День отца

Глава 1

— Посиди-ка тут, Стефания, — засунул я ребёнка в сиденье продуктовой тележки.

Присел, чтобы достать с нижней полки пачку подгузников.

— Что значит, он хочет дом? — раздался над головой возмущённый женский голос, слегка сипящий: то ли сорванный, то ли простывший.

Мимо процокали тонкие каблуки головокружительной высоты. Полы белого пальто скользнули по коробкам, стоящим в проходе. На дорогой ткани остался грязный след. Я невольно проводил его глазами, но женщина даже не заметила, что испачкалась, остановилась, прижимая телефон к уху, и невидящим взглядом уставилась на горку детского питания в стеклянных баночках.

— Какое он вообще имеет отношение к моему дому? — выкрикнула она, закашлялась, а потом прохрипела: — Я заплатила за каждый кирпич в его стенах со своего кармана. Нет, этот дом оплачен моими кровью и потом. А всё, что делал этот козёл: таскал туда своих баб. И теперь он, видите ли, хочет дом?

Я разогнулся, держа в руках огромную упаковку подгузников. Подмигнул Стешке. Она крутила головой в неудобном капюшоне и увлечённо мусолила кулак. Потерпи, малыш, мы быстро. Делая вид, что внимательно изучаю этикетку, я сдвинул тележку ближе к незнакомке.

Вернее, к знакомке.

Я мог не узнать её голос, потому что она его сорвала. Я мог забыть сколько лет прошло с нашей последней встречи: пять? шесть? Но этот гордый профиль с идеальным голливудским носом, который она сделала, едва ей стукнуло восемнадцать, я бы не забыл никогда.

Славка.

Сердце врезалось в рёбра, как птица в стекло.

Славка!

Я выдохнул, улыбнулся. И тут же поспешно прикрылся упаковкой подгузников.

— Что?! Его официальные доходы за период нашей совместной жизни превышали мои? Да знаю я, сколько платят в его сборной! Только где были эти деньги? Хватит с него Гелендвагена. Пусть складывает в машину свои клюшки и убирается!.. Нет. И слава богу, что у нас нет детей!.. — прижимала она к уху телефон.

Я невольно отвёл глаза: кольца на её пальцах слепили.

И я точно знал, что каждый из сверкающих камней настоящий и, возможно, тоже оплачен кровью и потом какого-нибудь африканского повстанца, что добывали кровавые алмазы для корпорации Де Бирс, а компания «ORLOV», одна из крупнейших ювелирных сетей в стране, успешно покупала их для своих изделий, о чём мы не раз спорили: я подначивал, она злилась. Но это мне вспомнилось совсем не кстати.

— Нет, я не отдам Бахтину ни половину дома, ни четверть, ни камня, ни рубля за него. Так и передайте его адвокату. Это мой дом! Магдалина Ефремо… — её оборвали на полуслове. И Владислава замолчала.

Слушая своего адвоката, Владислава Орлова, дочь владельца бренда «ORLOV» и сети ювелирных салонов «57 граней», «Маркиза», «Аграф», расхаживала от полки к полке в секции детских товаров с совершенно потерянным видом. Вряд ли понимая, что рассматривает: стеллажи с детскими кашами или банки с молочными смесями. Она выглядела такой поглощённой своими проблемами (я, кажется, зря натянул шапку пониже на глаза), а ещё такой… худой.

Когда мы встретились впервые, нам было по шестнадцать.

Славка весила восемьдесят килограммов, я — за сто. На авторском тренинге по похудению, как назвали бы его сейчас, психиатр, врач высшей категории Зинаида Витальевна Сабурова, вправляла мозги подросткам с проблемами пищевого поведения и лишним весом, и делала это весьма эффективно за очень неплохие деньги.

Я, провинциальный паренёк, только что переехавший в большой город, попал на её курс для богатеньких деток, только потому, что она моя родная тётка. А поправился, когда умерла мама. Часами зависал над кактусами, крошечными «живыми камнями»: литопсами и конофитумами, что она так любила, и постоянно что-то жевал, даже не замечая, сколько и что. Славка же была типичной заучкой, любимой мамино-папиной упитанной девочкой, которую растили в роскоши и безбожно закармливали. Девочкой, которая вдруг осознала, что хочет быть привлекательной.

Сейчас нам было по тридцать.

Чёрт, я знал её полжизни!

И, хотел этого или нет, но судьба сталкивала нас не первый раз.

Владислава развернулась в мою сторону, я отвернулся к стеллажу и невольно прикрылся рукой, почесав бритый висок, ёжик волос на котором уходил вниз в густую чёрную бороду.

— И что? — прозвучал её осипший голос за спиной. — Да не говорите мне про совместную собственность, я не хочу даже слышать об этом!

Я замер, когда её рука метнулась буквально у меня над головой, чтобы поправить криво поставленную пачку влажных салфеток. От окутавшего меня облака дорогих духов, нет, просто её любимых духов, физически стало больно.

Настолько, что я старался не дышать.

Настолько, что в груди тоненько заныло, словно деревом защемило пилу.

Я выдохнул, только когда Славка прошла, и развернулся в другую сторону, усиленно рассматривая соски и погремушки в ярких коробочках.

— А мою компанию он случайно не хочет? — хрипло усмехнулась Владислава Орлова.

Или Владислава Бахтина? Не помню, она взяла фамилию мужа?

За спиной раздались голоса: в отдел детских товаров зашли другие покупатели.

Скрипели проезжающие мимо тележки. Люди переговаривались. Но я слышал только стук её удаляющихся каблуков и её хриплый голос:

— Присылайте, конечно. Все до последней бумажки. Я хочу сама посмотреть на эти цифры.

Стало горько и тошно.

И почему я не удивлён, что этот козёл ей изменял?

Но она всегда была целеустремлённой. Решила весить пятьдесят килограммов — и похудела. Захотела красивый нос — и сделала. Но больше всего на свете она хотела выйти замуж за Бахтина...

— Боже, какой он красивый! — заворожённо вздыхала Славка, глядя как на лёд выходит хоккейная команда.

Арендованный тётей специально для «колобков» зал с окнами на каток в Ледовом дворце, помимо диетолога и двух тренеров, что с нами работали, видимо, должен был дополнительно мотивировать на успех. Ведь там на льду крутили аксели и тройные тулупы стройные фигуристы, отрабатывали броски мускулистые хоккеисты. Шли хоккейные матчи.

Но я имел неосторожность влюбиться в умную девочку с русой косой и необычным именем Владислава, а она — в форварда молодёжной команды и самого перспективного игрока хоккейной сборной, двухметрового двадцатилетнего красавца Максима Бахтина.

И это тоже у неё получилось — выйди за него замуж.

Я же и сразу ходил не для того, чтобы худеть, меня привели. И потом ходил только ради Славки. Да и неразделённая любовь никак не способствовала похудению. Похудел я потом. Как-то сам. Пока учился в колледже. Потом в армии, где вытянулся под метр девяносто, оброс мышцами и с тех пор и думать забыл о лишнем весе.

— Ну что, домой, Стефань? — развернулся я, так и прижимая к себе подгузники.

И замер.

Тележки с моей малышкой не было.

Глава 2

Я крутанулся туда-сюда в пустом ряду детских товаров.

Успел заметить, как в дальнем конце только что повернули две дамы с тележками.

Рванул за ними.

Выбежал в проход. Люди, люди. Тележки, тележки. Детский отдел всегда был самым пустым в супермаркете. Но в остальных рядах, как обычно пятничным вечером, кипела жизнь. Я пробежал все ряды по одной стороне. Потом — по другой. Затем сделал все то же самое по каждому ряду, методично и последовательно, не пропустив ни одного, пока не добежал до касс.

— Простите, — даже не знал я что сказать, обращаясь к охраннику. — Моя девочка. Она сидела в тележке. Я обернулся. А их уже нет. Ни ребёнка. Ни тележки. Ей всего полгода. На ней розовый комбинезон и капюшон такой, с ушками, — в отчаянии показывал я на себе.

— Сразу видно — папаша, — хмыкнула пожилая женщина, проходя мимо. И покачал головой. — Как так можно: потерять ребёнка!

Пока я невольно провожал её глазами, а она всё оглядывалась и осуждающе хмыкала, охранник связался по рации с пультом.

Толпой в три мужика: два в фирменной одежде с нашивками «ОХРАНА», и один я, мы выбежали на парковку.

Вопли моей Конфетки я бы узнал из любого количества детских плачей.

Прямо на нас, толкая перед собой тележку, уже бежала женщина в белом пальто.

— Простите! Господи, простите! Это ваш ребёнок? — зажала она рот рукой, когда я выхватил из корзинки малышку и прижал к себе, успокаивая. — Я не знаю. Не понимаю, как это произошло. Я просто машинально взяла тележку и пошла на выход. Я говорила по телефону… — сипела она, прижимая к груди руки, что заметно тряслись.

— Ваша? — по-деловому спросил охранник с усами.

— Моя, — кивнул я, успокаивая всхлипывающую Стефанию.

— А в тележке что-нибудь было? — уточнил его напарник без усов.

— Нет, я не успел ничего взять.

— Ясно, — кивнули они синхронно. — Ну, хорошо, что обошлось.

