День, когда музыка соврала

Вступление

Приближающееся лето принесло в небольшой городок первые по-настоящему теплые, солнечные дни. Улицы дышали умиротворенной прохладой размеренных будней.

По этой сонной тишине катился старенький, но сохранивший дерзкий блеск черный хэтчбек Грэга. На самом деле в паспорте он значился Григорием, но детское прозвище приросло к нему намертво, оставшись вторым именем на всю жизнь.

Ветер ласкал капот машины. Из открытых окон на всю улицу вырывался хриплый ритм «Gimme Shelter» группы Rolling Stones — музыка заполняла салон и растворялась в клубах дорожной пыли.

Грэг подъезжал к родному городу. Из-за поворота показалась знакомая вывеска с названием. Правой рукой он вел машину, а левой неторопливо подносил тлеющую сигарету к губам. Пальцы на руле привычно отстукивали ломаный ритм песни.

Громкий рок притягивал взгляды. Редкие прохожие оборачивались, провожая черный автомобиль заинтересованными взглядами. Грэга не было в этом городе ровно восемь лет. И вот он возвращается.

Хэтчбек плавно проехал по главной улице, миновал небольшую площадь и свернул налево, замерев у цветочного павильона.

Продавщица, занятая сбором букета, встрепенулась от приближающегося грохота старого рока. Сквозь застекленную витрину, заставленную пышными шапками гвоздик и роз, она завороженно наблюдала, как из машины выходит мужчина. На нем были темные солнцезащитные очки, потертый темный деним и кожаная куртка, из-под которой виднелась шоколадная рубашка. Две верхние пуговицы были расстегнуты — небрежность, словно прописанная в негласном кодексе хулиганов. С первого взгляда становилось ясно: этот человек не признает общепринятых правил. Но стоило ему обратиться к ней, как продавщица невольно расплылась в легкой улыбке. От этого мужчины веяло сногсшибательной харизмой.

Забрав два пышных букета, Грэг продолжил свой путь, оставив женщин шептаться в недоумении. В таком маленьком городке чужаков не бывало — здесь все знали друг друга если не лично, то через вторые руки. А этот внезапный гость определенно умел обращать на себя внимание.

Спустя пару минут хэтчбек уже был на другом конце города. Улицы звенели голосами школьников, ликующих в предвкушении скорых каникул. Грэг и здесь устроил маленькое шоу: пока он медленно ехал мимо, кто-то из подростков пританцовывал под гитарные риффы, а один дерзкий малец даже выкинул в воздух «козу», приветствуя проезжающего гастролера.

Машина остановилась у тяжелых железных ворот школы. Дети рядом оборачивались, разглядывая его необычный вид. Грэг вышел из салона и направился к крыльцу.

Навстречу стайками выпархивали одиннадцатиклассницы; они не скрывали интереса, бросая на него робкие взгляды.

Он поднялся по ступеням и подошел к дверям. Рука легла на ручку. На секунду Грэг замер, сжав пальцы крепче — словно собирался силой распахнуть закрытую главу своего прошлого. И всё же, преодолев секундное колебание, он толкнул дверь и зашел внутрь.

Каждый шаг давался всё труднее, словно он пробирался сквозь невидимую стену. За порогом на него обрушилась лавина воспоминаний, мешая дышать, заставляя развернуться и бежать прочь. Но отступать было поздно. Грэг вернулся домой.

Он быстро поднялся на второй этаж. На стене напротив всё так же висело расписание уроков. Пробежав по нему глазами, он зацепился взглядом за строчку «Музыка».

Решительно повернул в левую рекреацию, направляясь к восемнадцатому кабинету.

Сердце колотилось в ребра. По коже пробежала дрожь волнения. Глубокий, тяжелый вдох. Грэг медленно прикоснулся к дверной ручке.

Дверь поддалась, тихо скрипнув... И потухшие в глухом сейфе памяти страницы старой жизни распахнулись навстречу новой, еще не написанной истории его приключений.

Записка друга …

Я хочу рассказать вам историю. Не просто набор событий, а то, что жило в сердцах и ломало судьбы. Историю о той самой любви, что сворачивает горы, и о ненависти, что выжигает дотла. Историю об отчаянии, что захватывает без остатка, и о сомнениях, которые, терзая разум, толкают на самые глупые поступки — те, что мы потом всю жизнь боимся признать.

Это, наверное, главная история о любви. О той, что всепоглощающая, истинная, что заставляет не просто чувствовать, а ЖИТЬ, принимать все пороки и бросать вызов самой судьбе, как будто не существует никаких правил.

И это, конечно, история о счастье, которое мы так часто упускаем из рук, наивно веруя в какое-то призрачное «лучшее завтра». Но, прежде всего, это история о моем лучшем друге — Грэге. О человеке, который одним своим появлением переворачивал мир вокруг, помогая другим побеждать их собственные сомнения и воплощать в реальность самые смелые мечты. Вот только мало кто знал: для самого Грэга жизнь была таким непосильным бременем, что спасение, как оказалось, ждало его совсем рядом, а он его так долго не замечал.

Так о чем же эта история? О жизни, изрешеченной импульсивными решениями и упущенными возможностями. О безрассудстве и тех ошибках, что ломают судьбы. О человеке, который, казалось, прожигал себя дотла, но при этом каким-то чудом умел покорять сердца. Он был словно дикий огонь, раздувающий пламя в каждом, в ком тлел ломкий хворост нерешительности. И если бы его не оказалось в моей жизни, то, я уверен, все могло бы повернуться совсем иначе. А я чертовски этого бы не хотел.

Однажды он просто сказал мне: «Знаешь, жизнь — это не заумная мудрость философов, скрытая за шифром загадочных фраз. И не просто набор моментов, которым, мол, надо научиться дорожить. Нет. Жизнь — это твой личный шанс совершать безумные, искренние поступки, те самые, что по-настоящему заставляют нервничать, чувствовать, презирать и выбирать. И, что самое главное, она всегда дает возможность найти того единственного, с кем ты пойдешь против всего мира и сможешь послать к черту всех остальных!»

P.S. Посвящается моему лучшему другу — Грэгу.

И вот, как все начиналось...

Глава 1

Это был последний учебный день. Самый долгий, самый манящий и абсолютно невыносимый. Я, как и все мои нормальные сверстники, категорически не хотел идти в школу. Яркие лучи солнца нагло врезались в окна, безжалостно ослепляя мои сонные глаза.

— Миша, вставай! Ты опоздаешь в школу, — доносился мягкий голос откуда-то из параллельной вселенной.

— М-д-а-а-а… — промычал я в ответ, уходя на дно подушки.

Через пару минут тон сменился на строгий:

— Миша, вставай! Ты уже опаздываешь.

— Да мам… — пробурчал я, не открывая глаз. — Может, я лучше останусь дома?

— Мишка, вставай давай, последний день остался всего лишь, — в бой вступила тяжелая артиллерия в лице бабушки.

На это я издал жалобный, почти писклявый скулеж и вжался в матрас, надеясь, что меня амнистируют и забудут навсегда.

— Мишка! Всё, подъем. Времени в обрез, — не унималась тяжелая артиллерия.

— Я так вас всех люблю… хочу провести время с семьей… давайте просто все ляжем и будем спать.

— Эй, лежебока! — донесся звонкий голосок с порога. — А ну вставай! — заливаясь смехом, Вика подергала меня за волосы.

— Если не пойдешь в школу, вечером поедем в театр, — зайдя в комнату, произнесла мама с коварной улыбкой. — У тети Любы есть два запасных билета, и она нас пригласила. Там, кажется, будет потрясающий...

— Ооо, нет! — мгновенно прервал я. — Ладно, встаю! Вика, отстань! — буркнул я младшей сестре, которая никак не хотела выпускать из пальцев мои растрепанные вихры.

Предстояло одно из сложнейших испытаний в человеческой истории — покинуть кровать. Я с трудом свесил за борт этой теплой каравеллы сначала руку, потом ногу. А затем, подобно подпиленному стволу, на пол рухнуло и всё остальное тело. Пол был жестким и холодным, но мне было плевать. Я лежал плашмя, прижавшись щекой к линолеуму, как выброшенный на берег дельфин. Спустя минуту в комнату вошла мама и, аккуратно перешагнув через мое бездыханное тело, принялась заправлять постель.

— Миш, ну вставай же. Времени в обрез, — с обиженной ноткой в голосе произнесла она.

Как ни прискорбно, выбора не оставалось. Пришлось брести в ванную.

— Встал наконец-то, — сиявшая бабушка встретила меня в коридоре. — Ой, Мишка, ну и хохолок у тебя на макушке!

— Да-да, бабуль…

— Иди умывайся, собирайся. Наденешь костюм и покажешься нам во всей красе.

— Господи, зачем?.. — простонал я.

— Как это зачем? Надо! Я должна видеть, каким красавцем ты идешь в школу. И не забудь взять букет для Валентины Ивановны.

О боже… — взвыл про себя я, хотя моя физиономия и без слов транслировала всю скорбь этого утра.

Не успел я дойти до ванной, как с размаху впечатался мизинцем в косяк шкафа. Магия сработала мгновенно: сон слетел со смещением сустава. Этот день определенно решил не задаваться с самого начала.

В ванной я взял растрепанную синюю щетку, выдавил каплю пасты и принялся уныло елозить ею по зубам. В зеркале на меня смотрел безумный панк с торчащим хохолком, так что пришлось еще и мыть голову, чтобы хоть как-то усмирить этот взрыв на макаронной фабрике.

На кухне меня ждал традиционный утренний кошмар — манная каша с двумя сардельками. Мама прекрасно знала, что я на дух не переношу эту субстанцию, но из года в год упорно продолжала варить именно ее. Смирившись с неизбежным, я кое-как попил чаю и скормил себе сардельки. Услышав шаги приближающейся мамы, я молнией соскользнул с табуретки и помчался в комнату — спасаться от второй волны родительской заботы.

— Миша, почему ты опять ничего не съел? — недовольный мамин голос настиг меня уже в дверях комнаты.

— Да мам! Я терпеть не могу эту кашу, ты же знаешь.

— Я что, зря старалась? Я всё утро тут кручусь ради вас!

— Так зачем ты каждое утро варишь именно её?

— Ну, ты скажи, что тебе приготовить.

— Я тебе каждый божий день говорю: не надо варить мне манную кашу!

— Ой, ну ладно тебе, давай хоть ложечку. Каша нежнейшая! Не иди на уроки с пустым желудком, — маман решительно зашла в комнату. В руке она держала ложку с манной массой, которая зависла надо мной, как бомбардировщик перед сбросом груза.

Пока я набирал в легкие воздуха, чтобы разразиться очередной пламенной речью о вреде манки для неокрепшего мужского организма, мама каким-то непостижимым, отточенным годами трюком умудрилась впихнуть в меня целых пять ложек. Против этой материнской магии физика была бессильна.

— Мишка, ты оделся? — донеслось из гостиной от бабушки.

— Да! — крикнул я, поспешно натягивая пиджак и пытаясь проскочить в прихожую.

— Ну и куда ты намылился? А ну покажись, дай хоть поглядеть на тебя!

Так начиналось абсолютно каждое наше утро: бабушка с дедушкой вели неспешные светские беседы в гостиной, пока мама, как белка в колесе с реактивным двигателем, металась между кухней и всеми нами — разносила завтраки и попутно пыталась удержать на месте мелкую сестренку Вику. Временами дом взрывался смехом, но чаще царил управляемый хаос. И только дедушка, невозмутимый как гранитная скала, упорно игнорировал суматоху, глядя в телевизор и размеренно отстукивая пальцами по подлокотнику кресла какой-то свой внутренний ритм.

Разумеется, бабушка своего добилась. Пришлось явить себя миру, выйдя на середину гостиной. На секунду все замерли, как в детской игре «Море волнуется раз». Даже Вика на своем любимом коричневом пуфике перестала расчесывать кудри и застыла с зеркальцем в руке.

А посмотреть было на что. Я стоял посреди комнаты в новеньком полосатом костюме и туфлях с тупыми носами, чувствуя себя как минимум Аль Капоне, собравшимся на важную стрелку с конкурентами.

— Ой, ну красавец же! — всплеснула руками бабушка, поправляя очки. — Все девчонки твои будут. Мишка, совсем взрослый мужчина вырос!

— Бабуль… — я картинно закатил глаза. — Всё, я побежал, иначе точно опоздаю.

— Беги-беги! И цветы не забудь!

В прихожей перед самым выходом во рту каким-то мистическим образом материализовалась шестая ложка манки. Схватив праздничный веник для Валентины Ивановны, я наконец-то вырвался на свободу.

На улице утро уже не казалось таким беспросветным. Нежные лучи майского солнца плавно скользили по верхушкам деревьев — да, я знаю пару красивых метафор и словечек. Прохладный ветерок приятно холодил лицо, возвращая к жизни. Мой план на день был прост и прекрасен: пережить школу, вернуться домой, залипнуть в компьютер, а вечером погонять с пацанами мяч на стадионе.

План-ураган, если бы не одна маленькая преграда — шесть бесконечных, смертельно скучных уроков.

В школе мой гангстерский прикид ожидаемо потерпел фиаско. Друзья от души постебались над моим пафосным видом, поскольку три четверти одиннадцатого класса явились в джинсах и мятых футболках. Впрочем, на русском языке мы знатно повеселились всем кабинетом, и я уже было решил, что фортуна повернулась ко мне лицом. Но на истории надежды разбились о суровую реальность.

Нашу историю вела Раиса Васильевна — женщина с характером заправского сталевара и взглядом, способным плавить чугун. Она почему-то с самого начала разглядела во мне скрытого гения. Видела во мне эдакий необработанный уголек, готовый вот-вот превратиться в сверкающий бриллиант. Мои троечные успехи по её предмету шли вразрез с этой великой теорией, и мои выпускные тройки по истории были для неё личной трагедией уровня отмены пенсий. В общем, в этот раз меня вызвали к доске, и я в очередной раз доказал Раисе Васильевне, что углю суждено остаться углем.

Следом была алгебра. На ней не понимал происходящего вообще никто, включая, кажется, саму классную доску. Учительница под занавес года решила вколотить в наши головы логарифмы, но классу было откровенно фиолетово. Все ловили через открытые окна дурманящие запахи наступающего лета. До нас лишь далеким фоном доносились её трагические пророчества о приближающихся выпускных экзаменах.

Кажется, единственным адекватным взрослым в этой школе сегодня была информатичка. Зайдя в класс, Любовь Георгиевна окинула нас понимающим взглядом и предложила сделку: мы просто тихо сидим и занимаемся своими делами, а она нас не трогает. В этот момент она стала для нас самой любимой женщиной на планете.

Но самое интересное событие этого дня — событие, которое я запомню на всю жизнь, — ждало меня на уроке музыки.

Я возвращался из столовой вместе с Лешкой Скворцовым, когда в коридоре у кабинета музыки заметил его. Рядом с нашим учителем, Аристархом Викторовичем, стоял странный тип.

Аристарх выглядел, как всегда, безупречно: тонкая водолазка, легкая небрежность в прическе, взгляд человека, который только что закончил сводить сложный трек. Но стоявший рядом с ним незнакомец… это был живой рок-н-ролл. Темная кофейная рубашка с расстегнутым воротом, в прорези которой болтались темные очки, легкая кожанка поверх, потертые джинсы и кроссовки, видавшие виды. Он выглядел как гастролер, который перепутал зал ожидания аэропорта с учительской.

Мы буркнули «здравствуйте» и шмыгнули в кабинет. Я сел за первую парту — место, которое в обычные дни проклинал, но сегодня оно стало моим персональным «центром прослушки». Аристарх Викторович, наш образец педагогической добродетели, дружил с этим типом? У меня в голове это никак не укладывалось. Уши сами собой превратились в локаторы.

— Гриш, посиди с ними один урок! Мне позарез нужно в «РайОНО», программу сдать. Пожалуйста! — Аристарх быстро жестикулировал, словно ловил невидимые частоты.

— О-о-о, опять твои темные делишки, — прищурился незнакомец.

— Да нет там ничего темного! Просто подменишь меня. Пожалуйста.

— Я не люблю детей, о чем ты? Да и они меня не любят.

— Ну… просто поставишь им пластинку. Пусть слушают. Прозвенит — отпустишь всех, и всё.

— Кого я им поставлю? — Григорий искренне поморщился.

— Там есть классика. Бах, Моцарт…

— Ты хочешь моей смерти? — Грэг даже передернулся. — Я понимаю, что в этой школе истязают детей, но меня-то за что?

— Что? — Аристарх вскинул бровь. — Ой, да ты же у нас светоч музыкальной эрудиции! Когда мы напивались, ты постоянно попрекал меня неточностью биографий. Или тем, что я не чувствую искусства. А теперь что, мои сэмплы для лоу-фай хауса — это «синусоиды для пенсионеров»? Ты мне должен, старик.

— Ага, пошли удары ниже пояса! — рассмеялся Григорий. — Прямо ножом по сердцу, мой дорогой друг. От кого-кого, а от тебя — от самого доброго человека на свете — я не ждал такой корыстности.

Аристарх внезапно понизил голос до возбужденного шепота, от которого у меня внутри всё сжалось:

— Я с ней разговаривал, Гриш. Так что теперь ты мне обязан помочь.

Григорий на секунду замер, и его ироничная маска треснула.

— Эй, ладно, ладно… — он вскинул руки, сдаваясь. — Ты глянь, как этот пылкий жеребец разошелся. Только один урок. И ни минутой больше.

— Отлично! Спасибо, Гриш! — Аристарх сгреб друга в охапку и с неожиданной силой приподнял над полом. — Черта с два, как же я рад тебя видеть! Столько лет!

Григорий, захлебываясь смехом, начал колотить учителя в плечо:

— Ну всё-всё! Хватит меня тискать, я тебе не котенок!

В его голосе звучала странная смесь веселья и какой-то щемящей нежности, как будто они и не расставались на годы, и в то же время пережили целую вечность.

— Почему бы тебе просто не отпустить их сразу? — спросил Григорий, неловко устроив подбородок на плече Аристарха.

— Да я бы с радостью, — учитель наконец опустил его на пол. — Но они же одиннадцатый класс, а орут так, будто четвертый. Директор заметит — мне конец. Тем более у них следующим уроком — литература, — Аристарх сделал особый акцент на последнем слове. — Ты с ней, кстати, уже виделся?

Григорий замолчал. Помолчал так долго, что я даже перестал дышать.

— Пока нет, — наконец выдохнул он с едва заметным смущением. — Заметил только со стороны.

Аристарх Викторович уловил реакцию друга и мягко улыбнулся. Это была не насмешка, а понимание чего-то гораздо более глубокого, чем просто неловкость. Я, притворившись, что увлеченно изучаю конспект, вытянул шею. Любопытство победило остатки благоразумия: я тихо встал из-за парты и, как заправский шпион, замер за косяком двери. Говорят, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, но в тот момент мой нос волновал меня меньше всего.

Они стояли в коридоре, глядя друг другу в глаза. В воздухе буквально висела тайна, которую Аристарх разделял со своим непутевым другом.

— Когда увидишься? — добросердечно спросил учитель.

— Хочу сделать сюрприз. Вроде американской стриптизерши, знаешь? Выскочить из торта в самый разгар банкета, — Грэг попытался вернуть себе привычный развязный тон, но голос на долю секунды дрогнул.

— М-да, ты никогда не изменишься, — вздохнул Аристарх. — И что она в тебе нашла тогда... Впрочем, Гриш, ты ведь в курсе, что у нее давно своя жизнь? Муж, дочь. Не обольщайся слишком сильно.

Грэг ответил мгновенно, с той самой дерзкой полуулыбкой, за которой удобно прятаться:

— Муж — не стенка, подвинется.

Но Аристарх не купился на эту браваду.

— Не делай глупостей, Гриш. Она и так хлебнула сполна. Сколько тебя не было? Пять лет? Семь?

Грэг слегка причмокнул, пряча глаза, и глухо выдохнул:

— Восемь.

— Восемь... — повторил Аристарх. — Для нее первые два года были целой вечностью. Думаю, ты и сам это понимаешь.

Наступила тишина. Грэг замер, уставившись в пол. Весь его напускной лоск бунтаря осыпался, как старая штукатурка. В глазах мелькнула тень такого сомнения и вины, что мне за дверью стало не по себе. Казалось, он прямо сейчас прикидывает в уме все эти три тысячи дней своего отсутствия.

— Я ничего не сделаю, — наконец произнес он, не поднимая глаз. — Прошло восемь лет. Она меня давно забыла, Аристарх. Если бы я даже хотел что-то изменить... у меня бы просто не вышло.

Аристарх Викторович посмотрел на друга с недоверием — он явно пытался понять, верит ли Грэг в то, что говорит.

— Ладно, — наконец произнес учитель. — Тогда я предупрежу этих бандитов и побежал.

— Давай. А мне нужно сделать один звонок.

Аристарх решительно зашел в класс.

— Так, тишина! Одиннадцатый «Б»! — его голос, обычно мягкий, сейчас прозвучал властно. — Мне нужно срочно уехать по делам. Сегодня урок у вас проведет настоящий музыкант — Григорий Игоревич. Прошу вас: не орать, вести себя как люди и слушаться его.

— Кажется, урок обещает быть нескучным, — раздался ехидный голос Матвея с третьей парты.

— Матвей, прекрати! — отрезал Аристарх. — Я могу на вас положиться?

— Да, Аристарх Викторович, не волнуйтесь. Вы же знаете, мы тише воды, ниже травы...

Учитель прикусил губу. Он бросил взгляд в коридор, где Грэг расхаживал у окна, прижав телефон к уху. Он что-то высматривал на школьном дворе, пока слушал гудки.

— Я не за него беспокоюсь... — прошептал Аристарх.

Он посмотрел на нас, и в его глазах я прочитал странную смесь тревоги и азарта. Было ясно: он волнуется за нас гораздо больше, чем за своего друга. И это было логично. Наш класс мог за пять минут довести святого до истерики, превратив любой урок в филиал сумасшедшего дома.

Аристарх быстро схватил портфель, кивнул нам и выбежал из кабинета. Но уже из коридора до нас донесся его голос:

— Грэг, звонок прозвенел! Смотри мне, не сделай с ними чего-нибудь!

— Иди уже, просветитель! — донеслось в ответ вальяжное и наглое. — Вечером встретимся. Не зря же я приехал.

— В последний раз, когда мы с тобой пили, приехала скорая... — напомнил Аристарх уже откуда-то с лестницы.

— Исчезни! — хохотнул наш новый «учитель». — На меня возложена величайшая миссия по окультуриванию молодежи. Начинаю сеанс магии!

Глава 2

Пока класс, будто разозлённый пчелиный рой, продолжал свой бессмысленный гул, в дверном проёме вдруг показалась лохматая голова Григория Игоревича. Он прищурился, оглядел нас — и в ту же секунду, словно по невидимому щелчку дирижёрской палочки, весь шум утих. Видимо, расчёска не входила в его утренние планы: причёска напоминала гнездо удивительно ленивой вороны. Но за этим бардаком угадывалась добродушная, немного наивная натура.

Словно фокусник, демонстрирующий коронный номер, он вынырнул в полный рост, фамильярно перекрестился на воображаемую икону и, с видом победителя, прошагал в класс, окидывая нас насмешливым взглядом.

— Ну, здравствуйте, детишки, — прозвучало неторопливо. Класс автоматически встал. — Садитесь, садитесь, — помедлил он, усмехнувшись.

Григорий Игоревич сделал пару неуверенных шагов, похожих на пингвина на льдине, постоял, будто пытаясь понять, в каком он вообще помещении, и подошёл к столу. С видом исследователя, рассматривающего экзотическое животное, он принялся осматривать учительский хаос. По его лицу было видно одно: «Какого чёрта я здесь делаю?!» Сцена была комедийной до невозможности — он покопался в одной стопке тетрадей, словно ищет философский камень, затем перетряс стопку пластинок, будто надеясь обнаружить там карту сокровищ.

— Что за бардак? — вдруг возмутился он.

Забавно это слышать, учитывая, что у Аристарха Викторовича на столе всё обычно в идеальном порядке: тетради по полкам, пластинки — по алфавиту. Мы, естественно, наблюдали, не отрывая глаз.

— Ну и что вы здесь проходите теперь? — уселся он на деревянный стул. Класс молчал. Никто не спешил отвечать — вдруг нагрузят чем-нибудь лишним.

— Не молчите, мне и так страшно, — проговорил Григорий Игоревич с комичной надменностью.

Из последних рядов прозвучало робкое:

— Чайковского!

— Ооо, Пётр Ильич Чайковский, — потянул он, пытаясь выследить голос. — Кто-нибудь хоть что-нибудь про него знает?

Класс снова молчал.

— Глупый вопрос, — отрезал он и снова принялся копаться.

Наконец он вытащил квадратный конверт, достал пластинку, аккуратно продул её и поставил на патефон.

— Так, дети, — поднял он голову, — Чайковского тут не нашёл. У Аристарха — знатный бардак, но зато есть Сергей Васильевич Рахманинов. Он вам тоже не понравится, поэтому послушаем.

Игла заскользила, в класс влился тяжёлый звук. Григорий снова закинул ноги на стол и ушёл в телефон. Казалось бы, должно было начаться что-то похожее на урок, но подростки быстро вернулись в привычное русло.

Алена с Оксаной шушукались на последней парте, обсуждая модные новости. Матвей кидал в воздух бумажные комочки, скатывая их в потных ладонях. Лёша Скворцов уложил голову на парту и, похоже, мирно спал. Аня, Марина и Яна обсуждали нового «экспоната» у стола. И только Света — отличница с первой парты — сидела, сложив руки, и вслушивалась в музыку, ловя каждый звук.

Света была классической «зубрилой». Из тех, кого в классе тихо недолюбливают за безупречность. Светлые волосы с вечно вьющимися кончиками, голубые глаза и этот взгляд всезнайки. Если честно, она и меня подбешивала до зуда. Мы постоянно цеплялись по любому поводу. Помню, как-то на истории она при всех выдала, что я «глупый и мне пора бы повзрослеть». Скандал был знатный. Но если признаться самому себе (чего я никогда не сделал бы вслух), Света почти всегда была права. Кроме тех случаев, когда спорила со мной. Я быстро понял: в учебных предметах её не пережать, поэтому всегда старался перевести спор в «жизненное русло». Там-то я считал себя непревзойденным философом. Пожалуй, единственным её неоспоримым достоянием была фигура: тонкая талия, выразительные бедра и очень даже симпатичная грудь.

Учителя её обожали, пророчили золотую медаль и ставили в пример нашей «анархической коммуне». В конце учебного года класс окончательно ушел в разнос. Дисциплина держалась только на уроках литературы. Ксения Анатольевна могла без видимой причины вцепиться в меня когтями и не отпускать до конца урока — особенно за то, что я за все одиннадцать лет не прочитал целиком ни одной книги. А иногда она, наоборот, сама предлагала помощь, чтобы подтянуть мои хвосты. Самая непонятная женщина в моей жизни. Она была похожа на одурманенную любовницу, чье настроение менялось со скоростью падающего метеорита.

Временами Григорий Игоревич поднимал голову, оглядывая класс. Но взгляд его был пустым, скорее «протокольным». Рахманинов заканчивался, учитель заводил пластинку по новой и снова утыкался в телефон.

Мне было смертельно скучно. Паша и Артем сзади подбивали на партию в карты, но даже это не вдохновляло. Время превратилось в кисель. Я положил голову на локоть, рассматривая одноклассников и лениво поглядывая в окно.

Вдруг, спустя минут пятнадцать, Григорий Игоревич резко поднял голову. Он решительно убрал ноги со стола и подошел к распахнутому окну. Рахманинов смолк. Класс притих, почуяв перемену. За окном заливались радостными криками те, кто уже закончил уроки. Счастливчики! От свободы меня отделяло всего ничего, но этот остаток казался вечностью.

— Вам же безумно скучно, — разорвал тишину Грэг.

— Так отправьте нас домой, Григорий Игоревич! — тут же подхватил Матвей.

— Я бы с радостью, — отозвался тот, — но я обещал Аристарху Викторовичу… Тем более у вас следом литература. Чтобы вы тут окончательно не закисли, может, поговорим о чем-нибудь отвлеченном?

— Григорий Игоревич, но мы еще не закончили разбирать Иоганна Себастьяна Баха! — это Света, конечно. Кто же еще.

По классу прокатился стон. Снова она со своим отличническим рвением.

— Видимо, класс не разделяет вашего энтузиазма, — усмехнулся Грэг. — Боюсь, мадемуазель, вы в меньшинстве. Ну что ж… Раз уж у нас урок музыки, давайте обсудим: кому что реально нравится слушать?

Класс впал в ступор. Видимо, чтобы спасти нас от очередного круга Рахманинова, Матвей выдавил:

— Прогрессив-хаус.

— Что? Есть и такая музыка? — Грэг приподнял бровь. — Ну и чем же она тебя так цепляет?

Матвей немного замешкался под его взглядом.

— Ну-у… там энергия. Она заставляет двигаться.

— И как именно она тебя «заставляет»? — на лице Грэга проступила снисходительная улыбка.

— Ну, это… необъяснимо. Ритм качает, и ты просто танцуешь. Ноги сами идут.

— Понятно. Значит, прогрессив-хаус, — Грэг задумчиво кивнул. — Если я правильно себе это представляю, это когда ноги превращаются в копыта, монотонно стучащие по полу, а голова окончательно улетает в невесомость, наполняясь спасительной пустотой?

Матвей нахмурился. Было видно, что такое сравнение ему совсем не по душе.

— А вам тогда какая музыка нравится? — с явной ноткой возмущения бросил Матвей. — И вообще, почему вы говорите, что эта музыка плохая, если она нравится миллионам? Ее каждый день слушают миллиарды людей!

— Отличный аргумент для верующего, надеюсь, ты не атеист, — хмыкнул Грэг.

Признаюсь честно: мало кто в классе въехал в эту шутку, но, осознав ее пару секунд спустя, я улыбнулся.

— И как мне могла бы понравиться твоя музыка, — продолжил учитель, — или хотя бы как я должен понять, что это за направление, если ты не в состоянии мне объяснить ее суть?

— Так вы послушайте ее сами! Вы судите о том, чего совсем не знаете, — не унимался Матвей.

— Интересный принцип. Но, полагаю, в жизни он тебе сильно не мешает, — слова легким птичьим крылом слетели с губ нашего нового учителя.

Остроумия в этом было маловато — по крайней мере, судя по скептическим лицам моих одноклассников. Грэг же выглядел так, будто только что триумфально разгромил маленького нахала. А может, ему было просто глубоко плевать на наше мнение.

Во всяком случае, на сторону Матвея тут же встали еще несколько человек, зашумев и критикуя категоричность «залетного» учителя. У меня даже мелькнуло чувство, что многие в этот момент посчитали его обычным выскочкой, возомнившим себя слишком умным для общения с молодежью.

— Думаю, многие из вас не особо сильны в законах логики и построения аргументов, но это же не мешает вам спорить друг с другом целыми днями? Не так ли? — спокойно парировал он.

— Да с чего вы это вообще взяли?! — возмущенно бросила со своего места Света.

— Ну хотя бы потому, что вы регулярно разговариваете с друзьями, подругами, родными… например, о любви. Разве нет?

Матвей что-то неопределенно промычал в ответ.

— Большинство из вас наверняка даже уверены, что уже любили или любят прямо сейчас, — мягко улыбнулся Григорий Игоревич. — Но подумайте: так ли много вы на самом деле о ней знаете? Я не утверждаю, что знаю больше вас. Возможно, даже значительно меньше. Но когда вы рассуждаете о любви, разве вы не пытаетесь выразить свои чувства? Что для вас значит это слово? Какой смысл вы вкладываете в него в своем мире? Конечно, всех слов мира не хватит, чтобы описать это состояние, но вы все равно ищете их. Вы вкладываете в них душу. То же самое и с музыкой.

В классе повисло молчание. Я заметил, как многие отвлеклись, уставившись в пустоту — каждый думал о своем. А Григорий Игоревич, не меняя позы, продолжал сидеть на подоконнике; его проницательный взгляд вдруг перестал казаться отстраненным.

— Мне нравится рок-музыка, — тихо произнес он, глядя прямо на Матвея.

— Григорий Игоревич… — раздался голос с задних парт.

— Да? И прекратите называть меня по отчеству. Зовите просто Грэг.

— Как доктор Хаус[1]? — тут же сострил Павлик.

— Ага. Только намного умнее, — ухмыльнулся он. — Что ты хотел спросить?

— А в какой группе вы играли? Аристарх Викторович говорил, что вы настоящий музыкант.

— Да? А Аристарх не уточнил, что по совместительству я вампир и возглавляю клан оборотней?

Наши главные школьные сплетницы — Аня, Марина и Яна — задорно захихикали.

— Вы что, смотрели «Сумерки»[2]? — с широкой улыбкой спросила Алёна.

— Ну, грешен, не без этого.

Не знаю почему, но после этих дурацких шуток лед окончательно треснул. Класс заулыбался, и всеобщее напряжение испарилось, уступив место живому интересу.

— Грэг… — я замялся, впервые обращаясь к учителю по имени. — А почему вам нравится именно рок?

— Эх, а я-то надеялся, что вы благополучно забыли, — Грэг покачал головой. — Почти успел соскочить с темы. Ну что ж… Рок-музыка. Пожалуй, мне не хочется думать, что я просто люблю её. Приятнее осознавать, что я сам — это рок. И я могу объяснить это только самыми простыми, ненаучными словами. Рок ближе всего к моей жизни, всё, что в ней происходило и происходит, крутится вокруг него. Я говорю о тех моментах, когда в твоих собственных поступках звучит музыкальный ритм. Ни для кого не секрет, что мы выбираем музыку под стать своей душе и образу жизни. Она всегда с чем-то связана: с любовью, дружбой, безумными приключениями или личными трагедиями. Думаю, суть в том, что я следую за своей музыкой, а она буквально преследует меня. Рок — это ведь не просто грохот барабанов и визг гитар, как принято думать. Это крик души и одновременно наркотик для уставшего сердца. Объяснений может быть миллион, и все они будут верными. Но самое главное — суметь донести это до другого. И цель тут не в том, чтобы что-то доказать, а в том, чтобы сначала разобраться в самом себе.

— Но как это — музыка следует за нами? И почему она не может просто… ну, нравиться и всё? — прервала его Света.

В её голосе уже не было прежней менторской колкости. Скорее, искреннее любопытство.

— Я не говорю, что она не может просто нравиться, — Грэг тепло улыбнулся. — Я к тому, что если ты залипаешь на конкретное направление, стоит спросить себя — почему? Ведь это прямой слепок твоей души. А почему музыка преследует нас? Всё просто. Мы сами её создаем, выискиваем её отзвуки в окружающем мире. Песня — это ведь гораздо больше, чем набор звуков, запертых на виниловом диске. Каждый аккорд сам по себе может быть неказистым, но собранные вместе, они рождают симфонию. И мы накладываем её на отпечатки нашего прошлого, настоящего и будущего. Когда песня проникает под кожу, она становится твоей тенью. Она ходит за тобой повсюду.

Класс слушал его, затаив дыхание. Мы сейчас напоминали стайку диких енотов, которым вынесли какое-то невероятное угощение, и они жадно, завороженно впились в него глазами. Даже Матвей забыл про свою вечную маску недовольства и сидел, приоткрыв рот.

— Расскажите еще про рок, — тихо попросила Света.

Никто в кабинете не ожидал, что наша правильная отличница Света спросит про рок-н-ролл. Кажется, в этот момент школьные часы над доской на секунду замерли от удивления.

