День за днем. Эпизод 3.

Часть 1. День 57 (84). Среда ​

Проворочавшись полночи без сна, но, так и не придумав, как вести себя в редакции, утром с опаской еду на работу. Сейчас главное сделать вид, что ничего особого не произошло и все как обычно. И хожу, как обычно, и смотрю, как обычно, и вообще сегодняшний образ для меня обыденный и среднестатистический - волосы расчесаны, но не заколоты, на мне брюки и красная запашная блузка, в руках, как всегда, портфель, а на плече - сумка. Когда открываются двери лифта, выхожу, настороженно оглядываясь, и неторопливо иду по холлу, здороваясь со всеми, кто попадается по пути:

- Здрасьте… здрасьте.

Наконец, добираюсь до секретарской стойки:

- Люсь, привет.

- Доброе утро Маргарита Александровна, а это вам.

Она протягивает мне пачку бумаг и большой конверт. Но меня сейчас интересует не почта, а температура в нашей больничке. Наверно, зашкаливает?

- Ага, спасибо… А-а-а…, как у нас дела?

Людмила зависает и смотрит по сторонам:

- Да, знаете, как вам сказать…

- Понятно... Надеюсь, никто стреляться не собрался?

- Вот… Тьфу, тьфу…, пока нет.

- Ну и то, слава богу.

Прихватив бумаги, иду к себе.

***

Жаропонижающее требуется после полудня. Со стороны холла слышится какой-то шум, голос Егорова, ответы Лазарева. Сорвавшись с места, выглядываю из кабинета: так и есть - оба вцепились друг другу в лацканы пиджаков и практически борются, сопя и что-то невнятно выкрикивая. После вчерашнего, пожалуй, это может закончиться мордобоем. Да, наверняка! Вон, у Лазарева, кажется, уже кровь идет из носа. При этом Валик пытается оттащить Наумыча, а Зимовский Константина Петровича. Только драк тут нам не хватало с милицией! Тороплюсь к ним, стараясь быстрее вклиниться между враждующими сторонами:

- Так! Стоп - машина! Брэк!

Из своего кабинета выбегает Калугин и тоже кричит:

- Ну, все, хорош, стоп - машина!

От энергичного махания руками, чувствую как моя блузка сползает вверх, обнажая спину и живот. Капец, мой костюм не предполагает участие в боях без правил! Оба начальника, не обращая на нас с Андреем внимания, продолжают вопить и вырываться:

- Если тут есть мужики, то пошли ко мне в кабинет, поговорим!

- Пойдем, поговорим.

- Пойдем!

- Пойдем, поговорим!

Теперь уже повышаю голос я, пытаясь всех перекричать:

– Вы никуда не пойдете, пока не успокоитесь!

Расставив руки в стороны, не даю бойцам слиться в объятиях в ближнем бою, но они продолжают словесную перепалку:

- А я спокоен!

- А я, между прочим, тоже спокоен.

- Ну и прекрасно!

Наконец немного утихомириваются, но продолжают петушиться и подначивать друг друга:

- Давай, иди.

- Боишься, что ли?

- Я, тебя-я-я? Ха-ха!

- Прошу.

- Прошу!

- Че?

- Давай, давай, после вас!

Лазарев идет вперед, промокая разбитый нос платком, а позади него семенит Наумыч:

– Сейчас, сейчас, сейчас!

По крайней мере, пусть выясняют отношения без свидетелей. Пытаюсь отдышаться и поправить волосы: пока бегала и скакала - запарилась, и волосы свисают паклей. Оставшись в холле заглавного, оглядываю собравшуюся толпу зевак:

- Так! А…, что стоим? Работаем, работаем….

Проследив как рассасывается народ, возвращаюсь к себе, пора за компьютер.

***.

Но думы не дают погрузиться в текучку. Андрей, вчера так и не ответил на мой вопрос – ни положительно, ни отрицательно. Хотя его молчание было выразительней многих слов… Но, все-таки, молчание – это не приговор, это робкая надежда. И если Егорова действительно все поняла, а Андрею так важны мои чувства, то….. То, что? Я зависаю, а потом нахожу выход – а то, что Калугин может вполне воспользоваться размолвкой и объясниться с ней до конца… Да! По крайней мере, я могу сейчас пойти и его об этом спросить. Вот так вот, в лоб: «Ты интересовался, влюблена ли я? А ты?».

Собравшись с духом, решительным шагом направляюсь в сторону кабинета художественного редактора. Но, заглянув внутрь, замираю на пороге. Мой вопрос отпадает сам собой – посреди кабинета голубки слились в нежном объятии и жарко целуются. Тут же разворачиваюсь и ухожу, не желая мешать, но через пару секунд чувствую, как кто-то хватает меня за запястье, пытаясь удержать. И голос, который бы век не слышать:

- А ну, подожди!

Останавливаюсь, терпеливо поглядывая на Егорову:

- В чем дело?

Та визгливо пытается наехать:

- Это я у тебя хочу спросить, в чем дело?

Резко дернувшись, вырываюсь:

- Руку, убери.

- О чем ты вчера в эфире вещала? Про какую такую любовь?

Мне не хочется, чтобы Андрей пострадал из-за меня, из-за моих слов, которые никто не должен был слышать вчера, кроме Аньки. Обидно, конечно, за свои фантазии… Он действительно, видимо, объяснился с ней до конца, но совсем не так, как я думала… Наверно говорил, что не виноват, что это я такая злыдня проходу ему не даю, про то, что он уже сделал свой выбор и это она, Егорова, единственная и неповторимая, и больше ему никто не нужен. Ну, а эта мартышка, пользуясь моментом, шипела и полоскала меня последними словами и он испуганно поддакивал… В общем, обычный набор всего того, что говорят мужики своим «невестам», желая заслужить прощение. Картинка меня бодрит, и я повышаю голос:

- Послушайте, девушка. Хочу вам напомнить, что выживите в двадцать первом веке.

- Причем тут это?

- А притом, что в двадцать первом веке даже школьник знает, что телепередачи монтируют и можно вырвать из контекста любые слова.

Мы стоим друг перед другом в одинаковой позе, сложив на груди руки и, кажется, мои уверенные слова вызывают у Наташи растерянность - может школьники и знают, но для Егоровой это, кажется, откровение. Ставлю точку:

- Вопросы есть?

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но от Егоровой просто так не отцепишься:

- Вопросов нет, только пожелание.

Приходится снова останавливаться:

- Мне законспектировать или я так запомню?

- Мне без разницы. Имей в виду - еще одно телодвижение в сторону Андрея…

- И что?

- И ты здесь больше не работаешь!

Скептически поджав губы, удивленно качаю головой:

- Серьезно?

- Я закачу родителям такую истерику, что через пять минут ты будешь уволена!

Вот, дура! И чего Калугин в ней нашел? Ухмыляясь, смотрю в упор, в глаза:

- По истерикам ты у нас знатный мастер.

- Я тебя предупредила.

Егорова с видом победительницы уходит прочь, а мне лишь остается снисходительно проводить ее взглядом. Ну, не дал бог ума человеку, что поделать…

Как мы с Анютой и думали - народ весь день занят собственными разборками и ковырянием в своих болячках. Не до сплетен, промывания косточек и полоскания белья. Ну, а я решила лишний раз не маячить перед Калугой с Егоровой – закрылась в кабинете и не показывала нос до вечера. Тем более что дел накопилось предостаточно.

***

Зато вечером, дома, только и разговоров, что о маньяке. Не успеваю даже переодеться, как Сомова обрушивает на меня свои новые страшилки. Натянув красную майку со штанами, жду, пока Анька наговорится и освободит ванную. Но сегодня, кажется, поток пугалок неиссякаем - кто-то написал ей на лобовом стекле авто: «Я тебя ждал». С тремя восклицательными знаками! Привалившись к притолоке в проеме двери в ванную, напряженно грызя ноготь, перевариваю услышанное:

- Что, таки написал: «Я тебя ждал!!!»?

Сомова смотрит на меня из зеркала:

- Да, так и написал, представляешь?! Помадой написал.

- Помадой?

Не скрываю удивления - у мужика в кармане нашлась помада? Сложив руки на груди и переступая с ноги на ногу, пытаюсь сообразить, чтобы это значило:

- А... А он случайно не гей?

- Слушай, ну какая мне разница, гей он или нет? Главное, чтобы отстал уж от меня.

Как какая разница!? Это ниточка для милиции! Продолжаю расследование:

- А ты скажи мне, а ты надпись стерла?

- Ну, а что мне оставалось делать? Любоваться что ли на нее?

Оттолкнувшись плечом от косяка, начинаю расхаживать по ванной… Эх, разве с такой тетехой поймаешь преступника!

- Зря ты надпись стерла - это для милиции улика: почерк, отпечатки.

Пытаюсь сообразить, что еще можно выудить из Анькиного рассказа, кроме помады.Похоже, ничего. На очередном круге заканчиваю променад на прежнем месте, с тем же недогрызенным ногтем.Анюта всплескивает руками:

- Гоша! Ну, какая милиция?! Ты что не видишь, что всем по фиг?

Вздохнув, соглашаюсь, с Анькиным аргументом не поспоришь:

- Да, уж.

- Слушай, у меняна нервной почве от этого всего какой-то жор начался. Может, съездим в ресторан, поедим, а?

А у меня, на нервной почве, кажется, наоборот:

- Не-е-е, я вообще ничего не хочу - ни пить, ни есть.

- То есть, ты меня одну в город отпустишь, да?

Голос Сомовой обиженно дрожит. Она начинает ватной палочкой очищать грим с век, и я понимаю, что если буду дрыгаться дальше, то последует обида и очередной шантаж. Ладно, пожалею страдалицу. Снова отрываюсь от дверного косяка:

- Понятно... Пока этот больной будет тебе разрисовывать машину помадой, я, значит, как Санчо Панса, должен ползать за тобой по ресторанам, да?

- Молодец, умный мальчик.

Обреченно закатываю глаза к потолку. Сомова добавляет:

- В общем, будь готов через десять минут. Давай!

- Чтобы через десять минут быть готовым, надо бутылку коньяка из горла и то…

Поднимаю вверх указательный палец… И то, от организма зависит. Анюта подходит ко мне вплотную, укоризненно качая головой:

- М-м-м..., очень свежая шутка…

А потом проходит в спальню, на ходу грозя мне пальцем:

- У тебя десять минут!

Со сладкой ностальгией вспоминаю, как мы с Антохой и примкнувшим к нам Валиком как-то выжрали под Новый год две бутылки коньяка, почти без закуски, а потом все вместе отправились к знакомым девкам! И вздыхаю:

- Да-а-а, были времена.

***

Мне одеваться недолго - вскоре опять, все в той же красной блузке, что ходил на работу, и в тех же брюках, сижу на диване в гостиной, закинув ногу на ногу, правда еще в тапках и жду Сомову. Бросаю взгляд на часы на руке – установленное время вышло уже дважды и приходится поторапливать подругу:

- Ань, ну ты скоро там?

Сомова все в том же халате, что и двадцать минут назад, и в каких-то полотенцах на голове и плечах, появляется в дверном проеме спальни, разводя руками в стороны:

- Ну, я же сказала - десять минут!

А потом бежит в ванную. Блин, зачем было время назначать, спрашивается? Бурчу себе под нос:

- Твои десять минут были полчаса назад

Анька снова возникает на пороге и опять разводит руками:

- Бегу-у-у…

И опять исчезает из виду, но уже в противоположном направлении. Интересно, что она там забыла у меня в спальне и в моем шкафу? Шмоток ее размера там точно нет. Продолжаю ворчать:

- Бежит она… За это время можно было на черепахе вокруг дома объехать.

Неожиданно раздается звонок в дверь. Кого это на ночь глядя? Уперевшись руками в диван, с тяжким вздохом поднимаюсь и иду открывать. В дверном проеме тут же возникает испуганная Сомова, теребящая в руках полотенце:

- Кто там?

Пожав плечами, шиплю в ответ:

- Откуда я знаю!?

Анька аж приседает от страха:

- Подожди, сразу не открывай!

- Что, значит, не открывай?

- Так может это тот придурок!

Анюта снова приседает и подскакивает. Смотрю на нее с удивлением:

- И что, я теперь какого-то придурка с губной помадой, испугаюсь?

Сомова, вся перекошенная и трясущаяся, повизгивая тихонько, на полусогнутых бросается прятаться к себе в комнату. Совсем девка со своим маньяком сбрендила... Но, все-таки, береженого бог бережет – в этом туловище даже мне, с моим боксерским опытом, с маньяками драться не с руки.

Возвращаюсь от двери к кухонному столу, хватаю разделочный нож поздоровее и уже более уверенно иду открывать. Ну что маньяк, держись! Что-то после Анькиных страшилок мне тоже не по себе, даже в туалет вдруг захотелось, по-маленькому. Забыв посмотреть в светящееся окошко домофона, поворачиваю защелку, толкаю створку наружу и сразу отступаю на шаг назад, выставив нож перед собой. В квартиру тут же заходит Егоров:

- Добрый ве… О-о-о!

Он почти натыкается на острие и осторожно указывает пальцем на нож:

- А…, можно?

Ложная тревога. Интересно, чего это шефу здесь понадобилось? Убирая волосы с лица, пытаюсь выкрутиться из неловкой ситуации:

- Борис Наумыч, здрасьте, это я на кухне кашеварила.

Вот этим самым тесаком… Черт, мне нужно срочно в туалет!

- Вы проходите, я сейчас.

Егоров поднимает руки, успокаивая:

- Ничего, ничего, все хорошо.

Оставив свой тесачок на кухонной стойке, шустро направляюсь туда, куда влечет. Через несколько минут, когда уже мою руки и вытираю их полотенцем, слышу через двери истошный вопль Сомовой:

- Марго, милицию зови! Попался насильник!

Еклмн! Походу Анька с маньяком в гостиной! Как он сюда пробрался-то? Почти бегом скачу к подруге. Полный капец - Сомова забралась верхом на Наумыча, нацепила ему на голову свою старую майку и орет, как резанная. Бедный шеф в ответ рычит, аки раненый зверь и издает междометия. Тихий ужас - устроили тут эротические игрища, вот и оставляй их наедине. Наконец Анюта слетает со своего коня и, кажется, узнает:

- Ой!

Укоризненно на нее смотрю:

- Ты что,с ума сошла?

Даже не знаю, как и выпутаться из неловкой ситуации. Что-то пытаюсь объяснить, а получается невнятный лепет:

- Борис Наумыч, вы извините…, прямо как-то…

Оглядываюсь за поддержкой на виновато улыбающуюся Сомову, топчущуюся рядом в банном халате.

- Познакомьтесь это - Аня.

Хотя чего им знакомиться - они и так уже сто раз знакомы: уже общались и на награждении журналисток-феминисток и при выведении на чистую воду мошенницы Василисы. Но продолжаю беспомощно бормотать:

- Аня, моя лучшая подруга.

Вижу, как Сомова кивает и улыбается, заворожено разглядывая Егорова. По-моему, она не в адеквате. С напором в голосе и помогая себе руками, укоризненно втолковываю ей:

- Это Борис Наумыч, мой начальник!

Егоров, конечно, помнит их предыдущие встречи:

- А мы знакомы, только я не был тогда еще извращенцем, скотиной... Да?

Анюта смущенно винится:

– Гхм...Ну, я прошу прощения.

Хочу поддержать подругу и разъяснить ее странное поведение. Поглядываю при этом, то на нее, то на Наумыча:

- Дело в том, что Аню преследует какой-то чокнутый, звонит ей и угрожает.

Аня виновато пожимает плечами:

– Вот я и подумала...

Наши объяснения Егорову не нравятся – у него обиженный вид. Перепутали, дескать, с маньяком:

- Подумали, что он это я, да?

Сомова смущенно улыбаясь, обреченно кивает:

- Ну, да.

- А я что, действительно такой страшный?

- Да нет, ну вы просто спиной стояли…,вы ради бога извините.

- Ничего, ничего, все в порядке.

Он вдруг оживает:

- Тем более, знаете, не каждый день мутузит тебя звезда эфира!

Анюта смущенно отмахивается:

- Да ладно вам, звезда.

Стою между ними, улыбаясь как дура, то на одного посмотрю, то на другого, то на потолок. И все жду, когда же Егоров скажет, зачем притащился в такую даль, с какой такой заботой. Но Наумыч, похоже, настроен на другое и совершенно забыл про дела - глазки Анюте строит:

- Вы еще и скромница.

Сомова смущается еще больше и отворачивается, я же с усмешкой посматриваю на престарелого ловеласа – во дает, флиртует напропалую… Молчание затягивается, и Егоров вдруг меняет угол атаки:

- А я ведь каждую вашу передачу слушаю.

Сомова снова начинает радостно улыбаться:

- То есть это как комплимент, да?

- Да.

Сцепив перед собой пальцы, я уже откровенно скучаю, и меня подмывает спросить у начальника, какого хрена он, все же, приперся. Но диалог парочки так замкнут друг на друге, что приходится сдерживаться и выжидать. Егоров продолжает распускать павлиний хвост:

- Констатация. Слушаю и считаю себя вашим фанатом, да.

Довольная Сомова хихикает:

- Ух, ты! Моим или моего голоса?

- Раньше считал, что голоса.

Он вдруг меняется в лице и с интересом оглядывает Сомову сверху донизу:

- Очень хорошо вам в халатике!

Я в ауте. Во мне начинает подниматься раздражение, я даже поджимаю губы. Прямо передача«Давай, поженимся». Анюта опять смущается, теребя полы халата:

- А это я из ванной.

Столько интимных подробностей. Гляжу на нее и не пойму - это она так заигрывает с ним или придуривается?

- Я это …, сейчас.

Встрепенувшись, Сомова, переваливаясь словно утка, скачет в ванную. Чего это с ней? Пользуясь моментом узнать, каким ветром Егорова пригнало в нашу гавань и не пора ли ему раскланяться:

- Борис Наумыч, что-то случилось? Что-то в редакции или...?

Тот, словно проснувшись, смотрит на меня:

- Чего?

- А я говорю вы по делу или так, на огонек?

Егоров начинает мотать головой, и я понимаю, что внятного ответа не дождусь:

- Нет. Я вот туда… А потом вот туда и думал….

Он замирает, поглядывая вглубь квартиры. Дурдом «Ромашка» на выезде. Переспрашиваю:

- Что, думал?

Егоров опять просыпается и глядит на меня:

- Чего?

Смотрим, друг на друга, и я не выдерживаю первой, тычу раскрытыми ладошками куда-то в пол:

- Я говорю - у вас точно все нормально?

Егоров дергается, неверно истолковав мой жест, смущено отворачивается и начинает рукой проверять застегнута ли ширинка на брюках:

- Господи!

Что-то он после телевизионных потрясений совершенно неадекватен. Уточняю:

- Я про редакцию.

Неужели сейчас спросит «Какую редакцию?». Слава богу, в его глазах появляется осмысленность:

- Не, не, все хорошо.

Он вдруг опять ахает, устремив взгляд в сторону спальни, и я закатываю глаза к потолку - в цирк ходить не надо… Егоров кричит вглубь квартиры:

- А я, может быть, вам помешал?

Мог бы и не орать, для ответа я тут, рядом. Ну не то чтобы очень помешал, но и радости особой не принес. Сомова возвращается назад с брюками, перекинутыми через руку и водолазкой на вешалке, и все в том же халате – блин, она, наверно, никогда не оденется:

- Да нет, нет, мы как раз собирались куда-нибудь в город выбраться, поужинать.

Перебиваю ее с прозрачным намеком:

- Да, на ночь глядя.

Но идея приводит Наумыча в восторг:

- Молодцы! Оч... Очень хорошо! Да я могу подвезти, я в центр еду.

С Егоровым? Капец, это получится на всю ночь. А потом, еще, его пьяного вези к нему домой !Пытаюсь отказаться, отрицательно мотая головой, но мой порыв никто не замечает. Наумыч не отрывая глаз от своей радионимфы, никак не может остановиться:

- Потому что я такой голодный, я сейчас могу …, этого…, мамонта съесть!

Сомова приходит в восторг от такой остроумной шутки. А я, в который раз, закатываю глаза к потолку. Ничего, не понимаю - они столько раз уже пересекались, но так по-идиотски никогда себя не вели. Ладно Наумыч, может уже коньяка принял или таблеток своих наглотался, но Сомова!? Тайная геронтофилка? Анюта словно подтверждает мои предположения и смотрит на Егорова с восторгом:

– Да какие проблемы!? Поехали с нами!

Стоп - машина! Куда, с нами?! На хрена я вам там, тогда? Усиленно кашляю в кулак. И опять мои знаки, словно в пустоту. Сомова, сияя глазами, продолжает зазывать:

– Ну мамонта я, конечно, не обещаю, но баранина там отменная.

Новая шутка a la Egorov:

- А тогда…, бегемота.

Вызывающая дружный смех у них на пару. Приходится мученически выдавливать из себя улыбку. Юморина продолжается:

- Или страуса!

- Ха-ха-ха

- Яйцо страуса.

- Ха-ха-ха

Егоров демонстрирует, как разбивает огромное яйцо, и Аня снова заливается счастливым смехом, прижимая руку к груди и скрючиваясь. Мне неуютно и я не в своей тарелке. Наблюдать за Сомовским ржанием на пустом месте, лишь бы потрафить понравившемуся мужику, мне странно, но я мученически улыбаюсь.

Наконец она убегает переодеваться, а я отправляюсь занять место в ванной - раз пошла такая пьянка, режь последний огурец - все-таки ресторан, мужчина, компания…Вечерний цвет помады и блеск для губ. Заодно и поразмышлять о превратностях судьбы и об идиотическом поведении разнополых индивидуумов понравившихся друг другу. Неужели я тоже так себя веду с Калугиным? Это ж полный капец. Наумыч остается стоять в прихожей, совершенно ошалелый и, по-моему, ему совершенно все равно - куда я делась.

***

В ресторан едем на машине Егорова, и это несколько обнадеживает - по крайней мере, крепкими напитками хозяин авто злоупотреблять не собирается. Едем не очень долго, но достаточно, чтобы в полной мере осознать и приуныть – обратно пешком точно не дойти и значит, возвращаться придется тоже втроем, и вряд ли Наумыч не напросится на чашку полуночного чая.

Спустя полтора часа мы все еще за столом – я по одну сторону, положив рядом на диванчик сумку, Наумыч с Анькой напротив. Все более-менее выпито и съедено, уныло ковыряюсь вилкой в тарелке, пытаясь хоть что-то подцепить и отправить в рот, а эта парочка никак не угомониться – трендит и трендит всякую фигню. Егоров, сидя в пол оборота к Сомовой, вешает Анютке обильную лапшу на уши, какой он крутой бизнесмен и в какой среде крутится:

- И поверьте, все, что я буду там говорить – это второй план. Прежде всего, посмотрят на какой машине я приехал, какие часы на руках и в какой обуви. И только после этого решат - иметь со мной дело или нет.

А она, раскрыв рот от удивления, утираясь салфеткой, старательно им восхищается. Тьфу! Склонившись над тарелкой, кидаю исподлобья взгляд на нашего супермачо. Сомова, как по сценарию, пожимает плечами и сдвигает брови домиком:

- Господи, какой кошмар!

- Да, но это не я все придумал.

- Но это же ужасно! Как можно судить о человеке по ботинкам?!

- Не то слово! Я не знаю…Э-э-э… С удовольствием приходил бы на работу в кедах, жабо и в буденовке!

Старая шутка. И где же «ха-ха»? Егоров продолжает жаловаться:

- Но не поймут же, через десять минут сразу «скорая» приедет.

- Да сложно у вас там все, у нас на радио все гораздо демократичней.

Поковыряв вилкой в тарелке, что-то отправляю в рот. Меня совершенно не волнуют тяготы VIP-жизни, так что пытаюсь перевести разговор на приземленную общую тему:

– Вкусно здесь, да?

Как в пустоту… Егоров восхищенно закатывает глаза:

– Радио... Нет, радио для меня вообще другой мир.

Может мне уйти? Все равно никто не заметит. Погримасничав, в конце концов, отказываюсь от мысли завести совместную беседу. Зато Сомова продолжает благоухать, находясь в центре мужского внимания. Цепляется за каждую фразу для поддержания разговора:

- Как другой…Ну… Хуже? Лучше?

- Не, ну другой и все!

Егоров рубит воздух рукой и опять переходит к комплиментам:

- Анечка, хочу отдать вам должное. Вот, допустим, человек с телевидения - он может покорить телезрителя еще, возможно, каким-то внешним обаянием…

Сомова смотрит с умилением и активно кивает, чувствуется, как ей нравятся эти дифирамбы.

- А у вас один голос, только один голос.

Наумыч закатывает глаза к потолку:

- Но что вы им творите, боже мой!

Наша скромница буквально тает под жарким напором моего начальника:

- Спасибо, хэ… Там иногда действительно не просто приходится.

Ссутулившись, закинув ногу на ногу, тыкаю вилкой в тарелку. Чего сижу? Делать мне здесь совершенно нечего. Бросив жевать, высовываю ногу из-под стола, разглядывая туфлю –второй раз всего их надела и никак не решу, нравятся они мне или нет… Парочка напротив, продолжает гундеть:

- Вот поверьте, что есть люди, которые это понимают.

- Да?

- А давай на ты?

- А…Э-э-э…, поддерживаю.

- О, есть повод!

Они поднимают бокалы и чокаются. Тоже беру бокал и поднимаю. Но со мной, кажется, никто чокаться не собирается. А у них уже новая тема и опять без меня:

- Да, кстати... Я, когда первый раз тебя услышал, я представлял тебя совершенно другой.

- Да…, ну…Ха-ха… Извините, если не оправдала.

Мне их флирт по барабану и я откровенно скучаю – разглядываю стены, потолок, смотрю, как медленно ползет минутная стрелка на часах. До меня снова доносится:

- Во-первых, очень даже оправдала, а во-вторых, мы только что перешли на ты!

Анька машет рукой, коря себя за забывчивость:

- А!

- Я предлагаю закрепить.

- Повторенье мать ученья, ха-ха-ха.

Они снова поднимают бокалы и чокаются, но я уже не пытаюсь к ним присоединиться. Откинувшись на спинку диванчика, сижу, отвернувшись и сложив руки на груди. Вдруг слышу:

- Марго!

Повернув голову, внимательно смотрю на Егорова. Тот добродушно хлопает ресницами:

- А ты чего с нами не выпиваешь?

Неужели? Удивленно приподняв брови, интересуюсь:

- Серьезно? А я разве с вами?

Эти двое смотрят на меня тупо и молчат. И даже переглядываются. Наконец, Сомова переспрашивает:

- В смысле?

- Слушайте, может, пойдем уже, а?

Егоров растерянно тянет:

– Подожди, а десерт? Я Ане мороженное заказал.

На лице Сомовой явное желание продолжить банкет до утра. Когда она еще услышит столько хвалебных слов в свой адрес. Пока они меня еще слышат, хватаю свою сумку с дивана:

- Я думаю, Аня не заплачет, а мороженное мы по дороге купим.

И поднимаю руку вверх, призывая официанта:

- Посчитайте нас, пожалуйста, ага?

Парочка синхронно оглядывается назад, потом переглядывается и Егоров кисло пожимает плечами. Плевать - роюсь в сумке в поисках кошелька и с желанием быстрее отсюда сбежать.

***

В тепле машины, пока Наумыч везет нас домой, засыпаю. И сладко сплю. Неожиданно над ухом раздается голос Сомовой:

- Марго, просыпайся, приехали.

Не придя еще как следует в себя, с трудом вылезаю наружу, одергивая полы куртки – сегодня ночью немного прохладно и, собираясь в ресторан, специально с собой прихватила эту белую, с широким воротником-хомутом и большими черными пуговицами – вот и пригодилась. Тараща глаза спросонья, ворчу под нос:

- О… Чего-то меня срубило.

Массирую веки, а потом задираю голову к небу, пытаясь отогнать сон:

- Фу-у-ух!

Слышу, как Сомова прощается с Егоровым:

- Большое спасибо за вечер прекрасный.

- Жаль.

- Что, жаль?

- Жаль говорить про этот вечер в прошедшем времени.

- А ну это да, да.

Хлопаю сонными глазами, изо всех сил сдерживая зевоту. Потом оглядываюсь на автомобиль – ну и номера у нее… А666ХА… Явно не к добру. Егоров все никак не угомонится:

- Девочки, а может я, загляну к вам, на рюмку чая, а?

Не-е-ет! Тут уже я не выдерживаю:

- Какая рюмка? Ночь на дворе, вы что, с ума сошли, что ли?

Шеф двумя руками изображает бутыль внушительного размера и просяще смотрит на меня:

- Какая рюмка... Ну, ма-а-аленькая такая рюмка.

Сомова, вся светясь, присоединяет свой к мольбам кавалера:

- Ну, маленькая, Марго!

Второй час ночи! Пытаюсь хоть как-то их образумить:

- Да мне, завтра, на работу!

Егоров перебивает:

- Маргарита Александровна, я очень хорошо знаю вашего начальника, думаю, смогу договориться.

Молча отворачиваюсь– все равно ведь не отстанет. Наумыч, посчитав церемонии. законченной, подставляет Аньке свой локоть:

- Прошу, вперед. Ха-ха-ха…

Та, бросив в мою сторону благодарный взгляд, игриво цепляется за него:

- Хи - хи…

Тяжко вздохнув, продолжаю стоять, осоловело таращась парочке вслед. Потом плетусь в подъезд.

***

Дома «веселье»продолжается. Сомова на быструю руку накрывает на стол, выставляя на кухонную стойку вазочку с печеньками, мартини и бокалы под винище, а еще какие-то ягоды из-под компота. Коктейль будет делать, что ли? Вешаю куртку в шкаф и отправляюсь в гостиную, где уже бесцеремонно, на диване, устроился Егоров, так и не сняв с себя плащ. Усаживаюсь на боковой модуль дивана - закинув ногу на ногу и сложив руки на груди, покорно жду, когда гости устанут и угомоняться. Сама я с ними пить не хочу.

Одной рюмкой естественно не обходится – голубки, устроившись рядышком, пьют свой коктейль через соломинки и трендят, пьют и трендят. Сомова, усевшись в кресло по-турецки и уткнув нос в рюмку, по-моему, уже в конец косая. Приходится мучиться и выслушивать всю белиберду, которую они несут. Вот завершается очередная юморная история от Егорова:

- Хе-хе, а потом девочка-внучка звонит: « Я хочу передать привет дедушке, поздравить его с днем рождения. Поставьте, пожалуйста, песенку, которая называется «Последняя осень».

Сомова, грызя печеньку, кивает:

– Да-да-да.

Я скоро, от скуки и тоски, выть начну. А Наумыч заливается, как дите:

- Ха-ха-ха!

Надув щеки, пялюсь то на потолок, то на стены. Заметив, что Егоров смотрит на меня, пытаюсь выдать дежурную улыбку, и он тускнеет:

- Не смешно, да?

Сомова машет рукой:

- Да нет, просто шутка старая.

- Да, конечно, рассказывать человеку из радио, анекдоты про радио….

Отодвинув в сторону компотно-ягодное содержимое бокала, Наумыч допивает остатки коктейля, а потом, обсосав трубочку, протягивает мне пустую емкость:

- Марго, принеси, пожалуйста, мартини.

Всю бутылку?! Это же до утра, не меньше! Пытаюсь изобразить кислую улыбку:

- Конечно.

Подхватив бокал и закатив глаза к потолку, слезаю с дивана и плетусь на кухню. Оттуда слышу голос Сомовой:

- А у меня был случай…

- Да?

- Я тогда еще новости читала.

Капец, в воспоминания ударились. Если Егоров подхватит этот тренд, до утра точно не ляжем. Тем более, официантка к коктейлю прилагается… Ну, Сомова, удружила! Вспоминает она... И я была девушкой юной, сама не припомню когда…

- Давно, еще на заре было. Да, прямо в прямом эфире, такой текст значит.

Наполнив бокал мартини, несу его в гостиную и, там, стоя у стола и поджав губы, раздраженно оглядываю престарелого Ромео и не очень юную Джульетту. Сомова продолжает:

- Вчера султан Брунея, Али ибн… Господи, как его…

- О-хо-хо!

- Прямо этот текст в эфире: «Господи как его»!

- О-хо-хо… «Господи, как его»… Очень смешная фамилия!

Сомова буквально давится от смеха и бьет кулачком себя в грудь:

- Чуть не уволили!

Анька отпивает из своего бокала, а Егоров оборачивается ко мне забрать свой. Но я демонстративно отвожу руку в сторону – баста, пора и честь знать. Наумыч зависает, теряя улыбку, а потом поворачивается к Сомовой:

- Мне пора, да?

Вот, молодец… Молодец! Ставлю бокал на стол:

- А что, отличная мысль, по-моему.

Анька уже изрядно наклюкавшаяся, вдруг выдает, размахивая трубочкой:

- Марго, ну если ты спать хочешь, так ложись!

Ха! Может мне вообще убраться из собственного дома и не мешать? Сцепив зубы, веду головой из стороны в сторону, сопротивляясь желанию громко выматериться. Егоров,пользуясь заминкой, опять начинает, свой бесконечный рассказ:

- А вот мне одна знакомая рассказывала…

Сомова, изображая заинтересованность, широко раскрывает глаза и вся подается ему навстречу – цирк, да и только. Двое на одного, значит?

- Это было давно, это еще в советское время было.

- Ха-ха-ха.

Надув щеки, делаю глубокий выдох, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слова, и вежливо перебиваю:

- Уважаемые марксисты-ленинисты. Давайте, вот завтра, созвонимся в прямом эфире, и все это прямо там обсудите.

Егоров соглашается:

- Да, давайте, на посошок.

Взяв налитый бокал со стола, он чокается с Сомовой, но немного отпив, запускает шарманку заново:

- А многие к вам дозваниваются?

- А, ну, по-разному.

Со страдающим выражением на лице, закатываю глаза к потолку, беззвучно ругая обоих. Течка у Сомовой началась, что ли? Наумыч, несмотря на все мои ужимки и прыжки, продолжает переть как танк:

- Ну, в среднем?

- Такой статистики, конечно, никто не ведет, все от темы зависит.

- Вот мне всегда интересно, что цепляет народ, вот что ему интересно?!

Скрючив пальцы, Егоров машет своими клешнями в воздухе, вызывая у меня все большую злость и раздражение. Его собеседница достала меня не меньше:

- Всегда по-разному. Иногда думаешь – вообще голяк, такая тухлая тема.

Она рубит рукой воздух:

- Ан, нет – друзья, родственники, как торобанят прямо. А иногда наоборот.

Все понятно, до этих эгоистов вежливыми намеками не достучишься… Значит будем делать намеки грубые! Начинаю демонстративно расстегивать ремень у брюк. Егоров продолжает заворожено заглядывать в рот Аньке:

- Ой, интересно! Как это интересно…. Прямо, как у нас сейчас все происходит... Марго, вот она не даст соврать. Вот допустим взять первый п…

Я уже расстегнула ремень и пытаюсь выдернуть его из шлиц. Егоров замирает, уперевшись взглядом в мои расстегнутые штаны:

- Что… Что ты делаешь?

- Я? Спать ложусь!

- А, ну да, конечно.

Отгородив глаза рукой, он, наконец, поднимается с дивана:

- Все.

Сомова тоже встает:

- Я провожу.

Картинно всплескиваю руками:

- Ну, конечно.

Наумыч продолжает ломаться:

- Не надо, чего тут...

Он по-прежнему старается не смотреть на мой свисающий ремень:

- До машины то три метра всего.

Доползаем до прихожей. Анька проявляет заботу:

- Какая машина, мы же это…, надо такси - мы ж приняли.

Она щелкает себя пальцами по горлу. В ответ слышит:

- Мне вот это все, как слону дробинка.

Сомова восхищенно хихикает юмористу. Про меня, кажется, опять забыли. Может мне брюки действительно спустить вниз? Всплескиваю руками:

- Вы уже ушли или у меня галлюцинации?

Процесс прощания идет по новому кругу. Егоров хватает Анютку за руки:

- Спасибо.

- И вам тоже, спасибо.

- Опять началось - на вы.

Сомова кладет ему руки на грудь:

- Прости, тебе!

- Хорошо.

Егоров снова замечает мой взгляд и поднимает обе руки вверх:

- О, все, все, Марго, я ушел!

Он отступает спиной к входной двери. Но у самого порога останавливается:

- Ах ты, боже ж ты мой, а теперь прогноз погоды.

Сомова прыскает, а потом ржет как лошадь:

- Ха-ха-ха!

Они нашли друг друга. Два сапога – пара. Егоров, наконец, выходит, а Аня поднимает обе руки вверх, прощаясь. Стою, уперев руки в бока, и отсчитываю секунды. Как только дверь захлопывается, даю волю эмоциям, набрасываясь на подругу с упреками:

- Сомова, ты чего вообще, головой, что ли полетела?

Та разухабисто возвращается из прихожей:

- А что такого?

Мало того что пьяная, так и еще и со старпером заигрывает. Тычу рукой в сторону закрывшейся двери:

- Какого черта ты с ним флиртуешь?!

Анька возмущенно округляет глаза:

- Я флиртую?

Теперь моя очередь вытаращить удивленно глаза, указывая на себя:

- А я что ли?

На секунду зависнув, пьяная Анька продолжает буянить и жестикулировать:

- Ну и что, имею полное право... У меня паспорт, между прочим, не проштампован.

Разговаривать бесполезно, пусть проспится. Мысленно плюнув, отправляюсь к себе в спальню переодеваться ко сну.

День 58 (85). Четверг. Утро и день.

На часах два часа ночи. Из гостиной доносится Анькин удивленный голос:

- О! Смотри-ка, он шарф забыл... Гоша!

Это никогда не кончится. Иду к ней посмотреть, что на этот раз. Сомова держит в руках шарф Егорова и кивает на входную дверь:

- Может догнать его?

Как же я с ними устала:

- Ань, ты можешь его догнать, можешь перегнать - мне по барабану. Я спать хочу!

- Ясно.

Пока Сомова обнюхивает шарф, быстренько разворачиваюсь, отправляюсь назад к себе в спальню. Спустя несколько минут, уже переодевшись в пижаму и сняв часть косметики, опять слышу ее голос, теперь уже с пьяными претензиями:

- Ну, я не пойму, чего ты на меня весь день тявкаешь и тявкаешь.

Классическое поведение пьяницы - сначала эйфория и веселье, потом агрессия, желание поскандалить и подраться. Приходится опять выходить наружу и пресекать инсинуации:

- Тявкают собаки в огороде. Чего ты на нем повисла?

Анька, обмотав вокруг шеи шарф шефа, пьяно хлопает ресницами и шатается:

- На ком?

- Сомова, слушай, хватит дурака включать, ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю - Егоров мой начальник, вообще-то.

- Ну и что, прикажешь мне только с твоими подчиненными, что ли общаться?

- Слушай, ты не передергивай, а?

- Это ты не передергивай, с кем хочу с теми и общаюсь!

Покачиваясь, она идет назад в гостиную. Пьяная баба – все-таки отвратное зрелище. Кисло бросаю ей вслед:

- Да хоть с зулусами общайся. Только я напомню, слегка, что у него есть жена и дочка, ага?

Неожиданный звонок в дверь прерывает наш спор. Бли-и-и-ин, я сейчас взвою или нахамлю этому Ромео. У него старческая бессонница на почве запоздалого романтизма и давайте все прыгайте вокруг него до утра. Сомова приподнимает край шарфика повязанного у нее на шее:

- О! За шарфом вернулся.

Она, пошатываясь, отправляется открывать дверь, а я иду в ванную, дальше уж без меня – смою остатки макияжа и в люлю. Звонки продолжаются, долдонят и долдонят. Раздраженно выглядываю из спальни, чтобы прикрикнуть на Аньку с ее кавалером:

- Блин, капец, вы угомонитесь сегодня или нет?

Поддатая Джульетта, ковыляя, уже в прихожей:

- Иду, иду….

Подбоченясь, стою в дверях спальни, недобрым взглядом провожая мотающуюся подругу. Наконец, та поворачивает защелку и распахивает дверь, а потом выглядывает на лестничную площадку:

- Бо-ря!

Там никого нет и она, улыбаясь, оборачивается ко мне. Ушел-таки твой Боря, не дождался. Закатив глаза к потолку, облегченно выдыхаю, благодаря бога:

- Фу-у-ух.

Но когда снова смотрю на Сомика, у меня отвисает от удивления челюсть – там, около нее, позади на пороге, вместо Егорова стоит какой-то незнакомый мужик в распахнутой куртке поверх футболки:

- Тук-тук, дорогая.

Он смотрит на Аньку веселыми наглыми глазами и вздыхает. Вижу, как пьяная Сомова, покачиваясь, оглядывается, и улыбка сползает с ее лица. Новый гость интересуется:

- Что, не спится?

Никак не пойму – это еще один ее знакомый, на ночь глядя заявился или пора кричать караул и звать милицию? Тем временем парень заходит внутрь:

- Ну что, может, впустишь меня или этикету тебя тоже не учили?

Анька жалобно оглядывается на меня -наверно это, все-таки плохой гость, может быть даже пресловутый Анютин маньяк-обожатель. Дверь громко захлопывается и Сомова даже подпрыгивает от ее стука. Мужик бесцеремонно поворачивает защелку в замке, запирая дверь. У меня екает сердце, но абсолютно точно знаю, что свой страх показывать нельзя никому. Особенно любвеобильным маньякам. Иду к ним, пытаясь сразу показать, кто здесь в квартире хозяин:

- Так я не поняла! Ты кто такой?!

Это хамло тут же огрызается:

- Ты рот закрой, я вообще не к тебе пришел.

Во-первых, это мой дом. А во-вторых…., смотрю недоуменно на Сомову, указывая рукой на гостя:

- Ань, что за дела? Это вообще кто?

Сунув руки в карманы, парень не торопясь идет вперед, заставляя Сомову отступать вглубь квартиры. Она вдруг тычет в него пальцем и напряженным голосом спрашивает:

- Ты, Илья?

- Молодец! Правильно, угадала.

Осматриваясь вокруг, он идет мимо нас в гостиную:

- Я думал, ты забыла меня совсем.

Сомова тащится вслед, а я позади нее. Так это знакомый или маньяк? Анька не рассказывала ни про какого Илью. Выгибая шею, она пытается заглянуть парню в лицо:

- Что тебе нужно?

Этот самый Илья разворачивается:

- Что мне нужно? Это ты меня спрашиваешь, что мне нужно? После всего, что между нами было, да?

Между ними что-то было? Все-таки, это какой-то бывший Анькин хахаль, видимо. Гость снова поворачивается к нам спиной, продолжая осмотр. Сомова оглядывает на меня и просит:

- Марго, он больной, вызывай милицию.

Погоди милицию, может, сам разберусь. Решительно обхожу вокруг Анюты, выбираясь на передний план:

- Слышишь ты, ошибка природы, даю тебе пять секунд, чтобы покинуть помещение!

Илью это почему-то забавляет:

- Слушайте девчонки, а может быть, мы с вами втроем покувыркаемся?

В камере с бычарами будешь скоро кувыркаться, а не с девчонками. Ладно, не получается по-доброму, значит припугнем милицией. Обернувшись к полкам, разделяющим гостиную и прихожую , беру с верхней свой мобильник:

- Смотри, сам.

Увы, открыть крышку не успеваю - парень делает резкий выпад и заламывает мне руку назад, вырывая телефон. Анькин вопль режет уши:

- Отпусти ее!

Капец, я такого от него не ожидал, думал - испугается и смоется, и потому его действия застают меня врасплох. Парень продолжает держать мою руку сзади, выкручивая и заставляя морщиться. Вот, паскудник! Он продолжает выговаривать то мне, то Сомовой, в ужасе спрятавшей нос в ладонях:

- Это в благодарность, да? Эта тварь меня с говном смешала, а теперь корчит невинную овцу? Нет, дорогая моя, за свой базар ты будешь отвечать!

Пытаюсь вывернуться и посмотреть на Аньку. Злобный Дон Жуан продолжает:

- Я тебе душу вывернул, а ты меня с говном мешаешь?

Наконец мне удается вырваться и я, развернувшись лицом клицу, ору:

- Слушай, ты больной, тебе к врачу надо!

Тот делает удивленное лицо:

- Да?

Анька жалобно смотрит на меня:

- Марго, не цепляй его, ты видишь – он безумный!

Ну, уж нет. Теперь я просто так не поддамся. Теперь я знаю, на что способен этот хмырь. А кто предупрежден, тот вооружен.Наоборот, если его спровоцировать, он быстрее попрет на рожон и откроется. Закон бокса. Оглядываюсь на подругу:

- Ань я тебя умоляю, я этих делопутов знаю – только в грудь себя колотить умеют.

Мужик агрессивно начинает наседать:

- Чего ты сказала?

Еще больше подзадориваю своего противника:

- У него еще со слухом проблемы.

Схватив в охапку, он швыряет меняна диван, головой вперед, прямо в диванную подушку.

- А-а-а!

Черт, опять пропустил – значит, ближний бой не подходит, нужно держать его на расстоянии. Илья разворачивается к Аньке и та, испуганно махая руками, отступает. Парень шипит:

- Ты думаешь, ты королева, а всех остальных в дровах нашли, да?

Быстро трезвеющая Сомова, от ужаса блеет:

- Тихо, тихо, тихо… Не подходи.

Потирая шею, встаю с дивана и, напружинив ноги, тянусь схватить непрошенного гостя за плечо. Когда тот оборачивается, переношу вес на опорную ногу и резким ударом бью в челюсть. От неожиданности вскрикнув, парень падает на пол. Конечно и вес и удар у меняв этом тельце не тот, что раньше, но тем не менее… Вытираю рукавом рот. Ну, что, получил гад или добавить?

Илья тоже вытирает рукой губы, начиная подниматься:

- Это мне уже нравится!

- Давай урод, вставай!

- Не называй меня «урод».

- А как тебя еще называть?

Первая победа меня воодушевляет, и я встаю в стойку, сжав кулаки. Только я не учел, что у нас бои без правил, а пресс у меня совершенно не накачан. Парень неожиданно бросается вперед и бьет меня кулаком в живот:

- Сучка!

Не успев сгруппироваться, жмурюсь от боли – перед глазами белые мухи и я сгибаюсь пополам, прежде чем заорать и упасть на пол:

- А! У-а! А!

Чувствую, как мужские руки крепко хватают за мое плечо и шею и куда-то тащат – еле успеваю перебирать ногами. До меня доносится Анькин вопль:

– Марго!

Меня, повизгивающую, буквально волокут в спальню и швыряют в открытую дверь. Свободный полет завершается ударом с размаху о деревянное основание кровати и потемнением в сознании. Все плывет и кружится, я словно ослепла, и только отдельные звуки проникают в сознание словно сквозь вату.

***

Через несколько секунд прихожу в себя, пытаюсь подняться на ноги и открыть дверь. Крепко он меня приложил, все-таки – шея и плечо зудят болью и наверно будет синяк. Сколько не дергаю за ручку, дверь не поддается - походу этот урод меня здесь как-то запер. Снаружи доносятся сиплые Анькины вопли:

- Помогите-е-е-е!

Надо спасать подругу. Прижимаю руку покрепче к шее, стараясь унять пульсирующую боль и, с разбега бью в дверь стопой. На воле что-то тяжело гремит с металлическим звоном и створка распахивается. Ага, понятно – это стул мешал мне выйти. Спешу в гостиную, но там уже обошлись и без моей помощи – на диване сидит материализовавшийся Наумыч, обнимающий перепуганную Сомову, а на полу лежит поверженный Илья с разбитым лицом и не шевелится. Видимо у меня еще тот видок – Анюта спешит меня успокоить:

- Все в порядке. Марго! Марго вызови милицию.

Она приподнимается с дивана и куда-то тычет мне за спину:

– Там в мобильном телефоне… Петр Васильевич, он в курсе.

Это у вас ребята все в порядке, а мне этот упырь чуть шею не сломал… И еще в живот так двинул, что может там половина внутренностей поотрывалась! Во мне бушует жажда мести, и я с размаху бью врага ногой по тулову, а потом еще и еще раз! Слышу Анютин вопль:

– Что ты делаешь! Ну что ты делаешь?! Господи, хватит!

Ловлю на себе ошалелый взгляд Егорова и пытаюсь взять себя в руки. Оглядываюсь по сторонам – на полке Анютиного телефона нигде не видно, наверно опять оставила в ванной. Хромая, бегу туда:

- Вот теперь можно и в милицию.

Ее трубка обнаруживается на тумбочке в моей спальне, и я под тихое бормотание из гостиной пытаюсь найти в телефоне номер пресловутого Петра Васильевича. Он откликается не сразу:

- Алле! Говорите.

- Петр Васильевич, это Маргарита Реброва, подруга Ани Сомовой.

- У вас такой взволнованный голос, что-то случилось?

- Да! Этот маньяк, о котором Аня рассказывала, он напал на нас, ворвался в квартиру и напал.

- А вы где? Убежали? А он , сейчас, где?

- В квартире у нас. К нам на помощь пришел... В общем, знакомый мужчина…

- Адрес напомните.

- Ломоносовский двадцать девять, корпус два.

- А номер квартиры?

- Сорок восемь.

- Наряд уже выехал, через пять минут будет у вас.

Я уже иду из спальни в гостиную:

- Да, да, хорошо! Ждем.

Поворачиваюсь к парочке на диване… Черт, шея как болит - снова хватаюсь за нее и, кряхтя, морщусь:

- А, все, едут уже.

Вижу, как Сомова приваливается к Егорову и закрывает глаза:

- О-о-ой….

Тот прижимает к себе страдалицу и гладит по голове.

***

На лестничной площадке слышатся мужские голоса, и я иду открывать входную дверь. Блин, ее и открывать не нужно – походу Ромео замок выломал, когда рвался к Джульетте. Капец, второй раз менять – сначала Калуга, теперь Наумыч. Квартира быстро наполняется служителями закона и нам приходится целый час тратить на заполнение бумаг и заявлений, выяснять, кто из нас идет как пострадавший, кто как свидетель и как вообще квалифицировать поведение Наумыча. Наконец, необходимые процедуры позади и я, прямо в пижаме и тапках, провожаю доблестных милиционеров, вместе с задержанным Ильей, вниз, до самого воронка. Усаживаясь в машину, старший лейтенант напоминает:

- Не забудьте, пожалуйста, завтра или послезавтра, зайдите к нам вот деление. Вместе с Анной Павловной. Надо будет, еще раз, снять свидетельские показания, в более спокойной обстановке. Могут возникнуть новые обстоятельства и вопросы.

Я киваю:

- Товарищ старший лейтенант…

- Да, Маргарита Александровна?

- Этот товарищ, его ведь не выпустят? Под залог там или еще как-нибудь?

- Если только лет через семь… Если, конечно, не обнаружатся отягчающие...Может гражданка Сомова у него не одна такая.

Обнадежил, в общем.

***

Возвратившись с улицы в квартиру, прикрываю за собой дверь. Надо будет с утра слесаря вызвать, а то и на работу не уйдешь. Неторопливо ползу на кухню, где пристроились мои голубки – они сидят за кухонной стойкой, напротив друг друга и колдуют над разбитой рукой Наумыча - он так увлекся, колошматив Илью, что сбил себе кожу на костяшках пальцев. У Анюты в руках, что-то из морозилки, завернутое в полиэтилен. И полотенце, запачканное кровью доблестного спасителя. Прямо лазарет на дому и Сомова в роли военной медсестры. Они дружно оглядываются на мое появление и Анька интересуется:

– Ну, что там?

Шею не повернуть и я, держась за нее, пожимаю плечами:

- Да, ничего.

Направляюсь в гостиную, оценить следы погрома. Несмотря на драку, особого беспорядка нет, но со стола еще не убрано. Оглядев картину неудачного пиршества, кричу:

- Старший лейтенант Меркуцев сказал, что мы нашего Ромео уже не скоро увидим.

- Ой, ну, слава богу!

Егоров интересуется:

- А вообще, откуда он взялся?

Анюта, поморщившись, отмахивается:

- Ой, Боря, это такая длинная история.

С мобилой в руке, возвращаюсь на кухню:

- Ого, уже Боря…

Егорову, видимо, Анюткина забота нравится и он протестует:

- А чего тут такого?

По-фигу мне, хоть Боря, хоть Борюсик. На часах пять утра!

- Да не, ничего…

Каждый шаг отдается в плече и шее и я, сморщившись, опять хватаюсь за нее:

- Веселая ночка!

Резкая боль отдается в голове, и я невольно вою:

- О-о-ой, черт!

Анька вопросительно на меня смотрит:

- Чего, такое?

И я, потирая шею и задрав глаза к потолку, с напряжением объясняю:

- Да этот придурок … Шею не могу повернуть.

Шеф тут же проявляет заботу:

- А может, врача?

Тоже, выдумал - врача. Простой ушиб или растяжение, пару дней потерпеть и все пройдет как на собаке. А вместо местного обезболивающего, подойдет и алкоголь. Иду в гостиную за оставленными на столе бокалами, на ходу ворча:

- Да! Давайте еще Айболита позовем на вертолете…. Не-е-е, я сейчас тоже чего–нибудь приложу и нормально!

Приношу назад полупустые емкости с недопитками и ставлю перед воркующей парочкой:

- Вот, кстати, ваше бухло. А я пойду.

Анюта интересуется:

- Ты куда, спать?

- Да какой спать?!

Смотрю на наручные часы, продолжая держаться другой рукой за шею:

- Сейчас на работу собираться -пока накрашусь, пока душ приму... В общем, пока!

Егоров великодушно кивает:

– Марго, а Марго… Можешь завтра на работу не выходить… Директор не возражает!

Судя по тому, что этого директора отсюда с вечера не выгнать, то работа будет самое лучшее место от него отдохнуть. Усмехнувшись, облокачиваюсь на спинку стула позади Наумыча и доверительно наклоняюсь к его уху:

- Вы, извините… Боря…Хэ-хэ… Но главный редактор против – работы, как у дурня фантиков.

Егоров поелозив на столе, доверчиво на меня смотрит:

- Так я завтра тоже не пойду.

Потом смотрит на часы:

- Хотя, уже сегодня.

Что ты никуда не пойдешь, я уже догадалась. Оторвавшись от спинки его стула, топаю к себе в спальню, обронив на ходу:

- Ну, валяй!

В спину доносится:

- Молодец, вот молодец.

***

На самом деле, собраться на работу оказывается чистым мучением - под душем постоять еще куда ни шло, но поднимать – опускать руки переодеваясь, терпеливо краситься, застыв в напряженной позе с приподнятыми руками – совершенно невмоготу. На Сомову надежды никакой - у нее на попечении раненый Егоров и она уже отправилась его провожать то ли домой, то ли на перевязку - не поняла, что она там мне пробурчала сквозь дверь в ванную.

Свой художественный мазохизм, можно сказать, бросаю, не начав – в результате, получается что-то бледное и незаметное. Причесываться - то же самое, так что особо не заморачиваюсь – пойду с распущенными волосами….

Хотя брюки одеть особого труда не составляет, но зато, кряхтя, изворачиваясь и морщась от боли, еле–еле влезаю в водолазку и пиджак. В какой-то момент чуть в обморок не падаю – уже начинают летать мушки перед глазами, а это нехороший знак. Наконец, прихватив сумку, портфель и куртку, с большим сомнением в душе, покидаю квартиру и отправляюсь на работу. Еду в такси – путешествовать на своем «Ranger» в столь плачевном состоянии может только псих, вернее психопатка….На хрена я вообще в редакцию тащусь непонятно, но раз пообещала Наумычу – отступать поздно. К тому же знаю – за работой все болячки проходят гораздо быстрее. Пока доезжаю и поднимаюсь на лифте на этаж, немного отпускает, но в зеркало лучше не смотреться - бледная, припухшая, в гроб кладут краше. Надо было, все-таки, накраситься поярче. Иду через холл, сосредоточенно передвигая ногами – сейчас главное добраться до кабинета и сесть в кресло. У секретарской стойки стоят Люся с Николаем, уминающим за обе щеки банан. Она бодро меня приветствует:

– Доброе утро, Маргарита Александровна!

Ответить так же оптимистично сил не хватает:

- Если бы... Для меня что-нибудь есть?

- Да, конечно. Вот!

Людмила выбирает из пачки, которую держит в руках несколько конвертов и протягивает их мне.

Голос совсем меня не слушается, и я почти шепчу:

- Спасибо.

- Маргарита Александровна, с вами все в порядке?

Неужели так заметно?

- А что такое?

- Ну, не знаю. Вид у вас какой-то …, выглядите….

Облизнув губы, пытаюсь взбодриться:

- Просто не накрасилась, не обращай внимания. Сделаешь кофейку?

Люся заботливо кивает:

- Да, конечно.

Иду к себе, разглядывая на ходу письма, которые мне всучила Людмила. Неожиданно раздается приближающийся голос Калугина:

- Марго... Привет!

Остановившись, с трудом поворачиваю голову в его сторону. Не очень хорошее решение – лучше было бы развернуться целиком, получилось бы менее болезненно:

- Салют.

Его взгляд наполняется тревогой:

- Слушай, у тебя все нормально?

Капец. И этот туда же!

- Нормально, а что?

- А… М-м-м… Не… На тебе лица нет. Ты себя в зеркало видела?

Я что такая страшная? Мог бы что-нибудь и приятное сказать девушке. Комплимент какой-нибудь завалящийся сделать. Намек на страхолюдину заставляет попытаться взъерепениться:

- Слушайте, вы все сговорились что ли? Лицо на мне есть, просто оно не накрашено. Understand?

Калугин недоверчиво мнется:

- Ну, understand.

Хорошо. Дайте мне спокойно посидеть, поработать, и к вечеру я разгуляюсь. Со вздохом спрашиваю:

- Еще вопросы?

Андрей отрицательно трясет головой, и я отворачиваюсь:

- Тогда я поработаю?

- Угу. Да, конечно.

Прекрасно. Это все что мне сейчас нужно.

***

Бросив куртку на спинку кресла, а сумку и портфель на стол, усаживаюсь поудобней, откидываясь назад – теперь можно и расслабиться. Даже прикрыть глаза и пять минут посидеть ни о чем не думая, и, главное,не шевелясь. Это такое блаженство, просто не передать. Особенно после бессонной ночи. Мне становится необычайно радостно и хорошо… И я улыбаюсь… Я встаю и иду… Нет, буквально плыву по воздуху… Пытаюсь удержаться, хватая под локоть того, кто рядом. Почему-то уверена, что это Андрей и от этого все происходящее становится еще радостней и торжественней. Где мы? Что происходит?

Перед нами огромные белые двери и молодые люди в костюмах-тройках распахивают их, открывая вход в незнакомый белый зал, освещенный светильниками на стенах. Я вижу отражение в зеркале во всю стену, и у меня сбивается дыхание – это что, правда, мы?

На мне белое длинное платье до пола, с открытыми плечами. Безумно красивое. Белые перчатки по локоть, а в свободной руке букетик. Сердце вдруг бьется и трепыхается, как птица в клетке – это же свадебное платье и букет невесты! На изящной шее сверкает ожерелье, в ушах под стать ему серьги… Надо же как круто… Волосы собраны в красивую прическу с пучком и украшены белыми мелкими цветочками…. Перевожу взгляд на Андрея. Он в строгом костюме, белой рубашке и с красной бабочкой на шее... И с ожиданием смотрит на меня, будто приглашая зайти внутрь зала.

И я делаю этот шаг. Делаю вместе с ним. Это какая-то игра? Розыгрыш? Где мы? Я немного напугана и растеряна. В глубине зала стоит странная рыжая тетя. Она что-то говорит, шевелит губами, но ничего не слышно… И вдруг, словно голос с небес! Женский гулкий голос разносится под потолком:

- Маргарита Реброва, согласны ли вы…

Что? Так это моя свадьба? Вот прямо сейчас? Широко распахнув глаза, смотрю на эту женщину и в волнении шевелю губами, беззвучно повторяя за ней «Я, Маргарита Реброва, согласна ли я…»

- …Взять в мужья Калугина Андрея Николаевича?

Взять в мужья? Мои губы замирают, не в силах повторить такое… Меня всю трясет от волнения. Проглотив комок в горле, молчу. А потом, испуганно приоткрыв рот, оглядываюсь на Андрея – но он смотрит на меня с восторгом, улыбаясь и ожидая положительного ответа. Это не игра? Но я не могу вот так сразу! Я не готова! Перед кучей каких-то чужих людей, собравшихся вокруг, перед этой тетей...Вокруг так красиво и торжественно, так празднично и замечательно… Мы с Калугой нарядные и красивые, и я люблю его бесспорно… Да, мне хочется чтобы это сказочное волшебство продолжалось и продолжалось… Но выйти замуж? Перечеркнуть всю прошлую жизнь и прилюдно заявить, что я женщина и готова лечь в постель к мужчине? Варить ему щи, рожать детей? Я не знаю, не умею и не хочу этому учиться!

Паника накрывает меня, и я испуганно слежу, как небесная служащая выходит из-за стола и приближается к нам. Судорожно тереблю букет, косясь на Калугу, и молчу. Я не в силах сказать «да»,но ни за что не хочу говорить и «нет». Наконец, тетка совсем рядом, чуть наклонившись вперед, она снова громоподобно произносит:

- Маргарита Александровна, согласны ли вы...

Трясясь от волнения, переступаю с ноги на ногу и то качаю головой, то киваю, отвергая и соглашаясь одновременно.

- ….Взять в мужья Калугина Андрея Николаевича?!

Андрей, посматривая на небесную служащую, кивает каждому ее слову. Он что, правда хочет, чтобы я стала его женой? А как же Наташа? Снова сглотнув, смотрю на него с надеждой – успокой меня, сделай что-нибудь, ты же мужчина, в конце концов. Андрей меняется в лице, тревожно шевелит губами и до меня доносится:

- Марго! Марго-о-о…

Кто-то трогает меня за плечо и зал раскалывается на части, рассыпается, растворяется в воздухе… Иллюзия разрушается. С трудом разлепляю глаза, и улыбка сползает с моего лица - я у себя в кабинете, в кресле, а рядом, на корточках, пристроился Калугин и зовет меня. Одной рукой он держит мою руку, а другой трясет за плечо, заставляя проснуться. Капец! Надо было, все-таки, хоть на пару часиков дома прикорнуть. Вот стыдобища-то получилась - уснула на рабочем месте! С шумом выдохнув, пытаюсь сесть ровнее, отведя смущенно глаза в сторону – свадебный сон, за которым меня застукали, вгоняет в краску. Рука, автоматически, тянется пригладить волосы:

- Я что, заснула?

Андрей усмехается:

- Ну, не умерла, это точно

Смешно. Хотя в каждой шутке действительно есть доля шутки. Чувствую себя живым мертвецом из фильма ужасов. Закрыв глаза, откидываюсь на спинку кресла и шепчу, морщась, то ли от вернувшейся боли в шее, то ли от воспоминаний о прерванном сне:

- О-о-ой, капец!

- Тебе, кстати, что-то снилась.

Я как раз собираюсь встать. Чуть наклонившись вперед, упираюсь руками в поручни кресла и Калугин, помогая подняться, поддерживает за локоть. Слова о сне напрягают и заставляют замереть на мгновенье:

- С чего ты взял?

- Ну, ты разговаривала во сне.

Этого еще не хватало. Растерянно опять тянусь к волосам, отводя локон за ухо:

- Да? И что я говорила?

- Э-э-э… Текст был несложный: «Да, да, да, нет, да…». И так далее…

Смущенно прикрываю глаза. Тихий ужас…. А вот интересно, когда это я успела сказать «нет»? Не помню такого. Главное ничего лишнего вслух не прозвучало и это радует. Открыть глаза снова удается с трудом, и приходиться их таращить:

- Капец, хоть спички в глаза вставляй!

Что-то мне после полусна стало только хуже. Пальцами обеих рук касаюсь уголков глаз, а потом массирую виски. Калугин заботливо интересуется:

- Ты себя плохо чувствуешь, да?

В ушах словно вата, а перед глазами опять черные мошки летают. Со мной явно что-то не так.С трудом веду головой из стороны в сторону и шепчу:

- Э-э-э… Я…Нет… Сейчас, я…

Сильнее таращу глаза, отгоняя мошек и, наконец, формулирую связную мысль:

- …Кофейку хлопну и вообще буду как огурчик!

Андрей продолжает смотреть с недоверием:

-То есть, точно все в порядке?

Болезненно скривившись, ворчу:

- Слушай, Калугин, смени пластинку, а? Кофе будешь?

Пытаюсь взбодриться. Все нормально, все как всегда! Андрей качает головой:

- Нет, спасибо.

- А-а-а…. Я, наверно… С этого…

Хочу сказать «начну», но язык вязнет во рту, и я замолкаю. На меня начинает накатывать, и свет потихоньку меркнет…Из-под портфеля вырывается целый рой черных мошек и я тянусь рукой, чтобы приподнять за угол и заглянуть под него. Нет там ничего и никого, это все полуявь:

- Пожалуй, даже тройной.

- Угу.

Мне нужен свет! Срочно! Развернувшись, делаю шаг к окну, продолжая что-то невнятно бормотать заплетающимся языком:

- Да, где с… Ой, что-то голова совсем….

Тьма стремительно падает перед глазами и вот я снова в том же зале, что и несколько минут назад. Стою с открытым ртом и не могу понять, где же был сон, там или здесь? И вновь звучит небесный голос:

- ….Согласны ли вы взять в мужья Калугина Андрея Николаевича?

Я закрываю глаза, потом снова их открываю, но ничего не исчезает. Но ведь это невозможно! Андрей, со своей бабочкой на шее, смотрит ласково на меня и призывает к ответу:

- Марго.

Смотрю на него и молчу… Если бы я была на сто процентов уверена, что это сон… Не знаю…

- Маргарита Александровна?!

С открытым ртом вглядываюсь в лицо свадебной служащей и продолжаю молчать. Она настоящая или нет? Калуга дергает меня за руку, разворачивает лицом к себе и уже требует:

- Марго!

Он меня трясет все сильнее и сильнее:

- Марго!

Я не могу ответить! И закрываю глаза…. Чувствую шлепки по щекам и зовущий голос Андрея:

- Марго-о-о.

С трудом разлепляю ресницы -полный аут, это был опять сон… Я снова у себя в кабинете в кресле и рядом все так же на корточках Калугин – и это он держит двумя руками мою голову и шлепает по щекам. Да еще и дует в лицо! Чувствую, как кто-то, стоя за спиной, машет у меня перед носом вонючим платком, создавая ветер. Недовольно морщу нос:

- Пф-ф-ф.

- Марго-о-о.

Сверху слышится Люсин голос:

- Похоже, очнулась.

- Марго!

Помню, стояла у окна… Предлагала Калугину кофе… Потом темнота:

- А что случилось?

Калугин бросает взгляд куда-то поверх меня, наверно на Люсю, потом смотрит снова на меня, проглатывая комок в горле:

- Ты, как?

Мог бы и не спрашивать, хреново… Со мной такого никогда не было! В нос продолжает бить запах от Люсиного платка – действует почище нашатыря и я морщусь:

- Фу-у-у, чем воняет?

Секретарша виновато хлопает ресницами:

- А-а-а, вообще-то это мои духи.

Как же мне паршиво. Страдальчески гляжу на них и пытаюсь разобраться со своим самочувствием. Может траванулась? Но чем? Головокружения, глюки, провалы в памяти… Полный капец! С губ срывается страдальческий стон:

- О-о-ой… Что происходит?

- Ну, что происходит… Ты упала в обморок.

Недоверчиво смотрю на Калугина:

- Я? В обморок?

Никогда даже понятия не имел, что это такое. Андрей кивает:

- Угу. Хотела заварить кофе и фьють…

Он рубит рукой воздух, изображая мое падение на пол. Странно все это, но другого объяснения своим перемещениям не нахожу.

- Ага…

Пытаюсь пошевелиться, сесть прямее и сразу морщусь от резкой боли вшее, заставляющей за нее схватиться и взвыть:

- Ой!

- Что такое?

Еще утром было не так сильно, вполне терпимо, а теперь словно раскаленной иглой тычут. С губ срывается только шепот:

- Голова…Шею мне вообще не повернуть.

- Ага.

Закатив глаза, дышу широко открытым ртом. Людмила продолжает дуть и махать платком, и от этого мне плохеет окончательно:

- Ох, Люся, убери свои духи, пожалуйста, а?

Калугин смотрит на Людмилу снизу вверх и тоже просит:

- Н-н-не надо.

Та сразу соглашается:

- Пожалуйста.

Калугин вдруг суетливо трясет рукой, помогая словам:

- Д-д-д… Может тебя к врачу отвести?

Нет уж, этим костоправам только дай волю – найдут сто болезней, о которых и не подозреваешь. Просто надо какую-нибудь таблетку обезболивающую выпить и все пройдет… Да мне проще с парашютом прыгнуть, чем к врачу сходить! Крепче хватаюсь за поручень кресла:

- Нет, не надо мне ни к какому врачу, сейчас пройдет.

Пытаюсь встать и со стоном застреваю на пол дороге и потом падаю назад в кресло – в шею, в плечо… Не то, что иголки…, гвозди, сантиметров по десять каждый… Прямо с пылу с жару:

- О-о-ой!

- Осторожно!

- В первый раз со мной такое.

Андрей заботливо поддерживает меня за руку:

- Так давай, ты осторожно…

Сижу, закрыв глаза и прислушиваясь к себе. Работать явно не смогу. Да и до дома без помощи не доберусь. Калугин заботливо тянет под руку:

- Ты встать сможешь?

Уже не хорохорюсь и признаюсь честно:

- Не знаю.

- Так, давай, аккуратненько.

Приобняв за плечи, он пытается помочь мне подняться. На полпути новый приступ боли заставляет отступить и начать движение в обратную сторону:

- Ай, елки!

Рука непроизвольно тянется вверх, к шее. Что ж там у меня такое?! Андрей сдается:

- Так, понятно. Давай назад!

- Ай!

- С-с-с… Тихо.

Приложив руку к пылающей огнем шее, закрываю глаза и откидываюсь на спинку кресла. Через секунду их открываю и бездумно смотрю в потолок - у меня нет больше сил, боль измотала меня, делайте что хотите – домой, в больницу, в морг… Мне все равно. Над ухом баюкает встревоженный голос Калугина:

- В общем, вот что. Я вызываю машину, и едем в больницу!

Потом он срывается с места и спешит к выходу. В больницу, так в больницу… Люся, расправив свой платок, снова начинает меня им обмахивать. Гляжу пустыми глазами перед собой и боюсь сделать даже ничтожное движение:

- Капец. Самое обидное, что даже сопротивляться нет сил.

Слегка приподнимаю обе руки вверх, а потом безвольно роняю их на подлокотники:

- М-м-м…

***

Сдвинуться с места у нас получается лишь по приезду врача и пары анестезирующих уколов в шею и плечо. Костоправ все пытался предложить носилки до машины, но я слишком красочно представляю себе Мапет-шоу с Маргаритой Ребровой на каталке в главной роли и потому решительно отказываюсь. В результате, поддерживаемая с двух сторон, врачом и Калугиным, сама ковыляю до лифта на своих двоих. Анестезия оказывается качественной – за три часа, что мы проводим в травмопункте, с раздеваниями, осмотрами, рентгеном, обратным одеванием и наложением бандажа - снова орать от боли уже не приходится.

Самое главное – ничего такого, чтобы загреметь в больницу нет, хотя, я так понимаю, новый номер скорее всего, выйдет без меня – больничный мне выписывают аж на две недели. Да еще придется проходить процедуры!

Из травмопункта доставку на дом организует Андрюха – везет меня на такси, на лифте, на… Нет больше ни на чем, кресла - каталки у меня нет, а на руках нести никто не предлагает… Так что от лифта по лестнице ковыляем пешком. Калуга одной рукой прихватывает меня за талию, помогая идти, а в другой тащит мое барахло – портфель и сумку. И еще успевает приборматывать:

- Тихо, тихо, потихоньку…

Повиснув у него на плече, вздыхаю, после каждого рубежа:

- Ух!

- Потихоньку…. Тихо, тихо, тихо.

Наконец приближаемся к квартире и я издаю радостный возглас:

- О-о-о!

- Так, .ну-ка, давай-ка, возле стеночки… Вот!

Он разворачивает меня спиной и прислоняет к стене возле двери. Действительно, бревно - бревном. Урфин Джюс и его деревянный солдат.

- Так, все, тихо, тихо, тихо…Вот так, кажется, пришли.

- О-о-о!

Он придерживает меня рукой:

- Ты как?

Отморозка уже отпустила, так что похвастаться нечем:

- Капец, будто по мне стадо слонов. прошлось.

- Ну…

Столько неприятных приключений на мою шею, и все из-за какой-то ерунды. Сдвинув в усилии брови, кошусь на Андрея:

- А как он сказал?… Разрыв связки?

В смысле, врач в травмопункте. Калуга все и так понимает c полуслова:

- Не, не, не… Надрыв! Если бы у тебя был разрыв, ты бы сейчас уже это…

Ну, да, уложили бы в койку на месяц, не меньше. Делаю движение за ключами и нечаянно начинаю сползать в сторону. Андрей тут же дергается помогать:

- Тихо, тихо, тихо… Не падаем, стоим! Так, где ключи?

Он снова придерживает меня и мне это, несмотря на все тяготы, приятно. Перекладываю куртку с одной руки в другую, открывая доступ к правому карману и пытаясь в него залезть. Калугин перехватывает мою руку:

- Нет, я все сам.

Повозившись, он вытаскивает из пиджака ключи и извиняется:

- Прости, конечно, пожалуйста.

Да чего там извиняться, я сейчас как чурбачок с глазками. Калугин продолжает вертеть связку в руках:

- Ключ, какой?

У меня жене перископы как у улитки, мне же не видно. Пытаюсь опустить глаза вниз и посмотреть:

- М-м-м…, там…

Андрей догадывается поднять вверх связку:

- Ну, какой? Вот этот?

Кошу глаз и пытаюсь кивнуть. Черт, забыл про шею… Невольно морщусь от боли:

- Уй!

Калуга хватает меня за больное плечо и беспокойно смотрит в лицо:

- Что, что, что?

Пытаюсь улыбнуться, но выходит жалобно:

- Я…, я…, я кивнуть хотела.

- Марго, ты что, с ума сошла что ли? Стой спокойно!

Он проверяет прочность бандажа на шее, а я замираю, приложив одну руку к груди и таращась в стену напротив. Над ухом раздается негромкий шепот:

- Сейчас, подожди... Еще чуть-чуть.

Слышу, как Андрей скрежещет, пытаясь вставить ключ в замок и в этот момент у него в кармане начинает трезвонить телефон, заставляя чертыхнуться:

- Черт! Да что ж такое-то.

Он вытаскивает мобильник из куртки и смотрит на дисплей, потом нажимает кнопку и приставляет трубу к уху:

- Алло…Привет, слушай, Наташ, давай я тебе перезвоню. Я сейчас просто очень занят, хорошо?

Закрыв глаза и открыв рот, стою, беспомощно сопя - ну вот теперь у Калуги будут проблемы со своей убогой из-за меня. Он торопливо прощается с Егоровой:

- Все, давай!

День 58 (85). Четверг. День и вечер.

Отключившись, Андрей засовывает телефон назад в карман и начинает опять ковырять ключом в замке:

- Слушай, нет, вроде не то. Я сейчас либо ключ сломаю, либо замок.

Капец, его ж только вчера поменяли, когда милиция приезжала...Это будет уже третий замок за три месяца. У меня там, в связке, и старые ключи, и новые висят. С трудом выговариваю:

- Может не то…, там с буковкой«с» такой.

Калугин не успевает посмотреть - мобильник опять начинает разоряться. Снова Егорова? Пасет благоверного почище ЦРУ с ФСБ. Андрей чертыхается:

- Да что ж ты будешь делать!

Он вновь тащит телефон из кармана и нажимает кнопку вызова:

- Алло, Наташ, ну я же тебе сказал, что сейчас занят. Или что-то срочное?… Ну что ты «просто»?… Давай, я тебе сам потом перезвоню? Я сейчас занят, ну все, прости, давай!

Какой решительный, однако. Думаю, Егоровой такой отлуп не понравится. Калугин убирает телефон, смотрит другой ключ и дверь, наконец, поддается. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, первой вплываю стоячим колом в квартиру. Причем без всякой поддержки!

- Уа…

Как зомби прохожу в прихожую, таща в одной руке куртку, а другой, сжимая мобильник. Слышу сзади щелчок замка и голос Калугина:

- Сейчас… Стой, стой, стой!

Он догоняет меня и, снова поддерживая за талию и локоть, направляет в гостиную:

- Аккуратно, аккуратно, аккуратно… Марго… Так, давай, садимся!

Морщась, продвигаюсь к дивану. Андрей забирается с коленками на диванный модуль и пытается регулировать мое перемещение. Подняв глаза к потолку и обвиснув на руках Андрея, медленно усаживаюсь, укладывая куртку рядом. Пожалуй, мне нужно облокотиться на что-нибудь сзади, чтобы не нагружать спину:

- Уй!…Лучше…, ложимся.

- Лучше, ложимся.

Чувствуя поддержку, приваливаюсь на подушку, лежащую за спиной:

- О-о-о!

Стараюсь расслабиться и мышцы не напрягать... Андрей осторожно интересуется:

- Ну, ты как?

- Чувствую себя киборгом.

- Ничего, это временно… Слушай, может тебе еще подушку?

- Да было бы неплохо. Спальня, там.

Показываю пальцем направление, хотя Андрюха и сам знает – мы же в ней, помниться, Вареника переодевали. Калугин оглядывается в указанную сторону:

- Ага, сейчас.

Он торопится в спальню, а я, тем временем, пытаюсь связаться с Анькой – нажав кнопку на телефоне, прикладываю трубку к уху. Увы, абонент недоступен и я недовольно рычу:

- Гр-р--р-м-м-м… Черт!

Захлопнув крышку, откладываю мобильник в сторону. Возвращающийся с подушкой Калугин, удивленно смотрит на меня:

- Что такое?

- Да Аня трубу вырубила. У нее эфир наверно.

Андрей, обойдя диван сзади, заботливо начинает подсовывать подушку мне под голову:

- Так, давай аккуратненько…. Вот так вот… А, чи-чи-чи…

Эти манипуляции вызывают болезненные ощущения, и я опять морщусь, постанывая:

- О-о-о…

Зато потом наступает облегчение и почти блаженство... Теперь можно Аньку вызванивать и в тенечке дожидаться… А то без нее ни переодеться, ни в туалет по-человечески сходить… А Калугу хватит мучить, и так пол дня на меня угрохал:

- Отлично, Андрей, будешь уходить, захлопнешь дверь, ладно?

Он тут же обходит диван и оказавшись передо мной, недоуменно возражает:

- Подожди…А ты как?

- Ну, как-нибудь. Если что, звякну тебе – привезешь мне мазь от пролежней.

Калугин садится рядом, на придиванный модуль, и мотает отрицательно головой:

- Э-э-э нет, я тебя так не оставлю!

Сколько самоотверженности. А как же Егорова? Почему-то мне его решение греет душу, и я хмыкаю:

- Тебе за сиделку никто не заплатит.

- Ну, ничего, я в таком возрасте, что пора заниматься благотворительностью.

- Ну, валяй.

- А-а-а… Ну, может ты, чего-нибудь, хочешь?

Честно говоря, мне сейчас не до желаний!

- Да-а-а… Я хочу, чтобы у меня шея не болела.

- Ну, а что в моей компетенции?

Он же наверно голодный – как сутра повез меня из редакции, так нигде и не перехватил:

- Слушай, может, пожрем чего-нибудь?

- Не вопрос!

Андрей щупает свою куртку, лезет во внутренний карман:

- Где здесь магазин ближайший?

Сбежать захотел? Шутка… Недоломанный терминатор поднимает руку и пальцем указывает в сторону кухни:

- Ближайший - у меня в холодильнике, посмотри, там что-нибудь должно быть.

Калугин быстро поднимается со своего места:

- А понял, сейчас.

Снимая на ходу куртку, он торопится на кухню, и я кричу ему вслед:

- Там, кстати, должна быть бутылка вина.

- Ага.

Усилие не проходит даром, и я болезненно закатываю глаза к потолку:

- Ой… Е-е-е.

С кухни доносится звон стекла:

- А, да.. . Есть початая.

Я не могу повернуть голову и лишь краем глаза фиксирую движения Андрея на кухне. Что он там делает с бутылкой? Машет ею что ли? Чуть кривлю рот в усмешке:

- Ну, не нравится, не пей.

- Не, я не в этом смысле, мне-то нормально… Ох!

Ну, раз нормально... В горле першит, и я подкашливаю:

- Кхе, кхе… Ну, тогда, наливай… Кхе…

***

Минут десять Калуга хозяйничает и гремит на кухне. Морщась, пытаюсь самостоятельно подправить подушку под головой. Становится больно, и я не могу удержаться от нового стона:

- О-о-о!

Сижу как чурка, вытянувшись в напряженную струну, взгромоздив ноги на стол и опустив обе руки безвольно лежать по бокам. Наконец. Андрей возвращается с кухни, с полотенцем на плече и неся поднос с двумя бокалами красного вина:

- Ваш заказ, мэм.

Кроме вина, там тарелка с двумя куриными ножками, яичницей и парой пирожков. Неужели все это нашлось в холодильнике? А пирожки то откуда?

- Ого!

Спускаю ноги вниз и тут же взвизгиваю:

- Ой!

- Тихо!

Хочется оживить сцену и я загробным голосом имитирую гоголевского Вия:

- Поднимите мне веки!

Но Калугин, ставя поднос на стол, шутки не понимает и переспрашивает:

- Что?

Как то я не очень представляю, что теперь со всем этим пиршеством делать:

- Я говорю, как мне жрать то?

Андрей спешит обойти вокруг дивана, за его спинку:

- Сейчас мы тебя посадим. Так, давай-ка….

Подхватив подмышки, он приподнимает меня сзади и переводит в сидячее положение:

- Во-о-от…. Тихо, тихо, тихо!

Вызывая саркастический смешок:

- Ох… Не квартира, а полевой госпиталь.

Калугин возвращается на прежнее место и, сняв полотенце с плеча, стелет его мне на колени:

- Ничего, это все временно!

А потом переставляет туда и тарелку с едой:

- Прошу.

- Ого!

- А-а-а… Может тебя покормить?

Мне приятна и удивительна его забота. Но не такая я уж и беспомощная. Демонстрировать собственную немощь не в моих правилах, и я хватаюсь за вилку:

- А давай может, я тебя покормлю, а?

- В смысле?

Еще не придумала. Приходится импровизировать на ходу:

- Ну, в смысле попробуй, что у тебя тут получилось.

Андрей усмехается:

- Ты что, думаешь, я тебя хочу отравить что ли?

То, что Калуга отлично готовит, я прекрасно знаю, но не могу удержаться от подколок:

- Нет. Просто у некоторых кулинаров это получается непроизвольно.

Например, у меня. Внутренне вздыхаю - наверно, то что я сейчас делаю и есть женский флирт… Подцепив широким ножом кусок яичницы, тяну руку в сторону Андрюхиного рта и он, пытаясь облегчить мою задачу, наклоняется вперед, открывая рот. Закусив от старания губу, подбадриваю:

- Давай, пробуй, пробуй!

Мне не очень удобно в такой позе и я пытаюсь подвинуться к краю дивана. Увы, это вызывает неожиданный импульс боли, и моя рука непроизвольно дергается, роняя жидкий желток прямо на водолазку Андрея и его руку, которую он пытается подставить. Вот, тетеха:

- Уй, капец! Извини.

Корова неуклюжая! Доигралась…. Испуганно прикрываю рот рукой:

- Ох…Я не хотела.

Новая боль, от слишком резкого движения, заставляет поморщиться, и Калуга кидается меня успокаивать:

- Тихо, тихо… Сядь, сядь, сядь, назад… Сейчас, не волнуйся. Это мы сейчас замоем. Где у тебя ванна?

Да там же, где и была. С закрытыми глазами машу рукой в сторону спальни – чего спрашивать, был же там сто раз:

- А, вон там!

- Я понял… Так, все, тихо… Ты пока сиди, кушай!

Он снова сует мне в руки тарелку и пытается встать со скрюченными перемазанными пальцами, но я возвращаю ее назад:

- Э-э-э… Давай сюда яйцо.

Андрей возвращает кусок яичницы в тарелку, и торопливо бежит в ванную, на ходу соскребая со свитера остатки желтка. Поставив тарелку на колени, и сморщив расстроено нос, виновато тяну:

- Бли-и-ин...

Издалека доносится:

- Все нормально, все нормально.

Кинув взгляд в сторону убежавшего оптимиста, пробую есть, примериваясь и анализируя ощущения - больно это или нет. Неудобно, так это точно:

- Капец... Урфин Джус и его деревянные солдаты.

Непослушные волосы лезут в лицо, и приходится убирать их за ухо. Голос Калугина уже ближе:

- Слушай, Марго…

Он возвращается в гостиную, голый по пояс. Ого! Зависнув, перестаю живать, и мои глаза непроизвольно задерживаются на фигуре. Глазею с неудержимым любопытством - а он ничего так сложен: мускулы, бицепсы, трицепсы... Пресс, опять же. Даже лучше, чем тогда, во сне... Калугин бормочет:

- Ты меня извини, но у тебя есть какая-нибудь майка? Ну, я не знаю или рубашка Гоши, пока свитер сохнет.

У него под свитером что, ничего не было? C интересом разглядываю Калугина, чуть улыбаясь уголками губ, и не могу удержаться от игривых комментариев:

- А что, мне и так нравится!

Да, Реброва, это уже не просто флирт, а флирт с большой буквы. Андрей смущенно тянет:

- Я серьезно.

- Я тоже…Хэ…

- Ну, пока свитер…

Несмотря на инвалидность мне, все-таки, удается улыбнуться и сказать:

- Там, в спальне, на третьей полке посмотри.

Калугин разворачивается, собираясь уйти, но я его окликаю, не желая быстро отпускать:

- Андрей!

Он оборачивается и делает несколько шагов назад:

- Да?

Мне действительно приятно, что он такой подтянутый и спортивный… И еще мне приятно шутить с ним и видеть его смущение:

- А ты чего, качаешься?

Калугин скромно отводит глаза:

- Ну, так… Изредка на качелях.

Он идет переодеваться, и яс улыбкой провожаю его взглядом. У каждого минуса есть свой плюс. Даже в таком плачевном положении, как сейчас, у меня.

***

Через пять минут, чертыхаясь под нос, Андрей возвращается в розовой маечке в обтяжку, пытаясь натянуть ее себе на пупок, и я откровенно ржу... Вообще-то, я думала он выберет зеленую футбольную, Гошиного размера. Но, видимо, Анькина ему приглянулась больше. Чуть склонившись над тарелкой, продолжаю хихикать, прикрывая рот рукой с вилкой и Калуга смущенно пожимает плечами:

- Ты извини, конечно, но это единственное во что я влез.

Плохо искал, значит. Угомониться и не подтрунивать, не получается:

- Ну, что… Очень даже гламурненько.

- Шутишь?

- Пытаюсь.

- Спасибо.

Калугин усаживается сбоку на диванный модуль и в этот момент раздается звонок в дверь. Кого это черти принесли? У Сомовой, вроде, свои ключи есть…. Хотя, может, забыла? Пытаюсь повернуть голову и снова морщусь от боли:

- Ой!

Андрей касается моего плеча, призывая не шевелиться:

- Тише, тише.

- Это Сомова.

- Ну, это навряд ли.

Удивленно приподнимаю брови:

- Почему?

- Потому что я позвонил, полчаса назад, заказал нам суши.

Это когда он яичницу жарил, что ли? Или когда куриные ножки грел в микроволновке? Зачем? Обожраться, что ли? Звонки продолжаются и продолжаются и я смотрю на Андрея с укоризной:

- Ты что, издеваешься? Мы же только что перекусили.

С другой стороны, это я перекусила, а он только облизнулся и перепачкался. Калугин эту мою мысль подтверждает:

- В том то все и дело, что мы с тобой только перекусили, а теперь нормально поедим.

Усмехаюсь - ну что поделать, если человек любит хорошо покушать:

- А-а-а, так ты еще и кишкоблуд?

Улыбаясь, Андрей укоризненно кивает головой:

- Шутишь… Значит, выздоравливаешь! Это хорошо.

Ага, шучу… Покосившись на мужчину в розовом, не могу удержаться от новой подковырки:

- Только ты, либо майку смени, либо скажи разносчику, что ты не гей!

Калугин тоже смеется. Увлекшись, слишком дергаюсь, и вновь приходится морщиться от боли:

- Ой!

Андрей нравоучительно кивает:

- Вот так вот, тише.

И забирает из моих рук нож:

- Тише.

***

После обеда с бокалом вина, после приема обезболивающих, а может от всех потрясений и бессонной ночи меня, кажется, совсем сморило. Глаза сами закрываются, и поддерживать их в бодрствующем состоянии все труднее. Расположившись горизонтально вдоль дивана, покорно уплываю среди цветных пятен и невнятных звуков, пока меня не возвращает в реальность странный хрип над ухом. Приоткрыв глаза, смотрю на Андрея, который сидит тихо рядом, в кресле, и читает журнал. До меня вдруг доходит, что это может быть за хрип. Если, конечно, он мне не приснился:

- Я что, храпела?

Калугин спешит успокоить:

- Не, не, не… Не храпела. Просто сопела и все.

Значит храпела:

- Капец. Это все потому, что я лежу на спине. Не поможешь больной девушке перевернуться на бочок?

- Да, конечно.

Он вскакивает со своего места и начинает суетиться вокруг меня, приноравливаясь с какой стороны получше взяться:

- Так.

Его мобильник на столе вдруг оживает перезвоном и Андрей, схватив его, торопливо говорит невидимому собеседнику…, или может собеседнице:

- Секунду!

Отложив включенный телефон в сторону, он пытается одну руку просунуть мне под голову и поддержать, а другую подсовывает под спину:

- Так давай, давай, давай!

Начинаем процесс, но уже через мгновение понимаю, что идея была не из лучших:

- О-о-ой!

- Аккуратненько.

- Подожди…

- Вот так вот... Давай, я тебя вот так вот, положу.

- Ой, не-е-е, не … Так больно.

Опять пытаюсь развернуться на спину:

- Ай… Обратно, обратно… А-а-а…

Одни междометия:

- О-о-ой… Вот, вот так вот, так…

- Нормально?

- А-а-ах… Да, вот …У-а-а-а… Да, да, да… Вот так!

Уложив меня назад на спину, Калугин, согнувшись, перемещается к столу и, прижав мобильник к уху, плюхается в кресло. У меня мелькает мстительная мысль, что тот, кто сейчас у него на проводе, наслушавшись моих охов, ахов и стонов, наших вскриков по поводу туда – не туда решит, что мы тут не хило развлекаемся.

- Да, я слушаю… Ну, как где я... У Марго… Она спит…

Так она тебе и поверила… Чай не глухая.

- Наташ, человек практически нормально пошевелиться не может... Ну, как почему… Потому что у нее специальный бандаж… Я просто помогаю человеку в тяжелой ситуации… Что?… Я не понимаю сейчас твоих претензий… Наташа… Слушай, по-моему сейчас разговор заходит в тупик… Все, извини меня, пожалуйста, я не могу сейчас разговаривать… Как только придет ее подруга, я тебе перезвоню, все! Пока!

Виртуозно врет… Как же это мне все знакомо… Но, оказывается, Андрюха умеет настоять и на своем. Надо будет запомнить.

***

Лежание без дела и усталость снова берут свое, и я опять начинаю впадать в дрему. Но ненадолго - звонок мобильника заставляет проснуться… Но открывать опущенные веки и выдавать свое бодрствование я не хочу. Голос Калугина звучит глухо – видимо он прикрывает рот рукой:

- Ну, что еще…Тогда зачем звонишь?… Мы с тобой полчаса назад разговаривали... Слушай, ну ты же прекрасно знаешь, где я нахожусь и с кем… Я не сижу возле нее... Марго сейчас находится у себя в спальне, а я здесь в гостиной... Слушай, Наташ, по-моему, опять разговор заходит в тупик.

Чувствую на себе взгляд Андрея:

- М-м-м… Ну, как, как… Не очень… Дали какое-то успокоительное, вроде бы, уснула... Ну, естественно нет, Наташ… Ну, все, давай, я тебе перезвоню… Хорошо… Все пока!

Слышу стук телефона о крышу стола и, не размыкая ресниц, с усмешкой комментирую:

- А ты у нас оказывается еще и врун… Хэ!

- Что?

Открываю глаза:

- Я говорю - врешь неубедительно. Так она тебе и поверила, что я в спальне лежу.

Вернее, наоборот, решит, что раз я в спальне, то ты наверняка не в гостиной. Андрей смущенно пожимает плечами:

- Ну, я вообще думал, что ты спишь.

С этими перезвонами? Перетащив руку вверх, тру ладонью лоб, глаза, лицо, разгоняя кровь:

- Поспишь, тут.

Кошусь на Андрея:

- Что ревнует, да?

- Э-э-э.

Не могу удержаться от шпильки:

- Боже мой… Уже к калекам ревнует!

Андрей морщится:

- Я тебя умоляю, не обращай вообще никакого внимания.

Сложив руки на коленях, он оглядывает гостиную кислым взглядом и вдруг оживает:

- Слушай, может это, телевизор включим? Или нет, давай какой-нибудь фильм посмотрим, комедию?

Ну, все лучше, чем храпеть:

- Только не комедию, мне смеяться больно. Давай лучше «Робокоп», тогда... Хотя бы в тему.

Вижу, как Андрей хмыкает и качает головой. Добавляю:

- Диски в тумбе, под телевизором, посмотри там что-нибудь.

***

И мы смотрим телевизор. Андрей помогает мне сесть поудобней, вернее сказать полулечь на подушках, повернув голову к экрану. Даже с удобствами – закинув ногу на ногу. Сам устраивается рядышком и запускает проигрыватель. На экране не экшн конечно, но и не сопливая мелодрама.... За окном темно, в комнате полумрак... Но следить за действием не получается – мне все время кажется, что Калугин косится в мою сторону и я все жду чего-то…, не знаю чего… И вдруг его пальцы касаются моей руки и я отдергиваю ее… Случайно у него получилось или нет? Кошу глаз в его сторону и не пойму – Андрей смотрит напряженно в экран и никак не реагирует. А-а-а … Плевать на все и всех!

Решительно возвращаю свою руку назад и вкладываю еев его руку. Сцепившись пальцами, смотрим друг на друга… Я пытаюсь улыбнуться и морщусь от боли, пытаюсь приподняться и подвинуться к нему поближе, прильнуть и он помогает мне! Я чувствую, я знаю - он меня любит! Благодарно обхватываю его руку своей, прижимаюсь к нему. Мне так уютно… Мне кажется это лучшие минуты в моей короткой женской жизни! Андрей накрывает своей ладонью мои пальцы, и они вновь сплетаются.

***

За окном темнеет. Фильм кончился, а мы продолжаем сидеть рядом. Вернее, это Андрей сидит и держит, поглаживая, мою руку в своей, а я полулежу на подушках, вытянув ноги на боковой модуль, и балдею, мечтая, чтобы этот вечер не кончался... Нирвана... Нет ни проблем, ни младшей Егоровой, только я и Андрей. Раздается звяканье ключей и иллюзию разрушает встревоженный голос Сомовой:

- Марго… Марго!

Кошу глаза в сторону полок отделяющих нас от прихожей – там, за ними, действительно маячит Анька. Она торопливо идет к нам, в гостиную:

- Марго, господи, что с тобой случилось?

- Да без слез не расскажешь.

Калугин вскакивает, подтягивая брюки, и отступает за диван. Глядя на меня, Анюта горестно качает головой:

- О-о-ой.

Замечаю, что за спиной Сомовой маячит Наташа, ну как же без нее. Улыбка сползает с моего лица:

- Пришли проведать? Приятно, ничего не скажу.

Та лезет в сумку и извлекает оттуда папку – типа по делу пришла:

- Марго, я тебе тут два договора принесла, надо их срочно подписать.

Ню-ню… Поджав губы, понимающе прикрываю глаза. Сомова проявляет заботу и суетливо кидается в спальню:

-Я сейчас плед принесу!

Пытаюсь остановить – если бы мне был нужен плед, то Андрей уже бы давно его притащил. Тяну вслед руку:

- Да…

Все равно не услышит, так что взмах замирает на полпути. Наташа смотрит на Калугина в розовой маечке:

- Андрюш, переоденься, я тебя подброшу.

