День Кота

Вступление

2005 год. Сен-Жермен-ан-Ле.

На поверхности, над головой, раскинулся пасторальный французский рай: аккуратные дорожки Сен-Жерменского замка, подстриженные газоны, деревца, высаженные идеальными рядами, будто на параде. Старушки кормили голубей крошками от багетов, влюбленные парочки целовались у фонтана, а где-то вдалеке лениво переругивались продавцы каштанов.

Под землей же, в двадцати метрах ниже этих корней и газонов, ветвилась другая реальность. Сложная сеть коридоров, укрепленных бетонных блоков, свинцовых дверей и систем вентиляции, гудевших как дыхание спящего дракона. Здесь, в «Кузнице», готовили будущую элиту Франции. Тех, кто должен был, не задумываясь, положить жизнь на алтарь её величия. И, что более важно, положить чужие жизни без единого вопроса. Секретная школа подготовки спецагентов при Генеральном директорате внешней безопасности, безупречных исполнителей не безупречных с моральной точки зрения приказов, готовых на всё ради благополучия Родины и сохранности её многочисленных сфер влияния. Место, где мальчики становились волчатами, волчата — волками, волки — старыми волками, а старые волки уходили на военную пенсию с очень неплохим соцпакетом.

Стерильно чистый просторный класс с белыми плексигласовыми стенами был похож на операционную. Сорок парт, расположенных в идеальном шахматном порядке — чтобы ни одна попытка списать не осталась безнаказанной. Сорок мальчиков в безупречной военной форме, с выбритыми затылками и сияющими туфлями. Сорок абсолютных сирот. Ни матерей, ни отцов, ни дядей из Лиона, к которым можно сбежать на каникулы. Только Франция. Только приказ. Только служба.

На огромном полотняном экране, занимавшем всю переднюю стену, шипел диафильм. Черно-белые кадры сменяли друг друга под треск проектора: маршал Петен пожимает руку Гитлеру в Монтуаре, французские полицейские сгоняют евреев на велодром д'Ивер, коллаборационистские газеты славят «новый порядок». Преподаватель, стройный сухопарый мужчина с идеальной военной выправкой, в очках с роговой оправой (такие носили в Сопротивлении, и он явно этим гордился), стоял у экрана с указкой в руке. Его голос, холодный как лезвие гильотины, клеймил каждого видного деятеля довоенной Франции, решившего сотрудничать с нацистами. Лаваль, Деа, Дарнан… Имена падали, как удары молота.

— Иуды! Мрази! Продавшие душу тевтонскому зверю! — голос профессора Ле Таллека звенел металлической струной.

Холодная, методичная ненависть передавалась мальчишкам. Их маленькие ладошки сжимались в кулачки до боли, до следов от ногтей на бледной коже. Ноги под партами начинали ходить ходуном от накопленной ярости, которой негде было найти выхода. Кто-то закусил губу, кто-то уставился в столешницу с таким лицом, будто видел на ней оскал врага.

Когда очередь дошла до маршала Филиппа Петена, в классе повисла пауза. Ле Таллек медленно обвел взглядом сорок пар глаз, проверяя, достаточно ли сильно пропитались их души священным гневом.

И тогда в самом углу, за последней партой, раздался звук. Тихий, почти звериный — смесь рыка и шипения. Мальчишка, худющий блондин с острыми скулами, которые, казалось, могли порезать воздух, и не по годам глубокими серыми глазами, в которых горело холодное, почти безумное пламя, буквально вибрировал от ярости. Его тонкие белые пальцы вцепились в крышку парты, словно он пытался вырвать её из бетонного пола.

— Курсант Пуатье! — голос Ле Таллека щелкнул как кнут. — Вы, кажется, хотите поделиться с классом своими измышлениями касательно личности изменника Петена? Да пожрут черти в аду его гнилую душу.

Паренёк вскочил, вытянувшись по струнке. Его голос, ещё не сломанный, но уже твердый, как у взрослого мужчины, прозвучал на весь класс:

— Так точно, господин профессор Ле Таллек! Я хотел сказать, что этой падали повезло подохнуть до моего рождения. Иначе я бы его задушил голыми руками! А потом нашёл бы его могилу и… — он запнулся на секунду, подбирая слово, — и нагадил бы на неё! И делал бы это каждый год, в день освобождения Франции!

Класс замер. Кто-то из мальчишек тихо хихикнул, но быстро подавился смехом под взглядом Ле Таллека.

Профессор медленно снял очки, протер их платочком, водрузил обратно. Его лицо не выражало ничего, кроме удовлетворения.

— Очень правильный настрой, курсант Пуатье, — произнес он ледяным тоном. — Именно так и должен мыслить любой достойный сын Франции. Энергично. Без компромиссов. С изрядной долей физиологического презрения к врагу. Но! — он поднял указательный палец, и класс затих окончательно. — Правильный настрой, как бы прекрасен он ни был, не дает вам права нарушать дисциплину и выкрикивать с места, даже если вы кричите правду. Сто кругов по полигону. В полной боевой выкладке. Бегом. Немедленно.

— Есть, господин профессор! — Пуатье щелкнул каблуками. — Слава Франции!

Ле Таллек лишь кивнул. Когда дверь за курсантом закрылась, он посмотрел на оставшихся тридцать девять.

— Запомните этот момент, дети мои. Умение ненавидеть — это половина успеха. Вторая половина — умение скрывать свою ненависть под маской дисциплины. Курсант Пуатье сегодня получил двойной урок. Надеюсь, вы все его усвоили.

***

Двадцать пять лет спустя. Департамент внутренних расследований DGSE. Комната для допросов «Люксембург».

Свет был мертвенно-белым, стерильным, почти как в «Кузнице», только запахи другие. Здесь пахло не старыми книгами и мелом, а дешевым кофе из автомата, озоном от работающих приборов и страхом. За этими стенами плакали, признавались, лгали и иногда умирали. Но сегодня допрашивали не того, кто боялся.

На одной стороне аскетичного металлического стола, поверхность которого была исцарапана ногтями предыдущих "гостей", разложили свои папки двое седых мужчин неопределенного возраста. В строгих черных костюмах, белых рубашках и неизменных солнцезащитных очках — в помещении без окон. Выглядели они как неудачные гибриды агента Смита из «Матрицы» и позднего Депардьё, только без харизмы и с кислыми лицами. Их имена были «Инспектор Дюпон» и «Инспектор Дюран». Настоящие имена, разумеется, были другими, но их всё равно никто не запоминал.

Напротив, развалившись на стуле, сидел высокий, худой блондин с всклокоченными волосами, напоминавшими гнездо крайне непунктуального аиста, и давно не подровненными усами, которые свисали вниз, придавая ему сходство с моржом, пережившим развод. Он был облачен во всё серое: серый свитер с катышками, серые штаны, серые стоптанные ботинки. Казалось, он сливался с алюминиевой столешницей и стальными стенами, становясь частью интерьера — казенной, неудобной, но почему-то незаменимой деталью.

— Агент Кот, — начал Дюпон, щелкнув кнопкой диктофона, — вы осознаете, что без законного основания убили гражданского на глазах у тысяч человек? Более того, вы поставили под угрозу репутацию всего нашего ведомства. И едва не вызвали международный скандал своими… необдуманными действиями. Трансляция презентации шла в прямом эфире на TikTok.

Кот даже не пошевелился. Только усы дрогнули.

— Я убил не гражданского, — его голос был спокойным, но под этим спокойствием чувствовался раскаленный добела металл. — Я убил ублюдка-коллаборациониста. И убил бы его еще сотню тысяч раз в сотне тысяч вселенных. А эта страна, — он вдруг подался вперед, и его серые глаза вспыхнули, — катится в бездну, если меня за это хотят наказать, а не наградить.

Дюран пролистал свою папку, сделав вид, что не заметил тирады.

— Морис Трюмо-Петен, — монотонно зачитал он, — был простым модельером. Кумиром модной молодежи. Состоял в «Справедливой торговле», поддерживал Фонд защиты диких гусей. У нас нет на него ничего, агент Кот. Ничего. Мы специально проверили всю его биографию перед этим слушанием, — он поднял очки, сверкнув линзами, которые отражали лампы дневного света. — Дважды.

— А чей он правнук, вы проверили, умники сраные? — Кот сплюнул на пол, попав прямо в идеально начищенный ботинок Дюпона. — Или может вам дать наводочку? Гляньте-ка на вторую часть чудесной составной фамилии этого куска дерьма, скакавшего по подиуму в кроссовках с тремя полосками!

Дюпон медленно, тщательно вытер ботинок бумажной салфеткой, не сводя глаз с Кота.

— На что вы намекаете? — ледяным тоном спросил он.

— Я не намекаю, — прошипел Кот, и его усы встали дыбом. — Я прямым текстом кричу вам в ваши жоповидные, очкастые, лишенные даже намека на историческую память морды! Ваш чудо-модельер был прямым потомком мерзкого ублюдка Петена, того самого! Правнуком, блядь, его любовницы из Лилля, с которой тот наставлял рога своей законной супруге, пока подписывал антисемитские указы! Видать, у этой семейки в крови сотрудничать с немчурой. Предки — с нацистами, потомки — с концерном «Adidas», который, между прочим, шил форму для гитлерюгенда! Закономерность, господа следователи! Цепочка позора!

Дюран открыл было рот, но Кот его перебил:

— И не надо мне тут про «покойный вел презентацию»! Да, он там прыгал в своих уродских сапогах с тремя полосками и рассказывал про «инклюзивность в моде». А я в это время вспомнил 1944 год. По документальной хронике, конечно. И то, как французы, настоящие французы, плевали в лица тем, кто продал страну. Так вот, я просто продлил традицию! Только я плюнул из противотанкового ружья! Экологично, гуманно, быстро. Особенно когда цель не успевает пригнуться.

— Покойный Трюмо-Петен, — невозмутимо продолжил Дюран, словно пропуская мимо ушей всю эту эскападу, — вёл презентацию своей совместной коллекции с немецкой компанией, когда вы всадили ему в лицо залп. Это факт. Однако ваша реакция на этот факт видится комиссии, мягко говоря, странной. Как и ваша реакция на ряд перечисленных нами ранее событий в Африке, участником которых вы были. У комиссии есть серьезные основания сомневаться в стабильности вашей психики, агент Кот.

— Вас послушать, — Кот внезапно рассмеялся, и смех его был похож на лай старой, больной дворняги, — так и вермахт просто «готовил совместную коллекцию с Hugo Boss». И мы, видимо, должны перед ними ещё и извиниться за Нюрнбергский процесс. Мол, простите, ребята, не туда стреляли, не того осудили, просто у вас форма была слишком стильная, а у нас духу не хватило оценить ваш вклад в мировую моду. Сраная клоунада!

Он встал. Стремительно, неожиданно, хотя казалось, что его расслабленное слившееся с местностью тело не способно на быстрые движения. Тяжелый металлический стул отлетел назад и с грохотом ударился о стену, оставив вмятину. Дюпон и Дюран инстинктивно отпрянули, их руки потянулись к кобурам.

Но Кот не нападал. Он просто стоял, опершись костяшками о стол, и смотрел на них сверху вниз. В его серых глазах не было безумия. Там был холодный, абсолютный расчет и такая тоска, что у следователей перехватило дыхание.

— У комиссии больше нет к вам вопросов, агент Кот, — выдавил из себя Дюпон, первым взяв себя в руки. — Вердикт по вашему делу будет вынесен после того, как мы удалимся для совещания.

Они быстро собрали свои папки, диктофоны, не глядя друг на друга, и практически выбежали из комнаты. Дверь за ними закрылась с мягким шипением герметичного замка.

Подсудимый остался один. Посреди серой комнаты, под мертвенным светом, среди вмятин от каблуков и царапин на столе. Он медленно наклонился, поднял опрокинутый стул, поставил его на место и сел обратно. Его усы обвисли.

— Слава Франции, — тихо, почти неслышно прошептал он. — Сраной стране, забывшей, кого надо ненавидеть.

Он вытащил из кармана потрепанный, поцарапанный брелок с потускневшей фигуркой Крэйзи Фрога. Покрутил его в пальцах.

— Только ты меня и понимаешь, зеленая тварь. Только ты.

Вдалеке, за стенами бункера, на поверхности, старушки все так же кормили голубей, а влюбленные парочки целовались у фонтана. История продолжалась. Но где-то под землей, в бетонной клетке, человек, который знал слишком много о долге и слишком мало о прощении, ждал своего приговора.

Глава 1. Операция «Песчаный Ренессанс»

Париж. Квартал Марэ. Воздух здесь всегда был плотным от наслоений истории, пропитанным запахом свежеиспеченных круассанов из соседней булочной Du Pain et Des Idées, пылью веков и дорогими духами прохожих. За фасадом старинного особняка XVII века, чьи резные каменные львы на портале давно утратили носы, а стены из песчаника помнили мушкетеров, торопливо шагавших к королевскому дворцу Пале-Рояль, и интриги кардиналов, шептавшихся в тенистых внутренних двориках, скрывалась маленькая антикварная квартирка, являвшая собой воплощение эстетического апокалипсиса. Здесь, в сердце истории, царил Крэйзи Фрог.

Анри Пуатье, известный в до обидного узких, практически призрачных кругах DGSE (Генеральный директорат внешней безопасности Французской Республики) как «Кот» (Le Chat), сидел за крохотным витым столиком эпохи Наполеона III, лаковый блеск которого давно потускнел под слоем пыли и натиском лягушачьего безумия – столешница была завалена фигурками зеленой амфибии с выпученными глазами. Статуэтки из всех мыслимых материалов: дешевый пластик из киосков, керамика сомнительного качества, даже пара увесистых бронзовых абстракций, купленных за безумные деньги на блошином рынке Сент-Уан. Гигантский плюшевый лягушонок в цилиндре и солнцезащитных очках занимал половину дивана в стиле Людовика XV, обитого выцветшим шёлком цвета заплесневелой сливы, нелепо контрастируя с облупившейся позолотой и трещинами на самшитовых ножках, свидетельствовавшими о былом величии. Неоновые трубки, выложенные в виде слова Froggy, настойчиво мигали ядовито-зеленым светом над камином, где давно не горел огонь, вместо которого зияла черная пасть пустоты, заваленная коробками с лягушачьими мордами, а над осиротевшим очагом вместо напрашивающегося портрета предка висел плакат с некогда популярной музыкальной лягушкой за рулем спортивного авто. Плакат был слегка порван в углу, словно его пытались оторвать в приступе здравомыслия, но передумали. Даже чайная пара на столе перед Анри изображала ухмыляющуюся морду Крэйзи Фрога. Чашка была слегка надколота, блюдце – в коричневых кольцах от кофе. Кот аккуратно отламывал по кусочку от багета Poilâne, самого хрустящего в Париже, макал его в кофе (крепкий, почти черный, сваренный в старой алюминиевой моке, тоже украшенной лягушачьим ликом) и жевал с сосредоточенным видом, будто изучал стратегическую карту вражеской столицы, а не пустоту перед собой. На нем был его "рабочий" костюм – идеально скроенный, неброского серого оттенка, ткань высококачественная, но выцветшая до тона мокрого асфальта и парижского тумана, делающая невидимку по-настоящему невидимым. Он сливался с тенями даже здесь, посреди созданного им самим психоделического безумия. Единственное, что выдавало в Анри не обычного чудака, а человека опасной профессии – это глаза. Серые, как дождь над Сеной, невероятно внимательные и быстрые, сканировавшие комнату каждые несколько секунд, фиксируя каждое малейшее изменение – сдвинутую на миллиметр статуэтку, луч света, упавший под непривычным углом. И полное отсутствие эмоций на лице, маска вежливой отстраненности.

Кот. Прозвище было дано ему не за грацию (хотя она имелась с лихвой – все его движения были плавными и экономными, как у истинного хищника), и не за независимость (и её у него было в избытке, он ощущал себя затерянным островом в океане человечества – навроде Реюньона). Оно родилось из двух фактов. Во-первых, Анри Пуатье обладал феноменальной способностью сливаться с окружающей средой. За двадцать лет совместной службы в самой секретной разведке Франции большинство его коллег могли лишь смутно припомнить «какого-то тихого мужика в сером», «призрака из бухгалтерии» или «того парня, что вечно возится с ксероксом», даже если работали с ним в одном кабинете годами. Он был тенью, скользящей по периферии зрения, улетучивавшейся из памяти, как только взгляд отводился. Во-вторых, и это был его личный, странный ритуал успеха, Анри помечал углы помещений, где завершил удачную миссию. Не граффити, не тайным знаком. Он просто... справлял там малую нужду. Тихий, быстрый, практически бесшумный акт территориального доминирования в стиле уличного кота. Угол кабинета шефа после триумфального доклада? Пшшш. Угол тайника вражеского резидента после вскрытия? Пшшш. Угол ванной в сейфхаусе после ликвидации цели? Пшшш. Это был его автограф, невидимый, но для него значимый, амбре триумфа. Запах, который он один мог уловить в лабиринтах памяти. Никто, кроме него, об этом не знал. Как и о многом другом.

Впрочем, это всё было раньше, а теперь Кот вынужденно томился в четырех стенах: его перевели на удаленку после того досадного случая с правнуком маршала Петена – даже поначалу хотели комиссовать из разведки, апеллируя к «расшатавшимся нервам», но в итоге, приняв в расчет «колоссальные заслуги агента Пуатье перед Республикой», решили отправить его на, по сути, почетную пенсию – удалённая работа для привыкшего каждодневно рисковать своей шкурой спецагента равносильна профессиональному суициду. Компьютер, оружие и прочие рабочие инструменты забрать из офиса ему не разрешили, поэтому теперь Анри только и оставалось, что сидеть на своем антикварном диване в полной боевой готовности рядом с плюшевым Крэйзи Фрогом и ежесекундно сканировать пространство в бесплодном ожидании материализации посреди своей гостиной врагов Франции. Это бессмысленное сосредоточение внимания отнимало много нервов, и способствовало развитию странных привычек и пристрастий. Обычно агенты, которых отправляли на покой, находили утешение в компании близких и родных, но не он.

Семья? Друзья? Они требовали присутствия, внимания, видимости, а Анри избегал видимости как чумы. Его миром стала эта квартира, его крепость безумия, работа – тенью, а единственной отдушиной от стрессов, накапливавшихся как статическое электричество после недель слежки за пустым пространством, допросов подозреваемых по переписке или бесшумных ликвидаций (только теперь уже не врагов Республики, а мышей, заползавших в его логово с чердака, дабы поживиться багетными крошками), сжимавших его нутро в пружину, стало... порно. Не просто просмотр. Настоящая, всепоглощающая зависимость. Стыдная, грызущая, одинокая. Цикл был порочным: напряжение – порно – краткий катарсис – глубочайший стыд и отвращение к себе – еще большее напряжение. Он ненавидел себя после каждого сеанса, чувствуя пустоту еще глубже, чем до него. И ему было некому о ней рассказать. Вернее, некому до недавнего времени. До того, как он открыл для себя примостившуюся по соседству армянскую церковь Святого Саркиса, где служил отец Левон.

Смахнув со стола последнюю крошку багета безупречно сложенной бумажной салфеткой с лягушачьим принтом, Анри вздохнул. Пришло время исповеди. В прямом и переносном смысле. Он встал, разгладил несуществующие складки на брюках, поправил безупречный галстук, бросил взгляд на ноутбук ThinkPad начала 2000-х, увешанный наклейками с Крэйзи Фрогом, но с мощным шифровальным модулем под корпусом. Экран светился текстом. Заголовок: «Ода Шарлотте Сартр, или Восхищение Прекрасной Грешницей в Трех Актах и Сонетной Форме». Анри считал свои обзоры порнофильмов высоким искусством, достойным изысканного, почти средневекового слога, попыткой облагородить низменное, придать ему форму и смысл в мире постмодернистского хаоса. Он открыл файл и начал читать вслух, оттачивая фразы, его тихий голос обретал странную патетику, звучащую нелепо и трогательно одновременно в этой лягушачьей обители:

"И предстала Шарлотта пред взором Облеченной в наряды из кожи да кружев, Её перси, как хОлмы у нежного взморья, Манящие, сладкие, словно две груши...

Но истинный восторг я ощутил Когда могучий муж свой cum в неё излил, Свой мощный вострый меч В очко её врубил..."

Анри замолчал, покраснев. Шея его под воротничком покрылась розовыми пятнами. Описание «врубления» и последующего «штурма крепости задних врат» получалось уж слишком витиеватым. Даже для него. Стыд снова накатил волной, горькой и знакомой. Пора. Он выключил ноутбук, аккуратно сложил его, погладил холодный нос плюшевого лягушонка – ритуал, придававший ложное ощущение поддержки, и вышел в парижские сумерки. За дверью послышался возмущенный крик соседки снизу, мадам Лефевр: «Опять этот проклятый неон мигает! Спать невозможно! Сумасшедший!» Анри, не оборачиваясь, растворился в темноте лестничной клетки, став частью теней.

Через десять минут он стоял в полумраке армянской церкви Святого Саркиса. Небольшое, но уютное здание, спрятанное во дворике, насквозь пропитанное нотками векового дерева иконостаса, воском свечей и сладковатым ладаном. Аромат фимиама и старых камней был успокаивающим контрастом к хаосу, царившему в душе у Кота. Он скользнул в знакомую исповедальню, пропитанную потом и тайными признаниями целых поколений. За резной деревянной перегородкой с потертой темной краской и царапинами от чьих-то нервных пальцев слышалось тихое покашливание и легкое шуршание рясы.

– Батюшка-джан? – прошептал Анри, старательно коверкая слова в попытке звучать как армянин по имени Геворг, за которого выдавал себя здесь. Его "армянские" акцент и манеризмы были ужасны, хаотичная смесь расовых стереотипов и бездарного лицедейства, – Это я... Геворг. Согрешил... опять.

Из-за перегородки послышался долгий, глубокий, усталый выдох, как у человека, узнавшего, что его любимый щенок опять нагадил на ковер. Голос отца Левона был теплым, баритональным, с характерным армянским тембром, но с неизменной ноткой обреченности:

– Говори, сын мой. Господь милостив, хоть и... терпелив. Очень терпелив. Что тяготит твою душу на сей раз? Неужели снова... творения плоти?– В голосе священника прозвучала плохо скрываемая надежда, что сегодня речь пойдет о воровстве или сквернословии.

– О, батюшка! – Анри зашептал страстно, забывая про акцент. Его шепот стал громче, навязчивее, проникая сквозь щели перегородки. – Это было... возвышенно! Низменно, но возвышенно! Как падение Люцифера! Как... как пир во время чумы! Я созерцал акт великой страсти, где Шарлотта Сартр, сияющая, как падшая Венера на фоне дешевого бархата, искусственного и кричаще-красного, сошлась в смертельной схватке плоти с викингом, чье имя, кажется, было Дирк Жесткий! Настоящая гора мышц, покрытая татуировками и потом!

Отец Левон кряхнул. Послышался звук, будто он потер переносицу. Анри, увлеченный, продолжал, его шепот становился все более витиеватым и жарким, напоминая декламацию плохого актера в плохой пьесе:

– Они сошлись: вода и камень, плоть и сталь! Он, могучий как дуб, с корнями, уходящими в самую геологическую эпоху его желания... Она, гибкая как ива, но с волей, закаленной в горниле профессиональной страсти! Их танец начался с медленного менуэта поцелуев, исследующих картографию тел, как конкистадоры неоткрытые земли... Пальцы его, грубые как наждак, скользили по мраморным склонам ее бедер, вызывая мурашки – предвестники извержения... А потом... О, батюшка! Потом он поверг ее ниц! Словно варвар, сокрушающий античную статую! И она, не сломленная, но приглашающая, обнажила перед ним... алтарь своей греховной литургии! И он... он приступил к священнодействию! Не мечом, нет! Но... своим скипетром плоти, могучим и неотвратимым, как судьба! Он вонзил его в самую сокровенную святыню, в крепость, охраняемую лишь бархатными вратами и стоном ожидания!..

За перегородкой раздался стук – похоже, отец Левон ударился лбом о стенку исповедальни. Еще громче, чем в прошлый раз. Послышалось бормотание на армянском, звучавшее как: «Айоц Аствац... (Боже мой...) Дай мне сил... или хотя бы беруши...»

– ...И ритм их был, батюшка! – Анри не слышал, он был в ударе, захлебываясь собственным красноречием. – Ритм как удары сердца самой Земли! Тяжелый, неумолимый, завораживающий! Она извивалась, как змея на костре, ее вопли сливались в симфонию первобытной агонии и восторга! Стон, переходящий в визг экстаза! А он... он был как демиург, творящий новый мир из хаоса плоти и пота! Он... проник в самое сердце Тартара! В задние врата Рая! Путь, запретный для ангелов, но открытый демонам! И когда финал настиг их, как удар молнии... о! Это было извержение Везувия в миниатюре! Пена страсти! Крик торжества над бездной!.. – Анри замолчал, переводя дух, как марафонец на финише. Стыд наконец накрыл его с головой, холодной волной. – ...И теперь я чувствую себя... опустошенным. И просветленным. И... очень, очень виноватым. Это грех, батюшка? Такое... восхищение мастерством? Чистотой исполнения?

Наступила долгая пауза. Тишину нарушало лишь тиканье старых часов где-то в глубине церкви да далекий гул парижского вечера. Слышалось только тяжелое дыхание отца Левона, вздохи, похожие на стон умирающего носорога. Когда он заговорил, голос его был хриплым, но удивительно спокойным, как у сапера, привыкшего к окружению из мин, как у врача, констатирующего неизлечимый, но знакомый диагноз:

– Сын мой Геворг... Анри... кто бы ты ни был.– Пауза. Снова вздох. – Да. Это грех блуда, грех похоти, грех растраты семени всуе. Да. – Он вздохнул, и этот вздох говорил о многом: о долготерпении, об усталости, о странной привязанности к этому потерянному грешнику. – Но твое описание... оно, черт возьми... прости, Господи, почти эпично. Я, кажется, видел это воочию. Или, по крайней мере, очень ярко представил. Слишком ярко. Прочти десять раз «Отче наш». И... попробуй вышивать. Крестиком. Узоры. Цветочки. Ромашки. Незабудки. Это успокаивает нервы. Мои, во всяком случае. Очень успокаивает…

– Спасибо, батюшка, – прошептал Анри, чувствуя странное облегчение. Не от отпущения грехов, а от того, что выговорился, выплеснул накопившееся напряжение в потоке витиеватых слов. – Я... попробую. Найду набор для вышивания. Может, с лягушкой...

– И приходи, – добавил Левон уже почти доброжелательно, с ноткой отчаяния в голосе. – После вечерней службы. В кафе «Бернар». Мороженое. Клубничное. Я угощаю. Нам... надо поговорить. О цветочках. Или о чем-нибудь еще. О погоде. О футболе. О новых сортах сыра. Без подробностей. Пожалуйста. Ради всего святого, без подробностей.

Через два часа они сидели за столиком в тесном кафе «У Бернара». Оно было крошечным, с тремя столиками под висящей геранью, липкой клеенкой в клетку и выцветшими фотографиями Парижа 50-х на стенах. За стойкой толстый хозяин Бернар в полудреме протирал бокалы. Анри, снова идеально серый и незаметный, казавшийся здесь самым обычным клерком, ковырял шарик ванильного мороженого дешевого промышленного производства, уже подтаявший. Отец Левон, мужчина лет шестидесяти с добрым, но измученным лицом, глубокими морщинами вокруг глаз, словно выточенными годами чужих грехов, и седой бородкой, аккуратно подстриженной, с наслаждением погружал ложку в розовую клубничную массу, пытаясь найти в ней утешение.

– Так, Анри, – начал священник, избегая смотреть на лягушку, вышитую на носовом платке, торчавшем из кармана пиджака агента. Он глядел в окно, где по улице Руаяль сновал вечерний Париж. – Ты уверен, что не можешь... перенаправить свой литературный дар? На что-то менее... сейсмоактивное? Скажем, оды весне? Вот снег растаял, птички поют... Или сонеты о... я не знаю... о вкусе этого мороженого? Хоть оно и не ахти...

Анри покраснел. Он отодвинул тарелку с мороженым.

– Батюшка, искусство эротики... оно ведь тоже может быть возвышенным? Как «Песнь Песней»? – он произнес это с наивной надеждой, искренне веря в свою правоту.

Левон закатил глаза так, что стали видны только белки, и тяжело опустил ложку.

– Дорогой мой грешник. «Песнь Песней» – это аллегория любви к Богу. Чистая, платоническая, духовная. У твоей Шарлотты и викинга Дирка... – он понизил голос до шепота, оглядываясь, не слышит ли Бернар, – ...с их «штурмом задних врат»... аллегории несколько иные. Гораздо, гораздо более... приземленные. Давай просто есть мороженое. А то мне уже начинает казаться, что Крэйзи Фрог с твоей футболки начинает подмигивать мне и рассказывать похабные анекдоты.

Между ними повисло странное, неловкое, но теплое молчание. Ложки тихо звякали о фарфор. За окном проехала машина с громкой музыкой. Два одиночества – одно в рясе из грубой овечьей шерсти, пахнущей ладаном и человеческой скорбью, другое в невидимой броне отчуждения, сотканной из государственных секретов и личных демонов, – нашли друг друга на краю парижского абсурда. Левон был, пожалуй, единственным человеком на планете, который знал о порнозависимости Анри, о его лягушачьей квартире, и... терпел. Терпел, потому что за безумием и стыдом видел искру божью, затерянную и одинокую душу, нуждавшуюся в причастии – не только церковном, но и человеческом. Более того, в этой терпимости сквозила какая-то отеческая, уставшая от всей нелепости бытия, привязанность. Они были друг для друга глотком воздуха в мире, который часто казался им обоим невыносимо глупым.

Анри провожал Левона до церкви, пройдя короткими переулками Марэ, мимо закрытых антикварных лавок и ярко освещенных витрин модных бутиков, чьи цены, сложенные вместе могли бы решить проблему голода в Африке. Вернувшись в свое эксцентричное логово, где зеленый неон снова начинал свое гипнотическое мерцание, вызывая новую волну ругани мадам Лефевр, он почувствовал необычайный прилив... патриотизма? Нет, скорее, потребности в действии. В служении. Чему-то большему, чем его стыд и поющие земноводные. Чему-то простому, понятному, как приказ. Он открыл потайной ящичек в ножке кресла в виде лягушки (в другой ноге хранился Макаров и пачка старых-добрых франков на черный день). Там лежали несколько потускневших архивных документов с грифом «Совершенно Секретно» и печатью DGSE ,маленькая бронзовая статуэтка-брелок в виде Крэйзи Фрога, держащего флаг Франции и папка, поступившая буквально на днях. Анри бережно достал её. «Операция “Песчаный Ренессанс”». Название звучало помпезно и абсурдно, как и всё в его жизни.

Он уже и не ожидал когда-нибудь снова почувствовать приятную дрожь по всему телу от предвкушения новой работы в поле, но вчера ему в почтовый ящик вместе с еженедельным дайджестом парижских барахолок и счетами за превышение интернет-трафика попала эта толстая папка маняще-красного цвета, цвета крови, которую должны будут пролить враги Франции, перечисленные в ней. Миссия от DGSE с лицензией на убийство – вот уже пару лет, как Анри не держал такие в руках, поэтому даже побоялся сразу вскрывать её, и вот уже несколько дней держал драгоценный фолиант в тайнике, не решаясь наложить на него свои цепкие лапы, будто боялся спугнуть нежданно нагрянувшую удачу. Теперь же, после того, как отец Левон снял камень с его души, Анри был уверен в том, что час наконец пробил.

Кот перелистывал страницу за страницей, сидя на краю лягушачьего дивана, и его серые глаза загорались холодным огнем. Джибути. Бывшая колония, крошечное государство на Африканском Роге, плавильный котел народов и кладовая геологических сокровищ. Скромные, но стратегически важные запасы редкоземельных металлов. Необходимых для смартфонов президентских любовниц и электромобилей министров. Задача: бесшумное их изъятие в течение одной ночи. «Как у себя дома», – гласила пометка на полях. Погрузка на транспортный самолет. Вывоз во Францию. Цель: пополнение личных фондов высшего руководства Республики для приобретения «предметов роскоши и национального престижа». Яхт. Бриллиантов. Картин старых мастеров для загородных особняков. Анри не видел здесь цинизма. Он видел Долг. Служение Родине. Родина была абстракцией, воплощенной в идее Франции, величии ее истории, звоне шпаг мушкетеров и блеске Версаля. Яхты были лишь современным атрибутом этого величия. Его Родина хотела яхт и бриллиантов? Значит, он, Кот, обеспечит их! С энтузиазмом школьника, готовящегося к олимпиаде, но с холодной расчетливостью ветерана секретных операций, он начал подбирать команду. Его пальцы быстро застучали по клавиатуре ноутбука, выводя имена, каждое – как выбор орудия для специфической задачи:

Жан-Поль Пуаре. Специалист по взрывчатке. Бывший капрал Иностранного легиона. Участник событий в Руанде в 1994-м. Фотография в досье: невысокий, щуплый мужчина в очках, с аккуратной сединой на висках и взглядом библиотекаря. Ничто не выдавало в нем человека, способного стереть с лица земли деревню. В досье сухо отмечалось: «Отличается исключительной эффективностью в зачистке территорий от нежелательных элементов. Считает мины элегантным решением». Анри вспомнил отчет о его действиях: «Одна мина – одна деревня. Экономно». Патриот? Безусловно. Эффективен? Как атомная бомба. Он будет охранять периметр.

Жак «Мясник» Корнишон. Штурмовик. Еще одна живая легенда Легиона. Фото: квадратная челюсть, коротко стриженные седые волосы, шрам через левый глаз, маленькие свиные глазки, полные тупой агрессии. На его счету официально числилось 347 «боевых выходов», неофициально – слухи о более чем тысяче «случайных гражданских жертв» (collateral damage), которым он, по рассказам, вел как счет в кабацкой игре. «Еще одна сотня – и всем выпивка за мой счёт», – частенько говорил он. Его девиз: «Если проблема не решается пулеметом, значит, нужен пулемет побольше». Груб, туповат, но предан Франции, как бульдог. Идеальный таран. Он пойдет на прорыв.

Учëт Надоев. Чеченец. Диверсант. Специалист по добыче информации. Фото отсутствовало. Было лишь описание: высокий, худой, лицо как каменная маска, глаза черные, бездонные, лишенные тепла. Его досье было самым тонким и самым жутким. Фотографии «инструментов» – не стальные, а чаще костяные, заточенные определенным образом... Скребки, крючки, тонкие шила из оленьих рогов и человеческих берцовых костей. Холодные глаза на фото отсутствовали, но ощущались. Подпись: «Улыбается только во время работы». Анри знал – этот добудет любые коды, любые пароли. О цене, которую заплатит объект, лучше не думать. Он обеспечит доступ.

Клеман де Шантон, «Крот». Старый знакомый. Коллега по DGSE. Фото: элегантный мужчина лет пятидесяти, в идеально сшитом костюме, с тростью с серебряным набалдашником. Темные очки скрывали глаза даже на снимке. Почти слепой, носил темные очки даже ночью, отказывался от коррекции зрения («Очки – это стильно, операция – вульгарно»). Зато обладал феноменальной памятью на звуки, запахи, тактильные ощущения. Мог по звуку шагов определить рост и вес, по запаху духов – марку и год выпуска, на ощупь – подлинность документа. И непревзойденным талантом к организации, логистике. Его прозвище «Крот» было игрой на его слепоте и способности рыть глубокие информационные норы. Анри доверял ему... настолько, насколько Кот вообще мог доверять кому-либо. Он будет мозгом операции.

Команда монстров. Но каких монстров! Каждый – мастер своего темного ремесла. Анри чувствовал почти отцовскую гордость. С таким составом Франция будет спасена от недостатка яхт. Он отправил шифрованные вызовы, назначил встречу на завтра в бункере DGSE под парижской мэрией. «Завтра в 08:00. Задание особой важности. Франция зовет». Встал, потянулся. Кости хрустнули. Завтра – Джибути. Сегодня... Он подошел к углу комнаты, где старинная дубовая балка встречалась со стеной. Оглянулся – лягушки молчали, их стеклянные и пластиковые глаза были устремлены на него. Быстрый, почти незаметный жест. Тихий звук Пшшш на старинное дерево. Метка. На удачу. На успех миссии. На то, чтобы Франция получила свои бриллианты. Запах быстро растворился в аромате ладана (Анри сразу зажег палочку - сандал с нотками болота) и пыли веков. Кот пометил территорию. Он был готов.

Завтра Джибути. Завтра ресурсы. Завтра – служение Франции. И еще один угол, помеченный в далекой, жаркой стране. Он лег спать под безумным взглядом плюшевого Крэйзи Фрога, уставившегося на него с полки, чувствуя странное спокойствие. Спокойствие солдата перед битвой. Последняя мысль перед сном была о том, что нужно будет обязательно пометить угол в Джибути. Для истории. И для себя.

Глава 2. Великолепная пятерка

На место встречи Анри, летевший на крыльях энтузиазма, прибыл первым – в его походке чувствовалась та особая пружинистость, которая появляется у опытных оперативников только перед хорошей, правильной миссией, когда враги ещё не знают, что уже обречены, а Франция уже знает, что скоро станет чуточку богаче.

Он добрался до района сбора на метро, спустившись в недра Линии 1 на станции «Шарль де Голль — Этуаль», где утренний поток парижан уже вовсю бурлил, как кастрюля с перегретым супом. Вагоны были набиты до отказа — в них спрессовались в единую пассажирскую субстанцию белые воротнички в одинаково-скучных костюмах, с портфелями, зажатыми между колен, студенты и студентки с инфантильными причёсками и томиками Камю и Бодрийяра под мышкой, мигранты в дешевой синтетической одежде, буквально кричащей об отсутствии у ее носителей предрасположенности к умственному труду.

Анри ехал стоя, вжавшись в угол вагона, как хамелеон, сливающийся с корой дерева. Его серый костюм, грустная физиономия и отсутствующее выражение лица делали его невидимым. Он даже не держался за поручень — натренированные мышцы, привыкшие к любым нагрузкам, идеально амортизировали каждый толчок, каждый поворот, каждое экстренное торможение.

Именно в момент торможения на подъезде к станции «Franklin D. Roosevelt» он и заметил их. Группа безработных алжирцев — человек шесть, все в ярких поддельных спортивных костюмах «Nike», с золотыми цепями толщиной с якорный канат на шеях и лицами, на которых застыло выражение скуки и злобы, той особой скуки, которая ищет выхода в насилии, потому что ничего другого эти молодые люди за годы жизни так и не научились продуцировать. Каждый день они ездили в центр из своего гетто в Клиши-су-Буа, чтобы вдоволь победокурить и позаниматься вандализмом, и каждый день их маршрут проходил мимо старушки, торговавшей каштанами у выхода из метро.

Старушку звали Мадлен Дюбуа. Ей было семьдесят три года. Она торговала здесь каштанами с тех пор, как умер её муж, железнодорожник, оставив ей только эту тележку и крошечную квартирку в пятнадцатом округе, где пахло лавандой и старыми фотографиями. Она знала в лицо всех, кто работал в этом квартале, и все знали её. Мадлен была частью Парижа, такой же неотъемлемой, как Эйфелева башня или уличные фонтанчики, из которых пьют воду туристы, делая вид, что это уникальный культурный опыт.

Алжирцы плевали ей на каштаны. Подходили, когда она только раскладывала товар, и смачно, с хриплым смехом, выплёвывали слюну прямо в горячие, аппетитно пахнущие ядра. Выкрикивали в лицо пожелания смерти — «Crève, sale bique!» («Сдохни, паршивая коза!»), «Rentre chez toi, la France c’est plus pour les vieux!» («Проваливай домой, Франция не для стариков!»). Корчили рожи и показывали оскорбительные жесты сексуального характера. Кидались в неё галькой — мелкими камешками, которые собирали по дороге в карманы, и смеялись, когда она взвизгивала и прикрывала голову тонкими, морщинистыми руками. Это стало их любимым видом досуга, их ритуалом, их способом чувствовать себя сильными.

Сегодня они уже начали. Первый плевок попал в тележку. Второй — в платок. Третий — прямо в лицо, когда старушка подняла голову, чтобы посмотреть на обидчика. Её глаза, выцветшие, голубые, как весеннее небо над Нормандией, наполнились слезами — не от боли, она привыкла к боли, а от унижения. От того, что на восьмом десятке лет её заставляют чувствовать себя ничтожеством.

Анри не раздумывал. Он вышел из вагона — поезд как раз закрывал двери, и он едва успел проскользнуть, — и за пять секунд преодолел расстояние до группы. Пять секунд. Этого времени хватило, чтобы оценить обстановку: шестеро, все моложе двадцати пяти, все без оружия, все стоят расслабленно, уверенные в своей безнаказанности. Никогда больше они не будут уверены в своей безнаказанности.

Первое движение — лёгкое, почти нежное касание рёбер ладони о горло самого рослого. Хруст щитовидного хряща. Парень рухнул на колени, хватая ртом воздух, но воздух не шёл — он выходил через дыру, которую Анри проделал в его дыхательном горле с точностью хирурга, но без анестезии и сожалений.

Второе — удар локтем в переносицу близстоящему. Кость вдавилась внутрь черепа, как пробка в бутылку дешёвого вина. Третий схватил Анри за плечо — и тут же потерял руку: она осталась висеть на сухожилиях, а Кот уже работал с четвёртым, пятым, шестым. Серые молнии, а не движения. Прохожие не успевали ничего заметить. Один момент — и все шесть тел лежали на грязном кафеле станции в самых неестественных позах, какие только можно себе представить: кто-то скрючился в три погибели, кто-то раскинул руки крестом, как распятый, кто-то замер в позе эмбриона.

Четверо из них остались навсегда прикованы к кровати. Сломанные позвонки, раздробленные коленные чашечки, разорванные сухожилия — такие травмы не лечатся. Двое других — те, кому «повезло» чуть больше, — проведут в инвалидных креслах остаток жизни, но смогут, по крайней мере, самостоятельно есть ложкой. Если, конечно, найдутся желающие их кормить.

Анри наклонился к старушке, поднял рассыпанные каштаны (некоторые были в крови, но она этого даже не заметила), ссыпал их обратно в тележку.

— Ça va, madame? — спросил он тихо.

Она смотрела на него расширенными глазами, в которых ужас медленно сменялся чем-то другим — благодарностью? недоверием? узнаванием? Она видела таких, как он, раньше. В другой жизни. В другой Франции.

— Vous êtes... vous êtes un ange? — прошептала она.

— Non, madame, — ответил Анри, поправляя галстук. — Je suis un chat. Un chat qui fait le ménage. («Нет, мадам. Я — кот. Кот, который наводит порядок».)

Он оставил её — она уже набирала номер полиции дрожащими пальцами, и в голосе её впервые за много лет слышалась не боль, а надежда, — и вышел из метро на свежий воздух.

Он выдвинулся с таким запасом, что после этого происшествия даже смог сделать небольшой привал в парке, чтобы отдышаться и послушать уличного музыканта. Тот сидел на корточках у стены офисного здания, рядом с мусорным баком, из которого торчали пустые бутылки из-под «Evian» и смятые номера «Le Figaro». Это был кудрявый паренёк лет двадцати, в рваных джинсах и футболке с надписью «I ❤️ Bamako». Его пальцы, быстрые, как крылья колибри, бегали по клавишам маримбы — инструмента, который в холодном утреннем Париже, звучал особенно пронзительно, особенно чуждо и особенно прекрасно.

Музыкант исполнял «Dans le Port d’Amsterdam» — ту самую, бессмертную песню Жака Бреля, которую когда-то так любили горланить под гитару в прокуренных кабаках. Юный малиец пел на ломаном французском, но с таким чувством, с такой тоской по морям, которых он никогда не видел, и по портам, в которых никогда не был, что Анри почувствовал, как у него защипало в глазах.

Он достал из кармана евровую монету — единственную, которую нашёл, потому что обычно он носил с собой только кредитные карты на подставные имена и несколько франковых банкнот на случай, если страна вдруг одумается и выйдет из Еврозоны (как истинный патриот, он никогда не терял этой надежды), — и бросил в открытый футляр. Монета звякнула о другие монеты, и этот звук, звон металла о металл, почему-то напомнил Анри о пулях. Может быть, потому что и то и другое — металл. Может быть, потому что и то и другое — плата.

Паренёк кивнул, не прерывая игры, и его улыбка, широкая, белоснежная, осветила серое утро ярче любого солнца.

— Merci, monsieur, — прошептал он, едва шевеля губами. — Que Dieu vous bénisse. («Спасибо, месье. Да благословит вас Бог».)

— Il n’a pas réussi jusqu’à présent, — ответил Анри, и это была, пожалуй, самая честная фраза, которую он произнёс за последние десять лет. («Пока у него не очень-то получалось».)

Он ушёл, растворяясь в утренней толпе, а маримба всё играла, и город начинал жить свой очередной день.

