День за днем. Эпизод 5.

День 117 (215). Понедельник.

Сквозь тяжелый сон, прорываются длинные занудные звонки. Открывать глаза лень, но кажется, это во входную дверь. До меня доносится глухой бубнеж со стороны прихожей - Сомова с кем-то выясняет отношения. Раздраженная, выползаю за пределы спальни, даже не озаботившись сменить свою клетчатую пижаму на что-то более цивильное - нечесаная, заспанная, припухшая.. Там, возле двери, Анька и какая-то длинная рыжая девица в желтой футболке и джинсах. Иду к ним, на ходу продирая глаза:

- Я не понимаю, что здесь за бардак!

Сомова фыркает:

- Какой бардак?! Вот, Таня пришла.

Точно! Ее же наняли в помощницы к Аньке! Хмуро ворчу:

- Я вижу, пришла. Чего в такую рань?

Девица усмехается:

- Ну, не такая ужи рань. Тем более, вы сами сказали приходить именно в это время.

Я? Почесывая затылок, пожимаю плечами - может быть, не помню:

- Ну, никто не умрет, если ты будешь приходить попозже… Ясно?

Татьяна кивает:

- Как скажете.

Ну раз пришла, пусть приступает… Киваю на открытую коробку из под пиццы на кухонной стойке:

- Пиццей тут воняет! Может, кто-нибудь уберет?

Разрядившись, отползаю на кухню, и Сомова тащится следом за мной:

- Слушай, Марго, чего ты разоралась то, ну, в самом деле?! Ну, ты, во сколько сказала ей прийти, она во столько и пришла!

Не знаю…Никто вроде и не орал… Набрав воды в стакан из фильтра, присаживаюсь к столу. Помолчав, Анюта добавляет:

- И вообще… Тебе самой пора идти в душ и на работу!

Допив воду, кисло бормочу:

- Я больше не пойду на эту дурацкую работу.

Сомова возмущенно вскидывается:

- Серьезно?!

- Да, очень серьезно.

- И чем же ты будешь заниматься?

- Найду, чем.

- Да-а-а, а чем это?

Вот, зануда! Невольно повышаю голос:

- Слушай, Сомова, отстань от меня, а?

Слезая со стула, недовольно ей бросаю:

- Сказала, найду, значит, найду!

- Ты себе найдешь или Гоше?

- А Гоша, по-твоему, кто?

Сомова глазами стреляет в сторону стоящей у раковины Татьяны, натягивающей резиновые перчатки, и я переключаюсь на нее:

- Куда ты рядишься?!

- Я? А, как куда…Я убирать буду.

Она сжимает пальцы в перчатках в кулаки, будто собирается драться, и я хмуро отворачиваюсь:

- Завтрак сначала приготовь… Ань, пойдем!

И отправляюсь в спальню. Слышу, как за спиной Сомова семенит следом. Едва за нами закрывается дверь, тут же набрасываюсь с упреками на подругу – мне не понравились ее последние подковырки про Гошу:

- Слушай, Сомова, чего ты от меня хочешь-то?

- Что я хочу? Я хочу, чтобы ты просто пошла на работу.

Забираюсь с ногами на кровать:

- Я тебе уже тысячу раз ответила - я туда не пойду! Тебе на старославянском, что ли, повторить?

- С чего это вдруг ты не пойдешь?

- Потому что, делать там мне нечего!

- То есть всегда было чего, а теперь нечего?

Раздраженно дергаю плечами:

- Слушай, Сомова, ты чего издеваешься, что ли?

Та, уперев руки в бока, повышает тон:

- Это ты издеваешься!

Потом патетично всплескивает руками:

- Калугин ее бросил! Хэ… Несчастная она, видите ли. Да у вас, считай, почти и не было ничего! На стенку она лезет.. . Гоша свою работу боготворил!

Упрек не в бровь, а в глаз, и я печально кошусь на подругу. Та и рада стараться:

- И я не позволю какой-то, вот, дуре, все профукать!

Ну да, дура! И да, Калугин бросил! Все как эта дрянь Карина обещала! Стиснув зубы и мелко кивая, цежу со злорадством в голосе:

- Она, все-таки, добилась своего!

- Кто, она?

- Карина!

- Ой, да пошла она эта Карина!

Сомова присаживается на пуфик рядом с кроватью, продолжая меня успокаивать, но я, все равно, с горечью констатирую правоту злобной гадины:

- Вот она хотела, чтобы я влюбилась и меня кинули. Вот так и вышло!

- Слушай, не ты первая, не ты последняя, кого кинули.

В том то и дело, что такая первая! Мои внутренние стенания прорываются отчаянием в голосе:

- Он не воспринимает меня как женщину! Он в любом моем жесте видит Гошу!

- Слушай, если ты сейчас останешься здесь дома ныть - тебе все, хана!

А где мне ныть? Мне так плохо… И нет никакой надежды! С тоской смотрю на подругу:

- Что мне делать?

Сомова вздыхает?

- Ой... Ну, если ты хочешь чтобы тебя воспринимали как женщину, то и веди себя как женщина! Пусть брошенная, но женщина.

Цокнув языком, печально отворачиваюсь – выход так себе. Не очень-то я хочу быть женщиной, а уж восприниматься брошенной женщиной, тем более!

***

В конце концов, сдаюсь. Но энтузиазма нет, так что для подготовки к выходу на работу, полностью отдаю себя в Анютины руки - пусть одевает, красит, причесывает «a la брошенная женщина» по собственному вкусу, ей видней. Теперь на мне темное, почти черное платье, поверх которого красный укороченный кардиган с застежкой у горла и рукавами по локоть, на плече сумка, зажатая под подмышкой, волосы сзади строго уложены бубликом, неяркий макияж на лице - и я, в таком образе, поднимаюсь на лифте на этаж родной редакции. Двери открываются, я выхожу наружу и, коснувшись пропуском считывающего устройства, иду дальше к секретарской стойке. Люся приветствует меня радостным возгласом:

- Ого, Маргарита Александровна!

Но это «ого» не вызывает у меня улыбки:

- Доброе утро.

- А вы прекрасно выглядите.

- Спасибо.

- А вам уже лучше, да?

Ага… Вчера я ей сказала что приболела, но о деталях, которые конечно интересуют народ, не подумала. Не поднимая глаз бурчу:

- Да. Я абсолютно здорова.

- А что с вами было?

Отворачиваюсь, не желая выдумывать подробности:

- Не знаю…Недомогание.

- Хэ… А это как?

Вот, блин, пристала! Невольно срываюсь на грубость:

- А это когда не домогаются!

- Смешно.

- А мне что-нибудь есть? Корреспонденция какая-нибудь?

- А, да! Вот, два письма.

Забираю протянутые мне конверты, и тут сзади раздается громкий голос подходящего к нам Зимовского:

- О, я смотрю, наш главный редактор поправился?

Автоматически отражаю выпад:

- Я смотрю, ты тоже не похудел.

Зимовский бросает стоящему рядом с ним Кривошеину:

- Ох, шутит, значит, идет на поправку.

У него хорошее настроение и очень хочется его испортить. Мой голос полон желчи:

- Когда мужчины видят перед собой женщину, они, как минимум, с ней здороваются! Если они, конечно, мужчины.

Валик тут же откашливается:

- Извините, Маргарита Александровна, доброе утро.

Киваю ему:

- И вам того же, Валентин.

Зимовский как всегда придуривается, громко объявляя прямо мне в лицо:

- Здравствуй, Марго!

Клоун! Закатываю глаза в потолок:

- И тебе не болеть.

Тут же у стойки начинаю перебирать письма - хочется на месте посмотреть на адресатов, но рядом слышится знакомый голос, заставляющий напрячься:

- Гхм... Маргарит, привет.

Больным взглядом смотрю на подошедшего Андрея, и внутри растет протест:

- Здравствуйте, Андрей Николаевич!

- А у меня готов макет обложки. Я его могу тебе занести.

Преодолев себя, отрицательно качаю головой:

- Не надо ничего заносить. Скинь мне по электронке, я потом посмотрю.

Напоследок окидываю присутствующих взглядом:

- Всем хорошего дня!

И направляюсь к себе в кабинет.

***

Увы, ни о какой работе не может быть и речи. Едва сажусь в рабочее кресло, и на экране компьютера вылезают Андрюшкины обложки, из глаз потоком начинают течь слезы, а мысли вновь возвращаются к причинам нашего расставания. Приходится закрыть дверь в кабинет на ключ - вот чего я не хочу, так давать пищу для новых сплетен.Но уже спустя десять минут, ручка двери начинает дергаться и за стеклянной стеной слышится голос Любимовой:

- Никто Марго не видел? Ты Марго не видел?

Голос Валика ей сообщает:

- Да вроде у себя была.

Опять стук, уже настойчивей:

- Маргарита Александровна!

Приходится идти к двери, срочно вытирая слезы и беря себя в руки. Щелкнув замком, высовываюсь наружу, опустив в пол, заплаканные глаза:

- Чего тебе?

- Я тут, вот, отчеты принесла. Вы просили.

И сует мне в руки целую подшивку распечаток. Не помню я ничего о такой просьбе. Видимо на разведку приперлась. Хмуро бурчу:

- Ну раз принесла, давай!

Тут же пытаюсь скрыться в кабинете, только Любимова не дает, проявляя любопытство - ну точно засланная!

- У тебя все в порядке?

Проморгавшись наконец, поднимаю взгляд:

- А почему я должна быть не в порядке?

- Ну…

Любимова крутит рукой перед своим лицом, показывая, что мои стенания не прошли бесследно для макияжа. Приходится оправдываться, фантазируя на ходу:

- А это скрепка отлетела, прямо в глаз, представляешь?! Я прочитаю, я позвоню тебе.

И быстренько прячусь за дверью.

***

Постепенно работа отвлекает, успокаивает, и я даже иногда делаю вылазки наружу в холл. Хоть в комнату отдыха за чашкой воды, хоть в туалет. При очередной такой прогулке натыкаюсь на Зимовского, разговаривающего по телефону. Выйдя из своего кабинета, он радостно вскрикивает, видимо услышав от абонента что-то приятное:

- Yes!

Потом замечает меня и завершает разговор:

- Я тебе попозже перезвоню.

Cкептически скривившись, интересуюсь:

- Чему ты так радуешься?

У того и правда змеиная ехидная улыбка до ушей:

- Да так, рыбешку одну удалось подсечь. Которая очень долго не хотела клевать.

- Ну, подсечь – это ерунда. Тут главное вытащить.

- Да не переживайте Маргарита Александровна, леска выдержит.

- Ну-ну.

Иду дальше, к себе, но Антон меня окликает:

- Маргарита Александровна!

Приходится остановиться и обернуться:

- Что?

- Скажите, а у вас все в порядке?

- Почему ты спрашиваешь?

- Да так просто, переживаю.

Что-то не верится. Изобразив подобие усмешки, цежу сквозь зубы:

- Лучше не бывает.

И, все-таки, ухожу.

***

Опять сижу с мокрыми глазами, хлюпаю носом – увидела Андрея в холле и нахлынуло. Не спасают и бумажные салфетки, одна за другой отправляющиеся в корзину для мусора. Неожиданно дверь распахивается и в кабинет заходит Егоров собственной персоной, при появлении которого пытаюсь собраться и спрятать подальше несчастный взгляд. Вскочив, отхожу к окну, утыкаясь в жалюзи. Начальник негромко зовет:

- Марго.

- Да, Борис Наумыч?

- Я не вовремя?

- Да нет, Борис Наумыч, все нормально, проходите.

Остаюсь стоять к нему спиной, и Егоров суетливо топчется сзади, не решаясь приблизиться:

- А у тебя чего-то случилось?

Невольно хлюпаю носом, но покорно разворачиваюсь лицом:

- Нет, просто какая-то аллергия дурацкая!

- Аллергия на что?

Скорее на кого… Дергаю плечом:

- А я не знаю. То ли на пыль, то ли цветет что-то. Егоров сочувствующе вздыхает:

- Ну, понятно.

- А вы что-то хотели?

- А нет, я могу попозже зайти.

А смысл откладывать? Вряд ли сегодня плаксивое состояние сменится на что-то положительное:

- Да нет, все нормально, присаживайтесь.

Потоптавшись, шеф опускает виновато глаза:

- Марго, я не знаю с чего начать.

- Вы сами меня учили, если не знаешь с чего начать, говори суть!

Егоров обрадовано кивает:

- Правильно. Вот таки поступим.… Скажи, Каролина случайно с тобой ничего не обсуждала?

Сразу вспоминается наш странный разговор о Наташе в комнате отдыха. Вряд ли стоит о нем рассказывать, я же слово дала. Отвечаю не сразу, тяну время:

- Когда?

- Я не знаю, в последнее е время.

Последнее время – понятие растяжимое, можно ограничиться полуправдой, и потому задумчиво поджимаю губы:

- Да нет, вроде. А что она должна была со мной обсуждать?

Шеф отворачивается:

- Не знаю… Но у меня есть ощущение… Черт!

Сделав шаг к окну, он встает ко мне спиной. Осторожно предлагаю:

- Борис Наумыч , если не хотите продолжать – не надо.

Тот резко разворачивается:

- Да что, значит, не надо?! У меня ощущение, что она вляпалась куда-то!

- Куда?

- Да если бы я знал куда! Но я точно уверен, что ее кто-то доит.

Ошалело смотрю на начальника, такого поворота я никак не ожидала... Почувствовав влагу под носом, судорожно провожу там платком, вытирая:

- И что, ваша жена платит?

- Все Марго, давай больше не будем дальше анализировать. Хорошо?

- Да, конечно.

Перевожу разговор на нейтральные рельсы:

- Но Борис Наумыч, вы же ко мне за статьей приходили?

Тот обреченно вздыхает:

- Да, конечно, за статьей.

Он проходит мимо меня, все равно, возвращаясь к важной для себя теме:

- Значит, она с тобой ничего не обсуждала?

- Н-н-нет, к сожалению.

Шеф дергается на выход, но я все же не могу его отпустить без помощи:

- Борис Наумыч! А вы попробуйте поговорить с Пантелеевой.

- Пантелеевой?

- Да просто Каролина Викторовна на нее активно бочку катит в последнее время.

- Точно! Чего же ясам до этого не додумался.

Грустно хмыкаю, отшучиваясь:

- Да потому что у вас есть главный редактор для этого.

- Марго, я тебя обожаю.

Он идет к двери, а вслед ему летит:

- Борис Наумыч, это взаимно.

Когда шеф выходит, быстро промокаю мокрый нос салфеткой, и отворачиваюсь к окну.

***

За окном вечереет. Бесконечный рабочий день подходит к концу, и я собираюсь домой. Выйдя из кабинета, опустив голову, чтобы не отсвечивать опухшими глазами, стараюсь проскочить мимо секретарской стойки. Сил уже никаких и сумка в руке чуть ли не волочится по полу:

- Все, Люсь, до завтра!

- Всего доброго, Маргарита Александровна.

Уже дойдя до лифта, когда отмечаю пропуск в контрольном устройстве, Люсин голос за спиной опять зовет меня:

- Маргарита Александровна!

Я уже нажала кнопку вызова кабины, но приходится вернуться к секретарше. Та интересуется:

- А как вам Татьяна?

- Какая Татьяна?

- Ну, домработница.

– А эта… Ну, если честно, я не знаю. Я весь день здесь, она там. Ну, сейчас приеду, заценю.

Подъехавший лифт со звоном раскрывает двери и туда мимо нас проносится Калугин, ни на кого не глядя и бросая в воздух:

- Пока, Люсь!

- До свидания.

Нажав кнопку первого этажа, Андрей ждет, когда захлопнуться двери и уезжает. Смотрю на весь этот цирк с обиженной растерянностью – то есть, я теперь все, пустое место? Перевожу взгляд на Люсю, ища сочувствия и поддержки:

- Не поняла… Хэ, нормально, да?

- А что такое?

- А, то есть мне говорить «до свидания» уже не надо? Я, главное, этот лифт караулила, а он взял и на нем уехал!

Людмила невозмутимо хлопает ресницами:

- А, ну он, наверно, торопился куда-то.

И что? Хочется нецензурно ругнуться, и я возмущенно повышаю голос:

- Да, конечно! Торопился… Одна я никуда не тороплюсь! Капец, вообще...

И иду к служебной лестнице - не хочу больше ждать лифт, пойду пешком.

*** Спустя сорок минут я уже перед дверью родной квартиры и, позвякивая, ковыряюсь ключом в замке. Когда захожу внутрь в прихожей горит свет, значит Сомова дома. Раздраженно кидаю ключи на полку, а сумку на ящик с обувью. Мимо меня, с кухни в гостиную, проплывает Анюта со стаканом сока и тарелкой в руках:

- О, привет! Как день прошел?

Хмуро морщусь:

- Да прошел и слава богу.

Не торопясь, направляюсь в гостиную вслед за подругой. Та, уже усевшись на диван ужинать, встревожено поднимает голову, встречая:

- Марго, ты чего?

Да, если честно, то хреново - слезливо, грустно и обидно. Так что бурчу, не поднимая глаз:

- Ничего!

Усаживаюсь рядом с Анютой, ладонями уперевшись в диван. Сомова, сделав глоток сока из бокала, понимающе сопит:

- Опять из-за Калугина? Ну что он опять там прокомментировал, а?

- Да ничего он не прокомментировал. Ходит, вообще делает вид, что я пустое место!

- Может так лучше?

- Как так?

- Ну, без этих вот всех уси-пуси... Вот так вот, ножом - хрясь и в таз! Чем по кусочку резать.

Может и лучше. Но по мне - что так, что эдак, все равно кровоточит… Только пожимаю плечами, вздыхая:

- Мда… Я его все равно очень люблю.

- Ну… Больно, конечно. Ну, а кто обещал, что будет легко?!

Махнув рукой, Сомова встает:

- Но, конечно, ни йодом, ни зеленкой не замажешь.

- Ань!

- Что?

- Что мне делать, а?

- Ну как что…Жить!

Как жить, когда любимый человек смотрит сквозь тебя? И никаких шансов что-то изменить… Помявшись, поднимаю глаза на возвышающуюся надо мной Аньку:

- Скажи, что ты делала, когда я тебя не замечал? То есть Гоша...

Сомова хмурится:

- Ничего не делала.

- Ну как, ничего?!Ты же ходила, каждый день видела его, сохла по нему. А у него даже ни одной мысли не было в ту сторону!

Анюта снова вздыхает:

- Ну, я… Я абстрагировалась!

И плюхается на придиванный модуль. Слово красивое, но малоинформативное:

- Как абстрагировалась?

- Ну, так…. Ушла с головой в работу. Потом появился Марат. Ну, дальше ты все знаешь.

Ушла с головой в работу? Даже вскакиваю, воодушевленная таким простым решением:

- Точно!

Сомова встает следом:

- Что?

- Надо упереться в работу!

Идея Аньке нравится:

- Да! Первая светлая мысль за два дня.

Все верно -когда много работы, не до соплей! И на Калугу легче забить:

- Пошел он в баню!

- Молодец.

Меня уже всю трясет от предвкушения, и я начинаю метаться по комнате:

- Хэ, тоже мне! Сейчас, я еще буду тут изо всяких козлов тут убиваться!

- Правильно. Только он, правда, не совсем козел.

Да все мужики козлы! Смотрю на подругу с укоризной:

- Так! Не смей его защищать!

Сомова поднимает обе руки, сдаваясь, и усаживается обратно на придиванный модуль:

- Все! Хорошо, козел, козел, козел…

- Да, тоже мне рыцарь печального образа. Не хочешь, не надо, да!

- Да.

Снова начинаю метаться:

- Хэ! Вообще, буду я тут изо всяких упырей работу терять. Да для Гоши работа была все вообще, да! И для меня будет все!

- Вот, правильно.

- Все! Хватит строить личную жизнь, будем строить карьеру!

Остановившись возле стола, хватаю стакан с соком. Сомова настороженно интересуется:

- Молодец! Только вот, Марго, тыне слишком разогналась, а?

- Нормально, в самый раз! Твое здоровье.

И делаю большой глоток из бокала. Анюта слегка растерянно, повторяет:

- Ага… Ну, ладно.

- Так!

Возвращаю бокал на прежнее место на столе. Ну что, за работу? В предвкушении потираю руки:

- Где мой ноутбук!

Отправляюсь на поиски своего компа, а в спину слышится Анютино:

- Где-то там.

Напевая, спешу в спальню:

- Ноутбу-у-ук, ноутбу-у-ук!

Не знаю, во сколько лягу, но завтра себя игнорировать я точно не позволю.

День 118 (216). Вторник.

Трудовой порыв завершается только часам к трем ночи. Отправив все наработки по электронке себе на рабочую почту, ложусь спать только под утро. Почему на почту? Все что наваяла, надо будет распечатать перед летучкой, экземпляров десять не меньше…

Спать почти не пришлось - будильник, выставленный на полвосьмого, звенит вовремя, обрывая сладкий сон. Есть время правильно одеться и правильно накраситься - новый яркий подход к работе требует нового яркого имиджа главного редактора. Сегодня на мне будет темное платье без рукавов,чуть выше колен, с открытым квадратным вырезом, на шею надену нитку бус, а в противовес вчерашней баранке -распущенные слегка взбитые волосы. Но самое главное - яркий макияж, подчеркивающий глаза и губы.

Ровно в девять я в редакции, выхожу из лифта, сосредоточенно рассматривая прямоугольник пропуска- как-то он быстро потрепался, валяясь в сумке, как бы, не начал сбоить. Проведя им по щели регистратора и получив одобрительное посвистывание, направляюсь к секретарской стойке:

- Доброе утро, Людмила!

- Доброе утро, Маргарита Александровна…. А-а-а, ой!

- Что, «ой»!

- Вы сегодня так прекрасно выглядите. Была бы я мужиком, обязательно бы влюбилась!

Звучит приятно для уха, особенно для моего, про «была бы мужиком»:

- Ой, Люсь, была бы я мужиком, я бы… Гхм… Так что там есть для меня?

Людмила копается в кипе бумаг и извлекает пару конвертов и один распечатанный листок:

- Вот два письма и один факс.

- Отлично, спасибо.

Сзади слышится голос Кривошеина:

- Всем доброе утро!

Откликаюсь на пожелание:

- Доброе.

- Маргарита Александровна, вы сегодня как никогда!

Хороша или наоборот? Оглядываюсь на Люсю:

- Вот обожаю мужиков – хотят сделать комплимент и как обычно.

За спиной новый голос, теперь Калугина и он звучит бодро:

- Всем общий привет!

Кинув в его сторону быстрый взгляд, снова утыкаюсь в бумаги:

- Привет, Андрей!

Интересно прореагирует или опять не заметит? Тот топчется рядом, явно разглядывая мой новый образ, и негромко повторяет:

- Привет. Отлично выглядишь.

Надо же, углядел! Снова отрываю от писем ясный взгляд:

- Не поверишь - и так же себя чувствую!

Оглядываюсь на Люсю:

- Запиши, пожалуйста, через час я всех жду на совещание! Кто опоздает, может сразу приходить с заявлением об уходе. Все поняла?

- Я все поняла, Маргарита Александровна.

- Ознакомь, пожалуйста, всех под роспись.

Люся сосредоточенно записывает:

- Хорошо, Маргарита Александровна, я все поняла.

Уже собираюсь идти к себе, но голос Валика заставляет притормозить и оглянуться:

- Маргарита Александровна, а тем, кто слышал, тем тоже расписываться?

Это типа шутка юмора?

- А те, кто слышал, расписываются в первую очередь!

И ухожу к себе.

*** Ровно в десять собираемся в зале совещаний. Когда прихожу туда с пачкой распечатанных предложений и планов, основной народ уже на месте. Возглавив местечко за председательским креслом, жду пока подтянутся отстающие. Рядом у окна, по левую руку, пристраивается Зимовский, в шаге от него Калугин, остальные садятся за стол – Любимова, Кривошеин, а по другую руку Мокрицкая с Егоровой – младшей. Начинаю оперативку: - Добрый день еще раз. Я собрала вас для того, чтобы озвучить следующие мысли. Наступил момент, когда нам просто необходимо что-то поменять в нашей работе!

Все начинают встревожено переглядываться, и приходится немного уточнить:

- Речь не идет, о каких-то кардинальных ноу-хау. Но внести свежую струю в каждом конкретном направлении просто необходимо.

Сразу к делу - начинаю раздавать присутствующим принесенные распечатки, начиная с Зимовского:

- Вот, ознакомьтесь, пожалуйста. Я тут набросала кое-какие мысли.

Следующий листок отправляется Калугину:

- Это не догма, это скорее руководство к действию.

Передаю бумагу Гале, а тасует ее Валику в руки.

- Более того, я готова по каждому пункту спорить и даже штурмовать!

Теперь распечатка отправляется Эльвире, которая берет ее с недовольным лицом. Последнюю отдаю Наташе.

- Поэтому!

Возвращаюсь на свое место, разворачиваясь лицом к Антону и посылая ему выразительный взгляд:

- Не надо рассматривать это с позиции критики. Постарайтесь увидеть в каждом пункте рациональное зерно. И давайте вместе его прорастим!

Заканчиваю речь самой дружелюбной улыбкой. Кривошеин со своего места хохмит:

- Я так понимаю, у нас тут теперь министерство сельского хозяйства?

Но Любимова его обрывает:

- А чего ты скалишься?!Тебе как раз хорошо за плугом стоять. Ха-ха! Зимовский вдруг поднимает руку как ученик в школе. Уже есть вопросы? Благосклонно киваю:

- Да?

- Маргарита Александровна, можно выйти?

Живот прихватило у бедного? Вот, клоун!

- Потерпите до звонка Зимовский!

Как по волшебству у Антона звонит мобильник, и он охотно лезет за ним в карман. Потом ехидно хмыкает:

- А теперь?

Тут уже усмехаюсь я:

- Ну, конечно.

И Зимовский спешит на выход под продолжающиеся трезвоны.

*** Совещание продолжается, и мы переходим к обсуждению готовящегося номера. Хочется уже сейчас, конечно,увидеть какие-то новые подходы, в свете моего начального выступления, но увы… Все очевидно и примитивно. Перекладываю листы туда-сюда, но дать добро язык не поворачивается:

- Не знаю. Как то это всем не не нравится.

Кривошеин удивленно поднимает голову:

- Маргарита Александровна, вы вчера сказали, что интервью с Рогожиным на уровне.

Вчера в соплях я и не такое могла ляпнуть… Приходится выкручиваться:

- К интервью с Рогожиным у меня и сегодня нет претензий.

Любимова подает голос.

- А колонка моды?

- Более-менее, четыре с плюсом.

Калугин, потирая подбородок, хмыкает:

- Угу… А ты можешь спокойно объяснить, что тебя не устраивает?

А я что психую, что ли? Глупый наезд задевает, и мой ответ звучит резко:

- Меня не устраивает стилистика некоторых снимков Андрей Николаевич. А точнее всех!

- Круто. А с чего это вдруг?

- Что, значит, «с чего это вдруг»?

Калугин складывает руки на груди:

- Ну, когда человек говорит «не устраивает», он это как-то аргументирует.

- Да, пожалуйста!

Раскрываю папку со снимками, здесь же лежит прихваченный с собой журнал «Фотоискусство» с моими закладками:

- Вот, я даже тут заложила. На! Сравни.

Андрей склоняется над картинками:

- Ну и что я тут должен сравнить?

- Тогда прокомментируй.

Калугин берет свои снимки в одну руку, а журнал в другую:

- Легко! И там, и здесь, снимки сделаны профессионально.

- Вот именно, даже такое ощущение, что снимал один и тот же человек. Да?

Тот захлопывает папку и кладет ее на стол:

- Маргарит… Объясни, пожалуйста, чего ты хочешь?

- А я что делаю.?Ты что, не видишь: и графика, и стилистика- одинаковые!

Нет индивидуальности, нет собственного лица фотохудожника. Пожевав губу, добавляю:

- А мы должны отличаться! Меня все слышат? Отличаться!

Вижу, как Любимова усердно кивает, поддерживая мысль. Зато Калугин желчно бурчит:

- Стоп - машина! И там, и здесь, снимки сделаны на высоком профессиональном художественном уровне. Так?

Блин, я ему про Фому, а он мне про Ерему. Надув щеки, шумно выдыхаю, мелко кивая -не хочет он меня услышать, амбиции все застят. Калугин упрямо повторяет:

- Я всегда работал в этой стилистике и в этом направлении! У тебя никогда не было никаких нареканий. В чем проблема?

- Все правильно: не было, а теперь есть!

Андрей зависает, и я настаиваю:

- Я еще раз повторяю: мы должны отличаться!

- Угу, круто! То есть, вчера было хорошо, а сегодня плохо, так?

Странно слышать. .. Неделю назад и мы оба скакали от счастья… Или по крайней мере - я.

- А тебе Андрей не знакома такая ситуация? Да вчера было хорошо, а сегодня плохо! Потому что жизнь не стоит на месте. И мы не должны стоять!

- Все что вы сейчас здесь говорите, Маргарита Александровна, извините, немножечко эфемерно. Можно поконкретнее направление задать?

Нарочитое упрямство Калугина начинает раздражать, и это невольно прорывается:

- Конкретнее я могу задать направление пинком!

- М-м-м…

- А вы у нас художественный редактор, так что идите и дерзайте!

Обхожу вокруг него, добавляя:

- Нащупывайте!

Андрей стоит набычившись, но потом пускается в рассуждения по новому кругу:

- Если мне не изменяет память, вы у нас главный редактор, так?

Неопределенно промычав, только качаю головой - мне его тон не нравится, хочется ответить грубостью. Калугин обиженно повторяет:

- Вы обязаны подсказать, Маргарита Александровна!

- А я уже подсказала.

Выхватив у Любимовой листок со своими предложениями, которые раздавала в начале летучки, сую их под нос Калугину:

- Вот!

Несколько раз подряд тычу в них пальцем:

- До трех ночи сидела, на компе набирала! Кому непонятно, перечитайте еще раз!

Разворачиваюсь к сидящей публике:

- Все, хватит лясы точить! Шашки наголо и вперед!

Напутствуя всех, иду к двери:

- И жду ваших предложений!

Секунда и исчезаю за дверью.

*** Не проходит и часа как ко мне в кабинет приходит Андрей - типа у него есть подборка с последних двух фотосессий ион готов о ней посоветоваться. Демонстрирую готовность это сделать, здесь же при нем, даже не присаживаясь. Пока я сравниваю якобы новую творческую линию с прежними снимками, Калугин отходит к окну, чтобы не мешать, и утыкается носом в приоткрытые жалюзи. Увы, посмотрев выборку фотографий, скептически качаю головой:

- Андрей, ты меня, конечно, извини, но, по-моему, ты никак не можешь нащупать!

Калугин c кислым видом разворачивается:

- Марго, елки-палки, если бы я знал, где, как ты выражаешься, щупать, я бы пощупал!

Эту песню мы сегодня уже слышали, причем неоднократно. Под моим укоризненным взглядом, Андрей не выдерживает:

- Ну, что ты смотришь на меня?!

А что остается делать, если меня не слышат? Смотреть и молчать.

- Маргарит, ну я не понимаю, понимаешь? Я просто не понимаю, ну ты хоть дай мне след, что ли какой-нибудь, как ищейке. Или обрисуй!

След, след… Надо продемонстрировать что-то наглядное, если словами не пронять... Посетившая мысль, подталкивает подойти к этажерке с журналами и взять с нее иностранный фотовыставочный номер Digital Photographer с полуголой девицей на обложке:

- На вот!

Калугин пренебрежительно дергает подбородком:

- Что это?

- Ты полистай, увидишь!

Передав журнал ему прямо в руки, отхожу кокну, выглядывая на улицу. Андрей со вздохом раскрывает разворот:

- Ну и что?

Если не доходит, то можно человеку и объяснить, конечно. Но человек продолжает тупить или издеваться, уж не знаю:

- Что ты мне предлагаешь? Чтобы я содрал их стилистику, что ли? Плагиат сделал или как?

Блин, я хочу, чтобы ты придумал свою собственную стилистику, отличную от всех, вот чего я хочу!

- Никто не говорит про содрал. Просто там четко видно, как можно ломать стереотипы и находить свежие решения.

Андрей начинает расхаживать с насмешливым видом:

- Маргарит! Не кажется ли тебе, что у нас уже есть журнал, который неплохо продается и это уже чересчур?

Вот, не пойму: он специально перечит, из вредности, или боится, что не справится? Терпеливо повторяю, переходя в торец стола:

- Я предлагаю ломать стереотипы, а не стилистику журнала. Увидишь – сломаем стереотипы, и продажи тоже увеличатся!

- То есть ты в этом уверена, да?

- Если бы я была не уверенна, сидела бы и молчала в тряпочку!

Калугин нехотя сдается:

- Хорошо, я полистаю.

- Листал ты его уже здесь! А я тебе предлагаю взглянуть на это с профессиональной точки зрения!

Дальнейший спор бесплоден и я, оставив Андрея посреди кабинета, выхожу в холл. Направляюсь к секретарской стойке, забрать пришедшие днем факсы, и Андрей нагоняет меня через несколько секунд:

- Маргарит, э-э-э, я тебе сейчас кое-что покажу!

Он срывается к себе в кабинет, а я, забрав у Люси несколько листков, возвращаюсь к себе. У двери Калугин вновь меня нагоняет:

- Марго, прости, секунду!

В его руках новая распечатка и он разворачивает страницу ко мне правильной стороной, демонстрируя фото:

- Ну, как тебе вот это? С профессиональной точки зрения?

- Ну вот, здесь уже что-то есть. А откуда это?

- Вообще-то это уже месяц лежит у меня на рабочем столе!

Значит, можешь? И все не так катастрофично?

- А почему ты мне не показывал?

- А потому что это не наш стиль.

- Ага… Наш - это топтаться на месте…. Это вот, действительно, наш!

- Хорошо, но ты же прекрасно понимаешь, что вот с этими картинками, весь смысловой ряд и текст уйдут на второй план!

И что? Бросив на сомневающихся скептический взгляд, фыркаю:

- Ты из-за текста не переживай! Здесь есть, кому за ним переживать.

- Хорошо, Марго.

Андрей не уходит, продолжая мяться:

- Ты дальше тоже собираешься продолжать, ну в этом же ключе или как?

- Ты о чем?

Он недовольно сопит:

- У меня такое ощущение, что я в чем- то виноват.

А разве нет? Хотя связи с его новыми картинками и его ощущением вины, хоть убейте - не вижу:

- Виноватые Андрюшенька, у нас в конце месяца премии не получают. Ты премию получил?

- Получил.

- Ну, значит, ни в чем не виноват.

- А я сейчас не о журнале.

- А я только о журнале и говорю! Во всяком случае, на работе. Так что, вперед как говориться, и с песней!

Развернувшись, толкаю дверь в кабинет и исчезаю внутри.

***. Работа, работа, работа! И даже приехав домой после рабочего дня, когда, переодевшись в любимый спартаковский спортивный костюм и перекусив бутербродами, сажусь за ноутбук писать центральную статью – сомнения Калугина в моих возможностях меня задевают крепко. Наверно поэтому, стуча по клавишам, не устаю вести параллельный диалог:

- Переживает он за текстовой ряд! Я тебе такой текстовой ряд забабахаю... У тебя глаза на лоб полезут! Ты у меня таких статей в жизни не читал. Так что готовься, господин художественный редактор… Блин, виноватым я его считаю...

Пренебрежительно развожу руками:

- Делать мне больше нечего!

Потом продолжает печатать:

- Да, считаю! А можно подумать - ты невиноват. Так, ладно, все Калугин, иди домой! Не видишь, я работаю.

И так до полуночи…

День 119 (217). Среда.

Утро проходит бодрячком – энергично собираюсь на работу, энергично завтракаю. В соответствии с настроением и одеваюсь - сегодня на мне будет красный топик и брюки, и укороченный пиджачок в обтяжку, распущенные волосы гладко расчесаны и ровно струятся за спиной, на шее позолоченная цепочка с кулоном. Увы, на этот раз фурора на работе не получается – Егоров, науськанный Калугиным, вызывает к себе. Прихватив папку с картинками, направляюсь в кабинет к начальнику – Андрей уже тут и у него в руках тоже распечатки фотографий.

Минут двадцать гнем каждый свою линию - я про новизну, Андрей про традиции. Шеф сидит за столом, потирая подбородок, смотрит то в одну папку, то в другую и слушает наши комментарии. Калугин продолжает упрямиться и игнорировать моих посылы:

- Маргарита Александровна, я вам еще раз повторяю, что в ваших требованиях нет никакой конкретики. Вот эти вот: сходи туда не знаю куда, они здесь не работают!

В кабинете душновато, спорим уже долго, и я утомленно обмахиваюсь папкой:

- Вот именно - не работают! А мне надо, чтобы все работали. И ты в том числе!

- Слушай, Марго, давай только не передергивать слова, ладно?

- А тебе не надо талдычить одно и тоже! Какую конкретику ты хочешь? Я тебе все объяснила, примеры показала, снимки мы с тобой обсудили, что еще? Ты у нас кто? Художественный редактор или токарь третьего разряда?!

Начальник пытается внести примирительные нотки:

- Так, подождите, давайте без повышенных тонов!

Да как же тут без тонов то! Уперев руки в бедра, возмущенно разворачиваюсь к окну, утыкаясь в него. Сзади слышится упрямый голос Андрея:

- Я же не спорю, что журнал должен меняться… Но не должно это происходить резко, понимаешь? Постепенно это надо делать.

Может быть и так, но ты же и шаг в эту сторону делать не желаешь! Раздраженно задираю голову вверх, в потолок, надувая щеки:

- Фу-у-ух! Постепенно, Андрюшенька, листья с деревьев опадаю! И никто не замечает, каких становится все меньше и меньше… Вот это, действительно, постепенно!

Подняв руки вверх и мотая головой, Калугин усаживается на угол столика с монитором. Во мне бурлит возмущение, заставляя расхаживать вдоль окна, позади кресла шефа:

- А если речь идет об изменениях, нужно делать все и сразу! Я не знаю, сколько можно это объяснять… Не знаю!

Снова отворачиваюсь к окну. Калугин кривится, поджимая губы:

- Ну и я не знаю! Ты меня, вообще, не слышишь.

Егоров, наконец, поднимается из кресла, решив вмешаться:

- Андрей, мне кажется, что Марго в чем-то права.

- Ох, Борис Наумыч, тогда объясните мне, в чем я неправ.

Схватив со стола свои бумаги, начальник встряхивает ими:

- Значит так, марксисты-ленинисты , оставьте у меня эти ваши веселые картинки, я потом посижу, пообмозгую… И найдите, как-нибудь, общий язык то! И хватит смотреть друг на друга как баран на новые ворота!

Выговорившись, он идет к выходу, оставляя нас одних. Смотрим друг на друга, и молчим.. Как баран на новые ворота… Реагирую на такое сравнение первой:

- Чур, я новые ворота!

Постояв несколько секунд, тоже спешу на выход. Андрей вслед только усмехается:

- Кто бы сомневался.

Выйдя в холл, останавливаюсь, задумавшись о безрезультатности визита к шефу, но тут и Калугин выходит из кабинета:

- Марго, подожди. Послушай меня!

Жду, слушаю, молчу, поправляя упавшие на лицо волосы. Увы, сказать Андрей ничего не успевает - рядом раздается громкий голос Егоровой-младшей, явившейся на публику с голыми плечами и шикарным ожерельем на шее:

- Ой, извините!

Калугин оборачивается на голос - Наташа не одна, рядом с ней маячит плотный высокий парень, который самоуверенным тоном здоровается:

- Всем привет!

Андрей кривится:

- Здрасьте.

Наталья представляет своего кавалера:

- Макс познакомься - это Маргарита Александровна, наш главный редактор.

- Я в курсе.

- Марго познакомься - это Макс, мой жених.

Калугин тут же удивленно восклицает:

- Жених?

- Да, жених! А что тебя так удивляет?

Калугин выставляет вперед большой палец:

- Во!

Мне неприятно, что его так задело появление «конкурента». Наташа продолжает светскую беседу:

- Вы, кажется, знакомы?

Макс улыбается, протягивая ладонь:

- Ну да, кажется, фотограф?

Калугин шлепает своей ладонью по его, обиженно - весело комментируя:

- Молодец!

Мне посетитель активно не нравится, и я менторским тоном поправляю:

- Он у нас тут художественный редактор! Наталья, а почему в редакции поcторонние?

- Почему, посторонние? Я же говорю - это мой жених! Почти родственник. А у нас вроде семейный бизнес.

- А это не про бизнес, а про дисциплину. Еще раз повторяю - посторонним здесь делать нечего. Или мне охрану позвать?

Наташа оглядывается на своего кавалера:

- Макс, пойдем!

И они не торопясь следуют дальше… Тут же разворачиваюсь к Андрею, тыча в него пальцем:

- И это, между прочим, твоя сотрудница!

- Она, такая же моя, как и твоя!

- Ошибаешься, Калугин! Моей она не была никогда!

Оставив последнее слово за собой, иду к себе в кабинет.

***

Где-то через час звонок на мобильный. Я как раз получила заметку от Кривошеина и две от отдела моды, и, едва зайдя в кабинет, зависла с ними у входа, просматривая страницу за страницей. Вытащив телефон из кармана, раскрываю крышку. Надо же, Калугин!

- Да!

- Алло, Марго.

- Да.

- Слушай, нам надо с тобой поговорить. Я так больше не могу!

Мое сердце замирает, и я торопливо соглашаюсь:

- Да, да, конечно! Давай поговорим.

- Ну, я сейчас зайду?

Оглядываюсь в сторону открытой двери: там, напротив, в дверях своего закутка, маячит Андрей с трубкой у уха.

- Заходи.

Захлопнув крышку, делаю глубокий вдох, нервничая до дрожи! Андрюшка одумался! Он хочет помириться! Он меня любит! Еще один глубокий вдох и я, поправляя волосы, иду к своему рабочему месту. Конечно, я прощу Андрея! Чуть–чуть помучаю и прощу! Через несколько секунд раздается стук в дверь и я, судорожно переложив волосы на одну сторону, встречаю Калугина горящим взглядом, полным ожидания и надежды:

- Да-да!

- Это я.

Нервно переступаю с ноги на ногу:

- Я вижу..

- Можно?

- Заходи.

- Спасибо.

Андрей прикрывает за собой дверь:

- Маргарит!

Присаживаюсь в кресло:

- Андрей, я слушаю.

Калугин топчется то в торце стола, то отойдя к окну. Потом проникновенным тоном начинает:

- Ты поверь, я все понимаю! Но и ты меня пойми, ладно? Ну, я не могу измениться в одну секунду. Ну пойми, что я так чувствую, так вижу, что ли… И приказать себя чувствовать, по-другому, это не реально. Понимаешь?

Его слова достают до самого сердца. И я, безусловно, сочувствую им - это же так сложно принять, что любимая женщина совсем недавно была мужчиной!

- Андрюш, я все понимаю!

- Ты пойми, послушай… Ты пойми, я не чувствую этого нового стиля!

В смысле стиля? Обалдело зависаю… Словно ушат холодной воды на голову! Размечталась, дура! Меня словно обманули и обокрали - я ожидала от Андрея совсем другого завершения сказанным ранее словам. А он как ни в чем небывало, продолжает:

- Ну не могу я понять, хоть убей меня! Это все равно, что заставить кошку лаять!

Он говорит и говорит, а я полностью теряю интерес к происходящему.

- Поверь, Маргарит, поверь, честно тебе говорю! Это никакой ни будь там бойкот или еще что-нибудь... Я не понимаю, в каком направлении мне двигаться и почему тебя не устраивает классика.

Во мне поднимает глухая волна раздражения и я встаю, выплескивая по нарастающей, обиду за обманутые надежды:

- Да заколебал ты меня уже со своей классикой, блин! Понимаешь, Андрей, извини, но ты меня вынудил. Что ты все ходишь и гундишь одно и тоже?! Не думала, что для тебя это такая сверхзадача!

- Маргарит.

- Андрей! Иди и сделай мне результат! Или ты еще хотел мне что-то сказать?

В моем вопросе звучат остатки надежды, но Андрей идет мимо:

- Больше нет, извини…

- Не смею задерживать!

Он выходит, прикрывая за собой дверь:

- Спасибо.

Смотрю ему вслед, еле сдерживаясь, чтобы не разреветься и не впасть в истерику:

- Так, спокойно… Спокойно… Спокойно!

И прикладываю тыльную сторону ладони к пылающему от переживаний лбу.

***

Вечереет, солнце скатывается в закат. Рабочий день закончен и я, прихватив сумку, направляюсь к лифту. Тут уже целая толпа наших сотрудников - Галя с Валентином, Люся с Пчелкиным. Как говорил в мультфильме Винни Пух: «Это ж-ж-ж неспроста!». Вешая сумку на плечо, весело приветствую шепчущийся народ:

- Судя по довольным лицам, эта компания идет развлекаться! Я правильно понимаю?

Любимова отвечает шуткой на шутку:

- Маргарита Александровна, вообще-то тут две компании!

- О, да! У меня есть выбор, ха-ха…. А что у нас лифт, через Вологду идет?

Но тут раздается звон возвещающий прибытие кабины и двери раскрываются. Из лифта появляется Каролина и в ее голосе звучит удивление::

- Ой! Вас здесь так много?

Люся смотрит на нее с подозрением:

- Каролина Викторовна, вообще-то день уже закончился!

Та кривится:

- И что теперь? Даже воды попить нельзя?

Она решительно удаляется от нас шагая по холлу, и я хмыкаю, глядя ей вслед – меньше всего она похожа на жаждущую напиться водички… В лифт заходит Николай, следом Валентин, потом дамы. За моей спиной слышится голос приближающегося бегом Калугина:

- Подождите, подождите…

Нарочно перегораживаю ему путь:

- А я что-то не понимаю… Андрей Николаевич, вы что, уже закончили на сегодня?

- Ну, вообще-то да, Мне осталось только скинуть фотки на комп, да распечатать.

- А почему не сделать это именно сейчас?

- Потому что, насколько я понимаю, Маргарита Александровна, вы уже идете домой?

Делаю улыбку от уха до уха:

- Да.

- Вот! И я все могу распечатать завтра утром.

- Нет, а я бы с удовольствием взглянула на них уже сегодня. Я даже ради этого готова в баре задержаться. Вам сколько нужно времени, Андрей Николаевич? Полчаса? Час?

Кривошеин из кабины лифта подает голос:

- Может быть, уже поедем?

Оглядываюсь на него:

- Да, сейчас!

Калугин сопит, потом язвительно сообщает:

– Я думаю, минут сорок мне хватит.

Добавляю в голос нотки восхищения:

- Вот это я называю профессиональным подходом к делу! Вот, молодец.

Отпускаю двери лифта:

- Поехали.

Они закрываются, оставляя Калугина стоять с кислым лицом.

***

Спустя сорок пять минут, Андрей действительно спускается к нам в «Дедлайн» - дескать, все готово, и ждет моих ценных указаний. Поблагодарив, засовываю распечатки к себе в сумку, на дом, и остаюсь сидеть с девчонками, у нас тут с Люсей, Галей и Эльвирой женский столик с легкими закусками и вином. Увы, Калугин уходить не торопится, видимо решил дождаться – вдруг я прямо сейчас кинусь смотреть его фотосюжеты и вынесу по ним вердикт. Он остается скучать в одиночестве с папкой фоток под подмышкой и бокалом вискаря Неожиданно замечаю, что к Андрею присоединяется Зимовский и они начинают перекладывать фотографии из папки на стол и обратно, что-то горячо обсуждая. Почувствовав неладное, вскакиваю, чтобы направиться к столику собутыльников. До меня доносится обрывок фразы:

- Она уже сама не понимает, что ей нравится, а чего не нравится!

«Она» это кто? Подавшись навстречу парочке, делаю изумленные глаза:

- Я извиняюсь, вы случайно не обо мне?

Андрей встряхивает головой:

- О тебе, Маргарит, о тебе!

- Ты что-то хочешь сказать?

- Очень хочу!

- Так, скажи!

- Прямо здесь?

- А что такого? Здесь все свои!

Калугин оглядывается на пьющего пиво Антона, и, судя по его кислому взгляду, он Зимовского своим вовсе не считает. Насмешливо настаиваю:

- Что ты смотришь на него?! Он только что тебе другом был! Так что говори, я слушаю.

Но Калугин молчит…

Положив ногу на ногу, нервно убираю за ухо упавший локон:

- Так что говори, я слушаю!

Калугин продолжает молчать, а вокруг нас подтягивается народ, явно ожидая перепалку. С мужской стороны встают возле Зимовского Кривошеин с Пчелкиным, а с женской стороны, рядом со мной, стеной Любимова и Мокрицкая. Наконец, Андрей бормочет:

- Да ты сама все прекрасно понимаешь.

- Что, я понимаю?

- Марго, вся вот эта твоя позиция - это не позиция, а женская поза!

Ага, все-таки, женская! Демонстративно фыркаю:

- Какая еще поза.

- Обыкновенная!

Зимовский вдруг влезает в наш разговор:

- Маргарита Александровна, я смотрю вам на почве руления мужиками, вообще башню снесло!

Пожевав губу, в упор смотрю на Калугина:

- Андрей, я с тобой разговариваю. Откуда здесь сквозняк?

Мокрицкая громко ржет, а Кривошеин пытается заступиться за приятеля:

- А на каком основании вы его оскорбляете?!

Тут уж Любимова не может сдержаться:

- Что ты, вообще, лезешь? Тебя кто-нибудь звал?

Тот орет в ответ:

- Тебя будто звали сюда!

Калугин пытается всех перекричать:

- Так стоп-машина! По-моему, я разговаривал с Маргаритой Александровной!

И Зимовского я в подпевалы не звала!

- Вот именно, Андрей Николаевич!

Калугин подается мне навстречу:

- Маргарита Александровна, я вам еще раз повторяю, что если вы возомнили себя здесь центром вселенной, вы глубоко заблуждаетесь!

- Я возомнила себя здесь главным редактором! И четко выполняю поставленную задачу.

Зимовский опять влезает, явно пытаясь спровоцировать меня на скандал:

- А в твои задачи, значит, входит глумление над сотрудниками, да?

Отвечать этому придурку точно не буду! Оглядываюсь на присутствующих дам:

- Слушайте, закройте кто-нибудь эту форточку!

Антон, взъярившись, вопит, потеряв весь свой псевдокультурный облик:

- Ты сама рот закрой, понятно?! А вы чего здесь встали, челюсти отвесили?

Эльвира, не сдержавшись, визжит в ответ:

- Тебя забыли спросить!

- Все! Валите отсюда! Рабочий день закончился!

- Вот именно, что рабочий день закончился! Ты что, этот кабак, покупал, что ли? Сиди здесь, не булькай!

Блин, так и до рукоприкладства дойдет! Растерянно оглядываюсь на товарок - общую свару я вовсе не желаю здесь устраивать, я вовсе не хотела ссорить всех со всеми! Зимовский скрипит зубами:

- Слышь ты..

Калугин кричит, чуть ли не стуча кулаком по столу:

- Все, хватит!

Антон отворачивается- выглядеть главным зачинщиком скандала, да к тому же с Мокрицкой, в его планы не входит. Андрей старается говорить спокойно:

- Марго, я готов работать днями и ночами, но тогда, когда четко понимаю поставленную задачу.

- А я не виновата Андрей Николаевич, что вы не понимаете четко поставленной задачи! Я вам ее уже раз десять объясняла.

Люся, слегка перебравшая вина, вступается за начальницу:

- Да! Даже я ее уже поняла!

Ну, это она зря. Андрей на нее даже прикрикивает, замахиваясь рукой со скрюченными пальцами и делая зверское лицо:

- Люся!

Пчелкин Людмилу подначивает:

- Может, ты и сделаешь?

Но получает от секретарши резкий отпор:

- А курьерам вообще слово не давали!

- Секретуткам тоже!

Упс! Похоже, вечер перестает быть томным, раз переходим на личности. Зато Зимовский от души хохочет, довольный мерзким оскорблением. Лицо Людмилы покрывается красными пятнами:

- Ты… Ты как меня назвал, вообще!

- Как тебя тут назвали, так я тебя и назвал!

Эльвира переносит язвительный огонь на Николая:

- Слышь ты, хамло малолетнее! Тебя что, Зимовский так научил с женщинами разговаривать?

Уверена не только я, но и Андрей не ожидал такого поворота и теперь, как и я, чувствует себя неуютно. Антон сразу подхватывает тему, раздувая пожар:

- Боже мой, оказывается, у нас тут есть женщины? А я то смотрю… А ругаются как мужланы!

Мы с Калугиным смотрим друг на друга – кажется, нам обоим стыдно за свой несдержанный гонор. Эльвира орет:

- Так, Зимовский! Запомни раз и навсегда…

Перебиваю, громким командным голосом:

- Стоп - машина!

Мокрицкая не слушает:

- Если ты еще хоть раз…

Повторяю резче:

- Тихо, я сказала!

Надо прекращать этот балаган, и я встаю:

- Все девчонки. пойдемте, выпьем, а то наши мальчики желчью захлебнуться. Откачивай их потом! Пойдем.

Мы гуськом возвращаемся к своему женскому столу, но Антоша успевает прокричать вслед:

- Давайте, давайте, валите!

***

После такого стресса, расслабляться и отдыхать уже не получается – присутствие хамоватых придурков через два стола, моих товарок отвлекает и раздражает. Поддавшись винному порыву, зову их свалить отсюда и поехать куда-нибудь в другое место… Например, ко мне домой! Сказано-сделано! Взяв такси, всей гурьбой катим на Ломоносовский. Организовать приличный стол получается раз плюнуть – в холодильнике обнаруживается и сыр, и ветчина, а в баре – винище и даже вискарь, если кому покрепче.

Сидим кружком вокруг стола – Эльвира с Галей на диване, Люся в боковом кресле, я как хозяйка на придиванном модуле, чтобы бегать на кухню. Обнаружив на полке бутылку красного, несу ее с кухни в гостиную:

- О, кстати, девчонки у меня еще есть бутылка отличного испанского. Будем?

- А, давай!

Люся вздыхает:

- Кто же его открывать то будет? Мужиков тонет.

Галя фыркает:

- И, слава богу!

Эльвира берет в руки и бутылку, и штопор:

– Как вспомню эти самодовольные лоснящиеся рожи... Аж передергивает! Козлы.

Несколько минут, и Эльвира разливает винище по бокалам. Люся подсовывает свой:

- И мне.

– Обязательно.

У меня тоже пустой бокал:

– Эльвира Сергеевна, меня как-то обделили.

- Что вы, что вы, Маргарита Александровна.

Общий порыв заставляет присоединиться к дебатам:

- Слушайте, да они вообще страх потеряли! Женщина перед ними или не женщина, они хамят, пошлят.

Люся подхватывает тему:

– Это вот точно! Мало еще, что хамят, так еще на три буквы посылают!

- Капец какой-то.

Эльвира вдруг разворачивается ко мне:

- Кстати, это все твой братец!

Враки!

- А чего это Гоша?

- Вот с него все и началось, понимаешь, а мы все как дуры проглотили.

Любимова бросается на защиту Реброва:

- Ой, ну не надо. Он если посылал, то делал это изящно и красиво. Не то, что Зимовский!

Эльвира вспыхивает:

- А что, Зимовский сразу?!

- Ой, упырь твой Зимовский!

- А чего это мой упырь?

Пресекаю прения:

- Ладно, девчонки, я все поняла. Значит, если Гоша эти традиции насадил, значит, я их должна и исправить.

Люся нюхает вино в бокале:

– Ты думаешь это так просто?

- А кто сказал, что я буду это делать в гордом одиночестве?

Поднимаю бокал, идамы дружно подхватывают, хохоча:

- А-а-а… Ха-ха-ха

И мы чокаемся.

***

Вино играет пузырьками, разговоры переходят на тряпки, на детей, на анекдоты, аГалина, давясь смехом, рассказывает про своего маленького племянника:

- Он смотрит на меня и говорит: «Ой, он так похож на родительницу, ха-ха-ха! Глазки на маму, ручки на папу.

Заметив, что бокалы гостий опустели, хватаю со стола бутылку, сбивчиво предлагая освежить:

- Девчонки! Давайте, я еще… Кому вина?!

Те наперебой протягивают фужеры:

- Давай, мне!

Эльвира завистливо крутит головой по сторонам:

- Марго у тебя такая квартира… Замечательная просто! Такая аура, обалдеть... Правда!

Пьяненькая Галина поддерживает новое направление разговора:

- Да, чувствуется дух тусовщика Гоши!

- А, да.

Мне похвала нравится, и я одобрительно тяну, вспоминая прежние вечеринки:

- Да-а-а…

Любимова вздыхает:

- Ой, слушай, Марго, я вдруг подумала - мне неохота переться на другой конец города. Можно я у тебя здесь заночую?

Упс! Как-то я не рассчитывала на их ночевку. Растерянно перевожу взгляд на опешившую Эльвиру. Галина продолжает ныть:

- Ну, чего… А что, у меня все с собой!

Что все? Даже не знаю, что сказать… А с другой стороны – инициатива наказуема, а это я девчонок сюда притащила. Махнув рукой, соглашаюсь:

- Да-а-а… Без проблем! Там кровать, хоть роту штабелями укладывай!

Заминка, разрядившись, вызывает общий смех. Эльвира вдруг хохочет:

- Так это Гоша!

- Чего, Гоша?

- Помните, когда он свою квартиру обставлял, сказал: «купил кровать, роту можно штабелями класть». Помните один в один! Слово в слово.

Люся подает свой тоненький голосок:

- А можно мне тогда тоже остаться?

Мне уже море по колено, так что уверенно киваю:

- Да без проблем! Кстати, кстати, кстати… Гоша, между прочим, от меня тоже очень много словечек поднабрал!

Эльвира недоверчиво подначивает:

- Ой, ой, ой…

Мы все ржем и чокаемся… Капец, хорошо сидим! Неожиданно со стороны прихожей слышится стук двери и позвякивание ключей. Я тут же оглядываюсь – точно, Сомова!

- Анька, привет!

Народ вразнобой тоже здоровается, и Анюта кланяется коллективу сквозь полки:

- Здрасьте.

Кажется, она не в духе и я вскакиваю с придиванного модуля, направляясь к ней:

- Анют, слушай, может винца с нами?

- Да нет, я, вообще-то, лучше кофейку.

Люся со своего места кричит:

- А что, давай с нами, отличный сухарик, по-моему.

- Нет, спасибо.

Подхожу к ней вплотную, и мы движемся к кухне. На лице подруги явно читается недовольство, и я пытаюсь выяснить ее причину:

- Ань, ты чего?

Та разворачивается ко мне лицом к лицу и шепчет:

- Что это у вас за мероприятие?

Ну если без подробностей… Придерживаясь рукой за стену, удерживаю равновесие:

- Да мы посидели с подругами в «Дедлайне», потом ко мне забурились. Решили винца попить.

Сомова смотрит с укоризной:

- С подругами? Хэ!

- Ну да, а что?

Люся со своего места опять кричит:

- М-м-м, кстати, Марго, а у тебя там пижамы или рубашки не найдется?

Пижамы или ночнушки? Пижамы точно нет, только Гошина. Подумав, откликаюсь:

- Да, конечно, найдем! Без проблем.

Сомова хмуро шепчет:

- Слушай, они что, ночевать собираются?

- Ну да, а что? Ты - против?

- Хэ... Ну как я могу быть против. Просто…

- Что, просто?

Покачнувшись, приваливаюсь попой к кухонной стойке. Анюта мнется, потом фыркает:

- Просто когда это они успели тебе стать подругами?

Капец, она также смотрела на Радулову, когда та пришла в гости, и это вызывает у меня стойкое желание захихикать:

- Ань, ты что, ревнуешь, что ли?

- Кто, я?

- Ты!

- Кого?

- Меня, кого…

Сомова кривится:

- К кому?

- К кому… К ним, к кому м же еще.

Сомова морщится:

- Слушай, Марго, не говори ерунды! Просто, если бы я знала…

- Что?

Анюта отворачивается:

- Ничего!

И идет в прихожую, явно собираясь исчезнуть из квартиры на ночь глядя…Тащусь за ней следом:

- Ань, ты куда?

- Никуда.

Она вешает на плечо оставленную здесь сумку:

- У нас сахар дома закончился.

- Подожди, чего сахар… Да черт с ним! Девчонки вообще на диете и сахар не едят, да?

Сомова будто выплевывает:

- А я люблю пить кофе с сахаром!

Пьяненькая Любимова подает заплетающийся голос:

- И я ем сахар!

- А ну….

Сомова напоследок шипит:

- Кстати, ветчину эту я покупала на завтрак!

И, не оглядываясь, выходит из квартиры, хлопая дверью…Надо же, ветчину недоеденную углядела, глазастая! Иду назад в гостиную, и Эльвира поднимает бокал:

- Пока хозяина нет, давайте за хозяйку этого дома, а?

Люся пьяненько подхватывает:

- Давайте! Марго мы пьем за тебя!

Охотно присоединяюсь к спитому коллективу:

- Да, девчонки, я с вами! Как я вас всех люблю!

Схватив свой бокал со стола, присаживаюсь в освободившееся кресло, и Люся, пересевшая на диван, шлет мне воздушный поцелуй:

- Марго, взаимно!

Эльвира перестает смеяться:

- Кстати о девчонках, а куда это Аня убежала?

Пытаюсь сострить:

- Она решила нам мальчиков снять!

Шутка проходит и все ржут. Любимова осоловело переспрашивает:

- Шутишь, что ли?

- Нет, серьезно. Ха-ха!

Людмила, оживившись, требует:

- Подожди, Марго! Тащи тогда еще вино!

- А чего? Это еще не закончилось.

- Этого мало!

Снова все чокаемся, и я упрямо качаю головой:

- Это еще не закончилось!

- Но на мальчиков то, не хватит!

И мы пьем дальше…

День 120 (218). Четверг.

Зато утром по классике – во рту бяка, а головка – бобо. Когда утром обнаруживаю рядом на подушке Люсину голову, в первый момент офигиваю. Только потом вспоминаю, что в гостиной на диване еще и Любимова. Слава богу, Эльвира не осталась на ночь, уехала домой. Кстати и Сомова неизвестно где провела нынешнюю ночь, утром ее в квартире не наблюдается. Хмуро попив кофе вместо завтрака, кое-как причепурившись и приведя себя в порядок, едем на такси на работу. Из нас троих только я в свежей упаковке - на мне сегодня темное платье без рукавов, новые туфли, волосы распущены, а из украшений - бусы из пластмассовых колечек. Когда приезжаем в редакцию, Мокрицкая ужена месте и ее, как и двоих других моих затрапезниц, мучает жесткий сушняк. Черт, голова чугунная, мозги совершенно в ауте, мысли ворочаются только об одном: “Нв хрена было так надираться….». Потребление большого количества жидкости приводит к ожидаемому эффекту, и я уже через час отправляюсь по надобности в туалет. Странно, но возле заветной двери, почему то толпятся наши мужики – Кривошеин, Зимовский, Пчелкин. Последний, к тому же, торопливо прилаживает на дверь дощечку с надписью «не работает». В недоумении останавливаюсь:

- Что здесь происходит?

Валик срывающимся голосом бормочет:

- А-а-а, ремонт!

- Какой еще ремонт?

Пчелкин, не задумываясь, ляпает:

- Так писсуары меняют.

И получает тычок в живот локтем от Антона. Я тоже никак не соображу о чем он в женском туалете:

- Что меняют?

Зимовский хихикает:

- Да пионеры так шутят! Там просто это… Трубу прорвало!

Блин, меня сейчас тоже прорвет…Теперь на другой этаж придется бегать! Чертыхаясь, прикладываю пальцы к пульсирующим вискам. Валик добавляет:

- А, кстати, на втором там туалеты работают.

Его приятели начинают усиленно кивать, и я оторопело бурчу под нос:

- И что, теперь, весь день на второй бегать?

- Почему бегать, можно пешком.

Зимовский падла ядовито шутит:

– Это от того как приспичит!

К нам присоединяется подошедшая Людмила:

- Извините, пожалуйста, Маргарита Александровна, вас к телефону срочно!

И уводит меня к секретарской стойке. Звонит типография, и переговоры занимают почти десять минут. Когда, освободившись, опять спешу к заветной двери, никакой таблички уже не обнаруживается, а внутри сухо и чисто, с целыми трубами. Походу это была чья-то идиотская шутка, и я даже догадываюсь чья.

***

Следующий час сижу за компьютером, подперев дурную голову и тупо пялясь в экран. Неожиданно в кабинет врывается Каролина и с встревоженным видом семенит ко мне:

- Марго, Марго! Ты очень занята?

- А нет, Каролина Викторовна. А что случилось?

- Можно с тобой поговорить?

- Да, да, конечно, присаживайтесь!

Уступаю ей свое кресло, и Егорова-старшая охотно плюхается в него:

- Марго, у меня очень большая проблема! Я даже не знаю, что мне делать.

Она растерянно глядит на меня снизу вверх и очевидно это что-то из разряда личного, не по работе. Если уж Каролина просит у меня помощи, значит и правда вопрос чрезвычайной важности и касается, наверно, Наташи и Наумыча с Лазаревым, раз пришла ко мне. Неуверенно тяну:

- Ну-у-у...

Дверь снова распахивается и на пороге Калугин:

- А, простите, пожалуйста! Извините.

Он направляется к столу:

- Марго, это срочно!

Стараюсь говорить корректно:

- Андрей, ты что, не видишь, что я занята?

- Я понимаю, но это по работе.

- Я понимаю, что не по отдыху. Ну, ты что, не можешь пять минут подождать?

Калугин взрывается:

- Я не могу подождать пять минут, потому что там все застопорилось и надо срочно принять решение!

Я тоже повышаю голос:

- Так прими его! Чего ты от меня-то хочешь?!

- Ну, мне надо понимать, то я сделал или не то! Чтобы я, потом, здесь на ночь, Маргарит не оставался.

Нервная Каролина выкрикивает из моего кресла:

- Андрей, ты что, не видишь, мы разговариваем! Зайди попозже.

Тот обиженно сопит:

- ОК, вот тогда вот эти вот эскизы я отдаю в работу! Если потом ты мне скажешь, что это шило и нужно будет переделать - я этого не буду делать!

И с оскорбленным видом идет на выход. То есть вот так вот, ультиматум? Кричу вслед:

- Что значит… Что значит.. Подожди!

За спиной слышится просящее:

- Марго!

- Каролина Викторовна, вы извините, я быстро!

И снова кричу вслед убежавшему:

- Так, Калугин! Сюда иди!

Настигаю его только возле кабинета художественного редактора. На то, чтобы посмотреть эскизы уходит минут десять, но когда возвращаюсь на свое рабочее место, кабинет оказывается пуст, ушла Каролина, и загадку свою унесла с собой.

***

Я вспоминаю непонятный визит Каролины, когда замечаю в холле Наташу, о чем-то разговаривающую с Лазаревым. Любопытство заставляет прислушаться, пытаясь уловить смысл разговора, и он оказывается занятным. Вот гудит Константин Петрович:

-- Я воспитанный человек.

Наташа язвит:

- Да? И поэтому вы подслушиваете?

- Я подслушиваю?

- А что вы делаете?

- Наташ, в твоем возрасте, иногда желаемое, хочется выдать за действительное, но это, к сожалению не всегда сходится.

Притаившись у стены, делаю вид, что читаю бумаги в папке, а у самой - ушки на макушке. Наталья усмехается:

- Ну да, иногда реальность бывает и покруче фантазий.

- Ты это о чем?

- Ну… Константин Петрович, а вы в курсе того, что происходит?

- А что собственно происходит?

- Между моим отцом и матерью! И, кстати, ваша фамилия там тоже фигурирует. Вы в курсе или как?

Константин Петрович крутит бровку:

- А ты действительно хочешь об этом знать?

- Ну, конечно хочу, это же дело касается моих родителей!

- А-а-а… Ты знаешь, иногда правда бывает неприятной.

Опустив папку к животу, я вся в напряжении, и чувствую, что скоро придется вмешаться. Лазарев загадочно добавляет:

- А иногда бывает очень неприятной!

- А вызнаете, мне все равно, какой она бывает. Вы мне ответите или как?

- Ну, что же слушай!

Если ей что-то и нужно узнать о родителях, то явно не из уст Константина Петровича! Ракетой срываюсь со своего места, наскакивая на Лазарева:

- А-а-а, Константин Петрович! Извините, можно вас отвлечь на секундочку?

Оглядываюсь на Наташу, извиняясь за вмешательство. Лазарев недовольно шипит:

- Я занят!

- Я буду настаивать, извините. Просто дело очень срочное.

От лифта к нам широким шагом идет Наташин жених, и Егорова удивленно вскрикивает:

- Макс!

- Привет, родная.

- Привет.

Он целует ее в щеку. Наталья смущенно упрекает своего молодого человека:

- Макс, ты чего? Тут начальство кругом, сейчас тебя попрут отсюда!

Сейчас главное не давать Лазареву окучивать младшую Егорову и Макс для этой цели зашел очень удачно! Добродушно хмыкаю:

- Ничего, начальство сегодня доброе.

- Серьезно? А ну, тогда пойдем.

Она поворачивается к Лазареву:

- Константин Петрович, а с вами мы поговорим позже.

- Хорошо.

Парочка в обнимку уходит, оставляя меня наедине с Лазаревым, и я неуверенно интересуюсь:

- Ну что, пойдем ко мне, или в зал заседаний?

Тот смотрит на меня с какой-то недовольной задумчивостью:

- А я смотрю ты в курсе этой истории!

Пытаюсь улыбнуться:

- Какой истории?

Он проходит мимо, потом останавливается набычившись:

- Вот только не надо прикидываться глупой! Тем более что тебе это совсем не идет.

И уходит в сторону зала заседаний, так и не прореагировав на мой срочный креатив

***

Рабочий день в разгаре и время движется к двум часам дня. Налив себе чашку чая, прямо из комнаты отдыха снова наблюдаю в холле хождения Лазарева и даже слышу его вопрос, когда он подходит к секретарской стойке:

- Людмила, вы не знаете, где сейчас Наталья Егорова?

Прячась за несущей колонной, подхожу поближе, вслушиваясь в разговор. Людмила охотно выкладывает все свои наблюдения:

- Понимаете, Константин Петрович, час назад она уходила обедать со своим женихом. А потом… А потом я не знаю, пришла она или нет!

- Ошеломляюще исчерпывающий ответ.

С недовольным видом он уходит к лифту, но не задерживается возле него, а скрывается в коридоре. Буквально спустя минуту, от своего кабинета идет Борис Наумыч под руку с Каролиной, но вдруг останавливается на пол дороге:

- Так. Стоп! Подожди. Ай, телефон забыл в кабинете! Сейчас.

Он спешит обратно, и Каролина шипит ему вслед:

- Боря!

Тихонько подступаю к ней сзади:

- Каролина Викторовна.

- Что?

- Лазарев активно интересуется Наташей.

Она ахает:

- О, господи!

- Я, конечно, отслеживаю, но и вы будьте начеку.

- Спасибо, тебе!

Со спокойной душой шагаю к себе в кабинет. Голова как раз возвращается к шее, то бишь к жене:

- Все, идем…

***

После обеда сижу у себя, отдыхаю, листаю старый номер журнала. Неожиданно, без стука, заходит Калугин и, не глядя на меня, с решительным видом направляется к столу. Откладываю журнал в сторону:

- Мне что, все же прикрепить снаружи звонок?

Андрей недовольно фыркает:

- Ты знаешь, у меня полное ощущение, что я нахожусь в пионерском лагере, и меня скоро зубной пастой мазать начнут!

- Ты о чем?

- Да все о том же.

Вроде с эскизами все утрясли?

- Слушай, Маргарит, если тебя раздражает мое присутствие в этой конторе, ну скажи ты мне это в глаза! Не вопрос - я развернусь и уйду, все!

Что это на него нашло? Удивленно смотрю на Андрея снизу вверх. Что тут ответить? Меня раздражает вовсе не присутствие, а наоборот отсутствие. Отсутствие всех тех чувств, о которых он мне рассказывал, целуя и обнимая. Секунды бегут, я молчу, и Калугин не выдерживает:

- Ну?

Цепляюсь за предоставленную возможность:

- Хочется ответить шуткой третьего класса.

- Попробуй.

- Не нукай, не запряг!

Калугин мотает головой и усаживается на край стола:

- Блин, Маргарит, яс тобой сейчас серьезно разговариваю.

- А я не могу серьезно разговаривать на несерьезные темы.

- То есть, ты считаешь, что это все несерьезно, да?

Отворачиваюсь:

- Да, я так считаю.

- Марго.

Хорошо, будем разговаривать по-деловому! Снова смотрю на него:

- Андрей! Ты прекрасно знаешь, что я профессионал. Я прекрасно знаю, что ты профессионал.

- И что из этого?

- Ничего! Не может один профессионал хотеть, чтобы второй ушел, если они делают общее дело!

Сопли соплями, а работа работой! Калугин ищет в моих словах подвох:

- Стоп-машина! По твоим словам, как ты выражаешься, меня это общее дело не очень хорошо получается!

- Андрей!

- Что?

- Знаешь, как называется все то, что ты тут говоришь?

- Ну и как?

Поджимаю губы:

- Истерика! Ты знаешь, проще всего, если что-то не получается - ушел, хлопнул дверью.

Калугин оскорблено фыркает:

- Замечательно!

Тут же добавляю:

- И, еще желательно - обидеться на всех! О как.

- Угу.

Он слезает со стола:

- А знаешь, как называется то, чем ты занимаешься? Казуистикой чистой воды!

Казуистикой? Эдак, мы перейдем наличности! Вскочив, готовая к стычке, обхожу вокруг Калугина:

- Так, Андрей! Я прекрасно понимаю, что ты знаешь очень много оригинальных слов. Но иди, работай, пожалуйста. А то слава словами, а работа стоит!

- Согласен, но…В глаза, то есть ты мне ничего не скажешь, да?

Не отводя взгляда, твердо повторяю, складываю руки на груди:

- Я тебе уже все сказала!

И если это не совпадает с твоими ожиданиями, то это не моя проблема!Калугин протискивается мимо, засунув руки в карманы:

- Ню-ню…

То есть он считает мои поступки местью за ущемленное женское? Неужели? А куда же делось мое мужское, которое ему мешает меня любить? Или это была казуистика с его стороны? Тем временем Калугин успевает дойти до двери, но я его окликаю:

- Андрей!

Остановившись, он разворачивается:

- Да-да? Да, Марго.

- То есть, хочешь в глаза?

- Хочу.

Внимательно вглядываюсь в его лицо:

- По-мужски?

- Ну, попробуй.

- Ну, лови.

- Давай.

- Когда я была Гошей, я считала тебя тряпкой и слизняком! И даже тогда тебя терпела.

- М-м-м…

- Неужели ты думаешь, что сейчас, когда я стала Марго, я захочу, чтобы ты ушел?

Калугин, вздохнув, сопит и не отрывает взгляда от моих глаз. Я тоже молчу - мне добавить нечего. В моих словах про все - и даже про мою любовь к нему. Развернувшись, Андрей уходит, не оглядываясь, и я провожаю его спину влажным взглядом. Комок слез поднимается к горлу и я отхожу кокну, утыкаясь в него и рассматривая улицу.

***

Время движется к обеду…Сижу, ковыряюсь с материалами, переданными из отделов по электронке. Неожиданный шум в холле, с громкими женскими голосами, привлекает мое внимание. Выглянув наружу, понимаю, что главной участницей, а может и виновницей разборок, оказывается Пантелеева. Видимо слухи, о ее причастности к событиям в семействе Егоровых, проникают все в более глубокие слои рабочих масс. Когда суета затухает, прошу секретаршу прислать Ирину ко мне в кабинет. Присесть не предлагаю, и Пантелеева остается стоять, привалившись бедром к этажерке с журналами у стены. Сама же, сложив руки на груди, начинаю расхаживает вдоль торца стола:

- Слушай, ты можешь по-русски объяснить: что случилось?

Та понуро повторяет:

- Это все из-за меня!

- Что из-за тебя?

- Господи, какая же я все-таки дура! Она все узнала.

- Кто она? Что все?

Дверь в кабинет остается приоткрытой и мне отсюда видно, как по холлу шастают сотрудники редакции. Ирина горестно всплескивает руками:

- Наташа! Наташа узнала, что ее отец - Лазарев. Я так думаю, что ей Борис Наумыч сам сказал. Она от него вся в слезах вышла. Господи, зачем я только Лазареву проболталась!

Прикрикиваю на нее:

- Слушай, хватит уже причитать теперь. Надо было раньше думать.

Неожиданно замечаю в дверях Егорова и меняю тон:

- Так, Ирина Петровна, эскизы я с вами обсуждать не буду! Разговор получается беспредметным.

Егоров останавливается перед нами и в его глазах мука:

- Значит, ты знала все с самого начала и молчала?

Он с горечью смотрит на меня, а я пытаюсь сообразить, что он слышал из нашего разговора. Откуда-то он же делает свои выводы?

- Э-э-э, что именно Борис Наумыч?

- Все знала и молчала!

- Борис Наумыч, честно говоря, я….

-Так, Маргарита Александровна. Вот от кого от кого, но от вас я никак не ожидал!

Развернувшись, он идет к двери, и я торопливо бросаюсь за ним, оставляя Пантелееву за спиной:

- Борис Наумыч!

Но тот, не оглядываясь, исчезает в холле. Постояв, обиженно чертыхаюсь:

- Зашибись, блин! Еще мне прилетело.

Взвинченная и расстроенная, махаю рукой Ирине уходить, а сама возвращаюсь в кресло. Блин, какая теперь работа...

***

Тем не менее, после обеда, шеф собирает оперативку по готовности номера. Начальник не садится, остается стоять возле председательского кресла, ну а мы выстраиваемся от него по левую руку в ряд -Зима, рядом я, потом Валентин, Галина, Эльвира и, наконец, Калугин. Перед Егоровым на столе ворох распечаток и он с кислым видом берет две из них в руки. Зимовский откашливается:

- Борис Наумыч, вас что-то напрягает?

Начальник нависает над листами макета и молчит. Кажется, новый суперкреативный номер, подготовленный под моим чутким руководством, впечатления на него не производит. Стоящие вокруг шефа сотрудники выжидающе молчат и Егоров уныло скрипит:

- Мимо.

- Что, мимо?

- Все, мимо!

Он идет вдоль нашего ряда:

- Центральная статья - мимо. Оформление - мимо. Ни одного прямого попадания! Андрей, что это за снимки? Что за глубина? Где второй план?

Калугин молчит, а я опускаю глаза. Начальник недовольно качает головой:

- Ты, конечно, можешь парировать - какова статья такие и снимки, да?! Маргарита Александровна это худшая статья за последние пять номеров! Может быть даже и девять.

Не согласна! Там очень много сочных моментов. Тема, конечно, специфическая: мужская неуверенность в условиях надуманного самовнушения. Ну так, навеяло…В дверь зала заседания вдруг стучат и шеф откликается:.

- Да?

Люся семенит быстрым шагом, приближаясь к шефу:

- Извините, Борис Наумыч, но там к вам пришла Каролина Викторовна! И она ждет вас там, в кабинете.

Не говоря больше ни слова, потирая подбородок, начальник пробирается между сотрудниками и направляется к выходу. Потом останавливается, оборачиваясь:

- Значит, так! Даю вам пять дней, чтобы из этого ералаша сделать конфетку. В противном случае, вместо зарплаты получите фантики!

Бросив распечатки на стол, он уходит, и Люся припускается следом за ним. Капец! Такое ощущение, что виновата во всех грехах. Слава богу, но Зимовский уходит без комментариев в мой адрес. Отворачиваюсь к окну, слушая за спиной шаги уходящих сотрудников, потом разворачиваюсь и иду к выходу сама, оставляя позади задержавшегося Андрея. И его взгляд мне в спину служит немым укором.

Ну что ж, будем переделывать. Остаток рабочего времени пытаюсь что-то придумать, какую-нибудь изюминку, вокруг которой будет вертеться номер, но такую, чтобы минимизировать вносимые изменения.

***

Поздно вечером, поужинав, отправляюсь с Фионой на улицу – собаченцию надо выгулять перед сном,пока не напроказничала, а то ее хозяйка сегодня в эфире просидит долго. Одевшись в спортивную фуфайку и джинсы, расчесав волосы в хвост, путешествуем с псиной по кустикам микрорайона Раменки. Я вся в раздумьях- надо бы подкатить к Андрею, подкатить помягче, с перемирием - пусть посмотрит еще раз фотки с фотосессии и пришлет новый вариант обложки. Набрав номер, прикладываю мобильник к уху. После третьего гудка, Калугин недовольно откликается:

- Да, я слушаю.

- Добрый вечер, Андрей Николаевич!

- Я бы сказал «доброй ночи». Вы знаете, я слегка удивлен вашим звонком Маргарита Александровна.

Его недовольно-насмешливый тон сразу настраивает ответить резче:

- А с чего это?

- Потому что у нас с вами в последнее время, скажем так, мягко говоря, сложились довольно странные взаимоотношения.

Да-а-а? Неужели? И кто же в этом виноват?

- Не знаю как у вас, Андрей Николаевич, а у меня с вами нормальные взаимоотношения! И вообще я по работе звоню. Ты не мог бы мне прямо сейчас скинуть два поcледних варианта обложки? Я хочу еще раз глянуть. Мало ли, может я там что-то не разглядела?

- Маргарита Александровна, вы вообще на время смотрели? Сейчас у нас ночь на дворе. В общем, так! На работе я работаю, а дома я отдыхаю. Все! До свидания.

- Андрей, ты не понял, завтра с самого утра…

О том, что у шефа с утра встреча с инвесторами сказать не успеваю Я уже подхожу к подъезду,где перед дверью почему-то болтается Сомова. В ухо звучит возбужденно – обиженный голос Калугина:

- Я все понял, до свидания!

Оторвав трубку от уха, в недоумении смотрю на нее:

- Нормально, да?Хам!

Анюта делает шаг навстречу:

- С кем это ты?

- Представляешь, он мне будет еще трубки кидать, что ли?!

- Калугин?

- Ну, а кто еще? Вот, дегенерат. Я ему звоню,можно сказать, по делу, а он трубки швыряет! Ладно, ничего, завтра вы, Андрей Николаевич, придете на работу!

Анюта качает головой:

- Марго.

- Что?

- Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку?

- Что я перегибаю?

- Ну, с Калугиным.

- Сомова, про какие палки ты мне говоришь? Я… Я позвонила ему извиниться, аон тут включает крепость неприступную!

Анька мотает головой:

- Смотри...

- Что, смотри?

- Палка не может бесконечно гнуться! Так шлепнет, что пожалеешь еще.

- Слушай, Сомова, про какие ты мне палки вещаешь? И вообще, слушай… Я никого не трогала, что ты меня лечишь то?

Анюта уже и самане рада -поморщившись, она взмахивает руками:

- Все, все, все, все …

- Что «все», что?

- Меня ждет Наумыч и вообще, чувствую, и мне еще прилетит!

Наумыч ее ждет… Нет, чтобы подругу поддержать! Ворчу под нос:

- Вот легче всего сказать: «Все, я пошла!».

- Ну, а что еще я должна сказать?

Что Калугин вредина, например, и неправ. Но настаивать не буду:

- Ничего…

- Ну вот, все, спокойной ночи!

Сомова направляется к своей машине, а я продолжаю негромко бурчать:

- Спокойной ночи… Спит он… Капец…Пойдем, Фиона!

И мы с псиной поднимаемся по ступенькам.

День 121 (219). Пятница.

Утром, когда выползаю из спальни, Сомова дома, значит, ночевала. Одевшись и накрасившись, выхожу к завтраку в синей рубашке с длинными рукавами и серой юбке до колен, c широким поясом, волосы оставляю распущенными. Устроившись в гостиной на диване, нога на ногу, откинувшись на его спинку, принимаюсь за предложенный Анютой йогурт. Сама она в боковом кресле, с чашкой в руке, горячо вещает о проблемах своего толстого бойфренда:

- Да я бы сквозь землю провалилась, если бы такое узнала! Как он вообще смотрит в сторону этой Каролины?! Черт, я бы на пятой секунде развелась бы!

Перед Анькой так и стоит полная плошка йогурта - так увлечена своими обвинениями, я же невозмутимо поглощаю свой, и моя ложка уже скребет по дну емкости:

- Слушай, Сомова, ты не в прямом эфире.

- Причем здесь эфир?

- А притом…Рассуждать легко, а в жизни знаешь сколько нюансов?

- Да какие здесь нюансы?! Здесь все ясно, как божий день, при свете фар. Хэ… Сколько времени она его еще за нос водила? Надо же, еще до свадьбы рога приклеила. Вот, мгновенно развелась бы, мгновенно!

Скептически качаю головой- эти двое, как-никак, двадцать три года вместе прожили:

- Слушай, Ань, у тебя нет ощущения, что это, мягко говоря, ну, не совсем твое дело, а?

Сомова возмущенно вскидывается:

- Что, значит, немое?

- А то и значит! Сами разберутся.

И в наши с Андреем дела тоже нечего совать нос и поучать про всякие палки! Такой поворот Анюте не нравится:

- Ха! Это что же получается? Мне уже и мнения своего не высказать?!

Снова принимаюсь есть, изображая невозмутимость:.

- Высказать можно. Только ты, по-моему, о разводе Наумыча, больше самого Наумыча печешься!

Уткнувшись в чашку с чаем, Сомова бурчит:

- Ничего я не пекусь!

- Угу, заметно… Спеклась уже!

- Слушай, Марго.

Не слушаю!

- Когда я ем, я глух и нем!

И демонстративно отвернувшись, засовываю ложку с йогуртом в рот.

***

Сегодня по плану предстоит плотный день – это уже вторые сутки из выделенных шефом пяти, а сделано, еще так мало. Тем не менее, вливаться в бурный темп не тороплюсь - налив чаю в комнате отдыха, отправляюсь к себе в кабинет спокойно выпить. Только не получается - зависнув возле открытой двери, наблюдаю за Калугиным, который, остановив одну из сотрудниц в холле, что-то горячо ей объясняет. От секретарской стойки прямиком ко мне направляется Людмила:

- Маргарита Александровна!

- Да?

- Борис Наумыч попросил меня распечатать предложение от рекламодателей.

- И что?

- А! Так оно у вас на почтовом ящике!

Кто оно? Пропустив мимо ушей половину фразы, непонимающе таращусь на секретаршу:

- Что?

- Вы обещали мне прислать, но я почему-то не получила.

Неужто обещала? Склероз проклятый.

- А, да, извини. Через пять минут будет у тебя!

Блин пора собраться, а то так и буду все время попадать впросак. Поморщившись, тру висок – точно, обещала... Егоров собирался встретиться с инвесторами.

- А, черт!

- Что?

- А это я не тебе!

Развернувшись, секретарша уходит и тут же в кармане юбки начинает названивать мобильник.

Достаю взглянуть кто там, а потом, открыв крышку, прикладываю трубку к уху:

- Да, Ань!

В трубке слышен автомобильный гул, видимо подруга в дороге:

- Слушай, скажи, со мной что-то не так?

Странное начало. Сделав шаг внутрь кабинета, продолжаю глазеть на Калугина через стекло стенки:

- Ты это о чем?

- Ну, что-то у нас в последнее время взаимоотношения не складываются.

- Чего это вдруг они не складываются?

- Ну, я же вижу, что тебя раздражаю! Говорю все время, что-нибудь невпопад… Может,мне съехать?

А я что, все время впопад болтаю, что ли? Тоже мне, нашла причину:

- Ань, вот сейчас ты точно невпопад ляпнула! Только попробуй.

- Ну, может действительно отдохнуть друг от друга? У тебя своя каша, у меня своя.

Оставляю свой пост возле двери, полностью переключаясь на разговор:

- Так, стоп-машина! Каши у нас одинаковые! Мы ее хлебали вместе и будем дальше вместе хлебать! Ань, все, я даже слушать не хочу! Все, прекращай, давай! Закажи лучше суши, вино - посидим, попьем там, потрещим… Давай, все, я тебя обнимаю! Пока. И не бери дурное в голову.

Сомова дает отбой, и я возвращаюсь на рабочее место. Правда оттуда тоже пытаюсь разглядеть Калугина в его кабинете, но не получается.

***

Но уже через час, проходя мимо кабинета художественного редактора, меня так и влечет заглянуть внутрь, хоть мельком, что я и делаю. Ага, там Наташа! Сидит за столом возле зажженной лампы, рядом стоит Андрей, касаясь ее плеча. Это типа они расстались! Притормозив, останавливаюсь сбоку от входа и пытаюсь прислушаться к разговору. Калугин проникновенным голосом в чем-то убеждает болезную:

- Ты всегда можешь на меня рассчитывать.

- Спасибо, Андрюша.

Егорова поднимается, изображая душевный порыв:

- А ты знаешь, мне очень жалко, что мыс тобой поссорились!

Калугин доверчиво блеет:

- Да мы не поссорились мы…

- Да я не об этом. Может быть я странная, с какими-то закидонами, но Андрюш, ты мне просто очень нужен!

- Ты знаешь, где меня найти.

- Андрюш, а поцелуй меня, пожалуйста!

