День за днем. Эпизод 2.

Часть 1. День 27 (35). Среда

Утром меня будит звонок будильника в мобильном. Приподняв голову над подушкой, сквозь сбившиеся на лицо волосы пытаюсь разглядеть источник назойливого шума. Перекатившись на бок, тянусь к тумбочке, чтобы взять телефон в руки и заткнуть его нудное жужжание… Фу-у-ух, тишина! Отбросив трубку в сторону, прямо на подушку, решительно откидываю одеяло и сажусь -ну, что, покой нам только снится?

Но как же я сегодня сладко спал! Просто сказка. Выбравшись из постели, с довольным видом, прямо в пижаме, выползаю из спальни в коридорчик перед гостиной. Анюта видимо уже давно встала и даже собирается уходить – стоит в дверях своей комнаты полностью одетая, ковыряясь в недрах сумки. А мой завтрак? О нем она, надеюсь, не забыла? А если и забыла – плевать. Улыбаясь во весь рот и потягиваясь, выгибаюсь словно проснувшийся кошак:

- Ань, доброе утро.

Оно действительно замечательное, душа просто поет – заложив руки за голову и теребя волосы на затылке, излучаю счастье и умиротворение. В ответ от Сомика слышится:

- Доброе утро. А ты чего так лыбишься?

Потому что мне хорошо как никогда! Беззаботно смеясь, задираю голову к потолку, со вздохом признаваясь:

- Да просто, с того момента как я стал бабой, это самый счастливый день в моей жизни!

Главный вражина в ауте, с позором изгнан из редакции и больше не будет надо мной измываться! Анька одобрительно кивает:

- Ну, вот и очень хорошо. Сохрани это настроение. Все, пока!

- Ага!

Сомова закидывает сумку на плечо, посылает мне воздушный поцелуй и спешит к выходу. Когда дверь хлопает, снова потягиваюсь, заламывая руки назад за голову:

- Эх!

Лепота… Почесав живот, отправляюсь на кухню - хочу посмотреть, что оставила подруга на завтрак. Получается все утро на самообслуживании? И празднично краситься тоже придется самому? И одежду подбирать? Точно опоздаю на работу.

***

Как в воду глядел – когда такси привозит меня к издательству, на часах уже десять. Зато все получилось! К брюкам я выбрал ярко-красную блузку, вполне прилично и, как мне кажется, достаточно ярко накрасился, волосы в хвост собирать не стал, решил дать им отдохнуть. Ну и еще сегодня у меня есть особая изюминка, вернее сразу две. Пока Аньки нет, нашел в ее барахле подходящие по цвету бусы и тоже нацепил – праздник, так праздник. Одни ярко-красные под цвет блузки, они длинные из мелких деталей и в два ряда, а другие - крупные темные, в один ряд. В общем, нарядился, как сорока, но уж больно захотелось самому попробовать… Э-э-э… Как это тетки называют? А! Создать образ. Даже клипсы примерил, но потом передумал. Мне кажется, в целом получилось неплохо.

Выйдя из лифта на нашем этаже, сразу замечаю народ, столпившийся у Люсиной стойки - здесь и Галя, и Валик, и Эльвира с Люсей. Направляюсь к ним:

- Всем доброе утро!

Народ откликается веселым хором:

- Здравствуйте!

А Валик даже добавляет:

- Шикарно выглядите Маргарита Александровна.

На комплимент нашего псевдомачо местного разлива, автоматически в карман за словом не лезу:

- Спасибо. Только что заметил?

- А... Э-э-э… Нет, почему?

Ловлю на себе взгляд Эльвиры, сканирующий сверху донизу. Стоит, ухмыляется и это заставляет немного напрячься – неужели, что-то не так? Стараюсь быть уверенным и не обращать внимания - лучше не заморачиваться и не накручивать себя… Народные массы продолжают топтаться, не торопясь приступать к работе и я, вытянув шею, выглядываю из-за голов, чтобы посмотреть на нашу секретаршу:

- Люсенька. Есть что-нибудь для меня?

Та оптимистично рапортует:

- Почты еще не было. Вот кстати, у вас через двадцать минут встреча с представителями турагентства. У них в офисе, так что…

Черт и правда… Вчера же в ежедневник сам записывал. Известие заставляет огорченно развернуться назад к лифту:

- Капец, совсем из головы вылетело!

Надо было сразу в «AnexTour» заехать, да вот память девичья подвела. Валик срывается с места, догоняя:

– А, сейчас вызову лифт… Вызову.

Бежит, обгоняя меня, и торопливо нажимает кнопку. Такой прогиб, это что-то новенькое… Не могу удержаться от подколки:

- О-о-о, спасибо Валентин. Кстати, у нас там внизу охранник увольняется, могу похлопотать.

Зайдя лифт, кричу из кабины всем в холле:

- Я на мобильном!

Эльвира хохочет, глядя на растерянного Кривошеина, двери лифта захлопываются, и я уезжаю.

***

Переговоры в турагентстве заканчиваются уже после одиннадцати, поэтому от приглашения потратить пятнадцать минут на закрепление договоренностей за кофе не отказываюсь... Ну, что, жизнь, кажется, налаживается?

Возвращаюсь пешком. Когда сворачиваю с Большой Татарской на площадку перед издательством, здесь стоят несколько автомобилей, и я успеваю заглянуть в зеркальце стоящей у тротуара машины и поправить чуть растрепавшиеся волосы. С лестницы от входа в «Хай файф» слышится чей-то топот. Поднимаю глаза. Блин! Тебя здесь не хватало! На всех парах ко мне приближается Зимовский со зверским выражением на лице. Перегородив дорогу, он буквально сверлит меня глазами:

- Так это ты красавица… Да?

Обхожу его, пытаясь пройти дальше:

- Красавица - это я. Да!

Антон двумя руками хватает меня за локоть, заставляя так резко остановиться, что я чуть не теряю равновесия. И резко дергает назад, гаденыш:

- Хорошо… Это ты сделала?

Вырываю руку из его цепких клешней:

- Слушай, Зимовский. Я иду на работу, что ты хочешь?

- Вся эта история с моим уходом - это твой креатив?

Усмехнувшись, скромно опускаю глаза:

- Слушай, насколько я помню, ты сам ушел и сделал это очень элегантно.

Пытаюсь, все-таки, развернуться и уйти, но эта гнида опять дергает меня за локоть обратно:

- Ах ты тварь! Решила меня клоуном перед издательством сделать, да?

А ты как хотел? Надо бы сдержаться и уйти, но все накопившееся за месяц издевательств, требует выхода:

- А ты меня девочкой по вызову?

Зимовский злобно цедит сквозь зубы:

- Так это, все-таки, ты курица.

Во мне уже бурлит кровь и эмоции готовы выплеснуться. Резким движением вырываюсь из вцепившейся в меня руки Антона:

- А ты, я так полагаю, петушок? На палочке.

Еле сдерживаясь, разворачиваюсь и иду в сторону издательства, оставляя Зимовского стоять на месте. В спину раздается презрительное:

- Слышь ты, овца! Будь ты мужиком, я бы тебе все зубы повыбивал бы!

Это ты мне? Козел паршивый! Остановившись, медленно оборачиваюсь в сторону зарвавшегося укурка. Все! Мой котел перегрелся и сейчас взорвется. Зубы он бы мне повыбивал! Да я тебя с одного удара вырублю! Зря, что ли, два года в секцию ходил? Гоша тебя бил, бьет и будет бить. Всегда! Я уже не могу терпеть, злость хлещет через край, и я кидаюсь навстречу своему врагу:

- Чего ты сказал?

- Я сказал, что твое счастье, что ты баба! Иначе я бы тебе….

Оглядываюсь на здание редакции, ставлю ногу и с разворота бью Антоху кулаком в челюсть. Хук правой! Понятно, что он не ожидал, но в боксе не так важна сила мускулов, хотя конечно и она тоже, но главное концентрация и резкость. Смотрю, как гаденыш, не удержавшись, падает на газон и жалобно скулит:

- Уй!

Вот, то-то же. Ору во все горло:

- А ну, повтори ублюдок, кто здесь баба?!

Антоша поднимается, согнувшись, смотрит на покарябанные ладошки и обиженным голосом вопит:

- Нет, вы видели, а? Вы все видели, она меня первая ударила!

Он торопится ко мне и с такой силой толкает в грудь, что моя сумка отлетает далеко на газон, а мне самому приходиться, балансируя руками, сделать несколько шагов назад, пытаясь удержаться на ногах. Блин, если бы не каблуки, хрен бы у него такое получилось. А он самодовольно орет:

- Что, тварь?!

Вот, подлый гаденыш! Драться, вздумал? Кричу в ответ:

- Ах ты, крыса!

Я тоже умею с разбега. Если руки слабы и коротки, у Марго есть и другие возможности для ведения боевых действий. С ходу бью Антошу ногой между ног и он сгибается:

- Ай!

Но следующий удар коленом в челюсть, заставляет покатиться по траве. Смотрю, как он пытается встать, держась за лицо. Я, лежачих, не бью, а потому ору этой скулящей туше:

- Давай, давай, давай!

Я тебя не только из «МЖ» выпру, я тебя по земле размажу. Это еще бабушка надвое сказала, кто из нас баба! Слышу рядом голос охранника:

- Э-э-э, народ, может, хватит, а? Там, уже, ментов вызвали!

Но я уже вошел в раж… Всякая скотина толкать меня будет! Протянув руку в сторону газона, продолжаю орать на поверженного противника:

- Сумку на родину, быстро!

Провокация, конечно, но успех воодушевляет. Зимовский бросается на меня, и мы сцепляемся в ближней вязкой борьбе. Хотя гнев и придает сил, но развернуться для удара негде, а руки у Антона конечно сильнее и крепче. Хорошо, что мне удается захватить его голову – Антоша кряхтит, толкается, пытаясь вырваться, но это не так-то просто. Я шиплю, сцепив руки в захват изо всех сил:

- Я тебя придушу!

Неожиданно кто-то вмешивается в нашу борьбу, и я чувствую, как чьи-то мужские руки меня оттаскивают. И хотя продолжаю размахивать руками в сторону Зимовского, но при виде милицейской формы, приходиться умерить пыл. Тем более что Антоша с красной соплей под носом, уже притих и явно не собирается оказывать сопротивления. Пару раз еще дергаюсь, но меня держат крепко. Придушено мычу:

- Отпусти!

Суровый голос пресекает мои подергивания:

- Да не рыпайся, ты.

Нас ведут к машине. Милиционер, по-прежнему, крепко удерживает мои руки сзади, не давая отклониться от курса, а вот Антошу заломили, как прожженного преступника – ему приходиться идти скрючившись. И это радует!

***

В отделении нас передают дежурному, и тот ведет в свой кабинет. Распахнув дверь, он дает команду:

- Так, заходим!

Вхожу в дверь первым и тут же получаю тычок в спину. Возмущенно оборачиваюсь, что за обращение с дамой? Блин, это Зимовский - растрепанный, с разбитым носом, он шипит:

- Ну что, довольна?

За мной сдача не заржавеет – развернувшись, пытаюсь толкнуть в ответ, но он гад защищается, так что наша борьба превращается в беспорядочное махание руками. Места мало, а руки у него длиннее, так что мне, увы, приходиться отступать в угол. Вижу, как дежурный хватает Антона сзади за пиджак и оттаскивает, усаживая на стул:

- Стоп, стоп, стоп! Хватит, я сказал…. А ну, сели все!

Сажусь на стул чуть поодаль от этого обмылка. Дежурный не торопясь обходит свой стол, одергивает форму и усаживается напротив нас:

- Давайте, только быстро. Что произошло?

Зимовский тут же поднимается:

- Товарищ лейтенант. Я - Зимовский Антон Владимирович, заместитель главного редактора «Мужского журнала»

Протестуя, тоже вскакиваю:

- Да кого вы слушаете – эта крыса никакого отношения к«Мужскому журналу» не имеет!

Смотрим друг на друга с Антошей с одним желанием – закопать и забыть. Зимовский огрызается:

- Ты сегодня рот закроешь или нет?

Ни за что! Кажется, у дежурного терпение тоже подходит к концу:

- Хватит, я сказал! Сели.

Он хлопает ладонью по столу, и мы послушно усаживаемся на прежние места.

- Из-за чего драка?

Я тут же тыкаю в Антона пальцем, а он кивает в мою сторону, так что получается разноголосица:

- Это он…

- Она…

Замолкаем тоже вместе.

- Понятно. Документы ваши.

Зимовский откликается первым, поднимаясь с места:

- Пожалуйста, товарищ лейтенант, пожалуйста. Вот мой пропуск в редакцию.

Он отдает свой пропуск дежурному и тот начинает вертеть его в руках. Глядя на Антошу, я тоже встаю. Дежурный скептически хмыкает:

- И что мне ваш пропуск?

- Как что? Это документ, там фотография.

Фигня! Никакой он не сотрудник! Я тут же срываюсь с места, хочу перебить и переорать Зиму. Нависая над столом дежурного и размахивая руками, пытаюсь переубедить лейтенанта и перетянуть на свою сторону:

– Он в этой редакции уже не работает!

Хотя если честно, приказа об увольнении Зимовского я еще не видел. Антон тоже повышает голос:

- Еще как работает!

Сотрудник милиции смотрит на меня:

- А ваши документы?

Только сейчас до меня доходит, в какой я заднице. Пытаюсь выкрутиться:

- А мои документы были в сумочке. А этот говнюк сумочку…

Зимовский взвивается:

- Что ты сказала?

- То, что слышал!

Наконец дежурный не выдерживает и тоже вскакивает со своего места:

- Заткнулись оба!

Потом опять переключается на меня:

- Значит, у вас документов нет?

- Ну, я вам объясняю!

Сумка она же для того и нужна, чтобы все в ней документы носить! Милиционер скептически хмыкает:

- Понятно.

Реакция дежурного наводит уныние. Зато Антоша аж дымится от самодовольства и глядит гоголем. Ухмыляется гад! Лейтенант кричит в дверь:

- Сысоев! Сысоев!

Уперев руки в бока, поглядываю на Антона - у-у-у, вражина! Ничем его не перешибешь. В дверном проеме появляется еще один сотрудник, младше по званию и дежурный командует.

- Давай, в обезьянник.

Тот тут же берет Антона за локоть, вызывая бурную ответную реакцию:

- Как? Подождите! Как, это в обезьянник?

Дежурный кидает антошкин пропуск на стол:

- Как, как… А вот так, дядя! Если решил драться, то хотя бы паспорт в кармане носи... Давай, забирай!

И мы выходим, сначала Зимовский, потом я, а замыкает наше шествие Сысоев. Уже в коридоре, Антоша возмущенно гундосит:

- Ну, блин, вообще.

Я по пути молчу. Меня сейчас волнует другой вопрос – удовлетворится милиция моим пропуском, если он найдется или тоже потребует паспорт. Меня передают другому сотруднику, имы с Антошей расходимся как в море корабли. Надолго ли? Около решетки мы с конвоиром останавливаемся. Это и есть обезьянник? Тут уже сидят на скамейках три клиентки, которые при нашем появлении поворачивают к нам свои головы. Милиционер впускает меня внутрь, сразу запирая решетку, и я прохожу в дальний конец помещения, к свободной лавке. Вот это приключение! Ха, первый раз в жизни в обезьяннике и сразу в женском. Несмотря на сомнительную ситуацию пытаюсь оставаться дружелюбным:

- Гхм, привет девочки!

Только одна откликается:

- Ага, и утром на два привета… Слушай, а чего уже среди бела дня гребут?

Кто гребет и куда?

- В смысле?

- В смысле – ты где работаешь?

- Я?

Чуть пожимаю плечами:

- В издательстве «Хай файф».

Говорливая, оглядывается на своих товарок:

- Ничего себе... Чего у них там, корпоратив сутра пораньше? Или просто так девок вызвали?

Сижу, откинувшись головой назад, на холодную стенку и не пойму, о чем она. Не врубаюсь:

- Простите, я… Не очень понимаю.

- Вот тормозит, а? Слушай, ты чего, ты по жизни, чем занимаешься?

Только сейчас до меня начинает доходить, о чем она. Судя по всему, контингент здесь не отличается разнообразием, и меня причислили к«своим». Однако... Это ж надо - то в эскорт к инвесторам запишут, то в проститутки. Походу надо что-то менять. Уж не знаю - в себе, в поведении или в жизни? Помолчав, пытаюсь разубедить:

- Я здесь, потому что подралась.

Девчонка загорается интересом и быстренько пересаживается ко мне:

- То есть как, подралась?

Принимаю более независимую позу, положив ногу на ногу:

- Ну, так, подралась и все.

- Слушай, подожди, не понимаю. Почему тебя взяли, а ее нет?

- Да кого, ее?! Я с мужиком зацепилась!

Хихикая, девица оглядывается на подруг:

- Нет, вы видали, а?… Слушай, а этот, что за упырь?

Усмехаюсь. Молодец, девочка, сразу правильное слово подобрала:

- Да, работал там у нас один в журнале.

Она даже ахает от удивления:

- Ты чего, реально журналистка?

С улыбкой пожимаю плечами:

- Ну, извини, у меня с собой удостоверения нет.

- Оу, круто! Я в первый раз с журналисткой сижу.

Мне становится любопытно:

- А чего, часто сидишь?

- Часто. Эти козлы то посадят, то отпускают, то отпускают, то посадят.

Странно. Кажется, девчонка хорошая, непосредственная. Глядя на нее, хочется улыбнуться.

- А за что?

Она бросает на меня осторожный взгляд:

- За то, что я такой.

Не очень понял…. Буйная что ли?

- В смысле, такая?

- В смысле, такой.

Все равно не догоняю… Это что, переодетый мужик? Улыбка сползает с моего лица:

- В смысле?

Она поворачивает голову в мою сторону и пытается растолковать:

- Вот ты родилась девочкой, а мне пришлось ею стать.

Растерянно смотрю на нее и молчу переваривая. Это же надо так хотеть быть бабой… Что бы через все пройти, даже зная неполноценность результата. Желание разговаривать пропадает. Этот парень, наверно отдал бы все и вся, лишь бы оказаться на моем месте….

***

Через полчаса Сысоев открывает наш загон:

- Реброва!

Он опять ведет меня к дежурному. Вдруг от коридора с мужским обезьянником слышу знакомый вопль:

- Марго!

Остановившись, вглядываюсь в глубину коридора. Ба! Знакомые все лица. За решеткой мужского обезьянника маячит запуганный и несчастный Зимовский, а рядом топчется парочка бритых бугаев. Хорошая компания для гаденыша, одобряю. Антоша тянется ко мне рукой через решетку и машет ею, подзывая:

- Марго, Марго, Марго…

Вопросительно смотрю на сопровождающего сержанта и, получив разрешающий кивок, подхожу к обезьяннику. Бугаи с таким интересом на меня смотрят, что стараюсь побыстрее закончить свидание:

- Ну, чего тебе?

Растрепанный Зимовский, с красной соплей под носом, приглушив голос и оглядываясь на компанию, жалобно просит:

- Марго! Ну, мы же с тобой нормальные люди! Вытащи меня отсюда, пожалуйста, а?

Антошкины сокамерники кажутся мне уже гораздо симпатичней, и я усмехаюсь:

- А чего так? Грустно, среди мужиков то? Это ж тебе не с бабой махаться!

Разворачиваюсь и ухожу за Сысоевым, слыша в спину жалобное:

- Марго!

И чей-то рык:

- Подожди, да ты еще женщину ударил?!

Дальше эту душещипательную беседу уже не слышу. Входим в знакомый кабинет, и я присаживаюсь у стола. Дежурный тут же огорошивает известием:

- Вот ваши вещи, сумка, но документов в ней нет.

Виновато блею:

- Может быть, они выпали, я не знаю.

- Смотрели везде. Так что ни в сумочке, ни на месте происшествия ваши документы не обнаружены.

Но пропуск же должен был быть! Всплескиваю ладошками:

- С ума сойти! Вот денек, а? Еще и документы свистнули. Капец!

Потом преданно заглядываю милиционеру в глаза:

- И что же мне теперь делать?

Лейтенант устало зудит:

- Для начала предлагаю подумать! Говорят, это не больно. Ну, вспомните, может быть, вы их дома оставили, может еще где-нибудь?

Чешу подбородок. Походу он считает меня дурой и мне это на руку - с дураков, в смысле дур, меньше спрос. Печально признаюсь:

- Даже не знаю.

- А что мы делаем, в таких случаях знаете?

Точно! Разговаривает, как с блондинкой. А что, может это выход? Широко распахиваю ресницы:

- Нет, а что?

- Что, что…. Берем отпечатки пальцев, а потом их пробиваем по базе… А это процедура небыстрая! Вы у нас тут целую неделю прокантуетесь. Как вам, такая перспективочка?

Делаю губки гузкой. Блин, еще и с отпечатками пальцев!

- Да уж, мрачновато.

- Так что давайте, мы с вами вот что сделаем.

Внимаю с надеждой и подаюсь всем телом вперед:

- Что?

- Вы возьмете телефон и позвоните кому-нибудь.

Киваю непрерывно – согласен на все, что угодно. Лейтенант смотрит на меня как на убогую:

- Есть, кому позвонить?

- В принципе, есть.

- Отлично. Пусть пойдут к вам домой и возьмут там какой-нибудь документ. Ну, права там какие-нибудь или пропуск. И скажите, что мы очень их ждем!

Опять тянусь рукой потеребить подбородок. Вот уже лейтенант и на пропуск согласен… Кстати, хорошая идея - надо будет, все-таки, сделать права. Изображаю интенсивную мыслительную деятельность. Хотя наверно зря – судя по тону, он всех баб считает абсолютно тупыми и неприспособленными созданиями. Стараюсь не выйти из роли:

- Хорошо, спасибо. А-а-а…. С какого телефона можно позвонить?

Подняв обе руки вверх, шевелю пальчиками в воздухе, выражая готовность и нетерпение. Дежурный закатывает глаза в потолок:

- С красненького!

- А!

Брюнетки рулят! Начинаю судорожно нажимать кнопочки. Наконец слышу:

- Алло.

- Алло, Ань, это я!

- Господи, наконец-то, я тебе набираю, набираю, что у тебя с телефоном?

Искоса посматриваю на сидящего передо мной дежурного:

- Анют, яв милиции.

- Где ты?

- Сто тридцать шестое отделение.

- Что у тебя произошло опять?

- Да ничего не случилось. Ань, ну ты же знаешь Зимовского. Опять стал приставать, ну я и ответила.

- Зачем?

- Да потому что урод!

Не я, конечно, а он. Дежурный стучит по своим часам, и я прерываю свой поток обвинений:

- Слушай Ань, короче. У меня тут с документами засада...

Натужено хихикаю:

- Прикинь – не могу найти!

- Почему? Какие документы?

- Да потому что корова! Еще Зимовский придурок.

- Гош я вообще не врубаюсь. Ты что не можешь нормально говорить?

Конечно, не могу, не трудно догадаться:

- Ну, а что делать Ань! Может быть, ты заглянула бы ко мне, там? … Э-э-э

Даже шевелю плечиками, демонстрируя лейтенанту, как я стараюсь втолковать мысль своей подруге:

- Посмотрела бы…

- Тебе что паспорт привезти?

Наконец-то!

- Да хоть что-нибудь, Ань! Любую бумажку с фотографией.

- Подожди секундочку не отключайся. Сейчас…

Это можно. Поглядывая на дежурного, стараюсь его не разочаровать - продолжаю косить под гламурную дурочку:

- Они у меня там в шкафчике лежат. Там такая сумочка … Э-э-э, коричневая… Ну, увидишь там на полочке.

Кажется, лейтенант сейчас взвоет. А что? Хотел «блондинку»с одной извилиной, получай. Слышу глухой голос Сомика, разговаривающей по городскому телефону:

- Алло, Руслик. Извини, я на полминуты. Ты помнишь, ты делал паспорт для Марго? ... Ну, не ты конечно… Ну, в общем я звоню спросить, насколько он реален. Можно его показывать в милиции?.... А, лучше не рисковать? Хорошо, спасибо, ага, извини…

Она снова говорит в мобильник:

- Гоша, в общем, с паспортом дохлый номер.

Я тут же подхватываю:

- А если паспорта там нет, то можешь привезти любой другой документ.

- Ну, какой любой другой документ? Где я его тебе возьму? Рожу, что ли?

- Кстати да, неплохая идея! Все, давай мы ждем.

Быстро кладу трубку, смотрю ясными глазами на дежурного и нервно вздыхая, откидываю рукой волосы назад, за спину. Потом доверительно сообщаю лейтенанту:

- Все, сейчас все будет.

- Надеюсь.

И кричит в коридор:

- Сысоев! Веди сюда второго.

***

Спустя несколько минут Антоша усаживается со мной рядом. Ну, у него и видок – помятый, драный, просто песня! Лейтенант берется заручку и кладет перед собой бланк:

- Заполним протокол. Фамилия, имя, отчество.

Это он мне?

- Маргарита Реброва.

Дежурный уже на взводе и повышает голос:

- Значит так, или вы меня не понимаете, или я плохо говорю по-русски. Повторяю еще раз - имя, отчество полностью.

Буквально читаю в его глазах главную мысль: «Вот тупая баба».

- Маргарита Александровна Ре-бро-ва. Через «е».

Раздается стук ив кабинет вновь заглядывает Сысоев:

- Разрешите?

Дежурный на него вопросительно смотрит, и я почему-то напрягаюсь. Сержант заглядывает в принесенный листок и заявляет:

- Так! Ребровых как грязи, только они практически все мужчины.

Лейтенант продолжает нервничать, шуметь и махать руками. Кажется, он разбуянился не на шутку:

- И что, Маргариты Александровны нет?

Я с испугом смотрю на Сысоева, ожидая своего приговора. Тот хмыкает:

- Почему, есть одна.

Вздыхаю с облегчением. Все-таки, нашлась, слава богу! Дежурный торопит подчиненного:

- Ну?

- Но ей восемьдесят три года.

Антон, крысеныш, тут же выдает:

- Так это она и есть, только подкрасилась!

Но мне сейчас не до шуток и я огрызаюсь:

- На себя посмотри!

Лейтенант нашу пикировку пресекает:

- Антон Владимирович, замолчите.

Зимовский показывает жестом, как зашивает себе рот и умолкает. Эх, вот бы такое реализовать по жизни… Сысоев отдает все принесенные бумаги дежурному, и тот выжидающе смотрит в мою сторону:

- Маргарита Александровна.

- Я вас слушаю.

- Как вы можете мне объяснить, что вас нет ни в одной базе данных?

Зима тут же злорадно влезает:

- Вот именно!

Дежурный на него сверкает раздраженно глазами, и Антон затыкается:

- Извините.

Лучшая защита - нападение и я нападаю:

- Откуда я знаю! Это же ваша база данных, а не моя. Позвоните в редакцию, вам там скажут!

Видимо они тоже не слишком доверяют своим базам и лейтенант, вылезая из-за своего стола, командует:

- Сысоев, на секундочку.

Они отходят к окну, о чем-то тихо переговариваясь. Я же, весь на нервах, пользуясь заминкой, приглаживаю волосы и перевожу дух:

- Фу-у-ух.

Антон цедит сквозь зубы в мою сторону:

- Ну и откуда ты взялась?

Подперев ладонью щеку, вяло огрызаясь:

- С Альфа Центавры.

- Все равно не успокоюсь, пока не выясню, кто ты такая!

Вот дерьмо, ни минуты не дает расслабиться. В отместку начинаю голосить кляузным голосом:

- А, товарищ лейтенант, он опять ко мне пристает!

Дежурный, отдуваясь, возвращается к столу:

- Зимовский Антон Владимирович.

- Да, я!

Мы с Антоном поднимаемся со своих мест. Милиционер возвращает ему пропуск и вдруг заявляет:

- Вы свободны.

Радости Зимовского нет предела:

- Спасибо.

Стою с открытым ртом, тараща глаза и шлепая губами. Как же так - этого хмыря отпускают, а меня нет, что ли? Возмущенно пищу:

- А я?

Дежурный устало качает головой:

- А вы, пока, нет.

Походу меня так и сгноят в этих застенках. Антоша ехидно напутствует:

- Удачи!

И выходит… Обиженно смотрю ему вслед – это же несправедливо!

***

Через пять минут я уже снова в родном обезьяннике. Сажусь на свободное место, как раз около давешней знакомой. Чувствую к ней какую-то близость -оба были мужиками, оба стали бабами. Только все равно не понимаю – почему добровольно? Неужели кому-то плохо быть мужчиной? Посидев и поразмышляв, интересуюсь напрямую:

- Слушай! И зачем тебе вот это вот надо было?

- Что?

- Ну, женщиной стать.

- Не знаю. Никогда себя мужиком не чувствовала.

Наверно, как я, женщиной, только наоборот. Наверно можно и из женщины мужика назад сделать?

- А… Дорого это все стоит?

- Что?

- Ну, операция.

- Ты что, действительно про меня написать хочешь?

Вряд ли конечно, но чем черт не шутит. Скорее у меня личный интерес. Девица грустно усмехается:

- Так давай, я тебе такое расскажу-у-у….

А потом аж подпрыгивает, хлопая в ладоши:

- А что подруга? Бомбанем про меня на первой странице, а?

- Заметано.

Мы ударяем порукам, скрепляя соглашение. А что, может действительно получится?

К нашей решетке снова подходит Сысоев:

- Маргарита Реброва, на выход.

То на вход, то на выход, посидеть спокойно не дадут. Моя новая подруга тоже подает голос в защиту:

- Слушай, хватит уже комсомолку на допросы таскать.

Сысоев строго пресекает протесты моей товарки:

- Посиди и помолчи!

Та демонстративно возмущается:

- Нет, вы видели, как он с женщинами разговаривает!

Сержант хмуро цыкает в ответ:

- Слушай, тупиковая ветвь эволюции, я говорю - посиди и помолчи, да…. Реброва, давай собирайся, за тобой пришли уже.

Анютка! Радость моя. У нее получилось! Мы оба поднимаемся со скамейки... Или обе – без разницы. Подруга по несчастью тянется обняться:

- Ну, что, Маргарита, удачи тебе, счастливо.

- Спасибо. И тебе. …

Мне вдруг хочется как-то поддержать эту превращенную девочку. Ей также тяжело по жизни, как и мне, может даже еще тяжелей. Торопливо снимаю с себя нитку длинных красных бус:

- Слушай! На-ка, вот тебе, на память.

- Спасибо... А мне тебе дать нечего.

- Интервью дашь, когда выйдешь.

Она кладет мне руку на плечо:

- ОК, заметано! Здесь в ментовке есть мои координаты.

- Счастливо.

- Счастливо!

Иду на выход, кивая остающимся страдалицам:

- Пока, девочки.

***

Сысоев снова ведет меня в знакомый кабинет. В комнате дежурного одиноко стоит Сомова, коей и передают меня с рук на руки, вместе с сумкой. Проверять здесь, на месте, что же там осталось, а что порастерялось нет желания – хочется побыстрее на свободу, как говориться - с чистой совестью. На прощание, улыбающийся сержантик просит Аню не забыть о ее обещании. Ого, у них уже общие тайны? Может быть свидание? Шутки шутками, но торопимся выбраться на улицу. Здесь сыро и накрапывает дождик. Порывшись, вынимаю из сумки зонт, шумно отдуваясь:

- Фу-у-ух… Анька, я может, сейчас, глупость сморожу.

Открыв зонтик, прячу под ним и себя, и Сомика. Подруга вздыхает:

- Валяй!

Мы спускаемся с пандуса и идем к автостоянке. Во мне все еще бурлят радостные от наступившей свободы эмоции:

- Ну, как-то чище стал воздух в Москве, тебе не кажется?

- Кажется. Только ты полной грудью не дыши, а то сейчас самый час пик.

Мы останавливаемся возле машин. Ее скепсис нисколько меня не сбивает:

- Ну, я серьезно! У меня даже аппетит какой-то разыгрался, такой прямо нездоровый. Сейчас бы в суши - барчик какой-нибудь завалился. И наелся бы сушей, что б торчало из ушей!

- Уа, юморист. Слушай, я на звание шеф – повара, конечно, не претендую, но у нас же в духовке целая сковородка мяса!

Столь оптимистичное известие можно только приветствовать и я поднимаю вверх большой палец:

- Во-о-о! Класс!

Анька вдруг тормозит:

- Слушай!

- Чего?

- Я забыла выключить, черт!

Она кидается к своей машине и лезет на водительское место. Эх, только губу раскатаешь и тут же облом. Сложив зонт, и возмущенно ворча, иду к пассажирскому месту автомобиля:

- Блин, черт! Ань, ну что ты, как всегда. Ну, елы - палы, а?

Со вздохом усаживаемся по местам и пристегиваемся ремнями.

***

Пока добираемся до квартиры, на улице уже начинают спускаться сумерки. Очередной рабочий день закончен и хоть бы чего полезного было сделано…А все из-за этого раздолбая Зимовского! Сомова сразу кидается на кухню, принюхиваясь:

- Вроде ничего не горело, да?

Я же, оставив сумку в коридоре, топаю вслед за ней. Возле кухонной стойки пристраиваюсь на стуле, уперев ноги в его нижнюю перекладину и смотрю, как Анюта зависает возле открытой духовки. Походу никакой катастрофы нет, можно было и не лететь по проспекту как сборище Шумахеров. Эта мысль вызывает у меня усмешку и подруга с подозрением косится:

- Чего ты смеешься?

- Да я вспомнила рожу мужика, которого мы обогнали на светофоре.

Аня закрывает дверцу духовки и переходит к холодильнику. Заглянув внутрь, она хмыкает:

- Хэ…

- А ты чего?

- Слушай, я мясо, оказывается, даже из морозилки не вынула.

Бли-и-ин!

- А, ну, зашибись, поели.

- Да.

Нет, оставлять такое событие без празднества ну никак нельзя. Узник, можно сказать, на свободу вышел, и что? Остается одно - все перенести на завтра!

- Слушай, Ань. Я все придумал! Завтра мы с тобой берем отгулы и занимаемся ерундой целый день!

- В смысле? Какой ерундой?

- Ну, в смысле там всякой ерундой. Шопинг, чревоугодие, снова шопинг, чревоугодие. В общем, праздник кошелька.

Сомова с сожалением в голосе от заманчивого предложения отказывается:

- А-а-а…Я бы с радостью Гош, но завтра у меня совсем другая ерунда.

Ну, вот, опять двадцать пять…

- Ань, гнилые отмазки не принимаются!

- Гош, ты извини, но завтра у меня программа по заявкам сотрудников сто тридцать шестого отделения милиции, между прочим.

Причина серьезная, не спорю, но продолжаю подтрунивать:

- А, то есть вот так да?

- Угу.

Облокотившись на стол и придвинувшись ко мне поближе, Сомова ехидно заглядывает мне в глаза:

- Кстати, где слова благодарности?

За что? За то, что оставила меня без ужина? В камере сейчас наверно похлебку дают, тушенку с кашей… Благодарность ей, ага… Вскакиваю со своего места:

- Сейчас!

- Ну-ка.

Бегу к книжному шкафу и через минуту возвращаюсь с увесистым томом словаря русского языка. Кладу его прямо перед Сомиком и она с недоумением на меня смотрит:

- Это что?

- Словарь. Там все слова благодарности. Какие хочешь – выбирай!

- Вот, наглость!

- Слушай, мы жрать сегодня будем или нет?

Анютка тычет в меня своей фигой:

- Вот тебе, жрать!

Но потом все же лезет в холодильник:

- Пельмени будешь?

- Ага, праздник, так праздник.

***

После ужина усталость берет свое, телек смотреть неохота и мы с Анютой разбредаемся по комнатам. Быстренько переодевшись в любимую пижамку, залезаю на кровать поваляться и полистать журналы. Что-то у меня, в отличие от давно дрыхнущего Сомика, ни в одном глазу. Спальня тонет в полумраке одинокой лампы на тумбочке, я полулежу поперек постели, опираясь на локоть и поджав ноги, передо мной пара-тройка номеров левого гламура.

Неожиданный звонок в дверь заставляет напрячься. Кто это в такое время? У нас все дома! Нехотя слезаю с кровати и, сунув ноги в тапки, ползу открывать. Звонки не прекращаются, и я чертыхаюсь – кому это так не терпится, на часы бы посмотрели! Пока иду к двери, зажигаю по пути свет – и в гостиной, и на кухне, и в коридоре. На всякий случай заглядываю в экран домофона, Батюшки святы! Быстро открываю дверь:

- Алиса, ты, что здесь делаешь?

У меня аж челюсть отвисает – ночь на дворе, а она тут в своей курточке с ранцем за плечами. Куда Калугин смотрит? Блин, папаша! Взяв ее за плечо, втаскиваю внутрь прихожей. Девчонка уверенно заявляет:

- Я к тебе!

- Как ко мне?

На всякий случай выглядываю на лестничную площадку - вдруг там опять какая-нибудь сопровождающая тетя Надя. Увы, там пусто! Разнервничавшись, встряхиваю Алису за плечи:

- Кто тебя привел? Ты что, одна?

Закрывая дверь в полной прострации, слышу:

- Да.

Капец. Только и остается, что развести руками:

- Ты вообще представляешь, сколько сейчас времени?

Веду ее в гостиную и никак не соображу, что делать. Ругать? Так для этого отец есть. Блин, восемь лет человеку и никакого чувства самосохранения:

- Господи, сколько раз я тебе говорила - ну нельзя одной ходить по улице в такое темное время суток!

Ну не я, кто-нибудь все равно говорил. Усаживаю непослушную девчонку в кресло у дивана, возле зажженного торшера, а сам пристраиваюсь рядом, на диване. У меня сейчас только один вопрос:

- Где твой папа?!

- Да он там... Он там с какой-то девкой целуется.

Ничего не понимаю. С какой девкой?

- Как целуется?

- Вот так, в засос.

Ну, Калуга! Ну, сразил. Это он наверно с Егоровой зажигает. Обеими руками усиленно чешу шевелюру, усиливая мыслительный процесс. Значит, я все-таки был прав – в его «кажется, я тебя люблю», ключевое слово «кажется»…. И это возвращает мне равновесие и уверенность. Как сегодня на каблуках, когда меня толкнул Зимовский – сначала, кажется, земля уходит из-под ног, а потом ничего - помахал руками, сделал пару шагов и снова стоишь уверенно. Пытаюсь успокоить ребенка логическими выкладками:

- Гхм…. Алис. Ну, твой папа взрослый человек, он имеет полное право…

- А как же ты?

Я? А причем тут я? Ну, я…. Зависаю в замешательстве. Называть себя одним из двух зайцев для папиных гонок, вернее зайчих, не хочется. Пусть уж лучше будет мираж, который быстро рассеялся вместе с«кажется». Пытаюсь замять неловкость:

- Так, давай мы сейчас позвоним твоему папе. А то он, наверное, волнуется очень.

Тянусь к мобильнику на столе, но Алиса оказывается проворней и хватает его быстрей:

- Не надо!

- Ну, как? Ты что не понимаешь, что он будет переживать?

- Пусть волнуется. Ему сейчас только эта девка нужна!

Я понимаю – все это детская ревность. Смотрю на девочку с укоризной:

- Алис, дай мне телефон.

- Я не хочу домой!

- Хорошо, я позвоню твоему папе и скажу, что ты переночуешь у меня.

Она смотрит на меня недоверчиво, и я добавляю:

- Клянусь фотографией Зико!

Алиса нехотя протягивает мне мобильник. Все-таки, она мне доверяет и это приятно. Глядя на нее, чуть улыбаюсь и качаю головой – вот боевая девчонка. Прямо как я в детстве…. Ну, в смысле, когда был мальчишкой. Открыв крышку «Нокии», прочищаю горло:

- Гхм.

Набираю номер и Алиса, поднявшись из кресла, быстренько перебегает ко мне под бочок, на диван. В трубке слышится тревожный голос Андрея:

- Да, Марго.

Бросаю взгляд на Алису.

- Андрей, тут такое дело…

- Послушай, я сейчас не могу разговаривать, просто у меня большая проблема, давай завтра на работе. Хорошо?

- Андрей, подожди, я звоню тебе сказать, что Алиса у меня.

- Как у тебя?

Потом он говорит куда-то в сторону:

- А, мам, Алиса у Марго!

Торопливо рассказываю:

- Все в порядке, жива – здорова. Слушай, куда она, сейчас, на ночь глядя, а? Пусть у меня переночует.

- Подожди, а…Все… Сейчас секунду…

И опять в сторону:

- Мам, успокойся, пожалуйста. Все в порядке, все успокойся….

Снова мне и очень грозно:

- Что она у тебя делает? Так! Дай ей трубку, пожалуйста.

В его голосе столько испуга, раздражения и агрессии, что я начинаю сопротивляться – ни к чему сейчас все это изливать на ребенка. Кошусь на прислушивающуюся к нашему разговору Алису:

- Андрей, она уже почти спит. Давай, может завтра?

Прикрыв трубку рукой, шепотом командую проказнице:

- А ну давай, быстро марш в кровать!

Девчонка победно поднимает обе руки вверх и шепчет:

- Yes!

Она спрыгивает с дивана иза две секунды растворяется в воздухе. Вот, молодец, молодец… Голос Андрея продолжает брюзжать:

- Она должна спать у себя дома, у себя в постели. Пожалуйста, дай ей трубку.

Все-таки, какой же он бывает иногда занудный. Добавляю в голос мягкости:

- Андрей, что ты хочешь услышать от сонного ребенка?

- Марго, это моя дочь. И я не собираюсь потакать всем ее выходкам!

Мне не хочется, чтобы он ругался. Я понимаю, как он переволновался и весь его гнев из-за этого. Но еще больше мне хочется защитить девочку – ей просто не хватает внимания и ласки. Отцовская строгость здесь совершенно не поможет и даже наоборот, навредит. Мужчине этого не понять. Я примирительно говорю:

- Вот и прекрасно!

- Что, прекрасно?

- Скажешь ей все это завтра, все равно ничего ж не изменится. Зачем, на ночь глядя, устраивать разборки?

Андрей молчит в трубку, потом соглашается:

- Ну, хорошо, да… Может быть ты и права. Но я не понимаю, как так, не сказав никому ни одного слова. Просто встала и ушла!

И это уже во второй раз за месяц! Видимо не все так хорошо в датском королевстве. Сейчас важно переключить его внимание и снизить агрессию неожиданным ходом:

- Андрей, ты ей сказки на ночь читаешь?

Он как-то сразу сбивается и снижает тон:

- Читаю, конечно. А что?

- Там говорится, что утро вечера - мудренее. Завтра спросишь, она тебе ответит.

Калугин, все больше успокаивается и уже способен не только кричать:

- Да, согласен… Она там тебя недостает?

- Я же говорю, она почти спит.

- Понятно. Ты сама как?

- Сносно.

- Да, денек у тебя был еще тот.

Значит он в курсе? Интересно, откуда. Пытаюсь отшутиться:

- Журналисту все нужно в жизни попробовать.

На часах без двадцати час ночи, но спать совершенно не хочется. Я в красках живописую приключения в обезьяннике, Андрей тоже со смешком начинает рассказывать, как Наумыч пытался дать взятку милиционеру, а потом пришлось отдать эти деньги Наташе. Мой собеседник вдруг замолкает, хотя напоминание о присутствии Егоровой заставляет меня напрячься в ожидании продолжения. Помявшись, Калуга переключается на Алису. Мне о себе рассказывать нечего и я с радостью поддерживаю эту тему, выслушивая смешные воспоминания об ее детстве. Время летит незаметно…Прижав плечом трубку к уху, я уже и чай успел заварить и попить. Вот уже и полчетвертого. Походу Андрюхе наболело выговориться – столько подробностей об Алисе, об Ирине Михайловне, и даже о бывшей жене …

День 28 (36). Четверг. Утро и день.

За окном становится светлее. Смотрю на часы – ого, уже полшестого… Рассказ об отношениях с женой Калуга завершает словами:

- Ну, вот. А потом было так больно, что потом месяц ни с кем не разговаривал.

Разговоры о бывших женах и любовницах меня мало интересуют. Но Калугу жалко. А еще жальче Алису. Вот, как так можно бросить маленького ребенка и укатить за границу? У меня в очередной раз кипит электрочайник, и я переставляю чашку с кухонной стойки на столешницу, к чайнику. Еще разбросив взгляд на часы на стене, с усмешкой интересуюсь:

- Кстати, Андрей, ты знаешь, сколько мы уже болтаем?

В трубке слышится удивленный возглас:

- Ух, ты, еклмн... Слушай, Наумыч мне телефон выключит к чертовой матери.

Ну, тут и моя вина, усмехнувшись, отшучиваюсь:

- Я ему скажу, что мы обсуждали с тобой концепцию нового номера.

Наливаю в чашку с пакетиком кипяток - надеюсь это последняя ночная заварка на сегодня.

- Слушай, я тебя перебила. Извини, ты что-то говорил.

- А… Да, я говорил, что… Было настолько больно и противно… И я поклялся себе, что больше никогда ни в кого не буду влюбляться. Более того, даже не буду вызывать повода.

Подняв чашку, держу ее у губ – жду, пока остынет. Я не очень вслушиваюсь в его стенания по поводу жены, и что она там еще натворила, но стараюсь поддержать разговор:

- Ну да, я тебя понимаю. Мне трудно судить. Наверно ты все правильно сделал.

Фраза получилась дурацкая, без всякого смысла. Правильно, что поклялся? Или что не будет давать повода? Но какой смысл можно искать в шесть утра после бессонной ночи? Я сейчас выполняю роль жилетки, куда можно выговориться и облегчить душу – и только. Со вздохом делаю глоток чая и вдруг слышу:

- Ну да, я тоже так думал…Пока тебя не встретил.

Чуть не пролив все на стол, поперхнувшись, зависаю. Калугину мое молчание не нравится:

- Алло, Марго, ты меня слышишь?

Вдруг вспоминаю наш полночный разговор с Алисой:

- «Где твой папа?»

- «Он там с какой-то девкой целуется».

- «Как целуется?»

- « Вот так, в засос».

Представляю, словно наяву, эту картинку и выбросить ее из мыслей уже не получается. Ничего не могу с собой поделать. Иду кокну, где молочная дымка за окном уже предвещает рассвет:

- Андрей, ну, я даже не знаю, что тебе сказать.

Я действительно не знаю… Да, он снял с себя все прежние клятвы, данные когда-то после неудачных отношений, пялится на меня, сосется с Егоровой. И что? Его право. В трубке Калугин сбивчиво оправдывается:

- Да, не надо ничего говорить…. Я... Я просто поделился с тобой своими мыслями, вот и все. Тебя, в принципе, это ни к чему не обязывает.

Стою, с чашкой в руке, привалившись к спинке кресла, и пытаюсь ухватить его мысль. В смысле, не обязывает? А должна обязывать? Что-то я под утро туго соображаю. Но с другой стороны, никто его за язык не тянет – ему хочется не просто выговориться, ему хочется выговориться именно мне. Выложить и разделить то, что лежит грузом на душе. Подлость бросившей жены, тяготы с маленьким ребенком, мужское одиночество. Да и вообще, за эти полтора месяца мое представление о Калуге изменилось полностью. И этим хочется с ним поделиться:

- Андрей, ты знаешь, Гоша мне много рассказывал о тебе.

- Да? С чего это вдруг?

- Ну, да так… Он часто делился со мной своими рабочими моментами.

- И что?

- Ну, я во многом с ним не согласна. Ты очень интересный открытый человек. И на меня, как на своего друга, ты можешь рассчитывать в любое время суток.

Калугин молчит. Я понимаю, он наверно ждал от меня других слов. Любая баба на моем месте, наверно бы, развесила уши и соплю пустила. Но будем реалистами - я мужчина, хоть и в женском теле и меня жалостливыми рассказами о плохих женах и тяготах мужской жизни не пробьешь. Хотя твою откровенность, Андрюха, я реально заценил. Это правда. Молчание затягивается и тороплю с ответом:

- Алло, Андрей!

- Да, да, я слушаю…. Приятно, черт возьми.

Значит, удовольствие обоюдное… Калуга вдруг интересуется:

- А, послушай, Алиса еще не проснулась? Я просто чего подумал, может сейчас заехать забрать, что бы сразу в школу отвезти?

- Да, ладно, что ты будешь дергаться? Отдыхай, я отвезу ее.

- А… Ты считаешь, что это удобно?

- Я думаю неудобно спать на потолке, а поухаживать за такой прекрасной девочкой - одно удовольствие.

- Эта прекрасная девочка, порой, такие фортели выкидывает.

Отхожу от окна, улыбаясь своему невидимому собеседнику:

- Не наговаривай. Она прекрасный растущий ребенок.

- Ну, если главный редактор так считает, то так оно и есть.

Видимо он тоже понимает, что пора с болтовней закругляться и нужно поспать, хотя бы пару часиков. В голосе Андрея звучит надежда:

- Я попозже еще позвоню?

- Лучше еще попозже.

- Договорились, пока.

***

Только кладу голову на подушку, как меня кто-то начинает трясти и над ухом раздается детский голос:

- Марго! Марго, просыпайся!

Блин, могу я хотя бы пять минут поспать? Поднимаю голову и никак не могу сообразить, кто меня зовет:

- А? Что случилось?

Рядом со мной, высунувшись из-под одеяла, сидит Алиса:

- Ничего, просто пора вставать.

Подперев тяжелую голову, пытаюсь очухаться от сна:

- Куда вставать?

Смотрю на часы, стоящие на тумбе:

- Время семь часов утра только!

Чуть больше часа подремал, не больше! Но у девчонки обрадовано вспыхивают глаза:

- То есть, я сегодня в школу не иду?

- А-а-а…, в школу.

Я сразу все вспоминаю. Блин, Калуга…. Теперь с сонной башкой на работу тащиться. Со вздохом закатив глаза к потолку, заваливаюсь опять на подушку:

- Ну, нет, идешь, конечно же, идешь.

- Жаль!

Приходится, все-таки, вставать. Пока Алиса умывается, быстренько переодеваюсь в красные спортивные штаны с лампасами, такую же замечательную красную маечку и отправляюсь на кухню готовить ребенку завтрак. Что у нас тут в холодильнике? Вот, например, есть творожный сырок…, вроде не просроченный. Не густо. Может пожарить тосты к чаю? Вообще завтраки у нас готовит Аня, как впрочем обеды и ужины, но надо же когда-нибудь учиться. Эксперимент проходит с переменным успехом – не скажу, что тосты совсем не удались, но некоторыми местами даже не подгорели. Вот только часть из них застряла внутри тостера и никак не желает выходить наружу. Усевшись поудобней за кухонную стойку, нога на ногу, начинаю операцию по выбиванию конечного продукта. К сожалению, кроме дыма, ничего нового из щели, куда забрались тосты, не появляется. Пытаюсь заглянуть с обратной стороны, может там что-то видно, но увы, увы, увы… Сжав зубы чертыхаюсь:

- Блин…

Со стороны коридора слышатся шаркающие шаги Сомовой:

- Фу, Гоша, что ты здесь делаешь?

Не отвлекаясь от интересного занятия, бормочу:

- Тосты жарю, не видишь?

Она начинает махать кухонной тряпкой, вроде как разгоняя дым:

- Фу, на костре что ли?

- Да уж лучше на костре. Эта шарманка походу дела накрылась медным тазом.

Продолжаю упорно трясти агрегат, но безуспешно:

- У-у-у…, блин… Заела зараза, черт!

Недовольно сопя, поднимаю глаза к потолку, но и оттуда никто не спешит на помощь. Ни Чип, ни Дэйл, ни Гаечка. Сморщенная от дыма Сомова, брюзжанием возвращает меня из мира мультиков Гошиного детства:

- Надо было из сети сначала выключить.

Умная очень, да?

- Слушай, я знаю!

- Фу, ну и надымил ты здесь…Фу!

Ходит вокруг меня, машет тряпкой и только мешает. Присоединяюсь к ее ворчанию:

- Капец! Какой вообще му…дрец придумал эту кочегарку? Его бы самого туда вместо тоста!

Ставлю, наконец, агрегат на стол и из него выскакивает долгожданный черный сухарь и я предлагаю его остановившейся рядом подруге:

- О! Кстати, угощайся. Сработало!

Протягиваю сухарик Сомику, но та, почему-то, понюхав, отмахивается:

- Спасибо. Слушай, а на фига ты выперся на кухню вообще? Сегодня ж не восьмое марта.

Я тоже начинаю размахивать рукой, помогая восстановить пригодную для существования воздушную атмосферу:

- Потому что, кто-то дрыхнет до полвосьмого, а мне вообще-то гостей кормить.

Вижу, как к нам тихой поступью через комнату идет уже одетая Алиса. Сомова ее не замечает и с подозрением интересуется:

- Каких гостей, ты что, кого-то опять привел с собой?

Почему опять-то? Ага, еще спроси бабу или мужика? Поелозив слезаю со стула, обхожу вокруг стоящей столбом Сомовой, и иду, c довольной физиономией, навстречу улыбающейся девчонке. Та жизнерадостно приветствует хозяек:

– Доброе утро!

Приобняв малышку, показываю рукой на Сомика:

- Знакомься Алиса, это тетя Аня.

- Здравствуйте.

- Привет, красавица.

Уперев руки в бока, наблюдаю как они жмут друг другу руки…Прикольная парочка, Алиса и Анечка…Сомова бросает на меня косой взгляд:

- Гхм…Так значит, ты и есть та самая Алиса Калугина?

- Ну да,а вы что, про меня знаете?

Анька охотно объясняет, осуждающе поглядывая на меня:

- Ну, конечно. Тетя Марго много рассказывала о тебе.

Я лишь ухмыляюсь в ответ. Анюта продолжает допытываться у новой знакомой:

- Так, а что ты у нас ночевала, да?

- Ага.

Сомова переводит взгляд на меня, ожидая пояснений, но я отмахиваюсь:

- А-а-а, я тебе потом все объясню.

Если уж рассказывать, то про все – и про ночной звонок Калугина, в том числе. Алиса принюхивается и осматривается вокруг:

- А у вас тут что, пожар?

Анюткин голос полон сарказма:

- Нет, Алисочка. У нас тут кулинарный поединок. Тетя Марго сражается против тостера.

Издевайся, издевайся… Ухмыляясь, складываю руки на груди и Анька, посматривая в мою сторону, добавляет:

- Но результаты, по-моему, не в ее пользу.

Малышка вдруг зовет:

- Марго!

- Да, котенок.

- А сделай мне хвостики.

В смысле? Растерянно смотрю на нее. Со своим собственным хвостом я уже научился более-менее справляться, но экспериментировать на детях? Я же не фашист какой-нибудь. Растерянно переспрашиваю:

- Хвостики?

Сомова опять ехидничает:

- Сделай, сделай.

Алиса, мою задумчивость интерпретирует по-своему:

- Ну да, или косички.

Или косички? Скривив рот, испуганно кошусь на Аньку. Знать бы еще как их делать. Перебираю пальцами девчоночьи локоны - да, детка, поставила ты перед тетей Марго задачку. Девочка гордо добавляет:

- Мне папа всегда делает!

Выигрывая время, судорожно дергаю на себе майку, поправляя. Наверно я тоже смогу? Хотя…

- А… Х-х-х..., ты знаешь, давай лучше хвостики!

Заговорщицки смотрю на нее, потом приподнимаю часть волос на Алисиной головке. Вроде есть, на что резинку повесить. Девчонка наивно соглашается на хвостики:

- Давай.

- Пойдем.

Оглядываясь на Сомову, увожу Алису подальше от критических глаз и замечаний, к себе в спальню. И все равно слышу в спину:

- Угу, кулинар хренов.

Тете Ане, лишь бы поворчать.

***

Через пятнадцать минут упорного труда ставлю ребенка перед настольным зеркалом:

- Как тебе?

При виде креативного отражения у Алисы загораются глаза:

- Прикольно. Ни у кого таких нет.

Вот и хорошо! Веду Алису за руку назад на кухню, торжественно провозглашая наш выход:

- Внимание, встречаем супер - пупер знаменитая известная модель…А-али-иса!

Одним движением выдвигаю ее из-за спины вперед, потом усаживаю на стул возле кухонного столика. Сам встаю за спиной модели парикмахерского искусства в ожидании восторгов и аплодисментов. Сомова, стоящая у раковины, оглядывается, смотрит на нас и почему-то вздыхает:

- О, господи!.. Гхм...

В ее взгляде столько обидного недоумения, что я поджимаю губы:

- Что?

Анюта подходит поближе, скептически осматривая созданные мной хвостики:

- Алисочка, ты знаешь, а-а-а… Пойдем я тебе переделаю, а?

Девчонка оглядывается на меня и в ее взгляде смесь сочувствия и восхищения:

- А Марго?

- А тетя Марго пусть плиту причешет.

Острячка блин. Насупив брови и уперев руку в бок, корчу Сомовой рожу, изображающую возмущенный вопрос «Что не так?»:

- Чего?

- Пойдем… Пусть приготовит, чего-нибудь, говорю, может лучше получится.

Это все злобные инсинуации. Алиса то похвалила! А тетя Аня просто отстала от моды, вот…. Недовольно покачав головой, кричу им вслед, тыча рукой в пространство:

- Между прочим, я на парикмахера не училась!

- Угу.

В расстроенных чувствах присаживаюсь к кухонной стойке:

- Чего человеку не понравилось?

***

Когда Алиса полностью собрана и готова отправиться в школу, когда тетя Марго причесана, накрашена и переодета из спортивного костюма в юбку и миленькую светло-полосатую блузочку c короткими рукавчиками, когда сумка у нее на плече, а туфли на ногах - раздается звонок в дверь. Это Калугин, который выполнил-таки свою угрозу и приехал проводить ребенка в школу. Он уже не буянит, не то что вчера, и здоровается вполне добродушно:

- Привет.

Мы с Алисой уже в прихожей:

- Привет, а мы уже уходим… Ань, закрой за нами!

Сомова торопливо семенит с кухни, чмокает меня в щеку, а потом наклоняется к Алисе:

- До свидания, приезжай еще в гости.

- До свидания.

Пока троицей спускаемся на улицу и идем к моей машине, пытаюсь выяснить, сколько у нас в запасе времени:

- Андрей, совсем необязательно было такой крюк делать - я и одна бы отвезла…

- Мне совсем нетрудно. А так спокойней…

Он смеется:

- И комфортней.

- А-а-а, вот так, значит. На машинке понравилось кататься?

Подходим к «Рэйндж Роверу» и я нажимаю ключ, разблокировывая двери :

- Ну, тогда давайте, рассаживайтесь.

Наш путь сначала до улицы Поликарпова, где располагается Алисина школа №1288 с углубленным изучением английского языка, это на северо - востоке Москвы в районе Беговой. Едем по Мичуринскому проспекту, потом по улице Косыгина, Киевскому путепроводу через Дорогомиловский мост и, наконец, Хорошевской эстакаде.

***

Оставив Алису на попечение учительницы, отправляемся на работу. На Большую Татарскую едем через центр - сначала по улице 1905 года, потом по Краснопресненнской набережной, через Новый Арбат и Знаменку до самых Большого и Малого Каменных мостов с выездом на Большую Полянку. В общем, утро получается путаными долгим и все время в дороге по пробкам…

В 12.15, когда приезжаем в редакцию, рабочий день естественно уже в полном разгаре. Поднявшись на четвертый этаж, выхожу из лифта первым, Андрей чуть позади. И практически налетаем на Люсю с пачкой бумаг в руках:

- Здравствуйте, Маргарита Александровна.

- Доброе утро.

На ходу она сует мне в руки всю кипу:

- А это ваша почта.

- Ого, спасибо Люсь.

Обогнав секретаршу, сворачиваю к своему кабинету, но вслед мне летит:

- Да нет, это вам спасибо.

Удивленно оглядываюсь:

- А мне то, за что?

- За все. А за вчерашнее особенно!

Меня быстро окружают улыбающиеся лица сотрудников редакции, заставляя остановиться. Растерянно кручу головой по сторонам:

- Да, неожиданно… Доброе утро всем!

Что тут происходит, черт возьми?! Сбоку рядом раздается громкий голос Любимовой:

- Ух, ты! Я и не знала, что вас уже выпустили.

Видимо речь идет о вчерашнем попадании в кутузку?! Блин, сплетни разносятся быстрее «Сапсана».Андрей, стоящий рядом, укоризненно тянет:

- Га-а-аль.

Оглядываюсь на него, а потом вновь поворачиваюсь к Любимовой и топчущемуся рядом с ней Кривошеину:

- Ну-у-у…, извини. Ты думала, я уже по этапу пошла?

Галя смущенно краснеет, и мы все смеемся, разряжая обстановку. Валик острит:

- Слушай, Марго, а мы ине знали, что ты мастер спорта по тайскому боксу.

Походу весь офис в курсе вчерашних событий, включая драку с Зимовским, и смакует подробности. Вновь бросаю взгляд на Калугина, и тот пытается спасти меня от детальных расспросов:

- Вали-и-и-ик, много работы.

Но путь нам уже перекрывает Эльвира:

- Марго!

- Да, что?

- Знаешь, у нас с тобой бывают разногласия по некоторым вопросам, но за то, что ты врезала Зимовскому, вот за это тебе низкий поклон и большое человеческое спасибо!

Обилие почитателей в таком деликатном для имиджа Антохи вопросе, начинает смущать. Даже краснею:

- Н-н-н… Даже не знаю, что сказать.

- А не надо ничего говорить.

Мокрицкая начинает аплодировать, и окружающие почин подхватывают. Улыбаясь, слегка раскланиваюсь – походу, сегодня я звезда.

***

Дверь в мой кабинет раскрыта настежь и, зайдя внутрь, я спешу к своему рабочему месту бросить сумку и наконец-то заняться делом. Хотя бессонная ночь сказывается- башка тяжелая и гулкая. Краем глаза замечаю сбоку движение - из щели между стеной и открытой дверью, как черт из табакерки неожиданно выскакивает прятавшийся там Зимовский и сразу начинает шипеть:

- Где Гоша?

Вот, действительно, таракан… ДУСТом что ли плинтуса просыпать? Слышу стук захлопывающейся двери и оглядываюсь на посетителя:

- Ты что здесь делаешь?

- Мне нужно срочно поговорить с Игорем.

Как он сюда пробрался-то? Надо будет сказать внизу, на входе, чтобы у этого укурка забрали пропуск, наконец. Повесив сумку на спинку кресла, невозмутимо разворачиваюсь к Антохе лицом:

- Сам выйдешь или мне охрану позвать?

Антон продолжает оглядываться на дверь:

- Меня восстановили, так что расслабься. И мне срочно нужен Гоша!

Как восстановили?! Блин, вот проныра! Небось перед Наумычем соплю пустил и разжалобил. И главное снова на мозги мне капает! Что на этот раз? Позвонить? Повидаться по видео? Прикрыв глаза, качаю головой, демонстрируя недоверие:

- Опять старая пластинка?

Кошусь на взъерошенного Зимовского. Все-таки странный у него сейчас видок. И это настораживает. То, что он уломал Наумыча и тот дал слабину – этому верю, хотя конечно сглупил Егоров, сглупил и еще пожалеет, что пригрел эту гниду. Но сейчас поведение Антона не похоже на прежние хитрости – он реально напуган чем-то и шипит:

- В общем, так – передай ему, что на меня вышел Барракуда!

Как, Барракуда? Потеряв дар речи , стою как дурак, тараща глаза и не в силах вымолвить ни слова. Антоша замечает мой растерянный взгляд и злорадно усмехается:

- Вижу, ты этого упыря тоже знаешь.

Так, собраться! Отвернувшись, судорожно пытаюсь понять, что происходит и чем это явление нам грозит. Потом иду вдоль окна, совершенно отключившись и вперив взгляд в пространство. Барракуда - это плохо. Я совсем забыл о нем со всеми этими пертурбациями, а тот, видимо, про должок помнит. Мое бормотание больше похоже на беспомощное блеяние:

- Да…Мне… Гоша рассказывал.

Зимовский делает несколько шагов в мою сторону, подступая вплотную:

- Да? А теперь, ты ему расскажи, что если в течение суток не будет бабок, Барракуда сделает нашу жизнь очень некомфортной.

Мне совершенно не хочется контактировать с Барракудой, и я пытаюсь переложить все проблемы на Антона. Хочу проскочить мимо Зимовского и смыться на кухню:

- Так, а что Гоша может сделать, он вообще в Австралии?

- Да, хоть в Папуа Новая Гвинея! Значит, ты будешь отвечать за долг своего брата!

Приходится притормозить и прикинуться чайницей:

- Я? А причем здесь я?

Но Антон в одиночку разгребать наш косяк не намерен и пытается давить:

- Унаследовала кресло, унаследуй и долги!

Стою, губами шлепаю. Вот не было печали – черти накачали. Зимовский разворачивается к выходу, но уходить не спешит:

- Да, кстати, из-за тебя Егоров урезал мой оклад на двадцать процентов. Так что давай сестренка шурши, ищи бабки!

Плевать мне на твою зарплату. Он мне еще указывать будет, гнида… Сам разбирайся со своим Барракудой, а меня не трогай. Я тут вообще ни с какого боку! Меня зовут Марго! Гоша вернется, вот с Гоши и спрашивайте! Самоуговоры помогают и я, с уверенным видом усевшись в кресло и скривив губы, равнодушно отмахиваюсь:

- Я ничего не буду делать. Я не обязана!

Зимовский со злобной мордой возвращается к столу и, опершись на него одной рукой, а другую положив на подлокотник моего кресла, нависает как падальщик над добычей:

- Будешь, как миленькая будешь!

Так и пышет страхом и злобой. С вытянутой физиономией гляжу в его перекошенное лицо и дрожащие губы, выплевывающие угрозы:

- Я один в этом дерьме плавать не собираюсь. Я тебя сдам Барракуде и все! Так что давай включай мозг, ты же у нас умная.

Выпрямившись, он угрожающе смотрит на меня сверху вниз, а потом, не оглядываясь, уходит… Верю, он может. Все так подаст, что останутся от Маргариты Ребровой только буквы«р-р-р». Сижу в полной прострации, а рука таки дергается, так и дергается ко рту -очень хочется покусать ноготь.

***

Я совершенно не в адеквате, особенно с учетом того, что сегодня почти не спал. Единственный выход - посоветоваться с Анькой. Как говориться - пол головы хорошо, а полторы лучше. Звоню Сомику и со слезой в голосе воплю, вернее приглашаю, срочно приехать в «Дедлайн». Тут, можно сказать, вопрос жизни и смерти…. Ну, в общем-то, как всегда.

Через час встречаемся за столиком, куда я уже заказал два бокала коктейля. Себе красненький, Аньке желтенький. Не помню из чего…. Да это сейчас и неважно. Закинув ногу на ногу, пытаюсь сидеть расслабленно и уверенно, и все равно колотит внутри. Руки не лежат на месте, и приходится занять пальцы авторучкой:

- Ань, походу - это полный капец!

- Гоша, говори толком.

Раздраженно шиплю, оглядываясь сторонам:

- Не называй меня Гошей!

- Извини, вырвалось. Так что у тебя случилось-то?

Как бы это безопасней сформулировать. Виновато поглядывая на подругу, начинаю:

- Ну, в общем… Месяца три назад, точнее, в марте, ну чисто по пьяни…

- Марго, не томи.

- Ну… Я, Антон и Валик Кривошеин, сделали большую ставку в тотализатор. Одна восьмая Лиги Европы, ЦСКА – Шахтер. Естественно поставили на своих… Десять к одному.

Я возмущенно, со стуком, ставлю бокал на стол:

- А эти козлы в Донецке взяли и два ноль продули! Понимаешь?

- Пока, не очень. И что?

- Представляешь, во что мы вляпались? В десять раз?!

И тут же затыкаюсь, оглядываясь по сторонами назад. Анька ахает, прикрывая рот ладонью:

- Тотализатор?!

Я киваю. Сомова возмущенно тычет в меня рукой:

- Что же ты мне раньше-то не рассказывала ничего?!

Когда раньше? Мне что до этого было что ли? Наклонившись над столом, в ее сторону, цежу сквозь зубы:

- Ань, говори тише!

Мой взгляд мечется по сторонам, но вроде все спокойно, на нас никто не смотрит. Анька продолжает пыхтеть, краснея от негодования:

- Гоша! Никогда бы не подумала, что ты играешь на деньги!

Что ж за коза такая! Просил же:

- Ань, не называй меня по имени, кругом люди! И вообще, после того случая я завязал, все!

Подняв руку вверх, пресекаю прения. Все это было давно и неправда… Особенно, если учесть, что месяц спустя я превратился в бабу! Сомова язвит:

- Очень вовремя.

Сдвинув брови, хмуро смотрю на нее:

- Ты прикалываться пришла?

- Гош, я не понимаю, чего ты дергаешься… Пусть Зимовский с Кривошеиным и суетятся!

Встряхнув головой, отбрасываю волосы назад - этот вариант мы уже проходили и он пустой. Анькины слова меня совсем не успокаивают:

- А я?

- А что ты? Что он тебе сделает? Играл Гоша? Гоша… А он сейчас в Австралии, к нему все претензии.

Я тоже так подумал, только боюсь, это не прокатит. Продолжаю крутить головой, опасаясь чужих ушей, а потом склоняюсь над столом словно заговорщик, подаваясь к сообщнице:

- Слушай, Ань, Барракуда просто так не пугает.

- Что он тебе сделает? Ты Гошина сестра. Да и вообще, к тому же, не родная.

Со скепсисом в лице, киваю - все вроде логично, но если бабки на кону, работает совсем другая логика:

- Ему чихать, родная - не родная. Он дом спалит к чертовой матери и делов…

Прямо не знаю, что делать…. Капец какой-то! Глаза вдруг становятся мокрыми и я, зажав ручку в кулаке, начинаю растерянно кусать пальцы. Сомова кидает новую идею, разводя руками:

- Давай, тогда, просто сдадим ментам.

Кого? Барракуду? Ну, подруга, ну выдала… Смотрю на нее с укоризной:

- За что?

Анька приглушает голос:

- Ну, это же чистой воды вымогательство!

Можно подумать коллекторы для банков по-другому долги выбивают! Отвернувшись, лишь качаю головой:

- Слушай Ань, ты будто только вчера родилась, а?

Сомова делает невинное лицо и кривит губы. Приходится проводить политинформацию для непонятливых:

- Барракуда, он же Олег Карасев, известный в городе букмекер. У него такие ходы и подвязки, что ему даже закон нарушать не придется. И потом…

Снова оглядываюсь по сторонам и тихо добавляю с горькой издевкой:

- У меня самого вообще-то паспорт липовый.

- Это я помню… Ну, давай, я у кого-нибудь одолжу и там, как-нибудь, отдадим?

Задумываюсь о таком варианте… И теперь начинаю грызть кнопку на авторучке, но плавности мысли это не прибавляет:

- Ань, такую сумму тебе никто не одолжит.

Анька недоверчиво пожимает плечами:

- Какая там сумма?

Произносить вслух не решаюсь. Щелкаю кнопкой, выдвигая стержень, вытаскиваю из стаканчика на столе салфетку и пишу цифру с шестью нулями. Потом поворачиваю листок к Сомовой – пусть впечатляется. Та ошеломленно икает:

- Ой! Ик!… Сурово.

- Да в том то и дело…

Опять начинаю вздыхать и грызть долбанную авторучку. Анюта никак не очухается и продолжает обескуражено на меня глазеть:

- Ничего себе.

И тоже засовывает пальцы в рот.

День 28 (36). Четверг. День и вечер.

Свидание с Анютой лишний раз меня убеждает - проигнорировать Барракуду не удастся. Возвратившись в редакцию, оставляю сумку в кабинете и отправляюсь на поиски этих двух хануриков- Зимовского с Кривошеиным. Иду на голоса – оба орут, особо не скрываясь, в комнате отдыха. Слышатся жалобы Валика:

– Гоша втянул нас в эту фигню, Гоша! Я вообще никакие ставки не хотел делать!

Захожу на кухню и трогаю этого нытика за плечо. Тот от испуга дергается, закрыв глаза, и чуть ли не хватается за сердце:

- Ох, ты.

Пытаюсь придать голосу жизнерадостности:

- Ну, что, братцы?!

Антон придвигается поближе ко мне, и видок у него при этом весьма грозный, хоть и испуганный:

- Ну, что? Поговорила с братом?

Обхватив плечи руками, стараюсь держаться уверенно, но не очень получается. Затравленно посмотрев Антохе в глаза, выдавливаю из себя:

- Нет.

У Зимовского, кажется, щеки текут от страха вниз:

- Что значит, нет?

Его испуг явно перерастает в панику. Но я, все же, делаю еще одну попытку увильнуть с линии огня:

- Слушай, мне кажется, его не надо сейчас в это дело впутывать. У него и так проблем с отцом по горло.

- Да плевать я хотел на его отца! Дай бог, конечно, ему здоровья. Но Гоша точно также торчит Барракуде, как и все мы!

Валик вдруг орет дурным голосом:

– Да мы все попали!

Мы хором шипим на него:

- Тише ты!

Валик пытается заглянуть мне в лицо, но я отворачиваюсь, поглядывая в холл через проем двери. Кривошеин трусливо канючит:

- И все по его милости.

В холле народ занят своими делами и на нас внимания не обращает. Антон опять шипит на Валентина:

- Хватит бухтеть!

Затем снова переключается на меня:

- И имей в виду..

Приоткрыв рот, я нервно киваю и Зима, скорчив рожу, меня передразнивает. Скривившись, он заканчивает:

- Барракуда по любому вычислит, что ты живешь в квартире у Гоши, а ему все равно кого крайним назначить!

Сам знаю. Но то, как они обмочились со страху, и дружно пытаются переложить часть своих проблем на меня, постороннего вроде человека, и женщину к тому же - злит. Пытаюсь усмехнуться:

- Очень смешно.

- Что тебе смешно?

- Два обделавшихся мальчика стоят и пугают девочку. Мне сумму кто-нибудь скажет?

- Ну, тогда пристегнись.

Я оглядываюсь еще раз на выход, и потом жду, пока Зима вытащит из внутреннего кармана листок с цифрами и поднесет мне к глазам. Я аж приседаю, так ноги подгибаются - уже в полтора раза больше первоначальной суммы проигрыша. Невольно вскрикиваю:

- Да ты что?!

- Тише!

Голос срывается на какой-то сип:

- Откуда столько?

- Оттуда! Долг и еще проценты.

- Какие еще проценты?

- А ты это у Барракуды спроси. У него, знаешь ли, в отличие от Правительства свои взгляды на кризис.

В полной прострации переглядываемся - сумма совершенно неподъемная без серьезных последствий. С таким долгом останешься и без квартиры и без штанов… И без колготок с лифчиком - специальное предложение для превращенных мужиков. А потом мы с Антоном, оба сложив руки на груди, еще минут десять переругиваемся -кто виноват и что делать. Валик стоит между нами, сунув руки в карманы, и тоже пытается тявкать, но негромко и с оглядкой.

***

После трех, даже ближе к концу дня, втроем отправляемся в «Дедлайн» - здесь, вроде как, и намечаются переговоры с Барракудой. Усаживаюсь на табурет возле барной стойки, лицом в зал, закидываю ногу на ногу и нервно грызу палец, в ожидании пока Антон наберет номер и поговорит. Валик сидеть не может и уже, кажется, весь извелся - мечется туда-сюда со своим портфельчиком, словно наскипидаренный. Зима, наконец, начинает напряженно говорить в трубку:

- Алле… Да, да... Это Антон Зимовский…. Что?... Э-э-э…

И в таком же духе минут пятнадцать. Потом зависает и слушает еще минуты две.

- Не-е-е, мы все понимаем, но пойми…. Я не могу принимать один такое решение.

Валик громким полушепотом дергает меня:

-Ну, о чем они так долго- то!?

Перестав теребить подбородок, раздраженно цыкаю на паникера:

- Ты можешь помолчать?

Антона он, видимо, тоже достал – выпучив глаза, Зимовский придушенно орет на Кривошеина:

- Заткнись!

Затем снова отворачивается от нас:

- Да, да, да Олег! Нет, я понимаю, что нет времени, но дай хоть минут десять, а?…ОК…Спасибо.

Валик уже успевает обежать вокруг Зимовского и с надеждой заглядывает тому в глаза.

Я тоже смотрю на Антона в ожидании –приговор, кажется, вынесен. Кривошеин сипло пищит:

- Ну, что он сказал?

- В общем, все! Он ждать не будет, ни одного дня!

Валентин, трясясь от страха, пытается уцепиться хоть за соломинку:

– А ты ему сказал, что мы можем…

Зима его перебивает:

- Слушай, ты стратег, может тебе набрать номер, и ты сам с ним поговоришь?

И это все? Как-то жиденько, мне не хватает информации:

- Вы это обсуждали двадцать минут?

Оказывается, нет! Антон вздыхает:

- Короче…

Он дергает Валика, заставляя приблизиться:

- Иди сюда!

Мы сближаем наши головы, словно заговорщики:

- У Барракуды к нам есть предложение.

Так, это уже кое-что! Закусив губу, внимательно жду конкретики. Бледный Валик шипит в полуобморочном состоянии:

- Какое предложение?

- Послезавтра, в рамках Бундеслиги играют «Айнтрахт из Франкфурта и «Гамбург».

- Ну?

- И он предлагает рискнуть. Либо пан, либо пропал!

Пока не совсем ясно и я пытаюсь уточнить:

– В смысле.

- В прямом смысле.

Зимовский оглядывается по сторонами понижает голос:

- Он предлагает сделать ставку на величину половины нашего долга.

Сразу просекаю фишку, если повезет - это выход!

- Что, серьезно?

- Серьезней некуда.

- Короче, Барракуде нужно вбросить хорошие бабки. Ну, чтобы поднять коэффициент и привлечь серьезных людей….

Торопливо киваю – понятно, понятно, давай дальше.

- И если мы угадываем, то мы ему ничего не должны!

У меня уже горят глаза, и на губах пробивается слабая улыбка.

- Да?

Валик, как всегда, дрейфит:

- А если пролетим?

Зимовский снова на него орет:

- Ну, тогда можешь садиться и писать себе некролог!

Слова о некрологе заставляют Кривошеина затрястись еще сильнее, и он отступает:

- Нет, я в такие игры не играю!

Игрок, блин! Можно подумать у него есть другое предложение. Схватив его за руку, дергаю к себе, с наездом:

- Валик, ты как попугайчик в клетке. Шуму много, а толку никакого!

Снова разворачиваюсь к Зиме:

- Когда нужно дать ответ?

- Прямо сейчас.

- Звони!

- Ха, и что я ему скажу?

- Скажи, что мы сыграем.

Валик делает последнюю жалкую попытку зарыть голову в песок и ничего не делать:

- Марго!

Блин, я его сейчас ударю. Кулаки сами сжимаются и мы с Антоном, хором, набрасываемся на этого трясогуза:

- Заткнись!

Снова поворачиваемся друг к другу, лицом к лицу. Мы с Зимой сейчас одно целое – два полушария одного мозга. Я это чувствую. Хотя он и продолжает ехидничать:

- Марго, а деньги? Половина долга сама собой не нарисуется…

Но я-то вижу, как у него уже скрипят извилины, а кривляться и ехидничать я тоже умею.

- Какие будут предложения?

Хотя чувствую - то, что скажет Антон, мне не понравится. Зима сверкает глазами и шугает, стоящего рядом с нами бледного до синевы Валика:

- Слушай, иди отсюда!

С несчастным видом Кривошеин шарахается в сторону и там замирает, поглядывая на нас. Мы с Антошей у барной стойки сближаем головы и он шипит:

- Марго, слушай, а что если нам одолжить у Егорова?

Возмущенно хриплю, тараща на него глаза:

- Ты что с ума сошел?

Во-первых, он столько не даст, а во-вторых, тоже не даст, с какой стати? Антон морщится, даже подпрыгивает на табуретке от нетерпения и пытается расшифровать свою идею:

- Не как физическое лицо, ну… Взять в редакции, а с выигрыша отдать!

Так я и знал. Отрицательно качаю головой, отмахиваясь:

- Нет, нет, нет, так дело не пойдет.

- Почему?

- Потому, что деньги редакции - это уголовное дело!

Валик влезает в наш диспут:

- А когда нас будут закапывать, это какое будет дело?

Вот ушастый, все слышит…. Оглядываюсь на него, поджав губы и беззвучно матерясь…. А вслух добавляю:

- Валик, тебе нужно в туалет.

Неожиданно за нашими спинами раздается голос Барракуды:

- Добрый день!

У меня мороз пробегает по коже, и я вздрагиваю. А Антон вообще чуть не сваливается с табуретки.

Откуда здесь букмекер? Материализовался, что ли? Дьявольское отродье. Мы разворачиваемся к нему лицом и расплываемся улыбками навстречу гостю. А тот не торопясь подходит, присаживается рядом с Зимовским, спиной к барной стойке и оперевшись на нее локтями. Антон берет себя в руки первым и бормочет:

- Добрый.

- У вас такие лица, как будто покойника увидели.

Мы переглядываемся с Антохой с застывшими улыбками. Очень может быть даже сразу двух… От такой мысли улыбки быстро сникают и Зимовский повернувшись к Барракуде, приподнимается с табуретки:

- Да нет, просто это…

- Что это?

Лепечет, хрен знает чего. Наконец на Антона нисходит:

- Ну что, как раз… А, да – Маргарита!

Зимовский кивает в мою сторону, и я протягиваю руку для"знакомства":

- Очень приятно.

Барракуда ее мягко жмет:

- Аналогично.

Антоша заискивающе смотрит на нашего гостя и поясняет:

- Двоюродная сестра Гоши.

- Даже так?

Не отводя от меня взгляда, он интересуется:

- А где же твой азартный братец?

Зимовский опять влезает:

- Да я же говорил.

Понятно… Сдал, как и обещал. Букмекер на него цыкает:

- Я не с тобой разговариваю!

Ну, раз сдал, выкручиваться смысла не имеет:

- Кхм, это очень долгая история, и к делу отношения не имеет. Сегодня я за него.

Барракуда смотрит на меня с нескрываемым любопытством, а потом, обойдя вокруг Антоши, пересаживается поближе:

- Ого! Уважаю деловых женщин. Ведь они обманывают гораздо реже, чем мужчины.

Интересный комплимент. Легким движением руки перебросив волосы с плеча за спину, с улыбкой разворачиваюсь к Барракуде, расслаблено положив локоть на стойку и демонстрируя заинтересованность… Тот ласково продолжает:

- Вы поймите Маргарита, я всего-навсего хочу взять свое.

Убрав улыбку, понимающе киваю. Олег Карасев, он Барракуда и есть – сожрет и не заметит, несмотря на все улыбочки. А тот продолжает строить из себя крутого парня, рядом с интересной девочкой:

- А эти, противные мальчишки, выпендриваются.

Скосив взгляд на Зимовского, соглашаясь, встряхиваю гривой - ну, тут я с Барракудой полностью солидарен.

- Вы, как женщина, вы должны понимать, что делают с мальчишками, когда они выпендриваются.

Ладно, хватит упражняться в словоблудии, что ты еще тот упырь я и сам прекрасно знаю. Озвучиваю наше решение:

- В общем, мы решили сыграть.

- Все решили?

Твердо говорю:

- Да!

И обвожу строгим взглядом «противных мальчишек». Зимовский кивает, а Валик себе под нос испуганно бормочет:

- Да.

Чувствую на себе взгляд Барракуды. Не скажу, что смотрит с восхищением, но уважение в нем читается. А еще, словно охотник на желанную добычу. Мороз по коже пробегает от мысли, что он попросит в случае моего проигрыша. Букмекер одобрительно кивает:

- Похвально. На кого будете ставить?

Каждый мой нерв, словно натянутая тетива – тронешь, зазвенит. Валик пытается что-то вякнуть:

- На…

Но я пресекаю эти попытки, прожигая его своим взглядом насквозь. И громко заявляю:

- На «Гамбург»!

- Ух, ты! Оптимистично.

Да, оптимистично. Со сладкой улыбкой твердо смотрю в глаза Барракуде и тот усмехается:

- Как там Алеша Пешков … «Безумству храбрых поем мы песню»?…. Это надо отметить!

Он оборачивается к бармену за стойкой:

- Молодой человек! Бутылочку шампанского.

Вижу, как у Валика трясутся губы, как бледен Зима. Я улыбаюсь, но кто бы знал, чего мне это стоит. Кривошеин лепечет:

- Я бы сейчас…, лучше, холодненького засадил.

Букмекер не возражает и кивает бармену:

- А лучше, две.

Зимовский подобострастно благодарит:

- Спасибо.

Валик вдруг срывается со своей табуретки и торопливо убегает. Видимо медвежья болезнь нашла своего героя. Барракуда удивленно смотрит ему вслед:

- А мне-то за что?

Потом бросает взгляд на нас с Антоном:

- Сегодня же вы угощаете, да?

Я хмыкаю и смотрю на Антона. Тот выдавливает из себя жалкую улыбку:

- Да, да, да.

***

Время летит незаметно. На улице темно. Барракуда давно свалили мы втроем уже переместились за столик в углу и практически выжрали все шампанское. Перебрали, кажется, все варианты по поиску денег. И Антон меня почти убедил – если Эльвира поможет взять деньги на выходные, а потом сразу их вернуть…, никакой уголовщины, вроде как, не будет, никто не заметит и не пострадает... По крайней мере, я себя в этом почти убедил. Вся эта обстановка, весь этот драйв мне даже нравятся. Сейчас, среди мужиков, я себя тоже чувствую почти мужиком, вожаком… Сижу напротив Зимы, хмельной и растрепанный, цежу алкоголь, сосу купленную сигару… И мир вращается вокруг нас, как и прежде. Антоха раскрывает портмоне и начинает отсчитывать пятисотенные и Валик, сидящий рядом со мной, оживает:

– Вкусное было шампанское.

Зимовский бурчит:

- Я думал этот урод еще один пузырь закажет.

Кривошеин пытается острить, в своей трусливой манере:

- Угу, главное, что бы он нас не заказал.

Антону такие шутки не нравятся, он кладет деньги в книжку со счетом и обрывает юмориста:

- Так, Валик!

Действительно, пора подводить итог. Я оглядываю своих сообщников:

- Ладно, давайте по делу. Зима, ты уверен, что Эльвира на это пойдет?

- Я буду очень стараться…. И притом, мы же берем бабки только до понедельника.

- Только, пожалуйста, обрисуй ей четко ситуацию. Скажи, что деньги нужны не только тебе, но нам, понимаешь?

- Марго, давай ты не будешь учить меня, как разговаривать с женщиной. Хорошо?

Мог бы поспорить у кого опыта больше, но не буду, соглашаюсь:

- Хорошо

Потом стряхиваю пепел с сигары в пепельницу. Валик вдруг делает стойку:

- А, кстати, вон она.

Антон тут же начинает крутить головой по сторонам:

- Где?

- Ну, вон!

Кривошеин машет рукой в сторону входа и Антон оглядывается. Я тоже пытаюсь вытянуть шею и разглядеть, где там Мокрицкая… Зимовский вновь разворачивается к нам:

- Как говориться, на ловца и зверь! Ну что, я пошел?

Нервно киваю:

– Ни пуха.

- Лучше скажи «с богом!».

Антон выбирается из-за стола, направляясь навстречу Эльвире, и Валик вслед бормочет:

– Иди.

А потом, развернувшись ко мне, начинает нудеть свои паникерские песни:

- Слушай Марго, а если она его бортанет, а?

Задумчиво смотрю вслед Зиме, пуская красивые колечки дыма изо рта. Все-таки, насчет хитрых финансовых комбинаций, котелок у Антохи варит быстро. Потому и держим. Кривошеин опять меня дергает:

- Слышь, Марго!

Блин, достал уже! Оборачиваюсь:

- Что-о-о?

- А если она его это…, фьють…, прокинет, что тогда?

Сосредоточившись, наблюдаю, как Зимовский с Мокрицкой, у входа, отойдя в сторонку, активно перешептываются. Походу он ее уломает. Сопящий рядом Валик ждет ответа, и я его радую:

- Квартира есть у тебя?

От счастья у того враз язык начинает заплетаться:

- Причем здесь…, моя квартира?!

- Возьмем кредит, оформим под залог.

Кривошеин тотчас просыпается и начинает сопротивляться:

- Ага, щас!

- Тогда сиди…

Поджимаю губы:

- И не гунди! Тебе бы, Валентин, в Министерстве паники работать!

Наконец переговоры заканчиваются, Антон с Эльвирой заходят в зал и направляются к нашему столику. Мокрицкая, нервно улыбаясь, приветствует:

- Добрый вечер.

Я киваю, а Кривошеин суетливо здоровается:

– Привет, привет…

Эльвира не торопясь присаживается к нам за стол, а Зимовский пристраивается рядом с ней. Поджав губы, она холодно бросает:

- Я на секунду, ненадолго…, мне некогда! Мне Антон Владимирович обрисовал, вкратце, вашу проблему. Так вот, я готова помочь.

Слава богу! Поднимаю глаза к потолку со словами благодарности. Валик пьяно смеется, и Мокрицкая продолжает со строгим лицом:

- Э-э-э… Имейте в виду, деньги должны быть в понедельник!

Стараюсь уверить еев нашей благонадежности:

- Само собой!

Если самому не верить, то не стоит и начинать. Это любой игрок в покер скажет. Эльвира проникновенно смотрит мне в глаза:

- И еще. Маргарита Александровна, я это делаю исключительно ради вас!

Прикладываю руку к груди в знак безграничной признательности.

- Потому что вы здесь единственная, - она бросает взгляд на Антона. – Кому я еще доверяю!

Валика, кажется, совсем развезло. Страх и шампанское- жуткая смесь. Он пьяно бормочет:

- Вот молодец, молодец….Шампанского хочешь?

Эльвира берет чей-то полупустой бокали пьет. Все! Вдавливаю сигару в пепельницу.... Теперь остается только зайти кое-куда на дорожку,попудрить носик и можно по домам….Жаль, что Анька сегодня допоздна на радио… Придется оставить машину здесь на стоянке и ехать на такси.

День 29 (37). Пятница ​

На следующее утро уламываю Сомика сначала довезти меня до редакции, а уж потом ехать к себе в «Селену». Пока поднимаюсь в лифте, оглядываю себя – ну что, собран, подтянут, готов к бою. На мне новая синяя блузка с белым воротничком и короткими рукавами с белым кантиком, черные обтягивающие брюки, на плече сумка. Сегодня причесывала и делала макияж Анька, так что решение привлекать мужиков яркими красками на фэйсе ее, не мое. В холле ко мне присоединяется Зимовский, и мы вместе идем ко мне в кабинет. Антон, с довольным видом, на ходу сообщает:

- Ну что, поздравляю.

Кошусь в его сторону:

- С чем?

- Как с чем? Деньги уже на базе.

Подойдя к столу, снимаю сумку с плеча, чтобы бросить ее в кресло:

- В смысле у Барракуды?