Точкой сбора была назначена подземная парковка «Ашана» на углу ля Дефанс и авеню генерала Де Голля. Это место было выбрано не случайно: днём здесь толклись покупатели с тележками, вечно спешащие, вечно недовольные, вечно что-то забывшие; ночью и ранним утром парковка превращалась в бетонное царство теней, где гул люминесцентных ламп смешивался с выхлопными газами. Но главное, что там, за одной из неприметных серых дверей, которых на парковке были десятки — за дверью с облупившейся краской, с номером «743», нацарапанным чьим-то ключом, с ручкой, которую держали тысячи рук, но никто из них не знал, что она открывает, — находился секретный проход в святая святых — штаб-квартиру DGSE. Дверь охраняла замаскированная под домофон система сканирования сетчатки глаза — последнее слово техники, которое, впрочем, всё равно иногда давало сбой, и тогда дежурному агенту приходилось выходить и лично впускать опоздавших, ругаясь себе под нос на шести официальных языках ООН.

Анри сидел на каменном парапете, холодном и влажном от утренней росы, просочившейся сквозь щели в потолке, и ждал прибытия своей смертоносной команды. Он бегло листал свежий выпуск L’Equipe, который купил у киоска на выходе из метро, и его губы двигались в беззвучном чтении. Вся Франция была на ушах после сенсационного поражения «Пари Сен-Жермен» от ульяновской «Волги» в Лиге Европы. «Позор нации», — гласил заголовок на первой полосе. «Ульяновск — город, который победил деньги», — вторил подзаголовок. Анри не понимал в футболе ровным счётом ничего, но ему нравилось читать газеты — они помогали отвлечься от мысли, что через несколько часов он, возможно, будет смотреть в глаза человеку, которому придётся сделать больно, и этот человек будет плакать и звать маму, а Анри будет делать свою работу. Потому что это его работа. Потому что кто-то должен.

Первым на место встречи прибыл Пуаре. Его забросила на Citroen Picasso жена, женщина, чья энергия могла бы питать небольшой городок в течение месяца. Она припарковалась так, будто штурмовала Бастилию: визг тормозов, хлопок двери, и вот она уже на улице, раскидывая пакеты с покупками и одновременно инструктируя детей, которые высыпались из салона, как горох из прохудившегося мешка.

Четверо детей. Все они были в разной степени растрёпаны, разного возраста, разного пола, но с одним общим выражением на лицах: «Мы привыкли к хаосу, мы — дети хаоса, и нам это нравится». Младший, мальчик лет пяти в слишком больших кроссовках, держал в одной руке багет, а в другой — пластиковую игрушечную гранату, и пытался откусить от багета, не выпуская гранаты, что ему, в общем-то, удавалось.

— Жан-Поль! — рявкнула жена. — Ты обещал, что сегодня отвезёшь Луи на карате! А я поведу Мари на балет! Но нет, тебе, видите ли, на службу надо! Какая служба в шесть утра?!

Жан-Поль Пуаре, маленький и субтильный, в очках с толстыми стёклами, которые увеличивали его глаза до размеров блюдец, вылез из машины, семеня и поддакивая. Он был одет в серый кардиган поверх клетчатой рубашки, и если бы Анри не знал, кто это, он принял бы его за бухгалтера из налоговой инспекции, который в выходные собирает марки и плачет над старыми фотографиями. Но Анри знал. Он знал, что этот милый, суетящийся, поддакивающий, целующий на прощание детей в нос человек десять лет назад за одну ночь незаметно обложил взрывчаткой целый небольшой городок в Гвинее и стёр его с лица земли вместе со всеми обитателями и постройками. Ни одна живая душа не уцелела. Ни собака, ни кошка, ни таракан. И Пуаре после этого спал как младенец. Потому что он был профессионалом. Потому что он служил Франции. Потому что Франция так сказала.

— Шанель, дорогая, это важное совещание, — пролепетал Пуаре, поправляя очки. — Геополитический кризис в Иордании. Я же тебе объяснял.

— Иордания! — фыркнула Шанель, открывая багажник. — А что, в Иордании нет своих специалистов по взрывчатке? Обязательно нашего Жан-Поля звать?

Она начала переставлять пакеты. Огромный пакет памперсов. Коробка с кашей. Три килограмма яблок. Четыре бутылки молока. Дети тем временем разбежались кто куда: Луи уже надевал кимоно прямо на парковке, Мари кружилась в балетной пачке, расплёскивая вокруг себя невидимую, но от того не менее реальную магию, а третий ребёнок (его звали Пьер, и он был самым тихим из всей этой безумной компании) стоял и смотрел на Анри с таким выражением, будто знал, кто он на самом деле, и это знание его одновременно пугало и завораживало.

Пуаре помог жене разобрать покупки, чмокнул каждого ребёнка в нос (младенец, который всё это время сидел в автокресле, закричал, и этот крик был похож на сирену воздушной тревоги), поцеловал жену в щёку (она отодвинулась, но не сильно, потому что всё-таки любила мужа, хоть и не показывала этого на людях), и наконец, вздохнув с облегчением человека, который ненадолго вырвался из ада семейной жизни в чистилище профессиональной деятельности, направился к парапету.

— Кот! — сказал он, пожимая руку Анри. Его пальцы, тонкие и белые, сжались как тиски — привычка, выработанная годами работы с детонаторами, где каждый лишний миллиметр усилия мог означать смерть. — Сколько лет, сколько зим! Ты в форме? Я вот — в форме. Шанель говорит, что я слишком много работаю. Но работа — это святое. Франция — это святое. Что там у нас по Иордании? На самом деле, я думаю, что король Абдалла слишком мягкотелый. На его месте я бы...

— Жан-Поль, — перебил Анри. — Мы не в Иорданию. Мы в Джибути.

— А, — сказал Пуаре, не моргнув глазом. — Ну, Джибути так Джибути. Я люблю жару. В жару взрывчатка стабильнее. Не то что в холоде — пластит дубеет, детонаторы капризничают. Я как-то раз в Норильске...

Он не договорил. Потому что в этот момент на парковке раздался звук, который нельзя было описать иначе как бьющий по ушам. Скрежет шин, вой двигателя, а затем визг тормозов, переходящий в торжествующий рёв — такой издаёт лев, когда наконец догоняет антилопу, только лев обычно не занимается этим на парковке. Из-за угла, заложив крутой дрифт — так, что запахло горелой резиной и адреналином, — вылетел новенький глянцево-красный родстер Honda S660.

В этой крошечной машинке сидел Жак «Мясник» Корнишон, вернее торчал из неё. Огромный, как шкаф, с квадратной челюстью, коротко стриженными седыми волосами, шрамом через левый глаз, который белел на загорелом лице, как след от удара сабли, и маленькими глазками, которые сейчас светились предвкушением — предвкушением крови, предвкушением работы, предвкушением того, что он снова сможет делать то, что умеет лучше всего: убивать, и делать это громко, с энтузиазмом и без малейших сомнений. Он занимал всё пространство салона: колени упирались в руль, голова подпирала откидной верх, локти торчали из окон, как крылья у пингвина, который пытается взлететь. Он был похож на льва, втиснувшегося в машинку на автодроме – образ из старого советского мультфильма «Ну, погоди!», неожиданно всплывший в голове Анри - отголосок времён в учебке, когда они изучали культурный код геополитических противников Франции.

Дверца открылась с таким мощным импульсом, будто Корнишон спутал её с тренажёром peck-deck. Он вылез, кряхтя, разминая затёкшие ноги, и оглядел парковку с видом царя Леонида, осматривающего Фермопильское ущелье перед битвой с персами.

— Бонжур, бандиты! — рявкнул он голосом, от которого у стоящих в отдалении машин заверещали сигнализации. — Ну что, готовы вы, соплежуи, немножко размяться? Ха-ха, надеюсь, мы едем в страну, где много народу, а не в очередную вонючую пустыню, где максимум кого можно зацепить шальной очередью – это сраного тушканчика!

Этот солдат удачи, как всегда, искал возможности пополнить свой лицевой счёт парой-тройкой случайных жертв. Анри расслабился и даже улыбнулся: всё шло, как обычно – наконец-то работа, к которой он привык.

— Здравствуй, Жак, — сказал Анри. — Мы едем в Джибути. Там пустыня. И тушканчики.

Лицо Корнишона вытянулось. Потом он снова заулыбался — широко, хищно, обнажая золотые коронки, которые поблёскивали в свете люминесцентных ламп, как монеты в мутной воде.

— Спорим на косарь зелёных, что я положу 500 тушканчиков из пулемёта! — объявил он. — Они у меня еще пожалеют, что появились на свет!

Пуаре, стоявший в стороне, тихо заметил:

— Тушканчики умеют издавать ультразвук. Люди его не слышат.

— Вот именно! — обрадовался Корнишон. — Подрывную деятельность ведут, порочат честь Франции! Их надо мочить!

Не успел Анри закончить обмен любезностями и обсуждение недавнего династического кризиса в Иордании с коллегами (кризис, как выяснилось, был вызван тем, что король Абдалла отказался продать французской компании участок земли под строительство завода по производству минеральной воды — Пуаре считал, что это casus belli, Анри считал, что это casus mineralis, а Корнишон считал, что это casus пострелять, и в этом, как всегда, был прав), как на парковке раздался новый звук. На этот раз — не скрежет шин, а музыка. Громкая, навязчивая, вырывающаяся из динамиков автомобиля, который ещё не въехал на парковку, но уже был слышен за километр.

Громогласно отражающиеся от стен парковки звуки песни Тимура Муцураева «Погаснут свечи» — надрывной, кавказской, где голос певца срывается на хрип и кажется, что сейчас он заплачет, но не плачет, потому что мужчины не плачут, они стреляют. Это значило, что подъезжал Учёт Надоев.

На своей извечной заниженной Приоре с чеченскими номерами — номера были настоящие, потому что Учёту было плевать на конспирацию, он был тем, кем был, и Франция должна была его принимать таким, какой он есть, или валить на все четыре стороны, — гордый сын гор вальяжно ехал прямо по разметке, игнорируя всё вокруг. Полосы? Для слабаков. Светофоры? Для тех, кто не знает, что в этой жизни всё решают сила и скорость, а правила придумали слабые, чтобы защитить себя от сильных.

На пешеходном переходе перед его тонированным русским зверем возникла гламурного вида дамочка в мехах с маленькой лысой собачкой на поводке. Дамочка была из тех, кто тратит на стрижку собаки больше, чем средний француз на еду за месяц, и смотрит на всех с высоты своей кредитной карты. Собачка была тощей, голой и дрожала на утреннем холоде так, будто ей только что сообщили, что она перешла дорогу албанской мафии.

Надоев даже не подумал сбрасывать скорость. Он ехал уверенно, с ленцой, как ездят люди, которые осознают своё место в пищевой цепочке. Передние колёса переехали собачку — маленький, короткий звук, похожий на хруст ветки под ногой. Задние колёса — тоже. Дамочка закричала — таким голосом, будто у неё отрезали руку, хотя у неё отрезали только часть души, ту, что была привязана к этому безволосому существу, которое она называла «Пуки».

Она бросилась к машине, заколотила кулаками по стеклу, крича нечто нечленораздельное, в чём угадывались слова «monstre», «assassin» и «je vais porter plainte» («чудовище», «убийца», «я подам заявление»).

Надоев медленно опустил стекло. Его лицо, каменное, неподвижное, с чёрными глазами, в которых не было ни капли сострадания, появилось в проёме. Он посмотрел на дамочку — так смотрит лев на антилопу, которую ещё не решил, съест или просто придушит для развлечения. Потом медленно провёл пальцем по шее — горизонтальное движение, которое в любом языке мира означает одно.

Дамочка замолчала. Её лицо, покрытое дорогой косметикой, побледнело так, что румяна стали похожи на пятна крови на белом снегу. Она молча сграбастала бренное тело своего питомца — уже остывающее, уже безжизненное, просто кусок плоти, который ещё минуту назад был Пуки, — и рысью бросилась прочь от места происшествия, спотыкаясь на каждом шагу, оглядываясь, не гонится ли за ней этот бородатый человек с пальцем.

Надоев поставил машину, вышел, не спеша, и направился к остальным.

— Салям алейкум, Братья, дон! — голос его был низким, гортанным, с чеченским акцентом, который делал каждое слово весомым, как камень. — Опоздал маленько. Пробки, шайтан бы их побрал. Вот у нас в Грозном трафик спокойный, как течение Терека зимой, Аллах свидетель. Кого будем резать, машалла?

Корнишон хохотнул — нервно, потому что он всегда нервничал в присутствии Надоева, хотя и не мог объяснить почему. Пуаре поправил очки и отступил на полшага назад — чисто рефлекторно, как кролик отступает перед удавом.

— Бонжур, Учёт, — спокойно ответил Кот. — Пока никого – можешь выдыхать. Для начала прилетим в Джибути, а там уже будет видно. Дождись моего брифинга.

Надоев сел на парапет рядом с Анри, и его длинные, костлявые ноги скрестились с грацией балерины, что выглядело жутковато — как если бы скелет из анатомического театра решил потанцевать «Лебединое озеро». Он достал из кармана куртки термос — поцарапанный, в пятнах, видавший виды, — налил себе в крышечку чай. Чёрный, с черемшой — Анри уловил запах, резкий, чесночный, идущий прямо в мозг, заставляющий вспомнить восточные базары, где пахнет специями, кровью и опасностью. И, прихлёбывая, сказал:

— Слушай, Кот, я вчера, да будет мной доволен Аллах, девятый сезон «Друзей» пересматривал. Дон, там эпизод, где Чендлер Россу фальшивый некролог написал, и никто из тех чертей, с которыми Росс в университете двигался, не выразил соболезнования. Так и с нами – мы можем доверять только тем, с кем вместе пускали кровь неверным...

— Врагам Франции, ты хотел сказать? — осторожно уточнил Анри.

— Да как не назови этих детей собаки! «Лучше иметь врага волка, чем друга шакала», — вот чему меня научил девятый сезон.

— Друзья познаются в биде, — еле слышно шепнул Пуаре на ухо Корнишону, чтобы Надоев не дай бог не услышал, и оба прыснули.

— Даа, — неуверенно протянул Анри. — Гениально.

— Ай, дон, — Учёт махнул рукой, расплескав чай, и горячие капли упали на бетон, зашипев и сразу испарившись. — Ты не смотришь «Друзей». Зря. Они многому учат, брат. Например, когда Чендлер шутит, а никто не смеётся — вот это я понимаю, вот это школа жизни. Я всегда так делаю, дон. Шучу. Никто не смеётся. Потом я рассказываю, что было с теми, кто не смеялся. Тогда смеются. Но уже поздно. Вах, как говорил покойный Хамзат, мой близкий, «смех без причины — повод вскрыть глотку».

Корнишон, слушая этот монолог, изобразил на лице улыбку — такую, какой улыбаются люди, когда им в зубы заглядывает стоматолог с бормашиной, и они понимают, что анестезия уже не поможет, а деваться некуда.

— Учёт, может, хватит про «Друзей»? — осторожно спросил он. — Мы тут о деле...

— О деле? — Учёт повернул к нему своё каменное лицо, и его чёрные глаза, казалось, просверлили Корнишона насквозь, проникли в самые глубины его души, где жили страхи, о которых он никому не рассказывал, и вытащили их на свет. — Жак, я уважаю тебя, брат. Ты хороший воин. Как у нас говорят, боец. Но в одном эпизоде «Друзей» — третья серия пятого сезона, когда Фиби, — сильная женщина, дай Аллах ей здоровья, поёт про кота в салоне, — есть истина, которая важнее любого дела, дон. «Smelly cat, smelly cat, what are they feeding you?» Это про нас, Жак. Нас кормят дерьмом, ваша, а мы всё равно возвращаемся. Потому что мы — команда. Как Моника, Рейчел, Фиби, Джоуи, Чендлер и Росс...

Он допил чай, завинтил крышку термоса, убрал его в карман и, наконец, улыбнулся. Улыбка его была страшной — редкие, жёлтые зубы, похожие на старые надгробные камни, глаза при этом оставались холодными, как лёд, в котором замерли миллионы лет назад мамонты и теперь лежат, ожидая, когда их откопают и съедят.

— Ладно, дон, — сказал он. — Рассказывай, Кот. Что за Джибути? Где вход, где выход, где запасной выход?

Анри вздохнул. Он открыл было рот, чтобы начать брифинг, но тут из-за колонны, как будто материализовавшись из воздуха (хотя он просто вышел из-за угла, но сделал это так плавно, так бесшумно, так неожиданно, что никто не заметил его приближения), появился Клеман де Шантон. «Крот».

Он был элегантен до зубного скрежета. Идеально сидящий белоснежный костюм из тонкой шерсти, чёрная рубашка с запонками в виде серебряных львов — львы были вычеканены так искусно, что, казалось, сейчас оживут и зарычат. Трость из слоновой кости с набалдашником из того же драгоценного металла, что и запонки — набалдашником в форме головы крота, с глазами из крошечных рубинов, которые горели в полумраке парковки, как два уголька. И — неизменные тёмные очки, скрывающие глаза, которые почти не функционировали, но, как уверяли коллеги, видели больше, чем зрячие. Потому что Крот видел не глазами. Он видел ушами, носом, кончиками пальцев, тем особым шестым чувством, которое вырабатывается у людей, лишённых одного из органов чувств, и которое делает их проницательнее любого здорового человека.

Крот остановился в двух шагах от группы, поправил галстук и произнёс своим бархатным голосом, в котором слышалась лёгкая хрипотца человека, выкуривающего по три пачки сигарет в день, но только самые дорогих, с фильтром из розового золота:

– Покорнейше прошу простить, друзья мои. Меня пытался задержать испанский министр иностранных дел вопросами о поставках систем ПВО, но я вырвался и примчал к вам на парусах долга. Когда старый друг зовёт, – Крот, приподняв шляпу, кивнул Анри, – Я не могу не откликнуться.

— Ну как же без тебя, Крот, — ответил Кот, и в его голосе зазвучала та особая теплота, которую он позволял себе только в присутствии Клемана, потому что они прошли через такие переделки, что постороннему человеку и не снилось, а посторонний человек, даже если бы ему рассказали, не поверил бы, потому что у нормальных людей такие вещи не случаются. — Кто будет составлять тщательные планы, которые пойдут наперекосяк, как только запахнет жареным. Рад видеть.

Он свойски похлопал своего щеголеватого коллегу по плечу, помяв идеально сидящий пиджак, от чего тот едва заметно скривил губы — такая мелочь, такая ничтожная деталь, но Кот заметил, потому что он был Котом и замечал всё.

— Не думал, что ты вернешься в игру после той заварушки в Конго, — продолжал Анри. — Честно сказать, я был так приятно удивлен, когда Монпасье в папке с оперативной инструкцией порекомендовал взять тебя связным.

– Ах, старина Монпасье. Ты же знаешь, Анри, он любит меня как сына. А тебя – как еще одного сына. Младшего. Прямо как в этой присказке про сыновей. Впрочем, не будем о грустном – раз команда мечты уже в сборе, то пойдемте в оружейную: быстренько экипируемся, и отчаливаем – нас уже ждёт самолёт.

— А как же брифинг? — воскликнул Кот, и в его голосе послышалась та детская обида, которая прорывается даже у самых закалённых профессионалов, когда их лишают возможности блеснуть своим мастерством. — Я подготовил отличную презентацию в Пауэрпоинте – там такие плавные переходы, анимация, звуковые эффекты, и на последнем слайде — лягушка, которая открывает рот и говорит «Ква». Я сам записывал голос.

Он достал из кармана служебную флэшку — маленькую, серебристую, с гравировкой в виде кошачьей морды — и потряс ей перед глазами коллег, будто призывая их в свидетели того, как несправедливо с ним обходятся.

– Да, Крот, куда ты так торопишься? Как говорят у нас в Нохчийчоь, «Горный козёл поторопившийся спуститься с горы, сорвался, упал и получил компрессионный перелом позвоночника», — весомо добавил Надоев.

– Брифинг для вас записали лично президент Макрель и генерал Монпасье, — сказал Крот, и его голос стал чуть жёстче, чуть официальнее, как у человека, который переходит от дружеской болтовни к деловым переговорам. — И я включу его не раньше, чем мы поднимемся в воздух. Вот какие ожидания там, — Он указал пальцем наверх, — от этой миссии. А пока что нам надо поспешить, чтобы к вечеру уже быть на позиции.

Насладившись произведенным этой новостью эффектом, Крот повернулся к серой двери с номером «743», приложил к замку свою карту (золотую, с выгравированным именем и надписью «VIP — Accès Illimité»), и дверь открылась с лёгким шипением, похожим на вздох старого слуги, который уже давно привык к тому, что его беспокоят в любое время суток.

— Allons-y, messieurs, — сказал Крот. — Франция не ждёт.

Туннель был длинным, метров сто, не меньше, с бетонными стенами, покрытыми антивандальной краской цвета хаки, который была уныл и безнадёжен, как военная служба в мирное время. Пол был выложен резиновыми плитами, которые гасили звук шагов, превращая любую походку в бесшумное скольжение — идеально для тех, кто не хочет, чтобы их услышали, но совершенно не подходит для тех, кто привык к честному, громкому, человеческому топоту.

Крот шёл первым, его трость ритмично постукивала по резине, и этот звук был похож на метроном, отмеряющий время до того момента, когда всё пойдёт не по плану. За ним — Корнишон, который в узком туннеле казался ещё больше, чем на парковке, и его плечи задевали стены, оставляя на краске серые волокна от ткани куртки. Третьим шёл Пуаре, вертевший головой по сторонам, рассматривая вентиляционные решётки и кабельные каналы с профессиональным интересом человека, который знает, куда лучше закладывать взрывчатку, чтобы здание рухнуло красиво, как подбитый дирижабль. Замыкал шествие Учёт: он двигался так бесшумно, что Анри, шедший предпоследним, время от времени оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли он, и каждый раз вздрагивал, видя его тень прямо за своей спиной — тень, которая, казалось, жила своей собственной, независимой жизнью.

Анри шёл и размышлял: «Интересно, сколько людей прошло по этому туннелю за его историю? Сотни? Тысячи? И сколько из них сейчас живы, а сколько отдало жизнь за Республику?» Он знал, что лучше об этом не думать, потому что такие мысли отвлекают от работы, а работа требует полной концентрации, особенно когда ты — Кот, и от тебя зависит не только успех операции, но и жизни тех, кто идёт рядом, даже если эти «рядом» — такие же машины для убийства, как и ты сам.

В конце туннеля их встретила ещё одна дверь — стальная, герметичная, толщиной с ладонь взрослого мужчины. Над дверью горела красная лампа, а рядом висела табличка: «Accès interdit au personnel non autorisé. Toute infraction sera punie par la loi. Et par nous.» («Вход запрещён для неуполномоченного персонала. Любое нарушение будет наказано по закону. И нами.») Последние два слова были добавлены от руки — чёрным маркером, размашистым почерком человека, который не боится ни закона, ни Бога, ни даже начальника службы безопасности.

Крот приложил к считывателю не только карту, но и палец (отпечаток), и глаз (сетчатка), и, для верности, произнёс пароль: «La République n'a pas besoin de savants» («Республика не нуждается в учёных») — старую, ещё наполеоновскую фразу, которая была выбрана потому, что никто из посторонних не мог бы её произнести без запинки, а запинка означала бы лишнюю секунду, за которую охрана успела бы выстрелить.

Дверь открылась.

И они вошли в штаб-квартиру DGSE.

Помещение было огромным, размером с футбольное поле, и всё оно было заставлено столами, компьютерами, стеллажами с папками — всё это добро гудело, звенело, переговаривалось на десятках языков, создавая тот особый какофонический шум, который называется «рабочей обстановкой» и от которого у нормального человека через полчаса начинает раскалываться голова.

На стенах висели карты мира — не те глянцевые карты, которые продаются в книжных магазинах, а огромные, военные, с маркерами, булавками, флажками и надписями, сделанными красным фломастером: «Zone rouge — danger immédiat», «Zone orange — surveillance renforcée», «Zone verte — clients potentiels» («Красная зона — немедленная опасность», «Оранжевая зона — усиленное наблюдение», «Зелёная зона — потенциальные клиенты»). Зелёных зон было больше всего, и это, как ни странно, было самым страшным, потому что означало, что у Франции очень много потенциальных клиентов, и у каждого из них есть что-то, что Франции нужнее, чем ему.

Агенты сновали туда-сюда, как иголки в швейной машине. Один, лысый и нервный, пробежал мимо, бормоча в гарнитуру: «Нет, я не могу отправить подводную лодку в Танзанию, потому что подводная лодка не поместится в дипломатический багаж. Да, я понимаю, что посол очень хочет, но физика, мать её, не позволяет». Другой, молодая женщина в строгом брючном костюме, стояла у ксерокса и копировала документы, одновременно читая их и одновременно разговаривая по телефону с мужем, который жаловался, что она забыла забрать детей из школы. «Пусть поспят там одну ночь, — отвечала она. — Детям полезно спать в непривычной обстановке. Это развивает адаптационные механизмы». Третий, толстый мужчина в свитере с оленями, сидел в углу и перебирал бумаги, время от времени поднося их к носу и нюхая, будто надеялся уловить запах предательства.

— Проходите, не задерживайтесь, — сказал Крот, жестом фокусника указывая направление. — У нас мало времени.

Они прошли мимо комнаты, где хранились отравленные багеты, круассаны и сыры. Дверь была стеклянной, и через неё было видно, как сотрудники в белых халатах, похожие на кондитеров из дорогой пекарни, аккуратно укладывают в коробки свежевыпеченные круассаны, каждый из которых был пропитан быстродействующим ядом, не оставляющим следов. На коробках красовалась этикетка с надписью: «Offert par la République française — avec les compliments du Président» («Подарок от Французской Республики — с комплиментами президента»). Говорят, что подарочные наборы «Président» были самой популярной дипломатической валютой в Африке — их дарили на дни рождения, на инаугурации, на подписание торговых соглашений, и никто никогда не проверял, почему после каждого такого подарка у местного диктатора открывалось внутреннее кровотечение, которое не могли остановить даже лучшие швейцарские врачи.

— А вот и инженерное помещение, — негромко сказал Крот, останавливаясь у очередной двери. — Наша гордость.

В инженерном помещении было шумно. Там пахло припоем, металлом и напряжением — не тем психологическим, а электрическим, которое возникает, когда сотни приборов одновременно работают на пределе своих возможностей. Инженеры в синих комбинезонах склонились над каким-то устройством, и когда герои заглянули внутрь, они увидели, что это было биде.

Обыкновенное, на первый взгляд, биде — белое, фарфоровое, с хромированными краниками. Но инженеры обращались с ним так, будто это была новейшая ракетная система. Один из них, молодой парень с прыщавым лицом и в очках с толстыми линзами, прикручивал к днищу небольшой микрофон. Другой, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая географическая карта, проверял качество сигнала на осциллографе.

— Устанавливают подслушивающее устройство в биде, которое должны отправить в подарок на День Конституции президенту Новой Каледонии, — пояснил Крот, заметив любопытство в глазах Пуаре. — Знаете, новокаледонцы очень щепетильны в вопросах личной гигиены. Они никогда не откажутся от хорошего биде. А оно будет передавать все звуки, издаваемые в радиусе пяти метров, на наш сервер. Самые интересные звуки, как вы понимаете, издаются именно в туалете. Люди расслабляются, болтают, обсуждают секреты. А биде слушает.

— И что, надежная эта бандура? — спросил Корнишон, который всегда с подозрением относился к технике, потому что техника, в отличие от пулемёта, может отказать в самый неподходящий момент.

— Восемьдесят процентов успеха, — ответил Крот. — Остальные двадцать — люди, которые не разговаривают в туалете. Мы таких не любим. Они непредсказуемые.

Рядом, за следующей дверью, располагалось помещение, где собирали и расшифровывали записи с других таких биде. Оттуда доносилось монотонное журчание воды и стоны облегчения — такие знакомые, такие человеческие, такие... информативные. Специалисты по анализу данных сидели в наушниках и вручную вычленяли из этого белого шума слова, фразы, обрывки разговоров.

— На девяносто процентов поток данных состоит из воды и стонов, — пояснил Крот, видя, как вытянулись лица его коллег. — Но оставшиеся десять процентов — это золото. Государственные тайны, пароли, любовные признания, признания в шпионаже. Каждый такой разговор приближает Францию к её законному месту под солнцем.

— А что делают с теми, кто не разговаривает в туалете? — снова спросил Корнишон.

— Им отправляют круассан со слабительным в подарок. А потом слушают снова.

Корнишон одобрительно кивнул. Ему нравился этот подход — системный, безжалостный, эффективный. Прямо как его пулемёт.

Они пошли дальше.

Оружейная комната была их следующей остановкой. Она находилась в самом конце коридора, за дверью, которая открывалась только по отпечатку ладони и анализу крови — капля из пальца, и если состав крови не совпадал с эталонным, дверь выпускала из скрытых отверстий струю нервно-паралитического газа, от которого не было противоядия, потому что противоядие ещё не изобрели, а если и изобрели, то держали в секрете даже от собственных агентов, чтобы те не расслаблялись.

Стены были увешаны винтовками, пистолетами, автоматами, пулемётами. На стеллажах рядами лежали гранаты, мины, взрывчатка, детонаторы. В стеклянных шкафах, под замком, хранились образцы редкого оружия — бесшумные пистолеты, стреляющие иголками со снотворным, зажигалки-огнемёты, ручки-стилеты, галстуки-удавки. В углу стоял муляж сухого пайка, который на самом деле был радиоактивным, и его планировали использовать для ликвидации особо стойких целей — таких, которых нельзя отравить, застрелить или взорвать, потому что они всё время сидели в бункерах и ели только то, что приготовили сами.

— Берите что нужно, — сказал Крот, широким жестом обводя помещение. — Но помните: чем тяжелее оружие, тем дольше вы будете бежать к самолёту. А бежать, скорее всего, придётся.

Корнишон не нуждался в советах. Он сразу направился к пулемётам, выбрал самый большой — FN MAG калибра 7.62, с сошками и оптическим прицелом, — и с любовью провёл рукой по стволу, будто гладил любимую собаку.

— Возьму два, — сказал он. — Один в каждую руку. И патронов — ящик. Или два. Или три. Сколько влезет в самолёт?

— Жак, — осторожно сказал Пуаре, — мы едем не на войну. Мы едем на изъятие ресурсов. Наверное, хватит и одного.

— Ты никогда не знаешь, когда понадобится второй, — философски заметил Корнишон. — На войне, как в любви: запасной ствол никогда не помешает.

Пуаре вздохнул. Он сам выбрал скромный набор: десять килограммов пластичной взрывчатки C-4, дюжину детонаторов, несколько таймеров и три небольшие лазерные мины для отвлечения внимания. Всё это аккуратно упаковал в рюкзак с усиленной защитой от сотрясений.

— А ты, Учёт? — спросил Анри.

Чеченец стоял у дальней стены и рассматривал инструменты. Их было много — от обычных отвёрток и плоскогубцев до хирургических скальпелей и специальных приспособлений, назначение которых вызывало у здорового человека желание немедленно уйти в монастырь. Учёт выбрал несколько тонких, почти невидимых лезвий, набор игл, маленький шприц с прозрачной жидкостью (на этикетке было написано: «Pentothal — для разговорчивых») и, подумав, добавил маленький плоский футляр, в котором лежала запасная батарейка для его любимого плеера — чтобы слушать Муцураева в перерывах между допросами.

— Готов, дон, — сказал он, закрывая футляр.

— Крот? — Анри повернулся к Клеману.

— Я уже всё взял, — ответил Крот, похлопывая себя по карману пиджака. Там, как позже выяснится, лежали: диктофон размером с ноготь, несколько поддельных паспортов на разные имена, маленький пистолет «Liberty» калибра 2 мм (который помещался в ладони и стрелял иголками, пропитанными кураре), и неизменная трость, которая на самом деле была радиофицированной и могла передавать сигнал на расстояние до десяти километров, а в случае необходимости — выпустить облако слезоточивого газа.

Анри взял свой любимый табельный «Макаров» — старенький, потрёпанный, но надёжный, как швейцарские часы, и снайперскую винтовку, чтобы прикрывать коллег и вести оперативное наблюдение. Добавил запасную обойму, нож-бабочку (для тех случаев, когда стрелять было неспортивно), комплект сменной одежды и свой неизменный брелок с Крэйзи Фрогом из личного шкафчика — тот самый, который он носил с собой уже двадцать лет и который, по его глубокому убеждению, приносил удачу, потому что ни разу не подводил, а если и подводил, то Анри предпочитал об этом не вспоминать.

— Всё, — сказал он. — Погнали.

Их провели на специальную лётную полосу, расположенную в глубине бункера. Самолёт — старый, но надёжный Dassault Falcon 900, модернизированный для перевозки секретных грузов и еще более секретных агентов, — стоял со спущенным трапом, и двигатели уже тихо урчали, ожидая пассажиров. На фюзеляже, поверх стандартной серой краски, была нанесена эмблема DGSE — галльский петух, попирающий лапами земной шар, — а ниже — девиз: «Renseignement au service de la France» («Разведка на службе Франции»).

— Прошу на борт, — сказал стюард, мужчина лет пятидесяти, с идеальной выправкой и лицом, которое могло принадлежать как аристократу, так и наёмному убийце, а скорее всего — и тому, и другому одновременно.

Они поднялись по трапу. Внутри самолёт был обставлен с той особой роскошью, которая называется «казённой» — кожаные кресла, откидные столики, мини-бар, и в углу — небольшая статуэтка Марианны, символа Французской Республики, которая, кажется, смотрела на них с укором, будто говорила: «Надеюсь, вы понимаете, что делаете».

— Устраивайтесь, — сказал Крот, занимая место у иллюминатора. — Полет долгий, восемь часов. Можно поспать, можно выпить, можно посмотреть фильмы. У нас богатая коллекция. От «Трёх мушкетёров» до «Астерикса и Обеликса». Французское кино, разумеется. Американское не подаём — идеологически вредно.

— Кино – это для слабых духом, дон. Я буду слушать музыку. — Безапеляционно заявил Надоев, доставая винтажный плеер.

— Это пожалуйста. Только не вслух, — ответил Крот. — Мы не в казарме.

Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Двигатели заревели громче, и через минуту они уже были в воздухе, поднимаясь над Парижем, над Францией, над Европой, туда, где внизу остались все их проблемы, все их грехи, все их надежды, а впереди была только тьма, пустыня и работа.

Крот дождался, когда самолёт набрал крейсерскую высоту и автопилот включил режим стабилизации. Только тогда он встал, подошёл к встроенному в перегородку экрану, подключил свою флэшку и щёлкнул пультом.

На экране появилось видео. Оно было чёрно-белым, с лёгкой рябью, будто снимали на плёнку, видавшую лучшие дни. Президент Макрель и генерал Монпасье сидели за большим столом в кабинете, похожем на Овальный кабинет в Белом доме, только с французским акцентом: на стенах висели картины импрессионистов, в углу стоял бюст Шарля де Голля, а на столе — корзинка с круассанами, которые, судя по всему, были настоящими, а не отравленными, потому что Монпасье время от времени отламывал кусочек и смачно жевал с громким чавканьем.

Макрель был, как всегда, безупречен: тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук в полоску, и та особая улыбка, которая появлялась на его лице только перед камерами. Монпасье был его полной противоположностью: грузный, с мешками под глазами, в мундире, который был ему слегка маловат, и с нагрудным знаком отличия, который он носил не потому, что гордился, а потому, что забыл снять после вчерашней попйки с другими высшими чинами Легиона.

— Дорогие друзья, — начал Макрель, и его голос, записанный на плёнку, звучал глуховато, с металлическим оттенком, как у диктора радио, который объявляет о начале войны. — То, что вы увидите и услышите, является государственной тайной. Разглашение карается по всей строгости закона. А также по всей строгости нашей фантазии, которая, как вы знаете, работает в неурочные часы особенно хорошо.

— Мы собрали вас здесь, — продолжил Монпасье, дожевывая круассан, — для выполнения задачи государственной важности. Джибути. Вы знаете, где это?

— Это страна в Африке, — быстро вставил Макрель, явно гордясь своими географическими познаниями. — Столица — Джибути. Очень удобно запоминается: страна Джибути и столица Джибути. Как Люксембург. Или Сингапур. Или Ватикан. Хотя Ватикан — это город-государство, а Джибути — страна-город. Или город-страна. Я всегда путаюсь.

Монпасье закатил глаза. Видеокамера, как беспристрастный свидетель, зафиксировала этот жест, и все пятеро зрителей в самолёте переглянулись.

— Простите, господин президент, — сказал Монпасье, вытирая губы салфеткой, — но столица Джибути — это не Джибути. Это... — он задумался, почесал затылок, — подождите... это... чёрт, забыл. Может быть, Диббути? Или Джабути? Или, в конце концов, Аддис-Абеба? Нет, Аддис-Абеба — это Эфиопия.

— Я же вам говорил, — наставительно сказал Макрель, — что нужно учить географию. А вы: «Брифинг, брифинг, я и сам всё знаю». Вот и не знаете.

— Я знаю, что Джибути — бывшая французская колония, — обиженно ответил Монпасье. — И что там есть французская военная база. И что там водятся редкоземельные металлы. А столица... какая разница, как называется столица? Они же не на экскурсию едут.

— Важно знать, куда вы летите, — парировал Макрель. — Представьте, что вы прилетаете, а вас встречает посол, и вы говорите: «Здравствуйте, господин посол прекрасного города... ну, этого... как его...» Это же позор!

— Хорошо, я запомню, — вздохнул Монпасье. — Столица Джибути — Джибути. Или не Джибути. Я уточню. Обязательно уточню. Вот вернусь с брифинга и открою Википедию.

— Так, вернёмся к делу, — Макрель сделал строгое лицо, которое должно было означать «разговор окончен, я здесь главный». — Стратегическая важность поставленной задачи не подлежит сомнению. Джибутийские редкоземельные металлы нужны Франции для производства новейших систем вооружения, а также для производства смартфонов, планшетов и других устройств, без которых наша элита не мыслит своего существования. Поэтому наша цель — приватизировать как можно больше джибутийских ресурсов. Он сделал паузу, посмотрел в камеру, и в его взгляде зажглось то, что, возможно, можно было назвать патриотизмом, а возможно — просто жадностью, но в их деле эти понятия часто смешивались, как коктейль «Кровавая Мэри и сельдерей.

— Приватизировать, — подхватил Монпасье, — означает взять. Всё. Без остатка. И быстренько погрузить на самолёт. Африканцы народ горячий, но недальновидный. Они спохватятся только через неделю, когда мы уже будем пить шампанское на Лазурном берегу.

— И запомните, дети мои, — сказал Макрель, и его голос стал вдруг жёстким, металлическим, как лезвие гильотины. — Никаких свидетелей.

Он сказал это так, будто речь шла не о людях, а о мусоре, который нужно вынести и забыть. Один, два, десять, сто — какая разница? Свидетели — это проблема. А проблемы нужно решать. Жёстко. Эффективно. Без сантиментов.

Анри, сидевший в кресле с брелоком в руке, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот момент удивил его. Раньше на подобных миссиях никогда не давали такой инструкции. «Изъять ресурсы» — да, пожалуйста. «Нейтрализовать охрану» — бывало. Но «никаких свидетелей» — это значило, что речь идёт не просто о краже, а о зачистке. О том, что после их ухода в Джибути не должно остаться никого, кто мог бы рассказать, что произошло.

И брифинг никогда не делал лично президент. Это была ещё одна странность, которая не давала Анри покоя. Обычно записывали ролики в отделе пропаганды, с актёрами, которые изображали важных шишек, или, в крайнем случае, с Монпасье, который любил чувствовать себя главным. А тут — сам Макрель. Собственной персоной. Со своими круассанами и своей неуверенностью в географии.

«Что-то здесь не так, — подумал Анри. — Что-то очень не так».

Он посмотрел на Крота, но Крот сидел с непроницаемым лицом, поправляя очки, и его тёмные стёкла не отражали ничего, кроме пустоты. Учёт, кажется, не слушал — он был в наушниках и что-то бубнил себе под нос, вероятно, очередную серию «Друзей», где Чендлер снова шутил, а никто не смеялся. Пуаре сосредоточенно перебирал содержимое своего рюкзака, проверяя, не забыл ли он положить запасной детонатор. Корнишон уже спал, его огромное тело расслабилось, и он издавал звуки, похожие на урчание мотора грузовика.

А самолёт летел на юг, унося их всё дальше от дома, от привычной жизни, от всего, что они знали, — туда, где в пустыне, под палящим солнцем, их ждали редкоземельные металлы, охрана и приказ, который не оставлял выбора.

Никаких свидетелей.

Анри закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов, определений. «Свидетель — это тот, кто видел. А тот, кто видел, может рассказать. А тот, кто расскажет, может погубить. А того, кто может погубить, нужно...»

Он открыл глаза, посмотрел на свой брелок с Крэйзи Фрогом, и лягушка, как всегда, смотрела на него своими выпученными глазами, будто спрашивала: «Ну что, Кот, готов?»

«Готов», — мысленно ответил Анри.

Глава 3. Странный брифинг

Туннель был длинным, с бетонными стенами, покрытыми антивандальной краской цвета хаки, и унылым, как военная служба в мирное время. Пол был выложен резиновыми плитами, гасившими звук шагов, превращая любую походку в бесшумное скольжение — идеально для тех, кто не хочет, чтобы их услышали, но совершенно не подходит для тех, кто привык к честному, громкому, человеческому топоту.

Крот шёл первым, его трость ритмично постукивала по резине, и этот звук был похож на метроном, отмеряющий время до того момента, когда всё пойдёт не по плану. За ним — Корнишон, который в узком туннеле казался ещё больше, чем на парковке, и его плечи задевали стены, оставляя на краске серые волокна от ткани куртки. Третьим шёл Пуаре, вертевший головой по сторонам, рассматривая вентиляционные решётки и кабельные каналы с профессиональным интересом человека, который знает, куда лучше закладывать взрывчатку, чтобы здание рухнуло красиво, как карточный домик, под который подложили пару центнеров динамита. Замыкал шествие Учёт: чеченец двигался так бесшумно, что Анри, шедший предпоследним, время от времени оборачивался, чтобы проверить, не отстал ли он, и каждый раз вздрагивал, видя его тень прямо за своей спиной — тень, которая, казалось, жила своей собственной, независимой жизнью.

Анри шёл и размышлял: «Интересно, сколько людей прошло по этому туннелю за его историю? Сотни? Тысячи? И сколько из них сейчас живы, а сколько отдало жизнь за Республику?» Он знал, что лучше об этом не думать, потому что такие мысли отвлекают от работы, а работа требует полной концентрации, особенно когда ты — Кот, и от тебя зависит не только успех операции, но и жизни тех, кто идёт рядом, даже если эти «рядом» — такие же машины для убийства, как и ты сам.

В конце туннеля их встретила ещё одна дверь — стальная, герметичная, толщиной с ладонь взрослого мужчины. Над дверью горела красная лампа, а рядом висела табличка: «Accès interdit au personnel non autorisé. Toute infraction sera punie par la loi. Et par nous.» («Вход запрещён для неуполномоченного персонала. Любое нарушение будет наказано по закону. И нами.») Последние два слова были добавлены от руки — чёрным маркером, размашистым почерком человека, который не боится ни закона, ни Бога, ни даже начальника службы безопасности.

Крот приложил к считывателю не только карту, но и палец (отпечаток), и глаз (сетчатка), и, для верности, произнёс пароль: «La République n'a pas besoin de savants» («Республика не нуждается в учёных») — старую, ещё наполеоновскую фразу, которая была выбрана потому, что никто из посторонних не мог бы её произнести без запинки, а запинка означала бы лишнюю секунду, за которую охрана успела бы выстрелить.

Дверь открылась.

И они вошли в штаб-квартиру DGSE.

Помещение было огромным, размером с футбольное поле, и всё оно было заставлено столами, компьютерами, стеллажами с папками — всё это добро гудело, звенело, переговаривалось на десятках языков, создавая тот особый какофонический шум, который называется «рабочей обстановкой» и от которого у нормального человека через полчаса начинает раскалываться голова.

На стенах висели карты мира — не те глянцевые, которые продаются в книжных магазинах, а огромные, военные, с маркерами, булавками, флажками и надписями, сделанными красным фломастером: «Zone rouge — danger immédiat», «Zone orange — surveillance renforcée», «Zone verte — clients potentiels» («Красная зона — немедленная опасность», «Оранжевая зона — усиленное наблюдение», «Зелёная зона — потенциальные клиенты»). Зелёных зон было больше всего, и это, как ни странно, было самым страшным, потому что означало, что у Франции очень много потенциальных клиентов, и у каждого из них есть что-то, что Франции нужнее, чем ему.

Агенты сновали туда-сюда, как иголки в швейной машине. Один, лысый и нервный, пробежал мимо, бормоча в гарнитуру: «Нет, я не могу отправить подводную лодку в Танзанию, потому что подводная лодка не поместится в дипломатический багаж. Да, я понимаю, что посол очень хочет, но законы, мать её, физики не позволяют». Другой, молодая женщина в строгом брючном костюме, стояла у ксерокса и копировала документы, одновременно читая их и разговаривая по телефону с мужем, который жаловался, что она забыла забрать детей из школы. «Пусть поспят там одну ночь, — отвечала она. — Детям полезно спать в непривычной обстановке. Это развивает адаптационные механизмы». Третий, толстый мужчина в свитере с оленями, сидел в углу и перебирал бумаги, время от времени поднося их к носу и нюхая, будто надеялся уловить запах предательства.