Не выдержав, все-таки, заглядываю. Блин, точно, сосутся! Глазам своим не верю! Растерянно прячусь за дверью. Кажется, у Андрея проснулась старая любовь … И это так неприятно…

Тихонько ухожу оттуда… Быстрым шагом проскочив мимо секретарской стойки, направляюсь к себе. Звенит мобильник в кармашке юбки и я, пройдя к своему рабочему месту, лезу за мобилой, а потом усаживаюсь в кресло:

- Да я слушаю.

На том конце голос Мокрицкой:

- Маргарита Александровна! Это Мокрицкая. Скажите, ваш сегодняшний вечер уже как-нибудь расписан?

Интересно поставлен вопрос…

- А что, есть предложение?

- В десятку! Хи-хи… Хочу собрать наших девчонок… Ну есть одно место.

Идея заставляет усмехнуться - а что, может и правда развеяться? А то все негатив и негатив… Поднявшись, отхожу к окну:

- А что за повод?

- Повод будет озвучен на месте. Так я могу на вас рассчитывать?

- А, ну да!

Может у нее праздник какой? Мысль сразу начинает работать в направлении поздравлений:

- Эльвир, подожди, а, наверно, какой-нибудь подарок нужно?

- Нет, нет, подарков никаких не нужно! Важно личное присутствие. И еще надо одеться поприличнее, потому что там…, м-м-м…. Дресс - код в заведении!

Сместившись за кресло, облокачиваюсь на его спинку:

- Поприличнее это как?

- Хэ… Желательно не в спортивном костюме и без седла!

На старую шутку реагирую ответной:

- Вот, черт! А я себе такое классное седло купила. Со стразами, представляешь?!

Эльвира хихикает:

- Представляю… Ну, я думаю одним вечером можно пожертвовать.

- Безусловно!

- Ага, так я вас жду?

- Эльвир, хватит мне выкать.

- ОК, уже перестала. До встречи.

В трубке гудки, и я с предвкушающим вздохом похлопываю мобильником по ладони:

- Ну что, напиться сегодня, что ли?

***

Если поприличнее, то надо девочек организовать заранее. Поручив Люсе найти Галину и присоединиться ко мне в комнате отдыха, сама отправляюсь туда первой, поставить чайник. И вот мы втроем пьем чай, и я рассказываю им о звонке Мокрицкой. Тут же сыплются вопросы – Любимова ждет деталей:

- Марго, можешь рассказать поподробнее? Что это и где?

- Галь, я озвучила только то, что озвучили мне. За подробностями к Эльвире.

Люся тоже сгорает от любопытства:

- А во сколько начало?

- Понятия не имею.

Галина опять нетерпеливо поднимает руку:

- Ты что-то сказала про дресс - код

- Это не я, это Мокрицкая попросила одеться очень цивильно.

- Но чтобы одеться очень цивильно, надо полдня потратить!

- А кто тебе мешает – возьми и потрать!

- Вообще-то сегодня рабочий день.

Милостиво бросаю в воздух, потупив глаза:

- Укороченный.

Люся ахает:

- Кто сказал?

- Главный редактор, прикинь! Но это касается только нас, так что после обеда тихонечко собираемся и уходим. И готовимся к вечеру!

Отставляю пустую чашку на стол, собираясь покинуть женский коллектив, но Галина торопливо окликает:

- Марго!

- Что еще?

- Ну, мы там не одни будем?

Сказала же уже все, что знала! Недоуменно передергиваю плечами:

- Галь, ну что ты меня вопросами грузишь? У тебя же есть телефон Эльвиры, возьми и позвони ей!

И ухожу к себе.

***

Первая половина дня в разгаре, работа потихоньку движется. Дверь в кабинет широко распахнута и меня вдруг тянет бросить взгляд на противоположную сторону холла, где распахнута такая же дверь. Калугин, склонившийся над компом, рядом стоит Любимова. Мне тут же вспоминается его утренний поцелуй с Егоровой-младшей. Ну что, пора отправить ответку? Быстрым шагом направляюсь к парочке:

- Всем привет!

Подхожу к Андрею, и Галина отступает в сторону, освобождая место. Заглянув в экран монитора, оптимистично интересуюсь:

- Ну, что тут у нас?

Калугин не поворачивая головы, бросает в воздух:

- Марго, я еще не закончил.

- И правильно сделал, потому что вот здесь завал по цвету!

Тычу пальцем в картинку, где изящная девушка в маечке и слаксах застыла в воздухе в прыжке на фоне неба и волнующегося моря. Щелчок мыши и вот на красном фоне новая девица в нижнем белье на фоне красной стены:

- А это вообще никуда! Что это за второй план? Пхэ, Андрей, ты меня иногда удивляешь, честное слово!

- То есть это намек, чтобы я опять все переделал? Снова?

Конечно! Все вопросы надо было снимать вчера, а не бросать трубку:

- Ха! Какой намек?! Я тебе открытым текстом говорю. Все, удачи!

Облегчив душу, упорхаю к себе, а вслед мне летит раздраженное калугинское:

- Взаимно.

***

Спустя час, Андрей, по-прежнему, виднеется в своем кабинете, правда уже не сидит за монитором, а топчется рядом со столом, перекладывая распечатки. Уже все сделал? Но нет, взяв свою сумку и листки, которые только что смотрел, он выходит из своего кабинета, вешая сумку на плечо. Неужели решил смыться? Тут же выхожу из своего кабинета, двигаясь ему навстречу:

- Ну что?

Калугин даже спотыкается:

- Ох, Господи!

- Ты уже закончил?

Он делает глубокий выдох:

- Фу-ух, что?

Язвительно усмехаюсь:

- Хэ… Говорю, ты закончил уже или как?

- А это-то... Или как! Скорее всего.

- Долго Андрей Николаевич, долго возитесь.

- Знаете что, Маргарита Александровна!

- Что?

- А я не компьютер и пять тысяч операций делать одновременно просто не умею.

- Делать пять тысяч операций одновременно это дерьмо, а не компьютер.

- Да-а?

- Да. И если мне понадобиться компьютер, он у меня стоит на столе в кабинете. Мне нужна твоя работа.

- А вот я свою работу на дом и взял. Я дома покручу, покумекаю, тебе вечером скину. ОК?

Сложив руки на груди, демонстративно отвечаю его же словами:

- Андрей Николаевич, на работе я работаю, а дома я отдыхаю!

- Ты смотри-ка, запомнила.

- Да, а как же! Я между прочим умные мысли своих сотрудников не стесняюсь записывать.

- А вот это вот правильно.

- В общем, так. Чтобы в девять утра в понедельник, все лежало у меняна столе!

Калугин прикладывает руку к виску, отдавая честь:

-Yes, sir. I am sorry, mam!

- Угу. К пустой голове руку не прикладывают!

И иду прочь.

***

Как и обещала, после обеда с девочками сваливаем, а к шести собираемся у меня дома, благо адрес всем известен. Наряженные дамы кучкуются в ванной, где наносят последние штрихи на обворожительные образы. Поставив на стол в гостиной блюдо с фруктами и рюмки с бутылкой аперитива, иду присоединиться к общей массе. Я тоже успела не только загрузиться в красивое обтягивающее платье оттенка океанской волны, но и накрутить локоны на голове, а шею украсить бусами под крупный жемчуг. Позитивно объявляю, впархивая в ванную:

- Так, девочки, я там аперитивчик организовала, если кто хочет.

Эльвира бурно приветствует известие:

– Все хотят! На месте надо быть уже разогретыми.

Прихорашиваясь перед зеркалом, Людмила интересуется:

– Кстати, во сколько выезжаем?

Как только так сразу. Бросив взгляд в зеркало над раковиной, бормочу:

- Думаю не раньше, чем придет такси.

Галина вдруг огорчается:

- Так мы что, на такси поедем?

В прошлый раз мне пришлось везти их отсюда на работу на своей машине. Видимо понравилось:

- Ну, вообще-то, я тоже хотела употребить.

- А, ну да.

- Все, пошли.

Эльвира вдруг берет пузырек с полки и, понюхав, морщится:

- Марго, это же мужская вода!

И что? Ну не убрала Гошино хозяйство, извините.

- Да?

- Да.

- А мне нравится! И к тому же не мужская, а унисекс.

Хлопаю в ладоши:

- Все, пошли! Аперитив ждет.

И мы группой семеним в гостиную.

***

Таинственным местом, где Эльвира заказала столик, оказывается ресторан «Атмосфера» неподалеку от парка Победы. Сначала сидим нашей группкой - я, Галина, Люся, Эльвира, но потом компания быстро оказывается смешанной, с участием лиц мужского пола, причем вполне привлекательного возраста: тридцать-тридцать пять лет. Коктейли располагают к шуткам, комплиментам и веселью, но разговор сильной половины неожиданно сворачивает к футболу и иностранным футболистам. Один из парней начинает заумно рассуждать о приглашении в наши клубы импортных игроков:

- Ну, сделали они лимит на иностранцев и что это даст?

Другой с ним тут же спорит:

- Как что? Это нормальная практика. Что наши на скамейках не будут сидеть.

- А лучше бы сидели! Я, если честно, чемпионат России смотреть не могу.

Мне скучно и я, подперев подбородок кулаком, слушаю футбольные разговоры. Смех за столом потихоньку стихает- нашим дамам тема неинтересна и они начинают перешептываться. Первый парень отмахивается:

- И не смотри. Мутко правильно говорит – надо своих футболистов взращивать! А то понабирали всяких нигерийцев и уругвайцев средней руки.

- НогИ.

- Чего?

- Я бы сказал средней ногИ!

Шутка позволяет расслабиться и всем вместе похохотать. Но футбольная тема не уходит:

- Нет, можно конечно и ногИ! Только кто же за сборную бегать будет?

Тут уж я не выдерживаю -меня дилетантские рассуждения только подзадоривают:

- Странная у вас философия.

- Чего это, странная?

- Ну, потому что не все футбольные державы ее придерживаются.

- Например?

- Ну, возьмите хотя бы чемпионат в Англии. «Арсенал» возьмите. Ну, бегает там полтора англичанина… И ничего, сборная прилично играет, вполне, никто не повесился.

Парень язвительно хмыкает:

- Очень прилично… Они даже на чемпионат Европы не попали!

Не нравится пример? Есть другой:

- А “Барселона»? Там вообще вся линия не испанская! Или, может быть, скажете, что сборная Испании плохо бегает?

Мужчины тоже скучнеют:

- Слушайте, а она что, жена футболиста?

Эльвира острит:

- Нет, она у нас просто не замужем! Хи-хи.

Я уже села на любимого конька:

- Вспомните их звездный состав: там из испанцев один Рауль бегает! Остальные все - бразильцы, аргентинцы, полный интернейшнл вообще!

Галя мученически просит:

- Марго, давай сменим тему!

Люся ее поддерживает:

- Да, действительно, а то все футбол и футбол.

Не я начала разговор, так что только пожимаю плечами. Мужчины поднимают бокалы:

- Присоединяемся, меняем пластинку. Дамы!

Все чокаются, и я тоже беру трубочку в рот, отпивая зеленый коктейль. Эльвира вдруг вспоминает:

- Кстати, после завтра в Лужниках открывается автовыставка. Как думаете, туда вообще стоит сходить или вообще лучше не заморачиваться?

Плотный молодой человек, от меня по центру, разворачивается к ней:

- Советую! Я по любому пойду. Там, говорят, японцы такое выдумали!

Товарищ с ним спорит:

- Да ладно, давно уже все есть в интернете.

- Да ничего нет, я сам смотрел!

- Вообще ничего нет?

Братцы, мне и тут есть, что вам сказать! Вставляю свои пять копеек:

- Это последняя разработка японцев с французами. Новый кроссовер! Пока конечно не серийный, чисто концептарный, но триста пятьдесят лошадок. Говорят движок серьезный- восьмерка. Серьезный агрегат. То ли Ната, то ли Контата, вот.

Парень смотрит на меня широко открытыми глазами:

- Слушайте, я про рыбалку вообще и рот боюсь открывать!

Мужики ржут и напрасно - могем и про рыбалку побалакать.

***.

За окнами совсем темно, все съедено и многое выпито, и я опять солирую среди мужчин в споре о футболе:

- Ой, вот только не надо мне про Макелеле рассказывать, ладно? Нормально играл и в “Реале»и в «Челси». Просто время вышло, мальчик состарился и заканчивает свою карьеру в «Бордо».

- Да я не это имел ввиду!

Пренебрежительно отмахиваюсь:

- Да поняла я все, что ты имел в виду. Просто знаешь, сравнивать Роберто Карлоса с Макелеле может только идиот! Карлос он чистый фланговик- побежал, навесил. Или, наконец, ну, штрафной забил. Да у него пушка, я согласна! Но не более, не более...

Мой оппонент вдруг встает:

- Знаете, я, пожалуй, пойду!

Эльвира начинает суетиться:

– Как пойду? Куда?

- Завтра рано вставать.

Его товарищ тоже поднимается:

- Кстати, мне тоже пора.

Понимающе киваю, отводя взгляд - конечно, для них все бабы в футболе дуры, а тут их троих за пояс заткнули. Любимова блеет:

- Владимир, а вы куда?

- Надо лететь.

Мужчины поднимаются со своих мест, и слышится тихое бурчание:

- Мне надо тоже в одно место заскочить.

Эльвира предпринимает последнюю попытку сохранить мужское присутствие:

– Ребят, вы что сговорились, что ли?

- Да нет, но просто время пролетело. Спасибо за компанию девчонки!

Галка тоже канючит:

– Ну, подождите, куда вы, время детское. Давайте посидим, пообщаемся.

Самый толстый и хамовитый не может удержаться от комментариев в мой адрес:

- Вы вон лучше с подружкой со своей пообщайтесь! Она, по-моему, лучше всех обо всем знает.

Спуску не даю. Сложив руки на груди, скромно пожимаю плечами:

- Ну, извини, что назвала твой «Локомотив» ржавым паровозом.

- А твой«Спартак» как был мясом, так мясом и остался!

Поднимаю вверх указательный палец:

- Согласись: лучше мясом, чем паровозом.

Толстяк тоже встает:

- Ладно, я хамить, по определению, не умею.

И они гурьбой двигаются к выходу. Вот и не берись, раз не умеешь! Галя, Люся и Эльвира вразнобой кричат им вслед:

- Стойте! Подождите, вы куда?!

***

Веселье продолжается уже в исключительно женской компании. Мне-то по барабану, а наши тетки недовольны - Галина упрекает:

- Марго, что на тебя нашло?

- Что на меня нашло?

- Ну, говорят мужики о футболе. Пусть говорят, чего ты лезешь?

Я же не с глупостями лезу:

- Да они в этом футболе как свинья в ананасах!

Но меня все равно не понимают, увы. Эльвира только руками разводит:

- Ну и что, господи.

Вот поэтому вас и называют курицами, потому что: ну и что! Возмущенно вскидываюсь:

- Ну и что? Что, ну и что! Будет он мне тут рассказывать, что Торрес играет за «Астон Виллу», когда он всю жизнь в Ливерпуле!

Девки гогочут, а я не пойму над чем...

- Чего вы ржете?

Эльвира снисходительно улыбается:

– Знаешь Марго, ты что, с мужиками, в первый раз сидишь?

Это меня сбивает столку - да я с мужиками всю жизнь! А уж про футбол с первого класса!Хмуро бурчу:

- Почему в первый… Не в первый.

- Тогда почему ты не выполняешь правило номер один?

Правило номер один? Мне Сомова ничего по номерам не говорила.

- Какое правило?

- Если ты хочешь, чтобы мужчина обратил на тебя внимание, нужно чтобы он почувствовал себя умнее тебя!

Притворяться, что ли? Протестуще вскидываю руку:

- Так!

- Даже если это не так! Иначе результат будет один и тот же.

Вот уж фиг! Игоря Реброва умные женщины никогда не пугали:

- Вот только не надо обобщать!

- То есть?

- Не все мужики одинаковые!

- Например?

- Например, Гоша! При нем, знаешь, дурочку включать было бесполезно!

- Да? Ты уверена?

Галя пьяненько машет рукой?

- Гоша тоже был большой любитель себя послушать.

Грожу ей пальцем:

- Не надо!

Тут Люся весело предлагает:

- А давайте выпьем!

Все охотно предложение поддерживают, поднимая свои коктейли:

- Давайте! Ха-ха-ха!

Галя вдруг выдает перл остроумия:

- Мы, наверно, со стороны как лесбиянки смотримся.

И мы опять ржем, наверно из-за винища. Людмила раздухарившись даже выкрикивает:

- За них, за родимых!

Чую, пора сваливать, а то придется опять их к себе домой везти. Еще немного посидев, говорю громко:

- Девчонки мне пора! Пока.

И ухожу.

***

Уставшая, приезжаю домой никакая. На часах почти полночь, но когда захожу в квартиру, в прихожей вижу Сомов ус телефонной трубкой в руках, видимо только что с кем-то разговаривала. Она обрадовано взмахивает мобильником:

- О, привет!

- Привет.

Кинув ключи на полку, прохожу в гостиную, а Анюта припускается следом:

- Слушай, Марго, можно с тобой поговорить?

Обессилено плюхаюсь на диван:

- Ой, Ань, давай не сейчас. У меня уже мозг в спящем режиме!

Подняв руки, утомленно запускаю пальцы в волосы.

- Фу-у-ух!

Сомова присаживается на придиванный модуль:

- Чего, устала?

Ага! Взгромождаю ноги на столик:

- Устали… Капец, сходила, развеялась.

Заинтересовавшись, Анька облокачивается на спинку дивана:

- Это ты про что?

Только отмахиваюсь:

- Да не про что… Ань, чего тебе надо, ну русским же языком сказала - мозг отдыхает.

Сомова обиженно елозит:

- Чего это ты со мной в таком тоне то разговариваешь?

Откинув голову назад, на спинку дивана, и закрыв глаза, устало повторяю:

- В каком тоне?

Анюта повышает голос:

- В таком! Ты в последнее время только и делаешь, что орешь на меня!

- Я на тебя ору, потому что ты вечно лезешь со своими дурацкими вопросами. Не успела порог дома переступить: «что случилось».

Произношу это писклявым голосом, передразнивая Аньку. Та тут же находит корявое объяснение, пиная при этом, конечно, меня:

- Ха, да если я тебя сейчас не спрошу, ты весь следующий день только и будешь, что грузить меня своими проблемами!

Вот зараза! Возмущенно вскидываюсь:

- Какими проблемами?

Сомова реагирует мгновенно:

- А что у тебя их мало? Ты вообще одна большая ходячая проблема! То у тебя в боку свербит, то тебя Калугин не любит, то Наумыч с ума сошел!

Вот про Наумыча она зря. Всплеск эмоций заставляет раздраженно взвиться:

- Ха, серьезно? Наумыч, вообще-то, это твоя проблема!

Причем с бесконечным Анькиным нытьем. Почуяв свой промах с Егоровым, та изворачивает словесный поток в другую сторону:

- Вот, именно! Только мои проблемы тебя, по-моему, совершенно не интересуют!

То есть я недолжна ее грузить своими проблемами, а она меня должна? Растянув губы в улыбке, переспрашиваю елейным голосом:

- А ими надо интересоваться?

Сомова вскакивает:

- Да! Если речь идет о подругах, то да! А я, как ты, не умею двадцать четыре часа в сутки грузить других только своими заморочками!

Вот так?! Тоже возмущенно вскакиваю:

- Отлично!

- Что, отлично?

- То есть у тебя проблемы, а у меня так, заморочки.

- Не цепляйся к словам.

Уже ору не сдерживаясь:

- А ты не цепляйся ко мне!

- Ха, извините, пожалуйста, что узнала, как у вас дела!

Она обиженно уходит в свою комнату, оставляя меня стоять посреди гостиной. Капец! Она, видите ли, оставила последнее слово за собой! Возмущенно тычу вслед ей пальцем:

- Вот обожаю баб - хотите слышать только то, что хотите! Пришел в свой дом, никого не трогал. Блин!

Снова плюхаюсь на диван, закидывая руки за голову. Минут пятнадцати хватает, чтобы успокоиться и угомониться. Первый час ночи и я иду в спальню - надо смыть макияж и в люлю.

День 122 (220). Суббота.

Сегодня суббота и можно поспать подольше. Тем более что с утра глазеть на надутую Сомову еще то удовольствие. Когда умывшись, расчесав гриву и одевшись, по-домашнему, в джинсы и красную майку, выхожу из спальни, Анька уже в гостиной, сидит в боковом кресле у столика и цедит кофе, листая какой-то журнал. Налив на кухне и себе чашку, отправляюсь к ней. Демонстративно не смотрю в сторону Сомовой. Усевшись на диван, ставлю перед собой на столик, принесенный кофе. Фиона предпочитает мое общество, запрыгивая на придиванный модуль и я тереблю ее за загривок – умная собачка, умная, знает к кому ласкаться. Чмокаю ее в морду… Допив, что там у нее было, Сомова встает, отряхивая джинсы и направляется в прихожую. Провожаю недоуменным взглядом – сегодня же у нее, вроде, свободный день:

-Ты куда?

Голос звучит неожиданно резко, но Анька все же отвечает, бурчит себе под нос:

- На работу.

Сделав глоток, отставляю чашку в сторону и встаю тоже, поправляя пояс на джинсах:

- Какая работа?! Выходные сегодня!

Анюта хмуро вешает сумку на плечо:

- Это у всех выходной. А рабыня Сомова работает круглосуточно! Пока.

Сложив руки на груди, останавливаюсь на пороге прихожей, наблюдая, как сердитая Анька выходит из квартиры. Дверь хлопает, и я хмыкаю:

- Пока... Работа у нее.

Рабыня Сомова. Мне даже ее как-то жалко сейчас. Обиженная, не помирившаяся и прямо к микрофону. Неожиданно замечаю Анютины ключи, оставшиеся лежать на полке. Вот, коза!

Схватив их, тороплюсь выглянуть на лестничную площадку – вдруг еще недалеко ушла:

- Ань, ключи от студии!

В ответ тишина.

- Черт! Бегай еще за ней.

Прикрыв дверь, судорожно начинаю переобуваться, натягивая кроссовки. Подхватив сумку и ключи от квартиры, выскакиваю на лестничную площадку:

- Ань!

***

Когда, спустившись вниз, выскакиваю из подъезда, поодаль у тротуара вижу такси, куда Сомова усаживается на заднее сидение и Калугина, который садится на пассажирское место спереди. Неожиданно, и я застываю в дверях. Такси отъезжает, ветер треплет мои волосы, бросая их мне прямо на лицо, и я судорожно пытаюсь их пригладить:

- Не поняла… Капец.

В полном раздрае - возвращаться домой или догонять? Но какова Сомова! Тихоня… Многостаночница. Ревность пересиливает, и я кидаюсь вдоль тротуара туда, где стоит мой Rand Rover. В погоню!

Найти их в потоке оказывается непросто, даже теряю на несколько секунд, но тут же замечаю отъезжающее такси, то самое, уже пустое, неподалеку от открытой веранды небольшого кафе. Быстро ищу, куда припарковать машину. Вот, где уединились голубки!

Болтаясь неподалеку, пытаюсь рассмотреть, что они там делают. Перед парочкой на столе чашки, пузатый чайник, вазочка с печеньем, а сами они о чем-то мило воркуют! Держусь поодаль, метрах в тридцати-сорока, особенно не скрываясь, но и не подхожу близко. Когда они начинают обниматься, это уже выше моих сил, и я бросаюсь прочь!

***

Припарковав авто недалеко от подъезда, сижу внутри, дожидаясь Сомовой. Домой идти нет никакого желания - я ее там или прибью или выгоню на фиг, вместе с животным… А вот и Анька, неторопливо идет к подъезду. Дважды бибикнув, привлекаю ее внимание к себе. Помявшись, Анюта сворачивает в сторону машины и, открыв дверь, усаживается на переднее пассажирское место. Не глядя на Сомову, бросаю в пространство:

- Привет.

- Привет.

- Как дела?

- Нормально.

Наконец, перевожу на Аньку скептический взгляд:

- И это все?

- А что ты хочешь? Еще что-нибудь узнать?

Язвительно бросаю в воздух:

- Ну, ты же вчера жаловалась, что я твоими делами не интересуюсь? Вот, пожалуйста.

- Ты спрашивай, я отвечу.

Удивленно приподнимаю бровь:

- Даже так? Хорошо.

Добавляю в голос иронии:

- Как дела на радио?

Сомова прячет глаза:

- Хорошо.

- А с чего это там вдруг хорошо-то?

- А с чего там должно быть плохо- то?

- Слушай, Сомова, ты, когда свистишь, ты хоть подмигивай, а!

- А кто это свистит?

- Ты свистишь! Не была ты ни на каком радио!

- А где это, интересно я была?

И врет, и врет, и врет…Так бы и придушила! Даже рука уже поднимается, скрючив пальцы:

- Вот именно!

Извлекаю из кармана пресловутую связку:

- Где это интересно ты была, если ключи от радио - вот они!

Покраснев, Сомова отворачивается, утыкаясь носом в боковое стекло. Но это не мешает мне прожигать ее взглядом:

- Что у тебя с ним?

- Да с кем, с ним?

- С Калугиным, с кем еще?

- Хэ, ты что напилась, пока меня здесь не было?

То есть, вранье продолжается? Блин, как только не надоест человеку. Язвительно хмыкаю, качая головой:

- Хэ! Нет, вы посмотрите, я еще и напилась! А это, значит, я с ним, чаи да кофеи по барам - ресторанам загоняю, да?

- Ты что, следила за мной?

Больно надо:

- Ты ключи забыла. А я, дура, хотела доброе дело сделать. Метнулась за тобой и вику - радио совсем в другой стороне совсем!

- Значит, все-таки, следила, да? Следила!

Ясное дело - завралась, а сказать нечего. Один выход - нападать и уводить разговор в сторону:

- Так, давай на меня еще наедем! Слушай, скажи, что вы там с ним пол дня делали, а?

Интересно, что на этот раз соврет… Но Анькин ответ выбивает меня из колеи:

- Да тебя обсуждали!

- Кого-о-о?.

- Тебя!

Кости что ли полоскали? Представляю, чего они там наговорили… Тут же выпускаю иголки:

- А кто тебя просил меня обсуждать?!

- Калугин и просил. Позвонил мне на радио в прямой эфир и попросил о встрече.

- Зачем?

- Господи, у тебя уши есть? Я же тебе говорю - ему хреново!

Понятно. Затравила бедного:

- Если ему хреново, он уже взрослый мальчик - пусть идет домой и скулит там в подушку! Зачем ему ты?

Сомова вздыхает:

- О-о-ох, хочешь правду?

- Да, я хочу правду!

- Пожалуйста! Просто вы мужики все слюнтяи и хлюпики. И свои проблемы в одиночку решать не умеете!

- Угу… Ну да,. ну да! Если у нас проблемы, то всем нужна Анна Сомова!

- А что не нужна?

Ну, то что у нашей Ани мания величия известно давно, так что отмахиваюсь:

- Так, все!

- Что, все?

- Все, разговор закончен. А то мы сейчас договоримся, что ты у нас пуп вселенной!

Анюта открывает дверь, вылезая ,но продолжает обиженно бурчать:

- Ну все, ну и отлично!

- И замечательно!

- Ага, ну и все.

Она захлопывает дверь и, сутулясь, идет прочь. А я остаюсь сидеть, и хмурится в недоумении. Если Андрею хреново без меня, почему нельзя подойти и прямо сказать, что был неправ? К чему эти окольные пути?

***

Когда прихожу домой, Сомова у себя в комнате и носа не кажет. Я тоже ухожу к себе, чтобы забравшись с ногами на постель, подумать о последних событиях. Калугин встречался с Сомовой поговорить обо мне! Ему плохо без меня! Мне тоже плохо…Прибежавшая Фиона, забирается на постель, приваливаясь теплым боком. Протянув руку, тереблю ее за холку. Неожиданно в дверях появляется Сомова с виноватым видом:

- Марго.

Молчу, не хочу первой идти на мировую, я на Аньку обижена. Сомова шустро забирается ко мне, усаживаясь рядом и жалобно канюча:

- Ну, мне так не нравится, что мы ссоримся… Честное слово, меня это так гнетет!

Бросаю взгляд в ее сторону - честно говоря, ситуация меня тоже угнетает. Анюта печально признается:

- Ну, я прямо ни есть, ни пить не могу. Марго! Прости меня, ну… Если я что-то не так сказала или сделала… Ну, просто, захотел человек поговорить, ну!

Потупившись, она мямлит:

- Я потом могла бы сказать… Потом…

Не выдерживаю:

- Ань, просто… Меня бесит, когда ты делаешь то, о чем тебя не просят.

- Ну, Марго...

- Ань, подожди! А когда я прошу, ты начинаешь злиться.

Та сразу вспыхивает:

- Когда это я злилась то?

Да хоть сегодня… Да и вчера тоже!

- Ань, подожди, я же попросила.

Сомова покорно опускает голову. Даже не похожа, сейчас, сама на себя. Продолжаю:

- Ты просто ведешь себя так, как будто ты все прекрасно понимаешь, а я такой тупой ограниченный индивидуум. Ну что ты, скажешь не так? Опять будешь спорить?

Сомова разворачивается ко мне лицом:

- Да я не буду спорить… Ну я уже наспорилась! Ну не злись.

- Да я не злюсь, просто…

- Просто, что?

Мне вдруг приходит мысль - а к кому я ее ревную? Если она любила Игоря Реброва, то как же Марат, как же Наумыч, как же Калугин?

- Просто, напрасно ты сказала, что любишь Гошу!

- Почему?

- Ну, потому что! С этого момента у нас все терки и начались.

Сомова вздыхает:

- Ну, хочешь, я тему сменю?

- С удовольствием.

Анюта обрадовано разворачивается лицом ко мне:

- Ты Вадима помнишь?

- Какого Вадима?

- Валима Шепелева.

Что-то меня замкнуло – что-то знакомое, а вспомнить не могу:

- Какого Шепелева?

- Ну на пятом курсе я с ним еще встречалась! Вспомни.

Имя знакомое, но визуально не помню. Я как-то не отслеживал ее хахалей:

- А это такой хиппи недоделанный?

- Да нет! Хиппи - это Стариков. А этот, с кем я встречалась, Шепелев.

- М-м-м… И что?

- Ну, вот… Он же питерский у нас, а тут в Москву проездом по делам на два дня приезжает.

- Так и что?

- Ну как что… Хочет увидеться!

- Хэ… Видьтесь! Так что, я вам мешаю, что ли?

Сомова смущенно мямлит:

- Да нет, просто я хотела спросить…

Она чешет затылок:

- Ну, то есть я подумала, что может быть он… Ну, в смысле… Зачем ему там в гостинице?

Чего это она? Словно первоклассница в кабинете директора. Анькин голос совсем падает:

- Может быть можно, чтобы он у нас… То есть у тебя?

Так она ради этого мириться притащилась? Смотрю на нее с изумлением:

- Хэ… Ну, а с какой радости то?

- Ну, я же тебе говорю - мы тысячу лет не виделись! Ну, потом, все-таки…Встречались когда-то…

- У тебя Наумыч есть!

- Причем здесь Наумыч?! Я же не собираюсь тут с ним на одной койке кувыркаться!

- А что ты собираешься?

- Ну как… Так просто…Посидеть, поболтать, то се…

Блин. Но мириться с Сомовой надо. Сейчас откажешь, совсем отношения испортятся. Неуверенно соглашаюсь:

- Ну-у-у, пожалуйста, только…

- Только что?

- Табличку на входе повесьте.

Анюта, чувствуя, что все улажено, смеется:

- Какую табличку?

- «Приют».

- Марго, ну ты как скажешь, тоже…. Нет, ну если ты против...

- Нет, я же говорю -ладно, пожалуйста… Что ты будешь по гостиницам мотаться.

Счастливая Сомова чуть ли не подпрыгивает от радости:

- Марго, спасибо!

В общем, конец вечера проходит в оптимистичной дружеской обстановке.

День 123 (221). Воскресенье. 22 ноября 2009 года.

В воскресенье Сомова устраивает генеральную уборку, по десять раз стирая пыль везде, где только можно. Я ей стараюсь не мешать - немножко болтаюсь по магазинам, гуляю, но больше отлеживаюсь в спальне, наглотавшись обезболивающих таблеток илистая журналы под пиво – вчера они все-таки начались, эти чертовы дни, и расслабиться в свое удовольствие, не получается. К вечеру, переодевшись в красную футболку с джинсами, расчесав волосы и прихватив начатую бутылку темного «Guinness», шмардыхаю из спальни в гостиную, шаркая шлепками по полу. Со свежей мыслью - посидеть у телевизора. Здесь светло, полная иллюминация – горят все бра и торшер, высвечивая любую пылинку. На ходу прикладываюсь к горлышку бутылки. Анютка наяривает тряпкой по полками у меня появляется острое желание поерничать над ее подозрительным энтузиазмом. Вот она приподнимает глиняную рыбину стоящую здесь без движения годами и трет под ней так, что слышится скрип. В своих скептических умозаключениях я не одинока - у дивана лежит грустная Фиона, с осуждением наблюдая за хозяйкой. С хитрой физиономией направляюсь к дивану:

- А чего это у нас за аврал сегодня такой?

Плюхнувшись на придиванный модуль и подсунув под себя ногу, ахаю:

- А-а-а! Да, я же забыла! К нам же сам господин Шепелев приезжает!

Развернувшись, пытаюсь разглядеть сквозь полки реакцию подруги -там Анюта недовольно косится в мою сторону:

- Марго!

Сама невинность и сделав губки бантиком, лишь пожимаю плечами:

- Что? Я - ничего. А чего ты не попросила Таню все это прибрать?

Приложившись к бутылке пива, делаю пару глотков, а потом снова с многозначительным вопросом смотрю на Анютку, которая вдруг смущенно блеет, пряча глаза:

- Ну, она отпросилась на несколько дней, там что-то... С бабушкой.

Она совсем низко склоняется над полкой, так что и лица не видно. Надо же, с бабушкой…И заботливая девочка срочно понеслась к старушке с пирожками через темный лес!

- М-м-м… Хм… То есть, ты ее отпустила, да?

Сомова молчит, поглядывая снизу из-под полок и продолжая протирать дырку в дереве. Я еще не закончила стеб – закатив глаза в потолок и удивленно вскинув руки, будто потрясенная безответственностью подруги, вскрикиваю:

- Как? К нам приезжает супер–гипер-мега–дрюпер гость…

И в такой момент отпустить домработницу? Заканчиваю скороговоркой:

- Ну, ты, даешь!

И прячу улыбку за горлышком бутылки. Сомова обиженно таращит глаза:

- Марго! Ну я, конечно, очень ценю твое чувство юмора, но прошу тебя, пожалуйста!

- Что, пожалуйста?

Анька сокрушенно разводит руками:

- Неподготовленного человека можно шокировать этими твоими шуточками!

- Так что, мне притворяться белой и пушистой?

- Да, если можно.

Бывший бойфренд - это серьезно… Но удержаться от продолжения нет сил и я вздыхаю:

- Чего не сделаешь за штуку евро.

Снова звучит возмущенный голос из-за полок:

- Марго!

- Все, все - белая и пушистая.

Выпучив возмущенно глаза, Сомова не снижает недовольный тон:

- Спасибо!

Нашу изысканную пикировку прерывает звонок в квартиру. Встрепенувшись, Анюта глядит на дверь горящим взором и снижает голос:

- Это он!

В рифму добавляю, передразнивая:

- Ленинградский почтальон!

Сомова теребит свои кудряшки, волнуясь и вздыхая:

- Слушай, я нормально выгляжу, а?

Слезая с дивана, поправляю на себе майку:

- Для бывшего? Покатит.

Перехожу поближе, приваливаясь плечом к торцу отгораживающих полок и выглядывая в прихожую – очень мне любопытно посмотреть, что за фрукт так разохотил Анюту. Сомова нервно шепчет:

- Я чего-то волнуюсь.

И, развернувшись к двери, делает глубокий вдох. Ну, Сомова, ну, зажигает… Прямо малолетка перед первым свиданием. С ухмылкой наблюдаю, как Анюта несколько раз взмахивает руками, разгоняя волнение, и шумно выдыхает. Потом бросается к двери и поворачивает защелку замка. Толкнув дверь наружу, она отступает на шаг, замирая навытяжку и сдерживая дыхание. С нетерпением жду появления принца, сразившего подругу. Вот она всплескивает руками, изображая восторг:

- Вадька!

- Можно?

- Ну, конечно!

Внутрь заходит вполне симпатичный, улыбчивый молодой мужчина, высокий и плотный,со спортивной сумкой на плече. От него исходит спокойная уверенность и у меня мелькает мысль - не мудрено, что Сомова напрочь забыла про своего Наумыча, узнав о приезде такого кавалера.

Гость захлопывает за собой дверь и, попав в объятия Анюты, приподнимает ее в воздух, вызывая радостный смех. Сунув руки в карманы, выглядываю с улыбкой из-за угла.Анька соскакивает на пол и ведет гостя за собой:

- Ну, проходи!

Парень качает головой:

- Слушай, Сомова, ну ты вообще не меняешься.

Возбужденно дергаясь, та смущенно смеется:

- Да… Ну… А ты наоборот, как-то заматерел.

Она тянет руку поправить воротник у рубашки гостя:

- Такой питерский…. Перец, прямо-таки!

Анька, она, когда с понравившимися мужиками любезничает, напрочь забывает об окружающих, особенно о моем существовании, так что пытаюсь напомнить о себе:

- Гхм!

Сигнал понят правильно и Сомова тыкает рукой в мою сторону:

- Кстати, познакомься- это Марго моя подруга и по совместительству хозяйка квартиры.

Мы смотрим, друг на друга, знакомясь - он одного роста с Игорем, у него открытая крепкая шея с болтающейся висюлькой, свежевыбритое лицо, взгляд не прячет и это мне нравится. Не скрою -парень производит впечатление. Любезно улыбаюсь:

- Очень приятно.

- Взаимно. Вадим.

Он осматривается вокруг и шутит, внося разрядку:

- А что… Классная квартира. И классная подруга!

Мне импонирует его независимость, и я говорю Аньке, вспоминая ее упреки:

- Ну, а ты говоришь -неподготовленный!

Вадим смеется и смотрит на Сомову, наверно ожидая комментариев. Та лишь улыбается и дергает рукой в сторону гостиной:

- Ну, что стоишь? Проходи.

Шепелев идет мимо меня прямо к дивану. Сняв сумку с плеча и бросив ее рядом, садится. А Сомова таки продолжает суетиться вокруг гостя, иногда бросая на меня вопросительные взгляды. Наверно ждет моего одобрения? И я улыбаюсь уголками губ.

***

Знакомство продолжается и в ближайшие несколько минут Анька успевает показать гостю всю нашу территорию с удобствами и неудобствами, а потом мы снова рассаживаемся в гостиной. Раскрыв спортивную сумку, Вадим начинает выкладывать оттуда подарки гостеприимным хозяйкам - дежурная коробка шоколадных конфет отправляется на стоящий перед нами столик. Рассказывая о своих предпочтениях, Шепелев объясняет:

- Просто для меня ночевать в гостинице, так лучше на улице.

Сомова заворожено слушает, разместившись на придиванном модуле, поближе к бывшему кавалеру. Я пристраиваюсь позади нее на широком подлокотнике - привалившись локтем к спинке дивана и поджав одну ногу под себя. Подаю голос заботливой хозяйки:

- Ну, я надеюсь, у меня будет лучше, чем на улице.

- Значит, не прогонишь?

- Ну, так пока не дал повода.

Словесная дуэль шутлива и похожа на легкий флирт с обеих сторон. Вадим вдруг оживает:

- Слушай, Ань, кого мне твоя подруга так сильно напоминает?

Сомова косится в мою сторону:

- Ну-у… Ты Игоря Реброва помнишь?

Вадим выставляет из сумки бутылку вина, и Анька тянется за ней, чтобы приблизить к глазам и прочитать название. Шепелев переспрашивает:

- Гошу?

- Ну, да.

- Помню. Он, по-моему, какой-то глянцевый журнал издает.

Тут уж я вмешиваюсь, убирая выбившиеся волосы за ухо:

- Не издает, а редактирует.

Сомик указывает в мою сторону:

- Ну, в общем, это же его сестра! Двоюродная.

Приподняв брови, посылаю гостю улыбку, и Вадим ахает:

- Точно! А я смотрю – мимика, жесты.

Если в Гошиной квартире хозяйка я, то логично предположить нашу с Игорем взаимосвязь. Хотя Сомова могла и не озвучить Вадиму, в чьем жилище обитает. Любопытно другое – откуда такое знание Игоря? Шепелев разворачивается ко мне, положив локоть на спинку дивана, явно собираясь тему продолжить, но я опережаю:

- А вы что, с Гошей были знакомы хорошо?

Шепелев смотрит на Аню:

- Ну, он то, со мной нет, а я, так скажем, часто наблюдал его со стороны.

Сомова смущенно отворачивается и тем снимает все вопросы.

- Поня-я-ятно.

Значит, через Анюту. Щелкнув шутливо пальцами, смотрю на нее:

- То-то он мне говорил, что за ним следят постоянно.

Вадим смеется, а подруга смущено возмущается:

- Марго, ну хватит уже грузить человека.

Она вскакивает с дивана:

- Все-таки, он с дороги.

Анька по-хозяйски смотрит на Шепелева:

- Кстати! Ты душ примешь или может тебе ванну с пеной набрать?

Ладно, пусть обустраивается. Слезаю с подлокотника, оставаясь стоять возле полок. Вадим неторопливо поднимается с воодушевлением на лице и выставляя палец вверх:

- А можно душ с пеной?!

Сомова недоуменно оглядывается в поисках подсказки:

- Как это?

Видимо шутка нашего гостя была не слишком удачна и до Анюты не дошла. Объясняю менее сообразительным:

- А это тажа ванна, только стоя.

Юмор такой. Мы с Вадимом смеемся, глядя друг на друга, и у него весело блестят глаза:

- Слушай Ань, мне однозначно нравится твоя подруга.

Приятно слышать. Вот только Сомова зудит, и кажется, ревнует:

- Да? Она вообще-то многим нравится, хочу тебя предупредить.

Напоминание о Калугине гасит улыбку на моем лице, заставляя отвести глаза и отвернуться, нервно поправляя волосы. Капец, тема закрыта! И то, что Анюта с ним встречается и про какие-то там его чувства ко мне намекает, ничего не значит - я этих чувств не вижу и не слышу. За прошедшие девять дней и двадцать часов не пришел ни разу и не сказал: «Все, я переболел, и былые мысли о Гоше и его возвращении, глубоко закопал!». Обхватив себя руками, зябко тру плечо, потом обрываю подругу:

- Так, стоп - машина! Сменили тему. Ты будешь сегодня кормить гостя?

Сомова, наконец, вспоминает, что она у нас главная повариха и оживает, глядя на Вадима:

- А, может, перекусим? Или после ванной?

Тот, сложив ладони, задумывается:

- Лучше, после. Не сочтите за претензию девчонки, но я не все ем.

Худеет, что ли? Вообще-то, ряшка пухленькая, хотя ничего лишнего в его фигуре я не заметила.

- А не все, это как?

Он хмыкает, качая головой:

- Ну, скажем так – трупы животных я не употребляю.

- То есть, вегетарианец?

Вадим чешет голову:

- Не совсем, но, в общем… Животная пища это немое.

Отвернувшись, задумчиво скребу ногтем щеку – наш холодильник не рассчитан на вегетарианство.

- А ну, а…

Стоп - машина! На ум приходит простейшее решение, и я оживаю:

- Суши подойдет?

- Отлично.

- Ань, ты слышала?

Та пожимает плечами:

- Ну, да.

Кто у нас повар? Нечего строить из себя хозяйку:

- Что ну да?! Звони и заказывай.

Сомова послушно срывается к городскому телефону:

- А, сейчас.

Войдя во вкус, командую и гостем:

- А ты, чего стоишь? Иди заныривай!

Вадим, вытащив руки из карманов, поднимает их вверх и изображает нырок. А потом спешит мимо меня:

- Я неглубоко.

Оставляю последнее слово за собой:

- Ну, кому как нравится.

По гостиной мечется Сомова с трубой:

- Алло, это суши?

Раздав указания, с чувством удовлетворения усаживаюсь на диван.

***

Спустя полчаса помытый гость присоединяется к нашему столу в гостиной, на которому же выставлены не только приборы для успешного поедания заказанного суши с роллами, но и белое вино с бокалами.

Сервировка в японском стиле удалась – рядом с каждой тарелкой поставлена прямоугольная ванночка для суши, квадратная мисочка для соевого соуса и круглая вазочка с имбирем. Ну асами роллы стойкими солдатиками торчат в большом, тоже квадратном блюде посередине стола. Сомова сидит в кресле, я, по-турецки на диване, так что Вадиму, явившемуся позже всех в шортах и майке, ничего не остается, как оккупировать придиванный модуль. Глядя на меня, он тоже по-турецки подбирает ноги. Под вино палочки активно снуют от стола ко ртам, быстро опустошая тарелки. По-моему, очень вкусно и я любезно интересуюсь:

- Ну как тебе суши?

- Честно?

Сомова поднимает голову:

- Ну, желательно.

- Ну, скажем так, потянет для средней полосы России.

Анюта, забавно морщась, скептически качает головой:

- Эти понты питерские…

Прыснув, поддерживаю подругу, но Вадим протестует, вытирая салфеткой рот:

- Почему понты, Ань?

- Ну потому, что эти суши из одного из самых лучших японских ресторанов Москвы!

- Я понимаю. Только я избалован суши.

Сомова игриво ехидничает:

- Где это ты успел избаловаться?

- Да, там… Хоть японцы и считают суши едой на экспорт.

Переглядываемся с Анюткой – ну, ни фига себе, это ж сколько раз нужно побывать в Японии, чтобы так избаловаться? Смотрим удивленно на гостя, а он продолжает нас поражать:

- Но поверьте мне - на берегах Сумидо вам кто-нибудь вряд ли предложит суши из свежемороженой рыбы.

Вадим насмешливо мотает головой:

- Только свежая, девчонки!

Сомова недоверчиво хмыкает:

- А это Су…Сумидо…Это что?

Ну, это я знаю, это в Японии. Вадим перестает жевать:

- Ань… Река, на которой стоит Токио

Глядя на Сомову, осуждающе киваю – надо же так опозориться. Анька нервно теребит кудряшки у лба, оправдываясь:

- Гхм… Ну, я же не была в Японии. А ты что, там бывал?

- Ну, скажем, проживал.

Час от часу не легче – даже проживал. А мы тут со свиным рылом, да в калашный ряд. Аньке явно неуютно от всей этой интриги и от того, что она совершенно ничего не знает про своего бойфренда, хоть и бывшего. Может быть, он вообще какой-нибудь Рихард Зорге. Она неуверенно смеется:

- Нда… А где ты еще, скажем так, проживал, интересно.

- В основном я специализируюсь по востоку.

Кошусь на нашего гостя – какой интересный тип: и симпатичный, и располагает к себе, и Восток объездил. Сомова тоже удивленно хмыкает:

- Хм.

- Тибет, Индия, Китай.

Продолжаем дружно налегать на суши, но Анька явно растеряна:

- М-м-м, ничего себе… А где это ты сейчас работаешь-то?

Мне тоже жутко любопытно и я, поведя головой, отбрасываю волосы за спину, чтобы не мешали и выжидающе смотрю на Шепелева. Может в МИДе, подвизается? Или у него бизнес такой? Новое откровение Вадима интригует только сильней:

- Печатаюсь... Во многих журналах, в основном буржуйских.

Во многих? Да еще в буржуйских? Парень, похоже, вешает нам лапшу на уши. Прищурив глаз, пытаюсь поймать на слове:

- Да ладно, что-то я не слышала такого Вадима Шепелева.

- А я печатаюсь под псевдонимом.

Хмыкаю – так я и думала, развод для лохушек. Подцепив палочками ролл, отправляю его целиком врот. Не прожевав, ерничаю:

- Ха, да, ладно?! Каким? Какое у нас творческое погоняло? Аркадий Гайдар?

Мы с Анюткой дружно прыскаем, склонившись над тарелками, а потом громко ржем в голос.

- Ха-ха-ха!

Но Вадим невозмутим:

- Нет, я намного скромнее. Вилли Шеппард. Может, слыхали?

Я от неожиданности проношу палочки с роллом мимо рта и, закашлявшись, роняю все это хозяйство на штаны. Это же убиться можно – здесь, у меня, сидит и трескает суши Вилли Шеппард?!Или мне послышалось? Сомова тоже зависает, молча и тараща глаза:

- Как?

Хотя не думаю, что ей такое имя знакомо. Все никак не могу остановиться, продолжая,дохать:

- Кхе… Кхе

- Вилли Шеппард.

Сиплю, прикрывая ладонью рот:

- Вилли Шеппард?

- Да.

С ума сойти! Я уже гляжу на него загоревшимися глазами, предвкушая интервью и центральную статью - развернувшись, протягиваю руку для знакомства заново:

- Разрешите познакомиться: главный редактор «Мужского Журнала».

- «Мужского»? Так я там печатался.

Конечно! Только когда это было. Возбужденно подхватываю:

- Я помню!

Вадим с довольным видом качает головой:

- Приятно познакомится.

Меня просто переполняют счастливые эмоции, и я оглядываюсь на Анютку – вот это да! Правда у нее моих восторгов нет и даже вид растерянный – похоже, фамилия Шеппард, ей ни о чем не говорит. Но это ее трудности. А вот у меня сразу тысяча вопросов и я уже предвкушаю аншлаги два тиража будущего номера!

***

За окном ночь, на столе есть нечего, а Сомова тихо дремлет в кресле, укрыв себя пледом. Даже не знаю, сколько сейчас времени – полночь, час? Мы с Вадимом сидим, забравшись с ногами на диван, поближе друг к другу, чтобы не мешать Аньке и все не наговоримся. Вернее я не могу остановиться и отпустить гостя спать. Слухов о нем много и самых разнообразных и часть из них, судя по молодости адресата, чистая лабуда. Тем интересней узнать, что это за человек на самом деле. Расслабленно облокотившись рукой с бокалом вина на спинку дивана, признаюсь, удивленно качая головой:

- Слушай, я до сих пор в шоке.

Вадим хмыкает:

- Что не оправдал твоих надежд?

Да какие там надежды... Я и не чаяла встретиться с такой знаменитой личностью. Просто… Я задумчиво поднимаю глаза вверх, а потом скребу ногтем губу возле носа:

- Да нет, ну, почему… Я просто думала, что Вилли Шеппард это такой англичанин, умудренный жизнью, под полтинник, с бородой.

Мы оба смеемся, и я подношу к губам бокал, пригубить вина.

- Ну, чтобы быть умудренным жизнью, необязательно носить бороду. А полтинник ведь дело наживное.

Согласно киваю – и правда, с этим торопиться ни к чему:

- Ну, да… Скажи, а ты правда жил в монастырях или это так...

Играю в воздухе пальцами:

- Голый пиар?

Вадим усмехается, кивая на Аньку:

- Пиар голый - это московские понты.

Сомова с сонным недовольством возится в кресле, посматривая на часы на руке, потом успокаивается. Она уже постелила Вадиму в своей комнате и теперь ждет не дождется, когда мы угомонимся. Но лично мне совсем спать не хочется. Да и Вилли, кажется, тоже:

- Восемь месяцев в китайском и полтора года в тибетском.

Ну, дает! Только на одном этом можно огроменную статью написать! Восхищенно качаю головой и не могу сдержать возглас:

- С ума сойти! Класс.

За поддержкой оглядываюсь на Сомика, но она, позевывая, только бурчит:

- Слушайте, может быть хватит уже бухтеть, а? Ну, сколько времени!

И чего мучается? В конце концов, могла бы пока дрыхнуть и у себя в комнате, или у меня в спальне. Мы бы потом ее разбудили. Отвечаю по порядку поступивших вопросов:

- Нет. Не знаю.

Потом тихонько добавляю Вадиму:

- Это в эфире«Бессонница» с Анной Сомовой, хэ...

Анька шуток не воспринимает и бормочет:

- Вот, уроды, а?

Усмехнувшись с живым интересом смотрю на Вадима, попивающего вино:

- Слушай, ну и какой круче - тибетский или китайский?

- Хэ… Странная категория для сравнения – «круче». Ты бы еще спросила, какой гламурнее.

А что, отличное название «Гламурный Тибет».

- Ну, ты же понял, что я имела в виду.

- Да, понял. Ну, они разные. Об этом долго надо рассказывать, за память минут не расскажешь.

У меня энтузиазма воз и маленькая тележка – когда еще случай представится:

- А ты хочешь спать?

Шепелев смотрит на меня дольше обычного, и чуть качает головой:

- Нет.

Первое слово дороже второго! Тут же оживаю, готовая сорваться с места:

- Тогда я сделаю быстренько кофе?

- Не откажусь.

Соскочив с дивана, засовывая ноги в шлепки. Сомова сонно из кресла вопит:

- И мне!

В итоге по комнатам расползаемся только в третьем часу ночи.

День 124 (222). Понедельник.

Будильник звенит вовремя, но меня окончательно будит Анька, мельтешащая туда-сюда, из гостиной в ванную, собираясь на радио – сегодня ей нужно уйти пораньше и приготовиться к интервью с Вадимом. Проводив Сомову, занимаюсь собой - одеваюсь, крашусь, причесываюсь, а потом грею воду для кофе, для себя и нашего гостя. Надеюсь на плодотворное сотрудничество, и очень хочу поддержать благоприятное впечатление, которое, надеюсь, произвела вчера. По крайней мере, Шепелев не скучал и очень даже заинтересованно отвечал на вопросы.

Оформление этого самого поддержания занимает почти полчаса перед зеркалом в ванной: яркий макияж, гладко расчесанные волосы, темное платье без рукавов и треугольным вырезом в горловине. Строгость компенсируется необычными бусами в виде крупных сцепленных черно-белых колец с блестящей крошкой и легким браслетом на запястье из схожих колечек поменьше. Оригинально, броско и красиво. Пока Вадима нет, листаю журнал, сидя на диване, положив ногу на ногу, и потихоньку допивая содержимое чашки. На столике, передо мной, остывает стеклянный кофейник и скучает вторая чашка на белой салфетке – что-то гость разоспался, а мне уже пора на выход. Наконец, Вадим появляется с широкой улыбкой на припухшем от сна лице:

- Доброе утро.

Оторвавшись от чтения, отставляю чашку на стол, на салфетку:

- Доброе.

- Кофе пьешь?

Журнал тоже складываю.

- Пытаюсь. Будешь?

- Если со сливками,с удовольствием!

Он все в той же майке и шортах, что вчера, а в руке крутит какую-то книжку в мягком переплете. Беру в руку кофейник наполнить его чашку - сливки уже добавлены, мы такой вариант уже прояснили за ночными посиделками. Вадим садится к столу, на придиванный модуль,и поворачивает в мою сторону обложку покетбука:

- Кстати, это продолжение нашего вчерашнего разговора.

Бросаю косой взгляд:

- А что это?

- Книга.

- Вижу, что книга. Чья?

- А там написано.

Придвигаю кофе ближе к Вадиму:

- Ага… Пожалуйста.

Потом тянусь за книгой взглянуть на обложку. На зеленом фоне буквы, похожие на иероглифы, и какая-то буддийская скульптура. Приглядевшись, вижу, что иероглифы складываются в вязь вполне узнаваемых букв:

- Ух, ты! «Дзен путь к себе»... Вилли Шеппард? Ничего себе, так ты еще и книги пишешь?

Вадим кивает, отпивая кофе:

- Угу, пытаюсь.

Перевернув, заглядываю, что написано на обратной стороне покетбука и читаю вслух:

- Когда монах спросил, что такое путь, мастер Нансен ответил: «Повседневная жизнь - это и есть путь».

Все? Не могу сдержать усмешки, хотя и пытаюсь не рассмеяться:

- Глубоко... Хэ-хэ.

- Напрасно иронизируешь. Дзен очень древняя философия. И рассматривает практически все аспекты жизни.

Ну, не знаю… Наугад раскрываю середину. Задумчиво подняв глаза вверх, вспоминаю:

- Ну, насколько я знаю, дзен это - медитация?

Вчера в разговоре что-то такое промелькнуло и теперь я вопросительно смотрю на Вадима. Он уточняет:

- Или погруженность.

Чуть привстав, он пересаживается ко мне поближе, чтобы тоже заглянуть в книгу, на открытой странице. Потихоньку перелистываю… Но вникать в философию сейчас некогда и я захлопываю книжку, шлепая по ней сверху ладонью:

- Слушай, ну, спасибо большое, я обязательно погружусь в это, но только после работы.

Мне бы ближе к реалиям жизни. Есть, например, одна вещь… Та, что мешала мне, а теперь мешает Калугин убыть рядом со мной - в природе мужчины и женщины лежит заниматься сексом и без этого их союз называется дружбой, а не любовью. И мне, и ему нужно переступить через свое«я», а мы не можем, не смогли… С пытливым прищуром смотрю на Шепелева:

- Вадим, м-м-м… Мне очень понравилась твоя ноябрьская статья в «Планете».

Подношу к губам чашку, допивая остатки. Он недоуменно смотрит на меня:

- Это, какая?

- Дзен под одеялом.

Мой собеседник смеется и опускает глаза:

- Ну да, было дело.

Мы сидим довольно близко, и поднятый вопрос заставляет вести себя расковано - ну,не будешь же с суровым видом обсуждать такие вещи! Вадим уточняет:

- Она вышла в усеченном варианте, на все у них формата не хватило.

Тогда может быть есть смысл опубликовать полностью, но у нас? Я уже слушаю его как профи, как главный редактор. Шепелев смотрит с веселым прищуром:

- И секс там рассматривается только с мужской точки зрения.

Да и читал его Игорь Ребров. Смущенно отвожу взгляд:

- Ну, ведь я редактор«Мужского Журнала».

- Помню. Кстати, в книге…

Тянусь снова за ней, раз Вадим хочет что-то добавить по пикантному вопросу.

- Вопросы секса я рассматриваю более развернуто.

М-м-м…. Любопытно… Ас женской точки зрения там есть? Словно услыхав меня, он добавляет:

- Если интересно, глянь.

Конечно, интересно:

- Спасибо.

Сжав книгу обеими руками, благодарно поднимаю ее перед собой, с улыбкой демонстрируя автору, как он угадал с подарком. Вадим, смеется:

- Как редактор«Мужского Журнала»?

Совсем застыдил девушку. Смущенно хихикаю:

- Спасибо, обязательно.

Мы поднимаемся, и я уже делаю шаг к прихожей переобуваться, но останавливаюсь, чтобы прозондировать почву на его дальнейшие планы:

- А, да, кстати…Э-э-э… Вадим, или Вилли, как лучше?

Он расковано стоит передо мной, сунув руки в карманы, с неизменным радушием в лице:

- Хэ… Для тебя Вадим.

Ладно, пусть для меня.

- Можно тебя немножечко поэксплуатировать?

Он вопросительно приподнимает бровь:

- В каком смысле?

- Твое большое интервью на первую полосу «Мужского журнала».

- Не возражаю. Но только не сегодня.

Скинув тапок, придерживаясь рукой за полку, пытаюсь всунуть свою лаптю в туфлю:

- Кстати, будешь уходить, вот здесь, возле рыбины, лежат ключи.

- М-м-м.

***

Договоренности с Вадимом дают толчок к творческому процессу и я, приехав на работу, активно включаюсь в организационный процесс –теперь есть цель, а значит и план, как все успеть к сроку, назначенному Наумычем.«Секс и дзен»! Да с такой темой номера любой формат будет выигрышный, даже самый необычный! Однако успеть за два дня нужно многое, так что сидеть в кабинете некогда, и я ношусь по редакции, обсуждая с каждым из сотрудников его фронт работ и задавая сжатые сроки. Зацепившись в холле с девицей из отдела пиара и рекламы, выясняю, кто у нас слетел с разворота и есть ли адекватная замена. Оптимизма разговор не добавляет - количество жаждущих печатать рекламу действительно сократилось. Поджав губу, на автомате, запускаю руку под волосы, почесывая затылок – тираж обещает быть двойным и упускать возможность хорошо подзаработать на рекламе не хочется... Надо будет все самой изучить, только в спокойной обстановке. Забрав у девицы ее листки, уношу с собой, посматривая на ходу. Голос Калугина прерывает процесс:

- Марго, привет.

- Салют.

Андрей пытается улыбаться:

- Как дела?

Провал моих творческих начинаний, и именно по его милости, а еще нежелание Калугина признавать свои ошибки не настраивают проявлять дружелюбие. А еще эти его поцелуи украдкой с Егоровой! Остановившись возле своего кабинета, развернувшись лицом к лицу к Андрею, сухо констатирую:

- Лучше всех.

- Это хорошо. Ну что, сегодня понедельник, девять ноль-ноль утра.

Уже успев набегаться, не понимаю о чем он и кидаю взгляд на часы на руке – почти половина десятого:

- И что из этого? Ты о чем?

Опустив руку с бумагами вниз, ожидающе смотрю на художественного редактора – что это еще за массовик-затейник с ребусами?

- Как что из этого? Ты же мне сама сказала, что в понедельник в девять часов утра снимки должны лежать у тебя на рабочем столе.

Калугин крутит головой, посматривая в холл, а я отвожу взгляд в сторону - ситуация изменилась и, в лучшем случае, эти снимки уйдут в архив. А он опять будет обижаться и твердить, что я его по-бабски третирую.

- И что?

- Давно лежат, можешь посмотреть.

- Обязательно, главное, чтобы они после этого не оказались под столом.

- А я вообще-то работал все выходные.

Торопливость нужна при ловле блох и при поносе. Сразу видно, что в армии не служил – приказ данный утром, к вечеру могут и отменить:

- А вот это зря! Дома надо расслабляться. Отдыхать надо дома.

Сунув руки в карманы, Калугин поджимает губы:

- Да?

У меня в руке трезвонит мобильник, и я бросаю взгляд на дисплей. Высвечивается номер соседки по лестничной площадке.

- Извини.

- Угу… Ничего.

Не выпуская зажатых в руке бумажек, пальцем откидывает крышку:

- Ал-ло. Да, Светлана Максимовна….

- Алле, Марго… Тут какой-то мужчина из вашей квартиры вышел, ая знаю что вы с Анечкой уже на работе.

- А, нет-нет, не пугайтесь, это был мой гость.

- Я у него спросила, кто он такой. Говорит, Вадим.

- Да, все правильно, Вадим.

- Ну, хорошо. А то я подумала, чего это он в замке шкребыхает, может вор?

- Нет, я ключи ему сама оставила, не волнуйтесь.

- А-а-а… Ладно. А то дай, думаю, позвоню на всякий случай. Тогда все в порядке.

- Да, всего хорошего, спасибо.

Захлопнув крышку, убираю улыбку с лица и вновь разворачиваюсь к Андрею. Тот хмуро глядит в сторону, и я объясняю:

- Бдительные соседи. Ладно, пойду, посмотрю, что ты там наваял.

Прямиком иду в открытую дверь, но на пороге голос Калугина, заставляет остановиться:

- Маргарит!

- Что?

- А-а-а…, м-м-м…

Калугин, подняв руку и постукивая ладонью по стене возле дверного проема,зависает. Молча, жду продолжения, но Андрей лишь мотает головой:

- Н-н-нет, ничего…

Нет, так нет. Развернувшись, захожу в кабинет и прикрываю за собой дверь. Оттуда успевает влететь лишь невнятное:

- И…

Но я уже направляюсь к креслу, будет что сказать – зайдет.

***

День пролетает в суетливой текучке. Егоров после обеда сваливает из редакции к Аньке на радио, наверняка с концами, так что и мне высиживать, до вечера, смысла нет. Тем более, дома дожидается будущий гость нового номера «Мужского Журнала» и есть повод поспешить уйти пораньше. Увы, в квартире никого, одна Фиона нетерпеливо елозит под входной дверью. Переодевшись в теплый спортивный костюм и распустив волосы, веду ее на улицу, на прогулку. Собаке не везет, приходится ограничиться газоном под окнами - совсем неподалеку на дорожке вижу знакомую троицу, приближающуюся к подъезду. Остаюсь на ступеньках и Наумыч, оглянувшись на остальных, бросается с бурными восторгами навстречу:

- О-о-о, Марго! Как я рад тебя видеть.

Он касается моего локтя, но отгородившись от остальных своей спиной, сразу меняется в лице, сверкая глазами и шипя:

- Почему ты мне ничего не сказала, что у тебя в доме живет такой человек?!

Эта резкая смена настроения застает меня врасплох, и я удивленно таращусь на начальника, с открытым ртом и не зная, как реагировать. Шеф, тем временем, оборачивается к гостю, опять излучая жизнерадостность:

- Скажите, Вилли…

Тот мотает головой, поправляя:

- Вадим.

Начальник само благодушие:

- Хорошо, Вадим. Ну, мы можем рассчитывать на ваше эксклюзивное интервью?

Анюта вмешивается, грозя своему бойфренду пальцем:

- А-а-а, стоп, эксклюзивное интервью он уже дал, между прочим, нам. И оно было в эфире!

Егоров нисколько не обижается и смеется:

- В эфире – в кефире, ха-ха-ха!

Заставляя всех улыбнуться. Он рубит воздух рукой:

- Радио и издание- это две разные вещи, два разных информационных носителя, так сказать. И никакой конкуренции быть не может.

Он повторяет вопрос Шепелеву:

- Ну, как?

Тот качает головой, пожимая плечами:

- Нет, проблем, тем более Марго уже утром взяла с меня слово.

- Какое слово?

- Дать интервью.

Егоров с заинтересованным видом обходит вокруг меня, чтобы рявкнуть с радостным удивлением в ухо:

- Марго?

Поджав губы в смущенно-самодовольной улыбке, киваю - да, вот такая я, умница.Вадим подтверждает:

- Да!

- Вот, женщина, а? Да это же питбуль прямо!

Сомова с кислой физиономией поднимает глаза к небу. Не знаю, чего она там навыдумывала про себя с Вадимом, но еще денек он точно проведет у нас в редакции и это без вариантов... Сомнительный комплимент про питбуля заставляет приподнять брови и шутливо вытянуть лицо. Егоров тут же исправляется:

- Не, не, не… В хорошем смысле! Какая хватка, а? Как у брата.

Ага, целая свора питбулей.... Смеюсь уже не сдерживаясь. Сомова совсем сникает, опустив голову - почему-то комплименты в мой адрес ее не вдохновляют, а даже наоборот. Взгляд Наумыча вновь становится грозным:

- А мне, почему, ничего не сказала?

У шефа замечательное настроение и мне остается лишь подыграть ему – сунув руки в карманы штанов, витиевато отшучиваюсь:

- Борис Наумыч, ну я была уверена, что эта мысль не может вас не посетить.

Типа ты ж такой умный, что и сам мог бы догадаться. Егоров замирает, переваривая, потом показывает на меня пальцем:

- Вот какой тактичный человек - и меня приподняла, и сама не опустилась. Вот учитесь у этой женщины, и она вознесет вас прямо до небес!

Вадим подхватывает комплимент:

- Марго, так когда, можно будет у вас поучиться?

- Да в любое время, пожалуйста.

Лицо Наумыча становится серьезным:

- Так, чего мы стоим Ань, мы же вроде бы собирались…

Он начинает усиленно подмигивать Вадиму:

- Чайку попить.

Анюта улыбается:

- Да.

– Или покрепче чего-нибудь?

Шепелев качает головой:

- Покрепче не для меня, максимум вино.

- Это хорошо, а мы тогда сами to burbon on ice. Ха-ха!

Развернувшись, Егоров направляет всю гурьбу к дверям в подъезд, пропуская первой Анюту, затем меня с Фионой и, наконец, нашего гостя.

Вечер проходит креативно и шум не замолкает почти до полуночи - Наумыч сначала берет на себя обязанности шеф-повара, а потом и тамады - с тостами, шутками и развлекательными разговорами.

День 125 (223). Вторник. Утро и день.

Следующим утром, несмотря на ворчание Сомовой, ангажирую Вадима на весь день, так что в редакцию едем вдвоем. Не знаю почему, но мне с ним легко общаться – я чувствую его шутки, а он откликается на мои. К тому же Вадим интересный рассказчик и иногда поворачивает знакомый предмет так, что видишь его совершенно иначе, необычно.

Настроение отличное и я, собираясь на работу, одеваюсь не по-осеннему жизнерадостно - на мне сегодня серое платье без рукавов, с круглым вырезом без воротника - оно, правда, коротковато, заметно выше колен, но мне своих ног стыдиться нечего. Зато к платью красиво смотрится и подчеркивает талию широкий серебристый пояс с большой круглой пряжкой. Мы весело болтаем в лифте, и я украдкой смотрюсь в зеркало, отмечая, как лежат гладко расчесанные на одну сторону волосы, и нет ли огрехов в макияже.

Когда двери лифта раскрываются, мы вываливаемся в холл, не прерывая разговора и не тормозя -слава богу, идиотский пропускной агрегат убрали еще на прошлой неделе и не надо объяснять человеку, зачем нам это чудовище. Тряхнув распущенными волосами и поправив ремешок сумки на плече, зову Вадима следовать за собой:

- Пойдем.

С довольным видом направляюсь к секретарской стойке:

- Люсенька доброе утро!

Та вертит в руках стопку писем и бумаг, выравнивая ее по краю:

- Доброе утро Маргарита Александровна.

Оглядываюсь с улыбкой на нашего гостя:

- Знакомься, пожалуйста, это Вилли Шепард. Слыхала, про такого?

Людмила смущенно отрицательно трясет головой, и Вадим пытается ее поддержать:

- Я тебя умоляю, Марго.

- Ну, как скажешь… Тогда это просто Вадим Шепелев.

Секретарша протягивает радостно руку:

- Люся!

Правда тут же отдергивает ее назад:

- Людмила.

Мне смешно и приятно- видимо, на нее Вадим тоже произвел впечатление. Он улыбается:

- Очень приятно.

Ну, точно, сразил нашу Люсеньку наповал, та даже опускает глазки:

- Можно просто Люся.

Прерываю процесс знакомства:

- Люсь, мне что-нибудь есть?

- Да, вот, держите.

Забираю несколько конвертов. Вадим тоже тянет руку:

- А мне?

Ошалевшая от мужских флюидов Людмила, растерянно лезет в оставшиеся бумаги:

- А-а-а… Сейчас посмотрю.

Потом смущено прыскает и машет рукой. Мы с Вадимом смеемся, и я зову его за собой:

- Ладно, давай я тебе покажу свою келью.

Иду в кабинет, не оглядываясь - шаги позади, подсказывают, что мой гость не отстает. Пройдя к столу, рассаживаемся – Шепелев придвигает гостевое кресло от стены к торцу стола, а я прохожу к своему начальственному и, изящно изогнувшись, присаживаюсь в него, придерживая сзади платье и кладя ногу на ногу. Галантный гость садится после меня. Вежливо интересуюсь:

- Ну что, начнем?

- Включай.

Нажав кнопку на диктофоне, кладу его между нами на стол. Потом, откинувшись расслаблено на спинку кресла, угнездиваюсь поудобней – интервью обещает быть долгим:

- Скажи, Вадим. Насколько мне известно, идеи дзен возникли тысячи лет назад в Индии и Китае.

Чуть склонив голову на бок, внимательно смотрю на него, не желая упустить эмоций и реакций, которые позволят украсить статью и помогут сделать ее живой. Шепелев кивает:

- Чистая дзен это скорее даже не религия, а духовная философия.

Сплетя пальцы рук, он рассуждает:

- Дзен - это просто погруженность в жизнь, я бы даже сказал сущность жизни.

У меня вдруг звонит мобильник, перебивая рабочий настрой.

- А конкретней? Продолжай, продолжай…

Взяв телефон со стола, открываю крышку и даю отбой, а потом вообще отключаю от сети. Это звонит Анька, наверняка с какой-нибудь ерундой. Ничего катастрофичного не случится, если расскажет о ней вечером. Захлопнув крышку, откладываю мобильник в сторону и снова принимаю позу сосредоточенного внимания.

***

Наша беседа продолжается и потихоньку приобретает странную направленность – такое впечатление, что Вадиму интересней не столько философствовать, отвечая на вопросы, сколько примерять пригодность своих изречений на собеседнице… Опершись рукой на угол стола, он слегка подается мне навстречу, заглядывая в глаза:

- Согласись, что главный стимул в жизни - это любовь!

Любовь… Развернув кресло в сторону гостя, сижу, положив ногу на ногу, и, слегка склонив голову набок, прислушиваясь к себе: лю-бовь... Почему я должна с этим соглашаться? Это что мне, теперь, потерять стимул к жизни и повеситься, раз любви не получилось? У меня работа, ого – го, какой стимул! Раскрывать перед Шепелевым, какой бы он ни был симпатичным, свои болячки не хочу. Отведя взгляд в сторону, тяну руку выключить диктофон:

- Так!

Встав из-за стола, отступаю к окну, за кресло:

- Стоп - машина, Вадим! Кто у кого берет интервью?

Свое нежелание затрагивать личные проблемы, прячу за улыбкой:

- Ты у меня или я у тебя?

Шепелев тоже поднимается, засовывая руки в карманы, и подбирается поближе, вставая рядом:

- Марго ты воспринимаешь мои слова как атаку, а я всего лишь хочу тебе помочь.

Мне помочь? Нервно бросаю взгляд на гостя. В чем? Даже набираю воздуха в легкие, чтобы дать отповедь, но потом понимаю, что тем самым соглашусь с его правотой. Молча, чуть пожимаю плечами -неужели даже постороннему заметна моя внутренняя маета? Так, надо сменить тему разговора! Смотрю на часы – уже почти час, а значит, можно переключить наш словесный поединок на гастрономическую тему. Убираю диктофон в сумку:

- Может, сделаем перерыв? Пойдем, перекусим?

- Не возражаю.

Сунув руку в карман платья, выхожу из кабинета первой и оглядываюсь на Вадима – он не отстает, выходит следом, прикрывая дверь. От секретарской стойки ко мне спешит Людмила:

- Маргарита Александровна, а я уже заказала вам столик внизу.

Отлично, значит, нас ждут. Благодарно улыбаюсь:

- Спасибо.

- А может быть позвонить, чтобы накрывали?

Еще неизвестно что они там накроют.

- А нет, не надо, мы сами разберемся.

Вадим уже рядом, так что идем к лифту вместе. Люся не отстает, продолжая тараторить:

- А еще Борис Наумыч сказал, что все за счет издательства!

Останавливаемся посреди холла. За счет, так за счет - хотя было бы странно показывать жлобство перед таким гостем. Отшучиваюсь:

- Э-э-э… Передай большое спасибо Борис Наумычу. И низкий поклон, до хруста в позвоночнике!

Людмила, смеясь, убегает к себе за стойку:

- Хорошо.

Ее место тут же занимает Любимова с улыбкой до ушей и с блокнотиком в руках:

- Э-эй... Я прошу прощения.

Мы так никогда не доберемся до столика в "Дедлайне". Еще одно интервью? Сунув и вторую руку в карман, бросаю вопросительный взгляд на своего гостя:

- Галочка, у нас очень мало времени.

Любимова не отрывает завороженного взгляда от знаменитого Вилли Шеппарда:

- Я… Вы не могли бы оставить мне автограф? Пожалуйста!

И протягивает блокнотик с ручкой. Вадим терпелив и охотно откликается:

- Да, конечно.

Росчерк пера сопровождается Галиным радостным хихиканьем, и ее восторг заставляет меня усмехнуться тоже. Счастливая Любимова радостно прижимает блокнот с драгоценной подписью к животу:

- Спасибо!

- Не за что.

С улыбкой на губах ускоряю шаг, уводя гостя к лифту – не думала, что Галка у нас такая фанатка дзен-буддизма.

***

В «Дедлайне»устраиваемся в углу, неподалеку от барной стойки. Обеденное меню не блещет ресторанным разнообразием, но на халяву, за счет издательства, вполне сойдет. К тому же там есть вегетарианские блюда, как раз для Вадима. А вот у меня, нет претензий к животной пище, так что заказанное мясо со свежими овощами и апельсиновый сок вполне удовлетворяют мое непритязательное чувство голода. Красного вина, для плавного хода мысли, тоже берем по бокалу. Погасив первый гастрономический порыв, переходим к продолжению беседы, уже в нерабочей обстановке. Положив ногу на ногу, все еще усиленно работая челюстями и опустошая тарелку, вновь возвращаюсь к утреннему разговору о подаренной книге… Глава «Секс и Дзен» завлекательное название, но что нового и такого уж философского оно в себе несет? Шепелев подхватывает:

- Так вот о любви, как о стимуле существования всего живого.

Перебиваю:

– Да, но согласись, если в интернете в поисковике вбить слово «секс» и кликнуть, то на тебя сразу вывалятся тонны извращений, грязи и так далее.

Вадим качает головой:

- Я сейчас не о сексе говорю.

Любовь без секса? Это то, что у нас с Калугиным. Кидаю на Шепелева внимательный взгляд из-под ресниц:

- А о чем ты сейчас говоришь?

Мне тоже кажется, что Андрей, всегда, слишком увязывали увязывает свою любовь с немедленным сексом и потому был нетерпелив. А потом, когда он все узнал, наверно уже я, помня его нетерпеливость, стала чересчур давить, подталкивая к решительному шагу… В раздумьях о былом, ковыряю вилкой в тарелке, отламывая кусочек мяса, а потом отправляю его в рот. Вадим продолжает объяснять:

- Секс, конечно, отличная вещь, но это всего лишь наследство от животного мира, так сказать подарок эволюции.

Не знаю, не пробовала, но мне любопытно его мнение и я внимательно слушаю, хотя и не совсем согласна – судя по известной «Камасутре», на востоке специально изучали премудрости этой стороны, и открыли столько дополнительных возможностей, что животному миру и не снилось. Шепелев поясняет:

- Я говорю, о человеческих отношениях.

У Игоря любовь и секс были едины. У Калугина, мне кажется, тоже. Может быть, это чисто мужское свойство?Почему-то для Марго слова Вадима ближе и понятнее. Но я упрямо пожимаю плечами:

- А что, человеческие отношения?

Шепелев замолкает, пережевывая то, что успел подцепить и отправить в рот, потом его взгляд уходит вбок:

- Ну, у меня есть своя небольшая теория.

Своя теория? Отпиваю вина из бокала… Профессионал берет верх, и я с любопытством приподнимаю бровь:

- Может, поделишься?

Вадим согласно кивает, продолжая есть:

- Понимаешь, многие влюбленные пары форсируют события и сразу переходят к анатомическим отношениям. А они ведь могли намного раньше понять подходят они друг другу или нет.

Недоуменно улыбаюсь, разглядывая Шепелева:

- А каким образом?

Если бы такой способ был, и Андрей убедился, что мы созданы друг для друга, может быть он не стал бы так настаивать на расставании?

- Надо друг с другом просто поспать.

Непонятно - то говорит, пары торопятся, то переспать... Пожимаю плечами:

- В каком смысле?

Вадим задумчиво соединяет пальцы рук в замок и кладет перед собой:

- К сожалению, в наше время, слово поспать имеет не только одно значение.

Тут не поспоришь, и я киваю, соглашаясь.

- Я же вкладываю в него изначальный смысл.

То есть просто лежать рядом и спать? И все? Автоматически просунув ладонь под волосы, чешу затылок…Полежать и это снимет все проблемы? По-моему, в нашем с Калугой случае, это не прокатит... Вадим, видя мой скепсис, настаивает:

- Несколько ночей всего лишь вместе поспать.

Ну, лежит рядом мужик или баба, сопит, кряхтит, ворочается… И что? Распахнув широко глаза, недоуменно таращусь на нашего восточного гуру. Потом качаю недоверчиво головой - причем тут любовь-то? Шепелев многозначительно заканчивает:

- И тогда ты точно узнаешь – подходит тебе человек или нет.

Только улыбаюсь такому подходу - в купе, в поезде до Владивостока, пять дней пилить и пилить, и если храпа нет - ну, точно, идеальная пара получится. Шутливо поднимаю указательный палец вверх:

- Забавная мысль, надо записать.

Вадим преспокойно снова принимается за еду:

- Ну, зачем записывать, можно же всегда попробовать.

Попробовать что? Подходим мы друг другу или нет? Зачем? Он смотрит на мою реакцию, а я не знаю, что ответить и тяну время, опустив глаза в тарелку:

- В каком смысле?

- Может, поспим?

Мы с ним? Нет, никаких опасений у меня на его счет нет, но это так интимно – пускать мужчину на свою постель. И потом…, вдруг его тест даст положительный результат? Смотрим, друг на друга и мой рот, захлопывается без ответа.

День 125 (223). Вторник. День и вечер.

После обеда возвращаемся в редакцию, и я стараюсь придерживаться более нейтральных тем, чем общая постель. И если об отношениях, то в массах, а не на личном фронте. Здесь тоже, оказывается, есть свои восточные подходы и подводные камни. Весело беседуя, занятые друг другом, выходим из лифта и сразу идем ко мне. От секретарской стойки навстречу вновь кидается радостная Любимова – еще один автограф?

- Как перекусили?

Останавливаемся, охотно делясь подробностями:

- Спасибо, Галочка, с аппетитом.

Любимова высовывает голову, выглядывая из-за меня на Вадима:

- Вам наш бар понравился?

Тот лишь хмыкает:

- Ничего плохого сказать не могу.

Замечаю возле Людмилы надутого Калугина и тяну шею, чтобы секретарша обратила внимания на мои слова:

- Люсенька, мы сейчас продолжим в том же режиме, никого не пускать!

- Хорошо, я поняла.

Поворачиваюсь к своему спутнику, и мы продолжаем движение к кабинету:

- А-а-а… Мы, кажется, остановились на совместном сне?

Вадим подхватывает:

- Да!

Поправляю ремешок от часов на руке:

- Продолжим?

Вынужденное обращение к смущающей теме сразу обращаю в шутку – зайдя в комнату первой, оглядываюсь с усмешкой на идущего следом Вадима:

- Значит, это у тебя такой подкат к девушкам?

Тот хмыкает, прикрывая за нами дверь:

- Ну, почему подкат... Ты берешь у меня интервью, задаешь вопросы, пытаешься узнать меня, главное - понять. Разве не так?

Улыбаюсь, удивляясь легкости нашего общения. Господи, я же с ним кокетничаю и даже не замечаю этого! Медленно продвигаемся к столу, и я предвкушаю - еще не понимая, как это у него получится, но уверена, что мой гость обязательно придумает интересную отмазку к своему предложению. Сунув руки в карманы платья, встряхнув головой, осторожно соглашаюсь:

- Ну-у-у, так.

Шепелев проходит мимо меня к окну и разворачивается лицом:

- А можно, по-другому - просто разделить с человеком сон и ты многое о нем узнаешь.

Трижды ха-ха! А интервью написать по итогам совместного храпа? Да я как-то и без постели всегда все узнаю. К тому же Сомова ни в жизнь не поверит, что мы будем с Вадимом просто лежать и глазеть в потолок. Чешу нос, не зная, как отбрехаться, а Вадим не отводит взгляда – ждет ответа. Склонив голову набок, растерянно смеюсь, потирая запястье:

- Извини, но мне такая методика как-то не очень близка, хм…

Шепелев вдруг тянется, чтобы коснуться моей руки:

- Понятно, потому что ты сразу видишь другой смысл в нем, а там его нет.

Он задумчиво качает головой, и я тороплюсь возразить:

- Ну, на моем месте любая увидела бы другой смысл!

Уж мне ли не знать мужиков! Шепелев смеется:

- Хм, тогда забыли... Китайцы говорят «Как ученик будет готов, учитель всегда найдется». Ты, значит, пока не готова.

- Видимо, да.

Он вдруг становится серьезным:

- Тебе информации для интервью достаточно или продолжим?

Ему надо уйти? Вообще-то я рассчитывала на весь день.

- А…, если можно.

- Я же тебе обещал.

Вновь включаю диктофон и кладу его на стол. Теперь мы располагаемся иначе, поменявшись местами – мой гость в кресле за столом, а я сбоку.

Вздохнув ,соединяю пальцы в замок и готовлюсь к новой серии вопросов. Мой гость тоже усаживается поудобней, расправляя плечи. Улыбаюсь ему:

- Поехали?

Вадим кивает, и я спрашиваю:

- Когда ты начал писать и откуда берешь сюжеты?

***

Сытный обед, размеренная речь и ноющее ощущение в висках притупляют внимание, так что,вскоре, перезваниваю Людмиле. Через секунду та откликается:

- Да?

- Алле!

- Да, Маргарита Александровна.

Порция кофеина мне не помешает:

- Люсенька, сделай нам, пожалуйста, два кофе.

- Два кофе? Хорошо, сделаем.

Тянусь к диктофону нажать кнопку и остановить запись, а потом, прикрыв глаза, тру пальцами виски. Там сразу концентрируются тупые болезненные толчки:

- Черт!

- Что такое?

Даже не знаю… Не открывая глаз, откидываюсь на спинку кресла, задирая голову вверх и вздыхая:.

- Да что-то меня поднакрыло...

Пытаюсь рассмеяться:

- Дзеном.

Опустив руки вниз, на поручни, замираю, вслушиваясь в себя. Нет, не отпускает, одним кофе не обойдешься. Вадим сочувственно вздыхает:

- Голова?

Снова тяну руку к ноющему виску, морщась и тараща глаза:

- Угу.

Шепелев вдруг решительно наклоняется и смотрит вниз:

- Давай сюда ногу!

Скинув туфлю, растерянно выполняю команду, приподнимая ступню вверх:

- Зачем?

Вадим берется за нее двумя руками:

- Давай, давай, не бойся.

Не понимаю, чего он хочет, и только растерянно улыбаюсь:

- Что ты делаешь?

- Лечу, расслабься.

Он старательно массирует внешнюю сторону стопы, потом внутреннюю… Ярко-красный педикюр напоминает о недавнем походе в салон – по крайней мере, не стыдно продемонстрировать результат.

Шепелев все делает профессионально, но я чувствую во всем его действе излишнюю интимность, будто позволяю приблизиться к себе больше, чем предполагает наше чисто дружеское общение. Сглотнув, захлопываю рот – все-таки, Вадим не перестает меня удивлять. Мужские пальцы активно давят на внутреннюю поверхность ступни, разминая ее:

- На Тибете говорят так: «Весь человеческий организм находится на ступне. Главное найти точку».

И, кажется, он эти точки находит. Вадим мнет свод стопы большими пальцами, как опытный массажист и я снова сижу с открытым ртом, иногда шлепая беззвучно губами. Обалдеть... Шепелев бросает на меня внимательный взгляд:

- Ну, как?

Процесс, безусловно, увлекательный и приятный, и гонит в сон, но про результат сказать нечего и я лишь неопределенно мотаю головой:

- Честно говоря, пока никак.

Вадим уверено кивает:

- Сейчас почувствуешь.

Обхватив пальцы на ноге, он начинает их прогибать вперед-назад. Теплота от ступней расползается вверх, поднимаясь по ногам, все выше и выше… Кто-то заглядывает в кабинет, но я не обращаю внимания и не реагирую, потихоньку куда-то уплывая, пока за спиной над головой не раздается знакомый женский голос:

- Маргарита Александровна, я вам кофе принесла.

Очнувшись, оглядываюсь, запрокидывая голову назад и тараща глаза. Там Люся с подносом и двумя чашками, над которыми поднимается пар.

- А…С-с-спасибо.

Прикрыв глаза, потираю висок – мне кажется или действительно боль изменилась?

- Люсь, поставь, пожалуйста, на стол.

Вадим продолжает массировать мои ступни, и даже язык высовывает от старания:

- А сейчас?

Какой-то эффект безусловно есть:

- Да, чувствую…, отхлынуло…, пошло..., потекло к вискам.

Откинув голову на спинку кресла, вновь закрываю глаза и тру пальцами виски, притупляя боль.

- Все правильно, кровь побежала…. Люсь, а вы, я так понимаю, заняли очередь?

- А-а-а…, хэ… А нет, я…

Сзади меня слышится стук чашек, которые, видимо, ставят на полку этажерки и снова голос Людмилы:

- Я, лучше, пойду!

Не открывая глаз, расслаблено свешиваю голову набок, размазываясь по креслу и иногда постанывая от удовольствия:

- Ой.

Уж не знаю, что там за точки, но действия Вадима сказываются не только на голове, но и на других частях телах, вызывая в них ощущение обновления. Потрясающий эффект! Радостно таращу на собеседника глаза:

- Слушай, правда, отпускает!

- Ну, еще бы, естественно, куда она денется.

Не знаю, кто она, да и бог с ней: восхищенно гляжу на кудесника - и это без всяких таблеток!

***

Рабочий день заканчивается, за окном давно темно. Наше долгое интервью с перекусами, кофепитиями и неожиданными отвлечениями заканчивается. По сути, последние минут пятнадцать мы трендим уже просто так, не по делу - просто за жизнь. Первый раз такого интересного мужика встречаю – что ни спроси, на все есть свое мнение, причем квалифицированное и интересное, и в то же время никакого зазнайства или задирания носа. На сегодня все- диктофон в сумке, телефон там же. Вадим наблюдает за моими сборами:

- Предлагаю по пути заехать в один интересный магазинчик, и я приготовлю ю бао – морского гребешка со спаржей в кокосовом соусе и тофу с овощами.