И растерянно отворачивается - его вид ее не вдохновляет на уси-пуси и прочие намеки на их взаимную страсть. Грустно вздыхаю - вот и кончилась фантазия, наступают суровые жениховские будни. Ну что, будем прощаться? Калуга ощупывает на себе маечку:

- А..., м-м-м… Сейчас.

А потом оглядывается на меня:

- Извини.

Они отходят к кухне и там шепчутся. Мне их особо не видно, но я пытаюсь прислушиваться.

- Наташ…, м-м-м… Я еще нужен здесь.

- Как это?

- Ну..., так это… Ты езжай я сам доберусь, хорошо? Наташ… Я еще... Нужен здесь.

- Зачем?

- Мы в чужом доме, давай не будем устраивать истерику ладно? Все, я приеду домой, тебе перезвоню. Хорошо?

Я впитываю каждое произнесенное слово. Значит, он поедет не к ней? Голос Егоровой становится раздраженным:

- Понятно.

- Угу.

Калугин делает шаг назад в гостиную, а Наташины каблуки стучат к выходу, там она тормозит, и я слышу шипение сквозь полки:

- Чтоб ты сдохла!

И вам, того же. Ну вот, у Андрея теперь буду неприятности. Чувствую себя неуютно в сложившейся ситуации. Но то, что Андрей не ушел с Наташей, остался со мной – безумно приятно. Когда дверь хлопает, Калугин присаживается на подлокотник дивана, спиной ко мне. Наверно переживает из-за неприятностей с Егоровой. Пытаюсь подбодрить:

- Андрей, ты прости меня.

И за Наташу, и за то, что я такая корявая и совершенно не умею сказать, как люблю тебя. Но сегодняшний вечер, когда мы держались за руки и прислушивались к себе, наверняка будет переломным. Ты все понял и про меня, и про себя. Я это чувствую! Андрей, не поворачиваясь, отвечает:

- Да нет, Марго, это ты прости меня.

Кошусь на его спину. А он за что извиняется? Наверно за то, что так долго не мог сделать шаг мне навстречу?

- Да я честное слово не хотела, чтобы из-за меня какие-то проблемы были.

Повернувшись в пол оборота, Андрей решительно пресекает все попытки моего самоуничижения и раскаяния:

- Да нет никаких проблем, все нормально, поверь. Честно!

Продолжаю крутить в руках оставленные Егоровой договора. И что мне теперь сними делать? К нам из спальни спешит Сомова, таща мое одеяло с кровати:

- На вот плед.

Что-то долго она его искала. Калугин снова вскакивает со своего места, и Аня укрывает мне ноги. Ничего не остается, как ее поблагодарить:

- Спасибо.

Сомова с чувством выполненного долга усаживается на придиванный модуль на место Калугина:

- Фу-у-ух.

Она осматривается по сторонам, а потом удивленно тычет пальцем в стоящего Андрея:

- О! Это же моя майка.

Калугин невнятно мычит и смущенно складывает руки на груди, загораживаясь от ее осуждающего взгляда. Потом чешет нос:

- А…

Сомова оглядывается на меня за разъяснениями, но я лишь поднимаю виновато вверх брови:

- Ну…

Анюта вдруг опять оживает и смотрит на меня:

- Ты наверно есть хочешь, да?

- Нет, еда в меня уже не влезет… А вот переодеться, не мешало бы. Вы меня хотя бы поднимите, а до ванной я как-нибудь сама доползу.

***

И мои мучения начинаются по новому кругу. Добраться до спальни, до ванной тут у меня сразу два помощника, готовых подхватить под белы рученьки – и Андрей, и Анюта. В общем, никаких проблем. А вот переодеться в пижаму, смыть макияж, доковылять до туалета и там так развернуться, чтобы не свалиться, не сесть мимо унитаза – тут, конечно, только Анечка моя спасительница. Калугу мы не допускаем лицезреть такие ужасы,и отправляем в аптеку за мазями и микстурами.

Переодевание оказывается процессом более сложным, чем я думала – чтобы вытащить меня из водолазки, пришлось снимать бандаж, потом пытать, поднимая и выворачивая руки, а потом опять пристегивать корсет уже на голую шею, пряча под пижамную куртку. С такими мучительными одеваниями-переодеваниями, пожалуй, я не скоро смогу появиться в редакции. Это ж постоянная травматика, никакого заживления не будет.

Наконец, обновленная перемещаюсь в спальню, на свою кровать. Андрея снова допускают до тела и он помогает уложить меня на подушки. По крайней мере, сейчас мне комфортней и свободней. Калуга выкладывает купленные пузырьки и коробочки на тумбочку и присоседивается на краешке постели, привалившись к спинке кровати. Сомова, оставив включенным бра, тихо удаляется, оставив нас ворковать. Только уже поздно и Андрюхе надо идти. Невеста, небось, уже кипятком писает. Он с какой-то неуверенностью во взгляде смотрит на меня:

- Ну что, я побежал?

- Да, иди.

Он берет мою руку в свою. Так бережно и нежно…

- Только пообещай себя беречь.

- Да чего тут обещать, я и так лежу как полено.

- Э-э-э…Ничего, скоро поправишься.

Он оглядывается на кучу оставленных склянок:

- Все вот это принимай, слышишь?

Крутить головой не решаюсь – и так за последний час ею слишком часто шевелила и теперь она ноет и отзывается болевыми импульсами:

- Слышу, слышу… У меня же проблемы с шеей, а не с ушами.

Калугин вздыхает, и я добавляю:

- Спасибо тебе за все.

- Да не за что.

- Да, нет, есть за что.

- Да не за что, мне было приятно, поверь.

Верю. Мне тоже была приятна его забота. Калуга снова вздыхает и повторяет:

- Ну, пока?

Он снова глядит на меня, и я с грустинокй отзываюсь:

- Пока.

Ни мне, ни ему не хочется расставаться. Он смотрит и молчит, а потом тянется губами и, придерживая за голову, целует в висок. Это совсем не то, чего мне хочется после предыдущих пожатий и поглаживаний. Усмехнувшись, похлопываю Андрея по руке:

- Ну, все, все, все… Хватит прощаться с телом.

- Вот чему у тебя можно поучиться, так это чувству юмора.

- Ну, учись, пока я жива.

- Я учусь.

Он все смотрит на меня и не уходит:

- Ты позвони мне завтра.

- Позвоню, конечно. Ты сейчас домой?

Я замираю, ожидая ответа. Как же мне не хочется услышать «Я к Наташе, она же ждет».

- Ну, да, а куда еще… Домой, конечно.

Улыбнувшись, вздыхаю:

- Ну, Алисе привет.

- Спасибо, передам.

Он бросает взгляд вниз, на себя:

- Надо майку Ане вернуть.

- Оставь себе, все равно уже растянул.

- Да?

- Ну, типа того.

Андрей опять с сожалением произносит:

- Ну, ладно, пока.

Я же вижу, как ему не хочется уходить. Или ему надо отчитаться перед Наташей? Чуть повернув голову, смотрю на него и зачем-то говорю:

- Может, все-таки, останешься?

В конце концов, в гостиной есть диван. Калугин мнется, и я вижу, как он с трудом проглатывает комок в горле:

- Остаться, ну…

Он так жалобно и растерянно смотрит на меня, не в силах принять решения, что я, улыбнувшись, иду на попятный:

- Шутка.

Сама не знаю, зачем сказала остаться. Тем более что «остаться» ничем не грозит обоюдному целомудрию. Шумно втянув носом воздух, повторяю с улыбкой:

- Шутка! Ладно, давай.

Калугин продолжает мучиться, сидит и не может решить, как поступить. Приходится похлопать по плечу для бодрости:

- Иди, иди, иди!

Так будет лучше. Андрей, наконец, встает и идет на выход:

- Пока.

Уходит действительно в Аниной майке, оставив свой свитер сушиться в ванной.

***

Долго лежать в одиночестве надоедает, и я переползаю в гостиную, поближе к Анюте. Она помогает мне вновь устроиться на диване и даже укрывает ноги одеялом. Ужинать еще рано, и Сомова предлагает ударить по коктейлю. Я отказываюсь -хватит с меня вчерашнего пьянства и рукоприкладства. Через несколько минут Анюта возвращается с кухни, прихватив высокий стакан с винной мешаниной и соломинкой, и начинает расспросы:

- Гоша, а надрыв этой связки, это не очень опасно, а?

Хрен его знает. Но лучше ответить шуткой:

- Что, боишься за мной всю жизнь утку выносить?

- Гош, ну я же серьезно.

Она присасывается к соломинке, и я ей разъясняю:

- Нет, надрыв связки это не опасно, а вот на целый день телефон вырубать – вот это опасно.

Анька закатывает глаза и отворачивается.

- А если бы я тут кони двинул? Прикинь – ты приходишь, а здесь уже все, панихида!

Сомова отмахивается от нарисованного кошмара:

- Да типун тебе на язык, ну… Телефон я выключила чтобы…

Она начинает мямлить, не глядя в мою сторону:

- Ну, как то отдохнуть…, расслабиться.

И быстренько присасывается к трубочке. Никогда не отключала, а тут отключила. Понимающе смотрю на нее – ясно от кого отдохнуть и расслабится – от меня, от калеки надоедливого. Вчера по-другому вопила, в объятиях своего Ильи – «Гоша! Гоша!». Анюта, когда ей нечего сказать в свою защиту, всегда поступает одинаково – переходит в наступление. На этот раз тоже повышает голос:

- Или я не имею права?!

Прищурившись, ехидничаю:

- С Борюсиком, да?

- Ну, Игорь!

- Все, проехали. А сделаешь мне бутерброд?

На столе начинает трезвонить ее мобильник, и Анька, кивнув положительно на мой вопрос, встает:

- Сейчас.

Она отставляет свой коктейль в сторону, хватает трубку и идет с ней на кухню ворковать со своим Борюсиком:

- Алло... Спасибо, хорошо…А у тебя?…Что-нибудь, случилось?… Так быстро, ну….Честно говоря, я тоже…А ты уверен, что не преувеличиваешь?

Походу, я своего бутерброда не дождусь. Перекосившись и сморщившись, тянусь за бокалом, оставленным Сомовой, но он слишком далеко и я лишь хлопаю ладонью по поверхности стола. До меня доносится очередная порция сопливой лабуды:

- Ты знаешь, у меня тоже такое ощущение, будто я знают тебя сто лет… Ну, я это заметила… Надеюсь…

Прислушиваясь, закатываю глаза к потолку… Кто бы мог подумать – Сомова и Егоров! Опять тянусь, поморщившись, за бокалом, неожиданно теряю равновесие и с грохотом сыплюсь на пол:

- Ой!

Не так уж все и печально,и больно. Зато отсюда легко добраться до бокала. Когда, наконец, Сомова заканчивает болтать и приходит в гостиную, ничего не слыша и не видя из-за своей эротической эйфории,без обещанного бутерброда естественно, я уже допиваю через трубочку ее коктейль. Наткнувшись на раскинувшийся на полу полевой стан,Сомова возвращается от фантазий к реальности:

- О, господи! Ты что здесь делаешь?

- Не поверишь, я здесь живу.

Анька виновато усмехается, а я продолжаю активно высасывать содержимое бокала.

В общем, остаток вечера проходит весело -я, как полагается больному,капризничаю, Сомова, как полагается доброй сестре милосердия, кидается выполнять все мои пожелания. Самое противное, во всей этой ситуации - о чем я забыла и только к самому вечеру почувствовала критичность в полной мере – исчезнувший от потрясений «женский хвост», передохнув, вернулся во всей красе…, с раздражением, слезливостью и жалостью к себе из-за невозможности нормально помыться и привести себя в порядок.

День 59 (90). Вторник

И вот потянулись муторные дни. Сижу дома, болею, никуда не хожу – жду, пока заживет. Даже врача вызываю сюда, домой, чтобы ничего не травмировать и быстрее выписаться. Через день процедуры – то лед, то компрессы – это днем или по вечерам, когда Анька дома и может помочь. Пару раз нас вызывали в милицию, но у меня справка и уважительная причина, так что, с чистой совестью, на допросы отсылаю Сомову – пусть отдувается за двоих - в конце концов, это ее маньяк и она главное заинтересованное лицо. Вот пусть и мучается.

Наконец, врач разрешает перейти к активной физиотерапии и мазям для восстановления. Тут уже приходится ездить в клинику, а значит выходить в люди, одеваться, краситься и держаться молодцом. И главное – появляется возможность поехать в редакцию, узнать не только по телефону как дела, но реально держать руку на пульсе… И еще увидеться с Андреем. Мы несколько раз перезванивались, но это же совсем не то… Я должна его увидеть. Я знаю, чувствую, что теперь у нас все будет по-другому. Когда он держал мои руки, мои пальцы в своих руках…, от него шло столько заботы, нежности и любви, что я уверена – теперь все изменится.

Вот поэтому, этим утром, я собираюсь и наряжаюсь не столько из-за процедур, сколько из-за желания появиться в издательстве и встретиться с Андрюшей. Главная задача на сегодня - не выглядеть уродиной и сделать незаметным корсет на шее. Кручусь перед зеркалом у шкафа и так, и эдак. Может шарфик? Черная юбка, красная водолазка, белая куртка… Кажется в гамму к этому что-то такое было. На полках, действительно, обнаруживается нечто бело-розовое из синтетики, длинное и полупрозрачное. Пытаюсь как-то замотаться и приткнуть концы посимпатичней… Все равно не нравится и я морщусь. Тем более что от физкультурных упражнений вылезают неприятные ощущения в плече и шее. Наконец, отчаявшись, закидываю конец шарфа за спину и, повернувшись в сторону двери, зову подругу:

- Ань… Ань!

Сомова торопливо спешит на зов:

- Ну? Что случилось?

- Слушай, Ань, дай мне что-нибудь одеть, чтобы скрыть эти доспехи.

Сомова недовольно отворачивается, потом снова смотрит на меня:

- Ну что я тебе могу дать-то?

Я все понимаю, я уже надоела за неделю со своими капризами… Анюте тяжело. Но, что я могу поделать?

- Ну, я не знаю, посмотри что-нибудь, а?

Анюта раздраженно тычет пальцем в направлении моей шеи:

- Что бы эти доспехи скрыть, нужно, как минимум, тулуп и ушанку!

- Очень смешно!

Опять смотрюсь в зеркало и, прижав шарф к горлу, недовольно ною:

- Блин, капец. Если бы ты знала, как там чешется.

Мои руки со взлетают вверх в адском желании поскрести хоть чуть-чуть под чертовым бандажом, а потом обреченно падают вниз… Как же мне надоела моя инвалидность! Анька пытается подбодрить:

- Гош, я не понимаю, чего ты комплексуешь то. Ну, случилось и случилось, мало ли что бывает с людьми.

Чего тут непонятного… Я не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью, хочу, чтобы все видели во мне обычную Марго, особенно Андрей:

- Я не комплексую, я не хочу выглядеть уродом!

Снова смотрюсь в зеркало. Капец, что с шарфом, что без шарфа, хрен редьки не слаще. Сомова пожимает плечами:

- Послушай, ну ты же не на свидание идешь.

Как сказать… Мне вовсе не хочется говорить Аньке, что моя цель сегодня не только поликлиника, и я перевожу стрелки на другую тему:

- Да? Я так понимаю, на свидание у нас идет кто-то другой, да?

Игриво подкидываю конец шарфа вверх и тот, воздушно опускаясь, задевает меня по носу, заставляя дернуться назад. Анька возмущенно бурчит:

- Так, Ребров!

Да ладно, чего там конспирацию разводить, а то я не знаю. Чуть поморщившись, протестующе поднимаю руку:

- Так! Ладно иди, иди сам оденусь.

Сомова с радостью удаляется, а я снова смотрюсь в зеркало и дергаю конец шарфа вниз. Капец, уродство сплошное! Из горла вырывается недовольное рычание и я, беззвучно ругаясь, хватаю себя за горло рукой, демонстрируя огромное желание этого недоделанного терминатора придушить:

- Хрм-м-м-м.

***

Всю дорогу в такси, из поликлиники до редакции, нервно гадаю, как там меня встретят после вынужденной разлуки и фантазирую о нашей встрече с Андреем. Конечно, были телефонные звонки от Наумыча, от Мокрицкой… И Люся привозила какие-то важные бумажки и договора на подпись. И тем не менее… Вот, приеду, а в моем кабинете уже Зимовский сидит или еще что похуже.

Но сначала со своим больничным заглядываю на этаж ниже, в бухгалтерию. Обед как раз закончился и девочки на месте. Предупредив финансовый народ, что я еще некоторое время буду недееспособна, поднимаюсь к нам на этаж пешком, по лестнице. Когда прохожу мимо открытой двери женского туалета, оттуда доносятся голоса Людмилы и Галины и то, что они обсуждают, заставляет меня остановиться и прислушаться. На вопрос Любимовой:

- Интересно и что она им дает?

Следует уверенный ответ секретарши:

- Как что? Они в Барселону едут на месяц или больше!

- И что?

- Как что!? Наумыч поставил Калугину условие, что без помолвки он свою дочь не отпускает!

Калугин, помолвка, Барселона, условие Наумыча… Что происходит? Подхожу поближе и вовремя - Галина переходит на громкий шепот:

- Так подожди, Барселона им зачем?

- Ну, не знаю. Там, то ли стажировка, то ли командировка. Да ты у Кривошеина лучше спроси - он про всех все знает!

- Сейчас только у Кривошеина и спрашивать. Как-то все резко происходит.

- Хм… Резко… Егорова на нем давно уже висит.

Мне вдруг становится отчаянно хреново.Как же так… Он же… Мы же… Может это все сплетни? Глаза ужасно щиплет, а я, молча, стою, не в силах отойти от двери туалета. Любимова, заметив меня в дверном проеме, начинает гримасничать в сторону Люси, призывая замолчать, и та оглядывается:

- Ой, Маргарита Александровна… У вас все в порядке?

Растерянно смотрю на нее:

- А?

Даже не удивилась моему появлению. Видно редакцию сейчас больше всего волнует не выпуск номера или мое отсутствие, а события в семье Егоровых. Неужели у Андрея с Наташей и правда помолвка? Что значит требование Наумыча? И Андрей как послушный мальчик берет под козырек, что ли? Я вдруг вспоминаю странное увольнение Калугина, его резкое сближение с Наташей и не менее странное возвращение. Приходится платить по долгам? На Люсин вопрос я лишь киваю, слишком погруженная в невеселые думы:

- А? Да, все хорошо.

- Ну, я тогда побежала?

Он быстренько прошмыгивает мимо меня, не оглядываясь. Галя задает тот же вопрос:

– Маргарита Александровна у вас точно все в порядке?

В зеркале вижу свое желтое отражение. И зачем, спрашивается, притащилась? Болела себе и болела. С трудом выдавливаю из себя:

- Да.

- Ну, я тогда пойду?

Я лишь прикрываю глаза в знак согласия – нет сил говорить…Проглотив комок в горле, с горечью усмехаюсь:

- Стало быть, Барселона.

Господи, что же ты за человек то такой, даже не заикнулся по телефону ни разу.

***

Плетусь к себе в кабинет. Нет тут никакого Зимовского, все лежит на прежних местах, как и лежало неделю назад. Повесив куртку на вешалку, бросаю сумку в кресло и, поправив намотанный на шею шарф так, чтобы полностью скрыть уродливый ошейник, отправляюсь к Андрею. Может быть, он мне, все-таки, хоть что-то объяснит? !Одно дело заботливо сюсюкать в трубку, справляясь о здоровье и совсем другое вот так – глаза в глаза. Калугин на своем рабочим месте - стоит возле стола, освещенного настольной лампой и перебирает бумаги. Останавливаюсь в дверях:

- Андрей.

Он бросает на меня быстрый взгляд, а потом снова утыкается в бумажки:

- Да?

Я не понимаю его реакции. И это все? Подхожу ближе:

- Как дела?

Еще один взгляд:

- Спасибо, потихоньку.

Его холодность странна и непонятна. Он конечно в курсе моего самочувствия, но, все-таки, мы не виделись несколько дней и можно, хотя бы для приличия, продемонстрировать радость, даже если ее и нет. Или он, таким образом, решил дистанцироваться от меня? Сожалеет, что проявил слабость и теперь старается компенсировать равнодушием? Дескать, у меня помолвка с Барселоной, в смысле с Егоровой ине суйся ко мне, не подходи? Не могу в это поверить и уйти ни с чем. Спросить о его матримониальных планах тоже не решаюсь. Растерянно пытаюсь хоть капельку привлечь его внимания:

- А... , м-м-м… Мы когда номер сдаем?

Капец, ну что за бред я несу…

- В четверг.

- А это, какое число?

Стою, обхватив себя руками за плечи и мне ужасно холодно здесь, с ним, несмотря на водолазку. Калугин, все также не глядя на меня, берет с полки свой ежедневник.

- Сейчас я тебе скажу, по-моему, двадцать третье. Да двадцать третье.

Андрей бросает на меня быстрый взгляд:

- А что?

- Да так, ничего, просто спросила.

- Угу, понятно.

- Так…,э-э-э…

Замолкаю, не зная, что еще спросить, а он подняв голову от бумаг, смотрит на меня, то ли ожидая продолжения разговора, то ли моего ухода. Наверно, все-таки, ухода. Сдаюсь и поднимаю вверх руку, прося прощения, что потревожила. Еще раз вздохнув, разворачиваюсь и ухожу, зябко потирая себя за плечи. Такое ощущение, что я тут никому не нужна…

Поеду домой.

***

А там, в квартире, долго прихожу в себя, переживая «ледяной душ», устроенный мне Калугой. Ощущение похолодней пожарного душа в туалете, когда я металась по редакции с метлой. Там, потом, был теплый пиджак, чтобы согреться и еще дружеское плечо Андрея. Теперь этот пиджак был словно из морозильника, и опереться при этом будто было не на кого…Куда все исчезло… Почему… Еще утром я была полна надежд и иллюзий, теперь не осталось ничего. Ну, не верю я в его чрезвычайную занятость! Тем более на фоне разговоров о помолвке и Барселоне.

Переодевшись самостоятельно, без сторонней помощи, в домашнее – облегающую голубую маечку и брючки, весь вечер сижу в гостиной, жду Аньку, ругаю Калугу с Егоровой и накручиваю себя. Мне нужен собеседник, чтобы выплеснуться и выпустить пар, а подруги все нет и нет.

Сомова, наконец, приезжает, довольная до пузырей и с огромным букетом алых роз. Выхожу ее встречать в прихожую:

- Давай-ка, подержу.

- О, привет. На!

Взяв цветы в охапку, жду, пока Анюта переобуется:

- Привет, да... Наумыч цветами одарил?

- Ага, кто же еще… А у тебя как?

- По-всякому.

- В смысле?

- Да… На работу заезжала.

Сомова забирает назад свой букет и идет с ним на поиски вазы. Через несколько секунд зовет меня из гостиной:

- И что, без тебя все плохо?

- По-моему, моего отсутствия никто и не заметил. Но это не главное.

- А что главное?

- Представляешь, Наумыч посылает Калугина в Барселону, на целый месяц или два, вроде как на стажировку…. Да не одного, а со своей придурошной дочуркой.

- Ничего себе командировочка… Я бы от такой не оказалась.

Прислонившись спиной к торцевому пилону от полок, отгораживающих прихожую, и сложив руки на груди, наблюдаю, как Анюта возвращается на кухню, набрать в вазу воду из-под крана, а потом тащит ее вместе с цветами обратно в гостиную:

- Красиво, да?

Нехотя соглашаюсь:

- Да, очень красиво.

Но мои мысли сейчас не о букетах, они по-прежнему бурлят там, в редакции, в кабинете художественного редактора. Я еле дождалась подругу и мне просто невтерпеж высказать все, что я думаю о Калугине:

- Слушай, Ань, я вот вообще…Вообще ни хрена не понимаю!

Сомова садится на диван, все еще держав руках вазу и цветы, а я плюхаюсь на боковой модуль. Анюта ставит вазу на стол, продолжая крутить в руках свой букет, таки эдак рассматривая его, будто никак не налюбуется, а потом, не глядя на меня, невнимательно бросает в воздух:

- Чего ты не понимаешь?

Я тут же вываливаю на нее свое недоумение:

- Ну вот ты объясни мне, хотя бы, как так можно, а? Сам же отвез меня к врачу, потом привез меня домой, сидел тут, ухаживал, еду готовил, пятки целовал, миловал там, я не знаю…

Наконец, Сомова вставляет букет в вазу, расправляет его, и может мне, наконец, уделить немного своего драгоценного внимания. Возмущенно продолжаю:

- И что? И все это для чего? Чтобы вот так вот просто взять и улететь с этой дурой в Испанию, да?

- Слушай, ну ты же сама говорила, что он не отдыхать едет, а работать. И потом, для его карьерной лестницы это же ого – го!

Подняв брови, закатываю глаза к потолку -ну, подруга, учудила...

- Слушай Сомова, я тебя умоляю, о какой карьерной лестнице ты вообще говоришь, а? Ты что, думаешь, я ничего не понимаю?

Анюта разводит руками:

- Ребров, тебя самого никак не поймешь - то ты говоришь, что ничего не понимаешь, то говоришь, что ты наоборот, понимаешь все!

Судорожно убираю волосы с лица. Вот чего она идиотку то из себя строит? Я не понимаю мутных поступков Калугина, но мотивы семейки Егоровых примитивны как дрова. Сомова продолжает разоряться не по делу, тратя избыток энергии на размахивание руками:

- Уже бы сел и поговорил с ним, наконец! Уже бы tet-a-tet поговорили: «Да? Да! Нет? Нет!». И разбежались.

Это произносится так бездумно и равнодушно, с разглядыванием своего бесценного букета, что во мне поднимается волна раздражения. Анькин эгоизм меня бесит - кричит, ручками машет и все ни о чем. У нее, с этим своим Борюсиком, совсем крыша съехала, и на меня ей плевать абсолютно…

Я же вроде внятно говорю, человеческим языком - у Калугина семь пятниц на неделе, вот сегодня, например, на меня уродливую, даже смотреть не захотел... А да-да, нет-нет мы уже с ним проходили после телешоу, и тог дамой вопрос остался без ответа. Мое недовольство достигает предела, и я встаю, желая уйти. Цежу сквозь зубы:

- Спасибо.

Сомова все также беззаботно счастливая, опять тянется к букету:

- Пожалуйста.

Ухожу спать. Вот и поделилась с лучшей подругой самым насущным.

День 60 (92). Четверг ​

Через день, когда опять еду на процедуры, у меня новый повод заехать в редакцию -наверно скоро выпишут, дома сидеть скучно, а здесь, все-таки, какая-никакая, но бурная жизнь и не хочется из нее выпадать. Хоть бумажки разобрать на столе, или над статьей поработать, или с Наумычем потрендеть о будущих делах. И еще Сомова зародила в моей душе сомнения – может действительно, стоит поставить точки на i - поговорить с Андреем еще раз и больше не мучиться? Баста!Не съест же он меня и не побьет.

Даже в моем убогом состоянии хочется выглядеть понарядней -поэтому, утром, выискиваю в шкафу и надеваю на рандеву новую кофточку -голубенькую, с закрытым верхом и с короткими рукавчиками, украшенными бантиками. И еще специально купленный цветастый шарфик, чтобы прикрыть корсет на шее. Серая демисезонная куртка оказывается как раз в гамму к кофте с шарфом и темным брюкам. Когда выхожу из лифта, ноги сразу ведут меня к Андрею. Переминаюсь в дверях, с сумкой в руках: бледно-желтая, на серо-голубом фоне. На мои шаги он даже не поднимает головы - стоит посреди своего кабинета и что-то высматривает в ежедневнике. Осторожно зову его:

- Андрей!

Даже не поднимает головы:

- Да.

- Мне нужно с тобой поговорить.

Увы, он, по-прежнему, не смотрит на меня, и остатки моей решимости уползают в глубины самокопания и комплексов. Весь в работе, он негромко бурчит:

- Ну, говори.

Делаю пару шагов внутрь кабинета. Я не понимаю, что случилось между нами и почему в Калугине произошли такие перемены. Непрошенные слезы подкатывают к глазам, и мой голос срывается:

- Это очень важно!

Наконец, он искоса смотрит на меня, без тени улыбки или радости. Видно что-то в моем убогом и несчастном виде его настораживает, может быть вызывает жалость и его голос теряет прежнюю бесцветность:

- Ну, говори, я тебя слушаю.

- В общем… Я не могу больше этого скрывать… Ну, в общем я…

Приложив похолодевшие пальцы к переносице, прикрываю смущенное лицо. Решимость быстро уходит, и я со вздохом замолкаю, роняя руку вниз. Так непросто бывшему мужчине сказать в глаза "люблю" другому мужчине. Все мое прошлое, все мои мечты о будущем возвращении Игоря Реброва протестуют против слов, готовых сорваться с губ. Господи, зачем я это делаю?! Зачем пытаюсь забраться в топь, из которой уже не выберусь? Я внутренне готов, что он скажет мне нет, но вдруг он скажет «да», и что тогда? К чему готов он и к чему готов…, готова я? Из груди вырывается тихий стон, и Калугин кивает, подталкивая меня продолжить:

- Ну, говори, говори!

Он так ожидающе смотрит, что я сдаюсь – будь что будет. По крайней мере, он сейчас не льдышка и готов меня выслушать…

Как вихрь в кабинет Андрея врывается Мокрицкая и вклинивается между нами:

- Прошу меня извинить, но это очень, очень важно!

Могла бы и поздороваться для приличия. Она трясет у меня перед носом своей папкой, а потом поворачивает ее к Калугину:

- Скажи, пожалуйста, Андрей, это твоя подпись?

- Что?

Он продолжает смотреть на меня и явно не хочет разрушать мостик, который снова возник между нами. Я чувствую это! Эльвира повторяет:

- Это твоя подпись?

Калугин опускает глаза на ее бумаги и сразу отдаляется от меня, погружаясь в свои рабочие будни:

- Ну, да, моя подпись.

- Так, почему это со мной не согласовали?

Он мотает головой:

- Эльвира, подожди, Тамара Михайловна мне русским языком сказала, что ты в курсе, что ты все....

- Тамара Михайловна, сказала, да?

Чувствую себя неуютно и совершенно лишней. Хожу тут, мешаю работать, пугаю своим деревянным видом. Потихоньку отхожу к двери. Мокрицкая продолжает верещать:

- А кто за бюджет отвечает я или Тамара Михайловна? Ты же знаешь, что меня и так на каждой летучке в хвост и в гриву!

Я уже на пороге, и не знаю оставаться дальше или уйти. Момент прошел, и заводить разговор о своих чувствах снова, желания все меньше. Они продолжают ругаться:

- Ну, подожди, я жене знал что…

- Ты, не знал! Андрей, ну, в самом деле, хотя бы позвонил, что ли, хотя бы предупредил.

Наверно, пойду. Еще раз оглядываюсь на спорщиков. Новый вопль Эльвиры добивает меня:

- А то свалишь в свою Барселону, а мне своди дебет с кредитом!

Все понятно и без вопросов. Нервно веду пальцем по брови и решительно разворачиваюсь в сторону своего кабинета. Уже в холле до меня доносится:

- Ладно, все, проехали…

И Эльвира выскакивает вслед за мной, спеша по своим делам.

***

Оставив куртку и сумку у себя в кабинете, обхожу народ, потихоньку включаясь в работу и оценивая масштабы своего выпадения из графика. В принципе, у меня еще больничный, но я уже более-менее прилично себя чувствую и если не суетиться под нормы ГТО, то могу уже и поработать. Торопливо иду мимо Наташи с Эльвирой, обсуждающих что-то животрепещущее, и Мокрицкая вдруг шарахается в мою сторону:

- Маргарита Александровна!

- Да?

Останавливаюсь в ожидании продолжения.

- Очень нужна ваша подпись! Вот здесь.

Она раскрывает папку и подсовывает ее мне под нос. Ну вот, первая ласточка – пора впрягаться:

- Что это за бумаги?

- Это приказ на финансирование командировки в Барселону, для Наташи и Калугина.

Мой взгляд скользит мимо Эльвиры в сторону Наташи, которая, оставшись в одиночестве, шустро меняет свой маршрут, сворачивая в кабинет к Андрею. Снова смотрю на Мокрицкую, мечтая побыстрее удрать - это совсем не та работа, из-за которой я сюда притащилась:

- Ну, пусть Зимовский подпишет, я раненая, видишь.

- Не, не, не… Только ваша подпись нужна, здесь же еще это..., смета прилагается, письмо для посольства.

Ну, значит, пусть сам Егоров подписывает. Смотрю, как Калугин с Наташей разговаривают возле его кабинета и он все время посматривает в мою сторону. Интересно, о чем он думает? О Барселоне, о Наташе, или о моем визите? Мокрицкая торопит:

- Ну!

- Ладно, неси ко мне в кабинет.

- Ага.

Мокрицкая убегает, и я оказываюсь как раз напротив парочки. До меня доносится Наташино радостное квохтанье:

- Билеты нам уже подтвердили. Бизнес-класс, между прочим.

- Классно! Здорово.

- Да!

Классно. Значит, все-таки, о Барселоне и Наташе. Разворачиваюсь и иду от них подальше – стремление в чем-то признаваться Калугину у меня исчезает окончательно. Оно никому не нужно – ни мне, ни тем более Андрею. Громкий голос Егоровой настигает меня возле кабинета:

- Я посмотрела парочку отелей в интернете. На берегу моря!

В дверях оборачиваюсь. Лучше бы этого не делала - Калугин обнимает Наташу за плечи и прижимает ее к себе. Его голос нежен и улыбчив:

- Я смотрю ты уже вся там?

Егорова дует губки и вздыхает:

- Да! И жду не дождусь, когда ты подтянешься.

Не дожидаясь момента, когда голубки начнут прилюдно лобызаться, ухожу к себе.

***

Все мои благие пожелания поработать исчезают вместе с подписью на приказе. Когда Эльвира выходит от меня со своими бумагами, она будто уносит с собой последнюю надежду… Надежду на то, что все эти разговоры про Барселону, про отъезд - пустая болтовня, шутка и сиюминутная фантазия, которая вот-вот рассеется. Не могу сидеть - то брожу туда-сюда по кабинету, то застываю в центре комнаты, обхватив руками плечи и уставившись пустым взглядом в холл. Мне зябко и нервно. Теперь я понимаю холодность и равнодушие Андрея- пока я моталась по больницам и процедурам, он выбирал… Этот выбор выпал на Наташу и ему теперь неловко за все реверансы, что он ненароком сделал, ухаживая за больной дурындой.... А может быть, я вообще все неправильно поняла, и на воображала черт знает чего – спутала жалость к убогой и несчастной с романтическими порывами.

Смотрю сквозь приоткрытые жалюзи…. Там за стеклянной стеной останавливается Андрей, смотрит на меня, а потом развернувшись уходит… Туда, к домику на морском берегу, к пляжу с загорелым Наташиным телом… Господи, как же мне холодно! Я не понимаю, почему он так жестоко играет со мной. Там, у меня дома и здесь - два совершенно разных человека. Какой же он настоящий? Теплый, заботливый, родной или расчетливый и равнодушный? С унынием в сердце, снова начинаю мотаться по кабинету, а потом открыв крышку мобильника, звоню Анюте. Мне хочется поплакаться и единственный человек, кому я могу это сделать – она... Но в ухо мне лезет ее раздраженный окрик:

- Алло!

Наверно зря я позвонила - Сомовой, видимо, не до меня. Остановившись у окна позади кресла, вцепившись в его спинку пальцами, выпаливаю:

- Ань у меня полный абзац - Калугин с Наташей едут в Испанию!

- Гоша, ты мне это уже говорил.

- Ты что не врубаешься? У них помолвка!

- И что?

Ее равнодушие мне непонятно. Это же была ее идея – поставить точки над i?! В недоумении усмехаюсь:

- Хэ… Как что? Это все, это же все, капец!

- Гоша, помолвка, размолвка, да какая мне-то разница? У меня тут свой армагеддон!

И орет:

- Пока!

- Подожди, Ань, Ань!

Вот так всегда - Сомовой всегда все пОхрену, а потом еще обижается, когда я отвечаю ей той же монетой:

- Черт!

Раздается стук в дверь и заходит Калугин… Блин, а я тут раскиселилась, да и видок небось убого-пришибленный. Пытаюсь подтянуться, взбодриться, рука сама тянется пригладить волосы и поправить сбившийся шарфик на хомуте вокруг шеи. Андрей топчется у входа:

- Марго, извини, ты не занята?

Может быть сейчас? Может быть, он понял, что все запутал и решил переиграть? Пришел сказать, что любит меня и там, в квартире, был не сон? Радостно зову:

- Да нет, проходи!

Андрей идет к столу, оглядываясь на приоткрытую дверь, будто чего-то опасаясь:

- А…, э-э-э... Слушай…

Стоя позади своего кресла, держась обеими руками за его спинку, ожидающе смотрю, как Калугин, нервно потирая руки, быстро приближается:

- Ты хотела со мной поговорить.

Увлекшись своими размышлениями, не сразу въезжаю, о чем он:

- Когда?

- Ну вот, в кабинете, нас еще Эльвира прервала и мы…

Сказать или нет? Еще час назад, до всяких приказов и его счастливых объятий с Егоровой по поводу домика на берегу Средиземного моря, я была готова начать разговор первой. Теперь меня гложут большие сомнения, а от решительности не осталось и следа. Вот если бы он сделал первым маленький шажок, как-то намекнул на свои чувства ко мне… Проглотив комок в горле, нервно отмахиваюсь:

- А, да это я так…

Андрей настаивает:

- Нет, подожди, ты сказала, что это серьезный вопрос. Что ты не можешь больше об этом молчать.

Уже могу. Язык немеет произнести первой: «Я тебя люблю». Кто этот я, который любит? Бывший мужчина, накачанный женскими гормонами, всю свою жизнь боящийся показаться окружающим недостаточно мужественным… Или новоявленная тетка, которая только-только приспосабливается к женской жизни и которая может однажды исчезнуть туда, откуда явилась? И как прореагирует Андрей, когда я ему расскажу, кто я на самом деле? Возненавидит или простит? У меня голова раскалывается от всех этих вопросов. Вот, если бы он первый сказал что любит меня, любит больше всего на свете, я бы наверно сдалась, отбросила все сомнения. Ведь говорят же, что любовь побеждает все?! Калугин молчит и выжидающе смотрит на меня. Нет, не решаюсь. Судорожно придумываю что-то на ходу, наигранно тараща глаза и улыбаясь:

- Андрей, только ты не зазнайся, ладно?

Взгляд его по-прежнему серьезен:

- Ладно, я постараюсь.

Отвожу глаза в сторону:

- А-а-а… В общем я…

Мне вдруг становится стыдно за свою суету… Точки над i, точки над i…И так понятно, что о помолвке просто так не объявляют, да еще со свадебным путешествием в Испанию. Нет, не решаюсь… Обойдя вокруг кресла, усаживаюсь в него перед раскрытым ноутбуком. Там какие-то картинки и я, глядя в экран, хватаюсь за них как за соломинку:

- Посмотрела твои последние работы и…

Калугин усаживается на край стола и ждет продолжения:

- Так.

- И вынуждена признать, что ты превратился в настоящего профессионала.

По-прежнему не могу глядеть ему в глаза. Несу, по-моему, ахинею - вряд ли Калугина порадуют мои прозрения по поводу его профессионализма. Одна моя половина умоляет признаться ему в чувствах, а другая отчаянно протестует. Прямо кричит - дура, это все гормоны, не забывай, кто ты есть на самом деле, твое признание не нужно ни тебе, ни тем более ему! Помнишь, как он к тебе приставал и из штанов выпрыгивал, когда ему действительно приспичило? Теперь всего этого нет и в помине – ты ему не нужна! Ты просто товарищ по работе. К тому же уродливый инвалид.

Неожиданно в открытую дверь кабинета врывается Эльвира. Опять, она! Калугин оглядывается и та почему-то останавливается в дверях. Тоже на нее смотрю и жду, что дальше. Кивнув, Мокрицкая разворачивается к выходу:

- Извините…У-у-у.

Вздохнув, понуро опускаю голову. Если бы Эльвира нам тогда не помешала, может быть, я бы успела все сказать, Рубикон бы остался позади и все вопросы прояснились. Калугин снова поворачивается ко мне лицом:

- А ты уверена, что ты хотела сказать именно это?

Конечно, нет! Вспоминаю нашу предыдущую встречу здесь на работе, позавчера… Когда я, все еще скривившаяся и желтая, приехала в редакцию, ожидая кусочка доброты, нежности, заботы…, и встретила полное равнодушие... Он даже не поинтересовался, как я себя чувствую! Нет, нет, я ему не нужна! Бросив отчаянный взгляд на Андрея, торопливо растягиваю губы, изображая улыбку:

- Конечно, что же еще?

Он недоверчиво смотрит на меня:

- Марго…

Да, ладно, все и так ясно! А жалости мне не надо. Перебиваю его:

- Андрей!

Вскочив с кресла, обхожу его и прячусь за спинку. Ничего у меня не выйдет. Не могу я первой…, первым сказать мужчине «люблю».Когда сам был мужиком, с языка такие слова соскальзывали налево и направо, теперь же все по-другому. Когда-то я сказала Андрею, что он может мне быть только другом. Я не хочу сейчас от него услышать то же самое про себя, и каких-то оправданий, почему это произошло. Я прекрасно помню, как все случилось и почему… Помню все эти игры с появлением Верховцева… Все тогда случилось быстро, однозначно и бесповоротно… И Егорова, выходящая из ванны в домашнем халате и с мокрыми волосами… «Вы с нами разве не поужинаете?»… С горечью говорю:

- Ты не грузись. Ты все делаешь правильно. Я думаю, что у тебя все будет хорошо!

Тараторю и тараторю…Чтобы не разреветься. Калугин встает ине смотрит на меня:

- Да? Ну ладно, спасибо.

- Угу.

Он идет к двери, потом вдруг возвращается:

- А… Как шея?

Надо же, все-таки, вспомнил, и недели не прошло. Почему-то в неожиданно вспыхнувшую заботу уже не верю. Наигранно смеюсь, чуть ли не подскакивая на месте,и отмахиваясь:

- Да, слава богу, до свадьбы заживет.

Сама чувствую фальш в каждом своем слове, в каждом смешке. Проходит потихоньку шея, проходит, но лучше резко не дергаться, вот как сейчас. То ли неприятные ощущения, то ли напоминание о свадьбе заставляют поморщиться, и улыбка сползает с моего лица. Калугин, правда, этого уже не видит. И хорошо – не хочу, чтобы он сейчас делал заботливое лицо и суетился вокруг меня. Калугин, отвернувшись, неуверенно бормочет:

- Ну да… Я пойду?

- Да, удачи.

- И тебе тоже.

Он со вздохом уходит, а все мое нутро порывается броситься за ним. Ну, может быть не все, но наверно большая часть. Я даже делаю несколько шагов обогнуть стол. Остановить, прижаться к нему, сказать, что мне очень плохо. Что я не хочу, чтобы он уезжал! Только чертовы Гошины мозги запрещают мне это делать и стыдят, и учат уму разуму, и призывают следовать логике. С несчастным видом возвращаюсь назад за спинку кресла:

- Черт, что же я за дура такая загипсованная!

Приложив пальцы к разгоряченному лбу, жалобно смотрю на дверь, за которой скрылся Андрей и тяжело вздыхаю. Меня наверно скоро разорвет на части от всех переживаний и размышлений. И никто не хочет помочь и подтолкнуть – ни Анька, ни Калугин.

***

На часах восемнадцать пятнадцать. А я опять мотаюсь по своему кабинету, обхватив плечи руками,и наблюдаю через открытую дверь, как Калугин собирает своих сотрудников, о чем-то с ними разговаривает и, похоже, прощается. Иду туда послушать, пристроившись сбоку, возле дверного проема. Но застаю лишь последние слова Андрея:

- Вам не секрет, что я в скором времени уезжаю в Европу. И… Фу-у-ух… В какие сроки это может вылиться и задержаться никто не знает. Поэтому мне нужна здесь замена.

Значит не на месяц? Ну да, они, наверно, останутся там жить навсегда. Не выдержав, заглядываю внутрь кабинета, а потом, отпрянув, снова прячусь за дверь, боясь расплакаться. Чувствую, как слезы подкатывают к глазам, и еле сдерживаюсь. До меня снова доносится проникновенный голос Калугина:

- Мы с вами уже много лет, как говориться в одной упряжке. И я знаю – каждый из вас…, каждый из вас чего стоит и…

Наконец беру себя в руки - и в переносном смысле, и буквальном, обхватив себя за плечи. И выхожу из-за угла, чтобы встать в дверном проеме. Андрей, заметив мой приход, хлопает себя руками по коленям и встает с края стола, на котором сидел все это время:

- Поверьте мне, говорю вам честно -я очень многому от вас научился и конечно уверен, что без меня бы у вас, может быть, все получилось бы гораздо лучше…

Он усмехается:

- Может быть, даже быстрее, но это не означает, что я все сразу, вот так вот, бросил резко и уехал. Конечно, еще некоторое время поработаем!

Конечно, он косноязычен, но он так искренне и душевно говорит, что невольно заставляет меня ощутить боль внутри, в душе… Ощутить свое бессилие и безнадежность попыток что-то изменить. Андрей смотрит на меня:

- Но вы должны понять, что к некоторым вещам вы должны теперь относится немножечко по- другому... ОК?

Может быть они адресованы и мне? Пытаюсь придать его словам особый смысл. Только для меня и для него…Он уезжает, и я должна смотреть на наши прежние отношения теперь по-другому. Забыть… Калугин обводит взглядом сотрудников, стоящих вдоль стен его кабинета:

- Ну, спасибо вам, конечно, большое и, надеюсь, вернусь. Еще поработаем!

Он идет на выход мимо меня и вдруг останавливается, заглядывая в глаза. Потом, вздохнув, идет дальше. Смотрю ему вслед, а потом ползу к себе. «Вы должны понять, что к некоторым вещам вы должны теперь относиться немножечко по-другому... ОК?».

Оглядываюсь и вижу, как Андрей со слезами на глазах прощается с Любимовой, целует ее, даже несмотря на то, что рядом пасется Егорова. Захожу к себе и закрываю дверь, шмыгая носом - если бы я увидела слезы у него в глазах в моем кабинете! Меня бы точно прорвало и никакие сомнения удержать бы не смогли.

***

Сижу на работе допоздна. Столько накопилось всего за дни отсутствия, что разгребать и разгребать. Наконец, в девятом часу, вылезаю из-за стола - пора домой… Подойдя к окну, бездумно смотрю на улицу сквозь жалюзи…Он все равно не придет…. Слезы снова подкатывают к глазам. Господи, ну так же невозможно, чуть что, сразу реветь! Раздается стук в дверь, и я вижу в отражении темного стекла, как входит Калугин, стремительно направляясь к столу:

- Марго, ты извини меня конечно, но мне это все надоело!

Я – надоела? Боюсь повернуться и показать мокрые глаза:

- Что именно?

Он стоит уже почти вплотную:

- Нам надо поговорить.

Собравшись с силами, разворачиваюсь, рукой касаясь горла, закованного в панцирь:

- Да, ты прав! Надо поговорить. И я давно хочу сказать тебе одну вещь, но я не знаю, как это сделать...

- Ну и слава богу, я думаю сейчас самое время.

А может лучше ты первый? Перехожу к креслу, засовывая руки в карманы брюк. Калугин упирается обеими руками в стол, нависая над ним. Делаю глубокий вдох, потом выдох, успокаивая дыхание и сердцебиение – колотится так, что наверно пробьет грудную клетку и выскочит. Если он ничего не говорит, может быть ему тоже непросто?

- Ты уверен, что хочешь это услышать?

Андрей мотает головой:

- Более чем!

- Ну, тогда, надеюсь откровение за откровение.

Калугин кивает.

- Ну да, договорились.

Если уж мне суждено признаться мужчине в любви, то я хочу услышать не менее честное ответное признание. Собираюсь с духом, но начать никак не получается. Андрей подбадривает:

- Ну, я слушаю.

Увы, молчу, не в силах вымолвить самые важные слова. Потому что...Потому что Игорь Ребров не может сказать другому мужчине «Я люблю тебя!». И даже спросить у него «Ты меня любишь?»

Пытаюсь найти оправдание своей робости и быстро его нахожу - а с чего я взяла, что Андрей меня любит? Последний раз он говорил об этом, да и то с оговоркой, почитай два месяца назад, еще при визите Гальяно. А уж когда в редакции появился Верховцев…, так закрутил с Егоровой, что за неделю превратился в ее официального жениха! И теперь, спустя месяц, вряд ли даже вспоминает о своих прежних метаниях...Он же так любит повторять - я принял решение и не изменю его!

Ну, да, один день поухаживал за немощной и болезной Маргаритой Александровной, даже ручку ей гладил, успокаивая и снимая боль…, но потом и не вспоминал, наверно. По крайней мере, наша встреча в мой прошлый приезд в редакцию оказалась, прямо скажем, неприятным сюрпризом.

И вот вопрос… Имею ли я право, убогий мутант, ни женщина, ни мужчина ломать то, что у него уже наладилось с Наташей и теперь стремительно катится в счастливое и богатое будущее? Насколько я понимаю, он ради этого много сделал: сошелся с младшей Егоровой, впутался в какие-то интриги с Наумычем... Нет, не имею! Мой мозг впадает в прострацию и мысли начинают судорожно скакать в поисках безопасного выхода из нынешней ситуации:

- У-у-уй… Если честно, я не знаю, как это сказать.

Засовываю руки в карманы и, вздохнув, замолкаю. Еще этот чертов корсет..., я наверно с ним и шарфом похожа на сушеную мумию. Особенно в сравнении с Наташей. Андрей берет инициативу на себя – оттолкнувшись от стола, он встает прямо, а потом отходит к темному окну:

- Ну, хорошо, хочешь, я тебе помогу?

Конечно, хочу! Только я сомневаюсь, что ты сейчас скажешь мне о своей любви. Даже с оговоркой «кажется». Невольно хмыкаю:

- Ну, если нетрудно.

Если бы он сам сейчас вдруг сказал о своей ошибке, о том, что Егорова ему не нужна, что он по-прежнему испытывает ко мне чувства, это сильно бы облегчило мое собственное признание. Очень сильно. Переместившись к стене, встаю там, возле этажерки с бумагами, ожидая слов Андрея. У меня внутри все дрожит – ну, давай же, давай! Калугин, задумавшись, теребит себя за подбородок и потом спрашивает:

- Ну вот, скажи мне, ты рада, что я уезжаю?

Конечно, нет! Но это совсем не те его слова, что я хочу услышать! Не те слова, которые заставят, как в омут прыгнуть - заставят выпалить признание, забыться, кто я есть, отказаться от всей прошлой жизни!

Но сказать вслух «нет», значит следующим шагом, признаться в любви. Совершенно неуверенный…, неуверенная, что ему это нужно вообще! Он уже один раз намекнул, после телесъемок, что невесту бросать не собирается, а я снова лезу и лезу… Господи, я не знаю! Мне невозможно сложно, голова просто раскалывается на части -слишком много страхов и рисков, чтобы вот так вот, без каких-то…, не знаю…, гарантий что ли. В этой каше все - и его налаженные отношения с Егоровой , и моя неготовность к каким-то «телесным» отношениям с Андреем, и необходимость быть честной и рассказать, во что он ввязывается, влюбляясь в бывшего мужчину с совершенно неопределенным будущим. Да, да! Взвалить такую ответственность, изменить жизнь и карьерные планы…Такое возможно только, если он действительно меня любит и ему плевать на все, что было со мной раньше... Я должен…, должна быть уверенной, что он любит меня! Но этого нет, Калугин пытается вытянуть из меня признание, ни слова не говоря о своих чувствах, не беря на себя никаких ответных обязательств! Я так не могу! Я не уверенна в себе, не уверенна в нем, не уверенна ни в чем! И вдруг понимаю – не время, не смогу:

- Честно?

- Ну, мы же договорились.

В последний момент трушу и говорю совсем не то, к чему готовилась весь день и весь вечер. Набрав в легкие побольше воздуха, брякаю:

- Очень!

Не в силах смотреть Андрею в глаза, отправляюсь к своему креслу, протискиваясь за стол, но не сажусь. Мерцает дисплей раскрытого ноутбука, настольная лампа освещает лишь угол комнаты, вокруг полутьма, мне вдруг становится зябко в своей синей кофточке без рукавов, я ежусь, таращась пустым взглядом прямо перед собой и продолжаю повторять то, что совсем не чувствую и не хочу:

- Я в первую очередь очень рада за тебя, ты очень долго шел к этому.

Краем глаза вижу, как Калугин топчется сбоку от стола, потом присаживается на его край и смотрит на меня. Надо идти до конца! Деревянно заканчиваю:

- Честно, Андрей, ты очень хороший человек и ты, как никто другой, достоин всего этого!

Да, да, всего… Полноценного и выгодного брака, карьерного роста и международного успеха. Ничего этого я тебе дать не могу... Только признаться в своей мутантской влюбленности и стать обузой. Калугин вдруг переспрашивает:

- Чего... Этого?

- Признания, семейного благополучия.

- Марго, я сейчас с тобой разговариваю?

Не понимаю, почему он так спрашивает. Вернее догадываюсь, но навязываться и вешаться на шею как Егорова, не собираюсь. Поэтому лишь грустно усмехаюсь:

- Естественно, а с кем же еще?

Как он сказал? Мы толчем воду в ступе. Он ждет каких-то гарантий, обещаний и признаний от меня, не в силах сам первым признаться, а я жду всего этого от него. Он боится потерять Наташу и связанные с ней бонусы, теперь еще и карьерные, а я боюсь потерять себя! Опять поднимаю глаза к потолку и мученически выдавливаю:

- Просто такой шанс, ну… Дается не каждому и ты просто обязан его использовать!

- Стоп! Ты сейчас только что мне сказала «откровение за откровение». Ты что имела в виду?

Смотрю на Андрея. Что я имела в виду? Услышать, наконец, откровение от тебя, любишь ты меня или нет, что же еще! Но не услышала... И еще мне бы понять - сильно ты рвешься на пляж к Егоровой или так, не очень. Не хочу я верить, что ты, вот так вот, безоглядно, в нее влюблен. Не верю! Пытаюсь вытянуть хоть какой-то намек:

- Я просто узнать хотела…, ты сам то, как к этому относишься?

С надеждой жду ответа. Он же никогда не врет и если скажет, что без радости, можно задать второй вопрос «Почему?». И тогда Андрей, наконец, сдастся и скажет то, что я так хочу услышать! Ну же! Калугин вдруг поджимает губы:

- Я то?

Чуть киваю... Он отворачивается, потом снова глядит на меня с кривой улыбкой. Или это играют тени?

- Да я просто счастлив!

Он вскакивает со стола, собираясь уходить:

- Ладно, извини.

Счастлив? Все внутри обрывается и я, молча, стою и смотрю влажными глазами вслед. Он ведь всегда говорит правду… Хочется разреветься, хочется дернуться так, чтобы опять все разболелось, и я бы потеряла сознание… А он бы вернулся и отвез меня домой. И ухаживал. И заботился. А еще хочется ему не верить.

День 61 (99). Четверг. 23 июля 2009 года.

В ближайшие дни все отходит на второй план - готовим номер к выпуску. Я тоже стараюсь не отрываться от коллектива и помогать - каждый день приезжаю на работу, хотя бы на полдня. Решаю какие-то частные вопросы, что-то разруливаю по мере сил, даже центральную статью сумела настучать. Народ носится как угорелый, добивая материал. На специальной доске в зале заседаний каждый час лепятся бумажки с текущими заданиями, а потоми их выполнение –новый креатив Егорова.

Травматолог порадовал- еще пару-тройку дней и можно снимать корсет с шеи. При условии беречься и не слишком напрягаться. Очень хочется избавиться от ошейника немедленно, но лучше перетерпеть – сдадим номер, вот тогда можно и на волю с чистой совестью.

***

Наконец, вот и оно, 23-е число, о котором говорил Андрей – шторм заканчивается, и отправляем номер в печать. Когда вечером, усталая, приезжаю домой, Анюты еще нет – видно тусуется где-то со своим Борюсиком. Включив свет в прихожей, бросаю в углу портфель на ящик с обувью, потом, держась рукой за полку, стаскиваю с ног туфли и сую ноги в шлепки. Как всегда бывает, после долгого напряжения - упадок сил и полное безразличие. Тащусь в спальню, на ходу снимая пиджак. Ну а там, усевшись на кровать, обвожу взглядом уютный полумрак, тающий в свете бра, рука тянется к горлу и расстегивает застежки корсета. Он отваливается как кусок больной коры о теще здорового ствола дерева, и я откладываю его в сторону. Две недели таскалась с ним и вот - свобода! Сейчас осторожно стяну с себя водолазку, брюки и занырну в ванну, в густую душистую пену. Занырну, не меньше, чем на час! Как же мне все это надоело - и корсет, и эта водолазка, и темный пиджак… Хочется, наконец, отмыться и одеться в нормальную одежду! Привести себя в порядок - сходить в парикмахерскую, в косметологический кабинет, в маникюр-кафе…

День 62 (103). Понедельник

Привычка – вторая натура. Видимо, ходить с панцирем на шее у меня уже въелось в гены – утром в понедельник, на автомате, облачаюсь в короткий приталенный пиджак в полосочку, брюки и серую кофту с высоким закрывающим горло воротом, и короткими рукавчиками. А ведь собиралась поменять рабочий гардероб и начать новую жизнь!

Увы, увы, увы… А все потому, что совершенно расклеилась и все мысли об одном – Андрей уезжает! А я таки не сказала ему, что чувствую, что ощущаю, не сказала, как меня корчит и мутит от одной только мысли, что он исчезнет из моей жизни. А еще потому, что Анька все утро сопливилась и ныла -этот ее, бывший, упырь и раздолбай Марат, перенес«Бессонницу» чуть ли не на дневное время, когда и так никто не спит и все на работе, кроме домохозяек. Естественно со сменой названия программы. В общем, утром ни ей, ни мне, было не до нарядов…

А теперь вот, шатаюсь по кабинету и психую, накручивая себя. Трусливая курица! Надо собраться и все сказать Калугину… И будь что будет! Мотаюсь по кабинету, мотаюсь вдоль окна, зябко потирая плечи… То присяду к столу, пялиться в ноутбук, то откинусь на спинку кресла, разглядывая на потолке пятна и закинув руки за голову. И постоянно одна мысль стучится и мучает меня: «А вдруг он сказал неправду, вдруг на самом деле он вовсе не рад уезжать, вдруг ему совсем не нужна Егорова и ее десять Испаний?». А я как дура, мычу и топчусь на месте. Сама же Аньке говорила, что нужно бороться…. Только есть одно «но». Как мужику, даже в женском теле, бороться за другого мужика?

***

Дергаться и бродить по кабинету надоедает, и я выхожу в холл посмотреть, где Андрей и нет ли поблизости его надзирательницы. Когда прохожу мимо кабинета Наумыча, сквозь жалюзи вижу, как начальник притулился на диванчике возле радиоприемника и слушает его с недоумением на лице. Заметив меня, он начинает усиленно сигнализировать мимикой и махать рукой, призывая зайти. Ну что ж, все какое-никакое, а развлечение. Заглянув внутрь, слышу грустный Анютин голос:

- «Ну, как бы там ни было, все-таки, жизнь продолжается».

Егоров прикладывает палец к губам, призывая помолчать и послушать.

- «И наверняка мы с вами еще обязательно встретимся».

Пройдя к столу, усаживаюсь на его краешек, возле выстроенных в ряд слоников. Из динамика слышится прощальное:

«Всем удачи, пока!».

Егоров с траурным видом тянется к приемнику и, качая недоуменно головой, выключат его:

- Я только не понимаю. Какой умник прикрыл такую классную программу?

Нетрудно догадаться:

- Этого умника зовут Марат.

- А-а-а… Это их программный директор?

Скривившись, киваю:

- Именно!

Наумыч возмущенно стучит себя пальцем по виску:

- Он что, с головой не дружит?!

- Мне кажется, понятие дружить ему вообще незнакомо.

Найдя в моем лице единомышленницу, шеф морщится, словно съел что-то кислое:

- Козел! Он мне сразу не понравился. Ведь таких как Аня, по пальцам пересчитать. С них пылинки надо сдувать! Ты слышала? Ты слышала, она в конце чуть не расплакалась!

Несмотря на то, что рыданий, если честно, я не слыхала, все равно печально смотрю на влюбленного престарелого Ромео. Они с Анютой – все, что у меня осталось от прежней жизни. Егоров вскакивает с кресла и подходит ко мне совсем близко:

- Может быть, стоит ей позвонить, а?

Лезу в карман за мобильником. Пусть поддержит Аньку:

- Да, хорошая идея. Сейчас!

Набрав номер, прикладываю трубу к уху. Ожидая ответа, с улыбкой кошусь на Егорова. Наконец, Сомова откликается:

- Алле.

- Алло, Ань, привет!

- Гош, мне хреново.

- Я знаю, я слышала, как ты себя по радио хоронила.

Егоров что-то пытается изобразить, выделывая руками кренделя в воздухе. Анюта сразу просекает, что надо соблюдать конспирацию:

- Слышала? Ты что там не один?

Увы, Сомова таки не может принять до конца мое женское существование. Честно говоря, в последнее время, мне спокойней и комфортней называть себя«она», особенно, когда речь идет о чувствах к Андрею, женских чувствах… А Анька никак не угомониться – не дает забыть, что я мужчина, хоть и бывший.Поддакиваю:

- Мы тут с Наумычем . От него тебе пламенный привет. Слушай! Ты там особо не переживай. Ты, все равно, the best!

Анька грустно вздыхает в трубку:

- Ну, кое-кто, так не считает.

- Пускай этот кое – кто идет кое-куда! Главное то, что считает общественность, а общественность за тебя!

Мающийся Егоров, не удержавшись, выхватывает у меня мобильник из рук:

- Ань, Ань, ты не бери в голову. Ты лучшая! Все будет хорошо.

Глядя, с какой нежностью и теплотой наш строгий начальник мурлычет в трубку, волей-неволей умилишься. Шеф продолжает сюсюкать:

- И мы тебя любим…Вот и отлично, ты уже улыбаешься…. А я чувствую…. Слушай, давай я сейчас за тобой заеду... Прям… Мне это в радость…

Ромео и Джульетта. Сложив руки на груди, с улыбкой поднимаю глаза к потолку - и смешно, и завидно.

- Все, скоро буду!

Наумыч захлопывает крышку телефона и засовывает мою трубу к себе в карман:

- Извини, надо бежать.

Ловко у него это получилось. Егоров тянется за портфелем на столе, но я его останавливаю:

- Да, только телефон.

- Чего, телефон?

- Телефон на родину.

- А… Ага, да.

С недовольным видом, он вытаскивает мобильник из кармана и сует его мне в руки. Хм… Надо будет еще один купить, а то вот так вот свиснет невзначай, с его-то купидонами, а я без мобилы как без рук. Егоров спешит на выход. Улыбнувшись ему вслед, засовываю телефон в карман брюк.

***

Чувствую это последняя моя улыбка в этот день. Потом настроение портится с каждым часом. Егорова, как сторожевая с-с…собака ни на шаг не отходит от Андрея, а я весь день, куда не пнусь только и слышу – «Испания, Егорова, Испания, Егорова….Ай, да Калуга! Ах, какая пара, ах какая карьера!» Тьфу… До того к вечеру накручиваю себя, рисуя картины как бы это могло быть и как этого уже не будет никогда, что слезы постоянно просятся наружу. Еле сдерживаюсь до дома, а там уж даю себе волю – махнув полстакана вискаря, беру с собой в гостиную бутылку с остатками алкоголя и там горюю. Завалившись на диван калачиком и уткнувшись носом в изгиб локтя и вышитую черную подушечку, сразу ломаюсь – реву навзрыд, белугой, не сдерживаясь. Только легче от этого, совсем не становится... Ничего не вижу и не слышу, только одна мысль ковыряет душу, выворачивая ее наизнанку - Андрей уезжает! Это конец!

Где-то далеко, в другой вселенной, бряцают металлом ключи, раздаются дверные стуки, шепот, разговоры, но мой плач, моя боль заглушают все. Кто-то теребит меня за плечо:

- Марго! Марго!

Сомова? Когда она пришла? А-а-а …, какая разница, у нее есть Наумыч… Ау меня уже никогда не будет рядом Андрея! Новая волна слез захлестывает меня, вызывая глухой и безнадежный вой, глохнущий в подушке.

- Марго, да что случилось? Марго!

Отстаньте вы все от меня. Разве вам понять, как это невозможно тяжело быть уродом. любленным уродом, не смеющим признаться в своих чувствах. Не поднимая головы, огрызаюсь:

– Ничего не случилось!

Анюта командует в сторону:

- Боря, срочно воды!

Голос Наумыча затухает? удаляясь:

- Да, да, да…

- Марго.

Пусть мне будет хуже. Может быть я сдохну, тогда. Приподняв голову, упрямо огрызаюсь:

- Не надо мне вашей воды!

Анька настаивает:

- Марго, да что случилось?!

Еще раз поднимаю заплаканное лицо, теперь пытаясь разглядеть размытую Сомову:

- Ничего не случилось!

Та стоит, нагнувшись перед диваном, в куртке и с сумкой на плече -как пришла с улицы. Одной рукой она держится за эту свою сумку, а свободной размахивает перед моим носом:

- Ну а чего ты воешь тогда?

Блин, чего вот пристала? Иди, целуйся со своим Борюсиком. Вам же, на самом деле, до меня и дела нет! Приподнявшись, пытаюсь сесть, поджав под себя ноги и обиженно огрызаясь:

- Ноготь сломала!

С кухни тащится Егоров со своим стаканом. Он тоже еще не успел снять плащ:

- Так может водички, а?

- Не надо мне воды!

Схватив со стола бутылку с вискарем, пытаюсь к ней присосаться - упьюсь до поросячьего визга, так чтобы неделю наизнанку выворачивало! И память отшибло! Сомова кидается отнять:

- Куда ты?!

Но я свое держу крепко:

- Дай, сюда!

И делаю глоток из горла. Как только расслабляюсь, Анька бутылку выцарапывает:

- Хватит!

Как же мне плохо… Слезы снова начинают литься ручьем, и я утираю их, размывая тушь по лицу, потом утыкаюсь носом в сложенные домиком ладони, причитая и ругая всех и вся – себя, Калугина, Егорову, Карину… Неожиданно совсем рядом раздается странное:

- Пф-ф-ф!

И меня окатывает то ли слюнями, то ли водяными брызгами, заставляя испуганно вскинуться:

- А-а-ай!

Еще и оплевали! От неожиданности вскрикнув, вмиг затыкаюсь, недоуменно поглядывая на Аньку с полупустым стаканом в руке. Голос обиженно срывается на визгливые нотки:

- Тебе чего, делать нечего, что ли?

Егоров присаживается рядом со мной, на боковой модуль:

- Маргарит….

А Сомова продолжает меня громко стыдить:

- Господи, ты уже всех соседей распугала своим воем!

Все меня ругают… Никто не пожалеет… Зажав рот рукой, пытаюсь сдержать рыдания:

- А-а-а!

Наумыч увещевает:

- Маргарита, ну-ка расскажи, что у тебя случилось.

Да как я такое могу рассказать… Так все запутано… Я люблю другого мужчину, а он уезжает с другой женщиной... И выхода из этого тупика нет….Даже закашлявшись и прикрыв рот ладошкой, не перестаю плакать:

- Если б вы знали… Как мне хреново…

Егоров грустно гладит мен по плечу:

- Знаю, знаю, знаю…

Недоверчиво смотрю на него сквозь слезы. Откуда?

- Нет, вы не знаете!

- Я знаю, все знаю…. Жуть берет, когда взрослый человек, так воет.

Это Гоша был взрослый, а я так, соплячка несмышленая, совершенно ничего не понимаю в женской любви. Слезы вновь застилают глаза:

- А-а-а!

Егоров прижимает меня к себе:

- Ну, все. Знаю, знаю...

Уткнувшись носом в ладони, прячусь у него на груди.

- Ты главное помни, что было написано на кольце у Соломона - «это, пройдет».

Отстранившись, смотрю на него и сквозь всхлипы поправляю, мотая головой:

- Их.., их …, их … «И это тоже пройдет»!

Сомова, облокотившись о полку, стоит молча, ожидая окончания моей истерики. Тоже мне подруга – ни слова сочувствия, только вопить умеет, да ругаться. Рыдания снова накрывают меня, и Наумыч тянется привлечь к себе и погладить по голове:

- Ну, вот видишь, какая ты умная девочка.

Умная девочка… Была бы я умной, не ревела бы сейчас. И Андрей никуда бы не уезжал…

- Все, все, все.

Егоров по-отечески похлопывает меня по плечу, целует в макушку:

- Все пройдет… Ань, ты чайничек поставь.

- Да, да сейчас.

Но уйти не торопится. Тон начальника вдруг меняется:

- О-о-о, как! Мне пора…Мне надо бежать. Ну, все!

Остаюсь сидеть и плакать, а шеф быстро встает и торопливо идет на выход. Вот и он убегает.

Сомова шипит сквозь полки своему бойфренду:

- Пока.

А потом, когда щелкает замок, усаживается на диван, рядом со мной, осуждающе приговаривая:

- Горе ты луковое!

Все меня ругают, никто не любит, не жалеет… Господи-и-и-и! Я опять начинаю выть, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете:

- Хорошо, что ты пришла-а-а...

Закрыв лицо ладонями, снова плачу, чувствуя, как Анька приобнимает меня, прижимая к себе.

***

Выплакавшись, иду в ванную умыться. Сомова, оставив на диване плащ и сумку, тащится вслед за мной и терпеливо ждет, когда я хоть немного приведу себя в порядок. В зеркало смотреть не хочется – опухшая, противная… Обхватив себя за плечи, обессилено плюхаюсь на край ванны, голова пуста до звона в ушах, наваливаются безнадега и безразличие -я никчемная серость и правильно, что Андрей уезжает со своей пиявкой … Она богатая, перспективная… Сомова в оранжевой водолазке притуливается ярким пятном рядышком:

- Ну что, успокоилась?

Вздыхаю, таращась пустым взглядом перед собой:

- Да.

Анька с подозрением посматривает:

- Сто процентов?

Воды и сил не осталось, и я соглашаюсь:

- Сто десять…

Сложив руки на груди, начинаю уговаривать и убеждать себя:

- Ну, а что, действительно? Что я могу сделать, если они улетают? Что я, самолет отменю?

Все правильно. Все что ни делается - к лучшему.

Гордо вскинув голову и отворотясь от Анюты, хлюпаю носом:

- Пускай летят… В Испании говорят хорошо…

А я буду одна, никому не буду мешать, даже могу тоже куда-нибудь уехать…, далеко, далеко… Чуть повернув голову в сторону Сомовой, озвучиваю свою идею:

- А ты, кстати, с Наумычем можешь сюда перебраться.

Голос срывается и звучит патетически, зато искренне… Точно – уеду! Сомова почему-то морщится:

- Ну, слушай, не говори глупости Марго.

- А что?

Встряхнув головой, откидываю волосы назад. Можно подумать на Москве свет клином сошелся. Я все равно не смогу работать там, где все напоминает об Андрее. А жить тут мне в любом случае долго не придется - родители узнают, что здесь в квартире непонятная тетка завелась - выселят с милицией. То ли дело Анька, они ее знают. Посопев, добавляю:

- Я все равно куда-нибудь улечу. В какой-нибудь Красноярск или Хабаровск.

- Куда-а-а?!

Поворачиваюсь к подруге:

- Хабаровск! А что ты думаешь, в Хабаровске нет гламура?

- Да ничего я не думаю. Просто ты мелешь какую-то чушь!

Сомова отворачивается, и я непонимающе смотрю на нее. Почему это чушь? Отличный вариант. Или у них с Егоровым временный роман? Любопытство пересиливает:

- Слушай, а у вас с Наумычем все серьезно?

- Марго, ну тебе сейчас нужно думать совершенно не об этом!

Об Андрее? О том, что он улетает,и я никогда его не увижу? Откуда-то изнутри вновь начинает подступать что-то слезливое, и я срываюсь на истерические нотки:

- А о чем я должна думать?!

Уж лучше о вас с Егоровым:

- Наумыч, между прочим, мой начальник.

- Да? А Калугин твой подчиненный.

Она зачем-то ковыряет мою рану, даже усмехается, и я взрываюсь:

- А причем здесь Калугин?

- А притом, ты сидишь тут, рассуждаешь про Егорова, а сама двух слов не можешь связать, когда я тебя прошу с Калугиным поговорить, наконец.

Демонстративно отворачиваюсь – что нового могу ему сказать я, и что нового он может сообщить мне? «Твои слова, я все правильно понимаю или нет?» « Даже если ты правильно понимаешь, что дальше? У тебя есть невеста, ты что, ее бросишь?» «Ну... Я не знаю…». И жаркие поцелуи с Егоровой на следующий день… «Я уже принял решение и не изменю его». Меня возвращает к реальности голос Сомовой:

- Спрашиваю: ты поговорила с ним?

Анька вдруг делает плаксивое лицо:

- Нет, я не могу,у меня слова колом в горле стоят.

Поворачиваюсь к ней:

- Так, слушай, Сомова!

Анюта протестующе выставляет руку и поднимается:

- Слушать будешь ты, да! Сиди и делай выводы.

Слушать чего? Какие выводы? Бред какой-то... Сомова идет в сторону кухни, сверкая свисающей на вороте биркой на своем новом свитере, потом оборачивается:

- Мороженное будешь?

Обиженная на весь свет, бурчу в ответ:

- Буду!

***

Через пять минут Анька притаскивает два блюдечка с пломбиром, усыпанным шоколадной крошкой, одно передает мне, и мы усаживаемся, по-турецки, прямо на моей кровати. Тут же, шлепая когтищами по полу, прибредает Фиона и укладывается у нас в ногах. Тоже, наверно, хочет мороженного.

Про Калугина больше говорить не хочу, и Сомова принимается за свои проблемы с мстительным Маратом, который мало того, что постоянно пакостит, так еще и поменял Аньке график работы. После очередных жалоб и обвинений, черпаю ложечкой порцию мороженного, но до рта не доношу – повернувшись к Сомовой, интересуюсь:

- И что, он сдвинул тебя по эфирной сетке и даже не предупредил?

Отправляю кусок пломбира в рот. Анюта, жуя, возмущается:

- Ну, представляешь?!

Я всегда говорила, что мне этот упырь активно не нравится! Опустив блюдце на колени, изрекаю уже без опаски встретить возмущение и обиды:

- Вот урод, а!

- Полностью согласна с предыдущим оратором.

Давно бы так. Сколько времени зря угробила на споры. Возвращаюсь к эфирной сетке:

- А кто теперь в это время вещать будет?

Сомова чуть пожимает плечами:

- Да понятия не имею.

Потом косится в мою сторону:

- И, честно говоря, меня это совершенно не интересует.

Сомневаюсь, но что ей сказать в поддержку, не знаю. Может и права- плюнуть на все и не тратить нервные клетки? Вот, как у меня с Калугиным. Тоже ведь песни пел про любовь. Анюта, не дождавшись моего ответа, начинает заниматься самобичеванием:

- Вообще знаешь, я столько лет положила на это их радио, что наверно заслужила подобный пинок!

В ее голосе прорываются обида желчь:

- Загнанных лошадей пристреливают!

Нет, я с таким подходом не согласна. Тем более про Аньку. Если кто здесь и загнанная лошадь, так это я... Да они два сапога пара - Калугин и Марат! Чуть подавшись вперед, пытаюсь заглянуть Анюте в лицо:

- Слушай, Ань, а хочешь я ему в морду дам, а?

Сомова недоуменно пялится на меня и молчит. Добавляю, на всякий случай:

- А что? Он, по-моему, меньше всего этого ожидает.

Анюта с сомнением пожимает плечами, и продолжает есть мороженное:

- Ну, это был бы конечно номер, но ты знаешь не надо.

Она машет чайной ложкой куда-то в сторону:

- Пусть живет.

Куда не плюнь везде подстава - Гальяно, Лазарев, Зимовский, Верховцев, Егоров, Марат этот, да и Калугин тоже, по большому счету. Говорят одно, а делают только то, что им нужно. Я раньше этого не замечал, а теперь каждый день вижу… Пребывая в задумчивости, отправляю врот следующую порцию мороженного:

- Слушай…

Мне хочется поделиться своим наблюдением с подругой, и я неодобрительно поджимаю губы:

- Ну, какие же эти все мужики козлы, а? Вот, они делают только то, что им выгодно… А прислушаться, хотя бы увидеть, что человек чувствует, который рядом… Это же нет, извините, это же надо напрягаться!

Замечаю, что Сомова таращит на меня смеющиеся глаза, а потом выдает:

- Ха, это кто мне это сейчас говорит?!

В смысле? Она имеет в виду Гошу, что ли? Так это было давным-давно и я огрызаюсь:

- Говорит, Москва!

Анюта, смеясь, отворачивается. Но я все равно пытаюсь ее убедить:

- Да, я тоже был козлом, но я же исправился!

Та уже в открытую хихикает. Ну правда, исправился!

- Чего ты ржешь?

- Да, ничего… Ха… Мне просто кажется, что ты уже окончательно с нами… Ха-ха.

Я бы и рад не согласиться, только плохо получается. Со вздохом опускаю голову:

- Я уже сам не врубаюсь, с кем я.

Сомова продолжает гоготать, не в силах угомониться и я снова принимаюсь за мороженное. Да-а-а, самой смешно... И я кривлюсь в ухмылке. После мороженного пьем чай с пирожными и трендим почти до полуночи . Не знаю почему, но на душе становится гораздо легче...

День 63 (104). Вторник. Утро и день.

Ночью, мысли о том, что я что-то делаю не так, не дают спать. Я же помню, как Андрей за мной ухаживал, пока я болела, и ясно показывал, что я ему небезразлична. Если бы я не сидела на больничном, Егорова не воспользовалась бы моментом. Все переменилось, пока я сидела дома. Эта мартышка наверняка пасла каждое движение Калугина и совсем задурила ему голову. Но теперь-то все может быть по-другому! Мы будем видеться каждый день, разговаривать, я наконец-то наберусь смелости… И он поймет, что Егорова ему совсем не нужна! И вовсе я не загнанная лошадь, а очень даже ничего!

Минуты складываются в часы, а я все не сплю. На меня снова накатывает, я вся горю -губы, шея, грудь, все тело. Это не с Егоровой, это со мной Андрей бежит по горячему песку испанского пляжа, это со мной он ныряет в прозрачно-зеленые под южным солнцем морские волны, это мне он протягивает бокал с мохито.

А потом воображение кидает меня в ночь. И сцены из былого сна снова терзают меня. Одна моя половинка шепчет остановиться. Это неправильно, это против природы. А другая успокаивает – это же только фантазия, о ней никто никогда не узнает…Можно забыться и представить все до конца…

***

Утром, собираясь на работу, долго решаю, что надеть. Сначала думаю про красное платье, но потом отказываюсь и откладываю его в сторону, следующая мысль про светлую блузку с юбкой… Нет, такое тоже уже приелось, а хочется чего-то особенного, чтобы удивить…Отбрасываю вешалку прочь, на кровать. Наконец, выбираю новое черное обтягивающее платье с большим треугольным вырезом. Оно без рукавов и хорошо подчеркивает грудь…Сверху прикладываю светлую курточку и смотрюсь в зеркало, как это все идет мне в комплекте. Неплохо…

Надев куртку, просовываю руки под волосы, вытаскивая их из-под воротника, а потом, встряхнув головой, отбрасываю назад. Ну, как-то так. Поправляя на ходу полы куртки и одергивая платье, иду на кухню, к завтракающей Сомовой:

- Слушай, Ань, как ты думаешь, если я вот так вот буду - не сильно по колхозному?

Та, устроившись возле кухонной стойки с чашкой кофе, оглядывает меня снизу доверху, а потом, помахивая чайной ложкой, впадает в задумчивость. Стою перед ней, взволнованно опустив и глаза, и напряженные руки, прижав ладони с растопыренными пальцами к ногам, и жду приговора. Что-то Сомова долго молчит…Бегло осмотрев себя еще раз и, заглянув вразрез платья, судорожно поправляю чашечки лифчика, потом разглаживаю складки платья…Анюта, наконец, выносит вердикт и тычет обеими руками куда-то вниз:

- Ну, во-первых, туфли другие одень….

Туфли? Чуть наклонившись, разглядывая свои ноги. Ладно, принято…

- И вот это вот подвяжи.

Схватив ложку зубами, она сама берется за концы пояса моей курточки и завязывает их. Мне остается лишь стоять столбом, разведя руки в стороны:

- Ой, Анют…

- Что?

- Я, наверно, никогда этому не научусь.

Не пояс конечно на куртке завязывать – развязывать, а вот подобрать все, как надо - чтобы и туфли, и сумочка, и платье, и макияж с прической… Сквозь ее сжатые зубы слышится шип:

- Почему?

Встряхнув головой, снова разгоняю по сторонам волосы:

- Ну, женский гардероб - это же Марианская впадина!

Анька лишь усмехается:

- Поверь мне, гораздо глубже.

Осталось сменить туфли. Только вот какие надеть? Пока же с надеждой смотрю на подругу:

- Ну, как?

Сомова переминается с ноги на ногу:

- Ну…, нормально.

Такая неопределенность меня нервирует - что значит нормально? Надо же ситуацию учитывать! Джинсы и брюки тоже неплохо, но не ко времени:

- Нормально, да?

- Нормально, не цепляйся ты к словам. И вообще сегодня неважно, как ты будешь выглядеть.

- А что?

- Важно, как ты поговоришь с Андреем!

Если бы это зависело только от меня… Сразу столько «но» вылезает…

- Ань... А если я опять не смогу?

Сомова, сложив руки на груди, пытается меня воодушевить:

- Должна смочь! Ну как, ну…. Ты, что?! Иначе твоя вчерашняя истерика - это просто цветочки.

Утешила, блин… Надув щеки и, уперев руки в бока, с шумом выдыхаю:

- Фу-у-ух!

«Должна смочь», легко сказать.

***

Когда приезжаю в издательство, мне уже нервно и жарко - пока жду лифт, потихоньку раздеваюсь: снимаю с себя куртку, вешая ее через руку, в которой держу портфель, стаскиваю с шеи шарфик и засовываю его в сумку, висящую на плече. В последний момент, когда уже двери закрываются, в кабинку заскакивает запыхавшийся Андрей, с пиджаком в руках. Растерянно смотрю на него – готовилась, готовилась, ну не здесь же в любви признаваться! Только и могу, что ошалело пробормотать:

- Ты, чего?

- Здравствуй.

Он вдруг грустно улыбается, оглядывая стенки лифта, и добавляет:

- Мне показалось, что тебе нехорошо.

Неужели так заметно? Потом вспоминаю нашу поездку в застрявшем лифте и смущенно отворачиваюсь:

- Спасибо. Все нормально.

Андрей комкает в руках пиджаки, молчит, посматривая искоса. Наконец, набираю в грудь воздух и решительно открываю рот:

- Э-э-э… Ты сейчас не очень занят?

- Да вроде нет.

Двери лифта разъезжаются в стороны, и мы выходим в холл редакции. Сейчас брошу шмотки, соберусь с духом и позову Андрея к себе – не хочу, чтобы нашему разговору помешала пиявка. Вон она, кстати,возле секретарской стойки, рядом с Люсей и Галиной. Как-то она сегодня необычно вырядилась - черная с блестками блузка, ярко-красная длинная юбка, такой же яркий макияж… У Егоровых сегодня какое-то торжество? Иду, делая вид, что копаюсь в сумке и ее не вижу. Наташа громко здоровается:

- Доброе утро!

Надеюсь, ее приветствие ко мне не относится. А вот Калугин, оставшийся позади, сразу откликается:

- Доброе.

Тороплюсь к себе в кабинет, но меня останавливает голос Егоровой:

- Маргарита Александровна!

Оборачиваюсь и даже делаю шаг назад, к уже успевшей подцепить Андрея под руку Наташе.

- Я вас тоже хочу пригласить!

Меня? Я что-то пропустила? Чуть склонив голову на бок, интересуюсь, убирая прядку выбившихся волос за ухо:

- Куда?

- Сегодня вечером в бар... Мыс Андрюшей празднуем нашу помолвку.

Все застывает внутри, и язык прилипает к небу… Егорова, тем временем тянется к Калугину губами и чмокает его в щеку. Тот как-то неуверенно переспрашивает:

- Сегодня?

Наташа мило щебечет:

- Да, я просто билеты поменяла, и мы уже в пятницу улетаем.

Андрей молчит, соглашаясь, и они уходят прочь, а я, совершенно оглушенная, плетусь следом. Как же так…. Помолвка сегодня?… В пятницу улетают? А как же я? Остановившись, растерянно оглядываюсь на Люсю с Галей. Значит у Калугина с Егоровой все решено и мое признание никому не нужно? Почему я решила, что мои слова что-то изменят? Вот, дура… Жизнь словно утекает из меня, превращая лицо в маску. Смотрю вслед удаляющейся парочке, а потом на ватных ногах ползу к себе в кабинет - настроение на нуле.

***

Буквально на пороге меня окликает Мокрицкая:

- Маргарита Александровна!

Остановившись, вялым взглядом смотрю на приближающуюся Эльвиру. Меньше всего мне сейчас хочется с кем-то чего-то обсуждать, хоть по номеру, хоть по бюджету. Но у нее совсем другая проблема:

- Это… Я тут… Собираю деньги на подарок, Наталье и Андрею.

А вот про это слышать хочется еще меньше. Поводя головой, откидываю волну волос за плечо - лезут и лезут, надо было их заколоть в хвост и не мучиться. Или вообще состричь… Если уж быть никому не нужной уродиной, то до конца…. Господи, о чем я думаю?! Тем временем улыбка Мокрицкой становится хищной, а голос язвительным:

- Как вы насчет материальной помощи молодой семье?

Каждое слово, словно гвоздь в сердце. Ну, какая… Какая у них может быть семья?! Андрей и эта раскрашенная мартышка. Просто смешно! На мгновение прикрываю глаза, а потом решительно разворачиваюсь к Эльвире:

- Я - только «за»! Сколько надо?

Пока та шлепает губами, издавая междометия, направляюсь внутрь кабинета. Мокрицкая, бубня, семенит сзади:

- Сколько хотите. Кто тысячу дает, некоторые меньше.

Остановившись возле кресла у стены, бросаю в него портфель, куртку, снимаю сплеча сумку, залезая внутрь:

- Сейчас, подожди.

Вытащив кошелек, откладываю сумку туда же в кресло. Порывшись в отделениях бумажника, удается выловить три тысячных бумажки, и я их протягиваю Эльвире:

- На!

- Ух, ты! Здесь впору сама..., замуж выходи… Хе-хе-хе!

- Эльвир, когда ты будешь замуж выходить, я все пять дам.

Склонившись к креслу, убираю кошелек назад в сумку.

- Вот это стимул! Кстати, Маргарита Александровна, я вам сейчас принесу открыточку, подпишете?

Что-то не хочется. Написать легко и сходу могу только матом. Сложив руки на груди, удивленно смотрю на Эльвиру:

- Я?

- Конечно, вы же главный редактор! Напишете там пару пожеланий… Чиркнете… Молодым будет приятно.

Вот, кобра... Она преданно смотрит мне глаза, но очевидно все ее действия исключительно из вредности и стервозности. Смерив Мокрицкую понимающим взглядом, гордо вскидываю голову:

- Молодым говоришь?

- Ага.

- Ну, неси.

Мокрицкая вприпрыжку бросается прочь:

- Все, сейчас!

Удрученно иду к окну и смотрю сквозь жалюзи на снующий снаружи город. Тоска….

***

День ползет к полудню… Прихватив эскизы Любимовой, отправляюсь прогуляться по редакции -сначала хочу занести ей рисунки с моими ценными указаниями, а потом, уединившись на кухне, спокойно попить кофе. А может быть вообще пойти пообедать. Возле кабинета Калугина приходится остановиться -Андрей окликает меня изнутри, а потом выходит в холл:

- Марго, подожди.

Вопросительно смотрю на него, и он добавляет.

- Ты что-то хотела у меня спросить.

Невесело усмехаюсь - очень хотела… И наверно еще хочу. Но не здесь и не сейчас. Только ты ж, наверняка, что-то по работе имеешь в виду, а? А у меня, понимаешь, память девичья:

- М-м-м… Когда?

- Ну, утром в лифте, когда мы ехали. Ты интересовалась, сильно ли я занят.

А-а-а… Он помнит! Внутренне собравшись, киваю:

- Д-д-да… Знаешь, мне кажется нам…

Со стороны коридора появляется Наташа, активная и громкая, и сразу направляется в нашу сторону, заставляя замолчать:

- Андрюш, можно тебя на секундочку!

И, не оглядываясь, топает прямо в кабинет Калугина. Андрей кивает мне, извиняясь, и покорно идет следом за ней. Вот и поговорили… Помявшись на месте, смотрю по сторонам, ловя любопытные взгляды, а потом, с унылым вздохом, возвращаюсь назад, к себе в кабинет - все желание попить-поесть пропадает. В душе полная безнадега – Егорова пасет Андрея непрерывно и будет пасти до последней минуты, до самолета, не даст ни словом перемолвиться, ни проститься по-человечески. Взяв мобильник со стола, набираю Сомову – кому еще поплакаться, кроме лучшей подруги. Убитым голосом приветствую ее:

- Алло.

- Да, Марго.

Горько вздыхаю, словно больная корова:

- Ань, они в пятницу улетают.

- Кто?

- Андрей с Наташей.

- И что?

Лучшая подруга, увы, опять не в настроении. Помолчав, выдавливаю из себя:

- Мне плохо.

- Ну, а я-то тебе, чем могу помочь? Слушай, давай я тебе попозже перезвоню, ладно?

Походу, ей не до меня. Ее роман в разгаре и я только мешаюсь со своим нытьем:

- Ты сейчас с Наумычем, да?

- Ну, допустим… А что с того?

- Ничего, извини.

Я уже научена горьким опытом - когда Сомова с мужиком, ей до фонаря все проблемы Марго, да и сама я тоже. Поэтому не выступаю, молча захлопываю крышку мобильника. Вот и Аньке я не нужна… И Андрею не нужна…Мутант и урод… В носу становится мокро и я хлюпаю им, боясь разреветься. Рука тянется к лицу, потереть глаза... Опомнившись, лишь провожу тыльной стороной по щеке и поправляю волосы - не хватало еще размазать туш по морде:

- Так, спокойно Ребров.

Кладу мобильник на стол:

- Мужики не плачут!

Чувствую, как слезы все равно подступают комом к горлу. Всплеснув руками, прячу лицо в ладонях и отворачиваюсь к окну:

- Хотя, где ты здесь мужиков увидела?!

И всхлипывая, все же тихонько реву.

***-

До вечера пытаюсь нагрузить себя всякой ерундой и убить время. Идти ни на какое празднество я не собираюсь, но и домой не ухожу. Даже не знаю, что меня удерживает… Надежда? Но ее нет. Возможность лишний раз увидеть Андрея? Но он все время с Наташей и от их радостного вида мне только хуже. За дверью кабинета, в холле, все шумнее – народ кучкуется, и потихоньку сваливает в «Дедлайн»праздновать помолвку. Слышится чей-то смех, и я ошалело выскакиваю наружу. Нет, не Андрей... Это Антон с Валиком, что-то обсуждают и хихикают. Оба уже с портфелями в руках, видимо готовые к старту. Стою на пороге, безвольно опустив руки вниз – вот, всем весело, а мне опять муторно и хочется плакать. Зимовский оборачивается и радостно окликает:

- О, Маргарита Александровна! Надеюсь, мы вас сегодня увидим в баре?

Мозг переключается, и я привычно внутренне собираюсь. Сложив руки на груди, иду к парочке - полаяться что ли с кем-нибудь из них… Отвлечься…

- Угу…. После рюмочки абсента Антон Владимирович, вы увидите, кого захотите. Даже Элвиса Пресли!

Нет, не буду людям портить настроение. Пусть радуются жизни. Сорвавшись с места, спешу уйти от мужиков подальше… Все равно куда… Да хоть в туалет! Сбоку слышится окрик Мокрицкой:

- Марго!

Остановившись, кручу головой, стараясь понять, откуда голос. Антон с Валиком как раз проходят у меня за спиной к лифту, и я слышу, видимо в мой адрес:

– Ты знаешь Валентин, мне иногда кажется, что не всем женщинам идет чувство юмора.

Оглянувшись на них, провожаю критическим взглядом – знаю я ваш юмор и в лоб, и за глаза... Эльвира как раз подходит ко мне, когда оба юмориста начинают смеяться и хрюкать. Мокрицкая, комментируя, корчит им вслед кислую рожу:

- Дураки… А ты чего не идешь вниз?

Полностью согласна с предыдущим оратором. Жду, что она еще скажет – зачем-то окликала же?

- Я иду… Позже. Мне надо пару звонков сделать.

- А, понятно.

Она смотрит на меня в упор:

- Маргарита Александровна, какой все-таки Калугин молодец, а?

Не пойму о чем это она. Молчу и жду, когда перейдет к делу. Но Эльвира выжидающе смотрит на меня, и я переспрашиваю:

- В каком смысле?

- Во всех! Такой шанс не проморгал! Я лично за него очень рада... А вы?

Вот, стерва! Ведь специально остановила, чтобы гадость сказать. Срываюсь:

- А у меня по этому поводу сегодня дома салют!

Развернувшись на сто восемьдесят градусов и взметнув волосьями, ухожу к себе в кабинет.

***

Спустя час в редакции темно и пусто. Пока внизу празднуют и веселятся, совершенно опустошенная сижу у себя в полутемном кабинете, освещенном лишь настольной лампой. Откинувшись на спинку кресла, пустыми мокрыми глазами таращусь на свой телефон, который все трезвонит и трезвонит. Он лежит на столе, только протянуть руку. Кто-то, на другом конце, очень настойчив и никак не угомонится. Ну, не хочу я разговаривать! Даже если это Сомова… Нагулялась, поди, и теперь ждет с ужином. Уговариваю мобилу заткнуться:

- Неправильно набран код города... Никого нет дома…. Что непонятного?

Звонки продолжаются и я сдаюсь - хлопнув ладонью по подлокотнику, сажусь прямо:

- Что за люди!

Взяв мобильник в руки, открываю крышку и, выбравшись из-за стола, раздраженно рявкая настырному абоненту:

- Алло!

Но в ответ слышен тонкий девичий голосок:

- Марго, привет, это Алиса.

Моя злость сразу уходит и настроение успокаивается. Вот человечек, который помнит обо мне, любит меня:

- Ой, принцесса моя, привет! Как твои дела?

Голос маленькой подружки невесел:

- Так себе.

- А почему «так себе»?

- Я вообще-то звоню попрощаться.

Да, солнышко, ты уедешь и тоже скоро забудешь о Марго. Зачем-то переспрашиваю:

- А-а-а… Вы что уезжаете?

- Да и мне очень грустно.

Вот и ребенку грустно, как и мне. Только папаше твоему до этого нет никакого дела:

- А почему тебе грустно?

- Потому что я буду очень скучать по тебе. Я всегда хотела, чтобы ты была моей новой мамой!

Господи, что она говорит… У меня слезами сердце обливается:

- Ну, вот видишь, как в жизни бывает.

Пальцами зажимаю хлюпающий нос, глаза сами собой наполняются влагой…Пытаюсь отвлечься, судорожно поправляя волосы и таращась на огонь настольной лампы. Как же, все-таки, несправедлив мир! Как бы это было здорово, если бы Андрей любил меня, а не Наташу! И я бы сейчас не ревела, и Алиса радовалась бы и смеялась, глядя на нас. Девочка прерывает мои грустные мысли:

- Я понимаю, я уже взрослая, я все делаю, как ты меня научила.

Славная малышка. Грустно улыбаюсь ее словам:

- В смысле?

- Я с Наташей не ругаюсь. И знаешь, что я тебе хочу сказать?

- Что, моя родная?

- Очень жаль, что ты не любишь моего папу! Если бы ты любила его, он бы никогда не уехал!