— Проходите, не задерживайтесь, — сказал Крот, жестом фокусника указывая направление. — У нас мало времени.

Они прошли мимо комнаты, где хранились отравленные багеты, круассаны и сыры. Дверь была стеклянной, и через неё было видно, как сотрудники в белых халатах, похожие на кондитеров из дорогой пекарни, аккуратно укладывают в коробки свежевыпеченные круассаны, каждый из которых был пропитан быстродействующим ядом, не оставляющим следов. На коробках красовалась этикетка с надписью: «Offert par la République française — avec les compliments du Président» («Подарок от Французской Республики — с комплиментами президента»). Говорят, что подарочные наборы «Président» были самой популярной дипломатической валютой в Африке — их дарили на дни рождения, на инаугурации, на подписание торговых соглашений, и никто никогда не проверял, почему после каждого такого подарка у местного диктатора открывалось внутреннее кровотечение, которое не могли остановить даже лучшие швейцарские врачи.

— А вот и инженерное помещение, — негромко сказал Крот, останавливаясь у очередной двери. — Наша гордость.

В инженерном помещении было шумно. Там пахло припоем, металлом и напряжением — не тем психологическим, а электрическим, которое возникает, когда сотни приборов одновременно работают на пределе своих возможностей. Инженеры в синих комбинезонах склонились над каким-то устройством, и когда герои заглянули внутрь, они увидели, что это было биде.

Обыкновенное, на первый взгляд, биде — белое, фарфоровое, с хромированными краниками. Но инженеры обращались с ним так, будто это была новейшая ракетная система. Один из них, молодой парень с прыщавым лицом и в очках с толстыми линзами, прикручивал к днищу небольшой микрофон. Другой, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая географическая карта, проверял качество сигнала на осциллографе.

— Устанавливают подслушивающее устройство в биде, которое должны отправить в подарок на День Конституции президенту Новой Каледонии, — пояснил Крот, заметив любопытство в глазах Пуаре. — Знаете, новокаледонцы очень щепетильны в вопросах личной гигиены. Они никогда не откажутся от хорошего биде. А оно будет передавать все звуки, издаваемые в радиусе пяти метров, на наш сервер. Самые интересные звуки, как вы понимаете, издаются именно в туалете. Люди расслабляются, болтают, обсуждают секреты. А биде слушает.

— И что, надежная эта бандура? — спросил Корнишон, который всегда с подозрением относился к технике, потому что техника, в отличие от пулемёта, может отказать в самый неподходящий момент.

— Восемьдесят процентов успеха, — ответил Крот. — Остальные двадцать — люди, которые не разговаривают в туалете. Мы таких не любим. Они непредсказуемые.

Рядом, за следующей дверью, располагалось помещение, где собирали и расшифровывали записи с других таких биде. Оттуда доносилось монотонное журчание воды и стоны облегчения — такие знакомые, такие человеческие, такие... информативные. Специалисты по анализу данных сидели в наушниках и вручную вычленяли из этого белого шума слова, фразы, обрывки разговоров.

— На девяносто процентов поток данных состоит из воды и стонов, — пояснил Крот, видя, как вытянулись лица его коллег. — Но оставшиеся десять процентов — это золото. Государственные тайны, пароли, любовные признания, признания в шпионаже. Каждый такой разговор приближает Францию к её законному месту под солнцем.

— А что делают с теми, кто не разговаривает в туалете? — снова спросил Корнишон.

— Им отправляют круассан со слабительным в подарок. А потом слушают снова.

Корнишон одобрительно кивнул. Ему нравился этот подход — системный, безжалостный, эффективный. Прямо как его пулемёт.

Они пошли дальше.

Оружейная комната была их следующей остановкой. Она находилась в самом конце коридора, за дверью, которая открывалась только по отпечатку ладони и анализу крови — капля из пальца, и если состав крови не совпадал с эталонным, дверь выпускала из скрытых отверстий струю нервно-паралитического газа, от которого не было противоядия, потому что противоядие ещё не изобрели, а если и изобрели, то держали в секрете даже от собственных агентов, чтобы те не расслаблялись.

Стены были увешаны винтовками, пистолетами, автоматами, пулемётами. На стеллажах рядами лежали гранаты, мины, взрывчатка, детонаторы. В стеклянных шкафах, под замком, хранились образцы редкого оружия — бесшумные пистолеты, стреляющие иголками со снотворным, зажигалки-огнемёты, ручки-стилеты, галстуки-удавки. В углу стояло чучело бобра со встроенным термоядерным зарядом, которое когда-то планировали использовать для ликвидации советского полпреда в Анголе, большого фаната охоты, но тот проследовал по означенному маршруту без посторонней помощи – утонул в банной кадке, перепив кашасы – и обрёк тем самым бобра на вечную судьбу неприкаянного бедного родственника.

— Берите что нужно, — сказал Крот, широким жестом обводя помещение. — Но помните: чем тяжелее оружие, тем дольше вы будете бежать к самолёту. А бежать, скорее всего, придётся.

Корнишон не нуждался в советах. Он сразу направился к пулемётам, выбрал самый большой — FN MAG калибра 7.62, с сошками и оптическим прицелом, — и с любовью провёл рукой по стволу, будто гладил любимую собаку.

— Возьму два, — сказал он. — Один в каждую руку. И патронов — ящик. Или два. Или три. Сколько влезет в самолёт?

— Жак, — осторожно сказал Пуаре, — мы едем не на войну. Мы едем на изъятие ресурсов. Наверное, хватит и одного.

— Ты никогда не знаешь, когда понадобится второй, — философски заметил Корнишон. — На войне, как в любви: запасной ствол никогда не помешает.

Пуаре вздохнул. Он сам выбрал скромный набор: десять килограммов пластичной взрывчатки C-4, дюжину детонаторов, несколько таймеров и три небольшие лазерные мины для отвлечения внимания. Всё это аккуратно упаковал в рюкзак с усиленной защитой от сотрясений, после чего попытался незаметно умыкнуть бобра, но под строгим взглядом Крота медленно убрал руки от пушистого всадника апокалипсиса.

— А ты, Учёт? — спросил Анри.

Чеченец стоял у дальней стены и рассматривал инструменты. Их было много — от обычных отвёрток и плоскогубцев до хирургических скальпелей и специальных приспособлений, назначение которых вызывало у здорового человека желание немедленно уйти в монастырь. Учёт выбрал несколько тонких, почти невидимых лезвий, набор игл, маленький шприц с прозрачной жидкостью (на этикетке было написано: «Pentothal — для разговорчивых») и, подумав, добавил маленький плоский футляр, в котором лежала запасная батарейка для его любимого плеера — чтобы слушать Муцураева в перерывах между допросами.

— Готов, дон, — сказал он, закрывая футляр.

— Крот? — Анри повернулся к Клеману.

— Я уже всё взял, — ответил Крот, похлопывая себя по карману пиджака. Там, как позже выяснится, лежали: диктофон размером с ноготь, несколько поддельных паспортов на разные имена, маленький пистолет «Liberty» калибра 2 мм (который помещался в ладони и стрелял иголками, пропитанными кураре), и неизменная трость, которая на самом деле была оснащена передатчиком и могла передавать сигнал на расстояние до десяти километров, а в случае необходимости — выпустить облако слезоточивого газа.

Анри взял свой любимый табельный «Макаров» — старенький, потрёпанный, но надёжный, как швейцарские часы, и снайперскую винтовку, чтобы прикрывать коллег и вести оперативное наблюдение. Добавил запасную обойму, нож-бабочку (для тех случаев, когда стрелять было неспортивно), комплект сменной одежды и свой неизменный брелок с Крэйзи Фрогом из личного шкафчика — тот самый, который он носил с собой уже двадцать лет и который, по его глубокому убеждению, приносил удачу, потому что ни разу не подводил, а если и подводил, то Анри предпочитал об этом не вспоминать.

— Всё, — сказал он. — Погнали.

Их провели на специальную лётную полосу, расположенную в глубине бункера. Самолёт — старый, но надёжный Dassault Falcon 900, модернизированный для перевозки секретных грузов и еще более секретных агентов, — стоял со спущенным трапом, и двигатели уже тихо урчали, ожидая пассажиров. На фюзеляже, поверх стандартной серой краски, была нанесена эмблема DGSE — галльский петух, попирающий лапами земной шар, — а ниже — девиз: «Renseignement au service de la France» («Разведка на службе Франции»).

— Прошу на борт, — сказал стюард, мужчина лет пятидесяти, с идеальной выправкой и лицом, которое могло принадлежать как аристократу, так и наёмному убийце, а скорее всего — и тому, и другому одновременно.

Они поднялись по трапу. Внутри самолёт был обставлен с той особой роскошью, которая называется «казённой» — кожаные кресла, откидные столики, мини-бар, и в углу — небольшая статуэтка Марианны, символа Французской Республики, которая, кажется, смотрела на них с укором, будто говорила: «Надеюсь, вы понимаете, что делаете».

— Устраивайтесь, — сказал Крот, занимая место у иллюминатора. — Полет долгий, восемь часов. Можно поспать, можно выпить, можно посмотреть фильмы. У нас богатая коллекция. От «Трёх мушкетёров» до «Астерикса и Обеликса». Французское кино, разумеется. Американское не подаём — идеологически вредно.

— Кино – это для слабых духом, дон. Я буду слушать музыку. — Безапеляционно заявил Надоев, доставая винтажный плеер.

— Это пожалуйста. Только не вслух, — ответил Крот. — Мы не в казарме.

Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Двигатели заревели громче, и через минуту они уже были в воздухе, поднимаясь над Парижем, над Францией, над Европой, туда, где внизу оставались все их проблемы, все их грехи, все их надежды, а впереди была только тьма, пустыня и работа.

Крот дождался, когда самолёт набрал крейсерскую высоту и автопилот включил режим стабилизации. Только тогда он встал, подошёл к встроенному в перегородку экрану, подключил свою флэшку и щёлкнул пультом.

На экране появилось видео. Оно было чёрно-белым, с лёгкой рябью, будто снимали на плёнку, видавшую лучшие дни. Президент Макрель и генерал Монпасье сидели за большим столом в кабинете, похожем на Овальный кабинет в Белом доме, только с французским акцентом: на стенах висели картины импрессионистов, в углу стоял бюст Шарля де Голля, а на столе — корзинка с круассанами, которые, судя по всему, были настоящими, а не отравленными, потому что Монпасье время от времени отламывал кусочек и смачно жевал с громким чавканьем.

Макрель был, как всегда, безупречен: тёмно-синий костюм, белая рубашка, галстук в полоску, и та особая улыбка, которая появлялась на его лице только перед камерами. Монпасье был его полной противоположностью: грузный, с мешками под глазами, в мундире, который был ему слегка маловат, и с нагрудным знаком отличия, который он носил не потому, что гордился, а потому, что забыл снять после вчерашней попйки с другими высшими чинами Легиона.

— Дорогие друзья, — начал Макрель, и его голос, записанный на плёнку, звучал глуховато, с металлическим оттенком, как у диктора радио, который объявляет о начале войны. — То, что вы увидите и услышите, является государственной тайной. Разглашение карается по всей строгости закона. А также по всей строгости нашей фантазии, которая, как вы знаете, работает в неурочные часы особенно хорошо.

— Мы собрали вас здесь, — продолжил Монпасье, дожевывая круассан, — для выполнения задачи государственной важности. Джибути. Вы знаете, где это?

— Это страна в Африке, — быстро вставил Макрель, явно гордясь своими географическими познаниями. — Столица — Джибути. Очень удобно запоминается: страна Джибути и столица Джибути. Как Люксембург. Или Сингапур. Или Ватикан. Хотя Ватикан — это город-государство, а Джибути — страна-город. Или город-страна. Я всегда путаюсь.

Монпасье закатил глаза. Видеокамера, как беспристрастный свидетель, зафиксировала этот жест, и все пятеро зрителей в самолёте переглянулись.

— Простите, господин президент, — сказал Монпасье, вытирая губы салфеткой, — но столица Джибути — это не Джибути. Это... — он задумался, почесал затылок, — подождите... это... чёрт, забыл. Может быть, Диббути? Или Джабути? Или, в конце концов, Аддис-Абеба? Нет, Аддис-Абеба — это Эфиопия.

— Я же вам говорил, — наставительно сказал Макрель, — что нужно учить географию. А вы: «Брифинг, брифинг, я и сам всё знаю». Вот и не знаете.

— Я знаю, что Джибути — бывшая французская колония, — обиженно ответил Монпасье. — И что там есть французская военная база. И что там водятся редкоземельные металлы. А столица... какая разница, как называется столица? Они же не на экскурсию едут.

— Важно знать, куда вы летите, — парировал Макрель. — Представьте, что вы прилетаете, а вас встречает посол, и вы говорите: «Здравствуйте, господин посол прекрасного города... ну, этого... как его...» Это же позор!

— Хорошо, я запомню, — вздохнул Монпасье. — Столица Джибути — Джибути. Или не Джибути. Я уточню. Обязательно уточню. Вот вернусь с брифинга и открою Википедию.

— Так, вернёмся к делу, — Макрель сделал строгое лицо, которое должно было означать «разговор окончен, я здесь главный». — Стратегическая важность поставленной задачи не подлежит сомнению. Джибутийские редкоземельные металлы нужны Франции для производства новейших систем вооружения, а также для производства смартфонов, планшетов и других устройств, без которых наша элита не мыслит своего существования. Поэтому наша цель — приватизировать как можно больше джибутийских ресурсов. Он сделал паузу, посмотрел в камеру, и в его взгляде зажглось то, что, возможно, можно было назвать патриотизмом, а возможно — просто жадностью, но в их деле эти понятия часто смешивались, как коктейль «Кровавая Мэри» и сельдерей.

— Приватизировать, — подхватил Монпасье, — означает взять. Всё. Без остатка. И быстренько погрузить на самолёт. Африканцы народ горячий, но недальновидный. Они спохватятся только через неделю, когда мы уже будем пить шампанское на Лазурном берегу.

— И запомните, дети мои, — сказал Макрель, и его голос стал вдруг жёстким, металлическим, как лезвие гильотины. — Никаких свидетелей.

Он сказал это так, будто речь шла не о людях, а о мусоре, который нужно вынести и забыть. Один, два, десять, сто — какая разница? Свидетели — это проблема. А проблемы нужно решать. Жёстко. Эффективно. Без сантиментов.

Анри, сидевший в кресле с брелоком в руке, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Этот момент удивил его. Раньше на подобных миссиях никогда не давали такой инструкции. «Изъять ресурсы» — да, пожалуйста. «Нейтрализовать охрану» — бывало. Но «никаких свидетелей» — это значило, что речь идёт не просто о краже, а о зачистке. О том, что после их ухода в Джибути не должно остаться никого, кто мог бы рассказать, что произошло.

И брифинг никогда не делал лично президент. Это была ещё одна странность, которая не давала Анри покоя. Обычно записывали ролики в отделе пропаганды, с актёрами, которые изображали важных шишек, или, в крайнем случае, с Монпасье, который любил чувствовать себя главным. А тут — сам Макрель. Собственной персоной. Со своими круассанами и своей неуверенностью в географии.

— Ну что ж, ничего нового – классическая африканская работёнка, — с ленцой потягиваясь, бросил Корнишон. — Кстати, вас, мужики, тоже вызывали в отдел внутренних расследований поспрашивать про наши прошлые африканские турне? Срыв выборов в Чаде, взрыв в Конго – золотые деньки…

— Ага, Жак, было дело. Национализация в Камеруне, фальшивое землетрясение в Верхней Вольте. Я им всё рассказал, как на духу – мне стыдиться нечего. Мы своё дело всегда делали на совесть. Этим ленивым африканцам бы у нас поучиться, и может лет через 10 смогут на себя взять всю свою грязную работу, а не на нас надеяться, — отозвался Пуаре откуда-то из хвоста самолёта.

— Ааа, шайтан бы их побрал. Меня тоже вызывали, но я не пошёл – пересматривал шестой сезон в тот день. Делать мне нечего – отчитываться перед этими потребителями ослиных нечистот. Они и сами знают, на что Учёт Надоев способен и как качественно он проводил время в своих поездках! — Чеченский диверсант ненадолго оторвался от любимого сериала, чтобы вставить свои пять копеек.

Анри обратил внимание, что Крот отмолчался по этому вопросу – видимо птицу столь высокого полёта не будут трогать по всяким пустякам в отличие от них, парней, которые никогда не боялись запачкать руки в процессе разгребания чужого дерьма, а потом вспомнил свой неприятный разговор с Дюраном и Дюпоном, их бесконечные вопросы про Конго, Бенин, Габон и остальные накопившие за годы работы спецоперации. «Вряд ли это совпадение: африканская миссия в старом составе впервые за долгие годы, подозрительное оживление в департаменте внутренних расследований. Что-то здесь не так, — подумал Кот. — Что-то очень не так».

Он посмотрел на Крота, но Крот сидел с непроницаемым лицом, поправляя очки, и его тёмные стёкла не отражали ничего, кроме пустоты. Учёт, кажется, опять был в наушниках и что-то бубнил себе под нос, вероятно учил наизусть очередную серию «Друзей», где Чендлер снова шутил, а никто не смеялся. Пуаре сосредоточенно перебирал содержимое своего рюкзака, проверяя, не забыл ли он положить запасной детонатор. Корнишон уже спал, его огромное тело расслабилось, и он издавал звуки, похожие на урчание мотора грузовика.

А самолёт летел на юг, унося их всё дальше от дома, от привычной жизни, от всего, что они знали, — туда, где в пустыне, под палящим солнцем, их ждали редкоземельные металлы, охрана и приказ, который не оставлял выбора.

Никаких свидетелей.

Анри закрыл глаза и попытался уснуть. Но сон не шёл. В голове крутились обрывки мыслей, воспоминаний, страхов, определений. «Свидетель — это тот, кто видел. А тот, кто видел, может рассказать. А тот, кто расскажет, может погубить. А того, кто может погубить, нужно...»

Он открыл глаза, посмотрел на свой брелок с Крэйзи Фрогом, и лягушка, как всегда, смотрела на него своими выпученными глазами, будто спрашивала: «Ну что, Кот, готов?»

«Готов», — мысленно ответил Анри.

Глава 3. Предательство

Джибути. Аэропорт Амбули. Полночь, 43°C в некой абстрактной, не существующей в этой части света тени. Тьма была густой и горячей, сквозь нее проносились запахи пережаренной рыбы с базара, едкого мазута с танкерного терминала и вездесущей мелкой пыли, въедающейся в поры. Воздух вибрировал от зноя, словно разогретый гигантский лист жести, а в нем звенели невидимые москиты, готовые пить кровь и пот верных сынов Франции. Анри «Кот» Пуатье, незаметный в своем сером камуфляже Daguet, выцветшем до цвета выгоревшего бетона и потрескавшемся на сгибах, наблюдал за зоной эвакуации через прицел снайперской винтовки PGM Hécate II; тяжелый, как чувство вины, холодный металл приклада – единственное утешение в этом пекле, напоминающее о парижской прохладе. Перед ним разворачивалась операция «Песчаный Ренессанс» – грандиозная кража века, доверенная команде психопатов и одержимому патриоту с лягушачьим фетишем.

Поначалу всё шло изумительно. Как по маслу, смазанному густой, еще теплой африканской кровью. Проникнув на территорию Джибути, оперативная группа тихо, по одному, используя ножи Fairbairn-Sykes с черными матовыми клинками (чтобы не бликовали в лунном свете) и бесшумные пистолеты Welrod, ликвидировала всех людей, попадавшихся ей на пути от северной границы до Амбули – всего 6514 человек. От спящих в хижинах кочевников-афаров до пограничников в душных будках, от водителей фур на трассе RN1 до ночных сторожей на полузаброшенных складах. По пути были приватизированы и распиханы по армейским 120-литровым вещмешкам цвета хаки горы ценных ресурсов: слитки золота с клеймом Нацбанка Джибути, грубые алмазы из копей Али-Сабих, образцы тантала и ниобия в свинцовых контейнерах, даже несколько канистр с "черным золотом" из пробной скважины в Губбет-аль-Хараб. Таким образом, к зоне эвакуации Анри с коллегами прибыли усталыми, пропахшими порохом, кровью и потом, но удовлетворенными и нагруженными, как мулы на тропе соли. Началась финальная стадия – погрузка и экстракция.

Жан-Поль Пуаре, специалист по элегантным решениям, в своем неизменном клетчатом кепи и с потрепанным саквояжем, похожим на докторский, расставил свои «произведения искусства» – аккуратные коробочки противопехотных мин «МИНЕМИЗ» русского производства и несколько изящных, как скульптуры Бранкузи, пластилинообразных С4-зарядов с лазерными датчиками и пневматическими глушителями – по периметру стратегического терминала. Первая же попытка ночного патруля из десяти сонных солдат с дешевыми китайскими клонами АК-47 приблизиться закончилась тихим хлопком и влажным шлепком падающих тел, кровавым фейерверком, разбрызгавшим внутренности по потрескавшимся от соли ржавым контейнерам. Пуаре поправил потрескавшиеся роговые очки и пробормотал: «Сработано чисто». «Эстетично», – добавил Крот.

Жак «Мясник» Корнишон, массивный, как гора, в растянутой тельняшке поверх бронежилета, не заставил себя ждать. Как только сирены старой советской «Искры» на вышке (оставшейся со времен дружбы с СССР) завизжали в ответ на взрыв, он выкатил из тени своего "малыша" – огромный, наводящий ужас 12.7-мм пулемет «Браунинг M2HB» на треноге. Его металлический рык слился с восторженным ревом Корнишона: «УРААА! ДАЙТЕ МНЕ ЦЕЛЕЙ!» Ствол раскалился докрасна. Поток трассирующих пуль, оставляющих в темноте ожоги на сетчатке, рисовавших огненные шланги смерти, срезал поднявшуюся по тревоге роту джибутийских рейнджеров в новеньких, но плохо сидящих камуфляжах в стиле digital desert, превратив их в кровавое месиво у въездных ворот еще до того, как они поняли, откуда бьют. «Мясник» вел счет вслух: «...Сто сорок семь! (длинная очередь по бегущим фигурам) Сто сорок восемь! (очередь вдоль стены) Гражданских пока ноль! (оглядывается в поисках случайной жертвы) Скукота!»

Учëт Надоев, двигавшийся бесшумно, как тень, в черном комбинезоне без опознавательных знаков, действовал скрытно. Он просочился в диспетчерскую вышку, как призрак, используя вентиляционные шахты словно знакомые ему с детства горные тропы. Через пять минут тишину прорезал лишь один, короткий, обрывающийся стон и глухой стук падающего тела. Еще через две – Надоев вышел, вытирая о брюки из тонкой кожи костяной скребок с замысловатым чеченским орнаментом – знаком его рода, и кивнул Анри. Доступ к складам и взлетной полосе был открыт. Его тонкие губы дрогнули в подобии улыбки, краткой и леденящей.

Клеман «Крот» де Шантон, невозмутимый в своем безупречно белом колониальном костюме и с тростью из черного дерева с серебряным набалдашником в виде крота, ориентировался в кромешной тьме по памяти, улавливая малейшие нюансы: звук скрипящих старых советских погрузчиков «БелАЗ», запах мазута, смешанный с пылью и потом носильщиков, и координировал погрузку. Рабочие в рваных одеждах, нанятые через местного подрядчика (которого уже ликвидировал Надоев), таскали грузы: золотые слитки в дутых даффлбэгах с маркировкой "BNP Paribas - Vault 7", алмазы в холщовых мешках из-под кофе, оцинкованные контейнеры с редкоземельными концентратами и радиоактивным урановым желтым кеком, бочки с нефтяными пробами из района Хор-Амбадо – даже несколько мешков ценного вулканического грунта с геотермального поля Ассаль, помеченные как «сувениры». Все это грузилось на огромный зафрахтованный через подставную фирму в Кипре «Ан-124 Руслан», рев чудовищных двигателей которого заглушал все остальные звуки. Его жадное чрево поглощало богатства целой страны, а Крот щелкал сканером штрих-кодов, подключенным к планшету в водонепроницаемом чехле, как кассир в гипермаркете, ведя учет грузов. «Три тонны колтана, маркировка DRC-04... Темп хороший, Анри. Франция будет довольна». Его голос был ровным, без эмоций, как у диктора автоответчика.

Анри, прижавшись щекой к прохладному, как могильная плита, прикладу, ощущал странное спокойствие. Как перед прыжком в бездну. Он выполнил ритуал – пометил угол заброшенного ангара неподалеку, где когда-то хранились французские истребители "Мираж". Пшшш. Струйка была слабой – обезвоживание. Запах смешался с пылью, гарью и далеким ароматом моря. Работа шла. Служение Родине свершалось. Он уже представлял, как генерал Монпасье (толстый, лысый, с вечной сигарой) поднимает бокал золотистого шампанского Krug Clos d'Ambonnay на новой 60-метровой яхте , заложенной на добытое им, Анри, золото. Он даже позволил себе краткую мысль: может, после этого купить плюшевому Крэйзи Фрогу цилиндр побольше? Или настоящий шелковый, из магазина на рю де Риволи?

И тогда ад грянул в литавры.

Без предупреждения, без единого выстрела тревоги, по всей стране взревели сирены. Не постепенно, а сразу на полную мощность. Не одна «Искра», а десятки, сотни – на военных базах США (Кэмп-Лемонье), Китая, Японии, полицейских участках, даже на минаретах мечетей. Гулкий, пронзительный вой, раздирающий барабанные перепонки, разносящийся над спящим городом, портом, пустыней. Звук был оглушительным, пронзительным, сводящим с ума, как рой стальных ос. Он бил по нервам, заставлял сжиматься сердце. Одновременно вспыхнули военные прожектора, мощные, установленные на вышках и броневиках, прорезая тьму лучами, ослепительными, как электросварка, яркими как солнце, освещая поле боя, усеянное телами, искаженными гримасами ужаса, и их маленькую, смертельно опасную команду. Они были как мухи в молоке, выставленные напоказ.

– Ловушка! – заорал Пуаре, его спокойный голос впервые сорвался на визг, высокий и нелепый. Он бросился к своему самодельному, в корпусе от советского радиоприемника «ВЭФ», пульту дистанционного подрыва, но было поздно. Кто-то заглушил сигнал.

С неба, с ревом, глухим и зловещим, как дыхание Левиафана, заглушающим сирены, обрушился шквал огня. Вертолеты «Ми-24» "Крокодилы" с характерным силуэтом, с дульными тормозами, похожими на зубастые пасти, с пушками ГШ-23Л, строчащими огненными ножами, поливали свинцом позицию Корнишона. Стекла вышки, где был Надоев, осыпались дождем осколков. Танки Т-72, замаскированные под груды контейнеров, выкатившиеся словно из-под земли, с лязгом гусениц и скрежетом металла, сминали ограждения и контейнеры, ведя огонь фугасными снарядами. С дальних позиций завыли реактивные системы залпового огня «Град». Небо прочертили следы зенитных ракет, но их целью были не самолеты, а... конкретная точка на земле.

– НАДОЕВ! – успел крикнуть Анри, увидев, что чеченец, ловко уворачиваясь от пуль, как горный тур, попытался укрыться за бетонным бункером. Но укрыться было негде. Прожектора сомкнулись на нем, как клещи. С пронзительным свистом, нарастающим до визга, оставляя в небе огненный шлейф, с высоты спикировала небольшая, но смертоносная российская тактическая ракета «Искандер-М». Цель – квадрат пять на пять метров, где стоял Учëт Надоев.

Вспышка. Ослепительно-белая. Словно кто-то щелкнул гигантской фотокамерой прямо перед лицом. Ярче тысячи солнц. Сетчатка Анри запеклась, оставив на несколько секунд только зеленое пятно. Анри, инстинктивно закрыв глаза и вжавшись в бетон, почувствовал, как тепловая волна, сухая, обжигающая, словно дыхание дракона, опалила ему лицо и руки. Кожа на тыльной стороне ладоней тут же покраснела. Грохот. Не просто звук, а физический удар, опрокинувший его на спину, выбивший воздух из легких, сотрясший землю до основания, заставивший танки покачнуться на рессорах, выбивший стекла за километры. Даже могучий «Руслан» дрогнул на шасси. Поднялся гриб. Столб пламени и дыма, мгновенно принявший форму. Не огромный, стратегический, а компактный, ядовито-оранжевый, как гнойный прыщ на лице пустыни, с черной юбкой пыли у основания. Когда свет померк и пыль немного осела, оставив горьковато-металлический привкус во рту, на месте бункера и Надоева зияла аккуратная, оплавленная по краям воронка глубиной метра три. От мастера добычи информации не осталось ровным счетом ничего. Даже инструментов. Исчезли и костяные артефакты, и его холодная ярость. Только легкое радиоактивное свечение в ультрафиолетовом диапазоне (это Анри знал бы, будь у него соответствующий прибор) и запах озона, как после сильной грозы. «Эргономично...» – прошептал Анри, и в его голосе, хриплом от пыли и шока, прозвучала нечеловеческая, кошачья ирония.

Хаос достиг апогея. Бой превратился в бойню. Пуаре, вскинувший свой пульт в ярости, пытаясь подорвать подкативший танк вручную, как смертник, попал под шквальный огонь крупнокалиберного пулемета «Корд» с бронетранспортера. Его щуплое тело буквально разорвало на куски, разметав клетчатую кепку и очки по бетону. Корнишон, оглохший от взрыва, ослепленный прожекторами, но все еще ревущий как раненый бык и не утративший боевого задора, продолжал орать и палить из своего «Браунинга», стреляя уже куда попало, в ослепляющем свете и оглушительном грохоте, пока ракета ПТУР "Штурм-С" с вертолета не превратила его и пулемет в пылающий костер из мяса и металла. Его последний крик слился с ревом пламени. «Мясник» погиб, так и не досчитавшись вожделенных «случайных жертв» в этот раз.

Где Крот? Анри, отползая за груду ящиков, метнул взгляд к «Руслану». Самолет стоял нетронутый, двигатели ревели, но погрузочные трапы были пусты. Клеман де Шантон, его элегантный коллега с тростью, исчез. Растворился. Как призрак. Как он умел. Как будто его и не было. Ни звука, ни запаха его дорогого одеколона Guerlain Vetiver, ни физического следа – ничего. Предательство висело в воздухе гуще пыли, радиации и запаха горелой плоти.

Анри остался один. Последний из могикан безумной команды. Один против армии, танков, вертолетов и ядерного оружия. Кошачий инстинкт выживания сработал быстрее мысли. Выжить. Только выжить. Он отшвырнул тяжелую, бесполезную теперь винтовку, сбросил разгрузку с магазинами и гранатами, оставив только пистолет Glock 17 с глушителем и маленький, пропитанный потом и страхом, носовой платок с вышитой кислотно-зеленой лягушкой. Его взгляд, еще не восстановившийся после вспышки, упал на решетку ливневой канализации в метре от него. Ржавая, покрытая каким-то липким черным налетом, заросшая грязью, но... приоткрытая, словно сама судьба подсунула ему этот выход. Путь к спасению пролегал через дерьмо, смерть и гниющую морскую органику.

Он нырнул в черную пасть, не раздумывая, как тушкан, преследуемый ястребом. Резкий, тошнотворный запах ударил в нос. Холодная, зловонная жижа – густой коктейль из соленой морской воды, нечистот, нефтепродуктов и бог знает чего еще – приняла его в свои объятия. Она залила рот, нос, уши. Темнота была абсолютной. Хуже, чем в самой глубокой пещере. Он плыл, полз, карабкался по слизкой, обросшей ракушками трубе, ориентируясь только на слабый ток воды и инстинкт крысы, бегущей с тонущего корабля. Звуки боя, взрывы, рев сирен, крики умирающих, постепенно стихали, заглушаемые шумом потока и навязчивым звоном в ушах и биением его собственного сердца, громким, как барабан в гробнице. Он не знал, куда ведет труба. На север? На восток? В чистилище? Главное – прочь. Прочь от ядерного ада Джибути. Прочь от предательства.

Час? Два? Сутки? Потеря крови из царапин? Радиационное облучение? Время потеряло смысл. Ориентировался по смене течений и упавшему давлению в ушах. Он вынырнул. Судорожно глотая воздух. Солнце било в глаза, обжигая сетчатку, невыносимо яркое после тьмы канализации. Воздух был сухим, пыльным: полынь и раскаленный камень, без запаха моря. Он был где-то в глубине континента. Перед ним раскинулись выжженные солнцем холмы, пустынные, безжизненные, усеянные колючим кустарником wait-a-bit и камнями цвета ржавчины. На горизонте маячили низкие, глинобитные постройки с плоскими крышами. Африка. Но не Джибути. Эритрея.

Анри Пуатье, бывший суперагент и патриот, а ныне вонючий, покрытый черной жижей и струпьями от ожогов, оборванный, получивший изрядную дозу радиации, облученный бродяга, выполз на берег пересыхающей речушки, где валялись пластиковые бутылки и кости мелкого скота. Он был пуст. Опустошен физически и морально. Пуст, как та воронка от тактического ядерного удара. Только злость на Крота и тех, кто стоял за ним, глубокая, черная, как труба, из которой он выполз, тлела где-то глубоко внутри, как уголь под пеплом. Она согревала.

Анри снял остатки серого камуфляжа, ставшего лохмотьями, сжег их тут же, на костре из сухого колючего кустарника "акации кручёной", дающего едкий дым. Остался в грязной, но нейтральной рубашке из хлопка и брюках из прочной ткани. Вытащил из потайного кармана в поясе поддельные документы: паспорт ЕС, чуть разбухший от влаги, «Альдо Морони, инженер-гидротехник из Римини». Итальянец. Почему бы и нет? Он знал язык на уровне "Una pizza margherita, per favore" и "Dove è il bagno?", но этого хватит. Надежды на большее не было.

Он добрел до поселка. Пыльная, выцветшая вывеска на амхарском и тигринья: "Тинсэ". Эритрея. Место, забытое Богом, временем и даже колонизаторами. Развалины итальянской колониальной заставы 30-х годов, сложенной из темного вулканического туфа, возвышались на холме как призрак империи. Анри-Альдо, шатаясь от слабости и жажды, еле передвигая ноги, с лицом, обожженным ядерной вспышкой (красным, как вареный рак) и покрытым грязью и копотью, предстал перед местным старостой – дряхлым аксакалом по имени Угачака, сидевшим на облезлом пластиковом стуле у глиняной хижины под единственным деревом – чахлой акацией. Его глаза были мутными от катаракты, но взгляд из-под нависших век – цепким, как у стервятника.

– Chi sei? Cosa vuoi? (Кто ты? Что тебе надо?) – пробурчал старик, плюя темной от ката слюной на раскаленную до блеска землю. Рядом лежала палка-посох с набалдашником в виде орла – символ власти.

Анри, пересохшим ртом, собрав остатки сил, на ломаном итальянском вперемешку с французскими словами, объяснил: "Naufragio... nave... affondata... Boul-boul, d'accord?" (Кораблекрушение... корабль... затонул...). Инженер, чудом спасся в кораблекрушении, нужна работа, кров. Он показал документы, которые выглядели вызывающе новыми и европейскими на фоне всеобщей разрухи. Владелец фото на паспорте – упитанный брюнет – лишь отдаленно напоминал изможденного блондина Анри.

Старик долго смотрел на него, щуря слезящиеся глаза, всматриваясь не в документы, а в самого человека, в его осанку, в остатки военной выправки. Потом что-то пробурчал под нос на языке тигринья, быстром и гортанном, непонятном Анри. "Ferenghi. Italiano. Governo!" (Белый человек. Итальянец. Правительство!) Вокруг собралась толпа. Женщины в ярких, но выцветших платьях, дети с большими от недоедания животами, мужчины в поношенных шортах и сандалиях из покрышек. Изможденные лица, одежда из мешковины и дешевой синтетики, глаза, в которых читались голод, усталость и... странная тоска по порядку, по сильной руке. Анри не понимал слов, но уловил суть: "Итальянец... Колонизатор... Помнит ли он наши порядки?"

И тут произошло невероятное. Аксакал вдруг выпрямился, отбросив дряхлость, откашлялся и громко, на удивление четко, как глашатай, произнес:

– Governatore! (Губернатор!) Он указал на Анри дрожащим пальцем с кривым ногтем.

Толпа замерла, потом загудела. Шепот пошел по кругу. Слово подхватили, сначала неуверенно, потом все громче: "Governatore Italiano!" "Il nuovo capo!" "Губернаторе! Губернаторе!" Кто-то из подростков принес ржавый стул с оторванной плетеной сидушкой с отломанной ножкой. Какой-то старик с лицом, как старый оливковый корень, сорвал колючую ветку акации и вручил Анри, как скипетр. "Per il comando!" (Для командования!) Женщина в синем платье положила к его ногам плоскую лепешку из теффа: "инджера" – драгоценный в этих краях хлеб, еще теплый. "Mangia, Governatore!" (Ешь, Губернатор!)

Анри "Кот" Пуатье, спецагент DGSE, порнограф-любитель и беглец из ядерного ада, сидел на кривом стуле посреди эритрейской деревни, с колючей веткой (впивающейся в ладонь) в руке и лепешкой (притягивающей мух) у ног, и осознавал, что его только что назначили колониальным губернатором Тинсэ. Абсурд победил реальность. Абсурд достиг космических масштабов. Голодные, измученные люди, чьих предков угнетали итальянцы при Муссолини, теперь с надеждой и почти религиозным трепетом смотрели на него, "Альдо Морони", как на спасителя, носителя потерянной жесткой руки "mano dura" и, видимо, инженерных знаний по ирригации, чтобы оживить мертвые колодцы.

Он попытался протестовать, запинаясь на итальянском: "Ma io non sono... Non posso..." (Но я не... Я не могу...) "Non sono il vostro governatore!" (Я не ваш губернатор!)

– Silenzio, Governatore! (Тише, Губернатор!) – рявкнул аксакал, и его голос, внезапно сильный, заставил вздрогнуть даже Анри, и толпа послушно замолчала. – Tu comandi. Tu porti ordine. Come... come gli italiani prima. (Ты командуешь. Ты приносишь порядок. Как... как итальянцы раньше). "Tempi d'oro..." (Золотые времена...) - вздохнул кто-то из толпы.

И Анри понял. Они не просто приняли его за итальянца. Они отчаянно жаждали итальянца. Жесткого, решительного колонизатора, который наведет порядок в их хаотичном, голодном существовании. Порядок любой ценой. И он, случайно оказавшийся здесь, грязный, обожженный, полумертвый, в нужное время в нужном месте, стал этим символом. Живым фетишем. Символом прошлого, которое они странным образом идеализировали. Как будто голод и нищета стерли память о "тяготах колониализма".

Первые дни прошли в странном полубреду. Анри-Альдо-Губернатор, поселившийся в наименее развалившейся хижине с земляным полом и дырявой крышей, пытаясь не умереть от голода и дизентерии и не выдать себя, инстинктивно применял управленческие навыки разведчика и выживальщика. Он организовал патрули из подростков с заостренными палками для наблюдения за подступамик деревне. "Avvistare nemici o stranieri!" (Замечать врагов или чужаков!) Ввел "налог" в виде воды из скудного колодца и теффа с крошечных полей для "губернаторской казны". "Per il bene comune!" (Для общего блага!) Распределял скудные ресурсы по строгому списку с видом полководца, раздающего награды. "Tu - oggi. Tu - domani." (Ты - сегодня. Ты - завтра.) К его удивлению, это работало. Люди слушались. В Тинсэ воцарилось подобие порядка. Сурового, колониального, но порядка. Очереди у колодца, патрули на холмах, отсутствие драк. Люди стали называть его "Governatore Ferreo" – Железный Губернатор. Он даже пометил угол своей глинобитной "резиденции". Пшшш. Символический акт во враждебной пустыне. Запах быстро перебило козьим пометом и дымом очага, но ритуал был соблюден. Он все еще был Котом.

Но тишина не могла длиться вечно. Его импровизированное королевство было слишком хрупким. На горизонте, в мареве полуденного зноя, поднимая тучи пыли, как предвестник бури, появился джип. Новенький, бронированный, с решеткой радиатора, как ухмыляющаяся пасть, «УАЗ "Патриот"» с российскими триколором и знаком "Z" на капоте. Он ехал быстро, уверенно, игнорируя колдобины. Из него вышли двое. Офицеры российской военной миссии в Эритрее. Один – молодой капитан с идеально выбритыми щеками, начищенными до зеркального блеска сапогами, пистолетом Стечкина в кобуре на боку и холодными, как сибирский лед, глазами, сканировавшими деревню с презрением. Второй – пожилой, грузный подполковник в слегка мятом полевом обмундировании, с лицом, обветренным степными ветрами, шрамом через бровь, и цепким взглядом разведчика, который ничего не упускал. Он представился, говоря по-английски с сильным акцентом, но бегло:

– Подполковник ГРУ Семен Камский. А это капитан Иволгин. Мы... обеспечиваем стабильность в регионе. Слышали, тут у вас новый губернатор объявился? Итальянец? После стольких лет... Очень интересно. Очень-очень интересно. – Его взгляд скользнул по Анри, останавливаясь на обожженных руках, на грязной, но явно не африканской рубашке, вынюхивая фальшь, как гончая зайца. Капитан Иволгин бесстрастно щелкнул затвором своего планшета, начав запись. – Может, пригласите на стаканчик чая? Солнце палит немилосердно. У нас к вам вопросы, синьор... Морони.

Железный Губернатор Тинсэ, почувствовал, как знакомая тень предательства и опасности снова накрывает его, холодная, несмотря на зной. Русские. Москва. Ключевые союзники Эритреи. База в Ассабе. И те, кто мог стоять за ловушкой в Джибути? За этим "Искандером"? Или просто очень любопытные гости? Он кивнул, сделав глубокий вдох, пытаясь придать своему грязному, обожженному лицу выражение радушного итальянского гостеприимства, как у хозяина траттории.

– Prego, signori! Entrate, prego! (Пожалуйста, господа! Заходите, пожалуйста!) – произнес он, широко улыбнувшись, демонстрируя зубы, которые не чистил со дня бойни, мысленно проклиная Крота, генерала Монпасье, Джибути и весь безумный мир, который втянул его в эту немыслимую авантюру. Путь к мести только что стал круче, длиннее и смертельно опаснее. И начинался он с чаепития из жестяных кружек под выжженным эритрейским солнцем, под недремлющим прицелом русских глаз. А где-то там, в Париже, наверняка улыбался в свои темные очки Крот.

Глава 4. Кот и Петух

Глинобитная «резиденция» Железного Губернатора Тинсэ наполнилась густым, нездоровым напряжением. Характерный душок крепкого, горького эритрейского чая «ши» смешивался с потовым амбре подполковника Камского, пылью, въевшейся в стены, и едва уловимым ароматом дорогого русского табака «Памир» от капитана Иволгина. Анри-Альдо, пытавшийся сохранить маску вежливого недоумения, чувствовал, как ледяные щупальца опасности сжимают горло.

– Скучно здесь, синьор Морони, – Камский развалился на единственном более-менее целом стуле, его форма туго натянулась на грузном животе. Иволгин стоял у входа, бесстрастный, как истукан, но глаза, холодные, как воды Ладоги, неотрывно следили за каждым движением Анри. – В Эритрее... одна рутина. Патрули, отчеты, песок. Надо развлечься. Вы знакомы с нашей славной русской игрой? Штоссом?

Анри почувствовал ледяной укол в спине. Штосс? Карточная игра, где ставки растут как грибы после дождя, а проигравший часто лишается не только денег. «Нет, синьоры, не знаком, – пробормотал он, стараясь звучать как можно более по-итальянски невинно. – Sono un idraulico, non un giocatore!» (Я сантехник, не игрок!)

– Не беда! Научим! – Камский широко улыбнулся, обнажив золотую коронку. Он ловко достал из нагрудного кармана колоду карт. Не простых, а старинных, с золочеными краями и мрачными гравюрами в стиле «русский модерн» – химеры и двуглавые орлы. – Со ставками, чтобы было интереснее. Деньги? Скучно. Давайте на раздевание! По-братски! Вот истинно русская забава! – Его смех был гулким, но в нем не было ни капли веселья.

Анри понял – отказ невозможен. Это ловушка, более изощренная, чем мины Пуаре. Он кивнул, чувствуя, как пот стекает по спине под грязной рубашкой. Игра началась. Камский щелкал картами с ловкостью шулера, раздавая их на кривой деревянный ящик, служивший столом. Анри делал вид, что не понимает правил, намеренно проигрывая мелкие ставки – ремешок от часов (фальшивых), носовой платок с лягушкой (Камский фыркнул, увидев его).

Но напряжение росло. С каждой раздачей, с каждым сброшенным предметом одежды, Камский начинал говорить. Говорить о котах. Не о животных, а о «котах» – с многозначительным взглядом на Анри.