- Да нет... На данный момент база - это я. А у Барракуды они будут…

Он оглядывается на дверь, и я жду продолжения. Антон смотрит на часы на своей руке и громко объявляет:

- …Где-то, через полчаса.

Лучше об этом так громко не разоряться - а нашем офисе, даже у чайных ложечек, кажется, есть уши. Так что раздраженно обрываю самоуверенный тон Зимовского:

- Не ори, там Егоров шастает…. Давай, вали.

Движением руки, задаю направление на выход. Антон не успевает сделать и двух шагов, как в дверях и правда появляется картинно улыбающийся Наумыч. Принесла нелегкая и, как всегда, не вовремя. Зайдя, он строго щурится и Зимовский, расплываясь в заискивающей улыбке, чуть кланяется:

– Здравствуйте!

Егоров, не торопясь и не глядя на Антона, идет через весь кабинет, прямо ко мне. Приходится изобразить радость и радушие:

- Доброе утро, Борис Наумыч!

Начальник, в ответ,нарочито изображает благодушие:

- Доброе утро. Ну что, новый зам. не обижает?

Мне уже известно, что Антон оставлен на прежней должности с испытательным сроком. Что касается обид… Если не считать драки, привода в милицию и желания отдать меня Барракуде на растерзание, то в остальное время поведение вполне сносное. Пытаюсь отшутиться:

- Да нет, пока шелковый. И потом, я и сама могу обидеть.

- Это точно!

Пока мы обсуждаем Зимовского, тот успевает проскользнуть к выходу и смыться. Но Егорову он и не нужен:

- Да! Я чего зашел... Сегодня надо бумагу проплатить, поторопи Эльвиру - пусть не задерживает. Кстати, финансы у нее.

- Ага.

Блин, вот так всегда, то понос, то золотуха. Бумагу ему проплачивать приспичило. Поджав губы, пытаюсь с ходу что-нибудь придумать и как-то отмазаться, но ничего путного в голову не лезет. Вздохнув, киваю, изображая улыбку и радость:

- Да Борис Наумыч, разберемся, порешаем.

- Я не сомневаюсь… Вот, молодец!

Он ту же разворачивается и идет на выход, а мне остается смотреть ему вслед и кусать губы. Чего теперь делать-то?

- Капец…

Куда ни кинь – везде клин. Срочно звонить Барракуде и отказаться – триндец, все оставить как есть -двойной триндец. Хоть так, хоть эдак, а все равно идти по миру… Остается лишь молиться об удаче и лезть напролом.

***

Естественно, не проходит и пятнадцати минут, как в кабинет врывается Эльвира. Стою себе спокойно у окошка, никого не трогаю, бумажки перебираю, ну те, что Люся принесла и вот на тебе - Мокрицкая с выпученными глазами. Оборачиваюсь на топот - так и есть, летит прямиком ко мне. Делаю непонимающее лицо:

- Эльвир, что случилось?

- Маргарита Александровна - мне кранты!

- Так, успокойся. Все будет хорошо.

- Где ж, будет?! Егоров сказал оплатить бумагу сегодня же!

- Ну, я в курсе.

- Да? И что? У меня в кассе денег ни копья, а он сказал, что рассчитается с ними до обеда! Вы понимаете?

Бросаю бумажки на стол и со вздохом пытаюсь ее утихомирить:

- Я понимаю, Эльвир. Значит, надо что-то придумать.

- Да? Вот, давайте вы с Зимовским, будете чего-нибудь придумывать, а мне, пожалуйста, верните деньги!

Бросаю на нее виноватый взгляд:

- Я не могу, деньги сейчас у Антона.

- Да мне какая разница! Пусть принесет! На меня Егоров и так косяка давит, каждую минуту спрашивает.

Облокотившись одной рукой о спинку кресла, а другую, уперев в бок, стараюсь выглядеть убедительной и проникновенно смотреть в глаза:

- Ну-у-у…, ты скажи, что ты уже проплатила.

- А что я поставщикам скажу?

Жалко вздыхаю и продолжаю уговаривать:

- Ну, яне знаю, ну, придумай что-нибудь, уболтай их, как-нибудь… Ты же можешь! Пожалуйста.

Эльвира пыхтит несколько секунд, задрав глаза к потолку, а потом выдает:

- Нет… Маргарита Александровна, извините, но я, из-за ваших афер, терять работу не собираюсь!

Сникнув, отвожу глаза в сторону. Прекрасно тебя понимаю, мне и самому все это не нравится. Только что делать-то?…Отменять? Нерешительно беру мобильник со стола:

- Ладно.

Набираю номер Зимовского. Как только звонок проходит, тоскливо вздыхаю:

- Алло, Антон!

- Марго, я сейчас занят.

- В общем, отбой.

- Подожди, что значит отбой?

- То и значит, деньги нужны здесь в редакции.

- Марго, ты что, не понимаешь? Я уже... Я уже все отдал, да!

- Не поняла. Это когда?

- Что значит, когда? Пять минут назад, да.

Уж и не знаю, печалиться или радоваться. Пытаюсь объяснить неприятную ситуацию:

- Понимаешь, Эльвира в истерике - Наумыч ее поедом ест!

- Ну, так успокой, ее.

- Боюсь, одной мне это не под силу.

- Я уже поднимаюсь в офис. Угу. Все!

Эльвира смотрит на меня с испуганной надеждой, но порадовать ее нечем -с огорченным видом захлопнув мобильник, пожимаю плечами:

- Извини, Эльвир, но мы опоздали.

Мокрицкая потерянно что-то бормочет, суетливо дергая руками, то поправляя что-то на блузке, то прикладывая руку к груди, по-моему, она мысленно уже в камере. Ее взгляд бродит где-то в в пространстве, а голос, запинаясь, дрожит:

- У тебя это…, валерьянка есть?

Окидываю взглядом стол заваленный бумагами:

- Нет… Чего нет, того нет…

У меня есть другое лекарство от стрессов. Нагнувшись, шарю рукой в нижнем ящике стола:

- Может, коньячку?

Мокрицкая отмахивается и, скуля, кидается прочь из кабинета. Нет, ну а чего? Кричу вслед:

- Эльвира!

Но та уже не слышит, как пришла с вытаращенными глазами, так и ушла.

***

Походу мне крышка. Если в понедельник деньги не вернутся, не то, что без штанов и квартиры, еще и без работы останемся. Не могу ни о чем сейчас думать. Такой айсберг ни один «Титаник» не выдержит. Пялюсь в окно сквозь жалюзи, от бессилия сжимая кулаки:

- Думай, Игорь, думай!

За моей спиной раздается мужской голос:

- Марго!

От неожиданности вздрагиваю, испуганно оборачиваясь, и взметнувшиеся волосы, падают на лицо. Стоп - машина, это не Барракуда! Калугин стоит возле двери:

- Марго, извини, ты не занята?

Очень даже занята. Но не тем, чем надо. Надо успокоиться и привести себя в порядок. Откидываю рукой растрепавшиеся волосы за спину:

- Нет, проходи.

Чувствую, как напряжен мой голос. Пока не сажусь, пытаясь отвлечься от забот и собрать мысли в кучку. Андрей, видимо чувствуя мою внутреннюю колготню, заботливо интересуется:

- У тебя все в порядке?

Я весь на нервах и мой ответ звучит излишне резко:

- Да, а у тебя?

- Ну, тоже, все хорошо… Отлично.

Хотя мои мысли сейчас не здесь, повторяю за ним:

- Отлично.

Калугин молчит, и мои мысли за это время уходят отсюда все дальше и дальше. Андрей продолжает неуверенно топтаться возле стола, то глядя на меня, то отводя глаза в сторону. Ясно, это не по работе… Совсем теряю интерес к разговору. Андрюха – все потом, приходи в понедельник! Но Калугин не уходит:

- Я хотел спросить, что ты делаешь завтра вечером.

Вопрос ставит в тупик. В смысле? Чего-нибудь да делаю. Вот что буду делать в понедельник, вот вопрос вопросов! Непонимающе смотрю на него:

- Завтра? Да вроде ничего.

- Точно?

Завтра суббота, что я могу делать? Отсчитывать минуты до понедельника, наверно. Хватаю себя за подбородок, начиная его неуверенно теребить. К чему все эти вопросы?

- Ну да, а что?

- Ну, я просто подумал, может быть, я что-то приготовлю, и ты в гости придешь?

В гости? Пробую отшутиться:

- Мохито, например?

- Ну, да, кстати, у меня еще мясо неплохо получается.

Мохито это хорошо… Легче будет дожить до понедельника, если все накроется медным тазом... И пойдем с Антошей, Валиком и Эльвирой по этапу... А что? Когда еще удастся натрескаться мяса с мохито? Смотрю на Андрея с нервной улыбкой, и он улыбается в ответ:

- Так тебя ждать?

Я сейчас не в силах сконцентрироваться сразу в двух направлениях, мысли все время сбиваются на грядущую катастрофу. Что такое ужин с Калугой по сравнению с мировой революцией? Приятное время отвлечение надышаться перед смертью, не более. Неопределенно мотаю головой:

- Не вижу повода, чтобы отказать.

- Отлично, значит, я тебя жду!

Я опять погружаюсь в нирвану поисков выхода из своих проблем и уже на автомате бормочу:

- Само собой.

- Да и можешь не обедать, потому что будет очень много всего.

Пытаюсь вернуться к разговору, хотя удержать смысл слов становится все проблематичней. А чем он?Не обедать? Обращаю все в шутку:

- А-а-а…Ну, тогда я и завтракать не буду.

Он смеется, и я отворачиваюсь к окну, возобновляя размышления и продолжая теребить подбородок . Это, наверно, нервное... «Думай. Игорь, думай». Андрей опять что-то спрашивает. Концентрируюсь.

- А, последний вопрос, скажи, пожалуйста, что у тебя с Зимовским?

Что-то я совсем потерял нить разговора:

- А что у меня с Зимовским?

- Ну, я имею в виду случай с милицией, а сейчас ты с ним стоишь, так мило беседуешь. Ты знаешь, мне это как-то странно?

Даже не знаю, что и ответить. Выверты судьбы…. Мне вот тоже много странного про милицию, я там, можно сказать весь день провел и ни одна собака спасать не прибежала. А кто-то в это время до самого вечера с Егоровой тусовался, ноя же не спрашиваю… А про Барракуду тебе вообще лучше не знать, а то спать по ночам перестанешь. Надув щеки, шумно выдыхаю:

- Фу-у-ух.

Сейчас, что-нибудь, придумаем:

- Андрей, Зимовский - мой зам., я же не могу с ним на работе не общаться.

Неожиданно дверь кабинета приоткрывается, и в щель, совершенно не вовремя, просовываются две физиономии – Кривошеина и Зимы. Еще и гримасничают с жуткими улыбками. Андрей смотрит на эту парочку совершенно бесстрастно, а у меня, чувствую, челюсть падает аж до колена и глаза как фонари. Они хором меня зовут:

- Марго!

- Марго, можно тебя на секунду?

Действительно, странное общение с замом. Я лишь киваю, захлопывая рот:

- Ап…

Калугин, уже не пытаясь в чем-то разобраться, торопится уйти:

- Ну, мы договорились, да?

В полной прострации могу только поддакивать:

- Естественно.

- Я побегу?

- Да.

Андрей идет к выходу, а я уже переключаюсь на своих подельников, призывно махая им рукой заходить. Оба не ждут особого приглашения и торопятся подойти поближе, оглядываясь нетерпеливо на Калугу и дожидаясь, когда за ним закроется дверь. Вздернув головой, откидываю волосы за плечо:

- Ну, что случилось?

У Зимовского блестят глаза:

- Слушай, Марго, у юноши есть интересное, на мой взгляд, предложение.

Они переглядываются друг с другом, и Антон торопит подельника рассказать в чем дело:

- Ну, валяй, давай.

Кривошеин, запинаясь, начинает:

- Ну…, в общем, завтра же матч?

Киваю, подбадривая. Давай, рожай.

- Может быть, вместе посмотрим его? А тоя один…

Валик понуро замолкает, а Зима, уже успев обойти меня и встав с другой стороны, расшифровывает потуги Кривошеина:

- Он боится, что ему даже скорую неком убудет вызвать.

Вместе? Как раньше? Тут же загораюсь - это же здорово! Я, в прошлый раз, вон сколько, клянчил, упрашивал, рыбой соблазнял, а все равно ведь не взяли:

- М-м-м…, классная идея, а во сколько трансляция?

Валик кивает:

- Вечером.

Вспомнив, что обещал всего несколько минут назад Андрею, растерянно повторяю:

- Вечером?

Как неудачно с Калугой! Опять схватившись за подбородок, кидаю взгляд в сторону двери:

- Блин!

Зима огорченно поджимает губы:

- А чего у тебя вечер расписан?

Опять трясу головой, отгоняя волосы.… Вечером? Черт, в кои-то веки. Да может быть, в последний раз в жизни, вот так вот, беззаботно посидеть с мужиками, попить пиво, посмотреть футбол. А ужин…, ужин думаю, не пропадет… В крайнем случае, Егорову покормит, эта гусеница все сожрет. Оглядываюсь на Антона:

- Да нет…. Ну, раз такое дело…

Окончательно переключаюсь на футбол и хлопаю ладонь о ладонь:

- У кого смотрим?

Валик и Антон хором скандируют:

- У меня!

Все с вами братцы ясно. Смотрю то на одного, то на другого:

- А давайте так.

Тыкаю большим пальцем в себя, а потом сразу обеими руками в них:

- Смотрим у меня, а с вас пиво?!

Оба одобрительно кивают. Заметано!

Неожиданно дверь в кабинет распахивается и к нам врывается Эльвира:

- Маргарита Александровна!

Мы дружно оборачиваемся в ее сторону, а Валик даже отступает в сторонку, чтобы не попасть под раздачу.

- Я уже из-за этой платежки на пределе!

Пытаюсь утихомирить тайфун:

- Эльвирочка, успокойся.

- Они постоянно звонят! Егоров с меня голову снимет! Все!

Оглядываюсь на Антона:

- Никто ни с кого ничего не снимет. Смотри, как мы сейчас сделаем.

Я уже над этим думал, ничего сложного:

- Ты оформляешь часть сегодняшним числом, но в последний час работы. Обналичить они все равно смогут только в понедельник. А в понедельник мы все возвращаем! И никто ничего не заметит.

Зимовский преданно смотрит на Эльвиру и с охотой подтверждающе кивает:

- Да! Ну, согласись Эльвирочка, Марго гений, а?

Мы оба ей сладко улыбаемся. Мокрицкая бессильно морщится и отворачивается от нас со стоном:

- О-о-ой!

И сдается.

***

А вот вечер проходит не так интересно и продуктивно как день. Язык у меня не поворачивается признаться Аньке про деньги и новую ставку. Сижу весь вечер как истукан с деревянной мордой, уставившись в ящик. Знаю, знаю - только заикнись -будет до самой ночи с недовольной физиономией пилить и задавать идиотские вопросы, типа «А что выбудете делать, если проиграете?». Не знаю, что будем делать и знать не хочу. Если об этом сейчас думать и без Барракуды коньки отбросишь. И Андрюхе я непозвонил…, даже не знаю почему… Может внутри зудело – а вдруг мужики передумают и чего раньше времени гнать волну? А потом ухожу спать.

День 30 (38). Суббота. 23 мая 2009 года.

И вот она – долгожданная суббота. Весь день с утра и до самого вечера, как на иголках – тявкаю и кусаю всех подряд… А конкретно – Аньку. На часах шестой час и Сомова бегает по квартире в тесной футболке с короткими рукавами, сверкая татуировками и в обтягивающих джинсах – это она так собирается на радио. Вот и хорошо, вот и правильно, давай сваливай! Я уже вовсю готовлюсь к игре: давным-давно, почти с постели, нарядился в красный спартаковский спортивный костюм, а теперь собираюсь возбудиться кофеином - открыв банку, сыплю порошок себе в чашку. При очередном Анькином забеге интересуюсь у нее:

- У вас что там, на студии, пожар?

Анька бурчит уже из открытого стенного шкафа:

- Нет, хуже, у нас юбилейная программа!

Мне почему-то стыдно перед ней за свои тайны и я, уткнувшись носом в чашку, хмуро ковыряю в ней ложкой:

- Поздравляю.

- А ты чего с таким похоронным видом?

- Да, ничего.

Сомова теперь бежит к себе в комнату и кричит уже оттуда:

– Как ничего? Я же вижу, Гош.

Чего, чего…. Много чего. Зависаю немного, а потом, все-таки откликаюсь:

- Да говорю же- ничего!

Сомова выходит из комнаты, практически собранная, уже с сумочкой и курточкой в руках. И направляется ко мне, с решительным видом:

- Гош, ну с каких пор у тебя от меня секреты? Давай, говори!

Пока она натягивает на себя куртку, тряся кудряшками, продолжаю мяться. Ладно, будь что будет. Отставив чашку с ложкой на кухонную стойку, слезаю со стула, оказываясь лицом к лицу перед Анютой с виноватой физиономией, и смиренно признаюсь:

- Ань…, мы взяли деньги в редакции.

Та замирает с поднятой рукой, застрявшей в рукаве:

- Что?

- Ну, мы решили сделать ставку.

Сомова продолжает надевать куртку и от волнения никак не может с этим справиться:

- Подожди, что у вас там у всех крыша поехала?

Безропотно киваю:

- Ну, по-другому, долг не отдать. У нас нет выхода, понимаешь?

Я стою на пути Сомика опустив голову, и смиренно жду приговора. Анька, наконец, влезает в свою куртку и смотрит на часы:

- Кошмар, слушай.

Вижу, как она суетливо перекладывает сумку из одной руки в другую, а потом вешает ее на плечо:

- Ну, я надеюсь, вы понимаете, что творите.

Смотрю на нее не отрываясь... Даже не знаю, чего я ожидал... Поддержки? Или наоборот осуждения? Сомова еще раз смотрит на ручные часы:

- Все извини, мне пора!

Она тянется чмокнуть меняв щеку, а я в ответ чмокаю воздух возле ее уха. Анька еще раз торопливо бормочет, направляясь к выходу:

- Все, пока!

Вся жизнь может полететь в тартарары, а она вот так просто – пока, пока, у меня свои дела!

Сомова исчезает за дверью, и я грустно резюмирую:

- Пока…

По крайней мере, я с ней был честен и заранее предупредил.

***

За окном совсем темно. Все, ждать больше нечего, скоро придут мужики. По всей квартире зажигаю свет – бра, люстры, торшеры, включаю телевизор, где уже показывают заполняющуюся зрителями Коммерцбанк-Арену во Франкфурте . У меня есть еще несколько минут, чтобы отправиться в спальню и переодеться, а точнее извлечь из дальнего ящика мужские красные труселя – мой талисман. Надеюсь, сегодня электричество не отрубят, и снимать их в критический для игры момент не придется. В темпе натянув патриотическую футболку с российским флагом и волшебные футбольные трусы поверх женских, вновь ныряю в спортивные шаровары. Матч вот-вот начнется, и я набираю на мобильнике номер Андрея. Надо, все-таки, извиниться перед мужиком и перенести ужин на другой день, хоть на завтра. Почти сразу в трубке слышится его голос:

- Алло!

Пока разговариваю, иду из спальни в гостиную, на ходу подвязывая шнурки в поясе труселей, чтобы не потерять их в пылу спортивных баталий, и подтягивая штаны. При этом приходится плечом придерживать мобильник у уха:

- Андрей, привет! Слушай, не будет большой катастрофой, если я сегодня не приду, а?

Мне жутко неудобно за себя, но Калуга же добрый, он меня поймет и простит. В трубке звучит заботливое участие:

- А что случилось?

На кухонном столе уже приготовлена корзинка с бутылками пива и винищем. Одну бутылку беру в руки и оглядываюсь на экран телевизора, где футболисты уже выходят на поле….

Так, собраться! Надо что-то такое придумать…. Не обидное:

- Ну, даже не знаю, как тебе сказать.

- Как есть, так и скажи.

Как ему объяснить, что футбол с друзьями для Гоши - это святое! Да еще такой матч, где решается судьба целой кучи бабла и нашего будущего? Вытащив из корзинки еще одну бутылку, зажимаю в пальцах сразу два бутылочных горлышка, собираясь отнести алкоголь в гостиную… Но сначала нужно ответить! Хреново, конечно, но придется врать:

- Ты понимаешь… Дело в том, что у Ани проблемы с Маратом, и я тут нужна, просто как психолог.

- А-а-а… Понятно.

Иду в большую комнату, ставлю там бутылки на стол, потом сам присаживаюсь на диван:

- А ты уже много наготовил, да?

Вдруг скажет«стол уже ломится и ждет тебя»? Черт, как неудобно-то. Надо было сразу договариваться на воскресенье. Слышу чуть расстроенный голос Андрея:

- Да нет, только начал.

Ну, и, слава богу! Значит, совесть не будет меня сильно грызть. Мысль перенести все на завтра растворяется, так и не родившись - смотрю, не отрываясь, на экран, а там уже судья дает свисток, и начинается суетливая беготня. Я автоматически продолжаю оправдываться:

- А... Ты извини, мне самой даже неудобно.

- Да понятно, понятно. Это жизнь, все ясно, все нормально.

В дверь звонят, я вскакиваю с дивана и смотрю в сторону двери:

- Ой, извини, мне надо закругляться!

Чуть не теряя тапки на ходу, спешу открыть болельщикам по футбольному несчастью, продолжая вдохновенно фантазировать, расписывая любовную трагедию :

- В общем, этот придурок, он в дверь барабанит, Аня сидит вся в соплях, ты понимаешь, в общем, давай в другой раз, ладно?

Голос Калуги тухнет:

- Давай, пока.

Я же, наоборот, с воодушевлением прощаюсь с ним:

- Пока, пока!

Захлопнув крышку телефона, отсекаю все мысли об Андрее. Все потом! Открыв входную дверь, впускаю внутрь Валика с Зимой и кучей наших общих проблем:

- Салют!

Сразу бегу назад в гостиную к телевизору. Мне вслед несутся в разнобой голоса:

- Чего так долго то?

- Куда ставить?

Еще пиво? Кричу из комнаты:

- На бронепоезд!

Валик уже где-то рядом:

- Какой бронепоезд?

- Ну, ставь на стол тогда, чего ты спрашиваешь.

Я весь уже там на стадионе. И только краем глаза отмечаю передвижения моих сотоварищей с сумками вокруг стола. Буквально на ощупь извлекаем из принесенных емкостей снедь к пиву и фанатские атрибуты – болеть, так болеть. Голос Антона зудит возле уха:

- Давно идет?

Не отрывая взгляд от экрана, а руки от сумки с едой, бормочу:

- Только-только началось.

Антоха уже тоже на стадионе:

– Вон, вон, вон…

***

Начало матча действительно оказывается боевым. Я даже не заметил, когда Антон с Валиком успели нацепить красные шарфы с шапками, кто из нас наливал пиво, а кто раскладывал по тарелкам сухарики, рыбу и соленые орешки. Вроде не я... Опасный момент! Мы с мужиками даже привскакиваем с мест, Зима тянет руку к экрану, Валик свой кулачок, а я кружку с темным пивом:

- Давай, давай!

Мимо! Хором плюхаемся разочарованно назад на диван. Поджимаю обиженно губы... Комментарии невозможно удержать в себе и Антон орет:

- Козлы, ну!

А потом, оглядываясь на Валика, качает головой:

- Сказал бы кто, что два фаната ЦСКА и одна «Спартака» будут болеть за «Гамбург»...

Не отрывая глаз от экрана, бормочу:

– Ничего, ничего... Против немцев все наши.

Хотя тут вроде в каждой команде интернационал, что в "Гамбурге", что в "Айнтрахте". Валик, с кружкой светлого в руках, гундит сбоку:

- Слушайте, может, надо было, все-таки, на «Айнтрахт» поставить?

Может, конечно, и так, но теперь-то чего стонать? Быстро нахожу аргументы, как убедить его, да и себя, в правильности выбора:

- Ты чего, дурак? У «Айнтрахта» пол команды травмированных! Тренер вчера в интервью плакался.

Антон тоже не слишком жизнерадостно настроен к нашему выбору:

– Гамбургцы сейчас тоже не в ударе… Ну-у!

Я буквально влезаю в экран носом, следуя за перемещением мяча в штрафной:

- Давай!

Блин, опять мяч потеряли. Оглядываюсь на Антона и пытаюсь добавить ему оптимизма:

– Ну, ничего, на международные встречи они собираются в последнее время.

Антоха плюет через левое плечо и стучит себя по голове – не сглазить бы. Снова слышу со стороны Кривошеина гнусавое гунденье:

–Не знаю, не знаю. Какое-то у меня дурацкое предчувствие.

Я его уверенно затыкаю:

- Забудь!

- Ха, откуда такая уверенность?

Есть у меня один тайный аргумент. Железный! Я сегодня подготовился, вот откуда. Вскочив, не отрывая глаз от экрана, молча стягиваю вниз шаровары, демонстрируя особо недоверчивым волшебные красные труселя:

- Да, вот, откуда!

Потом подтягиваю штаны назад:

- Я когда их одеваю, моя команда всегда выигрывает!

Проверено неоднократно. Смотрю на Антона с Валиком, какая-то у них неадекватная реакция – кажется, они мне не верят? Возмущенно вскидываюсь:

- Что?

Антон тянет:

– Да, нет, ничего. У Гоши - такие же.

Естественно. Убираю назад волосы, авторитетно кивая:

- Ну, все правильно, мы с ним вместе покупали.

Снова острый момент и мы вновь на стадионе, и снова привстаем со своих мест, и я барабаню ладонью по крышке стола:

- Ну, давай, давай, давай!

Полузащитник «Гамбурга» Давид Яролим бьет из-за штрафной – го-о-ол! На 22-ой минуте матча!

Увы, в первом тайме это оказывается единственной удачей с обеих сторон.

***

А вот второй тайм начинается с переменным успехом - на гол Ивицы Олича «Айнтрахт» отвечает сразу двумя мячами, Майера и Кайо, сравнивая счет. Увы ничья 2:2 нас с ребятами совсем не устраивает.

Игра идет и идет, пива все меньше и меньше, а победного результата нет - вязкая тупая суета, ни огонька в глазах, ни острых моментов у ворот. Сборище беременных тараканов. Честно говоря, мы тоже сникли – на лицах уныние и проступающая безнадега. Я уже давно скинул куртку, оставшись в патриотической маечке, и засучил штаны до колен – от такой игры душно, жарко и клонит в сон. Уже не дергаюсь при каждой атаке – сижу, уперев задратые ноги в стол, волосы свисают лохмами, шарф болтается унылой тряпкой, тяну руку к экрану, переругиваясь с игроками на поле:

- Что ты тащишь этот мяч по флангу? Ну, отдай ты в центр, ну!

Зима сидит полуразвалясь рядом, на диване, сложив руки на груди и, нахохолившись… Молча пялится в экран. У него уже и слов нет. Очередной рывок по флангу кончается аутом. Оглядываюсь на Антона с комментариями:

- Уперся рогом, козел! Бежит - ничего не видит.

С рычанием елозя по дивану, пытаюсь удобней угнездиться -тем более что мяч вкидывается из-за боковой, и атака, меняет направление в нашу сторону. Это уже опасно и я напрягаюсь. Рядом со мной, Зима и Валик тоже принимают более собранное положение, и даже начинают издавать подобие человеческих звуков:

- Ну, ну…. Тьфу!

Слава богу, отбили. Плохо, что на угловой. Антоха чуть ли не матерится:

- Ну, чего ты лупишь, ну? Слушай, за это деньги платят?

Валик из угла подвякает:

– Там рикошет был, угловой.

- Да вижу, что угловой… Угловой, угловой…

***

Последняя минута основного времени. Ка-пец… Ощущение грядущей катастрофы наваливается на меня все сильней и я, шлепнув рукой об руку и обиженно сморщив лицо, откидываюсь на спинку дивана. Ка-пец… Вижу, как Антоха тоже отворачивается, скривившись, словно от зубной боли:

- Твою!

Бледный Валик валится на спину, хватаясь за сердце. Походу мы в глубокой заднице….

Наш траур прерывает звонок на мобиле Зимовского. Оглянувшись на нас, он вытаскивает телефон из кармана и прикладывает его к уху:

- Алле… Олег, по-моему, сейчас не время!

Со злым лицом он нажимает кнопку отбоя и бросает телефон на стол.

- Урод!

И так понятно кто это, но я на всякий случай переспрашиваю:

– Барракуда?

- Он самый.

Умирающий Валик стонет с дивана:

– Чего хотел?

- Да, пошел он!

Судья показывает, что добавил еще две минуты к основному времени. Взмахнув руками, в отчаянии кричу туда, в экран:

- Ну, ребята! Ну, давайте, соберитесь! Ну, е-мое, а?

В самый напряженный момент раздается звонок во входную дверь. Блин, Сомова, как всегда, не вовремя! Сморщившись, рыча хватаюсь за мобильник и нажимаю кнопку номера в записной книжке телефона. Когда на том конце что-то булькает ору:

- Алле, Ань, ключи забыла? Ну и что, дверь открыта! Мы тут…, давай быстрей у нас последняя минута блин!

Захлопнув мобильник, снова погружаюсь в экран в надежде на чудо – кажется, новая атака, и теперь уже наша… Звонки в дверь продолжаются. Да что ж такое с ней? Открыть не может? Я тяну руку в сторону футболистов, умоляя держать мяч:

- Блин! Подождите, подождите!

Пятясь задом, ползу в прихожую к входной двери. Мне уже не видно телевизор. Не глядя, щелкаю замком и бегу назад, успев крикнуть невидимой Аньке:

- Заходи, заходи!

Быстро возвращаюсь в гостиную к телевизору, «Гамбург» продолжает идти вперед. Втроем начинаем что-то бормотать, выкрикивать, подбадривать, превращая хор в шум и гвалт:

- Ну-ка, ну-ка, ну-ка… Давай, забегай! А-а-а…

Удар и мяч летит в верхний угол.

- Го-о-о-ол!!!

Полузащитник Петр Троховски на первой же дополнительной минуте! 3:2!!! Финальный свисток! Мы уже там, на стадионе, радуемся со всеми вместе. Вскакиваем, вскидывая руки вверх, орем, я кружусь и скачу на одной ноге от счастья и радостного возбуждения. Эмоции взлетают к потолку, и я вместе сними, запрыгивая Антохе на коркушки и размахивая шарфом. Этого не передать! Ору, как оглашенный:

- Го-о-ол! Го-о-о-о-ол!

Валик стоит рядом с нами и тоже кричит, потрясая поднятыми вверх кулачками. Руки взлетают к потолку. Я знал, я знал, я знал! Мои волшебные труселя сработали! Мы орем и скачем как безумные. Как стадо пьяных гиппопотамов! Обнимаемся втроем и размахиваем шарфами. Победа!!! Деньги!!! Барракуду в жопу!

Валик снимает штаны и демонстрирует поверженным врагам свой тощий зад, Антон вообще изображает что-то неприличное нижней частью тела… Я тоже не в силах удержать ни капли эмоций, ни грамма восторга. Они захлестывают и возносят меня на сто седьмое небо! Я скачу на одной ноге и кружусь, как коза, размахивая шарфом, словно платком. Иллюминация и салют из тридцати орудий!

Наконец, соскакиваю с Антона, мы плюхаемся втроем на диван, вопя и размахивая шарфами. Не-е-е, мужики, футбол -это почти секс, а уж когда мяч влетает в чужие ворота -настоящий оргазм. Сейчас я готов расцеловать весь мир – мы обнимаемся с Зимой.

А потом словно пыльным мешком по голове, словно все вокруг тускнеет. Замерев, судорожно поправляю растрепавшиеся волосы и смотрю на Андрея, стоящего на пороге прихожей. И никак не могу понять как он тут оказался… Зачем он тут? Он совсем из другой жизни, из жизни Марго, а здесь и сейчас территория Гоши! Растерянно молчу, под скептическим взглядом Калугина… Блин, ты все испортил! Ну, на хрена ты приперся? Я все поправляю и поправляю дурацкие волосы… Гоша отступает, прячась за Антоху, и мне ужасно стыдно перед Калугой, за себя, за свое вранье, и завесь бедлам стоящий вокруг. Калугин хмыкает:

- А вы… Извините, я звонил, звонил, а вы так орали, что...

Заикаясь и кося на него глазом, пытаюсь выдавить из себя хоть какие-то слова:

- А-а-а… Э-э-э… Андрей, это вот сейчас не то, что ты подумал…

- А я еще ничего не подумал.

Чувствую, как мой голос заискивающе дрожит:

- А мы тут матч смотрим… Вот, «Гамбург» с «Айнтрахтом» играют. Немецкая бундеслига.

- Да, я понял.

Он крутит в руках пакет, а потом приподнимает его, демонстрируя:

- Я тут мороженного купил.

Он делает шаг к столу и ставит на него свою ношу. Антон, растерянно кивает. Они с Валиком стоят, как нашкодившие мальчишки, пойманные учителем. И я наверно не лучше выгляжу. Блин, ну почему на свете все так паршиво устроено, а? Вот и Калугу ни за что, ни про что, обидел... И кажется сильно. Поджав губы, он бормочет:

- Ну, как раз, чтоб остыть. Пока!

Разворачивается и быстро идет на выход. Черт, так неправильно! Оглядываюсь на своих собутыльников, а затем кидаюсь вслед:

- Андрей, подожди!

Но он даже не оглядывается:

- Всего доброго, все в порядке.

Он уходит прочь, а я уныло застываю в коридоре. Такое отличное настроение было. Ну, зачем, зачем он пришел, а? Трескал бы свое мороженное вместе с Егоровой…. Да... Нехорошо получилось с этим враньем. Блин, как же я не подумал, что он может припереться! Целый день же был, на отмазку. Дура, тупая! Курица! Антон с Валиком переглядываются, и Валик начинает оправдываться:

- Чего я сделал-то?

Честно сказать, я растерян и огорчен. И не знаю, кого ругать сильнее - себя за вранье, ребят за то, что втянули меня в дрязги с Барракудой, Аньку, которая смылась и мне не подыграла, Калугу за его мороженное не к месту. Остается чесать репу и надеяться, что наша дружба с Андреем выдержит этот удар, и завтра он меня простит.

День 31 (40). Понедельник

В понедельник утром отправляюсь на работу пораньше, до начала рабочего дня. По сути, сегодня наш с мужиками маленький праздник, буквально день рождения, и хочется выглядеть соответственно моменту. Одеваться-собираться вновь пришлось самому, Анька уехала на радио рано, и я под впечатлением красной формы «Айнтрахта» выбрал футбольную спартаковскую гамму - пурпурную блузку и черную юбку. И краситься, кстати, тоже пришлось самому. В лифте, в зеркало еще раз проверяю внешний вид, поправляя чуть съехавшую вбок заколку, скрепляющую сзади гриву, и удовлетворенно киваю головой… Нормально.

Антон уже ждет меня с пакетом в холле, и мы сразу проходим ко мне в кабинет. Он демонстративно встряхивает своим свертком:

- Вот. Все до копейки!

Потом оглядывается на дверь:

- Эльвиры еще нет, так что я тебе. Пересчитай!

- Хорошо, оставь.

Он кладет конверт на стол и пятится к выходу. У дверей виновато улыбается:

- Извини, что так получилось.

Это он про Калугу? Пожав плечами, молча, отвожу взгляд, и Антон продолжает:

- Но ведь действительно – без тебя бы, мы не справились…

Оказывается вон он, в какую сторону завернул, я смущенно краснею – блин и правда, причем тут Калуга? Прежде, чем закрыть дверь Зима предлагает:

- Слушай, а давай через полчасика сгруппируемся, потрендим за кофейком, а? Так сказать подведем итоги?

Торопливо киваю – у самого такая мысль была, и он выскальзывает за дверь.

***

Минут через пять-десять раздается стук в дверь и в кабинет бочком протискивается Эльвира. Я как раз успеваю пересчитать пачки и сложить их назад в конверт. При виде Мокрицкой беру пакет двумя руками и поднимаю его, демонстрируя наполненность. Когда она подходит совсем близко, кладу пакет перед ней на стол:

- Вот, спасибо тебе, Эльвир, огромное! Держи.

Та почти шепчет:

- Ну, слава богу. Марго, честное слово, чуть не поседела!

- Мы все здесь, чуть не поседели.

Вижу, как Мокрицкая приоткрывает конверт и заглядывает внутрь. Гася ее сомнения, тычу пальцем в конверт:

- Там как в аптеке. Три раза пересчитывала!

Эльвира все равно лезет внутрь рукой:

- Деньги, такая штука, не помешает и в четвертый.

Достав заклеенную пачку пятисотрублевок и, загнув край, отпускает его, прослушивая шелест бумажек. Не глядя, выносит вердикт:

- Здесь все верно.

Аналогично шелестит следующей пачкой:

- Здесь тоже!

Во так, на слух? Ошарашено смотрю на нее:

- Ты что делаешь?

- Как что? Пересчитываю.

За пятисотенными, идут заклеенные пачки с тысячными. Целых три - триста тысяч. Когда она принимается за четвертую пачку, не выдерживаю:

- Как пересчитываешь? В смысле?

Эльвира замирает:

- Не мешай! Сбилась…

Ну, ва-аще… Никогда такого не видел.

- Ха!

- Здесь тоже верно.

С восхищением таращусь на нее:

- Слушай, подожди, ты что, можешь вот так просто, на слух?

- Маргарита Александровна, поработайте с мое!

Она шелестит очередной пятисотенной пачкой - еще пятьдесят тысяч. Я балдею!

***

В 9.15 собираемся в комнате отдыха «пить кофе».Вернее, мы с Валиком пьем, а Зима стоит в дверях, одной рукой уперевшись в косяк, а другую, засунув в карман и рассказывает нам о своем духовном перерождении после пережитых потрясений. Ню-ню…Свою речь он заканчивает патетически и его можно понять:

- В общем, я проснулся на следующий день другим человеком.

Валик, видимо тем вечером и сам родившийся заново, поддакивает:

- Еще бы, такой камень с души.

- Угу. Практически надгробный! Короче, Барракуда сказал, что он никаких претензий к нам больше не имеет. И, кстати, зазывал в гости.

Громко хмыкаю, склонившись над чашкой:

- Хо-хо…

Уж лучше вык нам! Валик со мной солидарен:

- Бегу и спотыкаюсь! Ага.

Хочу внести свои пять копеек в обмен итоговыми эмоциями:

- Ладно, все хорошо, что хорошо кончается.

А ведь все началось с угроз и проклятий в адрес Гоши… Почесав нос, и этот вопрос закрываю:

- Я сегодня вечерком тогда брякну Гоше, обрадую его.

И тут же прячу глаза за чашкой – все-таки, вранье не мой конек. Зимовский обрадовано откликается, разворачивается в мою сторону:

- Кстати, привет передавай!

Кривошеин его поддерживает:

– А! Да!

Отхлебнув кофе, прикрываю ресницы:

- Обязательно.

Антон вдруг кидает быстрые взгляды по сторонам, будто что-то задумал, и я чуть напрягаюсь – уже привык, что за этим следует какая-нибудь каверза.

- А, Марго... Я хотел тебе… Просто, сказать…

Мнется как школьник перед учителем, засунув руки в карманы. Но вид искренний. Да нет, вроде новой подлянки не ожидается. Смотрю на него, ожидая продолжения и Антон покаянно вздыхает:

- Ну… В общем, вся эта история с Гальяновым - это действительно я.

Скривившись в ухмылке, опускаю голову. У нас сегодня утро откровений? С чего бы? Может и правда Антоша переродился? Что-то не верится… Потом смотрю ему в глаза. Ну что ж, откровение за откровение:

- Удивил… Кстати, бащ на баш. Твое красивое увольнение - это мой креатив.

Оба улыбаемся друг другу, как старые друзья. Только я уже не такая дура, как раньше. В смысле, дурак. И его улыбочкам не верю!

Антон тоже не удивлен моим словам и кивает:

- Ну, да.

Для него, естественно, это не секрет. А Валик на нас смотрит в прострации, совершенно не понимая о чем мы. Смешно так… Зима продолжает:

- Ход с розой это было сильно!

Сладко улыбаемся друг другу и я, молча, отпиваю из чашки. Не хватало еще Зимовского хвалить за его подлянки. Перетопчется! Обалдевший Валик, наслушавшись нас, пытается присоединиться и съюморить:

– А я Кеннеди убил. Ха!

Вот молодец, молодец... Попал в струю, юморист недоделанный. Разрядил обстановку называется. Чуть ли не давлюсь от смеха, за креатив нашего Петросяна. Антон цыкает на Кривошеина:

- Так, юноша, ты даже если таракана убьешь, две недели валерьянку будешь пить.

Общий смех подводит черту под ушедшими переживаниями. Антон вновь оборачивается ко мне:

- Ну, что, ничья?

- Ничья!

И, со смехом, добавляю:

-Только без пенальти!

Скрепляем перемирие крепким рукопожатием и даже приобнимаем друг друга:

- ОК!

***

Не торопясь возвращаюсь к себе в кабинет и пока иду по холлу, среди снующих сотрудников, пытаюсь разглядеть через открытую дверь и жалюзи калугинского кабинета - здесь он или нет. Пора нам мириться. По крайней мере, за компом его невидно. Сделав несколько шагов в сторону открытой двери, заглядываю внутрь. Здесь! Стоит с какими – то бумагами в углу, напротив стола с компьютером, потому и не видно. Прокручивая в голове варианты, морально готовлюсь к разговору и собственным извинениям. Хочется найти убедительные доводы - он все же должен понять: это все было стечение обстоятельств! Глубоко вздохнув, начинаю:

- Привет, работаешь?

Калугин стоит ко мне спиной и, кажется, не собирается разговаривать. Его голос звучит сварливо и недовольно:

- Да…На работе люди обычно работают.

Стою, опустив глаза – мне стыдно и неудобно, что так получилось и я согласен – с друзьями так не поступают. Готов еще и еще раз виниться и посыпать голову пеплом. И обещать, что это был форс–мажор, который никогда больше не повториться - мне очень хочется помириться с Калугой, очень:

- Я хотела поговорить с тобой, Андрей.

- Извините Маргарита Александровна у меня сейчас просто аврал.

Понимаю, обиделся. Но лучше поговорить сейчас, не откладывая, и поставить все точки над i. Оглядываюсь назад, в дверной проем, а потом решительно захожу внутрь, прикрыв дверь за собой и отсекая нас от посторонних глаз и ушей. Потом подхожу ближе, пока не утыкаюсь в напряженную спину:

- И что? Ты даже минуты не найдешь, да?

Калугин отбрасывает свои листки и разворачивается:

- Я вас внимательно слушаю!

Ужасно, но я не могу, даже теперь, ему ничего толком рассказать. Одно тянет за собой другое. И деньги, которые мы взяли у Эльвиры, по большому счету - криминал. Здесь в редакции у каждой чайной ложки уши и если дойдет до Наумыча – мало не покажется всем! Но пытаюсь хоть как-то объясниться. И перво - наперво про бедлам, который он застал в квартире:

- Андрей, я понимаю, как это выглядело со стороны, но поверь мне - мы просто смотрели футбол.

- Это я уже слышал, дальше что?

Поджав губы, отвожу глаза и молчу. Не знаю что дальше... Мне казалось - это главное на что он мог обидеться. Калуга повторяет:

- Дальше то что?

Дальше, дальше... Я растеряно начинаю метаться – то иду к двери, потом возвращаюсь. Говорить про деньги или нет?

- Андрей, понимаешь, я не могу тебе всего объяснить! Тут замешаны люди, компрометировать которых я не имею права! Вот и все!

- А ничего не надо объяснять, все и так понятно - вы смотрели футбол со своими лучшими друзьями!

Он обвиняюще на меня смотрит, и я от этого взгляда ежусь. Андрюх, ну какой же ты упертый! Какой блин с друзьями! Если кто в этом гадюшнике и может быть моим другом, то только ты! После нескольких секунд молчания пытаюсь сделать новый заход:

- Андрей… Да, я кинула тебя с ужином. Но, поверь, на это были причины.

- А, да и это я помню. Конечно, у вас были проблемы с подругой, она была очень взволнована.

Черт! Да я уже тысячу раз казнил себя за это вранье. Но, по-другому, нельзя было, неужели непонятно! Да, ляпнул неудачно, сознаюсь... Отвожу глаза в сторону - возразить мне нечего, а внятных аргументов в голову не приходит. А он продолжает долбить мне по башке своими обвинениями и с каждой секундой мне становится хуже и хуже:

- Вам ее надо было очень успокоить, но при этом, как я понимаю, с двумя полуголыми мужиками.

Он засовывает одну руку в карман, а второй размахивает передо мной, помогая в обвинительной речи… Я слежу за этой мотающейся рукой и у меня только одна мысль колотится в голове – ну почему, почему он все время говорит «вы».

Я совершенно потерян, мне нечего сказать на его обвинения и я лишь стою перед ним, безвольно опустив руки. Ну, убей меня теперь, что ли. Я же уже повинился, чего без конца мучить-то? Беспомощно повторяю:

- Андрей, ты все неправильно понял!

- Я все правильно понял! У меня есть глаза, я все видел.

Мне обидно, что он так категоричен. Может ему нужно время? Я сделал первый шаг, готов сделать второй, третий. Калугин, поворачивается ко мне спиной:

- А сейчас Маргарита Александровна, извините, но у меня очень много работы.

Проглотив разочарование и обиду, разворачиваюсь и, открыв дверь, убираюсь восвояси.

***

Вернувшись в свой кабинет, не могу себе найти места, снова и снова прокручиваю в голове наш с Калугой разговор. Метания приводят к раскрытым жалюзи, прикрывающим стеклянную стену кабинета, и я пытаюсь рассмотреть сквозь них Андрея. Как же мне не нравится, что мы поссорились! Пытаюсь найти выход из ситуации, пытаюсь найти аргументы в свое оправдание... На самом деле он один-единственный, но Калуге же этого не объяснишь….

Что поделать, но для меня Гошины приоритеты гораздо важнее, чем приоритеты Марго. Победа над Барракудой, да еще с футболом и старыми друзьями для Гоши, куда важнее, чем сто обедов с Калугой для Марго. И, честно говоря, даже важнее, чем бабская дружба с мужиком… Пока брожу по кабинету, все эти мысли проносятся у меня в голове и меня раздирает на части – что же я за урод такой, Гоша – Марго, Марго – Гоша, Гоша – Марго…

Так, все… Решено… Нужно попытаться еще раз поговорить с Андрюхой, более откровенно! Он должен понять, что это было как тогда, с Гальяно – только видимость и фикция. И это не повод разрушать нашу дружбу… Нет, стоп – машина! О чем это я? Я Гоша или как? Надо забить на Калугу и заняться делом! С этим Ромео все понятно -баба продинамила и мужик пошел на принцип. Ну и прекрасно, так держать! У Гоши тоже есть принципы.

Так и брожу, сложив руки на груди, туда-сюда по кабинету, бросая взгляды в открытую дверь И наконец усаживаюсь прямо на стол. Блин, я сейчас сдохну от такого стресса... Снова вскакиваю. Хватит мозги себе полоскать, нужно действовать! Наконец, собираюсь с духом и решительно иду через холл в кабинет Калугина. Он копошится у полок в поисках каких-то бумажек? и я зову:

- Андрей!

Калуга оборачивается, а потом снова утыкается в листки:

- Да? Что еще?

- Слушай, ну я так не могу, давай куда-нибудь сходим, посидим и нормально поговорим спокойно.

У нас же есть в этом положительный опыт! Он смотрит в свою папку с бумагами и, не поднимая глаз, бурчит:

- Мы обо всем уже поговорили Маргарита Александровна.

Блин, да что ж такое-то! Ну, почему поговорить-то нельзя?

- Нет, не поговорили. Давай сходим, выпьем…

Калугин усмехается и отрицательно качает головой:

- Я не пью на работе.

Вот упертый. Я уже созрел сдать всех – себя, Эльвиру, Зимовского, Кривошеина. Мне очень важно до тебя достучаться Андрюха. Надеюсь, потом, ты не отвернешься от меня, и не сдашь Егорову с потрохами… Я его прошу:

- Ну, тогда кофе. Мне нужно с тобой обсудить очень личный момент, очень важно.

C надеждой смотрю на него – ведь ты же всегда был таким понимающим, тонким, готовым идти навстречу. Ну, сделай хоть один шажок в мою сторону, а?

Но Калугин продолжает меня игнорировать и демонстративно смотрит в папку:

- О нет, мой начальник запрещает мне смешивать личное с производственным.

Блин, все мои слова изворачивает против меня же. Но я буду терпелив - его никогда не останавливали все мои редуты – все это чушь с запрещениями. Я уже готов открыть рот и напомнить ему про Гальяно, но наш разговор прерывает стук в дверь и на пороге появляется Егорова. Черти ее принесли, не иначе! Оба смотрим на нее - вот корова, вырядилась, словно пришла не в издательство, а в бордель устраиваться на работу. Плечи обнажены так, что сиськи, чуть ли не наружу вываливаются, и сама вся кудрявая, словно пудель…. Да еще, как бы невзначай, оттягивает лямку платья вниз:

- Ой, извините, я не помешала?

Вижу, как Калуга прямо расцветает в улыбке, аж слюни текут. Еще раздень ее здесь, тебе же, наверно, не в первой… Хотя уже и снимать-то нечего... Капец, все мужики одинаковые! Чувствую себя, в своей закрытой по уши блузке с длинными рукавами, чопорным синим чулком. И хочется побыстрей убраться к себе в кабинет. Ладно, раз ты такой занятой, не буду тебе мешать, попробую договорить вечером. Иду к выходу, но затем притормаживаю – любопытно, все-таки, зачем эта фря к нему приперлась, по делу или так потрендеть… Тем более, что Андрей Николаевич у нас сегодня дюже занятой.

- Да нет, - говорю, - ради бога.

Стою, облокотившись спиной на дверь, и сложив руки на груди… Особенно противно, с какой радостью Калуга внимает Наташиному щебету:

- Ты знаешь, Андрей, я собралась в суши - бар, ты не хочешь мне компанию составить?

Прямо из штанов выпрыгивает, ловя каждое слово. Тьфу!

- С большим удовольствием! Тем более что нужно сделать перерыв - от этой работы уже мозги кипят.

Вот, говнюк! Резко обернувшись, готов испепелить взглядом этого ловеласа. Для Наташеньки у него время сразу нашлось! Все мне теперь понятно, все его гнилые отмазки - я тут перед ним скачу как коза, а все его слова объясняются лишь одним единственным - он специально не хочет дать мне и шанса объясниться. А зачем? Раз я не побежала к нему как собачка - то все, поезд ушел. И замена у него всегда наготове - вот она, из платья готова вылезти на раз, два, три – щебечет и щебечет:

- Ты знаешь, там такие вкусные ролы с лососем, просто ешь и хочется…

Калугин ее перебивает:

- Что ты говоришь! Обязательно попробуем, пойдем!

Они рядышком проскальзывают мимо меня и идут вместе к лифту. Смотрю им вслед с горькой усмешкой. Гоша был прав… Прав! Как всегда… Марго -дура. Дура! И зря сунулась со своими извинениями. Вот сколько раз я его с Егоровой с поличным ловил? Да не перечесть! Кобель, он и есть кобель! И каждый раз веду себя, как глупая коза. Обиженно поднимаю глаза к потолку:

- Капец.

Вздохнув, оторвавшись от двери, иду к себе. Хочется быстрее ото всех спрятаться – смех смехом, но из глаз, кажется, сейчас закапают слезы. Баба, она и есть баба.

***

Рабочий день благополучно переваливает обеденное время и идет к своему пику. Когда на душе неспокойно самое лучшее лекарство - работа. Я уже погрузился в дебри текущих дел и практически перестал дергаться на каждый шум, ожидая возвращения Андрея. Чу? Слышу бубнеж в холле, и признаки суеты. Выбравшись из-за стола, выглядываю посмотреть, не пришел ли…. И натыкаюсь на беседующих о чем-то Валика Кривошеина и Каролину Викторовну, жену Егорова. Ба-а-а! Давненько ее не лицезрел! Беру руку Каролины в свои и тяну к губам поцеловать:

- Боже мой, кого я вижу!

И только в последний момент до меня доходит, что делаю что-то не то. С вытянутым лицом, открытым ртом, совершенно обескураженный и смущенный отпускаю дамскую ручку, даже не представляя, какая последует реакция. От стыда готов провалиться сквозь землю. Каролина недоуменно глядит на свои руки и тоже растерянно улыбается. Я могу издавать только что-то нечленораздельное.

- А-а-а… А-а-а

Переношу руки к горлу, словно помогая себе откашляться:

- Марго, Маргарита Реброва.

Жена Наумыча тоже приходит в себя:

- Да… Вот ты какая… Мне Егоров про тебя очень много рассказывал. Ха-ха.

Она идет дальше, кидая взгляды на снующих по холлу сотрудников, а я остаюсь стоять, прикрыв, сконфуженно, глаза рукой. Ну, надо ж так проколоться, блин! Тем временем, Каролина заглядывает в дверь кабинета Наумыча и, как всегда крикливо, окликает мужа:

- Егоров!

В ответ доносится:

- Каролинка, заяц мой, что ж ты не позвонила?!

Хороший такой заяц, мясистый. С усмешкой прикрываю глаза ладонью. Егоров выскакивает наружу, а Каролина смущенно оглядывается на меня и шипит на супруга:

- Не называй меня Каролинка. И заяц! Я этого терпеть не могу!

- Ну, извини, вырвалось. Дай я тебя поцелую.

- Не надо!

Она заходит в кабинет, а Егоров, зацепившись за мою персону взглядом, обрадовано пытается переменить тему и представить меня своей жене:

- А это вот Марго, двоюродная сестра...

Это типа должность такая? Каролина уже идет обратно, так что я торопливо убираюсь за дверной косяк, оставаясь для нее невидимым. И вовремя – та, крикливо, обрывает мужа:

- Мы уже познакомились! Мне надо с тобой поговорить. Быстро за мной!

Она опять удаляется вглубь помещения, а Наумыч еще успевает покорно покачать головой и мне подмигнуть:

- Ничего не меняется.

И закрывает плотно дверь кабинета. Я лишь ухмыляюсь - сколько лет знаю Каролину и всегда испытываю к своему начальнику глубокое сочувствие. Вздохнув, возвращаюсь к себе в кабинет.

***

Увы, с Андреем нам так и не удалось поговорить – ближе к концу рабочего дня Егоров увез меня на встречу со спонсорами в ресторан, где и пришлось проторчать аж до восьми часов вечера.

День 32 (41). Вторник

На следующее утро приезжаю на работу пораньше- мне, все-таки, хочется, еще до начала рабочей суеты, спокойно и аргументировано, поговорить с Калугиным. Расставить все точки над i, без обид. К тому же, надеюсь на справедливость пословицы «Утро вечера мудренее», на то, что Калуга остыли уже не так сильно на меня сердится – я же повинился и посыпал голову пеплом.Не знаю почему, но сегодня я решил нарядить Марго более ветрено и свободно - на мне плотносидящая юбка и полосатая блузочка, с короткими рукавами и глубоким вырезом, гораздо более легкомысленная, вчерашней красной. И волосы я не стал закалывать в пучок или вязать в хвост. Похожу распущенной. При этом старательно гоню прочь мысль, что все мои ухищрения связаны с бабским желанием немного утереть нос Егоровой. Вовсе нет… Ну, а если даже и так, я тоже имею право на свое«вау»!

Наполнив чашку свежим кофе, стою в дверях комнаты отдыха, и встречаю нетерпеливым взглядом всех прибывающих на наш этаж. Увы, облом - из лифта Андрей выходит вместе с Наташей. Интересно, они встретились уже здесь внизу или так и не расставались со вчерашнего дня? С этого донжуана станется… Они идут рядышком через холл и довольно улыбаются… А эта гадина совсем охренела – опять с голым плечом, словно на вечеринку пришла. А у Калуги физиономия, как у кота, который всю ночь жрал сметану. Похоже у этой парочки все тип-топ. Встрепенувшись, смотрю пристально на Андрея, и парочка тормозят возле меня -при этом Егорова взирает с видом победительницы, а Ромео пряча глаза.

Мой порыв тухнет... Ха! «Я тебя люблю», «Забыл всех женщин, пока не встретил тебя»… Тьфу, кобелина! Не глядя, только кивнув, он проходит мимо. Смотрю Калугину вслед и мне обидно. Фиг с тобой, кувыркайся, сколько влезет, но вот так вот в упор не видеть?! Легким движением головы откидываю непослушную прядь и уныло бреду к себе.

***

День проходит в рабочей суете и это хорошо. Но и он заканчивается, и в 18.15 я выхожу из своего кабинета. Обойдя вокруг Валика с Галиной, устроивших перед моей дверью дебаты, направляюсь к кабинету Зимовского, угрюмо косясь на сладкую парочку – Калугина с Егоровой, стоящую неподалеку. Вопрос к Зиме ерундовый, можно было бы и завтра спросить, но зачем откладывать? Жму на ручку, но войти не успеваю - дверь открывается раньше, и оттуда выплывают Антон с Эльвирой. Зимовский обрадовано интересуется:

- О, Марго! Слушай, мы тут все в бар идем, компанию не составишь?

- Э-э-э…. А что отмечаем?

- Как что? Конец рабочего дня!

В принципе торопиться домой желания нет, и я смотрю на часы на руке:

- А, ну, да.

Зависнув, краем глаза контролирую действия Калугина, который демонстративно подставляет Наташе локоть,и парочка отправляется на выход. Заметив мою заминку, Зима переспрашивает:

- Ну, так что, идешь?

Сложив руки на груди, смотрю вслед новоявленным влюбленным – капец, если Калуга думал, что Марго будет страдать и казниться по его засохшим плюшкам, то он очень ошибается! У меня полно знакомых, с которыми можно отлично провести вечер и отдохнуть. Полно! А ты, давай, выдру свою окучивай. Оскалившись, решаюсь:

- Ну, в принципе можно.

- Тогда не прощаемся.

Я утвердительно киваю, Зимовский раскланивается и кричит еще кому-то из сотрудников:

- Пойдем!

Провожаю взглядом и его, и Эльвиру. Может, ну этот кабак? Может домой, к Сомику? На душе муторно... Нет, к Аньке не хочу - сейчас с бабами сидеть, только сопли жевать. С мужиками можно хотя бы про футбол. Возвращаюсь к себе в кабинет и начинаю собирать свои шмотки. Доктор сказал в морг, значит в морг! В смысле в «Дедлайн».

***

Спустя полтора часа, сидим с Антохой за столом, друг против друга, Эльвира уже ушла, глушим пиво и вспоминаем смешные случаи из последних футбольных новостей. Пиво постепенно делает свое дело -хорошее настроение растет как на дрожжах. Я уже в свободном полете – нога на ногу, Калуга по боку, давлюсь смехом, прикрываясь рукой, от каждой шутки. Да и у Зимы горят глаза:

- А ты видела обзор итальянцев? Ну… Когда «Рома» в конце пропустила! Да...

Конечно, видел! Возбужденно еложу по скамейке, подтверждающее взмахивая рукой:

- С ума сойти, на последней минуте!

- Да я вообще думал, что они этого судью убьют…

Зима вдруг подается мне навстречу:

- Слушай в воскресенье же матч в Питере! Если хочешь, поехали.

С Антоном в Питер? Чтобы потом весь офис кости полоскал? Нет, уж, спасибо. Делаю скорбное лицо:

- Ой, слушай, я, к сожалению, не могу. Очень хочется, но не могу.

Зимовский понимающе хмыкает, и пытается подзуживать, чтобы взять на слабо:

- Э-э-э… А вот твой брательник, обязательно бы поехал, он на этом деле повернутый.

Стукнув кружкой по столу, он отставляет ее в сторону:

- Я помню, мы в прошлом году летали в этот… М-м-м…

В прошлом году? А! Ржу, подсказывая:

- В Нальчик!

Антон удивленно на меня смотрит:

- Да в Нальчик.

Я уже не могу сдержаться и смеюсь в голос, и Зима чуть обиженно интересуется:

- А что Гоша тебе и это рассказывал?

- Ха! Ну, да! И как вы, там, на лошадях катались.

С ухмылкой тычу пальцем в присосавшегося к пивной кружке Антона:

- Это же ты, пьяный, хотел лошадь на платную стоянку поставить?!

Склонившись к своей кружке, даже не пытаюсь сдержать хохот. Мой визави обескуражено тянет:

- Да-а-а, не думал, что Гоша такое трепло.

- Антон, ну ты пойми, мы с Гошей, мыс ним больше, чем брат и сестра!

- Ну, да, это и заметно.

- Что, заметно?

- У вас даже жесты одинаковые, артикуляция.

- Да… Знаешь, как это называется?

- Ну, как?

- Генетика…

На часах уже восемь, пиво выпито, в голове слегка шумит – пора завязывать и ехать домой. Решительно отодвигаю кружку в сторону:

- Ладно!

Анька дома, наверное, уже рвет и мечет. Тяну к себе сумку и портфель, лежащие рядом на скамье. Антон огорченно тянет:

- Подожди, Марго, ты куда?

- Ну, ты извини, мне пора!

- Мы даже пиво не допили.

Усмехнувшись, выбираюсь из-за стола:

- Ну, ты если хочешь, допей мое.

Зима грозит мне пальцем, он тоже уже хорошо накачался пивом:

- А вот Гоша пошутил бы точно также!

- Ну, я же тебе и говорю – генетика… Давай!

Машу ему прощально рукой, он в ответ тоже:

- Да, давай, пока!

Иду на выход, подсчитывая в уме выпитые промилле. На своей машине ехать или не рисковать? Гоша бы не сомневался, а меня вот терзают сомнения. Меня вдруг чуть ведет в сторону и это как знак! Так, стоп, решено - машину на стоянку, а сам в такси!

***

Пока меня везут, настроение улетучивается вместе с парами алкоголя... Разлад с Калугиным, странная дружба с Зимовским… Я бы даже сказал подозрительная… Все это тревожит и напрягает! Зато дома уют и тепло, Анюта на кухне строгает помидоры к ужину, ия быстренько иду в спальню переодеться в домашнее - темную майку и треники.

Пока не хочу ничего обсуждать с Сомиком, мне нужно самому подумать. В итоге иду не на кухню, к ней, а в гостиную, чтобы там, бросив мобилу на кучу непрочитанных газет на столе, забраться с ногами на диван и пялиться в выключенный телевизор, погрузившись в размышления. Поелозив, упираю одну ногу в стол, обхватив ее руками... Вот как мне вести себя с Андреем дальше? Он явно не хочет идти на мировую и это уже сказывается на работе - хотел вот сегодня его попросить поехать со мной к рекламщикам, а потом решил- нет уж, будет там меня публично позорить, морду в сторону воротить!

Анька с кухни окликает:

- Гош… Гоша!

Отвечать неохота и я молчу. Она заглядывает ко мне в гостиную:

- Ты где?

Оставаясь без движения, даже не поворачивая головы, бормочу:

- У себя дома.

- Опять, Чапай, думу думает?

Сомова обходит вокруг стола и, вытирая руки полотенцем, усаживается в боковое кресло. Калугу обсуждать не хочу. Лучше Зимовского. С ним тоже все как-то непонятно. Отвернувшись, поджимаю губы:

- Да… Зима этот.

- А что, Зима?

- Напрягает.

- В смысле?

Не знаю я, в каком смысле. В Питер вдруг предложил поехать на футбол…

- Да без всяких смыслов, просто напрягает и все!

Сомова недоуменно взмахивает рукой :

- Подожди, по последним данным вы же вроде друзья-товарищи теперь?

Приложив пальцы к вискам, массирую их, щуря на Аньку глаз:

- Угу. Таких товарищей в тамбовских лесах, знаешь, сколько бегает…. Странно, что я раньше этого не замечал.

Анюта с усмешкой качает головой:

- Чего не замечал?

- Да мерзкий тип такой, мутный… Вроде улыбается, знаешь, в глаза так преданно смотрит… А такое ощущение, что в любую секунду может ножом пырнуть!

Кошусь многозначительно на Анюту, а та тут же резюмирует:

- Вывод напрашивается сам собой, знаешь.

- Какой?

- У женщин зрение, куда лучше!

Со вздохом отворачиваюсь, цокая языком- опять она про женщин, мне и с прежним зрением жилось неплохо. На столе вдруг начинает наяривать брошенный телефон. Тянусь за ним и, открыв крышку, прикладываю к уху:

- Алло.

Это Алиса и ее голосок наполняет меня теплом:

- Марго, привет.

- А, привет, красавица. Как ты поживаешь?

- Нормально, а ты сейчас где?

Странный вопрос.

- Я? Дома. Мы вот, с тетей Аней тут, кашеварим.

Сомова, всплеснув руками поднимается, чтобы уйти назад на кухню, и ворчит под нос:

- Я уже тетя!

Иди, иди, работай… Я сегодня кроме пива с орешками еще ничего не жрал. Проводив ее взглядом, переключаюсь на Алису:

- А ты что-то хотела?

- Я только спросить. Ты сегодня с папой не встречаешься?

А когда это я с ним встречался? После похода в кубинский ресторан наши революционные дорожки разошлись. Он погнался за капиталистическими ценностями, с полуобнаженными дочками олигархов, а я девушка скромная, у меня социалистические интересы - футбол и пиво.

- Нет, а что?

Насколько помню, он свалил с работы вместе с Егоровой, где-то кувыркаются, наверно. Он же поклялся, что никогда и ни с кем, а я его пробудила, злыдня такая. Алиса обиженно фыркает:

- Ничего. Он просто сказал, что придет поздно. Я подумала, что он с тобой.

С чего бы это?

- Да нет…

- Тогда понятно.

- Что, понятно?

- Он наверно с этой пошел.

Не сомневаюсь. Может это женский«мазохизм», но я интересуюсь:

- С какой, этой?

- Да с Наташей этой, с которой он тут целовался.

Обсуждать с девочкой любовные похождения ее папаши мне совсем не хочется. Я сейчас могу наговорить много лишнего и про «эту» и про «этого». Набираю побольше воздуха в легкие и шумно выдыхаю:

- Фу-у-ух…

Кошу глаз в сторону кухни, потом встаю с дивана и тащусь туда, на ходу придумывая отмазку, чтобы не продолжать разговор:

- Э-э-э… Слушай Алис, мне тут тете Ане помочь нужно, давай мы с тобой попозже созвонимся. Ладненько?

- Обещаешь?

- Ага. Целую!

- Пока.

Сомова стоит возле плиты и что-то варит в кастрюле. И в моей помощи, точно, не нуждается. Развернувшись к ней спиной и уперев руку в бок, начинаю опять изводить себя идиотскими мыслями, чуть притоптывая ногой и качая осуждающе головой. Ну, Калуга! Засранец... Совсем о дочке не думает… Одни бабы на уме. Капец!

День 33 (43). Четверг. 28 мая 2009 года

У Сомовой эфир сегодня рано и она уезжает на радио, не озаботившись перед уходом пнуть в дверь моей спальни. Сладкий сон нарушает только солнечный зайчик, прорвавшийся сквозь занавески, так что завтрак приходится отложить до лучших времен. Успеваю только одеться и накраситься. Сегодня у меня нет никакого желания соревноваться в нарядах с малолеткой. Это глупо, в конце концов… Да пошел он к черту этот донжуан! Синяя скромная блузка, с белой оторочкой на коротких рукавах и воротнике, строгая юбка, волосы, беспорядочно рассыпанные по плечам – вот сегодняшний мой образ…Когда добираюсь до издательства, поднимаюсь наверх и выхожу из лифта в холл редакции, меня перехватывает Людмила:

- О! Доброе утро Маргарита Александровна.

- Привет, Люсенька, что у нас сегодня по плану?

Пока идем к моему кабинету, секретарша, посмотрев в свои листки, прикрепленные к пластиковой корке, озвучивает:

- Так, одну секундочку… У вас… В одиннадцать придут по поводу рекламы туалетной воды.

- Так.

- А в тринадцать у вас бизнес - ланч с представителями автосалона.

Торможу, огорченно вздыхая:

- В тринадцать?

- Ну да, а что?

Блин, так и копыта откинуть можно с голоду. На одном кофе до часу дня:

- Да так…, я думала в двенадцать… Приехала и даже не поела…

- А-а-а.

Остается только вздыхать:

- Ну, ладно, чего-нибудь придумаем.

- Ну, хорошо.

Люся заворачивает к секретарской стойке, а меня тут же цепляет Галина. Вид у нее какой-то встревоженный, неужели опять поцапалась с Егоровой? С улыбкой здороваюсь:

- Доброе утро.

- Доброе.

Галя непрерывно потирает руки и оглядывается по сторонам, и это заставляет меня напрячься – походу у нее проблемы посерьезнее склок с Наташей. Настороженно наблюдая за ней, потихоньку продвигаемся к кабинету:

- Что-то случилось?

- Нет… Вроде нет.

И все же нет или вроде?

- Галь, ты что-то мне хотела сказать?

Мы останавливаемся перед дверью, и я выжидающе смотрю на Любимову. Наконец, она выдавливает из себя:

- Вообще-то ничего серьезного… Просто тут, э-э-э…

Начало обнадеживает. Тем более что, все-таки, нужно позавтракать, пока на работу не заявился Наумыч со своими многочисленными идеями и ценными указаниями. Виновато усмехнувшись, дергаю рукой в сторону лифта:

- Давай, может, спустимся в бар, перекусим? А то я сегодня голодная приперлась.

Галина опять испуганно крутит головой по сторонам:

- Нет… Я не могу! Извините, Маргарита Александровна... У меня дел по горло!

Она торопливо уходит, а я, в недоумении, провожаю ее взглядом. Что это было? Слышу, как разъезжаются в стороны створки лифта и оборачиваюсь на звук. Обалдеть! Вот это парочка – селезень и гагарочка. Походу Алиса сегодня ночевала в одиночестве. Наташа как всегда в последнее время, полуголая - сверкает обнаженным плечом и Калуга, блин, в детство впал, в матросочке заявился. Нет слов, одни эмоции…. Они бурно что-то обсуждают, и Наташа размахивает какими-то листками, зажатыми в руке. Ночью не наговорились, что ли? Когда они проходят мимо, пытаюсь поймать взгляд Андрея, но тот скользит мимо меня, оставаясь совершенно пустым…Вот засранец, даже не здоровается! Поджав губы, поправляю сумку на плече и, делаю несколько шагов вслед, этим…, не знаю даже как их обозвать, и громко возглашаю:

- Доброе утро!

Оба оглядываются. Игнорировать меня дальше просто неприлично и Наташа здоровается:

- Доброе утро,

Смотрю на Калугу и жду его реакции, но он лишь чуть кивает, торопливо прячась в свой кабинет. Блин, хочется подойти и треснуть чем–нибудь тяжелым по башке. Егорова тут же шмыгает вслед за ним:

– Андрей, я, что хотела тебя спросить. По поводу бликов - это случайно так получилось или специальный такой эффект хотел сделать…

Смотрю, как наш донжуан тут же приобнимает свою пассию за талию. Да пошел ты! Если ты думал, что Марго будет тут страдать и бродить бледной воблой, тоне на ту напал! У меня дел – ого - го! Вот и позавтракать все никак не соберусь. Разворачиваюсь опять к лифту, рвануть в «Дедлайн», но тут меня останавливает Зимовский с папкой фотографий:

- О, Марго, доброе утро.

Бросаю взгляд в сторону Калугина. Меня уже достала эта его демонстрация - как легко и просто он нашел замену своей неземной «любви».А, баш на баш! Марго может ответить той же монетой! Весело кричу:

- Привет Антон! Я тебя как раз искала.

Специально приобнимаю его и прижимаю к себе, повернув красивым ракурсом к кабинету художественного редактора. Пусть будет фотогенично и эротично. Антон растерянно интересуется:

- Зачем?

А я откуда знаю… Еще не придумала. Косясь в сторону Калугина, продолжаю фантазировать свою легенду:

- Слушай, ты сегодня вечером дома будешь?

Буквально слышу, как ошарашено скрипят шестеренки в ржавых мозгах Зимовского:

- А, ну, в принципе да… А что?

- Да просто у меня проблемка. У меня в районе горячую трубу прорвало.

Антон ошалело отшучивается:

- Так ты что, хотела приехать помыться?

- Да нет, просто сегодня в НБA уже play off начинается. Ты в курсе?

Это совершенно точно – еще в понедельник, на сегодня, в ежедневнике пометил: «28 -го полуфинал «Лос-Анджелес Лейкерс» - «Денвер Наггетс»». Вижу, как Антон напрягает извилины и, наконец, рожает:

- А, ну в курсе... Только я не вижу связи.

Да я тоже не вижу. Но сейчас придумаю. Натужено смеюсь:

- Хочешь поржать?

- Ну?

- Эти умельцы из ЖЭС а, когда трубу копали и телевизионный кабель рубанули.

- А-а-а… Ну, стандартная схема – положили асфальт и про трубы не вспомнили.

- Слушай, так может можно к тебе вечером забуриться?

Антоха несколько секунд что-то просчитывает, а потом радостно выдает:

- А… Не вопрос, всегда пожалуйста, welcome.

Снова кошу глаз в сторону Калуги, который глазеет на нас, и слегка прижимаюсь к Антону:

- Спасибо, дру-у-уг.

Отстранившись, тыкаю пальцем Зиме прямо в грудь:

- Если я к восьми буду, нормально?

- Да не вопрос. С меня пиво, с тебя девочки.

Подхватывая шутку, громко хохочу:

- А давай, наоборот!

Антон смех поддерживает:

- Э-э-э… Ха-ха. Да!

Вижу, как Калугин демонстративно закрывает дверь в свой кабинет. Не нравится? А ты как хотел. Потеряв интерес флиртовать с Антошей, разворачиваюсь и иду к себе в кабинет. Ни кофе, ни завтрака.

***

День, как всегда, проходит в рабочей суете. И это не считая визитов рекламщиков туалетной воды и автосалона. Вечером, сначала, заезжаю домой переодеться. У нас с Зимой не свидание, у нас поход на стадион, красная спортивная майка и джинсы – самый подходящий наряд для такого мероприятия. Второй шаг – заход в магазин. Это понятно, кто ж на стадион идет без пива?! Вряд ли мы обойдемся одной бутылкой, так что приходится машину оставить дома и добираться на такси, хоть это и недалеко. Наконец преграды преодолены, и я у цели - звоню в знакомую дверь.

Зима тут же открывает:

- Ну, ты вовремя.

Сразу иду в гостиную, к работающему телевизору. Еще бы не вовремя – полуфинал НБА, это вам нехухры - мухры. Хотя, по правде сказать, пятнадцать минут прошло от назначенного времени. Не отрывая глаз от экрана, торопливо оправдываюсь за задержку:

- Блин, капец, там в маркете - очередь! Будто все с голодного края.

Антон торопит:

- Проходи, проходи, проходи.

- Давно идет?

- Минуты две.

Прямиком шлепаю к дивану, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы, и ставлю пакет на стол. Мы усаживаемся перед телевизором и я киваю в сторону своей ноши:

- Там чипсы, пиво.

- Ага.

Еложу, угнездиваюсь поудобней:

- Наш Кириленко играет?

- Вроде играет.

Я уже весь в игре и аж подпрыгиваю от нетерпения:

- Ну, супер, а? Супер!... Ну, говорят, что он сейчас не тот, что звезд нет.

Антоха тем временем извлекает пиво из сумок и расставляет на столе:

- Все фигня, не надо каркать и все!

- Это точно!

Мы смотрим на экран и я кричу прорывающемуся по краю игроку:

- Давай, давай, оп-па… Хорошо!

Мяч бултыхается в корзине, вызывая восторги положительные эмоции. От волнения радостно грызу ноготь, погружаясь в игру все глубже, но Антон вдруг отвлекает, интересуясь:

– Слушай, а мы пиво из горла будем пить или как?

Да мне по барабану! Но из кружек приятней.

- А да, сейчас… Сейчас стаканы принесу.

Антон начинает объяснять:

- Они там…

Да помню, помню, не мешай!

- Я знаю, Зима.

Вскочив с дивана, поправляю сзади майку и, не отрывая взгляда от экрана, отступаю к кухне. Через минуту возвращаюсь назад с двумя пивными кружками. И как раз вовремя! Мяч опять в корзине! Восхищенно качаю головой:

- Блин, ну как они сверху, а? Как они сверху забивают! Я просто млею.

- Слушай, Марго.

Ставлю кружки на столик и усаживаюсь назад на диван:

-А?

- А откуда ты знаешь, где у меня в доме бокалы стоят?

Он смотрит на меня настороженным взглядом, и я внутренне напрягаюсь. Блин, кажется, прокололся. С этим упырем нужно быть внимательней и контролировать каждый чих. Улыбка сползает с моего лица.

- В смысле, знаю?

- Ну, ты же раньше у меня дома не была?

- Ну… Да, не была.

- Вот я и спрашиваю, откуда ты знаешь, что бокалы стоят именно там?

Черт, черт, черт! У меня сейчас мозги расплавятся.

- Ну… Ты просто мне кивнул в ту сторону.

- Я не кивал.

С опаской смотрю на него, а он изучающее глядит на меня. Сглотнув, выдвигаю новую версию:

- Хэ… Ну, я так по автопилоту… Значит, показалось, что кивнул.

Зимовский отводит глаза, язвительно интересуясь:

- А ты на автопилоте, случайно, не знаешь, где у меня деньги лежат?

Знаю, конечно. А он опять на меня пялится, значит, не поверил гаденыш. Нужно срочно, что-то другое. Чуть зависаю, задумавшись, а потом выдаю:

- Слушай, до меня дошло!

- Что именно?

Осматриваюсь вокруг:

- У тебя же хата один в один как у Катьки Воронцовой!

- У какой еще Катьки?

Если б я знал. Но отмазка получается правдоподобной:

- Да это так, подруга моя… У нее, кстати, на кухне также сервант стоит.

Прядь волос опять лезет в глаза, и я ее нетерпеливо откидываю:

- Там также стоят бокалы… А куда их еще поставить?!

- Ну да, нуда… Может быть.

Пытаюсь переключить внимание Зимовского на баскетбол и увести от этого дурацкого разговора. Там как раз атака «Денвера»:

- Вот, давай, давай, давай….

Антон присоединяется:

- Е!

- Молоток… Ай, молодца!

Это легко удается – мяч опять в корзине и мы снова радуемся, уставившись в телек. Хочу развить успех и интересуюсь у хозяина:

- А мы пиво будем пить или нет?

- А, слушай, знаешь я лучше сегодня по водочке! Мне, кстати, водку из Перми привезли – пьется как вода, рекомендую. Я сейчас!

Он идет на кухню. А я любуюсь очередной атакой:

- Как они их делают, ну просто красавцы ребята.

Бросаю взгляд на часы - я, конечно, сам в этот раз напросился и предложил, но мы же обычно втроем собирались? Зима, я и Валик. Кричу вслед Антону:

- А мы что сегодня только вдвоем?

- Ну, я не знаю. Я всех обзвонил, а будут они там, не будут… Не знаю.

Всем? Это он про кого еще? Про Николая, что ли? Антон, наконец, возвращается, тащит бутылку водки и две стопки. И сразу включается в игру:

- Опаньки! Ты видела, видела!

Взахлеб комментирую тоже:

- Видел, как он ему отдал? Прямо с закрытыми глазами вообще!

- Супер!

Кто-то из игроков под корзиной перехватывает мяч и мчится по краю, и я кричу, поддерживая:

- Давай, давай, давай…

Даже хлопаю в ладоши, подбадривая и торопя. Жаль, сбивают бедолагу… Антон тыкает в экран пальцем:

- Ты смотри, трехочковый, ну… Класс!

- Красава, вообще.

Мяч летит в корзину. Антон в восхищении поднимает руки вверх:

- Как они… Фантастика просто… Летают, да…

Сосредоточенно грызя ноготь с открытым до ушей ртом, не могу оторвать глаз от экрана даже на минуту. Как же я по всему этому соскучился! Начинается новая атака, и Зима снова орет от восторга:

- Ты смотри - пас через все поле... Точнюсенько так, прямо в руки!

Действительно классно. Мы выпиваем по рюмке водки, не закусывая, и синхронно морщимся. Тем более, что «Лос-Анджелес» за это время дважды успел закинуть мяч. Я не выдерживаю:

– Ну, капец. Ну, вот как так можно? Ну, вот только ж ушли в отрыв и все… Сначала начинать, что ли?

Краем глаза замечаю, как Зима снова хватается за бутылку и пытается налить зелье в рюмки:

- Ну, что…

Прикрываю свою стопку ладошкой:

- Нет, все…. Я все, все.

- Ну, чуток, по последней.

Выставляю протестующе руку вверх:

- Нет, нет.

- Ну, половинку?

Урезонить этого алкаша не успеваю – у меня вдруг начинает наяривать телефон. Дергаюсь к лежащей рядом сумке, а потом вспоминаю, что он у меня в кармане джинсов. Доставать неудобно и приходится вставать для этого. Звонит Сомова и я, оглянувшись на Антона, отхожу в сторонку:

- Алло, Ань.

- Гош, ты где? Ты на работе? Тебя сегодня вообще-то домой ждать?

- Да нет, нет, конечно, приеду. Я в гостях.

- В каких еще гостях? Опять пиво с водкой с друганами хлещешь?

- Ага.

- Ну, ладно, долго не засиживайся. Зайди там, в магазин, по пути. У нас сливки кончились к кофе.

- Чего, сливки? Сливки я куплю, да.

- Смотри там, осторожней.

- Да, все, давай!

Закрываю крышку мобильника, засовываю его назад в карман и возвращаюсь на свое место. Антон бубнит:

- Ну, чего, давай накатим…

И сразу кивает на экран:

- Ты видела это? Нет?

Видел, конечно, карусель завертелась знатная! Я просто в отпаде. Откидывая рукой волосы за спину, комментирую:

- Да, слушай, вообще… Ну, ребята давайте.

Зима поднимает свою стопку. На автомате беру свою и чокаюсь. Блин, это же водка! Сказал же, что не буду больше. Смотрю на собутыльника с укоризной:

- Так, Зимовский!

Он пялится в экран не отрываясь и только мычит:

- М-м-м.

С ухмылкой смотрю на него – случайно это все или специально?

- Ты что, решил меня споить?

- Ты чего, я же тебе половинку, как ты и просила.

Я ничего не просил, это точно. Может у этого гамадрила под водочку сексуальные фантазии разыгрались?

- Да-а-а? А ты там себе ничего не придумал?

- Маргарита Александровна, не надо грязи.

- Шутка.

Ладно, ладно... За «Денвер Наггетс» и Кириленко еще пол рюмочки можно. Чокаемся. В голове легкий туман и меня тянет на признания:

- Вообще-то, раньше, я могла очень много выпить.

- А потом, что?

- А потом с организмом случилась… Фигня такая.

Антон внимательно смотрит на меня:

- В смысле?

Я уже и не рад своей болтливости:

- Не бери в голову, поехали!

Чокаемся в третий раз, смотрим, друг на друга,дарим бесплатные улыбки и я, наконец, опрокидываю стопку в себя, до дна. Потом морщусь – из Перми, не из Перми, а пьется так себе, врал Зимовский. Прикладываю руку к губам, ощущая как обжигающая жидкость пошла в желудок. Под водку огурчик нужен или селедочка, а не это сушеное дерьмо для пива. Фу-у-у… Прикрываю кулаком рот… Наконец горечь уходит и мы снова погружаемся в баскетбольное действо:

- М-м-м-а… Пошел, пошел, пошел же…

- Оп… Давай, давай, давай… Вот молодца!

Мы переглядываемся:

- Молодца, да…. Молодец, могут ведь.

***

Через пятнадцать минут я вдруг сознанию, что совершенно потерял нить игры… И куда-то каждую минуту проваливаюсь, глубже и глубже… Даже какие-то сны начинают сниться… Блин, зачем я пил эту водку?! Веки словно пудовые гири – поднять их совершенно невозможно… Где я? В ушах глухой шум со всплесками криков и оваций. Я даже сесть, как следует, не могу – сразу заваливаюсь назад, на что-то мягкое. Где-то рядом зудит голос Зимовского:

- Нет, ну мне было всегда интересно, как они умудряются за один матч больше сотни набрать, а? Наши бегают, бегают, носятся, носятся, а на табло семьдесят шесть - семьдесят два.

Баскетбол, что ли? Пытаюсь приподняться и кое-как сесть. Открыть глаза не получается, с усилием тяну руку вверх и провожу ладонью по лицу... И по волосам. Господи, что со мной? Сплошной туман и ни одной связной мысли. Только спать! Слышу над ухом:

- Да?

Мне… Пора… Домой… С трудом приглаживаю волосы…Вот и причесался… Пытаюсь посмотреть на Антона, но он какой-то неправильный… Расплывшийся как…Как…Выдыхаю:

- Слушай…

- Марго, может, ты приляжешь, а?

- Не… Мне уже домой, все.

Пытаюсь подняться и тут же заваливаюсь назад.

- А, давай, еще по одной, на посошок? И все! Давай?

В моей руке оказывается наполненная стопка. Ха! Да я ее не удержу, блин. Бормочу:

- Не-е, отказать.

- Че?

Язык совершенно не слушается. Мотаю головой:

- Что за водка такая?

В ухо опять зудит голос Антона:

- Нормальная водка… Чего ты наговариваешь, Марго?

Что ж такое-то – ни руки не поднять, ни глаза открыть. Как полено, епрст.

- Из одной бутылки пьем, ну, давай, давай, поехали.

Слышу звон, но не могу даже пошевелиться. Чего-то мне никогда так плохо раньше не было. Даже дышать не могу. Растопыриваю глаза, но веки тут же съеживаются. Пытаюсь сказать про такси:

- Т...С… Мне вызови.

- Естественно….

Поднимаю глаза к потолку и пытаюсь дышать открытым ртом. Совсем рядом голос Зимовского:

- Слушай Марго, я чего подумал. Я же, как-никак, твой зам.

А… Работа… А кто такая Марго? Приоткрываю глаз, но сфокусировать его на Антоне не могу. Блин, сейчас слюни закапают… Подняв руку, вытираю рот ладонью. Вот уж развезло Игорька, так развезло.

- Ты можешь завтра расслабиться, не приходить на работу. А я кое-какие вопросы сам порешаю. Угу?

Какая-то абра-кадабра… Расслабиться? Это хорошо. С трудом шепчу:

- Серьезно?

Дергаю головой , иона откидывается куда-то назад, отдаваясь болью в затылке. Морщусь, кусая губы. Сбоку доносится:

- Естественно.

Что естественно, то не стыдно. О чем я? Отворачиваюсь, опять вытирая рот - походу меня сейчас вырвет. На воздух надо! Зима опять зудит, вот комар, блин:

- Ты мне только черкани в одной бумажке и все!

Его голос отдаляется. Ничего не понимаю и бормочу:

- Чего, черкани?

Пытаюсь сесть попрямее, но опрокидываюсь назад на спинку дивана, и сознание уплывает почти окончательно. Антоха, он Игорька не бросит… Не в такие передряги мы с ним попадали… Сквозь сон мне доносятся какие-то звуки:

- Подпись поставь, а я завтра все вопросы сам решу. Э-э-э… Не спать! Не спать, не спать.

Меня кто-то берет ладонью за затылок и куда-то тащит, заставляя податься вперед:

- Поднимаемся, поднимаемся.

Пытаюсь открыть глаза и рот. Но ни говорить, ни видеть я сейчас не в силах. Хоть на кусочки режь! Чувствую, как меня стараются посадить ровнее и я не возражаю.

- Во-о-от, берем ручечку. Вот, так!

Кто-то забирает из моей руки стопку и вставляет на ее место авторучку… Потом чьи-то руки бережно приобнимают меня и не дают упасть:

- Вот здесь, распишись и все.

Склонившись над столом и приоткрыв глаз, вывожу подпись. Ребров он и в Африке Ребров… На этом мои силы иссякают, и я начинаю заваливаться на бок. Меня удерживают:

- А, тихо, тихо, тихо…

Еле сижу, обвиснув всеми конечностями, и шепчу:

– Антон, спасибо тебе большое.

И снова сжимаю губы гузкой, глотая слюни.

- Какой вопрос. Поднимаемся, поднимаемся... Такси нас ждет

Такси это хорошо. Меня тянут вверх и устанавливают на две ноги. Стоп - машина, я на двух не могу! Провожу рукой по лицу, пытаясь прогнать сонливость. Антон приборматывает:

- Сумочку берем. Все домой, баиньки, баиньки!

Чувствую в руке ручку от какой-то сумки и цепляюсь за нее. Меня активно подталкивают сзади, и мы идем,я даже переставляю конечности. Сам! Меня сейчас интересует только один вопрос:

- Такси уже пришло?

- Ты уже спрашивала, все.

Повиснув на чьем-то плече, я сплю все время, пока спускаемся в лифте. А потом снова идем, а потом снова едем, а потом снова идем. Дверь в подъезд открывается, и кто-то заводит меня внутрь:

- Ну, дальше сама доберешься.

Гоша, он на автомате куда угодно доберется, в любом виде. Даже в самом непотребном.

День 34 (44). Пятница. Утро и день.

Сквозь сон слышу, как долго и занудно пищит над ухом комар. Нет, не комар, телефон. Еле открываю глаза – темно и душно. Еще ночь? Где я? Телефон звонит и звонит. Я дергаю рукой, стаскивая с лица одеяло. Тусклый бледный свет за окном режет глаза и отдается в затылке болью. Сесть нет никаких ни сил, ни желания и я кое-как переползаю, на спине, поближе к тумбочке и тяну к ней руку. Наконец, цепляю пальцами мобильник... Но какими титаническими усилиями мне это дается! И головной болью, вызывающей непроизвольное кряхтенье:

- Ой-яй… Ох!

Рука с трубкой так и не доходит до уха и обессилено падает поверх одеяла:

-М-м-м…

Собрав волю в кулак, открываю крышку на Нокии, с трудом возюкаю ладонью по лицу, убирая волосы, и пытаюсь хоть одним разлипшимся глазом рассмотреть кто же там такой неугомонный. Бесполезно. Еще раз провожу рукой по морде лица, смывая остатки сна, тяжко вздыхаю как больная корова (и это правда) и пытаюсь сконцентрироваться. Будильник! Нажав на нем кнопку отбоя, снова закрываю глаза. Но лучше от этого не становится – начинает мутить и возбуждать рвотные рефлексы. Рука тянется к чугунному котелку, стараясь унять пульсирующую в нем боль… Пожалуй, лед лучше сгодится для этой цели. По-прежнему, не открывая глаз, предпринимаю еще одну попытку собраться с силами и приподнять голову. В конце концов, опираясь обеими руками в кровать, со стоном сажусь. Меня ведет из стороны в сторону и, кажется, выбраться из этого ада, нет никакого просвета. Из горла вырывается мученический стон:

- О-о-о…

Снова хватаюсь рукой за голову, где каждое движение отдается резким ударом в висках или затылке:

- Ой!