— Клянусь, у меня не было дурных намерений, — заламывала руки Владислава, пока я усиленно отворачивался. — Господи, простите! Я такая рассеянная в последнее время из-за этого развода.

— Ничего. Все хорошо, — прижимал я к себе мою девочку, чувствуя, как по спине течёт пот и сердце буквально выскакивает. — Все в порядке. Спасибо, мужики, — кивнул.

Они раскланялись, и, докладывая по рации, что инцидент исчерпан, ушли.

А я не знал, что делать, когда Славка уставилась на меня.

— Простите, мы знакомы? — всматривалась она в моё лицо, заросшее густой щетиной совсем недавно.

Не знал, как ответить. И как не ответить.

Было горько, что она меня не узнала. Но вроде я и не хотел быть узнанным.

Хотел уйти неузнанным. И не хотел уходить.

Я даже не знал, что скучал.

— Я понимаю, что никак не могу искупить свою вину. Но мне так... Господи, я хотела сказать жаль, но вдруг поняла, как ничтожны мои проблемы по сравнению с тем, что, наверное, пережили за эти несколько минут вы.

— Я всё же пойду куплю памперсы, за которым пришёл, — кивнул я, давая понять, что… ну, пойду в общем.

И уже развернулся, когда она вдруг воскликнула:

— Рим?! Рим Азаров?!

Сердце оборвалось и позорно сбежало в пятки.

— Рим! — выдохнула она неожиданно радостно.

— Привет, Слав! — натянуто улыбнулся я.

— Боже, Рим! — она сделала шаг назад, чтобы на меня посмотреть. С восторгом. — Ты… Отлично выглядишь! Отпустил бороду?

— Немного, — подтвердил я очевидное. — Ты тоже. В смысле хорошо выглядишь. Сколько?

Только тот, кто на тренинге Сабуровой лил с нами пот и слёзы, воюя за каждые сто граммов, мог понять этот вопрос.

— Сорок восемь, — улыбнулась она.

— Даже меньше, чем ты хотела. Помню, ты поставила себе цель — пятьдесят. И все говорили, что при твоём росте сто семьдесят — это слишком мало, а ты отвечала…

— У меня тонкая кость, — хором произнесли мы.

Она засмеялась так легко и открыто, и смотрела на меня с таким нескрываемым восхищением и радостью, что ком встал в горле.

Но потом, как обычно бывает, повисла неловкая пауза.

Я посильнее натянул на голову Стефании с растрёпанными волосёнками капюшон. Она удивлённо таращила на тётю глазёнки. Владислава переступила с ноги на ногу.

— Чем занимаешься? — спросил я, вымученно улыбнувшись.

— Как всегда, — прохрипела она и откашлялась, приложив руку к шее. — Прости, голос совсем сел с этой работой. Папиной ювелирной компанией. А ты? — она нахмурилась, видимо, пытаясь вспомнить на кого же я учился, кем работал.

— Электрик, как и раньше, — кивнул я. И не стал добавлять многословное: специалист по автоматизации электромонтажных работ в ракетно-космической промышленности.

— Женат? — спросила она и тут же сама ответила, показав на малышку. — Господи, да. Очевидно же, — покачала головой. — Не знаю, что со мной в последнее время. Я такая рассеянная.

— А ты? — не стал я признаваться, что подслушивал.

— Развожусь. С Бахтиным, — горько усмехнулась она. — Мы с тобой всё время встречаемся, когда я… то замуж выхожу, то развожусь.

И я бы мог поспорить: не только. И напомнить, что, когда она влюбилась в своего Бахтина, я тоже был рядом. Но не стал. Обернулся к дверям магазина.

— Прости, да! — стукнула Славка себя по лбу. — Памперсы!

— Да, — натянуто улыбнулся я. — А ты за чем пришла?

Да ещё в магазин в нашем отдалённом спальном районе.

— Я? — она задумалась. И как-то беспомощно оглянулась, словно и сама не понимала, как тут оказалась. — Не помню. Я… А! — безнадёжно махнула она рукой и усмехнулась. — Какая уже разница! В этот магазин я точно больше не пойду. Такой кошмар, — приложила руку к груди. — Такой стыд. Малыш, — потрясла она Стешку за рукав, — прости глупую тётю. Ты такая хорошенькая, — улыбнулась она. — А глазёнки какие! — она повернулась, заглядывая в мои карие. У Конфетки глаза были синющие, но вряд ли это было видно в вечернем полумраке на крыльце супермаркета. — А волосы светлые. Мамины?

— Видимо, — кивнул я, скрепя сердце. Сейчас точно было не место и не время для всех тех подробностей, что связывали нас с ребёнком. Всё это было сложно объяснить, долго рассказывать. К тому же Стефания начала капризничать, выгнулась. И я кивнул на дверь позади себя. — Прости.

— Да, да, я понимаю, — нехотя сделал Владислава Орлова шаг назад, словно не хотела уходить. Куце махнула. — Пока?

— Пока, — кивнул я.

И больше ничего не добавил.

Не спросил: тот же у неё номер телефона? Не узнал: может, позвонить, встретимся, поболтаем?

Не смог.

Потому что знал: она даст номер.

А я буду звонить. И снова все испорчу. И опять будет больно.

Не стоит и начинать.

Но, снова оказавшись в отделе детских товаров, вдруг понял, что тороплюсь.

Что с какой-то отчаянной надеждой, что она ещё не уехала, выбежал на улицу, не забрав ни чек, ни сдачу. Что тщетно всматриваюсь в ряды припаркованных машин, разыскивая белый джип, на котором она раньше ездила.

Дурак!

— Пап, ты дома? — открыл я дверь своим ключом. — Это мы.

— А где же мне ещё быть, — вытирая мокрые руки полотенцем, мой старик вышел из кухни. Забросил лоскут вафельной ткани на плечо.

За ним притрусил большой лохматый пёс. Покрутил носом. Понюхал мои ботинки. И сел, не сводя глаз со Стефании.

— Ну вы и ходите, скажу я вам. Как черепахи. Уже и ужин остыл. Да, Стенька? — протянул отец руки. — Ну, иди к деду.

— Да что-то народу было сегодня как никогда, — отвернулся я к вешалке, пряча от него глаза. Разулся, снял куртку.

— Это всё что ли? — скептически оценил отец купленную упаковку и покачал головой. — Вот пошлёшь дурака за подгузниками, он одни подгузники и купит.

Я виновато пожал плечами.

Батя хмыкнул, доставая мелкую из комбинезона.

— Ладно. Руки мой, да ужинать пошли. Я как знал, что про хлеб ты и не вспомнишь, сам сбегал в ларёк. Собакина даже с собой не брал, — проводил он глазами пса, что носил гордую кличку Командор Собакин, или просто Командор, на кухню. — Вечером с ним подольше погуляю. Он что-то беспокойный какой-то сегодня. Всё метался, места себе не находил, пока вы ходили. А как пришли, затих. У тебя всё в порядке, Рим?

— У меня — да, — отозвался я из ванной. — А вот у Конфетки, кажется, авария.

— Да эту аварию даже мой нос чует, — отозвался дед. — Эту аварию мы сейчас исправим. Подгузники-то у нас теперь есть, ешь не хочу. Да, Стенька?

Пока я переодевался, он менял подгузник, и как обычно при этом действе напевал:

— На переднем Стенька Разин… Обнявшись, сидит с княжной… Свадьбу новую справляет… Он, весёлый и хмельной…

стёпа брось ещё раз

говорит княжна

мне нужна на селфи

ровная спина*

_____

* Все использованные в тесте стишки-"пирожки", стишки-"порошки", депрессняшки и прочие четверостишья взяты из интернета, где многократно повторены под разными никами и без. Установить авторство каждого не представляется возможным, поэтому они размещены как есть, анонимно.

Прощу прощения у авторов, что нет возможности упомянуть их имена. Моя искренняя благодарность этим бесспорно талантливым и замечательным людям, которые щедро делятся своим творчеством, цитируемым в самых разных сообществах, блогах, группах и прочем интернет-пространстве.

Глава 3

— Полина не звонила? — спросил я за столом.

Спросил, как спрашивал каждый день третий месяц. С того дня как под Новый год моя жена уехала в другой город помочь маме, сломавшей лодыжку и… не вернулась.

Спрашивал машинально. По привычке. Уже не испытывая ничего.

— Не звонила, — неизменно отвечал отец. И сейчас, покачивая головой в такт чмокающей соской бутылочки со смесью Стафании, ответил так же. — А тебе?

— И мне не звонила, — склонился я над тарелкой, но думал совсем не про жену, когда отец добавил громкость телевизора.

— Ты посмотри, что творится, — качнул батя головой. — Весь день сегодня крутят. Опять девчонка пропала. Поссорилась с родителями. Телефон те у неё забрали, решили слишком много она в нём сидит. Зрение село. Учиться стала плохо. А та выскочила из дома сгоряча. Вчера вечером. Да так и не вернулась. Родители её всю ночь по подружкам разыскивали. С утра в полицию позвонили. Волосы на голове рвут, что без телефона ушла. Сейчас бы хоть сим-карту запеленговали. Но ушла ни с чем. Мелочь, может, какая в карманах была. И как в воду канула.