— Честно говоря, мне и самому трудно подобрать правильные слова, — признался Грэг, помолчав. — Но эта музыка — всё, что у меня есть. Без этого звукового сопровождения моя жизнь была бы бесцветной пресной кашей. Рок заставляет меня дышать, чувствовать, задумываться над тем, насколько всё в этом мире бренно. За каждым гитарным запилом стоит живая эмоция, которую кто-то когда-то перестрадал, и совершенно неважно, в каких трущобах или на каких стадионах это писалось. Главное — рок живет. Из-за него я совершал самые глупые, самые романтичные и безумные поступки в своей жизни. Под хорошую музыку делать глупости куда веселее. И, что самое главное… весь мой рок так или иначе связан с моей любимой женщиной.

Он на секунду замолчал, и эта пауза вышла тяжеловатой...

— Но я не призываю вас всех поголовно косухи натягивать, — Грэг тряхнул головой, разгоняя нахлынувшие мысли. — Слушайте что хотите. Главное — умейте объяснить себе, что именно вы чувствуете, когда играет музыка. Ну что, парень, — Грэг прищурился, глядя на Матвея, — я ответил на твой вопрос?

— Кхм… — Матвей слегка поперхнулся, явно не ожидая такого прямого обращения. — Да. Пожалуй, да.

Грэг перевел взгляд на меня и тепло улыбнулся. Я сидел с совершенно обалдевшим видом, раздавленный не столько его словами, сколько той колоссальной искренней энергией, которую он излучал. Он казался абсолютно распахнутым, но за этой открытостью я физически чувствовал тайну. Какую-то запрятанную глубоко внутри боль.

Это было странно. Я ведь никогда раньше не задумывался о том, какую роль музыка играет в нашей жизни. Но пока Грэг говорил, я лихорадочно перебирал в голове собственные воспоминания и понимал: черт возьми, а ведь он абсолютно прав.

В памяти мгновенно всплыл один день. Нас со Светой тогда отпустили с физкультуры, и мы сидели вдвоем в пустой рекреации. Болтали обо всем на свете и бесконечно смеялись. Если честно, именно тогда мне впервые подумалось, какая у нее невероятно милая улыбка и как приятно её смешить. А потом, уже дома, я раз за разом включал в наушниках одну и ту же песню и представлял, как мы сидим со Светой под огромным звездным небом, и наши слова свободно перетекают друг в друга, словно красивая игра. В те минуты мне до дрожи хотелось просто обнять ее и поцеловать.

Оказывается, Грэг прав. Доставая эти мысленные фотографии из пыльного сейфа памяти, я всё больше убеждался: музыка оставляет на нашей жизни гораздо более глубокие отпечатки, чем мы привыкли думать.

Я видел наш класс таким впервые за все одиннадцать лет. Мы все, не отрываясь, смотрели на Грэга горящими глазами, внезапно погрузившись в размышления о самых простых, но важных вещах. За эти годы случались дискуссии, бывало весело, но сейчас в кабинете разлился какой-то совершенно особый, ни на что не похожий аромат переплетающихся эмоций и тишины.

— А расскажите о женщине, которую вы любите, — вдруг спросила Оксана.

Грэг театрально схватился за сердце:

— Ах вы бесчувственные! По самому больному бьете. Так и знал, что живым я отсюда не выберусь. Все вы, женщины, коварные создания!

— Ну расскажите!.. — дружно зашумел класс.

— Да чтоб я еще хоть раз согласился подменить вашего непутевого Аристарха! Ни за что!

— Просто вы кажетесь умным, но при этом жутко беззаботным, — вдруг громко выпалила Света, прервав его шутливые причитания. — Ведете себя так, будто вам на всех плевать. Вот и интересно, какая женщина смогла вас зацепить. Ведь с ней вы наверняка становитесь совсем другим.

Кабинет мгновенно затих. Все как один повернули головы к Грэгу, пораженные таким сокрушительным и неожиданным выпадом нашей всегда правильной отличницы.

— А я смотрю, ты здесь самая умная? — Грэг прищурился, глядя на нее. — Что ж, мадемуазель, держи заслуженную двойку за урок.

— Рассказывайте уже, — непреклонно отрезала Света, проигнорировав угрозу.

В этот момент она мне определенно нравилась больше, чем за все одиннадцать лет нашей учебы.

Отношение класса к этому «залетному гастролеру» изменилось бесповоротно. Он перестал быть учителем. Для каждого из нас Грэг стал старшим товарищем, который общался на равных, без фальши и снисхождения.

Грэг посмотрел на Свету.

В его взгляде промелькнуло что-то странное — словно он отчаянно хотел что-то сказать, но дико боялся выдать себя. Он попытался что-то невнятно промямлить, выдавить привычную шутку, но у него впервые ничего не вышло. Со стороны это выглядело настолько забавно и непривычно, что класс понимающе заулыбался. Наш новый друг был обезоружен.

— Что ж… ладно, — наконец сдался Грэг. — Но играть будем по моим правилам. Мой рассказ пойдет под музыкальное сопровождение группы «ДДТ»[3]. Сами понимаете, нужно добавить истории правильного драматизма. Согласны?

— Да! Давай! — послышалось со всех сторон.

— Кто-нибудь вообще слышал об этой банде? — спросил Грэг, сосредоточенно копаясь в телефоне в поисках нужного трека.

Он обвел класс взглядом. Ребята лишь недоуменно переглядывались и крутили головами. Я робко поднял руку:

— Я слышал.

Света тут же бросила на меня быстрый, недовольный взгляд — словно я покусился на её единоличное право быть самой умной в глазах Грэга. Но уже через секунду её глаза потеплели. Она повернулась к учителю и добавила:

— Я тоже их слышала.

Грэг так и расплылся в хитрой ухмылке:

— О, любители классического рока подъехали! Ну привет, новая парочка нашего класса!

Кабинет взорвался дружным хохотом. Мои уши мгновенно вспыхнули пунцовым цветом, а Света быстро отвернулась, делая вид, что её безумно заинтересовал вид за окном.

— Значит, больше никто? Да, тяжело с вами, молодежь, — покачал головой Грэг. — Что вы вообще слушаете, кроме своего прогрессив-хауса?

Ответом ему была тишина, наполненная предвкушением. Грэг нажал кнопку воспроизведения, и…

— «Это всё, что останется после меня». Немного отойдём от рока и окунёмся в содержание текста. Это авторская песня и, на мой взгляд, одна из лучших песен в нашей стране. Её исполняет Юрий Шевчук. Песня с глубоким смыслом. Не знаю, возможно, вам она не понравится, но таковы условия моего рассказа. Заодно вы немного приблизитесь к пониманию человеческой души. Главное — постарайтесь не просто услышать песню, а почувствовать её.

Грэг подключил колонки к телефону и нажал большим пальцем. Класс замер. Через секунду зазвучала музыка.

Он медленно повернулся, оглядывая нас и выискивая первую реакцию. Затем снял кожаную куртку, бросил её на стул и подошёл к окну, закатывая рукава кофейной рубашки до локтей.

— Ах да, вы не против, если я здесь ещё и покурю?

Не дожидаясь ответа, он сам за всех решил:

— Ну вот и отлично. Только никому ни слова. Особенно Аристарху Викторовичу.

Грэг забрался на подоконник, перекинул одну ногу через раму и уселся, свесив её наружу. Из кармана джинсов он достал синюю пачку сигарет, дважды постучал сигаретой о твёрдый край подоконника и зажал её губами. Зажигалка щёлкнула, и прозрачные клубы дыма поплыли в свежий летний воздух.

На лицах одноклассников застыл пустой взгляд. Но это была не скука и не безразличие. Скорее, каждый из нас ненадолго провалился в собственные мысли. Песня вытаскивала из памяти забытые картины и заставляла задуматься о том, что нам действительно дорого.

Это было удивительно. Мы знали Грэга меньше часа, но он уже обладал каким-то необъяснимым даром притяжения.

Сам он сидел на подоконнике и курил, глядя в голубую даль. Его взгляд стал задумчивым, чувственным. Казалось, музыка тоже вернула его в прошлое — к чему-то очень дорогому. В ярком солнечном свете глаза Грэга едва заметно блестели.

Он казался разгильдяем и нарушителем всех возможных правил. Порой его поведение раздражало, но рядом с ним всё равно хотелось разговаривать. Возникало ощущение, что Грэг способен обсуждать что угодно — от рок-музыки до смысла жизни. Даже его шутки, ещё недавно казавшиеся глупыми, теперь звучали иначе.

Это был самый необычный человек из всех, кого я встречал. В нём странным образом сочетались показная простота и широта мысли, нахальство и притягательность, раздражение и желание слушать дальше. К Грэгу невозможно было относиться однозначно.

Песня перешла в последний припев. Света повернула голову в мою сторону — словно время на мгновение замедлилось.

У меня сильно забилось сердце. Я почувствовал что-то странное, почти пугающее: будто боялся больше никогда её не увидеть. Её глаза притягивали меня, и я незаметно для себя утонул в этом взгляде, забыв о собственной гордости.

Песня закончилась, и мы все постепенно вернулись из своих тёплых воспоминаний в школьный кабинет.

— Вы можете не курить? — первой нарушила тишину Света.

— Почему?

— Как это — почему? Мне плохо от запаха табака. И вообще, мы в школе.

— И?

— В смысле — «и»? Мы ещё дети.

Грэг усмехнулся:

— Странно. А ведёте себя так, будто хотите, чтобы с вами считались как со взрослыми. К тому же вы уже в одиннадцатом классе. Кто из вас ещё не курит и не пьёт? — Он оглядел класс и тут же смягчился: — Но ладно, маленькая принцесса. Сейчас брошу.

Он сделал ещё пару затяжек, затем погасил сигарету о подошву кроссовка и убрал окурок обратно в пачку.

Света посмотрела на него с явным неодобрением, но спорить не стала.

Грэг сполз с подоконника и подошёл к телефону. Когда одна композиция заканчивалась, её сменяла другая. В музыке слышались фортепиано, скрипка, гитара и барабаны — необычное сочетание классики и рока.

Он немного убавил звук и снова забрался на подоконник. Теперь музыка должна была сопровождать его рассказ.

— Ну что именно вам рассказывать? И с чего начать?

Я вспомнил разговор Грэга с Аристархом Викторовичем о женщине и поднял руку.

— Подождите… А вы ведь с Аристархом Викторовичем лучшие друзья?

— Да, — ответил Грэг, слегка смутившись. — А к чему такой вопрос?

— А где сейчас эта женщина? — спросил я, решив идти напролом.

Грэг прищурился, покачал головой и усмехнулся:

— Хм, вот оно как! А ты, оказывается, маленький воришка. Ходишь и подслушиваешь чужие секреты, шельмец? Двойка тебе за урок.

— Так и где она? — я проявил настойчивость, чувствуя, что нащупал золотую жилу.

— Если ты думаешь, что у тебя получится прижать меня к стенке так же легко, как у этой мадемуазели, — Грэг кивнул на Свету, — то ты крупно ошибаешься, парень.

— Ну вы сегодня ответите нормально или как? — тут же перехватила инициативу Света.

Грэг с притворным недоумением развел руками:

— Да как тебе это удается? Ладно, сдаюсь. Спроси лучше у своей второй половинки, — он хитро кивнул в мою сторону. — Судя по его хитрому виду, он уже всё раскопал.

Весь класс дружно обернулся и уставился на меня. Света тоже повернулась, удивленно приподняв брови.

— Давай, выкладывай, раз уж заварил эту кашу, — подмигнул мне Грэг. — Иди до конца.

— Она работает в нашей школе, — твердо выдал я.

Кабинет дружно ахнул. Тишина мгновенно взорвалась шёпотом, спорами и предположениями. Девчонки за партами взволнованно зашушукались.

— Это правда? — Света пристально посмотрела на Грэга. — И кто это?

— А ты отгадай, чертовка!

— Марина Владимировна? — тут же предположила она.

— Ты решила просто перебрать всех по списку? А я-то думал, ты ратуешь за логику и дедукцию! — Грэг разыграл глубокое разочарование.

— Здесь всего три варианта, — веско заявил я, окончательно входя в роль сыщика. — Если, конечно, сопоставить факты и учесть ваш возраст. Сколько вам? Предположим, тридцать шесть.

Поскольку Аристарх Викторович не раз рассказывал, как они с Грэгом в своё время протирали штаны в этих самых стенах, круг подозреваемых сужался на глазах. Из незамужних или гипотетически подходящих учительниц в школе было всего трое.

Первая — Марина Владимировна, англичанка. Но там без вариантов: образцовая семья, сын, дочка, муж. Да и по характеру она настолько тихая и бесконфликтная, что Грэга с его ураганным темпераментом придушила бы своей правильностью в первый же день. Тоска смертная, ему бы с ней стало скучно на второй минуте.

Вторая — Виктория Яковлевна, физичка. Вот у неё характер — чистый тротил. Взрывается с пол-оборота. Растит ребенка одна, мужа нет. Вполне рабочий вариант для такого бунтаря. Они бы отлично смотрелись вместе на каком-нибудь байкерском фестивале.

И, наконец, третья — Ксения Анатольевна, наша литераторша. Безумно красивая, притягательная, но... У неё дочка Рита и муж. Да и ужиться эти двое точно не смогли бы. Они бы истязали друг друга до полной потери пульса. Чистая драма, без шансов на выживание.

Завершив этот титанический мозговой штурм, я победно обвёл класс взглядом и выдал вердикт:

— Итак, Грэг, моя дедукция подсказывает, что вариантов ровно три. Марина Владимировна отпадает — там образцовый домашний очаг с мужем и детьми. Ксения Анатольевна тоже мимо — у неё муж и дочка. А это значит, что вся надежда остаётся только на Викторию Яковлевну. У неё взрывной характер, есть ребёнок, но главное — вакантное место супруга. Вывод очевиден.

— Так это Виктория Яковлевна? — Света нетерпеливо подалась вперед, глядя на Грэга.

— Давайте договоримся так, — Грэг загадочно улыбнулся, устраиваясь поудобнее на подоконнике. — Я начну рассказывать вам историю, а вы угадаете сами. Во-первых, так гораздо интереснее. А во-вторых, вы не получите мою тайну слишком легко.

— Идет, рассказывайте, — деловито согласилась Света.

— С чего же начать...

Оксана, не сводя восторженных глаз со своего внезапного кумира, тихо спросила:

— А как вы познакомились?

В этот момент Грэг окончательно превратился для женской половины класса в героя приключенческого романа. Сплетницы на «камчатке» расплылись в мечтательных улыбках. В воздухе запахло романтикой с лёгким налётом запретного плода и бунтарства.

— Как познакомились? Что ж... Только давайте договоримся: вместо её настоящего имени я буду называть её Ласточкой. И было это так...

[1] «Доктор Хаус» — герой культового сериала про гениального и невероятно циничного врача, который ходил с тростью, всех троллил и считал, что «все врут». Любимый кумир каждого подростка, пытающегося выглядеть крутым и мрачным.

[2] «Сумерки» — ну, это такая сага про вампиров и оборотней, где красивая, но очень бледная девушка выбирает между двумя очень красивыми, но очень бледными парнями. Короче, мечта всех девчонок нашего класса, которая свела с ума полмира.

[3] «ДДТ» — культовая рок-группа во главе с Юрием Шевчуком. Музыка, под которую принято смотреть в окно поезда, грустить о прошлом и понимать, что настоящий русский рок — это не просто аккорды, а исповедь.

Глава 3

Декабрь выдался по-настоящему сказочным. Крошечные резные снежинки плавно скользили из высокого, светло-голубого неба. Звенел звонок, зазывая на очередной урок, а солнце, лениво выглядывая из-за пушистых облаков, робкими лучами пыталось пробиться сквозь заиндевелые окна школы. На подоконниках снаружи выросли пухлые снежные шапки, а внутри, в теплых коридорах, гудел привычный улей детских голосов и шелестели страницы учебников.

Но стоило прозвенеть последнему звонку, как школьники, словно выпущенные из клетки птицы, с победным криком высыпали во двор. Позади осталась нудная зубрежка — впереди ждала настоящая снежная круговерть.

Гриша, пятиклассник с вечным шилом в одном месте и неуемной энергией, летел в первых рядах. Они с пацанами вихрем вырвались на крыльцо, где уже разворачивались нешуточные баталии. По негласному дворовому кодексу, в этой забаве участвовали только мальчишки, мгновенно разделившиеся на два воинствующих лагеря.

— Так, парни, давайте скидываться, — деловито предложил Гриша, на ходу затягивая шарф.

— Да чего тут скидываться? — шмыгнул носом Никита. — Давай мы с тобой, Ромка и Паша — в одной банде. А они все — против нас.

— Ну нет уж! — возмутился с противоположной стороны Олег. — Тогда отдавайте нам Ромку или Гришу! Так нечестно!

— Да какая разница, мы вас и так уделаем! — крикнул задиристый Кирилл.

— Короче, делимся как есть? — уточнил Гриша. — Тогда расходимся по позициям!

— Ага, расходимся, — заговорщически ухмыльнулся Кирилл.

Гриша перехватил этот хитрый взгляд соперника и мгновенно раскусил его маневр. Не теряя секунды, он запустил руку в пушистый сугроб. Пальцы сжали холодную массу, превращая рассыпчатые хлопья в ледяное ядро.

По невидимой команде, мальчишки брызнули в разные стороны, рассеиваясь по двору. В поисках укрытий они ныряли за обледеневшие клумбы — те самые, где летом буйно цвели яркие пионы и гвоздики, чей сладкий аромат теперь полностью уступил место колючему запаху мороза.

Воздух взорвался гамом, хохотом и свистом летящих снарядов. Кто-то отчаянно верещал от восторга, кто-то с опаской вжимал голову в плечи. Главным шиком было залепить противнику прямо в лоб — такой точный выстрел приносил команде вечную славу. К бушующему хаосу подключались всё новые бойцы: из дверей школы один за другим выкатывались ребята из параллельных классов. Буквально за полчаса двор превратился в настоящее поле боя с хитрыми засадами, стремительными прорывами флангов и тактическими отступлениями.

— Гриша! Собирай своих и заходи справа! Мы ударим по центру, прикроем вас огнем! — скомандовал старшеклассник Лешка с интонацией прожженного боевого генерала.

Гриша коротко кивнул и, махнув рукой своим бойцам, рванул в обход вдоль забора. Они пробирались под прикрытием облепленных снегом деревьев, уворачиваясь от свистящих над головой снарядов, как опытные партизаны.

— Арик, дави! — заорал Гриша на бегу, координируя правый фланг. — Тут не прорваться! Жмите сильнее в центре!

В эти минуты каждый из них чувствовал себя не просто пацаном в промокших варежках, а настоящим героем, вершащим судьбу великого сражения. Мальчишки бросались на амбразуры, прикрывая друзей собственными спинами. На заснеженном пятачке разворачивалась великая батальная драма, где ковался характер и пробуждалось первое мужество.

Алексей — самопровозглашенный маршал — всё-таки дожал оборону противника в центре. Враг дрогнул и отступил. Победители с победным ревом заняли чужие сугробы. Объявили временное перемирие.

Уставшие, мокрые до нитки «солдаты» без сил валились в снег. Кто-то боролся, в шутку мутузя друга, а самые меткие устроили соревнование — пытались попасть снежком в ствол старого тополя в тридцати шагах от крыльца.

И тут на школьный двор выкатилась новая волна учеников. Пацаны из параллельного класса, почуяв легкую добычу, заняли позиции у самого входа и открыли шквальный огонь по дверям, намертво заблокировав выход для девчонок.

— Давайте в зубрилу! — и в ту же секунду в неё полетел первый ком снега.

За первым снарядом посыпались другие, твердые, как камни. Ласточка в отчаянии металась, пытаясь увернуться от снежного града, проскользнуть мимо обидчиков, но все её усилия были напрасны.

— Да хватит, прошу вас! Дайте пройти! — её тонкий голосок дрожал.

— Топай-топай, — насмешливо бросил один из хулиганов, подбрасывая в руке очередной снаряд.

— Эй! Хватит! Чего вы к ней прицепились? — возмущенно рявкнул Гриша, подскочив к нападавшим.

— А тебе-то что? Уйди, — угрожающе заявил здоровенный Пашка.

— Чего вы к девчонке всей толпой привязались? — Гриша встал между ними и Ласточкой. — Лучше с нами поиграйте, там равных себе по силе найдёте!

— Отвали, придурок, последний раз говорю! — прорычал предводитель нападавших. Его лицо перекосилось от злобы. Он с силой запустил снежный ком прямо в Ласточку.

Раздался глухой удар. Снежный снаряд со всей мощью врезался девочке в голову. Слезы хлынули из её испуганных глаз, прокладывая блестящие дорожки по бледным щекам. Ошеломленная от боли, она схватилась за пострадавшую голову и, давясь рыданиями, бросилась обратно в спасительные двери школы. А одноклассники, глядя на её страдание, лишь разразились злобным хохотом.

— Чего ржёте?! — грозно спросил Гриша.

Снежок, запущенный Пашкой, прилетел Грише в грудь. Мальчишка мгновенно взбесился. Его кулаки сжались. Он, как маленький вихрь, бросился на обидчика. Друзья Пашки отошли в сторону и принялись орать: «Паша, давай! Ну, давай же!» А сам Пашка, лежа в снегу, плакал и кричал: «Отстань! Помогите!» Некоторые просто стояли, затаив дыхание, наблюдая за бойней.

Гриша успел врезать ему пару раз, как вдруг его за шкирку, словно провинившегося котенка, оттащила учительница.

— Немедленно прекратить! — её голос прогремел, как гром среди ясного неба. — Ты что, правил не знаешь?! Драки в школе запрещены! За мной! К директору, живо! — это была Снежана Михайловна. — И ты, мой бедный, тоже пошли со мной, — уже с большей мягкостью обратилась она к рыдающему Паше.

Учительница, словно стальным захватом, вцепилась в руку Гриши и, почти волоча его за собой, повела провинившегося прямо к кабинету директора, который находился на третьем этаже.

— Паша, побудь пока в классе. Я скоро буду, — бросила она на ходу, не останавливаясь.

Директор, Евгения Алексеевна, была поглощена мирской суетой: торопливо заполняла горы бумаг, связанных с учебными планами. Настойчивый стук нарушил тишину кабинета.

— Евгения Алексеевна? Можно? — Снежана Михайловна завела в кабинет с собой понурого Гришу.

— Что у вас?

— Да вот, полюбуйтесь, — Снежана Михайловна с неприкрытым недовольством посмотрела на маленького сорванца.

— Так, — директриса надула губы. Евгения Алексеевна была похожа на гранитную скалу — такую же несгибаемую и массивную. — Что на этот раз? — грозно бросила она.

— Подрался он, — ответила Снежана Михайловна за ученика.

— Подрался? С кем?

— С Павлом Симоновым из моего класса. Я выхожу на улицу, а он сидит на нём верхом и бьёт по лицу.

— Ты совсем с ума сошел? — Евгения Алексеевна грозно уставилась на Гришу. — Ты головой думаешь, что творишь? Так, немедленно вызвать мать в школу! А он пока пусть посидит в классе, — обратилась она к Снежане Михайловне. — А Павел как?

— Синяк будет, наверное. Я ему сказала подождать меня в классе.

— Ладно, я поняла. Идите к Милене Владиславовне. Пусть она с ним посидит, она же его классный руководитель. И скажите ей, чтобы сейчас же вызвала его мать в школу. А Павла отправьте к Римме Николаевне на осмотр.

После этих слов Гриша со Снежаной Михайловной вышли из кабинета директора и спустились на первый этаж.

Снежана Михайловна, передав Милене Владиславовне все подробности инцидента и суровое распоряжение директора о немедленном вызове мамы, исчезла, оставив Гришу наедине с собственными страхами. Он сидел за последней партой в пустом классе, дожидаясь неотвратимого финала — маминого лица, искаженного гневом.

В этой тишине он вдруг услышал странный звук. Кто-то крался к двери. Робкие, нежные шаги, словно порхание бабочки, замерли у порога. Маленький хулиган внутри него интуитивно почувствовал: это пришли к нему. Гриша затаил дыхание.

Сначала из-за косяка показался пушистый помпон зимней шапки, затем — ровные детские пальчики, вцепившиеся в край проема, и, наконец, всё личико. Оно было несчастным до боли: глаза опухли от слез и покраснели, а на щеках горел яркий румянец.

— Я слышала, что ты сделал, — прошелестел тихий голосок Ласточки. — Все мальчишки на улице только об этом и говорят.

Он молчал. А что сказать? Гриша ждал выволочки от директора, а не этого визита.

— Спасибо, — всё так же несмело добавила она.

— За что? — буркнул он.

Она замялась, краснея еще сильнее.

— За то, что защитил меня.

— Да не тебя я защищал, — выпалил он первое, что пришло в голову. Гордость была его щитом, Гриша ведь прекрасно понимал: если кто-то узнает, что он полез в драку из-за девчонки, его засмеют до конца школы.

Обида обожгла её, Ласточка дернулась, готовая убежать, но какая-то невидимая сила пригвоздила её к месту. Она знала, что он просто упрямый болван, но его слова всё равно задели её за живое. Внутри разлился страх — она почувствовала себя глупой, ненужной. Сердце заколотилось, щеки вспыхнули не только от мороза, но и от жгучего стыда. Ей хотелось просто провалиться сквозь землю.

Уже на пороге она вдруг замерла. В голове что-то щелкнуло: «Стоп! Он просто слишком упёртый, чтобы признать очевидное. Но ведь он поступил по совести!» Она резко развернулась. Заметив, как защитник сидит, ссутулившись, словно нашкодивший щенок, она вдруг отбросила всю свою робость.

— К директору сейчас пойдешь? — спросила она с искренней заботой.

— Да, — отрезал он.

— Давай скажем, из-за чего ты на него налетел!

— Да? И из-за чего же?

— Чтобы меня защитить! — воодушевленно выпалила она, запрыгивая в класс.

— Да не из-за тебя! — Гриша снова отмахнулся, чувствуя, как внутри всё кипит. — Чего привязалась? Иди давай, пока не досталось.

— Ну и дурак! — у неё дрогнул голос. — Я тебе помочь хочу, а ты сидишь тут, выеживаешься, как король. Я сама сейчас пойду к директору и всё расскажу!

— Стой! Не ходи никуда! — он подскочил с места.

— Что, боишься, что засмеют? — в её глазах блеснул вызов.

— Нет. Просто не ходи, — повторил он, глядя в окно. — С тобой потом никто общаться не будет.

И в этот момент с глаз Ласточки будто спала пелена. До неё вдруг дошло: мальчик боялся вовсе не за себя! Он оберегал её. Ведь если она пойдёт к учителям, то в глазах класса мгновенно станет стукачкой, и её просто вычеркнут из жизни. Жестокие школьные порядки — неофициальный, но железобетонный кодекс, где работает своя, извращенная правда.

— Как тебя зовут? — робко спросила Ласточка, присаживаясь на край соседней парты.

— Гриша, — не поворачивая головы, ответил он, делая вид, что увлечённо рассматривает узоры инея за окном.

— А меня… Ласточка.

Повисла тишина. Та самая, когда слова становятся лишними. Когда дети, ещё не испорченные взрослой фальшью, чутко чувствуют сердцем то, чего не способны разглядеть глаза. Оба смущались, но оба понимали: прямо сейчас они защищают друг друга. По-детски, без громких клятв, но абсолютно искренне.

— Как твоя голова? — разорвал паузу Гриша.

— Да нормально. Болит немного, но шишки вроде нет.

— Дай посмотрю.

Девочка сняла шапку. Гриша поднялся со стула и словно опытный доктор, пальцами ощупал её макушку.

— И правда, ничего нет, — подытожил он свой «осмотр». — Но этот ваш Паша всё равно получил по заслугам. Холодное прикладывала?

— Да…

Коридор неожиданно заполнился порывистым стуком каблуков. Дверь распахнулась. В класс вошла учительница, а за ней — мать Гриши, Анна Юрьевна. На её лице лежала печать глубокой, выматывающей усталости. Казалось, она тащила на себе неподъёмный груз повседневных проблем, и каждая новая выходка сына лишь прибавляла тяжести.

— А ты кто? — учительница строго уставилась на девочку.

— Я?.. Я друг Гриши, — едва слышно произнесла Ласточка.

— Собирайся домой, «друг». А Гриша сейчас идет к директору.

Ксения выходила из кабинета с тяжёлым сердцем, раз за разом оглядываясь на Гришу. Он сидел там, словно связанный по рукам и ногам. В её голове крутился отчаянный план: развернуться, прибежать к директору и всё выложить, защитить этого странного, но такого настоящего парня. Но сердце колотилось где-то в горле, сковывая ноги страхом.

Она лишь стояла в коридоре и смотрела, как её заступника ведут на этот смертный приговор. Снежана Михайловна, Анна Юрьевна и маленькая фигурка нарушителя скрылись за поворотом.

Так и завязалось это странное знакомство. История, которой суждено было застрять в паутине неловкости и невысказанных чувств на долгие-долгие годы. Как застывший снимок из прошлого, который невозможно стереть и который до сих пор бередит душу. Судьба сыграла с ними в свою игру, оставив их наедине с этим глупым смущением на веки вечные.

Глава 4

— Собственно, вот так всё и было, — подытожил Грэг, спрыгивая с подоконника.

— Постойте-ка, — тут же вскинулась Света. — Вы сказали: Снежана Валерьевна и Милена Владиславовна… Так это же наши учителя из начальных классов! То есть вы учились именно в этой школе? И познакомились здесь же?

— Именно так, — с легкой улыбкой кивнул Грэг.

У девчонок в классе буквально загорелись глаза. Честно говоря, пока Грэг травил эту байку, женская половина аудитории сидела завороженно, хлопая ресницами и принимая такие одухотворенные лица, будто они не в душном классе сидят, а смотрят мелодраму в кинотеатре. Смотреть на это было одновременно смешно и жутко неуютно. Лично я, например, сомневался в правдивости рассказа: слишком уж приторно-романтичной казалась эта история для пятиклашек.

— Ну что, есть у кого-нибудь варианты? Кто догадался? — обвел нас взглядом Грэг.

— Блин, у вас реально крутая история знакомства, — растроганно выдохнула Оксана. — Но по ней вообще невозможно понять, кто это! Больше половины учителей нашей школы когда-то здесь учились.

Мы даже не заметили, как пролетел звонок. Время испарилось. Магическая атмосфера, которую этот ненормальный залетный учитель создал в классе, напрочь стерла все мысли о конце урока. Всем нам теперь было интересно только одно: кто же та загадочная женщина, которая работает в нашей школе и сумела обуздать этого дикого бунтаря?

— Раз у вас глухо с дедукцией, спросите лучше о чем-нибудь другом, маленькие изверги, — усмехнулся Грэг. — А хотя нет, стоп! Теперь моя очередь задавать вопросы.

— Ваша очередь? — возмутилась Света.

— Ну а вы как думали? Искренность не дается даром. Раз я перед вами открылся, теперь ваша очередь платить по счетам.

— И что же вы хотите знать? — скрестила руки на груди Алёна.

— Мой вопрос будет адресован прекрасной половине класса… то есть, парням, — поправился он с издевательской ухмылкой. — Но перед этим я всё-таки закурю.

Девчонки синхронно и тяжело вздохнули. Видимо, окончательно растворились в его чарах. Грэг чиркнул зажигалкой.

— Итак, парни, кто из вас… — он сделал театральную паузу, — был или прямо сейчас по уши влюблен? А ну-ка поднимите руки!

Класс взорвался девчачьим хихиканьем. Ну это было уже за гранью! О чем он вообще думал? Кто в здравом уме при всем классе признается в таком? И с какой стати мы должны играть по его дурацким правилам?

Света вдруг резко обернулась и в упор посмотрела на меня. Ей-то от меня что понадобилось?! Нет, своими провокациями Грэг окончательно настроил против себя всю мужскую половину одиннадцатого «Б».

— Ого, как много желающих, глаза разбегаются от обилия поднятых рук, — саркастически протянул Грэг, глядя на пустой воздух. — Ладно, зайдем с другой стороны, раз уж тут собрались сплошь конспираторы. Кто из вас вообще считает себя мужчиной?

На этот раз большинство парней уверенно вскинули руки вверх.

— Ну конечно. Мужчин в мире всегда больше, чем поступков, — хмыкнул Грэг. — К примеру, ты, Олег.

Почему ты считаешь себя мужчиной?

Олег замялся, но ответил:

— Эм… Ну, я как минимум отличаюсь от девушек анатомически, — хохотнул он под одобрительный гул класса. — Да и веду себя соответствующе. Может, я пока и не зарабатываю миллионы, но могу помочь родителям. Да и вообще… Разве способность заступиться за слабого и отстаивать свои принципы — это не показатель? Многие вон только пьют да матом ругаются.

— То есть ты думаешь, что наличие этих качеств автоматически делает тебя мужчиной? Кто разделяет его мнение?

Снова большинство парней подняли руки.

— Возможно, главное — это просто развиваться, — включился в разговор я. — Чтобы окружающие и та же девушка видели, на что ты вообще способен.

— Интересно. Ладно, — резюмировал Грэг. — Я вот сам точно не уверен, мужчина я или нет. Но даже если да, то явно какой-то неправильный. Хотя добрый, искренний и душой не кривлю, — он гордо вскинул подбородок с наглой улыбкой. — Но у меня вопрос к знатокам: разве биологический пол — это единственное, что определяет мужчину или женщину?

— Но мы же сказали: настоящий мужчина должен уметь защитить и стоять на своем! — возразил Матвей.

Девчонки были откровенно недовольны нашими попытками сформулировать суть мужского начала — на каждое слово они либо картинно вздыхали, либо качали головами, будто мы — дремучие дикари из каменного века.

— Тогда вопрос на засыпку: то, что вы сейчас назвали, — это мужской поступок или это и есть «быть мужчиной»? — не унимался Грэг.

Класс замолчал. В воздухе повисла тишина, в которой каждый пытался нащупать ответ, но нащупывал лишь пустоту.

— Разве мужчина — не тот, кто просто совершает правильные поступки? — спросил я, чувствуя себя ужасно неуверенно.

— Да, именно! — выкрикнул кто-то с задней парты.

— Хорошо, но смотрите, — Грэг подался вперед, — такие поступки может совершать и женщина. Взгляните на свои семьи. У многих отцов нет. Ваша мама заменяет обоих: она и защитник, и добытчик, ей приходится тянуть то, что в патриархальных сказках считается сугубо мужской работой. Разве поэтому мы должны называть её мужчиной?

Я задумался. В моей семье отца никогда не было — он ушел, когда я был еще маленьким, и маме пришлось стать для меня целым миром. Мне было легко представить, о чем говорит Грэг. Но в то же время внутри всё бунтовало: если мама — это и есть мужчина в доме, то кто тогда я? Я окончательно потерялся.

— Вы нас специально путаете? — спросил я, чувствуя, как краснею.

— А разве получается? — усмехнулся Грэг. — Если получается — значит, вы сами не имеете ни малейшего понятия, что это такое. Иначе бы не плутали в трех соснах.

Черт возьми! Он снова попал в точку. Будь мы хоть на грамм уверены в своих определениях, мы бы давно забросали его аргументами. А вместо этого — гробовое молчание.

— А по-вашему, что означает это слово? — не выдержала Света.

Грэг прикрыл глаза, подбирая слова.

— Я и сам не знаю точно, но в голову приходят два понятия: стена и защита. Если упростить… — он сделал паузу, — мужчина и женщина для меня — это части одной стрелы. Наш мир — это колчан, полный самых разных стрел. Мужчина — это наконечник, женщина — оперение на другом конце древка.

Класс замер в недоумении. Никто не понимал, к чему он клонит. Грэг, заметив наши растерянные лица, продолжил:

— Какая цель у выпущенной стрелы?

— Поразить цель, — машинально ответила Света.

— Верно. Наконечник разрезает воздух и все преграды, прокладывая путь остальной части. Оперение же направляет стрелу, чтобы она попала точно в яблочко. Если оперение приделано криво, стрела теряет баланс, летит кувырком и ломается о землю. Если наконечник тупой и мягкий — он никогда не достигнет цели. А древко — это то, как люди строят отношения. Чем гармоничнее связь между наконечником и оперением, тем крепче летит стрела.