Кроме страдальческих воплей, никаких других звуков я издавать сейчас не в состоянии. Откидываюсь назад на подушки, но это бьет такой болью, что я опять вою и сжимаю черепную коробку обеими руками:

- Уй…Е-е-е!... А-а-а!

Пытаюсь сесть и осмотреться. Вторая попытка. По крайней мере, я дома – возле кровати валяются мои грязные кроссовки. Походу Зима меня вчера чем-то конкретно траванул. После обычной водки такого не бывает. Хотя… Кто его знает, это туловище. Ничего не помню… Даже как очутился здесь. Надо ж было так ужраться… Опираясь на обе руки, сажусь более – менее прямо:

- О-о-ох!

Но мотает из стороны в сторону, конкретно. И глаза толком открыть не могу, блин. Тяну одеяло к себе, а потом с усилием отбрасываю его в сторону. Уронив голову, смотрю вниз на себя и тупо зависаю - никак не пойму, почему я в одежде - в майке и джинсах. Совершенно все из башки вылетело. Еще раз вздохнув, хватаюсь рукой за лоб – всякий мыслительный процесс сегодня не для меня:

- Ой!

Вот так, продолжая держаться за голову, и сползаю с кровати. В душ! Только в душ! Причем башку - в самый, самый холодный!

***

Чуть-чуть ожив под струями воды и переодевшись в халат, выползаю и званной и иду в гостиную, на ходу раскручивая волосы и стаскивая с них резинку. Блин, сколько, все-таки, сложностей с этими волосами – шапочки, резники, заколки, прически… То ли дело раньше. На автомате надеваю резинку на запястье и расправляю волосы свободно болтаться по плечам…

С кухни доносится металлический звон и грохот, отзывающиеся в моих бедных мозгах визгливым набатом и я, морщась, иду туда… Это Анька гремит ложками и вилками в раковине. И ведь как нарочно - помоет и швыряет их обратно, помоет и швыряет…. Не оборачиваясь она громко приветствует мое появление:

- Доброе утро страна!

Угрюмо бурчу в ответ:

- Доброе.

И как шилом в висок!

- О-о-о!

Сомова поднимает крышку на шкворчащей сковородке и сует в нее свой нос:

- Ну, что, фанат НБА, будем завтракать?

Откуда она прознала, я же не говорил... Или говорил? Ничего не помню… Осторожно, чтобы не расплескать гремучую смесь, которая готова взорваться в голове, усаживаюсь на стул возле кухонного стола и пристраиваю ноги в шлепках на нижнюю перекладину:

- Ань, не кричи, пожалуйста. Я тебя прошу.

- Да кто кричит–то!

Ее голос буквально вонзается в барабанные перепонки. А когда она захлопывает крышку на сковородке это похоже на звон литавр в похоронной процессии над бренным телом Маргариты Ребровой. Закрыв глаза, прижимаю руку к виску и напрягаю голос, стараясь не сорваться на крик:

- Ой!... Я, по-моему, попросил- потише можно?

Сомова оборачивается от плиты:

- Гош, ты чего?

Осторожно поставив локоть на стол, прикладываю к руке гулкий бочонок, который у меня сейчас вместо головы:

- Ничего, сделай мне кофе, пожалуйста, больше я ничего не хочу.

- Слушай, если хочешь кофе, сделай сам. Что не видишь, я у плиты торчу?

Мне остается лишь стонать и кряхтеть, а эта садистка начинает вдруг яростно дубасить ложкой по краю сковородки. У меня аж глаза закатываются за орбиты от перезвона в черепушке:

-О-о-о-а-а-а!

Ей бы доктором Менгеле в концлагере работать!

- Ань, я же попросил по-человечески, не греми.

- Слушай, Ребров, ты что прикалываешься или серьезно?

Меня мутит и я судорожно вздыхаю. И начинаю усиленно тереть виски обеими руками:

- А-а-а...Расскажи, Ань, пожалуйста, что вчера было.

Сомова вытаскивает нос из висящего посудного шкафа, куда уже успела залезть, и сочувственно оглядывается на меня:

- О, как все запущено... Вообще-то, ты с Зимовским вчера смотрел баскетбол.

Да? Точно… На минуту оставляю массаж мозгов в покое и пытаюсь сосредоточиться:

- Помню, а дальше что?

Сомова, повернувшись ко мне спиной, бурчит:

- Откуда я знаю, что было дальше.

Снова хватаюсь за виски – такое чувство, что если башку не сжимать, то все что в ней есть, полезет наружу.

- Домой ты пришел о-о-очень поздно.

- Сам?

Анька молча копошится у кухонной столешницы, насыпая в чашку кофе, а потом наливая кипятку. Наконец, отвечает:

- Ну, в дверь вошел сам.

И то хорошо, значит видела, как вошел. Морщась, пытаюсь поводить головой из стороны в сторону, но это удается с трудом – ломит шею и отдается в затылок:

- А что дальше?

Пытаюсь размять мышцы на шее и плечах. Сомова поимеет плечами:

- Не знаю, что дальше. Ты чего ничего не помнишь?

Ни хрена она не видела, дрыхла под шапкой…Хотя… Откуда-то она узнала про баскетбол и Зимовского… Значит, ночью, что-то рассказывал, общался... Капец, мозги словно из стиральной машины с «Тайдом» - идеальная чистота. Мои руки безвольно падают вниз и я, нахохолившись, смотрю на подругу. Признаваться в полном ауте не хочется:

- Ну, так… До определенного момента.

- Подожди, а что вы там пили?

- Ань, что мытам пили, я тебе вчера сказал…

Наверно… Она и не спорит… Наконец, с усилием, поворачиваю в сторону Анюты голову:

- Лучше скажи, кто меня привез.

- Откуда я знаю, кто тебя привез?! Кривошеин или кто там у вас еще был.

Она переносит чашку с кофе и ставит ее на стол у меня перед носом. Что-то, видимо, отложилось в памяти из вчерашних событий – Кривошеин не пришел! Осознав сей момент, удивленно качаю головой:

- В том то и дело- мы с ним вдвоем были!

- Как, вдвоем?

Сомова присаживается напротив и недоуменно таращится на меня. Как, как… Делаю большой глоток кофеина и жду просветления в голове. Но процесс, видимо, не быстрый. Анюта чуть ли не ложиться на стол, пытаясь заглянуть мне в лицо:

- С Зимовским?

Вижу, как у нее отвисает челюсть, и никак не врубаюсь в ее странную реакцию – ну с Зимовским, пили, ели, смотрели баскет:

- А что такого?

- Как что такого? Водка! Пиво! Зимовский!

Все равно не въеду:

- И что?

Сомова ехидно улыбается:

- Слушай, подруга, а ты там к нему случайно в койку не запрыгнула?

Я?… К мужику в койку? И какая я на хрен подруга?!… Это я тебе подруга, а не ему…Одни нецензурные слова приходят на язык и я возмущенно тяну:

- Чего-о-о?

- Того!

Забыв о кофе и головной боли слетаю со стула. Мысли скачут как павианы на деревьях. И я сними скачу и мечусь по гостиной… Это ж надо такое выговорить - я запрыгнул в койку к Зимовскому! Нашла гомосека, блин… Ору благим матом:

- Как ты могла вообще такое подумать? У тебя в голове, вообще, есть что-нибудь?

Я, то удивленно развожу руками в стороны, то стучу кулаком себя по лбу и все равно не могу допетрить хода ее мыслей. Сомова идет ко мне из кухни с бутылкой воды в руках:

-У меня-то есть, а вот у тебя, похоже, совсем нету!

И сует мне в руки бутыль:

- На!

- Что это?

- Это тебе, пей!

Отмахиваюсь, отворачивая нос в сторону:

- Да не хочу я.

Анька трясет бутылкой:

- Выпей, я тебе говорю.

Вот, пристала… Ну, если только так - беру прохладную емкость в руки и прикладываю к виску, а потом усаживаюсь на боковой валик кресла у дивана… О-о-о.., как хорошо-то! Роняю голову вниз, и волосы сваливаются потоком налицо. Передвинув бутылку на лоб, блаженно постанываю от облегчения. Сомова опять начинает зудеть:

- И не надо обижаться на меня.

Она рубит рукой воздух, пытаясь меня в чем-то убедить:

- Знаешь что! У меня сколько таких подруг было…

Она даже слегка приседает и потом пружинит чуть подпрыгивая и выделывая руками замысловатые кренделя в воздухе – так ее распирает:

-… Которые - хорошая компания, мир, дружба, жвачка….

Анюта садится на другой валик кресла возле меня и громко хлопает рукой об руку, добивая мою голову не столько словами, сколько грохотом:

- Потом рюмка-две и бац – уже мама!

Я морщусь, прижимая бутылку к башке двумя руками, но стекло слишком быстро нагревается, теряя эффективность.

- Ань, не хлопай!

Потом до меня доходят ее слова. Какой я тебе на хрен мама! Тоже мне сравнила… Сколько подруг, сколько подруг… Они ж бабы были! Сомова продолжает нравоучения:

- Это ты не хлопай, ушами своими. Ишь, нашла себе друга, давай, вспоминай!

Пытаюсь приложить бутылку другой стороной уже к левому виску. Блин, зануда! Оторвавшись от спасительной бутыли, открываю глаза:

- Ань, я тебе говорю - ничего не было.

Уж наверно, я бы знал… Не может такого быть, чтобы ничего не почувствовал… Или у баб такое возможно? Не знать и не чувствовать? Как бы так, поосторожней, уточнить? Сомова въедливо смотрит на меня:

- Ты уверена?

Решительно киваю:

- Уверена.

- То есть, точно?

Достала уже! В мозгах дырку прогрызла. Я, сжав голову руками, возмущенно раскачиваюсь из стороны в сторону:

- Блин, ну что ты за человек-то такой!

- Нормальный я человек.

Валяющийся среди кучи непрочитанных газет и журналов на столе мобильник, вдруг начинает наяривать и Сомова тычет в него пальцем:

- Вон…, звонит тебе.

Сам слышу. Отставив в сторону бутылку, тянусь к телефону. Когда беру в руки и вижу кто там звонит, почему-то пугаюсь. Зима! А вдруг и правда сейчас что-нибудь сказанет этакое? Про незабываемую ночь любви, например. Это же вообще будет капец по всем флангам! Даже блевануть захотелось - меня…, мужик …, да еще Антон. Опасливо гляжу на Аньку и никак не могу решиться отозваться:

- Зимовский!

А телефон звонит и звонит. Сомова меня торопит:

- Ну, давай, поговори с ним… Только аккуратно.

Прочистив горло, встряхиваю головой, откидывая волосы за спину, потом открываю крышку мобильника:

- А... Алло?

Как-то неуверенно голосок дрожит. Зато у Антона, кажется, настроение на высоте:

- Утро доброе, не разбудил?

- Да нет, я уже на ногах.

- Как спалось?

- Хорошо, спасибо.

Опять осторожно смотрю на Сомика, разговор вроде и в нужную сторону, но что-то мне Антошино воодушевление не нравится. Как у петуха в курятнике. Но Анька, изображая полное внимание, пытается подбодрить меня… Так! А что это у него были за намеки про мой сон? Осторожно интересуюсь:

- А... А что?

- Да так, ничего. Здорово вчера посидели, правда?

- Да так, ничего.

- А ты, кстати, как вчера добралась? Нормально?

- Да, хорошо, спасибо.

Опять смотрю на Сомову, а та вдруг начинает интенсивно стучать ладонью по кулаку, а потом протягивать эту фигуру в мою сторону. И что это должно означать? Били ли мы друг другу морду? Или это у нее так сексуальные фантазии выражаются? Ладно, попробую:

- Только, это…

- Что, это?

Сомова таращит на меня глаза и вновь проделывает свой странный жест. Вот, дура! Я что, вот так вот, должен спрашивать трахались мы или нет? От такой мысли рвотный позыв вперемешку с испугом опять подступает к горлу и я тараторю:

- Антон, а у тебя водка точно не паленая была?

Анька начинает махать руками и кроить рожи – кажется, по ее мнению, разговор направляется не в ту степь. Ну, возьми трубку, да сама спроси! Антохин голос источает мед:

- Обижаешь Маргарита Александровна…

Непроизвольно начинаю покусывать ногти. Как же мне подвести разговор под нужное русло? Зимовский продолжает делится впечатлениями:

- В этом доме вообще ничего паленого нет… Ты Марго, так обрадовалась, что "Лос –Анджелес» выиграл. А я тебя предупреждал – не надо пиво с водкой мешать! Хе-хе-хе.

- А что «Лос-Анджелес» выиграл?

Сомова наверно меня сейчас убьет, офигивая от такого разговора. В трубке слышится:

- Ну, ты даешь! Сто три – девяносто четыре. Перелом в игре в последней двенадцатиминутке. Ломар Одом девятнадцать очков, Кириенко четырнадцать очков, три подбора, пять перехватов.

Но меня сейчас это совсем не интересует и я закатываю глаза к потолку:

- Капец, Антон, а-а-а…

Бросаю взгляд на Сомову:

- Я там, вообще, как себя, там, нормально вела?

Анька кивает, но я не очень понимаю, каков может быть ответ на такой вопроси как его интерпретировать. Хорошо ли вела, плохо ли вела – в устах Зимовского звучит двусмысленно по любому. Тот не разочаровывает:

- Марго, ну все было замечательно. Ты меня просто удивляешь, что не все помнишь. Я вызвал тебе такси, проводил до машины.

И все? Слава богу! Облегченно вздыхаю:

- Ну, слушай,я просто устала вчера, да? И все! Вот и все.

- Маргарита Александровна, я же вам говорил – отсыпайтесь, отлеживайтесь, я вас подстрахую.

- Да, нет. Я отлеживаться не умею. Я сейчас приведу себя в порядок и приеду.

Анюта утвердительно кивает головой на каждое мое слово и на ее физиономии расползается относительное умиротворение. Антон прощается:

- Ну, тогда до встречи?

- До встречи.

Захлопнув мобильник, набрасываюсь на Сомика:

- Вот, я ж тебе говорю - ничего не было!

- Ну, слава богу, что ничего не было.

Теперь уже с успокоенной совестью, можно поболеть и поохать от души -схватившись за виски, жмурю глаза и морщусь от боли:

- Ох! М-м-м...

***

Идти или не идти на работу? Сам я точно не соберусь. Анька склоняется, чтобы идти и я, в отместку, перекладываю на нее все заботы о своем внешнем виде. Безвольно опустив руки на колени, сижу, все в том же клетчатом халате, с безучастным видом, в ванной на табурете и буквально засыпаю, пока она расчесывает мне волосы. Так бы сидел и сидел до самого вечера... Еще бы Фиона тут не скребла бы своими когтищами по кафелю – совсем было бы идеально. Сомова, заканчивая чесать мне мозги, вдруг спрашивает:

- Ну, как мне тебя сегодня накрасить?

Чуть приоткрываю глаза:

- Не знаю, лишь бы я был похож на человека. Вернее, была.

Морщусь от очередного импульса боли в висок и Анька недовольно ворчит:

- Очень исчерпывающая рекомендация.

Она перемещается к полке возле зеркала, где лежит моя косметика и начинает там долго копошиться, производя массу шума, звона и побрякивания. Капец, как так можно? Почему я не гремлю, как оглашенный,когда крашусь? Закрыв глаза, цежу сквозь зубы:

- Слушай Ань, я тебя прошу… Мне тяжело разговаривать… У меня башки нет…

Даже повышаю голос:

- Не греми, пожалуйста!

До меня доносится вздох. Приложив руку к виску, таращу изо всех сил глаза, пытаясь удержать закрывающиеся веки. Анюта внемлет моим уговорами успокаивается:

- Ладно, сейчас чего-нибудь придумаем.

Она возвращается с тубой туши для ресниц и склоняется над моим лицом:

- Будешь у меня мисс Вселенная!

- Мда.

- Давай.

Она начинает рисовать мне глаз и тут же над ухом и в мозгах раздается такое гулкое «Гав!», что я аж подпрыгиваю на табуретке, чуть не сшибая Аньку и заставляя ее отдернуть в испуге руки.

- Ай!

- Гоша! Ну, что ты делаешь? Ты что, офонарел?

От этого гавканья у меня затылок буквально раскалывается на двое. А может и на трое. Я закрываю глаза:

- А чего она орет прямо в уши!

- Ну, блин, я тебе чуть глаз не выколола!

Вяло отбрехиваюсь:

- Лучше бы ты мне его выколола. Я бы с удовольствием полежал, где-нибудь, в темноте.

Сомова размахивает у своего виска щеточкой для туши:

- Совсем уже ку-ку?!

Смотрю тупо в пространство красными глазенками и ни хрена не вижу Вроде бы шло на поправку, так на тебе, опять. Жалобно прошу подругу:

- М-м-м… Слушай, позвони, пожалуйста в офис, скажи, что я не приду сегодня, а?

- Как, не придешь?

Как, как… Вот так.

- Ну, скажи, что меня КАМАЗ сбил… Что угодно! Придумай, что-нибудь, а?

Несмотря на умоляющий взгляд, Анюта мою идею не поддерживает:

- Ты чего совсем ку-ку? Хочешь, чтобы Зимовский всем раструбил, что вчера тебя мало, что напоил, так сегодня ты еще как дрова валяешься, да? Это, слава богу, что он только этим может похвастаться!

Да пусть говорит, чего хочет. Мне сейчас по барабану. Ты только сама здесь не гунди все время об одном и том же, а? Как заведенная право. Недовольно ворчу:

- Слушай, я тебе еще раз говорю – между нами ничего не было.

- Ну, не было и не было. Все уже, успокойся, наконец. И дай мне накрасить тебя!

Это еще кого успокаивать надо. Лесопилка на дому. Вздохнув, замираю. Сомова снова склоняется надо мной, одной рукой касаясь моей щеки, а другой, с щеточкой, приноравливаясь к моему левому глазу:

- Давай.

- М-м-м…

Фиона, сидящая неподалеку, снова рявкает. Блин! Отдернув голову назад, вся в эмоциях, поднимаю скрюченные пальцы в воздух, издавая в сторону собаки ответное рычание:

- Гр-р-р…

Это не помогает и я, широко раскрыв глаза, пытаюсь испепелить заразу взглядом… Фиона поднимается и уходит с недовольным видом, а Анька тут же прикрывает дверь, поворачивая задвижку:

- Все, расслабься, перерычала…. Враг с позором изгнан с захваченных территорий.

***

Через два часа такси меня привозит в офис. Естественно, сам сесть за руль я не решаюсь и это правильно, потому, что самостоятельно управлять, и то с трудом, сейчас могу только лифтом. Пока поднимаюсь на этаж, рассматриваю себя в зеркало и не узнаю – ну право зомби. Бледная, в темных очках, в кроваво-красной блузке и похоронно-черной юбке… Бр-р-р… Встряхиваю копной распущенных волос и тут же морщусь от боли в затылке. Хочется схватиться двумя руками за башку и сжать ее со всей силы. Жаль, портфель мешает, а то бы так и сделал…

Наконец, приезжаю на этаж и, держась за створку двери одной рукой и прижимая локтем другой к себе сумку, висящую на плече, выкарабкиваюсь из лифта на полусогнутых,с полным туманом в голове и рябью перед глазами. На автопилоте киваю каким-то мельтешащим здесь же девицам:

- Здрасьте.

Прижав пальцы ко лбу и вымученно улыбаясь, топаю к своему кабинету. Кто-то невидимый здоровается:

- Добрый день.

Даже не пытаюсь рассмотреть кто это:

- Здрасьте

Люся, болтающая у себя за стойкой по телефону, поворачивает голову в мою сторону:

- Доброе утро, Маргарита Александровна.

Какой, все-таки, ужасно длинный холл…Мне плохеет с каждой секундой и хочется приткнуться куда-нибудь в уголок. Перекладываю портфель в левую руку, а правой, локтем, опираюсь на секретарскую стойку. Уфф… Передышка. Оглядываюсь вокруг, но на это уходит слишком много усилий, голова сама клонится к руке, и я тру висок, разгоняя туман. До меня снова доносится:

- Маргарита Александровна.

- Да, привет, Люся.

- Вам что плохо? Может быть вам помочь, а?

- Все нормально… Работай.

Оторвавшись от стойки, ползу дальше, к своему кабинету. Ох, тяжко мне, тяжко. Задрав голову к потолку, глубоко выдыхаю. Рядом кто-то опять здоровается:

-Здравствуйте.

Каждое слово, словно гвоздь в затылок и я опять морщусь:

- Ой…, здрасьте.

Так и иду, держась за голову и стараясь не расплескать мозги. Но дойти до спасительной двери не успеваю – сзади раздается громкий голос Кривошеина:

- Маргарита Александровна!

У него какие–то листки в руках. Наверняка какую-то фигню хочет всучить. Протестующе выставляю руку вперед, отстраняя от себя все его бумажки:

- Привет… Да.

- Здравствуйте. А… У меня тут есть некоторые соображения. Давайте, мы вчиним сюда про автопати и…

Меня аж всего перекашивает. Ну, прямо, с ног до головы. Это он про что? Сюдавчи…Нимпроав… Топати… Ни одного слова не понял. Растягиваю губы в щель:

- Так. Стоп - машина… Во-первых, не ори.

- А..., а я не ору.

Я его не слушаю, кивнув разворачиваюсь в сторону открытой двери в свой кабинет:

- Вот. А во-вторых, потом.

- Что, потом?

Голосом, не терпящим возражений, заканчиваю прения:

- Все, потом!

Захожу внутрь и плотно прикрываю дверь.

***

И двадцати минут не могу просидеть - меня мутит и приходится выползать наружу. Цель понятна - успеть до унитаза, когда начнет выворачивать. А может, если погулять по холлу, по кабинетам, то и не начнет? Но здесь тоже не сладко - народ снует, болтает, суетится. С кухни, еще издали слышатся женские голоса на повышенных тонах, мгновенно отдающиеся в голове новой болью… Эльвирин визг особенно болезненен:

- Кто бы говорил, гордая нарисовалась! Сама с каким-то студентом по подвалам тискается!

Люсин голос, не такой тонкий, как у Мокрицкой, громко пытается перекрыть весь звуковой диапазон, слышимый человеческим ухом:

- Кто тискается, ты чего несешь-то вообще?

- Куры несутся, ясно?

Блин, поубивал бы всех! Нашли время и место. Врываюсь на кухню и, взмахнув отчаянно руками, сам ору:

- Так, стоп машина!

Я хриплю почти мужским басом, заставляя курятник боязливо притихнуть, а потом прикладываю руку ко лбу - у меня там в башке и так стадо слонопотамов, а тут еще это бабье с воплями.

- Потише нельзя? Разорались как коровы не доеные, капец какой-то!

Они стоят с широко раскрытыми глазами. Что-то не так? Но мне сейчас не до реверансов – выскочив в дверь, спешу туда, куда меня влекут внутренние позывы. Блин, только бы успеть.

***

Унитаз оказывается без надобности, и я возвращаюсь назад в свою келью. Где-то, через полчаса, приходит Любимова со статьей:

- Маргарита Александровна, вот то, что вы просили вчера.

Она отдает свои листки мне в руки, а сама перемещается к окну, за мое кресло, за мою спину. Ну, да, вчера просил... Но не сегодня же?! Сегодня то не просил! Приходится снимать темные очки и таращится в ее бумажки, но сконцентрироваться нет никаких сил. По десять раз перечитываю каждое предложение, и все равно получается бессмыслица. Подняв глаза к потолку, тяжко вздыхаю – вот, за что мне такие мучения?

-О-о-ой… Пф-ф-ф…

Галя испуганно интересуется:

- Что, все так плохо?

Снова цепляю очки на нос. Редактор из меня сегодня, ну, никакой:

- Со мной да, а статья вроде бы ничего.

Придерживая бережно голову рукой, пытаюсь все-таки, прочитать, что же там написано. В этой самой статье. Галя нависает надо мной, пытаясь разглядеть, что же я там так долго вычитываю:

- Вы до конца прочитали?

В какой-то степени, в какой-то степени… Собравшись и сконцентрировавшись, уверяю:

- Первый абзац до конца. … Полный абзац!

В голосе Любимовой радостное любопытство:

- Что, прихватили вчера лишнего?

- Да, похоже, не лишнего, а паленого! Зимовский, зараза.

- Причем тут Зимовский?

- Да, притом… Нормально же вроде сидели, нет, надо было взять и водку достать.

Меня опять начинает мутить, и я прикрываю рот рукой. Галина от такой картины неодобрительно поджимает губы:

- Странно.

С трудом поворачиваю к ней голову:

- Что, странно?

- Ну, что вы, с Антоном Владимировичем, так тесно…

- Что, значит, тесно?

- Я имею ввиду, что после той драки…

Открыв рот, пытаюсь сделать вдох поглубже. Не хватает только облевать здесь все и всех! Но обсуждать свои личные отношения с кем-то я с Любимовой я не собираюсь. Предупредающе тяну страдальческим голосом:

- Галя-я-я!

- Маргарита Александровна, извините, я лезу не в свое дело.

Я все еще держу ее листки в руках:

- Пф-ф-ф… Вот именно!

Просмотрев первую страницу и ничего на ней толком не увидев, отодвигаю в сторону:

- Так что тут у нас со вторым абзацем?

Глаза бегают по строчкам. Бегают и бегают… И не задерживаются. Наконец, удается сконцентрироваться, зацепиться за слово и включить главного редактора:

- А что у нас уже «инсталляция» чрез два «л»?

А может и правда, через два? Замолкаю, а потом прикладываю руку к голове:

- А да, точно, через два. Блин…, мозги уже не фурычат совсем.

Помолчав, Любимова кидает в воздух отличную идею:

- Может я лучше, завтра загляну?

За которую я тут же цепляюсь:

- Ой, Галь, давай … Давай, до завтра.

Сую ей назад бумажки. С этого и надо было начинать! Облегченно добавляю:

- А то статья, у тебя какая-то длинная.

Любимова, мелко кивая головой уходит, а я откидываюсь назад на спинку кресла, прикрывая глаза:

- Фу-у-ух!... О-о-ой! Господи!

***

После обеда, вернее даже после трех часов дня, на меня нисходит поискать что-нибудь от головной боли. Я уже могу передвигаться как человек, и смотреть на мир без темных очков. Наверно поэтому разумные мысли и появляются. В холле натыкаюсь опять на Любимову:

- Слушай, Галь, у тебя нет чего-нибудь от башки, а? А то у меня там слоны подрались.

Та лезет в сумку на плече:

- Я сейчас посмотрю.

Мученически шевелю головой из стороны в сторону, смотрю на потолок ... А то не работа, а прямо какие-то страдания. Вытащив полупустую облатку с таблетками, Любимова протягивает ее мне:

- Вот держи, можно сразу две.

- Ой, спасибо большое.

И изрекаю самое, наверно, мудрое за последние несколько часов:

- Пойду-ка я домой, пока не окочурилась.

Галя, вперив сосредоточенный взгляд куда-то в сторону кабинета Зимовского, вдруг вещает:

- Правильно! Правильно, Маргарита Александровна, здоровье дороже.

Да еще пальчиком грозит в пространство. Странная она сегодня какая-то. На ее посыл лишь вздыхаю:

- М-м-м… Галочка, здоровье - бесценно.

Обхожу ее сзади, и иду к себе в кабинет, собираться и вызывать такси.

***

Наконец, добираюсь до дома. Гремя ключами, открываю входную дверь и заползаю внутрь с кряхтением и стонами. Тем более что в руках и сумка, и портфель тяжеленный... Вот, на хрена я его все время таскаю, спрашивается? Сумка понятно, без нее никуда, а вот портфель? Только голова сильней болит... Все это хозяйство ставлю на обувной ящик, жалуясь вслух:

-Ой, башка моя, башка.

Держась рукой за полку, сбрасываю с ног туфли, влезаю в гошкины безразмерные тапки и шлепаю на кухню:

- Капец… Клиника.

Аньки нет, и Фионы нет – значит гуляют вместе и мне придется страдать в одиночестве. Бросив ключи на стол, хватаюсь за бутылку виски с рюмкой на кухонном столике и, шаркая тапками по полу, ковыляю в гостиную. Будем лечиться старым дедовским способом. Зависнув возле кресла, подношу горлышко бутылки к носу и нюхаю. Как же не хочется пить! Сморщившись, отхлебываю прямо из горла и, набрав полный рот жидкости, пытаюсь это все проглотить. Корчась и махая рукой в помощь своим усилиям. Наконец удается…Блин, сейчас назад пойдет. Прикрыв рот рукой, плюхаюсь в кресло:

- Ой!

Меня всего передергивает, заставляя зажмуриться. Ну и гадость!

- Ой, твою бабушку!

Если что и выходит назад, то только отрыжка, и я прикрываю рот рукой. Фу-у-у, Маргарита Александровна, как в дешевом кабаке право… А еще приличная женщина… Теперь бы чего холодненького к башке приложить. Ледику какого-нибудь или сарделек мороженных с пельменями. Оставив виски в комнате, иду в ванную. Там, стащив висящее на крючке полотенце и, намочив его под холодной струей, отправляюсь на кровать валяться и прикладывать ко лбу и вискам живительную прохладу. Наслаждаться приходится недолго- трезвон во входную дверь заставляет застонать и открыть глаза:

- Ань, ну ключ же есть, а?

Никакого сочувствия к страдающему человеку. Звонит и звонит. Приходиться вставать и идти открывать:

- Ой, капец!

Тащусь через гостиную, сжав виски двумя руками, и ною:

- Капец..., а-а-а... Да иду, я!… Ох, давно мне так хреново не было… С-с-с…

Распахиваю, не глядя в глазок, дверь. Да что ж такое-то! Отстанет она от меня сегодня или нет? Куда ни плюнь – всюду Любимова. В ее глазах смесь осторожности и надежды:

- Можно?

Как же хочется сказать «Нельзя!». Помявшись, вздыхаю:

- Заходи.

Отступаю в сторону, морщась и держась за висок. Галя и правда заходит, прикрывая за собой дверь. В моем голосе настоящая паника:

- Галь, только не говори, что в редакции что-то случилось!

Опять туда ехать и что–то делать я просто не переживу. Любимова с серьезным видом рушит мои последние надежды на спокойную жизнь:

- Нет, но может!

Сжав несчастную мою голову обеими руками, в отчаянии буквально воплю:

- Ой, Га-а-аль!

И иду в гостиную:

- Давай завтра, меня уже нет!

Слышу, как она семенит позади меня, продолжая долдонить:

- Марго, я все понимаю, но дело в том, что я случайно в офисе подслушала разговор Зимовского с Мокрицкой.

Плюхнувшись в кресло, откидываюсь назад, закрыв глаза и запрокинув голову. Опять контра, что-то замышляет. Помереть и то не дадут спокойно:

- И что?

Слышу, как скрипит диван - Любимова усаживается напротив меня:

- И, по-моему, они хотят тебя серьезно подставить!

Наконец, до меня доходит, что речь идет о каких-то новых каверзах, и я сажусь прямо, держась за висок, и приоткрыв сощуренный глаз:

- В смысле?

Любимова добавляет трагизма в голос:

- Причем подставить, еще мягко сказано!

Мягко, твердо….Какой-то кисель. Нетерпеливо качаю головой:

- Галь, что-то я не очень понимаю.

- Ну, я услышала, как Антон разговаривал с Эльвирой.

- Я поняла, что Болек и Лелек... Что конкретно они говорили?

Сжав руками виски, щурю глаза, отгоняя боль, и пытаюсь разобраться с уровнем угрозы. Любимова, чуть помедлив, выдает:

- Они говорили про какие-то бумаги.

Блин, так и буду из нее вытягивать в час по чайной ложке?

- Какие бумаги?

- Ну, я не все расслышала. Там было очень шумно.

Капец. Где там? И хоть бы два слова конкретики. От перенапряжения в мозгах впору получить короткое замыкание. Закрыв лицо руками, сгибаюсь со стоном пополам:

- О-о-ой!

Волосы спадают вперед, полностью скрывая лицо и руки. Вот так бы сидел и сидел. Голос Галины приобретает испуганные нотки:

- Маргарита Александровна, вы так не переживайте, их еще можно остановить.

Господи, какую же ахинею она несет… Кого остановить и за что? За бумагу в шумном месте? Со всхлипом выпрямляюсь, убирая волосы с лица:

- Да я не об этом, Галя. Мне хреново, понимаешь, то ли отравление, то ли что.

- Маргарита Александровна…

Смотрю на нее укоризненно:

- Галь хватит выкать, а?

- Извини, я хотела тебя предупредить. Я звонила, ты трубку не берешь.

- Да, да, спасибо. Спасибо тебе Галь. Фу-у-у…

Опираясь руками на подлокотники, с усилием отрываю седалище от кресла, обхожу стол и осторожно ползу к выходу - надеюсь, Любимова поймет намек. Но она воспринимает все по своему:

- Может, врача вызвать?

- Не, я уже на ногах… Почти.

Привалившись плечом к полкам, отделяющим гостиную от прихожей, стою спиной к Любимовой и жду, когда же она, наконец, свалит… Наконец, мой безмолвный призыв услышан, и она поднимается с дивана:

- Ну, я тогда пойду?

Облегченно тру висок:

- Да, да, конечно… Там, в редакции, все нормально?

- Да, все хорошо, не беспокойтесь.

- Угу…

Снова сжимаю голову руками, и у меня вырывается протяжный стон, переходящий в вопль отчаяния:

- М-м-м-о-о-о-а-а-а-а…

Отсчитываю секунды до момента, когда хлопнет дверь, но вместо этого Галин голос раздается совсем рядом:

- Слушай, если это отравление, то нужно водой с марганцовкой.

- Ага… Я сейчас себе чай зеленый заварю.

Любимова интенсивно кивает, а потом заводит по новому кругу:

- Ну, я пойду?

Когда ж ты, наконец, уберешься?

- Да…, спасибо тебе Галь.

Чтобы уж наверняка, провожаю до самой двери. Любимова снова тормозит:

- Я пойду?

Капец.

- Давай.

Открываю входную дверь, выпуская посетительницу, и Галина бормочет:

- До свидания.

Уже в дверях она снова оборачивается и блеет:

- А, Маргарита Александровна…

У меня даже коленки подгибаются, и я вздрагиваю. Господи, я ее сейчас убью! Уперев одну руку в бок, другой тру висок и уже начинаю заводиться:

- Что?

- Вы у нас недавно работает, но… Дело в том,что эти двое могут вам сильно напакостить.

Сама то, давно пакостить перестала? Прислушиваюсь к себе, к пульсации в голове.Походу после Гали опять придется пить виски.

- Ой, я в курсе, спасибо Галь.

- Выздоравливайте,до свидания.

- Пока.

Тяну дверь на себя, пока Галина опять не начала свою волынку и, наконец, захлопываю ее у Любимовой перед носом. Какого хрена приперлась, так я и не понял. Информации - ноль целых, шиш десятых…Наконец-то тишина. Уперев руки в бока,иду к кухне не переставая охать и охать...

- О-о-ох… А-а-а…

А потом и дальше в спальню, валяться с мокрой тряпкой на лбу. И еще пытаться разгадывать тайные замыслы злобных недругов.

День 34 (44). Пятница. День и вечер.

Через часок заметно легчает и ужасно хочется пожрать. Причем, холодного и кисленького, от которого мутить, точно не будет. И такое счастье в холодильнике, в поддоне, неожиданно обнаруживается. Тащу его в гостиную и вытряхиваю содержимое прямо на газеты на столе. Килограмма три апельсинов, не меньше. Часть из них перекладываю в глубокую тарелку и забираюсь с ней на диван, прихватив и кухонный нож, нашедшийся поблизости. Великоват, конечно, но вставать с дивана и тащится на кухню за ножом поменьше не хочется…

Положив ноги в тапках прямо на стол, сверху устанавливаю тарелку с апельсинами, а потом начинаю ножом кромсать кожуру с них…, и ломать на сочащиеся дольки…, и отправлять в рот одну за одной, одну за одной… Наконец - то, благодать божья!

Слышу, как гремят ключи в дверях, и слышится Анькин голос:

- Фиона, проходи…

И, видимо, уже мне:

- Привет!

Оборачиваюсь и сквозь полки, слежу, как Сомова там копошится, а потом направляется в гостиную... Странно, вроде говорила, что у нее днем эфир, а уже дома, и собаку с собой где-то полдня таскала. По крайней мере, я тут мучаюсь уже часа два, не меньше, и ее признаков все это время здесь не наблюдалось. Откликаюсь:

- Привет

- Чего, витамины ешь?

- Ага, лечусь. А ты чего так рано?

Анька, не снимая сумки с плеча, вдруг начинает суетиться возле стола, склонившись заглядывает под газеты, переставляет стаканы:

- Да я где-то посеяла записную книжку. Тыне видел?

И поэтому три часа с Фионой где-то шлялась? Явно мне пудрит мозги. Ладно, потом сама расскажет. Может кавалера завела нового… Собачника… Ну, а записной книжки здесь на столе точно не наблюдается:

- Не-а.

- М-м-м… А ты чего такой унылый, голова болит?

- Да нет, вроде отпустило.

- М-м-м... понятно.

Анюта, все-таки, откладывает свою сумку в сторону и присаживается на валик кресла:

- Ну, а вид чего такой траурный? На работе проблемы?

- Да, так.

- Ну, Гош, не интригуй, давай говори.

Хотел бы сказать, и даже разеваю рот как рыба, да сам толком ничего не знаю. Молча, срезаю своим гигантским ножом очередной слой оранжевой шкурки. Сомова фыркает:

- Ну, не хочешь, как хочешь.

Хочу:

- Да Галя приходила.

- Какая Галя?

- Любимова из редакции

- И что?

Продолжаю кромсать сочную мякоть:

- Ну и ничего! Говорит Зимовский с Мокрицкой, что-то мутят против меня.

- Что именно?

- Не знаю, что именно. Она говорит, что толком не слышала, но что-то серьезное, связанное с документами.

Анька удивленно пожимает плечами:

- Ничего себе и ты так спокойно об этом говоришь?

Ну, а как? Ничего же конкретного нет. С деланным хладнокровием смотрю на подругу:

- А что мне, из пушек палить?

- Из пушек, не из пушек, Гош, но надо же что-то делать?!

Я уже пытался выудить хоть одну дельную мысль из этой информации, но из нуля, увы, ничего, кроме зеро, не получишь. Так что пожимаю плечами:

- Да что, тут, делать… Во-первых, Любимова могла что-то не так услышать.

Кидаю взгляд на Сомову, теребящую свою губу, и замолкаю. Сегодня Галина была весь день не своя - с прибабахом по редакции носилась, так что может и со слухом глючило, кто знает.

- Ну, а во-вторых?

- А во-вторых, тот же Зимовский мог ту же самую Галю и подослать!

А что, примеры есть. На память приходит, как Любимова облила меня кофе, а потом сперла блузку…, не так уж давно это и было… Чуть поведя головой, отбрасываю волосы за спину. Слава богу, уже без болезненных последствий…

Но Анюта продолжает сомневаться:

- Зачем, это?

Размахивая своим тесаком, пытаюсь найти объяснение:

- Кто его поймет, комбинатора этого хренова! Чтобы я метаться начала, глупостей наделала. Не знаю…

- А смысл, какой?

Поиски смыслов в моем состоянии вызывают только неприятие:

- Слушай Ань, у меня только что прошла башка, ты хочешь, чтобы она у меня еще по поводу Зимовского начала болеть?

Сомова скептически поджимает губы, отворачивается и, искоса посматривая на меня, язвит:

- Да, недолго длилась ваша баскетбольная дружба.

Какая еще дружба… Скажет тоже. Уже не скрываю раздражения:

- Слушай Сомова, съешь апельсин, а?

Протягиваю ей очищенные дольки. Та только морщится:

- Не хочу я.

- Не хочешь, тогда ищи свою записную книжку!

Достала уже. Пожрать не даст спокойно. Отправляю очередную дольку себе в рот. Напоминание заставляет Аньку встрепенуться и отрабатывать придуманную легенду до конца:

- Кстати!

Она вскакивает и отправляется на новые поиски. И что интересно - за мой диван. Ходит у меня за спиной и приборматывает:

- И все равно, Гош, ты будь начеку, ладно? Потому что эту Мокрицкую вашу я не знаю, а вот Зимовский, знаешь, переедет любого, даже не поморщится!

Ха, нашла кого стращать, я этого обмылка вдоль и поперек изучил. Прежде чем сожрать невостребованный Анькой апельсин, изрекаю:

- Ничего, я тоже не мальчик.

Сомова перегибается ко мне через спинку дивана:

- Очень тонкое замечание.

Блин, чуть не подавился!

- Слушай, Сомова!

- Что?

Выплевываю косточки в кулак. Валила бы уже куда–нибудь побыстрей. Долбит и долбит по мозгам.Или шла бы на кухню, там свою записную книжку искать, в кастрюлях и сковородках. Все быстрее бы нашла, чем у меня за диваном:

- Шла бы ты….

Анька за это время успевает обогнуть диван и теперь стоит сбоку от меня:

- Куда?

- На радио!

- А…Спасибо.

Она вещает сумку на плечо, но уйти не торопится. Неожиданно оживает:

- Кстати! Может в ванной?

Она бежит туда, а я угрюмо смотрю ей вслед. Совсем завралась. Да еще мозги клюет как дятел, ей-богу.

***

За окном совсем темно. Слезаю с дивана и вместе с тарелкой недоеденных апельсинов ползу на кухню – не знаю, чтобы еще такое предпринять или сожрать -на душе муторно, а пить вискарь противно. Присаживаюсь, нога на ногу, к кухонному столу и грущу, подперев башку ладошкой и тыкая кухонным ножом в половинку апельсина на тарелке. Анькины слова о баскетбольной дружбе заставляют подняться всей мути с глубины души… Вот, что я за урод такой? И ведь все из-за этого Калуги!

Слышится голос приближающейся Сомовой, семенящей в мою сторону из ванной с трубкой у уха и размахивающей на ходу записной книжкой:

- Да я лечу, лечу. Я просто в пробке застряла. Все, сейчас буду, пока!

Так она что, сегодня, вообще на работу не ходила? Ну, Сомова, не зря ее Марат ревнует… Она тормозит около меня и трясет своим ежедневником:

- Представляешь, в ванной лежала! Как она туда попала, не понимаю.

Скептически смотрю на нее - давай, давай, заливай, конспираторша… Сомова крутит головой, оглядываясь вокруг, видно проверяет, не забыла ли чего:

- Все я побежала, а то меня сейчас уволят.

Суета меня только раздражает, и я уныло жду, когда останусь в одиночестве. Но возникшая мысль о том, что во всем виноват Калугин, отмолчаться не позволяет – хочется поделиться и выплакаться, и я окликаю подругу:

- Ань!

Сомова чешет нос и подходит ближе:

- Чего?

- Мне так противно!

- Отчего?

Положив нож на стол, молчу, отведя глаза в сторону. Отчего, отчего... Оттого, что не мужик и не баба, а не поймешь что… С грустью отвожу взгляд:

- Зачем мне был нужен весь этот цирк?

- Какой цирк, ты о чем?

- Да этот театр с баскетболом. Это же я перед Калугиным к Зимовскому в гости напросился.

- Зачем?

Странный вопрос от представительницы слабого пола. Хмыкаю:

- Капец, Сомова, кто у нас тут женщина, ты или я? Что бы приревновал! Зачем же еще?!

Анька, забыв о работе, ухмыляется и,прислонясь плечом к стенке, ждет подробностей:

- Хм… Поздравляю! В нашем полку прибыло. Угу?

- Не ерничай, мне и так хреново.

Сомова картинно вздыхает:

- Я знаю только один рецепт, извини, конечно.

Да я тоже его знаю, но сегодня мне пить уже невмоготу. Задумчиво уставившись в пятно на столе, отвергаю это предложение:

- Я пить не буду.

Анютин голос отрывает меня от печальных размышлений:

- Что же вы за народ-то такой, мужики, а? Чуть что - сразу бухать!

С сомнением смотрю на нее:

- А что ты мне предлагаешь?

Сомова вскидывает голову и, поглядывая на меня сверху вниз, решительно заявляет:

- Я предлагаю тебе ему позвонить!

Не понял. Удивленно смотрю на подругу:

- Кому?

- Ну, Калугину конечно, не Зимовскому же!

Калугину? Я уже сто раз пытался, только он меня ни слышать, ни видеть не желает. У него сейчас только полуголая нимфа на уме. Удивленно хмыкаю:

- И что я ему скажу?

- Ну, это милый мой ты уже сам думай, чего скажешь. Что хочешь, то и говори!

Пряча глаза, бурчу под нос:

- Делать мне больше нечего.

Сомова недоуменно разводит руки в стороны, а потом машет в мою сторону своей записной книжкой:

- А, ну тогда, сиди и страдай! Все, пока, мне пора.

Как только Анька выходит за дверь и раздается щелчок замка, хватаю мобильник со стола, открываю крышку и торопливо набираю номер. Калуга отзывается почти сразу, и я торопливо здороваюсь:

- Алло, Андрей!

В трубке слышится его запыхавшийся и какой-то встревоженный голос:

- Алле… Да, Марго, прости, пожалуйста, я сейчас не могу говорить.

- А что случилось?

- А… Ну у меня Алиса потерялась!

- Как, потерялась?

Я уже слез с табуретки и готов бежать куда угодно – искать, спасать. И Алису, и Калугина, и даже Ирину Михайловну. Голос Андрея срывается от волнения:

- Ну, как потерялась… Яне знаю, была в торговом центре, теперь потерялась.

Он за ней не следил, что ли? Никак не могу въехать:

- Ну, как не знаешь, подожди, разве она нес тобой была?

- Да суть… Марго, мне сейчас некогда, давай потом!

Ясно. Опять со своей свиристелкой где-то тусовался и про ребенка забыл. Я уже снимаю тапки в прихожей и начинаю совать ноги в туфли:

- Слушай, подожди… Где ты, скажи, я приеду!

- Не надо никуда приезжать, если ты хочешь помочь, то лучше, пожалуйста, находись дома, потому что она может к тебе заехать в любой момент.

Вытаскиваю ногу из туфли, оставаясь босиком:

- А, хорошо, ладно, я поняла…. Ладно, ты звони, если что, тогда.

- Хорошо… Все давай, я убежал.

- Все давай. Пока. Удачи.

Захлопнув мобильник, упираю руки в бока и делаю несколько шагов назад к кухне - мозг просыпается и начинает активно работать:

- Гхм… Капец, веселый денек.

***

На улице уже темнеет. Ждать невтерпеж и я уже через двадцать минут опять шлепаю в прихожую, все еще босиком, с желанием собраться и быть готовым выехать по первому же звонку. Тянусь к своей сумке, брошенной на ящик с обувью - хочу кинуть туда телефон и обуваться, но мобильник в руке оживает долгожданным перезвоном. Наконец-то! Лучше лететь и бежать, чем сидеть и пыхтеть. Открыв крышку мобильника, прикладываю трубку к уху. Это Андрей! Параллельно, удерживаясь рукой за полку, просовываю ногу в туфлю:

- Алло, ну что, нашлась?

- Черт… Да нет, я думал она уже к тебе приехала… Ну, что у тебя, в смысле.

- Нет, ее не было, я все время дома, никуда не уходила.

Я уже одел и вторую туфлю. Все! Поночка готова спешить к Чипу на помощь. В голосе Калугина откровенное отчаяние:

- Ну, я уже не знаю, что делать! Либо звонить в милицию, либо еще что…

Решительно прерываю упаднические настроения:

- Так, Андрей, успокойся! Слушай, мы ее сейчас найдем, я еду к тебе. Скажи, где ты?

- Да здесь я в магазине... С нянькой и с психологом!

Калугин с нянькой и психологом? В смысле? Но размышлять некогда, на месте разберусь:

- Ага, все, все, бегу!

- Ну да, давай. Жду! Давай, пока.

Уже собираюсь отключиться, но торможу. Куда бегу? Что-то я не в адеквате… Адрес, адрес какой?

- Стоп, стоп, стоп… А в каком магазине-то?

- Да я не знаю. Торговый центр какой-то, на Трубной.

Описание местонахождения расплывчато и я некотором замешательстве:

- А… Ага… Ладно, разберусь.

Оглядываюсь вокруг – вроде ничего не забыл. Смотрюсь напоследок в зеркало – ну и видок, но рассусоливать некогда, по дороге подкрашусь. Пригладив рукой лохмы, хватаю резинку с полки и накручиваю волосы в хвост - ну, хотя бы так. Подхватив сумку, выскакиваю за дверь, шумно выдыхая:

- Фу-у-ух!

***

До ТЦ «Неглинная галерея» на Трубной площади доезжаю довольно быстро - на удивление пробок на пути не оказалось. Пробежавшись по первому этажу, замечаю Наташу, торопливо идущую с какой-то незнакомой девицей, наверно подружкой. Уж не их ли Андрей обозвал нянькой и психологом? Интересно кто из них кто... Бегом нагоняю эту парочку и даже перегоняю:

- Ну, что тут у вас?

Наташа, как всегда, кладезь культуры:

- Здрасьте…Чего приперлась?

Не поворачивая головы, кидаю слова в пространство, в космос:

- А я не к вам приперлась, девушка.

Да и какой смысл смотреть на пустое место, по фамилии Егорова?

- Спрашиваю , где Калугин?

Откуда-то сзади, слышится топот и голос Андрея:

- О! Марго.

Оглянувшись, делаю шаг ему навстречу:

- Привет.

- Привет.

- Ну, что?

Андрей пожимает плечами:

- Ну, что… Ничего!

Ловлю каждое слово и пытаюсь сформировать картину в целом… Даже рот приоткрыл от усердия! Значит, все случилось здесь... И во всем этом как-то замешаны эти две дурынды. Калугин нервно оглядывается:

- Ее нигде нет… Меня уже начинает колотить!

Беру инициативу на себя:

- Так, Андрей, возьми себя в руки.

Нужно что-то делать. Я вспоминаю, как мы уже однажды искали Алису в ночном городе. Я ездил по улицам, слушал Сомову, смотрел по сторонам…Стоп! Передвинув сумку, висящую на плече вперед, начинаю в ней копаться, пока не нахожу мобильник:

- Сейчас… Сейчас мы что-нибудь придумаем.

Пол головы хорошо, а полторы лучше - Анька она же моя палочка-выручалочка, она быстро скреативит. Сбоку раздается злобный нудеж Егоровой:

- Смотри, какая умная пришла, два часа охрана ищет, а она еще чего-то придумает.

По-прежнему не глядя на «пустое место», обращаюсь к ее соседке:

- Девушка, закройте рот своей подруге.

Набираю номер. Калугин возбужденно интересуется:

- Ты кому звонишь?

- Ане, на радио.

- А зачем?

- Ну, пусть объявит…. Если Алиса вышла из магазина, ее мог кто-то увидеть.

Андрей недоверчиво смотрит, но это хоть какой-то новый шаг. Егорова опять подает голос:

– У нас весь город радио слушает.

Лесопилка на дому… Я хоть что-то пытаюсь сделать. Делаю вид, что прислушиваюсь к окружающим звукам и интересуюсь у Андрея:

- Что-то фонит все время, да?

Тот морщится – кажется, ему не нравятся наши с Егоровой пререкания. Ну, так, заткни свою подружку и все! На том конце снимают трубку и я кричу:

- Алло, Ань!

- Привет.

Делаю несколько шагов в сторону, уединяясь от всех:

- Привет, слушай, это… У нас тут такая…

Я замолкаю, пытаясь сформулировать покороче. Анюта не выдерживает:

- Гош, давай быстрей, у меня эфир.

- Так это даже хорошо. У нас Алиса потерялась, в Торговом центре.

- У вас? Как это?

- Ну, не у нас. Неважно. Потом расскажу. В общем, ее здесь найти не могут.

- А я что могу сделать?

- Анечка, на тебя одна надежда, родненькая, придумай что-нибудь, объяви по радио, а?

- Ну, ты мне хоть скажи когда, где, как одета.

- Да не знаю я, как одета, как обычно. А когда потерялась…

Оглядываюсь на Наталью и добавляю:

- Говорят два часа назад. «Неглинная Плаза» на Трубной, дом два.

- Все, Гош, мне некогда, информацию приняла.

Захлопнув телефон, возвращаюсь к уныло стоящей основной группе.

***

Проходит еще с полчаса в мучительных ожиданиях новостей. Выходы перекрыты, посетителей с детьми не выпускают, только после проверки. Народ вокруг уже ворчит и на нас косится. Стоять на месте, в таком окружении, нет сил, и мы медленно поднимаемся пешком на второй этаж. Впереди Наташина подружка, чуть сзади сама Егорова, ну и замыкаем процессию мы с Андреем. У перил толпятся зеваки, глазеют и судачат о происходящем. Наташа вздыхает:

- Ох, господи…

Ее подружка причитает убежав вперед:

- Что, смотрите? Ребенок потерялся, между прочим. Это ж вам даже не кошелек!

Егорова ее обрывает в своей обычной манере:

- Заткнись, я тебя очень прошу.

Ну а той, видимо, палец в рот не клади. Оглядываясь, она огрызается:

- Сама заткнись!

Нашли блин время и место. Прерываю их перепалку:

- Слушайте, шли бы вы обе, а?

Наташа чуть поворачивает голову, желая, видимо, пособачиться и со мной:

- Куда?

Сдерживаюсь, обходя ее:

- В песочницу, вам там самое место.

Калугин чуть отстает, и я слышу, как он виновато извиняется перед стоящими тут зеваками:

- Ради бога, простите.

Иду дальше, оставляя позади спорщиц, но скоро меня нагоняет Андрей… Откуда-то сбоку буквально выныривает сотрудники з старшего персонала, мы его уже видели. Рядом с ним незнакомый охранник. Администратор тыкает во второго пальцем:

- Вот, судя по всему, он видел вашу дочку.

Мы сразу останавливаемся, и к нам подтягиваются нянька с психологом. Андрей нетерпеливо берет подошедшего за локоть:

- Так, где?

Длинный вялый незнакомец, размеренно докладывает:

- Полтора часа назад, на стоянке.

Мы все замираем, открыв рты и внимая каждому слову. Калуга торопит охранника:

- А что сейчас? Сейчас она где?

- Не знаю, подошла какая-то семейная пара и я ушел.

Какой-то он тормознутый, ей-богу...«Не знаю, подошла, ушел»… Ты охранник или так, погулять заглянул? Маленькая девочка ходит по стоянке без присмотра, а он ушел?! У меня даже челюсть отвисает от удивления:

- К-как?

Андрюха оглядывается на меня, тоже мотает головой, ничего не понимая:

- Стоп! Что значит, вы ушли? То есть…. Подождите, потерялся ребенок! А вы, что, спокойно развернулись и ушли, что ли?

Походу он ему сейчас вцепится в глотку. Охранник поднимает глаза к потолку и мямлит:

- Я спросил по рации. Никто о пропаже ребенка не заявлял.

Опустив голову, чешу переносицу. Час от часу не легче. Алиса уехала с незнакомыми людьми? Калугин торопит:

- И что?

- Ну, я же говорю - подошли двое взрослых.

- А дальше то, что?

Тот неопределенно машет рукой:

- По-моему, они поехали домой.

Блин! Кто поехал? Алиса с ними поехала или нет? Что за бестолковый мужик. Калуга ошалело оглядывается, вертит головой, а потом, весь трясясь, орет на охранника, чуть не хватая за грудки:

- К кому домой!?… Слушайте, если с ней что-нибудь случиться…, я вам клянусь - я вам голову откручу вместе… Как так можно работать?

Вместе с какой еще частью тела он открутит голову охраннику дослушать не успеваю - у меня вдруг трезвонит мобильник в руке, я отворачиваюсь в сторону и прикладываю телефон к уху:

- Алло, да-да!

Ничего неслышно. Быстренько отхожу на пару шагов:

- Да, алло!

Наконец, Сомова прорывается:

- Алло Гоша, только что позвонили - все в порядке она нашлась.

Тут же поворачиваюсь в сторону бушующих разборок, хочу обрадовать Калугу:

- Андрей, Алиса нашлась!

И снова прикладываю трубку к уху:

- Ань!

- Да, Гош, ее везут к нам.

- Спасибо, родная!

- Все, пока.

Дав отбой, закрываю крышку мобильника. Ну, все, можно вздохнуть свободно. Андрей, услыхав известие про нашедшуюся потеряшку, немного успокаивается и отпускает охранника, так ничего ему и не сделав:

- Извините.

И идет ко мне за подробностями. Их не так уж много:

- Ее везут на радио.

С улыбкой наблюдаю, как Калугин переводит дух:

- Фу-у-ух!

Сразу видно, какая гора с плечу него свалилась… Сзади раздается радостный Наташин голос:

- А что же мы стоим, давайте поедем за Алисой!

Сиди и не рыпайся! Дернувшись в сторону Натальи, пресекаю ее порыв:

- Тихо, тихо, тихо…. Откуда такая активность?

Потом, снова повернувшись к излучающему радость Калуге, командую:

- Андрей, я на машине, поехали.

- Спасибо.

Показав рукой, с зажатым в ней телефоном, направление нашего дальнейшего движения, иду к выходу. Слышу сзади шаги Калугина и его слова, видимо охранникам, а может быть и публике:

- Ради бога, извините, спасибо большое.

***

Дорога по Садовому кольцу и Новый Арбат до Кутузовского занимает минут двадцать. Когда приезжаем к Аньке на радио, Андрей буквально врывается в студию. Еле поспеваю за ним сзади. Застаем Сомову склонившейся над столом, возле компьютера. Приставив наушники к уху и слушая музыку, нас не замечает. Калуга спешит подойти ближе:

- Аня, где она?

Сомова откладывает наушники в сторону:

- Привет! А, ну, еще их нет, они скоро приедут, вы первые.

Облегченно вздыхаю, я так переживаю за обоих - и за проказницу Алису и за несчастного издерганного Андрея, донимающего подругу вопросами:

- Понятно. Но ты разговаривала? C Алисой все в порядке?

- Да, да! Все нормально, все в абсолютном порядке, все хорошо! Они очень адекватные люди.

- Это хорошо.

Облегченно вздохнув, отворачиваюсь - все хорошо, что хорошо кончается…. В голове чехарда - мысли скачут с пятое на десятое… Это все от стресса… Вообще, мы так торопились побыстрей добежать сюда, на радио, что я забыла сумку в машине со всем своим барахлом и телефоном. Это непривычно и неуютно. Отметив, что мы с Калугой стоим оба водной позе - уперев руки в бока, хмыкаю себе под нос – прямо братья-близнецы. Нет, теперь скорее как брат и сестра… Неожиданно, сзади слышится шум, и мы оглядываемся. Входная дверь распахивается и к нам вбегает радостная потеряшка, кидаясь сразу к отцу и обнимая его. Так трогательно. Андрей невольно вскрикивает:

- Алиса!

Вслед за нейв дверях появляется незнакомая семейная пара:

- Добрый вечер.

Отвечаем почти хором:

- Здравствуйте.

Женщина толкает мужа локтем:

- Миш, поздоровайся!

Тот кивает:

- Я уже поздоровался.

Потом она обращается к нам с Калугой:

- А вы родители, да?

Смутившись, почему-то соглашаюсь:

- А, ну да…

Андрей тоже кивает:

- Да.

Аня приветствует прибывших как добрых знакомых – видимо успели познакомиться по телефону:

- Вера Антоновна. Спасибо вам большое….

Кивает и ее мужчине:

- Вам, тоже, спасибо

- Да нам-то, не за что… Вы знаете, мысами так переволновались.

Женщина прикладывает руку к груди и оглядывается на мужа, молчаливо и безропотно стоящего рядом. Андрей, волнуясь, торопится выразить свою признательность:

- Да, я…Спасибо, потому что я… Уж не знаю, как вас отблагодарить!

- Какая благодарность, мы сделали то, что должны были сделать…. Миша не молчи, скажи что-нибудь!

Муж устало бурчит:

- Разумеется.

Андрей бросив быстрый взгляд на нас с Аней, предлагает паре:

- А-а-а… У меня есть идея – давайте мы сейчас поедем куда-нибудь в ресторан, сядем, посидим, так сказать.

Муж индифферентно произносит в пространство:

- Сегодня хоккей, ЦСКА играет, а я, знаете ли, фанат.

Жена тут же на него, видимо привычно, наезжает:

- Фанат он…Десять мужиков гоняют по льду кусок резины. А пять тысяч придурков сидят и смотрят!

Опустив голову, пряча улыбку - думаю в лице Сомовой, она легко бы нашла собеседницу для обсуждения такой животрепещущей темы. Муж, задрав глаза к потолку, недовольным голосом тянет:

- Вер, не начинай, я и так на первый период опоздал!

- Так давай тебе памятник поставим, во дворе, в полный рост!

Мужчина решительно протягивает руку Андрею:

- До свидания.

- До свидания, спасибо еще раз.

Дама соединяет ладони по-индийски и чуть кланяется:

- До свидания.

Смешная милая пара. Мы с Анькой тоже с ними прощаемся:

- Всего хорошего.

Вера Антоновна еще успевает погрозить пальцем девочке:

- Алиса, больше не теряйся!

Та пищит в ответ:

- До свидания.

- Спасибо, до свидания.

Сомова идет провожать их к выходу:

– Пойдемте.

Ловлю теплый взгляд Андрея, направленный на Алису. Как же он ее все-таки любит! Я тоже подбираюсь поближе к проказнице и, нагнувшись, начинаю ее кузюкать между ребрышками. Чувствую прикосновение Андрея к моему плечу и, выпрямившись, вопросительно смотрю на него. Во взгляде Калугина признательность:

- Марго я хочу тебя поблагодарить и… Спасибо тебе большое, если бы не ты…

Мне приятно и я довольна, и я улыбаюсь в ответ на его улыбку. Главное, мы помирились, и черная драная кошка, которая была между нами, осталась в торговом центре вместе с подружкой-психологом. Андрей вдруг наклоняется и чмокает меня в щеку. Это так неожиданно, что даже и не знаю, как реагировать, и стою с открытым ртом:

- Ап…

С другой стороны,если мужчина в благодарность за помощь целует девушку дружеским поцелуем, то, что здесь такого? Смущенно покачав головой, тыкаю рукой в сторону Сомовой:

- Да меня неза что, тебе Аню надо благодарить.

Стараюсь не смотреть на Андрея - быстренько переключаясь на Алису, набрасываясь на нее с новыми кузюками:

- А этого чертенка мы сейчас отшлепаем. Будешь знать, как по магазинам бегать!

Алиса хохочет, Андрей поднимает ее в воздух, а я продолжаю перебирать пальцами ее ребрышки:

- Вот тебе, вот тебе, вот тебе… Защекотим, защекотим!

А потом везу их на машине до дома, до самой арки во двор. И Калуга, и Алиса пытаются зазвать в гости, но я отказываюсь – уже поздно, и к тому же, чувствую, у них сегодня предстоит серьезный разговор. Думаю, на этот вечер, с меня приключений хватит.

День 35 (47). Понедельник. ​

Утром, после завтрака, уже одевшись и накрасившись, торопливо завершаю сборы на работу, запихивая бабское барахло в сумку и рабочие бумажки в портфель. Приходится все делать самому и это занимает больше времени, чем предполагалось – Анька пораньше ушла с Фионой на улицу и я ее вряд ли дождусь. Неожиданный звонок в дверь прерывает мои метания. Интересно, кто это? Перед тем как открыть дверь кидаю взгляд в зеркало – вроде нормально, не растрепа, в деловом костюме из пиджака и юбки, в голубой блузке, губы, ресницы, тени - все ОК, волосы хоть и распущены, но не торчат. Правда, есть маленькое сомнение в макияже, а спросить сейчас не у кого – подходят зеленые тени к моим голубым глазам или нет? В дверь продолжают трезвонить, и я чертыхаюсь - иду я, иду! Торопливо подойдя к двери, распахиваю ее, а там… Черт, как же ее…Да, еще с ребенком на руках! Ошалело бормочу:

- О! Привет, а что ты…

На половине фразы замолкаю. Девица в дверном проеме удивленно на меня таращится:

- Простите, а мы разве знакомы?

Блин, прокол на ровном месте. Растерянно оправдываюсь:

- Нет…, простоя это…

- А мне нужен Игорь Ребров, он здесь живет?

- Да, да, проходите. Просто его сейчас нет дома.

Все никак не могу вспомнить имя этой телки, времени то прошло уже не мало. Девица с малышом заходит внутрь, интересуясь моей персоной:

- А вы?

Прикрываю дверь:

- А... А я его двоюродная сестра!

Наконец придумываю, откуда же я ее могу знать:

- Мне Гоша про тебя рассказывал!

Вспомнил! Лариса! Она все крутит головой, осматриваясь, да еще приборматывает:

- Могу представить, что.

Ну, почему… Неплохо тогда потусовались, и продолжение было неплохое. Не фейерверк, конечно, иначе лучше бы запомнил, но неплохое. Я почти искренен:

- Да нет, нет, только хорошее! Проходи, пожалуйста.

- Хотелось бы верить… А сам он, где?

В небытие на неопределенный срок:

- Я боюсь, что он нескоро будет. А ты, что хотела?

- Хм, какой Гоша у нас прозорливый, а?

Лариса садится на диван в гостиной и пристраивает на коленях своего ребенка. Что-то я не понял насчет прозорливости, но меня, почему-то, начинает охватывать внутреннее беспокойство. Плюхаюсь прямо на столик в гостиной, лицом к ней:

- В смысле?

- Ну,как только я захотела показать ему ребенка, он сразу же свалил.

Показать мне ее ребенка? Зачем? Девушка со странностями … Ну, встречались пару дней-ночей, но в Гошины друзья я ее не записывал… А ребенок, которого придумала показывать, вот этот наверно?

Перевожу удивленный взгляд на малыша:

- А… Какой хорошенький. А ты, что, замуж вышла?

- Какой замуж, это ребенок Игоря!

Че-е-ей?! Я зависаю и никак не могу переварить услышанное… У меня ребенок вот с этой мочалкой?! Да как такое может быть?! Пытаюсь переварить сказанное:

- Подожди… Подожди, подожди.

Лариса и не торопит… Сидит, тетешкается с карапузом. Вскочив, тут же опять усаживаюсь на прежнее место. Я не могу до конца врубиться в то, что она сказала, я не могу поверить в сказанное. Вот так ходишь, ходишь на работу, а потом – бац! Вторая смена. Уже с некоторым испугом смотрю на Ларису, оттягивая надвигающуюся катастрофу:

- Подожди… Давай еще раз – что ты сейчас сказала?

- Я сказала, что это ребенок твоего брата.

Смотрю, вытаращив глаза, на ее румяное дите. Это же бред! Бред! У меня никогда таких проколов не было и не будет, я всегда предохраняюсь! Для Гоши – это закон, первое правило!

- Да с чего ты взяла?!

- Как с чего взяла? С того самого.

Не знаю, за что хвататься и что делать. Наверняка здесь какая-то ошибка! Мой взгляд суетливо мечется по квартире, а потом я вскакиваю со стола:

- Э-э-э… Подожди, подожди… Стоп - машина!

Совершенно растерянный, не могу собрать мысли в кучку:

- Откуда такая уверенность, что это его ребенок?

- Слушай, как тебя зовут?

Как, как… Опять присаживаюсь на столик:

- Марго… Маргарита.

Чувствую, как предательски дрожит мой голос. Это ж надо такое придумать! У меня – ребенок!

- Маргарита, скажи, ты же женщина?

Я? Однозначно ответить не берусь:

- Ну, допустим.

- Ну, что значит, допустим?

Нехотя выдавливаю из себя:

- Ну, женщина.

- Ну, а какая женщина не знает от кого у нее ребенок?

Понятия не имею, чего там, какая знает, а чего не знает:

- Мамы разные бывают!

- Не переживай, я хорошая мама.

Не знаю, не знаю… Ребенок начинает хныкать и Лариса решительно поднимается с дивана:

- Мне нужно поменять памперсы.

Я тоже встаю. Откуда они у меня возьмутся? Растерянно бормочу:

- У меня их нету.

Моя нежданная гостья, улыбаясь, поднимает в руке пакет.

- У меня они есть! Ты мне скажи – могу я переодеть ребенка?

- Конечно, хочешь здесь, хочешь в спальне.

Лариса кидает взгляд в сторону моей спальни:

- Ты не против, да?

Помнит, однако, где...

- Нет, конечно!

Девица ухмыляется, подтверждая мои мысли:

- А спальня, если я не ошибаюсь, у вас там?

Там, там, с сексодромом… Почему-то смущаюсь:

- Да.

- Ну, я пойду?

- Проходи.

Лариса уносит своего карапуза, а я таки остаюсь стоять посредине гостиной в совершенно невменяемом состоянии и с открытым ртом:

- Капец.

***

Когда захожу в спальню, процесс идет вовсю. Оказывается у Ларисы девочка. Смотрю, как мамаша удаляет грязный памперс, обтирает остатки катастрофы, а потом уносит ребенка в ванную подмыть. С любопытством наблюдаю, как ловко и споро у нее все получается. Наконец, мы все возвращаемся назад на мою постель. Ловко переодев малышку в чистое, Лариса отпускает ее поползать по кровати, а сама сначала присаживается рядом, а потом, вопросительно посмотрев на меня за разрешением, совсем ложится, ограждая собой территорию для прогулки. Ну, а я присоседиваюсь на пуфик, возле тумбочки, с любопытством наблюдая за их играми.

Какая смешная девочка - щечки румяные, ползает с соской во рту, вся такая сосредоточенная. Невольно улыбаюсь:

- Какая спокойная она у тебя.

Мамаша смеется:

- Да это только днем! А так она вся в отца. Ведет ночной образ жизни.

Потом тетешкает малышку:

- Да, Сказка?

И правда, сказка.

- Как ее зовут?

- Варвара.

- Вареник, стало быть, да? А сколько ей?

- Пять месяцев.

Повторяю как попугай:

- Пять месяцев…

Стоп - машина! Не может быть! Пять плюс девять – это четырнадцать, а мы с ней тусили на позапрошлый Новый год! По крайней мере, еще пару месяцев надо накинуть.

- Нет, не может быть!

- А что значит, не может быть?

Пока это только мое предположение, так что иду на попятный:

- Да нет, это я так о своем.

Лариса оглядывается в сторону гостиной:

- Ты не подскажешь, Игорь скоро вернется?

- Я не знаю, все зависит от состояния отца. Я ему позвоню вечером.

- Я тебя прошу, пожалуйста. Просто мне очень важно, чтобы он признал отцовство.

Я тут же напрягаюсь, ухватившись за последнюю фразу:

- А он может не признать?

- Пусть только попробует! Я на все пойду, вплоть до анализов ДНК. У дочки должен быть папа!

ДНК? Она так уверена? Неужели, правда? Растерянно киваю:

- Да, конечно.

Гостья успокаивается:

- Скажи, я могу попить водички?

- Да, там в кухне.

- Так, я схожу?

- Да, конечно.

Лариса поднимается с кровати, приседает возле Вареника, чтобы щелкнуть ее слегка по носу:

- Ути, маленький!

И уходит на кухню… Ну, а я, присев на постель рядом с малышкой, начинаю ее поглаживать по спинке:

- Ну что, котенок, агу-у-у.

Варька выплевывает соску изо рта и делает плаксивое лицо. Прямо так сразу и плакать.

- Ну, что там говорят обычно, в таких случаях?

Сползаю на корточки на пол и пытаюсь приподнять сие упитанное чадо. Тяжелая, однако!

-О-о-ой! Господи.

Снова усевшись на пуфик, ставлю девочку сначала на ножки, а потом стараюсь придать сидячее положение:

- Садись Варик, садись!

Малышка пружинит ногами и во весь рот смеется. Повторяю:

- Садись!

Наконец она плюхается на попу. Передвигаюсь к ней на край кровати. Чем бы ее еще занять? Сняв часы с руки, трясу ими перед носом румяного ребятенка, и та радостно тянет к ним свои крошечные пальчики. Вот сорока! Сразу видно - девочка.

- Ап! Смотри, какие часики. Тут стрелочки, тик-так.

Слышу, как хлопает входная дверь и громкий голос Ани:

- Марго, ты где?

В дверях появляется нагулявшаяся Сомова, и я на нее цыкую, приглушая голос:

- Не кричи!

Она идет к нам, удивленно разведя руки в стороны и сюсюкая:

- Ой, кто это у нас тут такой?

Я с довольной улыбкой объясняю, глядя на Вареника:

- Ты что, не видишь – ребенок.

- Ну, я вижу, что ребенок.

Аня опускается на колени возле нас, и мы продолжаем сюсюкать вместе. Просто невозможно рядом с такой куклой разговаривать по-другому:

- Это чей такой ребенок?

- Девочка она.

- Девочка, чья такая девочка?

- Это дочка Ларисы.

- Какой Ларисы?

- Ну, помнишь такая молоденькая, глупенькая. Я тебе на прошлый Новый год рассказывал еще.

Сомова неуверенно качает головой:

- Ну…, что-то такое припоминаю…

Ни хрена она не помнит. Анюта вдруг спрашивает:

- Ну, а где она сама-то?

- Как где? На кухню пошла, воды попить.

Нажимаю пальцем Варенику на курносый нос, отличная кнопочка:

- Да?

Потом до меня вдруг доходит, и я напрягаюсь, разворачиваясь лицом к Сомовой:

- А вы что, не встретились?

Анька поджимает губы и опять качает головой:

- Вообще-то там никого нет.

У меня вдруг сбивается дыхание от дурного предчувствия. И сердце ухает куда-то в пятки:

- Ты что, серьезно?

Анюта возмущенная таким недоверием, огрызается, оглядываясь на дверь спальни:

- Естественно я только что пришла оттуда!

У меня реально начинается тряска:

- Капец!

Сорвавшись с кровати, бегом несусь по квартире. Нет! Не может быть! Заглядываю в гостиную:

- Лара... Лариса!

Может забрела к Аньке в комнату? Заглядываю туда:

- Ты где?

Не знаю, куда еще дернуться. Ну не в шкаф же она залезла! Мотаюсь по гостиной, шаг вперед, два назад. Чувствую как от безнадежности происходящего на глазах выступают слезы:

- Вот тварь, а?

Вдруг замечаю белое пятно на столе. Записка! Иду туда, хватаю листок и последние силы оставляют меня: « Игорь, это твоя дочь. Надеюсь, ее ты будешь любить сильнее, чем меня». Руки безвольно падают вниз:

- Капец.

Потом снова тяну записку к глазам и еще раз перечитываю:«Игорь, это твоя дочь. Надеюсь, ее ты будешь любить сильнее, чем меня». Ору, наполненный бессильным возмущением:

- Капец, капец, капец!

Мечусь по квартире, как зомби, без единой мысли в башке. А потом с размаху бью зажатой в руке бумажкой о стену:

- Я убью ее к чертовой матери!

В дверях спальни тут же появляется Анька с Вареником на руках и укоризненно шипит на меня:

- Ты чего шумишь? Она только успокоилась.

Только, не только, откуда тебе знать то… Ты сама только явилась, не запылилась. У меня нет ни физических, ни моральных сил. Самый полный капец, который только можно было придумать! Стою, обессилено привалившись к стене, смотрю в ужасе на Сомову и не могу не орать:

- Ань, эта дрянь слиняла!

- Кто слинял?

Мой голос срывается до истеричного визга:

- Лариса, кто же еще!

- Как слиняла?

- Вот так – на, полюбуйся!

Оторвавшись от стены и сделав шаг к Сомику, сую записку ей в руку. Анька умудряется, удерживая Варьку одной рукой, взять записку в другую руку. Стою и весь трясусь, обхватив себя за плечи руками. А еще говорят, что нет выхода только из гроба... Врут! Анька читает вслух и я слушаю в который раз:

- Игорь, это твоя дочь. Надеюсь, ее ты будешь любить сильнее, чем меня.

Она вопросительно смотрит на меня, а мне нечего сказать, только вопить и биться в истерике.

Выхватив листок из ее пальцев, перечитываю еще раз сам, а потом уныло опускаю руки - все точно, ни слух, ни глаза не обманывают меня. Одна мысль сейчас мечется по черепной коробке и не знает выхода:

- Капец!

Не могу стоять на месте, во мне все бурлит. Несусь с гадкой запиской в гостиную и уже там даю выход новому всплеску отрицательных эмоций:

- Евпатий - коловратий!

Сомова плетется сзади с Вареником на руках, продолжая увещевать и успокаивать:

- Ну, чего ты кричишь, ты жеребенка напугаешь.

Как же не орать, тут по полу кататься впору! Я перехожу на хриплый громкий шепот, тыкая рукой в сторону приблудного дитя:

- Что значит, что ты кричишь? Это не мой ребенок!

- Ну, мне ты, зачем, это рассказываешь?

Схватив переносную трубку домашнего телефона, уже с ней продолжаю свои круги по гостиной:

- Так, все, я звоню в милицию! Пусть эту аферистку закроют к чертовой матери!

Нажимаю 02 и прикладываю к уху, но Анька одергивает меня:

- Подожди ты в милицию!

Сам не хочу. Дав отбой, опускаю трубку вниз:

- Что, значит, подожди?

- Ну, для начала позвони хотя бы этой .Ларисе…Ну матери позвони.

Ребенок на Анькиных руках начинает кукситься, и я безвольно скукоживаюсь. Легко сказать «позвони Ларисе». Так и стою, уныло зависнув – водной руке трубка, в другой записка. И никакого просвета. Сомова сразу понимает, в чем дело и ее возмущению нет предела:

- У тебя что, нет ее телефона?

Был когда-то, да сплыл. Время то, сколько прошло, полтора года - на фига он мне? Угрюмо огрызаюсь:

- А почему он у меня должен быть?

Сомова поднимает глаза к потолку, пожимая плечами:

- Ха… Ребров, ну ты в своем репертуаре.

И недовольно уходит с ребенком назад в спальню. Причем тут репертуар? Мне ее телефон что, до пенсии хранить? Капец, и что теперь делать? Мать – одиночка, блин. Так и стою, ссутулившись и поникнув, а потом обреченно плюхаюсь на валик кресла в гостиной:

- Триндец!

***

Долго сидеть и бездействовать не могу. Из спальни доносится какая-то возня, и я, чуть успокоившись, возвращаюсь туда - будем решать проблемы по мере их возникновения:

- Так, ну что тут у вас?

Оказывается, Анька сняла с малышки подгузник и задумчиво крутит его в руках, что-то мысленно решая. Уже даже чем-то обтерла голопопика, смывая... В общем, смывая! Капец, и часа не прошло, как Ларка мыла и переодевала, и вот опять! Вареник с деловым видом ползает по кровати, смачно посасывая соску...

Ну и запах на всю спальню... Поправляя выбившуюся прядь волос за ухо, морщу нос:

-Фу-у-у!

Сомик протягивает грязный комок мне:

- Слушай, выброси, а? Пожалуйста.

Брезгливо забираю презент:

- Да не… Это не вопрос. А дальше то, что?

Что нам с ребенком то делать? Анька понимает мои слова вузком смысле и оглядывается на Варьку:

- Ну, наверно, надо новый одеть.

Потом вдруг оживает:

- Гош, слушай, пожалуйста, давай ты, а то мне надо руки сполоснуть!

Она суетливо вскакивает с кровати и, демонстративно помахав руками у меня перед носом, быстренько сматывается. Интересно куда… На кухне, что ли, собралась споласкивать? Ванная в противоположной стороне…. И вообще, то выброси, то посиди… Тогда бы уж сама и выбрасывала. Только развожу руками в стороны:

- Капец! Как будто я всю жизнь только этим и занимался…. Ее же надо как-то подмыть или что?

Я, конечно, видел, как Лариса проделала этот финт, но одно дело видеть, а другое самому реализовать! Опустившись на корточки рядом с постелью, кладу грязный подгузник рядом и тяну руки к ползущему ребенку. Подхватив под мышки бесштанную команду, пытаюсь поставить ее на ножки:

- Ты хоть бы подсказала, Варвара Батьковна или как мне тебя…. Капец.

Раскачивая малышку из стороны в сторону, продолжаю тетешкаться, хотя опыта у меня в этом ну никакого:

- Ата-та-та…Та-та

Неожиданно в кармане пиджака начинает надрываться мобильник. Продолжая играть с Варькой, сажаю ее на попу и, придерживая одной рукой, вытаскиваю телефон другой:

- Сейчас, сейчас, сейчас…

Приходится взять трубку в зубы, чтобы открыть крышку мобильника. Наконец, прикладываю телефон к уху:

- Алло!

- Маргарита Александровна, тут вас все ждут.

Это Людмила…. Кстати, почему все и почему меня?

- Ждут?

- Да, собрание.

Только собрания мне сейчас и не хватало. Осторожно интересуюсь:

- Как там Наумыч?

- Борис Наумыч? Мягко говоря, нервничает.

Ну, пусть понервничает еще немного:

- Да Люсенька,я через пятнадцать минут буду!

- Так и сказать?

- Ага.

Захлопнув крышку, отключаюсь, а потом посылаю Варенику поцелуй, чмокая воздух:

- Ну, давай, садись и без истерик.

Взяв в руки подгузник, поднимаюсь на ноги. И чего с этим счастьем теперь делать? Вытираю о чистый край испачканные пальцы:

- Капец!

Варька наяривает во рту пустышкой, разбрасывая по кровати крышки от своих баночек…Давай развлекайся, ты уже вполне самостоятельная… Или по крайней мере самолежательная… Как только Сомова возвращается, махаю подгузником у нее перед носом:

- Пошел выбрасывать!

- Стой, подожди….Это хозяйство в пакет и в мусорку… А потом подогрей ребенку молочную смесь.

- В смысле? Как подогреть?

- Как, как … Тоже мне папаша. Я в холодильник всю ее еду выложила. Берешь коробочку, вскрываешь, переливаешь в бутылочку, ставишь под горячую воду и греешь.

Слушаю, открыв рот, и стараюсь запомнить. Потом, выходя из спальни, ворчу:

- Сама ты папаша.

***

Через пятнадцать минут Сомова приходит ко мне на кухню:

- Ну, что, готово?

А той! Старательно высунув кончик языка, завершаю процедуру - вытащив бутылочку из ковшика с горячей водой, обтираю ее полотенцем. Потом отдаю Аньке:

- На держи!

Схватившись, Сомова вдруг вопит:

- Ты что?!

И трясет бутылкой словно шейкером. Удивленно смотрю на нее:

- Что, ты что?

Анька укоризненно качает головой:

- Ты с ума, что ли, сошел?

Пожимаю плечами, не понимая ее претензий:

- Что-о-о?

- Ну, это же кипяток!

Да какой еще кипяток. Обычная горячая вода из-под крана:

- Ты же сама просила разогреть.

- Ну, я просила разогреть, а не вскипятить. Давай, остужай теперь!

- Как, остужай?

- Элементарно – под воду холодную поставь, ну.

Она возвращается к ребенку, ая закатив глаза к потолку, недовольно рычу, отправляясь к раковине:

- Блин… То разогрей, то остуди.

Опять начинает трезвонить телефон. Капец, Егоров меня убьет сегодня. Повесив полотенце на плечо, пытаюсь, скользкими руками открыть крышку мобильника, недовольно ворча:

- Обложили со всех сторон…

Оглянувшись в сторону притихшей спальни, приглушенно сиплю в трубку:

- Алло.

Голос Наумыча то грозен, то нетерпелив:

- Алле… Алле, Маргарита Александровна! Скажите, пожалуйста, когда я могу вас улицезреть на работе? … Алло Марго, ты меня слышишь?

- Слышу.

Ума не приложу, что ему сказать.

- Ну, так может, соизволишь мне ответить?

Блин, у меня там ребенок некормленый, а тут ты со своей ерундой. Со стороны спальни вдруг слышится нетерпеливый голос Ани:

- Игорь!

Даже не представляю, как сказать Аньке, что мне пора на работу. Убирав трубку от уха, просто захлопываю крышку конец связи. Сомова опять идет ко мне, теперь с недоуменным видом:

- Ну, ты скоро? Она там уже обкакалась.

Дурдом! Опять? Перекидываю полотенце на другое плечо и, закатив глаза к потолку, лишь обреченно вздыхаю:

- Уф-ф-ф.

Анюта забирает бутылочку у меня из рук, и мы плетемся назад к спальне.

***

Чертово совещание! Понятно, что они меня ждут – я обещал Егорову озвучить список тем для будущего номера. И даже что-то с утра набросал на листке бумаги. Еще десять минут уламываю Сомика посидеть дома с Варькой, хотя бы пару часиков. Слава богу, эфир у нее только в пять…Быстро покидав в сумку все, что Вареник успела вытряхнуть и разбросать по кровати, тороплюсь на выход, пока добрая Сомова не передумала, и не заставила меня остаться дома. Всю дорогу в редакцию, несусь по городу, как угорелый. Еще когда подхожу к залу заседаний, слышу громкий раздраженный голос шефа:

- Я сказал - все свободны!

Буквально врываюсь в зал и спешу к своему месту. За столом только Зимовский с Эльвирой, остальные уже топчутся вдоль стен. Все головы поворачиваются в мою сторону и движутся вслед за мной, словно подсолнухи за солнцем. Ну, виноват, виноват… Форс- мажор! Егоров, стоя у окна, недовольно ворчит:

- Вот, не прошло и двух часов.

Я только тяжело выдыхаю:

- Фу-у-ух.

Запыхавшись, сбивчиво всех приветствую:

- Ой, извините, ради бога!

У Наумыча, чувствуется, уже кончился весь запас приличных слов. А у меня одни междометия:

- Это…., простите меня… Да!

Весь в спринтерском возбуждении, тем не менее, стараюсь выглядеть убедительным:

- Борис Наумыч, причина, более чем уважительная…. Присаживайтесь.

Вытряхиваю на стол содержимое портфеля. Вместе с папками и бумагами вываливается последний Варькин памперс с «подарком». Блин, как он туда попал-то? Кручу головой в поисках секретарши:

- Ой!... Людочка.

- Да, Маргарита Александровна?

Смотрю вниз на юбку..., вроде не испачкал... Беру памперс за кончик и поднимаю его со стола:

- Выброси, пожалуйста, вот.

Протягиваю ей это сокровище, а сам, на всякий случай, заглядываю еще раз в портфель – вдруг что-то еще найдется. Выуживаю свободной рукой оттуда последние бумажки. Забрав, Люся держит памперс двумя пальчиками, брезгливо морщится и вдруг роняет его на стол, прямо перед Зимовским. Тот орет дурным голосом:

- Люся!

- Простите, пожалуйста.

Она опять берет памперс за кончик и поднимает над столом. Антон пугливо шарахается, чуть ли не ложась плашмя на крышку стола, и все ждут, пока Людмила не унесет с собой детский сюрприз. Присаживаюсь, преданно глядя снизу вверх на стоящего шефа, обреченно вздыхая - походу сегодня оперативки не будет… Так и есть, голос начальника дрожит от гнева:

- Значит, так. Собрание закрыто, Маргарита Александровна, срочно ко мне.

Егоров уходит, а мне остается лишь виновато обвести взглядом присутствующих и пожать плечами.

***

Срочно, так срочно… Когда захожу в кабинет к Егорову, он стоит отвернувшись к окну, заложив руки за спину. На стук угрюмо поворачивается:

- Проходи.

Сам не садится и мне не предлагает. Быть мальчиком для битья мне не хочется, и я, с виноватым видом, плету невесть чего:

- Борис Наумыч, форс-мажор, ей-богу. Подруга приехала в гости, мать – одиночка, в Москве ни родных, ни близких.

Поправив сумку на плече, уже уверенней продолжаю:

- А прямо у нас дома ее и прихватило, увезли в больницу с острым аппендицитом…. А что бы вы, на моем месте сделали?

Егоров, отдуваясь, отходит от стола, но ничего не говорит, и я смиренно продолжаю, опустив руки вниз и изображая раскаяние:

- Вчера ей сделали операцию, а девочку оставить не с кем.

Сделав скорбное лицо, трагично взмахиваю рукой:

- Отца нет, родители там где-то, в Саратове...

Начальник снова обходит вокруг меня и возвращается к окну, цепляясь рукой за жалюзи. И непонятно - катит или не катит? Интересно, какие у него сейчас тараканы в голове бегают… Собрав воедино все свои театральные способности, если они есть конечно, патетично восклицаю:

- Борис Наумыч, ну я не могла отказать!

Егоров разворачивается ко мне лицом, и хватает себя пальцами за горло. У него такой мученический вид, словно ему не обещанную выволочку сейчас надо устраивать, а тащить крест на Голгофу:

- Я тебя понимаю, но ты меня тоже пойми!

Опять идет вокруг меня, но уже в обратную сторону. Походу ему самому не нравится затея с нравоучениями, но принципы, видимо, дороже:

- Есть же какие-то правила, в конце концов.

Он резко разворачивается, найдя, наконец, основу для своих ругательных действий и переведя стрелки на Игоря Реброва:

-Утвержденные, между прочим, твоим же братом! Все личные вопросы решаются в личное время! И никак не должны отражаться на качестве работы.

Скромно стою, потупив глазки. Хотя так и хочется сказать, что Игорь в этом вопросе разбирался слабо. Виновато канючу:

- Я понимаю. Борис Наумыч, но…

Шеф перебивает:

- И ты знаешь, что я говорю женщинам, когда принимаю их на работу?

Наверно, ничего хорошего. Выжидающе смотрю на Егорова, и он торжествующе заканчивает:

- Вы можете рожать, больничный, декретный, все что угодно…

Шеф рубит отчаянно рукой воздух, а потом снова хватается за горло:

- Но не за мой счет! Ищите, какое-нибудь, госучреждение.

Его руки взметаются вверх, наверно призывая небесные силы в свидетели:

- С окладом там, с полным пакетом соцобеспечения. А здесь у нас свой монастырь!

Выговорившись, Егоров поворачивается ко мне спиной и так стоит, навалившись рукой на спинку кресла. С одной стороны я его понимаю, с позиции бизнеса все верно и Игорь подпишется под каждым словом. Но мы же здесь не только бизнес - единицы, мы живые люди и если есть проблемы, то их выключателем не выключишь… Особенно, если речь идет о детях… Сам то со своей Наташеньки пылинки сдуваешь, а она вон…, корова здоровая. Смотрю Егорову в спину, а потом, качнув головой, касаюсь рукой его плеча:

- Борис Наумыч…

Тот ежится и чуть поворачивает голову в мою сторону. Виновато улыбаюсь:

- Ну, высчитаете, что это правильно?

- Я считаю, что правильно, когда журнал выходит вовремя. Все! Надеюсь, два раза это не надо повторять!

Ну, не спорить же с ним. Тем более, что у меня самого нет уверенности что тут правильно, а что нет. Гошины пол мозга соглашаются, а половинка Маргариты Александровны протестует. Ну, разве можно сравнивать сиюминутные проблемы бизнеса и жизнь маленького беспомощного ребенка, который без маминой помощи страдает и плачет. Остается смотреть на Егорова несчастными глазами и поминать недобрым словом чокнутую Карину.