Звучит интригующе, и я улыбаюсь своему гостю:

- Устал? Акын утомился петь свои песни?

Мы выходим из кабинета, выключая за собой свет - я первой, вслед за мной Вадим, продолжая вещать:

– Кстати, по этому поводу есть такая притча. Один монах решил прочитать проповедь и собрал учеников.

Колодец этих притчей кажется неиссякаем:

- М-м-м.

Не торопясь продвигаемся к лифту.

- Но перед тем как начать читать, вдруг запела птица.

- И?

- И когда она закончила петь, монах сказал «Все - проповедь закончилась».

И кто из нас кто? Хотя и так понятно - он птиц, а я… Монашка.

- Слушай, ну, ты прямо кладезь восточной мудрости.

Сбоку к нам подскакивает Любимова. В редакции никого нет, тишина, но Галине видимо неймется - наверно, даже специально задержалась:

- Вы уже закончили?

- Ну да.

Останавливаемся и я, сунув руки в карманы и прижимая к себе локтем висящую на плече сумку, кручу по сторонам головой - неужели мы последние?

- Галь, а Наумыч еще у себя?

- Так он ушел…Все разошлись, восьмой час, как-никак.

- Так, а ты чего зависла?

Любимова таращит глаза, шлепая радостно губами:

- А у меня были дела. Кстати, давайте сходим в бар, после тяжелого трудового дня, посидим?

Вадим бросает вопросительный взгляд в мою сторону, но идти куда-то с Любимовой у меня точно нет никакого желания. Замечаю, как из своей кельи выползает Калугин… Надо же, трудоголики значит, их действительно задержали дела. Ну вот, и будет Любимовой с кем посидеть внизу, в баре, а лично я – пас!

- А нет, Галь… После тяжелого дня хочется принять горизонтальное положение.

- Ну, тогда всего доброго.

Вадим добавляет:

- В другой раз.

- Угу. Конечно.

Шепелев, прихватив меня за локоть, ускорят наше движение к лифту. И то, правда - чем лясы точить, лучше поторопиться в супермаркет.

***

Подъехав к дому, оставляю Вадима выгружать сумки из багажника, а сама тороплюсь подняться в квартиру - хочется побыстрей скинуть туфли, переодеться и расслабиться. День оказался тяжелым и мне уже невмоготу. Когда вхожу в квартиру, сразу натыкаюсь на Аньку – она стоит в прихожей с чайной чашкой в руке и вопросительно смотрит на меня. Торопливо ей кидаю, прикрывая дверь:

- Привет.

- Привет. А где Вадим?

Бросив ключи на полку, сразу прохожу в гостиную:

- А он там из машины продукты тащит. Мыс ним решили чего-нибудь сварганить.

Вернее он решил, а я одобрила. Подойдя к диванному модулю, осторожно усаживаюсь,подхватив сзади подол платья:

- Ой, как я устала!

Сомова проходит мимо, останавливаясь сбоку и многозначительно бросая:

- Вы с ним?

А с кем же еще? Не с Борюсиком же.

- Ну да, он хочет что-то китайское приготовить.

Сбросив туфлю и положив ногу на ногу, тянусь размять уставшую за день ступню. Сомова тычет в себя рукой:

- Марго, я тебе напоминаю, но Вадим - мой бывший бойфренд!

И что, теперь не жрать, что ли? Не очень понимаю взбрык Анькиной ревности и пропускаю его мимо ушей:

- Слушай, как кушать хочется.

Анюта садится на диван и замирает с чашкой в руке:

- Марго, ты меня слышала?

Капец, достала уже. Не выдержав, оглядываюсь, повышая голос:

- Слышала, я слышала. Твой бывший бойфренд, дальше что?

Сомова продолжает генерировать на пустом месте:

- Ну, просто, ты его ангажировала на весь день! И я так вижу, что у тебя еще и на вечер планы на него имеются.

Не имеются, но почему бы не провести приятный вечер за ужином с интересным мужиком? Все равно других вариантов нет. Или у Сомовой есть другие предложения? Кошусь в ее сторону:

- Ты что, против, что ли?

Анька начинает мяться:

- Да нет, ну просто, как-то… Э-э-э.

Да даже если и как-то! Мне что, теперь, до старости по Калугину сохнуть? И Шепелев, кстати, вполне тянет на ценителя женской привлекательности...

- Ань, что как-то? Я девушка свободная, на нем, кстати, я тоже кольца не наблюдала.

Мне в ответ звучит оскорбленный вопль:

- Что ты несешь, Марго?!

Поменяв ногу, принимаюсь разминать другую ступню:

- Ань, могу я по-настоящему хоть раз в жизни расслабиться? Или мне что, повязать черный платок и ждать Калугина, что ли?

Пыхая возмущенным недовольством, Сомова вскакивает с дивана, чтобы встать у меня перед носом:

- Так ты что, еще и в постель наверно с ним собралась, да?

Ну, таких планов не было… Хотя, когда-нибудь, надо же начинать? Вон и гинеколог советовал. Демонстративно приподнимаю бровь:

- А даже если и так? Дальше, что?

Сомова лишь пыхтит, оглядываясь по сторонам. Дразню ее:

- Я смотрю, он в этом плане парень демократичный. Так что, мне как-то даже интересно.

Анька возмущенно вращает глазами и повышает голос:

- Марго!

- Что? Не надо, Ань, на меня вот так вот смотреть. Бывший бойфренд твой – да. Дальше, что? Сама же сказала - бывший. У тебя Наумыч есть, вот и иди, с ним зажигай!

Тоже мне моралистка. Сомова разводит руками:

- А причем здесь Наумыч?

- Да, притом.

Вот, еще одна собака на сене, только женского пола! Обиженно отворачиваюсь - и ведь каждый с какими-то предъявами в мой адрес, да еще и покусать норовит, обозвать, пристыдить!

Сомова, не найдя слов, лишь сопит и пыхает:

- Пхэ.

В дверях тем временем появляется Вадим и сразу подает голос из прихожей:

- А вот и я!

Разминая ступню, оглядываюсь:

- ЗдОрово.

А потом гляжу на Сомову:

- Сейчас тебе Аня поможет!

И отворачиваюсь – давай, подруга, хотела скакать вокруг - скачи. Вадим с сумкой в руках, молча проходит в гостиную и Сомова язвительно интересуется у него:

- Ну и как был денек?

Вадим глядит на меня:

- По-моему, удался.

И я расцветаю широчайшей улыбкой. Анька недовольно дергается, переступая с ноги на ногу - так ее бедную распирает наговорить гадостей в мой адрес. Наконец рожает, снова хмыкая и фыркая с кислой физиономией:

- Да? Марго что-то все кряхтит, устала, говорит… Видно тяжелый был день, все-таки.

Она складывает ручки на груди, и я специально делаю улыбку для Вадима еще шире и слаще. Тот выдает перл, от которого, наверно, Аньку может и Кондратий хватить:

- Ты знаешь, японцы любят говаривать: «Был тяжелый день, легкой будет ночь»!

Мы улыбаемся друг другу... А он молодец, однако! Здорово Сомика уел. Я даже игриво качаю головой, стреляя глазами то в его сторону, то на Анюту. Отличный вид отсюда на нее –стоит с открытым ртом, злобствует, губами шлепает, а потом обиженно отворачивается – сказать то нечего!

***

Все время пока мы с Вадимом возимся на кухне -он, что-то допекая, жаря и нарезая, а я, расставляя посуду и приборы, Сомова квохчет вокруг Шепелева, заглядывая в рот и изображая гостеприимную хозяйку. Аж, противно.

Наконец, стол накрыт, кушанья поданы, и едоки рассаживаются по местам, согласно купленным билетам. Мне бегать на кухню больше не надо, так что занимаю дальний конец дивана, развернувшись коленками к Вадиму, сам он устраивается тут же рядом, широко расставив длинные ноги в стороны, а вредной Сомовой достается придиванный модуль.

Свет торшера создает полумрак и романтическую обстановку, и мы пьем красное вино, смакуя китайские яства, приготовленные нашим гостем. Рыба и овощи, они, конечно, обычны и понятны, но вот что в двух стеклянных мисках с торчащими ложками, увы, угадать трудно - намешано явно неузнаваемое, хотя и аппетитное на запах.

Анька усердно изображает тамаду, стараясь захватить внимание Шепелева, но тот, мне кажется, не слишком вслушивается в ее бормотание – подняв тарелку, выуживает из нее что-то руками и отправляет ритмично в рот. Восточный человек, однако.

- А еще представляете, к нам сегодня на радио спонсор пришел «Кому нужны деньги? Я готов, пожалуйста, всем дать!»

Вадим вдруг цепляет вилкой маринованный китайский грибочек из своей тарелки и несет его к моему рту. Как завороженная, послушно раскрываю губы. Голос Сомовой вещает фоном:

- Бывает же такое, да?

Новый грибок отправляется вслед за предыдущим, и я жую, подняв глаза к потолку, оценивая вкус, а Вадим смотрит на мою реакцию. Кажется, они называются муэр? Неуслышанная Сомова повторяет громко:

- Да? Ну, бывает же такое!

Какое? Поворачиваем головы и смотрим на нее. Вадим вопросительно мычит и Анька обреченно бормочет:

- Я говорю, бывает же такое!

Не знаю о чем она, но лучше поддержать – подруга, все-таки:

- Да. Круто…

Тут же отворачиваюсь к Вадиму. Вкус возможно и необычный, но меня больше сразил его интимный жест с кормежкой, тем более в полумраке и под вино. Но такое лучше не озвучивать.

- Слушай очень вкусно…Вот…

Поднимаю вверх палец, стараясь акцентировать дальнейшую мысль, но Вадим уже цепляет следующий грибок и опять несет его прямо мне в рот. Снова ловлю губами:

- М-м-м… Очень вкусно.

Так что задратый палец оказывается приделе:

- Чувствуется кислинка, но все равно пикантно.

Даже очень пикантно. Анютка, отвернувшись, наконец, затыкается и уже нам не мешает. Вадиму, видимо, понравилось меня кормить и он, удерживая тарелку на весу, продолжает это увлекательное занятие. А что такого? Мне нравится. Милое такое ухаживание - открывай только рот и жуй себе в удовольствие. Может он в меня влюбился? Со стороны придиванного модуля слышится угрюмое:

- Да, Вадим… Просто супер.

Он оглядывается на нее:

- Соус немного не удался. Но это уже, так скажем, на любителя.

Анюта, допив вино, обреченно отворачивается. То-то же… А не фига было права качать! Заканчиваю трапезу:

- Все, спасибо, я наелась.

Допиваю вино и отставляю бокал в сторону:

- Ань, помоешь посуду?

Та возмущенно взбрыкивает:

-Я?

Пожалуй, надо подавить остатки сопротивления. Чуть пожимаю плечами:

- Ну да, мы готовили, посуда твоя.

Сомова фыркает:

- Ф-фэ… Ничего себе.

Схватив свою и Вадима тарелки, она вскакивает с недовольным видом, чтобы унести их на кухню, продолжая ворчать:

- Фэ…, вообще.

Вадим смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на меня:

- Ну, так что? Ты подумала насчет моего предложения?

Классика… Кто девушку кормит, тот ее и танцует. Только с восточными изысками. Усмехаюсь:

- Насчет того, чтобы поспать?

- Уверяю, я даже не дотронусь до тебя.

Вспоминаю Анькины вопли« Так ты что, наверно и в постель с ним собралась, да?». Такому наезду спуску давать нельзя, даже подруге. Изображаю краткое раздумье, а потом задорно гляжу Шепелеву в глаза:

- А почему бы нет?

***

После кофе чувствуем себя слегка скованно и отправляемся готовиться к процессу, каждый к себе в комнату. Когда смыв макияж, и переодевшись в белую майку, и красные спартаковские труселя, выхожу из ванны, Вадим уже здесь в спальне, сидит без рубашки, в белых брюках, на моей постели,справедливо не решаясь лечь и вести себя по-хозяйски. Располагаемся поверх покрывала и пытаемся непринужденно болтать. Со способностями Вадима вешать философскую лапшу на уши напряжение быстро уходит, и я успокаиваюсь, уверенная, что контролирую ситуацию. Тем более что поговорить нам есть о чем- например, испытывал ли он свою методику сна на других лицах женского пола? Для будущего очерка такая информация будет весьма интересной.

Из-за закрытой двери слышится звонок в дверь, но мы не реагируем, продолжая валяться – свои все дома, а чужие нам не нужны, думаю, Анька разберется. Неожиданно глухое бормотание приближается, становясь громче, кроме женских частот проскакивают недовольные мужские, и даже проскальзывает знакомое имя «Марго».Вот, зараза! Небось нарочно кого-то в квартиру впустила, чтобы помешать нам с Вадимом. Когда раздается настойчивый стук в дверь, не выдерживаю и ору:

- Слушай, Сомова, ты уже достала, а! Ну, что тебе надо?

Приходится вставать и высовывать нос наружу… И сразу мой взгляд натыкается на Калугина. Меньше всего я ожидаю увидеть его и даже теряюсь, не зная, как себя вести и что говорить. Столько дней его не было на этом пороге, и вдруг явился - не запылился. Главное с чем? По делам, между собой мы могли бы поговорить и на работе завтра, а не посреди ночи.

Помогает злость на Аньку – возмущение позволяет собраться и выставить иголки навстречу нежданному визитеру. Тем более что и он не слишком любезен:

- Извини, это не Сомова, это я.

Взяв себя в руки, хмурю брови:

- А… Андрей, ты, вообще, в курсе, который час?

Калугин отворачивается, бросая взгляд на входную дверь:

- Я в курсе. Я просто пробегал и….

Ага, пробегал он…Пан Спортсмен из кабачка«Тринадцать стульев», от Новослободской улицы до Ломоносовского проспекта. Отмахал бедный километров пятнадцать, не меньше. Уже злюсь по-настоящему за его вранье. А может за то, что подумает теперь про меня черт те чего. Особенно, если заглянет в спальню, дверь в которую я старательно держу рукой, не давая ей распахнуться:

- Вот и пробегал бы себе мимо.

Калугин настойчив ив его взгляде нет ни малейшей теплоты:

- Не вопрос, но-о-о… У нас с тобой остался один не обсужденный макет.

- А завтра на работе этого нельзя сделать?

Калугин отрицательно дергает головой:

- На работе этого нельзя сделать. Потому что с утра номер уйдет в набор. Ты прекрасно знаешь. В общем, я подумал, что если мы сделаем это сегодня, то...

Приходиться смотреть на Калугина снизу вверх - без каблуков, босиком, эта дылда гораздо выше меня и в более выигрышной позиции. Но меня не собьешь -я то, как раз знаю: нет еще ни центральной статьи, ни обложки! Номер в набор… Придумал бы чего поумней, блин… Капец! Приперся он меня проверять, видите ли! Неожиданный толчок вырывает дверь в спальню из моих рук, и она распахивается, выпуская наружу Вадима, в распахнутой по пояс рубахе:

- Что, проблемы?

Опустив глаза в пол, чешу возле носа, не зная, как теперь выпутываться.

- А, нет, это м-м-м...

Виновато улыбаюсь, оглядываясь на Шепелева, застегивающего пуговицы:

- Коллега по работе забежал...

Чистая правда! Калугин хмуро повторяет за мной:

- Забежал… И видимо не вовремя.

Трудно поспорить и я складываю руки на груди:

- М-м-м… Видимо, да.

Андрей оглядывается на Аньку, потом снова смотрит на нас:

- Ну, что ж, спокойной ночи.

C обиженным видом Калугин направляется в сторону прихожей, Вадим кивает, прощаясь, а я раздосадовано кидаю вслед удаляющейся фигуре:

- Вот именно, спокойной!

Из прихожей слышится:

- Анечка, спасибо большое, пока.

Она срывается следом:

- Да, конечно.

Андрей открывает входную дверь и исчезает из видимости:

- Пока.

Мне неуютно и еще гложет заноза - зачем он все-таки приходил? Шепелев, тем временем, сунув руки в карманы брюк, делает пару шагов, обходя вокруг меня и вставая теперь с другого бока:

- Марго, а у вас что, так принято?

Да уж, не заметить натянутости нашей беседы было трудно. Но и откровенничать по поводу Калугина, желания нет. Тяну время, складывая губы в улыбку:

- Как, так?

- Ну, вваливаться среди ночи.

С этим то, как раз просто отбрехаться - пожав плечами, бросаю взгляд на входную дверь:

- Ну, работа творческая, всякое бывает.

- Хэ, ясно…. Ну, так я тебя жду.

Улыбаюсь восточному гуру:

- Да.

Вадим скрывается в спальне, оставляя меня с моими мыслями наедине, но этот междусобойчик ненадолго – ко мне тащится Анька со смурным осуждающим видом. Улыбка сползает с лица, и я наезжаю на Сомову:

- Что такое?

Та бурчит под нос:

- Ничего.

- Ну и все!

И захлопываю дверь в спальню у нее перед носом.

Настроение испорчено, болтать желание пропадает. Повернувшись спиной к Вадиму, еще минут десять мысленно ругаю Калугина, отводя душу, а потом засыпаю.

День 126 (224). Среда. Утро и день.

Утром пытаюсь максимально настроиться на деловой лад и отогнать прочь мысли о вчерашнем визите -кровь из носу нужно сконцентрироваться на центральной статье и решить вопрос с обложкой. Угрюмая Сомова оптимизма за завтраком не добавляет – немым укором бродит по квартире, и ее трагизм сказывается на моих сборах – отправляюсь на работу в черно-красной гамме: черный пиджак, темная юбка ниже колен, красная обтягивающая блузка, на голове прилизанная гладь без изысков и вавилонов. Единственное украшение, от которого трудно было удержаться – новые бусы в три тонкие нитки с нанизанными на них разнокалиберными шариками темного стекла. Хотя, в общем-то, тоже в мрачную тему.

Появившись в редакции, забираю у Людмилы почту и, не теряя времени на болтовню,сразу иду к себе. Еще не успеваю дойти до кресла, как за спиной слышится громкий голос Калугина, врывающегося вслед за мной в кабинет, без всякого приглашения:

- Пардон, доброе утро!

В его голосе слышится напряжение и явное желание язвить. Такой тон, даже с французскими изысками, не располагает к дружелюбию - остановившись возле кресла и сняв сумку с плеча, угрюмо разворачиваюсь лицом к месье:

- Скажите, пожалуйста, вас стучаться не учили?

Калугин шумен и развязен:

- Учили.

Он издевательски стучит костяшками пальцев по столу:

- Что, дальше?

Видимо, вчерашний концерт продолжается. Фыркнув, ставлю сумку в кресло, и усаживаюсь рядом с ней:

- Это я тебя хочу спросить – дальше, что?

- Ага…, ладно.

Андрей, уперев руки в бедра и опустив голову, делает шаг к окну, что-то там разглядывая:

- Ты мне ничего не хочешь объяснить, нет?

С какой стати? Я тебе что, невеста или жена? Я же не Сомова, чтобы по бывшим сума сходить. Умерла, так умерла. Окинув взглядом бумаги на столе, тянусь рукой вниз включить компьютер, а потом бросаю недоуменный взгляд на ревнивца:

- Тебе? Нет, ничего.

Отвернувшись к монитору, жду, пока загрузится система и когда на экране выскакивают окошки по логину и паролю, нажимаю «Escape». Процесс идет дальше, и я усаживаюсь поудобней. Калугин уперевшись одной рукой в спинку кресла за моей головой, а другой в стол, нависает:

- Хорошо. Как все это называется тогда?

Наверно, ревнивым дебилизмом. Пока я не понимаю, чего он добивается. Что хочет вообще – ясно: чтобы я иссохла от горя и билась головой об пол в страданиях по Андрюше, а он скорбно бы твердил о гарантиях и жалел меня... Пока не нашел бы другую бабу. А вот чего добивается сейчас, придя ко мне в кабинет, сообразить сложно:

- Что, именно?

Калугин суетливо крутит головой, посматривая на дверь:

- Ну, я имею в виду этого, твоего… Как он там: Шепелев, Шевелев… Шепард, ну как он…

Взмахнув рукой, он шлепает ладонью по спинке кресла. Чем больше Андрей психует и косноязычно заявляет о своих правах, от которых сам же и отказался, тем собранней становлюсь я, готовая язвить и отбиваться в ответ. Продолжаю старательно разглядывать верхний конверт в пачке писем на столе, будто на нем не адрес, а секретное послание, даже язык высовываю от усердия. Наконец, перекладываю письмо под низ и смотрю следующее, даже не пытаясь сконцентрироваться на буквах:

- Как он... Он нормально. Тебя это интересует?

С ехидной улыбкой гляжу на Андрея. Тот начинает, но тут же замолкает:

- Меня интересует…

Натянуто улыбаясь, перекладываю следующий конверт под низ. Сквозь путаность ревнивых мыслей Калугина, прорывается очередное «озарение»:

- А-а-а, значит, вы все-таки спали, да?

Его так волнует моя личная жизнь? Или то, что его кто-то опередил? Да, спали! Хотя намек явно не на сон и я перестаю улыбаться. Похоже, меня собираются обвинить в аморальности и растлении совершеннолетнего мальчика. Вздохнув, медленно поворачиваю голову и буквально буравлю взглядом Калугина:

- Андрей, ночью люди обычно спят или ты какой-то другой смысл в эти слова вкладываешь?

Отложив конверты, тянусь за картинкой с моделью в красном платье, чтобы теперь крутить и мусолить в руках распечатанный макет. Калугин бычится:

- Другой, Марго, вкладываю! Он знает, кто ты такая?

В границах необходимого. Я же не роюсь в чужом мужском белье, зачем же мне пускать кого-то рыться в женском?

- Конечно, знает, и в отличие от некоторых, умеет это ценить!

С усмешкой откладываю макет обратно на край стола. Но Калугина не устраивает моя самоидентификация:

- Ты не поняла, я имею в виду - он знает, что ты Гоша?

Он теперь что, своим «знанием» все время меня за ноздри будет держать? Типа, чтобы ни один мужик не взглянул… Последние слова меня задевают и я, шлепнув ладонью по поверхности стола, вскакиваю, оказываясь лицом к лицу с обвинителем:

- Слушай, Калуга!

Тот, довольный, что нашел мою больную точку, злорадно воет:

- Та-а-а-ак!

Наступаю на него:

- Чего тебе надо? Что ты тут стоишь, трясешься? Я тебе что–то должна?

Он стоит, сунув руки в карманы, довольный собой:

- Ты? Нет.

Язык чешется ответить язвительно, но я сдерживаюсь – он же меня специально провоцирует, а шеф не зря учит все личное на работе отбрасывать:

- А вот ты мне должен! Работу свою выполнять, должен.

Окончательно беру себя в руки:

- Так что иди, готовься к фото сессии.

Придерживая юбку, сажусь в кресло снова. А то приперся вчера – типа завтра номер в печать, завтра номер в печать….

- Так. И на этот раз кого снимаем?

С усмешкой гляжу на него:

- Шепелева. На обложку!

Отличный аперкот и Калуга ошарашено блеет:

- Классная шутка.

То есть профессионалом на работе Андрей Николаевич становиться не желает?

- Это не шутка, это приказ.

Хватит взбрыков. Смотрю на него исподлобья:

- Так что иди, ставь аппаратуру!

Калугин пытается возражать:

- Марго.

Сказано – приказ! Включив начальника, снова встаю, лицом клицу:

- У тебя со слухом проблемы?

Все равно пытается оставить последнее слово за собой:

- У меня нет. А вот тебя, когда вчера с ним увидел, смотрелось просто… Э-э-э…, Отвратительно!

И демонстрирует рвотный рефлекс. Вот чудак, на букву «м»… Слов нет! Его намек сначала на Гошу, а потомна Вадима в постели с Ребровым, настолько прозрачен, что не выдерживаю – обида и возмущение выплескиваются наружу:

- Пошел вон отсюда, говнюк!

- Ты знаешь, что это выглядит отвратительно.

Это ты выглядишь отвратительно злобный засранец! Ору в ответ, теряя самообладание:

- Пошел вон, я сказала!

- М-м-м… Не надо было этого делать.

Я то, как раз, ничего и не делала! В отличие от некоторых, у которых зудит в одном месте и неймется:

- Наташе своей это расскажи!

Калугин, отступая к дверям, поднимает вверх палец:

- Теперь, обязательно!

Во-во, катись, давай! Уж отвратительней, чем ваша парочка вообще трудно себе представить – злобная стерва и слабовольный тюфяк. Вцепившись с силой пальцами в спинку кресла, кричу уже в закрытую дверь:

- Хэ… Пришел сюда, лечить он меня будет. Перед зеркалом себе это втирай!

Отворачиваюсь к окну, нервно откидывая пальцем волосы со лба. Капец! Сомовские субботние бредни о любовных страданиях Калугина, оказались полной чушью. Радиопсихолог хренов - не может отличить ревность, злость и зависть от совсем других чувств... Самцы вон отгоняют от самок чужих самцов, чтобы гены не смешивать, а этот..., представитель..., придумал гонять меня, не только не думая ни о каких генах, но даже, не желая видеть перед собой женщину.

***

Ближе к обеду, Вадим приезжает на фотосессию, и я прошу Галочку достойно организовать этот процесс. Немного разделавшись со статьей, отправляюсь в фотостудию – во-первых, проверить, не бузит ли Калуга, во-вторых, попросить Шепелева зайти ко мне и вычитать, что уже готово, а в-третьих, узнать какие у него планы на обед. Застаю парочку в трудовом порыве - Вадим сидит на освещенном постаменте, а вокруг крутится Калугин с фотоаппаратом. По их тону, даже не пойму - разговаривают они или пререкаются. Андрей недовольно бурчит:

- Обязательно дружище воспользуюсь твоим советом, как только начну снимать для журнала «Наука и религия». А пока, здесь у нас, ну в гламуре, у нас несколько другая философия, понимаешь?

Подбегаю с улыбкой на лице, вмешиваясь в их познавательную беседу:

- Извините, не помешаю?

Вадим со своего постамента радостно кивает:

- Нет.

Раздраженный Калугин огрызается, с хмурой физиономией:

- Ну, не знаю как Вадиму, мне ты помешаешь точно.

Вот, блин, никак не угомонится. Сжимаю зубы, чтобы не сказать в ответ что-нибудь аналогичное:

- Почему? Калугин, ты же у нас профессионал?!

Оборачиваюсь к Вадиму и демонстративно тяну руку пригладить ему волосы. Андрей продолжает щелкать, приборматывая:

- Совершенно верно.

Потом подается вперед, делая многозначительную паузу:

- Поэтому профессионалу... Нужно сосредоточиться!.

Ладно, не будем напрягать обстановку. Растянув губы в улыбке, оглядываюсь на нервного фотографа:

- Ухожу, ухожу…

- Спасибо.

Вроде процесс идет, но мне нужно убедиться, что он не перерастет в военные действия. Положив руку на плечо Вадиму, наклоняюсь к нему, заглядывая в глаза:

- Ну, как тут у вас, все нормально?

- А что, может быть по-другому?

Ну и, слава богу. Вздохнув, с улыбкой, тянусь убрать выбившуюся прядь за ухо:

- Ясно. Заглянешь, потом?

И не дожидаясь новых комментариев от Калугина, стремительно ухожу из студии.

***

После обеда, выполнив всю совместную программу, Вадим уезжает по своим делам, а меня, когда поднимаюсь в редакцию, отлавливает Люся - срочно к Наумычу! Постучав, заглядываю в приоткрытую дверь:

- Можно?

Шеф делает знак рукой, подзывая меня присоединиться. Он не один, здесь уже стоит возле стола Калугин, сложив руки на груди. У Егорова в руках пачка фотографий и он перебирает ее с кислой гримасой на лице. Конечно, мне любопытен итог мучений Андрея и я забираю со стола уже просмотренные распечатки. Шеф качает головой:

- Не, не, не… Нет, ну, что это такое?

Калугин огрызается:

- Где?

- Вернее, кто это?

- А... Как, кто? Шепелев.

- А, по-моему, это его отец.

Наумыч швыряет снимки на стол:

- Или дед. Вон, смотри ему лет пятьдесят, с гаком. Как вообще можно такое снимать?

Шеф разворачивается вместе с креслом спиной к Андрею. Смотрю на блеклую физиономию с разводами под глазами на глянцевой бумаге, и хочется высказать в адрес художественного редактора пару нелицеприятных. Профессионал, блин... Сжимаю с досады зубы так, что скулы играют желваками. А Калугину хоть бы что, издевательски хмыкает:

- Борис Наумыч, я не понимаю, от меня, вы что хотите? Я что, фоторобот составлял, что ли?

Недовольно бурчу, вставляя свои пять копеек:

- А ощущение один в один! Что это за тени? Как будто у него мешки под глазами.

Егоров косится на листки на столе, согласно кивает, и я добавляю:

- Свет вообще выставлен безобразно!

Укоризненно гляжу на художественного редактора:

- Андрей, где твой уровень?

Сунув руки в карманы, тот выпячивает вперед челюсть:

- А причем тут уровень, если нефотогеничен - не исправишь.

Это Вадим-то нефотогеничен?

- Серьезно?

- Да.

- А тебе про плохого танцора напомнить поговорку?

Калугин издевательски раздвигает сжатые губы в лягушачью усмешку. С таким "профессионалом" и врагов не надо. Возмущение захлестывает меня и я, развернувшись, молча ухожу из кабинета.

***

Пылая негодованием стремительно врываюсь к себе в кабинет и спешу к столу, к забытому мобильнику:

- Значит саботаж, да? Ладно, будем создавать антисаботажный комитет.

Тянусь забрать телефон и, открыв крышку, начинаю набирать номер Полины… восемь, девятьсот шестнадцать… Блин, забыл… Правда, мы уже год как не виделись, в смысле с Гошей, и она может послать его «двоюродную сестру» очень далеко и без пересадок, но попытка не пытка…. С ходу вспомнить номер не удается и приходится обращаться за подмогой к записной книжке:

- Черт, как там дальше то?

Супер-пупер художественный редактор, блин! Да она, Калуге еще фору даст! Листаю записи… Хуже, если номер записан без имени. Наконец, добираюсь до буквы П:

- М-м-м… Точно двадцать пять.

Возвратив книжку на стол, добираю номер: сто девяносто шесть семьдесят семь и последние две цифры:

- Двадцать пять.

Поведя головой, отвожу волосы в сторону, прижимая трубу к правому уху… Нет, не так. Тряхнув гривой, меняю руку на левую – может, правой, придется записывать. С той стороны отвечают почти сразу:

- Алло.

- Алло добрый день Полина. А-а-а… Вас беспокоят из редакции "Мужского журнала".

Обхватив себя рукой вокруг талии, начинаю расхаживать по кабинету, от стола к окну, раздумывая, как обставить свою просьбу. Расстались-то мы с ней не слишком хорошо. Возле кресла останавливаюсь, положив ладонь на его спинку:

- Маргарита Реброва.

- Как? Реброва?

- Да, Реброва.

- Не может быть! Неужели кто-то сумел охомутать этого ловеласа?

Гошина слава не меркнет в веках. Хмыкаю:

- Нет, я его сестра, женой он пока не обзавелся.

- Хм, кто бы сомневался…

- Чего уж так резко?

- Да нет, это я так… И что вас интересует, Маргарита?

- Вы, знаете, Гоша отзывался о вас как об очень талантливом фотографе.

На той стороне трубки веселое удивление:

- Как о фотографе?

- Ну да, а что?

- По-моему, фотографии, как раз, его интересовали в последнюю очередь.

Упрек конечно уместен, но не в данном случае – профессионалки в своем деле Игорю привлекательны особо. Особый шарм – полезное с приятным… Хоть Дину взять, хоть Оксану, хоть Полину.

- И, все-таки, Полина, у меня к вам очень выгодное предложение.

За три часа работы недельную оплату.

***

Спустя пару часов свожу вместе Вадима с Полиной в нашей студии и, потирая костяшками пальцев подбородок, наблюдаю теперь уже за работой фотографа-женщины. В принципе ее манера не слишком отличается от калугинской, но каждый художник видит образ по-своему и женское восприятие Шепелева мне любопытно. Полина тоже усаживает его на постамент, босиком, но в отличие от Андрея, видимо стремится добиться большего многообразия в позах и конфигурациях, в экспрессии и чувствах – Вадим, то медитирует, то встает в позу каратэ, то сидит с поднятыми вверх руками. В принципе, мне нравится, как идет процесс. Вскоре под софитами становится жарко, и я, стянув с себя пиджак и отложив его в сторону, на скамейку возле «сцены», упираю руки в бедра....

Первая сессия заканчивается, и мы вместе смотрим, что получилось, прокручивая кадры на дисплее фотоаппарата. Неплохо. В принципе уже есть чем удивить, но лучше сделать еще десятка два снимков, поэротичней, для контрольного выстрела. Распахнув пошире ворот на рубашке Вадима, приглаживаю ему волосы - он терпеливо прикрывает глаза и Полина начинает вторую серию вспышек.

Наконец, все закончено, картинки сброшены с карты памяти фотоаппарата на флешку и распечатаны на цветном принтере. Поднимаюсь наверх и, не заходя к себе, с победным видом иду к Калугину бросить всю пачку фотографий прямо ему под нос. Тот придвигает к себе и скептически поднимает брови вверх:

- М-м-м… И что это такое?

Приятно видеть, как он хмурится и встает. Не могу удержаться:

- Шепелев или уже не узнаешь?

Разворачиваюсь, чтобы уйти, чеканя:

- Можешь делать макет статьи!

- А кто снимал?

Оглянувшись, цежу сквозь зубы, с издевкой:

- Профессионал!

Насладиться триумфом не успеваю - к нам с воплем, с вытянутыми вперед руками, врывается Егоров:

- Так, марксисты - ленинисты, все замерли!

Возле Андрея он тормозит, разворачивается и, потирая руки у груди, многозначительно смотрит то на меня, то на Калугина:

- Есть очень важная информация! Герой нашего последнего номера, Вилли Шеппард, приглашает все-е-ех на званый ужин.

И куда это он нас зовет? Насколько я понимаю, в квартиру сорок восемь? Склонив голову набок, улыбаюсь... Андрей с пренебрежением в лице садится на стол. Наумыч радостно рубит воздух ребром ладони, ставя точку:

- Явка не строго, но обязательна! Все, пошли двигаться.

Шеф собирается исчезнуть также решительно, как примчался, но Калугин его тормозит:

- Борис Наумыч!

Егоров оглядывается:

- Да?

- Я, вообще-то, не могу.

Начальник шутливо закатывает глаза к потолку, выпячивая губу:

- Начина-а-а-а-ается!

- Но, у меня дочка.

Взгляд Егорова падает на принесенные мной распечатки, которые Андрей продолжает держать в руках и он тут же склоняется над ними, ахая:

- Так, а это что такое? А-а-а!

Калугин издает что-то нечленораздельное, но Егоров уже лезет с поздравлениями:

- Во…Ну, молодец. Вот, молодец! Можешь же, если захочешь. Молодец…

Ну, что ж, теперь наш профессионал не отвертится, умыли по полной. С улыбкой заглядываю через плечо шефа, лицезрея, как художественный редактор кисло отворачивается, явно разочарованный похвалой:

- Э-э-э… Стоп, вообще-то это не …

Наумыч перебивает, как всегда, перескакивая, с пятого на десятое:

- Я понял. Все! Дочка - это святое. Все!

Шеф пристально смотрит на меня:

- Ну, я надеюсь, Марго хотя бы не откажется?

Смущенно усмехаюсь, кивая:

- Ну да, тем более что ужин будет у меня дома.

Егоров заливисто хохочет, закидывая голову назад, а потом приобняв меня за плечи выводит из кабинета. И то, правда… Много чести профессионалу. Надо еще Вадиму позвонить, может что-то прикупить к вечеру. Что и делаю, вернувшись в кабинет. Основной груз закупок, оказывается, повар берет на себя, шеф обеспечивает марксистов алкоголем, ну а с меня - вольное творчество в виде фруктов, зелени и овощей.

День 126 (224). Среда. Вечер.

На работе срочных дел нет, задерживаться допоздна как-то без надобности, и уже в семь, полным составом, кучкуемся у меня в квартире на кухне. Готовка проходит на удивление оперативно, и уже через час мы садимся за стол в гостиной, отдохнуть душой и желудком. Вадим поражает народ вегетарианским изыском – каким-то особенным кабачком по-восточному и мы с Анютой раскладываем по тарелкам, на салатные листья, обсыпанные приправами жареные кругляши. Кабачковый рай дополняет хлебница с ржаной нарезкой, миска с помидорным салатом и бутыль с красным вином.

Рассаживаемся согласно участию в поварском процессе - мы с Вадимом напротив друг друга, он – в кресле, в расстегнутой белой рубахе, я на придиванном модуле, нога на ногу, так и не переодевшись, только бросив пиджак на кровать в спальне. И как хозяйка поближе к кухне, наверно, чтобы подавать…, хотя вроде уже все подано. А Анька с Наумычем жмутся на диване. После первых тостов и дружного звяканья вилок, переходим к процессу смакования. Грызя кружок желтого болгарского перца, интересуюсь вкусовыми впечатлениями:

- Ну, что скажете?

Главный гурман «МЖ» в восхищении:

- Здорово. Вот, просто, здорово!

Головы дружно поворачиваются к Вадиму и я, посасывая перчик и улыбаясь повару, присоединяюсь к похвале. Перчик неожиданно проскальзывает в рот и губы остаются в воздушном поцелуе в адрес кулинара. Егоров качает головой:

- Если бы я не знал, что это кабачок, я бы подумал, что мясо.

Преувеличивает, конечно, но и правда вкусно. Шепелев с довольным видом мотает головой:

- Спасибо,мне очень приятно.

Шеф поднимает бокал:

- Ну, что, как говорят на флоте - пора выпить за кока. За тебя, Вадим!

Полностью поддерживаю:

- За тебя, Вадим.

Не только всколыхнул наше болото, но реально оживил. Необыкновенный мужик, все-таки: и кулинар, и ума палата, а про массаж вообще молчу… Наумыч крякает:

- Да-а-а.

Бокалы звенят, чокаясь, одна Сомова не торопится добавить свой, продолжая ковыряться в тарелке. Шепелев спешит с ответным словом:

- А я за всех вас!

Наконец, нехотя, Анюта тоже присоединяется, поднимая свою емкость.Я уже делаю маленький глоток вина, но звонок в дверь заставляет оглянуться в сторону прихожей. Наумыч, жуя, тычет пальцем туда же:

- Во! Это соседи запаху чуяли, о-хо-хо.

Сомневаюсь, что соседи. Трезвон продолжается, и я вскакиваю с набитым ртом:

- Я открою!

Подойдя к двери, замираю у домофона – оп-па-на. Потом открываю – на площадке скислой физиономией и поджатыми губами стоит Калугин:

- Добрый вечер.

Вроде же не собирался приходить? Или пришел испортить всем настроение? Стараюсь придать голосу равнодушие:

- Привет.

Жду продолжения, нервно приглаживая волосы и убирая их за спину. Взгляд Андрея неуверенно мечется, да и я не знаю, как поступить – вдруг он и правда внял приглашению Егорова и заявился с голодухи? Кидаю растерянный взгляд сквозь полки на наше застолье, но Калугин, слава богу, наконец, бормочет:

- А прости, на минутку буквально.

Он прикрывает входную дверь и, опустив голову и вздыхая, смотрит на папку у себя в руках:

- Вот... Э-э-э… Новый вариант обложки и несколько вариантов разворотов на любой вкус, так сказать.

Зачем? Знает же про банкет на дому. Наконец наши взгляды встречаются, и я понимаю, что это отговорка. Так может он пришел сказать совсем другое? Из гостиной слышится зов Егорова:

- Марго. Ты там кого на пороге держишь?

Открыв рот, замираю, набирая воздуха в легкие. Значит не в гости?

- А-а-а... Да тут Андрей забежал…

И подчеркиваю:

- На минутку!

Пьяненький голос шефа становится еще радостней:

- Андрюш, ну-ка давай сюда! Проходи, мы тут такой китайский деликатес рубаем.

Калугин, склонившись, заглядывает сквозь полки туда, в гостиную:

- Нет, спасибо Борис Наумыч, я сыт.

- Что, значит, сыт, не сыт…

Он машет зазывно рукой:

- Проходи, что ты как неродной!

Сомова неожиданно поддакивает:

- Не, ну, в самом деле, Андрюш, ну проходи, выпьешь с нами по глотку, а?

Этот «Head & Shoulders» Калугина с Шепелевым в одном флаконе меня немного напрягает, и я молча жду завершения переговоров, дожевывая салат и слегка крутясь на каблуке. Андрей смотрит на меня, как больная собака:

- Приглашаешь?

Тебя уже Егоров пригласил. Не глядя, равнодушно дергаю плечами и иду в гостиную:

- Да, ради бога.

- Спасибо.

Обойдя полки, уступаю свое место гостю, притуливаясь бочком на широком поручне дивана, ближе к Наумычу. Да и куда мне приткнуться по большому счету? Рядом с Андреем ютится глупо, а с Вадимом, слишком демонстративно и вызывающе. Калугин появляется на пороге гостиной:

- Ну что, еще раз всем добрый день, так сказать, и приятного аппетита.

Сомова снова подает голос, запихивая вилку с чем-то в рот:

- Cпаcибо.

А потом тычет ею в придиванный модуль:

- Присаживайся!

Но Андрей не спешит:

- Ни-ни-ни, я сыт, я честно…

Тогда зачем остался? Шел бы себе и шел. Егоров командует:

- Садись!

Со вздохом и виноватой улыбкой Андрей усаживается и Егоров возобновляет спектакль перед новым зрителем - трепетно вбирает запахи, восхищенно кивая:

- Это китайский деликатес.

Желание Калугина уйти, внезапно исчезает, и в голосе даже появляется бравада:

- Ага… То есть, рекомендуете попробовать?

- А как же.

Но Андрей не спешит присоединиться к трапезе:

- Ну-у-у…У меняв последнее время…, с-с-с…,восточными делами напряженка…. Я… Спасибо.

Смотрю на него сбоку, со своего насеста, и не могу сдержать эмоции – вот, чего он приперся спрашивается? Пожрать на халяву? Так ему никто чистую тарелку не предлагает… Или он из моей трескать собирается? Вадим тянется к бокалу:

- Так, за что выпьем?

Наумыч берет тост на себя и поднимает бокал:

- Я скажу! Как вызнаете, я говорить умею, но не люблю.

Он оглядывается на меня, заставляя улыбнуться, а потом смотрит на Шепелева, склонив на бок голову:

- А выпить я люблю.

Сомова забирает свой бокал со стола и добавляет:

- Но не умеешь.

- Но не умею.

Несмотря на пикировку, Егоров успевает передать мне мой бокал, так что и я теперь не с пустыми руками. Один Калугин остается неохваченным алкоголем, но кажется он и так доволен – улыбается. Шеф продолжает свой тост:

- В общем, я буду краток, как…

Он замолкает, потом делается серьезным:

- Кинжал самурая!

Опустив глаза, Наумыч замолкает, мысленно собираясь, и вдруг выдает:

- Я предлагаю выпить за этих вот двух молодых талантливейших людей, которые, сделали новый номер журнала!

За нас с Вадимом? Улыбаюсь, довольная оценкой нашей работы, и благодарно переглядываюсь с Шепелевым. Действительно тандем вышел удачным. Калугин, опустив голову, недовольно тихонько бурчит, но мне слышно:

- Мда, все остальные, я так понимаю, бамбук курили…

Более того, некоторые вообще саботировали, всячески срывали и портили окружающим настроение. И это еще мягко сказано! Последние слова Калугина еле слышны и Егоров переспрашивает, подаваясь к Андрею:

- Чего?

Могла бы прокомментировать, но не хочется портить праздник. Андрей прячет свое недовольство и, сцепив руки в замок вскидывает их, демонстрируя солидарность со словами шефа:

- Я говорю тонко подмечено!

- А как ты хотел? Восток - это дело тонкое.

Наумыч поворачивается к Шепелеву:

- Я правильно говорю?

Тот дипломатично качает головой:

- Борис Наумыч, с вами трудно поспорить.

Перекладываю бокал с вином справой руки в левую и гляжу на Вадима, ожидая восточного продолжения, но шеф торопит с процессом пития:

- Ну, давайте! Андрюш, Ань, ну, давайте выпьем.

Егоров крутит головой, посматривая то на одного, то на другого, а я наблюдаю за Сомовой, которая с кислой физиономией поднимает бокал, чокаясь со своим нынешним бойфрендом. От следующей фразы Егорова ее, наверно, вообще скособочит:

- За Марго и за Вадима!

Шепелев с улыбкой благодарит:

- Спасибо.

Наумыч с ним чокается:

- За вас!

- Спасибо.

Калугин тут же оглядывается в мою сторону и с язвительной ухмылкой снова вскидывает руки вверх в дружеской сцепке… Ха, пристыдил он меня! Глядя на Шепелева, нарочно поднимаю вверх бокал, виртуально чокаясь, и посылаю улыбку.

***

Я не такая вредная, как наверно думает Андрей, так что и тарелку ему приношу, и бокал – ешь, пей, наслаждайся жизнью… Посиделки посиделками, но мне на моем приступке не разгуляться, есть и пить приходиться, держа посуду на весу или пристраивая на плоский верх спинки дивана. С появлением нового гостя трапеза идет ускоренными темпами не только у меня, так что освободившуюся салатную посуду скоро уношу в раковину. Через полчаса, на столе сиротливо ютятся лишь тарелки с остатками пищи, да три недопитых бокала - четвертый у Шепелева, и он потихоньку пьет из него, а Сомова что-то зависла, забыв поставить свой пустой. Похоже, народ выдохся. Выгнув спину, потягиваюсь, закидывая затекшую левую руку вверх и назад. Пора заканчивать…Калуга, смотрю, тоже заскучал - вертит в руках бутылку, что-то там разглядывая на наклейке. Егоров, тем временем, прижав руки к груди, снова хвалит повара:

- Божественно, ну просто божественно.

Андрей, начитавшись, отставляет бутылку на стол, и Анька вносит дельное предложение:

- Ну что, может быть по кофейку?

Калугин обрадовано кивает, видимо торопится домой, я тоже не возражаю – пора праздник живота завершать:

- Да.

Но сначала необходимо расчистить стол. Приборматывая, соскакиваю с диванного поручня:

- Кстати, я сейчас посуду быстренько уберу.

Обойдя вокруг придиванного модуля, склоняюсь над столом, забирая тарелки у Наумыча и Андрея. Вадим тоже поднимается со своего места:

- А я тебе помогу!

Хорошо, значит, унесем сразу все. Мы идем на кухню, оставляя гостям вино с бокалами. Пока Шепелев занят варкой кофе, навожу антураж, доставая чашки, салфетки, ложки и расставляя все это на извлеченный из глубин кухонной тумбы ярко-красный поднос. Наконец, все готово и мы возвращаемся в гостиную – я с подносом, а Вадим с кофейником:

- А вот и кофе!

Слегка присев, осторожно ставлю поднос на столик, и начинаю расставлять чашки. Неожиданно Егоров поднимается с дивана, привлекая всеобщее внимание:

- Ну, так получилось, что нам всем пора!

Как это? Куда? Шепелев тоже не понимает:

– Что, прямо всем сразу?

Голос Егорова тверд:

- Да! Вот у Андрея дочь одна дома.

Ну, с Калугиным понятно и я неуверенно соглашаюсь:

- А-а-а… А Аня?

- А-а-а, Аня… Решила, вот, меня проводить, за что ей огромное спасибо.

Сомова неохотно встает, а Калугин крутит головой, посматривая то на шефа, то на меня. Похоже, уходить ему совсем не хочется и Наумыч специально выпроваживает его на улицу. Может им надо о чем-то переговорить? Непонятно… Но получается странно - то голосуют за кофе, то вдруг некогда. Потирая ладони, гостеприимно предлагаю:

- Ну, может быть, все-таки, по глоточку?

Кошусь на Шепелева - или нам предлагают этот процесс провести tet-a-tet? Андрей, продолжая сидеть, вопросительно поддакивает, с надеждой в голосе:

- По глоточку?

Но шеф решительно выносит приговор:

- Нет!

И подхватив Калугина за локоть, тащит его встать:

- Андрей сейчас хорохориться….

Он вдруг начинает выговаривать нерадивому папаше, резко меняя тон на строгий и грозя пальцем:

- Алиса тебе уже четыре раза звонила!

Что-то я звонков не слышала… Весело поглядываю на Вадима – забавно, понял ли он брачную инициативу Егорова, который, похоже, нас уже оженил? Андрей растерянно бормочет:

- Ну и…

Но шеф не дает ему собраться:

- Что, ну и?

Жду, опустив глаза и сложив руки на груди, чем же закончится эта комедия положений. Вадим, засунув руки в карманы, присоединяет свой голос к проводам:

- Ну, дети это святое!

С любопытством оглядываюсь на него - про детей то мы еще не философствовали! Все про секс и про секс, а ведь в результате бывают и дети. Наумыч святость детей тоже одобряет:

- Конечно! Безусловно! Все, гости дорогие, пора и честь знать!

Калугин, медленно продвигаясь к выходу, пытается ерепениться:

- Борис Наумыч, ну чего вы меня толкаете?

- Я не толкаю, я задаю направление.

Взяв Аньку за руку, ему и ее приходится тащить -Сомова, закатив глаза к потолку, еле плетется. Эх, никто кроме Наумыча и не позаботится о личном счастье брошенной девушки… В этот момент, Егоров тормозит возле полок:

- Ну, что ж, спасибо вам большое.

Потом игриво добавляет:

- Нескучной вам ночи.

Блин, Шепелев черт те чего про него подумает. И про меня тоже! Виновато кошусь на Вадима, но тот остается с прежней добродушной восточной улыбкой. Калугин тянет шею, выглядывая из-за Егорова:

- Пока!

Но тот не дает расшаркиваться:

- Я уже за всех попрощался. Все, пошли, пошли!

Приобняв Андрея, Наумыч выводит несостоявшегося зятя в прихожую, а мы наблюдаем, как они там переобуваются…Интересно, почему Калугин так сопротивляется, не желая уходить? И вообще, зачем он пришел? Из ревности? Сейчас он не такой злобный, каким был на работе - человечней, мягче, растерянней… Вадим стоит рядом, уперев руки в бока, в расстегнутой до пупа рубахе, заправленной в брюки, и в шлепанцах, словно хозяин в доме и вдруг смеется, поворачиваясь ко мне:

- Странный он какой-то.

- Кто, Калугин?

Андрей действительно бросает от дверей страдальческие взгляды, но мне он совсем не кажется странным. Шепелев качает головой:

- Нет, Наумыч.

Наумыч? Сразу переключиться с Андрея не получается, но потом доходит, что речь идет о намеках шефа.

- А…, да.

Улыбка получается неуверенной. Отворачиваюсь, поправляя волосы, а потом изображаю хлопотунью - тороплюсь к столу навести порядок.

***

Гости расползлись по своим делам, в квартире тишина и полумрак…Оставив на столе вино, два бокала и тарелку с фруктами, забираюсь с ногами на диван. Вадим устраивается рядом по-турецки и я, глядя на него, усаживаюсь так же – будем медитировать вместе, под красное испанское и черный виноград с зелеными яблоками. Надеюсь, фантазии Егорова не пробудили в Шепелеве ненужных иллюзий….А вот горячая ванна для расслабления тела и духа мне бы сейчас не помешала - ручки и ножки утомились, да и в плечах мышечная маета, скопившаяся за долгий день. Вытянув вниз руку, массажирую плечо. Шепелев смотрит прямо перед собой, о чем-то размышляя, потом прерывает молчание:

- Марго.

Не прерывая своего занятия и сопутствующих мыслей о ванне, вздыхаю:

- Что?

В пальцах Вадима виноградинка и он откусывает половинку:

- Тебя что-то гнетет.

Если только Калугин и его трусость. Настороженно кошусь на проницательного гуру:

- С чего ты взял?

Шепелев шумно вздыхает:

- Чувствую.

Правильно чувствуешь. Задолбала меня веселая жизнь – подлянка за подлянкой, с небольшими перерывами… То в горку, то в ямку…. И любовь меня такая задолбала... То женщина - сказка, то снова мордой в грязь – мужики, дескать, уши не прокалывают. Только рассказывать все это долго и не нужно. Набрав побольше воздуха в легкие, выдыхаю, запустив обе руки в волосы и откидывая их назад:

- Да нет, я просто устала.

Он тянется ко мне и берет безвольно упавшую руку за запястье:

- Маргарит, ты совершенно не умеешь расслабляться.

Забрав мою руку себе, Вадим начинает разминать ладонь пальцами. Ну, на ступне он продемонстрировал свое искусство, головная боль тогда отступила… Ас чем он собирается бороться на этот раз? Гляжу, как он сосредоточен, на своих действиях, и даже не знаю, как реагировать. С другой стороны - он же ничего такого не делает, чтобы нервничать? Хотя, конечно, есть ощущение некой интимности, сближения, не спорю - то ножку пощупает, то ладошку. Но ведь все в пределах? Неуверенно качаю головой:

- Вадим, не надо.

Он не останавливается:

- Успокойся. Успокойся, сейчас тебе будет очень приятно.

И это действительно так - теплая волна прокатывает от ладони к плечу, и я прикрываю глаза, непроизвольно постанывая и вызывая у себя смущенную улыбку. Осторожные пальцы перебегают с ладони все выше по руке, потом принимаются за другую ладонь. С закрытыми глазами я вслушиваюсь в себя, в свои ощущения, и очень быстро забываю о времени, о минутах обтекающих нас и уплывающих в темноту за окном. Я слышу скрип дивана, и на пару секунд Вадим оставляет меня, чтобы снова коснуться, теперь уже шеи и плеч – видимо он обошел диван и теперь у меня за спиной. Не меняя позы, положив ладони на колени, опускаю голову вниз - эти манипуляции с мышцами действительно так приятно расслабляют, что сознание пытается оторваться от тела и улететь в сон…Растекаюсь словно кисель и пытаюсь все остановить, чтобы окончательно не впасть в дрему, но с губ срывается какой-то полустон:

- М-м-м… Вадим, перестань.

- Не напрягайся. Просто, плыви.

Если бы еще знать, куда меня отнесет такое сильное течение. Прямо Гольфстрим. Закрыв глаза, откидываю голову назад, и уверенные мужские руки, начинают поглаживать мне шею, концентрируясь на точках с передней стороны, потом над ключицами и на плечах, надавливая в каких-то особых местах… Кажется, где-то тут находятся половинки щитовидной железы…

Потом, подхватив ладонью снизу голову и придерживая ее, активно массирует основание шеи у затылка, вызывая пробегающую дрожь вдоль позвоночника и волну тепла вниз:

- Ох, как же хорошо…

Руки уверенно спускаются ниже: на спину, ребра и позвоночник, заставляя исторгать с губ что-то нечленораздельное…. Непроизвольно подаюсь вперед, упираясь руками в столик перед диваном и выгибая спину. Это нечто…

- Ох!

Настойчивые пальцы спускаются еще ниже по позвоночнику - к крестцу и талии. Вадим мнет с двух сторон какие-то две симметричные точки там внизу, где крестец, влево и вправо, выше ягодиц:

- Здесь две точки всех жизненно важных органов.

Наверно так и есть, потому что я как вата, как кукла -хочется лечь и лежать, балдея, и ни о чем не думая…. Просто наслаждаясь растительным бытием…

***

Я так и делаю, ложась на живот и подкладывая руки под голову. Все, меня нет. Волшебник продолжает массаж спины теперь в ее горизонтальном положении, и обходит диван, подступая с другой стороны. Он разминает и разминает усталые мышцы, отгоняя их напряжение и срывая стоны с губ.

- Сосредоточься на энергии, которая внутри тебя... И дыши. Дыши глубоко. Дыши глубже.

Вадим где-то сбоку, нависнув сверху, и я чувствую, как он давит большими пальцами на позвоночник, обхватив ладонями талию. Некоторые точки сладко болезненны, вот ведь как бывает, и я продолжаю постанывать,иногда морщась:

- О... Капец, Вадим, ну что ты со мной делаешь!?

- Ничего такого, что могло бы причинить тебе вред.

Он упирает то ладони, то кулаки между лопатками, потом у нижних ребер, и мнет, мнет, надавливая вращательными движениями по кругу. Разминается все и вся – мышцы, внутренности, сила воли….

- О-о-о, ну, так же нельзя-я-я-я….

Вадим почти шепчет:

- Кто сказал? Здесь точки надпочечников. Они помогают решить многие женские проблемы.

По направлению вниз, всей массой своего тела он давит и давит, с обеих сторон от позвонков уже ниже талии…, вызывая прилив крови к весьма и весьма интимным частям тела. Хорошо, что мои глаза закрыты, а то бы наверно сгорела от стыда. Пылают и грудь, и живот… Дзен в сексе?

Невозможно открыть глаза, только губы то приоткрываются, то закрываются совсем. Новое болезненное место между позвонками заставляет поморщиться:

- Хэ… Ты знаешь какие-то точки, да?

Его пальцы вновь опускаются ниже, там, где крестец и сзади по бокам:

- Не загружай свой мозг, просто плыви.

Руки быстро возвращаются на плечи и шею, и снова вниз по позвоночнику к крестцу и бокам от него, возле копчика, чуть сдвигая вниз брюки. Я сейчас такой кисель, что даже если он их с меня снимет совсем, наверно и не дернусь. С моих губ срывается новый стон, и я приподнимаю голову, не открывая глаз:

- О-о-о-ох… О-о-о-х, как хорошо!

Потом бессильно роняю голову на руки… Чувствую, как там, внизу, все уже напряглось, донельзя, готовое разрядиться. Да уж, с таким массажистом и никакого секса не надо, зря гинеколог в женской консультации наговаривал. Над ухом слышится вкрадчивый голос:

- Вот умница. Вот мы почти и доплыли.

Одновременно он мнет где-то между лопатками и возле копчика. Нет, это невозможно…. Не могу сдержать стон…. Накрывает полностью, выгибая в сладкой судороге и вызывая дрожь и сокращения внутренних мышц… Признаюсь, последствия такого массажа просто удивительные… Словно родившись заново, чувствуешь во всем теле свежесть, расслабленность и особую радость жизни. Буквально в каждой клеточке…. Потом мы пьем свежезаваренный китайский чай и мне уже ничего не надо – только спать.

День 127 (225). Четверг. Утро и день.

Ночью мне снится Калугин с неприличными предложениями, но это нисколько не мешает выспаться и порхать с утра по квартире, словно птичка с моторчиком, в полной гармонии с жизнью. И сбить с такого настроя не могут ни ворчащая Сомова, ни ее отказ делать мне прическу, ни пробка на выезде с Ломоносовского проспекта на Ленинский.

Как обычно, в зеркало лифта быстренько осматриваю себя – сегодня на мне темно-серое платье, с широким поясом, шелковым воротничком-стоечкой и рукавами до локтя. С макияжем тоже в порядке - пухлые четкие губы, естественные оттенки кожи, ресницы до щек, а распущенные волосы не топорщатся и лежат ровно... Хотя ине мешает заглянуть на днях в парикмахерскую... Но все равно все на пять с плюсом!

Когда двери лифта открываются, светясь, словно лампочка и благоухая духами, расслабленно вплываю в холл редакции, небрежно размахивая сумочкой. За секретарской стойкой Люся с Галей с прошлым номером «МЖ» в руках и я их приветствую:

- Доброе утро, всем!

И не останавливаясь, забыв про почту, шлепаю дальше, прямо в кабинет. Вслед слышится дружное:

- Доброе утро.

Не хочется терять умиротворенный настрой и я, расположившись за столом в кресле, откидываюсь на спинку, вытянув руки вдоль поручней и прикрыв глаза. Лепота и равновесие… Мир прекрасен… Я самая обаятельная и привлекательная… Через минуту раздается стук и слышится энергичный голос Калугина:

- Привет.

Вчера было не до разговоров, но он явно приходил к нам не просто так. Не открываю глаз:

- Привет.

Шаги приближаются:

- Заметь, я постучал.

В его голосе нет вчерашней мягкости, наоборот вернулась прежняя агрессивность и это мне не нравится:

- Я слышала. Чего хотел?

- Э-э-э… Пару слов можно?

- Валяй.

- Угу. Ну, я смотрю, ты преодолела кое-какие свои табу?

Приходится открывать глаза и сосредотачиваться, потирая пальцами виски:

- Ты о чем?

- Да все о том же! Кто ты, на самом деле? И как же тебе быть то с нами, с мужиками, женщина?!

Он стоит, сунув руки в карманы, с язвительным лицом и явным желанием наговорить гадостей. Про свои табу ничего не могу сказать, не пробовала, а вот ты дружок явно свои преодолевать не желаешь. Цокнув языком, перевожу взгляд из пространства на Андрея:

- Так, Калугин, тебя кто звал? Ты не видишь, я сижу, расслабляюсь…

Тот довольно хмыкает: оторвал-таки, меня от созерцания и заставил напрячься.

- Если у тебя есть какие-то вопросы - пришли мне e-mail.

- Н-н-нда… Я смотрю, быстро он тебя нашпиговал всем этим дзен-буддизмом.

Вот, козел... Его слова задевают – «нашпиговал» в компании с «табу» звучит грубо и двусмысленно и я, все-таки, срываюсь:

- Что значит нашпиговал? Я тебе что, утка что ли?

Только потом понимаю, что сама подставляюсь, идеальный мужчина не упускает возможности воспользоваться этими сказать гадость, ухмыляясь и упираясь двумя руками в стол:

- В последнее время становишься все больше и больше на нее похожей!

Не выдержав, вскакиваю, и Калугин издевательски разводит руками:

- Потому что он делает с тобой все что захочет!

Ничего такого, о чем ты думаешь, он не делает! Подступаю ближе:

- Он делает со мной то, что я ему позволяю!

- А что же ты ему позволяешь?

Ревнивый придурок. Замкнуло его, видите ли. Глубоко дышу, пытаясь сохранять невозмутимость и изобразить улыбку:

- Так, Калугин, иди Лопе де Вегу почитай.

Упрек понятен, но Андрей упрямо поджимает губы:

- А я читал!

Нервный всплеск все еще держит в напряжении и я, мотнувшись за креслом вдоль окна, туда-сюда, цежу сквозь зубы:

- А ты еще раз почитай!

- Угу.

- Там есть, знаешь, замечательное произведение, «Собака на сене» называется.

Калугину возразить нечего и он лишь глупо выставляет вперед большой палец:

- Во!

Cтою, прямо перед ним, смотрю в лицо и пытаюсь понять – неужели так трудно сказать, что был неправ и что хочется все исправить? Или ему нужно совсем другое? Обзывать, оскорблять… Вскидываю голову:

- Чего ты от меня хочешь, а?

Он стоит, сунув руки в карманы, и молчит…. Не знает, что ответить, и правда собака на сене…

- Я когда тебе всю правду рассказала ты что сделал? Правильно - струсил!

- Ой, не надо. Я не струсил!

Слово явно Калугину не по нраву, обидное… Он же всегда все делает так как хочет, потому что правильный, а не потому что трусливый. «Что я скажу Алисе?». Дочка же у нас как знамя.… И с Егоровой в постель лег, и в Испанию с ней намылился… Исключительно для дочкиного счастья! Даже подаюсь вперед, наскакивая:

- Ты струсил!

Лучшая защита нападение и Андрей вновь пытается ударить меняв самое слабое и незащищенное место – в мое прошлое:

- ОК, то есть ты хочешь сказать, что своему дзен-буддисту рассказала всю правду, что ли?

Даже не замечает, что сам себе противоречит. Значит, все-таки, «правда» испугала?

Ну, не рассказала пока. Кто ж первому встречному такое рассказывает. Тебя вон месяц уговаривали, чтобы поверил и не считал сумасшедшей. И не водил по психиатрам… Да и какая разница Калугину-то? Какая его печаль рассказала – не рассказала? Что ему-то не дает жить спокойно? А если не рассказала? Что, побежишь сам рассказывать? Отворачиваюсь, но Андрей требует ответа:

- Ну? Ну?

- Знаешь, даже когда он узнает правду, я уверена в том…

Калугин злорадно ухмыляется:

- А-а-а…

- Что он поведет себя, как настоящий мужик!

Андрей раздраженно мотает головой:

- А я, значит, не настоящий мужик, да?

Хочется уколоть, по-женски:

- Не знаю, не щупала.

- Это легко исправить.

Кто ж тебе не дает, попробуй. Поворачиваюсь к нему спиной. Но мои бабские намеки, видимо, подсказывают Калугину совсем другое - ударить побольней, еще раз напомнить, кто я для него и кем он меня считает:

- Ну, ладно, посмотрим, какой ты у нас мужик!

Нет, ничего у нас не получится. Только хуже с каждым днем. Волна возмущения изнутри заставляет напрячься, и я надвигаюсь на него, сжав зубы:

- Чего?

Андрей отступает к двери:

- Да все тоже! Я говорю, посмотрим, хватит ли у тебя смелости, у мужика, сказать другому мужику всю правду!

Торопясь сбежать он презрительно кидает то ли про меня, то ли про Вадима:

- Мужик.

И выскакивает наружу, хлопая дверью. Вот, ублюдок! Так и стою с открытым ртом, и опустив безвольно руки, провожая Калугина недоуменным взглядом - и этот человек говорит Сомовой о каких-то там чувствах ко мне? Одна ревность, мелкая злоба и желание обгадить.

Зачем? Не понимаю… Я рассказала Калугину о себе самое тайное, рассказала, чтобы быть честной перед ним, перед нами, чтобы отсечь прошлое, забыть его… Рассказала, как женщина, и зачем он теперь все выворачивает, отказывая мне быть женщиной, я не понимаю! Но из себя, увы, вывел. Тру костяшкой указательного пальца лоб:

- Так, спокойно! Спокойно.... Спокойно.

Сажусь обратно в кресло и тру глаза. Потом, закрыв их, откидываюсь на спинку кресла:

- Плывем по течению.

Сделав несколько глубоких вздохов, заставляю себя успокоиться. Вот гад, такое утро испоганил!

***

Пол дня стараюсь держать равновесие и восточное спокойствие, а в обед Вадим заезжает в редакцию, чтобы согласовать окончательный вариант статьи. Возражений у гуру нет, лишь мелкие неточности, которые правятся на лету, не отходя от компьютера. Отправив макет шефу, предлагаю спуститься в «Дедлайн» - перекусить и просто посидеть, поболтать. Зал совершенно пуст и мы, взяв по стакану апельсинового сока, устраиваемся в ближайшем к выходу углу - Вадим, забившись поглубже и положив руку на спинку диванчика у меня за спиной, я же, не смущаясь и не заморачиваясь, располагаюсь рядом, поджав под себя ногу и непринужденно откинувшись. Равновесие, расслабленность и спокойствие:

- А знаешь, Вадим, ты был прав.

- В чем?

- Столько можно всего нового в себе открыть - стоит только прислушаться.

Вот я, например…Еще недавно мучилась вопросом -кто я, мужчина или женщина…Из последних сил выпячивала мужское, страдая от женского… А оказывается если следовать природе, если прислушиваться к ней и быть в равновесии, то все выстраивается по своим местам, все устаканивается. Шепелев смеется:

- Это не я прав, это восток прав.

- Ну, тогда спасибо востоку.

Улыбаясь, поднимаю бокал с соком, и мы со звоном чокаемся:

- И вообще, ты очень многому меня научил.

Отпиваю, поглядывая на Вадима. В его глазах глубина:

- Поверь, Марго, я тоже многому у тебя учусь. К человеку, который рядом с тобой находится, нельзя относиться критически.

Это он к чему? Неужели узнал про Андрея? Отвожу взгляд в сторону – какое на фиг критически, я и так, на каждом шагу, прощаю Калугину все его укусы, гадости и подставы. Только от этого лучше никому не становится, только хуже. Вадим задумчиво качает головой:

- Нужно впитывать его. И тогда ты будешь всю жизнь учиться.

Философия… Улыбнувшись, отставляю бокал в сторону:

- Красиво сказано.

- Понимаешь, люди постоянно ищут какого-то сверхъестественного чуда. Не понимая, что главное чудо на земле - человеческие взаимоотношения.

Чуда? Мне вспоминается утренняя настойчивость Андрея по поводу моего «чуда» и возможной реакции Шепелева. Может вся философская красота действительно вмиг слетит? Улыбка сползает, заставляя поджать губы и опустить глаза. Я то, как раз, за взаимоотношения - и упрек не мне, а Андрею! Замявшись, подступаю к непростому вопросу:

- Вадим.

Он отпивает сок:

- Да?

Неуютно потираю ладошкой бедро и все же спрашиваю:

- Скажи, а ты вообще веришь в чудеса?

Чувствую, как дрожит мой голос, заставляя Шепелева внимательно взглянуть на меня:

- Смотря что, ты называешь чудом.

Мой взгляд уплывает в сторону:

- Понимаешь… Э-э-э... Одна моя знакомая, говорит, что раньше она была мужиком.

Осторожно кошусь на Вадима, и тот вопросительно приподнимает брови, морща лоб:

- Ну, все мы на этом свете, не в первый и не в последний раз.

В общем-то, уходит от ответа, недоверие понятно, но я настаиваю:

- Да нет, в этой жизни.

Шепелев уверенно кивает:

- Трансвестит?

- Если бы….

- А что, тогда?

- Ну, понимаешь, она уверяет, что родилась в этой жизни мужчиной и…

Тычу пальцем в стол:

- И до тридцати четырех лет им и оставалась.

Жду услышать в ответ «бред», но лицо Вадима не дрогнет:

- А потом?

Главное не останавливаться, и я, волнуясь, с шумом вбираю воздух в легкие:

- Ну, ты понимаешь, она была мужиком таким гулящим...

Видя усмешку на губах Шепелева, спешу оправдаться:

- Это как она говорит! А-а-а… Ну и, в общем, закрутила там …,то есть закрутил…

- Угу.

Черт, как же сформулировать… Мои руки сами дергаются, пытаясь помочь жестами:

- Там, с одной, в общем неважно…

Куда-то меня в сторону ведет от конкретики… Надо перестать мямлить и говорить четче… Чешу ноготком щеку возле глаза и снова вздыхаю:

- И-и-и он бросил ее через колено, а та побежала к бабке колдунье.

- И что?

- Ну и… Проснулся он в одно прекрасное утро, а от мужика там ничего не осталось.

Пожимаю плечами, настороженно следя за Вадимом, и тот чуть кивает. Тороплюсь объяснить:

- Был он, стала она.

Заканчиваю, волнуясь и теребя волосы, отгоняя их ото лба:

- Вот, как ты думаешь, такое вообще может быть?

Вадим скептически поджимает губы:

- Раньше бы я посоветовал твоей подруге сходить к врачу.

Оно понятно, но прозвучало слово«раньше», так что я напряженно жду продолжения:

- А сейчас?

- Вещи не таковы, какими кажутся, но они другие.

В смысле?

- И что это отвечает на мой вопрос?

- Мне кажется – абсолютно!

То есть Игорь Ребров ни в кого не превратился, и я не женщина? Одна видимость? И прав Калугин, называя меня мужиком? Или тут философское - любой мужик внутри может оказаться бабой, а баба мужиком, были бы обстоятельства? Такой расплывчатый ответ меня не устраивает, но прокомментировать не успеваю – мимо нас, через зал к стойке, проходит знакомая парочка - Сомова с Андреем. Попивая сок, еще что-то говорю, пытаясь уточнить мысль Вадима, но я уже не с ним - опять за моей спиной Анька что-то крутит с Калугиным- уже второй раз ловлю их на свиданках в забегаловках.

Шепелев, тем временем, выдает какой-то анекдот по поводу восточной терпимости к кажущимся женскому полу вещам и мы, придвинувшись друг к другу поближе, перекидываемся на ушко парочкой подобных острот. Пару минут сидим, допивая сок, а потом я слезаю с диванчика, заканчивая нашу маленькую трапезу, и тяну за собой сумку. Бросив взгляд вниз, торопливо поправляю слегка задравшееся платье и съехавший пояс. Шепелев тоже начинает выбираться из-за стола, но у меня есть кое-что сказать наглой парочке у бара и я, не дожидаясь своего кавалера, направляюсь к ним. Бросив сумку на пустующую табуретку возле Калугина и навалившись локтем настойку, прерываю их душевную беседу:

- Добрый день, молодые люди.

Вадим, подоспевший сзади, тоже здоровается:

- Добрый вечер.

Сомова, молча, отворачивается, Андрей тоже не отвечает. И что интересно мы тут делаем? Сурово гляжу на Калугина:

- А почему не на работе?

Тот бросает в мою сторону взгляд:

- Да вот забежал перекусить.

Что-то я никакой еды перед ними не вижу:

- М-м-м, стакан сока - шикарный перекус!

- Угу.

Переключаюсь на Аньку, выглядывая из-за Андрея – а у нее какая версия?

- А ты? Тоже зашла перекусить?

Сомова лишь огрызается:

- А я, забыла отчитаться!

- Ну-ну…

Разворачиваюсь, собираясь уйти, но задиристый голос Калугина меня тормозит:

- Ну, я так понимаю, Маргарита Александровны, вы ж тоже сюда пришли явно не штангу потягать.

Засранец. Никак не успокоится, опять намекает, что я не женщина. Не остаюсь в долгу - я уже однажды высказала сомнение в его мужественности, так что пусть пеняет на себя:

- Ну, для кого-то и фотоаппарат поднять – штангу потягать.

- А это вы сейчас на что намекаете?

Помня его неуемное желание меня унижать, тем более в присутствии соперника, не даю разжечь скандал:

- Нет, нет, нет, что вы, что вы, приятного аппетита.

Вадим добавляет:

- Присоединяюсь.

И мы направляемся к выходу.

***

Когда вечером возвращаюсь с работы, дома только Вадим, хлопочущий на кухне. Хозяек нет, а кушать, видимо, хочется. У Сомовой вероятно поздний эфир – ее не видно и она не кудахчет поблизости от «бывшего бойфренда». Я тоже голодна, так что инициативу поддерживаю, но сначала отправляюсь переодеться. Сегодня у меня энергичное настроение и, как результат, ограничиваюсь белой майкой к синим шортам. Потом спешу к шеф-повару присоединиться в поваренки.

После незамысловатой трапезы, с обсуждением утомительного дня, оставляю Вадима у телевизора в гостиной, а сама уединяюсь в спальне посидеть в тиши и немножко расслабиться, «отпустить мозги», которые в последнее время иногда дымятся от перенапряжения. Минут через пять в дверь заглядывает уже соскучившийся гуру и предлагает помощь в снятии утомления. Положительный опыт есть, так что соглашаюсь без колебаний - ну, когда еще попадешь в руки опытного массажиста, да еще симпатичного, да еще бесплатного. К тому жена постели гораздо удобней лежать на животе и постанывать, наслаждаясь, когда приятно разминаются мышцы спины, шеи и поясницы:

- М-м-м… Как хорошо-о-о-о…

Хотя доводить удовольствие до «О» с большой буквы, как случилось вчера, вызывая краску смущения, не предполагаю – это уже не массаж, а сплошная эротика…. Вадим усаживается сверху на мои ноги и слегка задирает майку вверх. Пальцы уверенно пробегают по ребрам, вызывая болезненную щекотку и звонкий защитный смех. Вадим продолжает массировать бока и выше, возле груди, и удержать нервное хихиканье просто невозможно. Гуру успокаивает:

- Тихо, тихо...

- А-а-а... Ха-аха

- Все, успокойся, успокойся, так больше не будет.

- Угу.

Неожиданно под дверями начинается яростное громыхание чем-то железным, видимо пришла Сомова и старается привлечь наше внимание. Вадим жмет на позвоночник:

- Здесь не больно?

Приятно… Лишь постанываю:

- Нет, хорошо.

Пальцы упорно исследуют каждую точку вдоль позвоночника и ребер.

- Чего, щекотно? Ты расслабься.

Он мнет под лопатками, и я согласно киваю.

- Щекотно от того, что ты напряжена.

- М-м-м.

Под дверями грохот кастрюль перерастает в какофонию и это сбивает настрой. Блин, опять Сомова бузит – все никак не угнездится между тремя стульями – и с Егоровым ей надо, и с Шепелевым, а теперь еще и с Калугиным. Пора приструнить эту нимфоманку. Извинившись, слезаю с постели и, сунув ноги в шлепки и оправляя на себе майку, выглядываю за дверь. Сомова стоит возле своей комнаты, отворотя в сторону физиономию, а на полу валяются кастрюли с крышками. Это что-то новенькое в нашем кружке самодеятельности. Выйдя наружу, ногой толкаю дверь, захлопывая ее:

- Так! Что здесь происходит?

Анька переминается с ноги на ногу, не поворачивая головы, а потом откашливается:

- Кхе… Ничего.

Нагнувшись, поднимаю крышку и демонстративно пожимаю плечами, изображая удивление:

- А что здесь кастрюля делает?

Нервно дергаясь, Сомова продолжает мяться, не глядя в мою сторону:

- Это я ее уронила.

- Зачем?

Нагибаюсь, чтобы поднять кастрюлю. Блин, артистка больших и малых театров! Качая головой, несу посуду мимо Сомовой на кухню. Та срывается на крик:

- Да потому что по-другому до вас не достучаться!

А зачем тебе до нас достукиваться? И вообще, что это за бабские истерики? Со звоном ставлю кастрюлю с крышкой на кухонный стол:

- Слушай, Сомова, ты, что себе позволяешь, а?

Совершенно невменяемая баба. Ха! Разборки она мне тут устраивает. Тем временем, Анюта проходит к табуретке возле стола, но не садится. Поправляя на плечах накинутую кофту, она не снижает градуса своего визга:

- А ты что себе позволяешь?!

В смысле? Я то, как раз, могу себе позволить все что угодно:

- Я у себя дома.

Сомовой сказать нечего, и она лишь язвительно разводит руками:

- Шикарный аргумент!

Пока не пойму причин ее взбрыка – к кому хоть ревнует-то, к Шепелеву или Калугину?

- Что-то не так?

Анюта сопит, потом опять кричит:

- Да! Ты у себя дома, но ты с моим бывшим парнем!

Значит к Шепелеву. Возмущенно парирую, тыча в Сомову пальцем:

- Вот именно! Бывшим!

За спиной вдруг слышится голос вышедшего на шум Вадима:

- Девчонки, какие-то проблемы?

У девчонок всегда проблемы. Но эту козу пора поставить на место – во все дырки лезет, перекраивая под свой лад. Причем не себя, а мою жизнь - то уроду Марату угоди, то чаи идиотские пей,то Егорова посели и усынови, то к Калугину в постель прыгай... а теперь еще и с ее бывшими не разговаривай! Но это наши терки и Шепелеву в них не место – оглянувшись, смущенно извиняюсь, поправляя волосы у виска:

- А, Вадим, подожди, пожалуйста!

Показываю на Аньку:

- У нас чисто бабский разговор.

День 127 (225). Четверг. Вечер.

Шепелев, кивнув и сунув руки в карманы, удаляется, прикрыв за собой дверь в спальню.

Проводив Вадима взглядом, убираю слащавую улыбку и снова разворачиваюсь к Анюте:

- Слушай, Сомова…

Та переминается с ноги на ногу, бросая хмурые косые взгляды.

- Когда я тебя спросила, каким боком тебе Вадим, ты мне что сказала? Что тебе нужен Наумыч и никто кроме Наумыча!

Сомова пытается вывернуться, перейдя в атаку, напирая и повышая голос:

- Я? Так, сказала?

А что еще означает бывший? Что тогда делал Егоров в моей квартире столько времени? Погонялками не выгонишь…. Я, можно сказать, месяц в приживалках обиталась!

Так что невозмутимо задираю подбородок вверх, вытягивая вперед нижнюю губу:

- Да, ты так сказала!

Демонстративно отворачиваюсь. Сомова бурлит и шипит:

- Знаешь, что?

- Что?

- Не надо мне приписывать того, чего я не говорила!

- Говорила, Сомова, говорила.

Чуть ли не с бубном плясала вокруг Наумыча, лишь бы я поверила в их неземную любовь. Анюта тянет шею, подаваясь вперед:

- Я не так говорила!

Детский сад, ясельная группа.

- Да плевать, как ты говорила. Суть то, та же!

Развернувшись, успеваю сделать к спальне пару шагов, но меня хватают сзади за руку, останавливая:

- Значит, тебе Шепелев понадобился, да?

С обвиняющим видом она обходит вокруг меня, преграждая путь к двери. Что значит понадобился?! Демонстративно сцепив пальцы у живота, спокойно отвечаю:

- Да, понадобился.

- А как же Калугин?

Да никак. Это у тебя нужно спрашивать «как»! Это ж ты с ним тусуешься по кабакам. А я… Кроме ревнивых гадостей, вообще ничего не слышу! И перемен не предвидится. Сморщив нос, огрызаюсь:

- А мне твой Калугин до фонаря! Ясно?

Сомова продолжает наскакивать, недоверчиво улыбаясь:

- До фонаря, да?

- Да. И до синей звезды.

Исчерпавшись, и не зная, куда клюнуть, Анютка таращит глаза и мотает головой. Потом снова наскакивает:

- Видала, как он тебе до синей звезды!

- Где, ты видала?

- В баре!

В баре? Чего ты могла там видеть?Стояла, отвернувшись, как камбала снулая. Недоуменно поджимаю губу:

- А что в баре?

Сомова морщит лицо, словно печеное яблоко:

- Ой, плохо играете, Маргарита Александровна!

Бред какой-то. Сомова, та да, взбесила, детским садом – типа ты с моим бывшим, так и я буду с твоим. А к Калугину у меня была чисто профессиональная претензия – работа стоит, а он тут с бабой в кафе. Сложив руки на груди, удивленно приподнимаю брови:

- Что ты несешь?

Сомова отмахивается:

- Да ты мне в волосы готова была вцепиться, только из-за того,что он рядом со мной сидит.

Чушь! Сидите, сколько влезет, только меня не трогайте ладно? Растянув губы в широкой улыбке, переспрашиваю:

- Я, тебе?

- Да, ты мне!

Меня разбирает смех - тоже мне, соперница нашлась. Посмотри на меня и на себя! Как говорят в Одессе, две большие разницы. Отсмеявшись, наклоняюсь к Анютке:

- Слушай, Сомова, не рассказывай больше никому, ладно?

- Ага.

А с другой стороны…Может действительно, пусть пригреет? А что? После Егоровой отличная замена. Пришедшая мысль заставляет убрать смех и загореться глазам:

- А хочешь, вообще, забирай его себе!

Будете, как Тарапунька и Штепсель. Сомова продолжает храбриться:

- И заберу!

Хотя явно сдулась и сказать ей нечего.

- И забирай.

- И заберу.

На ее вопли невольно повышаю голос:

- Давай, давай, забирай, он любит тех, кто его погладит - он туда и бежит.

Мы тихонько приближаемся к двери в спальню, но Анька никак не успокоится, словно заезженная пластинка:

- Да? А чего ж ты тогда так нервничаешь, если он тебе до фонаря?

Блин, Моська на слона, наскакивает, тявкает, никак не угомонится. Спокойно пожимаю плечами:

- А кто нервничает-то?

Одна Сомова и бесится, все пытается уязвить:

- Ты нервничаешь!

- Я нервничаю?

Анька продолжает орать, суетливо дергаясь и переступая с ноги на ногу:

- Да, ты нервничаешь!

И складывает руки на груди, отвернувшись. Капец, даже не знаю, нужно ли реагировать на ее истерику. Одни пустые вопли. С усмешкой, недоуменно качаю головой:

- Хэ…

И обрубаю прения, тоже повышая голос:

- Сомова, шла б ты лесом и не выглядывала!

Решительным шагом отправляюсь в спальню. Вслед слышится финальный безнадежный вопль:

- Cама иди… Лесом!

Оглянувшись и облив презрением зарвавшуюся подругу, скрываюсь за дверью, где даю волю эмоциям - возмущенно пыхтя, прохожу к кровати мимо стоящего Вадима, раздраженно скидываю шлепки и запрыгиваю на постель с ногами. Шепелев присаживается на корточки возле кровати:

- Марго, что-то случилось?

А то, нет… Утром Калуга с дерьмом месил, чего-то требуя,теперь Сомова со своими претензиями. Отворачиваюсь, сжав зубы:

- Да, достали уже все!

- Кто, все?

- Да, все! Вадим, понимаешь, я так больше не могу! У меня такое ощущение, что я всем и каждому должна…Всем!

Пытаюсь руками показать извилистость тараканьих путей в головах Калугина с Сомовой, но они там такие путаные, что боюсь вывихнуть конечности:

- Этому то, не так, этой вот, эдак вот, не это!

И ладно бы просто трендели в тряпочку, так наезжают, обзывают, требуют! Сокрушенно пожимаю плечами:

- У всех какие-то претензии, понимаешь? Я всем чего-то должна, причем круглосуточно. У меня скоро мозг взорвется!

Выговорившись, откидываюсь на спинку кровати и, надув щеки воздухом, с шумом выдыхаю:

- Фу-у-ух!

Возмущение не спадает и я, закинув руку за голову, нервно приглаживаю волосы. Голос Вадима спокоен и рассудочен:

- Марго.

Утомленно прикрываю глаза:

- Что?

- А ты ничего не хочешь поменять в этой жизни?

В смысле? Оторвав голову от спинки кровати, смотрю на Шепелева, пытаясь сообразить, про что это. Опять какая-нибудь восточная мудрость прилетела?

- Господи, Вадим ты даже не представляешь, как много я хочу в этой жизни поменять!

Во-первых, и главное, стать снова Игорем Ребровым. Во-вторых, если уж это невозможно, образумить Андрея и заставить забыть его о моем прошлом. Чтобы память у него напрочь отшибло. Опять же, работа, родители, Зимовский... Но этого всего не скажешь, и я лишь всплескиваю руками. Вадим, сложив ладони вместе, загадочно улыбается:

- Есть предложение заняться этим сейчас же.

Он смотрит на меня, ноя так и не врубаюсь о чем вещает этот одновременно и странный, и притягательный человек. И даже предположений нет. Да и что может изменить творящийся вокруг дурдом? Сложив руки на груди, ожидаю продолжения:

- То, есть?

- В журнале«Планета» освободился пост главного редактора.

И что? Хотя ключевые слова подталкивают к догадке, и заставляют сконцентрироваться… Шепелев смотрит пытливым взглядом но его следующий вопрос о другом, не о работе:

– Поедешь со мной?

Совсем теряюсь…. С Вадимом?

- К-куда?

Тот усмехается:

- Ну, для начала в Стокгольм.

Это все так неожиданно, что мысли путаются… «Планета», Вадим, Стокгольм… Уперевшись руками, растерянно подтягиваюсь, садясь в кровати. Слишком все неожиданно, резко и круто. Он шутит или предлагает серьезно? Капец, вот уж изменить жизнь, так изменить…. Тянусь убрать упавший на лицо локон за ухо. И как реагировать? Серьезно или как к розыгрышу?

- Хэ… Подожди, это как это…, хэ…

Вадим в мою сторону не глядит, и уверенно кивает:

- Я конечно восток люблю и уважаю, но русские сказки еще никто не переплюнул.

Он поднимается с корточек и поднимает палец вверх:

- Утро вечера мудренее.

Потом склоняется надо мной, приближая лицо:

- В общем, думай! Есть возможность поменять все и сразу!

Выпрямившись, он многозначительно смотрит на меня, а я ошалело взираю на Шепелева снизу вверх и открыв рот. Но он не может, вот так вот, уйти! У меня тысяча вопросов и самый важный из них - как мне поступить! А как же работа?! Как же Андрей?! И вообще, все это так неожиданно и невероятно, что я в полной растерянности. Недоверчиво мотнув головой, пытаюсь задержать:

- Вадим, подожди, ты куда?

- Хочу дать тебе возможность подумать.

Подумать? То есть он действительно предлагает мне работу в международном глянце, зарплату раза в три выше нынешней и без всяких условий? Недоверчиво качаю головой, все еще до конца не принимая слова Вадима:

- То есть,…Э-э-э-это была не шутка?!

Он ставит ногу на выступ в основании кровати и, оперевшись локтем на колено, склоняется надо мной:

- Мне кажется, что ты уже давно созрела для более серьезной работы. «Планета» - это международное издание и издается на десяти языках. Марго это совершенно иной масштаб!

Да я понимаю, что другой.... Мысли путаются – и хочется, и колется. Вадим присаживается на край кровати:

- Я тебя не тороплю, я на тебя не давлю. Решение принимаешь ты и только ты Но я сам слышал, как ты сказала: «Как много я хочу в этой жизни поменять».

Но не так сразу! И я совсем не думала бросать дом, родителей, Аньку. Неуверенно отвожу глаза:

- Да, но я не совсем это имела в виду.

- А что ты имела в виду?

Снова стать Игорем Ребровым и вернуть прежнюю жизнь, с ее отработанной годами определенностью. И избавиться от Калуги с бабскими любовями. И забыть про месячные, эпиляцию и ПМС... Смотрю на Вадима, потом, опустив глаза вниз, неопределенно дергаю плечом, уходя от ответа. Шепелев поднимается:

- Так, Маргарита, считай, что этого разговора не было!

А как же выбор? Просто я не могу, вот так вот, с бухты-барахты, не взвесив все за и против! Протестую, откидывая рукой назад волосы:

- Подожди, а когда крайний срок для ответа?