– А знаете, синьор, у нас в России с котами всегда... сложно, – начал Камский, выкладывая карту. Анри скинул рубашку, обнажив обожженную кожу и старые шрамы. – Вот, скажем, при Иосифе Виссарионовиче... Целые породы под подозрение попали. Сиамских, говорят, шпионами считали. Усы слишком уж подозрительные! Депортировали... в Сибирь. Морозы, знаете ли... не пережили. Жалко. – Он вздохнул, играя в сожаление. Анри почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– А потом этот безумец Лысенко! – Камский продолжил, выигрывая очередную ставку. Анри снял брюки, оставшись в поношенных боксерах. Иволгин ухмыльнулся в углу. – Убеждал всех, что котов можно... переучить! Из хищников – в травоядных! Мол, социалистический реализм и биология! Кормили их одной травой... Доходило до каннибализма, гады полосатые. Жуть! Но наука требовала жертв... – Его взгляд уперся в Анри, пытаясь считать страх. Кот сохранял каменное лицо, хотя внутри все сжималось.

– А уж про селекцию... – Камский смаковал слово, раздавая карты для решающей партии. Анри понимал – дальше он снимет трусы. А потом... пуля. – Скрещивали не пойми что! Персов с дворнягами! Сфинксов с сибирскими! Хотели супер-кота вывести! Умного, преданного, незаметного... Получились уроды. Болезненные, злые. Пришлось... ликвидировать. Жалко, конечно. Но порядок важнее сантиментов, правда, синьор Морони? – Он бросил на стол карту. Туз пик. – Ваша ставка... последняя.

Анри посмотрел на свои карты. Мусор. Он был в ловушке. Голый, в прямом и переносном смысле, под дулами русского оружия. Запах страха – свой и при этом такой чужой – висел в воздухе. Он потянулся к краю своих боксеров, готовясь к унижению и, вероятно, смерти. Камский улыбался, предвкушая развязку. Иволгин небрежно положил руку на кобуру.

И в этот момент небо зарычало.

Не гром. Глухой, нарастающий гул, переходящий в оглушительный рев. Стены хижины затряслись, с потолка посыпалась пыль и глина.

– Что за черт?! – рявкнул Камский, вскакивая и роняя карты.

Свист. Пронзительный, леденящий душу. Знакомый свист.

ВЗРЫВ! Где-то совсем рядом, сотрясая землю. Потом еще один. И еще. Грохот разрывов, вой сирен на базе, крики испуганных жителей Тинсэ за стенами. Бомбежка! И не учебная.

– Нападение! – заорал Иволгин, выдергивая пистолет и бросаясь к двери. Камский, на мгновение растерявший свое напускное спокойствие, рванул за ним. «Джибутийцы? Повстанцы? Наши?!» – пронеслось в голове Анри.

Хаос был абсолютным. Идеальным прикрытием. Анри не раздумывал. Боксеры остались на месте – честь Франции была спасена, но жизнь дороже. Он нырнул под ящик-стол, а затем, как тень, выскользнул в заднюю дыру в стене, которую присмотрел заранее "на всякий случай". Бежать! Босиком, по раскаленным камням и колючкам, под падающими осколками и в клубах пыли. Он знал, куда бежать. К железной дороге. Той самой, что шла из порта Ассаб вглубь континента, в мятежный, полупризрачный Джубаленд.

Он бежал, игнорируя жгучую боль в ногах и легких, подгоняемый адреналином и яростью. Мимо него проносились перепуганные козы, орущие женщины, солдаты эритрейской армии в рваной форме, бестолково мечущиеся с древними АКМ наперевес. Он достиг насыпи как раз, когда грохочущий, заляпанный красной глиной товарный состав, ведомый древним тепловозом General Electric времен Холодной войны, замедлял ход перед полуразрушенной станцией Тинсэ. Не останавливаясь, Анри рванул к последнему вагону – открытой платформе с ржавыми контейнерами. Один прыжок через колючую проволоку ограждения... и он шлепнулся на деревянный настил платформы, забившись в щель между ящиками, пахнущими овечьей шерстью и солью. Поезд, огрызаясь гудком, набирал ход, увозя его прочь от сурового русского правосудия.

Дни в тряском, пыльном аду. Джубаленд. Земля ничейная, кишащая бандами, контрабандистами и отголосками бесконечных войн. Анри, голодный, оборванный, с ногами, израненными в кровь, по памяти шел к единственной надежде – дому Стефана Серсо, тоже выпускника "Кузницы" и бывшего агента DGSE, известного как «Петух» (Le Coq). Они с ним годами работали в Сомали под прикрытием, гримируясь под местных для внедрения в преступный синдикат, торговавший отравленным стеклоочистителем, выдаваемым за элитный ликер «Блю Кюросао». Петух... Стефан всегда вставал ни свет ни заря и будил всех сослуживцев – такая уж у него была привычка, отсюда и прозвище, а разбудив их, он просил, как он выражался, «присунуть ему в очелло» – этого Анри уже не очень понимал. Но то было давно – кто знает, чем сейчас живет старина Петух. Анри вспоминал былые золотые деньки, и надежда на помощь старого товарища согревала его истерзанную последними неудачами душу.

То, что он увидел, потрясло его сильнее ядерного взрыва в Джибути.

Вместо лачуги контрабандиста или скромного безопасного дома перед ним предстал дворец. Пусть и в африканском стиле. Неоколониальный особняк с белыми колоннами, верандами и терракотовой черепицей, окруженный высокими стенами с колючей проволокой и камерами. Ухоженный сад с фонтаном (!) посреди выжженной земли. Роскошь, кричащая на фоне окружающей нищеты.

Его впустили два рослых охранника с автоматами Калашникова нового образца и пустыми глазами. Во дворе копошились дети. Много детей. Разного возраста, от младенцев до подростков. «Двадцать два», – гордо пояснил высокий, упитанный мужчина в белоснежном кимоно и сандалиях, с важным видом расхаживающий по веранде. Это был Стефан? Да, черты лица узнаваемы, но... Он был темнокож. Очень темнокож. Не грим, а глубокая, естественная пигментация. Локоны, широкий нос – типичный сомалиец. И говорил он на беглом сомали, лишь изредка вставляя французские слова.

– Магач тахиин? (Что тебе нужно?) – спросил он Анри, не узнавая, с легким раздражением. Рядом стояла его жена – прекрасная сомалийка в дорогом платье, смотревшая на грязного чужака с презрением. По двору сновали слуги в ливреях, которых Петух – или Абдирашид Мохаммед, как он теперь представился – покрикивал: «Шаша! Фасаксо!» (Быстрее! Лентяи!).

– Стефан... Это же я, Анри! Пуатье! Кот! – выдохнул Анри по-французски, ощущая, как последние крупицы надежды начали таять.

Абдирашид-Стефан нахмурился. «Кот»? Память, казалось, шевельнулась где-то глубоко, но была немедленно подавлена новой реальностью.

– Ваан магакосан ахи. (Я не знаю тебя). Куисо, калай! (Уходи, белый!), – Он сделал небрежный жест рукой, как будто отмахиваясь от мухи. – Магаан ига ах. (Моя жизнь здесь).

Отчаяние и ярость поднялись в Анри волной. Он стоял перед предателем не родины, а самого себя. И тогда он заговорил. Не просил. Он обвинял. Призывал. Кричал из глубины своей израненной души.

– Стефан Серсо! – его голос, хриплый от пыли и нечеловеческого напряжения, загремел под сводами роскошной веранды, заставив слуг замереть, а жену отшатнуться. – Ты помнишь Марсель? Утро? Запах свежих круассанов из пекарни на углу? Хруст багета, который ломаешь руками? Тот самый, что мы макали в кофе перед вылетом в эту адскую дыру?!

Абдирашид-Стефан замер. Что-то дрогнуло в его сомалийском обличье.

– Ты помнишь долг? – Анри шагнул вперед, не обращая внимания на охранников и их наведенные на него стволы. – Честь DGSE? Честь Франции?! Той Франции, что платила тебе за то, чтобы ты притворялся этим... этим Абдирашидом! А не становился им!

Он говорил о Париже, о Сене, серой от дождя, о звуке сирен скорой помощи, знакомом с детства. Он говорил об их миссии, об агентурных кличках, о провалах и победах, о том самом стекломое, которое они гнали под видом «Кюросао». И он говорил о Виши. Не о героизме Сопротивления. О Виши. О позоре. О коллаборации. О том, как легко предать себя, свою суть, стать удобным как этот дворец на костях!

– Ты что, Стефан? Гордый боевой французский петух полинял и забился в угол? Запел на чужом дворе? Забыл, кто ты?! Кто мы?! NOUS SOMMES LA FRANCE, PUTAIN!! (МЫ И ЕСТЬ, МАТЬ ЕЁ, ФРАНЦИЯ!)

Последние слова повисли в воздухе, звеня, как разбитое стекло. На лице Абдирашида-Стефана боролись две реальности. Глаза – вдруг ставшие знакомо голубыми под слоем темного пигмента? – наполнились слезами. Не сомалийского аристократа. А Стефана Серсо. Француза. Агента. Петуха. Он глухо всхлипнул, рухнув на колени, закрыв лицо руками. Его жена в ужасе отпрянула.

– Анри... – прошептал он с чистейшим парижским акцентом, пробивавшимся сквозь рыдания. – Прости... Я... заблудился...

Он поднялся. "Абдирашид" испарился. Перед Анри стоял Стефан Серсо, сломленный, но узнавший себя.

– С возвращением, Петух! Франции в моем лице жизненно необходима твоя помощь. Нас предали: жестоко и бесцеремонно. Пуаре и Коришон мертвы. Я должен отомстить. За всем этим скорее всего стоит Крот.

– Так эта заварушка в Джибути – ваших рук дело? – Глаза Серсо как будто потеплели от ощущения сопричастности к важной и интересной работе, на которой он провёл лучшие годы своей молодости, – Что ж, сработано чисто! Сколько вы там этих папуасов уработали? Тыщ пять?

– Да, началось всё за здравие, но закончилось тем, что всех моих парней положили по наводке ублюдка-стукача, а за мной охотится пол-Африки.

– Идем. У меня есть... кое-что. Тебе понравится.

Петух повел Анри в глубину особняка, мимо шикарных гостиных с коврами и хрусталем, в подвал, замаскированный под винный погреб. За потайной дверью с биометрическим замком, который Стефан открыл дрожащим пальцем, открылось не хранилище вин, а арсенал сумасшедшего футуриста.

Здесь было ВСЁ:

Световой меч. Не игрушка. Грозный клинок чистой энергии, мерцающий ядовито-синим светом. На корпусе рукояти – клеймо: «Xaaji X Technologies, Mogadishu. Prototype A-13», – Сомалийцы пытались скопировать по видео с «Звездных Войн», – пробормотал Стефан. – Работает. Эффект ужасающий, но батареи хватает от силы на 10 минут.

Термоядерный бластер «Токамак-Мини». Размером с крупный гранатомет, с надписью кириллицей: «ОКБ "Салют", г. Дубна. Образец №7». – Русские потеряли в Сомали пару лет назад. Я... приобрел.

Фреоновые гранаты «Айсберг». Металлические шары с синей полосой. – Мгновенная зона экстремального холода. Минус 100 по Цельсию. Крайне полезны против толпы.

Реактивный ранец «Стриж». Потрепанный, но функциональный. – Украинцы делали для Майдана. Тоже потеряли в Сомали.

Кевларовый экзокостюм «Тенар 3». Облегающий, черный, с гнездами для имплантации усиления и системой активного камуфляжа (недоработанной). – Наше, из DGSE. Экспериментальное. Я его... списал по акту. Условно.

Анри «Кот» Пуатье, грязный, оборванный, но с горящими глазами, облачался в костюм, ощущая холод кевлара на коже. Вешал на пояс световой меч и бластер. Цеплял за спину ранец. Он снова был воином. Опасным. Смертоносным. Путь мщения начинался сейчас.

– Как выбраться? – спросил он Стефана, чьи глаза снова стали пугающе сомалийскими, но теперь с искрой старого Петуха.

– Поезд. Только на север. Через Судан. В Ливию. Там... хаос. Можно найти путь в Европу. Но... – Стефан указал на монитор системы безопасности. На нем спутниковые снимки: колонны бронетехники Джибути с опознавательными знаками их погибшей миссии (знак «Песчаный Ренессанс»!) приближались к Джубаленду. И группы людей в камуфляже «Горка» без опознавательных знаков, но с характерной выправкой – русский спецназ ГРУ. Они шли по следу. Быстро.

– Они уже здесь, Анри, – тихо сказал Стефан. – Беги. Беги и сожги их всех.

Кот взвел затвор термоядерного бластера. Синий клинок светового меча зашипел, оживая. Реактивный ранец заурчал, как разъяренный зверь. Он был готов. Он шел домой. Через огонь и кровь. А по пятам за ним шла целая война.

Глава 5. Джубалендская битва

Джубаленд пылал. Вернее, пылали те, кто осмелился преградить путь Коту, превратившемуся в ходячий арсенал апокалипсиса. Из подвала-арсенала Стефана «Петуха» Серсо он вырвался, как демон из шкатулки Пандоры, одетый в облегающий кевларовый экзоскелет, мерцающий нестабильным активным камуфляжем – то сливаясь с выжженным пейзажем, то вспыхивая психоделическими разводами. На поясе – свистящий от перегрева термоядерный бластер и ядовито-синий световой меч, оставляющий в воздухе едкий след креона и испаренной пыли. За спиной – захлебывающийся на полную мощность реактивный ранец «Стриж», сжигающий последние капли украинского керосина.

Первая волна нападавших – местные бандиты, подкупленные джибутийцами, в лохмотьях и с ржавыми «калашами», – просто испарилась. Буквально. Анри нажал гашетку бластера на минимальной мощности. Короткая, тихая вспышка голубоватого света. Воздух перед ним схлопнулся с хрустом ломающихся костей, а затем распался на молекулы в микроскопическом термоядерном синтезе. От бандитов остались лишь тени на раскаленном песке да несколько оплавленных гильз. «Экономно», – мелькнула мысль у Анри, с горечью вспомнившего Пуаре и его трогательный девиз «одна деревня - один заряд».

Но это был лишь аперитив. Основное блюдо подоспело следом: отряд спецназа ГРУ в свежем, как только что с фабрики, но уже покрытом рыжей пылью Джубаленда обмундировании. Они двигались слаженно, как механизм, используя укрытия, подавая знаки руками. Их оружие – новейшие АК-12 с подствольными гранатометами и тепловизорами – было направлено на летящего Кота. Капитан Иволгин, с лицом, лишенным эмоций, сосредоточившись как сапёр перед минным полем, координировал атаку по рации. «Оцепить! Вывести из строя ранец! Живьём берём гниду – командиру нужны его показания!»

Бой превратился в сюрреалистичный балет смерти под палящим африканским солнцем. Анри, парящий на «Стриже» как обезумевший шмель, использовал ранец не для побега, а как оружие. Он пикировал вниз, едва не цепляя песок, вынуждая спецназовцев падать ничком, а затем резко взмывал, оставляя внизу веер трассирующих очередей. Его световой меч шипел и пел, рассекая пули в полете с искрами и звоном, как в кузнице, отрубая стволы, разрезая бронежилеты как папиросную бумагу. Каждый взмах оставлял за собой обрубки тел, оплавленную сталь и запах горелого мяса, смешанный с пылью.

Иволгин, холодный и расчетливый, не паниковал. Он отдал приказ: «Гранатометы! Огонь с упреждением, ориентируйтесь по траектории! Оглушить!» Гранаты ВОГ-25 засвистели, разрываясь вокруг Анри оглушительными хлопками и тучей осколков, царапающих кевлар экзоскелета. Одна угодила в ранец. «Стриж» захлебнулся, дернулся, извергая клубы черного дыма. Анри кувыркнулся в воздухе, едва удерживая равновесие, приземлился на одно колено с глухим стуком. Камуфляж экзоскелета замерцал и погас, обнажив его перед врагом. Тут-то и пригодились фреоновые гранаты – громкий хлопок, и вместо копошившихся солдат перед Котом замерли ледяные скульптуры с выражением испуга и удивления на лицах.

И вот здесь инстинкт взял верх. Поле боя было усеяно телами. Его телами. Его победой. Территория. Анри, движимый древним позывом, который сильнее страха, сильнее боли, сильнее здравого смысла, инстинктивно отвернулся от еще живых спецназовцев, зажатых ледяной глыбой за контейнером. Он сделал шаг к обгоревшему остову джипа, поднял хвост реактивного ранца... и замер в позе триумфатора. Пшшш. Струйка, слабая от обезвоживания, но невероятно значимая для него, брызнула на раскаленный металл, шипя и испаряясь мгновенно. Метка. Автограф Кота. Запах победы, смешанный с гарью и мочой.

Этот момент триумфа, этот ритуал в самом пекле ада, и стал его роковой ошибкой. Из-под груды тел, где его посчитали мертвым, выполз спецназовец. Молодой, с лицом, искаженным болью и ненавистью, ладонью прижимающий окровавленный бок. В его дрожащей руке был не автомат, а сигнальный пистолет СП-81, короткоствольный, похожий на игрушку. Он, не целясь, в отчаянии, выстрелил. Красная сигнальная ракета, предназначенная для обозначения целей, с шипением и клубом белого дыма, описала дугу и воткнулась точно в корпус поврежденного реактивного ранца «Стриж», в дыру от гранаты.

Короткое замыкание. Искры заплясали, как бесенята, по корпусу ранца. «Стриж», и без того агонизирующий, взревел пронзительно, нечеловечески. Системы управления сгорели в микросекунду. Ранец перестал быть инструментом – он стал неуправляемой ракетой. Анри дернуло вперед с такой силой, что кости хрустнули. Он взмыл в небо не по своей воле, а как пушечное ядро, закручивающееся в безумной спирали. Джубаленд, особняк Петуха, русские спецназовцы, вскинувшие оружие, но не стрелявшие – куда там стрелять в эту бешеную цель? – всё это стремительно уменьшалось, превращаясь в пыльное пятно на коричневой карте Африки. Он летел на северо-восток, несомый бешеным, умирающим «Стрижом», не в силах отцепиться – замки экзоскелета заклинило. Воздух выл в ушах. Давление рвало барабанные перепонки. Он видел мелькающие внизу Красное море, синайские пустыни, все быстрее, все чаще. Топливо джетпака таяло на глазах, судя по дрожащей стрелке встроенного в шлем экзоскелета индикатора.

И когда стрелка уперлась в красную зону, а двигатель захлебнулся топливом в последний раз, Анри снова стал падать. На этот раз – тихо, как камень, в кромешной тишине. Он видел приближающуюся землю – хаотичное нагромождение серых кубиков домов, узкие улочки, минареты, купола, и – бескрайнее синее море. Сектор Газа. Он узнал его по спутниковым снимкам из бесчисленных досье DGSE. Мысль была одна: «Какая ирония. Умереть здесь. После всего...»

Падение казалось вечностью. Он готовился к удару, скрючившись в кевларовой броне, как кот, падающий с дерева. И тут он увидел его. Огромный транспарант, растянутый над площадью, битком набитой людьми. Ярко-красные буквы на белом фоне: «ОТ РЕКИ ДО БРИТАНСКИХ МОРЕЙ ПАЛЕСТИНСКАЯ НАЦИЯ ВСЕХ СИЛЬНЕЕ!» Надпись была нескладно-пафосной, кричащей, как лозунг из прошлого века. Анри инстинктивно сгруппировался, направив падение точно в центр полотнища.

Удар! Но не о землю. Огромное полотнище взмелось под ним, как парус, брезент заскрипел от нагрузки, но всё же спружинил, гася инерцию падения. Кот проломил его, но не до конца, застряв по пояс в разорванном полотне, как муха в паутине, болтаясь в нескольких метрах над головами ошеломленной толпы. Экзоскелет треснул в нескольких местах, но выдержал. Световой меч и бластер, сорвавшись с пояса, рухнули вниз, в гущу людей.

Тишина. На секунду воцарилась абсолютная тишина. Тысячи глаз уставились на это чудовищное видение, спустившееся с неба: человека в трескающемся, дымящемся черном экзоскелете, торчащего из разорванного патриотического транспаранта, как пуля из мишени.

Потом грянул рев. Но не ужаса. Экстаза. Толпа взорвалась ликованием. Они восприняли это как знамение! Чудо! Божественное вмешательство в их борьбу!

– Аллах акбар! – заревела тысяча глоток. – Он послал нам Ангела Возмездия! С небес! На нашем знамени!

Весь Сектор Газа действительно был на ногах. Гигантский митинг кипел на площади Палестины, переполняя все прилегающие улочки. Люди жгли. С каким-то исступленным, почти религиозным рвением они бросали в костры мешки с израильской мукой, маркированной звездой Давида, коробки с лекарствами с надписями на иврите, упаковки детского питания, присланного «Красным Крестом». Пламя лизало упаковки с гуманитарной одеждой, распространяя запах горелого нейлона и хлопка. Воздух вибрировал от скандирования: «Долой ООН! Принять Декларацию об окончательном решении! Свободу от реки до моря!» Над толпой колыхались флаги Палестины, ХАМАСа, плакаты с карикатурами и лозунгами, требующими ликвидации "сионистского образования".

Репортеры. Их было видно сразу. Стаи стервятников с камерами: оператор Би-би-си в бронежилете и с каской, старательно снимающий идиллические кадры детей, бросающих в огонь игрушки из гуманитарных наборов; худощавый блондин от ARD с микрофоном, сочувственно берущий интервью у старухи, сжимающей в руке обгоревший пакет израильского сахара; элегантная француженка от France 24, слегка морща нос от запаха гари, но в камеру говорящая голосом, полным сопереживания: «Люди здесь демонстрируют невероятную стойкость, отвергая подачки оккупантов...». Камеры дрожали, ловя драматичные ракурсы костров и исступленных лиц.

И апофеоз абсурда. На отдельном островке асфальта оголтелые молодчики с перекошенными от фанатизма лицами совершали ритуал окончательного разрыва с западной цивилизацией и здравым смыслом. Они прокалывали канистры с питьевой водой, помеченной израильскими сертификатами соответствия, и выливали драгоценную влагу прямо в пыль, под восторженные крики толпы. Рядом в одном костре горели всё те же канистры с водой и пачки денег. Настоящих. Долларов, евро, шекелей. Гуманитарные пожертвования, собранные по всему миру. Их бросали в огонь с особым тщанием, как будто принося жертву. Банкноты вздымались языками пламени, превращаясь в пепел, кружившийся в раскаленном воздухе. «Долой подачки! Нам нужна земля! Нам нужна победа!» – орал главарь группы, подбрасывая в огонь толстую пачку стодолларовых купюр.

Анри, все еще болтаясь в дыре транспаранта, как диковинный плод, чувствовал, как головокружение от падения сменяется новой тошнотой – тошнотой от увиденного абсурда. Его костюм трещал. Где-то рядом упали его световой меч и бластер. Он был безоружен, висящий на всеобщем обозрении, объявленный "ангелом" в самом эпицентре безумия. Мысль пронеслась, острая и горькая: «Пометил поле боя... и попал сюда. Где сжигают воду. Где деньги – пепел. Где мой световой меч сейчас, наверное, какой-нибудь босяк тащит на базар, думая, что это дар Пророка». Франция... Крот... Месть... Все это казалось невероятно далеким, почти сном, на фоне этого вопиющего, пахнущего гарью и безумием, реального кошмара под палестинским солнцем. Он закрыл глаза, слыша, как толпа начинает раскачивать столбы, на которых висит транспарант, пытаясь спустить своего нового "ангела" на землю. Приземление было чудом. Но найдётся ли у судьбы в загашнике ещё одно для хищника, лишившегося своих когтей?

Глава 6. Сектор Газа и лирика

Выскользнуть из лап ликующей толпы было задачей уровня «перебив охрану, влезть на территорию Богемской рощи». Анри, застрявший в кевларовых доспехах, дымящихся и трещащих как костер в мороз, использовал все известные ему кошачьи хитрости: полз между ногами протестующих, скользил вдоль стен, царапался. Чуть вырвавшись на оперативный простор, он заметил в небольшом отдалении мобильный командный центр с символикой Евросоюза. В нём в окружении суровых спецназовцев с винтовками наперевес сидела роскошная брюнетка в солнцезащитных очках. Тут она повернула голову вправо и бросила взгляд на Кота. Взгляд.. Пронзительно-синий, как небо над Марэ, с вкраплением ледяной стали. Изабель Пюпитр.

Вид ее ударил по нему сильнее, чем падение с небес. Воспоминания нахлынули волной, горькой и соленой.

*Самарканд. Ночь. Воздух густ от тяжелых нот кумквата, шафрана и сладкого, приторного гниения урюка. Задача выполнена. Шахабаддин Усманов, «Урюковый Король», контролировавший 90% мировой контрабанды сухофруктов и поставлявший бесплатную курагу врагам Франции, лежал в своем дворце с изящным, почти незаметным проколом на сонной артерии. Анри, в экстравагантном пятнистом костюме, сливавшемся с тенями персидских ковров, подошел к углу тронного зала, украшенного мозаикой с изображением райских садов и аппетитных абрикосов. Инстинкт звал. Территория. Победа. Пшшш...

— Анри, НЕТ! — Голос Изабель, его всегдашнего связного, резкий, как удар хлыста, разрезал тишину. Она стояла в дверях, в практичном черном комбинезоне для ночных вылазок, но с неизменным алым браслетом на запястье — его подарок в Марракеше. Ее лицо, обычно игривое, с хитринкой в глазах, было искажено отвращением и... стыдом? — Что за ребячество? Когда ты перестанешь вытворять свою странную херню?! Мы не в подворотне! Это дворец XII века! Исторический памятник! И пахнет теперь твоей ссаниной!

Анри замер, рука инстинктивно застегивала ширинку. Холодная ярость, знакомая по немногочисленным неудачным миссиям, поднялась из глубин.

— Кот делает что хочет, женщина! — его голос был низким, шипящим. — А женщина... спит с котом или уходит! Выбор за ней. Территория помечена. Точка.

Он видел, как в ее глазах погас последний огонек. Не гнев. Не обида. Пустота. Она развернулась молча, ее шаги по мрамору отдавались гулко, как удары по гробу. Дверь захлопнулась. В сердце Анри образовалась дыра, заполнить которую не могли даже подписки на такие почтенные ресурсы, как Xtube, Redtube, Pornhub, Brazzers или CzechFantasy, никакие витиеватые оды Шарлотте Сартр и ее "крепости задних врат". Только нотки урюка и собственой глупости щекочут нос.

И вот она здесь. В Газе. Но уже не его Изабель. Еврокомиссар Пюпитр. Координатор протестов. Одетая в безупречный кремовый костюм от Dior, с хвостом из телохранителей. Она наблюдала за его приземлением с идеально выверенной смесью профессионального интереса и ледяного презрения.

Буря эмоций — стыд, ярость, давно забытая надежда — захлестнула Анри. Но "Кот" взял верх. Мышцы лица замерли в привычной маске вежливой отстраненности. Он подошел, игнорируя восторженные вопли толпы, пытавшейся потрогать "ангела".

— Мадам Пюпитр, — его голос был ровным, сухим, как на докладе в DGSE. — Неожиданная встреча в столь экзотической обстановке. Позвольте пригласить вас на ужин. Обсудить... геополитическую ситуацию. В подходящем месте. Le Ciel de Gaza? Слышал, там неплохая кухня. И виды.

Изабель едва заметно приподняла бровь. Ирония не ускользнула.

— «Ле Сьель»? — Она усмехнулась, коротко и холодно. — Почему бы и нет, месье Пуатье. Всегда интересно услышать "геополитический анализ" от человека, только что приземлившегося с неба на транспарант. Восемь вечера?

Le Ciel de Gaza висел на вершине «ХАМАС Тауэр», единственного небоскреба анклава, как футуристический гриб после ядерного взрыва безвкусицы. Лифт с золотыми стенками и запахом дорогого табака умчал Кота вверх, прочь от вони, гари и воплей "джихада". Анри, переодевшийся в безупречно скроенный серый костюм (без единого намека на Крэйзи Фрога – для него это был равносильно жертвоприношению), украденный из гардероба, нервно поправлял галстук. Волнение? У Кота? Нонсенс. Но ладони были влажными.

Ресторан ослеплял. Хрустальные люстры сыпали алмазную пыль. Мраморные полы отражали лица избранных. Огромные окна открывали вид на море огней Тель-Авива и кромешную тьму Газы внизу — сюрреалистичная диорама «Рай и Ад». У входа, перед бархатным канатом, стояла табличка, изваянная из черного базальта:

"ВХОД ПЛЕБСУ ЗАПРЕЩЁН"

Ниже, виртуозно выгравированными сценами, изображались возможные казни для нарушителей:

— Распятие на фонарном столбе с табличкой «Пил израильскую воду».

— Побивание упаковками гуманитарного хумуса.

— Утопление в цистерне с израильским бензином.

Анри замер у столика у окна. Волнение, глупое, щенячье, снова подкатило к горлу. Он переборол его, сел и стал ждать. 15 минут. Каждая из них тянулась вечность. Официант, похожий на молодого Саддама Хусейна, подходил с меню. Анри машинально, не глядя, не соображая, что происходит, заказывал. Снова и снова.

К приходу Изабель стол напоминал свалку гуманитарной помощи после рейда мародеров:

— Шесть пиал с мороженым Vanille Élysée (фирменное, с золотой стружкой), беспомощно таявших под кондиционером, превращаясь в сладкие лужи.

— Три плошки с салатом «Смерть Нетаньяху» (рыбный, с каперсами и иронично нарезанной звездой Давида из слабосоленого лосося), уже слегка заветрившимся по краям.

— Два бокала шампанского Krug, давно потерявшие пузырьки.

— Тарелка с безнадежно остывшим баба-ганушем.

Она появилась, как шёлковая гроза – резко и изящно. Ее платье — черное, струящееся, от Jean-Paul Gaultier Haute Couture — было шедевром стратегической откровенности. Грудь высокая, упругая, с едва прикрытыми ареолами, была почти полностью обнажена сложной игрой асимметричных бретелек и выреза до талии. Спина — голая до копчика. Ткань облегала бедра и ягодицы с такой откровенностью, что не оставалось сомнений — под ней ровным счетом ничего нет. Это был не наряд. Это был манифест. Демонстрация того, что он потерял. «Своего рода чемодан без ручки — за ручку не подержишься, но зато какие ноги», — подумалось Анри.

— Ого, — Изабель окинула стол ледяным взглядом, пытаясь найти место для локтей среди пиал с мороженым. — Ты или готовился к предстоящей продуктовой блокаде, или очень по мне скучал. Хотя... — она едва заметно усмехнулась, садясь с грацией пантеры.

Дежурные для нынешней внешнеполитической конъюнктуры фразы о "напряженности", "праве на сопротивление" и "цинизме израильской военщины (произнесенные Изабель с идеальной интонацией сочувствия, но ледяными глазами) были отстреляны быстро. Наступила пауза. Натянутая, звонкая.

— Какими судьбами легендарного Кота занесло в нашу глушь? — спросила Изабель, ковыряя вилкой в "Смерти Нетаньяху", — Или ты теперь подрабатываешь исламским "ангелом возмездия"?

Анри сделал глоток теплого шампанского.

— Дело государственной важности. Франция нуждается в моей помощи, и этой даме моего сердца я не могу отказать. — Он позволил себе намек на улыбку. — Такая уж у этого кота судьба — вечно идти на поводке у роскошных женщин.

— Сомневаюсь, что дело в этом, — парировала Изабель, ее взгляд скользнул по его костюму, оценивающе и без одобрения. — Видела я твоё эффектное прибытие — вряд ли что план был именно таким. Опять ты со своими гоминидами из DGSE устроил геноцид в какой-то бывшей колонии, и пришлось быстро сматываться?

Холодный укол. Она знала. Или догадывалась. Анри сохранил ледяное спокойствие.

— Ничего от тебя не утаишь. Да, была небольшая заминка в Джибути, но у меня всё под контролем. — Он отломил кусочек остывшего баба-гануша. — Я как раз возвращаюсь в Париж, чтобы поставить жирную, кровавую точку в этом дельце. А ты что здесь забыла? — Его голос стал чуть жестче. — Слабо верится, что Изабель Пюпитр, королева парижских салонов и постелей олигархов, просто по зову сердца прибыла помочь палестинцам в их нелегкой борьбе с израильской гуманитаркой.

Изабель откинулась на спинку стула, ее грудь гордо выпятилась вперед, словно бросая вызов.

— А вот я-то как раз действительно представляю интересы Франции в этой shithole. — Она произнесла это слово с откровенным презрением. — Сам президент Макрель — пауза для весомости, — и его с недавних пор правая рука, месье де Шантон, поручили мне прибыть сюда, чтобы подлить масла в огонь и эскалировать очередной конфликтик. — Изабель улыбнулась, холодно и профессионально. — Есть небольшой схематоз по обрушению ближневосточных фондовых рынков на фоне "спонтанного" гуманитарного кризиса. На руинах очень хорошо смогут нажиться верные и преданные слуги Франции... — Она посмотрела на него прямо. — ...и я в их числе. Приятные бонусы, Анри. Очень приятные.

Кровь отхлынула от лица Анри. "Де Шантон" прозвучало, как выстрел в тишине. Крот. Предатель. Его цель. Правая рука президента.

— Ты говоришь... де Шантон? — голос Анри был тихим, но в нем зазвенела сталь. — Крот?

— Да, — Изабель с наслаждением отпила шампанского, смакуя его вкус и реакцию Кота. — Твой бывший событульник. Единственный из всех вас троглодитов, у кого есть политическая жилка и видение, — она наклонилась вперед, декольте зияло, как бездонная пропасть. — Меня теперь возбуждают мужчины, которые могут детально и долго обсуждать геополитику, перспективы фондовых индексов и санкционные ловушки... а не как ты — пык-мык, и через пару минут разговору конец. Скучно, Анри. Очень скучно.

Внутри Анри все взорвалось. Ярость, черная и всепоглощающая, как труба канализации в Джибути, смешалась со жгучей болью от ее слов. Но внешне... внешне ничего. Ни единой мышцы на лице не дрогнуло. Маска вежливой отстраненности застыла гранитом. Он отпил теплого шампанского, поставил бокал в пиалу с мороженым с идеальной точностью. Поднялся.

— Что ж, — его голос был абсолютно ровным, как линия горизонта в пустыне. — Пошли в туалет. Я расскажу тебе свое... понимание геополитики. Детально.

Изабель бросила на стол приборы с таким звоном, что за соседним столиком вздрогнул палестинский министр ассенизации. Она встала, ее взгляд горел азартом и... предвкушением. Они пошли к туалетам, два призрака прошлого среди позолоченного шика.

Уборная Le Ciel была шедевром марокканского мрамора и позолоты. Дверь едва захлопнулась, как Анри развернулся и выпалил:

— Основную угрозу неоколониальным амбициям Европы несомненно будет представлять военно-политический блок стран Юго-Восточной Африки во главе с Мозамбиком...

Но Изабель не дала ему продолжить. Она набросилась на него, ее губы, горячие и влажные, с привкусом дорогого шампанского и презрения, впились в его. Одним резким движением — звук рвущегося шелка! — она скинула свое коварное платье. Под ним действительно не было ничего. Только Изабель. Как тогда. В Марракеше. В Самарканде. Совершенная. Желанная. Опасная.

Разум Кота помутнел. Логика, месть, Франция — все смешалось в примитивном животном порыве. Он прижал ее к холодному мрамору стены, его руки скользили по знакомым изгибам, ярость и желание сплавились в одно. Она отвечала с такой же неистовой страстью, кусая ему губу до крови, он же царапал её спину. Это был не секс. Это было сражение. Безмолвное, яростное, на грани фола.

30 секунд. Ровно. Анри, сдавленно застонав, отшатнулся. Не глядя на Изабель, с ее запрокинутой головой, полуоткрытым ртом и глазами, полными еще не остывшего желания, он повернулся к углу уборной, где золотая урна для мусора соседствовала с хромированным держателем туалетной бумаги. Инстинкт. Территория. Победа. Пшшш. Жидкость, мутная и прерывистая, брызнула на стык мраморных плит. Запах быстро смешался с ароматом дорогого мыла и ее духов.

Он застегнулся. Быстро, механически. Не оглядываясь. Не произнося ни слова. Его рука легла на ручку двери.

Он хотел предупредить ее. Крикнуть: "Беги от него! Крот сожрет тебя! Он предатель!" Но... одернул себя. Эта женщина. Ее страсть. Ее амбиции. Ее ядовитое восхищение Кротом. Она тянула его на дно. Значит, тянула на дно Францию. Она выбрала сторону. Сторону хаоса и предательства.

Время освободиться от оков. Время вершить справедливость. В одиночку.

Анри "Кот" Пуатье вышел из уборной Le Ciel de Gaza, оставив Изабель Пюпитр полуголой у мраморной стены, с тлеющим взглядом и горькой концентрацией семени Франции в углу. Он шел по залу, игнорируя недоуменные взгляды олигархов и министров. Его шаги были твердыми. Его цель — Париж. Его враг — Крот.

Путь домой лежал через месть. И на этот раз он не свернет.

Глава 7. Фазан

К тому моменту, как Кот вышел из ресторана, атмосфера в Газе, и без того загазованная испарениями горелой гуманитарки и безнадеги, сгустилась до состояния адского киселя. Ликование толпы, объявившей Анри «Ангелом Возмездия», превратилось в истерию священной ярости. Подогретые агентами Изабель и транслируемыми в прямом эфире сочувственными репортажами об их «героическом сопротивлении», самые оголтелые протестующие решили, что западные журналисты и работники гуманитарных миссий – суть змеи-искусители. Крики «ШПИОНЫ! СИОНИСТЫ! ЛЖЕПРОРОКИ!» слились в едином рёве беснующейся толпы. И началось. Первым полетел в костер, аккурат на мешок с израильской мукой, худощавый блондин от ARD, все еще сжимавший микрофон с логотипом своего канала. Далее в пламя были по очереди закинуты несколько скандинавских активисток движения «Феминистки за шариат», все как на подбор с разноцветными волосами. За ними – оператор Би-би-си в каске, чьей последней картинкой для мира была его же камера, крупный план, падающая в пламя. Кадры «журналист-фламбе» облетели планету быстрее вируса кошачьего гриппа. Реакция была мгновенной и тотальной: стальные клещи блокады Израиля и Египта сомкнулись, патрули НАТО на море загудели сиренами почти как синтезатор в ремиксе Crazy Frog на Axel F. Мышеловка захлопнулась с Котом внутри. Заревела воздушная тревога, в небо поднялись израильские бомбардировщики, получившие наконец-то долгожданную отмашку утюжить позиции ХАМАС-а.

Анри, все еще пахнущий Изабель и собственным отчаянием, мгновенно понял: его "ангельский" статус стал смертным приговором. ХАМАС жаждал его ритуального сожжения во славу Аллаха, Моссад мог случайно зацепить с воздуха во имя своего Яхве, а Изабель... Он не сомневался, что ее следующий звонок будет Кроту: «Дорогой, Кот в ловушке. Угомони своего питомца, пока он не обгадил тут всё вокруг». Бежать. Немедленно. Единственный путь – лабиринт туннелей под египетской границей, кишащий контрабандистами, оружием и исламским фундаментализмом. Он сбросил свой последний приличный костюм, заменив его на вонючий, пропыленный бурнус, купленный за последний оставшийся с ужина шекель (воистину, ирония судьбы точила когти о его душу). Смешавшись с потоком беженцев – старух, несущих узлы с пожитками, матерей с плачущими младенцами, оборванцев с тюками непонятного товара, знаменитых палестинских нейрохирургов с ятаганами за поясом, физиков-ядерщиков в парках Stone Island с виднеющимися очертаниями спрятанных за пазухой Uzi – он нырнул в черную пасть туннеля.

Подземный мир смердел. Запах сырой земли, человеческого пота, страха, экскрементов и чего-то едко-химического. Теснота сжимала, как желудочные мышцы голодного удава сжимают проглоченную мышь («Или кошь» – отметил с горькой иронией Анри). Где-то рядом скрежетали экскаваторы, вырывая у земли новые пустоты для новых туннелей и угрожая похоронить заживо тех, кто находится в текущих. Кот полз, движимый инстинктом выживания и лютой ненавистью к Кроту, стиснув зубы, чтобы не закричать. Его рука инстинктивно потянулась к штанам на одной из развилок – "Пшшш? Нет, Анри, CONCENTRE-TOI, BORDEL!" Он зарычал себе под нос, как загнанный зверь. Выжить. Добраться. Отомстить.

Вдруг внезапно туннель вывел к гигантской развилке, увенчанной большим многострелочным указателем: во все стороны расходились сотни туннелей, каждый из которых был в разы шире и удобнее того, по которому он с таким трудом сюда пролез. «Собачья парикмахерская», «Кинотеатр IMAX», «Консульство Ирана», «Склад леггинсов», «Завод по производству миндального молока». Теперь стало очевидно, что все усилию ХАМАС-а по созданию туннельной инфраструктуры были не напрасны – мудрые исламисты создали под землей настоящий оазис, ничем не уступавший лучшим городам мира. Разумеется, здесь под землей, куда уже не дотягивался пытливый взгляд Бога, уже не было необходимости играть в шариат, поэтому были и указатели, которые вели в «Туннель красных фонарей» или порнокинотеатр «Сладкий сон Арафата». Заглянув в последний («Никогда не думал, что арабы такие приятные люди, когда leurs cornichons sont sortis de leurs pantalons», – как потом описывал происходившее Анри) и заполировав этот визит посещением тайского массажного салона, отдохнувший и оклемавшийся Кот направился к туннелю со встроенным траволатором, озаглавленному «Нелегальный переход египетской границы». В отличие от соседнего туннеля «Легальный переход египетской границы» здесь была внушительная очередь из всевозможных «ценных специалистов» (как их именовали в Европе, когда заводили на них карточки нелегального мигранта, позволявшие получить ежемесячное пособие, единовременную выплату «на обустройство», бесплатное жилье, личный автомобиль и дворецкого) из области науки и высокотехнологичных производств, ощерившихся во все стороны различными образчиками холодного оружия – большая часть жевала насвай и смачно сплевывала его во все стороны.

– Папаша, огоньку не найдётся?! – окликнул Кота один из них, двухметровый бородатый араб с вытатуированной надписью «Джихад» поперек лица, одетый в лабораторный халат с эмблемой ЦЕРН-а, явно купленный на «Али Экспрессе». Анри, не сбавляя шаг и не глядя в сторону просителя, моментально вырвал ему резким поставленным движением оба глаза и как ни в чем не бывало продолжил движение. Больше его никто не останавливал до самого Египта.

Страна фараонов и пирамид встретила его не долгожданным ароматом свободы, а колючей проволокой, пыльными палатками под палящим солнцем и гуманитаркой от подозрительной НКО «Фонд Крота - Свет Будущего Ближнему Востоку». Анри в своём вонючем бурнусе, с выправкой недобитого аристократа и взглядом «серым, как дождь над Сеной» (как гласило его досье в DGSE где-то в прошлой жизни), сразу привлек внимание. Глаза "мухабарат" (египетской разведки) сразу уставились на него, судя по двум прилипшим хвостом мужчинам в паранджах и фесках, тщетно пытавшихся выдавать себя за продавщиц арбузов – их полное пренебрежение к «товару», которым они якобы торговали (за 500 метров, что они шли следом за Анри, один из них умудрился выронить и расколошматить об асфальт аж 7 арбузов, забрызгавших своей ярко-красной утробой всю проезжую часть), выдавало в них шпиков, причем неопытных. И еще одна пара глаз, знакомая до тошноты, выследила его у дряхлого киоска с теплой «Кока-колой» и фальшивыми папирусами с изображением фараонов, играющих в пейнтбол.

Арчибальд «Фазан» Фэткок. Агент МИ-6. Старый враг. Высокий, худой и чопорный, с раздражающе аристократическим носом и как всегда набриолиненными волосами. Он был в бежевом костюме от Savile Row, некогда по-видимому безупречном, а ныне покрытом пылью Синая и мутновато-белыми пятнами неизвестного происхождения в районе ватерлинии. Потрёпанный кейс-дипломат в одной руке, чудо-гаджет, озаглавленный в МИ-5 «1brella» (на вид – зонтик, на деле – шокер/гранатомет/кофеварка) – в другой. Его лицо, красное от солнца и перманентного раздражения, исказила гримаса чистейшего «Bloody fucking hell!», когда они с Анри встретились взглядами.

«Факен Пуатье?!» – завопил Фазан, тряся зонтиком, как дубиной. «YOU STINKY NO GOOD FROG EATING COCKSUCKER! WHAT THE DEVIL ARE YOU DOING HERE, DRESSED LIKE A SMELLY BEDOUIN? FOR FUCK'S SAKE!»[ТЫ, ВОНЮЧИЙ БЕСПОЛЕЗНЫЙ ЧЛЕНОСОС-ЛЯГУШАТНИК! ЧТО, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ, ОДЕТЫЙ КАК ВОНЮЧИЙ БЕДУИН? ЁБАНЫЙ В РОТ!]