***

Возвращаюсь к себе и по дороге меня настигает звонок Сомика. Наверно, ей там не очень сладко с Варькой, вот и трезвонит:

- Алло, Марго, ты на работе?

Вижу в дверях кухни Люсю с чашкой и Наташу с тарелкой. Стоят, судачат, кости кому-то моют. Наумыч меня уже накрутил и хочется скинуть отрицательные эмоции вниз по служебной лестнице:

- Да Ань, я уже на месте… Секунду.

Остановившись возле парочки, убираю телефон от уха и киваю жующей Егоровой:

- Приятного аппетита.

- Спасибо.

Наезжать на Егорову нет повода, к тому же она и самана кого хочешь наедет, поэтому разворачиваюсь к Людмиле:

- Вам больше заняться нечем? Люсь, где твое рабочее место?

- Извините, Маргарита Александровна.

Поставив чашку на стол, она быстренько уходит, а я, больше не обращая внимания на Наталью, продолжаю разговор с Анютой:

- Да, Ань. Говори громче.

Краем глаза вижу, как Егорова, пользуясь моментом, тоже смывается, вместе со своей тарелкой… Анька шипит в трубку:

- Она, похоже, заснула.

- А ты чего не спишь? Лови момент.

- А если она свалится?

- Куда, свалится?

- Ну, на пол. Начнется крутиться и свалится. Это же диван, а недетская кроватка.

- Господи, проблему нашла, обложи ее подушками и все дела.

- Как, обложить?

- По периметру! Слушай, Ань, я не могу больше разговаривать у меня совещание. Все, давай!

Захлопываю крышку мобильника. Вру, конечно. Но ведь если скажешь, что совещание сорвалось - капец, сразу завопит – приезжай, приезжай… А кто работать будет?

***

Из кухни направляюсь к секретарской стойке. Неподалеку стоят Зимовский с Эльвирой, о чем-то шушукаются и сразу вспоминаются слова Любимовой про новые козни этой креативной парочки. Интересно, что же они на этот раз замутили… Подхожу к Людмиле, надеюсь, она на меня не очень обиделась:

- Люсь, что унас с почтой? Много на сегодня?

- С этим на сегодня, Маргарита Александровна, порядочно.

Она вручает мне целую пачку писем и я перебираю их, одно за одним. Вроде ничего экстренного. В ответ отдаю ей свой листок с утренними каракулями:

- Значит так, здесь список тем, передашь Наумычу. И еще…

- Хорошо.

У меня вдруг начинает играть мобильник в сумке и я отвлекаюсь:

- Извини.

Оставив бумаги на стойке, отхожу в сторону, открывая крышку своей«Нокии». Странно, это опять Анька. И пяти минут не прошло как мы говорили. Недовольно бурчу в трубку:

- Ну, что там еще?

- Срочно приезжай, мне надо бежать!

- Куда бежать?

- На работу! Мне только что звонили с радио. Там они притащили какую-то звезду в прямой эфир. Мне надо бежать!

- Ань, я сейчас не могу.

- Почему не можешь?

Остановившись посреди холла, оглядываюсь на оставленные на стойке письма. Вот так все бросить что ли?

- Слушай, я только что сама пришла. Тут куча дел!

- А моя куча, значит, тебя не волнует, да?

- Ань, подожди...

- Ну что, подожди! Ребенка этого, кому подбросили? Мне или тебе?

Мне… В конце концов сдаюсь:

- Ох, капец, ладно не кричи. Через полчаса буду.

Задумчиво закрываю крышку телефона, поглядывая на Людмилу – только на нее надежда, если шефу опять приспичит меня домогаться:

- Люсь!

Та тут же выбегает из-за стойки:

- Да, Маргарита Александровна.

Чего делать то? Ни одной дельной мысли. Вздохнув, приглаживаю волосы:

- Напомни, что у меня там сегодня.

Людмила смотрит в свой талмуд и спешит обрадовать:

- Так, у вас сегодня презентация, переговоры с интернет – провайдерами и встреча с фармацевтами.

Еще раз печально вздохнув, отворачиваюсь:

- Отмени.

- А что именно?

Возвращаюсь к стойке за письмами:

- Все!

Секретарша встает на свое рабочее место, делая пометки в блокноте, и уже оттуда ахает:

- Как, все?

- Вот, так! Перенеси на завтра, ОК?

- Да, но… У-у-у… М-м-м.

- Что, но?

- Встреча с фармацевтами … Очень важная и если Борис Наумыч узнает, то это будет…

Она проводит карандашом по горлу. Весьма наглядно. Склонившись над стойкой в Люсину сторону, проникновенно глядя ей в глаза, прошу:

- Значит, сделай так, чтобы не узнал.

- Я думаю, это будет очень сложно.

Хочу быть убедительным и настойчивым. И льстивым. Секретарша-союзница это половина успеха в любом вопросе с начальством:

- Слушай, Люсь, ну придумай что-нибудь, ты же умная. В конце концов, я же могу и заболеть!

- Маргарита Александровна, заболеть не прокатит.

Прокатит, не прокатит, не до того мне сейчас и голова совершенно не варит. Скоропостижно отупел, что тут поделать… Отмахиваюсь:

- Значит, скажи, что я умерла.

- В смысле?

- В прямом…. Умерла, но в морге откачали…. Все, давай!

Так и не взяв писем, спешу в кабинет за сумкой - пора смываться.

***

Когда приезжаю домой и захожу в квартиру, слышу из спальни тихий Анькин бубнеж и сразу, не переобуваясь, направляюсь туда. Оказывается Сомова трендит по телефону. Кому-то говорит в трубку:

- Давай.

И дает отбой. Когда вхожу в спальню, Анька уже елозит по полу без мобильника, стоя на коленках возле кровати, а Вареник, сидя на постели, увлеченно разглядывая бутылочки, игрушки и подгузники. Я их радостно приветствую:

- Ну-у-у?!

Бросив сумку на пол, опускаюсь рядом с подругой на коленки и Анюта недовольно оглядывается в мою сторону:

- О! Вот и наш папа Игорь, наконец-то, пришел.

Ну, насчет отцовства, это еще вилами по воде писано, и я, насупившись, поправляю:

- Не папа Игорь, а дядя Игорь.

- Ну, дядя... Не цепляйся к словам!

- Хорошенькие слова.

Переключаюсь на смеющегося розовощекого ребенка, радостно сюсюкая:

- Привет, Вареник!

Сомова не может без упреков:

- Что привет Вареник, я уже полчаса назад должна была улететь отсюда!

Привстав с пола, она вешает сумку на плечо, и я напутствую незаменимого диджея:

- Давай, стартуй.

- Ха, стартуй. Между прочим, в моем возрасте, заниматься легкой атлетикой противопоказано.

Интересно, какой это у нее такой древний возраст? Девочка тянется ко мне с беззубой улыбкой и я ее кузюкаю козой:

- Какие наши годы, да, Варюха?

Сомова продолжает ковыряться в сумке, ая, припомнив ей «папу Игоря», не могу удержаться от шпильки в ее адрес:

- Не слушай бабушку Аню, она у нас ворчливая.

Анька сразу забывает про возрастные ограничения и возмущенно наклоняется в нашу с Варькой сторону:

- Слушай. Какая я тебе бабушка, а?

Смотрю на нее снизу вверх:

- А какой я тебе папа?

- Слушай Ребров, хватит уже свои дурацкие шутки!

Ладно, ладно, теперь мы квиты. Она уходит, бросив на прощание:

- Давай, поосторожней тут, с ребенком… Я полетела.

Оглядываюсь летяге вслед:

- Давай, ты сама там поаккуратней, не убейся по дороге.

Слышу, как щелкает дверной замок и переключаюсь на Вареника:

- Поучает она нас, да? Ну, что ты моя маленькая?!

Держу в руках ее ножки и не могу удержаться - незнакомая волна нежности вдруг накатывает на меня и я, наклонившись, тянусь губами к розовой пяточке, целуя ее. Какой сладенький ребеночек!

- Сейчас мы будем кушать! Сейчас Варенька будет пить молочко, а папа Игорь будет кушать пиццу.

Замерев, осмысливая - чего–то не то ведь сказал, и сплевываю:

- Тьфу ты… Папа!

Все из-за Аньки. Ворча, оборачиваюсь к двери:

- Сомова, я тебя убью когда-нибудь…

Мне вдруг приходит в голову отличная идея как же, все-таки, разыскать сбежавшую Ларису:

- Так, Варя, ты сидишь здесь, а я сейчас кое-кому позвоню.

Открыв крышку мобильника, поднимаюсь с коленок и набираю знакомый номер. Пока идет соединение, не торопясь перемещаюсь в гостиную. Надеюсь, девчонка не станет без меня ползать, скакать и прыгать с кровати… Наконец отвечает мужской голос:

- Алле?

- Ага…. Здравствуйте. А Свету можно?

- Ее сейчас нет дома. А кто ее спрашивает?

- А-а-а, извините.

Сворачиваю к серванту, на полке которого, рядом с домашним телефоном, лежит записная книжка.

- Сейчас, сейчас, сейчас….

Беру ее в руки и начинаю усиленно листать:

- Лариса, Лариса, Лариса…

Мне что-то слышится в спальне и я оглядываюсь в ее сторону… Нет, показалось… Наконец, нахожу нужный номер и торопливо набираю, нажимая кнопки телефона. Как только на том конце поднимаю трубку, тараторю:

- Алло здравствуйте, могу я поговорить с Катериной?

Откликается мужской голос:

- Здравствуйте, сейчас.

- Ага, спасибо.

Начинаю мотаться с трубкой по гостиной. Господи, сделай так, что бы все получилось!

- Алле.

Это она!

- А, Кать привет, это Маргарита Реброва тебя беспокоит, это двоюродная сестра Игоря Реброва.

- Здравствуйте, очень приятно.

- Слушай, скажи, пожалуйста, а ты не знаешь, где я могу узнать телефон Ларисы? Ты не знаешь сама телефон Ларисы?

- Какой Ларисы?

- Ну, Лариса, какая … Я не знаю, как объяснить… Вы еще на Новый год вместе тусили!

- Да я ее почти и не знаю. Это девочка с работы одной моей знакомой.

Бли-и-ин. Полное разочарование, но я все еще пытаюсь хоть за что-то зацепиться:

- А, то есть вот так… Вообще не общаетесь? Слушай, Кать, а тыне знаешь, кто может знать?

- Ну, я говорю, это просто знакомая. К тому же я ее давно не вижу. Слушай, Маргарита, а как там Игорь? Что-то давно не звонит.

- Да Игорь, сейчас в Австралии. И неизвестно когда вернется.

- Передавай ему привет.

- Да, ну ладно, спасибо. Извини.

Захлопнув крышку, расстроено качаю головой:

- Капец, Вареник…. Я не знаю кто твой папа, но мама твоя гадость редкая.

Подбросила ребенка и никаких концов. Пока дожидаюсь Анькиного возвращения, минуты кажутся вечностью. Все время то играй, то корми, то развлекай! Потом правда малышка засыпает и я, наконец, могу переодеться и сжевать долгожданную пиццу… Зато потом, появление Сомика – настоящий праздник!

***

Ночью Варька дает шороху нам обоим, в смысле обеим. Покемарит десять минут, а потом три часа – ни в одном глазу. И главное – хнычет, плачет, ноет и еще сто подобных эпитетов. Пытаемся, пытаемся ее успокоить и все без толку. Хотя изредка и удается приткнуть голову на подушку. Я уже до того натаскался этого буйного ребенка, что все тело болит. Уже под утро, держу ее на руках и пытаюсь засунуть бутылочку с молоком в рот. А она все равно плачет… Сомова и пляшет, и поет, и игрушками крутит перед носом…. Потом Анькина очередь таскать на руках, а я сижу на кровати, зажав уши руками и мечтаю сдохнуть… Потом опять моя очередь - хожу и качаю, хожу и качаю. А она плачет и плачет. Хоть в чистом подгузнике, хоть в грязном, хоть вообще без подгузника...Потом у нее вдруг появляется настроение играть и смеяться. Сидим с Анькой рядышком на кровати, я в пижаме, она в футболке и каких-то штанах с лампасами, сидим по-турецки, и на ходу засыпаем. Зевая, бормочу:

- Слушай, Ань.

- М-м-м?

- В начале четвертого, мне хотелось положить ее в корзину и отнести Зимовскому!

Сомова тоже зевает

- А сейчас, сколько?

- Пять.

- Ой! Мать честная…

Потом до нее доходит:

- Куда отнести?

Отмахиваюсь:

- Да так, никуда.

Тяжкие вздохи вперемешку с зеваниями, аж судорогой рот сводит. Киваю на Варьку:

- Смотри, ни в одном глазу, а?

Сомова валится на кровать и не откликается.

День 36 (48). Вторник.

Когда звенит будильник, еле раздираю глаза. Кряхтя поднявшись с постели и, обернув себя поверх пижамы одеялом, выползаю из спальни. Блин, словно мешки всю ночь ворочал. Тащусь, зевая во весь рот, к Аньке в гостиную. Она там сидит по-турецки в кресле и пьет кофе, а Фиона лежит на полу рядом, на подстилке и наблюдает. Уснувшего ребенка, уже под утро, мы отнесли в маленькую комнату, где обитает Сомова, и уложили там, среди подушек – так что в квартире блаженная тишина. Правда непонятно надолго ли… Недовольно ворчу:

- Капец. Все равно, что спал, что не спал…

Анюта вяло соглашается:

- Ну, конечно, еще бы. Полтора часа сна.

Вот так, укутанный в одеяло и осоловело приоткрыв глаза, усаживаюсь на диван. Язык тоже еле ворочается:

- Давай договоримся так, наверно: - я в пять приеду с работы, и ты бежишь на радио.

Сомова, уже взбодрившаяся кофе, бойко соглашается:

- Да, Игорь, хорошо! Только давай в пять - это в пять, я тебя прошу. Иначе, меня попрут с работы.

Позевывая, поддерживаю последний пассаж:

- Слушай, а хорошая идея! Попрут с работы - будешь с ребенком сидеть.

Я смеюсь удачному троллингу, а Сомова кривится:

- Ха-ха-ха, очень смешно. Только у меня совсем нет сил смеяться! Принеси лучше сливки из холодильника, а?

Она машет рукой в сторону кухни. Но у меня тоже абсолютное нежелание двигаться – я еще плотнее кутаюсь в одеяло. В нем так тепло и сладко… И заваливаюсь на бок на подушки:

- Нет, Ань, это же так далеко идти.

- Ребров, ну какой ты ленивый, а?

Но я ее уже почти не слышу.

***

Спустя час собираемся на работу. Сегодня ни моей помощнице Аньке, ни мне самому не до нарядов и наведения марафета - пиджак, брюки, минимум макияжа на лице, волосы собраны в хвост. В редакцию еду на такси – в машине удается еще полчасика покемарить. Наконец поднимаюсь на наш этаж и, зевая, выхожу из лифта... Блин, и так здоровья нет, так еще сумку с портфелем тащить приходится.

На ходу тру слипающиеся глаза тыльной стороной руки... Но пытаюсь соблюдать осторожность и не размазать раскраску. И так, как лахудра невыспатая, так еще буду с разводами на морде. Навстречу бежит Люся:

- Доброе утро Маргарита Александровна.

- Привет, какие новости?

- Вы знаете хорошие… Э-э-э…

Дальше она идет чуть позади меня, и вываливать «хорошие» новости не торопится. Интересно, чем же они такие «хорошие»? Наконец, Людмила формулирует странную суть своего посыла:

- С фармацевтами вам повезло!

Мне? Недоуменно оглядываюсь:

- С фармацевтами?

- Да.

Мы останавливаемся возле кабинета. Блин, глаза ни хрена не хотят нормально открываться и смотреть – хоть спички вставляй. Снова их осторожно тру… Люся продолжает говорить, пытаясь обратить мое внимание:

- Да, помните? У вас вчера были назначены две встречи. Так вот, вы меня просили прикрыть. Помните?

Приходиться сконцентрироваться. Секретарша радостно смотрит на меня, но это никаких особых воспоминаний, увы, не порождает и я трясу тяжелой головой… Хотя вроде чего-то такое было, наверно… На всякий случай кисло соглашаюсь:

- Ну и что, да?

- Как только вы ушли они позвонили и предста…

Договорить не успевает, сзади раздается громкий голос Наумыча:

- Привет, Марго!

Он касается моего локтя, и я оборачиваюсь:

- Доброе утро, Борис Наумыч.

Егоров строго смотрит на Людмилу:

- Люсь, нас с Маргаритой Александровной не будет часа два.

Опустив голову, старательно прикрываю свою неуемную зевоту кулаком. Люся рапортует:

- Я знаю Борис Наумыч, у вас сегодня бизнес–ланч!

Вскинув голову, ошарашено смотрю на начальника:

- Какой бизнес - ланч?

Егоров подхватывает меня под локоть и, радостно вещая, уводит в сторону:

- Логичнее спросить с кем!

- А с кем?

- Виталия Андреевича помнишь?

- Виталия Андреевича…

Зависаю, копаясь в архивах полуспящего мозга. Вроде был такой фрукт… Неуверенно подтверждаю:

- Помню.

- Ну вот! Они, наконец, определились с бизнес-планом.

Наумыч победно смотрят на меня, видимо желая убедиться, что произвел неизгладимое впечатление своим сообщением. Я даже не пытаюсь что-то изобразить - меня неудержимо тянет зевать, и я замираю с вытянутым лицом и перекошенными губами. Шеф сегодня демократичен и понимающе кивает:

- Не выспалась?

- Да, просто ребенок он еще у нас, я же вам говорила.

Но Егоров слушать мои стенания не желает и сразу пресекает:

- Марго, извини, но это не мои проблемы. Значит, хлебнешь кофе и через пятнадцать минут у меня!

И грозит пальцем:

- Жду пятнадцать минут.

Как только Наумыч отворачивается и отходит, от души зеваю:

-Уо-а-а-а!

Сомневаюсь, что кофе меня спасет. Поднеся руку к носу, смотрю на часы:

- Пятнадцать минут?!

И иду к себе в кабинет бросить сумку.

***

В 10.15 мы втроем, вместе с гостем, шествуем через холл к лифту, но я, увы, по–прежнему никакой. И, несмотря на кофе, все время порываюсь позевать во весь рот, тормозя процессию на каждом шагу и заставляя Егорова хватать меня за руку, и тащить за собой прицепным паровозиком.

В ресторане «El Asador» на Большой Ордынке, где заказан нам столик и куда нас довозит Егоров за несколько минут, все оказывается еще хуже, чем я ожидал - дорога, сидячее положение, общая тишина зала и комфортная температура усыпляют гораздо быстрее, чем попытки ходить и пить кофе в офисе. Не могу сейчас сосать вино, стоящее перед каждым в бокалах на столе, или апельсиновый сок, а жратву Егоров, почему-то заказал только Виталию Андреевичу, который отлично жует что-то из своей тарелки, хитро поглядывая на меня. Там у него и мясо, и салат, и фрукты какие-то… Может быть, я тоже проснулся бы, если бы жевал... Несмотря на титаническое стремление поддержать рукой голову, а глаза оставить открытыми -все это с каждой минутой удается все с большим трудом. Разморило конкретно - до сознания долетают лишь отдельные фразы, совершенно бессвязные в полусонном сознании. Где-то рядом слышится голос Егорова:

- Маргарита Александровна.

Моя голова соскальзывает с руки и я, встрепенувшись, проникновенно смотрю на шефа:

- Да?!

Он поднимает бокал:

- Хотите вина?

- А нет, спасибо.

Опять расслабляюсь, прикрывая лицо ладонью. Но вздремнуть не удается – чувствую новый толчок в бок. Встряхнувшись, таращу глаза:

- Да?!

Все смотрят на меня, словно чего-то ждут, и я их не разочаровываю, подтверждаю:

- Да!

Сощурив глаза в узкую щелочку мне, все-таки, удается сконцентрировать взгляд на инвесторе и даже что-то разобрать в его бормотании:

-… СПА-центр… Комплекс услуг…

Но ненадолго. Сознание вновь куда-то уплывает, и я клюю носом. Голос Наумыча возле уха заставляет встрепенуться:

- Это очень интересно!

Как удачно я проснулся. Тут же поддакиваю:

- Да!

Щурюсь на этого Виталия, ну и рожа…, а потом снова куда-то проваливаюсь. Скрипучий голос пробивается в мозг:

- Странно, я думал, что Маргарита Александровна вас уже посвятила.

Никуда я не светила. При звуках своего имени широко открываю глаза и изо всех сил их таращу, пытаясь подавить зевок и прикрывая рот рукой. Егоров тараторит:

- А как же, конечно, конечно.

Усиленно тру глаза и переносицу. Снова скрип нашего гостя:

- Вы не знаете что с ней?

Слышу рядом Наумыча:

- Она… Э-э-э… Задумалась!

- Что значит задумалась? Поесть я могу и в другом месте!

Вот козел! Ужи задуматься нельзя… Попробовал бы сам попрыгать с ребенком полночи. Я бы нам, женщинам, памятники ставил на каждом углу, а не ворчал, как …, как… Изо всех сил щурюсь, пытаясь сконцентрироваться, но голова сама опять падает вниз. Стоп - машина, я тоже должна что-то сказать умное и поддержать беседу. Я не сплю! Резко вскидываю голову и заявляю:

- Разумеется!

- Что, разумеется?

- Все это звучит очень заманчиво!

- Что, все?

Все значит все. Мои силы заканчиваются, и я снова уплываю, не отвечая на вопрос. Кто-то долбит меня по руке. Дятел? С трудом открываю и растопыриваю глаза, ловя окончание фразы начальника:

- …Потому что в рекламе, главное, расставить акцент. Если они неправильно расставлены…

Опять отключаюсь и ухожу в нирвану. Какой сегодня тяжелый день. Егоров что-то говорит, оправдывается, а я только улавливаю последнее:

- Кто спит, а?

Я не сплю! Усилием воли стараюсь держать голову прямо:

- А? Что выговорите?

Наумыч поддакивает:

- Вот.

Пытаюсь сформулировать еще какую-нибудь мысль:

- А…Виталий Аркадьевич. Вообще-то…

- Вообще-то Андреевич.

Он встает, качая головой и прожигая нас обоих недобрым взглядом:

- Борис Наумыч, я не ожидал от вас такого пренебрежения к нашей компании!

Смотрю на него, щурясь, снизу вверх и не пойму чего ему еще надо – хорошо ведь сидим. Еда вот, вино. Егоров уговаривает:

- Подождите, присядьте, сейчас жульены принесут.

- Спасибо, всего хорошего!

Виталий Андреевич выбирается из-за стола и на прощание кидает в мою сторону:

- Приятных сновидений!

Я все равно никак не врублюсь – мы договорились или нет? Шеф все пытается его остановить:

- Подождите, подождите… Виталий Аркадьевич!

Пользуюсь моментом и отчаянно зеваю, прикрываясь рукой. Несостоявшийся инвестор, исчезая, повышает голос:

- Андреевич!

Огорченный начальник только машет руками вслед:

- Да какая разница!

Наконец, до меня доходит, что дядя чем-то недоволен, и я на миг просыпаюсь:

- А чего это он?

Егоров кидается в мою сторону, аки голодный тигр:

- Да, ничего! Платить будешь ты! Всегда!

Опять я в чем-то виноват. Сидел себе, молчал, дремал, никого не трогал. Отвернувшись в сторону, таращу глаза, а потом тру переносицу.

***

Как только возвращаемся в редакцию, я прекращаю борьбу - прикрыв дверь в кабинет, залезаю в кресло с ногами и, обхватив колени руками, чтоб не свалиться и, привалившись к спинке кресла, отрубаюсь. Полностью! Иногда в отключенный мозг прорывается звонки телефона, но вернуться назад в явь, нет никаких сил… Кто-то негромко, но настойчиво зовет меня:

- Марго…Марго-о-о…

Блин, опять кашу греть что ли? Не открывая глаз, бормочу:

- Хр…Ань, я только что легла.

- Марго-о-о…

Или Варька опять напрудонила?

- Памперсы там, на диване.

Сомова теребит меня за плечо, пытаясь добудиться:

- Гхм… Маргарита Александровна.

Нет, это не Анька… Поднимаю голову, открываю глаза и вижу перед собой физиономию склонившегося надо мной Калугина. Ошалело смотрю на него - а чего это он делает в моей спальне?

- А?!

Калугин отстраняется, открывая обзор, и я вижу стены своего рабочего кабинета. Наконец прочухиваюсь, спуская ноги с кресла и усаживаясь ровно:

- Ой!

Смущенно тру рукой глаз:

- Это я что, заснула что ли?

Андрей улыбается во весь рот:

- Видимо, да, и снились какие-то памперсы.

Закрыв глаза, расслабленно откидываю голову на спинку кресла:

- Это у меня дома.

- Что, дома?

Его вчера что, не было на оперативке? Не повезло, такой концерт пропустил с подгузником.

- Андрей, слушай, у меня такая засада дома, блин.

Лицо Калугина становится серьезным:

- То есть?

- Да нам на пару дней дали ребенка понянчить, а он совсем маленький. Его кормишь, он орет, его не кормишь, он орет.

Калуга усаживается прямо на стол, возле меня и с улыбкой слушает мои жалобы.

- Я всю ночь на ногах, я уже не знаю, что мне делать!

Мой собеседник ухмыляется, мотая головой:

- Ну, поверь, это не самая большая проблема в жизни.

Прижав пальцы к виску, старательно таращу глаза, пытаясь окончательно проснуться:

- Тебе легко говорить.

- Это точно. Здесь ты права - я с Алисой все это прошел семь лет назад.

Ну и молодец, герой. Хотя, сравнил тоже - у твоей дочери тогда и мама была и бабушка, да и своя ноша меньше тянет, а у Варьки только непонятный дядя Игорь, вернее тетя Марго, и баба Аня, тоже не пришей к какой кобыле хвост. Андрюха продолжает делиться опытом:

- Но, если ты думаешь, что она мне по ночам дискотек не устраивала, то ты ошибаешься - устраивала.

Мой мозг все равно не в силах сейчас оценить его былых заслуг на семейном поприще. Качаю отрицательно головой:

- Я сейчас думать не могу.

- Согласен. В общем, опыт у меня имеется, если что обращайся.

Вот за это спасибо. Откидываю голову назад на спинку кресла:

- Угу.

- А что за ребенок?

- Да…, ребенок…

Даже не знаю, что и сказать, и замолкаю. Раздается стук в дверь и в образовавшуюся щель проникает Люсина голова. Андрей оглядывается, я тоже смотрю на это явление народу и жду, что будет дальше. Людмила, виновато улыбаясь, идет к нам:

- Извините, Маргарита Александровна. Андрей тебя там срочно Наумыч к себе требует.

Калуга торопливо соскакивает со стола:

- Я понял. Гхм…

Перед уходом еще раз предлагает помощь:

- В общем, если что, можешь на меня рассчитывать. Угу?

Он уходит, и я опять расслаблено пристраиваюсь бочком в кресле. Может еще подремать?

Людмила покидать кабинет не торопится, продолжает с улыбкой мяться воле моего стола. Недовольно подняв голову, тороплю ее:

- Что, Люсь?

- Слыхали, новость?

- Какую?

Она громко шепчет:

- Про Кривошеина с Любимовой.

Цокнув языком, отворачиваюсь. Не хватало еще мой несчастный тупой мозг грузить всякой фигней. Со вздохом поднимаюсь из-за стола, запихивая выбившуюся сзади блузку назад в брюки:

- Так, давай, потом. У меня сегодня все файлы перегружены, как-нибудь в другой раз, ладно?

Затем, уперев руки в бока, осматриваю стол – такое ощущение, что я чего-то забыл, что-то важное. Очень важное! Люся, тем временем, направляется к выходу, нисколько не возражая:

- А..., ОК!

Бросаю взгляд на часы на руке. Ого, уже пять! Аж подпрыгиваю - мне уже дома давно пора быть!

- И-и-и… Блин! Меня же Сомова убьет.

Начинаю шарить по столу, собирая телефон, ключи, еще какие-то мелочи, а потом, схватив сумку, брошенную в кресле у стены, кидаюсь прочь из кабинета…

***

Лечу по Москве как угорелый... А ведь еще в магазин приходится заскочить на скорую руку – в холодильнике сутра шаром покати. Когда захожу в квартиру, здесь полумрак и тишина. Зову от порога:

- Ань!

Чего-то не откликается. Зажигаю свет в прихожей, бросаю сумку и пакеты на ящик с обувью, кладу ключи на полку. Кричу уже громче:

- Ань!

Не откликается… Дрыхнут, девчонки, что ли? Или гулять ушли? Прихватив пакет с продуктами, иду на кухню, на ходу заглядывая в него внутрь. Взгромоздив ношу на кухонный стол, просматриваю содержимое, выбирая, что в холодильник, а что в ванную или еще куда. Извлекаю одну упаковку за другой:

- Так….Сыр-р-р…Огурцы… Майонез, сюда.

Так, а это что? Это уже не еда. Достав очередную коробку,бормочу:

- Шампунь, явно не сюда.

Откладываю ее. Тишину разрывает звонок во входную дверь. Замерев, поворачивую в ту сторону голову - неужели бог услышал мои молитвы? Все бросив на столе, тороплюсь в прихожую:

- Господи, сделай так, чтобы это была Лариса!

Увы, на экранчике домофона явно не она. И даже не пропавшая Сомова с ребенком. Мой порыв вмиг остывает, и я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу, потом толкаю дверь, и она распахивается. Андрей заходит с небольшой сумкой в руках:

- Привет.

- Привет.

- Ну, как вы здесь?

- Да, сражаемся потихоньку.

Калуга протягивает сумку:

- Понятно... Вот держи, это тебе!

Мне? Беру в руки и заглядываю внутрь. Какие-то пакетики, свертки.

- Что это?

- А-а-а… Это влажные салфетки для попки малыша.

Оп-па-на! Извлекаю из сумки яркую мягкую игрушку, и Калуга добавляет:

- А это подарок.

Неожиданно, но очень вовремя! Встряхнув удовлетворенно головой, благодарю:

- Спасибо.

Бросив игрушку назад в сумку, несу все хозяйство в гостиную. Андрей идет следом:

- На здоровье… Слушай, Марго, а где малыш?

- Я не знаю, с ним наверно Аня погулять вышла.

- Ага, понятно… Ты мне, кстати, так и не ответила на вопрос, чей это ребенок.

Ну, уж не мой, это точно. Пытаюсь что-то придумать и после заминки переспрашиваю:

- Чья девочка?

- Ну, да.

Хотел бы я и сам это знать. Как назло, в башку ничего не лезет. Вздохнув, сажусь на диван:

- Ой, я даже не знаю, как тебе объяснить.

Калугин присаживается в боковое кресло, недоуменно качая головой:

- А нет, если это секрет, то ничего не нужно.

- Да нет, какие секреты...

Один выход – свалить все на Аньку. Тем более она, вон, Варьку утащила. Со вздохом поворачиваюсь к Андрею лицом:

- В общем…. В общем…, это… Это ребенок Марата!

Калугин непонятливо хмурит лоб:

- Марат, Марат…

- Ну, Аниного парня.

Мне стыдно наговаривать на подругу, и я смущенно чещу пальцем губу подносом. Андрей оживает:

- А-а-а, Марата…

И делает жест рукой в направлении входной двери. Я скромно опускаю глаза:

- Да.

Калугин вдруг хмурит брови:

- Подожди, я не понял, как же он…

Заворачивать Санта-Барбару в большую коробку с лапшой мне не хочется, и я пытаюсь замять тему:

- Андрей, ты понять не пытайся, это очень мутная история. Там…

Отвожу глаза, не в силах вынести всю эту галиматью, и лишь отмахиваюсь. Андрей, сделав сочувствующее выражение лица, соглашается:

- Да.

Неожиданно слышится шкрябанье в дверях, стук, шум и мы с Калугой дружно поворачиваем головы в том направлении. Сквозь отгораживающие нас от прихожей полки видим, как в квартиру заходит Сомова с Вареником на руках, а вслед за ней и Марат, прикрывая за пришедшей компанией дверь. Анька нас тоже замечает и кричит из прихожей:

- О, привет!

А потом объявляет Варьке:

- У нас гости.

С открытым ртом гляжу на Сомову с ее Маратом - кажется, моя «легенда» об их совместном ребенке получает наглядное подтверждение… И как будем выкручиваться теперь? Андрей тоже улыбается, приветствуя прибывших:

- Здрасьте!

- Привет.

Марат выглядывает из-за спины Ани и радостно машет нам рукой. Я офигиваю - полный капец, ну почему он приперся именно сегодня, а? Бросаю взгляд на Андрея, и пытаюсь вымученно ему улыбнуться - сам, дескать, все видишь…

***

Пока Сомова готовит ужин, а гости, расположившись на диване, развлекают друг друга разговорами, пытаюсь успокоить и укачать маленькую несносную тираншу – таскаюсь с Варькой на руках в полумраке в закутке за диваном. Качаю, агукаю, махаю у нее перед носом купленной Калугой игрушкой. Интересно, что это за животное такое – может собака? Или оранжевый поросенок? Параллельно пытаюсь краем уха контролировать беседу между мужчинами. Увы, не получается -меня отвлекает совсем другой звук, гораздо ближе. К тому же под рукой явно становится мокрее. Поморщившись, прекращаю беготню:

- Блин!

Калуга поворачивает голову в нашу м Вареником сторону:

- Что? Что? Что?

Блин, надо было пиджак снять... Принюхиваюсь. Так и есть!

- Капец!

Выбираясь из-за дивана, обхожу вокруг модуля, где сидит Калуга. Ну что? Кто-то обещал мне быть сегодня суперменом? Виновато смотрю на него:

- Андрей, кажется, мне нужна твоя помощь.

Он пытается заглянуть под низ ребенка:

- А-а-а… Я понял.

Интересно, что он там узрел? Мокрое пятно? Вставая, наш спаситель прихватывает стоящую рядом сумку с Варькиным приданным и бросает Марату:

- Сейчас, извини.

Потом мне:

- Пойдем.

Я несу ребенка в спальню, слыша сзади торопливые шаги Андрея. На пути попадается Анька, которая пытается посюсюкать с Варькой:

- У-те-те.

Калугин усмехается, но у нас серьезное дело, не до игр, так что внимания на ее ужимки не обращаем, не задерживаемся и идем дальше. Кладу Вареника вместе с собачьим поросенком на кровать, и смотрю с надеждой на Андрея:

- По-моему ее надо переодеть. Что-то мне этот запах не нравится.

Раз ты такой спец, тебе и карты в руки. Андрей улыбается:

- Ну, давай, я тебе помогу. Держи!

Отдает мне пустышку из Варькиного арсенала, кладет рядом сумку с подгузниками и салфетками и начинает аккуратно распаковывать омокревшее чудо природы. Я тоже распаковываюсь -снимаю пиджак, пока окончательно его не извозюкал и отбрасываю на другой конец кровати…. Но кажется уже поздно - манжета у рукава блузки выглядит подозрительно влажной. Подношу к носу и принюхиваюсь, да нет, вроде не пахнет…

***

После водных процедур и переодевания, оставляю Вареника на руках заботливого мужчины и иду выкинуть пакет с детским креативом в мусоропровод на лестничной площадке, а потом, пользуясь случаем, остаюсь с Анькой в гостиной и кухне, помогать ей накрывать на стол. Достав тарелки с полки, уже собираюсь их нести в гостиную, но замечаю как Андрей, выходит из спальни и прикрывает тихонько дверь. Неужели уснула? Ну, Калуга, ну, герой! Он осторожно идет к нам и тихим голосом успокаивает, отвечая на немой вопрос в глазах:

- Все нормально, она спит, все хорошо.

Я с довольной улыбкой переглядываюсь с Анькой - с такой нянькой сегодняшний вечер, похоже, пройдет на ура и спокойно - и посидеть можно, и пожрать. Несу с кухни тарелки в гостиную и начинаю их расставлять на столике. Здесь уютно, полумрак, только свет торшера, стоящего рядом с диваном и бра на стене… Марат, заскучав, радостно приветствует возвращение Андрея:

- Слушай, быстро ты, однако, ее переодел.

Калуга усаживается на прежнее место, в кресло, и вдруг спрашивает:

- Ты сам то, пробовал?

Ремнев сидит развалясь, словно барин, закинув ногу на ногу и положив руку на спинку дивана – типа «вам, пингвинам, недоступно наслажденье сладкой жизни». И это опять вызывает у меня внутреннее раздражение. Если бы не Анька, которая сейчас топчется рядом со мной, ей-богу бы замечание сделал. Тоже мне, радио бог. А этот самодовольный упырь вдруг громко заявляет:

- Нет, ты чо! Эта наука не для меня.

Я шиплю в его сторону:

- Общественность, говорите, пожалуйста, потише - ребенок спит, вообще-то!

Калуга кивает и извиняюще машет обеими руками. Марат тоже замолкает и поднимает обе руки вверх. Вот, то-то же. Иду на кухню за вином, а когда возвращаюсь с бутылкой, застаю их опять за разговором, который мне совсем не нравится - Ремнев хитро смотрит на Андрея и что-то там рассуждает о мамах и детях:

- Да, мама, конечно. Ну, а если мамы нет?

О чем это он? Но направление беседы опасное. Андрей что-то невнятно отвечает:

- Ну, да, тогда…

Жаль я поздно подошел, не к началу разговора. Калугин вдруг мотает головой:

- Ты знаешь, честно говоря, я тебя плохо понимаю.

Я тоже плохо понимаю и никак не соображу, пора пресекать задушевные откровения или нет. Марат цокает языком, усиливая мои подозрения. Хорошо, что Анька тоже подходит и начинает расставлять бокалы – вдвоем мы легче разберемся и справимся с угрозой. Раздается звонок в дверь и Марат оживает, громко восклицая:

- О! А вот и еда!

Черт! Разбудит же. Я снова набрасываюсь на него с упреками:

- Тише, говорю еще раз!

Марат виновато морщится и прикладывает палец к губам. Он вылезает из-за стола и, обойдя нас с Сомовой, торопиться открыть входную дверь. И для кого интересно Анька готовила, если тебе покупная пицца дороже? Провожаю его недобрым взглядом – никакой пользы от человека, одни неудобства.

***

Наконец, все готово, рассаживаемся за столом в гостиной. Мясо, фрукты, вино, овощи… И пицца для Марата. Мужчин располагаем рядышком на диване, мыс Анютой садимся напротив друг друга - я в кресле, она на придиванном угловом модуле… Трендим ни о чем. Из спальни доносится какой-то звук, и мы замираем, оглядываясь в ту сторону. Марат допив свое вино, поворачивается к Андрею:

- Слушай, а мать вообще твою дочку хоть иногда навещает?

Он делает легкий кивок в сторону спальни, и я зависаю с отвалившейся челюстью. Это откуда сейчас прилетело? О чем вообще речь и как реагировать? На помощь приходит Аня:

- Марат!

- Что?

Сомова виновато смотрит на Калугу:

- Андрей, ты извини, пожалуйста, я просто ввела Марата в курс дела.

Блин, какого дела? У меня сейчас еда начнет из открытого рта вываливаться. Калуга, чуть нахмурившись, качает головой:

- Все нормально... Все, хорошо.

И этот туда же. Я офигиваю. Марат начинает возмущаться:

- А чего я такого сверхъестественного спросил, я не понимаю?!

Я в полной прострациии не знаю, как мне реагировать – пытаюсь то скроить дежурную улыбку, то сделать серьезное лицо. Единственно - не забываю жевать и молюсь, чтобы этот вечер побыстрее закончился. Калуга мельком бросает на меня осторожный взгляд и поворачивается к Марату:

- В общем, если тебе интересно, ее мать давным-давно живет на другом континенте. Честно говоря, я не очень люблю обсуждать эту тему.

Мужчины смотрят друг на друга в упор, а потом Андрей добавляет:

- Ты-то меня понимаешь?

Лично я вот не очень. Только то, что они говорят о разных детях. А причем тут Калугинская жена наверно вообще в силах понять один Марат. Тот, как раз задумчиво кивает:

- Да, естественно, это идиотом надо быть полным, чтобы тебя не понять…. Кстати, я сегодня вдруг почувствовал себя прямо полноценным отцом!

Блин, опять! Походу сейчас все откроется и меня прибьют очередным грязным подгузником. Зависнув с вилкой во рту, напряженно слежу, что же будет дальше. Смотрю, Анька тоже прекратила жевать свой грейпфрут. А Марат с довольным видом выдает очередной перл:

- Я ведь ее и на руках потаскал, и покормил!

Он восторженно качает головой, а я вижу, как на лице у Андрея расцветает полное недоумение. Господи, когда же это все кончится! Калугин усмехается:

- Отлично, конечно, но почему именно сегодня?

Судорожно глотаю, не прожевывая, и срочно вмешиваюсь:

- А-а-а…, ребята! Давайте сменим тему, что нам больше поговорить не о чем?

Оба смотрят на меня, наверно ждут новой темы для беседы. На помощь приходит Анюта со стандартным креативом - она хватается за бутылку вина на столе:

- Да, действительно, давайте выпьем, а?

Марат, что-то запихивая себе в рот, тут же переключается:

- Давайте.

Сомова взмахивает рукой:

- Тост за настоящих мужчин…. Тем более что они очень достойны!

Ремнев самодовольно возглашает:

- Вот, Сомова, ты давай запиши эти слова, и повесь у себя над столом в студии.

Кажется, пронесло. Ухмыляюсь - у этого великовозрастного парнишки вино и самомнение заглушают любые другие мысли и разговоры. Мужчины встают… И я встаю…,хотя наверно не надо было? И мы ждем, пока Марат наполнит вином Анькин бокал. Он добавляет:

- И потом, когда будешь дуться на меняв следующий раз, внимательно вчитывайся в слова этой фразы дорогая.

Аня, глядя на нас, тоже поднимается. Марат ставит бутылку на стол и поворачивается к Андрею:

- Ну, что… Слушай, чувак, ну я прямо тебя уважаю, ты мужик Андрей!

Они сжимают руки в крепком рукопожатии и Калугин добавляет.

- Аналогично!

Они склоняют головы друг другу к плечу и я изумленно качаю головой – ну и ну,капец, прослезиться можно. Прямо мужская дружба со скупой пьяной слезой. Наклонившись над столом, тянусь бокалом чокнуться с Анькиным бокалом:

- Да, Анечка, походу ты лишнего ляпнула!

Та, молча, чокается и пьет, смущенно отведя взгляд в сторону.

***

Потом, слава богу, подобных эксцессов уже не происходит и вечер, после ужина быстро переходит в завершающую стадию и мы пытаемся с Анькой спровадить из дома и того, и другого. Кажется, Андрей с Маратом становятся большими друзьями – пока идут к двери о чем-то шутят, смеются. Мыс Анютой плетемся сзади и мечтаем об одном - отдохнуть от гостей. Марат останавливается возле входной двери и оборачивается к нам:

- Ну, что дорогие мои, спасибо огромное.

Он отвешивает поклон в мою сторону:

- Очень вкусно.

Андрей, с довольной улыбкой на лице, крутит головой, переводя туманный взгляд с меня на Сомову, потом на Марата… И вдруг оживленно интересуется у последнего:

- Да, кстати, сколько я тебе должен?

- Ты что, сейчас, обидеть решил что ли?

Засунув руки в карманы, понимающе переглядываюсь с Анютой и с улыбкой жду, когда же мужики угомонятся. Сейчас, видимо, они ресторан вспомнили. Не хватает сейчас только традиционной фразы "Ты меня уважаешь?". Калугин успокаивающе поднимает руку:

- Понял, не вопрос. В следующий раз поляну накрываю я!

Давайте, накрывайте, где хотите, только, пожалуйста, без нас с Аней! Марат открывает дверь:

- Ну, все, не вопрос. Пойдем, а?

Калуга соглашается:

- Пойдем.

А потом, встрепенувшись, смотрит на нас Сомовой:

- А… Как пойдем?… Малышка здесь остается?

Капец, по новому кругу? В который раз за сегодняшний день, моя челюсть падает до земли. И совершенно не могу ничего придумать, как выкручиваться. Марат оторопело косится на Сомову, а потом поворачивается к Андрею:

- Ты что, у меня сейчас спросил об этом?

И смеется, приложив руку к груди. Я в ауте - надо же, все шло так хорошо и вот опять засада. Вытаращив глаза, гляжу на Аньку, но она тоже сейчас в растерянности. Калугина, тем временем, начинает разбирать ответный смех:

- Нормалек, кого же мне еще об этом спрашивать?

Так, нужно срочно вмешиваться. Трендеть все подряд, что угодно, главное не давать времени задуматься:

- А… Мужчины, послушайте, во-первых, убавьте громкость.

Марат тут же прикладывает к губам палец, извиняясь. А во-вторых… Что же, во-вторых?

- А потом, девочка спит, чего ее сейчас беспокоить? Вы думаете, мы не справимся?

Ремнев тут же заявляет своему новому приятелю:

- Вот! Ты слышал это сейчас?

Он потрясает в воздухе своим кулачком, а Калугин, кивнув в ответ, разводит руки в стороны:

- Хорошо, это правильно. Мы тогда пошли.

- Пошли. Все.

Марат тянется к Сомовой и целует ее в щеку:

- Радость моя!

Меня Калуга целовать в щеку не решается, берет руку и подносит к губам. Странно это. Даже, как-то обидно и подозрительно… Ну, а потом, Андрей выходит на лестничную площадку первым, сзади него тащится Марат:

- Слушай Андрюх, я тебя понял, ты мужик!

- Спасибо.

Мужик, мужик, давайте, катитесь оба. Закрываю за ними дверь и запираю на замок. Потом оборачиваюсь к зевающей Сомовой:

- Фу-у-у… Ань, я спать хочу, умираю.

- Ну, так пошли.

- Я бы сказал, побежали.

***

Наконец-то добираюсь до своей кроватки. Варька спит, сопит тихонечко среди валиков и подушек, на своем краю. Пижаму одевать не хочу – если Варюха будет просыпаться, то колготиться в Гошиной пижаме туда-сюда, да еще укачивать ребенка и неудобно, и жарко. Тем более что туловище жутко устало и спина весь день болит. От таскания упитанного дитя, наверно. В общем, одеваю треники и майку и, в таком виде, забираюсь под одеяло, с другой стороны кровати.

Действительно, долго спать не приходиться- выспавшийся Вареник начинает ползать и недовольно пищать, лишившись игрушек. Приходится носить на руках и, зевая, рассказывать стишки. Скоро на мои речитативы приползает Сомова с бутылочкой молочной смеси. Кормит и носит, на этот раз, она. Угомонить дитя все равно не удается, и теперь бедная Анька сидит, поджав одну ногу под себя с закрытыми глазами и с детской бутылочкой в руке. И, кажется, сама засыпает под мою детсадовскую декламацию:

- С неба звездочка упала,

Прямо Гитлеру на нос,

Вся Германия узнала,

Что у Гитлера ….

Слышу Анютино сонное бурчание:

- Игорь! Ну что ты ребенку всякую чушь читаешь, а?

- Потому что это все, что я помню из детства.

- Трудное у тебя было детство.

Да, ладно, как у всех мальчишек, детство. Не хуже и не лучше. Сажусь на кровать:

- Слушай, если ты такая умная, сама бери и качай.

Сомова огрызается:

- Я уже час качала!

- Значит, плохо качала, если она до сих пор не спит.

Поднимаю глаза к потолку. Это ж надо такое придумать - «трудное детство»!

- Трудное детство…. Между прочим, мы в одном дворе росли!

- Ну, чего ты завелся-то?

Это уже наше любимое хобби – пререкаться:

- Потому что ты меня завела. Я между прочим уже вторые сутки не сплю.

- Ха, а я сплю, да?

Заглядываю в радостную мордашку Вареника – блин, ни в одном глазу. Сомова тычет рукой в сторону буйного ребенка:

- Я, между прочим, с ней весь вечер на радиостанции провела.

Ну, виноват, виноват, проспал на работе. Примирительно вздыхаю:

- Ладно, проехали.

Капец, вторая ночь без нормального сна! Невозможно ж вот так жить… Заглянув Варенику в мордашку, выдаю на гора очередную креативную идею:

- Слушай, Ань! Может нам еще раз объявление дать, а?

- Какое объявление?

Ну, как какое. Такое же, как мы про потерю Алисы по радио объявляли:

- Что так, мол, и так мол…

Меня разбирает зевота. Сомова не понимает:

- Что, так, мол, и так мол?

Тупо таращусь на подругу и она сердито добавляет:

- Отдадим ребенка в хорошие руки?

Она стучит себя по виску:

- Совсем ку-ку?

Отворачиваюсь. Мой мозг не в силах сейчас думать:

- Ладно, проехали.

Сомова фыркает и подпирает свою голову рукой с бутылочкой. Мы вместе смотрим на неугомонное чудо – и я целую малышку в румяную щечку. За окном глубокая ночь и получится ли сегодня заснуть не понятно.

День 37 (49). Среда.

Утром собираюсь на работу. Все приходится делать самому – одеваться, краситься, делать маникюр. Только пожрать, как следует, нет возможности - буквально на ходу доедаю остатки вчерашней пиццы. Спасибо, Анюта не отвлекает – сидит с Варькой на руках в гостиной на диване и уже с полчаса агукает с ней и меня не трогает. Смотрюсь в зеркало – вроде все в порядке. Сегодня нам не другая блузка, голубая и еще вместо пиджака хочу одеть кофту – хочется передохнуть от образа бизнес-леди. Параллельно со сборами активно идет мыслительный процесс и главный вопрос – как выкручиваться дальше? Мысль про объявление по радио меня пока не отпускает, и я, с кофтой в руках, иду в гостиную к Сомовой со вторым заходом:

- Слушай Ань, я подумала - может эту Ларису попытаться через радио найти?

Анюта бурчит себе под нос, ставя Вареника на ножки:

- Ну как ты ее найдешь? У тебя ни фамилии ее нет, ни адреса.

Детеныш проникновенно смотрит на меня любопытными глазками: «Ты, дескать, чего, тетя?!», и я соглашаюсь:

- Ну, да.

С мелкой не поспоришь, ведь ее устами гласит истина… Нахмурив брови, качаю головой, но отчаиваться не собираюсь:

- Тут покумекать надо.

- Кумекай!

Лучше покумекаем потом, вместе. Осматриваюсь вокруг:

- Так. Ладно, все, вроде ничего не забыла.

Неожиданно Анька подает со своего места недовольный голос:

- Как не забыла. Забыла!

Удивленно смотрю, как она решительно поднимается с дивана. Я забыла? Что именно? Сомова делает шаг ко мне и вручает Вареника:

- Сегодня, между прочим, твоя очередь!

Растерянно подхватываю малышку на руку и прижимаю к себе:

- Как?

- Так!

Ребятенок уже обхватил меня руками за шею и счастливо сопит. Сомова задиристо стоит передо мной, уперев руки в бока, и я пытаюсь заискивающе ее разжалобить:

- Мне же на работу….

Анюта пожимает плечами:

- А мне, не на работу?

Она торопится к себе в комнату переодеваться и я провожаю удаляющуюся спину взглядом…В принципе, конечно, Сомова права, мы вчера договаривались, но я все-таки, надеялась…, надеялся…Смотрим с Вареником друг на друга в упор. Она вдруг тянется головой ко мне, и я не могу удержаться -чмокаю малышку в губки.

***

В 9.15 я все равно приезжаю в издательство и поднимаюсь в редакцию… Вместе с Вареником на руках! Не зря я кофту одел, как чувствовал - не так обидно будет испачкать… А что? Анька же возила девчонку на свое радио. Когда выхожу из лифта, оперативка уже началась. Забросив сумку с детским барахлом к себе в кабинет, иду в зал заседаний. Сделав глубокий вдох-выдох,

решительно открываю дверь и захожу внутрь - двум смертям не бывать! Сразу беру инициативу в руки, прерывая обсуждение:

- Всем доброе утро!

Народ офигивает, глядя на меня с крохой в обнимку. Все уже сидят - Андрей, Эльвира, Валик, только Наумыч с Зимовским стоят возле кресла Антона и о чем-то спорят. Зима сразу пытается уколоть меня за опоздание:

- Ничего себе! Я бы даже сказал«добрый день».

В полдесятого? Похоже, с будуна товарищ еще не отошел. Даже не собираюсь отвечать. Подумаешь, на пятнадцать минут опоздал… Ну, может, не пятнадцать, чуть больше... Иду мимо обалдевших сотрудников к своему креслу, по левую руку от начальственного места, демонстрируя жизнерадостное настроение:

- Надеюсь, я не пропустила самое интересное?

Егоров обходит меня, ошалело пялясь на Варьку, а Антон идет следом за ним,пристраиваясь возле окна и не переставая язвить:

- Да нет, по-моему, самое интересное принесла ты.

Развернув малышку лицом в сторону Зимовского, знакомлю ее с самым ядовитым представителем нашего серпентария:

- Варя, этого дядю зовут Антон Владимирович. Он хоть и кака, но наш заместитель….

Зимовский, скривив физиономию, отворачивается. Не хочет видно быть какой. Но народ уже ухмыляется - взял погоняло на заметку. Теперь представляю широкой публике нашу с Аней розовощекую прелесть:

- А это Варвара, будущая сотрудница или топ-модель, там видно будет.

Егоров, наконец, оживает и, кажется, оттаивает - тянет руку к ребенку, делая пальцами козу:

- Уси – пуси! Какие у нас перспективные кадры.

Варька довольно смеется, а Наумыч переключается на меня, и уже без козы:

- Маргарита Александровна, надеюсь, вы помните наш вчерашний разговор, а?

- Борис Наумыч, у меня все хорошо с памятью.

- Я на это очень надеюсь.

Усаживаюсь на свое место и пристраиваю Варьку себе на колени. Егоров садится в председательское кресло и пытается придать себе строгость:

- Ну, что, приступим.

Делаю глубокий вдох, стараясь сдержать зевоту:

- Приступим.

Варька тут же начинает теребить бумаги на столе, отвлекая от серьезного настроя. Шеф тем временем объявляет:

- Значит так марксисты---ленинисты, в три часа, чтоб все былина своих рабочих местах, а точнее вот в этом кабинете. Понятно?

Народ вяло соглашается, и я тоже киваю головой. Егоров повышает голос:

- Маргарита Александровна, понятно?

- Да, Борис Наумыч. А что у нас в три часа?

- А у нас будет обсуждение будущего номера. Между прочим, с участием Миронова Владислава Матвеевича. Кстати, большого друга по гольф - клубу Виталия Аркадьевича…, в смысле Андреевича Еле уговорил, между прочим!

Егоров сверлит меня глазами, и я отворачиваюсь - этот камешек в мой огород. Шеф продолжает совещание:

- Маргарита Александровна, я просмотрел список предлагаемых тем и ни одна из них серьезно меня не зацепила. Вялые они какие-то, не проработанные. Может быть их слишком много? Я вот пока выбрал три, вот они тут подчеркнуты – первая, третья и пятая.

Наумыч двигает листок ко мне, и Вареник весело тянется за ним двумя руками. Походу надо продемонстрировать инициативность. Поднимаю руку:

- Я бы добавила еще одну.

Егоров хмуро бурчит:

- Добавляйте, что хотите. Но к пятнадцати ноль-ноль нам нужно свалить этого Миронова наповал.

- Свалим, свалим. Такой фугас подложим, что не устоит.

Народ хихикает. Мы еще минут пятнадцать елозим вокруг выбранных пунктов, обсуждая возможную графику и стоимость антуража, а потом приходится закругляться – новой топ-модели становится скучно и она начинает вносить собственные диалоги в обсуждение.

***

После оперативки несу свою тяжкую ношу к себе в кабинет. Куда бы ее пристроить? Наклонившись, усаживаю Варьку поверх раскиданных бумаг:

- Посиди немножко. Нам же нужно покушать, да? Хочешь кушать наверно?

Пытаюсь выпрямиться, но выходит кое-как, с болезненными ощущениями. Капец, что ж такое-то... Мышцы потянул пока таскал упитанный груз или может где продуло?... Потирая спину выпрямляюсь:

- Ой.

Блин, снова укололо. Что-то мне это все не нравится… Что-то это все мне напоминает… Тянусь за ежедневником и судорожно начинаю пролистывать назад. Когда это мы там с Калугой в кубинский ресторан ходили? В понедельник, кажется… Или во вторник? А, вот, нашел:

«ресторан, эпиляция».. . Блин, еще и эпиляция, про нее я вообще забыл...Так, ресторан, выходит больше трех недель назад, точнее три с половиной…Уговариваю себя - наверно, все-таки, рано еще паниковать. Вздохнув с облегчением, роюсь в принесенном с собой пакете - вот памперс, пожалуй, надо приготовить… Наконец обнаруживаю заветную бутылочку:

- Ну, что, толстопузик, пошли греть кашу?

***

Кормежка проходит на ура, и вскоре я уже таскаюсь с Варькой по кабинету, пытаясь укачать:

- Ну, что поели? А поспать слабо?

В дверь просовывается Люсина голова:

- Маргарита Александровна!

Вареник тут же пугается, обхватывает меня ручонками и утыкается носенком в шею. Прижав кроху к себе, выражаю сочувствие ее малышовым страхам:

- У-у-у…

Людмила проскальзывает в приоткрытую дверь:

- Извините, пожалуйста, там Зимовский просит какие-то бумаги. Говорит, что выв курсе.

В курсе, в курсе… Вчера он мне их притащил посмотреть, а я таки не посмотрел. Кряхтя, тянусь к лежащей на столе стопке документов:

- А, да, сейчас… Ох… Где у нас тут бумаги…

Отодвинув в сторону оказавшийся под рукой памперс, вся изогнувшись, пытаюсь, одной рукой, разгрести кучу листков на столе. При этом другой рукой приходится крепко прижимать к себе детеныша. Наконец вижу знакомый товарный знак и извлекаю на божий свет, морщась и пыхтя, требуемые бумажки:

- Вот! Вот на, держи… Хэ…

Тяну руку в сторону Люси, та непонимающе смотрит и улыбается:

- А в чем это они?

В смысле? Разворачиваю к себе всю стопку и уныло вздыхаю. Все ясно! Пока мы такие красивые и румяные сидели на столе, мы еще успели и похулиганить! Даже ахаю от такой подставы:

- Да что ж такое! Это не девочка, а какой-то писающий мальчик.

Отдаю Людмиле подмокшие бумажки:

- На, бери.

Она захватывает их двумя пальцами и держит, чуть ли не на вытянутой руке. Меня же сейчас больше волнует необходимость детского переодевания:

- Люсь, помоги, а?

- Извините Маргарита Александровна я бы с радостью, просто там меня Зимовский ждет. Хорошо?

- Ну, свистни там кого-нибудь, а?

Люся разворачивается к двери, в которую, как раз, просовывает свой любопытный нос Мокрицкая. Людмила обрадовано ее зовет:

- А! О, Эльвира!

Та сразу откликается:

- Проблемы?

Придаю голосу побольше жалобности:

- Помоги мне памперсы переодеть, а?

- Так, подожди…, а чего здесь помогать?

Люся быстренько скрывается за дверью, а Эльвира идет ко мне. Взяв со стола памперс, она начинает крутить его в руках и так, и эдак:

- Одни сняла, другие одела, все!

Так я тоже умею:

- В теории, знаешь, все сильны. А ты попробовала бы!

Мокрицкая идет на попятный:

- Знаешь, мне еще рановато. Чего ты паришься? Все оно так и будет.

К нам заглядывает Любимова, и мы дружно переключаемся на нее:

- Галь. Галь, иди сюда!

Я машу ей рукой подойти поближе и Галя, улыбаясь Варьке во весь рот, идет к нам. Кривошеин тоже тут как тут. Эльвира быстренько вводит ее в курс дела:

- Слушай, у нас тут трубу прорвало, я же знаю, у тебя там грудничок есть у племянницы. Давай, давай, давай!

Мы с Варюнькой улыбаемся новой гостье, которая тут же проявляет желание взяться задело и тянет к малышке руки. Та тоже рвется ей навстречу, и яс радостью передаю свою ношу, одновременно успокаивая ребенка:

– Тихо, тихо…

С облегчением складываю у груди молитвенно руки – пять минут передышки есть! Есть возможность узнать, как там бабушка Аня, вдруг готова перенять вахту, и вообще - нет ли каких обнадеживающих новостей Ларису… А то у меня тут никакой работы не получается. Оглядываюсь на девчонок:

- Я быстренько позвоню. Ладно?

Схватив телефон со стола и нажимая на ходу кнопки мобильника, спешу на полусогнутых к выходу. Меня не задерживают и я шустро выскакиваю наружу, а кто-то, кажется Валик, прикрывает за мной дверь, но не до конца. Наконец, в трубке, появляется звук:

- Алло.

- Алло, Ань… Алло!

- Гоша? Как вы там?

Заглядываю в оставленную дверную щель. Там Галя, Эльвира, Валик – все сгрудились у моего стола. Надув щеки с шумом выдыхаю:

- Фу-у-ух! Слушай, лучше не спрашивай.

- Почему?

Шиплю, приглушая голос:

- Да потому что капец!

- Ну, что случилось?

- Чувствую меня сегодня либо уволят, либо придушат.

- А-а-а… Слушай, ты можешь по-русски изъясняться?

Сбавляю обороты, сейчас главное не мое нытье, а Анютины новости:

- Дома объясню. У тебя как? Эта больная не объявилась?

- Кто? Какая больная?

- Кто... Мамаша, кто!

- А-а-а… Откуда ж я знаю. На радио не появлялась…

Это юмор такой? Недовольно фыркаю:

- Да, поиздевайся.

Блин, ни одной радостной весточки. Ну и как мне готовить обещанный фугас к оперативке?

***

Честно говоря, работать удается лишь маленькими урывками. Можно сказать микроскопическими. А уж когда приходит время укачивать и укладывать малышку спать, ее капризы и рев достигают такого уровня, что не до творчества становится всей редакции.

В три часа оставляю спящую Варьку под надзором Людмилы, а сам отправляюсь на заявленную Наумычем встречу с инвестором. Все уже в сборе и начальство тоже. Грозного Владислава Матвеевича Егоров усаживает в председательское кресло и сразу втюхивает ему кипу фотораспечаток. Пока тот бегло смотрит, шеф негромко что-то комментирует:

- Вот, посмотрите. Как раз по вашему профилю.

Миронов величаво кивает, а я стою поодаль и жду команду шандарахнуть фугасом его по темечку. Наконец, Егоров приподнимает голову:

- Маргарита Александровна, прошу, начинайте.

Ага! Стартую сразу с места в карьер:

- И так, новый номер «МЖ».

Начинаю прохаживаться позади кресел, изредка посматривая в блокнот в руках:

- В качестве рабочего варианта предлагается слоган типа «Пусть ваши дети мечтают о лучшем».

Остановившись возле Наумыча с нахмурившимся Мироновым, пытаюсь разъяснить, в чем тут изюминка:

- Такая универсальная фраза, может быть использована для рекламы сразу нескольких брендов.

Тычу авторучкой на фото в руках хмурого гостя:

- Это и часы, и ювелирные украшения.

Тот прерывает, переводя недовольный взгляд с меня на Егорова:

- Секундочку, у нас элитный товар, для состоятельных людей, я бы сказал, для состоявшихся людей!

Нисколько не возражаю:

- Да.

И что не устраивает? Вижу, как Егоров подобострастно смотрит гостю в рот. Похоже, воевать сегодня придется в одиночку и если бомба не сработает – всех собак начальник наверняка повесит на меня. Спорить с гостем об элитном товаре не собираюсь, а тот недовольно морщится:

- А вы мне тут какой-то детский сад предлагаете?

Тупой мужик. Такой же, как его приятель Аркадьевич. Терпеливо разжевываю творческую идею:

- Владислав Матвеевич, дело в том, что основное направление следующего выпуска – это мы и наши дети. И все его содержание будет построено на двух принципах. Это, первое – все мы когда-то были детьми. И второе - все мы, когда-нибудь, станем родителями. Или уже стали.

Миронов возмущенно таращится на Егорова:

- Борис Наумыч!

Тот подобострастно сгибается, в ожидании вердикта денежного гостя. И тот не церемонится:

- Что это за бред?

Блин! Не дал же мне договорить, поэтому и непонятно. Иду по второму кругу:

- Дослушайте, пожалуйста. Мы предлагаем позиционировать ваши товары, как некую детскую мечту.

Этот дебил издевательски смеется:

- А причем здесь дети? Мне кажется, я пришел в«Мужской журнал», а не в «Мурзилку».

Недовольно, он смотрит снизу вверх на Наумыча, но тот безмолвствует и, наклонившись над столом, лишь тыкает пальцем в какие - то фотки в руках гостя. Стараюсь быть корректным и вежливым:

- Да, но согласитесь, все девочки мечтают иметь украшения, как у мамы, все мальчики мечтают иметь машину и часы, как у папы.

Вижу, как шеф кивает головой в такт моим словам, поддерживая мой креативный фонтан, и тороплюсь привести новые аргументы:

- Когда мы желаем, чтобы наши дети мечтали о лучшем, мы создаем некий ассоциативный ряд.

Миронов грубо меня прерывает:

- Так хватит… Кхэ… Устал я слушать эту бредятину!

Кряхтя, он встает из-за стола, и поднимает стоящий рядом на полу свой портфель. Сам ты бредятина! Господи, ну нельзя же быть таким чмом! Ты хотя бы дослушай! Ты же с женщиной разговариваешь, в конце концов. Цепляюсь из последних сил, чтобы не сорваться:

- Владислав Матвеевич, вы наверно не так поняли.

- Да понял, понял… Что вы меня за идиота держите.

А потом хмыкает с наглой улыбкой:

- Решили бабла по-легкому срубить? Не напрягаясь, да?

На такое не могу сдержаться:

- Вот только хамить не надо! Если у вас проблемы с фантазией, то мы здесь не причем!

Высказавшись, отворачиваюсь. Увы, хамство денежного мешка только набирает обороты:

- Девочка, ты вообще понимаешь, с кем ты разговариваешь?

Кровь бросается мне в лицо. Конечно, знаю! С козлом драным, вот с кем. Смотрю на него и молчу. Был бы мужиком, да один на один… Точно бы без зубов его оставил. Бессильно проглотив чужую грубость и свои ответные слова, утыкаюсь в блокнот. Егоров тихонько оттесняет меня в сторону и даже просовывает руку, создавая барьер. Наверно вспомнил нашу драку с Зимовским... И не зря, между прочим! А этот укурок продолжает над всеми нами издеваться:

- Борис Наумыч, мне кажется, я переоценил возможности вашей шарашкиной конторы.

Лишь презрительно хмыкаю - тупой мужлан, никакого интеллекта, одно хамство. Егоров что-то начинает вещать Миронову в свое оправдание:

- Ну, подождите…

Когда оскорбляют мой журнал, я не могу оставаться в стороне и перебиваю, хотя и стараюсь соблюсти политес:

- Напрасно вы так, вы просто привыкли к стандартным ходам!

Несостоявшийся инвестор, молча, отворачивается, переваривая мои слова, а потом будто выплевывает:

- Думаешь, недавно родила ребенка - это нестандартный ход? Ошибаешься, мамаша.

Вот, засранец! Какая я тебе мамаша! "МЖ" для него шарашкина контора, главный редактор -дура, помешанная на ребенке. Что еще? Кровь бросается мне в голову, туманя мозг:

- Что ты сказал?

Ответ прилетает грубо и на повышенных тонах:

- Что слышала!

Егоров хватает меня за плечо и тянет к себе, а Андрей, стоящий по другую сторону от Наумыча, не выдерживает:

- Уважаемый, вы как с женщиной разговариваете? Ну-ка, немедленно извинитесь!

Перевожу на него благодарный взгляд – я не одна! Шеф краснеет все больше, и шугает еще и Калугина:

- Андрей!

Лучше бы утихомирил своего хамоватого дружка по бизнесу. А тот все никак не успокоится, громко объявляя:

- Гхм… Повеселили вы меня!

Отхожу кокну. Бороться с хамством в одиночку, трудно. Даже на пару с Калугой трудно… Скотство, оно не понимает человеческих слов, только ответную грубость и силу. Миронов язвительно бросает, победно оглядывая присутствующих:

- Давайте, мне еще морду набьем!

Не мешало бы! Я бы тебя еще матом трехэтажным послал…Только место действия и нынешняя оболочка не позволяют. Этот придурок самодовольно уходит из зала, а позади него семенит расстроенный Наумыч, что-то лепеча и уговаривая. В дверях он оборачивается и стучит себя по голове кулаком - это нам с Калугой знак. А потом бежит дальше:

- Вы завтра… Ну, простите их… Вы не так поняли!

Мы стоим рядом с Андреем и смотрим вслед ушедшим. А еще мне хочется взять Калугу за руку и крепко ее стиснуть.

***

После неудачной оперативки едем с Вареником домой. Когда захожу в квартиру, уже нет никаких сил - даже на то, чтобы переобуться. Со вздохом прикрыв входную дверь и прижав к себе Варюху, стеная, ползу в сторону гостиной:

- О-о-ох…

Откуда-то, с дивана, раздается Анькин голос:

- Гоша, это ты?

Кто же еще то…Остановившись и бросив ключи на полку, вглядываюсь сквозь просвет в перегородке на лежащую Сомову:

- Ань, это я, а ты что, спишь?

Та приподнимается, усаживаясь:

- Да нет, я только что пришла.

Иду туда, к ней, в гостиную. Взобравшись коленкой на угловой диванный модуль, кряхтя, протягиваю переходящий приз из рук в руки:

- Ну-ка, на-ка, подержи.

Передача проходит не просто – мало того, что руки почти отваливаются, и болит спина, так еще сумка мешается, сваливаясь все время с плеча. Анька недовольно бурчит:

- Да, только прилегла… Думала – ну, хоть пять минут отдохнуть!

Закатив глаза к потолку на Анькино нытье, снимаю сумку с плеча и кладу ее рядом на диван. Усевшись со вздохом рядом, запрокидываю голову вверх:

- О-о-ох, как она меня сегодня загоняла.

Уперев руки в поясницу, потягиваюсь, разминая мышцы. Сомова склонившись над Вареником, начинает сюсюкаться:

- Ну что красавица, ты у нас крутышка? И на радио была, и в редакции, да?

Чуть позевывая, интересуюсь, оглядываясь по сторонам:

- Слушай Анют, она чувствует, что мы ей чужие тетки?

Протянув руку к малышке, беру ее за пальчики. Они такие крошечные, такие мяконькие…, так и хочется поцеловать! Анька пытается заглянуть Варюньке в лицо:

- Ну, может и чувствует.

- Может поэтому и плачет?

- Может поэтому и плачет.

Неожиданный звонок в дверь прерывает наш разговор. Я аж вздрагиваю - в последнее время, все эти неожиданные звонки, ни к чему хорошему не приводят:

- Это кого еще принесло?

Опершись в диван руками, с трудом поднимаюсь, вздыхая и охая, и ползу открывать:

- О-о-ох!

Сомова повторяет вертящейся непоседе:

- Кого это к нам принесло-о-о.

В домофоне виднеется лик незнакомой тетки в очках, и я открываю дверь. Та, с уверенным видом, здоровается:

- Здравствуйте.

- Здравствуйте.

- Я могу войти?

Нахрапистая тетка. Ну, не гнать же прочь, может по делу, сторонюсь, чтобы пропустить в квартиру:

- Что вы хотели?

Она заходит внутрь, и пока я закрываю входную дверь, достаточно бесцеремонно устремляется в гостиную:

- Я представляю Комитет опеки и попечительства Центрального административного округа. Меня зовут Татьяна Михайловна.

Комитет? Что-то мне это не нравится. И причем тут Центральный округ? У нас всегда был Юго-западный. Непонятная дамочка. Догоняю ее уже в комнате и стараюсь быть вежливым:

- Очень приятно.

Хотя совершенно не понимаю, зачем здесь какой-то комитет из Центрального округа. Тетка смотрит на Вареника сквозь очки, и вдруг интересуется:

- А скажите, пожалуйста, это ваш ребенок?

Блин и как отвечать? Откидываю рукой волосы назад и молчу как партизан. Сомова тоже отворачивается. Очкастая дама настаивает:

- Я что, задала сложный вопрос?

Она переводит взгляд то на меня, то на Аньку и нам под этим взглядом совершенно неуютно.

Отвечать все же приходится, и я мямлю:

- Нет, это ребенок не наш.

- Хорошо, чей? Где его родители?

Засунув руки в карманы брюк, пытаюсь потянуть время:

- Это она, девочка.

- Какая разница. Ребенок это он! Так я могу поговорить с его родителями?

- Подождите. А с чего вдруг органам опеки и попечительства понадобились ее родители?

Дама поджимает губы:

- К нам поступил сигнал.

Анюта с дивана тоже подает голос:

– Какой сигнал. От кого?

- Так женщины, вы что, русского языка не понимаете? У вас в доме чужой ребенок. Мне что, в милицию надо позвонить, что бы вы начали отвечать на мои вопросы?

Чего это она все время наезжает-то? Пытаюсь перехватить инициативу и с вызовом смотрю на попечительницу:

– Это не чужой ребенок. Это нам оставили наши знакомые!

- Хорошо, какие знакомые? Каких зовут и где они работают?

Она открывает папку, которую держит в руках и начинает в ней копаться. Я сразу тухну, кроме имени Ларисы ничего не знаю, но приходит на помощь Анюта - она поднимается с дивана с Вареником на руках и пытается разрядить ситуацию:

- Татьяна Михайловна, давайте, может быть, кофе для начала?

Но тетка очень строга:

- Я хочу видеть родителей вот этого малыша!

Анюта пожимает плечами и виновато улыбаясь, продолжает ее утихомиривать:

- Да вы успокойтесь, вы все увидите.

Гостья оглядывается на меня:

- Хорошо…

А потом с подозрением пялится на Аньку в татуировках:

- А вы собственно кто? По моим данным здесь проживает Игорь Семенович Ребров!

Сомова и не спорит:

- Да. А я подруга его двоюродной сестры.

Она тычет в мою сторону рукой. Я тут же подхватываю взаимное представление участников и показываю на подругу пальцем:

- Вы что, ее не узнаете? Анна Сомова, диджей на радио … Ну, «Бессонница с Анной Сомовой».

Увы, наша сердитая гостья радио не слушает:

- Знаете мне хоть Сталин с Рузвельтом! Вы поиздеваться надо мной решили, да? Все, я звоню в милицию!

Нам с Анькой остается лишь переглядываться и беззвучно материться.

***

Все! Пора внести перелом в наши переговоры. Встаю рядом с Анютой - будем выступать единым фронтом, плечом к плечу. Мой порыв Варька интерпретирует по своему - тут же весело агукает и тянет свои ручки с явным желанием перелезть ко мне в объятия. Я ее подхватываю:

- Опа-на!

И целую в курносую кнопку. Такое наше единение не проходит мимо внимания инспекторши, она смягчается:

- Ну, хорошо, давайте сядем.

Устроившись на диване, Татьяна Михайловна раскрывает свою папку и начинает раскладывать на столике многочисленные бумаги. Сажусь по одну руку от нее, на угловом модуле, пристраивая Варьку сидеть на моей коленке, а Анька располагается с другой стороны. Инспекторша, видимо, собирается заполнять какие-то бланки,и я пытаюсь притормозить этот порыв:

- Подождите, подождите, давайте разберемся сначала.

- Да чего тут разбираться? Вы ж ничего не говорите.

Мне по-прежнему зудит вопрос - причем тут Центральный округ, но боюсь разозлить нашу гостью еще сильней. Может быть «доброжелатель», подавший «сигнал» в опеку, другого телефона просто не нашел? И откуда он взялся этот «доброжелатель»? Неужели кто-то из редакции? Сомова начинает зудеть инспекторше в ухо:

- Ну, как же не говорим, мы же вам объяснили, что наши знакомые улетели, попросили посидеть с их ребенком. А вы у нас требуете какие-то документы. Ну, это же не стиральная машина или холодильник. Это же ребенок!

Мы с Вареником внимательно следим за этим выступлением, и я поддерживаю:

- Да и потом, мы что, бомжихи какие-нибудь?

- Ну, причем здесь бомжихи?! Ну, вы не представляете, с какими мы случаями сталкиваемся. У нас волосы дыбом встают!

Она рукой наглядно демонстрирует, как происходит процесс с ее прической, но нам сейчас не до сочувствия. Дама печально добавляет:

- И тоже вроде бы приличные люди.

Анька, недовольная сомнением в своей порядочности, вздыхает:

- О господи! Ну, давайте позвоним на радио, вам там подтвердят, кто я такая. Маргарита Александровна вообще главный редактор«Мужского журнала».

Я тоже уже утомился бороться с упертой теткой и уныло молчу. Инспекторша возмущенно ворчит:

- Да меня не интересуют ваши регалии, я вам еще раз повторяю -пока вы не дадите мне исчерпывающую информацию, я отсюда не уйду!

Она уже начинает что-то царапать авторучкой в своих бумагах, но неожиданный новый звонок в дверь отвлекает и заставляет всех повернуть головы в сторону прихожей. Лично я уже готов и к пожарникам, и к милиции,и к визиту еще кучи баб с якобы моими детьми… Вместе с представительницами опеки оставшихся административных округов Москвы и Подмосковья. Но все равно матюкаюсь:

- Черт, кого еще нелегкая принесла.

Кряхтя, поднимаюсь с дивана, прижимая Варьку к себе одной рукой, и поддерживая ее под попку другой, иду открывать. Ба! В дверном проеме жалобная физиономия Ларисы, которая тут же тянет руки к малышке. Блин, не дам! Все эмоции выплескиваю в одном возгласе:

- Евпатий – коловратий!

Демонстративно развернувшись у загулявшей мамаши перед носом, топаю назад в гостиную. Слышу за спиной причитания:

- Девочки, девочки… Простите меня, пожалуйста.

Инспекторша при виде новой гостьи встает с дивана. Лариса опять тянется к ребенку:

- Варенька, доченька, радость моя, ну, прости свою маму. Маленькая моя, здравствуй крошечка!

Я этот нежданно проснувшийся материнский порыв пресекаю, отодвигаясь - где ты, блин, мать шлялась, все это время? Хмуро фыркаю:

- Так, тихо!

Анька уже пытается объяснить инспекторше кто есть кто в новых обстоятельствах и указывает рукой на непутевую Лариску:

- Вот, кстати, мать ребенка.

Татьяна Михайловна и сама это уже поняла:

- Простите, а вы мать этого малыша?

- Да, а что?

- А могу я взглянуть на ваши документы?

- А вы, кто такая?

Не могу удержаться, чтобы не съязвить:

– А это Татьяна Михайловна, из органов опеки!

- А причем здесь моя дочка?

- Да кто-то стуканул на нас с Аней, что мы занимаемся киднэппингом.

Инспекторша, бросив взгляд на Сомову, пытается сохранить важное лицо:

- Ну, не так уж это и смешно, как вам кажется.

Лариса без споров извлекает из сумки кучу каких-то бумажек и протягивает их Татьяне Михайловне:

- Чушь какая-то… Ну вот посмотрите, пожалуйста.

- Спасибо.

Безбашенная мамаша вновь тянет руки к малышке:

- Варя, доча, дочечка.

Я слишком зол на нее, чтобы вот так вот простить ни за что, ни про что. Поэтому ребенка не отдаю. Из принципа! Инспекторша что-то там все изучает в Ларкиных бумажках, время от времени поглядывая на нее, заставляя нервничать и теребить губу и подбородок. И чего там вычитывать то, фотографии ребенка там все равно нет и придется поверить на слово. Наконец борительница с киднэппингом убирает строгость с лица и улыбается:

- Ну, извините, пожалуйста.

Она возвращает бумажки назад Ларисе и начинает собирать со стола, свою разложенную макулатуру, виновато приборматывая:

- Ну, вы нас тоже должны понять.

Бюрократия. Верят пустым бумажкам с печатью, а не людям. Но все равно я рад до пузырей:

- Конечно, мы вас понимаем. К вам вообще никаких претензий!

Хотя, конечно, я много чего мог бы сейчас сказать в ее адрес. Инспекторша прощается:

- Ну, ладно, всего вам доброго.

Она идет к выходу, и я вслед изображаю улыбку:

- До свидания.

Как только дверь захлопывается, Лариса опять тянется к ножке Вареника:

- Доченька, Варенушка.

Раздраженно отодвигаю ее руку:

- Ты что мать?! Ты совсем, что ли, дура? Ты куда делась-то?

Ларка виновато канючит:

- Девочки, по... Пожалуйста, не кричите, не ругайтесь на меня, я вас очень прошу. Я таких дров наломала!

Да плевать мне на твои дрова! В башке у тебя есть чего-нибудь или одна труха? Еще сильней повышаю голос:

- Каких дров?

- Да не ори тына нее.

Еклмн… Анька пытается меня успокоить, но это вряд ли – трехдневный стресс прет наружу:

- Да на нее не орать, ее прибить мало!

Лариса жалобно хнычет:

- От меня муж ушел.

Ничего не понимаю. Мы-то с Сомовой с какого тут боку?

- Какой муж?

- Отец Варьки.

Хватаюсь одной рукой за голову, продолжая другой удерживать малышку:

- У меня сейчас мозг сплавится. Ты в записке написала, что это ребенок Гоши!

Тычу пальцем в Вареника. Скуксившись, Ларка чуть не плачет:

- Нет, мы с ним просто встречались, но я его очень, очень любила.

Мне эти сопли неинтересны, но Анюта продолжает копаться в мелочах чужой жизни:

- И что?

- Игорь меня бросил.

Я уже запутался в логике этой дуры:

- Что-то я вообще ничего не понимаю.

- Что тут непонятного – муж нашел его фотографию, закатил скандал и ушел.

Сомова тоже ничего понять не в силах:

- А зачем ты нам ребенка-то оставила?

Лариса жалобно хнычет:

- Отомстить хотела.

Вот коза.

- Кому?

- Игорю!

Анька в полной прострации:

– За что?

- За то, что он меня бросил тогда.

Маразм крепчал. Это ж было до ее замужества!

- Слушай, ну ты же вышла замуж.

- Так муж тоже ушел и тоже из-за него.

Не… Постичь бабскую логику мне не суждено. Хоть в мужском теле, хоть в женском. Отдаю ей Вареника:

- Так, слушай, на, забирай свое сокровище и вали отсюда.

И добавляю, повернувшись уже к Аньке:

- А я в душ!

Делаю шаг в сторону спальни, но тут же возвращаюсь, тыча пальцем в вечно сомневающуюся Сомову:

- Вот, я тебе говорил, что это немой ребенок! Вот!

И с победным видом ухожу.

***

Я не тороплюсь. Развожу ароматную пену… Целые сугробы пены… И ныряю в нее. Мне ужасно грустно. С печальной улыбкой вспоминаю, как появилась в моем доме Варька, как я с ней возился, переодевал, кормил. И даже подмывал… Закинув руку за голову, чещу гриву, плаваю в горячем душистом океане и вспоминаю наши с Анькой бессонные ночи, как мы таскались с Вареником, возили то на радио, то в редакцию… В мозгах крутится грустная мелодия с Анькиного радио и я вспоминаю как целовал курносый носик, крошечные пальчики, розовые мягонькие пяточки…

В нашем порту, Люди с мешками на спинах в поту. Солнце не друг здесь. Родня, Ранит меня... Любишь крепче, То, что видишь реже.

Черт, рассопливился… даже остатки туши по всей морде развозюкал.

В нашем порту, Чайки ловили хлеб на лету. А я смотрел на флаги, глотая из фляги. Шевельнуться не смея, так нежно пьянея....

Наплескавшись, одев белую майку и треники, иду на кухню, к Аньке. Очень хочется выпить и расслабиться. Наполнив вискарем стаканчики, нарезаю лимончика, а потом усаживаюсь на табуретку, уперев одну ногу в сидение соседнего стула. Анюта располагается напротив и ненароком выдает то, о чем думаю сейчас и сам:

- Слушай, мне кажется, нам будет ее не хватать.

Я грустно улыбаюсь:

- Да уж… Слушай, я не знаю что со мной, может проснулся отцовский инстинкт?

Вопросительно смотрю на нее, но она усмехается и говорит то, что мне совсем не нравится:

- Может материнский, все-таки?

От такого предположения морщусь:

- Слушай, мне сейчас не до шуток.

Сомова отворачивается:

- Да я и не шучу…Слушай, давай выпьем за всех матерей, а?

Поднимаю свой стаканчик:

- Давай, за всех, кроме Ларисы!

- Ну, а чего, она же покаялась?.

Сейчас я благодушен и потому соглашаюсь. Хотя бы за то, что родила такого чудесного Вареника:

- Ну, ладно, дай бог им всем здоровья.

Чокаемся:

- Да, давай!

Сомова, морщась, пьет, а мне вдруг вспоминается, что я тоже сын моей мамы. И неизвестно, увидит ли она вообще когда-нибудь своего сыночка… Грустно смотрю на Анюту:

- Слушай…, я так давно не видел свою маму, я так скучаю.

Сомова молчит, и я пью свой вискарь до дна. Поморщившись, с тоскливой горечью упираюсь лбом в выставленную ладонь. Чертова бабья жизнь… Калугин, Вареник, тоскливое ожидание пугающих месячных... Ей-богу, сейчас, разревусь! Поднимаю глаза к потолку: «Господи, услышь мои молитвы - верни все назад!»

День 38 (50). Четверг. Утро и день.

Когда утром встаю и выползаю из спальни лохматая и в халате, Анька уже тоже проснулась, не знаю, правда, позавтракала или нет, но суетливо носится по квартире, собираясь на свое радио. Не хочу ей мешать – вытащив из холодильника кучу банок с оставшимся Варькиным детским питанием, усаживаюсь со всем этим хозяйство за кухонный стол. Первая банка проходит на ура, и я принимаюсь за вторую… Когда Сомова, уже одетая и с сумкой в руках, спешит мимо меня в прихожую, окликаю ее, заставляя притормозить:

- Ань, смотри, сколько всего осталось, куда это теперь-то?

Анюта проносится мимо меня в прихожую и там переобувается, а потом высовывает нос из-за угла:

- Ну, не знаю. Отнеси на работу, может сгодится кому-нибудь.

Не-е-е, наши тетки из другого замеса. Только скептически хмыкаю:

- Ага, у настам все дамы из двадцать первого века.

Сомова заинтересованно присаживается к столу, будто и не спешит, переставляя баночки и просматривая этикетки:

- В смысле?

- Ну, замуж никто не собирается, рожать никто не хочет. Одно портит карьеру, другое фигуру. Дом, салон, машина, работа – вот и все занятия.

Анюта вздыхает:

- Да-а-а, грустно все это… А чего ты ешь-то?

Она берет со стола чайную ложку с намерением присоединиться. Наверно, все-таки, не успела позавтракать. Наклонив баночку пюре с говядиной и рисом в сторону Сомовой, демонстрирую содержимое:

- Слушай, ты попробуй, кстати, очень вкусно.

- Да?

- Только подсоли.

Сомик поддается моей рекламе и открывает банку, облизывая заранее ложку:

- Угу…Ладно, сейчас.

Подцепив содержимое, она недоверчиво нюхает и трясет над размазней солонкой… Я же подвожу неутешительный итог нашего обсуждения журнальных теток:

- Так что, все это грустно.

Карьера карьерой, но природа женщины -это семья, дети. Анька тоже начинает с аппетитом уминать детское питание и поддакивать:

- Да, не говори… Но я, слышь, тоже иногда думаю… Бросить все к чертовой матери и уехать куда-нибудь в деревню! Купить там дом, чтобы лес был вокруг один.

Ну-у-у, это не про Анюту. Перемешивая чайной ложкой остатки в баночке, перебиваю подругу:

- Ты взвоешь на третий день.

Сомова, тоже ковыряясь в емкости и, выскребая из нее последыши, в принципе соглашается:

- Угу. Или закукарекаю…

Уже дожевывая последнюю ложку пюре, она поднимается из-за стола:

- Ладно, все, мне пора. Пожелай мне ни пуха.

Облизав ложку, откладываю ее в сторону.

- А чего у тебя сегодня?

- У меня сегодня ответственный день.

Она, с некоторым сомнением в голосе, разводит руками:

- Руководство решает - продлить со мной контракт или нет.

Ну, вообще, оборжаться можно:

- Ты что издеваешься? Ты же им все рейтинги делаешь!

- Это ты понимаешь.

- А они что там, все дураки? Вот ты, сколько получаешь?

Пытливо прищурив глаз, тыкаю зажатой в руке чайной ложкой в направлении Сомика. Та не признается, только качает головой:

- Ну-у-у… На хлеб с маслом хватает.

- Ну, вот намекни, что бы тебе еще и на икру подписали!

Снова начинаю хомячить. Сейчас бы еще чего–нибудь сладенького на закуску.

Анька, хмыкнув, слезает со стула и направляется в прихожую:

- Ха-а-а… На черную!

Поддакиваю, настраивая на боевой лад:

- Ну, не кабачковую же! Давай, беги, а вечерком мыс тобой это дело отметим.

- Пока.

- Давай.

Слышу, как хлопает входная дверь - ушла. Выскребав остатки, говорю пустой банке:

- М-м-м… Хорошо!

Теперь можно и на работу собираться.

***

Приехав в издательство, пока поднимаюсь на лифте в редакцию, как всегда последний боевой смотр в зеркале. Красная блузка, с темной юбкой… Яркий макияж и распущенные волосы… На плече сумка, в руке… Нет, сегодня без портфеля и, значит, без блокнота с рабочими заметками. А ведь Наумыч наверняка устроит разбор последних неудачных полетов… Двери открываются и я, поправляя воротник блузки, выхожу на этаже. Мой путь мимо Люсиной стойки прерывает громкий возглас идущего со стороны коридора Андрея:

- Всем доброе утро! Привет, Марго.

Он касается рукой моего локтя, и я оглядываюсь. Похоже, Калуга тоже только материализовался в редакции – вон и сумка на плече. Откуда это он? Неужели по лестнице пешком поднимался? Прямо спортсмен…

- Привет.

Мысли опять переключаются на начальник аи его претензии в мой адрес. Надо бы его успокоить - проблемы с малолетними детьми закончились. Кручу головой в поисках Людмилы, а потом интересуюсь у Калугина:

- А Наумыч уже пришел?

Как-то я не подумавши брякнул – ему то откуда знать? И точно:

- Э-э-э... Не знаю, а что, что-то случилось?

Останавливаемся посреди секретарской стойки. С Наумычем то ничего не случилось, примчится сейчас контру расстреливать. В частности, меня. Обсуждать грядущие неприятности с Андреем желания нет и я ухожу от ответа:

- Н-н-н… А что, что-то должно было случиться?

- Нет, просто ты какая-то загруженная, я понял.

И перегруженная. Ответить не успеваю - раскрываются створки подъехавшего лифта и оттуда выскакивает пышущий энергией Егоров. Он тут же трубит о собрании:

- Так марксисты - ленинисты… Всем доброе утро, это, во-первых. Во-вторых, верхушку этого айсберга я через две минуты жду в зале заседаний!.