- Жестких рамок нет, но они уже ищут главного редактора....

Закусив губу, пытаюсь собрать мысли в кучку. Вадим добавляет:

- И чем раньше я предложу твою кандидатуру, тем у нас будет больше шансов.

То есть, шансы и за, и против, и серьезной кандидатуры нет? Загоревшись, уже с другим настроением, гляжу на Шепелева снизу вверх:

- А как ты там сказал? Утро вечера мудренее?

Тот смеется:

- Ну, да, только это не я сказал.

- Ну, то есть у меня есть время до утра, да?

Вадим несколько раз мелко кивает:

- Угу.

То есть он предложит кандидатуру, где-то там будут рассматривать резюме, которое, кстати, еще предстоит написать, а там может быть примут, может быть нет, в общем, история долгая и изменить решение я всегда успею. Грызя ноготь, вновь погружаюсь в нелегкие размышления.

***

Мне нужно серьезно все взвесить, все обдумать, и лучше наедине: без Сомовой с кастрюлями и без Вадима над душой. Переодевшись в теплую красную спортивную куртку и джинсы, отправляюсь на улицу -бродить по ночному городу, по нашему проектируемому проезду с длинным номером, вдоль темных скверов и пустырей, где горят отдельные фонари, по Ломоносовскому проспекту с сияющими фарами встречных машин. Вспоминаю, как все началось, как носилась ошалевшая по квартире, пугая Сомову, а она не хотела верить в превращение и звала милицию. Каким же это было шоком проснуться бабой и увидеть чужое отражение в зеркале! Но Анька-то, Анька какова! Воспоминания вызывают улыбку и я усмехаюсь, зябко обхватив себя одной рукой за талию, а другой поглаживая подбородок. А мое явление на презентацию? Верх нахальства! И восхищенный взгляд Андрея, когда Наумыч ввел меняв зал заседаний и представил комиссии инвесторов. А потом понеслось... Я вспоминаю, как Калугин уговорил меня сделать решительный шаг и сняться на обложку «МЖ» и как забыл сделанный макет, после которого, казалось, все покатится вниз и весь план с возвращением в редакцию рухнет не начавшись....

Мимо проезжают редкие машины, а я неторопливо бреду по пустынному тротуару, сложив руки на груди, засунув ладони под подмышки и подставляя лицо ветерку, треплющему распущенные волосы. Я вспоминаю самое яркое и счастливое событие тех летних дней - наши первые признания с Андреем в любви друг другу, объятия и поцелуи под дождем. И как быстро все это закончилось известием о Наташиной беременности...

И самые тяжелые и горькие воспоминания последних недель — моя послефутбольная попытка рассказать о прошлом, когда Андрей сначала решил, что я сошла с ума, а потом воротил нос от моих поцелуев, ставших для него невыносимыми… И когда он принял решение расстаться, сказав, что у нас нет будущего… Дорожка возвращает меня к подъезду дома, где на металлической кружевной ограде притулилась Сомова с Фионой на поводке. Неожиданно ее здесь видеть, явно поджидающую меня, и я останавливаюсь в нескольких шагах. Несмотря на наши ссоры и ее заигрывания с Калугиным, я уверена, что это все временная дурь — и сейчас, в критический момент, мне ее совет совсем не помешает. Неторопливо подхожу и, теребя собаку за голову, интересуюсь:

- Ты что здесь делаешь?

Сомова поднимает глаза, бросая быстрый взгляд, потом бурчит:

- Тебя жду.

Это понятно. Но, зачем? Не глядя на подругу, стою рядом с ней, ежась от холода. Анюта продолжает недовольно ворчать:

- Ушла, никому ничего не сказала. Если тебе на всех наплевать, то это не значит, что всем на тебя наплевать.

Что ж, сейчас это проверим:

- Ань!

- Что?

Сомневаюсь, что она адекватно ответит, но мне, очень нужен ее совет. По-прежнему, не смотрю на нее:

- Можно с тобой поговорить?

- Ну, конечно можно! Всегда можно было, а что сегодня, что ли нельзя? Садись.

Обойдя вокруг Анюты с Фионой, присаживаюсь рядом. Как бы это ей объяснить... Сомова спасла меня, когда все началось, не спорю, но девочка выросла и я, сейчас, как в смирительной рубашке - мне тесно от Анькиной опеки и душно от бесконечного нервного напряжения преследующей меня прошлой жизни. Сосредоточенно хмурясь, смахиваю с лица плеснувшие ветром волосы, и, собравшись, начинаю,не глядя на подругу:

- Ты знаешь, Вадим предложил мне…

Сомова насмешливо перебивает:

- Что, руку и сердце?!

Если бы. Тогда было бы гораздо проще — отшутились и разбежались. Стараясь унять нервную суету, просовываю кисти рук меж вытянутыми ногами и зажимаю их там, чтобы не суетились. Даже не знаю, как преподнести известие и от этого мне маятно:

- Да нет, он… Ну, он как бы…, у них там освободилась место… И он, как бы…

Я и сама не знаю, зачем он это делает - он же меня почти не знает, а должность ого-го какая важная.«Планета» на десяти языках и во множестве стран. Неуверенно чешу затылок, нервно поправляю волосы…Сомова перебивает:

- Господи, Реброва, ну, ты главный редактор или сантехник из ЖЭСа? Ну, ты уж научись, как-то свои мысли трансформировать в предложения, фразы!

Анютина грубость заставляет заткнуться, отвести глаза и утереть пальцами нос, хлюпающий на холоде. Нет, не поймет она меня. Разбушевавшийся Сомик совсем скатывается с катушек:

- Так и скажи: «Ань, твой бывший бойфренд предложил мне поехать в Швецию»!

Понятно, подслушивала, значит. На самом деле ее Вадим заботит, а не я. Ревность ее гложет. Отвернувшись, отрицательно качаю головой:

- В Стокгольм.

- А Стокгольм, это как будто бы Пакистан! Пхэ.

Уже и не пойму, что ее больше задело, то, что в Швецию или то, что с Вадимом?

- Ань, ну причем тут бывший бойфренд?

- А ты скажешь не причем, да?

Даже не знаю, что ответить на такую глупость и молчу. Мой обвинитель вскакивает, таща за поводок Фиону, а потом останавливается возле ступенек, уперев руки в бока. Догнав ее и рубанув рукой себе по горлу, почти кричу:

- Cомова, ну, как ты не понимаешь – это же шанс для меня!

Анюта пренебрежительно тянет:

- Шанс? Какой шанс?

Похоже, она не приемлет любые мои аргументы - отвергает, даже не вслушиваясь в них.

- Обрести свободу.

- А ты не свободна, да?

Абсолютно! И нечего тут придуриваться, сама все прекрасно знает и понимает! Устало прижимаю ладонь ко лбу:

- Ань, я здесь, как в тюрьме! Ну, ты не понимаешь, что ли? Шаг вправо, шаг влево - уже стреляют.

Не выдержав, взмахиваю рукой, разрубая воздух перед собой:

- Я должна каждый свой жест, каждую свою фразу, каждое свое слово контролировать. А там я все начну с чистого листа, понимаешь? Там не будет Игоря Реброва, там буду только я, только я, понимаешь?

Сомова, отвернувшись, переминается и вздыхает -похоже, мои слова, все-таки, достучались до нее... Но потом находит новый аргумент, почти выкрикивая:

- Понимаю, но тебе, как минимум, для этого надо пересечь границу!

Ну да, нужен загранпаспорт и его предстоит оформить. Сунув большие пальцы за отвороты карманов, пренебрежительно пожимаю плечами:

- Так, а в чем проблема-то?

- Ха, а ты считаешь, нет проблемы? Проблема в твоих документах, как минимум! Или ты думаешь - поулыбаешься пограничникам и они тебя пропустят?

Я так не думаю. И вообще в эту сторону я пока даже не заглядывала. Кисло улыбнувшись, неуверенно качаю головой:

- Тоже мне нашла проблему. Я сделаю этот загранпаспорт!

- Хэ, Реброва, я тебе поражаюсь. Ну, ты как дитя малое, ей-богу!

А что такого-то? Сложив руки на груди, непонимающе смотрю на Сомову, а та многозначительно и с придыханием воздевает руку к темному небу:

- Это же загранпаспорт! Его… Да его по компьютеру пробивают! Это же не та ксива, что тебе Руслик сделал!

Из всей патетической речи, я понимаю одно — в официальных органах придется предъявлять паспорт Руслика и он таких проверок не выдержит. Неожиданное препятствие ставит меня в тупик — неужели и тут крест на всех грандиозных планах? Сама не замечаю, как начинаю нервно грызть ноготь, и приглаживать волосы. Мой уверенный тон срывается на просящий:

- А, кстати, у тебя телефон Руслика остался?

Хотя, судя по Анькиным нападкам, уверена - даже если бы и где завалялся номер, ни за что не даст! Сомова и правда фыркает:

- Ф-ф-фэ… Я тебя умоляю. Он колесит по всей стране с какими-то рокерами. Он живет в вагонах вообще!

И поди проверь... Считая, что нашла неотразимый аргумент, Анька идет мимо, самоуверенно задрав нос, и командует Фионе:

- Пойдем!

Так и стою, замерев с открытым ртом и полным сумбуром в голове. Когда Сомова уже тыркается в дверях, загоняя собаку внутрь, беспомощно взываю в спину:

- Ань, ну что мне делать то?!

Та тянется ко мне, наклоняясь с верхних ступенек, со стандартным советом:

- Снимать штаны и бегать!

Думает, добилась победы, и издевается, собака страшная. И ведь уверена, что додавила.

- Я серьезно!

- А я шучу? Если ты думаешь, что у меня есть толпа людей, которые, вот так вот, ляпают фальшивые загранпаспорта, ты сильно ошибаешься!

Раньше Анька хоть и ломалась, но выход найти пыталась, суетилась, помогала, а теперь, кажется, уперлась намертво. У меня от обиды даже глаза начинают блестеть — неужели и правда ничего не остается, как сдаться? Сомова окончательно ныряет в подъезд:

- Пошли Фиона.

Блин, столько воплей было о беспокойстве за Маргариту Реброву, а все оказалось ревнивой ерундой. Анька, конечно, права, насчет паспорта, но заморочки были всегда, и мы выпутывались из них вместе. А теперь она меня бросает, заставляя дергаться в одиночку. И даже палки в колеса вставляет! В голосе прорываются слезы отчаяния, и я обиженно чешу голову:

- Капец.

Когда поднимаюсь в квартиру, Сомова уже стелет себе спать на диване в гостиной при свете торшера и продолжать разговор на тему помощи не собирается — типа устала. Так ни с чем и убираюсь к себе в спальню, размышлять и искать выход в безвыходной ситуации.

День 128 (226). Пятница. Утро и день.

Утром общаемся сквозь зубы и на общие темы. К завтраку, с учетом мужчины в доме, выхожу уже одетой и накрашенной — сегодня выбираю темный стиль, под стать настроению — брюки от черного костюма, бордовая синтетическая рубашка с длинными рукавами, смуглый макияж с соответствующей помадой, свободно-распущенные волосы, без всяких заколок и причесок, чтобы не просить Аньку о помощи. Сомова накрывает в гостиной, выставляя на стол по тарелке с яичницей, помидором и салатным листиком, а посередине ставит блюдо с бутербродами. Забравшись с ногами на диван, по-турецки, с каменной физиономией демонстрирую независимость и отсутствие раскаяния. Анюта утраивается в боковом кресле. Друг на друга не смотрим, сохраняем вчерашнее напряжение. Увлеченно режу ножом яичницу, а затем, подцепив кусок вилкой, несу в рот. Сомова бурчит:

- Передай соль, пожалуйста.

Молча, переставляю со стуком солонку с одного конца стола на другой. Анютка, не дождавшись вежливых комментариев на свою просьбу, укоризненно выговаривает:

- Спасибо.

Не поднимая глаз, роняю в пространство:

- На здоровье.

К нам приближается Вадим в рубашке с короткими рукавами и шортах, с неизменной улыбкой на лице:

- Всем привет!

Наконец-то адекватное человеческое лицо, понимающее меня. Лучезарно взираю на него снизу вверх и мой возглас вполне радостен:

- Cалют!

Зато Сомова угрюмо ворчит, уткнувшись в тарелку:

- Доброе утро.

Предлагаю новому едоку:

– Чаю? Кофе?

Шепелев садится на боковой модуль:

- Да нет, я, пожалуй, лучше стаканчик сока выпью.

Анюта жует, не поднимая глаз, потом выдает:

- Кхе…Сока нет.

Вот, мымра. Я ее уже изучила — если чего не по ней, все, полный абзац, может даже манатки собрать, демонстрируя вселенскую обиду, и чтобы ее уговаривали остаться всем миром. Кидаю с улыбкой понимающий взгляд на Вадима, извиняясь за подругу. Тот в ответ соглашается, с усмешкой поглядывая на Сомову:

- Тогда, бахнем воды. А чего это мы без настроения сутра пораньше?

Пора ставить точку в этом цирке. Как-нибудь выкручусь и без помощи всемогущей, пока та не разоралась про игру в одни ворота, двадцать пять часов в сутки и про мою беспомощность, чего уже лет сто нет. Может быть это авантюра, но я иду наперекор всем доводам и беру инициативу на себя:

- Ну, почему без настроения… Просто оно чемоданное.

Тут же ловлю заинтересованно - удивленный взгляд Шепелева, который, зависнув на пару секунд, переспрашивает:

- Марго, я не ослышался?

Откуда такие сомнения? Или он тоже считает, после вчерашних разборок, что я без Сомовой в принятии решений ни на что не гожусь? Уверенно подвожу черту:

- Нет, ты не ослышался!

Тут же беру деловой тон, показывая Анюте, что ее самый весомый аргумент меня нисколько не пугает:

- Кстати, я правильно понимаю, мне не просто шенген нужен, виза должна быть рабочая?

Вадим кивает:

- Ну, да. Как минимум на год.

Склонив голову набок, продолжаю невозмутимо жевать, с набитыми щеками:

- И как быстро она делается?

Тот хмыкает, качая головой:

- Поверь, Марго, если ты говоришь «да», то мы сделаем ее в два дня.

- Понятно.

Весело добавляю:

- Я говорю «да»!

Сомова меня не разочаровывает — закашлявшись, она прикрывает рот рукой, а потом вскакивает. Вадим заботливо интересуется:

– Что с тобой, Ань?

Та сипит:

- Нормально.

Оно и видно. Насмешливо наблюдаю за Сомовой, не забывая отправить очередной кусочек яичницы в рот. Анютка убегает к ванную дохать, и я провожаю ее взглядом, а потом улыбаюсь Шепелеву — знаешь же, что мы бабы вредный народ, даже с лучшими подругами. Издали продолжает доноситься кашель... Может пойти по спинке постучать?

Оставшееся время проходит в неторопливой беседе о планах на день, а потом мы разделяемся — у Вадима свои дела по расписанию, а я, перечесавшись на пробор и скрепив волосы сзади двумя боковыми косичками, подкрасив губы на дорожку, отправляюсь в издательство.

***

Свой «Лэнд Ровер» ставлю неподалеку от «Деллайна». Выйдя из машины и захлопнув дверь, вешаю сумку на плечо. Блин, сколько не размышляю, но что делать с паспортом, несмотря на всю браваду, не представляю даже приблизительно. И куда копать непонятно! Вытянув руку в сторону своего черного жеребца, нажимаю кнопку электронного ключа, запирая замки…Ну что, вперед? Вздохнув, направляюсь к вращающимся дверям издательства, на ходу заправляя в брюки выбившуюся сзади рубашку.

Поднявшись на этаж, специально останавливаюсь у Люсиной стойки, якобы забрать почту, но цель на самом деле другая - прошу секретаршу разыскать курьера. Парень стремный, наверно куча таких же знакомых и я думаю начать нужно с него... Едва вхожу к себе в кабинет, зажатый в руке мобильник начинает вибрировать, подавая признаки жизни. Вот так всегда – не успеешь прийти на работу, а кому-то уже неймется! Открыв крышку, невольно морщусь - высвечивается номер Сомовой, а ее брюзжание сейчас слушать точно желания нет! Нахмурившись, решительно нажимаю кнопку, давая отбой и приборматывая:

- Ты мне еще и дома надоела!

В дверях появляется Николай:

- Маргарита Александровна, вы меня искали?

Сняв сумку с плеча, бросаю ее в угол кресла:

- Я тебя вызывала, а ищут пожарные и милиция.

- А понял, простите.

Разговор конфиденциальный и я, сунув руки в карманы, выхожу из-за стола, чтобы прикрыть дверь в кабинет:

- Присаживайся.

Пчелкин остается стоять в торце стола и растерянно теребит себя за губу:

- А, да нет, спасибо, я пешком постою.

Хозяин барин и я неопределенно мычу в ответ, возвращаясь назад:

- М-м-м, ладно, тогда слушай.

Обойдя вокруг Николая, заступаю на свое рабочее место:

- Поручение будет не совсем обычным.

- О-о-о, это уже интересно!

В смысле? Меня это болтливое панибратство начинает напрягать. и я скептически смотрю на курьера:

- Что, тебе интересно?

Пчелкин оправдывается:

- Ну, необычность... Здорово... А том не уже надоело, честно говоря, сходи-принеси.

Со вздохом поддернув брючины вверх, усаживаюсь в кресло, сдвигая сумку в бок:

- Тогда, тем более! Поручение будет, я бы даже сказала творческим где-то.

Даже не знаю, как озвучить столь деликатную просьбу и немного нервничаю от этого. Особенно под впитывающим взглядом курьера, который благоговейно внимает каждому слову. Не выдержав, взвиваюсь, всплескивая руками:

- Да присядь ты!

Николай усаживается на край стола, и я стараюсь собраться с мыслями, судорожно убирая прядь волос за ухо. Пчелкин сглатывает:

- Маргарита Александровна, я уже заинтригован.

Хлипкий он какой-то, ненадежный, этот интриган. Но других вариантов пока нет. Cтиснув руки у груди, сосредоточенно подбираю слова:

- В общем, Николай, мне нужно найти человека, который …

Запнувшись, неуверенно отвожу взгляд. Стоит ли продолжать?

- Как бы это тебе сказать… Э-э-э… В общем, который занимается подделкой документов!

Пчелкин сразу тухнет и прячет глаза, а потом поднимается со стола, переминаясь с ноги на ногу и сунув руки в карманы. Это усиливает мои сомнения в правильности адресата, но осторожно продолжаю:

- Паспорт, я не знаю, там, удостоверение фальшивое сделать.

Курьер только шлепает губами, неопределенно мыча:

- А-а-а, так… А вам, зачем?

Блин, тебе-то какая разница! Недовольно взрываюсь:

- Ну, что ты вопросы задаешь, а? Если я спрашиваю, значит наверно надо?

Пчелкин неуверенно блеет:

- Ну… А где я такого человека то найду?

Видимо зря я с ним связалась, нужно искать другой путь. Тем не менее, делаю еще одну попытку, с сомнением качая головой и отворачиваясь, чтобы не видеть явной беспомощности курьера:

- Вот я и говорю, что задание будет несколько творческим.

Пчелкин чешет затылок, тоскливо поглядывая на дверь. Уже без энтузиазма продолжаю увещевать:

- Походи, поспрашивай, поинтересуйся, в конце концов… Я же тебе не говорю, что если ты не найдешь, то я тебя расстреляю!

- Я попробую, конечно, но честно говоря, даже не знаю, где и у кого спрашивать.

- Понятно…

Спрашивать, у кого попало, еще хуже, чем не спрашивать вообще. В нашей редакции это все равно, что под гильотину шею подставить. Разочарованно поднимаюсь из-за стола, хватая какие-то случайные бумаги и изображая занятость:

- Ладно, считай, что разговора не было! Свободен.

- Маргарита Александровна, вы только не подумайте, я….

Не думаю, а просто уверена: если сразу подступов ноль, то переливать из пустого в порожнее - лишь напрасно тратить время. Да еще и самой подставляться!

- Свободен, я сказала. Да и … Не вздумай трепаться!

Хмуро отбрасываю листки в сторону:

- Если я узнаю, что ты языком чешешь, вот тогда точно расстреляю! Иди, чего встал.

Погрузившись в какие-то свои размышляя, Пчелкин уходит, а я, огорченная неудачей, огорченно смотрю ему вслед — других вариантов к кому обратиться пока в голову не приходит... А беспокойные руки снова собирают разбросанные по столу распечатки.

***

Плоды неуклюжей вербовки сказываются не сразу, и сначала ничто не предвещает удара исподтишка. Когда Егоров перехватывает меня спустя полчаса в холле, его заботят совсем другие вопросы. Мы идем рядом, я демонстрирую заинтересованность, хотя мои мысли о другом. Наумыч с довольной физиономией сообщает:

- Ну что, я прочитал твою статью о Шепелеве.

- И как?

- Как всегда, придраться не к чему.

Шутливо смотрю на начальника:

- А вы хотели?

Шеф юмор подхватывает и заливисто хохочет, слегка приобнимая меня за талию, а потом подхватывая под локоть:

- А у меня такая работа – придираться!

Мы уже на пороге его кабинета и заходим внутрь, останавливаясь в дверях:

- Но я тебя пригласил совсем по другому поводу.

Пока еще не пригласил. Егоров тут же показывает в сторону своего стола, разворачивая меня туда:

- Проходи.

Приглашение принято. Но если не по выпуску номера, тогда что?

- По какому?

- Вот у него, в статье, промелькнула такая мысль, о взаимоотношениях в коллективе.

Теперь мы останавливаемся перед столом. Мыслей в статье действительно немало и некоторые, конечно, развернуты недостаточно. Пытаюсь мотивировать такой урезанный формат:

- Да, ну-у-у, у него вообще-то это целое направление, просто рамки статьи мне не позволили все включить.

Егоров благодушно кивает:

- Я так и понял. Почему бы твоему гостю не поделиться этой мыслью с нашим коллективом? Ты не могла бы его раскрутить на курс лекций, а?

Курс лекций! Он что, решил, что Шепелев поселился у меня навечно? Вообще-то у нас совсем другие планы на будущее. Не знаю, как получится у меня, но у Вадима на сто процентов отъезд в Швецию. Так что улыбка сползает с моей задумчивой физиономии:

- Боюсь, что не получится.

- Почему?

Про свое возможное увольнение говорить пока не хочется, тем более после намеков на «нескучной вам ночи», и я пытаюсь сформулировать так, чтобы обойти сей скользкий момент:

- Ну-у-у… Видите ли, дело в том, что…

Наумыч перебивает, делая серьезное лицо:

- Так, Марго, если вопрос касается гонорара, пусть не переживает. Я сам лично...

Теперь приходит черед хмурить брови мне: с бизнес - предложениями он мог бы обратиться к Шепелеву без посредников. И вообще, Вадим все эти дни демонстрировал отсутствие меркантильности, так откуда вдруг у шефа противоположное мнение?

- Борис Наумыч, а причем здесь деньги?

Тот недоуменно фыркает:

- А что тогда?

Можно подумать, других причин и быть не может. Ладно, чего уж тут ходить вокруг да около:

- Ну, просто Вадим скоро улетает в Швецию.

Егоров сдувается и поджимает нижнюю губу:

- В Швецию?

- Ну, да.

- Как скоро?

Вздохнув, кошусь на шефа:

- Уже на чемоданах.

Задержка только за мной. Егоров, отвернувшись к окну, разочарованно тянет:

- Опоздали… Да-а-а.

Максимум в чем могу помочь — упросить на разовую акцию:.

- Борис Наумыч.

Тот сразу поворачивается:

- Чего?

Прикидывая, как все устроить, чешу ноготком висок. Если получится уговорить, это будет маленькая компенсация за мою нежданную подножку редакции:

- Вообще-то я могла бы попробовать уломать его на мастер-класс.

- Ну, так уломай, в чем же дело!?Это ж все лучше, чем ничего.

Егоров оглядывается по сторонам:

- Так… Кстати, а где он?

А он что, должен быть тут? Прятаться у шефа под столом? Не знаю, где он. Может, по делам мотается, а может уже вернулся в квартиру и кофе пьет:

- У меня дома.

Наверно. Шеф вдруг напряженно мотает головой и дрогнувшим голосом спрашивает:

- C Аней?

Может с Аней, может с Маней, понятия не имею, но на всякий случай реабилитирую подругу:

- Нет, один, а что?

Егоров продолжает мотать головой, не глядя в мою сторону:

- Нет, ничего, я просто так спросил.

Ревнует? Или Сомова была так неаккуратна, что сама показала свою тягу к«бывшему»? Хотя ее нетрудно было заметить по постоянным взбрыкам. Невольно усмехаюсь, и Наумыч замечает эту усмешку:

- Чего ты стоишь, улыбаешься?

Приходится выкручиваться и изображать смех:

- Н-нет… Это я анекдот вспомнила.

Но Егоров не ловится и серьезен:

- Насколько я знаю, рубрику анекдотов у нас ведет совершенно другой человек. Все, иди, работай!

Точно, ревнует! Сдерживая смех и сделав серьезное лицо, киваю, направляясь к дверям. Но улыбка все равно выползает наружу на очередное ворчание в спину:

- Стоит тут мне, понимаешь, зубы сушит.

***

А вот когда в беготне по редакции меня останавливает в холле сотрудница из рекламного отдела и пытается что-то втюхать про мелкие изменения в развороте и мы их обсуждаем, рука судьбы уже приготовилась ударить исподтишка. Отпустив настойчивую девушку и уткнув нос в свои заметки, тихонько продвигаюсь к своему кабинету, но над ухом раздается громкий голос начальника, заставляющий вздрогнуть и вскинуть голову:

- Маргарита Александровна!

- Да, Борис Наумыч?

Мы стоим возле моего кабинета, а за спиной шефа скромно топчется Зимовский, будто бы и не причем.

- Я слышал, вы в криминал подались?

Присутствие Антона сразу указывает на источник - Пчелкин и его длинный язык. Все-таки, придется расстрелять паршивца:

- Кто говорит?

- Стены Марго, стены.

Насмешливо смотрю на парочку следователей, доброго и злого. Я даже знаю должность болтливой стены. Шеф добавляет:

- Как известно, у них тоже есть уши.

Так они говорят или слушают? Ерничаю:

- Вот, стены, а? Сломаешь ноготь, скажут: руку ампутировали.

Мысли несутся вскачь, обдумывая, какую версию преподнести и как это сделать, чтобы притушить разгорающийся пожар. Егоров оглядывается на Зимовского за поддержкой и тот, засунув в карманы руки, подается вперед, высовываясь из-за шефа:

- Ну а, все-таки?

Думаю, Коля пересказал наш разговор дословно, так что врать, смысла нет, другое дело придать моей просьбе исключительно рабочий характер. И, кажется, у меня на этот счет есть идея. Невозмутимо сцепив руки у живота, пожимаю плечами:

- Я искала человека, который занимается подделкой документов.

Егоров выставив ухо вперед, становится сама серьезность:

- Зачем?

- Побеседовать.

- Вопрос остается прежним.

- Уважаемые Борис Наумыч и Антон Владимирович! Главный редактор «Мужского журнала» решила написать статью о людях ведущих двойную жизнь. Для этого она решила пообщаться с человеком, который изготавливает поддельные документы высокого качества.

Моя речь размеренна, спокойна и уверенна, но Зимовский недоверчиво качает головой и обходит вокруг Егорова, чтобы встать с другой стороны:

- Cтоп, стоп, стоп, я что-то не совсем догоняю.

- Чего ты не догоняешь?

Я уже знаю следующий вопрос, и Антоша меня не разочаровывает - размахивая пальцем у себя перед носом, он его задает:

- Причем тут двойная жизнь и подделка документов?

Он уже оттеснил Егорова за спину и готов вцепиться бульдожьей хваткой, если я вдруг начну горячиться и выдам чрезмерную заинтересованность. Сложив руки на груди, он победно смотрит на меня, но я лишь мило улыбаюсь:

- Антон Владимирович, это вы у нас человек свободный, а есть куча разных мужиков, сидящих в креслах разных рангов и имеющих статус женатого человека.

Не давая себя прервать и сбить, напористо продолжаю:

- И по статусу им бражничать и куражится не положено, а вот по поддельному паспорту слетать в Куршавель с любовницей- это запросто. Прилетает какой-нибудь Сидоров с подругой... Никому это неинтересно. А домой вернулся и раз -уже и Петров.

Шеф оживает, явно заинтересовавшись идеей:

- Слушай, Марго, ну так ведь это же бомба!

Антон разочарованно отступает за спину шефу, корча рожи, а я делаю контрольный выстрел, объясняющий мой разговор с Пчелкиным:

- Это может быть бомбой, а чтобы она взорвалась, мне нужно пообщаться с таким человеком. Иначе, это будет не правдоподобная статья, а элементарное шило.

Егоров с выпученными глазами восторженно пожимает плечами:

- Нет, Марго, это же чумовая идея!

Сама удивляюсь, как вовремя пришла она мне в голову. Глядя на стухнувшего Зимовского, хмыкаю

- Ну, я вижу, моему заму тоже нравится.

Антон с ужимками подает из-за горизонта голос:

- Честно говоря...

Но Егоров уже загорелся и его не сбить:

- Так, Антон, расшибись, но найди Марго этого человека!

Ого! Это называется одним выстрелом подстрелить двух зайцев. Раненый косой жалобно блеет:

- Евпатий – коловратий, а где я его найду?

А не надо было рыть яму ближнему! Егоров поворачивается к Зимовскому, укоризненно глядя на него:

- Где хочешь! Иначе, сам будешь сидеть и рисовать.

Вот, молодец мужик, уважаю. Инициатива, как известно наказуема, особенно инициатива в подлых делах... У шефа звонит мобильник, и он оставляет нас:

- Ой, извините. Да! Ну, я же сказал – в среду! А среда это после вторника, но перед четвергом.

С усмешкой наблюдаю за растерянным замом — получилось даже лучше, чем я думала. На девяносто процентов Антоша разберется с проблемой — потому и держу его на должности. В смысле, Игорь держал. Егоров, тем временем, от нас уже далеко и я насмешливо подначиваю:

- Ну, что смотришь?! Cтарший приказал.

Развернувшись в противоположном направлении, тоже удаляюсь, оставляя Антона злиться и скрипеть зубами.

***

Настроение сразу подскакивает на все сто, и я звоню Вадиму передать просьбу Наумыча о мастер-классе. Выйдя из дамской комнаты, не торопясь поворачиваю из коридора в холл, засунув одну руку в карман, а другой, прижимая трубку к уху:

- Алло, Вадим, ты дома?

- Марго? Нет, я на улице, но скоро буду там. Что-то случилось?

- А… Какие у тебя планы?

- Хочешь что-то предложить?

На каждый мой вопрос, у него свой.

- Ну, да... Есть одно предложение. Только оно не от меня поступило.

Иду мимо опустевшей секретарской стойки — Люся куда-то отскочила.

- А от кого?

- Да вот Борис Наумыч интересуется твоим подходом к коллективному сознанию.

- Чего, серьезно?

- Ой, не то слово.

Бросаю взгляд в сторону двери начальника:

- Он даже хочет, что бы ты нам пару лекций прочитал.

- Пару?

- Ну-у-у… Я ему сказала, что пару это нереально, но он просил, хотя бы одну и естественно не за спасибо.

- Ну, в принципе это возможно. А что, он хочет прямо сегодня?

Об этом разговора не было, но чего тянуть? Останавливаюсь возле кулера с питьевой водой:

- Н-н-ну, да... И взял с меня слово, что я тебя уговорю.

- Считай, что это у тебя уже получилось. К часикам трем, это будет нормально?

- Конечно, спасибо тебе Вадим. Пойду, порадую старика, хэ…

- А меня ты чем-нибудь порадуешь?

М-м-м… Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается. Я и про паспорт-то пока ничего толком сказать не могу, куда уж больше. Пытаюсь уклониться от ответа, прикинувшись чайницей:

- А… Чем, например?

- Ну, скажем тем, что ты уже сказала всем о своем отъезде.

Краем глаза замечаю Калугина, топчущегося возле стойки, а потом он расслаблено облокачивается на нее, посматривая в мою сторону. Продолжаю гнуть свою линию:

- Давай на эту тему не по телефону, а?

Может, к вечеру, яснее станет. Шепелев соглашается:

- Понял.

Присутствие Андрея развязывает язык, заставляя назло говорить то, чего только что назвала нетелефонным разговором:

- Поверь, я обязательно это озвучу, только чуть позже, ладно? Просто я хочу сразу заявление, чтобы, ну, так сказать, одним махом - и про Стокгольм, и про «Планету».

Резать, так резать по живому. Чтобы, наконец, дошло до чьих-то упрямых мозгов.

- Хорошо, не проблема. До встречи.

- До встречи.

Захлопнув крышку мобильника, разворачиваюсь, оказываясь лицом к лицу с Калугиным. Тот стоит передо мной в расстегнутой нараспашку полосатой рубахе, поверх футболки, с засунутой в карман рукой:

- Марго.

- Что?

Он вздыхает, издавая тягучее междометие:

- М-м-м…. Прости, меня, пожалуйста, я краем уха сейчас слышал, что …

Он зависает, вопросительно глядя мне в глаза. Внимательно вглядываюсь в его лицо - на то и было рассчитано, чтобы услышал:

- Что, именно?

- Кхм… Ну, ты о каком-то там заявлении, что-то говорила.

То есть, тебе разжевать надо? Как тогда - а что я имела в виду, когда на всю страну про любовь объявление сделала? Или что я имела в виду, когда по телефону спросила: бросишь ли ты Наташу, узнав про это? Ладно, разжую, может, определенность подтолкнет к какому-нибудь действию. Поведя в сторону головой, вопросительно приподнимаю бровь:

- Андрей, у тебя очень большой край уха...

Тот морщит недовольно лоб и настаивает:

- Маргарит и, тем не менее…. Что-то там, про Стокгольм.

Прикрываю глаза. Надо решаться... Или он перешагнет через свои табу, или мы расстанемся окончательно, третьего варианта не будет! Спокойно смотрю на него:

- Ну да, говорила.

- А про «Планету»?

Все слышал, все впитал, но продолжает придуриваться: «А что ты имела в виду....». Жду от него поступков, а их как не было, таки нет. Опустив взгляд в пол, не могу удержаться от упреков:

- Калуга, вот меня поражает твоя настойчивость. Причем там, где не надо.

Тот переминается с ноги на ногу:

- Марго.

Сунув руки в карманы, со вздохом перебиваю:

- Да, я действительно уезжаю, работать с Вилли Шепардом в журнале «Планета».

Не знаю, с какого им бока Вадим, но мне предложено место главного редактора и это дорогого стоит. Неотрывно смотрю в глаза Андрею, надеясь на реакцию, но он молчит. Повторяю:

- Еще вопросы есть?

Судя по отсутствию реакции, мои старания бесполезны - ничто не сломает созданный Калугиным между нами барьер. И пока он видит во мне мужчину, любовь не вернется! Хмуро заканчиваю:

- Вижу, что нет.

И прохожу мимо, прямиком к Егорову, оставляя Андрея размышлять посреди холла.

***

После обеда ко мне в кабинет заглядывает Зимовский и после непродолжительной пикировки по поводу тупых тем, не вписывающихся в формат «МЖ», сует мне в руки листок из блокнота:

- На! Держи.

И отходит к окну, что-то высматривая на улице, сквозь жалюзи. Неужели, лед тронулся? Стараясь не выдать положительных эмоций, продолжаю топтаться сбоку от стола, вчитываясь в крупные буквы: «Саша Коваль, 8-903-544-45-10». Вслух повторяю:

- Саша Коваль

Антон не оборачивается и, сложив руки на груди, комментирует:

- Угу... Первоклассный специалист, можешь не сомневаться.

Кошусь на спину зама, не упуская возможности подпустить шпильку в его адрес:

- Да? А ты что, пользовался его услугами?

Цыкнув сквозь зубы, Зимовский чуть поворачивает голову:

- Ой, обижаете Маргарита Александровна. Просто, у меня широкие связи.

Нет, тут он меня, конечно, обскакал, надеюсь этот Саша не Коля Пчелкин. Но признать успех врага, вынужденно ставшим моим союзником, не спешу, язвительно добавляя, разглядывая записку:

- В узких кругах.

- Старая шутка.

- Зато смешная

Мой визави кривится, а я, сунув руку в карман, прохожу за стол:

- Ладно, спасибо тебе Антон.

- Да не за что. Ты же знаешь, если что-то касается нашего общего дела - яв лепешку расшибусь…. А, кстати, можем вместе съездить.

Он чешет пальцем возле носа, зыркая острым взглядом в мою сторону. Наверняка

будет проверять каждый мой шаг. И телефончик сто процентов выписал в свою записную книжицу. Антоша примитивен как каток. Делаю губы утиным клювиком, поджимая нижнюю губу, потом расплываюсь благодарной улыбкой, глядя своему врагу в глаза:

- А, нет, спасибо, я сама.

Зимовский пожимает плечами:

- Ну, как скажешь.

Он продолжает топтаться рядом со столом, потом осторожно интересуется:

- А-а-а… Это тебе только для статьи надо?

Угу, все тебе прямо сейчас и выложу. Делаю удивленные невинные глазки:

- А для чего еще-то?

Мы смотрим друг на друга. Мои смеющиеся глаза, видимо не внушают ему доверия, и Антон неопределенно дергает плечом:

- Ну, мало ли.

Конкретику, пожалуйста!

- Что, мало ли?

- Да так, ничего, удачи.

Подмигнув, он идет к выходу, прикладывая мобильник к уху и изображая деловитость. Провожаю взглядом — очевидно, что про статью он не поверил абсолютно и попытается копать дальше. Прищурившись, кидаю вслед:

- Вот, жучила навозный.

***

Первым делом перезваниваю по указанному номеру и спрашиваю Сашу Коваль, объясняя, что номер мне дал Антон Зимовский. Разговор не телефонный и хрипловатый голос на том конце трубы предлагает подъехать в«Нагорную галерею» на улицу Ремезова. Полагаю, то, что мне нужно, стоит весьма недешево, и я уже знаю, что могу оставить в прошлой жизни в качестве оплаты за новое будущее.Припарковавшись и выбравшись из машины, с сумкой в руке, обхожу сзади своего мустанга и нажимаю кнопку электронного ключа, запирая двери. Остановившись на секунду, бросаю на джип прощальный взгляд — недолго он мне прослужил, зато верой и правдой.

Решительно повесив сумку на плечо и засунув руки в карманы, прохожу между каменных львов к лестнице, ведущей к дверям галереи. Взбежав по ступеням вверх, торопливо захожу внутрь, в тепло помещения. Особо не присматриваясь к картинам на стенах, иду по залам в поисках кого-либо из сотрудников. Посетителей немного - лишь пара девушек, замерли, разглядывая полотна.

Размахивая руками, быстро марширую мимо них, скользя вокруг равнодушным взглядом... Наконец, замечаю сотрудницу, которая здесь явно не из любопытства - отклонив рамку с лепкой от стены,она заглядывает за нее и чего-то там, невидимое, поправляет. Закончив, она выравнивает шедевр современного искусства, подталкивая рамку за углы то с одной стороны, то с другой. Стуча в тишине каблуками, направляюсь к ней:

- Извините, пожалуйста, вы мне не подскажите, где я могу найти Сашу Коваля.

По пути ни одного мужика не видела, видимо этот парень где-то в подсобных помещениях. Девушка с короткой стрижкой трет руки друг о дружку и вдруг переспрашивает низковатым,чем-то знакомым, голосом:

- Кого?

- Мне нужен Саша Коваль.

- Ну, во-первых, не нужен, а нужна.

Растерянно смотрю на девицу — мне кажется, она меня не поняла и что-то путает:

- То есть?

Девушка вдруг улыбается:

- Саша Коваль это она, то бишь – я!

Надо же так оконфузиться. Не могу сдержать восхищенного удивления:

- Вы?

- А вы хотели увидеть лысого бородатого мужика в татуировках?

Примерно так. Смеюсь:

- Нет, ну, почему лысого бородатого...

- Не знаю. В фильмах так, обычно, показывают.

Мы тихонько продвигаемся по залу – я, не вынимая рук из карманов, а Саша, продолжая потирать ладони. Мое смущение до конца не проходит:

- Ну, мы наверно с вами разные фильмы смотрим.

Саша уже с серьезным видом бросает на меня острый взгляд, указывая пальцем:

- А вы Марго?

Активно киваю:

- Она самая.

- Я вас по голосу узнала. Это же вы мне звонили?

Напоминаю и повод:

- Да, мне ваш телефон дал Антон Зимовский.

- Я с ним разговаривала.

- Он вам обрисовал суть задачи?

- Ну, в общих чертах.

Она вдруг отрицательно качает головой:

- Только имейте в виду, технологию процесса я вам рассказывать не буду.

Слушая ее, смотрю в пол — в принципе, связавшись, мы становимся обоюдно зависимы, риски есть для обеих, и ничего не остается, как взаимно доверять. Так что мотаю головой, переходя к настоящей сути:

- А ничего рассказывать и не надо.

Сцепив руки у груди, Саша недоуменно переспрашивает:

- Как это не надо? Насколько я понимаю — вы пишите статью?

Смущенно отворачиваюсь:

- Ну, это как говорят в фильмах -легенда, а на самом деле у меня будет к вам немножечко другая просьба.

- Какая просьба?

Быстро осматриваюсь по сторонам, не желая чужих ушей:

- А… Может, отойдем?

Она уводит меня за одну из дверей и по моим сбивчивым объяснениям причин потребности в новых документах вопросов не задает. Называет только цену за два паспорта, заграничный и гражданский, и за права. Предупредив, что загранпаспорт и права нужны срочно, а гражданский можно и завтра, отдаю ей заранее приготовленный листок со своими данными, фотографии и отправляюсь в залы повышать художественный вкус.

День 128 (226). Пятница. День и вечер. ​

Я не слишком большая поклонница современного искусства, чтобы два часа пялиться на то, что вывешено здесь на обозрение, так что первый час просто сижу в кафе. Ну а где-то за полчаса до назначенного срока возвращаюсь, неторопливо обходя залы. Сунув руки в карманы, останавливаюсь возле висящей рядом пары полотен с гигантскими ладонями: черной на белом фоне и белой на черном фоне. И что сие должно символизировать? Сзади слышится стук каблуков и голос приближающейся Саши:

- Маргарита Александровна, можно вас на секунду?

Наконец-то! С довольной улыбкой разворачиваюсь на голос:

- С удовольствием.

Нет ничего хуже, чем ждать. Саша уводит меня в сторонку и вручает готовые документы:

- Вот, держите, права и загранпаспорт.

Не могу сдержать довольного возгласа:

- Капец. Ха…А как вы так быстро?

- Ну, извините, в это я вас посветить не могу.

Права, как из милиции и, надо же…. Потом раскрываю паспорт, пролистывая страницы.

- Слушайте, вообще как настоящие.

- Они и есть настоящие.

У меня даже челюсть от восторга падает вниз. Когда до мозга доходит, что сказала Коваль, удивленно таращу на нее глаза:

- В смысле?

- Ну, надо так думать, они такими и будут.

А-а-а… Типа вести себя с ментами надо так, чтобы не лажануться своим поведением:

- Хэ… Понятно.

Вся в эмоциях на подъеме, восторженно трясу головой:

- Ну, спасибо огромное!

Саша поправляет чубчик:

- Я думаю, кроме спасибо, еще что-то прилагается?

Безусловно! Согласно киваю и, сбросив одну ручку сумки с плеча, лезу в ее внутренности:

- Да, конечно, секунду.

Вытаскиваю из кармашка приготовленные документы на машину и протягиваю их своей спасительнице:

- Э-э-э… Вот, держите.

Та недоуменно хмурит брови:

- Что это?

Продолжая копаться в сумке в поисках ключей, объясняю:

- Это техпаспорт на машину.

- Так, секундочку, на техпаспорт мы не договаривались. Мы оговаривали только два документа.

Не два, а три. Оказывается, мой ответный ход, не менее удивителен и может поразить даже таких нетривиальных девушек.

- Вы не поняли, это вам.

Надев ручку сумки обратно на плечо, протягиваю Саше ключ от машины, но та по-прежнему хмурится, не веря размерам моей благодарности:

- В смысле, мне?

- За работу и за молчание. Англичанин, две тысячи девятого года.

И года не прокаталась... Только куда мне с ним в Швецию? За молчание это Саше понятно, она добреет и смеется:

- Это что, шутка?

- Ну, я ведь с вами про статью беседовала?

- Ну, да.

- Вот и будем придерживаться этой легенды. Машина у входа.

Отдаю ключи:

- Всего доброго.

Думаю, оформить доверенность на вождение, она сможет и без моего участия. Уйти не успеваю – сзади слышится:

- Маргарита Александровна, а вы не переборщили?

Она догоняет меня, и я бросаю взгляд, на свой новый загранпаспорт, зажатый в моей руке. Во-первых, я еще завтра вернусь, уже за российскими документами, а во-вторых, мало ли когда еще наше знакомство пригодится. Пусть лучше она мне будет должна, чем я ей:

- Ну, я считаю, что все справедливо - ты мне новую жизнь, я тебе новую машину.

Улыбнувшись, покидаю ошеломленно зависшую Сашу –правда теперь мне придется ловить такси до Большой Татарской, да и домой ехать вечером на общественном транспорте.

***

В результате в издательство возвращаюсь, когда уже вечереет и рабочий день движется к концу. Едва выйдя из лифта, лицезрею перед собой спину Антона, свернувшего из коридора в холл, и окликаю:

- Антон!

Тот оглядывается:

- М-м-м?

Интересно, как тут Вадим со своей лекцией:

- Вы уже закончили?

- Где?

Догнав, киваю подбородком в сторону зала заседаний - думаю, они именно там развлекались с психологическими тестами. По крайней мере, так было с прошлым психологом.

- А-а-а… Да пошел он в баню!

Вообще-то, я тоже не люблю коллективные эксперименты над мозгами. Через холл идем рядом, и я интересуюсь, поправляя ремешок часов:

- Что, не понравилось?

Зимовский недовольно ворчит:

- Да мне эти пионерские лагеря вообще никогда не нравились. «Отношения в коллективе»! Со стороны это смотрится, вообще, как капустник в дурдоме.

- Ясно.

У меня отличное настроение и я не могу сдержать довольную улыбку. Антоша, видя такое самодовольство, сразу настораживается:

- Ой, я смотрю, ты вся цветешь.

- Ну, а чего вянуть? Кстати, спасибо за Сашу Коваль.

Антон артистично приподнимает брови:

- М-м-м, ты уже с ней встречалась?

Наверняка уже раз десять и звонил, и проверял. Сунув руки в карманы, усмехаюсь:

- Ну да, я только от нее.

- Ну и как?

Остановившись, смотрим друг другу в глаза. Неужели ждет доклада?

- Что, как?

- Успешно?

Все эти неопределенные междометия имеют двойной, а то и тройной смысл и я снова хмыкаю, вскидывая голову:

- Что именно?

Зимовский благодушно интересуется:

- Ну, материал нарыла?

- Под завязку.

Тот скалиться волчьей улыбкой:

- М-м-м, угу… Дашь почитать?

- В журнале почитаешь.

Не найдя бреши в моей обороне, Антон пытается кокетничать:

- Ой, некрасиво Маргарита Александровна, ну некрасиво. Я, между прочим, на этот контакт, личные баблосы потратил!

Сочувственно вздергиваю брови, подыгрывая:

- Что выговорите?!

- Да, десяточку кровненьких, как с куста, выложил.

- Десяточку? Ничего себе, тариф.

- Да, вот такие вот расценки. Их контактов, в телефонных справочниках, увы, не написано.

Прохиндей, даже по мелочи срубить деньжат не прочь.

- М-м-м… Ну, я к сожалению финансами не занимаюсь, так что по всем вопросам к Наумычу.

Обхожу Антона, чтобы зайти к себе в кабинет, а вслед слышится:

- Ну да, ну да… Дождешься от вас благодарности.

За Сашу поблагодарила, а клянчить десяточку, это уже крохоборство:

- Нет, я премию, конечно, выпишу, ну, а в остальном - к Наумычу.

И прохожу в открытую дверь.

***

Время с выпуском номера поджимает, а я не могу укатить во всякие Швеции, не обеспечив полноценного наполнения журнала. Так что приходится задержаться дольше обычного, подчищая хвосты. За окном уже темень, Вадим обещал с минуты на минуту заехать забрать, и я, повесив сумку на плечо и окинув последним взором стол, иду на выход. Я еще вся в рабочих планах на завтра, вся в мыслительной дилемме заглянуть к Егорову покаяться или сразу к лифту. Задумчиво, уставившись в пол и не глядя по сторонам, иду в сторону запасного выхода на лестницу. Неожиданно сбоку доносится «Марго!», и я вскидываю голову. Калугин? Он еще не ушел?

- Да?

Подбежавший Андрей тормозит меня, сопя и отдуваясь, и преграждая путь рукой:

- Прости, пожалуйста, удели секунду.

Я уже не верю, что дождусь от него раскаяния, слов об ошибке, признаний в любви… Не верю, и опускаю глаза. Калугин смотрит по сторонам, переминаясь с ноги на ногу:

- Э-э-э… Я не понимаю, с какого перепугу, ты собираешься ехать в Стокгольм с этим… Ну, как его…

Опять он не о том, не о себе, не о нас…. Кажется, кроме нападок на Шепелева, Калугина вообще ничего не интересует и это раздражает. Цежу сквозь зубы:

- Этого «как его», зовут Вадим.

- Значит, ответа не последует?

Разочарованно вздыхаю:

- Ответа на что?

Он чуть разводит руки в стороны:

- На мой вопрос.

Так никакого вопроса не было, только констатация непонимания. И никаких других вариантов, почему мне не ехать, предложено тоже не было. Расслаблено стою, сунув руки в карманы, таращась в сторону. А вот интересно, если скажу, что еду работать, он будет изображать рвотные рефлексы и говорить«Работать? Мужик с мужиком?». Чтобы задать главный вопрос, заглядываю Андрею в глаза, прекрасно помня все его прошлые выпады в свой адрес:

- А ты сейчас с кем разговариваешь?

- Ну, с тобой, а с кем же еще.

- Нет, это я понимаю. Я имею в виду с Марго или с Гошей?

Калугин мотает головой, не желая отвечать и уходя от ответа:

- Маргарита, я не понимаю.

Не понимал бы, не устраивал бы концерты каждый день. Прищурившись, неверяще качаю головой:

- Да все ты прекрасно понимаешь…

Вскинув подбородок, с горечью смотрю Андрею в глаза:

- Ты никогда не перейдешь этот барьер! И чем дальше мы будем друг от друга, тем лучше!

Тот поджимает губу, хмуря брови:

- М-м-м... Лучше, для кого?

Может быть, ему нравится заниматься садо-мазо и унижать меня, не знаю, но мне точно не нравится:

- Ну, я не знаю, как для тебя, но для меня, так точно!

Максимум чего я дожидаюсь в ответ от Калугина:

- Ну, тогда я тебя прошу.

Помолчав, он добавляет:

- Я тебя очень прошу, пожалуйста, не уезжай!

Очень хочется спросить «почему» и, может быть, додавить, переломить его упрямство, ноя вижу выходящего из лифта Вадима и молчу. Да и о чем говорить, если Андрей не сказал ничего нового? «Собаку на сене» мы уже с ним обсуждали и слова«не уезжай» из той же серии. Тороплюсь пожать плечами, совсем не уверенная в своих словах:

- Извини, Андрей, но я уже приняла решение.

Шепелев останавливается возле нас:

- Марго.

- Да?

Делаю шаг навстречу, обходя Калугина. Вадим кивает Андрею:

- Я прошу меня извинить

Тот отступает в сторону:

- Да, конечно.

Шепелев теперь смотрит на меня:

- Ты уже сказала Наумычу?

- Что, именно?

Вадим почему-то снова смотрит на Андрея:

- Ну, про отъезд?

А что, горит, что ли? Мне же тоже нужны гарантии. Например, что в «Планете», меня примут с распростертыми объятиями. Или мы едем бороться за шансы? Опять же, как там с моей визой? Ничего же еще непонятно… Неуверенно мотаю головой:

- Да нет, он все время занят.

- А когда планируешь?

Оглядываюсь на Андрея. А действительно, какой смысл тянуть? Со вздохом окидываю Калугина осуждающим взглядом – трусость она трусостью и остается, какие бы оправдания не приводила! Ставлю решительную точку в сомнениях:

- Да вот, прямо сейчас!

И, развернувшись, иду в кабинет к начальнику.

***

После краткого вступления о своем решении уехать из Москвы, лезу в сумку, где у меня лежит еще летом написанное заявление, и отдаю его в руки Егорову:

«Генеральному директору МЖ издательства «Хай Файф».Егорову Б.Н.

От главного редактора Ребровой М.А.

Заявление.

Прошу вас освободить меня от занимаемой должности главного редактора в связи с переменой места жительства. 20.06.2009 г. Реброва».Знаменательная дата - именно тогда Сашу Верховцева вышвырнули из издательства, а я дура, на радостях поперлась к Калугину домой и застала парочку отмывающейся в душе после секса…Писать новое не поднимается рука, будто деревенеет, отказывается слушаться. Тогда, в июне, это был всплеск эмоций, и то я никому эту бумажку не показывала, а теперь и эмоций нет.

Наумыч расстроено кряхтит, он стоит позади своего кресла, положив на спинку локти и опустив листок вниз, косится на дату поставленную внизу. Ну, да, число не сегодняшнее, но зачеркнуть и исправить на новую дату недолго. Егоров тяжко вздыхает и я, сунув руки в карманы, оправдываюсь:

- Борис Наумыч, я все прекрасно понимаю, новы меня поймите тоже. Это не бзик, это не блажь, прежде чем пойти на такой шаг я очень долго думала.

Егоров хмуро смотрит на меня, отрываясь от спинки кресла:

- Значит, отговаривать тебя бесполезно?

После секундного молчания, признаюсь:

- Думаю, да.

- А если я попытаюсь?

Я этого боюсь и потому тороплюсь с ответом:

- Пустая трата времени и нервов.

Егоров скользнув по мне опустошенным взглядом, отворачивается, потом с горечью признается:

- Четко, лаконично. Только, где я найду, вот такого главного редактора?!

Меня мотает от непрошенного чувства вины:

- Борис Наумыч, пожалуйста, не бейте ниже пояса, а?

Я и так себя чувствую неуютно и не нахожу себе места. Все же добавляю:

- Сами знаете, незаменимых людей нет!

Наумыч выбирается из-за кресла, подбираясь ко мне мелким шагом вплотную. Он отрицательно трясет головой, вглядываясь в мое лицо:

- Скажи, а тебе не страшно?

Может быть, он о чем-то догадывается, только не озвучивает? Грустно смотрю на него:

- Что, именно?

- Ну, бросить все: дом, друзей, статус.

Нет, слава богу, не догадывается, раз говорит про статус. Честно признаюсь:

- Страшно, хэ… Но есть вещи и пострашней.

Например, потерять свое «я», свое прошлое, родителей. Егоров понимающе кивает:

- Это ты от них бежишь?

Да нет, от этого мне не убежать… А вот от последствий… Неуверенно усмехаюсь, качая головой:

- Ну, что-то в этом роде.

- Это чего-то твое, женское?

Мое. И женское, и мужское, не разберешь. Шумно набрав носом воздух в легкие, с выдохом, усмехаюсь:

- Можно сказать и так!

Егоров обречено усаживается в кресло:

- Да нет, я тут темный лес.

- Мда.

Не усидев, Наумыч снова вскакивает и, оперевшись обеими руками на стол, нависает над ним:

- Ничего не могу сказать, но мне будет тебя…Чудовищно не хватать! Слышишь, чудовищно!

Блин, слезы наворачиваются, и я киваю – мне тоже, чудовищно!

- Мне вас тоже!

Егоров сразу оживает, глядит с надеждой:

- Ну, так может?

А смысл?

- Борис Наумыч, все уже решено.

- То есть, скала и не сдвинешь, да?

Только один человек в силах все изменить, но, увы… Моргнув намокшими глазами, киваю:

- Совершенно верно.

С обиженным видом, Егоров отворачивается:

- Ну, чего я тебе могу сказать…

Он поджимает губы, не глядя на меня:

- Давай, иди!

Мне его так жалко…

- Борис Наумыч!

- Все, все, иди, я сказал! А то еще не хватало, чтоб я при тебе разрыдался.

Он гордо поднимает голову. Капец, да я сейчас сама разрыдаюсь – пятнадцать лет вместе… Наумыч же мне, как родной! Жалобно поглядывая на начальника, топчусь, не зная, то ли обнять его, то ли быстрее уйти, чтобы действительно не расплакаться, а потом, все же ухожу.

***

Дожидающегося меня Вадима, обнаруживаю у себя в кабинете:

- Пойдем.

Мы выходим в холл, Шепелев на ходу гасит свет и прикрывает дверь, я же, не торопясь, направляюсь к лифту, задумчиво опустив глаза в пол -ну вот, Рубикон перейден и мосты сожжены. Вадим скоро нагоняет, прерывая раздумья:

- Ну и как, Наумыч?

Поправив ремешок сумке на плече, только вздыхаю, не прерывая движения:

- С пониманием.

- Хм, странно.

Возле закрытых дверей лифта останавливаемся. Удивленно смотрю на своего спутника:

- Что странно?

- Честно говоря, я думал, он будет тебя уговаривать.

А он и уговаривал…Но вдаваться в подробности не хочется -качнув отрицательно головой, морщусь:

- Наумыч слишком умен для этого.

Вадим задумчиво смотрит куда-то вверх, понимающе кивает и поднимает указательный палец:

- Значит, он действительно хорошо тебя знает.

Сомневаюсь. Я сама-то себя хорошо не знаю. Но зато он знает Игоря, так что, хмыкнув, с грустной улыбкой соглашаюсь:

- Типа того.

Наконец, подошедший лифт раскрывает свои объятия, и мы, молча, спускаемся вниз. Когда выходим из крутящихся дверей издательства, у Шепелева в кармане звенит мобильник. Прохожу немного вперед, чтобы не мешать своим присутствием, но начавшийся разговор заставляет остановиться и прислушаться.

- Алло… Да, Ань, привет, слушаю тебя… Да вот выхожу с Марго из издательства, а что?

Шепелев поднимает глаза, окидывая взглядом кое-где светящиеся окна.

- Что случилось?

Он стоит, задрав голову вверх, и я жду разъяснений - сначала Калугин, теперь Сомова…

- Ну, в принципе не проблема… А что случилось?… Сейчас, поднимусь… Хорошо, понял.

Поднимусь? Она здесь? Интересно с Калугиным или с Егоровым? И зачем ей Шепелев? Закончив разговор, Вадим убирает трубку, и я вопросительно смотрю на него:

- Что случилось?

- Да ничего не случилось, просто Аня хочет со мной о чем-то поговорить.

Так я права или нет – она здесь? Шепелев опять поднимает голову и глядит на окна, так что интересуюсь:

- А где она?

- Здесь, наверху.

Значит права. Только зачем ей Вадим и что у них за разговоры? Хмыкнув, язвительно веду головой:

- Нормально, а что дома нельзя?

Шепелев откровенен:

- Марго, дома я с ней предпочитаю держаться на дистанции. Ты прекрасно знаешь почему.

Потому, что бывший? Видимо, она своими истериками достает не только меня. Приподняв бровь, молчу, потом, усмехнувшись, соглашаюсь. Вадим добавляет:

- Ты езжай, а я поговорю и приеду.

Возразить нечего и я лишь пожимаю плечами:

- Ну, ладно.

Хотя, все равно не понимаю что нужно Сомовой. Продолжая удивленно качать головой, спускаюсь по ступенькам вниз, потом оглядываюсь, провожая спину Вадима, возвращающегося обратно к крутящимся дверям издательства:

- Капец, не редакция, а беседка для переговоров... Кхм…

Дернув за ремешок сумки на плече, иду кожи дающему такси.

***

Приехав домой, едва успеваю переодеться в джинсы и майку, как в дверном замке раздается скрежет ключа и на пороге появляется Сомова, причем в полном одиночестве. Странно…Она там что, в редакции, Шепелева замочила что ли? Или отказалась везти домой на своей тачке?

Но общаться с ней и что-то выяснять нет ни малейшего желания. Можно было бы, спрятаться в спальне, но ведь припрется и туда, и опять будет нести всякую ахинею про меня и Вадима. Так что, изображаю деловую колбасу цвета фуксии, мечущуюся по квартире и озабоченную сборами в дальний путь – лазаю по шкафам и собираю вещи в общую кучу на постели.

С очередным заходом в прихожую, откатив дверь встроенного шкафа, извлекаю из глубин чемодан. Сомова, мающаяся неподалеку со стаканом в руке с остатками вискаря, подступает, вздыхая, поближе:

- Послушай, Гоша.

Та-а-ак, начало многообещающее. Еще одна затейница, нежелающая видеть во мне женщину. Поправляю:

- Ты хотела сказать Марго?

Ставлю чемодан на пол, и лезу в шкаф снова, теперь уже за шмотками. С отвисшей от недовольства губой, Сомова огрызается:

- Нет, я сейчас обращаюсь к Гоше!

Хорошо они спелись с Калугиным. Наверно для этого и притащилась вечером в издательство – вместе с Калугой помыть и посушить мне кости. Выпрямившись, с усмешкой жду, что дальше:

- Да? Ну, говори, я слушаю.

Суетясь и волнуясь, Анюта торопится высказаться:

- В общем, я хочу, чтоб ты знал.

Буравлю ее тяжелым взглядом сквозь упавшие на глаза пряди волос и даже пальцем не шевелю, чтобы убрать, такой отрицательный накал сейчас между нами. Весь мозг мне уже выела и новые «знания» родившиеся в ревнивом мозгу Сомовой, меня нисколько не привлекают. И точно - Анютка срывается на визгливые нотки:

- Вот, ты как был эгоистом, так эгоистом и остался!

Старая песня. Только чья бы корова мычала про эгоизм-то. Чтобы не разругаться напоследок, пытаюсь ее остановить:

- Ань!

- Я еще не договорила.

Веду головой из стороны в сторону, закатив глаза к потолку. Демонстративно лезу в шкаф и снимаю с перекладины вешалку с висящим пиджаком. Сомова продолжает свои слезливые вопли:

- Вот тебе, между прочим, совершенно наплевать, что ты сейчас уедешь, и я здесь останусь вообще одна!

И кто после этого эгоист? К тому же ее никто из квартиры не выгоняет – живи себе с Наумычем, радуйся семейной жизни:

- Аня, ты взрослая девочка.

Сомова топчется на месте, суетливо дергаясь, подыскивая аргументы:

- Да? Ты тоже был взрослым мальчиком, когда мы здесь жили с тобой под одной крышей.

И что? Что-то я ее логики не понимаю. Пожав плечами, лезу в шкаф за следующей вешалкой:

- Вот ты это сейчас к чему сказала?

Сомова, после своего виски, похоже, близка к истерике - по крайней мере, бормочет ерунду и, на мой взгляд, бессвязный бред:

- А к тому! Когда я отсюда собиралась, раз пять свалить, что ты мне говорил тогда? «Не уезжай, не оставляй меня одного, я здесь загнусь!».

Все никак не врублюсь, про какое время она говорит: до превращения или позже. К тому же Гоши больше нет, а Марго не загнется - повзрослела и окрепла. Смотрю на несчастную поддатую Аньку, но сочувствия она у меня не вызывает. Когда Сомовой нужно устраивать личную жизнь, ей глубоко на… чхать и на Гошу, и на Марго! Плохо ей, видите ли, одной… А куда же делась неземная любовь с героическим Наумычем? Меня начинает раздражать беспредметный разговори апелляции к привидению, и я повышаю голос:

- Слушай, Сомова, хватит разговаривать с Гошей!

Анюта тут же вскидывает голову, таращась на меня.

- Его нет, понимаешь? Перед тобой стоит Марго. Марго!

Та обиженно шлепает губами:

- Да?

- Да.

Сомова хватается за последнюю соломинку, тыча в извлеченный из шкафа Гошин костюм.

- А зачем тогда ты это берешь? Это, между прочим, мужской!

Она хватается за лацкан костюма, и я опускаю глаза вниз, наконец, обращая внимание на то, что держу в руках. А кто сказал, что я его беру? А если и беру, то потому, что, как говорит Калугин - нет гарантий. Пусть будет в загашнике, для страховки. Может Гоша и вернется когда, но сейчас-то его нет и устраивать истерики нечего. Выпаливаю, прямо Аньке в лицо:

- Не твое дело! Полы мыть буду.

И решительным шагом уношу свой трофей в спальню. Уже на пороге слышу за спиной голос Вадима из прихожей:

- Приве-е-ет…Привет, привет…

Бросив вешалку на кровать, возвращаюсь назад - как раз, когда раздосадованная Сомова уходит, хлопая дверью и недовольно бурча:

- А теперь все, нет больше разговора.

О чем это они? Решительно размахивая руками, разгоряченная и растрепанная, с приветливой усмешкой на лице, с независимым видом подхожу ближе:

- Привет, Вадим.

- Привет, у вас что-то случилось?

А у вас с Сомовой? Анька явно была не в духе и дома оказалась ненамного позже меня. Интересно, где Вадим был все это время? Но бурчу негромко другое:

- А у нас каждый день что-нибудь случается.

Шепелев не найдясь, что ответить, лишь приподнимает бровь.

Стычка с Анькой только добавляет внутренней неустроенности и сомнений в моем и без того неспокойном нервном состоянии и я пытаюсь погасить их бурной деятельностью по сбору чемоданов, хотя еще нет ни виз, ни билетов на самолет. Перво-наперво, выгружаю все шмотки из шкафа в спальне, вываливая их на постель. Тут все: халаты, куртки, пиджаки и прочее, прочее, прочее. Рядом водружаю пустой чемодан – буду все складывать в него. На шум и буйство вскоре заглядывает Шепелев и замирает у входа, оперевшись рукой на стенку шкафа. В его голосе слышится скепсис:

- Марго, а ты уверена, что это все влезет в два чемодана?

А почему именно два? Можно прикупить еще. Или мы полетим на кукурузнике? В моей руке вешалка с серым костюмом, и я прикидываю, стоит ли его тащить с собой:

- Я вот как раз и пытаюсь понять, что мне нужно, а что нет.

Так и не придумав, кидаю на постель, в общую кучу. Следует типичный мужской совет:

- Бери по минимуму.

Шепелев дергает подбородком в сторону сложенного барахла:

- Там все купим.

А почему во множественном числе? Или он уже придумал взять меняна содержание? У меня другие планы и я тычу ладошкой в ту же сторону:

- А это куда девать?

Вадим пожимает плечами:

- А это может остаться в прошлой жизни.

Увы, в прошлой жизни должен остаться Гоша, а вовсе не мои платья и блузки. Молча извлекаю из шкафа следующую вешалку, на ней та самая зеленая футболка с номером шестьдесят девять, которую мы привезли с чемпионата мира, и в которую я наряжала Андрея после душа… Бросаю ее в общую кучу тоже. Не удержавшись, Шепелев опять протестует:

- Вот зачем тебе эта майка?

Он тянется за ней и поднимает в вытянутой руке:

- Тебе ее Калугин подарил?

Мне? Мужскую майку с номером шестьдесят девять? Это как? С намеком на позу в Камасутре? И вообще, причем тут Калугин? Мужская прикольная покупка, себе любимому. Вопрос ставит в тупик:

- Почему, Калугин?

- Ну, потому что она мужская.

И что? Где, логика? Почему Калугин должен мне дарить мужские майки? Вырвав футболку из его рук, тяну к себе:

- Она футбольная!

Бросаю ее сверху кучи:

- И… И вообще!

- Что, вообще?

Отвернувшись, поправляю плечико красного платья на очередной вешалке, потом бросаю в общую горку:

- С чего ты взял, что Калугин мне должен чего-то дарить?

Шепелев отнекивается, идя на попятный:

- Да я ни с чего не взял, я просто сделал предположение.

И весьма странное! Почему не Зимовский или Кривошеин… Или вообще посторонний к редакции мужик… Мало ли их вокруг бегает. Почему именно Калугин?

- Предположение оказалось неверным.

Вадим лишь пожимает плечами. Зачем-то брякаю, тут же прикусывая язык:

- И вообще, Калугина футбол не интересует.

Во-первых, интересует и он даже играет в него неплохо. Такую плюху типографским загнал в девятку. И в Германию с нами на чемпионат ездил. Во-вторых, зря вообще сказала – теперь получается, что я в курсе его пристрастий и Вадим тут же пользуется моей оплошностью:

- А ты откуда знаешь?

Приходится на ходу выкручиваться:

- Вадим, я работаю главным редактором журнала и прекрасно знаю, что интересует моих сотрудников, что не интересует.

Звучит пафосно, но неубедительно, однако Шепелев не спорит:

- Понятно.

Вытащив с полки целую стопку вещей, протягиваю ее Вадиму, призывая помочь, но тот, забрав, не торопится их куда-то пристраивать:

- Можешь ответить на один вопрос?

Подозрительная настойчивость Шепелева в сторону Калуги начинает раздражать, и я ворчу, откидывая с лица волосы:

- Пхэ… Да, я только этим и занимаюсь.

Настороженно смотрю на Вадима и тот, с серьезным выражением интересуется:

- Какие у тебя отношения с Андреем?

Ревнует? Видимо, кто-то настучал про нас с Калугой. Что ответить не знаю, и мой взгляд растерянно мечется. Нет у нас никаких отношений. Если бы были хоть какие, я бы разве стояла здесь с чемоданами?! Только шлепаю губами, а потом, сунув большой палец в карман джинсов, вызывающе смотрю на Шепелева:

- Так, Вадим, что за допрос, вообще?

Тот отступает, мотая головой:

- Не-ет, это не допрос, не хочешь, не отвечай.

Упрямо поджимаю губы:

- Да, не хочу!

Отнимаю у него всю стопку, и Шепелев тут же разводит руками:

- Ну и не отвечай.

- Ну и не буду!

Склонившись над кроватью, забрасываю стопку белья за общую кучу. Выпрямившись, надвигаюсь на Вадима, расставляя все точки над «i»:

- У меня с ним нормальные рабочие дружеские отношения. Ты это хотел услышать?

Шепелев выдыхает со смешком:

- Я, вообще, ничего не хотел услышать. Ты же решила не отвечать.

Он опускает глаза, кося вбок:

- Ну, раз ответила - спасибо.

Дура, что ответила. Надо было пропустить мимо ушей. Просто этот Калугин… Невозможный человек, просто. Мне любопытно кто у нас в редакции дятел и я, повесив пустую вешалку обратно в шкаф, снова подступаю к Шепелеву, демонстрируя подозрение в голосе и глазах:

- А вообще, с чего тебя стал интересовать Калугин?

Или это Сомова ему напела? Вадим даже головы не поворачивает в мою сторону и отнекивается:

- Он меня вообще не интересует.

Ню-ню...Вадим берет за ручку стоящий на полу чемодан и кладет его на постель, рядом с горой шмоток:

- Мне просто показалось, что он к тебе неровно дышит.

Из чего это вдруг такие умозаключения? А даже если и не ровно? Все, на что его хватает — это ныть о гарантиях, об отсутствии будущего и возить мордой по столу, вбивая в мозги, что я есть и буду бывший мужик, от которого одни только рвотные рефлексы. Какая тут на хрен любовь...

Уперев руки в бока, пытаюсь придумать хлесткий ответ, но, так и не придумав, выпаливаю:

- Тебе показалось!

Вадим не спорит, только качает головой:

- Вполне возможно.

Он со вздохом разворачивается к двери и идет на выход:

- Ладно, я пойду, поставлю чайник.

Вот-вот, закрыли тему. Все никак не успокоюсь, продолжая топтаться на месте. Наконец, глубоко вздохнув, ворчу, убирая волосы со лба:

- Неровно дышит... Капец! Он вообще уже, по-моему, не дышит.

Всплеснув руками, безнадежно смотрю на гору вещей на кровати:

- Фу-у-ух.

В два чемодана точно не влезут! Одних платьев и блузок десятка два, не меньше, а еще костюмы...Так развлекаюсь со шмотками еще часа два. А вот пить чай к Шепелеву, так и не иду – все эти разговоры про отношения с Калугиным подозрительны и начинают напрягать.

День 129 (229). Понедельник. Утро и день.

Выходные оказываются весьма плотными — приходится присоединиться к мотающемуся по городу Вадиму и дважды съездить в шведское посольство. В первый раз небольшой мандраж по поводу сдачи паспорта на визу, но все обходится без вопросов - слава богу, Саша Коваль рулит, а во второй наступает черед сочинять себе родителей в анкету. Сначала есть порыв вписать настоящих, но я его давлю - они же по Парижам летают, засветились в Евросоюзе - можно и проколоться. К тому же по отчеству я Александровна и Семен Михайлович, мне в отцы точно не подходит. Значит, будем дочкой некоего его брата, Александра Михайловича Реброва, путешествующего исключительно по российским просторам. А вот кого записать в матери перебираю дольше – родственниц хватает, и кто из них, где проводит отпуск, понятия не имею. Несмотря на все сложности, вызванные чрезмерной срочностью, Вадим с обещанием по рабочей визе справляется и уже к вечеру воскресенья у меня на руках не только оформленный паспорт, но и билет в Стокгольм со всеми выездными данными.

*** В понедельник чемоданное настроение достигает апогея и я, появившись в редакции, занимаюсь чисткой полок и ящиков, освобождая их от напоминаний о Ребровых. Планы на генеральную уборку, заставляют утром и одеться соответственно — то бишь, максимально функционально. Нет, не уборщицей конечно - макияж, маникюр, блеск на губах, волосы по плечам, все как надо. И, тем не менее.... Короче, брюки и синяя блузка с короткими рукавами с белым воротничком и белым кантом по бортику и рукавам — то, что надо для физических упражнений — не марко, свободно и практично. Выпросив у снабженцев большую картонную коробку, складываю в нее все родное, любимое и, конечно, очень нужное. А такого в кабинете главного редактора за все годы Ребровской трудовой деятельности накопилось немало. В итоге приходится привлекать подмогу, отловив в холле Пчелкина — чую путь до Анькиной машины, с таким грузом, мне самой не одолеть. Закрыв коробку сверху крышкой, прошу посыльного:

- Коль, только я тебя очень прошу, пожалуйста, не упади по дороге, ладно? Я второй раз все это не соберу уже.

- Маргарита Александровна, честное слово, сам не хочу.

Стол девственно чист и уныл, навевая тоску и преждевременную ностальгию. Повторяю свои напутствия:

- Под ноги смотри, «честное слово».

Взгляд окидывает пустынные углы еще раз. Стоп! Знакомый корешок.

- Подожди! Иду к этажерке у стены и вытаскиваю из–за пустых разделителей мой майский номер, с ведьмой. Взять или оставить? Задумчиво разглядываю обложку с собой любимой, потом бросаю сверху на крышку коробки — из песни слов не выкинешь, также как и воспоминания о том сумасшедшем времени и об Андрее, который казался тогда решительным, непривычным и удивительно настоящим. Взявшись за дырчатые ручки, Николай уносит драгоценную коробку к лифту и я, с грустью и подступившими слезами в глазах, провожаю ее в последний путь. Вся взрослая жизнь, можно сказать, оказалась перевернутой страницей — сунув руки в карманы, разворачиваюсь к окну, боясь быть застигнутой с мокрым носом. Стук в дверь заставляет взять себя в руки и оглянуться. Андрей... Он заглядывает в приоткрытую дверь и, вздохнув, интересуется:

- Можно?

Печально пожимаю плечами:

- Да. Сюда теперь всем можно.

Стараюсь не смотреть на Калугина, и он останавливается в шаге, тоже блуждая глазами по стене напротив. Потом идет дальше, к окну, бросая взгляды по опустевшим полкам:

- Да-в… Слушай…, как то вообще… Сиротливо и тоскливо стало.

Но мои мысли уже о другом... Зачем он здесь? Я все еще на что-то надеюсь, как дура жду чуда от своего героя… И его вступление заставляет предпринять еще одну попытку подтолкнуть к действию. Ну, не верю я, что он меня не любит, что кроме ревности в нем ничего ко мне не осталось.... Кидаю пытливый взгляд:

- Ты сюда пришел мне сказать это?

Андрей отводит глаза:

- Да нет, конечно.

Демонстративно складываю руки на груди:

- Тогда, я слушаю.

Андрей кусает губу, видимо собираясь с мыслями, а я, не отрываясь, смотрю ему прямо в лицо, стиснув от волнения зубы и пытаясь поймать взгляд. Увы, он блуждает мимо, как и слова:

- Я… Ну, во-первых, хотел тебе пожелать, ну счастливого пути и….

Калугин вздыхает, порождая у меня грустную усмешку – уже одно «во-первых» отвергает любые варианты других предложений.

- Во-вторых…

Он чуть разводит руками:

- Пожелать удачи на новом месте… И-и-и… Ну, что касается Вадима…

Глаза его устремляются куда-то в пространство, потом утыкаются в пол:

- Он хороший мужик, интересный.

Это совсем не те слова, что я хочу слышать. Они сладкие, лживые, пустые… Уж лучше бы орал и обзывался, как все последние дни! Так, хотя бы, честнее. Внутри поднимается глухое разочарование, и обида до слез – вот так вот и вся любовь? Опустив голову, тянусь смахнуть выступившую слезинку с угла глаза. Калугин продолжает медленно ворочать тяжелыми, как глыбы словами, которые ему совсем не хочется произносить:

- И, я надеюсь, что у вас с ним будет все хорошо.

Он что, примеряет на себя роль сводника? Вообразил, что я влюблена в Шепелева? С какого барабана мне должно быть «с ним хорошо»? Взяв себя в руки, снова неотрывно гляжу на Андрея.

- Потому что вы достойны друг друга.

Даже так? А ты, значит, недостоин? Малодушно уступаешь сильнейшему? К разочарованию примешивается раздражение, и я нетерпеливо переступаю с ноги на ногу, желая побыстрее покончить с таким расставанием. Калугин добавляет:

- Мне бы так хотелось.

Чего блин тебе хотелось? Чтобы я легла в постель к Вадиму? Желание выматериться вслух становится доминирующим, даже шлепаю губами, но сдерживаюсь. Это он типа устраивает мою личную жизнь? В горле перехватывает, и я сипло переспрашиваю:

- Честно?

Глаза Андрея бегают:

- Да.

Ладно Сомова, старая сводня с извращенными фантазиями, но Калугин… Сдал, без боя.

- Ты именно это хотел мне сказать, да?

Засунув руки в карманы, Андрей лишь мелко кивает, нервно подрыгивая ногой и косясь глазами в сторону. Подождав несколько секунд, разочаровано отворачиваюсь и тянусь за сумкой в кресле у стены – сцена прощания оказалась тухлой, пора проследовать за Николаем и поруководить погрузкой коробки. Повесив сумку на плечо, и не глядя на Калугина, иду к двери, но зависаю на несколько секунд от желания напоследок высказать все, что думают про его напутствие. Мыслей целый рой и я, переминаясь с ноги на ногу, собираю их в кучку:

- Тогда, я тоже тебе скажу.

Вздохнув, снова пытаюсь заглянуть в лицо своему Ромео – вся наша корявая история, это, по сути, ожидание поступков, ожидание в основном, бесплодное. Иногда Андрей, все-таки их совершал, преодолевая себя, но чаще находил причину уклониться или сдаться. Как и в этот раз:

- Запомни, Андрей… Ты очень… Ты очень трусливый мужик.

Бросив сожалеющий взгляд, отступаю к двери, а потом решительно выхожу в холл.

*** После погрузочных работ с Пчелкиным, поднимаюсь обратно в редакцию - надо еще раз попрощаться с Наумычем. Но, как было вчера, не получается - в воздухе уже витает мое практическое отсутствие и отстраненность от дел. Мы о чем-то говорим, но слова неживые, как на похоронах и от этого тоскливо. Расстроенный Егоров отворачивается к окну, заложив руки за спину, а я отворачиваюсь в другую сторону, усевшись в углу кабинета прямо на угол компьютерного стола, положив ногу на ногу и сцепив руки на коленке.

- Марго, я не хочу показаться сентиментальным…, да у меня наверно и не получится.

Печально таращусь в пол, в одну точку – чтобы он сейчас не говорил, но это похоронное настроение будет только усиливаться.

- Просто, сейчас… Так искренне тебе… Я очень буду скучать по тебе.

Вскинув голову, печально смотрю на шефа и пытаюсь панихиду остановить:

- Борис Наумыч!

Он стучит ребром ладони себя по груди:

- Ну, не перебивай! У меня и так каждое слово, как рубец на сердце. Сначала Игорь, теперь ты.

Виновато опускаю голову – ну, да, и там, и там моя вина.

- А я и не пойму, кого из вас больше люблю.

Молча, кошусь на него, сквозь прядь упавших на лицо волос – мне тоже больно рвать по живому, но что делать? Эти гонки на выживание в беличьем колесе, от одного капца к другому, пугают бессмысленностью, и значит, надо что-то менять. И в работе, и в жизни. Даже в личной жизни, прекращая страдать по Калугину. Может и намеки со всех сторон на Вадима не беспочвенны – вот уж кто точно не видит во мне мужчину, так это он. Егоров идет мимо, продолжая жестикулировать:

- Но, я хочу, чтоб ты знала, что дверь в издательство… Она всегда будет открыта для тебя, в любое время года, в любое время суток!

Вот за это спасибо. Хотя, как известно, дважды в одну и ту же воду в реке не войдешь. Уперев ладони в край стола, уже готова соскочить и разразиться ответной речью, но нас прерывает стук в дверь и заходит Зимовский:

- Извините, можно?

Егоров недовольно морщится, не желая, чтобы нас прерывали:

- Антон, потом!

И снова разворачивается в мою сторону, но Зимовский лишь откашливается и не уходит:

- Гхм.

Шеф раздраженно оглядывается, разводя руками и повышая градус напряжения в голосе:

- Ну, чего здесь непонятного?

Чешу ногтем возле носа и с любопытством жду продолжения. Зима, с серьезным видом, нагло проходит мимо Егорова к окну и разворачивается за директорским креслом:

- Борис Наумыч, дело в том, что у меня очень важный вопрос. Он и к вам, и к Марго, одновременно.

Обреченно смотрим на него, оба уверенные, что его важный вопрос не к спеху. Но мое дело теперь сторона, а Егоров сдается, поджимая губы:

- Ну?

Взгляд Антона останавливается на моей персоне:

- Дело в том, что по редакции поползли какие - то странные слухи. Якобы Марго покидает страну.

Грустно констатирую:

- Это не слухи, это правда.

Он делает круглые глаза:

- Да что вы?

Ага, сейчас, наверно, расплачется от горя. Небось, уже сбегал ко мне в кабинет и примерил кресло, собака страшная. Егоров решительно хватает Зимовского за рукав и тянет его к двери:

- Антон, я на общем собрании все это объясню.

Даже не знаю, стоит ли мне оставаться на это общее собрание. Зимовский вырывается, высвобождая руку и явно не желая уходить:

- Я понимаю, Борис Наумыч, просто среди сотрудников возникла некая неопределенность.

Это, среди каких? Надо же, как не терпится человеку надуть щеки и ходить по редакции гоголем… Склонив голову набок, с любопытством разглядываю Антошу – вот ведь неугомонный… Егоров, потихоньку наливаясь негодованием, отходит к окну, вставая к Зимовскому спиной, я же слезаю со стола, ожидая, что дальше. Проникновенная речь карьерного страдальца продолжается:

- Никто не может работать, потому что…

Шеф резко оборачивается:

- Потому что лень, да?

Антон хихикает, сводя к шутке всплеск эмоций начальника:

- Борис Наумыч, все понимают, что грядут кадровые перемены, придет новый главный редактор, возможно, изменится общее направление, поэтому, зачем работать в корзину?!

Каждое слово, как гвоздь в мое сердце. Даже хуже, чем слышать погребальные речи от Егорова. И все ведь из-за меня! Даже бровь дергается вверх – вот уж чего не хочу, так кадровых перемен с Зимовским на месте главного редактора – тогда точно общее направление укажет путь в макулатуру, опыт есть. Егоров устало цепляет на животе пальцы в замок:

- Я не понимаю, в чем суть вопроса.

Антон предупреждающе поднимает руку и откашливается:

- Всех интересует вопрос: кто займет место Марго?

Примитивно до безобразия. Мне смешно и я не могу удержаться от ухмылки:

- Всех или тебя?

Зимовский морщится:

- Маргарита, ну зачем ты так?

- То есть, тело еще не остыло, ты уже на трон попер, да?

Антон продолжает изображать обиду и мотать головой:

- Я, между прочим, хотел знать твое мнение.

Мое мнение будет не в твою пользу… Опустив глаза, усмехаюсь. Правда, с таким ядовитым скорпионом, как ты справиться удастся не каждому – Калуга попытался и вон как быстро слетел. Зимовский, преданно заглядывая в глаза, добавляет:

- Может быть, у тебя, есть какое-нибудь соображение?

Это уж пусть Егоров решает. И он действительно вмешивается в разговор:

- А ты не суетись, у меня есть соображение.

- Серьезно?

Шеф уверенно кивает:

- Да.

А потом подступает вплотную к Антону:

- Это на сто процентов харизматичный мужчина с большим опытом работы за рубежом.

Отрываюсь от стола, вставая поближе - мне тоже любопытен выбор начальника. Только вот почему сразу мужчина? С одной стороны согласна – теток с такими претензиями немного, но с другой стороны – я же, справилась. Наумыч, не отрывая горящего взгляда от Зимы, продолжает перечислять свои требования:

- С ярко выраженными качествами лидера.

Уже после слов об опыте за рубежом физиономия Зимовского явно утрачивает живость и его взгляд упирается в стену. Но следующая фраза добивает:

- Потом, не склонный к интригам в издательстве.

Егоров делает на этом особое ударение и у Антоши начинают бегать глазки, и он как-то весь сникает. Знает кот, чью сметану выжрал.

- Желательно физически сильным, чтобы в случае чего, дать бы тебе по шее, понятно?!

Раскрасневшись, он уже орет в голос. Вижу, как во взгляде Антохи плещется бессильная злоба. Он цедит сквозь зубы:

- Извините.

И убирается из кабинета, поджав хвост. Раздосадованный Егоров смотрит ему вслед, сжав кулаки, а потом хватается за слоника на этажерке. Блин, ну и зачем так психовать из-за этого придурка?

- Борис Наумыч, ну зачем вы так.

Тот утыкается лбом в фигурку:

- Достал он уже меня.

С грустной улыбкой отворачиваюсь к окну и вдруг слышу:

- Марго, забери меня с собой, а?

Мы смотрим, друг на друга с отчаянной грустью – каждого ждут непростые времена и очень неопределенное будущее. Вместе, наверно, прорвались бы, но сдаваться не хочу - вот когда вернется Гоша, тогда и перевернем страницу назад…

Егоров идет к столу и, молча, усаживается прямо на него, лицом к окну. Виновато подбираюсь сбоку и притуливаюсь рядышком, вполоборота, сложив руки на коленях:

- Борис Наумыч, поверьте, мне очень жаль, что так все получилось и…

Не найдя ободряющих слов, отвожу глаза и замолкаю, потирая ладонью бедро – что тут скажешь, никакие оправдания все равно ничего не изменят. Егоров, кряхтя, елозит, разворачиваясь ко мне:

- Марго, я вот хочу тебе пожелать, чтобы ты, вот, не жалела потом, там…

Егоров машет рукой за горизонт:

- В этом, в Стокгольме.

Сижу, уставившись в одну точку – сама боюсь пожалеть, но все оставлять как есть, тоже невозможно - вот и в паспорт мне поставили прописку в Гошиной квартире, а ведь родители узнают – прибьют, а еще хуже в милицию сдадут, как мошенницу и убийцу. Вот такие пироги… Но лишь веду бровями, виновато улыбаясь, а потом пытаюсь придать оптимизм своему голосу:

- Борис Наумыч, все будет хорошо.

Без надежды не стоит и начинать. Шлепнув ладонью по ладони, вздыхаю:

- Все будет хорошо и у вас, и у меня.

Егоров жалея себя, продолжает ныть:

- Особенно у меня.

Блин, каждый сам творец своего счастья. У тебя, вон, Анька есть и дочка.

- Да, особенно у вас.

Мы не смотрим друг на друга, и зудеж продолжается:

- Естественно, у алкоголиков всегда все хорошо. Да, я сопьюсь здесь недели через три!

Удивленно кошусь – капец, и я поэтому, должна остаться и сопли подтирать? Быть алкоголиком или нет, личный выбор каждого –мы с Сомиком уже раз проходили начальственный запой, скакали вокруг, хватит… Но, все равно жалко. Особенно Аньку.

- Борис Наумыч, ну зачем вы без ножа режете?

Тот упрямо трясет головой:

- Буду сидеть здесь, вот в этом офисе со своим фейсом и толкать марксизм-ленинизм в массы с синим носом.

Отворачиваюсь, не желая комментировать. Бывали моменты, когда я и в упор была ему не нужна, а теперь прямо свет в окошке. Таращусь бездумным взглядом в пространство, представляя, как тут все начнет валиться, и автоматически комментирую:

- Борис Наумыч, вам нельзя пить.

- А чего мне остается делать?

