День окончания Туона

Глава 1

В день окончания Туона стояла такая жара, что ледяные шарики для эля таяли раньше, чем их успевали доносить из погреба на кухню. Мы целый день купались в озере, чтобы хоть как-то дожить до вечера. Перед началом праздника Белая Гильдия собралась за обсерваторией и сговорилась ночью отправиться кататься по озеру на морских кахлах. Этих замечательных животных с длинным бархатным телом и огромными коровьими глазами разводят в питомнике. Вытащить их оттуда с помощью Тигиля было как раз нам по душе. Стоит ли говорить, что это строго запрещено? Разумеется, Тигиль не соглашался и ворчал: «Ничего не выйдет, ничего не выйдет...», но Тигиль всегда ворчит.

Когда зашло солнце, начался праздник.

Долгие три года мы шли к этому дню. И теперь чувствовали себя победителями. Тогда ко мне еще не пришло осознание того, что кончилось что-то очень важное в моей жизни, кончилось и ушло навсегда. Больше не будет долгих лекций, волнительных экзаменов, просмотров картин и концертов, не будет под боком друзей, к которым я успела привыкнуть. Ванда не станет ворчать на меня за ночные отсутствия. Мы не сможем собираться на кухне, чтобы послушать новую песню Эрика или остроумные стихи Луку, никто не придет ко мне под окно и не бросит в стекло шишку, мол, выходи. Да и этого окна у меня больше не будет, как не будет скрипучей кушетки, и мольберта в углу, освещенного как положено для работы только несколько часов после полудня. Не будет комнаты мальчишек, утопающей в брошенных как попало нотах, книгах и грязной одежде. Не будет спонтанных ночных путешествий, случайных встреч в перерывах в столовой, мучительной зубрежки и не менее мучительных, по крайне мере для меня, боевых тренировок у Улена. Ничего этого не будет.

Теперь-то я понимаю, что на самом деле сулил день окончания Туона. Но тогда меня волновало совсем другое.

Я пребывала в таком возбуждении, что почти не запомнила, кто и как говорил торжественные речи. Я все время вертелась, улыбалась и пила эль. Я сидела между Эмилем и Эриком за огромным столом, заваленном сладостями и бутербродами, и думала только о близнецах.

О! Какие они были шикарные! Черные, обтягивающие клеш, шитые на заказ, как и все их брюки; белые шелковые рубашки с удлиненным воротником и песочные жилетки, отделанные по борту витиеватой нитью. Это, без сомнения, шло к моему синему, с высокой талией, платью.

Я смотрела на ребят, и мое сердце билось совсем не так неуверенно и бесправно, как в тот день, когда я увидела их впервые. И, хотя нашей дружбе минуло почти три года, и все уже было решено, дыхание все равно замирало, и ныло где-то в животе от счастья сидеть рядом с ними за одним столом в этот день.

Эрик первым пригласил меня на танец. Он не стал дожидаться достойной музыки, просто подошел к ансамблю второкурсников, перекинулся словечком с пианистом, и поскольку на музыкальном отделении Эрика знали все, то вскоре ребята заиграли что-то чудесное и неторопливое.

Он вырос подле меня и так галантно поклонился, словно мы прошлым вечером не жгли костер, и не пели фривольные частушки о пьяном солдате, и не плавали весь день по озеру, катаясь на одном бревне, ныряя и смеясь.

Я посмотрела на Эмиля. Тот кивнул, мы с Эриком вышли на середину зала и закружились среди тончайших девичьих платьев и мальчишеских белых рубашек.

Эрик обнимал меня смело. Я смотрела чуть вверх, на расстегнутый ворот рубашки. На белой ключице пульсировала упрямая синяя жилка. Капельки пота блестели по вискам. От него пахло волей, горячим телом, костром и немного озером. От него исходило волнение сердитого на меня мальчишки, и грусть уже взрослого юноши. Танец давался нам с трудом.

Эрик собирался с мыслями, а когда, наконец, собрался, то наклонился и выдохнул мне в шею жаркий воздух:

— Ты уверена, что не передумаешь?!

Я запнулась туфелькой об его ботинок, но сильная рука на талии легко меня удержала.

— Ты знала, что я об этом спрошу.

— Эрик...