Шеф тычет рукой в сторону места сбора и сердито наклоняется в мою сторону:

- Понятно?

Молчу, опустив глаза и поджав губы. Сейчас что не скажи, все в ответ что-нибудь прилетит... И прилетит больно. Егоров спешит в зал, а я стою, и как провинившаяся школьница смотрю на Андрея – увы, сегодня никто не заступится за бедную девочку.

***

На часах уже десять и мы уже с полчаса сидим за общим столом и молчим. Один Наумыч стоит, отвернувшись к окну и заложив руки за спину. Интересно, что бы это все значило? Как-то не похоже на разбор полетов. Наконец, не выдерживаю:

- Борис Наумыч, мы что, кого-то ждем?

Тот , слегка повернув голову к источнику звука, отрешенно бурчит:

- Да ждем.

- Кого?

Зима со своего места тут же отпускает шпильку в мой адрес:

- Я думаю очередного рекламодателя с фабрики детского питания.

Кошусь в его сторону, но на провокацию не поддаюсь. Егоров оглядывается уже полноценно и повышает голос:

- Антон, помолчи!

Каюсь, моя вина. Пытаюсь оправдаться за последние три дня:

- Борис Наумыч, я, конечно, понимаю, что вчерашний инцидент нанес ущерб репутации нашего журнала, но…

Зимовский язвительно перебивает, пользуясь моментом лягнуть еще раз:

- Да не только репутации Маргарита Александровна… Бюджет тоже пострадал!

Калуга сразу вмешивается, продолжая свою вчерашнюю линию по моей обороне:

- А ты предлагаешь терпеть да? Или у нас теперь как? Кто пришел с бабками, тот может ноги вытирать, что ли?

Кидаю в его сторону благодарный взгляд, спасибо! Недовольный подмогой со стороны, Антон продолжает злобно гундеть:

- А, по-моему, Миронов просто высказал ряд замечаний и не более. За что, кстати, чуть по морде не получил.

- Слушай, Зимовский!

- Что?

- Я смотрю, у тебя тоже много замечаний накопилось, да?

- Очень.

Вмешиваюсь в их перепалку, тем более она касается меня:

- Так! Успокойтесь оба!

Эльвира, Антохина подпевала, с противоположной стороны стола, тоже подает ядовитый голосок:

- Между прочим, второй договор за эту неделю срываем!

Она обводит всех строгим взглядом, останавливаясь в конце концов на мне, чтобы поняли, в чей огород этот камень. Неожиданно на подмогу к обороняющейся стороне присоединяется Любимова:

- А у нас что, перебои с рекламой? По-моему,без этих скандалистов у нас в каждом номере под завязку.

Ого, нас уже трое. К тому же Валик, как всегда, горой за Галю:

- Абсолютно, согласен. Иногда из-за этой рекламы…Целые статьи режем!

Честно сказать, я удивлен такой массовой поддержки. Зимовский тоже удивлен, пытается перехватить инициативу и задавить бунт в самом зародыше:

- И это правильно юноша! У нас не научный журнал, а глянцевое издание.

Андрей ловит его на слове, напоминая о скандальном увольнении Антона:

- Серьезно? А кое-кто недавно это глянцевое издание туалетной бумагой называл!

Валентин, почувствовав поддержку со стороны, обрадовано восклицает:

- Вот!

Вижу, с какой злобой Зима смотрит на Андрюху. Нет, все-таки хорошо, что я не один вэ том серпентарии! Антон шипит:

- Боже мой, какая память.

- Представь себе.

Егоров снова оглядывается, прикрикивая назревающий гвалт:

- Тихо, яс казал!

Все тут же затыкаются… И то дело! А то от этих воплей уже башка начинает гудеть…Почувствовав накопившуюся ломоту в висках, касаюсь их пальцами, массируя – не хватало ко всем проблемам еще и головную боль.

Окончательно развернувшись и встав позади председательского кресла, Наумыч начинает горько нам выговаривать:

- Знаете марксисты, у меня иногда такое ощущение, что вы не на меня работаете, а против!

Неправда! Только не я! Торопливо перебиваю:

- Борис Наумыч, вы не правы.

Егоров, всплеснув руками, вдруг орет:

- Помолчите, я сказал!

И опять отворачивается к окну – редакционные дрязги, видимо, действительно его достали. Чуть помолчав, он продолжает на повышенных тонах:

- Не издательство, а джунгли! Каждый сам за себя.

И джунгли, и серпентарий, и банка с пауками… Запрокинув голову, задумчиво смотрю в потолок - в чем-то я, конечно, с ним согласен, но так наверно везде, так жизнь устроена? Вижу, как и Калугин с Валиком стыдливо отводят глаза. Начальник уже брызгает слюной:

- У меня такое ощущение, что вы не в команде работаете, а в зоне сидите!

Наумыч стучит костяшками пальцев по дереву стола:

- Конечно… Ну, что за атмосфера в редакции? Откуда эта гниль?

Сижу, откинувшись на спинку кресла, и мечтаю побыстрей вернуться в свой кабинет под кондиционер -что-то мне, поплохело в последние несколько минут... Жарко и хреново и совсем не до массовых нравоучений. Походу опять скоро начнутся чертовы бабские дни. От такой мысли вздыхаю, словно больная корова...

Егоров заканчивает свой спич, качая головой:

- А с вас, между прочим, рядовые сотрудники пример берут!

Не могу удержаться и опять влезаю, протестуя:

- Борис Наумович, не преувеличивайте, никакой гнили в коллективе нет.

Если только Зимовский. Шеф в ответ рявкает:

- Я знаю, что я говорю!

Наташа со своего места вдруг тоже подает писклявый голос:

- Я с тобой полностью согласна!

- Помолчи, Наташа!

- Что, Наташа?!

Младшая Егорова почему-то косится на Галину:

- Я в первый же день, как только вышла на работу сразу поняла, что здесь человек человеку волк!

Бросаю презрительный взгляд на директорскую дочку – вот еще одна гниль, от которой бы я с удовольствием избавился. Любимова принимает вызов и вступает в перепалку:

- Раз поняла, то развернулась бы и ушла. Чего ты себя мучаешь?

Егорова мстительно цепляется за укор в свой адрес, кидаясь с жалобой к папеньке:

- Вот! И так каждый день.

Неожиданно и Зимовский разворачивается в мою сторону с упреками:

- Заметьте Маргарита Александровна, когда здесь был Игорь, такого бардака не было!

У меня даже челюсть падает от такой наглости. Сам, гаденыш, мутит без конца, а меня назначает крайней! Возмущенно взвиваюсь:

- Ах, вот оно что! То есть, это все из-за меня?

У Егорова вдруг звенит мобильник на столе, и он прикрикивает, прекращая шум:

- Тихо, все!

Он берет телефон двумя руками, осторожно, включает и прикладывает к уху, меняя выражение лица на приветливое:

- Да, Артем Геннадьевич. А, вы уже здесь? Сейчас к вам выхожу.

Интересно, что это еще за Артем Геннадьевич. Новый инвестор? Наумыч пока не собирается нам ничего объяснять, он выключает телефон и со шлепком кладет его на кожаный ежедневник на столе. Потом обводит всех многозначительным взглядом:

- Понятно?!

И быстрым шагом идет из кабинета. Остается лишь пожать плечами и ждать, что же будет дальше.

***

Те десять минут, пока Егоров отсутствует, народ использует для того, что бы размяться и разбрестись по залу заседаний. За столом только Калуга остается – сидит, минералку пьет. Я тоже встаю и делаю несколько проходов туда-сюда, пока не натыкаюсь на Зимовского. Сложив руки на груди, останавливаюсь рядом. Не могу не упрекнуть за его лизоблюдскую позицию:

- Значит, ты считаешь, что всякий хам может называть «МЖ» шарашкиной конторой? И тебе наплевать?

К нам подходят Наташа с Кривошеиным и встают у меня за спиной - почуяли скандальчик. Антон сразу срывается на повышенный тон - привык давить всех своим ором. Забыл, видно, что со мной это не проходит.

- Да по мне хоть черт лысый, понимаешь?! Если человек принес в редакцию деньги, мы его должны в зад целовать.

В этом вопросе наши позиции явно расходятся. Но вольному воля, мешать не буду и потому киваю:

- Вот ты этим и займешься!

- Знаете, Маргарита Александровна, острить я тоже умею.

Дверь в зал, наконец, открывается и внутрь заходит Егоров:

- Так, прения прекратили.

Он быстро идет к своему месту, а вслед за ним шустрит незнакомый дядя. Видимо он и есть обещанный Артем Геннадьевич. Возле своего кресла Наумыч разворачивается:

- Минуточку внимания!

Перейдя поближе к окну, остаюсь там, рядом с начальником. Тем временем Егоров дружески приобнимает гостя:

- Я хочу вам представить Землякова Артема Геннадьевича.

Потом, хитро прищурившись, добавляет:

- Большой специалист в области социальной психологии.

Земляков, глядя на нас, поддерживает эту вступительную речь:

– Да уж, как говориться широко известен в узких кругах.

Наумыч смеется:

- Лукавите Артем Геннадьевич. Психокоррекция в коллективе – вот его конек.

Кривошеин откликается первым, высказывая тайное мнение сплоченного вокруг коллектива:

- А нам то, это зачем?

Вот, полностью согласен с предыдущим оратором. Но у шефа другое мнение:

- Вам Валентин, прежде всего, это нужно ради здоровья.

Валик отшучивается, поглядывая на окружающих:

- А у меня пока нет температуры.

- А меня, прежде всего, интересует здоровье нашего коллектива, понятно?

Он оглядывается на психокорректора:

- Артем Геннадьевич, как говориться ваш выход, а я удаляюсь.

Егоров торопится нас покинуть, а психолог уверенно встает рядом с председательским креслом:

- Друзья, ко мне можно относиться по-разному. Главное, усвойте момент - я всего лишь исполняю свою работу.

Ну, что ж, это даже любопытно. Облокотившись обеими руками на спинку ближайшего кресла готов выслушать откровения этого гуру - может и действительно выявит что-то путное и полезное. Земляков обводит присутствующих испытующим взглядом:

- Поэтому мы сейчас быстро протестируем ваши отношения внутри коллектива.

Валик опять шутит, разряжая обстановку:

- А это небольно?

- Это полезно. Попробуем найти скрытые недостатки и нащупать пути их решения.

Чего-то у меня от этих слов прибавляется скепсиса. Будем искать пути решения недостатков? По крайней мере, ясно выражать свои мысли он не умеет. Как и все психологи, наверное. Зима недовольно спрашивает:

- А когда мы работать будем?

- Ваш начальник сказал, что вы пока не в состоянии работать. Поэтому я здесь.

Антон ухмыляется на этот пассаж, а потом усаживается за стол, на свое прежнее место рядом с Калугой. Артем Геннадьевич продолжает:

- Напоминаю, относитесь ко мне как к сантехнику - прорвало трубу, меня вызвали, вот и все.

Слышу, как Валик шипит на ухо Зимовскому:

- А не хило, сейчас, сантехники одеваются.

- Угу.

Меня больше заботит другое -не станет ли этот эскулап еще и копаться в наших мозгах? Я, конечно, всех этих психокорректоров не боюсь, но опасаюсь. Оторвавшись от спинки кресла, подхожу к Землякову - мне нужно выяснить свой маленький вопрос. Артем Геннадьевич уже угнездился на председательском месте и ожидает, пока рассядутся все остальные. Осторожно интересуюсь:

- Ну, у нас будет сегодня какая-то групповая терапия? Я правильно понимаю?

Психолог поднимает на меня внимательные глаза:

- Что-то вроде этого.

Главное без гипноза! Удовлетворенно поджимаю губы:

- М-м-м…

Меня это вполне устраивает, и я усаживаюсь в кресло рядом. Земляков продолжает свои психологические приемчики:

- Поэтому предлагаю не терять времени и поверьте, если расслабиться, то можно даже получить от этого удовольствие.

Все-таки, не умеет он строить фразы… Почему«поэтому» совершенно непонятно. Кому-кому, а главному редактору режет слух. Психокорректор опять обводит всех взглядом и добавляет:

- Как видите, я шутить тоже умею.

Но смеха нет. С юмором у него тоже проблемы.

***

Посидев с минуту и поглазев на нас, этот Артем Геннадьевич вдруг вылезает из-за стола и идет к выходу:

- Минуточку.

Сидим, ждем. Андрей вдруг тоже встает и пересаживается в пустое кресло рядом со мной - наверно хочет оградить от нападок Зимовского. Антон лишь хмыкает и отворачивается.

Действительно, на этот раз Земляков возвращается довольно быстро с большой картонной коробкой в руках. Водрузив ее во главу стола, он откидывает крышку с нее и отходит, заняв позицию позади председательского кресла:

- Друзья, я понимаю, что это может быть комично, но все вы люди взрослые, поэтому прошу отнестись к этой проблеме серьезно.

Обвожу взглядом всех, кто сидит за столом - Андрей, Антон, Валик, Галя, Наташа, Эльвира. Да никто из нас и не смеется как-то. Скорее, скептически улыбаемся. Психолог идет вокруг стола, за нашими спинами, продолжая занудливо объяснять свои психоподходы:

- Давайте попытаемся оставить в этой коробке всю ту отрицательную энергию, которая в вас накопилась. Все те проблемы, которые мешают творческому процессу.

Засовывать энергию в картонную коробку? Кошусь на сидящего рядом Андрея - интересно, что он обо всей этой лабуде думает? Валик, со своего места неожиданно вносит веселую разрядку:

– А-а-а… Маленькую коробку-то приволок.

И вызывает дружную улыбку всех участников. Артем Геннадьевич пытается повернуть народ на серьезный лад:

- Этот сарказм на ваших лицах свидетельствует о том, что проблемы существуют и от них надо избавляться… Давайте, сейчас, закроем глаза и попытаемся расслабиться.

Он отворачивается к окну, что-то там разглядывая и . Андрей, наклонившись в мою сторону, тихо шепчет:

- Детский сад какой-то. Я все жду, когда мы начнем вокруг хороводы водить.

- Лучше бы Дед Мороза позвал, в него хоть кто-то верит.

Артем Геннадьевич вновь разворачивается к нам с воодушевленным лицом:

- Поверьте, каждый, кто отнесется к этому серьезно, уже к вечеру почувствует результат!

К чему, серьезно? К коробке или к расслабухе? Калуга что-то недоверчиво бубнит под нос, и народ начинает послушно закрывать глаза, тихонько подсматривая через полуопущенные веки. Может нам сейчас начнут показывать фокусы? Лично я - за! Тоже прикрываю глаза. Слышу позади шаги и голос психолога:

- А почему вы глаза не закрыли?

Видимо вопрос Зимовскому, слышится его голос:

- Вы знаете, когда я закрываю глаза, я сразу засыпаю.

Вокруг смешки и потом ответ Артема Геннадьевича:

- Смешно Чувство юмора, говорят, тоже оздоравливает жизнь, но у меня несколько иная методика.

***

Ну, это уже маразм. Психолог опять выходит из зала, оставляя нас маяться без дела, в ожидании неизвестно чего. На этот раз возвращение задерживается, заставляя некоторых подниматься с мест и бродить по помещению, разминая ноги. Мне вылезать из-за стола и бродить лень, поэтому сижу возле открытой коробки, подсчитываю, сколько дней я уже проторчал в этом долбанном теле, и к чему это уже привело....

Получается полтинник – юбилей с субботами и воскресеньями. Капец! А будто полжизни в бабском туловище - таскаюсь на работу с прокладками в сумке, записываюсь на эпиляцию, шляюсь по женским бутикам, высматривая косметику, шмотки и белье… Мои раздумья прерывает голос Зимовского:

- Ну, как выдумаете, долго нас будут еще тут мурыжить?

Оглядываюсь на него. Кажется, бедный Антон уже извелся, мотаясь без дела вдоль кресел... Мое внимание привлекает другая парочка- чуть дальше, у стены с плоским экраном телевизора, расположились Калугин с Наташей. Ишь ты, чуть ли не носом ей в плечо уткнулся, а та и рада… Так и липнет. Дура!... На возмущение Антона реагирует одна Галя:

- Почему же мурыжить, лично мне нравится.

Чему тут нравиться не знаю, но встревать не хочу. Антон огрызается на Галин выпад:

- Потому что вы целыми днями этим занимаетесь. А у меня две статьи на столе лежат!

При упоминании о статьях не могу удержаться - вот, тебе, за утренний наезд:

– Вообще-то, они должны лежать у меня.

- Они бы и лежали, если бы не этот придурок.

Галина опять бросается на защиту психолога:

- Никакой он не придурок.

В голосе Зимовского язвительность, переходящая в хамство:

- О! Галина Степановна, а я вижу, вы на него запали!

Его слова почему-то задевают Кривошеина, тот тоже начинает петушиться и наскакивать:

- Подбирайте выражения Антон Владимирович!

Антон уже ухмыляется, собираясь сказать что-то едкое в ответ, но в этот момент к нам в зал буквально врывается возбужденный психолог:

- Ну, что друзья, перерыв закончен, предлагаю продолжить.

Он встает во главу стола и поворачивается ко мне:

- Подайте, пожалуйста, коробочку.

- Пожалуйста.

Передвигаю инвентарь для хранения отрицательной энергии поближе к экспериментатору. Артем Геннадьевич аккуратно закрывает коробку и пришлепывает ладонью:

- И так!

А потом начинает раскладывать на крышке спички:

- Это дом.

Народ с интересом тянется подойти поближе -может, начинаются тесты и развлечения?

- Задача очень простая – надо переложить три спички так, чтобы получился корабль.

Валик недоверчиво переспрашивает:

- Корабль?

- Именно!

Наташа, посматривая на Андрея, выдает:

- Это что-то из школьной программы.

Оно и понятно - девушка, кроме школьной программы, и не знает ничего... Смотрю на спички - честно говоря, задачка любопытная. Сижу, потирая подбородок, и уже прикидываю – палочку от потолка можно вот сюда переложить, на другую сторону от крыши и тогда… Школьная, не школьная.... Психокорректор перебивает:

- Тем не менее.

Зима задумчиво тоже издает какие-то звуки:

– Так, так, что-то такое я где-то видел… Вот эти две… Нет…

Он тянет ручонки и, не спрашивая разрешения, начинает передвигать спички с места на место. Блин, сбил меня:

- Антон, не ломай картинку, не ты один здесь умный.

- Я вообще-то предлагаю решение.

- Ну и где оно?

- Я думаю.

Не выдержав, вскакиваю со своего места:

- Слушай, ну и думай, тогда, молча.

Срываемся оба на повышенный тон:

- Маргарита Александровна, позвольте вам напомнить - в данный момент здесь нет ни начальников, ни подчиненных.

- Антон Владимирович, я могу вам быстренько доказать обратное!

- Дэ?

***

Этот общий гвалт продолжается минут пятнадцать, но результатов не дает никаких. Каждый пытается чего-то сказать и доказать. И тянет ручонки, чтобы подвигать спички. Больше всех, конечно, болтает Антоша:

- Вот эту сюда! Я вам говорю.

Пытаюсь мысленно представить, как и что изменится и перебиваю его:

- Подожди, подожди! Не получится.

Любимова совсем запутавшись, пытается всех перекричать:

- Братцы, ну, в самом деле, помолчите, а?

Зимовский от нее отмахивается:

- Галина Степановна, ваш номер шестнадцатый. Стойте и не жужжите!

В хор наших голосов врывается Валик:

– А что вы ей все время рот затыкаете?!

Антон, склонившись над спичками, загораживает обзор, продолжая бурчать:

- Ой, защитник нарисовался!

- Да, нарисовался.

- Это ты при всех такой борзый?

Пока они собачатся и прожигают друга глазами, тяну руку к коробке и начинаю переставлять спички с крыши домика сверху вниз. Мне кажется, надо кумекать в этом направлении…

Блин, нет, моя идея тоже не катит, и я откинувшись разочарованно на спинку кресла, наблюдаю за спорщиками. Зато Эльвира придвигается поближе и начинает собственную перекладку деталей. Тем временем тональность воплей возрастает:

- Борзые обычно собаки, ясно?!

- Слышь, юноша, мыс тобой потом по-другому поговорим, в моем кабинете.

- А здесь нет начальников, твои слова, между прочим.

- Вот ты смотри какой, а? Мальчик талантливый оказался, на лету схватывает.

В разгар баталий распахивается дверь и к нам в зал заглядывает довольный Наумыч:

- Та-а-ак!

Все, как по команде оборачиваются в его сторону и замолкают. А он решительно идет к топчущейся у стола группе и вклинивается в нее:

- А-а-а…, я вижу прогресс налицо! Чем занимаемся?

Объяснять берется Наташа:

- Да вот, надо три спички переставить, чтобы корабль получился.

- Так и какое решение?

Он оборачивается к Артему Геннадьевичу. Тот все это время стоит в сторонке, а теперь вдруг выходит чуть вперед и заявляет:

- А решения нет.

Блин, я в шоке. Да все, в шоке! Половину рабочего дня хрен знает чем, занимались. Галина растеряно бормочет:

- Как, нет?

- Вот так.

Опустив голову, он топчется в углу, бродит за спинами, будто что-то выискивая внизу на полу.

Смотрю удивленно на этого креативщика – надеюсь, он, все-таки, объяснит, зачем мы тут маялись дурью? Земляков смущенно признается:

- Просто, мне было интересно понаблюдать, как вы будете это обсуждать.

Не торопясь он исчезает из зала. Вот, молодец! Я всегда считал, что все психологи с большим приветом. И, кажется, не ошибся. Все ошарашено молчат, а кто-то недоуменно улыбается. Егоров тоже в шоке, но пытается шутить:

- А нет, решения!

Он оглядывает наши вытянутые физиономии, а потом тоже спешит на выход. Не знаю, что этот Артем Геннадьевич насоветует Егорову, но, по-моему, получается полная туфта. Зимовский ухмыляясь облокачивается на спинку кресла Наумыча:

- Блин развели, как детей.

Вижу как Андрей, возле Наташи, мотает головой и тоже удивленно смеется. Мне уже невмоготу и я решительно выбираюсь из-за стола:

- Все, хватит, пятнадцать минут перерыв! На кофе и все остальное.

Валик вылезает с очередной своей шуткой:

- Солдат ест, служба идет?

Вроде того.

***

Задание после перерыва оказывается не менее креативным. На этот раз сотрудников собирают в холле, возле аппендикса, где сидят Любимова с Кривошеиным. Расставив всех в шеренгу, нас заставляют взяться за руки и закрыть глаза. Я стою между Галиной и Наташей, но иногда сквозь ресницы подсматриваю за Калугиным, которого поставили рядом с Галей. Артем Геннадьевич руководит процессом:

- Дышим глубоко, ровно, успокаиваемся.

Его голос слышится у меня за спиной, а потом перемещается к краю:

- Я же попросил всех взяться за руки!

Сквозь приоткрытые веки вижу, как Антон смотрит свысока на Валика, а потом недовольно тянется к нему, берет и крепко сжимает руку. Все понимающе хмыкают, я тоже улыбаюсь. Психокорректор выходит перед нашей шеренгой и объявляет:

- А теперь, давайте попробуем поработать чуть-чуть по-другому. Разбиваемся на пары, и каждая пара существует автономно.

Мы с Егоровой расцепляем руки, и она быстренько перемещается к Эльвире:

- Что значит автономно?

Земляков громко расшифровывает свое задание:

- То и значит, что каждая пара уединяется и в течение десяти минут каждый говорит друг другу в лицо, все, что о нем думает… Но выполняется два условия- не обижаться и не оправдываться.

Зимовский, скептически ухмыляясь, тянет:

- Думаете, десяти минут хватит?

- За глаза. И так, разбиваемся таким образом… Вы и вы!

Он тыкает рукой в Галю и Валика.

- Вторая пара. Вы и…

Теперь он указывает на Эльвиру, а потом на меня. То есть мне идти с Эльвирой? Логики не вижу и потому, на всякий случай, уточняю:

- Я?

- Вы… Да, да! Вы.

Иду к себе в кабинет, показав Эльвире рукой следовать следом. Слышу сзади цокот ее каблучков. До нас доносится голос Землякова:

- И третьи… Давайте, вы и вы.

***

Что делать и о чем говорить с Мокрицкой в ближайшие десять минут не знаю. Усевшись в свое кресло в кабинете, без стеснения, взгромождаю ноги на стол, прямо в туфлях. Эльвира садится в кресло сбоку, развернув его в сторону двери, так что последовать моему примеру у нее не получится. Да и не по рангу. Минуты через две она прерывает молчание:

- И что? Мы будем заниматься этой клоунадой?

Верчу в пальцах ручку, поглядывая в затылок финансовому директору:

- Не знаю. У тебя что, есть желание?

- Угу, прямо горю.

- Ну, да.

Что ж, попробуем пооткровенничать. Бросив на стол ручку, спускаю ноги на пол и встаю из-за стола. Одергивая и приглаживая юбку, обхожу вокруг кресла, по пути объясняя свой скепсис:

- У нас же все эти западные технологии… Они не прокатывают.

Эльвира оглядывается через плечо:

- Как так?

Непринужденно облокотившись обеими руками на спинку кресла, с ироничной усмешкой расшифровываю:

- У нас, где-нибудь в курилке, вот кому-нибудь кости перемыть - это да. А вот так вот, face to face…

Мокрицкая отворачивается, усаживается поудобней, и откидывает голову назад.. Она настороженно интересуется:

- Марго, ты на что намекаешь?

А кто у нас главная сплетница? На нее и намекаю… Дернув плечами, оторвавшись от кресла обхожу его и присаживаюсь на край стола, прямо позади Эльвиры:

- Да я так... Ни на что, просто констатирую факт.

- Маргарита Александровна, честно говоря, я не понимаю о чем вы.

Она снова оглядывается назади мило улыбается.

- Эльвирочка, ты умная женщина и все ты прекрасно понимаешь… То выбыли в контрах, а теперь вдруг раз -стали лучшие друзья.

Она сразу схватывает, что я говорю о Зимовском:

- Ну и что из этого? Люди ссорятся, потом мирятся, потом опять ссорятся. Так в жизни бывает.

Я прекрасно помню догадки Любимовой о заговоре гнилой парочки. Поморщившись, только хмыкаю:

- Эльвир, ты что, серьезно думаешь, что я ничего не замечаю?

Мокрицкая качает головой, а потом пытается изобразить святую невинность:

- Что вы такое замечаете?

Вот тоже... Ине покраснеет!

- Вы же явно с Зимовским что-то опять придумали.

Она нервно трясет головой, словно китайский болванчик, но держится:

- Маргарита Александровна, извините, конечно, но все это… Хэ-хэ… Смахивает на паранойю!

Опустив глаза , поджимаю губы - фактов у меня нет, а откровенности, на которую напирал Артем Геннадьевич, я точно не дождусь. Потом смотрю на часы на руке, пора…

***

Опять собираемся в холле. Кто-то уже пришел, кто-то на подходе. Артем Геннадьевич благодушен:

- Так друзья как успехи?

Среди друзей единственно кто реагирует, так это Антон:

- Успехи у сборной Бразилии по футболу, а у нас так.

- Заниженная самооценка – одна из форм защиты, но штука, мягко говоря, малоэффективная. Все в сборе?

Тоже подаю голос:

– Да вроде никого не убили.

Народ улыбается и хихикает. Артем Геннадьевич крутит головой по сторонам, а потом выдает новое задание:

- Вот и чудненько, тогда поменяемся парами и продолжим.

Он показывает рукой на Калугу и Галю:

- Вы и вы!

Потом на Наташу и меня:

- А…Вы и вы!

И, наконец, тыкает пальцем в Антона с Эльвирой:

- И вы вдвоем.

Кривошеин, оставшись без пары, интересуется:

- А я?

- Вы со мной….

Сложив руки на груди, скептически смотрю на растерянное лицо Егоровой – вряд ли мы будем с ней откровенничать. Та подходит ближе, тоже складывает руки на груди, и отворачивает нос в сторону. Земляков дает старт второму этапу:

- Через десять минут… Время пошло!

Он хлопает в ладоши. Мне плевать пойдет Егорова за мной или нет - разворачиваюсь и топаю к себе.

День 38 (50). Четверг. День и вечер.

Плюхнувшись в свое кресло, разворачиваю один из вариантов макета разворота, взятый из стопки со стола -пытаюсь демонстрировать младшей Егоровой рабочую занятость, даже смотрю на часы на руке. Блин, целых десять минут сидеть с этой убогой. Наташа остается стоять у окна и пялится на улицу сквозь жалюзи. Потом, видимо что-то придумав, решительно разворачивается и делает шаг в мою сторону:

- Марго!

Уронив папку с макетом на колени, поднимаю глаза на Наташу:

- Что?

Она стоит почти рядом, подбоченясь, и глядит на меня сверху вниз. Блин, не слишком выгодная диспозиция для переговоров. В глазах Егоровой сверкает вызов:

- Помнишь, мы с тобой разговаривали?

Мы почти каждый день о чем-нибудь, да разговариваем. Слава богу, что не каждый. Так что отвечаю со скепсисом:

- О чем?

- Об Андрее! Ты сказала мне, что он тебя не интересует.

Упс! Отвожу взгляд в сторону - вовсе я не так сказала!... Сказал… Он меня не интересует, как мужчина…В смысле, как мужчина, конечно, интересует, но как друг…Не в том смысле друг, как друг- мужчина, когда говорят про женщину, а в том смысле, что… Черт запутался! Кошусь на Наташу:

- Помню и что?

- Зачем тык нему лезешь?

Усмехаюсь в полном недоумении. Уж кто лезет во все щели, так это ты! Хоть ДУСТом посыпай. Упрек принять не могу:

- Где это я к нему лезу?

- В супермаркете!

Каком еще супермаркете? В торговом центре, что ли? Недоуменно пожимаю плечами:

- Подожди… Это я, что ли, его дочку потеряла?

Егорова тут же затыкается и тащится назад к окну. Вот стой там и грызи свой палец. Продолжаю искоса следить за ней, и заодно мысленно правильно формулировать, что же я имел в виду, когда говорил, что Калуга мне не нужен...

***

Как только назначенное время истекает, Егорова торопливо направляется к выходу и исчезает за дверью. А меня тормозят трели мобильника - звонит Сомова. Прижимаю трубку к уху:

- Алле.

- Марго, это ты? Я не подписала контракт, представляешь? Какая же я дура!

Зашибись начало. Хожу с телефоном вдоль окна, как маятник, и пытаюсь успокоить подругу:

- Так, Ань, пожалуйста, давай по порядку. Ладно?

- Гош, ну, в общем, я полная дура.

- Почему это ты дура?

Голос Анюты срывается:

- Ну, потому, что я совсем не умею выбивать бабки! А только дверями научилась хлопать, как истеричка, право.

- Ань, успокойся, ну. Сколько они тебе предложили?

- Шестьдесят тысяч, плюс двадцать процентов премии.

- А ты?

- Сказала, что это несерьезно!

- А они?

- Дескать, кризис, инфляция … Я им посоветовала засунуть такой договор в урну, или в задницу!

- Так и сказала? Вот, молодец! А Марат?

Возмущение подруги потихоньку сходит на нет, переходя в ворчание:

- Сидел и пыхтел одно и тоже - рейтинги, рейтинги, рейтинги, рейтинги.

Сочувственно киваю:

- Блин, ну нет, ну козлы, а?

- Гош, мне плохо. Меня наверно уволят.

- Так, Анют, ты успокойся, потому что на улице ты все равно не останешься. Ну, или я возьму тебя к себе секретаршей!

Увы, в голосе Сомовой уныния только прибавляется:

- Гош, ну я серьезно, ну что мне делать?

- Ань, для начала поешь, посмотри телек. Они все равно к тебе придут… Не придут, а приползут! Все равно! Потому что без тебя это не радио, а сборище самовлюбленных уродов просто. Знай, себе цену!

Наш диалог прерывает появление Калугина в дверях:

- Можно?

Взмахнув рукой, подаю ему знак заходить, Андрей медлит, и я семафорю глазами, чтобы не стеснялся, разговор уже заканчивается:

- Анют, все! Тебе нужно отдохнуть, мне нужно поработать, ты не раскисай, все будет хорошо, все, давай, пока!

- Пока.

Захлопнув крышку мобильника, перевожу взгляд на улыбающегося Калугина, остановившегося возле стола. Что-то говорить он не торопится и приходится подгонять:

- Ну?

Андрей смеется еще откровенней:

- Что, ну… Мне перепоручили сказать, все, что я о тебе думаю.

А-а-а… Я уже и забыл про психолога. Обреченно вздыхаю:

- Ага… Ну, давай поехали.

Чтобы не смущать и не смущаться, отхожу к окну, отворачиваясь лицом к улице. Андрей, помявшись, начинает:

- Ну, ты очень одаренный человек, хороший руководитель... При этом, совершенно не жалеешь людей, когда идешь к цели. А они не такие железные, как ты.

Чуть поджав губы, киваю. Понятно. Это он, наверно, про то, что я его когда-то заставил работать всю ночь. Не спорю, погорячился. Подумав, Калугин продолжает:

- Упряма, не боишься идти наперекор общему мнению, это наверно плюс. Но тебя не заботят сплетни, даже самые грязные и это непонятно, поскольку портят твой имидж… Ну как женщины.

Киваю еще раз. Тоже принимается, это про Гальяно.

- В общем, вот так.

Разворачиваюсь к Андрею. Он стоит, сложив руки на груди, привалившись к стойке с бумагами и ждет моей реакции. Это все? Но мне хочется совсем других откровений, мне хочется большего… Меня разъедает любопытство, мне безумно интересно, что же у него в голове, на самом деле. Когда он настоящий? Когда с Егоровой или когда со мной? Немного разочарованно хмыкаю:

- Это все, что ты можешь обо мне сказать?

- Ну, сложно критиковать человека, которому симпатизируешь.

Он придвигается ближе, я тоже выхожу из-за кресла, слегка подначивая правдорубца:

- Сложно, но можно.

Андрей, опустив глаза, усмехается:

- Ты меня провоцируешь?

Может быть, может быть. Ухмыляюсь:

- А ты что, боишься ляпнуть лишнего?

Придерживая ладонями юбку, усаживаюсь опять в свое кресло и кладу нога на ногу. Потом хватаю ручку со стола - пальцы нервно тянутся что-нибудь покрутить, потеребить. Калугин пытливо смотрит на меня потом решается:

- ОК, тогда слушайте.

Андрей передвигает кресло, стоящее у стены поближе к столу, лицом ко мне, устраивается в нем, положив локти на колени и сцепив пальцы в замок:

- Э-э-э… Меня бесит, что ты заигрываешь с Зимовским.

Что за чушь? Он внимательно смотрит на мою реакцию, но кроме изумления такое заявление у меня ничего вызвать не может. Поставив локти на стол, продолжаю вертеть в пальцах ручку. Надо отвечать и я, широко раскрыв глаза, изображаю изумление, показывая обеими руками на себя:

- Я с ним заигрываю?

- Ну, по крайней мере, со стороны это так выглядит.

Удивленно дернув подбородкам, хмыкаю:

- Ха… Бред, но ОК, принимается. Что-нибудь, еще?

- Да.

Еще любопытней. Подбадриваю:

- Ну, давай, жги дальше.

Андрей, оттолкнувшись руками от поручней, со вздохом поднимается из кресла и идет кокну, одергивая на себе курточку:

- Ну… Э-э-э… Маргарита Александровна...

Он разворачивается ко мне лицом и нависает, одной рукой упираясь в крышку стола, а другой в спинку моего кресла:

- У вас есть один очень большой недостаток.

Смотрю на него снизу вверх. На его губы, на его ресницы:

- О-о-о… Вот, это уже интересно!

- Один мужчина к вам неровно дышит, а вы этого даже не замечаете.

Мда, сам напросился… Отвожу взгляд в сторону и молчу.

***

Можно сказать, доигрался…. Выбравшись из кресла, опять отворачиваюсь к окну. Чего я хотел услышать? Да, мне очень, очень хотелось понять, что он думает, что он чувствует… Ко мне, к Наташе.... И конечно я все замечаю. Может быть даже больше, чем нужно. Но я совершенно не готов... Не готова к каким-то ответным словам, а тем более признаниям… О том, что тоже неровно дышу. И ревную, когда он неровно дышит совсем в другую сторону...

Не готова, потому что это сразу тянет за собой кучу немыслимых сложностей. И первая из них - то, что я это не я... Оборачиваюсь. Калугин, опустив плечи, уже понуро полусидит ко мне спиной, на краю стола и, видимо, ждет ответа. Пытаюсь собраться с мыслями и убедить себя в том, что дать Андрею надежду - значит обмануть его. И я нахожу для себя эти аргументы. Во-первых, Калугину еще легко отказаться от своего влечения - Андрей никогда не говорил прямо, что любит меня, всегда колебался - “кажется, люблю”, “один человек неровно дышит”... Может, он не уверен в этом? Может потому и колбасит его - то к Марго тянется, то к Наташе. Во-вторых, Егорова - они же встречаются, целуются, разве влюбленный мужчина такое может? Если меня сильно цепляла телка, я на стенку лез, чтобы ее заполучить, ни о ком другом и думать не мог. Нет, я не могу рисковать жизнью Игоря, не могу распоряжаться жизнью Андрея. Мучительно выдавливаю из себя:

- Даже не знаю, Андрей, что тебе сказать.

Он оглядывается:

- Да-а-а… Не надо ничего говорить.

Он со вздохом поднимается:

- Я все это сказал не для того, чтобы что-то услышать.

Мне его так жалко сейчас. Господи, у меня наверно сейчас в глазах по ведру воды…

- А для чего тогда?

- Не знаю, просто так. Чтоб ты это знала.

Он смотрит мне в глаза, а мне очень хочется к нему прижаться и похныкать. Как тогда, когда он принес цветы. Калугин вдруг добавляет:

- Полное ощущение, что ты очень загадочный человек.

Уход от эмоциональной темы позволяет собраться и уже говорить спокойней:

- В смысле?

- Не знаю, я не могу этого объяснить, но иногда, кажется, что ты что-то скрываешь.

Как же ты прав! Виновато отвожу взгляд:

- Ха… Что я скрываю?

- Понятия не имею.

Мы снова смотрим друг на друга и Андрей печально признается:

- Просто ты никого не пускаешь в свой мир.

Я бы очень этого хотела! Очень!... Но это невозможно, этого нельзя! Даже качаю отрицательно головой... Потому что даже не знаю, как будет правильней– хотела или хотел. Но говорю совсем другое, отвергая сказанное:

- Кто тебе такое сказал?

- А я это вижу.

Мы стоим совсем рядом, и я замечаю, как Андрей начинает клониться ко мне. Я замираю… Он хочет меня поцеловать и у меня, кажется, нет сил и желания на этот раз сбежать... Чувствую, как мои губы сами раскрываются ему навстречу...

Совсем рядом, под дверью, раздается резкая команда Землякова:

- Время!

И громкий хлопок в ладоши. Андрей дергается и смущенно отворачивается:

- Извини, гхм!

И идет на выход. Я уже и сама не знаю, хотела бы я этого поцелуя или нет.

***

Так, надо собраться и не распускать нюни. И помнить кто я такой! Пока иду к гоп – кампании, беру себя в руки. Успеваю даже бросить взгляд на висящие на стене часы -три… Побыстрей бы уж заканчивалась эта мутотень. Подойдя, интересуюсь у психокорректора:

- Ну, кто теперь со мной?

Артем Геннадьевич, молча, указывает на Зимовского. Пожав плечами, разворачиваюсь и иду назад к себе. Антон быстро меня догоняет:

- Может быть на моей территории?

Ага, он-то найдет там себе занятие, а я? Разговаривать нам с ним не о чем!

- Перебьешься. У меня вид из окна лучше.

Так что, оказавшись в своем кабинете, прохожу кокну, за кресло, глазеть на улицу сквозь жалюзи, а Антоша, сложив руки на груди, пристраивается в торце стола, спиной ко мне. Через минуту слышу хмыканье:

- Ну, и о чем будем трепаться?

Развернувшись, предлагаю старую Гошину подколку:

- Понятия не имею. Коньяка хочешь?

Зима пожимает плечами:

- Не откажусь.

Киваю, в сторону двери:

- Тогда сходи, купи.

Антоша на меня глазеет, переваривая, потом усмехается:

- Хэ… Свежая шутка.

Равнодушно пожимаю плечами:

- Какая есть, зато поговорили.

Облокотившись на спинку кресла, жду ответного словоблудия – теперь Антошина очередь поддержать разговор. Но Зимовский лишь бормочет, отвернувшись к окну:

- Угу.

***

Через десять минут в холле снова звучит громкая команда «Время». Когда собираемся все вместе, нас приглашают в зал заседаний. Неужели все? Рассаживаемся по своим местам - я, рядом в кресле Антон, чуть дальше Галина, а на той стороне – Эльвира, Валик, Андрей. Ждем подведения итогов. Тем более, что и Наумыч тут, стоит у окна, и психолог тоже, топчется позади, оперевшись на спинку кресла Зимовского. Когда все успокаиваются, Артем Геннадьевич первым подает голос:

- Ну, что друзья, прогресс на лицо. Я бы даже сказал на лицах! И это видно.

Он идет в начало стола, обходит Наумыча и встает теперь позади кресла председателя. Не знаю, что он там увидел на наших лицах… По-моему, зрелище достаточно унылое.Лично мне все по фигу, сижу с безучастным видом и кручу в пальцах карандаш. Егорову видимо уже надоела эта коллективная бездеятельность, и он стучит пальцем по часам, поторапливая заезжего психокорректора:

- Артем Геннадьевич!

- Все, все, все. Последний подход. Давайте, сделаем так.

Опять… Наши головы поворачиваются в его сторону и я даже пытаюсь сконцентрировать свое внимание. Хотя меня сейчас беспокоит совсем другое- наш разговор с Андреем, и моя бабская реакция на его поступки. Я просто стоял и ждал, пока он меня поцелует! И чтобы было бы в результате? Как бы я потом себе в глаза смотрел? Игорь Ребров целовался с мужчиной!

Креативщик опять что-то там бормочет, но я не вникаю:

- Разделимся. Мужчины - сюда…

Он указывает двумя руками на нас с Зимовским.

- А женщины - сюда.

Его руки перемещаются в другую от него сторону, указывая на Эльвиру. Народ начинает перемещаться и Валик не может удержаться от своих прямолинейных шуток:

- Девочки налево, мальчики направо.

Дернув головой откидываю волосы назад… Ладно, есть еще пара минут закончить мысль. Так вот, Игорь Ребров был, есть и будет всегда мужиком! Неожиданно ловлю на себе взгляды всех присутствующих. Я что-то пропустил? За спиной у кресла стоит Кривошеин и сопит, чего-то ждет. Все равно туплю – что случилось? Артем Геннадьевич вдруг наклоняется в мою сторону и приглушенным голосом говорит, указывая на Мокрицкую:

- Я же попросил женщин - сюда.

Смотрю на Эльвиру с Галей, расположившихся напротив. Вот, коза! Меньше о всяких поцелуях думать надо!

- А, извините, я задумалась.

Оперевшись ладонями на крышку стола, поднимаюсь из кресла, быстренько протискиваюсь мимо психолога с Егоровым и усаживаюсь на место напротив. Валик тоже времени не теряет – плюхается в мое кресло. Артем Геннадьевич продолжает:

- Теперь женщины представят, что они мужчины, а мужчины на минуту попробуют быть женщинами.

Вижу, как Егоров недоуменно корчит рожу и психокорректор торопится объясниться:

- Постарайтесь на одну и ту же проблему взглянуть разными глазами.

Продолжая крутить карандаш в пальцах, насуплено бурчу:

- Тут и стараться нечего...

Психолог тут же суется ко мне:

- Что?

Я даже роняю карандаш от неожиданности. Пожалуй, мне лучше заткнуться и не вылезать с комментариями. С этими мозгоправами вообще лучше держать ухо востро! С деланной улыбкой извиняюсь:

- А, нет, ничего… Это я так … Сама себе.

Артем Геннадьевич очень галантен- наклоняется, поднимает карандаши отдает мне в руки. С нервным хихиканьем благодарю:

- Хэ… Спасибо.

Потом десять минут он заставляет поочередно каждого «представить», «и взглянуть глазами». Раскрутить удается только Валика и Галину. Кривошеин конечно предлагает обсудить развлечения, а Любимова наоборот конфликты. Народ активнее откликается на развлечения. Мне неинтересно ни то, ни другое. Сыт по горло, особенно конфликтами. Так что отключаюсь и лишь жду быстрейшего завершения.

***

Егоров опять поглядывает на часы. Артем Геннадьевич делает последние пометки в своих листках и, наконец, объявляет:

- Поздравляю, ваши мучения закончились, надеюсь, время вы провели не напрасно.

Валик со своего места шутит:

- Огласите, пожалуйста, весь список.

- Результаты тестов будут оглашены чуть позже.

Артем Геннадьевич отдает свои пометки Егорову, и они оба идут на выход. Мы тоже вылезаем из своих кресел и тащимся вслед. Уже в холле, пока Егоров на ходу изучает наши результаты, психолог, пользуясь моментом, просит:

- Ну что, друзья, по-моему, все прошло просто изумительно.

Обхватив себя за плечи, тащусь позади шефа. Лично я, ничего изумительного не заметил. Как и полезного, впрочем. Земляков продолжает:

- И последние пять минут я хотел бы потратить вот на что. Заполните, пожалуйста, вот эти анкеты.

Он сует в руки каждому по листочку. Я тоже беру, хотя ничего заполнять не собираюсь. Антон недовольным голосом тянет:

– Ну, какие еще анкеты?!

- Это нужно лично мне, для анализа моей работы.

Останавливаемся. Егоров отрывается от своих бумажек и подбадривает недовольных:

- Вот пока болтаете, давно бы уже заполнили.

Приходится ткнуться носом в анкету, и попытаться в ней что-то вычитать. Артем Геннадьевич вдруг крутит головой по сторонам:

- Борис Наумыч, по-моему, кого-то не хватает.

Он стоит с лишними экземплярами анкет, видимо они у него пересчитаны по количеству участников. Егоров присоединяется к поискам, переводя взгляд по кругу от Калугина к Зимовскому:

- Так, кого нет?А где Любимова и Кривошеин?

Оторвавшись от выданной анкеты, встряхнув волосами, чтобы забросить их за спину, вопросительно смотрю на народ, хотя и не понимаю из-за чего такая вдруг розыскная активность. Испытания закончились и ничего удивительного, что кто-то отправился на рабочее место. Андрей откликается первым:

- Не знаю, здесь еще где-то были.

Наумыч начинает буквально подскакивать на месте:

- Ну, прямо, ну как дети. Ну, что за руку их водить или что. … Коля, Коль!

Заметив курьера возле Люсиной стойки, он машет ему рукой и тот бежит к нам:

- Да?

- Ну, будь добр, посмотри.

Наумыч продолжает крутить головой и вдруг застывает, уткнувшись взглядом в стеклянную стену ближайшего кабинета. Мы, как по команде, смотрим туда же. Обалдеть, стою с открытым ртом и офигиваю. Прямо эротическое кино! Сквозь открытые жалюзи прекрасно видно, как из-под стола, из-за кресла, один за другим поднимаются расхристанные фигуры Любимовой и Кривошеина. А потом начинают торопливо приводить свою одежду в порядок. Зима с хитрым видом прыскает:

- Оппаньки…

Когда Валик начинает подтягивать приспущенные штаны, яс улыбкой отворачиваюсь, прикрыв глаза рукой. Такие видовые обзоры не для скромных девушек. Антон продолжает измываться:

- Да-а-а… А почему мы этот тест не проходили?

Психолог лишь усмехается и молчит.

***

Разбредаемся по рабочим местам. Но сначала, после столь долгих психологических измывательств над собой, нужно кое-куда зайти. Когда помыв руки, выхожу из туалета и возвращаюсь к себе, рядом возникает Людмила со свежими сплетнями:

- Кто бы мог подумать, Любимова с Кривошеиным. Настоящий роман! Она же всем уши недавно прожужжала – Алексей, Алексей, Алексей, Алексей. А тут на тебе!

На ходу разворачиваю засученные рукава и застегиваю манжеты. Люся торопливо стучит каблучками рядом:

- Слушай, интересно, а чем же там все закончится, а?

Меня затронутая тема не увлекает, и я лишь хмыкаю:

- Да ничем не закончится. Сейчас там им Наумыч хвосты накрутит, они вообще здороваться перестанут.

У Люсиной стойки нас перехватывает Зимовский – вот у кого всегда ушки на макушке – все слышит, все знает:

- Это вы про Валика с Любимовой?

Людмила охотно подтверждает:

- А про кого же еще.

Антон поднимает нос кверху со знанием дела:

- У этих ребят только-только все начинается…Хэ, хэ. Они, как говорится, в сексуально голодающем Поволжье, нашли друг друга.

Недоверчиво смотрю на него. Он что, не верит в силу убеждения Егорова? Мне кажется, старик завелся серьезно и устроит этим эротоманам хорошую взбучку. Из духа противоречия отрицательно мотаю головой – нет, нет и нет:

- Я знаю Любимову, она очень ценит свою работу и больше рисковать не станет.

Уже двигаюсь дальше, к своему кабинету, но меня останавливает самоуверенный тон Антоши:

- А я знаю Кривошеина! Еще тот китаец.

Пободаться хочешь? Еще раз сесть в лужу? Останавливаюсь… Сцепив пальцы рук и положив локоть на секретарскую стойку, жду продолжения. Люся, щебечет, сгорая от любопытства:

- Причем тут китаец?

Антон снисходителен:

- А притом, что у китайцев секс - это олимпийский вид спорта. Вот увидите - Валика этот конфуз только раззадорит.

Я тоже Кривошеина знаю, как облупленного. Это у него–то секс олимпийский вид? Что-то Антоша мутит. Недоверчиво мотаю головой:

– Кто это тебе такое сказал?

- Я тебе говорю!

Чушь, какая! Сто процентов - и Галка испугается, и Валик, отнюдь не гигант. Я уже загорелся и мне не терпится проучить самонадеянного индюка:

- Спорим, что это не так!

- На что?

Отведя взгляд, с усмешкой задумываюсь. Может, как в прошлый раз?

- Ну, я даже не знаю…Ну... Залезешь в трусах на стол и пятнадцать раз прокукарекаешь.

Антон тоже ухмыляется:

- Это тебя Гоша научил?

- Причем тут Гоша?

- Он любил так спорить.

- Так слабо или как?

- Лады!

Антон протягивает руку и цепко хватает мою, так что не вырвешь:

- А если проспоришь ты… То… Устроишь нам фотосессию! В нижнем белье!

Я уже без тормозов. Да и отказываться поздно:

- Да не вопрос!

Зима поворачивается к Людмиле, предлагая разбить наши руки:

- Люся, ты свидетель, давай.

Та жалобно морщится, глядя на меня:

- Маргарита Александровна а… Авы не боитесь, если вы проспорите?

Лучше об этом не думать. Сведя серьезно брови вместе, уверенно киваю:

- Не переживай Людочка, я не проспорю.

Антон ее торопит:

- Бей!

Люся со вздохом нехотя поднимает руку и нас разбивает. Отлично! Расслабившись, облокачиваюсь на секретарскую стойку с насмешкой поглядывая будущего петушка. Ну, что Зима, готовься кукарекать! Антон в ответ оглядывает сверху донизу мою фигуру и восхищенно тянет:

- Шикарная будет сессия.

Это мы еще посмотрим, кто будет в конце концов на пьедестале…Хотя с оценкой моих внешних данных полностью согласна!

***

Ближе к вечеру наши с Антоном дорожки опять пересекаются. Возле копира, который стоит в холле, возле кабинета Зимовского. Кладу под крышку листок с расценками на услуги типографии и тут из своего кабинета выглядывает он сам:

- Марго!

Поднимаю голову:

- Слушаю.

- А... Я надеюсь, тыне передумала?

Выдернув из лотка копию и забрав оригинал, потихоньку двигаюсь в сторону своего кабинета:

- Ты о чем?

- Я про наш спор.

Кто о чем, а вшивый о бане…

- О, не переживайте Антон Владимирович, я своих слов на ветер не бросаю.

- А вы знаете, Маргарита Александровна, выбудете очень эротично смотреться в красном бикини.

Стоим нос к носу. Пфэ… Давай, давай, фантазируй. Нет у меня никакого красного бикини… А может и есть, не знаю, все вопросы к Сомовой. Огрызаюсь:

- Эротично будешь смотреться ты, на столе, в семейных трусиках в горошек.

Развернувшись, направляюсь к себе в кабинет, оставляя Антона стоять под дверью. Что-то не пойму, откуда у него такая самонадеянность. Или я чего-то пропустил?

***

Когда вечером все начинают расходиться по домам, на всякий случай выглядываю из своего кабинета и сразу замечаю , как Кривошеин с Любимовой с пришибленным видом собираются уходить. Отлично! То, что доктор Егоров прописал... Из своего кабинета появляется Зимовский с портфелем в руке, и я иду наперерез его курсу. Мы пересекаемся в центре холла и я, обхватив себя руками за плечи, ехидно интересуюсь:

- Ну что, знаток человеческих душ. Они даже не смотрят друг на друга!

- Еще не вечер. После работы жду тебя в баре.

Меня его уверенность уже напрягает, и я настороженно спрашиваю:

- А что будет в баре?

- Приходи – увидишь, уверяю тебя, будет весело.

Он оглядывается на Валика, а потом, чуть ли не насвистывая, идет к лифту. Нахмурив брови, провожаю взглядом удаляющуюся спину, а потом оглядываюсь на Любимову. Ты-то меня не подведи! Мелькает даже мысль - может рассказать Галке про спор? Для страховки, чтоб наверняка?! Она пойдет мне навстречу, я знаю…, как женщина женщине. Черт, не могу… Это будет нечестно!

***

Закончив со всеми делами, собираюсь уходить и сам, Людмила еще на своем месте и дожидается Наумыча. На всякий случай интересуюсь, вместе ушли Кривошеин с Любимовой или порознь,и получаю самый благоприятный ответ – разминулись, чуть ли не с десятиминутной разницей!

С легкой душой спускаюсь в «Дедлайн» и застаю Зимовского возле барной стойки. Сидит со стаканом виски и радуется жизни. Сейчас я ему кайф-то обломаю! Зажав под мышкой сумку и быстренько просочившись между снующим людом, победно встаю перед ним, одну руку положив на барную стойку, а другую, уперев в бок:

- Ну, что, лузер, поздравляю! По моим данным они разъехались по домам.

Встряхнув головой с довольной улыбкой, красиво откидываю волосы за спину. Антон смотрит на меня и взгляд его почему-то по-прежнему самоуверен. Странно. Наконец он усмехается:

- Ну, данные у тебя, конечно, замечательные.

Он кивает намою грудь:

- Как раз то, что нужно для съемок в неглиже.

Ухмыльнувшись в ответ на комплемент, демонстративно закатываю глаза к потолку - давай, мели Емеля, меня уже не смутишь такими пошлыми намеками. Антон отставляет свой бокал в сторону и слезает с табуретки:

- Пойдем…

Потом кричит бармену:

- Спасибо, Володя!

Не понял. Даже переспрашиваю:

- Куда?

Он подталкивает меня в сторону танцующего зала:

- Пойдем, пойдем…

Ну, ладно, пойдем. Зимовский еще успевает с кем-то попрощаться у стойки:

- Пока, до завтра.

А потом берет мою руку в свою и тянет за собой. Ничего не понимаю! Остановившись через пару метров, он загадочно произносит:

- Ну, что?

Почему-то начинаю нервничать:

- Что?

- Обернись назад.

Опасливо разворачиваюсь и застываю в ступоре. Это полный капец! В самом углу диванчика у крайнего стола Любимова зажала Валика и буквально навалилась на него. Только ручонки торчат, пытаясь обнять ее мощное тело. Я в шоке и ауте! Антон меня добивает:

- Что и требовалось доказать!

Как же так!? Не знаю, куда девать глаза от стыда. Вот, дура безмозглая! Курица! Ну, вот, что теперь делать?

Злыдень улыбается во весь рот:

- Ну что, уговор, как говориться дороже денег. Хотя я, кстати, мог бы взять и деньгами.

Хватаюсь за его слова, как за соломинку и смотрю с надеждой:

- Сколько?

- Сто тысяч, желательно евро.

Блин, он еще и издевается:

- Ты что, больной?

- Ну, извини, Маргарита Александровна, дешевле оценить вашу красоту я просто не имею права.

Черт, что делать-то? Поджав губы, пытаюсь что-то придумать, но он уже подставляет локоть:

- Прошу!

Пошел к черту! Оставив, его призыв без ответа, иду мимо прямо на выход.

***

Едем к Антону домой. Каждый на своей машине. Кстати, я у него уже второй раз дома за последние десять дней. В принципе, не возражаю – водку пить не будем, и потому вряд ли Анька заподозрит меня в сексуальной необузданности, даже если тут будет сто эротических фотосессий.

Съемки новоявленный фотограф организует вне большой гостиной - здесь длинная тумба, диван с массой подушек, какие-то картинки на стенах. Понятное дело, что я его фотофантазии реализовывать не собираюсь – по принципу жри, что дают. Взгромоздив туловище на тумбу, полулежу на ней прекрасной колодой, а Антоша, сняв пиджак, скачет вокруг и резвится…Потом с кислой мордой меняя позу на сидячую. Как заправский фотограф Зимовский снова суетится вокруг, самозабвенно щелкает, иногда поправляя мне волосы или прося изменить наклон головы. Даже не ожидал от него такого энтузиазма. Может зря он пошел по журналистской стезе? Сейчас, глядишь, был бы у Калугина на подхвате, фоткал моделек.

Слезаю с тумбы, чтобы переместиться на диван. Лежу теперь здесь, на фоне цветочных абстракций. Могу руку на бедро положить или ногу в колене согнуть, очень изящно. Мне эта муть начинает надоедать, и я уже подумываю о завершении нашей встречи. Теперь Антоха предлагает забраться на диван с ногами. Поверхность мягкая, продавливается и чтобы сохранить равновесие приходится держаться за стену. То ставлю ногу на диванную подушку, то приваливаюсь спиной к стене, то наоборот прижимаюсь к ней грудью, а то, как аист замираю на одной ноге… Антоша одобрительно мычит:

- Угу...

Хватит! Мне домой пора, я жрать хочу! Хлопнув в ладоши, слезаю с кушетки и начинаю засовывать ноги в туфли:

- Все, субтитры!

Зима с возмущенно-растерянным лицом начинает протестовать:

- Минуточку, Маргарита Александровна!

Блин, на часы посмотри удод. Я что тут ночевать должен, что ли?

- Все я тебе сказала, фотосессия за-кон-че-на!

- Марго подожди, мы договорились на эротическую фотосессию, а не на девочка-переросток изображает страсть.

Ну, уж как умею! Наконец туфли одеты и я огрызаюсь:

- Слушай Зимовский, ты меня своими формулировками не нагибай, я тебе не Кривошеин, ясно?

Антон стоит ,уткнувшись носом в экран фотоаппарата, а потом выдает:

- Марго, трепло.

Блин! Я и так кучу времени убил! А еще себя в порядок приводить -не пойдешь же на улицу в расхристанном виде – лохматая, как лахудра, одежда растрепана. Тем не менее, его слова меня задевают:

- Что?

- Я говорю, что… Рифма хотя несовершенна, но четко отображает суть.

Поводя головой из стороны в сторону, отбрасываю упавшие на лоб лохмы назад и поджимаю губы:.

- Слушай ты, Тютчев, я свое слово сдержала, ясно!

Отступив в сторону, демонстративно отворачиваюсь. До меня доносится:

- Угу.. ОК…Иди сюда!

Он протягивает мне свой фотоаппарат:

- Посмотри на эти снимки глазами главного редактора «Мужского Журнала».

Блин волосы опять в морду лезут, рукой отвожу их за ухо, склоняюсь над дисплеем.

- И найди мне, где здесь, хоть немного, эротики.

Он пролистывает на экране кадр за кадром, а мне остается лишь молча сопеть, уперев руки в бока.

- Ну… Где?…

Молча, отворачиваю нос - если подходить с профессиональной точки зрения, он прав, мне возразить нечего. Зимовский повторяет с нажимом:

- Где?

Плевать на все его выпады - буду приводить себя в порядок. Я перед ним оголяться не собираюсь - не нравится, пусть жалуется в ООН или Страсбургский суд. Подхватив с двух сторон свисающие лохмы, пытаюсь их пригладить и отвести за спину. Блин, надоели! Где-то у меняв сумке резинка есть и заколка, надо бы поискать. Слышу над ухом тягучее:

- Поня-я-ятно.

Оглядываюсь:

- Что тебе понятно?

Зимовский усаживается на диван:

- Понятно. Слово, данное женщиной, не имеет никакой силы - ни моральной, ни юридической.

Блин, причем тут женщины?!Я за них подписываться не могу и не собираюсь. С тоской поднимаю глаза к потолку – ну вот, теперь еще женское честное слово защищать... Антон подначивает:

- Или я не прав?

Не знаю как там женщины, но Игорь Ребров за свои слова всегда отвечает! Во мне еще борются противоречивые чувства, противоречивые начала - женское и мужское:

- Слушай, Зимовский, ты же про меня ни хрена не знаешь.

Он сидит нога на ногу и смотрит на меня снизу вверх:

- А что я про тебя должен знать?

Он ведет рукой в сторону, указывая на невидимую аудиторию:

- Так давай, расскажи, здесь все свои, не стесняйся.

Ага, держи карман шире… Потом не отмоешься. Наконец, соглашаюсь на половинчатое решение:

- Ладно, еще три снимка.

Антоша тут же вскакивает:

- Пять!

- Три или я ухожу, и мне плевать, что ты там думаешь о бабах.

Вижу, как лицо Зимовского приобретает хитро хищный вид:

- Хорошо три, но не здесь.

Господи, когда же ты угомонишься-то? Сцепив руки у живота, укоризненно тяну:

- А где?

- В более эротической обстановке. Прошу!

В спальне, что ли? Он идет из комнаты и, оглядываясь, торопит меня:

- Пойдем, пойдем.

В более эротичную обстановку мне переходить не хочется и я нерешительно топчусь на месте. Но… В конце концов, что он мне сделает?

- Ладно.

Иду следом.

***

Зайдя в спальню, Антон усаживается в изголовье своей постели и обводит рукой окружающее пространство:

- Прошу.

Приглашает, типа, располагаться на ней. Хрен с тобой, подхожу поближе и начинаю, нога об ногу, сбрасывать туфли:

- Зимовский, давай договоримся сразу.

Забравшись коленками на постель, ползу на них вглубь Антошкиного сексодрома:

- Смотришь фотографии только ты, только у себя дома и только под одеялом!

Усаживаюсь, поджав под себя ноги. Зима охотно соглашается:

– Ну, на счет под одеялом не обещаю, а все остальное принимается… Ну, что, приступим?

Он соскакивает с кровати и хватается за фотоаппарат:

- Прошу вас.

Приподнявшись на коленях, бросаю быстрый взгляд на фотографа и со вздохом начинаю расстегивать блузку. Как там, в «Пиковой даме»?... Три кадра, три кадра, три кадра... Ну, вот тебе, первый - стаскиваю рукав и борт блузки с правого плеча, слегка обнажаясь. Эротично?

Вспышка. Снято! Сдерживая стыдливую дрожь, решительно распахиваю полы блузки, а потом стаскиваю ее назад, на спину, выставляя на обозрение грудь в черном бюстгальтере. На, любуйся! Вспышка. Встряхнув волосами, отбрасываю блузку в сторону. Вспышка. Ну, я не знаю, какую еще эротику тебе предложить, Прикрываясь краем одеяла, опускаю вниз бретельку от лифчика. Вспышка. Поворачиваюсь иначе, показывая другое плечо. Вспышка. А если развернуться вот так? Вспышка. Вспышка. Вспышка.

Стоп - машина! Что-то я увлекся. Тут уже не три, а все двадцать три. Ищу отброшенную в сторону блузку и, начинаю, ворча, одеваться:

- Ты там это, лишнее сотри, давай.

- Маргарита Александровна, не будьте мелочны.

Соскочив с кровати, торопливо надеваю туфли, не забывая определять границы нашего сотрудничества:

- Антон, смотри, мы договаривались!

- Обижаешь, Марго.

Фиг с тобой, живи. Облегченно вздохнув, тороплюсь на выход.

День 39 (51). Пятница.

На следующее утро приходится на работу припоздниться, причем вынуждено, по указанию начальства - позвонила Людмила и передала наказ Егорова. Дескать, начальник настоятельно просит отложить все намеченные планы и прибыть в редакцию ровно в полдень, при полном параде и желательно без опозданий. И никаких подробностей. Наверно опять будем окучивать очередного инвестора. С парадом мне самому не справиться, в парикмахерскую не успеваю - выход один, напрягаю Сомика -и с прической, и с макияжем, и с маникюром.

Когда в 12.15 выхожу из лифта, имидж деловой женщины полностью соблюден – волосы уложены в пучок, из которого волной струится хвостик, на мне светлая блузка, синий приталенный пиджак с брюками, на плече сумка, в руках портфель. Слева возня и шум - в проходе к лестнице девчонка из бухгалтерии рассыпала ворох папок и теперь судорожно их подбирает. Свернув шею в ту сторону, делаю еще несколько шагов вперед и чуть ли не натыкаюсь на шеренгу выстроившихся сотрудников нашей редакции. Упс... Что происходит? Неожиданно все начинают хлопать в ладоши и скандировать:

- По-здра-вля-ем! По-здра-вля-ем!

Вперед выходит Антон:

- Марго, браво! Это просто фантастика!

Что-то я офигиваю… Об этом намекал Наумыч? Недоуменно таращусь по сторонам, но понятней не становится. Зимовский продолжает:

- Думаю, никто такого не ожидал.

Честно говоря, я тоже.

- Ты о чем?

Антон оглядывается назад и протягивает руку в сторону притаившегося в середке Егорова:

- А! Слово Борису Наумычу!

Все вокруг улюлюкают, хлопают... И Валик,и Андрей, и Люся. На передний план выдвигается начальник с радостной улыбкой на лицеи с бумажкой в руках Он подхватывает задорный спич Зимовского:

- Ну, Маргарита Александровна, как говориться удивили, так удивили!

Я? Смущенно опустив глаза, жду разъяснений. Шеф подносит листок ближе к носу и зачитывает:

- «В связи с сорокалетием Международной Ассоциаций женщин – журналисток…»

Вскинув голову и сдерживая дыхание, недоуменно смотрю на Наумыча – блин, неужели и туда меня припутали? Нормальных баб у них не хватает, что ли? Егоров радостно продолжает:

- «… в российском представительстве пройдет очередная конференция…»

Пока ничего не понимаю и потому молчу… Только брови недоуменно свожу - зря, что ли, Анька их пол утра рисовала? Начальник, похоже, от счастья вошел в раж и его не остановить – грозя в воздухе пальцем, продолжает зачитывать:

- «… на которой будут вручены награды за достижения женщин в области журналистики!».

Все аплодируют, раздаются крики «браво». Все это прекрасно, но я-то тут причем? С растерянной улыбкой поднимаю глаза к потолку - дифирамбы конечно вещь приятная, но от меня-то, что требуется? Наконец, Наумыч добирается до сути:

- И мне приятно сообщить, что одним из номинантов объявлена… Маргарита Александровна Реброва!

Со всех сторон гвалт и крики:

- Браво, браво!

Бурные аплодисменты, переходящие в овации. Только я совершенно не понимаю, как на это реагировать. И почему я? Оглядев бурно веселящийся народ, растерянно качаю головой, разводя руками:

- Я не поняла… Это шутка?… Шутка?

Ко мне подскакивает Валик с разъяснениями:

- Это же за вашу последнюю статью!

А что со статьей не так? Видя мое недоумение, Кривошеин с энтузиазмом начинает оглядываться на окружающих и, размахивая руками, возбужденно вопить:

- Про трудные женские дни!

Ха, смешно, этого еще не хватало…Получить награду за такое?! Смущенно отвожу глаза Егорова такая отсылка тоже шокирует, и он перебивает Валика:

- Секундочку, ну какая разница, о чем статья! Главное - талант Маргариты Александровны не останется незамеченным! И я уверен - она там всем утрет нос, всех порвет и победит.

Кривошеин услужливо кивает:

- Да.

Блин, Ассоциации какие-то бабские... Мне то это все на фига, спрашивается? Вот, не было печали – купила баба порося. Слабым голоском, растерянно взываю к толпе:

- Я спрашиваю, мне кто-нибудь что-нибудь толком объяснит?

Егоров прерывает немощный писк моих возражений:

- А чего тут объяснять? Сходишь и узнаешь! Это с ума сойти -главный редактор «Мужского Журнала» может получить премию от женской Ассоциации... На, держи!

Он сует приглашение мне в руки, под утихающие аплодисменты. Мне лишь остается покраснеть и, пожимая плечами, выразить давно копошащуюся мысль:

- На кой мне эта…, женская Ассоциация?

Увы, шеф неумолим:

- Бери, бери… Держи, держи…. Ты знаешь, я к этим феминисткам тоже не очень, но согласись – сейчас лучшего пиара нам не найти.

Феминистки? Еще чище… Это которые против мужиков, что ли? Смотрю приглашение, но ничего такого не нахожу. Вот написано - Ассоциация журналисток.

- А почему сразу феминисток то?

- А кто еще?

Егоров меня уже не слушает, уже занят разгоном демонстрации трудящихся:

- Ну, все…, значит так, давайте работать! Одно дело аплодировать, а другое дело пахать.

Я все еще никак не приду в себя. Тоже мне, номинантку нашли… Остолбенев от такого стресса, ошеломленно качаю головой. Кто-то похлопывает ободряюще по плечу. Оглядываюсь – но там уже только Люся идет мимо, задумавшись и опустив голову вниз. Провожаю ее бездумным взглядом… Над ухом раздается голос Андрея:

- Марго!

Разворачиваюсь навстречу его улыбке. Он берет мою руку в свои ладони, и прижимает к себе:

- Я тебя искренне поздравляю!

А потом тянет ее к своим губам и целует. Растерянно благодарю:

- Спасибо.

Андрей уходит, и я смотрю ему вслед… Очнувшись, подношу листок к глазам, качая головой и совершенно не веря в происходящее: «Уважаемая… Маргарита Александровна Реброва! Международная Ассоциация женщин – журналисток (МАЖЖ), ее московский филиал, Пригашают Вас на открытие конференции посвященной 40-летнему юбилею нашей организации. Сообщаем вам, что компетентное жюри включило вас в число номинанток на звание «Журналистка года». Начало мероприятия в 17.00 в ресторан - клубе «Граф Орлов», 2-ой Верхний Михайловский пр.,2». Меня даже бросает в жар от такой официальной признательности моих кратковременных заслуг в статусе главной редакторши, и я начинаю обмахиваться приглашением, словно веером.

***

Хотя до мероприятия еще уйма времени, но из редакции сваливаю почти сразу – хочется побыть одному, пошататься по городу и поразмышлять... Прогулка успокаивает меня - суетятся люди, мчаться машины, а я иду, цокая каблучками по асфальту, и пытаюсь понять свои эмоции, свои ощущения. Никогда в жизни Игорь не претендовал, чтобы назваться лучшим журналистом года, а Марго отметили всего через два месяца работы. Невероятно! А еще интересно, чем же я все-таки всех удивил? Вернее, удивила?

Перейдя через улицу, останавливаюсь возле огромного плаката с обвисшим углом и Анькой в наушниках на фоне ночной Москвы. «Пока город спит.Программа «Бессонница»». Сомик мой родной, без тебя бы этого ничего не было, не выплыл бы! Надо будет ее взять с собой. Во-первых, мне с ней спокойнее, а во-вторых, это и ее праздник и развлечение – пусть потом трендит о нем на своем радио, а в-третьих…, надо подумать, что в третьих.

***

Приехав домой, долго ломаю голову в чем идти. Но для начала распускаю волосы, принимаю душ и переодеваюсь в домашнее - синяя маячка, синие треники. Нет, конечно, можно было бы и не переодеваться, не перечесываться, не перекрашиваться - оставить утренний имидж бизнес – леди. Но слова Наумыча о сборище феминисток, меня, все-таки, почему-то напрягают. Не хочется выглядеть их явным представителем. Они наверно все косят под бизнес-леди, ходят в приталенных пиджачках и брюках... Я еще не забыл все те намеки, взгляды и комментарии, что получил после встречи с Ликой... Так что, когда в квартире появляется Сомова, предлагаю заняться преобразованием утреннего образа во что-то менее агрессивное и деловое. Процесс проходит интересно – просто сижу в спальне на кровати, а Сомик таскает туда-сюда разные шмотки и предлагает примерить. Взяв из кучи синий топик, прикладываю на себя… Самому решить не получается и я кошусь на сидящую рядом Фиону и ее реакцию… Увы, собака отворачивается.

Со стороны гостиной вновь слышатся шаги, и в спальню влетает Сомова, неся в двух руках очередную порцию вешалок с платьями. Одно красное, другое полосатое «ресторанное», в котором я была вовремя нашего совместного похода с Анькой, Маратом и Калугой. Подруга удивленно цокает языком:

- Слушай, Гош! До сих пор поверить не могу, что тебя выбрали женщиной года! Вот уж капец, так капец.

Она складывает платья рядом со мной на кровать, и я отбрасываю топик в сторону:

- Ну, во-первых,не выбрали, а номинировали.

Повернувшись, тянусь за вешалкой с красным платьем:

- А во-вторых, не женщиной, а журналисткой.

Сомова идет назад в гостиную, но по пути оглядывается:

- Один черт, как не было в жизни справедливости, так и нету.

Бросив недоуменный взгляд ей вслед, снимаю выбранное платье с вешалки:

- Это ты сейчас о чем?

Анюта кричит из глубины квартиры:

- Это я о том, что я, между прочим, тоже журналист.

Она тащит ко мне в спальню новую порцию вешалок с блузками и платьями, при этом продолжая жаловаться:

- И уже двадцать восемь лет как женщина, а не то, что как некоторые, полтора месяца.

Капец, а мне тридцать пять! Уж мне-то могла бы и не врать про свой двадцативосьмилетний возраст, чай в одном дворе росли и в одной школе учились. Сомова, подойдя вплотную к кровати, кидает свой ворох позади меня. А если говорить про меня - не полтора месяца, а два. И здесь как на войне – один день за четыре надо считать, а два месяца за восемь! Вздыхаю, глядя на подругу – не понимаю, чего она взъерепенилась…

- Слушай , я тебя не узнаю, ты что, завидуешь что ли?

Анька останавливается прямо передо мной:

- Нет, я просто поражаюсь!

И всплескивает руками. Все-таки, завидует. Вот, бабы… Беру из вороха красную блузку и кручу перед собой, прикидывая, подойдет она к нынешнему мероприятию или нет. Но это не мешает мне спросить:

- Чему ты поражаешься?

- Какие кренделя порой выписывает жизнь!

Сомова с недовольным видом обхватывает себя руками и отворачивается. Хочется ее успокоить и я откладываю блузку в сторону, а потом, прихватив красное платье, поднимаюсь со своего места:

- Ань, слушай, все равно на этой собачьей выставке мне медальку не дадут.

Приложив тряпку на себя, смотрю на подругу – ну? Судя по сомнениям, отразившимся на лице, не очень. Прибрав рукой свисающие волосья за ухо, отшвыриваю платье в сторону:

- Там наверняка найдется кандидатура по достойней, чем мужик в бабьем туловище.

Теперь тянусь за полосатым платьем. Анька еще хмурится, но уже гораздо дружелюбней:

- Ну, тебе же не за туловище будут давать премию, а зато, что ты написала.

А вот это не надо. Шуры-муры - это к туловищу Марго, а талант - это от мозгов Гоши. Так что поправляю:

- Написал, а не написала.

Сомова ехидно поддевает:

- В союзе женщин-журналисток, «написал» не прокатывает.

Прикладываю платье к себе, но от последней фразы, роняю руки вниз, укоризненно глядя на Аньку:

- Да чихать я хотел, что у них там прокатывает, а чего не прокатывает! Давай закроем тему, а?

Блин, все-таки, красное смотрелось получше, снова тянусь за ним… Сомова пожимает плечами:

- Не, ну, все-таки хорошо было бы, если бы ты ее получил, эту премию.

Теперь прикладываю платье к Аньке, смотрю, как смотрится на ней, продолжая болтать:

- Кому было бы хорошо?

- Да всем - и тебе, и журналу.

- Слушай, Ань! Ну, во-первых, я попросил – давай закроем тему.А во-вторых, если бы у бабушки что-то было бы, то она была бы дедушкой!

- Да-а-а… Прекрасная поговорка! Я даже знаю один такой пример из жизни.

Вот, задрыга! Хватаю Анютку в захват за шею:

- Все, Сомова, сейчас я тебя… Все!

Тащу ее к кровати, заваливая на нее. Слышу из-под себя визг и писк:

- А-а-а…А-а-а!

Оседлав сверху, хватаю ее двумя руками за шею и трясу, как грушу. Поверженный Сомик дребезжит:

- Бу-бу-де-дешь у-би-би-вать, бу-будешь сама-ма вы-выбирать се-бе-бе наря-я-я-яд!

***

К указанному в приглашении времени приезжаем на Шаболовку. Тетки целыми группами ползут в сторону трехэтажного круглого здания – места сбора. Ну и нам туда же. Оказавшись внутри поднимаемся по лестнице на второй этаж, и я осматриваюсь по сторонам – ну, где тут заявленные феминистки? Несмотря на долгую подборку одежды, выбор оказался не слишком оригинальным - на мне светлое многопуговичное платье, так удачно купленное в первый же совместный с Анькой шопинг. Зато с такой прической как сейчас, я выхожу в свет впервые. Анюта сотворила что-то непривычное – и хвостики какие-то торчат из-под заколки, и целые длинные пряди спускаются на плечи. Вот такой получился вечерний имидж номинантки. Ну и, конечно, сумка на плече. Первым захожу в зал и замираю, пораженный обилием снующих вокруг женщин. Засунув руки в карманы платья, даже присвистываю от такого зрелища:

- У-у-у, сколько их здесь.

Сомова меня нагоняет и начинает тихо зудеть в ухо:

- Гош, я тебя очень прошу.

Она что думает, я сейчас на них набрасываться начну, что ли? Недоуменно приподнимаю бровь:

- Что ты меня просишь?

- Не надо ни на кого пялиться, и тем более лапать!

Вот это да! Удивленно распахиваю накрашенные ресницы:

- Анна Павловна, лапают обычно неотесанные грубые мужики, а не такие творческие женщины,как я!

Гордо вскинув голову и укоризненно поглядев на подругу, приглаживаю рукой красиво уложенный локон. Сомова только фыркает… Продолжаю крутить головой, разглядывая публику, пока мое внимание не привлекает чрезмерно общительная дама, активно беседующая то с одними гостями, то с другими. За ней торчит помощница, что-то записывающая в блокнот. Вероятно, дама и представляет организаторов этого мероприятия... Чувствую, как Анька теребит меня за руку:

- Гоша.

Шиплю ей в ответ:

- Не называй меня Гоша! Во всяком случае, не здесь.

Вижу, как организаторша делает знак своей помощнице и направляется в нашу сторону:

- Добрый день.

- Здравствуйте.

Она чуть тычет в мою сторону пальчиком:

- А вы, случайно не Маргарита Реброва?

Надо же, меня уже знает в лицо! Удивленно признаюсь:

- Да, это я.

- Я видела вас на обложке «МЖ».Здравствуйте еще раз.

Жмем друг другу руки, я с радостным удивлением - не ожидал, совсем не ожидал, вот она - слава!

- Меня зовут Дроздова Татьяна Андреевна.

- Очень приятно.

Я снова засовываю руки в кармашки платья и оглядываюсь на стоящую рядом Аньку, надо бы ее тоже представить. Организаторша продолжает:

- Я возглавляю российское представительство Ассоциаций женщин - журналисток.

А потом слегка оглядывается, тыкая своим пальчиком теперь назад:

- А это Ольга, моя помощница.

Мы с Анькой дружно заглядываем за спину Дроздовой и киваем девушке с папкой в руках:

- Очень приятно.

- По всем вопросам можете смело обращаться к ней.

- Спасибо.

Все-таки, некрасиво Сомика оставлять без внимания, и я ее представляю этой Татьяне Андреевне:

- А это Аня Сомова, кстати, тоже журналист.

Кладу ей руку на плечо, но Анюта вдруг смущается и отворачивается. Все равно продолжаю ее славословить:

- Она работает на радио, очень хороший человек и моя близкая подруга.

Сомова кланяется, и организаторша дежурно расцветает:

- Очень, очень приятно.

Они жмут друг другу руку, но внимание Дроздовой, видимо, привлекаю, все-таки, я, так что она поворачивается в мою сторону:

- Маргарита…

Аня подсказывает:

- Александровна.

Но мне не хочется церемоний, и я ее перебиваю, сморщив нос и протестующее махая рукой:

- А нет, лучше просто Марго.

И подмигиваю Аньке.

- Хорошо Марго, пожалуйста, далеко не уходите, потому что минут через десять мы начнем.

С внимательным выражением на лице киваю, и хозяйка мероприятия добавляет, указывая куда-то себе за спину:

- Кстати, там у нас напитки.

Татьяна Андреевна следует дальше своим курсом, к следующим подошедшим гостям. Вдогонку ей улыбаюсь:

- Спасибо.

Потихоньку продвигаемся с Анютой в сторону зала со столами и напитками. За спиной гам и суета усиливаются и я, остановившись возле распахнутых дверей, оглядываюсь назад, еще раз посмотреть на прибывающую толпу с мечущейся Дроздовой. Сомова неожиданно спрашивает:

- Слушай, ты не знаешь, чего это она на меня так пялилась-то?

Ничего такого не заметил, но хочется подружку подколоть, и я многозначительно улыбаюсь:

- Не знаю…, возможно, у феминисток словосочетание «близкая подруга» означает нечто другое.

Сомова громко фыркает, а потом кивает в сторону снующих баб:

- С чего ты взял, что они феминистки?

- Это не я, это Наумыч так считает.

Анька, многозначительно скривившись и задрав голову, выносит вердикт:

- О-хо-хо… Наумыч, тогда конечно!

И мы идем дальше. К напиткам и бутербродикам.

***

Через десять минут народ стекается в главный круглый зал, расползаясь по его периметру. Подходим и мы с Анютой. Приглашенных оказывается довольно много, тем не менее, небольшой пятачок у колонн остается свободным. Сюда и выходит Татьяна Андреевна с папкой в руке. Она громко приглашает номинанток подойти к ней. Таких, у кого в приглашениях прописано слово «номинантка» набирается человек восемь и мы, одна за другой, немного смущаясь общим вниманием, собираемся за ее спиной вдоль стены. Я встаю с краю, возле какой-то картинки в раме с подсветкой. Сцепив пальцы внизу у живота, с любопытством верчу головой и глазею на стены зала… Затем начинается представление участниц и организаторша громко объявляет:

- Виктория Кравченко, "Женские секреты".

Она называет фамилию за фамилией, в конце концов, очередь доходит и до моей:

- И, наконец, последняя номинантка, на которой я хотела бы остановится особенно.

Сейчас про меня! Смотрю в зал, на улыбающуюся Сомову, на любопытные лица собравшихся.

- Это женщина, которая смогла изменить курс достаточно престижного «Мужского журнала». И зовут ее - Маргарита Реброва!

Улыбаюсь и чуть кланяюсь публике. И присоединяюсь к аплодисментам. Конечно не себе, а всем талантливым девчонкам, которые стоят рядом со мной. Татьяна Андреевна продолжает:

- Это прекрасные во всех отношениях женщины… Это всего лишь констатация факта…

Я отвлекаюсь, замечая появившегося на входе Наумыча, который проходит чуть вперед и останавливается возле Аньки. Они о чем-то разговаривают и даже улыбаются друг другу. Интересно, когда это они успели познакомиться? В подсознание врываются отдельные фразы нашей ведущей:

- На них не только обращают внимание, но и заставляют решать… Они все прекрасны и все достойны…

Даже не пытаюсь задумываться, о чем это она. Егоров замечает, что я на него смотрю, поднимает руку и приветственно машет. Я тоже чуть-чуть ему машу, стараясь не привлекать особого внимания. Татьяна Андреевна заканчивает свою речь:

- Каждой номинантке предстоит написать эссе «Идеальный мужчина в жизни современной женщины». Для проведения задания будет отведено двадцать четыре часа и будет названа лучшая журналистка России по версии нашей Ассоциации.

Все снова аплодируют. Ведущая смотрит на часы:

- В общем, до понедельника! Время пошло!

Вместе с другими участницами присоединяюсь к зрительницам - дальше по желанию, кто на фуршет, кто домой, кто на работу. Сомова собирается слинять домой, а я, под надзором начальника присоединиться к ней не решаюсь и так весь день не был в издательстве. Отправляюсь с Наумычем в редакцию - попробую покреативить по объявленной теме там.

***

Увы, с музой сегодня плохо. Или с головой, не знаю. До позднего вечера сижу, ломая голову с чего начать, но так ничего и не получается. Тема, конечно, дает поле для воображения, но сегодня с воображением у меня туго. В прошлый раз, когда писался крик души, превратившийся в центральную статью, было проще - у кого, что болит, тот о том и говорит. Сейчас у меня болит то же самое, что и тогда, но с идеальным мужчиной, а именно он цель задания, оно ассоциируется меньше всего. Сижу при свете настольной лампы и пялюсь в экран монитора. Кроме названия, на большее, творческого запала не хватает. Лениво выстукиваю на клавиатуре начало первого абзаца: «Идеальный мужчина. Кто он?». Вопрос риторический, и я ворчу:

- Кто, кто… Дед Пихто.

Стираю строку и начинаю новую: «Идеальный мужчина – это не просто словосочетание…».

Засунув палец в рот, начинаю грызть ноготь. Что идеальный мужчина не словосочетание, а физический субъект это понятно, но что тогда писать дальше? Уперев палец в висок, критически смотрю на полученную сентенцию, а потом снова все стираю...

- Черт, что за чушь.

Задумчиво почесав бровь, снова печатаю: «Идеальный мужчина – это как идеальный газ, существует только в теории». На этом все заканчивается, и продолжения нет.

- Капец! Кому нужна твоя физика.

Откидываюсь в унынии на спинку кресла - ну не идет мысля, хоть режь!

***

Потерзав компьютер еще с полчаса, и осознав всю бесплодность этого занятия, собираюсь домой. Повесив сумку на плечо и подхватив портфель, с унылой физиономией выхожу из кабинета. Уйти далеко не успеваю - мне наперерез устремляется чем-то довольный Калугин:

- Марго, ты еще здесь?

- А где мне быть?

- Ну, в общем-то, да… Ты у нас готовишься стать лучшей журналисткой России!

Походу, с такими успехами как сегодня, меня назначат худшей. Со вздохом, морщусь:

- Андрей, прошу, хоть ты не начинай, а?

Идем к лифту, теперь уже вместе и я смущенно пытаюсь оправдываться:

- Ты же знаешь, если бы не Наумыч, мне это лет сто не надо было бы!

- Вот это ты кстати зря! Я бы на твоем месте воспользовался этим шансом, тем болеет ы этого достойна.

Мотаю головой, уже краснея:

- Да ладно, тоже мне нашел писаку. Три часа в монитор пропялилась и толку никакого.

- И что, вообще ничего?

- Вообще.

На подходе к закрытым дверям лифта, понуро признаюсь:

- Ноль целых, ноль десятых. Как говориться муза в отпуске или вообще уволилась… Ну не знаю я, как выглядит идеальный мужик!

Вымученный крик души… За тридцать пять полных лет не встречал я идеальных! Калугин вдруг выдает:

- Ну чего, есть еще ночь.

Э-э-э…Это как? Есть еще ночь, чтобы узнать какой мужик идеальный, а какой нет? Их что по ночам распознают? Что это за грязные намеки? Вопросительно смотрю на Калугина:

- В смысле?

- Ну, я имею в виду насчет статьи.

А-а-а, статьи… Пожимаю плечами:

- Да ладно, вечером не пришло, ночью родится?

Лифт шумит где-то далеко, и мы стоим спиной к нему. Походу я его так и не вызвал. Или вызвал? Какой-то провал в памяти. Андрюха пытается внести оптимизм в мое паршивое настроение:

- Бывает и такое.

- Бывает. Только у меня в последнее время, когда утром прочитаешь, что ночью написано, вообще хочется застрелиться.

Калуга понимающе смеется, потом предлагает:

- Ну, хочешь, я тебе помогу.

За меня написать статью? Удивленно кривлю губы:

- Ты?

- Ну, да.

- Это как? Придешь и продиктуешь?

Он мотает отрицательно головой:

- Не... Статью будешь писать ты, я просто побуду рядом.

Рядом? Смотрю на него недоверчиво. Но сама мысль, что он будет неподалеку, будет как-то заботиться, будет слушать мои творческие потуги, будет давать советы… Как тогда, с Варькой… Неожиданно открываются створки пустого лифта. Проглотив комок в горле, тихонько интересуюсь:

- Зачем?

- Ну, я не знаю, как зачем…Чай, кофе, с мыслью определиться какой-нибудь.

Очень хочется сказать «Да». Боюсь только, что я тогда вообще ничего не напишу… Не знаю откуда такая уверенность... Или неуверенность… Пересиливаю себя и с грустной улыбкой отвожу глаза:

- Спасибо, Андрей, но если я облажаюсь, то уж одна.

Он не настаивает:

- Да? Ладно, тогда удачи.

- Спасибо.

- Пока.

Сделав шаг назад, оказываюсь в лифте:

- Пока.

Нажимаю кнопку, оставляя Калугина там, у закрывающихся дверей.

***

Приехав домой, сразу бегу в душ - освежить тело, душу и мыслительный процесс. Обновиться, так сказать, чтобы с новыми силами…. Переодевшись в белую маечку с синими трениками, пользуюсь моментом пока Анечка занимается ужином, и раскладываю в гостиной свой ноутбук- инструмент творческих пыток и мучений. Начинаю выстукивать фразы, абзацы, стираю и вновь печатаю: «Говорят что на Земле нет ничего идеального. Может оно и так, но как хочется помечтать. И если ты женщина, то помечтать в первую очередь хочется о мужчине».

Фу-у-у-ух. Рожаю с весьма скромным успехом, хотя, слава богу, не нулевым. Походу, перед этими самыми «критическими днями»тупею конкретно. Или это жалкая попытка оправдать бесталанность? Анютка уже начинает потихоньку накрывать на стол, раскладывает приборы, бокалы, ставит бутылку вина. Пялюсь в монитор с куцыми фразами. Печатаю дальше: «Кто же он такой идеальный мужчина и с чем его едят? Любящий муж, заботливый отец или и то, и другое?».