Это было… поразительно. Никто не проронил ни слова. Мы сидели, ошеломленные этой картинкой.

— Может, кто-то не согласен? — Грэг обвел нас взглядом.

— По-моему, это полная бессмыслица, — выпалил Матвей.

— Возможно, — спокойно кивнул Грэг. — Я не претендую на истину в последней инстанции.

— Нет, нет, это так! — внезапно поддержала его Оля.

— Точно, — подхватила Света.

— Ого, время-то как летит! — Грэг взглянул на часы. — Урок уже закончился двадцать минут назад!

Мы все переглянулись в шоке. Как?! Я даже не заметил, как пролетело время. Мне ведь еще полчаса назад хотелось выть от скуки, а теперь…

— Так! Давайте… — начал Грэг, но договорить не успел.

Дверь резко распахнулась.

— Аристарх, ты не знаешь, где… — голос осекся.

Это была Ксения Анатольевна. Она замерла в проёме, как вкопанная, с широко распахнутыми от ужаса глазами, уставившись прямо на Грэга. Наш учитель, еще секунду назад философствовавший на подоконнике, неуклюже спрыгнул вниз, до сих пор сжимая в зубах дымящуюся сигарету.

В классе повисло такое молчание, что, казалось, мы все разом перестали дышать. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. По этому острому, испепеляющему взгляду Ксении Анатольевны даже самому тупому стало ясно: это не педагогическое возмущение. Это личное. Она не просто знала Грэга — она была буквально раздавлена его присутствием.

В следующую секунду, словно в замедленной съемке, дверь с грохотом захлопнулась, впечатывая тишину в наши уши. От удара по стене посыпалась известка — будто рухнула невидимая стена, которую она строила все эти годы. Мы, ошеломленные, переглянулись. Никто и представить не мог такую бурю эмоций от нашей обычно сдержанной и подчеркнуто корректной литераторши.

— Так, дети, — Грэг попытался вернуть себе серьезный тон, — я думаю, вам лучше…

Договорить он не успел. Дверь снова распахнулась. Ксения Анатольевна влетела в класс, одним резким движением выхватила сигарету прямо изо рта Грэга и швырнула её в открытое окно. Её ноздри раздувались, грудь тяжело вздымалась под строгой блузкой. Было видно, каких титанических усилий ей стоит не сорваться на крик прямо при нас. Я помню этот момент в деталях — любопытство просто сжигало меня изнутри. Всё! Пазл сложился!

— Идиот! — выплюнула наша учительница литературы, всегда так радеющая за культуру речи, и вылетела из класса, снова оглушительно хлопнув дверью.

Мы сидели в абсолютном шоке. Никто не ожидал от неё такого, и никто не понимал, как на это реагировать. Даже Грэг, обычно не лезущий за словом в карман, замер на месте, как вкопанный. Мы переглядывались, то и дело поглядывая на дверь, ожидая третьей волны.

И она не заставила себя ждать. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в голову Грэга полетел увесистый классный журнал. Он едва успел уклониться, чуть не вывалившись в окно вслед за своей сигаретой. Хлопок. Тишина.

И тут до всех дошло. Это был, пожалуй, самый невероятный урок за все одиннадцать лет школы. Та самая девушка из истории Грэга, та «Ласточка», в которую он был влюблен — это наша Ксения Анатольевна! Мы и не подозревали, что в её лексиконе в принципе существует слово «идиот».

Грэг не произнес ни слова, лишь коротким жестом велел нам сидеть тихо. Но это было лишним: мы и так замерли, как голодные зрители на премьере триллера, боясь пропустить хоть звук. При всей серьезности момента, в ситуации было что-то ироничное и безумно романтичное. Между ними словно вспыхнул древний, тайный огонь, который заинтриговал меня до дрожи.

Грэг выскочил в коридор, прикрыв за собой дверь. Мы тут же, как по команде, прильнули к ней, пытаясь разобрать хоть слово.

— Ксюш! — донесся голос Грэга.

Послышались быстрые шаги.

— О, Грэг, привет! Ты приехал? Как дела? — голос Ксении Анатольевны звенел от сарказма. — А теперь подожди… ты идешь в жопу!

Затем голоса стихли, перейдя на шипение и шепот. Я стоял плечом к плечу со Светой, вжимаясь ухом в дверное полотно.

— Что там? — шепнул Пашка сзади.

— Тссс! — шикнул я. — Ни черта не слышно.

— Открой дверь, посмотри незаметно, — прошептала Света прямо мне в ухо.

Только я потянулся к ручке, как шаги в коридоре стали громче и направились прямо к нам. Мы в рассыпную бросились по местам. Дверь открылась, и в класс вошли Ксения Анатольевна и Грэг. Она уже взяла себя в руки, но щеки еще пылали лихорадочным румянцем.

— Так, класс! Почему вы не на литературе?! — грозно спросила она, обводя нас взглядом. — Я ищу вас по всей школе! Где Аристарх Викторович?

— Он в «РайОНО», — ответил я, стараясь не выдать своего волнения. — Вместо него теперь Григорий Игоревич.

Ксения Анатольевна одарила меня таким испепеляющим взглядом, что мне стало не по себе. Примерно так же на меня иногда смотрела Света, когда я делал что-то не то, и я послушно замолкал, даже не понимая почему.

— Живо все на литературу! — властно приказала она.

— Ну, Ксения Анатольевна, последний же день! — неожиданно вступилась Света. — Осталось меньше двадцати минут до звонка. А Григорий Игоревич рассказывает нам… очень интересные истории.

У всех на лицах застыло неизмеримое удивление. В этот момент Грэг, стоя за спиной нашей литераторши, на слова Светы о «интересных историях» ярко приложил палец к губам, всем своим видом показывая: «Молчать!». Ксения Анатольевна, заметив наши улыбки, явно что-то почувствовала. Она резко обернулась, но Грэг успел убрать палец ото рта, и это выглядело еще смешнее.

— И какие же истории он вам рассказывал? — Ксения Анатольевна буравила нас взглядом.

— Никакие, — нарушил своё молчание Грэг, с абсолютно невинным видом. — Так, говорили о музыке. Бах, Рахманинов, ну и другие певцы.

— Это — композиторы, — отрезала она, делая акцент.

— Вам, конечно, виднее, моя королева. И вообще, когда вы правы, то правы. С этим не поспоришь, — Грэг чуть ли не кланялся, рассыпаясь в комплиментах.

А знаете, Грэг был гениальным клоуном! Мы просто давились смехом от его ужимок и взбешенной реакции Ксении Анатольевны. Он так искусно пытался скрыть правду, что мне до зуда хотелось всё выложить.

— Ксения Анатольевна, ну пожалуйста! — послышалось из класса. — Последний же день!

В этот момент на самой последней парте с грохотом проснулся Кирилл. О нем все давно забыли: он мирно бродил по просторам своего разума, уютно укутавшись одеялом сна. Последние слова, что он слышал, были о том, как Ксения Анатольевна разрешила классу остаться и послушать еще истории Грэга.

— Грэг, а расскажи ещё про любовь! — выкрикнул он, потирая глаза. — Расскажи, какой ты сделал самый романтический поступок в своей жизни!

Грэг посмотрел на Кирилла так, словно спрашивал: «А ты кто вообще такой и откуда взялся?»

Ксения Анатольевна медленно повернула голову на своего бывшего «защитника». Её глаза горели, а щёки налились тем самым румянцем, который я уже видел. Все прильнули к этой картине, ожидая продолжения.

— Ха-ха, — натянуто хохотнул Грэг. — Парню просто очень понравилась история про Бетховена и его любовь жизни, Изабеллу.

Мы все прекрасно понимали, что никакой Изабеллы в жизни Бетховена, скорее всего, не существовало, но Ксения Анатольевна на этот раз промолчала.

— Ну, тогда послушаем его истории. Давайте, Григорий Игоревич, рассказывайте, — произнесла наша литераторша. Она прошла по классу, величественно усевшись за последнюю парту, словно королева, отдающая приказ своему провинившемуся подданному.

— Эм… Хорошо. Значит так, Людвиг ван Бетховен… В его жизни…

— Нет-нет, — прервала его Ксения Анатольевна, сверкнув глазами. — По-моему, вопрос прозвучал по-другому? Ребята хотели услышать о самом романтическом поступке в вашей жизни. Так что, давайте, просим. Класс ведь этого хочет?

— Да-да! — с огромными, счастливыми улыбками послышалось со всего класса. В этот момент мне хотелось крикнуть: «Прости, Грэг, но это куда интереснее, чем литература!»

— Кхм… Чёртовы дети… — еле слышно пробурчал Грэг, сдаваясь.

— Что-что? — тут же поймала его Ксения Анатольевна. — Это так начинается ваша история?

— Нет-нет. Говорю, чертовский день тогда был. Прекрасный.

— А, ну продолжайте.

— Стоит сделать помарку, — Грэг поднял палец, — что вместо имени мы условились эту девушку называть Ласточкой.

Ксения Анатольевна надула губы и сжала челюсти. Её взгляд переместился с Грэга на нас, затем обратно на него. Кажется, она окончательно поняла: этот наглый, безбашенный учитель рассказывает о ней.

Грэг, немного помолчав, начал свой рассказ. Рассказ о самом романтическом поступке в его жизни.

Глава 5

Кажется, это был конец восьмидесятых. Время, когда нас со Светой даже в проекте не было, а наши родители ещё ходили на дискотеки в варёнках и с пышными начёсами.

Зимним вечером в нашем небольшом городке гремел праздник — традиционный фестиваль молодёжных талантов. Девчонки и парни самых разных возрастов должны были выступать на сцене перед родителями, друзьями и строгими судьями. Номинаций было хоть отбавляй: «лучший голос», «лучшее стихотворение», «лучший коллектив» и всё в таком духе.

Всё это действо принимал Детский дворец молодёжи. Это монументальное здание, построенное ещё в советские времена, за последние двадцать лет реставрировали от силы раза два. Оно напоминало грузный прибрежный утёс с облупившейся у самого фундамента штукатуркой и забавной расписной крышей, похожей на соломенную хижину. И только искристые снежинки, кружившиеся в лучах жёлтых фонарей, придавали этому суровому месту по-настоящему сказочный вид.

Гриша подходил к главному входу вместе со своей бандой, на ходу обмениваясь колкими шуточками с Аристархом. Настроение у всех было на высоте. К одиннадцатому классу у них сколотилась сплочённая компания: Грэг — бессменный заводила и мозг шайки, который с завидным упорством втягивал всех в самые безумные авантюры; Ксения — некогда робкая, тихая девочка, выросшая в потрясающую девушку с чистой, искренней душой, способная одним взглядом утихомирить пылкий нрав своего героя; Аристарх — беззаботный, весёлый и опрометчивый парень, который обожал влезать в любые заварухи в поисках высшей справедливости; Артём — рыжий, кучерявый, правильный до скрежета зубовного парень, который во всём до сих пор беспрекословно слушался маму; Марина — мечтательница, витающая в облаках в поисках великой и вечной любви, но при этом обладавшая вполне себе пацанским характером и хваткой; Алиса — невероятная красавица с длинными вьющимися волосами и точёными чертами лица, которая вертела парнями, как колечком на пальце.

Время от времени к этому костяку прибивались и другие ребята — Егор, Кирилл, Руслан, Алина и Вика, но та шестёрка оставалась неразлучной.

В этот вечер компания пришла во Дворец с важной миссией — поддержать Ксению. Но у Грэга, конечно, был свой шкурный интерес. Шёл второй месяц их запутанных, хрупких подростковых отношений. Они не могли прожить друг без друга и дня, с головой провалившись в свою первую, настоящую и чистую любовь.

Друзья сидели в душном зрительном зале, зевая, поглядывая на часы и с нетерпением ожидая, когда на сцену вызовут их подругу. Ей предстояло читать стихи собственного сочинения в номинации «лучшее стихотворение».

Будем честны: до чужой поэзии банде не было никакого дела. Парней и девчонок интересовало совсем другое — побыть вместе, обсудить насущные планы, втихаря выпить и просто поболтать обо всём на свете. Поэтому вели они себя вызывающе: громко перешёптывались, отпускали глупые, а порой и довольно пошлые шуточки, ловя на себе недовольные взгляды взрослых. Спасало их лишь то, что в зале они были далеко не единственными такими «ценителями прекрасного».

Пока друзья хохотали и подкалывали друг друга, юный Грэг нетерпеливо вертел головой, выискивая в толпе Ксюшу. Она стояла у самого входа за кулисы, взволнованно оглядывая зал.

— Извините, дайте пройти, — бурчал Грэг, пробираясь сквозь ряды кресел. — Ну как ты тут? — спросил он, подойдя к ней вплотную и заглядывая в испуганные глаза.

— Гриш, я так волнуюсь, места себе не нахожу! — Ксюша сунула ему в руку помятый тетрадный листок. — На, прочитай быстро… Может, мне вообще не выходить? Ну его?

— Ты с ума сошла? — Грэг бережно сжал её плечи. — Ты выйдешь и прочитаешь так, что все челюсти пороняют! А я буду слушать тебя прямо из первого ряда.

— Да я же провалюсь… — прошептала Ксюша, растерянно опустив голову.

— Так, послушай меня. Плевать на них всех. Я здесь, твои родители здесь — мы все с тобой. Посмотри на зал, — Грэг заговорщически улыбнулся. — Вон, видишь мужика в третьем ряду? Он же буквально в носу ковыряется прямо сейчас.

— Фу, Гриша! — сморщилась Ксюша.

— Да я тебе говорю! Смотри, он, кажется, там золото намыть пытается!

Ксюша опустила голову и мило захихикала.

— Грэг, прекрати, это ужасно! — возмутилась она сквозь смех.

— Опа, уже «Грэг»? Вот так, значит? Только что был Гришенькой, а теперь официально — Грэг?

— Да всё, хватит! — она шутливо пихнула его в плечо. — Скажи лучше, что мне делать?

— Да погоди ты, смотри, он реально клад оттуда тащит! — тихо рассмеялся Грэг.

Ксюша взглянула на зрителя, не выдержала и тоже залилась звонким смехом, мгновенно позабыв о сковывающем страхе.

— Боже мой! — выдавила она, прикрывая рот ладошкой. — Ну помолчи хоть минуту, мне же сейчас на сцену!

— Ладно, ладно, — пробурчал Грэг, но его взгляд тут же опять метнулся к «копателю» в зале.

— Гриша! — сердито прошипела Ксюша.

— Всё, всё, — Грэг моментально посерьезнел. Нежно взял её за плечи. — Давай поговорим честно. Не важно, каким будет этот стих — хорошим, плохим. Важно, что его написала ты. А это значит, в нём есть частица твоей души. Эти люди… — он кивнул в зал, — они не услышат слов, не поймут смысла. Как бы ни старались. Но я — я пойму. Твои родители тоже. Если честно, я бы не смог вот так, запросто, взять и вывернуть душу наизнанку перед толпой.

— Нет, ты всё можешь, — покачала головой Ксюша.

— Не всё. Ты же знаешь, как мне было сложно, до дрожи, признаться, что ты мне нравишься до безумия. Ты сильнее меня, Ксюш. А я… я порой как дурак. Я вижу и понимаю многое: как люди лгут, как они действуют против себя, чего хотят и от чего бегут. Но признаться тебе в своих чувствах… сказать, что ты для меня значишь… Это было для меня очень непросто.

— Гриш… — Ксюша нежно посмотрела на него своими карими с зеленью глазами.

— Что?

— Ты такой милый сейчас, — прошептала она, чувствуя, как внутри всё трепещет от его близости. Рядом с ним она всегда ощущала себя маленькой девчонкой.

— Да ну тебя… — смутился Грэг. Он помедлил и добавил уже более твёрдо: — Всё у тебя получится. Обещаю.

Их интимную перепалку прервала Кристина Алексеевна. Мама Ксении возникла из-за кулис, словно выкатившийся танк. Она одарила Грэга неодобрительным взглядом, и парень мгновенно понял — пора ретироваться.

Грэг был как кость в горле. Кристина Алексеевна считала его беспечным и ветреным, вечно влипающим в сомнительные истории. Но хуже всего было то, что он, по её мнению, отвратительно влиял на дочь. Она не раз видела, как Ксюша, заливаясь счастливым смехом, заканчивала очередной телефонный разговор с ним, а через секунду её лицо вытягивалось, словно солнце вдруг спряталось за тучи. А уж когда от дочери начало пахнуть табачным дымом, Кристина Алексеевна и вовсе приходила в неконтролируемое бешенство. Все матери такие: готовы уберечь своих детей от любой опасности. Грэг это прекрасно понимал, поэтому старался не попадать в её поле зрения и сдерживал свой пыл, когда был наедине с Ксюшой, лишь бы она возвращалась домой счастливой и без лишних проблем.

Как-то раз, после их очередной ссоры, Кристина Алексеевна «случайно» наткнулась на сложенную вчетверо записку, выпавшую из кармана джинсов дочери. Ну как «случайно»? Она дождалась, пока Ксения уйдёт в душ, и перешла в привычный режим строгой инспекции. Развернув почерканный тетрадный лист с неровными, размашистыми строчками, она въелась взглядом в текст. Там не было ничего криминального — лишь дерзкие, пылкие признания вперемешку с зовущими на ночную прогулку глупостями. Но Кристине Алексеевне хватило и пары абзацев, чтобы сделать для себя однозначный и весьма неприятный вывод об этом «Грише».

На следующий день она твердо дала понять дочери: «Он несерьёзный. И лучше бы тебе с ним не общаться».

На тот момент Грэг действительно производил впечатление легкомысленного молодого человека, вечно генерирующего хаос. Таковым его считали и многие другие. Все. Но только не Ксения. Она провела с ним уже слишком много времени, чтобы понять: за этой дерзкой маской скрывались глубочайшие переживания. Её поражала его чуткость к другим людям. Он умел видеть то, что скрывалось за внешним фасадом, понимал всю сложность человеческих отношений. И, что самое главное, Грэг вдохновлял её на поступки, на которые она никогда бы не решилась сама, хотя всегда этого безумно хотела. Он всегда был рядом. И даже когда их разделяли дни и километры, она всё равно слышала его голос, чувствовала нежные объятия его рук и то, как их губы сливаются в поцелуе. И даже этот ненавистный мамой табачный дым стал для неё своим, родным и очень важным.

Грэг вернулся на своё место в зале и принялся нетерпеливо ждать выхода Ксюши. Ещё несколько человек успели выступить. Читали Есенина, Маяковского, а некоторые девушки изо всех сил пытались передать всю страсть стихов Ахматовой. За это время друзья успели ещё пару раз посмеяться над кем-то, кто слишком сильно старался. И вот — наконец-то настал черёд Ксюши!

— А сейчас на сцену выйдет ученица одиннадцатого класса школы №1 Ксения Теплова со своим стихотворением: «Смех»! Давайте её поприветствуем!

Девушка вышла на сцену. Её движения были неуверенными, выдавая сильное волнение, которое, казалось, окутывало её тонкой вуалью. Песочное платье мягко струилось вокруг её стройной фигуры, а красивая причёска, собранная в аккуратный пучок с выпущенными у висков локонами, придавала ей особый шарм и утончённость.

Сделав небольшой шаг вперёд, Ксюша взяла микрофон. Дыхание на мгновение сбилось, но она собралась, закрыла глаза и начала читать стихотворение. Её голос, хоть и дрожал в самом начале, зазвучал искренне, с глубоким чувством, мгновенно притягивая внимание всей аудитории.

«Смех — броня от судьбы»

Смех — это броня от судьбы, Ирония — щит от тоски и обид. Смейся, пока есть ещё силы лгать, Что всё хорошо и душа не кричит.

Смейся над первой любовью тех лет, Когда рвалось сердце птицей в груди, Когда клялись в вечности — выпал лишь след, Забытая строчка на том пути.

Смейся над верностью дружбы хмельной, Что, словно хрусталь, от шага дрожит. Смейся, когда у тебя за спиной Чужая зависть тишиной шипит.

Смейся над мамой, что тихо вздыхает О детстве твоём, ушедшем без слов. Смех — это маска, что слёзы скрывает От правды, в которой не зажило.

Смейся над папой, что молча сидит, Устав от забот, что на плечи взвалил. Смейся, пока не раздастся тот крик, Когда ты поймёшь, что всё упустил.

Смейся над жизнью — театром абсурда, Где роли даны без смысла и схем. Смейся над смертью, что ждёт ниоткуда, Пытаясь сбежать от вечных проблем.

Но в тишине, когда кончится бал И смех растворится ночной тишиной, Нам остаётся забытый причал И сердце, где горечь зовётся судьбой.

Так смейся, пока ещё можешь любить, Хоть роль наша в этом театре — разлука. Пока не оборвана тонкая нить, И смех глушит боль от фальшивого звука.

Зал замер. Последние строки повисли в тишине. Никто не хлопал — люди просто переваривали услышанное. Стихотворение было настолько недетским, настолько пронзительным и колючим, что у взрослых в жюри на секунду вытянулись лица. Кристина Алексеевна сидела в третьем ряду, побелев как полотно. Она впервые слышала то, что её тихая, правильная дочь прятала глубоко внутри.

А Грэг… Грэг сидел в первом ряду, не мигая глядя на сцену. В его груди всё сжалось в тугой комок. Он знал, что она талантлива. Но он не знал, что её душа кровоточит вот так — тихо, красиво и безнадежно. В этот момент он понял, как сильно он её любит и как отчаянно хочет защитить от этого жестокого мира, о котором она написала.

Ксюша опустила микрофон. На секунду её плечи поникли от напряжения, но затем она робко подняла глаза и встретилась взглядом с ним.

Грэг не удержался и поднялся во весь рост, а затем пронзительно свистнул, заложив пальцы в рот. Его свист прорезал аплодисменты и сразу выдал, насколько сильно его впечатлило выступление Ксюши.

Несколько бабушек недовольно обернулись. На их лицах без труда читалось: «Ну и молодёжь пошла». Но Грэгу было до этого примерно столько же дела, сколько снегу прошлой зимой. Он продолжал хлопать, сияя как начищенный самовар.

Напряжение выступления постепенно отпустило Ксюшу, хотя сердце всё ещё колотилось после пережитого волнения. Она поклонилась и, воспользовавшись первой возможностью, поспешно скрылась за кулисами.

Грэг не стал ждать. Он решительно двинулся вдоль рядов, обходя всех, кто попадался на пути. Ему нужно было увидеть её как можно скорее.

— Ну как? — взволнованно спросила Ксюша, едва он подошёл.

Грэг с улыбкой посмотрел на неё. На щеках девушки играл лёгкий румянец, лицо сияло, а сбившееся дыхание выдавало, насколько сильно её переполняли эмоции.

— Вначале ты немного запнулась, — начал он с серьёзным видом, будто входил в состав жюри. — Но потом быстро собралась. Само стихотворение очень глубокое и красивое — с иронией, драматизмом и всем необходимым набором душевных потрясений. Мне понравилось.

— Правда?

— Правда. Ты точно должна войти в тройку. Ты молодец.

Он ненадолго замолчал и добавил:

— Я бы так не смог.

— Блин, у меня сердце чуть не выпрыгнуло! — призналась Ксюша.

Её руки тут же ожили: она разводила ладони, сжимала кулаки, прижимала их к груди и снова начинала жестикулировать, будто пыталась выплеснуть наружу всё пережитое. Глаза сияли, улыбка никак не сходила с лица.

— Я заметил, — рассмеялся Грэг. — Но ты умница. Уверен, ты войдёшь в тройку. А если не войдёшь, то они явно…

— Не ругайся, — предупредила Ксюша, улыбнувшись.

— Хорошо. Ну что, пойдём, моя мадемуазель?

Грэг галантно подставил ей руку, будто они участвовали в сцене из старого фильма о любви.

— Ты сегодня какой-то слишком милый. Совсем на себя не похож, — заметила Ксюша.

— А ты сегодня никак не можешь от меня отстать.

— Пойдём, — с тёплой улыбкой сказала она и взяла его за руку.

Они вернулись в зал и заняли свои места.

— О-о-о, поэтесса! — воскликнул Аристарх. — Всё, сегодня обязательно отмечаем. На одного разгильдяя в нашей шайке стало меньше!

— Вы собираетесь пить? — Ксюша подозрительно посмотрела на Грэга.

— Нет, конечно, нет, — поспешно затряс руками тот.

В этот момент из куртки Аристарха на пол выпала бутылка водки.

Ксюша медленно повернула голову к Грэгу.

— Ну-у… — протянул он, разводя пальцы на небольшое расстояние. — Совсем чуть-чуть. Но если ты не хочешь, мы, конечно, не будем.

Девушка ничего не ответила и села рядом с подругами.

— Ксюш, ты очень хорошо выступила, — поддержала её Марина.

— Блин, я там со страху чуть не умерла, — призналась Ксюша с мягкой улыбкой.

Конкурс подходил к концу, но результаты должны были объявить только после выступления участников во всех номинациях. Поэтому ребятам оставалось лишь томиться в ожидании.

Кульминацией вечера стала номинация «Лучший голос». Ведущий один за другим приглашал на сцену певцов, и каждый старался задеть самые тонкие струны жюри. Грустные, проникновенные песни погружали зал в атмосферу воспоминаний, будили ностальгию по несбывшимся надеждам и старым ошибкам.

Ксюша давно забыла о своём волнении и снова влилась в шумную атмосферу компании. Она смеялась так громко, что иногда была вынуждена останавливаться, чтобы перевести дух, а потом одёргивала Грэга за его бесконечную и, по её мнению, совершенно бессмысленную болтовню.

— Я сейчас, — бросил Грэг, поднимаясь с места. — Пойду горло промочу… то есть, проветрюсь.

— Возвращайся быстрее, результаты на носу! — крикнула ему вслед Ксюша.

Мальчишки из их компании дружно поднялись и потянулись за ним на выход.

Тем временем на сцене сменялись последние пять конкурсантов, а Гриши и его парней в зале всё не было видно. Ксюша уже начала нервно поглядывать на дверь. И тут случилось нечто совершенно невообразимое.

Ведущий только-только вышел на сцену, собираясь объявить финал конкурса, как из-за кулис внезапно высунулась чья-то наглая рука, бесцеремонно сцапала его за шиворот и утащила во тьму кулис. За сценой что-то глухо звякнуло, раздался короткий вскрик, и спустя секунду перед микрофоном материализовался… мужик в грязных строительных сапогах и рабочих штанах. Поверх этого великолепия был наспех натянут тот самый пиджак ведущего, исчезновение которого никто в жюри еще не успел осознать.

— Итак… — мужик громко икнул, слегка покачиваясь на негнущихся ногах. — Наш… ик!… последний участник. Григорий Соболев! Одиннадцатый класс. Школа… — лже-ведущий на секунду завис с абсолютно иступленным выражением лица, беспомощно оглядываясь на кулисы в поисках подсказки. — Какая школа-то? — громко прошептал он прямо в микрофон.

Получив из темноты невидимый подзатыльник, он поспешно кивнул:

— Школа номер один! Рукоплещем, товарищи!

После недавнего веселья Ксюша с подругами растерянно переглянулись, вообще не понимая, что за балаган разворачивается на сцене. Ксюша приподняла бровь, пристально разглядывая покачивающегося оратора в грязных сапогах.

И тут тишину зала буквально разорвал плотный гитарный аккорд. Следом, словно пушечный залп, грянула мощная барабанная дробь. Звуки, полные дикого, первобытного напряжения, мгновенно заполнили Дворец молодежи, заставив всех присутствующих затаить дыхание.

Зрители, уже сморенные скукой и готовые провалиться в сон, разом встрепенулись. На сцену лавиной вывалилась вся банда Грэга, ведомая тем самым строителем в чужом пиджаке. Парни выстроились шеренгой у микрофонных стоек и единым, оглушительным хором грянули вступление, повергая зал в полный ступор.

А затем, словно гром среди ясного неба, к микрофону вышел Грэг. И зал буквально взревел.

Это был не просто концерт — это был самый настоящий побег из тюрьмы серости и скуки! Восьмидесятые, провинциальный Дворец молодёжи, строгие партийные судьи в первом ряду — и тут выбегает семнадцатилетний Грэг в кожанке наголо, с безумным взглядом и диким запасом энергии, способным зажечь целую электростанцию.

Парни из его банды, подхватив стойки с микрофонами, грянули оглушительное:

— ХЕЙ! ХЕЙ! ХЕЙ!

Аристарх на заднем плане выдал на гитаре такой ревущий, грязный рокерский рифф, от которого у членов жюри в первом ряду едва не вылетели вставные челюсти. Грэг схватил микрофон, крутанул его в воздухе, как настоящий рокер с обложки журнала, и, глядя прямо на ошарашенную Ксюшу, запел с той самой дерзкой страстью:

«Опасное лекарство»

Этот зал засыпает под скучную грусть, Но я здесь не за этим — я к чёрту взорвусь! Ты прячешь улыбку, ты строишь броню, Но я этот лёд за секунду сожгу! Врачи говорят, что я сошёл с ума, Но моё заболевание — это ты сама!

На припеве вся банда у микрофонов взорвалась синхронным хором, подпрыгивая на месте под мощнейший бит:

Твоя любовь — это опасное лекарство, От которого рушатся все государства! Она жжёт мои вены, кипятит мою кровь, Ты — мой сладкий яд, ты — моя любовь! И я хочу ещё! Мне нужна эта доза!

Зал, который ещё пять минут назад засыпал под унылые баллады о комсомоле и осени, впал в экстаз. Девчонки на задних рядах вскочили с мест и начали визжать, а Ксюша… Ксюша сначала от шока закрыла лицо руками, краснея до кончиков ушей, но сквозь пальцы было видно, как на её лице расплывается улыбка.

Грэг легко спрыгнул со сцены прямо на пол зала, на ходу распутывая длинный шнур микрофона, и быстрыми, размашистыми шагами ринулся по центральному проходу. Подлетев к её ряду, он опустился на одно колено прямо напротив раскрасневшейся Ксюши и запел ей прямо в глаза:

Слышишь, хватит от всех свои чувства скрывать! Нам пора эти правила вместе ломать! Мне не нужен покой, мне не нужен диплом, Если я заболел тобой этим днём!

На последних словах одним приглашающим жестом он протянул ей руку. И она, словно околдованная его голосом и этой безумной дерзостью, доверчиво вложила свою ладонь в его пальцы и поднялась с места.

Зажав её руку в своей, Грэг увлёк её за собой обратно к подмосткам, пока парни у микрофонных стоек и весь зал подхватывали новый взрыв припева:

Твоя любовь — это опасное лекарство, От которого рушатся все государства! Она жжёт мои вены, кипятит мою кровь, Ты — мой сладкий яд, ты — моя любовь! И я хочу ещё! Мне нужна эта доза!

Вместе они взлетели на сцену. И вот тут Грэг стал просто неудержим. От его бешеной энергетики воздух под софитами, казалось, плавился. Ксюша, оказавшаяся под прицелом сотен глаз, быстро справилась с шоком. Поймав его горящий взгляд, она невольно начала покачивать плечами в такт рваному ритму, растворяясь в этой бурной симфонии.

Парни на бэк-вокале надрывали глотки, выкладываясь по полной. В зале уже не осталось ни одного равнодушного человека — даже строгие судьи невольно притоптывали ногами в такт. Гитара Аристарха зашлась в безумном финальном соло. Грэг на секунду замолчал, жадно хватая ртом воздух, а затем выдал невероятный по силе вокальный аккорд:

К чёрту рецепты! К чёрту покой! Я до последней капли твой! Жги этот зал! Добавляй огня! Ни один врач не вылечит меня! ДАВАЙ!

Твоя любовь — это опасное лекарство, От которого рушатся все государства! Она жжёт мои вены, кипятит мою кровь, Ты — мой сладкий яд, ты — моя любовь! И я хочу ещё! Мне нужна эта доза! ЕЩЁ! БОЛЬШЕ! ЕЩЁ!

Грэг резко замолчал, музыка стихла до гулкого баса, и он, глядя прямо в сияющие глаза Ксюши, выкрикнул на весь дворец молодежи:

Меня не вылечить, как ни лечи! Бесполезно звать врачей! Слышишь?! Я неизлечим!

Музыка оборвалась в один миг, оставив после себя оглушительную тишину. Секундное затишье перед бурей — и Дворец молодёжи взорвался громом аплодисментов и восторженных криков. Грэг, как истинный рок-герой, вскинул руку в приветственной «козе», крепко сжал ладонь смущённой, но светящейся счастьем Ксюши и вместе с бандой триумфально скрылся за кулисами, оставив за собой шлейф чистого безумия.

Глава 6

Я смотрел на девчонок — их лица светились таким блаженным умилением, будто они только что увидели сошествие ангела или финал самого слезливого романа в мире. А вот мальчишки… Наши взгляды были иступленными: глаза по пять копеек, рты приоткрыты. Наблюдать эти полярные эмоции у одиннадцатиклассников после выступления Грэга было по меньшей мере странно.

Признаю: рассказ был чистым, искренним и чертовски заразительным — даже несмотря на его фирменные похабные шуточки. После такой истории сразу тянуло совершить какой-нибудь безумный поступок, чтобы все вокруг тыкали в тебя пальцем и шептали: «Смотрите, вот он!». Это было похоже на кино про ту самую свободную любовь, которая раскрашивает серые будни в неоновые цвета. Нереально красиво. Словно закат, который уносит солнце во тьму, а та внезапно расцветает синим звездным небом. Эта история закрывала одну главу жизни и тут же, со скрипом, открывала следующую.

— Грэг, — вдруг встрял Кирилл, нарушая магию момента, — я чё-то не понял. Так эта «Ласточка»… это что, наша Ксения Анатольевна?

Весь класс, как по команде, снова обернулся к виновнику торжества. Честно говоря, все и так уже всё поняли, но молчали из чистой вежливости, чтобы не подливать масла в огонь и без того взрывоопасной ситуации.

Грэг на мгновение прикрыл лицо ладонью и едва слышно пробормотал в пустоту:

— Какого черта…

Ксения Анатольевна медленно обернулась к нему. Её взгляд был полон такого испепеляющего гнева, что мне стало не по себе — точь-в-точь так иногда смотрит Света. В глазах учительницы вспыхивали настоящие искры, и вся харизма, которой Грэг только что очаровал кабинет, испарилась за доли секунды.

Сейчас я нашему другу точно не завидовал. Хотя, чего греха таить, зрелище было захватывающее.

— Так, а что же вы врете? — возмутилась Ксения Анатольевна. Она явно пыталась маневрировать, чтобы уйти от прямого вопроса Кирилла, но делала это напролом. — Если уж взялись рассказывать, так рассказывайте, как всё было на самом деле!

Это была отчаянная, почти безнадежная попытка перевести разговор в другое русло, но стратегически — верная.

— Я? — Грэг нахмурился, пытаясь вернуть самообладание. — Это была чистая правда.

— Всё! — отрезала она, резко вставая из-за стола. — Неинтересно слушать. Класс, на литературу! Будете отрабатывать всё, что прогуляли за этот час.

Со всех концов кабинета раздалось жалобное, протяжное: «Грэ-э-эг…».

— Хорошо-хорошо! — Грэг вскинул руки, сдаваясь. — После того как мы ушли за кулисы…

— Нет! — Ксения Анатольевна прервала его на взлете. — Рассказывайте, куда вы ушли и в каком состоянии вывалились на сцену!

— Да в нормальном мы были состоянии, — Грэг сделал лицо невинного младенца.

— В нормальном?! То есть связать ведущего и вдрызг напиться за кулисами перед выступлением — это у вас теперь «нормально»?

Весь класс синхронно округлил глаза и, словно стайка голодных птенцов, уставился на Грэга.

— Да мы выпили-то… всего ничего, — пробормотал он.