— А сколько лет? — смотрел я на фото девочки, что показывали на экране.

— Тринадцать. Тебе диспетчер не звонил?

— Звонил. На завтра собирают всех — девочку искать. — Наша маленькая волонтёрская бригада по спасению животных была в числе тех, кто всегда участвовал в таких мероприятиях. — Если за ночь не найдут, будем весь день не котят из подвалов доставать, а местность прочёсывать.

Пёс положил косматую голову на мои колени.

— Тебя, прости, не возьмём, лохматый, — потрепал я его за ухом. — На новой Лёхиной машине поедем. Тебе в ней кататься пока нельзя. Вот позамызгает её дядя доктор, наиграется, чехлы купит, тогда и тебе добро пожаловать, Комондоро.

— Да уж, командор, так командор, — скептически посмотрел отец на грязно-серую собачью шесть жгутами.

На самом деле пёс был не комАндор, а комОндор. Порода такая — комондор. Редкая. Пастушья. Так сказал Рейман, Аркадий Рейман, ветеринар из нашей волонтёрской бригады. Необычная шерсть, что не выпадает, как у других собак, а сама скручивается жгутами, у них от природы. Так они среди стада овец маскируются — гривой с дредами.

— Овчар наш, венгерский.

Так иначе называлась порода — венгерская овчарка.

Я отпустил Собакина, и тот лёг у ног.

— Двортерьерский, — хмыкнул отец и снова повернулся к телевизору. — А ты свою машину когда заберёшь с ремонта?

— Завтра после обеда будет готова.

— Кирилл-то звонил? Это ж по его профилю, — кивнул отец на экран, — пропавшая девчонка.

— По его, — тяжело вздохнул я. — Звонил. Выясняют обстоятельства.

— Это что же, уже третий случай выходит, если не найдут?

Я кивнул.

— Будем надеяться, что найдут.

— А Кирилл Евгеньевич, я вижу, настроен на худшее, — сделал он правильный вывод по моему лицу. — Иллюзий не питает.

— На худшее. Менты они вообще люди реалистичные, работа у них такая, — поднял я голову, читая в телевизоре описание. Про красный пуховик и белую шапку с меховым помпоном, что были на девочке. — Первая девочка пропала в прошлом году по весне, — напоминал я вслух. — В марте, как сейчас. Но та была постарше. Выпускной класс, лет семнадцать. Вторая, пятнадцатилетняя, исчезла в октябре. Как раз выпал первый снег. Думали, потеплеет ещё, растает, найдут. Не нашли. А эта совсем малышка. Тринадцать, — тяжело вздохнул я и нахмурился.

— Ох, а сегодня в ночь, ты слышал, какой снег передают? — покачал головой отец, осторожно забирая бутылочку у сладко засопевшей Конфетки. — Словно зима вернулась. МЧС предупреждает: снегопад, ветер, метель.

Хреново, невольно подумал я.

И это только добавило тревоги.

Поздним вечером я всё ворочался в кровати. Сон не шёл.

Слышал, как ушли гулять отец с Командором.

Слышал, как вернулись.

Видел, как за окном повалил обещанный снег.

Как поднялся ветер, немилосердно бросая его порывами в стекло.

Я всё крутил в руке телефон. Экран то загорался номером, что я так и не стёр, то снова тух. Палец машинально давил на кнопку включения, я задумчиво смотрел на забытые цифры…

Не давал покоя её взгляд. Рассеянный. Непонимающий. Растерянный. Совсем не характерный для той собранной дисциплинированной Владиславы Орловой, что я знал.

Её многозадачности и Цезарь бы позавидовал. Ничего она не путала, не теряла, не забывала. Всё держала в уме: даты, время, цены, имена, фамилии.

План — была её религия. Цифры — её стихия. Продуктивность, организованность, трудоголизм — образ жизни.

И вдруг эта беспомощность. Неуверенность. Недоумение.

Или я просто ищу повод? Оправдание, чтобы позвонить?

Нет, к чёрту это!

Я кинул на кровать аппарат, повернулся на бок к нему спиной и засунул руки под подушку.

А проснулся не от плача ребёнка, как обычно, а от трели всё того же телефона.

— Алло, — сонно сказал я, спросонья не разобрав, кто звонит.

— Слушай, Рим, я что-то забыл уточнить, мы завтра во сколько выдвигаемся?

— Князев, ну ты спросил! — узнал я по голосу друга адвоката, ещё одного из нашей пятёрки, поворачиваясь на другой бок и закрывая глаза. — Кирилл сказал, чем раньше, тем лучше. Как рассветёт. Лёха заедет за мной часам к восьми.

— А завтра что у нас?

— Суббота, Олеженька. Март. А там и осень. А там и внуки пойдут. А там и пенсия…

— Ладно, спи, пенсия, — усмехнулся Князев. — Тоже выдвинусь тогда часов в восемь. А с мелкой чья очередь сидеть?

— Батина, беспокойное ты хозяйство, — заскрипел я кроватью.

— Вот, я же говорил, в эти выходные не моя, — кому-то в сторону сказал он, а потом снова мне: — Ладно, прости, что разбудил. Моя тут просто распереживалась.

— Твоя — это кто? — усмехнулся я. Холостой красавец адвокат Олег Князев был нарасхват у слабого пола.

— Совесть, Римус, совесть, — хмыкнул Олежек. — Спи, завтра поговорим.

— Угу, — кивнул я, нажал клавишу отбой, но даже руку опустить не успел, как телефон разразился новой третью.

— Ну, что ещё? — ответил я, проведя пальцем по экрану, даже не открывая глаза и зевнул. Тишина. — Алло? Алло-о!

В трубку вроде как дышали, но молчали. Или мне показалось? Я открыл один глаз, но телефон как раз потух. Ну, потух и потух. Я ткнул клавишу, что ставила его в беззвучный режим, осторожно покачал люльку, где заворочалась Стефания. И уснул.

в клуб анонимных анонимов

звонил сегодня аноним

они ему дышали в трубку

он им

Глава 4

Солнце с утра не золотило верхушки зданий, а хотелось.

Город, придавленный снегом, белел под низкими свинцовыми тучами, не желающими сдавать своих позиций, словно в осаде. Словно вернулась зима.

— Ты чего смурной, Рим? Не выспался? — спросил Алексей.

вот у поэтов пели б птицы

играл бы в небе перламутр

а у меня лишь слово жопа

для утр

Я крутил в руках телефон, хмуро глядя на серость субботнего утра в лобовое стекло его нового джипа.

— Да выспался. Только чему радоваться-то, Лёх? Девочку не нашли. А по такому снегу уже, боюсь, и не найдём. Даже следов.

На дорогах ожидаемо наблюдался коллапс. Несмотря на утро выходного дня, сугробы на большинстве машин на стоянках и во дворах, что владельцы ещё и не начали откапывать, техника не справлялась даже на центральных улицах. Мы ехали так медленно, что уже выпили термос кофе, который дала нам с собой жена Алексея, и теперь у нас обоих было одно желание — как говорится, «же лемон пассе», привязать коня, поздороваться с берёзой: я дёргал ногой, выстукивая азбукой Морзе на коврике неизвестные мне слова, подозреваю, ругательные, Лёха барабанил пальцами по рулю в такт музыке, что звучала по радио.

Звонок, на который я ответил вчера не глядя, оказался с неизвестного номера.

Я перезвонил, пока ждал Алексея на улице. Мне ответил голос оператора: «Абонент недоступен». И это не прибавило оптимизма.

Я ругал себя, что первым делом подумал не о жене, не о том, что ошиблись номером или звонили какие-нибудь «разводилы» — я подумал о Славке. Хотя звонить мог кто угодно.

Я расстроился, что рявкнул в трубку «Ну, что ещё?». Это было грубо.

И я злился, потому что оно опять началось: зуд, беспокойство, терзания. Маета.

— Лёх, как думаешь, если молодая женщина пришла в магазин и не помнит зачем, а потом машинально берёт тележку, даже не видя, что в ней чужой ребёнок, и выходит на улицу — это нормально?

— Ну, если она писатель, то да, — усмехнулся Алексей. — У меня тут на днях жена грела борщ. Грела, Рим, не варила. То есть поставила кастрюлю, включила газ. И стояла рядом у плиты — писала в телефоне свою новую книгу. Какая-то там идея пришла ей внезапно в голову, поворот сюжета.

— И?..

— И… борщ не просто выкипел. Он пригорел. Ребёнок из комнаты прибежал на запах гари. Я вышел, испугался: дым! А она стоит рядом с дымящейся кастрюлей, на лице блаженная улыбка, тыкает по клавишам и ничего не замечает. Вот так бывает. А ты говоришь: тележка с ребёнком!

— А если она не писатель? Если в принципе человек внимательный, здравомыслящий, деловой, — размышлял я вслух. — Правда у неё тоже в руке был телефон. И она обсуждала с адвокатом свой бракоразводный процесс. До хрипоты. Аж голос сорвала.

— Тогда ничего удивительного, — пожал плечами Алексей.

— Это ты мне сейчас как муж писателя говоришь? Как друг? Или как доктор?