Сомова несет с кухни тарелки с чем-то вкусно пахнущим и ставит их на стол:

- Гош, ну ты хоть паузу сделай!

- Подожди, пока прет!

- Ну, остынет же.

Кидаю взгляд на аппетитные блюда -вареная картошка, салат, жареное мясо. М-м-м, вкуснотища…. Но прерываться не хочу:

- Ничего, после в печке разогрею!

- Блин, ты, хотя б, поделился бы.

Анька опять уходит на кухню, и я кричу ей вслед:

- Ну, пока не закончено же!

Сомова уже возвращается, неся нарезанный хлеб:

- Ну и что! Читай, что есть.

Закончив набирать последнюю фразу, сдаюсь:

- Ну давай, зацени хотя бы направление.

Усаживаюсь поудобней, крепко сцепив в замок руки перед собой. Очень надеюсь на Анькино положительное мнение и от того немного нервничаю – если не понравится, не знаю что и делать тогда. В радостном предвкушении потираю ладони:

- Ты готова?

Сомова наводит последние штрихи на столе и бормочет под нос:

- Да давно уже.

Ясень пень, у нее нет такого авторского мандража как у меня. Спокойна, как кашалот. Она обходит вокруг стола и садится сбоку, в кресло. Положив ногу на ногу и подтянув ступню повыше, откинувшись на спинку дивана, начинаю декламировать с самого начала:

- Ну, тогда поехали. «Говорят что на Земле нет ничего идеального».

Я уже несколько раз перечитывал, пока набирал текст, так что уже почти выучил наизусть и могу не смотреть на экран. Единственно, что отвлекает это зрелище, как Сомова интенсивно двигает своими челюстями, треская картошку и мясо. Но я продолжаю, не сбиваясь:

- «Может оно и так, но как хочется помечтать. И если ты женщина, то помечтать в первую очередь хочется о мужчине».

Замечаю, что Анька перестала чавкать свой салат и это меня воодушевляет:

- «Кто же он такой идеальный мужчина и с чем его едят? Любящий муж, заботливый отец или и то, и другое? Возможно, что и первое, и второе, и третье».

Главное в роль хорошенько вжиться, тогда и муза прилетит быстрее. Мечтательно поднимаю глаза вверх к потолку. А роль сегодня - современная женщина и идеальный мужчина в ее жизни, кажется так….Вот и надо хорошенько представить себя современной женщиной. Снова смотрю в монитор и читаю:

- «Безусловно, времена рыцарских турниров канули в лету. Когда мужчины за один взгляд любимой женщины отдавали жизнь. И стихов нам уже практически не пишут, и серенад на балконах мы уже не слышим, но...»

В порыве творческих чувств, вскидываю руки вверх, но тут меня прерывают:

- Гоша, я тебя прошу, пожалуйста!

Подавшись вперед, недоуменно смотрю на нее, на автомате убирая волосы за ухо:

- Ты чего?

- Ну, что это?

- В смысле?

- Ну, что ты мне сейчас читал?

Чего-то я никак не врублюсь и пожимаю плечами:

- Как что? Статью.

Анька вдруг всплескивает руками:

- Да? Вот это вот все сопливое… Это вот все ты называешь статьей?

Блин, как умею, так и пишу! Поведя головой из стороны в сторону, возмущенно повышаю голос:

- Слушай Ань, выбирай выражения!

- Ха!

Сомова, развернувшись, смотрит в упор:

- Это ты выбирай выражения! Что это такое – рыцарские турниры, вообще какие-то серенады.

Она почти брызжет слюной, а мне непонятно и обидно. Неужели все так плохо? Растерянно смотрю на нее, и она меня добивает:

- Студенты журфака лучше, наверно, пишут.

- Да, ладно.

- Чего, да ладно? Это все надо стирать и писать заново!

Она вертит растопыренными пальцами перед моим носом и почти кричит:

- Бац, бац, бац, бац и ничего, будто бы ничего не сказала. Пустота!

Нет, ну не может быть, что бы я была такая тупая бездарность! Почесав подбородок, пытаюсь спасти хоть какие-то понравившиеся мне мысли. Откинув рукой волосы назад, придвигаюсь к ноутбуку и разворачиваю его к Анюте экраном:

- Подожди, хотя бы вот это вот зацени. Или вот этот момент.

Но та лишь отмахивается и отодвигается на край кресла:

- Да, блин, не надо мне ничего! Что это? Чушь полная! Это надо стирать и писать заново, Гоша, это же абстракция!

Ну, дура, я. Тупая дура, у которой, то там, то тут болит и ноет, а в мозгах пустота. Что теперь? Снова и снова нервно поправляю волосы. Вот правильно говорят – у бабы волос длинный, а ум короткий. Это про меня. Анька от средних калибров переходит на тяжелую артиллерию:

- Это о всем и не о чем! Ну, полу набор полу умных общих фраз каких то. Статья, она должна бить наотмашь!

Да все я понимаю, Анечка… Игорь бы за пять минут настрогал десяток статей про идеальную женщину. Но как я могу писать про идеальных мужиков, если их не существует! Продолжаю теребить подбородок, опустив глаза в монитор, а Сомова все разоряется, вгоняя меня в тоску:

- Я, прочитав такое, должна поверить, что у тебя такой мужчина есть! Даже если его у тебя нет. Понимаешь?

Она, наконец, захлопывает свой рот, и я погружаюсь в задумчивость. Не знаю, не знаю, может быть… Поступить, как учил старик Роден? Чтобы создать прекрасную скульптуру нужно взять мраморную глыбу и отсечь все лишнее…А чтобы получился портрет идеального мужчины, нужно взять какого-нибудь реального мужика и тоже отсечь все лишнее. Хоть Калугу к примеру взять… И отсечь ему на хрен все…, ну или почти все…, по крайней мере бесконечные разговоры о бывшей жене и регулярные тусовки с дурой Егоровой. Наконец, выдавливаю из себя:

- Ну, кажется, да.

Сомова немного успокаивается, хотя еще и трет свои коленки руками - так перевозбудилась:.

- Кажется… Ну вот, чтоб не казалось - поешь, а то у тебя в мозгу ни одной калории уже не осталось.

Я зависаю, уже рисуя мысленно новый план статьи, а потом придвигаю к себе тарелку.

***

После ужина уже не могу усидеть на месте- свербит желание побыстрее уединиться и предпринять новую творческую попытку. Отправляюсь с ноутбуком в спальню и забираюсь с ногами на кровать. Процесс надо сказать, все равно идет тяжело - хоть по-турецки сижу, хоть откинувшись на подушки, хоть задрав ноги кверху или перевернувшись на живот, кверху попой. Тем не менее хоть и медленно, но дело продвигается: «Мы почему-то часто ищем своего идеального мужчину на обложке глянцевого журнала. И не понимаем, что идеальным его сделали так фотографы, гример, стилист. На самом деле идеальный мужчина даже может не знать, что он идеален».

Строчка ложится за строчкой. Наконец, переползаю на пол и сижу там, сбросив тапки - полумрак, желтый свет от бра и голубой от дисплея ноутбука. Все стучу и стучу по клавишам, рожая новые мысли, а потом стираю, правлю и снова печатаю. Вспоминаю Калугу, галантно целующего мне руку, или укрывающего заботливо пиджаком после холодного душа, устроенного на работе, или бурно радующегося нашедшейся Алисе. Сейчас важно сконцентрироваться на его лучших качествах, не акцентировать внимания на недостатках - и все получится. Продолжаю воплощать мысли в слова:«Он даже никогда об этом не задумывается. Он просто живет. Живет по тем законам, которые ему диктует его ум, совесть, душа».

Я вдруг вспоминаю свой самый первый, самый трудный день, и как Андрюха подхватил меня пьяненькую после банкета на ступеньках «Дедлайна», вспоминаю как фотографировал меня ночью для обложки, спасая первый выпуск«МЖ». А с Вареником? Какой он был замечательный «отец» с Вареником! «Если он приглашает тебя на чашку кофе, он действительно хочет угостить тебя кофе. А когда помогает в сложной ситуации - то поверьте, вашего спасибо ему вполне достаточно. Идеальный мужчина не умеет спекулировать».

Тут я, конечно, перегнул палку. Таких мужиков не бывает. Даже усеченный образ Калуги сюда не влезает. Ладно, оставлю пока так. Но лучше вернуться к более близким реалиям: «Идеальный мужчина способен в одиночку растить дочь, быть отличным отцом и в то же время оставаться настоящим профессионалом в своем деле. Идеальный мужчина проявляет свои чувства без страха, без оглядки, без поправки на общественное мнение». Вспоминаю, как Андрюха бросился защищать меня перед Мироновыми благодарно стучу дальше:« Потому что он настоящий. Вы спросите, где его взять такого идеального? Я вам отвечу -не знаю».

Правда, не знаю. Наверно к счастью, но идеальных людей не бывает, ни мужчин, ни женщин. Но закончить нужно поэффектней. Ставлю точку: «Одно бесспорно – раз я пищу, то значит, он существует».

Обессилено валюсь лицом вниз. Капец, слава богу, все! Завтра, в субботу, утром перечитаю, на свежую голову и отошлю Дроздовой – пусть изучает. Одно радует - впереди выходные, отосплюсь и наконец-то займусь собой. Пора и в парикмахерскую сходить подстричься и в косметологический салон заглянуть, привести ножки в порядок, и открывшееся маникюр-кафе посетить, посмотреть, что это за новое заведение объявилось в нашем районе.

День 40 (53-54). Понедельник. ​

Несколько дней со страхом предвкушаемая катастрофа разразилась в воскресенье под утро. Выспаться опять не удалось – можно сказать ни свет, ни заря пришлось подниматься с постели и тащиться в ванну смывать следы поражения в битве с женской физиологией. Ложиться снова досыпать, уже не хочу – облачившись в халат, отправляюсь на кухню с желанием чего-нибудь схавать и подавить грустные мысли о ближайшем будущем в окружении прокладок, тампаксов и дурного настроения. И почему именно сегодня? Кажется, только-только кончились и вот опять! Ну, почему так быстро-то?! Ка-пец!

***

Наконец наступает утро понедельника, особый день - сегодня должны объявить результаты конкурса и окончание творческих мучений. Болеть и хандрить – некогда, вчера немного отлежалась, а сегодня - вперед. Неизвестно как будет складываться день, может быть с фуршетами, поэтому на работу меня подвозит Анька на своей машине. Прибываю в редакцию с надеждой, во-первых, что не зря потратил выходные в салонах, во-вторых, что не зря не спал почти всю ночь с пятницы на субботу, высекая образ идеального мужика. Пока поднимаюсь в лифте, успеваю бросить в висящее зеркало последний оценивающий взгляд - вроде все ОК: голубая блузка, обтягивающая юбка, волосы распущены по плечам, брови четко подведены, зеленые тени подчеркивают голубизну глаз, а розовая помада нежность губ. Когда выхожу в холл, застаю обычную редакционную суету - народ снует по всем направлениям. Едва успеваю зайти к себе в кабинет и бросить сумку в кресло, как в приоткрытую дверь доносится зычный голос Егорова:

- Так, марксисты - ленинисты, ну-ка все сюда!

Он громко хлопает в ладоши, созывая сотрудников. Интересно, что еще случилось в датском королевстве? Выглянув из кабинета, вижу движение народа в сторону секретарской стойки. Видимо грядет какое-то объявление, надо идти, и я не торопясь направляюсь к быстро растущему центру кучкообразования. Широко разведя руки в стороны, Егоров призывает:

- Ко мне, ко мне, ко мне!

Потом громко интересуется:

- Где Марго?

Где, где… Он стоит спиной к моему кабинету, естественно не видит. Стоящий лицом к шефу Валик кивает за спину начальника, потом даже показывает рукой, заставляя Наумыча оглянуться. Разобравшись Егоров обрадовано протягивает ко мне обе руки:

- Иди сюда!

Пробираясь между сотрудниками, приближаюсь к шефу и он, приобняв меня за плечи, разворачивает лицом к собравшимся:

- Дорогие друзья! Мне только что позвонили из конкурсного комитета Ассоциации женщин – журналисток! И сообщили приятную новость.

Неужели получилось? Смущенно улыбаясь, опускаю глаза в пол, зато шеф хвастливо обводит присутствующих победным взглядом:

- Перед вами финалистка этого престижнейшего конкурса. Ура!

Народ подхватывает весть аплодисментами:

- Ура-а-а!

Стою, скромно обхватив себя руками за плечи, и с улыбкой чуть кланяюсь. Галя громко восклицает:

- Браво, Маргарита Александровна!

Наумыч пытается перекричать крики и овации:

- Подождите,это еще не все. Победительница будет объявлена сегодня вечером на специальном банкете, куда вы все, между прочим, сегодня приглашены. Ура!

А, ну даже так. Звездить мне придется не только перед чужими, но и перед своими. Народ визжит и хлопает в ладоши еще активней. Присоединившись к массам, тоже начинаю хлопать. Но вот, Наумыч начинает пресекать локальные празднества и даже пытается разгонять народ по кабинетам:

- Все, все. все… Работайте! Все по местам.

А меня, снова приобняв за плечи, уводит в сторону:

- Марго. Вот… Вот, ты даже представить себе не можешь, что ты для нас сделала!

Он сжимает в своих ладонях мои руки, трясет их в избытке эмоций, а потом тянет к губам и даже несколько раз целует, заставляя меня засмущаться и закатить глаза к потолку.

- Вот ты наше все! Спасибо.

И тут же подталкивает в спину в сторону кабинета:

- Иди, работай. Молодец, хэ-хэ.

***

В три часа дня сваливаю из издательства, буду готовиться к вечернему торжеству. Немного погуляв по городу, дожидаюсь, когда у Сомика закончится смена, и мы вместе едем домой, на ее машине. Первый час тратим на выбор платья конечно. В конце концов, останавливаемся на том вечернем, в котором я ходил к Наумычу мириться после увольнения. Хотя оно с голой спиной, с завязками на шее и вызывает некоторый дискомфорт своей легкостью и открытостью для мужских нескромных глаз, но оно для меня особое, это платье, и надеюсь, принесет удачу. Следующим этапом подготовки у нас стоит макияж. Для покрасочных фасадных работ отправляемся в ванную. Усевшись на край ванны, кладу голые ноги на табуретку и одобрительно их осматриваю. М-м-м... Они такие гладенькие, после воскресных процедур, просто загляденье. Взяв со столика ручное зеркало и помаду, начинаю аккуратно рисовать губы. Рядом сидит Сомова с пилкой - обрабатывает себе ногти. Она под впечатлением от новых условий контракта с «Селеной» и ее распирает ими поделиться:

- Слушай Гош, это не день, а чудо просто. Два взрослых мужика сидели и смотрели мне в рот!

Не отрываясь от созерцания накрашенной губы, интересуюсь:

- И что они там увидели?

Это замечание Аньку сбивает с толку:

- Блин, что?

Во рту, что увидели, естественно. Повторить не решаюсь ис хитро - виноватой физиономией пожимаю плечами:

- Ну, продолжай, чего.

Принимаюсь рисовать вторую губу и доводить красоту до совершенства. Сомова, воодушевившись, и правда продолжает:

- Короче, за полчаса подписали контракт, представляешь?

Продолжая пилить ногти, она вдруг добавляет:

- Но это не главное!

Лениво интересуюсь:

- А что?

- Главное, что Руслику тоже повысили зарплату, представляешь?

Не очень. Почему такой энтузиазм по поводу зарплаты звукача, что даже стало главным? Или она влюбилась в него?

- А Руслик что, твой родственник?

- Ну, причем тут родственник, Гош.

Продолжая ерничать, завершаю рисовать верхнюю губу:

- Ну, ты так рада...

- Ну, я рада! Потому что Руслик, звукач от бога, и мне с ним удобно работать. И у меня с ним все получается!

Приподняв повыше зеркало, любуюсь проделанной работой. Зашибись! В цирк ходить не надо на клоунов смотреть с их губищами:

- Нда…

Сомова тут же поворачивается в мою сторону:

- Что, нда?

- А у меня, по-моему, ничего не получается.

Анька, приглядевшись к моим толстенным сарделькам, прыскает:

- По-моему, тоже.

И мы обе ржем от души. А потом я отдаюсь в руки Анютки в полное ее распоряжение – и покраситься надо, и причесаться по-праздничному - с пучком и хвостом, почти как на открытии.

***

К семи вечера едем с Сомовой на Шаболовку. Народу, даже не считая наших, кажется, собралось еще больше, чем в первый день - то ли всем интересно, кто же победитель, то ли пришли пожрать на халяву. Думаю, скорее второе. Кругом шум, болтовня и распитие шампанского. И пяти минут не проходит, как сталкиваемся с идущей навстречу Дроздовой. Та обрадовано машет рукой:

- Маргарита Александровна!

- Да?

- Волнуетесь?

В этом открытом платье мне действительно зябко и я стою передней, приобняв себя за плечи. Видимо это и навело ее на такую мысль. Чуть дергаю голым плечом:

- Ну, не то чтобы очень.

- Вы, знаете, я прочитала работы всех финалисток.

- И что вы скажете?

- Вы, знаете, я такого удовольствия давно не получала.

Да? И мое сочинение тоже? Приятно, конечно:

- Даже не знаю, как это прокомментировать.

- А никак не надо это комментировать. Я просто хочу пожелать вам удачи!

- Спасибо.

Наверно это ее работа – всех подбадривать. С заговорщицким видом чуть наклоняюсь к ее уху и пытаюсь за шуткой скрыть свое волнение:

- Только наверно вы это всем говорите?

- Естественно.

А то я уже губу раскатал. Она отходит и я с чуть грустной улыбкой отворачиваюсь, вздыхая:

- Ну… Что естественно, то небезобразно.

Дроздова удаляется, а я осматриваюсь по сторонам, подмечая пришедших сотрудников «МЖ» - вон Егоров, рядом Наташа, Николай с Людмилой, а вон Мокрицкая с Зимовским, Галина. Вижу, как в дверях зала появляется запыхавшийся Валик. Антон, заметив меня, машет приветственно рукой, я тоже поднимаю в ответ руку. Мимо мелькает тетка в бирюзовой блузке, и я отвлекаюсь на нее – Сомик, когда осерчала и все попрятала, точно такую же мне оставила идти на работу. Теперь смотрю на тетку и фыркаю - страшная блузка, страшная баба…. Отворачиваюсь. Народ все прибывает и прибывает… Наконец, ведущая выходит на сцену и призывает подняться финалисток. Я уже знаю, что это относится и ко мне, а потому иду туда, вместе с еще двумя девчонками, блондинкой и брюнеткой.

Татьяна Андреевна подходит к микрофону и начинает торжественную речь:

- Дамы и господа, прошу секундочку внимания… Большое спасибо! Прошу прощения, за высокопарный слог, но сегодня действительно знаменательный день. Сегодня исполняется сорок лет нашей Ассоциации!

Все дружно аплодируют ее словам, и мы на сцене, конечно тоже. Дроздова бодро добавляет:

- Международной Ассоциации женщин-журналисток!

Новые аплодисменты.

- Я вижу здесь много мужчин, напрямую относящихся к этой прекрасной профессии. Уверена, что сейчас они будут аплодировать громче всех. И так на звание журналистки года у нас номинировались… Виктория Кравченко!

Блондинка в розовом, с короткой стрижкой, стоящая рядом, делает шаг вперед.

- Ирина Артемович!

Низенькая брюнетка в красном, тоже выступает вперед.

- И Маргарита Реброва!

Делаю шаг, опустив глаза в пол. Капец! И это все под аплодисменты и возгласы из зала. Дроздова добавляет в голосе панибратства:

- Ну что ж дамы и господа, я не буду вас долго мучить - журналисты народ конкретный.

Наблюдая за залом, замечаю как в дверях появляется припоздавший Калуга. Татьяна Андреевна на секунду замирает, подчеркивая торжественность момента, а потом громко объявляет.

- Победительницей становится… Маргарита Реброва! «Мужской журнал».

Я в шоке прячу глаза от смущения. Бурные аплодисменты и крики браво, и пышный букет цветов. Просто не верится… Я? В дверях зала появляется Анька и начинает крутиться возле Андрея. Братцы, ну посмотрите же на меня! Это же мой триумф! Татьяна Андреевна оглядывается:

- Маргарита Александровна, ну, несколько слов.

Подхожу к микрофону, с охапкой цветов, совершенно ошалелая. Даже не знаю, что сказать. Недоуменно трясу головой:

- Если честно, я очень удивлена. Вы даже себе представить не можете, как!

- Маргарита Александровна, я думаю, ваша работа заслуживает особого внимания, и прошу вас несколько строк. Пожалуйста!

Собравшись с духом, начинаю по памяти:

-«Мы часто ищем идеального мужчину на обложке глянцевого журнала. И не понимаем, что идеальным его там сделали гример, визажист, фотограф. На самом деле идеальный мужчина он может даже и не знать о том, что он идеальный. Он просто живет. Живет по тем законам, которые ему диктует душа, ум, совесть. Если он приглашает вас на чашку кофе, то он действительно хочет угостить вас кофе, а когда помогает в сложной ситуации- то поверьте, вашего спасибо ему вполне достаточно. Идеальный мужчина не умеет спекулировать. Идеальный мужчина способен в одиночку растить дочь и быть отличным отцом и в то же время оставаться настоящим профессионалом в своем деле. Идеальный мужчина проявляет свои чувства без страха, без оглядки, без поправки на общественное мнение. Потому что он – настоящий!»

Смотрю в зал, смотрю на Калугу и сам не знаю, почему говорю:

- И, честно говоря, яне заслуживаю этой награды, потому что я здесь ничего не придумала. Я написала о реальном человеке.

Татьяна Андреевна с нарочитым воодушевлением хвалит:

- Браво, Маргарита Александровна!

Все опять аплодируют, а Калугин вдруг срывается с места и пробирается поближе к сцене. С радостной улыбкой оглядываю зал -и слева, и справа веселые счастливые лица и крики:

- Браво!

Калуга уже выскакивает на сцену. Я жду от него поздравлений. Это мой успех! Настоящий успех! Он вдруг берет мое лицо в свои ладони и тянется с поцелуем. Я чуть приоткрываю рот, пытаясь запротестовать, и тут наши губы сливаются.

***

Словно иголочки пробегают по моему телу…, до дрожи и слабости в ногах…Я не могу думать… Я не могу дышать и закрываю глаза… Его губы охватываю мои губы и я погружаюсь, проваливаюсь куда-то, все глубже и глубже и не могу выплыть… Сквозь глухую вату прорывается общий вздох-возглас «О-о-о!».И этот возглас заставляет вернуться из небытия. Что происходит? Кто я? Где я? О господи, какой ужас…Игорь Ребров целуется с мужиком в засос! Прилюдно и на сцене! Кровь бросается мне в лицо, нервно дрожа от стыда и негодования, вырываюсь и, не раздумывая, инстинктивно, бью Калугина по щеке. Это происходит так по-киношному, так по-женски, против воли, что я растерянно замираю. От этой звучной пощечины Андрей дергается и с каким-то неживым лицом отворачивается. Стоим и молчим. Проглатываю комок в горле и, кажется, сама сейчас разревусь. Смотрю на него, широко распахнув глаза, и испуганно кричу:

– Калугин ты чего с ума сошел?

В молчаливом зале вдруг раздается громкий голос Егоровой:

- Браво!

Я ужасно боюсь признаться себе, что потерял на секунду голову, почувствовал себя женщиной, почувствовал, как сладок и приятен мне был этот мужской поцелуй. Мой испуг рвется наружу новым истеричным возгласом среди тишины:

- Что это было, я тебя спрашиваю?

Калуга неуклюже и расстроено мнется:

- Ну, извини, извини…

Быстро соскочив со сцены, он торопится уйти из зала. Меня внутри колотит, мне хочется задержать его, броситься вслед. Он должен понять, что так нельзя… Но я не хочу, чтобы он, вот так, уходил! Вижу, как головы присутствующих синхронно поворачиваются в спину уходящему Андрею. Со своим огромным букетом цветов разворачиваюсь спиной к залу и бреду назад, к стене, и там стою, прикрыв глаза рукой. Не могу..., не хочу…Никого ни видеть, ни слышать. Но приходится - совсем рядом раздается голос Дроздовой в микрофон:

- Господа, господа …, а как же наши прекрасные буклеты? Пожалуйста, раздайте всем… Быстренько, быстренько, наши прекрасные буклеты.

В зале нарастает шум, но мне совершенно ни до чего… Прорывается голос Зимовского:

- Ты чего сделал придурок?!

И крик Кривошеина:

– Да причем тут я, вообще?

Бездумно смотрю на все эту суету. Господи, быстрее бы все закончилось, и я смогла бы убежать, спрятаться, уйти домой. Дроздова выясняет какие-то вопросы, а мне не до чего. Ее голос строг и требователен:

- Что такое? Я спрашиваю, чья это выходка? Кто это все устроил?

Я прикрываю глаза рукой. Кто…, кто… Весь этот ужас устроил Калуга! Как? Как я теперь буду смотреть людям в глаза? Снова громкий голос Татьяны Андреевны, и я отвлекаюсь от своих тяжких мыслей:

- Если вы сейчас же не покинете это помещение я вызову милицию!

Милицию? Причем тут милиция? Ну, да, поцеловал, на сцене…, но причем тут милиция? Мы разберемся сами! Вглядываюсь в зал. Наблюдаю, как организаторша со своей помощницей выходят… За ней Зимовский и другие сотрудники «МЖ», а потоми все остальные участники мероприятия. Дожидаюсь, когда зал опустеет. Девчонки - финалистки меня поздравляют и тоже уходят. Одна…Один… Молча спускаюсь со сцены и иду, пряча лицо в букете, к Анюте, дожидающейся у выхода. Она видит мой шок и не пристает. И, слава богу!

***

Всю дорогу домой причитаю по поводу выходки Калугина. Капец, а еще упрекал меня в непредсказуемости: «Невозможно понять, что ты думаешь в данную секунду, а что выкинешь через десять минут, так это вообще загадка». Вот уж выкинул, так выкинул! Со мной то все понятно, но он! Или у него тоже «критические дни»? Сомова за рулем изредка пытается что-то сказать и даже, кажется защищать этого озабоченного мачо. Гундит про какую-то подставу Зимовского, про какие-то откровенные фотки, вместо буклетов, но меня сейчас вся эта муть с Антошей совершенно не интересует.

Когда приезжаем домой, сразу иду в душ и там прячусь от Аньки и от себя. Скрутив волосы в пучок, прикрываю их шапочкой от воды и лезу под хлещущие струи. Хочется сделать погорячей, так чтоб из ушей шел пар…, потом похолодней, чтобы мурашки бегали по коже и озноб…Все что угодно, лишь бы отвлечься и не думать… Но успокоения все эти забавы мне не приносят – все равно перед глазами одно: он лезет ко мне целоваться, ая хлещу его по физиономии… Мне кажется, не очень больно. Вот странно, меня, вроде, испугало в тот момент, что мужик целует мужика, а ударил то в ответ по-бабьи… Но страшнее всего не это… Страшнее всего то, что я не испытал абсолютно никакого отвращения в этот момент…И даже наоборот! Неужели и правда - я это уже не я? Что ждет Игоря Реброва по возвращении из небытия? Гейские воспоминания? Такое даже вообразить тошно!

Наконец, выползаю из ванной наружу, в спальню. Анька тут же шмыгает в освободившееся помещение. Стоя там перед припотевшим зеркалом, она начинает полоскать мне мозг:

- Я вообще не понимаю, чего ты бесишься. Стандартная ситуация - ну, не выдержал мужик, переусердствовал, проявляя чувства, получил соответствующий успокаивающий ответ по морде... Он уже наверняка очухался, осознал свою оплошность и завтра попросит прощения. А может еще и сегодня!

Но меня еще колотят противоречивые эмоции, заставляющие упорно протестовать:

- Что значит переусердствовал?! Целоваться на сцене - это переусердствовал? Да он... Да... Слушай, а я его не слишком сильно ударил?

- Вот, именно! Не парься. Это же ваш первый взрослый поцелуй, можно сказать. Парень рвался к этому два месяца и сорвал свой бонус…, который с лихвой перекрывает все мелкие минусы... Уверена - завтра он, к тебе, припрется с цветами!

- Да не нужны мне его цветы!

- Ну, значит с бутылкой. Будете опять вместе бухать.

Запахнув полы халата и завязав пояс, начинаю нервно вышагивать по спальне, на ходу распуская собранные в пучок волосы:

- То есть, по-твоему, это нормально да? У него в голове вообще что-нибудь есть? Как это? Он что не понимал, где мы находимся? Толпа народу вообще, все наше издательство…. С ума сойти! Не могу поверить, вообще, что Калуга мог такое вытворить!

Удивленно развожу руками:

- Главное, что?… Что он этим хотел сказать? Непонятно…

Вру, конечно, понятно, мужик поцеловал бабу, которая нравится. Только признать это я не хочу, нежелаю, не могу! Сомова не отвечает, кажется, ей мои причитания надоели, и она чистит зубы, не обращая внимания на все повисшие в воздухе вопросы. Снова взрываюсь обрывками фраз:

- Он что, обнародовал наши с ним отношения? Вот как на это реагировать людям? Как? Капец, выперся на сцену…

Махнув рукой, только пожимаю плечами:

- Слушай, я ему что, Наташа Егорова, с которой он может целоваться, лобызаться где угодно?

Слушай Ань, я так от всего этого устала, вообще невозможно уже… Все!

Привалившись спиной к косяку в дверном проеме, поднимаю глаза к потолку:

- Фу-у-ух!

Сомова, перепачканная пастой, невнятно мычит:

- Гоша!

Повернув голову в ее сторону, продолжаю выплескивать свои обиды:

- Что, Гоша? Я уже устал от всего этого безумно просто.

Махнув рукой, обреченно убираюсь назад в спальню:

- Гоша - Марго, Марго-Гоша. У меня в голове не мозги, а сплошная Маргоша!

Кто я, в конце концов? Баба или мужик? Анька кричит из ванной:

- Игорь успокойся, а?

Вытянув шею, заглядываю в дверной проем:

- Слушай, я устал, верней устала. Верней… Короче оно устало. Оно пошло спать!

Закрыв дверь, отгораживаясь от Сомика, и все равно через дверь пробивается глухое недовольное бурчание:

- Спокойной ночи.

***

Сбросив халат, лезу под одеяло… Легко сказать - спать. Анька уходит к себе, а я все лежу, как бревно и пялюсь на луну за окном. И ни водном глазу… Опять возвращаюсь мыслями туда, на сцену. Вот я стою, с букетом цветов, радостный и счастливый… Смотрю на стоящего в толпе Андрея и говорю публике: «И, честно говоря, я не заслуживаю этой награды, потому что я здесь ничего не придумала. Я написала о реальном человеке». И зачем я это брякнул? Не знаю… Вот Калугин срывается с места и быстро идет к сцене… И уже рядом! Я жду поздравлений. Андрей берет мое лицо в свои теплые ладони и смотрит глаза в глаза! Вздохнув, прикладываю ладонь к разгоряченному лбу. Господи, что со мной?

Отсюда они у него такие глубокие и сияющие…Я чувствую дыхание его губ и раскрываю свои навстречу... Его губы…Они у него такие мягкие и настойчивые… Я словно проваливаюсь куда-то и не могу дышать… И потом, меня пронизывает это необычное ощущение - словно иголочки пробегают по всему телу… Сверху вниз….

Мне ужасно жарко лежать под одеялом, хоть я и не в пижаме, а в комбинашке, меня колотит нервная дрожь, и чувствую, как учащается дыхание… Я ничего не могу с собой поделать - мне очень хочется почувствовать эти иголочки еще раз…. Ничего же страшного? Сейчас, здесь в темноте, когда никто не видит, когда Анька спит под шапкой и никогда ни о чем не догадается.

Я большой мальчик, я понимаю, что это такое… Пытаюсь представить Лику, ее завлекательные формы, ее запах… Моя рука стыдливо пролезает под бретельку комбинашки, осторожно пробирается к холмику груди, касается ноготком соска и скребет его слегка… И ничего не происходит. Не получается… Я не знаю и не умею, что делать.

Я отворачиваюсь и смотрю в темноту… И оттуда выплывает образ, который мне сейчас совершенно не нужен, который притягивает и пугает… Не Ликин… Его глаза…, его губы...,его запах… Андрей! Мой ноготок непроизвольно опять скребет сосок и я вздрагиваю - тысячи иголочек пробегают по всему телу, отдаваясь жаром там внизу. Испуганно сворачиваюсь калачиком под одеялом, пытаясь прогнать стыд и смущение… Капец, нашел время для эротических фантазий. Сейчас угваздаю всю кровать и бултыхайся потом до утра в грязи... И уговариваю себя - а что такого? Я же невиноват – я же сейчас женщина и ничто женское мне не чуждо…. С силой жмурю глаза, отгоняя любые мысли.

День 41 (55). Вторник

Утром вяло завтракаю, пряча от Аньки глаза. Что на меня ночью нашло -не знаю. Наверно, это был не я. Или я? «О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух»… Женский организм – великая загадка. В прошлые месячные стонал и охал почти неделю, а в этот раз, уже на второй день, ударился в другую крайность. А сейчас чувствую себя совершенно разбитым и не в своей тарелке, хотя внешне все как всегда- и одет как обычно (брюки, светлая блузка с короткими рукавами и в вертикальную полоску), и причесан как обычно -то есть просто с гладко приглаженными распущенными волосами.

Когда выхожу в редакции из лифта, пытаюсь изобразить из себя бизнес-леди: решительная походка, на плече сумка, в руках портфель. И тут же настороженно и испуганно кручу головой - жду насмешливых взглядов и слов… Иду через холл мимо секретарской стойки, где толкутся Люся, Галя и Коля. Чуть торможу, чтобы поприветствовать:

- Доброе утро.

Они отвечают хором:

- Доброе утро.

Двигаюсь дальше мимо кухни, там Андрея с чашкой в руках и я испуганно улыбаюсь:

- Доброе утро.

Калугин со стуком ставит чашку на стол и, не глядя на меня, молча уходит. Огорченно смотрю ему вслед -все-таки, в душе, я надеялся, на Анькин опыт: «Стандартная ситуация - ну, не выдержал мужик, переусердствовал, проявляя чувства, получил соответствующий успокаивающий ответ по морде... Он уже наверняка очухался, осознал свою оплошность и завтра попросит прощения».

Наверно, нужно подождать. Во-первых, Андрюха добрый и долго злиться не умеет, а во-вторых, он столько раз намекал на свою любовь, а любовь она же многое прощает.

***

День проходит бестолково. Дела, конечно, есть, но я все жду и жду, когда Андрей придет мириться, а он почему-то не идет и не идет. А уже на часах четвертый час! Начинаю злиться – блин, он даже в мою сторону не смотрит... Тоже мне влюбленный Ромео, дали ему, видите ли, пощечину. Ходит по редакции с обиженным видом, будто это я к нему целоваться полез на сцене, а не он ко мне. Вот и сейчас, стою возле окна, смотрю сквозь жалюзи и злюсь. И на него, и на себя. Вот что это я сегодня ночью вытворял, а? И все из-за него! Слышу, как за спиной скрипит открывающаяся дверь и мужские шаги:

- Маргарита Александровна, вот, пожалуйста, посмотрите, это срочно.

Маргарита Александровна? Даже не оборачиваюсь:

- Андрей Николаевич, вы что, не видите,что я работаю?

- А, ну я вообще-то тоже не на дискотеку пришел, надо отобрать вариант для типографии. Здесь десять, отберите три, если вас не затруднит.

Разворачиваюсь к нему лицом к лицу:

- Не затруднит. Только я сначала закончу свои дела, а потом займусь вашими.

- А это не мое дело.

Он оглядывается на дверь:

- Это дело всех и там, между прочим, люди простаивают.

Вот, говнюк! Накопившийся во мне за эти часы псих лезет наружу, и я взрываюсь:

- А надо все делать вовремя, чтобы люди не простаивали.

Калуга лишь кивает, и я добавляю:

- Еще вопросы есть?

С обиженным видом он отворачивается и уходит, на ходу бросая:

- Нет.

Раздраженно кричу ему вслед:

- И стучаться надо в кабинет начальству!

- Обязательно.

Я то дура жду, что он мириться придет, прощения просить, а он… Цежу сквозь зубы:

- Капец, козел.

Полное разочарование! Внутри бурлит, и я шумно выдыхаю:

- Фу-у-ух.

Мозг переполняют унылые мысли, и я пытаюсь отогнать их, заняв голову и руки работой - усевшись в кресло, беру оставленный Калугой на столе диск и, вынув его из пакетика, загружаю в ноут. Пока диск шуршит, загружаясь, прислушиваюсь к включенному радио, где заканчивается музыка и Анькин голос начинает грустно вещать: «Иногда в жизни бывают ситуации, когда нас обижают самые близкие люди. Люди, которых мы любим». Походу на душе у подруги сплошная тоска. Выбравшись из кресла и, сунув руки в карманы, отхожу к окну потаращиться на улицу, и послушать Анютины стоны: «И практически всегда, наша первая реакция - злоба. Уколоть, обидеть в ответ, сделать любимому человеку больно, мы считаем это нормальным, мы считаем это ответной реакцией на раздражение. Становится ли нам от этого легче?»

Может быть, именно этим и объясняется Андрюхина реакция? Заслужил пощечину, теперь хочет уколоть и сделать больно мне? Потому, что любит? Наверно, все так и есть, зря я сейчас сорвалась и нагрубила. Наоборот, может быть, будь я с ним помягче, и он повел бы себя по-другому? Смотрю сквозь жалюзи на проезжающие машины, бросаю взгляды в сторону открытой двери. Мне хочется сделать шаг навстречу и помириться с Андреем.

Снова присаживаюсь к столу, на скорую руку просматриваю фотки. Хорошо, что диск перезаписываемый и можно лишнее, без хлопот, удалить. Оставив несколько пригодных вариантов, вытаскиваю CD из дисковода и под предлогом рабочего процесса иду к Калугину в кабинет. Иду с пальмовой ветвью мира. Надеюсь, он будет в одиночестве, и мы спокойно поговорим... На пороге на миг торможу и чуть встряхнув головой, решительно вхожу в кабинет… Упс… Не тут–то было, рядом с ним толчется Егорова, и они о чем-то спорят. Увидев меня, Калугин торопливо поворачивается к Наташе:

- ОК, во сколько надо быть?

Егорова тут же расплывается в довольной улыбке:

- В девятнадцать ноль-ноль.

- Я понял.

Очередное свидание? Похоже все мои мозговые построения -пустое фуфло. Все не так, как мы с Анькой напридумывали. .. Скривившись, интересуюсь:

- Я не помешаю?

Калуга, растянув в улыбке рот, качает отрицательно головой, а Наташа оборачивается в мою сторону:

- Здрасьте, Маргарита Александровна.

Поднимаю вверх руку с диском:

- Я посмотрела ваше творчество, Андрей Николаевич.

Протягиваю диск Калугину, и тот охотно забирает:

- С удовольствием или…?

- Ненужные снимки я удалила. Будут вопросы - обращайтесь.

В его голосе сквозит язвительность:

- Хорошо, обязательно.

Чувствуя на себе победный взгляд Егоровой, разворачиваюсь и возвращаюсь к себе в кабинет. Ни хрена он невлюбленный. Какая же Анька наивная и романтичная. «Это же ваш первый поцелуй, можно сказать. Парень рвался к этому два месяца и сорвал свой бонус…, который с лихвой перекрывает все мелкие минусы. Уверена - завтра он, к тебе, припрется с цветами!». Не припрется. Или припрется, но не ко мне. Видимо, не произвел первый поцелуй на Андрея Николаевича абсолютно никакого впечатления. Похоже, ему все равно с кем сосаться... Обиженный кобель, которому обломилось, и он побежал к проверенной сучке!

***

Еле досиживаю до конца рабочего дня, а потом тороплюсь уехать – нет желания провожать сладкую парочку на их свидание. Анюта уже дома и пока я смываю раскраску и переодеваюсь в белую майку и треники, накрывает ужин на стол. Когда прихожу в гостиную, на столе, на салфеточках, уже стоят тарелки с жареным мясом, зеленый салат, блестят бокалы, темнеет откупоренная бутылка вина. Обстановка практически романтическая – вокруг полумрак, только свет торшера и бра на стене. Сомова пытается меня расшевелить разговорами:

- Как на работе?

- Да нормально на работе. Ничего нового.

- Совсем ничего?

Пожимаю плечами:

- Ну-у-у... Все делают вид, что ничего не произошло. По крайней мере, при мне.

Анюта, активно орудуя вилкой и зубами, продолжает любопытствовать.

- А Калугин? Цветы принес?

- А что Калугин… Козел… Ходил, дулся, словно обиженный мальчик.

Взяв нож со стола, начинаю судорожно теребить им мясо в своей тарелке. Но затронутая тема слишком задевает, вызывая поток жалоб и упреков:

- И что ты думаешь? Не прошло и пяти минут, как он, при мне, дочку Егорова окучивал.

Чуть наклонившись в Анькину сторону, добавляю с сарказмом:

- Свидание ей назначал… Хэ

Анька поднимает от тарелки голову:

- И что Егорова?

- А что Егорова, ее ж только вот так вот, пальцем помани, она побежит сразу.

Эмоции требуют выхода, и я их сдерживать не собираюсь:

- Дура! Какая ж она дура!

Хочется добавить что-нибудь и покрепче, но лишь хватаю ртом воздух, отворачиваясь. Анюта, ухмыляясь в тарелку и пожимая плечами, резюмирует:

- Видишь как хорошо - она дура, он козел. Они нашли друг друга.

Мне нужно выговориться, и я в сердцах бросаю вилку на стол. Потому что, Калугин - это вообще отдельный разговор. Уникум, а не человек. Придав голосу максимального ехидства, начинаю генерировать по новому кругу:

- Да-а-а, конечно, Калуга удивил. Удивил Калуга… С виду такой правильный пушистый… Донжуан хренов!

Снова хватаюсь за нож с вилкой, но повозив ими чуть-чуть в тарелке, снова бросаю на стол, разворачиваясь лицом к Сомовой:

- Знаешь Ань, он еще на самом деле хуже, чем я!

Та недоуменно на меня смотрит:

- В смысле?

Поджав губы, усердно со скрежетом пилю ножом мясо до самой тарелки:

- В смысле, хуже, чем Игорь Ребров.

Она вдруг ухмыляется, даже смеется и отправляет очередной кусок в рот. И чего тут смешного? Все так и есть:

- Я, по крайней мере, правильного мальчика из себя не корчил.

- Ах, да, ты же у нас еще Игорь Ребров.

Не понял… К чему это она? Типа от меня осталось пустое место, что ли? Вскинув вверх голову, смотрю, не отрываясь, на Аньку и пытаюсь сообразить с чего вдруг такие инсинуации. Она добавляет:

- Извините, я забыла.

- Что ты сказала?

Сам чувствую, как голос звенит от напряжения. Сомова кладет нож на стол, берет бокал с вином и примирительно поднимает его вверх:

- Гхм… Я говорю вино вкусное, выпьемте Игорь Ребров.

Мой порыв вдруг спадает. Мои попытки называть себя Гошей действительно все больше смахивают на насмешку. И слова «он еще на самом деле хуже, чем я, Игорь Ребров» к существу, именующему себя Марго, на самом деле, не имеют никакого отношения. Ну да, да - я мутант, во мне живут сразу два человека. И Марго, с ее сопливыми переживаниями, гормонами, прокладками и прочими бабскими интересами - тоже я. Беру бокал и чокаюсь…Сомик вдруг выдает:

– За Марго!

Анька тянется губами навстречу морде подошедшей Фионы и чмокает воздух. Пьем за меня? Задумчиво качаю, действительно, за меня. Остатки Игоря Реброва, пьют за Марго, ирония судьбы. Отвернувшись, цокаю языком:

- Хэ!

И, все-таки, пью до дна.

***

После ужина Анька убирает со стола, моет посуду, а потом отправляется к себе в комнату, наверно дрыхнуть. Я же пока спать не хочу и остаюсь в гостиной- полистать прессу, посмотреть телевизор. Не найдя в холодильнике ничего сладенького, даже завалящего мороженного, тащу с кухни чай, тарелку с бутербродами с сыром и с колбасой, затем усаживаюсь на диване, поудобней, уперев ноги, прямо в тапках, в стол. Будем развлекаться комплексно - уложив на колени недочитанный журнал, раскрытый на заложенной странице, беру в руки пульт от телевизора и начинаю щелкать кнопками… Увы, зомбиящик ничем глаз не радует, и я ворчу:

- Капец, миллион каналов, а посмотреть нечего.

Наконец, останавливаюсь на СТС и, отложив пульт в сторону, спускаю ноги вниз, подаваясь к экрану и читая титры в его нижней части – «Кадеты». Сериал про подростковую любовь - какая-то сопливая девка гуляет с пацаном в форме… Ага, в самый раз для меня - наивная платоническая романтика… Никаких тебе стервозных Наташ и похотливых Калугиных...Склонившись над столом, пью чай и слежу за действием... Блин, идут по улице, такие счастливые, довольные... Отставив чашку в сторону, к бутербродам, и, сцепив пальцы, только вздыхаю, пялясь на экран - завидую. Даже слезу прошибает от умиления, и я ворчу:

- Капец.

Неожиданно рядом на столе оживает трелями мобильник. Не отрывая глаз от экрана телевизора, беру трубу в руки и, открыв крышку, прикладываю телефон к уху. Там знакомый детский голосок:

- Алле.

- Да, Алис.

- Марго, привет, а что у тебя с голосом?

Чего, чего… Рассопливился от киношной любви, вот чего. Как баба, ей-богу! Смущенно оправдываюсь:

- Гхм, да…. Ничего. Нормально! Я простыла немного.

- Понятно, ая вот тоже болею.

- Тоже простыла?

Алиса молчит и сопит в трубку. Потом выдает:

- Живот болит.

Живот? Это же может быть серьезно. А почему мне? Надо же отца на уши поднимать, бабушку!

- Подожди, а ты что, одна дома?

- Одна.

- А где папа?

- Уехал.

- Куда?

- Не сказал. Просто уехал и телефон отключил.

Вот, Калуга! Папаша недоделанный. Опять, небось, к своей дуре поперся.

- И сильно болит?

- Да! Очень сильно.

Блин, надо же что-то делать, причем срочно!

- Так Алиса спокойно, потерпи немножко, я сейчас выезжаю.

Стремительно вскочив с дивана, так что волосы, мотаясь, хлещут по лицу, кидаю трубку на стол и жму на пульте кнопку, выключая телевизор. Капец, просто зла не хватает!

- Тоже мне, папаша….

Язвительно развожу руками:

- Идеальный мужчина!

Торопливо отправляюсь в спальню переодеться… Первым делом лезу в шкаф. Черт, как всегда – шмоток много, а одеть нечего. Может вот это? Снимаю с одной вешалки недавно купленный темно-серый топик, с другой брюки, здесь же висит широкий ремень, прихватываю и его. Переодевшись, иду в ванну - немного покрутиться перед зеркалом, быстренько подкрасить губы и причесаться. Стрелки часов неумолимо отсчитывают минуты и я спешу в прихожую, чтобы сунуть ноги в туфли, повесить сумку на плечо и крикнуть вглубь квартиры на всякий случай, вдруг Анька не спит:

- Ань! Я отъеду на часок-другой к Алисе?

Тишина…

***

Через сорок минут я уже у Калугинской квартиры и активно трезвоню в дверь. Наконец, Алиса открывает, и я вихрем врываюсь внутрь прихожей:

- Привет, малыш!

Придерживая локтем сумку, приседаю на корточки перед бедной девчушкой, подхватывая ее под локти:

- Как ты?

- Так себе… Плохо!

Может температура? Приподнявшись, беру в ладони Алисину голову и прижимаюсь сначала щекой к ее лобику, потом губами, и, наконец, прикладываю к нему ладонь. Все три «датчика» показывают норму, значит не желудочный грипп или какие-то воспаления:

- Лоб вроде не горячий.

Щупаю щечки:

- Щеки тоже.

Алиса указывает ниже и жалуется:

- У меня живот болит.

Ниже носа и горла мои лечебные знания заканчиваются, так что стою, чешу затылок. Ладно, когда папаша заявится мне все равно неизвестно, а малышке помочь надо. Не действием, так словом. Со вздохом сняв с плеча сумку, и оставив ее в прихожей возле комода, подталкиваю Алису в спину в направлении ее комнаты:

- Так, ну-ка, пойдем! Будешь показывать свой живот.

Когда садимся на кровать, девчонка задирает майку, а я пытаюсь ее отвлечь от болячек и развеселить:

- Ого! У нас тут не живот, а целое пузо!

Ну, перво-наперво, надо выяснить, нет ли отравления или переедания:

- И что это пузо сегодня ело?

- Рисовую кашу.

- Ну, кашу это хорошо. Конфет, чипсов много съела?

Алиса отрицательно мотает головой, отвергая мои предположения. Кладу руку ей на живот:

- Сейчас проверим. Тут болит?

- Неа.

- А где?

Алиса поднимает глаза к потолку и что-то прикидывает:

- Посередине.

Со вздохом отворачиваюсь. Даже не знаю, что там может быть, посередине. Хотя среди опасностей в животе знаю еще одну:

- Слушай, а тебе аппендицит уже вырезали?

- Не знаю.

Шрамов вроде незаметно. Хотя где они должны быть я и сам толком не знаю.

- Значит, не вырезали.

- Почему?

- Ну, если бы вырезали, знала бы. Ну и что мне теперь с тобой делать-то?

Алиса пожимает плечами, опустив глаза…Чего-то она не договаривает. Походу, ей просто стало страшно и она позвонила мне… Но в любом случае, от кипятка с заваркой хуже не станет!

- Знаешь что, давай-ка мы начнем с тобой с чашечки хорошего крепкого чая.

- Чая?

- Ну да, средство номер один. Я между прочим в таких случаях только чаем спасаюсь. У вас есть черный?

- С ромашкой точно есть, про черный не знаю.

Сижу, уперев руки в колени, а потом со вздохом поднимаюсь - будем искать.

***

После чаепития призываю Алису спокойно полежать, сам же приваливаюсь рядышком и, облокотившись локтем на подушку, продолжаю проводить успокоительные мероприятия, раз доктор из меня оказался никудышный. Легкими движениями пальцев касаясь ее голого животика, приговариваю:

- Это секретный массаж индийских йогов. Когда у йогов болит живот, они крутят пальцем вокруг пупка и все проходит.

Сочинив рецепт на ходу, тут же демонстрирую его реализацию, делая круговые движения против часовой стрелки, а потом тихонько тыкаю пальцем прямо в пупок:

- Чпок!

У почемучки другие заботы:

- А правда, что они могут жить десять дней без еды?

- Конечно, правда.

- М-м-м… Наверно поэтому у них животы и болят!

Дружно хихикаем:

- Ну, видишь, ты уже шутишь, значит скоро все пройдет.

Из коридора доносится стук входной двери и голос Ирины Михайловны:

- Я пришла.

Растерянно оглядываюсь в сторону прихожей. Мыс Алисой вскакиваем с постели, и когда Ирина Михайловна заглядывает, встречаем ее виновато - радостными взглядами. По крайней мере, я - теперь есть на кого переложить ответственность. Торопливо здороваюсь:

– Добрый вечер.

Ирина Михайловна, накидывая на себя халат, удивленно тянет:

- Добрый вечер Марго, очень неожиданно, но приятно.

Сложив руки на животе, скромно улыбаюсь, потупив глаза и косясь на Алису. Вот, прохиндейка, и ведь не сказала, что бабушка должна скоро прийти… Ирина Михайловна, глядя на нас, вдруг предлагает:

- А… Ну раз уж вы здесь…, я наверно пойду.

Как? Куда? Удивленно смотрю на нее, приоткрыв рот. Она хочет, чтобы я осталась дожидаться Андрея? Бабуля невозмутимо складывает из ладоней какую-то фигуру, изгибая руки:

- Мне нужно повторить урок по йоге, очень сложный.

А потом добавляет, обращаясь к внучке:

- А ты красавица, сама папе расскажешь, почему побеспокоила тетю Марго посреди ночи.

Мне не хочется таких уж строгостей – девочке просто не хватает внимания, не хватает ласки, заботы… Вот она и выдумывает развлечения. Смущенно оправдываюсь за двоих:

- Ну, так уж среди ночи… Ирина Михайловна для меня это не проблема.

- Ну, для вас конечно не проблема, а для девочки… Она в последнее время себе слишком много позволяет.

Хотя мы с женщиной смотрим друг на друга, но поучительный тон бабушки, очевидно, обращен напрямую внучке и та ее перебивает:

- Бабушка, перестань!

Да уж… Вижу как у бабули от такого обращения отвисает челюсть. Только одно и может сказать в ответ:

- Алиса… Хм…Мы с тобой завтра поговорим, вот.

Она поворачивается ко мне и кивает чуть виновато:

- До свидания.

Потом вновь смотрит на внучку, уже строго, и грозит ей пальцем:

- И в пятницу, на фитнес, я иду одна!

Она выходит из комнаты и скоро хлопает входная дверь, оставляя нас вдвоем переглядываться. Беру маленькую грубиянку за плечо:

- Ну, что, обидела бабушку?

Алиса уверенным тоном заявляет:

- Неа, бабушка никогда не обижается, это она просто притворяется.

Опять садимся к ней на постель и я приобнимаю бедного ребенка… Бабушка не притворяется, просто она тебя жалеет и потому многое прощает. Только вздыхаю:

- Делать ей больше нечего.

- Я серьезно – вот увидишь, завтра она будет добренькая, как будто ничего не было. Все потому, что она меня любит!

Подперев рукой голову, с улыбкой смотрю на нее и жду новых детских откровений:

- А ты?

- Тоже.

Прижав ее головку к своей щеке, смеюсь - так хочется потетешкать и расцеловать!

***

В коридоре слышится стук открываемой двери и какая-то возня… Опять Ирина Михайловна или Калугин вернулся? И тихий разговор… Блин, значит он не один, походу приволок эту дуру на ночевку. Невтерпеж ему, кобелине… Ну, что же, ребенок пойдем встречать отца. Беру Алису за руку и выхожу с ней в коридор. Вернее мы стоим у дверного проема ее комнаты и любуемся, как якобы заботливый и одинокий папаша целуется в засос со своей пассией, забыв обо всем на свете… И в первую очередь, забыв о дочери! Зрелище не для малолетних и я прерываю любовную идиллию -вежливо кашлянув в кулак, поправляю наехавшие на лицо волосы и здороваюсь:

- Я прошу прощения, добрый вечер.

Сунув руку в карман, отвожу глаза, стараясь на них не смотреть. Блин, а он нарядился то, нарядился… В костюме, при галстучке… С родителями, поди знакомился, жених… Ну, Калуга! Вчера только лез ко мне с поцелуями… А эта дрянь, так и висит у него на шее, не отпускает… Смотрю, как Егорова оборачивается в мою сторону и с недовольной мордой сползает с Андрея:

- Добрей не бывает.

Калуга явно растерян - не ожидал, видно, встретить столько зрителей в партере, да еще в первом ряду. Судорожно трет нос, а потом набрасывается на Алису:

- А… Ты почему не спишь?

Наташа, не глядя в мою сторону, тянет:

- Вот уж я не знала, что главный редактор нянькой подрабатывает.

Даже не собираюсь отвечать на выпады этой убогой и мой взор демонстративно обращен в никуда, в пространство... Егорова, сложив руки на груди, тоже изображает мое отсутствие. Калугин вертит головой между нами и нерешительно мнется, а потом протискивает мимо меня, чтобы взять дочь за руку:

- Простите, мне нужно уложить Алису.

Самая удобная позиция – смыться и отсидеться в сторонке. Дочурка пытается сопротивляться, хочет видимо доглядеть спектакль до конца, но папаша настаивает:

- Алиса, пойдем я тебе говорю.

Они скрываются в детской, и я расстроено смотрю им вслед. Ну почему так получается, а? Хочешь, как лучше, а выходит через одно место... И этот, тоже, заботливый папочка, блин, Алису ему надо уложить... Пришел бы пораньше, да уложил. Наташин недовольный голос отрывает меня от раздумий:

– Ты это специально делаешь?

Тряхнув головой, перевожу удивленный взгляд на говорящую куклу и переспрашиваю:

- Что, специально?

- Дурочку, не включай!

Да ничего я специально не делаю и не включаю. И вашему роману я, как и обещал, не помеха:

- Наташ, я могу все объяснить.

- Не надо итак все понятно!

Ну, понятно, так понятно, стою, засунув руки в карманы брюк, и жду возвращения Калугина. Во рту пересохло, и я, еще раз встряхнув волосами, прочищаю горло:

- Гкхм.

Наконец, папаша возвращается, в распахнутом пиджаке, тряся от возмущения галстуком, зажатым в руке:

- А…Я чего-то не понял. А ты что здесь делаешь?

Очухался... Он грозно смотрит на меня, ожидая объяснений. Понятно, лучшая защита – нападение. Ну, а я оправдываться не собираюсь. Ровным голосом докладываю, притоптывая ногой:

- Мне позвонила Алиса и сказала, что у нее болит живот.

Перевожу взгляд из пространства на Калугина - извини, но разбирайся со своей дочерью сам. Если бы не она – ноги бы моей здесь не было! Андрей упрямо повторяет:

- Вообще-то для этого есть папа.

Может и есть, только не в данном случае:

- Вообще-то папа отключил телефон.

- Я оставлял ее с бабушкой!

Ну и предъявляй претензии к бабушке!

- Я не знаю, с кем ты ее оставлял, но позвонила она мне!

- Маргарита Александровна, я вам хочу объяснить одну вещь. Алиса маленький ребенок,у которого в течение пяти минут может заболеть все что угодно – горло, живот и как угодно – это все детские уловки!

Понятно. Говоря простым языком - на хрена приперлась, тебя сюда не звали... Объясняет он мне, видите ли...Себе объясняй! Это у тебя свербит в одном месте с детскими уловками.... А заболевшая маленькая девочка – это маленькая девочка! А даже если она и врет, то виноват в этом ты! Не фига по ночам по бабам шляться и в дом таскать кого ни попадя... Набычившись, почти утыкаюсь в него носом:

- Слушай, Калуга…Мне позвонил ребенок и сказал, что у нее болит живот и папа недоступен и дома никого нет. Что мне надо было делать? Сказать, что это ее уловки?

- Я еще раз повторяю - у нее есть бабушка и папа.

Буравим друг друга глазами. Да, повторяй, сколько влезет! Тоже мне какаду…Застукала его с Наташкой, вот и злится… Все его былые песни про любовь и чувства дали петуха фальцетом и это мужику не нравится. Раздувая ноздри, фыркаю:

- Я это уже слышала… Ладно!

Разворачиваюсь и мимо Егоровой иду к двери на выход – обнимайтесь, целуйтесь, кувыркайтесь… Черт, забыл…Снова обхожу стоящую поленом Наташу и беру сумку с пуфика, приборматывая под нос:

- Извини, что позаботилась о твоей дочери!

- Ты прекрасно знаешь, что я сейчас имел в виду.

Да, прекрасно знаю – что я дура! Иду в обход Егоровой в обратную сторону, но торможу на секунду - не хочу уйти вот так, не сказав, что я еще поняла и знаю... Что даже «идеальные» мужики - все козлы и думают только одним местом! И забывают при этом, что у них есть ребенок, требующий заботы и внимания! Особенно, если это маленькая девочка. С укоризненным вздохом обернувшись к Андрею, с расстановкой говорю:

- Я надеюсь, ты понял, что я имела в виду.

Проскочив мимо Наташи к двери, уже берусь за ручку, собираясь выйти, но в спину слышится уже менее грозное, хоть и без тепла:

- Тем не менее, спасибо за заботу.

Менее, более… Мне одолжений не надо. Выглядываю из-за Егоровой:

- Да не за что… Развлекайтесь. На всякий случай своди ее утром к врачу, мало ли.

Открываю дверь и уже перешагиваю через порог, когда Егорова тоже подает голос:

- Ну, уж, как-нибудь сами разберемся.

Это она типа «последнее слово за ней»? Ну, нет. Сделав шаг обратно в квартиру, кручу головой по сторонам:

- Какой-то звук был или мне показалось? Ладно, соседи наверно… Пока!

Наконец, захлопываю за собой дверь и ухожу.

***

Всю обратную дорогу ругаю себя последними словами. Блин, выпендрилась, дура… Чип и Дейл спешат на помощь… Еще ведь и нарядилась, и накрасилась… Вхожу в квартиру и привычно включив свет в коридоре, кладу ключи на полку. Из гостиной, где горит одинокий торшер ,раздается заспанный голос Сомовой:

- Гоша?

Сняв сумку с плеча, ставлю ее на ящик с обувью:

- Не Гоша, а Марго.

Гоша бы не поперся к Калуге, на ночь глядя. Удерживаясь одной рукой за стенку, другой стаскиваю с ног туфли. Анька продолжает ворчать:

- Подожди, ты же к Калугину поехал?

И эта туда же! Вовсе не к нему. Возмущенно повышаю голос сквозь разгораживающие прихожую и гостиную полки:

- Не к Калугину, а к его дочке.

- Ну, какая разница.

- Есть разница.

Сунув конечности в тапки, шлепаю в гостиную. Там Сомова уже сменила горизонтальное положение на вертикальное, усевшись по-турецки:

- Ну, так что? Что–то случилось?

Бурчу недовольно:

- Ничего.

Усаживаюсь на угол дивана и, задрав одну ногу на другую, поправляю замявшийся задник у тапка… И правда – ничего необычного не случилось… Только чуть не прибили за излишние рвение и дурой выставили:

- Вернулись медведи и Машеньку чуть с потрохами не сожрали.

Сонная Анька никак не въедет в мои иносказания:

- Какие медведи?

Раздраженно бурчу:

- На велосипеде….

Сомова испуганно на меня смотрит, но я не обращая внимания, выплескиваю накопившийся негатив:

- Блин, ну, вот, сколько раз зарекался- не делай людям добра! И каждый раз - одно и тоже!

То теребя себя за губу и подбородок, то кусая ноготь, вспоминаю во всей красе сцену в прихожей Калугинской квартиры. Да-а-а, полный капец!... Анькин голос вырывает меня измира грез:

- Гоша. Так, стоп - машина! Ты можешь по-человечески объяснить, что произошло?

Закинув ногу на ногу и обхватив плечи руками, кидаю быстрый взгляд на Сомову:

- Слушай, Ань, вот так нормально считается, а? У мужика дома ребенок с животом мучается, а он мало того, что телефон отключил, так еще и с бабой тусит?

Анюта сидит, кряхтит и ковыряет сонные глаза. Возмущенно всплескиваю руками:

- Да еще домой ее приволок!

При последнем замечании Сомова, похоже, просыпается и оживает, и даже ухмыляется с горящими глазами, сгибаясь пополам от любопытства:

- Калугин привел домой девушку?

- Да не девушку, а бабу! И нетрудно догадаться какую.

Анька смеется:

- Ха...Так ты третьим лишним оказался?

Кто о чем, а вшивый все о бане. Я ей про Фому, а она мне про Ерему.

- Слушай Сомова, ну, причем здесь это? Я забочусь о здоровье его дочери!

Кажется, она мне не очень верит, слишком скептически улыбается, качая головой. Блин, все бабы одинаковые – только одно на уме, что у этой, что у Егоровой. В сердцах бросаю:

- А меня выставляют какой-то дурой припыреной, которая, под любым предлогом, к нему в дом лезет.

Почему я не могу просто помочь ребенку? Почему сразу подозрения в бабских притязаниях на мужика? Безнадежно взмахнув рукой, снова начинаю грызть ноготь:

- Блин, капец… Ань, как меня это все достало, ты даже представить себе не можешь.

- Ну, так с дочкой-то все нормально?

- Да с дочкой да, нормально, симулянтка та еще оказалась…

Вспоминаю Ирину Михайловну, и снова возбужденно подаюсь в сторону Анюты:

- С ней еще и бабушка сидела, оказывается, представляешь? И тут я,«Здрасьте!».

Анька смотрит на часы на руке и встает с дивана, подтягивая штаны:

- Понятно…. Короче, картина Репина «Не ждали».

Отворачиваюсь, подперев ладонью подбородок и лишь киваю – вот именно! Им там, у каждого, развлечение, а я дура – дурой… Анька, шаркая ногами по полу, тащится к себе в комнату:

- Ладно, Гош, поздно уже, я спать.

Могла бы и не вылезать - дрыхла бы и дрыхла…Меня еще переполняют эмоции, хочется поворчать, поругаться, выплеснуться как –то… Но уже не с кем. Продолжая кусать ноготь и вперив взгляд в пустоту, говорю сам себе:

- Будет тебе урок идиот…Ка!

А потом отправляюсь спать. Утро вечера мудренее. Никаких эротических мыслей калугинские поцелуи с Егоровой у меня, слава богу, на этот раз не породили. Будем считать фантазии прошлой ночи недоразумением и гормональным расстройством.

День 42 (56-57). Четверг. Утро и день.

Среда проходит у меняв беготне и разъездах, в редакцию вообще не попадаю. То приходится ехать к распространителям, то встречаться с рекламщиками и новыми инвесторами, то заглянуть в модельное агентство. И это притом, что уже печатаются пробники нового номера, с темой о женской эмансипации и со статьей об «идеальном мужике», который, по жизни, оказался, увы, далек от своего журнального образа. От рекламщиков звоню Зимовскому и прошу проследить в типографии за сигнальными оттисками, ну и отдать их, конечно, Наумычу на утверждение. Вечером, после ужина, валюсь без задних ног дрыхнуть пораньше. Благо, что у Аньки поздний эфир и делать совершенно нечего.

А сегодня, в четверг, наверно запустим в печать новый номер. Надеюсь, все пройдет без проблем. Мои краснокалендарные дни,наконец, подходят к концу, и я все оптимистичней смотрю на мир. Теперь уже Анька сутра отсыпается и приходится завтракать и собираться на работу в одиночку. На этот случай у меня уже сложилась определенная традиция в одежде, ну, чтобы не заморачиваться - светлая блузка, пиджак и брюки. А уж подкрасить губы и расчесать распущенные волосы… Этому за два месяца, уж как-нибудь, можно научиться. Глаза с ресницами подрисовать и маникюр сделать, с этим пока сложнее, но тоже получается сносно.По крайней мере, на мой взгляд.

Так что, когда приезжаю в редакцию, асе идет обычной рабочей чередой и выпускной суетой. Номер, кстати, пока не печатают - Егоров нашел какие-то огрехи и озадачил Антошу срочно вносить коррективы. Ну, а я все утро вплотную занимаюсь накопившейся почтой, договорами и бумажками… И за сегодня, и за вчера, и за позавчера… Неожиданно отвлекаюсь на шум в холле и какие-то бабьи взвизги. Что это там такое? Выбравшись из-за стола, подхожу к приоткрытой двери и выглядываю из кабинета… Ого, женские бои без правил?! Незнакомая тетка вцепилась Мокрицкой захватом в шею и гнет ее вниз. При этом Галя пытается оттащить назад Эльвиру, а Валик удержать женщину от еще большего смертоубийства. Эльвира придушенно шипит:

- Ну, мне же больно!

Разбушевавшаяся дамочка переходит на крик:

- Тебе еще не так будет больно!

Нам только драк не хватает и милиции. Тороплюсь к ним подойти, чтобы вклиниться между конфликтующими сторонами. Врываюсь так стремительно, что волосы взметаются дыбом:

- Ну-ка, прекратите немедленно! Что здесь происходит?

Эльвира растерянно поправляет на себе одежду:

- Вот тут припадочная.

Странная женщина в долгу не остается и кричит, словно на вокзале:

- Да сама ты больная! Гадина!

Она резко дергается и вырывается из объятий Валика:

- Руки!

Потом опять почему-то начинает поносить Мокрицкую последними словами:

- Вообще, закрой свой поганый рот, потаскуха!

Такие словосочетания, да в гламурном издательстве, да из женских уст…Явно, какой-то бабий конфликт и, скорее всего, из-за мужика. На мой взгляд, в таких делах разбираться со стороны совершенно бессмысленно – не найдешь ни правых, ни виноватых. Даже не представляю, как сейчас поступить. Тетка опять шипит на Эльвиру:

- Имей в виду, тебе это так просто с рук не сойдет!

С гордо поднятым носом она идет к лифту, но ждать не хочет и сворачивает к лестнице. Да, дела-а-а… Смотрю вопросительно на Мокрицкую:

- Может ты, все-таки, объяснишь?

Эльвира лишь растерянно поправляет растрепавшуюся прическу и тараторит:

- Маргарита Александровна, я сама ничего не понимаю. Нормально, да? Зашла на часок на работу.

У нее такой растерянный вид, что хочется поверить – она тут не причем. Тогда что это было? Подошедший Зимовский, удивленно выглядывая из-за спины Валика интересуется:

- Слушайте, а что случилось?

Все вокруг оборачиваются в его сторону и оставляют вопрос без ответа. Кто ж его знает, что случилось, загадка природы… Но у Антохи такое искреннее недоумение на лице, что невольно возникает ощущение - без этого упыреныша не обошлось. Эльвира, взглянув на рожу Зимовского почему-то отворачивается, подтверждая мои подозрения. Ладно, время покажет… Пожав плечами, возвращаюсь к себе в кабинет.

***

И такая фигня весь день, то одно, то другое. Ближе к вечеру народ начинает собираться домой, и я тоже складываю манатки в портфель и сумку. Неожиданно в холле слышится мужской вопль:

- Где он? Где? Где эта сволочь?

Капец! Что на этот-то раз?

- А вот ты где!

Бросив все на столе, спешу наружу. Мать честная… Мужик с пистолетом наперевес стоит возле Зимовского, неподалеку Наумыч с поднятыми руками, Люся. Террорист свободной рукой хватает Антона за плечо и тыкает своим оружием в перепуганное лицо:

- Что? Уволил меня, уволил да?

Зимовский уволил? Это как? И вообще, значит это не террорист, это наш сотрудник, что ли? Блин, что делать-то? Может вернуться в кабинет и вызвать милицию? Народ шевелится, стремясь скучковаться группами, вместе оно не так страшно. Заметив общее движение, дядька вдруг пугается, орет дурным голосом и тычет своим пистолетом в сторону окна и стены:

- Отошли все сюда, сюда отошли!

Все смещаются туда, захватив и меня по дороге. Налетчик с пистолетом опять орет:

- На пол, на пол!

Толпой валимся вниз, кто куда. Хорошо, что я брюки сегодня надел, ползать по полу в юбке и чулках совсем не комильфо. Пользуясь общей сумятицей залезаю под стол - хоть какое-то укрытие. Рядом, неподалеку, скрючились Калугин с Наташей, а дальше, возле другого стола, прячутся Наумыч и Галина. Один Зимовский остается посреди зала, он смотрит вокруг жалобными глазами и беспрестанно верещит:

- Спокойно, спокойно, спокойно!

Мужик с пистолетом истерично вопит:

- Что спокойно, что спокойно? От меня жена ушла! Молись, ублюдок!

Он толкает Антона на пол,на колени и тот, в страхе прикрывает голову:

- Миша, Миша, Миша!

Ого! Зимовский, оказывается, его хорошо знает?! Походу, Антоша ко всей сегодняшней кутерьме руку сильно приложил… А, точно! Я этого мужика тоже видел в типографии! Пельменин? Нет… Га.. Га.. Галушкин, вроде... Кажется, я начинаю догадываться - тетка утром, видимо, не просто такс Мокрицкой в драку полезла. Но причем тут увольнение? Нет, все равно, ничего не понимаю. Антон продолжает лепетать плачущим голосом:

- Миша, Миша, это же была шутка. Шутка! Я же всего-навсего заместитель главного редактора, я никого не могу уволить.

- Давай, молись!

Тяну из-под стола руку, и подаю голос:

- Михаил, Михаил… Может быть, вы действительно положите пистолет и расскажете нам, что случилось?

Пистолет тут же направляется на меня, и я срочно поднимаю вторую руку. Вместо ответа террорист машет пистолетом и орет:

- Заткнулись все!

Зимовский, стоя на коленях с поднятыми руками, снова ноет:

- Михаил Валерьевич, я не советую вам стрелять, вам дадут пожизненное.

Грозный мужик возвращается к Антохе и сует ему под нос свой оружие:

- Заткнись, ублюдок! Не советует он…

И тут же, без перехода, буквально кричит на съежившегося Зимовского, приставляя ему к затылку пистолет:

- А что ты мне советуешь? Что? От меня жена ушла, понимаешь?!

Антоха мелко трясет головой и мне его даже становится жалко. Михаил разворачивается к другим слушателям, тычет пистолетом то в одних, то в других, и снова рыдает в голос:

- И все из-за тебя ублюдок!

Он мечется от одной группки людей к другой, потом к третьей, пугая всех своим диким видом. Совсем неадекватный товарищ! Слышу, как Галина из-под соседнего стола озвучивает мои сомнения:

- Похоже, он пьяный!

Наумыч рядом с ней шипит:

- Помолчи, Галя.

И тут же переключается на Людмилу с телефоном в руке:

- Куда звонишь?

Люсенька, поглядывая на спину нашего террориста, почти плачет:

- Как куда, в милицию-ю-ю.

Вижу, как Егоров тянется к ней и отнимает трубку:

- Ну-ка, дай сюда!

- Борис Наумыч!

- Я сказал - никаких милиций. Ты что хочешь, чтобы нас пропечатали в желтой прессе?

Людмила переходит на завывания:

- А если он кого-нибудь сейчас застрелит?

- Не застрелит!

Вся эта напольная суета, так же как и бездействие Наумыча меня уже напрягают, и я снова пытаюсь выступить в качестве парламентера. Немного вылезаю из-под стола, усевшись на подогнутые ноги, примирительно машу мужику рукой, привлекая внимание, а потом задираю обе руки вверх:

- Михаил, послушайте, вот то, что вы сейчас делаете, это не выход.

Он опять переводит дуло пистолета на меня, делает шаг вперед и орет дурным голосом:

- Что, выход? Я… Я спрашиваю. От меня жена ушла и детей забрала!

Вот псих, мы-то тут причем? Он ведь действительно пальнуть может. Михаил снова кидается к Зимовскому:

- И все из-за тебя гнида!

Тот съеживается от ужаса, буквально трясется и плачет, ожидая выстрела. То, что гнида, это верно. Но для остальных это же не цирк, это кошмар… Что же делать то? Вижу, как все замерли, словно в немой сцене, но, слава богу, Галушкин опускает пистолет. Он тяжело дышит, вперив дикий взгляд в пустоту:

- Я жить не хочу!

А потом прикладывает пистолет к виску. Господи! Бабы в испуге визжат, прикрывая уши, мужики тоже невнятно воют, Люся хриплым нечеловеческим басом орет:

- Борис Наумыч, я вас прошу, сделайте что-нибудь!

Капец, капец, капец… Он же все равно кого-нибудь прибьет – себя, Антоху или вообще кого-то случайного. Смотрю, как Егоров грузно поднимается с пола и идет в центр с поднятыми руками, в одной из которых так и прицепился портфель:

- Парень, парень, парень…

Михаил сразу переводит ствол пистолета со своего виска на Егорова и тот торопится представиться:

- Я директор этого предприятия. Ты узнаешь меня? Я уверен, что мы можем решить твой вопрос без стрельбы. Ты скажи, что ты хочешь, и мы все сделаем!

Валик хрипит из-под стола, прямо Люсе в ухо:

– Миллион баксов и вертолет.

Блин, юморист, нашел время. Все вокруг дружно на него шикают:

- Ты, придурок! Заткнись!

Михаил испуганно вертит дулом пистолета из одного угла холла в другой, а потом снова направляет на Егорова…. Тот продолжает увещевать и уговаривать:

- Ну и потом, знаете что, вы... Вы сформулируйте свой вопрос… Ну чего ты хочешь, чего?

Вспотевший от своего героизма террорист утирает рукавом нос и вдруг заявляет:

- Водки хочу!

Егоров растерянно громко повторяет:

- Водки, водки, водки.

Михаил снова орет:

- Водки!

Пока они торгуются, я успеваю заползти назад под стол. Вспомнив, про Гошины запасы в сейфе подаю голос:

- У меня есть виски.

Наумыч радостно подхватывает:

- Виски?! Виски.

Галушкин надрывно отказывается:

- Сам пей, свой самогон!

Егоров спорить боится, трясет головой и идет на попятный:

- Не буду… Виски - нет, нет… Коньяк, коньяк… У меня там коньяк! Будешь?

- Коньяк?

- Да!

- Коньяк, буду.

- Будешь… Молодец, молодец… Я схожу?

Михаил машет пистолетом куда-то в сторону:

- Иди!

Наумыч, не опуская поднятые вверх руки с портфелем, торопится к себе в кабинет:

- Иду! Смотри, я вот уже иду, я иду.

Когда он исчезает в дверном проеме, чувствую, как у меня в кармане начинает вибрировать телефон. Хорошо, что звук отключил - будто знал, что кому-нибудь приспичит звонить. Пользуюсь моментом пока Михаил не смотрит вытаскиваю дребезжащую мобилу и, приложив к уху, шиплю:

- Алло!

Там веселый Анькин голос:

- Привет, Гош, слушай, у меня хорошие новости.

Сидя на корточках под столом, не очень-то хочется прыгать от радости. Даже за Анюту. Стараюсь максимально приглушить голос:

- А у меня - плохие!

- Ну, я не сомневаюсь, разве от тебя хороших дождешься.

Блин, некогда рассусоливать - этот хмырь, может в любой момент повернуться и заметить, что я разговариваю. А уж какие выводы сделает и куда палить начнет – хрен его знает. Перебиваю подругу:

- Ань, подожди.

- Нет уж, давай я сначала. Представляешь, мне утвердили сетку эфира с учетом всех моих пожеланий! Здорово?

Бормочу почти шепотом:

- Анечка, я за тебя конечно очень рада, но у нас человек посреди офиса и он собирается застрелиться.

- Как?

- Как, как… Из пистолета!

- Правда, что ли?

- А нет, я шучу. Ань, Ань, извини, я тебе попозже перезвоню.

Захлопнув крышку, смотрю, как неугомонный Михаил опять начинает прохаживаться вдоль наших сидяче-лежачих рядов.

***

На улице уже совсем темно и наш рабочий день, похоже, продлится до утра. Из своего кабинета, наконец, появляется Егоров с уже початой бутылкой и отдает ее Галушкину. Действительно, это коньяк и притом весьма дорогой. Походу шеф и сам к нему приложился и уже не так рвется на передний край -под взмахом пистолета, Егоров, дабы не испытывать судьбу, отступает на прежние позиции и прячется под столом, рядом с Галиной и Людмилой. Зима, по-прежнему, стоит на коленях, держит руки над головой и Миша креативно пользуется этим -в одну их них вкладывает стакан, наполняет его, а потом бутылку всовывает в другую руку Антона. Забрав обратно полную емкость с коньяком, Михаил выпивает ее до дна, оттопырив при этом руку с пистолетом, куда-то в сторону. Ну что, все? Или пьянство продолжится? Михаил тем временем наполняет стакан новой порцией. Краем глаза вижу, как Калугин с Наташей о чем-то перешептываются, а потом Андрей шустро переползает ко мне поближе и шепчет почти в ухо:

- Марго!

Я уже, как и многие, отсидела ноги и уже почти лежу по-пластунски, наплевав на приличия, на не слишком чистый пол и на свой брючный костюм. Осторожно приподнимаю голову:

- Что?

- Я не понимаю, почему никто не вызывает ОМОН.

Смотрю не отрываясь, как из стакана жидкость убулькивает внутрь Галушкина... Ну, почему-почему…, боятся, наверное. Или это камень в мой огород? Или Наумыча? Сам то, ты, почему не вызываешь? Или Наташа, например, почему? Не глядя, на Калугу, тихо ему отвечаю:

- Наумыч не хочет.

- А что он хочет, что бы нас всех перестреляли, что ли?

Оставляю предположения без ответа. Хочешь – позвони сам! Пока Галушкин допивает коньяк, Егоров успевает вылезти из своего укрытия и подобраться с поднятыми руками вплотную к незадачливому террористу:

- Ну что Миш, все или еще чего-нибудь?

- Нет, не все.

- А чего еще?

Тот указывает пистолетом на Антона:

- Увольте этого придурка.

Зима опять начинает плаксиво причитать:

– Миша, Миш, ну подожди, я же говорю, ну это же шутка!

Но вид Михаила вовсе не располагает к забавам- похоже, он готов опять разбуяниться и орет:

- Да закрой ты свой рот!

Наумыч тут же соглашается:

-Все Зимовский - ты уволен!

Антоха сдается и мелко трясет головой в знак согласия:

- Да.

Егоров преданно глядит на Михаила:

- Да?

Но того голыми руками не возьмешь - наш человек, советский:

- Дурака нашли!

- А чего?

- Пишите приказ!

Наумыч еще пытается сопротивляться:

- Миш, на самом деле, ну, где я тебе найду приказ? Его же печатать надо…

- Хотите - печатайте, хотите - пишите.

Антон уже чувствует близость новой нависшей угрозы и начинает канючить с новой силой:

- Борис Наумыч!

- Все, замолчи Антон.

Михаил снова прикладывает пистолет к своему виску:

- Ну?! Пишите или я стреляюсь!

- Все, все, все… Тихо, тихо… Люся! Люся!

Егоров наклоняется с поднятыми руками в сторону стола, под которым сидит Людмила, и той приходится выбираться наружу:

- А?

- Иди сюда!

- Борис Наумыч, я боюсь.

- Не бойся, я с тобой! Давай, пиши.

Людмила как истинная секретарша тут же извлекает откуда-то из воздуха блокнот в твердой обложке и авторучку. Шеф командует:

- Пиши!

Лежа на животе под столом, умиляюсь на эту сцену – в цирк ходить не надо. Коньяк выпил, Зимовского уволил, что на третье? Шепчу Андрею:

- Что дальше?

- Что дальше…

Он вдруг предлагает:

-Попробую сейчас найти его жену.

- А что это даст?

- Пусть поговорит со своим благоверным.

- Так он же кричит - она от него ушла?

- Ну, может, вернется.

Тем временем Егоров уже диктует:

- «Приказ. Я Егоров Борис Наумович, приказываю: заместителя главного редактора, Зимовского Антона Владимировича за нарушение КЗОТ ...»

Перевариваю калугинскую идею. Не ахти, конечно, но за неимением других можно попробовать. Только, где он эту жену искать будет? Хотя, конечно, выяснить в типографии и телефон, и адрес будет несложно. Если, конечно, там кто-нибудь еще есть. Чешу нос:

- Ну,в принципе, вариант. Давай, дуй!

- Хорошо.

Он начинает приподниматься, но я кладу ладонь поверх его руки. Черт его знает, как тут все дальше сложиться. Самое время попросить прощения, если в чем-то обидел... Обидела…

- Андрей!

- Да?

- Ты извини меня за ту пощечину, я ей-богу, не знаю, что на меня нашло.

Я не виноват – это все гормоны и женская физиология. Калугин шепчет:

- Да ладно, все нормально.

Пытаюсь поймать его взгляд:

- Я, серьезно!

- Я тоже. Все нормально, проехали.

Егоров заканчивает:

- «... и отвратительное отношение к народу уволить!». Подпись, число.

Пока Михаил,не смотрит в нашу сторону и пытается вникнуть в тонкости приказа, Андрей шустро, на четвереньках, пробирается к лифту. Провожаю его взглядом - наверно думает, что так незаметнее, но на самом деле, он у нас как на ладони и выглядит весьма потешно, хотя сейчас всем не до смеха. Не поднимаясь на ноги, он нажимает кнопку и когда двери лифта открываются, шмыгает внутрь. Вздыхаю с облегчением- даже не представляю, чтобы я делал, если бы Михаил его заметил. И еще я рад, что мы помирились… Походу мероприятие затянется на всю ночь, надо предупредить Аньку, чтобы не ждала и ложилась спать. Набираю на мобиле Сомовский номер. На втором гудке подруга откликается:

- Алло! Да, Марго?.

Странно. Обычно она меня приветствует по-другому. Шиплю приглушенно в трубку:

- А почему Марго? У тебя что там, уже гости?

- Ну, в принципе.

- Ладно, Ань, не ждите там, у нас тут затягивается.

- А…Я не понимаю, что там у вас происходит-то? Вы милицию вызвали?

- Ань, у нас тут дурдом!

Это звучит громче обычного и Наумыч тут же оглядывается:

- Ты кому звонишь?

- Подруге.

- Никаких подруг!

Быстренько закругляюсь:

- Ладно, Ань, давай, до связи.

И отключаю телефон.

***

Тем временем, Люся заканчивает заниматься чистописанием, протягивает Наумычу авторучку и папку с приказом. Тот размашисто расписывается внизу листа ис надеждой смотрит на Михаила:

- Ну, что Миш? Мы все обязательства выполнили, теперь очередь за тобой.

Михаил следит за всеми этими действиями и молчит. Такое впечатление, что и сам не знает, что теперь. Зима, там внизу, опять канючит из-за увольнения:

- Борис Наумыч!

Но Егорову сейчас не до него и он кричит на Антона, размахивая поднятыми вверх руками:

- Помолчи Зимовский! Вот чтобы я даже голоса твоего не слышал!

И тут же меняет тон, поворачиваясь к Галушкину:

- Ну что Миша, все?

Наш террорист, наконец-то, придумавший новую забаву, решительно заявляет:

- Нет, не все!

Наумыч, опешив, широко распахивает глаза:

- Чего же еще?

Миша опрокидывает в себя новую стопку коньяку:

- Увольте еще Мокрицкую!

Шеф офигивает, совершенно не понимая, что за тараканы бегают в голове у типографского террориста и причем тут Мокрицкая. Честно говоря, я тоже. Если этот man мутил с ней, так это и его выбор тоже. За что же ее увольнять то? Наумыч растерянно бормочет:

- Миш, ну ты даешь… Ну как это?!

Он даже ножкой притоптывает от возмущения:

- Ну, давай мы всех тут сейчас уволим.

Но Галушкин в ответ тоже повышает голос:

- А я сказал, мне всех не надо! Я говорю: уволь Мокрицкую и Зимовского!

Неожиданно стоящая рядом Люся срывается и начинает голосить, прикрываясь папкой:

- Борис Наумыч, может все-таки милицию… А-а-а!

Начальник тут же хватается за сердце:

- Тихо я сказал! Цыц! Миш, как мне с ними тяжело-о-о… Я не могу тут ее уволить, ее сейчас нет… Нет ее здесь, вот!

- А где она?

- В отгуле.

Михаил с истерикой в голосе кричит:

- Ищите, где хотите!

Егоров сдается:

- Хорошо.

- Даю вам полчаса!

- Все сделаем Миш, все!

Галушкин забирает из рук Зимовского свою бутылку и бредет с ней в кабинет Антона. Мы вздыхаем с облегчением, Егоров провожает коньяк и его потребителя восторженным взглядом:

- Молодец!

Видимо в кабинете в этот момент кто-то прячется и оттуда доносится новый ор неудачливого террориста:

- Вышли все отсюда!

И что нам теперь делать? Потихоньку поднимаемся с пола и начинаем кучковаться возле начальника. Все-таки, он главный и должен определиться, как нам дальше действовать. Получить ЦУ не успеваем – у Наумыча в кармане начинает звенеть мобильник. Он прислоняет его к уху и хрипло шепчет:

- Алле… Нет, я в офисе….У нас тут ЧП, какой-то шизофреник закрылся в кабинете у Зимовского и собирается прострелить себе башку… Я говорю у нас тут сумасшедший… Да, у нас тут самоубийца… Все, извини, не могу больше говорить.

Видимо это Каролина Викторовна. Тоже…, нашла время для звонков.

День 42 (57). Четверг. Вечер. ​

Через стеклянную стенку, сквозь приоткрытые жалюзи, осторожно наблюдаем за перемещениями Михаила в Антошкином кабинете. Он уже не пьет, а мотается взад-вперед по комнате, вызывая у всех тревогу и боязливые ожидания. Стою, сложив руки на груди, и жду решения Егорова. Была б моя воля, этого недоделанного мачо уже давно бы скрутили и отправили отсыпаться в кутузку. Но у Наумыча, видимо, другие планы, да и Людмила продолжает, заикаясь, теребить и подталкивать начальника к действиям:

- Борис Наумыч, что… Что же нам дальше-то делать?

Егоров нервно тискает пальцы, сцепленные в замок:

- Что делать… Писать второй приказ!

Люся непонимающе хлопает ресницами:

- А я бы позвонила бы в ноль-два.

- Послушай, Людмила, еще хоть раз скажешь про милицию, я сам тебя выгоню к чертовой матери!

Люсенька начинает хныкать:

- Почему-у-у?

- По качану! Потому что, если все это уйдет в народ, от нас отвернутся все - от спонсоров до инвесторов.

Скептически покачав головой, перевожу взгляд на Зимовского, который теперь стоит посреди холла, согнувшись в поясе и уперев руки в колени. Не без последствий прошли для него сегодняшние события, не без последствий... Может хоть на будущее, поумнее станет? И не такой сволочью…

Неожиданно раскрываются двери подъехавшего лифта, и оттуда появляется Калугин с утренней драчливой теткой. Значит это и есть жена Михаила? Вот теперь мозаика складывается полностью - один козел соблазнился Мокрицкой, другой взревновал и отомстил! Дамочка испуганными глазами мечется взглядом по холлу:

- Где? Где он?

Она спешит к нам и Андрюха, стараясь от нее не отставать, тоже растерянно крутит головой:

- Я не знаю. Здесь где-то!

Наумыч с облегчением тянет к Галушкиной руки, а потом машет в сторону закрытого кабинета:

- Он там.

Женщина приникает к стеклу и пытается докричаться до мужа:

- Миша!

Он тут же раздвигает жалюзи и жалобно смотрит на нее с другой стороны стекла:

- Ира.

- Мишенька! Мишенька, что ты делаешь? Миша, откуда у тебя пистолет?

Страдалец лишь голосит с надрывом:

- Я не виноват!

Женщина перебирается к двери и пытается войти, но дверь заперта:

- Мишенька, открой дверь. Миша, где ты взял этот пистолет?

Наконец, дверь открывается, и супружеская воссоединившаяся пара, скуля, обнимается на пороге. Мексиканские сериалы рыдают и теряют рейтинги. Михаил со слезой в голосе оправдывается:

- Она сама ко мне полезла, я даже не смотрел в ее сторону. Я тебе клянусь!

Ох, тетка, не верь! Самая типичная мужская отмазка. Уж я то, знаю. У меня мобильник снова подает признаки жизни. Сомова! Но сейчас не до разговоров, можно сказать самая драматическая сцена и я на звонок не отвечаю. Женщина снова слезливо упрашивает, пытаясь отнять пистолет:

- Миша, брось это, пожалуйста, я тебя умоляю!