— Ничего?! Да вы все красные были, как раки! — она затрясла руками, не в силах сдерживать возмущение. — Ещё и Василия Юрьевича в это втянули!

— Да не втягивали мы его, — уже менее уверенно отозвался Грэг. — Он сам нас, можно сказать, приобщил.

Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить Ксению Анатольевну:

— Ладно. После того как мы вышли из зала… Я, Артём и Арик… В это время на сцене какая-то девочка пела очередную душераздирающую балладу, а мы услышали за кулисами странные возгласы. Я предложил глянуть. Мы двинулись по холлу, я толкнул первую попавшуюся дверь, откуда доносились шорохи, и мы увидели вашего Василия Юрьевича.

Грэг посмотрел на учительницу:

— Он сидел там с бутылкой водки в обнимку. Увидел нас и спрашивает: «Вы кто такие?». «Конкурсанты», — говорю. «Ну и идите, выступайте», — буркнул он нам. «А вы-то чего тут сидите?» — спросил я.

И вот тут этот Василий Юрьевич начал задвигать Грэгу про бренность бытия и бессмысленную жизнь молодежи. В какой-то момент в рассказе даже Гагарин всплыл. Ну и как-то так вышло, что вся шайка Грэга уселась пить вместе с ним. Артём, правда, поначалу ломался, как красная девица, но…

Грэг хитро улыбнулся:

— Но я его уговорил.

— Это наш Аристарх Викторович-то? — не удержался я.

— Кхм, да, — Грэг криво усмехнулся. — Аристарх Викторович в юности был тот еще разбойник. Так вот… Пока мы сидели и мирно дегустировали водку, я напрочь забыл, что мне сейчас на сцену. И тут врывается ведущий. Сначала он наорал на Василия Юрьевича — а тот, между прочим, милейший души человек… — Ксения Анатольевна на этих словах лишь саркастично причмокнула. — В общем, ведущий заявил, что я выступать не буду, потому что пьян. Мы его и так, и эдак просили — ни в какую. Ну, мы за ним и рванули. Он — на выход, а Василий Юрьевич хвать его за рукав и назад. Делать нечего, пришлось парня слегка связать. Василий Юрьевич напялил его пиджак, вышел и объявил наш номер. Алкоголь ударил в голову, и мы решили: раз уж выходим, то устроим настоящее шоу. Ну и спели…

— Спели?! — взорвалась Ксения Анатольевна. — Да когда ты ко мне потом подошел, от тебя разило за версту!

— Ну и что? Я же на ногах стоял, не падал! — невозмутимо парировал Грэг. — Никто и не заметил.

— Никто?! — она уже не просто возмущалась, она выходила из себя. — Да мои родители, которые сидели в другом конце зала, после этого запретили мне с тобой даже здороваться!

— Родители?.. — неловко пробормотал Кирилл.

В кабинете повисла тишина. Ксения Анатольевна вдруг осеклась, осознав свою ошибку. Всё. Она только что раскрыла все карты. Ни у кого в классе не осталось ни малейшего сомнения: «Ласточка» — это она. Грэг снова довел её до точки кипения, заставив потерять самообладание. Она выглядела так, будто её ударили — в этом порыве была и уязвленная гордость, и неприкрытый стыд. И знаете, в этот момент никакой шарм Грэга не мог спасти ситуацию. Нам всем стало её по-настоящему жалко. Даже мне.

— Ну… было там парочка человек, — натянуто улыбнулся Грэг, пытаясь сгладить угол.

— С меня хватит, — глухо произнесла учительница. — Класс, оставайтесь здесь. Я ухожу.

— Ксения Анатольевна! — я подал голос, искренне желая её поддержать и сменить тему. — А как вы думаете, какой был самый романтичный поступок, который делали ради вас?

Я хотел как лучше. Хотел, чтобы она перестала нервничать. Но она, видимо, решила, что я тоже пытаюсь её подколоть при всех. Ксения Анатольевна резко раздула ноздри и посмотрела на меня так, что у меня внутри всё похолодело.

— Так, Миша, ты ничего не попутал? — грозно спросила она. — Ты как со мной разговариваешь? Я тебе учительница, а не подружка.

— Да он же ничего такого не спросил! — попытался вступиться Грэг.

— Ну вот и отлично. Нашли друг друга. Кореша до гроба! — выпалила она.

Это была совсем не та Ксения Анатольевна, которую мы знали — мягкая, добрая, интеллигентная. Сейчас перед нами стояла женщина, в которой бушевал настоящий шторм. Я невольно задумался: что же должно было произойти между ними восемь лет назад, чтобы этот спокойный человек превратился в оголенный нерв? Оказывается, мы вообще ничего не знаем о тех, кто нас окружает.

— До свидания, дети. Не забывайте готовиться к экзаменам, — она открыла дверь, бросив последнюю фразу уже через плечо. — Выпускной обсудим позже… напишу в группу.

Дверь закрылась. Никто не понимал, почему она так сорвалась. Вроде Грэг ничего такого ужасного не сказал… Но Света быстро развеяла наши иллюзии.

— Грэг, а ты ведь козел, — вдруг четко произнесла она.

Грэг вскинулся, в его глазах блеснула ответная злость.

— Это не ваше дело, мадемуазель! — огрызнулся он.

Но Света даже не моргнула.

— Я прекрасно понимаю Ксению Анатольевну. И понимаю, почему она так себя ведет.

— Да брось ты, Светик, — вставил свои пять копеек Матвей. — Просто бабские капризы, переклинило её на Грэге, вот и всё.

— А вот и нет! — Света сердито обернулась к нему. — Это для вас всё шуточки. Грэг… — она посмотрела на него в упор, как судья на подсудимого. — Это ведь не в первый раз было, да?

Грэг промолчал, отведя взгляд.

— Дело в том, — продолжала Света, не сводя с него глаз, — что ты совершил романтический поступок. Очень романтический, все с этим согласятся. Но все твои действия всегда были сопряжены с другой стороной, которая ложилась невыносимым грузом на плечи Ксении Анатольевны. Ты как ребенок, за которым постоянно нужно следить, чтобы он не натворил бед. И от тебя невозможно отказаться, потому что, с одной стороны, ты увлекаешь своими рассказами, мыслями, которые проникают в самое сердце. А с другой — ты вечно творишь глупости. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься.

Грэг смотрел на Свету. В его глазах отражалась не злость, а горькое признание правды. Он молчал, потому что возразить было нечего.

— Сейчас приду, — бросил он коротко и вышел из класса.

В аудитории захрустела очередная тишина. Никто даже не подумал подорваться к двери, чтобы подслушивать — стало стыдно. Мы все чувствовали себя свидетелями чего-то слишком интимного и горького.

— Как думаете, он её вернет? — шепотом спросила Оля.

— Думаю, да, — ответил я. — Но нам лучше уйти. Это уже не наше дело.

— Нет, давайте подождем, — настаивала Оксана.

А там, в коридоре, у окна, сидела Ксения Анатольевна. Она подняла голову, тяжело вздохнула и уставилась на свои дрожащие руки. Грэг медленно подошел к ней.

— К вам можно? — с жалкой, кривой улыбкой спросил он.

Учительница промолчала. Грэг робко присел рядом на скамью.

— Извини, — после долгой паузы выдохнул он.

— За что, Грэг? — она произнесла это удивительно спокойно. — За то, что ты свалил восемь лет назад и даже не попрощался? Или за то, что ты находишься здесь всего час, а я уже веду себя как последняя дура при детях?

— Нет. Ты не дура. Прости меня за то, что я снова вывел тебя из себя.

Они замолчали. Воздух между ними казался густым и невыносимо тяжелым.

— Зачем ты вернулся? — тихо спросила она.

— Я… — Грэг запнулся, — хотел вспомнить, как здесь мне было хорошо.

— Почему сейчас? — Ксения Анатольевна обернулась, глядя на него утомленным взглядом. — Почему не через десять лет? Лучше бы ты вовсе не возвращался.

— Прости меня, я знаю, ты злишься…

— Нет, — отрезала она. — Я не злюсь, Грэг. Это давно прошло. Я зла на тебя не за то, что ты уехал. А за то, что ты не дал мне даже шанса. Ты просто исчез. Я годами прокручивала в голове слова, которые хотела бы тебе сказать, если встречу. Но сейчас… — она посмотрела на него и покачала головой. — Сейчас я смотрю на тебя и понимаю: мне нечего тебе сказать.

— Ксю…

— Грэг, — она остановила его мягким, но непреклонным движением руки. — Пожалуйста. Я сама виновата, что сорвалась, но умоляю: не впутывай меня больше в свои дела. И других не впутывай. Когда-то я была частью твоей жизни…

— Ты не была частью. Ты была моей жизнью.

— Грэг! — она посмотрела ему прямо в глаза. — Я тебя не люблю. Всё кончено. Если ты приехал ради меня — ты зря потратил время. Можешь возвращаться туда, откуда приехал.

Между ними снова легла тишина — непреодолимая, как пропасть.

— Мне пора. Нужно обсудить с детьми выпускной. Уходи, пожалуйста.

Грэг смотрел на неё опустошенно. В этих глазах когда-то заключалась вся его любовь к жизни. Вся его вселенная. Теперь там была лишь пустота. Ксения встала и, не оглядываясь, направилась в сторону класса.

Грэг остался сидеть в опустошенном чертоге своих мыслей. Он достал пачку сигарет, но зажигалка в пальцах дрожала. Ему ничего не хотелось. Даже дыма.

Мы сидели в классе, замерев в напряженном ожидании. Было странно и непривычно, но абсолютно все ребята искренне переживали за них обоих. Наконец дверь скрипнула, и в кабинет вошла Ксения Анатольевна.

— А где Грэг? — тут же спросил я.

— Он уехал домой, — подчеркнуто спокойно ответила она, хотя бледность на её лице выдавала пережитую бурю. — Он приехал недавно и еще не успел навестить остальных друзей… Дети, вы меня извините за такое поведение. Мне ужасно стыдно.

— Да ладно вам, Ксения Анатольевна, че мы, не понимаем, что ли? — старался поддержать её Матвей. — И вообще, шутки у него так себе были.

Учительница признательно улыбнулась.

— Я хотела обсудить с вами кое-что важное. Скажите, вы не хотите устроить какое-нибудь представление на выпускной?

По кабинету прокатилась волна тяжелых вздохов.

— Такой вечер бывает только раз в жизни, подумайте, — мягко продолжала она. — Я, конечно, не настаиваю, но мне кажется, вам самим будет приятно, если останется воспоминание на всю жизнь.

— Да нам сразу сказали, что там даже алкоголя не будет! — буркнул Пашка. — Я лично вообще туда идти не хочу.

— Значит, ничего не будем делать? — спросила Ксения Анатольевна.

— Ну а что тут сделаешь?

— Не знаю, это ведь ваш праздник, — улыбнулась она.

Напряжение в классе спало. Ксения Анатольевна, кажется, окончательно взяла себя в руки и оттаяла, став прежней — доброй и заботливой.

— Я бы предложила, например, сделать флешмоб. Или придумать веселые конкурсы для родителей…

— Флешмоб — это же старо как мир! — послышалось из угла.

— Ну да, — подхватила Оксана. — А конкурсы и без нас ведущий устроит.

— Понятно… Значит, идея так себе.

Договорить она не успела: дверь с тихим щелчком распахнулась.

— Извините, — на пороге появился Грэг. — Забыл телефон.

Он медленно прошел к учительскому столу. Ксения Анатольевна тут же опустила глаза и сделала плавный шаг назад, пытаясь физически увеличить дистанцию между ними.

— Всё, всем удачи, ребят! — Грэг забрал с края стола мобильник и повернулся к выходу.

— Грэг! — окликнул его я.

— Да?

— Нам тут Ксения Анатольевна предложила сделать что-нибудь запоминающееся на выпускной. Чтобы было что вспомнить через годы. Но у нас идей ноль, и всё кажется скучным. А ты бы что предложил?

— Я? — Грэг замер на пороге, краешком глаза косясь на нашу литераторшу.

— Да, Грэг, что бы ты придумал? — поддержала меня Света.

— Эм… Думаю, Ксения Анатольевна знает гораздо лучше. А всё, что могу предложить я, вам либо не понравится, либо администрация школы запретит под угрозой расстрела. Так что извиняйте. Ладно, мне пора.

— Ну предложи хоть что-нибудь! — остановила его Оксана.

Грэг снова посмотрел на учительницу. Я не выдержал и пошел в атаку:

— Ксения Анатольевна, я всё понимаю, но это наш выпускной. И Грэг сейчас молчит исключительно из-за вас. Вы предложили нам сделать праздник, но адекватных идей у нас нет.

Литераторша слегка растерялась от такого выпада. Она сложила руки на груди, окинула меня взглядом, затем быстро перевела его на Грэга:

— Григорий Игоревич может говорить всё, что считает нужным. Я не влияю на его решения. Если у тебя есть предложения — говори, — обратилась она к нему подчеркнуто официально.

— Да я же сказал, что не могу предложить ничего цензурного.

— Алкоголя всё равно не будет, — с откровенной тоской в голосе резюмировал Матвей.

Класс дружно хохотнул, разряжая атмосферу.

— Ну, с алкоголем мы, пожалуй, сможем решить вопрос, — хитро прищурился Грэг.

Ксения Анатольевна снова начала заводиться, но Грэг вовремя исправился:

— Шампанское-то вам всяко разрешат, — он подмигнул нам.

Всем, конечно, моментально стало ясно, что про «шампанское» он говорит исключительно для приличия, но литераторша этой тонкой иронии не заметила. Грэг мастерски умел создавать праздник из воздуха.

В этот момент дверь распахнулась, и в класс влетел Аристарх Викторович. Увидев Ксению Анатольевну, стоящую плечом к плечу с Грэгом, он аж опешил:

— Вы ещё здесь? — обратился он к другу.

— Как видишь.

— Уже пятый час! Вы что тут вообще делаете?

Пятый час?! У нас у всех глаза полезли на лоб. Мы просидели в школе практически до самого вечера! Народ тут же зашуршал по карманам, вытаскивая телефоны, чтобы проверить, не сошел ли учитель с ума.

— Да вот, рассказывал ребятам разные байки, — невозмутимо улыбнулся Грэг.

— Какие еще байки? — Аристарх Викторович с подозрением поставил портфель на стол.

— Ну, помнишь наш рок-концерт в одиннадцатом классе?

— Ты что… рассказал им всё? — в глазах учителя музыки мелькнул неподдельный ужас.

— Ну, не то чтобы всё…

— Мы теперь знаем, как вы умеете отдыхать, Аристарх Викторович! — во всю мочь заорал Пашка, и класс взорвался хохотом.

— Грэг… я же просил просто посидеть с ними! — схватился за голову учитель.

— Да ладно тебе. Тем более, не я первый начал.

— А кто тогда?! Они дети, а мы педагоги, Грэг! — Аристарх Викторович демонстративно встал рядом с Ксенией Анатольевной, занимая оборонительную позицию плечом к плечу. — Если начальство узнает, меня уволят по статье! Я же просил: посидите тихо!

— Арик… это я сказала. У меня случайно вырвалось, — раздался виноватый голос из-за спины музыканта.

Аристарх Викторович мгновенно всё понял, сдулся и только тяжело вздохнул:

— Ладно. Время уже детское, всем пора по домам.

— Мы вообще-то еще не решили насчёт выпускного! — запротестовал я.

Странное дело — мне совсем не хотелось уходить. Теперь, когда эти трое взрослых стояли перед нами вот так, без масок и официальностей, в классе царила какая-то домашняя атмосфера. Хотелось сидеть и слушать их бесконечно.

— А что вы хотите? — устало спросил Аристарх Викторович.

— Я предложила им сделать какое-нибудь творческое выступление, чтобы запомнилось на всю жизнь, — подала голос Ксения Анатольевна.

— И какие идеи?

— Мы хотели спросить у Грэга, но он ломается и молчит, — подставил я нашего героя.

Аристарх Викторович мгновенно оценил всю катастрофичность момента. Если Грэг сейчас начнет генерировать идеи для одиннадцатого класса, анархия станет официальным гимном школы.

— Думаю, вам пока рано об этом думать. Сперва сдайте экзамены, а то в голове один ветер останется. Предлагаю вернуться к этому разговору после сдачи ЕГЭ, — серьезно произнес Грэг с долькой сожаления.

Большинство ребят, не пылавших особой страстью что-либо делать, ухватились за эту отговорку и закивали.

— Ну что, тогда расходимся? — оглядел нас Аристарх Викторович.

Все начали лениво собирать рюкзаки.

— Грэг, а как у тебя-то выпускной прошел? — вдруг выпалила Света, глядя на него снизу вверх.

Несмотря на общую усталость, все замерли в ожидании финального аккорда.

— О нет, ребятки. Всем уже пора по домам, — отмахнулся он.

— Да ладно тебе, Грэг, расскажи последнюю историю! — поддержал я Свету.

Грэг неуверенно скосил глаза сначала на Ксению Анатольевну, потом на Аристарха Викторовича… и улыбнулся.

— Так, Аристарх Викторович прав, — отрезала Ксения Анатольевна, окончательно придя в себя. — Всем пора по домам. Ваши родители наверняка уже обрывают телефоны.

— Мы можем им позвонить и сказать, что задерживаемся по уважительной причине! — тут же парировал я, не желая отпускать этот момент.

— Ксения Анатольевна, извините… — робко подала голос Света. — Я не могу ручаться за абсолютно всех, но уверена: многие сейчас отдали бы всё, чтобы дослушать историю Грэга.

Класс замер, ожидая вердикта.

Наши «законные» учителя — по литературе и музыке — явно нервничали. Они смотрели на нас как на птенцов, еще не окрепших для суровой правды жизни, от которой нас нужно оберегать. И только Грэг общался с нами как с равными. Без сюсюканья, без педагогических реверансов. Наверное, именно поэтому наш новый «друг» так молниеносно взломал оборону нашего класса.

— Извините, ребят, но тут я соглашусь с вашими учителями, — неожиданно мягко произнес Грэг. — Пора по домам. Время позднее, родители действительно будут сходить с ума.

Спорить с ним было бесполезно. С понурыми лицами, нехотя, мы потянулись к выходу, волоча рюкзаки. Гул голосов в коридоре постепенно затихал.

В кабинете остались только трое: наш новый загадочный гость и двое учителей.

Глава 7

Мы спустились на первый этаж, но уходить никто не спешил. Воздух в школьном холле буквально вибрировал от нашего шепота. Класс мгновенно раскололся на два непримиримых лагеря.

— Блин, ну он же реально крутой! — горячился Матвей, размахивая руками. — Вы видели, как он её на место поставил? Приехал через восемь лет, весь такой на драйве… Настоящий рок-н-рольщик. А Ксения Анатольевна… ну, переборщила она с журналом. Видно же, что её до сих пор штырит от него.

— «Штырит»? Ты серьезно, Матвей? — Света скрестила руки на груди и посмотрела на него как на насекомое. — Человек восемь лет назад просто исчез. Не звонил, не писал. Она тут жизнь по кускам собирала, карьеру строила, а он вваливается в класс и начинает травить байки о том, какой он герой. Это не крутость, это эгоизм высшей пробы.

— Но история про Ласточку… — робко вставила Оксана, прижимая ладони к щекам. — Это же так романтично! Он защищал её с пятого класса. Такую любовь нельзя просто так вычеркнуть.

— Романтично — это когда на руках носят, а не когда связывают ведущих и напиваются за кулисами, — отрезала Света. — Ксения Анатольевна — приличный человек, а он ведет себя как… как Грэг.

Я слушал их и понимал: правы оба. В Грэге было это странное, дикое обаяние, которое тянуло за собой, но за этим блеском скрывалась какая-то разрушительная сила. А Ксения Анатольевна сейчас казалась мне не просто строгой учительницей, а раненым зверем, который защищает свою территорию от того, кто когда-то выжег там всё дотла.

— Куда это он? — вдруг прошептал кто-то.

Мы замолчали. Грэг, не глядя по сторонам, прошёл через коридор. Его походка уже не была такой развязной. Он толкнул двери актового зала и скрылся внутри.

— Не знаю, — тихо ответила стоявшая рядом со мной Света.

Странно, но мы со Светой стояли почти вплотную. И, что ещё страннее — не ругались. Наверное, музыка Грэга или эта внезапная драма взрослых выбили из нас всё желание язвить.

Когда все ученики потихоньку разошлись, в школе воцарилась та самая неловкая тишина, которая бывает только после большого скандала. В классе наверху, должно быть, Аристарх Викторович пытался осознать масштаб катастрофы. Ему сейчас доставалось с двух сторон: за спиной — разгневанная коллега, впереди — непредсказуемый лучший друг.

А Грэг, проведя пару минут в гулкой пустоте зала, снова вышел в опустевшие школьные коридоры. Его глаза странно блестели — в наступающих сумерках казалось, что они наливаются какой-то пугающей искренностью. Он медленно прошёл по рекреациям, поднялся наверх и снова спустился на второй этаж. Его взгляд цеплялся за каждую мелочь: за выщербленную плитку на полу, за старые стенды, за привычный запах краски и мела. Он пытался понять — осталось ли здесь хоть что-то от того Гриши, который когда-то верил, что мир принадлежит ему одному?

Пройдя почти все этажи, он снова вернулся в актовый зал. Это место в нашей школе было универсальным: и столовая, и сцена, и зал для дискотек. По праздникам здесь убирали столы, выставляли скамейки, и воздух пропитывался запахом дешёвого парфюма и ожиданием чуда.

Грэгй вошёл в этот абсолютно пустой зал и медленно поднялся на сцену. Он присел на самый край, свесив ноги вниз.

За большими окнами солнце начало медленно истекать персиковым цветом. Наступал вечер.

Пустой взгляд Грэга блуждал по залу, оживляя в пустоте фантомы прошлой жизни. Он понимал, как много дров наломал. И большинство воспоминаний сейчас жгли его изнутри.

Грэг резко встряхнул головой, вырываясь из плена воспоминаний. Он огляделся вокруг. Взгляд зацепился за старую, обитую дерматином дверь школьной кладовой, где Аристарх Викторович обычно хранил инструменты. По бокам сцены высились тяжелые, пыльные колонки. На крайней скамейке у стены одиноко лежал побитый микрофон.

Грэг решительно шагнул за кулисы. Спустя минуту он вернулся, волоча в руках мотки коммутационных проводов. Он быстро подключил колонки, протянул кабель к микрофону, а затем выудил со склада старую акустическую гитару.

Щелкнул тумблер усилителя. Грэг легонько постучал пальцем по мембране микрофона. По пустому залу прокатился неприятный грохот, заставивший задрожать оконные стекла. Поставив прямо посреди сцены ободранный стул, Грэг уселся на него, поудобнее перехватив гриф гитары. Подвинул ближе наклоненную стойку. Затем вытащил телефон и нажал на воспроизведение — из динамиков полилась минусовка.

Грэг прикрыл глаза. И запел.

«Падение в огонь»

Эти стены помнят нас совсем другими, До того, как мы стали для мира чужими. Я бежал от себя, я искал свой карниз И смотрел, как моя жизнь срывается вниз. Я глушил этот гул, пробивая финал, И в угаре побед всё потерял!

Пусть кричат за спиной, что я всё проиграл, Что я сам свою жизнь без оглядки ломал. Но я сделал свой выбор, себе не соврав — Я вернулся сюда, всё с нуля начав!

Смотри, как я падаю в этот огонь! Без страховки, без скидок на прежнюю боль! Пусть рушится всё, пусть ломаются правила — Я вернулся за тем, что нам жизнь оставила! Я срываюсь со стен, я иду за тобой, Потому что я здесь, потому что живой!

Я стою на краю пред пустыми рядами, Слышишь, эти стены снова замерли с нами. Я не буду искать оправданий, причин, В этом зале пустом оставаясь один. Каждый мой шрам — это выбор мой, И я здесь до конца, потому что живой!

Мне не нужно авансов и правильных слов, Я сдираю замки с этих старых долгов! Если это падение — мой главный полёт, Я иду до конца, и пусть мир подождёт!

Смотри, как я падаю в этот огонь! Без страховки, без скидок на прежнюю боль! Пусть рушится всё, пусть ломаются правила — Я вернулся за тем, что нам жизнь оставила! Я срываюсь со стен, я иду за тобой, Потому что я здесь, потому что живой!

Я вернулся…

На первом этаже, услышав глухой стук и гул из колонок, мы все как один переглянулись.

— Пойдёмте посмотрим? — негромко предложила Света.

Ребята молча кивнули.

Когда мы бесшумно поднимались по ступеням лестницы, до нас долетел голос. Изумительный, чистый, с той самой надрывной хрипотцой. Вживую этот звук ощущался совершенно иначе — он проникал под кожу, вибрировал где-то в груди, становясь частью твоей собственной жизни.

— Это он?.. — едва слышно выдохнула Света, коснувшись моего плеча.

— Не знаю, — так же тихо ответил я.

Мы осторожно приоткрыли дверь и просочились в актовый зал, стараясь не выдать ни звука. То, что мы увидели на сцене, лишило нас дара речи.

Грэг сидел на стуле, прямо напротив наклоненного микрофона, а за большими окнами оседал персиковый закат. С каждым произнесённым словом и хриплым аккордом он, казалось, всё глубже уходил в какой-то свой, иллюзорный мир. Мы замерли у входа, и я мог только догадываться, что он переживал в эту минуту. Мне казалось, будто из пустоты зала на него смотрят фантомы всех тех, кого он когда-то предал, обидел или оставил позади.

Но главное — я был уверен, что прямо там, в пустом третьем ряду, ему мерещилась она. Его Ласточка. Что она смотрит на него своими невероятными каре-зелёными глазами, отдавая всю себя, всю свою прежнюю, чистую искренность.

Я чувствовал: ради этого взгляда Грэг и сейчас был готов абсолютно на всё. Пойти против закона, взбунтоваться против целого мира, бросить вызов самим богам и отдать собственную плоть на растерзание. Похоже, только там, в этом призрачном отражении прошлых лет, оставалось спасение для его израненной души — души, пробитой старыми ошибками, заставлявшими сердце кровоточить беззвучными слезами.

От того циничного, развязного и наглого Грэга, который последние три часа паясничал перед нами, не осталось абсолютно ничего. Сейчас на сцене сидел человек, до самого основания пронизанный оголённой болью. У него был невероятный голос. Он пел с закрытыми глазами, бережно перебирая струны, будто представлял, что сцена вовсе не пуста. Будто он пел для кого-то конкретного, кто стоял прямо перед ним.

Я быстро огляделся. Парни стояли, забыв закрыть рты, девчонки заворожённо хлопали ресницами, боясь упустить хоть один его жест.

Мы максимально тихо, на цыпочках, прошли вглубь зала и опустились на выставленные в ряд банкетки. Никто не проронил ни звука. Мы смотрели на нашего «учителя» горящими глазами. Думаю, в этот момент у каждого в голове крутился один и тот же вопрос (у меня-то уж точно): «Неужели это и есть тот самый рок, о котором он нам говорил?»

И тут в дверном проеме у входа появились Аристарх Викторович и Ксения Анатольевна.

Это было поразительно, но в тот вечер лица взрослых были настолько открытыми, что на них без труда читалось абсолютно всё, что они чувствовали. Словно Грэг своей песней сорвал с них все маски. Аристарх Викторович стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к косяку. На его губах блуждала горькая улыбка. На его лице застыла какая-то теплая усталость — забота о друге, который всю жизнь оставался непутевым мальчишкой, вечно приносящим одни проблемы. И Аристарх принимал его таким.

А Ксения Анатольевна… На секунду мне показалось, что её лицо выражает то же, что и у Аристарха, но нет. Это было нечто гораздо большее. Что-то настолько глубокое и взрослое, чего я в свои семнадцать лет еще никогда не испытывал и не знал.

Когда песня уже близилась к финалу, Ксения Анатольевна резко развернулась и ушла. Аристарх Викторович порывался остановить её — даже сделал шаг вслед, но вовремя передумал. Он лишь вздохнул, тихо прошел в зал и опустился на скамейку рядом с нами.

Грэг взял последний аккорд. Музыка смолкла. Он глубоко, всей грудью вздохнул и медленно открыл глаза.

На его лице отразилось крайнее изумление, когда он увидел перед собой молчаливый зрительный зал, состоящий из десяти человек. Грэг явно смутился — он застыл, не зная, куда деть руки и что сказать.

— Грэг, ты потрясающе поешь! — первой нарушила тишину Света. — Теперь, кажется, я действительно понимаю, что ты имел в виду, когда говорил, что «сам — это рок».

Грэг в оцепенении еще несколько секунд находился в той же позе. Казалось, слова Светы пролетели где-то высоко над ним и разбились о противоположную стену. Но затем его лицо потеплело, он слабо улыбнулся и аккуратно прислонил гитару к стойке.

— Вы давно здесь?

— Да почти с самого начала песни, — ответил я.

— Вижу, вас поубавилось.

— Многие ушли домой, думали, что на сегодня всё, — продолжил я, оглядывая пустые ряды. — А потом мы услышали музыку… и вернулись.

Грэг бросил быстрый взгляд на проход у дверей, надеясь кого-то там увидеть.

— А где Ксения Анатольевна?

— Тоже ушла домой, — тихо ответил Аристарх Викторович, сидевший на лавке чуть позади нас.

Грэг молча кивнул, и в этом кивке было столько тоски, что мне на секунду стало не по себе.

— Грэг, расскажи про свой выпускной, — вдруг попросила Света.

Она сидела на лавке совсем рядом со мной. Буду честен: мне нравилось её присутствие. От неё очень вкусно пахло — какими-то нежными цветами, а её точеный силуэт в мягких лучах заходящего солнца казался невероятно хрупким. В этот момент мне хотелось, чтобы это мгновение длилось как можно дольше.

Грэг снова глубоко вздохнул, усаживаясь поудобнее на краю сцены.

— Ну, хорошо. Думаю, скрывать очевидное дальше бессмысленно — все и так поняли, что под «Ласточкой» я имел в виду вашу Ксению Анатольевну. Врать глупо. Но предупреждаю сразу: на том выпускном я натворил слишком много дел. Больше, чем за всю свою жизнь.

— Это уж точно, — подал голос Аристарх Викторович, и на его лице появилась понимающая усмешка.

Грэг тихо рассмеялся, глядя на своего верного друга.

— Было это, конечно, целую вечность назад… Но, кажется, тот безумный день начинался так…

Глава 8

Наступили жаркие, пропитанные солнцем летние дни 1989 года. Экзамены остались позади. Грэг сдал их, честно говоря, так себе — едва наскрёб на проходной балл, но его энтузиазму это вообще никак не повредило.

В два часа дня началась торжественная часть: вручение аттестатов. Парни, непривычно серьёзные в строгих черных костюмах и галстуках, тянули шеи. Девчонки порхали в роскошных платьях, которые подчеркивали их едва повзрослевшие плечи.

К тому моменту Грэг и Ксения Анатольевна не разговаривали уже месяца два, а по-настоящему расстались — того дольше. Вся школа буквально кипела от восторга: выпускной — это праздник, который бывает в жизни только раз, и эта мысль витала в воздухе, как наэлектризованный предгрозовой озон.

Ксения Анатольевна к финалу школы стала настоящей звездой, и та робкая девочка из начальных классов давно осталась в архивах памяти. Она стояла с подругами между первым и вторым этажом, поправляя прическу и щебеча о своём новом поклоннике.

— Ну и что? — спросила Катя, критически осматривая её макияж. — Он тебе нравится?

— Давай не об этом, — отмахнулась Ксюша.

— Да ладно тебе, вроде милый парень, — улыбнулась подруга.

— Только чуть-чуть, — смущенно призналась Ксюша.

— О-о, так он тебе нравится! — Катя всплеснула руками. — С другой стороны, Грэг был явно хуже. Экзамены еле сдал. Как на такого вообще можно положиться в будущем?

В этот момент у лестницы показался Грэг. Он был в неброском черном пиджаке, брюках, с привычно растрёпанными волосами и расстёгнутой верхней пуговицей белоснежной рубашки. Он медленно поднимался вверх вместе с Аристархом и Олегом. Ксюша и её мама, Кристина Алексеевна, стоявшая неподалеку, неодобрительно покосились на него. Но Грэгу было плевать. Он словно находился в своём собственном мире, наполненном невидимой музыкой и собственным, одному ему понятным стилем.

Через час началась церемония награждения. Грэга вызвали на сцену предпоследним — аттестаты выдавали по мере успеваемости, так что тут всё было ожидаемо. А потом начался настоящий праздник.

Родители и выпускники — уже почти «взрослые люди» — отправились в ресторан. По дороге все громко смеялись, обсуждали будущую жизнь, которая виделась им чем-то грандиозным и масштабным. Машины гудели вслед новоиспеченным фаворитам «настоящей жизни».

— Спорим, сегодня он что-нибудь вытворит? — шепнул Олег, пробегая мимо Ксюши.

Никому не нужно было уточнять «кто». Имя Грэга в воздухе висело само собой. Самым странным было то, что всю дорогу до ресторана он хранил гробовое молчание.

В ресторане выпуск первой школы занял весь второй этаж. Родителей предусмотрительно рассадили в соседний зал — чтобы «не видели алкоголя». У выпускников же на столах из спиртного официально стояло только шампанское, да и то — по бутылке на четверых.

Ведущий начал празднество.

Пару нелепых скороговорок — «теперь-то мы взрослые!», потом пара тостов для сплочения коллектива… Родители, понимая всю тяжесть момента, начали свою игру: каждый раз, когда их «безымянный сын» выходил в туалет, в руки ему тайком совали бутылку покрепче. Не потому, что у парня были проблемы с почками, а потому что очень уж хотелось отметить «весомость праздника».

Разогретые хмелем, они перешли к конкурсам.

— Итак, главная номинация вечера — «Король выпуска 1989»! — объявил ведущий.

Послышались выкрики:

— Максим!

— Грэг!

— Олег!

— Грэг, иди быстрее, пока не передумали! — с разных сторон полетели возгласы.

С другой стороны стола, где сидели ребята из другого класса, яростно скандировали:

— Леха, вставай!

В итоге набралось пять номинантов.

Ребята выстроились перед залом, напротив своих столов. Несколько родителей вышли в проход, чтобы лучше видеть происходящее, а кто-то остался сидеть, наблюдая за конкурсантами поверх бокалов и тарелок.

Ведущий поднял микрофон:

— Первый конкурс называется «Королевский забег»! Каждый участник должен добежать до своего стола, получить полный стакан кока-колы, вернуться на исходную позицию, выпить всё до дна и громко произнести: «Король выпуска 1989 готов к следующему этапу!»

По залу прокатился смех. Конкурсанты заняли позиции.

— На старт! Внимание! Марш!

Пять парней рванули вперёд. Грэг, как настоящий спортсмен, сначала обошёл Максима, затем чуть не столкнулся с Олегом и всё-таки добрался до своего стола.

Там его уже ждали Аристарх, Артём, Паша, Алёна и остальные ребята.

— Быстрее, Гриш! — крикнул Аристарх.

Кто-то схватил стакан, кто-то плеснул в него напиток, кто-то подтолкнул Грэга обратно. Он помчался к исходной точке, крепко сжимая стакан и стараясь не расплескать содержимое.

Именно тогда он ещё не знал, что его друзья успели внести в конкурс небольшую, но весьма существенную поправку.

Грэг остановился рядом с остальными участниками, поднял стакан и залпом выпил его.

На первых двух глотках его лицо оставалось совершенно спокойным. На третьем спокойствие исчезло. На четвёртом Грэг замер, будто внезапно понял, что напиток обладает слишком насыщенным, слишком «взрослым» вкусом.

*****

В этот момент я, слушая рассказ, не выдержал и рассмеялся.

— Что? — Света удивлённо посмотрела на меня.

— Ничего, — попытался я успокоиться. — Просто представил его лицо.