Я не могу слушать такие слова…Мне больно от них! Не могу вымолвить в ответ ни слова и безвольно опускаю руку с телефоном, бездумно глядя в пространство…. Неужели это правда? А я так и не смогла сделать шаг Андрею навстречу, не смогла сказать в лицо, как люблю его, не смогла подтолкнуть к себе… Господи, ну почему так невозможно трудно преодолеть себя и свое прошлое? Три месяца прошло… Нет, три с половиной. Много это или мало? Наверно очень мало, чтобы окончательно принять себя женщиной, мало в сравнении с тридцатью пятью годами мужской жизни. И очень много, когда душа каждый день болит и рвется к любимому…

Да, Андрей тоже никогда прямо не говорил про свою любовь, ходил вокруг да около, но ведь и я не позволяла! Тогда тем более нужно было помочь ему! Но… Всего за три с половиной месяца бабской жизни, былая решительность и гонор Игоря Реброва превратились в трусость, неуверенность и сопли! Да я просто вела себя с Андреем, как закомплексованная девица, как трусиха! Надо было все ему сказать, вообще все рассказать и пусть бы сам решал -он же мужчина! Теперь уже ничего не исправить… Теперь пожинай плоды и реви…. Прикрываю ладонью глаза. Тяжело вздохнув, приглаживаю свободной рукой волосы, а потом безвольно роняю ее на колени.

***

Мои самобичевания позволяют собрать воедино остатки духа, укрепить его. Что толку сидеть одной в темноте и реветь? Лучше пойти туда, где народ, где Андрей, туда, где веселье и музыка, где можно напиться и сказать друг другу последнее«прощай!». Спускаюсь вниз в «Дедлайн», как раз к моменту, когда Эльвира заканчивает свою торжественную речь и вручает жениху с невестой конверт с деньгами. Пока протискиваюсь сквозь толпу сотрудников, кто–то сует мне в руки букет желтых роз, кажется Валик, и яс ними оказываюсь перед накрытым столом, заставленным фужерами, бутылками, светящимися фонарями под старину. Вдоль стола выстроились Зимовский, Эльвира, втиснувшаяся между Калугиным и Наташей, Каролина, Людмила, Галя, прочий народ. Где-то за их спинами маячит Наумыч. Стою с дурацкими цветами совершенно не у дел, и это не прибавляет моему виду жизнерадостности. Равнодушно наблюдаю, как под крики «Браво!» Зимовского, Эльвира расцеловывает Андрея в обе щеки. Наташа оглядывает присутствующих и, заметив меня с цветами, бодро объявляет:

- Ну что, дирекция приказала танцевать значит надо выполнять!

Народ рассасывается в стороны, а я, поджав губы и хмыкнув, киваю -даже к лучшему, что мне не пришлось их поздравлять и вручать цветы. Егорова устремляется в толпу:

- Андрюш, догоняй!

Но того тормозит Антон:

- Андрюх, ну что, держи краба. Поздравляю!

Отложив букет куда-то в сторону, поднимаю со стола рюмку с вискарем и, вдыхая запах крепкого алкоголя, наблюдаю со стороны, как они по-братски жмут друг другу руки.

- Спасибо.

Грустно усмехаюсь своим мыслям - помолвка, отъезд, суета … Теперь Калуге не возбраняется дружить со всеми подряд, даже с таким уродом, как Зимовский. Расставания сближают и прощают любые обиды…Наверно и я, и Андрей, тоже скоро забудем свои размолвки, останутся только воспоминания... Мысли все бросить и уехать на край света, где не будет мыслей о Калугине, Егоровой, Зимовском, возвращаются ко мне снова. Антон продолжает развлекать жениха стандартными шутками:

- А ты знаешь, какая настольная книга у женатиков?

Калугин качает головой:

- Нет, не знаю.

- Жалобная, хэ…Ха-ха-а

- Спасибо.

Калугин уходит вслед за невестой, и я, так и не выпив, провожаю его взглядом. Может быть, сегодня, я вижу его в последний раз… И потом он исчезнет из моей жизни навсегда! И каждый день, когда я буду проходить мимо его кабинета, я буду испытывать боль, занозу в сердце...

Ну, а сейчас… Стоять колом у стола – лишь привлекать нездоровое любопытство окружающих. Часть народа уже танцует, кто-то бродит с рюмками по залу, кучкуясь и выпивая. Прихватив рюмку, пробираюсь между стоящими, танцующими и пританцовывающими, пристраиваясь в сторонке, возле какой-то колонны и оттуда наблюдаю за счастливой мирской суетой. Время от времени среди танцующих мелькает Калугин, ярким пятном проблескивает Наташа. Вот он о чем-то говорит с ней, они тянутся друг к другу и целуются… Потом он исчезает из поля зрения…Допив свой виски, ставлю пустую рюмку на поднос прошмыгивающему официанту, и тут же беру новую полную, сводкой. Снова отступив на прежнее место, задумчиво пялюсь на фонарики на столе… Капец – пью, пью, а веселей не становится. Хотя в голове уже шумит. Неожиданно из темноты и огней возникает Андрей и встает прямо передо мной:

- Ну, привет.

Это так неожиданно, что я переминаюсь с ноги на ногу прежде, чем ответить:

- Привет.

- Что делаешь?

Может быть, это наш последний разговор. Но в голове вдруг становится пусто и гулко. Столько можно было сказать, но не о чем разговаривать… Я для него уже перевернутая страница, привет из прошлого… У него впереди - новая жизнь, новая работа, новые люди. Чуть пожав плечами, показываю рюмку:

- Да вот, решила выпить.

Калугин все время крутит головой по сторонам и не смотрит на меня. Ну, да, понимаю - дежурный подход хозяина торжества к очередному гостю. Поджав губы, Андрей интересуется:

- М-м-м… Что пьем?

Наклоняю свою емкость в сторону Калугина - на посмотри, понюхай. Тот удивленно хмыкает:

- Фу-у-ух, не слабо.

Потому что ничего другое не берет. Только так можно немного отключиться от той тяжести, что давит внутри. «Если бы ты любила моего папу, он бы никогда не уехал!».Наивный ребенок. У меня рвется сердце, так я люблю Андрея… Но разум противится, протестует... От вина мне только сильней хочется реветь, а впадать в истерику на таком жизнеутверждающем событии мне совсем не хочется. Грустно киваю:

- Ну да, водка крепкий напиток.

Наконец, его глаза останавливаются на моем лице:

- Ну, а почему здесь?

В смысле? Вопрос на вопрос:

- Ну, а где мне быть?

Андрей складывает губы в скептическую гримасу, морщит лоб и оглядывается на танцующих:

- Ну, не знаю, там, где все.

А-а-а…, общаться с народом, бухать совместно… Настроения нет, там где все. Опять выслушивать какой Калугин молодец, и как удачно выудил выигрышный билет:

- Да, нет. Я так…Решила одна... Постоять, подумать.

Он вдруг перестает крутиться и внимательно смотрит на меня:

- Подумать о чем?

Гляжу ему в глаза… Что изменят мои слова о любви сейчас, когда вы с Егоровой почти муж и жена и сидите на чемоданах? Ничего… "Ты жене бросишь свою невесту"... Ничего мои признания вызвать не могут, кроме жалости и неудобства…Помолчав, роняю:

- Ты думаешь, это сейчас важно?

Наверно, он так не думает - опять отворачивается, мотая головой по сторонам:

- М-м-м… Марго.

Грустно смотрю на него – ну что ж, давай прощаться, ты же для этого подошел?

- Что?

Он, то открывает рот, то закрывает, будто собираясь с духом:

- Ты удивительная женщина.

Грустно усмехнувшись, опускаю больной взгляд блестящих глаз. Удивительная женщина, во всех смыслах…. Но выбрал ты не меня... Он вдруг снова смотрит мне в глаза и произносит четко и твердо:

- Я тебя люблю!

Господи, я столько ждала этих слов, что не могу поверить в их реальность. Мои глаза распахиваются, словно два огромных окна – я смотрю на него, впитывая каждую черточку, каждую складочку…Он шутит? Этого не может быть! А как же помолвка? Зачем? Смотрю неверяще на Андрея, и он снова повторяет:

- Люблю.

Залпом выпиваю содержимое стопки. Все! Мосты сожжены - я должна, наконец, сказать в ответ также твердо и четко, что люблю его. Прочь все мысли, говори сердцем, а не мозгами! Не молчи, курица! Горькая жидкость сбивает дыхание, и я склонив голову, утыкаюсь переносицей в свой кулачок. Секунды бегут. Белый лак на ногтях мутно отсвечивает в свете ламп. Потом поднимаю голову, глубоко набрав воздух в легкие. Сейчас или никогда! Я словно рыба открываю рот, но Андрей вдруг начинает суетиться и прятать глаза:

- Ну, все, извини... Я понял, мне пора.

Я сбиваюсь… Нет, так нельзя!

- Андрей!

Руки автоматически тянутся пригладить непослушный локон. Надо решиться и сказать! Калугин торопит:

- Да… Ну, ну!

- Ты знаешь…

В голове крутится и крутится: «Извини, мне пора… Извини, мне пора… Извини, мне пора»… Как приговор… Смотрю на него и никак не могу заставить себя произнести заветное слово «люблю». Тысячу раз говорил его женщинам, но сказать мужчине?! Тридцать пять лет меня воспитывали, что слово«толерантность» не для меня. Это уже впиталось в кровь - мужчина может, говорить люблю, только женщине! С трудом выдавливаю из себя:

- Ты…, тоже… Мне всегда нравился.

Он смотрит на меня странным взглядом, а потом кивает:

- Счастливо.

И уходит… Значит, все?... Он уходит… Я оглушена… Я несчастная уродина… Он сказал, что любит меня, а я ему так и не ответила…Это была последняя возможность и я не воспользовалась ею. Убито шепчу:

- Счастливо.

Иду к столу, чтобы набулькать из графина полную стопку водяры. Вздохнув, залпом осушаю ее и ставлю на стол. Здесь, на празднике, мне делать больше нечего. В моих ушах еще звучит голос Андрея: «Я люблю тебя»… Я упустила свой главный шанс на счастье.

День 63 (104). Вторник. Вечер.

Такси долго везет меня по городу - не хочу домой и потому заставляю шофера крутить и крутить по ночным улицам. Наконец, на пересечении Мичуринского проспекта с Ломоносовским, отпускаю машину и дальше иду пешком. Хочется пройтись по ярко освещенным улицам, пройтись там, где когда-то, точно также мы шли вместе с Андреем, возвращаясь из кубинского ресторана, и он накинул мне на плечи свой пиджак, защищая от ночной прохлады. Медленно бреду в нарядном платье, в нарядной куртке, с изящным шарфиком на шее, с сумкой на плече. Для чего все это? Для кого? Какой смысл напяливать на себя все это бабское шмотье, краситься, выкаблучиваться, если я так и не смогла сказать Андрею самое главное - то, что давно хотела сказать! Снова и снова переживаю заново сегодняшний вечер, и в голове звучит голос Алисы: «Мне очень грустно. Потому что я буду очень скучать по тебе. Я всегда хотела, чтобы ты была моей новой мамой…».

Мокрые капли катятся по моим щекам. Руки суетливо мечутся, то утирая слезы, то поправляя одежду, то разглаживая и убирая волосы с лица. Нервная, несчастная и опустошенная… Медленно ползу, прижимая рукой разлетающиеся под порывами ветерка локоны и развевающийся шарфик.« Очень жаль, что тыне любишь моего папу. Если бы ты любила его он бы никогда не уехал».

И снова волшебный голос Андрея: «Ты удивительная женщина. Я тебя люблю….Люблю»

Вот уже и подъезд… Я останавливаюсь, не доходя до него, мне душно, плохо, меня раздирает на части. За что? За что бог наказал меня так? Игорь был уверенным в себе и счастливым мужчиной, Марго несчастный и убогий мутант, который не смеет сказать любимому о своих чувствах. Боль в душе мотает меня из стороны в сторону, я непроизвольно раскачиваюсь всем телом и поднимаю вверх голову, чтобы выплеснуться в жалобном крике небесам:

- Ну, не могу я!

Прячу лицо в ладонях, потом снова гляжу туда, вверх, может быть на того, кто так жестоко распоряжается моей судьбой… Господи, услышь меня! Сделай, что-нибудь! Верни все на полгода назад! Я исправлюсь! Я буду хорошим мужчиной! Ну, намекни, хоть, что ты хочешь? Что мне надо сделать? Я повторяю, пытаясь достучаться до небес своими мольбами:

- Ну, не могу я ему этого сказать!

И снова прячу лицо в ладонях. Откуда-то сверху слышатся раскаты грома. Вот и наказание… Пусть любое, только не такое как сейчас со мной. Обеими руками придерживаю и приглаживаю полощущиеся на ветру волосы и, закрыв глаза, тянусь навстречу небесному решению. Хриплое дыхание вырывается сквозь приоткрытый рот. Я жду… Может быть это будет молния, которая сожжет все и вся, может быть ливень, который смоет грязь, слезы, очистит душу… А может быть и правда магия отступит? Что это будет? Я слышу приближающиеся мужские шаги со стороны подъезда. Только не сейчас… Разворачиваюсь… Это… Это сон или явь? Андрей!!!

Он подходит вплотную и смотрит мне в лицо. Грохочет гром, дождь льет все сильней, набирая силу. Господи, ты услышал мою молитву! Губы сами шепчут:

- Я люблю тебя!

Калугин сурово молчит, потом поднимает руку и гладит меня по щеке, стирая дождинки и слезинки. А потом жадно приникает, целуя. Его губы захватывают мои в плен и терзают их, заставляя меня трепетать внутри и слабеть в ногах. Разум туманится, мужские руки крепко прижимают меня к себе, не давая обвиснуть и упасть. Я таю, я растворяюсь в этих губах, в этих объятиях. Я тоже обнимаю Андрея, а потом беру в ладони его лицо и сама начинаю терзать его рот, о котором столько времени грезила по ночам. Повторяю вновь и вновь, и не могу остановиться:

- Я люблю тебя! Я тебя люблю! Боже, как давно я хотела это тебе сказать!

Дождь хлещет нас холодными мокрыми плетьми, пробираясь под одежду, но мы не замечаем этого – целуемся и целуемся. Как же сладко слышать в ответ:

- Я тебя люблю. Я тебя тоже очень люблю!

Андрей поднимает лицо в черное небо под струи воды:

- Дождь… А-ха-ха!

Это такая ерунда… Кажется, я готова, вот так, в обнимку с ним, стоять безумно долго, всю ночь, лишь бы это не оказалось сном, лишь бы Андрей был рядом:

- Ну, и хрен с ним!

- Простынешь!

Это все неважно:

- Ну и черт с ним, ты только не уходи!

- Я не уйду.

Мы снова сливаемся губами, прижимая ладонями наши лица, плотнее друг к другу. Чтобы до потери дыхания! До боли! И прижимаемся, пряча озябшие тела в объятиях. Что нам дождь…

Совсем потеряв голову, я кричу, счастливо смеясь:

- А поехали… А поехали к тебе!

Там сухо, тепло и можно целоваться всю ночь напролет! Андрей подхватывает:

– Поехали ко мне…. Поехали!

Я вижу, как загораются его глаза, и останавливаю себя. Нет, стоп! Я, конечно, женщина, но не до такой же степени:

- Нет, к тебе мы не поедем.

- Почему?

- Там, Алиса.

- Алиса?!

Мы оба, как в бреду. Бормочем милые глупости, неважно что, а слышим только одно, самое главное «я тебя люблю!». Повторяю:

- Алиса….

Я знаю более безопасное и надежное место:

- А поехали ко мне?!

Это я предложила? Стоя возле собственного подъезда? Совсем крыша поехала. А Андрей словно и не слышит - кажется, он сейчас готов бежать за мной куда угодно. Он повторяет:

- Поехали!

Мы опять целуемся. Гремит гром, хлещет дождь, я чувствую, как сильные руки подхватывают меня за талию, легко приподнимают над землей и кружат, кружат под дождем. Какая волшебная и необыкновенная ночь! А потом, взявшись за руки, мы бежим к подъезду. Оторваться друг от друга нет никаких сил – обнимаемся и целуемся все время и пока лифт везет нас до четвертого этажа, и пока стаскиваем на ходу, еще там, в лифте, вымокшую верхнюю одежду и когда, не глядя, я ковыряю ключом в замке, а потом левой рукой распахиваю дверь, чтобы кружась ввалиться в квартиру четвероруким четвероногим индийским божеством любви.

Только здесь и разъединяемся – Андрей выглядывает на лестничную площадку, чтобы закрыть за нами дверь. А я, мокрая насквозь и безумно счастливая, кидаю сумку на ящик с обувью и потом поворачиваюсь к любимому, чтобы повиснуть на шее и снова оказаться у него в теплых объятиях. Одной рукой он приобнимает меня, а в другой, по-прежнему, сжимает свой скукоженный пиджак и мою куртку с шарфом. Неожиданно за спиной раздается осторожное:

- Гхм…

Мы разъединяемся и оба смотрим на недоразумение, которое стоит почему-то совершенно спокойно и не прыгает, бурно радуясь, вместе с нами. После долгих поцелуев дыхание еще сбито и у меня, вместо приветствия, из горла вырывается лишь "Ой!". Судорожно приглаживаю мокрые локоны и убираю их за ухо. Анька! Ты даже не представляешь, какая я счастливая! Нет, не я… Мы! Мы донельзя мокрые и невероятно счастливые! Сомова понимающе и виновато кивает. Я улыбаюсь, словно дурочка, и мне абсолютно не стыдно:

– А-а-а… Приветули!

Анюта смотрит в пол:

- Привет.

Калугин тихо здоровается:

– Добрый вечер.

Мне хочется, чтобы Анька быстрей свалила к себе в комнату и нам не мешала, но приходится соблюдать приличия. Пытаюсь изобразить заинтересованность:

- Как дела то у тебя?

Сомова, уткнувшись носом в пол, запинаясь, бормочет:

- Да…, нормально… Как у вас?

Она что не рада за меня? За нас с Андреем? Ладно, пусть завидует! Молча продолжаю улыбаться, и Калугин отвечает за обоих:

- А-а-а…Спасибо, хорошо…

Добавляю:

- Вот только промокли немножко…. Малость.

Сомова топчется на месте, явно не в своей тарелке, а потом отступает и, не глядя на нас,зовет:

- Ну…, проходите.

Спасибо и на этом. Топаю мимо нее, в гостиную, глубоко вздыхая:

- Фу-у-ух…

Калугин, кряхтя, проходит следом за мной и присаживается сбоку, на придиванный модуль. Анька продолжает маячить возле полок, отгораживающих гостиную от прихожей и старается в нашу сторону не смотреть. Наконец, она решается:

- Вы тогда сушитесь…, а я тогда в комнату свою пойду.

Ну и славненько... Чуть одернув сзади мокрое платье, плюхаюсь на диван и тянусь забрать куртку и шарф из рук Андрея. Тем не менее, поведение Сомовой меня немного напрягает. Что-то случилось? На работе опять разборки?

- Ань!

- А?

- Как у тебя на радио то дела?

Анюта, не дойдя до двери, оглядывается - у нее напряженное, какое-то растерянное и чем-то расстроенное лицо. Устраивать сейчас разборки и портить чудесный вечер мне совершенно не хочется, и я не настаиваю, когда она отмахивается и отворачивается:

- Ну, это потом…. Нормально!

Забираю у Андрея вещи:

- Давай.

Развернувшись, вешаю мокрый шарфик на спинку дивана посушиться. Неожиданно на столе оживает стоящий здесь городской телефон, заставляя ойкнуть:

- О!

Тянусь к столу и снимаю трубку с аппарата. Кричу, вслед подруге:

- Ань, подожди, это наверно тебя!

Нажав кнопку приема, прикладываю трубку к уху:

- Алло.

- Алле, Марго.

Точно, Егоров!

- Да, Борис Наумыч!

- Привет, я не разбудил?

- Да о чем вы говорите!? Я думаю, мы сегодня вообще спать не будем!

Только вовсе не из-за помолвки вашей доченьки.

- Дай мне Анечку, пожалуйста.

Вижу, как Сомова поднимает глаза к потолку.

- Да, конечно, даю.

И протягиваю телефон в сторону замершей Анюты. Хочется немного ее расшевелить:

- Ань, это тебя… Твой парень!

Не могу удержаться и хихикаю. Сомова укоризненно смотрит на меня, забирает телефон и шипит, отходя с ним на кухню:

- Очень смешно.

- А что, я неправильно сказала?

Андрей делает круглые глаза и чуть наклоняется ко мне, чтобы тихонько пошушукаться:

- Это какой Борис Наумыч?

С намеком делаю круглые глаза:

- Представляешь?

До нас доносится:

- Алле как жизнь? Что-то случилось?.... А-а-а…, ну…

Хорошо бы Борюсик ее куда-нибудь позвал и они свалили. Вытянув шею, пытаюсь разглядеть сквозь полки, как проходит беседа высоких сторон, натыкаюсь на Анькин взгляд и смущенно тянусь к Калугину, который сразу начинает меня целовать. Но все равно прислушиваюсь к обрывкам разговора:

- Мне, знаешь ли, тоже тут не очень весело … Ой нет, нив коем случае… Боря не надо никуда заскакивать … Я лучше сама к тебе приеду.

Вот это правильно! С закрытыми глазами подставляю Андрею лицо, и он мелкими поцелуями покрывает нос, щеки, губы. М-м-м…

- Я говорю не надо никуда заскакивать, я лучше сама тебя найду. Ты где?

Моя рука, соскользнув сплеча Андрея, быстро оказывается на его ноге, на колене, и там остается, уютно устроившись, а он гладит мне волосы, плечи, руки. Он такой нежный! Смотрим, друг другу в глаза и не можем насмотреться. До нас доносятся волшебные слова, и мы дружно смотрим на Аньку:

- А, ну , хорошо, вот и прекрасно… Встретимся у входа. Да… Ну, сейчас пробок нет.

Она оглядывается на нас и замечает наше внимание.

- Наверно, через полчаса. Угу..., я тебя тоже… Да, пока, угу.

С надеждой в душе и глазах ждем, пока Сомова слезет с табуретки на кухне и, сунув руку в карман, не торопясь придет к нам. Сделав невинное лицо, закидываю удочку:

- Ань, что-нибудь случилось?

- Нет, все хорошо, все нормально.

Она ставит телефон на базу, на столе и, развернувшись, идет назад. Вот, садистка. Но я буду терпелива и настойчива:

– А…, ты уезжаешь?

Хотя, конечно, радостное повизгивание в моем голосе, откровенно намекает, какой ответ я жду. Сомова кисло бурчит:

- Глупый вопрос. Тем более ты все равно все слышала.

На инсинуации отвечать не собираюсь, а то еще не дай бог передумает. Тяну изо всех сил шею, высматривая, как Анюта собирается. Даже рот открываю от сосредоточенности. Сомова в прихожей снимает свою куртку с вешалки, и Андрей проявляет заботу:

– А…, наверно, лучше зонт взять, там дождь идет и…

Наверно опасается, что Анька промокнет и быстро вернется домой, не нагулявшись. Та продолжает рассержено фыркать:

- Угу, спасибо.

Пусть зудит…Главное, что не спорит и уходит. Она там уже переобувается, приборматывая:

- Я такси поймаю.

Калугин кивает с довольным видом, а я, улыбаясь во весь рот от счастья, поднимаю вверх руку и перебираю прощально в воздухе пальчиками:

- Ну, удачи!

Анюта хмуро натягивает куртку, продолжая ворчать:

- И вам тоже.

И чего взъелась, не понимаю. Калугин еще раз оглядывается на нее:

- Спасибо.

Анькино пожелание заставляет мысленно хмыкнуть - интересно, что он имеет в виду, под нашей удачей. Так и не одевшись, как следует, Сомова выскакивает из квартиры, оставляя нас одних. Наконец-то! Как только дверь за ней захлопывается, Андрей разворачивается ко мне:

- Подожди, я не понял, она что, с Егоровым?

И о чем он только думает? Тянусь к нему, к его губам и киваю с хитрым видом:

- Представь себе.

- Ни фига себе! Обалдеть!

- А у нас с тобой, не обалдеть?

Смотрю на его губы - они совсем рядом и такие аппетитные. Андрей улыбается:

- Ну, в принципе.

Мы снова начинаем целоваться, а потом он меня заваливает на подушки. М-м-м…, так гораздо удобней. Хотя, конечно, елозить по дивану в мокром платье, да еще когда на тебя стекает вода с одежды другого человека, пусть и самого лучшего на свете, не очень комфортно. Да и зябко все-таки. Предпринимаю попытку выбраться из его объятий:

- Андрюш, мы все такие… бр-р-р, холодные и скользкие, как лягушки… Мне сейчас не помешает горячий душ и переодеться… Да и тебе тоже…. И еще нам нужно посушить одежду, твою и мою.

Он садится, а потом смотрит на меня затуманенным взглядом:

- Да, да…, конечно.

Мне кажется, слова про душ и про то, что я хочу снять платье его совсем деморализуют. И я уточняю:

- Давай так: сначала ты, по-быстрому, потом я. Как раз, пока будешь плескаться, я тебе что-нибудь подберу из Гошиного, а твое повешу сушить.

- Нет, давай наоборот. Не хочу, чтобы ты простудилась.

Сдерживая рвущееся хихиканье, делаю грустное лицо:

- Ну, да, целовать особу с распухшим сопливым красным носом противно, я понимаю.

- Ах, ты!

И мы снова начинаем целоваться.

***

Но недолго – угроза простуженного носа, все-таки, реальна для обоих и я принимаю на себя хозяйские функции - выдаю Андрею Гошин клетчатый банный халат и большое полотенце «мальчикового» синего цвета, а себе беру новенький красный халатик, недавно купленный Анькой специально для меня, по случаю регулярного наведывания любопытного Егорова на нашу жилплощадь. И еще беру себе светло-бежевое "девчачье" полотенце. Проявляя заботу о ближнем, живительный горячий душ приходится принимать в ускоренном темпе. Хотя я бы не отказалась сейчас расслабиться и поваляться, как следует, в теплой ванне с пеной.

Потом, в ожидании Андрея, сижу на кровати и подсушиваю полотенцем волосы. До сих пор не могу поверить в происходящее - Андрюшка меня любит! Он у меня дома! В ванной! Что же теперь будет?! Меня всю колотит, в голову лезут глупые мысли и сцены из моего сна: «Горят свечи, и все пространство вокруг тает в черных тенях. Я лежу, блаженно раскинувшись, на красных шелковых простынях. По углам стоят высокие подсвечники, на шесть свечей каждый. Андрей обнимает меня свободной рукой и, крепко прижимая к себе, целует шею, плечи, губы. Его губы ползут все ниже и ниже…». Стоп!

Нет, я вовсе не горю желанием «настоящей»близости, я ее не хочу и внутри все протестует от возможности такого развития событий, но…, но так хочется не только фантазировать, почувствовать наяву горячую сладость его губ, нежность его рук… В самых разных местах. Даже нескромных.

Наконец дверь открывается, и я, вся красная от смущения, проникаю внутрь ванной навести немножко порядок, а еще развесить остатки мокрой одежды посушиться. И конечно мы опять начинаем целоваться. Садимся на край ванны в своих халатах, расстилаем на коленях влажные полотенца и целуемся, целуемся. Я чувствую, как одна его рука касается моей, а другая обвивает за талию. Нам мало школьных поцелуев, хочется сильнее, чтобы болели и распухали губы…,ладони сами тянутся вверх придержать, притянуть голову партнера к себе, терзать губы и наслаждаться ответным желанием. Мы отрываемся друг от друга, и я игриво ежусь, вспоминая тот озноб, который охватил меня сегодня в лифте, когда я сняла куртку и осталась в мокром холодном платье.

- У-у-у…. Нам, теперь, главное не заболеть.

- Да, это точно.

Задумчиво смотрю вверх и гадаю, что из моего годится Калугину… Наверно все годится - он же почти одного роста с Гошей, только чуть повыше:

- Так! А во что мне тебя переодеть-то?

- Ой, только не в Анину майку, я тебя умоляю!

Мы смотрим друг на друга, вспоминая розовый образ, сразивший Анюту наповал. И Егорову, кстати, тоже, не к ночи она будь помянута. Я смеюсь:

- Ты мне теперь эту майку будешь до конца жизни вспоминать… Я найду тебе что-нибудь Гошино.

Андрей усмехается:

- Точно Гошино?

Ха! Он что ревнует? Свожу подозрения к шутке:

- Не, ну я могу, конечно, что-нибудь у Ани одолжить, если ты втянулся.

Калугин качает головой, его глаза шарят по моему лицу, шее, губам... Цыкнув сквозь зубы, он добавляет, уже более серьезно:

- А может быть вообще ничего не надо?

Его глаза полуприкрыты и опущены вниз. Наверно это было бы самое верное решение – ничего. Но не сегодня. Я рада, что пересилила внутреннее сопротивление и ощущаю себя, в эти мгновения, настоящей женщиной -свободной, любимой и любящей… Но все навалилось так неожиданно и я просто не готова сказать -я хочу, чтобы так осталось навсегда, я хочу остаться Марго. Быть ею и через неделю, и через месяц, и через год. И потому не уверена – хочу ли я лечь в постель с мужчиной, даже любимым, и разрешить ему то, что он, я думаю, уже с лихвой нафантазировал. Ведь если Рубикон будет пройден, обратного пути уже не будет! Но взгляд Калугина слишком провоцирующий и я не выдерживаю:

- Андрей, не смотри на меня так.

- Как?

- Как ребенок на конфету.

- Я очень давно не ел сладкого.

И я опять все перевожу в игривую шутку, чтобы не вспоминать про Егорову, одаривавшую его, может быть, своими сладостями еще прошлой ночью:

- Ну, там, в холодильнике мороженное оставалось.

Поднимаюсь с края ванны:

- Сиди, я принесу тебе одежду.

Подхватив с колен полотенце, иду в спальню. Здесь, в шкафу, есть еще остатки былой Гошиной роскоши, хотя основная часть его вещей, уже переехала отсюда во встроенные шкафы в коридоре и гостиной. Осталась одна полка со спортивной амуницией - футболки с трусами, треники, да спортивные штаны с фуфайками. Вот в этой, например, зеленой футбольной униформе с цифрой «59», Андрей меня уже видел и то, что она Анина точно не заподозрит.

Подхватив двумя руками уложенную пару, отношу ее в ванную к Калугину, а потом возвращаюсь назад в спальню, к шкафу – мне ведь тоже нужно во что-то переодеться. Скинув халат и отбросив его в сторону, остаюсь в одной комбинашке, босиком. В задумчивости застываю перед открытым зевом распахнутых дверок. Что же одеть? Чтобы и не выглядеть замороженной воблой, и не слишком провоцировать Калугина к бурным действиям. Тут платья, блузки… Все не то! Он будет в футбольной форме, а я как дура, наряженная в платье? Зачем вносить диссонанс и напряжение….Вдруг вспоминаю его слова "Может вообще ничего не надо?" и снова накатывает…Как же меня колотило тогда на работе, в лифте...А вдруг Андрей, все-таки, захочет? Что мне делать? Черт, я совершенно к этому не готова!.. Я же помню, как он когда-то бесился от желания и вот теперь у него такая возможность добиться всего, что хотел. Конечно, он захочет… Как там Сомова говорила«надо выкинуть все из головы и плыть по волнам»? А вдруг не захочет? Что это будет означать? Я его перестала возбуждать и сводить с ума?

Неожиданно слышу осторожные шаги… Придерживаясь рукой за дверку, прижимаюсь к ней, скромно прикрывая себя от мужского взгляда. Выглянув, интересуюсь:

- Ну, ты как?

- Ну…, а…, чуть-чуть тесновато.

Калугин встает по другую сторону разделяющей нас дверцы, тоже ухватившись за нее рукой, и сияющими глазами поедает то, что ему открывается. Мне это приятно:

- Сильно тесновато?

- Нормально.

Мне вдруг приходит в голову, что наше обсуждение тесной одежды приобретает двойной смысл. Если говорить не о футболке, а о том, что ниже. Немного смутившись, слегка веду головой в сторону, а потом бросаю быстрый взгляд на Андрея:

- Странно.

Нет, над «этим» шутить, все-таки, не стоит. Флирт флиртом, но могут быть и последствия. Замолкаю чуть усмехаясь, и Калугин переспрашивает:

- Чего странно?

Быстро перевожу разговор на безопасные рельсы:

- Ну, просто Гоша тоже ходил в тренажерный зал.

- А-а-а.

Но тут меня словно кто-то дергает за язык:

- А штаны тебе, как?

- Нормально.

Все-таки, Андрей – уникум. Иногда такой простой и наивный, что приходится удивляться. Я смеюсь и потихоньку вылезаю из-за дверцы. Уже не скрываясь, стою перед ним, опустив руки вниз, и Калугин тут же обнимает меня за талию:

- А ты, чего?

- А что, я?

Мы смотрим, друг на друга, глаза в глаза и это наполняет меня трепетом. Мои сны становятся явью!

- Совсем замерзла?

Проглатываю комок в горле:

- Ну, это потому, что кто-то меня упорно не хочет греть!

- То есть ты переодеваться не будешь?

Внутри все замирает в предвкушении. И я игриво качаю головой:

- Ну, кто-то просил, чтобы я этого не делала.

Он тянется тесней прижаться ко мне … Это какое-то сумасшествие… Все-таки, это правда - он хочет меня, хочет как женщину. Не прерываясь мы забираемся на постель, с ногами, сидим рядом с подушками и моим брошенным красным халатом. Подобрав под себя ноги, я со сладким испугом жду, что же будет дальше. Чувствуя его губы, его руки, и снова уплываю в свой сон...«Мое тело выгибается, а пальцы скребут ему спину, намекая на желание большего... Наши губы сливаются в поцелуе, от которого кружится голова и зажигается кровь. Я чувствую, как его рука добирается до моей груди, теребя напрягшийся сосок, а потом туда устремляются его губы, заставляя затрепетать внутри...».

Возвращаюсь из-за заоблачных далей, приходя в себя. Мы, по-прежнему, сидим напротив друг друга на постели и целуемся, одна его рука касается моей талии, другая спокойно лежит на моей коленке. Потом поцелуй становится жарче, и мы прижимаем крепче губы. Может и хорошо, что все остается лишь в моих фантазиях? Тем более, что я их, на самом деле, боюсь. Зачем торопиться? Я вижу, затуманенный взор Андрея и понимаю, что его сдержанность имеет под собой какие-то причины. Может он, бережет меня? Пугливая неудовлетворенность отдается где-то внутри, внизу. На языке вертится повторить: «Просто кто-то меня плохо греет», но говорю совсем другое:

- Ужасно есть хочется.

Калугин повторяет за мной:

- Да, я тоже проголодался.

Звучит двусмысленно, но проверять свои фантазии уже не хочу. Склонив голову на бок, с улыбкой предлагаю:

- Я пойду, что-нибудь приготовлю?

- Но я надеюсь это недолго?

Смеюсь:

- Не знаю, я не очень хороший кулинар.

- Тогда мы умрем с голоду.

- Ладно, это три минутки.

Он снова впивается поцелуем в мои губы. Потом я соскакиваю с кровати, но в дверях оборачиваюсь:

- Выпьешь, что-нибудь?

Он мотает головой:

- Нет, спасибо.

И я, обалдевшая и счастливая, тороплюсь на кухню – мне надо решить очень важную женскую задачу - мне нужно накормить любимого мужчину!

***

Пока в микроволновке греется пицца, мне приходит в голову разумная мысль - щеголять и дальше в одной комбинашке по квартире слишком провокационно. Я же вижу, как мучается Андрей!

Нет, я не спорю, когда – нибудь, наверно, это случится и со мной. Но не сейчас! Может быть через месяц. Или через два. Андрей прав, куда спешить-то?Покопавшись в стенном шкафу, в коридоре, облачаюсь в красный спартаковский спортивный костюм – он удобный, теплый и если пробуждает в ком-нибудь грешные мысли, то совсем чуть-чуть. И это замечательное качество быстро доказывается практикой после легкого перекуса - мы сидим в гостиной, целуемся, обнимаемся, дурачимся и ведем себя как невинные подростки.…

День 64 (105). Среда Утро и день

На часах пять утра, скоро откроется метро и Андрею пора домой – ему еще Алису поднимать и отправлять в школу, да и самому переодеться не мешает – в зеленой футбольной форме на работу точно не пойдешь. Иду его провожать, и мы выбегаем из подъезда в предрассветную прохладу.

Тут зябко, как по команде дружно вдыхаем холодный воздух:

- Хэ… Фу-у-ух.

Андрюшкина одежка до конца еще не высохла и ему приходится мерзнуть в футболке, влажных брюках и куртке. Взявшись за руки, спускаемся по ступенькам подъезда, и я снова повисаю у него на шее - целоваться, целоваться и целоваться: этот процесс, думаю, нам теперь не надоест никогда… Андрей, глядя на меня блестящими глазами, сетует:

- Быстро ночь промчалась…

Счастливо соглашаюсь:

- И у меня ни в одном глазу!

- Так спать не хочется.

Положив руки ему на плечи, уютно устраиваюсь в объятиях и смеюсь как дурочка – мне ужасно хорошо и радостно. Мы вместе и больше ни о чем не хочется думать. Калугин вдруг серьезнеет:

- Слушай!

- Что?

- Я поговорю сегодня с Наташей.

- Ты уверен?

- На все сто! Я ей объясню, и я думаю, она все поймет.

Я просто уверена, что теперь все изменится, все будет по-другому. Главное – мы с Андреем любим друг друга, остальное как-нибудь приложится. Сморщив нос, отмахиваюсь ладошкой:

- Поговоришь - не поговоришь, бог с ним.

Андрей смотрит на меня, не отрываясь, будто не может наглядеться, и тяжело дышит, готовый снова впиться в меня губами. Невообразимо приятно… Он повторяет:

- Я серьезно.

- Андрей, я все поняла. Делай, как считаешь нужным.

Ты мужчина и я тебе доверяю. Потому, что люблю. Мы снова самозабвенно целуемся. Где-то неподалеку машина дает звуковой сигнал, кошусь в ту сторону и вдруг вижу, идущих вдалеке по тротуару, Егорова с Анькой. Полундра на палубе!

- Оу… Наумыч! Наумыч! Я думаю, время за угол!

Андрей кидается прятаться за дом, а я судорожно махаю руками, изображая физкультурные упражнения на пленэре: прыжки и бег на месте, повороты корпусом, согнув локти у пояса, приседания и прочее, и прочее. Стараюсь вовсю, пока за спиной не раздается Сомовское:

- О!

Тут же разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и радостно приветствую:

- У-у-у… Какие люди!

Егоров на удивление бодр:

- Доброе утро.

Прикидываюсь чайницей:

- Доброе... А где это вы так долго?

- От Пушкинской пешком….Хотелось посмотреть на город не из окна автомобиля.

Это одиннадцать километров досюда, до Ломоносовского проспекта, два с половиной часа пехом, если не торопясь. Молодец Анечка, постаралась для подруги. Издаю одобрительный рык:

- О-о-о…

И продолжаю спортивно махать руками вверх-вниз, косясь на угол дома. Сомова кивает, глядя на мой небывалый физкультурный подъем:

- Как ты?

- Я?…Ну…, кто-то гуляет, кто-то бегает.

Наумыч меня поддерживает:

- Вот молодец, молодец. С утра зарядку!… Я, как-нибудь, тоже.

Он отворачивается, качая уважительно головой. Но Анька, не очень впечатлившись моим здоровым образом жизни, рассказывает про их нездоровый:

– Ну, а мы, подзарядились, так сказать, коктейлями.

- Да?

Сомова смотрит на часы и потом оглядывается на своего кавалера:

- И думаю, что уже спать.

Продолжая пребывать в радостном возбуждении, приобнимаю подругу:

- Ну, так в чем проблема? Пойдем, я тебе быстренько завтрак приготовлю и влюлю.

Ночной донжуан Егоров огорченно тянет:

- Так что, мне уже пора?

Обе смотрим на него – вот неугомонный. Анечка даже проявляет заботу:

- Слушай, а как же ты на работу то пойдешь? Ты же всю ночь не спал?

Она сочувственно смотрит на Егорова, а я вот так не могу - сияю как начищенный самовар, или скорее скороварка, и изменить моего радужного настроения, кажется, не может ни что. Шеф храбрится:

- Не спали не жалею! А с работой я сам разберусь… Понятно?

Аня тут же соглашается, видно устала:

- Ну, да, пока…. Хэ-хэ

Она похлопывает Наумыча по руке и тот неуклюже тянется поцеловать Аньку в щеку. Скромненько… Сомова его тоже чмокает. Меня стесняются, что ли? Переполненная положительными эмоциями и довольная до пузырей, трясу шефу руку:

- До свидания, Борис Наумыч!

Невольная улыбка раздвигает мои губы, кажется, до ушей. Какие же вы все замечательные, я вас обожаю! Но сейчас мне не терпится скорей домой, хочется поделиться с подругой новостями. Анька тоже торопиться отдохнуть и развернувшись ко мне, и тычет пальцем в сторону подъезда:

- Чур, я первая в душ!

- Давай, давай, давай.

Я не возражаю и даже одобряю! Егоров, прощально помахав, уходит от нас по дороге к проспекту без оглядки, заложив руки за спину. Анька взбегает по лестнице, скрываясь в подъезде, а я продолжаю наблюдать за Наумычем, ожидая пока он отойдет подальше. Как только это происходит, поворачиваюсь в сторону угла, где затаился Андрей и тяну в его сторону обе руки. Скорей! Скорей! Я соскучилась! Он бежит ко мне, и мы опять обнимаемся и целуемся. Калугин крепко прижимает меня к себе, приподнимает, и мы кружимся под еще темным небом. Потом он ставит меня на землю:

- Все!

Мы расстаемся и разбегаемся – Андрей вверх по проезду, в противоположную сторону той, куда отправился Егоров, ну а я - в подъезд. Приоткрыв входную дверь, в последний раз оглядываюсь и смотрю вслед Андрюшке - нет, это не сон! Тряхнув гривой, забегаю внутрь.

***

Вся светясь, будто лампочка и словно на крыльях, впархиваю в квартиру. Подняв победно руки и сжав кулаки, издаю счастливый вопль:

- Yes!

И кидаюсь разуваться, оставляя Аньку копаться в стенном шкафу. Энергия из меня брызжет во все стороны. Я победила! Мы победили! За спиной слышу благодушный Анютин голос:

- Хо… Это то, что я думаю?

Все еще согнувшись над кроссовками, переспрашиваю:

- А что, ты думаешь?

- Ну…Хэ… Я так понимаю ты теперь уже...

Слушаю в пол уха. Что, уже? Во мне все поет и я готова расцеловать подругу. И рассказать, как замечательно мы провели с Андреем эту чудесную ночь. Выпрямившись, смотрю на ее хитрую улыбку и жду продолжения. Сомова топчется на месте, а потом, словно боксер чуть приседает, делая нырок куда-то вниз:

- Окончательно вместе с нами, да?

Улыбка сползает с моего лица. Я не знаю, почему так получилось, но у нас ничего не было и, честно говоря, без особых моих стараний… С одной стороны у меня внутри все бурлило и горело, ждало и хотело… С другой стороны, сопротивлялось и боялось… Не знаю, что было бы, если Андрей был настойчивей… Не хочу об этом думать – нам хорошо и я уверена, что Андрюша делает все правильно. Мне от этого только лучше – нужно еще привыкнуть к повороту в наших отношениях, приучить себя к мысли, что я женщина и мужчина меня любит. Поэтому, конечно, протестую:

- Ты, что!

- Что?

Иду мимо нее в гостиную, гордо бросая на ходу:

- Мы… Просто целовались.

- Ага, целовались они…

Сомова тоже идет вслед за мной:

- Всю ночь целовались, что ли?

Усаживаюсь на диван, возле зажженного торшера, закидывая ногу на ногу. Ну, да… Может быть, это, немножко странно для Аньки…Игорю было бы точно странно и непонятно... Просто Андрей очень заботливый и необыкновенный. И любит меня! Он совсем не похож на Гошу, он другой. На все Анькины инсинуации лишь принципиально пожимаю плечами:

- Да, представь себе! Ну, разговаривали еще.

Сомова, уперев руки в бока, недоверчиво на меня смотрит, и я перехожу в контрнаступление:

- Ой, можно подумать, что вы с Наумычем…

Сомова тут же морщится, кривится и недовольно машет рукой:

- Так, все, хватит, я в душ.

Похоже, мой пример удачен и она действительно не слишком рвется в койку к старому ловеласу. Я и сама понимаю, что сравнивать Калугина с Егоровым, просто глупо… Ну, не знаю я, почему мы вели себя с Андреем, как пионеры…Вернее про себя-то я понимаю, а про него могу лишь догадываться. Окликаю подругу:

- Ань!

Та оборачивается и смотрит на меня:

- Что?

- Знаешь, я такого раньше никогда не чувствовала.

И это правда! Удивленно приподняв брови, с восторгом в глазах смотрю на подругу – это действительно что-то необыкновенное и неописуемое. Любовь! Словно колокольчики внутри звенят. Сомова сразу загорается любопытством:

- Да?

Честно киваю и Анюта, хмыкая, возвращается назад, уперев руки в бока:

- Завидую.

Она садится рядом на диван, и я понимаю, что была права про них с Егоровым. Сочувственно хмурюсь:

- А у тебя что, все плохо?

Сомова на меня не глядит:

- Ну нет, почему плохо… Все замечательно... Ну, просто когда это начинается…

Она мечтательно поднимает глаза к потолку:

- Это же так…

Пересев к ней поближе, повисаю на шее подруги, выплескивая переполняющие меня эмоции:

- Анька … Анька-а-а-а… Ну, какая разница! Начинается… Главное, что жизнь продолжается!

Оказывается и мне можно стать счастливой! Я, женщина, и в этом, ага, нет никакой катастрофы! С довольным видом всплеснув руками, мы улыбаемся друг другу. До тех пор, пока Анюта вдруг не брякает:

- Слушай Игорь. А можно я буду называть тебя теперь только Марго, а?

Почему-то меня это задевает. Мне не нравится, когда Сомова по поводу и без повода называет меня Гошей, Игорем, или еще как-то напоминает, что я бывший мужик… Раньше, да, даже сам настаивал. Но не теперь, когда мыс Андреем любим друг друга. Ну, не может один мужик любить другого мужика! Иногда мне кажется, что она делает это нарочно, чтобы задеть… Но и вычеркивать Игоря, словно его никогда не существовало, я тоже не хочу. Он часть меня, моей жизни… Во мне поднимается дух противоречия, и я решительно обрываю Аньку:

- Нет!

- Почему?

Потому, что я не меньшая вредина, чем ты. Если тебе приспичило сейчас, когда Марго порхает счастливой бабочкой, пообщаться с Игорем, то я могу лягнуть в ответ – общайся на здоровье. Поднявшись с дивана, одергиваю на себе спортивный костюм:

- Я сказал нет и все!

Сомова тоже вскакивает обиженно:

- Ну, ты только что, сама говорила же, ну!

Так это тебе Марго говорила, а тебе вдруг приспичило потрендеть с Гошей:

- Так, Сомова, ты шла в душ, ну и иди в душ! Потому, что я тоже хочу. Я в отличие от некоторых алкоголиков утром бегаю, а не в баре сижу.

Вообще-то в душе я уже была и второй раз не полезу, но уж вредничать, так вредничать. Даже не смотрю на нее, хотя краем глаза и вижу хитрую ухмылку:

- Да, ладно.

Что-то у нее настроение подозрительно резко пошло вверх. Тут же наезжаю:

- Что, ладно?

Сомова продолжает усмехаться:

- Можно подумать, я не видела Калугина, там за углом, угу?

Может и видела. Только он прощался не с Игорем, а с Марго! Вот! Дух противоречия продолжает бурлить во мне, не зная, как выбраться из всех этих Маргошей. Вот как парировать Анькин выпад? Сунув руки в карманы спортивной куртки, лишь возмущенно шлепаю губами:

- Да это у тебя галлюцинации с бодуна!

- Ага, галлюцинации …Ха-ха-ха!

Да, настроение у нее явно улучшилось и я ворчу под нос:

- Видела она…

Стервозная Сомова уходит в душ, а я остаюсь стоять, пялясь в потолок. Несмотря на все Анькины происки, ясно одно - Марго любит и любима, и про Игоря лучше не вспоминать. Ну, Сомик... Как слон в посудной лавке. Это ж надо придумать - мужик с мужиком! Не хочу вспоминать о Гоше! По крайней мере, до тех пор, пока не решусь рассказать Андрею всю правду. Всю! Пусть здесь останется одна Марго. А на Анютины выпады просто не буду реагировать. Махнув рукой, возвращаюсь к дивану:

- А, впрочем, называй, как хочешь!

Игорем, Марго или еще как. Сунув руки в карманы, плюхаюсь на диван:

- Мне уже все равно.

Задрав ноги, упираю их в край столика. Угнездившись, почти лежу на спине и улыбаюсь во весь рот, вспоминая Андрея и наши поцелуи.

***

Поспать удается совсем чуть-чуть, но блаженное настроение никуда не исчезает, а утренний душ дает прилив бодрости и свежести. И вообще, хочется цвести и пахнуть. Облачившись в новый серый костюм, пиджак с юбкой, хорошо гармонирующий с моей любимой синей блузкой, я целых полчаса трачу, с помощью Анечки конечно, чтобы накраситься – мой сегодняшний радужный образ подчеркивает розовая блестящая помада на губах и легкие голубые тени на веках. Конечно, за три с половиной месяца женского существования, особенно за последнее время, я в этом деле тоже немного намастырилась, но сегодня хочу выглядеть на все сто. Все! Я уже опаздываю, времени устраивать причесоны нет совсем – пригладила волосы щеткой и спешу уйти на работу.

***

Приезжаю в редакцию в отличном настроении. Когда на этаже открываются двери лифта, сразу вижу Андрюшку возле секретарской стойки – он стоит, сунув руку в карман, и о чем-то разговаривает с Людмилой. Хочется подбежать и повиснуть у него на шее, но я сдерживаюсь - у насесть тайна, о которой вовсе не обязательно трендеть налево и направо. Громко здороваюсь еще от лифта:

- Всем доброе утро!

Бодро подхожу поближе, и Андрей с улыбкой мне отвечает:

- Привет.

- Что, у нас сегодня летучка в коридоре?

Никак не могу убрать радость с лица и счастливо вздыхаю, глядя на любимого. Люся, между тем, сетует:

- Да нет, просто тут Андрей никак не может поверить, что нам его будет не хватать.

Таки подмывает успокоить ее: «Он никуда не едет!» и я оглядываюсь на Калугина, который укоризненно сморит на нашу секретаршу. Прищурившись, подзуживаю:

- Ну, это он так на комплимент нарывается!

Андрей смеется:

- Вот уж чем никогда не занимался, так это…

Людмила опять влезает с причитаниями:

- А Андрюш, вы только обязательно, как долетите, так отпишитесь!

Калугин утвердительно мотает головой и выговаривает:

- Хо-ро-шо.

Долго ждать, Люсенька! Я тебе быстрее отпишу, если случиться вырваться в отпуск. Пресекаю дальнейшие стенания по Испании и пытаюсь переключить секретаршу на рабочие рельсы:

– Люсь, а что у нас сегодня с почтой?

Она понимает мой вопрос буквально:

- А у нас сегодня два факса и одно заказное.

- Давай, неси.

Кивнув, направляюсь к себе в кабинет. Андрей идет рядом:

- Ты, как?

С улыбкой бросаю на него благодарный взгляд:

- Нормально, кофе напилась.

- Да я тоже в себя две чашки влил.

Он трогает меня за локоть, и мы останавливаемся.

- Марго.

Когда личная проблема позади, деловые заботы пытаются занять свое привычное место в голове. Может и мне бы хотелось сейчас поговорить о любви, но здесь явно не то место:

- Что?

Калугин задумчиво поглаживает свой подбородок и глядит куда-то в сторону. Потом решительно вздыхает:

- Я обязательно сегодня поговорю с Наташей.

Мысли о работе сразу вылетают из головы. Сегодня! Испытующе вглядываюсь в лицо любимого:

- Ты, готов?

Андрей сначала отводит глаза, потом, встряхнув плечами, снова смотрит на меня – с улыбкой и полный решимости:

- Как пионер!

Конечно, ему будет не просто. Егорова еще та штучка - и истерику может закатить, и пригрозить- мы это уже проходили. Продолжаю любоваться дорогими чертами – его лицо такое красивое и мужественное. Конечно, он поговорит и уже завтра надо быть готовой к ответной реакции. Сочувственно вздыхаю:

- Будет буря.

Калугин молодцевато вскидывает голову вверх:

- А мне что буря, что цунами, уж все равно!

Здорово конечно, но воспоминание, как пиявка все это время легко манипулировала им, заставляет меня улыбнуться и отвести глаза:

- Ну…

Брови Калугина ползут вверх:

- Так! Ты сейчас мне не веришь?

Верю, верю… Хочу его успокоить и вселить боевой дух, но к нам уже подскакивает Людмила с кипой бумажек:

- Маргарита Александровна вот держите.

Она протягивает их мне.

- И еще два письма я скинула на электронку.

Ну и прекрасно. Жизнь течет, жизнь продолжается! Все, рано или поздно утрясется:

- Спасибо, Людочка.

Секретарша тут же убегает, и я вновь смотрю сияющими глазами на Калугина. Совершенно не хочу на него по-бабски давить. Да и не умею:

-Андрюш, ну, я же тебе говорю - как ты сделаешь, таки будет.

С улыбкой подмигиваю ему, и отправляюсь к себе.

***

Но не дохожу. У окна, в том углу, где ютятся Кривошеин с Любимовой, вижу ухохатывающуюся парочку, Антона с Валиком, и ноги сами заворачивают меня к ним. Я сегодня добрая, даже к таким оболтусам и засранцам. Бодро подбежав, кладу руку на плечо Кривошеину:

- Привет работникам гламурного цеха!

Они оборачиваются: Антон удивленно улыбается, а Валик настороженно здоровается:

- Доброе утро.

А-а-а, испугались… Смотрю на них, практически сверху вниз, с сияющей блаженством физиономией… А потом разворачиваюсь и молча ухожу. Ломайте теперь голову, зачем подходила!

***

В середине дня творческий энтузиазм от эйфории и любовных фантазий дает плоды, и я отправляюсь к Егорову -пора обсудить наброски по новому номеру. Вообще-то можно было бы и потом - до граничных сроков времени предостаточно. Но у меня родилась отличная тема и очень хочется получить одобрение шефа. Наумыч, видимо, куда-то собирается свалить, даже портфель на стол выставил, и я тут не вовремя. Ну, ничего, постараюсь изложить быстренько. Пробежавшись по разделам, смотрю на реакцию начальника, но Егоров лишь задумчиво теребит верхнюю губу и молчит. Но надежды не теряю:

- Так, теперь, что касается обложки.

У меня поэтому поводу целый ворох идей. Они роятся, бурлят и мечутся… Как мой взгляд, как мои мысли, как мои руки, от возбуждения выписывающие в воздухе карусель:

- Мне кажется, что там должен быть медийный спортсмен, желательно олимпиец.

Пытаюсь заглянуть Егорову в лицо, понять его реакцию, но тот, сдвинув брови и опустив уголки губ вниз, лишь кивает, глядя в пространство:

- Угу.

- А внизу крупно надпись «Мужчины, которые нас вдохновляют».

Я не спорю – конечно, это навеяно Калугиным. Может быть, даже ночным и полуголым. Смотрю на реакцию шефа, но ее нет. Пытаюсь смягчить:

- Ну или типа того…

Чего-то шефу не нравится и он сомневается:

- Не, в лоб?

- А чего выпендриваться? Иногда и в лоб полезно!

Шеф поднимает глаза к потолку и неуверенно тянет:

- Я не знаю.

Морщась, он протискивается вдоль окна, чтобы обойти меня сзади и встать с другой стороны:

- Как-то… Все это как-то понимаешь… Не в нашем стиле. Все-таки юбилейный номер, хочется как-то удивить.

Тоже мне юбилейный, стопятидесятый… Вот сотый был действительно юбилейный. Усевшись на край стола, тяну:

-А-а-а… Ну, давайте, Деда Мороза голого шлепнем на обложке, вот все удивятся.

Егоров возмущенно пролезает мимо меня к своему креслу:

- Слушай, ты не передергивай, знаешь. Ты прекрасно понимаешь, о чем я тебе говорю.

Нет, не понимаю! Спрыгнув со стола, встаю у него за спиной, продолжая зудеть над ухом:

- Борис Наумыч! Вот, вы сколько раз мне уже доверялись, а?

Егоров поднимает глаза к потолку и лишь разводит руками:

- Не..., ну-у-у.

Честно говоря, не так уж и много, но, все-таки, пара раз за мной победа была полной. Тычу в шефа пальцем, чуть ли не в нос, повышая голос:

- И еще ни разу не пожалели!

Главное напор и темп. Наумыч начинает поддаваться:

- Ну, я не знаю, направление, которое ты предлагаешь, оно несколько нелогично вот для нашего издания.

Егоров складывает ручки на пузе, и закатывает глаза. Продолжаю давить:

- А на мой взгляд, очень даже логично!

А что? После ведьм и женских прокладок, самое время написать про нормальных мужиков! Кстати, у меня есть еще один аргумент. Мне кажется, неотразимый… Снова усаживаюсь на угол стола и, не переставая тыкать пальцем в Егорова, добавляю:

- Между прочим, Ане эта концепция очень даже понравилась!

Может, конечно, получилось неуклюже, слишком по-женски, ну уж извините – побочный эффект. Егоров это замечает:

- Стоп, причем тут Аня?

Тут-то я его и ловлю. Сделав изумленное лицо и сцепив пальцы рук, картинно кладу их на колени:

- А вам разве безразлично ее мнение?

- Ты знаешь, давай не будем смешивать личное, с профессиональным!

Егоров возмущенно разворачивается ко мне спиной. Но я не отступаю:

-Я не смешиваю… Я просто, в данный момент, ссылаюсь на Аню, как на человека достаточно творческого и профессионального!

Понимаю, что звучит неубедительно, и огорченно всплескиваю руками:

- Просто, извините, у меня уже закончились аргументы!

Маятник сомнений Егорова теперь движется в другую сторону, ион опять поворачивается ко мне лицом:

- Не, ну ладно, ну действительно… Что-то вот в этом есть…. Стоит подумать.

Кажется, перелом произошел, но меня все еще смущают нахмуренные брови шефа. Егоров, что-то надумав, вдруг оживает:

- А название такое «Мужчины, за которыми хочется идти», а?

Мои глаза от радости распахиваются еще шире. Кажется, он на себя примерил эту фразу, и именно она заставила посмотреть на мою идею другими глазами. Не могу удержаться:

- Во-о-от!… И Ане так показалось!

Но, видимо, переборщила, надо было язык вовремя прикусить. Егоров, раздвинув полы пиджака, с грозным видом, цепляется пальцами за пояс:

- Слушай, знаешь что!

Но тут, слава богу, трезвонит его мобильник, и гроза проносится мимо. Шеф быстро хватает телефон и смотрит, кто звонит, потом бросает быстрый взгляд на меня. С хитрой ухмылкой расслабляюсь – все понятно, это Анюта. Егоров смущенно отворачивается к окну и прикладывает трубку к уху. Потом перекладывает в другую руку и переносит к другому уху:

- Алле… Да я вот сейчас это…, говорил о тебе только что…

Сложив руки на груди с ухмылкой наблюдаю, что творит с серьезным человеком любовь... Этот разговор, думаю, надолго. Подхватив бумажки, беззвучно исчезаю – будем считать, что «добро» я получила.

***

По пути заглядываю в кабинет Андрея, но его нет на месте. У меня все время зудит под коркой в мозгах вопрос - встретимся мы сегодня после работы или нет? Я понимаю, он хотел еще успеть поговорить с пиявкой, но потом? Стоять у Калугина под дверью, у всех на виду, было бы странно, и я перемещаюсь к комнате отдыха и там болтаюсь у входа с обзором на Люсину стойку - отсюда удобней наблюдать за холлом и кабинетами. Неожиданно за спиной раздается голос Андрея, видимо он зашел с другой стороны:

- А-а-а…Марго.

Ну, наконец-то! Разворачиваюсь, с радостной надеждой в глазах. Теплая улыбка трогает его губы:

- Извини, не помешал?

На душе сразу становится светлее. Привалившись плечом к двери, скромно убираю руки за спину:

- В смысле?

- Что-то мне показалось, что ты стоишь, размышляешь о какой–то глобальной проблеме.

Господи, чему ты мог помешать, Андрюш? Конечно, я думаю о самой глобальной- будет у нас сегодня свидание или нет? Вдруг утро вечера мудренее и ты передумал? Спросить напрямую боязно, и я, с игривой улыбкой, захожу по интересующей теме издалека:

- Ну, даже очень о глобальной... Думаю чайку себе заварить или кофейку хлопнуть… Не поможешь определиться с выбором?

Калугин смотрит с улыбкой куда-то в бок, а потом переводит взгляд на меня:

- Ну-у, я бы отдал предпочтение кофе… А по чайку выступил бы вечером!

Обхватив себя руками за плечи, согласно киваю, игриво приподнимая брови:

- Вечером?

Мне кажется, мой намек прозрачней некуда…Он молчит и мои руки начинают нервно пробегать то вниз, что-то поправляя, то вверх к лицу, смахивая то с одной щеки щекочущие волосы, то убирая локон за ухо с другой стороны… Наконец, Калугин засовывает руки в карманы и опускает глаза:

- Ну да, вечером.

Он отворачивается, шлепая ладонью по косяку:

- Я… Я подумал, может быть нам сходить куда-нибудь вечером? Посидеть.

Наконец-то! Новый решительный взмах и шлепок:

- Поговорить, что ли…

Меня это «поговорить» немного напрягает, и я настороженно смотрю на него. Что-то изменилось?

- О чем?

Андрей напряжен и слишком серьезен:

- А ты считаешь, что не о чем?

Его слова пугают меня еще сильней, и я отворачиваюсь, не зная, что сказать и не понимая его озабоченности. О чем он хочет говорить? Разве с сегодняшней ночи, когда мы говорили и говорили о любви, что-то переменилось? Калугин повторяет:

- Ну, так как насчет предложения?

Может он встречался с Наташей, и она убедила его не расставаться? Может он все-таки решил уехать с ней в Испанию? Может быть, из-за этих сомнений он и был ночью странно сдержан и даже не пытался «перейти грань»? Вздыхая, отвожу глаза и пытаюсь прощупать почву:

- Ну, яв принципе не против, боюсь, что против будет Наташа.

Снова смотрим друг другу в глаза, Андрей, поморщившись, усмехается и качает отрицательно головой:

- Ты знаешь, я тебе честно скажу – мне абсолютно все равно.

У меня словно камень с души падает, все мои страхи отступают и кажутся смешными. Чего я выдумываю - конечно, он справится со всеми трудностями. Смотрю на него и все больше убеждаюсь, какая же я дура со всеми своими подозрениями. Андрей же сказал, что любит меня! Все, надо забыть про пиявку и не ревновать, каждые пять минут. Это он раньше думал, что ее любит, а теперь понял, что ошибался. Чего я психую-то? Невозможно жить с нелюбимой женщиной, зная, что где-то рядом любимая! Невозможно! Это же чушь, дикость! Тянусь губами к его губам и целую. Теперь он мой и только мой...

Чуть отступив назад, хочу пройти мимо, но Андрюшка хватает меня за плечи, обеими руками, останавливает и разворачивает к себе. А потом крепко и сладко целует… Да, вот, так! Когда он меня отпускает, я, облизнувшись как кошка, и чуть ли не мурлыча, иду к себе. Теперь остаток дня можно помечтать, сидя в кресле. Или немножко поработать… "Мужчина, за которым хочется идти".

Где-то, через час, Андрей заглядывает ко мне в кабинет, заглядывает сообщить, что заказал столик в «Sorrento» на Крымском Валу, на 20.00.Отлично - значит, смоюсь с работы пораньше - нужно же, подготовиться!

День 64 (105). Среда. Вечер.

Вечером собираюсь на свидание. На свидание! За три с лишним часа, которые выкроила, улизнув с работы, успела все – и в салон заглянуть и в косметологический кабинет, и туфли купить новые. Аньки нет, где-то шляется с Борюсиком, так что, все приходится делать самой -и наряжаться и красоту наводить. Волосы после душа еще до конца не высохли, и я расхаживаю по пустой квартире в одном красном халате – из всех шкафов собираю с мира по нитке: где-то платье, где-то бижутерию, где-то белье. В спальне раскладываю на кровати весь праздничный гардероб – вешалки, вешалки, вешалки… Черное платье, красное, полосатое… Прикладываю к себе полосатое – в нем я уже ходила в ресторан с Калугиным. Смотрюсь в зеркале через открытую дверь в ванную, потом подхожу поближе. Нет, не нравится. Во-первых, он меня в нем уже видел, а во-вторых, хочется чего-нибудь необыкновенного, чтобы уж сразить наповал. Возвратившись в спальню, кидаю это платье поверх черного и красного. Уперев одну руку в бок, другой задумчиво тереблю подбородок - вот так всегда, тряпок полно, а одеть нечего... И вдруг вспоминаю -есть же еще шкаф в прихожей! Я туда повесила пару совершенно ненадеванных платьев - это когда Егоров выделил одежные на ресторан с Верховцевым, а потом премию по поводу возвращения Андрея. Мыс Анютой отоварились тогда на славу!

У меня даже глаза вспыхивают от предвкушения и я, пританцовывая, спешу туда. Извлекаю из недр шкафа белое платье и еще одно черное, но черное тут же вешаю обратно - хочу сиять, а не грустить. Прижав платье к себе, вприпрыжку скачу обратно в спальню – сегодня я не могу ходить спокойно, только скакать и танцевать! Подойдя к дверям ванной, прикладываю платье к себе и смотрюсь в большое зеркало. Ну что, вполне…

Повесив платье на дверцу шкафа, приступаю к следующему этапу – во-первых, нужно подобрать белье. И сегодня никаких колготок, только красивые чулки. А во-вторых, решить какой будет макияж.

***

К половине восьмого я уже практически готова. Последние штрихи - блеском по розовой помаде на губах, еще один взгляд в зеркало в ванной на четко прорисованные контуры бровей и я выпархиваю назад в спальню: бежевые туфли на тонком каблуке, впечатляющее белое платье с рукавами фонариками… Талию подчеркивает серебристый широкий пояс, а шею - бусы под крупный жемчуг. Очаровашка! Уперев руки в бедра, еще раз смотрюсь в зеркало, в полный рост. Поворачиваюсь то одним боком, то другим и остаюсь довольна -хороша! Ей-богу, хороша:

- Думаю, Мерлин Монро отдыхает!

Передразниваю ее:

- Ту-пупи-ду-пу-у-у…

И, пританцовывая, отправляюсь выбирать сумку – это оказывается тоже целая наука, а времени в обрез.

***

Вызванное такси привозит меня в ресторан с небольшим опозданием. Черт, Андрей наверняка уже весь истосковался за столиком в одиночестве и наверно ругает меня в хвост и в гриву. Но, надеюсь, увидев мои старания, простит. Вцепившись обеими руками в черную сумочку на тонком ремешке, прекрасно контрастирующую с платьем, захожу в зал. Тут же появляется метрдотель и приветствует меня:

- Добрый вечер.

- Добрый. У нас заказан столик.

- Фамилия.

Называю свою:

- Реброва.

Метрдотель раскрывает обложку папки и ведет пальцем по списку сверху вниз. А почему собственно Реброва? Андрей же заказывал. Заглядываю в книжку суровому работнику ножа и вилки и добавляю:

- Или Калугин.

Распорядитель тут же расцветает улыбкой, захлопывает свой талмуд и вытягивает руку в сторону полутемного зала:

- Вот здесь, у окна.

- Спасибо.

Интересно, Андрей уже здесь? Я торопливо иду вперед под цокот каблучков. Меня провожают к свободному столику с двумя диванчиками, заваленными подушками и я протискиваюсь за один из них, придерживая широкий подол платья. Метрдотель - официант в одном флаконе, предлагает:

- Аперитив?

Поднимаю на него с улыбкой глаза:

- А, давайте!

- Секунду.

Ничего страшного, подожду. Разговор Калугина с Егоровой может и затянуться. Служащий уходит, и я перекладываю сумку на колени, чтобы достать телефон. Если Андрей будет задерживаться, звонок может раздаться в любую минуту. А может он уже и звонил, да я не услышала. Или SMS прислал. Отложив сумочку в сторону, открываю крышку телефона – увы, ничего. Положив ногу на ногу, сама начинаю нажимать кнопки, нов трубке только: «абонент недоступен». Может в пути? Официант приносит большой бокал с красной жидкостью и трубочкой, и я благодарно киваю:

- Спасибо.

Как раз, вовремя – буду снимать стресс. Не хочется думать, что что-то случилось - Андрей обещал, что истерики Егоровой его не остановят! Главное не психовать и не накручивать себя… Играет негромкая музыка, кто-то поет. Официант уходит, я откладываю телефон в сторону и оглядываюсь в направлении входа -вдруг, вот прямо сейчас, он на подходе? Кидаю взгляд на часы на руке – двадцать тридцать. Потом придвигаю к себе бокал и начинаю пробовать, что там за аперитив. И снова оглядываюсь на вход, помешивая жидкость – ну что ж, мой принц будет сам виноват, если я напьюсь. Придется ему меня тащить домой на руках или на коркушках.

***

Время идет, а Калугина все нет. Уже два коктейля выдула и успела в туалет сбегать. Крутить головой, поглядывая на вход, уже устала - теперь сижу в пол оборота, сдвинув колени вбок, в проход. Третий бокал с чуть тронутым содержимым отставляю в сторону. Что ж такое могло случиться? Внутри нарастает псих и нервная дрожь. Андрей передумал? Егорова убедила его не расставаться? Она подключила родителей, и они втроем его утюжат?

Официант, проходя мимо, подхватывает недопитый бокал и уносит. Мои руки безвольно лежат на столе, так и тянет снова взглянуть на циферблат… Хотя наверняка не прошло и трех минут с последнего раза. Не выдержав, приподнимаю руку, вроде как, поправляя часы, и кошусь осторожно на стрелки. Двадцать один тридцать! Из груди вырывается невольный вздох, и я нервно веду головой из стороны в сторону – мне душно и внутри тоскливо. Гоню прочь поганые мысли, но они, все настойчивее, стучаться в мой мозг:

- Капец. Ну, позвонить то хоть можно!

Просто сказать -извини, я опаздываю… Или я не приду, прости…Голос официанта отвлекает меня.

- Извините?

Сажусь прямо, убирая ноги от прохода, и смотрю непонимающе на служащего. Почему-то вся напряжена -обе руки, как плети, лежат на столе, чуть растопырив пальцы, а изнутри поднимается страх - вдруг...Вдруг он принес какое-то известие…,плохое известие… Нервно вздохнув, переспрашиваю:

- Что?

- Что-нибудь, еще?

Паника утихает и дыхание выравнивается:

- А-а-а…

Я уже полтора часа тут сижу. Может, хватит? Но уходить не решаюсь… Надо подождать еще немного! Зависнув на секунду, вычерчиваю пальцем фигуру бокала в воздухе:

- Вот это, что у нас сейчас было?

- Голубая лагуна.

Нет, эта лагуна плохо пошла. Я ее совсем чуть-чуть выпила. Замешкавшись, корректирую:

- А перед этим?

- Дайкири.

- Вот точно, давайте его повторим.

Официант уходит, и я снова сдвигаю сжатые коленки вбок, усаживаясь в пол оборота - так виднее вход в зал. В очередной раз нервно вздохнув хватаю мобильник со стола. На дисплее, увы, никаких новых сообщений – ни SMS, ни пропущенных звонков. Сигнал пять делений. Откладываю телефон обратно, уныло бормоча в пространство:

- Со связью все в порядке.

Чья-то рука ставит со стуком прямо передо мной бокал с красной жидкостью. Вздрогнув от неожиданности, поднимаю вверх глаза. Это всего лишь официант и я киваю:

- Спасибо.

Странно, что коктейль красный, я же дайкири просила. С безнадегой смотрю на бокал, а потом тянусь к нему губами. Резкий звук зуммера бьет по нервам. На дисплее номер Андрея, наконец-то! Тут же хватаю мобильник со стола:

- Ну, слава богу! Не прошло и двух суток!

Открыв крышку, прикладываю трубку к уху:

- Алло.

- А-а-а…. Марго, это я.

Интересно, первый вариант или второй? Скорее второй - опаздывать уже поздно. Стараюсь говорить весело:

- Да, я уж поняла, что не Уинстон Черчиль. Ты в пробке?

- Марго, слушай, здесь все гораздо хуже. Я не смогу сейчас прийти.

Та-а-ак… Кажется, меня развели как лохушку. Может он вообще не собирался приходить? Интересно, он не может сейчас или не может вообще? Вот и продинамили тебя Маргарита Александровна, первый так сказать опыт…Ай, да Калугин! Придаю голосу удивленные нотки:

- Ты шутишь?

- Марго, я серьезно, возникли кое-какие проблемы.

Господи, опять у него проблемы. То надо срочно Наташу выкупать в ванне, то накормить ее фирменным рисом. Что, на этот раз? Нервно поглаживая пальцами основание бокала, пытаюсь ехидничать:

- Дай, попробую, угадать… Егорова расцарапала тебе лицо?

- Слушай, Марго, мне не до шуток.

Действительно, голос у него напряжен, и его тревога передается мне. Пытаюсь проглотить обиду и быть серьезной:

- Да что случилось то?

-Я тебя прошу, давай не по телефону. Я завтра тебе все объясню, хорошо?

Почему завтра? Что происходит? И вдруг до меня доходит, почему он не придет и почему только завтра… Сердце ухает вниз, вызывая приступ дурноты... Значит, сегодня ночью он останется у нее. Поставив локоть на стол, еще хватает сил держать телефону уха. Другая рука елозит по столу, ища себе занятие, а потом тянется к лицу, теребить волосы и убирать их за ухо. Наконец, замерзшие губы произносят:

- Так что… Все-таки…, Вылетите?

Обречено жду «Да!», но Андрей повышает голос:

- Марго, завтра, все завтра! Хорошо?

Ни да, ни нет, как всегда. Я же до утра сдохну, вся изведусь. Мне нужен хотя бы намек! Положив ногу на ногу, сижу, вцепившись до боли пальцами в диванчик под собой. Если бы что-то случилось с Алисой, Андрей бы сказал. Значит, Егорова что-то учудила:

- Хорошо, хорошо... Ты только одно скажи, ты поговорил с Наташей?

Через паузу в трубке раздается:

- Почти.

Капец. Да что ж, такое-то! Как можно поговорить «почти»?

- Андрей, что значит, «почти»?

- Слушай, Марго, ты пойми, я не могу сейчас разговаривать. Тут такая ситуация!

Псих бьется из меня наружу, но я сдерживаюсь как могу. Похоже, из Калугина сейчас все равно ничего не вытянуть. Придется решать проблемы по мере узнавания. И еще, очевидно, что он не приедет в ресторан:

- Ладно, Андрюш, не рвись.

- Что?

- Не рвись, говорю, я тебя услышала… ОК, завтра поговорим. С тобой, точно, все в порядке?

- Точно! Извини, я больше не могу разговаривать.

- Ладно, все, завтра увидимся. Все, пока!

В трубке звучат короткие гудки, и я захлопываю крышку телефона. Ничего не понятно. И рассказывать, что происходит, он мне не хочет! То ли разрулить пытается, какую-то проблему, то ли подготовиться к завтрашним объяснениям со мной. Одно очевидно – какой бы нарядной я не была, здесь мне делать нечего. Останавливаю идущего мимо сотрудника:

- Официант, я хотела бы рассчитаться.

Тот стоит, чуть наклонившись вперед, и чего-то ждет. Мог бы и счет принести. Под его оком лезу в лежащую рядом сумку в поисках кошелька. Расстроенная и растерянная, поднимаю глаза на официанта и, тряхнув гривою, виновато хихикаю:

- Интересно, я деньги взяла? Хе-хе...

Когда платила за такси, даже не посмотрела, сколько осталось. Было бы крутов довершение вечера оказаться где-нибудь в милиции, в обезьяннике.

***

Спустя полчаса такси привозит меня домой. Настроение паршивое – на хрена спрашивается я все это напялила, дура стоеросовая… Платье, чулки, бусы…, голову мыла, причесывалась... Все бабу из себя корчу. А эта стерва хвостом вильнула и все - Калугина, как языком слизнуло. Уже на этаже, когда подхожу к квартире, дверь вдруг распахивается, чуть не ударяя меня, и на пороге возникает Егоров в своем пенсионерском плаще. Капец, домой нормально не попадешь - и тут пришибут. Они с Анькой хором голосят:

- Ой, извини.

- Осторожно!

Останавливаюсь в дверях. Мне сейчас только гостей не хватает… Могу ведь и обматерить под горячую руку. Наумыч как-то по-особенному смотрит на меня:

- Привет, Марго.

Бурчу под нос:

- Давно не виделись.

Стою, жду, когда мне дадут пройти, а Егоров оглядывается на Сомову:

- Ну, я пойду, а?

Анюта машет рукой:

- Да, конечно.

Наумыч продолжает таращиться, а потом не может удержаться от комплимента:

-Марго, а какая ты сегодня красивая.

Вздохнув, протискиваюсь между парочкой, таща зажатую в руке сумку с курткой:

- Красивая как корова сивая.

Хотя, конечно, сивыми бывают кобылы, а не коровы. Ну, а я наверно все вместе – мутант, сивая корова. Молча, иду к кухне, но на углу останавливаюсь, привалившись к стенке и сложив руки на груди. До меня доносится невнятный шепот:

- Чего это с ней?

– Да я не знаю, давай до завтра.

Оглядываюсь, в ожидании, когда Ромео свалит. Егоров тянет губы, пытается чмокнуть Сомову в губы. Закатив глаза к потолку, отворачиваюсь от такого зрелища и слышу за спиной:

- Пока!

- Пока

Наконец, слышится стук двери и щелканье замка. Продолжаю молча бурлить внутри - мне нужно выплеснуться, выговориться, а говорить то не о чем. Никакой информации. Анюта подойдя сзади вздыхает, и начинает нести какую-то муть:

- Представляешь, эти уроды такс оставили контракт, что вообще не подкопаться.

Господи, причем тут твой гребаный контракт?! Беззвучно шевелю губами, ругаясь: "вот, дура", а Сомова повторяет:

- Вообще, не подкопаться!

Очень хочется заорать, выматериться, но сдерживаюсь. Сжав зубы, бросаю в пространство:

- Ань, дай мне стереть эту боевую раскраску.

Анюта пытается заглянуть мне в лицо:

- Эй… С тобой что-то случилось, что ли?

А то не видно! Шушукалась же об этом со своим Ромео. Продолжаю цедить по слову:

- Нет, со мной ничего не случилось.

- Ну, ты встречалась с Андреем?

Раздражение, наконец, прорывается -не выдержав, повернув к ней голову, рявкаю:

- Нет, не встречалась!

Сомова ошалело на меня смотрит, и я отрываюсь от стены, собираясь уйти к себе:

- Есть еще вопросы?

Нет? И прекрасно! Стуча каблуками, шлепаю в спальню, а затем в ванную. Все смыть! Все снять! Хватит! Наигралась! Мэрилин Монро недоделанная.

***

После душа всю эту кучу бабского барахла с платьем, чулками, бусами и бельем засовываю поглубже в шкаф…. Потом, на досуге, выкину. Сомова уже сгорает от любопытства и, перегородив вход в ванную, наблюдает за моими метаниями по спальне:

- Так почему вы не встретились-то?

- Потому, что… Он не может, у него ситуация... Объяснит все завтра!

Переспит в очередной раз и объяснит. Бэ-э-э… Ме-е-е… Натянув синие футбольные труселя и такую же майку, засунув ноги в шлепки, мимо Аньки протискиваюсь внутрь ванной комнаты. Прямо к зеркалу. Злость и разочарование переполняют меня. Кому я поверила?

- На хрена я вообще напялил на себя все это гейское шмотье!

Сомова удрученно хмыкает:

- Нуа что, он ничего не объяснил?

Я же уже сказала… Сказал. Выкрикиваю для непонятливых:

- Нет, ничего!

- Что, вообще?

Я ужу не могу и ору:

- Вообще!

Беру с полочки и тут же швыряю назад со стуком щетку для волос, разворачиваясь к Анюте:

- Позвонил и сказал, что не может разговаривать!

Помотавшись от душевой кабины до унитаза и обратно, возвращаюсь к Аньке. Та усмехается, качая головой:

- Угу… Ты знаешь, ты наверно была права!

Права? Когда? Замираю перед ней:

- В чем?

Сомова вскидывает руки вверх:

- В том, что все мужики эгоистичные козлы.

Во мне тут же возникает желание говорить наперекор. Это мой Андрей и только я могу его ругать! И вообще… На Ромео своего посмотри. Да Калугин в тысячу раз лучше любого в нашей редакции! И я Сомову обрываю:

- Андрей не такой!

Иду обратно к зеркалу. Эта пиявка что-то наверняка подстроила, какую-то пакость. Вот и вся причина. Сомова ржет мне в спину:

- Ну вот, ха-ха!

- Что, вот?

- Типичные слова влюбленной бабы.

Вижу в зеркало, как Анька, выпятив губу, корчит рожу. Вздохнув, опускаю голову вниз. Типичные, нетипичные… Причем тут влюбленная баба? Просто эту семейку на кривой кобыле не объедешь. Младшенькая так зубами вцепилась, что с первого раза не отдерешь. Опустив голову, шумно вбираю воздух в легкие. Говорю в зеркало:

- Слушай, Сомова, это ты Борюсику своему про козлов расскажешь, ладно?

Анька недовольно елозит на месте и перестает усмехаться:

- Ой, а Наумыч то здесь причем?

А он у нас что, не мужик? Обернувшись, почти выкрикиваю:

- А Калугин здесь причем?

Меня и так всю колотит от всяких догадок, а тут еще она. Иду решительно из ванной назад в спальню, но возле Сомовой сдерживать эмоции не получается и я почти в истерике чуть не плачу:

- Может у него что-то случилось?!

Внутренний колотун теперь несет меня в гостиную – подальше, прочь, не хочу ничего слышать! Сзади раздается шарканье тапок Анюты:

- Марго, ты прости меня, я не хотела тебя обидеть.

***

Пока я хандрю, сидя на диване, Анюта колдует и шуршит на кухне. Хотя я, наверно, голодней ее, но мне сейчас кусок в горло точно не полезет, и я даже не пытаюсь узнать -собирается Сомова меня кормить или нет. Уже минут через десять она приносит поднос с сушами, роллами и прочими вкусностями и ставит его на стол. Мои размышления результата не дают -таинственность Калугина заставляет предположить самые невероятные причины странного поведения – от ужасно страшных, до абсолютно глупых. Со вздохом озвучиваю последнюю кучерявую мысль:

- Хотя, ты знаешь, Ань…. В чем-то ты была, наверно, права.

- В чем?

Что все мужики козлы. И Калугин тоже! Хотя я внешне и успокоилась - расслабленно сижу, опустив безвольно руки между раздвинутыми коленями, но внутри,все равно муторная нервность и раздрай:

- Ну, мог бы, хотя бы, объяснить... Ну, хотя бы, намекнуть.

От возмущения взмахиваю руками, а потом они опять уныло падают вниз без сил:

- А то все завтра, да завтра...

Анюта, обойдя вокруг стола, усаживается в кресло рядом и вздыхает, пытаясь меня подбодрить:

-Ну, правда, ну… Мало ли… Может действительно что-то случилось? Чего ты накручиваешь себя на ровном месте?

Сцепив пальцы в замок и вперив взгляд в пустоту, пожимаю плечами - сама понимаю, что Егорова что-то учудила, только что? Пригрозила? Избила? Изнасиловала? Самое мучительное, это неизвестность:

- Да случилось, однозначно случилось.

Анюта ставит поднос себе на колени и крутит в руках длинную вилку с двумя зубцами. Ну, пусть похряпает, я как-нибудь потом... В который раз пытаюсь найти логику в мужских словах:

- Если говорит про завтра, то, скорее всего, они никуда не летят? Или летят?

Анюта пожимает плечами:

- Послушай, если Калугин тебе обещал объясниться, то он обязательно объяснится.

Да это и ежу понятно. Но чего мне ждать то? Они остаются или уезжают? Сходятся или разбегаются? Подруга сочувственно добавляет:

- Тем более, до завтра осталось всего ничего - только закрыть глаза и открыть.

Капец! С недоуменным скепсисом смотрю на нее:

- Это тебе закрыть глаза и открыть, а мне лежи и мучайся!

Анька укоризненно обрывает мое нытье:

- Марго!

А потом начинает уминать свои роллы. Пожалуй, своим психозом, я не только себя изведу, но и ее:

- Так, ладно! Все, заморозили тему…

Помолчав, интересуюсь:

- Что, у тебя?

Эта тема Анюте более приятна и она, оживившись, махает вилкой:

- А у меня все весело!

По виду не скажешь.

- В смысле?

Сомова утыкается в тарелку:

- Ну, в общем, я решила абстрагироваться.

Любопытством приподнимаю бровь - такое замечательное слово мне сегодня нужно как никогда:

- То, есть?

- Ну, если не можешь изменить ситуацию, надо изменить свое отношение к ней.

Угу. Понятно. Только непонятно, что мне менять, если Калугин молчит как партизан. Продолжаю пристально следить за Сомовой:

- То есть, типа ты решила забить?

- Ну, типа того.

Анька вдруг морщится:

- В общем, я решила аннулировать отношения с Маратом. Пусть тянет свое радио из болота сам. Надоело!

Надо же, я думала она их и так давным-давно аннулировала. Ну, как только стала встречаться с Наумычем… А вот, поди ж ты, оказывается еще и с Маратом успевает мутить. Чужая душа потемки. Мои мысли снова перескакивают на Андрея:

- Да уж. Вот надо было мне Калугу с самого начала аннулировать!

Сомова хмыкает, косится на меня и недовольно повышает голос:

- Это называется заморозили тему, да?

Но меня уже несет, заталкиваемые внутрь сомнения прорываются и я, отмахнувшись от Анькиного скепсиса, взрываюсь новым негодованием:

- Блин, я знаю, я уверена, что Егорова там устроила ему истерику, она это умеет!… Упала на пол, вырвала себе пару волос!

- Ну так, тем более, проблема яйца выеденного не стоит. Не будет же она неделями кататься по полу и рвать на себе волосы.

Еще как может. Самоуговоры меня не успокаивают:

- Блин, ну это же можно было объяснить по телефону, ну?! Он что, думает яне пойму?

Сомова вдруг громко заявляет:

- Ха! Дорогая моя, мне кажется, ты уже забыла, когда была Гошей. Да?

Кровь бросается мне в лицо. Это она про что? Дескать, подзабыла, что ты на самом деле мужик? Да, я забыла! Специально. Любить Андрея может только женщина! У меня даже челюсть падает вниз от такого наезда, а глаза лезут на лоб:

- А… Причем здесь это-то?

- А, притом! Вспомни, сколько ты баб продинамил, а? Ты даже не звонил им вообще ни одной!

Я все никак не пойму чего она от меня хочет. Вспомнить, что я Гоша и не страдать от бабской любви? Или сидеть и перебирать, вместе с ней, сколько баб у меня побывало в постели? Ну, спасибо, дорогая! Низкий тебе поклон. Сжав зубы, отворачиваюсь. Сомова продолжает буянить:

- Сидели там неделями, плакали в кулачок, слезки собирали…

Анька начинает демонстрировать, как девицы собирали щепотками свои слезы, но то, что она наезжает не только на меня, но и на Андрея, заставляет неодобрительно покачать головой:

- Сравнила ты...

- Что, сравнила я?

Во-первых, никто никаких слезок не собирал. Все с самого начала по чесноку. Мы и потом, не с одной пересекались и оставляли друг о друге самое прекрасное впечатление. Это только Карина оказалась злобной дурой – навыдумывала себе, черт чего, теперь не расхлебаешь. Во-вторых, Калугин на Реброва похож так же, как монах на плейбоя. А в-третьих, Марго никогда никаких баб не динамила. Ну, может только один разок, да и тот не считается. Они ее, вообще, интересуют только с эстетической точки зрения. Все инсинуации, пожалуйста, не в мой адрес!

Так что, на Анютин вопрос, закатываю глаза к потолку:

- Гошу с Калугой?!

- Хо-хо...

Неожиданно наш спор прерывает звонок во входную дверь. Мы замираем и смотрим друг на друга. Из ступора меня выводит ехидный голос Сомовой:

- Интересно, кто бы это мог быть?

Скривив губы в улыбку, отвечаю ей той же монетой:

- Наверно, Наумыч опять что-то забыл.

- Угу.

Надеюсь это Андрей. Упираюсь руками в диван, собираясь встать, но Сомова наклоняется в мою сторону с таинственным видом:

- А может это маньяк с топором? Подожди не открывай сразу, посмотри в глазок.

Уж чья бы корова мычала. Романы с маньяками это по твоей части. Я, все-таки, поднимаюсь и не торопясь направляюсь в прихожую, бросив на ходу:

- Смешно.

Но когда вижу на экране домофона Калугина, меня словно волной окатывает – вся встрепенувшись и сжав кулаки, взволнованно смотрю на Аньку сквозь полки:

- Это, Андрей!

Сомова с крокодильей улыбкой ехидничает:

- Калугин?

- Да!!!

Хватит трепаться! Яростно машу ей обеими руками:

- Давай, давай… Собирай свою жрачку и вали быстрей. Быстрей!

Понятливая Анюта встает с кресла и, подхватив поднос, тащится к себе в комнату. Еще и бурчит:

- Мать честная, какая честь - сам Андрей Калугин пожаловал к нам в гости!

Я, еще раз всплеснув руками, тороплю ее:

- Давай, вали!

Входной звонок продолжает наяривать, и я иду к двери. Повернув защелку, толкаю створку наружу, распахивая ее. Хочется сразу наброситься на Калугина с вопросами, но стараюсь держать марку -он еще прощения не попросил за все мои переживания! Так что, разворачиваюсь к нему спиной и иду к кухне, на ходу декламируя:

- Боже мой!

Сцепив пальцы у живота, оглядываюсь:

-Какого красивого дяденьку к нам занесло.

В час то ночи! Сзади слышится неуверенный Андрюхин голос:

- Я-я…, могу войти?

Сердито хлопнув кулаком по ладони, заворачиваю в сторону гостиной:

- Конечно, можешь!

Снова слышу неуверенное:

- Спасибо.

Сзади приближаются шаги, и я, остановившись, приваливаюсь спиной к торцевой стенке стойки с полками, отгораживающей коридор – жду, когда подойдет Андрей. Он встает передо мной, лицом к лицу, с напряженным видом и только вздыхает и пыхтит:

- А..., ф-ф-ф... Марго.

Молча, жду продолжения, Калугин вдруг начинает крутить головой по сторонам:

- Ты одна?

Его странное поведение меня начинает нервировать. Он поговорил с Наташей или нет? Или просто передумал?

- А кого тебе еще надо?

Оторвавшись от полок, прекращаю глупую игру в театр и иду к дивану. Калугин плетется вслед, сопит и молчит. Присев, с немым вопросом смотрю на него снизу вверх. Конечно, Станиславский призывал держать паузу, как можно дольше, но мы жене на сцене! Услышу я, наконец, что-то внятное? Калугин выдавливает из себя:

-Я… Я хотел бы перед тобой извиниться.

Ну, наконец-то! Обхватив себя руками, пожимаю с усмешкой плечами:

- Да, не за что... Что ты… Прогулялась перед сном, подумаешь. Угостила себя коктейлем.

Калугин, прикрыв глаза, чуть качает головой:

- Нет, ты не поняла, я...

Ну, так объясни! Поджав губы, молча жду конкретики. Но ее нет:

- Фу-у-у… Можно я присяду?

Его нервозность все больше передается и мне, ноя стараюсь не подавать вида:

- Конечно, присядь.

- Спасибо!

Калугин стаскивает с себя пиджак и, с тяжелым вздохом, усаживается на боковой модуль дивана. Он продолжает молчать, потом, свернув пиджак, кладет его на колени, опять сопит и вздыхает, глядя перед собой. Ощущение облегчения, что Андрей все-таки пришел и наверно все разрулил, все быстрее куда-то уползает, уходит вместе с улыбкой на моем лице. Я тоже вся напряжена – уперев руки в диван, сижу, выпрямившись как струна, положив нога на ногу и жду приговора… Похоже, они помирились и заботливый Калугин пришел повиниться, чтобы долго не мучилась. Наконец, он всплескивает руками, а потом, сцепив пальцы в замок, кладет себе на колени. Новый взмах руками и новый вздох…

- Нам… Нам нужно серьезно поговорить.

Еще держусь. Опять поговорить. По новому кругу. Я думала, мы уже наговорились и перешли к действиям. Нервно усмехаюсь:

- Я слушаю, слушаю.

Хотя мне совершенно расхотелось что-то услышать. Я уже догадываюсь, что он хочет мне сообщить - вероятно, за сегодняшний вечер, проведенный в объятиях Егоровой, он прозрел и понял свою ошибку. И теперь они с Наташей улетают. Калугин отводит глаза в сторону и опускает голову:

- Черт!

Он вдруг трясет головой:

- Я даже не знаю, как начать…

Его мучения заставляют меня наклониться сильней впереди попытаться поймать его взгляд:

- Андрюш, да что, случилось-то?

Чего наводить тень на плетень? Да-да, нет - нет. Я пойму. Он смотрит на меня больными глазами и молчит. Сейчас, самое важное – летят они или остаются, все остальное разгребем. Вместе! Ну, что там может быть? Истерика? Угроза увольнения? Трогаю Андрея за руку и пытаюсь придать голосу спокойствие:

- Вы остаетесь?

Он смотрит на меня непонимающим взглядом, потом мотает головой:

- Мы остаемся.

Ну, вот и славно. Все остальное образуется. Андрей набирает воздух в легкие и, не глядя на меня, выдыхает:

- Наташа беременна и... У нас будет ребенок.

Словно уши закладывает ватой. Хочется глотать и глотать, как в самолете, чтобы отложило... И внутри все сжимается, словно в тисках. Я молчу, словно придавленная, а глыба все наваливается и наваливается на меня. Ощущение катастрофы и полной безнадежности... Я вскакиваю с дивана, потом снова сажусь, забираюсь с ногами, разворачиваюсь, перетаскивая их на стол и обхватывая колени руками.... Хочется свернуться в клубок, забиться в темный угол, спрятаться под одеяло с головой и завыть…, заголосить, по-бабьи…, разреветься до соплей... Вдруг поникшая, не могу сдвинуться с места… Калугин, развернувшись, остается сидеть ко мне спиной. Наконец, выдавливаю из себя, дернув плечом:

- Ну..., что тут сказать.

И замолкаю. Калугин вздыхает. С отчаянием спрашиваю:

- Но это точно уже, да?

Он даже не оборачивается, чтобы посмотреть мне в глаза:

- Да, она была у врача, я видел заключение.

Оба вздыхаем и я безнадежно тяну:

– Нда.

Мои мысли скачут, а потухшие глаза растерянно мечутся из угла в угол. Я пытаюсь найти хоть какую-то зацепку и не могу найти:

- Нда.

Сколько раз я тешила и уговаривала себя, повторяя про себя его слова «у нас с ней ничего нет», «с ней просто комфортно», «не кручу никаких романов». Срываюсь:

-Ну, как вообще такое могло произойти-то!

Он чуть поворачивает голову в мою сторону и виновато тянет:

- Марго, ну-у-у...

Глупый вопрос, раз вместе спали…Проверяли совместимость перед свадьбой. Чувствую, как дрожит мой голос, блестят мокрые глаза:

- Нуда, извини… Извини…

Вчера, вот…Он даже не попытался с любимой женщиной… А с нелюбимой, пожалуйста, раз-два и ребенок… Уставившись взглядом в одну точку, вздыхаю, выдавая ненужные общие сентенции:

- Ну что, жизнь штука такая, всякое бывает.

Калугин разворачивается, усаживаясь лицом ко мне, и берет за руку:

- Я не знаю, что еще говорить.