Сугубо биологический, почти физически осязаемый конурентный инстинкт накрыл Анри с головой. Воспоминания всплыли мгновенно, ярко, как кадры из плохого, но навязчивого сна:

Цюрих. Банковское хранилище. Прохлада кондиционированного воздуха, пропитанного деньгами и полимерами. Он, в идеально сидящем смокинге, с невозмутимым лицом передает Фэткоку, пышущему самодовольством и покрасневшему от тесноты фрака, тяжелый кейс с «кровавыми ботсванскими бриллиантами» - оплату в рамках сделки по разделу сфер добычи пчелиного воска в юго-восточном Бурунди. Фазан открывает защелку, и его бледное лицо медленно приобретает оттенок вареного рака. Вместо камней - дюжина нелепых, ярко-зеленых фигурок Крэйзи Фрога, тупо ухмыляющихся ему в ответ. Анри уже исчез, оставив лишь легкий шлейф Eau de Nil и едва слышное "Пшшш..." из вентиляции.

Бора-Бора. Ночь. Шум прибоя, запах тропических цветов и дорогого рома. Тот злополучный угол белоснежной виллы Фэткока на сваях над лагуной. Анри, в гидрокостюме, вылезает из воды, замирает за углом, слышит приближающиеся шаги и довольное бормотание Фэткока, разглядывающего только что купленную редкую марку. Мгновение. Резкий рывок. "Пшшш!" - и всплеск, когда что-то тяжелое и дорогое падает с террасы в темную воду. Анри уже плывет прочь, унося довольную улыбку и легкий ожог на руке от случайно задетой им же раскаленной докрасна жаровни для барбекю, стоявшей на углу.

На фоне всего сумасшествия, что творилось с ним сейчас, воспоминания о более цивилизованных временах и их аристократических шпионских играх с Фазаном, как бы Анри не было досадно в этом признаваться себе, воспринимались чуть ли как родная гавань, от которой веяло спокойствием и теплом. Ностальгия? Нет, конечно нет. Просто... острые моменты. Адреналин. Искусство игры. Слишком хорошо сыгранные роли. Признаться себе в этом – все равно что плюнуть в лицо всему их противостоянию. «MON TERRITOIRE, FATCOCK» [Моя территория, Фэткок], – усилием воли прогнав реминисценции, произнес Анри тихо, его серые глаза, холодные и непроницаемые, встретились с выпученными, налитыми кровью глазами англичанина. Рука под бурнусом непроизвольно сжалась в кулак, вспоминая знакомый вес оружия, а ум лихорадочно искал выход, как тогда, в Цюрихе, в Бора-Бора. Игра продолжалась.

Глава 8. Пакт возмездия

— SPEAKING OF TERRITORY, YOU FILTHY FELINE! – Фазан был в ярости. WHY THE FUCK DID YOU MARK MY LOUIS VUITTON SUITCASE? WITH YOUR... YOUR ANIMAL EFFLUVIUM! THAT TIME IN BORA BORA! DO YOU HAVE ANY IDEA HOW MUCH THAT COST ME? IT STANK FOR WEEKS! ABSOLUTE BOLLOCKS! [КСТАТИ О ТЕРРИТОРИИ, ТЫ ГРЯЗНЫЙ КОТ! НАХУЯ ТЫ ПОМЕТИЛ МОЙ ЧЕМОДАН LOUIS VUITTON СВОИМИ ЖИВОТНЫМИ ВЫДЕЛЕНИЯМИ?! В БОРА-БОРА! ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ, СКОЛЬКО СТОИЛ ЭТОТ ЧЕМОДАН? ОН ВОНЯЛ НЕДЕЛЯМИ! ПОЛНЕЙШИЙ БРЕД!]

Но это было лишь прелюдией. Лицо Фазана исказилось от настоящей боли. AND THAT'S NOT EVEN THE WORST OF IT, YOU OVERGROWN TOMCAT! IT'S HIM! YOUR BLOODY PRESIDENT MACRELLE! [И ЭТО ДАЖЕ НЕ САМОЕ ХУДШЕЕ, ТЫ, КОТ-ПЕРЕРОСТОК! ЭТО ОН! ТВОЙ ЧЁРТОВ ПРЕЗИДЕНТ МАКРЕЛЬ!]

Анри слышал о неприятной ситуации, возникшей у Фазана с президентом Франции Иммануилом Макрелем, и в чём-то даже сопереживал своему заклятому противнику: девушка, соблазненная британским спецагентом на одной из миссий, бросила незадачливого шпиона и укатила в Гагры с Макрелем, который в ту пору только баллотировался в президенты и в рамках предвыборной кампании рассекал по миру в компании разномастных моделей и эскортниц, чтобы произвести положительное впечатление на состоятельный сегмент своего электората. Несчастный Фазан же до беспамятства влюбился в свою Синтию, начал писать для неё длинные унылые стихи, полные романтического пафоса. Одно из таких стихотворений «Голубка моих чресел», полное интимных подробностей и деталей личной жизни, он забыл на стойке бара на Барбадосе, чем выдал себя и скомпрометировал целую законспированную ячейку МИ-6, всех участников которой схватили и жестоко запытали до смерти местные повстанцы-коммунисты. Впрочем, Фазана это ничуть не волновало – его сердце терзалось из-за неразделенной любви: он со временем перешел от стихов к сонетам, от сонетов к песням (даже издал за счёт фонда британской разведки, списав расходы на «оперативное прикрытие», сборник своих каверов на Синатру под псевдонимом «Фрэнсис Синатра») и докатился бы, наверное, и до неприкрытого трубадурства, если бы новость о любовных шалостях Синтии с президентом Макрелем не просочилась в таблоиды. Особенно пикантно выглядели фотографии, сопровождавшие шокирующие заголовки – Макрель в костюме Гуфи и скрючившаяся под ним девушка с ушками Минни-Маус. Гуфи стал последней каплей для истерзанного сердца Фазана – он задумал покушение на своего соперника: сдал саквояж с замаскированной бомбой на рейс, которым Макрель вылетал в очередное турне, но хитрый план невольно сорвал Кот – после его хулиганской выходки на Бора-Бора саквояж так сильно провонял, что Макрель почуял запах на борту и успел в сентиментальном порыве спонтанно подарить таинственный багаж своему водителю, о чьем дне рождения вспомнил только перед посадкой. Несчастный Али, впервые в жизни получивший во владение подлинный «Луи Вьюттон» был вне себя от счастья, когда ехал с чемоданом на пассажирском кресле через весь Париж, непрерывно фотографируя его на свой старенький Samsung. Когда он остановил машину на светофоре рядом с израильским консульством, чтобы выложить фото в Instagram (#blessed #louis #myprecious), установленный Фазаном секундомер закончил свой ход, и сработавшее взрывное устройство стёрло с лица земли консульство, а заодно и весь примыкающий квартал, спровоцировав очередной виток арабо-израильского конфликта, так как бедняга Али очень некстати оказался гражданином Ливана.

— HIM AND HIS BLOODY PORNOGRAPHIC SCHEMES! – завопил Фазан, чуть не лопнув от ярости. HE SEDUCED MY CYNTHIA! MY PETITE CHOU! MY ANGEL! MADE HER... MADE HER... Его голос сорвался. "HE FORCED HER TO FILM PORN WITH HIM! IN A GOOFY COSTUME, OLD CHAP! A BLOODY GOOFY COSTUME! SHE WAS WEARING MICKEY MOUSE EARS, POUTIER! MICKEY FUCKING MOUSE EARS! AND HE... HE WAS THAT BLOODY MONGOLOID DOG! I HAVE NIGHTMARES NOW! I'LL HAVE HIS GUTS FOR GARTERS! AND YOUR FOOKIN FAGGOT FRIEND MOLE'S TOO, IF HE'S IN CAHOOTS! [ОН СОВРАТИЛ МОЮ СИНТИЮ! МОЮ МИЛУЮ КАПУСТОЧКУ! МОЕГО АНГЕЛА! ЗАСТАВИЛ ЕЁ... ЗАСТАВИЛ ЕЁ СНИМАТЬСЯ В ПОРНО С НИМ! В КОСТЮМЕ ГУФИ, СТАРИНА! В ЧЁРТОВОМ КОСТЮМЕ ГУФИ! НА НЕЙ БЫЛИ УШКИ МИККИ МАУСА, ПУАТЬЕ! ЧЁРТОВЫ УШКИ МИККИ МАУСА! И ОН... ОН БЫЛ ЭТИМ ЧЁРТОВЫМ ТУПЫМ ПСОМ! У МЕНЯ КОШМАРЫ! Я С НЕГО ШКУРУ СПУЩУ! И С ТВОЕГО ПИДОРСКОГО КРОТА ТОЖЕ, ЕСЛИ ОНИ В СГОВОРЕ!]

Анри нахмурился и попытался убедить не по-британски эмоционального спецагента в своей непричастности:

— TAUPE ? C'EST UN TRAÎTRE, ET JE NE TRAVAILLE PAS CHEZ LUI, JE LE CHERCHE POUR L'ACHEVER [Крот? Он предатель, и я на него не работаю, я его ищу, чтобы прикончить]

Но переговоры длились ровно столько, сколько нужно было Фазану, чтобы выдохнуть и перезарядить свой зонт. ”DON’T WORK” MY ASS, YOU STINKING MONGREL! [ЧЁРТА С ДВА, НЕ РАБОТАЕШЬ, ПАРШИВЫЙ УБЛЮДОК!] – рявкнул он, готовя удар зонта-шокера, прошипевшего мимо уха Анри с угрожающим ZZZZZAAAAAPPP!

— JE SENT LA POUBELLE, MAIS PAS LA TRAHISON! [Я ПАХНУ ПОМОЙКОЙ, НО НЕ ИЗМЕНОЙ!] – отбивался Кот, хаотично ища подручные средства, которые можно было бы применить для самообороны. "LIAR!" – заревел Фазан, выхватывая из потайной секции зонта что-то похожее на пистоль. "EN GARDE, YOU FLEABAG SCUM!"[К ОРУЖИЮ, ВШИВОЕ ОТРОДЬЕ!]

Началась погоня. Сюрреалистичный, нелепый балет смерти под палящим египетским солнцем, который бы оценил сам Лукино Висконти, будь он жив и увлечен дегенеративным абсурдом. Они неслись через пыльный лагерь беженцев, пугая детей, играющих с мячом из обмотанных скотчем тряпок, и верблюдов, мирно жующих пластиковые пакеты, мимо ошалевших агентов мухабарат в дешевых солнечных очках, доедавших свой фаляфель, прямо к Великим Пирамидам Гизы. Туристы в панамках и футболках "I ♥ Egypt" орали и разбегались, когда пули (из Глока Анри и кустарного мини-револьвера Фазана, извлеченного из ручки зонта) начали рикошетить от древних камней, оставляя на века следы свинца на известняке, пережившем тысячелетия. Крики смешивались в интернациональном хоре: "ALLAH AKBAR!" от торговца сувенирами / "BLOODY HELL, STOP! MY SELFIE STICK!" от рыжего ирландца / "HISTORIC SITE, YOU MANIACS! THIS IS A UNESCO SITE! I'M BLOGGING THIS!" от немецкого туриста в сандалиях с носками.

Абсурд достиг космических масштабов у подножья Пирамид: Кот подключил смекалку, прячась за головой Сфинкса (искушение пометить скульптуру было почти непреодолимым – он даже непроизвольно приподнял ногу, но всё же остановился, увидев будто бы осуждающий взгляд каменного исполинского полукота), а Фазан ответил известной британской изобретательностью: "STICKY WICKET, OLD BEAN!"[НУ ТЫ И ВЛИП, СТАРИНА!] – крикнул он, запуская невесть откуда взявшуюся гранату-липучку в Кота. Правда бросок вышел неудачным, и она приклеилась к заднице толокшегося неподалеку верблюда, принадлежавшего особенно навязчивому и бесстрашному зазывале-фотографу, который вместе со своим подопечным дружно разлетелся на ошмётки после её детонации, обеспечив незабываемые впечатления сразу нескольким группам туристов. Хаос с верблюжьим визгом и летящими фотоаппаратами обеспечил прикрытие для Кота, рванувшего от Сфинкса к пирамиде и начавшего с нечеловеческой ловкостью по ней карабкаться. Фазан устремился за ним, и вскоре они оба ползли по гигантским блокам Хеопса, скользя на песке и древнем камне, ругаясь на двух языках. «Твоя мать была стерилизованной кошкой!» – «А твой отец торговал поддельными акциями Панамского канала!».

В итоге оба шпиона-антагониста оказались на самой вершине пирамиды Хеопса, сидя на противоположных гранях, как два измотанных, обозленных зверя. Патроны кончились. Одежда была изорвана, лица в царапинах и пыли. Фазан тяжело дышал, тыча зонтом в Анри: "SURRENDER, POUTIER! YOU'RE DONE FOR! BOLLOCKS TO YOUR LITTLE CAT GAMES! I'LL HAVE YOU DECLAWED AND DEBALLED!" [СДАВАЙСЯ, ПУАТЬЕ! КОНЕЦ ТЕБЕ И ТВОИМ КОШАЧЬИМ ИГРАМ! Я ВЫРВУ ТЕБЕ КОГТИ И ЯЙЦА!]

Анри, чувствуя, как ветер треплет его грязный бурнус, посмотрел вниз, на крошечные фигурки полиции, спешащей к пирамиде. "ARRÊTE DE FAIRE LE CON, FATTCOCK!"[ХВАТИТ ДУРАЧИТЬСЯ, ФЭТКОК!] – его голос, хриплый, но громкий, прорезал ветер. "ON CRÈVERA TOUS LES DEUX ICI ET CE CONNARD DE TAUPE GAGNERA! IL RIRA AVEC MACRELLE ET TA CYNTHIA DANS SA VILLA! TU VEUX VRAIMENT QU'ELLE SOIT LA PETITE AMIE DE GOOFY POUR TOUJOURS? AVEC LES OREILLES DE MICKEY?!"[МЫ ОБА СДОХНЕМ ЗДЕСЬ, И ЭТОТ УБЛЮДОК КРОТ ПОБЕДИТ! ОН БУДЕТ СМЕЯТЬСЯ ВМЕСТЕ С МАКРЕЛЕМ И ТВОЕЙ СИНТИЕЙ НА ЕГО ВИЛЛЕ! ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ ОНА НАВСЕГДА ОСТАЛАСЬ ПОДРУЖКОЙ ГУФИ? С УШКАМИ МИККИ?!]

Слова "Oreilles de Mickey"[Ушки Микки] подействовали, как удар электрошокера. Лицо Фазана побледнело под слоем пыли и загара. Зонт опустился. В его глазах бушевала буря из ярости, унижения и... холодного расчета. Он тяжело сглотнул. "BY JOVE... YOU HAVE A POINT, YOU BLOODY ANNOYING CAT," – пробормотал он. "...A’IGHT? TRUCE! BUT ONLY TO CLEAR CYNTHIA’S HONOUR AND PUT THOSE TWO BELLENDS SIX FEET UNDER! BUT IF YOU MARK ANYTHING, POUTIER, I SWEAR I'LL SKIN YOU AND MAKE A BLOODY RUG!"[ЕЙ-БОГУ... ТЫ ПРАВ, ЧЁРТОВСКИ РАЗДРАЖАЮЩИЙ КОТ. ...ЛАДНО. ПЕРЕМИРИЕ? ВРЕМЕННОЕ! ТОЛЬКО ЧТОБЫ ОЧИСТИТЬ ЧЕСТЬ СИНТИИ И ОТПРАВИТЬ ЭТИХ ДВУХ ДОЛБОЁБОВ В СЫРУЮ ЗЕМЛЮ! НО ЕСЛИ ТЫ ЧТО-НИБУДЬ ПОМЕТИШЬ, ПУАТЬЕ, КЛЯНУСЬ, Я СДЕРУ С ТЕБЯ ШКУРУ И СДЕЛАЮ ИЗ НЕЁ ЧЁРТОВ КОВЕР!]

Спуститься вниз и не угодить в объятия египетской полиции помог «дипломатический» бриллиант размером с ноготь мизинца, извлеченный Фазаном из набалдашника зонта, и притворный обморок Анри, отвлекший стражей порядка – Кот так реалистично закатил глаза и пустил пену изо рта (используя таблетку аспирина из своего кармана), что один из полицейских даже попытался сделать ему искусственное дыхание, но, почуяв запах изо рта, передумал.

Новоиспеченные компаньоны оказались в сомнительном каирском кафе «Аль-Ахрам» («Пирамиды»), притулившемся к новенькому KFC у выезда из Гизы. Запах жареной курицы, острого карри и хны смешивался с выхлопами такси и густым ароматом кальяна. С потолка свисала липкая от жира люстра, а по полу бесстрашно расхаживал местный кот, явно претендуя на территориальное доминирование. Анри скорчил рожу и зашипел на конкурента – тот проигнорировал выпад и принялся вальяжно вылизывать свою пушистую попу.

"RIGHT. DOWN TO BUSINESS, OLD CHAP," – Фазан вытер пыль со стола салфеткой KFC, на которой красовался улыбающийся Полковник Сандерс, словно одобряющий их международное сотрудничество. "THE PLAN. TOUGH ONE, BUT WE'RE BLOODY WELL GOING TO DO IT. FIRST, WE NEED A VEHICLE. SOMETHING INCONSPICUOUS. AND SPEAK ENGLISH FOR FUCK’S SAKE – I’M FOOKIN TIRED OF TRYING TO MAKE OUT ALL YOUR FROGEATER GIBBERISH" [ТАК. ПЕРЕЙДЕМ К ДЕЛУ, СТАРИНА. ПЛАН ТРУДНЫЙ, НО МЫ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ, ЭТО СДЕЛАЕМ. СНАЧАЛА НАМ НУЖНО ТРАНСПОРТНОЕ СРЕДСТВО. ЧТО-НИБУДЬ НЕПРИМЕТНОЕ. И ДАВАЙ-КА ТЫ УЖЕ ПЕРЕКЛЮЧИШЬСЯ НА, МАТЬ ЕГО, АНГЛИЙСКИЙ – Я УЖЕ УСТАЛ РАЗБИРАТЬ ЭТУ ТВОЮ ЛЯГУШАТНИЧЕСКУЮ ТАРАБАРЩИНУ]

— Lamborghini Diablo, этот гадкий клон Citroën Visa – немедленно предложил Анри. – Она настолько уродлива, что становится невидимой для всех, у кого есть хоть толика вкуса. Оптический камуфляж через эстетическое отторжение.

— Ты чертовски прав: уродлива как кальцоне в сравнении с йоркширским пудингом. Вон как раз какой-то старикашка-жестянщик припарковал свою Diablo рядом со входом – её и позаимствуем на обратном пути. Заодно проверю, не забыл ли я азы хот-вайринга.

После того, как логистический вопрос был решён, на салфетке "Colonel's Secret Recipe", рядом с списком из 11 трав и специй, родился Пакт Мести:

1. Цели:

Уничтожить Крота (де Шантона).

Дискредитировать/уничтожить Макреля. Вернуть Синтию.

Устроить оргию с японками (если подвернется возможность) – вычеркнуто.

— Ну а что, сам посуди, Фазан! Никогда не знаешь, где тебя могут поджидать несколько горячих, на всё готовых японок. И что, по-твоему, мы должны будем им обломать весь кайф из-за того, что на этапе планирования не допустили возможности организации небольшой оргии? Это может выбить нас из колеи, их из колеи, а ведь колея – это ключевой элемент любого уважающего себя плана, – горячо оправдывался Кот за самовольную приписку.

— Да возьми ты все эти свои колеи, сложи их в кучу, Пуатье, засунь себе в жопу и не мешай мне думать!

2. Ресурсы:

<Фазан>:

Связи в МИ-6

— Они правда с недавних пор больше не официальные, старина. Кью недолюбливает меня после фиаско с ракетой в метро – старый осёл сказал, что мои методы «причудливы» и «основаны на неправильном анализе ситуации» и что не стоило применять термобарическое оружие, чтобы остановить того карманника. А что я, спрашивается, должен терпеть, когда разная шелупонь по моим карманам шарится?! Кто же виноват, что с ним в вагоне были другие люди? Надо быть умнее и не садиться в один вагон со всяким отребьем!

Компромат на Макреля

— Скажем так, есть один малопривлекательный инцидент с ослом, банкой соленых огурцов и гимном Люксембурга, попавший на камеру в одном из борделей Ипсвича, куда Макрель летал на концерт Эда Ширана. Нам надо постараться добыть запись из архивов МИ-6.

Многофункциональный зонт

— Ты возможно не в курсе, но мне буквально перед вылетом сюда установили в него портативный кальян. Незаменимая вещь на Востоке, – Фазан затянулся клубами дыма с терпким лимонным ароматом, жутко закашлялся и неловко откинулся на спинку стула, передавая ручку Коту.

<Кот>:

Crazy

Frog

Внеся в список эти важнейшие два пункта, Анри принялся было рисовать в углу салфетки пенис, но Фазан выбил ручку у него из руки:

— Заканчивай страдать хернёй, или заставлю идти за новой салфеткой на кассу! Нечего написать, так и скажи.

3. Маршрут:

— Отсюда мы до Макреля не дотянемся, мой кошачий коллега, только если у тебя нет в кармане твоего элегантного макинтоша, – Фазан, иронично хмыкнув указал рукой на обноски, в которых по-прежнему щеголял Кот, – баллистической ракеты со спутниковым наведением. Таким образом, какой мы можем сделать отсюда вывод?

— Нам нужно как можно быстрее попасть в Европу! Продираться через Ливийский хаос или на вонючем суденышке через Средиземку? Не, не пойдёт, никакой больше толкотни с плебсом – только с кайфом и комфортом, желательно бизнес-классом прямиком из Каирского аэропорта. Правда придется прибегнуть к маскараду и фальшивым паспортам, ну да нам не впервой, скажи, Фазан?

— У меня шикарный индийский акцент, я мог бы изобразить индуса, а ты, Пуатье, вполне сойдешь за беларуса со своей неприметной внешностью. Надеюсь, в каирской лавке фальшивых паспортов найдутся подходящие.

4. Правило №1: "ABSOLUTELY NO TERRITORY MARKING DURING THE MISSION! COMPRIS, LE CHAT? NOT A SINGLE 'PSSSST'! OR I'LL PERSONALLY NEUTER YOU WITH MY UMBRELLA!"[АБСОЛЮТНО НИКАКОГО МЕЧЕНИЯ ТЕРРИТОРИИ ВО ВРЕМЯ МИССИИ! ПОНЯЛ, КОТ? НИ ЕДИНОГО "ПШШШ"! ИЛИ Я ЛИЧНО КАСТРИРУЮ ТЕБЯ СВОИМ ЗОНТИКОМ!]

Никаких рукопожатий, чтобы скрепить сделку. Они обмакнули указательные пальцы в маленькие стаканчики с соусом карри Extra Hot и оставили кроваво-оранжевые отпечатки на салфетке рядом с улыбкой Полковника.

"POUR LA LIBERTE ET LA FRANCE, PUTAIN," – пробормотал Анри, глядя на свой липкий палец. [ЗА СВОБОДУ И ФРАНЦИЮ, БЛЯДЬ.] "FOR REVENGE, THE DESTRUCTION OF THAT BLOODY GOOFY, AND A PROPER CUP OF TEA AFTERWARDS!" – добавил Фазан, с отвращением вытирая палец о скатерть. [ЗА МЕСТЬ, УНИЧТОЖЕНИЕ ЭТОГО ЧЁРТОВА ГУФИ И НОРМАЛЬНУЮ ЧАШКУ ЧАЯ ПОСЛЕ ЭТОГО!]

Они вышли в шумный, вонючий, яркий каирский вечер. Две тени – француз в вонючем бурнусе и англичанин в потрепанном костюме – странные союзники в войне против всей мировой несправедливости. Анри бросил последний взгляд на подсвеченные прожекторами пирамиды. Искушение было огромно. Но он лишь поправил бурнус. «Попозже», – подумал он, шагая рядом с Фазаном, который бормотал что-то про "bloody unsanitary sauce" и "the absolute lack of queue discipline in this country".. Впереди был Париж. Впереди была месть. Где-то там, в Елисейском дворце, Крот попивал коньяк и не подозревая, что Фазан и Кот только что заключили пакт, который станет началом его конца. А у подножия Сфинкса египетский полицейский доедал куриные крылышки KFC, с наслаждением облизывая пальцы, вымазанные в соусе карри Extra Hot и... следах странного альянса. Он не знал, что только что стал свидетелем предыстории нового международного скандала. Он просто радовался хрустящей корочке.

Глава 9. Отельное побоище

– Ладно, Пуатье, пойдём покутим напоследок перед вылетом. Я забронировал нам номер в «Хилтоне», – Фазан потряс своей служебной кредиткой British Express с изображением королевы, которая похотливо подмигивала с неё, будто призывая устроить небольшой акт растраты государственных средств. И сообщники, позаимствовав уже ранее упоминавшийся Ламбо бедного старого жестянщика Махмуда, рванули в центр Каира, поднимая клубы пыли и разгоняя стаи бездомных котов. Махмуд бежал за ними, в отчаянии потрясая жестяной банкой и крича что-то очень душевное и личное про мать Фазана на арабском.

Каирский «Хилтон», занимавший все 40 этажей роскошной Нильской Башни, сочетал в себе восточный шик и американский класс – настоящий оазис вкуса в пустыне эстетического арабского хаоса. Фазан воспользовался бездонной служебной кредиткой («Даже если в МИ-6 заметят, что я шикую на казённые, у них уйдёт вечность, чтобы аннулировать мне доступы с их-то бюрократией»), и угодливый метрдотель, напоминавший арабскую версию Луиджи из «СуперМарио», немного суетясь и раболепно припрыгивая, повёл господ Анупама Чакраворти и Ярополка Кошкина (в лавке местного подделывальщика документов всё же удалось разжиться нужными паспортами: на фото Анри выглядел как безумец, объевшийся белладонны) прямиком с порога в лифт, обитый бархатом цвета запекшейся крови.

Не успели напарники подойти к своему номеру, расположенному на самом верху башни, в пентхаусе, как Кот своим чутким слухом услышал доносящиеся из соседнего президентского люкса глухие стоны, журчание воды, удары и сдавленные женские крики.

– Ты тоже это слышишь, Фэткок? Что за чертовщина тут творится?! – и Анри, движимый врожденным любопытством и неписаным кодексом французского шпиона («Вмешивайся, особенно если не просят»), мощным ударом ноги, от которого слетела его стоптанная сандалия, выбил дубовую дверь в чужой номер и по инерции влетел в помещение как пушечное ядро, задев по пути напольную вазу эпохи Птолемеев. Перед его взором предстало потревоженное жаркое соитие роскошной платиновой блондинки, спешно и стыдливо натягивавшей на себя одеяло с гербом отеля, и пожилого индуса интеллигентной наружности в старомодном пенсне и носках под сандалии, который, наоборот, не выказывал ни малейшего стеснения, вальяжно вытянувшись перед непрошенным гостем во фронт как на параде.

– Доктор Рави Гупта, эксперт по тамплиерской символике и сравнительному анализу средневековых гербов. Чем могу быть полезен в этот погожий день, добрый сэр? – неторопливо проговорил он с сильным индийским акцентом.

Воистину странные мизансцены будто преследовали Кота в этом затянувшемся злоключении. Не успел он взвесить в голове последствия своего вторжения, как открылась дверь ванной, откуда весь в пене наощупь, как зомби, выбрался худой белый мужчина академического вида с полотенцем на тощих бедрах. Протирая глаза, он изумленно вопрошал:

– Элоиза, душенька, что это происходит? Я, кажется, слышал треск и какой-то взрыв! Ты в порядке, свет очей моих?

Когда же незадачливый мытарь наконец распростёр веки, то его интеллигентное лицо исказилось страшной гримасой изумления:

– Рави?!! Батюшки святы! Но как же так? Элоиза, это что же выходит? Что же делается, я вас спрашиваю? Люди добрые! – Последнюю фразу он уже адресовал Коту, жестами будто призывая того в свидетели.

– Милейший, что тут у вас происходит? Соблаговолите объясниться, раз уж мой коллега сделал вам милость и удостоил визитом этот вертеп, – Степенно, с английской чопорностью, присущей людям, которые могут завалить буйного быка одним взглядом, обратился к начинающему впадать в истерику мужчине вошедший наконец в номер Фазан, поправляя галстук.

– Господа, меня зовут Роберт Лэмпард, – смущенно начал бедняга, попытавшись прикрыть волосатую грудь журналом «National Geographic» с улыбающимся гиббоном на обложке, – Я профессор истории религий и теорий заговора в Гарварде. Эта блудливая особа, – блудливая особа в этот момент по инерции продолжала кутаться от непрошенных взглядов в постельные принадлежности и от сильного стресса уже наматывала на себя второй пододеяльник, становясь похожа на мумию, – моя жена, теперь, по-видимому, уже бывшая, Элоиза. А похотливый старик – мой, так сказать, коллега и экс-научный руководитель. Эдакого змея же я пригрел у себя на груди – он прибился к нам на Гоа в самый разгар нашего свадебного путешествия, напирал на то, что ему негде жить и не с кем спать – вот уже на каком моменте надо было бить тревогу, эх остолоп я, остолоп! – и я из жалости и в память о былых временах позволил ему поехать дальше с нами. И вот чем он мне отплатил – сношает мою жену буквально у меня за спиной! Верно говорил древний мудрец: ни в одном травнике, ни в одном лечебнике нет рецепта борьбы против предательства: есть предел человеческим положительным качествам, но человеческой мерзости нет предела…

– И вот эта вот гадость, – Фазан брезгливо приподнял почтенного Гупту за шкирку, – Позволяет себе шашни с женщиной англосаксонского подданного? – возмутился спецагент, после чего спокойно, будто бы походя, метнул того из окна, пробив его лысой индийской головой витраж из муранского стекла. Неудачливый Дон Жуан поначалу падал молча, но уже приблизившись к земле почему-то удивленно завопил, и его крик прервался соприкосновением с поверхностью на очень неприятной ноте, напоминавшей тюлений брачный зов.

Тут и без того фрустрированный Лэмпард совсем растерялся: он изумленно переводил взгляд с дыры в стекле, из которой дул ветер, на Кота, с Кота на Фазана, с Фазана на свою жену, которая сидел в углу, замотанная в кучу слоёв ткани и визжала в пустоту. Фэткок же, демонстративно стряхнув руки после дефенестрации, свойски приобнял бедолагу-профессора за плечо:

– Ты не печалься, приятель. Я этих женщин за версту вижу, – он грозно показал кулак Элоизе, которая, окончательно дрогнув, подскочила на месте и как ошпаренная вылетела из номера и бросилась вниз по пожарной лестнице, – Это даже хорошо, что она оказалась эдакой непрофессионалкой – теперь у тебя как раз будет время как следует оторваться со мной и моим французским бизнес-партнером месье Пуатье, также известным кое-где как Кот, – Анри продемонстрировал Лэмпарду в знак своих дружелюбных намерений жест, символизировавший кота, точащего когти о диван, но больше смахивавший на попытку поймать невидимую муху.

Сразу же как будто по мановению волшебной палочки, откуда-то возникли несколько бутылок абсента, пачка разноцветных заманчивых таблеток, тюк с кокаином, килограммовый пакет кислых червячков и почему-то большая упаковка замороженных креветок. Фазан насильно влил в своего нового американского друга несколько дюжих глотков абсента, и с того, как рукой сняло все признаки хандры: он, шатаясь начал истошно и фальшиво орать на весь этаж песню Believe певицы Шер. Веселье набирало обороты. Компаньоны распахнули дверь между своими номерами, превратив два соседних люкса в один большой, Фазан сделал пару звонков, и помещение чудесным образом наполнилось женщинами сомнительного морально-нравственного профиля, но с абсолютно безупречными фигурами, одетыми в костюмы горничных, медсестер и, что самое странное, в форму войск спецсвязи. Из мощной стереосистемы громко звучали лучшие хиты Тома Джонса – кутеж свернул в чисто британское русло. Кот под воздействием психоделиков совсем потерял связь с реальностью: он залез на роскошную золотую люстру, свесился с неё головой вниз и принялся раскачиваться, громогласно пророчествуя о скором конце человечества, которое заменят на Земле прямоходящие ежи. Где-то в углу Лэмпард с Фазаном играли с полуголыми женщинами в шарады, и Фазан, разгоряченно потрясая пистолетом, негодовал от неудачных попыток профессора изобразить слово «мормышка».

– Тупорылый ты янки! Что тебе сложно сначала показать «мор», когда все мрут, – он скорчил физиономию, которая должны была, по-видимому, изображать смерть, но больше походившую на свирепый приступ запора, – а потом самую обычную, ебать её в сраку, мышку??! M-O-U-S-E! Это же элементарно, Ватсон!

Внезапно откуда-то из другого крыла этажа отеля раздался строительный шум, который напрочь перекрыл звучавшую на вечеринке музыку.

– Это ещё что такое?! – взревел Фазан, спрыгнув со стола, где он только что пытался изобразить «Королевскую битву» с помощью омара и двух бутылок шампанского. – Какими надо быть чертилами, чтобы устраивать ремонтные работы посреди ночи. Это же вопиющее нарушение всех конвенций, включая Женевскую! Пуатье, пошли разберемся, – и партнеры, подхватив под мышки начавшего засыпать в салате «Цезарь» профессора Лэмпарда, двинулись навстречу непонятному шуму.

Приблизившись к противоположной части этажа, они увидели большую растяжку с надписью «Ежегодный съезд исламских фундаменталистов: обмен опытом, обсуждение методик». Чуть поодаль, в большом конференц-зале «Александрия» множество мужчин в джеллабиях и с бородами, достойными древних мудрецов, занимались укладкой фундамента, каждый на своем участке и по своей методике: работали отбойные молотки, вращались портативные бетономешалки, слышались жаркие споры:

– А я тебе говорю, Джемаль, что такой фундамент не простоит и недели, о, заблудший! Ты заложил первый камень не в сторону Мекки, а в сторону «Макдональдса» на углу! О сын презренного ишака, пьющего воду из унитаза!

– Не тебе, Саид, меня учить основам канонического фундаментостроения – я сам слышал, как ты запинаешься в дуа, когда замешиваешь бетон, будто тебя в твой нечестивый рот в этот момент сношает джинн-гомосексуалист!

– Так, вот что, дорогие мои, – Фазан ворвался в центр импровизированной стройплощадки, переступая через мешки с цементом, с гримасой, выражавшей всю многовековую мощь британской дипломатии. – Сворачивайте-ка свой балаган по-хорошему – вы мешаете работе британской разведки и отдыху уважаемых людей! Немедленно прекратите этот кошмарный шум!

– Слышали мы вашу работу, мерзкий гяур – сплошной разврат под безвкусную музыку. Тьфу на тебя! – эти слова один из участников любопытного съезда, здоровенный детина с бородой-лопатой и в очках, действительно сопроводил смачным плевком в лицо англичанину. Плевок был точен и меток, как пуля снайпера.

Наступила мертвая тишина, нарушаемая лишь тихим бульканьем воды в аквариуме с рыбой-фугу. Фазан медленно, с театральным ужасом, провёл рукой по лицу, забрызганному слюной. Он посмотрел на плевок, потом на бородача, потом снова на плевок. Его лицо перекосилось от неподдельной, глубокой, экзистенциальной обиды.

– Пуатье, ты сам это видел – наезд на себя я бы ещё мог затерпеть, но такие слова в адрес великого Тома Джонса THAT’S WHERE I DRAW THE FUCKING LINE! Пусть теперь пеняют на себя, – Фазан вылетел из конференц-зала и быстрым шагом рванул обратно в люкс, Кот едва успевал за ним. Войдя в номер, оскорбленный до глубины души Фэткок направился прямиком к пульту управления стереосистемой. Он что-то поковырял в проводах своим шпиц-ножом, перекусил какой-то красный проводок, соединил его с зеленым, плюнул на контакты и потом выкрутил ручку громкости на максимум, далеко за красную черту, от чего динамики затрещали, а звук заполонил собой все сущее. Мощный, всесокрушающий баритон Тома Джонса, исполняющего «Delilah», перекрыл даже полуночные призывы муэдзинов и гул города. Весь центр Каира, от Тахрира до Города Мертвых, превратился в площадку для непрошенного мега-концерта.

Под оглушительные звуки одного из главных хитов 1968-ого года, Кот, Фазан и присоседившийся Лэмпард, совсем ошалевший от калейдоскопа чувств, веществ и впечатлений, медленно и эффектно выдвинулись обратно в сторону конференц-зала. Они шли строем, в линию, рассекая клубы цементной пыли. Приблизившись к шумным строителям, Фазан подкинул в руке пачку креветок и как заправский питчер с неимоверной силой пульнул её прямо в лоб своему обидчику – тот моментально подлетел в воздух и обрушился прямо на зачатки своего же фундамента. Его коллеги, воспылав праведным гневом от такого нарушения строительной техники безопасности, похватали подвернувшийся под руку стройинструмент и с дикими воплями рванули на наших героев.

И началось. Это был сюрреалистичный балет насилия, симфония чистого хаоса под оглушительный аккомпанемент Тома Джонса. Фазан, не выпуская зонта, работал им как алебардой времен Крестовых походов, посылая в нокаут фундаменталистов изысканными ударами в переносицу, одновременно цитируя Шекспира: «Thus consummation of this vow thus made in blood be thus enacted!» — и вгонял рукоять зонта в солнечное сплетение очередного бородача.

Кот, в свою очередь, пустил в ход врожденную грацию и знание слабых точек человеческого тела. Он скользил между разъяренными строителями, как тень, используя всё, что попадалось под руку: свисающие провода, пожарные щиты, тележки для белья. Одного он уложил, швырнув ему в лицо штангенциркуль. Другого — запустив в него портативной бетономешалкой, которую он с поразительной ловкостью развернул и толкнул, крикнув: «Бетон в твой огород, говноед!» Третий полетел в стену, запутавшись в рулоне строительной ленты, который Кот набросил на него подобно лассо.

Что касается профессора Лэмпарда, то ему просто феноменально везло. Ошеломленный, он бродил по эпицентру побоища, и хаос обходил его стороной. Он наступил на шланг от компрессора, который вырвался и ударил прямо в пах нападавшему на Фазана фундаменталисту. Потом чихнул от цементной пыли в тот самый момент, когда в него летел молоток, — чих был такой силы, что он сам отлетел в сторону, а молоток угодил в союзника метавшего. Затем споткнулся о канистру с клеем и упал, зацепив ногой провод, который отвечал за свет в помещении, погрузив на секунду всю сцену в темноту, в которой Кот и Фазан, привыкшие действовать в кромешной тьме, уложили еще с полдюжины нападавших по звуку их дыхания.

В какой-то момент самый крупный из фундаменталистов, настоящая гора мышц по имени Халед, схватил отбойный молоток и с рёвом двинулся на Фазана. Тот лишь вздохнул, поправил галстук.

– My dear chap. You bring a jackhammer to an umbrella fight. How... pedestrian.

Он нажал на скрытую кнопку на рукоятке зонта. Раздался угрожающий шипящий звук, и из наконечника выдвинулось крошечное, но ядовитое лезвие, смазанное нервно-паралитическим веществом времен холодной войны. Фазан сделал одно молниеносное фехтовальное движение — укол в шею. Халед замер с глупым выражением лица, отбойный молоток выпал из его обмякших рук и со страшным грохотом упал ему же на ногу. Он рухнул как подкошенный дуб.

Последний из стоявших, тощий юноша с фанатичным блеском в глазах, выхватил из-под джеллабии древний ятаган и с криком «Аллах акбар!» бросился на Кота. Тот лишь зевнул.

– О, ещё один фанат холодного оружия. Скучно.

Он ловко уклонился от удара, подставил подножку, и пока юноша летел вперед, Кот схватил со стола огромный торт «Прага», который чудом уцелел на одном из столиков для кофе-брейка, и со всей дури шлёпнул им ему в лицо. Фундаменталист рухнул в кремовую массу, беспомощно барахтаясь.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием героев, завершающими аккордами «Delilah» и стонами поверженных врагов, разбросанных по залу в причудливых позах. Фазан, Кот и Лэмпард стояли спиной к спине, как классические герои вестерна, посреди поля битвы, заваленного строительным инструментом, телами и остатками торта.

– Ну что, господа, – выдохнул Фазан, вытирая платком пыль с очков. – Кажется, мы внесли ясность в вопросы строительных норм и правил.

Они медленной, победной походкой, не обращая внимания на хрипы и стоны, проследовали к выходу из конференц-зала. Фазан на ходу подобрал валявшуюся на полу каску прораба и надел её на голову статуе сфинкса у входа.

Спустившись вниз на лифте, герои расстались с Лэмпардом, пережившим возможно самую безумную ночь в своей жизни. Профессор стоял, пошатываясь, с пустой бутылкой абсента в одной руке и чьим-то ботинком в другой, с лицом человека, который только что увидел изнанку матрицы.

– Ну ладно, бывай, старина. – Фазан похлопал новообретенного друга по спине, от чего тот чуть не упал. – Надеюсь, мы с коллегой смогли поднять тебе настроение. Если что, вот наши визитки – звони, если кто будет обижать. – Он сунул Лэмпарду в карман пиджака две визитки: одна была официальной карточкой МИ-6, на другой была лишь надпись «Кот» и нарисованная рыба.

Кот, весь в строительной пене, стружке и с остатками торта на бурнусе, кинул на стойку регистрации ключ от номера:

– Мы выписываемся из номера 69. И приберите там получше, голубчик. Возможно, придется заменить дверь. И окно. И, кажется, часть несущей стены.

Они вальяжно вышли из отеля в предрассветный час, оставив за спиной тихий, но выразительный хаос. У украденной Lamborghini их уже ждал владелец, старик Махмуд, с двумя полицейскими. Увидев Кота с Фазаном, он начал что-то яростно объяснять, показывая на машину и на них.

Фазан вздохнул, достал из кармана последний «дипломатический» бриллиант и бросил его старику.

– За машину и моральный ущерб. Не жмотись, старая ты развалина.

Они уселись в спорткар, завели его с характерным рёвом и рванули в туманное утро, навстречу новым безумствам, оставив позади огни «Хилтона», полицию и профессора Лэмпарда, который медленно начал жевать полученную визитку, чувствуя схлынувший адреналин.

Глава 10. Решается судьба народов

Типичный день Клемана де Шантона начинался в его кабинете в Елисейском дворце, залитом мягким утренним светом, который отражался от позолоченных барельефов и полированного паркета, пропитанного тайнами Четвертой республики. С первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь шторы из лионского бархата, Клеман совершал свой священный ритуал. На массивном бюро времен Революционного комитета, за которым когда-то подписывались смертные приговоры жирондистам, теперь была припаркована скромная чашечка эспрессо из аппарата «Павони» 1950-х годов, стоявшая рядом со стопкой мутной жидкости в гранёном стакане – настойки боярышника (teinture d'aubépine) из аптеки на рю Бак. «Настоящий завтрак аристократа», – бормотал он, смешивая два напитка в одной пиале и залпом выпивая эту адскую смесь, от которой по стенам пробегала легкая дрожь.

После приёма этого своеобразного лекарства от печени легендарный шпион обычно начинал свой так называемый ритуал «прощупа», придуманный чтобы поддерживать свои органы чувств в тонусе – его верный помощник, немой гигант-албанец по имени Гюстав, вносил на серебряном подносе семь различных ветчин, разложенных на тарелках из севрского фарфора. Клеман, с завязанными глазами (хотя зрение ему было уже и не нужно), с наслаждением водил пальцами по холодному жирку, оценивая текстуру, упругость, тончайшие вибрации мяса.

«А-а, Bayonne! 18 месяцев выдержки, чувствуется лёгкая нота дыма из печей на буковых опилках… Неплохо. Но это что?.. Ах, San Daniele! Слабовато, слабовато, не хватает солёного бриза с Адриатики…»

С тех пор, как Крот почти ослеп (произошло это после того, как он выпил целую бутыль политуры на пропускном пункте в Исламабаде, непринужденно делая вид, что это вода, чтобы остановившие его по предательской наводке пограничники не смогли доказать, что он едет осуществить покушение на пакистанского министра деревообрабатывающей промышленности путем лакировки его рабочего стола токсичной смесью), некогда статный и привыкший блистать в обществе агент полностью перепрофилировался – неспособный более полагаться на зрение, он стал мастером тайного планирования и закулисных игр. Его осязание и слух стали притчей во языцех в кулуарах французской разведки – ходили даже легенды, что на ощупь он мог отличить не только сорт ветчины, но и поддельный паспорт от настоящего по едва уловимым неровностям печати, а по звуку шагов определял вес, рост и национальность человека за три этажа. Поговаривали, он мог, просто пожав руку, считать отпечатки пальцев и тут же проверить их по базе Интерпола силой мысли.

