, но хоть что-то.

Дверь открывалась.

Медленно и плавно, без единого рывка. Словно её толкала невидимая рука или ветер. Щель между косяком и створкой расширялась, впуская в квартиру холодный подъездный сквозняк.

А потом он услышал смех.

И понял, что медаль "За отвагу" ему вручили напрасно. Выражение: кровь стынет в жилах Андрей Александрович всегда считал высокопарным и высосанным из пальца. Но сейчас кровь, действительно, будто бы прервала свой извечный бег по венам и артериям, заиндевев в них ледяной шугой.

Он понимал, что нужно отступить. Пойти в кладовку за гвоздодёром, который двое суток служил ему верой и правдой. Нужно сделать хоть что-нибудь!

Он очень этого хотел. И не мог.

В мозгу будто порвались все нейронные связи разом, и телом командовать стало некому. Мышцы одеревенели. Демидов стоял, парализованный ужасом, и смотрел, как дверь открывается всё шире. Пядь. Ещё пядь. В проёме мелькнуло что-то белое. Смех стал громче.

И вдруг – смолк.

Из подъезда донёсся другой звук. Низкий, гортанный напев. Женский голос. Не тот, что смеялся, иной. Грубый, сильный, наполненный древней, почти первобытной мощью:

– Встану на зори, пойду на три дороги: на восток до старой скалы, на запад до чёрной воды. И на север – до тебя…

Грохот. Резкий, рассекающий свист, точно плеть хлестанула по камню. Следом – крик. Нечеловеческий вопль, безумный от боли и ярости:

– Сука! Шаманская тварь! Как ты посмела?

Что-то тяжёлое ударилась об стену, задребезжало оконное стекло. Звякнуло, словно за дверьми скрестились два клинка.

– А пойду я не благословясь, пойду я не поклонясь. В ворота спиной пойду. В чистом поле – мой муж…

Удар, ещё удар.

– Руки у него костяные, волосы ременные. Засечёт мой муж, кого – не заметит…

Свист, долгий и протяжный, от которого мурашки пошли по коже. Потусторонний скрипучий визг. И тишина.

Звуки оборвались, будто их ножом отрезали.

Прошла минута. Другая. Он заставил себя сделать шаг, потом второй. Кое-как пересёк коридор, толкнул створку и выглянул в подъезд.

Никого! Пусто: ни людей, ни следов борьбы. Галлюцинация. Розыгрыш. Или…

Кто-то его спас! Не дал злоумышленнику проникнуть в квартиру. Защитил. Но от чего?

Чувство было поганое. Всю жизнь его учили балансировать на острие атаки. А тут стоял истуканом, пока две… сущности рвали друг друга на лестничной клетке. Словно салага-первогодок, а не боевой офицер.

Андрей не спеша вернулся в зал, упал в кресло и зажмурился. Сидел долго, слушая, как сердце постепенно замедляет бешеную скачку. А когда нашёл в себе силы разлепить веки, в упор уставился на ширму.

Он давно это приметил, просто не мог позволить себе осознать увиденное. У дракона была ранена лапа. Правый коготь, вышитый золотой нитью, теперь пересекала тонкая алая линия. Красные шёлковые капли стекали по полотну вниз к самому краю рамы.

***

Зазвонил телефон. Демидов обречённо сдвинул зелёный ползунок и приложил трубку к уху, даже не взглянув на имя собеседника.

– Убила бы идиота! – Голос хоть и злющий, но знакомый; где-то он его точно слышал. – Ты зачем до звонка из класса выперся, балда?

– Знаете что…

– Не знаю и знать не хочу. Молчи и запоминай: любая женщина, которая первой тебе встретится в ближайшие пару дней, – твой враг. И не важно кто. Мать, сестра, любовница… Не перебивай, – рявкнули из динамика, хоть он перебивать и не собирался. – Я не требую набрасываться на родню с кулаками. Просто не верь тому, что они говорят. О чём бы встречная дама тебя не попросила – не выполняй. Игнорируй. Отбрешись. Даже если попросит стакан воды… Тем более если попросит стакан воды.

Лейтенант сжал пальцами виски и снова посмотрел на дракона. Число капель крови с лапы как будто бы увеличилось.

– Насколько я понимаю, никаких объяснений вы давать не желаете?

– Нет. Сейчас это бессмысленно. Делай, что должен, об остальном я сама позабочусь. И с уроков больше не сбегай, не подавай дурной пример ученикам.

– Ученикам? Ученикам?! – Он всё-таки не выдержал и взорвался. – Я бы сообщил, что мои "ученики" – двадцать девять кукол, да боюсь: вы в курсе. Чего вы добиваетесь? Хотите свести меня с ума? Тогда вас можно поздравить. Я уже буквально на полпути в сумасшедший дом.

Повисла мучительно долгая пауза.

– Они не куклы, – внезапно заявила незнакомка знакомым голосом. – Кое-что значительно более опасное. Прими это к сведению. И не переживай: ты не спятишь. Твоя психика выдержала одиннадцать лет на войне, выдержит и одиннадцать дней во дворце. Делай своё дело. Пока – всё.