Поздно разговаривать! От его прикосновений мне еще больней, и я, сморщившись от подступивших слез, высвобождаю руку. Андрей оправдывается:

- Чувствую себя полным идиотом, ну…

Наверно в этом и состоит различие между мужчинами и женщинами - он чувствует себя идиотом, а я ощущаю себя разбитой и растоптанной… Стиснув руки у груди, где болит сердце, стараюсь унять внутреннюю дрожь… Он как та пчелка, которая нагрузившись нектаром по придорожным пыльным кустам, сожалеет, пролетая мимо цветочного сада за забором- нет сил перелететь. И невдомек пчелке, что это ее собственный выбор. И завтра она опять будет шарить по пыльным кустам, набивая грязным нектаром пузо – они же ближе, и напрягаться не надо, преодолевая высокий забор:

- Андрей не надо ничего говорить! Все и так понятно.

Нахмурив брови, пытаюсь скрыть обиду и раздражение:

- Иди, тебе, наверное, пора.

Он внимательно смотрит на меня. Голос его спокоен:

- Делать мне, что?

Твой ребенок, тебе и решать. Я не могу и не имею права давать никаких советов. Но я бы... Я бы не стал жить с нелюбимой женщиной. Никогда! Помогать, воспитывать – да, обязательно, но изображать любящих родителей и тихо друг друга ненавидеть? Сейчас двадцать первый век, а Егорова не заводская работница, ей твои алименты на хрен не сдались. Захочет рожать - родит, не захочет – и без тебя обойдется...

Но Игорь, не Андрей. Как поступит Калугин - я не знаю. Я не уверена, что он действительно не испытывает к Наташе никаких чувств как сам уверяет - он давно мог от нее уйти, еще после изгнания Верховцева, да и после телепередачи с моим признанием на всю страну, но предпочел остаться. Я не уверена, что у него нет обязательств перед Наумычем и каких-то совместных дел - слишком много нестыковок и непонятностей в их личных взаимоотношениях. Я не уверена, что Андрей так уж сильно меня любит, что готов пожертвовать спокойствием и карьерой. Надо быть реалисткой - если бы он сходил с ума по мне, давно бы бросил свою пиявку. Я даже не уверена, что весть о беременности невесты стала для него громом с ясного неба, и он ни о чем не догадывался раньше -может, поэтому и не уходил от нее и осторожничал со мной вчера.

Так что, я не знаю, что у него пересилит - Калугин должен выбрать сам и только сам. Я приму любое его решение… С мокрыми глазами и распухшими губами, могу лишь пожать плечами:

- Я не знаю. Если это правда, то все уже сделано.

Не могу смотреть на него. Помолчав, он выносит приговор:

- Ну… Прости меня.

Простить? Выбор уже сделан? Черная, как ночь за окном, безнадега опускается на меня:

- Не надо извиняться, всякое бывает.

- Неправильно это все.

Зачем же ты делал неправильно? Значит, считал правильным, а все остальное неважным и второстепенным…Мне невыносимо от пустых слов и никому не нужных оправданий. Я знаю одно- Калугин сделал выбор, и меня уже нет в его будущем.Раздражение начинает подниматься изнутри тягучей волной, и я перебиваю его:

- Андрей, иди домой! Тебя Алиса ждет!

Наконец, сдержав свой психоз, повторяю уже спокойней:

- Иди домой, уже поздно.

Поздно во всех смыслах. Я так и не смотрю на него, боясь разрыдаться. Калугин встает и переминается возле меня:

- Тогда, до завтра.

Отвернувшись и уставившись в пространство, обреченно выдыхаю:

- До завтра.

Когда хлопает входная дверь, закрываю лицо обеими руками - нет сил, даже плакать. Полное безразличие и безнадежность. Самокопание и самобичевание. И некому даже пожаловаться, ревя навзрыд в жилетку – у Сомовой в щели под дверью темнота, значит давно спит. Прихватив с кухни початую бутылку виски, стакан и горсть каких-то конфет на закуску, ухожу в спальню – мне нужен наркоз, анестезия, без них я сегодня подохну.

День 65 (106). Четверг. Утро.

Утром с трудом открываю глаза. Сколько ж я вчера выпил? На тумбочке стоит пустая бутылка, а на часах уже девять с хвостиком. Проспал… Сажусь в кровати:

- Однако… Хорошо посидел, с душой.

И с пользой! Главное я понял - всю бабскую дурь, с сопливыми мучениями, пора по боку. Нужно вспомнить, кто я есть, и думать, как решать действительно важную задачу – снова стать Гошей. Отправляюсь в душ, а потом, взбодрившись и окончательно проснувшись, начинаю собираться на работу. Сомовой нет- уже упорхнула на свое радио с утра пораньше. Может и к лучшему – не будет зудеть над ухом: расскажи, да расскажи. Облачившись в брюки и красную водолазку, отправляюсь на кухню пить кофе с бутербродом, потом, набросав топлива в топку, назад в ванную: красить физиономию и расчесывать лохмы. Но не увлекаюсь – для неудавшейся бабы и так сойдет с горчичкой. Потом, подумав, все-таки, собираю волосы в хвост, закалывая их на макушке. Наконец, прихватив портфель, сумку и куртку, выползаю из квартиры в большой мир.

***

Когда уже в редакции выхожу из лифта, на нашем этаже небольшое столпотворение. В холле суета и большой сбор сотрудников. Интересно, по какому поводу? В руках пластмассовые стаканчики с чем-то шипучим. В центре, налобном месте Егоров и он с чувством произносит:

- Через каких-нибудь полгода я стану дедушкой!

Он повинно склоняет голову вниз и голос его срывается:

- Так сказать, дедулей.

Даже останавливаюсь от неожиданности, вцепившись побелевшими пальцами в ремешок сумки и портфель. Через полгода? Андрей мне сроков беременности не озвучил... Значит я, все-таки, была права - они начали кувыркаться, чуть ли не с первых дней трудоустройства Егоровой в редакции, и кт ому же весьма плодотворно. Эльвира хихикает:

- Так ведь это же здорово!

Зимовский, Валик с блаженно-радостными лицами вопят:

- Поздравляем, Борис Наумыч!

- Здорово, это не то слово!!! Это такое счастье.

Вижу, как Наташа с Андреем стоят в дверях калугинского кабинета и тихо перешептываются, наверно поздравляют друг друга. Наумыч тянет руку в их сторону, призывая Наташу подойти:

- А вот и наша мамочка!

Приобняв дочь, он шутливо интересуется:

- А где папа?

И тут же грозно зовет, пытающегося укрыться в кабинете Андрея:

- Папа! Иди сюда, папа. Дед, так сказать, обнять тебя хочет.

Переложив стаканчик с шампанским из одной руки в другую, он приобнимает смущенного и довольного Калугина за плечо:

- Вот он наш папаня! Вот молодец, молодец просто…

Папаня, блин, прямо на глазах расцветает от похвалы… А счастливая будущая мать влюбленными глазами глядит на свою жертву. Поправив перекинутую через руку куртку, со свисающим до пола поясом, и сделав радостное лицо, решительно приближаюсь к семейной группе:

- Всем доброе утро!

Егоров тут же оборачивается:

- Марго!

Кажется, все головы тут же фокусируются на моей персоне и таращатся, словно я экспонат в кунсткамере. Все разглядывают – Эльвира, Люся, Эльвира, Галя с Валиком, Калугин и даже Наташа, вцепившаяся двумя руками в локоть Андрея. Егоров, приобняв меня, разворачивает в сторону будущих родителей:

- Давай, причаливай в нашу гавань, так сказать.

А потом шепчет с придыханием в ухо:

- Тыне представляешь, какой сегодня день!

Шеф мечтательно поднимает голову вверх, а мне хочется съязвить и опустить старого романтика на землю:

- Да? Почему не представляю… Четверг!

Егоров хватает с Люсиного подноса полный стаканчик с шампанским:

- На! Держи.

- Это что, рабочий день по четвергам вот так начинается?

Егоров со слезой в голосе качает головой:

- У нас сегодня необыкновенный четверг!

Я все прекрасно понимаю, но изо всех сил продолжаю оттягивать «радостную весть». Я же, так сказать, вне ведении! Но если честно, не хочется услышать окончательный и бесповоротный приговор теперь еще и от Егорова. Хотя иллюзий не осталось никаких. Я даже натужено улыбаюсь, морща лоб и удивленно вздергивая вверх брови, подыгрывая расчувствовавшемуся шефу:

- Да? А что у нас сегодня за четверг?

Начальник со счастливой слезой в голосе не говорит, а рыдает:

- Я узнал сегодня, что я буду... Дедушкой!

Стараюсь соответствовать моменту:

- Вот это да, Борис Наумыч, я вас поздравляю!

- Спасибо.

Егоров, наконец, отходит от меня и идет вдоль шеренги сотрудников, призывая всех к приятному действию:

- Пьем! Пьем!

Фальшивая улыбка сползает с моего лица, и я уныло опускаю голову. Как все в жизни быстро меняется. Вчера ты самая счастливая женщина на свете, а сегодня убогий никому не нужный мутант. Вздохнув, иду к молодым, поздравлять. Наташа, подняв нос кверху, глядит на меня победительницей, а Калугин перестает улыбаться и уже не выглядит счастливым. Что ж, это его выбор…

- Ну, что, Андрей, поздравляю!

Мы тихонько чокаемся и Калугин откликается:

- Спасибо.

Отвернувшись, немножко отпиваю, быстро ставлю стаканчик на поднос, который Люся уже передала Валику и торопливо ухожу к себе. С меня семейных восторгов достаточно.

***

Пора выполнить утреннюю установку - не вспоминать о бабских переживаниях, а заняться делом. Через час, сложив в папку весь набор рабочих полуфабрикатов, накопленный к следующему номеру, отправляюсь к шефу на ковер. Увы, у Егорова эйфория еще не прошла - когда стучусь и заглядываю в дверь, он хоть и машет рукой зайти, но настроен трендеть о чем угодно, только не о выпуске «МЖ». Немного послушав счастливое гундосенье будущего дедушки, устраиваюсь у окна, возвращаясь мыслями к ночному разговору с Андреем. Его вопрос: «Делать мне, что?», и мой ответ: «Я не знаю. Если это правда, то все уже сделано». Могла ли я его подтолкнуть к другому решению? Наташа на моем бы месте наверняка именно бы так и поступила, но что теперь жалеть… «Ну…, прости меня!»…«Не надо извиняться, всякое бывает»… «Неправильно это все…». А может быть и правильно….Если через полгода родиться ребенок. Он же не виноват, что я оказалась на его пути. «Андрей, иди домой, тебя Алиса ждет!»

В уши врывается, заставляя вздрогнуть, брызжущий счастьем голос Егорова:

- Знаешь Марго, ну сегодня такой день… Ой, ну ты знаешь, ну такой сегодня день!

За спиной слышится хлопок в ладоши, и я разворачиваюсь посмотреть, что там происходит. Ничего нового - Наумыч продолжает пребывать в нирване и приплясывает возле стола:

-Я просто ни о чем больше думать. Не мо – гу!

Сейчас вприсядку пойдет…. Зато я могу думать! Сложив руки на груди, без улыбки с укоризной смотрю на начальника и пытаюсь переменить тему:

- Борис Наумыч, я вас, конечно, поздравляю, но надо на журнале сконцентрироваться.

- А чего журнал?

Он плюхается на столик у стены, устраиваясь рядом состоящим монитором. Придав голосу решительности, киваю, с серьезной физиономией:

- Сроки сдачи поджимают!

Они, конечно, и не думают поджимать, но очень хочется сбить Егорова с его безудержного настроя. Но шеф, походу, сегодня невменяем – совершенно меня не слушает:

- И что с того? Первый раз что ли? Плевать! Выкрутимся!

Сложив ладони домиком у груди, он соскакивает со столика и, пригнувшись, переползает за свой стол, в директорское кресло:

- Я только молю бога, чтобы был мальчик, наследник.

Глаза вдруг начинает щипать ... У Калугина и Наташи мальчик. Маленький счастливый Андрюшка на руках отца…, и рядом жена с тестем. От этого семейного образа у меня начинают ныть зубы и я, сцепив их изо всех сил, отворачиваюсь кокну. Мне невыносима эта картинка, мне невыносимо слушать обалдевшего от радости дедушку. Опустив голову вниз, даже прикрываю лицо рукой , вроде как пальцем трогая бровь, но на самом деле отгоняя предательскую слезинку. Капец, ведь все было так хорошо – Марго по боку, Гоша возвращается… Так нет, старику надо ковырять и ковырять мою душу ржавым гвоздем. До меня доносится:

- Тогда понятно будет, для чего я все это строил….

С блаженной физиономией он обводит руками свой кабинет. Все! Больше не могу! Отхожу от окна со смурным видом - если он сейчас не заткнется, я ему точно нагрублю! Егоров, откидываясь на спинку кресла и задирая мечтательно голову вверх, добавляет:

- Этак в году две тысячи тридцать пятом!

Мое терпение лопается- плюхнувшись на край председательского стола, резко обрываю все фантазии начальника:

- Борис Наумыч! Знаете, как говорят? «Хочешь рассмешить бога – поделись с ним своими планами на завтра»!

Шеф перестает улыбаться и прямее усаживается в кресле:

- У тебя что, плохое настроение?

Отвратительное. Ну, сколько можно развешивать вокруг розовые сопли?! Ах, какая замечательная пара, ах, какая шустрая…, уже и внучка заделали… Слепой чурбан, который ни хрена не видит, кроме собственных шор. Ну, выпили шампанского, поздравили…И хватит, сколько можно!

Но ведь так начальнику не скажешь. Упрямо бурчу:

- Почему?

- По кочану!

Не хочу, чтобы он увязывал мое настроение с Калугиным и Наташей. Поведя головой в сторону, поджимаю губы:

- Все нормально, просто у меня настроение рабочее. И я минусом это не считаю!

Спрыгнув со стола, возвращаюсь к окну, складывая руки на груди.. За моей спиной ни звука - Егоров молчит, переваривает . Неожиданно в кабинет начальника врывается Мокрицкая:

- Борис Наумыч, извините, простите, это очень срочно!

Обернувшись, наблюдаю, как Эльвира бежит к столу и раскрывает перед Егоровым папку:

- Подпишите, пожалуйста, вот здесь!

Она тыкает пальцем в бумаги и подает Наумычу авторучку. Взглянув на цифры шеф удивленно переспрашивает:

- Ого, а это на что?

- Это на декорации.

- У нас что, Голливуд, что ли?

Мокрицкая визгливо оправдывается:

- Борис Наумыч, извините, но вы сами нам одобрили эту фотосессию!

- Ладно, ладно, мне не жалко.

Мне со своего места не видно, что он там читает и подписывает. Просто наблюдаю, как шеф подмахивает под бумагой, со стуком кладет ручку и захлопывает папку. Если бы было что-то неординарное, он бы вцепился не только в Эльвиру, но и в меня тоже. Мокрицкая выхватывает бумаги назад, стартуя по своим бухгалтерским делам, и Наумыч ее благословляет, широким жестом указывая в сторону двери:

- Потому что, все достанется внуку!

Как только Эльвира исчезает за дверью, шеф оглядывается на меня и морщит нос:

- Ты знаешь, я всю эту чушь, что ребенок всего должен добиться сам, просто в гробу видел.

Я уже успокоился немного и лишь грустно хмыкаю – шефа с его пунктика не собьешь.

- Я как в огороде: поливаешь - вырастит, не поливаешь - кукиш. Ха-ха-ха!

Мне сказать нечего и я лишь дергаю плечом:

- Угу, философия…

- Дарю, записывай.

Продолжаю глазеть сквозь приоткрытые жалюзи на улицу, а у Егорова начинает звонить телефон на столе. За спиной слышится:

- О-о-о! Алле.

Шеф встает и уходит от стола, от меня подальше:

- Да это я, слушаю…. А чего случилось?… Зачем?…А он?…Анечка я тебя прошу, ты выброси из головы этого Марата… Мы скоро его в узел завяжем… Тем более у меня сегодня такой день! Можно сказать, знаменательный.

Анька звонит. Кстати, она же еще не в курсах… Решительно переместившись к директорскому креслу, со вздохом усаживаюсь в него, положив ногу на ногу и свободно откинувшись на спинку кресла. Сейчас… Сейчас и Анютка услышит мой ужасный приговор. Голос Наумыча уже дрожит от нетерпения:

- Ты можешь меня поздравить… Угадай с трех раз!

Егоров усаживается на край стола, а я, скукожившись, напряженно таращусь в пустоту. Как не храбрюсь, но мне очень погано, очень… Интересно, как прореагирует Сомова? Порадуется за своего бойфренда или посочувствует подруге?

- Ха-ха-ха… Не-не-не… Мелко плаваешь! Ты знаешь, я боюсь, что моя жизнь… Вот просто она изменится к лучшему!

Шеф начинает радостно раскачиваться с пятки на носок, и даже взмахивает рукой, привлекая мое внимание. Но я, увы, не могу поддержать и присоединиться к его бурным эмоциям. Хмуро отворачиваюсь. До ушей долетает:

- Все, все, все… Я не буду тебя мучить… Я скоро!… Стану!… Дедом!… Ну, а кого же еще…Мы тут с утра в издательстве уже шампанским прошлись…. А чего, Марго? Она тут сидит, понимаешь ли…

Каждое слово отдается болью, и я снова гляжу на начальника, как побитая собака. Но Егоров никак не угомонится:

- Заставляет меня работать, а мне орать охота!…Стой, подожди, подожди, что у тебя вечером?

Анечка, родная, видимо ей тоже не хочется слушать семейные восторги, которые мучают меня и она обрывает связь. Шеф с сожалением закрывает крышку телефона:

- Марго.

Прикрыв глаза, уныло поглаживаю пальцами лоб и висок:

- М-м-м?

Наумыч, видимо не наговорившись с Сомовой, пытается свое игривое настроение перенести на меня:

- А вы не знаете, что у вашей подруги сегодня вечером?

Отрицательно качаю головой. Обсуждать с начальником еще и его личные свидания, никакого желания нет. Освободив от своего туловища начальственное кресло, опять ухожу к окну, чтобы снова уткнуться в жалюзи на улицу:

- Не знаю.

Но от раздухарившегося дедушки так просто не избавиться, он подступает следом почти вплотную:

- А что ж, ты знаешь?

Развернувшись, сдерживаясь из последних сил, упрямо повторяю:

- Я знаю, что нам номер скоро сдавать.

Егоров смотрит на меня с укором:

- Ну, вот что, ты такая нудная, а?

Я лишь молча отвожу глаза, шлепнув впустую губами. Мне нечего ему сказать - он же не виноват в своей невменяемости. Недовольный начальник машет рукой в сторону двери:

- Ладно, ступай! Работай, раз не терпится.

И я ухожу.

***

А после обеда начальник уже сам зовет меня. Интересно, из-за того, что просто угомонился или что-то случилось? Зайдя в кабинет, лицезрею спину Егорова, замершего возле окна:

- Борис Наумыч, я пришла.

Шеф тут же разворачивается и дергает приглашающе рукой:

- А, проходи!

Внешне он вполне серьезен - видимо эйфория, наконец, рассеялась и впереди деловой разговор. Он опять дергает рукой и смотрит в сторону двери:

- Это… Может нам Люсю попросить, чтобы кофейку сварганила?

Ого! Я уже с некоторой тревогой смотрю на него – все-таки, что-то прилетело? Отвечаю вопросом на вопрос:

- А что, разговор обещает быть долгим?

Егоров отворачивается:

- Не знаю, как пойдет.

Мне снова приходится разглядывать его спину...Значит, случилось. Остается вспомнить присказку – когда нет слез и сил, остается только смех. На этой мысли грустно усмехаюсь – это про меня, одно, за одним:

- Борис Наумыч, вы меня пугаете.

Шеф чуть оглядывается, оставаясь по-прежнему серьезным:

- Я сам себя пугаю. Ты знаешь, у меня такое ощущение, что у меня третий глаз образовался - я вижу такие вещи, которые раньше в упор не видел.

Странный разговор. Однозначно, что-то произошло. Сцепив пальцы внизу, у живота, присаживаюсь прямо на угол столика в углу кабинета -там как раз есть кусочек места возле монитора. Смотрю на Егорова снизу вверх,ожидая продолжения:

- Например.

Шеф стремительно присаживается рядом:

- Вот, например, знаешь, я вот принял решение… Ну, я на сто процентов неуверен, но на девяносто девять уже есть…

Он рубит и рубит рукой воздух, словно пытается что-то доказать. Меня такое странное начало разговора беспокоит. Что он такое вдруг увидел, чего не замечал, и почему это заставило его принять какое-то важное решение? Вроде никаких серьезных нареканий не было… А может… А может он узнал про нас с Андреем и решил от меня избавиться в свете последних событий? Внимательно вглядываюсь в лицо начальника:

- Это решение касается меня?

Егоров соскакивает со своего места:

- Да нет, оно касается всего издательства.

И то, слава богу. Переключаюсь с лично гона служебное – походу тут появились проблемы. Шеф начинает расхаживать по кабинету, и я все с большим беспокойством наблюдаю за этими метаниями, пока ничего не понимая.

- Ты знаешь, я в последнее время о-о-очень сильно по ошибался!

Меня его намеки напрягают все сильнее. Если не личное, а служебное, то в чем же он корит себя и почему вызвал меня? Наконец, не выдерживаю:

- Когда подписали со мной контракт?

Егоров машет протестующе рукой и снова усаживается рядом на столик, но уже с другой стороны:

- Да нет, это не тебя касается…. Когда я взял назад Зимовского!

Беззвучно шевелю губами: «Понятно..». Только, что из этого следует? Помолчав шеф продолжает:

- Я очень сомневался, когда он ушел… Так некрасиво ушел. Тем более, сейчас Зимовский это не тот, который был год назад.

Тут же вспоминаю нашу дружбу с Антохой в прошлом и его выпады в адрес Игоря теперь. Задумчиво уставившись в пространство перед собой, тихо бормочу:

- Это точно!

Егоров тут же оборачивается:

- Чего ты сказала?

Не уши, а прямо локаторы.

- Э-э-э… Я говорю – вам виднее.

- Зимовский - человек Лазарева, а соответственно и Каролины.

Егоровские тайны уже действуют на нервы:

- Борис Наумыч, ну, к чему вы клоните?

Со вздохом он слезает со столика и идет к креслу. Молча шлепнув ладонями по его спинке, он разворачивается, еще раз взмахивает обеими руками и потом спокойно и четко произносит:

-Как ты относишься к Калугину?

Черт, все-таки, он вызвал меня из-за Андрея с Наташей. Ну, это понятно – после телепередачи, наверно только уборщицы не обсуждали мое признание в эфире, а теперь Наташа и Андрей практически семья и у них скоро будет ребенок. Но увольняться из-за их семейных изменений я вовсе не собираюсь! Только я не понимаю, причем тут Зимовский и Каролина? Нахмурив брови, внутренне собираясь на борьбу, слезаю со столика:

- В смысле?

- Ну, как к сотруднику.

Он закрывает глаза и безапелляционно требует:

- Только мне нужна правда!

Как к сотруднику? Что-то он меня в конец запутали поставил в тупик. Чего он хочет услышать?

- Э-э-э…, ну-у-у…, я про Андрея ничего плохого сказать не могу - он профессионал, работяга, он фанат своего дела.

Егоров меня перебивает:

- Вот так и должен выглядеть заместитель главного редактора!

Недоуменно смотрю на него. Калугина в мои заместители? Я по-прежнему не понимаю логику начальника, и как связано такое решение Егорова с внезапно открывшимся прозрением. Кто же ему открыл глаза и подтолкнул- неудачник Зимовский или счастливчик Калугин? Или дочурка подсуетилась?

- Борис Наумыч, вы хотите сказать, что…

Шеф меня перебивает:

- Я хочу сказать, что ваша связка с Андреем будет самая боевая и эффективная единица нашего издательства!

Я и Калугин? Растерянно улыбаясь, иду мимо Егорова, вставая за его креслом у окна. Капец! Трудно даже вообразить последствия такого решения. У Андрея никакого опыта в такой работе – его же постоянно придется опекать, все время быть рядом, слушать его, разговаривать с ним, сидеть до поздней ночи. Ничего хорошего из этого не выйдет! Ищу контраргументы:

- Борис Наумыч, вы представляете, как отреагирует коллектив на такую перестановку?

Но Егорова это мало волнует, он присаживается сбоку на столик:

- Я представляю эффективность нашей работы, повышение тиражей, соответственно прибылей.

Он поднимает вверх указательный палец:

- Вот, что я, прежде всего, представляю.

Только шлепаю губами, не находя контраргументов… Да, какого черта!

Пытаюсь ехидно улыбнуться. Потом, встряхнув головой, выговариваю этому стратегу:

- Ну, просто все будет выглядеть так, как будто вы продвигаете своего зятя!

Хотя, наверно, так оно и есть. Даже, наверняка! «Я прозрел, я прозрел…». Интересно, Калуга к этому делу руку приложил или нет? Его заявление об уходе, внезапное жениховство и возвращение в лоно редакции, так и остались не обсуждаемой темой. А теперь еще и новое назначение! Егоров вскакивает со своего места и всплескивает руками:

- Да! Да оно так и будет выглядеть. А как иначе? Кого я поставлю? Васю Пупкина, что ли?

Он вдруг щурит глаза, углубляясь в свои воспоминания:

- Между прочим, когда я на Каролине женился, ее папа, прежде всего, меня, сделал главным редактором. И заметь – он ни разу об этом не пожалел!

Меня эти отступления в прошлое мало интересуют, я почти не слушаю- мой мозг занят только одной громадной проблемой - как я смогу справиться с собой, со своим бабством, если Андрей будет все время рядом. Что мне делать? Увольняться?

- Вот, теперь, скажи мне…

Подхватив за руку, Егоров отходит от окна, увлекая меня за собой:

- Тебе с Андреем легче будет работать, чем с Зимовским?

Трясущимися губами ничего не могу вымолвить, только отрицательно мотаю головой. Конечно, не легче! Замечаю взгляд шефа и киваю положительно. Но меня хватает ненадолго, и я опять качаю головой против. Наконец, выдавливаю из себя:

- Ну, я даже не знаю…

Наумыч решительно пресекает все дебаты:

- Я, знаю! А мнение коллектива… Это…

Он отмахивается:

- Вот, хочешь, сейчас эту новость озвучу сам?

Я лишь как болванчик беззвучно мотаю головой: туда-сюда, туда-сюда. Егоров машет рукой:

- Ступай!

Загруженная невеселыми мыслями, выхожу из кабинета и решительным шагом направляюсь к себе - мне нужно переварить свалившуюся информацию, а еще лучше рассказать новости Аньке. Сзади слышится:

- Маргарита Александровна!

Обернувшись, вижу заискивающе - улыбающуюся физиономию Антона.

- Да?

- Я в типографию собираюсь, вам там ничего не надо?

С чего это вдруг такое обхождение? Идем дальше рядом, и я настороженно кошусь, разглядывая своего извечного врага…Интересно, чего это он такой любезный, на него не похоже. Может уже пронюхал про планы руководства? С этого пройдохи станется… С ухмылкой интересуюсь:

- Антон Владимирович, вам что, своей работы не хватает?

- Да-а-а, как вам сказать, вроде хватает пока что.

- Ну, вот и работайте… Пока что!

Не снимая с лица усмешку, скрываюсь за дверью кабинета, оставляя Зимовского снаружи. Пусть теперь поскрипит зубами. Иду быстрым шагом к столу, убирая радость с физиономии. И ведь пожаловаться некому, только если господу богу:

- Капец, только этого мне не хватало. Вот как я буду с ним работать?! Фу-у-ух..

И затыкаюсь - в голосе слезы и истерика, самому даже противно… Стою у кресла, оглядываясь в поисках телефона, но найти не успеваю - в кабинет входит Калугин:

-Марго. Ты незанята?

Мог бы и постучать. Разговаривать сейчас с ним мне совсем не хочется, но приходится.

Я совершенно не знаю, как мне с ним себя вести. Еще вчера мы целовались до одури и признавались в любви, а сегодня что? Чужие люди? А теперь еще Намыч со своими идиотскими затеями… Или это идея не только Наумыча? У него ведь и дочурка есть…Единственно, что мне сейчас нужно, так это побыть одной и успокоится...Одному… Переступив с ноги на ногу, резко обрываю:

- Я всегда занята. Что ты хотел?

Он идет к столу и все никак не начнет:

- Э-э-э…

Меня все сильней трясет изнутри. Выхожу из-за стола, к окну, повернувшись к Калуге спиной и сложив руки на груди. И только одна мысль: «Ну, уходи же!».

- Я сейчас только что, разговаривал с Наумычем.

Разворачиваюсь:

- И что он тебе сказал?

- О моем назначении.

- Если ты зашел, чтобы я тебя поздравила… То поздравляю.

Пожимаю плечам, глядя на него исподлобья. Потом снова отворачиваюсь.

- Спасибо…. Я вижу, что не рада?

Ты сделал Егоровой ребенка три месяца назад, при этом талдыча мне про проснувшуюся после семи лет любовь, а теперь еще и женишься на ней… Я должна прыгать от счастья?

Резко разворачиваюсь и, прижав руку к груди, срываюсь, повышая голос:

- Андрей, что ты от меня хочешь? Ты не видишь - мне и так тяжело!

- Марго, ну, мне тоже тяжело.

Что-то незаметно. Да и грузу нас разный. У тебя с позавчерашнего вечера ничего не изменилось, промелькнул эпизод с новой бабой и снова упал в объятия к невесте, у меня же изменилось все! Отвернувшись, делаю глубокие вдох- выдох, складывая руки на груди:

- Фу-у-ух.

За спиной слышится:

- Ладно, я понял, я, пожалуй, откажусь от этого предложения.

Недоверчиво хмыкнув, морщу лоб - он, что, действительно, не знал про идею Наумыча?

- Почему?

- Ты сама, только что сказала - чтобы не усугублять.

К чему такие жертвы? Это все равно не изменит главного:

- Андрей, если ты делаешь ради меня, то не надо этого делать.

- Марго!

Перехожу за свой стол, но не сажусь:

- Андрей, дай мне сказать.

- ОК.

Он стоит рядом, опустив голову вниз и уперев руку в бок… Гляжу на него… Нет, Калугин вовсе не такой карьерист, как может показаться. Это все Наумыч со своей дочуркой! Мне хочется его подбодрить, вселить уверенность:

- Во-первых, ты достоин этой должности. Я уверена, что у тебя все получится.А во-вторых…

- Что, во вторых?

Вздыхаю:

- А во-вторых, ты уже пересядешь со своего велосипеда в респектабельный автомобиль и будешь в нем возить своих детей и свою жену!

Хотя у нас ничего и не вышло, но я желаю тебе счастья…, большого пребольшого… Он смотрит на меня, не отрываясь, и это меня еще больше воодушевляет:

- И хватит уже для всех быть Калугой, пора становится Андреем Николаевичем.

Выговорившись, отворачиваюсь. Я постараюсь быть сильной. Я же мужчина, в конце концов. И у меня всегда есть запасной выход – уволиться к чертовой бабушке! Мягкий голос Андрея успокаивает:

- Ты так считаешь?

- Считает у нас Эльвира, а я просто даю совет.

Снова смотрю на него и горько подчеркиваю:

- Как друг.

- А мне очень хочется тебя поцеловать.

Словно наскакиваю на стену. Непонимающе смотрю на него:

- Что?

Он приближает ко мне свое лицо:

- Мне очень хочется тебя поцеловать. Можно?

Я оторопело смотрю на него, и не могу понять… И растерянно молчу. В голове полный сумбур. Как так можно? Я не ослышалась? Он что, уже забыл, что у него невеста чуть ли не на третьем месяце? Легкость мысли необыкновенная…

- Конечно же, нет!

А вот, кстати, и она -в открытую дверь вплывает сияющая Наташа, вся в розовом:

- Я, конечно, прошу прощения, но-о-о… Борис Наумыч, вас очень хочет видеть.

Калугин спокойно смотрит на нее, сунув руки в карманы, а я так не могу, стыдливо отвожу глаза в сторону – интересно, слышала Наташа наш разговор или нет? Руки непроизвольно дергаются, и я их суетливо складываю на груди, а потом снова опускаю вниз. Слышала или нет? Андрей интересуется:

- Зачем?

- Вообще-то, у нас совещание.

Пользуюсь моментом и, схватив папку со стола, проскальзываю мимо будущих родителей к выходу:

- О-о-о…, совещание это святое!

День 65 (106). Четверг. День.

Когда вхожу в зал заседаний, там уже весь бомонд, только Каролины не хватает - за столом, в председательском кресле расположился Лазарев, позади хозяйского трона пригрелся Зимовский, неподалеку пялится в потолок задумчивый Наумыч, а вдоль стены топчутся Галя с красной пластиковой корочкой у пуза, Валик и Эльвира. Ну что ж, значит, мы не опоздали - прижимая к себе папку двумя руками, прохожу в угол, а Андрей с Наташей, зашедшие следом за мной, пристраиваются рядом с двух сторон. Егоров, заложив руки за спину, начинает очередной променад вдоль стоящих рядком пустых кресел:

- Ну что, марксисты - ленинисты... Все собрались? Можно начинать?

Константин Петрович крутит головой по сторонам:

- Вообще-то, яне вижу Каролину Викторовну.

На мой взгляд, особой беды в этом нет, даже наоборот. Егоров сморщив лицо, тихо скрипит, поддерживая мои мысли:

- Это не критично.

- Как сказать! Когда мы решаем такие глобальные вопросы, присутствие владельца журнала я считаю необходимым.

У меня ушки тут же на макушке: что за глобальные вопросы? Про назначение Калугина? Егоров продолжает мотаться вдоль кресел, бросая недовольные взгляды на Лазарева:

- Константин Петрович!

- Да?

- Владелец журнала…Он прекрасно знает, во сколько начинается и заканчивается рабочий день. Но в данный момент ее интересует шопинг, а не глобальные проблемы.

- Угу.

Шеф потихоньку распаляется:

- И потом. Печальный последний номер прекрасно показал несостоятельность этого владельца журнала.

Дочурка, принимавшая активное участие в выпуске прошлого убогого «МЖ», вмешивается:

– Пап, время идет, а работы выше крыши.

Кивнув, Егоров прения прекращает:

- Согласен… Я собрал вас для того, чтобы сообщить о новых некоторых кадровых назначениях.

Дойдя до окна, он разворачивается лицом к сотрудникам:

- Во-первых, я хочу сообщить, что изменяется руководство в отделе моды.

Начальник опять начинает путь вдоль кресел, но, не дойдя до конца, останавливается и разворачивается:

- С сегодняшнего дня в отделе моды будут два руководителя. Помимо Любимовой Галины Степановны, такими же полномочиями наделяется Егорова Наталья Борисовна.

Вижу, как Наташа расплывается в счастливой улыбке, и бросаю сочувственный взгляд на Галю – вполне вероятно, что их подковерные столкновения с директорской дочуркой скоро всколыхнутся с новой силой.

- Во-вторых, я хочу представить вам нового заместителя главного редактора.

Егоров замирает и вытягивает руку в сторону Андрея:

- Калугина Андрея Николаевича!

Наумыч начинает движение по новому кругу, а народ с удовольствием наблюдает за страдальческой мимикой вытянувшейся физиономии Зимовского. Эльвира тут же подает голос:

- Так…. А заместителя главного редактора у нас теперь тоже будет двое?

- Заместитель главного редактора у нас будет один - Андрей Николаевич.

Лазарев тяжело поднимается со своего места:

- Значит так, я считаю, что подобные решения мы не можем принимать безучастия наших инвесторов.

Егоров отрицательно трясет головой, повышая голос:

- Не думаю! Инвесторов, прежде всего, интересуют рейтинги журнала и продажи. А внутренние механизмы издательства их не касаются!

Лазарев молчит, а Зимовский, притихший у окна, начинает подкашливать и проявлять активность:

- Гхм….

Наумыч обращает и на него свой начальственный взор:

- Да, Антон Владимирович, я слушаю вас.

Мне тоже непонятно, кем же теперь будет у нас Антоша, так что весь обращаюсь во внимание – приподняв подбородок, вслушиваюсь, ловя каждое слово. Зимовский выползает из своего логова на свободное пространство и одергивает пиджак:

- Борис Наумыч, а вы бы не могли теперь озвучить мой новый статус.

Они в упор буравят друг друга глазами, и Антон повышает голос:

- Я теперь кто? Курьер или может быть безработный?

Егоров делает удивленное лицо:

- Нет, ну, почему безработный.

Продолжая говорить, он разворачивается к Зимовскому спиной:

- У нас в редакции работы полно! У нас работы, как у дурака махорки! Мы вам обязательно что-нибудь придумаем.

Прикрыв глаза, он кивает с проникновенным видом и Антоша, злобно зыркнув глазами по публике, молча идет на выход, а за ним из кресла поднимается и Константин Петрович, подхватив портфель. Я конечно «за» двумя руками, эти два фрукта нам только гадят, и палки в колеса вставляют, но ведь очевидно, что контра теперь затаится, а потом даст ответ, ударит исподтишка. И наверно очень больно и подло. Зря Егоров улей разворошил. А тот, как ни в чем не бывало, оглядывает оставшихся:

- Ну? Почему стоите? Антон Владимирович прав, так сказать, все на работу, все на глянцевые амбразуры.

В чем прав Антон Владимирович для всех остается секретом, но никто не переспрашивает, и шеф, сгорбившись, идет к выходу. Потихоньку, тянутся следом остальные, а я замыкаю шествие.

В коридоре нагоняю Калугина с Наташей. Они уже что-то обсуждают, остановившись посреди холла редакции и я, в обнимку с не понадобившейся папкой, подхожу к ним:

- Ну, что, поздравляю обоих.

Егорова - младшая, сложив руки на груди, отворачивается:

- Спасибо.

Андрей присоединяется:

- Спасибо.

Видимо я не вовремя и они замолкают, только Калугин невнятно мычит:

- А... М-м-м...

Проскользнув между ними, направляюсь прямиком к себе в кабинет.

***

Через полчаса ко мне заглядывает Андрей. С чего-то надо начинать заместителю главного редактора, вот он и пытается нащупать это чего-то. Не к Зимовскому же ему идти. Я не возражаю и слушаю сумбурные варианты и воспоминания на тему кто, что когда-то сказал, но в номер не прошло и забылось. Не мешаю - может действительно что-то интересное вылезет. Но особо и не подбадриваю – мои мысли о другом… Неужели нам теперь, вот так вот, придется все время? Бок о бок? И как мне реагировать на эти его: «Можно я тебя поцелую?». Погруженный в эти мысли, последние пять минут стою, отвернувшись к окну, сложив руки за спиной, привалившись к кожаной спинке своего кресла. Сзади раздается очередной Андрюхин креатив:

- Слушай, а еще мы обсуждали с Гошей тему страсти.

Эти слова заставляют очнуться. Что-то я ничего такого, про страсть не помню. Ну,если не считать позапрошлой ночи. Удивленно оборачиваюсь:

- Ты и Гоша обсуждали тему страсти?

- Ну, я имею в виду, как тему для номера.

- А-а-а.

Все равно не помню. Выжидающе смотрю на него:

- И что сказал Гоша?

Калугин мотает головой:

- Ничего не сказал, мы тогда просто не были к этому готовы.

Не были готовы к страсти…Зато позавчера я была готова на многое. Может быть, на слишком многое… Такая эйфория была, так его подначивала, теперь даже самому страшно. И слава богу, что этого не произошло... Я была готова, а он нет. Не знаю почему... Вопрос, который возник еще тогда, выскакивает помимо воли:

- А сейчас, что?

- Ну, я не знаю сейчас что… Марго, я просто отследил все материалы! Ну согласись - это широкая тема, здесь есть где развернуться!

Страсть…. Значит, теперь он готов развернуться… Зато теперь я не готова. Ни за что! Это был дурман, и он закончился!… Страсть… Мои мысли окончательно улетают, заставляя уставиться в точку в пространстве. Вспомнив свои откровенные сны с участием Калугина, вздыхаю:

- Мда…, уж шире не бывает.

Потом разворачиваюсь в сторону Андрея. Надо остановиться и прекратить! Все эти бабские гормональные всплески надо оставить в прошлом. Есть более актуальные и жизненные вопросы! Например:

- А как тебе тема -«обломы»?

Отойдя от окна, проскальзываю мимо Калугина к полке с журналами. Он поднимает вопросительно бровь:

- В смысле?

Задумчиво привалившись спиной к чему-то деревянно-врезающемуся, поджимаю губы . Ну, в каком смысле? В прямом, конечно:

- Вся человеческая жизнь состоит из обломов.

Андрей кивает, но смотрит неуверенно:

- Ну, ты имеешь в виду, разочарования?

Исподлобья, тяжелым взглядом, разглядываю его:

- Нет, разочарования это для женских журналов. А у мужиков сплошные обломы. Разве нет?

Давай Калуга, без стеснения, обсуди еще разок вопрос страсти с Игорьком, а? Как оно получается-то? Одна медленно запрягала, а тебе невтерпеж – облом, побежал к другой – та, наоборот, с ходу в койку, ребенка и в ЗАГС - тоже ведь облом? Калугин на меня не смотрит, и мои аллегории старается не воспринимать:

- Ну, я не знаю…. Пф-ф-ф…Слово какое-то грубоватое.

Меня уже заносит:

- Так и жизнь штука не мягкая.

Оттолкнувшись спиной от полок,возвращаюсь к окну, останавливаясь позади кресла. Калугин что-то невнятно мычит, а я уже разворачиваюсь к нему с новой идеей. Обломы же они не с неба падают. Мы их сами порождаем:

- А хочешь, сделаем тему«Выбор»?

Он стоит совсем близко, нервно и напряженно, и смотрит в упор:

- Это как это?

- Ну-у-у…. Все мы по жизни делаем свой выбор. Причем хотим как лучше, но почему-то, чаще всего, получается, что этот самый выбор оказывается неправильным! Почему так происходит, а, Андрей?

Мне хочется понять, что двигало им, когда он сходился с Егоровой, сходился, повторяя и повторяя при этом, о чувствах ко мне. Может, действительно, карьерный интерес? Или просто зудело так, что стало невмоготу? Но, Калугин лишь неопределенно трясет головой:

- Я не знаю Марго.… Н-н-н… Наверно это человеческая природа, что ли….

Отличный ответ, во всем виновата природа, а он совсем не причем! Делаю шаг назад и, одобрительно протягивая в его сторону руку, резюмирую:

- Вот и замечательно! Чувствуешь, здесь можно разойтись по полной?!

Забираю сумку из кресла – пожалуй, на меня сегодня хватит, выдохся, пора сваливать. Я уже чувствую внутри себя клубок злости и раздражения. И если Андрей еще раз скажет про поцелуи, ей-богу, я его ударю. Даю напутствие, на прощание:

- Ты там тезисно прикинь, что там может получиться. И я, кстати, тоже подумаю.

Иду к двери, оставляя Калугина позади. Он растерянно бормочет:

- Да… Хорошо…Ну, ты хотя бы позвони, мне.

Оглядываюсь. Если что-то родится, так и быть сообщу:

- Да! Или пульну по электронке.

- Ну, да.

- Угу.

- Марго!

Смотрю на него:

- Что?

Калугин мнется, опустив глаза в пол:

- Я хотел тебе сказать, что…

Он молчит, качая головой и пытаясь сформулировать свою мысль, потом, наконец, выдавливает ее из себя:

- Ну, ведь иногда, человек …ф-ф-фу-у-ух…

Его взгляд устремлен куда-то в стену:

- Делает этот выбор под давлением некоторых обстоятельств.

Тухлая мыслишка-то... Каких таких, обстоятельств? Зудит в одном месте? На ум приходит его постоянная беготня за Егоровой и какие-то темные терки с Наумычем. Других обстоятельств я не знаю. Силой в кровать никто не тянул, это точно. Слушаю Калугина с большим скепсисом в душе, а потом, наморщив лоб, пытаюсь изобразить веселую мину на лице:

- Вот, молодец! Вот, видишь уже начал креативить. Кстати, хорошая мысль, запиши.

Развернувшись к двери, снимаю куртку с вешалки, и выскальзываю из кабинета. Все, меня больше нет! Торопливо иду к лифту, на ходу просовывая руки в рукава – путь к машине, все-таки, далековат, а вечер обещает быть прохладным. Из кабины лифта выпархивает, сияя улыбкой, Каролина, так что наши пути, волей-неволей, пересекаются:

- О Марго, привет!

Она подхватывает меня под руку и разворачивает в обратную сторону. Меня ее появление не слишком радует, но приходится быть вежливой:

- Добрый день.

- А скажи, ты не знаешь, моя дочка здесь?

Понятия не имею, с меня достаточно ее жениха. Но Каролина продолжает крутить головой, высматривая Наташу. Лишь пожимаю плечами:

- Нет, я не знаю.

- А, Андрюша?

Андрюша? Я твоих прихлебателей вроде всех знаю – Антоша, Костя…

- Какой Андрюша?

- Как какой, Калугин естественно.

Блин, он уже для нее Андрюша! Ну конечно, можно сказать сынок, родитель будущего внука. А он ее как зовет, интересно? Мама? Мамуля?.... Капец… И после этого «Можно я тебя поцелую?».Расстроено пожимаю плечами:

- Калугин? Здесь.

- Значит и она здесь! После помолвки они просто не расстаются. Такая милая пара, согласись.

Она смотрит на меня, счастливо улыбаясь. Даже и не знаю, что ей сказать – милого ничего не нахожу, а расстаются они или не расстаются мне по хрену, лишь бы ко мне в кабинет вместе не таскались. Мне и поодиночке на них смотреть тошно, не то? что вместе. Глазея в пол, неуверенно хмыкаю:

- Ну, да.

Все такие счастливые, аж противно. И Каролина, и Наумыч, и Наташа… И даже Калугин не слишком печален. Одна я дура, не в своей тарелке. Хочется наговорить гадостей и испортить настроение. Сделав сладкое лицо, елейно раскланиваюсь:

- Говорят, вы скоро бабушкой станете? Я вас поздравляю.

Каролина с улыбкой морщится:

- Спасибо, только честно говоря, я пока не могу привыкнуть к этому слову.

- А что так?

- Ну, посмотри на меня, ну какая я бабушка?

Сдерживаться больше не получается и я ехидно хмыкаю:

- Ну, есть другие варианты.

- Какие?

- Бабуся, бабуля.

Оставив Каролину стоять с открытым ртом, разворачиваюсь, торопливо иду к лифту и заскочив в кабину, нажимаю кнопку вниз.

***

Спустя сорок минут я уже на месте. Когда захожу в квартиру, свет внутри горит – значит, Анька уже дома. Положив сумку и куртку, которые держу в руке, на обувной ящик в углу, кидаю ключи на полку и, не переобуваясь, шлепаю на кухню...Там Сомова, нацепив на руки резиновые перчатки, злобно драит мочалкой холодильник и даже не поворачивается встретить.

- Ань, привет.

- Привет.

- Чего делаешь?

Она хмуро бурчит:

- Обои клею.

В смысле?

- Чего?

- Гош, ну ты чего, не видишь, чем я занимаюсь?

Походу, у нее на душе не радужно. Что-то случилось. Сквозь окно пробивается закатное солнце, играя тенями на стенах, а у нас дома, походу, тучи... Интересно, мы ужинать сегодня будем? Присаживаюсь к столу:

- А чего это ты вдруг?

- Настроение у меня такое!

Прям, не говорит, а рычит.

- Чего, на работе проблемы?

Сомова, сморщившись, наконец оглядывается:

- Не спрашивай, а?

Так тоже ведь нельзя. Неприятности лучше оставлять на работе, а не таскать их домой. А если притащила – поделись и успокойся! Вздернув недоуменно брови, тоже повышаю голос:

- Да чего случилось-то?

- Да ничего не случилось… Глобального - ничего.

Вместо приготовлений к ужину на столе голубой таз и банка с чистящим средством. Тут же бокалы, пачка молока, банка сгущенки с банкой оливок, выставленные из холодильника. Бутылка вина с парой пустых тарелок. Навалено, наставлено в кучу, все подряд. Это она так снимает стресс? Анька цедит сквозь зубы:

- Просто, с каждым днем, все хуже и хуже!

Мне хочется, чтобы Анюта нормально села бы и поговорила со мной, поделилась бы, что там у нее случилось, погоревали бы вместе…Винишко бы выпили, пожрали… Общаться со спиной надоедает и я недовольно фыркаю:

- Слушай, да отвали ты от холодильника, дался он тебе.

Сомова шипит изнутри, из-за дверцы:

- Слушай, ты не слышала, умный человек один сказал…

Она, наконец, прикрывает дверцу и подходит к столу, за которым я сижу:

- Хочешь навести порядок в своей жизни - начинай с собственной квартиры!

Глупости, какие. Я уверенно киваю:

- Явно баба какая-нибудь сказала, да?

Сомова не отвечает, сыпет чистящее средство в таз и потом перемешивает в жидкости вытянутым пальцем в перчатке. Неужели ей такая трудотерапия помогает отвлечься?

Новая мысль приходит в голову, и я зависаю, зацепившись за эту мысль:

- Слушай, странное дело, а? У тебя все хорошо и у меня более-менее. У тебя какая-нибудь фигня и у меня полна телега.

Резкий запах от разбодяжки в тазу, заставляет сморщиться и замахать руками, разгоняя вонь. Анька, решив отвлечься от своих проблем, интересуется:

-А у тебя-то что?

- А у меня Борюсик твой цирковые номера откалывает!

При слове «Борюсик» Сомова перестает бултыхаться в тазу, и, выставив ухо вперед, превращается в статую внимания:

- В смысле?

Хоть и сказал про цирк, но не до смеха. Чуть склонив голову набок, раздраженно разъясняю ситуацию:

- Назначил моим заместителем Калугина! Прикинь, веселуха?

Анька недоверчиво тянет:

- Да ладно.

- Ладно, да нескладно.

Теперь жди какой-нибудь подлянки от Зимовского. Посидев несколько секунд, уставившись горестно в пол, снова смотрю на Сомову. Трудотерапия говоришь?

- Чего стоишь, рот открыла? Давай перчатки, тоже потру.

Анюта действительно кидается стаскивать свои, но я ее останавливаю:

- Да подожди, ты. Сначала переоденусь.

***

Через пятнадцать минут, я уже на табуретке рядом с Сомовой - в джинсах, красной футболке и в желтых резиновых перчатках, выданных подругой. Сосредоточенно вытираю полотенцем вымытые бокалы и вместе с Анютой пережевываю жвачку о новом назначении Калугина. Сама я себе уже мозги сломала про это, теперь приходиться выслушивать и Анькины доводы, не беситься и успокоиться:

- И что тебе не нравится? Все лучше, чем с Зимовским собачиться и ждать каждый день всяких пакостей. А то, что опыта нет, так опыт дело наживное.

- Ань, ну тыне понимаешь. Если я раньше могла с ним пересекаться, могла не пересекаться, то теперь мы будем контактировать каждый день!

- Да что с того-то!

Удивленно смотрю на нее:

- Ничего с того! Ты думаешь, мне легко постоянно ловить на себе его взгляд, его мимику, интонации.

Да еще выслушивать предложения целоваться, пока невеста не видит. Словно ничего и не произошло…

- Еще и эта…

- Кто?

- Егорова, кто, кто.

Сомова поднимает глаза к потолку и молчит. Потом достает из таза очередную рюмку и тоже начинает вытирать ее салфеткой. Если уж говорить про младшую Егорову, то у меня на это имя уже рефлекс - сразу поднимается изнутри вал эмоций и возмущения:

- Тоже мне мамаша. Ходит, аж лоснится.

- Марго, я, конечно, все понимаю, но она добилась своего.

Я аж взвиваюсь. Да не любит ее Андрей!

- Вот чего она добилась?

Сомова, сморщившись, отгораживается от меня красными резиновыми изделиями:

- Ой, Марго…Эта тема… Давай, не будем!

Согласен, не будем. Потому что я еще утром решил – хватит бабских переживаний и соплей, все,пора возвращать Гошу из небытия. Это все было затмение, дурь, а теперь я очнулся, прозрел! Цепляюсь к Анькиным словам:

- Во-первых, я не Марго.

Сомова стонет, закатывая глаза к потолку:

- Начало-о-ось.

Да, разве я не прав? Набрасываюсь на подругу:

- Что, началось? Что, началось, Аня?

Тычу желтым пальцем в ее сторону:

- Между прочим, если мы говоримо том, что кто-то чего-то добился, так это Карина!

Сомова молчит и не смотрит в мою сторону. Все равно настаиваю на своем:

- Эта тварь пообещала, что я буду страдать, вот я и страдаю! Посмотри, во что я превратился?

В какую-то влюбленную дуру, в ряженого трансвестита, в..., в… Даже не знаю в кого! Совсем обабился! Как последний гей, к мужику в постель залезть собрался! Еще сны эти дурацкие….

Аня поворачивается в мою сторону, укоризненно смотрит и качает головой. Упрямо заканчиваю:

- Это фильм ужасов можно снимать!

- Да-а-а-а, подстричься тебе не мешало бы.

И снова начинает вытирать рюмки. Поворот в разговоре сбивает с толку. Она что, меня не слушает совсем? Издевается? Возмущенно всплескиваю руками:

- Слушай Сомова, что ты за человек? Я тебе про паровоз, а ты мне про спички.

Анька вдруг переходит на крик:

- Гоша, я не понимаю, чего ты завелся то?

Я завелся? Мои брови грозно поднимаются. Да ничего я не завелся, просто хватит из меня бабу делать! Тоже повышаю голос:

- А чего завелся? Я тебе объясню, чего я завелся. Если у такой тупой твари, как Карина хватило мозгов со мной такое сотворить, то у такого неглупого мужика, как я,тоже хватит мозгов что-нибудь сделать!

Только мне больно видеть, как Андрей отдаляется от меня. Буквально за один день между нами выросла стена! Руки, только взлетевшие вверх на волне эмоций, бессильно падают на колени, и я отворачиваюсь. Мне очень хочется верит в свои возможности , я все для этого сделаю, только… Сомова язвит:

- Да? Только ты сейчас больше похож на истеричную женщину!

Отставив чистый бокал в сторону, бросаю на него сверху полотенце. Вот именно! И не только сейчас. И больше я ей быть не желаю! Цежу сквозь зубы:

- Слушай, Сомова. Ты меня сегодня только раздражаешь!

Пытаюсь стащить с рукмоечный антураж – хватит заниматься бабской ерундой, мне это не поможет:

- Эти еще долбанные перчатки… Черт, зачем я их вообще напялил!

Сорвав и бросив их на стол, слезаю с табуретки. Сомова тут же напрягшись, кричит вслед:

- Ты куда?

Тороплюсь в спальню взять куртку от спортивного костюма. Сразу возвращаюсь назад, направляясь в прихожую переобуваться:

- Пойду! Надо что-то делать!

-Что делать, Игорь?

Натянув на плечи куртку, останавливаюсь у кухонной стойки. Что делать, что делать… Думать, в первую очередь. О том, как докатился до жизни такой, и как все вернуть обратно:

- Не знаю что… Что-нибудь!

Сомова вдруг начинает суетиться и тоже стаскивать свои рукавицы:

- Подожди, я с тобой!

На фига ей со мной? Я не уверен, что смогу что-то реальное придумать, но, по крайней мере, погуляю в одиночестве и попытаюсь разобраться в себе:

- Не надо со мной.

- Почему?

Потому что на мозги будешь капать Марго-Гоша, Гоша – Марго, а у меня и без этого они уже текут. Недовольно взвиваюсь:

- Потому что мужик так сказал!

Застегнув молнию куртки до шеи, встряхиваю головой, отбрасываю волосы за спину:

- Сиди и занимайся своими делами, женщина.

Выходя из квартиры, слышу сзади глухой смешок и не оборачиваясь захлопываю дверь.

***

Надо с чего-то начинать и я, взяв такси, отправляюсь по знакомому адресу на Садово-Кудринской. Тому самому, где последний раз был с Анькой три с половиной месяца назад. Дом, в котором жила Карина. Когда захожу в подъезд, консьержка, заполняющая какой-то талмуд своим чистописанием при свете настольной лампы, даже не поднимает голову. Привалившись плечом к дверной коробке, засунув руки в карманы, пытаюсь навести с ней мосты:

- А..., э-э-э…, добрый вечер.

Женщина поднимает глаза:

- Добрый.

- А... Я прошу прощения. Вы же здесь работаете, да?

Она глядит на меня настоящим цербером:

- Ну, допустим. И что?

Облизываю вдруг пересохшие губы:

- Дело в том, что я ищу девушку по имени Карина. Может быть, вы ее помните?

- Почему не помню. Здесь и сейчас две Карины живут.

Я волнуюсь, и рука сама тянется прибрать упавшую на лицо прядь волос за ухо, а потом опять ныряет в карман джинсов:

- Нет... Понимаете, та, которую я ищу, отсюда переехала не так давно.

Бабка задумывается и кивает:

- Ну, почему и эту помню.

- А она не оставила свой новый адрес?

- Извините, нам жильцы новых адресов не оставляют.

Она снова утыкается в свои бумажки. Черт и здесь я в пролете… Капцы бьют по всем фронтам. Даже не знаю, что еще спросить и делаю еще одну попытку:

- Ну, я подумала, мало ли, вдруг поделилась, как-нибудь.

- Да нет, вдруг не поделилась… А вы собственно?

Ежусь, словно под оптическим прицелом:

- А я... Меня зовут Маргарита. Я ее давняя подруга.

Виновато развожу руками:

- Она же переехала, и не оставила ни адреса, ничего.

Консьержка снимает очки, но подозрений с меня не снимает:

- Такая, значит, подруга, что и адреса своего не оставила.

Прямо чекистка на посту. Невольно усмехнувшись, пытаюсь успокоить:

- Да нет, я просто была в командировке… Без роуминга…. А когда вернулась, она уже переехала, я ей звоню на телефон, она недоступна. Ну, вот я и подумала, может, вы сможете, чем-нибудь помочь.

- Чем?

Пожав плечами, вздыхаю:

- Ну, не знаю.

Но хоть что-то же должно быть?

-А скажите… А на ее адрес не приходили какие-нибудь квитанции?

Консьержка отрицательно трясет головой, а потом опять утыкается в свои бумаги:

- Газеты приходили.

Ну, это мне не поможет.

- А письма?

- Нет. Только одни газеты.

Бабка снова надевает очки на нос, давая понять, что разговор окончен. Но я цепляюсь из последних сил.

- А может, заходил, кто-нибудь, из знакомых, родственники.

Карина же про жениха своего бывшего рассказывала, про Диму. Может, есть его адрес? Но, похоже, я консьержке уже надоели она, судя по тону, начинает раздражаться:

- Никто. Вы первая про нее спрашиваете.

Разочарованно поджимаю губы - вот и поговорили. Консьержка добавляет:

- Она вообще редко к себе гостей звала.

- Жалко. Ну ладно, в любом случае спасибо вам большое.

- Да не за что «спасибо».

Кладу ей на стол тысячную:

- За информацию.

- Так я же ничего не сказала.

- Ну, если появится, вы же скажете?

Прикладываю к деньгам карточку:

- Вот моя визиточка, если что.

Бабка смотрит на вензель "Маргарита Реброва" и то, что написано над ним, ей видимо нравится – не пройдоха какая-нибудь, главный редактор журнала. При должности и деньгах:

- Хм, это вариант.

Ну, хоть какой-то процесс. Чем больше забросить крючков в реку, тем быстрее что-нибудь поймается. Так что вполне искренне улыбаюсь:

- Да… А я забегу, на днях. Ну, спасибо.

Отступаю к двери и открыв ее, выхожу на улицу. Вслед слышится уже более благожелательное:

- Всего доброго.

***

Уже почти два часа брожу по вечерним улицам, по темнеющим скверам… В башке тоже ночь и депрессия. Прошло всего три с половиной месяца с той злосчастной ночи, и я пытаюсь понять, почему так резко все в моей жизни изменилось, и я так легко поддался этому изменению? Почему я так обабился и почти забыл себя? Совершенно другой образ жизни, совершенно другая вселенная… C парикмахерскими, маникюрами, шмоточными бутиками…, с иными, чем прежде, недугами, снами и ощущениями…, с иными приоритетами и интересами…, с высокими каблуками, колготками и прокладками… По-другому стоять, сидеть, сведя вместе коленки, ходить… Даже бегаю теперь по другому, по-бабски, как ни стараюсь…И еще угораздило влюбиться в мужика! Ну, ведь ни одного плюса, сплошные минусы!

Любовь? Да, это необыкновенное чувство и мне казалось, что ради него я готов на многое закрыть глаза, готов даже поверить, что яне мужчина… Господи, я реально решил, что я женщина!

Но ведь по большому счету вся эта сладкая муть оказалось фикцией! Если честно, по-мужски, взглянуть правде в глаза - сколько было метаний и красивых калугинских слов «иду туда только ради тебя», «кажется, я тебя люблю», «пока не встретил тебя», «скажи, этот мужчина я?»…И все это время, Наташа уже была беременной! Три месяца из трех с половиной?! Когда мы гуляли в парке и тянулись друг к другу губами, она уже была беременной?! Или может чуть позже…, когда пили махито и он рассказывал мне про Кубу. Эти мысли мучают меня… Где ложь, где правда?.

Пытаюсь уговорить себя: но ведь потом он ее разлюбил, разве нет? Нам же было так здорово вместе! Его глаза, его поцелуи, его прикосновения… Я помню и чувствую их до сих пор. Замедляю шаг… А вдруг и это тоже неправда? А вдруг на самом деле, он знал о ее беременности? И тогда, ночью под дождем тоже? Или догадывался… Он же никогда ничего не говорит прямо, все с вывертами и недомолвками…. Может, знал, поразмышлял день и выбрал Наташу, брак с ней, карьеру… «Я рассматриваю Андрея в качестве зятя». А я, дура, развесила уши….

И еще один вопрос тревожит меня... Хотя и старательно гоню его прочь. Что было бы, если бы Андрей тогда захотел... Если бы у настой ночью что-то произошло? Ему сложнее стало бы делать выбор или нет? Я же не хуже его мочалки! Понятно, я бы не позволила, но решать должна была я! Останавливаюсь. Черт, о чем я вообще думаю! Прекрати! Эту бабу, внутри себя, травить - не вытравить.

Иду по Арбату, мимо дома Дружбы народов в горящих фонариках, мимо скверов и киосков с газетами. Взгляд скользит по последнему номеру«Мужского журнала» в витрине. А потом натыкается на другую обложку - «Женские страсти» с двумя блондинками в темных очках, скалящими зубы. Обычный набор: все женщины в душе кошки, вернуть любимого, советы профессионального колдуна-шамана…Стоп машина!

Склонившись к стеклу, вчитываюсь еще раз, потом задумчиво выпрямляюсь, кусая и облизывая губы Профессиональный колдун-шаман? Поджимаю губы - это то, что мне нужно! Сую деньги в окошко, получая заветный номер и, заодно, авторучку на сдачу – она мне сейчас пригодится. Разворачиваюсь в обратный путь – уже темнеет и пора возвращаться домой. На ходу просматриваю, листаю и даже мельком читаю выборочные страницы. Любопытно…Закрыв журнал, усаживаюсь на ближайшую лавочку в сквере и набираю номер, пропечатанный на последней странице. Ну, с богом! Поведя головой из стороны в сторону, отбрасываю назад волосы и прикладываю трубку к уху. Соединение происходит сразу:

- Алло, здравствуйте! Меня зовут Маргарита Реброва, я главный редактор журнала «МЖ».

Женский голос приветлив:

- Здравствуйте, очень приятно. Меня зовут Алла. Чем могу помочь?

Хмыкаю про себя - это наверно секретарша, такая как наша Люся.

- Спасибо. И мне тоже очень приятно. Скажите, а я могу поговорить с вашим главным?

- Думаю, да. Одну минутку, я уточню.

- Отлично, конечно подожду.

Жду, прикусив в нетерпении губу. Уже через несколько секунд на том конце раздается мужской голос.

- Алло?

- Здравствуйте, меня зовут Маргарита.

Договорить не успеваю:

- А меня Виктор и, признаюсь, я давний поклонник ваших статей. Даже специально иногда покупаю ваш журнал. Очень, очень рад познакомиться и поговорить, так сказать, в реале.

Усмехаюсь. Не очень верю комплиментам, но приятно.

- Да, спасибо. Взаимно. А скажите, я вот, сейчас как раз, держу в руках ваш последний выпуск и меня заинтересовал материал о колдуне– шамане.

- А, да… Это в последнем номере. Алтайский шаман.

- Да-да, он самый!

От напряженного усердия даже высовываю кончик языка и облизываю губы. Сейчас главный вопрос:

- Скажите, а вы не выручите с контактом?

- Хотите написать? В принципе мы можем выслать всю информацию официально.

- Нет, нет, это абсолютно в частном порядке!

- А что вас интересует?

- Ну, телефон, мыло, все что есть.

- Сейчас посмотрю в записной книжке…Вот, диктую.

- Да, записываю.

Я торопливо пишу улицу, дом, номер офиса…, рисую цифры мобильника. Потом сразу перезваниваю по указанному номеру – железо надо ковать, не отходя от кассы. Мужской голос от встречи не отказывается и предлагает прийти до двадцати ноль-ноль. Естественно соглашаюсь.

День 65 (106). Четверг. Вечер.

Через полчаса уже захожу домой. Из гостиной слышатся голоса, и я заглядываю туда сквозь полки, пытаясь понять, кто там такой громкий. На диване сидит Наумыч в уличном плаще и рядом Сомова. О чем-то спорят и Егоров горячится:

- Да никакого смысла здесь нет! Понимаешь?

О чем это они? Направляюсь туда к ним:

- О-о-о… Вся компания в сборе! Приветствую.

Шеф вскакивает и грозно смотрит на меня:

- А это кто?

У меня даже челюсть отвисает. В каком это смысле, кто? Опять снаряды свистят? По какому поводу?

- Не поняла.

Анька поворачивается к своему ухажеру и явно чувствует себя не в своей тарелке:

– Это же Марго.

Егоров вдруг заявляет:

- Я понял. А что она здесь делает?

Час от часу не легче. Капец, это что ты здесь делаешь! Анька оглядывается на меня с открытым ртом, а потом поджимает губы, видимо поведение Наумыча и ее ставит в тупик. Меня затянувшийся розыгрыш начальника начинает напрягать. Не смешно, как-то. Или у него и правда крыша поехала? Осторожно переспрашиваю:

– В смысле?

Егоров вдруг задумывается, отведя взгляд в сторону и теребя полы плаща:

- В смысле… Я где-то слышал эту фразу: «В смысле»… Так.

Он снова садится на диван и отворачивается, таращась на яркий свет торшера. Не нравится мне все это, может пора вызвать скорую? Вижу, как Анюта переминается с ноги на ногу, откашливается, а потом, наклонившись в мою сторону, тихо бормочет, тыча рукой в сторону дивана:

- Слушай, он поссорился со своей Каролиной, нажрался каких-то таблеток.

Оп-па-на! Рука автоматически тянется прихватить прядь волос и убрать ее за ухо. Капец! И что теперь делать? Услыхав ключевое слово, Наумыч оживает:

– Каролина – балерина!

Сомова оглядывается на него, а потом корчит мне рожу, призывая войти в положение. И я вхожу:

- Ясно, передоз.

- Слушай, я думала: может ему желудок промыть, а?

Если это те колеса, что он глотает на работе, то думаю не страшно. Это все-таки не наркотик.Беру бразды управления в свои руки:

- Не надо ничего, через час его отпустит. Одевайся!

- Куда?

- Мне нужно, чтобы ты со мной проехала по одному адресу. Одевайся!

Сомова издает какие-то нечленораздельные звуки и тычет рукой в сторону Егорова:

- А-а-а... Боря?

- А Боря поедет домой.

- Как он поедет домой? Посмотри на него!

Проходили уже с Маратом, знаем… Всякие жалостливые сопли пресекаю:

- На такси.

Мы вместе оглядываемся на это чудо психиатрической фармакологии. Почувствовав внимание, Наумыч, как на уроке , тянет руку вверх, еще и подскакивая от нетерпения на диване. Взирая на нас совершенно наивными глазами, он радостно докладывает:

- Люк Бессон!

И у меня и у Аньки удивленно поднимаются брови. Та даже переспрашивает:

- Что, Люк Бессон?

- «Такси». Это Люк Бессон.

Анюта, смеясь, оборачивается ко мне:

- О-о-о!

Вот, молодец, поддержал разговор. Обе хихикаем, Анька, прикрывая рот рукой, ая, отвернувшись в сторону. Ну, хорошо, согласен, немного подождем. Следующие двадцать минут сидим в гостиной и ждем вызванное такси, а когда оно приезжает, я спускаюсь вниз и объясняю товарищу возможные проблемы с будущим пассажиром. Дополнительная сумма снимает все возникшие вопросы…Когда поднимаюсь назад в квартиру, на столе вижу стакан с молоком – видимо Сомова решила накачать им своего Ромео для очищения организма. Присев рядом с Анютой на боковой модуль дивана, уже еложу в нетерпении:

- Ну, что транспорт внизу. Мне кажется, его отпускает.

Время летит, на улице темнеет, и шаман может свалить домой, нас не дождавшись. Сам Наумыч сидит нахохолившись и молчит. Анька пытается прояснить ситуацию и заглядывает своему бойфренду в лицо:

- Борь.

- М-м-м.

- Ну, посмотри на меня.

Мне тоже это интересно. Что ж, взгляд вроде уже осмысленный. Сомова повторяет:

- Посмотри, говорю!

Анюта вглядывается в лицо Егорова, а я, задумчиво подперев рукой подбородок, наблюдаю за ними. Мне кажется, он уже транспортабелен. Но Сомова, видимо, еще не уверена и продолжает допытываться:

- Ну, кто перед тобой сидит?

- Ты.

Логично. Анька недовольно ведет головой из стороны в сторону:

- Ну, кто я?

-Аня.

Егоров отводит взгляд, и подруга вздыхает с облегчением:

- Слава, богу!

Я тоже вздыхаю, грызя ноготь и взирая на начальника с надеждой:

- Я же говорю: отпускает.

- Борь, значит слушай внимательно. Там внизу сейчас стоит такси.

Егоров хмуро смотрит в потолок, не двигаясь, и Сомова начинает подниматься сама, таща за собой за рукав плаща и своего Ромео:

- Пойдем, вставай! Молодец… Там внизу стоит такси… М-м-м…Э-э-э… Повторяй!

Я тоже встаю. Так мы доходим до прихожей и останавливаемся. Егоров грустно усмехаясь, действительно повторяет:

- Стоит внизу такси.

- Так, вот… Такси отвезет тебя домой, ты дома примешь ванну и ляжешь в постель, понял?

Шеф внимательно смотрит на нее, потом сгорбившись и качая головой , вполне вменяемо сообщает:

- Аня я тебя люблю.

- Так, Борь ну повтори. Тебя такси привозит домой, ты принимаешь ванну и ложишься в постель.

Стою у Сомика за спиной, привалившись плечом к полкам и в ее терапию не вмешиваюсь – как обращаться с неадекватным Борюсиком она лучше чувствует. Егоров обреченно повторяет:

- Принимаю ванну и ложусь в постель.

- Все, молодец. И когда доедешь - позвони обязательно.

Она поправляет ему отвороты плаща и Наумыч понуро опускает голову:

- Ладно.

Потом, вытянув шею, выискивает глазами меня за Анькой:

- Извини.

Сомова тяжко вздыхает, переминаясь с ноги на ногу, потом оглядывается на спину уходящего бойфренда:

- Пока

Чувствуется - была бее воля, она рванула бы следом. Только, думаю, в квартире Егорова вряд ли ей будут рады, и она это понимает. Прежде чем дверь захлопывается, с лестничной площадки успеваем услышать:

- Пока.

Анька продолжает уныло стоять, уперев руки в бока, потом смотрит на меня:

- Слушай, я все равно как-то беспокоюсь за него.

- Тыне волнуйся, я там таксисту объяснила, нормально доедет.

Потом, взглянув на часы, повышаю на подругу голос:

- Ты будешь одеваться или нет!

- Да куда мы едем-то?

- К шаману!

Сомова начинает мяться, а потом тычет рукой в сторону двери:

- Подожди, так давай мы Борю по пути завезем.

Знаю, я это завезем, потом доведем, потом в ванну положим. Возмущенно перебиваю:

- Слушай, да заколебала ты со своим Борей, а? Одевайся, я тебе говорю!

Иду в спальню за сумкой, а Анька семенит следом:

- Да к какому шаману-то?

- Одевайся, по дороге расскажу.

Сомова сворачивает к себе в комнату переодеваться, а у меня мелькает мысль – шаманы шаманами, но черт их знает этих колдунов. У меня есть крестик на золотой цепочке, и я его, пока Аньки не видно, в ванной перед зеркалом застегиваю на шее.

***

Рассусоливать с нарядами Анюте не даю, так что через сорок минут мы уже входим в стеклянные двери в подъезд с табличкой «Медицинский центр». Пока ехали, я Сомову ввел в курс дела, как и обещал. Отдал ей«Женские страсти» и Анька их изучала, не донимая вопросами. В холле медучреждения обнаруживается уйма народу - и персонала в белых халатах, и посетителей. Анька, чувствуется, не в своей тарелке из-за Борюсика и готова досрочно завершить наш поход. В ее голосе звучит и нетерпение, и сомнение одновременно:

- Слушай, разве это здесь?

- Ну, я не знаю, мне адрес этот дали.

Идем, оглядываясь, вдоль окошек регистратуры и подруга не оставляет сей факт без ворчливых комментариев:

- Больше, похоже, на поликлинику.

Да я уже заметил. За стеклами виднеются стеллажи с карточками больных. Осматриваясь по сторонам, пожимаю плечами:

- Ну, может быть, он здесь кабинет снимает?

- Может.

Сомова выжидающе смотрит на меня, нетерпеливо подгоняя:

- Ну, что пойдем?

На часах уже двадцать тридцать. Надеюсь, кудесник еще не слинял:

- Ну, пойдем.

Со вздохом следуем дальше по коридору, а потом по лестнице на второй этаж.

***

Дверь в нужный кабинет оказывается приоткрытой, народу поблизости никого и мы сразу заходим внутрь. Увы, никакого шамана с бубнами не наблюдается, только какой-то мужик с плоским лицом восточного вида торчит почти у входа и застегивает на себе пиджак, собираясь, видимо, уйти. Он или не он? Осторожно стучу:

- А, извините, можно?

Мужчина не возражает и указывает рукой вглубь кабинета:

- Проходите.

Как бы нам узнать туда мы попали или нет? Может, тут и нет никаких шаманов? Молча, переглядываемся с Анютой, и топчемся на месте. Наконец, решаюсь:

- А..., м-м-м… Мы просто ищем шамана. Мне в редакции дали адрес.

- Так это вы мне звонили два часа назад?

Отпираться бессмысленно:

- Ну, да.

- Присаживайтесь, подождите.

Дядька выходит из кабинета, и я провожаю его взглядом – наверно это помощник кудесника. Пока никого нет, осматриваем кабинет. Довольно все цивильно- письменный стол, настольная лампа, какие-то маски на стенах, еще висит куча дипломов в рамках. Присаживаюсь к столу, а Сомова продолжает стоять и крутить головой, даже трогает маску на стене. Мдя, что-то не похож мужик на шамана, если это он, конечно. Беру со стола скульптурку какой-то зеленой крокодилины и тыкаю ею в Аньку:

- Гав, гав, гав!

Не ожидая нападения, Сомова шарахается в сторону:

- Господи!

А потом, сунув руки в карманы плаща, усаживается на соседний стул. Игривое настроение меня не отпускает. Так, чем бы ее еще покусать? Схватив нож для бумаг, делаю страшные глаза и имитирую удар за ударом по несчастной жертве:

- Чух, чух. Чух!

Анька, увы, больше не пугается, удивленно поднимает вверх брови, ржет и шепчет: «дебил!». Прямо так уж сразу...Вовсе нет. Просто вся эта колдовская несерьезная обстановка заставляет меня волноваться, нервничать и как то по-мальчишески реагировать. В дверях кабинета появляется давешний мужик, но теперь он в халате, подвязанном веревкой. Ну, как есть шаман, колдун и верховный жрец всех времен и народов. Он останавливается возле нас, и мы обе вскакиваем, издавая междометия и возгласы удивления:

- Уа…А вы, точно шаман?

- Да.

Он проходит к своему столу, но наши настороженные взгляды видимо его смущают и не дают сесть:

- Что-то не так?

Не знаю. Не вызывает он у меня доверия. Ответить нечего и потому только шлепаю губами и молчу. Анюта неуверенно тянет:

- Да, нет. Просто… Э-э-э…

Шаман, не глядя, тыкает куда-то влево на стену:

- Вот, пожалуйста: сертификат, дипломы.

Он садится и внимательно смотрит на нас. Потом делает знак обеими руками:

- Присаживайтесь.

Мы так и делаем, продолжая таращится на стенку с дипломами.

- Какие проблемы?

Даже не знаю, как сказать. Расскажешь, а он возьмет и местных психиатров позовет, все ведь под боком. У меня лишь вырывается неопределенное:

- А…

А потом оглядываюсь на Сомову.

- Ну, как бы вам…

Рука непроизвольно тянется вверх и начинает теребить губу… Заскучавший шаман сидит и нетерпеливо ждет, положив локти на стол и сложив ладони домиком:

- Если можно, чуть по быстрее. Дело в том, что у меня с дочкой еще в кино идти.

Как-то я сразу теряю интерес и замираю с открытым ртом. Тоже мне, колдун хренов, в кино он опаздывает. Понимающе кивнув, тяну:

- А-а-а…

Каждый зарабатывает на масло с икрой, как умеет. Поднимаюсь со своего места:

- Понятно, мы ошиблись, пойдем, Ань!

Не глядя на замешкавшуюся подругу, решительно иду на выход, но меня, почти в дверях, останавливает голос шамана:

- В вас кто-то вселился, да?

Анюта семенит сзади, и мы как по команде оглядываемся, а потом смотрим друг на друга. Вселился? Можно и так сказать. Тихонько движемся назад:

– А-а-а…, не совсем.

Сомова начинает объяснять:

- Понимаете, мою подругу…, то есть друга…, то есть… Ну, в общем…, ее превратили в женщину.

Из-за Анькиной спины подаю голос:

- Его!

- А… Его превратили в женщину.

- Кто превратил?

Решительно возвращаюсь к столу и усаживаюсь на прежнее место:

- Одна бабка.

Сомова перебивает:

- Не совсем бабка.

Оглядываюсь на нее - так, пожалуй, мы только запутаем этого шамана. Но та продолжает блеять:

- Это скорее женщина…, а-а-а… Колдунья, или как правильно, экстрасенс… В общем, беда в том, что… Ее больше нет в живых!

Шаман кивает и шевелит губами:

- Ну, понятно.

Потом внимательно на меня смотрит:

- Так вы, мужчина?

Виновато подняв брови и наморщив лоб, киваю. Может, конечно, это звучит дико, но я Игорь Ребров. Пугать дядьку не хочу и неуверенно тяну:

- Ну-у-у… Как бы да.

В общем-то, я подготовился к разговору, пришел не с пустыми руками - лезу в сумку, висящую на плече, и достаю Гошино фото:

- Я вот даже фотографию взял. Вот!

Протягиваю ее колдуну, тот забирает карточку в руки и начинает внимательно изучать. Мы с подругой сидим на нервах – слышу за спиной ее елозанье и покашливание. Шаман немногословен:

- Понятно.

Куча путаных мыслей, ноя лишь шлепаю губами. Не могу усидеть на месте, и снова вскакиваю, с надеждой взирая на чародея. Ему все понятно? И он вовсе не считает нас сумасшедшими? Неуверенно блею:

- Скажите, а вы реально можете мне помочь?

Шаман качает головой:

- Я?… Я нет.

Он откладывает фото в сторону и весь мой энтузиазм вместе с ним. Следующая фраза добивает:

- Но попросить великого Укку…

Кого? Бессильно плюхаюсь назад на стул, а Сомова наоборот встает:

- Кого попросить?

Я, конечно, готов поверить и в Укку, если поможет, только как-то сомнений у меня становится все больше и больше. Отмахиваюсь от непонятливой Аньки:

- Укку!

Не знаю, правда, что это за чудо-юдо. Шаман снова приглашает:

- Присаживайтесь.

И Сомова садится. Затаив дыхание наблюдаем за разворачивающимся действом: шаман зажигает свечку на столе зажигалкой, а потом, поставив локти на стол и сложив ладони домиком, приказывает:

- Закрывайте глаза. Закрывайте, закрывайте не бойтесь!

Анюта сопит мне в ухо:

- Закрывай!

Шаман начинает делать свои колдовские пассы рукой над пламенем, и я прикрываю веки. Секунда идет за секундой. Очень хочется подсмотреть, но я боюсь все испортить. А вдруг и правда – сейчас открою глаза и скажу своим обычным мужским голосом: «Здравствуй, страна!». Раздается свистящий звук, видимо шаман задувает свечку, а потом команда:

- Ф-ф-ф… Откройте глаза.

Осторожно приоткрываю веки и сразу смотрю вниз – капец, внешне на вид ничего не изменилось - вымя, как было, так и есть, а над свечкой вьется дымок. Может быть это обман зрения? Судорожно одной рукой начинаю щупать грудь, потом присоединяю к поискам и вторую руку. Увы, обе сиськи на месте. Держась ладонями за выпуклости, недоуменно оглядываюсь на подругу. Обманул, зараза! Шаман невозмутимо, как фокусник, извлекает откуда-то пакетик с трухой и показывает его мне:

- Вот вам чай. Будете пить утром и вечером, пока не кончится.

Чай? Недоверчиво тяну пакетик к себе и потом снова оглядываюсь на Аньку. Шаман проникновенно добавляет:

- И ни разу, пожалуйста, не пропускайте!

Сомова, видимо, тоже не ожидала такого дурилова и ошалело таращит на мага глаза:

- Подождите… Что, все уже закончили?

Шаман невозмутим:

- А вы что думали, я тут буду с бубном полчаса прыгать?

Ага. В общем-то, мы таки думали. Тем более, про Укку. Мужик отрицательно качает головой:

- Шарлатаны так, в принципе, и делают, но немы…

А ты, значит, честный шаман, не шарлатан. На всякий случай еще раз переспрашиваю:

– То есть..., м-м-м, все?

Дядька обиженно тянет:

- Нет, не все. С вас десять тысяч.

За чай и свечку? Ну, ни фига себе! У меня даже челюсть отвисает от такой наглости,а глаза лезут на лоб:

- Десять тысяч?!

- А сколько вы хотели? Нет, вы можете и пятнадцать, я не обижусь...

Яо деньгах как-то вообще не подумал. Тысяч пять может и наберется, а может, и нет.

- А-а-а… Аня, у тебя есть деньги?

Подруга возмущенно тянет:

- У меня-я-я?

Потом отворачивается и нехотя лезет за кошельком в сумку.

***

Через три минуты, засунув руки в карманы джинсов, вышагиваю по коридору на выход, а Анька семенит рядом, не отставая. Внутри чувствую пустоту и обиду – что я за курица такая, надо же было повестись на этот лохотрон. С недоверчивой ухмылкой качаю головой:

- Фу-у-ух…Капец, это же надо так попасть…. Вроде бы серьезное издание, а пишет про всяких упырей.

Сомова не унывает:

- Подожди, может, сработает еще.

На ходу бросаю на подругу удивленный взгляд:

- Да какой там… Ты его лицо вообще видела? Сидит, там... Шаман, блин, в кино он опаздывает…. Я бы так всю жизнь деньги зарабатывал!

С упреком добавляю:

- Чего ты не дала мне уйти, а? Я же хотел!

Анька, не ожидавшая наезда, отбивается:

- Ха… Так ты сам остановился!

Нуи что, что остановился. Все равно ж хотел:

- Сам…, сам…

Несправедливость временных и финансовых затрат заставляет возмущенно вскинуть руки вверх:

- Подарили мужику десять тысяч рублей!

Помолчав, фыркаю – сам ведь дурак:

- Ладно, может действительно дочку в кино сводит.

Но эмоции все еще бурлят, и я, притормозив, раздраженно бросаю пакетик с волшебной трухой на подоконник, а потом иду дальше. Сзади цокот Анькиных каблуков стихает и я, оглянувшись, вижу, что она стоит возле колдовского презента. Прикрикиваю на нее:

- Пошли!

Но она все равно, тянет руки к пакетику, растерянно бормоча:

- Гош, ну что ты делаешь?

Как что? Очищаю карманы от мусора:

- А что ты думаешь, я это пить буду?

Повторяю, кивая в сторону выхода:

- Пошли!

И топаю дальше, не обращая внимания на Анютины вопли:

- Гош, подожди.

***

В машине, на обратном пути, Сомова мне, все-таки, показывает подобранный пакет с травой и долго зудит в ухо попробовать сегодня эту Укку на вкус. Молчу, не реагирую. Дома, та же история – вместо того, чтобы приготовить ужин и дать пожрать по-человечески, Анюта высыпает содержимое из пакета в большую синюю кружку, заливает ее горячей водой из чайника, а потом ставит ее передо мной. Лучше бы вискаря налила и каких-нибудь пельменей сварила. Тычу пальцем в ее пойло:

- Ань, я тебе говорю – вот эту отраву я пить не буду!

Уговоры начинаются с новой силой:

- Слушай, между прочим, это была не моя инициатива. Мы что зря ездили?

Меня такая энергичность просто удивляет:

- Слушай, Сомова, ну чего ты как маленькая! Ты, как будто, не со мной была.

Положив локоть на стол, а другой рукой уперевшись в коленку, нахохлившаяся на мои слова Анюта, недовольно опускает голову. Все равно продолжаю выплескивать на нее накопившиеся негатив и эмоции:

- Какой–то хлюпик там, чего-то бухтел у меня над ухом, три секунды, а теперь я должна эту отраву глотать?!.

- Гхм… Ну, почему отраву….

Она сует нос в чашку, вся перекашивается, а потом заискивающе смотрит на меня:

- Пахнет вкусно, можжевельником.

Пожав плечами, отвожу взгляд в сторону:

- Ну, вот сама и пей тогда.

Сомова вдруг переходит от уговоров к шантажу и начинает буквально вопить, потрясая руками над головой:

- Слушай, кто мне тут сегодня истерику целую закатил, а?

Укоризненно смотрю в ответ. Никто истерик не закатывал, не ври! Борюсик твой концерт устроил - это да было. Вздыхаю:

- Ань.

- Что, Аня?

Вижу, как она распаляется все сильней с каждой минутой, и снова трясет ручонками:

- Ну, кто мне сегодня закатывал истерики?

Совершенно не понимаю ее поведения, и про какие истерики она говорит. Такое впечатление, что она хочет возвращения Игоря даже сильнее, чем я, а мое сопротивление заниматься всякой дурью, воспринимает как личную обиду…Вообще-то, мы это уже проходили – если ей что против шерсти - тут же оскорбится и побежит мои же шмотки складывать к себе в чемодан. И точно - Сомова соскакивает со своего стула, недовольно отмахиваясь:

- Ну, не хочешь, не пей, конечно, дело твое.

Она стучит ладонью по столу, выдвигая свой главный аргумент:

- Но больше мне на мозг не капай, какой ты бедный и несчастный!

Ну, понеслась… Пошла в разнос. Если сейчас не сдаться, завтра мне опять будет не в чем идти на работу. Хватаю чертову кружку в руки:

- Ладно, на, на, на!

Но Сомова уже не слышит и не видит -вопит дурным голосом, шантажистка:

- Да делай что хочешь, меня это не касается!

Торопливо отпиваю:

- Вот, пожалуйста, пью.

Анька сразу успокаивается и отслеживает, сколько же я выпью. Пойло, действительно, не слишком противное. Наконец, отставляю пустую чашку в сторону:

- Все, выпил.

- Вот, молодец, хороший мальчик.

Сомова уходит к себе в комнату. Она сказала мальчик? С надеждой ощупываю грудь. Вот так вот сходу, по-моему, ничего не произошло, даже на один размерчик ничего не уменьшилось. Бурчу под нос:

- Мальчик…Мальчик… Хорошо бы!

Напоминание о радостях мужской жизни, воодушевляет, я снова хватаю чашку со стола, допивая остатки. Колдун сказал выпить весь мешок с травой, а не чайную ложку, но руки все равно тянутся пощупать - померить. Отвернувшись в сторону, вздыхаю… Надо отраву закусить. Интересно, Сомова совсем спать пошла? А пельмени? Бутерброд сделать, что ли... Остаток вечера так и проходит вперемешку - то ем, пью и бегаю смотреться в зеркало, то глазею в телек, время от времени ощупывая вымя... Все-таки, бабы – дуры!

***

Про обещание подумать над материалами к номеруя конечно на сегодня забил.И Калугин, наверно тоже – по крайней мере, вечером, в почте ничего не оказалось. Ну и правильно - послезавтра выходные,и полное раздолье для креатива.Выбор, который мы делаем, выбирая работу, выбирая любимого человека, выбирая стиль и образ жизни. И еще вопрос - как жить и что делать, когда выбора нет?

День 66 (110). Понедельник.

Утром в 7.30 в мобильнике срабатывает будильник, и спальня наполняется писком. Отбросив одеяло вперед, сажусь в кровати и, сквозь пижаму, щупаю сиськи. Капец, все вранье – какие были, такие и остались. Сморщившись от огорчения, заглядываю под одеяло, потом разочарованно опускаю его назад – там, внизу, тоже ничего не прибавилось… Бли-и-ин! Обреченно роняю голову вниз, и волосы падают вперед, закрывая лицо. Я же говорил, что все эти чаи и травы - туфта и шило! Три дня пью и никакого толку. В дверях спальни появляется Сомова, продирая глаза – видимо звонок моего будильника разбудил и ее тоже. Она с горящими глазами ожидающе смотрит на меня:

- Ну?

Баранки гну! Двумя руками разведя волосы с лица в стороны, откидываю их назад, за спину:

- Что, «ну»? Зашла посмотреть, не окочурился ли я?

Анюта подходит вплотную к кровати и, сложив руки на груди, наклоняется, старательно то вглядываясь в лицо, то шаря взглядом по фигуре:

- Нет, ну что-нибудь изменилось?

В ее голосе столько надежды, что я удивленно хмыкаю:

- Вынужден тебя разочаровать: за ночь ничего не отросло и не отвалилось.

Когда слезаю с кровати, Анька, действительно огорченная донельзя, тянет, виновато отводя взгляд:

- Ну, ты же только начал пить… Надо продолжать, просто.

Даже не хочу с ней спорить - бесполезное занятие, и направляюсь в ванную к зеркалу:

- Слушай, Сомова, ты такая наивная. И как ты до сих пор замуж не вышла?

Анька на мою шутку закатывает глаза к потолку:

- Не ну, он же сказал: два раза в день, утром и вечером.

Да хоть три!

- Ань, если бы вся проблема по смене пола решалась бы на уровне какого-то чифира, то на хрена были бы нужны все эти хирурги? Попил чайку и ты баба. Надоело – хоп, мужик!

Сомовой такая правда не нравится, и она кисло смотрит в сторону, привалившись спиной к дверной притолоке. Внезапная боль внизу живота заставляет меня скрючиться и сморщиться.

- Уй!

Анюта снова наклоняется, но уже испуганно и пытается заглянуть в лицо:

- Что? Что такое, Гош?

Хрен его знает. Может, отравилась, а может, ваши дни чертовы опять начинаются, пора вроде:

- Ой, живот блин, капец…

Думать о предстоящих недельных страданиях не хочется, и я все сваливаю на шамана:

- Чанга-чанга хренов!

- Марго, может тебе таблетку, или что...

Я еще не разобрала, что со мной и куда бежать, но присутствие Сомовой здесь явно лишнее:

- Ань, выйди, пожалуйста, и закрой дверь.

- А... А, ну да.

Анька исчезает за одной дверью, а я тороплюсь в другую, к унитазу.

***

Сочувствующая Сомова все утро тише воды, ниже травы. И с пойлом не пристает, и таблеток разных надавала – от всего чего можно предположить. Разлюбезная донельзя: помогает и причесаться, и накраситься, и одежку подобрать. Сегодня на мне брючный костюм и новый голубенький топик присборенный у груди. Волосы забирать в хвост или закалывать, сегодня не стала - пусть голова отдохнет.

Через полчаса выхожу из лифта на этаже редакции -собранная и уверенная, на плече сумка, в руке портфель. Из коридора спешит Людмила с папкой в руках:

- Доброе утро, Маргарита Александровна!

- Доброе.

Иду через холл к себе, но потом оглядываюсь на секретаршу, семенящую за спиной:

- Люсь, Наумыч у себя?

- У себя, но туда лучше не входить.

- Почему?

Что-то прилетело новое? Вопросительно кошусь на Людмилу, на ходу поправляя волосы и та поясняет:

- Они там с Каролиной свадьбу обсуждают, можно попасть под раздачу.

Быстро, однако, куют железо. Свадьба! Интересно, как Калугин отнесся к такой скоропалительности - в четверг только всех осчастливил, а в понедельник уже подготовка к свадьбе. А что касается раздачи… Ладно, великий Укку мне в помощь!

- Ничего, в первый раз что ли?

Развернувшись, не заходя к себе, сворачиваю сразу к директору. У меня образовалась еще одна идея по теме нового номера – это наша доверчивость. Что она, по сути- чрезмерная честность или наивность? В открытую дверь слышится крик Каролины:

- Это твоего алкоголика Канарейкина, что ли?!

Голос Егорова на повышенных тонах отвечает:

- Да, но это не мешает ему быть…

Захожу без стука и сразу направляюсь к сцепившимся спорщикам возле стола, Тут еще толпа каких - то незнакомых людей, наверно из организаторов свадьбы. На кресле перед столом валяется плащ Егорова - похоже эта толпень застала его врасплох, прямо на входе в кабинет. Пытаюсь сразу перекричать распри и гаркаю:

- Доброе утро, Борис Наумыч!

И чувствую, что что-то не так. Голос другой, не женский, но и не совсем мужской. Мутантский какой-то голос. Егоров, стоящий ко мне спиной вдруг хватается за сердце и начинает оседать на пол. И шепчет:

- Гоша… Гоша…

Да нет, у Гоши голос другой, я же чувствую, слышу. Каролина бросается к мужу:

- Боря!

Я тоже с воплем спешу на помощь, и снова получается какой-то уродский бас…. Или баритон?

- Борис Наумыч!

Каролина хватает таблетки со стола:

- Боря, Боренька!

Глаза Егорова закатываются к потолку, и он продолжает звать меня:

- Гоша… Гоша…

***

Вызванная скорая приезжает довольно быстро. Явившаяся бригада медиков, не мудрствуя лукаво, всю нашу ахающую толпу выгоняет в коридор и потом, минут пятнадцать еще, колдует в директорском кабинете наедине с виновником происшествия. Видимо, оживляющие процедуры оказываются успешными – по крайней мере, Егоров покидает свой кабинет и садится в лифт на своих двоих, а не на носилках. Единственно, что узнаем – хотя от полной госпитализации шеф и отказался, но отвертеться от обследования ему все равно не удалось - вместе с квохчущей Каролиной его грузят в машину и увозят в специализированный центр.

Где-то через пару часиков ко мне заходит Людмила и делится новостями - она, таки, дозвонилась в справочную и там ее совершенно успокоили - с поступившим Егоровым все в порядке и нет ничего опасного, обычный стресс.

Кстати, по ее словам, Каролина Викторовна тоже звонила, спрашивала Наташу - хотела сообщить адрес медучреждения. Теперь та, с Андреем Николаевичем, собирается ехать в больницу, только чуть попозже. Людмила кладет клочок с координатами центра мне на стол:

- Маргарита Александровна, а вы поедете?

Я уже практически не здесь - схватив сумку с кресла, снимаю куртку с вешалки и торопливо киваю:

- Спасибо, Люсенька!

- А можно с вами?

Уже снаружи басю новым голосом:

- Не сегодня, кто-то же должен на хозяйстве оставаться!

***

Полчаса спустя я уже в храме сердечной медицины и в регистратуре мне объясняют, где искать больного Егорова и кто его лечащий врач. Правда сейчас доктор на обходе и надо подождать. Брожу по коридорам мимо снующего народа, и, от нечего делать, перезваниваю Аньке - пора ее подготовить к неприятному известию и снизить накал будущих переживаний. Как только ответный сигнал проходит, хриплю в трубку:

- Ань, привет, это я.

- Кто я?

Ну да, с такой голосовой акустикой, меня и мать родная не узнает… Вот, Сомова, удружила - теперь я непросто мутант, а супермутант! Может быть, даже герой будущих комиксов. Ворчливо огрызаюсь:

- Гоша, кто же еще.