Впрочем, это были лишь приятные бонусы к его основному спектру умений, который заключался в способности плести паутины заговоров такой сложности, что сами пауки смотрели на его схемы с чувством глубокого профессионального уважения. К сожалению для Клемана, руководство DGSE постоянно назначало его в одну команду с безбашенным аутистом-дегенератом Пуатье, агентом-изгоем, чьи методы работы напоминали торнадо в магазине хрусталя. Тот имел привычку решать сложнейшие дипломатические кризисы методами, вдохновленными «Томом и Джерри», и своей хаотичной деятельностью норовил сорвать едва ли не каждую скрупулезно спланированную Шантоном миссию, да еще вдобавок наградил его крайне неоригинальным и сразу прилипшим прозвищем «Крот». Чаша терпения Клемана переполнилась в Сенегале. Задача была проста и изящна: подсыпать яд в коктейль военно-морского атташе, собиравшегося предупредить сенегальское правительство, что закупаемые им у Франции военные корабли были распечатаны на 3D-принтере. Вместо этого Кот проигнорировал план, угнал башенный кран из порта и скинул с него на голову цели похищенного из местного сафари-парка бегемота по кличке Гастон, любимца местной детворы. Поднялась невообразимая паника, началась перестрелка с полицией, а дезориентированный Клеман, оглушённый светошумовой гранатой, брошенной рядом с ним, вместо точки эвакуации забрёл в музей сельского хозяйства, где его случайно заперли на ночь с экспозицией, посвящённой истории удобрений. После того инцидента Крот подал прошение на перевод из внешней разведки в министерство иностранных дел, где, как он думал, будет поспокойнее.

Именно там, в здании на набережной Орсе, пахнущем старыми коврами и лицемерием, он встретил Иммануила Макреля, харизматичного политика, который буквально переизобрел коррупцию: если его предшественники выстраивали многоходовые схемы с офшорами и фиктивными фондами, то Макрель просто переводил деньги из госбюджета себе на карту «Тинькофф», ставшего с недавних пор самым крупным банком Европы (см. «Финикийский схематоз»), по СВИФТу с комментарием «зарплата». На поступавшие периодически из минфина запросы он отвечал, что «не туда кликнул», а на назначавшиеся слушания просто не приходил, присылая вместо себя связку багетов и бутылок «Бордо» с запиской «Извините, занят. Делюсь с вами лучшим от Франции». Европейская бюрократия оказалась не готова к такому наглому простодушию. А когда выяснилось, что Макрель – официальный любовник «стальной пани Европы», главы Еврокомиссии Марженки Крменчик (ей нравилось, что он по утрам готовил кофе в турке и называл её «мой маленький вареничек»), его карьера взлетела до небес. Французский электорат, уже на 60% состоявший из падких на внешний лоск выходцев из бывших колоний, обожал Макреля за его «дрип» – он носил костюмы от «Лоро Пьяна» поверх рубашек «Диор» и разъезжал по коридорам министерства на электросамокате, украшенном кристаллами Сваровски.

Поэтому никто не удивился, когда находчивый министр иностранных дел объявил о том, что будет баллотироваться в президенты. Именно во время президентской кампании Макрель и сблизился с Кротом, который был изначально приставлен к нему в качестве главы охраны, но быстро стал главным мозговым центром всего штаба Макреля благодаря своим креативным идеям. Особенно успешной вышла акция «Свобода, равенство, блядство», в ходе которой перспективный кандидат разъезжал по всему миру с огромной свитой из эскортниц, порнозвезд и инфлюэнсеров, устраивая роскошные вечеринки и оргии на казённые деньги. Именно она окончательно склонила на его сторону магрибский электорат, до этого колебавшийся между Макрелем и Махмудом аль-Скуфом (кандидатом от «Джихадистской партии Франции», обещавшим в случае своей победы закидать камнями 4 миллиона женщин), что и принесло подопечному Крота победу, а самому Кроту почетный серокардинальский портфель в его правительстве.

– Мортаделла! – уверенно продекламировал де Шантон, откладывая в сторону очередной кусок, едва заслышав лёгкие, пружинистые шаги в коридоре. Дверь распахнулась.

– А вот и нет, мой милый Крот, это балык от Кизлярского мясокомбината. Санкционка, я лично провозил в дипломатической почте! – радостным, бархатным баритоном промурлыкал Иммануил Макрель, влетая в кабинет с грацией танцора. Он был одет в спортивный костюм цвета шампанского, расшитый стразами, и держал в руках планшет, с которого доносились звуки игры «Candy Crush».

– Месье президент, отчего ж вы в столь приятном расположении духа? Неужели удалось-таки найти доступ к банковскому счёту того благотворительного фонда для онкобольных детей?

– Лучше, мой землекопающий друг, гораздо лучше! У меня две новости: хорошая и хорошая, – Президент подошёл к проигрывателю и запустил пластинку с песней I Love Paris в исполнении известного российского тенора Е. Понасенкова. – Наши джибутийские партнеры подтвердили уничтожение всей команды Кота – операция «Песчаный ренессанс» удалась на славу.

Крот медленно кивнул, его незрячие глаза были устремлены в пустоту. – Значит, можем запускать «Нефтяной пролапс». Мадемуазель Пюпитр справилась?

– И притом блестяще! – Макрель плюхнулся в кресло из кожи комодского варана. – В Газе уже полный ад и израильтяне. Через день-другой туда влезут иранцы и иракцы с египтянами. Потом наши прокси из «Братского фронта по освобождению планеты от нехаляльных энергоносителей» сбросят нефтяную бомбу из нефти Arab Light на месторождение в Норвегии. А я в ООН с трагическим лицом потребую ввести эмбарго против саудитов за применение грязного оружия. Нужный результат при голосовании ты ведь уже обеспечил?

– Гарантировано, мой президент – Крот потрогал кончиками пальцев лежавшую перед ним карту мира с разноцветными булавками. – Делегат от Маршалловых Островов как раз сегодня утром подтвердил лояльность. Пришлось пообещать ему ещё одну сырную тарелку, но это мелочи – абсолютное большинство у нас в кармане. Россию мы можем сбросить со счетов после того, как эти дурачки в ЕС сами отказались от её нефти. Остаются Бразилия и Эмираты.

– И как с ними? – Макрель достал из кармана маленькую зеркальницу и поправил причёску.

– По-старому. Диверсии на скважинах. В Бразилию летит Жуан Маркеш Перейра да Силва Оливейра Родригеш Лопеш, он же «Пупа». Надёжный малый, берёт недорого, любит работать с взрывчаткой, замаскированной под банки с гуараной. В ОАЭ отправим наших орлов из «Легиона» под видомболельщиков, едущих на товарищеский матч «Олимпик Марсель» – «Аль-Айн». Думаю, погранцы в эмиратах не удивятся, увидев двадцать мускулистых парней в шарфах с криками «Allez, Olimpique!» и чемоданами, набитыми С-4.

– Браво, Клеман, мон шери! C’est vraiment magnifique. Всегда знал, что могу на тебя положиться, как на самого себя. Впрочем, если бы тебя положили на меня, я бы не очень обрадовался – я всё же как-то лучше себя чувствую с грузом из, скажем, мадемуазель Пюпитр или этой английской дурочки, которую я увёл у того клоуна из МИ-6, – Макрель разразился очень дорогим смехом, напоминавшим звон хрустальных бокалов, и плеснул себе коньяка из графина в виде лабубу, инкрустированного розовыми бриллиантами, – Главное, что с Алжиром у нас всё схвачено: как только мировая нефтедобыча встанет, мы выкачаем разом сразу всю их алжирские запасы нашим … э-э-э… аппаратом, и устроим массовую распродажу.

– Шестерёнчатый гиганасос «Дракон-8» китайского производства, с компактным ядерным реактором; каждая шестерёнка – размером с London Eye, – уточнил Крот. – По моей прикидке, выручка составит 1.3 триллиона евро. Алжирское правительство получит 300 миллиардов – они уже согласны, плюс мы им пообещали построить батутный парк, аэротрубу и Диснейленд. 200 миллиардов – в бюджет Франции для видимости. Остальное – вам на карту. С Royal Bank-ом на Каймановых островах я уже договорился, они даже комиссию зарядили не слишком конскую. Главное, чтобы наши друзья из Китая успели изготовить насос и переправить его в Алжир до начала всей заварушки. Ну об этом я позабочусь лично.

– Идеально, – Макрель вздохнул с удовлетворением. Его план по превращению Франции в мирового энергетического гегемона органично сочетался с планом по превращению его банковского счёта в самый большой в мире.

В этот момент на столе Крота тихо запищал один из многочисленных мониторов, подключённых к системе звукового оповещения. Синтезированный голос бесстрастно произнёс: «Тревога. Система распознавания голосовых биометрических профилей в аэропорту Каира. Обнаружен профиль: «Пуатье, Анри». Уровень угрозы: «Красный».

В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Была слышна только запись, доносившаяся из колонок: «…because my love is there…»

Лицо Макреля исказилось гримасой ужаса. – Но… но как?! Его же убили! Я сам видел отчёт! Там ещё были какие-то надои!!

Крот медленно поднялся. Его пальцы с такой силой сжали край стола, что на старинном дереве остались вмятины. – Месье президент, – его голос был ледяным. – Похоже, кот оказался живучим. Как таракан. Или плохой анекдот про Lieutenant Rzhevsky.

– Что делать?! – почти взвизгнул Макрель, хватая со стола бронзовую статуэтку Наполеона и бессознательно прижимая её к груди.

– Что делают с котами, месье президент? – Крот повернул своё бледное лицо к президенту. В его слабовидящих глазах вспыхнул холодный огонь. – Их душат. Не дожидаясь осложнений. Гюстав! – он нажал кнопку на столе.

Дверь распахнулась, и в проёме возникла могучая фигура немого албанца с лицом, не выражавшим ничего, кроме готовности к насилию.

– Собери команду «Сигма-Сигма-Бета». Полное вооружение. Цель – Каир. Задача – найти и обескотить. Если будут сомнения – стрелять в любого попадающегося в прицел кота. На этот раз промашки быть не должно!! Выполнять!

Глава 11. Last plane from Cairo

Каирский международный аэропорт встретил Кота и Фазана вихрем кондиционированного воздуха с нотками клея для обоев, хлорки и легкой суеты. Герои, измотанные бессонной ночью в «Хилтоне», пробивались к стойкам регистрации сквозь толпу, состоявшую из пожилых немецких туристов в кроссовках New Balance, обгоревших на отдыхе русских семей, увешанных баулами с багажом (как будто им предстояло выдвинуться в кругосветку) и купленными на пляжах надувными кругами, с которыми жаль было расставаться, и, разумеется, ушлых торговцев, пытавшихся всучить пассажирам дешевые китайские статуэтки пирамид и верблюдов под аккомпанемент причитаний: «Для вас специальная цена, как для моего брата от другой матери!»

Сноровка разведчика помогла им просочиться сквозь этот человеческий муравейник подобно Моисею, раздвинувшему воды Красного моря, но с применением более прозаичного инструментария: Кот уселся в инвалидную коляску и запел «Марсельезу» на мотив Final Countdown, а Фазан с гордым видом толкал его перед собой с громогласными воплями: «Дайте дорогу ветерану Великой Французской Революции! Он лично точил гильотину для Робеспьера! Расступись, чернь!»

Первым на паспортный контроль вышел Фазан. Он был уверен в себе, как адмирал Нельсон перед Трафальгарской битвой. Его индийский паспорт на имя «Анупам Чакраворти» был подделкой высочайшего качества, выполненной на бумаге, для аутентичности пропитанной карри. Пограничник, унылый египтянин с большими радарообразными ушами, лениво протянул руку.

– Документы.

– Ах, конечно, мой дорогой друг! – Фазан рявкнул с неестественной бодростью, пытаясь воспроизвести то, что он считал бомбейским акцентом. Получившееся же в итоге произношение, пожалуй, сочли бы расистским даже во времена королевы Виктории. – Примите мой самый почтительный намасте! Ваш аэропорт – истинная жемчужина в короне великого Египта! Как поживает ваша уважаемая матушка?

Пограничник поднял на него глаза, полные экзистенциальной усталости, и медленно посмотрел на фото в паспорте, где был изображен темнокожий мужчина с пышными, как будто смазанными маслом гхи, усами, а затем на бледное, обветренное норфолкскими ветрами лицо Фазана со щеками цвета переваренного йоркширского пудинга.

– Вы… мистер Чакраворти? – спросил он, скептически оглядывая его видавший виды твидовый костюм и элегантный зонт.

– О, да, это я! Самый что ни на есть настоящий! – Фазан хлопнул себя по груди, поднимая облачко пыли. – Из знатной семьи Чакраворти из Калькутты! Мы там все такие… светлокожие. Альбиносы, можно сказать. Наследственная черта. Солнце, знаете ли, не переносим. Прямо как вампиры, только сосём не кровь, а карри!

– Меня не интересует, что вы там сосёте, мистер. – Пограничник поднял бровь. – Цель поездки?

– А-а! – Фазан обрадовался, почуяв лазейку. – Конечно же туризм! Приятно хоть ненадолго вырваться из помойки, где я живу. Скажу вам по секрету, – добавил он, наклоняясь поближе к пограничнику и упираясь лбом в разделительное стекло – Скоро всей нашей Индии кирдык! Мы забыли заветы наших отцов: молодежь перестала читать веды, алтари Кришны пустуют, неприкасаемые избираются в парламент! Бриташки присвоили себе концепт «тикка масалы». Доколе мы будем это терпеть?! Вот у вас тут всё правильно устроено: фараоны, пирамиды, арабы, едрить их в корень! – Под конец своего пламенного спича спецагент сорвался на крик, и на него начали коситься пассажиры из соседних очередей.

В глазах египтянина промелькнуло подозрение. – Вы что, призываете к сексуальному насилию против титульной нации Арабской Республики Египет? – Рука его потянулась к служебному телефону.

– Ну… я имел в виду… – Фазан заерзал. – Болливуд! Вы любите Болливуд? Я вот просто обожаю Болливуд! Танец, музыка! «Меня зовут Кхан, и я люблю двигать попой»! – Он попытался изобразить пару движений из болливудского танца, тряся зонтом как микрофоном и задев им пожилую американку, которая упала в обморок, решив, что на неё напали террористы.

Пограничник вздохнул и поставил штамп с такой силой, будто выносил смертный приговор. – Следующий.

В соседнем окошке настала очередь Кота. Его белорусский паспорт на имя «Ярополк Кошкин» был не менее сомнителен в контексте несколько одичавшего вида его носителя и грязной бедуинской одежды, в которую он до сих пор был облачён.

– Беларусь? – фыркнул пограничник, едва завидев обложку. – Лукашенко!

Лицо Кота озарилось искренним энтузиазмом. – О, вы знаете нашего великого Батьку? Какие у него усы! Величественные! Густые! Настоящие мужские усы! Они вдохновляют меня на подвиги! Я, например, могу по ним определять погоду. Если усы торчат в стороны – к метели. Если опущены – к оттепели. Это вам не ваш Хеопс с его неточными календарями!

– Он диктатор, – бесстрастно добавил страж границы. – По CNN говорили. Сажает оппозицию.

– CNN врут! – взвыл Кот, забыв о конспирации и тыча пальцем в грудь оппонента. – Это зависть! У их президента таких усов нет! Только жалкая щетина! А вы знаете, что в Беларуси самое вкусное сало в мире? И картошка! Квадратная картошка! Я лично ее вывел!

– Картошка не бывает квадратной. Это против законов аллаха.

– Бывает! Для удобства транспортировки! Вы просто не были на моей родине! – Кот ударил кулаком по стойке, отчего затрещала фанера. – Давайте поговорим о наших прекрасных белорусских тракторах! «Беларус»! В вашей дыре такого и за сто лет не соберут, а у нас на Минском тракторном тыщ по 50, поди, в год клепают!

Завязалась словесная перепалка о достоинствах белорусского аграрного сектора, которая чуть не переросла в драку, когда пограничник неуважительно высказался о качестве мясомолочной продукции родины вжившегося в роль «господина Кошкина». В итоге Кота пропустили, но в его паспорте поставили штамп «Пожизненно запрещен въезд в Египет» с припиской «И его потомкам до седьмого колена». Плюс ко всему единственный багаж компаньонов – дипломат Фазана с запасом оружия и фальшивых денег – был конфискован и отправлен на досмотр, откуда он по ошибке улетел в Улан-Батор.

Пробравшись наконец в вип-зал, они обнаружили оазис относительного спокойствия. Безлюдный бар, кожаные кресла и… она. У столика рядом с окном с бокалом мартини, сидела изящная темноволосая женщина, окутанная флёром готической тайны и сетью из татуировок. Шарлотта Сартр. Легенда французского артхаус-порно, муза сюрреалистов и предмет платонической (а местами и откровенно плотской) страсти Кота. По-видимому, прилетела на Гран-При Каира – в прессе как раз муссировались слухи о её романе с итальянским гонщиком «Формулы-1» Маттео Кроманьони. Увидев её, Анри замер, как кролик перед удавом.

– Фэткок, ты видишь? Это она… Муза моих снов, причина, по которая я покупаю новый жёсткий диск каждые полгода, – прошептал он.

– Да брось ты, Пуатье, она же…

Но Кот уже не слушал. Он выпрямил свой грязный бурнус, поправил воображаемый галстук и с видом великомученика, идущего на плаху, направился к её столику.

– Мадемуазель Сартр, – начал он хриплым голосом. – Позвольте преклонить перед вами колено, пусть это колено в данный момент потное и усталое. Ваша красота… она как внезапный впрыск топлива в изголодавшиеся форсунки моего сердечного двигателя.

Шарлотта, женщина с умными, чуть насмешливыми глазами, подняла на него взгляд. – Месье? Мы знакомы?

– Я… я сложил о вас сонет, – продолжал Кот, зажмурившись и немного высунув язык от концентрации.

«О, Шарлотта, чьи формы гибки, как упругий круп породистого ишака,

Куда же ты убегаешь от моей пылающей страсти подобно тому, как черепаха убегала от влюбленного в неё Ахиллеса?

Твои ноги подобны двум огромным рогам огромного вилорога,

Только они не рога, а ноги, и между ними расположен вход в царствие божие,куда я жажду войти без очереди и бесплатно»

Женщина медленно отпила свой коктейль.

– Милый мой, это очень… оригинально. Напоминает мне раннего Рембо, если бы он родился в психиатрической лечебнице и писал под воздействием сильных галлюциногенов. Но я не принимаю сонеты от незнакомцев в аэропортах. Особенно от пахнущих верблюдом.

Отказ был мягким, но окончательным. Кот побрел к бару с лицом человека, только что потерявшего всё. Он заказал бутылку водки и, не говоря ни слова, принялся её уничтожать. Фазан, пытавшийся в это время связаться через таксофон со своим человеком в Лондоне по поводу компромата на Макреля, вдруг обнаружил, что его служебная кредитка, которую он бросил на столик, исчезла. Он обернулся и увидел Кота, который, рыдая, засовывал в игровой автомат с плюшевыми игрушками купюру за купюрой. «Когти удачи! Только они поймут мою боль!» – выл Кот, безуспешно пытаясь ухватить клешней-манипулятором розового слона, который в моменте, как ему казалось, олицетворял все его душевные муки.

Пока Кот просаживал бюджет МИ-6, а Фазан безуспешно пытался отвлечь его от автомата разговорами о своей несчастливой личной жизни, попутно заказывая на баре один за другим «Секс на пляже» и подтягивая их к себе зонтом по стойке, вип-зал начал незаметно наполняться. Сначала вошел один огромный мужчина в камуфляжных штанах, тельняшке и с ожерельем из патронов на шее. Потом другой, с шрамом через всё лицо, напоминающим карту Балкан. Еще один, пахнущий дешевым табаком и порохом. Все они были сурового восточноевропейского вида, с лицами, будто высеченными из гранита, и одинаковыми чёрными спортивными сумками, от которых несло оружейной смазкой и луком. Они рассаживались по периметру зала, не говоря ни слова, их взгляды, холодные, как душа кредитора, были прикованы к двум пьяным и отчаявшимся шпионам у бара.

Их предводитель, Гюстав, стоял у входа, скрестив руки на могучей груди, непоколебимой, как два мешка с цементом. Его немое присутствие было красноречивее любой угрозы. Он смотрел на Кота, безумно тыкающего в кнопки автомата, и на Фазана, пытающегося просушить свой промокший в алкоголе чудо-зонт, из которого теперь, кроме всего прочего, торчало перо розового фламинго. Он медленно качнул головой, и двадцать балканцев, как один, бесшумно встали, начав медленно, но неумолимо сжимать круг вокруг своих ничего не подозревающих целей. В вип-зале с его ароматами дорогого кофе, кожи и денег, вдруг запахло чевапчичами, албанским тестостероном и неминуемой, тотальной бойней.

– Подождём, пока эти два идиота сядут в самолёт и отрубятся от выпивки, – жестами скомандовал Гюстав своим головорезам. – Там их и прикончим. Без лишнего шума. Как старых, больных кур.

Наконец, Кот выловил своего долгожданного слона и на радостях начал метить территорию рядом с игровым автоматом, чему возмутился весь находившийся неподалеку персонал аэропорта, и разгорелся конфликт: крики и ругань стояли на весь терминал – бедные женщины-уборщицы начали переходить не только на личности, но и на национальности. Пресёк потенциальный дипломатический скандал Фазан, с английским хладнокровием заметивший:

– Ему и так пожизненно запрещён въезд в ваш так называемый Египет. Что ещё вы ему сделаете – заставите остаться? – и он потащил порядком дестабилизированного Анри на посадку на их рейс, которая после долгих, неясно чем вызванных, часов переносов и ожидания, наконец-то открылась.

Салон Airbus A320 авиакомпании «Air Liberté» (бюджетного перевозчика, чьи стюарды подавали шампанское в пластиковых стаканчиках) погрузился в сонную прохладу. Кот и Фазан, рухнув в кресла бизнес-класса, моментально отключились. Англичанин храпел, невольно выстукивая морзянку, которая складывалась в фразу «I NEED TEA», а Кот, под воздействием коктейля из абсента, водки и собственного отчаяния, видел кошмары.

Ему снилась Эритрея. Тинсэ, жара, пыль, запах жареной бараньей ноги и страха. Его опять схватили русские спецслужбы и теперь требовали показать им, как правильно готовить крем-брюле, чтобы он не подгорал.

В салоне же царила тишина, нарушаемая лишь гулом двигателей. Как тени, между кресел скользили албанцы Гюстава. Они двигались с убийственной грацией, отработанной в подворотнях Тираны. Стальные клинки «Microtech Ultratech» блеснули в тусклом свете ночников. Гюстав, исполинская фигура, заслонившая аварийный выход, жестом указал на две спящие цели. Его люди, как стервятники, сомкнули круг.

Один из них, с шеей как у быка и татуировкой двуглавого орла на бицепсе, занес свой клинок над горлом Кота. В этот момент кошмар Анри достиг апогея. Ему привиделось, что его эритрейские подопечные стоят в сторонке и не рвутся на помощь своему белому покровителю:

– SALVATE IL VOSTRO GOVERNATORE! – проревел Кот на итальянском, внезапно вынырнув из пучины сна и инстинктивно совершив прием «Лягающийся тапир», описанный в учебнике DGSE для оперативников, оказавшихся в пьяной драке.

Его нога, словно пружина, впечаталась в переносицу албанца. Раздался хруст, похожий на звук ломаемой спагеттини. Албанец крикнул, и проснулся Фазан. Его глаза открылись за секунду до того, как второй наёмник занес над ним свой «Microtech». Британец не стал уворачиваться. Вместо этого его правая рука с рефлекторной скоростью выполнила «захват Фэткока» – фирменный прием, названный в его честь. Он поймал запястье наемника словно в тиски, большие пальцы впились в нервные узлы. Раздался не хруст, а глухой щелчок вывихнутой кости. Нож с тихим лязгом упал на пол. Левой рукой Фазан, не меняя положения, выхватил из внутреннего кармана пиджака заточенную ручку и вонзил ее в бедро атакующего, перерезав мышцу. Противник рухнул беззвучно.

– ПУАТЬЕ, ОЖИВЛЯЕМСЯ! У НАС НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ! – крикнул он, уже стоя в проходе, его поза была низкой и готовой к прыжку, как у ягуара.

– ОНИ ПРИШЛИ ОТНЯТЬ У НАС ПЛЮШЕВОГО СЛОНА! – завопил Кот, выдергивая из спинки кресла откидной столик и швыряя его в группу албанцев, как метательный диск.

– IT'S THE BLOODY BALKAN DELEGATION! – ответил Фазан, парируя удар ножа ручкой своего зонта, которая с треском раскрылась, превратившись в мини-щит. – THESE COCKSUCKERS SHOULD HAVE TAKEN THE TRAIN!

Трое албанцев ринулись на Кота одновременно. Он не отступил ни на шаг. Первого он встретил ударом ребра ладони в гортань – быстрым, хлестким, выводящим из строя. Пока тот захлебывался, Кот использовал его падающее тело как прикрытие, приседая и совершая низкое круговое движение ногой, подкашивая второго наемника. Третий успел замахнуться, но Кот, не выпрямляясь, поймал его руку с ножом двумя руками, сделал резкий поворот бедрами и провел безупречный бросок через плечо «иппон-сэойнагэ». Албанец с грохотом пролетел над его спиной и врезался в багажную полку.

Фазан в это время работал своим зонтом с убийственной элегантностью. Он парировал удары, используя купол как щит, от которого с характерным сухим стуком отскакивали даже самые яростные атаки. Но это была лишь защитная стойка. Его атакующие манёвры были точечными и безжалостными. Один щелчок – и из наконечника «Уанбреллы» выстрелил дротик с миорелаксантом, угодивший албанцу в шею. Тот замер с идиотской улыбкой и медленно опрокинулся на столик с чьей-то курицей в соевом соусе. Другой наемник попытался атаковать сзади, но Фазан, не оборачиваясь, откидным ударом каблука точно в коленную чашечку превратил его атаку в хромое падение.

Они двигались синхронно, как части одного механизма. Кот, видя, что Фазан парирует удары двух противников, проделал акробатическое сальто над креслами, сбив с ног одного из нападавших ударом обеих пяток по затылку. Фазан, в свою очередь, заметив, что на Кота с двух сторон заходят бойцы с ножами, метнул свой зонт, как копье. Тот вонзился в спинку кресла перед одним из наемников, и в тот же миг из рукоятки вырвалась сеть, опутавшая сразу нескольких албанцев.

Гюстав, наблюдая, как его двадцать бойцов тают на глазах, пришел в ярость. С немым рёвом, от которого задрожали стаканы на барной тележке, он ринулся в бой, сметая все на своем пути - настоящая гора мышц и ярости. Его первый удар, направленный в голову Фазану, был парирован зонтом, но сила его была такова, что британец отлетел на несколько метров, врезавшись в стенку кабины пилотов.

– С ТОБОЙ РАЗБЕРУСЬ ЛИЧНО, КОТ! – проревел Гюстав на языке жестов, бросаясь на Анри.

Но Кот не стал принимать лобовую атаку. Он использовал свою скорость. Когда кулак Гюстава, размером с портативный холодильник, пролетел в сантиметрах от его виска, шпион не отпрыгнул, а наоборот, сделал шаг внутрь, под руку гиганта. Он нанес серию молниеносных, точечных ударов пальцами по нервным узлам на внутренней стороне руки Гюстава, заставив его на мгновение онеметь. Этой секунды хватило. Кот вскочил на спинку кресла, оттолкнулся и, сделав сальто, с силой вогнал оба колена в спину албанца. Тот с тяжелым стоном грохнулся на пол.

Фазан в это время уже поднялся. Его взгляд упал на валявшийся у ног кислородный баллон, выпавший из своего отсека во время драки.. Идея оформилась мгновенно.

– Пуатье! Контрудар! Дай мне дистракцию!

Кот, не задавая вопросов, как будто они читали мысли друг друга, сорвал с потолка кислородную маску и, раскрутив ее на ремне, как пращу, метнул в лицо поднимающемуся Гюставу. Тот инстинктивно закрылся, и в этот момент Фазан с силой бросил баллон в ближайший иллюминатор.

Удар вышел идеально точным. Стекло не выдержало. Раздался оглушительный ХЛОПОК, похожий на взрыв гранаты. Началась стремительная разгерметизация.

Пока всё вокруг хаотично закрутилось в воронке уходящего воздуха, Кот и Фазан синхронно вцепились в ближайшие неподвижные объекты – раму служебной двери и основание кресла соответственно. Они висели, как два скалолаза в эпицентре урагана: мускулы напряжены до предела, лица обращены друг к другу.

– Сработано чисто, Фэткок. Вот она, знаменитая британская прагматичность. Я тоже заметил, что самолёт какой-то слишком герметичный, но постеснялся как-то решить эту проблему.

А320, словно раненый зверь, клюнул носом и пошел вниз. Сирены, крики пассажиров, вой ветра – всё смешалось в адскую симфонию.

Кот и Фазан, цепляясь за кресла, видели, как албанцев, одного за другим, высасывает в черную дыру ночного неба. Гюстав, ухватившись за дверь кабины пилотов, с лицом, искаженным яростью и неверием, последним исчез в темноте со смачным чпокающим звуком.

Самолет падал. За окном, внизу, уже виднелись огоньки какого-то греческого острова. Салон заполнялся леденящим холодом и воем ветра.

Фазан, держась одной рукой за подголовник, другой отчаянно пытался надеть кислородную маску.

Кот, болтаясь во все стороны от перегрузок, смотрел в пролом, за которым неслись звезды и приближающаяся земля. Он обернулся к Фазану, и на его лице застыла странная, почти просветленная улыбка.

– Зато плюшевый слон наш. – прошептал он. ...Наш...

Бортовые огни самолета, описывающего дугу в ночном небе над Грецией, погасли.

Глава 12. Тени прошлого

Тьма. Густая, как эспрессо, сваренный на тяжёлой воде. Она давила на глаза, на виски, на грудь, и где-то в её гулком нутре едва слышно тикали часы. Или это билось сердце. Или это просто остатки иллюминатора, скрипящего под ветром албанских джунглей.

Кот лежал, лицом вниз, на влажной земле. Что-то липкое текло из виска — кровь или смола. Вокруг пахло зеленью, бензином и смертью, той самой, к которой он привык и которая теперь ощущалась, как хорошо знакомая заскорузлая любовница.

Он попытался приподняться, но темнота качнулась, и всё вокруг распалось на фрагменты: треск металла, хруст двигателей, силуэт Фазана, его усмешка, и — падение. Потом тишина. И — как это часто бывает в последние секунды перед концом — пришло детство.

Париж, 1997 год.

Дом барона де Пуатье на Монмартре был похож на музей, в котором умерли все экскурсоводы. Пыль, ковры, перья, трофеи, карты колоний на стенах и, конечно, запахи — смеси лавандового масла, старой кожи и чего-то неуловимо трагического. На огромном портрете в гостиной барон Огюст, его отец, стоял во фраке с приколотым значком «Французского географического общества» — в одной руке циркуль, в другой глобус, на лице выражение человека, уверенного, что весь мир можно измерить в метрах и градусах.

В тот день маленькому Анри было четыре года. И его мир был ещё цел — до того момента, когда он, спустившись в сад, увидел их.

Коты.

Двое — огромные, дикие, пушистые, черные, как грех, и визжащие, как труба архангела. Они сцепились в клубах шерсти и криках, воплощение хаоса и любви, которое приличные люди стараются не замечать. Маленький Анри стоял, не в силах пошевелиться. Он не знал, что это. Борьба? Убийство? Ад?

Всё вокруг наполнилось этим звуком — визгом, рыком, шипением. Коты катались по земле, кусали, орали, будто сами демоны из "Ле Мизерабль" репетировали сцену апокалипсиса. И тут один из них, чёрный как ночь, посмотрел прямо на мальчика.

Его глаза были — как две щели ада, два крошечных портала, через которые виден тот мир, куда падают души непослушных детей.

Анри закричал. Так громко, что даже горгульи на крыше дрогнули. Он бросился бежать, спотыкаясь о клумбы, о корни, о собственный страх. Падал, вставал, снова падал, пока не влетел в гостиную, где мать репетировала перед зеркалом очередной номер для светского вечера — канкан в траурных перьях, как она его называла.

– Mon chéri, что случилось? – спросила Мадлен, не переставая дергать юбкой и проверять макияж.

– Коты! Они... они… дерутся! Кричат! – он заплакал. – Они страшные!

Мать рассмеялась. Голос у неё был как шампанское — легкий и шипящий.

– Ах, коты, mon petit ange! Они просто... любят друг друга! Вот и всё!

– Если это любовь, – всхлипнул Анри, – то я не хочу её!

С тех пор он не мог слышать кошачьего визга без дрожи. И всякий раз, когда где-то шуршала тень, он вздрагивал.

Прошло шесть лет. Барон Огюст де Пуатье стоял в центре гостиной, размахивая циркулем, словно оружием.

– Геодезия, Анри! – гремел он. – Вот путь мужчины! Не шпионаж, не насилие, не пошлые приключения. А карта! Карта — это цивилизация!

Мальчик, уже худой и нервный, с глазами, в которых тускло отражалось что-то фатальное, упрямо смотрел в пол.

– Я не хочу измерять мир, отец. Я хочу его менять.

– Измерь — и ты изменишь! – ответил барон с жаром. – Только дураки ломают то, чего не поняли!

Мадлен стояла у окна и закуривала тонкую сигарету.

– Господи, вы оба скучны. Может, станете танцорами? Вместе. Геодезист и шпион. Прекрасная пара!

Барон метнул в неё взгляд, полный благородного ужаса, и от досады бросил циркулем в оттоманку. Мальчик вздрогнул, уронив чернильницу.

Чернила расплескались по карте Африки — чёрное пятно растеклось по Судану и Конго, как пророчество будущих грехов.

Ночью Анри не спал. Он снова слышал — шорохи. Где-то в подвале. Может, крысы? А может, КОТЫ??

Он взял свечу и, дрожа от ужаса, спустился по скрипучей лестнице. Подвал пах сыростью и забвением. Вдруг доски под ногами треснули. Он упал.

Пещера. Настоящая. Под домом. И там — глаза. Десятки, сотни пар светящихся глаз, мерцающих в темноте, как звезды кошачьего созвездия. Мяуканье, стоны, шорохи. Коты окружили его, медленно, молча, как судьи.

Анри дрожал. Свеча упала и погасла. Он остался в полной тьме, в живом море тел. Они касались его лапами, мягко, настойчиво. Лизали руки, потом — лицо. Одна кошка села на грудь, другая — у ног. И вдруг — тишина. Только дыхание. Он чувствовал, как они дышат в унисон. Как будто вся пещера жила одним ритмом, одним теплом.

Он перестал бояться.

Где-то в глубине сознания прозвучал голос — или, может быть, шипение, но очень чёткое:

– Ты — наш.

– Кто вы? – прошептал он.

– Мы — тьма, что смотрит. Мы видим. Мы ждём.

Он провёл там всю ночь. Когда утром его нашли — грязного, в царапинах, но спокойного — он молчал. И когда отец спросил, что случилось, Анри только сказал:

– Я больше не боюсь котов.

Барон отпрянул. Не от слов, а от взгляда. Что-то в его сыне изменилось.

Через несколько недель вся семья отправилась в зоопарк. Барон решил "сблизиться" с отпрыском. Мать настояла — в перьях, в шляпе, пахнущая анисом и карамельными конфетами. Контактный вольер с тигром, который, как уверял смотритель, «добрый, как депутат».

Случайность — всегда женщина. Тигр прыгнул, когда Мадлен смеялась над его «глупой физиономией».

Крик, перья, кровь, треск костей, запах духов и мочи. Барон пытался спасти жену, но был разорван следом за ней.

Анри стоял, не двигаясь, пока всё не стихло. Тигр поднял свою окровавленную морду и встретился взглядом с мальчиком – так продолжалось несколько долгих секунд, после чего хищник развернулся и ушёл в свой вольер навстречу неминуемому усыплению.

Тогда подошёл старый смотритель, с мутным глазом, с акцентом, не то бретонским, не то африканским, и сказал:

– У всех котов девять жизней, мальчик. Сегодня ты потерял одну из своих.

Он кивнул.

– Значит, осталось восемь…

… Кот ненадолго пришёл в сознание в джунглях Албании. Кровь засохла на виске. В ушах звенел гул пропеллера. Тени шевелились в листве. Где-то рядом — обломки самолёта, и запах горелого металла.

Он не помнил, где кончился сон и началась жизнь, но знал только одно: кошачьи уже давно не пугали его. Кроты – вот те твари, которые противны человеческой природе. Анри сидел, привалившись к фюзеляжу, и ощущал, как холодный металл под ним медленно остывает — будто труп старого зверя, испустившего последние газы.

Джунгли шумели. Албания дышала густо, влажно, с ароматом перегара и свежего мха. Мир замер, и где-то в тишине между пульсом и звоном в ушах начали всплывать картины. Каждая — как отдельная жизнь. Жизнь вторая. Жизнь третья. Жизнь четвертая.

Он закрыл глаза — и они пошли по кругу, как кадры немого кино, озвученные внутренним комментатором, пьяным от вины и неуместного пафоса, за которым таилось чудовище одиночества.

Жизнь № 2. Судан. "Пески справедливости"

Песок был как стекло, разогретое добела. Мир колыхался, как расплавленный сахар, и рябил, как расходящиеся по воде (Вода! В Судане мысли о ней приходят процентов на 300 чаще, чем дома во Франции) круги от брошенного в неё трупа человечности, а солнце жарило до тех пор, пока даже мухи переставали жужжать из уважения к развернувшемуся на поверхности аду.

Анри тогда ещё верил в миссию. Он стоял в развалинах форта Омдурман, в бронежилете и шляпе с эмблемой UNESCO — под прикрытием «археологической экспедиции». На деле — ликвидация торговца ураном, по совместительству профессора нубийской истории.

Бесшумное аккуратное устранение, что называется «по-французски»: стилет между рёбер, без лишней драмы. Профессор упал на песок, рядом рассыпались черепки тысячелетней вазы. Кот наклонился, поднял один черепок, поднёс к глазам. На нём было что-то, похожее на изображение кошки. Он подумал: "Это знак." И вытер кровь с клинка тем самым черепком.

В отчёте миссия значилась как «успешная». В омуте памяти — как первая трещина в скелете его порядочности.

Жизнь № 3. Камерун. "Операция Какао"

Тёплый, липкий дождь стекал по мешкам с какао-бобами. Официально они защищали французские агро-интересы. Неофициально — национализировали плантации, вывозя их владельцев в мешках для удобрений. Иронично. По сути, даже не пришлось врать местным копам, случайно тормознувшим их на обратной дороге.

Кот стоял у джипа и курил. Запах крови мешался с запахом шоколада. Рядом Пуаре, ещё живой, ухмылялся:

– Знаешь, Анри, в Париже эти бобы пойдут в элитный десерт. "Какао де Камерун". Гурманы почувствуют легкий привкус земли.

– Это не земля, – ответил Кот, – это совесть.

– Тогда он будет особенно дорогим.

Сцена закончилась поджогом: склад, ночное зарево, тени танцуют, будто в дьяволской интерпретации пещеры Платона. Он ушёл, не оглянувшись. Только пометил угол склада — тихий звук Пшшш, почти ритуальный.

Жизнь № 4. Бенин. "Колодец демократии"

Местное племя устроило выборы вождя. Вождь хотел сам добывать золото, как это делали его предки, а Париж хотел, чтобы вождь поскорее с ними встретился. И, как это всегда бывает в Африке, второе желание перевесило.

Анри прибыл в Тшантангу под видом миссионера от Департамента водных ресурсов при ООН. Он осмотрел колодец в деревне и под одобрительные крики вождя добавил в него «хлорку».

Чуть позже в отчёте значилось: «Эпидемия холеры. Форс-мажор. В связи с опустением населённого пункта территория передана в ведение Compagnie Minière S.A.S. для поддержания порядка».

Он спал в ту ночь плохо, потому что слышал, как за окном стонали люди, и стоял стойкий запах смерти. Но с утра лучи солнца легли на обесчеловеченный пейзаж, покрыв землю паутиной света, и в его голове родилась мысль: «Бог — эстет. Он прощает красивое зло».

Жизнь № 5. Суринам. "Omnia fluunt"

Тропики. Болота. Комары размером с истребитель. Операция по "спасению французских заложников". На деле — рейдерский захват нефтяного промысла.

Он помнил только, как после взрыва сидел на обломке моста, смотрел, как плавает по реке чемодан с надписью TotalEnergies, и думал: «Всё течёт. Особенно нефть.»

На коленях у него сидел маленький зелёный попугай. Он кормил его сухарём. Попугай сказал: «Merde». С тех пор он полюбил птиц. До первой встречи с Фазаном оставалось 5 лет.

Жизнь № 6. Конго. "Цветы жизни"

Он помнил, как дети махали ему руками у дороги. Он махал в ответ. Через час дорогу заминировали. Когда колонна взорвалась, дети уже не махали. Только глаза — круглые, испуганные, навсегда отпечатались в памяти Анри.

Комиссия так и не выявила, кто ошибся в расчёте времени детонации, но факт остался фактом – вместо кортежа местного генерала на воздух взлетели грузовики с гуманитаркой.

Позже Крот сказал:

– Никто не невинен. Даже дети. Они бы выросли и возненавидели нас. Мы просто ускорили процесс.

Анри захотелось рвануть чеку на гранате со своей разгрузки и покончить с этим сраным спектаклем. Но вместо этого лишь сказал:

– Возможно. Но ведь ты ненавидел их ещё до их рождения. Ты ненавидишь всё живое, Клеман...

После Конго его вернули. Побоялись, что сорвется.

Крот устроил ему встречу в марсельском порту, среди контейнеров:

– Хочешь правду, Анри? Мы все — лишь складские единицы. Ты — контейнер с эмоциями. Я — с контрактами.

– А Франция?

– Франция — логотип на борту.

Кот тогда чуть не застрелил его за такой цинизм. Но одумался, дал ублюдку себя заболтать. А жаль.

Дали кабинет без окон и папку "архивная аналитика". Бумаги, пыль, кофе, отчёты. Крот был его начальником. Он заходил каждый день с тростью, с ухмылкой, словно дрессировщик в клетку к зверю.

– Mon cher Chat, ты ведь знаешь, Франция – не страна, а бренд. Мы его поддерживаем в удобоваримом виде, чтобы богатые дурачки несли ему свои деньги. Мы просто маркетологи, хоть и обученные убивать.

– Я не маркетолог, я служил Родине, – мрачно отвечал Кот.

– Именно. А бренд – это и есть Родина. Только стоит дороже.

Крот похлопал его по плечу:

– Ты слишком сентиментален для спецслужбы. Слишком... живой.

Он помнил тот день слишком хорошо. Последний день их совместной работы с Кротом до воссоединения в Джибути. Париж. Подземелья Версаля. Там, где туристы не ходят, а спецслужбы прячут то, что не хочет видеть даже Бог.

Они шли вдвоём, освещая путь фонариками. Вода стекала со сводов, пахло известью и страхом. Крот говорил, как всегда, мягко, почти дружелюбно:

– Анри, mon ami, ты ведь не задаёшь себе слишком много вопросов?

– Иногда.

– Плохо. Вопросы — первый шаг к нелояльности.

Кот усмехнулся.

– А ответы?

– Ответы — это валюта. Ею надо торговать.

На полу блестело что-то металлическое. Анри поднял — жетон, военный, с выгравированной надписью: Fortune favours the blind. Он не понял тогда, что это был намёк.

Через час в тоннеле произошёл "взрыв газа". Кот выжил. Крот — чудом "спасся" и исчез. Через два дня в новостях сообщили о "случайной утечке информации" из DGSE. Через неделю — всех, кто знал о миссии в Конго, нашли мёртвыми.

Кроме Крота.

Жизнь № 7. Джибути. “Песчаный Ренессанс”

Ему не хотелось вспоминать. Песок, кровь, "Искандер", огонь, Крот, предательство. Но память — коварная сука. Она шептала.

Он видел снова — лица. Пуаре, Корнишон, Надоев. И среди них — Крот. Всегда — Крот.

В белом костюме, в очках, с улыбкой. Смотрящий мимо. Как будто видел не войну, а спектакль, и считал себя режиссёром.

Кот тогда думал, что они друзья. Теперь понимал — они были его реквизитом.

Он вспомнил и таинственные радиопереговоры Крота в джибутийской ночи, которым тогда не придал значения. Голос был спокоен, почти вежлив:

– Цель: сектор три. Повторяю — сектор три. Да, там все.

Нахлынувшая ярость спровоцировала мощнейший выброс адреналина, буквально выбросивший его из анабиоза.

Снова джунгли. Снова запах гари и тягостный душок экзистенции. Кот открыл глаза окончательно. Тело болело, но сознание было чистым, как новая, только отлитая пуля. Он встал. Вокруг — тишина. Где-то наверху шумела Албания, безразличная к человеческим страданиям.

Он сказал шёпотом:

– Всё. Больше никаких девяти жизней. Только одна. И она — для мести.

И пошёл. Медленно. Впереди — путь. Позади — прошлое.

На мгновение ему показалось, что в листве мелькнула тень. Кошка. Та самая, из пещеры детства. Она посмотрела на него и кивнула. Потом исчезла.

Кот улыбнулся. Небо зашипело громом, как бенгальский огонь. И мир снова ожил.