Грэг продолжал:

— В стакане была не только кока-кола, — признался он. — Аристарх с Артёмом решили добавить туда немного коньяка. Ну, по их мнению, совсем немного.

— Судя по твоему лицу, это было «немного» в их особом понимании, — заметила Света.

— Я не привык сдаваться на полпути, — усмехнулся Грэг. — Поэтому допил всё до конца.

*****

Он действительно осушил стакан, хотя лицо его в этот момент напоминало выражение человека, который по ошибке откусил самый острый перец на свете. Затем Грэг выпрямился и во весь голос прокричал:

— Король выпуска 1989 готов к следующему этапу!

Зал взорвался смехом и аплодисментами. Аристарх, Артём и Паша хохотали так, что едва не свалились под стол. Грэг бросил в их сторону убийственный взгляд, но спорить не стал. Он прекрасно понимал: если начал играть по правилам этой компании, жаловаться уже поздно.

*****

Я покосился на Аристарха Викторовича. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смеялся, время от времени кивая, подтверждал каждую деталь.

— Мы действительно протащили бутылку, — признался он. — Спрятали её под столом, в пакете с подарками. Потом понемногу добавляли себе в стаканы.

— А Грэгу вы решили устроить отдельный конкурс? — спросил я.

— Он сам напросился, — с улыбкой ответил Аристарх.

— Неправда, — возразил Грэг. — Я просто доверял друзьям.

— Это была твоя главная ошибка, — сухо заметил Аристарх.

Света покачала головой:

— И вы после этого ещё удивляетесь, что Ксения Анатольевна считала Грэга безответственным?

Грэг на секунду замолчал. Его улыбка стала чуть менее уверенной.

— Вот видите, — пробормотал он. — Даже спустя столько лет вы всё сводите к Ксении.

— Потому что почти все дороги в твоей жизни почему-то к ней и приводят, — спокойно ответила Света.

На несколько секунд в зале стало тише. Но ведущий уже объявлял следующий конкурс, и Грэг поспешил вернуть разговор в прежнее, более безопасное русло.

— Второй этап! — торжественно прокричал он. — Ну что, посмотрим, как будущие короли умеют не только пить кока-колу, но и думать головой.

Аристарх Викторович тихо усмехнулся.

— Вот это особенно интересно, — сказал он. — Потому что с головой у нас тогда были определённые сложности.

*****

Дальше Грэг бегло пересказал еще несколько этапов конкурса. С каждым этапом участники отсеивались. Некоторые конкурсы были банальными, некоторые — забавными, но финал перекрыл всё.

В самом конце на сцене остались только двое номинантов. Ведущий взял микрофон и торжественно обратился к залу:

— Вот они — два претендента на трон, готовые примерять корону! Но что это за короли, если у них нет верной свиты?

Правила финального испытания были просты и отчаянны. Каждый кандидат должен был рвануть в зал и собрать за собой как можно больше людей. Под зажигательную музыку нужно было вытаскивать выпускников с их мест, выстраивая за своей спиной бесконечную шеренгу — «паровозик», идущий прямо в светлое будущее.

Никаких «на старт, внимание, марш». Едва загремели первые ритмичные аккорды, оба парня бросились в проходы между столами. Второму кандидату приходилось буквально уламывать ребят, силой выдергивая их с диванов. А Грэгу… Грэгу даже напрягаться не пришлось. Стоило ему просто протянуть руку и улыбнуться, как люди сами вскакивали со своих мест. Им искренне хотелось идти за ним, быть в его команде.

Шеренга Грэга растянулась через весь ресторанный зал. Победа была безоговорочной! Зал заходил ходуном от криков и аплодисментов.

Ведущий торжественно водрузил на растрепанную шевелюру Грэга картонную корону с позолотой. «Король выпуска 1989» состоялся.

*****

— А ты расскажи, что потом было, — вдруг с хитрой ухмылкой перебил его Аристарх Викторович.

Грэг в актовом зале смутился, махнул рукой и попытался отмахнуться:

— Да ну, Арик, забей. Кому это интересно…

— Им это полезно услышать, — твердо возразил Аристарх. — Не скромничай. Скажи, что ты выкинул дальше.

— Грэг, — строго сказала Света, подавшись вперед на лавке. В её глазах горело недетское любопытство. — Рассказывай. Что ты опять натворил?

Грэг глянул на Свету, потом на меня, глубоко вздохнул с кривой улыбкой и сдался:

— Ладно…

*****

Когда аплодисменты стихли, а ведущий вручил Грэгу корону, в воздухе на мгновение зависло удивительное ощущение. Думаю, в ту минуту не только Грэгу, но и каждому в том зале казалось: вот он, мир, лежит у их ног. Впереди — океан приключений, романтика, долгие дороги. Каждому семнадцатилетнему казалось, что взрослая жизнь — это череда принципиальных побед, где нет места низким поступкам и глупым ошибкам.

И вот Грэг, словно предчувствуя, как быстро разлетится в пыль этот иллюзорный замок, шагнул к микрофону.

— Друзья! Друзья, присядьте, пожалуйста! — крикнул он с улыбкой. — Ваш король желает молвить слово!

Зал откликнулся дружным хохотом.

— Потише музыку, сделайте чуть потише, — попросил он диджея.

Музыка притихла, и над столами опустилась тишина.

Грэг на секунду опустил голову, подбирая слова, а когда поднял взгляд, его голос звучал совсем иначе — мягко, без прежнего пафоса.

— Друзья… Мамы, папы, — медленно начал он. — Можно ли назвать этот вечер просто очередным этапом? Наверное. Станем ли мы завтра совсем другими людьми? Тоже возможно, — он неопределенно махнул рукой. — Но мне кажется, прямо сейчас мы — самые настоящие, какие только есть на всем белом свете. Вы можете мне не верить, но просто обернитесь. Посмотрите на наших родителей. Посмотрите, как искренне они сейчас улыбаются и смеются. Когда вы в последний раз видели их такими счастливыми? Говорят, школьные годы — лучшее время в жизни, которое никогда не повторится. Я раньше спорил с этим, но сейчас, кажется, соглашусь… Хоть мы и не любим признавать правоту родителей.

По залу снова прокатился легкий смех. Грэг попытался ввернуть еще какую-то шутку, но осекся. Вздохнул, собираясь с силами, и посмотрел в глубину зала:

— Самое главное… Я хочу, чтобы мы никогда не забывали, какими мы являемся прямо сейчас. Возможно, под тяжестью жизни мы станем черствее, злее, равнодушнее. Оно и понятно: тяжело сохранять свет внутри, когда на тебя валится куча проблем. Но пока что эти проблемы решали за нас наши близкие. Надеюсь, мы справимся. Надеюсь, мы сохраним этот огонь внутри, который будет согревать в самую лютую вьюгу. Будем любить…

Он замолчал. Его взгляд остановился на Ксюше. Она сидела у противоположной стены и неотрывно смотрела на него своими печальными глазами.

— …любить так, как никогда не любили, — тихо продолжил Грэг, не сводя с нее глаз. — Смущаться, бояться, кричать от счастья и замирать в тишине так, словно этот день — последний. И самое главное — учиться прощать. Сохранять это всё в себе, не закрываться и не бояться этого мира… даже после той боли, которую нам неизбежно придется ощутить. Нас одиннадцать лет готовили к выходу в этот мир. Так давайте не подведем тех, кто все эти годы не закрывал перед нами душу, пытаясь наполнить нас любовью, заботой и теплом.

Когда он замолчал, зал взорвался оглушительными аплодисментами. Кто-то улыбался, вытирая слезы, кто-то с чувством обнимал соседей по столу, глядя на Грэга — их новоиспеченного короля, который на одном дыхании увлек весь ресторан в светлое будущее.

— Друзья! — Грэг вытянул руку, призывая к тишине. — У меня для вас есть небольшой подарок. Песня, которую я написал специально для этого вечера. И если мои ребята мне помогут…

Он повел ладонью в сторону нашего стола. В ту же секунду из-за стульев поднялись Аристарх, Пашка, Алёна и Ольга. Зал ахнул от неожиданности. Аристарх быстро прошагал к диджейскому пульту, Пашка перехватил у стенки припасенную гитару, а девчонки встали у запасных микрофонов. Всё было спланировано заранее!

— Но чтобы эта песня зазвучала по-настоящему… — Грэг сделал паузу. — Мне нужен еще один человек. Ксения Анатольевна… Ксюш, ты поможешь мне?

Каждый ученик и родитель в том зале одновременно повернули головы к Ксении. В их горящих глазах читалось предвкушение чего-то огромного, чистого, теплого и сильного. Ксюша не растерялась и не стала устраивать сцен. Она лишь грустно улыбнулась, кивнула и поднялась со стула.

Грэг полез во внутренний карман своего черного пиджака и извлек оттуда аккуратно сложенный вчетверо тетрадный листок. Когда Ксюша подошла, он бережно вложил его в её тонкую ладонь. Оказывается, он задолго до этого вечера расписал всю партитуру: пометил её строчки красными чернилами, а их совместные куплеты обвел в рамочку.

Следующую минуту в зале ресторана царила суета: Грэг вихрем носился между ребятами. Подбежал к Аристарху, шепнув пару финальных наставлений по звуку, потом вернулся к Ксюше, бережно поправил стойку её микрофона и на мгновение заглянул ей в глаза. Она ответила глубоким вдохом.

Пашка ударил по струнам гитары, Аристарх запустил мелодию, и… зазвучала музыка.

«Последние дети»

Этот вечер пропах старым залом и горьким вином, Мы когда-то мечтали, что вместе отсюда уйдём. Я ловил твои тени на выцветших школьных стенах, И топил свою нежность в бессмысленных, глупых словах.

А на улице ветер качает пустые дворы, Мы — последние дети в финале забытой игры. Ты — мой раненый рок, мой безумный, отчаянный свет, Я боюсь тишины, в которой тебя больше нет.

Смейся, пока можешь! Смейся, пока мы вдвоём! Мы по тонкому льду в наше взрослое завтра идём. Пусть замолкнут оркестры, и бал наш исчезнет вдали, Мы — два берега этой продрогшей, уставшей земли.

Я наделаю дел, я нарушу все ваши табу… Я закрою глаза и доверюсь слепой судьбе. Но в кармане пиджака, среди крошек и старых стихов, Я оставлю ключи от несказанных нами грехов.

Смейся, пока можешь! Смейся, пока мы вдвоём! Мы по тонкому льду в наше взрослое завтра идём. Пусть замолкнут оркестры, и бал наш исчезнет вдали, Мы — два берега этой продрогшей, уставшей земли…

*****

Жаль, конечно, что мне не довелось услышать этот шедевр вживую. Но, зная голос Грэга и его умение выворачивать душу звуком, я уверен: это было за гранью воображения. Если честно, мне до сих пор трудно поверить, что Ксения Анатольевна вообще умеет петь. В моей голове образ нашей строгой литераторши никак не вязался с той девчонкой, которая, по словам Грэга, способна была «разрывать саму суть реальности» пронзительным вокалом. Скорее всего, Грэг, как истинный лидер, вытащил всю песню на себе, а она просто красиво подпевала… Но Грэг рассказывал это так вдохновенно, будто в тот миг они действительно слились в едином потоке и просто взорвали этот зал.

И как только он закончил рассказ, я первым делом поймал себя на том, что сижу с открытым ртом. Потом осторожно глянул по сторонам: наши ребята и даже Аристарх Викторович замерли в точно таких же позах. Челюсти слегка опущены, глаза не мигают… Со стороны мы, наверное, напоминали стаю заторможенных сов, которые пытаются осознать смысл бытия.

Ну да, нелепые шутки — это мой конек, особенно когда нужно хоть как-то разрядить атмосферу, ставшую невыносимо плотной.

— Вот это да… — первым выдохнул Пашка, нарушая тишину. — И что, Ксения Анатольевна реально так пела? Прямо рок-рок?

Грэг посмотрел на него, и в его взгляде на секунду промелькнуло то самое сияние из 1989-го.

— Парень, — тихо сказал он, — в ту ночь она была больше «рок», чем весь этот город вместе взятый.

Я посмотрел на Аристарха Викторовича. Он сидел, уставившись в пустоту, и на его лице блуждала такая странная, горько-сладкая улыбка, что стало ясно: Грэг не соврал ни в едином слове.

— Но это же ещё не конец истории? — тихо спросила Света. — Песня закончилась, а дальше что?

Грэг медленно перевел взгляд на неё. Он встал со стула и неспешно направился в дальний угол сцены, чтобы аккуратно прислонить гитару к стене.

— А дальше? — его голос стал глуше, в нём появилась металлическая нотка, которой не было раньше. — Дальше были девяностые. Драки, кровь, разборки, милиция…

Он начал выключать аппаратуру, сматывать провода, убирая всё обратно в кладовую. Аристарх Викторович, сидевший в зале, хмыкнул, подтверждая слова друга.

— Да, было, конечно, весело, — сказал он, глядя в пустоту. — Многое поменялось, не правда ли, Грэг?

Грэг не рассмеялся, но в его поникшей спине читалась глубокая ностальгия.

— Времена сильно изменили нас, — его слова звучали уже совсем иначе. — Хотя… может быть, и мир-то не менялся. Просто содержимого в нём меньше стало… не знаю, — он криво улыбнулся.

Он закончил убирать аппаратуру, вернулся и снова сел на стул посреди сцены, а мы, завороженные его голосом, сидели внизу, как призрачные зрители его личной трагедии.

— То есть ты опять что-то натворил? — тихо спросила Света.

— Натворил, Свет, натворил… — Грэг тяжело вздохнул. — Это было очень непростое время. Но рассвет того выпускного мы встречали на железной дороге, недалеко от стадиона.

— Я знаю это место, — тихо произнес я, вспоминая заброшенные рельсы.

— Туда мы ушли всем классом. Кто-то был немного побитый, кто-то полуживой, но мы были вместе. И этого было достаточно. Мы были… — Грэг сделал долгую паузу, глядя куда-то сквозь нас, — мы были живы.

Глава 9

На улице окончательно стемнело. Теплый майский вечер окутывал наш небольшой городок, но уходить никому не хотелось. Мы продолжали сидеть в полумраке, образовав какой-то островок абсолютного доверия. Будто собрались у вечернего костра в глухом лесу, и под приглушенный желтый свет школьных ламп допивали последние капли нашей уходящей детской поры. Этот вечер навсегда останется одним из самых ярких воспоминаний в моей жизни.

Мы делись сокровенным, спорили и слушали Грэга. На самом деле, дорогие друзья, Грэг — потрясающий оратор. Искусный, обладающий редким даром проникать в самые дальние уголки человеческой души. Под маской внешней напыщенности, нагловатого самодовольства и забавного клоунства скрывался глубокий ум и удивительное понимание людской природы.

Я сидел плечом к плечу со Светой. Временами наши локти случайно соприкасались через ткань одежды. Странная это штука — юность, когда такие микроскопические мелочи вдруг пробирают тебя до самого мозга костей, а внутри, в неокрепшей груди, взрывается настоящее волнение. Я понимал, что еще совсем глуп и не дорос до «взрослых» чувств, но всё, что я испытывал в те секунды, казалось мне в тысячу раз реальнее и сильнее всей их «взрослой» жизни. Я ощущал какое-то трепетное тепло. И, знаете, на мгновение мне показалось, что Света чувствует ровно то же самое: она как-то застенчиво, невпопад, тоже пыталась задеть мою руку.

Что касается Грэга… Он действительно не походил ни на кого, кого я знал до этого. Он чувствовал мир на какой-то иной частоте. И, кажется, он всё прекрасно видел. Каждый раз, когда мы со Светой случайно соприкасались руками, на его губах появлялась улыбка. Я считывал её по его взгляду, по мягким словам, которые он подбирал. Порой в его речах доминировал сухой разум, порой — чистая эмоция. Но главное — каждое его слово долетало до наших еще не запачканных взрослой фальшью душ. Он до боли отличался от тех взрослых, которые любят корчить из себя бывалых героев, прошедших девять кругов ада, и у которых не осталось ничего, кроме желаний вбивать свой горький опыт в незрелые умы. Если вся жизнь сводится только к накоплению цинизма, то зачем вообще жить?

Эти странные, взрослые мысли промелькнули в моей голове, но Грэг вырвал меня из них:

— А знаете, — он запрокинул голову и улыбнулся, — я всё равно не хочу возвращаться в школу. Разве что на день-два… Посидел бы в столовке, сходил бы на географию или физику. Предметы дурацкие, конечно, но на них всегда было весело.

Грэг обвел нас взглядом. На его лице читалась глубочайшая искренность и детская частичка счастья. Кто знает, может, в своих фантазиях он прямо сейчас бродил по тем самым коридорам 1989 года? Это останется его тайной.

Но этот человек показал мне, как нужно чувствовать этот мир. И за это я буду благодарен ему всегда.

— Грэг, так разве ты не хочешь вернуть то веселье? — тихо спросила Света.

— Не знаю, — прищурился он. — Наверное, нет. Веселиться ведь нужно уметь не только в детстве.

— Именно поэтому ты и заявился сюда спустя восемь лет? — с доброй ухмылкой подколол его Аристарх Викторович.

— Именно! — расхохотался Грэг. А потом его взгляд стал глубоким и легким одновременно. — Но знаете… это самое лучшее место из всех, где я когда-либо был. Мы всегда становимся теми, кого находим и на кого равняемся в школьные годы. И если тебе посчастливилось встретить настоящего друга, — Грэг с нежностью взглянул на Аристарха Викторовича, — то никогда, слышите, никогда не позволяйте жизни его у вас отнять.

Свету, судя по всему, волновала совсем другая граница бытия. Выпрямив спину, она спросила:

— А как же любовь?

Грэг мягко улыбнулся, но тут же его улыбка чуть угасла. На лице появилась уловимая тень грусти, мешавшаяся с приливом удивительной теплоты. Мне трудно подобрать точные слова, но в нем сплелось всё сразу. Он посмотрел на Свету добрым взглядом и произнес:

— Нет сильнее любви, обретённой в школе. Это самая чистая, самая сильная и искренняя… Самая, самая. И она живёт в нашем сердце всю оставшуюся жизнь, потому что позже мы уже просто не способны на такие чистые и незамутнённые ощущения.

После этого он немного подался корпусом вперед и замер, глядя на Свету, которая обдумывала его слова. А затем он сказал тихо, но с таким теплом, от которого у меня внутри всё сжалось. Кажется, этот голос надломил что-то хрупкое в Свете — она резко подняла голову, заглянув Грэгу прямо в глаза.

— Сохраните это.

Я сидел, нахмурив брови, совершенно не понимая, с чего вдруг он обращается именно к Свете. Между ними словно проскочила искра ментальной связи. Света понимающе кивнула ему в ответ. Странные всё-таки они люди… то есть, мы.

— Ну что ж, — Грэг поднялся со стула. — Думаю, нам пора по домам.

Никто не возражал. Воздух в зале был настолько наэлектризован смыслом, что все интуитивно чувствовали: на этой высокой ноте нужно поставить точку. Нам всем было о чём подумать в одиночестве.

Мы накинули рюкзаки и потянулись к выходу из актового зала. В наступившей тишине повисли сбивчивые прощальные реплики: кто-то робко бросил: «До свидания, Грэг!», кто-то тихо сказал: «Пока…».

Но у самого порога он нас остановил:

— Эй, мужчины! Вы что, прощаться не собираетесь?

С широкой улыбкой Грэг шагнул нам навстречу и протянул руку. Мы по очереди подходили к нему, пожимая крепкую ладонь, и каждый из нас физически чувствовал то необыкновенное тепло, которое от него исходило.

Оставив нас у дверей, он вернулся на сцену к Аристарху Викторовичу, и они принялись вдвоём сматывать оставшиеся провода. Мы вышли в темный коридор, но в душах ещё долго звенели отголоски этой встречи. Грэг принёс с собой не просто байки из прошлого — он оставил нам ощущение доброты, чистоты и какой-то обнаженной искренности.

На прощание, переступая порог школы, я обернулся. Лицо Грэга было наполнено выстраданным умиротворением. Они с Аристархом Викторовичем переглянулись, легко улыбнулись друг другу и крепко, по-братски обнялись.

Мне вдруг отчетливо показалось: вот она, настоящая, проверенная годами дружба. Между ними тоже существовала какая-то своя, невидимая глазу связь. Интересно… сколько вообще таких невидимых нитей сплетает наш мир?

*****

Мы высыпали из школы и принялись наперебой обсуждать Ксению Анатольевну, Аристарха Викторовича и, конечно же, нашего неукротимого Грэга. И знаете… впервые на моей памяти класс не гудел хаотичной толпой. У нас шёл живой, осмысленный спор — каждый делился своими мыслями, и, что самое удивительное, все друг друга слушали.

Неужели это Грэг так на нас повлиял? Могу сказать одно: то, как он изящно подлавливал нас на наших же словах, отложилось у меня в голове надолго. Я вдруг поймал себя на том, что стал пристально слушать каждого. Видимо, в этом есть что-то гораздо более глубокое и таинственное, чем просто слепое выпячивание собственного «Я».

В какой-то момент мы со Светой немного отстали от остальных и даже не заметили, как оказались вдвоём на тихой вечерней улице.

— О чём задумался? — нарушила тишину она, повернувшись ко мне лицом.

— О чём?

— О нём, — пояснила Света. — О Грэге.

— Да так… — протянул я. — У меня почему-то ощущение, что он сошёл со страниц какого-то хорошего фильма. И знаешь — в самом лучшем смысле. Понимаешь?

— Да, мне тоже так показалось, — кивнула она. — Словно не он копирует героев кино, а они — его.

— В точку, — улыбнулся я. — Только он всё равно какой-то… грустный.

— С чего ты взял? — живо встрепенулась Света.

— Ну… помнишь, когда он курил на подоконнике? — я начал активно жестикулировать. — У него был взгляд… точь-в-точь как у моей мамы, когда она смертельно устаёт от всего на свете. Мне кажется, внутри него прячется огромная боль. Настоящие переживания, которые он старательно прячет за маской цинизма и сарказма.

Света немного помолчала, внимательно глядя на меня:

— Знаешь… а ведь ты и сам не такой, каким кажешься.

— Это ещё в каком смысле? — нахмурился я.

— Ты постоянно дурачишься. Всё, что ты делаешь при людях — это пытаешься свести к шутке.

— А что плохого в хороших шутках?! — возмутился я.

— Ничего плохого, — спокойно парировала она. — Но с человеком иногда нужно уметь и нормально поговорить. Она заговорила чуть мягче: — Иначе зачем тебе вообще дана голова и язык?

— Ну, судя по тому, как люди пользуются головой, она многим вообще без надобности, — тут же отбрил я. — А язык — тем более. И вообще, здорово посмеяться ещё никому не вредило. Как по мне, так лучше слышать смех, чем слушать пустые нравоучения о том, как правильно жить, от тех, кто сами в этом ни черта не смыслят.

— А ты-то сам — смыслишь? — в её голосе прорезался задиристый тон нашей школьной поэтессы.

— Нет, — твердо ответил я. — Вот поэтому я и не лезу к людям со своими советами: каждый сам решает, как ему жить. Это вообще не моё дело. Люди прекрасно умеют портить себе жизни и без моих советов. Я могу лишь попытаться их рассмешить, чтобы им не было так паршиво.

— Ого… Ты у нас, оказывается, большой специалист по чужой грусти? — Света искоса глянула на меня с заигрывающей улыбкой.

В этот момент мне стало слегка не по себе. Если честно — она полезла туда, куда лезть было не нужно. Прямо мне в душу. Но злиться на неё я не мог: её улыбка была слишком доброй, чтобы видеть в ней угрозу. И всё же пускать её туда я не собирался, поэтому отмахнулся дешёвой бравадой:

— Разве что по твоей грусти из-за того, что мы до сих пор не вместе.

Шутка получилась так себе. На секунду мне даже показалось, что я задел её по-настоящему — её лицо неуловимо изменилось. Но уже через мгновение она отбила удар с филигранной точностью:

— Мечтай, Шекспир.

Мы глупо улыбнулись, оба вздохнули и продолжили путь по ночному асфальту. Знаете… мы ведь со Светой знакомы уже одиннадцать лет. Вдумайтесь только: одиннадцать лет бок о бок в одних и тех же классах! Это же чёртова половина моей жизни!

Зимой наша показная «вражда» со Светой обычно достигала своего апогея. Снежки, штурмы крепостей — всё это было лишь удобным прикрытием. Но стоило нам остаться наедине на безлюдном школьном дворе, как игра мгновенно перерождалась во что-то другое. Вроде бы мы по-прежнему толкались, боролись и швыряли друг в друга снежные комья, но в этих движениях сквозила совсем иная энергия.

После очередной такой схватки мы как-то разом завалились в глубокий сугроб. Тяжело дыша, глядя в серое зимнее небо и захлебываясь смехом, мы вдруг заговорили о том, что нас действительно волновало. О безумных мечтах, которые ни один из нас никогда не доверил бы никому другому. В те минуты сквозь ветер пробивалась такая уязвимость, которую мы никогда не позволяли себе прилюдно. Наша «ненависть» была всего лишь единственным доступным нам способом сблизиться, сбросить надоевшие маски и разглядеть друг друга по-настоящему.

А вообще… Если быть до конца честным — ведь никто из нас не знает, сколько людей когда-нибудь откроет эту книгу, — была одна история, которая перевернула всё с ног на голову. Это случилось год назад, в самом начале десятого класса.

Света тогда была главной мишенью для школьных издевательств. Пацаны, подстрекаемые завистливыми девчонками, без конца цеплялись к ней, обзывая «зубрилой» и «занудой». И это было чертовски несправедливо. За горами учебников и заумными разговорами скрывалась удивительно красивая, хрупкая девушка. Просто придурки-одноклассники не знали, с какой стороны к ней подступиться, и трусливо выбирали путь насмешек. А девчонки охотно подливали масла в огонь, чувствуя в Свете опасную конкурентку.

Я обычно наблюдал за этим со стороны, нацепив маску абсолютного равнодушия. Мол, моя хата с краю, я в этот цирк не ввязываюсь. Но в тот день внутри меня будто лопнула туго натянутая струна. Я просто физически больше не мог выносить эту скотскую жестокость. Сердце заколотилось так бешено, что удары эхом отдавались в ушах. Я вылетел из класса как ошпаренный, даже не соображая, что делаю. Помню только, как налетел на двоих самых наглых заводил и ввязался в драку. Мне тогда, конечно, знатно начистили физиономию, но и я успел задать им жару. В тот момент я был готов расшибиться в лепешку, лишь бы они заткнулись и оставили её в покое.

Когда всё закончилось, и мы остались наедине за школьными гаражами, Света плакала, не стесняясь слез. Ей было обидно, но больше всего она, как оказалось, испугалась за меня. Она сидела, сжавшись в комок и всхлипывая, а я, растерянный, неловко обнимал её за плечи, пытаясь успокоить.

И вот там, в пыльной уличной тишине, баюкая разбитые коленки, мы наконец-то увидели друг друга настоящими.

Без дурацкой бравады, без вечных споров. В её мокрых от слез глазах я разглядел не только боль, но и такое пронзительное тепло, такую благодарность, что у меня перехватило дыхание. Именно тогда мы оба поняли: между нами гораздо больше, чем просто школьная неприязнь. Этот день содрал с нас защитную пелену, обнажив чувства, которые мы так долго и упорно прятали за язвительными шуточками.

Света, не переставая всхлипывать, дрожащими пальцами пыталась стереть кровь у меня из-под носа и аккуратно промокнуть разбитую губу. Она была такой трогательной, такой беззащитной в этой своей заботе, что я, как и подобает «крутому парню», сердито ворчал, требуя, чтобы она отстала. А у самого внутри всё дрожало от её робких прикосновений.

Когда со спасательной операцией было покончено, мы поднялись на ноги. Навалилась неловкая тишина. Да-да, та самая, знаете, в которой ты вообще ни фига не понимаешь, что делать, куда смотреть и что говорить. И дай бог, чтобы в этот момент еще и живот не заурчал на всю округу! Прошу прощения за фразу «ни фига», надеюсь — это не мат. Во всяком случае, требую снисхождения, потому что у меня была крепкая тройка по русскому языку! Поэтому мы, как два окаменелых истукана, долго, не мигая, таращились друг другу в глаза.

Я впервые в жизни испытывал такое дикое, переворачивающее душу волнение. Мне безумно хотелось её поцеловать… Но я ни за что на свете не сделал бы этот шаг первым. Как, впрочем, и она. Гордость и страх были выше нас. Мой привычный мир рушился, и мне было по-настоящему страшно. Этот страх смешивался с чем-то совершенно новым, дурманящим и… прекрасным.

Не отрывая от меня сияющего взгляда, Света медленно подошла вплотную и обняла меня. Наши щеки соприкоснулись. Клянусь, в ту секунду мне показалось, что по моим венам пустили раскаленную лаву, а сердце сейчас просто проломит грудную клетку. Её тепло обжигало, а легкий, едва уловимый запах кружил голову.

И тогда она прошептала — тихо, нежно, прямо мне в ухо:

— Обними меня…

И я не смог устоять. Моё тело будто обрело независимую от разума волю, и я крепко обнял её в ответ. Это было странное чувство: с одной стороны — щемящая нежность и дикое желание никогда её не отпускать, а с другой — глухой, панический страх перед тем, что будет дальше.

Я до сих пор отчетливо помню свои ощущения в ту секунду… Словно я случайно приоткрыл дверь в комнату, войти в которую был ещё совершенно не готов. Поэтому я, по своему обычному обыкновению (надеюсь, это не тавтология, а то моя «тройка» по русскому сейчас снова передаст мне привет, ну, или уже двойка), поспешил спрятать эмоции подальше — сделал вид, будто вообще ничего особенного не произошло. И даже, кажется, глупо пошутил, чтобы хоть как-то разрядить эту атмосферу. Но внутри меня всё перевернулось. Тот момент, то мимолетное объятие осталось в памяти настоящим ожогом, вечно напоминающим о том, что между нами есть что-то гораздо большее, чем просто школьная вражда. И это «что-то» пугало меня до чертиков.

Но мы немного отвлеклись от главных событий, друзья! Прошу прощения за эти затянувшиеся мемуары. Видите, как оно бывает: когда в голове всплывает что-то по-настоящему важное, тебя заносит на поворотах так, что не затормозить.

Так вот, мы со Светой идём по асфальтовой дороге, а наш сегодняшний разговор уносится лёгким вечерним ветром, который нежно гладит кожу. На небе уже не осталось и следа от убежавшего солнца, и сумерки мягко окутывают город. Эти воспоминания нахлынули на меня так внезапно, накрыв с головой, что я на время оставил вас. Но теперь я снова здесь, на этой дороге, где кажется, что ничего не изменилось. Хотя на самом деле всё уже совсем по-другому…

— С чего ты вообще взял, что люди сами портят себе жизнь? — Света была искренне возмущена моей позицией. — Разве желание найти свою любовь, создать семью, беречь дружбу — это всё пустой звук? Ты просто ещё не дорос до таких вещей, потому и не понимаешь, — спокойно подытожила она.

— Это всего лишь желания, — парировал я. — И даже когда мы получаем то, чего хотели, мы мгновенно забываем о ценности своего выбора. Разве у тебя не было так: тебе до смерти хочется побыть с человеком, поговорить, остаться наедине как можно дольше просто потому, что рядом с ним ты чувствуешь себя настоящей? Но стоит зайти какому-то важному разговору, как ты словно блокируешься. Ты не можешь с ним согласиться, сама не зная почему, и начинаешь спорить обо всём на свете. Ты начинаешь его отталкивать. Вот тебе и главная причина, почему люди делают себя несчастными: они до ужаса боятся быть искренними. Если им что-то по-настоящему дорого, они бегут от этого, потому что понимают — после искренности их привычный, уютный мирок изменится навсегда. Или вообще разлетится к чертям на мелкие осколки.

Я перевел дыхание и покосился на неё:

— Ну а что касается того, что я «не дорос»… Что ж, не смею спорить с вами, превеликая королева девятого трона семи королевств, познавшая стихию истинной любви и тайные промыслы всего мироздания, — я картинно раскланялся прямо на ходу.

— То есть ты полагаешь, что человек вообще не способен на искренность? — заинтригованно спросила Света, оглянувшись на меня.

— Нет, почему же. Способен, — вздохнул я. — Но чем глубже его внутренний мир, чем он крепче, тем сложнее ему открыться. Потому что он понимает цену этой искренности. А те, у кого этот мир меняется ежедневно, могут проявлять её кому угодно и когда угодно. Им плевать. По одной простой причине: они просто не способны выжить в тишине собственной головы.

Света внимательно слушала, обдумывая каждое моё слово, и — скрывать не буду — мне это нравилось.

— Нет! — она вдруг резко остановилась и шутливо топнула ногой. — Не верю! Такого просто не может быть! — на её губах играла улыбка.

— Может, Светик. Ещё как может, — улыбнулся я ей в ответ.

— Нет, — она продолжила путь, упрямо вскинув подбородок. — Я не согласна!

— И какие же у тебя аргументы, о мудрейшая?

— Я пока не знаю, — Света звонко рассмеялась. — Но я обязательно подумаю и найду контраргументы!

— Что ж… Женщины… Я в нетерпении.

Я и не заметил, как мы дошли до подъезда Светы. Мы так живо болтали и смеялись обо всём, что время пролетело незаметно. Мне так хотелось продолжить этот вечер, казалось, он мог бы длиться вечно. Света обернулась, держа в руках сумку, смущенно улыбаясь и глядя на меня. В свете тусклого фонаря её глаза казались ещё более сияющими, а лёгкая улыбка делала её такой нежной и беззащитной. Она была до умопомрачения милой и красивой. Глядя на неё в этот момент, я чувствовал, как что-то внутри меня трепещет, и мне жутко не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался.

— Ну, — я неопределённо посмотрел на её пятиэтажный дом, — видимо, ты дома.

Затем я зачем-то кивнул, причмокнул… Дурак…

— Ну, мне пора.

В этот момент я заметил, как Света поджала губы, и в её глазах промелькнула грусть. Она тоже покачала головой, смиряясь с моей трусливой выходкой. Только я собрался сделать шаг, как она вдруг произнесла, глядя мне прямо в глаза:

— Ты неисправим.

Света смотрела на меня грустным взглядом, и в нём было столько искренности, столько невысказанного желания, что мне самому стало где-то внутри стыдно. Стыдно за то, что мне не хватает храбрости. Храбрости просто подойти и обнять её. Этот взгляд был полон слов и чувств, которые я прекрасно понимал, но боялся признать. Она словно предлагала мне шанс, а я, как последний трус, боялся сделать этот шаг. Готов был поклясться, что если бы я сделал хоть полшага в её сторону, мои ноги тут же подкосились бы, а сердце остановилось, и пришлось бы вызывать скорую. Этот страх был настолько сильным, что он парализовал меня, пригвоздив к месту.

— Пока, Миш, — грустно улыбнулась Света и развернулась.

В этот момент я испытал жгучую злобу на самого себя! Злость, которая выжигала меня изнутри за то, что я не могу просто подойти и сделать этот чёртов первый шаг! Да что уж тут таить, да, она мне нравится! Мне нравится Света Орлова! Аж кричать хотелось об этом на весь двор, чтобы лопнули все окна! Только вот губы не открывались, словно намертво залепленные скотчем.

И тут мне вспомнились слова Грэга из его истории…

Да, я чудаковатый, но и Грэг не ангел. Когда он рассказывал, его жизнь была наполнена яркими красками, он менял мир, преображал его, как хотел. Что до меня? Мне всё это знакомо… но только не тогда, когда я чувствую что-то по-настоящему. А если мой мир рухнет? Если у меня будет такой же грустный взгляд, как у Грэга спустя много лет? Но он смотрел так на Ксению Анатольевну… Да… Думаю, он тогда упустил свой шанс. К чёрту! Будь что будет!

Я набрался храбрости, сделал глубокий, дрожащий выдох и произнес:

— Свет, — мягко обратился я.