— Доктор! Я пластический хирург, ты не забыл? — улыбнулся Алексей Сергеевич «золотые руки» Ваганов.

А улыбался и выглядел он так, словно сам себя этими руками и создал. Как и должен выглядеть пластический хирург, глядя на которого, девушки говорят: «Мне нос как у вас. И губы как у вас. И скулы. И грудь… ну чтобы вам нравилась».

— Мы, конечно, проходили когда-то в универе психиатрию, если ты на это намекаешь, но не настолько глубоко. Хочешь поговорить об этом? — прищурился он.

— Да ну тебя, — отмахнулся я. — Я серьёзно, Лёх. Как-то неспокойно мне. Не была она такой никогда. Рассеянной. Потерянной. Странной.

— Так, так, так. С этого момента поподробнее, пожалуйста. Вы знакомы?

Я посмотрел на него тем взглядом, которым обычно смотрят на самых близких друзей. На тех, которым ничего не надо объяснять. В ответ друзья молча достают запотевшую бутылку водки из холодильника, наливают и пьют с тобой, не чокаясь.

У каждого Наполеона есть своё Ватерлоо.

Владислава Орлова была моё.

Я выразительно развёл руками.

Лёха с чувством ударился лбом о руль.

Машина пронзительно загудела, спугнув стайку воробьёв, сидящих на ближайшем дереве. Водитель впередистоящей машины посмотрел на нас в зеркало заднего вида с недоумением: «Пробка, господа! Все стоим!»

— Сорри! — поднял Лёха руки и вывернул руль, выезжая из ряда. — Пошли поссым в супермаркете, — прокомментировал он свой манёвр. — Я плохо соображаю, когда моча на башку давит.

Новый внедорожник позволил его гордому владельцу и перепрыгнуть через бордюр, и припарковаться в куче снега, что нагрёб у крыльца дворник.

А серьёзный разговор, как водится, состоялся в мужском туалете, пока мы оба сосредоточенно пялились каждый в свой кусок стены над писсуаром.

— Значит твоя Орлова разводится со своим хоккеистом?

— Я женат. И в магазин, где мы случайно встретились, пришёл с ребёнком, — сразу натянул я сигнальную ленту, чтобы он и намекать не смел. А то «моя»!

— То-то, я смотрю, ты всё крутишь в руках телефон, словно хочешь позвонить, но не решаешься, — он наклонил шею в разные стороны, прохрустел позвонками. — И я отвечу тебе как друг: позвони.

— Понимаешь, там есть что делить при разводе. Что если Бахтин…

— Понимаю, — кивнул Лёха, застёгивая ширинку, даже не дослушав. — Что, если твои опасения не беспочвенные, а ты отмахнёшься?

— А если я всё придумал?

Я открыл кран на раковине рядом и засунул руки под ледяную воду.

— Позвони, Рим, — скривился Ваганов, выдёргивая бумажное полотенце. — Пригласи её куда-нибудь в нейтральное место, поговори, убедись, что с ней всё в порядке, если сомневаешься. Ну хочешь, я с тобой пойду? Исключительно как врач, — поспешно добавил он и посторонился, пропуская меня к полотенцам.

Да не боюсь я, Лёха, с ней встречаться. Просто не хочу.

Я вспомнил, как она смотрела на меня вчера, и внутри всё болезненно сжалось, словно на устрицу капнули лимоном.

— Ты пластический хирург, — я хмыкнул.

— А у неё ринопластика. У меня, может, профессиональный интерес, — парировал он, не подкопаешься. — Я же правильно понял: ты за её жизнь опасаешься?

— И это так глупо звучит. Буду выглядеть полным дебилом, если мне показалось, а с ней всё в порядке.

— Показалось, значит показалось, Рим. Будешь спокойнее спать и всё.

— Вот не можешь ты, — укоризненно покачал я головой. — Не разбередить душу, сводник.

И я знаю о чём он подумал: она разводится, мой брак на грани краха. А вдруг…

Только ничего ты не знаешь, доктор Ваганов. Есть вещи, что не говорят даже друзьям. Особенно друзьям.

К тому времени, как мы вышли, прикупив по дороге ещё пять стаканов кофе, пробка на бульваре неожиданно рассосалась.

Доехали с ветерком.

За два года волонтёрства в каких только чигирях мы не были. Город знали, как свои пять пальцев. Но в этом районе были впервые.

Я назвал бы его скучный спальный район. Новый. Красивый. С многоэтажками, призванными разнообразить стандартную застройку необычной яркой ассиметричной раскраской фасадов. Если бы не два «но». Во-первых, эта навязчивая красота напирала на полуразвалившиеся бараки, кривые заборы и запущенные огороды частного сектора, что уже выселили, но ещё не снесли. А во-вторых, за оврагом догнивали развороченные бульдозерами курганы закрытой городской свалки.

И эта свалка, на краю которой собирались сейчас волонтёры, чтобы начать поиски пропавшей девочки, напомнила, как в моей жизни появились Стефания и Командор.

— М-да, есть где разгуляться, — присвистнул адвокат Олег Князев.

Из нашей пятёрки он приехал последним. Выпрыгнул на утоптанный снег из своего сверкающего хромом джипа. Посмотрел на покосившиеся бараки, как Илья Муромец, приложив руку к бровям. И присвистнул.

Кирилл поприветствовал его кивком, глотая привезённый кофе. Вот кто не выспался, так не выспался. Следователь по особо важным делам, майор юстиции Кирилл Евгеньевич Годунов, он же Кирюха, он же Кир, он же Мент (исключительно уважительно, между нами и с заглавной буквы), судя по всему не спал совсем.

— Есть, — смял он стаканчик и отшвырнул в снег. — Так что рассиживаться некогда.

— Если девчонку убили и прикопали где-нибудь здесь, мы её никогда не найдём, — подтянул горнолыжные штаны Князев.

Он, как и все, был экипирован тепло и по-рабочему, но на нём, подлеце, любая прожжённая телогрейка смотрелась «от кутюр».

Высокий, стройный, длинноногий, зеленоглазый. Блондин. Не знаю кому он что хотел доказать, когда из спорта ушёл в модели, а из моделей — в юристы, но волейбол по нему не плакал, а вот подиум и вся женская часть глянцевой паствы до сих пор безутешно рыдала над его полуобнажёнными фото в труселях известного бренда.

— Откуда столько безнадёги, господин Адвокат, — протянул ему кофе Аркадий. — Ты же вроде не Мент, — кивнул он в сторону Кирилла. — Это ему можно пессимиздить, он другого не видит.

— Так я давно его знаю, господин Ветеринар, — подмигнул Князев. — А с кем поведёшься…

— Ненавижу эти окраины и новостройки, — задумчиво почесал затылок Мент, словно и не слышал их небрежно-дружеский спор. — То ли дело центр. На каждом доме камера. На всех светофорах, на каждом углу. В центре на прошлой неделе девочку семилетнюю похитили прямо у школы. Мать её высадила из машины. Та ей помахала на прощание и до школы дойти не успела: из соседней машины вышел дядя и туда её… — он сделал характерный жест рукой. — Хорошо мальчишка, одноклассник, видел. Прибежал учительнице сказал. И та, дай бог ей здоровья, не отмахнулась. В общем, через час уже засекли, через два — вели по городу. Взяли, когда мужик девочку на руках из машины выносил. Тёпленьким взяли, с поличным. Оказалось, отец, — развёл он руками. — С женой они в разводе, дочку решил украсть.

— Ну вот, я же говорю: Мент, — повернулся к нам известный всему городу Доктор Айболит, Аркадий Рейман, улыбчивый и непрошибаемый. В его мире больных зверушек нельзя быть другим, там выживают только физически и эмоционально выносливые люди. И он словно родился для этой профессии.

— А здесь есть что? — спросил я. — Записи какие?

— А здесь нет ничего. В подъезде камера. Единственная запись, что у нас есть: как девочка выбежала из дома вся зарёванная, — развёл руками Мент. — Ладно, наши подъехали, — оглянулся он на серые жилеты сотрудников «Следственного комитета», — пойдём согласуем план работы с МЧС и начнём.

И пока остальные пили кофе и болтали, я пошёл в сторону свалки.

Из-за деревьев, росших по краю оврага, долетел стук колёс проезжающей далеко внизу пригородной электрички. Стая ворон, вечных обитателей кладбищ и свалок, проводила её громким карканьем, взмыв в воздух.

Я не спеша пошёл по перемёту — краю сугроба, что надул за ночь ветер. И дойдя до места, где чистое от снега место упёрлось в торос, остановился.

Шесть месяцев назад. В тёплом солнечном сентябре. Когда тополя в городе уже покрылись ярко-жёлтой листвой, но с парков по выходным ещё доносился сочный запах жарящихся шашлыков, я и нашёл мою Конфетку.

На мусорке возле таких же новеньких многоэтажек. В куче гниющих отбросов. Рядом с давно переполненными контейнерами, которые тогда по неизвестным мне причинам не вывезли. Среди разноцветных пластиковых мешков. На старом выброшенном диване.

Нас вызвали, сообщив, что на мусорке воет пёс. Истошно. Громко. Пронзительно.

Но, когда мы подъехали, слышался лай нескольких собак. Лай и злое карканье вездесущих ворон.