- Господи Игорь, что у тебя с голосом?

Твоими молитвами, блин! Потихоньку продвигаясь по коридору больницы, сунув пальцы свободной руки сзади за пояс брюк, обиженно фыркаю:

- Что, что… Чай твой, вот что!

- Подожди… Ты хочешь сказать, что это как-то сработало?

- Ань, я ничего не хочу сказать. Только на голос Гоши это как-то мало смахивает!

- Ну, подожди, это же не сразу все, это такой процесс. Может быть, все начинается с голосовых связок.

А может быть и нет? Может на следующей чашке чая волосы вылезут и ногти. Экспериментировала бы на мышах!

- Слушай, давай пока прикроем эту тему, у меня и так проблем выше крыши. Я вообще-то из больницы звоню.

- Как из больницы? Что с тобой случилось?

- Со мной, слава богу, ничего. А вот с Наумычем…

- А-а-а… Ну, а с ним что?

- Не знаю, врач говорит, что это стресс. По-моему, Каролина его окончательно доконала.

А еще мой ужасный трубный глас, но этот упрек оставляю при себе. Подруга и так нервничает:

- А-а-а… Подожди, а в какой он больнице? Я сейчас приеду!

Вот этого не надо. Только бабских склок здесь не хватает. У нашего болезного есть жена и дочь, а ты, извини, подруга, ему никто и звать тебя никак. Решительно пресекаю:

- Так, стоп - машина! Никто никуда не едет. Тут и так Карола торчит, сейчас сюда Калуга с Наташей подъедут.

Представляю всю картину воссоединения да еще в присутствии новой пассии - жуть… Остается ахнуть и всплеснуть свободной рукой:

-Еще тебя только не хватало!

Двигаюсь дальше по коридору, посматривая на часы. Ладно, пожалуй, врачу же освободился и можно попытаться узнать у него последние новости…Или Каролину попытаю, если найду! Так что закругляю нашу с Сомовой полемику:

- Слушай Ань, давай я побегу, а? А то действительно, на глазах у всех сейчас в мужика превращусь и Наумыч, тогда, точно не встанет.

Анюта не сопротивляется:

- Ну, ладно. Только тогда, пожалуйста, держите меня в курсе дела.

- Не переживай, прорвемся. Все, давай!

Захлопнув мобильник, поднимаю глаза вверх к потолку и откашливаюсь:

- Гхм…Раз, раз… Гхм… Раз…, сосисочная…

Результат неутешителен и я бурчу под нос:

- Капец, ну и голос!

Ну что, пойду народ распугивать…

***

Поднимаюсь по лестнице на второй этаж, туда, где лежит Егоров. В коридоре застаю суетящуюся Каролину -она первой перехватила спешащего куда-то врача и теперь, пытает его. До меня доносится:

- Доктор… Доктор, скажите, ну как он?

Нагнав парочку останавливаюсь рядом, одной рукой вцепившись в сумку, а другую, по-прежнему, засунув в карман брюк. Врач, листая карточку, интересуется:

- Извините, а вы ему кто? Родственники?

Каролина мнется:

- А…, м-м-м…, ну как бы да!

Врач недоуменно мотает головой:

- Простите?

–Ну-у-у…,я бывшая супруга.

Потом оглядывается на меня:

- А это… Коллега по работе.

Заминка в представлении заставляет поджать губы и опустить глаза. Представляю, что она сейчас бы наговорила, будь ее воля. Удовлетворившись, доктор кивает:

- Понятно. Ну, что я могу сказать? Ну, у меняна руках, конечно, еще не все…, э-э-э… результаты анализов. Но, в целом, с ним все в порядке.

Каролина вздыхает с облегчением:

- Ну, слава богу.

Врач внимательно смотрит на нее:

- Скажите, а в последнее время он попадал в стрессовые ситуации?

- Естественно попадал. Да у него вся работа сплошной стресс!

Доктор опять кивает, и задумчиво закусывает губу... Каролина язвительно добавляет:

- Знаете, когда руководить особо не получается…

Вот мегера! Такой поклеп на любимого начальника не могу пропустить безнаказанно и перебиваю ее своим глубоким супермутантским голосом:

- А мне кажется, что причина стресса в другом.

И тут же отвожу глаза в сторону – зря я влез, если она сейчас разорется, вся больница на уши встанет. Каролина недоуменно смотрит на меня:

- Марго, что ты говоришь? Господи, что у тебя с голосом?

Тряхнув головой, откидываю волосы назад:

- Не знаю…, пиво холодное.

Доктор тут же влезает, благожелательным тоном ставя диагноз:

- Голос еще может сесть на нервной почве.

С интересом кошусь на него - может он прав и чай не причем? Почва каждый день такая неровная, словно в последний бой иду -не только голос, последние мозги сядут или лягут. Надо порасспросить дока поподробней и даже открываю рот, но издать какие-то звуки не успеваю - с лестницы слышится шум шагов и к нам торопливо направляется Наташа, с плетущимся сзади Калугиным:

- Ну что? Как дела? Здравствуйте.

Андрей высовывается из-за ее плеча:

-Здравствуйте.

Я молчу, а Каролина слащаво улыбается подошедшей паре:

- Не волнуйтесь, все в порядке.

И смотрит на доктора, ожидая своим словам подтверждения:

- Ложная тревога.

Но врач не столь оптимистичен:

- Я бы не стал, на вашем месте, так легкомысленно это комментировать. Я бы назвал это первым звоночком.

Смотрю то на врача, то на Каролину. Интересно, его слова дойдут до ее мозжечка, или так и канут в пустоту? Даст она жить шефу или таки будет пилить, пока он не загремит в больницу по-настоящему? Наташа видимо тоже не поняла и осторожно интересуется:

- Первым звоночком к чему?

- Еще пара-тройка таких стрессов и….

Он печально качает головой. Каролина, делано улыбаясь, врача успокаивает:

- Не волнуйтесь, мы этого больше не допустим!

Тот кивает:

- Надеюсь.

И мимо Каролины пытается проскользнуть дальше, по своим делам. «Не допустим»… Я только хмыкаю – это в смысле угробим в следующий разили наоборот? Отвернувшись, язвительно ворчу в сторону:

- Это уж точно!

Егорова – старшая аж вздрагивает, оглядываясь на меня:

- Марго, господи, ты меня сегодня целый день пугаешь!

А потом спешит вслед ушедшему вперед врачу:

- Доктор!

Пожалуй, мне здесь делать больше нечего. Моя очередь для аудиенции с телом начальника подойдет, похоже, нескоро. Закинув сумку на плечо, смотрю вниз, оглядывая себя, все ли в порядке. Замечаю, что и Наташа рассматривает мой костюм и туфли. Дернув недовольно плечом, разворачиваюсь к лестнице, торопясь уйти, и натыкаюсь на стоящего вплотную Андрея. Он заботливо смотрит на меня:

- Что у тебя с голосом?

Что тут ответишь… Отвожу взгляд, переминаясь с ноги на ногу. Понимаешь, Калуга, вот решила опять мужиком стать, раз с любовью не повезло. Пью пойло из мусора и жду, когда отвалится вымя… В итоге, пожимаю плечами:

- Не знаю, простыла, наверное, или аллергия.

Протискиваюсь между новобрачными к лестнице. А внутри опять раздрай - к свадьбе он готовится, жених, блин… «Можно, я тебя поцелую?».

- Все, мне пора извините!

Так стремительно шарахаюсь к лестнице, что Андрей еле успевает отшатнуться от сумки в моей руке, пронесшейся мимо его носа:

- Подожди, а…Аллергия на что?

Притормозив, оборачиваюсь. На что или на кого? Да на твою невесту, на твою будущую тещу, да наверно скоро и на тебя самого! Семейный бизнес, он ведь затягивает по уши. Наташа вмешивается:

– Андрюш, ну что ты к человеку пристал? Не видишь, она уже уходит?

Она? Вот не терпится твоей мартышке от меня избавиться, не терпится. А ты говоришь на что аллергия. Поджимаю губы:

- Действительно. Ну, ладно, пока.

Взмахнув прощально рукой, направляюсь к лестнице.

***

На работу уже не возвращаюсь – еду домой. Все что нужно срочное - у меня в ноутбуке, и я могу позволить себе побыть сегодня надомницей. Переодевшись в красную майку и такого же цвета штаны от спортивного костюма, и наскоро перекусив, чем бог послал в холодильнике, раскидываю полевой рабочий кабинет в гостиной -включив ноут, угнездиваюсь на диване.

Попытки поработать над статьей заканчиваются крахом – мысли все время возвращаются к моему ужасному голосу и болезни Наумыча. К тому же Сомова мечется туда-сюда по квартире, собираясь на свое радио, и без конца отвлекает. Слава богу, больше не пристает с помоечным чаем.

Ладно, бесполезно пялиться в монитор, когда Анька уйдет, тогда и продолжу. Закрываю крышку ноута и, задрав ноги, упираюсь тапками в край стола... Есть время поупражняться и я, приложив руку к горлу, пытаюсь издать хоть мужские, хоть женские звуки, лишь бы не это ужасное рычание:

- М-м-м… Гхм… А-а-а… М-м-м… А-а-а.

Сомова выходит из своей комнаты, надевая на ходу куртку, и шлепает в прихожую. Подхватив там свои башмаки, она возвращается ко мне в гостиную, заливаясь идиотским смехом. В четверг бы так гоготала со своим чаем, вместо истерики. И зачем я только поддался… Угрюмо ворчу:

- Гхм…Чего ты ржешь?

Анюта бросает сумку в кресло и хохочет, усаживаясь обуваться:

- Ха-ха!

- Чего ты угораешь-то?

Сомова уже корчится от смеха:

- Ой, невозможно смешно… Ха-ха!

Она откидывается назад, на спинку кресла, поднимая глаза к потолку:

- С этим голосом, вообще!

Она тычет в меня своим пальцем, а я, уже по привычке, начинаю ощупывать себе грудь.

-Тебе с сиськами, с этим голосом…

Она опять скрючивается от гогота. Вот дрянная баба, сама же заставила пить эту гадость, оскорбилась чуть ли не до соплей, когда я отказался пить, а теперь ржет и издевается.

У меня и так все болит и ноет, и настроение на нуле, а тут еще эта дура ржет. Сейчас бы треснуть со всей силы по башке за дурацкие советы, сразу бы смеяться перестала. Или заставить выпить целый чайник, пусть бы пугала басом по ночам своих радиослушателей.

- Ха-ха-ха… Ты только нис кем не разговаривай, ладно?

Она задирает ногу и начинает натягивать кроссовки. Без всякой надежды на разумные доводы хмуро смотрю на нее. А вдруг нормальный голос так никогда и не вернется? Так и застрянет на полдороге?

- Ань, как ты думаешь, мне продолжать пить этот чай?

С одной стороны реакция действительно есть, но весьма специфическая. Но становиться посмешищем и уродиной мне вовсе не хочется.

- Я не знаю. Но водном ты прав – это не Гошин голос совсем.

Она снова хихикает, ржет и скрючивается. Ну нет, такнет, я и сам не хочу. Все-таки, совершенно непонятное у девушки поведение. Утром, когда я ей звонила, было не смешно, даже призывала продолжать пить эту отраву, все выходные чуть ли не в истерике билась, а теперь ржет и говорит не надо. Это на нее так сердечный приступ Егорова неадекватно подействовал, что ли?

Главное непонятно что же делать. Дефективный попался шаман какой-то и трава у него дефективная. Обхватив себя руками за плечи, отворачиваюсь:

- Блин, капец, он гормонов, туда, что ли намешал?

- Ха-ха… Слушай, ладно, ты расскажи мне, как там Наумыч-то!

Вспомнила, наконец, про своего возлюбленного и часа не прошло:

- Да нормально твой Наумыч, лежит, чего ему сделается. С обычным нервным стрессом, скоро оклемается.

Думаю, через пару-тройку дней и выпишут. Полежит пока, отоспится… Сомова, наконец, успокаивается и просовывает руку под ремешок сумки, одевая ее на плечо:

- Я просто сейчас еду на радио. Думаю, что это... После эфира заеду к нему.

Она поднимает тапки с пола и пытается встать. Вот, что за человек, а? У меня даже голос гудит от возмущения:

- Не вздумай!

Сомова плюхается назад в кресло:

- Почему это?

- У него там его благоверная. Хочешь, чтобы она ему там прямо в палате скандал устроила?

- Слушай Гош, ну я же не совсем тупая. Если там кто-то будет, я просто не стану заходить.

Анюта снова встает:

- Кстати, какая у него палата?

- Пятьсот восьмая.

- Вот, пятьсот восьмая. Ну все, я пошла, пока.

Анька срывается и спешит на выход, а я ей басю вслед:

- Ну, пока.

Из коридора вновь доносится смех,и я обиженно поджимаю губы – иногда Сомова бывает жутко вредной и эгоистичной. Это же ее вина, а она ржет...А вдруг этот ужасный звук на всю жизнь? Ну вот, что она за человек – сделала гадость другому и довольна до пузырей. Из прихожей продолжает слышаться гыканье и ржанье:

- Ха-ха-ха!

Сжав зубы раздраженно фыркаю ей вслед. Конюшня, блин! А потом хлопает дверь.

***

Полистав свежую почту в одиночестве, и немного успокоившись, откладываю все эти газеты и журналы в сторону, усаживаюсь по-турецки и снова открываю крышку ноута. Если шаман не идет к Магомету, то … Почему бы шаманов не поискать в инете?

Набираю в поиске«превращение женщины в мужчину». Google выдает целую кучу ссылок. Глаза скатываются по строчкам, ни на чем задерживаясь и не цепляясь. Рука с мышкой судорожно елозит по столу, перелистывая страницу за страницей:

-Так…, шестая клиника это не то... Профессор Абашаров,не то… Транссексуалы…

Покачнувшись всем телом и прикрыв глаза, вспоминаю несчастную подругу в милиции… Нет уж, нам таких ужастиков с операциями не надо. Уж лучше оставаться бабой, чем связываться с садистами в белых халатах:

- Х-х-х…, тем более не то.

Наконец вижу знакомое слово «магия» и зависаю:

- Так, стоп – машина!

Шлепнув мышкой на ссылке, оказываюсь на сайте какого-то Куньямы. А может какой-то. Ну, Куньяма, это все-таки, не Укку. «Трансформация полов оккультными методами. Магия, история, услуги, контакты».

Переварив немного информацию и прикинув, как и что говорить, хватаюсь за мобильник. Откинув крышку, набираю указанный в шапке номер. Пока идут длинные гудки, поелозив по дивану, усаживаясь поудобней:

- Кхм…

Наконец откликается автоответчик:

- Здравствуйте! Господин Куньяма занят, оставьте ваше сообщение.

Автоответчик это все жене живой человек, наверно поэтому сбиваюсь и начинаю мямлить:

- А-а-а… Добрый день. Я хочу оставить сообщение для Куньямы… Меня зовут Марго… Вернее…

Блин, куда меня заносит? Еще в окно начни орать или с балкона, придурок... Поджав губы, перехожу к конкретике:

- В общем, неважно. Я наткнулась на ваш сайт в интернете и хотела бы записаться к вам на консультацию. Или может быть даже сразу на сеанс.

Нажимаю отбой. Надеюсь, ответная реакция последует и мне перезвонят.

***

Чем-то надо себя развлечь до Анькиного возвращения, и я занимаюсь ужином – кромсаю овощи в салатик, бегаю в магазин захлебом, прикупаю коробку пиццы, колбасы, сыра и красного винца...Капец, в животе уже бурчит, а подруги нет и нет. Она там, в больнице, заночевать решила, что ли? Чтобы не дразнить себя запахами, ухожу в спальню, прихватив пачку газет и журналов… Где-то минут через двадцать, сквозь приоткрытую дверь, со стороны прихожей доносятся звуки возни и бормотания. Походу Сомова чем-то опять недовольна, и ворчит на меня. Значит, моя задача ее задобрить и не дать испортить вечер. Кричу с кровати своим новым дурным голосом:

- Анюта! Ты дома? Давай, накрывай на стол – я уже приготовил нам поклевать.

А потом, спрыгнув со своего лежбища, иду встречать:

- Я еще нам тут вина…

Капец! При виде Егорова рядом с Сомовой, мой энтузиазм падает:

- Купил-ла…Ой, здрасьте , Борис Наумыч.

Как он тут оказался-то? И вообще, ему же лежать полагается, в больнице, в окружении скорбных родственниц, их любовников и женихов… А не шляться по гостям! Сложив руки на груди, ляпаю первое пришедшее на ум:

- А вас что уже выписали?

Егоров, в ответ, смотрит на меня дикими глазами и вдруг повышает голос, словно с глухой:

- Марго, а что у тебя с голосом?

Широко открыв рот, стою и молчу - я еще в себя не пришел от неожиданной материализации директора в квартире, а он уже пристает ко мне с каверзными вопросами. Тем более он этот голос уже от меня слышал. Или у него память отшибло при сердечном обмороке? Даже не знаю, как ответить:

- А-а-а…

На помощь приходит Сомова:

- А это у нее с детства!

- Что с детства?

Убрав рукой волосы назад, молчу, поджав губы в узкую щель. Чего, чего… Говорить мужским голосом с детства, привычка у меня была такая. Аня продолжает, на ходу дополняя свою версию подробностями:

- А… Со связками! Сложная лорингитическая глоточная проблема.

Егоров переводит нан ее свой взгляд, видимо пытаясь мысленно повторить красивое название. Анюта, невинно хлопая ресницами, добавляет:

- Может, так вот, неделями разговаривать!

Мне ничего не остается, как кивнуть:

- Ну да.

Наумыч тревожно смотрит на меня:

-Это не лечится?

Хрен этого Укку знает. Поэтому молчу и лишь шлепаю губами. Анька неуверенно тянет:

– Ну, как не лечится….

Она замолкает, раскрывая и закрывая рот, и придумывая, как врать дальше, а я уверенно киваю, поддерживая медицинскую версию. Сомову снова прорывает на креатив:

- Пропивается курс лекарств… Там в таблетке одна бактерия заражает и она же лечит!

Она выписывает в воздухе рукой разные пилотажные фигуры, изображая бактерий, но Егорова это не убеждает и он поджимает губы, продолжая бросать в мою сторону недоверчивые взгляды. Интересно, какое бы объяснение его устроило? В животе опять урчит, и я заканчиваю все это наукообразие:

– В общем, сложно все... Э-э-э… Вы пиццу будете есть?

Егоров сразу оживает, в его взоре снова мелькает радость и он, вцепившись в сумку с вещами, начинает пятиться к стулу за спиной:

- А да, я с удовольствием.

Другое дело! Иду вокруг стола, чтобы пристроиться напротив. Анька дома, пусть теперь сама командует и кормит мужиков. Беру с тарелки в руку кусок, и даже язык высовываю от предвкушения. Увы, Сомова, схватив Егорова за локоть, неожиданно начинает протестовать:

- Нет, нет, нет… Какая пицца?! Тебе пиццу нельзя.

Наумыч, погрустнев, уныло садится, прилаживая сумку на колени, а Анька идет вокруг стола ко мне. Недоумение шефа не знает границ:

- Почему это?

- Потому что тебе запретили! Я сейчас кашу сварю.

- Я не хочу кашу-то!

- Да?

- Да.

- Мне кажется, ты хочешь в больницу обратно.

Егоров морщится и сдается:

- Только не овсяную, я тебя умоляю.

Ну, значит, пиццу сегодня буду есть я один. Сомова вдруг принимает просящий вид, заглядывая мне в глаза:

- Марго…

Потом, опустив глаза в пол, начинает мяться, чесать нос и отворачиваться. Интересно, чего это с ней?

- Можно он здесь поживет, пока не оклемается?

Кто он? В смысле? Гляжу на Егорова, и тут до меня доходит… У меня даже глаза лезут на лоб. Где здесь? В моей квартире? Чужой мужик среди двух баб? Мало мне своих проблем, так еще чужих не хватает… С диким взглядом наклоняюсь к Сомовой:

- Здесь?

- Ну… Да, здесь. Просто, не домой же его везти?! Там его Каролина, окончательно доконает.

У меня и челюсть отпадает. То есть, получается, пусть лучше Каролина гнобит меня в редакции, чем его дома? Мало мне Зимовского, давайте добавим Каролину Викторовну. Я в шоке - так и держу в руке пиццу, никак до рта не донесу.

Наумыч вмешивается:

- Девочки, если у вас проблемы…

Он наклоняется вниз за сумкой, которую уже успел поставить на пол. Шлепаю беззвучно губами, а Анюта протестует:

- Боря, подожди, ну я тебя прошу, сядь, сейчас мы все решим.

Она выжидающе смотрит на меня. Что, прямо вот так вот, здесь и сейчас? В недоумении таращу на нее глаза – можно же было сначала обсудить все tet-a-tet, взвесить все за и против. Мне кажется, она это сделала нарочно, чтобы труднее было отказать. Все-таки Сомова - жуткая эгоистка, так меня подставить на ровном месте…. И, кстати, почему здесь, почему бы Борюсику не снять номер в гостинице? Чай не нищий. И сколько будет длиться это "пока не оклемается"?

- Ну, так как?

Сомова буравит меня глазами, требуя положительного ответа, и я оглядываюсь на шефа:

- А-а-а...

Потом кладу свой кусок пиццы назад на тарелку и слезаю со стула:

- Ань, можно тебя на минуточку?

И иду в спальню, а потом и в ванную. Как только Анька прикрывает дверь, возмущенно набрасываюсь на нее, приглушив голос:

- Слушай Сомова о таких вещах надо как минимум предупреждать!

Анюта топчется, не поднимая глаз, и молчит. Мало того, что приволокла, никого не спросив, весь вечер испортила, так теперь еще и пожить оставить. Не дадите ли попить, а то так есть хочется, что переночевать негде! Чертова эгоистка! Мать Терезу из себя корчит, совершенно наплевав на других. Наклонившись, пытаюсь заглянуть ей в лицо. Хотя прекрасно понимаю, что если она себе в башку, что втемяшила, то не отступит, а я слишком сильно завишу от нее, чтобы сопротивляться. Давайте, налетайте, кому не лень, устраивайте общежитие из квартиры. Сомова упрямо смотрит в пол:

- Ну извини, все получилось очень внезапно, его выписали… Ну, не домой же его везти.

Врет! Когда мы были в больнице всем кагалом, о выписке даже намека не было. Наверняка сама выклянчила, чтобы уесть Каролину. Меня жалостливые разговоры с соплями нисколько не задевают и я, притоптывая ногой, раздраженно усмехаюсь. Потом отворачиваюсь. Анька траурно добавляет:

- Тогда уж лучше в морг сразу.

Да ладно чушь всякую молоть. Возмущенно обрываю подругу:

- Ой, Аня, не передергивай! В городе хренова туча гостиниц.

Засунув руки в карманы штанов, медленно обхожу вокруг Сомовой, поглядывая в сторону двери:

- А у Наумыча, по-моему, с бабками все нормально.

У меня самой проблем выше крыши, в пору подохнуть – уродливый голос, унижения на работе, вместо личной жизни руины, опять же месячные начинаются, а теперь еще и Егоров круглые сутки будет над душой. Смотрим с Сомовой друг на друга в упор. Конечно, быть добренькой спасительницей за чужой счет проще, чем за свой. Анька прерывает молчание:

- Вот, странный ты человек Ребров.

- Почему я странный?

- Ну, ты же сам разрешил ему остаться.

Когда? Не было этого! У меня от удивления и возмущения падает вниз челюсть, глаза лезут на лоб и подгибаются коленки - я даже приседаю слегка. Не протестовал, это да, было:

- А как ты не разрешишь, если ты при нем спрашиваешь?

Оглядываюсь на дверь. Сомова тут же изображает неподкупную добродетель:

- Так, а что ты привык все за глаза делать? У вас так в редакции действуют?

Ну, вывернула, так вывернула. Ты сам Игорек вроде как сволочь, а я белая и пушистая. И смотрит таким невинным взглядом. Тактика известная – лучшая оборона это нападение. Теперь вроде как мне надо оправдываться и упрашивать ее прописать здесь своего бегемота. Пожимаю плечами:

- А причем тут редакция?

Понятное дело, что сказать ей нечего, и она огрызается:

- А, притом.

И снова начинает канючить, раз наехать не удалось. Видимо только и остается, что упрашивать - истерику устраивать при Наумыче она точно не станет:

- Ну, пожалуйста. Я тебе обещаю - ты даже не почувствуешь, что он здесь находится.

Сомова умоляюще складывает руки на груди:

- Ну, я полностью беру на себя заботу о нем. Я буду ухаживать за ним сама!

Ню-ню, не почувствую… Я вспоминаю, как она возилась со мной, когда я не могла даже толком переодеться и помыться... Даже тогда, когда у меня был хвост как сейчас и сдаюсь:

- Ну, ну… Давай, ухаживай, мать Тереза.

И иду из ванной грызть пиццу.

День 67 (111). Вторник. Утро и день.

Просыпаюсь среди ночи и слышу из-за двери какой-то непонятный вибрирующий звук. Кряхтя, сползаю с постели – капец, чего там еще за шум? Шаркая тапками, ползуна кухню, там темно и тихо, только бра горит. Что это было? Из гостиной, с дивана, вдруг слышится храп. А-а-а, понятно… Анька Егорова из комнаты выгнала? Иду в темноту к дивану и пытаюсь разглядеть спящего:

- Борис Наумыч!

- Хр-р-р.

Наклоняюсь ниже. Капец, это же Ребров! Он что, уже приехал? А как же я? Стоп - машина! Резко разгибаюсь… И сажусь в постели! Я в спальне, в Гошиной клетчатой пижаме, за окном утро. Одной рукой опираясь сзади на постель, поддерживаю себя вертикально, а другой тру переносицу, отгоняя остатки дурацкого сна:

- Фу-у-ух!

Сижу сова совой, переваривая сон. Докатился Ребров, уже воспринимаю Игорька как чужого человека… Окончательно очухавшись, ворчу, поднимая глаза к потолку:

- Приснится же всякая чушь!

И тут же замираю, прислушиваясь... Это же совсем по-другому прозвучало! Без всякого мутантского гундосенья и рыка. Это же был мой голос! Как же я по нему соскучился. Радость плещет через край, и я расплываюсь в улыбке:

- Ух, ты!

Снова и снова повторяю, приложив руку к горлу:

- Раз… Раз, два…

Елозя от нетерпения, сунув руки под одеяло, откидываю его вперед:

- Ко мне вернулся голос Марго! Отлично.

Бодро спустив ноги с постели, встаю, проверяя связки:

- Раз, раз… Гхм.

Выйдя в центр спальни и приложив руку к груди, еще раз прочищаю горло:

- Гхм.

Вдруг приходит осознание, что действие Укку завершилось полным фиаско. Увы, Марго его победила. Разочарованно бормочу, опуская руки вниз:

- Хотя, чему я радуюсь?

Со вздохом открыв дверь из спальни в ванную, прохожу внутрь к зеркалу. Глядя на себя в отражении, снова тестирую голос:

- Гхм… Раз, раз….

Кажется, все вернулось к норме. И что скрывать - я рада!

- Ну и, слава богу…

Все равно, я довольна - у меня мой голос, красные дни через пару дней закончатся, а в понедельник, надеюсь, шеф "оклемается", выйдет на работу и от нас съедет. Жизнь налаживается!

А пока пора переходить к водным процедурам. Подойдя к зашторенной ванне, рывком отодвигаю занавеску и аж подпрыгиваю от испуга -в емкости наполненной белой пеной плавает что-то волосатое и большое. Даже вскрикиваю, взмахивая в страхе сжатыми кулачками, так это неожиданно:

- А-а-а!

Только потом до меня доходит, что это дремлющий Егоров. Он открывает глаза и испуганно начинает прикрывать свои голые телеса. Нашел время ко мне в ванну залезть, ни свет, ни заря, блин!

- О господи, Борис Наумыч!

Хватаюсь за сердце, которое готово выпрыгнуть из груди:

- Вы что, хотите, чтобы меня тоже в больницу положили?

- Извини Марго, я не слышал, как ты вошла.

Какая разница, чего ты там слышал, это моя ванна и она, наверно, не просто так соединяется с моей спальней. Нервно переступаю с ноги на ногу:

- Я вообще-то в своем доме и привыкла передвигаться, как мне удобно.

Отвернувшись, пытаюсь восстановить дыхание. Из-за занавески до меня доносится:

- Вообще-то это дом твоего брата.

Капец, вот так бы взяла и утопила старого дурака на хрен. Ты-то тут вообще никто, чтобы выступать. Мое возмущение не знает границ:

- Ну, какая разница-то?!

Тот сразу идет на попятный и понижает тон:

- Ну, извини, извини... Я вижу, у тебя опять голос появился?

Ничем этого бегемота не проймешь. Подбоченясь, стараюсь не смотреть на плавающего голыша:

- Ну, типа того. Погулял и вернулся, так бывает.

Судорожно делая вдохи, пытаясь восстановить сбитое дыхание .Ругаться бесполезно, но и уходить без своего «фэ» не хочется. Мало того, что оккупировал чужую территорию, так еще чем-то всю ванную провонял, не продохнуть. Принюхиваюсь, морща нос:

- Борис Наумыч, чем это у вас тут так воняет?

Егоров приподнимает голову, выглядывая за край ванны:

- А…, извини. Это мне доктор посоветовал каждое утро ванну принимать с валерьянкой. Так расслабляет… Можно, я еще минут десять полежу?

- Да, хоть… Двенадцать!

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но меня окликают:

- Марго.

Оглядываюсь в дверях:

- Что?

- Я дико извиняюсь… Но ты сегодня ночью так храпела.

Даже не знаю, как реагировать… Вот откуда, значит, мой сон. Растерянно хмыкаю:

- Гхм…

Встряхнув головой, решительно откидываю волосы с лица:

- Вообще-то это храпела не я.

Взгляд Егорова становится настороженным, и он пытается заглянуть мне за спину:

- Да? А кто?

- Мое второе я!

- Кто?

- Борис Наумыч, это долго объяснять, давайте отмокайте, время идет!

Тот испуганно таращится из пены:

- Ага.

Ухожу, продолжая проверять голос:

- Гхм…, кгхм…

***

На кухне тоже тоска- никого нет, чайник холодный. В ожидании своей очереди грею кофе, а потом, прихватив с собой пару чашек, отправляться в гостиную, в мягкое кресло. Егоровские десять минут растягиваются на все пятнадцать и края этому не видно. Вижу, как из своей комнаты выползает Анька, в майке и трениках, зевая и потирая глаза:

- Уа-а-а…, о-о-ой!

А потом тащится ко мне:

- Доброе утро.

Не… Сегодня я злой и вредный… Интересно, они спят вместе или валетиком? Судя по Сомовской униформе, их платонические отношения застряли в самой начальной стадии. Cклонившись над столиком, отпиваю из чашки, мрачно зыркая в сторону ванной:

- Кому доброе, а кому не очень.

Добродушная Сомова усаживается на диван:

- А что случилось?

- Ничего не случилось.

Угрюмо гляжу на Аньку:

- Только я у себя в квартире умыться нормально не могу.

Анюта берет со стола свободную чашку и отпивает остывший кофе:

- А чего это ты не можешь умыться то?

- Потому, что по утрам в ванной у меня плавает кашалот!

Сомова обалдело смотрит в сторону ванной, потом, наконец, до нее доходит:

- А…, хэ… Гош, ну мы же вчера все это обговорили уже.

Что это? О том, что Егоров будет на все утро занимать мою ванну? Не было об этом никаких разговоров. Наоборот, кто-то обещал, что я его даже замечать не буду! Мое раздражение находит выход, и я цежу сквозь зубы:

- Когда Наумыч в квартире, не называй меня Гошей!

Пофигистка Сомова лишь пожимает плечами:

- Господи, извини…, хэ… Я чисто на автомате.

Да хоть на пулемете. У него не уши, а локаторы!

- А ты переходи на механику! Я что, теперь, каждый свой шаг должна контролировать? Да ты хоть знаешь, что он ночью лежит и слушает, как я храплю?

Сомова начинает мямлить:

- Марго…, ну-у... Он долго не мог уснуть.

Она вдруг наклоняется в мою сторону и с жаром добавляет:

- У него стресс!

Ну и лежал бы в больнице! Повышая голос, тычу в себя обеими руками:

- Да? А ты хочешь, чтобы у меня теперь был стресс, да?

Анюта цокнув языком, возмущенно вскидывает руки:

- Ну, хорошо!

- Что, хорошо?

-Ну, хорошо, давай я сейчас пойду и скажу ему, чтобы он собирал свои манатки, и валил отсюда, да?

Вытянув руку в сторону ванной, она оскорблено встает и вопит, обвиняющим тоном:

- Да, так?

Нет, не так. Но раз ты притащила его сюда, то отвечай за его поведение! С металлом в голосе требую:

- Сядь!

Анька снова взмахивает руками, готовая перейти к своему любимому оружию – шантажу. У нее всегда так – лучшая защита это нападение. Она опять вопит:

- Что, сядь?

Ничего. Вам палец в рот положи, оттяпаете всю руку. Пусти вас в одну комнату, захватите всю жилплощадь с ванной и туалетом. Кстати мне уже на работу пора, а я еще не умывалась, не говоря о том, чтобы принять душ. Ему то что, с его больничным, он может хоть до вечера в пене бултыхаться…И ведь кто-то обещал, что это будет всего на пару дней! Помолчав, недовольно бурчу:

- Все обидчивые такие, прямо слова не скажи.

Неожиданно из ванной доносится гулкое пение:

- Из-за острова на стрежень…

Я лишь хмыкаю, а Сомова, нахмурив брови, изгибается, заглядывая в коридор:

- Что это?

Сплетя пальцы рук, раскачиваюсь в такт музыкальному сопровождению:

- Что, что…. Больного твоего прорвало!

Анька ржет:

- Ничего себе.

- Иди билеты продавай, для Шаляпина два слушателя это очень мало.

Сомова ухохатываясь, снова принимается за кофе, а я закатываю глаза к потолку:

- Господи!

***

Когда чужой мужик в доме, да еще такой, что везде сует нос и уши, толком, конечно, на работу не соберешься, не оденешься и не накрасишься. В итоге, когда отправляюсь в редакцию, у меня на все стиль минимализма - красная водолазка, брюки, минимум макияжа и гладко расчесанные волосы. Опаздываю, конечно, но в этом виноват исключительно поющий кашалот. Когда, приезжаю на работу и захожу к себе в кабинет, неожиданно застаю в своем кресле расслабленного и заспанного Калугина. Помнится, Саша Верховцев любил в этом кресле вздремнуть после обеда, а Калуга, значит, пойдя на повышение, решил не откладывать в долгий ящик и поспать с самого утра? С усмешкой направляюсь к своему рабочему месту:

- А я не знала Андрей Николаевич, что у вас губа не дура.

Он ухмыляется:

- То, есть?

Остановившись у окна, выглядываю на улицу сквозь жалюзи:

- Не успели вас назначить зам. главного, как вы уже в мое кресло метите?

- Хм... Ну ладно, Марго, я просто соскучился.

И пришел поскучать сюда? Калугин поднимается из кресла, а я, оглянувшись на него, ехидно добавляю, переводя разговор в шутку:

- По этому месту?

Андрей вылезает из-за стола, вставая со мной рядом:

- Хэ… Всегда обожал твое чувство юмора. Ну что, я вижу, голос вернулся, настроение тоже. Это радует.

Меня тоже. И все же, теперь, когда все окончательно определилось, мне не нужно никакого сближения, даже на уровне«соскучился». Чем быстрее мы отдалимся друг от друга, и Гоша станет Гошей, тем лучше:

- Совершенно верно. Настроение абсолютно рабочее, так что, давай, вали отсюда!

Обхожу вокруг кресла, собираясь сесть. Но Калугин освободить занятую территорию не торопится:

- Стоп, стоп! Как это, что, значит, вали?… Я вообще-то думал, что мы в паре работать будем.

Наклонившись, он опирается на стол обеими руками и смотрит за моей реакцией. Это мы типа флиртуем? Заканчиваю нашу шутливую пикировку:

- Вот именно, что работать. Так что все, давай! Собирай всех, будем креативить. У нас совсем мало времени.

Андрей, улыбаясь, кивает головой:

- Хорошо.

И продолжает странно смотреть на меня... У него такие добрые глаза и в них вопрос. И еще они смеются, порождая внутри меня, что-то теплое и нежное... Невольно спрашиваю:

- Ты что смотришь?

Калугин усмехается:

- Что и посмотреть нельзя?

Ладно, любуйся. Тряхнув волосами, отворачиваюсь:

- Посмотреть можно.

- Сейчас, секунду посмотрю и пойду.

Улыбаюсь в ответ:

- Секунда прошла.

- Ну, я пошел.

Жду пока Андрей, оглядываясь и вздыхая, уходит. Провожаю грустным взглядом, что поделать - на душе и хорошо, и печально.

***

Спустя полчаса иду в зал заседаний. Калугин уже здесь, стоит вместе с Наташей возле стены и тихо с ней переговаривается. Возле кресел топчется Кривошеин, не зная куда податься, а в углу укрылась Галя Любимова с папкой в руках. Народ еще подтягивается, и я устраиваюсь позади председательского кресла, положив локти на его спинку. Андрей, что-то сказав Егоровой, перебирается ко мне поближе. В дверях возникают Мокрицкая с Зимовским. Эльвира обходит вокруг стола, мимо меня, и садится на свое обычное место, а Антон начинает оправдываться:

- Извините ради бога, типография задержала. В связи с кадровыми перестановками частенько там приходится зависать.

Это он так себе цену набивает, что ли? Аки пчелка трудится, бедный, не то, что раньше. Не могу не съязвить, сморщив нос:

– Антон Владимирович, зависают обычно компьютеры со слабыми процессорами.

Тот в ответ кривит рот:

- Гы – гы.

- Присаживайтесь.

- Спасибо.

Он садится напротив Эльвиры, переглядываясь с ней, и я начинаю:

- Ну что, я думаю тему летучки никому разжевывать не надо. Андрей Николаевич, что мы имеем на сегодняшнюю секунду?

Тот пожимает плечами:

- Да, в общем-то, кроме рекламы, ничего.

Вижу усмешку на губах Зимовского. Его злорадство мне понятно, другого ожидать трудно, потому не особо и тревожит… Я действительно пока решил притормозить все наши наработки с Егоровым и Калугиным - хочу попробовать с чистого листа. «Мужчины, которые вдохновляют» - меня уже не вдохновляют, выбор и прочие обломы - слишком много личного. Обвожу взглядом коллектив:

- Вот, все слышали? А времени до сдачи выпуска сами знаете.

Андрей подхватывает:

-Да, поэтому друзья мои придется работать быстро и очень, очень, оперативно.

Теперь моя очередь:

- Я бы даже сказала мега оперативно… Слушаю ваши предложения.

Валик, облокотившись на кресло Антона, неуверенно крутит головой:

- Так, а тема номера уже известна?

Мне остается лишь вздохнуть и прикрыть рукой глаза. Тут моя плюха – одни общие рассуждения и никакой конкретики. Как-то не срослось определиться, главным образом, из-за болезни Наумыча и прочих потрясений - Укку, Куньямы и аналогичной нечисти. Не до того было. Зимовский, указывая в сторону Калугина, оглядывается на Кривошеина:

- Юноша, чем выслушаете? Вам же заместитель главного редактора сказал – нет ничего, кроме рекламы.

Он преданно подается в мою сторону:

- Я правильно понимаю?

Вот, язва. Растягиваю углы губ в искусственной улыбке, а Калугину ничего не остается, как подтвердить:

- Совершенно верно.

Антон продолжает кривляться:

- Спасибо.

- Не за что.

Галя, до сих пор молча переминающаяся с ноги на ногу у окна, вдруг тянет руку:

- Можно, я озвучу?

Оглядываюсь на нее - может, действительно удастся перейти от пикировки к делу?

- Да, конечно, Галь!

Андрей уступает ей свое место:

- Прошу.

И Любимова перемещается поближе к начальственному креслу:

- В последних выпусках мы старались поднимать женские проблемы, причем чисто с мужской точки зрения. Так вот, я подумала, что мы еще ни разу не цепляли такую интересную тему, как беременность и все, что с ней связано.

Чешу губу под носом, как-то меня эта тема не увлекает - особенно в свете последних событий в семье Егоровых. Вижу, что и Мокрицкая с Зимовским с вытянутыми лицами переглядываются через стол. Любимова неуверенно усмехается:

- Ведь мужчины тоже имеют к этому отношение… Их тревоги, какие-то проблемы.

Антон закатывает глаза к потолку, а младшая Егорова срывается со своего места:

- Любимова, какие тревоги, что ты тут каркаешь, а?

Андрей пытается невесту перехватить и успокоить:

- Чи-чи-чи…

Видимо разговоры о тревогах и проблемах Калугина будущей мамаше не нравятся. Галя даже повышает голос, продолжая гнуть свою линию:

- Я не имею в виду кого-то конкретного, просто бывают разные случаи. И матери – одиночки, и сбежавшие папаши.

Неуверенно задумываюсь - может действительно в таком ракурсе? Хотя, на мой взгляд, тема так себе. Нет тут никаких проблем и особых случаев – наш замечательный папаша не сбежал и даже не попытался. Наоборот, старательно окучивает будущую мать. Кривошеин наклоняется к сидящему в кресле Антону и негромко комментирует:

- Совсем крыша поехала.

Тот не медлит с ответом, оглядываясь:

- Ага. Там уже давно нет крыши, там одни стропила остались.

И оба начинают ржать, козлы. Наташа вдруг переключает внимание нас себя, с напором тараторя:

- Ой, да все это чушь! Беременность – это не для «МЖ» и это не наш контент!

Надо же какие мы слова умные знаем. Даже у Зимовского удивленно брови лезут вверх, а губы делаются гузкой:

- О-о-о!

В принципе согласен, но если ты такая эрудированная, давай, креативь дальше:

- Допустим, предложи альтернативу.

- Ну, я бы подумала над чем-то более интересным.

Емко! Любимова огрызается:

- Отличная идея! Главное- конструктивная! Как это мы раньше недопетрили?

Она обиженно обходит Егорову и возвращается назад в свой угол у стены. У них что, опять война началась? Пытаюсь объявить перемирие:

– Галь успокойся, мы все в одной упряжке.

Зимовский опять разворачивается к Валику, чтобы вполне слышно пробурчать:

- Только они там, в санях, а мы тут, в упряжке.

Понимаю, что это он пытается меня или Андрея спровоцировать на склоку и потому не реагирую, только посылаю осуждающий взгляд. Вызов принимаю - пора самой высказаться

по спорному вопросу. Когда хожу, мне лучше думается, и я отправляюсь расхаживать вдоль стола... Калугин наоборот, переходит от окна к креслам и усаживается возле Антона. Любимова, не найдя у общественности поддержки, снова пытается склонить меняна свою сторону:

– Маргарита Александровна, можете объяснить, чем не нравится моя идея?

Не нравится, потому что не цепляет. Размазанная она какая-то, нет в ней стержня:

- Галь ты понимаешь, она слишком …, слишком много социального подтекста. Это всегда такие дебри…

Наташа радостно подает голос:

-Есть еще одна идея!

Тут же поворачиваюсь к ней. Такая же насыщенная, как и предыдущая? Кривошеин, с ухмылкой, тоже не может удержаться:

- Неужели?

Егорова бросает на него беглый взгляд и продолжает не сбиваясь:

- Свадебные хлопоты! И с точки зрения мужчины, и с точки зрения женщины. При этом можно пройтись по всем слоям населения.

Мдя… Мотаюсь вдоль окна за креслом. У нас уже один с этими хлопотами попал в больницу. Теперь не знаешь, как выгнать из собственной квартиры. Зимовский, криво ухмыляясь, иронично качает головой, а Любимова продолжает воевать из своего угла:

-Угу. У кого чего болит.

Егорова огрызается:

- Галочка, у тебя это точно никогда болеть не будет!

Похоже, кроме взаимных упреков мы сегодня ничего не услышим. У Наташи, видимо, на Галю аллергия и она, проскользнув у меня за спиной, переходит на противоположную сторону стола, к Эльвире. Антон неожиданно присоединяется к всеобщему базару:

-Так, господа гении креатива, вы тут можете кусаться до посинения, но может быть как-то конкретнее, что ли?

Он для меня, как красная тряпка, и я сразу набрасываюсь с ответными упреками:

– Антон Владимирович, может быть, вы, осчастливите нас какой-нибудь светлой мыслью?

Он глядит на меня снизу вверх, а потом исходит желчью:

- Маргарита Александровна, мне кажется, это уже не входит в мои прямые обязанности.

Мне нечего ему возразить и я, сунув руки в карманы, отворачиваюсь к окну. Неожиданно от дверей слышится голос Наумыча:

- А ты прояви инициативу!

Тут же раздается Наташин радостный вскрик:

- Папа!

Обернувшись, расплываюсь в улыбке:

- Борис Наумыч!

Андрей тоже оглядывается в сторону будущего тестя, а Зимовский расплывается в подобострастном умилении:

- Доброе утро Борис Наумыч.

Егоров соколом проходит через весь зал к председательскому месту и решительно усаживается, беря бразды в свои руки:

- И вам того же… Вот как я люблю, когда народ работает… Прямо на первом этаже слышно!

Антошка лишь кривится откровенному намеку – обидели маленького, сильно поскандалить не дали. Шеф жизнерадостно продолжает:

- Ну, по какому поводу шумим?

Яс довольной физиономией стою за спиной начальника, позади его кресла - подмога подоспела вовремя и теперь, надеюсь, оперативка закончится с пользой:

- Да вот обсуждаем тему номера!

Наумыч, развалившись в кресле, благодушно кивает:

- Я догадался, я догадался.

Но народ сейчас озабочен совсем другим – насовсем шеф вышел на работу, или так, заглянул на огонек. Валик первым решается задать этот насущный вопрос:

- Как вы себя чувствуете, Борис Наумыч?

Егоров отшучивается:

- А чего, плохо выгляжу?

- Да нет, просто мы переживали.

Все дружно кивают, а Мокрицкая, так больше всех. Начальник продолжает острить:

- Не надо переживать. Будешь переживать – будешь лежать в соседней палате.

Он тычет рукой в сторону двери, довольный своей юмориной и народ его поддерживает улыбками и смехом. Но такой уклончивый ответ лишь возбуждает любопытство масс, голос теперь подает Любимова:

- А что врачи говорят?

Шеф, растянув губы в стороны, отмахивается:

- А они наговорят. Их послушать, так вообще жить не хочется.

Сощурившись, он вскидывает руки вверх, прекращая дебаты о своем здоровье:

- Все! Мне хочется послушать, что вы тут обсуждаете. Ну-у… Э-э-э… Какую темку выбрали?

Если не считать нашего с Андрюхой загашника, нашего НЗ на крайний случай, то пока все мимо. Кошусь на Галину:

- Э-э-э… Вообще-то…

Егоров кивает:

- Понятно… В поиске!

Кривошеин более оптимистичен, чем я:

– Ну, в принципе, вариантов достаточно.

Егоров удивленно поднимает на него глаза:

- Особенно у тебя Валентин, да?

Вызывая опять общий смех. Галя все никак не угомонится со своей идеей и теперь пытается привлечь к ней внимание начальника:

– А…Борис Наумыч!

-Да?

- А как вам тема материнства?

Наташа снова взвивается:

– Любимова, ну что ты как баран, тебе же русским языком объяснили….

Егоров ее останавливает, не желая склок между сотрудницами, и задумчиво повторяет:

- Подожди… Материнство, материнство…

Видимо его это тоже не зажигает и он, упирая руки в колени, обводит присутствующих строгим взглядом:

- Так, какие еще темы есть?

Дочка торопится озвучить свое предложение:

- А я предлагаю свадебные хлопоты!

Шеф тут же вскидывает протестующе обе руки вверх. Чувствуется, что свадебными хлопотами он уже сыт по горло:

- О нет, нет, нет, только не это! Тоже мне, темку нашла.

Неожиданно со своего места поднимается Мокрицкая:

- В принципе у меня тоже была небольшая мыслишка.

Головы дружно поворачиваются в ее сторону, начальник тоже удивленно на нее смотрит, даже откровенно скептически, явно не ожидая креативных откровений. До сих пор молчавший Антон подает протестующий голос со своего места:

- Здрасьте, не хватало, чтобы финансовый директор нам еще идеи номера подбрасывал.

Я тут же вмешиваюсь, перебивая его:

- Антон Владимирович, угомонитесь, пожалуйста!

Тот покорно изображает, как зашивает себе рот. Вот это правильно. Вместо того чтобы тявкать на всех, лучше бы сам бы подкинул какую-нибудь свежую идею. Эльвира, стушевавшись, молчит, и Андрей с хмурым видом ее подбадривает:

- Подождите! Говори Эльвир, говори.

Та продолжает мяться:

- Ну… Не знаю, наверно это все ерунда.

На безрыбье и рак - рыба, а время – деньги, так что подбадриваю:

– Так, Эльвир, давай мы сами решим что ерунда, что нет!

Пусть будет хоть какая круговерть креативных идей, пусть и сумасшедших- все равно же на выходе будет хороший фарш для котлет, чего уж стесняться-то?!

- Давай говори, что за мысль.

Мокрицкая, обойдя кресло Наумыча, останавливается возле меня и, запинаясь и волнуясь, наконец, формулирует свое предложение:

- В общем, я в последнее время очень много думаю на тему… Судьбы!

Зимовский снова мычит с усмешкой:

- Чего-о-о?

Вот неймется человеку, всех затыкает, даже свою подружку. Эльвира сбивчиво продолжает:

- Ну…, существует ли судьба или же все, что происходит это совпадение?… Женская судьба, мужская судьба… Везение, рок.

Прямо в темечко. Очень близко к тому, о чем мы говорили с Андреем и даже чего-то накидали за выходные. Может, все-таки, остановится на этой теме? По крайней мере, увязать ее с моими отношениями с Калугиным напрямую тогда не получится. Все это мелькает у меняв голове, пока я задумчиво теребя себя за подбородок, таращусь в пустоту. Действительно, это тема, которая может зацепить многих. Андрей тоже поддерживает:

– Чего… В принципе, можно покрутить-то...

Зимовский опять гундосит из своего угла:

- Угу, отличный вариант.

И, глядя на Калугина, добавляет:

- Для журнала«Наука и религия»!

Егорову пустое ворчание уже успевает надоесть и он Антона обрывает:

– Зимовский, ты, когда раньше был заместителем, тебя меньше было слышно!

- Да?

Шеф благодушно кивает и Антоша кривясь язвит:

- Так может восстановим, м-м-м?

Егоров, не обращая внимания на уколы Зимовского, поднимает глаза к потолку, но обращается ко мне, себе за спину:

-Марго, как тебе тема судьбы?

Ну, что сказать… С одной стороны тема плодотворная, наболевшая, может получиться яркой, но с другой... Поджав губы, смотрю на Мокрицкую и пытаюсь понять, откуда у нее вдруг такое желание покреативить? Всегда ведь отбивалась руками и ногами от любого творческого процесса. А тут вдруг… Да еще поперек мнения своего вожака. Егоров продолжает разглагольствовать в пространство:

- Мне кажется, это такой широкий спектр!

Снова кошусь на Эльвиру, но та даже мускулом не дрогнет. Не могу понять, в чем подвох, но интуитивно не тороплюсь, пытаюсь оттянуть решение:

- Ну…, а не слишком ли широкий? Может еще по штурмуем?

Егоров усмехается:

- По штурмуем…. Было бы время, обязательно бы по штурмовали, а так, извини, не судьба…

Он поднимает вверх палец:

- О, кстати, хороший антитезис.

Ну, в принципе, несколько дней еще есть, не пожар, но особо спорить с шефом не о чем. Егоров принимает окончательное решение, энергично двигая своими кулачками:

- Не судьба! Чего стоим? Ну-ка, работаем. Давайте работать, работать!

Все срываются со своих мест и тянутся к выходу. Задумчиво следую за толпой, пытаясь еще раз проанализировать ситуацию и разогнать смутные подозрения.

День 67 (111). Вторник. День и вечер.

В холле меня догоняет Егоров:

- Марго!

Оглянувшись, сбавляю скорость и рука автоматически тянется пригладить растрепавшиеся волосы. Какой-то у начальника настороженный вид, не случилось ли чего?

- Что?

- Мне, конечно, неудобно…

Он мнется, смущенно пожимая плечами, и это меня слегка напрягает. Что-то в редакции или дома? Мои руки опять судорожно дергаются что-нибудь на себе поправить. Увы, Егоров объясниться не торопится:

- Так получилось.

И виновато опускает глазки вниз… Капец! Изнутри реально волной накатывает тревога:

- Что, получилось?

- Ну, я сегодня, когда уходил из твоего дома...

Тысяча догадок, одна хуже другой. Позвонили родители? Карина прислала еще одно письмо? Егоров отводит глаза:

- Ну…

- Я поняла. Что, кран потек?

- Нет... Ну, просто, вот зазвонил телефон, там включился автоответчик…

Он поднимает торчащие пальцы к своим локаторам:

- Ну, мне что, уши затыкать что ли?

Так я и думал. Неужели мать? Мне жутко неуютно и я, хмуря брови, отворачиваюсь:

- Кхм… Кто звонил?

Егоров, глядя на меня жалобными глазами, трясет отрицательно головой:

- Я не понял. Там говорили про какую-то Фудзияму и изменение пола!

Он пытливо осматривает меня сверху до низу, будто хочет в чем-то уличить. Вот…. Тра-та-та-та… Не захочешь, а выматеришься! Тяну время, пытаясь что-нибудь придумать правдоподобное и, склонив голову набок, напрочь замираю… Надо срочно собраться! Наконец, решительно встряхиваю волосами, рассыпая по плечам то, что долго приглаживала:

- Э-э-э…Куньяма?

- О, точно! Куньяма.

- Да, вспомнила. Есть такая, да … Она изменяет якобы пол …, э-э-э, с помощью каких-то там ритуалов.

Взгляд Егорова становится еще подозрительней:

- Я не понимаю, зачем тебе это надо?

Зачем, зачем…. Мы стоим перед закрытой дверью моего кабинета, и нет никакой возможности ускользнуть туда, не ответив. Сунув руки в карманы брюк, задумчиво таращусь в потолок, потом в пол:

- Ну-у-у… Была мысль, сделать материал … Ведь согласитесь, все-таки…

Рука снова вырывается на свободу и тянется к волосам. Неуверенно продолжаю:

- Тема интересная из мужчины в женщину и, так сказать… Хэ…И наоборот.

Вопросительно смотрю на Егорова, ища согласия, но тот увлеченно рассматривает все, что у меня ниже шеи. Блин! Видимо мой приход в редакцию в Гошином костюме аукнется еще не раз! Осторожно интересуюсь:

- А вас что-то тревожит?

- А нет, нет, нет… Все нормально, нет, я согласен. Молодец… Вот, темка, действительно…

Изучающе смотрю на него, пытаясь понять – поверил или нет? По физиономии непонятно. Вздохнув, Егоров кивает:

- Давай, работай.

Недоуменно вздернув брови, шеф, все-таки, разворачивается в сторону своего кабинета и мне лишь остается проводить его взглядом. С открытым ртом и посылая гром и молнии на голову Анюты с ее сердобольностью! Кажется, Наумыч мне не поверил и что из этого теперь выйдет совершенно непонятно. Начнет всем мозги про меня полоскать налево и направо? Или вдруг действительно загорится и заставит писать статью о транссексуалах? С губ срывается полустон:

- Черт!

Схватившись за мобильник и набирая кнопки, прохожу к себе в кабинет. Сомова откликается сразу:

- Привет, давно не слышались.

- Ань это просто капец, какой-то!

- Ну, в принципе, по голосу слышно.

- Слушай, Сомова, скажи мне, пожалуйста…Только честно! Сколько еще времени твой Борюсик будет ползать по моей жилплощади, а?

- Мы эту тему уже два раза обсуждали. Ну, что опять?

Да хоть три. Чего мы обсуждали? Я ж задаю конкретный вопрос и жду конкретный ответ. Неделю, две, месяц, год? Эмоции накручивают меня, и я начинаю метаться вдоль окна:

- Ничего! Просто у меня привычка есть дурацкая, телефон на автоответчик ставить, а у твоего Борюсика, между прочим, не уши, а локаторы.

- Подожди, ты хочешь сказать, кто-то звонил, а Боря был дома?

Я, по-моему, сейчас по-русски разговариваю. Особо сообразительным пытаюсь вдолбить, повышая голос и тюкая воздух собранными в щепотку пальцами:

- Не кто-то, в том то и дело, что не кто-то! Мне конкретно там назначили встречу, по поводу изменения половой принадлежности!

- В смысле? Звонил тот шаман?

Она что издевается, что ли? Я ей про Фому, она мне про Ерему:

- Да, какая разница, шаман не шаман. Егоров слышал весь разговор!

- И что теперь?

- Ничего! Теперь он ходит и задает мне тупые вопросы!

- Гош…. Ну, все-таки, кто тебе звонил?

Вот задрыга, так и уводит все время разговор в сторону. Бороться с Анькой, когда она придуривается, а тем более по телефону, бесполезно. Мысленно махнув рукой, сдаюсь:

- Да есть тут, одна… Оккультная… Я ее в интернете нашел.

Или его. До сих пор не разобрался.

-И что, когда тебе назначили?

Откуда же мне знать. Это же Наумыч ее слушал, а не я! Перезвоню – узнаю.

- Думаю, сегодня вечером.

- Подожди, а как же чай или мы его бросаем?

Немного успокоившись, останавливаюсь возле окна и таращусь сквозь жалюзи на улицу. Чтобы тебе опять гоготать как лошадь, и издеваться надо мной, пока не уписаешься? Нет уж, хватит:

- Слушай, Сомова, когда я тебя спрашивал, ты сказала «не знаю». Хочешь, сама пей!

Может у тебя что-нибудь вырастит, или отвалится, тогда вместе посмеемся. Слышу за спиной шаги и оборачиваюсь - ко мне направляется Зимовский. По морде видно, что с очередной гадостью. Прерываю наши разговоры:

- Ань, извини, тут ко мне зашли.

- Подожди, ты сегодня как всегда?

- Не знаю, поздно наверно.

- Понятно. Это я про ужин думаю. Ладно, пока.

- Да, пока.

Облокотившись на спинку кресла, смотрю на перемещения Зимовского по кабинету. Тот подходит ко мне совсем близко и, молча, усаживается на край стола. Любопытное начало. Захлопнув крышку мобильника , всплеснув удивленно руками, интересуюсь:

- Антон Владимирович, а что, новая должность дает вам бонус не стучаться в кабинет главного редактора?

Тот, усмехнувшись, отворачивается:

- Ну, вот согласитесь, как приятно пинать побежденного! Правда, Маргарита Александровна?

Отворачиваюсь. В чем-то он конечно прав. В нашей борьбе сейчас перелом в мою пользу и я, пользуясь моментом - пытаюсь укусить его и по делу и без дела. Но ежу понятно, что этот упырь не успокоится и вся борьба еще впереди!

Зимовский слезает со стола и проходит кокну, и мне остается лишь разглядывать его спину. То, что он сдался, не поверю никогда. Привычно огрызаюсь:

- А кто тут побежденный, Зимовский? У тебя что, опять паранойя?

- А у вас с Калугиным,я так понимаю, эйфория?

Он глядит на меня, не мигая. У нас с Калугиным? Скорее хрен с редькой, да лимоном политый. Напоминание об Андрее заставляет поморщиться:

- Какая эйфория? Чего ты несешь?

Мне этот разговор ни о чем, не нравится и я, протиснувшись между столом и креслом, усаживаюсь. Антон продолжает вещать загадками:

- Это я у вас хотел спросить, какая?!

Ну не выгонять же его из кабинета. Вздохнув, откидываюсь на спинку кресла - ладно, тренди дальше. Зимовский начинает прохаживаться сбоку от стола, будто с недовольным видом:

- Потому что в здравом уме, вы бы не выбрали тему номера «Судьба»!

Опершись одной рукой на крышку стола, он нависает надо мной, а потом снова присаживается на край…Смотрю на него снизу вверх. Что-то здесь не так - странное рвение сего стороны, однако. Сначала подружка его вылезла, теперь сам прибежал. Подозрительно все это и мне не нравится. С другой стороны это Наумыч принял окончательное решение по номеру, а мы с Андреем лишь поддержали - часть заготовок у нас уже есть. Может, он хочет помешать выпуску? Вскинув голову, смотрю на него, изображая догадку:

- А-а-а… То есть ты пришел побороться с судьбой, да?

- Марго, ну ты же опытный редактор, ну, сама посуди, в чем тут смак? Расписывать, как люди ищут любовь до гроба или как чудом спасаются в катастрофах? Ну, это же банально, ну согласись. Это уже сто раз было!

Он соскакивает со стола и снова идет к окну. Но у нас-то номер будет вовсе не об этом, это я гарантирую. Выбор, облом и судьба – вот наш будущий конек:

- Слушай, Зимовский,я ведь такими формулировками могу любую тему завернуть.

Он оглядывается, и я добавляю:

- Ты мне скажи, у тебя есть что-то конструктивное?

Антон отводит глаза и чешет двумя пальцами переносицу:

- Нет, ну… Я пока конкретно не думал…

Все понятно, одно бла-бла-бла…. И чего я тут сижу, слушаю всякую муть? Может быть, меня эта Куньяма за один присест расколдует. И всем проблемам капец! Оттолкнувшись двумя руками от поручней кресла, поднимаюсь:

- Жаль, если вдруг придумаешь, ты поделись. А то у нас критиков пол редакции, а развороты готовить некому. Извини, я убегаю.

Проскользнув мимо него, иду к боковому креслу, где лежат мои сумка и куртка. Склонившись над ними, засовываю телефон в сумку, а потом, подхватив все свое хозяйство, выжидающе смотрю на Антона. Это все или еще что? Тот язвительно кривится:

- ОК, простите что побеспокоил.

- Ничего.

Ухожу с одной мыслью -зачем этот крендель все же приходил?

***

Уже из машины перезваниваю волшебному Куньяме и, о чудо, именно сегодня и именно сейчас он свободен и готов провести обряд. Это меня немного настораживает, но, с другой стороны, случайность – это непознанная закономерность, и, может быть, именно в этот вечер проведение все делает для того, чтобы исполнилось самое заветное мое желание! Офис колдуна оказывается в одной из квартир обшарпанной многоэтажки, ни таблички с названием, ни очереди перед дверью. Не слишком радужное начало. Сняв куртку и перекинув ее через сумку, висящую на плече, поднимаюсь на нужный этаж - все-таки, надежда умирает последней. Вздохнув, нажимаю кнопку звонка. Спустя несколько секунд глухих трелей, дверь распахивается и из темноты прихожей на меня смотрит странный мужик, замотанный с головой в коричневую простыню. Он, молча, разворачивается ко мне спиной, явно собираясь скрыться во мраке, и я торопливо захожу внутрь, захлопывая за собой пути отступления:

- Оу… Добрый день.

Мужик оборачивается и невнятно спрашивает:

- Маргарита Реброва?

- Да это я.

- Проходите.

Ссутулившись, он идет вперед, показывая дорогу… Капец, мне уже стремно – какие-то коридоры, тонущие во мраке, чуть освещенная комната впереди, так и кажется – сейчас высунется рука откуда-то сбоку, ухватит за плечо и выдернет за полоску света. На пороге комнаты останавливаемся, сверху свисают цепи, образуя занавес перед магическим капищем, и мужчина таинственно указывает вниз глазами:

- Э-э-э…, извините, а...

Тоже туда смотрю:

- А! Разуться?

- Если, можно.

- Да, конечно.

Скидываю туфли, оставаясь в подследниках. Голос из-под капюшона снова зовет:

- Проходите за мной… Сюда, пожалуйста!

Кругом горящие свечи, гирлянды, цепи, какие-то тарелки на стенах. В общем, антураж вполне мистический. Мы подходим к подушкам, лежащим вокруг невысокой этажерки с зажженными свечками, и останавливаемся. Судя по всему, на эти подушки предполагается садиться, что я и делаю, поджав под себя ноги и положив сумку рядом. Мужик в простыне и с бусами на шее встает рядом на колени, на соседнюю подушку. И проникновенно на меня смотрит:

- Маргарита?

- Александровна. Да, можно просто, Марго.

- Маргарита Александровна, мы обсудили вашу проблему и готовы вам помочь.

Откуда они узнали о проблеме? На автоответчик я ничего такого не наговаривала… Шлепаю губами, проглатывая комок в горле. Неужели этот или эта Куньяма действительно все видит и все знает? Таинственная обстановка и темнота вызывают внутреннее беспокойство, губы от напряжения едва раскрываются:

- А… Куньяма, разве не вы?

Мужик тихо произносит:

- Что вы, я ее ассистент, Куньяма сейчас готовится к ритуалу.

Он кивает куда-то за спину, в темноту. Ее? Меня это почему-то успокаивает. После Укку, я женщинам больше доверяю на магическом поприще:

-Так, а… Она - женщина?

Ассистент задумчиво тянет:

- В общем-то, да. Она зулуска, родом из Южной Африки. Отец у нее потомственный колдун.

Ошалело таращусь на стены. Настоящая зулуска! Отец - африканский колдун! Я готов сейчас молиться даже на африканских зулусов, лишь бы помогло. Мужик в простыне, потупившись, тянет:

- Марго, я хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Клиентов у нас хоть отбавляй. И в данном случае уже мы выбираем и кому помогать, и кому нет.

Мой мозг уже в ауте. Если они сразу все поняли про меня и выбрали, то… Что? Потерял мысль...

- А что, таких как я, много?

Мужчина прикрывает глаза:

- Случаи бывают разные, тем не менее, мы выполняем не более трех ритуалов в день. Каждый сеанс отнимает очень много сил и энергии.

Мелко киваю и киваю. Я сейчас соображать не могу, я сейчас на все согласен, лишь бы быстрей!

- Я понимаю, да!

- И еще хочу вас предупредить. Если вы относитесь к этому скептически, то лучше сразу встаньте и уйдите!

Он опять прикрывает глаза в задумчивости. Блин, какой скепсис? Один шаг в сторону и… То руки не те, то голос не тот, то вообще, вместо мужика баба!

- Нет, что вы…

Даже дергаю плечом:

- После того, что со мной случилось - мне не до скепсиса.

- Замечательно. И… Последнее. Помогать людям это предназначение Куньямы, но, тем не менее, кушать хочется всем.

Слушаю таинственного мужчину, открыв рот, но переход от магической темы на бытовой и финансовый уровень заставляет его захлопнуть:

- А… Да!.

Отвернувшись в сторону, лезу в сумку за кошельком:

- Да, конечно. Сколько?

- Сколько не жалко.

Укка, помнится, взял десять тысяч, наверно Куньяма стоит столько же? Извлекаю пачку тысячерублевок, отсчитываю десять штук и кидаю их на пол перед этажеркой. Смотрю на ассистента -хватит? Но тот сидит без движения, опустив глаза. Блин, это называется - сколько не жалко?

- Так!

Снова лезу в кошелек и выуживаю еще одну бумажку, на этот раз пятитысячную. Секунду помедлив, кладу сверху. Мужик, словно очнувшись, встает с колен и растворяется в темноте.

Спустя несколько секунд начинает играть торжественная музыка, и я нервно бросаю взгляды по темным углам, ожидая, откуда прилетит долгожданное таинство. За спиной опять раздается мужской голос:

- Встаньте.

Оглянувшись на вернувшегося ассистента, поднимаюсь. Новая команда:

- Закройте глаза.

Убрав волосы назад, приглаживаю их, потом покорно сжимаю веки.

- Расслабьтесь!

Легко сказать. Только нервно выдыхаю:

- Фу-у-ух!

- Сейчас выйдет Куньяма.

Откуда-то сбоку раздаются шлепки босых ног по полу и женское пение на тарабарском языке. Наверно на зулусском. Набор странных диких звуков, где чаще всего повторяется «Я!».

Стою, замерев, ине открывая глаз, безвольно опустив вниз руки. Голос приближается:

- Я–ка-то-ма-бу! Я-ка-та-ма-бу!

Потом пение перемещается на другую от меня сторону. Чувствую движение воздуха от чьих- то энергичных взмахов конечностей перед носом, слышу причитания и повизгивания, то в одно ухо, то в другое. Осторожно приоткрываю глаза - вокруг меня скачет темнокожая девка, позвякивая навешанным на тело металлом. В ухо опять сопит голос ассистента:

- Расслабьтесь!

Закрываю лицо ладонями - капец, кажется, от всей этой вони, воплей и темноты мне плохеет. Может ну ее, эту Куньяму? От этой здравой мысли меня отвлекает легкий толчок в бок:

- Держите!

Оглядываюсь - мужик тут же протягивает мне чашу с темной жидкостью. Опять чай?

- Не задавайте лишних вопросов!

Куньяма продолжает скакать, махая руками:

-- Я –ка-то-ма-бу! Я-ка-та-ма-бу!

-Хлебните три раза и не глотайте, держите во рту.

Его палец назидательно маячит перед моими глазами. Послушно отхлебываю, но меня сразу начинает реально тошнить! Когда же закончится обряд? Мужественно держу во рту горькую отвратительную жижу…. Десять секунд…. Пятнадцать секунд… Сколько еще? Почему ничего не происходит? Тон ассистента становится жестче:

- Держите во рту!

Мне уже невмоготу и я машу рукой перед ртом и губами, изо всех сил сдерживая рвотный рефлекс.

- Глотайте!

Не в силах больше терпеть, проглатываю мерзкую гадость. Меня всего перекашивает и передергивает. Над ухом продолжаются вопли Куньямы:

- И капусту- бу! И –капусту-бу!

Никак не могу отдышаться, а ассистент уже забирает из моих рук свою чашку и тут же сует курительную трубку:

- Курите!

Зажигалкой пытается разжечь ее. Делаю несколько сосательных движений и вонючий дым заполняет мои легкие. Он такой же противный, как предыдущая жижа и я мычу от отвращения:

- М-м-м…

- Курите, курите!

Едкий дым разъедает легкие и я, все сильней и сильней, кашляю. Из горла вырывается какой-то придушенный сип:

- Извините, но я не могу!

- Потерпите, потерпите, потерпите...

Из последних сил держусь и сосу трубку. Мужик талдычит и талдычит в ухо:

- Курите, курите… С вами все в порядке.

Стучу ладонью в грудную клетку - какой в порядке, у меня уже глаза лезут из орбит:

- Не могу больше!

- Курите, курите.

Потные прыжки Куньямы, вперемежку с дымом делают свое темное дело и в глазах у меня чернеет. Словно сквозь вату до сознания доходит:

- Я-ката-мабу! Я-капусту-бу! С вами все в порядке?

Кашель заставляет придушенно пролаять:

- Еще немножко и я вырублюсь!

- Сейчас принесу хипериуса, вы его проглотите и мы перейдем к завершающей стадии!

Сам ты хипериус! Я тут сдохну через пять минут и без всякого глотания. Продолжая кашлять, стучу рукой себя в грудь. Ассистент опрометью скрывается в темноте. Мне уже не до скачущей Куньямы, которая продолжает орать, как резанная:

- Я могу-то бу! Я могу-то бу!

Растерянно оглядываюсь:

- А хипериус это что?

Мужик в простыне материализуется из темноты:

- Это африканская слепая лягушка. Очень сильное средство!

Смотрю на него дикими ошалевшими глазами. Мне глотать лягушку? Да еще слепую? Даже ради Игоря не буду! Поднимаю протестующе руку вверх:

- Так, стоп!

Потом взмахиваю сразу двумя:

- Стоп – машина! Все, я так больше не могу!

Даже кашель пропал. Ассистент обиженно тянет:

- Что, значит, не могу? Мы же с вами договорились!

Я его уже не слушаю – прочь, на воздух! Опустившись вниз, на корточки, рыскаю в полутьме по полу в поисках туфель и сумки. Вот, они! Поднявшись, снова начинаю кашлять и придушенно оправдываться:

- Кхэ… Извините, но меня сейчас вырвет. Ой, мамочки, где у вас тут дверь?!

И опрометью кидаюсь к выходу.

***

Домой приезжаю, когда на улице уже темнеет. Когда захожу в квартиру, из глубины доносится голос Наумыча:

- А ты будешь помешивать каждые полчаса… Ха-ха-ха!

В ответ слышится хихиканье Анюты. Похоже у них полная идиллия, не то, что у меня. Бросив сумку на ящик с обувью, прикрываю за собой входную дверь, а потом, положив ключи на полку, не раздеваясь и не переобуваясь, топаю к ним на кухню. Анька оглядывается и радостно приветствует:

- А вот и Марго!

Егоров в домашнем фартуке прекращает что-то резать на разделочной доске и приветственно машет рукой:

- Салют.

Стаскивая с себя куртку, хмуро откликаюсь:

– Салют.

Сомова, грызя кусочек огурца, таки сыпет шутками:

- Марго, представляешь, Борис Наумыч, кажется, ошибся с выбором профессии.

Безрадостно смотрю на их кулинарный конкурс. После фиаско с Куньямой у меня полное разочарование в жизни и абсолютный пофигизм. Вяло разговор поддерживаю:

- В смысле?

- В смысле, он так готовит, что аж язык проглотишь!

Егоров, закончив нарезать овощи, смахивает их с разделочной доски в стеклянную салатницу.

Одной рукой он протягивает ее в мою сторону, а ладонью другой медленно размахивает над блюдом, разгоняя аромат. Счастливая Сомова призывает:

– Ну, ты понюхай!

После слепой лягушки и ядреного табака меня уже ничем не соблазнишь. Привалившись плечом к стене и сунув руки в карманы, отказываюсь:

- Не, не, не… Я сейчас все равно запаха не чувствую.

Лицо Егорова принимает разочарованный вид, и они с Сомовой переглядываются. Оторвавшись от стены, уныло плетусь в гостиную, оставляя за спиной Анькин шепот:

- Борь, я сейчас!

У меня паршивое настроение -похоже, весь мир ополчился против меня, а возможность что-то изменить, повернуть все назад, становится призрачней и призрачней. И дома, и на работе, и в жизни... Подойдя к дивану, обреченно плюхаюсь на него, положив рядом куртку. Анька нагоняет через пару секунд, усаживается сбоку, на угловой модуль и тихонько интересуется:

- Ну, что?

Молчу, опустив голову, сказать мне нечего. Поразмышляв еще в дороге, однозначно прихожу к выводу, что все эти Укку и Куньямы - жулики и проходимцы. Анюта пытается заглянуть мне в лицо:

- Я так понимаю, что не все удачно прошло?

Остается безнадежно вздохнуть:

- Да не то слово, я ушла посередине сеанса.

Сомова вдруг накидывается на меня с упреками:

- Ты что, с ума сошла?

Вскинув голову, недоуменно смотрю на нее. Капец, она все время так переживает со всеми этими недоделанными чаями и хипериусами, будто для нее возвращение Гоши важнее, чем для меня!

- А что?

- Ну, это же может быть небезопасным!

Интересно, откуда такая перемена и желание позаботится о моем здоровье? До сих пор самым ярким проявлением эмоций были истерики по поводу чая и ржание над изменившимся голосом… А, кажется, поняла - мои даже небольшие физические проблемы, при проживающем здесь Егорове не скроешь и они, увы, могут иметь катастрофические последствия для их романа. Спешу успокоить подругу:

- Ань, я тебя умоляю. Опять какие-то клоуны разводят таких лохов, как я, вот и все!

К нам с кухни спешит Егоров, неся в руках тарелку с фруктами:

- Девочки…

- А?

- А у вас что, от меня какие-то секреты?

Он ставит тарелку на столик. Анька первая находится с ответом:

- Ну, а как же! У девочек всегда какие-то секреты.

Тот грозит ей пальцем:

- Припомню.

- Хэ.

Исподлобья наблюдаю за Егоровым. Шутки шутками, но теперь каждый чих придется контролировать, а тревожащие вопросы магии и прочих таинств отложить до лучших времен. Как только Наумыч уходит назад на кухню, Сомова снова поворачивается ко мне:

- Нуи что, много они из тебя вытянули?

Нормально вытянули. За такие деньги приличное представление могли бы устроить, а не этакую гадость:

- Да не в этом дело! Представляешь, они хотели, чтобы я какую-то жабу съел.

Анюта брезгливо отворачивается:

- Фу, господи!

С кухни неожиданно слышится голос главного кулинара:

- Ань!

- А?

- А где у тебя корица?

У тебя?! Можно подумать он живет в квартире у Анюты… Хотя, судя по их поведению, это уже недалеко от истины. Сомова оглядывается в сторону кухни и тянет туда указующий перст:

- А-а-а, там возле холодильника посмотри!

Сомова снова поворачивается ко мне:

- Ну и что ты будешь дальше-то делать?

А что тут сделаешь? Отвечаю честно:

- Не знаю!

Анька цокает языком:

- Ц…Вариант только один!

- Какой?

- Любым способом надо эту Карину как-то найти!

Ну, это не вариант. Во-первых, что это даст? А во-вторых, где ее искать?

Сморщившись в кривой усмешке, даже причмокиваю:

- Ой, где ее теперь найдешь, господи.

Подхватив куртку, встаю и подруга, встрепенувшись, привстает следом:

- Ты куда?

Устала я. Или устал. От всего и всех:

- К себе! Или у меня уже нет комнаты?

Пробираюсь мимо Анюты с одним желанием - нырнуть под душ, в отсутствии кашалота, расслабиться, а потом завалиться спать в люлю. Та удивленно разводит руками:

- А ужинать? Ты что, не будешь?

Нет уж, меня до сих пор выворачивает от воспоминаний от угощений Куньямы.

- Нет, извини, меня мутит.

Мне навстречу попадается Егоров с блюдом с зеленью и овощами, но я ловко обхожу его и прячусь в спальне.

***

После душа желание спать куда-то уходит, зато неожиданно пробивает на творчество. Натянув белую майку и темно-синие треники, забираюсь с родным ноутбуком на кровать и открываю крышку. Ну, что… Будем писать про превратности судьбы и выбор, который мы делаем, подталкивая свою судьбу совсем не в том направлении, которое хотели сначала. Не встреть я Карину и жизнь моя, да и всей редакции, пошла бы совсем другим путем… Не встреть Калугин Наташу и опять же -судьба повернулась бы к нам совсем другой стороной.

Усевшись по-турецки поверх покрывала, включаю компьютер. В принципе наработанная рыба уже есть, надо только переделать под новое название «В плену судьбы», кое-что перефразировать, кое-где добавить. В принципе, Зимовский прав - всякие тривиальности использовать ни к чему. Тру пальцами виски, позевывая и прикрывая рукой рот - выстукиваю мысли подсказанные Зимовским, как антитезу всему тому, о чем буду писать дальше.

***

За окном ночь и приходится активно моргать, отгоняя сон - вообще-то никто меня не торопит написать статью, это можно сделать и завтра, но плохое настроение и сыплющиеся со всех сторон неудачи лучше отгонять именно работой, а не депрессивными переживаниями и лежанием в постели. К тому же, надеюсь, если мысль попрет, то завтра не возбраняется поспать и подольше, и в редакцию заявиться не с самого утра…

День 68 (114). Пятница

Несколько дней готовим и вылизываем номер. Выпуск обещает стать нашим триумфом, нашей победой. Даже Лазарев благосклонно раздает комплименты и ждет бомбу для инвесторов. Зимовский совершенно перестал со мной кусаться и лишь дрючит сотрудников по каждой строчке, добиваясь идеального соотношения текста, рекламы,и фотоматериалов. Егоров буквально светится от счастья – такой слаженности и трудового порыва давно наш «МЖ» не испытывал, это точно.

В пятницу, в конце дня, из типографии приносят пахнущий краской макет и Наумыч с радостным воплем по интеркому, зовет меня с Андреем в зал заседаний. В предвкушении долгожданного триумфа я сегодня даже принарядилась – к черной юбке надела новую красную блузку, купленную в выходной в одном из бутиков в «Плазе».Блузка хоть и закрытая под самое горло, с длинными рукавами, но яркая и нарядная и, по-моему, мне идет. Особенно, как сейчас, с гладко зачесанными назад в классический узел волосами. Может, конечно, бант на шее великоват... А может быть и нет...Анюта говорит, что с завязочками интересней.

Эти дни Сомова действительно старается изо всех сил, и все мои претензии к ней потихоньку сходят на нет. Ну, действительно, если я прихожу в девять вечера, сижу с моими подселенцами пару часов, ужинаю, а потом иду спать, то какие могут быть проблемы?

Я к ним тоже не лезу - ко всем капцам дома и на работе добавляются уже почти«привычные» бабские дни. После лягушачьей отравы Куньямы из меня льется, как никогда, и башка забита одной заботой- чтобы никто меня не трогал и как бы побыстрее пережить дискомфорт во всех частях тела и души. И пережить обиду на свое женское существование в частности.

Когда мы с Андреем заходим в кабинет, Егоров и Лазарев уже тут - Наумыч у окна дает отмашку подойти поближе, а Константин Петрович, расположившись в главном кресле, с легкой улыбкой приветствует нас кивком головы. Выслушивать приятные слова всегда позитивно - стою возле шефа, сложив ручки внизу живота, и улыбаюсь, довольная как сытая кошка. Калуга возвышаясь рядом со мной, тоже чрезвычайно доволен: все-таки, это его первый блин в качестве заместителя главного редактора и он вовсе не комом - испекся красивым и вкусным.

Егоров нежно прижимая макет к груди, стучит по нему пальцем - там молодящаяся Мэри Поппинс, уже потрепанная судьбой, куда-то улетает со своим волшебным зонтиком. У нас были по ходу дела баталии изобразить молоденькую девочку с длинными ногами, но такой образ слабо коррелирует с ударами судьбы и нелегким выбором,и мы остановились на модели уже повидавшей жизнь. Масса смысла! Егоров чуть не плачет от счастья:

- Вот это... Вот это – гениально!

Он протягивает экземпляр посмотреть Лазареву, перебирающему остальные материалы будущего номера:

- Ты видел это?

Тот бросает взгляд на обложку и кивает:

- Да, симпатично.

Егоров с довольной физиономией ворчит:

- Симпатично ему. Да я не знаю… Это лучшая обложка из всех, что у нас были! А содержание… Ты читал материалы, а?

Ну, про обложку я не согласна. Обложка, на мой взгляд, дело второе, хотя Егоров считает и по-другому - я прекрасно помню экзекуцию, которую он мне устроил с ведьминским номером. Шеф склонившись над столом, пытается заглянуть в лицо Константина Петровича, и тот добавляет:

- Ну, скажем так, просматривал…

Егоров, красный от возбуждения, взмахивает пальцем у Лазарева перед носом:

-Просматривал… И как?

Константин Петрович одобрительно качает головой:

-Мне понравилось.

Егоров радостно рубит рукой воздух и все не может успокоиться:

- Понравилось ему… Ну, я не знаю! Я просто в восторге!

Он обнимает нас с Андреем за плечи:

- Вот ваш тандем… Он сработал просто на шесть баллов!

Калугин улыбается:

– Ну, большое спасибо, конечно… Борис Наумыч, надо еще посмотреть, как продажи будут.

Шеф, когда в эйфории его не собьешь:

- Чего тут смотреть, тут прямо к гадалке не ходи!

Он гоголем идет вперевалочку вокруг кресла Лазарева:

- Номер разлетится, даже не заметите!

Константин Петрович добавляет ложку скепсиса, но ему это и полагается по статусу:

- Ну, сначала посмотрим, что конкуренты предложат.

Шеф залихватски взмахивает рукой:

- Плевать, что они предложат, главное, что вы best!

Он вдруг становится плачуще-серьезным и начинает аплодировать и чуть ли не рыдает:

- Вы, лучшие!

Приятно слышать и мы с Андреем, улыбаясь до ушей, переглядываемся.

Ну, что ж, можно компоновать на диск и отправлять в типографию печатать сигнальный экземпляр. И обзванивать распространителей - пусть сразу готовятся ко второму тиражу.

День 69 (117). Понедельник

В понедельник ожидать каких-то эксцессов, капцов и сложностей на гламурном фронте не приходится. Утром отпечатают первые экземпляры, а уже днем типография выдаст на гора полный тираж нового номера. Спокойно с Анькой завтракаю, одеваюсь и навожу марафет. Сегодня на улице прохладно, но мне хочется продолжения пятничного боевого настроения, хочется ярких красок. В кои-то веки фортуна поворачивается к нам всем лицом и после убогого предыдущего номера, «МЖ» снова может оказаться на коне. Косичка сзади и оранжевая помада - отличное дополнение к моему хорошему настроению. К юбке выбираю светло-серый тонкий джемпер с треугольным вырезом - если одеть с курткой, то на улице вечером не замерзну, и на работе будет не жарко.

Когда выхожу на нашем этаже из лифта, сразу натыкаюсь на Людмилу, в панике и с вытаращенными глазами носящуюся по холлу и комнатам в поисках меня и Калугина. Видимо, что-то случилось?

- Люся?

- Маргарита Александровна, срочно к Борису Наумычу!

- А что случилось?

- Я не знаю… Но он так орет!

Не заходя к себе, с сумкой на плече, с курткой, перекинутой через руку, влетаю, запыхавшись, в кабинет шефа. Сразу привлекает внимание торчащий сбоку на столе здоровенный портфель Егорова, словно баррикада, а сам шеф, весь красный, и, кажется, невменяемый, прячется за ней -стоит возле кресла с журналами в руках.

- Борис Наумыч, что случилось?

Сзади, от дверей, слышится голос Калугина:

- Борис Наумыч разрешите?

Притаившийся в сторонке Лазарев поджимает губы и Егоров кладет на стол два свежих номера, разворачивая их обложкой в нашу с Андреем сторону. Это сигнальный номер«МЖ» и свежий вышедший номер «Мачо». Подошедший сзади Андрей, заглядывает мне через плечо и так же столбенеет, как и я. Это какой-то кошмарный сон! Кроме междометий, никаких связных звуков:

- Т… Так…

Мы смотрим с недоумением на почти одинаковые картинки и я, взяв в руки номер "Мачо", не выдерживаю:

- Стоп машина! Это что за бред?

С открытым ртом разглядываю почти родную тетку с зонтиком и похожий слоган красной линией "УПРАВЛЯЙ СВОЕЙ СУДЬБОЙ". Почти как наш: "ВЕРШИТЕЛИ СУДЕБ". Сверху вниз поверх картинки впечатаны рубрики номера "Навигатор покажет дорогу", "Вседорожная инженерия", "Практичность и люди", "Серфинг как образ жизни". Фу-у-у-ух, слава богу, хоть это у нас совершенно другое и содержание менять не надо - перевожу взгляд на наш экземпляр- "Кухня от бигмака до лобстера", "Ориентиры. Лучшие острова для заслуженного отдыха", "О погоде и запахах"… Мозги уже крутят, как выправлять ситуацию - поменять картинку, слоган, может что-то по тексту и выкрутимся. Но обложка?! Такие совпадения невозможны! Явно какая-то крыса слила нашу идею конкурентам! Егоров орет, возмущенно сотрясая воздух руками, и рисуя в воздухе огромный круг:

- Это не бред! Это задница, это большая задница!

С ним сейчас разговаривать бесполезно и я поворачиваюсь к Калугину:

- А! Андрей … Там типография еще работает? Надо остановить!

Он смотрит на обложку, никак не может сообразить, и мотает головой:

- Н-н-н… Я не знаю ... Все, тираж уже готов.

Капец, что значит готов? Отпечатан - это одно, разрезан, склеен и увязан в пачки совсем другое. Мысль приходит и уходит. Шеф в полном ауте сидит, сосет свои колеса, и я никак не соображу, как такое могло получиться и где у нас предатель. Может в типографии? Если тираж готов, то замена обложки может влететь в дополнительные бабки. В смятении прикрываю ладонью глаза - блин, я сейчас в полном шоке…Поворот судьбы, епрст…

От дверей раздается громкий голос Зимовского:

- Борис Наумыч!

Он врывается в кабинет с плащом в одной руке и знакомыми журналами в другой. Проскользнув между мной и Андреем, подбирается к Лазареву с Егоровым:

- Борис Наумыч!

Он кидает на стол номер «Мачо» и свежеотпечатанный номер «МЖ». Уже сбегал в типографию? С трагическим лицом рыдающим голосом он произносит:

- Вы это видели?

Константин Петрович пытается сдержать этот театральный порыв:

- Антон, ты извини меня, конечно, ты не вовремя.

Егоров, склонившись над столом, прикрывает лицо руками. Антон все никак не выйдет из своей патетической роли:

- Подождите, Константин Петрович! Борис Наумыч, мне кажется, я знаю, как это можно уладить.

Наумыч, жуя очередную таблетку, безнадежно стонет:

- Как ты уладишь?

- Ну, мне кажется, есть один вариант.

Вариант, не вариант, исправить недолго я уже и сам вижу, как это сделать. Сейчас надо другое копать - как такое могло произойти и где искать крысу. Перебиваю Зимовского:

- Подождите!

Меня не покидает ощущение, что нас всех развели, как самых последних лохов с этой обложкой, да и с темой номера вообще. Вот, не зря мне было стремно и я отбивался от нее! А все Наумыч – времени нет, времени нет… Вот теперь, действительно нет! Удивленно и ошарашено продолжаю рассматривать обложку «Мачо»- не знаю на кого и подумать, мысли мечутся то в одну сторону, то в другую, то качаю головой, то хватаюсь за нее, то растерянно тычу пальцем в журнал:

- Этого не может быть! Ну, как такое могло произойти?

Егоров подскакивает в кресле, сжав кулаки и выпучив глаза:

- Это ты у меня спрашиваешь?!

Зимовский, облокотившийся на спинку кресла начальника, даже отскакивает в сторону. Наумыч повторяет:

- Как вот это могло…

А потом вскакивает и тычет указательным пальцем от меня к Андрею и обратно:

- Это я должен спросить – как это могло произойти?!

Он трясет руками, брызгая слюной и обвиняя во всем нас, ия ошарашено, с приоткрытым ртом, оглядываюсь на Андрея. Обложка его зона и пусть скажет, пусть объяснит, откуда прилетела идея этой бабы с зонтиком. Калугин, приложив руку к груди, пытается что-то сказать:

- Борис Наумыч, мы же…

Но Егоров перебивает, хватает журналы со стола и тут же швыряет их обратно в сторону Андрея:

- На, смотри, что Борис Наумыч! Это... Это полный абзац!

Калуга недоуменно вздергивает брови, морща лоб. Я тоже не понимаю такой бурной реакции начальника. Неожиданно в общий ор влезает Лазарев:

- Спокойно, Борис Наумыч, мне кажется, что Антон Владимирович хотел что-то сказать.

Антон мелко кивает, излучая скромность и смущение:

– Спасибо, Константин Петрович.

Он разворачивается к шефу с лицом пристыженного школьника, а Лазарев отступает к окну. Продолжаю хмуро рассматривать дубликаты, пытаясь разобраться. Стащить макет обложки, если его стащили, могли либо из Андрюхиного компа, либо из типографии, либо по пути из редакции в типографию, вариантов немного. Либо другой вариант - тема номера с самого начала была подставой. Но додуматься до подлости такого масштаба и организовать ее, мне кажется, Зимовский не потянет. Тем временем Антон ставит свою сумку-папку на стол Егорову, загородившегося в отчаянии рукой от всех нас, и начинает в ней копаться:

- Ну я, вообще-то не знаю… Хотел это предложить для следующего номера… , но… Раз такая ситуация, то...

Он достает из портфеля пустую пластиковую корку с цветным листком поверх нее и кладет перед шефом. Прямо на счета с печатями.

- Ну, как-то, вот так… Вот, посмотрите.

Удивленно таращусь на него. В голову лезет - Isfecit cui prodest... Ищите, кому выгодно! А затем снова смотрю на распечатку, на листок с полуодетой теткой, в венке и охапках травы на поясе на фоне складок театральной занавески. Ну и что? Таких тетех в архивах Калугина воз и маленькая тележка! Он за полчаса еще десяток настрогает. И это все? Егоров, вроде как, заинтересовавшись, подносит корку с распечатанной бабой к глазам. Пытаюсь перехватить инициативу -в конце концов, обложку заменить недолго, хоть на эту, хоть на другую, главное, что будет внутри, а наш номер по рубрикам и сейчас отличается от «Мачо», он выверен и вылизан.Немного переработать и все! А у Зимовского под его зеленой бабой ничего нет, пустота!

-Подождите!

Егоров, никого не слушая, вдруг вещает:

– Антон, ты гений!

Я не понимаю поведения шефа. Он что ослеп? Он не видит, что все подстроено? Лазарев тычет своим пальчиком в зеленую бабу:

- По крайней мере - это как минимум вариант.

И этот туда же! Наумыч вдруг делает счастливое лицо и отмахивается:

- Нет, это не вариант.

Он даже встает и благоговейно повторяет:

- Это, это спасательный круг!

Не понимаю, он что, таблеток своих наглотался что ли? Какая разница – из этого листка делать новую обложку или из другого, макет в любом случае переделывать. Он что не понимает или придуривается? Сам же, всего полторы недели назад, вопил, здесь в кабинете, что прозрел, что видит все по-другому и нашел самую главную гниду последних месяцев - Зимовского. Что изменилось за выходные, к чему весь этот спектакль? Нельзя Зимовскому давать такой карт-бланш. Андрей начал номер, Андрей его должен и исправить!

Повышаю голос:

- Так, подождите…Это что получается… Антон, пока мы припахивали над новым выпуском, ты что готовил альтернативный вариант, что ли?

Хотя какой это альтернативный вариант -так, красивый листок, распечатанный на цветном принтере. Егоров, кажется, тоже настораживается, и мы с подозрением оба смотрим на Зимовского. А тот чуть не плачет:

- Что за люди, а? Что за люди…. Это же просто наброски, я же вам русским языком сказал -я хотел это предложить для следующего номера, ну?!

И обиженно отворачивается кокну. Хоть убейте, все равно не понимаю к чему весь этот цирк. Ладно быв этой корке лежали заметки, картинки, статьи, но ведь она же пустая! Даже отсюда видно. Какие нахрен наброски к следующему номеру? Вот эта недоделанная позеленевшая баба наброски? И, главное – для чего Егоров подыгрывает Антону? Андрей, засунув руки в карманы, презрительно цедит:

- О-о-очень правдоподобно, вот сейчас…

Егоров словно опомнившись, набрасывается на Калугина, тряся в воздухе руками:

- Вы что, сейчас, с ума посходили? Человек можно сказать вас спасает, а вы… Антон!

Он выхватывает у отвернувшегося Зимовского его корочку с листком и прижимает ее к себе. Калугин, поджав губы, хмыкает:

- А-а-а…, выручает… Ну-ну.

Все-таки, это неспроста. Хоть наброски, хоть обмылки, мне непонятна истерика Егорова и его поступок. Или я чего-то не знаю… Дальше - больше, Наумыч тянется к Зимовскому с объятиями:

- Антон иди сюда, я тебя обниму!

Я в совершенной прострации, судорожно поправляю упавшие на лицо волосы и растерянно смотрю на обнимающегося Егорова. Цирк Шапито! И все из-за распечатанной бабы на фоне занавески? Недоуменно улыбаясь, отворачиваюсь - я не в силах понять логики поступков шефа. Капец, может быть, я вообще перестал понимать мужскую логику? Лазарев из своего угла подает довольный голос:

- А вы знаете, Борис Наумыч прав! Надо сказать спасибо.

И жмет Зимовскому руку:

- Большое тебе спасибо!

Очень может быть, что они организовали эту травлю на пару, Лазарев и Зимовский. И Эльвира - это же она подбросила идею. И Наумыч… Хотя нет, Наумыч, скорее всего, воспользовался ситуацией для каких-то своих целей. Только опасное это дело - подыгрывать тем, кто играет нечестно. Егоров снова забирается в кресло. Недовольно повышаю голос:

- Давайте ему еще премию выпишем!

Наумыч снова вскакивает, изображая обиженное негодование:

- А что, это неплохая мысль!

Маразм крепчал. Ну что ж дедуля, потом не обижайся, когда подставят тебя самого. Не знаю, чем провинился, будущий зятек, но Андрюху, все-таки жалко. Качая головой, и беззвучно матерясь, с обиженной улыбкой отворачиваюсь.

- Маргарита Александровна, надо номер спасать, а вы стоите, ерничаете.

Так ты же сам и не даешь спасать. Выводишь, так сказать нас из игры, особенно Калугина. Андрей это чувствует и возмущенно подает голос:

- Да мы не ерничаем. Я все пытаюсь понять, в первую очередь – вот как такое могло произойти.