Вопрос остается без ответа и Егоров, наконец, завершает процесс расставания:

- Ну, ладно, все… Пошутили и хватит. Давай прощаться, что ли?

Прощаться… Слово то, какое…. Прячась за упавшей прядью волос, украдкой вытираю слезинку с края глаза. Мы слезаем со стола и обнимаемся, приникая, друг к другу. Расцепившись, все что могу, так это опять извиниться, прижавшись к начальнику виском к виску:

- Борис Наумыч, ну простите, если что не так.

Склонившись друг к другу, мы соприкасаемся головами:

- Ну и ты, не обижайся на старика.

Его голос срывается, и он, высвобождается из моих рук, отворачиваясь к окну. Смахнув с лица надоедливые волосы, тороплюсь выйти из кабинета – все сказано и ковырять до бесконечности саднящую рану - только делать хуже.

На полпути, замечаю Андрея, выходящего из своего кабинета, и останавливаюсь, сунув руку в карман – наши взгляды встречаются. Наш предыдущий разговор был горек, но надеюсь, он не последний. Калугин быстро отворачивается и скрывается у себя. Гарантии, будь они неладны… Я помню, как долго он медлил и не решался признаться мне в любви, ожидая гарантий и обещаний, как тягуче отрывался от Егоровой и ее «комфорта», поддавшись только жесткой альтернативе, я или она. Боюсь новая альтернатива, он или Вадим, окажется последней и неподъемной.

Разочарованно взмахнув сумкой, медленно иду по холлу, провожая взглядом мужскую спину. Остановившись, наблюдаю, как Калугин суетится у себя в кабинете, а потом склоняется над столом. Стоп - машина! Он уже сказал «а», попросив меня остаться и не уезжать, пусть озвучит и «б» - скажет, зачем ему это нужно! Иду к нему, на ходу вешая сумку на плечо, но на пороге останавливаюсь:

- Андрей!

Тот не поднимает головы и не отвечает, сжав зубы, но я не отступаю:

- Может быть, все-таки, поговорим?

Калугин с недовольным лицом переминается с ноги на ногу и, не глядя на меня, бурчит:

- Да чего… По-моему, вроде, уже поговорили?

То есть согласился, что трус и доволен, что напутствовал меня в постель к Вадиму? Поджав губу, киваю:

- И тебя такой разговор устраивает, да?

Андрей сопит, отведя глаза, и я повышаю голос:

- Устраивает или нет? Скажи мне, что-нибудь, и я уйду.

Он опускает картинки, которые держит в руке и, наконец, его прорывает:

- Нет, не устраивает!

Мы смотрим друг другу в глаза:

- Тогда в чем дело? Тына меня за что-то злишься?

Андрей отводит глаза и отступает к столу:

- Да, я злюсь.

Ясно, не оправдала надежд - не согласилась считать себя недоделанной уродиной и мучиться этим всю оставшуюся жизнь, рыдая по Калугину… И еще обозвала трусливым мужиком.

- А-а-а.

Разочарованно отворачиваюсь, и Андрей подступает сзади:

- Да я сам на себя злюсь!

На себя? Так может….Снова гляжу ему прямо в глаза и пытаюсь додавить:

- За что?

Калугин набирает воздух в легкие:

- Ну, за то, что не могу сказать тебе правды, например.

Правды? Значит то, что он говорил вчера, позавчера, сегодня было совсем не то, что он думает? Господи, именно этого я и добиваюсь услышать от него все последние дни:

- Так скажи! Я думаю, самое время.

Андрей засовывает руки в карманы и, направив взгляд куда-то в бок, хмурит брови:

- М-м-м… Мне кажется, что Шепелев тебе, м-м-м, не нужен… Он тебе, вообще, по - барабану.

Недоуменно таращусь на него, приоткрыв от удивления рот… И это вся правда? Да хоть сто раз не нужен и дальше то, что? Тебе вот я нужна? Видимо, нет! Потому что вызываю неправильные фантазии при поцелуях и рвотные рефлексы… Да я, ради того, чтобы чувствовать себя нормальным человеком, а не уродом каким-то, уеду хоть с Шепелевым в Швецию, хоть с негром в Папуа Новую Гвинею. Раздраженно улыбаясь, не могу удержаться:

- Серьезно?

- Абсолютно! И более того, я это вижу, да и ты это знаешь!

Поджав губы, киваю. Ладно, проехали и что из этого следует? Глаза Калугина опять косят в сторону, и он ведет головой:

- И потом, мы с ним немного…, ну…

Калугин щелкает пальцами себе в помощь:

- Не в равных условиях что ли.

Отвернувшись, смотрю в сторону – опять пустой разговор ни о чем. Причем тут Шепелев…Кто такой Шепелев… О каких-то условиях бормочет. Или опять за старое? Вскидываю голову:

- Каких условиях?

- Да в таких... Я-то знаю, кто ты на самом деле, а он нет.

Блин, а кто я на самом деле? Вот для тебя, кто? Калугин, словно зомби,мотает головой, повторяя свою бесконечную жвачку:

- Ты так до сих пор ему ничего и не рассказала.

Ничего не меняется. И его правда, от которой он злится, тоже не меняется. Как в заезженной шарманке. Во мне растет разочарование и раздражение, и я, засунув руки в карманы, язвительно бросаю:

- Ты не переживай, скажу. И я думаю, что пороху у него побольше, чему некоторых, ясно?

Калугин кивает:

- Ясно.

Вот и поговорили. Поставили точки над «i». В дверях кабинета останавливаюсь – до меня вдруг доходит - с одной стороны он меня, вроде, считает мужиком, и готов тыкать этим и возить мордой по столу, а с другой стороны и женщиной, готовой лечь в постель с мужиком ради карьеры.

Хэ… Даже если мы и окажемся водной постели, в далеком будущем, то уж точно не из-за места в «Планете». Шепелев умный, симпатичный мужик, к тому же знающий, как доставить удовольствие женщине. Да любая на моем месте… Даже Анька к нему ластится, как кошка в течке. Желание уколоть Андрея побеждает - резко развернувшись, делаю шаг назад, заглядывая Калугину в глаза:

- И еще одно. Ты ошибся в самом главном.

Тот недоуменно поджимает губу, кривясь:

- Мда… В чем же?

- Мне Шепелев очень нужен.

У меня наворачиваются слезы - Калугин, придурок, все из-за него, и этот отъезд тоже. А Шепелев…Вадим заставил меня ожить, почувствовать нормальной женщиной, а не мутантом, дал надежду на будущее. Конечно, он мне нужен и я ему благодарна! Слова сами срываются с губ:

- Я, Вадима, очень люблю. И поеду за ним хоть в Антарктиду, понял?

И быстрым шагом иду прочь. Все, с меня хватит! Осталось дождаться Мокрицкую из банка, получить деньги под расчет и помахать редакции ручкой.

***

Домой приезжаю рано и до самого вечера маюсь дурью, не зная, чем себя занять -время от времени перекладываю вещи в чемодане или брожу по квартире, или гуляю по нашему проектируемому проезду номер тридцать пять тридцать восемь, по Ломоносовскому проспекту, прощаюсь с округой. Мне уже неймется, хочется как-то убить время, быстрее все закончить, смыться и закрыть страницу, пока не передумала… Увы, в Стокгольм летает лишь Аэрофлот и его единственный рейс в десять – тридцать пять утра, то есть завтра. SU двадцать два десять из Шереметьево.

Внутри неспокойно, но Сомова со мной не разговаривает и мой нервный колотун притушить не желает – прихватив Фиону, Анька шляется где-то на бульваре. За окном совсем темно и я, положив чемодан на стол в гостиной и добавив в него еще пару платьев, пытаюсь снова закрыть, но безуспешно - женских силенок не хватает и я зову на помощь Шепелева:

- Вадим!

Тот появляется из коридора, быстро направляясь ко мне:

- Да?

- Слушай, помоги мне застегнуть этот чемодан.

Cо всех сил давлю на крышку, толкаю ее, напрягаю немощные ручонки, морщась и задрав от усилия голову вверх, но края чемодана не сближаются ни на миллиметр и молния не идет. Шепелев хмыкает:

- Что тут у тебя?

Черт его знает. Скорее всего, край какой-то тряпки закусился бегунком и теперь ни туда, ни сюда, так бывает. Давлю крышку сверху, снова и снова пытаясь дернуть язычок молнии:

- Да молния заела, хоть ты тресни.

- Давай, я попробую.

Вадим занимает мое место, а я, отступив в сторону и просунув сбоку к чемодану руки, все равно пытаюсь оказаться полезной:

- Я подержу.

- Ага.

Процесс вроде сдвигается с мертвой точки, и бегунок отпускает зажеванное, но наше интересное занятие прерывает звонок в дверь. Замерев, недоуменно прикидываю, кто это может быть - у Сомовой ключи, гостей не ждем. Мы переглядываемся с Вадимом, и он смотрит вопросительно на меня – значит и ему невдомек. Недоуменно поджав губу, оглядываюсь на прихожую:

- Я никого не жду.

Шепелев продолжает утрамбовывать чемодан:

- Тем не менее, кто-то пришел.

День 129 (229). Понедельник. Вечер.

Что-то мне тревожно от поздних визитов. Помнится, после одного из них, две недели пришлось корсет на шее таскать и объясняться с милицией. Неуверенным шагом направляюсь в прихожую, оглядывая себя и поправляя сбившуюся блузку. В крайнем случае, у меня есть защитник. Тряхнув головой, решительно иду открывать, но вдруг вижу в окошке домофона лик Калугина и останавливаюсь, прикрыв рот рукой. Господи, зачем же он пришел! Я и так уснуть не смогу, вся на нервах, а тут еще он. Может попросить Шепелева с ним пообщаться, а самой уйти в спальню? Оглядываюсь за помощью к Вадиму, но тот занят чемоданом и на меня не смотрит.

Делать нечего, собравшись, поворачиваю защелку и толкаю дверь наружу, другой рукой, убирая рассыпавшиеся волосы назад. Андрей, с большой коробкой, обвязанной зеленой лентой, в руках,делает шаг внутрь:

- Привет, Марго.

- Привет.

Отступаю вглубь прихожей, сунув руки в карманы и косясь на Вадима, который уже смотрит на нас. Калугин и с ним здоровается:

- Здрасьте.

Шепелев, улыбаясь, кивает:

- Привет

Андрей поворачивается ко мне, протягивая двумя руками громоздкую ношу:

- Послушай, ну я не мог тебя отпустить без подарка. В общем, вот это тебе.

Прощальный презент? И это после всех наших последних столкновений? Так и стою с открытым ртом, растерявшись:

- Думаешь, надо?

- Я более чем уверен. Ну, это от всего сердца и на добрую память, так сказать.

Дорогой подарок наверно... И хрупкий, раз в такой коробище. Капец, а я, дрянь такая, даже не подумала о прощальном подарке - вычеркнула и все. Неуверенно улыбнувшись, пожимаю плечами, косясь на Вадима — он теперь точно решит, что был прав и Калуга ко мне неравнодушен. Да и фиг с ним. Неуверенно дергаю плечом:

- Н-н-ну… Спасибо.

Мне приятно. Беру коробку в руки — интересно, что в ней такое, навскидку вроде легкая, хоть и громоздкая. По крайней мере, не хрустальная ваза и это радует.

- Да, на здоровье.

Калугин сквозь полки смотрит на Шепелева, словно просит разрешения, потом снова переводит взгляд на меня и дергает подбородком:

- А… М-м-м, позволишь?

Поцеловать? Кошусь снова на Вадима, на его реакцию - мы так уже свыклись друг к другу, что и сами, потихоньку, начинаем воспринимать себя потенциальной парой. В перспективе, конечно. Шепелев невозмутим и я, с виноватой усмешкой, подставляю щеку, которую Андрей чмокает, и я смущенно хмыкаю. Неожиданный стук двери, вопль за спиной Калугина и толчок его вперед, сливаются в одно мгновение:

- Лапы задрали!

Мне уже не до коробки, отлетевшей в сторону — с ужасом гляжу на двоих громил в черных балаклавах с пистолетами в руках:

- Лапы задрали, я сказал! Все! Быстро!

Бандитский вихрь сметает нас с Андреем в гостиную. Нет, даже секунды остановиться и очухаться.

- Что, уроды? На физкультуру не ходили? Руки подняли, я сказал!

Андрей, стоя с поднятыми руками, пытается увещевать невесть откуда свалившихся бандитов:

- Хорошо, хорошо, парни, успокойтесь! Вы чего? Вы нас явно с кем-то перепутали, мужики.

В нашем доме бандиты! Конечно, они перепутали! Я уже вся трясусь, не зная, что делать. Шепелев стоит молча, и налетчики наводят свое оружие на Калугина:

- Ты пасть свою закрой, а то шмальну сейчас в ухо, будешь лежать не моргая. Ну-ка, сели! Сели я сказал! Кто хозяин квартиры?

Дуло пистолета перемещается с одного на другого и у меня слабеют от ужаса ноги. Хорошо, что я уже сижу, хоть и с поднятыми руками. Признаваться или нет? Лишь испуганно шлепаю губами, раскрывая и закрывая рот.

- Вы чего тут в уши долбите? Кто хозяин квартиры, я спрашиваю?

Жалобно подаю голос:

- Я.

- Бабки быстро давай! Давай, шевели булками, коза.

Всхлипнув вдруг отсыревшим носом, тянусь за сумкой, лежащей на столе. Калугин подает голос:

- Слушай, я тебя очень прошу, ты можешь этой штучкой не очень размахивать, а?

Парень в балаклаве прижимает дуло к его затылку:

- Слушай, ты, урод, если еще хоть один звук из твоего чрева донесется, я тебя прямо здесь положу, понял?

Господи, они же ненормальные, они же и правда выстрелят. И убьют! Я уже не могу спокойно, меня колотит и я, нервно елозя и всхлипывая, кричу, умоляюще протягивая руки и срываясь в слезливую истерику:

- Понял он, понял, ребят, не нервничайте!

- Бабки быстро давай, ты что, глухая?

Да ради бога, забирайте все. Господи, если Андрея убьют из-за меня, я же этого не перенесу. Пытаюсь говорить, но дыхание сбивается на каждом слове:

- Сейчас…, их… Вот…, их…Ребят, вот, все что есть!

Вытряхиваю из кошелька бумажки и мелочь и пытаюсь сунуть в руку грабителю:

- Вот.

- Это все? Ты за кого нас держишь, сука такая.

Он отдает деньги напарнику, вновь наставляя на меня свой пистолет. Господи, что он от меня хочет? У меня мозг сейчас, как кисель, ничего не понимаю и не соображаю. Что ему надо? Что мне сделать, чтобы он не тряс пистолетом?! Не могу говорить, почти рыдаю:

- Ребят, я вам честно говорю, у нас все на карточках, мы уезжаем.

Грабитель приставляет пистолет к голове Шепелева:

- А если я его убью?

Тот сидит, отдуваясь, с отрешенным лицом, а над его ухом идет отсчет:

- Один, два…

Может быть им нужны побрякушки? Только там почти одна бижутерия и Анькины сережки с цепочками. Отчаянно кричу:

- Подождите! Подождите!

Не могу уже сдерживаться — истерично плача, почти без слез, срываюсь со своего места и бегу к ящикам серванта. Вслед кто-то торопит:

- Давай, быстро.

Вытаскиваю шкатулку с нашими с Анькой богатствами:

- Вот, вот тут еще, золото. Там кольца, серьги.

Открыв, показываю нутро ближайшему бандюге, и тот лезет туда пятерней, чтобы передать сграбастанное напарнику.

- Это все?

Он буквально тычет мне в лицо жерлом своего жуткого пистолета, из которого пахнет нашей смертью, и мой вопль переходит в рыдающий истеричный вой:

- Все! Честно! Я клянусь!

С улицы слышится тонкий визг сирены и бандиты напрягаются:

- Кажется, менты.

- Ты чего, лярва, на какую-то кнопку нажала?

Шепелев с Калугиным переглядываются, и на лице у Вадима проскакивает ухмылка. Блин, я бы тоже радовалась, только не получается: нет у меня никакой кнопки, никто нас не спасет. Бандит больно хватает меня за запястье и буквально швыряет на диван, к Калугину с Шепелевым. Даже охнуть не успеваю и сгруппироваться.

- Ты что, кнопку нажала тварь?

Слезы катятся по щекам горошинами, и я захлебываюсь ими:

- Господи, ребят,я никуда ничего не нажимала! У меня нет никакой кнопки.

Вадим подает голос, разворачиваясь к ближайшей балаклаве:

- Ребята…

- Утихни, придурок!

Нас всех могут убить. Смерть вот она, только руку протяни. И меня, и Андрюшку, ау него дочка, несчастная девочка…Меня всю трясет, заставляя сердце биться в бешенном темпе. Что же делать? Как убедить этих животных оставить нас живыми? Слезы застят глаза и я пытаюсь утереть распухшее перекошенное лицо ладонями…Уже не могу дышать, так меня бьют рыдания.

- Слушай, ты, дура, если это по наши души, мы вас всех здесь положим, поняла?

Я не понимаю, что он от меня хочет и чего говорит. Нас убьют? Я это уже и так знаю и у меня больше нет сил сопротивляться приближению смерти. Плача, гляжу на своего будущего убийцу полностью раздавленная, теряя остатки надежды.

- Вован, чего делать будем?

Тот орет:

- Не называй меня по имени, дебил!

Неожиданно бандит принимает решение:

- Так, я понял, пойдете снами.

Он заставляет Калугина встать. Наверно отвезут в лес и там закопают. Жалобно пищу:

- Куда?

- Куда скажем.

Второй интересуется:

- Ты что задумал?

- Слушай, не тупи, мы ими прикроемся, и менты стрелять не станут.

В ужасе прикрываю рот рукой. Калугин частит:

- Стоп, стоп, стоп, парни, пожалуйста, успокойтесь…Ну, вы взяли уже бабки, золото, ну, чего вам еще надо-то?

Андрей прав, нет там никакой милиции. Но я боюсь лишний раз открыть рот и сделать хуже. Бандит орет:

- Заткнись! Слушай, он мне надоел, я его убью.

Нет, пожалуйста! Мне хочется крикнуть, но страх сдавил так горло, что я лишь подпрыгиваю сидя на диване, плача, всхлипывая и молча прикрывая рот ладонью. Второй вдруг заявляет:

- Убей, нам только двое нужны.

Не надо! Побледневший Калугин прикрывает глаза и меня прорывает сквозь слезы:

- Нет!

Андрей тоже начинает упрашивать:

- Слушай, мужик, я тебя очень прошу - не делай, пожалуйста, глупостей, я один воспитываю дочь.

- Да вырастит без тебя, чего тут думать-то.

Второй бандит переключает внимание напарника на Шепелева:

- Подожди, а может быть этого грохнем, посмотри какая рожа сытая и довольная!

По крайней мере, у Вадима нет маленького ребенка, который останется сиротой.

- Да этот умник вообще ничего не вякает.

Они обсуждают кого убить, а я могу лишь истерично всхлипывать, сморщившись и прикрыв рот рукой и молить бога, что это все сон и ночной кошмар. Убить, здесь, в квартире – Андрюшку, меня, Вадима… Это так страшно! Чувствую, как меня грубо хватают за руку и тянут:

- Слушай, а давай-ка иди сюда.

Тихо и безнадежно пищу, захлебываясь слезами и готовясь к худшему:

- Куда?

- Иди сюда, я сказал!

Господи, зачем я им, слабая женщина, они уже все и так забрали! Меня, держат цепко за шею и вытаскивают из-за придиванного модуля к полкам, отделяющим прихожую:

- Выбирай!

Что? Жизнь или смерть? Смотрю безумными глазами в пространство… Я не хочу умирать! Трясусь, не попадая зуб на зуб:

- Что, выбирать?

- Ну как что, один идет с нами, а второй лежит здесь.

Я… Я должна приговорить к смерти? Да как мне жить-то после этого?! С моих губ срывается умоляющий истеричный вой:

- Ребят, пожалуйста, не надо!

- О-о-о, ты долго будешь думать или как?

Как я их близким в глаза смотреть буду? Алисе, Ирине Михайловне? У Шепелева, наверно, тоже есть родные. Я на колени готова встать:

- Нет, ребят, ну не надо!

Толчок в спину заставляет отлететь в руки другого бандита.

- Ясно: с бабой волындаться, себя не уважать.

Он приставляет пистолет в упор к затылку Калугина и я с ужасом представляю как сейчас раздастся выстрел, стирая жизнь Андрея, уродуя любимое лицо, уничтожая все счастливое, что было между этим мужчиной и мной, мутантихой, из-за которой он пришел сюда и из-за которой теперь оставит сиротой маленькую девочку. Не знаю, откуда у меня появляются силы, но я вырываюсь из цепких рук и кидаюсь на руку с пистолетом, отбивая ее в сторону и загораживая Калугина:

- Не-е-е-ет! Андрей!

Уж лучше меня, полубабу… Все равно никому не нужна - ни Калугину, ни родителям, да и Шепелеву наверняка пофиг. Сердце падает вниз перед черной дыркой из которой вот-вот грянет смерть. Сжимаю веки, чтобы не видеть и не трусить. И вдруг …

- Ап! А это была шутка!

Выстрела нет, а парни уже стоят без балаклав, с радостными усмешками на рожах. Сердце бешено стучит, готовое вырваться наружу. Шутка? Если они открыли лица, то точно нас убьют!

Неожиданно сзади слышатся аплодисменты:

- Браво!

- Пять балов.

Бандиты… Или не бандиты, но они со смехом бьют ладонь о ладонь друг друга, поздравляя с успехом. А я все лежу, навалившись спиной на Калугина и не понимаю, что происходит. Нас не убьют? Это был розыгрыш? Размазанные по лицу слезы, сопли шмыгающие в носу – все это мешает смотреть, дышать, говорить и я закрываю лицо руками. Я не верю, что это шутка. Зачем? И чья? Меня сзади подхватывают, поднимая, но я не могу оторвать ладоней от щек, мне горько, пусто и безразлично.

***

Мужские восторги быстро заканчиваются, нанятые актеры убираются из квартиры, прихватив бутафорский калугинский подарок, так и валяющийся все это время в прихожей. Еще хорошо, что Анькины побрякушки оставили на полке. И только после этого быстро спевшаяся парочка мужчин вспоминает обо мне, начиная извиняться, оправдываться и посыпать голову пеплом. Из блеяния Калугина я не пойму, чья это идея и для чего, но судя по «подарку на память», скорее всего его. Устроил, блин, проводы. И козлов этих запустил в подъезд, и дверь в квартиру специально не закрыл. Целый план разработал, как тогда с покером и психиатром.

Я тут чуть коньки не откинула от страха, а они оказывается «пошутили». Нервная трясучка быстро переходит в метания по прихожей. Но дрожь не отпускает, хотя и понимаю, что все уже позади. Также как и слезы с соплями – те тоже не отпускают, заставляя хлюпать носом и вытирать ладонью мокрые глаза. Зачем? Зачем?! Я кричу, на повесившего голову Калугина, сидящего на диване… Но от моих истеричных воплей этим двоим, судя по всему, ни горячо, ни холодно:

- Капец, вообще! Вы что, с ума сошли? Вы что не понимаете, что у меня сердце могло остановиться?

Шепелев, сидя на чемодане, оглядывается:

- Марго, ну мы же уже извинились.

Да наср…ть мне на ваши извинения, я же сдохнуть могла! Меня бьет икота:

- Извинились… И-и-их…

Калугин жалобно глядит с дивана, но это меня не трогает – креативщик, блин, подарок он принес «от всего сердца и на долгую память».

- Да меня колотит до сих пор всю!

Рукой вытираю нос, оставляя на ней мокрый след. Шепелев снова подает голос:

- Марго.

Трясясь, срываюсь на ор:

- Что?

- Ну, по-другому, было нельзя.

Я даже не пытаюсь понять, о чем он. Или так испытывают всех новых сотрудников в его гребаной «Планете»?

- Ну, что значит нельзя, ну, что за эксперименты на живых людях?!

Намаявшись беготней, плюхаюсь на подлокотник дивана. Вадим, монотонно разъясняет, разжевывая:

- Мне нужно было поместить тебя в критическую ситуацию.

Он опускает голову. Ему? Меня? За каким…?Кроме мата, на язык ничего не приходит. Это не гуру, это моральный урод какой-то и садист. С удивленным негодованием гляжу на Шепелева:

- Так это была твоя идея?

Я бы еще поняла Калугина с его ревностью и злостью на меня, но сладкоголосый уравновешенный Вадим… Не понимаю. Шепелев встает, нравоучительно вещая:

- Только в критической ситуации сердце побеждает разум.

Почти с ненавистью смотрю на этого придурка. Мой разум был направлен сменить работу и изменить жизнь… А вовсе не на то, чтобы забраться к тебе в постель. Блин, а ведь как распинался и торопил – дескать главный редактор «Планеты», это мировой бла-бла-бла…Причем тут сердце и разум? Что доказывает его бесчеловечный эксперимент? Что я люблю Калугина? Это и так всем известно и это не я отказалась от него, а он от меня. Вот над ним бы и экспериментировал!

- Тебе нужно было сделать выбор.

Я не понимаю. Какой выбор? Ведь не к его голове приставили пистолет, отшвырнув меня в сторону. Я выбирала смерть, а не мужика. Или совет директоров «Планеты» отклонил мою кандидатуру и это способ меня бортануть? Смотрю на Шепелева с недоумением и непониманием. Одно ясно - слава богу, что он сваливает отсюда, и я уж точно с ним никуда не поеду. По собственной воле! Тот заканчивает свою мантру:

- И ты его сделала.

Дебил!

- Тебе не нужно никуда ехать.

Он берет мою голову ладонями и целует в лоб. Вот, козел. Устроил тут цирк с конями: с приглашением, с визами, с билетами. Сказал бы сразу, что моральный урод с прибабахом, я бы ни о какой «Планете»с новой жизнью, и мечтать бы не стала.

Отпустив меня, он идет к своему чемодану, и я провожаю его спину больным взглядом: обманул, поманил конфеткой, а потом поиздевался, да еще и оставил у разбитого корыта, представив все так, словно отказаться от престижной работы за границей, мой собственный выбор. Калугин встает с дивана и трясет руку Шепелеву:

- Спасибо.

Два сапога пара. Но, по крайней мере, это не идея Калугина, поизмываться надо мной. Хотя и его роль в идиотской затее немалая и что он хотел ею доказать, мне непонятно. Смотреть на то, как Андрей благодарит бездушного гуру за издевательства невыносимо, и я убегаю в спальню. Никогда не думала, что Андрей может быть так жесток ко мне. Бросившись плашмя на постель, тихо плачу, уткнув лицо в изгиб руки. Слабая баба… Сколько раз, в эти дни, я пыталась добиться от Андрея слов любви, признания в неправоте, желания восстановить наши отношения - но нет, вместо этого глупый мужской сговор, который буквально сломал меня, раздавил, перечеркнул все иллюзии что-то изменить. Они, мужики, показали мне, как я слаба, что мой горделивый гонор - пустышка, за которым только сопли и слезы. Это они хозяева жизни, которые распоряжаются нами женщинами – захочет, будешь в шоколаде за границей, не захочет, терпи обиды и пинки здесь на родине. В дверях слышится голос Калугина:

- Марго! Маргарит.

Под его тяжестью скрипит и прогибается матрас, я чувствую, боком, тепло другого тела и вот Андрей уже просит, шепча в затылок:

- Ну, пожалуйста.

Я смотрю мокрыми бездумными глазами на стенку напротив и не могу поверить в бесчеловечную жестокость близких мне людей. Интересно, а Сомова в курсе спектакля? Как-то она вовремя исчезла из квартиры вместе с Фионой. Кто я для них? Кролик для экспериментов? Андрей нависает сверху:

- Ну, прости нас. Ну…

Чувствую, как Калугин касается моего плеча:

- Честное слово, я сам не ожидал, что все так получится жестко и… Ну…

Не ожидал, но и не остановил. Решил досмотреть, как мышка задрыгает лапками и сломается, как кукла… Чувствую на плечах его руки:

- Если честно говорить, я рад, что все так произошло и…

Андрей замолкает, а я приподнимаю голову: рад чему? Тому, что я сдалась и первой показала, как люблю его, а он опять в стороне? Калугин вдруг четко и ясно произносит, как тогда в «Дедлайне», на помолвке с Наташей:

- Марго, я тебя люблю. Я очень тебя люблю!

Ох… Так долго ждала возвращения этих слов… И так хочется им верить…

- Я хочу, чтобы ты была рядом.

Они как лечебный бальзам на разодранную душу. Как живая вода, от которой заживают все раны. Даже улыбаюсь сквозь слезы.

- Всегда, слышишь.

Слышу. И не нужны никакие гарантии!

- Маргарит, ну!

Он разворачивает меня лицом к себе – заплаканную, страшную наверно и …, счастливую.

- Ну, пожалуйста! Все.

Он целует мой висок:

- Я очень тебя люблю.

Что еще нужно женщине, кроме этих слов… Только, чтобы они повторялись снова и снова.

- Я не просто тебя люблю. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Всегда! Всю жизнь.

Он касается губами моего виска. Так хочется быть слабой и беззащитной, если рядом любящий мужчина, для которого ты самая красивая… Даже с сопливым распухшим от слез лицом. «Рядом. Всю жизнь»… Как в сказке….

- Днем, ночью, вечером, всегда. Слышишь?

Он елозит носом, губами по виску, волосам и теплое дыхание заставляет сладко ежиться.

- Ну, все.

Он снова целует в висок, в голову, а от дверей слышится Анькин голос:

- Оп-па. Что случилось?

У ее ног на поводке Фиона, крутит головой. Андрей мне помогает сесть, и я упираюсь кулаками в кровать, устраиваясь ровней:

- Ничего.

Сомова наклоняется, заглядывая в лицо:

- Как ничего… Ну, а чего ж ты ревешь-то?!

Калугин, улыбаясь, пожимает плечами, а я сквозь слезы, жалуюсь:

- Потому что я никуда не еду.

Придержав растрепавшиеся волосы рукой, утыкаюсь головой в грудь Андрея, слыша над ухом его счастливый смех:

- Все, все, все…

Сомова издает междометия:

- Хэ… Ничего себе… Хэ…Точно сегодня напьюсь... Да, Фиона?

Мы смотрим на нее, и Калугин мотает головой, а потом снова целует мой висок. Грустно улыбаюсь - очень хочется верить…. Только в губы он меня так и не поцеловал… Ни разу.

***

Пока отхожу от всех потрясений, тихо млея в Андрюшкиных объятиях, он тихонько нашептывает мне о своей любви, о Вадиме, с которым у него был разговор в редакции и дома, о глупой затее проверить мои чувства. Больше всего меня задевает то, что Шепелев, оказывается, испытывал ко мне только «любопытство» и, тем не менее, в ответна душеизлияния Андрея, предложил идиотское соревнование, которое Калуга сразу и подхватил - конечно, это тебе не самому что-то решать!

А как проголосовал Совет директоров «Планеты» по поводу нового главного редактора, так и кануло в Лету. Я так понимаю нерадостно, раз этот урод, с восточным уклоном, в последнюю минуту вывернулся и нашел причину оставить меня в Москве.

Минут через двадцать к нам заглядывает Сомова и приглашает на банкет – она уже накрыла на стол в гостиной и ждет нас пьянствовать. Перебираемся туда - к горящим свечкам, к бутылке красного вина с бокалами, к мясной нарезке с оливками и листьями салата. Разноцветность столу придают дольки желтого лимона, красные кусочки помидоров и зеленые кругляши свежих огурцов. По случаю праздника в блюдце выложена черная контрабандная икра, притягивающая взгляд. Сомова, сидя на диване, приглашающим жестом показывает на стол, и мы с Калугиным устраиваемся напротив друг друга. Но Андрей не задерживается - торопится уйти сразу после первого тоста – дома ждет Алиса.

Ну, а мы с Анютой можем снимать стресс хоть до утра – тем более, что мне нужно выплеснуться, рассказать со всеми подробностями о роли каждого в произошедшем спектакле – судя по репликам подруги, она была не в курсе театральных планов, но была уверена, что Вадим, обхаживая меня, мстит Игорю. Правда я так и не поняла за что.

Прерываю наши охи и ахи, и, скинув тапки, уютно забираюсь с ногами на придиванный модуль, желая отзвониться Егорову – в связи с изменившимися обстоятельствами, срочно восстанавливаюсь в прежней должности и готова, хоть завтра же, опять в бой. По голосу чувствую, как рад старик, но держится по-деловому, молодец. Краем глаза наблюдаю, как Сомова ковыряет ножом в черной икре и мажет ее густо на черный хлеб – правильно, кушай, кушай. В трубке звучит настороженный голос:

- А Вадим? Он то, улетел?

С улыбкой чуть киваю: беспокоится старик - не уверен, что мое решение это не минутная слабость. Пускаться в детали, что рейсы в Стокгольм у нас исключительно утренние, не хочу. Так же как и фантазировать, где Шепелев проведет ближайшую ночь. Говорю уверенно:

- Да, Борис Наумыч, он улетел один.

- Марго-о-о! Я тебя люблю.

Не удержавшись, причмокиваю и вздыхаю в трубку:

- Я вас тоже очень люблю…

- Анечке привет. Она, наверное, еще не спит?

- Обязательно.

Кошусь на подругу и тихонько растягиваю слова:

- Тебе приве-е-ет.

Анюта кивает, впиваясь зубами в бутерброд:

- Ему тоже.

Прерывать торжественный вечер для разговора со своим кавалером она явно не собирается, и я понимающе хмыкаю:

- Вам ответный….

- Ты не забыла, что номер завтра должен уйти в печать?

- Да нет, конечно, помню…

- Тебя во сколько ждать?

- Завтра в девять ноль-ноль, на баррикадах.

- Вот, молодец! Молодец.

Психоз, внутри, почти прошел, я наплакалась, теперь спокойна и умиротворена:

- Все, до завтра-а-а.

Захлопнув ловко крышку мобильника, с довольным видом победно встряхиваю поднятым в руке телефоном, а потом кладу его на стол:

- Вот… Какой Наумыч, все же, шикарный мужик, а?

Схватив вилку, цепляю кружок огурца и отправляю в рот. Сомик, положив локти на колени и наклонившись к столу, одобрительно кивает:

- Да-а-а.

- Ни одного лишнего вопроса!

- Что есть, то есть.

Теперь можно пройтись по второму кругу кишкоблудства, и я утыкаюсь глазами в тарелку, занятая делом.

- Слушай, Марго.

- Что?

- Ну, а ты то, что с Калугиным решила, м-м-м?

Мне, кажется, в ее глазах мелькает жалость, и я стараюсь не поднимать взгляд. Честно признаюсь:

- Не знаю, разберемся.

Несмотря на все его уверения в любви и красивые слова, на главные вопросы я так и не получила ответа. Кто я для него, женщина или мутант? За один вечер он изменить себя, конечно, не может и, значит, нужно время и постепенные шаги. Вскинув голову, смотрю на Аньку, играя пальцами с оливкой на шпажке:

- Ну, во всяком случае, теперь давить на него не буду.

В смысле в гости напрашиваться. Пусть сам дозревает. Размахиваю шпажкой с ягодой:

- Как говорят китайцы, если все время давить на человека, то он обязательно примет ту форму, которая тебе удобна.

Наконец, отправляю оливку в рот. Сомова, закинув ногу на ногу, протестует:

- Слушай, а может, уже покончим с этим дзен-буддизмом, а?

Не знаю, я хоть и ругаю Вадима, но до конца не уверена, что решение остаться в Москве лучший выход -самолет в десять утра и можно еще успеть повернуть свою жизнь. К тому же отсутствие вакансии в «Планете» никто не озвучивал. Но…Может быть я и дура, но очень хочется верить Андрюшкиным словам. Очень! Задумчиво киваю с невеселой улыбкой:

- Можно и покончить.

Сомова все с тем же бутербродом в руке, предлагает:

- Ну, ладно. Давай выпьем!

Втыкаю освободившуюся шпажку в следующую оливку:

- Давай,выпьем. За что?

Подняв бокал, встряхиваю гривой, отбрасывая волосы за спину, и смотрю выжидающе на подругу. Анька осматривается вокруг, потом придумывает:

- Ну, как за что. Давай, за этот дом.

Мы чокаемся:

- С удовольствием.

Сомова вздыхает, снова оглядывая углы, а я пью сразу. Час еще держимся, болтая о том, о сем, а потом, то ли алкоголь сказывается, то ли нервная усталость, но глаза слипаются так, словно намазаны клеем. И я иду спать.

День 130 (230). Вторник. Утро и день.

Не смотря на обещание данное Наумычу, конечно дрыхну крепко, и будильник не слышу. А потом, уже поднявшись, появиться в редакции хочется не абы как, со смурной рожей типа «неудачницу не взяли», а вполне цветущей, довольной жизнью и деловой. И женственной, пресекая иные мысли Калугина. Специально выбираю для этого серое закрытое платье с шелковым воротником стоечкой и короткими рукавами – спереди строгость и деловитость, зато вид сзади с полуголой спиной, чуть прикрытой спускающимися от шеи вниз до пояса широкими завязками, заставит облизываться любого мужика, а не только Андрюху. Давить не буду, раз обещала, а вот поддавливать… Наряд дополняют широкий блестящий пояс, яркий макияж и свободно падающие на плечи распущенные волосы.

Оставив куртку внизу в гардеробе и попросив Валика притащить коробку с вещами из машины, поднимаюсь на этаж, раздаривая улыбки и принимая комплименты. На настенных часах уже полдесятого и я, прихватив у Люси письма и бумаги, стремительно врываюсь в свой кабинет, торопясь к рабочему месту. И замираю от неожиданности на пороге, обнаружив Зимовского у себя в кресле. Развалившись, он сидит, задрав ноги прямо на стол и сложив ручки на пузе - любуется собой любимым в рамочке, водрузив фотографию возле начищенных ботинок.

Еще и булькает:

- Да-а-а, лепота.

Вот, наглец!

- Так, не поняла.

Антоша ошалело смотрит на меня, совершенно растерявшись и забыв опустить ноги на пол. Мне нравится произведенный эффект и я прохожу к столу:

- А ты что здесь делаешь?

Помахивая конвертами, словно веером, останавливаюсь возле окна, недоуменно разглядывая своего зама, словно никаких разговоров про отъезд и не было. Зимовский невнятно мычит и таращит глаза:

- Н-ни-чего, а что?

Продолжая играть роль «не ждали», прерываю немую сцену милой улыбкой:

- Очень плохо, что ничего - у нас через двадцать четыре часа сдача номера.

Наконец, Антон берет себя в руки и вскакивает:

- Подожди, а ты что тут делаешь, а?

- Как это что? Стою и недоумеваю, как это какой-то дяденька залез в мое кресло?!

Антон отступает в сторону, и я прохожу за освободившийся стол. Ошалевший Зимовский никак не придет в себя:

- Так, погоди, секундочку, ты же того, фью-ю-ю, в Швецию.

Как приятно разрушить все его фантазийные планы. Наверно всю ночь мечтал как будет сидеть, задрав ноги на стол в моем кабинете… Уснуть, поди, не мог! Бросив любопытный взгляд на Антона, весело пожимаю плечами:

- Швеция не принимает.

Зимовский, от наплыва чувств, юмора не чувствует:

- Как не принимает?!

Забираю со стола рамку с фотографией, разглядывая ее – да, от скромности Антоша точно не умрет:

- Слушай, Антон, хорош тупить. Я передумала, что еще?

Но тот продолжает пребывать в шоке, отказываясь верить глазам:

- Как, передумала?

- Как? Мозгами.

Сую ему в руки, рамку с фото и Зимовский безропотно забирает ее – подозреваю, если он забудет ее здесь, то будет долго искать по помойкам. Через открытую дверь к нам вплывает Кривошеин с грузом и водружает коробку на стол, стирая все вопросы и сомнения.

- Спасибо, Валентин.

Тот улыбается:

- Всегда, рад.

Антон, уже немного пришедший в себя, ядовито цедит сквозь зубы, чуть подавшись к Кривошеину:

- Конечно, кто бы сомневался.

И поджав губы, шествует к двери. Валик оглядывается:

- А… Вы что-то сказали, Антон Владимирович?

- Я говорю, иди, работай! У нас сдача номера через двадцать три часа пятьдесят восемь минут, а ты тут стоишь!

Улыбнувшись, киваю, подтверждая сроки. Бедный Антоша, видимо, побежал прятаться от горя, скрипеть зубами и плакать. Когда Зимовский уходит, мы переглядываемся с Валентином, сочувствуя несчастью несостоявшегося начальника. Валик усмехается, задавая риторический вопрос:

- Чего это с ним?

Такое у него бывает… От счастья, при моем появлении:

- Очень рад меня видеть.

- М-м-м.

Оставшись одна, возвращаю свой ведьминский номер на этажерку, на прежнее место, а потом увлекательно раскладываю из коробки по ящикам все обилие нужных и ненужных мелочей, что старательно утрамбовывала в нее вчера.

***

Когда замечаю в холле Калугина, бросаю наводить порядок и с некоторой осторожностью, прихватив корочку для бумаг, выхожу наружу – вчера это было вчера, утро вечера мудренее и неизвестно, не жалеет ли Андрей о сделанном шаге сегодня. Калугин, отпустив сотрудницу, с которой разговаривал, делает несколько шагов и я, восприняв это как поощрительный намек, со смущенной улыбкой, иду к нему навстречу. Андрей, сунув большие пальцы в карманы свободных светлых брюк, улыбается широко, но немного напряженно:

- Ну, привет.

- Привет.

- Как ты?

Пережила. Дернув плечом, вздыхаю:

- Нормально.

Хотя второй раз, нечто подобное, уже не выдюжу. Андрей удовлетворенно качает головой:

- Хорошо. То есть, за вчерашнее, не дуешься?

Вопрос поставлен некорректно. За такое не дуться надо, а придушить, прямо там, на месте. Но ведь простить, значит понять? А Андрюшкины мотивы я понимаю.

- А ты что, хочешь еще раз извиниться?

Он кивает:

- Если надо, то конечно.

А смысл? Сколько не говори «халва, халва» во рту слаще не станет. Главное, чтобы урок из случившегося извлекла не только я, но и он. Опустив голову, отнекиваюсь, высматривая узоры на полу:

- Нет, не надо.

Извинения ничего не изменят. А чего стоят обещания, покажет время. Андрей продолжает улыбаться, любовно посматривая на меня, и этот взгляд мне очень нравится. Но не последующий вопрос:

- Как Вадим? Улетел?

Странный вопрос. Вчера вы распрощались без меня, причем очень тепло. Так что, как он и где он, не по адресу. Бросаю взгляд на часы - скоро полдень, если все по расписанию, то уже посадка.

- Более того, уже прилетел и приземлился.

Калугин поджимает губы, кивая и отводя глаза:

- Понятно…Ну, ты не жалеешь?

Что бросилась тебя спасать, а Шепелев оказался совсем не тем человеком? Или о несбывшейся международной карьере? Вопрос звучит расплывчато, и я недоуменно переспрашиваю:

- О чем?

Лицо Калугина теряет веселость, а взгляд плавает по холлу:

- Да обо всем.

Все что случилось, дало мне новую надежду. «Я хочу, чтобы ты была рядом всегда!». Рядом, всегда! Это перевешивает любые сомнения. Помолчав, твердо повторяю, не глядя на Андрея:

- Не жалею.

А там жизнь покажет. Теперь уже я смотрю на него – главное, чтобы и он не жалел о своих клятвах, и не заводил прежнюю шарманку про гарантии:

- А ты?

Но Калугин улыбается:

- Я, тоже.

Ну и, слава богу. С остальным справимся. Успокоившись, прекращаю отвлекающие прения:

- Андрей, знаешь, чем мы сейчас занимаемся?

- И чем же?

- Транжирим рабочее время.

Бросаю взгляд на часы, а потом, поджав губу, выразительно смотрю на Калугина:

- У нас до выпуска…

- Понял, я к станку.

Он отступает к своему кабинету, оглядываясь и чуть грустно улыбаясь. Покачиваясь на каблуках, провожаю теплым взглядом, а потом решительно разворачиваюсь к себе – дел в ежедневнике уйма, а я их еще даже не начинала.

***

После обеда звонят из типографии, интересуясь нашим графиком. Обещаю макет к вечеру, а сама бегу к Андрюшке - уточнить, как продвигаются дела. Тот сидит за своим компом, сосредоточенно вглядываясь в экран, а рядом стоит Любимова с неизменной синей папкой в руках. Сходу ставлю вопрос ребром:

- Так народ, что у нас с обложкой?

С прошлой среды все шлифуют, пора бы и на выход. Галина отступает за кресло Андрея:

- Да вот, дорабатываем.

Подхожу поближе, заглядывая в экран и Калугин отстраняется в сторону, открывая обзор получше. Знакомый облик нафотканный Полиной, что тут дорабатывать столько времени непонятно. Мне наезжать не хочется, но приходится:

- Медленно дорабатываете, типография уже трясет.

Еще раз приглядываюсь к изображению на мониторе - я бы оставила так, без изменений, нормально смотрится. Но Андрей чем-то недоволен и тычет карандашом в нижнюю часть с анонсами рубрик:

- Вот есть вариант, но пока еще сыроват.

Я все понимаю, про ревность, про душевные переживания, но можно было бы и поторопиться. Губы поджимаю, но перечить не хочу:

- Ну…, варите быстрее. Давай, Андрей, я в тебя верю.

Приходится положиться на слово художественного редактора и над душой у него не стоять. На выходе слышу вслед:

- Спасибо.

***

В принципе, успеть должны, правда приходится все время шуршать по редакции и затыкать выскакивающие то тут, то там дыры. У меня в руках уже целый ворох мелких исправлений и их нужно срочно отдать в работу корректировщикам. Последние поправки, кстати, по развороту - от Зимовского. Приходится вычитывать на ходу и выслушивать зудеж Антона над ухом…

- Марго, ты что, не понимаешь?

Мне некогда и я тороплюсь вернуться к себе.

- Марго! Марго…

- Понимаю.

Выскакиваю из кабинета зама и Зимовский, сунув руки в карманы, просачивается следом, в холл:

- Еще раз повторяю, если к восемнадцати ноль-ноль номер не окажется в типографии, то все, нам крышка.

Он тащится по пятам, а потом и заходит внутрь моего офисного логова. Иду к столу, огрызаясь на ходу:

- Зимовский,я это не хуже тебя знаю.

Антон напирает:

- Да, а тогда почему ничего не делается?

Вот, засранец. Я, можно сказать, первый день на работе после увольнения. Да, наверно и приказа еще нет о восстановлении - по крайней мере, заглянуть в отдел кадров и бухгалтерию, пока не было времени. Так что сама накидываюсь на занудного нытика, тыча в Антошу пальцем:

- Это ты у меня спрашиваешь? Это я у тебя хочу спросить!

- Отлично! Калугин уже вторую неделю мурыжит обложку, а спросить надо у меня?!

Тут он прав, конечно. Закидываю голову вверх, прислушиваясь к болезненным уколам в висках и начиная потихоньку закипать. Приложив пальцы к пульсирующим точкам у висков, рычу:

- Так сходи, поторопи его.

- Маргарита Александровна, не я ему восемь вариантов обложки зарубил. Так что и не мне, кажется, поторапливать.

Вот гнида. Даже щурюсь от подкатившей головной боли. Да, хоть двадцать три, если они не имели отношения к теме номера. Его долбеж уже невыносим и я, вскинув руки вверх, разражаюсь криком души:

- Зимовский, как ты меня заколебал! От твоего нытья уже башка раскалывается!

Зловредный изображает возмущение и, сцепив руки за спиной, проходит с ворчанием кокну:

- Угу, башка раскалывается… Типично женская отмазка.

Нагнувшись, шарю по нижней полке этажерки, перекладывая там папки – где-то тут была подборка по номеру. Антон снова повышает голос:

- Она у меня, между прочим, тоже не железная.

Заметив за стопкой журналов что-то круглое, пытаюсь достать, засовывая мешающий толстый гроссбух себе под подмышку. Вот, кстати, и зеленая папка для мозгоклюя – забираю и ее. Наконец, выуживаю небольшую банку с чем-то гремящим. Откуда она? Когда разбирала и расставляла утром вещи из коробки, на полке ничего не было. Или я не заметила? Выпрямившись, читаю этикетку: «Аспирин».

- Ничего себе. Бывает же такое.

Бог послал. Развернувшись, сую папку Антону в руки, а потом возвращаю гроссбух назад, на нижнюю полку.

- Вот.

- Что это?

- Вариант оформления, который я утвердила. Так что, вперед.

Антон, заглянув внутрь бумаг, снова вопит, заставляя морщиться:

- Ну, а статья Кривошеина? Он же носится с ней, как обезьяна с гранатой.

Мое терпение лопается:

- Так Антон, стоп – машина!

Прохожу к креслу:

- Иди, займись делом. Ну, у меня уже полушарие правое отказывает.

Зимовский затыкается, недовольно продолжая топтаться. Раздраженно пнув бумаги на столе, тянусь нажать кнопку селектора:

- Люся, принеси мне, пожалуйста, воды.

Таблетка аспирина сейчас не помешает. Антон вновь подает голос, но теперь уже без надрыва:

- А чего это у тебя.

Передышка позволяет отвлечься, привести себя в порядок и пригладить волосы, убирая их за ухо.

- Аспирин.

- Ой, слушай, дай мне!

С какой стати? Помнится, к моим болезненным стонам минуту назад, он отнесся скептически и недоверчиво.

- Зачем?

Поморщившись, Зимовский взмахивает папкой, показывая на голову:

- Ну, чего-то тоже башку крутит.

Вот собака страшная. Сплошные двойные стандарты. В ответ справедливо вредничаю:

- Перебьешься.

На Антошкином лице обида и непонимание:

- Ты чего, зажала таблетку аспирина?

Отрицательно качаю головой, выражая сомнение:

- Башку крутит? Типично женская отмазка.

Опешивший Антон теряется:

- Ты чего, не дашь?

Помнится, кто-то обещал в бою мне в спину выстрелить. Иду на принцип:

- Не дам.

Ты еще не знаешь, какие женщины бывают злопамятными.

- Ладно, Реброва, попросишь ты у меня снега зимой.

Надувшись, он идет на выход, а я сажусь в рабочее кресло и, прикрыв глаза, вздыхаю, прислушиваясь к себе – кажется, голова стала болеть даже сильнее и я прикладываю со стоном ладонь ко лбу. Через минуту на пороге кабинета возникает Людмила с водой. Она несет в оттопыренной в сторону руке зеленую чашку и с блаженной улыбкой сообщает:

- Марго, это я!

Бурчу в ответ:

- Я вижу.

Cо счастливой улыбкой, секретарша идет к столу:

- А я тебе воды принесла.

- Спасибо.

Тяну руку за чашкой, но Люся ее не выпускает, держит крепко и вдруг бесцеремонно усаживается на край стола. В ее взгляде беспредельное восхищение и я теряюсь, не понимая, что происходит:

- Что?

- Какие у тебя такие красивые волосы…

Свободной рукой Людмила цепляет мой локон и приподнимает его. И что это значит? Какие-то странные комплименты. Может Наумыч ей налил в кабинете и переборщил? Недоумение сменяется напряжением в голосе:

- Спасибо.

- А можно, я потрогаю?

Она крутит в пальцах прядь и чем дольше я смотрю на счастливо-безмятежную секретаршу, тем ситуация нравится мне меньше и меньше. Перетрудилась и крыша поехала? Пытаюсь протестовать:

- С чего это вдруг?

- А-а-а… Они у тебя такие мягкие, такие шелковистые.

Все-таки, девушка не в адеквате. Пусть идет, трезвеет или отсыпается, только не у меня в кабинете. Решительно прерываю восхваления, отбираю у Людмилы так полюбившийся ей локон и убираю его назад, за плечо:

- Люсь, ты извини, мне надо работать.

Та радостно кивает:

- А… Что, мне надо уйти, да?

- Да, именно

Люся, разочарованно слезает со стола и поднимает чашку вверх, перед собой, словно для тоста:

- Видишь, я умная, я ухожу.

Скорее, обдолбанная или пьяная. Продолжаю ошарашено наблюдать, как секретарша идет к двери, а потом с таинственным видом возвращается:

- Марго!

Честно говоря, я ее уже слегка опасаюсь – пьяные, они же бывают агрессивные и непредсказуемые:

- Что?

Люся наклоняется ко мне и грозит пальцем:

- Ты всегда можешь на меня рассчитывать!

Главное не разозлить случайной фразой и не спорить. Опустив взгляд, тихо шепчу:

- А-а-а...

Секретарша кивает и громко чеканит:

- Запомнила?

Да уж, такое представление трудно забыть. Напряжение меня не отпускает:

- Хэ… Запомнила, запомнила.

- Все, я ушла!

Когда Людмила исчезает, вместе с чашкой и водой, таращу глаза на закрытую дверь, пытаясь изгнать наваждение. Потом испуганно приглаживаю волосы, которых касалась Люся – если она вдруг поменяла сексуальную ориентацию, это будет полный капец. Даже вслух говорю, разговаривая сама с собой:

- Что это за дела?

Пытаюсь открыть банку с аспирином, и тут до меня доходит, что запивать таблетки все равно нечем. Блин, чашку то Людмила уволокла!

- А вода?

Настольный телефон начинает звенеть, и я тянусь нажать кнопку громкой связи. Голос Кривошеина возвращает к рабочим проблемам:

- Маргарита Александровна, подойдите, пожалуйста, посмотрите статью.

Сначала Зимовского долбил, теперь решил и мои мозги поклевать. Закатив глаза к потолку, обреченно вздыхаю, а потом, склонившись над столом, поближе к стоящей трубке, повышаю голос:

- Валик, я иду уже, иду!

Отставив банку в сторону, вылезаю из-за стола и тороплюсь к месту очередного локально- литературного армагеддона. Судя по всему, без командующего фронтом, в атаку бойцов не поднять. Через минуту подхожу к склонившемуся над монитором Кривошеину и, встав позади, заглядываю через плечо… Поверх макета на пол экрана открыт word-овский файл с творчеством Валентина. Задумчиво убирая волосы за ухо, быстро оцениваю свободное место на макете:

- Валик, ты весь этот текст сюда не засунешь. Ты один абзац выкини, вот тогда конфетка будет.

Не оборачиваясь, Кривошеин тычет рукой в экран:

- А какой абзац я тут выброшу?

Тоже мне, акула пера:

- Да любой! Тут ни один художественной ценности не представляет.

Валентин обиженно взрывается:

- Так может, тогда вообще, весь текст стереть?

Какие мы обидчивые:

- Так, Валентин, давай ты не будешь здесь свои амбиции включать, ладно?

Неожиданно кто-то сзади закрывает ладонями мои глаза и над ухом раздается жизнерадостный голос Наумыча:

- Ку-ку!

Я конечно «за» неформальные отношения в неформальной обстановке, но что-то их количество растет, словно снежный ком – сначала Люся, теперь шеф. Внутренне напрягшись, замираю и не шевелюсь. Даже, когда чужие руки исчезают, открывая обзор, продолжаю стоять с закрытыми глазами:

- Борис Наумыч?

Странные игры в вечер выпуска номера. Сзади раздается задорный смех, и я оглядываюсь с ответной улыбкой. Может что-то хорошее случилось, вот и радуется? Егоров приобнимает меня за плечо:

- Марго!

Он счастливо трясет головой:

- Вот, какой ты у меня молодец!

Вроде повода к комплиментам еще не было? Мы даже в типографию еще ничего не отдали – ни макета номера, ни разворота, ни обложки.

- Борис Наумыч, что с вами?

Мой вопрос остается без ответа, а Егоров уже наседает на Валика, вынуждая того растерянно вскочить из-за стола:

- О-ой… А ты? Какой ты молодец… Вы у меня, вот, такие молодцы!

Интересно, что пил - коньяк или виски? Но явно перебрал... Егоров продолжает трясти головой:

- Ну, прямо, как холодцы… Ха-ха-ха

Неожиданно изменившись в лице, он словно сторожевой пес принимает стойку, нацелившись мимо нас:

- Чу, чу.

Предупреждающе подняв руку, он крадется к следующей жертве. Ошалело провожаем глазами, а Кривошеин не может удержаться:

- Что это было?

Растерянно смотрю на него исподлобья:

- А я откуда знаю?!

Может они с Люсей на двоих пили? Досужие разговоры пресекаю:

- Ты давай, страницу дожимай… Х… Холодец!

Потоптавшись и недоуменно прочистив горло, иду прочь:

- Гхм.

Оставляя Кривошеина крутить головой и высматривать шефа.

День 130 (230). Вторник. День и вечер.

Когда основные ЦУ розданы, а макет скоро будет отправлен в типографию, выпадает возможность десяток минут посидеть в кабинете в спокойствии и тишине, перекладывая бумажки и наводя на столе порядок. Не тут-то было - в открытую дверь кабинета врывается Зимовский, с очередными воплями:

- Маргарита Александровна!

Блин, никак не угомонится. Взяв стопку папок, ставлю их на ребро, выравнивая:

- Так, Зимовский, ты кажется не к сантехникам зашел.

Антон, размахивая журналом, проходит кокну и уже оттуда орет:

- Да я уже вообще не знаю, куда я зашел! Ты можешь мне объяснить, что вот это такое, а?

Хмыкаю – глаз на затылке нет, но вероятно, из типографии пришел сигнальный экземпляр.

И Антоша опять придумал к чему придраться. Даже не оглядываюсь - наверно пропустили пару опечаток и теперь главный мозгоклюй пытается раздуть из этого вселенскую трагедию:

- Я так понимаю - наш новый выпуск?

Зимовский подступает к столу, пылая возмущением:

- Что, поэкспериментировать решила, да?

Вот, придурок! Сам же утром забрал у меня папку с утвержденными материалами. Добавляю металла в голосе:

- Зимовский, ты можешь по-русски объяснить, в чем дело?

Антон с размаху шлепает журналом по столу:

- Я о нашем новом формате! У нас что теперь, такие обложки будут, да?

Я даже вскакиваю, с испугом взирая на желтое месиво, в которое превратилась обложка с Шепелевым, еще утром симпатично взиравшего на потенциальных читателей в позе лотоса. Да там и подправлять ничего не надо было - Андрей ковырялся лишь для приличия, выдерживая марку. Судорожно, тянусь убрать волосы за ухо, растерянно блея:

- Откуда это?

- С Марса!

Обвинитель укоризненно смотрит на меня:

- Они, между прочим, это уже хотели в тираж запускать!

Ну, это вряд ли, на то и сигнальный экземпляр. Но сам факт попадания подобного отстоя в типографию… Это ж диверсия! Держу двумя руками калугинский брак, и лишь лепечу.

- Блин, а как это в типографию-то могло попасть?

Смотрю на Антона, ожидая пояснений, но тот ехидно качает головой:

- А это я у тебя хотел спросить. Они сказали, что им по электронке прислали.

Какой еще электронке? У нас в регламенте прописано – вся информация передается на носителях. Тряся желтым уродцем, пытаюсь понять, что же случилось. Вариантов немного – скорее всего опять Калугин, со своими кренделями и ревностью. Даже из конфетки готов сделать дерьмо! Решительно иду мимо Зимовского:

- Ну, Калуга, а? Сказала же согласовать!

Антон выбрасывает навстречу руку, преграждая путь:

- И это хорошо, что я еще успел проконтролировать. А то бы завтра, вот это вот, листали инвесторы!

Смотрю на него, и возразить нечего – какой-то бардак и беспредел, полная махновщина -и в редакции, и в типографии. Капец, по электронке они получили… Ничего не ответив, разворачиваюсь к двери и несусь на выход:

- Бли-и-ин!

Сзади слышится справедливое передразнивание:

- Бли-и-ин… Соска. Только ноздри раздувать умеет.

Но мне уже не до Зимовского. И вообще не до кого – буквально на пороге калугинского кабинета сталкиваюсь с выскакивающим оттуда Кривошеиным. Тоже мне человек-ракета, чуть не сшиб. Укоризненно тяну:

- Ва-а-алик!

Блин, ходит тут, стенки обтирает. Валентин бурчит, пропуская меня внутрь, а сам выскальзывает наружу:

- Извините.

Пока расшаркиваемся, из комнаты слышится разноголосица- женский голос и мужской. Когда влетаю туда, размахивая журналом, смурной вид Кривошеина становится более, чем понятен, да у меня и самой челюсть падает до земли - Галина с немым призывом в глазах сидит в кресле, а сзади нависает Калугин, массируя ей плечи. Это они так расслабляются после крутой обложки? При моем появлении Любимова прячет взгляд, а Андрей наоборот, встрепенувшись, смотрит бездумными глазами, продолжая ублажать подчиненную. Вот, козел! И при этом будет хлопать глазами и нагло утверждать, что ничего такого не имел в виду. Сжав зубы, чтобы не заорать, начинаю генерировать, набирая обороты:

- Я конечно дико извиняюсь, но у нас тут не спа – салон!

Вместо ответа, Калугин издает лишь восторженное междометие:

- Уау… Марго…

Он бросает свою упитанную нимфу на произвол судьбы и Любимова стыдливо прикрывает лицо ладонью. Андрей медленно, пошатываясь, вытянув вперед руки, начинает подбираться ко мне,шевеля в воздухе, сложенными в чашечки пальцами, будто нацеливаясь на привлекающие его выпуклости:

- Слушай, какой у тебя классный костюм.

Мне не до обсуждений моды и я встряхиваю позорным журналом у него перед носом:

- Спасибо. Что у нас с обложкой?

Калугин смотрит на желтое пятно и радостно хмыкает, а потом забирает свое творение из моих рук:

- Смешно, да?

Он что, тоже был в компании Наумыча с Люсей? Концерт продолжается – Андрей откладывает экземпляр в сторону, на стол, и вновь восторженно взирая на меня, кладет руку на плечо, проникновенно заглядывая в лицо:

- Слушай, а глаза у тебя тоже, такие откровенные, прям…

- Что-о-о?!

Нет, это уже просто дурдом «Ромашка». И главное непонятно, что делать – ждать улучшения или объявлять карантин. Калугин продолжает вглядываться мне в лицо и шевелить в воздухе пальцами:

- И брови… Такие красивые брови Марго.

Он садится на этажерку для бумагу стены, тянет меня к себе, ухватив за талию двумя руками, и кладет голову прямо на грудь. В прострации бросаю взгляд на Любимову, которая с отрешенным видом сидит, подперев кулаком голову.

- Галь, что с ним, а?

- Я сама не понимаю

Похоже, он уснул или задремал, по крайней мере, глаза закрыты.

- Андрей, ты что, пьяный?

- М-м-м… Да я когда тебя вижу, всегда пьяный…. Марго-о-о!

Любимова ухмыляется, и я пытаюсь высвободиться из объятий:

- Андрей, ну ты в себе или нет?

Пытаюсь заглянуть в глаза, но на прямой вопрос, Калугин лишь бормочет:

- Маргарита…

Он приподнимает голову, оглядывается на Любимову и обрадовано зовет ее:

- О, Галя!

Не отпуская меня, он вытягивает руку и начинает трясти свою помощницу за плечо:

- Галя, ну почему она мне не верит, что я ее люблю, вот скажи мне, м-м-м?

Любимова недовольно вырывается, а я отворачиваюсь, опасаясь, что любовные признания Андрея в таком состоянии, если потекут рекой на всеобщее услышание и обозрение, породят больше минусов, от которых придется отмываться. Одно ясно, алкогольный бред это или температура, или еще что, но Андрей сегодня не работник и нужно искать выход из ситуации. Начинаю активно выбираться из рук Калугина, отталкивая их от себя:

- Так, Андрей, отпусти меня, подожди.

Прикладываю руку к его лбу, но жара не наблюдается.

- Похоже, температуры нет.

Калугин накладывает свою ладонь поверх моей:

- Господи, как я люблю твой голос!

Да что ж такое - то одна млеет от волос, то другой от голоса. Судя по всему ответ нужно искать не в этом кабинет. Сейчас пойду к Наумычу, и пусть он сам разгребает с Калугиным – не я его поила, не мне и в луже сидеть. Сам же потом развопится – сроки, сроки.

- Так, Галя, присмотри за ним, я сейчас.

Любимова оторвав руку от лица, вопросительно смотрит на меня и на Андрея, который самозабвенно расцеловывает понравившуюся ему конечность, но эти ласки меня скорее пугают, чем радуют. Выдернув из цепких пальцев руку, собираюсь уже уйти, но Любимова испуганно вскакивает:

- Марго!

- Что?

Галка неуверенно блеет:

- Я…, боюсь!

Калугин уверенно переключается на нее:

- А ты не бойся, яс тобой!

Вот, молодец, держится линии. Андрей пересаживается в кресло, привлекая к себе Галину, и кладет голову на ее мощную грудь. Чего бояться-то? Такой мужчина рядом.

- Слыхала? Я быстро.

Выскочив наружу, тороплюсь застать шефа на месте, в его кабинете, но возле секретарской стойки такое желание пропадает, и я останавливаюсь. Вот он красавчик, стоит за углом несущей колонны и осторожно выглядывает оттуда. Караулит? Увидев идущую через холл Гончарову, он делает стойку, словно охотничий пес и стремительно атакует из засады. Присоединившись к финансовому директору, Егоров начинает играть бровями и заглядывать Насте в лицо. До меня доносится ее напряженный голос:

- Борис Наумыч, может быть, вы меня как-нибудь озадачите?

Тот выпячивает губы, цокая ими:

- У тебя грудь красивая!

Упс! Пожалуй, подходить к нему не стоит - что восхитительного он обнаружит у меня, даже боюсь загадывать. Похоже, разговаривать с шефом о заваленном номере сейчас бесполезно - у него такой же неадекватный романтический всплеск к противоположному полу, что и у художественного редактора. Наблюдаю с открытым ртом за ужимками Егорова и жду, чем ответит Гончарова. У той поведение начальника вызывает шок:

- В смысле?

Егоров хохочет:

- Озадачил?… Ха-ха-ха

Настасья поджимает губы и, заметив меня, направляется к секретарской стойке:

- Мда…Маргарита Александровна, это что у нас такая новая корпоративная этика?

Самой бы понять. Только шлепаю губами, забыв закрыть рот, и Гончарова проходит дальше, удаляясь в свой закуток. Новый вопль Егорова заставляет продолжить наблюдение:

- Алло, Костян!

Это он Лазареву,что ли? Развязно засунув руку в карман, Наумыч слушает алеканье трубки и я, облокотившись на толстую папку с краю Люсиной стойки, обращаюсь в большое ухо.

- Знаешь, что я подумал? А пусть у Наташи будут два папы, а?

Капец, это уже не просто романтический всплеск, это вселенская любовь! У меня глаза лезут на лоб, распахиваясь шире донельзя, а челюсть отвисает до плинтуса.

- А что? Мы же с тобой как братья! Мы… Мы с тобой всю жизнь что-то делили. Вот сначала ложь Каролины, теперь дочку…Ну, чего мы-ы-ы ну, что мы с тобой не договоримся?… Слушай, а давай мы выпустим акции и раздербаним доли, а?

Что там ответил Константин Петрович не знаю, но экран гаснет, и шеф удивленно смотрит на него:

- Галя, я пьян, а?

И где он тут Любимову увидел, не знаю. Наумыч вдруг подносит мобильник ко рту и рычит в микрофон:

- Скотина ты, а? Барыга! Уйди из моей жизни, тварь такая!

Полный аут. Выплеснувшись, он уходит, а я поворачиваюсь к Людмиле поделиться наблюдениями. И напрасно! У нашей Люсеньки все в порядке - со счастливой физиономией она уплетает шоколадку, не обращая внимания на происходящее вокруг. Ну, точно, дурдом «Ромашка»!

Сделав несколько шагов по холлу, то с отчаянием смотрю вслед начальнику, то бросаю взгляд на блаженную секретаршу. Здесь вообще есть хоть один нормальный человек? Или это у меня уже крыша съехала?

- Мне вообще кто-нибудь что-нибудь объяснит?

Похоже, вернуть меня к реальности может только один индивидуум, тот, у кого мозги всегда прочно вбиты в грязный грунт ненависти. Совершенно растерянная, с обиженным лицом, иду в кабинет к заклятому врагу, услышать что-нибудь привычное, незыблимое и вселяющее оптимизм: «безмозглая курица», «овца» и прочие сельскохозяйственные комплименты. Но сейчас это мелочи – пусть подключается и выясняет, что там рвануло у шефа, нанеся такой урон редакции. Толкнув дверь, врываюсь внутрь:

- Антон!

Не обращая на меня никакого внимания, он самозабвенно выбивает карандашами по столу какую-то джазовую мелодию, иногда позвякивая по металлической подставке для канцелярских принадлежностей. Тоже ку-ку? Пройдя к креслу c веселым музыкантом, сажусь прямо на стол перед ним и тяну руку отнять карандаши:

- Скажи, пожалуйста, что ты делаешь, а?

Радость и счастье расцветают на его лице вместе с улыбкой:

- Марго…

И чувствуется – от души ведь радуется, дурилка картонная. Тоже подзаправился вселенской любовью? И что у меня теперь будет неотразимое? Губы, нос, уши? Зимовский вдруг становится серьезным:

- Слушай, Марго, скажи, пожалуйста, а у тебя в детстве была такая игрушка, м-м-м?

Это он о чем? Непонимающе вздергиваю подбородок:

- Какая игрушка?

- Ну, зайчик – барабанщик?! У него, знаешь, в спине сзади такой ключик. Его так заводишь, заводишь, заводишь… А он потом садится так…. Дын-дыдынь-тыдынь!

Антон начинает барабанить пальцами по столу, и я вскакиваю, разворачивая Зимовского вместе с креслом к себе: дын-дыдынь это уже клиника и мне все сильней не до смеха. Либо у них у всех крыша съехала, либо у меня одной, и второй вариант мне совсем не нравится:

- Зимовский, ты что, обкурился что ли?

Во взгляде Антона искреннее возмущение и обида:

- Ты что?! Нет! Зайчики не курят. Они эту…

Он показывает зажатый кулак и начинает засовывать себе врот что-то невидимое:

- Морковку едят!

Безнадежно опустив руки, стою понуро перед ним и не знаю, что делать. Позвонишь в психушку, а потом окажется, что забирать нужно меня. Музыкальный зайчик, снова хватает карандаши со стола, и начинает выстукивать ими по лежащим папкам, сморщив нос и подпевая:

- Тын-дытын, дытын, тындын!

Тын-дын с морковкой, это уже перебор. А еще, поворот ключика:

- Кхик, кхик...

С открытым от растерянности ртом, иду на выход, уже не пытаясь угадать, какие сюрпризы впереди.

***

От всех потрясений меня тянет в туалет, а потом я еще пять минут рассматриваю свою физиономию в зеркале в поисках нездорового блеска в глазах. Но нет, видимых признаков шизофрении, слава богу, не наблюдается. Когда возвращаюсь из дамской комнаты и заворачиваю из коридора в холл, вижу у стойки мнущегося Пчелкина, рядом с каким-то посторонним парнем. Они о чем-то спорят и уже на повышенных тонах. Николай что-то говорит о таблетках и меня ступорит, в нескольких шагах от них – похоже, это именно та тема, которая может пролить свет на все тайны. Парень буравит Пчелкина злыми глазами:

- А где они?

Курьер оправдывается:

- Я их положил в стол, а потом…

Насупившись, его собеседник бычится:

- Ты…Ты баран! Ты хоть понимаешь, куда вляпался, а?

Таблетки, прятки, вляпался…. Склонив голову набок, с интересом слушаю занимательный диалог. Николай жалко оправдывается:

- Слушай, подожди, я сейчас все объясню.

Но парень уже орет в голос:

- Да на хрена мне твои объяснения?! Ты хоть понимаешь, придурок, сколько они стоят, а?

Точно колеса. Назревает мордобой, и я решительно подхожу к парочке:

- Стоп, стоп, стоп, я сказала…

Оттеснив Пчелкина, требовательно наступаю на гостя:

- Ты кто такой?

Тот бурчит:

- Никто.

- А конкретнее?

Разворачиваюсь за пояснениями к Пчелкину:

- Николай?

Курьер отворачивается, пряча глаза:

- А Степа, мой друг, зашел... Ключи передать.

Ясно, в присутствии «друга» объяснений не будет. Сверкаю глазами в сторону Степы:

- А ты знаешь, что здесь посторонним находится запрещено?

Парень угрюмо молчит, сунув руки в карманы, и я кричу неадекватной Людмиле, перемазанной шоколадом:

- Люся, вызови охрану!

Та активно грызет очередную сладкую плитку и совершенно не реагирует. Но Степан сдается:

- Не надо охраны.

- Хорошо, я сегодня добрая.

Поправляю ремешок на часах:

- Даю тебе тридцать секунд, и тебя здесь нет.

Напоследок, дружок Николая, все-таки, шипит в сторону приятеля, прячущегося у меня за спиной:

- Имей в виду, Пчелкин, ты попал!

Давай, давай, топай! Грозно гипнотизирую спину Степана, пока он идет к лифту, а потом неторопливо оборачиваюсь к виновнику странных событий в редакции. Я уже не сомневаюсь в причинно – следственных связях, но хочу услышать из первых уст. Встряхнув головой, откидываю волосы со лба:

- Ну, рассказывай.

Николай мнется, пряча глаза, и явно не желая ничего объяснять:

- Э-э-э… Что рассказывать?

- Куда ты попал и про какие колеса он здесь вещал, Пчелкин.

Сложив руки на груди, грозно смотрю на курьера. Душещипательный рассказ о метаниях курьера с баночкой из под аспирина по редакции, добавляет немного в историю оболванивания «МЖ» - в принципе я все так и представляла. Я и пузырек тут же вспоминаю – оказывается, участь остальных миновала меня чисто случайно. Нравоучения читать некогда - срочно запрягаю Николая вызвать такси для массовой эвакуации пострадавших, а всех выживших сапиенсов, то есть разумных, собрать через пятнадцать минут в зале заседаний.

Увы, их оказывается крайне мало – кроме меня, только Любимова с Кривошеиным, Гончарова и душегуб - отравитель, спрятавшийся позади председательского кресла. Сложив руки на груди, прохожу вдоль выстроившихся бойцов:

- Ну что, марксисты, как вы сами успели заметить: половина нашего творческого авангарда выкосила шиза.

Коля, заикаясь, подает срывающийся на писк голос:

- Как-кая еще шиза?

Укоризненно гляжу на него:

- Очень странно слышать этот вопрос от вас, Николай!

Развернувшись, направляюсь в обратную сторону:

- В общем, ситуация у нас критическая. Завтра утром свежий номер должен уже быть в продаже, так что закрывать его придется малыми силами.

Урон, нанесенный раздухарившимся художественным редактором я еще не оценивала, но полагаю, придется восстанавливать не только обложку. Теперь голос подает Валик:

- Малыми это как?

- А вы Валентин про подвиг панфиловцев слыхали?

Тот неуверенно улыбается:

- Слыхать-то слыхал, но там было двадцать восемь

- Какая разница сколько их там было. Танков от этого меньше не стало.

Бросаю взгляд на часы - до конца рабочего дня не так уж много времени, придется договариваться с типографией о ночной смене. В дверь кабинета стучат, и все головы поворачиваются к выходу:

- Да?

К нам заходит счастливая Людмила и прикрывает за собой дверь. Шоколад она с лица стерла или кто-то ей стер -хоть это радует. Заливаясь смехом, она спешит к нам:

- А я думаю, куда вы все подевались!?

Перехватываю ее на полпути.

- Люсенька, я же вам всем такси вызвала. Спускайся вниз, пожалуйста.

Радость Людмилы вновь сменяется чудесным восхищением, и она тянется к моим волосам:

- Ах!

Даже если ее восторг оправдан, сейчас не место и не время и мой голос напряжен:

- Люсь, такси-и-и!

Зарычав, возвращаюсь к председательскому креслу, бросая сквозь зубы курьеру:

- Коля проводи, пожалуйста, человека.

Пчелкин с испуганной физиономией спешит к Людмиле и, подхватив ее под руку, пытается увести, ата жеманно хихикает. Наконец, они скрываются за дверью. Вздохнув, смотрю с хилой надеждой на оставшихся:

- Ну, что… За работу!

Покачав с сомнением головой, отворачиваюсь кокну.

***

На часах шестнадцать ноль-ноль и мы с выпускающим редактором, то бишь с Кривошеиным, просматриваем каждую страницу распечатанного макета, сравнивая с исходником. Привалившись пятой точкой к столу, слушаю комментарии по исправлению, а кое-где и по улучшению текста и картинок и либо принимаю их, либо, без сомнений, отвергаю – что-то менять серьезно это ж все равно, что ставить самому себе подножку. Если со второго раза до Валика не доходит, приходится самой садиться к его компьютеру и вносить правки - иногда проще показать, чем объяснить. Положив ногу на ногу, бойко стучу по клавишам, отвлекаясь лишь на Галину, которая громко разоряется по телефону, что-то объясняя типографским – надо будет и с ней просмотреть распечатки. По крайней мере, фотографии для разворотов. Все при деле, но времени и народу слишком мало, не хватает не только светлых голов, но и рук, и ног. Николай и тот исполняет роль Людочки, отвечая по телефону за секретарской стойкой.

Только к двадцати ноль-ноль все страницы исправлены, распечатаны и собраны. Сгрудившись возле стола Валентина, хором просматриваем итог – выглядит более-менее нормально и я довольна. За чашкой кофе или чая, которыми нас обносит Пчелкин, обговариваем последние штрихи и мелкие неточности и я пересаживаюсь за компьютер Калугина делать окончательную общую верстку, чтобы записать ее на DVD-диск.

Весьма муторное занятие, хотя время пролетает и незаметно. К трем утра оглядываю поле гламурной битвы: Любимова спит, уткнувшись носом в стол, Настя дремлет притулившись к секретарской стойке – сидит с закрытыми глазами, подперев рукой голову, но бумажку с какими-то расчетами по тиражу, держит крепко, Коля тоже дрыхнет повиснув на секретарской стойке. Только Валик огурец -смотрит в голубой дисплей своего компа, и еще вычитывает что-то. Но я уже больше не хочу никаких улучшений – собрав распечатки со стола Калугина и диск, вылезаю из кресла и отправляюсь будить курьера. Когда трогаю Пчелкина за плечо, тот как зомби, не просыпаясь, забирает все из моих рук и тащится к лифту. Главное, чтобы донес до типографии, а не прилег где-то по дороге.

День 131 (231). Среда

Пару часов сна у Егорова на диванчике и вот уже меня будит телефонный звонок – пора забирать сигнальный экземпляр. Поднимать народ жалко, спускаюсь в типографию сама и уже на месте перелистываю номер постранично. Слава богу, явных косяков нет, так что со спокойной душой подписываю в печать - успели.

Снова ложиться уже бессмысленно, а ближе к восьми бужу Николая -скоро начнет прибывать на работу очухавшийся после колес люд и нужно порадовать его свежим, пахнущим краской, номером. Два часа сна без удобств от сонливости не спасают, так что бодриться время от времени приходится с помощью кофе. Я-то, еще держусь, а Валентин смотрю, так с чашкой и спит, чуть не падая со стула. И Галя сопит с закрытыми глазами в обнимку с распечатками, поддерживая голову рукой, и Гончарова тоже уснула с чашкой. Усердно пялюсь в сигнальный экземпляр, стараясь сконцентрировать внимание, но это лучше выходит с картинками, чем с расплывающимися буквами. Наверно, на часок нужно было бы еще прикорнуть, а то будет не до работы. Хотя, с другой стороны, какая сегодня работа?

Из подъехавшего лифта выбирается Пчелкин – тащит упаковку отпечатанных номеров. Забираю ее и тут же раздаю по экземпляру всем участникам ночного бдения. Свеженькие! Прикрыв глаза, с удовольствием веду носом вдоль форзаца, принюхиваясь к запаху краски – лепота… Такое событие просто необходимо отметить, и мы отсылаем курьера за плюшками.

Увы, Коля их не печет - притаскивает вчерашние, почерствевшие, но и они сметаются с секретарской стойки на раз-два. Я уже накачалась кофе раньше, так что в кофейной компании не участвую, а отойдя в сторонку, продолжаю листать журнал, отмечая огрехи, которые уже не исправишь. До меня доносится голос курьера:

- А вот, кстати, в киосках уже появился.

На часах уже девять ноль три и со стороны коридора возникает Людмила в темных очках – она протискивается к своему рабочему месту, обходя меня:

- Кхм... Извините, доброе утро.

Хороша-а-а….Почему не на лифте? Или чтобы туалет не пропустить? Приподняв брови, провожаю сочувствующим взглядом, а Галина комментирует:

- О-о-о, жертвы фармакологии подтягиваются.

Подхватив журналы, невыспатые трудящиеся массы разбредаются по рабочим местам, а я, сцепив руки и прижимая к себе номер, размышляю – отпустить их сейчас по домам или лучше подождать Егорова. Один Николай остается стоять возле стойки, за которую и встает Людмила. Со стороны лифта слышится приближающийся голос Зимовского:

- Доброе утро.

Он не один, с Калугиным, оба в темных очках, прямо «Люди в черном». Странный эффект от Пчелкинских таблеток. С некоторым удивлением лицезрею необычный тандем:

- А вы уверены, что доброе?

Калугин, тоже через силу, четко проговаривает:

- Доброе…, утро.

Любопытно, как там Алиса с Ириной Михайловной пережили Андрюшкино неадекватное поведение? Надо было позвонить, предупредить, а я как-то сразу не сообразила. Парочка топает дальше,расходясь в стороны, и я, потирая пальцем уголок глаза, подступаю к Пчелкину с новым заданием:

- Так, Николай, сгоняй в отдел продаж, стряси там с них статистику по прошлому выпуску.

Пчелкин ноет, засунув руки в карманы:

- Маргарита Александровна, вы издеваетесь?

- Почему я издеваюсь?

- Я и так всю ночь на ногах.

- Ты скажи спасибо, что не на руках. Сам пойдешь или с ускорением?

Пчелкин разворачивается к лифту, и я шлепаю его журналом по заду, заставляя стартовать. Перетрудился, блин. Вот я, действительно, всю ночь на ногах. Вздохнув, снова тру глаза, а потом отправляюсь в кабинет, дожидаться начальника.

***

Увы, шеф не торопится- видимо, и у Наумыча, с утра, синдром «человека в черном», отлеживается дома, поправляя здоровье. Ну и правильно – новый номер ему и туда отвезут. Так что до обеда, волей-неволей, приходится сидеть на хозяйстве и не торопиться ехать отсыпаться.

Потихоньку редакция оживает, голоса становятся бодрее, а темные очки отправляются в сумки, портфели и ящики столов. Есть мысль пойти к Андрею и проверить отошел ли после вчерашнего, но узнаю это, еще не дойдя до его кабинета – оттуда раздается его громкий голос, и я останавливаюсь возле двери, не желая мешать. Меня не видно за непрозрачной притолокой и проявиться визуально не тороплюсь, не испытывая по этому поводу комплексов – Андрей разговаривает по телефону с дочкой, а развивать дружбу с ней не менее важно для меня, чем любовь с ее отцом.

- Алисочка, родная моя, любимая, послушай, пожалуйста. Если ты не хочешь отмечать в этом детском кафе, то естественно мы в нем ничего отмечать не можем.

Отмечать, что? Намечается какой-то праздник? Сложив руки на груди, задумчиво гадаю, что за мероприятие и как бы мне в нем тоже поучаствовать. Слова Андрея «рядом всегда, всю жизнь» очень меня позавчера впечатлили и слово «семья» уже не кажется диким и смешным.

- Да малыш, послушай, но это же твой день рождения, мы его проведем, как ты захочешь.

День рождения! Улыбка расползается до ушей – это же здорово! Праздник втроем, вместе.

- Но только, Алис, давай мы с тобой договоримся … А-а-а...,какие бы варианты я тебе сейчас не предлагал, ты от всего не отказываешься, да?

Привалившись спиной к притолоке, стою, склонив голову на бок, ласково улыбаясь разговору и представляя, как обрадуется Андрюшка моему предложению отпраздновать день рождения дочери по-семейному. Это же то, что нужно! То, о чем он говорил!

- Поэтому мы, давай, сделаем так — ты сама хорошенечко обо всем подумаешь, перезвонишь мне и скажешь: «папа, я хочу отмечать там-то и там-то, во столько-то, во столько-то, такого-то числа», хорошо? И мы с тобой все устроим, ладно?.... Ну, вот и умничка, девочка моя. Все, а сейчас извини, мне надо работать.

В голове зреет план, но для его реализации сначала лучше договориться с маленькой подружкой. Оттолкнувшись от притолоки, так и не зайдя к Андрею, иду к себе - у меня там осталась мобила. Вслед доносится:

- Я тебя тоже люблю, все давай, целую. Пока.

Оказавшись на рабочем месте, тянусь за телефоном, затерявшимся среди бумаг, и набираю знакомый номер. В ожидании мотаюсь с трубкой у уха вдоль окна, позади кресла. Наконец, слышится:

-Алло... Марго!

Как же давно мы не болтали…. При звуках знакомого голоса моя улыбка непроизвольно расползается шире и шире:

- Ну, привет, принцесса.

- Привет, как я рада тебя слышать!

- А я-то как рада. Мы же с тобой, наверно, уже тысячу лет не виделись.

- Люди столько не живут.

- А ты проживешь.

- Как это?

- Ну, принцессы в сказках обычно долго живут.

- Так то, в сказках.

- А мы рождены для чего? Правильно, чтоб сказку сделать былью.

- Что?

Останавливаюсь, положив руку на спинку кресла. Действительно, болтаю и болтаю все подряд, на радостях. Двигаю марксизм-ленинизм с его поговорками не в том направлении:

- Да так, ничего... А-а-а... Ты хоть знаешь, зачем я звоню?

- Зачем?

- А мне тут сорока на хвосте принесла, что у тебя завтра день рождения!

- Какая сорока?

Снова начинаю вышагивать вдоль окна, обхватив себя рукой за талию:

- Ну, ты представляешь, прихожу я на работу, а у меня на подоконнике сидит сорока и говорит мне…

- Ты шутишь? Так не бывает.

- Ну, про сороку, конечно, шучу, а вот про день рождения - нет. Я надеюсь, ты меня пригласишь?

- Конечно, приглашу. Только мы пока еще не знаем, как будем отмечать.

- Ну, думаю, две умные девочки, что-нибудь, да придумают, м-м-м?

- Обязательно.

- Ну, тогда до встречи?

- Ага.

Получив главное одобрение, выскальзываю в приоткрытую дверь кабинета и иду к Андрюшке, быстро наливаясь радостным сиянием. Настроение, уау, будто у самой праздник – приподнятое и благожелательное. Притормозив свой торопливый бег, слегка коснувшись рукой притолоки, буквально впархиваю в кабинет художественного редактора:

- Андрей, привет!

Подхожу, пританцовывая, вплотную к Калугину, который, наконец, отрывает глаза от компа:

- Привет.

Что-то он суровый какой-то… Ничего, сейчас настроение подправим, и я заглядываю в монитор:

- Не помешаю?

Номер вышел, можно пару деньков и дурака повалять, а не сидеть загруженным букой… Андрей мотает головой, глядя в экран:

- Не, не, я уже почти закончил.

Он встает, поглядывая несколько настороженно на меня, и я смущенно отвожу взгляд, не зная как лучше навязаться в участницы предстоящих торжеств:

- Слу-ушай, я тут узнала, что у твоей дочери завтра день рождения?

Калугин почему-то напрягается:

- Отлично. Ну, да... Откуда?

Реакция не очень понятная и я игриво отшучиваюсь:

- По новостям сказали.

Андрей подхватывает, расслабляясь:

- Да? По какому же каналу?

По какому, какому… Задумчиво чешу голову, выпятив нижнюю губу:

- Да, по всем!Куда ни щелкни: кругом...

Устремив взор вдаль, обвожу рукой широкой дугой, углы кабинета:

- Мы прерываем нашу передачу для экстренного сообщения — завтра у Алисы Калугиной день рождения!

Андрей хмыкает:

- Браво.

А той! Теперь можно и намекнуть, зачем пришла. Правда первая реакция Калугина уже зародила червячок сомнения, и я с этим ничего поделать не могу. Наконец, решившись, чуть склонив голову на бок, просяще смотрю на Андрюшку:

- Слушай, я хочу сделать для нее праздник.

Тот вдруг отводит глаза:

- Н-н-н...Маргарит, конечно большое спасибо, только с чего вдруг?

В смысле? Что значит, вдруг? Можно подумать у нее каждый месяц день рождения. Я помню желание Калугина отгородить Алису от меня, но он же сам, еще позавчера клялся… Упрямо повторяю:

- Ну, просто хочу и все!

Выжидающе смотрю прямо в лицо – похоже, мою семейную идею он воспринял без восторга. Калугин молчит, и это молчание говорит больше слов - ничего не меняется. И вся бла, бла, бла ушла в свисток вместе с отъездом Шепелева. Если сейчас уступить, все покатится назад, и я потеряю все отвоеванные позиции – уж я-то, Калугина знаю, изучила. Так что не отступаю – продолжаю неотрывно ловить взгляд и ждать честного ответа. Андрей, пряча глаза, мямлит:

- Спасибо тебе большое, мне очень приятно, но…

Дежурные благодарности делают только хуже, и Калугин замолкает, не зная как вывернуться. Несколько секунд он продолжает мяться и топтаться на месте, выдавливая из себя бессвязные звуки и наконец, рожает:

- М-м-м... Может, лучше не стоит?