К мусорным бакам я, Мент и Ветеринар вышли, когда Командор, ощетинившись, собирался драться со своими лохматыми и беспородными собратьями. Судя про крови, уже не первый раз.

Это потом мы поняли за кого дрался этот пастуший пёс и к кому их не подпускал.

Хватило одного выстрела холостым патроном в воздух.

Бродячие псы разбежались, хоть и недалеко. А Командор — нет.

— Куда ты, Рим?! Стой, батя мой Рамзес! — ругался на чём свет стоит Мент.

Но мне было не страшно. Я видел, что пёс похож на чёрта. Видел, что он грязный, что шесть на нем свалявшаяся, на шее висит кусок оборванной верёвки. Но я видел и как он отошёл в сторону, уступая мне дорогу, словно нас ждал.

— Батя мой Рамзес! — выдохнул я, когда увидел завёрнутого в одеяльце новорожденного младенца…

— Рим! Пора, — окликнул меня Хирург.

Сейчас перед нами стояла задача вытянуться шеренгой и прочесать, проверить, прощупать каждый уголок, куст, заброшенный дом, сугроб.

Распоряжения волонтёрам громким хорошо поставленным голосом отдавал дядька в форме МЧС. На поиски ребёнка собрались все: студенты из волонтёрских отрядов и сочувствующие, те, кто кормит и помогает бездомным, кто навещает дома престарелых и собирает помощь для приютов, просто неравнодушные жители города, друзья, соседи, близкие, родные девочки и мы, пять долбоящеров, что в свободное от работы время ездили снимать котов с деревьев и спасать других угодивших в неприятности горемык:

Хирург, Мент, Ветеринар, Адвокат и Электрик.

Глава 5

Уставшие. Измученные. Продрогшие. Промокшие. Почти отчаявшиеся. Ничего мы не нашли, хоть и истоптали, истыкали палками, излазили буквально на коленях площадь в несколько гектаров, дойдя аж до железнодорожного полотна. И служебные собаки не взяли след: у подъезда помахали хвостами, а дальше всё — снег.

— Ожидаемо, — сказал Мент, падая на сиденье служебной машины.

Там у станции пригородной электрички его подобрал казённый седан, а я увязался, распрощавшись с остальными: мне вроде как по пути до автосервиса.

— Куда идут эти поезда? — оглянулся я, разглядывая толпящихся на платформе людей, тумбы со схемами движения и расписанием, переполненные мусорки, пока водитель курил.

— Да никуда, — снял с полки между задним сиденьем и стеклом бумажную карту Кирилл. — Это ж Кольцевая. Идёт по окрестным деревням, дачам и городкам, объединяя заодно и конечные станции метро. Садись и катайся по кругу, — обвёл он пальцем синюю линию, замыкающую город в кольцо.

— А это что? — показал я в три точки, сделанные красным фломастером. — Места, где пропали девчонки?

Мент кивнул.

— Все в пределах кольцевой? — уточнил я, глядя на метки в разных концах карты.

— Но все на трёх разных станциях, — вздохнул он. Посмотрел на меня, задумчиво скребущего бороду: — А ты о чём задумался, Рим?

— О том, что сойти с Кольцевой можно где угодно, в любой деревне, на любом полустанке, а там… — я обвёл ладонью широкий круг за пределами кольца и тяжело вздохнул, — леса, поля.

Кирилл равнодушно пожал плечами:

— Мы работаем над этим. Так о чём вздыхаешь? — безошибочно угадал он, что у меня к нему разговор.

— Я всё о своём, Кир, — виновато скривился я.

— Ну, говори.

— Знаешь, что никак не даёт мне покоя? Что Конфетку не просто выкинули на помойку. Она была завёрнута в одеяльце.

— Ей просто повезло, Рим, — покачал он головой. — Знаешь, сколько детей по данным следственной практики оставляют в мусорных баках? Сотни в год. И делают это сами женщины. Чаще незамужние и неработающие. Первородящие, что боятся попросить помощи и знают, что от близких им не дождаться поддержки. Реже — одинокие, что уже имеют детей, но думают, что ещё одного не прокормят.

— Кир, там было вышито имя. На одеяльце, — покачал я головой. — Чуть кривовато. Простыми чёрными нитками. Но с любовью: Стефания и сердечко. Понимаешь? Эту девочку ждали. Её любили. Ей дали имя. Это не про тех мамаш, что рожают и кидают детей в мусорный бак у собственного подъезда.

— Или это не её одеяльце, — жестоко, но справедливо добавил Кирилл, хоть имя девочке и дали при регистрации то самое, вышитое на ткани. — Я помню: ты думаешь, её родная мать не сама избавилась от ребёнка. Считаешь, кто-то из близких. Муж? Родители? Кто-то из родственников, от которых она зависит? — нахмурился он.

— Не знаю. Но, может, кто-то из живущих в таких же вот благополучных чистеньких многоэтажках, — кивнул я на дома. — Кто-то, кто избавился от ребёнка как от помехи и пошёл пить чай в своей новой уютной квартирке с видом на парк.

— А там, где мы нашли Стешку был парк? — напрягся Мент и глянул на карту.

Словно и правда не помнил. Словно не он лично зашёл в каждую из тысячи с лишним квартир длинного, как китайская стена дома, примыкавшего к помойке, где нашли ребёнка.

Словно не он подозревал бабку с первого этажа со взрослой дочерью-инвалидом.

Был в его следственной практике такой случай, когда мать сдавала мужикам свою умственно отсталую дочь за деньги. А детей потом выкидывала. Ветеринар был прав: на то он и Мент, чтобы каждый день сталкиваться с этим и не питать иллюзий.

К счастью, его подозрения на счёт бабки не оправдались.

Я развёл руками. Всё это мы уже обсуждали. И не раз. Но каждый раз называя дочь по имени, я думаю о том, что это имя ей дал не я. А тот, кто её любил, ждал и, может быть, до сих пор ищет или оплакивает.

— Врачи сказали: роды принимал не профессионал, — напомнил я. — Но пуповину перевязали. Пусть узлом, но перевязали же, а значит, не хотели, чтобы ребёнок умер, дали ему шанс. Завернули в одеяльце опять же, а не сунули в пластиковый пакет.

— Ты уверен, что тебе это надо, Азаров? — покачал головой Кир.

— Мне — нет, — уверенно ответил я. — Но Стефания вырастет и однажды ей захочется знать. А чем больше времени пройдёт, тем меньше шансов у правды.

— Вряд ли они скажут тебе спасибо. Те, кто её выкинул, — почесал небритую щёку Кирилл. — Это или 105-я: умышленное убийство малолетнего, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии. От восьми до двадцати лет лишения свободы. Либо 106-я: убийство матерью новорождённого. Это условное. Но в любом случае это статья.

— Я не дам ребёнка в обиду, если окажется, что её мамаша из таких, ты же знаешь. Но пусть лучше так, чем никак, — обречённо согласился я и посмотрел на него. — Кир, возьми на контроль это дело. Его же похоронят под грудой других, более важных, более резонансных.

— Ты же знаешь, это не мои погремушки, не мой это профиль, не моя территория, — покачал он головой. Глядя в мои умоляющие глаза, он потянулся за телефоном (ему звонили) и, кажется, сдался. — Ненавижу тебя Азаров… — прошипел он, скривился и рявкнул в трубку: — Годунов!

Кирилл «Мент» Годунов, самый старший из нас, отметивший в прошлом году тридцать восьмой день рождения, жилистый, худой, суровый, как нить в обувной мастерской, непоколебимый, кондовый и надёжный как корабельный канат, достал красный маркер и, кивая в трубку под скупое «угу», обвёл жирной чертой станцию «Вороново», что по привычке ещё называли Городская свалка, от которой мы только что отъехали.

Он отключился, посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Есть новости? — спросил я и замер.

— Вот ничто всё же не бывает зря, Рим. Ничто. Бесполезно! Снег! Нет смысла! — передразнил он кого-то и усмехнулся. — Пусть мы не нашли девчонку, только толпа людей привлекла внимание, и нашёлся свидетель, что не смотрит новости и не видел расклеенных на столбах объявлений, но зато видел, как девочка в красном пуховике и белой шапке садилась в электричку, — он ткнул в карту.

— Думаешь, она жива? — вздохнул я.

— Очень на это надеюсь, — постучал он по бумаге, а потом откинул её в сторону и уставился на меня. — Странный ты сегодня, Рим. Хмурый какой-то, озабоченный. Что-то стряслось?

— Вот только этого тебе до кучи и не хватает, — хмыкнул я. — Моих заморочек.

— Такая, видать, у меня судьба, — усмехнулся он. — Опять же я сам спросил. Так что давай, колись!

Я кашлянул и рассказал…

не плачь дружок не одинок ты

на подоконнике не стой

три четверти мужчин планеты

не с той

Глава 6

Кирилл выслушал меня молча, почти не задавая наводящих вопросов.

Только угукал, как старый филин, но по его серьёзному усталому лицу нельзя было понять одобряет он меня, осуждает, сочувствует, не понимает, наоборот: понимает. И как вообще относится к ситуации.