Лазарев не дает развить мысль:

- Это второй вопрос! А первый вопрос – вот шеф прав, что кто-то конкретно сел в лужу.

Или его конкретно посадили. И только слепой не видит кто! Тема плагиата щекотливая и Лазарев повышает голос, пытаясь ее сменить на другую. Он стучит костяшками пальцев по столу:

- И надо думать башкой, как из нее выбраться.

Егоров снова начинает вставать, глядя на меня с Андреем:

- Золотые слова-то!

Отвернувшись, продолжаю про себя чертыхаться. Наумыч прекращает диспут:

- Чего вы стоите? Хотите, чтобы и это кто-нибудь напечатал? Давайте, работайте. Антон, давай дуй в типографию,ты знаешь, ты знаешь, что надо делать!

Тот преданно смотрит в глаза шефу:

- Конечно.

- Давай!

- Я понял.

Дурдом! Да не хрена ему делать в этой типографии! Обложки отклеивать что ли? Или отпечатанный тираж с места на место перетаскивать? У этого же укурка ничего нет, кроме одной недоделанной картинки. У меня почти нет сомнений - Егоров за него схватился чисто из-за каких-то собственных заморочек с Андреем...Может, решил щелкнуть по носу будущего зятька, что тот не торопится со свадьбой? Не знаю… Есть и второй вариант -совсем из ума старик выжил, что тоже не исключено.

Зимовский идет мимо меня, и я прожигаю его взглядом, совершенно не в силах понять, как можно быть таким подлым и лживым. Не могу удержаться, чтобы не сказать вслед, поджав губы:

- А ты молодец, Зимовский, чувствуется - далеко пойдешь.

Тот, полуобернувшись, огрызается:

- Пока я иду в типографию.

Егоров торопит:

– Марго, не задерживай Антона.

Прикрыв глаза, невольно шепчу «старый м….», и что-то еще нецензурное в адрес начальника. Совсем чуйку потерял, раз с Зимовским и Лазаревым спелся. Антон наклоняется в мою сторону и многозначительно добавляет:

-В типографию, а там, посмотрим.

***

К обеду Эльвира приносит мне на подпись измененный заказ для типографии. Слава богу, судьбоносный номер хоть и отпечатали, но на склейку успели отправить только небольшую его часть. Естественно у Зимовского никакого рояля в кустах нет, лишь имитация и мелкие потуги. Так что в заказе фактически одна новая позиция -дополнительное изготовление обложки по макету. Фрезерование, торшонирование, склейка – все, что не успели сделать по тиражу, пройдет с новой обложкой и в пределах прежних сумм … Безумно обидно за Андрея – из-за такой фигни, его реноме пострадало и еще неизвестно, как аукнется.

Интересно, кто макет новой обложки будет Зимовскому делать? Обиженный Калугин еще сутра свалил с работы вместе с Егоровой. Мда… Может быть те же самые спецы из «Мачо», что передрали наш номер…В общем, вместо всеобщего торжества и праздника получается «г» на палочке…. До конца дня брожу по редакции, с угрюмой кислой физиономией, и кидаюсь на каждого, кто попадается навстречу.

***

Да и дома радости не добавляется. Сомовой нет, поплакаться и поделиться размышлениями не с кем. Переодевшись в темно-синие спортивные штаны и майку, отправляюсь на кухню – есть пока не хочу, а вот поклевать что-то из фруктов, вполне можно. Присев бочком к кухонной стойке, уныло смотрю на виноград с апельсинами. Никакого аппетита. Фиона, не отрывая глаз, сидит рядом и гадает, что я выберу. За моей спиной раздается стук входной двери, и я оглядываюсь – судя по тяжелым шагам, это не Анька:

- Добрый вечер, Борис Наумыч.

- Кому-то добрый, кому-то не очень.

Он приваливается плечом к стене и затихает. Не знаю, за что он взъелся на Андрея и почему так вцепился в предложение Антона, но очевидно, что это не конец, а только начало истории, и имеет тайную цель, нам неизвестную.

- Борис Наумыч!

- Ну?

- Вы знаете, я сама не люблю таскать проблемы с работы домой, но вся эта история с дубликатом обложки. Это же явно Зимовский, он же нас подставил… Вы что, не видите?

- Маргарита, у тебя есть доказательства?

Прямых нет, только куча косвенных:

- Нет, но…

- Все! Тогда разговора не может быть. Пока Антон выглядит победителем.

Егоров отправляется в гостиную и я, соскочив со стула, тащусь вслед за ним. У меня язык чешется упрекнуть, что кто-то не поленился приложить усилий, чтобы Зимовский, так выглядел. И это не только Лазарев. Переделать обложку можно было и без того, чтобы кидать вверх чепчики, кричать «ура» и обниматься в засос с упырем Зимовским. И еще хочется напомнить, его слова о «прозрении». И куда интересно это «прозрение» вдруг подевалось? Шеф тяжело опускается на боковой модуль дивана, а я плюхаюсь рядом:

- Борис Наумыч, вы что, не видите?

Как же мне убедить этого упертого бегемота, что союз с Зимовским против Калугина это фатальная ошибка? Судорожно убираю локон за ухо:

- Он же явно все заранее просчитал, сделал заранее проект новой обложки. И эта идея с Мэри Поппинс – это же он ее Калугину приволок!

Я все выяснил!

- Идея может быть и его, а воплотил кто?

Бред какой-то. С таким же успехом надо наказать и тебя самого - тему номера вбросила Мокрицкая, но решение Егоров принял единолично! Но я молчу.

- Только не надо думать, что меня в дровах нашли. Я не слепой. Я прекрасно вижу, что таких совпадений просто не бывает… Но прежде, чем вот так вот сыпать обвинениями, надо докопаться до сути… А я уже в этом направлении кое-какие шаги сделал.

Смотрю на него, не отрываясь. Маразм крепчал. Где логика? Вместо того чтобы уклониться от подозрительного подарка и его последствий, Егоров с восторгом принимает троянского коня, а потом «предпринимает шаги», чтобы из этого коня не полетели стрелы троянцев! Шеф начинает подниматься со своего места, и я тоже вскакиваю:

- Борис Наумыч!

- Так, все! Марго, ты знаешь, у меняв башке кипит.

Подняв руки вверх, он трясет ими возле висков:

- Мне нужно пойти душ принять. Вот доктор мне говорит: «Берегите себя». А как тут беречь? Пришел и прямо сразу с порога.

Он идет в комнату Сомовой и зовет:

- Аня!

Чего орет… Если бы Анюта была дома, давно бы вышла. Сложив руки на груди, остаюсь стоять, где стояла. Проводив жильца недовольным взглядом, со вздохом отворачиваюсь. Так ведь он мне и не сказал, зачем ему все это было надо. Как говорится, ушел от ответа.

***

Пока кашалот наматывает круги в своем мини-бассейне, сижу в спальне, просматриваю гламурную макулатуру. Вскоре, меня отвлекает разноголосый бубнеж в прихожей - видимо приехала Сомова и, наконец-то, встретилась со своим Ромео. Соскочив с кровати, неторопливо иду к ним, в гостиную. Голубки устроились на диване и я, сложив руки на груди, остаюсь стоять у отгораживающих полок. Анька, видимо, только с порога - сидит с несчастным видом ис надеждой в глазах взирает на своего упитанного бойфренда в домашнем халате, и с накинутым на шею влажным полотенцем. А тот вещает он что-то очень убедительное:

- Прошу, потерпи чуть-чуть. Я как разгребу все свои дела, так мы обязательно что-нибудь придумаем.

- Что придумаем?

- Чего-нибудь. И тогда твой Марат локти грызть будет, я тебе обещаю.

Походу у Анюты на радио проблемы? Порываюсь спросить, будем ли мы ужинать, но молчу - тут можно сказать люди о возвышенном беседуют, а я к ним с разговорами о жратве. Терпеливо жду, когда меня заметят. Сомова, хлюпая носом и срываясь на плаксивость, вдруг приникает к груди Егорова:

- Борь, все-таки, как хорошо, что у меня есть ты!

Походу эти сопли никогда не кончатся. Всплеснув руками, поднимаю глаза к потолку, а потом возвращаюсь к себе в комнату - чем мотаться неприкаянной душой, в ожидании ужина, лучше найти себе занятие и отвлечься.

***

Странно, но и через час никто меня звать на вечернюю трапезу не собирается. В животе все урчит и бьет тревогу. Выхожу из берлоги снова на волю и иду к Наумычу с Анькой…. Капец, походу они уже пожрали - сидят в обнимку на диване, вытянув ноги на придиванный модуль, а на столике рядом груда пустых грязных подносов и посуды. А меня кормить, не надо что ли? Или я уже тут на правах приживалки? Устроились, блин… Капец, даже телевизор в своем доме не посмотришь! Ругаюсь про себя, но вмешаться в их идиллию, чтобы разогнать по комнатам и усесться смотреть ящик, не позволяет совесть. Но и сидеть тоскливо в спальне, как в клетке, больше неохота. Всю квартиру уже захватили оглоеды… И еще не кормят при этом! Остается метаться по кухне, да по прихожей, в надежде, что кто-нибудь, рано или поздно обратит внимание и у него пробудится совесть. Прислушиваюсь, что за лапшу Егоров вешает нашей Сомовой на уши:

- И ты сам себе начальник, и выпускающий редактор, и сам себе программный директор, и царь, и бог, и воевода.

- Так заманчиво звучит.

Мои мотания заканчиваются в прихожей возле входной двери. Сквозь полки доносится:

- Знаешь, Ань, я очень хочу познакомить тебя со своей дочерью.

- Думаешь надо?

- Я уверен! Вы с ней подружитесь.

- Почему ты так думаешь?

Ага, прямо как я с Зимовским – не разлей вода, будете. Продолжаю топтаться на месте, бросая на парочку взоры, полные скепсиса и надежды в одном флаконе. Снова пытаюсь подать звуковой сигнал:

- Слушайте, а пожрать в доме есть чего–нибудь?

Ноль внимания, кило презрения – парочка продолжает бубнить и ворковать исключительно друг с дружкой. Ладно, попробуем по-другому- обхожу полки вокруг и встаю уже у них на виду. Егоров продолжает пиарить дочурку:

- Потому что вы так похожи… Она такая же, как ты -целеустремленная, заводна-а-ая.

Наумыч благоговейно поднимает обе руки вверх. Капец, если бы я не знал о ком он говорит, ни за чтобы не догадался. Раздраженно повышаю голос:

- Я говорю: у нас есть чего–нибудь в топку кинуть?

Сами сытые, пожрали, а меня будто и нет – не только не позвали, но походу и не оставили ничего. Чертовы эгоисты! Анька вдруг просыпается и, наконец, реагирует на помехи:

- Подожди, это кажется, снами… Это ты с нами?

Нет, с прохожими на улице. Прямо издевательство какое-то:

- Слушайте народ, вы бы это…

Сомова обрывает меня, повышая голос:

- Что-о-о?

У меня внутри уже все клокочет, и я еле сдерживаюсь. Еще немного и выгоню на хрен всех! Потому что иначе, скоро выселят меня. И замки поменяют! Нервно поправляя волосы и собирая их сзади в хвост, рычу:

- Ничего!

В дверь начинает кто-то настойчиво трезвонить, и я снова иду в обход полок, назад в прихожую:

- Кого еще там?!

Влюбленные фыркают, хрюкают и, кажется, хихикают.А звонки продолжаются и продолжаются. Не глядя в домофон поворачиваю защелку и толкаю дверь…На пороге к ночи упомянутая Наташа, в плаще, с замотанным шарфом горлом, позади нее жмется Калугин. Он тихонько бубнит своей нареченной:

- Подожди, пожалуйста.

Как говориться хотели всуе и заводная явилась собственной персоной. Стою столбом с открытым ртом и гадаю, что бы это значило. Егорова-младшая вихрем проносится мимо меня и сразу направляется в гостиную, громко причитая:

- Прекрасно папочка, шикарно, браво!

Подбежавший Андрей пытается ее приобнять и как-то урезонить, но с нашей целеустремленной справиться непросто. Растерянный Наумыч бормочет:

- Ты откуда здесь?

Сомова отводит бесстыжие глаза в сторону и пялится в темное окно. А я ее предупреждала! С самого начала. Дочурка в карман за словом не лезет:

- От верблюда! На тебя пришла посмотреть, какой красавец, а?!

Андрей пытается отгородить собой невесту от тестя и примирительно поднимает руки вверх:

- Наташ, пожалуйста, я тебя прошу!

Возлежащие на подушках Наумыч с Сомовой принимают, наконец-то, сидячее положение. Вот уж кто точно знает, как разговаривать и с кем, так это Наталья. Никто без внимания не оставляет ее слова: ни сам папаша, ни его любовница - вмиг приходит отрезвление. Егоров сползает с дивана, спуская ноги на пол, а дочка тем временем, распаляется с каждой секундой сильней и сильней:

- Что, Наташа? Посмотри, какой жеребец!

Наконец шеф встает и видно, как ему сейчас неудобно. И за себя, и за Сомову, и за то, что застукали:

- Наташ. Ты, это самое, слова подбирай, гхм…

Выговаривая, он таки не смотрит на дочь. Ситуация действительно далека от той розовой и идиллической, какую он тут рисовал перед Анютой .Та смущенно встает, одергивая на себе маечку, и Егоров их начинает представлять:

- Кстати, познакомься, это Аня.

Новый вопль оглушает:

- Да я вижу, кто это! Вы что, совсем с ума посходили?!

Наталья вдруг оборачивается ко мне, словно призывая в свидетели:

- Одна в ресторанах сидит, сосется, другой вообще неизвестно где и с кем!

Про ресторан, это видимо, про Каролину Викторовну? Да-а-а… Мне даже становится младшую жаль -действительно родители пошли в разнос. Наумыч пытается урезонить дочь:

- Наташ, замолчи.

- Что, замолчи? Только и слышу – замолчи, замолчи… Вы зачем семью, развалили?

Сейчас я почти на ее стороне, хотя и желаю романтического счастья подруге. Обхватив себя руками за плечи, сочувтвующе гляжу то на Аньку, отвернувшуюся от семейки, то на Наумыча и его дочурку с женихом. Наташа повышает голос:

- Чтобы вот так, на сторону бегать?

Вижу, как Сомова насуплено приподнимает бровь. Слушай, слушай, я тебя предупреждала! Папаша предпринимает еще одну попытку, уже резче:

- Наташа, прекрати!

Та уже переходит на истеричный визг:

- Прекрати, это ты себе скажешь, понял? Как кувыркаться у нас, черт знает где, и с черт знает с кем, так он первый, а как…

Ну, это она перегнула… Не надо никого оскорблять. Я даже не соображу сначала, что происходит, только слышу громкий шлепок… А потом понимаю - Егоров дал ей пощечину!

Тут же слышится укоризненный протест Андрея:

- Борис Наумыч!

В ужасе смотрю на шефа, открыв рот и не зная, что предпринять и как спасти ситуацию. Нет, я понимаю, довела, но здоровенному мужику ударить по лицу женщину, ребенка… По заднице еще куда ни шло, хотя уже и поздно, раньше надо было воспитывать, но по лицу?! Опомнившись, Егоров начинает растерянно топтаться на месте:

- Наташ…, прости, я случайно. Ну, прости меня, пожалуйста, я…

Приложив руку к щеке, Егорова-младшая смотрит на отца больными глазами. Как ужасно все получилось. Я так с открытым ртом и стою, нервно приглаживая волосы. И Аньку жалко, и Наумыча, и Наташу тоже…Та вдруг со слезой в голосе выдает:

- Ну, вы же знаете, что я беременна. Пап, ты что хочешь, чтобы твой внук дебилом родился?

- Ну, что ты дочка... Я уверен у нас будет самый здоровый внук в мире.

Ни он, ни Сомова, по-прежнему, не смотрят на Наташу, которая вновь хватается за щеку, а потом утыкается в плечо Андрею и тонет в его объятиях. Сцепив пальцы у груди, Егоров просит:

- Принесите ей воды кто-нибудь.

Как будто про чужую говорит. Сомова срывается бегом на кухню, я тоже не могу стоять спокойно, готовая ринуться на помощь по первому зову. Минут десять мы все скачем вокруг обиженной Наташи, а потом она просит Калугина увести ее к машине. Конечно, их уход не добавляет позитива. Переживать Наумыч уползает с глаз долой подальше - в Анькину комнату. Сомова тоже исчезает туда же утешать и зализывать раны своему бойфренду. Ну а я, все-таки, звоню в пиццерию и заказываю себе пиццу – сам о себе не позаботишься, никто не позаботится.

День 70 (118). Вторник. Утро и день.

Утром, уже позавтракав, собираюсь в редакцию. Настроение будничное и желания его приукрасить никакого - туфли, черная юбка ниже колен, пиджак, синяя водолазка, стандартный макияж на лице, гладко расчесанные распущенные волосы. Или слишком уныло? Давно уже все делаю сама, но с Анькой посоветоваться не помешает. Егоров, перенервничав ночью, уже уехал пораньше, видимо мириться с дочкой и нам, с Анькой, никто не мешает спокойно поболтать. Бросив взгляд в зеркало на дверце шкафа, иду из спальни на кухню. Там Сомова сидит боком к кухонной стойке, уперев ногу в сиденье соседнего стула, и умиротворенно пьет кофе с конфеткой. Ничего ее не берет, даже вчерашний скандал. Останавливаюсь за несколько шагов от подруги:

- Ань, слушай, глянь! Как мне вот с этой юбкой?

Анька скептически осматривает сверху донизу сегодняшний скромный образ и качает головой:

- Ну, не… Лучше синюю надень.

Темно-синюю с синей водолазкой? С сомнением переспрашиваю:

- Думаешь?

Анюта машет рукой с конфеткой и Фиона заворожено следует головой за этим движением.

- Уверена!

Ладно, пойду, одену темно-синюю. Развернувшись, делаю шаг к спальне, но меня останавливает многозначительное Сомовское замечание:

- И вообще…

Сразу останавливаюсь и оглядываюсь:

- Что вообще?

Анькины глаза направлены ниже края юбки:

- Дорогая моя, так тебе пора эпиляцию делать!

Подбоченившись, смотрю вниз на ноги: во глазастая, за три метра углядела. Черт, когда в последний раз это изуверство было то? Не так уж и давно, недели две назад? Возмущенно ворчу, разведя руками:

- Блин, капец, я ж только что делала!

Сомова отпивает из чашки и многозначительно вещает:

- М-м-м… Ну, а как ты хотела? Так всегда будет.

Всегда? Не хочется даже об этом и думать. Поведя головой из стороны в сторону и тяжело вздохнув, иду к табуретке напротив Аньки и усаживаюсь на нее:

- Ненавижу!

- Ну, а кто навидит - то? Давай, звони на Кутузовский, там тебя знают и вроде ж тебе не больно там.

Набирая номер в мобильнике, недовольно бурчу:

- Угу, не больно.

Анька облизывает пальцы:

- Давай, давай!

Но сначала звоню на работу, а не в салон:

- Алло, Людочка, привет.

- Доброе утро Маргарита Александровна.

Бросаю взгляд на Сомову.

- Слушай, я сегодня задержусь, ненадолго. На пару часиков, не больше.

Кладу изящную конечность в туфле прямо на стол и, поглаживая ее, пытаюсь решить - достаточно ли она лохматая и стоит ли идти с голыми ногами или, все же, одеть колготки. Из трубки слышится:

- Хорошо, а если Борис Наумыч спросит?

- Ну ты, если что, прикрой меня, ладно? Хорошо?

-Сказать, что вы на встрече?

-Ага.

- Я записала.

- Целую.

Сомова вдруг прекращает пить свой кофе и тоже начинает разглядывать мою ногу. Тяжко вздохнув, отворачиваюсь - теперь нужно звонить в салон:

- О-о-ох, как на праздник.

Болезненный укол заставляет вскрикнуть. Оказывается, вредная Анька воспользовалась моментом и выдернула волосок. Быстро опускаю ногу вниз:

- Ой, ты чего дура, что ли?

Анюта растягивает губы в улыбке:

- Ну, на память.

Хлопнув себя по бедру, удивленно качаю головой - и правда, дура.

***

Экзекуция в салоне проходит даже быстрее, чем планировалось – им там поставили новый аппарат и всем предлагают попробовать лазерную эпиляцию - меньше боли, дольше срок – естественно согласилась. В начале двенадцатого, я уже на своем рабочем месте и разбираюсь с пришедшей почтой. Буквально сразу следует приглашение от Егорова собраться в зале заседаний на внеочередную оперативку, тема которой остается не озвученной. Захожу вместе сна родом и пока мы рассаживаемся за столом, Наумыч стоит отвернувшись к окну и не реагирует на приветствия. По одну сторону стола, располагаемся я, Зимовский, Калугин, по другую - Эльвира, Галя, Кривошеин. Наташа стоит рядом с отцом, за его креслом, не садится. Наконец все рассаживаются, гвалт стихает, и шеф поворачивает к нам свою грустную физиономию. Интересно, что опять прилетело? Вроде никаких серьезных проколов нет, номер ушел в продажу. Голос Егорова скрипуч и устал:

- Значит так, марксисты – ленинисты. Все в этом мире меняется со страшной скоростью. Даже голова болит.

Он идет за креслами и останавливается позади Зимовского:

- Я вообще не знаю, как вам преподать.

Валик шуткой пытается поддержать шефа:

- Борис Наумыч, а вы начните, мы поможем.

Тот печально смотрит на Кривошеина:

- Валик, не надо. Я и без тебя собьюсь.

У него такой вид, что всем становится не до смеха – произошло что-то действительно серьезное. Тряхнув головой, отбрасываю волосы назад и, сцепив пальцы у живота, с нарастающей тревогой слежу за шефом. Егоров возвращается к окну и оттуда вздыхает:

- У нас опять кадровые перестановки.

Походу Наумыч Андрюху, все-таки, решил сместить и вернуть Зиму на его прежнюю должность. Объятия Егорова с Зимовским обретают осязаемый результат. Наташа недовольно переспрашивает:

- Опять?

- Не опять, а снова… С этого дня Калугина Андрея…

Замерев на секунду, продолжает:

- Освобождается от должности заместителя главного редактора.

Наташа удивленно перебивает:

- Как?

- Вот, так.

Нет, Егоров не прав! И я его сейчас попытаюсь в этом переубедить. Уже подбирая в уме слова, вскакиваю со своего места, приглаживая ладонями юбку по бедрам:

- Борис Наумыч!

Оглядываюсь на Андрея:

- Борис Наумыч… Ну-у…, э-э-э… Я понимаю, что с последним номером получился ляпсус.

Дернув головой, отгоняю прочь вновь упавшие на лицо волосы:

- Но это не вина Андрея, мы все…

- Это решение наших инвесторов…

А инвесторы то откуда узнали? Дело то копеечное, на один день!

- Более того, Маргарита Александровна… На место Калугина назначаетесь вы… А главным редактором назначается Зимовский Антон Владимирович.

Раздается громкий Эльвирин голос:

- Вау!

Потеряно смотрю в пол. Я не понимаю... За что его и главным? За подлость? Зато, что к готовому номеру прицепил другую обложку? Егоров заучено твердит:

- Я еще раз повторяю, что это решение принято нашими испанскими инвесторами в свете последних событий.

Последних событий? Капец, хоть плач! А не ты ли сам виноват во всех этих последних событиях? Почему меня-то надо за них наказывать? Старый козел доигрался, а что мне теперь прикажете делать? Егоров, Калугин на своих местах, как были, так и остаются, а я после их вывертов в полной заднице!

- Приговор, так сказать, окончательный и обжалованию не подлежит.

Наумыч вновь останавливается позади Антона и хлопает его по плечу, а потом, даже не взглянув в мою сторону, уходит из зала заседаний, оставляя всех в шоке. Натыкаюсь на холодный взгляд Зимовского. Это какой-то кошмарный сон… Ничего не понимаю… У тестя с будущим зятем какие-то разборки, а я крайняя?! Они все в белых смокингах, а я в дерьме и с гладкими ногами?! Слезы обиды подступают к глазам. Растерянно трясу головой, потом бросаю взгляд на Наташу, но у той у самой недоумевающий вид. Как сомнамбула иду прочь из зала, пока не натыкаюсь на Люсю, истекающую любопытством возле дверей:

-Маргарита Александровна, ну что там, а?

Там капец… Полный капец, хоть Маргарите Александровне, хоть Игорю Семеновичу. Из меня словно выкачали воздух с последними силами. Безжизненно бормочу:

- Ничего серьезного.

И иду дальше, практически на автомате.

***

Словно выпотрошенная, безразличная ко всему на свете, торчу возле окна, не представляя, как теперь быть. Ведь даже не намекнул, начальник хренов! Как обухом по голове…Никто мне не поможет и не подскажет. Ни Сомова, ни Егоров. Все решения были его с самого начала и Анька будет стоять горой за своего бойфренда. Достаю из сумочки портмоне и смотрю на фотографию Игоря. Столько раз он мне приходил на помощь, помогая крепиться и проявлять характер - я же теперь не то, что раньше…Кисель, влюбленная баба, сопли по ночам. И вот ему моя награда…

Нет, нужно собраться и решиться на что-то. Вот как бы он поступил сейчас? Перевожу взгляд в окно…. Какой же Игорек был слепой, а? За это теперь и страдает... И он, и я.

Дверь с щелчком распахивается, и я слышу шаги. Опустив портмоне вниз, оборачиваюсь. Ко мне направляется Зимовский собственной персоной, и я напряженно жду, что за этим явлением больной природы последует. Тот хозяином проходит в кабинет, идет к окну, осматривается. Даже не знаю как мне себя вест ии неуверенно блею:

- Что тебе надо?

- Да, ничего, ничего, не обращай внимания.

Не глядя на меня, он самоуверенно продолжает:

- Я вот думаю у себя остаться или сюда перебраться?

И плюхается хозяином на мое место. Хочется сказать в ответ что-то резкое, но кто я теперь? Никто. Топчусь сбоку от стола и пытаюсь ерепениться:

- Слушай, перебирайся куда хочешь! Только имей в виду, когда вернется Гоша…

Если он вернется… Зимовский морщит нос:

- О-о-о, Гоша!

Он открыто смеется мне в глаза:

- Маргарита Александровна, может, хватит издеваться, а?

Склонив голову набок, смотрю на него, а потом отвожу глаза в сторону – я уже и сама не верю, что Гоша вернется.

- Или вы думаете, что с одним козырем можно выиграть всю партию?

Мне остается молча глотать издевательства Антона, а этот упырь сидит развалясь в моем кресле, да еще кладет ногу на ногу:

- Может быть, вы все-таки признаетесь, где вы закопали своего братца?

Потом грозит пальцем:

- А, да и братца ли, вот ведь вопрос?!

Запугать ему меня все равно не удастся. Стоит показать труса и мне здесь и суток не прожить, это точно. Шагнув к окну, оперевшись одной рукой на подоконник, а другой на стол, склоняюсь к лицу Антона:

- Зимовский!

- М-м-м?

- Ты больной человек!

Выпрямившись, заканчиваю:

- А я с больными не разговариваю.

Отвернувшись, складываю руки на груди. Антон продолжает пялиться на меня, снизу вверх:

- Ты так думаешь?

А потом поджимает губы:

- Ну и ладно!

Теперь уже мне приходится бросать на него настороженный взгляд и думать – что бы это значило? Антон вдруг смеется:

- А, кстати, слушай, говорят, что все главные редакторы больные. Да ты и сама знаешь, да?…Хэ-Хэ…

Хлопнув себя ладонями по коленям, он встает:

- Да! Я, пожалуй, останусь у себя. У меня там поаккуратней, посветлее…Солнечная сторона, да. Так что, так уж и быть - оставайся!

Хмыкнув, таращусь в стенку, пряча заблестевшие от влаги глаза. Тоже мне, благодетель… Наверно ждет благодарности. Он вдруг с мерзкой улыбкой шутит, делая особое ударение в середине фразы:

- Да, кстати… Я давно хотел ИМЕТЬ такого симпатичного заместителя.

Я не откликаюсь и не смотрю на него, хотя звучит откровенно пошло. Поднимаю глаза вверх – господи, дай мне терпения. Зимовский добавляет:

- Ну, ты только не подумай…

Он приближает свой гадкий рот к самому моему уху и переходит на шепот:

- «Иметь» в хорошем смысле.

И втягивает носом воздух, нюхая парфюм. Какой же подлый и мерзкий тип. Искренне шепчу: "Урод!» и отворачиваюсь, утыкая нос в окно. Слышится смех:

- Да это был прекрасный тандем: красавица и чудовище.

Слышу, как хихикая, он идет из кабинета, разворачиваюсь и провожаю спину взглядом. Что же мне делать, а? Гоша, он бы ни минуты не остался в этом гадюшнике, ни минуты! Он то, себе, цену знал!

***

Так ничего и не решив, тупо сижу и перебираю распечатки не вошедших никуда картинок, выбираю, что еще сгодится, а что можно отправить в корзину…. Я тут после скандала поспрашивала народи получилась интересная картина – кому-то по теме номера подсказал Зимовский, кому-то Мокрицкая, а кому-то идею бросил сам представитель инвесторов, Лазарев Константин Петрович. Мне с этой кодлой не сладить, это точно…. Будут долбить и долбить, а следующее понижение в должности мне уже не выдержать. Это будет такое унижение, что лучше застрелиться. Под руку попадаются два варианта одного и того же рисунка, смотрю на них, сравниваю, но мысли концентрируются совсем на другом. Что делать? Остаться, из последних сил держась, или уйти и ждать возвращения Игоря? Стук в дверь отвлекает меня, и я поднимаю глаза на вошедшего Калугина.

-Марго, прости, у тебя есть минута?

Он идет к столу, и я откладываю листки в сторону:

- Да хоть пять.

Все равно переливаю из пустого в порожнее. Андрей останавливается в торце стола и топчется там, понурив голову и вздыхая:

- Э-э-э…, Марго…

Может быть, он пришел рассказать, о своих проблемах? Может быть, нужна моя помощь? Напряженно смотрю емув лицо:

- Что?

- Ты знаешь, вся эта идея мне изначально не нравилась.

Пока не очень понятно:

- Какая?

- Ну, с моим назначением, и… Я бы хотел перед тобой извиниться.

Что мне с твоих извинений? У вас там свои игры - свадьбы, беременности, поездки в Испанию, покупки машины, квартиры, совместный бизнес…А крайняя в итоге – Марго. Нынче заместитель главного редактора, а завтра глядишь, вообще переведут в отдел моды, вместо Наташи. Дочурку же надо повышать! Грустно усмехнувшись, поднимаюсь из-за стола:

- За что?

- Ну как за что. Зато, что тебя сместили, есть и моя доля вины.

Может и есть, только не вины, а повод. Поведя головой в сторону, отворачиваюсь. Жалеть ни его, ни себя яне собираюсь. Если есть силы и возможность бороться – значит надо бороться, если нет таких сил – надо уходить.

- Андрей, я тебя умоляю, не выдумывай. В этом нет ни чьей вины. Это целиком и полностью заслуга Зимовского, так что честь ему и хвала и дай бог ему здоровья.

Ну, может быть еще Наумыча, который заигрался и дал возможность волку вцепиться зубами в жертву, то бишь в меня, как это не печально звучит. Теперь вся свора будет раздирать меня своими клыками на части, пока не сожрет. Они уже пытались это делать, но теперь, кажется, все действительно получится по-взрослому. Но я не собираюсь оставаться мальчиком для битья! И девочкой для битья тоже!... «Давно хотел иметь такого симпатичного заместителя…, иметь в хорошем смысле». Сволочь! Протиснувшись между Калугиным и столом, иду на выход. Сзади слышится:

- Подожди, ты куда?

Куда? Куда? А действительно, куда? Собиралась в туалет, но теперь цель меняется. Надоело мне играть в игры, где все меня пытаются использовать, а потом еще и чморят! То под Гальяно пытались подложить, то под Верховцева, а теперь что, под Зимовского? Оглядываюсь на ходу:

- Салют заказывать!

***

Без стука стремительно врываюсь в кабинет к Егорову. Он там не один, с Каролиной, но мне плевать и на нее, и на их взаимный ор. Наумыч, облокотившись на крышку стола, нависает над женой, сидящей в его кресле с какими-то листками в руках. Или они обсуждают новый вариант свадебной церемонии? При моем появлении Егоров шипит жене:

- Но и губами шлепать я не собираюсь!

Я, кстати, тоже не собираюсь. Решительно иду к столу, и Наумыч недовольный вмешательством выпрямляется, хмуро глядя на меня. Каролина, с ее воплями, переключается на новый объект:

- Так, я не поняла, почему без стука?!

Перебьешься. К тому же это не твой кабинет. Больше обращаюсь к Егорову:

- Я у вас много времени не отниму.

Слышу сзади от дверей голос Калугина:

- А…, извините.

И тут же Наташин:

- Андрей!

- Подожди!

Это что, всей семьей Егоровых будут меня провожать? Тронута до слез! Хватаю первый попавшийся чистый листок со стола шефа, шарю там же в поисках ручки. Вот, есть! Склонившись над бумагой в не слишком изящной позе, начинаю быстро строчить всем известный текст: «Директору издательства «Хайф файф» Егорову Б.Н.от заместителя главного редактора«Мужского журнала» Ребровой М.А. Заявление». Волосы свисают вниз, мешая писать, и я отвожу их за ухо. Каролина вскакивает из директорского кресла:

- Может быть, кто-нибудь объяснит, что здесь происходит?

Не поднимая головы, пишу дальше: «Прошу уволить меня по собственному желанию». Осталось поставить подпись и дату, но это дело двух секунд. А всем интересующимся сообщаю:

- Ничего не происходит, просто я пишу заявление об уходе.

Егоров делает непонимающее лицо:

- Да какое заявление?

А ты думал, вы всей семейкой будете об меня ноги вытирать, а я проглочу и умоюсь? Дудки!

- По собственному желанию.

С двух сторон в мои уши врываются недоуменные возгласы Наумыча и Андрея:

- Марго?!

- Подожди, то есть как?

Оторвавшись от своей писульки и выпрямившись, смотрю на Егорова:

- А вот так, мне кажется, все, что я могла, я для этого издательства сделала.

И получила благодарность. Снова склоняюсь над своим листком. Наумыч почему-то продолжает удивляться:

- Марго, это что, шутка такая?

Отрицательно качаю головой, еще раз перечитывая текст и ставя число. Нет, дедуля, это ты здесь клоунаду неделю назад устроил с объятиями Зимовского. Надо же додуматься - выпустить тигра из клетки! Наташа радостно поддерживает меня:

- Да какая шутка?! Видишь, Маргариту Александровну тоже не устраивают ваши кадровые перестановки!

Калугин, протестующе подняв руку, ее перебивает:

- Наташа, подожди!

- Что, подожди? Люди вам не пешки, переставляют они тут.

А ведь она права. Даже если на Егорова нажали назначить Зимовского главным редактором, Наумыч мог бы и не спешить переводить меня к нему в заместители. Вон, Антон, ходил же по редакции две недели без всякой должности, каверзы строил. Или взять того же Верховцева, которому должность арт-директора придумали. А меня вот так вот сразу – раз и в половые тряпки!

Егоров мотает головой:

- Нет, нет, нет, Марго… Я это заявление… Я не подпишу!

Понятно дело - работать то кто будет? Подозреваю – все, что на мне висело, так и будет висеть, только еще будут гнобить и ноги вытирать, все кому не лень. Наташа снова вмешивается:

- Что это значит, не подпишу?

Она проходит у меня за спиной к отцу:

- Папа, Маргарита Александровна приняла решение!

Где-то я подобную фразу уже слышала. А, да, от Калугина. Не с ее ли голоса он тогда пел? Егорова-младшая добавляет:

- Она имеет на это полное право.

C другого уха Егорова раздается не менее настойчивый голос Каролины Викторовны:

- Наташа абсолютно права! Не вижу повода задерживать Маргариту Александровну.

Наумыч повышает голос, пытаясь перекричать свою семейку:

- Это кто здесь рот раскрыл, интересно? Ты вот, заруби себе на носу, и этому хахалю своему передай, Лазареву, что этот замут ваш, не пройдет!

Каролина лишь хихикает, а Наумыч уже наседает на меня:

- Марго я тебя прошу, не делай ошибок, они только и ждут от тебя такой реакции.

Неужели? А какой реакции ждали вы, Борис Наумыч? В ноги бухнусь, проглочу и буду изливать благодарности?

Я все перечитываю и перечитываю короткий текст на своем листке и все не решаюсь поставить подпись. Каролина продолжает верещать тонким голосом:

- Наташенька, а я могу тебе объяснить его реакцию. Это же подруга его любовницы! Естественно, он костьми ляжет.

Начинаю выводить заглавную букву и делаю росчерк, а потом, снова выпрямившись, гляжу на Каролину - все-таки, какая же она дура! Мой порыв вовсе не связан с дрязгами вашей семейки и выслушивать упреки желания нет. И защита со стороны Егорова тоже не нужна, хотя он уже спешит вступить в очередную полемику с женой, разрубая воздух рукой:

- И что? Она, прежде всего - это профессионал, который обеспечивает постоянный рост твоему предприятию!

На меня уже никто не смотрит, орут друг на друга, брызгая слюной. Сложив руки на груди, разглядываю их исподлобья, потом не выдерживав, влезаю в спор, повышая голос:

- Стоп – машина! Может, хватит, меня уже называть «это»?!

Гордо встряхнув головой, откидываю волосы назад. Каролина цепляется за мои слова, чтобы еще раз упрекнуть мужа:

- Вот, именно! Маргарита Александровна выполняла свою работу и получала за это деньги. Конечно, делала она это хорошо, кто же спорит. Во всяком случае, она заслужила, чтобы ее мнение уважали!

Наумыч пытается заглянуть жене в глаза:

- То есть?

- Подпиши заявление, и закончим этот концерт.

- Подписать?

- Именно!

Тут же протягиваю ему листок. Шеф выхватывает его, мнет и рвет в клочки, причем так энергично, что я аж вздрагиваю и моргаю при каждом взмахе его рук перед носом:

- Я сказал, нет!

Меня мало впечатляет такая категоричность, мне нужны конкретные предложения -зачем мне оставаться и что я получу взамен за свое терпение. Так что, на вопли Егорова, объявляю не менее решительно:

- Я напишу новое.

Наумыч вдруг меняет тон:

- Значит так, Наталья Борисовна и Каролина Викторовна, выйдите, пожалуйста, из моего кабинета. Я вопрос этот буду решать лично! С госпожой Ребровой и господином Калугиным.

Интересное кино, а он тут причем? Значит, я, все-таки, была права – весь замут с Зимовским был действительно из-за каких-то семейных терок с Калугиным и желанием ему насолить. Наташа тоже обращает на это внимание:

- Причем тут Андрей?

Егоров отвечать не хочет и орет:

- Я сказал выйти всем!

Каролина суетливо выбирается из-за кресла и спешит к дочке:

- Наташенька пойдем, пойдем, а то, кое-кому здесь, придется вызывать скорую.

День 70 (118). Вторник. День и вечер.

Подхватив свою сумку и недовольную дочь, она торопится на выход, а я остаюсь выслушивать доводы начальника. Может у него и правда есть план? Егоров топчется возле окна, а потом присаживается на край столика с монитором, в углу кабинета:

- Марго, я тебя прошу, давай все спокойно обсудим. Успокойся и сядь, пожалуйста!

Сидеть и слушать уговоры нет ни малейшего желания, а когда хожу, мне лучше думается. И вообще я жду планов и предложений, а не уговоров! Оставшийся Калугин продолжает молчать – он стоит, облокотившись на шкаф с бумагами, просто поглядывая на меня исподлобья. Не могу стоять на месте и начинаю метаться на пятачке возле стола, туда-обратно мимо Егорова, с каждой секундой распаляясь все сильнее:

- Борис Наумыч, только не надо меня, как школьницу уговаривать, это не бзик, это не истерика.

Возбужденно тычу в себя рукой:

- Я взрослый человек и я приняла решение!

Тьфу, привязалось! Остановившись возле Егорова, взволнованно смотрю на него, ожидая понимания, а тот молитвенно складывает ладони:

- Вот только подожди, я тебя прошу, не кипятись.

- Да никто не кипятится!

Делаю еще один круг по пятачку:

- Просто я еще раз повторяю – я в этом издательстве больше работать не буду!

Поднявшись, Егоров бредет к окну, сжимая пальцами виски:

- О господи, дай мне силы, а?!

Это все лирика. Я, пока, не услышала ни одного конкретного слова. Развернувшись к шефу спиной, оказываюсь совсем рядом с Андреем. Тот печально смотрит на меня:

- Марго.

Присаживаюсь на освободившееся место на углу компьютерного столика и жду, что скажет Калуга. Тот мямлит:

- Борис Наумыч прав, надо успокоиться и все нормально спокойно взвесить.

Смотри, какой разумный взвешиватель. То-то Егорова теперь с пузом по редакции бегает! Больше всего меня бесит отсутствие даже минимальной конкретики с их стороны. Кроме успокоительной мантры – ничего! Никто не скажет конкретно – за каким хреном мне оставаться в этих стенах и долго ли мучиться! Никто не поделится планами, как выползать из всей этой ситуации. Нервно поведя головой из стороны в сторону, судорожно приглаживаю волосы, а потом съезжаю со стола на пол, потрясая поднятым вверх кулаком:

- Слушайте, вы меня вот этим своим «надо успокоиться» только заводите!

Интересно Зимовский еще не говорил Калуге, что всегда мечтал«иметь» такого художественного редактора, а? Оглядываюсь на Егорова, который уже стоит спиной к окну, таращась на меня. Повторяю:

- Я спокойна, абсолютно. Только в этом серпентарии разбирайтесь, пожалуйста, уже без меня. Вот, все, я сыта по горло!

Эмоции переполняют, и я провожу ребром ладони поперек горла. И снова плюхаюсь на край мониторного столика, складываю на груди руки. Егоров, покраснев как рак, вскидывает клешни вверх, потрясая ими:

- Вот, только как тыне понимаешь - ты уйдешь, и все они просто счастливы будут! Зимовский, Лазарев, они сегодня поэтому поводу такой банкет закатят!

Недоуменно смотрю на него сквозь опять упавшие на лицо пряди волос. И что? Быть хрен знает кем и терпеть издевательства ради того, чтобы кто-то не устраивал банкета? Можно подумать, ты и сам к этому руку не приложил! Вполне мог, поручить Андрею, переделать обложку, а не пихать вперед Антона. Они тут химичат, а мне огребать по полной? Тогда скажи, сколько мне терпеть – неделю, месяц, два? Или я так и буду в дерьме до пенсии ходить? Егоров снова отворачивается к окну, а яв противоположную сторону. Слышу, как шеф страдальческим голосом стонет:

- Я здесь загнусь без вас.

Угу, сейчас прослезюсь от жалости. И без кого это, без вас? Жених, вроде, остается на месте, никуда не девается.

- Давай, уходи ты, уходи Андрей!

Калугин собрался уходить? Первый раз об этом слышу. Нет, я помню, была темная история с якобы увольнением при Верховцеве, а потом неожиданные сборы в Испанию вместе с Наташей. Что теперь-то не поделили? Наумыч продолжает причитать:

- Они же сожрут меня, через пять секунд.

А меня через три. Помолчав и чуть успокоившись, оглядываюсь на шефа:

- Борис Наумычу меня нет другого выхода.

Потому что все вопли Егорова - это эмоции, никто его, на самом деле, и пальцем не тронет, а у меня реалии и будни - это меня сожрут, причем живьем и без соли. И никто не поможет !Никто! Вы же первые все и спрячетесь по своим норам… Шеф, засунув руки в карманы брюк, глазеет сквозь жалюзи в окно, а потом, нагнувшись, стремительным нырком разворачивается, протестуя:

- Как нет? Ну, как это нет? Ты оглянись вокруг, ты посмотри сколько нас.

И что из того? В отчаянии поднимаю глаза к потолку — ведь уломает же, уломает, так ничего и не пообещав. Егоров присаживается рядом со мной на стол, потрясая кулаком в воздухе:

- Ну, неужели нам нечего противопоставить?

То есть у него действительно никаких идей и вся надежда на авось -абы как, кобыла по имени Маргарита Александровна выкрутится, и телегу вывезет. Возмущенно разворачиваюсь к нему, вскакивая и повышая голос:

- Да! Что мы можем им противопоставить?

Наумыч разводит руками, а потом хлопает ладонями и кладет их на пузо, сцепив пальцы:

- А вот не знаю что! Думать надо. А ты уйдешь, кто будет думать?

Это называется спасение утопающих - дело рук самих утопающих. То есть, засунуть всех в задницу у него ума хватило, а как выпутываться думать мне? Снова плюхаюсь на угол стола, отвернувшись и сложив руки на груди. И молчу. Я надеялась хоть на какую-то помощь, хоть на минимальные идеи...

Калугин стоит рядом, молча смотрит и теребит подбородок. И зачем его Наумыч оставил для разговора непонятно. Может что-то чувствует про наши непростые взаимоотношения с Андреем? Вряд ли…. Я не знаю, что мне делать в этой ситуации. И терпеть нападки Зимовского нет желания, и рвать по живому к чему за годы приросла душой - тоже не хочу. Может и правда немного подождать, посмотреть, что и как пойдет? Егоров, постояв, делает новый заход, присаживаясь рядом:

- Марго, твой брат... Он полжизни положил этому журналу. Ну, неужели ты вот так вот возьмешь и отдашь этим гиенам?

Я отдам? То есть это я во всем виновата? Цокнув губами, пытаюсь возразить, но потом понимаю, что в одном он прав — Игорь попытался бы придумать какой-нибудь контрудар, прежде чем хлопнуть дверью. Ведь если уйти, возможностей станет гораздо меньше. И киваю, принимая доводы Наумыча. Он добавляет:

- Ну, смотри. Все равно решение за тобой, но знай - ты мне очень нужна!

С сожалением смотрю на него — кто бы сомневался, естественно нужна. Кто пахать то будет? Зимовский? Но спорить уже нет желания- пламя буянить и хлопать дверью угасает, оставляя головешки. Егоров, кряхтя, встает и уходит из кабинета, не обращая внимание на трезвонящий телефон на столе, и я провожаю взглядом спину шефа. Не знаю... Нет у меня уже былой уверенности в своей правоте. Молчавший все это время Калугин вдруг добавляет:

- И мне тоже.

Поднимаю на него глаза и устало переспрашиваю:

- Что тебе тоже?

Он глядит на меня какими-то больными глазами и повторяет:

- Очень, нужна.

Я тоже смотрю в ответ. Так хочется верить его словам.

***

Весь день меня ломает и, наконец, к вечеру я принимаю окончательное решение – рву и отправляю заявление в корзину... Выпустим номер или два, а там видно будет. Когда я сообщаю об этом шефу, радости его нет предела. Он даже организует дома, для нас с Аней, праздничный ужин. Хотя главный повод, конечно, другой — сегодня на радио аншлаг, о чем Сомова взахлеб сообщает еще с порога. Эфир весь день разрывался от бесконечных звонков и хвалебных слов в адрес «Бессонницы» и ее ведущей и теперь новый рабочий контракт с ней может включать солидную прибавку к зарплате. Переодевшись в домашнее - в бирюзовую обтягивающую футболку и спортивные брючки, с тесемками, свисающими на поясе, перемещаюсь в гостиную к столу, в боковое кресло и жду обещанного празднества. Егоров приносит с кухни бутылку и два бокала красного вина, а Аня большую квадратную тарелку, наполненную резаными фруктами. Наумыч ставит бутылку на стол,один бокал передает мне, а другой оставляет себе, усаживаясь на диван:

- Угощайся.

Гостиная тонет в полумраке, свет только от торшера. Уютная семейная обстановка:

- Спасибо.

Анька тоже ставит свою тарелку на стол, но пока не садится и я, с горящими от любопытства глазами, набрасываюсь на нее за подробностями — не каждый день такой успех, у нас теперь все больше неприятности — что у меня, что у нее:

- Анют, ну и чего? Что дальше то было?

Сомова отмахивается:

- Что дальше...Народ как полоумный звонил, а директор продолжал грузиться.

Она садиться рядом со своим бойфрендом, который прямо светится от радости. Сомова победно заканчивает:

- Ну, а я выложила все карты - пускай сами разбираются!

С приоткрытым от удивления ртом улыбаюсь, качая головой - ну и правильно, труд специалиста должен цениться и хорошо оплачиваться. Счастливый шеф хлопает в ладоши, и я поддерживаю его:

- Супер! Супер!

И тяну руку с бокалом, предлагая чокаться. Егоров берет свой бокал тоже:

- А потому что Анечка умеет ждать!

Он с обожанием смотрит на нее:

- Я вот всегда ей говорил - не надо никуда бегать. Сядь на берегу реки и сиди. Труп твоего врага обязательно проплывет мимо!

Начальник взмахивает рукой, видимо хватая невидимых недругов, и я невольно хмыкаю. Типа и мне плыви по течению? Ну, нет. Поднимаю вверх бокал:

- А вот Зимовский, например, хрен проплывет. Такой еще и нас с собой потащит, крокодил!

Не хочется о грустном, и мы, невесело смеясь, чокаемся. Наумыч острит:

- Между прочим, из крокодила, очень хорошие сумочки получаются.

Он сидит приобняв хихикающую Аньку, и она подхватывает:

- Да, и ремни!

Тянусь бокалом чокнуться с подругой. Шеф, приняв торжественный вид, готовится произнести тост:

- Все, все, все… Давайте выпьем за Аню!

Жмурясь, он поднимает лицо к потолку:

- У нас сегодня такой день!

Анюта смущенно мнется и качает головой:

- Ой, да ну какой день… Все еще может тысячу раз измениться.

С улыбкой смотрю на них — ну, хоть кто-то счастлив в этом гнусном мире. И я рад, что этот счастливый лотерейный билет достался двум близким мне людям. Егоров уверенно качает головой:

- Ничего не изменится, это я тебе обещаю. Все!

Он оборачивается ко мне и поднимает бокал.

- Все, пьем!

Пригубливаю красное вино. Хорошо сидим... Наумыч, допив, вдруг пускается в откровения:

- Знаете, я даже не ожидал, что произойдет такой эффект.

В смысле? Вижу, как Анька непонимающе смотрит на него, поведя бровями и тряхнув головой:

-Какой эффект?

- Со звонками.

Расслабленно улыбаясь, сосу винцо и пока тоже не въеду о чем речь. Положив ногу на ногу и пристроив сверху, на коленке, руку с бокалом, чуть наклоняюсь в сторону Наумыча и уже слегка осоловело интересуюсь:

- А что со звонками?

Егоров c довольным видом смеется:

- А ты не знаешь?

- Нет.

- Ха-ха! Я попросил в редакции, чтобы каждый разочек звякнул… Вода камень точит, понимаешь?

То есть Анька и не причем? Успех был бы, даже если в эфире блеяла какая-нибудь овца, без мозгов? Улыбка сходит с моего лица и я, поджав губы, отвожу глаза. Сомова хмурится, а потом возмущенно смотрит на Егорова. А тот, ничего не замечая, продолжает хвастаться:

- Я даже не думал, что они так быстро отреагируют... Ха!

Анюта недовольно мотает головой:

- Так это был ты?

- Да.

Обиженный смешок срывается с ее губ. Открыв в беззвучном протесте рот, она отворачивается от своего бойфренда, а потом вскакивает с дивана:

- Ничего себе… Я думала это реальные люди звонят, а это, оказывается, ты зарядил?! Ну, вообще!

Егоров тянется к ней, пытаясь успокоить:

- Ань!

- Убери руки!

Он искренне недоумевает, умоляюще прикладывая ладонь к сердцу:

- Ань, ну я же хотел тебе помочь! Я же хотел как лучше, понимаешь?

Не хочу вмешиваться в их разборки и тихонько сижу, чуть склонив голову набок.

Сомова, уперев руки в бока, повышает голос:

- Знаете что, Борис Наумыч, больше не надо мне ни в чем помогать!

И уже орет:

- Больше никогда! Ни в чем! Не надо мне помогать! И не надо лезть в мои дела! Ясно?

Она словно разбушевавшийся смерч уносится в свою комнату, оставляя разрушения и растерянного Егорова, который жалобно кричит вдогонку:

- Ань!

Да уж, ситуация. Анюта она такая. Наломал Наумыч дров. Сейчас Анька начнет манатки собирать в чемодан, либо свои, либо его. Хорошо бы его. Сижу, уперев ладони в бедра, и гадаю, что дальше. А потом тянусь почесать бровь. Все эти Сомовские истерики и обиды мне знакомы, но насколько они распространяются на Егорова? Гляжу на него, а тот, растерянно смотрит на меня:

- Чего это она?

Лишь неопределенно шевелю бровями. Обиженная Сомова – это цунами.

***

Минут пятнадцать сидим одни, и Наумыч переваривает случившееся. Потихоньку уношу на кухню грязные тарелки, кроме одной, из которой ела Сомова, оставляю на столе бутылку с бокалами. Анька Анькой, но у меня свои заморочки - кто-то тут обещал подумать, как вытаскивать Маргариту Александровну из болота, а еще не мешало бы наметить стратегию поведения, раз угораздило не уволиться. Пытаюсь выстроить логические цепочки и подтолкнуть Егорова присоединиться к моим размышлениям. Когда хожу, мне думается лучше, поэтому брожу позади дивана туда-сюда с бокалом в руке и разглагольствую вслух, размахивая поднятым вверх пальцем. Наумыч же, все это время, сидит, уткнув лицо в сцепленные в замок пальцы, и его реакцию я не вижу:

- Антон вот сегодня приходил, гоголем приходил, победителем. Хотя, конечно, я Зимовского понимаю. Не оправдываю. Понимаю! Потому что он, по своей натуре, гнилой человек и все что он делает, продиктовано его гнилой моралью.

Егоров опускает руки вниз и глядит куда-то в сторону. Мне хочется сказать, что Наумыч тоже приложил руку к тому, что Зимовский выполз в фавориты и, чтобы составить какой-то план по выплыванию, мне было бы неплохо знать всю ситуацию в целом, а не только частности, до которых меня допускают. Продолжаю давить на шефа:

- И, конечно, он считает себя правым, потому что по его морали - это борьба за выживание.

Пускаюсь по новому кругу за диваном:

- Тут противно… Тут противно другое! Ведь вот Лазарев, да он же абсолютно другой человек. Он все понимает и действует абсолютно математически. Ему же Зимовский нужен, ну как мне этот фужер. И вот увидите, он сольет его через две секунды после того, как Антон станет ему не нужен.

Нависаю над Наумычем, наклоняясь к его уху и буквально тыча пальцем перед носом. Потом возбужденно шарахаюсь идти дальше, в другом направлении дивана, к торшеру:

- Да, сейчас они союзники. И жрать они друг друга начнут после того, как сожрут нас!

Облокотившись двумя руками на спинку дивана, в упор смотрю на Егорова. Тогда получается, что давить нужно не на Зимовского, это бесполезно, а на Лазарева, через Гальяно. Наумыч неуверенно поднимает вверх руку, ия интересуюсь его позицией:

- А у вас, на этот счет, другая точка зрения?

Шеф кивает, но вид у него совершенно невменяемый, будто он меня ине слушал:

- Как думаешь, она сильно обиделась?

С ходу не въезжаю:

- Кто?

- Аня!

Разочарованно отвожу глаза в сторону. Понятно… Ему уже все по хрену! Я согласилась остаться, и теперь у него забота только о себе любимом. Начальник жалобно оправдывается:

- Я действительно хотел ей помочь.

Выпрямившись, иду вокруг дивана, сокрушенно качая головой:

- Господи, ну кому что, а?!

Наумыч оглядывается назад:

- Марго.

Останавливаюсь возле торшера с пустым бокалом в руке:

- Что?

- Ну, подскажи, что мне делать?!

Снять штаны и бегать. Пожав плечами, присаживаюсь на диванный валик:

- Борис Наумыч, ну что я вам могу посоветовать?

Тот обиженно возмущается:

- Ну, я ж не знаю, вы ж подруги.

Он испуганно зажимает рот и оглядывается на комнату Сомовой. Что-то ты, дорогой начальник, со мной советоваться редко когда желаешь. Все химичишь сам. Хотя вроде мы и «друзья»:

- Я вот что вам скажу, я Аню знаю давно.

Тот ловит каждое мое слово:

- Да?

- Она мне как сестра. И скажу вам, так!

Тыкаю бокалом в сторону Аниной комнаты:

- Если сейчас с ней не поговорить, то потом будет в сто пятьдесят раз сложнее!

Завтра в одних трусах по улице за ней будешь бегать, уговаривать. Егоров хватает мою руку, и я испуганно дергаюсь:

- Ой.

Тот тянет ее к себе и начинает благодарно целовать. А потом вскакивает и, одергивая рубашку, торопливо направляется к возлюбленной. Провожаю взглядом, а потом тихонько двигаюсь следом послушать. Оказывается, Анька прячется не у себя, а в моей спальне и я останавливаюсь возле приоткрытой двери. Оттуда слышится воркование:

- Анечка… Родная… Вот поверь, когда тебе плохо и мне плохо…Очень

Кажется, ураган удалось погасить в самом зародыше. Почесав тыльной стороной руки лоб, тихо отступаю назад и ухожу в гостиную, смотреть телевизор.

День 71 (119). Среда.

Очередное утро настраиваю себя не поддаваться на провокации и держаться на работе так, словно ничего не изменилось. И одеваюсь, достаточно строго – не хочу порождать в воспаленном мозгу у некоторых придурков странных желаний сказать какую-нибудь гадость и похабщину – достаточно длинная черная юбка, темный жакет и красная закрытая рубашка с отложным воротником поверх пиджака. Вавилонов на голове тоже нет - расчесанные, свободно падающие на плечи волосы. Серая офисная мышь. А если будут идиотские приказы и указания – буду стучать про это Егорову, пусть сам разбирается со своим выдвиженцем. Первый час проходит достаточно спокойно, у себя за столом, за ноутбуком - пытаюсь набросать план следующего номера.

А что, пора! Взбаламученная последними событиями грязь, оседает вниз, снова делая мир светлее и чище, номер, с опозданием, но выходит в продажу, наше с Калугой творение, хоть и с обложкой Зимовского, раскупается довольно прилично -дополнительные затраты, думаю, перекроются быстро.

Мои оптимистические грезы неожиданно прерываются - без стука открывается дверь и заходит улыбающийся Зимовский, заставляя меня внутренне напрячься. Он неторопливо приближается:

- Салют.

Опустив крышку ноутбука, со вздохом откидываюсь на спинку кресла и отвожу взгляд в пространство – демонстрирую, что новому начальнику здесь не рады и ничего хорошего от него не ждут. Антон с довольным видом с листком в руке доходит до окна и там остается, глядя на улицу. Идут секунды, гость молчит и я не выдерживаю:

- Антон Владимирович, по-моему, когда я была главным редактором, я, все-таки, как-то стучалась в дверь.

Зимовский тут же реагирует:

- Ну, во-первых, когда это было…

Потом разворачивается в мою сторону:

- А во-вторых, ни к чему хорошему это тебя не привело.

Взмахнув своим листком прямо у меня под носом, он усаживается на край стола. Угрюмо огрызаюсь:

- А ты не переживай, я в этой должности ненадолго.

Антоша с улыбкой качает головой – ему ведь тоже палец в рот не клади:

- А я в этом не сомневаюсь. Вопрос только насколько ненадолго. Интересно сколько ты протянешь – неделю, две?

Его ручонка тянется к крышке моего ноута, чтобы приоткрыть и посмотреть, что там, но я реагирую быстрее и прихлопываю крышку вниз. На его лице искреннее удивление:

- А что ты там прячешь?

Не моргнув глазом, язвительно парирую:

- Сливаю макет следующего номера конкурентам.

Антон недовольно ведет носом:

- Очень остроумно.

- А что, я теперь заместитель главного редактора, сам бог велел!

Выбравшись из-за стола и одернув пиджак, отхожу к окну – не хочу смотреть на него снизу вверх, пусть будем на равных. Обхватив себя за плечи, замираю там. Правда-матка злит Антошу, и он начинает раздражаться:

- Маргарита Александровна, ваши остроумные опусы мне, как слону дробина!

Антон слезает со стола, подходит сзади и протягивает свои листки:

- Ладно, на! Возьми, изучи.

Тяну руку взять:

- Что это?

- Продажи последнего номера. Я думал, ты в этом разбираешься.

Это я уже и сама знаю, сообщили. Полистав и нисколько не впечатлившись, склонив голову набок, равнодушно смотрю на Зимовского:

- Красивые картинки. Наверно всю ночь рисовал? Под линейку.

Когда возвращаю графики назад, Антон самодовольно ухмыляется:

- Давай, давай, завидуй. Мне даже приятно.

Чему завидовать – то? Там твоего - кот наплакал.

Представление продолжается и Антон, уткнувшись носом в свои листки, протискивается за мой стол, чтобы сесть. Протестовать бесполезно, остается только лениво отбрехиваться, брюзжать и ждать когда посетитель уберется из кабинета. Вздохнув, выхожу из-за кресла и, уперев одну рук вбок, а другой, держась за спинку кресла, склоняюсь над главным редактором:

- Антон Владимирович, а хотите, я к этой бумажке рамочку подарю, черную. А? Как?

Не глядя в мою сторону, Зимовский вздыхает в ответ и, перебирая бумажки, бурчит:

- О-о-ох, как-то беззубо ты стала кусаться Реброва, мне даже не страшно.

Сам знаю. Но все равно не отступаю и переспрашиваю:

- Не страшно?

Зря, он не боится, зря. Все течет, все меняется… Усевшись на край стола и сцепив пальцы в замок на коленях, сочувствующе вздыхаю:

- Это наверно потому, что ты страх потерял,Зимовский.

И не только страх, у этого упыря и совести ни на копейку. С самоуверенно улыбкой он резюмирует наш разговор:

- Короче! Когда в следующий раз будешь писать по собственному желанию…

Он с сожалением качает головой:

- Ты не беги сразу к Егорову, старик стал слишком сентиментальным. Приходишь ко мне, я тебе тихонечко подписываю, идешь в бухгалтерию и все – до свидания!

Плохо трудовой кодекс изучали Антон Владимирович, плохо. Тихонечко, с Мокрицкой на пару, убрать меня не получится. Зимовский вытаскивает туловище из кресла, и я огрызаюсь, хотя совсем не уверена в своих словах:

- Не дождетесь, Антон Владимирович!

Тоже встаю, пропуская его пройти мимо, и добавляю в спину:

- Я еще хочу на ваше заявление посмотреть.

Антон останавливается и ехидно хихикает, словно кудахчет:

- Маргарита Александровна, боюсь у вас, к этому времени, зрение сядет. А на очки у вас денег не будет.

Подхихикивая, он тащится прочь из кабинета, оставляя меня смотреть ему вслед, до боли сжимая сцепленные у живота пальцы. Конечно, если он задастся целью меня раздавить, то мало не покажется – инструментов для этого у любого начальника целый набор. Хмуро бурчу вслед:

- Вот носит же земля.

Выслушивать постоянные угрозы и гадости нет ни малейшего желания, и я хватаюсь за трубку звонить Наумычу - во-первых, настучать на зарвавшегося главного редактора, а во-вторых, получить внятный ответ - сколько мне еще мучиться?! Егоров обещал все разрулить, вот пусть и разруливает:

- Борис Наумыч, я так больше не могу. Он же мне уже прямо в лицо говорит об увольнении!

- Марго я тебя очень прошу. Ты плюнь на этого Зимовского!

-Что значит наплюй?! Да не могу я постоянно все это терпеть!

- А ты через не могу, плюнь!

-Борис Наумыч, он же издевается, куражится надо мной каждую минуту. Я что, терпеть должна?

- Пусть куражится, тыне обращай внимания. Ты, главное делай свое дело и все!

Блин, слов нет… Тебе главное, чтобы делалось твое дело, и номер выходил. Егоров добавляет:

- Это недолго осталось. Я тебя прекрасно понимаю.

Недолго, это сколько?

- Вы не представляете, как мне трудно сдерживаться и быть корректной. Так бы и дала в морду!

Начальник фыркает в трубку:

-Ты что, думаешь, мне этого не хочется? Ну, не время сейчас.

- Ладно, извините, все накипело, а выговориться некому.

- Да, все, давай держись. Я с тобой!

Хмыкаю… Со мной, он. Свежо предание, да верится с трудом. По сути, так ничего конкретного Егоров мне и не сказал. Одни пустые обещания и призывы потерпеть. А ведь без его поддержки Зимовский с Лазаревым успеха бы в своем темном деле ни за что бы не добились. Так что к начальнику у меня, по-прежнему, остается много вопросов и претензий – я так и не понял, пока, дурь это была с его стороны с обложкой, или какие-то неизвестные мне игры. И замешан ли в них Калугин, тоже вопрос, то его увольняют, то возвращают, то выдвигают, то задвигают вновь…

Уныло вздыхаю - ладно, один номер так и быть потерплю, но потом все – баста карапузики.

Захлопнув крышку мобильника, отворачиваюсь к окну. Работать совершенно не хочется и я, сложив руки на груди, глазею сквозь жалюзи на улицу.

***

И после обеда моя диспозиция остается прежней. Поковырявшись с полчаса в файлах, оставляю ноутбук открытыми опять иду к окну печально глазеть на прохожих. Сзади слышится скрип двери и снова голос Зимовского:

- Привет.

Давно не виделись. Никак не реагирую и не оборачиваюсь. Когда шаги становятся совсем близкими, наконец, роняю:

- Упорно не хотим постучаться, да?

- А мы упорно не хотим здороваться с начальством, да?

Разворачиваюсь и смотрю сквозь надоедливого товарища...Теперь что, при каждом его заходе кланяться надо? А потом пожимаю плечами:

- Что-то я здесь начальства не вижу.

Зимовский уже стоит за моим столом и, все-таки, что-то высматривает на экране ноутбука. Дорвался таки, ну смотри, смотри…Наверно каверзные планы по своему устранению выискивает. Но огрызаться на мои выпады не устает:

- Хм… Вот видишь, зрение уже стало садиться. Я же тебе обещал.

Он оглядывается на меня с усмешкой и тыча в мою сторону очередной порцией принесенных бумажек. Надо же не забыл... Отхожу от окна. Настроение, после объяснений с Егоровым на нуле, но пикироваться со своим главным врагом силы есть:

- Не дождетесь Антон Владимирович!

Он опять бесцеремонно плюхается в мое кресло. Медом ему там намазано, что ли?

-Ладно, покусались и будет.

Зимовский откидывается на спинку кресла и протягивает мне новый урожай своих творческих идей:

- У меня для тебя задание. На! Ознакомься.

Как же мне претит его начальствование! Блин, он мне задания дает! Тоже мне умывальников начальник… Рука не поднимается сделать хоть какое-то ответное движение. Зато есть большое желание сказать гадость:

- Антон Владимирович, вы случайно мой кабинет с туалетом не перепутали?

Это конечно на эмоциях, но я просто ничего не могу с собой поделать. Мирно подчиняться Антону совершенно не желаю, сколько бы Егоров меня не упрашивал. Вижу, как лицо Зимовского вытягивается и становится злым. С усмешкой мстительно добавляю:

- Что-то вы зачастили ко мне с бумажками.

Антоша вскакивает как ужаленный и торопится выговорить ответные колкости:

- У тебя есть желание поработать в общественном туалете? Пожалуйста, я могу устроить!

На самом деле, понимаю, что тявкаю и кусаю без причины. Явного повода сцепиться он мне не дает. Получается, провоцирую сама. Смотрим в упор друг на друга, а потом я, молча, забираю у него его опусы и отхожу к окну: «Начальники и секретарши», «Красивые игрушки для серьезных мужчин», «Лидеры и ведомые»… И еще таких же перлов с десяток. Кинув взгляд на выстроившийся сверху вниз ряд названий, с усмешкой разворачиваюсь к Антону:

- Что это за бред?

Зимовский подступает ко мне вплотную:

- Это список тем, для следующего номера. Выберешь парочку, напишешь центральную статью. Поняла?

У нас в редакции так не принято, и я пытаюсь сопротивляться:

- Так, стоп-машина! Ты эти темы Егорову показывал?

Зимовский, посмеиваясь, обходит вокруг меня и заявляет, глядя нагло в глаза:

- Хе-хе... А вот это уже вас недолжно волновать Маргарита Александровна.

Типа субординации что ли? На самом деле мне начхать на субординацию, но сталкивать Зимовского с Егоровым по каждому чиху тоже не хочу -я уже сегодня жаловалась на Антошу и эффект оказался нулевой – терпи, дескать, и не обращай внимания. Вторая попытка, боюсь, даст еще более слабый результат. Пытаюсь подступиться с другой стороны. Темы, на мой взгляд, примитивные, мы от таких уже ушли. Стараюсь говорить спокойно и убедительно:

- Это не наш стиль, Зимовский!

Он зло обрывает меня:

- Я бы сказал не твой! Это старый классический«МЖ». Мой и Гошин!

Антон стучит костяшками пальцев по крышке стола, повышая голос:

- И хватит со мной пререкаться! Я дал тебе четкое указание. Все!

Не глядя в его сторону, бормочу:

- Это будет полная лажа.

- Будет это лажа или нет, зависит от тебя! Ты же у нас писательница.

Мы смотрим друг другу в глаза, и я понимаю, что противопоставить указивке начальника мне нечего. Любой бунт должен иметь прочную основу, а ее у меня пока нет. Зимовский напутствует:

- Так что давай, дерзай.

Искоса бросаю на него упрямый взгляд. А он, с придыханием и издевкой в голосе, заканчивает:

- Я очень на тебя рассчитываю.

Наши прения прерывает появившийся в кабинете Калугин. Сложив руки на груди, таким же язвительным тоном отвечаю:

- Спасибо за оказанное доверие.

Услыхав шаги Андрея, Антон оглядывается, а потом добавляет с ухмылкой:

- Справишься, выпишу премию.

Оттолкнувшись кулаком от стола, Зимовский цыкает зубом и разворачивается, чтобы уйти, но утыкается носом в стоящего стеной Калугина. Он ждет, что Андрей отступит в сторону и пропустит его, но нет - Андрюха возвышается, как скала,предоставляя возможность только обходить кругом. Мне это нравится! Это меня можно оттолкнуть или отодвинуть, а здесь придется попотеть, это точно. Антон повышает голос:

- Может я, все-таки, как-нибудь пройду?

Они буравят друг друга глазами, Калугин молчит, а потом, насуплено вздохнув, делает полшага в сторону. Зимовский протискивается мимо, на ходу оглядываясь на меня:

- Борзеют твои подчиненные.

Приятно слышать – значит, Антоша в душе так и остался замом, признает подлец, что командовать художественным редактором ему не по зубам. Зимовский идет прочь, сунув руку в карман и изображая уверенность и равнодушие, а мы провожаем глазами его спину. Андрей, причмокнув губами, усмехается:

- Да, а парень-то совсем плох.

Но мне не до шуток. И писать статьи по темам Зимовского мне совсем не хочется. Уныло вздохнув, сажусь в кресло:

- Плохо - это мягко сказано. По-моему, случай вообще необратимый.

Расстроено гляжу в сторону двери - и это всего-навсего первый один день с новым руководством! Что же будет дальше? Калугин подходит ближе к столу, все также, пошучивая и улыбаясь:

- Шиза косит наши ряды!

Мне совершенно не до смеха. Отвернувшись, насуплено таращусь в стену, забивая вглубь эмоции и глотая комок в горле:

- Не знаю, сколько я еще так протяну!

- Ну, ничего, Наумыч просил потерпеть.

Да Наумычу твоему по хрену все - лишь бы номер выходил! И еще, чтобы дочка за тебя быстрее выскочила замуж, да родила наследника. Меня бесят их пустые разговоры на тему «потерпеть» и «подождать» и я возмущенно взвиваюсь, вскакивая:

- Да знаю я, что просил Наумыч!

Торкаюсь в раздражении к окну, но там стоит Калугин, и я сворачиваю вбок, уходя за кресло. Андрей сочувствующе кивает:

- Я вижу, ты устала?

Да, наверно, кусаюсь от этого… Мученически поднимаю глаза к потолку – зря я на Андрюху набросилась, он то, как раз, ничего мне не обещал, в отличие от Егорова:

- Да, есть немного, извини.

Бросаю виноватый взгляд на Калугина и тот, протестуя, мотает головой:

- Да нет, ничего, все нормально! Есть предложение.

С интересом жду какое.

- Давай спустимся вниз и хлопнем грамм по пятьдесят?!

Забавно. А почему бы нет? Не могу удержаться от шутливой подколки:

- Надо же, это кто мне говорит?

Когда-то я сама ему предлагала подобное средство все расставить за рюмкой, но оно, увы,было отвергнуто. Андрей добавляет:

- Ну что я, не человек что ли? Ну, бывает, иногда хочется.

Ладно, не будем о грустном. А вот перекусить действительно, не мешает - обеденное время я пропустила без пользы для желудка. Проскользнув мимо Калугина к креслу, где лежит моя сумка, подхватываю ее. Оглядываюсь:

- Ты знаешь, если честно, я бы лучше поела, но можно и совместить.

Увы, Калугин резко идет на попятный и смотрит на часы:

- А! Слушай, извини, поесть, к сожалению… Я думаю, не успеем.

Зависаю – а, ну да, у него есть с кем обедать и без меня. Ну, тогда найдет и с кем выпить... Это он пятнадцать минут выкроил, пока Наташи нет? И украдкой, значит, ко мне? Весьма признательна. Разочарованно отворачиваюсь:

- А!

И бросаю сумку назад в кресло:

- Ну да, тебе же надолго нельзя отлучаться.

Потом, все же, смотрю ему в глаза:

- Ты же у нас практически семейный!

Калугин вздыхает, пряча глаза:

- Слушай, ну Марго, ну можно без этих вот, подколок?

А тогда чего на часы смотришь? Мне становится обидно, и я, нахмурившись, утыкаюсь взглядом в пол:

- Какие подколы, Андрюш, я же факты излагаю.

Чувствую, как у меня блестят от подкравшейся влаги глаза:

- Или ты уже на факты обижаешься?

Но Калугин уже не смотрит в мою сторону и недовольно сопит, качая головой:

- Да... Я чувствую, сегодня не получится.

И не только сегодня, Андрюш, не только сегодня. Прошло время, когда ты сидел на двух стульях сразу:

- Ну, выходит, что так.

Иду мимо него, назад к своему столу:

- Ты хочешь выпить, я хочу поесть. На лицо полная несовместимость.

Опять захожу за кресло, вцепившись пальцами в его спинку. Калугин вдруг произносит:

- Очень жаль.

Да, действительно, нам было так хорошо вместе… Одну ночь и один день… А потом все кончилось, не начавшись, а у невесты оказалась трехмесячная беременность. И это все перечеркнуло - все слова о любви и все признания… Не могу сдержаться, признаюсь:

- Если честно, то мне тоже.

Оба отводим глаза и не смотрим друг на друга. Сомневаюсь, что он рыдал от горя в подушку, как выла полночи я. И не надо делать вид, что ничего не изменилось – мир и правда стал другим. И даже если я думаю по ночам об Андрее, то уже совсем не так как раньше, уже без острой боли в сердце и опаляющего жара во всех частях тела… Помолчав, Калугин выдавливает из себя:

- Ну, ладно, я, пожалуй, пойду?

Лишь киваю, уткнувшись глазами в пол. Андрей уходит, а я кошусь ему вслед - зачем приходил и бередил раны? Ничего уже не вернешь и не изменишь...

Вторую половину дня занимаюсь накопившейся текучкой, иногда бросая взгляды на листок с темами, оставленный Зимовским на столе. Выполнять его задание или нет? Быть или не быть? Вот в чем вопрос.

***

Обсуждение визита Калугина продолжается вечером с Анькой, когда вернувшись домой и переодевшись в белую майку и синие треники, беру с тумбочки в спальне жидкость для снятия лака, упаковку ватных дисков и отправляюсь с ними в ванную, к Сомовой, которая тоже здесь, у зеркала - уже смыла макияж и теперь пялится на себя, что-то разглядывая. Самое время девчонкам поделиться сплетнями. Придвинув табуретку, раскладываю на ней свое хозяйство, а сама усаживаюсь на край ванны:

- Представляешь, мало мне Зимовского с его наездами, приходит Андрей и предлагает пойти в «Дедлайн» выпить. С какой козы, совершенно непонятно!

Анька, продолжая расправлять кудри и приглаживать брови, тему поддерживает:

- Ну, и что дальше?

Скрестив босые ноги в Гошиных тапках, еложу попой по холодном краю, устраиваясь поудобней:

- Ну и ничего! Он предложил мне выпить, а я предложила ему поужинать.

Или пообедать? Времени до конца рабочего дня было еще много. Вопрос философский и я углубляюсь в изучение своих ногтей. Анька подходит поближе, любопытствуя:

- И что?

- И ничего. Есть ему, видишь ли, долго.

Намочив ватный диск в жидкости, провожу им по ногтю… Как там Сомова учила? От основы к кончику? Эмоции заставляют прервать процесс и бросить многозначительный взгляд на Аньку - с этой Егоровой все так прозрачно:

- Как будто я не вижу эту картину – прибегает зареванная Наталья, держится за живот, а мне хоть под стол провались.

Сомова молчит, сложив руки на груди, никак не комментирует. Потом, хмыкнув, отступает назад, но тут начинает зудеть оставленный в спальне мобильник. Все время она его везде разбрасывает! Встрепенувшись, она торопится убежать:

- Подожди, звонок.

До меня скоро доносятся охи и ахи:

- Алло! Да, Руслик… Да, могу говорить… Да ты что?… Супер!

Посматриваю в проем открытой двери – где-то там радостная Сомова, даже завидно. Прилетает новая порция восторгов:

- Правда? Ха… Слушай, какой ты молодец, что позвонил… Спасибо тебе большое… Да, все. Я тебя целую. Давай, пока, ага!

С телефоном в руке и счастливой гримасой на физиономии Анюта снова возникает в моей близости и я, продолжая ковыряться с ногтями, не оставляю недовольного вида без комментариев:

- Сегодня Борюсика целуем, завтра Руслика? Класс!

Но Сомову не собьешь – полыхая энергией от возбуждения, она подступает ко мне совсем близко и чуть ли не кричит:

- Представляешь?!

Встряхнув волосами, поворачиваюсь к Анюте - не представляю, но сейчас узнаю.

- У моей сегодняшней программы просто рейтинг зашкалило, представляешь?!

Ну вот, а сколько было переживаний, Наумыча чуть в землю не закопала за его креатив со звонками. Улыбаясь, делаю благостное лицо:

- Я тебя поздравляю.

Сомова продолжает вопить:

- Ну, вообще, это же бомба! Я волновалась как школьница. Думала что облажаюсь, а тут такое…

Она буквально захлебывается в своем повизгивании. Такой счастливой я Анюту, действительно, давно не видела. Интересно, что это за передача у нее сегодня такая. Пожимаю плечами:

- Ну, ты так и радуешься как школьница.

Эмоции ее переполняют:

- Да я этого Марата…Нос то утерла, а?

Глаза горят, аж подпрыгивает от счастья. Мне это странно и я продолжаю подтрунивать, сведя вместе брови и нахмурив горестно лоб:

- А он сейчас, наверно, сидит дома, плачет.

Даже губу оттопыриваю. Сомова мечется по ванной, недовольно упрекая меня за здоровый скептицизм:

- Ну, чего ты ерничаешь, Игорь?!

Обижать подругу мне вовсе не хочется, и я развожу руками:

- Я ерничаю, когда у меня хорошее настроение, а хорошее настроение у меня, когда у тебя праздник.

И снова погружаюсь в маникюрный процесс. Сомова продолжает бродить рядом, задрав голову к потолку:

- Слушай, ну вообще… Я наверно сегодня даже не усну вообще!

Усмехнувшись, киваю:

- Ничего! Бутылка виски под язык и спишь как убитая!

- Слушай, это отличная идея! Ну, ты со мной выпьешь?

Она толкает меня в плечо и я быстро меняю шутливый тон на серьезный:

- Не, не, не… Мне работать еще.

Завтра этот козел опять притащится и будет долдонить, что я не выполняю задания и меня нужно уволить. Сомова расстроено тянет:

-Игорь!

Только пожимаю плечами:

- Ну, Сомова,я тоже хочу, чтобы у меня завтра был праздник. Поэтому мне надо поработать. А чего ты - иди Боре своему позвони! Стоишь тут, маешься…

Тот как раз где-то бродит, домой не спешит. Анюта обрадовано подскакивает:

- Ой, это идея!

Вяло отшучиваюсь:

- Ну, пять евро.

- Что пять евро?

- За идею.

Смотрим, друг на друга, и до Сомовой, наконец, доходит:

- Игорь, ты, как всегда, отлично пошутил.

И бежит прочь, к себе в комнату, звонить Борюсику. Наверно, в ресторан завалят. Улыбаясь, киваю, провожая взглядом. Моей влюбленной парочке, холодный душ явно пошел на пользу - они оба стали более вменяемы, и даже вспоминают, чья эта квартира. Правда Егоров, нежась в Анютиных заботах, съезжать, кажется, совершенно не планирует…

Ну а для меня, похоже, сегодняшний вечер действительно пройдет в одиночестве в обнимку с ноутбуком, бутылкой пива и куском пиццы.

Конец 1-ой части.

Часть 2. День 72 (120). Четверг.

Утром собираюсь в редакцию, словно в последний бой. У меня есть вариант статьи, и я готова за него пободаться… Хотя, конечно, он и не формате Зимовского. Одеваюсь так, чтобы было удобно для драчки… Или для бегства, если до этого дойдет… Шутка. В общем, на мне брючный костюм, темно – сиреневая водолазка, скоромный макияж, а подвитые волосы заколоты сзади в хвост.

На удивление, но утро в редакции проходит тихо, мирно и неожиданно спокойно. Ближе к одиннадцати, когда надоедает сидеть, вылезаю из-за стола и начинаю прохаживаться вдоль окна, просматривая распечатки картинок и будущих текстовок. Неожиданно распахивается дверь и на пороге, уже привычно без стука, возникает Зимовский:

- А-а-а… Хм… А она, оказывается, у себя в кабинете торчит!

Странное начало. А где же еще мне быть? Привычно огрызаюсь:

- Действительно, кто бы мог подумать, да?

Бросив бумаги на стол, сажусь в кресло, пока этот упырь в него не плюхнулся.

- А ты разве не в курсе, что у нас в издательстве иногда бывают летучки?

У нас летучка? Недоуменно смотрю на него – Люся мне ничего не говорила. Быстро поднявшись со своего места, судорожно собираю назад в стопку только что просмотренные странички- как раз прихвачу с собой:

- Ну, вообще-то, меня никто не предупредил! Сейчас, иду.

- Не надо, не надо, сидите, сидите.

Непонимающе смотрю на Антона, дернув плечом– так будет летучка или нет?

- В смысле?

- Мы прекрасно и без тебя справились. Или ты что думала – что без тебя и чихнуть невозможно?

Вот, мелкий пакостник, ясно, что нарочно все подстроил. Молча, отворачиваюсь. Зимовский словно выплевывает:

- Статья готова?

- Готова.

Беру распечатку со стола и, встряхнув листками, протягиваю Антону. Хотя руки чешутся швырнуть в лицо. Он, также резко, выдергивает их у меня:

- Я бы, на твоем месте, не был бы так самоуверен.

Зимовский отступает к окну, бегло просматривая мое вечернее творчество, а потом демонстративно сминает его в комок. Ошарашено зависаю, не веря в происходящее – да как он смеет! Гаденыш кидает комок в урну, а потом подступает ко мне вплотную:

- Эти сопли, конечно, можно напечатать, но не в журнале «МЖ».

Вот, дятел! Теперь понятен его выпад про самоуверенность. С ненавистью исподлобья смотрю на него:

- Что ты сказал?

Антон кивает в сторону урны:

- Я говорю, не годится. Переписать!

Я целый вечер на эту статью угрохала! Я лучше знаю, годится она или нет!

- Что, значит, переписать?

- А то и значит, ручками.

- Слушай, Зимовский…

Сунув руки в карманы, он меня перебивает:

- Нет, это ты слушай! Я тебе еще раз напоминаю: политику партии здесь определяю я! Или ты завтра приносишь мне новую статью…

Сощурив глаз, поднимаю вызывающе нос:

- Или что?

Он глядит на меня, не мигая, словно удав:

- Или заявление об уходе!

***

Час размышлений в собственном кабинете и мучительных сомнений, как теперь поступать, ничего не дает. Ясно, что Егоров будет призывать терпеть и выкручиваться, Калугин – терпеть и успокоиться, а Сомова – молиться на Борюсика и искренне верить каждому его слову. Никакого желания переделывать статью у меня, конечно, нет, но есть стойкое желание подкараулить в темном месте нашего нового главного вредителя и чем-нибудь крепко стукнуть по дурной башке. Наконец, мотаться впустую надоедает, и я отправляюсь к Антону. Если не выяснять отношения, то хотя бы высказать все, что о нем думаю. Может быть, это заставит его поумерить пыл. И еще, все-таки, хочу попытаться понять, что же он хочет, в конце концов, и что меня ждет. Уже по заведенному новому порядку, без стука, и уперев глаза в пол, захожу в кабинет к Зимовскому, как раз заканчивающему телефонный разговор:

- Дауны! Зашились там, в типографии, как в катакомбах.

Молча, иду через всю комнату, к дальней стене, завешанной плакатами номеров«МЖ» и останавливаюсь там, разглядывая висящие постеры:

- Ты знаешь Антон, я тут шла мимо и подумала…

Он таращится ошалелым взглядом, явно не ожидая такой моей реакции, и я продолжаю:

-Что же я тебе хотела сказать и забыла?

Взяв себя в руки, Зимовский ухмыляется:

- Наверно, как ты меня любишь.

- О-о-о, это само собой... А! Вот что!

Поджав нижнюю губу и сделав брезгливую гримасу, складываю руки на груди. Мой взгляд устремлен ниже лица Зимовского, куда-то на уровень груди и я, как бы невзначай, отмечаю:

- Кстати, неплохой костюм, за сколько брал?

Антон, похоже, никак не может сообразить причин моего вторжения на его рабочее место, не понимает моих перескоков с темы на тему, ищет подвоха и потому с подозрением в голосе тянет:

- Мне его на день рождения подарили.

- Ясно.

Развернувшись к столу, провожу пальцем по лежащим на столе бумажкам, подцепив одну из них, поднимаю на уровень глаз и, демонстративно просмотрев, откладываю назад, грустно добавляя вслух:

- Я вчера, в кино, на убитом такой же видела.

Видимо мое появление, все-таки, хозяина кабинета нервирует - Антоша откладывает, со стуком, мобильник в сторону, тянет руку и зло вырывает из моих пальцев свои бумажки:

- Маргарита Александровна!

Смотрим, друг на друга в упор, и он раздраженно указывает в сторону двери:

- Вызнаете, что это такое?

Спокойно киваю:

- Это дверь.

- А вас научили в нее стучать?

Задумчиво кошу глаз в сторону монитора:

- Ну, во-первых…

На Антона не смотрю, продолжая нарочито разглядывать, что там у него в компьютере:

- У меня есть с кого брать пример.

Может быть, это самый действенный вариант общения с таким надутым индюком – как ты себя ведешь у меня, так и я буду себя вести у тебя, до мелочей. Взяв со стола рамку с выгравированной короной, с фотографией Зимовского, с издевательским придыханием восхищаюсь:

– Маленький принц!

Потом ставлю фотку обратно на стол:

- А, во-вторых…

Вздыхаю, сморщив нос:

- Стучать – не моя прерогатива.

По крайней мере, про плагиат обложки, инвесторам стало известно не от меня, точно.

К тому же, я это уже поняла - стучать Наумычу на Зимовского совершенно бесполезно, хотя намекнуть упырю на то, что и над Антошей есть начальники, все равно не лишне. Антон уже сидеть не может, нервничает, вскакивает и начинает расхаживать за моей спиной:

- То есть, ты приперлась сюда, чтобы поупражняться со мной в игре слов, да?

Он наваливается обеими руками на крышку стола и, подавшись вперед, раздраженно буравит меня глазами. Равнодушно качаю головой- вовсе нет… Просто хочу показать, что ты меня не сломаешь своим хамством, что могу ответить и ответ мой будет адекватным. Засунув руки в карманы брюк, удивленно пожимаю плечами:

- Дагде уж нам… Ты же у нас в передергивании слов магистр.

На откровенную усмешку, жду ответного выпада, но Антон вдруг успокаивается и даже ухмыляется, словно квохчет:

- Хэ-хэ-хэ... Марго…

Он подходит ко мне вплотную, а потом садится на край стола:

- О-о-ой... Ты знаешь, ты мне сейчас напоминаешь рыбку из разбитой банки.

Не в бровь, а в глаз. Усмешка сползает с моего лица.

- Шлепаешь хвостом по паркету, а толку…

Поморщившись, он фыркает, качая головой, а потом тянется к моему пиджаку - подцепив двумя пальцами за полу, что-то там поправляет и одергивает:

- Эх, Маргарита Александровна, знаете…

Он почти вплотную приближает свое лицо к моему, и проникновенно сообщает то, о чем я и так догадывалась:

- Я буду вас прессовать до тех пор, пока вы сами отсюда не уволитесь.

Теперь мне действительно становится все понятно, горько и без последних иллюзий. И даже цель своего прихода мне самому теперь яснее- спровоцировать Антона на откровение. Что же цель достигнута, откровенней некуда. И как бы я не старалась выполнять работу и его «поручения» все равно буду крайней и виноватой. Прищурившись, интересуюсь:

- Да что вы говорите?

- Угу. Ты меня еще умолять будешь, чтобы я тебе заявление подписал.

Надо же, сколько ненависти и злобы в человеке. И главное, за что? Вздыхаю, отводя глаза в сторону:

- Ох, Антон Владимирович.

Потом снова гляжу ему в лицо:

- За что же вы меня так не любите-то, а?

Он со смаком словно выплевывает, отделяя слово от слова:

- Я просто ненавижу…Запах дохлой рыбы!

Зимовский переходит в наступление, будто оправдывая себя и свои поступки:

- От журнала, который мы придумали с Гошей, практически ничего не осталось. Вы его перемолотили под себя! Вы мужиков задвинули на сорок девятое место! Но теперь все. Все! Лафа закончилась.

Логики в подлых поступках, так же как и связи с моим «прессованием» в этих Антошкиных словах никакой. Цель оправдывает средства, что ли? А ведь недавно называл «МЖ» гламурной туалетной бумагой…. Так что фуфло это все, фуфло… И никаких святых целей, кроме как все подмять под себя, у Зимовского с Лазаревым нет. Хрен с ней с «дохлой рыбой», но зачем же журналу-то вредить?

Поведя головой из стороны в сторону, иду в обход стоящего Зимовского и его кресла. Все же пытаюсь найти контраргументы - не хочу, чтобы последнее слово оставалось за злобной гнидой, причем словом, похоронным для меня и всего, что я делала:

- То есть ты хочешь сказать, что Гоша обрадуется, когда узнает, как ты поступил с его сестрой, да?

Уже с другого бока гляжу на Антошу исподлобья, ожидая честной реакции, но Зимовский лишь усмехается:

- Я думаю, Гоша обрадуется, когда узнает, что я спас журнал.

Тут уж я откровенно смеюсь – уж не мне ли знать обрадуется Игорь, когда вернется или закатает тебя в трехлитровую банку. Антон отворачивается:

- Более того, по его отношению к вашему полу…

Он оглядывает меня с ног до головы:

- …У нас с ним полная солидарность!

- Серьезно?

- Поверь мне.

- А ты не думаешь, что Гоша мог измениться за это время?

Зимовский ухмыляется:

- Нет, ну почему же…

Выпятив губы вперед, он на секунду задумывается:

- Нет ну, конечно же мог! Он мог покрасить волосы, сменить имидж там, потерять руку… Тьфу, тьфу, тьфу…

Он плюет через левое плечо и стучит по столу, а потом добавляет, бросив презрительный взгляд в мою сторону:

- Но по отношению к бабам?

И мотает убежденно головой:

- Не-е-ет!

Вот таракан! Мелкая мерзость. Еще и Гошу притянул в свое оправдание. Антон радостно заканчивает свои разглагольствования, усаживаясь за свой стол:

- Скорей китайцы выиграют чемпионат мира по хоккею.

Если вспомнить обильные победы сборной СССР в прошлые годы и натужные сейчас, вперемешку с поражениями, то я бы не говорил с такой категоричностью. Прохожу позади Зимовского, направляясь к выходу и ворчливо комментируя последнее замечание:

- Да уж, не за горами!

Не глядя в мою сторону, Зимовский вдруг принимает деловой вид:

- Ладно, я предлагаю прекратить прения.

Его тон говорит о новой проблеме, и я торможу.

- Есть еще один вопрос, по которому я должен ввести тебя в курс дела.

Демонстративно не смотрю на него:

- Боюсь даже предположить.

- Значит так, завтра у нас пятница? Да, пятница!

И что у нас в пятницу? Присаживаюсь в стоящее у стола кресло, нога на ногу, положив локоть на край.

- И завтра всей редакцией мы выезжаем загород на семинар.

Удивленно гляжу на креативщика, Это что еще за дела? Мне никто ничего такого не говорил, ни Наумыч, ни Люся:

- Какой еще семинар?

Недовольно отворачиваюсь, роняя в пространство:

- Вообще-то, я рассчитывала в выходные отдохнуть.

Зимовский, изображая занятое начальство, углубляется в изучение своих тухлых бумажек и бурчит:

- Ну, вот там и отдохнешь. Там прекрасный гостиничный комплекс, бассейн, лес кругом, свежий воздух - дыши, не хочу.

Черт, как все неожиданно. Пытаюсь усмехнуться:

- А если я эти дни планировала провести по-другому?

На самом деле планов никаких, но это ж дело принципа. Антон поджимает губы, потом будто выплевывает:

- Пиши заявление и можешь планировать хоть в будни!

Приходится поджать хвост. Тяжело вздохнув, деланно улыбаюсь:

- Ладно.

Одним толчком поднявшись из кресла, делаю хорошую мину при плохой игре:

- Семинар, так семинар…В принципе ты прав - тебе же надо как-то повышать квалификацию.

Сунув руки в карманы и оставив последнее слово за собой, не торопясь двигаюсь к выходу.

Когда дверь за мной закрывается, набираю в легкие побольше воздуха и тяжело вздыхаю – последнее то последнее, но поход к главному редактору, увы, положительных результатов не принес и даже наоборот. По дороге к себе сворачиваю к Люсе, пытаюсь понять, откуда прилетело с семинаром и действительно ли объявлен общий сбор. А то с нашим креативщиком станется – припрусь завтра с вещами на работу, а тут передача «Розыгрыш».

Людмила успокаивает - была бумага, был и звонок Наумычу, и даже сотрудники в своем большинстве уже предупреждены. Семинар называется: «Основы групповой психологии и коллективное творчество».

***

До вечера меня не трогают, и ровно в шесть часов я срываюсь домой. Настроение унылое - хотелось отоспаться в выходные, может быть никуда не вылезать из дома, а тут на тебе, семинар какой-то. Раньше бы я отмахнулся бы и никуда не поехал, отмазался бы у Наумыча, а теперь и не рыпнешься – огребешь плевков и угроз в свой адрес. Когда захожу в квартиру, с гостиной слышится громкий голос Егорова:

- Служи… Нет, служи!

С Фионой играет…. Усмехаюсь – или с Сомовой? Когда захлопываю дверь, Наумыч это слышит и вопит со своего места:

- О-о-о, Марго пришла, привет…Привет, Марго-о-о!

А потом радостно торопится ко мне в прихожую, встречать. Увы, настроение у меня совершенно не в тему его бурному веселью, так что ограничиваюсь коротким:

- Салют.

Держась рукой за полку, переобуваюсь, меняя садистские шпильки на удобные тапочки. Егоров забирает у меня из рук сумку с курткой и, подцепив за локоть, настойчиво увлекает за собой в гостиную. Покорно следую заданному курсу, лишь мельком бросив взгляд в сторону Аньки, стоящей за кухонной стойкой и молча наблюдающей за действиями своего бойфренда.

- Ну, давай, рассказывай!

Не понимаю, чего ему надо:

- Что рассказывать?

- Как дела?