Она уже почти отошла. Медленно обернулась и посмотрела на меня своим растерянным, но таившим в себе робкую надежду взглядом. Может, всё-таки лучше отправить её куда-нибудь в открытый космос? А то у меня, кажется, сердце окончательно остановилось… Почему у неё такие красивые глаза?! Мне кто-нибудь сможет внятно ответить? Нет? Ну и ладно…

— Не слушай никого, — произнёс я на удивление твердым голосом. — Ты никакая не зубрила и не душнила. Ты очень красивая, милая и умная девушка. Это мы все дураки, а не ты. А достают они тебя… — я неопределённо качнул плечами, — да потому что ты всем парням нравишься.

— И тебе? — с трепетом в голосе спросила Света.

— И мне, — ответил я. — Мне всех сильнее.

Света улыбнулась. В её глазах, сияющих в желтом свете фонаря, показались игристые капельки искренности, а затем её улыбка стала счастливее. Она крепко сжала лямку сумки в руках, и мы просто стояли, глядя друг другу в глаза. Клянусь, в этот момент весь мир вокруг нас остановился. Ну, может, и не совсем остановился… но оборотов двадцать вокруг Земли мы в этой тишине точно пролетели.

И вновь это чувство… Мой мир рушился. Рушился от того, каким я себя видел все эти годы: неприступным, холодным, расчётливым. Признаться честно, я даже не ожидал от неё никаких слов в ответ. И это, наверное, удивило меня больше всего. Я просто хотел, чтобы она знала: она лучшая.

Но она ответила:

— Ты мне тоже очень сильно нравишься.

Слов больше не требовалось. Мы стояли, глупо улыбаясь друг другу, словно пара идиотов, которым открылся какой-то великий, неведомый секрет мироздания. Затем, без единого слова, просто разошлись в разные стороны. Не было ни прощаний, ни натянутых обещаний встретиться, ни этих бессмысленных фраз. Они были лишними. Слова были бессильны перед тем, что мы чувствовали. Мы просто знали, совершенно точно знали, что ещё увидимся. И не важно, что сегодня был наш последний урок, последний день, когда мы виделись в этих стенах. Потому что мы этого хотели. Это желание было сильнее любых обстоятельств, сильнее самой судьбы.

Глава 10

Грэг вышел вместе с Аристархом Викторовичем на крыльцо школы. Их окружал до боли привычный, застывший во времени пейзаж: щербатая асфальтовая дорожка, пыльные клумбы с первыми цветами, шумящие на майском ветру деревья. Но если бы кто-то в этот момент внимательно посмотрел на Грэга, он без труда разглядел бы его внутреннюю печаль. За его привычной ироничной маской скрывалось нечто гораздо большее. Наш новый друг действительно был не таким, как все. И учитель музыки — проницательный, знающий его с пеленок — сразу заметил эту свинцовую пелену тоски, окутавшую плечи Грэга.

Знаете, странное это дело — то, как наше прошлое вечно наступает на пятки настоящему. Оно толкается, теснит его, колет мелкими будничными неудачами. Но, возможно, прошлое вовсе не так ужасно, как нам кажется на первый взгляд. Вырывая исписанные страницы из тетради жизни, мы всё равно бережно храним обрывки лучших дней, проведенных в компании старых друзей под действием хмеля или отчаянной, неразделенной школьной любви. Храним память о былых глупостях, о внезапных, несвоевременных детях, о своем циничном отношении к родителям… А наши бабушки и дедушки?! Эх… Всё-таки мы обязаны помнить всё это. Даже если нам стыдно, даже если невыносимо грустно. Ведь жизнь даётся всего один раз, и главное — чтобы этих ярких страниц в нашей тетради осталось как можно больше…

Грэг со сдавленным вздохом вытащил из кармана помятую пачку сигарет. Его взгляд, полный усталости, замер на зеленом море школьного двора. Он отчаянно пытался отыскать что-то важное в этом колышущемся ковре листвы. Ему хотелось до боли в легких вдохнуть этот пыльный воздух, впитать в себя сочную зелень, расстилавшуюся у ног, обнять взглядом родные стены, каждый скол на штукатурке. Места, где он когда-то — целую вечность назад — был по-настоящему счастлив.

«Неужели я действительно вернулся?» — возможно, мелькнуло в его сознании. Но пробраться в лабиринт мыслей Грэга было почти невозможно. Его чувства, защищенные невидимым барьером, оставались для окружающих неразгаданной загадкой.

Аристарх Викторович смотрел на друга с нескрываемой радостью. В его душе поднималась мощная волна ностальгии. Он физически чувствовал, как возвращается его собственная юность — то время, когда они были неразлучны. Его Гришка стоял здесь, на этом самом крыльце, точно такой же, как прежде. Тепло прошлых лет разливалось в груди учителя музыки, и он тепло улыбнулся Грэгу, безмолвно призывая его вернуться назад, в их общую жизнь.

— Ну, как ты? — Аристарх положил крепкую ладонь на плечо друга.

— Неплохо, — Грэг натянул привычную улыбку, но глаза оставались серьезными. — Весьма неплохо, Арик.

— А здесь ведь ничего не изменилось, — Аристарх обвел рукой школьный двор.

— Да, — тихо отозвался Грэг. — Всё то же самое.

— Неужели прошло целых восемь лет? — учитель музыки покачал головой, всё еще не веря своим глазам.

— Где-то так, — Грэг хмыкнул, выпуская струйку сизого дыма. — Ну и напьемся же мы сегодня, друг.

Аристарх Викторович негромко рассмеялся:

— Напьемся. Обязательно напьемся.

Несколько минут они стояли в абсолютном молчании, пока Грэг, глядя под ноги, докуривал сигарету. Аристарх Викторович, сдерживая рвущееся наружу волнение, вкратце рассказывал ему последние новости: о том, как живет город, как дела у ребят из их старой банды.

Когда сигарета догорела до самого фильтра, они разошлись, унося в себе жгучее предвкушение вечерней встречи. Ожидание вечера горело в их сердцах, как предчувствие самого важного разговора.

*****

Грэг припарковался напротив своего дома — серой пятиэтажной коробки, где когда-то кипела его детская жизнь. Теперь здание казалось ему чужим и угрюмым. Единственной живой связью с прошлым оставалась мама, которая всё это время хранила их домашний очаг.

Грэг тяжело вздохнул, глядя на знакомые окна. За ними его ждало прошлое — не воспоминание, а настоящее, к которому он не прикасался восемь лет.

Он поднялся по лестнице, чувствуя, как с каждым пролётом всё сильнее нарастает волнение. Уже у двери Грэг услышал детский голос. Он приоткрыл дверь и увидел маленькую девочку, которая носилась из комнаты в комнату, оглушая квартиру звонким смехом.

Её лёгкость и беззаботность совершенно не сочетались с его собственным состоянием.

Девочка резко остановилась. В её взгляде не было испуга — только неподдельный интерес. Она разглядывала незнакомца так, будто перед ней появился необычный персонаж из книги.

Грэг вошёл и тоже замер.

Несколько секунд они молча изучали друг друга. Девочка склонила голову набок — Грэг машинально повторил её движение. Она нахмурилась — он нахмурился в ответ. Тогда девочка прищурилась, словно пыталась заглянуть ему прямо в душу. Грэг снова отразил её жест.

Это уже напоминало не знакомство, а маленькую дуэль. Или танец, в котором оба участника никак не хотели уступать ведущую роль.

Девочка коротко хмыкнула, объявляя игру законченной, и деловито спросила:

— А вы кто? И почему вошли без стука?

Грэг невольно усмехнулся. Маленькая собеседница выглядела настолько серьёзной, будто проводила официальный допрос.

— Думаю, мне не обязательно стучаться в собственный дом.

Он слегка прищурил один глаз.

Девочка тут же повторила его движение.

— Это ваш дом? — недоверчиво спросила она. — Вы меня обманываете! Здесь живёт Анна Юрьевна.

— Маргарита! Ты где? Мне нужна помощь! — донёсся из дальней комнаты голос его матери.

— Так кто же вы тогда, если здесь живёте? — не отступала девочка. — Я вас раньше никогда не видела.

— Я сын Анны Юрьевны. А ты кто такая, страж этого злополучного места?

— Анна Юрьевна рассказывала, что у неё есть сын, — протянула девочка, ещё сильнее сощурившись и скрестив руки на груди. — Но я вас всё равно не знаю.

Она на мгновение задумалась, перебирая в голове подходящие формулировки, а затем спросила:

— А что такое злахулуртае?

Грэг рассмеялся.

— Что?

— Вы сказали, что я страж этого… злахулуртая.

— Я сказал «злополучного места».

— А это что значит?

— Это значит, что место нехорошее. Иногда.

Девочка снова внимательно посмотрела на него, будто проверяла, не пытается ли он выкрутиться.

— Постойте… Вы Гриша?

Грэг перестал улыбаться и склонил голову.

— Допустим.

— Тогда докажите!

Грэг опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. Между ними снова завязалась эта странная игра без слов — дуэль взглядов. Они изучали друг друга с дотошностью экспертов: Грэг — с ироничным прищуром, Маргарита — с вызывающим любопытством. Какая-то необъяснимая сила притягивала их друг к другу, словно они оба читали одну и ту же захватывающую книгу, только с разных страниц.

— Да, — медленно проговорил Грэг, не отводя глаз. — Я Гриша.

— Докажи! — дерзко бросила девочка, задрав подбородок.

Они оба проигнорировали женский голос, доносившийся из глубины квартиры. Сейчас они находились в ином измерении, где существовал только этот коридор и этот спор.

— Сначала ты расскажи, что ты тут забыла? — по-детски прямо спросил Грэг.

— Я в гостях, — гордо объявила она. — Меня иногда мама оставляет у Анны Юрьевны.

— И кто же твоя мама? — Грэг продолжал внимательно разглядывать её «боевой» раскрас и косички.

В этот момент в проеме двери появилась она. Анна Юрьевна.

Время замерло. Когда её взгляд упал на Грэга, мир вокруг перестал существовать. Её глаза, всегда полные мягкого света, широко распахнулись от немого изумления. На лице на мгновение застыло недоверие, которое тут же смыло волной ослепительной радости. Из груди вырвался хриплый от волнения, но такой бесконечно родной звук:

— Гриша!..

Это имя прозвучало для него как самая лучшая музыка. Те самые руки — мягкие и нежные, запах которых он помнил сквозь годы и тысячи километров — расправились, словно крылья. Анна Юрьевна почти бежала, преодолевая последние метры до сына с какой-то невероятной скоростью.

Восемь долгих лет… Восемь лет боли, тишины и упрямой надежды. Каждая минута без него была для неё медленной пыткой. Она представляла эту встречу тысячи раз, и вот он здесь — живой, здоровый, повзрослевший и еще более широкоплечий, чем в её воспоминаниях. Огромная волна облегчения смыла все тревоги прошлого. Недостающий кусочек пазла её жизни наконец-то встал на своё место. Глаза застилали слезы, но это были слезы счастья. В эту секунду она была самой счастливой женщиной на земле.

Грэг поднялся в полный рост, понимая, что сейчас он окончательно и бесповоротно погрязнет в материнских объятиях. Он скосил глаза на Маргариту и заговорщически прошептал:

— Сейчас начнутся «сюси-масюси». Детям до двенадцати смотреть строго запрещено!

Маргарита откинула голову и залилась звонким смехом, оценив шутку. А Анна Юрьевна, не обращая ни малейшего внимания на сарказм сына, приступила к своему священному материнскому ритуалу. Начала с легких, почти невесомых поцелуев, будто пробовала на вкус — настоящий ли он? А потом перешла в наступление: крепкие объятия, в которых она была готова его раздавить, сменялись новыми и новыми поцелуями, оставляя на щеках Грэга влажные следы.

Грэг, который привык быть суровым и нагловатым «рок-н-ролльщиком», поначалу пытался держать оборону, но под этим напором чистой любви быстро сдал все позиции. Его брутальный вид таял на глазах, уступая место мальчишескому смущению.

Кульминация наступила быстро: глаза Грэга обреченно закатились, как у огромного сенбернара, которого хозяева решили искупать и закормить лакомствами одновременно. В этом взгляде было столько недоумения и нелепой покорности, что Маргарита начала просто хохотать в голос. Этот контраст между мощной фигурой Грэга и тем, как он беспомощно позволял маме «тискать» себя, был неописуем.

В общем, «сюси-масюси» состоялись в полном объеме, с серьезным перевыполнением плана.

— Раздевайся скорее! Ты почему не предупредил, что приедешь? — засуетилась Анна Юрьевна, помогая сыну.

— Да я и сам толком не знал, всё спонтанно вышло, — Грэг со вздохом стянул с себя кожаную куртку. — А это чудо-то кто такое?

— Я не «чудо такое»! Я Маргарита! — мгновенно надула губы девочка.

— Это…

Договорить Анна Юрьевна не успела. Входная дверь распахнулась, и на пороге появилась Ксения Анатольевна.

Её глаза округлились от изумления. В её взгляде на секунду промелькнуло горькое дежавю — ведь всего пару часов назад она уже пережила шок от встречи с Грэгом в школе. Но сейчас увидеть его здесь, в прихожей его матери, растерянного, домашнего и смущенного, было для неё новым ударом.

Собственно… картина, да, определенно была странная. Она ведь зашла в квартиру к матери Грэга, к женщине, с которой, видимо, продолжала общаться все эти годы. А тут — бац! — и «блудный сын» собственной персоной, стоит в коридоре, будто и не уезжал никуда на целую вечность. Ну что тут сказать? Шок номер два за один день. Женщины… они ведь всё принимают близко к сердцу, а тут такое комбо.

Ксюша застыла на пороге, отчаянно пытаясь осознать: почему он снова здесь? Почему его возвращение, как и восемь лет назад его внезапное исчезновение, кажется абсолютно непредсказуемым хаосом, ломающим её привычный мир?

Грэг, в свою очередь, не мог не заметить её покрасневшие глаза. Она плакала. И он прекрасно понимал из-за кого.

Вот тут уж извините, Грэг, но я просто обязан сказать это прямо: здесь ты — настоящий козёл! Да-да, дорогие дамы, я целиком на вашей стороне. Мы же все прекрасно понимаем, что Ксения Анатольевна реагирует так только потому, что безгранично любит этого нахала. А он появляется спустя восемь лет как ни в чём не бывало! Ну что за тип, а?

Но ладно, вернёмся к нашей сцене. Это понимание давило на обоих, добавляя и без того натянутому воздуху ещё больше неловкости. И в ту же секунду взгляд Ксении скользнул за спину Грэга — прямо на Маргариту.

Девочка стояла со сдвинутыми к переносице бровями и сердито таращилась на Грэга — так, будто этот большой дядя только что отобрал её любимую игрушку. В этом детском взгляде смешалось всё: и обида, и любопытство, и ревностный протест. Ксения Анатольевна окончательно растерялась от этой картины: вернувшийся из небытия бывший возлюбленный, который видит её заплаканное лицо, и её собственная насупленная дочь.

Вечер окончательно перестал быть томным.

— Я думала, ты всё ещё в школе развлекаешь детей своими «смешными» байками, — холодно заметила Ксения Анатольевна.

— Мама! А ты что, знаешь Гришу? — у Маргариты моментально загорелись глаза.

Грэг замер. Его мозг на секунду выдал критическую ошибку.

— Мама? — Грэг ошарашенно обернулся к Ксении. — Мама?! — он перевёл круглые глаза на свою родительницу, Анну Юрьевну. А потом медленно посмотрел вниз, на девочку: — Слышь, мелкая… а тебе сколько лет?

— Се…

— Нисколько! — резко оборвала её Ксения. — Маргарита, быстро одевайся. Мы уходим. Немедленно.

— Но я хочу остаться! — запротестовала девочка. Она подошла ближе к матери и заговорила таким тоном, будто Ксения нарушала все мыслимые законы справедливости: — Мама, это же Гриша! Сын Анны Юрьевны! Ты понимаешь? Я хочу с ним познакомиться!

— Маргарита, — в голосе Ксении зазвенели опасные стальные нотки. — Я кому сказала? Собираем вещи и идём домой!

Маленькое чудо театрально закатило глаза, тяжело вздохнуло и выдало:

— Вот ты с ним сто лет знакома, а я нет! И я хочу! Вот поэтому ты и вредничаешь. Делить его, что ли, ни с кем не хочешь?

Грэг не выдержал. Он просто прыснул и оглушительно расхохотался. Детская непосредственность Маргоши, помноженная на её внезапную ревность, была до смешного нелепой. Он откинул голову назад, искренне наслаждаясь тем, как эта маленькая бунтарка, ещё минуту назад хмурившаяся на него, теперь так отчаянно воюет за его внимание.

Но его смех оборвался мгновенно — будто кто-то резко нажал кнопку «выкл».

Грэг физически почувствовал, как в него вонзился прожигающий насквозь взгляд. Он медленно опустил голову и повернулся. Ну, конечно! Прямо перед ним, словно грозовая туча перед бурей, стояла Ксения Анатольевна. Её лицо, лишившись всякой мягкости, окаменело. Глаза буквально сверлили в нём дыру до самого сердца, и в их глубине плескалась такая ярость, что Грэгу моментально стало не до шуток. Он почувствовал себя провинившимся школьником, которого застукали за курением за гаражами.

Маргоша, с любопытством наблюдавшая за этой немой сценой, сразу приметила, как быстро сдулся её новый знакомый под суровым взглядом матери. Ещё секунду назад он заливался смехом, а теперь стоит, виновато косясь в сторону. Для девочки это зрелище было чистым восторгом.

Уголки её губ дрогнули, и лицо расплылось в широченной улыбке. Запрокинув голову, Маргарита звонко рассмеялась над этой комичной картиной. Её смех был пропитан чистой детской иронией: этот большой и сильный дядька оказался совершенно беззащитным перед её мамой. И Маргоше это нравилось.

— Маргарита! — прервала её Ксения Анатольевна. — Больше никогда со мной так не разговаривай. Собирайся, я сказала!

— Пойдём, Маргоша, — встряла Анна Юрьевна, мягко пытаясь разрядить обстановку. — Я помогу тебе одеться.

Анна Юрьевна ласково поддержала девочку за спину и повела к выходу, а маленький «живчик», не умолкая ни на секунду, продолжала ворчать себе под нос:

— Ну чё вот она? Щас бы торта поели с чаем… А она всё испортила, Анна Юрьевна…

Грэг, наблюдая за этой сценкой, невольно улыбнулся. Возившаяся с его мамой ворчащая Маргоша вызывала в нём неожиданно теплое чувство. В этой картине было столько домашнего уюта.

Но его улыбка не укрылась от Ксении. Заметив, как он смотрит на них, она почувствовала, как внутри снова закипает ярость. Эта мягкая улыбка в сочетании с его недавней растерянностью показалась ей издевательством. Но она собрала всю волю в кулак, подавила этот вулкан и заставила себя сохранить внешнее спокойствие.

И вот, когда за Анной Юрьевной и девочкой закрылась дверь комнаты и они остались в прихожей одни, Ксюша тихо произнесла:

— Она не твоя. Даже не думай об этом.

Грэг повернулся к ней, отчаянно пытаясь отыскать в её глазах хоть тень сомнения. Но там была лишь гранитная твердость. Приняв его немой вопрос, она добавила с жестоким нажимом:

— Она не твоя биологическая дочь. И не ты её отец.

Позже, сопоставив всё, я понял, как тяжело дался Грэгу тот разговор. Те слова обрушились на него, как настоящий удар под дых. Они прозвучали с такой категоричной откровенностью, что ранили его острее любого ножа. Наверное, в тот момент он почувствовал себя абсолютно чужим, отвергнутым, словно осознал, насколько лишним стал в этой жизни. Хотя разумом он, конечно, понимал Ксюшу: она защищала себя, своего ребёнка… а возможно, спасала и его самого.

Грэг тогда лишь молча кивнул — то ли соглашаясь с каждым её словом, то ли просто не найдя сил на ответ.

Тем временем в прихожую вернулась Маргарита. Девочка, всё ещё смертельно обиженная на то, что вечер так бесславно прервали, переступала с ноги на ногу. Перед уходом она бросила на Грэга долгий взгляд. В её детских глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на искреннюю грусть — или, может быть, мне просто так рассказали?

С видом маленького генерала, выполняющего секретную миссию, Маргоша натянула сандалии и крепко вцепилась в руку Ксении.

Они шагнули на лестничную площадку.

— Анна Юрьевна, спасибо большое за всё, — вежливо бросила Ксюша, изо всех сил стараясь удержать голос под контролем.

— Да что вы, право, — с искренней улыбкой ответила Анна Юрьевна, перекрывая неловкость момента. — Конечно, приходите ещё. Будем очень рады.

Маргарита, уже стоя на пороге, вдруг резко обернулась.

— Грэг, — произнесла она деловитым тоном, будто планировала самую важную сделку в своей жизни. — Мы с тобой еще познакомимся.

Девочка слегка прищурила глазки, а затем невзначай одарила его такой мимолетной, но поразительно искренней улыбкой, что у Грэга перехватило дыхание.

Он был зачарован этой маленькой театральной постановкой. Грэг молча наблюдал, как Ксения берет Маргариту за руку, и они начинают спускаться по лестнице. Он не произнёс ни слова — просто не знал, что тут можно сказать. Он лишь безмолвно держал руку на весу, маша ладонью в знак прощания и провожая их взглядом.

В груди у него нарастала грусть, похожая на тоску по чему-то, что так и не успело случиться. В этот момент ему казалось, что та самая забытая фантазия, зародившаяся в его сердце много лет назад, сейчас безвозвратно ускользает. Она уносила с собой частичку чего-то очень важного и ценного.

Глава 11

Признаюсь честно: без понятия, что там за разговор состоялся у Грэга с матерью и чем он вообще занимался в той квартире после ухода Ксении Анатольевны. Но я, пожалуй, продолжу свою историю. Ведь наши приключения на этом только начинаются.

Вечерний городок хмурил свои улочки, лениво вздыхая пылью. Хотя… пыли у нас на самом деле немного. Куда больше свежести от густых зеленых массивов, диких цветочных клумб и бескрайнего ванильного неба, подернутого жарким налётом выпускного хмеля. Наш город в каком-то смысле напоминал старый, обветшалый парк со своими странными причудами и редеющими аллеями одинокой человеческой души.

Широкие дороги, манящие в призрачное будущее, и покосившиеся, живописные русские хибары врезались осколками нелепого прошлого в наглую, угловатую архитектуру двадцать первого века. Одна церковь, пять школ, три детских сада и целых три пафосных ресторана, способных довести неокрепшие умы местных философов до чистой утопии Канта.

А дальше, за чертой города, пряталось одно совершенно заброшенное, забытое временем место. Представьте себе: железная дорога, которая, словно старый ржавый змей, извивается среди густых зарослей. Рельсы давно тронуты рыжиной, а сочная трава так и норовит пробиться между шпалами — будто сама природа пытается залечить и поглотить этот рукотворный след. А деревья… они буквально обнимают дорогу, склоняясь над ней и заговорщически шепча что-то своими ветвями.

Если проехать чуть дальше, рельсы выводят тебя к реке. Вода там настолько чистая, что на дне виден каждый камешек. И над этой речкой перекинулись два моста, похожие на две древние арки. С одной стороны мост каменный, массивный, как средневековая крепость. С другой — ажурный, железный, застывший в воздухе тонкой паутиной. Вода под ними живая, она бурлит, играет, а серебристые спинки рыб то и дело мелькают у поверхности, выпрыгивая к самому солнцу. И вокруг стоит такая первозданная тишина… только речной гул да птичий посвист. Заблудиться можно в этом зеленом царстве. Да что там — про всё на свете там забываешь.

Смотришь на эти мосты и думаешь: сколько же они всего повидали? Сколько поездов пропустили сквозь себя, сколько чужих тайн хранят? Ведь это не просто бездушный камень и железо, это кусок какой-то волшебной, навсегда потерянной сказки. Правда же?

Вот так и я сейчас сижу у окна, смотрю на пустеющий двор, потягиваю горячий чай, который заварила мама, и думаю: «Вот прошло восемь лет с тех пор, как Грэг уехал из дома. Что он чувствует теперь, вернувшись? Тоскливо ему, наверное…».

Мне кажется, у меня на его месте слезы бы наворачивались при виде этих родных просторов. Странная всё-таки штука жизнь: сначала мы крутим мысли в своей голове, а потом они начинают крутить нами…

Признаюсь, меня посещали и другие думы. А что, если бы мы со Светой действительно могли быть вместе? Ну, понимаете… как настоящие парень и девушка. На самом-то деле она умница, первая красавица, золотая медалистка… А я кто? Разгильдяй с натянутыми тройками в аттестате. И что нас ждет? Разлетимся на долгие годы в разные стороны, а потом встретимся взрослыми, и у каждого всё будет хорошо… Наверное. Возможно (надеюсь без меня у нее хорошо не будет).

Во всяком случае, вечер уже окончательно опустил свою темную пелену на асфальт, уступая место ночи. Луна, словно гигантский прожектор, выхватывала из темноты силуэты пятиэтажек, а уличные фонари с их дрожащим желтым светом казались призрачными огоньками.

И вот, в этот самый момент, когда весь город замер, мой телефон в кармане зажужжал от входящего вызова! И кто бы это мог быть, как вы думаете, дорогие друзья? Барабанная дробь… Именно! Сам Грэг!

— Ну и что ты там притих? — громыхнул в трубке его воодушевленный голос.

— Алло? — неуверенно буркнул я, пытаясь сообразить, что происходит.

— Что делаешь, спрашиваю?

— Эм… а это кто?

— Ты что, уже забыл своего нового учителя, Михаил?

— Грэг?.. То есть, Григорий Игоревич…

— Да-да, Грэг, — бесцеремонно перебил меня мой новый друг. — Так чем маешься?

— Да так… сижу, чай пью, — ответил я и в ту же секунду зачем-то вскочил со стула.

Сердце вдруг предательски заколотилось, а по телу разлилось будоражащее предчувствие.

— В окно смотришь, да? — Грэг рассмеялся, читая мои мысли. — Да, эти женщины… они доводят нас до романтического пика наедине с самим собой.

— Эм… — я не знал, что ответить на такой неожиданный выпад.

— Да всё нормально, — продолжал он, игнорируя моё замешательство. — Как со Светой прогулялись?

— А ты откуда…

— Итак, отставить, товарищ без пяти минут абитуриент. У меня к тебе простой вопрос: выпивал когда-нибудь со своими учителями?

— Что? Нет! — рассмеялся я, абсолютно ошарашенный такой постановкой вопроса.

— Отлично. Собирайся! И дуй в ресторан.

— Грэг, но я не пью…

— Да нет времени на разговоры, Мишаня! Собирайся и подгоняй! — напористый, но в то же время с мягкими нотками голос Грэга снова прозвучал в трубке, а затем связь оборвалась так же внезапно, как и началась.

Поначалу я не придал этому особого значения. Ну, Грэг и Грэг, что с него взять? Хотя… какая-то интрига, словно облачко, мгновенно повисла в воздухе.

Я вышел из комнаты, чтобы налить себе ещё чаю. Но потом, будто невзначай, глянул на часы. На циферблате светилось пол-одиннадцатого! И вдруг, откуда ни возьмись, в груди разлилось какая-то сумасшедшая уверенность… Она-то и заставила меня пулей вернуться в комнату, натянуть джинсы с рубашкой и, сорвавшись с места, пробежать через всю квартиру, крикнув на бегу:

— Скоро вернусь!

Мама тут же вышла в коридор, её глаза спросонья округлились от удивления. А я, отшутившись пару раз, выдал с невозмутимым видом:

— Этому городу нужен герой! — и вихрем выскочил за дверь.

Мама высунулась на лестничную площадку, и с нежной, но в то же время наставнической интонацией произнесла:

— Миша, давай недолго! А то я не усну! До ночи не гуляй, я переживаю!

— Всё нормально будет! — ответил я, стараясь казаться максимально непринуждённым, и уже бежал вниз по лестнице.

Я почти летел по ночной улице, торопясь в ресторан, и город вокруг меня расцветал. Шум и веселье разливались повсюду — на тротуарах толпились компании, смех раздавался отовсюду, и даже воздух, казалось, звенел от энергии. Навстречу то и дело попадались знакомые лица. Я, не сбавляя шага, успевал кивнуть кому-то, бросить короткое «привет», кому-то даже пожать руку на бегу. Здесь все друг друга знали, в нашем маленьком городке, и это чувство принадлежности к чему-то большему, словно наполняли меня изнутри, подгоняя вперёд.

Наконец я дошёл до ресторана. У входа толпилась настоящая ватага — люди стояли, оживлённо болтали, в воздухе клубился сигаретный дым. А чуть в стороне, уличный свет выхватывал из полумрака знакомую фигуру — это был Грэг.

И что меня поразило, так это то, как все к нему тянулись: то и дело кто-то подходил, пожимал руку, обнимал, смеялся, что-то рассказывал. Он был явно здешней легендой, которого знал каждый. И почему я ничего о нём не слышал раньше? Этот вопрос эхом пронёсся в моей голове, пока я смотрел, как люди окружают его, словно он — мощный магнит, притягивающий к себе всеобщее внимание.

Рядом с Грэгом стоял Аристарх Викторович, запрокинув голову и громко хохоча, время от времени хлопая Грэга по плечу. Я неуверенно подошёл ближе. Грэг, заметив меня, молниеносно вынул сигарету изо рта и, широко улыбнувшись, крикнул, махнув рукой:

— Мишаня! Давай, давай, иди сюда, давай к нам!

Аристарх Викторович обернулся, и по его лицу было видно, что он явно не в курсе всех планов Грэга.

Я неуверенно подошёл, стараясь не привлекать лишнего внимания, но Грэг тут же развернулся ко мне и хлопнул по плечу так, что я чуть не подпрыгнул.

— Итак, мы почти все в сборе! — весело провозгласил он, обводя взглядом небольшую компанию.

— Подожди, — раздался голос Аристарха Викторовича. — Ты хочешь, чтобы он с нами был?

И тут мой мир с грохотом провалился под землю. Внутри всё сжалось от жгучего стыда и мерзкого дискомфорта. Я почувствовал себя нелепым пацаном, который по глупости влез во взрослый разговор, куда его никто не звал.

— Конечно! — с искренним удивлением отозвался Грэг. — Ты же больше не его учитель.

— Ну, это как-то… неправильно, — замялся Аристарх Викторович, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Чего неправильного-то? — усмехнулся Грэг, повернувшись к нему и заговорщически прищурив один глаз. — Тебе напомнить, друг мой, что мы сами творили в его годы?

В воздухе повисло напряжение. Я стоял и не понимал, что вообще происходит, но от этого незнания становилось только паршивее.

— Так! — вдруг громко объявил Аристарх Викторович, мгновенно сменив тон, и с широкой улыбкой протянул мне руку. — Михаил, добро пожаловать на нашу скромную вечеринку!

— Вот так-то! — Грэг оглушительно расхохотался, будто только что услышал лучшую в мире шутку.

Я неуверенно пожал протянутую ладонь учителя. Она была чуть влажной от теплого ночного воздуха, а его взгляд показался мне каким-то странным — в нём сквозило легкое замешательство. Мне всё еще было неловко, но я изо всех сил постарался выдавить ответную улыбку.

Мы только-только закончили это натянутое рукопожатие, как вдруг я заметил, что Грэг резко выпрямил спину и уставился куда-то поверх моей головы. На его лице проступила восторженная улыбка. Я почувствовал легкое недоумение от такой мгновенной перемены в его настроении и, повинуясь интуиции, обернулся.

И тогда я увидел её. Свету.

Она медленно шла к нам, и это было… непривычно. Ну, мягко говоря, непривычно! Света была в обтягивающих синих джинсах и чёрной водолазке. Понимаете, все одиннадцать лет в школе я помнил её исключительно в строгой тёмной юбке и застёгнутой на все пуговицы белой блузке — этот монашеский образ намертво прирос к ней. Будто её единственным занятием в жизни было смотреть в телескоп, изучать звёзды, зубрить учебники и исправно подметать школьные кельи.

Но сейчас… Она была невероятно, до безумия привлекательна. Джинсы идеально подчёркивали её фигуру, а простая водолазка, хоть и закрывала тело, только добавляла ей какой-то манящей женственности и тайны. А волосы? Вы вообще видели эти волосы?! Да это же с ума сойти можно! Она ведь обычно стягивала их в тугой пучок, а сейчас они рассыпались по её плечам, покачиваясь в такт шагам и едва прикрывая… ну, скажем так, стремительно взрослеющие формы.

Что тут сказать? Она была чертовски очаровательна. А мне, пожалуй, определенно необходимо было срочно уходить в монахи, потому что кое-что в этот момент явно намекало, что я уже вырастаю мужчиной…

Ах, да! Стыд? Какой стыд, о чём вы? Он благополучно улетучился. Впрочем, как и моё сердце. Какой там у нас счёт? Двадцать один оборот вокруг Земли? Черт с ним, полетели…

Я всё ещё стоял, заворожённый её появлением, но какой-то внутренний щелчок заставил меня снова повернуться к взрослым. Взгляд скользнул по Грэгу, который продолжал неотрывно следить за приближающейся Светой, а затем перевёл глаза на Аристарха Викторовича.

И тут меня пронзило новое чувство — полнейшее недоумение. Наш учитель музыки смотрел на Грэга. И это был не просто взгляд. На его лице играла лукавая улыбка, а в глазах плясали заговорщические искорки. Ну всё… Тут я понял, что если ещё раз повернусь, мне определённо придётся становиться космонавтом. А эти гады запускают меня в открытый космос вообще без моего согласия!

Этот Грэг — просто псих, дорогие друзья!

Грэг затеял игру, правила которой я даже не пытался понять. И ведь как тонко, как искусно он всё провернул — я даже на секунду не заподозрил подвоха! Вот он, этот безумный кукловод, дёргал за невидимые ниточки, а я, как послушная деревянная марионетка, безвольно шёл туда, куда ему нужно. И самое абсурдное, что всё это происходило буквально через два часа после того, как мы со Светой расстались у её подъезда. Кажется, с того момента прошла целая вечность, а на самом деле — всего пара часов. И вот мы снова стоим рядом. Ситуация казалась абсолютно сюрреалистичной, словно сцена из какого-то странного артхаусного кино.

Я перевёл взгляд на Свету. Всё-таки, думаю, профессия космонавта мне отлично подходит. Но ладно, хорош об этом, а то заклинит. Главное — с будущей специальностью я уже точно определился…

Она подошла к нам так же неуверенно, как и я в самом начале. Слегка склонила голову набок и защитным жестом скрестила руки на груди, пытаясь скрыть волнение. Этот жест выдавал её с потрохами — точно так же, как и моя собственная дурацкая скованность. Мы оба внезапно оказались в дико нелепой ситуации и теперь пытались справиться с ней как умели. Эта мысль на секунду заставила меня почувствовать какое-то родство с ней. Будто нас двоих закинуло в одну лодку, которую прямо сейчас тащит по бурному, непредсказуемому течению этот сумасшедший Грэг.

Но если говорить начистоту… почему я вообще так бешено сорвался из дома? Ведь в коридоре меня осенила мысль. Ладно, «мысль» — слишком громкое слово для троечника. Надежда! Вот оно, то самое слово, которое идеально отражало моё внутреннее состояние. Надежда на то, что Грэг изначально разыгрывал всю эту комбинацию. Я втайне надеялся, что смогу увидеться со Светой. Ведь эти его хитрые улыбки на сцене актового зала, потом внезапный ночной звонок и снова дурацкие расспросы про Свету… Всё сходилось!

Но вот почему пришла она? Да неужели я ей и вправду настолько нравлюсь? Нет-нет-нет, даже не думай об этом, Миша. Не смотри на меня, красотка… Чёрт. Она посмотрела. Я же обещал себе больше не шутить про космос…

— Ну что, мои дорогие друзья! — раздался обволакивающий нас сзади голос Грэга.