Не то, чтобы мне требовались советы или его одобрение\неодобрение, но Мент один был в курсе подробностей нашего разрыва с Полиной и его мнением я дорожил.

В отличие от Хирурга он не служил со мной в армии и не знал историю моего Ватерлоо. Мы познакомились с Годуновым четыре года назад, когда я уже был женат. Оказались в одной компании на сплаве по горной реке, где жили в палатках, еду готовили на костре, сами пилили дрова, вместе рыбачили. И сроднились.

Это он попёрся со мной за тысячу километров в Зажопье, куда уехала моя жена помочь маме. Он сменял меня за рулём и копал снег, забирая лопату, когда машина застревала в очередном сугробе на просёлочной дороге.

Тогда я ещё боролся. Ещё собирался жену вернуть, образумить, уговорить.

Хотя бы просто понять.

— Тебе не кажется, что все эти слова заведомо звучат безнадёжно. У-у-у, — тянул гласную Кирилл, уставившись в окно на городскую ёлку, что сверкала разноцветными огнями на центральной площади Зажопья прямо напротив окон нашей гостиницы. — Верну-у-уть. Образу-у-умить. У-у-говорить. Как в словах сабля, гребля и оглобля слышится некая досада, так и в этом «у-у-у» — некий алес капут.

— Мне знакома эта досада, — усмехнулся я.

— Моя бывшая жена филолог, — пояснил Мент. — Это она приучила меня слышать музыку слов, а не только смысл. Её прямо трясло от слов «кушать» вместо «есть», «словил» вместо «поймал», «матные» вместо «матерные». Но я сейчас не о языке. Я о том, что она тоже предпочла остаться с мамой, а не со мной. И я принял её выбор. Смирился с её решением и с тем, что есть люди, настолько привязанные к своим родителям, что лучше их не разлучать. Все мы разные.

— Это не мой случай, Кир, — угрюмо буркнул я. — Полина не настолько привязана к матери. Но свою роль в том, чтобы настроить дочь принять такое решение, моя тёща, конечно, сыграла.

Пять лет мы пытались завести ребёнка. Пять лет: доктора, клиники, анализы. Неверие, новые клиники, другие врачи, ложные надежды. В итоге неутешительный диагноз: моя жена бесплодна. Не сможет ни зачать, ни выносить, ни родить. Только усыновить.

Слезы. Истерики. Психологи. Антидепрессанты.

И вдруг эта девочка. Это чудо с ямочками на пухлых щёчках, что Полина взяла на руки, когда мы приехали проведать её в больнице и улыбнулась. Полина — глядя на Стефанию, а Стефанька — ей.

Мне даже не надо было ничего объяснять: я все понял по её умоляющим глазам.

— Давай! — сказал я.

Почти месяц ушло на улаживание формальностей и оформление документов. Два — на бессонные ночи, подгузники, бесконечные стирки, глажки, бутылочки со смесями.

И вдруг:

— Прости, Рим, я не могу.

— Не можешь что? Я не понимаю, Полин, — стоял я посреди квартиры её матери, украшенной нарядной новогодней мишурой и хлопал глазами.

— Она не моя, — испуганно пятилась от меня жена, словно я мог её обидеть, оскорбить, ударить. — Не моя, Рим. Зря я всё это затеяла.

— Мы, — уточнил я. — Мы затеяли. Мы приняли это решение вместе.

— Давай её вернём, — так тихо, что я едва расслышал, сказала Полина.

Но я расслышал. Я открывал и закрывал рот, как деревянная кукла чревовещатель, и не мог выдавить ни звука. Но она ведь прекрасно знала всё, что я хочу сказать:

Это ребёнок, Полин. Живой человечек, что к нам уже привязался. Любит нас, доверяет, ждёт, радуется. Не хомячок, не ёжик, не щенок.

Я и щенка ни за что не выкинул бы обратно на улицу, даже грязного пса, что самоотверженно защищал человеческого детёныша.

Вернуть назад ребёнка... это было выше моего понимания.

— Нет, — покачал я головой. — Если ты не можешь, я сам её выращу и воспитаю.

— Я не вернусь, пока она с тобой! — выкрикнула мне в след жена.

— Значит, не вернёшься, — не оборачиваясь, поднял я руки.

Вышел и закрыл за собой дверь.

Первый месяц как полоумный я хватал трубки, и бежал к двери на каждый звонок, надеясь, что она передумала. Что это просто был нервный срыв. Депрессия. Отчаяние. Страх. Сожаление о совершенной ошибке. Но она одумается.

Оду-у-умается…

— Значит, ты женился, когда твоя Орлова вышла замуж? — неожиданно спросил Кирилл. — Сразу, как она окольцевала своего хоккеиста?

— Э-э-э, — мне потребовалось несколько секунд, чтобы припомнить, посчитать. — Почти.

Я сделал Полине предложение меньше чем через месяц после их свадьбы.

— Но мы давно были знакомы, — поспешил я добавить.

На самом деле нас познакомил Адвокат на одной из своих грандиозных алко-бабо-вечеринок. И я… я даже имя её не запомнил. Когда спустя два месяца мы случайно столкнулись на улице, я её даже не узнал, и Полине пришлось напоминать, как её зовут. А потом второй раз, утром следующего дня, когда мы, как водится, переспали — тоже.

— Ясно, — произнёс Кирилл своим фирменным голосом следователя, словно уже поставил где надо галочки в моём личном деле на листе с психологическим портретом подозреваемого, когда я всё это отблеял. Но спросил без издёвки: — Значит, тебе кажется Орлову травит муж?

Мы уже остановились у автосервиса. Водитель снова вышел покурить. Но Кирилл не спешил выгонять меня из машины.

— Я ни в чём не уверен. Но это первое, что пришло мне в голову, когда я услышал, что Бахтин требует дом и увидел в каком она состоянии.

— Бахтин, Бахтин, — потёр он лоб. — Это не тот Бахтин, что на прошлом чемпионате мира забил решающий гол в матче со шведами?

— Он самый. Один из сильнейших нападающий сборной. Максим Бахтин. Славка одно время ездила за ним на все сборы, чемпионаты, дружеские командные встречи. Здорово поднатаскалась в хоккее, — натянуто улыбнулся я.

— За ним? — уточнил Кирилл.

— Сначала за ним, потом с ним, — я развёл руками. — Она очень целеустремлённая девушка.

— А потом?

— Потом отец заболел и ей пришлось с головой погрузиться в дела его алмазной компании.

— Она единственный ребёнок? — он посмотрел на часы.

— Да, — кивнул я. — Ладно, Кир. Спасибо, что выслушал. Подвёз. Пойду я забирать свою машину. Да и у тебя работы полно, — заторопился я.

Вроде рассказывать уже было нечего, а Годунов просто так не смотрит на часы.

— Рим! — окликнул он меня, открыв окно. — Скажи бате, завтра я с мелкой посижу.

— Я завтра сам. Спасибо, Кир! Выспись лучше.

— Ну тогда моя очередь в следующие выходные.

— Следующие забил Адвокат. (Со своей совестью, добавил я про себя).

— Вот пострел, — улыбнулся он. — Ну созвонимся тогда. И… держи меня в курсе на счёт Орловой!

— Э-э-э, ладно, — кивнул я, хоть он уже махнул рукой и закрыл стекло.

В курсе, так в курсе. Держать, так держать.

Я достал я телефон, сидя в машине — ждал, когда прогреется двигатель.

А кто-то здесь сомневался, что я позвоню?

Славка ещё не отъехала от супермаркета, а я уже это знал.

Знал, и с обречённостью сладкоежки, всю сознательную жизнь страдающего от своей зависимости, весь день словно ощущал во рту сладкий привкус и уже предвкушал новый круг своего личного ада: муки, сомненья, слабость, потом срыв, болезненное удовольствие, горькое раскаяние, отчаяние и очередные обещания, что больше ни за что и никогда.

Шли длинный гудки, но никто не ответил.

Я нетерпеливо постучал пальцами по рулю и набил сообщение:

«Привет! Прости, что не спросил стоит ли звонить. Уже позвонил. И ты не ответила. У тебя всё в порядке?»

Я не успел даже отъехать от бокса автомастерской, когда прилетел ответ:

«Видела твой звонок. Не могу ответить. Голоса нет. Совсем»

И тут же следом:

«Спасибо, что спросил. Всё хорошо. Почти»

— Почти? — разволновался я.

«Почти?????» — тут же набил сообщение.

«Да не волнуйся ты так. Дорогу замело. Гараж занесло снегом. Выехать не смогла. Света тоже нет. Наверно, оборвало где-то провода. И позвонить ни в одну службу не могу – меня не слышат. В общем, сижу дома. Жду весны»

А ты всё такая же зануда, Орлова, улыбнулся я: ни одного смайлика в сообщении.

«я на площадке у качелей

уже неделю жду весну

а ведь казалось ну делов то

лизну»

Она прислала «ахаха» в ответ.

«Телефон скоро сядет. Ты как?» — спросила она следом.

«Искал пропавшую девочку. Не сам, конечно. С добровольцами, друзьями, МЧС»

«Очень на тебя похоже. Видела вчера в новостях. Нашли?»

Словно и не было тех лет, что уже канули безвозвратно.

Не было жён, мужей, свадеб, разлук.