Пожимаю плечами – чего придуривается, сам все знает. По крайней мере, пол дня был на работе, шушукался о чем-то с дочуркой. Да и по телефону мы с ним разговаривали, как раз о Зимовском и его происках. По новому кругу заводить старую песню бесполезно, и я отмахиваюсь:

- Да, все отлично.

- У нас всегда все отлично, ты вот конкретно мне рассказывай.

Он садится на диван, откладывая мою сумку с курткой в сторону. Театр какой-то. Наверно, перед Анькой. Ну, ладно, сажусь сбоку на диванный модуль, сцепив руки перед собой. С кухни к нам спешит Сомова:

- Эй, стоп - машина, никаких новостей!

Можно подумать она не в курсе, что он был в редакции. У меня вся эта ситуация вызывает маяту - то упираю руки в колени, собираясь встать, то со вздохом опять их складываю на коленях. Наумыч укоризненно смотрит на подругу:

- Аня!

- Ну что, Аня, Аня! Ты лежал, отдыхал, очищал свои файлы. Не надо! Я вот тебе сейчас чай с ромашкой сделаю. Не надо свою голову возвращать в работу!

Она требовательно наклоняется в сторону Егорова:

- Я прошу тебя.

Все ясно. Весь этот спектакль исключительно для Сомовой. Наумыч кокетничает:

- Я так не могу, я все же директор.

Анька закатывает глаза к потолку:

- Нуи что, что ты директор?

- Ну, пускай хотя бы общие новости расскажет.

Дурдом «Ромашка» отдыхает с их любовными играми. Может действительно уехать на выходные? Анюта милостиво соглашается:

- Ну, общие, пускай.

И уходит снова на кухню.

Егоров поворачивается ко мне, а я тянусь к стоящей рядом Фионе, чтобы потрепать за голову – вот кто действительно никогда не строит из себя неизвестно кого и чего. Шеф повторяет:

- Ну, чего там?

Ладно, может вот этого Наумыч еще не знает:

- Да, там нечего рассказывать. Зимовский проявил инициативу, так что мы завтра вечером, после работы, все дружно едем за город на семинар.

Сомова уже возвращается с кухни и слышит мои слова:

- На какой еще семинар?

Да по хрену мне какой. Безвольно уронив руки на колени, поднимаю глаза к потолку:

- Я не помню. Там какая-то чушь, про коллективное творчество.

Егоров вдруг оживает, что-то вспоминая, и взмахивает рукой:

- А-а--а… Господи, ну точно, мне ж звонили, а я все перевел, все это, на главного. Извини Марго, я забыл, что ты уже это…

Он виновато отводит глаза. "Уже это"! Конечно, забыл, не сомневаюсь. И про свои обещания все исправить, тоже забыл. Отворачиваюсь, опустив голову, а когда Сомова садится рядышком, продолжаю докладываться:

- Зимовский говорит, что все это будет происходить в каком-то гостиничном комплексе, с бассейном, в лесу. В общем, типа, совместим приятное с полезным.

Шеф с заговорщицким видом вдруг начинает суетиться:

- Так, стоп, а я в чем поеду? У меня все вещи дома.

Сомова тут же вскакивает:

- А ты никуда не поедешь!

Интересно почему? На работу ходить можно, а на природу нельзя? Решила воспользоваться моментом и провести с Борюсиком выходные наедине, без меня? Мы с Наумычем смотрим на нее, и влюбленный начальник деланно возмущается:

- Как это не поеду?

- Так не поедешь! Ты же только что из больницы.

- Ну и что, что из больницы. Это же семинар.

А сам светится, подмигивает мне – сразу видно идея остаться наедине с Аней в мое отсутствие ему самому по нраву. Сомова опять садится рядом и спектакль продолжается:

- Слушай, знаю я эти ваши семинары. Два часа поработаете, а потом всю ночь напролет бухаете! С разборками.

В чем-то Анька может и права. Хотя, конечно, могла бы сама присоединиться и проследить за своим ненаглядным. И мне спокойней было бы. Безучастно сижу и жду окончательного решения, хотя итог понятен заранее.

- Ну, я не бухать там буду, я работать.

Егоров толкает меняв плечо, и я удивленно смотрю на него. По тому, как он весело таращится, очевидно, что это все провокация для ненаглядной Анечки – посмотреть, как она будет кудахтать вокруг него, заботиться и запрещать. И она, конечно, так и делает:

- Тем более, врачи тебе сказали отдыхать! Отдыхать, понимаешь?

Наумыч игриво косится в мою сторону, играет бровями, подмигивает, кивает головой на Аньку - видимо просит подыграть. Капец, с меня в квартире и двух клоунов хватает, зачем им третий? Тарапунька и Штепсель. Со вздохом начинаю:

– Борис Наумыч, действительно, ну? Аня права, зачем вам это. Там все равно начнутся какие-то выяснения отношений, разборки, оно вам надо? Отлежитесь лучше дома.

Егоров сразу же соглашается:

- Ладно, подчиняюсь насилию.

И снова игриво двигает бровями. Артист больших и малых театров. Сомова высовывается из-за меня:

- Не насилию, а здравому смыслу!

Наклоняюсь к ней и с серьезной физиономией сетую:

- А как бы ему хотелось насилия…

Егоров тоже вздыхает:

- О-о-ох!

Сомова укоризненно обрывает меня:

– Марго!

Кряхтя, поднимаюсь:

- Ухожу, ухожу…

Мне еще переодеться надо, умыться, сумку собрать. Да и пожрать не помешает…Сомова вскакивает и обиженно ноет:

- Ну, чего ты постоянно…

Да, ладно школьницу из себя строить. А то я не вижу, как дуэтом поете.

- Ухожу, ухожу…

День 73 (121). Пятница. 14 августа 2009 года.

Пятница короткий день ив шестнадцать ноль-ноль нас всех, с сумками и чемоданами, загружают в автобус. После полутора часов пути наше транспортное средство прибывает на место - останавливаемся возле двухэтажного административного корпуса пансионата и, с вещами, тащимся в одну из стоящих рядом четырехэтажек, потертых временем ис балконами на одну сторону. Возле стойки ресепшена, выстраиваемся в очередь – ждем ключи и команду на расселение. Во главе шеренги, конечно, Лазарев, Зимовскийсо списком и документами, дальше Кривошеин, Калугин с Наташей под ручку, Людмила, Галя Любимова… Я со своим спортивным баулом, портфелем и дамской сумкой оказываюсь самой последней в ряду - пока натянула куртку, пока выбралась из автобуса и доковыляла сюда, время заняло немало. Догонять и ждать - самое муторное: теперь уныло стою, сложив руки на груди и маюсь, таращась по сторонам. Мне жарко и некомфортно в теплой белой куртке и синей водолазке с брюками, в которые я вырядилась в дорогу, хочется побыстрей все скинуть и отдохнуть... Усталая физиономия, блеклый макияж, тусклая помада, свисающие волосы…В общем, тот еще видок… Или здесь такое освещение? Наконец, Антон отдает бумаги администратору и тот бегло что-то просматривает:

- Та-а-ак, хорошо. Значит вот ваша заявка, там я вам пометил у кого какой номер.

Заметив начавшуюся суету возле стойки, иду туда, желая поскорее получить электронный ключ и свалить от всех подальше. Антон кивает распорядителю:

- Отлично.

Тот вываливает из коробки стопку карточек:

- Вот ваши ключи, можете заселяться. Да! Ужин у нас до десяти и поэтому, если что, еще успеете. Завтрак с восьми часов.

Я топчусь возле них, готовая выхватить пластик от номера и стартовать первой. Антон берет список в руки:

- Угу, хорошо.

Тянусь за карточкой, но Антоша пресекает мою попытку:

- Так, куда?

Не выдерживаю:

- Сколько можно париться? Где мой ключ?

Эта наглая рожа кивает вконец толпы:

- У Тортилы твой ключ! В порядке очереди.

Вот засранец! Ну не скандалить же с ним здесь, при всех. Приходится разворачиваться и топать назад на свое место. Эх, надо было, Егорова все-таки сюда взять - как-то я не подумал о последствиях его отсутствия. Зимовский объявляет:

- Значит так, внимание! Сейчас я называю фамилии – все подходят ко мне и забирают ключ. Ключ-карточка.

Кривошеин слушает, открыв рот, и Антон повышает голос для непонятливых:

– В замок вставляется карточка. Значит так, почти все живут на третьем этаже, кроме меня и Константина Петровича.

Небось VIP номера себе и своему подельнику приготовил? Оглядываюсь на народ:

- А что так? Отделяемся от коллектива?

Клюнув в темечко злого начальника, отворачиваюсь, скрестив руки на груди. Тот невозмутим:

- Да нет, к сожалению, архитектор не предусмотрел на третьем этаже люксовые номера.

Таки знала. Ладно, мне можно и полу люксовый. Зимовский начинает вызывать:

- Так, триста четвертый номер, Любимова и Мокрицкая.

Галя, стоящая рядом с Зимовским, качает головой:

- Кто бы сомневался.

Тот сразу набрасывается на Любимову:

- А где Мокрицкая?

- Съела что-то в автобусе.

- Понятно, как всегда… Так! Чего стоим? Ключ забираем и идем!

Галина, подхватив сумку, уходит, а я, наклонившись, подхватываю свою. И портфель тоже. А потом переползаю поближе к стойке и Зимовскому.

- Так, дальше… Угу… Калугин и Егорова.

Андрей тянется за ключом, но Антон не спешит отдать, добавляя:

- Это было не просто. Ну, штампа, то в паспорте у вас нет? И человек, конечно, вошел в положение. Особенно когда узнало положении.

Калугин оглядывается на Наташу и та отвечает лучезарной улыбкой. Мое раздражение только усиливается, и я смахнув прядь волос со лба, сжимаю зубы, готовая взорваться. Каламбурист хренов! Зимовский льстиво улыбается и Андрей отвечает ему благодарной улыбкой, прижимая руки к груди и кланяясь. Интересно, аим номер на втором этаже или на третьем? Наташа срывается с места и уходит, а Андрей, получив ключ, еще с полминуты возится с вещами. Нагрузившись, он уходит вслед за шустрой невестой.

- Так дальше… Кривошеин!

- Да-а-а?

- Значит так. Ты живешь под лестницей.

- В смысле?

- В смысле шутка такая.

- Очень смешно.

- Рот закрой! На, триста двадцатый.

Кривошеин тоже спешит уйти.

- Следующие … Следующие, у нас кто? А, Маргарита Александровна!

Наконец-то. Зимовский поднимает руку с карточкой вверх и ехидно добавляет:

- И Людочка.

У меня даже челюсть отвисает. Это что, в двухместном номере?

- Как, Людочка?

Этот гад нагло смотрит прямо в глаза:

- Что значит как? Вот, так! Ключ забирайте.

Он идет прочь, и я семеню вслед за ним:

- Подождите, Антон Владимирович, я хотела бы спать одна!

- Маргарита Александровна, а вас никто не заставляет спать вместе. Слава богу, в номерах кровати раздельные.

- Вы не поняли. Я хотела бы одноместный номер, как у Кривошеина!

C наглой усмешкой, Антон оглядывается и цокает языком:

- Ну, одноместных, к сожалению, больше нет. И потом согласитесь Маргарита Александровна логичней будет если с Людмилой будете ночевать вы, а не Кривошеин… Ха-ха.

От бессилия сжимаю зубы. Нарочно же все так подстроил гаденыш. Он уходит, хихикая, а мне обидно до слез - Игорь уже лет десять не останавливался в многоместных номерах и не ездил в купейных вагонах. Я уже и забыл, когда рядом чужие люди живут и спят!

***

Все-таки, наш с Люсей номер оказывается на втором этаже, а не на третьем. На карточке написано 2017 и мы с вещами тащимся по лестнице вверх на его поиски. Потом по коридору. В одной руке портфель, на локоть другой повешена спортивная сумища, да еще на плече обычная бабская сумка - зачем столько набрала, непонятно. Люся все время с любопытством крутит головой:

- Интересно, у них номера с ванной?

А потом, морща нос, объясняет:

- Я просто не очень люблю эти душевые кабины.

По пути оглядываюсь по сторонам, присматриваясь к номерам комнат. Ничего хорошего от совместного проживания я не жду и потому ворчу:

- Ага, с джакузи.

Людмила мечтательно подхватывает:

- А что, было бы неплохо. Хоть посмотреть на этот джакузи.

Ничего интересного, поверь мне. Вертя в пальцах ключ-карточку, хмыкаю:

- Ну, попросись в номер к Зимовскому. У них наверняка и джакузи с подсветкой и барс холодильником.

Люся бурчит мне в спину:

- Ага, бегу и падаю, к этому Зимовскому.

Наконец вижу дверь с таким же номером, что и на нашей карточке и сворачивает к ней:

- Так, стоп - машина, мы приехали.

Относительно свободной рукой пытаюсь ключ сунуть в щель замка и одновременно повернуть ручку. Неудобно и не получается, приходится звать на помощь:

- Люсь!

- Да?

- Э-э-э.

Наконец электроника поддается, и дверь распахивается, и я пропускаю Людмилу внутрь:

- Заходи.

Совсем рядом раздается знакомый голос, и я оборачиваюсь - точно, Егорова-младшая:

- Похоже мы соседи?

На велосипеде. Наташа стоит возле открытой двери соседнего номера, держась за притолоку. Без особой радости отвечаю:

- Похоже.

Егорова торопливо добавляет:

- Я, надеюсь, стены толстые, а то мы с Андрюшей по ночам так шумим.

Вот, дура! Громко хмыкнув, отворачиваюсь, собираясь зайти в номер, но не успеваю - голос Калугина заставляет оглянуться вновь. Андрей, выскочив за дверь, тянется к сумкам, стоящим у входа:

- Наташ, ты куда пропала?

Заметив меня, он замирает. Егорова тут же начинает верещать:

- А какой сексодром Андрюшенька, ты видел?

Она скрывается в глубинах номера и я, не глядя на реакцию Андрея, захожу в дверь. Наверно у них там не только сексодром есть, но и джакузи?

***

Только начинаем с Люсей осваиваться и раскладывать шмотки по полкам шкафа – звонок от администратора: через час просят собраться возле столовой на ужин, вернее на банкет. Когда выходим из номера - за окном совсем темно. На вечер я переоделась в темное закрытое платье с небольшими рукавчиками и белым поясом, а с прической заморачиваться не стала – расчесала на левую сторону, волной, и все. В назначенное время вся гоп-кампания оказывается в сборе и нас ведут к выделенному на вечер круглому большому столу. Тащусь позади всех, разглядывая стены зала и не особо прислушиваясь, о чем галдит народ. Остановившись у стола, не садимся - ждем команды предводителя, но Антон пока медлит – все никак не наговорится с накрашенной мартышкой, с недовольной физиономией оставившей в сторонке своего жениха. Интересно, от чего вдруг такая кислая морда - по жизни или джакузи не работает? Наконец Зимовский оставляет Егорову и разворачивается к массам, изображая гостеприимство:

- Прошу!

Пока рассаживаемся, он опять отворачивается от нас, на этот раз пошептаться с Лазаревым. Мне все равно где сидеть и я устраиваюсь на свободный стул, между Галиной и Наташей. Антон, наконец, отрывается от Константина Петровича:

- Ну что, всем приятного аппетита. Так, я не понял, а почему до сих пор шампанское не разлито, а? Андрей, между прочим твой косяк!

Калугин тормозит, не зная как реагировать, и Зимовский усаживается между Эльвирой и Валиком. Калугин все же привстает и тянется за бутылкой, исправляясь объявленную оплошность.

***

На блюде тарталетки с салатом и помидорчиками разлетаются мгновенно. После закусок, без задержки, подают горячее, так что сидим, едим, отдыхаем. Шампанское больше не хочу – пью красное. Сытый Валик громко изрекает:

– Слушайте, а мне тут все больше и больше нравится! И номера цивильные и жратва на уровне.

Антон, что-то разрезая у себя в тарелке, косится на Кривошеина:

– Ну, насчет жратвы юноша, я бы не торопился делать выводы. Сегодня специальное меню, так сказать спецзаказ.

Я тоже принимаюсь за разделку мяса, прислушиваясь к разговорам за столом. Интересно, по какому поводу торжество? Валик тоже интересуется:

– В каком смысле?

Антон горделиво признается:

– В прямом! Я угощаю.

Даже так? Поставив локоть на стол, покусывая полоску зеленого перца, тороплю тамаду с продолжением:

- А с чего это такой аттракцион неслыханной щедрости?

- Ну… Должен же я как-то проставиться!

Не отрываясь, смотрю на этого зимородка – он так уверен, что занял мое место надолго? Зимовский ловит мой взгляд и добавляет:

- У мужчин так принято, Маргарита Александровна.

Кто спорит… Понимающе дернув бровью вверх, киваю. Антоша радушно приглашает всех приступить к трапезе:

- Так что, не стесняйтесь, налегайте.

Все равно не могу удержаться от укола, это уже привычка:

- Налегайте, это вместо приятного аппетита, я так понимаю?

Валик перебивает, торопясь прогнуться:

- В таком случае первый тост за нового главного редактора!

Зимовский расплывается в довольной улыбке, а Лазарев тут же поднимает свой бокал:

- Поддерживаю!

Антоша обводит присутствующих демократичным взглядом:

- Спасибо, спасибо… Я надеюсь у нас будет отличная команда!

Он поднимает свой бокал вверх, приветствуя всех, ау меня снова зудит пробубнить в бокал:

- По керлингу.

И пью. Никогда не поверю, что Зимовский сможет создать в редакции отличную команду. Дерьмом коллектив не скрепишь. Лазарев, откушав, начинает тыкать вилкой в тарелку, привлекая внимание:

- А салатик, между прочим, очень любопытный рекомендую.

Галя подхватывает:

- Мне тоже понравился, по-моему, с креветками.

Капец, хорошо, что я его не брала. Лазарев начинает предлагать дамам:

- Именно… Эльвира Сергеевна?

- Да?

- Прошу.

Мокрицкая благодарно улыбается:

- Давайте, попробуем… Хэ-хэ…

Константин Петрович разворачивается с тарелкой в другую сторону:

- Маргарита Александровна?

Трясу отрицательно головой:

- Не, не, не…

Убрав упавшие на лицо волосы за ухо, торопливо поясняю:

- Я креветки с детства не ем, я ими как-то в Сочи объелась.

Лазарев понимающе кивает:

- А-ха… У меня такая же ерунда, только с медом.

Дежурно улыбнувшись, отпиваю еще из бокала.

- Кому еще салат?

Неожиданно влезает Егорова:

–А кстати, я недавно смотрела передачу: оказывается, морепродукты способствуют стимуляции либидо.

Она поворачивается ко мне и добавляет:

- В особенности креветки.

Лишь хмыкаю. Эти детские выпады с сексуальным намеком больше веселят, чем задевают. А либидо вашего мне и за даром не нужно… Вот Игорь Семенович вернется, пусть он и демонстрирует всем интересующимся дамам, где у него либидо и какого оно размера, после стимуляции… Антон подхватывает разговор:

- Зря ты это рассказала, Наташ.

- Почему?

Тот косится на Кривошеина:

- Ну, боюсь, что в некоторых районах нашего города креветки станут дефицитом. Правда, Валентин?

Кажется, Кривошеин не слушал задумавшись и потому, теперь, настороженно ждет подвоха:

- Чего?

И все равно вызывает всеобщий смех:

- Я говорю: хорошо, что здесь ты один живешь!

Валик не въезжая в шутку, недоуменно крутит головой, посматривая, то на одного смеющегося, то на другого. И даже перестает жевать. А мы уже откровенно хохочем над ним.

***

После ужина разбредаемся по номерам. Делать совершенно нечего, кроме как пялиться в телевизор, тем более, что сегодня обещали футбол. Нет, может у кого-то в VIP-номерах отдельная развлекательная программа, но нам простым смертным никто ничего не предлагает. Переодевшись в голубую маечку и спортивные брюки, забираюсь с ногами на постель и включаю зомбиящик. Матч уже начался, но полтора часа удовольствия впереди еще есть. Оглядываюсь на разобранную постель рядом со своей – главное, чтобы Людмила не воспротивилась и не потребовала включить какую-нибудь сопливую ерунду. Номерок действительно нам попался убогий, интересно, на третьем этаже такие же, или еще хуже? Зимовский, несмотря на весь гонор, ни мне, ни дочке начальника совсем плохую конуру выписывать не решился. Снова смотрю на экран и вмиг погружаюсь в игру... Со стороны ванны раздается Люсино пение, и я бросаю скептический взгляд в ту сторону - надо же, еще одно юное дарование. На пороге появляется распаренная Людмила в ярко-салатовом халате, и проходит в комнату. Но голова у нее сухая, видимо не стала мочить:

- Гхм… Чего смотрим?

- Да так… Итальянская лига. «Парма»с «Новара» мяч возят.

- Хо… А что, ничего другого не было?

Людмила стягивает с себя халат, оставаясь в таких же по цвету салатовой маечке и трусиках. В таком эротическом образе я ее никогда не видел. Немного ошарашено кошусь, потом отвожу взгляд. Когда-то мы с Антохой, на спор, фоткали что у нее под юбкой и показывали друг другу - любопытство зашкаливало. А теперь смотри – не хочу, только неинтересно. Подобным добром каждый день в зеркале любуюсь. Со вздохом пожимаю плечами, возвращаясь к телевизионной теме:

- Да… Я не искала.

Людмила забирается под одеяло, нежась и охая:

- О-о-ой… М-м-м… Я хоть сегодня высплюсь.

Снова стараюсь сосредоточиться на игре. Не отрывая глаз от экрана, интересуюсь:

- А что такое?

Потом, все-таки, оглядываюсь на нее. Из-под одеяла уже торчит один нос:

- Да я чего-то всю неделю не сплю: сессия, контрольная, семинары.

И отмахивается ладошкой:

- А-а-а… , нервяк сплошной.

Что это за сессии и семинары в середине августа? Не понятно. Чего-то она заливает. Но выспрашивать желания нет и я, снова, сощурившись, утыкаюсь в экран:

- Ясно.

- Маргарита Александровна, а вы бы не могли звук немножко потише сделать?

Людмила поворачивается ко мне спиной, и я пожимаю плечами:

- Да ради бога – футбол можно вообще без звука смотреть.

Встряхнув волосьями, ищу кнопку звука на пульте, и телевизор замолкает.

- Спасибо… Ладно, спокойной ночи, Маргарита Александровна.

- Угу…И тебе того же.

Углубляюсь в перипетии матча, и минут десять игра меня вполне радует. А вот когда «Парма» прижимается к своим воротам и защитники, отбиваясь, лупят по мячу куда ни попадя, не выдерживаю и, непроизвольно взмахнув кулаком, вскрикиваю:

- Да куда ты, баран!

А потом, опомнившись, испуганно оглядываюсь на спящую Люсю. Та дрыхнет, не реагирует, но я на всякий случай винюсь:

- Ой, Люсь, извини, вырвалось.

В ответ раздается непонятный звук, и я напрягаюсь, медленно поворачивая голову.

- Хррр…Хррр…

Капец, она еще и храпеть будет ночью. Тихонько окликаю:

- Алле.

Я конечно и сама храплю, когда устану, особенно когда лежу на спине, но своя то ноша не тянет… Так и есть - Людмила тихо похрапывает и я, оперевшись на руку, чуть приподнимаюсь, пытаясь посмотреть на ее отвернувшееся лицо:

- Люсь, ты спишь?

В ответ раздается более громкое:

- Хр-р-р.

Ошарашено смотрю на соседнюю кровать - это что, придется всю ночь слушать Люсины трели? Обиженно качаю головой:

- Здрасьте!

Ну, Зимовский, ну сволота…Храп становится все громче, уже отвлекая и мешая смотреть телевизор. И это нервирует. Возмущенно вздохнув, швыряю рядом с собой пульт, оглядываясь на Людмилу. Надо с этим что-то делать… Встав на коленки, ползу по кровати до сопящей секретарши, и нависаю над ней, заглядывая в лицо:

- Люся-я-я!

- Хр-р-р!

Пытаюсь цокать и чмокать, реакции ноль.

- Хр-р-р...

Пытаюсь успокаивающе шипеть.

- Чш-ш-ш.

Становится чуть тише. Снова художественный свист:

- Фью – фью – фью.

Людмила поудобней ложится на спину и дает максимальную громкость:

- Хр-р-р!

Все сдаюсь. С открытым ртом и удивленно вытаращенными глазами могу произнести только одно:

- Капец!

Тупо сижу на кровати, поджав под себя ноги,и совершенно не представляю что делать. Не спать всю ночь? Соскочив с кровати, начинаю мотаться туда-сюда в проходе, сложив руки на груди... Что же делать? Поднимаю глаза к потолку… Что же делать? На мои молчаливые призывы небесам сопение и храп только усиливаются. Неожиданно за стеной раздается тонкий вскрик Наташи Егоровой:

- А-а-а…А-а-а! Андрей, пониже, пожалуйста… Да-да-да! А-а-а!

Невнятное приглушенное мужское бормотание, потом новый вскрик:

- Не жалей меня Андрей … А ты не бойся Андрей! Еще, еще чуть-чуть!

Вот, кобелина, не мог до Москвы дотерпеть. Устроил тут порнорадио! Остановившись у стены, веду головой из стороны в сторону. Если сейчас еще спинка кровати начнет от усердия ритмично дубасить в стену, запущу чем-нибудь тяжелым!

- О! Вот так хорошо, Андрей …А-а-а…

- Полный капец!

С кровати раскинувшейся Люси, высунувшей ногу из-под одеяла, снова раздается мощное похрюкивание и похрапывание. Раздраженно развернувшись в ее сторону, возмущенно взмахиваю руками:

- Слушай, Люсь, ну может, харэ, а?

Та притихает, но через несколько секунд раздается снова:

- Хр-р-р!

Беспомощно хмыкнув, отворачиваясь, а потом, все-таки, выплескиваю тайное злобное желание: нависнув над распростертым телом и скрючив пальцы, словно кошка когти, рычу сквозь зубы:

- Р-р-р! Так бы и порвала!

Остается последнее средство. Схватив подушку со своей кровати, жестко нахлобучиваю ее сверху сопящего и храпящего существа. Тишина… Неужели я победила? Вижу, как Людмила, во сне, тянет руки к преграде, стаскивает ее и подсовывает себе под голову. И снова храп. Блин, теперь я еще и без подушки осталась! Люся замолкает на секунду, а со стороны номера любвеобильной парочки снова слышатся женские вопли, заставляя прислушаться:

- О… Да, да! О-о-о…

Он чего там, уже по третьему заходу пошел обрабатывать свою кошелку? Специально повышаю голос:

- Слышь ты, не умри там, а?

В ответ слышатся приглушенные звуки:

- Yes, Андрей! Спасибо тебе большое, это было божественно… А-а-а… Андрей, да, еще чуть-чуть, ниже… А-а-а!

Вот дура, наверно воображает себя звездой порнофильма. Как там Зима с Валиком говорили? Ja, ja, naturlich? Этой кобыле в самый раз. Сев на кровать и прикрыв глаза, вынужденно выслушиваю сексуальные успехи будущих молодоженов. Это бесит и я раздраженно играю желваками, сжимая зубы… А этот-то кобель как разохотился, с виду и не скажешь, такого скромнягу из себя корчит…Такими темпами, глядишь, либо кровать раздолбают, либо заделает Егоровой второго, еще не родив первого.

- О-о-о, так хорошо, а-а-а….

Сколько ж можно-то! Беззвучно ругаясь, поднимаю глаза к потолку. Потом смотрю на вновь захрапевшую Люсю. Обернувшись к стене, кричу:

- Слушайте, вы уж как-нибудь синхронно, что ли, а?

Раздраженно повалившись на постель, накрываю себя одеялом с головой. Увы, тише от этого не становится. Слава богу, что любовный пыл у неугомонной парочки, минут через десять заканчивается, и они притихают… И я впадаю в дрему.

День 74 (122). Суббота.

Ни свет, ни заря встаю, умываюсь, одеваюсь, крашусь – в общем, занимаю свое время максимально, изо всех сил дотягивая до открытия столовой на завтрак. Выбор из одежды невелик, но надо же как-то убить время, поэтому меряю все подряд, долго и упорно, пока не останавливаюсь на серой глухой блузке с высоким воротником и короткими рукавами. А чтобы не выглядеть совсем сухарем, на шею, поверх батника, цепляю узенькую золотую цепочку. Не знаю, почему вдруг такое желание, может потому, что Аньки рядом нет, и она не скажет какую-нибудь очередную гадость типа «зачем женщины прокалывают уши - я знаю, но зачем это надо тебе?». Но ведь действительно, наверно, выглядит странно для женщины – ни серег, ни бус, ни прочей бижутерии я не ношу.

Наконец, отправляюсь на завтрак, где получаю в руки свою чашку кофе - надеюсь, оно меня взбодрит. Усевшись за свободный столик и выставив локти на стол, впадаю в полусонную нирвану – попивая кофе и, иногда, позевывая, прикрывая рукой рот. Неожиданно надо мной раздается бодрый голос Егоровой:

– Привет соседям!

Приходится оглянуться:

- Доброе утро.

Наташа стоит сбоку от меня, одну руку уперев себе в бок, а другую в спинку соседнего стула:

- Как спалось?

Вспомнив ночные повизгивания за стенкой, хмуро киваю, утыкаясь носом в чашку:

- Уверенно.

- А что с лицом?

Снова оглядываюсь – опять юмор про крем от морщин? Увы, такой разговор настроения не повышает:

- А что с лицом?

- Мешки под глазами.

Врет, нет там никаких мешков. Специально в зеркало смотрела…. И вообще, на себя бы лучше оборотилась – вон какие синие обводы вокруг глаз… Ай, да, Калугин, ай, да, сукин сын! Безразлично тяну:

- А-а-а…

Растянув губы пошире, демонстрирую улыбку:

- Это я переспала!

И добавляю, поджав губы и сокрушенно качая головой:

- Для меня восемь часов - это перебор!

- Понятно.

К моему столу подходит Людмила с подносом и Егорова поворачивается к ней:

- Доброе утро!

- Доброе утро.

- Приятного аппетита.

- Спасибо, большое

Наконец Наташа уносит свои помятые ночью телеса получать кофе с булочкой, а на освободившееся сбоку место, усаживается Людмила:

- Доброе утро.

Разговаривать совершенно не хочется, тем более что я на Люсю зла... Оторвавшись от чашки, бросаю в ее сторону угрюмый взгляд:

- Доброе.

Ночная тарахтелка смущенно смотрит на меня:

- Ты так тихо ушла, я даже не слышала.

Да там рота солдат могла промаршировать и никто бы не услышал. Отвернувшись, бормочу под нос:

- Еще бы!

Людмила никак не угомониться, а в ее голосе не утихает жизнерадостность:

- И как спалось на новом месте?

В свете ночных событий звучит издевательски, и я невольно срываюсь:

- Слушай, Люся!

Та растерянно замолкает и почти шепчет:

- Да? Что?

Приходится сдерживать себя и сжимать зубы - девчонка же не виновата, чтобы на ней срывать раздражение. Оглядываюсь в сторону очереди на раздачу:

- Там, кажется, булочки с марципанами принесли, не притащишь?

Людмила сразу веселеет:

- А! Да не вопрос.

Охотно поднявшись из-за стола, она спешит присоединиться к Егоровой в очередь за марципанами. Проводив взглядом тоненькую фигурку в свитерочке и джинсиках, недоуменно вздыхаю:

- И откуда в таком тельце столько децибел?

***

Спустя двадцать минут я все еще за столом. Люся, накушавшись марципанов, уже ушла, а я все трескаю и трескаю сладкое, никак не угомонюсь. Может это нервное? У меня во время месячных жор на сладкое наступает, но они уж неделю как кончились...Вот взяла еще десерт со взбитыми сливками и лопаю за обе щеки… С чайной ложки слетает кусочек и падает мне на руку и я подношу запястье к губам, осторожно слизывая. Внезапно кто-то сзади приваливается к спинке у моего стула, и я слышу над собой чужой мужской голос:

- Доброе утро.

Поднимая глаза, удивленно оглядываюсь, окидывая настороженным взглядом незнакомого кудрявого кавалера:

- Доброе.

- Приятного аппетита.

- Спасибо.

Вот и поговорили, вежливо и чинно. Для меня разговор окончен и я, демонстративно отвернувшись, продолжаю есть дальше. Парень, видно, из настойчивых – бесцеремонно присаживается рядом на свободный стул и ставит перед собой высокий стакан с каким-то пойлом и воткнутой в него трубочкой. Интересно, вчера не допил или уже с утра опохмеляется? Гость развязно интересуется

- Ну, а вообще как дела?

Это он мачо изображает? Нахмурив брови, недовольно кошусь на собеседника, но стараюсь быть вежливой:

- Мы что, разве знакомы?

Густобровый красногубый красавчик смотрит, не отрываясь, воловьими глазами:

- Я как раз и пытаюсь ликвидировать этот пробел.

Если бы не была такой вялой и сонной, нашла бы чего ответить, но, увы, голова пуста и тяжела. Пробел, говоришь? Киваю, бросая в пространство:

- Delete.

- Что delete?

-Кнопка такая есть, на компьютере, как раз пробелы устраняет.

Парень хмыкает шутке:

- Веселая.

Что-то он мне уже надоел:

- В первую очередь я голодная. Слушайте, можно я поем, а?

Хотя, честно признаться, пирожное после марципана лезет уже не так шустро.

- Э-э-э…, так может, вечером поужинаем?

Товарищ намеков не понимает, и я тяжело вздыхаю, оглядывая своего собеседника сверху вниз:

- Как вас зовут?

- Сергей.

- Сергей, вам что, столов мало?

Настроение начинает портиться, а вялость сменяется раздражением. Но, похоже, мое недоброе настроение новоявленного кавалера мало задевает:

- Да ладно, чего ты! Все равно ж на меня весь вечер вчера пялилась, думаешь, я не заметил?

Я? Вчера? Ну, это уже наглость, переходящая все границы. Ладно бы просто губами шлепал, заигрывая, но вот так вот, в лицо, врать и нести чушь? Это уже не настойчивость, а нахрап какой-то. Губастик мне совершенно перестает нравиться и даже наоборот. Широко раскрыв глаза, удивленно смотрю на этого зарвавшегося наглеца:

- У вас мания величия, вам показалось.

- Что ты как маленькая, поломалась, да и хватит.

Он вдруг хватает меня за запястье:

- В каком номере ты живешь?

А вот за это можно и по морде схлопотать! Вижу любопытные глаза сотрудников и потому сдерживаюсь, переводя взгляд на держащую меня лапу:

- Слушай Сережа, отпусти руку, а?

- А если не отпущу, то что?

Сломаю, вот что! Неожиданно из-за спины раздается грозный голос Калугина:

- Это будет иметь большие последствия для твоего здоровья.

Он подходит к нам вплотную с подносом в руках и склоняется над парнем:

- Ну, ты чего, русских слов не понимаешь? Или ты глухой?

Парень смотрит на меня, потом на Андрея и слегка кивает в мою сторону:

- Ты что, муж ей, что ли?

- Ну, муж, а что? Так ты уберешь или тебе помочь?

У кудрявого мачо усмешка сползает с лица как не бывало. И он сразу отпускает мою руку - явно не ожидал, что я тут с «мужем». Парень тут же вскакивает, забирая свой стакан:

- А, ну ладно.

Потом виновато смотрит на Калугина:

- Я ж не знал. Смотрю - сидит одна, скучает…

- М-м-м…, она не скучает. А вот ты иди, поскучай!

Андрей ставит свой поднос ко мне на стол, и парень пожимает плечами:

- Sorry, ребята.

Невозмутимо пью кофе, делая вид, что разговор меня не касается. Губастик наклоняется в мою сторону, предупреждающе подняв палец:

- Не хотел обидеть. Счастливо!

Донжуан уходит прочь, и Калугин провожает его сердитым взглядом. Надо же, какой защитник у меня оказывается. Потом Андрей поворачивается ко мне:

- Ты в порядке?

Угу… Вот еще один сексуальный гигант на мою голову:

- Да, спасибо.

- Не за что.

Калугин, подхватив свой поднос, идет дальше, к столу за которым сидит Наташа. Наблюдаю, как они начинают спорить и Егорова надувает губки, изображая обиду. Ревнует, поди, за «мужа».

Дохряпав пирожное, встаю и отправляюсь к раздаче за следующим. Буду толстой и красивой. Тем более что кофе в чашке еще много. Затоварившись, возвращаюсь с полным блюдечком сладких корзиночек и, отведя прядь упавших волос за ухо, усаживаюсь на прежнее место. Состояние души совершенно индифферентное. Даже красногубый мачо не успел взбодрить и вывести из себя. Правда как и подвиг моего защитника тоже. После ночных эротических воплей Егоровой под женихом, благодарности к Калугину за его «заботу» ко мне - никакой. Рядом раздается голос Зимовского, и он присаживается на место кудрявого раздолбая:

- Маргарита Александровна, а вы на семинар собираетесь? Или как?

Блин, один козел сменил другого. Оторвавшись от кофе и обреченно вздохнув, раздраженно бурчу, бросая косой взгляд на Антона:

- Вообще-то, в таких случаях, сначала желают приятного аппетита.

И делаю вид, что усердно поглощаю остатки пирожного, ковыряя в нем чайной ложкой. Злобный вражина цедит сквозь зубы:

- Ну, в данном случае, ты вряд ли поверишь, что я сделал это искренне.

- С тебя станется.

- Ну, так вот… Зачем лицемерить?

Он складывает губы в улыбку. Поставив свой стакан на стол, Антон поднимается, а потом вдруг начинает меня торопить, да еще с наездом:

- Ну, ты пей кофе, а то там люди ждут!

Блин, чуть не подавилась. Смотрю на него снизу вверх:

- А ты так и будешь над душой стоять?

Зимовский смотрит на наручные часы и опять рычит:

- Через минуту начинаем!

Он уходит и я, теперь по-настоящему разозлясь, бросаю ложечку на блюдце:

- Вот козлиная рожа, а?

Нарочно ведь сделает так, что я и правда окажусь последней. Так еще пальцем будет тыкать засранец,в назидание другим. Откинув рукой волосы назад, хватаю чашку и торопливо допиваю кофе.

***

Все равно врываюсь в лекционный зал последней – задние ряды уже все заняты, свободен только первый ряд партера. То бишь, перед столом с раскрытым ноутбуком и проектором, который видимо должен проецировать увлекательную лекцию на большой экран на передней стене. В этом ряду только Люся сидит на самом краю. Сбоку перед экраном еще один маленький столик, видимо для плешивого лектора. Здороваюсь с ним:

- Здрасьте.

Лектор кивает:

- Доброе утро, всем доброе утро.

Волей-неволей приходится сесть впереди. Повернувшись, кладу сумку на соседний стул. До меня доносится:

- Начнем наверно.

Начнем, так начнем. Усаживаюсь поудобней, одергивая сзади блузку.

- Я рад приветствовать вас на нашем семинаре.

Очкастый лектор, со смешной бабочкой на шее, начинает расхаживать перед аудиторией и что-то такое вещать, мутное и совершенно не задерживающееся в сознании:

- К тому же я уверен, что те две лекции, которые я прочту вам, помогут разобраться в структуре вашего коллектива.

Это хорошо, что он уверен, потому что мои глаза под монотонную речь начинают неудержимо закрываться, а голова откидывается назад. Бубнеж действует катастрофически усыпляюще, и я совершенно выпадаю из окружающего мира. В голове раздается осторожный голос Любимовой:

- Маргарита Александровна.

Пытаюсь очухаться, сбросить дрему, сесть прямо. Где Галя? Ошалело оглядываюсь по сторонам. А вот она, позади!

- У вас все в порядке?

Смотрю на нее, не отвечая, потом разворачиваюсь к лектору и пытаюсь сконцентрироваться на нем.

- И так начинаем с групповой психологии. Точнее сказать с основ групповой психологии.

Начнем. Главное вести себя прилично и не показывать, что я засыпаю. Закрываю ладонью лицо, глаза, а потом ставлю локоть на стол, старательно подпирая голову. Вот так она не упадет. Таращу изо всех сил глаза, стремясь пробудиться и прочистить мозги.

- Я отлично понимаю, что кому-то что-то покажется банальным, но, тем не менее, это не мешает нам вернуться к истокам.

Что-то я не могу ухватить ни одной мысли. Глаза опять закрываются и слова превращаются в бессмысленную кашу. Неожиданно наступает убаюкивающая тишина, а потом вдруг, сзади кто-то подталкивает, моя рука соскальзывает со стола, я резко дергаюсь, смахивая лежащие на столе папки на пол, просыпаясь и стараясь ухватиться хоть за что-нибудь и не плюхнуться на пол. В последний момент чьи-то руки меня подхватывают, и я, в полном неадеквате, оглядываюсь на Андрея - это он меня словил и теперь помогает. Сзади слышится ржание Зимовского, но смеется он один, остальные смотрят с сочувствием, а Калугин даже с испугом. Капец, попробовали бы они пережить такую ночку, какая досталась мне. Вторую лекцию, чувствую, не переживу и, извинившись, покидаю мероприятие.

***

К обеду, часика полтора подремав, немного прихожу в себя и, более-менее твердо, отправляюсь в столовую, хотя аппетита особого нет – наверно слишком много сладкого натрескалась в завтрак. Лениво ковыряю ложкой в обеденной чашке и чувствую, как сонливость в моем мозгу снова набирает ход. Главное глаза все время пытаются закрыться. Я уж и так, и эдак их таращу – не помогает. Даже не знаю, что со мной – одна бессонная ночь вряд ли бы дала такой эффект. Вон, мы с Калугой всю ночь фотографии делали для обложки и ничего - потом как огурчики, пахали весь день. Кофе у них на завтрак со снотворным было, что ли? Или только у меня? Додумать мысль не успеваю - надо мной раздается тихий голос Андрея:

- Марго, можно?

Нет никакого желания разговаривать, и я ворчу:

- Пожалуйста, это не ресторан.

Подтянув брючины, он усаживается на стул рядом, а я снова утыкаюсь носом в супную чашку. В голосе Калугина сочувствие:

- Э-э-э…, слушай… Ну? Как ты себя чувствуешь?

Заботливый ты наш…. Меньше бы вчера ублажал невесту, может быть я и не уснула бы при всем честном народе. Только ведь у вас же, у мужиков, все время зудит в одном месте, невтерпеж. Опять же сексодром опробовать надо с джакузи…Делаю удивленные глаза:

- Ты что врач?

Андрей морщится:

- Ну, зачем ты так, ну?

Баранки гну!

- Потому что! Что вы все носитесь «Как ты себя чувствуешь?», «Как ты себя чувствуешь?». Я заснула? Заснула.

Пожимаю плечами:

- С кем не бывает?

- Да нет, бывает…. Ты просто упала…

Перебиваю:

- Упала, потому что заснула!

Он смотрит на меня с сочувствием, потом недоверчиво тянет:

- Ой, ну ладно, это ж надо так заснуть, что б так упасть!

Не выдержав, срываюсь:

- Слушай, Калугин, я заснула, потому что я не спала всю ночь. Еще вопросы есть?

Он отрицательно мотает головой:

- Нет… А почему ты не спала всю ночь?

Оставив ложку в покое и положив локти на стол, смотрю ему в глаза:

- Тебе доложить?

Андрей идет на попятный:

- А не-не, извини.

И начинает подниматься из-за стола. Наверняка ведь черт те чего подумал, а изображает интеллигентного мальчика возле института благородных девиц. Повышаю голос:

- Да нет, я возьму и скажу!

Он опять плюхается на свое место.

- Во-первых, потому что Люся храпит как трактор!

А во-вторых… Молчу отвернувшись. Чего я дергаюсь? Он реализует естественные мужские потребности. А «любовь»… Любовь прошла, завяли помидоры. На лице у Калугина искреннее недоумение:

- Люся? Да, ладно.

- Да, представь себе. Эти пятьдесят килограмм живого веса выдают децибелы, как отбойный молоток.

Замолкаю… Высказать свое «фэ» или промолчать? Потом решительно поворачиваюсь в его сторону:

- А, во-вторых…

- Что, во-вторых?

Все же затыкаюсь. Говорить Калугину, как меня достают и обижают их сладострастные постельные стоны, мне не хочется. Вновь берусь за ложку и утыкаюсь в тарелку:

- Ничего.

- А… Бывает.

За всеми этими разговорами я совсем не обращаю внимания на знакомый привкус в супе. И тут до меня доходит! С перекошенным лицом бросаю ложку на стол и тянусь за бумажной салфеткой:

- Они что, еще и в суп креветки добавляют?

Прикрываю рот, выплевывая остатки с языка. Калугин подтверждает мои худшие подозрения:

- Да. Вообще-то написано, что суп из морепродуктов.

- Еканый бабай!

- А что такое?

Плююсь и плююсь в салфетку, только, похоже, уже поздно рыпаться:

- У меня на эти креветки аллергия.

- А, ну так ты водички попей.

И что это даст? Таблетку лучше, какую от аллергии предложил бы:

- Спасибо не надо.

Капец, теперь еще и исчешусь вся. Сложив руки на столе, скукожившись и нахохолившись отворачиваюсь – нет в жизни счастья, это точно. То одно, то другое, а то и все вместе сразу. Помявшись, Калугин встает:

- Угу… Ну, ладно я пойду, извини….Кхм..,

Он уходит, и я провожаю его раздраженным взглядом. Чего он вокруг меня все вьется? От его помощи и заботы только на душе хуже!

***

После обеда монотонная речь лектора усыпляет с новой силой и приходится делать неимоверные усилия, чтобы оставлять глаза открытыми – таращить их, моргать и даже раскрывать веки пальцами. Да еще после устриц без конца чешутся руки и все тело! Все летит мимо, и яс нетерпением жду завершения лекционной экзекуции. Народ усердно что-то записывает, а мне не удается уловить в этом нудеже даже грамма смысла.

- И что еще хочется добавить. Рассмотренная выше схема взаимоотношений…

Яростно чешу левую руку.

- Взаимоотношение пяти процентов творческого мышления… Не есть как бы универсальный предел…

Перебираюсь на шею и чешу ее, нетерпеливо качая головой.

- Ее структура достаточно гибкая. Она зависит от каждого коллектива индивидуальностей... От вас самих. Так что многое, очень многое потребуется от вас.

Калугин рядом сосредоточенно записывает, ловя каждое слово, а мне хочется взвыть и быстрее сбежать…, куда-нибудь под душ.

- Что касается остальных сведений, вы их можете получить на нашем сайте.

При этом одно не подменяет другое- несмотря на зуд, все равно приходится таращить глаза и прикрывать рот рукой, пряча зевоту от лектора и сослуживцев. Наконец плешивый вещатель говорит самые радостные завесь день слова:

- Засим позвольте откланяться.

Зимовский со своего места перекрикивает нарастающий довольный гул:

- Спасибо!

Лектор отходит к своему столику и разложенным бумажкам. Народ ему дружно аплодирует, и Антон встает со своего места:

- Минуточку внимания.

Он поднимает обе руки вверх призывая оставаться на своих местах:

- «МЖ», «МЖ» никуда не расходится, объявление!

Но тут много сидело и не наших, так что часть слушателей уходит, стараясь держаться ближе к стене с экраном и не мешать оставшимся. Я уже готова рвануть прочь с низкого старта – разворачиваю ноги в проходи опираюсь руками на подлокотники.

-Так, все здесь? Так, я не понял, а где опять Мокрицкая?

Галина подает голос:

– У нее же свой семинар, для финансистов.

- А, ну да. Так вот, значит так.

Антон смотрит на наручные часы и постукивает по ним пальцем:

- На пятнадцать ноль-ноль я для всех нас пробил бассейн.

А, ну, это здорово… Сомова сунула мне в сумку купальник, знаю. А поплавать в водичке – лучшее средство от сна и аллергии. Мою мысль поддерживает Кривошеин:

- Ух, ты! Круто.

Калугин тоже поднимает большой палец вверх и оглядывается на сидящих рядом.

- Так что тот, кто хочет поплавать, жду в холле через двадцать минут... Валентин!

Кривошеин испуганно дергается, явно ожидая подвоха:

- Да?

- Не опаздывать, запускать будут стадом. Все! Всем все ясно? Всех жду в холле.

Он снова смотрит на часы и добавляет:

- Да Люся, не забудь - стринги это не купальник.

Мужики ржут и я, почесывая руку, оглядываюсь на народ. Под веселый гвалт наша толпень поднимается со своих мест и расползается по своим номерам готовиться к заплыву. Тоже встаю и тянусь за сумкой, лежащей на соседнем стуле. Неожиданно чувствую пальцы, вцепившиеся в мой локоть, и оглядываюсь... Зимовский?

- Не поняла.

- М-м-м… Хотел сказать, что...

Что? Тянусь убрать упавшие налицо волосы за ухо. Антон ехидно добавляет:

- Тебя данное объявление не касается.

- Почему?

- Ну, кто-то обещал, даже клялся, что сегодня будет готова центральная статья номера.

Вскинув голову, поджимаю губы. Вот, дерьмо! Была бы тебе статья, если бы не долбанные лекции под Люсин храп. Хмуро смотрю на него:

- И что теперь?

- Ну, насколько я понимаю, она еще не готова? И в бассейне она вряд ли всплывет.

- Слушай, Зимовский, успокойся…

Ладно, обойдусь и без бассейна. Но сидеть за компьютером все равно вряд ли смогу – все равно приходиться постоянно прикладывать усилия и таращить слипающиеся глаза. Тру пальцами переносицу:

- Будет тебе твоя статья. Завтра утром.

- Нет, Маргарита Александровна, она нужна мне здесь и сейчас. Understand?!

Еле сдерживаясь, чтобы не выругаться, молчу, сцепив зубы и вздыхая. Мутный злобный человечишка, более мягких эпитетов для него у меня нет. Антон уже брызжет слюной:

- Это у вас была привычка, верстать номер за час до тиража. А теперь все, лафа закончилась!

Закрываю глаза и начинаю успокоительный отсчет: «Тысяча один, тысяча два, тысяча три…». Потом отворачиваюсь. Видимо удовлетворив свою ненависть и желание меня унизить, этот гад утвердительно кивает и разворачивается, желая уйти. Все равно не могу удержаться:

- Слушай Зимовский, какая же ты сволочь!

Он снова смотрит на меня, а потом лыбится:

- И это только вершина айсберга, Маргарита Александровна.

Наконец он уходит, крикнув у выхода:

- Жду статью!

Молча, вешаю сумку на плечо и, чуть нагнувшись, одергиваю штанины замявшихся брюк, потом засовываю руки в карманы и, изображая спокойствие и полный контроль над ситуацией, вразвалочку отправляюсь в номер зализывать раны.

***

Поспать или, пока Люся бултыхается в бассейне, поработать? В принципе этот убогий козел все равно зарубит, чтобы не написала, так что особо стараться бесполезно. Залезаю с ноутбуком на кровать и, усевшись по-турецки, пялюсь в экран. Думается с трудом, к тому же приходится напрягать слипающиеся глаза - то таращить их, то щурится, то прикрывать кулаком зевающий рот. В голову ничего не лезет, и я валюсь на спину, на подушку. Сейчас бы закрыть глаза и отключиться – других желаний нет. Прикрыв ладонями лицо, зеваю в них - потом вытягиваю вдоль тела – все меня нет:

- Мда-а... Давненько у нас не было такого затыка.

Нет, надо нацарапать хотя бы страничку. Снова сажусь и смотрю в экран. Сейчас могу думать только о сне и о том, как чудесно я провела прошлую ночь. Значит, будем писать об этом. Набираю: «Бессонные ночи»… И потом, строчка за сточкой…

Постепенно что-то складывается, не фонтан конечно, но наболевшее, пара интересных абзацев точно есть. Оправляюсь с флешкой в пресс-центр, где мне любезно распечатывают вымученный листочек.Кто-то советует поискать Зимовского в столовой, и я направляюсь туда. Так и есть, вон он голубчик - изволит кушать и попивать винцо. Иду прямо к столу, размахивая зажатой в руке страничкой.

- Господин главный редактор, не помешаю?

Зимовский бросает взгляд в мою сторону, потом снова углубляется в тарелку:

- Чего тебе надо?

- Ты статью просил, на!

Встряхиваю хрустящей бумагой. Взглянув на страничку с текстом, он вздыхает:

- Статью?

Потом берет из моих рук листок и начинает смотреть. Сунув руки в карманы, отворачиваюсь, ожидая хоть какой-то реакции по делу, а не тупых взбрыков. Усталая бороться и спать хочу неимоверно. Но тот почти сразу складывает бумажку пополам и рвет. Даже так? Удивленно смотрю на него:

- Ты чего делаешь?

Обрывки Зимовский откладывает на край стола. Нависаю над этим упырем, повышая голос:

- Что ты делаешь?

- Очень плохо! Слабая статья.

Жалко улыбаюсь от обиды:

- Что значит слабая статья? Ты ее не прочитал!

- Очень хреновое название.

И поэтому надо рвать? Не глядя в мою сторону, он продолжает жевать. Жвачное животное!

- А причем здесь название? Ты ее не прочитал ни разу, Зимовский!

- Маргарита Александровна.

Он приподнимает плечи, демонстрируя непонимание:

- Я вообще удивляюсь, как вы столь долгое время работали главным редактором?!

Сжав зубы от возмущения, и громко втянув носом воздух, отворачиваюсь, ожидая очередной гадости.

- Практика обычно показывает, что если название плохое, то и статья значит дерьмо.

Егоровская школа. Не выдержав, бурчу негромко себе под нос:

- Сам ты…

Зимовский повышает голос:

- Маргарита Александровна!

Он смотрит на меня снизу вверх, потом раздраженно кидает вилку и поднимается. Оглянувшись по сторонам, нет ли кого поблизости, он приглушает голос:

- Вы бы направили свою злость в творческое русло.

Кипя негодованием, стою отвернувшись, изо всех сил сдерживаясь. Этому уроду и трети не написать так, как пишу я, а туда же- «дерьмо». Но то, что он вертит башкой и оглядывается - не видит ли кто нас, явно говорит не в его пользу, видимо боится, что его гнусь заметят со стороны и по редакции, а то и дальше, разлетятся не слишком приятные для него слухи. Знает, что я стучать не буду, а вот другие не смолчат. Поэтому, наверно, и повышает снова голос:

- Я выполняю свои служебные обязанности. И если вы хотите, чтобы я пропустил слабую статью, то извините – этого не будет. Понятно?

С тобой - да и давно. Кидаю в сторону Зимовского недобрый взгляд:

- Понятно.

Разворачиваюсь, чтобы уйти, но Антон снова хватает меня за локоть, удерживая:

- Маргарита Александровна.

Что-то это у него в привычку входит, может пора начать бить по рукам? Оглядываюсь и смотрю вниз на его руку – он тут же ее отдергивает. Вот это правильно. Голос Антона становится примирительным и слащавым:

- Послушай, ну, правда. Ну, если не прет, может не стоит копья ломать? Напиши что-нибудь другое.

Мы это уже обсуждали, и ты, помнится, отверг все мои предложения:

- Что, другое?

Зимовский недоуменно поджимает губы и смотрит куда-то в сторону:

- Ну, я не знаю… Заявление, например.

Клоун! Уничтожающе смотрю на него, а тот, ухмыляясь, добавляет:

- Я особо вчитываться не буду.

Это мы тоже уже проходили. Переминаясь с ноги на ногу, от желания нечаянно двинуть коленкой кое-куда, прищурившись, гляжу на злобного придурка:

- Я тебе некролог напишу. С удовольствием!

Не дожидаясь в ответ очередной гадости, стремительно иду прочь, но меня тормозит очередной возглас Зимовского:

- Маргарита Александровна!

Оглядываюсь. Антон по-прежнему стоит у стола, на этот раз подняв вверх бокал с вином:

- Ваше здоровье!

Промолчав в ответ, разворачиваюсь иу хожу. На вечер план один- поужинать и завалиться спать пораньше.

День 75 (123). Воскресенье. Утро и день.

На следующее утро, после завтрака, возвращаемся в Москву. Впереди еще половина воскресенья и это не может не радовать. Наконец, облегченно вздыхая, вваливаюсь в квартиру в охапку с сумками, портфелями и куртками:

- Фу-у-ух

Нет, все-таки, для полуторадневного «отдыха»это был явный перегруз. Захлопнув за собой дверь и переложив портфель из одной руки в другую, ставлю свой спортивный баул, с барахлом и запихнутой между ручками курткой, на ящик с обувью, потом тянусь зажечь свет. Похоже, никого нет, и слава богу! Не переобуваясь, ворча, отправляюсь в гостиную, на ходу выкладывая ключи на полку:

- Такой отдыхи работы не надо никакой.

Вроде беспорядков не наблюдается. Мои квартиранты без меня не буянили и грязную посуду с бутылками по территории не разбрасывали. Неожиданный звонок в дверь прерывает осмотр, но я все же прохожу к столу, оставить здесь портфель и сумку. Потом не торопясь возвращаюсь в прихожую, под неумолкающие входные трели. Капец, что за выходные, даже дома покоя нет:

- Ох, кого там еще….

И замираю, глядя на дисплей домофона. Сердце радостно подскакивает от вида родного лица:

- Мама!

Кидаюсь распахнуть дверь и, как только мамуля заходит внутрь со своей большой красной дорожной сумкой в одной руке и с дамской в другой, такая родная и домашняя, тяну радостно навстречу руки, желая обнять и прижаться:

- Мамочка!

Как же я соскучился! Тысячу лет не виделись. Я счастливо вдыхаю запах своего детства, мамин запах и прижимаюсь теснее. Неожиданно мать отстраняется и ошарашено трясет головой, разглядывая меня диким взглядом:

- Извините, девушка, вы наверно обознались. Я не ваша мама.

У меня даже челюсть отваливается вниз и никак не может закрыться. И что теперь делать? Я кто? Анькина подруга? Соседка? Гошина приятельница? Растерявшись, могу лишь трясти головой и, с бегающим взглядом, издавать непонятные междометия:

- А… Ап…

И захлопываю рот под суровым материнским взглядом. Надо что-то срочно придумать и отбрехаться. Пытаюсь изобразить радушную улыбку:

- Да, но… Вы же мама Игоря?

- Ну, да.

Я назвал ее мамой. Кто еще может так ее назвать, если не любящий сын? Мать, тем временем, с тревожным видом крутит головой, пытаясь заглянуть в гостиную сквозь перегораживающие полки. Зря… Нет там никого. Она настороженно интересуется:

- Я могу войти?

Тут думать не надо, и я радостно выкрикиваю:

- Да, конечно!

И бегу закрывать наружную дверь, а потом назад, на ходу убирая волосы от лица. Привычно выхватываю на ходу у матери сумку и направляясь с нею в гостиную:

- Мам, давай я тебе сумку помогу.

Та, с прежним ошарашенным видом идет следом:

- Простите, девушка.

Оглядываюсь и натыкаюсь на недоверчивый взгляд:

- А мы что, с вами знакомы?

Замираю с открытым ртом и потом опять захлопываю его. По второму кругу, а внятной версии моего здесь нахождения по-прежнему нет:

- А...Ап...

Если представиться Анькиной подругой, то жить здесь точно не получится и почему вдруг два раза назвала мамой тоже непонятно. А если подруга Гоши, то опять же, не каждая подруга будет обращаться к родителям своего бойфренда «мама» и «папа». Капец, похоже, у меня и выбора нет. Кося глазами в сторону, пытаюсь тянуть время:

- М-м-м… Ну, как бы, заочно… Гхм.

С одной стороны меня переполняют радостные эмоции, глаза сияют и смеются – мама приехала, и я не видел ее сто лет, а с другой охватывает мандраж от той роли, которую необходимо изобразить. По крайней мере, спектакль позволит остаться в квартире и вести себя хозяйкой. То, что мне предстоит сообщить рискованно и на самом деле несмешно. Тем более что на лице у матери одно только недоверие и осторожность, она продолжает осматриваться и явно ждет появления Игоря с объяснениями. Наконец, решаюсь:

- Хэ... Вы же Тамара Ивановна, да?

Улыбка расползается по моему лицу, но это нисколько не настраивает мать стать доверчивей:

- Нуда, а вы?

Пора! У меня от волнения сбивается дыхание, но может от этого, получится естественней? С энтузиазмом начинаю:

- А я Марго!

А потом сбиваюсь, улыбка гаснет, и я обреченно добавляю, уже пряча глаза:

- Невеста.

Мамино лицо словно озаряется изнутри. Я даже не ожидал такого эффекта - ее глаза наполняются счастливым светом и на лице появляется долгожданная улыбка:

- Боже, мой… Не может быть!

Она мне не поверила? Или поверила? Я все еще стою с ее большой сумкой в руках и напряженно пытаюсь понять ситуацию. По-моему, версия была вполне правдоподобная. Невольно переспрашиваю:

- Почему?

Мать смотрит на меня с каким-то восхищением, открыв рот:

- Господи… Девочка моя золотая!

Она тянется к своей сумке и забирает ее назад, а потом обходит вокруг меня, разглядывая со всех сторон:

- Дай-ка я на тебя посмотрю.

А я как подсолнух за солнцем, поворачиваюсь тоже. Кажется, прокатило, хотя я немного растерян от такой реакции и суетливо начинаю дергать руками и убирать волосы за ухо. У матери такой восторг на лице, что моя довольная улыбка опять расползается до самых ушей. Комплименты продолжают сыпаться на мою голову:

- Ой, красавица, какая.

Мать ставит сумку на пол, и я смущенно отвожу глаза в сторону, не знаю почему, но мамина похвала мне очень приятна.

- Ну, у Гоши губа не дура! Дай-ка я тебя обниму.

Совсем другое дело! Давно уже этого хочу. Со счастливой улыбкой раскрываю объятия и прижимаюсь к матери. Все как и прежде, и когда был маленьким, и когда стал взрослым…Мама это мама… Когда спустя несколько секунд разъединяемся, мать с довольным видом вдруг интересуется:

- И давно вы?

Все еще в радостной эйфории от родных запахов и ощущений, переспрашиваю:

- Что?

- Ну, как…

Мать крутит головой, подбирая слова:

-… Живете.

С кем? А, да… Я уже и забыл про невесту. Как-то я не подумал, про такие неудобные вопросы, да еще от матери. Ну, что... Живу я с Гошей уже 35 лет, а невестой Марго Игорю стала буквально пять минут назад. Смущенно прячу глаза, срочно придумывая, что бы такое ответить:

- Ну… Не так чтобы давно…, но…

Мать не выдерживает невнятного бормотания и перебивает:

- Как я рада!

Облегченно смеюсь - тоже рад и ее приезду, и тому, что удалось все лихо разрулить. Мать, смеясь, добавляет:

- Я думала, что этот оболтус никогда не женится.

Чего это я оболтус? Услышать такое от матери... Невольно хмурюсь не в силах скрыть обиду:

- Почему «оболтус»?

- Ну, потому, что порхал с одной на другую.

Она вдруг испуганно останавливает себя, округлив рот:

-О-о-ох, простите, зачем это я вам рассказываю?

Но радостные эмоции побеждают, и она уже снова смеется. Хорошее же мнение обо мне у родителей, нечего сказать. Мои брови сами лезут вверх, а потом я отмахиваюсь:

- Да нет, ерунда, я все знаю. Ты…

Потом вспоминаю, кто я ей, и поправляю себя:

- Вы…

Прикрываю рот рукой – так и запутаться недолго… Потом тычу рукой в сторону дивана:

- Присаживайтесь!

- Угу

Мать идет к дивану и садится, ставя сумочку возле себя, ну а я присаживаюсь рядышком, на боковой модуль. Конечно, ей хочется подробностей, к которым я совершенно не готов и приходится импровизировать. Она с любопытством смотрит на меня и ждет продолжения:

- То есть?

- Ну… , мне просто… У Гоши нет никаких секретов от меня…

Трудно обращаться к матери, как к чужому человеку, и я перевожу разговор на более для меня насущное:

- А, кстати, а можно я буду называть вас мамой?

Чтобы уж больше не было накладок. Да и Тамарой Ивановной звать непривычно, язык не поворачивается. Мать радостно подхватывает и машет руками:

- Ну, конечно, и даже на ты. Мне так комфортней.

Отлично! С довольным видом киваю:

- И мне тоже…. Мам, хочешь пива, у меня есть твое любимое.

Та удивленно улыбается:

- А… Откуда ты знаешь, какое мое любимое?

Отвернувшись, только хлопаю ладонью по дивану - мне ли не знать:

- Ой, мам…

Вскочив, чтобы отправиться на кухню за пивом, выдаю ей самую естественную в данной ситуации версию:

- Мне Гоша столько про тебя рассказывал, мам. Ты даже, наверно, не представляешь себе, насколько он тебя любит!

У холодильника все же оглядываюсь в сторону гостиной, хочется оценить впечатление от своих слов, но полки загораживают и мне не видно лица матери. Когда открыв дверцу, залезаю внутрь, до меня, наконец, доносится ее резюме:

- Приятно, черт возьми…

Захватив за горлышко две бутылки, захлопнув дверцу холодильника, возвращаюсь в гостиную.

На ходу открыв первую бутылку, протягиваю ее матери:

- Держи, мам!

Присев рядом, открываю вторую и поднимаю ее с нашим традиционным тостом:

- Ну, что? С приехалом!

Чокаемся бутылка о бутылку, и я пью прямо из горла. Мать замирает, заворожено глядя на меня, а потом удивленно тянет:

- Хэ…, с приехалом… И Гоша так всегда говорит.

На версию, что Гоша мне рассказал мельчайшие подробности своей жизни можно списать многое, а уж тосты, тем более. Проглотив пиво, лишь улыбаюсь… Мать вдруг начинает крутить головой:

- А, кстати! Где он? Он еще не вернулся?

Настроение сразу падает – придется врать и выкручиваться, а мне этого очень не хочется делать. Отведя взгляд в сторону, судорожно смахиваю с лица щекочущуюся волосинку и что-то блею:

- Нет, э…

Так, собраться! Отбросив волосы назад, за спину, осторожно гляжу на мать:

- Вот, жду.

И нервно облизываю мокрый от пива палец. Мать вдруг хмурит брови:

- Вот, говнюк, а? Невеста сидит кукует, а он, видите ли, путешествует… Тур Хейердал недоделанный!

Наезд на ровном месте мне не нравится. Поддерживать такой разговор совершенно не хочется и я, сделав виноватое лицо, прошу:

- Мам, ну хватит ругаться.

- Как тут не ругаться… Тебе-то он, хоть звонит?

Я вовсе не эгоист! Только как тут скажешь? Если ответить что часто, тут же возникнет вопрос и обида, почему нет времени на родителей... Если редко, то какая уж тут невеста? Так, не пришей кобыле хвост. Молчу, в раздумьях, отведя взгляд в сторону, потом осторожно утвердительно киваю, поглядывая на мать:

- Ну… Да… Иногда.

- Ага.

Мама поджимает губы:

- А матери родной…

Так я и знал, что к этому сведется! Снова приходится виниться, изображая раскаяние:

- Ну… Гоша говорил, что он звонил…Но там со связью что-то.

Кое-как выкарабкавшись из вранья, облегченно вздыхаю. Мать качает головой:

- Угу, звонил… Знаю я этого звонаря!

И, со скептической усмешкой, подводит нелицеприятный итог:

- Как был эгоистом, так эгоистом и остался!

Блин! Ну, это уже перебор! Когда у меня была возможность изменить голос, я сразу тебе позвонил и не надо наезжать! Возмущенно пресекаю инсинуации, невольно повышая голос:

- Так, стоп - машина!

Хмуро уставившись в пол, решительно чеканю:

- Мам! Может, хватит своему сыну кости перемывать!

Мать сидит, замерев, а потом поднимается с дивана. Чувствую возникшее напряжение в воздухе и вдруг понимаю, что сделал что-то не так. Поставив бутылку на стол, поднимаюсь тоже и осторожно спрашиваю:

- Что?

- Господи, у меня даже мурашки по коже... Ты сейчас, один в один, сказала как Гоша!

Слава богу, а то я уже подумал, что она обиделась и сейчас выгонит меня отсюда на хрен! Мать заворожено повторяет:

- Даже, те самые интонации!

Мои брови растерянно лезут вверх:

- Ну-у-у… Это…

Даже не знаю, что сказать. Пожав плечами, пытаясь придумать ответ, но в голову ничего умного не идет:

- Разве плохо?

В ее взгляде удивленный восторг:

- Да нет, видимо действительно ты его очень любишь!

А вот это в точку!И жду не дождусь, когда он вернется. Прямо вся растекаюсь от сладких воспоминаний, полностью согласная с подобной формулировкой:

- Мам, ты даже не представляешь, просто, насколько!

Мы снова опускаемся на диван и, кажется, маме очень понравились мои слова про любовь к Гоше, она умильно смотрит на меня и я добавляю, восхищенно подняв глаза к потолку и ни капли не соврав:

- Я его... Я его обожаю! Мне его так не хватает!

И это чистая правда! Блин, даже слеза прошибает, заставляя сморщиться… Мать протягивает ко мне руки:

- Дай, я тебя обниму.

Конечно! С удовольствием прижимаюсь к ней. Моя мамочка… Счастливо положив голову ей на плечо, прикрываю глаза. Мать гладит меня по спине, как в детстве, успокаивая печали и заботы:

- Ну, ничего, ничего.

Мы разжимаем наши объятия и до меня доносится:

- Вот Гоша скоро вернется, нарожаете мне красивых деток.

Чего-о-о? Ну, уж нет, нарожаете - это не по адресу. Напоминание, что я это не я, и никакого возвращения Игоря может и не быть, слизывают с моего лица всю радость. Сколько я смогу обманывать родителей обещалками о его возвращении? Месяц? Полгода? Год? А что потом?... И внуков от него, увы, может так случиться, предки не дождутся никогда… Печально прячу глаза, сосредоточенно таращась в пол:

- Гхм.

Какая же, все-таки, Карина гадина! Голос матери полон тревоги:

- Что такое?

Суетливо прикладываю к горлу руку:

- Ничего… Я поперхнулась что-то.

Жестом призывая мать оставаться на месте, вскакиваю, вроде как отлучиться по надобности:

- Я сейчас приду.

И торопливо иду сначала на кухню попить, продолжая откашливаться, а потом в спальню ив ванную, звонить - нужно предупредить Сомову, а то, не дай бог, они приедут сюда с Наумычем и устроят здесь вечер воспоминаний. Тогда точно армагеддон и полный капец. Ни работы, ни квартиры. Анька приглушенно шипит в трубку:

- Я сейчас не могу говорить.

- Ты что, в эфире?

- Нет.

- А где ты?

- Неважно, не могу и все.

Не важно, так неважно. Мотаюсь по ванной с трубой у уха:

- Ну, хорошо, а слушать хоть можешь?

- Могу.

Замолкнув на секунду, набираю в легкие побольше воздуха, наношу резкий хук своим известием и отправляю подругу в нокаут:

- Ну, тогда я тебя поздравляю, у нас в гостях моя мама!

На том конце трубки сразу прорезается голос:

- Кто-о-о?

Похоже у Сомовой на любовной почве совсем крыша съехала. Повторяю:

- Конь в пальто! Моя мама… В смысле, Гошина мама, Тамара Ивановна.

- Ты что, серьезно?

Капец, иногда она меня удивляет своим тупизмом. Почему это моя мать не может приехать проведать сына? Ехидно усмехаюсь в трубку:

- А нет, мне делать нечего, я звоню по телефону и прикалываюсь.

- И что теперь?

Что, что… Ищи Борюсику другое гнездышко для проживания, вот что! Но начинаю с самого начала:

- Ничего, пришлось представиться Гошиной невестой.

Внутри эмоции бурлят, и я начинаю расхаживать вдоль ванны, сунув одну руку в карман, а другой, прижимая мобилу к уху. С того конца следует взвизг:

- Кем???

Невольно хмурю брови. Это уже не любовный идиотизм, а просто идиотизм в квадрате. Или Сомова всегда была такой тупой? Кем мне еще представляться то? Двоюродной сестрой что ли?

- Слушай у тебя со слухом проблемы?

Членораздельно повторяю:

- Гошиной невестой.

Наконец Анька проявляет чудеса сообразительности:

- Весело.

Весело или грустно, не знаю. У меня других вариантов не было. Вздохнув, сажусь на край ванны.

- Хэ… А мне не очень. Я за всю жизнь, вообще, столько лапши на уши матери не вешал.

Задрав голову вверх, снова вздыхаю:

- Короче… Хэ… Твоему Борюсику с ней общаться, категорически необязательно.

Кинув взгляд в сторону двери, добавляю:

- Поэтому ты делай что хочешь, но чтобы он к нашей квартире на пушечный выстрел не подходил!

Неожиданно Анька начинает протестовать:

- А как же я…

И вдруг замолкает, прерывая разговор короткими гудками. Вот Сомова, чертова эгоистка. Тут вопрос жизни и смерти, а ей, видите ли, пригретое любовное гнездышко не хочется терять. Бесплатное, большое и удобное.

***

Обеспечив безопасные тылы на ближайшее будущее, размашистым шагом возвращаюсь в гостиную. Без меня мама успела переместиться за диван к дальней стене с полками, где у меня японский уголок с висящими катанами в ножнах и фарфоровыми статуэтками гейш. Потягивая пиво, она внимательно рассматривает коллекцию. Обхожу диван, чтобы присоединиться к ней и встаю рядом:

- Ну, вот и я!

- Скажи Марго, а Аня отсюда уже переехала?

Неожиданный вопрос застает меня врасплох. В шкафах полно ее шмоток и вряд ли это пройдет незамеченным. Тяну время, пытаясь что-то сообразить с ответом:

- Аня?

- Ну да, Аня Сомова.

Действительно, как объяснить Анькино присутствие? При живой, можно сказать невесте? Молчу как партизан, судорожно размышляя, но придумать ничего толкового не получается. Мать видя мое замешательство, пытается объяснить, кто такая Аня:

- Гошина подруга детства.

Она прикладывается к бутылке, делая глоток, а потом снова ожидающе на меня смотрит:

- Ну, она здесь жила какое-то время…. Или тыне в курсе?

Живет или нет? Стою столбом, ухватившись одной рукой за спинку дивана, и все никак не рожу ответ, кося от стыда глазами в сторону. Потом вдруг приходит мысль, что с Анькой мне будет легче справиться с мамиными вопросами, которые выскакивают и выскакивают из нее, как черт из табакерки:

- Нет, ну, почему… Почему жила… Она и сейчас живет… Хэ…

Мать почему-то недоуменно тянет:

- Серьезно?

И стоит с открытым ртом, а потом тянет горлышко бутылки к губам. Не понимаю, а что такого? Пожимаю плечами:

- Ну, да… Она прекрасный человек, отличная подруга.

Это правда, тут и врать не приходится. Мать почему-то смотрит на меня круглыми от удивления глазами:

- А ты ее..., э-э-э… Не ревнуешь к Гоше?

Вопрос такой странный, что я даже засовываю руки в карманы. А почему я должна ревновать Сомову к Гоше? Они же просто старые друзья. Мои брови, плечи, руки удивленно приподнимаются, прямо все сразу. Тут уж я откровенно усмехаюсь:

- Кхэ… Мам… Ну, ты даешь, а?!

Мать продолжает странно смотреть на меня, и я пытаюсь ей втолковать:

- Аньку ревновать, да? Она Гоше как сестра и мне тоже!

Мать снова присасывается к бутылке, глядя почему-то в сторону:

- Ну, слава богу.

Она вдруг с таинственным видом чуть наклоняется в мою сторону:

- Слушай, Марго, скажи, а у вас здесь есть интернет.

Сколько помню мать, она всегда шарахалась от современных веяний и гаджетов. Неожиданный переход сбивает меня с толку, заставляет вытаращить глаза и рассмеяться:

- А зачем тебе интернет? Ты же даже компьютер не знаешь, как включается.

Такое мнение ее вдруг обижает:

- С чего это ты взяла?

Она проходит мимо меня и обходит вокруг дивана. Действительно, с чего это Марго ее дразнить? Надо быть аккуратней с языком. Тащусь следом, не вынимая рук из карманов, и неуверенно мямлю:

- Ну… Ну, просто, ваше поколение…Все с компьютером как то не очень и потом… Гоша, м-м-м, рассказывал.

Бедный Гоша, все мои промахи приходится валить на него. Мы останавливаемся возле дивана и мать, с победной улыбкой, заявляет:

- Нда, Гоша рассказывал… Если бы он звонил матери чаще, чем раз в полгода, он бы знал, что его мама закончила компьютерные курсы!

Ну, звонил он, положим, сосем недавно, всего месяц назад, кажется, или полтора, но слова матери заставляют взглянуть на нее почти с восхищением. Оп-па-на!

- Да ладно?!

Мать гордо встряхивает головой:

- Вот тебе и да ладно.

И поднимает вверх палец:

- Даже освоила азы программирования.

Ну, вообще… Ай, да мама. С восхищенной улыбкой качаю головой - не ожидал, не ожидал… Мать горделиво ставит победную точку:

- Так что, Тамара Ивановна давно уже не чайник!

Мне остается лишь подвести итог, пряча улыбку:

- Капец.

- Слушай, Марго.

Я снова весь внимание и смущенно взираю на посерьезневшую мать:

- Я бы не советовала тебе весь лексикон Гоши перенимать.

Потом снова возвращается к заданному вопросу и своему заговорщицкому виду. Отведя руку с бутылкой в сторону и понизив голос, она повторяет:

- Ну, так что, у вас здесь есть интернет?

Мне уже и самому любопытно посмотреть на ее успехи:

- Так, да, садись.

Взяв за локоть, разворачиваю мать к столику возле дивна, где лежат моя сумка и портфель с ноутбуком.

- Конечно есть… Сейчас!

Пока она усаживается и ставит бутылку из-под пива рядом на стол, извлекаю ноут из чехла вместе со всеми проводами и причиндалами и придвигаю его поближе к матери:

- Сейчас…, вот.

Подключать к розетке, думаю, сейчас необязательно, зарядки на часок хватит, а больше маме и не понадобится - не статью же она собирается писать. Поэтому просто открываю крышку и разворачиваю к ней ноутбук:

- Дави кнопку.

Сам плюхаюсь рядышком.

- Инет быстрый, оптоволоконка, так что быстрая передача файлов, если чего-то качать.

Мама, смеясь, машет рукой:

- Нет, нет, спасибо, мне только почту проверить.

- А, ну…

Мне все же не верится, что инет для нее легко и просто и я осторожно интересуюсь:

- Помочь?

Но мать уже погружена в свое занятие.

- Да, нет.

Потом неуверенно косится:

- Ты знаешь, мне еще нужно тут письмецо черкануть.

Ну, если помощь не требуется, действуй:

- Так вперед!

Мать зависает, посматривая на меня:

- Да… Маргарита… Я…, э-э-з

Или, все-таки, стесняется попросить помочь? Или…Моя жизнерадостная улыбка сползает с лица, и я становлюсь серьезней:

- Я…, мешаю?

- Нет, нет… Просто…

Мать жмется и виновато улыбается, поджав губу. Значит, мешаю. Ну, конечно, практически незнакомая тетка сидит над душой и смущает. Поднимаю обе руки вверх, успокаивая, и отворачиваюсь:

- Понял… Самоликвидируюсь.

Пойду на кухню, посмотрю, что у меня в холодильнике на вечер, а то может в магазин смотаться надо. Начинаю вставать, тыкая пальцем в бутылку:

- Ты…, пиво будешь еще?

- Нет, нет, спасибо.

Склонившись над столом, тянусь забрать обе емкости, но на ум приходит новая идея, и я плюхаюсь вместе с бутылками на прежнее место:

- Так, а давай, для тех, кто не чайник, мы сейчас поставим чай…. Угу?

Вопросительно смотрю с улыбкой на мать, но та уже серьезна и отмахивается, поглощенная своим письмом:

- Давай, с удовольствием, только попозже.

Не знаю, что ей еще предложить. Разочаровано тяну:

- Как скажешь.

- Угу.

Поднимаюсь и иду на кухню. Интересно, это она отцу пишет письмо или с сайтом купи-продай, переписывается?

День 75 (123). Воскресенье. День и вечер.

Через десять минут возвращаюсь с двумя полными чашками крепко заваренного чая. Мать так увлеченно стучит по клавиатуре, что не хочу прерывать ее и тихонько обхожу вокруг дивана, пытаясь заглянуть на экран. Да она в переписке! Шпарит – пост туда, пост обратно. Надо же, как намастырилась… Удивленно улыбаясь, качаю головой, наблюдая, как ловко мать набирает текст. Действительно, уже не чайник, а профи! Прямо не могу удержаться от похвалы:

- Мам, ну ты даешь!

Та вдруг вздрагивает и пугливо опускает крышку ноута:

- О, господи!

Такая реакция совершенно неожиданна и моя улыбка уползает. Что происходит?

- Я что, тебя напугала?

Даже отступаю подальше в сторону. Мать протестующе взмахивает руками, но голос ее напряжен:

- Да, нет, это… Просто я тут увлеклась.

Возвращаюсь вокруг дивана обратно и присаживаюсь на боковой модуль, удивленно посматривая в сторону матери. Может она на каком-нибудь женском форуме с тетками болтает? Любопытство пересиливает, дергая за язык:

- Слушай, а ты… В чате?

- Да нет…, э-э-э...

Она немного приоткрывает ноут:

- Просто нужно было…, м-м-м…, ответить.

Мать странно запинается, подбирая слова. Поставив одну чашку с чаем на стол, другую так и держу в поднятой руке. Ответить? Ну, конечно! Насколько я успел заметить, переписка довольно фривольная, может, поэтому она и смущается? Молодцы, предки! Расплываясь в улыбке, понимающе киваю:

- А-а-а, папе!

Мать вдруг поджимает губы, потом протестующие пожимает плечами:

- Почему, папе?

И отводит глаза. Что-то я не понял. А кому? Моя рука с чашкой опускается вниз, и я зависаю, напряженно пытаясь сообразить, кому же еще она может писать письма. Ничего в голову не лезет, и я неуверенно пожимаю плечами:

- Ну и… Не знаю, ну… Кому еще?

Сдаюсь. Смотрю на нее, ожидая подсказки. Матери видно и самой не терпится поделиться и она с таинственным и гордым видом косится на меня:

- Да есть тут…

И, довольная, делает губы гузкой. Пытаюсь переварить новую информацию, но пока ничего не понимаю и лишь киваю. Что это еще у нее за друзья в Москве? Мысль об отце заставляет приподняться и переместиться поближе – совсем ни к чему моей маман забывать с кем ей действительно следует общаться:

- Угу, кстати, как там папа поживает?

Наклонившись вперед, пытаюсь строгим взглядом заглянуть в лицо матери. Та поправляет меня, переходя, на официоз, и указывая мое истинное место:

- Семен Михайлович?

Ее поведение напрягает все сильнее, и я поджимаю губы:

- Семен Михайлович, да!

И с прищуром вглядываюсь, как меняется выражение ее лица.

- Ну, спасибо, хорошо… Кстати, вас надо познакомить. Я думаю, ты ему очень понравишься.

То есть все нормально, да? Но бдительности не теряю -пытаюсь уловить в мимике или словах, какой-нибудь намек:

- Спасибо.

- Он образованный интеллигентный человек.

Потом она вдруг вздыхает и качает головой:

- Ну, правда, немного скучноватый.

Это отец скучноватый? Не выдержав поклепа, протестую:

- Да, ладно!

Мать недоуменно смотрит на меня, и я добавляю:

- Чего это он скучноватый?

Мать, отодвинув чашку, встает с недовольным лицом и смотрит на меня сверху вниз:

- Слушай, Маргарита!

Тоже поднимаюсь.

- Как ты можешь судить о человеке, когда ты его совсем не знаешь?

Я не знаю собственного отца? Э-э-э… Черт! Сбиваюсь и кошу глазами в сторону:

- Да, но… Мне Гоша про него тоже очень много рассказывал.

С независимым видом засовываю руки в карманы. У меня на все один ответ. Мать отрицательно качает головой:

- Гоша мужчина! У них всегда были общие интересы. Там…, футбол, гараж.

Она со вздохом поднимает глаза к потолку, показывая, что все это от нее далеко. Ну да: футбол, гараж, рыбалка опять же… Это было просто замечательно! Возмущенно наседаю на мать:

- А что в этом плохого?

- Да ничего плохого.

Она опять садится и вздыхает:

- Просто, нам женщинам…

Сажусь рядом и сосредоточенно слушаю –никогда не думал, что у нее могут быть интересы и мечты, отличные от наших с папой. Мать подбирает слова:

- Иногда…

Нет, мне, все-таки, непонятно откуда у нее такие идиотские желания - переписываться и встречаться неизвестно с кем?! Всматриваюсь в ее лицо:

- Что иногда?

Что "нам женщинам иногда"? Мне вот таких желаний даже в голову не приходит! Она вдруг бросает на меня загадочный взгляд:

- Слушай, Марго, а ты не хочешь пробежаться по магазинам?

Такой резкий переход в разговоре сбивает меня с толку:

- Прямо сейчас?

Мать игриво качает головой:

- Ну, почему, прямо сейчас…

Она поднимает чашку:

- Вот допьем чай … Или ты не можешь?

- Нет, я могу… Я ради мамы все могу!

Мы смотрим, друг на друга, и я вскакиваю:

- Я уже переодеваюсь!

На полдороге в спальню, оглядываюсь на мать, которая, пользуясь моментом, опять что-то строчит в своем чате. Не нравится мне ее таинственность, и я тихонько бормочу:

- Что-то ты темнишь, мамуля!

И иду дальше – одеться для совместного выхода, ну и вообще причепуриться. Особо наряжаться некогда – выбираю светлую блузку с треугольным вырезом в горловине и брюки. Вечер обещает быть прохладным, так что прихватываю с собой и куртку.

***

Наше путешествие по городу и торговому центру затягивается – мы не только ходим по бутикам, но и заглядываем в местную парикмахерскую. Не по моей инициативе. Но, чтобы не сидеть без дела, в ожидании, тоже сажусь в кресло и прошу немного подравнять концы, и слегка подвить локоны. Так что дальше уже иду кудрявая и расчесанная на пробор. Тащить покупок приходится много - несколько пакетов, один из них, скупленным дамским бельем, меня даже смущает, хоть я и не ханжа. Еще раз заглядываю в него, и неловко смеюсь, качая головой:

- Мам, мам… Ну, ты дала-а-а…

- А что здесь такого?

- Да нет, ничего…

Мне удивительно видеть в матери женщину, которой нравится привлекать к себе внимание отца вот такими вот штуками. Они с папой уже столько лет вместе, а вот, поди ж ты. Век живи, век учись. Стыдливо поднимаю глаза вверх, к блестящим люстрам:

-Просто я все эти чулки, все эти пояса… Я принципиально не ношу.

Ну, если только иногда. Вспоминаю порванный чулок, заставивший первый раз сунуться с Анькой в косметический салон за эпиляцией. Даже не помню, с какой кобылы тогда я их вдруг надела, зато как пялился Калугин, когда снимала, вот, вряд ли забуду. Это все слишком женственно и подразумевает, что кто-то будет рассматривать. Причем кто-то противоположного пола. Кошусь на мать, и она отвечает:

- Ты знаешь, я тоже не особо.

С любопытством смотрю на нее – вот, оказывается, почему она говорила, что отец скучноват – видимо, хочет пробудить в нем былой азарт:

-А, что? Ты папе решила сделать сюрприз?

Мать молчит и смотрит, на меня, странно волнуясь:

- Марго.

- Что?

- Скажи, ты умеешь хранить секреты?

Точно, угадал! Шутливо щурю глаз:

- Ну-у-у, это смотря какие. Вообще, если под пытками, то я боль не очень люблю…

Поджав губы, хитро смотрю на маму, но та продолжает нервничать:

- Я серьезно!

Мне остается лишь рассмеяться:

- Ну, мам, ну что за глупый вопрос. Ну, мне сказать - это как самому себе!

Пожав плечами, вопросительно гляжу на нее, ожидая раскрытия семейных секретов, скрываемых от Игорька. Мать вздыхает:

- Ты знаешь, я в Москву приехала не только для того, чтобы с сыном повидаться.

Интрига. С еще большим интересом жду продолжения:

- А зачем еще?

Мать мнется и отводит глаза в сторону:

- Я тут должна встретиться с одним человеком.

Чего-о-о? Даже останавливаюсь, еще до конца не веря догадке:

- С каким человеком?

- Ну, с одним мужчиной.

С мужчиной? Как это?... А как же папа? А как же я? Растерянно отвожу глаза в сторону, шумно выдыхая с не верящей растерянной усмешкой:

- Хэ-хэ… Весело.

К горлу подкатывает комок - она что, изменяет отцу? Снова перевожу взгляд на мать:

- И что это за мужчина?

- Только я тебя очень прошу – ни слова Гоше!

Облизнув губы, поторапливаю ее:

- Да, да, конечно! Я - могила.

-Понимаешь, если он узнает, это будет катастрофа.

Сжимаю зубы, он уже узнал и постарается, чтобы катастрофы не случилось. Глядя прямо перед собой, твердо повторяю:

- Мам, я обещала тебе.

Мать виновато улыбается:

- Да, но только я не хочу, чтобы ты подумала обо мне плохо.

Как я могу думать плохо о собственной матери. Я могу только думать, что это у нее временное помутнение, наваждение, которое надо рассеять, вот и все… Пристально смотрю на маму, потом отвожу взгляд:

- Что ты такое говоришь, я скорее руку себе отрублю!

- Знаешь, я ведь пошла на эти курсы для того что бы научиться переписываться с Гошей по интернету.

Набычившись, исподлобья следя за ее мимикой, киваю - идея неплохая, только я никаких писем не получал! Видимо весь ее пыл ушел в переписку с каким-то чужим мужиком:

- И?

- Ну и … Там, в чате, случайно…

Мать осторожно косится на меня. Блин, в каком еще чате? Так на курсах или в неком специальном чате, куда она зачем-то вступила? Ее путаница заставляет мои глаза заблестеть - мне ножом по сердцу слушать о ее похождениях. Неуверенным голосом она продолжает:

- Понимаешь, случайно, познакомилась с одним мужчиной.

Закрываю глаза. Капец! Как дите малое. В чате она познакомилась. Еще бы в подворотню пошла. Надув воздухом щеки и отвернувшись, выдыхаю:

- Фу-у-ух…

- В общем, долго переписывались… Мне он показался интересным человеком… Честное слово, я не подавала никакого повода.

И что изменилось, что пришлось покупать нижнее белье? Прищурив глаз, пытливо всматриваюсь в ее мимику.

- Ну, а в последнее время, он стал настаивать на встрече и… Я тебя очень прошу- ни слова Гоше!

Нет, все равно ничего не понимаю. Настойчиво повторяю:

- Мам, по-моему, мы же договорились, да?

- Поверь, я никогда не изменяла его отцу. Но в последнее время…

Цепляюсь за ее слова:

- Что в последнее время?

Решила изменить? Мать мнется:

- Да, так… Ничего…

Она умоляюще смотрит на меня:

- Я тебя очень прошу- не сболтни!

Кому? Все тайны Игорю Реброву уже раскрыты.Киваю:

- Тема закрыта.

- Спасибо.

Отведя взгляд, молча иду дальше, оставляя мать стоять. Та, вздохнув, плетется следом. Новость о родительских неурядицах придавливает как бетонная плита. Что у них стряслось с отцом такое«в последнее время», что мама решила пуститься в авантюрные приключения? Может это у них возрастное? Мне сразу становится душно, некомфортно, сумка давит на плечо, а весь интерес к шопингу быстро рассеивается. Идем к эскалатору и поднимаемся на следующий этаж. Мои размышления ничего не дают, а эмоции прорываются наружу:

- Нет, я все равно…Я все равно не понимаю!

Недовольно взмахнув рукой, шлепаю ладонью по движущейся ленте поручня и мать, с нижней ступени,подает голос:

- Чего ты не понимаешь?

- Ну, это, по меньшей мере, странно! Нормальная дружная семья…

Доехав до конца, сходим с эскалатора и я продолжаю ее вразумлять:

- Вообще столько лет прожили, взрослый сын, самостоятельный.

Поворачиваюсь к ней, тыча пальцем:

- Который, между прочим, вас обоих очень сильно любит! И все это взять и…

Поджимаю обиженно губы:

- Променять на какого-то хакера-старпера! Ну, вообще...

На секунду зависнув, возмущенно наскакиваю на нее, тыча пальцем:

- Ты же его даже не видела! Может там Чикатило какой!

Встряхнув головой и отбросив волосы с лица, обиженно сопя, задираю подбородок вверх. Эх, мама, мама…Над ухом раздается:

- Это просто сума сойти можно!

Конечно, можно! С энтузиазмом подхватываю здравую мысль, нервно встряхивая кудрявыми локонами:

- Вот и я о том же!

- У тебя даже мимика и жесты Гошины.

Ну, вот… Для кого я все это говорю, а? Укоризненно смотрю на мать, потом, вздохнув, стараюсь успокоиться:

- О-о-ох... Ну, извините!

Переступив с ноги на ногу, отворачиваюсь. Мать, задумчиво потупившись, начинает сокрушенно качать головой:

- Все–таки, не надо было мне рассказывать…

Расстроилась... Наоборот, очень даже надо! Проблему надо знать в лицо! Хочу убедить ее в своей лояльности и подбодрить:

- Да ерунда, мам.

Обнимаю ее за плечо:

- Я все равно тебя буду очень любить.

И целую в щеку - прорвемся, как-нибудь. А потом веду ее дальше по магазину.

***

Вернувшись домой, отправляемся по комнатам разбирать покупки. Переодеваюсь в спортивные штаны и в только что купленную розовую обтягивающую маечку - борцовку, с открытыми плечами и спиной. Покрутившись в ванной перед зеркалом, разворачиваюсь, оглядывая как сзади - пожалуй, низковат вырез… Надеюсь черные лямки и застежка бюстгальтера мать не смутят, как и мой домашний прикид.

Собравшись, иду на кухню – мы перекусили в кафе в торговом центре, но надо же что-то продемонстрировать и из собственного кулинарного искусства. Гошина невеста должна произвести благоприятное впечатление. Самое быстрое, теорию чего Гоша помнит с детства, а практику показала Сомова - это шарлотка из яблок. Быстро, дешево и сердито. Яблоки есть, лимон есть, масло, яйца, мука, немного корицы, миксер стоит наготове. Нам с мамой будет к чаю в самый раз.

Через полчаса открываю духовку и, свернув полотенце в несколько слоев, извлекаю горячий противень с ароматной выпечкой. Подношу ее ближе к носу…, м-м-м…, обалденный запах, потом ставлю противень на плиту. Кажется, экзамен я сдала на отлично. За спиной мать нахваливает:

- Поверить не могу, что Гоша научил тебя готовить мою фирменную шарлотку!

Оглянувшись, вздыхаю – это одно из немногих блюд, которые у меня получаются сносно:

- Не то слово.

Прихватив тарелки, приборы и салфетки обхожу вокруг кухонной стойки и начинаю все раскладывать для себя и матери. Честно признаюсь:

- Гоша вообще очень часто сравнивает мою кухню с твоей.

- Надеюсь, я несильно проигрываю?

Смешно.

- Ну, что ты! Гоша говорит, что в этом с тобой тягаться бесполезно.

- Лицемер!

С недоумением и обидой на лице, плюхаюсь на табуретку. С чего это я лицемер? В кухонных вопросах мне еще учиться и учиться!

- Почему, лицемер?

- Да это я так, любя. Ты знаешь, на самом деле, я очень рада, что он встретил такого человека как ты.

Смущенно опускаю глаза в пол.С одной стороны похвала матери приятна, но напоминание о вранье, и о разговорах про невесту, которая…, кхм…, станет женой Гоши и нарожает внуков, нервируют:

- Спасибо.

Сорвавшись с табуретки, спешу за ножом, пытаясь спрятаться от брачных обсуждений за хлопотами на кухне. Но мать не успокаивается:

- Нет, я серьезно! Ты знаешь, ведь в этом плане Гоша был очень легкомысленным…

Прихватив режущее орудие, возвращаюсь за тарелкой, в которую собираюсь положить куски шарлотки.

- Представляешь, он мог встречаться одновременно с тремя или четырьмя девушками!

В голосе матери одновременно звучат упрек и восхищение, и она качает головой. Но мне, почему-то, такая похвала уже не кажется хорошей. Игорь, может и не нагулялся еще, но зачем из него кобеля-то какого-то делать? Поместив кусок пирога на тарелку, ворчу:

- Да прям, с четырьмя. С тремя было, да, это он мне рассказывал.