Глава 13. В аквапарке

Албанские джунгли эманировали влажным теплом, согретой недавним авиакрушением древесной корой и яростью. Кот брёл сквозь заросли огромных лопухов, которые, казалось, росли здесь исключительно для того, чтобы раздражённо бить путников по лицу, напоминая о тернистости жизненного пути, и предавался самой здоровой форме человеческой деятельности — мысленной мести.

Внезапно откуда-то сверху раздался громогласный рёв. Кот поначалу инстинктивно съежился и испуганно глянул в чащу деревьев, будто ожидая в глубине рептильного мозга, что на него спикирует огромный птеродактиль или ещё какая летающая гадость, истреблявшая далеких предков человека в таких вот джунглях сотни тысяч лет назад. Но то был крик не пальцекрылого ящера, а британского подданного, исполненный на гремучем сочетании надорванных связок, неловкого положения их обладателя и миллионов лет эволюции, превратившей обезьяну в спецагента:

— GOD SAVE THE QUEEEEEEEEEEN!!! LONG LIVE OUR NOBLE QUEEEEEEEN!!!

Анри остановился.

«Нет, – подумал он. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой».

Он пригляделся. И да — над ним, качаясь на своём чудо-зонте, закрепленном на толстой ветке гигантского мангрового дерева на смеси липучки в рукоятке и английского упрямства, висел Фазан. Выглядел он, распевая гимн, одновременно мужественно, как Уинстон Черчилль в Палате общин, и нелепо, как мистер Бин на отдыхе.

— Фазан! – крикнул Кот. – Ты жив!

— Naturally! – выкрикнул тот, продолжая болтаться. — «Англичанин в огне не горит, англичанин в воде не тонет» as the saying goes!

— А я уже решал, как буду мстить Кроту за твою гибель, старина! – Впервые за все их совместные злоключения Анри решил не скрывать от Фазана свою радость от их спонтанного сотрудничества, удесятеренную внезапным восторгом от того, что неугомонный англичанин жив.

— Месть — это прекрасно, – заметил Фазан. – Но для начала, будь добр, сними меня отсюда. Я чувствую, как кровь приливает ко лбу. Я становлюсь умнее, и это опасно для нашего тандема – не хотелось бы, чтобы разделяющее нас в этом плане ущелье стало пропастью.

Кот, на радостях пропустивший мимо ушей очередную шпильку от язвительного узника древесных обстоятельств, ловко вскарабкался на мангр, обвязавшись лианой, отцепил зонт, и вместе они спикировали на землю в позе двух уставших акробатов из цирка, которому давно пора закрыться с целью оптимизации расходов.

— Хвала тебе и хвала глобальному потеплению, мой багетолюбивый друг! Страшно подумать – ещё лет десять назад в Албании не было таких роскошных баобабов – одни чахлые сосны, у которых и зацепиться не за что. Прямо как у вашей Софи Марсо по сравнению с Кейт Уинслет! Что теперь?

— Теперь Париж, – ответил Кот. – Там мы разделимся. Я найду и ликвидирую Крота.

— А я – в архивы MI-6, – кивнул Фазан, – достану компромат на Макреля. Вывалю всё. Пусть мир узнает, как этот пидорюга фанатеет по своим сраным Микки-Маусам!

— Пешком?

— Пешком.

— Отлично. Как в старые времена, когда люди ещё не придумали бюджетных авиакомпаний.

И они пошли. Сквозь пыль, сквозь траву, сквозь пелену покаянья, сквозь невидимые границы стран Евросоюза. Ночевали в кемпингах, туалетах ресторанов быстрого питания, под мостами – везде, где не оставалось никаких следов их пребывания. Не хотелось испортить Кроту и Макрелю сюрприз. Сквозь леса, поля, степи, через маленькие деревушки, где курицы смотрели на них с подозрением, а люди — с уважением, как на пилигримов-фанатиков. Иногда они молчали. Иногда обменивались колкими фразами. Иногда спорили о том, чья кухня лучше — французская или британская (побеждал, конечно, Фазан — своим упрямством в отрицании очевидного.)

Шли долго и стоически — пока вдруг не наткнулись на указатель где-то посреди бескрайних степей Словацкого Каганата:

“LIPTOVSKÝ MIKULÁŠ — 120 KM”.

Кот замер.

— Липтовский Микулаш… – тихо произнёс он. – Моя мать рассказывала мне о нём. Там жупный дом, прекрасней которого нет ничего на свете.

— Что это такое, жупный дом?

— Не знаю. Но она говорила, что если его увидеть, то можно простить миру всё. Мама всё время рассказывала мне про Словакию, прекрасную родину её предков, обклеивала её территорию на отцовской карте стикерами с сердечками – он так потешно сердился… А ведь я так и не удосужился тут побывать до этого дня: вечно всё в этой сраной Африке, чёрт бы её побрал..

— Знаешь, Пуатье, это нам немного не по пути, но почему бы нам не завернуть в твой Микулаш. Прекрасная цель, – сказал Фазан. – А заодно там, судя по указателю, есть аквапарк.

— Oui, avec des toboggans aquatiques, des jacuzzis, des baignoires et une fontaine, – мечтательно протянул Кот, радостно сворачивая на повороте, ведущем к этой восточноевропейской Мекке водного отдыха.

По пути им встретился пастух — жилистый мужчина в резиновых сапогах, ведущий стадо коров, в глазах которых мелькало больше мысли, чем у их хозяина. Кот спросил по-французски, открыт ли сейчас знаменитый аквапарк, но пастух не понял. Фазан перешёл на английский, абориген проигнорировал и его. В итоге Кот просто бросил:

— Липтовский Микулаш! – И показал пастуху шаку.

Тот пожал плечами, вознёс руки куда-то в небо и выкрикнул:

— Vodka! Bratislava! Kaput!

— Кажется, местный философ, – заключил Фазан.

Жупный дом действительно оказался красив. Он стоял посреди площади, светло-розовый и идиллически аккуратный, как пряничный домик, окружённый деревьями и подростками с мороженым. На верху его мерно потикивали часы с позолоченной кукушкой. Фазан вздохнул:

— Для этого стоило падать из самолёта.

— Да. Ради таких моментов мы и живём.

Чуть поодаль от исторического центра города красовалась вывеска: “WELCOME TO AQUA PARADISO — THE HAPPIEST PLACE IN THE FORMER EAST BLOCK!”. Кот посмотрел на неё, потом на Фазана.

— Я не помню, когда в последний раз был в раю.

— Сегодня самое время.

Они купили два билета у кассирши-подростка с радужными волосами.

— Вам взрослые или семейные? – спросила она.

— Мы семья, – ответил Кот без тени смущения.

Фазан фыркнул:

— Очень смешно.

— Mon cher, я просто экономлю, – но по промелькнувшей в глубине его глаз искорке сентиментальности можно было заметить, что причина не только в бережливости – пережитые приключения и смертельная опасность породнили двух героев.

Солнце медленно клонилось к закату, переливаясь над горками и бассейнами пастельным омутом золотой безмятежности. Аквапарк был полон криков, воды и невинности. Дети катались с горок, аниматоры в костюмах Миньонов бегали между лежаками, раздавая хлопушки. На фоне всего этого царства умиротворения Кот и Фазан выглядели как два залётных фронтовых капеллана – уставшие, вооружённые и с неудовлетворённым чувством духовного поиска.

Они c ходу рванули на горки, на ходу незаметно прихватив пляжной одежды из местного магазинчика. Растолкав детей, компаньоны взлетели наверх самой высокой из горок, «Дороги в джунгли»: Фазан раскачавшись на перилах, с большой скоростью скользнул в её пластиковое чрево, а Кот бросился следом с диким визгом:

— За Бога, Царя и Отечество!

Оба синхронно вылетели в бассейн; всплески воды – словно аплодисменты их появлению в этой импровизированной купели, очищающей усталые от бесконечных насилия и жестокости души.

Когда они выплыли к краю бассейну, Кот задумчиво сказал, сплевывая воду:

— Кажется, я смываю прошлое.

— И что там под ним?

— Боль и пара килограммов грехов.

Вдоволь накатавшись, уставшие и довольные они лежали на шезлонгах, смотря на небо. Мимо прошёл аниматор в костюме Бэтмена и сказал по-словацки:

— Не бойтесь ночей, всё начинается во тьме.

Фазан истолковал это по-своему:

— Видимо он намекает, что нам не помешало бы всадить по хот-догу.

Кафе «Буль-Буль» выглядело как постапокалиптический бар после ядерного взрыва: пластиковые стулья кислотных цветов, алюминиевые лотки с мороженым, стеклянные витрины и человек в ростовом костюме динозавра, скупающий пиво в промышленных масштабах. Официант – огромный словак в фартуке с надписью “Hot dog = Happy soul” – принёс им два хот-дога и по бутылке ледяной колы.

— Ты знаешь, Фазан, – сказал Кот, – иногда мне кажется, что я всё это время занимался не тем.

— В каком смысле?

— В прямом. Я убил… – он задумался, посчитал в уме, – …пятнадцать тысяч человек. Примерно. Не всех напрямую, многих косвенно, но теперь я уже не так уверен, что это было необходимо для спасения Франции.

— Немного для карьеры твоего уровня.

— Да, но много для совести, даже для французской.

Анри откинулся на спинку пластикового стула. Взгляд стал рассеянным, как у человека, который впервые видит себя без прикрас.

— Я ведь даже не оплакал родителей. Ни разу. Просто жил дальше – будто на автомате. А когда вернулся в опустевший особняк из зоопарка после их смерти – машинально включил телевизор.

— И?

— Там шёл клип… Crazy Frog – Axel F – тот самый, который транслировали, когда мы выходили из дома в этот сраный день.

Он запнулся. Фазан слушал, жуя хот-дог, как священник, вкушающий евхаристию.

— Я помню. Читал досье, – тихо сказал он, дожевав. – Очень трагичная история. И ужасно… абсурдная.

— Именно: вся моя жизнь покрыта плёнкой абсурда. Сначала я хотел плакать от этих задорных нот. Потом – стал смеяться. Смеялся часами. Смеялся, пока не понял, что не могу остановиться. Купил диск. Затем винил. И понеслось.. Я ведь даже слушал его последний альбом, где ремиксы на Despacito и Imagine Dragons – тот, в рецензии на который написали, что «Бог, услышав это, должно быть пожалел, что создал звуковые волны». А мне просто казалось, что пока играет Crazy Frog – мои родители живы. Что мир ещё не сошёл с рельс.

Фазан долго молчал. Потом сказал тихо, почти по-отечески:

— Поплачь, Пуатье. Отпусти.

— Что отпустить?

— Детскую боль. И с ней Крэйзи Фрога.

— А чем его заменить?

— Музыкой, более приличествующей твоему статусу солидного мужчины, легенды нашего ремесла. Томом Джонсом. Или хотя бы Энгельбертом Хампердинком.

Кот усмехнулся.

— Ты думаешь, музыка может исцелить?

— Музыка – это единственное, что вообще лечит. Всё остальное – маркетинг.

Они ещё долго сидели там. Солнце садилось. В аквапарке зажигались лампы, а дети смеялись так искренне, как будто время застыло, и внешнего мира не существовало: ни Конго, ни Джибути, ни Макреля с Кротом.

Фазан вдруг сказал:

— Знаешь, я ведь не хотел быть агентом.

— Правда?

— Да. У меня вся семья – спецслужбисты. Дед шпионил в Первую мировую. Отец – во вторую, втёрся в окружение Муссолини под видом джелатьере. Даже бабушка была под прикрытием в одной бутлегерской банде в Бирмингеме, а потом сдала их всех властям – «Острые пузырьки», может слышал.

— И ты пошёл по их стопам.

— Меня заставили. А я хотел… ферму.

— Ферму?

— Да. Маленькую. На склоне холма. И разводить там козлов. Только козлов, никаких коз. Козлы – красивые животные. Гордые. Нежные.

— Интересная специализация.

— Я бы разводил их, чесал им бороды. А рядом жила бы Синтия.

— Думаешь, она бы согласилась?

— Я ещё не спрашивал. Но скоро спрошу – когда отправим Макреля драить парашу.

Они рассмеялись. Хлорка пахла воспоминаниями о детстве.

И тут произошло то, что всегда происходит, когда двум усталым спецагентам кажется, что мир впервые в жизни повернулся к ним правильной стороной: всё полетело к чертям. Мимо их столика пронёсся аниматор в костюме динозавра — огромный, зелёный, шатающийся, как абсентный призрак. Он был явно встревожен. Пробежал мимо. Вернулся. Подошёл. Огляделся. Сказал глухим металлическим голосом (похоже, микрофон в костюме зажёвывал слова):

— Вы же тут для охраны саммита?

Фазан подавился куском булки.

— Что?

— Ну вы ведь агенты?

— А ты – динозавр, – ответил Кот. – Давай не будем швыряться банальностями.

Динозавр замахал лапами:

— Началось! Началось, господа! Ваши арендуют у аквапарка зал для торжеств. Ставят датчики. Ведут себя тихо, как налоговые инспекторы перед рейдом. И у них эмблема…

Он наклонился. Прошептал:

— Треугольник. С глазом.

Фазан медленно положил хот-дог на стол. Очень медленно. Как солдат, который понял, что наступил на мину, но понял слишком поздно.

— Пуатье, – сказал он. – Они здесь.

Кот оживился, словно получил приглашение на светский раут от дьявола.

— Кто — «они»?

— Те, кто хотят обобрать нас до нитки и улететь на Марс. Дело «Mars for the Rich», Протокол №13. Ты наверняка тоже натыкался на эти названия в ваших архивах.

— Бильдербергцы?

— И ещё какие. Ты слышал про Подразделение «Глобалюкс»?

— Элитный клуб внутри элитного клуба?

— Элитнее не бывает. Самые сливки мирового правительства – я наткнулся на кое-какие упоминания об их встречах, когда копал под Макреля, но мне сразу же обрубили доступ.

Кот свистнул.

— Серьёзно. Стоит пойти глянуть, что там к чему, раз эти сраные глобалисты решили приехать в Микулаш и потоптаться своими грязными глобалистскими ногами по моей детской мечте.

Конференц-зал «Paradiso Hall» был спрятан за каскадом фонтанов. Платиновая гравировка на золотой табличке над дверью гласила:

“WELCOME, IX GLOBAL ECONOMIC INITIATIVE — PRIVATE SUMMIT”

— Охренеть, — сказал Фазан. — Они и правда проводят Бильдербергскую конференцию без прессы и в аквапарке.

— Логично, — ответил Кот. — Никто не будет искать мировую элиту между шкафчиками с плавками и сушилками для ног. Видимо разговор пойдёт о чём-то действительно важном, а не о «Налаживании трансатлантических отношений».

У входа стояли двое охранников. В чёрных костюмах. В чёрными очками. Но чернее всего была пустота в их взглядах, бездонная, как будто их души выел ипотечный кредит и выжгли ГМО.

Фазан выдохнул.

— У меня есть план.

Он подошёл к охранникам и сказал на идеальном «англословацком»:

— Vodka Bratislava Kaput?

Охранники переглянулись. Кивнули. И пропустили их внутрь.

— Замечательно, — прошептал Кот. — Добро пожаловать в Ад.

Глава 14. Mars for the Rich

Изнутри место встречи кукловодов-глобалистов оказалось пространством, в котором архитектор, страдая тяжёлой формой эзотерической мании величия, скрестил будуар куртизанки эпохи декаданса с залом ожидания частной клиники, специализирующейся на очень дорогой и ненужной пластической хирургии. Стены были обиты фламандским бархатом XVII века, выкупленным из запасников музея Метрополитен и перекрашенным в цвет, который дизайнер вдохновенно назвал «Сгусток вечности». Он отливал багровым, лиловым и чем-то тёмно-золотым, в зависимости от угла падения света от бра стилизованных в виде скорпионов, отлитых из белого золота и державших в ядовитых клешнях матовые шары, светившиеся тусклым, словно приглушённым краснотой, светом. Воздух был густ и сложен, как парфюмерная композиция на заказ: верхние ноты — выдержанный коньяк «Арман де Бриньяк» и дым гаванских сигар «Cohiba Behike»; средние — запах старой, дорогой кожи портфелей и сладковатый аромат геля для рук с коллоидным серебром; шлейф — влажный, тёплый, животный оттенок, знакомый по залам казино в три часа ночи и предвыборным штабам победивших кандидатов: запах безнаказанной власти.

В центре, вокруг массивного круглого стола из чёрного дерева, привезённого, если верить табличке, из личных запасов покойного короля Бельгии Леопольда II, сидели они. Собрание выглядело так, будто нейросеть, натренированная на подшивках Forbes, списках завсегдатаев Давоса и протоколах психиатрических симпозиумов, сгенерировала идеальную команду мечты любого уважающего себя апологета теорий заговора. Билл Гейтс, в свитере цвета «спокойного доверия», с методичной, почти хирургической точностью очищал яблоко карманным ножиком Victorinox, лезвие которого блестело холоднее его взгляда. Рядом, расплывшись в кресле, как медуза в аквариуме из смокинга Brioni, восседал Борис Джонсон. Он не просто запустил пальцы в свою знаменитую гриву — он вёл в ней археологические раскопки, извлекая на свет божий то засохший кусок круассана, то забытую тезисную бумажку, то, казалось, саму изначальную идею брекзита, крошечную и сморщенную. Джордж Сорос наблюдал за происходящим поверх строгих очков в оправе из авиационного алюминия, его лицо было скорбным, как график доходности хедж-фонда в день обвала рынка. Джефф Безос, загорелый до оттенка хорошо прожаренного миланского стейка и гладкий, как обтекатель новой ракеты New Glenn, что-то бубнил в микрофон, вшитый в запястье его рубашки, отдавая тихий приказ кому-то на орбите.

А на шесте из чёрного хромированного титана, установленном между столом и гигантским экраном с логотипом «Глобалюкс» (всевидящее око, вписанное в треугольник, пронзённый стилизованным стеблем генномодифицированной пшеницы), извивалась Грета Тунберг. На ней был костюм, сшитый из переработанных панелей солнечных батарей и обёрток от протеиновых батончиков, и её движения, лишённые всякого намёка на чувственность, но полные неистового, почти пуританского экологического укора, напоминали ритуальный танец шамана, пытающегося заклясть демонов потребления прямо здесь и сейчас. Её знаменитое выражение лица — смесь скорби, разочарования и праведного гнева — не менялось ни на миг, словно она видела не толпу олигархов, а тающие в режиме реального времени ледники Гренландии, отображающиеся на их лысинах и макушках.

«Ну конечно, — мысленно процедил Кот, съежившись с Фазаном в тени массивной драпировки, изображавшей сцену охоты на единорога. — У них даже стриптиз должен быть углеродно нейтральным и морально обременяющим. Сраный цирк».

По периметру зала, разливая по бокалам безалкогольное шампанское и разнося шарики веганского мороженого в виде миниатюрных земных шаров, двигались официанты. Их лица были поразительно похожи — красивые, пустые, как будто отштампованные на одной фабрике по производству обслуживающего персонала для элит. Белоснежные улыбки излучали безупречный сервис.

Во главе стола, в кресле, напоминавшем гибрид трона и стоматологического кресла, восседал Клаус Шваб. Его фигура, облачённая в идеально сидящий, но нарочито неброский костюм из ткани, способной, по слухам, блокировать любые попытки сканирования мыслей, источала спокойствие верховного жреца, который уже прочитал священный текст, спущенный ему демиургом, и нашёл его логичным и удобным для себя. Когда последний официант бесшумно удалился, Шваб слегка кашлянул в кулак. Звук был тихим, но в зале воцарилась такая тишина, что стало слышно, как где-то за стеной булькает вода в фильтре джакузи.

— Уважаемые архитекторы грядущей реальности, паноптики нового дивного мира, — начал он. Его голос был негромким, проникновенным, лишённым акцента, словно начитанным синтезатором речи, обученным на архивных записях ООН и корпоративных презентациях Apple. — Мы собрались здесь, в этом… лимбе сиюминутных развлечений, дабы отвлечь даже самый параноидальный глаз общественности, вечно ищущей заговоры в дорогих отелях и на закрытых курортах. Кто станет рыскать в поисках истины среди запаха хлорки и криков детей? Позвольте перейти к сути нашего тринадцатого операционного протокола, который мы, сохраняя традицию скромности, условно именуем «Exodus. Рай, версия 2.0».

Кот, прислушиваясь, ткнул локтем в бок Фазана:

— Слышишь? «Версия два точка ноль». У этих ублюдков даже рай идет в комплекте с системными требованиями и лицензионным соглашением, которое ты принимаешь, даже не читая.

— Тише, — прошипел Фэткок, не отрывая глаз от стола. — Сейчас будут про делёжку ресурсов. Мне всегда было интересно, как они это обстряпают.

— Человечество, — продолжил Шваб, сложив пальцы в шпиль перед лицом, — как биологический и социальный проект, достигло точки отрицательной отдачи. Оно стало похоже на старый, глючный софт, потребляющий непропорционально много энергии и постоянно выдающий критические ошибки — войны, протесты, глупые запросы на «счастье» и «справедливость». Поддерживать его дальше — нерационально. Зачем содержать стадо, которое нельзя эффективно доить, зато нужно бесконечно убирать за ним навоз, да ещё и слушать его недовольное блеяние?

Безос одобрительно кивнул, его взгляд блеснул, как лидар беспилотного грузовика, высчитывающего самый дешёвый маршрут для доставки гуманитарной помощи… самому себе.

— Поэтому, — Шваб сделал паузу, достаточную для того, чтобы каждый из присутствующих почувствовал значимость момента, — мы инициируем финальную фазу «Великой сортировки», или, как её ещё называют наши британские коллеги, «Операции „Great Escape“». Всё, что представляет материальную, интеллектуальную или эстетическую ценность, будет изъято. Редкоземельные металлы, генетические банки данных, шедевры искусства — конечно, оригиналы; репродукции оставим для утешения масс, — библиотеки, запасы выдержанного виски, коллекции марок, даже почва с определённым минеральным составом… Всё. Планета будет аккуратно, как спелый плод, выскоблена за пять лет и погружена на орбитальную станцию «Ковчег». Оттуда наш избранный контингент — ровно 0.001% наиболее адаптивных, рациональных и свободных от архаичных сантиментов особей — отбудет к заранее подготовленной колонии в районе Долины Маринера на Марсе. Там мы построим общество с нуля. Рациональное. Чистое. Предсказуемое. Без… этих ваших дурацких случайностей, вроде любви, вдохновения и жалости.

В углу зала, за складкой драпировки, кто-то тихо всхлипнул. Это был пожилой японец в очках виртуальной реальности, один из основателей какой-то гигантской корпорации. Он смотрел на экран, где демонстрировалась 3D-модель марсианского купола с искусственной речкой и виртуальной сакурой.

— А… а котики? — дрожащим голосом спросил он.

— Будут симулированы с предельным реализмом в метавселенной, Танака-сан, — холодно парировал Шваб. — Аллергенов и шерсти на мебели — ноль.

— А что с теми, кто останется? — лениво, будто спрашивая о погоде, поинтересовался Сорос, поглаживая рамку своих очков.

— Земля, — улыбнулся Шваб, и в этой улыбке было ровно столько тепла, сколько в инструкции по сборке шведской мебели, — станет заповедником-фермой для вида Homo Sapiens Relictus, реликтового человека. Мы обеспечим систему базового поддержания экосистемы через сеть автоматизированных геоинженерных станций и оставим им технологии для… устойчивого, скромного существования. Традиционное сельское хозяйство, такое расточительное и вредное для планеты, будет заменено вертикальными фермами по выращиванию сверчков, мучных червей и личинок мух чёрной львинки. Высокобелковый, низкоуглеродный, эффективный корм. Эдакая всемирная диета для бедных родственников. А для управления их коллективным сознанием, снижения агрессии и нецелесообразной активности, будет задействована глобальная сеть 5G-излучателей нового поколения, «Хорус-Нет». Они мягко, ненавязчиво скорректируют поведенческие и гормональные паттерны в сторону пассивности, кооперативности и… как бы это сказать политкорректно… креативной асексуальности. Акцент сместится на виртуальные формы досуга, коллективное медитативное творчество и, конечно, потребление нашего образовательного контента.

Наши российские коллеги, — он бросил взгляд на примостившихся в уголке Фридмана и Чубайса, — дали нам доступ к исследованиям академика Шимпанзского, который уже проводил схожие эксперименты на шимпанзе полвека назад. После продолжительного воздействия гамма-лучей на приматов, у тех отпало всё желание сношаться и кидаться калом – вместо этого они часами сидели, уставившись в иллюстрированное издание «Манифеста коммунистической партии». Тогда наши советские коллеги по левому движению не довели эксперимент до конца, не дошли до испытаний на людях, но их наработки не пропадут бесследно. Билли, расскажи нашим многоуважаемым друзьям о материальной стороне вопроса.

Билл Гейтс, наконец отложив очищенное до стерильного блеска яблоко, поднял палец, как профессор на лекции.

— Ключевой вопрос — управление переходным периодом, — произнёс он ровным, методичным голосом. — Мы предлагаем поэтапный ввод «диеты S.T.A.B.L.E.» (Sustainable Total Alimentation Based on Larval Economy). Начнём с пищевых добавок, затем — рестораны быстрого питания, где «бургер» будет на 30% состоять из белка буффало-ворма. К 2040 году — полный переход. Это позволит избежать социального взрыва. Люди привыкнут. Мы уже тестируем пилотные программы в школах Калифорнии и… в некоторых кантонах Швейцарии. Результаты обнадёживают: после месяца диеты у детей на 70% снижается интерес к физической активности и на 40% повышается конформизм. Идеальные будущие… обитатели заповедника.

Джордж Сорос кивнул, и его очки блеснули, отражая мерцание экрана.

— Финансовый аспект, — просипел он. — Выкачка активов пройдёт под прикрытием «Зелёного великого перезапуска» и серии управляемых долговых кризисов. Мы обнулим национальные валюты через гиперинфляцию, введём единую цифровую валюту «Юни-Кредит» с встроенным социальным рейтингом и углеродным следом. Нелояльные или избыточные элементы можно будет просто… отключить от экономики. Это элегантнее газовых камер и не оставляет следов в учебниках истории. Их пища — насекомые, их валюта — наши очки одобрения, их религия — энвайронментализм третьего уровня. Система будет замкнутой и саморегулирующейся.

Билл Гейтс кивнул, снова взял свой нож и начал аккуратно нарезать яблоко на идеальные дольки.

— Механизмы контроля и оптимизации уже отработаны, — заметил он, и в его голосе послышались знакомые миллионам людей интонации ответственного благотворителя. — Наши глобальные программы по вакцинации, помимо несомненной пользы для здоровья, предоставили беспрецедентные данные по иммунным профилям и генетической структуре популяций. Это позволит точно моделировать и… направлять демографические процессы. Строительство санитарных объектов в регионах глобального Юга не только предотвращает болезни, но и создаёт инфраструктуру для централизованного сбора биоматериала и внедрения систем мониторинга качества воды — идеального носителя для микроскопических датчиков и регуляторов. А мои каналы гуманитарной помощи — это готовые, апробированные логистические пути для распределения чего угодно: от обогащённых питательными веществами крекеров из сверчковой муки до… скажем так, модуляторов настроения нового поколения. Благотворительность — это не только правильно, но и стратегически разумно. Она создаёт каркас доверия, на который можно нарастить любую необходимую функциональность.

Грета Тунберг, совершив на шесте резкий поворот, который заставил её костюм из фольги пронзительно заскрипеть, добавила металлическим, искажённым встроенным динамиком голосом:

— ИХ ВЫБРОСЫ УГЛЕКИСЛОГО ГАЗА УПАДУТ НА 99.8%. ЭТО БУДЕТ ЕДИНСТВЕННАЯ ПО-НАСТОЯЩЕМУ СПРАВЕДЛИВАЯ И УСТОЙЧИВАЯ ЭКОНОМИКА В ИСТОРИИ ПЛАНЕТЫ. ВЫ НАКОНЕЦ-ТО ИСПРАВИТЕ БУДУЩЕЕ, КОТОРОЕ У МЕНЯ УКРАЛИ. А Я УЛЕТАЮ С ВАМИ. МОЁ ПРИСУТСТВИЕ НА «КОВЧЕГЕ» — ЭТО НЕ ПРИВИЛЕГИЯ, ЭТО СТРАТЕГИЧЕСКАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ — КТО ЖЕ ЕЩЁ СМОЖЕТ ГАРАНТИРОВАТЬ, ЧТО НОВОЕ ОБЩЕСТВО НЕ ПОВТОРИТ ЭКОЛОГИЧЕСКИХ ОШИБОК СТАРОГО? МОЙ УГЛЕРОДНЫЙ СЛЕД ОТ ПОЛЁТА — ЭТО КАПЛЯ В МОРЕ ПО СРАВНЕНИЮ С ТЕМ АККУМУЛИРОВАННЫМ УЩЕРБОМ, КОТОРЫЙ Я ПОМОГУ ПРЕДОТВРАТИТЬ НА МАРСЕ. ЭТО МОЙ ДОЛГ ПЕРЕД БУДУЩИМИ ПОКОЛЕНИЯМИ МАРСИАН..

— Боже правый, — ахнул Фазан, прижимаясь лбом к прохладной стене. — Они не просто хотят всех наебать как обычно. Они хотят сделать из всего человечества сонных, жующих насекомых либералов-веганов! Это же хуже, чем коммунизм!

Кот лишь сильнее впился пальцами в бархат, но промолчал.

Тут слово попросил Борис Джонсон. Он вскочил, опрокинув бокал с портвейном, который тут же был подхвачен и заменён бесшумным официантом-андроидом.

— Блестяще, Клаус, просто чертовски блестяще! — воскликнул он, размахивая рукой, в которой вдруг оказался смятый бюллетень для голосования. — И позвольте добавить от себя, от лица моей исторической нации, насчёт досуга! Все театры, филармонии, концертные залы, бассейны, парки аттракционов и особенно футбольные клубы, эти пыльные храмы примитивной, плебейской страсти — полный анахронизм! Мы закроем их! Все! «Уэмбли», «Олд Траффорд», «Энфилд» будут превращены в гиперэффективные, зелёные (очень зелёные!) серверные центры для метавселенной Roblox! Представьте — миллионы бывших фанатов, теперь пассивные, довольные, счастливые аватары, строящие виртуальные блоки вместо того чтобы напиваться и выкрикивать непристойности на трибунах! Исчезнет хулиганство, исчезнет расизм, исчезнет эта дурацкая, бессмысленная привязанность к месту! А то представьте себе – живёт эдакий глубинарий на просторах нашего Альбиона, и ему условный «Шрюсбери Таун», — он произнёс это название с таким ледяным презрением, будто это был не футбольный клуб, а заразная болезнь овец. — важнее, чем права меньшинств и озоновый слой. Мы, как пастыри человечества, просто обязаны сравнять с землей этот «Шрюсбери Таун», а их жалкий, провинциальный стадион «Нью Медоу» идеально, просто идеально подойдёт под ферму облачных вычислений для хранения данных о… о предпочтениях в выборе виртуальной одежды для аватаров!, — по его пассионарному тону чувствовалось, что пример со «Шрюсбери Таун» не случаен и подпираем какой-то личной историей. Он даже незаметно смахнул слезу с лица, сделав вид, что просто поправляет прядь волос.

И тут в груди Фазана что-то громко, сочно и необратимо лопнуло. Не планы порабощения, не космическое бегство, не перспектива кормиться сверчками под лучами тотального контроля. Нет. Это было слишком абстрактно. Но задеть «Шрюсбери Таун»… Оскорбить этот скромный, честный клуб из его родного Шропшира, за который он, будучи пацаном, болел, тайком сбегая с занятий по этикету для молодых джентльменов… Это было святотатство. Это было личное оскорбление всему, что хоть как-то ещё связывало его с понятием «нормальная жизнь».

Он выступил из тени. Его лицо, запылённое и осунувшееся после всех злоключений, побагровело от праведного, чисто британского гнева.

— OI! YOU FUCKING GLOBALIST CUNTS! HAVE YOU GONE COMPLETELY MENTAL?! YOU WANT TO TAKE AWAY FOOTBALL? THE LAST BLOODY JOY A MAN'S GOT IN THIS SHITHOLE WORLD? TO MAKE THEM EAT FUCKING BUGS AND WANK TO YOUR PIXELATED BULLSHIT? I'LL BURN YOUR WHOLE FUCKING ARK TO THE GROUND, YOU SELF-RIGHTEOUS, PLANET-FUCKING TWATS! TO HELL WITH YOUR MARS! TO HELL WITH YOUR COCKROACH BURGERS! YOU CAN SHOVE YOUR GREAT RESET RIGHT UP YOUR ARSES, YOU HEAR ME?! — прогремел его голос, в котором смешались хрип огорчённого футбольного фаната и холодная ярость спецагента, перекрывая тихую фоновую музыку в стиле «эмбиент-транс».

В зале воцарилась шоковая тишина, которую нарушил лишь звук падающего на пол ножа Билла Гейтса. Все головы, как на параде, повернулись к драпировке, за которой прятались герои. Грета Тунберг на шесте замерла в сложной позе, напоминавшей знак вопроса, её лицо выражало теперь не только экологический, но и экзистенциальный страх. Охранники у дверей, до этого стоявшие недвижимо, как горгульи, рванулись вперёд единым порывом.

— Ну что же ты делаешь, фазанистый ты дурак! — выдохнул Кот, лихорадочно соображая, как им выкрутиться.

— План по превращению людей в жукоедов я бы мог простить! Но «Шрюсбери»… — голос Фазана дрогнул от неподдельной боли. — НИКТО! СЛЫШИТЕ?! НИКТО НЕ СМЕЕТ ТРОГАТЬ «ШРЮСБЕРИ ТАУН»! Не в мою смену!

Поднялась паника, но паника дорогая, тихая и эффективная. Безос начал быстро говорить в запястье: «Протокол «Кротовая нора», немедленная эвакуация, уровень угрозы Z». Гейтс стал складывать куски яблока обратно в целое яблоко, будто восстанавливая изначальное положение пошатнувшейся матрицы. Сорос достал калькулятор и начал что-то быстро подсчитывать: вероятно, стоимость ущерба и потенциальную бизнес-возможности от неожиданного вторжения Фазана в их диалог. Шваб лишь слегка нахмурился, как учёный, увидевший, как лабораторная мышь не только выучила код к клетке, но и начала составлять на него жалобу в профсоюз.

Охранники были уже в трёх шагах, их пустые глаза наконец-то выразили нечто — холодную профессиональную решимость. Кот, поняв, что момент для изящных решений упущен, действовал на чистом рефлексе выжившего в джунглях и парижском трафике. Он рванулся навстречу ближайшему «человеку в чёрном», присел, позволив тому пролететь над собой, молниеносно встал у него за спиной, провёл болевой на руку и, ловким движением снял с разгрузки круглый, блестящий, с матовой поверхностью предмет — гранату термобарического действия.

— Pardon, messieurs-dames! — громко крикнул он на весь зал, голосом официанта, объявляющего о смене блюд. — Десерт подан!

Анри выдернул чеку большим пальцем и, сделав изящное полукруговое движение, как будто запуская шар для боулинга, швырнул гранату. Она покатилась по идеальному паркету, издавая тихое жужжание, и закатилась прямиком под массивный круглый стол.

— ВОПЛОЩЕНИЕ АНТРОПОЦЕННОГО НАСИЛИЯ! — успела прокричать Грета Тунберг, прежде чем её голос утонул в нарастающем гуле.

— А теперь — бежим! — рявкнул Кот, хватая за шиворот всё ещё негодующего, но слегка отрезвевшего Фазана.

Они рванулись к огромному, закруглённому окну в дальнем конце зала, за которым мерцали огни аквапарка. Позади уже поднялся нестройный хор звуков: испуганные крики, хаотичная пальба, падающие стулья, звон разбитого хрусталя и пронзительный, нечеловеческий вой системы безопасности. Кот, не сбавляя хода, выхватил Glock 17, выстрелил в стекло, прошив его в нескольких местах, и, не останавливаясь, прыгнул в получившуюся дыру, таща за собой Фазана.

Они в сумасшедшем прыжке вылетели из здания прямиком в объятия воды одного из бассейнов как раз в тот момент, когда «Paradiso Hall» взорвался. Не с оглушительным ба-бахом, а с глухим, сочным, невероятно дорогим «ФУМП», после которого всё здание не столько разрушилось, сколько… схлопнулось. Сложилось внутрь себя с таким видом, будто ему стало стыдно за своё существование. Из всех отверстий вырвался сноп ослепительно-белого пламени, мгновенно сменившегося огромным грибовидным облаком, состоявшим из пыли красного бархата, осколков чёрного дерева, обгоревших банкнот и непомерных амбиций. Сработала пожарная сигнализация, заливая всё вокруг истерично мигающим синим светом, смешанным с алым заревом.

Они отползли под каркас горки «Дороги в джунгли», тяжело дыша. Мимо них уже бежали перепуганные аниматоры в полурасстёгнутых костюмах Миньонов и Бэтмена, спасатели и несколько человек в чёрном, явно не из охраны аквапарка. В воздухе висел запах гари, хлорки и всеобщей неловкости.

— Ты… ты понимаешь… — Фазан откашлял, выплёвывая частичку золотого скорпиона от бра. — Ты понимаешь иронию ситуации? Мы только что, возможно, из-за моего непрофессионального срыва… спасли человеческую расу от самой изощрённой формы рабства в истории?

Кот, лёжа на спине и глядя, как в чёрной воде ленивой речки аквапарка отражаются языки пламени, словно инфернальное водное шоу, рассмеялся. Смеялся так, что давно забытые мышцы живота свело судорогой, а слёзы текли по его вискам, смывая пыль Микулаша.

— Мир? Человеческую расу? Нет, mon très cher абсурдный англичанин. Мы не спасли мир. Мы просто устроили самый дорогой и самый нелепый корпоративный саботаж в истории. Мы испортили закрытый показ своего же будущего кучке мажоров, которые, возомнив себя футурологами, решили, что самое разумное вложить деньги не в решение земных проблем, а в билет в один конец на другую планету, предварительно обокрав кассу. И всё почему? Потому что один из них, думая, что блещет остроумием, неуважительно отозвался о футбольном клубе третьего дивизиона, за который болеет психически неустойчивый агент MI-6! Это не эпическая битва добра и зла! Это фарс! Грандиозный, дорогущий, с пиротехникой, но фарс!

Фазан тоже начал хохотать, истерически, надрывно, с облегчением заключённого, которому только что отменили смертный приговор, но выписали штраф за парковку в неположенном месте.

— Представляешь отчёты, которые пойдут по всем инстанциям? «"Шрюсбери Таун" погубил самых влиятельных людей планеты». После такого мне определённо придется писать мемуары!

— Самые грандиозные, самые зловещие планы разбиваются об идиотскую, человеческую бытовуху. Это и есть главный закон вселенной. Закон абсурда. Без него скучно жить. Ну что, бежим, пока они не прислали за нами дронов-убийц, или, что страшнее, кибернетическую Грету Тунберг для вынесения нам вердикта по статье «неоправданное увеличение углеродного следа в ходе антиглобалистского саботажа».

— На Париж? — спросил Фазан, вставая и потирая ушибленное плечо.

— На Париж. Теперь у меня к Кроту не просто личные счёты. Он, я уверен, как-то связан со всей этой глобалюксовой двужухой. Значит, он не просто продажный крысёныш, испортивший мне жизнь. Он — крысёныш с межпланетными амбициями и связями с людьми, которые хотят продать Францию на запчасти. А это, — Кот сделал серьёзное лицо, — это уже не политика. Это святотатство. И с этим надо разобраться по-парижски: жёстко, но с брезгливостью и намёком на эстетику.

Глава 15. Here comes revenge

Дым над аквапарком «Аква Парадизо» ещё не рассеялся, а Кот с Фазаном уже исчезали в ночи, как два шкодливых призрака, оставляющих после себя не тишину, а оглушительный грохот. Бежать было некуда — вернее, нужно было в Париж, а до него — пол-Европы. Автостопом? Слишком ненадежно. На машине? Распознают по камерам за минуту. Самолётом? Смешно.

— Пешком как-то не комильфо, — заметил Фазан, сплёвывая гарь. — У меня от этой прогулки по Восточной Европе уже мозоли на мозолях.

— Тогда поедем, — сказал Кот, глядя на огни железнодорожной сортировочной станции «Липтовски Микулаш», маячившие в километре от горящего «рая». — Но с комфортом. И без расписания.

Проникновение в депо было образцом не столько шпионского искусства, сколько искусства игнорирования здравого смысла. Мимо дремавшего сторожа с бутылкой «Боровички» они прошли, вежливо сказав «Dobrý večer» и взяв у него со стола ключ от «самого быстрого локомотива». Сторож лишь кивнул, приняв их, вероятно, за польских аудиторов из Евросоюза.

Внутри депо всё было пропитано мазутом, металлом и надеждой. Героям повезло: бесхозными стояли старые чехословацкие тепловозы, несколько современных электровозов а… в самом углу, под тарпом, таился монстр.

— Это же PWay-9000, «Рельсоукладчик», — прошептал Фазан с благоговением, срывая брезент. — Английская разработка. Теоретически может прокладывать рельсы на скорости 80 км/ч. На практике его ни разу не испытывали на полную мощность, потому что тот, кто это сделал, исчез вместе со всеми протоколами испытаний где-то под Вустером.

— Идеально, — сказал Кот, вскарабкиваясь в кабину. — Тут есть навигатор?

— Только компас, барометр и пепельница с выгравированной надписью «Куришь — плати штраф в кассу профсоюза». Но зато, — Фазан с торжеством вытащил из-под сиденья потрёпанный атлас автомобильных дорог Европы 1987 года, — у нас есть это. Смотри. От Словакии до Франции — прямая линия. Через горы, леса, поля, города. Обычные поезда так не ездят. А мы — поедем.

— Ты предлагаешь проложить рельсы напрямую? Через всё это добро? — Кот посмотрел на карту, потом на бескрайние тёмные поля за окном депо.

— Именно. Геометрия — лучший союзник спецагента, Пуатье. Кратчайшее расстояние между точкой А (то дерьмо, где мы оказались) и точкой Б (твоя месть) — это прямая. А этот агрегат как раз для того, чтобы прямизну и обеспечивать.

Они завели чудовище. Дизель взревел, как пробудившийся дракон. Кот, едва бросив взгляд на приборную панель, моментально по наитию включил механизм укладки. Сзади, с грохотом, лязгом и шипением гидравлики, начали выдвигаться из барабанов и укладываться прямо на грунт тяжеленные рельсы, скрепляемые массивными автоматическими шпалами. Они выехали из депо, снесли забор из рабицы и понеслись через словацкое поле, засеянное рапсом, оставляя за собой стальной хвост, блестящий под убывающей луной, и пробуждая от сна перепуганных косуль.

— Но он же медленный! — крикнул Кот, глядя на стрелку, застывшую на 40 км/ч, — Мы будем ехать до Парижа неделю!

— Топливо! — крикнул в ответ Фазан, тыча пальцем в индикатор. — У него бак под солярку! А нам нужно что-то… с большим энергетическим потенциалом!

И тут взгляд Кота упал на его собственную грудную клетку. Вернее, на внутренний карман его истерзанного пиджака. Ту самую выпуклость, что была с ним всё это время — от душных трущоб Джибути до словацкого аквапарка. Он медленно, почти с нежностью, достал её. Это была потрёпанная, поцарапанная фигурка Крэйзи Фрога, того самого, купленного на блошином рынке Сен-Уан в туманном парижском прошлом.

— С большим потенциалом? — переспросил Кот, и в его глазах мелькнула та самая искра, которую Фазан видел лишь в моменты высочайшего профессионального напряжения. — Держи.

Он с силой дёрнул за ногу фигурки. От неё отщелкнулась заглушка, открыв полость, заполненную чем-то, что отливало неестественным синим светом. Жидкость, блестевшая всеми цветами радуги из иных миров, и переливавшаяся, словно жидкая галактика, заключённая в пластик.

— Что это, чёрт побери? — ахнул Фазан, отшатнувшись.

— Сувенир, — сухо ответил Кот. — С последнего задания перед тем провалом в Конго. Мы с Пуаре захватили лабораторию одного сумасшедшего физика на службе у мозамбикских коммунистов. Он пытался создать компактный источник энергии на основе семенных жидкостей тушканов… в общем, неважно.

Они влили сияющую жижу в топливный бак, предварительно слив солярку. Эффект был мгновенным. Стрелка спидометра дёрнулась, как ужаленная, и пошла вправо: 100… 200… 350… Рельсоукладчик перестал быть машиной. Он стал снарядом. Воздух вокруг него затрепетал, потом засвистел, и, наконец, раздался оглушительный хлопок — звуковой барьер был взят где-то над Моравскими полями. Они мчались, оставляя за собой не только рельсы, но и звуковую волну, выбивавшую стёкла в одиноких фермах, и огненный синий шлейф от сгорающего гипертоплива.

В кабине стояла оглушительная тишина — тишина вакуума за стеклом, нарушаемая лишь ровным гудением монстра. Фазан посмотрел на Кота, который сидел с невозмутимым видом, лишь слегка прищурившись от скорости.