Он усаживает меняв свое кресло, и я не сопротивляюсь, устраиваясь нога на ногу - видимо сейчас последуют объяснения и уговоры в ненужности моего участия. Хочется услышать, до чего он договориться. Или, все-таки, пора брать билеты в Стокгольм? А что, виза есть. Калугин бродит за спиной, подыскивает слова:

- Маргарит, послушай, мне кажется, что не надо смешивать… Наши с тобой отношения это наши отношения...

А у нас есть отношения? Пока только обещания, от которых уже пытаются отказаться. Мне обидно за свою наивную радость, за желание провести праздник втроем и я, насупившись, бросаю на Калугина обиженные взгляды. Тот вздыхает:

- А день рождения Алисы, это же день рождения.

То есть Алиса к нашим «отношениям» отношения не имеет? Всю жизнь, рядом, до конца, без Алисы? Это уже бред! Последний пассаж вызывает недоумение, и я вскидывает голову, пытаясь глазами поймать его глаза.

Андрей усаживается на столик у стены и, наморщив лоб и подавшись мне навстречу, почему-то ждет одобрения своим дурацким умозаключениям. Может быть, он и думает, что его изворотливая логика выруливает на что-то понятное, но мне очевидно одно — он не хочет моего возвращения в его семью и сближения с Алисой. И значит, песня про гарантии не окончена, и может быть, именно сейчас, запускается по новому кругу. Все-таки, какая же я доверчивая дура!

Напряженно вглядываюсь Андрею в лицо, но по нему фиг, что поймешь. Сцепив зубы, бурчу:

- Водку с пивом не нужно смешивать, это я точно знаю, а здесь что?

Жду честного ответа, но Калугин прячет взгляд:

- Да ничего, просто….

Перебиваю, не давая собраться и придумать отговорку:

- Что, просто?

Но Калугин уже нашел повод, хотя и хилый:

- Марго, ну она пригласила своих подружек, одноклассниц…

Преграда совсем слабая и я легко ее преодолеваю:

- Да ради бога, пусть приходят.

Калугин молчит с надутым видом, не зная, что еще придумать. Приходится надавить:

- Андрей, неужели ты не понимаешь... Я точно знаю, что Алиса меня любит, и я ее люблю. Почему я не могу сделать для нее праздник?

Калугин продолжает сопеть, потом сглатывает. Ну не получается у него завести старую шарманку после всех своих обещаний, да еще сделанных при Аньке. Хотел бы, но только выглядеть он будет при этом совсем не nice. Наконец, Андрей сдается, может быть вспомнив о Шепелеве и, приподнявшись со стола, лезет в карман за телефоном:

- ОКей.

Набрав номер, Калугин прикладывает мобильник к уху, и отходит, повернувшись ко мне спиной. Он бродит с телефоном по кабинету, а я исподлобья слежу за его перемещениями.

- А… Алле, мамуль, это я привет... Скажи мне, пожалуйста, ты заказала уже этих клоунов, которых мы хотели? … Нет? Ну, вот и отмени.

Фу-у-ух… Вздохнув с облегчением, приглаживаю волосы, маленькая, но победа!

- Я, говорю, отменяй.

Если мне и неудобно, так только за хлопоты Ирины Михайловны, но устроить почти семейный праздник для Алисы, да с моим участием, считаю гораздо важней всех клоунов вместе взятых.

- Да не волнуйся ты, все будет хорошо, поверь мне. Я тебе дома все объясню, ладно? Все, давай, целую, пока.

Калугин вновь присаживается на столик напротив, дает отбой и тут же снова вскакивает, видя мой порыв уйти. Благодарно бормочу, опустив взгляд:

- Спасибо.

- Да, тебе спасибо.

Все-таки, Андрюшка молодец – трудно ему, ломает, но он себя преодолевает. Уверяю его:

- Я думаю, Алиса не пожалеет.

Калугин уже прежний, улыбающийся и любимый:

- Ни секунды в этом не сомневался!

- Андрей, поверь... М-м-м…, для меня это очень важно.

Иначе теряется весь смысл быть той, кто я теперь - Марго. Он нежно проводит пальцем по моей руке сверху вниз:

- Для меня тоже.

Сердце обдает нежностью, и я радостно улыбаюсь в ответ — еще немножко, еще несколько шажков навстречу, и все образуется. Довольная, не торопясь, ухожу из кабинета -вот теперь есть смысл не просто свалить с работы с обеда, но провести остаток дня с пользой и в приятном обществе.

***

Сказано – сделано, сначала перезваниваю Алисе рассказать об итогах переговоров с ее папашей, а еще сообщить, что клоуны отменяются – будем сами придумывать себе праздник, потом объявляю приехавшему в редакцию Егорову, что караул устал караулить и пора бы отправить его на отдых. Шеф не возражает, и я еду на улицу Поликарпова, забирать Алису из школы. Хотя на табличке и значится номер тысяча двести восемьдесят восемь с углубленным изучением английского языка, но классная учительница совсем не чопорная, меня помнит, и мы с ней даже успеваем поболтать немножко, пока девочка собирается, причем поболтать совершенно по-русски.

У меня на сегодня планов громадье и для начала мы, купив мороженное, отправляемся гулять по ближайшему бульвару. Держу Алису за руку, а другой, на которой на плече висит сумка, тащу девчачий портфель - что в нем не знаю, но тяжесть ощутимая. Девочка рада безмерно:

- Марго, как здорово, что ты пришла за мной в школу!

Конечно, здорово. На душе светло, ветерок развевает волосы, и я смеюсь:

- Хэ... Еу, а как могло быть по-другому? Я же тебе сказала по телефону, что нам очень многое надо обсудить! Ты, кстати, подумала, что хочешь на свой день рождения?

- А я думала, у тебя есть предложения.

Как мы замечательно разговариваем, как самые близкие подруги! И это наполняет сердце теплом и радостью:

- Нет ну, у меня-то есть, но я хочу знать, чего ты хочешь!

Алиса, замешкавшись, рассуждает:

- Ну, например, у Светки Кравцовой все были пиратами, было круто.

Внимательно слушаю – похоже, у них в классе мода на костюмированные праздники, и это можно использовать.

- А у Лешки Дятлова все было по комиксам.

Нет, повторяться мы не будем, и я отрицательно качаю головой:

- Так, стоп – машина! Алис, мне не интересно, что там и у кого было, я хочу знать, чего ты хочешь.

Алиса, размахивая вафельным рожком с мороженным, поджимает губы:

- А я не знаю,чего я хочу.

Честно и предсказуемо. Но пираты с комиксами это прошлый век.

- Так, понятно. Тогда есть предложение.

Быстро прокручиваю варианты, но все они не лучше сказочных героев и космонавтов… Было у меня в школе одно заветное желание - разъезжать со «Спартаком» по нашей большой стране… Вот это действительно суперидея! Так что мечтательно поднимаю глаза, зависая на секунду:

- А как тебе вечеринка в стиле фан-клуба?

Мы останавливаемся, и Алиса переспрашивает:

- Какого фан - клуба?

Как какого? Самого главного. Присев на корточки, устраиваю ее ранец у себя на коленях, заговорщицки распахивая глаза пошире:

- Ну, например, футбольного! «Спартак», знаешь такую команду?

- Конечно, знаю. Только причем тут день рождения?

Порыв ветерка бросает волосы мне в лицо, и я отвожу их рукой в сторону:

- Ты, что? Ты знаешь, как это все можно круто сделать! Ты же любишь футбол?

Алиса смотрит на меня сверху вниз и соглашается:

- Ну да.

Мне уже самой идея нравится все сильнее:

- Ну, вот ты же видела, как фанаты на трибунах болеют?

У девочки вдруг загораются глаза:

- С дымовухами?

Ну, с дымовухами, нас Калугин не поймет, так что поднимаюсь с корточек и спешу ограничить фантазии разумными рамками:

- Нет, мы сделаем без дымовух. Мы купим всем майки, шарфики, раскрасим лица.

Взмахнув рукой, показываю, где у нас будут красоваться прелести face-арта. Алиса восторженно перебивает:

- Все, все, все, я поняла, поняла! Супер! Юрка Поздняков в обморок упадет!

Ого, у нас уже есть кавалер? Шутливо клоню голову на бок:

- А кто такой Юрка Поздняков?

- Да так, просто друг.

Просто друг. Тепло улыбаюсь откровениям малышки - она мне доверяет!

- Ха. Ну, понятно. Пошли-и.

Взявшись за руку, продолжаем путь.

***

Перекусив в кафе и накупив по пути домой маек, флажков, красок и прочей фанатской мишуры, приезжаем на Новослободскую только к пяти часам. Вывалив содержимое сумок на диван в гостиной, провожу мастер - класс по face-арту, раскрашивая щеки Алисы в спартаковские расцветки. Мы уже примерили на нее футболку и даже вплели в косички красную и белую ленточки. И вот теперь спортивный макияж- на одной щеке эмблема клуба, на другой российский флаг! Алиса сидит как прилежная ученица, ждет результата, затаив дыхание, а я, развернувшись к ней боком и переплетя от усердия ноги, аккуратно вывожу тонкой кисточкой штрихи, макая иногда ее хвостик в стаканчик с краской, зажатый в руке. Девочка осторожно интересуется:

- А это потом смоется?

Придерживая пальцами ее подбородок, скриплю:

- Нет, все время так и будешь ходить.

Глаза ребенка испуганно распахиваются:

- Ты что, серьезно?

Приходится успокаивать:

- Ну, шучу я, Алис, господи. Это же обычный грим, как у актеров в театре.

Малышка соглашается, опустив глаза:

- И в кино.

- Ну да, в кино людей тоже гримируют.

Наконец процесс кажется завершенным, и я слегка отстраняюсь, разглядывая с расстояния свое творение. К-р-ррасота!

- Ну что, по-моему, отлично, вообще супер.

Взяв со столика круглое зеркало, поднимаю его перед Алисой - пусть заценит:

- Смотри.

- Круто! А знаешь чего? Давай кричалку повторим?

О кричалках я ей рассказала, пока гуляли в парке, и видимо это произвело впечатление.

- Давай… Сейчас.

Оглянувшись, ставлю зеркало назад, и мы хором скандируем:

- В мире нет еще пока, клуба лучше «Спартака»! Московский «Спартак»!

Дружно хлопаем в ладоши:

- Московский «Спартак»!

Раздухарясь, шутливо высовываю язык донельзя, тараща глаза, а Алиса дудит в гуделку. Класс! Мы даже неслышим, как в прихожей что-то происходит – просто на пороге комнаты появляется Андрей, и я оглядываюсь на него со смехом. Калугин хохочет, сложив ладони домиком перед собой:

- Хэ... А чего это у вас тут такое?

Алиса вскакивает, подбегая к отцу и прижимаясь к нему:

- Пап у нас будет фанатский день рождения!

- Какой?

Он целует дочь в макушку.

- Мы, как будто, фанаты «Спартака».

Правда, здорово придумано? С улыбкой до ушей киваю, подтверждая, и Андрей хмыкает:

- Ага. Ну, я надеюсь, ОМОН вызывать не придется?

Без дымовух, обещаю:

- А мы образцово-показательные фанаты.

Калугин проходит c порога к дивану, с лежащим здесь ворохом красно-белых атрибутов:

- Слушайте, ну вы даете!

Пока Алиса разглядывает кисточки и краски, и мажет ими по тыльной стороне руки, он садится на диван возле меня, забирая с сидения колпак:

- Подожди, Маргарит, а ты... Ну, вот, уверена что…

Довольная до пузырей, встряхнув головой, оглядываюсь на девочку – похоже, она счастлива, и это будет замечательный день рождения! Калугин смущенно мнется:

- Все это, как и надо, да?

Как и надо. Да! С сияющими глазами не отступаю:

- Да ты что, посмотри, как ее прет!

Смеясь, откидываю волосы за плечи, приглаживая их то с одной стороны, то с другой.

- То, что прет, я не сомневаюсь. Я просто к тому, что к ней это, ну..., подружки придут.

Никак не пойму о чем он:

- Ну и что?

- Это же девочки, Маргарит.

Острожный намек на мои прежние замашки и интересы? Типа зря разрешил плохо влиять на дочку? Да на трибунах девок - болельщиц не меньше, чем мужиков! Размахивая флажком, решительно пресекаю гнилые разговоры:

- К ней придет Юрка Поздняков, а для Юрки Позднякова это - вообще отпад башки!

Калугин недовольно морщится:

- Класс… А кто такой Юрка Поздняков?

Cделав удивленные глаза, оглядываюсь на маленькую подружку:

- Алис! Ты слышала? Твой папа даже не знает, кто такой Юрка Поздняков!

Та поднимает голову и я укоризненно гляжу на Андрея:

- Ну, ты даешь, папаша.

Взяв из рук Калугина колпак, натягиваю его Андрюхе на голову:

- О!

Очень подходит. Пристыженный отец с улыбкой отворачивается:

- Мда, ну ладно…

Ржу, глядя на него, а он дует в гуделку.

***

Оставив девочку развлекаться с красками дальше, собираюсь домой. повесив на плечо сумку. Мыс Андреем спускаемся вниз, обсуждая завтрашние праздничные перипетии. Калугин придерживает дверь, и я выхожу из подъезда первой, не прерывая рассказа о наших с Алисой планах:

- А потом я принесу кучу записей с матчей "Спартака", там куча голов, классных моментов. Обставим все по высшему!

Мне так хочется, чтобы все получилось, хочется доказать, что ни Андрей, ни его семья во мне не разочаруются, что Алиса будет со мной счастливой и довольной. Наметившийся успешный шаг к нашему общему сближению так здорово воодушевляет, что энергия и радостные эмоции, кажется, брызжут из меня во все стороны. Андрюшка идет рядом, не спорит и с улыбкой кивает.

Это что за недоверие? Шутливо толкаю его в плечо:

- Что ты смеешься?

Мы останавливаемся, но Калугин лишь хохочет, поднимая успокаивающе руки:

- Ничего, ничего…Вот, поистине…

- Что, поистине?

Мы снова продолжаем путь по двору к арке, к выходу на Новослободскую.

- Что талантливый человек- талантлив во всем!

Довольная похвалой, жду с улыбкой продолжения и оно не заставляет себя ждать:

- Ты знаешь, у меня такое ощущение, что если тебя когда-нибудь сделать детским аниматором, да… Ты и там всех уделаешь!

Смущенно морщу нос. Вообще-то дети не мой конек, но Алиса это нечто особенное… И почему в аниматоры? Нет, чтобы записать в президенты или киноактрисы:

- Да, ладно тебе.

- Нет, действительно, каждая деталь, все соблюдено, все выверено.

Возле арки останавливаемся. Все выверено, потому что есть стимул, да еще какой!

- Это потому, что я…

Моя маленькая подружка необыкновенная девочка, очень хорошая. Чуть помолчав, признаюсь:

- Алису очень люблю.

Калугин доволен:

- Это хорошо. А ее папу ты любишь?

Очень! И, кажется, вполне дозрела обсудить этот вопрос в более романтической обстановке и наедине. Жаль пообещала не торопить с подобными переговорами. Вскинув голову, смотрю на Андрея и пытаюсь отшутиться, убирая за ухо растрепавшийся от ветерка локон:

- А с ее папой мы поговорим об этом позже.

Калугин невесело смеется:

- Отлично. Когда? На мой день рождения, что ли?

Хозяин-барин, можно и пораньше. Склонив голову, игриво стреляю глазами в сторону Андрюшки:

- Не знаю, все будет зависеть от него.

- М-м-м…

Правда до этого, ему следует с корнем выкорчевать все те намеки, что он мне бросал в лицо еще несколько дней назад. Сцепив руки у живота и глядя Калугину прямо в глаза, задаю самый беспокоящий вопрос:

- Андрей, скажи, пожалуйста, ты все еще видишь во мне мужчину?

Правду до конца он не скажет, я знаю, иначе не ломался бы утром с этим днем рождения, но мне очень важно, чтобы он громко и четко артикулировал свое отношение ко мне. Калугин мотает головой и тянет руку дотронуться до моего виска:

- Марго, я тебя очень прошу: давай больше никогда не будем возвращаться к этой теме, ладно?

Не будем. Хотя ответ уклончив, как всегда. Но все равно я его принимаю – так или иначе, но Калугин берет на себя обязательства не обзываться и не попрекать, а это уже немало. Сказанное позволяет спокойно вздохнуть и улыбнуться с фразой из «Покровских ворот»:

- Заметьте, не я это предложила.

Калугин обещает:

- Ну что, я слово держу.

Поживем – увидим, я довольно смеюсь, потом касаюсь его плеча:

- Ну что, до скорого?

- До скорого.

Помня его последние поцелуи в висок, предложить большего не рискую и делаю шаг в арку, но Андрей сам останавливает меня, качая головой:

- Даже не поцелуешь?

Что ж сам напросился. Но хочется похулиганить, напомнить его собственную избыточную скромность и я, покусывая губу, тянусь чмокнуть его в уголок рта, а потом с улыбкой отворачиваюсь. Калугин со смехом протестует:

- Не-е-е, ну, я так не играю.

Он берет меня за шею, притягивает к себе и мы начинаем целоваться. По-настоящему! Как тысячу лет назад!Наконец со смехом вырываюсь и он приобнимает меня за талию:

- Пойдем, я тебя провожу.

Андрюшка и правда меня любит и успешно преодолевает свои преграды… Все остальное мелочи и ерунда, прорвемся. Путь через арку короток, но так не хочется расставаться. А если он мне и такси поймает, то вообще будет супергерой.

Домой приезжаю рано, и рано заваливаюсь спать, не дожидаясь Сомовой с вечернего эфира– вот теперь можно выдрыхнуться сразу за двое суток!

День 132 (232). Четверг

На следующее утро, посвежевшая и отдохнувшая, собираясь на работу, особо не утруждаю себя выбором одежды – все равно после обеда у нас спартаковский фанатский клуб. Единственно, к темно-серому закрытому платью, оно чуть выше колен и с рукавами до локтя, надеваю вчерашний широкий пояс с блестками, а то уж больно уныло и аскетично. Чтобы не смотреться потом дико в красной футболке с вавилонами на башке, волосы просто расчесываю и оставляю распущенными.

Еду на Анькиной машине, которую выклянчила, ссылаясь на кучу разъездов, а едва появляюсь в издательстве, как Люся объявляет общий сбор в зале заседаний - новая хозяйка собирается сделать объявление. Новая хозяйка? Оказывается, Каролина, перед отъездом за границу, отписала весь свой пакет акций издательства «Хай файф», любимой доченьке!

Прихватив папку с утренними письмами, которые так и не успела просмотреть, занимаю привычное место у окна, где уже скучает Наумыч. Мы тихонько перешептываемся, прикрыв ладошкой рот - обсуждаем новое руководство. Вернее сказать, это Егоров ехидно и скептически отпускает реплики об умственных способностях Наташи, а я лишь киваю и поддерживаю. Заодно поджидаем, пока подтягиваются остальные сотрудники – Галя с Люсей и офисный планктон из разных отделов. Младшая Егорова заходит в зал решительно, жизнерадостно и начальственно, в красном платье и кудряшках:

- Всем здрасьте.

Она плывет мимо рядов к главному креслу и встает позади него, положив локти на спинку.В руках, видимо для солидности, крутит пустую синюю папку:

- Я так поняла, что все уже в курсе, что с этого дня владелицей издательства являюсь я?

Егоров опускает понуро голову, и я кидаю на него сочувственный взгляд - в курсе, в курсе, каждая муха в издательстве об этом жужжит. Мне тоже уже нажужжали.

- Так вот, с этого дня все принимаемые решения должны проходить через меня и ни один документ без моей подписи исполнению не подлежит.

Ни один? Тогда, я всем нам не завидую - до сих пор, часть подписывала я, а не Наумыч, а что-то вообще Зимовский. Егоров хмурится, уставившись в пол, но на моем лице не дрогнет ни один мускул - лишь чуть киваю, безмятежно глядя в пространство – с такими замашками новая владелица сдуется через неделю, а то и раньше. Наталья приподнимает бровь:

- Всем все понятно?

Наше сборище молчит, глазея, оставляя речь без комментариев, и Егорова заканчивает:

- Благодарю за внимание. Работаем дальше.

И это все? Опускаю глаза в пол: стоило ли городить огород и собирать такую толпень, чтобы пискнуть: «я начальница»? Слышится новый командный окрик:

- Люся! И пусть телефон мне сюда проведут!

Народ тянется к выходу, мы переглядываемся с шефом. Тот неуверенно топчется и, кажется, собирается остаться. Оставляю его на съедение доченьки и присоединяюсь к выходящим.

Но удаляюсь недалеко - рабочий день продолжается и меня, буквально возле секретарской стойки, останавливает парень из отдела Калугина - начальник приедет на работу позже, а есть несколько вопросов, который лучше уточнить не откладывая, в частности, по письму в типографию о планируемой покупке новых печатных станков – лучше заранее знать производительность, цветовой набор, и как будет меняться давно отработанная технология нашего взаимодействия. Запрос я одобряю, возвращаю сотруднику бумаги, и тот отходит прочь с озабоченным видом. Неожиданно слышу свое имя из уст Людмилы – та что-то говорит обо мне в телефонную трубку:

- Маргарита Александровна?

Секретарша начинает крутить головой, и я направляюсь к ней.

- Маргарита Александровна, вас по внутреннему.

По внутреннему? Все основные виднеются на своих местах, не звонят и в мою сторону не глазеют. Загадка напрягает:

- Кто?

Люся, сдерживая усмешку, кивает на зал заседаний, и пальцем показывает вверх - начальство. Значит Егорова. Забираю трубку. Не ожидаю ничего хорошего, и потому мой голос звучит сухо:

- Я слушаю.

- Марго. Я хочу, чтобы завтра утром у меня на столе лежал тематический проект следующего номера.

О какие мы слова знаем! Тематический проект? Темы вообще еще не обсуждались, а ей уже результат подавай.

- Завтра?

- Да завтра, в десять утра.

Облокотившись о стойку, наблюдаю, как Людмила обходит вокруг меня, чтобы упорхнуть куда-то. Пытаюсь вразумить неразумную начальницу:

- Послушай, Наташ, тематический проект готовится, как минимум три дня. Надо всех собрать, наковырять идей.

-Значит, собери и наковыряй. Чем ты там занимаешься?

Ого!

- Как, я чем занимаюсь? Я работаю!

- Вот и работай! Завтра в десять.

Блин, vip-манагер… Ни хрена не понимает, а туда же. В трубке слышатся гудки, и я поднимаю глаза к потолку, беззвучно чертыхаясь. Повесив трубку на секретарском телефоне, замечаю стоящего с другой стороны от стойки Егорова. Тот, сцепив пальцы у живота, интересуется, кидая в пространство:

- Кто там? Наташа?

Делаю к нему шаг, перебираясь поближе:

- Мда.

- Чего хочет?

- Не знаю. Пока, по-моему, она просто бесится.

Егоров косит глаз в мою сторону:

- В смысле?

- Ну, Борис Наумыч, я думаю, что она еще пару дней шашкой помашет, потом поймет, что журналом руководить это не кораблики в ручье пускать, и все вернется на круги своя.

Егоров уныло возражает:

- Да нет, Марго, ничего уже не вернется.

Опять депрессия и в перспективе запой? Только возиться с ним и в квартиру к себе заселять я больше не намерена и на этот раз не уступлю. Если Сомовой так хочется, пусть снимает номер в гостинице, и кудахчет там над своим сокровищем. Сложив руки на груди, пытаюсь возразить:

- Борис Наумыч!

Но тот, оторвавшись от стойки и собираясь уйти, похлопывает меня по руке, укоряя убитым голосом:

- Марго, не надо меня успокаивать, спасибо.

Он уходит, стараясь держаться прямо, а я невольно провожаю спину начальника печальным сочувствующим взглядом - сначала дочка от него фактически отказалась как от родителя, а теперь еще и в грош не ставит как руководителя.

***

Во второй половине дня, загрузив Людмилу отмазкой по поводу своего отсутствия, сматываюсь с работы окончательно и бесповоротно - сначала еду домой, быстренько переодеться в джинсы и красную футболку, и захватить купленные сувениры для детей, а затем отправляюсь в школу за Алисой. Не приходится даже Андрея подключать к процессу - меня уже хорошо знают, наверно считают будущей мачехой, и отдают девочку без разговоров.

Сразу едем к ней домой, дел невпроворот - нужно переодеть новорожденную, накрасить щеки символикой, а когда начнут подходить дети, еще наряжать и разукрашивать и их. С меня достаточно домашнего наряда, а вот для Алисы подбираем шапку с рогами и белые спартаковские трусы с эмблемой. Еле успеваем развесить по квартире шарики, складные бумажные фигуры и плакаты, подготовленные заботливым отцом.

В семнадцать ноль-ноль ребятни уже целая группа - наряжены в шляпы, майки и шарфы и буквально висят на мне с воплями и криками, пытаясь вырвать из рук флажки и сувениры. Вношу в анархию немного порядка:

- Стоп - машина, тихо! Все, хватит! Бери флажок!

Перекричав всех, сую атрибут самой маленькой по росту девочке, Алисиной подружке. На секунду гвалт стихает, но в промежуток врывается звонок во входную дверь. Алиса аж подскакивает:

- Это, Юрка!

Знаменитый Юрка Поздняков? Встрепенувшись, с загоревшимися глазами, хватаю с дивана колпак и зову девочку с собой в прихожую, встречать ее кавалера:

- Давай, пошли.

Алиса оставляет на столике свои подарки, и мы торопимся в прихожую.

- Открывай!

Девочка открывает входную дверь, за которой обнаруживаем нарядного мальчишку в полосатом свитере, белой рубашке и с большой розовой коробкой в руках.

- Юрка!

Нас догоняют из комнаты дружные вопли:

- Оле, оле, оле, оле!

Мальчик не один, а с мамой, которая радушно здоровается, заходя внутрь прихожей:

- Добрый день.

- Здравствуйте.

- Вот, принимайте.

- С удовольствием.

Сразу подключаю нового гостя к нашей фанатской команде:

- Держи!

И натягиваю ему на голову принесенный колпак:

- Оп-па!

Схватив Юрку за руку, Алиса решительно уводит его за собой в комнату, оставляя взрослых в прихожей. Родительница смеется:

- Я смотрю у вас тут весело.

Еще бы – через весь коридор протянулась бумажная гирлянда «Поздравляем» и это не считая шариков и мишуры. На Новый год столько не вешают. Довольная оценкой, весело переминаюсь с ноги на ногу и тычу рукой в сторону шумной гостиной:

- Ну, это еще начало.

Женщина смеется:

- Ясно. А во сколько мне за ним зайти?

Как пойдет.

- А... Алиса же ваш домашний телефон знает?

- Ну да, конечно, они же дружат.

Тогда все просто и я пожимаю плечами:

- Ну, тогда я вам и позвоню.

- А, ну хорошо. Ну, удачно вам погулять.

- Спасибо.

Женщина выскальзывает за дверь, и я тянусь захлопнуть ее. А потом спешу в гостиную к маленьким гостям:

- Значит так, Алис... Ты всем объяснила, кто мы?

- Да, всем.

Они скачут вокруг меня, а на столе тарелка с откусанными яблоками и очистки мандаринов - вот, молодцы, не скучают. Вскидываю руки вверх, управляя вопящей оравой:

- И кто мы? "Спартак"! Оле, оле, оле... «Спартак» - чемпион!

И дую в гуделку, обеспечивая фанатский фон. Далее у нас по расписанию просмотр голевых моментов – они у меня на DVD-диске и я запускаю калугинский плеер, подключив его к телевизору. Рассаживаю болельщиков на диване в два ряда, и они дружно скандируют:

- В мире нет еще пока, клуба лучше «Спартака»!

Алиса с Юркой устраиваются выше всех, на спинке дивана, прикрываясь развернутым российским флагом, внизу три девочки и мальчик, а мне достается место на столике, рядом с диваном, поджав под себя одну ногу. Здесь в гостиной даже торжественней, чем в Алисиной комнате и прихожей – ко всем тамошним прибамбасам, здесь над телевизором большая бумажная гирлянда «С днем рождения!», так что голы мы смотрим в максимально праздничной обстановке. После каждого момента дружно скандируем:

- Московский «Спартак», московский «Спартак»!

А еще дудим в гуделки и хлопаем в ладоши. С такой какофонией даже неслышим, как возвращается с работы Андрей. Замечаем его только тогда, когда в дверях гостиной возникает самый длинный в мире спартаковский фанат в красной майке, джинсах, высокохудожественной росписью щек, в шапке со множеством рожек и с бутылкой шампанского в руках. Когда он все это успел, причем так быстро, не представляю – лично я выводила красками такие же эмблему и флаг с полчаса, не меньше. Алиса радостно кричит:

- Ура, папа тоже с нами!

Шампанское явно не для детворы, но я призываю маленьких болельщиков и Калугина присоединиться к приветственному гимну:

- Ура-а-а... Оле, оле, оле... «Спартак» чемпион… Оу!

В завершение победно вскидываю вверх руку. Калугин смеется, мотая головой:

- Да-а-а… Я смотрю, у вас тут очень весело.

С улыбкой показываю на Алису с ее приятелем:

- Ну, если даже Юрке Позднякову нравится...

С намеком толкаю Андрея плечом и тот хмыкает:

- Да, уж.

Рада, что Андрюшка успел к разгару праздника, пока дети еще не устали. И ведь нарядиться придумал! Такой несуразный с этими рожками и такой родной:

- Слушай, а тебе идет.

- Ты, думаешь?

- Ну, я думаю, если ты в таком виде придешь на стадион, то ОМОН тебя даже обыскивать не будет.

- Хэ, это почему?

Флажок в моей руке упирается Калугину в грудь:

- Ну, сразу же видно - самый интеллигентный болельщик.

Мы смеемся, и Андрей демонстрирует бутылку, видимо намекая, что пора ее открыть:

- Я думаю, все так и будет.

Оглянувшись, хохоча, на ребятню, прикрываю от маленьких фанатов Андрюшкины манипуляции с пробкой:

- Андрей, дети же, ха-ха…

Он кивает в сторону кухни:

- А мы им не нальем, пойдем, пойдем...

Выходя из комнаты, Калугин подбадривает ребятишек:

- Занимайтесь.

Со смехом спешу следом за ним и тут же слышу Алисин голос, который затягивает кричалку, правда без былого воодушевления:

- Оле, оле... «Спартак»чемпион.

Минут десять у нас есть – не только выпить по бокалу шипучки, но и немножко поворковать на кухне о нас любимых - с поцелуями и разными приятными словами. Подзарядившись, возвращаемся к приунывшим болельщикам – пора их немножко встряхнуть и заставить подвигаться. Решение самое примитивное, но действенное – праздничный хоровод. Я вожу детей по кругу, ухватившись одной рукой за Андрея, а в другой держа ладонь Алисиной подружки. Калугин нестройно запевает:

- Как на Алисины именины испекли мы каравай…

Виновница стоит в центре, и наши сцепленные руки взлетают вверх:

- Вот такой вышины!

А потом мы все приседаем:

- Вот такой нижины!

В дверь звонит запоздалый гость, хотя вроде все уже на месте. Наверно, кто-то из родителей пришел пораньше забрать домой ребенка. Мы продолжаем распевать:

- Вот такой ширины, вот такой глубины!

Звонки становятся настойчивей, прорываясь сквозь наш ор, и Андрей оставляет веселье:

- Кто это там, я сейчас.

Он торопится в прихожую, а хоровод продолжается, не заметив потери бойца:

- Каравай, каравай, кого хочешь, выбирай!

Но мы же фанаты, и наш хоровод заканчивается неизбежным всеобщим воплем:

- В мире нет еще пока клуба лучше «Спартака! Московский «Спартак», московский «Спартак»!

После хоровода моя развлекательная фантазия иссякает, а значит, самое время занять Алисиных гостей чаепитием и тортом. Андрей задерживается в прихожей, с кем-то беседуя, и я спешу к нему со своей замечательной идеей, заодно желая поторопить вернуться к празднику. Но когда врываюсь в прихожую и вижу вытянутую физиономию Калугина, мое радостное возбуждение быстро убывает, наполняя сердце тревогой — похоже, с пришедшей дамой в широкой шляпе у него весьма неприятный разговор. Кто она? Тем более что тетка неприятно и неотрывно смотрит в мою сторону, как только я появляюсь на пороге. Улыбка сама сползает с лица, и я осторожно прерываю их беседу, поглядывая на визитершу:

- Я извиняюсь, Андрей..., э-э-э...

Оглядываюсь на галдящих детей:

- Мне кажется, пора выносить торт.

Калугин растерянно бормочет:

- Да, я... Я сейчас.

Такое ощущение, что я лишняя в этом междусобойчике и им мешаю. Женщина с наигранной улыбкой вдруг заявляет:

- Может, представишь?

Калугин, как деревянный, смотрит на гостью:

- Марго, это Катя.

Кажется, так зовут его сбежавшую жену? Внутренне напрягшись, разглядываю калугинскую бывшую пассию. И что ей тут понадобилось? Вернулась из Америки? Судя по широкой шляпе, прямо из Южной, но на бизнес — леди в дешевом наряде явно не тянет. И вообще она мне не нравится, особенно взгляд: что-то в нем неприятное и неадекватное. Андрей, как зомби, продолжает:

- Катя, это Марго.

Посетительница, широко раскрыв глаза, приподнимает ухо, слушая Калугина, и язвительно качает головой, хмыкая и протягивая руку для рукопожатия:

- Красноречиво, хэ.

Жму протянутую руку и хочу оставить Андрея самому разбираться со своей американкой. Неуверенно смотрю на него, поправляя волосы:

- Ну что, я, пожалуй, пойду?

Я не очень понимаю растерянности Андрея, но чувствую себя в присутствии парочки неуютно и неуклюже оправдываюсь, тыча пальцем себе за спину:

- Они там уже подарки разгребают.

С торопливой улыбкой, киваю:

- Подтягивайся.

- Я сейчас, ага.

***

Передвинув стол ближе к центру, и постелив скатерть, отправляюсь на кухню за тортом, а заодно поразмышлять о Калугине и его женушке. Выставляю на стол чистые чашки с блюдцами, блюдо с плюшками, усыпанными пудрой, а для нежелающих чая, бутылки с газировкой. Пока режу торт на куски и втыкаю восемь свечек, у меня есть немного времени посидеть и подумать.

Было время, Андрей много твердил про свою бывшую- и какая она плохая, и как он переживал, что их с дочкой бросили, и что они совершенно разные люди. Но ведь ничего конкретного про развод я так и не услышала? Как-то особо не придавала значения деталям, а вот теперь…То, что эта Катя наконец захотела увидеть ребенка и вернулась -вполне понятно для материи наверно похвально, но… Но, если их развели и суд оставил ребенка отцу, значит, она отказалась от него? Ведь логично же? Если она сбежала, как твердит Калугин, значит, не было обговорено, где Алисе жить, кто и как будет ее содержать и прочее и прочее. Конечно, суд принял это во внимание. Или она не сбежала, а дала письменное согласие на развод и обязалась платить алименты? Или они вообще не разводились и «бывшая», только потому, что так решил Калугин? Вот, чего сейчас так напрягло, Андрея? Чем его напугала злостная алиментщица? Он же, как полено с глазками -стоял и губами шлепал. Тревожные мысли прерывает появление Алисы, и я пытаюсь ей улыбнуться, хотя и выходит грустно. Еще неизвестно как ребенку обернется возвращение блудной мамаши.

- Марго, а торт скоро будет?

Вставляю последнюю свечку:

- Терпение красотка, последние штрихи.

- А когда свечки задувать?

- А я тебе просигналю.

- А папа где?

Судя по вопросу, в прихожей его нет, видимо увел южноамериканскую даму для разговора на улицу. И сколько это выяснение отношений продлиться одному богу известно. Помнится, с Егоровой, чтобы сформулировать простую мысль разбежаться, Калугину потребовалась неделя. Остается надеяться, что это не тот случай.

- А-а-а, папа... Ему срочно пришлось уехать.

- Куда?

Терпеть не могу врать детям и отвожу глаза:

- На работу.

Рабочий день еще не кончился, вот он, прямо в колпаке, и сорвался.

- А почему мне ничего не сказал?

Мне он тоже оказывается, много чего не говорит – и я вздыхаю:

- Ну, просто его очень срочно вызвали в издательство.

- А у вас что, сдача номера?

Ага, была, вчера и я киваю:

- Ну, вот молодец, все сама прекрасно понимаешь. Ты не волнуйся, он ненадолго - одна нога здесь, другая там.

Алиса сосредоточенно о чем-то думает, потом заявляет:

- Марго.

- Что, моя красавица?

- Можно тебе кое-что сказать?

Согласно прикрываю глаза:

- Ну, конечно.

Мы смотрим, друг на друга, и девочка признается:

- Я тебя очень люблю.

- Я тоже тебя очень люблю.

И мне ее очень жалко – столько лет без матери, да еще в таком маленьком возрасте. Взяв за плечи, прижимаю ее к себе:

- Очень, очень тебя люблю. Слышишь? Правда!

А потом мы возвращаемся к гостям - вместе таскаем и расставляем на столе чашки, блюдца, конфеты, лимон, бутылки с газировкой и, конечно, блюдо с тортом и горящими свечками. Когда все готово, собираемся вокруг - ну что, пора дуть?

- Та-а-а-ак....

В гостиную входит Андрей, все взоры обращаются на него, и я обрадовано добавляю:

- А вот и папа!

Алиса довольна:

- Папа, ты как всегда, вовремя.

Калугин, чуть всплеснув руками, проходит к столу, протискиваясь за детьми к дочери:

- Ну, на то я и папа, чтобы всегда быть вовремя.

Мне не терпится прояснить ситуацию, но я лишь бросаю на Андрея настороженный взгляд, пытаясь понять его настроение. Алиса ждет, и я, все еще держа торт в руках, командую:

- Ну что, с днем рождения?

И, набрав воздуха, запеваю первой, давая пример остальным, которые дружно подхватывают:

- С днем рожденья тебя,

с днем рожденья тебя,

с днем рожденья Алиса,

с днем рожденья тебя!

Наклонившись, Андрей целует дочь в голову, и я киваю на горящие свечки:

- Ну что, красавица? Давай загадывай желание.

Девочка смотрит на отца:

- А я уже давно загадала.

У меня екает сердце – мне кажется, я догадываюсь какое. Все еще склонившийся над дочкой Калугин косится на меня и чуть кивает. Командую:

- А, ну тогда дуй!

С одного раза не получается и Алиса виновато смотрит на нас:

- Ой, а мне воздуха не хватило.

Мы с Андрюшкой смеемся, он снова целует девочку в висок, и я ее подбадриваю:

- Главное, чтобы тебе пороху хватало.

- А зачем мне порох?

Тема глубокая, но вижу, другие дети уже скучают, нетерпеливо поглядывая на торт. Так что, оставляю вопрос без ответа:

- А это тебе папа потом объяснит. Ну что, налетайте, угощаемся!

Калугин призыв поддерживает:

- Да… Давайте, давайте, лопайте!

На его лице вновь проступает озабоченность и это служит мне сигналом - слизывая крем с пальца, выбираюсь из-за стола. Мы отходим подальше в сторону, и меня интересуют три вопроса- почему бывшая жена, сбежавшая семь лет назад, преспокойно появляется в его доме, что ей надо, и как Андрей собирается поступать дальше;

- Ну, что, может, объяснишь?

Он не смотрит в мою сторону:

- Да чего тут объяснять - я сам в шоке.

Это и без микроскопа видно и я недовольно трясу головой:

- Андрей, давай без прелюдий!

Он чешет затылок:

- Ну, в общем, короче. Это...

Он машет рукой в сторону двери:

- Это мама Алисы.

Понятно, что не тетя с улицы. Сосредоточенно покусывая губы и опустив глаза в пол, тороплю:

- Я так и поняла. Дальше.

Взгляд Калугина устремляется в сторону детей:

- Ты знаешь, я не знаю, как ей все это объяснять... Я ума не приложу просто.

Значит, она действительно приехала увидеться с дочерью?

- Она что, даже не предупредила?

Калугин пожимает плечами:

- Да нет, восемь лет ни слов, ни духу как говорится и тут на тебе, как снег наголову.

Яснее не становится. Более того, семь лет разлуки уже превращаются в восемь, а Алисе, на минуточку, сегодня день рождения. Она что, прямо из роддома в Америку сбежала? И что, никакой финансовой поддержки со стороны бизнесменши не предусматривалось и погоняло «алиментщица» подходит ей идеально? По крайней мере, если так, требовать дочь она не посмеет, а видеться…. Кто же запретит… А вот если они не разведены, то вариантов больше и они хуже - еще неизвестно, как сам Андрей отнесется к возвращению заблудшей овцы – может он по ней сохнет до сих пор и врет, что они чужие… Нервно потирая переносицу пальцем, виновато усмехаюсь:

- Андрей, извини, ну тут я тебе вряд ли чем смогу помочь.

- Да, я понимаю.

Он столько говорил о несовместимости с бывшей женой и тут вдруг здрасьте, гости понаехали. По-моему, эта Катя об их несовместимости даже не догадывается. Помявшись, неопределенно пожимаю плечами:

- Ну что, я, пожалуй, пойду?

У меня нет желания слушать охи и ахи про шок, а пытать Калугина, добиваясь конкретики про суд и развод, почему-то тоже не хочется - пожелает, сам расскажет. К тому же обзвонить мамаш и раздать детей Андрей прекрасно сможет и без меня. Не глядя на него, прохожу мимо в прихожую - мне нужно хорошенько все обдумать, разобраться и посоветоваться с Анькой. Калугин пытается задержать, но веселиться уже нет желания:

- Подожди, как уже, но...

- Ну, а что? Мы речевки все отчитали, с торта вон свечки задули, пора и честь знать.

- Ну, Маргарит.

Невольно морщусь:

- Андрей, давай, пожалуйста… Пожалуйста, не надо. Я все понимаю.

Калугин поднимает глаза:

- Я просто хотел тебе сказать, что …

Он сглатывает:

- Спасибо тебе большое.

Большое, пожалуйста…Лучше бы рассказал, что происходит. Выложил бы как на духу, и все. С кислой улыбкой выхожу из квартиры.

***

Раздосадованная новой проблемой и взвинченная скрытностью Калугина буквально слетаю вниз по ступенькам лестницы и, толкнув рукой дверь, выскакиваю из подъезда во двор. Во мне все бурлит и я, не глядя по сторонам, решительным шагом направляюсь к Анькиной машине - с меня хватит загадок, уже то новое, что вылезло с визитом этой Катерины, заставляет пухнуть голову от всяких предположений. Главное неясны ее притязания, а Калуга молчит, словно партизан и только охает. Если они разведены, значит, все точки над i поставлены? Или нет? Не знаю, к чему они пришли, столь долго беседуя, но пусть он быстрей разбирается со своей зазнобой.

Когда подхожу к авто и протягиваю к ней электронный ключ, озадаченно замираю - на боковом стекле помадой выведено «Вали домой!». Это мне? Ошарашено смотрю на надпись, с трудом соображая, кто так мог схулиганить. Дети? Но почему помадой? Подростки? Тогда бы тут красовалась иная надпись да еще с художественными изображениями. Есть только одна личность, которой я перешла дорогу и, похоже, это ее творчество. Оглядываюсь на подъезд – возвратиться и позвать Калугина? Но уж больно это похоже на бабьи разборки – неужели не разберусь c этой дурой сама?

- Капец.

Неужели взрослая тетка может заниматься подобной ерундой? Калугин меняна смех поднимет. Задрав голову вверх, смотрю на окна Андрея: нет, никто не выглядывает и на меня не смотрит – открыв машину, лезу в бардачок за салфеткой истираю надпись - не буду же ехать через весь город с таким позорным посланием.

***

Через двадцать пять минут я уже на Ломоносовском и поднимаюсь на четвертый этаж. Зайдя в квартиру, несколько секунд раздраженно вожусь с замком, запирая за собой дверь, а потом бросаю ключи на полку - настроение отвратительное и все валится из рук. Не переобуваясь, отправляюсь в гостиную к Сомовой, которая экзотично устроилась на диване, уперев задранную ногу в стол и положив перед собой книжку. Сбоку развалилась Фиона, и на мое появление не реагирует. Анька поднимает голову:

- Привет.

Мой голос звучит тихо и устало:

- Привет.

Плюхнувшись на боковой модуль, все еще продолжаю переваривать последние события, так что следующий вопрос Сомовой сбивает с мысли, и я не сразу понимаю, о чем она:

- Ну чего, какой счет?

- Ты о чем?

- Ну как о чем, о футболе. Или ты в таком виде в филармонию ходила?

Анька смеется, а я опускаю голову вниз, посмотреть в каком-таком виде - я уже и забыла про свой спартаковский прикид.

- А это… У Алисы просто день рождения было, поприкалывались чуть — чуть.

Только для взрослых праздник закончился не по-детски, потому и на душе хреново. Протянув руку, треплю Фиону по голове и холке, и она сочувственно смотрит в ответ. Анька продолжает допытываться, хмуря брови:

- А-а-а.. . Что-то ты невеселая для дня рождения-то.

Какое уж тут веселье. С этим Калугиным то понос, то золотуха. Даже не знаю, чего теперь и ждать. Отвернувшись, отмахиваюсь:

- Да там, вообще...

Сомова ерничает:

- Что, дети напились?

Глупая шутка. Тяжко вздыхаю:

- Ой, лучше бы напились.

- Хэ... Ну что случилось-то?

Даже не знаю, как преподнести известие. Ясно одно – Калуга что-то недоговаривает, и сказка про американскую жену - бизнесменшу, которой не нужна дочка, дала основательную трещину. Я чувствую во всем происходящем фальш, но в чем она, пока понять не могу. Если матери нужен ребенок, то она и из Америки будет за ним следить и напоминать о себе, хоть изредка. А если этого нет, и не было, ни открытки, ни подарочка, то с чего вдруг лететь из-за океана и являться в день рождения? Не понимаю! И эта дурацкая помада на стекле…Прикрыв глаза и сморщившись, снова отворачиваюсь отмахиваясь. Сомова обиженно утыкается в книжку:

- Ну, не хочешь, не рассказывай.

Да хочу я, хочу, просто пока не могу разобраться и сформулировать. Кошусь на подругу:

- Да ты, даже не представляешь, кто там объявился.

Детский юмор продолжается:

- Кто? Баба Яга, что ли? Хэ.

Анькины потуги ерничать начинают раздражать:

- Мне сейчас не до шуток.

- Так скажи тогда, как-то нормально, по-русски.

С небольшой паузой, многозначительно поглядывая на подругу, выдыхаю:

- Бывшая Калугина нарисовалась!

Сомова легкомысленно отмахивается, хмуря брови:

- А эта?! Эта меня вообще даже не интересует. Я про эту Егорову, даже слышать не хочу!

Блин, глухая что ли? Я же сказала - Калугина! Удивленно фыркнув и пожав плечами, недовольно повышаю голос:

- Причем здесь Егорова?! Я тебе про бывшую его жену говорю. Или настоящую, даже не знаю, развелись они или нет!

По крайней мере, со свадьбой с Наташей Калугин не торопился, несмотря на беременность невесты. Фиг его знает, может, испугался быть двоеженцем! Сомова непонимающе хмурится, вопросительно глядя на меня:

- Пхэ… Ничего себе.

- Вот, представь себе!

- Вот это да…Так, подожди, ты же говорила, что она куда-то уехала или улетела?

- А ты что думаешь, что самолеты только в одну сторону летают?

Сомова ошарашено бормочет:

- Капец.

- Причем полный.

Тычу в Аньку пальцем:

- Вот, с языка сняла!

- Хэ….Так... А что, что ж ты теперь собираешься делать?

Хороший вопрос. Для начала выяснить семейное положение нашего любвеобильного. Может в личном деле что-то есть? Но не это главное. Приподняв бровь, пожимаю плечами:

- Я не знаю... Меня теперь больше интересует, что Калугин собирается делать.

Анюта качает головой:

- Мда-а-а... Хорошая новость.

Кошусь в сторону подруги – пора сделать контрольный выстрел:

- Ну, хорошие новости по одной не летают…

Анюта настороженно смотрит на меня:

- Это ты о чем?

Как бы это ей помягче сказать-то. А то ведь машину перестанет давать. Помолчав секунду, признаюсь:.

- Да эта дура, тебе еще машину расписала.

Известие заставляет Сомову взвиться:

- Чего-о-о?

Сочувственно киваю:

- Не под хохлому конечно, помадой.

Анюта, разнервничавшись, уже готова сорваться с места и мне приходится успокаивающе поднять руку:

- Ты не переживай, я все стерла.

Хотя не гарантирую, что эта убогая не записала номер авто для своих будущих арт-креативов. Сомова елозит по дивану, чуть ли не подпрыгивая:

- Нормально. Она неадекватная что ли?

Ишь, как зацепило за живое.

- Я не знаю, Ань. Мы с ней на брудершафт не пили.

Сомова откладывает книгу и нервно хватает со столика стакан с грейпфрутовым соком:

- Блин, ну вообще!

Она присасывается к бокалу, делая несколько глотков, и я полностью соглашаюсь с ее вердиктом:

- Капец вообще, то понос, то золотуха.

Вечером, когда страсти успокаиваются, и мы с Анькой, успеваем, перетереть все варианты, появляется острое желание позвонить Калугину и устроить ему допрос с пристрастием. Но сдерживаю себя -во-первых, утро вечера мудренее, а во-вторых, я уже перевыполнила норму по «давлению» на Андрея, уговорив провести совместный праздник с Алисой. Раз сам не звонит, значит, не считает нужным.

Конец 1-ой части.

Часть 2. День 133 (233) Пятница

Сон оказывается отличным успокоительным и наутро вчерашние тревоги уже не выглядят мрачно. Может быть поэтому, сегодняшний образ перед зеркалом, рисую хоть и контрастным, но спокойным. К юбке выбираю недавно купленный светло - бежевый свитер с длинными рукавами с отворотами, украшенными тесемками- уютно, тепло и расковано. У горла достаточно большой треугольный вырез, открывающий шею, и это позволяет вписать туда, на короткой серебряной цепочке, кулон с темно-красным камнем. В тон, к бордовой помаде. С волосами еще проще – гладко зачесав на одну сторону, оставляю так, без выкрутасов, без косичек и заколок.

Появившись на работе и едва раскидав срочные дела, лезу на редакционный сайт - смотреть официальную анкету Калугина. В короткой заметке, под фотографией вскользь проскакивает: действительно разведен, что уже немало. Со спокойной душой щелкаю пальцами по клавиатуре, закрывая программу…И вовремя - в дверь заглядывает Андрей:

- Можно?

Оторвавшись от своих исследований, смотрю настороженно на Калугина:

- Да, проходи.

У меня уже всплывает окно с присланным вчера по электронке договором, и я демонстративно утыкаюсь в него. Андрей, прикрыв за собой дверь, идет к столу:

- Марго.

Изображаю внимательное чтение и потому мычу:

- М-м-м?

Калугин, не убирая улыбки с лица, приближается к столу:

- Это тебе! Алиса, просила передать.

У него в руках тарелка с куском торта и свечкой, и мой взгляд теплеет:

- Уау... Спасибо.

- На здоровье. И... Хотел тебя поблагодарить еще раз и извиниться.

Напоминание о вчерашнем«казусе» слизывает улыбку с лица. Да мне как-то не извинения нужны, а правда. А то тайн, как у Кощея Бессмертного- в зайце утка, в утке яйцо, в яйце игла... Пожимаю плечами:

- За что?

- Ну, как за что. Я вчера оставил тебя и побежал... Как-то это все не очень удобно, неловко получилось, что ли.

Пока какой-то невнятный лепет. Опустив голову, киваю, собираясь спросить, о его дальнейших намерениях и даже открываю рот, но Калугин перебивает:

- Марго, ну ты прости меня, пожалуйста! Мне надо было с ней поговорить.

Это-то как раз самое очевидное. Наверно надо, раз приехала. Вопрос в другом -поговорить о чем? Не поднимая глаз, бормочу:

- Я все понимаю.

- Да нет Марго, я честно тебе говорю...

Он разводит руками:

- Это просто, ну как снег на голову, что ли?

- Андрей тебе абсолютно не в чем передо мной оправдываться, ты мне просто ответь на один вопрос и все…

Как-то мне неловко во всей этой ситуации, и я продолжаю смотреть в сторону, избегая взгляда, но затем, все-таки, поднимаю на Калугина глаза. Тот охотно кивает:

- Ну, конечно, пожалуйста.

Он столько раз говорил, что они совершенно разные люди и именно это, дескать, послужило причиной разрыва – она бросила их и уехала на семь или восемь лет в Америку, не подавая о себе никаких известий. Получается, что он разводился с Катериной уже после ее бегства, не видя ее, не зная мотивов -и вот она вернулась и, наверно, что-то рассказала ему, объяснила, может быть даже убедила. И еще у них есть Алиса!

Мой взгляд теряет решительность и начинает метаться по углам – мне очень важно быть уверенной, что Андрей меня любит, и старое чувство не всколыхнется в нем вновь. Калугин усаживается на край стола:

- Ну, чего ты, ну говори!

Проглотив комок в горле, еложу на месте, усаживаясь удобней:

- Скажи, пожалуйста, а у тебя к ней еще что-то осталось?

Мы смотрим, друг на друга, и Калугин молчит, заставляя тревожно забиться сердце. Потом, отведя взгляд в сторону, мычит, тряся головой:

- М-м-м… Ну, кроме негатива, ничего.

Заминка меня смущает, и я с грустью приподнимаю бровь. Калугин уже уверенней добавляет:

- Сплошной негатив, скажем так!

Я помню, как Андрей меня точно также убеждал, что у него нет ничего с Наташей. Или что ему плевать на мое прошлое… А потом все переворачивалось на сто восемьдесят градусов… Мне не нравится полное отрицание, чего бы оно не касалось - я ищу в нем подвох. Вот и теперь – сплошной негатив, это слова обиды и они совсем ничего не говорят о истинных чувствах. Все это проносится у меня в голове, пока я бесцельно таращась в пространство, разглядываю ящики своего стола. Неожиданно с языка срывается:

- Это плохо.

Андрей удивленно хмыкает:

- Да, почему это плохо-то?

- Ну, она все-таки мать твоего ребенка.

- Мать... Она мать, которая бросила своего грудного ребенка!

Вот, именно. Речь идет об обиде, а она может и пройти. Правда, похоже, до этого еще не дошло. Но все равно невольно поджимаю губы:

- И, все-таки...

Калугин мотает головой:

- Марго!

Мать - это мать. Но какая это мать, знает только Андрей, а отнюдь не дочка. И кому она больше поверит, когда придет череда откровений, зависит оттого как эти откровения преподнести. Прервав Андрея, испытующе гляжу на него исподлобья:

- Ты Алисе будешь рассказывать?

Калугин молчит, глядя в сторону, потом неопределенно кивает:

- Н-н-ну, надо?

Звучит полувопросительно, и я понимаю, что если Андрея не подтолкнуть, он опять все пустит на самотек. Но и давить мне нельзя, чужая тетка, поэтому стараюсь сформулировать ненавязчиво:

- Сделай это как-то поделикатней.

Андрей снова отводит глаза, отворачиваясь:

- Легко сказать, поделикатней.

- Ну, извини. Только имей в виду, что потом будет все хуже и хуже.

Калугин неуверенно переспрашивает:

- Ты думаешь?

Что лишний раз подтверждает мою правоту - он вовсе не рвется взять на себя инициативу с дочерью, предпочитая плыть по течению и ждать. Не поднимая глаз, кошусь в его сторону:

- Да, я уверена. С каждым днем будут всплывать все новые и новые подробности, потом ты начнешь ее жалеть. Поэтому, сделай это лучше побыстрей...

Краем глаза вижу, как Калугин скучающе отворачивается кокну, видимо считая, что мои опасения преувеличены и можно ничего не делать. Добавляю:

- Алиса очень умный ребенок, она все прекрасно поймет, я думаю.

Андрей, вздыхая, слезает со стола и отходит к окну, утыкаясь в него:

- Ну да.

Мне нужно его додавить и я упорствую:

- И потом, имей в виду, мне кажется, ее мать не будет сидеть и ждать, пока ты созреешь.

Судя по разрисованной Анькиной машине, дамочка без всякой рефлексии и не комплексует по поводу правил и приличий. Мы молчим… Все-таки, хочется закончить разговор на положительной ноте, подбодрить и, как говориться, придать импульс. Предлагаю Андрюшке разделить со мной поедание торта с утренним кофе. Увы, оказывается, сотрудники отдела рекламы его уже разыскивают по редакции и нужно срочно бежать.

***

День пролетает в рабочей суете и, ближе к четырем, возвращаясь с переговоров, заглядываю в кабинет к Андрею - Люся говорит, что он отъезжал к дочке в школу, и я хочу узнать, все ли в порядке. Неожиданно застаю Калугина во взвинченном состоянии - оказывается, Катерина успела встретиться с Алисой перед самым приходом отца и даже что-то рассказать ей о себе и прошлом и неизвестно в каком ракурсе.

Привалившись пятой точкой к столику со сканером и водрузив рядом сумку, внимательно выслушиваю все перипетии событий у школы. Получается, я как в воду глядела. Но психует Калугин вовсе не от встречи матери с дочкой! Все дело в том, что Катерина уговорила Андрея отпустить с ней Алису погулять и вот их до сих пор нет, и теперь он не находит себе места. То мечется по кабинету, психуя, то сидит как истукан, вперив взгляд в точку. Вся его согбенная поза, наклоненная вперед с уроненными на колени руками, говорит о внутреннем напряжении и это ставит меня в тупик - не понимаю, что может так возбудить отца в желании матери побыть со своим ребенком. Сложив руки на груди, и сама погружаюсь в размышления - нет, с одной стороны я понимаю, мамаша может прикинуться невинной овечкой и даже объяснить дочке, почему забыла о ней на годы, но с другой стороны - это нисколько не препятствует вечером отцу поговорить с Алисой и аккуратно изложить девочке уже свою версию. Пытаюсь успокоить нервного папашу:

- Андрей, да расслабься ты! Это же не посторонняя женщина. Это ее мать.

Очевидные же вещи. Калугин поднимает голову и смотрит снизу вверх. В его голосе слышится раздражение:

- Ее мать, как ты выражаешься…

Он поднимается со стула:

- Видела своего ребенка только в грудном возрасте!

Он снова начинает метаться по кабинету, но его выпад нисколько не убеждает меня в причинах таких волнений. Прямо цунами какое-то… Какая разница, когда видела, если в ней вдруг проснулось материнское чувство:

- Ну и причем здесь это?

Калугин, разгорячившись, продолжает:

- Да притом, Марго, притом! Пойми ты, что для нее Алиса, это… Ну как остальные дети, понимаешь?

Возможно. Но возможно и нет, я ее не знаю, и как она изводила себя, в Америках, мыслями о потерянной семье даже не могу представить. Люди и за меньшие года меняются кардинально. Если только… Удивленно смотрю на Андрея:

- Откуда ты знаешь?

Калугин продолжает метаться:

- Да я не знаю, Маргарита, я чувствую, понимаешь, чувствую!

Значит, все-таки, не переписывались. Но тогда странно – если не доверяет, почему согласился?

- Ну, а зачем тогда отпустил?

- Дурак потому что, поэтому и отпустил.

Но даже если Катерина и легкомысленная мать, как предполагает Калугин, что ж так изводиться-то? Это жене с коляской отправить в глухой парк, его дочка уже школьница, ко мне через всю Москву приезжала, да не один раз, из дома сбегала, в супермаркетах терялась. И отлично справлялась с трудностями! Метания Калугина начинают раздражать, и я ворчу:

- Андрей, ну не маячь ты, ей-богу, а? Ну что? Алиса взрослая девочка, ну что с ней может произойти?

Калугин плюхается на свой стул и задирает голову вверх:

- О-ой, Маргарит. Ты очень плохо знаешь ее мамашу. Очень!

Капец, но если ты так хорошо знаешь, тогда снова вопрос«почему?», независимо дурак или не дурак! Пожимаю плечами:

- Да я ее не плохо знаю, я ее вообще не знаю!

Калугин нетерпеливо подергивает головой:

- Вот именно!

Странные намеки заставляют меня взглянуть на ситуацию по-другому, заподозрить Андрея в неискренности - он явно что-то недоговаривает и это что-то очень важно во всей ситуации с Катериной. Может быть, и правда у бывшей жены была причина не просто уехать, а сбежать в Америку и затаится там, на долгие годы, не подавая о себе никаких знаков? Не лихие девяностые или начало двухтысячных, но все же? Может быть, поэтому, он и развелся поспешно, сразу с ее исчезновением? Может быть, у Катерины криминальное прошлое? А что… Неадекватность и задиристость присущи такому контингенту. С недоверчивым вызовом смотрю на Андрея:

- А что, есть какая-то семейная тайна?

Тот сразу принимает беззаботный вид и отмахивается:

- Да нет, это я так, со злости, с дуру ляпнул.

И уходит к двери, разворачиваясь ко мне спиной и демонстрируя желание позвонить по мобильнику. Похоже, я попала в яблочко – зная, как Калугин выворачивается по любому неудобному прямому вопросу, его поведение меня не успокаивает, а только сильнее напрягает - задумчиво смотрю в спину, пощипывая подбородок, а потом отправляюсь к себе в кабинет.

***

Дело пахнет керосином. Точнее калугинскаяя тайна отдает криминалом. Но для начала, не присаживаясь, пытаюсь тоже дозвониться до Алисы и, увы, безрезультатно. Значит, подключим профессионалов - отойдя к окну, к раскрытым жалюзи, вглядываюсь в экран мобильника, перелистывая архивные номера, пока не натыкаюсь на фамилию Свешникова. Нажав вызов, жду ответа, медленно перемещаясь позади кресла. Длинные гудки... Положив руку на спинку кресла, отсчитываю секунды, и как только на том конце поднимают трубку, сразу бросаюсь с места в карьер:

- Алло, Михалыч! Добрый день.

Знакомый голос осторожно интересуется:

- Добрый. А с кем я разговариваю?

Вот, коза, беспамятная! Приходится менять тон, и контролировать базар тщательней. Мой голос сразу теряет уверенность:

- Ой... Извините, Александр Михайлович, это двоюродная сестра Игоря Реброва... Меня Марго зовут... Просто Игорь сейчас в отъезде и вот он оставил мне ваш номер телефона... И попросил, чтобы вы помогли ему пробить одного человека.

- В отъезде? Хэ... Странно, странно...

Не понимаю:

- Почему, странно?

- А у меня его номер высветился.

Сыщик он и в Африке сыщик. Хотя, скорее всего не номер, чего его запоминать, а фамилия. Приходится выкручиваться:

- А-а-а... Просто он мне свой аппарат оставил, а у него там другой на роуминге.

Может, надо было просто знакомой назваться? Не дай бог что-то заподозрит и тоже начнет выяснять всех родственников Гоши на предмет тетушек, дядюшек и их детей.

- Так как, поможете?

- Ну, Ребров, это святое... И что за человек, такой?

- Екатерина Калугина. Отчества я, к сожалению, не знаю. Лет тридцать - тридцать пять...Я понимаю, что сложно, но Игорь очень просил.

- Хэ... То есть, Гоша все никак не угомонится, да?

Видимо, Михалыч решил, что поиски идут для соблазнения тела. Типа ищут пожарные, ищет милиция, девушку лет тридцати... Приходится опровергать, пусть лучше рыскает по милицейским базам:

- Да нет, это для дела. Ну, во всяком случае, он так сказал.

- Записал. Как только, так сразу. Это все?

- Да, спасибо, я буду очень ждать.

Едва захлопываю крышку мобильника, размышляя о недостатке информации и возможностях Свешникова, как раздается стук в дверь и в кабинет врывается Калугин:

- Марго прости, можно?

Вздернув вверх подбородок, изображаю внимание. Андрей торопливо приближается:

- Слушай, давай я сегодня пораньше домой уйду, ладно?

- А что случилось?

Он заметно нервничает и возбужден, и все время оглядывается на дверь:

- Ну, я не знаю, я себе места не нахожу. Когда моя дочь не берет трубку - я все, у меня сразу...

- А куда ты думаешь ехать?

- Ну, пока домой..., а там посмотрим по обстоятельствам.

Психовать в одиночку? Мне вдруг приходит идея получше -почему бы не поприсутствовать на семейной разборке и, может быть, что-то прояснить для себя. Сказано — сделано:

- А поехали вместе!

Тороплюсь проскользнуть мимо Андрея к креслу у стены и подхватить лежащую там сумку. Пока вешаю ее на плечо, Калугин пытается неуверенно протестовать:

- Подожди, вместе...

Но я его сомнения пресекаю:

- Андрей, вот только не надо делать вид, что ты один волнуешься. Поехали!

Решительно направляюсь к двери, и Андрей сдается:

- Поехали.

***

По дороге стараюсь говорить поменьше, дабы не возбуждать пустыми предположениями, и без того нервного, попутчика. А через двадцать пять минут мы уже на Новослободской и Андрей поворачивает ключ в двери квартиры, распахивая ее:

- Проходи.

Со сложенными на груди руками, захожу в прихожую и жду, пока Калугин просочится следом. К нам из кухни приближается Ирина Михайловна с книжкой в руке, и я ее приветствую:

- Добрый вечер.

- Здравствуйте.

Калугин кивает матери:

- Привет, мамуль!

Он окидывает взвинченным взглядом пространство вокруг:

- Ну что, так и не появились?

- Нет.

- И не звонили?

Его мать удивительно спокойна и это так контрастирует с поведением Андрея, что я невольно начинаю сомневаться в своих криминальных выводах. Ирина Михайловна пожимает плечами:

- Вообще, никто не звонил.

Калугин начинает нервно ходить по прихожей:

- Отлично, уже семь часов!

- Не волнуйся, с ними ничего не случится.

- Да мне бы тоже, так хотелось думать, мам.

Та уверенно кивает:

- Вот так и думай! Зачем себя накручивать?

Все-таки, мне странно наблюдать такое разительное отличие в их поведении. Чему же верить? Своей интуиции, подсказывающей, что психоз Андрея не беспочвенен и есть какая-то тайна, которую он от меня скрыл, или умудренной жизнью женщине, которая абсолютно не видит в происходящем никакой трагедии. Глядя в пол и поджав губы, сосредоточенно пытаюсь разрешить эту дилемму. Вообще-то, то, что говорит Ирина Михайловна созвучно моим прежним словам - Алиса большая девочка, не потеряется, а причин для задержки в городе может быть тысяча.

- Едут на такси, попали в пробку, мало ли что....

Беззвучно киваю, соглашаясь. Хотя, конечно, меня тоже напрягает такая безответственность объявившейся мамаши — уж Андрею-то могла бы звякнуть на мобильник. Калугин повышает голос:

- Мам ты прекрасно знаешь Катерину и прекрасно понимаешь, почему я себя сейчас накручиваю!

Так, так, так, с этого места поподробней, пожалуйста! Слова Калугина вновь напоминают мне о неких тайнах святого семейства перфекционистов и я бросаю настороженный взгляд на его мать, которая вдруг напрягается и железным голосом пресекает попытку проболтаться:

- Андрей!

Она сурово смотрит на него и тот кивает:

- ОКей, сняли.

Оп-па, на! А бабуля-то, артистка будет почище сыночка. Странный диалог убеждает меня, что я полностью права в своих подозрениях и вовсе не зря подключила Михалыча к расследованию. Ирина Михайловна удаляется в сторону кухни, и я, то смотрю ей вслед, то на напряженное лицо Калугина, кусающего губы. Ничего, кроме криминальной версии мне на ум не идет, но восемь лет это все-таки заметный сроки любые разборки, которых можно было бы опасаться, наверняка давно угасли. Так почему же Калугин так психует? Блин, как же я не подумала, есть еще вариант — она отдыхала вовсе не в Америке, а в местах не столь отдаленных! Тогда все сходится! Она сидела, вышла по УДО и как снег на голову! Это же очевидно — от нее же за версту несет уголовщиной. Калугин убирает с лица хмурую гримасу и поворачивается ко мне с вполне радушным выражением:

- Выпьешь, чего-нибудь?

Все еще занятая своими умозаключениями, неуверенно отказываюсь:

- Н-н-нет, спасибо.

Конечно, это дело Андрея, его прошлое, но если мы собираемся быть вместе, если любим друг друга, то мог бы и посвятить меня в свои проблемы. Я же ему все рассказала про Гошу!

Капец, столько возгласов о бывшей жене, о неудачном браке, а самое главное, оказывается, совершенно заболтал- ни о разводе не рассказал, ни о тайнах, которые теперь вдруг вылезают и бьют не только по Калуге, но и по его дочери. Да и по мне тоже. Чувствую прикосновение к плечу:

- А я выпью, ладно? C твоего позволения? Спасибо! Ты проходи, проходи.

И исчезает на кухне, вслед за матерью. Гляжу в их сторону и пытаюсь понять, почему же мне не доверяют?

***

Отправляюсь куда послали – в гостиную, но присесть не успеваю: Андрей возвращается с телефоном в руке и начинает метаться возле дверного проема, время от времени нажимая кнопку вызова на мобильнике. Остаюсь рядом, привалившись пятой точкой к стоящей у двери тумбе и сложив руки на груди. В очередной раз Калугин теребит себя за губу, разглядывая дисплей мобильника, и безнадежно бормочет:

- Вот, блин, а? Ладно.

Рука сама тянется ко рту, и я начинаю нервно грызть ноготь - скоро восемь, на улице темень и вдруг действительно что-то случилось? К нам буквально врывается Ирина Михайловна с вазочкой варенья:

- Вы уверены, что не хотите чаю, м-м-м?

Калугин ведет головой из стороны в сторону и напряженно вздыхает:

- Мама, какого чаю?!

Они смотрят друг на друга и Андрей добавляет:

- Вот, если у тебя есть валерьянка, литр я бы выпил.

- Андрей, перестань. Погуляют и придут, никуда они не денутся.

- М-м-м. Мам!

Интересно, в чем же таком его бывшая замешана? Может, Андрей боится, что она украдет Алису? Киднепинг? Надо будет все мои измышления сообщить Свешникову, вдруг в яблочко? Отвернувшись, сдвигаюсь дальше вдоль тумбы от спорщиков, стараясь быть незаметней - вдруг, что-то интересное, все-таки, проскочит и станет яснее. Ирина Михайловна нравоучительно сообщает, подняв палец вверх:

- Что, мам? Если бы что-нибудь случилось, я бы это давно-о-о почувствовала.

Неожиданно она разворачивается ко мне. Видимо не забывает и желает приобщить к семейной истории:

- Маргарита!

Встрепенувшись, поднимаюсь - неужели началось? Не тут то, было:

- Может быть, вы выпьете чаю?

Вот женщина… Ей бы во внешней разведке работать:

- А, нет, нет, спасибо

- Ну, как хотите.

Она уходит с недовольным лицом, и Калугин кидает ей вслед:

- Спасибо, мам.

Возвращаюсь в прежнюю позицию на тумбочке, сосредоточенно грызя ноготь. Андрей, еще немного пометавшись, останавливается в дверном проеме, положив на косяк руку:

- Не, ну чего делать-то? Может в милицию позвонить?

Знаю я эту милицию:

- И что ты им скажешь? Дочка ушла погулять с матерью, и я очень переживаю?

Бросаю многозначительный взгляд на Андрея — самое время поделиться, чего он так нервничает, может быть это будет весомой причиной и для милиции. Калугин взрывается:

- Да она такая же ей мать, как я балерина!

Это я уже слышала. Ну, не хочешь, как хочешь, сама узнаю. Пожимаю плечами:

- И кому ты там чего доказывать будешь? По документам - она ей мать.

Тут я, конечно, блефую, исходя из житейской логики - никаких документов мне никто не показывал и что там написано, понятия не имею. Может ее и прав то родительских уже лишили? Восемь лет в тюрьме не шутки. Калугин не возражает:

- Вот в том то все и дело, что по документам.

Андрей снова утыкается в свой мобильник, нажимая кнопки, а я принимаюсь опять за ноготь, отведя глаза в сторону -значит, документы в порядке и у Катерины есть все права? Но ведь при разводе суд выносит решение с кем быть ребенку и очевидно, что не с тем, к кому есть претензии компетентных органов. А они у залетной мамаши явно есть, иначе бы не скрывалась. И если мы сейчас побежим в милицию, ссылаясь на это решение, то….

Нет, не побежим, это все мои догадки, а Калуга как молчал, так и молчит о своих законных судебных правах, словно их и нет. Или их действительно нет? С чего я взяла, что был какой-то суд? Может они развелись, когда Алисы еще и на свете-то не было? А потом просто жили вместе. Андрей мотает головой:

- Ладно... Ну, я вам устрою!

В прихожей раздается стук двери и женский голос приглашает:

- Проходи.

Калугин срывается с места:

- О, легки на помине.

Очнувшись, вскакиваю, заглядывая в прихожую. Андрей тем временем грозно зовет дочь, и она бежит к нему:

- Так, ну-ка, иди сюда! И так, сударыня, я вас внимательно слушаю.

Тут мы с ним едины в нашей строгости и я, обойдя Алису, присоединяюсь к ее отцу, встав сбоку за спиной. Вместе и с девочкой лучше проводить воспитательные мероприятия, и с мамашей критически разговаривать. Правда ругать девчонку язык не поворачивается - у нее такой румяный вид и счастливый взгляд, что все претензии вязнут на губах.

Радостным голосом малышка щебечет:

- Пап, представляешь, мы сначала поели, потом поехали на ВДНХ, представляешь будний день, а там все аттракционы работают!

Подперев щеку ладошкой, внимательно слушаю девичьи восторги – конечно, нужно ругать не ее, а мамашу. Из прихожей появляется улыбающаяся женщина, которую Андрей мне представлял вчера, и Калугин сразу переключается на нее, подталкивая дочь в плечо отойти в сторону:

- Так понятно, бесполезно, иди сюда.

Алиса разворачивается лицом к матери, и я кладу руки ей на плечи, прижимая к себе. Вот так, когда втроем, чувствую себя уверенней. Когда Андрей обращается к своей бывшей, в его голосе звучит строгость и недовольство:

- Я тебя попросил русским языком до шестнадцати ноль-ноль, так?

Катерина неуверенно кивает:

- Да, да... Но что прикажешь - ее палками подгонять? Мы вместе гуляли, нам было очень здорово. Да, Алисочка?

Она проходит в комнату, мимо нас с Андреем, и смотрит на девочку, оттуда. Желание матери побыть с дочкой подольше понятно, особенно после столь долгих заграничных разъездов, но можно же было предупредить отца? Тем более, что он специально просил об этом. Похоже, Андрей прав и эта Катерина не слишком ответственный человек. Алиса же, конечно, двумя руками за приключения и ее бесполезно призывать к совести:

- Да было круто, особенно на колесе обозрения.

Андрей перебивает дочь, склоняясь над ней:

- Пожалуйста, вот сейчас помолчи, ладно?

Он снова набрасывается на Катерину, которая продолжает скромно стоять, опустив глаза и поджав губки.

- Что у тебя с телефоном?

Та дергает плечом, огрызаясь:

- Что, что с телефоном? Я его выключила, чтоб не доставали. Я же гуляла с собственной дочерью.

Она тянет руку, чтобы потянуть Алису к себе, вырывая из моих объятий. И девочка охотно перебегает, вставая перед матерью.

- И мне было жалко тратить время на других.

Вообще-то странно…. Кто это ее должен здесь доставать, если она только что прилетела в Москву? Американские партнеры по бизнесу? Московские подруги и родственники, которых не видела восемь лет? Так они, наверно, понятия не имеют о ее возвращении. Единственный вариант – чтобы не доставал сам Калугин, и это очевидно. Вместо того чтобы отчитать бывшую, Андрей оборачивается и смотрит на меня, будто ищет поддержку:

- Нормально, да?

А потом склоняется к Алисе:

- ОКей, а что у тебя с телефоном?

- А ты разве звонил?

Задумчиво поглаживаю пальцем подбородок - блин, ничего ненормально и не ОК. Ему в лицо бросают, что не хотели разговаривать именно с ним, а папаша проглатывает и утирается!

Конечно, с девочки спрашивать проще, но это же бесполезно! То, что произошло это не раздолбайство, это прямая диверсия мамаши! Андрей снова оглядывается на меня и трясет телефоном:

- Алиса, я тебе звонил сто раз.

- Ну, извини, там громко музыка играла, я не услышала.

«Там» может и не услышала, но Калуга звонил без перерыва и тогда, когда были«не там» тоже. Да буквально десять минут назад кнопки нажимал! Не-е-ет, тут явно тоже маменькины происки. Сложив руки на груди, недовольно гляжу на эту залетную кукушку, которая и сейчас ни во что не ставит Андрея, и пытаюсь ей выговорить то, чего не смог дожать Калугин:

- Вы извините, Катерина, но вы вообще-то взрослый человек и могли бы позвонить и предупредить!

Лицо отставной становится неприятным, и она, с опущенными уголками рта, тянет нижнюю челюсть вперед, словно блатная урка:

- Что?

Ошарашено смотрю на стремительное превращение любящей мамочки в подзаборную шпану. Похоже, дамочка вращалась в Америке отнюдь не в бизнес - кругах. Лицо Катерины превращается в презрительную маску, и они вместе с Алисой, проходят вглубь гостиной:

- Нет, это вы меня извините...

Приподняв край длинного платья, она усаживается на диван, качая головой:

- Мы в своих семейных делах, как-нибудь сами разберемся.

В своих семейных делах?! Каких? Жду реакции от Андрея, и только растерянно шлепаю губами. Калугин выдвигается вперед:

- Так, а вот сейчас, минуточку! Давай-ка, ты сейчас будешь подбирать выражения, ладно?

Поджав губы, отворачиваюсь - вроде и заступился, а вроде, как и подтвердил слова уголовницы – типа, никакого отношения к их «семейным делам» я не имею и мой номер в этой квартире шестнадцатый. Только типа выразить это ей следовало в других выражениях, а так все верно. Катерина суетливо елозит по дивану, со смешком оправдываясь:

- А что? Я разве что-то не так сказала? ...Хэ.

Она невинно хлопает глазками, и Калугин ограничивается невнятным междометием:

- Ты...

И замолкает. Мда…У них действительно семейная ссора и они прекрасно обходятся без меня.Не дождавшись от Калугина даже намека, кто я здесь и что делаю, чувствую себя словно в помоях. Ну и милуйтесь! Обиженно развернувшись, молча иду в прихожую, слыша вслед его окрик и ее смех:

- Марго!

- Хи-хи.

Раз я для тебя не пришей кобыле хвост, то пошел к черту! Не останавливаясь и не отвечая, ухожу, хлопнув дверью.

***

Домой добираюсь затемно, а пока смываю косметику, переодеваюсь в свой домашний стандарт, джинсы с розовой майкой, и ужинаю, тем, что бог послал руками Сомовой, осенняя ночь полностью окутывает город. За окном холод и слякоть, а у нас тут в гостиной уютно горит торшер, открытый ноут сдвинут к краю стола, а на салфетках чашки с горячим чаем и нарезанный кофейный торт на блюдцах и в коробке. Мы уже обсудили безбашенность калугинской бывшей, привычную мягкотелость Андрея и непонятки с разводом — как-то не похоже, что это была доведенная до результата инициатива Калугина, слишком уж он прогибается перед женой, а судя по поведению Катерины, она не в восторге от этого развода и, по-прежнему, считает их распавшийся союз семьей. Пытаюсь убедить подругу в том, что мне и так очевидно:

- Ань, я тебе сто пудов даю, я жабрами чувствую, что он от меня что-то скрывает!

Сомова отпивает чай и сопротивляется:

- Да с чего ты взяла-то?

Да с того. По недомолвкам, по поведению Калугина и его матери, по наглым поступкам Катерины. Она вообще ведет себя так, словно продолжает быть хозяйкой в доме и Андрей это проглатывает. Если бы не анкета на сайте, я вообще бы решила, что они не разведены. Остается только развести руки:

- Я не знаю... Н-н-н... Там явно что-то было, понимаешь?! Ну не могла же женщина вот так вот просто взять и бросить грудного ребенка, ну?

И даже не вспоминать о нем, а спустя восемь лет воспылать родительской любовью — нате вам меня. Сомова, как всегда, прямолинейна как рельса:

- Слушай, ну спроси его, просто в лоб и все.

Лишь пожимаю плечами:

- Да я пыталась.

- И что?

Отворачиваюсь — блин, и чего упорствует, непонятно.

- И ничего.

Анюта, нагнувшись вперед, настойчиво заглядывает мне в лицо:

- Ну, все-таки, что-то он тебе ответил?

Уныло вздыхаю:

- Ой, Ань, ну что ты, Калугина не знаешь? Он же тебе ответит так, что еще в триста раз непонятнее станет... Он сам проболтался: сказал, что эта Катя может вытворить все что угодно. Я намекнула насчет семейной истории…

Потому и подумала про криминал — что еще могло напугать такую неадекватную бабищу, что она пустилась в бега?

- А он, что?

- А он быстренько свернул разговор!

Приложившись к чашке, делаю глоток, потом задумчиво замираю, уставившись в точку, вспоминая детали сегодняшнего общения с Андреем. Анька бормочет:

- Да, странные какие-то дела.

Она глубокомысленно замолкает, подперев щеку рукой, а потом вдруг оживает:

- Слушай, может быть тебе попробовать зайти с другого края, м-м-м?

- С какого?

- Ну, попробуй поговорить с его мамой.

Глухой номер -этот цербер вообще пуленепробиваемый. Чуть рыкнула на Андрюху и тот сразу стухнул, заткнувшись. Правда об этом Сомовой, я не успела рассказать - вот у нее и возникают подобные идеи.

- C мамой?

- Ну, да.

«Не хотите ли чаю?» А с другой стороны, что я теряю от подобного разговора? Анька продолжает меня убеждать:

- Ну, сама подумай, если там что-то было, ну она всяко в курсе.

Мои глаза задумчиво блуждают по углам. Спрашивать, конечно, нужно не в лоб, а наоборот, окольными путями. Например, о разводе — что, где, когда и прочее. Эта мама еще та штучка и не только в курсе, но судя по всему и прямая участница. Но приоткрыть крышку ящика Пандоры своего семейства вполне может. Сомова, спустив ноги с дивана, продолжает трендеть:

- Ну, потом, она к тебе хорошо относится. И вообще твой интерес вполне себе оправдан.

Ну, если только этот аргумент. Вот только, если до сих пор Калугины меня держали болванкой для шляп, то с какой стати вдруг станут откровенничать? И, тем не менее, попробовать можно и я хвалю креативщицу:

- Слушай, Сомова, а ведь ты можешь, когда хочешь.

Та довольна похвалой до соплей:

- Я всегда могу, только кое-кто меня никогда не слушает.

Да уж будет врать-то. Одна история с шаманским чаем и переменой голоса навсегда отобьет охоту у любого разумного человека слушать Анюткины рекомендации. Беззвучно шлепнув губами, отвожу взгляд, оставляя дифирамбы без комментариев. На столе начинает названивать мобильник,и я тянусь забрать его. Открыв крышку телефона, обнаруживаю, что номер не определился. Странно, целый день определялся и вот на тебе. Плохая связь?

- Алло.

В ответ сопение и тяжелое дыхание. Повторяю настойчивей:

- Алло! Алло, говорите.

Тяжелый сап продолжается, и я никак не пойму, то ли человек тяжко болен, то ли кто-то хулиганит. Скорее всего, второе, и я раздраженно рявкаю в трубку:

- Да пошли вы!

Захлопнув крышку, швыряю мобильник на стол – вот придурки, развлекаются на ночь глядя. Сомова, уткнувшись в ноутбук, что-то высматривает на экране, совсем не реагируя на мою борьбу с телефонными хулиганами. Интересно, что ее там так заинтересовало… Со вздохом беру со стола чашку с чаем, косясь на монитор ноута:

- Ну, чего там у тебя?

- Да чего-то у меня тут заело.

Завис? Новый трезвон мобильника и снова номер не определяется. Похоже, сопящий злодей, угомониться не желает. Усевшись по-турецки и приложив телефон к уху, снова раздраженно аллекаю, и опять в ухо долбит все тот же предсмертный сап.

- Алло... Алло, эй, кому там делать нечего?!

Не обращая внимания на хрипы умирающего, захлопывает крышку и, ловко подбросив мобильник в руке, кладу его на стол, комментируя Анюте:

- Больные люди.

Сомова интересуется:

- Кто это?

Дурацкий вопрос.

- А я откуда знаю.

Просунув ладони назад под волосы, встряхиваю ими, расправляя по спине:

- Придурок какой-то звонит и в трубку дышит.

Сомова, как всегда, оригинальна — хмуро требует ответа:

- Какой еще придурок?

Блин. Не представился он… Или она?

- Я не знаю, телефон не определился.

- Ну, выключи его и все! Делов-то.

Весьма глубокомысленно. Особенно после кучи уточняющих вопросов. Но не это повергает меня в задумчивость - после того, как я познакомилась с Катериной, ее уркаганскими замашками и раскрашиванием чужих машин губной помадой, будет неудивительным, если эти хрипы полудохлой кошки тоже окажутся ее креативом. Последовав совету, отключаю телефон и смотрю на Анюту:

- Да оно-то понятно. Я вот просто подумала...

Я вот не умею, например, так звонить, чтобы мой номер не высветился, а уголовнице, в какую я записала американскую фифу, сам бог велел. Анька торопит:

- Что подумала?

Кошу глаз на подругу:

- Может, это Катя?

И ловлю на себе недоуменный взгляд Сомовой…

- Какая еще Катя?

- Ну, мама Алисы.

А что? Почему бы и нет? Остаток вечера проходит в вялотекущем просмотре телевизора и разглядывании журналов, купленных Анькой по дороге домой. Свои измышления по поводу Катерины и ее темного криминального прошлого выкладывать не тороплюсь – надо дождаться результатов расследования Михалыча.

День 134 (236). Понедельник. Утро и день.

Понедельник, обычно, день тяжелый, но у меня настрой не в пример энергичный и боевой -дополнительные проблемы совсем не пугают и даже наоборот, заставляют собраться. Одевшись, причесавшись и накрасившись, тороплюсь на кухню к Аньке - еще неизвестно какие сюрпризы принесет сегодняшний день, так что позавтракать и попить кофе лучше в спокойной обстановке.

Сомовой на радио только днем, спешить ей некуда и мы закономерно перемещаемся с чашками в гостиную. Устраиваюсь в боковом кресле, забравшись в него с ногами. Тут главное быть аккуратней и не слишком размахивать руками, что бы светло-полосатая блузка с короткими рукавами и темно-серые брючки, выбранные сегодня для делового образа, не приобрели оригинальную кофейно-леопардовую окраску. Анюта, расположившись на диване со стаканом апельсинового сока, пересматривает картинки в журнале и изредка комментирует, показывая развороты. В очередной раз переворачивая в мою сторону глянец, тычет в него пальцем, чего-то невнятно ворча:

- А это?

Трели телефона заставляют недоуменно встряхнуть хвостом на голове и замереть, таращась удивленно на мобилу:

- Капец, я же его вчера вырубила?

Сомова вскакивает:

- Так это городской!

Она торопится к мебельной стенке, на полке которой мигает база стационара.

- Алло… Кхи...

Она возвращается назад и протягивает мне трубку:

- Егоров.

В такую-то рань? Или я что-то не поняла?

- Кто?

- Наумыч, кто!

Нет, чтобы поворковать минуток десять, дать кофе допить. Даже удивительно – я же помню, как они часами трендели, занимая телефон и не обращая на меня внимания. Взяв трубку, на всякий случай переспрашиваю:

- Меня?

- Кого же еще? Лично я с ним не разговариваю.

Блин, она не разговаривает, а мне расхлебывать - наверняка же звонит помириться со своей нимфой… С другой стороны, может и правда по делу? Спрыгнув с кресла, ухожу секретничать в другую часть комнаты:

- Алло.

- Алле, Ань… А! Марго... Я тебе на мобильник все звоню, а ты недоступна.

Голос его уныл и виноват - наверняка из-за Аньки. Оправдываюсь:

- А… Э-э-э... Разрядился наверно.

Кидаю осуждающий взгляд на Сомову, которая усаживается на мое место в кресло и с обиженным видом демонстративно начинает рассматривать маникюр.

- Скажи... Аня там сильно злится?

Усмехнувшись, хмыкаю:

- Не знаю, но могу поинтересоваться.

- Не, не, не… Не надо, я..., гхм... Я тебе по другому поводу звоню.

Засунув руку в карман брюк, делаюсь серьезной:

- Слушаю.

- Что там с рекламой «Gyperstars»? Мы обещали им отправить ее до десяти.

Лично я им ничего не обещала. Сказать мне нечего и я, выпятив нижнюю губу, бормочу что-то неопределенное:

- Так э...

- Они уже с утра, понимаешь, наяривают, звонят.

Куда? Ему на мобильник? Или он с восьми утра сидит на телефоне в редакции вместо Люси? Тупо киваю, а из трубки слышится:

- Так что давай, ты свяжись с Андреем, и уладьте этот вопрос до десяти, хорошо?