Поджав недовольно губы, возвращаюсь к столу и тянусь поставить тарелку в центр:

- Четыре - это уже перебор!

Мать, дернув плечом, начинает спорить:

- Но я то, лучше знаю!

Потом тихонько вскрикивает, шлепая ладошкой себя по рту:

- Ой, господи, чего-то меня сегодня несет.

Тоже мне Ванга, знает она лучше. Нахмурившись, иду назад к шарлотке с другой тарелкой. Действительно, что-то ее несет. То про своего таинственного ухажера, то про сына кобеля. Интересно, нечаянно у нее получается или нарочно? Возвращаюсь на свое место с шарлоткой теперь для себя.

Разговоры о похождениях блудного сына заставляют ощетиниться, и немножко и ее потроллить с интернетным кавалером:

- А может быть это… М-м-м…, наследственное?

Мать делает недоуменное лицо:

- Что именно?

Намекать в лоб на купленное неглиже для нырка в чужие объятия мне не хочется, зато можно кое-что прояснить окольным путем:

- Ну-у-у…, папа у нас как? Не гулящий?

Испытующе смотрю на мать, и та вздыхает:

- Папа? Что ты.... Семен Михайлович человек домашний.

Вот именно! Невольно срываюсь:

- А что ж ты тогда…

Пожевав губы, все-таки, пытаюсь сформулировать помягче:

- Запала на этого….Компьютерщика? Только без обид.

- Какие там обиды. Просто понимаешь…

Она сидит боком ко мне, сложив руки на столе и разглагольствует, что-то высматривая на потолке:

-После монотонной супружеской жизни хочется…

Изменить? Словно инквизитор буравлю ее прищуренным взглядом:

- Чего? Чего тебе хочется?

- Да, яне знаю…

Потом, склонив голову набок, смотрит на меня затуманенным взором:

- Похулиганить, что ли…

Похулиганить ей приспичило. Слезаю с табуретки, приборматывая под нос:

- Понятно…Тогда б рогатку себе купила.

Мать не расслышав бубнежа, переспрашивает:

- Чего?

Прихватив со столешницы чашку, несу ее на стол, но потом меня осеняет идея обо всем этом посоветоваться с Анютой. Игривое белье из магазина и желания похулиганить с чужим мужиком меня напрягают. Это вообще как? Нормально для семейных теток в ее-то возрасте? Может ей каких-нибудь таблеток дать, гормоны успокоить?

- Ничего... Это…Я сейчас приду!

Поставив чашку на стойку, торопливо иду в спальню, а оттуда в ванную. Прикрыв поплотнее дверь, набираю номер и прижимаю мобильник к уху. Увы, на том конце длинные гудки и я, все сильнее нервничая, начинаю метаться по маленькому помещению:

- Ань, возьми трубку!

Сразу раздается:

- Алло!

- Алло!

- Да, Марго. Ты знаешь, я не могу сейчас говорить, извини.

- Анечка, подожди, подожди не отключайся!

- Ну, что?

- Ань, это полный капец! Ты знаешь, что учудила моя мама?

- Что, учудила?

- Оказывается, она познакомилась по интернету с каким-то хмырем! Прикинь?! И приехала сюда с ним тусоваться!

- Ну и что тут такого?

Как что? Даже подскакиваю, всплескивая руками:

- Ань, ты что, не понимаешь что ли? Какой-то старый пень накалякал ей письмо, и она тут же поплыла! Ты же знаешь сама, что написать можно все что угодно. Ну?!

Представляю картинку, и самой страшно становится – сморщив лоб, испуганно таращу глаза:

- Может там зэк какой!

- Марго, ну не сгущай краски, твоя мама взрослый человек, пусть встречается, с кем хочет.

- Это моя мать, понимаешь? Ма-а-ать! Ань, я не могу позволить, чтобы ее какие-то дебилы лапали!

- Почему сразу, дебилы?

Ну, маньяки.

- Ну, а кто еще знакомится по интернету под занавес жизни?

- Значит, слушай меня сюда! Во-первых…

Связь вдруг прерывается, и в трубке раздаются короткие гудки. Черт! Набираю снова, но сразу идет отбой. Вздохнув, иду назад, к матери. Остаток вечера проходит мирно и шарлотка с чаем уходит влет.

День 76 (124). Понедельник. Утро и день.

Утро проходит в беготне и суете - без Аньки, все приходится делать самому - и не только одеваться, причесываться и краситься без привычного надзора, но и думать о завтраке себе и маме. Хорошо, что с волосами не надо особо возиться после парикмахерской - захватив их потуже, просто закалываю сзади, а подвитые локоны пускаю на плечо. С завтраком тоже везет - пока облачаюсь в одну из своих любимых блузок, голубенькую с узким вырезом спереди, юбку и пиджак, мать успевает и чайник вскипятить, и яичницу пожарить. Так что мне, после всех сборов и выхода пред мамины очи, остается только добавить к своей порции пару кружков докторской колбасы, помидорку, булочку и сесть за стол. В холодильнике правда еще есть пара куриных ножек, можно или сейчас погреть в микроволновке, или на вечер оставить. Забравшись на табуретку и уцепившись шлепками за нижнюю перемычку, начинаю активно резать ножом колбасу с яичницей и отправлять вилкой кусочки в рот, заедая батоном. Заодно можно поразмышлять и о планах на день – предстоит уйма дел и вероятно новые стычки с Зимовским. Что с ним делать, даже не представляю. Мать молчаливо ходит мимо меня, что-то приносит себе, ставит на стол, но мои мозги заняты работой и будущими проблемами. Над ухом вдруг раздается:

- Слушай, Марго!

С набитым ртом вопросительно поднимаю на мать глаза. Что?

- Глядя на тебя, я никогда бы не подумала, что ты можешь так много есть.

Не знаю, что и ответить, привык я так по утрам хавать за тридцать пять лет-то. Приходится на ходу выдумывать отговорку:

- Честно говоря, у нас с Игорем культ завтрака.

- В смысле?

- Ну, работа у нас такая. Если с утра в топку кинул дров…, то к вечеру там что-то тлеет вроде.

Продолжаю хомячить, освобождая тарелку. Мать, придвигая к краю миску с зеленым салатом, повторяет:

- В топку…

И садится за стол напротив меня:

- Слушай , у тебя так много Гошиных слов.

Не переставая жевать, бросаю на нее косой взгляд – чего это она с утра мной так озаботилась, не понимаю:

- Это хорошо или плохо?

- Не знаю. Но я в первый раз вижу, чтобы жених и невеста был так похожи.

- Ну-у, предлагаю это считать комплиментом.

Прожевав, вздыхаю:

- Фу-у-ух… Я думаю курица сюда уже не влезет… Слушай, мам, помоешь посуду, а? Пожалуйста! Мне на работу надо уже бежать.

Развернувшись на стуле, соскакиваю на ноги. Мать кивает:

- Да, да… Конечно.

Спешу в спальню за оставленным там телефоном, но на полдороге меня тормозит вопрос:

- А где ты работаешь?

Там же где и раньше, где же еще. Если бы что-то изменилось, я бы сообщил:

- Как где? В издательстве.

- В каком издательстве?

Черт, для Марго я как-то о таких вопросах не подумал. Молчу, быстренько прокручивая, как безопасней ответить:

- Ну-у-у…, в этом…

Шлепаю и шлепаю губами – ляпнешь, а одно тут же за собой потянет другое. С ходу в голову ничего не лезет и я, будто срочно вспомнив, всплескиваю руками:

- Черт, мне же позвонить надо!

И прячусь в спальне. Так, у меня всего несколько минут все продумать. Какое место работы или профессию не назови, придется делиться подробностями. О которых я, кстати, понятия не имею. Ага, и буду в глазах собственной матери дура - дурой.

***

Через пять минут возвращаюсь в гостиную, специально держав руке мобильник – вот, звонила, дескать. Надеюсь, она уже забыла про свой вопрос. Мать, пока меня не было, ушла вглубь комнаты, за диван, туда, где полки со всякой азиатской мишурой. Магнитом ее туда тянет, что ли? Где-то уже нашла тряпку и стирает пыль, забытую Сомиком. Теперь решит, что я грязнуля. Прохожу туда к ней и укоризненно тяну, виновато сведя брови вместе:

- Ма-ам.

Та дружелюбно улыбается, а потом делает шаг мне навстречу:

- Марго... А ты что, работаешь в одном издательстве с Гошей?

Возвращение к теме вызывает внутреннее томление – врать неохота и я переминаясь с ноги на ногу, то отвожу взгляд в сторону, то снова осторожно бросаю его на мать:

- Ну-у-у… Да.

Решившись, киваю:

- Ну, мы собственно, там и познакомились.

Мать качает головой:

- Ты знаешь, ты, все-таки, фантастическая женщина.

Похвала, конечно, приятна, но какова причина для такого мнения? Мой ясный взор и приподнятая бровь демонстрируют непонимание:

- В смысле?

- Ты заставила моего сына нарушить два его главных табу.

Табу? Это про что? Сложив руки на груди, с интересом жду продолжения. В голосе появляется справедливое сомнение:

- То, есть?

- Ну, во-первых, никогда не заводить романов на работе.

С этим соглашусь. Утвердительно киваю – действительно был когда-то такой разговор. Мать, оперевшись рукой с тряпкой на спинку дивана, придвигается ко мне еще ближе:

- А уж про длительные отношения я вообще молчу!

Тоже факт, хотя в качестве табу я такого не называл. Обхватив себя руками, лишь пожимаю плечами, хитро косясь на мать:

- Ну…, извините, так получилось.

Мать, с довольным видом, тянется ко мне:

- Дай, я тебя поцелую!

Прижимаюсь щекой к ее щеке, а потом с блаженной физиономией целую маму в уголок рта. Вкус и запах детства, когда она обнимала меня и жалела детские болячки… Только я, дурачок, тогда вырывался и убегал – мальчишки ведь не плачут… Когда мы разъединяемся, мои мысли возвращаются к прошлым тревогам и лицо серьезнеет:

- Мам….

Киваю на диван:

- Давай, присядем.

Мать с любопытством смотрит на меня:

- Давай.

Мы обходим, друг за другом, вокруг бокового модуля. Придержав рукой сзади юбку, усаживаюсь на диван, а мать устраивается сбоку. Оперевшись рукой в сиденье дивана, разворачиваюсь к матери преданно заглядывая ей в глаза:

- Мам... Можно я озвучу одну маленькую просьбу?

- Да, конечно.

Поджав губы в тонкую линию, сижу несколько секунд собираясь с мыслями, потом продолжаю:

- Мам…

Как же так сказать, чтобы не нарушить то, что сейчас между нами возникло… Чтобы она не обиделась…

- Ты, все-таки, хорошо подумай, а?

- По поводу чего?

Со вздохом отворачиваюсь:

- Ну, по поводу этого твоего виртуального друга. Просто старую конструкцию сломать очень легко, а потом, склеить, иногда не получается.

Вижу движение матери запротестовать и поднимаю руку, пресекая ее порыв. Торопливо заканчиваю мысль:

- Мам, только я прошу не надо, пожалуйста, ничего говорить, просто пообещай мне, что подумаешь, хорошо? Просто я не хочу, чтобы Игорю потом было больно.

Мы смотрим, друг на друга, и она произносит:

- Хорошо родная, я обещаю.

Как же я тебя люблю, мамочка! Снова улыбаюсь и радуюсь жизни:

- Спасибо, тебе.

Снова тянусь поцеловать в щеку, а чмокнув, вскакиваю:

- Все!

Бодро иду в коридор переобуться:

- Я побежала, труба зовет.

Беру с ящика для обуви, оставленную там сумку, потом заглядываю сквозь полки в гостиную на мать и машу рукой:

- Все мамуля, я ушла, пока!

И выскакиваю за дверь.

***

Приехав в издательство, тороплюсь к лифту, но лучше бы пошла пешком - кабина тормозит на каждом этаже, впуская и выпуская народ. Облокотившись о стенку, терпеливо жду, пока доползем. Наконец двери раздвигаются, и я выхожу, здороваясь с кем–то из снующих мимо:

- Доброе утро.

Сегодня я без портфеля, с одной сумкой в руке. Сразу направляюсь через холл в уголок к Людмиле:

- Люсь, привет!

- Доброе утро, Маргарита Александровна.

Только открываю рот спросить о новостях, как сзади раздается громкий голос, от которого начинают ломить зубы:

- М-м-м, Маргарита Александровна!

Улыбка быстро сползает с моего лица, и я оглядываюсь. Зимовский стоит почти рядом и смотрит на наручные часы:

- Ну, наконец-то, заждались, заждались.

Настороженно гляжу на него – что-то он опять придумал, очередную гадость. Повесив сумку на плечо, двигаюсь к своему кабинету:

- Что, Антон Владимирович, уже не знаете, чем без меня заняться?

Он тащится рядом:

- Ну, почему же … Главному редактору всегда есть чем заняться. Например, поддержанием трудовой дисциплины.

Вот чего, спрашивается, пристал? Я тут причем? Останавливаюсь:

- А... Ну, трудовая дисциплина это серьезно, не буду вам мешать.

Пытаюсь проскользнуть мимо, но Антон придерживает меня за локоть:

- Маргарита Александровна давайте оставим этот словесный пинг-понг и перейдем к конкретике.

- О, как! Ну, давай, вываливай свою конкретику.

- Позвольте полюбопытствовать, вы в курсе, во сколько у нас начинается рабочий день?

У меня вообще-то рабочий день не нормированный! Складываю руки на груди:

- А вы?

- Я в курсе.

Он крутит в руках стопку листиков, видимо изображает перед подчиненными занятого по уши начальника.

- Ну, а что тогда спрашиваете?

- Потому как сегодня вы изволили опоздать на работу на сорок восемь минут!

Понятно, по всем фронтам прессовать удумал. Тоскливо отвожу взгляд – крыть мне нечем:

- Я не опоздала, я задержалась.

Антон хмыкает и оттопыренным большим пальцем тыкает себе за спину, в сторону Люси:

- Это вот для нее вы задержались, а для меня вы опоздали.

Глубоко вздыхаю, стараясь оставаться спокойной:

- Антон Владимирович, я просто позже всех пришла в офис.

И возможно уйду позже всех:

- А свою работу я могу выполнять где угодно!

- Ах, вот оно что.

- Представьте себе.

Считаю, что разговор окончен! Отворачиваюсь, собираясь войти в кабинет.

- Понятно… Я теперь понимаю, почему я не могу получить от тебя статью.

Приходится снова остановиться и взглянуть в глаза этому укурку, Так и хочется сказать все, что я о нем думаю. А статьи нет, потому что ты, гнида, рвешь их постоянно, и других причин нет. Угрюмо фыркаю:

- К обеду получишь свою долбанную статью.

- Ну, в последнем варианте, она действительно была долбанная. Только статья должна лежать у меняна столе не к обеду, а через час! Потому как к обеду, я ухожу на обед.

Молча разворачиваюсь, чтобы уйти, но Зимовский повышает голос:

- Стоять, Маргарита Александровна!

Приходится опять оглядываться:

- Я вас еще никуда не отпускал.

Тоже мне умывальников начальник, не отпускал он меня. Нахмурив брови, тяжко вздыхаю – надоел он уже мне, а ведь только утро:

- Что еще?

- Еще довожу до вашего сведения, что за опоздание на работу, вы лишаетесь квартальной премии!

Вот, козел! У меня от такой подлости глаза лезут на лоб, а челюсть падает до земли. Гаденыш какой!

Антон оглядывается на Людмилу и кричит:

- Люся!

Качая головой, невозмутимо складываю руки на груди. Удар конечно ниже пояса, но как утверждает Сомова, для женщин он не такой болезненный, переживу. Зимовский победно на меня смотрит и от этого еще обидней. Люся шустро бежит к нам и Антон повторяет для нее:

- Чтобы через час приказ лежал у меня на столе!

Он неотрывно смотрит, ожидая мою реакцию, и она не заставляет себя ждать:

- Да подавись ты своей премией!

Презрительно осмотрев придурка сверху донизу, добавляю:

- Кстати, советую…

Взяв за кончик галстук, тяну его вверх:

- Купи на нее приличный галстук! А то ходишь, как обсосанный.

Выплеснув подобным образом, часть еле сдерживаемой ярости, захожу внутрь кабинета и с силой хлопаю дверью.

***

Успокоившись, минут через пять, отправляюсь в туалет, размяться и помыть руки… Так сказать, для плавности мысли в работе. На обратном пути на меня, с кухни, неожиданно наскакивает Калугин с тарелкой в одной руке и ложкой в другой. Еле успеваю увернуться и шарахнуться в сторону:

- Ой, осторожней!

Когда вижу на блюде большой кусок мороженного, улыбка непроизвольно расползается по моему лицу - не зря я Андрюху обозвала кишкоблудом. Он виновато оправдывается:

- Извини, не нарочно.

- Привет.

- Привет. Салют.

Идем дальше вместе. Киваю на тарелку:

- О-о-о…Мороженное?!

- Ну, да.

- Не много ли одному? Может, поделишься?

Калугин смущенно улыбается:

- Да, я бы с удовольствием, но это не мне.

- А кому?

Дурацкий вопрос, ясно кому... Андрей издает нечленораздельные звуки, размахивая ложкой:

- Ну-у-у… И-и-и… Меня просили и-и-и....

Бедный, мучается-то как. А пиявка, кажется, совсем обнаглела.

- А-а-а…, понятно.

Тихонько идем дальше, потом останавливаемся. Оглянувшись по сторона, отшучиваюсь:

- Брат Митька помирает, мороженного просит?

Андрей мнется:

- Ну, типа, да.

Здорова девочка жрать, ничего не скажешь. Чуть прищурившись, продолжаю подтрунивать:

- Ну, и ты зажал мне кусочек, да?

Андрей огорченно мямлит:

- Да нет…, просто... Ну… Наташа попросила и…

Ох, Калуга, Калуга, вертят тобой, как хотят:

- И что?

Он обиженно на меня смотрит:

- Ну что же я ей, початый кусок принесу, что ли?!

Весомый аргумент. Сделав серьезное лицо, продолжаю уговаривать:

- Ну, я пальцем замажу, не будет видно.

Калугин покорно вздыхает и сдается с грустным видом:

- А, ну…

Уже откровенно смеюсь:

- Да я шучу, не грузись….Иди, корми брата Митьку.

Мой путь дальше, назад в кабинет, к ноутбуку.

***

Ровно через час, отправив Зимовскому по электронке пару страниц своих очередных статейных размышлений, переключаюсь на художественную часть будущего номера. Андрей оставил у меня на столе целый ворох фотографий для просмотра и отбраковки - теперь я пытаюсь бегло отделить зерна от плевел. Садиться пока не хочу, поэтому брожу с распечатками по кабинету. Потом останавливаюсь, развернувшись к свету от окна, разглядывая фотодевицы в купальнике на фоне заката. Девица вроде ничего, только фон мрачноват – алый горизонт затягивают грозовые тучи. Неожиданный тычок пальцами с двух сторон под ребра и рев бегемота:

- Гав!

Испуганно оглядываюсь - господи, Наумыч в детство впал. Да еще ржет:

- Ха-ха-ха…, извини, Марго.

Видеть выздоровевшего и радостного начальника, безусловно плюс в редакционной жизни и я через секунду уже улыбаюсь, смущенно опустив глаза. Интересно, каким ветром его занесло в мой кабинет… Пышущий весельем Егоров, вдруг заявляет:

- Слушай… Замечательная у тебя тетя!

Даже не задумываясь, переспрашиваю:

- Какая тетя?

- Ну, если вы с Гошей двоюродные, то она родная сестра кого-то из двоих родителей?

Кто? Это он про кого? Я уже начинаю нервничать и никак не пойму, зачем вообще весь этот разговор. Или Анька проболталась о мамином приезде? От непоняток сводит скулы, и лицо делается все угрюмей и напряженней:

- А причем здесь Гошина мама?

Веселый Егоров, чуть ли не пританцовывает:

- Ну как же, она сейчас у нас гостит, то есть у вас.

Ошалело стою, открыв рот, ни жива, ни мертва. Испуганно шевелю губами:

- И что, вы ее видели?

- Да… Мы даже пообщались! Ну, очень милая женщина.

- Кхе...

Мое лицо перекашивает вымученная улыбка. Капец Сомова, ведь просила же! Похоже подруга совсем охренела со своим полубольным Борюсиком. Совершенно мозги дуре отшибло.

- И... И о чем вы пообщались?

Егоров качает головой, а его взгляд блуждает по кабинету:

- Не, не, не … Ничего конкретного… О том, о сем…, ничего конкретного.

С трудом проглатываю комок в горле. Блин, нужно что-то срочно придумать, чтобы он забыл дорогу в наш дом на некоторое время. А о том, что видел мою маму, забыл бы вообще навсегда!

- Борис Наумыч!

Блин, надо срочно что-то придумать! Отворачиваюсь к столу положить Калугинские фотографии, которые так до сих пори держала в руках. Да, придумать! Но единственно, что лезет в голову – Монтекки и Капулетти, ну и я бедная Джульетта в этой семейной трагедии. Снова поворачиваюсь к Егорову, приглаживая обеими руками юбку по бедрам, вспотевшими ладошками:

- Я хотела кое о чем вас попросить.

Наумыч - весь внимание:

- Да, да?

Жутко не люблю врать, а приходится. Стыдливо стараюсь не смотреть шефу в глаза:

- Понимаете тут такое дело… В общем…, м-м-м… Между нашими с Гошей родственниками есть кое-какие неурядицы и то, что Гошина мама гостит у нас, это как бы, в общем…

Егоров поднимает глаза к потолку. Кажется, он уже потерял мысль моего мямлянья и я перехожу к главной мысли, которая и должна отпечататься в его памяти – подавшись вперед, навстречу шефу, чеканю:

- Мне бы не хотелось, что бы кто-то об этом бы знал!

Егоров, сцепив ручки на пузе, хлопает глазами и молчит переваривая. Неожиданно, из-за его спины, от двери, раздается голос Зимовского:

- Э-э-э... Знал, простите, о чем?

Улыбаясь крокодильей улыбкой, он идет к нам. Услыхав голос главного редактора, Наумыч сразу напрягается, внутренне собирается - добродушие мгновенно сползает с его лица. Отвечать на вопрос Зимовского не собираюсь и отворачиваюсь, складывая руки на груди. Надеюсь, Егоров меня услышал…Или мне конец! Прямо здесь и сейчас. Антон, не дождавшись реакции от шефа, добавляет:

- Или я помешал?

Наумыч, чуть оглядываясь на незваного гостя, переводит разговор на другое:

- Антон Владимирович, вы что-то хотели?

- Да вот, два пригласительных «Семь лет клубу «Klaus and Raus»

- «К…», а чего вы не знаете, что с ними делать? Оставьте у секретаря.

- А, ну да…

С ехидной улыбкой выглядывая из-за плеча начальника, он, то посмотрит на меня, то на профиль шефа, тряся билетами:

- Так вы не скажите, о чем вы тут шепчетесь?

Шепчемся как тебя сподручней грохнуть! Голос шефа холоден как лед:

- Зимовский, выйдите, пожалуйста, за дверь и закройте ее с той стороны.

Фальшивая улыбка сползает с Антошиного лица:

- Угу?

- Угу.

Егоров отворачивается, показывая, что разговор окончен.

- Понятно. То есть у директора издательства есть секреты от главного редактора, то есть от меня, да?

Вот, придурок! Сжав зубы, с презрительным прищуром гляжу на этого упыря. Егоров молчит, не реагируя, только притоптывает ногой. Источая бессилие и злобу, Зимовский снова квакает какую-то чушь:

- Хорошо, так и запишем!

Давай, запиши, и на стенку повесь. Как только Антон убирается из кабинета, мой взор снова обращается к начальнику. Помнится, он клялся, что вся эта муть со дна, скоро уляжется и все вернется на круги своя, только что-то я верю в это все меньше и меньше. Егоров качает головой:

- Вот что за человек!

Твой недавний любимчик, кстати. Ты ж с ним чуть ли не целовался и называл спасителем. Сморщившись, выплевываю:

- Да кто вам сказал, что это человек?

***

Наконец, Егоров тоже уходит, и я отправляюсь в свободный полет по редакции посмотреть, как работается остальным. Открыв крышку телефона, на ходу набираю Анькин номер и прикладываю трубку к уху – надо подруге внушение сделать. О ее недоглядов, можно и квартиры лишиться, и работы… А на настенных часах всего-то одиннадцать ноль – пять, время сегодня ползет черепашьими шажками. Когда иду мимо кухни, слушая в мобильнике: «абонент недоступен, перезвоните позже», из нее опять выскакивает Калугин, на этот раз с чашкой в руках и первым реагирует:

- Ап…, осторожно!

Живет он здесь теперь, что ли? Делаю шаг назад, с легкой усмешкой выговаривая Андрею:

- Да что ж такое!

- Извини.

Анька не отзывается, и я опускаю руку с телефоном вниз. Калугин вдруг предлагает:

- Хочешь кофе?

Я еще не забыла утренней встречи, так что не могу удержаться от подколки:

- А потом надкусанный кофе своей Наташе принесешь?

Калугин отводит глаза:

- Марго, ну причем тут это?

А притом. Укоризненно грожу ему зажатым в руке телефоном:

- Имей в виду… Следующим капризом, будет сахарная вата!

Неожиданно мобильник начинает вибрировать, номер незнаком и я прикладываю трубку к уху, продолжая свое шествие:

- Алло! Да.

- Здравствуйте! Антон Владимирович сказал, что этими вопросами теперь занимаетесь вы.

Блин, я теперь всеми вопросами занимаюсь – и за себя, и за того парня. Походу Зимовский решил превратить меня в загнанную лошадь... И так весь день - все катится и катится своим чередом.

День 76 (124). Понедельник. Вечер.

С работы приезжаю домой поздно вечером, полдевятого. В прихожей полумрак, но чуть дальше горит приглушенный свет – мать дома. Привычно включаю иллюминацию в коридоре, кладу сумку на ящик с обувью и сразу кричу вглубь квартиры:

- Мам, привет!

Та отвечает с кухни:

- Привет.

Бросив ключи на полку, не переобуваясь, иду к ней, на ходу расстегивая пиджак. Мать, покусывая губы, интересуется:

- Как дела?

Улыбаюсь во весь рот – как же я рад, что она дома, здесь, рядом со мной. Мамочка моя родная! Как приятно слышать от нее: «Как дела?»

- Нормально. А у тебя?

Она немного нервно отвечает:

- Все хорошо, спасибо.

Только теперь обращаю внимание на нарядный вид матери ис любопытством присаживаюсь на табуретку к столу. На ней полосатая блузка с открытыми плечами, серьги, ожерелье, яркая помада. Я уже соскучился по ней за целый день и хочется сказать что-то приятное:

- М-м-м… Какой симпотный нарядик.

Мать радостно вспыхивает:

- Тебе правда нравится?

- Зачем мне лицемерить?

- Спасибо, я рада.

Она держит в руках бутылку с виски и стакан, и я интересуюсь:

- А ты по вискарю решила выступить?

Мама сходу не врубается и переспрашивает:

- Что?

Что-то она неадекватная какая-то, задумчивая… Может папа звонил и что-то произошло? Киваю на алкогольные скипетр и державу в ее руках:

- Я говорю: виски решила выпить?

- А, да!

Совсем разволновавшись, она ставит посуду на кухонный стол:

- Вот хотела тебе предложить. Может быть по капельке?

- Да не вопрос!

Двигаю стакан к себе поближе, а мать идет за емкостью для себя. Наливаю себе, потом ей, в подставленный стакан. Отставив бутыль в сторону, поднимаем бокалы и чокаемся. Смотрю на нее и чувствую, как тепло и нежная благодарность поднимаются изнутри:

- Ну, за тебя!

- Спасибо.

За мамулю пью до дна, занюхивая кулаком, хотя сама она пригубливает только немножко – но морщимся оба…обе… А-а-а, все равно! Мать усаживается напротив меня и нерешительно начинает:

- Ты знаешь, я тут подумала над твоими словами.

Наморщив лоб, пытаюсь сосредоточится и вспомнить, что я такого успел наговорить:

- Какими словами?

- Ну, насчет интернета. Ты знаешь, ты права! Это слишком рискованно. Я не пойду с ним встречаться.

До меня доходит, о чем она, и это наполняет меня безумной радостью. Да! Правильно! Умница!

Склонив на бок голову от умиления, пищу:

- Мамуля!!!

Плаксиво сморщившись от избытка нахлынувших слезливых чувств, наливаю себе еще вискаря:

- Ты себе не представляешь, как я счастлива!

Снова тянусь чокнуться с ней стаканчиками, а потом несу пойло к губам. Но выпить не успеваю, моя Джульетта выпаливает:

- Пусть он лучше придет сюда!

Сюда?! Громко шлепнув губами, пытаюсь выдавить из себя хоть какой-то внятный словесный звук. Это просто кошмар какой-то! Чтобы в моем собственном доме какая-то крыса лезла под подол к моей матери? Пылая возмущением, соскакиваю со стула, буквально срываясь на крик:

- Я не хочу, чтобы всякие валенки расхаживали по моему дому!

Вижу, как мать стискивает зубы и начинает злиться:

- Извини Маргарита, осмелюсь тебе напомнить, что это дом моего сына.

Стоим набычившись, друг против друга, как два петуха…Вернее, как две боевые курицы. Очень многое хочется ей высказать, но приходится захлопнуть рот. У меня нет приличных аргументов, а маме другого не скажешь… Молча плюхаюсь назад на стул, хватаю стакан с остатками виски и опрокидываю в рот. Пожалуй, мне не помешала бы еще одна порция! Но не сейчас…. Отставив стакан в сторону, со стуком, исподлобья бросаю косой взгляд в сторону матери – та стоит и напряженно глядит на меня. Неожиданный звонок в дверь меняет ситуацию, и я вскакиваю со своего места, готовый ринуться на врага и гнать его к чертовой бабушке. Но мать остужает мой пыл:

- Я открою.

Пячусь к двери задом, перегораживая проход, и буквально умоляю одуматься:

- Мама, не делай этого!

- Чего? Чего этого?

Да понятно чего! Остановившись, судорожно вздыхаю, яростно сверля мать глазами и делаю последнюю попытку:

- Мама… Один раз изменишь, потом не отмоешься!

- Я не собираюсь никому изменять.

Господи, да все так говорят, уж мне ли не знать! Снова раздается звонок в дверь, и я с отчаянием оглядываюсь в сторону прихожей, уже чуть не плача, вся дергаясь и, кажется, подпрыгивая от избытка эмоций:

- Мам, ну, на хрена тебе нужен этот старый пень?!

Отец в тысячу раз лучше. В миллион раз лучше!

- Во-первых, он нестарый пень, он на пятнадцать лет младше меня.

Так он что… Вообще извращенец? Геронтофил? Мои глаза сами лезут на лоб, и я с диким видом смотрю на мать:

- Чего-о-о?

- А что здесь такого? Хэ…

Несмотря на звонки, с удвоенной силой бросаюсь умолять и уговаривать:

- Мам, ну пожалуйста! На фига он тебе нужен? Давай, посидим, выпьем виски, поговорим за жизнь.

Но та упряма и не поддается:

- Я не могу, там человек ждет.

- Да мало ли, пускай ждет!

А еще лучше - пусть уходит. Оборачиваюсь к двери и кричу:

- Никого нет дома!

Голос матери становится резче:

- Я понимаю, что ты невеста моего сына, но это не позволяет тебе вмешиваться в мою личную жизнь!

Да причем тут личная жизнь, господи! Твоя личная жизнь сидит дома и даже не подозревает, что может получить рога на старости лет. Снова звонок и мы обе оглядываемся на экран домофона.

Ладно, попробую по-другому. Может быть, даже опять придется пожертвовать многострадальной шеей. В любом случае опыт борьбы с маньяками у меня уже есть. Пытаюсь взять себя в руки и успокоится:

- ОК, ладно, извини! Я буду в соседней комнате, если что… Но учти -если он будет тебя душить, я могу и не услышать!

Решительным шагом, мимо матери, направляюсь к себе в спальню и прикрываю за собой дверь. Тут же слышится глухой бубнеж, наверно они в прихожей, не разобрать… И я начинаю метаться по спальне. Мужской голос действительно не кажется старым, и я осторожно приближаюсь к двери, прислушиваясь. Голос матери щебечет:

- Может быть, цветы поставим в вазу?

- Да, конечно.

Горько усмехаюсь, отворачиваясь – эх, мама, мама, на цветочки клюнула. Мужик продолжает бубнить:

- Это вам…, э-э-э…, то есть тебе.

Бормотание становится неразличимым, потом голос гостя опять прорывается:

- Виски? С удовольствием.

Цветы, алкоголь, что потом? Постель? Не выдержав, решительно выхожу из спальни. Мать и гость стоят посреди гостиной и сразу поворачиваются в мою сторону. Смазливый, гладкий, кудрявый кобель, в красной кофте и белых штанах. Жидкие усики и бородка не делают его мужественнее. Так я и знал, что к нам придет не мужик, а хрен знает чего. А мать стоит с букетом в руке и млеет… Коза! Подхожу к ним:

- Извините.

Мать шипит:

- Что такое?

Уничижительно смотрю на гостя, потом поворачиваюсь к матери:

- Мама, можно тебя на минуточку?

Та оглядывается на своего кавалера и ворчит:

- Да что ж такое то...

Кудрявый интересуется:

- Твоя дочь?

Мать мнется:

- Это… Я потом объясню.

Пытаюсь настоять и решительно обращаюсь к гостю:

- Вы, позволите?

Мать продолжает тихо возмущаться, явно не желая открытого конфликта:

- Что такое?

- Мама… Давай не здесь, а?

Прищурившись, киваю в сторону спальни и делаю туда пару шагов. Остановившись, демонстрирую ожидание и мать растерянно оглядывается на гостя. Потом все же идет за мной, продолжая тихонько бурчать и возмущаться:

- Что это такое?

- Мама…

Словно любящий сын, вернее дочь, приобнимаю ее за талию и увожу с собой. Она пытается выскользнуть вперед, а когда заходим в спальню, резко разворачивается ко мне лицом и с недовольным видом ждет объяснений. Прикрываю дверь и, не давая опомниться, набрасываюсь на нее, выплескивая скопившиеся за последние минуты эмоции:

- Мама!

Мотнув головой и негодуя, даю себе волю, разрубая воздух рукой:

- Гони его к чертовой бабушке!

Сделав глубокий вдох и сцепив зубы, поднимаю глаза к потолку- только слепой не видит, что это прохиндей и извращенец! Мать меня не слушает:

- Почему я должна его гнать?

Встряхнувшись, набрасываюсь с удвоенной силой:

- Да посмотри на него! У него же…

Тараща глаза, красноречиво тычу пальцами себе в переносицу:

- Взгляд нездоровый!

Ну, какой мужик придет в гости к понравившейся бабе в красной кофте? Ежу понятно, что он урод и извращенец! Мать переходит в контрнаступление:

- А когда это ты успела заметить его взгляд?

Ну, не взгляд, какая разница, заметила, вот. Переминаюсь с ноги на ногу, в поисках ответа, потом отмахиваюсь:

- Датам по голосу все слышно!

Совершенно разнервничавшись, делаю новый заход:

- Мам, поверь…. Я тоже женщина и вот таких вот упырей я повидала, на своем веку, знаешь сколько?

И тычу пальцем в сторону закрытой двери. Слова выскакивают сами собой - не успеваю даже задуматься, чего несу, главное переубедить маму. Да, в принципе и не сильно вру - действительно женщина и действительно негативный опыт есть - взять хотя бы того губастого придурка в доме отдыха. Мать качает головой:

- Ты преувеличиваешь. И потом…

Тут же перебиваю, не давая придумать контраргументы:

- Что, потом?

- Я не могу выгнать человека, которого сама пригласила в дом.

Ха! И всего-то? Брови удивленно лезут на лоб, эмоции бьют фонтаном, и я дергаюсь к двери, не давая матери опомниться:

- Не вопрос, давай я выгоню!

- Маргарита!

Звучит резко, и я замираю, разворачиваясь обратно. Мать решительно подступает вплотную:

- Извини, что я повторяю тебе это второй раз! Но, по-моему, ты перегибаешь палку!

Так, надо успокоиться... Если она говорит про второй раз, то на третий может и обидеться. Все время забываю, что она видит перед собой вовсе не любимого сыночка, а непонятную тетку с претензиями. Набрав воздух в легкие, глубоко вздыхаю, качая головой:

- Ладно… Извините, Тамара Ивановна.

Виновато отвожу глаза, но потом не выдерживаю, и снова страдальчески гляжу на нее:

- Просто я за вас же беспокоюсь... Если что, Гоша мне не простит!

- Да нет повода для беспокойства.

Чужой мужик с цветочками в доме, нет повода? Мать виновато улыбается:

- Мы просто общаемся.

Все так говорят! Голос мой срывается:

- Да? А нижнее белье ты тоже для общения купила?

Такая правда матери не нравится и она перестает быть мягкой и пушистой:

- Так, девушка!

Прикусив язык, только нервно вздыхаю, не глядя на маму. По крайней мере, пока я в доме, они не посмеют сделать ничего лишнего:

- Ладно, я больше не буду… В конце концов, вы взрослый самостоятельный человек…

Мамин голос не становится мягче:

- Золотые слова!

Гордо вскинув голову, она идет мимо меня на выход и мне остается лишь жалобно простонать вслед:

- Ма-а-ам…

У двери мать оглядывается, и я беспомощно вздыхаю, делая последнюю попытку и опустив глаза в пол:

- Если что, кричи.

Типа демонстрирую, что сдался, но мать уже разозлилась и не хочет успокаиваться:

- Если что, это что?

Да все что угодно! Воображения для картинок достаточно. Я тут же вскидываюсь, оживая:

- Ну, я не знаю!

Я уже спасала Аньку от одного маньяка… Ну, почему она меня не слушает! От бессилия к глазам подступают непрошенные слезы, и я отворачиваюсь, моргая. Голос матери по-прежнему резок:

- И я о том же!

Лишь киваю, ню-ню! Открыв дверь, мать уходит к своему гостю… Ну, неправильно все это! Дергаюсь, делая движение броситься вслед, но сдерживаю себя. Только и остается, что мотаться по спальне. Слава богу, мучиться приходится недолго - звонок в дверь, заставляет сначала прислушаться, а услыхав знакомый голос, рвануть наружу. Так и есть - в прихожей стоит Калугин, а перед ним мать:

- А вы кто?

Почти бегом спешу к ним - все левые разговоры, пожалуйста, только через меня:

- А это ко мне!

Вклиниваюсь между ними и, бросив вызывающий взгляд на мать, тороплю гостя, схватив его за локоть:

- Андрей, проходи!

Тащу его за собой, но потом торможу – куда вести?

- М-м-м… Так, давай…

Вижу в гостиной интернетного кавалера, который сидит как хозяин развалясь на диване и ухмыляется. На столе передним бутылка и бокалы с вином, фрукты. Он приветствует Калугина кивком, и очевидно, что нам здесь не место. Увожу Андрея дальше, недовольно бурча:

- Давай… Дуй в спальню, у нас тут гости.

Мать обходит нас и с недоверчивым видом останавливается возле полок. Я помню ее вопрос адресованный Калугину: «А вы кто?», но мне вовсе не улыбается перспектива их знакомства и разговоров про Гошу и меня. Так что, тороплю, повышая голос:

- Андрей, ну что ты как вареный! Давай, иди, говорю!

Киваю в сторону спальни и Калугин, ошарашенный непривычным обилием народу в моем доме, наконец, реагирует:

- Все, все… Хорошо.

Он идет к спальне и останавливается в дверях, поджидая меня. Мать вдруг шипит:

- Марго!

Оставаясь вся на нервах, разворачиваюсь обратно к ней:

- Что?

- Что это еще за Андрей?

Пожимаю плечами:

- Калугин.

- Что еще за Калугин?

Придумаю – скажу:

- Мам, давай, я потом объясню.

Стуча каблучками, спешу к спальне. Андрей заходит первым, я за ним, прикрывая дверь. Теперь самое время узнать, чего его принесло в такое время. Отвлекаясь и оглядываясь на звук бубнежа в гостиной, иду к Калугину, который так и стоит возле кровати. Киваю на застланную постель:

- Падай.

Андрей усаживается:

- Спасибо.

Сажусь рядом, бочком, положив рукин а колени:

- Ну, слушаю тебя.

Калугин мнется, отведя глаза в сторону:

- Да… Это… Я…

Потом вдруг оживает, показывая глазами на дверь:

- А это кто?

- Где?

- Ну, вотта женщина?

Тоже смотрю в сторону двери и зависаю. Гошина мать и ее хахаль? Вряд ли Калуга поймет такую версию. Неуверенно бормочу:

- А…Это… А-а-а…

Поджав губы, пытаюсь срочно что-то придумать. Тетя, как решил Наумыч? Не дай бог, потом в редакции, начнут между собой обсуждать.

- А, это…

Натыкаюсь на неуверенный взгляд Андрея и замолкаю... Или возьмет и мать назовет моей тетей. Вот, выйдет сейчас и брякнет: «Тетя Маргариты!» – с него станется. О защиты перехожу в наступление:

- Слушай Калуга, ты что, приперся меня спросить, кто эта женщина, что ли? Тебе-то какая разница?!

- Да нет, нет… Ну, извини, пожалуйста…Я...

Он опускает голову:

- Я, на самом деле, посоветоваться пришел.

Что-то случилось?

- Ну?

Андрей вздыхает и отводит глаза:

- Да, у меня опять проблемы.

Это уже тревожит и я его тороплю перейти к сути:

- Ну?

Калугин морщит лоб:

- Да-а-а, Наташа с Алисой…

Сижу как на иголках, пытаясь услышать и что за дверью, и разобраться что нужно Андрею:

- Ч…Что Наташа с Алисой?

Калугин садится прямо, закидывая голову вверх:

- Опять они не ладят… Она ее задевает, раздражается, у меня такое ощущение, что все это взорвется рано или поздно скоро!

Он опять опускает голову, а я недоуменно кошусь на него - и что? Я с какого боку к вашей «семье»?

- Ну, а я… Э-э-э…Что я могу сделать?

Смотрим друг на друга. Мне кажется, мой вопрос поставил его в тупик. Так далеко Калуга не заглядывал, возможно, его приход сюда, это вообще экспромт без всяких причин. Если Алиса с Наташей пересобачились то как можно было их оставить сейчас наедине? А если все тихо - мирно, с какой стати идти ко мне, за советом, на ночь глядя? Странно это все. Андрей, наконец, говорит:

- Ну, я думал, ты посоветуешь что-нибудь и…

Подняв кверху подбородок, отворачиваюсь, переключаясь на более тревожный заботы – интересно, чего это в гостиной стало тихо? Андрей вдруг протягивает мне плитку, которая у него в руках:

- Кстати, хочешь шоколадку?

Сама не знаю почему, беру. Если это опять для брата Митьки, то тот переживет и без сладкого:

- Да, спасибо.

Калугин тяжко вздыхает, и я начинаю мямлить:

- Ну, что я могу посоветовать? Это ж сетуевина…

- Да-а-а...

- Ну, яв принципе могу поговорить с Алисой… Но ты же понимаешь, она у тебя девочка взрослая, все видит.

И, что из себя представляет твоя невеста, тоже видит, и наверно говорила тебе не раз. Вижу, как Калугин меня внимательно слушает, и не могу удержаться - горько усмехнувшись, отворачиваюсь, опустив голову вниз:

- А Наталья твоя…Не рассмотреть, извини, надо слепым быть!

Андрей сразу протестует:

- Ладно, ладно, во-первых, она пока не моя и…

Теперь-то чего себя обманывать… Хмыкнув, бурчу под нос, не глядя на своего гостя:

- Вот именно, пока!

Калугину такая правда не нравится, и он недовольно разводит руками:

- Ну ладно, извини, я, пожалуй, пойду.

Вот, блин, все бы его только по шерстке гладили! За советом пришел? Терпи и слушай! Повернувшись к нему, повышаю голос:

- Ой, ладно, господи, боже мой, обидчивый – слово, не скажи!

Калугин перестает дергаться, и мы сидим дальше, молчим. Снова замираю, пытаясь уловить, что там за дверью. Сижу как на иголках, уперев руки в постель и с желанием рвануть с низкого страта за дверь, туда к матери. Кажется, заиграла музыка? Концентрируюсь:

- Подожди.

- Что случилось?

Навострив уши, повернув голову, внимательно прислушиваюсь. Кажется, пошел процесс соблазнения? С вином и музыкой? Гипнотизирую взглядом дверь, а потом не выдерживаю:

- Сейчас, Андрей, сиди!

Предостерегающе подняв перед носом Калуги палец, поднимаюсь, оттолкнувшись рукой от поверхности кровати:

- Сейчас, одну секунду.

Осторожно подкрадываюсь к прикрытой створке. Калугин тихонько зовет:

- Марго.

Чуть оглядываюсь:

- Сиди!

Приоткрыв щель, наблюдаю медленные танцы в клубе «кому за пятьдесят». Мама быстро замечает мои прятки и сразу реагирует:

- Влад, извини, я сейчас.

Этого хмыря, оказывается, зовут Влад. Он тут же начинает посыпать себе голову пеплом:

- Что? Что случилось? Я что-то не то сказал?

- Нет, нет!

Она уже ускользает в мою сторону, освобождаясь из объятий своего бойфренда:

- Там просто моя невестка, я сейчас.

Пока она идет к гам, бегу назад к кровати и быстренько усаживаюсь на край, боком к двери, напряженно сгруппировавшись и уперев руки в одеяло. А что? Я ничего. Потом бросаю взгляд на Калугина – вполне приличный вид, коллега по работе. Мать заходит и прикрывает за собой дверь и мне приходится смотреть на нее снизу вверх.

- Прошу прощения. Маргарита, можно тебя на одну секундочку?

Голос матери не слишком доброжелателен, Калугин это замечает, начинает елозить и смотреть на меня:

- А-а-а…

Встаем оба и я ему киваю:

- Извини.

- Да, да, конечно.

Не нравится, что я подсматриваю? Для переговоров отправляюсь в ванную, чувствуя, что мать за спиной не отстает. Иду в конец ванны, к занавеске и там разворачиваюсь, сложив руки на груди. Мать прикрывает дверь и грозно подступает вплотную:

- Сядь!

Недоуменно смотрю на нее:

- Куда?

- Куда, хочешь!

Плюхаюсь на край ванны, в профиль к матери – гордо держу голову и смотрю прямо перед собой - мне стыдится нечего, а вот тебе мамочка не мешало бы вести себя поприличней. Но мама почему-то задает вопрос совсем не про подглядыванье:

- Скажи мне, пожалуйста…

Задрав нос кверху, возмущенно пялюсь на потолок. И скажу!

- Кто этот мужчина?

Это она про что? Удивленно поворачиваю голову в ее сторону, и брови сами собой взлетают вверх:

- Калугин?!

- Мне не важно, Калугин или как там его!

- Это мой коллега по работе.

- А! Это твой коллега по работе?!

Ее голос резок и строг. Капец, не пойму, это что за наезды? Или лучшая оборона – нападение?

- Да, коллега по работе.

Допрос продолжается:

- А что он делает в этом доме?

Сразу и не знаешь что ответить. Может обозвать его каким-нибудь родственником? Не скажешь же, что коллега пришел пожаловаться на невесту и принес шоколадку. Мать ехидно добавляет:

- Особенно когда нет Гоши?

Меня сразу переклинивает - понятно, у самой рыльце в пушку, так давай назначим из меня крайнюю. Буквально взрываюсь:

- А что делает этот му… Мужик, в доме, особенно, когда нет Гоши, а?

- Так, Маргарита!

Тут же встаю, и мы буравим друг друга глазами:

- Что?

- Тебя, кажется, опять несет? У тебя, кажется, есть жених!

Эмоции прут из меня и я, выпучив глаза, повышаю голос, не в силах удержаться от ответного укола:

- А у тебя… Не кажется, есть муж!

Оставив последнее слово за собой, выскакиваю из ванной в спальню, но Андрея здесь уже нет, и я спешу дальше, вовсе не желая общения Калугина с маминым гостем. Блин, они и правда, уже стоят перед прихожей, жмут друг другу руки и вроде как знакомятся. До меня доносятся слова Влада:

- Как дела?

Вихрем врезаюсь между ними, оттесняя Андрея:

- Пока не родила!

Кивнув маминому хахалю, хватаю Калугина за руку:

- Вы позволите? Пойдем Андрей!

Веду его за собой на выход мимо гостя, а тот, лишь усмехаясь, поднимает обе руки вверх. У самой двери оглядываюсь назад - и на топчущегося Влада и на дверь спальни, где осталась мать:

- Андрей, давай завтра договорим, ты извини меня.

Виновато морщу лоб, и Калугин понимающе трогает мой локоть:

- Я все понял, понял, не беспокойся, все хорошо.

Потом опять оборачивается к Владу и протягивает ему руку. Тот не остается в долгу, скрепляя знакомство рукопожатием:

- Еще раз.

Наконец, Калугин направляется к двери:

- Счастливо!

Тороплю его:

- Пока!

В дверях Андрей оглядывается на меня:

- Пока.

Когда дверь захлопывается, спешу назад в ванную к маме, бросив на ходу прожигающий до тла взгляд на ее кавалера. Что-то маман застряла и мне это не очень нравится – ищет в грязном белье компромат? В дверях спальни мы сталкиваемся, бросаем друг на друга предупреждающий взгляд и расходимся, как в море корабли, оставляя дверь в спальню открытой. Через секунду совесть меня заставляет устыдиться такой демонстрации, и я возвращаюсь ее прикрыть. Мать, как раз, подходит к своему недоделанному мачо, и я успеваю услышать:

- Влад, извини, просто так получилось.

- Ничего, ничего, я понимаю.

***

Где-то через час гость уходит, но я держу марку и первый из спальни не выхожу. И вообще Марго обиделась! Стою в ванной перед зеркалом, смываю макияж. Неожиданно на пороге появляется маман, с виноватым видом и цветком в руке. У нее такой смущенно-растерянный вид, что я тут же бросаю свое занятие. Что-то случилось? Может этот укурок и правда ее чем-то обидел? Мать уныло присаживается на край ванны и начинает теребить цветок, обрывая на нем, один лепесток за другим:

- Проводила.

Тихонько приближаюсь к ней. Не поднимая глаз, она нехотя роняет:

- Вполне интересный мужчина, посидели, поговорили. Только….

- Что только.

Она смущенно отводит глаза:

- Ну… Он признался в маленькой слабости.

Молча жду продолжения. Мать мнется:

- Сказал, что ему нравится иногда одевать…

Голос ее падает и становится тихим и неразборчивым:

- Ну, там всякое… Комбинации, белье.

Не понял, какие еще комбинезоны? Мама рвет и рвет лепестки с цветка и бросает их на кафель. И не смотрит на меня. Торкаюсь перед ней, туда-сюда, и никак не пойму смены ее настроения. Переспрашиваю:

- Что он любит надевать?

Мать, не поднимая глаз, уже громче вздыхает:

- Ну…, женское белье… А что?

Блин, я как вводу глядел! Сразу сказал, что это извращенец. Мужик в бабском белье? Небось, под красную кофту лифчик напялил! Мот глаза распахиваются шире некуда в полном недоумении, а губы складываются в презрительную усмешку. Покачав головой, присаживаюсь рядышком с мамой на край ванны, складывая руки на груди:

- Хэ… Капец!

Она вяло сопротивляется, продолжая заниматься лепестками:

- Ну, почему сразу капец.

Поворачиваю голову в ее сторону - господи, она его еще и защищает!

- Потому, что! Я тебе сразу сказала, что он больной!

Мать упрямится, не хочет признавать очевидные вещи, хотя вероятность увидеть Влада в женском белье, кажется, поубавило у нее романтических фантазий. И ругаться ей уже не хочется:

- Ну, почему сразу больной.

- Потому что это тебе любой психиатр скажет, что надевать чулки – это…

Сморщив брезгливо лицо и поджав губы, качаю головой, вынося окончательный вердикт:

- Патология!

Век бы их не надевал, если бы не необходимость. Мать продолжает отбиваться:

- Ну, во-первых, этих психиатров самих лечить надо.

Тут я могу лишь кивнуть соглашаясь.

- А во-вторых…

Мать замолкает, склонив голову набок, и я ее тороплю:

- Что, во-вторых?

Помолчав, и не глядя на меня, она заканчивает:

- У каждого человека есть свои эротические фантазии. Это нормально.

Причем тут эротические фантазии? Смотрю на мать с недоверием - неужели она и правда оправдывает этого толстогубого придурка? Пытаюсь говорить спокойно:

- Нормально, никто не спорит.

Но потом все-таки срываюсь, повышая голос:

- Но одно дело эротические фантазии, а другое дело сдвиг по фазе!

Мать упрямо усмехается:

- Где ты увидела сдвиг по фазе?

Я понимаю – кавалер ее удивил, но признать, что я была права, у нее не поворачивается язык. Уверенно и твердо киваю, глядя прямо перед собой:

- Увидела!

- Хэ… Значит по твоей теории у Гошиного отца тоже сдвиг по фазе?

Ошалело гляжу на мать. Нет! Не может быть, чтобы отец одевался в женское белье?! Чувствую, как садится и хрипит от испуга мой голос:

- А что у Гошиного отца?

Мать вдруг смущается и отворачивается:

- Ну…, неважно.

Да как же неважно?! Тут, можно сказать, весь мир трещит и рушится, а ей неважно! Мне надо быть уверенным в своей семье, в своем прошлом и будущем, и я настаиваю:

- Так, стоп – машина! Мам, сказала «а», говори и «б».

Она поворачивается ко мне лицом и со вздохом повторяет:

- «Б»… По-моему, сейчас, очень поздно для разговоров. Давай-ка, спать.

Она молча встает и уходит, а мне остается сидеть с насупленным видом и мучить себя вопросами – неужели я совершенно не знаю своих родителей… И они совсем не те, каких я люблю и горжусь?

- Угу.

Спать, так спать… Хотя не уверен, что получится – лежи теперь, ворочайся в кровати, мучайся. Рука привычно тянется снять с крючка у двери свою пижамную куртку и штаны, но на полпути замирает – стоп - машина, зачем мне лишние вопросы и подозрения? Мужик в бабском белье безусловно не вызывает симпатий, но и невеста, щеголяющая в безразмерной одежке жениха, тоже не секси и выглядит подозрительно. А что, если мать ко мне зайдет, на ночь глядя? Бросив на тумбочку рядом с кроватью красный халат, дабы утром не перепутать и не влезть в клетчатый Гошин, ныряю под одеяло в одной комбинашке – придется привыкать спать так, пока в гостях мама.

День 77 (125). Вторник. Утро и день.

Ночь на удивление пролетает без сновидений. Я даже выспался, несмотря на то, что будильник прозвенел вовремя. Сунув ноги в тапки, нечесаный и расхристанный, отправляюсь в большой мир, то бишь, на кухню, на ходу потягиваясь и влезая в приготовленный халат. Встряхнув поднятыми вверх руками, расправляю рукава, потом запахиваю полы, завязывая поясок. Мать в гостиной, стоит возле стола и почему-то держит в руках один из моих галстуков. На диване еще куча, старых и новых. Чего это она? Ревизию сынуле устроить решила? Приблизившись, останавливаюсь в замешательстве, растерянно приглаживая волосы и убирая упавшие пряди за уши. Настороженно здороваюсь:

- Доброе утро.

Мать прикладывает галстук себе к горлу, не глядя в мою сторону. На ней брюки и блузка, и с мужским галстуком все это выглядит странно и необычно. Никогда не замечал за ней подобного стиля в одежде. И голос у нее почему-то напряжен:

- Привет, Марго, Анечка уже встала?

Оглядываюсь по сторонам – в смысле? У меняв спальне ее точно спросонья не было. Да и где ей ложиться то, как не в гостиной? Недоуменно бормочу:

- Я не знаю.

Снова смотрю внимательно на мать – странная она с утра какая-то. У меня так и зудит спросить, чем она занята, что я и делаю:

- Мам, а ты уверена, что тебе подойдет Гошин галстук?

- Согласна, этот как-то не очень.

И тянется за другим, полосатым, валяющимся на диване:

- А вот, синий?

Сунув руки в карманы, продолжаю пребывать в полном недоумении – что происходит?

- Что, синий?

- Ну, понимаешь, я подумала, что если Влад хочет поиграть в женщину, то мне надо соответственно...

Поиграть в мужчину? Моя челюсть падает вниз, оставляя рот открытым. Она что, с ума сошла, что ли? Мало одного психа, давайте все будем под него подлаживаться! Изумленно подняв плечи, могу лишь испугано проблеять:

- Мам, ты что, серьезно?

- А что здесь такого? Ты еще скажи, что у твоей будущей свекрови тоже сдвиг по фазе.

Если бы у какой-то там свекрови, а то у родной матери! С отвисшей челюстью, продолжаю таращиться - может она заболела? Горестно сдвинув брови, смотрю на нее с отчаянием.

- Мам, он что, тебя укусил?

Вижу, как она начинает раздражаться:

- Почему, укусил?

Но я уже не могу остановиться:

- Ну, а как ты заразилась-то?

Это же надо же додуматься – он будет в женском белье, а она в мужском! Но если мать что-то втемяшила себе, переубедить ее сложнее некуда. На мои слова она возмущенно качает головой::

- Маргарита, это просто игра, понимаешь? Причем самая безобидная из всех тех, которые можно придумать.

Никогда не думал, что моя мать на такое способна - мало того, что с чужим мужиком - извращенцем, так еще и сама чуть ли не из платья выпрыгивает, так невтерпеж «поиграть». Расстроено восклицаю, уже не сдерживая истеричные нотки в голосе:

- Игра?!… Да ты хоть знаешь, что после таких игр людей за гаражами находят, в полиэтиленовых пакетах?!

- Господи! Да что у тебя мысли то все в одну сторону …

Она ведет головой, подбирая слова:

- Ты что в своем журнале криминальную хронику ведешь?

- У нас в журнале нет криминальной хроники. И я бы не хотела, чтобы она, благодаря тебе, появилась!

Мы обе уже искрим, и я вижу, как злится мать. Чуть повернув голову в мою сторону, она, по-прежнему, старается не глядеть на меня, но очень желает оборвать реплики в свой и ее хахаля адрес:

- Так, хватит!

Она обходит вокруг диванного модуля и присаживается на него:

- Мне надоел этот разговор!

Судорожно хватаюсь за хвосты пояса, туже затягивая его – во мне тоже все кипит и клокочет и ищет выхода:

- А мне надоели все эти… Переодевания!

Мать дергается, но не оборачивается и молчит. Господи, люди, как вы не понимаете – какое это счастье быть собой! Отвернувшись, поднимаю глаза к потолку:

- Если тебя родили мужиком, так будь мужиком! И радуйся, и гордись этим.

Мне сейчас так горько и печально, и хочется уткнуться в мамино плечо и заплакать.

- Знаешь, Маргарита…

Очнувшись, смотрю в мамин затылок.

-Глядя на тебя, никогда бы не подумала, что такая женщина, как ты имеет столько предрассудков.

Не поняла… У меня что, вид вертихвостки без комплексов? Странное мнение о невесте сына, однако. Да и причем тут предрассудки... Я забочусь о безопасности матери и благополучии собственной семьи! Поджав губы, пытаюсь подобрать слова для ответа, но ничего толком не выходит, и лишь трясу от усердия головой. Так и не найдя весомых контрдоводов, разворачиваюсь и ухожу в спальню. Это уму непостижимо – она все поворачивает так, словно я шизанутая дура, а этот ее недоделанный кавалер просто пай-мальчик в песочнице. Нерастраченную энергию расходую на сборы на работу и завтрак, который проходит в угрюмом молчании и недовольстве друг другом.

Сегодня в одежде, без Анькиных советов, останавливаюсь на длинной юбке и серой блузке с треугольным вырезом спереди - у нее недлинные рукава по локоть и бант на боку. Макияж делаю обычный, и волосы просто зачесываю на одну сторону, волной на плечо. Уж не знаю с предрассудками этот образ или нет, но ничего другого на ум не приходит.

***

Приехав на работу, опять усаживаюсь за долбанную статью. Только теперь тему предлагает сам главный упырь – мы пересекаемся с ним возле Люсиной стойки, и среди пошлых шуточек и намеков мне рекомендуется написать о гулящих женах. Пытаюсь - но на этот раз не могу собрать даже двух мыслей в кучку, они тут же расползаются и возвращаются к матери, выделывающей эротические фортели нашестом десятке. Смотрю в экран ноутбука, на жалкие строчки ни о чем, и, цыкнув языком, отворачиваюсь, раскачиваясь в кресле:

- Все не то! Вот некролог для этого козла - за шесть секунд бы…

Выбравшись из-за стола, оглаживая юбку на бедрах, начинаю метаться вдоль окна, выплескивая эмоции и энергию. Увы, от беготни умных мыслей не прибавляется. Остановившись за креслом, тупо смотрю сквозь жалюзи на улицу... На столе подает сигнал мобильник, и я тянусь за ним – хорошо бы по делу, а не для полоскания мозга, который уже и так на пределе. Открыв крышку, смотрю, кто звонит – ладно, это Сомова. Встряхнув головой и отгоняя волосы с лица, прикладываю трубу к уху:

- Алло.

- Марго, у нас нарисовалась проблема. Твоя мама хочет поговорить с Зимовским.

Так Анька и правда ночевала дома? Стоп! С Зимовским? Зачем? С какого перепугу? Не могу сдержать удивления:

- Чего-о-о?

- Тебе повторить?

- С чего ты взяла?

- Она просила у меня его телефон.

Или Анька заезжала домой? За каким хреном? Блин, сидела бы со своим Наумычем в гостинице и сидела, носят ее черти. Задрав подбородок вверх, делаю глубокий вдох:

- Капец. Я, надеюсь, ты не дала?

- За кого ты меня принимаешь? Конечно, отмазалась. Ну, сказала типа он у меня на работе, но проблему то это не решает.

Иду вдоль окна, в другой угол кабинета:

- Черт, а на фиг ей Зимовский то?

- Она хочет поговорить с ним.

- О Гоше?

- В том то и дело, что о Марго.

Что-то мне нехорошо вдруг. Почему обо мне и с Зимовским? Замираю с открытым ртом:

- Обо мне?

- Именно. Мол, как это ее Гоша, мог найти себе такую невесту.

А чем это невеста плоха? Очень даже замечательная невеста. Не могу понять, чем это я провинился перед матерью. Тихонько тащусь вдоль окна в обратную сторону, обхватив одной рукой себя за талию, а другой, прижимая трубку мобильника к уху. Хмуро интересуюсь:

- Какую это «такую»?

- Ну, она считает, что ты слишком правильная, может быть даже где-то закомплексованная. Что вы с ее Гошей абсолютно разные люди, представляешь?

Ее хрен поймешь, и так плохо, и эдак. На пришедшего Калугина накинулась как цербер на кенгуру, а в ее сторону и замечания сделать нельзя. Со вздохом останавливаюсь позади кресла:

- О, Господи! Прилетело, откуда не ждали. Я надеюсь, ты понимаешь, что если они пересекутся, то мне можно сразу под поезд?

- Гош, ну подожди, не паникуй. Я понимаю, что хорошего действительно мало, но…

Запрокинув голову вверх, перебиваю:

- Короче! Скажешь ей, что телефон потеряла. А я буду тут думать!

Стресс за стрессом. Захлопнув телефон, раздраженно бросаю его на стол. Выдержать такое бесконечное напряжение нормальному человеку непосильно. Уперев руки в бедра, смотрю вверх, туда, где командуют чужими судьбами и жизнями:

- Господи, когда ж я сдохну то, а?

***

Слова о том, что мать мной недовольна, дает толчок к нескольким креативным абзацам о взаимоотношениях и названию возможной статьи. С этим и отправляюсь в кабинет к своему главному врагу. Пока Антон читает, развалясь в своем кресле, стою рядышком и жду вердикта, сложив руки на груди и отвернувшись к окну. В принципе, мне по фигу, что он сейчас скажет – мои мысли заняты другим – поисками решения катастрофической проблемы, придуманной специально для меня собственной матерью. Зимовский, наконец, подает голос:

- То есть, ты считаешь, что отношения между невесткой и свекровью это именно то, что интересует мужскую аудиторию?

Не оборачиваясь, упрямо роняю:

- Да, я так считаю.

- А я считаю, что им это по барабану!

Он отбрасывает мои листки на край стола. Спокойно парирую, разворачиваясь лицом к своему критику:

- Холостякам, может быть, и по барабану. А вот женатикам… Их по статистике подавляющее большинство.

Антон усмехается:

- А ты ведешь такую статистику?

Разговор ни о чем и я закатываю глаза к потолку:

- Слушай, Зимовский, хватит проедать мне мозг.

- Это ты мне мозг выедаешь! Я тебе подкинул нормальную тему!

-Гулящие жены - это, по-твоему, нормальная тема?

Не хочу даже пытаться, тем более в свете романтических встреч матери и ее Влада. Зимовский, уперев пальцы в крышку стола, поднимается из своего кресла:

- Более, чем! И для женатых, и для холостых.

Неожиданно, мобильник Антона на столе оживает, и мы оба смотрим на высветившийся номер. Конечно, я его узнаю первым и хватаю телефон со стола. А потом прячу за спину – мне нужно время, нужно срочно сообразить, что делать дальше. Дзинькнув в последний раз, трубка в руке умолкает. Зимовский растерянно смотрит на меня:

- Чего ты делаешь?

Звонок за спиной раздается снова. Что же делать? Отведя глаза в сторону, бормочу первое, пришедшее на ум:

- А-а-а… Пока мы не разберемся по статье, никаких разговоров!

Антон от такой наглости глядит ошалелыми глазами, не понимая происходящего. Наверно, решит, что от его прессинга у меня поехала крыша. Ну, и пусть! В другой раз подумает, прежде чем давить и измываться. Он удивленно голосит:

- Дай, сюда!

Трубка продолжает трезвонить, и я уже уверенней повторяю:

- Я говорю, пока по статье не договоримся…

Тряхнув головой, откидываю волосы назад. Антон тянет руку, но пока не бросается, боится, наверное, что кусаться начну:

- Дай сюда телефон!

Потихоньку отступаю кокну – там есть проход вдоль стола, на случай бегства:

- Не дам.

- Слушай, Марго, мы с тобой не будем сейчас… Я за тобой бегать не буду!

Врет, но проверить можно. Я его подначиваю:

- А ты попробуй!

Как только он делает движение ко мне, ускользаю в проход.

- Ну, дай сюда телефон!

Он пытается броситься вдогонку, но, видимо, статус важной персоны заставляет делать это с оглядкой и пешком, в отличие от меня - оттолкнув его руку, даю деру и бегом выскакиваю за дверь, хотя в юбке и на каблуках это совершенно неудобно. Сзади слышится:

- Дай сюда телефон, слышишь! Дай сюда, я сказал! Дай! Дай!

Первой добежав до собственного о кабинета, прячусь в нем, придавив створку двери руками и плечом, и стопоря ручку. Снаружи тут же раздается стук и вопли Зимовского:

- Открой дверь! Слышь ты, дура!

Но не ломится, и то хорошо. Судорожно одной рукой роюсь в меню мобилы в поисках автоответчика и включаю его. Очередной мамин звонок быстро прерывается - видимо ответ нашел адресата, и она начинает что-то диктовать про себя и свой приезд. Стук в дверь превращается в тяжелые шлепки:

- Э-э-э, дура, открой дверь! Слышь ты, чокнутая, я сейчас охрану вызову… Чего смотрите, работать идите!

Сам, дурак чокнутый. Прижимая плечом и рукой дверь, дожидаюсь, пока мать продиктует сообщение полностью: «Привет Антон, это Тамара Ивановна, мама Гоши, я буду в городе недолго, хотелось бы увидеться, пообщаться. Перезвони, пожалуйста, на Гошин домашний».

Вопли за дверью становятся еще громче:

- Слушай ты, чокнутая, я сейчас охрану вызову!

Запись заканчивается и я, убрав руку с двери, судорожно нажимаю кнопки, роясь в меню:

-Черт, где тут удалить?!

Вот, так. И номер звонившего тоже.

- Удалить!

Все сделав, вздыхаю с облегчением. Отлепившись от двери и открыв ее, оказываюсь лицом к лицу перед разъяренным Антоном. У него совершенно идиотский вид, наверно и чувствует себя аналогично. Выйдя наружу, спокойно протягиваю ему мобильник:

- На, подавись!

Тот тут же выхватывает телефон из моих рук и с подозрением крутит его, осматривая со всех сторон:

- Ты чего там с ним делала, а?

И кивает внутрь моего кабинета. Привалившись к дверной притолоке, невозмутимо складываю руки на груди:

- Гвозди забивала.

Его подозрения только укрепляются, и он начинает просматривать входящие номера:

- Ага, за тобой станется…. Слышь, Маргарита Александровна, тебе бригаду вызвать или ты сама до Кащенко доберешься?

Решив проблему, я благодушна – скромно опустив глаза вниз и чуть высунув язычок, старательно высматриваю узоры на полу. Дав один щелчок по носу, хочется сделать еще чего-нибудь приятное такому замечательному человеку:

- Я думаю, Антон Владимирович, там вам больше рады будут, чем мне… Кстати!

Придумала! Тычу пальцем в телефон, и мы оба смотрим на мобилу:

- Хреновая модель, меню отвратительное. Смени телефон, а то ходишь, как лошпед.

Оставив ошарашенного Антона снаружи, ускользаю к себе в кабинет, прикрыв за собой дверь. И тут же прислоняю ухо, прислушиваясь. Снаружи доносится нелестное высказывание:

- Это у тебя в башке меню отвратительное. Хороший телефон… Овца безмозглая!

Голос обиженный и огорченный, и это приятно - он уже забыл про мамин звонок, да и про мою беготню тоже. За дверью слышатся удаляющиеся шаги, и я отправляюсь к своему рабочему месту.

С мамой надо что-то делать – ее активность мне не нравится. В раздумьях брожу вдоль окна, одной рукой обхватив себя вокруг талии, а другой поглаживает пальцами лоб. Одну проблему удалось предотвратить, но надолго ли? Телефон, лежащий на столе рядом с открытым ноутбуком, вдруг начинает звенеть и я, сделав шаг к столу, тянусь за трубкой. Черт, это мать! Открыв крышку, прикладываю мобилу к уху:

- Алло, да мама, что случилось?

Ноги опять несут меня кокну, за кресло. С другого конца слышится:

- Да, все нормально, просто хотела сказать, что скоро приеду.

Куда? Замираю с открытым ртом, вцепившись пальцами за спинку кресла - чувствуя, как слабеют ноги:

- Куда приедешь?

Мамин голос игрив и весел:

- К вам, в издательство!

Зачем?! Рука непроизвольно взлетает в протесте и замирает в пространстве. Только-только разрулили!

- Э-э-э…, подожди, подожди… А что ты здесь будешь делать?

- Ничего, просто хочу повидаться с Гошиными друзьями. Вот Антона сто лет не видела.

- Э-э-э…, так это…

Брожу туда-сюда с вытянутой неприкаянно рукой и судорожно придумываю отмазку:

- Боюсь, ты его сейчас не увидишь.

- Почему?

- Да у него работы по горло, даже кофе некогда попить.

- Да я ненадолго.

Цепляюсь за любой предлог:

- Мам, слушай, у меня тут запарка, у меня статья горит. Я тебя даже встретить не смогу!

Увы, ее это не сбивает:

- Да, не надо встречать, сама разберусь, не маленькая. Или ты меня стесняешься?

- Чего это я тебя стесняюсь?

- Ну, вот и отлично! Тогда скоро буду.

Ничего сказать в ответ не успеваю - слышатся короткие гудки. Задумчиво опустив телефон вниз, захлопываю крышку. Плач, смейся, вешайся, но это конец. Мне душно и тоскливо. Положив обе руки на спинку кресла, веду головой из стороны в сторону, вынося себе печальный вердикт:

- Все Ребров, кажись, приплыли…

Последняя надежда – Анька, может она, что-то подскажет, или поможет. Снова суетливо открываю крышку телефона и набираю знакомый номер. Длинные гудки… Тряхнув головой, откидываю волосы назад, сопя и вздыхая, жму трубку к уху и жду отклика. Как только на том конце появляется связь, загробным голосом, сходу, объявляю приговор:

- Ань, мне кранты. Это даже не капец, это все – полный alles! Ты мне передачи в тюрьму носить будешь?

- Почему сразу в тюрьму?

- Да потому что мне ничего не остается сделать, как грохнуть Зимовского!

- Гош, ты толком можешь объяснить, что случилось?

Меня всю колотит, и я уже перехожу на крик, на вопль:

- Потому что мама едет в издательство!

- Зачем?

- Поговорить! Соскучилась она, понимаешь, по Гошиным друзьям!

- Так, Гоша, возьми себя в руки и готовься. Про Тамару Ивановну не знаю, но как отвлечь Зимовского подумаю.

Бессильно роняю руки и чуть не плачу – готовься к чему? От воспоминания, как Наумыч вышвыривал из редакции Верховцева, пинком под зад и мордой о стенку лифта, меня передергивает.

***

Не знаю, чего там Анька придумает, но я уже минут двадцать то торчу в кабинете у стеклянной стенки и таращусь сквозь жалюзи в холл, то бегу на кухню и болтаюсь там, ожидая развития событий. А вот и Зимовский о чем-то энергично беседующий с начальником охраны - Антоша срывается к лифту и несколько раз тыкает в кнопку вызова, а потом стремглав несется вбок к выходу на лестницу. Через пару минут двери лифта раскрываются, и оттуда выплывает моя маман с довольной улыбкой. Она шустро направляется к Люсиной стойке и даже успевает что-то у нее спросить, но я выскакиваю из кухонной засады и бегом устремляюсь на перехват:

- Тамара Ивановна, так быстро! Вы уже здесь!

Схватив за локоть двумя руками, пытаюсь увести к себе в кабинет. Мать ошарашено вертит головой, явно опешив от такого наскока:

- Здесь же близко, пробок не было.

Не очень то близко на самом деле, где Раменки, а где Большая Татарская... Мы потихоньку продвигаемся к заветной двери, хотя и медленно. Неожиданно Люся вылезает из-за стойки с пачкой писем и направляется к нам:

- А-а-а, получается вы мама?

Не даю закончить - быстренько обхожу вокруг материи, приобняв ее, вклиниваюсь, оттесняя Людмилу в сторону:

- Люся, а что там у нас там с типографией? Пробники уже принесли?

Та, хоть и сгорает от любопытства, но сразу переключается на деловой лад и мотает головой:

- Пока еще нет.

Какие пробники, если нет центральной статьи и разворотов, не знаю. Но пусть поспрашивает... Черт, чем бы ее еще озадачить? Судорожно поправляя локон, повышаю голос:

- Ну что, значит, нет?! У нас все горит! Давай, иди быстренько, поторопи их!

Люся ошарашено смотрит на меня и неуверенно блеет:

- Я им могу позвонить.

Включаю начальницу по полной:

- Нет, что значит позвонить? Позвонить и я могу. Ты, знаешь, иди постой у них над душой!

Они тогда хоть как-то начинают торопиться.

Вижу, Людмила никак не успокоится -пялится на мать, и все порывается что-то у нее спросить. Уже психуя, сильнее повышаю громкость:

- Люсь, ну давай, иди же!

Обеими руками машу в сторону лифта, придавая направление и ускорение. Людмила недовольно ворчит:

- Хорошо, как скажете...

Главное отходит! Отступает назад. Я тут же одной рукой снова подхватываю мать под локоть, а другую демонстративно прикладываю ко лбу:

- Ой, дело в том, что у нас перед сдачей номера вечно такой бардак! Все бегают, шуршат. В общем-то, собственно из-за этого я и не хотела, чтобы ты приезжала.

Вдруг замечаю, что Людмила продолжает стоять чуть позади матери, улыбаясь и слушая нас. Буквально, рявкаю:

- Люсь, какие-то проблемы?!

- Нет, нет.

Снова машу рукой в сторону лифта:

- Ну, иди же тогда!

Приходится стоять и смотреть ей в спину, пока не уйдет подальше. Мать вдруг интересуется:

- А какая сдача? Вы же обычно в середине месяца выходите?

Ну, правильно, скоро середина августа. Правда, теперь у нас ритм рваный- один полноценный номер в месяц, а иногда и второй, урезанный, вдогонку, в зависимости от объемов рекламы. И это вызывает иногда путаницу. В общем, сложно объяснять. Чешу ухо, не зная как ответить. Наконец, набрав побольше воздуха, киваю:

- Ну, да... Ну, дело в том, что у нас такая ситуация…Журнал купили испанцы…

Мать распахивает широко глаза и в радостном недоумении смотрит на меня:

- А какие еще испанцы?

- Да… Ну, какие, какие испанцы.

Наигранно смеюсь – мне все никак не удается увести мать в кабинет, а стоять здесь с каждой минутой все опаснее:

- Богатые конечно… Дело в том, что… Испанские инвесторы вложили в это издательство крупную сумму.

Снова пытаюсь подтолкнуть ее к двери в кабинет, в нужном направлении, но это не так-то просто – мама без конца крутит головой и ей все любопытно. Приходится заговаривать зубы и тараторить абы о чем, судорожно вздыхая и нервно улыбаясь:

- И, в общем, мы теперь шуршим, как веники, чтобы, как говорится, у них и проценты капали нормальные, и все было бы хорошо у них. Вот, так что, у нас теперь - и сдаемся гораздо раньше, и дергают нас гораздо чаще.

Я тоже начинаю опасливо крутить головой, нервно высматривая Зимовского – фиг его знает, как долго Сомова сумеет его продержать. Тронув мать за плечо, корректирую движение, но она останавливается вообще:

- Странно. Мне Игорь ничего про испанцев не говорил.

Еще раз оглядываюсь по сторонам и автоматически бормочу дальше:

- Ну, он много чего тебе не говорил.

В глазах матери недоумение:

- Например?

- Ну…

Убираться отсюда надо, а не трендеть! Чуть помешкав с ответом, радостно киваю:

- Например, про меня!

Мать отворачивается:

- А, ну да, да…

Наконец, мне ее удается развернуть к распахнутому кабинету, и мы идем туда. Громкий глас шефа заставляет вздрогнуть:

- Тамара Ивановна!

Так резко оборачиваюсь, что взметнувшиеся волосы хлещут по лицу. Черт!!! Схватившись за голову, отступаю в сторону - все, капец и кранты, сейчас ложь раскроется, и дело Василисы пополнится еще одним криминальным эпизодом. Наумыч идет к нам, излучая радость:

- Какими судьбами?

Он тянется поцеловать маме руки, и она расцветает в ответ:

- Боже, Борис Наумыч! Добрый день.

- Добрый.

Отворачиваюсь, делая вид, что одергиваю блузку – спокойствие, только спокойствие. Не надо психовать раньше времени. Егоров продолжает светскую беседу:

- Э-э-э... Решили посмотреть место работы Игоря?

- Не только.

- Понимаю.

Егоров косится на меня, и я напрягаюсь, готовая вмешаться. Шеф и правда благодушно начинает закладывать:

- Заодно решили проведать свою…

Перебиваю, влезая в разговор:

- Дочь… Дело в том, что Тамара Ивановна мне, как мать родная.

Выходит притянуто, и я нервно смеюсь, активно жестикулируя для верности. Наумыч кивает:

- Да, я понимаю…

Начальник становится серьезным и, тряся головой, вдруг начинает меня расхваливать:

-Значит, Марго работает безупречно …

Блин, что же делать - то? Нет, чтоб о погоде поговорить. Совсем растерявшись, стою с отвисшей челюстью, снова и снова поправляя волосы. Что же делать? Что делать? Егоров добавляет:

- Местами даже лучше, чем брат.

Шеф тыркается войти в мой кабинет первым, но я этот порыв пресекаю:

- Борис Наумыч!

Господи помилуй, еще и брат! Стоп - машина! Схватив за локоть шефа, увожу его в сторону от удивленно взирающей на нас матери.

- Борис Наумыч, э-э-э… Дело в том что…

Приглушаю голос:

- Понимаете, Тамара Ивановна…

Выглядываю из-за плеча шефа, бросая взгляд на маму:

- Она пришла поговорить со мной об одном деле, очень личном. Вы не возражаете, если мы воспользуемся моим кабинетом?

- Да, вообще, какие проблемы.

Как только я отпускаю его руку, он возвращается к посетительнице:

- Я все, все удаляюсь, очень рад был вас видеть.

И наклоняется поцеловать мамины руки. Та расцветает:

- Спасибо, это всегда взаимно.

- Спасибо.

Легенда о личном деле срабатывает, Егоров сразу разворачивается в обратную сторону, смущенно качая головой, и изменяет вектор движения, направляясь к себе. Так-то лучше. Остаемся одни, провожая спину шефа взглядами. Слава богу, пронесло, но я уже вся на нервах, и мой зашуганный вид не заметит только слепой… Мать с любопытством бросает взгляд в мою сторону:

- А что, у тебя есть брат?

Поморщившись, отмахиваюсь:

- Ну да, есть... Двоюродный! Ой, терпеть не могу, когда меня с ним сравнивают, алкаша этого. Так, давай мам, нам сюда.

Надеюсь, вопросов про брата больше не возникнет. Схватив обеими руками мать за локоть, заталкиваю ее в кабинет и прикрываю плотно дверь.

***

Мама ходит по кабинету, осматриваясь, а я таскаюсь следом как собачка. Меня волнует скорое возвращение Зимовского и если он начнет орать в холле, тонкие стены и дверь будут служить слабым препятствием.

- Хм…, э-э-э… Марго, а это, по-моему, кабинет Игоря?

Задумавшись о голосистом Антоне и возможных последствиях, киваю в подтверждение слов матери и снова бросаю взгляд в сторону двери:

- Совершенно верно, именно здесь я его и заменяю.

Мать, зайдя за стол, удивленно смотрит:

- Ты-ы-ы? А почему не Антон?

Черт, я же ей ничего не говорил, кем я здесь и сейчас. Сделав губы трубочкой, зависаю, судорожно пытаясь придумать, хоть какую-то версию:

- Ну-у-у….

Ничего умного в голову не лезет, и я пожимаю плечами:

- Дело в том, что Игорь с Антоном, в последнее время, не очень ладили.

Как это увязать с тем, что назначили именно меня, а не Антона не очень представляю и потому вру, черпая вдохновение в импровизации. Проникновенно смотрю на мать:

- И вот, Гоша попросил Бориса Наумыча, что бы я… Ну, сама понимаешь…

Кто-то приехал на лифте и гундосит возле Люси… Зимовский? Бросаю напряженный взгляд на дверь, прислушиваясь. Мать качает головой, а потом усаживается в мое кресло за столом:

- Нет, честно говоря, не все понимаю…. А что у Игоря с Антоном?

Думай, Гоша, думай! Самая искренняя лапша получается, если говорить полуправду. Вздохнув, сажусь на край стола, не забывая прислушиваться к голосам в холле.

- Дело в том, что… Ну… Антон, в последнее время, он очень изменился…

Чем угодно готов поклясться – истинная правда. Снова кинув взгляд на дверь, добавляю:

- И, честно говоря, не в лучшую сторону.

Мать тут же вскакивает:

- А, кстати, я хотела с ним поговорить, ты не подскажешь мне, где его кабинет?

Черт! И кому я все это говорю, если меня не слушают? Молчу, широко открыв рот, потом выдавливаю из себя междометия и звуки:

- Так…, э-э-э… Его сейчас, по-моему, нет на месте. Ты сейчас, ты присядь. Я сейчас узнаю! Да.

Мать усаживается обратно в кресло, а я наоборот вскакиваю и тянусь к городскому телефону на столе. Набрав внутренний Людмилин номер, прикладываю трубку к уху:

- Люсь… Люсь, ты уже пришла, да?

- Я на месте.

Смотрю на дверь. Не дай бог, вздумает прийти.

- Ну и что там, в типографии?

- Спрашивают, когда будет макет номера.

-А, угу…

Перехожу к окну, за спину матери, ей вовсе не обязательно лицезреть как я ловко выкручиваюсь. Держась рукой за спинку кресла, топчусь там:

- Слушай, ты не подскажешь, Зимовский на месте?

- Да, у себя.

Плохие новости. Значит, это действительно он шумел:

- А…, м-м-м… Он не сказал когда вернется?

Голос Людмилы растерян:

- Так я же говорю, он у себя в кабинете. Вас соединить?

- Ну, что ж,, жаль…Ладно, жаль, очень жаль… Давай!

Даю отбой и тянусь снова через стол поставить переносную трубку в гнездо:

- Ну, вот, собственно, как я и думала.

Пожимаю плечами, как бы извиняясь перед матерью за проделки Антона:

- Уехал играть в сквош.

Выпятив нижнюю губу, смотрю на дверь. Главное, чтобы он сейчас сюда не приперся, или не стал орать под дверью. Мамин голос растерян и расстроен:

- В сквош?

А что, красивое слово. Не знаю, правда, как в него играют, да это и неважно. Виновато улыбаюсь:

- Ну, да… Причем все закрывают глаза. Может прямо посреди рабочего дня встать и свалить.

Мать с ошарашенным видом переваривает мои слова, и я домазываю портрет черной краской:

- А потом скажет, что был, где-нибудь, на встрече в модельном агентстве.

- М-м-м...

Мне кажется очень удачная история, хотя и мрачноватая… Главное не перегнуть палку. Брат - алкаш, друг – игроман. Осторожно интересуюсь:

- Нуты, конечно, можешь подождать.

Демонстративно смотрю на часы, потом на дверь:

- Минут, этак, сто двадцать!

Мать, слава богу, верит моим сказкам и встает:

- Нет. Дело в том, что… Э-э-э… Я через полчаса записалась в парикмахерскую!

Отлично! Полностью поддерживаю такую идею - делать тут тебе совершенно нечего. В меня словно живую воду вливают, и я, от неожиданной радости открыв рот, заворожено смотрю на мамулю. Она добавляет:

- А потом еще на маникюр!

Прекрасное женское занятие. Правда недавно мы вместе уже были в парикмахерской и ей уложили волосы, но может теперь она, хочет сделать что-то другое? Не знаю, завивку или подкраситься.

- Решила красоту навести, да?

- Ну, да.

Мать смущено глядит на меня:

- У меня же сегодня встреча.

Черт, она, все-таки, не выкинула из головы своего виртуального мачо. Улыбка сползает с моего лица, и я сжимаю зубы, чтобы с ходу не матюгнуться про любителя-извращенца:

- А... Так ты, все-таки, решилась, да? С этим упырем?

Презрительно отворачиваюсь. Материн голос приобретает жесткость:.

- Так, Маргарита, я тебя очень прошу - давай больше не будем обсуждать эту тему. Ты свое мнение высказала, я все поняла.

Я его еще не высказала! Набираю побольше воздуха в легкие, но следует строгий окрик:

- Все!

Вынужден заткнуться и поджать губы. Вижу, что матери разговор неприятен, и она ускоряет свое убытие:

- Проводишь меня?

И почему она меня не слушает, не понимаю! Я же самый родной для нее человек. Ну и папа, конечно, тоже родной. А она ведет себя, как прыщавая малолетка, перегретая гормонами! Киваю со вздохом:

- Да, конечно.

Дергаю рукой в сторону двери:

- Прошу.

И хлопаю себя по бедру. Сам иду первый, оглядываясь - идет она за мной или нет, а у дверей пропускаю вперед. В холле, слава богу, нет ни Зимовского, ни Егорова и мы благополучно проходим к лифту, гостеприимно распахнувшего двери. Провожаю ее до самого выхода из редакции и примирительно целую в щеку:

- И во сколько у нас прием высокого гостя?

- Пока, точно, не знаю. Наверно полдевятого, а что?

- Да нет, ничего.

И мы расходимся.

День 77 (125). Вторник. День и вечер.

Вернувшись в кабинет, конечно перезваниваю Анюте – столько всего накопилось и навалилось, что перемолоть все это в одиночку не получается, да и не представляется возможным - никогда не думал, что мамина душа такие потемки, причем женские. У Сомовой сегодня ночной эфир, делать ей абсолютно не фига -в гостинице это не дома, готовить и убираться не надо, так что встретится и потрепаться она готова хоть сейчас .Ехать в какую-нибудь жральню интереса абсолютно никакого – на часах уже четвертый час, практически вечер, поэтому договариваемся встретиться дома. У матери, как я понимаю, обширная программа наведения красоты и у нас с Анькой будет время наговориться и что-нибудь придумать. Предупредив Люсю о несуществующей срочной встрече с рекламщиками, без зазрения совести сваливаю домой - в крайнем случае, что-нибудь Наумычу наплету, он поверит.

***

Когда захожу в квартиру Анька уже там – сидит в гостиной на диване, отдыхает, взгромоздив ногу на ногу. Обмен новостями длится недолго – Сомова докладывает про организацию отвлечения Зимовского и восхваляет Руслика, а я ей вываливаю про парикмахерскую, маникюр и неугомонного Егорова, который все время порывается рассказать моей матери какая замечательная у Игоря двоюродная сестра. Еще один такой день и можно заказывать похоронные венки - мое сердце точно не выдержит. Эмоции прут наружу, и я начинаю метаться по гостиной, перед носом у Сомовой:

- Капец, у меня прямо в башке не укладывается!

Подруга с моими хождениями крутит за мной головой, как подсолнух за солнцем:

- Что у тебя не укладывается?

Как что? Как что? Срываюсь на ор:

- Как моя мать может так поступать с моим отцом!?

- Игорь!

Сомова морщится и трясет головой:

- Ой, то есть, Марго!

Вот, правильно, сам же просил не забываться в общественных местах и не путаться с именами. А моя квартира с некоторых пор – настоящее общественное место. Иногда даже зоопарк и дельфинарий. Набегавшись, плюхаюсь в кресло, и Анька многозначительно продолжает:

- Да пойми ты! Если женщина ищет каких-то отношений на стороне, то в этом виноват только мужчина!

Напрягаюсь, задрав глаза к потолку. Это она на папу наезжает? Да он самый лучший! И вообще мне такая логика совершенно не нравится- тогда и мужчина, не будем показывать пальцем, нагулял ребенка с другой, по моей вине? А сам он белый и пушистый? Меня словно пружиной подбрасывает, и я вскакиваю, нависая над Сомовой:

- Это ты сейчас про отца моего говоришь?

Анюта глядит исподлобья, елозя на месте:

- Про кого же еще.

Вот тоже, коза! А ведь всегда обниматься к нему лезет. Он же к ней, как к дочери! Предостерегающе поднимаю палец:

- Так, Сомова! Выбирай выражения. Между прочим, речь идет о моих родителях.

Анюта тоже вскакивает:

- Я понимаю, поэтому ты и бесишься!

- Да, бешусь, а что мне прикажешь делать?

Упертая Анька, качая головой и уткнув руки в бока, пытается настоять на своем:

- Послушай, твои родители, прежде всего, мужчина и женщина! И ничто мужское и женское им не чуждо.

Ну, насмешила! Встречаться с трансвеститом это типа естественное женское желание? Интересно, как бы она запела, если бы рушилась ее семья? Сразу бы все аргументы иссякли!

- То есть так, да?

- То есть так, да!

Открыв рот, шлепаю губами, пытаясь подобрать умные слова. Сомова добавляет:

- А ты их взрослый сын, между прочим, и ведешь свою самостоятельную жизнь.

Чушь все это! Моя самостоятельная жизнь тут вообще не причем, я вообще холостой. Может про кого-то постороннего я бы и согласился, но это моя семья и ломать ее я не позволю:

- Только что мне прикажешь делать? Сидеть, спокойно смотреть, как какая-то амеба окучивает мою мать?

Сомова отводит глаза, переминаясь, потом снова смотрит на меня, талдыча свою чушь:

- Твоя мать взрослая женщина, и поступает так, как считает нужным.

Вот, дура! Я же не про это. Не могу я опустить руки, и пусть все плывет по течению. Сама-то как брыкалась и истерила про своего Марата, слово не скажи… А кто оказался прав? Меня даже скрючивает от переполняющего возмущения, и я перехожу на настоящий ор:

- Так и что мне теперь, свечку подержать? Я как, потом, своему отцу в глаза смотреть-то буду?

Меня снова мотает из стороны в сторону, и я начинаю метаться по комнате, сжигая адреналин. За спиной раздается смешок спешащей следом Сомовой:

- Ха, а как он тебе смотрел в глаза, когда ты его из сауны вытаскивал? Помнишь?

А вот это удар ниже пояса! И вообще отец тогда здорово перебрал и ничего не соображал…. А те две девки, что пришли, они ж не для него были, мне потом мужики сами признались. Да и не было там ничего, подумаешь, за титьки потискал… Я Аньке, как-то рассказал, по глупости, как хохму, а она вишь, теперь припомнила, собака страшная. Резко развернувшись к Сомовой, снова ору, обвиняюще тыча рукой в предательницу:

- Я просил забыть об этом раз и навсегда!

И ухожу к себе, в спальню, в ванную куда угодно. Сомова вопит в спину:

- Ну, извини, у меня вырвалось.

Так я и поверил.. Оглянувшись, ору в ответ:

- Вырвалось у нее!

И иду дальше, кипя и негодуя. Анюта семенит вслед:

- Ну, Игорь, ну пойми же ты…

Ничего не хочу понимать! Мысль об отце неожиданно подталкивает к другому действию -развернувшись на сто восемьдесят градусов, возвращаюсь в гостиную, к столу и тянусь за телефонной трубкой. Сомова останавливается тоже:

- Что ты делаешь?

Сама сейчас поймешь. Прихватив телефон, разворачиваюсь лицом к подруге. Выставив вперед ладонь, чтобы не перебивала, уже спокойно завершаю нашу дискуссию:

- Все правильно, все правильно ты говоришь, Сомова. Но когда речь идет о моих родителях, я этого понять не могу!

Не дожидаясь ответа, направляюсь в спальню, а сзади тащится Анька, так и не въехав, зачем я унес с собой телефон:

- Что ты делаешь?

- Звоню.

- Кому ты звонишь… Марго, кому ты звонишь?

Но я уже набираю номер отца. На том конце почти сразу раздается родной голос:

- Да?!

- Алло, папа!

- Какой еще папа? Кто это говорит?

Черт, опять я забыл про свой бабский голос. Тру пальцами лоб, потом поправляю волосы. Надо выкручиваться:

- Ой…, а-а-а… Извините Семен Михайлович, это… Это Маргарита, невеста вашего Гоши.

Сомова стоит в дверях спальни и внимательно слушает, что я плету. В голосе отца искреннее недоумение и неверие:

- Чья, невеста?

А что такого-то? Он что, не человек что ли? Не выдерживаю:

- Ну, Игоря, сына вашего.

- Так, знаете что, девушка. Если у вас водном месте детство заиграло, то позвоните, пожалуйста,по другому телефону. Может там вместе с вами посмеются.

Капец. Это кто ж я в его глазах? Монстр, который никогда подходящую бабу себе не найдет? Ну, в смысле для семьи. Или мне до пенсии в донжуанах ходить? Обиженно вышагиваю по спальне туда-сюда, с трубкой у уха:

- Семен Михайлович, я серьезно! Я сейчас звоню вам из квартиры Игоря.

Сомова усаживается на кровать и недоуменно отворачивается.

- Просто он сейчас в отъезде и попросил позвонить вам.

Надо как-то перейти в разговоре к знакомству с Гошиной матерью. К тому же это докажет, что я это я, а ни какая-нибудь приблудная подружка Игорька. Голос отца по-прежнему недоверчив:

- А чего он сам не может мне позвонить?

Автоматически пожимаю плечами, хотя у меня и не видеотелефон:

- Ну, не знаю, дела.

- Дела у него…. Деловой сильно!

- Семен Михайлович, тут просто к нам в гости ваша супруга приехала.

Ключевое слово сказано, и папин голос смягчается:

- Подожди, подожди, ты что… Действительно невеста Игоря?

Кажется, дело сдвинулось, и я уже не так нервно вышагиваю по ванной:

- Ну, да… Просто мы не хотели раньше времени афишировать.

Сомова, поджав губы, корчит кислую рожу и, скукожившись, смотрит в пол. Не знаю, что ей тут не нравится, отличная же версия для родителей… Но судя по голосу отец и правда ошарашен:

- Да, уж…Мой сын не перестает меня удивлять...Так что там, с моей женой?

- Да ничего… Просто мне показалось, что она… Очень скучает.