"Где?! В каком ещё, к лешему, дворце?" – Но спросить было не у кого. Связь прервалась.

Андрей ещё долго сидел в кресле, привычно раскачиваясь из стороны в сторону. Телефон лежал рядом, мёртвый и бесполезный. Молчал. И слава богу!

Они не куклы. Кое-что значительно более опасное.

Демидов раз двадцать повторил про себя эту фразу. Легче не сделалось. Зато фраза потихоньку переставала шокировать, превращаясь в данность. В бредовую, но данность. С которой теперь надо как-то жить.

Можно, конечно, попробовать всё же уехать, но… не сделать бы хуже. Сегодняшние события окончательно выбили из колеи.

За долгие годы он хорошо уяснил следующее: в любой ситуации, не смотря ни на что необходимо есть и спать. Это самое простое, самое базовое окопное правило. Усталый, голодный боец – мёртвый боец. Неважно, какой противник перед тобой – люди, механизмы или фарфоровые куклы с идиотскими табличками. Если дальше предстоит столкнуться с чем-то "значительно более опасным", он должен быть в форме.

А значит: есть цель, есть задача, есть порядок действий.

Он проковылял в прихожую, прихватив из кладовки гвоздодёр, и осмотрел вход. Защёлка – ерунда, как показала практика. Коль ночная гостья (или кто там к нему явился) смогла открыть запертую изнутри дверь, замки ей нипочём. Поэтому Андрей просунул гвоздодёр между ручкой и наличником, подёргал. Конструкция вышла неуклюжая, зато прочная. Чтобы открыть створку снаружи, теперь пришлось бы сорвать ручку с мясом или выломать косяк.

Затем он обошёл квартиру и проверил запоры на рамах. Закрыто. Будет, конечно, весело, если пришелица полезет в окно, но… первый этаж – это первый этаж. Хоть бы и высокий.

Хотелось задёрнуть шторы, но тогда он не увидит, что творится снаружи. А неизвестность страшнее самого жуткого зрелища. И занавески остались распахнутыми.

Следуя плану, Демидов вернулся в коридор к горшку с фикусом и смерил его взглядом. Здоровенный, зараза. Керамика, земли под завязку, и само растение вымахало почти до пояса. Листья – тёмно-зелёные, мясистые, с глянцевым отливом – топорщились во все стороны. Он уже занёс руки, чтобы подхватить горшок, но осёкся.

Чёрт! Полковник, вроде, запретила трогать цветок.

Он вздохнул.

Ладно. Рассуждая логически, запрет наверняка касался попыток выкинуть его на помойку, а не переставить в другую комнату. С другой стороны, если ширма и фикус являются чем-то вроде безумных оберегов против незваных гостей, правильнее держать их поближе друг к другу. И к себе. К тому же не хотелось бросать куст сиротою в прихожке: а ну как ему навредят проклятые визитёры.

Поднять горшок оказалось непросто. Лейтенант крякнул, перенёс вес на здоровую ногу и, сделав пару неуклюжих шагов, втащил растение в зал. Аккуратно опустил рядом с драконом, стараясь не повредить стебли. Отошёл назад, оценил композицию.

Дракон косился на непривычный объект с неодобрением. Впрочем, он на всё так косился. Зато фикус, казалось, на новом месте чувствует себя прекрасно.

И ладушки!

Андрей стащил с дивана постельное бельё и тонкий матрасик. Место для ночлега обустроил прямо на полу, между ширмой и горшком. Узкий закуток, не больше метра шириной, но с двух сторон прикрытый. Напоследок Демидов сходил на кухню, порылся в верхнем ящике, нашёл там внушительный разделочный нож. Вернулся и сунул нож под подушку. Поднял рюкзак, расстегнул молнию, развесил мятые, как из задницы, вещи обратно в шкаф. И только после этого отправился готовить себе обед, удовлетворённый, что все необходимые меры предосторожности на данный момент приняты.

Через полчаса запах жареного мяса поплыл по квартире. Он поставил вариться гречку и принялся за овощи. Был в этом какой-то извращённый уют. С одной стороны – куклы, шаманы, битвы на лестничной клетке. С другой – гречка и сметана с истекающим сроком годности. Безумный мир всё ещё держался именно на таких вот мелочах.

За готовкой, уборкой и едой не заметил, как солнце начало клониться к закату. Комнату заливало густым оранжевым светом. Тени от фикуса и ширмы вытянулись через весь пол, перечеркнув узор ковра. Демидов замер у окна, вглядываясь в улицу. Никого. Ничего. Только ветер усилился: качели на детской площадке слегка покачивались.

Он стоял, хмуро таращась сквозь стекло. Думал о Знахарке. О полковнике. О Тарзане, который пристроил его сюда и укатил с видом приговорённого к казни. И о Лгунье. Единственной, кого не было в классе. Единственной, у кого не было артикула.

Почему? Где она? И как он поступит, если однажды утром войдёт в аудиторию, а место за последней партой окажется занято?

Андрей отвернулся, отлепился от подоконника и похлопал ширму по деревянной раме.

– Прорвёмся, – заверил он фикус и подмигнул.