Разочарований, обид, слёз, утрат.

Сумасшедший часовщик перевёл стрелки наших жизней назад.

Я грыз губу, обдирая кожу до крови, потел и дрожащими пальцами писал:

«Нет. Но есть надежда, что она жива»

И не знал, что ещё добавить. Чтобы не показаться скучным, излагая чересчур много подробностей. Или чёрствым, если отмахнусь, словно мне всё равно. Или навязчивым, если буду задавать много вопросов.

Но что спросить, чтобы она не молчала?

Что ответить, чтобы ей было интересно?

Все начиналось сначала.

Дрожь, волнение, страх.

Всё повторялось вновь.

На поле Ватерлоо от дождя уже размокла земля, генералы выстроили войска в старомодное плотное построение, и Наполеон уже видел бесчисленную прусскую армию в подзорную трубу.

Предвкушение сокрушительного фиаско.

Но вместе с ним головокружительное ощущение радости бытия в мире, где есть Она. Где я снова могу её видеть, заглянуть в её искрящиеся золотыми искрами васильковые глаза и утонуть, коснуться, если повезёт, вдохнуть древесный запах её духов…

Батя мой Рамзес!

Как лабораторная крыса за куском сыра я добровольно лез в лабиринт, зная, что из него нет выхода. Как дрессированное шимпанзе дёргал за верёвку, чтобы на голову мне упал банан, но и опрокинулось ведро ледяной воды. Как железные опилки, рассыпанные по столу, полз к магниту, скрипя и сопротивляясь. Неумолимо полз.

— Как у вас дела? — позвонил я отцу, когда на моё последнее сообщение Славка не ответила — её телефон всё же сел.

— Нашли? — неправильно расценил отец мой предательски дрогнувший голос.

— Нет, пап. Но есть надежда, что девочка уехала, а значит ещё жива. Я звоню сказать, что задержусь. Машину забрал. У меня тут ещё дела.

— Ну задержись, — легко согласился он. И не дожидаясь вопроса, ответил: — У нас всё хорошо. Дружим.

Это значит, что сегодня Конфетка в хорошем настроении и не капризничает.

А когда наша девочка довольна, и у нас всё замечательно.

Отец не спросил: куда это я? И что у меня за дела на ночь глядя?

Я бы, конечно, и не ответил, мне всё же тридцать, а не тринадцать, я уже взрослый мальчик. Но я был благодарен ему за то, что никогда он не заставлял меня ни отчитываться, ни оправдываться. Только просил, чтобы я ставил его в известность, если задерживаюсь. И, что бы ни случилось, говорил правду.

Я и сказал:

— Не знаю, во сколько вернусь. На ужин меня не жди.

Он ответил «понял» и отключился.

Проклятье! Я ударился затылком о подголовник. Выдохнул. И включил правый поворот, выезжая с парковки.

Ну не могу я иначе! Не могу!

Пусть мне будет хуже, пусть снова в клочья изорву душу, но Славка попала в беду, а я грёбаный Чип-и-Дейл, что всегда спешит на помощь.

— А если так? — добавил я ещё одну купюру, бросив её на сиденье перед водителем грейдера.

— Ладно, черт с тобой. Показывай дорогу, — снял мужик вязаную шапку, что держалась на его затылке не иначе как на матерном слове, накрыл ей деньги и кивнул.

Главное шоссе, что вело к элитному загородному посёлку, где жила Владислава, расчистили. Но техники не хватало, и улицы, что вели внутрь посёлка, так и стояли в снегу.

Я прижался к обочине и включил поворот.

Водитель опустил отвал.

За нами по расчищенной дороге выстроилась вереница машин.

И пока грейдер елозил у ворот, освобождая от снега гараж и подъезд к Славкиному дому, с соседних улиц набежали жители с просьбами заехать и к ним.

Я махнул водителю, отпуская.

И вошёл в открытую для меня дверь дома.

я не из типов что как слизни

прилипли к жёнам и домам

я вольный волк бунтарь по жизни

да мам?

Глава 7

— Спасибо! — просипела Славка почти беззвучно.

Нет, не смахнула слёзы признательности. Не протянула руки, чтобы меня благодарно обнять. Не прижалась, как житель осаждённого города к спасителю.

И я не забыл, как напряжённо-мучительно обычно оберегала она своё личное пространство от меня. Как отстранялась, едва я наклонялся. Убирала руку, если нечаянно касался. Садилась так, чтобы не тронуть меня ногой, бедром. Но на одно короткое, очень короткое мгновенье я так отчётливо почувствовал сквозь тройной слой одежды, мембрану, утеплитель и водоотталкивающий слой ткани тепло её тела, что ощутил знакомый привкус горечи.

Пусть она охотно написала адрес. Пусть легко согласилась, что я приеду. Ничего не изменилось… Разве что восторженный взгляд, что вчера сиял на её лице, не исчез, просто стал мягче, словно медный отблеск уходящего за горизонт солнца подсвечивал изнутри её глаза и меня смущал. Ведь она всё та же Владислава Орлова, что зябко куталась в тонкую кофточку, скрестив на груди руки, словно закрываясь.

Неприступная. Стройная. Не моя.

Я неловко потоптался у входной двери.

— Ну, показывай, где у тебя пробки.

— Думаешь дело в них? — едва разобрал я, больше по губам, чем по звуку.

— Судя по тому, что в соседних домах свет есть, проблема в любом случае у тебя. Поэтому начнём с них.

Пробками мы и закончили. А вернее автоматом, что вырубился и прекратил подачу электричества на весь дом. Установленный на улице рядом с электронным счётчиком учёта электроэнергии, он был сделан, чтобы защищать дом от перепадов напряжения. И он отлично в этим справился.

Вспыхнувший огнями, как новогодняя ёлка, двухэтажный коттедж ожил и стал похож на один из тех пряничных домиков, что печатают на рождественских открытках, или на рекламных проспектах.

Красивый. Ухоженный. Престижный.

Но меня, глядя на его нарядную наружную подсветку, вдруг отбросило к Новому году, что мы встречали у пушистой ёлки с мигающей гирляндой вчетвером: я, батя, Стешка и Командор. Не знаю, избавлюсь ли я когда-нибудь от ужасного чувства, когда мир вдруг раскалывается на «до» и «после» в новогоднюю ночь.

Не хотела тебе портить праздник, Рим, прости, но я не вернусь…

— Давай лопату, — осмотрел я заваленные снегом дорожки.

Славка, закутанная в тёплую куртку, показала на дверь, где стоял инвентарь.

И, наверное, я был даже рад, что она не может говорить. Иначе обязательно спросил бы почему управляющая коттеджным посёлком компания вовремя не озаботилась техникой для расчистки улиц. И кто помогал убирать снег всю зиму. Это явно был не Его Величество Хоккеист, а наверняка какой-нибудь трудолюбивый узбек, но где он сейчас?

вон на небе тучка

из неё снежок

вот тебе лопатка

не скучай дружок

А ещё я бы спросил: можно я уже пойду?

Когда закончил махать лопатой, и хозяйка позвала меня в дом.

Но она всё же заставила меня раздеться, задержаться. Да и я согласился, потому что помнил: я заехал не чаю попить, не снег покидать. Я тут по делу.

И пожалел, что не уехал сразу, едва пошёл в ванну умыться.

В этом её (или правильно сказать «его» доме?) я раньше не был.

Слышал, что они начали его строить, едва поженились. И планировали переехать где-то через год после свадьбы. Но всё это уже прошло мимо меня.

Ощущение, что попал в музей Великого Хоккеиста, в этом доме начиналось едва не с прихожей, где висели фотографии особо ярких моментов матчей Бахтина. Широкий коридор — зал славы — с кубками, клюшками, медалями, формой, развешанной на стенах в полный рост. Дальше в тёмную комнату я не пошёл. Но блеснувшая в глубине птичья клетка напомнила день, когда я был в другом доме. Доме, что подарили Славе родители, и в котором она (а потом они с Бахтиным) жили до этого.

Был август. Славкин день рождения. Но вечеринка не для родных. Собрались друзья Максима Бахтина со своими подружками. И я — единственный приглашённый со стороны именинницы.

Большой цветной говорящий попугай с огромным клювом, любимец Макса, был звездой программы.

— Кеша, спой песенку! Кеша, спой, не стыдись, — шумно просили гости, толпясь в большой гостиной с выходом в сад.

— Я не Ке-е-ша, я Гри-и-иша, — неизменно отвечал попугай, раскачиваясь на спинке стула, а потом затягивал характерным скрипучим голосом: — В хоккей играют настоящие мужчины. Трус не играет в хоккей.

Слава в этом действе не участвовала, она бегала из кухни в зал и обратно с напитками, закусками и по бесконечными просьбам капризных гостей.

— Ой, а можно пиво с грейпфрутом, я другое не пью, — поджимала подкачанные губки одна из гостей. И Славка бежала за грейпфрутовым пивом (она, конечно, не забыла его купить).

— Та-а-ак ду-ушно! Откройте окна! — обмахивалась салфеткой другая.

— Откроем дверь в сад, когда попугая посадят в клетку, а то улетит, — беззлобно объясняла ей на ходу Славка.