- Ты мне не веришь.

И теперь с надрывом в голосе:

- Мне никто здесь не верит!

Галушкин опять выставляет пистолет вперед, в вытянутой руке и обводит им по кругу всю нашу толпень, заставляя пригнуться и присесть. Жена пытается его урезонить:

- Тише, пожалуйста, перестань. Эти люди здесь совершенно не причем.

- Не причем, да?

И снова со слезой в тональности:

- А кто здесь причем? Может бытья, причем?

Мы снова приседаем под дулом. Блин, конечно, ты причем. Вот чего ты на другую бабу полез? Тебе своей мало, что ли? Еще скажи, что влюбился с первого взгляда. Михаил орет и машет пистолетом:

- Ты зачем детей забрала? Что ты мне прикажешь одному делать?

Ну, точно, мужик с прибабахом. Тетка плаксиво оправдывается:

- Я детей забрала, потому что ты меня обманул.

- Я… Я тебя обманул... Я ее обманул!

Новый круг похождений с пистолетом и наши новые приседания на месте. Кто-то усаживается прочно на корточки, а я опять встаю на коленки. Галушкин голосит:

- Ну, смотри!

И пьет прямо из горла бутылки коньяк. Зрелище так себе, не экшн. Он снова повторяет:

- Смотри!

А потом приставляет пистолет к голове. Козел! Разве так можно перед женой, перед людьми… Оглядываюсь на стоящего рядом Андрея. Бли-и-ин! Надо же что–то делать! Женщина воет:

- Не-е-ет!

Все визжат и вскакивают в ужасе, я тоже встаю и бросаюсь к Михаилу - его надо остановить, успокоить, уговорить! Бедная его жена кричит, оглядываясь по сторонам:

- Ну, хоть кто-нибудь, что-то сделайте!

Пытаюсь перекричать всех, привлекая его внимание, дотрагиваюсь успокаивающе до Галушкина, болтаю все подряд, стараясь успокоить и заговорить зубы:

- Михаил, Михаил… Подождите, подождите…. Э-э-э….

Руки ходуном ходят, вертятся, крутятся, делают какие-то пассы… И внутри всю колотит:

- Давайте разберемся в ситуации… Я все прекрасно понимаю, но вот так сложились обстоятельства… Что вы хотите от этих людей? Большинство из них ни в чем не виноваты!

Увы, в ответ только истеричный вопль:

- А кто виноват?

Куда-то показываю в сторону рукой. Туда, где раньше стоял зашуганый Зимовский:

- Ну, я не знаю, мне казалось вы уже назначили кто виноват.

Мой ответ Мише не нравится и он орет:

- Уберите отсюда эту дуру!

Я примирительно поднимаю руки. Ладно, не буду спорить. Может я и дура, но, по крайней мере, на людей с пистолетом не кидаюсь:

- ОК! ОК!… Михаил, хорошо, я уйду.Что изменится от того, если вы выстрелите? К вам вернется жена, дети? Да, будут приходить один раз в месяц на кладбище.

Кажется, мои слова его только сильнее огорчают. Естественно, загнал себя в угол по-пьяни, а теперь не знает, как выбраться, стреляться вот придумал. Он трясет у меня перед носом дулом пистолета:

- Уйди отсюда!

Смотрю в эту темную дыру, как завороженный… Жена чуть не плачет:

– Миша, ну, пожалуйста!

И тут меня словно в голову бьет – а что за хрень у него в руках? Осматриваю оружие внимательней. Вроде косит под настоящий пистолет, но какой-то уж ублюдочный -и диаметр дула вроде меньше, и перегородка какая-то внутри отсвечивает. Блин, игрушечный, что ли? Развел, как лохов. Весь напряг сразу куда-то уходит прочь, наваливаются усталость и равнодушие. Разворачиваюсь и спокойно делаю пару шагов прочь от этого кренделя:

- Ладно, все! Отбой воздушной тревоги.

Галушкин недоуменно смотрит мне вслед, а Егоров суется с тревожным шепотом:

- Что значит, отбой?

У меня по-прежнему рука занята телефоном, и я им тыкаю в сторону Михаила:

- Пистолетик то у нас - ненастоящий.

Галя ошарашено тянет:

– Как это, ненастоящий?

И так и стоит с открытым ртом. Пожимаю плечами:

- А вот так.

Демонстративно набираю на телефоне Анькин номер и прикладываю его к уху. Михаил расстроено причитает, жалобно улыбаясь:

- Ненастоящий, да?… Ненастоящий…

- Честно признаюсь – очень похож… Алло!

Но поговорить не успеваю - Миша, допив свой коньяк прямо из горла, поднимает вверх свою пугалку и… Стреляет в воздух! Грохот такой, что все с визгом падают на пол, одна я, стою, как дура, вжав голову в плечи и с огромным желанием залезть под стол. С опаской смотрю на Мишу, на его пистолет, а из трубки слышится Анькино:

- Что там у вас происходит? Он выстрелил?

Неужели, все-таки, настоящий? И тут накатывает волна, разъедающая глаза, горло, заставляющая всех на три метра вокруг плакать и кашлять. Сомова продолжает звать:

- Алло, Гоша!

Не могу говорить и сую телефон в карман.

***

Хорошо хоть помещение большое и радиус поражения маленький. Пока плачу и кашляю, вся в соплях, кто-то бегает по кабинетам и открывает окна. Минут через десять легчает и можно хоть чуть-чуть оглядеться. Капец, сидят плачут и трут глаза салфетками практически все - Галина, Валентин, Зимовский, Калугин, Наумыч. Наташа стоит рядом, с красными глазами, и обмахиваясь платком приборматывает:

- Ой, прям ужас какой-то, слезы сами льются.

Мишу жена уже куда-то увела. Тихо, темно, только горят лампы на рабочих столах. Кривошеин трет глаза и пытается шутить:

- А ты что хотела? Хорошо, что не нервно - паралитический.

Любимова, промокая слезы, вздыхает:

– Слушайте, вроде бы газовый пистолет, а как похож на настоящий.

Андрюха, поводя из стороны в сторону красными глазами и носом, добавляет:

- Ты Галка, а-а-а…, давно в детском мире не была…

А потом вжимает себе в глазницу размокшую от слез салфетку. Галина, продолжая без конца моргать, интересуется:

- А что там, в детском мире?

- А там даже игрушечные пистолетики, которые пистонами стреляют и, то есть, как настоящие.

Со своего рабочего места к нам спешит Людмила. Ее газовая атака заделав меньшей степени и она сейчас наши руки, ноги, глаза, уши и прочие части тела. Она чихает, прикрывая рот и нос платком, а потом сообщает последние новости:

-Борис Наумыч, там звонят из офиса под нами. Спрашивают, что у нас тут за стрельба была.

Она старается не дышать в эпицентре стрельбы, но это плохо получается и у нее на глазах тоже появляются слезы. Егоров, сощурившись, концентрирует единственный открытый глаз на секретарше и, запинаясь, шутит:

- Скажи, что я шампанское открывал!

Шутка, она помогает, даже в таких боевых условиях как сейчас, и мы дружно смеемся.

- Ты только окна не закрывай.

- Хорошо.

Люся уходит обратно, но нам скучать долго не приходиться – возвращается жена Галушкина. Почему-то на ее долю газа тоже не хватило, хотя стояла к Михаилу практически вплотную. Она буквально кидается к Егорову:

- Борис Наумыч, Борис Наумыч!

Тот ей явно не рад:

- Как?! Вы еще здесь?

- Борис Наумыч, я вас прошу....

Она молитвенно складывает ладони перед собой:

- Прошу, пожалуйста, не заявляйте в милицию, а?… Вы понимаете, ему пить нельзя, у него черепно – мозговая, после аварии.

Егоров слезливо щурится на нее:

- Что ж ты его дома одного оставляешь, с черепно – мозговой?

- Да кто ж знал.

Она склоняется перед сидящим на стуле Наумычем:

- Вы уж простите его, пожалуйста, у нас же дети!

Егоров отмахивается рукой с зажатым платком:

- Завтра поговорим, завтра!

- Я вас очень прошу!

Видно эта семейка на сегодня Наумыча уже достала, и он взвивается на ор:

- Я сказал, завтра поговорим, иди!

- Извините, извините.

Отвожу мокрые глаза в сторону и тру набухший нос. Даже не знаю, чего больше на них подействовало - газовая атака или жалость к бедной женщине… Она уходит с жалобным видом, а Зимовский, сидя на столе, передразнивает ее вслед, скривив рожу:

- Извините.

Да уж ситуация. Из разряда нарочно не придумаешь. Хмыкнув, пожимаю плечами:

- Хоть садись и книжку пищи.

Наумыч предлагает другой вариант:

- Нет, я бы сказал - кино снимай!

Чем больше трогаешь глаза, тем сильнее их щиплет, и я стараюсь осторожней касаться лица, хотя и очень хочется. Зимовский вдруг слезает со стола, на котором сидит и, перейдя к Егорову поближе, присаживается на стул рядышком:

- Борис Наумыч, я так понимаю, приказ о моем увольнении - это вы ему так подыграли?!

С интересом жду, что скажет Егоров, хотя сомневаюсь, что он пустит такой приказ в дело… А как было бы хорошо! Начальник ведет плечами, не упуская случая помучить Антона:

- Не знаю, я подумаю.

В голосе Антоне неподдельный испуг:

- Вы сейчас шутите?

- Я сейчас похож на шутника, Зимовский?

Тот разочарованно вскакивает с места:

- Борис Наумыч!

- Все, все, меня больше нет…

Он тоже встает и, не оглядываясь, отправляется к себе, на ходу бросив:

- Маргарита Александровна!

- Да Борис Наумович?

Выхожу из своего угла, широко тараща глаза, отгоняя влагу, и спешу догнать начальника.

- Вы говорили, у вас виски есть? А то у меня этот террорист весь коньяк выпил.

Хорошая идея. Пытаюсь проморгаться и, помогая противослезливым манипуляциям, тру пальцами переносицу. Действительно надо снять стресс:

- Да, пойдемте.

- Спасибо, вот молодец.

Мы заворачиваем ко мне в логово за виски, а потом, прихватив бутылку, отправляемся через уже опустевший холл в кабинет к Егорову – стаканов у него достаточно.

***

Полчаса спустя мы еще сидим, отходим от стресса, попивая вискарь. Я разместился в кресле сбоку от стола, Наумыч в своем директорском, передвинув его поближе к моему. Уютно, тепло, хорошо… На столе из закуски только лимон, да нарезанное яблоко. Идем кто на второй, а кто и на четвертый заход, чокаясь стопками. Егоров откровенничает:

- Ты знаешь, я вот три глотка сделал и пьяный такой.

Взмахнув рукой, он хватается за сердце и вздыхает. Понятно, проняло старика не слабо. Оперевшись локтем на поручень кресла и чуть наклонившись к шефу, понимающе киваю:

- Нервы...

- Нервы, нервы… Если бы у человека не было бы нервов, он жил бы триста лет.

Ага, как у Высоцкого - баобабом тысячу лет, пока помрешь. Хмыкнув, поджимаю губы:

- Не-е-е, если бы у человека не было бы нервов, он бы вообще не жил!

Потихоньку отпускает, и мы несем всякую белиберду. Наумыч снова тянется своим бокалом и чокается с моим:

- Анатомия!

Отпиваем немного. Егоров вдруг загорается:

- Слушай, а давай мы про это статью накатаем!

Я сейчас вне рабочего процесса, так что расслабленно переспрашиваю, морщась от горечи проглоченного глотка алкоголя:

- Про нервы?

- Да, нет…Что-нибудь, про газовое оружие.

Он выделывает какие-то кренделя руками, изображая заковыристость и привлекательность новой темы. Получается весьма красочно. Потом добавляет:

- Давненько у нас чего-то такого не было вот брутального.

А что? Задумчиво зависаю, щурясь в полумрак кабинета и прикидывая, как это можно все преподать читателям:

- А что, в принципе можно…

Переведя взгляд на шефа, тут же озвучиваю родившийся образ:

- Предлагаю вариант для начала: «Настоящий мужчина всегда отличит газовое оружие от боевого по пяти признакам…»

Ну, как? Егоров тянется ко мне и кладет руку на плечо:

- Я тебя обожаю! Марго ты просто налету все схватываешь.

Опустив глаза, улыбаюсь – похвала мне приятна. Хотя, после виски, да на ночь, любые идеи кажутся творческим Эльбрусом. А вот утром…, частенько, оказываются Марианской впадиной. Наумыч, тем временем, восхищенно закатив глаза к потолку, грозит мне пальцем:

- Ну, какие же у вас мощные гены!

Шутливо вздыхаю, качая головой:

- У кого у вас?

- Ну что у тебя, что у Гоши. Вы как чайки на лету все хватаете, тут же заглатываете и тут же выдаете результат!

С интересом выслушав новые дифирамбы, невольно хмыкаю - новый комплимент получается двусмысленным:

- Ну, надеюсь, результат не такой, как у чаек?

Оба давимся от смеха:

- Ха-ха-ха.

Дружески склонив друг к другу головы, прижимаемся лбами, словно близкие люди. Да мы такие и есть – почти пятнадцать лет вместе.

- И с юмором у вас… Эх, Маргарита Александровна! Встретил бы я тебя лет двадцать назад.

Это когда мне исполнилось пятнадцать? Совсем пацан. Я, чуть-чуть, подзуживаю:

- И что бы было?

Егоров встает, покачиваясь, даже пританцовывая:

- Ты знаешь, я уже нахожусь в таком возрасте, что я могу смело сказать… Я тебя люблю!

Понятно, что он имеет в виду, отцовскую любовь… И двадцать лет назад она была бы такой же… Довольно вздохнув, ставлю свой бокал на стол:

- Борис Наумыч, я вас тоже очень люблю.

Практически как сын… Или как дочь, если угодно. Он тянется ко мне, и мы обнимаемся:

- О-о-ой!

Наумыч похлопывает меня по спине и тут сзади неожиданно раздается визгливый колос Каролины Викторовны:

- Ну, что, Егоров!?

Мы разжимаем объятия, и я оборачиваюсь. Черт, наверняка подумает, бог знает чего. Да еще с этими признаниями в любви. Каролина смотрит на мужа очень недобро и добавляет:

- Если кому-то и надо застрелиться, так это тебе!

Растерянно стоим перед ней и совершенно не представляем, что сказать и как переубедить.

Егоров, пряча глаза, пытается невнятно оправдываться и мне очень неуютно вот так вот стоять и быть участником этой семейной сцены. Я тоже не могу поднять на нее глаза, будто и правда, в чем то виновата.

- Черт Каролина, ты все не так поняла.

- Что я не так поняла? Я видела все своими глазами!

Аж уши закладывает от ее крика. Пытаюсь примирительно улыбнуться, но улыбка выходит виноватой, будто и правда нас застукали:

- Каролина Викторовна, ну ничего не было.

- Серьезно?

Мне неприятны такие подозрения и я, поджав губы, утвердительно киваю. Но этот жест мадам не убеждает:

- Девушка, я просто поражаюсь! Вы даже не краснеете!

Возмущенно вспыхиваю. А почему, собственно, девушка должна краснеть? Наумыч пытается урезонить жену:

- Каролина.

- Что, Каролина? Я так понимаю, что мне в наследство не издательство досталось, а какой-то бордель?!

Егоров испуганно прикрывает рот рукой, а я уже не могу сдержаться - нахмурив брови, прерываю ее:

- Каролина Викторовна, зачем вы так?!

Та хватает ртом воздух, словно рыба и снова орет:

- А как? Как, моя дорогая? Я захожу в кабинет своего мужа, а он тут тискается с тобой!

Что? Я тискался? Да еще c мужиком? Охренела баба от ревности. Категорически отвергаю такие подозрения:

- Никто ни с кем не тискался!

Егоров лишь трясет головой и молчит. Подкаблучник, чертов! Каролина, спустив на нас пары, разворачивается и идет к двери:

- Все, хватит! Я терпеть не могу, когда из меня делают дуру.

Да ты сама из себя делаешь дуру. Капец! Это ж надо такое придумать… Я тискался с Егоровым! Дура она и есть дура. Наумыч вприпрыжку бежит за своей бешеной женой, пытаясь задержать и оправдаться:

- Каролина, Каролина.

Но та лишь рявкает, в ответ:

- Дуру! Да еще слепую!

Провожаю их насупленным взглядом – не хватало мне еще одной врагини нажить, а то их тут у меня мало. Из холла доносится просящий голос Наумыча:

- Да подожди ты, я тебе сейчас все объясню.

- Не надо мне ничего объяснять! Я видела все своими глазами.

Мне видно через стекло и приоткрытые жалюзи, как Егоров, снизив голос, что-то ей пытается втолковать, но Каролина снова вопит:

- Тем более!

Наумыч повышает голос:

- Это были дружеские объятия.

- Ха-ха-ха… Пустой офис, виски на столе, простые дружеские объятия. Слушай Егоров, ты что думаешь, что я тупая? Ты будешь тут лапшу вешать, а я буду стоять хлопать ресницами?

Теперь сплетен не оберешься… И ведь на пустом же месте! Надо ж так все извернуть…Обхватив себя руками за плечи, отворачиваюсь - смотреть на них не хочу, я бы и уши заткнул, но приходится слушать их вопли в приоткрытую дверь. Егоров оправдывается:

- Пустой офис, потому что все ушли домой. А виски на столе, потому что мы стресс снимали. Ты знаешь, что два часа назад здесь стоял человек с газовым пистолетом, а все люди просто лежали на полу?

- Так ты продолжаешь делать из меня дуру?

- А вот, спроси, у кого хочешь!

Чего привязалась к мужику? Действительно, возьми завтра да спроси. Но, Каролина рявкает:

- Делать мне больше нечего!.. Сейчас, разбежалась… Может мне еще с уборщицами пообщаться?

Жиденько…Походу аргументы у нее закончились, пошла на принцип и скандалит из любви к искусству. Шеф начинает заводиться:

- Может мне на шпагат сесть, чтоб ты мне поверила?!

Видимо Каролина не знает к чему прицепиться, и издает теперь лишь невнятные междометия:

- Так… А почему все лежали на полу, если пистолет был газовый, как ты говоришь?

- А это потому, что это выяснилось, только когда он выстрелил.

Бросаю взгляд в стеклянную стену, за которой Наумыч руками пытается продемонстрировать жене отличия газового пистолета от не газового. Видимо не очень у него наглядно получается, и Каролина снова пытается взять инициативу в свои руки:

- А-а-а… Он еще и выстрелил?!

- Не веришь?Ты, не веришь? Иди … Иди, вот понюхай!

Может, конечно, не все еще выветрилось по углам в холле, но здесь в кабинете, точно уже нет ничего. Больше не хочу на них смотреть – мне достаточно визга, для полного восприятия ситуации:

- Что ты мне еще прикажешь понюхать?

Егоров сдается:

- У меня больше нет аргументов.

- Значит так, Егоров! С этой минуты, ты попадаешь в зону повышенного внимания!

Снова бросаю взгляд в их сторону. Каролина дергается к лифту, но Наумыч ее тормозит, схватив за локоть:

- А ты сейчас куда?

Она молчит, но даже отсюда мне видно, как сверкают ее глаза:

- Представляешь к себе, домой!

Вырвав руку, разъяренная женушка торопится к лифту, гостеприимно раскрывшему двери и уезжает. Вижу, как Егоров, стоя посреди холла, поднимает глаза к потолку:

- Господи, закончится когда-нибудь сегодняшний день?

Это точно… Бросаю взгляд на часы на руке. Ого, Анька небось уже дрыхнет без задних ног... Пора и мне сваливать, не дай бог эта ревнивица снова вернется. Выхожу в холл:

- Борис Наумыч!

Он лишь машет рукой и идет мимо меня в кабинет, но останавливается в дверях:

- Нужно выпить… Марго, ты, как?

Прозвучало без особой надежды, и я с этим солидарен:

- Я пас. Мне домой.

Егоров уныло скрывается за дверью, а я тороплюсь заскочить к себе в кабинет за сумкой и рвануть на максимальной скорости отсюда подальше. Сумасшедший день! Сейчас приеду домой и сразу в люлю…

Конец 1-ой части.

Часть 2. День 43 (58). Пятница. Утро и день.

На следующее утро собираюсь на работу с нервной опаской- что там ждет в редакции? Конечно, за завтраком рассказываю Аньке не только о вольном Шервудском стрелке Галушкине, но и об обвинениях Каролины в адрес Егорова и меня. После ее охов и ахов, общим голосованием решаем, что мне нужно занять выжидательную позицию и пока не высовываться - с Наумычем коньяк больше не пить, не обниматься и побыть серой мышкой в присутствии Каролины. Ну, а раз так, то вчерашний деловой имидж менять не стоит – единственно, чтобы освежить образ, светленькую блузку сменить на другую, голубую, например.

Когда приезжаю в редакцию, планы приходиться корректировать - из-за вчерашних боевых столкновений номер так и не доработали и Егоров сразу зовет к себе в кабинет, ожидая услышать творческие предложения… Только откуда им взяться-то, вот так, сразу? Раскладываем на столе листы с распечатками - в центре нутро и оно уже в типографии. А вот по обложке вопрос у шефа не только в плохой пропечатке, из-за которой Зимовский вчера устроил цирк с псевдоувольнением Михаила - теперь Егорову хочется добавить и неординарных структурных решений… Газ с экстрактом красного перца на него так подействовал, что ли. В принципе у меня есть что начальнику предложить. Тут, главное, не нарушить общую композицию, целостность главной линии. Еще раз общим взглядом просматриваем каждый лист, елозя по каждому авторучкой. Егоров следит через мое плечо, нависая сзади. Подвожу итог:

- Борис Наумыч, согласитесь, что номер получается не совсем обычный. Хочется это подчеркнуть, начиная с обложки.

Шеф торкается сзади туда-сюда, но видимо я ему мешаю - чувствую, как он берет меня руками за талию и сдвигает в сторону, чтобы обойти и самому склониться над разложенными бумагами.

- А конкретнее?

- Вот, смотрите. Например, можно перенести логотипы в нижнюю половину - это уже не стандартно. А headline пустить вот так, по вертикали справа.

Егоров опять меня сдвигает, но уже в другую сторону, а сам заходит с другого бока, залезая локтями на стол:

- Подожди, подожди. А если логотип пустим вот сюда, вот посередине, а headlineп о горизонтали вниз? Прямо вот сюда, а?

По горизонтали вниз это как? Спина все загораживает, поэтому я облокачиваюсь на нее рукой, выглядывая из-за мужского плеча и задумчиво теребя подбородок… Нет, мой вариант мне нравится больше:

- Может, все-таки, сверху?

Внезапно от двери раздается голос Каролины:

- Сверху, сверху…

Я тут же сползаю со спины начальника, и мы с Егоровым принимаем вертикальное положение. Блин, надо ж так тихо подкрасться?! Возмущенная фурия язвительно шипит:

- Мы что, Камасутру изучаем? Извините, что помешала!

Нервно переглядываюсь с шефом. Ведь хотел же держаться подальше от их семейных разборок! Егоров старается говорить уверенно:

- Мы с Маргаритой Александровной обсуждаем новую обложку.

- Егоров, а чего ты оправдываешься? Я именно все так и поняла.

Не глядя на ревнивую мегеру, тяжело вздыхаю:

- Борис Наумыч, я, пожалуй, пойду, да?

Каролина ехидно качает головой:

- М-м-м, я вам все-таки помешала.

Пытаюсь улыбнуться, и опять улыбка получается виноватой, что ж такое-то:

- Да,нет, просто мы все обсудили.

Бочком смещаюсь к выходу, но меня останавливает ядовитый голос Каролины:

- Жаль, так хотелось посмотреть, как работает новый главный редактор.

Остановившись, оглядываюсь, стараясь не смотреть в глаза - сказать мне нечего. Егоров одергивает жену:

- Каролин, перестань!

Поймав умоляющий взгляд Наумыча, пытаюсь поддержать и подчеркнуть официальность нашего с ним взаимодействия:

- А, ну что? Я, тогда, подготовлю пару вариантов? Принесу вам после обеда.

- Хорошо, Маргарита Александровна.

С облегчением выскочив наружу, иду к себе – пусть дальше лаются без меня. Мимо секретарской стойки, мимо кабинета Калугина. Так и тянет подсмотреть, что там у него и как. А там, конечно, Егорова. Дрянь такая, наверно здесь днюет и ночует. Вон, обсуждают чего-то, смеются… Мне почему-то казалось, что помирившись вчера, сегодня все изменится. Андрюха будет ко мне заходить, мы будем что-то обсуждать вместе… Вот например, ту же самую обложку, которую сейчас смотрели с Егоровым…А он все с Натальей и с Натальей. Не знаю почему, но меня это напрягает. Засмотревшись на весело болтающую парочку, неожиданно налетаю на Лазарева. Он старается быть галантным:

- Ой, извини, ради бога.

- Прошу прощения.

- Ничего, надеюсь, я тебя не сбил с мысли?

Сбил и, слава богу. Эти мысли ни до чего хорошего не доведут. Константин Петрович вдруг берет меня под руку, и мы медленно продвигаемся по холлу. С чего бы такая галантность? Пожимаю плечами:

- Да ее там особо и не было.

Не удержавшись, оглядываюсь назад, на Калугина с Наташей - очень хочется подойти и прервать их идиллию, но Лазарев крепко держит за локоть и не дает отвлечься:

- Нуи отлично. Не знаешь, Егоров у себя?

- Да у себя, только там у него сейчас жена.

- Ого!

Он останавливается, отпустив мой локоть, и начинает задумчиво крутить свою бровку:

- М-м-может оно и к лучшему. Ну, обрадую сразу обоих.

Обрадую? Заинтриговал:

- Чем?

Не глядя, он вдруг тыкает в мою сторону пальцем:

- Потом тебя!

И стремительно идет прочь. Только успеваю открыть рот, а его и след простыл:

- А...

Ничего не понял. Меня тоже чем-то обрадуют? Еще раз оглядываюсь на кабинет Калугина и иду к себе.

***

Вернувшись в кабинет за стол, тупо пялюсь в ноутбук. Идти к Калугину, когда там Наташа, не хочу, но с обложкой, все же, нужно что-то делать… Выход находится быстро - звоню Люсе и прошу позвать Андрея ко мне, вместе с Любимовой. Галя приходит первой, и мы отправляемся на поиски Андрея. Буквально сталкиваемся сни м возле двери в мой кабинет. Отдаю Калуге почирканный Егоровым вариант обложки со всеми нашими пометками про логотипы и заголовки с напутствием:

- В общем, делаете пару вариантов, а потом покажете мне. ОК?

Андрей кивает:

- Хорошо.

Неожиданно чувствую, как кто-то трогает меня за локоть и оборачиваюсь. Опять это Константин Петрович. Что-то он зачастил в мою сторону. Лазарев доброжелательно смотрит на Калугина, но его просьба звучит как приказ:

- Виноват, я могу похитить у вас эту девушку?

Как-то слишком фамильярно получилось, причем перед сотрудниками. Или он хочет сообщить мне обещанную радость? Немного растерявшись, оглядываюсь на ребят, приглаживая волосы. Калугин лишь пожимает плечами:

- А-а-а…

Ладно, они с Галкой дальше сами разберутся и если что, потом уточнят. Вопросительно смотрю на них:

- Ну, мы вроде все обсудили?

- Да, конечно.

Разворачиваюсь к Лазареву:

- Тогда, похищайте.

- Хорошо, пойдемте.

- Да?

Все также, придерживая за локоть, Константин Петрович заводит меня назад в мой кабинет. И провожает до самого рабочего кресла, куда и усаживает к раскрытому ноутбуку, а сам остается стоять у окна. Я весь внимание, становится все любопытней. Помолчав, Лазарев заводит странный разговор:

- Марго. Я уже поговорил с Борисом Наумычем и надо сказать, он воспринял известие с восторгом.

Известие? Что-то прилетело от инвесторов?

- Какое известие?

- Такое… В «Мужском журнале» согласился работать, можно сказать оказал честь, известнейший фотограф, европейская величина – Саша Верховцев. Вы представляете, какого уровня достигнут тиражи «МЖ» через два-три месяца?

Ого! Но тут же на меня обрушиваются сомнения – не очень-то представляю роль заезжей звезды здесь, у нас в издательстве. В качестве кого? Я молчу, и Лазарев отворачивается глазеть на улицу, оставляя меня сидеть и переваривать услышанное. Пальцы сами собой крутят авторучку, щелкают ею, то выпуская стержень, то убирая его обратно. Ошарашил меня Константин Петрович, ошарашил… Про Сашу Верховцева я конечно слыхал, но... Но еще неизвестно что это за перец и на что согласиться - сверкать перед софитами или трудится в поте лица рабочей лошадкой? Поджав губы, скептически бормочу:

- Гхм, я даже не знаю. Как-то, в это трудно поверить.

Константин Петрович с довольным видом разворачивается лицом, подступая поближе:

- А что тут трудного, не понимаю?!

- Ну, я не знаю….

С чувством подчеркиваю, подняв глаза к потолку:

- Для меня«МЖ» – это «МЖ»!

- Ну?

Что, ну? Снова смотрю на Константина Петровича уже со скепсисом:

- А Верховцев… Это совершенно другая галактика!

- Ну, вот, представь себе, что в какой-то момент две галактики пересекаются.

Лазарев, подняв вверх руки, демонстрирует это столкновение. Не очень наглядно и я пытаюсь его осадить, добавив иронии в голос:

- Ага… И происходит большой взрыв.

- Совершенно верно! В результате которого зарождается совершенно новая суперзвезда.

Откинувшись на спинку кресла насуплено бурчу:

- Мда-а-а… Планы космические… НАСА отдыхает.

Лазарев, не обнаружив восторга в моей реакции, меняет тон:

- Ну, ладно, давай теперь... Э-э-э... К нашим делам поближе.

Он усаживается на край стола, рядом с моим ноутбуком и складывает ручки на пузе. Начало тревожное и я внутренне напрягаюсь. Глазки Константина Петровича начинают бегать:

- Я считаю, что Верховцев просто обязан занять место художественного редактора. Ну, по крайней мере, никак не ниже.

Не ниже это как? Главным редактором? Заместителем директора? Да даже если художественным редактором… У меня даже лицо вытягивается от обиды. Это как это? Да, мы этого залетного фрукта даже не знаем!

- Гхм, ну, подождите, у нас эта должность уже занята!

- Ну и что, что занята? Ну, неужели ты думаешь, что Верховцев захочет работать под чьим-то началом?

Хочу возразить и нечем. Только шлепаю губами, как курица…., в смысле, рыба… Ни одной идеи в башке. Лазарев наступает:

- У меня даже язык не повернется сказать ему об этом.

И тут до меня доходят последствия такого назначения. Вскочив из кресла, растерянно развожу руками:

- Подождите, подождите, а-а-а…

Тычу в сторону двери:

- Как же Калугин, тогда?

- А что Калугин? Кто его гонит-то? Пусть поработает под началом мэтра.

Лазарев слезает с края стола. Я то знаю -Андрюха бывает обидчив донельзя и на понижение вряд ли пойдет. Бросаю на дверь отчаянный взгляд -бедный, он там пашет и даже не подозревает, какие пакости ему подготовила жизнь. Голос срывается на высокие ноты:

- А вы думаете, он захочет?

Константин Петрович мило улыбается в ответ:

- А вот для этого у нпс есть главный редактор.

В смысле? Уговаривать Андрея мне? Удивленно прижимаю руки к груди:

- Я?

- Да, ты найдешь, что ему сказать, найдешь нужные слова. Извини, мне пора, дел непочатый край.

Лазарев торопится уйти, оставляя меня в полной прострации. Это же совершенно невозможно! Я? Собственными руками гнать Андрея из «МЖ»?

***

В раздрае чувств, звоню Аньке и обрисовываю ужасную ситуацию с Андреем. Но Сомова, почему-то, не впечатляется:

- Гош, ну правда, его ж никто не увольняет… Объясни ситуацию и все.

Как? Ну, как я ему объясню такую подставу? Столько лет проработал и на тебе! А вдруг он не согласится и уйдет? Подумает, что это и мое решение, раз предлагаю. Блин, не хочу быть сволочью в его глазах! Продолжаю метаться, вдоль окна, с трубой у уха, но согласиться с доводами подруги духу не хватает:

- Если бы это было так просто!

- Да не паникуй ты, может он наоборот, обрадуется.

Скажет тоже! Притормаживаю, нервно хватаясь рукой за спинку кресла:

- Я не паникую, я с тобой советуюсь!

Стук в дверь прерывает наш разговор и на пороге вырисовывается сам Калугин:

- Марго, прости, можно?

Ну, вот и настал час«Ч»… Бросив тревожный взгляд на вошедшего Андрея, торопливо сворачиваю разговор с Анютой:

- А, ладно, вечером созвонимся, у меня люди, все!

Прикрыв дверь, Калугин идет к столу, а у меня нет смелости, взглянуть ему в глаза и я суетливо тянусь положить мобильник на стол:

- Да, Андрей, проходи.

Приблизившись, он протягивает флэшку:

- А, вот.

- Что это?

- Это снимки для следующего номера. На, посмотри, пожалуйста.

Следующего? Зачем они мне? Мы еще нынешний не выпустили… Или он его и имеет в виду? Ой, что-то у меня в голове кавардак и путаница в мыслях… Мне сейчас не до снимков, язык не поворачивается сказать то, что должен и я пытаюсь улыбнуться, оттягивая начало разговора:

- Так быстро?

- Ну, так работаем.

Нет сил поднять на него глаза и сказать… Сейчас… Собравшись с духом, бросаю на Андрея быстрый взгляд:

- М-м-м…

Тот словно чувствует мой психоз, мою неуверенность и интересуется:

- У тебя все в порядке?

Невнятно мычу:

- Д-да, а что?

- Вид, какой – то озабоченный.

Язык словно привязан к чугунной гире. Может, позже?… Покачав головой и цокнув языком, глупо улыбаюсь - блин, делаю все что угодно, лишь бы оттянуть время. Наконец, выдавливаю из себя:

- Все нормально…, работаем.

Плюхнувшись в кресло, судорожно приглаживаю растрепавшиеся волосы… Трусливая дура! Схватив флэшку и вставив ее в гнездо ноутбука, жду, пока загрузится окно проводника с содержимым:

- Так, ну что тут у нас-с-с? Давай, посмотрим.

Храбрюсь изо всех сил, стараясь казаться невозмутимой, но внутри всю таки колотит… Пытаюсь сосредоточиться. Тут не только варианты обложки, но действительно мелькают какие-то картинки…Господи, какая разница – те или эти…. Делаю глубокий вдох – выдох, сбивая сердцебиение. Андрей, тем временем, облокотившись на стол, тоже склоняется к ноутбуку. Я даже чувствую его дыхание… Почти не глядя, на фото одобрительно киваю:

- Ну что, смотрю неплохо. Даже очень симпатично, я бы сказала.

Калуга с сомнением в голосе переспрашивает:

- Да?

Конечно! Это же Калуга, это же профессионал, а не какой-нибудь заезжий крендель мирового масштаба:

- Угу. Слушай, а вот это вообще отлично. Вот, очень грамотно выставлен свет.

Бросаю на Калугу осторожный взгляд. Ну, вот как ему сказать, как? Извини дорогой, но твой номер шестнадцатый? Андрей обрадовано садится на любимого конька:

- А ты знаешь, по поводу света. Я подумал, что может быть на заднем плане все же поприжать чуть-чуть?

Кого поприжать? О чем он? Глотаю комок в горле:

- Ни-ни-ни, не надо ничего. Все отлично, все как раз сделано так, как надо.

Замотав отрицательно головой, закрываю крышку ноута - все равно сейчас ничего не соображаю. Калуга на меня удивленно смотрит, выпрямляясь:

- Да? Ну, тогда спасибо.

Нервно улыбаясь, смотрю на него снизу вверх, а во рту все пересохло:

- Мне за что спасибо? Тебе спасибо.

Андрей смущенно улыбается:

- Да мне тоже не за что… Это, как говориться, всей группе спасибо.

Никак не поймаю момент, чтобы подойти к нужной теме разговора. Сидеть, как начальник перед подчиненным не могу, поднимаюсь из-за стола и… Отворачиваюсь кокну. Ну что, раз, два, три…

Он вдруг говорит:

- Знаешь, очень классная команда подобралась.

Блин, не могу… Эта классная команда может скоро накрыться медным тазом! Улыбаясь жалкой идиотской улыбкой, чуть поворачиваюсь к Андрею:

- Да? Я рада очень.

И снова прячу глаза, пялясь в жалюзи. До меня доносится:

- Ну, что? Я тогда пойду работать?

Язык прилипает к небу и меня чуть слышно:

- Конечно, иди.

За спиной шум шагов и я срываюсь вслед, убирая улыбку с физиономии:

- Андрей!

Он охотно спешит обратно:

- Да, да, да?

И подходит почти вплотную. Вздохнув, откашливаюсь:

- Гхм…

Смотрим, друг на друга и вся моя небольшая решимость окончательно рассыпается… Это не со спиной разговаривать, а глаза в глаза. Он все ждет каких-то слов, а я могу лишь сопеть и молчать… И ругать себя за трусость! Как баба, ей-богу. Так и не могу решиться... Может попозже? Может еще раз поговорить с Наумычем? Цокнув губами, все-таки, выдавливаю из себя:

- Ладно, иди, работай.

И вдруг глупо хихикаю… Андрей добродушно смотрит на меня:

- Подожди, ты же что-то хотела сказать?

- А-а-а… Да, нет… Ерунда!

Отведя взгляд в сторону, изображаю деловую занятость, что-то перекладывая на столе. Калугин остается на месте:

- Ну, и все-таки.

Позже, все позже… Растерянно усаживаюсь назад в свое кресло:

- Да, ерунда… Даже забыла уже… Хэ…

Снова трясу головой, отгоняя волосы назад и пытаясь изобразить искренний взгляд. Получается неочень и Андрей недоверчиво отводит глаза:

- Да? Ну-у-у, что…Тогда счастливо?

- Да, пока!

- Пока.

Калуга чуть улыбаясь уходит, а я, совершенно разочарованный своей трусостью, лишь качаю головой, расстроено потирая лоб рукой. Ладно, еще не вечер… Хотя мы почему-то и распрощались… Наверно крыша едет не только у меня. Или он, куда собрался смотаться? Это даже лучше! Смотрю на дверь, за которой скрылся Андрей… Может, все-таки, еще раз сходить к Егорову? Со вздохом откинувшись на спинку кресла, жалостливо смотрю на дверь.

***

На ловца и зверь – где-то в четвертом часу дня Люся трезвонит по интеркому и зовет на ковер к начальнику. Наверно Калугин ему уже отдал новый макет. Когда захожу к Наумычу в кабинет, он стоит за своим столом, около кресла и разговаривает по мобильнику:

- Господи, ну что ты еще хочешь от меня услышать?

Все ясно – жена. Он указывает мне пальцем на кресло напротив:

- Маргарит, проходи, садись.

Проговаривая внутри себя, целую речь в защиту Калугина, с сосредоточенным видом иду через кабинет. Егоров начинает ехидничать в трубку:

- Да, это пришла Марго.

Застегнув верхнюю пуговицу на пиджаке, сажусь в предложенное кресло и жду окончания их занимательной беседы. Каролина кому хочешь, выест мозг и шеф потихоньку начинает распаляться:

- Да, в мой кабинет... Дорогая моя, Реброва Маргарита Александровна работает главным редактором в этом вот издании... Нет, не в моем кабинете!

Откидываю рукой волосы за спину и устраиваюсь поудобней. Надо собраться. Наумыч садится за стол, заканчивая перепалку:

- Все! Считаю этот разговор пустым, глупым и бесперспективным!

Он яростно нажимает кнопку отбоя и бросает трубку на стол, потом виновато смотрит на меня, закидывая в рот очередную таблетку:

- Господи, боже мой, как я устал.

Остается лишь сочувственно кивнуть:

- Ну, да.

- Представляешь, меня разводом пугает!

Ага. Два холерика, что один, что другая. Судя по всему, я опять оказался камнем преткновения в их взаимных воплях. Приходится успокаивать старика:

- Борис Наумыч, вы постарайтесь не обращать внимания. Просто у вашей жены очень богатая фантазия.

- Легко сказать, не обращай внимания.

Он прожевывает, наконец, все свои таблетки. Но я пытаюсь настроить его к позитиву и без их участия:

- Нет, ну тут уж надо определиться - либо обращать внимание, либо не обращать, третьего не дано. Вы передней в чем-нибудь виноваты?

Он удивленно поднимает вверх брови:

- Я? Да, нет.

- Ну, тогда не обращайте.

Мои нравоучения, похоже, его успокаивают. А может таблетки подействовали:

- Ты знаешь, ты единственная женщина, которых я знаю, которые вот так вот, понимают мужиков.

Лишь усмехаюсь – мне ли мужиков, да не понимать. Но говорю другое, весело задирая нос:

- Ну, конечно, я же работаю в«Мужском Журнале».

- Ха-ха… Ну, что есть, то есть… Ладно, чего я тебя вызвал?

- Да, действительно.

- Ты знаешь, я думаю, что вы с Верховцевым сработаетесь!

Черт, переговоры о Калуге, похоже, не начавшись, заходят в тупик. Не станет он меня слушать, не станет… Настроение сразу падает до нуля, и улыбка сползает с лица. Наумыч воодушевленно продолжает:

- Я думаю, вы прямо горы свернете. Ну, согласись – это сто процентов выход на новый уровень! Да?

Все-таки, попытаться стоит. Изобразив скептицизм на лице и с сомнением поджав губы, кошу глаз в сторону от начальника. Он молча ждет конкретики и я, поцокав зыком, недоверчиво тяну:

- Да, горы то горами…

Однажды оживившийся Егоров, никак не угомонится:

- Так, а что тебя беспокоит?

Подняв руку на уровень его глаз, складываю пальцы в узенькую щелочку:

- Да так… Может наметиться ма-а-аленькая проблемка.

- Какая?

- Ну, я жене знаю, с каким настроением он придет сюда работать, этот Верховцев. Если он придет работать «я звезда, а все остальные - обслуживающий персонал», то боюсь, никакого выхода на новый уровень не получится.

Выбравшись из-за стола, Егоров насуплено идет к окну, задумчиво там топчется, поглядывая то на улицу, то на меня, потом дергает плечом:

- Я, вообще-то, с ним лично не знаком, но в Европе он гремит. Звезда!

Горячо подхватываю, переходя в наступление:

- Нет, ну гремит… Погремушки тоже гремят. Дело не в этом! У нас же сплоченный коллектив слаженный.И все личности! Борис Наумыч, никто не захочет работать… Э-э-э… Подносчиком снарядов.

- Ну, знаешь, все-таки Верховцев профессионал. Тем более, работал когда-то в печатном издании.

Ага… Он уже и сам не помнит когда это было. Скривившись, изображаю восхищение, с примесью издевки:

- Ах, да, да, да...

Наумыча мой скептицизм задевает и он взрывается:

- Ну,знаешь… Давай так - мы будем решать проблемы по мере их поступления! Может он еще окажется отличным парнем.

- Да дай то бог, дай то бог... Просто я не хочу, чтобы Калугин отошел на второй план. Ну, потому что он тоже профи!

Егоров усаживается назад в свое кресло, недовольно посматривая в мою сторону. Я к нему вполоборота, положив локоть на стол, а ногу на ногу, у нас, дескать, открытый спокойный разговор. Надеюсь, это поможет прислушаться к моим аргументам без психов и самодурства. Начальник вздыхает:

- Ты знаешь, а мне кажется, Калугин умный парень. И работать с таким профессионалом он посчитает за счастье. Вон, сотни мечтают о мастер-классах. Какие бабки платят, а тут… Впитывай, учись – не хочу!

Его голос теряет уверенность:

- Причем здесь – первый, второй план…. Мы все делаем одно общее дело.

Жестикуляция при этом становится еще энергичней, аж ветер дует. Но за его словами - ноль, фикция, пустота, одни лозунги. При этом понимаю - переубедить с ходу явно не получится, увы, но серьезных аргументов у меня нет. Пытаюсь хоть что-нибудь придумать:

- Да это понятно… Кстати, насчет бабок, мы вообще его финансово потянем? Он же наверно запросит ого-го!

Егоров с довольным видом и улыбаясь, примирительно выставляет вперед руку:

- Это не наши проблемы! Лазарев сказал, что это исключительно его дело.

Увы, увы, увы… Пытаюсь зайти с другого фланга:

- Борис Наумыч, а с чего это он вдруг так решил вернуться?

- Лазарев сказал, что это ностальгия, по родине.

При такой блестящей зарубежной карьере снизойти до «Мужского журнала»? Всем своим видом демонстрирую шефу свое неверие в озвученную легенду:

- Да, прямо… Сейчас все космополиты, сел в самолет - вот тебе и родина уже.

Хорошо бы желтую прессу прошерстить! Егорову надоедает моя строптивость и он начинает на меня наезжать:

- Знаешь, я тебя не понимаю!

Он поднимает вверх указательный палец:

- С нами будет работать один из лучших профессионалов в мире! Радоваться надо.

Шеф вдруг скукоживается, втягивая голову в плечи, морщится и начинает подпрыгивать в кресле, передразнивая:

- А ты сидишь – бубубу-бубубу… Бухтишь тут.

Это он меня так изображает? Смешно. Похоже, я передавил:

- Хэ… Борис Наумыч, вы меня не поняли, это я так радуюсь.

- Да... Радуется она.

День 43 (58). Пятница. Вечер.

День пролетает незаметно, вот и вечер. Окончательный вариант номера отправлен в типографию печататься, но сейчас всему руководству уже ни до него, пройденный этап, а впереди миражи умопомрачительных горизонтов со звездой в зените.

У меня же, увы, по Калугину полный затык. Время идет, нужно идти его искать, но страсть как не хочется этого делать. Выглянув из кабинета, замечаю сладкую парочку, дефилирующую в сторону лифта –Андрей, собственной персоной, и Наташа, сверкающая голыми плечами. Идут и беззаботно болтают, ни о чем не подозревая. Егорова, похоже, уже собралась сваливать – в руке сумка, а Калуга, видимо, еще нет - несет какие-то бумажки, в которые на ходу заглядывает и время от времени комментирует, наклоняясь к спутнице... Днем яс ним так и не смог поговорить, может сейчас получится? Решившись прервать их милую беседу, тороплюсь догнать и взять Калугу за локоть:

- Андрей!

Оглянувшись, Калугин останавливается:

- Да?

- Извини, можно тебя задержать на пару минут?

Он вопросительно смотрит на Наташу, потом снова на меня:

- Охм…Да, конечно, а что случилось?

Капец случился, причем такой, что обсуждать прилюдно в холле, все равно, что стрелять из газового пистолета. Чуть пожимаю плечами, кося глаз в сторону:

- Надо посоветоваться, зайдешь ко мне?

Егорова тут же ехидно влезает:

- А завтра утром никак нельзя?

Можно и утром, хоть это будет уже суббота и лучше портить человеку настроение в будний день, а не на отдыхе. И еще я сомневаюсь, что суббота придаст мне большей решимости, чем пятница. Так что молчу, жду, опустив глаза, и не реагирую на пиявку. Или без ее разрешения уже никак? Андрей укоризненно смотрит на свою подружку:

– Наташ…

- Что?

- Ну, это быстро, насколько я понимаю… Подожди меня в машине лучше.

Значит, все-таки, тоже сваливает… При этом на ее машине едут. Интересно, куда это он собрался в своей матросочке и с полуголой дамой? Вижу, как Наташа, сверкнув недовольно глазами, бросает укоризненный взгляд на Калугина, и он примирительно добавляет:

- Я сейчас.

Егорова надув губы идет к лифту, как раз его двери открываются, и оттуда выскакивает Каролина. Ну, и прекрасно: пусть мать и дочь пока займут друг друга. Увожу Калугина к себе в кабинет, прикрывая поплотнее дверь. Так, теперь собраться! Андрей уже сел в кресло перед столом и терпеливо ждет узнать, какие - такие срочные советы мне вдруг понадобились. В комнате полумрак, только горит настольная лампа. Обстановка располагает больше к романтизму, чем к катастрофическим новостям… Ломая руки, начинаю метаться по кабинету, за спиной Калугина, подыскивая слова… Ох, плохие для тебя вести, Андрюха, ох, плохие… Начинаю издалека:

- Андрей… Можно задать тебе один щепетильный вопрос?

Останавливаюсь у окна, возле своего кресла. Калуга поворачивает голову в мою сторону, и щепетильный вопрос застревает на языке... До меня доносится:

- Э-э-э… Какой именно?

Он нетерпеливо оглядывается на дверь – видимо, спешит к Егоровой и мне надо ускориться. Эта мысль только сбивает мой настрой и я, отведя глаза в сторону, начинаю мямлить:

- Ну, не столько щепетильный как больше производственный, в общем-то.

- Ну, давай, давай, заинтриговала.

Калуга меня торопит, ожидая конкретности и я, наконец, набираю побольше воздуха в легкие, собираясь с силами… «Заинтриговала»… Думаешь так просто?! Наверно, сначала лучше прощупать почву. Начинаю снова, внимательно следя за реакцией:

- Ну-у-у… Вот…. Представь себе такую ситуацию, что на твое место приходит человек… Профессионал!

Кажется получается взять себя полностью в руки и я начинаю разглагольствовать, расхаживая за спиной Андрея:

- Человек, имя которого ты очень хорошо знаешь…. Причем тебя никто не убирает, ты просто как бы должен… Ну, как бы это…

Наконец нахожу нужное слово:

- Подвинуться!

Я снова перед Калугой, но в его глазах тревога и непонимание. С вытянутым лицом он кивает. Настороженно спрашиваю:

- Ты бы как к этому отнесся?

Андрей отрицательно мотает головой:

- Тхе... Ты конкретно обо мне сейчас говоришь?

Испуганно иду на попятный:

- Нет, нет, это я так, абстрактно, просто абстрактно!

Вижу, с каким облегчением Калуга вздыхает, как на его лице появляется подобие улыбки:

- Ну, странная у тебя абстракция.

Блин, что за дура трусливая, двух слов связать не могу. Мне не до смеха - ну, вот как теперь отработать назад, если уж проблеял про абстракции? Придется выкручиваться до конца:

- Ну, ладно, я тебе скажу.

Замолкаю… Нет, не могу! Прекратив беготню, возвращаюсь к своему креслу:

- В общем, там, у Ани, такая ситуация…, там на радио.

- Угу, угу.

- Они берут вторую девушку - диджея. Очень известная какая-то, то ли Катя Громова, то ли Хромова.

Вру напропалую, даже руками размахиваю для убедительности. Но шило торчит из всех щелей. Капец, неужели он и правда думает, что с ним советуются о какой-то Кате с радио? Калуга мотает головой:

- Ну, понятно… Это не столь важно, я все равно далек… Конкретней!

Он опять нетерпеливо смотрит в сторону двери. Ну да, понимаю, невтерпеж в объятия к Наташеньке. Да и на машинке покататься. Ладно, будем сворачивать эту тухлую туфту. Встав позади своего кресла, вцепившись в го спинку напряженными пальцами, заканчиваю мысль:

- Ну, да… В общем, Аня не знает, что ей делать.

И я не знаю, но очень хочу узнать. Глубокомысленно чешу голову. Андрей неуверенно переспрашивает:

- Так… А ты у меня сейчас спрашиваешь совета?

Ну, да, понятно, что несу ахинею. Вон, даже Калуга, кажется, заподозрил неладное:

- Ну да, мне как бы, интересно твое мнение.

Кажется, до него дошла шаткость ситуации, потому что лицо постепенно вытягивается и становится серьезным. Он отворачивается с сомнением в лице, а потом вдруг оживает:

- Подожди, а Аню увольняют, что ли?

Блин, да причем тут Аня! Ты свое мнение скажи!

- Нет… Предлагают работать вместе.

Калугин сразу успокаивается:

- Ну, и в чем проблема?

Плюхнувшись в свое кресло, пытаюсь-таки сформулировать вопрос, на который мне очень важен Андрюхин ответ. В голову лезет только бытовая аналогия, которую и озвучиваю:

- Ну-у-у-у, ты даешь… А две хозяйки на одной кухне? Это же всегда проблема!

Он ведет головой в сторону:

- Смотря как, к этому относится.

- А амбиции?

Калугин кивает куда-то в пространство:

- А причем тут амбиции. Э-э-э… Амбиции их нужно подкреплять делом, как-то… Потом два профессионала… Аня это сто процентов профессионал…, они могут другу у друга чему-нибудь научиться, подпитаться… Ну, обмен опытом какой-то…

Оч-ч-чень убедительно. Слушаю его, приоткрыв рот. Ну, это же прямо… Ну, словно бальзам надушу! Уже почти улыбаюсь:

- А если они характером не сойдутся?

- Ну, это уже другое, это надо психолога.

- Ясно…

Осторожно и вопросительно смотрю на него:

- То есть, ты бы к этому нормально отнесся бы, да?

- Ну-у-у… Не знаю… Да, наверное.

Неуверенно смеясь, Калугин трясет головой:

- Слушай, я не понимаю, почему ты все время на меня намекаешь?!

Поднимаюсь из-за стола, на сегодня экспериментов хватит. Я узнал главное – Андрей комплексовать и вставать сразу в позу не будет, а там, со временем, разберемся:

- Нет, я не намекаю абсолютно… Я просто интересуюсь, спрашиваю.

Калугин вылезает из кресла, и я подхожу к нему совсем близко:

- Спасибо тебе, Андрей, в общем.

Полдела сделано, хотя недоговоренность и ощущение полуправды остаются и потому отвожу взгляд в сторону, складывая руки на груди. Основной и неприятный разговор переносится на понедельник. Калуга нетерпеливо вешает свою сумку на плечо:

- Да, не за что!

Он идет к двери и оттуда оглядывается:

- Передавай привет.

Непонимающе смотрю на него:

- Кому?

- Ну как кому, Ане конечно.

Ане? Я уже и забыл свои фантазии… Хорошо, передам:

- А да…, обязательно.

Он смотрит мне в глаза, словно чего-то ждет. И я смотрю, не могу оторваться. А вдруг я не права и в понедельник случиться катастрофа и Андрей уйдет? Как я в этом гадюшнике без него? Нет, нет и нет… Не надо об этом думать! Все будет хорошо. До меня доносится:

- Ну, я пойду?

Встрепенувшись, киваю:

- Да.

Он уходит к своей Наташке, оглядываясь, словно ждет от меня каких-то дополнительных слов. Наверно это мое жалкое лепетание его насторожило. Смотрю вслед, сцепив руки у живота, а потом, вздохнув, отворачиваюсь – ну, отложила проблему еще на пару дней, но это же ничего не меняет… Став бабой, превратился в мямлю и труса, и это огорчает.

***

Вечером, уже дома, мысленное самобичевание и размышления на тему, что же будет дальше, продолжаются. Сегодня я женщина в красном - красная майка и красные штаны, потому что футбол по телеку. Думал, отвлекусь, но не получается -мысли зудят и зудят, и ужин с Анькой проходит в обоюдном молчании под бормотание комментатора. Наконец, беготня по полю прекращается и я, выключаю телевизор, продолжая сосредоточенно таращиться в темный экран. Сомова, успевшая унести грязные тарелки на кухню, оттуда подает голос, разрушая тишину. Видно, ей уже невмоготу:

- Слушай, Гоша, я вообще не понимаю в чем проблема?!

Она возвращается ко мне, что–то неся в руках:

- Ты - главный редактор журнала. Должна быть счастлива, что с вами будет работать такой человек!

Безразлично бормочу:

- Да, я и так счастлива.

- Что-то не видно...

Анька ставит у меня перед носом баночку с йогуртом, потом, приборматывая, усаживается в боковое кресло рядом с диваном:

- На, ешь йогурт.

Нахмурившись, в ответ бурчу:

- Не хочу.

Спать вроде рано, футбол кончился, пить и есть неохота. Остается сидеть и слушать пожирательницу йогуртов. Только не понимаю, в чем она хочет меня убедить? В том, что ради залетной звезды надо сломать налаженный редакционный механизм? И ради этого разогнать лучших? Анька предпринимает новую попытку ненужных уговоров:

- Ты же говорила, что этот Берковский страшно котируется в Европе?

- Верховцев.

- Ну, Верховцев, какая разница. Ешь йогурт!

Она тычет пальцем в баночку на столе, и я уже громче повторяю:

- Не хочу!

- Вашему издательству это должно быть очень выгодно!

Анька многозначительно задирает указательный палец вверх:

- От одного только имени заработаете миллион очков.

Не надо меня убеждать, я и сам все прекрасно знаю:

- Да я все понимаю...

Анюта переходит на повышенные ноты - видимо мое молчание весь вечер ее раздражает:

- Ну, а что тогда?!

Отведя взгляд в сторону, понуро признаюсь:

- Мне Калугина жалко.

- Да чего тебе его жалко-то… Ешь йогурт!

- Не хочу!

Как она не понимает, мы с ним столько лет проработали вместе… И сейчас, только он один и поддерживал меня все это время. И вот так его, обухом по башке? Пошел на фиг? Анька, тем временем, продолжает бушевать:

- Да ему вообще должно быть за счастье работать рядом с таким человеком!

С каким, таким? Блин, ты бы на себя примерила ситуацию, а потом бы вещала! Не выдержав, язвлю, тараща глаза на подругу:

- Слушай, Сомова! Какая ты умная, а?!

Анюта, жуя йогурт, воздевает руки вверх и опять вопит:

- Слушай, что я такого опять не так сказала, а?

Тычу в нее пальцем:

- Слушай, вот если бы к тебе на радио пригласили работать какую-нибудь… Кандилаки! И зарплату бы ей положили в два раза больше, чем тебе! Тебе бы тоже за счастье было, да?

- Знаешь что, я конкуренции не боюсь!

Блин, да потому что на ваше драное радио Кандилаки не пойдет, не дура же она. Морщу нос, добавляя ироничности в голос:

- Ах, ах, ах!

Сомова огрызается:

- И зарплата тут не причем!

- Ага, конкуренции она не боится! Знаешь, рассуждать мы все мастаки.

Анька, наконец, перестает жевать и смотрит недобрым взглядом:

- Слушай Гоша, хватит, а?

Не я первый начал:

- Что, хватит-то?

- Хватит, с этим Калугиным носится, как с флагом!

Она поднимает руку с ложкой над головой, словно размахивая знаменем:

- Он не маленький мальчик, сам разберется, а?

Это типа на всех наплевать и моя хата с краю? Возмущенно вскидываю голову:

- Слушай, кто носится-то?

- Да, ты, носишься!

- Так, все!.

Мне эти инсинуации надоели! Ей скучно, видите ли, а я виновата. Нужно было вообще молчать, как молчала. Встаю, напряженно поправляя на себе сбившуюся майку:

- Ладно, я вообще эту тему напрасно подняла!

Не глядя в Анькину сторону, иду прочь, напоследок бросая:

- Я в душ.

Сомова не может удержаться, чтобы не сказать какую-нибудь гадость вслед. Уже привычно в таких случаях переходит на мужской род:

- Влюбился? Так и скажи!

Яей что, гей, что ли? Приходится возвращаться:

- Чего-о-о?

- Того!

Она начинает демонстративно наяривать челюстями, пихая в рот ложку за ложкой с йогуртом. Блин, лишь бы натрескаться! Цежу сквозь зубы:

- Слушай, Сомова.

- Что, Сомова?

Тогда бы уж сказала «влюбилась», а не влюбился. И не Гоша, а Марго. Уж определилась бы, кем она меня считает, бабой или мужиком?! Слов не находится и я только недовольно фыркаю:

- Да пошла ты со своим йогуртом.

- Сама сказала и сама пошла.

Вот так, правильно. «Сказала и пошла».А то «влюбился в мужика», фу-у-у… Лишь бы последнее слово осталось за ней.

***

После душа, заваливаюсь в постель и гашу свет - все меня нет… Будет завтра, будем и думать. Но долго глазеть в темноту и отблески фонарей, пробивающиеся сквозь неплотно задернутые шторы, не получается. Поворочавшись, замечаю вспыхнувшую полоску света под дверью – кажется, Сомова сегодня никак не угомонится… Наверно, встала воды попить. Как-то мы с ней чересчур резко разошлись вечером, надо бы помириться. Со вздохом поднимаюсь с постели и, не зажигая свет, выхожу из спальни. Ноги сами несут меня вперед… Господи, где я и что со мной? И почему на мне серый пиджак, брюки, белая блузка? Я что так и лег спать? Ничего не помню… Останавливаюсь возле разложенной диван – кровати… Вот он, спит красавчик, и в ус не дует. А где эта, выдра? Домой отправил? Присаживаюсь на подлокотник, вертя в руках невесть откуда взявшуюся свернутую газету. Калуга спит на боку, спиной ко мне и потом поворачивается лицом в мою сторону. Вот, тюфяк, нужно же что-то делать, действовать, а не дрыхнуть. Не выдержав, с размаху шлепаю газетой по его башке. Это тебе за Егорову! Андрюха просыпается, вяло садится в постели и ошалело смотрит на меня. Потом прикрывает сонные глаза рукой:

- Марго?!

Склонив голову вбок, он недоуменно трет переносицу - наверно думает, что я привидение. Хрен, тебе! Раздраженно бурчу:

- Да, Марго! А ты кого ждал? Наташу?

Скукожившись, и не открывая глаз, Калугин бормочет:

- Что ты здесь делаешь? Я проспал на работу?

Это ты что здесь делаешь? Наклонившись к нему, буквально шиплю в ухо:

- Ты проспал работу, Калуга!

Он ошарашено смотрит на меня, и чувствую, никак не проснется. Ну, что ж, сейчас разбужу:

- Тебя уволили!

Выпрямившись, отворачиваюсь. Голос Андрея в полумраке звучит растерянно:

- Как уволили? За что меня уволили?

Он, то хмурит, то таращит глаза. Сразу появляется желание сказать что-то ободряющее, что еще не все потеряно, но губы почему-то сами складываются в презрительную гримасу:

- А кому ты там на фиг нужен, бездарь? Верховцев - фотограф от бога.Кому надо, что б ты там под ногами болтался?

Я снова шлепаю по его голове газетой:

- На, почитай!

Он берет ее у меня из рук и начинает разворачивать:

- Это что?

- Объявления. «Ищу работу»…

Калугин недоуменно смотрит на меня и я язвительно бросаю ему в лицо:

- Можешь идти свадьбы снимать, там тебя с руками оторвут!

Поднимаюсь с подлокотника и иду назад к своей спальне. На пороге все же оглядываюсь, остановившись:

- Спокойной ночи, лузер.

Делаю шаг в темноту, мне вдруг становится трудно дышать, и я испуганно таращу глаза…

А потом сажусь в кровати и судорожно пытаюсь вздохнуть. Темно. Осматриваю себя - на мне Гошина пижама, никаких тебе пиджаков, блузок и брюк. Это все был сон! Приложив ладони к разгоряченному лицу, делаю глубокий выдох:

- Фу-у-ух

И бессильно роняю руки поверх одеяла. Действительно, ношусь с Калугой, как с писаной торбой. Уже по ночам увольняю:.

- Капец, с этим надо что-то делать.

Потом валюсь спиной на подушки и глазею в темный потолок. Пока не засыпаю, без сновидений.

День 44 (61) Понедельник.

Утром в понедельник, я совершенно не выспавшийся и разбитый – допоздна смотрел обработанные фотки по последней сессии, присланные Андреем по электронке, а потом полночи прессовал себе мозги про замечательного Калугина и паразита Верховцева. Выползаю из спальни и, прямо в пижаме, подбоченясь и с хмурым видом, иду на кухню. Там Анька стоит у кухонной стойки, намазывая маслом хлеб под бутерброды и при моем приближении жизнерадостно здоровается:

- Доброе утро!

- Доброе.

- Ты сегодня всю ночь разговаривал во сне.

Ничего не помню. Остановившись возле Сомовой, скептически пожимаю плечами:

- Да, ладно?

Подруга, с любопытством в загоревшихся глазах, подтверждает:

- Ну, да! Я раза три просыпалась.

Буянить во сне это, наверно, клиника… Блин, и все из-за Калуги! Посопев, бурчу:

- Ну, извини.

Развернувшись, бреду в гостиную и вслед слышится бодрое:

- Ладно, ничего страшного.

Не знаю, может и ничего… Только вот гложут меня смутные сомнения…. Ну, почему все так? Почему бы не два художественных редактора сразу? Вот было бы здорово… Тем более, что зарплату Верховцеву платить, как сказал Егоров, не надо! Да, может со стороны это и смешно, но мне абсолютно нет… Остановившись возле окна, неуверенно смотрю оттуда на Анюту – хочется услышать ее мнение, а еще лучше совет:

- Слушай, Ань.

- М-м-м?

- Я не знаю, что мне делать с Калугиным.

Она сидит в кресле спиной ко мне и теперь оглядывается:

- Слушай, кстати! Я когда утром встала…

Анюта взмахивает рукой с зажатым ножом:

- Пошла посмотрела в интернете про этого Верховцева.

Перемещаюсь к ней… Зачем про Верховцеаа? Причем тут Верховцев?! Нашла про кого смотреть... Презрительно цыкнув языком, закатываю глаза в потолок:

- Дался тебе этот Верховцев.

Анька обиженно передразнивает, махая своим ножом:

- Дался тебе этот Калугин!

Буравим друг друга глазами - одно упоминание фамилии заезжей звезды вызывает у меня отторжение и протест, зато у Анюты наоборот - отложив в сторону нож и размахивая куском хлеба с колбасой, продолжает петь ему дифирамбы:

- Так вот, этот Верховцев оказывается шикарный фотограф. У него эта выставка в Амстердаме – вообще, даже глаз не оторвать!

Капец! Это еще бабушка на двое сказала, чего там ее кумиру оторвать, а чего оставить. И вообще, журнал - это не выставка картинок! Дух противоречия заставляет меня протестовать:

- Калугин не хуже!

Сомова крутит головой:

- Да кто ж сомневается.

Ты, кто же еще! А я даже больше скажу:

- Он даже лучше!

Во всех смыслах. Сомова смеется, отворачиваясь:

- Хэ…

Опять намеки? Снова закатив глаза к потолку, передразниваю Анькины ужимки:

- Что, значит, «хэ»? Лучше! Да, он лучше! Потому, что он знает всю кухню, всю стилистику нашего журнала. Знаешь, сколько лет он у нас работает?

Анька, усмехаясь, пожимает плечами:

- Ну, я тогда не знаю что делать.

- А я, знаю.

- Что?

- Я сегодня с ним просто поговорю, вот и все!

И убедю, что все это временно, что этот заграничный прохвост у нас не задержится. Потому что Андрей в журнальном деле профи, а Верховцев - ноль без палочки. Поставив решительную точку, иду умываться. На пороге в спальню, в спину слышится:

- А-а-а... Ну, ну… Ну, ну.

***

Все последующее утро укрепляю себя и настраиваю. Хватит соплей - нужно быть целеустремленным и решительным. И не мямлить, словно баба… Всего-то два месяца в этом тулове, а уже и сам себя совершенно не узнаю – вместо характера, какая-то тряпка. Не-е-е, я понимаю, конечно, всякие там женские гормоны, «особые дни» и прочее они влияют, но я уже три дня как в полной форме и прикрываться физиологией просто трусость.

Анька меня в этом порыве полностью поддерживает – даже специально наряжает и красит в агрессивные тона – сегодня на мне красная блузка внахлест, длинная темная обтягивающая юбка, ярко-красная помада и распущенные волосы. Когда прихожу в редакцию и заглядываю в кабинет к Калугину, там, увы, пусто. А ну и пусть! Буду сидеть и ждать. И никаких комплексов! Усевшись в его кресло, задираю вверх ноги и, не снимая туфель, демонстративно кладу прямо на стол главного редактора – типа преодолеваю комплексы и возвожу баррикаду против собственной трусости. Моральная подготовка тоже проходит нестандартно – вытащив из карандашницы наточенные калугинские карандаши, метко швыряю их по одному в ведро для бумаг, стоящее поодаль. Трехочковый бросок и мяч в корзине! Очень нервы успокаивает. Так увлекаюсь, что пропускаю момент появления Андрея:

- Ух ты, Маргарита Александровна, вы что решили оставить меня без карандашей?

Он склоняется над ведром и начинает собирать там мои победные трофеи. Сердце начинает почему-то яростно стучать в груди и я, стащив конечности со стола, испуганно вскакиваю:

- Это я так…,увлеклась, извини.

- Забавное увлечение.

Наконец он извлекает все свои карандаши из ведра и складывает на стол. Такой основательный и серьезный…Чувствую себя полной дурой, застигнутой за детским занятием, и весь мой запал, вместе с агрессивной решительностью куда-то исчезают. Неуверенно блею:

- Слушай, Андрей, нам надо поговорить.

- Ну, давай, поговорим.

Он отворачивается положить сумку настоящий у стены копир и я, пользуясь моментом, когда не надо смотреть в глаза, тараторю:

- Короче, Андрей, тут такой момент...

Калуга снова глядит на меня, и язык вмиг прилипает к небу.

- Ну, я слушаю, слушаю, говори.

Говорить? Вот, так вот, глядя в чистые наивные глаза брякнуть -ты здесь не нужен? Все мои заготовки никуда не годятся, чушь и ложь… Нет, не могу! Скрипнув зубами, матюкаюсь:

- Черт!

Андрей, сунув руки в карманы, недоуменно на меня смотрит, и я обхожу его, торопясь к выходу с единственным желанием- сбежать. Только в дверях притормаживаю – как-то глупо все получается. Зачем приходила? Карандаши кидать? Калугин замечает мою нерешительность:

- Что такое?

Чуть наморщив нос, бормочу оправдываясь:

- Да-а-а… Забыла, что хотела сказать.

Точно, неадекватная дура. Калугин искренне верит этой чуши и пытается помочь:

- Ну... Э-э-э... Может что-то насчет вчерашних снимков?

Вчерашних снимков? Наверно на почту мне отослал, но я еще на рабочем месте не был. Но не сомневаюсь - нормальные снимки, можно сказать отличные, Верховцеву и не снились! Неопределенно тяну:

- Да, нет.

Но спектакль нужно доигрывать до конца и я, изображая забывчивость, стучу себя ладонью по лбу:

- Бывает же такое!

Наверно, жалкое зрелище, но Андрей лишь добродушно усмехается:

- Ну, да…На самом деле в таких случаях лучше не напрягаться -оно, потом, придет само.

Он открыто и тепло смотрит на меня, но я не могу ответить ему тем же, и отвожу взгляд. Вместо дела несу какую-то ахинею:

- Да! Это как мыло в ванну уронить – ловишь, ловишь...

Корчу кислую гримасу и Андрей смеется:

- Ну, да, все в порядке.

Встряхнув головой, соглашаюсь, думая уже только о бегстве:

- Ну, да и ладно, я тогда попозже зайду.

- Что так и не пришло?

Поправив прядь, упавшую на глаза, продолжаю нести околесицу:

- Нет, прямо перемкнуло что-то и все.

Нервно засмеявшись, спешу уйти прочь. Не смогла! В смысле не смог... В дверях натыкаюсь на Наташу, и та здоровается:

- Привет.

- Здрасьте.

Пробурчав, проскакиваю мимо нее и направляюсь к себе.

***

У кабинета меня поджидает Лазарев и чует мое сердце - неспроста:

- О-о-о, Маргарита Александровна, доброе утро.

Внутренне напрягаюсь:

- А-а-а… Доброе.

- Вижу по вашему лицу, оно не особо доброе.

Что есть, то есть... Невесело хмыкнув, отвожу глаза – давай, начинай, чего ты там сегодня новенького приготовил. Но Лазарев принимается ковырять старую рану:

- Вы успели поговорить с Андреем по поводу Верховцева?

Совершенно не готов к такому вопросу, кислая улыбка сползает с лица, и я начинаю невнятно оправдываться:

- А-а-а... Не было возможности.

Быстренько проскальзываю в приоткрытую дверь кабинета, в надежде, что у исполнительного директора и без меня хватает дел, но, увы - от Лазарева отделаться непросто. Он заходит следом и голос его полон начальственного недовольства:

- Секундочку, что это значит, не было возможности?

Гуськом доходим до моего стола и там стоим. Ну, нечего мне ему сказать, нечего! Пытался я, неоднократно, но не получается. Лазарев повышает голос:

- За все выходные и ни одной возможности?

Ага. Тряхнув головой, откидываю волосы назад. Ничего не остается, как оправдываться, уведя стыдливый взгляд в сторону:

- Ну, понимаете, Константин Петрович, это не очень простой разговор.

Он начинает орать:

- Нет, я не понимаю, что здесь не простого?

Стою, сложив руки на животе, словно провинившаяся школьница. Ну, не хочу я… Не могу я сказать Андрею такое! Обхватив себя за плечи, все ниже опускаю голову, а Лазарев продолжает разоряться:

- Вы предлагаете своему подчиненному выбор - быть ассистентом фотографа с мировым именем или уйти на вольные хлеба. Я так это понимаю?

Не глядя на него, молчу. И глотаю его обидные слова. Что тут скажешь? Как бизнесмен он прав, но по-человечески яс ним согласиться не могу. Константин Петрович продолжает обвиняюще буравить меня глазами:

- А-а-а… Может быть, вы хотите, чтобы я предложил Верховцеву поискать место в другом журнале?

Да! Это выход! Тут же с интересом разворачиваюсь в сторону Константина Петровича, таращась на него с тайной надеждой:

- А что, есть такой вариант?

- Ха-ха! Браво! Я пошутил, вы подхватили… Ну, очень хорошо, только имейте в виду, что инвесторы в курсе, насчет Верховцева.

Разочарованно уронив голову, уныло стою, сцепив пальцы у живота, потом киваю.

Недовольно пыхтящий Лазарев, наконец, уходит, и я провожаю глазами удаляющуюся спину, понимая, что эта его сегодняшняя отповедь только цветочки. И если не поговорю с Андреем, бочки покатятся уже на меня.

***

На часах полдень, а я по-прежнему трушу и боюсь разговора с Андреем. Тяну время и молю бога, чтобы что-то произошло в редакции, не знаю что… Катастрофичное, что ли… Пожар, наводнение, эпидемия холеры, наконец, чтобы и Егоров и Лазарев забыли про своего супермена. Стою у окна, смотрю на город сквозь приоткрытые жалюзи, грызу авторучку и уношусь в сладостных мечтах в зарево пожарищ, среди хлещущих из всех водопроводных труб струй воды. Неожиданный стук в дверь прерывает их на самом интересном месте,и я резко оглядываюсь. В дверном проеме стоит смущенно улыбающийся Калугин:

- Можно?

- Да, да, конечно.

Андрей заходит, прикрывая за собой дверь. А потом идет решительно к столу:

- Ну, что?

Я испуганно хватаюсь за спинку своего кресла, судорожно набирая в легкие воздух. Он что-то узнал и винит во всем меня?! Нервно переспрашиваю, пытаясь выиграть время и подобрать слова в оправдание:

- Что, что?

Он подходит совсем близко:

- Ну, ты вспомнила, что хотела мне сказать?

Когда? Это о чем? Потом вспоминаю утренний разговор и отмахиваюсь:

- А, ты знаешь, я даже в ту сторону больше и не думала… Хэ...

- Может, все-таки, подумаешь, а то мне даже как-то стало интересно.

Он такой сейчас беззащитный, ничего не подозревающий, наивный…, в своей летней рубашечке навыпуск, с короткими рукавами... Мне его ужасно жалко!

- Ты же сам сказал - лучше не думать, само придет.

- Что-нибудь насчет обложки, да?

Не могу смотреть ему в глаза и отворачиваюсь:

- Да нет, вроде.

- Вроде?

Ну, да, правильно, несу ахинею, и это видно невооруженным глазом:

- Ну, Андрей, ну правда, ей-богу!

Проскользнув за стол, придерживая юбку, сажусь в кресло перед открытым ноутбуком:

- Я вспомню, я тебе обязательно скажу.

Стыдливо глядя на него снизу вверх, тороплюсь закончить разговор:

- Что-нибудь еще?

Андрей усаживается на угол стола:

- Марго, ну все это как-то несерьезно.

Если бы… Серьезней некуда. Переспрашиваю, оттягивая час «ч»:

- Гхм, что несерьезно?

- Ты играешь со мной, да?

Блин, лучше бы ты был прав, и я играла… Черт с тобой, согласна еще на десяток ресторанов. Даже если ты потом полезешь целоваться…Только все гораздо хуже и твои подозрения совершенно не в ту степь. От этих мыслей мне вдруг становится душно. Цыкнув языком, веду головой из стороны в сторону:

- Андрей, никто с тобой не играет. Ну, забыл человек, ну с кем не бывает. Я, правда, вспомню, я скажу тебе, клянусь!

Калуга вдруг широко улыбается, поднимаясь со стола:

- Ну, ладно, будем надеяться.

И идет на выход с довольным видом. Ну вот, наверняка опять нафантазировал черт те чего. Когда за ним закрывается дверь, поднимаю в отчаянии глаза к потолку, призывая высшие силы в сочувствующие свидетели:

- Капец, ну что я за урод такой!

Прикрыв лицо рукой, с отчаянием повторяю:

- Урод, урод, урод….

На столе начинает трезвонить мобильник и приходится прервать посыпание головы пеплом. Пригладив волосы, и откинув их за спину, беру телефон в руки, открываю крышку и прикладываю трубу к уху:

- Да, Ань!

- Ну как дела?

Выбираюсь из-за стола:

- Плохо!

- Хэ… Ну, могла бы не спрашивать, ответ один и тот же. Всегда!

- Ань, ну не могу я ему это сказать! Знаешь, у меня язык не поворачивается. Как посмотрю в его глаза…

Мотаюсь туда-сюда вдоль окна… На секунду застыв, кидаю жалостливый взгляд в сторону двери, туда, куда только что скрылся Калуга. Прибить этого Верховцева, что ли… Сомова в трубке недовольно фыркает:

- Слушай Ребров, ну это уже смешно! Какой-то детский сад, ей-богу, ясельный период… Калугин, Калугин, Калугин, Калугин... У меня уже в ушах звенит.

Ну, так какого хрена тогда звонишь?! Вся на эмоциях, обиженно взрываюсь:

- Ань, ну не знаю я как к нему подъехать. Ну, давай меня за это расстреляем!

- Игорь, ну я тебя не узнаю, правда.

Вспомнила бабушка Юрьев день. Игорь… Если бы тут был Игорь, никаким Верховцевым и не пахло бы! Посопев, бормочу:

- Я сам давно уже себя не узнаю.

Особенно по утрам, днем, и вечерами, глядя в зеркало и смывая макияж. И по ночам не узнаю тоже, кстати. Хоть бы раз Игорек приснился… А еще лучше с бабой. Так ведь хрен! Анька вдруг выдает:

- Ну не можешь сказать это ему в глаза, напиши письмо.

Сразу возвращаюсь к действительности:

- Какое еще письмо?

- Ну, какое, электронное. Сейчас уже других не пишут.

Я так и застываю, открыв рот и сложив руки на спинке своего кресла. Какая же я курица! Все так просто, уж что-что, а писать я умею:

- Слушай Ань, а ты голова.

- Угу. А ты голова - два уха. Давай, действуй!

Она отключается, и я в радостном возбуждении присаживаюсь к компьютеру.

***

Спустя полчаса у меня уже не один, а целых три варианта послания! И не один, к сожалению, толком не нравится... Какой-то деревянный казенный язык, а не послания от друга.

Расхаживая вдоль окна с подложкой с распечатками текста в руках, вслух пробую, как звучит, таили иная фраза:

- И именно поэтому, в интересах нашего издательства, нам кажется наиболее правильным…

Чушь! С силой хлопаю пластиком по спинке кресла, поднимая глаза к потолку:

- Капец, чушь! Какая, чушь…

Уже человеческих слов подобрать не могу! Пытаюсь придумать экспромтом:

- Андрей, а… М-м-м… Мне не очень приятно сообщать тебе эту новость, но на должность художественного редактора было принято решение … М-м-м… Взять Сашку Верховцева!

Помолчав, опять таращусь на потолок. Противно и грустно... Удрученно хмыкаю:

- Ужас! Звучит как приговор.

Отвернувшись кокну и, закрыв глаза, пытаюсь вложить в слова все то, что лежит у меня сейчас на душе:

- Андрей, пойми, от меня здесь ничего не зависело! И более того, если бы решение принимала я, никакого Верховцева бы не было бы…

Наверно так и надо написать, чтоб от сердца шло. Развернувшись, натыкаюсь на печальный взгляд Калугина, который стоит здесь, передо мной, буквально рядом. Он вошел так тихо… И, наверно, все слышал? Из моей груди вырывается жалобный выдох:

- И-и-их…

Сразу перехватывает дыхание, и я, проглотив подступивший комок к горлу, растерянно замолкаю. Андрей стоит, сложив руки на груди, и смотрит удрученным, будто больным, взглядом. Ну, я правда не виновата! Совершенно не к месту лепечу:

- А…Ты давно здесь стоишь?

Кивнув, он оглядывается назад:

- Извини, у тебя дверь была открыта.

Скорее прикрыта… Неуверенно переспрашиваю:

- И что, ты все слышал?

Он опять слегка кивает:

- Ну, я же извинился. А последний вариант мне больше понравился.

Значит, вошел не сразу. Слушал… Стоял под дверью, а потом не выдержал и вошел! Ну вот, все и вылезло... Стою и растерянно молчу, застигнутая врасплох таким поворотом. Наконец, меня прорывает:

- Андрей, это Лазарев и Егоров решили, что появление Верховцева, как художественного редактора, вознесет рейтинги «МЖ» до небес. Поверь, я сражалась изо всех сил, но Лазарев уже все согласовал с инвесторами!

Пытаюсь усадить Андрея в кресло и поговорить спокойно, но он лишь нехотя присаживается прямо на край стола, спиной ко мне. Видно не хочет ни видеть меня, ни слышать, и это очень обидно. Продолжаю уговаривать и его, и себя:

- И тебя не увольняют, нет. Будешь, ну…, его заместителем, что ли. Да я уверена, что у этого Верховцева ничего не получится и со временем все вернется на свои круги!

Хоть Калугин и отвернулся, но я вижу насколько напряжено его закаменевшее от обиды лицо.

- Андрей, честное слово, мне очень неловко. И, ей-богу, я не хотела, чтобы ты узнал вот таким способом.

- Да ладно, ладно…

Он чуть оглядывается:

- Только я одного не понимаю, почему ты не могла все это мне в лицо сказать.

Сорвавшись со своего места позади кресла, торопливо обхожу вокруг стола:

- Да потому что!

И встаю прямо перед ним:

- Потому что я не согласна с этим решением! Потому что мне стыдно и за них, и за себя!

Он смотрит на меня и молчит. А потом усмехается:

- То есть, по поводу «второй ди-джей» это ты мягко и плавно подготавливала, что ли?

Ну да! Подняв глаза к потолку, отворачиваюсь от стыда за себя:

- Андрей, я же объяснила!

Он слезает со стола и, не глядя на меня, топчется на месте, а потом отходит к противоположному от меня концу окна. Не хочет он на меня смотреть. Как ни обидно, но, похоже, он для себя уже назначил, кто виноват, а кто нет:

- Да нет, все нормально Маргарита Александровна, я адекватный человек. Может быть действительно с приходом Верховцева это будет… Сильный ход для журнала, что ли?

Приходится проглотить обиду - вот уже я для него «Маргарита Александровна». Сделав пару шагов, оказываюсь рядом, совсем близко:

- Не уверена.

- А я уверен! Почему… Он профессионал.

Заглядываю Андрею в лицо. Не хочу, чтобы он видел во мне врага, пусть знает - я за него! Полная возмущения, возражаю:

- Да? А ты у нас, значит, лаптем щи хлебаешь?

Резко дернувшись, так, что волосы, взметнувшись, хлещут по лицу, отступаю от Калугина и возвращаюсь к своему креслу, Меня переполняет обида. Я ни в чем не виновата! Плюхнувшись за стол, отворачиваюсь, нервно грызя ноготь. Голос Андрея уже не так напряжен, кажется, он оттаивает и, кажется, перестает винить меня:

- Марго, я действительно тебе благодарен за поддержку, но как бы мы сейчас щеки не надували- Саша Верховцев - это Саша Верховцев. Да и вообще хорошо, что я вот так все узнал.

Мне вдруг приходит в голову шальная мысль, можно же, можно же как-нибудь обойти кадровую сетку! И я снова вскакиваю:

- Слушай, а давай сделаем такой ход.

Калуга чуть нависает над столом, оперевшись на него обеими руками, с любопытством разглядывая меня:

- Какой?

- Ну, он будет как бы в роли приглашенной звезды, а…

Андрей опускает голову, недоверчиво хмыкая и я осекаюсь на полуслове:

- Подожди, чего ты смеешься? Я серьезно!

Растрепавшиеся волосы опять лезут мне в лицо, и я забираю их за ухо:

- Ну, можно другую формулировку подобрать, а так, все оперативные вопросы будешь решать ты!

Я уже загорелся этой идеей, уверен - Наумыча я продавлю, уговорю! Калуга недоверчиво смеется:

- Марго.

Мне уже не сидится на месте, подпрыгивая от нетерпения, готов бежать к Егорову прямо сейчас:

- Ну, я серьезно! Правда, это можно пробить.

В лепешку расшибусь, но Наумыча уломаю! Андрей качает головой:

- Марго, я тебе еще раз повторяю – все нормально. Я адекватный человек, все в порядке.

Заглядывая ему в глаза, пытаюсь понять - поддерживает он мою идею или нет? Но Андрей взгляд отводит и лишь пожимает плечами:

- Ну, Саша Верховцев, значит, будем работать с Сашей Верховцевым. Да, может мне это не нравится, меня это не устраивает, но другого варианта у меня нет.

У него нет другого варианта! Он согласен! Он согласен остаться! У меня словно стопудовый камень с души валится. Господи, как же это здорово! Ей-богу, хочется запрыгать на одной ножке. Не могу удержаться и буквально расплываюсь в довольной улыбке:

- Андрей!

Он уже собирается уйти, но останавливается:

- Да?

Склонив набок голову, смотрю и до сих пор не могу поверить, что все получилось, что Андрей остается. Какой же он молодец! Меня распирает от радости, и какой-то нежности… Я искренне говорю, кивая в такт каждому своему слову:

- Ты большая умница!

Он смотрит на меня грустно:

- Спасибо. Будем надеяться, что Верховцев еще большая умница, чем я… Все нормально. Я пойду. Спасибо.

Он уходит, не оглядываясь, и прикрывает за собой дверь. Смотрю через стекло и приоткрытые жалюзи вслед поникшей фигуре, а на сердце, словно кошки скребут. Мне Калугу так жалко… Все-таки, как к нему несправедлива судьба - жена бросила, укатив за границу и оставив с ребенком, с работы гонят…Но ничего, ничего…Я рядом, я помогу, поддержу, как-нибудь вместе выдюжим. Главное – он не уходит!

***

Ну, что, рабочий день на закате, можно домой, но мне не терпится рассказать Егорову последние новости про Андрея, а еще поговорить о вдруг возникшей кадровой идее - пусть Андрюха остается художественным редактором, как и был, а Верховцеву придумаем новую должность – раз деньги ему платит Лазарев, а не журнал. Особо искать начальника не приходится - оказывается достаточным заглянуть в «Дедлайн»… Вот они голубчики, сразу оба – Егоров и Лазарев, у барной стойки пьют виски. Мой энтузиазм стихает - в присутствии Константина Петровича излагать мысли о должности Калугина опасно, можно все испортить. Лучше с Наумычем перетереть tet-a-tet - не сегодня, так завтра. Но уж раз пришел…, пробираюсь мимо снующего народа туда, к ним, к стойке. Подойдя в момент опустошения бокалов, интересуюсь:

- Что празднуем?

Лазарев указывает рукой на пустую стойку:

- Маргарита Александровна, ведь вы знаете, как мы празднуем. Это мы только разминаемся.

Егоров сразу переходит к делу:

- Марго, ты с Калугиным говорила?

Склонившись поближе к его уху, докладываю итог переговоров, но в этом шуме и музыкальном грохоте все равно приходится напрягать голос:

- Говорила.

- И как он все это воспринял?

Лишь киваю головой:

- С пониманием.

Егоров пьяно поджимает губы, а Лазарев отворачивается и бурчит:

- Ну, не буду вам мешать.

Теперь уже наклоняюсь к нему:

- Нет, Константин Петрович, во-первых, вы нам не мешаете, а во-вторых, это мне пора, извините.

Результаты сообщил, начальство успокоил, а детали будем с Наумычем и Андреем разруливать завтра. Так что разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и топаю к выходу - пора домой.

День 45 (62). Вторник. Утро.

На следующее утро приезжаю в редакцию пораньше – хочу до начала рабочего дня заскочить к Егорову и подкинуть идею о какой-нибудь супер крутой и пустой должности звезданутого пришельца, типа арт-директора всех времен и народов. Дома торопился так, что пришлось собираться на скорую руку, не до марафета – брюки, блузка, свитерок, лохмы пригладил, губы подкрасил и вперед, на баррикады. И настроение вполне подходящее, боевое, можно сказать задорное – самое то, для драчки. Увы, начальника в офисе ждут позже, задерживается, так что есть время сесть за ноутбук и почетче сформулировать структуру будущего взаимодействия, ну чтобы Андрей поменьше пересекался и конфликтовал с новым начальником. Если уж идти к Егорову с Лазаревым, то подготовленным, во всеоружии, с конкретным планом. Мое творчество прерывает негромкий стук и в открытую дверь заглядывает, а потом, с безрадостным видом заходит Калугин:

- Разрешите, Маргарита Александровна.

Опять Маргарита Александровна... Да, ладно, Андрюх расслабься. Прорвемся! Бросив в его сторону обрадованный взгляд из-за открытой крышки ноутбука, киваю, не прекращая выстукивать по клавишам очередной пункт в свой план по укрощению залетных знаменитостей:

- Конечно! Почему так официально?

Он подходит к столу и топчется рядом:

- Э-э-э… Ну, я… Вот это.

Калугин протягивает мне исписанный крупным почерком лист бумаги. Недоуменно приподнимаю бровь:

- А что это?

Вверх ногами читать неудобно, и я разворачиваю листок к себе. Андрей выпаливает:

- Это заявление о моем уходе.

Как об уходе… Почему? Читаю и никак не могу въехать… В башке только растерянность и ощущение надвигающейся катастрофы. Почти шепчу:

- Как?!

- Ну, вот так, Маргарита Александровна, я увольняюсь.

Сердце ухает куда-то вниз и останавливается:

- Подожди, как увольняешься?

Калугин таращится куда-то в сторону двери и заученно повторяет:

- Вот так вот, молча, беру и увольняюсь.

Начинаю читать:

«Заявление. Прошу уволить меня с должности художественного редактора с 16 марта по собственному желанию. Художественный редактор журнала «Мужской журнал» Калугин Андрей Васильевич».* (* Как ни странно, именно такое заявление было в сериале, если остановить кадр и вчитаться).