Он заговорил сам, словно говорить ему было легче, чем ждать моего ответа.

— Я в курсе дел, если что. И про него и про вас, и про то, что сам дал ему право выбрать. И про то, что между вами было потом. Можешь не волноваться. Тебе не придётся рассказывать мне. Хотя могла бы и рассказать. Так то! Я прошу только один ответ: «Уверена ли ты? Всё.»

Это был самый страшный вопрос. Я растерялась.

— Он сказал тебе?

— Он не просто мой брат, Итта. Он мой близнец. Конечно, он сказал. И я ему ответил. Помнишь, когда мы подрались? Ну, вот тогда я и понял, как будет.

— Месяц уже прошел.

— Ага. Но мы с тех пор с тобой не говорили об этом. Я ждал, что ты скажешь сама.

— Я боялась...

— Боялась за меня? За мою реакцию? Или боялась, что ошиблась?

— Просто боялась.

— Почему?

— Потому что очень тебя люблю...

— Я тебя люблю больше. И в этом проблема.

— Не говори так. Больше. Как можно? Нет, это не так. Просто я знаю, что однажды все изменится...

— Что может измениться?

— Ты полюбишь другую. Я чую это...

— А. Вот в чем дело. Твой дар опять молодец. Он изворотлив. Но решать не ему. Ты только думаешь, что знаешь о моих чувствах. Ты не знаешь.

— Я знаю о своих. Я люблю вас обоих. Ты нужен мне не меньше, чем он!

— Мне этого мало.

Я молча уткнулась в его плечо. Я понимала: Эрику мало... Ему мало. Всего и всегда. А как же? Эрик стоит самой прекрасной женщины, самой верной любви, стоит настоящего счастья. И я никогда, хоть режь меня, не скажу ему, что люблю Эмиля сильнее. Он не заслужил этих слов.

— Слушай. — Эрик не терпел этих молчаливых пауз. — Я тут подумал. Поэт, музыкант, он же должен страдать, верно? Вот ты как раз и станешь моей историей, самой сильной темой, такой песней, в которой настоящая драма и острые когти судьбы, — голос Эрика сначала повеселел от внезапной удачной идеи. А потом словно потемнел и отдалился: — Все нормально. Просто я не хочу, чтобы ты потом пожалела. Ведь ты совсем еще глупая девочка. Хотя, конечно, умничаешь направо и налево. Вы все такие глупые, красивые девочки, и ничего не понимаете в настоящей любви.

Я улыбнулась. Как же все так странно вышло, что этот парень — не моя судьба? Просто удивительно.

— Ты — свет моей души, — честно сказала я. Мне всегда легко было говорить Эрику все, что приходило на ум. — Ты — живительная, беспечная радость моего сердца. И самая сладкая её боль. Эрик, милый, поверь, я точно знаю, что всегда буду тебя любить!

Эрик перестал вести меня по залу. Он остановился. Пары запинались об нас, мы всем мешали. Он стоял, чуть отстранившись, чтобы удобнее было смотреть мне в глаза прямо.

— Повтори!

— Ты — свет и огонь моей жизни. Всегда, когда я думаю о тебе, мир становится лучше. Ты мой лучший друг. Просто слишком прекрасный. И да, повторяю, как клятву, я всегда буду тебя любить.

Он удовлетворенно выслушал и на миг улыбнулся. Не своей обычной задорной улыбкой, а как Эмиль, только уголками рта.

— Это мне нравится. Я полюблю другую, говоришь? А ты будешь страдать от своей глупости до конца дней своих? Отличный план! Ну, что ж... Так тому и быть.

Он нежно коснулся подбородком моего лба, словно закрепил договор, а потом ослабил объятья.

Эрик духарился по праву, потому что прощался со мной. Отдавал Эмилю. Теперь официально и навсегда.

Эмиль не спускал с нас глаз, он замер там, в глубине зала, за праздничным столом. Ждал окончания танца. Мне не нужно было оглядываться, я чувствовала это, и во мне вопило настоящее тщеславное счастье. Я кипела, я зашкаливала все существующие в моем воображении приборы любви, ведь мне передалось их страстное волнение: того, кто сидел и отрешенно смотрел в одну точку, и того, кого я чувствовала сейчас всем телом.