— Здесь же нет арахиса? А морепродуктов? А кошек? — не унимался третий. — А то у меня аллергия.

— Нет, кошек здесь точно нет, — совала ему Славка под нос тарелку с паштетом в крошечных корзиночках.

И так весь день. Опрокинули вазу с фруктами. Открывали шампанское в её честь и облили кресло. Уронили со стены картину. Разбили бокал.

— Слав, да присядь ты, — зашёл я за ней на кухню, когда хозяйка дома очередной раз прибежала за закуской, выпивкой или тряпкой. — Принести тебе чего-нибудь? Налить?

— Была не была, — махнула она рукой, явно думая не о том, что это вроде должен быть её праздник, а о количестве калорий. И без сил упала на стул. — Давай, брют.

Пена ещё не успела осесть в бокале, когда, перекрикивая всех, заорал Бахтин:

— Влада! Какого хрена открыли дверь!

Влада. Он звал её только так. Вла-а-да… Тянул гласные глубоким гортанным баритоном, которым всегда давал интервью млеющим от его голоса журналисткам.

— Проклятье! — подскочила она. — Попугай улетел!

В сумерках мы ходили с ней по саду с огромным сачком, приговаривая:

— Кеша-кеша-кеша!

Пахло спелыми яблоками. Между камней альпийской горки белели колокольчики. По зеркальной глади пруда скользили водомерки. Трещали цикады.

Конец лета.

Славка села на качели между больших старых деревьев. Я сел рядом. В сад из зала доносилась музыка, смех, вопли. В окнах извивались тени танцующих фигур. Из сада всё это казалось таким далёким, ненастоящим.

— Это правда то, чего ты хочешь? — зло спросил я. — Кеша-кеша-кеша?

— Я не Ке-еша, я Гри-иша, — гнусаво раздалось прямо над головой.

Славка засмеялась, подняла сачок и не ответила. А потом…

Потом я ругал себя, что спросил. Я не имел права спрашивать. Не должен был таким тоном. Не имел права ставить под сомнение её решение. Она всегда была упрямой, волевой, целеустремлённой, эта Орлова. И неглупой. Она прекрасно понимала в какой сейчас невыгодной роли, что её используют, ей помыкают — я не должен был тыкать ей этим в лицо. Она знала, что делает. Это был её выбор: быть с ним. И не её: кого любить. Я не имел права осуждать её ни за то, ни за другое. Я сам, безответно в неё влюблённый, разве выбирал?

Если бы выбирал я, то, конечно, предпочёл бы кого попроще, позауряднее, помягче, а не Алмазную Принцессу.

И я, весь такой правильный и нудный, ушёл из её жизни.

А красавец Бахтин, яркий, самоуверенный, по-спортивному злой, смелый. Чемпион, лидер, герой. Звезда Бахтин остался.

Славка, конечно, одна знала, что на той, другой чаше весов, которая не видна посторонним. Каков он с ней, когда гасят свет и они остаются одни.

А ко всем своим достоинствам ещё она была очень терпеливой и ради своей цели была готова на многое…

Я вздрогнул, когда за спиной раздались шаги.

— Он забрал попугая, — прохрипела Слава больным горлом.

И я думал, закроет дверь. У меня своя жизнь, у неё своя: она всегда неохотно делилась личным — вход в её частную жизнь был строго по пропускам. Но она щёлкнула выключателем, зажигая свет, и пригласила меня войти.

в недоумении алиса

ведь из норы торчит на треть

непредусмотренный сюжетом

медведь

Глава 8

— Аллея славы, — усмехнулась Славка, подходя к разложенным на столе фотографиям.

Кадры на них были весьма занимательные и расположены в хронологическом порядке так, что нетрудно было проследить весь путь двух «влюблённых»: Бахтина и его юной подружки. От места где они встретились — букет, кафе, прогулка, поцелуи в машине — до весьма красноречивых снимков на кровати в этой самой гостевой комнате, где мы стояли, не оставляющих никакого простора для фантазии. Я поднял последний: использованные презервативы в мусорном ведре. Силён: я насчитал три.

— Ты наняла частного детектива?

Славка неопределённо пожала плечами. Это могло означать что угодно: от «мне пришлось» до «сколько можно делать из меня дуру».

— Неплохо поработал, — бросил я фотографию на место, имея в виду и детектива, и хоккеиста.

Славка усмехнулась, спокойно и жутко, словно то, о чём я только что вспомнил, сбылось. Она не зря терпела — настал час расплаты. За пиво с грейпфрутом, за улетевшего попугая, за годы, что она моталась по миру ещё не с ним, а за ним.

Конечно, я всё это себе придумал. Но спрашивать ни о чём не стал.

— Ты вспомнила зачем приезжала в наш супермаркет? — спросил я, устроившись на мягком диванчике в кухне.

Телефон на столе, наконец включённый в розетку, издавал непрерывные трели входящих сообщений. Славка подошла, чтобы выключить звук и посмотрела на меня с удивлением:

— А я забывала? — просипела она.

— Ну… как… — напрягся я. — Я спросил: «А ты зачем пришла?» И ты ответила: «Я? Не помню».

— Так я имела в виду: не помню зачем свернула в супермаркет. А приезжала я посмотреть помещение на втором этаже, — шептала она тихо, но внятно. — Там раньше был ювелирный салон. Мы решили его купить, и я смотрела всё ли меня устроит, разговаривала с владельцем. А потом позвонила адвокат, я спустилась вниз, — развела она руками.

«Нашла безлюдное место, чтобы поговорить — отдел детских товаров, — мысленно продолжил я. — И сообщение о доме, что хочет отсудить муж, конечно, её расстроило. Она так сосредоточилась на разговоре, что ничего и не замечала вокруг. Машинально взяла тележку и пошла».

Вот я дебил! Придумал себе чёрт знает что. Нафантазировал. Ещё и всем рассказал.

Я мучительно потёр ладонями лицо, хотя было стойкое желание стукнуться лбом о столешницу.

— У тебя такая чу̀дная девочка, — мягко улыбнулась Слава, когда я снова на неё посмотрел. Она села напротив и мечтательно подпёрла щёку, словно я воплотил в жизнь её мечты.

— Она и правда чу̀дная, Слав, — вздохнул я. — Но она не моя.

Её брови изумлённо взлетели вверх...

К концу рассказа она, переживая, возмущаясь, сочувствуя, так взъерошила свои густые волосы, что её аккуратная стрижка с переливами от русого до блонд стала похожа на гнездо из светлой сухой травы.

Я улыбнулся. Она тряхнула головой и встала, чтобы включить чайник.

— А где сейчас собака?

— Живёт с нами, — ответил я.

— Тебе не кажется, что она как-то связана с девочкой? — развернулась Славка ко мне и подпёрла спиной стол, где шипела, закипая, вода.

— Кажется, но сколько кинологи ни пытались с Командором работать, ни их попытки, ни Аркана, моего друга ветеринара, Аркадия Реймана, если ты его знаешь… — Она выразительно кивнула: «Конечно, знаю! Кто в городе не знает Реймана!» — Ни к чему не привели: Командор — просто невоспитанный бродячий пёс с добрым уравновешенным характером и отважным сердцем. Скорее всего, он, как и остальные собаки, пришёл на помойку за пропитанием, но инстинкты заставили его защищать ребёнка.

— До слёз, — покачала она головой и отвернулась. Глаза её и правда покраснели. Она шмыгнула. — Мне жаль, что так вышло с твоей женой. Но как ты справляешься один с ребёнком? — прохрипела она и стала доставать из холодильника какие-то запаянные упаковки, контейнеры и чёрт знает ещё что, ставить на стол.

— Я не один. Я с отцом, — пожал я плечами. — В будние дни, когда все на работе, мы сдаём Стефанию в частные мини-ясли. Недалеко, буквально в соседнем доме. А в выходные, когда наш небольшой волонтёрский отряд помогает МЧС со спасением животных, а батя на смене, выручают друзья. Установили дежурство и нянчатся с Конфеткой по очереди.

— Конфетка, — она тепло улыбнулась. — Ты слышал есть такой праздник День отца? — Славка села напротив и теперь освобождала лотки с едой от упаковки. — Женщина, инициатор его создания в США, хотела таким образом выразить признательность своему, а в его лице — всем заботливым отцам. Её мать умерла, родив шестого ребёнка, и отец вырастил их на ферме один, пять детишек постарше и новорождённого. Президент США поддержал эту инициативу и, — она прищурила один глаз, — если мне не изменяет память с тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, третье воскресенье июня считается национальным праздником — День Отца.

— Откуда ты всё это знаешь?

— Наша компания в прошлом году решила поддержать инициативу и узаконить День отца в нашей стране. Мы делали подборку мужских украшений, часы, зажигалки с соответствующими постерами, баннеры по городу, на которых рассказывали эту и другие истории замечательных самоотверженных отцов.

— У нас с Конфеткой каждый день — день отца, — улыбнулся я и взялся было помогать ей с закусками, но что-то меня беспокоило, что-то неправильное было в том, как она вдруг села и стала рассказывать эту историю.

Я поднял голову: аккуратные стопки одноразовых контейнеров, бутылки с водой…

За её спиной стоял открытый настежь холодильник.