Блин, ничего не понимаю… Почему с 16 марта? Кидаю взгляд на настенный календарь. Это был понедельник. У нас с того времени уже несколько номеров вышло и практически три уже при мне, в смысле при Марго. И вообще, какого года? Где дата? И что за Васильевич? Капец какой-то. Пьяный свою писулю вчера писал, что ли? Ну нет, никто такое заявление не завизирует, и я в первую очередь... Наверно это у него все от нервов - психанул вчера, выпил хорошо, наляпал какую-то хрень и теперь с бодуна принес.

Смотрю в листок и пытаюсь найти хоть какое-то разумное объяснение. А может это заявление вообще столетней давности, когда в редакции царствовал Игорь Ребров и у Андрюхи с ним были вечные споры и конфликты? Я же помню… Вот оно и валялось, пылилось где-то в ящике и теперь пригодилось… Хотя, причем тут Васильевич? Растерянно встаю с кресла и смотрю на Андрея.

В любом случае лучше сейчас ничего ему не говорить. И визировать не буду! Брошу заявление Егорову в морду, пусть сам разбирается: захочет избавиться – заставит переписать ,захочет оставить – пусть у него самого будет повод не дать заявлению хода!

Так и стою с вытянутой физиономией, с несчастным листком в вытянутой руке и совершенно не представляя, что все это значит и как мне теперь поступить. Смотрю на Андрея, пытаясь понять ход его мыслей и поступков, а он смотрит куда-то вниз, мимо меня. Ошарашено тараторю:

- Так, подожди, подожди, подожди….

Я ничего не понимаю! Возбужденно встряхиваю его исписанным листком -это же не заявление, это же чушь какая-то:

- Присядь, давай поговорим!

- Присесть я, конечно, могу, только разговаривать нам не о чем.

Как не о чем? Покачав головой, Калугин решительно идет мимо меня к окну, поворачиваясь спиной. Так! Начнем сначала и по порядку. Подступаю к нему сзади:

- Стоп – машина, Андрей, ты еще вчера мне сам говорил, что ты правильно понимаешь ситуацию!

Задрав голову, он смотрит в потолок и оставляет мои слова без ответа. Опять говорю в спину:

- И что ты готов работать с Верховцевым.

Наконец, Калугин разворачивается, но по-прежнему не смотрит на меня:

- Марго вчера - это было вчера, сегодня ситуация немножечко изменилась.

Что изменилось? Сам же говорил, что нет других вариантов! У меня на языке крутится тысяча вопросов про его заявление, но меня сейчас интересует не следствие, а причина и я почти кричу:

- Но, почему? Что могло произойти за ночь?

Он не хочет посвящать меня в свои тайны и уходит от ответа, пряча глаза:

- Ну вот, произошло, я принял решение и не хотел бы в этом ковыряться.

Это недоверие, это нежелание впускать меня в свои планы огорчают. Когда Калуга делает шаг к двери, предпринимаю еще одну попытку:

- Андрей, ну…

Он останавливается, и я спешу закончит мысль:

- Ну, я не знаю, надо как-то с Наумычем встретиться.

Калугин отрицательно мотает головой:

- С кем бы я меньше всего хотел бы встречаться, так это с Наумычем.

Но, почему? Всю последнюю неделю был желанным гостем Егоровской семьи и вдруг такая перемена? Что такого произошло на ночь глядя, что он решил уйти из редакции? Лезть в чужую душу бессмысленно, тем более , когда тебя в нее не пускают… Только догадки… Ходят сплетни, что Егоров пытался обсудить с Андреем условия семейного бизнеса. Может не сошлись? Может быть, у них был разговор о Верховцеве и они разругались? Мне горько, что в новых планах Андрея нет места ни для меня, ни для Егорова, ни нашему журналу вообще:

- Андрюш, я не хочу, чтобы ты уходил!

Калугин отводит глаза:

- Фу-у-ух… Марго, мне сейчас тоже тяжело, но ты пойми, что так будет лучше.

В смысле? Недоверчиво пожимаю плечами:

- Для кого лучше?

- Да, для всех лучше. Я понимаю, что ситуация дурацкая, не мы ее создали, но что делать...

Он замолкает, так и не глядя мне в глаза. Блин, мы же вчера так хорошо поговорили… Ловлю его взгляд, отрицательно качая головой – нет, никому от твоего ухода лучше не станет, это же очевидно:

- Андрей.

Калугин снова опускает глаза вниз и в сторону:

- Марго, я тебя очень прошу, я принял решение. И ты знаешь, что я его не отменю. И… Да вот, кстати, чтобы мой уход не показался для кого-то бегством, это последний вариант обложки.

Он сует мне в руки свою папку, которую все это время держал в руках, а потом складывает ладони лодочкой:

- Если кому-то что-то не понравится или не устроит, я готов его доработать.

Какое решение он принял? Какое? Господи, я ничего не понимаю в его играх, я просто хочу, чтобы он остался. Андрей опять отворачивается, демонстрируя явное желание уйти. Ну, нет, так дело не пойдет - решительно пресекаю его попытку смыться:

- Так! Ты никуда не уйдешь, и я сейчас пойду к Егорову!

Калугин удерживает меня за плечо:

- Марго, не надо никуда ходить! Это ничего не изменит.

Но почему, почему не изменит? Что с тобой происходит и что случилось этой ночью? Глядя мне в глаза, он вдруг добавляет:

- И мой уход…, ну… Будет для тебя тоже облегчением.

Не понимаю... Это он намекает на Наташу? Что мне станет легче, не видя их постоянно вместе? Черт, голова кругом… Наверно это из-за Наташи. Точно… Из-за нее гадины! Они же вместе вчера уходили … Да фиг с ней, Андрюха, кувыркайся с кем хочешь, только останься!

- Да кто тебе такое сказал?

- А разве нет? Все!

Он разворачивается к двери, но я продолжаю отчаянно цепляться:

- Андрей!

Калугин оглядывается:

- Марго, я тебя прошу, посмотри обложку.

Он уходит, а из меня словно выпускают воздух. Стою как в воду опущенная, и смотрю ему вслед. Что же теперь будет?

***

Какая – никакая, но бумажка, которую принес Калуга, вполне может стать инструментом давления на Егорова и я, вдохнув поглубже, бегу к нему в кабинет. Врываюсь без стука, как раз, когда он глотает свои колеса:

- Борис Наумыч!

Решительным шагом иду к директорскому столу, пришлепывая злополучное заявление ладонью к его поверхности, а потом тычу пальцем в Андрюхины закорючки, повышая голос:

- Полюбуйтесь!

Горя возмущением, отхожу к окну, и Егоров бросает невозмутимый взгляд на листок:

- Это что?

Развернувшись, грозно нависаю над шефом и мой голос срывается:

- Ха, как что?! Посмотрите! Там русскими буквами написано!

Наумыч косится в мою сторону:

- Марго, что за тон?

Блин, тон ему мой не нравится. Оперевшись обеими руками на крышку стола, и буквально как кошка перед прыжком, приникая к ее поверхности, рычу:

- Это заявление Калугина. Об уходе!

Начальник хмурится и начинает неторопливо вчитываться, но это не входит в мои планы – нужно его завести, взбудоражить, заставить начать действовать без оглядки и взвешиваний плюсов и минусов. Я снова наклоняюсь в его сторону и ору, нагнетая обстановку:

- А что вы сидите?

- А что делать?

Аж подскакиваю:

- Как, что?

А потом опять чуть ли не ложусь на стол перед ним, выкрикивая с трагическим надрывом:

- Борис Наумыч, вы что оглохли? Калугин, уходит!

Теперь уже Егоров повышает голос:

- Марго, не кричи, я умею читать.

Походу мой наскок не возымел действия, и раскачать шефа не удается… Я не понимаю такую его спокойную реакцию. И на мои слова, и на идиотское заявление об уходе, которое не примет ни одна кадровая служба или бухгалтерия. Или я права и Наумыч уже в курсе и просто придуривается? Стою возле стола, уронив вниз руки и понуро опустив плечи. Нет, я не отступлю. Вскинув голову, снова ору, даже еще громче, размахивая указательным пальцем перед носом у начальника:

- Что, значит, не кричи? Борис Наумыч, увольняется наш лучший сотрудник!

- А что я могу поделать?

Андрей решил уйти! И я здесь остаюсь одна! Все во мне протестует против этого:

- Как, что? Да остановите его, черт возьми!

Голос почему-то срывается, и в нем звучат слезы. Вот баба…, вместо аргументов, одни сопли! А в голове стучит и стучит - сегодня Андрей фигню нацарапал, но завтра же очнется и заявление свое дурацкое перепишет! По всем правилам! В отчаянии обессилено плюхаюсь прямо на стол Егорова. Шеф невозмутим и нравоучительным тоном отбивает все мои нападки:

- Остановить? Что он лошадь, паровоз, что ли? Марго, надо отдавать себе отчет.

Не могу и не хочу никаких отчетов! Поджав губы, нервно пытаюсь обгрызть ноготь на руке, но выходит плохо. Наумыч пожимает плечами:

- Произошло то, что должно было произойти.

Да не должно этого было произойти, не должно! Дурь папаши Егорова и нашептывания его дочурки, и больше ничего. Уверен - если бы мы, все вместе, на Калугу навались, Андрюха бы ни за что не решился свалить - он свою работу очень любит. Очень! Всю свою обиду на происходящее выплескиваю Егорову прямо в лицо:

- Это может быть вы, прекрасно отдаете себе отчет, а я нет!

Всплеснув руками, раздраженно соскакиваю со стола, но Егоров тянет ко мне руки, пытаясь то ли удержать, то ли успокоить:

- Марго, не ври себе. Не ври…

И усаживает назад на стол:

- Мы все прекрасно понимали, что с приходом Верховцева, у Калугина только два варианта.

Задрав голову вверх, сжимаю зубы - не то, все не то! Егоров торопиться закончить:

- Как я понял, вчера он выбрал первый, потом переспал с этой мыслью и согласился на второй. Увы...

Блин! Да не с мыслью он переспал, а с Наташей. И что она ему там напела ночью на ухо, хрен ее знает… Я же предлагал Андрюхе отличный ход с приглашенной звездой! И он почти согласился!

- Борис Наумыч, я вас не узнаю. Мы теряем ценного работника!

Опять соскакиваю со стола, и иду к окну. Чувствую, как Егоров встает сзади и сопит над ухом. Когда он трогает меня за локоть, оглядываюсь.

- Марго, самый ценный работник сейчас – это Верховцев.

Да кто это сказал-то, кто? Шеф пытается поймать мой взгляд, лицом к лицу, потом проникновенно прижимает руку к груди:

- Вот как человек, я тебя прекрасно понимаю. Мне Калугин очень симпатичен.

Он приобнимает меня за плечо:

- Но я еще и бизнесмен.

Стою, сунув руку в карман брюк и таращась через жалюзи на синее небо за окном. Да чтобы ты сейчас не говорил, я не согласна. Хреновый ты руководитель, если не можешь решить кадровый вопрос так, чтобы и волки были целы и овцы сыты. Тряхнув головой, откидываю волосы назад. Мне грустно и тяжело. Анька права – хоть я этого и не хотел, но Калуга стал для Марго больше, чем просто другом. Мне важно, чтобы он был где-то рядом, говорил со мной, советовался, помогал… И еще эти его слова… Слова, что мне станет легче с его уходом… Вот что он имел в виду? Что? На что намекал? На свои чувства ко мне или к Егоровой? От мучительных раздумий меня отрывают неожиданные слова Наумыча:

- Черт, как Наташе теперь сказать, она расстроится.

О чем? Об увольнении? Да она первая в курсе всего! Лишь пожимаю плечами:

- А причем тут ваша дочь?

Наумыч косится на меня:

- Не знаешь что ли? Они встречаются уже давным – давно.

Удивленно смотрю на него, не вынимая рук из карманов. Он что подслушал мои мысли?

- Кто вам это сказал?

Егоров взрывается:

- А то я не знаю, с кем встречается моя дочь! Здрасьте! Хорошая пара, молодцы, подходят друг к другу.

Если он и вправду так считает, то тогда я вообще ничего не понимаю. Ни действий Егорова, ни поступков Калугина. Наумыч цепляет пальцы в замок у меня перед носом, словно соединяя узами Андрея и Наташу. И от этого жеста мне становится горше всего. Значит, Калугин все-таки имел в виду свои чувства к Наташе и мою ревность к ней. Да! Теперь мне понятны и настойчивость Андрея в его желании уйти, и его слова, что мне станет легче… Напридумывала про себя черт знает чего, а все ведь так прозрачно... Я все изначально поняла не так... Егоров снова качает головой:

- Как не вовремя все это.

Как раз-то вовремя! Какая же я дура! Скачу, прыгаю как мартышка -а Калугину этого, оказывается, ничего не надо! Он уже все решил! Раздражение и разочарование лезут наружу, и я рявкаю на начальника:

- Борис Наумыч, извините, в своих семейных проблемах разбирайтесь сами!

Дура, дура, дура! Решительно иду прочь из кабинета, не обращая внимания на растерянный зов сзади:

- Марго… Ну…

***

Где-то спустя час слышу какой-то шум и бубнеж в коридоре. Работать настроения нети я пользуюсь моментом вылезти из-за стола и выглянуть из кабинета наружу. Увиденное не радует - у Люсиной стойки небольшое столпотворение, многие из наших сгрудились вокруг Калугина, стоящего с большой коробкой, и походу произносят прощальные речи. Андрей поднимает руку вверх:

- Ну что, всем пока! Удачи, пока.

Вижу, как Антон, грустно улыбается и поднимает над головой сжатый кулак. Никто не рад уходу Андрея, никто, даже Зимовский сожалеет. Стою в нерешительности в дверном проеме - я уже много чего сказал и сделал, чтобы Андрей остался, но это, судя по всему, ему совсем не нужно. К тому же я не очень понимаю нынешнюю ситуацию - приказа на увольнение я так и не видел, хотя все время сижу у себя в кабинете… Заставил Егоров Калугина переписать заявление или нет, тоже не знаю. Тем временем, все начинают бурно аплодировать и Константин Петрович, стоящий за спиной Андрея, не выдерживает и кладет тому на плечо руку:

- Я не понимаю, что происходит! Что вы хороните человека?!

Да не человека они хоронят, а всю нашу дружную долгую работу последних лет и Лазареву это не понять. Вижу, как напряженно улыбается Калугин, какими несчастными глазами смотрит на него Людмила.., Покручивая у себя бровку, Константин Петрович добавляет:

- Он просто меняет место работы. Я так, понимаю, Андрей Николаевич?

- Ну, да, можно сказать и так.

- Ну вот, отлично, ну если возникнут проблемы с трудоустройством, не дай бог, конечно, ты обязательно позвони, телефон есть.

- Обязательно.

Они жмут друг другу руки, и Калуга перехватывает поудобней под подмышку картонную коробку со своим немудреным хозяйством. Капец, я бы так не смог, я бы в морду дал, не сдержался, а он руки этим вурдалакам жмет. Но тут же другая мысль буквально захлестывает, бросая кровь в лицо и заставляя горький комок подкатиться к самому горлу. Он так и уйдет? Не попрощавшись со мной? И мы больше не увидимся? Сорвавшись с места, тороплюсь подойти и присоединиться к народным массам. Может быть что–то сказать, дотронуться. Калугин смотрит на всех нас, скользит взглядом мимо меня и поднимает вверх руку со сжатым кулаком:

- Всем удачи!

Зима кивает:

- Давай, пока.

Перейдя к секретарской стойке, встаю там, сунув руки в карманы и ловя Андрюхин взгляд. Но Калуга уже отвернулся и торопится уйти к лифту. Мне кажется, он меня заметил, а значит, если захочет подойти, подойдет. Мимо меня проносится Наумыч с воплем:

- Андрей!

Калугин оборачивается на зов и протягивает руки навстречу шефу:

- Да, да, Борис Наумыч, ну простите.

Егоров сжимает их в своих пухлых ладошках и трясет:

- Спасибо тебе... Вот, молодец!

Калугин оглядывается на нас, на меня:

- Да, спасибо.

Я не верю, что он сейчас уйдет и исчезнет из наших редакционных будней. Вот не верю и все! Не верю, что он взял и вычеркнул меня из своей жизни. И парк…, и цветы…, и поцелуй на сцене…

Со звоном открываются двери подошедшего лифта и из них выходит… Выходит какой-то крендель в полосатом свитере и с портфельчиком в руках:

- Добрый день!

Калугин вдруг протягивает посетителю руку и жмет ее:

- О, добрый! Welcome, прошу.

Они что знакомы? Хотя, если это и есть Саша Верховцев, то Андрей мог на него насмотреться в интернете. Калугин чуть подталкивает прибывшего в сторону Егорова и проскальзывает внутрь кабинки. Когда двери закрываются и лифт едет вниз, отворачиваюсь со слезами в глазах – все равно мне неприятно и обидно - уехал, даже не зайдя и не попрощавшись… Будто я для него пустое место!

Тем временем крендель в свитере глядит на Егорова и тычет пальцем себе под ноги:

- Я так понимаю, «Мужской журнал»это здесь?

Наумыч непонимающе смотрит на посетителя, зато Лазарев прямо цветет и пахнет:

- Саша, наконец-то! Ну, что ты ей-богу, даже не позвонил.

- Зачем?

Это действительно Верховцев. Почти как в инете, только еще противней. Все головы тут же разворачиваются в сторону знаменитости. Я тоже смотрю, и эта заезжая звезда мне категорически не нравится. Лазарев со своим протеже трогаются вдоль шеренги, словно парад принимают. Наш будущий художественный гений с улыбкой пожимает плечами:

- Я мальчик самостоятельный, как видишь смог и сам пробраться.

- Ну да... Дамы и господа, позвольте вам представить- раньше вы этого человека могли видеть только в новостях или на страницах глянцевых изданий, а теперь он будет работать у нас!

Все эти словеса меня совершенно не задевают. Стою понуро, уронив руки вниз и сцепив пальцы у живота, стою, словно в воду опущенная и только одна мысль стучит в висок – «Андрей ушел...». Константин Петрович продолжает нас знакомить:

- Прошу любить и жаловать, новый арт-директор.

Все-таки, ему назначили эту придуманную звучную должность. И зачем было Андрею уходить, причем так странно, не понимаю… Теперь место художественного редактора у нас вакантно.

Длинный крендель кланяется публике:

- Саша Верховцев!

Все аплодируют, и мне приходится присоединиться. Наш гость шутит в сторону Лазарева, видимо пытается предстать перед нами демократичным малым:

- Да-а-а, всю ночь, наверное, речь писал?

- А вот и не угадал. Заказал у лучших спичрайтеров! Ха-ха-ха-а

Лазарев оглядывается назад, на Егорова и разворачивает Сашу в сторону Наумыча:

- О, да! Позволь представить тебе.

Егоров пролезает на передний план и проникновенно жмет протянутую руку. Константин Петрович представляет его:

- Это наш местный босс, так сказать. Борис Наумыч Егоров.

Шеф смущенно отводит глаза, жеманно дергая плечиком, а Саша поднимает вверх брови:

- Так вы, получается, теперь мой начальник?

Ослепленный звездным сиянием, Наумыч продолжает стесняться:

- Да, нет, что вы… Скорее старший товарищ!

Кинув взгляд в мою сторону, Лазарев разворачивает Сашу, заставляя и меня сделать шаг вперед.

- Да, Маргарита Реброва, главный редактор.

Покидаю строй, вставая перед Верховцевым с уныло опущенной головой. Тот приторно приветствует:

- Очень приятно.

Улыбаться и говорить в ответ что-то положительное совершенно нет желания. Он берет мою безвольную ладонь и подносит к губам. Антон торопится вылезти и привлечь внимание к себе. Это мне на руку и я тут же отступаю за спины. Лазарев представляет:

- Антон Зимовский, заместитель главного редактора.

Преданно заглядывая в глаза, Антоха лебезит перед новым арт-директором:

- Весьма!

- Симметрично.

Парочка следует дальше и Константин Петрович объявляет следующего:

- Валентин Кривошеин, он отвечает за…

Саша вдруг протестующе взмахивает рукой:

- Прошу прощения, а можно я сейчас..., только без обид… Простоя сейчас всех не запомню. Давайте как-нибудь потом, в процессе работы.

Лазарев обрадовано подхватывает:

- А вот это золотые слова! Вот, слушайте и учитесь, давайте дорогие мои поработаем.

Егоров тут же вылезает из-за спины Верховцева и берет разгон маевки в свои руки:

- Так, действительно, давайте по местам и дадим стране угля!

И тут же тянет руку в сторону калугинского кабинета, приглашая Верховцева следовать за собой:

- Вот там ваш кабинет, вперед...

И тут же крутит головой в поисках секретарши:

- Люся!

Та семенит присоединиться, и процессия отправляется гуськом в сторону кабинета Андрея, тихо перешептываясь. Ну а я, сунув руки в карманы брюк, угрюмо тащусь позади всех. Когда все заходят внутрь, остаюсь у входа, складывая руки на груди. Там уже и так, без меня, народу хватает – все сотрудники художественного отдела расползлись вдоль стен маленькой каморки, и теперь ожидают решения своей участи. Наумыч немного подобострастно поглядывая на Верховцева, разводит руками, охватывая кабинет:

- Ну, как вам здесь?

Саша скептически осматривается, потом останавливает свой взгляд на стоящем рядом Лазареве, обращаясь к нему:

- Тесновато как-то... Совсем нет объема.

Константин Петрович тоже крутит головой и косится в заставленные мебелью и оборудованием углы. Егоров охотно тычет пальцем Людмиле в блокнот и шипит:

- Записывай!

Верховцев кисло добавляет:

- Да и цвета какие-то… Unglued

Вот козел гламурный. Здесь все Андрюхой подобрано именно для работы. Каждая вещь на своем месте. Стою, привалившись к дверной притолоке, и пытаюсь откровенно не фыркать на каждый выпад залетной звезды. Unglued у него... Бросаю взгляд на часы - ого, уже двенадцать... Бросив еще один короткий взгляд на Сашу, раздраженно отворачиваюсь — он даже в подметки Андрею не годится, не то, что сидеть в его кабинете! На лице Егорова тоже недоумение. Он переглядывается с Лазаревым, а потом снова глядит на Сашу:

- Как простите?

Лазарев подсказывает:

- Unglued

Саша снисходительно смотрит на Егорова:

- Ну, скажем так… Отталкивающие... Хэ-э

Егоров тут же указывает Люсе в блокнот:

- Поняла? Записывай!

Словно очнувшись, Верховцев вдруг обводит рукой жмущихся у стен сотрудников художественного отдела:

- Прошу прощения.... А кто все эти люди?

Егоров откашливается, сам толком особо не зная, кто есть кто, но Лазарев его опережает:

- А это бывшая команда Калугина. Очень хорошие люди.

Они, прежде всего, команда! Вспоминаю, как еще вчера Андрей гордился и хвастался профессионализмом своих «хороших людей». Поджав губы, угрюмо смотрю на Константина Петровича. Верховцев не упускает возможности опустить всех скопом ниже плинтуса:

- Хорошие люди это не профессия. А Калугин, простите, это кто?

Он переводит взгляд с Лазарева на Егорова. Значит, я ошибся — они с Андреем не знакомы? Наумыч угодливо объясняет:

- Это ваш предшественник, но он ушел.

- Его уволили из-за меня?

Догадливый мальчик. Шеф смущенно оправдывается:

- Да ну-уу…, что вы. Я же говорю, он сам ушел, написал заявление и ушел.

Я бы добавила – написал идиотское заявление, с которым уволить человека невозможно по определению! Верховцев флегматично тянет:

- Понятно…

Саша не торопясь прогуливается по кабинету, многозначительно поглядывая на сотрудников отдела:

- Возможно, кому-нибудь еще придется написать заявление...

Потом резко наезжает на кого-то из ребят:

- А что вы так смотрите? У меня достаточно высокие требования!

С горькой усмешкой отворачиваюсь - небо и земля. Как разговаривал с людьми Андрей, поддерживал и помогал расти. И как разговаривает с ними этот хмырь - ни в грош никого ни ставит! До меня доносится:

- И насколько вы хорошие люди определять теперь буду я!

Егоров торопится замять тему и гонит народ в поле:

- Что вы стоите, давайте, работайте, идите, идите!

С кислыми и непонимающими лицами они проскальзывают в дверь, мимо меня. Откинув голову назад, приваливаюсь затылком к притолоке... Да-а-а... Я как в воду глядела — былой «МЖ» трещит и разваливается под звездными ногами. Если бы Андрей остался, этого бы не произошло, мы бы укоротили этого арт-директора. Чувствую, как в глазах начинают закипать слезы...

Остаемся в кабинете вчетвером. Саша приобнимает Лазарева за плечо и вздыхает, изображая сочувствие кадровой политике убогого периферийного «Мужского журнала», который столько лет прозябал в отсутствии такой суперзвезды, как он. Егоров смущенно начинает:

- Саша... Честно говоря, не знаю, как называть вас… Александр!

Тот демократично отмахивается:

- А-э-э… Саша. Мне так удобнее... Да! И можно на ты.

Вероятно, подразумевается, что и он будет всем здесь тыкать. Они улыбаются друг другу и трясут друг другу руки. Быстро спелись. Шеф смущенно соглашается:

- Сашок, ОК... Ха-ха. Ну, потерпишь дня два-три? Ну, вот, пока…

Интересно, а потом что? Егоров освободит свой кабинет? Или мой? Саша отмахивается:

- Не-е... Нет проблем!

В комнату заглядывает светящийся Валик:

- Борис Наумыч!

Егоров обрадовано манит его к себе:

- О!

Заметив Сашу, Кривошеин с ошалелым видом здоровается:

- Здрасьте.

Совсем у мужика на звездной почве крыша поехала - пятнадцать минут назад их представляли друг другу и уже память отшибло. Верховцев, склонившись над столом, что-то там бурчит, а Егоров уже берет Кривошеина в оборот:

- Валентин, хорошо, что ты пришел. Значит, сейчас, срочно звони Перегудову…Э-э-э....

- Прудникову?

- Да, Прудникову, пускай он найдет десять рабочих, только квалифицированных, чтобы умели работать, понимаешь ли, без перекуров!

Валика сейчас волнует совсем другое, он прямо светится от возбуждения:

- Борис Наумыч, там целая толпа журналистов и все хотят видеть Верховцева!

Егоров радостно оглядывается на Сашу и театрально протягивает в его сторону руку:

- Да что ж такое-то! Приехал только что человек, не освоился. Как воронье слетаются, прям!

Саша самодовольно и на полном серьезе отвечает:

- Расслабьтесь, Борис Наумыч, я к этому уже привык. И к тому же с прессой нужно дружить… Э-э-э...

Он щелкает пальцами в сторону Кривошеина и тот спешит приблизиться:

- Валентин!

- Валентин, Валентин....

Верховцев приобнимает Валика и тот буквально тает, приобщившись к миру гламурных звезд, повторяя:

- Валентин.

- Валентин, распорядитесь, чтобы их пустили, да. Хорошо?

И похлопывает ладонью по тщедушной груди Кривошеина. Тот счастлив:

- Спасибо.

Саша здесь прямо как хозяин, мог бы и у Егорова разрешение спросить. Стою, по-прежнему в сторонке, обхватив себя за плечи и стараясь не глядеть на всю эту гопкомпанию. Не менее суетливый Егоров уже и сам торопит Валика:

- А чего стоим? Ну, иди, скажи, чтобы в зал шли что ли.

- Все, все, все!

Кривошеин мелкой пулей проносится мимо меня и Верховцев тяжко вздыхает:

- Ну что ж, Борис Наумыч, пойду вас немножко попиарю.

Он щелкает пальцами в воздухе, чуть ли не задевая нос шефа. Лазарев с Егоровым угодливо хихикают шутке, но это совсем не шутка, а заоблачное самомнение:

- А зря смеетесь, я это серьезно.

Он проходит мимо меня, скользнув взглядом, а я провожаю его спину несчастными глазами - даже не представляю, как с ним работать. Мне кажется никак. Слышу за спиной тихий голос Лазарева и аналогичный вопрос в сторону шефа:

- Ну, как тебе?

Егоров издает что-то восхищенное:

- Что ты!

- Ого?

- Да!

Может оно и ого. Только сначала полное оно, а уж потом полное ого.

День 45 (62). Вторник. День. ​

Помучавшись и попереживав минут с пятнадцать, побродив из угла в угол у себя в кабинете, прихожу к выводу, что послушать интервью Верховцева будет полезно и мне – хоть узнаю, с чем он идет к нам в «МЖ» и какими катаклизмами это нам грозит... В конце концов, мне с ним работать. Отправляюсь в зал заседаний - туда, где собрались журналисты, и уже вовсю идет пресс-конференция. Журналюг действительно много, сесть негде и я, сложив руки на груди, встаю за креслами за спинами сидящих. Пиар течет мощной рекой, не поспоришь. Краем глаза замечаю в дверях шепчущихся Егорова с Лазаревым, вид у обоих довольный, прямо сопли пузырями.

Очередная корреспондентка, из стоящих от звезданутого арт-директора по бокам, задает новый вопрос:

- Чем вызвано такое решение – работа в “Мужском журнале»?

Верховцев сидит во главе стола, развернувшись боком, нога на ногу и самоуверенно вещает, размахивая руками:

- Уверяю вас, это никакой не пиар ход, а четкая и осмысленная позиция на ближайшие несколько лет...

Его желание застрять с нами так надолго заставляет поморщиться. Меня не оставляет ощущение, что это все только игра, только сон — и завтра все вернется на свои места, вернется Андрей, а гламурная звездища исчезнет, умчится... Вместе со своими пресс-конференциями. Мечты, мечты… Верховцев, тем временем, елозит и усаживается по-другому, не так вальяжно, меняет позу, поворачиваясь лицом к столу и взгромождая на него локти:

- Кстати, многие ваши коллеги пишут, что Верховцев сделал себе имя исключительно в Европе. Я этого не понимал и не понимаю. Это что, комплимент или упрек?

Он снова разворачивается к присутствующим боком:

- А во-вторых, Россия, Москва, это что не Европа?

Что-то я прослушал, а что было, во-первых? Вспышки фотокамер идут непрерывно, и та же самая корреспондентка продолжает настаивать:

- Согласна, но почему именно «Мужской журнал»?

Бесцеремонно заложив руку за голову, Саша чешет затылок, а потом оглядывается на журналистку:

- А почему бы и нет? К тому же я и сам мужчина.

С усмешкой он снова разворачивается лицом к сидящим вокруг стола:

- И потом...

Верховцев, вытирая рукой нос, кивает в сторону двери:

- У меня есть прекрасный друг – Лазарев Константин Петрович…

Исполнительный директор признательно улыбается повернувшимся в его сторону головам, прикладывает руку к груди и чуть кланяется. Счастливый Егоров поднимает большой палец вверх, выражая восторг, и Саша заканчивает свою рекламную речь:

-...Который сделал мне предложение, а я, в свою очередь, не смог от него отказаться. Вот и все!

Кто-то задает новый вопрос:

- Скажите, а с вашим приходом изменится ли стилистика этого издания?

С интересом жду ответа. Ответна подобный вопрос, по крайней мере, нужно предварительно обсуждать с директором и главным редактором. А такого обсуждения не было, ни со мной, ни с Наумычем. Саша пялится в потолок, а потом резко оборачивается к спрашивающей девушке:

- Естественно, естественно, ведь я же пришел сюда работать! Не хочу сказать, что до меня здесь трудился дилетант, но все же кое-какие просчеты видны уже сейчас и невооруженным глазом.

Вот говнюк! Измазал Калугу дерьмом прямо перед всеми. Мне противно, я отворачиваюсь и бросаю взгляд в сторону Егорова — мне интересно, как он прореагирует на этот выпад. Увы, вижу только две спины, удаляющиеся по холлу. Вот они с Лазаревым останавливаются и с довольными физиономиями что-то говорят друг другу и смеются. Сорвавшись со своего места, торопливо выскакиваю вслед за ними. Быстро нагнав, с каменной физиономией остаюсь топтаться возле них, прислушиваясь к начальственным разговорам. Лазарев первым замечает мое появление и мой недовольный вид:

- Маргарита Александровна, что-то не так?

Сунув руки в карманы брюк, угрюмо бурчу:

- Все не так!

Егоров хмурится:

– Я чего-то не понял.

Ткнув рукой в сторону зала, срываюсь на повышенный тон:

- Это я не понимаю, про какие там просчеты вещает этот придурок!

Лазарев испуганно прижимает ладонь к своим губам:

- Ч-ч-ч…

Он подхватывает меня под локоть и тащит в сторону, негромко шипя по-гадючьи:

- Маргарита Александровна, пожалуйста, выбирайте выражения!

Егоров виновато поддерживает:

- Марго, ну действительно.

Чуть изогнувшись, выглядываю из-за Лазарева на Наумыча и, не сдерживаясь, со всем пылом продолжаю выплескивать накопившиеся эмоции, весь негатив, продолжая тыкать рукой в сторону зала:

- Извините, но я не понимаю, что себе позволяет этот человек!

Егоров патетически воздевает глаза и руки к потолку:

- Верховцев - это звезда с мировым именем. Это - европейская величина!

И что? Молиться на него теперь? Громко фыркаю:

- А нас всех здесь в дровах нашли, да?

Егоров недовольно отворачивается, всплеснув руками, а Лазарев снова берет меня за локоть и тащит еще дальше, продолжая втолковывать:

- Марго, то, что говорит Саша, это совсем не значит, что он так думает. Ему по статусу положено- кругом пресса, он обязан подчеркивать свое величие.

Величие в чем? В работе или словоблудии? Резко повернувшись к Лазареву, цежу сквозь зубы:

- Подчеркивать свое величие, опуская других, да?

Лазарев и Егоров дружно отводят глаза в сторону. Бизнесмены, блин, крыть то нечем. С горечью добавляю:

- Шикарный ход ничего не скажешь…

Лазарев щиплет свою бровку, и я непонимающе всплескиваю руками:

- У нас есть своя четко разработанная схема. Он же там нам все сломает, вы что, не видите?

Снова машу рукой в сторону зала заседаний. Во мне все бурлит и я, разгорячившись, рублю рукой воздуху, снова не понижая голос:

- Пришел тут Буденный, шашкой махать!

Наумыч, подловив, тут же влезает:

- Буденный, что тут такого плохого? Я, насколько знаю, у Буденного была жесткая дисциплина и громкие победы.

Лазарев тут же поддакивает:

- Да.

- Согласна, неудачный пример.

Да дело ж не в этом, это я образно. Суть-то в другом! Лазареву явно не нравится наш разговор, и он машет руками почище Буденного:

- Значит так, Маргарита Александровна, вы у нас в качестве кого работаете в редакции? - Главный редактор?

Ага. Типа не суйся не в свое дело. Снизив напор, киваю:

- Главный редактор.

- Вот, будьте любезны, занимайтесь своими непосредственными обязанностями.

Егоров поднимает руку и порывается что-то сказать в мою поддержку, но Константин Петрович пресекает эту попытку:

- Идемте, идемте, Борис Наумыч!

Он разворачивает Егорова в противоположную сторону от меня и подталкивая сзади:

- Все!

Оставшись в холле один и, дернувшись туда-сюда, возвращаюсь назад к залу заседаний, в открытых дверях которого топчется любопытная Людмила. Мне не дает покоя вопрос – печатала она приказ об увольнении Калугина или нет? И, если печатала, то с какого числа? Ну, уж, точно, не с пятнадцатого марта. Приобняв нашу всезнающую секретаршу за плечи, отвлекаю от происходящего внутри:

- Люсь...

- А?

Подхватив за локоть, увлекаю ее в холл, подальше от зала. И еще мне не дает покоя, что Андрей так странно и быстро ушел, даже не попрощавшись со мной… А может он, все-таки, звонил, спрашивал потом, а меня не было на месте?

- Скажи, Калугин не звонил?

- А-а-а… Нет, а что должен был?

Не знаю. Просто очень хочется, чтобы должен… По логике — да, ему же надо прийти за трудовой, за расчетом… Заявление переписать, в конце концов… Мне кажется, что-то происходит мимо меня, в чем участвуют другие – Андрей, Наташа, Наумыч. Что-то связанное с уходом Калугина. Но меня они в происходящее посвящать ну никак не желают! Со вздохом подняв глаза к потолку, передергиваю плечами:

- Да, нет. Здесь уже никто никому ничего недолжен.

Оставив Люсю поразмышлять над моими словами, иду к себе в кабинет.

***

Дела немного отвлекают. Работа — она всегда придет на помощь, если на душе хреново и там скребутся кошки. Это уже проверено годами. Тем более, что есть чем заняться - уже пора подумать о новом номере… Перед обедом, когда настроение совсем улучшается и я иду по холлу мимо Люсиной стойки, возле которой Галя с Людмилой что-то горячо обсуждают, вдруг слышу среди их междометий:

- Посадил меня на коня, урод!

- Кто?

- Звезда по имени Саша, кто.

Заворачиваю к ним:

- Так, что у нас тут за страсти кипят?

Любимова переключается на меня:

- Маргарита Александровна!

Улыбаюсь девчонкам:

- Да, Галина Степановна.

- Наш новый художественный редактор кому – нибудь здесь подчиняется?

Так..., начинается. Катаклизмы, конечно, придется разгребать Маргарите Александровне. Улыбка сползает с моего лица:

- Естественно, он подчиняется мне, Борису Наумовичу. А что какие-то проблемы?

- А вы бы не могли объяснить нашему новому сотруднику, как нужно общаться с коллегами?

Вопрос непростой. Судя по всему, что-то объяснять новой звезде, возникшей на журнальном небосклоне действительно бесполезно. Сложив руки на груди и затрудняясь с внятным ответом, отвожу глаза в сторону, прочищая горло:

- Гхм.

Даже не знаю, что ответить. Меня за такой вопрос уже один раз послали далеко и надолго... А конкретнее- посоветовали не совать нос не в свои дела. Помявшись, пожимаю плечами:

- Галь, ну, ты же понимаешь, что Верховцев не совсем обычный сотрудник.

- Да?! И что, нам теперь, на цирлах перед ним бегать?

Походу так... Разминая кисти рук, говорю другое, умиротворяющее:

- Галь, не утрируй, а? Просто ему нужно время, чтобы он приспособился и понял who is who.

Галинин взгляд полон скепсиса:

- Да нет, Маргарита Александровна, это мы будем приспосабливаться. Цитата, между прочим.

Мне нечего ей ответить, да я и не успеваю - сзади раздается гнусавый голос Саши:

- Маргарита, можно вас на секундочку.

Оглянувшись, киваю в знак согласия, и жду, когда арт-директор подойдет. Свою речь Верховцев начинает с наезда:

- Послушайте, мне всегда казалось, что основная функция главного редактора…Это организовывать работу людей так, чтобы она была максимально эффективна.

Ну, про функции главного редактора мне лучше знать. Чуть дернув головой, откидывая непослушные волосы, уже и сам готов многое высказать в ответ по поводу его представлений о корпоративной этике:

- Простите. А вы считаете что…

Он резко меня обрывает:

- Не надо меня перебивать! Так вот - максимально эффективная работа - это когда люди друг другу не мешают. Ко мне в кабинет уже пять раз приходили со всякой ерундой, и вы считаете это нормальным? Или у нас тут что, зоопарк?

Он окидывает взглядом холл и сотрудников, мечущихся по редакции, и переходит на ор:

- Все приходят на слона посмотреть да?

Отчитав, как школьницу, Саша разворачивается и уходит назад в калугинский кабинет, а я растерянно стою и молча перевариваю — это он все мне? Вот козел! Я что должна стоять и отгонять сотрудников от его кабинета? Ловлю на себе ехидный взгляд Зимовского, шепчущегося с Эльвирой. Капец, был один мозгоклюй в редакции, теперь клонировался, и стало два! Блин, не день, а сплошные поражения. После такого фиаско во мне все бурлит и очень хочется выговориться, выплеснуть эмоции...

Перезваниваю лучшей подруге, больше пожаловаться некому:

-Алле, Ань, это капец! Я не знаю, что и делать.

- Ну, что там у тебя опять случилось?

- Да, фрукт этот... Пришел тут, порядки свои наводить начал. Представляешь, ему, видите ли, все вокруг работать мешают, а я должна стоять перед его кабинетом и народ отгонять, точно мух.

- Правда, что ли?

- Ань, я тебе сто процентов даю, что с этим гражданином у нас ничего путного не получится!

- Ну, а чего ты хотела? Что бы он вас сразу на шашлыки что ли вывез? Верховцев - это величина. Ну, со своими закидонами, конечно.

Разговаривая, медленно перемещаюсь в сторону своего кабинета, но услыхав хвалебные дифирамбы из Анютиных уст, е выдерживаю:

- Слушай, я тоже не вчера из яйца вылупилась и закидонов повидала разных! Но этот товарищ, это вообще случай особый. Там, по-моему, не лечится даже!

- Ну, в любом случае прояви гибкость, что ли. А то я знаю тебя, начнешь секирой махать, потом дрова некому складывать.

Прямо мои слова повторяет про Верховцева…. От такой крамольной мысли протестующее мотаю головой – ну, уж нет, никогда такой не была… Не был… Да я само терпение! Другой бы начальник уже давно поставил этого быка в стойло. С сожалением признаюсь:

- Да в том то и дело, что я пытаюсь.

- Вот и молодец. Кстати, от Калугина есть вести?

- Нет, пока.

Полдня всего прошло, куда ему торопиться. У меня правда, зудела мысль звякнуть или домой к нему в обед съездить, только что я ему скажу? Когда придешь за расчетом?

- Ты знаешь, я уже много раз хотела ему позвонить, но не могу – ком в горле стоит.

- Угу. Слушай, ты извини, у меня уже эфир. Давай потом поговорим, ладно?

Да у всех свои дела. Только вздыхаю:

- Давай, удачи тебе.

Захлопнув крышку телефона, остаюсь стоять на месте, зависнув в раздрае. Может и правда съездить? За моей спиной опять шум и я оглядываюсь - вновь распахивается дверь кабинета художественного редактора и оттуда выскакивает Саша, опять с недовольной мордой. Размашистым шагом он идет в центр холла:

- Слушайте! Я не понимаю, как вам удается вырабатывать такой шум.

Я тут стою практически один, народ снует, конечно, но все больше по стенкам. Только у секретарской стойки топчутся Любимова с Люсей. Так что примерять очередной выпад приходится все больше на себя. Засунув руку с телефоном в карман брюк, жду продолжения. Я что, я ничего... Вопль арт-директора заставляет вздрогнуть добрую половину сотрудников:

- Это же уму непостижимо! Невозможно работать. Я пытаюсь сосредоточиться, а тут гвалт, как на стадионе!

Под конец выступления он почти орет, размахивая руками. Как говориться – без комментариев... Капец, гвалт ему мешает. Не знаю, я люблю наш редакционный шум, люблю, когда все вертится и крутится. Тихая редакция – мертвая редакция. Рядом со мной останавливается Валик, открыв рот и внимая звездному божеству. Верховцев делает еще один изящный пассаж, не снижая тональности:

- И вообще, уважаемые женщины, если вы привыкли ходить на высоких каблуках – ради бога. Но давайте будем уважать других. Можно в офисе, хоть как-нибудь, переобуваться? Грохот, как на параде!

Качнув головой, усмехаюсь - перл за перлом. Галя не выдерживает:

- Может, сразу босиком?

И тут же получает ответку:

-Вам, можно и босиком, кстати, это очень полезно.

Любимова срывается со своего места и, не глядя на окружающих, торопится уйти. Женщинам переобуваться? Это мы что, в домашних тапочках должны ходить? Да-а-а, креативненько. Если кому рассказать такое про«МЖ» в журналистской среде – обхохочутся. Не глядя на Сашу, бросаю в пространство:

- А-а-а… Ну что, давайте сразу начнем летать по воздуху.

Верховцев разворачивается ко мне, огрызаясь:

- Если надо, будем летать!

Безапелляционно он оглядывается по сторонам:

- Значит так, надеюсь, меня все услышали?

Да пошел ты! Расходимся в разные стороны – он в калугинский кабинет, а я к себе – взять сумку и, наконец, пойти пообедать.

***

Где-то минут через сорок возвращаюсь. Почти в дверях кабинета меня нагоняет Любимова и почему-то приглушенно хрипит:

- Маргарита Александровна.

Оглядываюсь на нее:

- Что?

Но открыв дверь, сам замираю перед открывшейся картиной - капец, в моем кресле восседает спящий Верховцев, да еще положив ноги, прямо на стол. В полном ауте ошалело накидываюсь на Любимову:

- Это что такое?

Галя с многозначительным видом кивает внутрь моего кабинета:

- А это у нас называется - послеобеденный сон.

- Да чихать я хотела, как это называется, почему в моем кабинете?

- А он говорит, что здесь удобней.

То есть вот так вот, да? Бесцеремонность нахала заставляет нахмуриться:

- Что-о-о?

Любимова фыркает:

- А я тут причем?!

Глядя на спящую звезду, начинаю потихоньку закипать:

- Это что за нововведение такое спать на работе, а?

- Маргарита Александровна, вы еще не все знаете.

Вопросительно приподнимаю хмурую бровь, и Галина выпаливает довольная эффектом:

- Верховцев изменил формат обложки!

В смысле? Непонимающе смотрю на довольную Любимову:

- Как изменил?

- Ну, так.

- Подожди, а почему меня никто не поставил в известность?

Галя заглядывает внутрь кабинета, а потом снова поворачивается ко мне:

- А зачем? Он же сам себе голова.

И утвердительно кивает в подтверждение. Хотя никакой обложки еще нет, да и тема номера еще не обсуждалась, но тут дело принципа. Я тут главный редактор или где?

Решительно торкаюсь внутрь кабинета, сейчас я этому арт-директору устрою «тихий час»!

- Понятно… Ну, это уже перебор.

Но Галя успевает ухватить меня за локоть. Она отрицательно мотает головой и беззвучно шевелит губами, произнося «Не надо». Мы обе смотрим на Верховцева… Никакой реакции на нашу возню. Пожалуй, Галина права – скандал с мордобоем не наш метод, пускай с этим козлом разбирается его пастух. Поэтому, попридержав возмущение, направляюсь прямиком к Егорову. Влетаю в кабинет без стука и сразу к столу, прочищая горло:

- Гхм!

Наумыч стоит у окна, отвернувшись и, заложив руки за спину. На мое покашливание оборачивается и расцветает улыбкой:

- Марго.

Не глядя на начальника, приваливаюсь пятой точкой к боковому столику у стены и, приподняв ногу, начинаю стаскивать с нее туфлю. Сняв, со стуком, ставлю ее на директорский стол, а потом, точно также, снимаю с другой ноги и с грохотом водружаю вторую туфлю рядом с первой ...На миг, глядя на них, отвлекаюсь от того зачем пришла - какие они у меня красавицы, итальянские, с Анькой покупали! Встряхнувшись, демонстративно складываю руки на груди. Егоров взирает на обувку с совершенно непонимающим видом:

- Марго, потрудись мне объяснить.

Сразу перехожу в наступление:

- Это вы у меня спрашиваете?

- А зачем ты сняла туфли?

- А вы не в курсе? Это же новое распоряжение Верховцева! Мы теперь все будем ходить босиком, чтобы не дай бог не спугнуть музу нашего гения!

Егоров смотрит то на туфли, то снова на меня:

- Ты чего серьезно?

- Серьезней некуда!

Уперев руки в колени и подавшись в сторону начальника, продолжаю давить не снижая тона:

- Вы хоть в курсе, что он перекроил формат обложки, даже не посоветовавшись со мной!

Егоров ошарашено плюхается назад в свое кресло:

- Да я как-то… Не…, не-е…

- Мне что, уйти вслед за Калугиным?

Схватив туфли со стола, начинаю торопливо обуваться:

- Я хоть сейчас могу заявление на стол, дайте мне ручку, бумагу!

Шеф испуганно машет обеими руками:

- Подожди, подожди…. Мне сейчас только этого не хватало.

Надев туфли, поднимаюсь со столика, медленно перемещаясь к окну:

- Борис Наумыч, я не знаю, кем себя возомнил этот крендель, но если мы сейчас же не поставим его на место…

Егоров вскакивает и тянется ко мне, осторожно обнимая за плечи:

- Подожди, подожди, прошу… Давай, поговорим спокойно.

Господи, да я бы рада спокойно, только не тогда, когда из-за какого-то обмылка все ломается и рушится. И номер не выпускается, между прочим! Прижав руки к груди, поднимаю глаза к потолку:

- Дане могу я спокойно! Меня уже колотит всю.

- Вот послушай меня, ну, послушай, ну.

Наумыч ведет меня за локоть к своему креслу и усаживает в него:

- Ну, хорошо, Верховцев ведет себя не совсем адекватно.

Буквально взрываюсь:

- Не совсем адекватно?

Даже всплескиваю руками:

- Я бы сказала совсем неадекватно!

Начальник присаживается сбоку от меня, на тот же самый столик, где я минуту назад сидела.

- Да послушай ты меня. По-моему, Сашу можно понять.

- Борис Наумыч. Вы сейчас что, издеваетесь надо мной?

- Нет, ты не перебивай меня.

Полная негодования отворачиваюсь, грызя ноготь. Шеф заученно повторяет уже ранее озвученные отмазки для быдловатого поведения звезды:

- Саша пришел на новое место, ему надо себя поставить!

Этот спортивный снаряд мы уже проходили во время интервью. Извини дорогой товарищ, но журналисты давно разъехались:

- Поставить себя, положить на других, да? Я правильно понимаю?

- Подожди. Все равно он личность, ты согласись, незаурядная.

- Незаурядная!? Нам что теперь тапочки ему приносить в зубах?

Егоров вскакивает с бокового столика и пересаживается прямо на свой, директорский:

- Не, ну, почему тапочки…Просто, давай посмотрим на это с другой стороны.

Вздохнув, кладу ногу на ногу, сцепив руки на коленях – я готов, давай, посмотрим. Шеф патетические воздевает вверх руки:

- Саша полдня работает, а мы уже у всех на устах! Мне уже пятнадцать рекламодателей позвонило, и это за полдня!

Ему, видимо, не сидится и он опять вскакивает:

- Марго, ну, послушай меня, ну я прошу тебя. Наведи с ним мосты, все-таки мы одна команда, общее дело делаем, а?

Наумыч топчется возле окна, продолжая увещевать оттуда:

- Знаешь, как я обрадовался , когда узнал, что Верховцев будет у нас в издательстве работать?! Ну, как я обрадовался! Какой тандем получится у него с Марго!

Меня эти лирические отступления меньше всего интересуют, и я перебиваю, срывая остатки раздражения на голову начальника:

- Ну, извините, что я не оправдала ваших надежд!

Егоров приседает на корточки возле кресла, где я устроилась и, взяв мою руку в свои, пытается заглянуть в глаза. Преданным просящим взглядом кота из «Шрэка»…. Я уже почти сдалась, и ворчу исключительно из вредности… Наумыч дожимает:

- Марго! Ну, вы с ним обязательно подружитесь, обязательно.

- Борис Наумыч, да я удавлюсь скорее.

- Да это я скорее удавлюсь. А ты вспомни, как ты Маргарита Александровна пришла сюда работать.

Кошусь на него. Что он хочет этим сказать? Я никого никогда не увольняла и не унижала, не заставляла мужиков в тапочках по редакции бегать. Приняв мое молчание за неуверенность, шеф продолжает нажимать на найденную точку:

- Коллектив тебя не принял, а все почему?

Как почему? Потому что одна-единственная гнида способна заразить даже здоровый организм, а тут их далеко не одна. Но Наумыч выдает другую версию:

- Потому что ты заняла место всеобщего любимчика.

Мотаю отрицательно головой - фигня полная, два месяца прошло, как исчез Игорь Ребров и появилась Маргарита Реброва, но Зимовский, как пыхтел, ненавидя меня, так и продолжает пыхтеть. Дело не в любимчиках… Наумыч начинает гладить меня по плечу, успокаивая, но я все равно не могу удержаться:

- Там была совсем другая ситуация!

- А почему другая?

Ну, начать с того, что я уже четырнадцать лет в «МЖ», я в нем с истоков работаю. И он мне дорог. Но ведь такое не расскажешь шефу! Поднимаю глаза к потолку, но потом сдаюсь, отмахиваясь:

- Ну, хорошо. Скажите мне вы, как я могу подружиться с человеком, которому никто не нужен? Я, что, приду к нему в кабинет и скажу «Пойдем дружить», да? «Айда, ко мне в песочницу», да?

Егоров, чувствуя мою слабину, усиливает напор:

- Нет, нет, нет, нет… Подожди, ну яне знаю…

Он встает с корточек и начинает суетливо вертеть головой в поисках решения:

- Можно пригласить его на ужин.

Я? Этого козла? От возмущения даже вскакиваю с кресла:

- Куда-а-а?

Егоров, вдохновленный своей идеей, торопится закончить свою мысль:

- В ресторан…, там, в легкой непринужденной обстановке, намного проще найти точки соприкосновения.

Несмотря на невинный взгляд начальника, хочу сразу закрыть ресторанный вопрос и, раздраженно кивнув, иду на выход:

- Спасибо Борис Наумыч за идею, только я уже один раз поужинала по вашей просьбе с господином Гальяно.

- Ну, подожди, там была совсем другая ситуация.

И что? Обернувшись, кривлю рот:

- Ситуация другая, а придурок такой же!

Снова дергаюсь уйти, но Егоров не отпускает, удерживает за руку:

- Ну, послушай меня, Марго. Не ради меня, ради издательства, я тебя прошу, умоляю.

Он тянет мою руку к своим губам и начинает тыкаться ими, мелко целуя. Вообще-то мне старика жалко - не могу смотреть, как он упрашивает и унижается. Ресторан, все-таки, не гостиница…И организовывать буду все сама… В общем, смягчаюсь. Егоров преданно заглядывая мне в глаза, буквально умоляет:

- Наведи мосты с Верховцевым…Если у тебя не получится, то не получится ни у кого, понимаешь?

Снова целует мне руки и моя, еще пять минут назад твердая позиция, плывет и плавится как пластилин. Шеф, как бы между прочим, добавляет:

- А все расходы я беру на себя.

Все, все, все? Ну, ладно, сам напросился:

- Даже на новое вечернее платье?

Наумыч еще раз целует мне руку, приобнимает за плечо и прижимает к себе, опустив голову. Невольно улыбаюсь, окутанная такой теплотой и отеческой любовью. Он повторяет и повторяет:

- Я знал, я знал, что ты очень мудрая женщина, я знал!

Мысленно хмыкаю – да уж, мудрая женщина…Мудрым Игоря Реброва еще никто не называл, а вот Марго удостоилась. Егоров берет руками меня за голову и тянет ее к себе, чтобы поцеловать в висок, а потом отстраняется:

- Все, иди!

И подталкивает в спину к выходу:

- Наводи мосты.

***

Ладно, попробуем навести мосты, хотя хлопот, чувствую, будет гораздо больше, чем результата. В моем кабинете его уже нет и я направляюсь в логово арт-директора. Открыв дверь, вновь застываю на пороге, прямо дежавю… Зрелище действительно не для слабонервных - Верховцев умудрился взгромоздить свое неказистое тело на стол и там теперь сидит в позе лотоса, медитирует с закрытыми глазами… Бли-и-ин! Потоптавшись, неуверенно бормочу:

- Прошу, прощения.

Пожав плечами, разворачиваюсь, чтобы идти к себе, но не успеваю -рядом, тут как тут, материализуется Эльвира, которая сует нос внутрь комнаты и шепчет:

- Слушай, видишь, чего делает?

Не могу удержаться от комментариев и присоединяюсь к обсуждению:

- Капец и как это называется?

- Это называется медитация, я в интернете интервью читала

Мокрицкая одухотворенно закатывает глаза к потолку и добавляет:

– Он говорит, что таким образом ловит вдохновение.

Она взмахивает своими бумажками, видимо изображая взлет художественной музы… Какая на фиг муза.. Придурок он, вот и все! Лишь бы не работать! Тол отдыхает, то медитирует… Хмуро ворчу:

- Шизофрению он ловит, а не вдохновение.

Эльвира переходит на шепот:

- Согласна… Марго, с этим надо что-то делать!

- Что?

- Откуда я знаю, что?! Не знаю! Ты у нас главный редактор, думай!

Через секунду ее уже и след простыл, и я лишь ошарашено гляжу вслед. Вот, чего, спрашивается, ко мне подходила? Потрендеть и на мозги покапать? Оглядываюсь на Верховцева, и тихонечко прикрываю дверь. Мостонаведение откладывается на неопределенное время:

- Гхм.

Сунув руки в карманы, иду к себе.

***

Ну и задачку задал Егоров. Сегодня мы уже дважды сталкивались с Верховцевым и он, скорее, действовал как асфальтовый каток, а не строитель мостов. Стою у окна и смотрю сквозь жалюзи на улицу. Неожиданный шум за спиной и скрипучий голос арт-директора заставляют вздрогнуть:

- Маргарита, я так понимаю, ты мне что-то хотела сказать?

Оглядываюсь исходу не соображу о чем он. Я ему? Сказать?

- Когда?

- Ну,ты же заходила ко мне?

А-а-а... Верховцев бесцеремонно плюхается прямо в мое рабочее кресло. Такое впечатление, что и ноги опять сейчас задерет. Он продолжает:

- Дело в том, что я не могу отвлекаться, когда медитирую.

Саша откидывается на спинку кресла и вопросительно смотрит на меня. Блин, стою тут, словно он начальник, а я подчиненная. Растерянно лепечу:

- А…, да…, извини. Я просто не знала, что ты…

- Ничего, ничего... Я слушаю.

Подперев пальцем голову, он принимает скучающий вид. Не слишком удачная ситуация для приглашения на рандеву. Все пытаюсь расставить по субординации, расположить, образно говоря себя над ним, и постоянно оказываюсь где-то под ногами. С тяжким вздохом начинаю:

- Александр.

Он чуть улыбается:

- Саша.

- Да, Саша.

Присаживаюсь прямо на край стола:

- Я просто подумала, что раз уж мы будем работать в одном коллективе, то есть куча всяких разных нюансов, в которые мне хотелось бы тебя посвятить.

- Хорошо, так какие проблемы?

- Проблем, нет.

Как бы это сформулировать получше…. Слезаю со стола и, сунув руки в карманы, иду кокну, потом возвращаюсь назад:

- Просто, я подумала…Может, это сделать лучше как-то в какой-то неформальной обстановке?… Там, поужинать… Как ты на это смотришь?

Саша вылезает из кресла, придвигаясь ко мне совсем близко, смотрит сверху вниз явно с неприличным интересом, а потом, сцепив руки на животе, игриво тянет:

- Ты приглашаешь меня на свидание?

Пытаюсь отодвинуться, и, не глядя в его сторону, прячусь за улыбку:

- Нет

А потом четко артикулирую:

- Я приглашаю тебя на деловой ужин.

- А разве это не одно и тоже?

- Нет, не одно!

- Ну, хорошо, пусть будет так. Я с удовольствием с тобой поужинаю.

Он начинает продвигаться к выходу, демократично положив руку мне на плечо:

- Время и место пусть выбирает дама.

Естественно все оргвопросы на мне, кто бы сомневался. Саша идет к двери, но потом вдруг останавливается и, чуть поморщившись, с усмешкой бросает:

- Честно говоря, я думал, ты хоть недельку продержишься.

В каком смысле? Непонимающе смотрю на него:

- Это ты о чем?

Он хмыкает:

- Да, так...

Он изображает улыбку во весь рот и, не торопясь, идет на выход. До меня вдруг доходит…. Это типа я его кадрю и завлекаю? Накормить, напоить и в койку? Ну и самомнение у звезданутого чувака. Изумленно качаю головой вслед:

- Да, так?

Со вздохом присев за стол, нажимаю кнопку интеркома:

- Люсь!

- Да, Маргарита Александровна.

- У меня там, на вечер, встреча была запланирована.

- Да, с рекламщиками.

- Отмени. Вернее, перенеси назавтра.

- Хорошо.

- Да, и позвони в «Sorrento», это на Крымском валу.

- Знаю. У вас там был недавно бизнес - ланч.

Напоминание о сонном рандеву с Виталием Андреевичем заставляет поморщиться:.

- Позвони и закажи столик для делового ужина. Борис Наумыч в курсе. Да, и сообщи место и время встречи нашему новому арт-директору.

- На сколько персон заказывать?

Мне не хочется сплетен о tet-a-tet.

- Ну-у-у….

Ладно, потом разберемся. Брякаю:

-Давай, от двух до шести персон, на двадцать ноль-ноль.

- Записала.

День 45 (62). Вторник. Вечер

С работы ухожу немного пораньше – нужно еще подготовиться и навести марафет. Покупать новое платье ради этого суслика я, конечно, не собираюсь, найду и дома какую-нибудь тряпку. Если идти покупать платье, то это нужно делать вместе с Сомиком - с чувством, с толком, с расстановкой. А не на бегу, после работы. Зайдя в квартиру, бросаю сумку с портфелем на ящик с обувью и, придерживаясь рукой о стену, сбрасываю туфли - одну, другую. Анюты не видно и я кричу вглубь нашего логова:

- Ань, привет!

С кухни доносится Анькин голос:

- Привет.

Иду к ней:

- Чего делаешь?

Хотя и так понятно - сидит за кухонной стойкой и режет овощи:

- Курицу решила с картошкой запечь.

Она протягивает мне кружок морковки:

- Хочешь?

Увы, сегодня я ужинаю в другом месте, так что кулинарные достижения Сомика не для меня. Иду мимо Анюты прямо к холодильнику:

- Все, что я сейчас хочу, так это застрелиться!

Забравшись внутрь, прикидываю чего можно попить. До меня доносится хмыканье:

- Опять депрессия и суицид, суицид и депрессия.

Сомова слезает с табуретки и, подхватив тарелку с нарезанной морковкой и миску с очищенной картошкой, идет к плите… Блин, до чего же неохота никуда тащиться! Сидел бы дома, пялился в ящик, грыз бы Анькину курицу… Так ничего и не выбрав, захлопываю дверцу, оставаясь возле холодильника, сложив руки на груди и морща недовольно нос:

- Черт, зачем я пообещал Наумычу,а?

- Что ты пообещал Наумычу?

- Да поужинать с этим Верховцевым.

Сомова подходит поближе:

- Зачем тебе ужинать с Верховцевым?

Вот и я говорю, зачем? Только пожимаю плечами - сам не знаю:

- Да, Наумыч меня уговорил заняться вшивой дипломатией. Дескать, расположить его, повернуть лицом к коллективу.

Анюта возвращается к кухонной стойке, забирая с нее тарелку с помидорами и я раздраженно добавляю, наблюдая за ее перемещениями:

- А этого придурка, я чувствую, как его не крути, все равно придурком останется!

Сомова, склонившись к подошедшей Фионе, теребит ее за голову:

- М-м-м… Понятно.

Ага, как же! Мне вот не очень понятно:

- Ань, что тебе может быть понятно?!

С горечью вздыхаю, разводя руками:

- Я в кабинет Калугина захожу - а там этот сидит!

Да еще в позе лотоса, блин:

- У меня аж мурашки по коже.

Сомова опять идет к кухонному столику:

- Слушай, не надо сравнивать Верховцева с Калугиным.

Теперь она оттуда забирает блюдо с замороженной курицей и несет засунуть ее в микроволновку:

- Это все равно, что сравнить автобус с диваном… Абсолютно разные вещи!

Сама ты диван... Меня может муки совести грызут:

- Да яи не сравниваю, мне просто стыдно перед Андреем, понимаешь?

- А что тебе перед Андреем стыдно? Ты же его не увольняла?

Да его и так, наверно, никто пока не увольнял, дело то в другом… Пытаюсь сформулировать, что мне не нравится во всей этой истории с моим участием:

- Да потому, что не было у меня никакой позиции. Я ходила - и вашим, и нашим. Как баба, ей- богу!

Капец, Сомова стоит со своей курицей, смотрит на меня и ржет. Что тут смешного? Я правду говорю:

- Надо было поставить вопрос ребром, ударить кулаком по столу, уволиться вместе с ним, наконец.

Анюта только булькает в ответ на мой горячий монолог:

- Хэ…

И это все что она может сказать? Гордо встряхнув головой, отбрасываю волосы за спину. Сомова, продолжая хихиканья, выдает:

- Я, конечно, все понимаю Ребров... Любовь, это страшная сила.

Ну вот, я ей про Фому, а она про Ерему. Смотрю на подругу с выразительной укоризной:

- Какая любовь?!

- Ну,а как это еще назвать?

- Слушай, Сомова, с тобой в последнее время совершенно невозможно разговаривать!

Бурчу, не желая слушать подобные перлы:

- Везде любовь мерещится!

Оставив последнее слово за собой, тороплюсь уйти в спальню – мне типа еще в душ надо, причесаться, накраситься, платье подобрать. Увы, оно не последнее, в спину слышится:

- Хм, что еще раз подтверждает мою мысль.

Достала, уже.

***

За окном совсем темно. В разгар сборов Анька приходит ко мне в спальню как ни в чем не бывало, и усаживается на кровать. Ее разговоры о том, что Гоша влюбился в Калугина, как всегда, напоминают мне кто есть кто и портят настроение. Я уже одел недавно купленное длинное красное платье (сейчас уже не помню мотивировку в магазине для его покупки, но сейчас оно оказалось очень кстати)и теперь стою перед зеркалом, сосредоточенно пытаясь накрасить ресницы. Трясу тубой с кисточкой и через зеркало наблюдаю за сидящей Сомовой. Настроение дерьмовое и я продолжаю ныть:

- Ань, ну я не хочу, не хочу ужинать с этим Верховцевым.

- Ну, так не ужинай.

- Но я же пообещал!

Подруга равнодушно покусывает себе губу:

- Тогда, ужинай.

Такая индифферентность единственной подруги бесит:

- Слушай Сомова, ну чего ты заладила-то, а?

Анюта вскакивает со своего места и идет ко мне в ванную:

- По-моему нея здесь заладила. Вообще, мне уже надоело слушать твое нытье, знаешь!

Ну, тогда чего притащилась? Сидела бы на кухне с курицей, или в гостиной, или у себя в комнате… Я ж тебя не звал! Скривившись, бурчу:

- Я вообще-то у себя дома!

Хочу- ною, хочу - нет. Сомова, все больше раздражаясь, начинает цепляться к словам:

- А-а-а, так мне уйти, да?

Она разворачивается ко мне спиной, но не убегает, оставаясь стоять, облокотившись рукой на дверную притолоку. Вот истеричка, чуть что, сразу «уйду, уйду». Шантажистка! Теперь придется оправдываться, чтобы ее успокоить и идти на мировую:

- Слушай, Сомова, чего ты из крайности в крайность бросаешься? Ты не видишь – мне хреново!

Анька снова поворачивается ко мне лицом и упирает руки в бока:

- Вижу!

- Я на этого барана лощеного смотреть не могу…Сладкий, скользкий весь.

Сомова слушает меня, отвернувшись в сторону, ия продолжаю выплескивать свой негатив, передразнивая гламурного укурка:

- «Я думал, ты хоть неделю продержишься», тьфу!

- Слушай, просто он пришел вместо Калугина, вот ты и завелась!

Мотаю отрицательно головой - был бы нормальный, я бы так не генерировала:

- Да яне поэтому завелась!

Сомова c недоверчивой усмешкой разводит руками:

- А почему, тогда?

Анькины слова про Калугина заставляют пнуть Верховцева и с этого бока:

- Потому что, как специалист, он ничем не лучше Калугина, просто его раскрутили вот и все!

Для наглядности щелкаю себя пальцем по кончику носа:

- Ходит, носом аж потолок задевает!

А как человек, вообще дерьмо! Вон, все наши тетки на него уже зуб имеют и буквально ревут от обиды. Тычу пальцем в Сомову:

- Я, между прочим, звезд и не такой величины видал! И вели они себя в шестнадцать раз скромнее!

Анька миролюбиво отрывается от дверной притолоки и подходит поближе:

- Выговорился?

- В смысле?

- В смысле, все сказал?

- Ну, да.

- Ну, тогда, давай сделаем из злой девочки красивую.

Она забирает у меня туб с тушью и машет им у меня перед носом. Я согласно вздыхаю:

- Давай.

***

В пол восьмого заказанное такси заезжает за мной, и я, придерживая длинный подол платья и прихватив Анькину маленькую красную сумочку, куда Сомова уже засунула все необходимое из моей косметики, спускаюсь вниз. В «Sorrento» меня сразу, без задержек, провожают к столику. Вернее к большому вытянутому столу, окруженному диванчиками - за ним действительно вполне могут поместиться шесть человек, а то и больше. Походу, я при заказе погорячился. Хотя так даже лучше - на дистанции, у этого недоделанного «мачо» будет меньше рождаться глупых мыслей. Мой кавалер уже здесь и как всегда креативен - это я весь вечер наряжалась и красилась, он же посчитал, что и так хорош для делового ужина - на плечи накинул свой выцветший свитерок, завязал на груди рукава узлом и все, красава. Рассаживаемся – я у стены под большим зеркалом, Верховцев - во главу стола. Официанты суетятся, быстро приносят белое вино, хрусталь, тарелки с едой на двоих, кувшин с апельсиновым соком. Бросаю взгляд на Сашу, который сидит, задумчиво подперев голову рукой - ну что, будем наводить мосты? Самая беспроигрышная тема, чтобы разговорить человека – поговорить о нем самом:

- Ну, и как тебе здесь?

- Ничего так… Конечно, это не настоящий итальянский ресторан, но скажем так – попытка засчитана.

Он тянет руку, что-то поправляя в сервировке на столе, а я не могу удержаться от отрицательных комментариев:

- В Италии есть рестораны и похуже.

- Так ты что, ты бывала в Италии?

Укоризненно смотрю на Сашу:

- Обижаешь.

- А ты неплохо держишься.

Я вдруг напрягаюсь, замечая Калугина с Наташей, пробирающихся среди танцующих пар. Капец, и эта сюда приперлась …. На ней бирюзовое платье с открытыми плечами, на которые волнами спадают завитые волосы. Висит на мужской руке, вцепившись в Калугина, словно пиявка. Мне почему-то неуютно от их присутствия – словно меня застукали здесь, с этим Сашей…Верховцев замечает мое смятение и оглядывается в сторону зала:

- Это дочка Егорова?

Дернул меня черт заказать именно этот ресторан. Продолжаю ерзать и даже чуть приподнимаюсь с дивна, чтобы тут же плюхнуться обратно:

- А? Она самая.

- А это Калугин, если я не ошибаюсь… Я - его скинул?

Не ошибаешься… И это странно, их же вроде не знакомили друг с другом…Наверно фото на редакционном сайте видел, Андрея оттуда еще не убрали... Так, нужно взять себя в руки! У нас просто деловой ужин. Судорожно вздыхаю:

- Именно, так!

Саша вдруг поднимает руку и щелкает пальцами, привлекая внимание парочки:

- Добрый вечер!

Калугин оглядывается, Наташа тоже. Как же все не вовремя…Бросив взгляд в сторону Андрея, торопливо отворачиваюсь, прикрывая ладошкой покрасневшее лицо. Верховцев встает из-за стола и с улыбкой протягивает подошедшему Калуге руку:

- Саша.

- Андрей.

- Друзья мои! А почему бы вам не присоединиться к нам? Я, думаю, что нам есть о чем поговорить.

Повернув голову, смотрю на Андрея, нервно приглаживая волосы. А потом, забыв про помаду, облизываю вдруг пересохшие губы. Калуга бросает взгляд на меня, потом косится на Егорову и неуверенным голосом отказывается:

- Все дело в том, что мы уже заказали столик.

Верховцев безапелляционно пресекает все протесты:

- Секундочку, во-первых, заказ можно отменить.

Андрей снова смотрит на пиявку, болтающуюся на его руке и я горько усмехаюсь -какая идиллия... И этот человек, всего неделю назад, лез на сцену меня целовать… Саша, тем временем, настаивает:

- А во вторых, раз уж я тебя оставил без работы… Так можно, я тебя, хоть ужином угощу?

Бровь Калугина ползет вверх, и он протестует, пытаясь улыбнуться:

- Стоп, стоп, стоп... Вообще-то, меня никто без работы не оставлял, я сам ушел.

Да ладно, Андрюх, это ты мне можешь трендеть про свое «твердое решение». Не было бы рядом присосавшейся мозгоклюйки, я бы тебя уломал остаться. Ну, а Сашу просто так не объедешь, он заговорщицки усмехается:

- Ты знаешь, ты знаешь, о чем я говорю!

Да все знают, но Калуга упирается и отрицает очевидное:

- Нет... Нет, я не знаю.

Мне его такая настойчивость не нравится. Если он такой принципиальный, твердый и решительный, то и с Егоровой, значит, у него серьезно и давно... А я так, не случившаяся звездочка на фюзеляже...Верховцев вдруг оборачивается ко мне за поддержкой:

- Марго, ну пригласи гостей.

Оно мне надо? Уперевшись руками в диван, приходится подниматься, хотя придвинутый стол не очень этому способствует. Слышу Наташин голос откуда-то из-за Калугина:

- Да не надо нас никуда приглашать. Вам же русским языком сказали- у нас столик заказан!

Усердно киваю - сидеть, весь вечер рядом с Андреем и смотреть, как он милуется с этой кровососущей шваброй, особого желания нет. Но Верховцев все решает по своему - обходит вокруг парочки и приобнимает обоих за плечи. Андрей издает какое-то междометие:

- Та-а-а...

Саша ставит жирную точку:

- Не хочу пользоваться запрещенными приемами, но я обижусь.

С другой стороны, у меня накопилось много вопросов к Андрею Николаевичу… Даже слишком много… И меня словно кто-то дергает за язык:

– Ребят, ну действительно, раз так получилось …

Я замолкаю и смотрю выжидающе на Андрея. Он глядит на меня исподлобья, а потом разворачивается к Наташе:

- Ну-у-у…, ладно.

И нежно ей улыбается:

- Только ненадолго.

Тьфу, смотреть противно. Усаживаюсь назад на свое место. Калуга, отодвинув кресло напротив меня, пропускает в него Наташу:

- Давай… Прошу.

Егорова, поглядывая в мою сторону с явным превосходством, садится, и я отворачиваюсь. Тоже мне, победительница... Интересно, кто из них кого сюда приволок – он ее или наоборот? Хотя, какая разница… Калуга, тем временем, располагается за столом напротив Верховцева, по левую от меня руку. Саша берет на себя бразды тамады:

- Друзья мои, место, конечно, не самое гламурное…

Андрей тихонько поддакивает:

- Это точно.

Ха, тоже мне, завсегдатай гламурных мест… Помнится, кубинский ресторан презентабельностью далеко не отличался, скорее наоборот. Саша берет со стола папку сменю:

- Но, раз мы встретились здесь, это наверно не просто совпадение…

Калугин, усмехаясь, мотает головой, пока не натыкается на мой взгляд, который я тут же отвожу в сторону – мне вовсе не хочется демонстрировать, как меня задевает их совместное с Егоровой времяпровождение... Верховцев витиевато заканчивает:

- И если правильно воспользоваться выбором может оказаться, что это надолго.

Как-то витиевато, я что-то не очень поняла. Или может что-то пропустила? Саша, тем временем, передает Наташе папку, а я исподтишка наблюдаю, как Калугин, сжав губы, улыбается своей даме. В мою сторону и не смотрит…. Ну, так Москва большая, пусть тебя твоя мочалка отведет в более «гламурное» место. Делаю еще одну попытку отправить парочку с глаз долой:

– Саш, ну мы же не знаем, может, действительно, они куда-то торопятся.

Правда парочка только пришла и у них даже заказан здесь столик, но по мне так лучше пусть катятся подальше. В прошлый раз с ними в ресторане я уже была третьей лишней, больше не хочу:

- Мало ли какие у них планы.

Андрей тут же соглашается и смотрит на свою постельную подружку:

- Да, у нас действительно планы.

Кобель! Знаю, какие у вас планы! Меня калугинская откровенность почему-то задевает, и я не сдержавшись фыркаю:

- Очень за вас рада!

- Спасибо.

Саша наш с Калугой поединок не замечает:

– Ну, вот и замечательно! Марго, если у молодых людей есть планы….

Он вдруг тянет свою руку к моей и накрывает ее. Замечаю, как глаза Калугина тут же перемещаются в точку их соприкосновения и Верховцев заканчивает мысль:

- …То это означает лишь то, что жизнь продолжается, да?

Если у молодых людей есть планы, пусть реализуют их в других местах! Сжав зубы, скриплю:

- Трудно спорить.

Жизнь у них, видите ли, продолжается - с одной «любовью» не получилось, всегда под рукой есть запасная! Саша продолжает нежно сжимать мое запястье и поглаживать руку, и я ее, кому-то назло, специально не отдергиваю. Калугин не может оторвать глаз от этого зрелища, его как магнитом тянет. Пустячок, а приятно!

А потом он демонстративно поворачивается к Наташе, берет ее руку в свои, и приторно щебечет:

- Дорогая моя, закажи что-нибудь.

Ха, «дорогая»! Он что думает, что уел меня, что ли?

***

Сашин треп продолжается, и пока приносят заказ, и пока едим. Вот что значит самодостаточная личность -трендит и трендит, и никто ему по большому счету не нужен. Я даже не слушаю, чего он там вещает...Так, краем уха:

- Поверьте, я не хочу показаться альтруистом...

Держу в руках бокал с вином и смотрю сквозь него на свет. При слове «альтруист», кошусь на Верховцева, пытаясь подобрать рифмы, но получаются только неприличные. Верховцев продолжает себя пиарить:

- ….Но деньги всегда для меня былина втором месте - не могу терпеть, когда что-то ограничивает мое творчество.

Он что-то цепляет вилкой в своей тарелке и отправляет в рот:

- Во всем, да... М-м-м, ничего...

Калугин с Наташей тоже жуют и, кажется, им все равно, что вещает наш гуру. Меня же последняя фраза цепляет -кто о чем, а вшивый о бане. Тем более что надо выполнять наказ Наумыча и наводить мосты. Склонив чуть голову на бок и поджав скептически губы, пытаюсь что-то втолковать столь самовлюбленной личности:

- Э-э-э, ну… Творчество творчеством, а когда ты работаешь в системе, она диктует свои условия.

Смотрю на Верховцева с некоторым сожалением - если он не понимает таких вещей, значит, он никогда не решал больших общих задач! Калугин, уткнувший нос в свой бокал с красным вином, меня неожиданно поддерживает:

- Угу.

Увы, арт–директор с моим порывом не согласен и только хмыкает:

- Может быть…, но на Сашу Верховцева это не распространяется.

Капец. Вот, баран! Последняя его фраза неожиданно задевает Калугина и он подает раздраженный голос:

- Да? А Саша Верховцев, вообще, в курсе, что «Мужской журнал», в который он пришел, какой год главный по продажам?

Мне приятна поддержка Андрея, и я одобрительно киваю. Но Сашу без масла не слопаешь – он, как всегда, самоуверен:

- Не переживайте, уж что-что, а себя я продавать умею!

Это уж точно. В этом ты мастак. Но мы-то говорим не о тебе, а о журнале. Калугин не может удержаться и хмуро бормочет:

- Да кто бы сомневался.

Верховцев, не расслышав, переспрашивает:

- Что?

Андрей пререкаться не хочет и лишь отрицательно мотает головой:

- Да так, ничего…

Егорова вдруг решает переключить внимание на себя -начинает проявлять заботу и демонстрацию своих претензий на мужчинку справа -берет салатницу со стола и начинает соскребать ее содержимое в тарелку Калугину. Тот оторопело смотрит на ее действия:

- Наташенька, что ты делаешь?

- Кушай, кушай, зелень для мужчин очень полезна.

- Да? Спасибо.

Это что, выпад в мой адрес? Грубый намек- дескать Андрюша трудится ночами не щадя сил? Вот выдра драная. Тут же разворачиваюсь к Верховцеву с медовой улыбкой:

– Саша, еще кусочек?

- С удовольствием.

Подцепив вилкой кусок мяса из своей тарелки, подношу его ко рту Верховцева и он ловко снимает губами, слащаво комментируя:

- Прямо тает во рту.

Посылаю Саше еще одну ослепительную улыбку. Калугин так увлекся нашим созерцанием, что совершенно забыл про свою заботливую пиявку - а она все накладывает и накладывает. Слышу, наконец, протестующий мужской возглас:

- Достаточно!

Я прямо расплываюсь в счастливой улыбке, глядя на своего кавалера, а потом не меняя выражения на лице, перевожу взгляд на Андрея. Саша продолжает рассыпать комплименты в мой адрес:

- Марго в офисе и Марго в ресторане - это два совершенно различных человека.

Андрей, глядя на меня, эту мысль развивает еще дальше:

- Это точно! Марго вообще очень загадочная женщина.

- Почему?

- Никогда не знаешь, что она выкинет в следующую минуту.

Мы держим бокалы с вином в руках и смотрим друг друга. Уж чья бы корова мычала - вот уж кто фортели по-крупному выкидывает… А у меня так, мелочи… К тому же, тебе-то не все равно? У тебя теперь есть вон сколопендра примитивная как чемодан. Мои мысли мечутся в поисках ответной колкости, но Калугин опережает и поднимает свой бокал вверх:

- Ваше здоровье!

Он пьет, глядя на меня… А я демонстративно отставляю бокал на стол и поворачиваюсь к Саше. Продолжим наводить мосты.

***

Когда подают кофе с мороженным, неожиданно начинается сольное выступление Егоровой. И, конечно, про себя любимую - про жратву, про заграницу, про свои неземные телеса... Это она перед Андрюхой, что ли, выкаблучивается? Или передо мной? Наташа щебечет и щебечет:

- Вот рыбы и рыбопродуктов я могу съесть сколько угодно, и на мою фигуру это вообще никак не повлияет!

От тоски подохнуть можно…А эти двое, Калугин с Верховцевым, ничего - слушают, улыбаются, наверно решают, не крашеная ли она блондинка. Язвительно бурчу под нос:

- Чего не скажешь про мороженное.

- А что мороженное?

- Ничего, кушай, кушай!

Егорова, нахмурившись, продолжает трескать пломбир и Верховцев снова берет инициативу в свои руки:

- Девочки, ну давайте не будем говорить про еду и ее влияние на фигуру? Ну, мы же отдыхаем, нам что, больше говорить не о чем?

Калугин, размешивая кофе в чашке и не поднимая глаз, подхватывает посыл:

- Например?

- Например, Андрей, лично я тебе даже завидую!

- Да? В чем же?

- Ну, ты же не сразу окунешься в работу? Наверняка устроишь себе небольшой отпуск, а?

С интересом жду ответа, елозя в кресле. Может быть, хоть сейчас, вылезут причины крутого «решения»?Наташа, улыбаясь, кидает на Калугу игривый взгляд:

- Конечно, устроит.

Андрей, надув щеки, с растерянной улыбкой выдыхает:

- Честно говоря, я даже об этом не думал.

Егорова снова влезает и не дает ему продолжить:

- Ну, а что об этом думать? Отдыхать, тоже надо уметь!

Тебе, выдре, думать действительно ни к чему, да и нечем. Верховцев видимо на такой ответ и рассчитывал, он радостно подхватывает:

- Вот! А вот я себе позволить такой роскоши не могу.

Мне это не интересно. Поставив локоть на стол и наклонив голову, пытаюсь помассировать ладонью шею - что-то ее ломит… И затылок тоже… Пора, наверно, заканчивать представление. Верховцев продолжает себя расхваливать:

- Представляешь, сплю и все равно работаю!

Меня это самовосхваление уже достало… И задницу я уже себе отсидел! Ерзаю, ерзаю… Сваливать пора! Смотрю, как Калугин кивает, скептически ухмыляясь восторгам Верховцева. Саша, наконец, перестает говорить о себе и интересуется:

-Ну ладно. … Ну и куда вы хотите рвануть?

Я замираю. В смысле? Как рвануть? Уехать? Вместе?

Наташа радостно подтверждает:

- Куда-нибудь…В Европу!

Они переглядываются с Калугиным и тот, похоже, не возражает. Сижу, открыв рот и ловлю каждое слово. Егорова продолжает:

- Ну, на самом деле, действительно, ненадолго…И мы хотим организовать свое дело!

Опять мы?! Она оглядывается на своего кавалера:

- Да, Андрюш?

Интересно, так да или нет? Но тот, приподняв бровь, смотрит на нее и молчит. Но это Наташу не останавливает:

- И, кстати, надо поговорить с мамой - почему бы это не сделать под эгидой нашего издательства? Как-никак, бизнес семейный.

Она переводит взгляд на Сашу и тот понятливо кивает:

- Ага! Значит, вы хотите открыть свое дело?

- Ну, естественно! А зачем время тратить? И потом, такие специалисты, как Андрюша на дороге не валяются.

Калугин от такой похвалы недовольно морщится, а Егорова уже смотрит на меня:

- Правда, Маргарита Александровна?

Захлопываю пасть. Как у них все быстро. Все теперь встает на свои места. Или почти все. По крайней мере, понятно, что она нашептала Андрею для его «решения». Остается только разобраться со странным заявлением… Ну, а то, что такие специалисты не валяются возражений нет. Я лично, валяющегося Калугу, никогда не видела:

- Правда, Наталья Борисовна.

Калугин скромно вздыхает и опускает глаза. Саша тоже решает сделать ему комплимент, но своеобразно:

- Андрей, я просмотрел твои работы и мне даже очень понравились некоторые из них.

Такая оценка заставляет Андрея скривиться:

- Некоторые?

Верховцев спешит поправиться:

- Скажем так, большая часть.

Калугин невесело кивает:

- Спасибо.

Саше, видимо, кажется, что он несколько переборщил с похвалой - так недолго поднять Андрея и до своих гламурных высот, так что следующая фраза восстанавливает status quo:

- Неплохо чувствуешь камеру, но… Послушай, а ты не хотел бы подучиться в Европе?

Наташа тут же делает стойку и заинтересованно переводит взгляд с одного на другого. Верховцев продолжает:

- Ты не рассматривал такой вариант? Могу помочь.

Тряхнув головой, отбрасываю волосы назад и тоже смотрю на Андрея. С интересом жду ответа. Калуга бросает на меня быстрый взгляд:

- Спасибо конечно, но все дело в том, что у меня маленькая дочь и я думаю, насчет Европы, вряд ли получится.

Вообще, идея о международном статусе, сама по себе, неплоха. И, к тому же, это позволило бы Андрею вернуться в «МЖ», вернуться на равных с Верховцевым, а там, дай бог, дай бог...Так что не могу удержаться:

- Подумаешь проблема, ты же не на год уезжаешь. А Алиса пока поживет с бабушкой.

Неожиданно для себя добавляю:

- Если хочешь, я могу присмотреть.

И затыкаюсь. Что-то меня несет не в ту сторону. Опять из меня баба лезет. Причем, мозгами совершенно не думает — собирается заботиться о калугинской дочке и в томлении дожидаться папашу. Может, еще письма любовные начну ему писать? Наташа язвительно поднимает вверх брови:

- А что вы еще предложите Маргарита Александровна?

Многое чего. Например, заткнуться сопливым дурам, которые мнят из себя, хрен знает чего. Сидела бы, жрала свое мороженное, и не выступала. Но ответить хоть что-то не успеваю - Саша перебивает:

- Подожди, подожди, так у Андрея есть дочь?

Калуга разводит руками, и я объясняю:

- Да, Алиса, очаровательная девочка, очень любит папу.

А потом добавляю, стараясь поддеть Егорову:

- И очень не любит всех его невест.

А что? Наумыч ведь сам сказал, что рассматривает его в качестве зятя. Посмотрим теперь, что скажет «жених». Калугин, как всегда, размыт и непонятен:

- Ну, Марго сейчас утрирует, конечно, у папы не так уж и много невест.

Ха, и сколько именно? Вчера одной в любви объяснялся, сегодня другой, завтра третьей? Наташа влезает в нашу перепалку:

- А именно одна.

Калуга кивает:

- Да.

У меня комок в горле застревает. Так он тоже считает себя Наташиным женихом? Я в шоке. Это уму непостижимо! Я... Я совершенно не понимаю Андрея. Ну как так можно... Всего неделю назад лез ко мне целоваться, про чувства какие-то намекал... Иногда он мне кажется таким правильным, таким честным, а иногда бесконечным вруном и бабником... Иногда мне хочется, чтобы он был где-то рядом, разговаривал, смотрел на меня.... Но чаще всего хочется его просто прибить. Вздыхаю... Может Анька права, и туловище в него влюбилось? А полуголая пиявка продолжает заливаться перед Верховцевым соловьем:

- Вы знаете, лично у меня с Алисой замечательные отношения и….

Опять заложив руку назад, за шею, тихонько разминаю пальцами мышцы. Егорова прикладывает руку к груди:

- Ну конечно она иногда выкидывает кренделя, но я думаю после того, как у нее появится братик...

Чувствую, как кровь отступает от моего лица, превращая его в маску, и отворачиваюсь. Уже и до этого дошло? Как он сказал? «Тебе станет легче, если я уйду»? Натусик продолжает щебетать:

- … Все будет совсем по-другому. Да, Андрюш?

Вижу, как Калугин смущенно прячет глаза и кивает, косясь на меня. Значит, да.... Мне горько и обидно... Не могу больше всего этого слушать! Поворачиваюсь к Верховцеву:

- Саша, а тыне хочешь со мною потанцевать?

- Маргарита, ты читаешь мои мысли, прошу.

Он трогает меня за плечо, и мы встаем со своих мест. Протискиваясь вдоль дивана, задеваю стол, заставляя посуду жалобно зазвенеть и Верховцев извиняется:

- Простите.

Оставив Егорову хряпать мороженное дальше, отправляюсь вслед за Сашей в зал. Сзади доносится кислое калугинское:

- Да, да конечно.

Оглядываюсь на Андрея, а потом, протянув руку Саше, иду к танцующим. Мы топчемся в толпе, и я пытаюсь подстроиться под парный медленный танец. На автомате обнимаю Сашу за талию, как партнершу и тот останавливается:

- Ты знаешь, ты своеобразно танцуешь, давай по-другому.

Я что-то сделал не так? Оглядываюсь по сторонам:

- А, извини.

Ну, что поделать, опыт у меня такой, своеобразный. Я ж ни с кем, будучи Марго, медленные танцы и не танцевал, если не считать Гальяно. Теперь уже Саша кладет свои руки мне на талию, я свои пристраиваю ему на плечи. Мы движемся под музыку, и Саша смотрит на меня сверху вниз:

- Маргарита!

Поднимаю глаза, ожидая продолжения и оно неожиданно:

- Вообще-то ты не в моем вкусе.

Очень рада, это взаимно.

-Но… В тебе что-то есть, ты мне очень нравишься.

-Что именно?

-Не знаю…. М-м-м…