И я отчаянно прижалась покрепче к Эрику, прижалась назло ему, назло себе, назло Эмилю, назло тому, что не могу оставить себе их обоих! Я провела руками по его плечам, по шелковистой струящейся ткани, по жаркой, крепкой груди, я встала на цыпочки и коснулась губами его пылающей скуластой щеки.

Я тоже отдавала его. Отдавала той, которую еще даже не знала. Отдала, и тогда танец кончился.

Эмиль помешивал в стакане хрустящие недолговечные льдинки, он переживал, но никогда бы не сказал мне об этом. Я знала: он хочет немедленно увести меня отсюда, от Эрика, от музыки и гремящего праздника. Но он молча сидел и потягивал теплый эль. На столе перед ним лежали наши дипломы с гербами и королевскими печатями, на каждом свитке стоял оттиск — серебряная роза ветров: мы все выпускались из Туона членами Белой Гильдии.

Он был крепкий орешек, мой Эмиль, он таким и остается. Если бы не мой дар слышать чувства других, ему было куда проще скрывать свой упрямый характер, благородную мудрость и постыдную для него самого одержимость мной. Но разве могла я не видеть, какая безмерная любовь сокрыта в нем? Эмиль не потерял голову, как Эрик, нет, Эмиль потерял сердце. Эмиль! Ты тот, кого я вовек не разгадаю, тот, кто сильнее меня во сто крат. Нежность моя и страсть боятся только твоего молчания, в тихой осторожности твоей им стыдно и одиноко.

Эмиль, я влюбилась с первого взгляда сразу в вас обоих, но полюбила именно тебя.

Он осторожно нашел под столом мою руку и сжал в своей. Все, пора! И мы ускользнули ото всех.

В парке сияла Малая Луна, стояла жара, и ночной свежести не было места.

— Что он сказал?

— Сказал, что я — глупая девчонка, и еще, что ты — его брат.

Эмиль только напряженно сжал губы. Он всегда так делал, когда хотел что-то сказать, но выбирал молчание.

— У него все будет хорошо... — самонадеянно пообещала я.

— Надеюсь, что так.

Эмиль слишком сильно любил своего брата и слишком сильно заботился о нем. Но любовь всегда берет верх над разумом. Мир следует этому правилу тысячи лет, и не в наших силах ничего изменить. Нам и так понадобилось много драгоценного времени, чтобы решиться. И теперь, гонимые предвкушением счастья, мы бежали по парку. Мы бежали и бежали до тех пор, пока он не кончился. Я держала руку Эмиля, в ней пульсировал источник огня. Тогда, когда терпеть стало уже невыносимо, я остановилась у ограды Туона и сама обвила Эмиля за шею. Я прильнула и отпрянула, его было слишком много, моего чувства. Эмиль сдержанно улыбнулся, потом подхватил меня на руки, чтобы мои глаза и губы оказались достаточно близко, чтобы поцеловать — влить в мои губы море трепетной нежности.

Три года мы с Эмилем любили друг друга тайно, но только месяц назад его море стало моим, его внутреннее тайное море, что имело такую колдовскую власть надо мной.

Мы не вернулись воровать морских кахл, мы остались в полях на всю ночь....

Утром стало известно, что Белую Гильдию поймали в питомнике, потому что Эрик выпил слишком много эля и разбил рукой стеклянную дверь. За ночные приключения Гильдии установили суровое наказание — полторы луны подсобных работ в Туоновских лабораториях. Полторы луны — это лучшие летние месяцы, самый сезон. Эрик был безутешен. Для него день окончания Туона стал не лучшим днем.

Там, в Туоновской лаборатории, Эрик познакомился с Ив. Она занималась ботаникой и разводила цветы, а он втрескался по уши, как я и обещала.

Теперь Ив посадила цветы по всему дедушкиному саду, и сад стал еще прекраснее, и, вообще, она принесла нам мир и покой, она спасла нас от множества неразрешимых вопросов, она, хрупкая белая дева, укротила все два метра эриковского самовыражения, она... Она стала нашей малышкой, строгой и самостоятельной. Мы все полюбили ее. И все же ни я, ни Эрик никогда не забудем, какая невыносимая жара стояла в день, когда мы попрощались.