Я почувствовал, как его тяжелые ладони по-свойски ложатся на наши плечи, и он начал аккуратно разворачивать нас лицом к дверям ресторана.

— Вы были приглашены на самое удивительное, грандиозное событие этого года — потрясающую вечеринку! Приказываю: на сегодняшний вечер и всю последующую ночь напрочь забыть обо всём, что связано с учёбой, экзаменами и проблемами! — он начал настойчиво подталкивать нас к ярко освещенному входу. — Потому что сегодня ваша главная задача — отдыхать на полную катушку! И да, как официальный спонсор этой программы, я оплачиваю абсолютно всё!

— Грэг… — неуверенно подала голос Света. — Мне кажется, это плохая идея.

— Да ладно тебе, почему это плохая? — Грэг тепло улыбнулся, не переставая подталкивать нас вперёд. — И вообще, раз это плохая идея, то почему ты пришла? Неужели только ради того, чтобы увидеть здесь Мишаню?

С этими словами он бесцеремонно просунул свою физиономию прямо между нашими лицами, хитро сощурился и уставился в упор на меня.

Не знаю почему, но от этой его очередной клоунской, чисто «грэговской» выходки я не выдержал и негромко прыснул. Его театральная настойчивость была настолько нелепой и абсурдной, что сопротивляться ей было просто невозможно. Я скосил глаза на Свету и заметил, как на её щеках проступил нежный румянец.

— Да ладно тебе, брось, — решил я её приободрить, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринуждённо и буднично. — Всё будет хорошо. Тем более, — я напустил на себя нарочито деловой вид, — раз уж Грэг нас сюда вытащил, значит, он понимает, что делает. Я ведь правильно вас формулирую, товарищ командир?

— Светлана! — Грэг повернулся к ней с сияющей улыбкой. — Обратите внимание: ваш мужчина обладает на редкость острым умом. Я бы на вашем месте к нему прислушался!

— Он не мой мужчина! — смущённо и, как мне показалось, излишне резко выпалила Света, мгновенно отвернувшись в сторону.

Её щеки вспыхнули ещё ярче, став пунцовыми. Я, честно говоря, даже не знал, как на это реагировать. Просто растерянно пожал плечами, переглянулся с Грэгом и тихонько усмехнулся про себя. Похоже, этот безумный вечер обещал быть куда более странным и горячим, чем я мог себе представить.

Мы вплотную подошли к дверям ресторана, и Грэг, словно заправский церемониймейстер на королевском балу, вдруг выскочил вперёд и встал прямо перед нами, преграждая путь. Его глаза так и блестели озорством, а в голосе зазвенела торжественная строгость.

— Аристарх Викторович, — Грэг торжественно обратился к нашему учителю. — Я крайне недоволен тем, как вы воспитали наше будущее поколение! Поэтому торжественно перекладываю на вас обязанность по поднятию морального духа нашей молодежи! А теперь… Все за мной!

С этими словами Грэг распахнул двери ресторана. И изнутри на нас обрушился настоящий шквал звуков: оглушительная музыка, смешанная с гулом голосов, звоном бокалов и диким смехом.

Я не успел толком ничего сообразить, как нас буквально затянуло в этот бурлящий водоворот звуков и света. Мир вокруг мгновенно изменился. И вот мы уже стояли на пороге чего-то совершенно нового, оглушительного и, казалось, безумного.

— Идемте, — прозвучал голос Аристарха Викторовича откуда-то сзади, наполненный легкой ироничной усмешкой.

Мне показалось, что он получает свой кайф от происходящего хаоса, как от хорошо срежиссированного спектакля. Я не мог с ним не согласиться. Вся эта ситуация действительно выглядела как какая-то абсурдная, но весьма увлекательная комедия.

Я сглотнул, не зная, чего ожидать дальше, и последовал за остальными внутрь, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимое выражение лица. Но внутри меня, конечно же, кипело всё: жгучее любопытство перемешалось с щекочущей тревогой. Что же будет дальше?

Глава 12

Мы шагнули внутрь, и я на мгновение остолбенел. Передо мной открылся просторный танцпол, пока еще не заполненный толпой, но уже готовый к ночным пляскам. В воздухе витали густые клубы разноцветного света, которые то и дело вспыхивали, создавая ощущение сюрреалистичного мира. Низкие басы музыки вибрировали прямо в груди, а повсюду слышался негромкий, но настойчивый звон стекла — то ли чокались бокалами, то ли кто-то неаккуратно ставил тарелку.

Мы следовали за Грэгом, пробираясь сквозь этот шумный лабиринт, пока он, наконец, не привел нас в отдельную, довольно уютную комнату. И тут моё удивление достигло апогея. В центре помещения стоял длинный, накрытый скатертью стол, буквально ломившийся от еды и напитков. А вокруг него уже расположились, по моим приблизительным подсчетам, человек пятнадцать! Кто все эти люди? Какое отношение они имеют к Грэгу? И что мы тут, собственно, забыли? Я невольно задавал себе эти вопросы, чувствуя себя всё более потерянным в этом странном вечере.

Вся эта обстановка — от громкой музыки до обилия еды и совершенно незнакомых лиц — казалась одновременно волнующей и немного пугающей. Это точно была не та «вечеринка», которую я мог себе представить. И, судя по растерянному взгляду Светы, она тоже была не вполне готова к такому повороту событий.

И тут среди этого калейдоскопа незнакомых лиц я внезапно зацепился взглядом за одно, до боли знакомое. Ксения Анатольевна сидела за столом, а рядом с ней, как всегда, находился её супруг — начальник полиции Валерий Константинович. Я невольно дёрнулся. Видеть их здесь было… более чем неожиданно. Ксения Анатольевна, как всегда, выглядела безупречно, но, кажется, тоже чувствовала себя крайне неловко. Она глубоко вздохнула, втянув щёки, пытаясь справиться с каким-то внутренним напряжением.

Но как только Грэг переступил порог комнаты, всё вокруг словно взорвалось. Со всех концов стола послышались радостные возгласы, кто-то с энтузиазмом подпрыгивал со своих мест, стремясь как можно быстрее подобраться к Грэгу и крепко обнять его. А с другого конца стола даже образовалась небольшая очередь из желающих поприветствовать «блудного сына». Это было похоже на какой-то массовый восторг, как будто Грэг был не просто обычным парнем, а какой-то легендарной знаменитостью. Я смотрел на всё это с открытым ртом, не понимая, что происходит. Неужели он действительно настолько популярен, или за этим кроется что-то другое? И почему Ксения Анатольевна и её муж здесь? Кажется, этот вечер собирался подарить мне ещё очень много сюрпризов…

— Так, — обернулся Грэг к нам, — проходим, товарищи, проходим, не стесняемся! Это мои новые друзья, — обратился он ко всем присутствующим за столом, — поэтому прошу любить и жаловать! Вон там, место есть! — Грэг указал рукой на два пустых стула, расположенных рядом с Ксенией Анатольевной.

И все действительно слушались его. Грэг, словно дирижер, быстро и четко распоряжался происходящим.

Я не мог не отметить, что когда мы только зашли в комнату, атмосфера была какой-то напряженной и чопорной, словно это была не вечеринка, а деловая встреча. Но с появлением Грэга все словно оживились, засуетились, и на лицах проступили улыбки. Этот человек действительно умел создавать вокруг себя совершенно особую, ни на что не похожую атмосферу.

В итоге, мы со Светой, следуя указаниям нашего «предводителя», сели на предложенные места рядом с Ксенией Анатольевной. Стульев больше не было, но это никого не смутило. Через две минуты Грэг с Аристархом Викторовичем вернулись, неся в руках два дополнительных стула, и расположились рядом с нами, немного потеснив остальных. Теперь мы сидели вшестером плотным кольцом, практически в самом эпицентре этого мероприятия. Мне показалось, что теперь уже точно ничего не сможет меня удивить. Но я ошибался.

— Ну что сидим-то, друзья, как на похоронах? — рявкнул Грэг, словно цирковой конферансье, обводя взглядом наш дружный, но слегка ошарашенный коллектив. — Почему рюмки у всех пустые? Меня что, никто не рад видеть, или я уже успел покрыться мхом, пока вы соизволили дойти? Так, объявляю принудительную мобилизацию на тост за встречу!

И тут началось форменное безумие. Рюмки застучали по тарелкам с частотой отбойного молотка, а руки гостей, как по невидимой команде, потянулись к бутылкам. Грэг с ловкостью уличного напёрсточника поставил передо мной стопку, в которую, не церемонясь, плеснул добрую порцию водки, а перед Светой вдруг материализовался тонкий бокал, наполнившийся полусладким вином. Кажется, он подбирал напитки интуитивно, как профессиональный сомелье, правда, изрядно перебравший во время дегустации.

Кто-то робко пытался отбиться от этой алкогольной атаки, бормоча про детей, про то, что они сегодня за рулем своей «автомобиле-повозки», а не на «мотоцикле-самокате». Но Грэг, унюхав слабость, тут же вскакивал со своего места и разыгрывал душераздирающую драму на тему «неразделенной любви к старым друзьям». Он бросался на очередную «жертву», обнимал, нагло чмокал в щеку и с самым трагическим видом, достойным Оскара, причитал:

— Ой, всё, моё хрупкое сердечко разбилось, как дешевый фужер! Я ведь так скучал, так грезил, как мы, по старой памяти, напьёмся до поросячьего визга, а вы тут… Ну просто грусть! Жаль, конечно, что я для вас — пустая трата времени…

И знаете, что самое забавное? После этого театрального представления рюмки и бокалы вновь наполнялись до краев. В ответ раздавалось обреченное: «Ну ладно, Гриш, только по одной, и чтобы я больше твоего нытья не слышал». Я смотрел на этот балаган и отчетливо понимал: Грэг не остановится. Он, как капитан пиратского корабля, уверенно вел наш фрегат прямо в эпицентр алкогольного шторма. Весь стол уже не мог сдержать смеха, осознавая, что вечер окончательно вышел из-под контроля, превратившись в уморительную комедию абсурда.

— Ну, за встречу! И, как говорится, за знакомство с моим личным гаремом! — провозгласил Грэг.

Он высоко поднял стопку, вытягивая руку к центру стола. В его хитрых глазах плясали чертенята, а улыбка была такой, будто он только что выиграл в лотерею миллион долларов. А может, и все три.

В ответ руки гостей потянулись к центру стола. По комнате раскатился дружный хор выкриков, больше похожих на боевые кличи: «За тебя, Грэг, наш повелитель бардака!», «Ура!».

Я, чувствуя полную обреченность на неизбежное веселье, поднял свою стопку с этим прозрачным «змеем-искусителем» и с храбростью смертника чокнулся со всеми подряд. А затем, отчаянно пытаясь не задохнуться от огненного поцелуя водки, залпом запив её соком. Ощущения были такие, словно получил по лицу от профессионального клоуна — дико, нелепо, но почему-то безумно весело.

— Ну, как говорится, между первой и второй — перерывчик чисто символический! — выдал очередной шедевр Грэг, едва стопки коснулись стола.

— Ну, Грэг, нее-е-ет! — раздался чей-то страдальческий вопль, напоминающий предсмертную арию из оперы про тонущего корабля.

— Конечно же, да! — отрезал Грэг с широченной улыбкой кота, дорвавшегося до сметаны.

И он снова пустился в пляс вокруг стола, как по минному полю, щедро раздавая огненную воду самым стойким бойцам. Я всерьез заподозрил, что этот человек продал душу какому-то богу вина и теперь не остановится, пока мы все не падем смертью храбрых.

И пока Грэг, работая как заведенный вечный двигатель, разливал очередную порцию «топлива», я вдруг уловил краем уха, как Ксения Анатольевна, понизив голос, обратилась к Свете. В её голосе отчётливо сквозила тревога, совершенно не вязавшаяся с общим безумием за столом. Похоже, прямо в разгар этого хмельного угара у нас намечалась отдельная, куда более острая сюжетная линия.

— Свет, это Грэг вас пригласил?

— Да, Ксения Анатольевна… — сбивчиво ответила Света.

— А восемнадцать-то вам уже есть? — с недоброй ухмылкой вклинился её супруг, Валерий Константинович.

Ну что сказать… мне этот мужик вообще никогда не нравился. Собственно, откуда я его знаю? Да попался как-то в комендантский час. Гулял допоздна, ну нас с Кириллом доблестные сотрудники и замели. Так этот Валерий Константинович потом лично пришёл в отделение и давай на нас орать, мол, полиции больше заняться нечем, кроме как нас по дворам ловить. Ещё и маму мою вызвал, гад! Нет бы по-мужски поговорить да отпустить под честное слово. А мы-то чего? Мы вообще просто в футбол играли! Да и в целом он какой-то… ну, на моржа похож, вот честное слово. С усами какими-то странными, в которых, по-моему, много чего интересного отыскать можно… при желании — даже признаки новой жизни. И как вообще Ксения Анатольевна умудрилась выйти за него замуж? Если уж совсем по-честному, она же нереальная красавица, а на его фоне — так и вовсе богиня.

Но в этот критический момент в кадре возник Грэг. Он, как всевидящее око, явно держал ситуацию под полным контролем и подошёл именно тогда, когда накал страстей достиг опасного апогея.

— Ну как вам наше молодое поколение? — с лучезарной доброжелательностью спросил Грэг, втискиваясь между нами и четой полицейских. — Пусть ребята отдыхают, Валерий Константинович, зачем нам портить такой вечер? Тем более, мы с вами ещё официально не знакомы.

Грэг радушно протянул руку начальнику полиции. Тот остался неподвижен, даже не шелохнувшись в сторону ладони этого наглеца. Грэг, ничуть не смутившись и не убирая улыбки, по-хозяйски похлопал его по плечу, как старого закадычного приятеля. От этого жеста Валерий Константинович буквально налился свинцом — было видно, каких нечеловеческих усилий ему стоит совладать с бешеным раздражением.

Затем Грэг на долю секунды обернулся к Ксении Анатольевне. Я невольно стал свидетелем их мимолётной встречи взглядов. В этом мгновенном обмене они перекинулись какими-то зашифрованными сигналами, после чего Грэг одарил её очень личной улыбкой.

— Итак, друзья, — он наклонился к нам со Светой. — Вы не дёргайтесь, отдыхайте. Сейчас я тут всех напою до нужной кондиции, и дискомфорт как рукой снимет. Они и сами-то друг с другом усидеть не могут, — он едва заметно кивнул в сторону полицейского и его жены, — так что всё будет в ажуре. Но ты, Миша, на алкоголь особо не налегай, — Грэг наставительно поднял палец. — А ты, Света, присматривай за ним. Поручаю его тебе под личную ответственность.

Я сглотнул, пытаясь осознать, что только что произошло. Казалось, Грэг ведет какую-то свою, очень сложную и рискованную игру, и, честно говоря, мне это начинало нравиться.

Грэг не соврал. И я окончательно понял это, когда один из тех гостей, что еще десять минут назад яростнее всех ратовал за трезвость и «автомобиле-повозки», вдруг грохнул кулаком по столу и заорал на весь зал:

— Ну, чего замерли-то?! Наливайте! Грэг вернулся!

И вот тут-то и началось самое настоящее безумие…

Глава 13

За столом царил форменный разгул. Прошло уже около двух часов, и пьяный, весёлый гул в комнате заглушить было невозможно. Голоса звучали всё громче, взрывы смеха то и дело сотрясали стены, а Грэг, работая как заведённый вечный двигатель, без остановки сыпал шутками.

Я, наконец-то расслабившись под действием легкого хмеля и перестав ощущать на себе чьи-либо взгляды, почувствовал пьянящее дуновение абсолютной свободы. Мы со Светой полностью увлеклись друг другом: весело перешептывались, смеялись и втихаря оценивали окружающих нас колоритных персонажей.

Вскоре к нашему краю стола подсел один из гостей — изрядно захмелевший, но жутко харизматичный мужчина. Сперва наш разговор крутился вокруг банальных школьных воспоминаний, но затем каким-то непостижимым образом плавно перетёк на бескрайние российские поля, тянущиеся вдаль железные дороги, а потом — откуда ни возьмись — в нашей беседе возник император Николай II. С логикой у этого дяденьки, надо признать, были такие же натянутые отношения, как у меня с синтаксисом русского языка.

— Ну вот, опять ты за старое! — вдруг громогласно заорал Александр Романович, распаляясь всё сильнее и обращаясь к кому-то напротив.

Он был крупным московским воротилой, который, судя по всему, приехал к Грэгу не просто выпить, а поведать миру свои глубочайшие умозаключения.

— Я тебе говорю, как на духу! Это же элементарно, Ватсон! Распад Совка, то бишь великого СССР, и вот этот наш нынешний, прости господи, период тотального потребления — это же абсолютно одно и то же! Как два пальца, понимаешь? Это же, блин, прямое следствие, а не какая-то там историческая случайность! Наше общество, мать его, эти шмотки импортные и айфоны проклятые уже с потрохами пожирают!

Мы со Светой едва сдержались, чтобы не прыснуть со смеху в голос. Переглянулись с таким видом, будто прямо на наших глазах фокусник только что распилил ассистентку. Ничего себе траектория мысли! Как мы вообще умудрились свернуть от Николая II прямиком к гибели Советского Союза?

— Александр Романович! — воскликнула Света, и в её голосе зазвенели кокетливые нотки.

Она и сама уже была слегка подшофе, но легкий хмель ничуть не умалял её красоты. Напротив — он придавал её лицу нежный румянец, а глазам — притягательный блеск. В этот момент она была просто неотразима, и меня это заводило так, что впору было снова объявлять запуск в космос. Между нами окончательно стёрлись все школьные границы. Мы могли запросто прижаться друг к другу плечами, делиться секретами и подкалывать кого-то прямо на ухо. И это казалось настолько естественным, тёплым и правильным, что я внутри просто с ума сходил от счастья.

— Давайте о чём-нибудь другом, — мягко улыбнулась Света, пытаясь увести Александра Романовича с рельсов геополитики.

В ту же секунду грозное лицо московского воротилы разгладилось, а в голосе прорезались удивительно отеческие струны.

— О чём ты хочешь поговорить, доченька? — спросил он, глядя на Свету с внезапной, но очень искренней теплотой. — Если что, ты на меня не обижайся… Просто смотрю я на тебя — ну красавица ведь! Умница, хорошенькая такая. Прямо как дочка мне!

— Ой, — рассмеялась Света, заметно смутившись от такого внезапного прилива родительских чувств. — Ну что вы, никаких обид! Продолжайте, Александр Романович, мне безумно нравится ваше красноречие.

— Во! — Александр Романович резко вскинул руку и наставил на Свету указательный палец. — Ты глянь, Мишка, девочка-то какая! А? — обратился он уже ко мне, ища мужской солидарности. — Ну золото же! Так, Светочка… О чём же ты хочешь поговорить со старым дураком?

— Ну а о чём ещё могут разговаривать умные и красивые девочки? — лукаво прищурилась Света. — О любви, конечно! Вы помните свою самую первую, школьную любовь?

В этот момент сидевшая рядом Алевтина Юрьевна, которая до этого тихо и мирно жевала салат, заметно напряглась. Её испуганный взгляд мгновенно метнулся к Александру Романовичу — видимо, она всерьёз опасалась, что под действием водки её благоверный сейчас выдаст военную тайну. Мы со Светой, перехватив этот панический взгляд Алевтины, едва не задохнулись от беззвучного смеха.

— Я тебе так скажу, — заговорщически понизил голос Александр Романович, наклоняясь к нам почти вплотную. — Всё было. Была у меня любовь — первая красавица в классе. Волосы — точь-в-точь как у тебя, Светик: шелковистые, светлые, вьющиеся слегка… А фигурка — ну просто обалденная. Леночкой её звали, — благоговейно произнёс он, боясь спугнуть призрака юности. — Ой, мы такие романтики были! Я, бывало, нарву охапку цветов в соседском огороде и бегу через весь город в ночи к ней на свидание. Подарю, она меня в щечку поцелует — и всё! Я, красный как рак, лечу обратно счастливый. А дома мне потом отец ремня прописывает по жопе за эти сорванные цветы…

Я заметил, как Света, слушая этот трогательный рассказ, расплылась в мечтательной улыбке, будто сама представляла себе эту картину из далекого прошлого.

— И где она сейчас? — не удержался я, решив красиво завершить эту романтическую сагу.

— Да дура! — рявкнул Александр Романович, и вся его ностальгическая романтика испарилась в ту же секунду. — Киданула меня прямо на выпускном и ушла к Лёве из параллельного! Чёрт её дери, что у неё в башке тогда было?! — закончил он, и в его глазах блеснула самая настоящая, до сих пор не утихшая детская обида.

От этого мгновенного контраста между поэтичным воспоминанием и суровым «да дура!» нас со Светой просто разорвало. Мы вцепились друг в друга, содрогаясь в конвульсиях безудержного хохота.

— Ну и чего вы ржёте-то? — искренне обиделся Александр Романович, не понимая нашей реакции.

— Простите… — едва выдавила сквозь слезы Света. — Просто это самая… самая романтичная история любви, которую мы когда-либо слышали!

— Да ну вас, — махнул рукой москвич, но уже через секунду не выдержал и сам оглушительно захохотал вместе с нами.

В этот момент я поймал себя на мысли, что Александр Романович — несмотря на всю свою шумность и странные теории — классный мужик. Да и вообще, я стал замечать, что у Грэга все друзья были такими же: простыми, открытыми, без дурацкого пафоса и закидонов. Никакого высокомерия или навешивания ярлыков, к которому мы так привыкли в школе. Сперва они показались мне пугающими, но Грэг оказался прав: стоило людям немного выпить, как их души сами начинали изливать искренность, обнажая настоящую, добрую суть. И это было здорово.

К моему глубочайшему изумлению, Аристарх Викторович в этой неформальной обстановке оказался совершенно другим человеком. Куда-то бесследно исчез тот пофигист, иногда недовольный и отстраненный учитель музыки, которого мы привыкли видеть на уроках. Сейчас он был абсолютно в своей тарелке: оживлённо спорил, активно жестикулировал и весело смеялся в кругу давних друзей.

Не желая упускать редчайший шанс увидеть нашего грозного «Арика» без маски, я осторожно толкнул Свету коленом под столом и кивком головы предложил пересесть поближе к его компании. Света, в глазах которой тоже загорелся нешуточный азарт, закивала и широко улыбнулась. Она долила себе вина, я плеснул в стакан ещё сока. Оставив Ксению Анатольевну, которая весь вечер просидела неподвижно и молча под боком у сурового мужа-полицейского, мы тихонько перебрались поближе к Аристарху Викторовичу.

— Музыка… — как раз в этот момент вещал наш учитель, на удивление глубоко и завораживающе. — Музыка — это ведь не просто упорядоченный набор звуков. Это чистые отголоски самой человеческой души, явленные миру. Она — дистиллят нашего общего опыта, способный в секунду возвысить человека над серой обыденностью и соединить его с чем-то бесконечно большим. Это не просто изобретение ума, это откровение, позволяющее нам постичь всю глубину и трагизм нашего существования. Именно в искусстве, в этой созидательной, безумной силе, и кроется наша уникальность. Это то, что отличает нас от бессловесного животного мира, обрекая на вечный поиск смысла, красоты и божественного. Ибо искусство — это единственный мост, способный соединить смертного человека с вечностью…

Боже мой… Как же красиво он говорил! Его речь лилась плавно, обволакивая и увлекая за собой. А ведь на уроках в школе его бубнеж у доски вызывал у нас только непреодолимое желание доползти до парты и уснуть! Все его слова там казались сухими, бесцветными и скучными. На самом деле, он был человеком очень харизматичным, веселым, даже, я бы иногда сказал, хулиганом. Но, видимо, возможно, запал в какой-то момент пропал, или ему просто было пофиг — сейчас уже мало это разберешь. Но все-таки, судя по тому, какой он артистичный, думаю, ему все-таки было пофиг…

Мы со Светой то и дело переглядывались, ловя взгляды друг друга. В её сияющих глазах я видел то же самое: удивление, восторг и легкую, светлую досаду от того, что мы так поздно — буквально в самый последний день — открыли для себя настоящую душу этого человека.

— Аристарх Викторович, — негромко позвал я, когда мы протиснулись на соседние стулья.

— О! Мишаня! — обрадовался наш учитель, мгновенно повернувшись к нам с широченной улыбкой. Он по-свойски, как старому другу, положил тяжелую руку мне на плечо. — Ну как ты? Светочка! Умница наша, гордость и лучшая голова в классе! — с явной гордостью представил он её своим друзьям. — Потрясающе тонко чувствует музыку, удивительная девушка. А это, — он кивнул на меня, — Мишка. Смышлёный парень, саркастичный, весёлый… Я вам точно говорю, у нас тут растет второй Грэг! Ну, колись, как вам тут, молодёжь?

— Знаете… честно? Потрясающе, — абсолютно искренне ответил я. — Люди здесь совершенно другие. Все какие-то… настоящие, добрые, весёлые.

— Да, Аристарх Викторович, мне тоже безумно нравится! — воодушевленно подхватила Света. — Я, если честно, вообще впервые в жизни пью вино в такой компании и в таком месте!

Мы все дружно рассмеялись, глядя на удивленное и восторженное лицо Светы — она сама, кажется, была в шоке от собственной смелости.

— Так что? Выпьете со своим старым учителем? — с притворной строгостью спросил Аристарх Викторович, протягивая к нам свою рюмку. — Я вас зря, что ли, музыке столько лет учил?

— Мы именно за этим сюда и пробирались, Аристарх Викторович! — с энтузиазмом отозвалась Света.

— Да, шеф, как вы могли подумать, что ваши самые преданные и любимые ученики откажутся выпить с вами? — поддакнул я.

Раздался звон стекла, и мы дружно осушили свои бокалы.

— Но у вас действительно невероятно дружная и классная компания, — задумчиво произнес я, оглядывая шумящий стол.

Здесь действительно царила магия непринужденности. Люди спорили, тут же обнимались, кто-то уже вовсю пританцовывал под басы, доносящиеся из зала. Это был хаос, но хаос удивительно тёплый и живой.

— А ведь всё это… вся наша банда когда-то началась именно с них, — с тихой, ностальгической улыбкой произнес Аристарх Викторович, придвигаясь к нам чуть ближе.

— С кого? — полюбопытствовал я.

— С Грэга и Ксении Анатольевны, — тихо ответил он.

Я невольно повернул голову в сторону нашей учительницы литературы. Ксения Анатольевна по-прежнему сидела неподвижно. Она безучастно водила вилкой по тарелке, отгородившись от всеобщего веселья невидимой глухой стеной. Её муж, начальник полиции Валерий Константинович, сидел рядом с таким же каменным лицом, транслируя в мир раздражение. Мне с трудом верилось, что эта угасшая женщина когда-то могла быть душой той самой безумной компании, о которой с таким трепетом говорил Арик.

— Понимаю, о чём ты думаешь, Миша, — негромко продолжил Аристарх Викторович, заметив мой взгляд. — Ксюша не всегда была такой… фарфоровой. Ей слишком многое пришлось перенести в этой жизни. Но когда они с Грэгом были молодыми… Знаете, бывают такие герои в кино, за любовь которых переживаешь гораздо сильнее, чем за собственную жизнь. Вот история Ксении и Грэга — она именно об этом. Они были неподражаемы. Грэг мог рассмешить мёртвого, решить любую проблему, объединить абсолютно полярных людей. А Ксюша… Ксюша всегда умела мягко вернуть человека к голосу разума. Она умела слушать, понимать, искренне сочувствовать. Этот тандем не имел себе равных. Мы все тогда на них равнялись.

— Но сейчас она выглядит глубоко несчастной… — с искренним сочувствием произнесла Света.

— Да, — эхом отозвался Арик. — Это так. Но это их жизнь, их выборы. Мы, как друзья, можем лишь быть рядом в трудные минуты.

Он помолчал, переводя взгляд на нас, и в его глазах проступила взрослая мудрость:

— Знаете, почему учителя в школе порой бывают излишне строгими и невыносимыми? Это не потому, что мы злые или вас не любим. Поверьте, за свои четырнадцать лет работы я помню лицо каждого своего ученика, а оболтусов еще больше. Я сам главный оболтус! Просто мы отчаянно хотим уберечь вас от наших собственных ошибок. Мы вкладываем в вас частичку себя и безумно хотим, чтобы у вас всё получилось. И дело тут не в деньгах или успешной карьере… Мы просто хотим, чтобы вы были счастливыми.

Аристарх Викторович кивнул в сторону Грэга, который в этот момент громко травил очередной анекдот на другом конце стола:

— А такие друзья, как Грэг… они на вес золота. Он никогда не предаст и не обманет. Он расшибётся в лепёшку, но будет рядом. Вот такими людьми вы и должны себя окружать. Если честно, — Арик улыбнулся, — поначалу идея Грэга вытащить вас двоих в ресторан посреди ночи казалась мне полным безумием. Но Грэг — парень очень умный и вдумчивый. Он всегда знает, что делает, даже если со стороны это выглядит как абсурдный цирк. И сейчас, глядя на то, как вы общаетесь, смеётесь и чувствуете себя здесь… я понимаю, насколько он был прав. Вы сейчас находитесь на своём месте, ребята. Среди своих учителей и своих друзей.

От этих слов у меня внутри всё перевернулось. Стало одновременно и тепло, и щемяще грустно. Мы со Светой молча переглянулись и мягко улыбнулись друг другу, понимая без слов, что чувствуем сейчас абсолютно одно и то же.

— Знаете, Аристарх Викторович… — мне вдруг безумно захотелось сказать ему чистую правду. Избавиться от того стыда, который давно копился внутри. — Мне на самом деле никогда не нравился ваш предмет. Но сейчас… я хочу искренне извиниться перед вами. За то, что постоянно кривлялся на ваших уроках, срывал занятия, строил из себя клоуна. Мне действительно стыдно за это. Я был кругом не прав на ваш счет. Думал, что вы просто унылый школьный препод, который так и будет до пенсии прозябать у пианино. Простите меня. Правда.

— Всё нормально, Мишаня, — Арик тепло улыбнулся и крепко сжал моё плечо. — Спишем на издержки юности. Мы с Грэгом в твои годы творили вещи куда более страшнее, поверь мне на слово. Никаких обид, парень. Спасибо за эти слова. Я уверен, что ещё буду тобой гордиться.

— Обещаю, — твердо ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Ну что, за это точно надо выпить! — подмигнул учитель.

Наши бокалы снова соприкоснулись со звонким переливом. И пока мы пили, Аристарх Викторович вдруг придвинулся к моему уху и заговорщически прошептал:

— А Светку ты береги, Миша. Жизнь — штука непредсказуемая, никогда не знаешь, куда повернет дорога. Мы всем учительским составом давно заметили, как вы друг на друга смотрите. А Грэг… Грэг ведь вас сюда пригласил не просто так. Он хочет помочь вам сблизиться. Чтобы вы не упустили то, что когда-то упустил он сам. Настоящая любовь — она ведь как хрупкий цветок, растет только из робких переживаний, из неловких касаний и взглядов, полных надежды. Понимаешь?

Арик лукаво подмигнул мне, по-отечески похлопал по плечу и отошел к другой группе гостей, оставив меня наедине с моими взрывающимися мыслями. Я сидел как громом поражённый, переваривая его слова. Неужели Грэг действительно провернул всю эту партию так молниеносно и тонко?

Сначала он внезапно появляется в нашей школе. Потом — этот его ночной звонок. И вот — мы со Светой за один-единственный вечер сблизились сильнее, чем за все одиннадцать лет совместной учёбы! Мы сидим рядом, наши плечи соприкасаются, мы перешептываемся и смеёмся, укрывшись в своём маленьком космосе от всего остального мира. Неужели Грэг действительно всё это просчитал? Или это просто безумное совпадение? Но нет… его хитрый, всезнающий взгляд говорил об обратном. В действиях этого парня определённо был скрытый умысел.

Я снова отыскал Грэга глазами. Он легко порхал от одного гостя к другому, и везде, где он появлялся, тут же взрывался смех и звенели бокалы. Он был настоящим солнцем этой хмельной системы, удерживающим вокруг себя орбиты всех этих людей.

А затем я посмотрел на Свету.

Она была настолько ослепительно красивой в полумраке комнаты, что у меня перехватило дыхание. Мне до дрожи захотелось прямо сейчас обнять её, прикоснуться к её теплой щеке, положить ладонь на её талию. В ней прекрасно было абсолютно всё: эти распущенные волосы, аккуратный носик, чувственные губы и хрупкие руки.

Она казалась мне идеальной.

И мне стало абсолютно плевать на все её прошлые замашки, на её занудство и строгость — чёрт возьми, мне это теперь даже безумно нравилось! В этой её правильности было что-то невероятно притягательное.

Мы со Светой, окончательно поймав волну этого вечера, продолжали смеяться, болтать и знакомиться со старыми друзьями Грэга. Нас то и дело вовлекали в общие тосты, Грэг постоянно хвалил нас, вставляя свои фирменные ироничные ремарки, которые каждый раз били точно в цель. Он действительно видел нас насквозь.

В какой-то момент супруг Ксении Анатольевны, Валерий Константинович, внезапно поднялся из-за стола, грубо нарушив царившую гармонию. Ксения попыталась инстинктивно взять его за руку, но он, резко отмахнувшись, с отстранённым видом схватил пиджак и вышел из комнаты, не проронив ни слова.

Гости за столом на секунду затихли. Некоторые, стараясь не демонстрировать своего любопытства, лишь мельком обернулись на эту неприятную сцену, в которой читалась вся тяжесть их несчастных взаимоотношений. Ксения Анатольевна осталась сидеть в полном одиночестве посреди шумного зала. На её лице так и было написано, что она готова провалиться куда-то ещё дальше… Знаете, бывает такое чувство: думаешь, что ты уже на дне, но снизу вдруг стучат. И стучала, как бы это некрасиво ни звучало, сама Ксения Анатольевна — а точнее, то отчаяние, в котором она находилась.

Грустно. Правда, чёрт возьми, грустно было на неё смотреть.

— Я подойду к ней, — с неожиданной решимостью произнесла Света. Она нежно тронула меня за руку, ища поддержки.

— Конечно, иди, — с пониманием кивнул я. — Она сейчас совсем поникшая… Ей точно не помешает чья-то поддержка.

— Молодец, — раздался за спиной вкрадчивый голос.

Мы обернулись и увидели Грэга. Он стоял чуть позади нас с теплой улыбкой, адресованной Свете. В этом взгляде не было ни капли его обычного сарказма — только уважение.

Грэг знал, что делает. И Света, кажется, тоже.

Глава 14

И вот здесь, друзья мои, мне придётся немного отступить в сторону. Я не слышал всего разговора Светы и Ксении Анатольевны, потому что в тот момент сам был занят совсем другим — пытался вместе с Грэгом подержать вечер в прежнем настроении.

Но Света потом кое-что мне пересказала. А кое-что я видел собственными глазами. Поэтому сейчас я попробую собрать тот вечер так, как он происходил на самом деле.

Когда Валерий Константинович ушёл, почти не обратив внимания на робкий жест Ксении Анатольевны, она осталась сидеть одна. Вокруг продолжался праздник: звенели бокалы, кто-то смеялся, из колонок доносилась музыка. Но возле неё словно образовался отдельный кусок пространства, в котором всё это не имело никакого значения. Она выглядела не как строгая учительница, которую мы привыкли видеть в школе, а как женщина, чьё достоинство только что задели на глазах у всех.

Света подошла и села рядом. Не стала задавать лишних вопросов, не начала утешать — просто осталась возле неё. Наверное, именно поэтому Ксения Анатольевна и посмотрела на неё с благодарностью.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Это слово Света потом вспоминала отдельно. В нём, по её словам, было всё сразу: усталость, признание и то удивительное чувство, что они вдруг стали равны.