— Знаешь, Пуатье, — сказал Фазан, перекрывая гул. — Я всегда считал твою одержимость этим дерьмовым лягушонком признаком глубокой, неисправимой французской эксцентричности. Но сейчас я готов признать — иногда даже самое идиотское сентиментальное дерьмо может спасти мир. Или, по крайней мере, доставить нас в Париж к завтраку.

Кот повернул голову. В его взгляде не было ни безумия, ни сантиментов. Был холодный, отточенный расчёт.

— Mon cher, — тихо сказал он. — Эксцентричность — это роскошь. В нашем ремесле роскошь — это первый признак непрофессионализма. Или гениальности. Но чаще — фасад. За которым прячется очень простая вещь: компетенция. И привычка — никогда не держать при себе просто «безделушку». Иначе, — он усмехнулся, глядя на мелькающие за окном огни городов, — в нашей опасной профессии так долго не живут. Ты носишь с собой складной зонт-копьё. Я ношу гипертопливо в виде тотемного животного сытых нулевых. Каждому своё.

Французскую границу они пересекли где-то под землёй — на полном ходу врезавшись в старый, заброшенный туннель под Вогезскими горами, служивший когда-то для военных нужд, немного его расширив и углубив. Утром, когда первые алые лучи солнца осветили виноградники Эльзаса, рельсоукладчик, пышущий жаром и безумием, вынырнул на поверхность в облаке пара и пыли и помчался по полям Шампани, направляясь прямиком к заветному силуэту Парижа на горизонте. Но на подъезде к столице, у живописного холма Сен-Сир, их встретила не идиллическая пасторальная картина. Их встретила армия.

Вертолёты «Тигр», бронемашины, цепи солдат Национальной гвардии — всё это растянулось вдоль свежепроложенных рельсов, как праздничная лента, которую нужно разорвать, чтобы добраться до подарка.

— Похоже, Макрель не терял времени, — процедил Фазан.

— Или Крот, — добавил Кот, прибавляя скорость.

То, что последовало дальше, нельзя было назвать боем. Это был стальной балет, поставленный на крови, с хореографией отчаяния и спецэффектами от безумия. Кот, вывернув штурвал, заставил рельсоукладчик пойти «юзом», сметая рельсами бронемашины, как кегли. Фазан, высунувшись из окна, вёл шквальный огонь из переведенного в режим пулемёта чудо-зонта, отбиваясь от вертолётов. Трассирующие пули прошивали утреннее небо. Один «Тигр», управляемый, видимо, особенно амбициозным пилотом, снизился слишком низко для ракетной атаки. Фазан не растерялся. Он метнул в его хвостовой винт трос-якорь укладчика с магнитно-прижимным устройством. Металл заскрежетал, вертолёт закрутился волчком и рухнул прямо на позиции гвардейцев, подняв фонтан земли и обломков.

— Весело! — кричал Фазан, перезаряжая оружие. — Как в старые добрые времена в Судане, только без перерывов на файф-о-клок!

Но силы были слишком неравны. Пули и осколки засвистели в опасной близости, одна пробила стекло кабины и впилась в приборную панель. По обшивке стального чудища забарабанил град из крупнокалиберных пуль, оставляя вмятины. Кот и Фазан вжались в бронированное днище кабины, ища спасения. И тогда Фазан, выглянув в треснувшее боковое стекло, заметил второй состав. Он шёл по соседним путям, двигаясь параллельно их рельсоукладчику с такой же бешеной скоростью. Это был грузовой локомотив с платформой, на которой разместились исполинский мотор и шестеренки размером с небоскрёб. На её борту красовалась эмблема: капля нефти со злыми глазами и зубастой ухмылкой и подпись — «GigaPump / Une solution pour l'avenir».

— Боже всемогущий, — прошептал Фазан, читая бегущую строку на информационном табло состава. — «Транспортировка гипернасоса для проекта «Нефтяной пролапс». Алжир — Париж. Проектная мощность: осушение месторождения Хасси-Месауд за 72 часа». Это же гигантский пылесос! Крот и Макрель выкачают всю алжирскую нефть! Продадут её по конской цене и с деньгами сядут на свой «Ковчег»!

— А армия здесь для того, чтобы охранять этот насос, а не ловить нас, — осенило Кота. — Мы просто попали под раздачу. Как два муравья на танковом биатлоне.

Фазан посмотрел на цистерну-левиафан, на развёрнутую против них армию, на стремительно приближающиеся пригороды Парижа — Кламар, Исси-ле-Мулино. Он посмотрел на Кота, который стиснул зубы, ведя их стального коня сквозь шквал огня. И кивнул. Так кивают люди на краю пропасти, которые понимают, что сейчас им предстоит расстаться, и, возможно, навсегда. Кивок солдата, принимающего последний приказ.

— Слушай, старина, — сказал Фазан, перекрывая грохот. — Кто-то должен остановить эту херобору. А кто-то — добраться до Крота. Делай, что должен.

Кот тоже кивнул. Никаких лишних слов. Только короткое: «Увидимся в аду. Или в раю. Где будет веселее».

— Обязательно увидимся, — крикнул Фазан, отходя к распахнутой двери. Ветер рвал на нём пиджак. — Как говорил ваш д’Артаньян: мы встретимся, Кот, обязательно встретимся!

И он прыгнул. Не вниз, на землю, усеянную осколками и солдатами, а вбок, через десятиметровую пропасть, на бешено несущуюся платформу гигантского насоса. Его фигура в развевающемся, обгоревшем пиджаке на миг застыла в воздухе, а затем ухватилась за стальные поручни цистерны. Он скрылся в облаке пара, вырывавшегося из предохранительных клапанов, и искр, сыпавшихся от трения металла. Кот, не отрывая взгляда от пути, видел в зеркало заднего вида, как одинокая фигура карабкается на монстра, чтобы изнутри уничтожить его. Он нажал на газ, выжимая из поезда последние капли безумной энергии.

Рельсоукладчик ворвался в Париж. Не на вокзал, а напрямую, сквозь промзону Иври-сюр-Сен, снося заборы, гаражи и киоски с круассанами. Позади оставался шрам из стали и разбитого асфальта, ведущий прямиком к роскошному офисному комплексу в Дефанс — служебному логову Крота.

И тут на него спикировал вертолёт. Массивный, чёрный, без опознавательных знаков, похожий на летающий танк. Из динамика раздался хриплый, пропитанный коньяком и цинизмом голос. Голос, который Анри Пуатье не слышал десять лет, но который снился ему в кошмарах.

— Малыш Пуатье! Останови свою жестянку и вылезай с поднятыми лапками! Это генерал Монпасье! Твоё дело — труха! Систему не победить в одиночку!

Сердце Кота ёкнуло, будто его тронули холодным скальпелем. Монпасье. Генерал Жан-Люк Монпасье. Крёстный отец Иностранного легиона. Человек, который когда-то, в душном, пропитанном малярией и страхом чаду Габона, показал молодому, ещё идеалистичному Анри, как на самом деле устроен мир. Тот самый, кто сказал, глядя на горящую деревню, которую они сами и подожгли в «оперативных целях»: «Запомни, малыш: совесть – это роскошь, которую могут себе позволить только те, у кого есть тылы, любящие родители и прочая сентиментальная бурда. У нас тылов нет. У каждого из нас два родителя: папа – приказ и мама – эффективность». Именно после той миссии юношеский энтузиазм Анри начал медленно киснуть и превращаться в цинизм, а позже – в ту самую заплесневелую «плёнку абсурда», через которую он теперь смотрел на мир..

Воспоминание ударило его, как горячий, спёртый ветер из открытой дверцы грузового вертолёта.

Габон. 2008 год. Глухомань в 300 километрах от Либревиля.

Жара стояла такая, что воздух дрожал, как желе, и был густым на вкус — смесью гниющих манго, влажной земли и чего-то сладковато-кислого, что позже Анри узнает как запах разложения. Их группа — пятеро «советников» из DGSE под прикрытием «геологоразведочной миссии» — была задержана местными повстанцами из «Движения за свободный Габон». Задержана ненадолго. Потом пришел Монпасье.

На бронированном «Ленд Ровере», пахнущий бензином, дорогим табаком и кровью. Когда он вывалился из машины, Анри впервые увидел живую легенду. Генерал Жан-Люк Монпасье был не просто лысым и грузным. Он был монолитом. Его тело, обтянутое потной камуфляжной тканью, напоминало мешок, туго набитый гравием и старыми грехами. На его огромной голове красовались зеркальные летные очки, а во рту дымилась сигара «Partagás». Он не спеша осмотрел связанных партизан, брезгливо покосился на своих коллег и хрипло бросил: «Развяжите их. И приведите сюда их главного. Того, что с перьями».

Это была не обычная зачистка. Это был спектакль.

Местом действия стала центральная площадь покинутой деревушки. «Троном» Монпасье служило кресло пилота с разбитого кукурузника, водруженное на груду ящиков из-под боеприпасов. Но главным элементом декора было то, что лежало у его ног. Тело старого вождя местного клана, того самого, что возглавлял сопротивление. Он был мертв уже день или два. Монпасье, не моргнув глазом, поставил свой тяжелый, грязный ботинок на череп вождя, украшенный поблекшей ритуальной раскраской. Череп с глухим хрустом немного ушел в раскисшую землю.

— Садись, малыш, — бросил он через плечо молодому Пуатье, указывая на пустой ящик рядом. — Учись. Это и есть настоящая политология.

С двух сторон к нему тут же прильнули две женщины. Местные, прекрасные и абсолютно пустые взглядом. Они были обнажены до пояса, их кожа блестела от пота и какого-то масла. Они не улыбались. Они просто были там, как живые трофеи, украшения к трону. Одна механически обмахивала его веером из пальмовых листьев, другая — подносила к его губам флягу с коньяком.

Пленных партизан, троих, поставили на колени перед этим адским президиумом. Они были молодые, испуганные, их глаза бегали по сторонам, не в силах зацепиться за что-то, что имело бы смысл в этом безумии.

Монпасье не стал их допрашивать. Он достал пистолет. Но не служебный MAC-50. Это был золотой «Desert Eagle» калибра .50 Action Express — огромный, безвкусный, блистающий в африканском солнце как языческий идол.

— Видишь, малыш? — он обратился к Анри, не глядя на пленных. — Они думают, что борются за землю. За духов предков. За какую-то хуйню, которую сами же выдумали. Они — бета-хищники. Обитают в кустах, питаются падалью иллюзий.

Он щёлкнул затвором, вгоняя патрон в патронник. Звук был громким, металлическим, окончательным.

— А мы, — продолжил он, наконец повернув к Анри своё лицо, на котором застыла гримаса философствующего мясника, — Мы — альфа-хищники. Наша сила — не в когтях и клыках. Наша сила — в выборе. В возможности решать, кто сегодня умрет, а кто — нет. И в понимании, что эта возможность — единственная настоящая валюта.

Он медленно поднял «Дезерт Игл» и направил его в голову первому партизану. Тот зажмурился, его тело скрючилось в ожидании выстрела.

— Русская рулетка, — объявил Монпасье с фальшивой весёлостью. — Традиционная игра для установления взаимопонимания между культурами.

Но это была не рулетка. В револьвере шесть патронников и один патрон. В самозарядном пистолете в патроннике уже сидел патрон. Исключений нет.

— Вопрос на засыпку, щенок, — просипел Монпасье, тыча стволом в висок парня. — Твоя женщина. Её зовут Амина? Или, может, Фату? Дай угадаю… у неё шрам на левой щеке? От детской оспы?

Парень затряс головой, слёзы ручьями потекли по его лицу. «Нет… нет…»

— А-а, значит, Амина. И шрам есть. И сейчас она, наверное, жарит маниоку и думает о тебе. Жалко. Она будет думать, пока не состарится. Потому что ты сейчас умрёшь. Не за землю. Не за духов. А потому что я так решил. Потому что ты — слабый. А право решать всегда принадлежит сильному. Запомни это перед смертью. Это полезнее, чем все молитвы твоим деревянным идолам.

И он нажал на спуск. Оглушительный грохот разорвал воздух. Отдача дернула его руку, но он даже не дрогнул. Тело партизана откинулось назад, на тропическую землю. Кровь и что-то более тёмное выплеснулось на красную глину. Одна из женщин на коленях у Монпасье вздрогнула, но не издала ни звука. Она лишь потуже сжала флягу в руках.

Молодой Анри Пуатье почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. Он хотел отвернуться, встать, уйти — но не мог. Его ноги были ватными, а взгляд прикован к этой картине ада.

— Не смотри в сторону, малыш! — рявкнул Монпасье, переведя дуло на второго пленного. — Смотри сюда! Это и есть лицо мира! Голая, простая механика! Сила даёт право. Право даёт возможность. Возможность даёт ресурсы. А ресурсы — это всё. Франция это поняла первой. Мы — альфа-хищник в этой конуре под названием Европа. Но чтобы оставаться альфой, нужно постоянно есть. Есть бета-хищников. Вырывать у них мясо из зубов, пока они сами не поняли, что завладели им. Эта дыра, — он ткнул пальцем куда-то в сторону джунглей, — полна ресурсов. И они наши. По праву силы. По праву этого, — он потряс золотым пистолетом.

Второй партизан, совсем мальчик, зашёлся в истерике, моля о пощаде на ломаном французском. Монпасье слушал его с преувеличенным вниманием, кивая.

— Ты просишь меня о милосердии? Милосердие — это роскошь, мальчик. Роскошь, которую может позволить себе тот, кто уже всё отжал. У меня пока не всё. Поэтому — никакого милосердия. Даже для экономии патронов.

Второй выстрел прозвучал ещё громче в оглушённой тишине, наступившей после первого.

Анри больше не мог. Его вырвало. Он упал на колени, его трясло. Он чувствовал запах крови, пороха, коньяка и собственного страха.

Монпасье наблюдал за ним с тем же отстранённым любопытством, с каким смотрел бы на интересное насекомое.

— И вот он, — сказал он тихо, почти нежно. — Момент истины. Когда из тебя выходит всё лишнее. Вся благостная бурда про гуманизм, братство, миссию цивилизации. Остаётся только правда. Человек человеку — хищник, Пуатье. Всё остальное — декорации и сказки для слабых, чтобы им не было так страшно быть съеденными. Мы — не цивилизаторы. Мы — сборщики дани. Самые эффективные в мире. И наша святая обязанность — быть безжалостными. Потому что если мы дрогнем, если позволим этой слюнявой сентиментальности просочиться в наш расчёт, нас сожрут другие. И Франция станет просто ещё одной помойкой на карте, о которой вспоминают, только когда нужно куда-то сбросить токсичные отходы.

Он поднялся со своего трона, сбросив женщин с колен, как надоевшие игрушки. Подошёл к Анри, все ещё трясущемуся на земле. Гигантская тень накрыла молодого агента. Монпасье наклонился, и его дыхание, пахнущее коньяком и сигарой, обожгло лицо Анри.

— Либо ты понимаешь это сейчас, малыш, и становишься инструментом. Острым, безжалостным, эффективным. Либо… — он пожал плечами, указывая дулом на третьего, последнего партизана, который уже просто сидел, обняв колени, уйдя в себя. — Либо ты становишься топливом. Фоном. Ещё одной деталью в механизме, которую перемалывают ради движения шестерёнок. Выбирай.

Он выпрямился и, не глядя, почти небрежно, выстрелил в третьего пленного. Затем повернулся и пошёл к своему «Ленд Роверу».

— Уберись тут, — бросил он Анри на прощание. — И запомни урок. Всё, от чего тебя сегодня тошнило, — это и есть твоя броня. Надевай её. Иначе сожрут.

Вертолёт уносил их прочь из этого ада. Анри смотрел в иллюминатор на удаляющуюся зелёную плесень джунглей. Внутри него была пустота. Холодная, просторная, выжженная пустота. И в этой пустоте уже начинали прорастать семена того цинизма, той защитной плёнки абсурда, через которую он потом будет смотреть на всю свою жизнь. В тот день молодой Пуатье не умер. Но что-то в нём — что-то важное, нежное и человечное — было убито насовсем. Выстрелами из золотого «Дезерт Игла» и спокойным, наставительным голосом человека, который знал, как устроен мир.

— Присоединяйся к нам! – гремел над парижскими предместьями голос из огромного вертолёта. – Крот оценит твои таланты! Макрель даст тебе место на «Ковчеге»! Отзови своего бриташку. Просто сдай его нам. Это единственный разумный выход! — и, несмотря на пафосные, почти мессианские обороты, в голосе Монпасье, старого волка, чувствовался неподдельный, животный страх — не за свою шкуру, а за провал плана, за гибель ключевого элемента схемы, насоса.

Кот посмотрел на приборную панель. На панель, где почти не осталось топлива, где трещали датчики и дымились провода. Он посмотрел на фигурку Крэйзи Фрога, теперь пустую, валявшуюся на полу. Он посмотрел на приближающиеся стеклянные башни Дефанс, в пентхаусе одной из которых, он знал, ждал его последний счёт. И на вертолёт, который нависал над ним, как хищная птица, готовая вонзить когти.

— Знаешь, генерал, — тихо сказал Кот, но микрофон в кабине уловил его слова. — Есть одна старая истина. Иногда единственный разумный выход — это полностью неразумное действие.

Он достал последний оставшийся патрон для своего старого служебного «Глока». Он не просто зарядил его. Он, прицелился и особым движением руки — движением, которому его когда-то научил старый оружейник в Сирии, — закрутил пулю, вложив в неё не только мощь свинца, но и всё вращение собственной ярости, боли и оставшейся верности чему-то, что было дороже места на «Ковчеге». Прицелился не в пилота, не в стекло, а в едва заметную решётку воздухозаборника двигателя вертолёта. И выстрелил.

— Прощай, генерал. Дождись там внизу своего сраного Крота.

Пуля, закрученная в бешеном вращении, не отрикошетила. Она, как злой шмель, влетела в узкую щель, прошла по воздуховоду, не задев лопатки, и вонзилась в самое сердце турбины. На секунду воцарилась тишина. Потом из вертолёта вырвался не огонь, а странный, сосущий звук, будто гигантский зверь подавился собственной жадностью. Потом — оглушительный хлопок изнутри. Чёрная птица замерла в небе, дала крен и рухнула на крышу одного из небоскрёбов, озарив утро новым грибом дыма.

Рельсоукладчик, истратив последние капли гипертоплива, с рёвом пробил бетонное ограждение подземной парковки башни «Меридиан», протаранил несколько машин и замер, наконец, в облаке пара, пыли и льющегося из пробитых труб тосола. Тишина, наступившая после оглушительного грохота, была абсолютной и давящей.

Кот выбрался из развороченной кабины. Его костюм был в пыли, мазуте и чужой крови. В одной руке он сжимал пустой, нагревшийся «Глок». Перед ним зиял вход в лифтовой холл, отделанный холодным мрамором. Где-то наверху, в сияющем пентхаусе на 50-м этаже, за своим столом из цельного куска эбенового дерева, ждал его старый друг и новый враг. Крот.

Он сделал шаг вперёд, и его стоптанный ботинок хрустнул по битому стеклу. Сзади, из города, с направления порта, донёсся далёкий, но мощный, басовитый взрыв, от которого задрожали стены парковки. Где-то там Фазан вёл свою последнюю войну. А здесь, сейчас, в этой стерильной тишине, начиналась его.

Бесконечные секунды томления в чреве скоростного лифта под звуки невыносимо спокойной лаунж-версии «La Vie en rose» и, наконец, мягкий, почти неслышный щелчок — заветный этаж. Двери разъехались беззвучно, открывая вид на приёмную, больше похожую на холл музея современного искусства: белые стены, пара кресел Ле Корбюзье, на стене — огромная картина в духе Жерара Гаруста, изображавшая абстрактный хаос. Надпись на табличке у единственной двери: «Советник Президента по Стратегическому Планированию и Преобразованиям. К. де Шантон».

Крот не прятался, не скрывался за пуленепробиваемыми перегородками и не пытался оказать сопротивление. Он сидел за стеклянным столиком у панорамного окна, с которого открывался вид на весь Париж, пил из тонкой фарфоровой чашки мятный чай и листал свежий номер «Le Monde». На обложке, под заголовком о новом энергетическом прорыве Франции, была его собственная, умиротворённая улыбка. Министр, советник, «архитектор новой Европы», как его называли.

Кот вошёл. Весь грязный, оборванный, с глазами, в которых плавали кошмары.

– Salut, Крот.

– О, mon vieux Chat… – Крот отложил газету, его незрячие глаза были направлены в сторону Анри, но будто смотрели сквозь него. – Живой? Как приятно. Я уже начал скучать по нашим… беседам.

Кот, не дожидаясь приглашения, опустился в кресло напротив. Молча. Его пальцы, лежавшие на коленях, слегка дрожали от пережитого напряжения.

Крот улыбнулся слабой, почти жалостливой улыбкой:

– Ты, наверное, думаешь, что я тебя предал. Что я продал наше братство, нашу службу, нашу… Францию.

– А ты? – голос Кота был хриплым, но твёрдым.

– Конечно, предал. Но не тебя. Тебя предать нельзя. Ты ведь не человек, Анри. Ты – концепция. Абстракция. Живой анахронизм.

– Какая концепция?

– Сентиментальный убийца. Романтик с пистолетом, верящий в честь и долг. Последний гасконец в мире прагматиков. Символ Франции прошлого века, той, что умерла где-то между Алжиром и Маем 68-го. Скажи честно, зачем мне это? Я служу будущему. Эффективному, чистому, цифровому. Будущему без сантиментов и проигравших. Точнее, с одним проигравшим – прошлым. Которое ты олицетворяешь.

Он говорил спокойно, изящно выстраивая фразы, как всегда выстраивал свои операции.

Кот слушал. И молчал. Внутри него бушевал жар, смесь нечеловеческой усталости, боли и странного, холодного спокойствия.

– Хочешь мести? – спросил Крот, слегка наклонив голову, словно прислушиваясь к его дыханию. – За всё? За Конго, за Джибути, за то, что я отнял у тебя последние иллюзии? Или просто за то, что выжил и оказался по другую сторону баррикады?

– Нет, – тихо сказал Кот. – Я не хочу мести. Я хочу справедливости и порядка.

– Порядок – это я, – мягко парировал Крот. – Тот порядок, который наступит после небольшой… перезагрузки. Макрель – клоун, но полезный клоун. А я – режиссёр. Мы наводим порядок. Жестокий, но эффективный.

Пауза повисла в воздухе, густом от напряжения.

И вдруг Кот тихо засмеялся. Это был не весёлый смех, а тихий, леденящий звук, похожий на падение ножа на каменный пол.

– Знаешь, Крот, – произнёс он, глядя в те слепые глаза, которые видели так много. – Я всегда восхищался твоим умением. Тем, как ты ползал между тенями, словно паук, плетущий паутину. Как ты мог заставить любого сделать то, что ты хочешь, даже не прикасаясь к нему. Но ты забыл одну очень простую вещь.

– Какую? – в голосе Крота впервые прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка любопытства.

– Коты, – сказал Анри Пуатье, и в его глазах вспыхнул огонь очищающей ярости. – Коты видят в темноте.

И Клеман де Шантон, легендарный Крот, просто… исчез. Покинул материальный план бытия посредством форсированной точечным ударом кулака остановки его хитрого и скупого на любовь сердца. Его уверенность, его холодное превосходство, его концепция власти и контроля испарились, оставив после лишь лёгкий, но стойкий запах — кофе, дорогого одеколона и бумажных денег.

Глава 16. Воздаяние

«LE MONDE» – ГЛАВНЫЕ НОВОСТИ

КРАХ «НЕФТЯНОГО ПРОЛАПСА»: АРЕСТ ПРЕЗИДЕНТА МАКРЕЛЯ, ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЕГО СОВЕТНИКА И КОНЕЦ ЭПОХИ ФРАНСАФРИКИ

Париж, специальный репортаж

То, что ещё вчера казалось немыслимым, сегодня стало официальной реальностью. Генпрокуратура Франции подтвердила арест действующего президента Иммануила Макреля по обвинениям в государственной измене, коррупции в особо крупных размерах, организации международного терроризма и «злоупотреблении служебным положением с применением костюмов диснеевских персонажей». Поводом стали неопровержимые доказательства, доставленные в штаб-квартиру Интерпола двумя героями, чьи имена уже становятся легендой: отставным агентом британской МИ-6 Арчибальдом «Фазаном» Фэткоком и реабилитированным оперативником DGSE Анри «Котом» Пуатье.

Согласно материалам дела, Макрель и его правая рука, советник Клеман де Шантон (известный как «Крот»), разработали чудовищный план «Нефтяной пролапс». План предполагал провокацию полномасштабного конфликта на Ближнем Востоке, диверсии против нефтяной инфраструктуры Норвегии и ОАЭ с последующим хищением всего содержимого алжирского нефтяного месторождения Хасси-Месауд с помощью гипертехнологичного насоса «ГигаПамп». Целью было обрушение мирового энергорынка и личное обогащение на триллионы евро с последующим бегством на т.н. «Ковчег» – секретное убежище для мировой элиты.

«Это был не просто заговор. Это была попытка устроить апокалипсис из чистого цинизма», – с радостной улыбкой заявил на экстренной пресс-конференции председатель Сената Французской Республики месье Чуква Мбене, временно исполняющий обязанности президента. Также Мбене добавил: «Если вы спросите меня, то я бы приговаривал тех, кто запивает жареную курицу вином, к Бастилии – только пиво, и точка! Кстати, голубчик (обращаясь к нашему журналисту), у вас нет ещё бутылочки для старика?»

Особую пикантность делу придают обнародованные записи из архива МИ-6, добытые Фэткоком. На них запечатлён Макрель в борделе «У леди Филомены» в Ипсвиче в компании осла, банки маринованных огурцов и… фонограммы гимна Великого Герцогства Люксембург. Эксперты уже называют плёнку «убийственной в своей сюрреалистичности».

В то время как Макрель содержится в спецблоке тюрьмы Сантэ, Клеман де Шантон (также известный из-за врожденных проблем со зрением как «Крот») бесследно исчез. По данным источников, близких к расследованию, последний раз его видели в его офисе в Дефанс перед визитом Анри Пуатье. На месте обнаружены лишь пустая чашка чая, папка с планами «Ковчега» и сильный запах бумажных денег.

Гигантский насос «ГигаПамп», ставший ключевым элементом провалившегося заговора, был уничтожен при таинственных обстоятельствах в порту Гавра. Официальная версия – «внезапный выброс давления». Неофициальные источники утверждают, что видели, как британский джентльмен с зонтом «совершал над ним акт технического вандализма, похожий на очень злую установку громоотвода».

Сегодня в Версале состоится церемония награждения героев, положивших конец этой «апокалиптичной оперетке», как её уже окрестили в кулуарах, высшим Орденом Французской Республики. Более того …

На этом месте на газетный лист легла мозолистая и натруженная рука и опустила газету в руках Анри, открыв перед ним её обладателя. Фазан в парадном мундире полковника (почётного) МИ-6, с саблей на боку и легендарным зонтом в руке, начищенным до зеркального блеска, возвышался над Котом, восседавшим на бархатном пуфе в зелёной комнате Версальского дворца, пахнущей старинным паркетом, воском и страхом перед камерой.

— А ты, старина, я смотрю, тоже приоделся? Читаешь, какие эпитеты они подготовили для наших надгробий? — на лице легенды британского шпионажа играла улыбка, но в глазах стояла усталость глубиной в Ла-Манш.

— Сравниваю версии. Их послушать, так мы почти святые. А в моей памяти — два грязных, вонючих оборванца, которым впервые в жизни повезло, — ответил Кот, откладывая газету и поднимаясь на ноги. Впрочем, сейчас меньше всего в жизни он был похож на грязного и вонючего оборванца: в парадном мундире с блестящими эполетами, блестящих лаковых сапогах, гладко выбритый, с идеальным пробором и аккуратно уложенными усами, Кот напоминал бравого офицера времен Наполеоновских войн.

— А по-моему, хоть второе и честнее, но первое — лучше для автобиографий и речей, посвященных выходу на пенсию. Синтия, между прочим, вернулась. Оказалось, Макрель надоел ей ещё на третий день. Говорит, у него ярко выраженный комплекс Гуфи, причём не только в постели. Плачет, просит прощения. Я, конечно, простил, но при условии, что она будет заваривать мне чай каждый раз, как попрошу. И заварки брать строго по инструкции. Никаких «на глазок».

— Рад за вас, — Кот кивнул, и в его голосе не было ни капли иронии. — А как тебе удался марш-бросок в архивы МИ-6? Вся эта «Леди Филомена»?

Фазан оживился. — О, это отдельная история! Представь: я пробираюсь в хранилище «Вулкан» под Уайтхоллом, используя пропуск, который сделал из фольги от «Китката» и скидочного талона на курицу, бесшумно устраняю охрану. Всё идёт по плану, я уже нахожу тот самый файл с пометкой «Макрель/Осёл/Огурцы/Стыд», и вдруг натыкаюсь на ночного уборщика! Пенсионер, бывший гуркх! Смотрю на него, он на меня. И знаешь, что он говорит? «Сынок, я тут тридцать лет полы мою. Мне глубоко насрать, что ты отсюда тыришь, но, если наследишь на моём полу своими говнодавами, я тебя зарежу». И дал мне леденец. Вот так, Пуатье. Вся наша великая миссия — и леденец от уборщика.

Кот хмыкнул. — Звучит эпично. Почти как моё восхождение на небоскрёб в Дефанс верхом на поезде, стрельба по вертолёту из револьвера и философская беседа с уже осознавшим свой неминуемый конец Клеманом. Я рассудил, что раз он уже мертв, можно перестать называть его Кротом – всё равно он уже не сможет на это разозлиться.

— Да уж, — Фазан вздохнул. — Колись, Пуатье. Всё же пометил территорию после того, как устранил его? Могу понять, даже одобрить — заслужил. На месте, где стоял его стол, наверное? Королевская метка, так сказать.

Кот повернулся к нему. В его жёлтых глазах светилось что-то новое — не безумие, не цинизм, а странное, твёрдое спокойствие.

— Хочешь верь, хочешь нет, Фазан. Но я удержался. Вот как меня изменили последние недели. Оказывается, это возможно. Даже когда очень хочется. Особенно когда понимаешь, что есть вещи поважнее.

Наступила пауза. Они смотрели друг на друга — француз в нелепом мундире и англичанин с саблей. Две тени от безумного мира, которые случайно наткнулись на что-то, похожее на дружбу.

— Ну что ж, — Фазан первым протянул руку для рукопожатия, строго, по-британски. Кот посмотрел на эту руку, потом в глаза Фазану. Вспомнил каирский «Хилтон», аквапарк, рев «Рельсоукладчика», прыжок в темноту к насосу. Вспомнил, как этот чопорный идиот кричал ему: «Обязательно встретимся!».

Он отстранил руку. И вместо этого обнял Фазана. Крепко, по-мужски, похлопывая по спине. Тот на мгновение застыл, ошеломлённый, а потом расслабился и похлопал его в ответ.

— Чёрт возьми, Пуатье, — прохрипел он слезами на глазах. — Лучше бы ты меня сейчас пометил. А то это даже хуже – плачу как пацан.

— Это слёзы прощания с сольной карьерой, мой друг. Не думаю, что нам светит спокойная пенсия. Мне то уж точно…

В дверях появился церемониймейстер в напудренном парике. «Месье Пуатье. Вас ждут.»

Зал Зеркал Версаля сиял, как и подобает главной фальшивой драгоценности нации. Ряды стульев ломились от шитья, лампасов и лиц, которые Кот привык видеть на экранах или в сводках наружного наблюдения. Когда он вышел на промаркированный ковровой дорожкой путь к трибуне, грянули фанфары. Звук был настолько громким и пафосным, что у него задрожали усы.

У трибуны его ждал временный и.о. президента с орденской коробочкой в руках и лицом человека, который изо всех сил старается не рассмеяться и не потерять равновесие. Кот поднялся на ступеньки. Взял микрофон. Посмотрел на это море жемчугов, орденов и лицемерия. И заговорил. Голос его был тихим, но микрофоны разнесли каждое слово.

— Месье, мадам. Господа предатели, карьеристы и случайные зрители. Меня зовут Анри Пуатье. И я тридцать лет был инструментом в руках системы, которая считала, что мир — это шахматная доска, а люди — пешки. Мы называли это «высшими интересами». А на деле это был просто цинизм, приправленный геополитикой. Мы, как хищники, вырывали куски у других хищников, поменьше, и называли это служением. Я видел, к чему это ведёт. К планам вроде «Нефтяного пролапса». К людям вроде Крота. Возможно, искупление начинается не с наград, — он посмотрел на коробочку в руках и.о. президента, — а с признания, что мы все немного сошли с ума. И что единственный способ исцелиться — перестать играть в старые игры. Построить порядок, где сила — не право, а ответственность. Где…

Он не закончил. Звук был не похож на фанфары. Короткий, сухой хлопок, приглушённый расстоянием и толстыми стёклами. Что-то горячее и невероятно тяжёлое ударило Кота в грудь, отбросив его от микрофона. Он не упал сразу. Он сделал шаг назад, посмотрел на появившееся на лацкане мундира алое пятно, потом на изумлённое лицо Фазана, вскочившего с первого ряда. Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Фазана был ужас. В глазах Кота — странное, почти понимающее, отсутствие удивления.

Потом его ноги подкосились, и он рухнул на паркет перед трибуной, в центре величайшей в мире зеркальной галереи, отражавшей теперь лишь хаос и крики.

Запись в полевом дневнике подполковника ГРУ (в отставке) Семёна Камского. Шифр «ЛИХОДЕЙ-3».

*…Расчёт был верен. Ветер – 3 м/с, поправка – два клика влево. Цель вышла на позицию в 18:00, как и предсказывал отчёт из ФСБ: тщеславие и публичность – главная уязвимость этих напыщенных европейцев. Патрон 7Н1, ствол чистый, дыхание ровное. Не думал о Джубаленде. Не думал о товарищах, которых закопал в том проклятом ущелье, о его проклятых кошачьих фокусах и дьявольских орудиях. Думал только о перекрестии. О том, как оно легло на цель в тот момент, когда та заговорила об «искуплении». Какая ирония.*

Спуск – плавный, как учили. Отдача – привычная, ласковая. В бинокль видел, как цель дёрнулась и упала. Работа сделана. Долг выполнен. СВД разобрал за сорок пять секунд. Уложил в чехол, стёр пыль с ветки. Покинул укрытие в кустах у оранжереи. Дело было сделано. Товарищи отомщены. Можно ехать домой. Наконец-то закончились эти скитания и поиски, ночёвки в дешевых отелях, аквапарки и пирамиды, переодевания в торговок арбузами и аниматоров, бесконечная погоня за призрачным французом, лишившим меня всего. В голове только одна мысль: почему он стоял так прямо? Будто ждал. Будто это был его последний, самый странный трюк…

Прошла неделя. Кладбище Пер-Лашез, участок для национальных героев.

Дождь моросил мелко и навязчиво, словно небо плакало не от горя, а от дурного воспитания. Гроб был закрытым. Это было условием, прописанным в короткой и странной записке, которую Фазан обнаружил в кармане мундира после их с Котом внезапного и последнего дружеского объятия. «Закрытый гроб и никаких посмертных селфи. Пусть помнят живым. Или не помнят совсем.»

Собралась вся Франция. Та, что на виду. Жан Дюжарден стоял в скорбной позе, отточенной на съёмках, и украдкой вытирал слёзы. Бывший президент Жак Ширак смотрел на гроб с видом эксперта по государственным похоронам, будто оценивал, достойные ли почести оказаны герою. Киллиан Мбаппе, в строгом чёрном костюме, смотрел куда-то вдаль, возможно, представляя, как забивает гол в ворота смерти. Академик Эжен Понасенкофф, всемирно известный эксперт по Наполеоновским войнам и режиссер недавнего кинохита «Ватерлоо 2: месть Бонапарта», возвышался над толпой, сверля грозным взором небо и будто призывая его к ответу за скоропостижный уход одного из лучших сынов Франции.

Фазан стоял неподвижно, как скала. Рядом с ним, прижимаясь к его руке, была Синтия, её лицо скрывала чёрная вуаль. С другой стороны, притихший и невероятно серьёзный, прислонился к ограде маленький мальчик – сын Стефана Серсо, державший в руке игрушечную фигурку пирата, которую он принёс «дяде Коту, чтобы тому не было скучно под землёй». Сам Серсо, обросший и печальный, стоял позади с остальными детьми и женой, тихо напевая какую-то африканскую погребальную песню.

Зазвучала «Марсельеза». Но не в привычном исполнении. Её играл экспериментальный оркестр на терменвоксах и бас-гитарах в сопровождении синтезатора в стиле Крэйзи Фрога. А когда музыка смолкла, с ближайшего полигона в небо, в знак высочайшего уважения, взмыли три гиперзвуковые ракеты «ASN4G». Они прочертили в свинцовом небе белые, быстро тающие шрамы, напоминавшие гигантские когти.

— Прощай, старина, — тихо сказал Фазан, когда гроб начали опускать в могилу. — Надеюсь, там, где ты теперь, есть нормальный чай. И много лягушек.

Синтия сжала его руку. Мальчик уронил игрушку в могилу. Она мягко шлёпнулась о крышку гроба.

Когда всё кончилось и толпа начала расходиться, Фазан задержался. Он подошёл к свежей, чёрной земле. Достал из кармана маленькую, потрёпанную фигурку Крэйзи Фрога — ту самую, теперь пустую, но еще несколько дней назад спасшую своим содержимым честь Франции и Европы. Несколько жутких, тоскливых и вопиюще бескотных дней назад. Посмотрел на неё, усмехнулся.

— Всё-таки ты был прав, Пуатье. Самый бесполезный хлам иногда оказывается самым важным.

Он не стал бросать её в могилу. Сунул обратно в карман. Сувенир. Память о скоротечной, но чудесной дружбе. Потом повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Дождь усиливался, будто смывая с парижских улиц следы великого подвига и великого абсурда и оставляя после себя только чистое, пустое небо и тихий, почти неслышный шепот легенды, которая, возможно, была не совсем закончена.

А далеко в небе, над самым гребнем новой, модной башни в Дефанс, сидел на карнизе одинокий, тощий кот. Он смотрел вниз, на суету человекоподобных муравьёв, умывал лапу, а потом повернулся и исчез в лабиринте вентиляционных труб, унося с собой последнюю тайну Анри Пуатье. Ведь коты, как известно, уходят умирать в одиночестве. Но иногда они просто уходят.

Эпилог

Полумрак церкви святого Саркиса, скромного пристанища армянской общины Парижа в квартале Сен-Жермен, был густым, сладким и осязаемым, как старое вино. Пахло здесь не просто ладаном, а особой его разновидностью, которую везли прямиком из Ливана, воском от бесчисленных свечей, зажжённых за души усопших в далёком Нагорном Карабахе, и пылью с переплётов древних манускриптов на грабаре. Свет через витраж с изображением святого Вардана Мамиконяна падал на пустые ряды деревянных скамей, выкрашенных в тёмно-красный цвет, и рисовал на каменном полу дрожащие пятна киновари и сапфира.

Прихожане уже разошлись после вечерней службы, и отец Левон убирал за ними стулья, Библии и свечки, мурлыкая себе под нос мотив Sans contrefaçon. Он аккуратно складывал раскрытые молитвенники, проверяя, не оставил ли кто в них записок с просьбами к Богу или пожертвований для церкви.

Внезапно дверь, массивная, дубовая, с коваными петлями, распахнулась со скрипом, нарушившим вечернюю тишину. Луч уличного света из туманного парижского вечера врезался в полумрак, и на пол церкви упала тень, длинная, чётко очерченная, которая на мгновение напомнила отцу Левону замершего перед прыжком гепарда — ту самую пластичную, смертоносную грацию, что он видел много лет назад в документальном фильме о саванне.

Постепенно из полумрака вырисовался и обладатель тени. Он стоял в проёме, давая глазам привыкнуть к смене освещения. Сероглазый мужчина с неприметной, но аристократической внешностью и щегольскими усами, уложенными с педантичной точностью. Одет поздний гость был в болоньевый плащ песочного цвета, чуть потёртый на локтях, и шляпу-федору, которую он, войдя, снял и держал теперь в руке. В его позе, в том, как он замер, осматривая пространство, чувствовалась привычка оценивать обстановку на предмет угроз и экстренных выходов, но теперь эта привычка была приглушена, спрятана под слоем новообретенной безмятежности.

Всматриваясь подослабевшими от возраста и постоянной полутьмы глазами в незнакомца, священник узнал знакомое лицо и невольно расплылся в полуулыбке. Морщины у его глаз сложились в лучики, а в карих, умных глазах, видевших за свою долгую жизнь и беженцев из Аданы, и парижских интеллектуалов, ищущих эзотерический опыт, мелькнула искорка старой, почти отеческой нежности.

— Анри, это ты? Давненько же ты не захаживал, — начал он, и его голос прозвучал громче, чем нужно в святой тишине. Он сделал паузу, понизил тон, добавив в него лёгкую, исповедальную интимность:

— Опять совершил плотский грех? — даже с некоторым ощущением приятного предвкушения спросил отец Левон, пытаясь не показывать, как он скучал по своему блудному сыну. Он вспомнил, как много лет назад этот самый человек, молодой, с горящими жёлтыми глазами, впервые пришёл сюда после каких-то «командировок» — с перебинтованной рукой и пустым взглядом, в котором стояла вся пыль Чадской пустыни. Они тогда говорили мало. Чаще просто молча сидели на скамье, а отец Левон ставил перед ним стакан крепкого армянского коньяка «Ной», не задавая лишних вопросов. Грехи тогда были другие — не плотские, как в последнее время, а те, что ложатся на душу тяжелее свинца.

Визитёр сделал шаг вперёд. Его ботинки, практичные, на толстой подошве, тихо постучали по каменным плитам, под которыми покоились кости нескольких поколений армянской диаспоры. Он не улыбнулся в ответ. Его лицо было спокойным, почти отрешенным, но в уголках губ таилась тень той же старой усталости, что отец Левон помнил так хорошо.

— Нет, отец. Вы обознались – я Геворг Котоян, — сказал он, и его голос, когда-то хриплый от папирос и песка пустынь, звучал теперь ровно, мягко, с едва уловимым, новым акцентом, в котором угадывались нотки восточных диалектов. Он произнёс имя так, будто носил его всю жизнь, — Хотел бы начать праведную жизнь. Есть у вас вакансии?

Отец Левон замер, всё ещё держа в руке потухшую свечу. Его взгляд скользнул по рукам гостя — по костяшкам пальцев, сбитым во множестве драк, по едва заметному, белому шраму на тыльной стороне ладони, похожему на след от осколка. Он увидел, как эти пальцы, привыкшие сжимать рукоять пистолета или стакан коньяка, слегка дрогнули. Он увидел в этих серых, теперь спокойных глазах отголоски бурь, которые этот человек пережил и которые, наконец, похоронил где-то в глубине себя, как хоронят ненужный, опасный груз.

Отец Левон понимающе подмигнул и кивнул. Он не стал допытываться о газетных заголовках, тайнах профессии и накопившихся с последней их встрече грехах. Вера его была мудрой и знала, что у Бога бывает много имён для одного человека, и что покаяние может принимать самые странные формы — даже форму новой жизни с новым именем в полумраке старой церкви.

— Найдутся, сын мой. Уборщик как раз на прошлой неделе уволился — уехал к родне в Марсель. Работа не пыльная: подметать полы, мыть подсвечники, иногда — помогать разгружать ящики с вином для причастия. Зарплата скромная, но крыша над головой и миска супа будут всегда. И… — он сделал театральную паузу, и в его глазах блеснула прежняя озорная искра, — и доступ к лучшему коньяку в подвале. Для… укрепления духа, разумеется.

Человек, назвавший себя Геворгом Котояном, кивнул. Он снял плащ, повесил его на деревянную вешалку у входа, рядом с потертым пальто отца Левона. Под ним оказалась простая серая рубашка. Он повернулся, и его взгляд на мгновение задержался на иконе Богородицы с Младенцем, перед которой горела единственная, ещё не догоревшая свеча. Пламя дрогнуло.

— С чего начнём, отец? — спросил он тихо.

— С самого начала, Геворг, — так же тихо ответил священник, беря его за локоть и мягко направляя к метле, прислонённой в углу. — Всегда начинают с самого начала. С наведения чистоты.

И в тишине армянской церкви, где пахло вечностью и людскими надеждами, бывший Кот взял в руки метлу и начал подметать. Он сметал пыль, лепестки увядших цветов, огарки свечей. Он сметал своё прошлое, следы своих прежних жизней, осколки зеркал Версаля. Каждый взмах метлы был тихим, ритмичным, почти медитативным. Это была его новая миссия. Его новое искупление. Его последний, самый важный трюк — исчезновение в самой гуще жизни, под самым простым из всех возможных имён.

А за высоким окном, на карнизе, уже сидела новая тень — тощий уличный кот, привлечённый светом и запахом старой церкви. Он смотрел вниз, на двух мужчин в полумраке, умывал лапу и зевал. Ведь всем известно, что у котов действительно девять жизней. И эта была лишь одной из них.