- Поняла.

- Ну, вот давай, все жду тебя в издательстве, постарайся не опаздывать.

О, как! Это, каким же образом? Но обещать не значит жениться, так что не спорю:

- Уже начала стараться

- Вот, молодец!

- До скорого.

Дав отбой, гляжу на Сомову, а та, со страдающим видом, развернувшись и положив обе руки на спинку кресла, смотрит в окно. Капец… Все равно же отсюда ничего не видно. Страдалица ты наша. Закатив глаза к потолку и покачав головой, отправляюсь поставить трубу на базу.

***

Спустя полчаса я уже возле Андрюшкиной квартиры и настойчиво трезвоню в дверь. Когда Калугин ее распахивает, передо мной открывается весьма соблазнительный образ с голыми ногами, торчащими из-под красного банного халата. Видимо только что из душа. Мог бы и меня подождать - психологи рекомендуют. Шутка. Запыхавшись, прохожу внутрь прихожей:

- Привет.

- Привет.

Мы тянемся друг к другу чмокнуться в губы, и Андрей интересуется:

- Чего, случилось?

- А, да ничего особо не случилось, просто Наумыч подорвал ни свет ни заря - ему позвонили из холдинга, срочно требуют фотографии на рекламу.

Из детской выплывает и направляется к нам Катерина – это так неожиданно, что я зависаю с открытым ртом. Удивительнее всего то, что на ней домашняя одежда! Она что тут ночевала? Как это понимать? Калугин мнет синее банное полотенце в руках и вздыхает:

- Фу, напугала. Сейчас я оденусь.

Катерина делает приветливое лицо:

- Доброе утро.

Даже не знаю, как реагировать. Может, у них воссоединение семьи? Растеряно опускаю глаза в пол:

- Здрасьте.

Новоявленная хозяйка повисает на плече бывшего муженька:

- Андрей, а что же ты гостью на пороге держишь?

Бросаю взгляд исподлобья - я, значит, для них гостья?

- Может быть, чайку попьем, м-м-м?

Это уже дежавю какое-то. Проходили, помнится, с Натусиком и тоже, кстати, после душа. Молча, смотрю на парочку, но реакции от Калугина никакой - он даже руки чужие не убирает с плеча. Андрей издает какой-то неопределенный звук, то ли в поддержку чайной церемонии, то ли наоборот, но выяснить не получается – к нам в прихожую врывается Алиса, примчавшаяся из гостиной:

- О, Марго, привет!

Тут же склоняюсь к ней, поздороваться и погладить по голове – всяко лучше, чем любоваться на банную идиллию семьи Калугиных:

- Привет, принцесса.

Девочка радостно делится новостями:

- А моя мама сегодня у нас ночевала!

О, как! И это при «крайне негативном» отношении брошенного мужа? Честно говоря, новость оставляющее горькое послевкусие, но я стараюсь улыбнуться:

- Серьезно? Я очень рада.

Просто безмерно. Бросаю взгляд на смущенно отвернувшуюся Катерину и укоризненно на нее глядящего Калугина. Тот, гонит дочку собираться, пока та еще чего-нибудь не ляпнула:

- А Алисочка, детка, иди, одевайся в школу, опоздаем.

Похоже, парочка вовсе не настроена так антагонистически друг к другу, как рисовал в красках Калугин. Но объяснения лучше слушать не здесь и не сейчас.

- Андрей, если мы не хотим, чтобы Наумыча хватил инфаркт, нам нужно поторопиться.

Тем более, нам еще надо успеть заскочить в школу, отвести Алису.

- Да, да сейчас.

Покосившись на бывшую, он добавляет:

- Подожди, я чего подумал, а давай я дома поработаю и все.

Что все? До десяти нужно уже быть в редакции и отправить портфолио с курьером.

- Нет, времени.

- Так делов-то на пятнадцать минут, я сейчас туда и назад пулей.

Пулей, так пулей. Понятно, что хочет проводить дочку сам… А мне теперь выслушивать ядовитые подколки. Пытаюсь возразить, но Калугин уже спешит сбежать, бросая через плечо:

- Не стойте на пороге, проходите. Я сейчас.

И исчезает в ванной. Лучше бы прокомментировал, чего тут забыла эта американская крыса. Или у бедняжки последние баксы ушли на перелет и на гостиницу нет денег? Интересно, это она сопела в трубку? А то, что это была она, теперь я уверена на все сто- мой номер есть и у Калуги и у Алисы в телефоне, наверно он где-то записан и в их телефонных книжках. Недовольная Андреем, поджимаю губы. Над ухом раздается:

- Так как насчет чаю?

Ирина Михайловна номер два. И интонации почти те же. Иду мимо Катерины:

- Спасибо, не хочу.

Лицо женщины становится злым:

- Ты не хочешь вообще или конкретно со мной?

Похоже, тетя провоцирует на скандал. Не хватает еще заявиться в редакцию с расцарапанной физиономией. Смерив хамку недоуменным взглядом, сохраняю спокойствие:

- Не поняла.

- Да все ты поняла девочка.

Катерина снова кивает в сторону кухни:

- Может кофейку?

Девочка… А ты, значит, старая кошелка? Очень тетеньке не терпится показать, кто в доме хозяйка, тем более что Калуга в ее присутствии ограничивается мычанием и не возражает. Но я такого удовольствия доставлять нахалке не желаю - сунув руки в карманы, нарочито вздыхаю:

- Девушка, я только что из дома, я влила в себя пол литра чая с бутербродами. Говоря по-русски, я сыта.

Мы гипнотизируем друг друга, и я добавляю:

- Я доходчиво объясняю?

Катерина сжимает зубы:

- Не лезь в мою семью.

Удивленно приподнимаю брови:

- Интересно, а когда эта семья успела стать твоей?

За одну ночь что ли? Нахрап продолжается:

- Ты чего не слышишь, я тебе еще раз повторяю - не лезь в мою семью!

Гляжу, не моргая – креатив с сопением в трубку и с губной помадой, конечно, впечатлит бы любую нежную дамочку, но уж точно не Маргариту Реброву.

- А то что?

Та вдруг дергано ухмыляется:

- Увидишь.

Мой оскал полон сочувствия:

-Как страшно.

Иду мимо нее, к дивану, демонстративно роясь в сумке, висящей на плече. Сзади слышится голосок подошедшей Алисы:

- Марго, мама, а давайте я вас вместе сфотографирую!

Не хватало такого счастья. И в рамку повесить. Сунув руки в карманы, без энтузиазма гляжу на девочку c фотоаппаратом в руках… Это я говорила, что Алиса большая и все понимает? Фигня. Выдаю желаемое за действительное. Катерина одобрительно охает:

- Ой, отличная идея.

И тычет пальцем в сторону кушетки:

- Прямо на диване, вот здесь. Давай.

Она садится первой и смотрит в мою сторону, командуя:

- Так, Марго, садись.

Сосредоточенно разглядываю носки туфель. К чему такой восторг? После сопения в трубке, будет мне на фотке рисовать усы и выкалывать глаза? Но возразить нечего и приходится подчиниться. Усаживаюсь рядом, стаскивая сумку с плеча и отставляя ее за спину. Ради Алисиного кадра прижимаюсь плечом к кусачей гадюке, хотя наверно это небезопасно. Весь этот лживый спектакль мне неприятен и я, прочищая горло,стараюсь не глядеть на«маму», так бойко ворвавшуюся в нашу жизнь. Девочка призывает:

- Скажите «ви-и-иски».

Пытаюсь состроить на лице улыбку и тут же ловлю на себе недобрый взгляд Катерины. Улыбаюсь еще шире, склонив голову набок. Вспышка фотоаппарата и Катерина повисает у меняна плече:

- Отлично, теперь вот так вот.

Двуличное дружелюбие и фамильярность раздражают, и очень хочется сбросить с себя ее цепкие пальцы. Капец, еще минуту назад эта дамочка меня запугивала, а теперь чуть ли не лучшая подруга! Напрягшись, сдерживаю себя, лишь слегка вздернув бровь вверх от недоумения, потом снова поворачиваюсь к объективу, складывая губы в улыбке. Следует новая вспышка:

- Все, готово.

Кольца удава спадают, и Катерина отодвигается, усаживая Алису между нами:

- Замечательно. Давай, сюда… Иди сюда, посмотрим, что получилось. Давай.

Результат мне тоже любопытен и я склоняюсь над плечом девочки. Катерина восторженно восклицает:

- О! Замечательно, замечательно. Алиса, кто тебя этому научил?

- Папа! Он у нас такой хороший фотограф.

Идиллия матери и дочки, заставляет отвернуться, подняв глаза к потолку и вспомнить: «не лезь в нашу семью». Прекрасно понимаю, что весь этот спектакль для меня.

- Угу. А про виски тоже папа научил?

Не без подвоха - наверняка этот камушек в мой огород – уж кому как не бывшей знать характер Андрея и его трепетное отношение к Алисе.

- Не-е-ет. Это у нас Юрка Поздняков так говорит.

- Ага. А кто такой Юрка Поздняков?

Появляется возможность утереть нос бойкой мамаше понятия не имеющей «о семье»,куда она так нагло влезла. И естественно не упускаю возможности показать насколько я ближе к Алисе и Андрею, чем залетные американки, годами не интересующиеся своими детьми:

- Это ее школьный друг.

Катерина, кисло улыбнувшись, отворачивается. В нашем словесном поединке она пропустила ощутимый удар. На всякий случай прошу довольную до ушей Алису:

- Скинешь мне фотку по электронке?

Не знаю, пригодится или нет, но вдруг поможет в нашем расследовании?

- Да, обязательно. Прямо сейчас пойду и сделаю.

В дверях гостиной появляется Калугин с файловой папкой в руках и сразу поторапливает дочь:

- Так я сейчас кому-то... Быстро в школу!

Мои вынужденные мучения заканчиваются и я, облегченно вздохнув, поднимаюсь с дивана. Подхватив сумку, заглядываю внутрь – свободного места много, ничего пачкающего нет. Калугин раскрывает корочки, поворачивая материалы ко мне так, что бы можно было смотреть:

- А, Маргарит, смотри, вот они здесь по порядку в рабочем виде.

Забираю и запихиваю папку себе в сумку:

- Угу, спасибо, Тебя, когда ждать?

-Ну, я, вообще, скоро подскачу…Но, если что, ты звони.

Видимо, еще какие-то дела с утра? Ладно, мне пора и я вешаю сумку на плечо:

- Хорошо. Спасибо.

Оглядываюсь вежливо на Катерину:

- Всего хорошего.

Та улыбается до ушей:

- До свидания, Маргарита.

И тут же повисает на плече Калугина, вцепившись обеими руками и склонив голову на бок. Жаба! Но больше всего меня бесит поведение Андрея! Молча, иду в прихожую и к двери,на выход. И никто меня не провожает.

***

Раз с утра в «Gyperstars» все такие нетерпеливые, спустившись к машине, звоню в рекламный отдел и договариваюсь, где пересечься и осчастливить калугинскими фото. Встреча проходит удачно, и небольшой крюк в сторону от центра, не мешает появиться на Большой Татарской почти вовремя - в половине десятого. Пока поднимаюсь в лифте, мысли об утреннем происшествии возвращаются, и я опять начинаю накручивать себя разными криминальными предположениями.

Так что, выйдя на этаже, заботы о семье Андрея еще не отпускают меня и я, так и не убрав озабоченности с лица, направляюсь к Люсиной стойке, посматривая по сторонам. Секретарша с кем-то ругается по телефону и до меня доносятся обрывки обиженных фраз:

-У нас собрание... Тема? Тему не озвучили, не знаю.... Не знаю! Не злая я, отстань!

С недовольным видом она кладет трубку на рычаг и поворачивается в мою сторону. Подойдя к стойке, начинаю перебирать почту, еще не отсортированную.

- Люсенька привет.

- Доброе утро.

- Это что у нас сегодня, вече? Или я ослышалась?

Приходится вчитываться в каждого отправителя, хмуря брови и мысленно ворча на нерасторопность Людмилы.

- Нет, нет, не ослышались. В десять ноль-ноль вы должны быть в зале заседаний.

- И чья это инициатива?

Люся чуть презрительно хмыкает:

- Нетрудно догадаться чья.

- Егоровой, что ли?

Со вздохом секретарша кивает, опустив глаза.

- И по какому поводу?

- Так эта мымра мне еще не озвучила. Наверно, сама еще не придумала.

Конечно, негоже допускать подобные изречения про начальство, но тут я полностью согласна с оратором – мымра, она и есть мымра.

- Понятно.

Тем не менее, навалившись на стойку и притиснувшись поближе к «лицу нашего журнала», слегка журю ее:

- И, все-таки, Люсенька ты сегодня злая.

- Да уж с волками жить.

Какие, там, волки… Скорее шакалы и гиены.

- Да, ладно. Маугли жил и не кукарекал.

Прихватив несколько писем из набора и уже собираясь отойти, советую:

- Ты свои нервы побереги лучше. Поверь, Егорова их не стоит.

Не успеваю сделать и пары шагов к кабинету, как меня окликает Пчелкин:

- Маргарита Александровна. Вас там внизу кто-то спрашивает.

Внизу? Нахмурив брови, пытаюсь вспомнить - не назначала ли кому c утра встречу:

- Кто спрашивает?

Коля напряженно разглядывает потолок:

- Какой то…, э-э-э… Александр Михайлович.

Лучше бы сказал, из какой организации.

- Какой Александр Михайлович?

- Не знаю, так представился.

Наконец, до меня доходит:

- А-а-а, Михалыч. Ну, ты скажи ему, я у себя, пусть поднимается.

Мы расходимся в разных направлениях, и мне в спину звучит:

- Понял, майна.

***

Через пять минут старый детектив появляется в дверях моего кабинета, и я вскакиваю из-за стола, чтобы его встретить. Вероятно, результаты его изысканий невелики – все уместились в тонкую кожаную папку, которой гость постукивает ребром по столу. Сунув руки в карманы, бодро интересуюсь:

- Ну что, Александр Михайлович, нарыли что-нибудь?

Надежда в голосе умирает последней, но мой визави лишь качает головой:

- Очень мало информации. Мало.

Блин… А я уже целый криминалитет накрутила… И главное все логично! Уныло отвожу взгляд в угол. Михылыч сочувственно пхэкает:

- Этих Катерин Калугиных, как собак, прости меня господи.

Может, хотя бы, каким рейсом прилетела и когда? Хотя, какая разница…Помочь ему мне нечем, но все же пытаюсь:

- Ну, Калугина - это у нее по мужу фамилия.

Правда могла и поменять с тех пор.

- А девичья?

Приходится лишь виновато покачать головой - Андрей так и не сподобился рассказать о своей бывшей, хотя бы по минимуму.

- А девичью я не знаю.

- Хэ, ну спасибо.

Звучит язвительно, и я разочарованно отворачиваюсь, поджав губы — похоже, загадка Катиного прошлого останется нераскрытой. Михалыч еще и ерничает:

- Наконец-то, ситуация разъяснилась.

Ни года и места рождения, ни фотографии…Неожиданно мелькнувшая мысль выглядит спасительной:

- Так, стоп - машина, секунду!

Бросаюсь за компьютер и лезу в почту.

- Что такое?

- Секундочку, секундочку...

Пару кликов мышкой и когда открывается outlook, вижу во входящих сообщение от Алисы с приложенным файлом. Даже привскакиваю, радостно разворачиваясь к гостю:

-Ай, Алисочка, ай, молодец.

Еще клик и на экране, во всей красе, свежие утренние фотографии. Михалыч заинтересованно щурится, наклонившись к экрану:

- А-а-а, я так понимаю это она?

На фото Катерина обнимает меня двумя руками, прижимая к себе, а моя широкая улыбка в объектив, должна подтвердить неземное счастье от такого панибратства.

- Да, слева.

- Да уж точно не справа.

Неуверенно уточняю:

- Я думаю, изображение как-то поможет?

Михалыч выпрямляется с довольным видом:

- Да не то слово, не то слово… Так!

Пока я созерцаю на дисплее двуличное существо, вцепившееся в меня, детектив открывает свою пустую папку и копается в ней, извлекая визитку:

- Пульни-ка эту фотку, вот по этому адресочку.

Он отдает мне зеленую мятую карточку, а потом обеими руками упирается в крышку стола, нависая.На визитке кроме электронного адреса ничего нет, даже имени владельца. Пытаюсь прочесть, что написано сбоку мелкими буквами, но без лупы не разберу.

- Ага.

- Теперь, я думаю, быстро разберемся быстро.

Ну и слава богу! Я уже с оптимизмом кидаю взгляд на фотографию соперницы - выведу, выведу тебя на чистую воду!

***

Буквально пару часов спустя звонок Михалыча застает меня прямо посреди холла. Остановившись, нетерпеливо прикладываю мобильник к уху:

- Алло.

- Маргарита, ну что, могу тебя обрадовать: фотография мне очень помогла.

Значит, эта мочалка, все-таки, есть в криминальных базах!

- Замечательно, я слушаю.

- А-а-а… Я бы не хотел все это по телефону. Информация достаточно деликатная.

Кто бы сомневался.

- Слушай, давай я заскачу к тебе на работу?

Если и Калугин как-то замазан, то обсуждать надо tet-a-tet и не вблизи нашей публики.

- А... Нет, если деликатная, то на работу лучше не надо.

Детектив смеется в трубку:

- Ха-ха-ха… Что, стены с ушами?

Отшучиваюсь:

- Если бы только стены. А давайте лучше вы ко мне домой подъедете? Где-то после пяти.

- Да не вопрос. Давай, диктуй адрес.

- А вы его и так знаете: я живу у Игоря дома.

- Понятно. Хорошо, до встречи.

- До встречи.

Задумчиво захлопываю крышку мобильника. Значит, Михалыч все же раскопал… Что же это за деликатная информация? Похоже,чуйка меня не обманула, и Калугин действительно скрывает и таится. Неужели и правда, криминал? Просто ничего другого, чтобы секретиться, в голову мне не лезет… Вижу, как Андрей, не замечая меня, останавливается неподалеку, повернувшись спиной. Он сосредоточенно разговаривает о чем–то, видимо с дочерью, и я прислушиваюсь:

- Алло, Алиса, привет. А ты где?

Нерешительно переминаясь с ноги на ногу и нервно ломая пальцы, потихоньку подступаю ближе.

- А, понятно. Ну, у тебя все в порядке?

Встав в шаге от Андрея, нервно обгрызаю ноготь - теперь мне очевидны причины беспокойства Калугина о дочери, особенно если у бывшей остались на мужа какие-то рычаги влияния. Только ведь с этим нужно что-то делать – может милицию проинформировать, может просто пригрозить и заставить уехать… На самотек пускать точно нельзя! И вообще, может их там целая банда - из мест заключения редко кто выходит чистеньким. Голос Андрея становится все более беспокойным:

- О чем еще?

Неожиданно Калугин сбивается на междометия:

- Пфф... Малышка, что значит жить... А... Алисочка, ты знаешь я сейчас не очень готов обсуждать такие вопросы. Поэтому, давай с тобой, потом поговорим.

Сложив руки на груди, изучающе разглядываю Андрея. Очевидно «жить» и «не готов обсуждать» касаются Катерины. Только в каком контексте неясно. Все-таки, я была права, когда торопила его честно поговорить с дочерью. Но видимо там такие дебри, что невозможно сказать «а», не сказав и «б»,и «в» и остальные буквы. Калугин нервничает:

- Алиса, потом, это значит потом. Это значит, дома! Хорошо? Все я тебя люблю, целую, давай. Пока.

Проблем видимо прибавляется и, может быть, настало время поговорить? Осторожно подаю голос:

- Как дела?

Андрей резко оглядывается:

- А? Да, нормально.

Что-то не похоже.

- А чего такой загруженный?

Калугин отводит глаза, отдуваясь:

- Фух, разворот прикидываю и... Ты как?

Нет, делиться проблемами он со мной не намерен, это точно. Огорченно улыбнувшись, хмыкаю:

- Нормально… Прорвемся.

Андрей торопится скрыться с глаз:

- Ну да, ну ладно, увидимся.

И, не оглядываясь, идет к себе в кабинет. Вот и поговорили. Похоже, я уже мешаю своим навязчивым мельтешением, а слова «хочу, чтобы ты была рядом всегда» закончили свою сверхкороткую жизнь. Притопнув ногой, разочарованно разворачиваюсь к своему кабинету и, толкнув дверь, захожу внутрь.

День 134 (236). Понедельник. День и вечер.

Совещание, пропиаренное Егоровой еще утром, после нескольких переносов, наконец-то находит точку в расписании начальницы и Люся в который раз всех обзванивает, теперь уже сгоняя в зал заседаний. Прихватив на всякий случай черную папку с наляпанными дополнениями к вчерашнему убогому «тематическому плану», прохожу к окну, где уже томится Наумыч, а вдоль стены топчутся Галина с Валиком. Садиться не хочу – за столом, заваленным папками и распечатками уже Зимовский с Лазаревым, а напротив них одинокий задумчивый Калугин. Только председательское место пустует. Поскольку тема общего сбора по-прежнему остается загадкой, народ томится нетерпением, гадая и перетирая косточки Наташе. Наконец, новая венценосная особа, с красной папкой в руках, появляется на пороге:

- Ну что, господа капиталисты, будем начинать.

Интересно, какие секреты она прячет в этих красных корочках? Или в них пусто? Наташа проходит во главу стола:

- Проанализировав последние месяцы работы нашего издательства, я пришла к важному выводу.

Наумыч удивленно трясет головой, изумляясь наглости дочурки. И действительно – чем ей удалось что-то проанализировать совершенно непонятно. Ухмыльнувшись, отворачиваюсь, глазея в окно и почесывая пальцем переносицу.

- Оказывается, мы никак не охватываем интересы такой обширной группы населения, как девушки и женщины в возрасте от двадцати до сорока лет.

А у них есть особенные интересы в «Мужском журнале»,о которых я не в курсе? Что-то я не очень понимаю, к чему Егорова клонит. Может, к новым рубрикам? Шеф последние слова не оставляет без комментариев:

- А после сорока, значит, затрагиваем?

Ни один мускул на лице Наташи не выдает ее недовольства, но слова звучат резко:

- А я, кажется, никому слова не давала.

В принципе, резонно. Егоров прикусывает язык, недовольно разворачиваясь в мою сторону. Наташа размеренно продолжает:

- Эта аудитория..., а-а-а… Ничего интересного для себя на страницах «МЖ» не находит.

Ну, на то он и «МЖ».Хотя, Зимовский, частенько обвиняет меня прямо в противоположном – типа обабила глянец донельзя. Наташа, тем временем, развивает свою мысль дальше:

- Поэтому она предпочитает покупать другие журналы и в связи с этим у меня возникла очень интересная идея.

Наумыч недоверчиво хмыкает, а я, привлекая внимание нового руководства, поднимаю руку, щелкая пальцами. Наташа громогласно разрешает, видимо ожидая возражений:

- Я вас слушаю.

И делает шаг ко мне, подступая ближе.

- Извини, Наташ. А можно одно замечание, прежде чем ты что-то предложишь?

- Ну?

- Если ты действительно анализировала продажи журнала за последние месяцы, то наверняка заметила, что наш курс весьма серьезно изменился.

Егорова-младшая возвращается к своему креслу и мне уже приходится высовываться из-за шефа, чтобы видеть ее:

- И что наши продажи увеличились и в том числе за счет привлечения той аудитории, о которой ты говоришь. Не всей, конечно, но достаточно большей ее части.

Положив раскрытую красную папку на спинку кресла, Егорова заглядывает в нее, видимо там шпаргалка:

- И о чем это говорит?

- Это говорит о том, что в принципе мы идем правильным курсом.

Наумыч поправляет:

- Шли.

Наташа пытается сохранить начальственно-умное лицо:

- Э-э-э... Я понимаю, Маргарита Александровна, вашу мысль, но хочу вам задать один вопрос.

-С удовольствием отвечу.

Наша новая начальница пускается в обратный путь вдоль окна, а потом вдоль кресел:

- Скажите, пожалуйста, сколько дней подряд, вы можете носить одно и то же платье, даже если оно вам очень нравится?

По разному… Но чаще максимум два. И что из этого следует? Мне непонятны ее параллели и я, пожав плечами, пытаюсь вернуть разговор в русло журнала:

- А..., причем здесь это?

- Притом, вы меня даже не дослушали. Я говорю о том, что надо меняться. Я же не говорю выкинуть старое платье. Я просто предлагаю купить новое.

Она бросает на меня испытующий взгляд, но туманный разговор о тряпках заставляет непонимающе закатить глаза к потолку – мы чего теперь еще и платьями будем заниматься? Наумыч приходит на помощь:

- Наташ, а ты можешь, как-нибудь, без этого шопинга?

Видимо, может:

- Журнал «МЖ» никто не собирается трогать. Я просто предлагаю выпустить новый журнал.

Она победно оглядывает собравшихся и улыбается:

- Женский!

Информация, конечно, шоковая и требует осмысления. Егорова заглядывает в свою папку:

- Это будет близкий по стилю, но совершенно другой по содержанию глянец.

А деньги? Из папиного кармана? Или продаст мамин пакет акций?

Наумыч возмущенно перебивает:

- Ты с ума сошла!

Со своего места вмешивается Лазарев:

- Борь, давай без комментариев, а?

Может, ее будет спонсировать Константин Петрович? Егоров затыкается, видимо вспоминая свое нынешнее положение, и Наташа продолжает:

- Рабочее название этого журнала будет «For Woman», ну или просто «ЖW». Давайте посмотрим на обложку этого журнала.

Она идет к ноутбуку на столике у стены, и нажимает пару клавиш на клавиатуре. На большом экране рядом проецируется макет будущей обложки. Надо же, кто-то ведь все подготовил – включил ноутбук и аппаратуру, загрузил файлы… Интересно, кто это у нас такой исполнительный? Наверно тот, кто и обложку сляпал – там девица трясет мокрыми волосами на фоне египетской пирамиды, прописью идут буквы «ЖW»и названия выдуманных рубрик — дамский клуб, секс-кулинария, автоледи, и конечно про отпуск. Это вот этого не хватает от двадцати до сорока? Cекс-кулинарии? Еще одно нажатие кнопки и теперь, то же самое, в другом ракурсе, другим шрифтом, но с той же моделью, будто сошедшей из портфолио Анатолия Чеснокова. Валик торопится подольстить:

- Симпатично.

Наташа возвращается к председательскому креслу и встает позади него:

- Покупатель сразу увидит, что журнал выпускается тем же издательством, что и «МЖ». Он доверяет нашему качеству и поэтому получает возможность выбора.

Зимовский кисло оглядывается на дисплей, а Калугин сосредоточенно дергает себя за губу — похоже, все не в восторге и Егоров это озвучивает:

- Он получает инфаркт, потому что у него в глазах начинает двоиться.

Он раздраженно косит зрачками на кончик носа и трясет руками перед лицом. Не очень конструктивно в плане возражений и этим пользуется Лазарев, оглядываясь на бывшего директора и одергивая его:

- Борис Наумыч, перебивать мы все умеем.

Пытаюсь внести деловую нотку в протестные настроения:

- А вам не кажется, что эти два журнала начнут конкурировать между собой?

В смысле оттягивать деньги. Хотя, думаю, вряд ли - большинство рубрик будет разными. Наташа слабость моего аргумента просекает сходу:

-Ну, какая конкуренция, у них будут разные аудитории и потом, Маргарита Александровна, эти два журнала могут вести между собой диалог, а если их правильно и грамотно пропиарить, то люди могут покупать оба издания.

В общем-то, у меня аргументов против, особых нет. Только, вот, кто этот журнал будет делать? Кто будет главным редактором для него? Есть подозрение, что это повод раскрученный «Мужской журнал» передать мужчине, а практически нулевой «Женский», с неясными перспективами выживания — женщине. Свежую издевательскую струю вносит Наумыч, который, не в силах стоять на месте, переминается с ноги на ногу, чуть не подскакивая:

-А давайте выпускать еще детский журнал «ЖД». Пусть сразу три покупают!

Он всплескивает руками, поворачиваясь к дочери спиной:

- А если еще будем ориентироваться на стариков...

Мысленно продолжаю - «ЖП» для пенсионеров. В общем, полная «Ж…». Калугин поднимает руку, внося свою лепту в негатив:

- Простите, простите, пожалуйста... Для того чтобы выпускать два журнала… Да?... Нам нужно будет увеличить соответственно объем работы.

Галка его поддерживает:

- Вот именно. Нужно штат раздувать.

Наумыч, обрадованный поддержкой смотрит на Наташу, думая, наверно, что этот аргумент ее убедит. Но та непреклонна:

- Не надо ничего раздувать.

Положив локти на спинку кресла, она твердо продолжает:

- У нас и так половина людей ходят и стены подпирают.

Ценная мысль и я даже знаю, кто обычно этим занимается. Ворчу, бросая в пространство:

- Да кто-то и сам, до последнего времени, стены подпирал.

Егорова делает вид, что не расслышала:

- Что вы сказали?

Поворачиваюсь к ней лицом:

- Так, мысли вслух.

Если я правильно оцениваю ситуацию, то Зимовский будет двумя руками засоздание такого журнала. Приглашаю его проявить себя в наших дебатах, а то что-то он все молчит, только строчит пером в раскрытой перед ним папке:

- Антон!

- М-м-м.

- А ты чего заглох?

- Я?

Он оглядывается на меня, потом снова утыкается в папку:

- Анализирую.

- Угу.

Ну, анализируй, анализируй. Лазарев берет заключительное слово:

- А я считаю, что Наташа абсолютно права. Выход нового журнала не уменьшит продажи«МЖ». Даже если кто-то купит новый журнал вместо старого, деньги пойдут к нам.

Угу…. Только затраты увеличатся вдвое и я озвучиваю это:

- Да, но производство, сил, финансов уйдет гораздо больше, в два раза, и прибыль явно упадет. Я удивляюсь, как это вы не понимаете.

Наталья тут же находит контраргумент, тыча в воздух пальчиком:

- Это она в процентном отношении упадет, а обороты вырастут.

Надо же, кто-то подковал девочку, даже слова умные выучила. Лазарев подхватывает:

- Вот, именно.

Калугин сомнения не снимает:

- То есть, вы, вот так вот, уверены, да, что новый журнал будет также продаваться, как и старый?

Наташа снова раскрывает свою папку, положив на спинку кресла:

- А это уж от нас зависит господа, как мы сработаем.

На каждый наш аргумент у нее свой. Чувствуется, что с ходу переубедить новую начальницу не удастся и нужна специальная проработка с логикой и фактами. Только Наумыч не может успокоиться и выкрикивает:

- Авантюра!

Лазарев, не поднимая головы и не оборачиваясь, обрывает его, указывая на нынешнее место:

- А вас, Борис Наумыч, никто не заставляет участвовать в этой авантюре.

Андрей заступается:

- А вот я, тоже, сомневаюсь, как и Борис Наумыч, что мы потянем два журнала.

Наташа снова берет инициативу в свои руки:

- Ну, естественно, если мы только и будем делать, что сомневаться, мы и один журнал не потянем. Хватит ходить по накатанной колее. Я предлагаю сделать прорыв. И мы либо подписываемся на него....

Запрокинув голову вверх, прикрываю глаза, ожидая вердикта, но Любимова первой подает голос:

- Либо?

- Либо ищем других исполнителей.

Мда…Совсем у девочки голова пошла кругом от своей многозначительности. Ради выпендрежа готова угробить и предприятие, и людей, создавших его. Прижав двумя руками папку к груди, поджав губы, недоуменно озвучиваю в воздух:

- Даже так?

Подхалим Кривошеин отдает голос сильнейшему:

- Знаете, а мне идея с двумя журналами нравится.

Галина язвительно усмехается:

- Ага, можно в два раза больше ничего не делать.

У Егорова тренькает в кармане, и он начинает суетиться в поисках телефона. Наташа раздраженно смотрит на бывшего отца:

- Я, кажется, просила отключить телефоны!

Я такого не помню, шеф видимо тоже и протестует:

- С каких это пор мы на совещаниях отключаем телефоны?

- С тех пор, как я руковожу издательством!

Трели продолжаются, и Егоров пожимает плечами:

- Да, но я жду важный звонок.

- А можно ждать его потише, не мешая остальным?

Звонки продолжаются, Наумыч с недоуменным видом поворачивается ко мне, ища поддержки, а Наташа, усаживаясь в кресло, демонстративно продолжает:

- Так, я предлагаю обсудить концепцию первого выпуска… А-а-а... Начиная с первого же номера журнал должен позиционировать себя, как чисто женский.

С усмешкой гляжу это недалекое убожество - нет ни проекта, ни штата, ни финансов, вообще концепции, аона уже первый номер обсуждает. Наумыч, тем временем, продолжает копаться в мобильнике, нажимая кнопки, не слушая глубокие мысли дочурки - наверно проверяет, кто ему звонил.

- Это не значит, что там должны быть такие слезливые истории, как одна родила, вторую бросили, третья победила себя. Нет. Это все муть.

Вот с этим полностью согласна. Калугин вдруг сует руку в нагрудный карман, извлекая оттуда свой телефон и читая пришедшую SMS. Наташа со вздохом продолжает:

- В этом журнале должно быть множество полезной информации для современной женщины. Что, где, когда, и как.

И почем? Бред. Последний перл заставляет сыронизировать:

- Так, а есть уже такой журнал. Правда, он на телевидении. Так и называется «Что? Где? Когда?»

- Очень смешно!

Уж как есть. У Егорова опять начинает трезвонить мобильник и Наташа раздраженно оборачивается:

- Я же просила!

Тот лишь разводит руками:

- А я не могу держать человека.

Он прикладывает трубку к уху, и начинает выбираться из наших рядов, направляясь к двери:

- Да, Иван Степаныч, слушаю вас!

Поджав губы, Наташа выпрямляется в кресле:

- Ладно, продолжим.

Но тут уже трезвонит мобильник у Калугина, и он бросает взгляд на дисплей:

- Ой!

Похоже на Егорову с ее затеями, всем плевать и только и ищут повода смыться.

- Андрей!

Тот мотает головой:

- Пардон, прости, пожалуйста. Это дочка, надо ответить срочно, извини.

Он срывается с места и, обойдя вокруг кресла начальницы, спешит вслед Наумычу. Вообще-то, раньше с оперативок Калугин по поводу Алисы никогда не сбегал, перезванивал позже, так что Наташа права, обращая внимание на чрезмерную синхронность:

- Я что-то не поняла. Это саботаж?

Похоже, что так. Но повторить фокус с телефоном уже не получится и я, опустив глаза в пол, канючу:

- Наташ, мы уже два часа здесь торчим, слишком много информации.

Чтобы такое придумать, чтобы и нам свалить по рабочим местам? Поджав губу и подняв глаза к потолку, подыскиваю слова:

- Надо как-то…, переварить.

Галина подает усталый голос:

- Марго права.

- Ладно, переваривайте, завтра продолжим.

Егорова недовольно отворачивается, опуская голову и касаясь пальцами лба, изображая раздумья, а народ дружно срывается с места, торопясь разбежаться.

***

В пять у меня рандеву с Михалычем, поэтому сваливаю с работы пораньше- надо еще посмотреть, что там у нас с Сомовой в холодильнике. А то, может, и чаем напоить гостя не с чем. Когда поднимаюсь на третий этаж, вид приоткрытой двери в собственную квартиру вызывает недоумение - видимо, Анька – разгильдяйка, за собой не притворила, а потом забыла с девичьей памятью. Но в прихожей свет не горит и Фионы не видно. Ушла с собакой гулять и не проверила замок? Странны дела твои, господи:

- Не поняла.

Кричу вглубь квартиры:

- А чего у нас все нараспашку-то?

Делаю пару шагов по полутемной прихожей и натыкаюсь ногой на что-то разбросанное по полу. Наклонившись посмотреть, делаю шаг назад и застываю в прострации – нет, это не Анькины проделки – валяются мои блузки, книги, подушки с дивана, какие-то газеты, одежда из стенного шкафа. Полный бардак… Осторожно пробираюсь в гостиную, лавируя между валяющимися дисками DVD, пакетами, коробками и полотенцами из ванной. Внутри все холодеет, а сердце стучит так, что готово выпрыгнуть и спрятаться под диван. Настороженно оглядываю то, что еще утром было уютной гостиной и милым домом… Вывернутые ящики комода, горы мусора... Даже Гошина клетчатая рубаха скомкано висит на спинке дивана. Грабители?… Они тут что, наряжались, что ли? Со слабой надеждой, предпринимаю последнюю попытку:

- Ты дома? Что за ужасы нашего городка, вообще.

Стою в полном ауте, с сумкой на плече, не зная куда бежать и что делать. И где Сомова, в конце концов? Естественно не переобуваясь, медленно обхожу комнату, оценивая размеры катастрофы. Похоже, тут действовал отнюдь не шепелевский драмкружок, а кто-то посерьезней. На стене за диваном криво висит зеркало – чем оно помешало грабителям, совершенно непонятно. Выйдя на более-менее свободное пространство за диваном, извлекаю телефон из кармана брюк и, открыв крышку, набираю номер.Анюта откликается быстро:

- Да, Марго.

- Алло, Ань, ты где?

- Мы тут с Фенькой на собачьей площадке застряли.

- Давай пулей домой дуй.

- У тебя что-то случилось?

- Ничего. Нас походу выставили.

- Ты можешь по-русски объяснить!?

- Приходи, сама увидишь.

А в трубке уже гудки.

***

Через десять минут Сомова уже шныряет в квартире по своим схронам – вот, что делает личная заинтересованность … Я же, осмотрев входную дверь и проверив наличие документов, оказавшихся,слава богу, нетронутыми, пытаюсь навести минимальный порядок- усевшись на диван, раскладываю по коробкам все, что было разбросано по полу - диски, бумаги, всякие мелочи. Сюда жена стол переставляю большой выдвижной ящик из нижней части мебельной стенки (его грабители выдернули на пол) – туда отправляю часть бумаг, блокнотов и всякой архивной всячины. Растерянная Анютка возвращается из своей комнаты в гостиную:

- Слушай, очень странно, у меня ничего не пропало.

Я это тоже заметила. Подняв голову, тыкаю рукой в сторону стеллажа мебельной стенки, где из-под глиняной фигурки Будды торчат тысячные и пятисотенные бумажки, выложенные вчера на хозяйственные нужды:

- У меня тоже. Деньги вон лежали на видном месте.

Не грабеж, а издевательство какое-то. Удивленно сокрушаясь, развожу руками:

- И никто не взял? Капец, вообще, какой-то.

Сомова, остановившись у столика с коробками и ящиками, осматривается вокруг:

- Слушай, может быть, все-таки, вызовем милицию, а?

Был и такой порыв. Как раз присутствие денег и остановило - будем опять, как две дуры, сидеть перед ментами и блеять фигню, проходили уже. Скептически смотрю снизу вверх на подругу:

- Ага и что мы им скажем? Что у нас открыли дверь, устроили бардак и убежали?

Сомова цыкнув языком, топчется вдоль полок и, поглядывая в мою сторону, соглашается:

- Да... Выглядит глупо.

Отвернувшись, лишь киваю – глупее не бывает. Анютка вновь взрывается:

- Нет, ну кому это делать-то нечего, я не пойму.

И ведь этот кто-то сумел вскрыть запертую дверь, что уже само по себе определенно характеризует умельца. Причем замок то новый, два раза за последние полгода меняли, так что ни о каких старых и посторонних ключах и речи быть не может:

- Да уж, не Барабашке, это точно.

Киваю в сторону входной двери, озвучивая свои подозрения:

- Тем более я замок посмотрела - и ключи подобрали, не раскурочен ничего.

Сомова, сдвинув брови, вдруг настороженно смотрит на меня, потом присаживается на широкий поручень дивана, и, облокотившись на лежащую подушку, подается вперед, стараясь заглянуть в лицо:

- Слушай, подруга, ты там никому дорогу не перебежала, а?

Недоуменно смотрю на нее. Где? Недоуменно хмыкаю, поражаясь такому умозаключению. Если в «МЖ», то как-то поздновато. Если только Пчелкину с его наркоприятелем.

- Кому?

У Сомовой фантазия заканчиваются:

- Ну, я не знаю кому. Про кого вы сейчас там пишете?

С заговорщицким видом она вкрадчиво добавляет:

- Или может наоборот, кому отказали.

Ага. Точно! Дзен – буддисты решили отомстить после последнего номера с Шепелевым. Вот, Сомова…И чего, блин, придуривается? Укоризненно смотрю на подругу:

- Ань мы как пишем, так и писали. Мы развлекательный журнал. Мы никаких расследований не ведем и в политику не лезем.

Чего я говорю, прекрасно сама все знает. Анюта отворачивается, согласно умолкая и теребя губу:

- Ну да, вообще-то. Нет ну, здесь налицо что-то искали.

Она тыкает рукой на ящик на столе, а потом слезает с поручня. Вопрос напрашивается сам собой:

- Но, что?

Подойдя к столу, Анька разглядывает наваленные тут блокноты, бумаги, счета за квартиру и сдается:

- Ну, я не знаю…Ну, если деньги, документы на месте, значит что-то другое.

Очень глубокомысленное умозаключение. Уперев руки в бедра, исподлобья наблюдаю за подругой, а та начинает перебирать блокноты в ящике… Угу… Наверно хотели украсть квитанции на электричество и воду. Наконец, угомонившись, она упирает руки в бока, и я скептически хмыкаю, повторяя:

- Ну, наверно. Только, что?

Иссякнув, Сомова молчит. Переносная трубка городского телефона, почему-то валяющаяся на полке, отделяющей прихожую от гостиной, вдруг оживает звонком, и Анюта торопится схватить ее:

- Алло.

Возвращаюсь из мира детективных фантазий к бытовым неурядицами со вздохом окидываю взглядом предстоящий фронт работ. Сомова уже рядом и, склонившись, шепчет, протягивая телефон:

- На, держи! Это Наумыч.

Махнув рукой, она торопится к выходу, огибая полки и придерживаясь за консоль рукой:

- Все, я полетела, пока.

Куда, полетела то? На радио? Провожаю глазами убегающую подругу,а потом переключаюсь на проблемы шефа:

- Да, Борис Наумыч, я вас слушаю.

- Марго, а ты где?

- Я дома, а что?

Люсю я предупредила, что у меня встреча, и я раньше уйду. К тому же уже шестой час и ехать на работу бессмысленно. У шефа, как всегда, земля горит под ногами и он вопит:

- Как дома, ты мне здесь нужна!

- Что-нибудь, случилось?

- Это, знаешь, очень странный вопрос в нашей ситуации.

- Наташа?

- Ну, а кто ж еще-то? Если ее сейчас не остановить, то завтра уже поздно будет. Ты мне здесь нужна!

Увы, увы, увы… Расслаблено откинувшись на спинку дивана и широко, по-мужски, расставив ноги, вздыхаю, разглядывая остатки погрома:

- Борис Наумыч, у меня тут тоже... Неприятности.

- А чего случилось?

Обхватив себя одной рукой за талию, а другой, прижимая трубку к уху, сокрушено качаю головой:

- Вот не хотела говорить.

На том конце ор продолжается:

- Ну, давай, давай уже не томи душу.

Действительно, хватит прохлаждаться, скоро Михалыч придет. Собравшись, сажусь прямо:

- Да кто-то залез ко мне в квартиру и перевернул все вверх - дном.

- Оп-па, а ты в милицию звонила?

Уныло окидываю взглядом ящики:

- Да, в том-то и дело, что ничего не пропало. Я вот сейчас человека жду, чтобы замок поменяли. И надо все еще раз перепроверить.

Про человека и про перепроверить - это уже версия для начальника, чтобы не дергал. Замок еще купить надо, а поставить и самой большого ума не надо. Шеф в положение входит:

- Я понял, Марго, понял. Но, давай, завтра к девяти. Если ты завтра не придешь, то они меня не то, что не сожрут, они меня обглодают, понимаешь?!

В этом весь Егоров: кто они, и за что сожрут, и причем тут Наташа, поди - разберись. Печально усмехаюсь, кивая невидимому собеседнику:

- Ерунда, Борис Наумыч, не паникуйте. Мы им еще подтянем штаны!

- Ха-ха-ха! Вот, когда ты так говоришь, Марго, у меня и настроение поднимается.

В срывающемся голосе проскакивают слезливые нотки, и я снова киваю — переживает старик свою отставку, переживает...

- Гхм… Спасибо тебе. Все, я тебя завтра жду, да?

- Конечно.

Тяжко вздохнув, бездумно пялюсь на стену. Сомова права - загадочный грабитель оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Может его вспугнули, и потому ничего не взял?

- Капец. Ну, что ему тут надо было?

Входной звонок заставляет оглянуться на прихожую. Решительно поднявшись, отправляюсь встречать очередного гостя. Повернув защелку, распахиваю дверь - на пороге Михалыч и я здороваюсь, впуская его:

- Добрый день.

- Дома? А то я уж подумал, что зря ехал.

Он проходит через прихожую, и я, вздохнув, указываю рукой вперед, к гостиной:

- Да нет, проходите.

- Привет, еще раз.

- Здрасьте, еще раз.

- Как дела?

Интересно, что он подумает про бардак вокруг? Генеральная уборка?

Пройдя к дивану, разворачиваюсь лицом к детективу:

- Да бывало и лучше.

- Это точно.

Его слова заставляют меня напрячься – вероятно, пессимистический намек касается найденной информации. Пытливо вглядываюсь в лицо старого детектива:

- А что такое? Что-то серьезное нарыли?

Тот многозначительно подтверждает:

- Ну, типа того.

Все-таки криминал? Только какого уровня и замешан ли в нем Андрей? Вот так вытащишь скелет из шкафа, а потом не знаешь, как его обратно затолкать. Уже сама пугаюсь всей этой загадочности:

- Ну?

Сыщик неторопливо расстегивает молнию кожаной папки:

- Ты знаешь, тебе лучше сесть. Информация не самая веселая.

Покорно плюхаюсь на придиванный модуль. Наконец Михалыч справляется со своими бумагами и вытаскивает нужный листок:

- Друзья прогнали фото по милицейским базам и кое-что нашли. Нет, она не судима, но по сводкам, все-таки, проходила. Когда ее дочке, Алисе, была полгода, она купала ее и… Короче, она решила ее утопить. Слава богу, увидел отец. В общем, ее забрали в психушку. Дальше информации нет, это уже дело не милиции, а врачей. Судя по всему, она очень долго лечилась, но..., гадать можно сколько угодно. А дальше ты все знаешь.

Не то что бы густо, но действительно убийственно. Поблагодарив сыщика, мы с ним расстаемся и я,продолжая пребывать в прострации, быстренько распихиваю коробки по шкафам - уже не до порядка - очень хочется вырваться на улицу и освежить мозги. Новый поворот выбивает из колеи и выворачивает ситуацию совершенно другой стороной. Отправляюсь в магазин за замком, прихватив на прогулку Фиону – не знаю, чего уж там рыскали в моей квартире, но с псиной, на улице, чувствую себя безопасней.

День 134 (236). Понедельник. Вечер.

Спустя полчаса, так ничего и не купив, сунув в карман штанин кулак с намотанным поводком, бреду с довольной собаченцией вдоль дома, и все не могу успокоиться - прокручиваю и прокручиваю в голове жуткие слова, пытаясь зацепиться за любую мелочь:

«Когда Алисе было полгода, она купала ее и… Короче, она решила ее утопить. Слава богу, увидел отец. В общем, ее забрали в психушку. Она очень долго лечилась, но..., а дальше ты все знаешь».

Значит, не было никакой Америки, в этом я оказалась права Не было никаких охов и ахов израненного мужского сердца, брошенного с ребенком бессердечной бизнесвумен. И полуночные клятвы: «больше никогда и ни с кем» – обычный мужской треп. И в другом тоже угадала – криминала в этом деле выше крыши, только он такой, что без специальных консультаций не обойдешься, тут Михалыч не помощник.

В кармане начинает наяривать мобильник, и я достаю его. Одной рукой открывать неудобно, приходится помогать другой, с зажатым поводком, подтягивая к себе собаку. Наконец справившись, перекладываю поводок в правую руку, а левой прикладываю трубку к уху:

- Алло.

Там Алиса:

- Марго привет.

- Привет, принцесса.

- А у нас большая радость.

Благодушно радуюсь звонку маленькой подружки:

- Да? И какая?

- Моя мама будет жить с нами, представляешь?!

Сюрпри-и-и-из…. Известие, словно пыльным мешком по башке. Калугин там что, заразился от бывшей и тоже с ума спрыгнул? В свете новых обстоятельств я его совершенно перестаю понимать. Или он решил снова сойтись со своей сумасшедшей? Пытаюсь изобразить веселость, но получается плохо, наиграно и улыбка сползает с лица:

- Ой, как здорово..., э-э-э... Я безумно рада за тебя.

- Честно?

- Конечно.

Мыс собакой сворачиваем к подъезду и останавливаемся возле него.

- Алис, скажи, а папа дома?

- Да.

- А дай ему трубочку, а?

Детский голос становится приглушенным, отдаляясь от телефона:

- Пап это тебя.

- Я уж понял.

Когда в мобильнике слышится нерадостный вздох, сразу перехожу в наступление:

- Алло, Андрей!

- Да, Марго, привет, я слушаю.

То, что он слышал восторги дочери и мне они не по нраву, он прекрасно понимает, потому и вздыхает как больная корова, ожидая упреков, но я хочу от него услышать внятных разъяснений совсем по другому вопросу:

- Андрей, ты извини, я не знаю под каким углом это подать, но я, как бы, в курсе вашей проблемы.

Устало безмятежный голос недоумевает:

- Какой проблемы?

- Я по поводу твоей жены. Скажи, пожалуйста, она тебе ничего не говорила? Ну, ее выписали или…

Мысленно добавляю - не выписали? А то и похуже…

- И...

Голос меняется, становясь растерянным:

- Маргарит, прости, пожалуйста, а откуда ты все знаешь?

Правильней поставить вопрос по-другому: почему так поздно и не от тебя. А вообще, меньше врать нужно про бизнесменш из Америки, тогда и подозрений не появится.

- Андрей, какая разница?! Надо что-то делать.

-Ну, это же не телефонный разговор, ты прекрасно понимаешь.

Я то, понимаю. И у нас было куча времени все обсудить не здесь и не сейчас, и не по телефону…

- Да, ты прав, извини. Просто, я очень переживаю и за Алису и за тебя.

Тем более что эта придурошная будет отираться у тебя дома, наедине с дочерью, пока ты на работе. Выяснять, почему вдруг она вообще будет жить у них и Калугин не против, отложим тоже на «не по телефону».

- Да ну, чего переживать... Все нормально, не переживай. Так, все в порядке, я же ну, рядом.

В порядке? Она уже раз пыталась убить дочь, и ты был рядом, какой уж тут порядок... Очень странный порядок! Не успеваю возразить, как Калугин прекращает разговор:

- Да все нормально, давай, пока.

И я недоуменно смотрю на замолчавший телефон.

***

Разговор с Андреем лишь плодит новые вопросы и сомнения. Например — разведены они или нет? Интернет-сайт «Мужского журнала» вовсе не истина в последней инстанции.

Калугин так искренне рассказывал, о несовпадении характеров, о расставании, чуть ли не со слезами… Такой типа несчастный и брошенный, что не хотел видеть женщин вообще! Врун! Все оказалось не так. И могли ли их развести, пока Катя лечилась, я тоже не знаю. Вернувшись домой, устраиваюсь с ноутбуком на придиванном модуле в гостиной и, склонившись к экрану, пытаюсь вытащить из интернета хоть какие-то ответы. Вглядываясь в строчки текста, прокручивая ссылки, и то, что в них обнаруживается, лишь укрепляюсь в мысли, что с разводом не все так просто.

«Для начала следует инициировать судебный процесс о признании супруга недееспособным вследствие расстройства его психики. Исковое заявление придется подавать либо по месту жительства больного, либо по месту нахождения психиатрического заведения – если больной помещен туда для лечения. Готовясь к судебному разбирательству, судом назначается проведение судебно-психиатрической экспертизы. На основании экспертного заключения, составленного данной комиссией, суд решает вопрос о признании супруга недееспособным. Только имея на руках решение суда можно отправляться далее - в ЗАГС и писать заявление о разводе. В этом случае невзирая ни на какие условия (возражения второй стороны или наличие несовершеннолетних детей) брак будет расторгнут сотрудниками ЗАГСа».

То есть, если Калуга действительно развелся, он должен был через суд признать Катерину недееспсобной? Так почему же он перед ней так стелется? Непонятно. И вообще – суд, психиатрические комиссии, признание недееспособной – это все не для Андрюхи, тут нужно характер иметь. Сомневаюсь, что он стал бы разводиться при таких сложностях. И если они все же разведены, значит, это произошло до психоза, может быть даже еще до рождения Алисы, чтобы без суда. А вот почему они не восстановили брак после появления ребенка это новый вопрос. Когда Егорова была беременной, сомнений в женитьбе на ней у Калугина почему-то не возникло. Даже мыслей воспротивиться не было…

И мы вновь возвращаемся к криминальной теме - если погром сегодня устроила Катерина, вскрыв замок, то очень может быть, что подобное умение случалось с ней и раньше. Конечно, с женой уголовницей у Андрея несходство характеров, кто бы спорил. Тогда и рождение дочки не повод для семьи.

Подобным образом развлекаюсь и после Анькиного возвращения домой. Наконец, мои размышления прерывает трезвон мобильника, лежащего рядом на диване. Выпрямившись и встряхнув головой, оборачиваюсь взять телефон, потом смотрю на высветившийся номер -Андрей! Встряхнув трубкой, чтобы откинулась крышка, прижимаю мобильник к уху:

- Алло.

- Марго, это я.

- Да, я слушаю.

- Ну что, я только что, прям сейчас, пообщался с ее доктором.

В смысле? Звонил в психушку? Или куда? Подозрения меня не отпускают:

- Да? А как ты его нашел?

- Маргарит, это не важно. В общем, там все в порядке.

Тайны мадридского двора продолжаются. Вероятно, сама Катерина дала ему телефон врача. Но что, значит, «в порядке»?

- В смысле?

- Ну, да в том то все и дело, что никаких отклонений, а лекарства она давно уже не пьет. И врач сказал, что никаких опасений.

Странно. Шизофрения с психиатрической комиссией, судом и недееспособностью, которые дают повод к разводу, слабо вяжутся с каким-то непонятным доктором, который дает добро на полный отказ от лекарств.

- Он именно так и сказал?

- Маргарит, может быть другими словами, но смысл тот же.

Спорить можно до опупения, но у меня явно недостаточно информации, особенно исходящей от Андрея, только собственные догадки. И я недоверчиво киваю:

- Понятно. Но тем не менее.

- Что, тем не менее?

- Андрей, я бы на твоем месте, все-таки, держала бы ухо востро.

На том конце трубки слышится усталый вздох:

- Марго, я тебе только что процитировал доктора.

Левый доктор, взявшийся из непонятного ниоткуда внушает мне мало доверия:

- А что доктор? У твоей жены были проблемы с головой, а голова это потемки.

Пожимаю плечами, невидимому собеседнику:

- Один заскок и все. Потом будем вместе локти кусать. Что ты молчишь?

- Маргарит.

- Что?

- Марго, поверь мне, я не дам тебе не единого повода для ревности. Меня эта женщина не интересует.

Приплыли. Я ему про острый психоз со смертельным исходом, а он мне про ревность. Такая упрямая примитивность заставляет вскочить и возмутиться:

- Да причем тут это?! Причем тут ревность?

В трубке слышится смешок:

- Ну, а чего тогда ты психуешь?

В гостиной появляется Сомова, она проходит к столу и заглядывает в раскрытый ноут. Сунув руку в карман, делаю шаг ближе к полкам - ругаться с Андреем при Аньке не хочу:

- Так, все, свернули разговор. На работе увидимся, пока!

Захлопнув крышку телефона, отворачиваюсь горько усмехнувшись. Что-то Калуга опять темнит. Какой-то левый доктор... Похоже, и отправка Катерины в психушку, не так однозначна, как рассказал Михалыч. Если ее определили недееспособной через суд с психиатрической комиссией, то Калуга бы не был сейчас так беззаботен и не слушал докторов, подсказанных женушкой. По крайней мере, пройдя один раз все круги, не болтал бы о ревности. Слишком много нестыковок - сих разводом, с его беззаботностью, с поселением жены и бесконечными секретами. И почему он не считает шизофрению жены серьезной проблемой и мою тревогу сводит к бабской ревности? Быть таким самоуверенным и ничего не знать про психиатрическую комиссию, которая отнимает дееспособность или возвращает ее, можно только в одном случае - никакого покушения с психозом на самом деле не было. Розыгрыш для окружающих, о котором Калуга в курсе...

Вот, так... Смотрю на Анюту, которая сидит, развалившись на диване, откинувшись на его спинку, и жалуюсь ей, словно все уже ей выложила:

- Представляешь?

Негодуя и переступая с ноги на ногу, швыряю телефон на столик. Сомова подает голос:

- А что я должна представлять?

- Да он думает, что я его ревную к этой чокнутой.

Сомова хмыкает, и садится нормально:

- А что, разве не так?

Странное умозаключение. Ладно, Калугин со своими тайнами, но разве не очевидно, что Катерина неадекватна? Эти послания губной помадой, угрозы, сопение в трубку, погромы в квартире. Правда я Анюте еще не рассказала результаты изысканий Михалыча. Тем не менее, меня Анькин пофигизм возмущает:

- Что-о-о?

В дверь вдруг звонят, и мы настороженно оборачиваемся в сторону прихожей. Сомова с надеждой в голосе тычет туда пальцем:

- Ты что, ждешь кого-то?

Ее боязнь понятна, но порадовать мне ее нечем - засунув обе руки в карманы, неуверенно отвечаю:

- Я нет, а ты?

Сомова вскакивает и шаркает шлепками в прихожую, оттуда хмыкает, заглядывая в окошко домофона. Тянусь неторопливо за Анькой, а та недоуменно оглядывается:

- Никого.

Барабашки продолжаются. Эх, нужно было уточнить у Калугина, дома ли его мымра... Может быть, это она вскрыла замок, а теперь хочет добраться до проживающих? От такой догадки становится не по себе и я, нервничая, начинаю грызть ноготь, наблюдая за Анютой, которая, открыв дверь, выглядывает на лестничную площадку. Она смотрит вниз на пол, и я тоже замечаю там конверт. Киваю:

- Cмотри.

Склонившись, Сомова поднимает письмо, и я тороплю ее озвучить адресата:

- И что это за депеша?

- Тебе.

Вручив послание, Сомова спешит закрыть входную дверь, а я, медленно продвигаясь к гостиной, в ожидании Аньки, на ходу извлекая сложенный лист:

- «Не лезь, куда не просят, здоровее будешь».

Интересно, про что это? Продолжение погрома? И мы переглядываемся с Анькой. Недоуменно развожу руками:

- Капец... И что это такое?

Сомова нервно пфэкает:

- Я то, откуда знаю? Дай, сюда!

Она отбирает листок, быстро смотрит и, поджав губы, идет в гостиную:

- Мда-а-а. Весело.

И это все, что она может сказать? Удивленно вытаращив глаза, тащусь следом:

- Весело, тебе?

Кругом воры, психопатки, сопящие в трубку маньяки, а Аньке хоть бы хны! Возмущенно качаю головой:

- Весело ей!

И ведь все началось с приезда полоумной женушки - однозначно это она! Сунув руку в карман, и зло переминаясь с ноги на ногу, ругаюсь:

- Капец. Это конченая меня уже достала!

В голосе Сомовой, снова разглядывающей бумажку, непонимание:

- Какая конченая?

Можно подумать их у нас много. Раздраженно повышаю голос:

- Какая конченая... Жена Калугина! Капец - то Карина, то Катерина.

Анька то ли придуривается, то ли никак не въедет:

-Да с чего ты взяла, что это она?

Блин, Сомова! Можно подумать это не ее машину разрисовали. Анютино упрямство бесит и я, вытаращив глаза, снова ору:

- А кто? Дед Мороз, что ли?

- Да откуда я знаю!

Она суетливо дергает руками, брякая лишь бы наперекор:

- Ну, куда ты там вляпалась?!

Играй шарманка по новому кругу? Прикрыв глаза, делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться и не наорать. Приложив руку с конвертом ко лбу, терпеливо повторяю:

- Господи, Сомова я тебе уже тысячу раз говорила - никуда я не вляпалась. Я живу, как жила, работаю, как работала. Пока не появилась эта...

Запинаюсь, подбирая цензурные слова:

- С шарикоподшипникового завода.

Пора эту активную дуру дезактивировать.

- Так, все, я еду к Калугину!

Решительно направляюсь в прихожую и, скинув тапки, старательно сую сначала одну ногу в туфлю, потом другую. Анюта наблюдает за мной с дивана, потом подает голос:

- И что ты ему скажешь?

- Все, как есть.

С первого дня набралось уже достаточно: помада, записка, квартира, угрозы наконец. Сомова скептически пхэкает:

- Хэ... И что, у тебя есть доказательства?

Я ж не в милицию иду! Кому Андрей поверит - мне или психованной?! Снова, тараща глаза, срываюсь на ор:

- Какие доказательства?

Стучу пальцами по лбу:

- Эта конченная на меня открытым текстом наезжала!

Анюта качает головой, а я, торопясь обуться, продолжаю крутить ногой, угнездывая стопу в туфле.

- Хэ... То есть, у тебя есть диктофонная запись, да?

Слова Сомовой слегка сбивают мой пыл - а ведь не зря она сомневается в Калугине.Судя по всему, адекватно реагировать на свою бывшую он не собирается - вот и доктора левого приплел, лишь бы отвязаться от моих вопросов. Анькин скепсис начинает передаваться мне, но я упрямо переспрашиваю:

- Причем здесь запись?

- Да притом!

Держась рукой за полку, приподнимаю ногу поправить задник. Сомова двумя руками встряхивает листок:

- Что письмо это напечатано, разговоры ты передашь со своих слов. Да он просто тебе не поверит!

Поставив ногу на пол притаптываю, усаживая ступню в туфле покомфортней. Анькины слова возмущают, хотя внутри понимаю - именно так Андрей и поступит. Не хочет он ничего рассказывать об их прошлой жизни, а там, чувствую, темный лес. Замок то вскрыли аккуратно, отмычками и если это Катя, то еще неизвестно, почему ее на самом деле упрятали в психушку. Принять Анькину правду очень не хочется, и я продолжаю упрямо возмущаться:

- Это почему это он мне не поверит?

- Да потому, что он подумает, что ты ревнуешь.

Она тычет в мою сторону рукой:

- И кстати, со стороны, это выглядит именно так!

Слушать этот бред невмоготу. Хоть сто раз ревнуй, но покушение на жизнь ребенка и психушка для буйных - эти слова из песни не выкинешь и спокойствие Андрея меня просто бесит! Если только... Приходит чудовищная мысль: если только никакого психоза не было, а Катерину спрятали намеренно и на время. Тогда конечно, все чтобы я не говорила, будет выглядеть ревнивым наговором… Но она же явно неадекватная! И у меня свидетельница есть – Аня! Если позвать Андрея сюда, да насесть с двух сторон... Правда это при условии, что Сомова согласится с моей версией и не станет подливать масла в огонь своими сомнениями. Сунув руку в карман, пожимаю плечами:

- Что ты мне предлагаешь? Сидеть и ждать, пока она Алису на кусочки распилит, что ли?

Вскакивая с дивана Сомова, отплевывается:

- Тьфу ты господи, сплюнь. Говоришь, какую-то ерунду.

И возмущенно разворачивается ко мне спиной. Не ерунду. Просто “многие знания умножают печали” и ты подруга не все знаешь. Стучу по дереву полки:

- Тьфу, тьфу... Ань, ты пойми, она ненормальная, она несколько лет в дурке пролежала.

Сомова настороженно косится на меня, но сдаваться не желает:

- Откуда ты знаешь?

Кивнув, уверенно ставлю в споре жирную точку:

- От верблюда! Я справки наводила.

Сомова забирает конверт назад, недовольно поглядывая в мою сторону - крыть то ей нечем, только ворчать:

- Хэ, оперативно.

- Оперативно. Вот, вместе потом похмыкаем. Ань, господи, ну ты понимаешь, что оттуда нормальными не выходят уже. И спровоцировать ее может все что угодно!

Анюта, отвернувшись, разглядывает потолок, явно не желая влезать в чужие проблемы. Но в том то и дело, что они очень просто могут стать нашими!

- Один заскок и все - гора трупов!

Напоминания о трупах снова заставляют Сомову недовольно отплевываться и хмыкать:

- Сплюнь ты, господи!

Но это лишь вызывает возмущение моей деятельной натуры:

- Да дело надо делать, а не плеваться!

Анюта дефилирует мимо, впечатывая каждое слово, для убедительности:

- Еще раз повторяю: Андрей тебе не поверит. Он просто решит, что у тебя очередная истерика.

Не поняла... В каком смысле очередная? Привалившись плечом к стойке и сунув руки в карманы, скептически слушаю Сомову. По поводу истеричек, так чья бы корова мычала! Поджав губу, гордо вскидываю голову. Анька заканчивает:

- И со стороны ты будешь выглядеть полной дурой.

Подозреваю, только со стороны Калугина, который к этому все время и подводит, как только разговор заходил и заходит о его жене. Только я теперь вовсе не дура - все разузнала, все разложила по полочкам. И коню ясно, что Андрей не просто так плел сказки об уехавшей бизнесменше -что-то ведь подтолкнуло его развестись с Катериной до рождения Алисы и не торопиться, потом, свестись обратно, «во имя ребенка». Кстати, еще неизвестно почему он развелся - уж больно ловко у шизофренички получается вскрывать чужие квартиры. Анькино нежелание услышать мои доводы, заставляет снова наброситься с упреками на подругу, мотающуюся туда-сюда перед моим носом:

- Ты что, предлагаешь мне сидеть и ждать, когда эта вольтанутая за нож возьмется?

- Что ж за кровожадные такие истории: ножи и трупы!

Да потому, что в психушку упекли не за рисунки губной помадой, только озвучивать этого всем подряд не хочется. Даже лучшей подруге!

- Если бы было все так запущено, ну ее бы вряд ли выпустили из дурдома.

Ха! Это в наше-то время? С нашей медициной? Хотя звучит, конечно, убедительно, только я, вот, что-то сомневаюсь, что была психиатрическая комиссия и ей, причем через суд, вернули не только лишенную дееспособность, но и право что-то требовать от Андрея. Несмотря на упрямство подруги, сдаваться не хочу, и буквально нависаю над малорослой Анюткой, срываясь на крик:

- А с чего ты взяла, что ее выпустили?!

- О господи, я больше не могу. У меня болит голова.

Практичная Сомова не хочет слушать и явно пытается отгородиться от ненужных ей проблем. По-человечески я ее понимаю - одно дело помогать Гоше, который может и вернуться в прежнее обличье и совсем другое встревать в отношения Калугина с женой, будь она даже трижды сумасшедшей. Но мне голову в песок не спрятать как страусу, и я, ворча, отворачиваюсь - ню, ню, как бы потом не рвать волосенки с этой больной головы. Сомова засовывает записку обратно в конверт:

- Короче говоря, если ты хочешь чтобы тебе Андрей поверил, нужно подождать, пока она подставиться по полной.

Дело тут не в вере. Сколько бы, не твердили «халва», во рту слаще не станет, и Калугин все равно поступит по-своему. Устремив взгляд в пространство, и негодуя внутри, лишь киваю - с него станется тянуть кота за хвост, только поздно бы не было:

- То есть, ты предлагаешь подождать?

- Да, подождать. Потому что это письмо и ваш разговор - это не доказательство!

Да не хочу я ничего доказывать. Мне просто нужно перетянуть Андрея на свою сторону. За всеми секретами Калугина скрывается такой огромный шкаф со скелетами, что туда лучше не лезть. Я за Алису боюсь - при Калугинской беспечности она может пострадать ни за что - психиатрия там или криминал, без разницы. Но прижать мне Андрея действительно нечем и он легко отмахнется - вон, уже и врача лечащего приплел, хотя откуда он взялся, непонятно - не с собой же она его привезла из дальних краев. Или где она там лежала… Кстати, Калугин даже не намекнул, где Катерина пребывала последние месяцы, “когда таблетки стали не нужны”, но явно не в Москве, иначе объявилась бы раньше. Скрипя сердце, молча, соглашаюсь с Анькой и остаюсь дома, хотя бездействие не лучший способ утихомирить разбушевавшуюся фантазию и нервное возбуждение.

***

Пока переодеваюсь, в джинсы и майку, ужинаю с Анютой, отвлекающей меня разговорами о радио, пью чай, тревожные мысли отступают, сменяясь бытовыми проблемами - не пойму, то ли это я поправилась, то ли майка на мне полиняла после стирки и села, став непонятного цвета. Когда на улице становится совсем темно и Сомова уходит к себе в комнату, тревожные мысли снова лезут из всех углов и я, сунув руки в карманы, начинаю торкаться по гостиной, нервничая и психуя. А что еще делать? Смотреть телевизор невмоготу, читать или работать совершенно не хочется. Фиона, лежа на диване, сочувственно следит за моими метаниями, но помочь, увы, ничем не может. Зато мой взгляд то и дело притягивает мобильник на столе - так и манит позвонить Калугину - что-то выведать, в чем-то убедить, самой успокоиться. Наконец, не выдержав, обхожу придиванный модуль и, плюхнувшись на угол, хватаюсь за телефон. Открыв крышку, набираю номер. После трех гудков раздается усталое:

- Да, алло.

- Привет, это я.

- Да, Маргарит, я узнал, понял. Что-то случилось?

- Ну, пока нет. А у вас там как? Все нормально?

- Да... Подожди, я не совсем понимаю твою фразу. Что, значит, пока нет?

А то и значит! Усидеть невозможно и я вскакиваю, отправляясь в путь за диван, где начинаю расхаживать взад и вперед, успокаивая нервы:

- Да ничего не значит. Просто, сказала и сказала.

- Марго. Ну… Ты же не за этим позвонила?

Раз сам не звонишь и ничего не рассказываешь.

- А что, уже нельзя узнать, как у вас дела?

В трубке вдруг слышатся отголоски и смех, и Калугин начинает невнятно мычать в трубку:

- М-м-м... Н-н-ну... Да, у нас то, все нормально, все в порядке... Вон, укладываться собрались.

Похоже, моего звонка никто в этой семейке не ждет. Катерина тоже укладывается? Радостное ночное воссоединение меня напрягает:

- Это кто там? Алиса с мамой?

Андрей мнется:

- Ну да, а что?

Быстро они спелись. Все мирно, весело и уютно, и только я как дура, лезу и лезу в святое семейство. Вздохнув, молчу - походу Анька права: без доказательств, все разговоры об угрозах и наездах от его женушки, будут выглядеть глупо. Вон как они резвятся. А если Калуга вбил себе что-то в голову, даже самое глупое, но под лозунгом «я принял решение», то его просто так не сдвинешь с места и не переубедишь. В общем, сдаюсь:

- Да нет, ничего.

- Марго.

- Так, ладно Андрей, все. Будем считать, что звонка не было. Давай, спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, захлопываю крышку мобильника и обреченно плюхаюсь на придиванный модуль - все идет не так! И совершенно неясно как поступить. Сколько новоявленная мамаша здесь пробудет? Неделю? Месяц? Всю жизнь? И недели не прошло, как в этой самой квартире Калугин клялся мне в вечной любви, а теперь отмахивается, как от назойливой мухи. Причем с появлением Катерины раскрылось столько тайн из жизни Андрея, что я уже не уверена, знаю ли я этого человека вообще и можно ли верить каким-то его словам.

И подобраться ближе невозможно -Калугин держится насмерть, как партизан под пытками. Если человек не хочет уйти от прошлого, его волоком насильно не утащишь.... Прямо как у меня с Гошей.

Отложив телефон на столик, огорченно смотрю на лежащую Фиону, а потом тереблю ей загривок. Промаявшись еще минут пятнадцать в гостиной, отправляюсь мучиться в спальню – походу сегодня полубессонная ночь мне обеспечена.

День 135 (237). Вторник

Сон действительно идет с пятое на десятое, с периодами ворочанья с боку набок, глядения в темный потолок и перекладывания подушек. К утру, у меня набегает с сотню вопросов к Калугину,и я вскакиваю даже раньше Аньки. Избыточное время, чтобы не травить душу бесполезными фантазиями, использую на идеи по борьбе с«Женским журналом», выбор одежды, бирюлек и тщательный макияж – в кои-то веки этим можно заняться без извечной суеты.

Желания выглядеть серой мышью, задвинутой в нору неприятными обстоятельствами, нет никакого. Наоборот, к брюкам выбирается ярко-фиолетовая атласная блузка со спадающим плечиком на бретельке, крупные бусы, из черных и белых кругляков, а боевую раскраску на face дополняет расчесанная грива средней лохматости - не то, что у этой жиденькой крысы, Катерины.

В издательстве появляюсь около девяти, как и обещала Наумычу, а уже через две минуты ко мне в кабинет заглядывает Калугин с явным желанием объясниться. Пять минут для Егорова ничего не решают, а мне, все-таки, важнее послушать Андрея. Увы, ничего внятного не звучит. Ясно одно - Катерина буквально не вылезает из дома Калугина, практически там живет, а он потакает этому, тем самым потакая и тому, что меня оттесняют из его жизни. И это очевидно, чтобы он сейчас не говорил и какой бы беззаботный вид не принимал. Стиснув зубы, выжидающе разглядываю Андрея, чуть склонив голову набок. Хочу сейчас слышать точные ответы, а не словоблудие и даже нетерпеливо притоптываю ногой:

- И как долго она будет у вас прозябать?

Калугин не торопится с ответом, перелистывая журнал. Весь его вид говорит о спокойном равнодушии ко всем моим ужимками прыжкам. Наконец, Андрей поднимает голову и начинает увещевать, разговаривая, словно с капризным надоедливым ребенком, тихо и устало:

- Марго, я не знаю.

Вот как?! То есть вполне может остаться и на месяц, и на два и ему все равно? Мотнув удивленно головой, приподнимаю демонстративно бровь:

- То есть, ты даже не поинтересовался у нее?

В голосе Андрея слышится напряжение, если не раздражение:

- Да, я даже не поинтересовался.

- Нормально.

И кто это мне говорил о негативных чувствах? Очередной треп идеального мужчины? Воспитательный тон Калугина, заставляет ерничать:

- Смотрите, какой взрослый добрый дяденька!

- Марго.

Мой голос срывается:

- Что, Марго?

Андрей молчит, отводя взгляд. Интересно, что он вообще думает делать дальше? Позавчера Катерина точно у них ночевала. Вчера вечером в трубке тоже слышался ее голос, и Андрей не отрицал ее присутствия в спальне. Сделав глубокий вздох, хочу расставить все точки над i:

- Скажи, пожалуйста, а ночевать она у вас тоже остается?

Уткнувшись в журнал, который якобы читает, Калугин молчит и ни один мускул не дрогнет на его лице. Похоже, она уже хозяйка не только в гостиной. Но я хочу услышать это от него самого и повышаю голос, требуя ответа:

- Андрей!

Подняв глаза к потолку, он вздыхает, вымучено цедя сквозь зубы и откладывая журнал:

- Да, остается.

Вот тебе и «сплошной негатив». Продолжаю ковырять, уже не веря прошлым клятвам и обещаниям:

- И спите вы в одной постели, да?

Откладывая журнал на полку, Калугин хмурит брови и делает оскорбленное лицо:

- Маргарит, перестань.

А что? Прецеденты были! Егорова вон тоже начинала с "помыться и переночевать». Ну, значит, дело времени, а его у Катерины, похоже, навалом. Не сбавляю тона:

- Что, перестань?!

Сделав над собой усилие, перехожу на более спокойный тон:

- Я выстраиваю логический ряд, укажи мне, где я ошибаюсь!

Жду ответа, и Калугин взрывается:

- А все очень просто! Просто Катерина является мамой Алисы, вот и все! Точка!

Сколько пафоса! Я бы поверила, если бы не было столько вранья вокруг да около «просто мамы». Причем сумасшедшей мамы, пытавшейся убить дочь:

- Нет, не точка. Твоя Катерина недавно из психушки!

- Слушай, но ведь это же было в прошлом.

Какая разница! Она же там не нервы расшалившиеся лечила:

- Да-а-а? ...Хэ... Хорошенькое прошлое. Чуть не утопить собственного ребенка.

Не могу устоять на месте и, развернувшись, иду вдоль окна. В спину раздается резкий окрик:

- Все, хватит!

Не нравится? Правда глаза режет? Тут же возвращаюсь:

- Что, хватит?

Андрей сбавляет тон:

- Маргарит, послушай. Я, почему-то должен забыть о твоем прошлом, но о ее прошлом, я все время должен помнить, так?

Круто. То есть меня уже ставят на одну линейку с психованной детоубийцей. Выбираем, так сказать, из двух зол меньшее… И это меньшее, судя по всему, вовсе не я! Многозначительно приподняв брови, тяну, проходя мимо Калугина:

- О-о-о, ты уже нас сравнивать начал!

Тот сразу возмущенно идет на попятный, повышая голос:

- Пожалуйста, не передергивай.

Развернувшись лицом к лицу, перехожу в атаку, предупреждающе подняв руку:

- Это ты передергиваешь! Ты сейчас сравнил вещи, абсолютно несравнимые. Мое прошлое и ее это как небо и земля! Ясно?

- Марго.

Я, конечно, не знаю перипетий их совместного проживания. Даже о том разведены они или нет, могу только строить предположения. Но то, что шизофрения не вылечивается, как насморк, без последствий, уверена на все сто. И если некий «личный доктор» утверждает, что пить таблетки не нужно, грош цена этому доктору! Раз Андрей этого не видит, значит, не хочет видеть. Отмахнувшись, отворачиваюсь:

- Так, все! Чувствую бесполезно с тобой разговаривать. Чувствую, ты начал ее жалеть!

Не хочу больше видеть этого слизняка. Меня не останавливает и вопль в спину:

- Да никто не начал ее жалеть!

Тем хуже. Значит, не было никаких «только отрицательных» чувств. Мотивировка Калугина, что приютить Катерину его попросила Алиса, и он сразу согласился, порождает новые вопросы. Он прекрасно обходился без мнения дочери, когда решил сойтись с Егоровой и пресекал все дочуркины протесты на корню. А тут принял Катерину, поселил, да еще рот мне затыкает. Если учесть, что они, по моим предположениям, развелись еще до рождения Алисы, все это выглядит весьма странным. Или тут какая-то очередная тайна, или он, по-прежнему, к бывшей неравнодушен!

***

Пока иду к кабинету шефа, стараюсь отключиться от проблем с сумасшедшей мамашей и настроиться на рабочий лад. Остановившись перед дверью, делаю глубокий вдох, стучу в дверь и захожу внутрь. Егоров, в светлом костюме, хмурится, уткнувшись в окно, а потом, чуть повернувшись, бросает взгляд за спину и отворачивается снова, заложив руки назад. На столе немым укором валяется его тощий портфель, и начальник недовольно ворчит:

- Наконец-то! Я тебя уже два часа жду.

Как два часа? Остановившись в торце стола, насупив брови на всякий случай смотрю на часы – нет, не стоят.

- Борис Наумыч, вообще-то у нас только полчаса назад рабочий день начался.

Тот все равно обиженно выговаривает:

- А я думал ты пораньше придешь.

Хмыкаю - сказал бы, пришла бы пораньше.

- Так мы же договорились в девять ноль-ноль.

- А сейчас девять-двадцать!

Прямо как в песочнице. Примирительно улыбаюсь:

- Борис Наумыч, я вас двадцать минут слушаю, стою.

Тот, наконец, смягчается, пряча недовольство, отмахивается и, развернувшись, тянет ко мне обе руки, заставляя привалиться пятой точкой к столику в углу:

- Ладно, действительно.

И сам усаживается рядом, приобнимая за плечи и тараторя:

- Марго, ты знаешь, я вот вчера спал…. Если это можно назвать сном – вот я как глаза закрою…

Он жмурится:

- У меня «ЖW»… Вот как кувалдой по голове. Я…, етит е…

Отпустив меня, он всплескивает руками, а потом вновь приобнимает, отворачиваясь. Очень эмоционально, и ведь не поспоришь - креатив Натальи действительно заставит метаться в кошмарах. Вздохнув, грустно усмехаюсь:

- Борис Наумыч, ну можете мне не рассказывать, я вашу импульсивность знаю.

Успокаивающе добавляю, не глядя на шефа:

- Не так все страшно, как есть на самом деле.

Егоров тут же соскакивает со стола и в его глазах плещется надежда:

- Подожди, может быть, у тебя по этому поводу есть какие-то мысли?

А той! Зря, что ли, полночи ворочалась. C легкой улыбкой на губах, чуть качаю головой:

- Ну, мысли, это громко сказано, но соображения кое-какие имеются.

Егоров решительно встряхивает головой:

- Колись!

Опустив взгляд в пол, начинаю издалека:

- Да, вы понимаете, если бы проблема со вторым журналом была бы только в названии, она решалась бы за пол дня.

Наумыч хмурится, засовывая руки в карманы:

- Это, каким образом?

Неторопливо одергиваю и приглаживаю блузку, мысленно подыскивая слова:

- Об этом позже. Сейчас главная загвоздка - это Лазарев.

Егоров смотрит с недоумением:

- К... Какая загвоздка?

- Ну, понимаете, его присутствие очень серьезно затрудняет весь процесс. Одно дело развести неопытную девочку, а другое - прожженного профессионала.

Егоров, грозя пальцем, поворачивается ко мне спиной, недовольный такой отметкой сопернику по отцовству:

- Ты его переоцениваешь!

То есть слова о глупой девочке, которую будут разводить, его не задевают? Только об умном Константине Петровиче?

- Так это лучше, чем недооценивать. Кстати…, есть идея.

Егоров тут же опять разворачивается с надеждой в глазах:

- Поделишься?

А еще твердят, что мужики нелюбопытны к бабским делам. Вон, как загорелся. А все потому, что нейтрализовывать Лазарева мы будем женскими методами.

- Ну, конечно. Я же в одиночку эту гоп - кампанию не завалю.

- Э?

Егоров смотрит на дверь, и машет кому-то рукой, не разрешая зайти. Наклонившись к уху шефа, шепчу:

- Недавно у Константина Петровича был роман с Пантелеевой, нежданно им прерванный… Обиженная женщина - страшная сила, сами знаете. Думаю, она согласиться нам помочь.

- Так в чем план-то?

- А вы не понимаете? Если ваша дочь возьмется самостоятельно сляпать бизнес-план своего убогого детища, и он попадет напрямую в руки инвесторов…

- Не продолжай, я понял…

- Что скажете?

- Ступай, мне надо подумать.

***

Как я и предполагала Ирина буквально загорается идеей увезти Лазарева подальше от издательства, отключив все его средства связи. Подозреваю, в душе она все еще питает надежды пробудить его внезапно угасшие чувства. Ей виднее. Но для нас с шефом главное, что уже через полчаса Константин Петрович срывается из издательства и не в одиночестве. Как только я эту весть приношу начальнику, он тут же перезванивает дочурке, приглашая ее зайти в кабинет. В ожидании, устраиваюсь на прежнем месте, усаживаясь на угол столика - ноги они не железные, а наша королева спешить не любит. Сцепив руки у колен, молча взираю на дверь. Но уже спустя пару минут Наташа заходит с недовольно-независимым видом, и, закрыв за собой дверь, с поджатыми губами, идет к столу:

- По какому поводу вызывали?

Мы переглядываемся с шефом, и я слезаю со своего насеста - видимо, вступление за мной:

- По поводу нового женского журнала.

Сложив руки на груди, с любопытством гляжу на Егорову-младшую: по моим представлениям она должна поплыть уже на третьей минуте нашего с шефом пинг-понга. Наташа ехидничает:

- И что, будете отговаривать?

Теперь черед Наумыча:

- Не угадала, Наташенька.

Ее голос резок:

- Тогда, я просто теряюсь в догадках.

Шарик на моей стороне:

- Ну, мы все обсудили с Борисом Наумычем, твои аргументы, и нашли, что…

Бросаю взгляд на шефа, но он невозмутим и я заканчиваю:

- Проект заслуживает внимания.

Девочка от такого поворота в шоке и не верит ушам:

- Вы сейчас серьезно?

Шеф переходит к основной части охмурения - со смиренным видом он отступает от окна и идет мимо дочери:

- Наташенька, вчера это была такая первая реакция. А согласись - первая реакция не всегда бывает адекватной.

Дочурка молчит и не смотрит на отца, предпочитая дождаться конкретики.

- Но мы, как профессионалы, мы признаем свою ошибку.

Егоров бросает взгляд в мою сторону, и я многозначительно киваю. Наташа, видимо ожидавшая нападок, не спешит нам поверить и потому не меняет колючий настрой:

- И что?

Теперь вступаю я со своей партией в дуэте:

- И думаем, что проект можно запускать.

Ожидая с самого начала подвоха, Наташа все еще не может поверить в наше благословление:

- Это юмор такой, да?

Нет, смехопанорама будет позже, но усмешку сдержать не могу:

- Наташ, мы сейчас на работе и я сейчас разговариваю с тобой, как главный редактор. Мы все посчитали с Борисом Наумычем и-и-и...

На голубом глазу, киваю:

- С коммерческой точки зрения проект показался… Ну, интересным.

Егоров, почесывая под носом, пытливо вглядывается в лицо дочери - наши актерские способности не беспредельны и, если дочурка не снизит подозрительности, прокол неизбежен. Наташа смотрит то на отца, то на меня, выискивая признаки розыгрыша, но мы держимся и взгляда не отводим. Заметив, что оборона дрогнула, Наумыч продолжает наступление - сцепив пальцы у груди, он уже уговаривает креативщицу, будто это она отказывается, а мы смиренно просим ее одобрения:

- Ну, во всяком случае, давай попробуем!

А потом осторожно, как бы между прочим, добавляет:

- Ну, ты же знаешь процедуру запуска нового проекта?

Наташа смотрит на него, как овца на новые ворота:

- Какую еще процедуру?

Приятно иметь дело с лохушкой, и мы кидаемся рвать ее мозг сразу с двух сторон. Наумыч разводит руками:

- Ну, для начала, нужен бизнес-план.

- Желательно развернутый.

Шеф предупреждающе поднимает руку:

- Угу. Может быть, честно говоря, и необязательно.

Наташа не успевает переварить, уловить, кто и что ей говорит, беспомощно крутит головой:

- А это что, обязательно?

Егоров делает круглые глаза:

- А как же! Расписать концепцию, целевую группу.

Подпеваю:

- Предполагаемую смету, базовый тираж.

- Конечно! Без этого ты даже не сможешь открыть финансирование, чисто… Чисто юридически.

Младшенькая продолжает смотреть то на одного, то на другого и вид у нее становится скорее растерянным, чем начальственным. Подхватываю, не давая задуматься:

- И желательно приготовить какую-нибудь видео презентацию.

Шеф хмурится, почесывая под носом, и для правдоподобия спорит, теребя подбородок:

- Я думаю, что нет. Нет, нет! Я думаю, что достаточно план - проспекта.

Ловлю на себе испуганный взгляд Наташи и, выпятив нижнюю губу в скептической гримасе, пожимаю плечами, типа хозяин - барин. План — проспект звучит, конечно, загадочней, чем презентация. Голос Егорова благожелателен:

- Ты ж говорила, что вас в Лондоне..., вы составляли.

- Да нас учили и....

Шеф перебивает:

- Ну, вот и отлично! Как только документы будут у меня на столе, все! Сразу открываем это «Ж»!

Поправляю:

- Дабл Ю

Егоров кивает:

- Точно.

И смотрит на Наташу:

- Ну чего, сделаешь?

Оба выжидательно глядим на ошалевшую креативщицу. Она вполне может отложить спешку и сказать, что сначала посоветуется с Лазаревым, и тогда затея затрещит по швам. Вся наша ставка исключительно на гонор новой начальницы, ее неопытность и раздутое самомнение. Ну как же - в Лондоне училась. С напряжением в голосе и растерянной улыбкой, Наташа соглашается:

- Хорошо, я сделаю.

Это еще не победа, хотя дышать становится легче. Главное не терять темпа и Наумыч торопит:

- Когда нам ждать документы?

Наташа уже у двери и теперь ей приходится задержаться для дачи новых обязательств. Затаив дыхание и сопереживая, жду дату, даже губы вытягиваю в трубочку – лично я бы меньше, чем на три дня не согласилась. Да и то, только на первую версию. Но наш новый директор о себе более высокого мнения:

- Я думаю, что … Сегодня я все сделаю.

Ни фига себе. С серьезным видом Егоров одобряет:

- Молодец. Угу.

Наташа выходит за дверь, словно зомби, и шеф виновато отворачивается, сунув руки в карманы и пожимая плечами:

- Кхм.

Видимо это означает – грешно обижать убогих… Интересно, в кого уродилась такая «умница»?Ну, не в отца - точно, кто бы он ни был. Но я молчу, сложив руки на груди.

***

Дальше уже дело техники и Егоров прекрасно обойдется без меня. Мой же путь на переговоры, причем на чужой территории. В крупные компании, если хочешь сделать их постоянными заказчиками, лучше ездить самой. Повесив сумку на плечо, вся такая деловая и сосредоточенная, покидаю кабинет и иду к лифту. Неожиданно, от Люсиной стойки отделяется Калугин и, расставив руки, преграждает дорогу:

- Марго, пожалуйста, я тебя очень прошу!