— Ксения Анатольевна, это просто тяжёлый день, — ответила Света. — Мы с вами знаем: мы красавицы и умницы. Справимся.

Ксения Анатольевна улыбнулась. Сначала едва заметно, а потом уже по-настоящему.

Дальше я могу только пересказывать со слов Светы.

Они говорили о нас с Грэгом. Вернее, сначала Света просто посмотрела в нашу сторону, а Ксения Анатольевна проследила за её взглядом. Мы с Грэгом в этот момент пытались расшевелить ребят и, кажется, преуспели. Грэг рассказывал какую-то очередную историю, размахивал руками, а я смеялся громче, чем требовалось.

— Можешь звать меня Ксюша, — тихо произнесла Ксения Анатольевна. — Всё-таки школа осталась позади. Ты выросла, Света. И, возможно, совсем скоро тебе самой придётся наставлять тех, кто пойдёт за тобой.

А потом Ксюша, проследив за взглядом Светы в нашу сторону, добавила:

— Будь осторожна. Улыбки на их лицах могут исчезнуть за одну секунду. Мы становимся зависимы от их шуток и этой безумной энергии. Но важнее всего понимать их истинные цели. То, чему они на самом деле посвятят себя. Ведь в их реализации нам может просто не найтись места.

Света осторожно спросила:

— Ты сейчас о Мише?

— О мужчинах вообще, — ответила Ксюша. — И о Мише в том числе. Он ведь пугающе похож на Грэга.

Они обе замолчали, глядя на нас. Ксюша рассуждала о том, что мы с Грэгом можем быть невыносимыми, легкомысленными и слишком увлечёнными собственными идеями, а Света защищала меня. Она говорила, что я, конечно, бываю невыносимым, упрямым и порой слишком бесячим, но ей нравлюсь именно таким — со всеми моими завихрениями.

Ксюша, по словам Светы, смотрела на неё с какой-то материнской гордостью и говорила, что раны остаются навсегда, заставляя бояться тех, кто их нанёс. Но при этом добавила: «Ты благодарна за эту боль, потому что после неё уже никогда не сможешь чувствовать так остро».

Слова, кажется, оказались лишними. Они сидели вдвоём, и их взгляды были прикованы к нам. А мы в этот момент дурачились, пытаясь взвинтить настроение до предела, и наша мальчишеская радость, как лесной пожар, распространялась по всему залу.

Затем они с Ксюшей переглянулись. Как рассказывала Света, в глазах Ксении она прочитала то, что никогда не рискнула бы произнести вслух. Они молча улыбнулись друг другу, наполнили бокалы, слегка чокнулись, скрепляя этот негласный договор, и сделали по глотку.

Света вспоминала, что в тот момент у неё возникло удивительно умиротворяющее чувство: её сердце, до этого скованное страхом и сомнениями, вдруг приоткрылось навстречу этому бушующему потоку эмоций, который лавиной обрушился на них от нас с Грэгом. Она осознала, что готова принять нас такими, какие мы есть, и разделить с нами эту безумную, опасную, но до боли притягательную жизнь.

А потом из-за дверей донеслась медленная мелодия.

Я видел, как Грэг игриво поймал взгляд Ксюши. Она смотрела на него в ответ, и в её глазах читалась такая сложная смесь эмоций, что мне самому стало больно на это смотреть. Грэг облокотился на спинку стула, устремив взгляд через весь стол, а на его губах расцвела добрая улыбка, в которой сквозило болезненное сожаление.

Они смотрели друг на друга. Даже со стороны, будучи простым наблюдателем, я чувствовал, как между ними вспыхивает мощная эмоциональная связь. Воздух вокруг их столика стал плотным, наполненным чем-то глубоким и непостижимым — тем, что одновременно разрывало на части и согревало. Грэг качнул головой, безмолвно приглашая её потанцевать, зазывая в свой мир, полный воспоминаний и упущенных шансов. Ксюша горько засмеялась, покачав головой, а затем с усмешкой едва слышно прошептала:

— Нет.

— Да ты сама этого хочешь, — произнёс Грэг.

В этот момент наш столик словно замер. Люди вокруг притихли, боясь даже поставить бокалы на стол. Начались негромкие перешёптывания, и мы все уставились на них. В их взглядах, в их невысказанном диалоге было что-то живое, манящее, огненное и до боли страстное.

Ксения Анатольевна в одно мгновение преобразилась: в её глазах загорелся настоящий огонь. Она превратилась в искусную обольстительницу, кокетливо поманив его взглядом.

А затем резко взглянула исподлобья — так пронзительно и остро, будто предупреждая: «Не шути со мной».

Даже со стороны было видно, как этот её взгляд — полный огня и затаённой страсти — пронзил Грэга насквозь. Он слегка вздрогнул, будто его ударило током от той самой силы, что когда-то свела их с ума.

Ксюша резко вздёрнула подбородок, бросая вызов, закусила нижнюю губу и с грацией хищной кошки встала из-за стола. Не отрывая взгляда от глаз Грэга, она уверенно и изящно прошла мимо него.

А Грэг, повинуясь её негласному призыву, последовал за ней, как заворожённый.

Мы все сидели ошеломлённые. А потом вся наша комната повскакивала с мест и, затаив дыхание, ринулась за ними в зал. Я не остался в стороне — мы со Светой и ребятами выбежали следом, чтобы своими глазами увидеть, что же будет дальше.

Ксения Анатольевна была просто восхитительна. Я никогда не видел её такой: изящной, невероятно грациозной и гордой. Она уверенно шагала вперёд, каждым своим движением увлекая Грэга за собой, и в этой её походке чувствовалась какая-то первозданная женская сила. Вот о чём рассказывал нам Аристарх Викторович! Вот какой на самом деле была наша строгая учительница литературы! У меня по-настоящему дух захватывало от этого зрелища.

Она шла не торопясь, с немыслимой грацией приближаясь к сияющему паркету. В её движениях появилось плавное покачивание плеч, а пронзительный взгляд оставался намертво прикованным к Грэгу. В этот момент все присутствующие в зале, кажется, забыли обо всём на свете. Их заметили абсолютно все. В воздухе повисло предвкушение чего-то легендарного. Они ведь действительно когда-то были местными знаменитостями! Люди их поколения, поддавшись единому порыву, мгновенно прильнули к ограждению танцпола, ожидая возвращения прекрасной, давно забытой сказки.

Ксюша, точно королева, ступила на паркет, и толпа перед ней послушно расступалась, давая дорогу её величию. А Грэг, будто вернув своё былое могущество, скрестил руки на груди, перекинул ногу на ногу и, облокотившись на перила, устремил на неё весь свой пристальный взгляд, откровенно наслаждаясь этим представлением.

— Кажется, они возвращаются, — с довольной улыбкой произнёс Аристарх Викторович.

Он стоял по другую сторону от Светы, сложив руки на груди, словно театральный критик на премьере лучшего спектакля сезона.

— Я никогда не видел Ксению Анатольевну такой… — прошептал я, не в силах оторваться от этой магии.

— Ты видишь это тоже? — с таким же изумлением выдохнула Света, повернувшись ко мне.

Я не мог вымолвить ни слова, лишь с улыбкой закивал головой, подтверждая: да, я поражён до глубины души.

Но стоило Ксюше сделать первый шаг по танцполу, как песня, точно повинуясь какому-то нелепому року, резко закончилась. Все замерли, боясь вздохнуть и нарушить этот момент.

— Ну уж нет, эта постановка обязана иметь свой логический финал, — лукаво улыбнулся Аристарх Викторович.

Не теряя ни секунды, он быстро направился к администратору и что-то тихо шепнул ему на ухо.

И сразу после этого в зале вновь разлилась мелодичная музыка. Но на этот раз в ней отчётливо слышались игривые, пленительные и очень романтичные нотки — явный намёк на то, что впереди нас ждёт нечто особенное.

Ксюша, прислушиваясь к ритму, начала плавно покачиваться на месте. На её губах играла дразнящая улыбка, а взгляд по-прежнему гипнотизировал Грэга. В этот миг она, должно быть, чувствовала себя бесконечно желанной. Ведь Грэг смотрел на неё с таким восхищением…

Я не сводил глаз со Светы, даже не пытаясь скрыть своего интереса. Она, почувствовав моё пристальное внимание, искоса глянула на меня, и я увидел, как её щёки мгновенно обдал обжигающий жар, а лицо залил предательский румянец. Пытаясь справиться со смущением, она поспешно отвернулась обратно к Грэгу, но я уже всё понял.

Ксюша тем временем продолжала околдовывать своего давнего соперника, завлекая его всё ближе и ближе. Она двигала плечами, добавляя в свой танец соблазнительные акценты, а затем подключила бёдра — в каждом её движении читался такой дерзкий вызов, что в зале стало по-настоящему жарко.

И тут зал взорвался. С разных сторон полетели подначивающие крики:

— Грэг, ну а ты чего застыл?! Давай, покажи класс!

Я не выдержал и звонко рассмеялся — азарт толпы был просто заразительным. Грэг с озорной ухмылкой не спеша оглядел зал, оценивая масштаб провокации. Затем он повернулся к Ксюше, на ходу сбросил свою кожаную куртку прямо на руки кому-то из гостей и уверенно шагнул к ней.

Оказалось, Грэг танцует просто потрясающе. И когда они наконец соединились в этом танце, ресторан на секунду буквально взорвался оглушительным рёвом и аплодисментами, а затем так же мгновенно смолк. Все боялись спугнуть это хрупкое волшебство.

Я снова посмотрел на Свету. В моей груди вспыхнуло желание — пережить ту же бурю, что бушевала сейчас между Грэгом и Ксюшей. Кажется, Света почувствовала мой взгляд, потому что её дыхание на мгновение сбилось.

Ксюша обвила плечи Грэга руками, обозначая свою власть над ним. Он попытался перехватить её за талию, но она, дразня, ускользнула, сделала быстрый оборот и снова оказалась лицом к лицу — притягивая и одновременно отталкивая.

А затем… я понял, что больше не могу просто стоять. Моя рука сама легла на талию Светы. Я мягко потянул её за собой, и когда она обернулась, я постарался вложить в свой взгляд всю решимость, на которую был способен. В ту секунду мне хотелось, чтобы она почувствовала: я знаю все её тайные мысли, и мне совсем не страшно.

Света, кажется, решила больше не бояться. Она словно отпустила свои страхи, скинув с плеч это вечное бремя «правильной девочки», и просто растворилась в моменте. Мы вышли на середину зала, и наши взгляды притянулись друг к другу, как магниты. За нами послушно потянулись другие пары, и воздух вокруг наполнился романтичной энергией.

В эту секунду весь мир для меня перестал существовать. Не было ничего, кроме нас двоих и этой музыки. Мы улыбались друг другу, позволяли себе робкие прикосновения, и я впервые чувствовал, что мы — настоящие. Без масок, без этого напускного безразличия, за которым мы прятались всю жизнь. Я огляделся: вокруг кружились люди, их лица светились радостью, а в глазах читалась нежность. Но Света была для меня ярче всех.

Поддавшись порыву, она положила руки мне на плечи. Эта невидимая сила притянула нас ближе, и я почувствовал её тёплое дыхание на своей коже.

А когда мы нежно соприкоснулись щеками, по моему телу прокатился такой мощный разряд, что на мгновение перехватило дыхание.

Кажется, этот миг действительно был наполнен самой настоящей магией.

Глава 15

Ну что ж, понимаю сейчас ваши опечаленные и настороженные лица с главным вопросом: поцеловались ли мы со Светой? Нет, поцелуя не было… Конечно, мне этого очень сильно хотелось, я бы сказал даже безумно… Но в моей душе был какой-то страх, чувство опасности… словно она была очень хрупкой, а я могу её таким действием повредить.

Что происходило дальше? Мы ушли из ресторана и направились навстречу лунной ночи. Грэг вёл меня куда-то к окраине города, повторяя каждую минуту:

— Сейчас-сейчас, почти пришли.

В общем-то я надеялся, что там мы пробудем недолго, поскольку мне, как ни странно, хотелось к Свете. Всё-таки за этот день мы довольно сильно сблизились с ней. Я даже и не мог подумать, что у нас может быть так много общего. Но, пожалуй, самое главное её достоинство, которое я всё время вспоминал, — это её умение слушать. Искренне слушать. Понимаете… Хотя… Не буду вам объяснять, полагаю, что у вас у самих бывали такие ситуации, когда в груди неприятное покалывание, а голова окружена сомнениями: открывать ли мне дальше душу?

Так вот, ей можно было полностью довериться, без стеснений и зазора. Звучит, конечно, немного слащаво, но, полагаю, я понабрался этих словечек от Грэга.

И вот, когда мы оказались на небольшом бетонном пустыре, густо поросшем травой и кустами. Пустырь этот находился у подножья небольшой речонки, протекающей под мостом. Грэг подошёл к ограждению, подобному тем, что ставят обычно по обочинам дорог или на крутых поворотах, чтобы автомобиль не вылетел в овраг. Он глубоко вздохнул и уставился на дальний берег. Свечение фонарей едва достигало до нас, но и этого хватало, чтобы делать это место живописным.

Да, это местечко буквально у всех на виду. Каждый, проезжая по мосту, видел его, но, наверное, ни разу не обращал внимания. Но, когда смотришь на него не с моста, а вот так, с земли, создавалось какое-то странное чувство, придающее уют. Грэг достал мобильный телефон, включил музыку и положил его на бордюр. Затем достал из внутреннего кармана кожанки небольшой термос с горячим чаем и пачку сигарет.

— Ну, как тебе? — спросил он меня.

— Неплохое местечко. Только я был здесь уже пару раз.

— Тут многие бывают, но никто не засиживается, кроме рыбаков. И то, дай бог, от силы одного-двух увидишь по вечерам. Попьём?

— Да, давай.

Мы сделали по глотку крепкого чая. Поскольку он был очень терпким, я ужасно сморщился, а вот Грэг, словно наслаждался этим, с закрытыми глазами блаженно покачивал головой.

— А можно вопрос? — спросил я.

— Да, конечно, спрашивай, что хочется, — Грэг присел на бетонную плиту, свесив ноги.

В этот момент в голове всплыл образ Ксении Анатольевны и её супруга… Между ними не было никакой любви. По крайней мере, я этого никогда не видел. Но, возможно, Грэга эта тема могла зацепить, поэтому я решил задать вопрос, обрисовав абстрактную ситуацию. Да и вообще, мне даже, казалось, в какой-то степени, что словно Ксения Анатольевна изменяет Грэгу, хотя и понимал своим разумом, что это полный абсурд.

— Почему люди проживают так много лет вместе, если не любят друг друга? Да еще при этом и изменяют, и всё равно держатся вместе? — спросил я, глядя куда-то в сторону тёмной речки.

Грэг открыл термос и сделал ещё несколько глотков, запрокинув голову и глядя на звёзды. Затем он неторопливо достал сигарету, прикурил и выпустил облачко дыма, которое тут же растворилось в ночи. Видимо, для него это было каким-то ритуалом, словно он настраивался на разговор, поскольку только после всего этого он, наконец, собрался с мыслями и посмотрел на меня. Я же молчаливо присел рядом, лишь изредка качая головой из стороны в сторону, как будто оценивая это странное, но по-своему уютное место. Да и голова у меня уже немного кружилась от усталости, а воздух здесь был такой чистый и свежий, что можно было вдохнуть до самого дна лёгких.

— Сказать честно, я и сам мало понимаю, — начал отвечать Грэг, глядя куда-то вдаль. — Но, по крайней мере, многие говорят: «всё не так просто». И не обязательно же сразу перечёркивать всю жизнь, когда допущена ошибка. Я имею в виду, не стоит отбрасывать всё то хорошее, что было у вас раньше, хотя бы просто хорошее.

— Ты так говоришь, словно это действие не предательство всей совместной жизни, — ответил я с сомнением в голосе.

— Возможно, — ухмыльнулся Грэг. — Представь себе, что ты женат, находишься с этой женщиной двадцать четыре на семь. Но потом встречается другая женщина, которая, как тебе кажется, увлекает тебя куда гораздо больше, чем прежняя. И внешность у неё сногсшибательная — прямо твой идеал! И вот ты допускаешь эту ошибку. Можно ли тогда в этом случае говорить, что всё то, что было у тебя с твоей женой: первый поцелуй, ухаживания, беды и тому подобное — было лицемерием?

— Но зачем тогда начинать? — задал я вопрос, чувствуя, как в голове всё больше растёт комок противоречий.

Грэг замолчал и повернул ко мне своё удивлённое лицо. Затем он громко рассмеялся, откинув голову назад.

— Ты прав. Совершенно верно, — произнёс он между приступами смеха, после чего его лицо снова стало серьёзным.

В этот момент по моему телу прошла какая-то волна силы, от которой я почувствовал себя увереннее. Воздействие похвалы от Грэга? Да, скорее всего, ведь я считал его умным человеком. Но все эти чувства тут же схлынули, как волна, когда он нанёс свой контрудар, и на сей раз замолчать пришлось уже мне.

— Знаешь, поступать правильно куда гораздо легче, когда это не касается нас самих. И эти правильные мысли… — Грэг на секунду задумался, пытаясь подобрать слова, — …словно мимолётный ветер, — закончил он, повернулся ко мне и посмотрел своим безнадёжным взглядом, спрашивая, смогу ли я хоть что-то понять из этого.

Но я понял, и в тот момент ответить мне было нечего.

В общем-то, первое, что мне пришло в голову, так это то, как я порой веду себя с мамой или бабушкой. Конечно, я понимаю, что они хотят лучшего для меня, заботятся, даже если не понимают и не разбираются в ситуации.

И, возможно, в каких-то ситуациях я даже поступаю правильно, чтобы донести им свои убеждения. Отчего только тогда я так часто задумываюсь о том, чтобы извиниться? Да и в итоге, кто же со мной пойдёт до конца, если все остальные бросят? Когда и бросать-то, собственно, некому…

Поэтому я только слегка поджал губы и невольно кивнул ему. Лицо Грэга стало легче. Пропали ломаные линии, а на губах образовался полумесяц в виде лёгкой улыбки.

— Однажды я услышал интересный разговор двух людей, — начал Грэг, откинувшись на бетонный бордюр.

«— Последнее время я часто плачу. Я разрываюсь между тем, чтобы покончить с собой или причинить кому-то боль. Несправедливость заставляет меня думать, что худшие побеждают, потому как участь остальных — только вера.

— Мы таим обиду на судьбу, когда виноваты в обстоятельствах, нагнавших нас за наши же поступки. Люди больше несправедливы к себе, чем к окружающему их миру.

— Но ведь нельзя же что-то изменить, когда всё, что тебя окружает, сделано из горечи поражений!».

— Думаю, в этом диалоге вся наша жизнь, — закончил Грэг и сделал ещё глоток из термоса.

Затем он передал термос мне, и я сделал такие же большие глотки, как и он. Только знаете, в этот момент я уже не морщился.

— Думаю, что это сказал очень умный человек. Только он сломлен, — произнёс я, глядя на термос, и в этот момент понял, что общаюсь с Грэгом на равных. Общаюсь с человеком, который вдвое меня старше, на равных! Представьте себе только. Я отношусь к нему больше как к товарищу, как к другу! И, конечно, бывают моменты, когда мне самому кажется, что он свысока на меня смотрит, но почему-то это меня не останавливает, говорить то, что я думаю? Может быть, потому, что я знаю — меня слушают. — А что всё-таки имел в виду тот человек? — спросил я, всё ещё пытаясь осмыслить услышанное.

— Думаю, что он просто устал от людей, — начал отвечать Грэг, глядя на тёмное небо. — От лживых чувств, лицемерных поступков, от самой этой сути жизни, которая окружает нас повсеместно. Искренность давно уже затерялась на пожитках нашего общественного статуса. Люди не знают, что такое уважение, честь, достоинство, — продолжил Грэг, — Они склонны больше верить в лучшее, поступать по худшему, вверяя свои неудачи на плечи чужих. Вот и весь смысл. Что молчишь? — спросил он спустя непродолжительное время, повернув голову в мою сторону.

— Думаю, ты прав. Но только отчасти, — ответил я, глядя в глаза Грэгу. — Как ты уже сам сказал, многие говорят о том, что «не всё так просто». Однако, как по мне, всё на самом деле просто. Когда мы по-настоящему чего-то желаем, то мы добьёмся этого. Знаешь, это как с жареной картошкой, — в этот момент я расплылся в улыбке от посетившей меня метафоры. — Ты лежишь-лежишь на кровати, но когда тебе приспичит, ты встаёшь и идёшь её жарить. Также и с жизнью. Если ты кого-то любишь и не хочешь ему причинять боль, то твоя искренность заключается только в обязанности сделать этого человека счастливым. И самое главное, обязанность эта не появляется сама собой, она появляется только тогда, когда есть искренность. Да ты сам себе обязан! А что в отношении других твоих слов, то я думаю, что ты и сам не так прост, Грэг. Но, могу сказать только, что ты очень умный человек.

— Ты молодец, — произнёс Грэг, направив свой взгляд прямо на меня, и его глаза при этом широко раскрылись.

В этот момент я ощутил его внутреннюю силу, какой до этого момента не испытывал ни с одним человеком. Он вселял в меня какую-то надежду и непоколебимую уверенность. Простые слова и этот взгляд мне говорил: «Иди и покоряй этот чёртов мир! Ты сможешь всё!». И в этот момент на меня нахлынула целая буря эмоций. Особенно, когда он произнёс следующую фразу:

— Не теряй самого себя.

И в этот момент я вдруг почувствовал, как на самом деле я одинок. Может быть, в словах Грэга есть смысл? Может быть, наша жизнь действительно такова? И чтобы не показывать свою внезапную слабость, я отвернулся, якобы мотая головой по сторонам, оценивая окружающую обстановку. Но Грэг в этот момент громко и беспричинно засмеялся, и мне стало страшно, что он всё понял.

Сумев взять себя в руки, я повернулся к нему. Он смотрел своим простым взглядом всё так же на дальний берег реки.

— Хорошо, Грэг, — сказал я, стараясь придать голосу уверенность.

Он повернулся ко мне, понимающе кивнул и протянул мне термос.

Посидев в тишине ещё минут десять и наблюдая за окружающим нас миром… Хотя, погодите. А ведь мир действительно в этот момент был прекрасен, и я стал понимать, почему Грэг сюда приходит. Это словно середина между цивилизацией и загробной жизнью. Конечно, сравнение такое себе. Но здесь было тихо и спокойно. Кузнечики чирикали на своих невидимых скрипках, рыбки своими хвостиками оставляли круги на воде. А совсем неподалёку, на мосту, слышался редкий звук проезжающих машин.

Это прекрасно.

Медленная, романтическая мелодия тихо звучала из телефона Грэга, лежащего на бордюре. Она создавала фон, не нарушая тишины ночи. Музыка обволакивала нас, делая это место ещё более умиротворяющим. Я закрыл глаза, и мне показалось, что всё вокруг замедлилось, подчиняясь её нежному ритму.

— Света, — произнёс Грэг задумчиво, — девушка, прямо скажем, достойная. Чувственная, ласковая, с неиссякаемым оптимизмом и острым умом. Таких нужно ценить, — он сделал небольшую паузу, подбирая более точное слово, — дорожить. Благородство, знаете ли, не в родословной, как бы кому ни хотелось, а в характере, в его глубине, — он улыбнулся уголком рта. — И у неё удивительно тонкий душевный настрой, она прекрасно чувствует окружающих.

Вспомнив слова Аристарха Викторовича, я не удержался:

— Грэг, а ты, выходит, специально нас со Светой позвал, потому что…

Он, не дав мне договорить, тут же перебил меня, с снисходительной улыбкой:

— Совершенно верно. Я прекрасно вижу, как вас тянет друг к другу. Как когда-то тянуло меня, — добавил он, ставя точку в этом коротком, но таком ясном объяснении. — Но вы и сами хорошо справляетесь. Ну что, пора выдвигаться, мой юный падаван. Думаю, нас заждались, — оказалось, мы просидели больше часа.

— Грэг, — поднимался я на ноги. — А кто это говорил? Те слова, которые ты процитировал из диалога.

Он долго молчал после моего вопроса. Я заметил лишь, что он сильнее начал втягивать в себя табачный дым. Аристарх Викторович? Ксения Анатольевна?

Он положил окурок обратно в пачку, предварительно отряхнув от пепла, и направился обратно, в сторону ресторана, со словами:

— Это был я.

Я стоял ошеломлённый от услышанных слов. Чтобы Грэг… и это…? Какой-то внутренней частичкой я чувствовал, что это может оказаться правдой, но отказывался верить в это. Он удалялся от меня всё дальше, а я стоял в нерешительности сделать хоть шаг. Разве может быть в этом человеке такая боль, переспрашивал я себя раз за разом, пытаясь отыскать ответ. Я не пришёл ни к какому выводу, а лишь бренно поплёлся за ним, настигнув его спустя несколько секунд ускорив шаг. В дальнейшем он снова очутился в своём лоне весельчака. Разговоры были обо всём, кроме того, что было всего лишь пару минут назад. Так мы и дошли обратно, разговаривая обо мне и Свете, о нём и Ксении Анатольевне, о работе и учёбе, обо всём и сразу.

Когда мы вернулись к ресторану, то увидели, что наша компания уже потихоньку начала выходить на улицу.

Аристарх Викторович, пребывая в какой-то своей особой нирване, яростно терзал невидимый инструмент — не то гитару, не то контрабас, — с выражением лица великого виртуоза извлекая из воздуха несуществующие ноты. Артём неподалёку увлечённо доказывал что-то какой-то девушке, активно размахивая руками. Наверное, спасал её от очередной жизненной несправедливости.

Но мне было интересно увидеть только двоих: Свету и Ксению Анатольевну.

Стоило нам подойти к ним, как Света озарила меня такой добродушной улыбкой, что у меня внутри всё перевернулось. Было полное чувство, что она ждала именно меня. О боже, если небеса и собирались упасть на мою голову, то самое время было сделать это сейчас! Мне неистово хотелось обнять её, прижать к себе — плевать, кто там на нас смотрит искоса, пусть хоть весь мир разглядывает, лишь бы она не отворачивалась. Видимо, ночная прохлада вперемешку с усталостью окончательно меня одурманили.

Едва заметив наше приближение, Ксения Анатольевна демонстративно поджала губы и скрестила руки на груди. Мы, наверное, выглядели со стороны как парочка заезжих проходимцев: походка, мимика, жесты — всё выдавало в нас героев какого-то странного боевика. Нас встречали, как незваных гостей, и драматизма в этой ситуации было хоть отбавляй. Но я был настолько вымотан, что даже не пытался анализировать — я просто чувствовал.

Мы о чём-то поговорили, и я поймал себя на мысли, что Света кажется мне невероятно приятной. Потом был Аристарх Викторович со своими шутками, потом ещё кто-то… А затем Грэг хлопнул меня по плечу, и мы все вместе зашли обратно в ресторан, к нашему столу.

Там уже действовал негласный «сухой закон». Грэг с Ариком, перемигнувшись, договорились угощать меня только безалкогольными напитками. Света пила сок, за которым пристально следила Ксения Анатольевна — причём я понимал, что следит она не столько за самим напитком, сколько за общим состоянием Светы. Мы со стороны, должно быть, выглядели как их точная копия, только лет на пятнадцать моложе.

Очередная глава близится к концу. Скажу в двух словах: в итоге меня отправили домой. Точнее, Грэг мягко, но настойчиво внушил мне, что я просто обязан проводить Свету. Перед выходом они ещё немного меня «взбодрили», чтобы я перестал качаться из стороны в сторону, и спустя несколько десятков минут ночной прогулки я наконец-то начал приходить в себя.

На прощание Грэг мне сказал следующую фразу:

«Нет ничего лучше хорошей истории, тем более, когда она написана в книге. Наша жизнь — это история. Только вот почему-то мы не хотим её читать, не говоря уже о тех же самых книгах. Читают в настоящем, а нашу жизнь мы привыкли читать либо на страницах прошлого, либо переворачивая копу бумаг далеко вперёд, упираясь в бессмысленное будущее».

И знаешь, Грэг, ты был прав, и я по тебе безумно скучаю…

*****

Всё-таки не могу закончить эту главу вот так. Вам, скорее всего, жутко интересно: как мы провели со Светой остаток той прогулки?

На самом деле — прекрасно. Мы разговаривали, и на душе было очень спокойно. Просто хорошо. Понимаете, это слово иногда отражает всё то положительное в жизни, что не требует лишних пояснений. Мы дошли до её дома. Видимо, немного придя в себя, мы начали чуть строже держать дистанцию. Когда оказались у её подъезда, она вновь замерла, ожидая, что я её обниму. А я… я всё ещё боялся. Боялся быть отвергнутым.

Но, видимо, эта умница и красавица оказалась гораздо сильнее меня. В её глазах уже не было грусти, она лишь мягко улыбнулась, всё понимая, и тихо произнесла:

— Давай обнимемся.

Мы обнялись. Я невольно заулыбался, и после этого мы разошлись по домам. Если вы думаете, что я не расскажу вам о нашем первом поцелуе — успокойтесь, конечно, расскажу! Я не оставлю это без внимания. Понимаю: волнующе, чувственно, романтично… Особенно если это читает какая-нибудь девушка — ей такая информация жизненно необходима! Клянусь, я выложу всё до мельчайших деталей.

Но вот что я на самом деле хотел добавить… это то, что случилось после нашего ухода. Насколько мне известно, Грэг и Ксения Анатольевна остались вдвоём. Её супруг, Валерий Константинович, ушёл в ночь «с концами», и Грэг вызвался проводить её до дома.

Мне хочется верить, что в этой прогулке было что-то романтическое. Знаете, при всём своём виде и поведении Грэг не создавал образа книжного романтика, но само это слово и его содержание буквально витали вокруг него. Как я узнал позже, они стояли недалеко от её дома, под тусклым, дрожащим светом фонаря. Там, после долгого затишья, они наконец обменялись теми самыми фразами.

Сперва были неловкие переглядывания — ожидание того, кто же первым решится разрушить плотину молчания. Грэг в тот момент, как и я, напоминал глуповатого истукана. Хотя я его понимаю: обстановка была более чем неоднозначной. У Ксении муж, ребёнок, а тут… прошлое, которое отказывается уходить.

— Ну, вот мы и пришли, — негромко произнёс Грэг.

Она обернулась и посмотрела на свой дом с такой тоской… Можно ли было вообще называть это место домом?

— Я заметила, что ты сегодня ни капли не выпил, — Ксения посмотрела на него в упор. (Признаюсь честно: я в ресторане этого даже не заметил, для меня всё слилось в один звон хрусталя и гул голосов).

Грэг сразу стал серьёзным и просто кивнул:

— Да.

Грудь Ксении Анатольевны начала вздыматься чаще — сердце разгонялось, пытаясь пробить грудную клетку. Она отчаянно старалась заглушить этот ропот, прорастающий изнутри. Ведь перед ней стоял её Грэг! Её — и больше ничей, по крайней мере, как это было в той, прошлой жизни. Почему же спустя столько лет она вновь чувствует это?

— Почему, Грэг? — с надрывом спросила она, устремив всю свою искренность ему в глаза. — Почему так?

— Я не мог справиться с чувством вины. Со стыдом за то, что я сделал тогда.

— Я бы простила тебя…

Грэг медленно покачал головой.

— Нет. Ты не верила тогда ни одному моему слову. Мы просто пришли к взаимному сожжению. Накопили такой объём обид, который невозможно переварить и простить. Но я виноват перед тобой. Прости меня.

Ксюша слушала его и не верила своим ушам, пытаясь донести до него собственную правду.

— Ты прав. Я не верила твоим словам — и вряд ли поверила бы тогда. Но я верила в тебя. Я тоже была не права, Грэг, и ты прости меня за это. Не нужно было взваливать всё на тебя одного. Ты казался мне таким сильным, какой-то несокрушимой скалой… И я совсем упустила из виду, что тебе тоже может быть больно. Прости, что меня не было рядом.

Она сделала шаг к нему.

— Вот здесь, — она мягко приложила ладонь к его сердцу.

Они встретились взглядами и долго молчали под тусклым светом фонаря.

— Раньше мы искали себе место среди звёзд, — тихо произнесла Ксюша. — Пылко питались надеждами на успех наших мечтаний. А сейчас, Грэг, мы изо всех сил пытаемся просто выбраться из грязи, которая нас засосала. Но мы выросли, — она отстранилась от него. — И теперь мне нужно искать место под звёздами, а не среди них. И я всё ещё очень обижена на тебя.

— Я понимаю.

— Восемь лет — это очень долгий период. Очень.

Грэг молчал и смотрел на неё. Она ожидала, что, возможно, он её остановит, упадёт на колени, хоть что-то пусть сделает! Но он лишь с грустью в глазах смотрел на неё…

— Доброй ночи, Грэг.

— Доброй ночи, Ксюш.

Она развернулась и пошла домой.

*****

Вот так и прошёл мой первый день знакомства с Грэгом. Что это был за день? Потрясающий день. Человек непомерной, безграничной силы воли и оптимизма, который заразил всех своей добротой в округе. Разве такое возможно? Возможно, и это я узнал уже после того, как по-настоящему познакомился с тобой, Грэг.

Что же в итоге сделал Грэг? Я на тот момент не знал. Но оказалось всё гораздо печальнее и на самом деле неоднозначно. Сперва я думал, что Грэг абсолютно виноват. Ну, уж если быть честным, когда вы любите друг друга и просто вот так пропасть на восемь лет, не сказав ни слова и не написав ни строчки, не объяснив ничего… это очень гадко и безжалостно. Без всяких шуток и наглостей. Это так. А в особенности узнав потом, что ещё и сделал Грэг перед самым отъездом, у меня в голове это не помещалось: как в таком человеке могло это вообще находиться? Не говоря уж о том, сколько стыда и вины он с собой провёз после этого момента. Поэтому… поэтому просто идём дальше, дорогие друзья.

Я расскажу о том, как у нас происходила подготовка к экзаменам, как мы их сдали, о первом поцелуе со Светой, как зародилась наша рок-группа и чем закончилась история любви — моей и Светы, Грэга и Ксении Анатольевны… А пока я ещё хочу оставить эти строчки, чтобы вы представили: донельзя обычный подросток с взъерошенной причёской взял гитару, сел на берегу той самой речки и, вглядываясь в своё неоднозначное будущее, соприкоснув его с острыми чувствами неокрепшего ума, спел песню.

Потому что мне нужен небольшой перерыв в написании этой истории…

«Первый рывок»

Исписанный зефир в тетрадке на полях, Мы рисовали мир на вырванных листах. Нас Грэг учил дышать, когда мы прятали страх, В забытых школьных снах, в недогоревших кострах.

Твой пучок на волосах — как крепостная стена, А теперь — волна волос, и ты мне так нужна. Мы были «зубрила» и «клоун» — нелепый дуэт, Но в этой школьной пыли мы нашли свой рассвет.

Это наш неслучайный, наш первый рывок, Между «двойкой» в журнале и тем, что я смог. Не «среди» этих звёзд, а под ними — в ночи, Если хочешь гореть — так гори, не молчи! Мы ломаем запреты, как старый забор, Наш путь — это яростный, честный напор.

Там, где маски закона в плену у границ, Грэг выбил окно из тюрьмы серых лиц. Он помнит печаль, что в старой куртке живёт, И Ксюшину тень, что от горя поёт. Восемь лет пустоты — это целая жизнь, «Не теряй самого себя» — ты, Миша, держись. Мы — дети, что просто сбежали с парт, И в каждом нашем взгляде горит азарт.

Гитара охрипла, река доедает луну, Я в эту историю снова и снова тону. Наш мир стал огромней, чем школьный забытый порог, Лишь компас в груди, что зовёт нас к дороге без строк.

И знаешь, Грэг… Пусть буря крепчает, срывает последние сны, Мы всё ещё здесь. И верим в себя, в эти дни без вины.