Во-первых, мне некогда, а во-вторых, короткий разговор меня не устроит - я хочу услышать не мантру про Алису и ее обожаемую маму, а всю историю семейства Калугиных от начала и до конца – с датами, явками и паролями. Молча, показываю взмахом руки, что мне некогда.

- Ну, удели мне минутку.

- Потом, потом…

- Маргарит!

Пока стоим у лифта, как раз минута и есть. Калугин канючит:

- Ну, не обижайся.

Это хотел сказать?

- Андрей, никто ни на кого не обижается.

Двери раскрываются, и я захожу внутрь. Увы, минута истекла.

- Мне реально некогда.

Нажимаю кнопку вниз.

- Но я же вижу, что ты обижаешься. Марго, ну…

Двери закрываются, и я пожимаю плечами – к чему пустые извинения? Почему бы не делать так, чтобы мне не обижаться? Например, не оставлять бывшую жену ночевать. Или не пропускать мимо ушей, когда меня называют гостьей, без которой обойдутся и разберутся. А если считаешь, что поступаешь верно, стукни кулаком и скажи, что плевать хотел на мое мнение.

Девять секунд без остановок и вот я уже внизу. Притормозить приходится только у вращающихся дверей издательства, приноравливаясь к их темпу. Уже на улице Калугин вновь нагоняет меня – видимо вприпрыжку скакал по лестнице с четвертого этажа:

- Марго, Марго, подожди.

Широко размахивая руками, прибавляю темп… До тех пор, пока меня не хватают за предплечье, заставляя остановиться:

- Пожалуйста!

- Что я должна ждать?

У Калугина умоляющий взгляд:

- Давай, поговорим спокойно.

Черт… Ладно, три минуты. Со вздохом, складываю руки на груди:

- Хорошо, давай поговорим.

Андрей задирает вверх голову, втягивая воздух, потом решительно смотрит мне в лицо:

- Послушай меня. Я ничего не испытываю к Катерине. Вообще ничего! Но, если бы ты видела Алису.

Не отрываясь, вглядываюсь в лицо Калугина. В прошлый раз он утверждал, что «испытывает сплошной негатив», теперь негатив исчез, сменившись на «ничего». А что будет завтра, после очередной ночевки? Сплошной позитив?

- А что Алиса?

- Ну, она просто счастлива. Понимаешь?

Понимаешь. И что дальше? Какие твои действия дальше, Андрюша? C тяжким вздохом, поджав губу, утвердительно киваю несколько раз, подтверждая свою понятливость. Но если следовать построенной логической цепочке, были ведь причины произошедшего семь-восемь лет назад? Причины для развода, причины не восстанавливать брак после рождения ребенка… И они наверняка усугубились после нервного срыва и за прошедшие годы! Так что шило все это Андрюша, про счастливую девичью слезу, шило. Прикрыв глаза, киваю:

- Понимаю. Но Алиса еще маленький ребенок и она многих вещей не знает, и знать не должна!

Ни про погромы, ни про сопение в телефон, ни про угрозы. В отличие от нас – меня и тебя:

- Но когда эта женщина рядом с ней, я нахожусь постоянно в состоянии тревоги.

Нервно вздыхаю, а по лицу Калугина расползается улыбка:

- Мне кажется, это немножечко по-другому называется.

- Как, по-другому?

Тот с хитрой улыбкой качает головой:

- Ну-у-у…

Сомова права – тупизмом, это называется, причем неизлечимым. Вот и поговорили спокойно. Вырываю руку:

- Так, Калугин, ты опять со своей ревностью?!

Тот доволен донельзя и, поджав в усмешке нижнюю губу, парирует:

- Вообще-то ты со своей.

Ничем человека не проймешь – не хочет он мне верить, хоть тресни.

- Андрей, я вот, не разделяю твоего веселого настроения.

Подцепив рукой упавший на лицо локон, убираю волосы за ухо:

- Все, на самом деле, гораздо серьезней, чем ты думаешь.

Или не думаешь, а просто придуриваешься.

- Ну, чего серьезней-то?

Гляжу в лицо, в глаза и понимаю - чтобы я не говорила сейчас, он заранее не поверит ни единому моему слову. И потребует неопровержимых доказательств. И Анька права - у меня их нет. Облизнув губы, отвожу взгляд… А еще говорят, что любимый человек не может не доверять, если и правда любит. Вот противоположный пример, прямо передо мной. Калугин с участием в голосе интересуется:

- Послушай, я вижу, что ты хочешь мне что-то сказать, так?

Исподлобья Андрей выжидающе глядит на меня, и я вздыхаю: ладно, пусть будет, как будет – расскажу все, и пусть сам решает - верить или нет. Только здесь чужих ушей не меньше, чем внутри здания.

- Андрей, давай не на работе.

- Хорошо.

- Вот, заскочи сегодня за мной часиков в семь - мы с тобой где-нибудь сядем, попьем кофейку, я тебе все обстоятельно изложу.

Калугин вдруг меняется в лице, глядя в пространство:

- Черт!

- А что случилось?

Лицо Андрея становится озабоченным:

- Да, извини, у меня сегодня друг прилетел с Томска, буквально на два дня. Он здесь проездом. Ну, мы уже договорились вечером тоже в ресторане встретиться. Ну, неудобно отказать человеку.

Не будем огорчать друзей:

- Хорошо, ужинай с другом. Если не поздно закончите, набери. Ну, а нет, перенесем на завтра.

По крайней мере, он готов слушать, а там недалеко и до «услышать». Проскальзываю мимо Андрея, и он окликает вслед:

- Хорошо, спасибо за понимание.

Оглядываюсь:

- Тебе спасибо..., за понимание. Все, я пошла!

- Пока.

***

Вторая половина дня уходит на общение с будущими партнерами, но итог переговоров ничейный – они будут думать о своих неуемных запросах, а мы о своих ограниченных площадях. На этом и уезжаю домой, уже не заглядывая на работу. Толкучка в метро, автобус…, в который раз убеждаюсь, как все-таки плохо без машины. Когда усталая вваливаюсь в квартиру, Сомова наоборот - стоит в прихожей, переобуваясь - собирается выводить Фиону на улицу. Аппетита после бесконечного кофе с печеньем нет, а неторопливая прогулка с выплескиванием эмоций по поводу Калугина - это как раз то, что мне сейчас больше всего подходит. Быстренько переодевшись в спортивную куртку, джинсы и кроссовки, присоединяюсь к подруге. Обходим не только все ближайшие собачьи площадки, но и весь Проектируемый проезд 3538, так до сих пор и не получившего, за все время моего проживания в новом доме, нормального названия. Погода отличная, ночное небо все в звездах, а я все говорю и говорю, жалуясь подруге на мужское непонимание. Она, молча, слушает, и я рублю рукой воздух, подводя итог:

- В общем, ему не угодишь: то он со мной не может встречаться, потому что я мужик в прошлом, то он мне намекает, что я ревнивая истеричка.

Сомова лишь поглядывает с улыбкой и качает головой:

- Ну, а что, не так что ли?

Блин, кому я все рассказываю? Хоть кто-нибудь меня слышит или нет? Смотрю на нее с хмурым удивлением:

- Что ты сказала?

Мы останавливаемся. Мало ей разукрашенной машины, погрома в квартире и записок с угрозами? Кого-нибудь грохнуть надо? Сомова уходит от ответа:

- Слушай, Реброва, да расслабься ты! Ну, что ты заладила… Все одно и тоже.

Может, конечно, и зациклилась... Мы трогаемся дальше. Но Анькина беспечность меня удивляет – быстро ж она забыла своего маньяка. А Катерина не лучше, к тому же прямо из психушки… Поплачут потом, Фомы неверующие. Насупившись, накидываюсь на подругу:

- Да, одно и то же! Потому что, он что, слепой что ли? Он что, не видит? Это же психическая, она же не просто так сюда приперлась, понимаешь?

Не найдя новых аргументов, выпаливаю:

- Вот нормально да -выждала, пока закончатся соски, пеленки и нарисовалась - вот она я, мамуля!

Мы тормозим, теперь перед подъездом и Сомова ловит меня на слове:

- Что значит, выждала? Ты же сама говорила, что она в дурке лежала.

Какая разница, что там было, лишь бы от Андрея с Алисой подальше! Возмущенно перебиваю:

- Да еще лучше! Да я бы ее к своему ребенку на пушечный выстрел бы не подпустила!

Засовываю озябшие руки в карманы, и Сомова хмыкает:

- Вот своего и не подпустишь.

Блин, юмористка.

- Очень смешно, Сомова.

Неожиданно мобильник в кармане начинает играть мелодию, и я пытаюсь вытащить его. Анюта, тем временем, склоняется над собакой, теребя ей холку, а потом присаживается на корточки, повторяя:

- Очень смешно, Сомова.

Наконец труба на воле, вместо номера на экране тире и я, недовольно открыв крышку, прикладываю телефон к уху:

- Алло.

Мужской голос интересуется:

- Маргарита Реброва?

- Да, я.

- Вы знаете Калугина Андрея Николаевича? С ним несчастье – он попал в аварию.

Господи! Сердце наполняется страхом, и я испуганно переспрашиваю:

- Что?

- Разбился на машине.

Андрей?! Я словно глохну и в голове жуткая пустота… Заикаясь, повторяю:

- Г-где? Как?

- Извините, не могу больше говорить.

Страх скручивает внутренности, и я ору, пытаясь удержать голос:

- Подождите, подождите!

В ухо бьют гудки, и я растерянно даю отбой. Сомова, с тревогой в лице, подступает поближе:

- Что, случилось?

Меня душат слезы, испуг и желание быть рядом с ним. Беспомощно смотрю на Аньку:

- Андрей!

- Что, Андрей?

Мне нужно его найти, помочь, поддержать. Поднеся ладони к лицу, тру пальцами лоб, пытаясь сосредоточиться:

- Андрей разбился на машине.

- Подожди как разбился, он же не водит машину.

О чем она? Какая разница, водит – не водит… Что я здесь вообще делаю? Мне надо найти Андрюшку во что бы то ни стало. Нервно приглаживаю волосы:

- Не знаю… Так! Мне надо бежать.

- Куда бежать?

К нему! А если я буду стоять и трендеть, я его никогда не найду.

- Я не …

Всплеснув руками, срываюсь на крик:

- Куда? К нему! Куда…

- Куда к нему? Подожди, может это вообще шутка была.

Блин Сомова! Пока мы тут стоим, ему плохо! Меня уже бьет в истерике:

- Ну, какая шутка, ну?! Кто такими вещами шутит?

Лицо горит, и я прижимаю прохладную ладонь ко лбу, пытаясь хоть как-то охладить и включить мозги. Где же мне его искать? Сомова продолжает нудеть:

- Ну, ведь кто-то пишет тебе эти письма, кто-то мебель переворачивает у тебя в квартире. Это вообще кто звонил?

Не Катерина, это точно. Значит, не шутка. Уцепившись за мысль, рублю рукой воздух:

- Я не знаю! Голос был мужской. Потом раз и трубку сразу кинули.

Анька неожиданно дает дельный совет:

- Ну, так позвони Калугину!

Точно! Немножко прихожу в себя:

- А, да! Сейчас.

Судорожно нажимаю кнопки, а потом прижимаю телефон к уху. Сомова выжидающе смотрит, явно уверенная, что Андрей отзовется. Автоматический женский голос что-то вещает в ухо и у меня снова подгибаются коленки и слезы подкатывают к горлу:

- Не доступен.

- Домой звони.

Послушно набираю домашний номер и слушаю гудки: один, второй, третий, четвертый…

- Ну?

Паника и страх снова наполняют меня, и я трясу трубой, чуть не плача:

- Н-н-н..., не берет…

Все, больше ждать нельзя. Мне нужно его найти и быть рядом:

- Ань, все, мне надо бежать. Извини.

- Куда, бежать?

- Я не знаю, куда. Куда-нибудь.

- Ну, подожди, давай я с тобой

Ждать уже невыносимо, и я срываюсь, огибая Фиону, несясь к стоянке такси:

- Нет, не надо, я сама.

***

Хорошо нет пробок, и все равно всю недолгую дорогу терзаю мозг мучительными картинами и никак не могу успокоиться... Примчавшись на Новослободскую, вприпрыжку скачу вверх по лестнице, а потом, запыхавшаяся и растрепанная, жму и жму на кнопку звонка в дверь… В ответ, ни звука. Нет ни Андрея, ни Алисы, ни Ирины Михайловны. Может быть все в больнице? Смотрю наручные часы - почти восемь. Может Анька права? Надо было сначала обзвонить клиники и травмпункты?

- Капец.

У меня нет выхода, и я снова начинаю жать кнопку, раз за разом… Что теперь? Опустошенно привалившись спиной к стене, откидываю голову назад , тяжело дыша и хватая ртом воздух. Накатывает отчаяние – ну, что я за бесполезное создание… Он где-то лежит – беспомощный, поломанный, без сознания и ждет меня… Развернувшись к двери, звоню беспрерывно, долблю и долблю кулаком по кнопке звонка… Мне что-то чудится и я замираю прислушиваясь… Нет, тишина. Последний раз звоню и еду к Аньке за помощью! Жму со всей силы на звонок и неожиданно раздается металлический щелчок в замке, ворочается ключ, и кто-то изнутри толкает дверь. Слава богу!

На пороге осунувшаяся, потерянная Ирина Михайловна и я, в тревоге и ужасе, замираю, вглядываясь в ее лицо – неужели самое худшее, и с Андреем действительно беда?

- Добрый, вечер.

Женщина как-то буднично отступает вглубь прихожей:

- Добрый вечер, проходи.

Делаю шаг внутрь и судорожно шарю глазами вокруг в поисках тревожных сигналов – брошенных вещей, случайных предметов, в общем - бедлама, беспорядка и судорожных сборов... Но этого ничего нет, и я начинаю чувствовать себя полной дурой. Особенно, когда Ирина Михайловна, сонно передернув плечами, добавляет:

- А я прикорнула и не слышала.

Прикорнула? Когда такое творится? Или Анька права и звонок чья-то шутка? Жалобно блею:

- А, Андрей, дома?

- Нет.

- А где, он?

Женщина удивленно смотрит и пожимает плечами:

- А-а-а..., а что случилось?

Или ей ничего не сообщили или она знает, где ее сын и это нисколько ее не беспокоит? Иду на попятный:

- А, да нет, ничего не случилось.

Вытащив руку из кармана, беззаботно поправляю волосы, убирая их за ухо:

- Просто мне надо там, кое-что уточнить по работе.

Ирина Михайловна ведет головой из стороны в сторону:

- Он в ресторане.

Это я знаю, с другом из Томска. И наверно отключил телефон. Мне снова становится тревожно - вдруг они не доехали до ресторана и была авария… И этот друг как раз и звонил мне!. А они тут с Алисой ничего не знают и не подозревают. Кстати, где Алиса? Почему она не разбудила бабушку от моего трезвона? Или Калугин прихватил с собой и дочку? Странно для мужской компании… Настороженно смотрю исподлобья на Ирину Михайловну, но тревога меня не отпускает:

- В ресторане? Вы уверены?

- Ну, он несколько минут назад звонил оттуда.

Ошалело гляжу на нее - как это? Не может быть! Мне про аварию позвонили минут двадцать пять назад и телефон Калугина точно был не в сети. Растерянно переспрашиваю:

- Как звонил?

- А что?

На Калугина не похоже, но может это так приятель из Томска развлекается? Мало ли чего по пьяни бывает. Отвожу глаза:

- Да нет, ничего... А-а-а... А он там с другом?

Ирина Михайловна удивленно смеется и в ее голосе звучит скептическая издевка:

- Ну, почему с другом. Он с Алисой и с ее мамой.

Точно, поэтому Алисы и нет. До меня вдруг доходит - то есть с самого начала Калугин мне врал? Не было никакого друга, и телефон он отключил специально…. Нарочно, чтобы ревнивая дура Марго не мешала проводить время в семейном кругу. Открыв растерянно рот, никак не могу впитать услышанное:

- Как? Э-э-э…, м-м-м

Развел лохушку. Может быть даже на пару сработали и теперь веселятся над психичкой. В полной прострации, что-то булькая междометиями и почесывая пальцем лоб, делаю шаг наружу, на лестничную площадку, но меня останавливает голос Ирины Михайловны:

- Маргарит.

Оглядываюсь:

- А?

- А у тебя все в порядке?

Нет, конечно. Я схожу с ума, опасаясь за жизнь любимого мужчины, у меня сердце то останавливается, то стучит как бешенное, а он, оказывается, с бывшей женой гуляет в ресторане. Сунув руки в карманы, переминаясь с ноги на ногу, стараюсь выглядеть беззаботной:

- Да, все в порядке...

И тут же неуверенно интересуюсь:

- А-а-а..., вы случайно не знаете, в каком ресторане они?

Хочу убедиться собственными глазами – если не в здоровье, так в подлости.

- Знаю. Через дорогу направо, за пиццерией.

Забываю закрыть рот – то есть на машине ехать, да еще с аварией, точно не надо. Виновато благодарю:

- Спасибо. Извините. До свидания.

***

Чтобы разыскать их жральню за «Додо-пиццей», хватает и пяти минут. Влетев ураганом в зал «Лангрина», застываю в дверях — прямо перед носом, буквально в пяти метрах, за столиком сидят Алиса и Калугин с Катериной, последние радостно чокаются бокалами с вином. Вот так! Живой и здоровый, жизнерадостный и счастливый, с «другом», с которым не виделся семь лет. А что, может действительно, психушка из которой она сбежала в Томске? Андрей кидает взгляд в мою сторону и замирает. Сюрпри-и-и-из! Развернувшись к выходу, собираюсь убраться, не желая мешать уютному времяпровождению – все, что я хотела, я увидела. Но Калугин меня догоняет, хватая за руку:

- Марго!

Разворачиваюсь:

- Что?

Потом не выдерживаю и накидываюсь, испепеляя взглядом:

- Что?

Калугин оглядывается в зал, на жену, потом смотрит на меня:

- Ну, может, объяснишь?

То есть, это я должна объяснять, какого хрена он тут тусуется со своей бывшей? Да? Это?

- Что тебе объяснить?

Андрей сглатывает:

- Что ты здесь делаешь?

Киваю в зал:

- А ты что здесь делаешь? Это и есть твой друг из Томска?

Калугин на меня не смотрит и пытается увести разговор в сторону:

- Маргарита, пожалуйста, я не понимаю - ты следишь за мной что ли?

Это вот так мы все поворачиваем?! Пораженная такой наглостью, смеюсь, удивленно приподняв брови. Калугин торопится укрепить позиции обвинителя:

- Только не надо говорить, что ты сюда в туалет забежала или что-нибудь другое.

Оправдываться мне не в чем, хотя он и толкает разговор к этому. Возмущение рвется наружу:

- И не собираюсь. Я врать, как ты, не умею.

- Успокойся, пожалуйста, чего происходит?

Даже смешно такое слышать. Меня всю трясет от пережитого, а он тут сидит с «другом», да еще и упрекает!

- А ничего не происходит.

Весь нерастраченный адреналин готов выплеснуться в мордобой, и я вскидываю вверх кулаки, цедя сквозь зубы:

- Мне позвонили, что ты попал в аварию!

Калугин хватает за руки:

- Тихо, тихо, тихо, пожалуйста.

И оглядывается в зал:

- Кто позвонил, в какую аварию, ты чего?

Напряжение отпускает, к глазам подступают слезы, а к носу сопли. Вытираю его рукой:

- Дед Пихто! Он не представился.

Калугин молчит, потом вдруг выдает:

- Марго.

- Что, Марго!

Он опять отворачивается посмотреть на жену, а когда вновь глядит на меня на его лице уже привычная идиотская улыбка:

- Ну, может, ты чего-нибудь по правдоподобней придумаешь?

С ужасом смотрю на него. Вот, придурок!Я чуть не сдохла от страха за него, неслась через пол города, а он только рад... Как тогда с козлом Шепелевым и его актерами. Калугин что, действительно считает, что я все выдумала? Вытаращив глаза, переспрашиваю:

- Да?

Он продолжает радоваться:

- Угу.

Значит, правдоподобней?

- А, ты знаешь, я вспомнила! Это твой друг звонил из Томска. Говорит - я прилетел, а Калугина, как волной смыло.

Обсуждать свой обман Андрею не хочется и он, убрав улыбку, канючит:

- Маргарита.

Вырываю руку:

- Пусти!

- Марго.

И, не оглядываясь, ухожу… Все плохо. Дома мы пьянствуем с Анькой до полуночи, снимая стресс. И еще я жду звонка с извинениями. Напрасно.

День 136 (238). Среда. Утро и день

Утром настроение не лучше. Бездумно одеваю первое попавшееся в шкафу - к юбке синюю блузку с длинными рукавами, наскоро крашусь и, стянув волосы резинкой в хвост, отправляюсь завтракать. Благо Сомова, прежде чем уйти гулять с Фионой, накромсала и на мою долю бутербродов.

С Калугиным сталкиваемся еще внизу издательства, возле охранника, когда я расписываюсь за ключи от кабинета. Привалившись к стойке, ставлю размашистую подпись против своей фамилии и вдруг сбоку сзади слышу его голос:

- Привет.

Молча сцепив зубы, вписываю время, потом чуть оглядываюсь, не разделяя его добродушия:

- Привет.

- Как дела?

То, что ему плевать на мои переживания я поняла еще вчера. На дежурный вопрос, дежурный ответ. Отложив авторучку, разворачиваюсь к собеседнику лицом, прижав к себе локтем сумку:

- Знаешь, как у нас в детстве говорили? Пока не родила, рожу дам покататься.

Выплеснувшись, отворачиваюсь. Голос Андрея меняет тональность:

- М-м-м... Я смотрю, ты не в духе.

А есть повод быть в духе? Только не у меня. Не могу удержаться:

- Зато ты, я смотрю, в прекрасном настроении.

Еще бы, отличный вечер в кругу любящей семьи.

- Н-н-н... Маргарит, ты что, из-за вчерашнего?

Он что, меня специально злит?

- Нет, из-за завтрашнего!

- Слушай, пожалуйста, давай проедем уже эту тему.

Отличный подход! Пять баллов! То есть, он мне врет на голубом глазу, ему наплевать, как надо мной измываются, и мы должны тему закрыть и проехать? И никаких пояснений ни про ресторан в обнимку с бывшей, ни про друга из Томска? Кстати, вчера мы с Анькой решили - звонок неизвестного отлично вписывается в серию погромов и угрожающих записок.

- Слушай, ты хочешь, проезжай. А я дурой выставляться не собираюсь. Еще раз тебе повторяю: мне позвонили и сказали, что ты разбился к чертовой матери.

Не хочу, но чувствую, что голос срывается на истеричные нотки. Андрей хватает меня за плечи:

- Все, все, все... Успокойся, пожалуйста! Ну, кто тебе мог звонить?

Дед Пихто! Блин, мне что, должны были фамилию и адрес назвать? Буквально взрываюсь:

- Откуда я знаю!

- Хорошо. Марго, ну не надо сопротивляться только, ладно?

Сопротивляться чему? Стараюсь успокоиться, не дергаться и не метаться взглядом по сторонам. Я уже и не знаю, какие еще аргументы привести, чтобы меня услышали. Калугин кивает и на его лице проступает прежняя усмешка упертого олигофрена:

- ОКей, ты вчера пришла в ресторан, все проконтролировала. Ну, что еще?

То есть, вот так вот? Марго с прибабахом и вся вчерашняя история - пустая выдумка вздорной бабы? И никакого желания поверить, проверить и помочь? Смотрю на него широко открытыми глазами и в них наверно вселенская безнадежность. Даже голос дрожит:

- Так, Калугин.

- Что?

Хочется матюгнуться и я, прикрыв глаза, мотаю головой, отгоняя желание:

- Знаешь еще, как у нас говорили?

Он смотрит на меня, словно разговаривает с маленьким ребенком и рот до ушей:

- Как?

- Если мозгов нет, лопатой не накидаешь!

Секунду мы смотрим друг на друга. Мои слова явно задевают Андрея, и он обиженно идет к лифту:

- М-м-м... Ну, ладно, будем считать, что поговорили. Спасибо.

Блин. Когда разговаривают, по крайней мере, слышат собеседника. Но я не хочу отпускать его, пока не услышу правду. Почему он все сильнее отдаляется от меня? Что с ним происходит? Окликаю, заставляя остановиться:

- Подожди.

Андрей со вздохом возвращается:

- Что?

- Скажи, пожалуйста. Ты доволен, что твоя жена вернулась?

Подозреваю, что да и потому требовательно ловлю ускользающий взгляд. Калугин негодует, глядя в сторону:

- Маргарит, я повторяю тебе в сорок девятый раз, она мне не жена, она мать моего ребенка. Ну, так получилось, понимаешь?

Хоть в сто сорок девятый, это не ответ на мой вопрос. Не дрогнув, и не отвлекаясь на его обходные маневры, настаиваю:

- Ты доволен или нет?

Глаза Калугина упираются в стену:

- Алиса просто счастлива. А когда счастлива моя дочь, я счастлив тоже.

Угу. Значит, рад. Все остальное - обычное калугинское словоблудие.

- Ну, понятно.

Поправляю ремешок сумки на плече:

- Тогда, будь счастлив

И с каменным лицом иду мимо Андрея к лифту.

***

На этаже Людмила меня сразу перенаправляет в зал заседаний - там Егоров собирает все руководство«МЖ» по поводу Наташиного журнала. Бросив у себя в кабинете сумку, отправляюсь поприсутствовать в финале драмы – судя по срочности, Наумыч уже провел предварительную работу, отправив в Испанию дочкино творчество, и ждет ответную реакцию уже в ближайшие минуты.

На месте будущей экзекуции, пристроившись у окна, возле стоящего тут шефа, не успеваю и рта раскрыть со своими вопросами, как в дверях появляется Наталья и вслед за ней Лазарев. Егорова-младшая проплывает к председательскому креслу, а Константин Петрович, повесив пиджак на спинку кресла рядом, усаживается по левую от нее руку. Наумыч, с папкой в руках, сразу перемещается за спину виновницы собрания, оставляя меня стоять в одиночестве, скромно опустив глаза и сцепив руки внизу живота. Потоптавшись, шеф начинает:

- Ну, а теперь давайте обсуждать проект нового журнала.

Скосив на начальника глаза, киваю, подбадривая, и он наносит первый удар:

- Кстати, с минуту на минуту по этому поводу должен позвонить наш главный инвестор.

Новость вызывает возбуждение в рядах противника - Лазарев даже хватается за галстук, ослабить узел:

- Гальяно?

Егоров проходит за спину Константину Петровичу, и оттуда выносит приговор:

- Да!

Лазарев испуганно поднимает на него глаза:

- А что, он в курсе?

Сияя, шеф разводит руками:

- А как может быть иначе?! Хэ-хэ-хэ... Я ему лично отправил бизнес-план нового проекта!

Мы переглядываемся, и я не могу сдержать смешинки, которые тут же запрыгивают ко мне в глаза и в уголки губ. Но нужно сдерживаться… Константин Петрович напряженно интересуется:

- Какого?

Похоже, вчера Пантелеева с ним перестаралась. Вступаю с другого фланга и, чуть наклонившись к Лазареву, подпеваю вторую партию дуэта, косясь на Егорова:

- Константин Петрович, ну вам же объяснили: бизнес- план журнала «Ж дабл ю».

Лазарев крутит головой, не зная на кого реагировать:

- Скажите, а откуда он нарисовался?

Не отвечая, с удовольствием наблюдаю реакцию исполнительного директора. Зависнувшее молчание прерывает неуверенным голосом Наташа:

- Ну, я составила... А что?

И смотрит растерянно на своего второго папашу. Лазарев глядит на нее удавом и молчит. Наверно, перебирает в уме все нецензурные выражения.

- Зачем?

Тут уж опять необходимо соло Наумыча и он вмешивается:

- Константин Петрович, а как вы хотели? Я, по-другому, новые проекты запускать не умею.

Он держит двумя руками папку, видимо взятую подчеркнуть серьезность проведенной работы:

- Так вот, господин Гальяно обещал лично ознакомиться с документами и перезвонить.

Хватаясь за соломинку, Лазарев переспрашивает, надеясь оттянуть время апокалипсиса и что-то предпринять:

- А, когда?

- Сегодня утром. Сейчас, минуточку.

Склонившись над столом, начальник тянется за трубкой стоящего на базе стационарного телефона. Нажав пару кнопок, он интересуется по громкой связи:

- Люсенька, Мадрид не отзвонился?

- Вот, как раз разговариваю.

- Отлично, соединяй

Раздается усталый голос Серхио:

- Buenas Dias, господа.

Егоров приближает микрофон к лицу:

- Доброе утро.

И тут же, подавшись вперед с вытянутой рукой и услужливой улыбкой, разворачивает телефон присутствующим. Наташа первой подает голос:

- Здравствуйте.

С улыбкой на губах, тоже чуть подаюсь к микрофону:

- Здравствуйте, синьор Гальяно.

- Что-то, я Костю не слышу.

Лазарев недовольно смотрит на подставленный телефон. Потом поднимает глаза на Егорова:

- Buenas Dias, Серхио.

На том конце провода голос приобретает металлические нотки:

- Esteban ne hore.

Пригнув голову, Лазарев слушает с угрюмым лицом, а Егоров склоняется к его уху:

- Чего, он сказал?

Константин Петрович объясняет, чуть оглянувшись:

- Бывало и лучше.

Следует команда:

- Так, Кость, возьми-ка трубу. Боря, отключи-ка громкую.

Шеф сосредоточенно нажимает кнопки и протягивает телефон Лазареву. Тот, вздохнув, встает, прижимая трубку к уху. Нам теперь не слышно, что вещает Гальяно и я в ожидании результата отворачиваюсь к окну, слушая торопливые оправдания:

- Серхио, послушай...., э-э-э... Я все объясню... Дело в том, что..., э-э-э... То есть, как? Ну, да, я рассматривал эту идею... Конечно же, но...

Егоров, усмехаясь, переходит ко мне и встает рядом, позади, словно мы оба успешные заговорщики. Блеяние продолжается:

- Нет, нет, я понимаю..., просто, что … Фэх...

Лазарев замирает у окна, впитывая все наименования в свой адрес и поддерживаемых им идей. А растерянная Наташа испуганно крутит головой, от одного папаши к другому. Константин Петрович пытается прервать бурный поток нелицеприятных слов:

- Нет, я-то думаю, что финансирование как раз... Что? Сеньор Гальяно, давайте мы не будем делать такие скоропостижные выводы...

Лазарев смотрит на наши с Наумычем довольные физиономии и понимает, что проиграл. Голос его теряет остатки уверенности:

- Да... Ну, честно говоря, я еще сам не видел.

Похоже, Лазарев уже не думает о Наташе с ее закидонами, а спасает собственное реноме. Егоров усмехается, а у меня вдруг начинает щекотать в носу, и я тянусь почесать под ним, чтобы не чихнуть.

- Хорошо, буду... Понял, когда? Все, до встречи.

Он идет вокруг стола, но не садится, а тянется поставить телефон на базу. Егорову любопытен результат разговора, и он торопится к Лазареву с просьбой озвучить:

- Э-э-э... Константин Петрович.

Тот выпрямляется:

- Что?

- Что сказал господин Гальяно?

Все заинтересованно ждут ответа и Лазарев, переступив с ноги на ногу, нехотя бросает:

- Он ждет меня в Мадриде.

- Серьезно? А с чего это, вдруг?

Константин Петрович стаскивает пиджак, висящий на спинке кресла, и пожимает плечами:

- Так надо.

В голосе Наумыча елей:

- А что случилось?

Во всей его позе столько заботы, что в пору расхохотаться. В интонациях поверженного соперника обида:

- Слушай, Борь.

Егоров охотно кивает:

- Слушаю.

Лазарев, укоризненно глядя на шефа, натягивает пиджак:

- Хватит валять Ваньку! Поговорим, потом.

Наконец, Константин Петрович исчезает за дверью и Егоров, с довольной улыбкой, возвращается ко мне. Наташа с вытянутой физиономией, подает растерянный голос со своего места:

- Слушайте... А... А я ничего не поняла.

Сочувственно гляжу сверху вниз - вот, бедняжка… И не могу удержаться от многозначительного намека:

- Ну, для этого должно пройти время.

Наталья откидывается на спинку кресла, видно пытаясь сообразить, о чем я, и смотрит вопросительно на Егорова, и тот, утвердительно поиграв бровями, чуть кивает.

***

Разрулив главное, расходимся по кабинетам доруливать текучкой - впереди новый творческий год, а что у нас творится с типографскими договорами на первый квартал - непонятно. По крайней мере, цены на печать и переплет, думаю, недолжны превышать нынешних условий. Смотрю оригинал последнего подписанного договора, листаю ксерокопии счетов на тиражи. Пожалуй, надо напомнить Насте подготовить новую смету… Мобильник,лежащий рядом с бумагами, начинает подавать сигналы, и я беру его в руки. Мой призыв в трубку звучит устало:

- Алло.

Но голос Алисы, конечно, сразу возвращает бодрость:

- Марго, привет. Это я.

Улыбка сама просится на лицо, и я обрадовано поднимаюсь:

- Ой, привет принцесса. Как твои дела?

Выбираюсь из-за стола размять ноги. Нежный голосок делится:

- Отлично, в школу собираюсь.

- Правильно, молодец вот… Школа это святое.

На языке зудит вопрос, свалила или нет из квартиры их новая приживалка и я, зайдя за кресло, останавливаюсь там, положив руку на его спинку:

- А-а... А ты с мамой?

- Нет, я с бабушкой, но мама скоро придет. Мы поедем в школу, и я ее познакомлю с ребятами.

Значит, не свалила. И даже упрочила свои позиции… Горько это слышать, но приходится держаться:

- У-Умница, правильное решение... А ты, вообще, довольна, что мама приехала?

- Очень довольна.

Конечно, она же ребенок – ей главное мама. Утвердительно киваю, хотя слова одобрения даются с трудом и не сразу:

- Н-н-н... Ну и прекрасно.

Губы растягиваются в резиновой улыбке:

- Я безумно рада за тебя.

- Марго, знаешь что?

Ожидая новых восхвалений Катерины, дежурно изгибаю брови, чувствуя, как влага подступает к глазам:

- Что?

- Если бы мама не нашлась, я бы очень хотела, чтобы ты была моей мамой.

Если бы, да кабы… Детская непосредственность. «Если бы ты любила моего папу, он бы никогда не уехал».Но в этот раз плакать не хочется – теперь знаю, уехал бы… Как неотвратимо «уезжает» все дальше и дальше сейчас…Но девочка в этом не виновата и я лишь горько уcмехаюсь:

- Поверь, я тебя тоже очень люблю.

- Марго, извини, мне надо умываться. Давай я тебе, потом еще перезвоню. Хорошо?

Прикрыв глаза, почти шепчу:

- Хорошо.

- Ну, пока.

Киваю:

- Пока.

Отняв телефон от уха, захлопываю крышку – вот и Алису от меня отрывают. Пройдет немного времени, и я стану ей не нужна даже для коротких звонков. Девочка счастлива, даже не подозревая, с какой бомбой замедленного действия она играет. И что мне остается? Сдаться?

Но это Калугин околдован и не соображает... Или хитрит, что ничуть не лучше... Но почему должна страдать Алиса? Эта сумасшедшая еще проявит себя – я уже на сто процентов убеждена, что звонок об аварии с Андреем - ее рук дело. И кто знает, не перейдет ли она от слов к реализации фантазий: это же придумать надо - Калугин разбился! Ее затеи набирают скорость по нарастающей, и что в ее башке родится в следующий раз, неизвестно. Волна протеста поднимается изнутри и я, поведя головой из стороны в сторону, ставлю точку своим сомнениям:

- Нет, с этим надо что-то делать!

Надо встретиться и остановить эту дуру, раз и навсегда. Подхватив сумку из кресла, покидаю кабинет и решительным шагом устремляюсь к лифту.

***

Через сорок минут я на Новослободской и уверенно нажимаю кнопку квартирного звонка: один раз, второй. Яркое пятно дверного глазка темнеет и оттуда издается нечто подобное на «Гы!». Значит, придурошая дома. Дверь открывается, но проход Катерина преграждает. Уперев руку в притолоку и сурово сжав зубы, взираю на нее. Обе молчим, и на физиономии бывшей калугинской жены не дрогнет ни один мускул. Ее лицо вообще, как неприятная маска, и что в ней симпатичного нашел Андрей, я не понимаю. Начинаю первой:

- Ну что, может, поздороваемся?

- Здравствуйте, а разве Андрей не на работе?

Отодвинув плечом преграду, протискиваюсь внутрь прихожей, оставляя дверь раскрытой нараспашку:

- А я не к Андрею.

В спину слышится торопливое:

- А Алиса сейчас уходит в школу и...

Разворачиваюсь лицом к лицу, четко артикулируя:

- А я и не к Алисе.

Катерина упирает руки в бока и нервно переминается с ноги на ногу:

М-м-м..., значит, ты со мной пришла поговорить?

Это «тыканье» сразу обозначает границы вежливости и переход в боевые позиции:

- Умница. Догадалась.

Буквально буравлю ее глазами, но Катерина внешне спокойна:

- Хорошо, говори. У тебя есть две минуты.

Она поднимает вверх два пальца:

- Потому, что я сейчас должна отвести свою дочь в школу.

Если она думает, что я буду вежливо мямлить, поджав хвост, то глубоко ошибается. Глядя в сторону, на старые обои и мебель, собираюсь с мыслями:

Ну, мне хватит и тридцати секунд.

На лице Катерины бродит самоуверенная улыбка, и она усмехается, опуская глаза.

- Значит так, заруби себе на носу...

Перво-наперво, мне наплевать на все ее выверты и угрозы -пусть хоть вся иссопится в телефон. А не успокоится – накатаю заяву в милицию, и пусть разбираются: откуда она сбежала, нравится это Калуге или нет. Глядя исподлобья, продолжаю, подчеркивая каждое произнесенное слово:

- Я тебя не боюсь!

Катерина игриво опускает глаза:

- Серьезно? А надо бы, надо бы бояться.

Она упивается своей самоуверенностью, не подозревая, что мне все известно про ее прошлые выкрутасы. Блин, да я в психушку позвоню -даже если у нее ничего не найдут, то жизнь попортят, точно!

- Слушай, ты… Ты даже не представляешь, с кем ты связалась. Это тебе надо меня бояться!

Отпор не нравится Катерине, и она пытается наехать в ответ:

- Девушка, вы вообще в адеквате, а?

Вот, гадина. Тут уж я не выдерживаю и откровенно смеюсь:

- Кто это мне сейчас про адекват вещает?

Улыбка на губах калугинской бывшей становится напряженной, и я наношу новый удар, закрепляя успех:

- Запомни, еще одно письмо или телефонный звонок и я тебя под обои закатаю, ясно?

Высказавшись, протискиваюсь мимо Катерины, плечом вперед, прямо к входной двери, ата частит следом, якобы непонимающе прикрывая рот ладошкой:

- Какое письмо, какой звонок, что ты несешь-то, а?

Похоже, проняло, хотя и старается не показать виду. В дверях останавливаюсь, снова разворачиваясь к Катерине лицом -последнее слово, причем самое весомое, должно остаться за мной. Привалившись рукой к дверной притолоке, подбоченясь, усмехаюсь:

- Не прикидывайся дурочкой. Хотя тебе и прикидываться не надо.

Слова производят заметный эффект -Катерина стискивает зубы и прикрывает глаза. А потом тоже упирает руку в притолоку, рядом с моей рукой, пытаясь грозно нависнуть:

- Так! Я, по-моему, один раз уже тебе говорила, чтобы ты не трогала мою семью, а?! Я тебе это повторяю.

Она надвигается всем телом, но я не собираюсь отступать за пределы квартиры:

- Серьезно, а у тебя что, есть семья?

Полагаю, брак все-таки расторгнут, и никаких юридических оснований у нее нет. А блефовать я и сама умею. Бывшая Калугина, пожав зло губы, ведет головой:

- Представь себе, есть. И если ты не уберешься отсюда и не перестанешь орать, я вызову милицию!

Ее лицо становится жестким и неприятным - похоже, дамочка пошла ва-банк. Но у меня есть свои козыри в рукаве. Спокойно парирую:

- Да? А я санитаров. И они отвезут тебя в такой домик, где ори не ори, все равно не услышат.

Вздернув вверх подбородком, свысока ясно вижу по лицу Катерины, что мой посыл достиг цели: она щурит глаза и в них действительно проскакивает что-то безумное:

- Имей в виду, ты ведь тоже не знаешь, с кем связалась, а?

Приблизительно представляю. Хотя, возможно, она намекает на большее, чем на свою смирительную рубашку. После взломанной двери не удивлюсь. Но выяснять на пороге, кто круче смысла нет - ближайшее время покажет, услышала ли она меня. Оттолкнувшись плечом от притолоки, делаю шаг на лестничную площадку:

- Я тебя предупредила.

В спину раздается смешок, и хлопает дверь.

***

Подъехав к издательству, вдруг приходит мысль позвонить Калугину, побыстрей рассказать о нашем с Катериной столкновении -а то ведь эта хитрая бестия все перевернет, и я опять буду выглядеть ревнивой идиоткой. Простить я его, конечно, не простила, но и усугублять не хочу, а тем более укреплять дурацкие подозрения. Тот откликается быстро:

- Алло.

- Андрей, привет. Слушай, нам с тобой очень срочно нужно поговорить. Потому что, дальше так продолжаться не может.

- Алло, Марго, это ты? Слушай, тут так плохо слышно.

Похоже он на выезде и до офиса доберется нескоро. Пытаюсь говорить громче:

- Я, я…. Сейчас, слышно?

- Ну да, сейчас получше.

Болтаюсь перед входом, не решаясь зайти внутрь и потерять связь.

- Я говорю, нам срочно надо поговорить!

- Что-то случилось?

Прекращаю метания и останавливаюсь - капец, у нас каждый день что-то случается и по нарастающей:

- Да, случилось. Только ты один умудряешься делать вид, что ничего не происходит.

Калугин перебивает:

- А? Алле, Маргарит, пожалуйста, не клади трубку, у меня тут параллельный звонок. Повиси чуть-чуть, ага, сейчас...

Ладно, повишу…. Терпеливо жду, подбирая убедительные слова для разговора. Наконец, голос Андрея снова звучит в трубке:

- Алле, Марго.

- Да.

- Ты что, приходила ко мне домой?

Блин, поэтому и звоню. Мне скрывать нечего:

- Да, приходила.

- А зачем?

Опять куча ненужных вопросов.

- Я тебе уже пять минут пытаюсь объяснить, зачем!

- Стоп - машина, ты, что устроила разборки в присутствии Алисы?

- Алиса ничего не слышала.

- Ну, ты откуда знаешь?!

Опять он уводит куда-то в сторону, да еще и обвиняет:

- Так стоп - машина, Андрей, по-моему, мы сейчас не о том говорим.

Но взять инициативу в свои руки мне не удается – Калугин ускользает, словно уж:

- Марго, извини, побудь на линии… Сейчас.

Что за человек… Вместо того чтобы выслушать, все время заставляет оправдываться. Спустя пару минут, он опять подает голос:

- Алло Марго, ну и что ты там ей наговорила?

То есть, априори, она несчастная жертва, а я злобная сволочь. По-моему, так наоборот:.

- Что, значит, наговорила? Сказала все, что думаю.

- Ну,то есть, меня предупредить об этом никак нельзя было?

А как? У тебя же, что ни вечер, то друг из Томска. Снова начинаю метаться, наматывая километраж:

- Андрей, что значит предупредить? Я тебе об этом уже три дня говорю!

- Ладно, ладно, ты права. Давай сядем, спокойно все обсудим.

- Наконец-то, дошло!

- Марго. Пожалуйста, не ерничай. Ты вот, скажи мне лучше — где и во сколько?

- Когда ты появишься в редакции?

- Не, нет…, ты знаешь, я в офисе сегодня, наверно не объявлюсь, давай завтра. В три агентства нужно успеть заскочить, потом еще в типографию.

Можно подумать, что типография за сто верст.

- Опять завтра?

- Ну, хорошо, давай в «Дедлайне», во сколько?

То есть до «Дедлайна» ему ехать сподручно, а подняться на четвертый этаж на лифте и заглянуть ко мне на полчаса - катастрофа и временная дыра? Но не спорю:

- По мне, так чем раньше, тем лучше. Через полчаса?

- ОК, не вопрос, давай. Я буду.

Не могу удержаться от шпильки:

- Только давай сразу договоримся, чтобы без всяких друзей из Томска, ладно?

-М-м-м... Ладно, пока.

Захлопывают крышку мобильника, и теперь стою в раздрае – подниматься наверх или подождать Андрея здесь? В редакции наверняка куча неотложных дел, а еще хуже, если Наумыч или Наташа устроят какое-нибудь совещание часа на два.

День 136 (238). Среда. День.

Потихоньку переползаю к «Дедлайну» и теперь, болтаюсь там, перед входом. Через пять минут звонок Егорова:

- Алле, Марго?

- Да, Борис Наумыч.

- А ты, где? Почему не на работе-то?

Капец, так и знала. Надо было трубу отключить. Пытаюсь выкрутиться:

- А я тут отскочила. Мне тут к врачу надо.

- Какой там врач?! Ты знаешь сейчас, кто у меняв кабинете сидит? Кашин Егор Степанович, прямо из Китая. С очень интересной информацией.

Не было печали, какой-то Степаныч из Китая. Да и хрен с ним, хоть с Берега Слоновой Кости. Разнервничавшись, то прижимая ладонь к юбке, то обхватываю себя за талию – очень мне не хочется подниматься к шефу:

- Борис Наумыч, а может вы сами?

- Не, не, не дорогая, я хочу, чтобы ты была здесь. Так что, давай быстренько, сюда. Дуй, ко мне. Я не хочу потом дублировать эту информацию.

Бли-и-и-и-ин, наверняка ерунда какая-нибудь. Разочарованно, бурчу в трубку:

- Хорошо, Борис Наумыч, я вылетаю.

- Одна нога там, другая здесь. Мы ждем.

- Да, очень скоро буду, постараюсь максимально.

Захлопнув крышку мобильника, расстроено веду головой из стороны в сторону – походу опять не удастся поговорить с Андреем. Теперь уже из-за меня. Бросаю взгляд на часы, потом в сторону Климентовского переулка - вдруг Калугин уже идет от «Третьяковской»? Но нет, улица пуста и я набираю номер Андрея, пытаясь предупредить о переносе встречи. Сначала в ухо бьют длинные гудки, а потом вдруг теряется связь. Пройдясь еще пару раз перед «Дедлайном», так и не дозвонившись, отправляюсь в редакцию.

Как только стучу в дверь кабинета шефа, она тут же распахивается и Егоров впускает меня внутрь. Захожу с опаской, ожидая упреков, но Наумыч ругаться не собирается, а сразу, приобняв за талию, ведет знакомиться к маленькому лысоватому гостю, расположившемуся в кресле начальника:

- А-а-а... Это наш главный редактор – Марго.

Протягиваю руку:

- Здравствуйте. Маргарита.

Мужчина, приподнимается для рукопожатия, а потом вдруг начинает кашлять, хватаясь за грудь, сипеть и потом падает назад в кресло:

- Очень приятно, Егор Степанович.

Шеф пугливо спрашивает у меня:

- А чего это с ним?

Можно подумать я знаю. Вообще, этого мужика первый раз в жизни вижу!

- А с вами все в порядке?

Егоров заботливо присоединяется:

- А?

Гость закатывает глаза к потолку, бледнея:

- У меня акклиматизация.

Что-то больно жесткая у него эта акклиматизация. Егоров протискивается за креслом, чтобы встать с другого бока от гостя и сразу подхватывает разговор:

- Это такая противная штука. Я помню, мы летели в Сингапур... Егор, да что с тобой?!

Скукожившись, гость держит стакан в руках и, кажется, у него нет сил, даже воду допить. Замерев, он не шевелится, и я обеспокоенно склоняюсь над ним. Вроде дышит. Кашин, откинувшись на спинку кресла, начинает обмахиваться рукой, и уже я не выдерживаю:

- Борис Наумыч, да что с ним?

Шеф удивленно приподнимает плечи:

- Я... Я не знаю. Е…Егор, с тобой чего?

Но тот лишь, со страдающим лицом, хватается за горло. Капец, дядька сейчас коньки отбросит, а мы как истуканы. Растерянно смотрю на шефа:

- Господи, Борис Наумыч, ну что вы стоите?

- А чего, чего делать-то?

- Я не знаю!

Снова склоняюсь над Степанычем, чуть не приседая возле страдальца:

- А может воды?

Егоров подхватывает:

- Водички хочешь, Егор?

Тот кивает, пытаясь руками нам что-то показать и я, схватив графин со стола, наполняю стакан. Может человека спасать надо, а мы тут квохчем над ним как в курятнике:

- Борис Наумыч, господи, вызовите хоть скорую, что ли.

Получив команду, растерянный Егоров кидается к телефону, а я пытаюсь хоть немного разобраться в ситуации. Может у него лекарства какие с собой?

- Егор Степаныч, вы скажите, где болит-то?

Гость съежившись, обхватывает себя руками, но когда я подношу стакан к его губам, отпивает. Повторяю:

- Где болит?

Егоров уже шумит в трубку:

- Алле скорая, срочно приезжайте, пожалуйста, мужчине плохо... Лет сорок семь... Э-э-э сорок восемь... Да какая разница, если человеку плохо...

Пока Наумыч ругается с дежурной, расстегиваю Степанычу воротник на рубашке и ослабляю галстук – пусть хоть дышит нормально.

- А, да, записывайте адрес … Издательство «Хай файф» … Улица... Откуда я знаю, какая улица, нормальная улица, люди ходят, машины ездят, деревья растут.

Уж не знаю, чем еще помочь китайскому гостю – даже пытаюсь трясти расстегнутым воротом его рубашки, создавая дополнительную вентиляцию. Егоров бормоча невнятные ругательства, ставит трубку на место. Надеюсь, слова про «Хай файф» там услышали и разберутся куда ехать. Шеф неуклюже тянет руки к своему приятелю и тот начинает заваливаться:

- Егор!

Испуганно пресекаю падение, поддерживая гостя за затылок:

- Тихо, тихо, тихо, вы только не запрокидывайте ему голову… Борис Наумыч, у него эпилепсии нет?

- Откуда я знаю?! Когда учились, не было. Послушай, сердце стучится? Нет?

А вдруг нет?! Сморщившись от одной мысли о покойнике, отдергиваю руку, срываясь на слезливую истеричную нотку:

- Борис Наумыч, давайте вы сами посмотрите, а я лучше кого-нибудь позову.

Пока шеф не придумал еще чего креативного, бросаюсь прочь из кабинета. Увы, помощников не находится, да и скорая не торопится - на всякий случай перезваниваю им с Люсиного номера, уточняя адрес вызова. Буквально через пять минут прибегаю обратно в кабинет:

- Ну, как он?

Наумыч заботливо промокает гостю лысину своим носовым платком:

- Как, как…Не видишь, фигово ему, еле дышит.

- Ну, хоть живой.

Шеф испуганно орет:

- Сплюнь!

И я послушно отворачиваюсь:

- Тьфу, тьфу, тьфу.

Егоров сокрушенно качает головой:

- Я просто не понимаю, как такое может быть... Прямо так, на ровном месте.

Преданно глядя на шефа, докладываю:

- Борис Наумыч, я перезвонила, сказала наш точный адрес, скорая вот-вот подъедет.

Тот с открытым ртом внимает, а потом с тяжким вздохом сокрушается:

- А-а-а... Они вот-вот приедут, а человек уже умереть может.

Кашин действительно лежит с закрытыми глазами и уже ни на что не реагирует. Случай действительно вопиющий, у нас такого никогда не было.

- Так что с ним произошло? Ни с того, ни с сего?

Испереживавшийся начальник взрывается, потрясая руками в воздухе:

- Да вот так вот, сидел, улыбался… Правда все время покашливал и пить просил.

Он совсем низко склоняется над гостем, прислушиваясь к чужому дыханию. Но тут в приоткрытую дверь стремительно врывается Людмила, оглядываясь на врача в синем халате:

- Вам сюда.

Тот решительно проходит к нам и ставит большой оранжевый кейс с инструментами на директорский стол:

- Так, кому тут плохо?

Слава богу, дождались! Скромно отступаю в угол кокну, оставляя начальника объясняться самому.

- Да вот, как то так, раз, ни с того, ни с сего.

- Вы ему давали что-нибудь?

- Нет.

Врач берет Кашина за руку, щупая пульс. Егоров косноязычно добавляет:

- Он резко… Сам… Вот так вот.

- Как резко?

- А вот так вот: начал кашлять, сказал, что мутит. Но мы это все списали на перелет.

Внимательно слушаю диалог, пощипывая себя за губу. Как-то врач не торопится спасать пострадавшего, трендит и трендит:

- Какой перелет?

- Он из Китая прилетел.

- Из Китая?

- Да. А что здесь такого?

Врач хмуро опускает голову, не отвечая. После короткого размышления он продолжает свое выяснение, теперь уже натягивая марлевую повязку на лицо:

- Угу... Скажите, пить просил?

- Да. Литра три выдул.

Наконец, маска на месте:

- Я попрошу всех выйти из кабинета.

Неужели все так плохо? Вид эскулапа, замотанного в марлю, напрягает донельзя, и я испуганно спрашиваю:

- А, что такое?

- Выйдите, выйдите я сказал!

Еще раз повторять не приходится - первой выскакивает Людмила, я за ней, следом Наумыч. И тут же прилипаем к стеклянной отгородке, пытаясь разглядеть сквозь жалюзи, что происходит внутри. Секретарша хнычущим голосом ноет:

- Походу, этот дяденька из Китая, нам какую-то холеру приволок.

Егоров оглядывается и шепчет:

- Люся!

- Что?

- Ну, ты думай, что говоришь!

- А что здесь думать? Видите, он повязку нацепил!

Тихой сапой к нам подбирается Зимовский и тоже пытается заглянуть в кабинет. Главный эскулап решительно выходит из кабинета:

- Так, кто у вас тут главный?

Шеф даже не скрывает испуга:

- Я!

Сквозь маску слышится:

- Будьте добры, проконтролируйте, чтобы ваши люди никуда не расходились.

Зимовский недовольно вмешивается:

- Так, мне кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

Врач оглядывается на него и качает головой:

- Ничего не могу сказать конкретного, но мне его симптомы не нравятся.

Дверь в кабинет шефа распахивается еще шире, и санитары оттуда выкатывают носилки с безжизненным Кашиным. Капец… Хорошо хоть головой вперед… Но, здесь то ладно, в холле место много, катай не хочу, а вот как они в лифт поместятся даже не представляю. Шеф, увидев своего друга на каталке, ахает, хватая доктора за руку, и процессия медленно отправляется к лифту:

- Это что-то очень серьезное?

Лицо Люсеньки тут же плаксиво перекашивается, и она прижимает руки к груди. Ответ врача только усиливает подозрения:

- Не знаю, не знаю, но всякое может случиться.

Доктор разворачивается лицом к Наумычу:

- Будьте добры, у меня к вам огромная просьба — сделайте так, чтобы в офис никто не входил и желательно, чтобы отсюда никто не выходил.

Сосредоточенное лицо Егорова наполняется особой ответственностью, но он все же приподнимает вопросительно плечи:

- То есть, как?

Врач повышает голос, рубя рукой воздух:

- А вот так — слово «карантин» вы знаете?

У меня даже мурашки по спине бегут, так он грозно это произносит. Помню, в детстве, Игорь скарлатиной болел и тогда слово «карантин»его запугало окончательно и бесповоротно, до сих пор докторов боюсь. Стоя за спиной эскулапа, слушаю его страшилки и, испуганно сведя брови вместе, нервно тереблю подбородок - и что теперь со всеми нами будут делать? Санитары, складывают каталку, опуская ее до самого пола, а потом вносят внутрь, приподняв одну сторону под углом. Тем временем Зимовский опять привлекает к себе внимание: возмущенно обегая вокруг врача к Егорову, перепугано прижавшего пальцы к губам:

- Стоп, стоп, стоп — какой к чертовой матери карантин!? У нас здесь издательство!

- Молодой человек. На прошлой неделе в Китае, в провинции Гуаньджон умерло двенадцать человек. От неизвестной болезни и еще более тысячи госпитализированы!

Антон, молча, сглатывает, а шеф театрально прикладывает руки к груди, сложив их крест на крест, а потом закатывает глаза к потолку, еще и скособочив рот:

- То есть, вы хотите сказать, что…

- Я ничего не хочу сказать. Пожалуйста, оставайтесь в офисе, никуда не уходите, приедут наши люди, наши врачи, возьмут анализ крови и тогда все станет ясно.

Егоров испуганно зажимает рукой рот, зато Зимовский вопит еще громче:

- Что, станет ясно?

Это у него такая защитная реакция от страха? Орать? Наумыч машет на Антона руками, и врач показывает в сторону лифта:

- Простите, больной уже в машине, мне пора ехать.

Размахивая своим оранжевым кейсом, он спешит к открытым дверям лифта. Зима никак не успокоится:

- Подождите, ну… Мы что здесь теперь, как в тюрьме, что ли?

Доктор на прощание философствует:

- Лучше уж посидеть немножко в тюрьме, чем потом всю оставшуюся жизнь на кладбище.

Мы испуганно переглядываемся - неужели так далеко зашло? Врач, заметив невеселую реакцию, добавляет:

- Простите, это черный медицинский юмор.

Он идет дальше, а мы с Люсей кидаемся к шефу, подхватывая под локти - у того явно подкашиваются ноги. Он шепчет:

- Спасибо.

С его-то сердцем слушать такие шутки… Испугано таращу на Егорова глаза, ища признаки нездоровья, но он быстро собирается и, вскинув вверх голову, вырывается из наших рук, а потом весь передергивается, словно собака после дождя. Обведя вокруг строгим взглядом, командует, проходя в центр холла:

- Значит так, марксисты - ленинисты, все сюда.

Сунув одну руку в карман, а другой, то поглаживая бритую щетину на щеках, то лысину, ждет, пока подтянется встревоженный народ и скучкуется перед ним. Он грозит всем пальцем:

- Слушай, меня все! Без моего разрешения никто из офиса не выходит.

Егоров крутит головой, высматривая недовольных, и не найдя, добавляет:

- Ясно?

Проспавший все на свете Валик интересуется:

- Так, а что случилось?

Начальник надвигается на него всей массой, переходя на ор:

- Я сказал никто никуда не выходит, ясно?!

Нет, ей-богу, только бы его Кондратий не хватил. Зимовский пытается успокоить раскрасневшегося шефа:

- Да ясно, Борис Наумыч, ясно, ну.

Пчелкин его перебивает с дурацкой усмешкой на губах:

- А что, эта фигня заразная, что ли?

Люсин вопль оглушает всех:

- Коля, нуты же...

- Что, Коля? Чего они тогда шушукались?

Его улыбка мгновенно исчезает, и мы понимаем, что она лишь защита от страха, и он вслух сказал, то, о чем мы и сами все время думаем.Молча, переглядываемся - а вдруг среди нас уже бродит бацилла, опутывает своей смертельной паутиной? Может быть, уже кого-то пора изолировать? Егоров идет к секретарской стойке и, перегнувшись через нее, тянется за трубкой телефона. Оглянувшись на сотрудников, командует в динамик:

- Охрана... Это Егоров говорит... Значит так. С этой секунды в офис без моего личного разрешения никто не входит и не выходит! Ни кум, ни сват, ни родственник...

И переходит на ор:

- Слушай, ты! Ты у меня еще раз поговоришь с терроризмом, я тебя сам лично в Бутырку отправлю, пожизненно, понял?

Раскрасневшись и брызгая слюной, он пугает окружающих посильнее холеры, а потом со стуком бросает трубку. Отделившись от толпы, Зимовский пытается сделать новый заход:

- Борис Наумыч, может быть, вы все-таки объясните, что происходит?

Егоров идет к нему, удивленно всплескивая руками:

- Я уже все объяснил! Вы слово «каранти-и-и-ин» знаете? Все! Давайте по местам, работать.

Он снова стирает пот с лысины, а потом закрывает ладонями лицо. Зима резюмирует, впадая в транс:

- Евпатий Коловратий.

Народ шустро спешит спрятаться по кабинетам, хотя очевидно - ни о какой работе речи уже быть не может. Я тоже иду к себе, прикрывая дверь от шныряющих в поисках жертв вирусов. Уже сев за стол, за рабочее место, вспоминаю об ожидающем меня в «Дедлайне» Андрее и снова вскакиваю, теперь в поисках мобильника. Смотрю и на столе и под столом – нигде нет. Пытаюсь вспомнить, где могла посеять, но без результата. Вроде, только сюда забегала, бросить сумку, и сразу к Наумычу… Может у Люси, когда перезванивала в скорую? Так, собраться! Есть еще стационар. Выпрямившись, приглаживаю ладонями юбку и хватаю трубу с базы. Мобильник Калугина снова молчит и я, набрав домашний номер Андрея, плюхаюсь обратно в кресло. Откинувшись на его спинку и приложив телефон к уху, кладу ногу на ногу, готовясь услышать голос Ирины Михайловны или Алисы. Увы, трубку берет Катерина:

- Алло.

Тихо чертыхнувшись, отрываю телефон от уха и недовольно воздеваю глаза к небу – блин, от этой убогой помощи я точно не дождусь.

- Капец.

- Алло-о-о… Говорите, я вас слушаю.

Вот, с кем мне меньше всего хочется общаться, так с психопаткой. Но приходится сжать зубы и, поднявшись из кресла, продолжить:

- Мне нужен Андрей Николаевич Калугин.

-Тон сразу меняется на резкий:

- Зачем он тебе?

- Я забыла отчитаться. Андрея, позови!

- А он не будет с тобой разговаривать.

Вот с... собака женского пола. Иду к окну, потом за кресло:

- Серьезно? А пусть он об этом сам сообщит своему главному редактору.

- Скажи, пожалуйста, чего ты хочешь, а?

- Я хочу поговорить со своим подчиненным. Такой вариант ответа тебя устраивает?

- А-а-а... Ты, наверно, думаешь, что самая хитрая, м-м-м?

Вот, дура. Очевидно же, что я звоню по делу – будь он в рабочее время в офисе, уж я бы нашла возможность поговорить без общения с тобой. Язвительно усмехаюсь:

- Да нет, где уж нам тягаться с профессионалами. Мне охрану дурки перехитрить, знаешь, нереально.

- Это сейчас что, Моська на слона гавкает, а?

Сжав зубы, прикрываю глаза, едва себя сдерживая:

- Боже, в психушках преподают литературу.

- Представь себе, а такие, как ты, там унитазы моют.

На ум ничего едкого не идет, несмотря на все метания за креслом, и я прекращаю диспут:

- Короче, у меня нет времени с тобой тут гавкаться. Передай Андрею, пусть перезвонит - это очень важно.

Не дожидаясь ответа, с мизерной надеждой, что моя весточка достигнет цели, даю отбой. Новая первоочередная задача – разыскать родную мобилу,и я бегу в холл, к секретарской стойке. Люси на месте нет, также как, увы, и моей Nokia. Зато масса народу маячит в боковой кишке, возле стола Любимовой – тут и Гончарова, и Людмила с Пчелкиным, и, конечно сама хозяйка закутка на пару с Валентином. Направляюсь к ним:

- Народ, вы мой мобильник не видели?

По молчанию понимаю, что вопрос не по адресу. Отчаянно кручу головой по сторонам – ну вот где я его могла посеять?

- Капец.

Придется делать полный обход по кабинетам. Разворачиваюсь бежать дальше на поиски, но останавливает голос Пчелкина, сорвавшегося вслед за мной:

- Маргарита Александровна!

- Неужели, видел? Резко торможу, взмахнув хвостом волос:

- Что?

- А вот этот, который из Китая, он... У него кашель был?

Ага и сопли. Непонимающе гляжу на Николая – ему-то какая разница? Тоже мне, тайный эпидемиолог:

- Какой кашель?

- Ну, когда вы разговаривали, он кашлял?

Чувствую как глаза от недоумения, уже лезут на лоб – похоже, на почве вирусологии, маразм в редакции крепчает с каждой секундой. Замешкавшись, хмурюсь:

- Да, я не помню.

Ясно одно - мобильника он не видел.

- Блин, дырявая башка. Черт!

Возвращаюсь в кабинет – мне нужно предупредить Андрея, а тут засада, за засадой. Торкнувшись несколько раз вдоль стола, наконец, нахожу решение – Сомова! Изнутри рождается что-то похожее на смесь рычания со стоном, и я снова хватаюсь за трубку стационара, а набрав номер, плюхаюсь в кресло. Слава богу, Анюта откликается:

- Алло.

Начинаю без оптимизма:

- Алло, Ань привет

Да, привет. А чего у тебя с голосом-то?

- Прикинь, у нас тут китайская эпидемия, карантин, врачи грозятся поголовным обследованием всех сотрудников.

- Да ты что? С ума сойти.

Да. И Егоров, пока не будут готовы анализы, никого выпускать не хочет.

- И что, вообще нельзя выходить?

- Охране дана команда не впускать и не выпускать.

Вот это да!

- Ты можешь предупредить Андрея? Пусть сюда не суется.

- Да не проблема.

- Только у него мобильник не отвечает, лучше самой заехать.

- Да я-то съезжу, адрес я помню.

- И номер квартиры?

- Да, конечно, помню.

- Только ты сама с ним поговори, не передавай через эту полоумную.

- Хорошо, да... Хэ…

- И перезвони мне потом, ладно?

- Да поняла я. Сразу отзвонюсь, ага.

- Сомик, ты настоящий друг. Ну, все, целую.

- Ну, все пока….

Уже хочу дать отбой, но не успеваю:

- А-а-а... Cтой, стой, стой, Марго, Марго!

- Что такое?

- Только это, ты смотри, если ты там что-то подхватила, даже домой не появляйся.

Юмористка, блин. Народ реально уже о венках думает, а ей все смешно.

- Сомова!

- Ха, что Сомова?

- Ну и шутки у тебя!

- Да ты бы, на моем месте, точно также бы пошутила.

- Наверно, так и есть.

- Ну, ладно, хэ... Давай, пока.

В ухо бьют короткие гудки, и я ставлю телефон на базу.

***

Через час на этаже шум – приезжают обещанные медбратья за анализом крови. Один устраивается со своими колбочками за столом в зале заседаний и туда, к дверям выстраивается живая очередь. Другой садится подальше, в угол, обложившись бумагами – видимо будет заполнять документы.

Первой сдает кровь из вены Гончарова, ей на смену готов прийти Пчелкин, следующей за ним умудряюсь попасть каким-то образом я и теперь морально страдаю, ища возможность оттянуть экзекуцию. Следом за мной Людмила с Зимовским и шансов поменяться с ними местами, честно скажу, маловато. Вскоре Настя выходит, придерживая ватку в изгибе локтя, и приглашает последовать ее примеру:

- Можете заходить.

-Черт, что же делать? Руки и ноги начинают трястись в панике, и я никак не могу их остановить. Впереди только Пчелкин и значит до часа “ч”, когда меня начнут пытать, не больше пяти минут. Чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, начинаю обратный отсчет триста, двести девяносто девять, двести девяносто восемь... Николай оглядывается и вдруг предлагает:

- Прошу.

Двести девяносто семь, двести девяносто шесть...Прошу, что? До меня вдруг доходит, и я сбиваюсь, начиная метаться глазами по сторонам.... Испуганно отнекиваюсь:

- Что, прошу? Сам, иди, давай!

- Дамам, вперед.

И кто только придумал такую ерунду?! На дворе двадцать первый век, сплошной феминизм! Сглотнув комок в горле, пытаюсь оттянуть неизбежное:

- Дамам может и вперед, а начальству назад. Давай, давай!

И отворачиваюсь, прекращая спор. Блин, сбил мне всю моральную подготовку, засранец. Жалобно гляжу на Людмилу:

- Люсь, я отскочу на минутку? Ты, если что, заходи.

Бедняжка тут же скисает, не решаясь перечить начальству. С потерянным лицом она соглашается:

- А...Хорошо.

Первое движение пристроиться за Антоном, но тут же отступаю - ведь развопиться гаденыш, причем исключительно ради принципа. Слава богу, в очередь за Зимовским подходит Егоров, и я обегаю его, вставая последней. Наумыч, стянув с правой руки пиджак, болтающийся теперь на левом плече, тщательно закатывает рукав рубашки. Мотивирую ему свои перебежки:

- Борис Наумыч, я лучше за вами встану – может, хоть, парой анекдотов перекинемся.

Тот совершенно индифферентно кивает, не возражая -похоже, он уже принял коньячку для снятия стресса. Но вдруг говорит противоположное, тряся отрицательно головой:

- А, знаешь, Марго, мне сейчас не до анекдотов.

И поворачивается спиной, начиная сжимать и разжимать кулак, накачивая вены. Нуи ладно, отворачиваюсь от него тоже. А я и сама сейчас ни одного не вспомню. Продолжаю топтаться в предбаннике, фантазируя как бы еще уклониться и оттянуть, но меня возвращает к реальности голос шефа:

- Можешь, заходить.

Смотрю на него и никак не соображу, о чем он... Блин, я последняя что ли? Приложив руку к груди, замираю с открытым ртом:

- Я?

- Ну, да.

- А что, больше никого нет?

Егоров недоуменно качает головой и, молча, идет мимо. Ка-пец... Так и стою с открытым ртом и вытаращенными глазами... А с другой стороны, не сбежишь - карантин и китайский вирус. Осторожно заглядываю в зал заседаний, вижу мужика с кровавыми пробирками и чувствую, как вытягивается лицо:

- О-о-ой!

Покрутившись еще на месте, сдаюсь - кусая ноготь, захожу внутрь и сажусь в кресло перед присланным Малютой Скуратовым в голубом халате. Из-за маски на меня глядят холодные глаза, с багряными отблесками уже откачанной крови, и мое сердце начинает яростно стучать. Мясник достает из вскрытого пакетика одноразовый шприц и, кажется, улыбается сквозь марлю, предвкушая, как воткнет его в беспомощное тело. Мое сознание мутнеет, и обморок спасает от ужасного соучастия.

День 136 (238). Среда. Вечер. ​

Запах нашатыря отгоняет темноту, заставляя встрепенуться – где я? Туманный белый образ с бесформенным лицом помогает застегнуть рукав на блузке и встать. Почему-то ясности в мозгах не добавляется – похоже, у меня не только высосали всю кровь, но и что-то вкололи для успокоения. На ватных ногах бреду на автопилоте к себе в кабинет, но почему-то оказываюсь в квартире Калугина… И кажется не вовремя! У них тут что, эротические игры? Андрей лежит на животе, на диване, прицепленный наручниками к поручню, а Катерина, в коротеньком платьице и докторской шапочке с красным крестом, стоит рядом со шприцем в руках. Улыбаясь, она бросает взгляд на поверженного мужа, прижимает его голову к подушке и втыкает иголку в шею, выдавливая содержимое. Дергающиеся руки Калугина бессильно опадают. Стоп-машина!

Дергаюсь, протестуя, и просыпаюсь, обнаруживаю себя в кресле в своем кабинете. Вздрогнув, тру пальцами переносицу: походу мне и правда, пора в дурку - раньше Андрей порождал эротические видения, а теперь все больше психиатрические. Освеженная сном и его фантомами, вскакиваю с желанием добраться до Калугина и убедиться в его благополучии. Может он иззвонился весь, а я,и знать не знаю. Чуть ли не рычу от бессилия:

Капец. Да, где эта мобила?!

У Люси ее нет, Егоров тоже ничего не сказал... А больше никуда сегодня и не заходила. Или очередная пакость Зимовского? С него станется, надо проверить - тут же срываюсь с места и почти бегом тороплюсь из кабинета. Возле двери главного вражины торможу, дергая за ручку, но кабинет заперт. Сбежать он точно не мог, мы в окружении и мышь не проскочит, а потому, настойчиво стучу:

- Антон... Зимовский, ты здесь?

Из-за закрытой двери слышится:

- А чего тебе надо?

От микробов заперся?

- Открой на минуту.

- А ты, там, хоть живая?

- Живая, живая, открывай!

Дверь распахивается, но Антон перегораживает путь, уперев руку в притолоку:

- Слушаю вас.

Не обращая внимания, хочу пройти внутрь и натыкаюсь грудью на преграду, которая правда тут же падает вниз.

- А чего ты закрылся?

- Ну-у-у, чтобы вирусы не пролезли.

Я так и думала. Его взгляд скользит сверху вниз:

- Слушай, а ты какая-то белая.

И пушистая.

- Ты тоже не красный.

Контра недобитая. Все-таки, делаю шаг внутрь. и Антоша почему-то нервничает:

- Слушай, а можно не дышать в мою сторону?

Может и правда его рук дело?

- Была б моя воля, я бы в твою сторону, даже не смотрела.

Прохожу к столу, но беглый осмотр результатов не дает:

- Ты мой телефон не видел?

- Какой еще телефон?

- Мобильный.

Приступаю к более тщательным поискам под разбросанными папками и тетрадями. Антон тоже сюда подходит:

- Ну, а чего я его должен видеть?

- Ну, мало ли.

Ты парень креативный. Приподнимаю лежащие бумаги - и тут нет. Зимовский срывается со своего места, проскакивая у меня за спиной, и орет в другое ухо:

- Слушай, девушка, блин, ты чего здесь копаешься, а? Объясни мне?!

- Я же тебе сказала: телефон ищу.

Тот недовольно отмахивается:

-Ну, ищи его там, где его посеяла.

Если бы еще знать “где”... Но Антон, похоже, к пропаже не причем. Мотнув головой, прекращаю рысканье по столу и, уперев руки в бока, пытаюсь родить еще какую-нибудь идею по направлению поисков. Увы, в голову ничего не идет и я сдаюсь:

- Блин. Капец.

- Слушай, скажи мне, а ты звонить не пробовала?

Вопрос ставит в тупик:

- Кому?

- Себе.

Домой что ли? Там его точно нет.

- Зачем?

Антон надвигается и, взяв за плечи, оттесняет к двери:

- Слушай, Марго, у тебя, по-моему, кровь брали, а не мозг.

Он кивает на мою голову, и я настороженно соглашаюсь, отступая под натиском – ну да, кровь, но как это связано с мобильником? Может, спер медбрат, пока я была в отключке? Зима продолжает:

- Набираешь свой мобильный.

Отступаю, хлопая глазами - столь активное выпроваживание за дверь не дает времени сосредоточиться на здравой мысли, которую предлагает Зимовский:

- Телефон звонит, а ты идешь на звук и все.

Он отпускает меня. Как все просто. Растерянно повторяю:

- Блин, точно.

Антон энергично выхватывает свой мобильник из кармана:

- Все, я уже набираю. Набираю!

И действительно в его руках уже мелькает телефон, и он тыкает пальцем в кнопки. Что-то я действительно отупела после укола. Обескуражено плетусь прочь, прислушиваясь к звукам со всех сторон:

- Спасибо, Антон.

- Да не за что. Ищи, ищи!

Совет отличный, только я ничего не слышу, никаких знакомых мелодий. Иду наобум, пока не натыкаюсь на целующихся взасос Любимову с Кривошеиным – а еще говорят перед смертью не надышишься.

- Люди слушайте, кто-нибудь мой мобильник ви... Дел?

Очевидно, парочке не до меня и я затыкаюсь. Ладно, пойдем в другую сторону, разворачиваюсь, и тут меня окликает Пчелкин:

- Маргарита Александровна!

- Что?

- Это не ваш?

У него в руках моя Nokia и я радостно хватаю ее:

- Ой, спасибо, а где он был то?

- В кабинете Наумыча трезвонил.

Блин, ведь была такая мысль! Все-таки, сегодня, необыкновенный по тупости день.

- Спасибо. Слава богу! Я тебе потом сеном откошу.

И бегу к себе в кабинет, проверять звонки от Калугина. Увы, во входящих пусто, только утренние звонки. Бросив телефон на столе, пытаюсь что-то делать, развернувшись с креслом к монитору -но отходняк, после укола санитара, выветривается медленно, прав Зимовский. Мобильник, наконец, оживает, и я хватаю его в руки – ура, на дисплее высвечивается домашний номер Андрея. Безмолвно вскликнув: «наконец-то!», вскакиваю, открывая крышку и прикладывая трубку к уху:

- Алло!

- Алло, Марго, привет это я.

Задрав вверх голову, делаю глубокий вдох – по крайней мере, с Калугиным обошлось без бацилл. Повезло мужику, выживет. О вчерашнем скандале уже и не думаю - это уже история, причем не такая уж и страшная, по сравнению с нынешними потрясениями. Сделав пол оборота вокруг кресла, останавливаюсь позади:

- Господи, ну наконец, ну куда ты пропал-то?

Рабочий день скоро закончится, а он только проснулся позвонить!

- Да никуда. Нечаянно мобилу уронил и все, вдребезги.

- Допустим, но я на домашний звонила. Тебе что, Катерина не сказала?

- Нет, вообще ничего не сказала.

Поджав губы, с горечью констатирую, выбираясь из-за кресла:

- Ну, вот видишь? А я ее просила! Более того, я сказала, что это срочно.

Глаза бездумно шарят по столу, по разбросанным бумагам, ожидая реакции, но в трубке лишь невнятное мычание, а потом неожиданное:

- М... Маргарит, я тебя прошу, не начинай.

Отлично. Чтобы не делала Катенька, она всегда жертва.

- Что не начинай?! Ты хоть знаешь, что она мне записки пишет?

- Какие еще записки?

- Какие? Угрожающего содержания.

В трубке слышится явное хмыканье:

- Марго, пожалуйста.

- Что, пожалуйста? Ты как стена железобетонная: я тебе говорю, а от тебя отскакивает.

- Да Маргарит, ну я же...

Понятно, сейчас опять начнутся бесконечные усмешки про ревность. Не понимаю, если Сомова была у него и все рассказала, подтвердила, то чего ж быть таким упертым дуболомом?

Так, ладно, не хочешь верить - не верь! И вообще, живи, как хочешь!

Захлопнув крышку, поднимаю кулак с зажатым телефоном, встряхивая его и беззвучно матюгаясь. Невозможный человек! Не слушает ни меня, ни Анюту… Или она ему ничего не рассказала? Кидаю мобилу на стол - с Сомовой станется, она еще и поддакивать начнет – угу, угу, ревнивая взбалмошная баба… Плюхаюсь обратно в кресло и развернувшись к монитору, нервно грызу ноготь – вот чего я в него пялюсь, все равно ни одной мысли в башке?

***

И не одна я такая – через полчаса выглядываю за дверь, а там пол редакции, словно зомби, мотается по холлу, и страдает в ожидании врачебных результатов. А главари этих неугомонных, Егоров с Зимовским, с примкнувшим к ним Пчелкиным, выставили стулья возле лифта, развернув их спинками к закрытой створке дверей, и пытаются демонстрировать окружающим отсутствие паники. Должность обязывает присоединиться к сидящим, тем более, что четвертый стул пустует. Прихватив один из старых номеров журнала, устраиваюсь чуть в стороне, ногу на ногу. Лениво листаю картинки, косясь на Егорова, который пытается кому-то дозвониться по мобильнику, но безрезультатно, и огорченно машет трубкой:

- Э-эх.

Он поворачивается к Зимовскому:

- Послушай, Антон. А вот если действительно выяснится, что завтра помирать?

Тот хмурится:

- Да сплюньте, Борис Наумыч.

- Нет, нет, это я все так, гипотетически. Вот, чтобы ты делал в свой последний день в жизни?

Пчелкин тут же влезает в разговор, мечтательно подняв глаза к потолку:

- Лично я бы улетел.

Помнится, такая попытка у Николая уже была - половину сотрудников пришлось отправить домой отсыпаться, а остальным всю ночь переделывать номер. Оторвавшись от созерцания журнала, поворачиваюсь взглянуть на нашего летчика, а тот добавляет:

- На Мальдивы… Говорят, там классно, как в раю.

Шеф скептически поджимает губы:

- Зачем летать, скоро все там будем.

Антон как никогда настроенный философски поддакивает, а я задумчиво замираю, вперив взгляд в пустоту – Гощу, вряд ли бы пустили в рай, а Марго? Она, и согрешить то не успела, девственницей, наверно, помрет. Голос Зимовского возвращает на землю:

- Кстати, хорошая тема для номера.

Егоров заинтересованно вскидывает голову:

- Рай или Мальдивы?

- Нет, а правда интересно: о чем думает человек, когда знает, что он обречен. М-м-м?

Отворачиваюсь – похоронная история меня не увлекает. Но почему эти-то двое так загорелись? Кидаю украдкой взгляд на спорщиков, и Егоров качает отрицательно головой:

- Нет, нет... Это все какая-то черная тема.

Черный ворон Зимовский продолжает каркать над траурной идеей:

- Нет, ну почему... Очень, наоборот, даже светлая. Вы вспомните фильм «Достучаться до небес», а? Мы же не будем лоббировать смерть. Вот о чем думает человек, его мечты, его фантазии, а?

Могу подсказать, примеры были - ни о чем не думает. Просто кинулась прикрыть Андрея, раз все равно помирать. Грабителям все равно было, так пусть убьют ненужную и никудышную тетку. Фантазий не было точно, а мечты возникли потом, когда все кончилось, и он сказал «вместе до конца!». Правда и закончились они буквально через день. Сейчас, когда все опять на волоске, снова никаких фантазий. И мечта другая - вернуть Калугину разум или хотя бы зрение, пока не поздно, спасти себя и Алису. Шеф, прищурившись, кивает:

- А что Антон, давай вот, давай бери перо.

Из бокового коридора, от выхода на лестницу слышится громкий голос Наташи, она с кем-то ругается, пытаясь прорвать охрану:

- Там мой отец!

- Еще раз объясняю…

- Да руки прочь, я сказала!

Она уже здесь и Егоров растерянно встает. Наташа со слезами в голосе кидается к нему:

Папочка, прости меня, пожалуйста. Я тебя очень люблю.

Она прижимается к отцу, и тот с ошалелым видом, сам готов разрыдаться. Охранник пытается что-то сказать:

- Борис Наумыч!

Но Егоров отмахивается и обнимает дочку:

- Иди, иди уже!... Натушечка, доченька моя! Ну, все, все, все… Все, хорошо.

Тоже поднявшись, смотрю на эту трогательную сцену блестящими от подступившей влаги глазами - ну, хоть один человек прозрел от всей ситуации. Мобильник начальника подает сигналы, и он смотрит на дисплей:

- Это из больницы звонят.

Он прикладывает трубку к уху, продолжая другой держать дочь за руку:

- Да... Не, не, слушаю.

К нам подходят Людмила с Настей, и мы все замираем затаив дыхание в ожидании новостей. Шеф кивает невидимому собеседнику:

- Понимаю... Я все прекрасно понимаю... Спасибо, вам, большое.

Походу порадовать нечем, хотя и катастрофичного тоже не предвидится - иначе не повторял бы все время про понимание. Егоров продолжает кивать, а потом дает отбой. Не выдержав, вскрикиваю:

- Борис Наумыч, не томите!

Шеф обводит плавающим взглядом присутствующих, добавляя интриги:

- В общем, так, марксисты - ленинисты. Сейчас мы выстраиваемся в шеренгу по двое.

Он двумя руками указывает направление к лифту:

- И шагом марш… В бар!

Его голос так дрожит, что Зимовский испуганно переспрашивает за всех:

- Зачем?

- Что, значит, зачем?

На покрасневших глазах шефа выступают слезы:

- Шампанское пить!

Значит, победа?! Затаив дыхание, с надеждой ждем подтверждения. Антон требует расставить точки над i:

- За здравие или за упокой?

Егоров больше не может держать суровую физиономию – его прорывает, и он радостно вопит, потрясая руками над головой:

- За мой счет! Нормально все.

Дружное «ура» заглушает последние слова, и воодушевленный народ кидается поздравлять друг друга. Дружной толпой направляемся к лифту, уже открывшему приглашающе двери. Егоров от счастья несет ахинею, но какая разница, все равно никто не слушает:

Чтобы было как в Китае, рисовой водки и с почками проблемы.

Уже в кабине вопли «ура» и прыжки с поднятыми вверх руками продолжаются. Все живы, здоровы и это главное!

***

В «Дедлайне» не задерживаюсь – хочется побыстрее встретиться с Андрюшкой, поделиться с ним последними событиями и конечно помириться – все таки размышления о вечном космосе и краткой жизни очень этому способствуют! И положительные примеры налицо: Валик с Галкой, Наумыч с Наташей. Оставляю веселящуюся гоп-компанию и беру такси долететь до Новослободской. Уже через двадцать минут торопливо прохожу под знакомой аркой и уже готова завернуть за угол, но резко торможу, обратно прячась… Все на уровне рефлексов – там, возле подъезда, метров в пятнадцати от меня - Калугин с Катериной. Осторожно выглядываю из-за трубы - нет, не показалось, они о чем-то разговаривают, лицом друг другу, можно сказать, нежно воркуют. Катя что-то говорит, положив руки на грудь Калугину, потом она берет его лицо в ладони и целует…, в губы…, потом еще раз… Поцелуй становится взаимным..., и еще... И еще раз...

Это неправда! Топчусь за чертовым углом, мотаясь, раздираемая обидой и желанием выскочить к этой парочке и высказать все, что о ней думаю… «Ничего не чувствую, кроме негатива», «терплю ради Алисы», «мы спим в разных постелях»... Кому я поверила? Патологическому вруну!

Дура! Какая же я дура!

Или это тоже ревнивые бредни? Со слезами в глазах, бросаюсь назад, сквозь арку на улицу – прочь, прочь, прочь! Никогда ему больше не поверю!

***

Домой приезжаю совсем никакая. «Друг из Томска» в засос, блин. Все мужики одинаковы, а этот хуже всех! Ворвавшись в квартиру, клокоча и закипая, бросаю на полку ключи, а сумку хмуро цепляю на крючок в прихожей. Сквозь полки вижу Сомову на диване в гостиной, нависшую над большой стеклянной миской с зеленым салатом, в котором она, склонившись, ковыряет ложкой. Рядом полный белого вина бокал, тарелка с котлетой и картошкой, украшенная зеленым листом, хлебница с белым хлебом – похоже, она засела основательно. Правда рядом салфетка с еще одним столовым прибором, видимо на всякий случай для меня. Анюта отрывается от своего увлекательного занятия и приподнимает голову, оглядываясь:

- О, привет. Ужинать будешь?

В комнате полумрак, горит лишь торшер в конце стола, и я плетусь на его свет словно мотылек, не в силах выговорить ни слова. Анька воспринимает молчание как отказ:

- А что так?

Стараюсь держаться и, плюхнувшись в боковое кресло, буквально сгибаюсь, пряча лицо в прижатые ко лбу кулаки и стискивая зубы. Сомова сочувственно тянет:

- О-о-о! Ну, давай выкладывай, что там у вас опять случилось.

Какой смысл? Слушать очередные скептические усмешки? Уж не знаю, о чем они говорили у Калугина дома, но судя по его телефонным репликам, явно не в мою поддержку. Выпрямившись в кресле, демонстративно складываю руки на груди, а ногу кладу на ногу, показывая подруге, что в фальшивом сочувствии не нуждаюсь.

-Ничего!

-Угу, заметно.

И машет вилкой:

- Ну, давай, давай - вываливай.

Выговориться все равно надо - сквозь подступившие слезы и перекошенное лицо, меня прорывает. Убито вскидываю вверх руки:

- Ань, это капец, понимаешь, причем трехэтажный!

Голос Сомовой становится сочувственно-понимающим:

- Ну что? Калугин?

Прижав кулак к губам, срываюсь на жалобный вопль:

- Ну, а кто еще?

Сомова приподнимает плечи, недоуменно разводя руками – типа вываливай свою ерунду, а я буду успокаивать и опровергать:

- Даже боюсь спрашивать, что на этот раз.

Меня уже понесло, и плевать на ее подколки.

- Ань, ты представляешь…

Такое невозможно произнести вслух, мозг отказывается верить - растерянно хмыкая и жалко улыбаясь, подаюсь к подруге, торопясь и захлебываясь:

- Он мне каждый день, по сто сорок разна дню, говорит «она не моя жена, она мать Алисы. Она меня как женщина, совершенно не интересует».

Анюта Калугина поддерживает:

- Ну, а что, разве не так, что ли?

Сквозь слезы, выкрикиваю:

- Не так! Ну не так — я подхожу к его подъезду, а они стоят – целуются! Представляешь?

Анькино лицо меняется, при таких фактах делать из меня ревнивую дуру, у нее не получится. А других вариантов, видимо, нет - в глазах явное недоверие и растерянность. Застыв с тарелкой салата в руках, она бормочет:

- Честно говоря, не очень.

А у меня перед глазами картинка и сейчас как живая:

- Вот и я тоже.

Столько раз убеждала себя верить ему…, искала оправдания… Раз за разом, пока новые обещания не оказывались старыми… Старой ложью! Но в это раз, убедить себя не верить собственным глазам, невозможно. Хотя Анька и намекает на такой вариант: