Демоны Истины

Пролог

Пролог

— Прошу, господин! Я ни в чем не виновата… — молилась рыжеволосая девушка, пока на ее тонкую шею набрасывали веревку.

Слезы струились по бледным щекам, искаженным страхом, под гогот и грубые шутки солдат гарнизона Виллока — жестоких, ожесточенных мужчин, единственных, кто соглашался помогать Эмануэлю Верракту в его непростом деле.

— Клянусь, добрый господин! Смилуйтесь! Пощадите! Вы совершаете ошибку!.. — плакала она, извиваясь в предсмертном танце. Босые ноги едва касались шаткой колоды.

На миг в грубых сердцах солдат дрогнуло что-то человеческое.

Трое, облаченные в кольчуги и шапели, бросили нерешительные взгляды на молчаливого всадника. Тот скрывал лицо за платком-полумаской и широкополой шляпой. Ни слова, ни жеста — лишь безмолвная, суровая решимость.

Приговор обжалованию не подлежал.

Вирнан, солдат из гарнизона лорда Туралиона, без слов ударил по колоде ногой.

Девушка сорвалась вниз. Жалобный плач сменился хрипом и сдавленным треском, когда веревка натянулась. Ноги дернулись в воздухе, пытаясь нащупать землю.

Солдаты молча смотрели, как в петле застывает молодое тело. Сомнение омрачило их лица. Может, она не была ведьмой?

Но Эмануэль Верракт не позволял себе терзаний. В его деле ошибки — часть пути. Провидение до сих пор было к нему благосклонно.

Солдаты отступили. Казнь окончена. Девка висит. Красивая. Рыжая. Мертвая.

Ошибся? Может это была не искомая ведьма из Блаэра.

— Прикажешь снять? — спросил Ерл, самый молодой из солдат.

Охотник молчал. Он не выглядел потрясенным. Скорее, сосредоточенным — как будто все еще что-то выискивал в мертвом теле.

Старик Йорвас махнул рукой и, вытащив нож, направился к висельнице. Не успел подойти — застыл. Затем с криком отпрянул и рухнул на землю.

Платье девушки заколыхалось, будто от сильного ветра. Свет померк. И ясный день обратился мрачной, угрюмой серостью.

Ее тело поднялось выше — теперь вовсе не касаясь земли. А глаза… открылись. Вспыхнули ядовито-зеленым светом.

— Все вы… — пророкотал чужой голос, — все вы сгинете. Ваших детей сожрут Глубинные Псы. Ваши жены, сестры и матери понесут от демонов Пустоты…

Верракт выстрелил мгновенно.

Громкий хлопок — и зачарованная пуля с рунами разнесла голову ведьмы. Кровь и осколки костей забрызгали ствол дерева и траву под ним.

— Не ошибся, — выдохнул Верракт с удовлетворением, возвращая пистоль за пояс.

Вирнан и Ерл уже мчались к воротам Виллока. Один Йорвас остался стоять, как вкопанный. Бледный, с глазами, полными ужаса, он смотрел на изуродованное тело. Платье девушки было залито кровью. С кончиков пальцев капали карминовые капли. Рыжая челка, пропитанная багровым, прилипла к останкам лица.

Верракт отмерил три золотых солида и вложил их в руку старику.

— Инквизиция признательна за содействие, — бросил он на прощание и направил черного скакуна в сторону Виллока.

Не ошибся, — еще раз подумал он с удовлетворением.

Глава 1: Охотник на ведьм

Глава первая. Охотник на ведьм

Виллок встретил охотника на ведьм затаенной тишиной. Шумный в иные дни город будто притаился, живя своей обычной, поверхностной жизнью — но с каким-то посторонним скрипом, неестественным хрустом в суставах старого дерева. Рынок гудел, лавки были открыты, мальчишки гоняли тряпичный мяч по пыльной мостовой.

Копыта вороного коня глухо отбивали ритм на булыжниках, и Эмануэль Веракт, укрытый в тень своей широкой шляпы, скользил взглядом по улицам, по лицам, по жестам. Он искал то, что не видно глазу, но слышно нутром. То, что витает между строк.

На площади, подле выцветшего позорного столба, высилась церковь. Камень ее был бел, почти как соль, но с налетом иноземного духа, чуждого здешним местам. Стройные башенки, украшенные витражами, кротко ловили свет и отражали его на серые стены соседних домов. Над входом — знак Элиона: круг, опутанный сияющими лучами, — солнце, разлитое в обетах.

Верракт остановил коня, смотрел. Долго.

Его глаза, холодные, как полированная сталь, не выражали ни ярости, ни отвращения. Лишь сосредоточенность. Церковь была не просто чуждой — она пустила корни. Это чувствовалось в строении улиц, в перекошенных взглядах прохожих, в том, как женщины с детьми спешно скрывались за дверями, когда он проезжал. Инквизитор знал: когда религия становится почвой, из нее могут вырасти только язвы.

Он оставил коня у хмурого мальчонки-конюха у трактира с облупившейся вывеской — "Дымящийся горшок". Зашел. Местечко было затхлое, с вековой копотью на балках и дразнящим запахом дешевого эля и поджаренной грудинки. В углу бренчал лютнист, его пальцы лениво перебирали струны, как будто скучая вместе с посетителями.

Верракт занял место у стены, откуда просматривался весь зал, и, не снимая шляпы, бросил серебряную монету трактирщику. Тот, краснощекий, с пропотевшей рубахой и жирным фартуком, кивнул, поставил кружку мутного эля.

— Издалека, господин? — вкрадчиво.

— Поглядываю, — коротко ответил охотник.

— Сейчас время такое… всяк глядит, где безопасней. — Хмыкнул трактирщик и отошел к другому столу.

Разговоры за соседними столами шли неторопливо, как вязкая река. О пастыре, новом. Прибыл недавно, из самой Сельвины. Мол, старого — добряка отца Холема — схоронили тихо. Говорят, сердце. А может, и не сердце вовсе. Новый же — как огонь: говорит пламенно, обещает избавление, спасение, урожаи и здоровье, если следовать за Светом «неотступно и со смирением». Храм теперь открыт днем и ночью. Службы каждый вечер.

О хлебе говорили глухо. Цены росли, как плесень на черством тесте. Урожай сгнил, да и тот, что взошел, вышел хилым, каким-то желтоватым, как кожа у мертвеца. Скотина падала без причины — тельцы дохли прямо на пастбищах, с пеной у пасти, будто чернь саму жизнь выжала из них.

Эмануэль пригубил эля. Теплый, мутный.

Когда трактирщик вновь приблизился, охотник спросил:

— Отчего скот дохнет?

Тот потупился. Протирал кружку, будто вычищал из нее правду.

— Кто ж его знает, господин. Болезнь, говорят. Или сглаз. А может, проклятие. Но пастырь наш, новый… он говорит — это происки врагов Господа.

— И ты веришь?

Трактирщик замялся, бросил взгляд на иконочку над стойкой — солнце Элиона, выжженное в дереве.

— Кто ж я такой, чтоб не верить? А вы… может, и сами загляните на службу? Говорят, исцеления случаются. Да и слова пастыря... как огонь в сердце. Кто его слышал — тот уже другим выходит.

Верракт кивнул. Медленно. Как если бы услышал не слова, а зов охоты.

Снаружи вечер начал наползать на Виллок, как гнилая пелена. И в этом мраке Эмануэль чувствовал, как под ногами что-то тянется корнями глубже, чем кажется. Не вера. Не паства. Что-то более древнее. И чуждое.

Веракт задержался в трактире допоздна.

Он не пил вторую кружку — не из воздержания, а из привычки. Наемный убийца пьет, чтобы забыть, вестник Истины — чтобы запомнить. Он слушал. Подслушивал. Впитывал байки, шепоты, повторы. Вокруг ходили разговоры, как ветер в старом амбаре: о черной курице, что снесла яйцо без скорлупы и прокричала человеческим голосом.

Иногда говорили шепотом. Иногда — уж слишком громко, чтобы не казаться неестественно. Это выдавало страх.

Куриный окорок был суховат, овощи — переварены, но Веракт ел молча. Пища редко вызывала в нем чувства.

Расплатившись, он медленно поднялся, поправил ремень с пистолетом, взвесил на бедре ножны меча. Кожа его сапог предательски скрипела по половицам, как напоминание городу, что он здесь.

Улицы Виллока встречали его серым ветром и вечерней гарью. Не грязный — нет, город был вылизан, чист, как старый солдат перед строем. Но серость его была не цветом, а настроением. Дома с черепичными крышами, резными балками и глубокими окнами смотрелись живописно, даже нарядно — как на картинах. Только что краски все выцвели.

Узкие улочки вились, будто змеи, путаясь между домами. Где-то слышался лязг кузнечного молота, но сам кузнец уже, казалось, ушел — оставив за собой лишь привычку.

Колокол ударил раз. Потом другой. Звук был звонкий, но от него тянуло холодком по спине — как от свечи, которая гаснет, но все еще светит. Веракт поднял взгляд — церковь, что он уже приметил, возвышалась над округой, как белый зуб в гнилой десне.

И к ней шли.

Сначала — двое городских стражников. Кольчуги у них были не новые, но не рваные. Плоские шапели блестели в отсветах заходящего солнца, каплевидные щиты болтались за спинами. Наглядно, без вдохновения, они шагали, как по уставу, но без души. И за ними — людская вереница. Купцы в добротных камзолах. Ремесленники с грубыми руками, натруженными пальцами. Старухи в чепцах, и — особенно — матери с детьми.

Эмануэль остановился. Смотрел, как они тянули своих отпрысков, тщательно одетых, умытых, с ленточками и сверкающими глазенками — прямо в пасть.

«Приобщаются к божественному», — с иронией подумал он, — как ягнята к пастбищу.

Он шагнул за ними.

Его фигура растворилась в потоке, как тень среди солнечных бликов. Шляпа низко опущена, глаза — внимательные. Он шел не с верой. Он шел с вопросами.

И надеялся: ответы будут ждать его в храме. В словах нового пастыря. В его голосе. В дыхании прихожан. В том, как звучит песнь — и в том, кто ей подпевает.

Церковь встретила Эммануэля не гулом веры — а затхлым дыханием камня.

Сводчатый потолок, рябой от времени, подпирали колонны с простыми капителями — когда-то их, быть может, украшали резные символы, но теперь они были истерты, как память о чем-то большем. Лавки — грубые, вытертые, с мягким блеском, который оставляют не годы, а колени. Фрески, покрытые копотью лампад и дымом свечей, изображали высокую, мускулистую фигуру в сверкающем панцире — Молотобоец Элион, с глазами, обращенными в высь, с молотом в руке, пронзающим отвратительное, распадающееся чудовище. Под фреской — слова, выведенные старым, ветшающим письмом: «Свету принадлежит огонь, но меч — нам».

Холодно. Светло от окон под сводом, но свет был сероватым, небесным, — словно сам Свет Элиона уже приходил сюда и устал.

Прихожане сидели чинно. Склоненные головы, пальцы, сжимающие простые деревянные четки. Кто-то шептал про себя молитву, кто-то просто смотрел в пол. Женщина у колонны прижимала к себе ребенка, мальчишка глядел исподлобья, и в его взгляде сквозила скука — слишком человеческая, слишком живая.

Пастор стоял на возвышении, облаченный в скромную рясу цвета пепла. Никаких золоченых одеяний. Лишь цепь на шее, тонкая, и взгляд — пламенный, вдохновенный. Он говорил, и голос его был тих, но обволакивающий, обжигающий словом.

— ...Ибо ныне, братья и сестры, мы живем в дни последних испытаний. Когда Свет гаснет над домами неверия, когда дождь хлещет на стерню и гниют семена. Смотрите: и скотина пала, и дитя плачет без молока, и старик не может встать с постели. Но это — знамения. Это — испытание воли. Так, как и Элион однажды пришел в этот мир из Сияния, чтобы развеять плоть Тьмы, так и мы... мы должны стоять. Против скверны, против неверия, против отречения. Чтобы не погибнуть — но быть вознесенными в Свете.

Люди не кричали «да будет», не хлопали в ладони. Но в зале повисла тишина. Такая, что слышно было, как капля воска падает со свечи. Тишина согласия.

Эммануэль все это время стоял, чуть в тени у входа, облокотившись на колонну. Его поза — вальяжная, неуважительная. Нарочно. Он был гостьем незваным, но заметным. Под шляпой взгляд его — холодный, изучающий. Он отмечал каждую дрожь пальцев, каждое несвоевременное «да будет», каждый взгляд, чуть более долгий, чем нужно.

Прошел хромой сапожник с гнилыми ногтями. Следом — ткачиха с натертыми до крови ладонями. Бледный юноша с глазами, в которых было слишком мало юности. Монахиня с припухшим запястьем, торопливо прикрытым рукавом. Подозрения? Нет. Пока — лишь детали.

И тут — старик. Худой, скрюченный, словно в теле его жили змеи. Лицо — перекошено, правый глаз — муть и бельмо. Он шел медленно, но когда поравнялся с Веррактом, повернул голову.

— Осквернитель, — прохрипел старик. — Ты... забрать хочешь? Элиона? Элиона нашего?

Веракт не ответил. Лишь взглянул — снисходительно, как на глупую собаку, что тявкнула на прохожего. И стоял так, пока старик не побрел дальше, бормоча, как сорванный колокол.

Когда последняя тень прихожан скрылась за дверью, он оттолкнулся от колонны и пошел между скамей — тихо, без спешки. Его шаги были мягки, но звенели уверенностью. Поднялся на помост, где пастор, оставаясь в одиночестве, поправлял пурпурное покрывало на кафедре, закрывал томик псалмов. Обернулся.

— Добрый вечер, странник, — проговорил он, устало, но с доброжелательной тенью на лице. — Не часто мы видим новых в храме Элиона. Вера привела тебя?

Эммануэль остановился перед ним. И тихо, почти ласково ответил:

— Любопытство. Оно порой ведет дальше, чем вера.

Глава 2: Ростки порчи

Глава вторая: Ростки порчи

Проселочная дорога тянулась, как старая нить, брошенная рукой забытого бога. Колеса кареты скрипели на спрессованной земле, перескакивая через корни и кочки. По обе стороны дороги — высокая трава, пожелтевшая от солнца и ветра. Редкие деревца — тощие клены, угрюмые рябины, редкие, как молитва в доме грешника. В небе — ни облака, только ленивое солнце да одинокий коршун, парящий далеко впереди.

Эмануэль Веракт сидел, чуть откинувшись назад, шляпа низко надвинута на лоб, глаза прикрыты. Он не дремал — думал.

Пастор. Дарион Ансейон. Служитель чуждого, инородного культа. Речист, горяч в своей вере, но без фальши. Он не прятал взгляда, не пытался запутать. Говорил искренне, даже когда речь заходила о Свете и Сошествии. Глупец, может быть, но не враг. Не тот, кто режет скот и травит посевы. Верракт видел таких — иные смеялись в лицо, другие — опускали глаза. Этот — просто верил.

«Их идолы с ними. Пусть молятся. Свет, Элион, Грулх, Всеотец. Все они — чужие лики. Лишь бы не совались туда, где боги являют лица…» — подумал он.

Приход — ничем не примечательный. Крестьяне, как крестьяне. Старики с застывшими глазами, дети, не ведающие, во что верят. Слушают, поют, кланяются. Все как обычно.

Под амвонами ничего. Лики святых на иконах вроде не вызывают подозрения. Фрески стары и не обновлялись.

Колеса скрипнули, карета качнулась на корне, выбитом дождями. Верракт не шелохнулся.

По обочине дороги лениво покачивалась трава, перебранная легким ветром. Деревца — тощие, искривленные, будто тянулись к небу, да забыли зачем. Где-то каркнула ворона. Запах земли — сухой, с примесью летнего навоза.

Смерть скота — не мелочь. Не один двор, не одна худая корова. Проклятие? Хворь? Или что-то старше? Что-то, что шевелится под пеплом времени?

Эмануэль Верракт приоткрыл глаза. Впереди на холме маячила ферма. Простая, серая, как сама дорога. И скотины там не было видно вовсе.

Он кивнул вознице.

— Стой здесь. Дальше я пешком.

И шагнул на землю. Шаг — тяжелый, но размеренный.

Ферма, к которой приближался Верракт, выглядела обычной. Не заброшенной, не вычурной. Крыша подлатана. Сарай покосился, но стоял. Возле дома лежала куча дров, сложенных тяп-ляп. Возле ворот — старый плуг, ржавый, но рабочий. Никаких запрещенных оберегов на стенах, никаких странных тотемов.

Ни коров, ни телят, ни даже собачьего лая.

Шляпа глубже на глаза. На поясе — пистоль и клинок. Под сапогом — хрустнул сучок.

Хозяин фермы вышел сам — приземистый, широкоплечий. Лет под сорок. Щетина на лице, жилы на шее. Глаза серые, как пепел. Одет в холст, пахнущий дымом и потом.

— Звать Готфрид, — представился, протирая руки о штаны. — Не знаю, чего искать собрались, милсдарь. Поздно вы, поздно... Всех уж нет.

— Знаю, — ответил Верракт, не улыбаясь. — Но расскажи.

Фермер почесал затылок. Плюнул в сторону, в пыль.

— Началось все с молока. Кисло стало. Пузырится. Жена первая заметила — говорит, свернулось как-то... не так. А потом слизь пошла. Черная. Густая, как деготь. Скотина стала биться. Сначала одна, потом — остальные. Как подкошенные. Пасть пена, глаза стеклянные... Не орали даже, будто кто горло сжал. Последнюю я сам зарезал. Бедная Мелка... мучалась, ногу себе вывернула. Я ей — ножом, быстро. Чтоб не страдала.

— Где они? — спросил Верракт, голосом каменным.

— Увезли, — пожал плечами Готфрид. — В могильник, под леском. Там теперь вся округа хороним... Не я один пострадал. Вон, у Лангера, у Тассера, у вдовы Лор — все то же. Все вымерло. Никто не знает почему.

— С кем ссорился? Дорогу кому перешел?

Фермер зыркнул.

— Да никому я. Свое дело веду. Не пью, не ругаюсь. Ни с кем не ссорился. И если б только я. У всех жрет... как мор какой…

— Знаю, — сказал Верракт тихо, сквозь зубы, будто самому себе.

Он не стал говорить больше. Не стал спешить с выводами. Ведьмы не всегда оставляют черный след.

Иногда — только намек. Иногда — черную слизь в белом молоке.

Он развернулся. Кивнул Готфриду на прощание.

И пошел — туда, где хоронят падших. К скотомогильнику.

Карета остановилась на гребне холма. Ни слова не говоря, Верракт вышел, словно шагал не по земле, а по хрупкому стеклу. Воздух здесь был густ, как старый бульон, пропитан запахом гнили, извести и горячего пепла.

Могильник.

Внизу, в широкой глиняной яме, дымились черные останки. Горелые туши скота — вздувшиеся, потрескавшиеся, с подрагивающей коркой почерневшего мяса. Белая известь, перемешанная с грязью, уже не перебивала смрада. Солдаты работали молча, в масках с плотно затянутыми ремешками. У некоторых маски были надеты поверх бород и щетины, у других — прямо на кожу, оставляя багровые следы от натяжения. Они были серы от пепла, как статуи, вросшие в работу.

— Остановить. — сказал Верракт и сам натянул свою полумаску, сделанную на манер инквизиторских — с фильтром из горького корня и окуренного мха.

Он спустился. Подошел к одной из туш, свежесброшенной в яму. Присел на корточки. Осторожно раздвинул ухо животного — зеленый гной в глубине слухового прохода. Зубы — рыхлые, десны черны и потресканы. Глаза мутные, затянуты зеленой пленкой.

Он коснулся брюха — кожа натянута, как на барабане. Вздутие, явно не от обычной гнили. Копыта… слоятся. Внутренняя ткань выступает через трещины, будто мясо пыталось вылезти наружу.

— Это не хворь, — тихо сказал он, больше себе. — Не та, что в учебниках.

Он нашел остатки молока на вымени одной из туш — густое, свернувшееся, с черными прожилками, похожими на змеиную слизь. Поднес на палочке ближе — запах тухлой меди и… ила.

— Продолжайте. Сжечь все. Глубже яму. Грейте известь.

Солдаты кивнули.

Виллок. Житница Александриса. Здесь пшеница должна стоять золотом — колос к колосу, усыпая землю светлой крупой.

Но на поле пшеница чернела. Сухие стебли — ржаво-коричневые, искривленные, словно плавились при жизни. Колосья были покрыты черными пятнами — грибковыми язвами, что лопались при касании, выпуская сизую пыль. В некоторых колосьях зерно заменялось вязким мясистым сгустком — похожим на сгусток плоти или слизи, не имевший ни запаха, ни вкуса. Птицы не клевали это. Да и птиц не было вовсе.

Верракт присел, сорвал один из колосьев. Сжал. Он не рассыпался. Только издал хлюпающий, влажный звук.

"Не ведьма..." — подумал он.

"Либо ведьма слишком сильна… нет. Здесь — что-то другое. Не человек".

Он поднялся. Поле перед ним расстилалось как черная рана. И это была только первая.

Небо было низким, свинцово-серым, как крышка гроба. Верракт поднимался по скрипучей лестнице к голубятне, что стояла в отдалении, на возвышении, среди ветра и крика ворон. Доски под ногами дрожали, но он не замечал — взгляд его был устремлен внутрь.

Что-то назревает. Неясная мысль. Не логика. Не знание.

Чутье.

Как зверь перед бурей, он не знал, что произойдет, но чувствовал, что время надвигается. Время, которое нельзя описать словами.

"Не зря Серый Трон направил провидением меня сюда. Не зря одинокий след вывел к мраку среди пшеницы."

Он вошел в голубятню. Шорох крыльев, тонкий запах перьев и пергаментов. Ячейки, каждая — с табличкой и символом. Он подошел к клетке с надписью:

"Тиллон".

— Умный. Летит быстро. До Империи — два дня. До Серго Трона — если не собьют, — день.

Он вынул узкий лист, черкнул несколько резких, острых знаков, известных лишь посвященным. Не сообщение — призыв.

Свернул, вложил в кожаный кулек, привязал к лапке.

— Лети, — сказал тихо.

Открыл дверцу.

Голубь взмыл в небо, исчезая в облаках, как мысль, сорвавшаяся с языка.

Верракт стоял и смотрел вслед.

В надвигающейся буре не выстоять колоску, каким бы прочным он не был. Послание предназначалась тем, на кого он мог положиться. Тем, кого в народе за глаза называли "демонами". Голодными псами Серого Трона. Перстами его карающей руки.

Глава 3: Тиллонский потрошитель

Глава третья: Тиллонский потрошитель

Изуродованное, растерзанное тело лежало поперек узкой мостовой — между лавкой портного с одной стороны и магазином гвоздей с другой. Двери обеих лавок были обильно забрызганы кровью и нечистотами. Оторванная голова, с уродливым, кривым срезом шеи, — в трех метрах от тела. Под дверью лавки кожевника.

От тела до головы тянется густой след карминовых брызг.

Грудная клетка вспорота, ребра вывернуты, а внутренности раскиданы вокруг обезглавленного тела. Кишки — отвратительная перламутровая змея — хаотично расползлись по мостовой и мерзкой гирляндой повисли на вывеске лавки портного, зацепившись за ржавый гвоздь.

Энаэль Брабасс, рыцарь-истребитель из Ордо Терминус, внимательно осматривал место преступления сквозь прорези своей железной маски.

Седьмая жертва за неделю. Тридцатая — за месяц.

Правая нога оторвана по колено и приютилась у парапета стены лавки с гвоздями — мимоходом и не заметить сразу. Левая рука по локоть отсутствует.

Ни Энаэлю, ни страже не удалось ее найти.

Зачем кому-то мертвая рука? — могло подуматься стражникам, которые сейчас старались не смотреть на безобразную картину убийства, сдерживая зевак, набежавших с порта поглазеть.

Но Энаэль Брабасс, лучший охотник на чудовищ, что был в распоряжении Ордена Инквизиции, имел десяток предположений по этому поводу.

В прошлом году Потрошителем Тиллона объявили стригоя, поселившегося в скальных пещерах, выходящих к гавани. И, как это часто бывает, объявился герой, убивший чудовище. В том году им стал рыцарь из королевской гвардии, принеся на суд общественности голову гигантской летучей мыши.

Этого оказалось достаточно, чтобы Дерек Лунфайтер из Младших Сынов получил почести и регалии, достойные освободителя от гнета монстра. Город мог спать спокойно. А сир Дерек — вдоволь радоваться новой жизни при дворе короля.

Но у подобного рода «геройств» всегда была обратная сторона.

Подобные герои нередко не доводили дело до конца.

И заканчивать, а зачастую — и исправлять, приходилось Инквизиции.

Мало убить чудовище. Важно разорить его логово. Устрашить собратьев, чтобы им больше не приглянулась уютная нора соплеменника.

Мало кто из любителей поохотиться на нечисть озадачивался созданием непригодных условий для повторного заселения.

В этот раз героев не нашлось даже для того, чтобы отыскать и убить новоприбывшую тварь.

К счастью…

И потому хозяин Тиллона, лорд Виман Бэйлонд, решил заручиться помощью Ордена, а не терять время напрасно на стражу и своих рыцарей, среди которых, по всей видимости, не нашлось добровольцев.

Убийца не оставлял следов. Его никто не слышал.

Стригой атакует с воздуха, планируя беззвучно на кожистых крыльях. Подобно летучей мыши, он редко касается лапами земли — лишь ставит их на жертву, чтобы слизать кровь длинным, шершавым языком.

Энаэль осмотрел оторванную голову. Левый глаз ввален, деформирован. Вокруг глазницы, на висках и скуле — неглубокие царапины.

Тварь опустилась с неба. Схватила жертву за голову. Второй лапой оперлась на плечо — на правом плече тоже видны следы когтей.

Безжизненное тело было распотрошено, чтобы высвободить как можно больше крови. Рваные раны обрамлены следами когтей — и на груди, и на изуродованном колене, и на обломке плеча.

Оторванная рука — аномалия. Так подумал бы менее опытный охотник. Но не Энаэль Брабасс. Он слишком хорошо знал повадки тварей, на которых охотился.

У некоторых предыдущих жертв тоже пропадали части тел.

Три ночи назад, когда Энаэль только отбыл из “Храма Истины” по личному распоряжению кастеляна Фауста Мелкадара, у жертвы исчезла нижняя челюсть.

Семь дней назад — похищен увесистый кусок кишок. Еще раньше — грубо оторванная ладонь.

Стригои не питаются мясом. Значит, и похищать его им незачем.

Это сбило бы с толку любого другого. Но не Брабасса.

Действовать следовало незамедлительно: Тиллонский Потрошитель должен быть обезврежен до того, как птенцы покинут гнездо.

Лорд Виман Бейлонд — хозяин Тиллона и управляющий делами портового города — взыскивал пошлины с тысяч иноземных купцов и имел контракты с сотнями торговых компаний Шантии, Итиллии, Террана, Аликхары, Даз-Ремата и даже далекого Урша. Он слыл человеком чрезвычайно богатым.

Возглавляя десятки торговых гильдий Тиллона и окрестностей, лорд Виман ни в чем не нуждался и мог позволить себе назначить достойную награду за голову Тиллонского Потрошителя — кем бы тот ни был.

Но тысяча золотых адександрисских солидов оставалась невостребованной.

Никто из местных не отважился прочесать прибрежные скалы или северный лес в поисках монстра.

Впрочем, награда недолго оставалась без претендентов.

Энаэль Брабасс, истребитель чудовищ из Ордо Терминус, был ярым поборником Истины и верным слугой Ордена. Но он не чурался наград и считал, что всякое ремесло должно быть оплачено — тем более столь опасное, как его.

Лорд Виман оправдал свою репутацию щедрого нанимателя.

Он пообещал, помимо отчислений в пользу Ордена, еще сотню золотых солидов в довесок к ранее обещанной тысячи, лично Энаэлю Брабассу — при условии, что тот вернется живым, с головой Тиллонского зверя.

Лорд Виман был настолько любезен, что, помимо обещанного золота, снарядил с Энаэлем еще троих.

Двоих солдат — в мутных, затертых шапельях и старых хауберках, посаженных на весла. И старого наемника — в кольчуге, с горшковидным круглым шлемом, тронутым ржавчиной и солью.

Трое что-то болтали между собой. Энаэль не слушал.

Он вообще не любил разговоров. Особенно со случайными попутчиками.

Разговор порождает привычку. Привычка — слабость. А к утру кто-нибудь из них, вполне возможно, погибнет.

Незачем узнавать друг друга ближе. Безликие — не вызывают сожаления.

Он молча смотрел вперед. Скалы, как застывшие призраки, поднимались из моря. Они были окрашены в звездное серебро — обманчивый, мертвый свет.

Железная маска Энаэля ловила и отражала блики звезд, как и черная гладь воды, что не плескалась — дышала, глубоко и глухо.

Ветер обвивал лодку, холодный, как забвение. Сквозь него слышались только резкие вздохи весел и неторопливый скрежет кольчуг.

Ночь молчала. И Энаэль молчал вместе с ней.

— Ты бы видел, как она на меня глядела, — протянул первый солдат, на веслах, лениво перекладывая руки. — Глазки как сливки, грудь — будь здоров. Сказала бы еще слово — и осталась бы без юбки.

— Ха, — хмыкнул второй, чуть моложе, — ты про ту, с трактирной стойки? Которая тебе в ухо зевнула и плюнула в пиво?

— Ну, бывает, — не смутился первый. — Не у всех вкусы тонкие.

— Не у всех? Да ты ей нравился, как мне нравятся копать сортиры.

— У тебя вкуса нет, вот и все, — фыркнул первый и, повернув голову, бросил: — А ты чего молчишь, железный? На баб совсем не глядишь, что ли? Или по книгам балдеешь, а?

Молчание. Только тихий всплеск весел и хриплый шорох кольчуги.

— Эй, железный, — уже громче сказал старый наемник, что сидел позади, крутя на пальце железное кольцо. — Ты хоть скажи, как тебя звать-то. А то неудобно как-то: в одной лодке, а даже не представились. Я — Варт. Эти — сами не знают, кто. А ты кто?

Энаэль не шевельнулся. Ни слова. Ни взгляда.

Только напряжённая тишина его фигуры, как будто он был частью этой лодки, закованной в сталь и ночь.

— Да ладно вам, — усмехнулся второй. — Он же инквизитор. У них все на молчании и страхе держится. Скажешь слово — и ты уже еретик.

— Может, язык отрезан, — предположил первый, — а на лице та маска, чтобы слюни не капали.

— А может, — медленно сказал Варт, — он просто знает, куда мы плывем, и не хочет тратить дыхание зря.

Они замолкли на минуту. Где-то среди скал прокричала ночная птица. Или не птица.

Лодка кралась медленно, как нож между ребер. Энаэль все так же неподвижно смотрел вперед. В глаза скалам. В черные щели пещер.

Энаэль заметил его раньше других.

Тиллонский Потрошитель выскользнул из норы, как тень, оторванная от мира. Мышиная шерсть блестела под лунным светом, а кожистые крылья дрожали от напряжения, словно жаждали взмыть в небо. Существо было все в движении — извивалось, ползло, карабкалось, будто мир слишком медленный, и оно рвется вырваться вперед.

Лодка замерла. И воздух в ней — тоже.

Пока не раздался первый еле слышный вдох. Потом второй. Кто-то выдохнул — как будто ударили в кожаный бурдюк. Еще секунда — и лодка наполнилась ахами и суетливым страхом.

Энаэль не повернул головы. Только поднял руку — коротким, четким жестом. Заткнуться. Немедленно.

Молчание упало, как камень. Даже море словно приглушилось. Только дыхание троих, прерывистое, пахнущее потом и страхом.

Тварь выпрямилась на выступе, принюхиваясь. Тупой нос дрожал, вбирая в себя ночной воздух. Потрошитель медленно повернул голову, вслушиваясь в звуки, которых не было. Ничего не заподозрил.

Карабкаясь вверх, он выбрался из тени скал, перебрался по зубчатому хребту — и взмыл в воздух. Сначала тяжело, с хриплым взмахом, будто стонала сама плоть его крыльев. Потом — быстрее, легче, как призрак над миром.

Он пронесся над берегом, раскинув тень на скалы, и направился к далеким огонькам города.

Энаэль не шевельнулся.

Он уже знал, куда пойдет тварь. И знал, что это ее последняя охота.

Берег встретил их гнилым запахом водорослей и ночной сыростью. Под скалами плескалась вода, а над головой нависала тьма, в черной глотке которой терялась пещера. Энаэль коротко кивнул — туда.

— Мы тут, — пробурчал один из солдат и остался в лодке, обняв весло, будто оно могло защитить.

Второй отводил взгляд от скал, будто надеялся, что, если не смотреть — ничего и нет.

Энаэль молча проверил снаряжение. Боевые серпы — острые, чуть изогнутые, как улыбка мясника. Кинжал с камнем душ — тускло поблескивает в ножнах за голенью. Ремни на груди — старые, обтертые, но надежные. Маленькие кармашки хранят то, что может убить или спасти. Или и то и другое. Он склонился к своему сундучку — походному, выношенному, как часть плоти. Наемник узнал его по виду — те, что носят лекари, только Энаэль был далеко не лекарь.

Изнутри — флаконы. Один из них словно дышал. Наемнику показалось, будто изнутри ползет дымок — или пар, или страх, — но он не стал спрашивать. Энаэль сунул его в набедренную сумму, затем достал факел, примотанный к внутренней крышке, и матушку — железную сферу на тонкой серебряной цепи, с травлеными рунами и запахом ладана. Пристегнул ее к поясу сзади, чтобы болталась между лопаток.

— Идем, — бросил он наемнику и, не оглядываясь, двинулся к скалам.

Каменные уступы были влажны и скользки, но Энаэль двигался уверенно. Он знал, куда идет. Знал, что внутри пещеры будет узко, сыро, и пахнуть будет смертью.

Высота метров двадцать, не выше башни. Но ветер с моря делает путь предательским. Каждый шаг — как сделка с бездной: оступись, и она примет. Наемник пыхтел сзади, но не отставал.

Мысли Энаэля были отточены, как его оружие.

Тварь вышла на охоту. Найдет кого-то — шлюху на пирсе, пьяного матроса, дурака с запоздалой прогулки. Всегда кто-то есть. Всегда. Люди — легкая добыча. Особенно ночью.

Он сжал рукоять серпа на поясе. Это раздражало. Не смерть. Глупость.

Пещера приняла их тяжелым смрадом. Как если бы сама земля начала гнить изнутри. Воздух был вязким, как прогорклый жир. Факел Энаэля бросал дрожащие отблески на каменные стены — влажные, покрытые плесенью и жилками извести. Пространство не уходило вглубь — оно скорее оседало, как гнилой зуб, вниз и вбок, в натужный полукруг, где у дальней стены темнел альков.

Альков… если бы в Бездне были спальни, они выглядели бы так.

Гнездо, словно свитое из оскорблений. Ветки — черные, надломленные. Клоки мокрого тряпья. Засохшая глина. Все переплетено, склеено, свито с какой-то маниакальной настойчивостью, будто само чудовище пыталось подражать людям, и вышло… это.

Между ветвей торчали кости. Мелкие, обглоданные, словно детскими челюстями. Здесь не жрали — здесь царапали, грызли, тянули. Вон — ребро, а рядом — фаланги. Вот — запястье. А вон… рука. Целиком. Вплетенная в гнездо, как будто специально. Пальцы изогнуты, будто все еще сжимают воздух. Ниже — челюсть, с парой зубов. Ни одного целого черепа. Только обломки.

Наёмник замер в нерешительности, но Энаэль не остановился.

В гнезде… шевеление.

Зверята. Мелкие, с вылупившимися глазами, без голоса, но с раскрытыми пастями. Шерсть клочками, кожистые перепонки, дрожащие конечности, слишком тонкие, чтобы не ломаться. Они вжимались в угол, прячась от света, от огня, от самого факта присутствия чего-то чужого.

Беззвучный крик множества ртов. Мир, в который им не следовало рождаться.

Энаэль смотрел на них без жалости. Словно на насекомых. Он понимал, что их мать вернется.

Обязательно. Он знал законы охоты. А когда вернется…

Он поправил серпы на поясе.

Цепи щелкнули, прикрепляясь к рукоятям серпов. Энаэль привычным жестом проверил натяжение — как будто привязывал к рукам саму смерть. Из сумы он достал два флакона. Стекло было горячим на ощупь, дымилось едва уловимым паром, изнутри будто что-то дышало. В одной руке — стекло. В другой — оружие.

Стригой не шла и не ползла — рухнула в пещеру, словно сама тьма решила вернуть себе утраченный кусок. Ее крылья, кожистые и местами прорванные, сложились с хрустом. Мышиная морда с перекошенным ртом и черными, словно промасленными, зрачками повернулась в их сторону. В пещере стало тесно. Стало жутко.

Она ощутила угрозу. Почуяла. Придя защищать. Но не пищу. Хищники. Угроза. Боль.

Энаэль не шелохнулся.

Он вытащил пробку из первого флакона, и свет вспыхнул — тусклый, багровый, как свет погибающей звезды. Флакон полетел по дуге — в гнездо.

Всплеск. Треск. Горение.

Саламандров яд вырвался наружу, как зверь, и впился в выводок. Зверята, не умеющие кричать, изгибались в беззвучной агонии, пока рубиновое пламя не пожрало их до самых костей. Вонь в пещере стала ужасающей.

Стригой закричал — не звуком, но телом. Она метнулась вперед — Энаэль уже швырял второй флакон.

Попадание — в морду. Яркий свет вспыхнул, и зверь дернулся, забившись в судорогах. Слепота.

А затем — сталь.

Серпы полетели вперед — вырванные цепями из хватки рук, но в следующий миг уже возвращенные.

Танец: сталь по коже, по мышцам, по сочленениям крыльев. Кровь — густая, темная, как болотная смола — брызгала по пещере, по стенам, по самому Энаэлю. Он крутился, уклонялся, уходил в кувырки, нырял под удары.

Стригой билась, хлопала крыльями, пытаясь раздавить его или сбить с ног, но Энаэль знал ее движения — предугадывал, как знающий игру заранее угадывает следующий ход.

Позади — наемник, попытался вступить в бой. Копье — в морду, в бок. Но зверь дернулся. Не вовремя.

Глухой толчок. Бок чудовища, рваные крылья, размахи — Варт пошатнулся, оступился, и тяжесть удара вынесла его из пещеры. За спиной завизжали цепи, но было поздно.

Он падал — прочь, вниз, туда, где скалы и ночь. Где море, что поглощает без следа.

Стригой, ослепленный, израненный, все еще ведомый яростью и страхом за мертвое потомство, рванулся к выходу. Его тело, огромное и изломанное, протиснулось к краю пещеры. Он ощутил запах свежего воздуха, услышал всплеск — падение. Наемник Варт, сброшенный в бойне, разбился о скалы. Его тело на мгновение мелькнуло в лунном свете — и исчезло в волнах, под крики солдат, в отчаянии разглядывающих тьму у берега.

Но стригой не успел вырваться.

Серп Брабасса, вспыхнув серебром в отблеске огня, вонзился между его лопаток. Энаэль схватил цепь

обеими руками, натянул. Затрещала рвущаяся плоть. Сапоги заскользили по влажному полу, но он удержался. Он вгрызался в монстра всей своей яростью, всей хладной решимостью инквизитора.

Еще один флакон — в ладонь. Пробка сорвана большим пальцем. Метание.

Пламя вспыхнуло в полете — осветило холку, шерсть, обуглило ее, искры закружились в воздухе, как демоническое кружево. Тварь завыла без звука. Ее клыкастая пасть хрипло открылась, глаза — пустые, молочные, не видели, но чувствовали боль, страх и конец.

Она рванулась еще.

Морда высунулась из пещеры, затем плечи, грудь. И — прыжок. Последний, обреченный. Но серп все еще держался в ее спине. И за цепь все еще держался человек.

Энаэль не отпустил. Он не знал, как падать, но знал, как умирать. И если сегодня смерть должна была прийти — то не одна.

Их тела сорвались с уступа и полетели. Стригой, крылья которого несли не силу, а обугленную тряпь. И человек — обвитый цепью, упрямый, холодный, немой.

Соль, ветер, пена. И море сомкнулось.

Удар о воду был подобен грохоту расколовшейся гранитной плиты.

Никто бы не выжил, - потрясенно протянул один из солдат в лодке. Второй молчал, будто язык проглотил от шока.

Они сидели в лодке не шелохнувшись, будто боялись потревожить серебро водной глади. Круги на воде исчезли. Будет ли рад, лорд Виман Бейлон, сэкономить тысячу золотых?

Соленая вода взметнулась фонтаном — и из нее, захлебываясь всплыл Брабасс.

Рваные ремни, дымящиеся ожоги на коже, кровь, смешанная с гарью и морской пеной.

Солдаты вздрогнули от неожиданности, отпрянув от бортов, едва не перевернув лодку. Придя в себя, помогли выбраться из воды. Один схватил под руки, другой за пояс. Плеск воды, скрежет досок под тяжестью, и вот он уже на дне судна — мокрый, окровавленный, но живой. Ни слова.

Лодка развернулась к берегу.

Они гребли, бросая взгляды — быстрые, беспокойные, полные чего-то больше страха. Они, возможно, впервые поняли, кто перед ними. Не просто человек с клинками. Не просто инквизитор. Эти взгляды не требовали слов: в них — та самая резкая тишина, которая бывает в присутствии тех, о ком ходят шепоты. "Будто и не люди они вовсе", говорят в деревнях, запинаясь. Те, кто вершит суд не во имя закона, а во имя чего-то более древнего.

Брабасс не смотрел на них. Он лежал, вцепившись в край лодки, медленно приходя в себя.

Луна уходила за тучи. Берег приближался.

Глава 4: Запах порчи

Глава четвертая: Запах порчи

Таверна называлась "У очага", но со своими кривыми стенами и закопченным потолком больше напоминала утробу старого животного, которое умерло, но так и не развалилось. В ней всегда было душно, даже в прохладные вечера — запах прелого эля, сырой древесины и пота простолюдинов въелся в каждый сучок, в каждую щель между камнями.

Где-то потрескивал огонь. Тусклые масляные лампы делали воздух еще гуще. Бесформенные тени ходили по стенам, как смутные воспоминания о чем-то злом и давно забытом.

Верракт сидел в углу, вечно темном, как будто само помещение чтило его одиночество. За потертым столом, на скрипучей лавке, чуть в тени, лицом к залу. Воротник плаща поднят, шляпа низко надвинута, подбородок — как лезвие ножа. Его видно было плохо, но он видел всех.

У ближайшего стола двое местных спорили о рыбе, что якобы сама выпрыгнула из ведра и заговорила человеческим голосом, пока третий, беззубый, клялся, что видел жену мельника в обнимку с козлом, и добавлял, что с некоторых пор у него самого молоко воняет как варево травницы Эделины. Смеялись — не громко, не весело. Пьяно и с опаской, как будто за каждое слово придется платить.

Кто-то играл на лютне нестройно, пыльной мелодией.

Дверь распахнулась.

Ворвался сквозняк. И с ним — молодой солдатик, почти мальчишка. Кожа бледная, глаза ввалившиеся. Хауберк на нем был потертый, как будто снят с мертвеца и не вычищен. Он задел плечом какого-то тучного купчишку, пробормотал извинения и нырнул к стойке, за которой стоял трактирщик — пузатый, с мясистыми руками, утирающий глиняную кружку, будто она — драгоценность. Лоб его блестел, как сало.

Солдат что-то сказал быстро и вполголоса.

Трактирщик, не поднимая взгляда, сухо кивнул в сторону тени у стены.

Солдат обернулся. Увидел Верракта. Лицо его чуть поморщилось — уважение и страх сразу. Начал продираться через густую толпу. Плечами, локтями, просачиваясь, как человек, которому внезапно стало все равно, кого он заденет.

Он остановился перед тенью, в которой сидел инквизитор. Склонился.

— Милсдарь... Инквизитор... вы должны это увидеть.

Голос дрожал, но не от страха. От чего-то другого. От возбуждения. От дурного предчувствия.

Он выпрямился, но стоял неловко, как будто ждал приказа быть выдворенным.

А Верракт медленно поднял взгляд. Свет коснулся только края его подбородка и одного глаза — холодного, как заточенный клинок.

Солдатик выскочил на улицу — пыльную, залитую поздним золотистым светом, сквозь который вился городской шум: крики торговцев, стук копыт, детский визг, лязг подвесок на лошадях. Он петлял, то ускоряясь, то замедляясь, то и дело бросая взгляды через плечо — проверяя, идет ли за ним тень, которую не каждый решился бы назвать человеком.

Эмануэль шел спокойно. Неспешно и беззвучно, будто не ступал по мостовой, а скользил. Люди отступали перед ним, как вода перед ножом.

У амбаров столпилась стража. Некоторые в кольчугах, другие в простых жилетах поверх рубах. Рядом — чернь: местные, что всегда знают все первыми и ничего не понимают. В шуме слышались обрывки фраз, шепоты, проклятья и молитвы вперемешку.

Вирнан и Ерл, двое из стражи, узнали его. Вирнан, склонился к своему товарищу и процедил:

— Неужто и вправду прокляла, рыжая сука?..

Верракт ничего не сказал. Его шагов, казалось, не слышно, но толпа отпрянула, как от ножа. Стража поспешно расступалась, давая ему дорогу, не осмеливаясь остановить взгляд на лице. Он вошел под низкие своды склада.

Амбар пах плесенью, гнилью и странной тяжелой сладостью. Пшеница была поражена. Мешки провисли, изъеденные изнутри. А те, что разорвались, расползлись по полу гнилыми холмами — не только зернами, но кишащими личинками. Те были чересчур большими. Полупрозрачными. Пульсирующими. Как будто их тела медленно надувались и оседали в такт какому-то глухому дыханию.

Не разобрать: где ещё хлеб, а где уже — плоть.

Верракт присел. Взял щепоть зерен с личинками. Поднес ближе. Бесстрашно, почти с нежностью, как ученый, впервые увидевший чудо. Они дернулись. Одна лопнула. Запах был... химически-животным. Как гниющее мясо в пыльце.

— Ну что там, лорд Инквизитор? — рядом затоптался лорд Манрек, хозяин Виллока. — Это ведь… порча, так? Может, вам выделить людей? Может, у вас уже есть подозреваемые, а? Может ведьма?.. Я говорил, не к добру эта жара, не к добру…

Он был мужчина приятный, округлый, в широком сюртуке, из тех, кого называют "добродушными", пока они не начнут защищать свое. Сейчас он выглядел испуганным, и все время перебирал пальцы, точно считал несуществующую четку.

— Не "лорд", — поправил его Верракт, не глядя. И не ответил.

Нет. Не ведьма.

Такая порча... слишком широкая, слишком глубокая. Даже сильнейшая из тех, кого он знал, не могла бы сотворить такое незаметно.

Он выпрямился во весь рост. Медленно. Глаза скользнули по куче, по полу, по теням, по затаившим дыхание зевакам.

Он стоял неподвижно, как часовой у врат мира.Верракт не знал, что именно происходит. Но где-то в глубине сознания скреблось недоброе предчувствие.

И только подумал, глядя на личинок: «Лишь бы успели...»

Глава 5: Черное солнце

Глава пятая: Черное солнце

- Даже «черных» призвали… — размышлял Тирас Анувиэль, шагавший позади всех по темному пещерному коридору.

Корвус Дантиох вел троицу, подсвечивая путь зеленоватым, фосфоресцирующим камнем, заточенным в маленькую клеть-скобу на тонкой цепочке.

- Приказ Серого Трона? — добавил Тирас.

Приказ вернуться в Храм Истины пришел совсем недавно — сразу по их прибытию в Даарваский Оплот Инквизиции. Там же до братии истребителей дошли вести, что и дочернему Ордену Черного Храма велено поднять знамена и объявить сбор.

Незаурядность происходящего придавала именно мобилизация черных храмовников.

Являясь рыцарским Орденом, присягнувшим на верность Серому Трону и разделявшим его взгляды, на деле храмовники были ничем иным, как военизированной структурой на службе Серого Трона и Архимагистра — наравне с Легионом Инквизиции.

И к мобилизации этих соединений прибегали крайне редко. На памяти Корвуса и Тираса это был единственный случай — что лишь подчеркивало неординарность и тяжесть ситуации, в которой их собирались задействовать.

- Архимагистр, - ответил Корвус, освещая глухую стену тупика, куда они зашли.

Соображения о сложности предстоящего мероприятия лишь усиливались тем, что лично Архимагистр взял все под свой контроль.

- Дерьмо… — бесцветно выругался Тирас позади троицы.

Фабий ибн ат-Сэйдул обернул к нему свое смуглое, чистое лицо уроженца Аликхара, но промолчал. В подобных случаях аликхарец всегда предпочитал не тратить слова.

Корвус Дантиох, не отрываясь от осмотра стены рукой с перстнем, блестящим в темноте красным камнем, двинулся дальше.

- Возможно…

- Да я не об этом, — уточнил Тирас, сосредоточенно глядя на ботинок, подошва которого была измарана липкой субстанцией. Пытаясь оттереть коричневую гущу, он прошаркал подошвой о камень.

- Ты уверен, что мы идем правильно? — спросил он, не переставая шаркать, следуя за Корвусом и Фабием по винтовой лестнице, уходившей на дно глубокого, рукотворного колодца.

- Я выкручу Чевашу яйца, если он нас обманул, — сказал Корвус. Точеное, привлекательное лицо, обаятельная улыбка — но ни то ни другое не могло ввести в заблуждение. Угрозы Корвуса Дантиоха никогда не были просто словами.

Со дна скважины тянуло прохладной сыростью.

Чеваш был торговцем редкостями. В свое время он вызвал повышенный интерес Инквизиции: у таких купцов нередко находили опасные реликты и артефакты, привлекавшие культистов и чернокнижников. Нередко и сами дельцы, подобные Чевашу, состояли в запретных организациях.

Некоторые, руководствуясь запретными книгами, сами создавали опасный товар, попадавший в руки колдунов. Подобные подозрения вызывал и Чеваш со своей «лавкой редкостей». Но после долгой слежки выяснилось, что предприимчивый прохиндей опасности не представляет, а все его товары — безвредные безделушки, способные впечатлить лишь несведущих глупцов. Глупость последних, впрочем, не избавляла их от внимания инквизиторов.

Позднее оказалось, что Чеваш все же имел сношения с несколькими запрещенными, а порой и опасными организациями. Но что важнее — он был готов сотрудничать с Орденом и оказался ценным осведомителем Корвуса Дантиоха.

- Прекрати шаркать! — приказал Корвус Тирасу, когда они спустились до конца лестницы, уходящей под воду.

- Вода. Колодец затоплен, — произнес Тирас очевидное. — Не сдобровать яйцам Чеваша… — Анувиэль поспешил к воде, чтобы смыть зловонную субстанцию со своего ботинка.

- Тише, — приказал Корвус, коснувшись рукой с перстнем каменной стены. Он принялся ощупывать ее, внимательно рассматривая под призрачным зеленоватым светом осветительного камня. — Нас услышат в Карнвесте и Даарвасе.

Он убрал камень в набедренную сумку и высвободил меч из ножен. Тирас крепче сжал рукоять длинного молота с искусно выкованным бойком в виде переплетающихся виноградных лоз, опутывающих камень неправильной формы.

Фабий ибн ат-Сэйдул тенью скользнул в открытый Корвусом потайной коридор. Приседая и пригибаясь,

держа над головой пару аликхарских скимитаров, он остановился у валуна, торчащего из правой стены прохода. Жестом дал понять: дальше незамеченными пройти не удастся.

В проходе было светло. Небольшой коридор примыкал к еще одному большому колодцу, с потолка которого через широкую пробоину в скальной породе струился солнечный свет.

В конце коридора, на маленьком уступе над колодцем главной залы «святилища», стояли двое. Их хламиды были подпоясаны кушаками, лица скрывали капюшоны, в руках — длинные копья.

Тирас и Корвус незаметно прошмыгнули к Фабию, чтобы лучше рассмотреть чужаков.

Стража, — догадались они.

Двое наблюдали за происходящим внизу неглубокого, но широкого колодца. Оттуда доносились заунывные песнопения. Читались заклинания.

Получив одобрение от Корвуса, Фабий, осмотревшись, начал действовать.

Пригибаясь, быстрыми, точными движениями он сократил дистанцию, подойдя к стражникам со спины.

Скимитар скользнул одному по горлу. Подсечка под ноги отправила его на пол. Второй не успел осознать, что происходит, как три коротких взмаха клинка по груди уложили его рядом.

Стражники не издали ни звука.

Фабий ибн ат-Сэйдул с лихвой оправдывал свое прозвище — Крадущийся Ужас.

Раненый в грудь стражник успел увидеть смутные черты своего убийцы, прежде чем скимитар влажно лизнул его по горлу. Второй пытался подняться, стоя на четвереньках и зажимая рукой вскрытое горло. Фабий перешагнул через заливающее все вокруг кровью, по-звериному стоящее на четвереньках тело и вогнал оба скимитара через ключицы прямо в сердце. Стражник обмяк и рухнул между ног Сэйдула, а под ним стремительно растекалась карминовая лужа.

Инквизитор поспешил отойти от трупов, чтобы не замарать мягкую обувь кровью.

- Предвестники Черного Солнца, — произнес Корвус, когда он и Тирас приблизились к краю зачищенного аликхарцем уступа, откуда открывался вид на то, что происходило на дне черной залы.

В центре круглой залы, на высоте в шесть метров над полом из черного оникса, возвышался черный обелиск. Его шпиль из неизвестного камня указывал прямо в центр пролома в купольном своде. Зала, если и не была рукотворной, то явно была облагорожена — но почерк строителей не походил ни на один из известных цивилизаций.

Шесть прямоугольных полу-арок тянулись по глянцевым стенам к природному, скалистому своду пещеры с пробоиной в центре. На арках виднелись символы, которые отсюда рассмотреть было невозможно.

В центре зала, вокруг черного пилона, стояли пятеро жрецов культа Черного Солнца. Они воздевали руки к острию обелиска и читали запретные псалмы. Ничего хорошего эти песнопения не сулили.

Они были облачены в черно-красные широкополые плащи: подолы, рукава и оборки хламид были покрыты красными сигилами языка демонов, а на спинах чернел темно-багровый знак солнца.

Сэйдул оглядел залу. На уступах, примыкающих к колодцу-святилищу, он заметил еще стражников, наблюдающих за жрецами. А после, подобно хищной птице, вспорхнул с уступа, пуская перед собой метательные ножи. Стражники, до которых он мог достать летящими клинками, не успели даже увидеть своего убийцу.

Один из жрецов, содрогаясь после каждого удара метательных ножей, пошатнулся. Ноги отказали, и он сполз на пол, пытаясь ухватиться за черный обелиск.

Остальные на мгновение опешили, и этого замешательства хватило.

Тирас Анувиэль и Корвус Дантиох спрыгнули с уступа, сократили дистанцию и атаковали ближайших жрецов Черного Солнца.

Жрец отскочил от удара Тираса, но молотобоец Серого Трона, провернув молот над головой, нанес сокрушительный удар под ноги противнику. Удар подбросил жреца в воздух, заставил его перекувырнуться и тяжело рухнуть к ногам инквизитора.

Молот снова прогудел над головой Тираса Анувиэля — и с влажным всплеском разлетающихся мозгов, крови и костей обрушился на пол, где мгновение назад находилась голова колдуна.

Фабий кружил между наступающими стражами, все прибывающими в залу с уступов и темных примыкающих проходов. Позади него, зажимая кровоточащую рану на шее, шатался один из раненных противников.

Орудуя скимитарами, он сек противников, как жнец пшеницу. Его движения были быстры и точны: клинки находили артерии и сухожилия, валя врагов на залитый кровью пол.

Противники скользили на камне, облегчая работу смертоносных клинков Фабия ибн ат-Сэйдула.

Один из жрецов выставил руки вперед, тщетно пытаясь остановить надвигающегося Корвуса Дантиоха. Два коротких шага — и взмах меча оборвал его попытку. Жрец темного культа рухнул к ногам инквизитора, закованных в стальные наголенники, покрытые сегментами белой эмали и золочеными терновыми лозами.

Колдун, еще живой, смотрел на истребителя искаженным, изуродованным скверной лицом. Одна его сторона сохранила человеческие черты, другая же была обезображена чуждой мутацией: глаз двигался рывками, рот искажался в судорожных движениях, будто неведомая сущность пыталась вырваться наружу.

Ответом стал стремительный взмах Дантиоха, разом прекративший это безмолвное моление.

Трое оставшихся колдунов бросились бежать.

Тирас и Корвус устремились за ними, пока Фабий в кровавом, но пугающе выверенном танце продолжал сдерживать напор стражников, заливая черную залу следами боя.

Дантиох сбил одного из беглецов с ног. Проскочив по инерции вперед, он мгновенно развернулся, дернул жреца за волосы, лишая равновесия, и распластал на полу, не оставив тому шанса подняться. Короткая серия точных ударов кинжала в шею — и сопротивление прекратилось.

Не обращая внимания на судорожно дергающееся тело, мимо Корвуса пронесся Тирас, продолжая преследование бегущих.

Под ударом молота хрустнул позвоночник. Ноги жреца подкосились, и он тяжело рухнул на колени, уже не чувствуя ни рук, ни ног. Анувиэль шаркнул подошвой по полу, разворачиваясь, — и гудящий молот завершил дело, ударом отбросив тело в тьму коридора.

Последний жрец резко развернулся и сделал отталкивающий жест, будто отбрасывая невидимую преграду. В инквизиторов рванулись обломки полуколонн, вырванные из стен.

- За спину! - молниеносно среагировал Корвус.

Он резко остановился, припал на колено и выставил вперед меч, уперев его в камень. Фиолетовое свечение внутри перстня вспыхнуло ярче, будто сила внутри камня на мгновение попыталась вырваться наружу.

Обломки, летевшие в сторону Истребителей, чудесным образом изменили траекторию, обойдя Корвуса и скрывшихся за его спиной Тираса и Фабия.

- Двое из них коснулись Бездны, — посчитал нужным предупредить Корвус.

- Заметил, — мрачно подтвердил Анувиэль.

Лицо последнего жреца было искажено мутацией. В одной глазнице теснились несколько глаз, кожа подбородка была покрыта полупрозрачной, змеиной чешуёй. Правая рука на глазах инквизиторов начала неестественно меняться, вытягиваясь и принимая чуждую форму, больше напоминающую лапу существа из кошмаров.

Метательные ножи Фабия с глухим стуком вонзились в тело чернокнижника, но тот лишь пошатнулся.

Корвус стремительным рывком оказался рядом. Его меч вошел в грудь противника — туда, где должно было биться сердце. Дантиох шагнул в сторону, полуоборотом высвобождая клинок и открывая путь для удара Тираса.

Молот опустился. Позвонки хрустнули, и голова жреца неестественно откинулась назад.

Колдун попятился, но не упал, несмотря на смертельные раны и сломанную шею.

- Он одержим, — процедил Фабий, делая несколько осторожных шагов назад.

Из залы позади них все еще доносились стоны недобитых, но смертельно раненных стражников культа.

Корвус быстро ослабил дуги захвата на яблоке эфеса меча и поместил туда фиолетовый кристалл камня душ. Стянул захваты, надежно закрепив его на месте.

Тирас сделал то же самое — вставил кристалл в гнездо на древке своего молота.

Голова жреца с сухим хрустом костей вернулась на место. В его руках, словно сотканный из самой энергии Пустоты, забрезжил черный скимитар.

Инквизиторы смогли разглядеть лицо врага. Человеческая сторона, не тронутая скверной Бездны, была искажена страданием; единственный человеческий глаз смотрел с болью и безысходной тоской.

Трехглазая же половина преобразилась окончательно — в ней проступило неумолимое, зловещее, демоническое.

Демон в теле колдуна взмахнул свободной рукой, и Тираса Анувиэля сбило с ног плотным сгустком дымной, фиолетовой энергии.

Молотобоец рухнул на камень. Медальон с голубоватым кристаллом на его груди вспыхнул изнутри, будто молния оказалась заперта в камне, — и смертоносная энергия демонической магии была поглощена.

Магический амулет защищал от темной силы Пустоты.

Демон, захвативший тело жреца, осознал, что прямые атаки на инквизиторов не возымеют результата, и сменил тактику.

Новый сгусток фиолетовой энергии был направлен не на противников.

Ониксовая балка едва заметно завибрировала — и в следующий миг разлетелась сотней острых осколков.

Окольцованная рука Корвуса Дантиоха, сжимающая меч, рванулась навстречу летящему граду каменного крошева. В красном камне перстня бушевало пламя, разрастаясь и беснуясь, словно шторм, заточенный в рубине. Иначе как чудом нельзя было назвать то, что ни один из острых черных осколков оникса не поразил Корвуса. Будто неведомая сила распростерла над ним спасительный покров.

Фабия ибн ат-Сэйдула сбило с ног снопом каменных осколков, застрявших в шелковых одеяниях и прочной кольчуге аликхарца.

Тираса Анувиэля оникс хлестко ударил по стальным латам, оцарапал незащищенное лицо и рассек мочку уха. Крупный осколок угодил в сочленение доспехов под правым коленом — Тирас потерял равновесие и рухнул на камень, опершись левой рукой о пол.

Не давая инквизиторам перевести дух, жрец отвел правую, когтистую руку за спину и повел ею вперед — жестом, будто загребая в лицо противникам невидимую волну.

Воздух вокруг демонической длани задрожал раскаленным маревом и начал собираться светящимися фиолетовыми складками, формируя новый сгусток губительной энергии.

Два кинжала с зелеными камнями неправильной формы в яблоках эфесов, брошенные раненым Фабием, ужалили демона в грудь.

- Он обрушит на нас свод! — прокричал Корвус, срываясь с полуприседа, словно сжатая до предела пружина.

Кольценосец не дал твари нанести следующий удар. Он сблизился, и их клинки столкнулись, выбив сноп искр. Фиолетовая буря металась глубокой воронкой внутри багряного, бездонного камня в перстне рыцаря-истребителя.

- Чую собрата… - протянул демон, хищно усмехаясь прямо в лицо Корвусу.

Инквизитор отразил два быстрых, рассекающих воздух удара, извернулся, пытаясь обмануть тварь Бездны. Но демонический скимитар остановил его меч в считанных дюймах от чешуйчатой шеи противника.

В этот миг поднялся Тирас.

Сокрушительный удар молота, в котором был вкован осколок демонического оружия, обрушился сбоку, лишив колдуна опоры. Демон пошатнулся.

Меч Корвуса описал безупречную дугу.

Черный скимитар рассыпался осколками, следом была отсечена искаженная скверной рука, а затем и обезображенная голова.

Камни душ на мгновение вспыхнули ярким свечением, подтверждая: душа демона не была исторгнута из одержимого тела и не возвращена в Пустоту — ослабшей и израненной.

Судьба демона, вставшего на пути рыцарей-истребителей Инквизиции, оказалась стократ страшнее. Его сущность была разорвана и разделена между камнями душ в оружии Корвуса Дантиоха и Тираса Анувиэля — там, где ей суждено пребывать в вечном, беспомощном заточении.

Обезглавленное тело более не несло в себе ничего демонического, если не считать уродливых следов мутаций, оставленных скверной.

Корвус осмотрел складки хламиды жреца и извлек оттуда то, ради чего они сюда пришли. Серебристую сферу, покрытую прожилками и углублениями. Их структура явно указывала на предназначение, о котором предстояло судить Ордо Артифакторум — так же, как и о черном пилоне в зале позади.

Рыцари-истребители знали: Инквизиции известно еще о нескольких подобных обелисках, обнаруженных в самых потаенных и безлюдных местах. И также было известно, что к черным обелискам Предвестники Черного Солнца испытывают особый, тревожный интерес.

- Лорд Тэассарон наверняка захочет увидеть это своими глазами, — произнес Фабий, задрав голову на черный обелиск, возвышающийся в центре залы.

Глава 6: Страж и Пастор

Глава шестая: Страж и Пастор

Город жил в тревожной тишине, сквозь которую все чаще проступал сдержанный голод — еще не голод в прямом смысле, но его тень. Торговые лавки открывались все реже и закрывались раньше. Прилавки сиротливо пустели: капуста по завышенной цене, черствые лепешки, связки вялого лука. Все уходило вмиг. Люди скупали то, что прежде презирали. Даже гнилую чечевицу брали — «на потом». На перекрестках перебрасывались слухами, будто зерно не просто портится — оно мертвеет, будто земля, идущая в недра, гниет сама по себе.

Эмануэль шел медленно, чуть поводя взглядом, как охотник, вышедший на утреннюю тропу. Он замечал все.

У булочной, что вчера еще держалась, сегодня уже висел замок. Табличка «будет мука — будет хлеб» качалась в пыльном окне. В лавке специй — пусто. В мясной лавке мясо — разве что в рассказах. Старуха, торгующая сушеной рыбой, теперь продавала только соль и оправдывалась, будто оправдывалась перед судом.

Лица. Усталые, впалые. Больше женщин, чем мужчин. Больше детей, чем смеха. Люди ходили с мешками и мешочками, с пустыми корзинами, в надежде на чудо. Надежда — она еще держалась, но шла на убыль. И вместе с ней убывал город.

Но был один остров, где надежда кипела, как жирный суп — церковная площадь.

Паства росла. Невзгоды крепили веру, как ветер крепит корни дереву. На храмовых ступенях — столпотворение. Люди шли к Свету — кто за утешением, кто за похлебкой. Иная душа приходит с молитвой, иная — с пустой миской, но все равно склоняет голову.

Перед храмом раздавали горячую похлебку, хлеб, вино. Сотни протянутых рук. Голоса. Шепот. Молитвы.

Стража окружила площадь полукольцом. Стояли, бесстрастные, словно бронзовые изваяния. Но один из них — молодой, с торчащими ушами — жевал хлебную горбушку, ту самую, что только что дали старику перед ним. Жевал медленно. Глаза бегали по толпе. И, кажется, стыдились. Но жевал.

На ступенях — пастор. В бело-золотом, как и полагается служителю Света. Голос его взмывал над головами, пламенный, обволакивающий, как благовоние.

- Свет Элиона не отвернулся от Виллока! - провозглашал он. - Он лишь испытывает вашу стойкость! Будьте сильны, не преломляйтесь — и Элион снизойдет. Он насытит голодных и напоит жаждущих! Ибо жаждущий, идущий к Свету, не уйдёт с пустыми руками.

Толпа внимала, кивала, ела.

А Эмануэль Веракт стоял в тени, облокотившись на угол дома, чья стена примыкала к площади. Он смотрел — внимательно, холодно, чуждо. Словно смотрел не на людей, а на механизм. Сборный. Ломающийся.

Пренебрежение скользило по его взгляду, как тень облака по пыльной улице.

Пища под молитву, вера под похлебку…

Толпа колыхалась, как густое тесто, вздутое паром веры и дешевой похлебки. Но движение в ее толще выдало кого-то непростого. Эмануэль заметил первым — как всегда.

Гвидо Ансаранда тяжело спутать с кем-то иным.

Высокий, жилистый, как обтесанный бурей утес. Ход его был прям, взгляд — прямее. Суровое лицо покрывала жесткая щетина, и хоть в волосах уже начинал поблескивать снег, перец в бороде пока побеждал. Усталость, накопленная годами службы, придавала ему вес — вес не тела, а присутствия. Он шел сквозь народ, и народ отступал, как отступают от огня, даже не осознавая.

На нем был выцветший плащ, в складках которого затаилась пыль дорог. Под ним — кольчуга, потемневшая от пота, от дождей, от времени. У бедра — меч. Не церемониальный, рабочий, с потертым эфесом. Ансаранд шел к храму, туда, где пастор по-прежнему заливался в голос — уже не столь вдохновенно, но по привычке.

Эмануэль, стоящий в тени, отлепился от стены, как нож от застывшего сала. Точно, решительно — вошел в толпу, как лезвие в мясо. Без лишней силы, но с давлением. Люди уступали дорогу: кто просто по наитию, кто узнав в нем человека не из толпы.

Он пробирался сквозь тела, к храмовым ступеням. К двум целям: пастору и Ансаранду.

Проповедь подходила к концу. Последние слова пастора были, как и ожидалось, пустой мишурой:

- И да снизойдет Свет Элиона, да принесет вам и плод, и зерно, и воду, и... да пребудет с вами!

Толпа вяло ответила "да пребудет", с полными животами, но пустыми глазами.

Дарион Ансейон уже сворачивал мантию, пожимал руки — кому-то из прихожан, стражнику, Ансаранду. Эмануэль заметил короткий взгляд, брошенный между пастором и командиром. Быстрый. Неоднозначный.

И они скрылись за церковной дверью.

Массивные створки со скрипом сомкнулись, отгородив разговор важный, возможно — опасный.

Верракт остановился у подножия ступеней. Его плащ был недвижим. Но внутри — всё шевелилось.

Храм, как корабль, плыл в полумраке, тяжелый, древний, пахнущий воском, старым деревом и камнем. Высокие своды, как купол небес, гасили звуки, глушили шаги. Верракт вошел, не спеша и не скрываясь, но не проронив ни слова. Он был здесь. И пусть это заметят — когда станет нужно.

Гул голосов под сводами — смазанный, будто из-под воды. Но ухо Эмануэля ловило суть. Он не слышал слов — он чувствовал смысл.

- …положение хуже, чем думает лорд, — голос Гвидо, хриплый, но сдержанный.

- …люди требуют хлеба, пастор. Они ждут. А склады пусты. Слухи множатся. Они… не простят. Ни нам. Ни Манреку.

- …Свет не оставил Виллок, — успокаивающе и, казалось, слишком мягко сказал Ансейон. - Мы уже обратились к Александрискому кардиналу. Слово о беде послано. Из других приходов придет помощь. Мы все удержим. Лицо Манрека будет спасено. А с ним — и город.

- Да защитит нас Свет, — прошептал Гвидо, почти машинально, как заученную молитву.

Верракт стоял в полутени колонн, в нескольких шагах от них. Они не заметили его, или сделали вид, что не заметили. Он не шелохнулся, только в глазах его зажглась неприязнь к этим утешениям. Как к воде, что стекает по камню — влажно, но не питает. Он знал, Свет может быть щитом, но и дымовой завесой.

А в мешках с зерном — копошатся личинки. И вера не вытравит их. Только сталь. Или что-то хуже.

Пастор шагнул вперед, мягкой улыбкой гасил неловкость — или пытался.

- Снова, любопытство? — произнес с благочестивым легким укором, - или ваша душа, наконец, ищет Света?

Эмануэль не поднял головы сразу, лишь медленно ступил ближе, словно обдумывая, отвечать ли вовсе.

- Любопытство… часть моей работы, - ответил наконец, и холод в голосе был тонким, ровным, как острие ножа.

Гвидо стоял чуть в стороне, суровый и прямой, как меч, воткнутый в землю. Приветственный кивок — ничего лишнего. Верракт обратился к нему краткими, четкими вопросами: о толпе, о требованиях, о слухах. Командир отвечал так же коротко. Слова его были прямыми, но тревога сквозила меж строк:

- Люди на пределе. Одни шепчут про порчу, другие про ведьму… Пшеница гниет, а они все видят. Лорд держится, но… если сегодня хлеба не станет, завтра они подожгут склады.

Дарион Ансейон слушал, сложив руки, словно в молитве, но Эмануэль знал: это не мольба — это поза власти. Так священники прикрываются миром, пока говорят от имени Бога.

Эмануэль не перебивал. Только стоял с опущенным взглядом, будто бы отрешенный — и все же впитывал каждое слово, каждый оттенок, каждый страх.

Богам — божественное. Лордам — человеческое.

И все чаще одно и то же гниет под коркой приличия.

Манрек борется за лицо - не за правду, не за жизнь. Церковь льет вино в чашу - и в чью, разве это важно? Пастор и лорд, как два каната, натянутых над пропастью. И толпа — тяжелый груз, который может оборвать один из них.

Эмануэль понимал: они оба правы. И оба слепы. Спасают город — каждый по-своему. Вот так, — подумал Верракт, — и вертится мир.

Лорды и церковь делят власть, словно падшую тушу, каждый уверенный, что именно ему принадлежит лучший кусок. И тот еще вопрос — чья власть благочестивей. У чьих рук меньше грязи: у тех, кто носит кольца, или у тех, кто носит символы веры?

Толпа тем временем шумела за церковными дверями, смещалась, ворочалась, как единый организм — голодный, раздраженный, непредсказуемый.

Мудрость толпы…

Верракт позволил себе тень усмешки, тонкую, неразличимую для окружающих.

Мудрость толпы измеряется только содержимым ее желудка. Опустеет — и толпа становится зверем.

Поймет, что ее накормили обещаниями, а не хлебом — и зверь начнет рвать.

Он вновь поднял глаза, наблюдая за Дарионом и Гвидо, что все еще обменивались короткими фразами, политическими, пустыми, пропитанными тревогой и тяжким долгом.

Верракт стоял немного в стороне, но достаточно близко, чтобы его присутствие было для них напоминанием — о реальности под сводами храма. О реальном судье, который не сносит мантий, не слушает проповедей и не просит политической поддержки.

Верракт сказал тихо, так, будто рассуждал вслух:

- Голод не выбирает, кому служить. Ни Свету, ни Манреку.

Пастор обернулся, пытаясь уловить в словах смысл. Но смысл был не для него. Гвидо кивнул едва заметно — понимал лучше.

Эмануэль побрел назад, в тень колонны, и покосился на толпу, где жующие хлеб стражники невольно подтверждали его мысль. Где женщины прижимали к груди пиалу с похлебкой, будто это было благословение, а не хитро вымеренное милосердие.

Ничто не укрепляет веру так сильно, как пустой живот. И ничто так не ломает порядок.

Глава 7: Сын песков

Глава седьмая: Сын песков

Четыре года назад.

Песок лежал, как свиток веков, распахнутый под солнцем. Не злобный — нет, но безмолвный, величественный, хранящий дыхание древности. Ветер шел по нему, словно странник, знающий дорогу лучше всех карт и звезд, и каждая дюна поднималась, как застывшая волна — остаток забытого моря, чьи воды испарились, оставив лишь память о себе в очертаниях песчаных гряд.

Здесь не было смерти — только вечность. Камни, потрескавшиеся от зноя, напоминали старые алтари, у которых когда-то возносились молитвы. Никто уже не помнил имен тех, кто их строил, но каждый порыв ветра звучал, будто отголосок песнопений, когда-то обращенных к богам, что давно ушли за горизонт времени.

Солнце стояло в зените, как древний страж. Воздух был густ от жара и от памяти, а над песками колыхался маревом сон древних империй — тех, что возводили города из слоновой кости и золота, а теперь спят под толщей дюн, как под мягким саваном.

Но пустыня не была безжизненной. В редких оазисах журчала вода — тихо, как речь мудреца, прошедшего сотни лет. Ветви пальм склонялись над прозрачными зеркалами источников, где не отражалось ничего лишнего — только небо и вечность.

И потому каждый, кто ступал сюда, чувствовал не страх, а благоговение. Как будто входил не в землю, а в память о мире. В легенду, которая не нуждается в рассказчике.

Но пустыня не только помнила — она берегла. Под её зыбкими саванами спали города, где купцы мерили золото на вес звезд, а цари воздвигали дворцы из мрамора и меда́ного камня. Все это ушло под песок — то ли под тенью сабель, то ли под сухим дыханием времени, которое не знает ни жалости, ни промедления.

Где-то под этими дюнами покоятся амфоры, полные благовоний, и кости павших воинов, что мечтали о славе, но стали притчей о тщетности. И все же — сокровища тех эпох зовут, манят, сверкают в миражах, обещая богатство тем, кто осмелится шагнуть туда, где звезды ближе, чем вода.

На фоне закатного марева, словно ожившие строки из древней баллады, движется отряд — всего с полдюжины всадников. Их тюрбаны белы, как соль, и в них свернуты судьбы людей, привыкших к солнцу, песку и вечности. Смуглые лица спокойны, лишь глаза блестят под бровями — черные, внимательные, как сталь клинков на поясе. На плечах — легкие плащи, у подножий седел — кувшины с водой, охраняемые строже золота.

Скакуны их поджары, выносливы, будто сами рождены ветром пустыни. Песок не поднимается под их копытами — только мягко вздыхает. В хвосте отряда медленно шагают два верблюда: упрямые хранители обоза, несущие меха с водой, свернутые ткани, и, может быть, — кто знает — ту самую шкатулку, найденную под рухнувшим обелиском, где песок еще пахнет ладаном.

Идут без слов. В пустыне слова излишни — они рассыпаются, как пепел. Только звон упряжи, редкое ржание коня, да мерное дыхание ветра, что обвивает всадников, будто древний рассказчик, шепчущий имена павших империй.

Здесь каждый шаг — как песня, каждый взгляд — как молитва. А впереди, за дрожащим воздухом, ждет не мираж, но испытание: воля человека против памяти вечности.

Пальмы склонялись над водой, отражая в серебристом зеркале свои тонкие силуэты, будто сами любовались тишиной. Воздух был густ от запаха фиников, прелой травы и свежей влаги — редкой, как золото. Птицы — алые, лазурные, изумрудные — щебетали на ветвях, перелетая от пальмы к пальме, а у берега неторопливо бродили белые цапли, осторожно переставляя длинные ноги.

Коней расседлали. Их мокрые бока блестели в лучах солнца, а морды погружались в воду, нарушая гладь мягким шорохом. Верблюды молча пережевывали корм у тени пальм, лениво моргая длинными ресницами.

Люди отряда сидели на коврах, пили терпкий чай, заваренный с мятой и полынью, — ароматный и горьковатый, как сама жизнь под небом Султаната.

Фарукх ибн ат Сейдул, обвязанный широким шелковым поясом, из которого выглядывали рукояти двух скимитаров, присел ближе к воде. Его лицо, обожженное солнцем, хранило спокойствие человека, видевшего смерть, но не полюбившего ее. Он наполнил флягу и сказал:

- Это последний безопасный оазис. Дальше — только ветер и песок.

- Воду нужно беречь, — отозвался Рахим аль-Мансур, молчаливый лучник, точивший наконечник стрелы.

- Да будет тебе, — лениво отмахнулся Фардж ибн ат Мантар, мужчина с косой, перехваченной кожаным шнурком. - До ночи доберемся. К звездам будем ближе, чем к змеям.

- Далеко еще? — спросил юный Саид ат-Дирим, самый младший в отряде. Он только недавно вышел из портов Аликхары, еще не потерял удивления перед миром.

Имрат ат Айюл, седой, но прямой, как меч, ответил, не поднимая взгляда:

- К ночи должны успеть. Не думаю, что вода успеет кончиться, - он улыбнулся - широко, белозубо, будто сам знал тайну всех миражей пустыни.

- Ты уверен, что там есть чем поживиться? — спросил Фарукх, встряхивая мех с водой.

Имрат прищурился, глаза его блеснули.

- В царских гробницах всегда есть чем поживиться. Манускрипт гласит, что Теффера упокоили с драгоценностями со всего его царства. Три дня и три ночи тысячи рабов несли золото, слоновую кость, амфоры с ладаном и рубины величиной с ноготь. А потом их замуровали вместе с царем. — Он сделал паузу, глядя вдаль, туда, где пески начинали дрожать от жары. -Говорят, что до сих пор ночью слышен звон цепей.

Фарукх фыркнул:

- Говорят… Много чего говорят.

- Не все пустые слова, — вмешался Фардж. - В тех землях живут твари, куда опаснее джинов.

- Джины хотя бы разговаривают, — пробормотал Рахим, перекладывая стрелы. — Эти не знают языка, кроме крика.

Саид прислушался, глядя на старшего.

- Ты видел их?

Имрат улыбнулся уголком губ.

- Видел, - ответил он спокойно. - Или, может, это пустыня так шутит. Она любит проверять сердце человека.

Повисла короткая тишина. Ветер зашевелил пальмовые листья, словно подтверждая его слова.

- Все, что зарыто под песком, имеет цену, — сказал наконец Фарукх, наливая остаток чая. — Но иногда эту цену платят не золотом.

- Тогда не будем торопиться ее узнавать, - усмехнулся Имрат, вставая. Его силуэт отразился в воде, словно тень другого человека - древнего, из тех времен, когда царей хоронили в песках с пением и страхом.

- Оседлайте коней. Пока солнце не легло. Пустыня ждет нас - а она не любит опоздавших.

Солнце висело в небе, словно раскаленная монета, оставленная на ладони богов. Воздух дрожал, песок пел под копытами - глухо, устало. Барханы двигались медленно, почти незаметно, и все же за час меняли облик, будто сама пустыня дышала, меняя свое лицо.

Между дюн струились следы скорпионов, тонкие, как письмена — будто кто-то записывал историю мира на зыбкой поверхности. В вышине кружил пустынный орел, чертя круги над караваном, — терпеливо, с достоинством охотника, что не спешит к добыче.

Отряд шел в молчании, пока Фардж ибн ат Мантар, прикрыв глаза от солнца, не сказал:

- В Аликхаре нынче снова открыли южные ворота. Торговцы шелком возвращаются из Тира, и, говорят, пряности подорожали втрое.

- Все дорожает, - буркнул Рахим аль-Мансур. - Кроме рабской работы и воды.

- И слов, - добавил Саид с улыбкой, поправляя поводья. - Слова там дешевы, как песок. Каждый клянется честью, а продает даже тень от своей палатки.

Фарукх хмыкнул:

- А нам бы вернуться - да на вырученные монеты купить торговое судно. Небольшое, но свое. Возить ладан, перец, возможно — оружие.

Имрат, ехавший впереди, не обернулся, но его плечи чуть дрогнули.

- Торговля - ремесло мирных. А ты, Фарукх, вряд ли забыл, как обращаться с клинком.

- Можно и то, и другое, - усмехнулся Фарукх. — Сначала клинком, потом торгом.

- Или мумиями, - вмешался Фардж, явно желая разрядить жар разговора. - Говорят, неверные из-за Срединного моря платят за них весом в серебре. Делают из них лекарства или порошок для ритуалов. Безумцы, но платят щедро.

Рахим вскинул голову:

- За мертвецов? За высушенные тела?

- Ага, - ухмыльнулся Фардж. — Им нужны тайны древних царств, хоть бы и в обертке старой кожи.

Имрат повернул к нему лицо, на мгновение прикрыв глаза от солнца.

- Они платят за все, что зарыто в песке, - произнес он негромко, но с нажимом. - За золото, за кости, за пыль веков. Невежды. Они думают, что, купив тень, станут обладателями света.

Фарукх тихо рассмеялся, подбросив поводья.

- А разве мы не такие же, Имрат? Разве не идем за тенями царей?

- Мы идем за памятью, - спокойно ответил старик. - Но не за иллюзией. Песок кормит только тех, кто слушает его, а не тех, кто копает его.

Саид задумчиво провел взглядом по горизонту, где дюны таяли в мареве.

- А если сокровища - тоже память?

Имрат улыбнулся краем губ.

- Тогда пусть пустыня решит, кто достоин ее помнить.

И ветер, словно соглашаясь, прошелестел между всадниками, подняв легкий вихрь пыли. Барханы дрогнули, орел над ними сменил круг - как будто и он понял: эти люди идут не только за золотом, но за чем-то, что старше времени.

Солнце медленно сползало к краю мира, окрашивая дюны в бронзово-кровавый свет. Тени вытягивались, словно сами пески тянулись к вечеру, усталые от бесконечного дня. И вот, сквозь зыбкое марево, впереди начали проступать очертания — сперва неясные, как мираж, потом все отчетливей, пока не стало ясно: это не игра света.

Перед путниками лежал город — мертвый. Погребенный под песком, словно спрятанный мир, оберегаемый дыханием времени. От него веяло чем-то огромным и гордым, тем, что не умирает даже тогда, когда имена и языки давно стерты.

Храмовые колонны, обвалившиеся и обточенные ветром, стояли, будто кости исполинского зверя, умершего в борьбе с вечностью. На стенах - уцелевшие барельефы, покрытые налетом песка, но еще живые: на них люди с высокими венцами поднимали руки к солнцу, приносили дары, звали своих богов. Теперь же их глаза, выбитые временем, глядели пусто и молчаливо.

Статуи-хранители возвышались над барханами. Лица их были наполовину занесены песком, но величие не исчезло. Камень, потемневший от веков, все еще хранил следы резца и замысла. Их взоры были устремлены к западу — туда, где солнце тонуло в песках, словно и они наблюдали за вечным циклом гибели и возрождения.

Ветер стонал в проломах древних сводов, наполняя пространство низким, протяжным гулом. Казалось, это город сам говорит, шепчет о своем прошлом - о процессиях и факелах, о звоне бронзовых чаш, о голосах жрецов, которые когда-то будили богов утренними гимнами.

Фарукх сплюнул в сторону, чтобы скрыть невольное волнение:

Солнце опустилось еще ниже, заливая город последним светом дня. Каменные стражи отбрасывали длинные тени, и в этот миг казалось, что они шевельнулись - не живые, но все еще бдящие. Песок соскальзывал с их плеч, струился вниз, словно легкий плащ, а за ним - дыхание ночи.

Пустыня медленно закрывала свои глаза.

- Ты уверен, что здесь безопасно? - спросил Фарукх, поводя взглядом по древним каменным громадам, едва различимым в медных сумерках.

- Тебе ли страшиться песка и камней? - усмехнулся Фардж, поправляя ремень сабли и бросая взгляд на вершины статуй, чьи лица тонули в тени.

Айюл, к которому было обращено слово, не ответил. Он сидел в седле неподвижно, как один из каменных хранителей, и только глаза его, внимательные и усталые, следили за горизонтом, где догорали последние лучи солнца.

- Не пески и не камни тревожат, - наконец сказал Фарукх, спрыгивая с лошади у одной из поваленных колонн. - А то, что может спать под ними.

Ветер, словно в ответ, прошелестел по дюнам, унося с собой горсть пыли. Она закружилась в воздухе и осела прямо на свитке, который Айюл достал из сумы.

- Дождемся утра, - спокойно произнес старик. - Спускаться в гробницу ночью - не лучшая затея. Пустыня терпит многое, но тьма не любит, когда в нее вторгаются.

Он поставил свечу на обломок камня и зажег ее от кресала. Теплое пламя дрогнуло, словно не желая жить в этом месте, и мягко осветило древнюю карту - выцветшую, с жирными пятнами и отметками, сделанными рукой Айюла.

- Это — святилище солнца, - тихо сказал он, водя пальцем по линии рисунков. - Здесь были врата, ведущие к нижнему залу. А вот - знак, похожий на круг с лучами. - Он поднял глаза. - Символ Теффера. Значит, мы не ошиблись.

Саид, присевший рядом, удивленно посмотрел на карту:

- Ты говорил, что никто не видел ее со времен падения царства.

- Почти никто, - поправил Айюл. - Но кое-кто пытался. Я слышал об отряде из Султаната. Они ушли по этой же тропе лет шесть назад. Ни один не вернулся.

Фарукх усмехнулся коротко, но без веселья:

- Приятное предвестие.

- Может, они нашли, что искали, - заметил Фардж. - Просто не захотели возвращаться.

- Или не смогли, - добавил Рахим, укладываясь у стены, где ветер был мягче.

Тишина накрыла их лагерь. Только треск свечи да редкий стук камешков, срывающихся со стен. Пахло горячим песком и древним временем.

Айюл медленно свернул карту, спрятал ее в кожаный тубус и сказал негромко:

- Откуда у тебя эта карта? - поинтересовался напоследок Фардж.

- Выменял в порту у северянина из за моря, с тремя пальцами на левой руке. Неверный похоже и не догадывался каким сокровищем потрясал возле портового кабака. Согласился отдать за медную лампу, которую мы достали из гробницы Мхетры.

Он погасил свечу, и пустыня, словно дождавшись этого, выдохнула прохладу ночи. Где-то в темноте перекликнулись птицы, а над городом вспыхнули первые звезды - холодные, как глаза тех, кто когда-то построил эти храмы.

Первый луч солнца прорезал горизонт, упал на вершины дюн и мягко скользнул вниз — на фасад древнего храма. Свет заиграл в розоватых прожилках камня, пробудив в нем отблеск живого золота, словно само утро преклонило колено перед этим местом.

Колонны, величественные и строгие, уходили ввысь, как стволы каменных деревьев, не тронутых временем. Их капители были изъедены ветром, но каждая трещина в них - словно письмена, оставленные руками богов. Песок, наметенный веками, застыл у подножия, словно не решаясь коснуться святыни полностью.

Перед входом - огромные створы дверей, занесенные до половины. Они были запечатаны, но не железом и не замком - самой пустыней. Гладкие, поросшие налетом времени, они казались неподвижными, как скалы. Никто не знал, что за ними: покой, забвенье или память о царстве, имя которого давно исчезло из всех хроник.

Архитектура поражала. Не узнавалось в очертаниях ни черт Неекхары с ее обелисками и сфинксами, ни Эдалийской соразмерности и куполов. Это было нечто иное - глубже, древнее, первозданнее. Будто сам мир в юности своей воздвиг этот храм, прежде чем люди научились высекать камень.

Колоннада тонула в световой дымке, а барельефы на стенах, едва проступающие из песка, напоминали не изображения, а сны о тех, кто когда-то царствовал здесь. Лица без имен, взоры без зрачков - все дышало не памятью, а вечностью.

Пустыня молчала. Даже ветер будто затаил дыхание, глядя на каменный фасад, где утро оживляло формы, созданные в эпоху, когда солнце было юным, а песок - еще морем.

Айюл стоял неподвижно перед этими вратами, и в его глазах отражался храм - как отражается звезда в воде: далекий, непостижимый и слишком древний, чтобы понять, но невозможно — чтобы отвернуться.

Рахим и Фардж работали молча, слаженно, словно не первый раз вскрывали песчаные усыпальницы. Песок шуршал под лопатами, осыпаясь мелкой пылью, что тут же подхватывал ветер и уносил обратно, будто сама пустыня не желала расставаться со своей тайной. С каждым взмахом все больше проступала линия массивных створок, покрытых потрескавшейся позолотой и резьбой.

Фарукх стоял чуть в стороне, подняв голову. Лучи солнца скользили по камню, открывая ему узоры, которые прежде терялись в тени. Он видел ряды символов и барельефов, глубокие, будто высеченные когтем исполина. Долгие годы путешествий и торгов научили его различать письмена разных народов, и теперь, глядя на эту резьбу, он чувствовал, как под кожей проходит холодок узнавания.

Он провел пальцем по углублениям, смахивая налипший песок.

- Урмаад… - прошептал он. - Или нечто древнее, из его корня.

Литеры, хоть и сколотые, несли в себе ритм, знакомый его глазу - тот самый, что встречался на плитах из руин Шуума и Акадеша. Но здесь - иное, первородное. Как будто язык, который позже выродился в диалекты империй, здесь был еще чист, как до рассвета речи.

- Что там написано? - спросил Айюл, не отрываясь от работы, но его голос звучал тише обычного, словно он уже чувствовал нечто, что следовало бы не знать.

Фарукх наклонился ближе, вглядываясь в рельеф. Пальцы его медленно скользили по строкам. Он читал шепотом, будто боялся потревожить сам воздух:

- Здесь… царь Теффер… владыка песков… царь змей и скорпионов… господин запада и востока… гнев его - буря… ярость - солнце… дыхание - смерть и жизнь…

Он отстранился, протирая ладонь о ткань пояса.

- Остальное затерто, - тихо добавил он. - Но похоже, это не просто гробница. Это место… для тех, кто поклонялся ему, даже после смерти.

Айюл подошел ближе, взглянул на резьбу.

- Царь змей, - повторил он задумчиво. - Значит, те истории - не просто выдумки.

Рахим, обернувшись через плечо, фыркнул:

- Истории всегда остаются историями, пока не откроешь двери.

- А потом бывает поздно, - заметил Фардж, сгребая последний слой песка. Под его руками выступила гладкая кромка каменной плиты.

Айюл шагнул вперед, посмотрел на дверь, на резные символы, что будто шевелились в лучах солнца.

- Поздно или нет, - сказал он спокойно, - но если Теффер и вправду спит за этими вратами, он давно перестал видеть сны. Теперь будем будить его память.

Фарукх глухо ответил:

- Иногда память опаснее самого сна.

И ветер, словно услышав, сорвался с барханов, завыл меж колонн, заставив песок вновь подняться вихрем - коротким, резким, как дыхание чего-то древнего, что просыпается от долгого молчания.

Узкий зал встретил их тишиной - густой, вязкой, как вековая пыль на полу.

Черный гранит стен отливал бронзовым блеском под светом факелов, а позолота, облупившаяся и потемневшая от времени, все еще хранила отблеск величия. Барельефы и письмена тянулись вдоль обеих сторон, обрамляя проход в череду сцен - жизнь и деяния царя Теффера, высеченные в камне так, будто мастера знали, что песок переживет их самих.

Вдоль стен извивались золоченые кобры, чьи глаза - некогда вставленные изумруды - теперь мерцали в отблесках пламени. Между ними, на постаментах, покоились бронзовые доспехи, щиты, копья и мечи - все это было некогда гордостью великой армии, защищавшей царство. Каменные скорпионы тянули когти к потолку, словно стремились поймать каждый луч света, а на их панцирях еще можно было различить древние руны.

Факелы дрожали в руках, бросая живые отблески на колонны, где меж узоров и письмен танцевали тени, похожие на движения процессий.

Айюл остановился, задержав взгляд на резных сценах:

Вот - юный Теффер под сенью знамен, его венчает жрец с лицом, затененном капюшоном.

Вот - шествие триумфа: слоны, арбы, золото и пленники, ведущиеся к дворцу.

Дальше - поля, где люди жнут пшеницу под надзором воинов в шлемах со змеями.

И далее - города, возведенные среди садов и фонтанов, где вода бьет из камня - редкость для земли, где властвует солнце.

Фарукх провёл пальцами по строкам над изображениями:

- «Он поднял города из песка… и даровал жизнь там, где прежде была лишь смерть».

Рахим, шагая рядом, невольно шепнул:

- Великий был человек.

- Или безумец, - ответил Фардж, выкорчевывая кинжалом изумрудный глаз одной из кобр. - Сколько крови нужно, чтобы возвести царство на костях пустыни?

Факел вспыхнул ярче, и в отсвете открылась последняя сцена.

Теффер - уже старый, но величественный, стоит на стене перед рассветом. За ним - пылающие поля, а впереди - войско, уходящее в горизонт. Под его ногами - павшие воины, скорпионы и змеи сплетаются вокруг его трона.

Фарукх остановился.

- «И когда солнце обратится вспять, - прочел он шепотом, - царь воззовет к пескам и они ответят ему».

Воздух в зале будто стал плотнее. Факелы затрещали, а где-то в глубине коридора отозвалось короткое эхо - как дыхание, вырвавшееся из самой стены.

Они шли все дальше - шаги гулко отдавались под сводами, где воздух был тяжел от времени и тишины.

Фарукх, не опуская факела, продолжал читать письмена, вырезанные ровными, глубоко прорезанными чертами. Каждое слово, казалось, звучало, будто его только что произнесли голоса жрецов.

- «Города их - сожжены, реки - пересохли. Поля - пепел, и не родят более», - читал он, и в дрожащем свете оживали сцены: барельефы огня, всадников с копьями, женщин и детей, обращенных в бегство.

- «Армии их - сокрушены, владыки их - низвергнуты, и короны их легли к ногам царя песков».

Айюл молча вслушивался. На лицах его спутников то и дело пробегали тени - не от факелов, а от мыслей.

- «Смотри, - указал Фарукх, - здесь изображено, как он возводит трон из золота побежденных. Слева — те, кто ему клянется, справа - те, кого он обрек на молчание».

- Песок не помнит их имен, - сказал Рахим, проводя рукой по выбитому лицу плененного царя. Камень был стерт, словно и правда время решило забыть его.

Фарукх продолжил:

- «Он наполнил амбары до небес, и золото текло рекой. Стражи стояли у ворот, и не было голода, ни страха, ни нужды. Великая сила - под солнцем, великая тень - под землей».

Их факелы потрескивали, бросая тени на изваяния, и казалось, кобры вдоль стен шевелятся, их позолоченные тела медленно изгибаются в танце света и огня.

Вскоре стены с письменами начали сужаться, и перед ними открылся новый проем - широкий, с низкой аркой, на которой золотом выведено:

«Где свет кончается, там начинается вечность царя».

Айюл остановился.

- Похоже, - сказал он негромко, - мы подошли к вратам его вечного дворца.

Ступая по пыльному камню узкого зала, они ощущали тяжесть веков, словно сами стены тянули их вниз. Фарукх всматривался в барельефы и письмена, пытаясь собрать воедино историю царства Теффера.

Города врагов, сожженные до основания; армии, разбитые и обращенные в рабство; пленники, подчиненные и выведенные из своих домов - все эти сцены были высечены в камне. И среди них - изобилие и богатство самого царя, процветание его царства. Но под роскошью - жестокость: население не знало счастья, а армия не оберегала покой подданных, а держала их в страхе, как стражи скорпионы. Его личная гвардия, приближенные и командиры, теперь покоились здесь, подле своего царя, в вечной тьме.

Фарукх поднял голову и заметил над дверью нового зала те же письмена, что встречал у входа. Здесь они сохранились лучше: гравировка свежа, линии четки и резки.

Он прочел шепотом:

- Здесь заточен царь Теффер. Владыка песков Неекхары, Царь-Змей и скорпион. Бич Запада и Востока. Пробудивший, навлечет проклятие, гнев и ярость его…

Фарукх замер, дыхание перехватило тревожное предчувствие.

- Это не склеп… - произнес он, едва слышно.

Створки поддались усилиям Фарджа и Рахима. С громким скрипом и лязгом, словно сама пустыня стонала от вторжения живых в ее святилище, двери медленно отворились.

- …это узилище, - добавил Фарукх уже шепотом, когда факелы высветили темное пространство за ними.

Перед глазами открылась огромная камера, черный гранит которой был покрыт древней позолотой, барельефы продолжали рассказывать истории о гневе, силе и власти. Вдоль стен - ряды доспехов, щитов, копий и мечей, покрытых пылью и паутиной, как молчаливые свидетели подчиненной армии. Над каждым оружием и стражем - письмена, почти живые, словно шепчущие о том, что здесь царствовал не человек, а сама власть, сплетенная с яростью и страхом.

Фарукх сделал шаг внутрь, чувствуя, как холодное дыхание подземелья обвивает его шею. Узилище царя песков встречало их не тишиной склепа, а суровой, древней, живой памятью власти, которая не знала сострадания и не прощала нарушителей покоя.

Центр зала, куда только что ступили Фарукх и его спутники, встречал их тяжелым молчанием и неумолимой властью истории. Там возвышался черный обелиск, гранитный и холодный, словно поглощавший свет. Его поверхность была безмятежно гладкой, но на пьедестале зияли углубления - ровные, круглые, будто предназначенные для сфер. Их функция была явно не декоративной: ощущение строгости и предназначенности исходило от каждой линии, каждого углубления.

Факелы по бокам зала освещали золоченых скорпионов, вырезанных в камне и металле. Их глаза блестели от свечей, а тела были изысканно подвижны -механизмы, сродни автоматонам, спинки которых скрывали запечатанные саркофаги. Фарукх узнал в них командиров царской гвардии - те, кто когда-то стерег царя и теперь оставался с ним в вечности.

- Тысячи, - произнес Рахим, чуть опустив голос, - потребовались, чтобы создать эту тюрьму… чтобы заточить одного человека.

- Тысячи душ, что несли самое драгоценное в «усыпальницу» царя - свою жизнь, - добавил Фардж, шагая вдоль стены. - Они молили богов об избавлении и задабривали их золотом, слоновой костью… все это - для того, чтобы один человек… вечно.

Фарукх всмотрелся в автоматоны, в золото, в мерцающий металл и черный гранит:

- И теперь он здесь. Теффер. Владыка песков, царь-скорпион. Его гнев и власть… они заключены вместе с ним, но не умерли.

Тишина зала казалась плотной, почти осязаемой. Каждое движение - шаг, вздох, треск факела - отзывалось эхом среди механизмов и саркофагов. И все же, несмотря на паутину смерти и подчинения, этот зал хранил ощущение удивительной силы: власть, способная обращать в рабство целые царства, все еще покоилась здесь, чернее ночи, холоднее самого камня, готовая пробудиться при малейшем нарушении покоя.

Зал сжался вокруг них, словно сама каменная оболочка вдохнула, удерживая их в паутине тьмы и тревоги. Голос раздался снова - тяжелый, гортанный, хриплый, вибрирующий в воздухе и камне одновременно. Каждое слово, каждое дыхание отдавалось эхом, резонируя в груди, заставляя сердца биться быстрее, а мышцы - напрягаться.

Факелы дрожали, их пламя судорожно плясало на стенах, отбрасывая огромные, искаженные тени. Металл скимитаров и сабель сверкнул в отблесках, но свет казался беспомощным перед наступающей тьмой. Тишина, меж гулкого голоса и собственных шагов, делала каждый звук острым: легкий скрип бронзового доспеха, шуршание песка под ногами, скрежет камня - все становилось угрозой.

Холод, скользнувший по телу снизу живота до горла, вызывал мурашки, сжимал горло. Это было не просто чувство страха - это предчувствие чего-то древнего, неисследованного, живого и недовольного. Сердце Фарукха билось в груди, но он не мог отвести глаз от тьмы перед собой; каждый шаг в ее сторону казался одновременно и необходимым, и смертельно опасным.

Рахим натянул тетиву, стрела готова выстрелить в любую секунду, как будто сама смерть висела на волоске. Фардж держал саблю, мышцы под напряжением, взгляд — холоден и сосредоточен, готовый к мгновенной атаке. Имрат и Саид встали спина к спине, каждый покрывая тыл другого, словно живой щит.

Фарукх, сжимая скимитары, чувствовал, как рукояти дрожат в руках, но дрожь была не только от страха - она была от предвкушения. Этот звук, эти шаги, этот голос - все вместе говорило: власть, запечатанная веками, готова ответить.

И шаги по камню приближались, быстрые и точные, как если бы членистоногая тварь перебирала лапками по плитам. Их ритм был неравномерным, порывистым, словно дыхание древнего хищника, и с каждой секундой напряжение росло, сжимая их грудные клетки, делая дыхание тяжелым.

В этот момент зал перестал быть просто залом. Он превратился в арену, где каждая тень могла ожить, где каждый звук мог стать ударом, а каждый вдох - шагом к неизведанному. Власть Теффера была не только в бронзе и камне, она дышала здесь, в воздухе, и ждала, чтобы их проверить.

Темнота зала словно сжалась, и из-за черного обелиска возник силуэт - сначала лишь тень, колеблющаяся от света факелов, а затем - ужасающая, реальная, непостижимая.

Огромный скорпион, красно-золотой, с блестящими панцирными пластинами. Верхняя часть его была по пояс человеком. Его кожа была багрова, почти как закат над пустыней, а на плечах — бронзовые наплечники, украшенные змеиными мотивами. Шлем повторял форму королевской кобры, глаза которой, вырезанные из металла и инкрустированные камнями, отражали дрожащий свет факелов. Он медленно поднял клешни, каждая из которых была подобна боевому щиту. Его хвост извивался, сверкая острием.

Он говорил. Звук его голоса был гортанным, низким, глухим, словно из самой глубины древнего времени. Речь была на языке, который невозможно было понять, но который каждый в зале чувствовал всем телом: это было предупреждение, приказ, осуждение.

Фарукх сжал скимитары в руках, пальцы побелели, но взгляд не отрывался от фигуры. Даже Рахим и Фардж, привыкшие к опасности, напряглись, словно внутренне признавая: это не противник, которого можно сразить простой силой.

Незваные гости во владениях Теффера не могли рассчитывать на гостеприимство.

Скорпион медленно скользнул по каменному полу. В свете факелов золотые и красные отблески панциря и доспехов мерцали зловеще, создавая ощущение, что сам воздух сгущается и становится плотнее.

Каждый вдох… каждое движение… - подумал Фарукх, ощущая холод в животе и напряжение в плечах, — здесь все подчинено ему. Здесь никто не властен, кроме царя песков.

Тяжелая тишина наполнила зал после его слов, и только механизмы скорпионов-автоматонов, саркофаги командиров и дрожащий свет факелов создавали иллюзию движения. Но теперь движение зала принадлежало только ему - ужасающему и царственному, владыке песков и скорпионов.

Скорпион дернулся вперед - рывком, столь стремительным, что воздух дрогнул от удара. Каменные стены зала эхом отразили гулкий щелчок гигантских клешней, и мгновение спустя раздался резкий треск - кости, словно тростники, переломились под чудовищным давлением.

Саид не успел вскрикнуть. Клешни сомкнулись на его поясе, хрустнули - коротко, тяжело, с жуткой окончательностью. Из его рта вырвался только глухой, рваный звук, и кровь, темная, густая, брызнула на каменные плиты. Воздух уходил из легких с хрипом, и вместе с ним - сама жизнь.

- Саид! - выкрикнул Фардж, рванулся вперед, клинок вспыхнул в свете факелов. Он обошел чудовище сбоку, стараясь нанести удар под сочленение панциря. Но царь скорпионов, этот гибрид зверя и царя, повернулся с грацией и скоростью, несвойственной его размерам. Хвост взвился, и мощным свистом рассек воздух.

Удар был как молот. Фарджа отбросило, тело ударилось о стену, о золоченую лапу автоматона-саркофага. Раздался сухой треск, звук ломающегося дерева - но то были кости. Его сабля звякнула и покатилась по каменному полу. Он осел, не издав ни звука.

Рахим, бледный, но не дрогнувший, натянул тетиву, выпустил стрелу - и она полетела точно в грудь чудовища. Но Теффер, величественный и незыблемый, взмахнул клешней - движение было неистовым и почти презрительным. Стрела разлетелась, ударившись о бронзу, а звук ее удара отозвался звоном, будто сама смерть рассмеялась над попыткой смертных.

Фарукх и Айюл отступали, ноги скользили по камню, зал был полон тяжелого дыхания. Факелы дрожали, пляшущие тени множили фигуры, превращая одну угрозу в десятки.

Теффер уже выпрямлялся во весь рост - человек над панцирем скорпиона поднял руку, багровую и сияющую, и древние письмена на стенах вспыхнули золотом, словно сами стены признали его власть.

Голос, рожденный из бездны времени, вновь прорезал зал - теперь он был не просто речью, а ревом бури. Каждое слово вибрировало, пробирало до костей, и казалось, что камень под ногами дышит.

Царь-скорпион пришел в ярость, и сам воздух, казалось, стал оружием против живых.

Рев, похожий на удар грома в каменном мешке, разорвал воздух. Теффер взвился, выгибаясь, как натянутая тетива, и ударил хвостом вслепую, разнеся в щепу колонну. Каменные осколки и золотая пыль брызнули во все стороны. От вибрации дрогнули саркофаги - будто в них шевельнулись мертвые.

Факелы прыгали в руках аликхарцев, тени бегали по стенам, перемешиваясь со вспышками магического сияния. Хвост чудовища бил по колоннам, от каждого удара воздух гудел, и даже камень, казалось, жаловался.

Рахим, прячась за разрушенным саркофагом, выждал момент. Когда царь скорпионов, раскрыв клешни, попытался дотянуться до Фарукха, он выстрелил - стрела, как змей, метнулась в спину чудовищу. Бесполезно. Бронзовые пластины панциря лишь звякнули, стрела рассыпалась в щепу. Но Теффер все же обернулся - и этого мгновения хватило.

Фарукх, лицо которого покрывал пот и пыль, поднял древнее бронзовое копье, найденное у одного из саркофагов. Его дыхание стало тяжелым и коротким, мышцы ныли, но он шагнул вперед - один против царя мертвых.

Теффер замахнулся клешней, но поздно - Фарукх, вскрикнув, ударил. Все, что было в нем - сила, страх, отчаяние и древняя ярость живых перед бездушным - слилось в этом движении.

Копье вошло под лопатку, с чавкающим, влажным звуком пробило броню и вышло из груди чудовища. Из раны вырвался пар - горячий, пропитанный медным запахом. Теффер отпрянул, ударившись спиной о стену, и стены ответили гулом, будто отозвались на его боль.

Великий царь скорпионов издал звук, не похожий на крик и не на рев - скорее, как будто сам воздух вокруг него заклокотал. Древний гнев, столетиями спящий под песком, теперь бушевал в каждом его движении.

Фарукх едва удержался на ногах. В глазах плавали огненные круги. Он видел, как кровь - густая, черная, с золотыми искрами - течет по древним письменам на стенах, словно возвращая им жизнь.

И тогда Теффер поднял взгляд. Его человеческое лицо, багровое, изуродованное древней яростью, встретилось с лицом Фарукха.

- Ты... не достоин смотреть на царей… - проревел он, и голос его был, как грохот землетрясения.

Зал задрожал. Колонны треснули.

Теффер, рыча так, будто каждая нота его голоса была вырезана из камня и огня, схватил торчащее из его груди копье обеими руками. Его мышцы вздулись, сухожилия натянулись под багровой кожей.

С чавкающим треском он протянул копье сквозь свое собственное тело, словно вырывал занозу. Бронзовое древко окрасилось густой, горячей, медно-красной кровью, и пар поднялся от пола, когда капли упали на древние плиты.

Рахим выскочил из-за колонны, лук уже натянут, взгляд прицелен - и на мгновение, лишь на однин удар сердца, казалось, что люди смогут переломить бой.

Айюл, хромая, но несгибаемый, бросился вперед, копье низко, как у пастуха, защищающего стадо.

Фарукх - с другой стороны, закусив губу, перехватывая бронзовый щит, готовый закончить начатое.

Но Теффер был царем по праву - быстрым, яростным, великим.

Он перехватил копье, перевернул его в руке так, будто оно всегда было его оружием, и метнул. Древко рванулось сквозь воздух, как молния. Попало в грудь Рахима. Сталь вышла между лопаток аликхарца.

Его отбросило к дальней стене, и звук его удара о камень был глухим, словно на пол упала вещь, а не человек.

В этот миг хвост Теффера, гибкий как кнут и тяжелый как молот, ударил по ногам Имрата ибн ат Айюла.

Щелчок - словно ломали сухие ветви. Старик рухнул, не крикнув, лишь захрипел, теряя копье из рук.

И тогда Теффер поднялся. Почти на дыбы - горой, столбом живой ярости. Его клешни растянулись в стороны, тень закрыла половину зала. Он обрушился на пол. Вся тяжесть древнего царя, вес чешуи, металла и гнева раздавили воздух.

Плиты пола треснули под его лапами. Гул пошел по залу, древний, как само это место. Фарукх остановился на полушаге, понимая: его бог, одолевший мрачных божеств древности сейчас смотрят на них. И он, подобен пророкам, коим Он даровал толику своего Света, для борьбы с ужасами Древней Ночи.

И каждый вздох может стать последним.

Фарукх остался один - один против царя, чье имя веками произносили вполголоса. Позхади увлеченного схваткой царя-скорпиона, стеная от боли в переломанных ногах, Айюл отползал за полуразрушенные колонны.

Свод над залой треснул, и в разломы проникал тусклый, пыльный свет пустынного солнца. Порывы ветра, пробиваясь сквозь щели, метали внутрь песок, словно сыпали в глаза смертным напоминание: все вы - пыль.

Камни скрежетом сползали с перекрытий, падали глухо, точно удары гигантских барабанов, и каждый такой удар грозил обратить зал в погребение - для них обоих.

Фарукх ат Сэйдул стал тенью среди теней.

Он мчался меж колонн, нырял за поваленные глыбы, уходил от клешней, что крушили камень как высохший хлеб.

Теффер, Царь-Скорпион, в ярости бил хвостом, шипя проклятия на своем древнем, гортанном языке. Его удары были как обвалы, каждая вспышка гнева - как землетрясение.

Он хотел крови. Хотел покорить хотя бы одного из тех, кто потревожил его вечный мрак.

Но Фарукх отказывался становиться простой добычей.

Он — сын песков. Внук тех, кто слушал ветер и жил меж барханов.

Он ускользал, будто сам был частью зыбучего песка; заманивал чудовище, бросая тень в нужную сторону, ударяя щитом по камню, чтобы царь ударил следом.

Снова и снова Теффер промахивался - и каждый промах крушил колонну, разбивал подпорку, сдвигал плиту.

Зала, построенная ценой тысяч жизней, трещала под яростью царя.

Фарукх забился в узкую расселину между обвалившимися камнями - там, где царю не пролезть.

Скорпион скрежетнул клешней по камню, оставив глубокие борозды. Его хвост хлестнул, пытаясь достать человека - и только бронзовый щит, поднятый под нужным углом, спас Фарукха от смертельного укола.

Жало звеня скользило по металлу, оставляя на бронзе темные, дымчатые полосы.

Фарукх отвечал короткими, точными уколами - копье выныривало из щели, как змеиный язык. Оно не причиняло большого вреда, но раздражало царя, вынуждало его бить сильнее и сильнее.

Пыль уже стояла столбом. Каменные балки стонали, как живые. Еще немного - и сама гробница Теффера падет на голову своему владыке.

Но лишь если Фарукх выстоит. Выберет верный миг.

Своды, подточенные веками и окончательно разбуженные яростью Теффера, трещали так, будто сама пустыня ломала кости. Пыль сыпалась сверху, струилась по стенам, забивала дыхание - зала задыхалась вместе с Фарукхом, будто разделяла его участь.

Грохот становился оглушительным. Камни, еще недавно державшиеся чудом, теперь сползали, падали, перекатывались по полу, дробя золоченых скорпионов и отбрасывая осколки барельефов, что веками хранили предания о владыках песков. Каждый удар хвоста Царя-Скорпиона был подобен тарану осадной машины.

Каждый его выпад - шаг к гибели всего, что было построено рабами ради одной цели: удержать Теффера там, где он не может вредить миру.

Фарукх понимал это слишком ясно. Гробница грозила стать его могилой. Но страшнее было не погибнуть - страшнее было дать вырваться тому, кто не должен больше видеть солнца.

Он видел - трещины расползались по своду, по стенам, по обелиску. Камень стонал под яростью царя пустынь. Если зал рухнет прежде, чем Теффер будет прикован или повергнут, - проломившийся потолок может дать ему путь наружу. А если чудовище выберется…

Пески вспомнят свою древнюю песнь. О пожарах городов. О плененных народах.

О царе, чьи клешни ломали мечи, а хвост прорубал кольчуги, как сухую траву.

Эта мысль давила сильнее, чем камни, готовые упасть ему на голову.

Фарукх стиснул зубы, укрываясь за обломком колонны, и впервые почувствовал не страх за свою жизнь,

а ответственность за чью-то другую.

За тех, кто жил под небом, не зная ни проклятья Теффера, ни его имени.

Он понимал, если он уйдёт, если он позволит себе просто выжить - он станет тем, кто выпустил бедствие.

А потому отступать было некуда. Он должен был выдержать. Досидеть в тени этого ада до последнего мгновения. И ударить тогда, когда рухнет то, что должно рухнуть.

Пока царь, отданный пустынным пескам, вновь не станет их пленником.

Грохот становился безымянным - не похожим ни на один земной звук.

То был рев умирающей гробницы, последний вздох каменного исполина, что веками держал на своих плечах проклятие пустыни.

Фарукх уловил этот миг. Миг, когда огромная плита песчаника, сорвавшись сверху, ударила Теффера по плечу. Глухой, тяжёлый звук. Древняя броня треснула, точно скорлупа ореха.

Царь-скорпион качнулся. Его левая клешня обмякла, бессильно волочась по полу.

И тогда Фарукх бросился вперед - не раздумывая, не взвешивая, лишь чувствуя нутром, что иного шанса уже не будет.

Он вогнал копье в соединение между человеческой грудью царя и хитиновыми пластинами скорпионьего тела. Рывок. Натиск. Мгновение, когда он сам стал тараном.

Хвост с шипением ударил по щиту - раз, другой, третий. Острая боль в руках, дрожащих от каждого удара. Грохот свода, сыплющегося сверху.

А Фарукх жался ближе, ближе, словно хотел своей грудью вытолкнуть Теффера обратно в пески.

Копье входило глубже, скрежеща о броню, срезая сухожилия, уходя в то, что было сердцевиной его древнего проклятия. Царь-скорпион хрипел.

Его лапы, некогда быстрые, теперь царапали камень, как затупившиеся ножи. Песок под ними дрожал, срываясь в зыбкие струи.

И тут свод - измученный, треснувший от ударов хвоста - дрогнул.

Теффер, теряя равновесие, нанес последний неосторожный удар - и колонна, на которой держалась половина зала, сложилась, как сухая ветка.

Рев пустоты. Штормовой шквал пыли. Поток камней хлынул сверху - на царя, на его корону, на его наследие.

Фарукх, понимая, что секунды считают жизнь, вскинул щит над головой - как древний эдалийский гоплит под шквалом стрел. Щит застонал под ударами камней, гнулся, рвался к земле, но держал.

Теффер собрал все, что оставалось от его ярости. Он рванул клешней щит - выдирая Фарукха из укрытия, словно хотел забрать его с собой в погибель. Мир превратился в ревущий вихрь песка и падающего камня.

Фарукха отбросило прочь - в клубы пыли, в грохот, в яростную как солнце смерть гробницы. Он летел, чувствуя лишь, как воздух вырывается из груди, как мир сжимается в единый миг.

И последним, что он увидел сквозь туман песчаной бури, сквозь рвущуюся на куски тьму - были золотые копья света, прорезающие пыль и руины сверху.

Солнечные лучи, прорывающиеся в погребенный мир, будто небесная стража, что пришла забрать проклятого царя обратно в вечность.

И там, в этом сиянии, Фарукх ибн ат Сэйдул растворился в грохоте судьбы.

***

Фарукх вырывался наружу долго. Так долго, что потерял ощущение времени.

Сначала он не понимал, где верх, где низ, а где его собственное тело. Песок давил со всех сторон, забивался в рот, под доспех, в волосы. Он копал, выгребал, отталкивался локтями и коленями, пока наконец не вдохнул первый глоток горячего воздуха.

Он выбрался из-под завала, как человек, рождающийся заново.

Закат окрасил пустыню багряным, словно парадный плащ мертвого царства, раскинутый над его могилой. Песок сиял красным золотом, а тени барханов вытягивались, словно руки давно погибших рабов, желающих дотронуться до своего мстителя.

Фарукх стоял на коленях, тяжело дыша, и стряхивал песок с плеч. Перед ним раскинулась разрушенная усыпальница: руины, обломки колонн, вывороченные из пола плиты, обвалившийся свод - все погреблено под толщей песка.

Но среди этого хаоса возвышался один-единственный уцелевший элемент - черный шпиль обелиска.

Словно стрелка забытых и давно мертвых богов, он торчал над завалом, мрачно и тихо, указывая в небо.

Он был облит багряным светом заката, и от этого казался почти живым - пылающим изнутри, словно в нем еще теплится эхо той древней силы, что когда-то связывала царя Теффера.

Фарукх поднялся, опершись на копье, чудом уцелевшее в завале. Позади него не было ни шагов товарищей, ни голосов.

Только ветер. Только песок. Только пустыня, равнодушная ко всему.

И только черный обелиск стоял, как последняя надгробная плита царя-скорпиона.

***

Порт Басры жил и дышал, как великое, многоголосое существо. Вечер обрушивал на набережные тяжелый жар, смешанный с запахом соли, дегтя, жареной рыбы и пряностей.

Галлеры у причалов покачивались на волнах, их паруса, сложенные и перевязанные, напоминали крылья спящих гигантских птиц.

Моряки кричали друг другу, носильщики таскали мешки корицы и кориандра, на базарных рядах цвели ковры всех оттенков заката.

Корчма «У Песчаной Тростинки» была переполнена, но за столом у стенки царил относительный покой.

Фарукх ел молча, как воин, что давно привык к простой пище: запеченная в углях баранина с рисом, свежая лепешка, кислое молоко в глиняной чаше.

Его движения были спокойны, но в них пряталась выучка человека, повидавшего слишком много.

Напротив сидели двое. На первый взгляд просто чужеземцы.

Но белые сюрко, печати на воротниках, и их взгляд, что будто бы проходил сквозь плоть, минуя хитрость и ложь, выдавали большее.

Габриэль Вентрис, юстициарий Ордена Инквизиции.

Левая рука - в перчатке, специальной, трехпалой; недостающие фаланги выдавала лишь легкая асимметрия.

Он сидел прямо, словно и сейчас находился на трибунале, а не в корчме, и изучал Фарукха взглядом человека, взвешивающего не грехи - возможности.

Второй, - Эрнан Тэассарон был старше.

В его волосах перец уже смешался с солью, но глаза… глаза смотрели уверенно и ярко, как у человека, которого судьба носила по дальним краям мира и который все еще жаждет идти дальше.

Фарукх рассказал обо всем: о песках, об обрушенной усыпальнице, о гибели своих спутников, и о том, как сам он вышел из-под песка на закате.

Но стоило ему упомянуть обелиск, как Эрнан подался вперед, будто подсеченный словом.

- Черный… обелиск? - уточнил он негромко.

Вентрис едва заметно повернул голову, но его лицо осталось каменным.

- Да, - ответил Фарукх, не прерывая трапезы. - Выстоит хоть буря, хоть рукотворный коллапс. Песок падал на него, словно дождь на сталь, и не оставил ни царапины.

- И ты уверен, - продолжил Лорд-Инквизитор Тэассарон, - что сможешь найти дорогу обратно?

Фарукх поднял взгляд. В нем еще жило пламя пережитого боя. И тихий, почти незаметный след одиночества: города шумят, люди смеются… а товарищи его так и остались под песком.

- Я знаю пустыню, как поверхность своей ладони. Она щедра к тем, кто не боится ее слушать, - сказал он. - Да. Я могу провести кого угодно… если будет смысл.

Эрнан нахмурился чуть заметно, но уважительно. Он не стал ходить вокруг да около.

- Есть смысл, - произнес он негромко.

Вентрис кивнул, будто подтверждая невысказанное.

- Ты поведешь нас к обелиску?

Эрнан говорил мягко, но в его голосе звучал тот редкий оттенок, которым не спрашивают, - предлагают судьбу.

Корчма словно на миг стихла. Шум базара, звон глиняных кувшинов, выкрики моряков - все ушло на второй план.

Фарукх медленно поставил чашу с молоком, вытер пальцы о край лепешки.

- Веду я только тех, кто знает цену песку, - сказал он спокойно. - И тех, кто понимает, что там не золото ждет… а что-то большее. И опаснее.

Эрнан и Вентрис обменялись быстрым взглядом.

- Мы понимаем, - сказал юстициарий. - И идем не за золотом.

Фарукх улыбнулся уголком губ. Усталой, пустынной улыбкой человека, чей путь слишком долго был одиночным.

- Тогда слушайте, чужеземцы, - сказал он тихо. - От Басры до руин путь долгий. И пустыня будет спрашивать с каждого из нас плату.

Он наклонился вперед.

- И если вы ищете обелиск… вы ищете неприятности куда древнее ваших орденов и печатей.

- Мы ищем истину, - многозначительно сказал Эрнан. - А о древности наших орденов и печатей вам сложно будет представить… господин Фабий… позвольте, я буду называть вас так…

Фарукх усмехнулся.

- Ах да. Истина. В песке ее полно, как скорпионов под камнями. Но что ж… Если вам нужна дорога к черному обелиску… Я поведу.

И над столом, пропахшим корицей и дымом, на миг повисла тишина, как перед ветром, что поднимает первую песчаную бурю.

Глава 8: Ведьмолов

Глава восьмая: Ведьмолов

Свечи догорали неровно, и их пламя дрожало от каждого шороха в каменной комнате, будто само опасалось быть услышанным. Свет ложился косо, дробясь на острых гранях воска и тенях от свитков, что беспорядочной грудой покрывали стол. Бумаги были исписаны мелким, уверенным почерком - почерком человека, привыкшего решать судьбы не поднимая голоса.

Эмануэль Верракт сидел в кресле спокойно, почти небрежно, но в этой неподвижности чувствовалась сжатая пружина. Кожаная куртка поверх легкой кольчуги не скрипела. Снаряжение было подогнано так, словно стало частью тела. Перекрещенные ремни на груди несли мешочки, амулеты и кинжалы, каждый со своей функцией и своей историей. Пояс с пистолями и прямым мечом казался тяжелым, но инквизитор носил его так, будто не замечал веса. Полумаска с фильтрами была опущена на шею. Широкополая шляпа лежала на столе, отбрасывая тень, похожую на клюв хищной птицы.

Лицо Эмануэля было молодым. Слишком молодым для того, сколько холода и усталой решимости читалось в нем. Гладкий лоб пересекала черная челка. Глаза - внимательные, цепкие, безошибочно выхватывающие детали - смотрели на Гвидо так, будто уже знали ответы на вопросы, которые еще не были заданы. Взгляд слуги Серого Трона не давил, - он взвешивал.

Гвидо Ансаранд стоял напротив стола, выпрямившись, как на смотре. Бурая бригантина на нем была старая, потертая, с вмятинами и следами починки. Доспех не парадный, а рабочий. Меч на поясе висел привычно, не как украшение, а как продолжение руки. Волосы цвета угля, тронутого пеплом, были коротко острижены. Лицо - простое, грубоватое, лицо человека, который слишком долго смотрел на мир через призму приказов и уставов.

И все же сейчас он напоминал не командира городской гвардии, а ученика приходской схолы, вызванного к настоятелю. Не из-за страха. Гвидо знал страх и умел держать его в узде, а из-за веса присутствия. Слуга Серого Трона не угрожал и не повышал голоса, но его тень будто заслоняла все остальное. В этом помещении, среди свечей и бумаги, фигура Ансаранда казалась малой и временной, тогда как за спиной инквизитора ощущалось нечто большее. Далекое, холодное и неизбежное, словно сам Владыка Серого Трона внимал разговору через глаза своего ведьмолова.

Молчание тянулось. Свеча тихо треснула, и этот звук показался Гвидо слишком громким. Он ждал не приказа, а приговора, пусть даже еще не высказанного. Так должно быть ощущают себя все, кому довелось остаться со слугой Ордена Инквизиции тет-а-тет.

- Создалось впечатление, что вы давно знакомы с пастором Ансейоном, - спросил Эмануэль. Его вопрос не был вопросом.

Эмануэль прекрасно запоминал детали. Обрывки разговоров прохожих. Случайно оброненные слова. И он помнил, что Дарион Ансейон прибыл в Виллок совсем недавно. За столь короткий срок вряд-ли командир гвардии мог сблизится с ним.

- Мы с пастором обеспокоены происходящим в городе, - без запинки отвечал Гвидо. - Церковь единственная надежда, что толпа не начнет жечь амбары и штурмовать крепость лорда Туралиона.

Эмануэль поднял холодный взгляд.

- Вы симпатизируете учению Церкви? - снова не вопрос, больше утверждение, требующее подтверждение будто для рапорта.

Гвидо кивнул. Эмануэль поднялся. Подошел к окну, но полубернувшись продолжал слушать.

Башня в которой располагались покои Эмануэля, находилась в старой крепостце, потерявшей стратегическое значение, из-за в свое время разросшейся застройки. Небольшой бастион был отдан под постоялый двор, и Орден прилагал немалые усилия, чтоб одна из келий, оставалась зарезервирована для слуг Истины.

- Что если не Свет Элиона до сих пор бережет нас от впадения в скверну? - говорил Ансаранд.

Из окна, открывался вид на старый город. Цепкий взгляд ведьмолова уловил в переулке двоих. Сосредоточенны. Насторожены. Узкий проулок прекрасное убежище для поджидающих добычу, ради куска хлеба. Скрытые капюшонами лица, не оставляли сомнений в “чистоте” их намерений.

- Я бы советовал вам сохранят теплохладность в своих убеждениях. В церквях зачастую гнездятся, те кто противоборствует богам ваших учений, - философски подметил Эмануэль, обратившись лицом к собеседнику. Гвидо, это будто резануло по живому.

- Вы подозреваете в чем то Дариона Ансейона? - Гвидо выглядел по солдатски стоически. Ансаранд прекрасно знал, об отношении слуг Серого Трона к любому вероучению. Даже "терпением", зачастую это назвать сложно.

- Мое ремесло - прозревать скверну за личиной благочестия, - многозначительно ответил Эмануэль.

Пламя свечей на миг дрогнуло, будто откликаясь на последние слова инквизитора. Эмануэль не менял позы, но воздух в комнате стал плотнее, гуще, словно каждое слово оставляло после себя невидимый осадок.

Гвидо выдержал паузу. Он не опустил взгляда, но и не пытался встретиться с холодными глазами ведьмолова. Солдатская выправка удерживала тело, однако внутри что-то болезненно сжалось. Имя пастора, произнесенное вслух в этом месте, прозвучало иначе, - не как имя человека, а как строка в доносе, еще не написанном, но уже существующем.

- Дарион Ансейон несет Его Свет, - медленно произнес Гвидо, подбирая слова так, будто ступал по тонкому льду. - Он удерживает людей от безумия. Если это грех…

Эмануэль слегка наклонил голову. Жест был почти вежливым, но в нем чувствовалась привычка слушать признания, и отличать искренность от самообмана.

- Обреченные города чаще всего и ищут утешения в правильных словах, - тихо сказал он. - Скверна редко приходит с клыками и когтями. Чаще с проповедью, которая слишком хорошо ложится на страхи паствы.

Он отодвинул один из свитков, обнажив край карты, - грубой, наспех начерченной. На ней были отмечены кварталы Виллока, красные пометки, символы, понятные лишь посвященным. Палец Эмануэля на миг задержался на одном из знаков, затем он снова посмотрел на Гвидо.

- Вы человек службы, командир Ансаранд. Вы верите в порядок. В цепь подчинения. В то, что крепость стоит, пока каждый держит свое место, - голос был ровным, почти доверительным. - Серый Трон уже оповещен о происходящем в городе. Помощь уже в пути. И Орден надеется на ваше содействие и стойкость…

Гвидо это удивило.

- Зерно из епархии и Инквизиции сможет спасти город…

Эмануэль холодно дернул краешком губ.

- Помощь от Ордена иного рода, - честно ответил Верракт. - Зерно не спасет город. Как и слепая вера,

павшая на благодатную почву… Или эта почва была искусно вспахана…

Гвидо сжал челюсти. В этот миг он впервые по-настоящему ощутил пропасть между собой и сидящим напротив человеком. Он служил лорду, городу, закону. Тот же служил чему-то более далекому и безличному, - тому, что не нуждалось в оправданиях.

Тишина снова опустилась на комнату. Где-то за толстыми стенами крепости глухо шумел город — тревожный, живой, еще не знающий, что его уже взвешивают. Гвидо стоял, как и прежде, прямо.

И в нем заговорил уязвленный верующий. Должно быть он сам удивился этому. Возможно позже он пожалел о сказанном и ужаснулся, насколько тонок оказался лед под ним:

- Пастор делает то, что может. Слухи, сплетни... вам ли не уметь различать их? О вас ведь так же ходят зловещие слухи. Не значит ли, что Ордену следует обратить внимание на своего господина?

Эмануэля не смутили упоминания об Архимагистре. Зловещие слухи и мифы о демоничестве и темных практиках, действительно облекали владыку Серого Трона.

- Вы так рьяно боретесь с Бездной и демонами, что жжете богов и идолов, несущих успокоение и защиту. Не действует ли Орден подобно врагам человечества. Вы готовы снести храм Света, лишь усомнившись в чистоте его настоятеля?

Слова Гвидо повисли в воздухе, тяжелые и необратимые, как шаг, сделанный в темноте. Он замолчал сразу после сказанного, будто сам испугался эха собственного голоса. В груди еще теплился жар уязвленной веры. Редкий, почти забытый для человека службы, - но разум уже холодно подсчитывал последствия. Он переступил черту. Не резко, не дерзко, а именно так, как переступают ее те, кто слишком долго держал язык за зубами.

Эмануэль поднял бровь. Смело. Очень смело. Инквизитор внимательно рассмотрел командира гвардии. Будто следы религиозного фанатизма могут выступить на теле как язвы.

Эмануэль не ответил сразу.

- Моя задача лишь узреть Истину. Распознать тьму за вуалью света, - спокойно ответил Верракт. - И уберечь стадо, от нечестивых пастырей ведущих их на убой. А слухи о моей командующем всего лишь доводы врагов Истины и Смертного мира.

Он смотрел на Гвидо пристально, без гнева и без видимого раздражения. В этом взгляде не было ни угрозы, ни желания поставить на место. Инквизитор смотрел так, как смотрят врач или судья - выискивая симптомы. Его глаза медленно скользнули по фигуре командира: по напряженным плечам, по сжатым пальцам, по линии челюсти. Будто и впрямь ожидал увидеть, как сквозь кожу проступят язвы фанатизма или следы тайного одержания.

Поднятая бровь была единственным знаком удивления. Смело. Действительно смело.

- Вы заблуждаетесь в одном, командир Ансаранд, - произнес он наконец, негромко, но отчетливо. - Мы не жжем богов.

Эмануэль чуть подался вперед, и тень от свечей сместилась, обострив черты его лица. Молодого, и вместе с тем слишком хорошо знакомого со смертью.

Он откинулся обратно в кресло, пальцы спокойно легли на край стола, рядом со свитками и картой города.

- Орден не разрушает храмы из сомнения. Мы разрушаем очаги заразы, - продолжил он все тем же ровным тоном. - И да, иногда они прячутся за алтарями, иконами и правильными молитвами. Особенно там, где людям страшно. Особенно там, где им обещают успокоение и избавление.

Взгляд Эмануэля вновь встретился с Гвидо. Теперь прямо, без уклонения.

- Вы боитесь, что без Церкви город сорвется в безумие. Я понимаю этот страх. - Его голос неожиданно смягчился, но от этого стал лишь опаснее. - Я видел обратное! Я боюсь другого: что, следуя за неверным пастырем, он пойдет туда, откуда не возвращаются.

Тишина снова сомкнулась вокруг них. Теперь она была иной, - не выжидающей, а напряженной, как струна.

- Вы не враг, командир Ансаранд, - сказал Эмануэль. - И ваши слова я расцениваю а как тревогу и заблуждения. Но запомните: Орден служит не успокоению, - слухи об Ордене всего лишь доводы врагов Ордена и Истины. Мы служим выживанию.

Он чуть склонил голову. Жест короткий, почти незаметный, но в нем было что-то окончательное.

- Мой вам совет, - продолжил инквизитор. Холодным, но не безучастным тоном. - Сохраняйте теплохладность в своих убеждениях. Истина не приемлет слепоты…

Гвидо стоял неподвижно. Он еще дышал ровно, еще держался, но теперь ясно осознавал: лед под ногами не треснул. Он просто стал прозрачным. И глубина под ним оказалась куда больше, чем он предполагал.

Их разговор прервал молодой стражник, бесцеремонно вломившись в комнату. Худой до болезненности, с серой, воспаленной кожей и пятнами застарелой оспы, почти выбил плечом дверь.

- Вы должны это увидеть, лорд Инквизитор!

- Не лорд, - машинально поправил Эмануэль, уже поднимаясь. Он пошел следом. Не дожидаясь и не приглашая Гвидо последовать за ними.

Город встретил его той тяжелой, тянущей тишиной, что бывает перед падением. Люди стали медленнее. Движения вялые, глаза тусклые, в них угасал голод, который давно перешел в истощение. У лавок не торговались, лишь стояли, словно надеясь, что товар возникнет сам.

На площади болтались в петле трое: двое за разбой, один, за попытку убить соседа в драке из-за куска сушеного мяса. Голод делал из людей зверей, а из зверей - трупы.

Подступы к городу превратились в ловушки: туда больше не выпускали одиночек, ибо слишком часто они не возвращались. Толпы отчаявшихся то и дело выходили за стены в поисках пищи, а затем устраивали самосуд над теми, кто что-то нашел, но отказался делиться.

У Гвидо Ансаранда прибавилось забот, и седины. Он, казалось, стал сутулее, но в глазах по-прежнему стояла сталь.

Если обоз из епархии, обещанный Дарионом Ансейоном не прибудет в ближайшие дни, ни боги, ни клинки гвардейцев не сдержат толпу. Слухи о погромах множились; дома за городской чертой уже жгли ночью, а грабежи стали обыденностью, как раньше утренние молитвы.

Город медленно подползал к черте, за которой начинается бесповоротное.

***

Лорд Манрек Туралион, обмякший от волнения, с круглыми глазами, полными ужаса и непонимания. Он выглядел так, будто его только что вытащили из ледяной воды. Гвидо встал рядом со своим господином. В глазах заиграл встревоженный интерес, схожий с испугом. Взгляд, казался неуместным на сухом лице командира гвардии Виллока.

Дом был окружен стражей и толпой зевак: кто-то молился шепотом, другие просто таращились, ожидая чудес или беды, - для толпы это одно и то же.

Эмануэль прошел мимо лорда и его гвардейцев, не удостоив их взглядом.

У двери он столкнулся со стариком Йорвасом. Старый солдат смотрел на Верракта расширенными, дрожащими глазами. В них была мольба, надежда на объяснение, на утешение, на что угодно. Эмануэль ответил ему тем спокойным, холодным взглядом, который умел рубить надежду пополам.

Внутри дом был сер, словно вымыт дождями изнутри. Не заброшен, но беден. Аккуратные, истертые вещи, узкие полутемные коридоры, скрип ступеней под ногой. Воздух стоял тяжелый, неподвижный, как перед грозой.

Он поднялся на второй этаж, - оттуда доносилась молитва. Не храмовая, не обрядовая. Слова звучали твердо, зычно, почти воинственно. Так не молятся на проповедях. Так молятся в отчаянии… или в одержимости.

Эмануэль остановился на последней ступени.

Он знал, что это предвещает.

Холодная, выученная до рефлекса осторожность скользнула в его пальцы. Из набедренной сумы он вынул медальон Темный металл с выбитыми в нем сигилами, чьи очертания знали лишь служители Серого Трона. Он сжал кулон в кулаке, будто проверяя, все ли еще он здесь, в этом мире, а не в том, что стоял за дверью впереди.

Спальня была серой, мрачной, будто вымытая из мира. Тяжелый воздух стоял неподвижно, давил на виски.

На кровати лежала женщина, - бледная, истощенная, покрытая липким потом. Ее глаза были безумны, но в этом безумии сквозило спокойствие, словно она уже переступила порог того, что пугает смертных. Черные маслянистые волосы спускались на лицо спутанными, грязными прядями, прилипли к вискам и щекам.

По обе стороны от ложа стояли два служки в церковных рясах. Они держали длинные свечи, похожие на походные факелы. Пламя дрожало, вытягивалось в тонкие иглы, но не коптило. Свет был неправильным, сероватым, будто выжигал тени.

У подножия пастор Ансейон извергал молитвы. Его голос был пламенным, высоким, надтреснутым, отрывистым, как топор, рубящий чьи-то слова в воздухе. Каждая фраза звучала так, будто он борется не за душу матери, а за жизнь свою.

Женщина прижимала к груди новорожденного. Дитя.

Но ребенком это назвать было тяжело. Тело - покрытое тонкой, полупрозрачной чешуей, будто кожей, через которую просвечивает нечто иное. Глаза, совершенно черные, без белков; две пустые, холодные бездны. Рот с рядом мелких, острых, неровных зубов. На крошечных ручках, короткие, но правильные коготки, словно недоросшие ножи.

Мать не замечала уродства. Она прижимала существо к истерзанной груди с такой нежностью, что от этого становилось еще страшнее. Кровавые следы от укусов темнели на коже, но она не замечала боли.

Она шептала что-то ребенку. Тихо, ласково, будто убаюкивая.

Служки избегали смотреть на это. Один из них едва держал свечу, пальцы дрожали.

Эмануэль стоял в дверях, холодный, неподвижный. Он уже видел подобное. Он знал, что это.

И знал, что сейчас пастор Ансейон молится не о спасении… а о времени.

Верракт не медлил. В подобных ситуациях промедление сродни предательству.

Пастор Ансейон еще выкрикивал свои заклинания, пытаясь удержать мать на грани, вытянуть ее душу из трещины между этим миром и тем, куда заглядывать смертным нельзя. Но Истина, которой служил Эмануэль, была куда суровей. И безжалостней.

Пистоль взвился в его руке в одном плавном, отточенном движении. Хлопок.

Оглушительный треск, будто чей-то крик раскололся, как стекло. Белое облако дымного пороха.

Голова младенца разлетелась, как переспевший плод. Рунная пуля, прошедшая навылет, ударила по стене, оставив в штукатурке темный обугленный след. Служки взвизгнули, свечи в их руках дрогнули. Пастор осекся, словно кто-то вырвал молитву у него из горла.

Женщина не успела осознать ужас. Не успела почувствовать боль. Она только удивленно, почти с благодарностью, подняла взгляд на Эмануэля. Второй пистоль «выпорхнул» из-за пояса так быстро, что один из служек решил, что инквизитор не доставал его вовсе. Тень да жест.

Ещё один хлопок. Рунная пуля вошла ей под ключицу, прожгла плоть, оборвала все. Дыхание, муку, связь с тем, кто шептал ей из темноты.

Воздух наполнился запахом пороха и горячей крови.

Пастор Ансейон, бледный как воск, осенил себя знамением Элиона. Но взгляд его избегал тела, избегал Верракта, избегал всего, что только что произошло.

Эмануэль стоял спокойно. И все же… в глубине его холодных глаз появился отблеск тревоги:

Виллок болен куда сильнее, чем кажется.

Он на мгновение столкнулся с взглядом Дариона Ансейона. В ошарашенных глаза блестел огонь негодования за неспасенную душу. Недобрый, почти враждебный огонек.

Верракт вышел из дома, как выходит палач из пыточной, - без спешки, без тени сомнения. Пороховой дым еще цеплялся за складки его плаща. Сзади, в доме, тихо сглаживались последние отголоски молитвы. Пастор Ансейон пытался придать случившемуся форму обряда.

Толпа замерла. Даже дети, прижавшись к матерям, не смели пискнуть. Улица будто потеряла свой шум, дыхание, привычное ворчание голодных.

Верракт ступил на деревянный порог, и каждая доска под ним будто звенела от натянутой тишины.

Старик Йорвас, все тот же, согбенный под грузом лет, выглянул из-за косяка. Его глаза дрожали в старческих впадинах, как два мокрых уголька.

- Еще одна, господин? - выдохнул он хриплым, сорванным шепотом. - Скажи… еще одна, а?

Он будто надеялся, что услышит «да». Будто Верракт был тем, кто может вернуть миру порядок одним словом.

Эмануэль прошел мимо, не обернувшись. Не замедлив шага. Не вспомнив его. Йорвас растворился для него так же, как растворялись лица тысячи таких же солдат по дорогам Александриса.

Верракт не ответил. И этим не ответом дал ответ куда страшнее.

Он спускался с крыльца, и у каждого шага был свой собственный вес, глухой, тяжелый. Толпа, словно по немой команде, расступалась перед ним, стараясь не задерживаться взглядом на его лице.

В глубине его мыслей, - ровной, ледяной плоскостью всплыло: «Нет. Не ведьма.»

Тонко. Холодно. Как дыхание по металлу. «Куда хуже.»

Он уже знал. Или чувствовал, что знал. Чутье, отточенное Серым Троном, ворочалось в нем хищником, улавливая след. То самое, что раньше толкало его в дорогу, что предупреждало о невидимом. То самое, что редко ошибалось. Виллок гнил не от чара. Не от женских проклятий.

Что-то глубже. Старше. Что-то, что не должно касаться человеческих колыбелей.

Верракт поднял взгляд на туманную улицу, где бродили голодные, испуганные люди. И понял, время города заканчивается.

Глава 9: Серый Трон

Глава девятая: Серый Трон

Это был самый великолепный обед за всю его жизнь. Ни осознание предстоящей участи, ни стоны сгорающих на кострах не могли омрачить его.

За время пребывания в подземельях замка с ироничным и богохульным названием “Храм” Истины он успел отвыкнуть от вкуса еды. Может быть, именно поэтому сочное яблоко, мягкий теплый хлеб со свежим маслом и жареное мясо, щедро сдобренное специями, показались столь изумительными.

Он с жадностью откусывал брызжущее соком яблоко, запихивал в рот мягкую сдобу с маслом, рвал сочащийся соком кусок мяса. И даже извращенная мысль о том, как могло быть приготовлено это мясо - навеянная десятками костров, чадящих на протяжении последних месяцев - не испортила аппетита. Как и удушливый запах гари, все еще висящий в воздухе, заполнивший внутренний двор и, должно быть, все помещения огромной крепости.

По коридору послышались шаги. Плохо пережеванная мясо, хлеб и яблоко с трудом прошли по горлу, и от кашля на глаза навернулись слезы.

Засовы скрежетнули, и в каземат вошла стража. Двое в белых сюрко наставили на него копья. Третий, опустившись на колено рядом с отсыревшей лежанкой, прощупал покрытые знаками кандалы на запястьях и ободок на его шее, проверяя исправность. Внимательно осмотрел кулон на груди, - ни сколов, ни царапин.

- Закуси, - приказал он, поднеся к его рту медный цилиндр с рунами и символами, напоминающий уздечку. Он повиновался. С трудом проглотил остатки пищи и сжал зубы на металлическом предмете. Страж завязал повязку, не позволяющую избавиться от устройства во рту.

Копейщики опустили оружие. Один из них отстегнул цепь от стены, и процессия покинула подземелье.

Свет резанул по глазам, когда они вышли во двор. Он осмотрелся. Замковые слуги в посеревшей от пепла одежде спешно собирали пепел и обугленные кости, сортировали. Фургоны с пеплом исчезали меж строений, направляясь к одному из бастионов, где все сгружалось в специальные резервуары под замком. Кости увозили в другую сторону - на скрытую от глаз молотильню, где их перемалывали. В ворот мельницы были впряжены два ишака, беспрестанно кружащие по кругу. Звук оттуда въелся в подкорку: дробящий, шуршащий, поскрипывающий, и никогда не прекращающийся, кроме того одного момента в сутки, когда меняли запряженную скотину.

На очищенных пепелищах с пугающей педантичностью возводили новые шесты с хворостом у подножия. Новую жертву приводили, «белый сюрко» зачитывал приговор, и пламя возгоралось снова.

Он с ужасом понял, почему последняя трапеза оказалась столь великолепной…

Пленникам завязали глаза, и шеренга снова двинулась вперед. Он не видел, но слышал: стук колес телег прибывающих и убывающих из замка, цокот копыт, слаженный марш.

- Во рту как будто дерьмо гигантской саламандры, - раздался недовольный ропот.

Повязка немного сползла, и он смог одним глазом осмотреться. Стражи не особо следили за повязками. Видимо, не видели в этом необходимости, ведь судьба узников уже предрешена. Или же не придавали значения соблюдению протокола. Или... просто не умели читать.

- Боюсь спросить, откуда ты знаешь вкус дерьма саламандры? - хохотнул второй.

Они стояли у перекрестка, возле замковых ворот, пропуская солдат и фургоны под зычные команды. В их строю, помимо заключенных и стражи, появились другие, - рыцари в белых сюрко, во множестве находящиеся на территории крепости. Один из фургонов, груженный пленниками, свернул от ворот и застучал по мостовой, направляясь туда, куда вели и их.

- Я скоро сойду с ума, - первый сплюнул. - Быстрее бы распределили в Легион… Шестьдесят девять! Каждый день! Уже полтора месяца!

Говорили двое. В белых сюрко и с характерными наплечниками капелланов Ордена на правом плече.

- Не помню, чтоб когда-либо было что-то подобное, - поддержал второй.

- Крепость превратилась в настоящий крематорий, - первый мучительно скривился.

Капелланам было явно не по душе происходящее в их, так называемом, “Храме”.

"О, если бы они знали, какому ничестивцу служат..." - пронеслось в голове. “Были бы они столь же рьяны в служении своей безбожной Истине?”

- Слышал, мобилизовали почти весь Ордо Терминус, Демонорум и Малефикарум, - добавил первый.

- Даже «Чёрных» призвали, - подтвердил второй.

- Дело явно серьезное, - продолжил первый.

- Это еще что… - протянул второй, кивнув в сторону уходящей колонны воинов. Навстречу ей въезжал небольшой отряд.

Всадники в доспехах, в которых угадывалась индивидуальность, - редкость для рыцарей Ордена.

Но больше всего выделялись двое, что ехали впереди. Один, - в железной маске под капюшоном короткого серого хауберка. Грудь крест на крест переятнута кожаными ремнями, к которыми крепились кинжалы, флаконы и медальоны. На поясе, хищным блеском сверкают два бритвенно-острых серпа. Второй, - в серых с патиной доспехах, будто овитых стальными терновыми стеблями. Сжимал в руках молот, - будто застывшая в стали терновая лоза, обвивающая темно-сиреневый камень. Он повернул пепельно-серую голову. И, несмотря на сползшую повязку, ничуть не удивился.

Взгляд - жесткий, холодный. От него заключенному вдруг стало не по себе. Сущности внутри встрепенулись. Будто инквизитор обжег их этим пронзительным взглядом.

- И эти почти все в сборе, - заключил капелан. - Давно такого не было.

- Да плевать, - рыкнул первый. - Быстрей бы убраться отсюда…

- Что встали! - рявкнул распорядитель, когда колонна, преграждающая проход, удалилась.

Стражник толкнул между лопаток, и процессия снова двинулась.

Стража, проведшая их, осталась за массивными дверями главного бастиона Храма Истины. Можно было немного расслабиться. Вряд ли костер вспыхнет внутри этих стен.

По тускло освещенным коридорам крепости их вели четверо экзекуторов. Орденские палачи шли безмолвно, скрывая лица натянутыми на глаза капюшонами белых сюрко: двое впереди по бокам колонны, двое сзади.

Впереди старший юстициарий Ордена, трехпалый на левой руке. Он осмотрел осужденных при входе.

Нэго Арвас удивился тому, что никого не смутила сползшая с его глаз повязка.

Хотя с другой стороны... с чего бы это кого-то беспокоило? Даже если мертвые иногда и способны говорить, - вряд ли Пламя Всесожжения допустит такую вероятность.

Нэго даже представить не мог, в каких святая святых Ордена он сейчас находится. И как близко он к сокровенным палатам, куда допускаются только избранные.

Впрочем, вряд ли его побалуют лицезрением оных. А если и допустят, радости это не принесет.

Он пошевелил руками, теребя кованые узы. Попытался освободиться, но сталь была прочна, вряд ли какой смертный смог бы нарушить ее целостность.

Руны и знаки, начертанные на цепях, блокировали связь с Пустотой, откуда Арвас черпал свои силы.

Их выстроили перед шестью терракритовыми дверями, - по количеству приговоренных.

Юстициарий обернулся к ним лицом. В его холодном взгляде не было ни враждебности, ни сожаления, ни осуждения. Суровое лицо оставалось непроницаемым.

Но от одного только этого взгляда внутри Нэго Арваса все сжалось. Шепоты в его голове обратились испуганным шелестом... и вовсе стихли.

Здесь, перед терракритовыми дверями цвета слоновой кости с жемчужным отливом, он впервые за долгое время снова ощутил благоговейные эманации. Так давно забытые из-за рунных кандалов и ошейника с письменами…

Эти эманации вселили в него обнадеживающую, но дерзкую мысль.

Он вновь пошевелил запястьями в призрачной надежде сбросить кандалы. Онемевшим языком коснулся исчерченного символами цилиндрика во рту и с досадой осознал: блокирующие его силы цепи все так же крепки и надежны.

А эманации... они не блуждали хаотично, как обычно. Нет. Они ощущались совсем иначе. Словно исходили прямо из-за белых терракритовых дверей. Невозможно! Терракрит инертен Пустоте и ее силам.

Трехпалый юстициарий развернул планшет, что покоился в его переметной суме на левом бедре, и голосом рокового набата "запел", озвучивая приговор:

- Нэго Арвас, обладатель истинного имени, - начал он холодным, зычным голосом, одновременно с другими, провозглашающими вину прочих, стоящих рядом. И каждое «виновен» звучало для Нэго колоколом рока.

- В демонопоклонстве, - виновен. В чернокнижии, - виновен. В организации тайной ложи, - виновен. В причастности к запрещенному культу Ваэля, - виновен. В организации черной мессы, - виновен. В человеческих жертвоприношениях, - виновен. В добровольном сношении и обременении души потусторонними сущностями, - виновен.

Он сделал шаг в сторону, жестом указывая Нэго Арвасу войти в одну из терракритовых дверей.

Так же поступили с остальными пятерыми.

Юстициарии сняли с приговоренных путы, и терракритовые створки закрылись за ними.

Казалось бы, ничто больше не сдерживало силы шестерых колдунов. Но эманации, ощутимые здесь стократ сильнее, чем где-либо прежде, не соприкасались с приговоренными. Они будто текли вокруг, тягучие, как масло. Они манили, дразнили, но оставались недосягаемыми.

Нэго осмотрелся. Символы покрывали стены, потолок и пол его узкой камеры. Одна из стен представляла собой железную решетку, увешанную оплавленными медальонами. За ней, в просторной круглой зале из белого мрамора, неподвижно стоял один из пленителей.

Его тело не оскверняло белое сюрко… или, может, он сам не осквернял его.

Он стоял недвижимо, сложив руки на поясе. С лица, испещренного богомерзкими письменами, взирали глаза, черные, глубокие, как сама Благословенная Бездна. Хрусталики их были белыми, как звезды на ночном небе.

Гроза разыгралась за высокими окнами под купольным сводом. Бросая отсветы на бритую голову, на легкие кожаные латы поверх серебряной кольчуги, на ремни, перехватывающие грудь, и на ножны с камнем цвета кармина в гарде меча.

Нэго чувствовал, что эманации исходят либо от этого незнакомца, либо от массивных терракритовых дверей в глубине залы, - украшенных резьбой: змеи, драконы, битвы с творениями Бездны… Или, быть может, тех битв никогда и не было.

Именно эти двери, чьи замки располагались с этой стороны, призваны были не выпустить того, что за ними.

Символы в камере Нэго засветились, и призрачный свет потек по тонким желобкам к массивным дверям цвета слоновой кости и жемчуга. Воздух загустел, задрожал маревом.

Кожу Нэго пронзило сотнями раскаленных игл. Глаза его округлились от ужаса. Кожа иссушалась и темнела, потом белела, - становясь пепельной. Жар рвался изнутри, вырываясь дымом и пламенем. Черные волосы исчезли искрящимися оранжевыми змейками.

Крик боли сорвался с его губ и смешался с какофонией предсмертных воплей пятерых других. Этот вопль вырвался за пределы стен, подтверждая мрачную славу Храма Истины.

Вспыхнув всепожирающим пламенем, Нэго Арвас, - глава ложи Ваэля, наконец понял, почему он не ощущал, откуда исходят эманации Пустоты.

Они наполняли все вокруг. Они не проникали извне. Все это место было соткано из них.

И перед тем как его последний вздох утонул в хрипах пламени, он осознал: это место связано с Бездной. Пылающая Пустота проникает сюда, а богохульная зала - в нее.

И сущности, что обитают в ней, куда древнее чем кажутся.

Глава 10: Псы Серого Трона

Глава десятая: Псы Серого Трона

- Позволите спросить?... - голос дрогнул, но сотник Йорвас все же выговорил.

Он стоял у стола Верракта, пытаясь сохранить выправку и твердость голоса, но ему это едва ли удавалось: плечи впали, пальцы нервно теребят потертые перчатки. Кольчуга на нем мутная, местами ржавая, будто сама устала жить. Волосы взъерошены. Лицо, серое от бессонных ночей и запаха горелой плоти, въевшегося в кожу.

Эмануэль не поднял взгляда.

Йорвас, глотнув нервно, продолжил:

- Неужели и правда прокляла? Та, рыжая дрянь?..

Каждое слово давалось ему с усилием, будто он боялся, что само имя ведьмы его же и сожжет. Но за последние дни в городе уродились еще трое - склизких, темноглазых, с хлюпающими грудками и клыкастыми ртами, которые уже рождались голодными. Верракт не церемонился. Пуля, сталь, пламя - и дело сделано.

Это вызывало раздражение у пастора Ансейона, который все пытался спасти души - чьи, он сам, похоже, не понимал.

Сожжением трупов занимался Йорвас. Он и его вертухаи, вынужденные работать в смраде костров денно и нощно. Их лица стали землистыми, моргающими только когда пепел попадал в глаза.

Верракт молча положил на стол золотую монету. Тяжелую, тусклую.

Сам факт ее блеска в голодающем Виллоке был почти оскорблением.

Любой труд должен быть оплачен. А уж такой - тем более.

Йорвас взял монету осторожно, словно она могла обжечь.

Но едва он спрятал ее в ладонь, как на его лице проступил новый страх. Глубже прежнего.

- И… дети, милс… господин Инквизитор… - слова застряли. - Пропадают. Настоящие. Живые. Наши…

Он сглотнул, глядя в пол, будто боясь поднять глаза.

- Уже шестеро. Никаких следов. Будто… будто сама земля их глотает.

Верракт поднял взгляд. Холодный. Без тени удивления.

Йорвас стоял, ломаясь под этим взглядом, и шепотом добавил:

- Вирнан… ну ты помнишь… - мялся Йорвас, под безучастным взглядом Верракта, подбирая слова. - Жинку его, с дитем… Последняя из тех…

С чего он должен помнить? Все они, чьи то жены, сестры и матери. И если их коснулась порча, слугу Истины не должно смутить чье либо родство.

Сержант продолжал:

- Он был в дозоре в городе… ну… когда…

Когда Эмануэль оборвал ее мучение… Взгляд ведьмолова, милосердно дал понять, что можно не произносить вслух.

- Вздернулся он, - голос Йорваса стал тверже. По солдатски прям. Старый сержант, закаленный службой, снова вернул себе самообладание и прямоту. - Дщерь у него. Семи лет. Чудо, - не девка. Пропадет… Осиротела за одну ночь. Себе забрал… Прокормить бы.

Похвально, что кто то сохраняет милосердие. Но с другой стороны, с чего чья то глупость должна заботить слугу Серого Трона. Взял себе еще один голодный рот в голодающем городе.

Но старый сержант мог явиться неплохим запасным вариантом, если Ансаранд не оправдает возложенных на него надежд.

К церковному приходу не причастен. В исповедании учения не замечен и склонности к вере не проявляет. Стоек и тверд настолько, насколько может быть необходимо.

Верракт медленно встал. Шляпа легла на голову, плащ качнулся.

Вряд ли лишняя монета будет способна облегчить поиск пищи в голодающем Виллоке. Но тем не менее способна увеличить шансы найти ее.

Эмануэль достал из набедренной суммы серебряный орин и положил на стол перед Йорвасом. Спасение жизни нынче оценивалось ниже чем сожжение трупов. Сержант аккуратно, почти нежно сгреб ее со стола. Шершавой, мозолистой рукой, принимая подкуп за личиной милосердия.

- Скажите, командиру Ансаранду, пусть подыщет вам и вашим людям замену для моих поручений, на

ближайшие несколько дней. Вам следует отдохнуть от грязной работы.

Гвидо Ансаранд стоял у плаца, где его гвардейцы строились на вечерний смотр. Матовая кольчуга на нем тускло поблескивала под серым небом, словно впитав пепел последних дней. Плащ - пыльный, жесткий от грязи дорог и бессонных ночей. Лицо - серое, измятое постоянной тревогой, с прожилками соли в бороде.

Верракт остановился рядом.

Гвидо тяжело выдохнул и, не поднимая глаз, пробормотал:

- Не хватало только этого… Как будто нам мало неприятностей.

Он все-таки посмотрел на Верракта - взгляд быстрый, уставший, но будто надеющийся.

- Вчера на Кузнечной двух лавочников ограбили. Позавчера на Рыбном - драка, один насмерть. А сегодня… - Он понизил голос. - Сегодня ещё один ребёнок исчез. Пятый за неделю. Не на человечину ли покусились, а? - в голосе дрогнула искра злого отчаяния. - Надо бы людей успокоить, а я уж не знаю, что думать! У нас крысы, видать, честнее людей становятся!

Верракт молчал, слушал.

- Ты-ж видел, господин инквизитор? - продолжил Гвидо. - Злоба кипит. Толпа голодная, а голодная толпа мудрее не становится. Сразу ищут виноватого. Чудовище, на которое можно свалить голод, бедность, свою же хворость и леность… Свет Элиона, убереги!

Он смолк, вдруг смутившись собственной открытости.

- Ты человек степенный, господин инквизитор. На тебя смотришь - и кажется, что в мире все под контролем. - Он искоса взглянул на Верракта. - Прости. Я… - он хлопнул себя по кольчуге, как по запыленному столу.

Взгляд ведьмолова, - его главное оружие, подмечал детали, ранее не свойственные прямому как копье командиру Виллокской гвардии. Твердый и уверенный, но не жесткий, а уж тем более не жестокий взгляд, коим зачастую обладают люди его ремесла, взгляд Гвидо сейчас выдавал тревогу. Не за город и голод. Не за разбой и убийства на его улицах. Чем то иным, что не видно, глазу. Тем, что скребется внутри естества. Всеми силами сдерживаемое от представления миру.

Верракт чуть заметно качнул головой.

- Вас что-то беспокоит, господин Ансаранд. - Что-то кроме улиц и голодных ртов в вашем городе? - тон Верракта смягчился, стал более доверительным, почти дружеским. Сочувствующим. Но глаза оставались все так же безразличны.

- Иногда, - продолжил он тише, - кажется, будто я один держу весь город на руках. А руки… у солдата руки простые, понимаешь? Не для политики, не для святых писаний. Только меч да долг. Молитв я толком не знаю, хлеба у меня нет, зерно задерживается бог весть где… и я остаюсь с мечом…

- Отчего же, один? - Верракт бросил на Гвидо снисходительный взгляд. Как на ребенка, нуждающегося в помощи взрослого. - Город - забота его хозяина.

Гвардейцы украдкой бросали взгляды на командира и на инквизитора. Никто не хотел быть втянутым в этот разговор, но все слушали.

Гвидо продолжал, будто боясь замолчать:

- Возов с зерном все нет… все нет! Из Епархии направили, а дошел ли? Или по пути растащили? А если и правда на человечину перешли?! Звереют на глазах! …старик на днях, пырнул внука за кусок черствого хлеба. Гарнизонные запасы пустеют, а те что еще остались погрызли мыши. А голодный солдат, не солдат. Либо труп, - либо разбойник!

- А что же лорд Манрек? - Верракта не покидала мысль об “одиночестве” командира гвардии Виллока. Чутье ведьмолова подсказывало, что он на правильном пути.

Ансаранд махнул рукой. Выпрямился, побледнел, вцепился пальцами в перевязь меча - будто это была последняя опора.

- Нам бы… нам бы ведьму изловить, правда? - в голосе звучал отчаянный детский вопрос. Как только ведьму изловим - все беды разом и снимет, да? Падеж скота объясним, детей вернем, хлеба прибавится…

Он посмотрел на Верракта так, будто требовал, чтобы тот подтвердил его иллюзию.

Но Эмануэль лишь наклонил голову, взгляд ледяной, лишенный надежды:

- Ведьма здесь ни при чем.

Эти слова упали между ними, как камень в колодец. Гвидо резко развернулся к Верракту:

- Тогда кто?..

Верракт давно знал, что это самое тяжелое признание для человека вроде Ансаранда: понять, что враг не имеет имени, лица и страха перед сталью.

Охотник на ведьм холодно ответил:

- Тот, кого вы мечом не возьмете.

Гвидо сглотнул. Лицо его постарело еще на год.

Паузу нарушил голос одного из гвардейцев.

Гвидо снова стал командиром: собрался, выпрямился, сделал шаг к своим людям.

Верракт стоял неподвижно. По плацу тянул ветер, носивший пыль и чьи-то обрывки разговоров. И он вдруг понял - Гвидо можно было понять. Даже слишком.

Лорд Манрек сидел у себя в высоких покоях, словно в башне из костей, и уже месяц как не спускался к горожанам.

Кто-то шептался, что он болен; кто-то - что пьянствует; кто-то, совсем уж смелый, - что обезумел от страха. Но в одном сходились все: правит городом не Манрек. Правит Гвидо Ансаранд. Правит тихо, не афишируя…

Тащить бремя, которое должен нести целый дом… не каждому по плечу.

И в мире, где все решает происхождение и заслуги, не каждый, сможет нести это настолько скромно…

Верракт провел взглядом по фигуре Гвидо: матовая кольчуга, плащ-серовик, плечи чуть опущены - словно от греха, наваленного чужими руками.

Бедолага и так еле держится, - подумал Верракт. Рванет этот город - и потопит его первого.

Пока он размышлял, в его сторону долетели новые обрывки разговоров стражников:

- …говорят, инквизитор опять приходил в родильню…

- …мозжит головы младенцам, если тень на них падает…

- …женщин одну за другой выносят…

Слухи, сплетни, темные истории, которые в мирное не вызывали бы особого ажиотажа. Но сейчас… кто-то в них начинал верить. Толпа всегда верит тогда, когда голоднее всего.

Верракт сжал пальцы. Он привык, что его действия не встречают особой благодарности. Привык к тому, что ведьмы - нередко чьи-то дочери, чьи-то жены, чьи-то сестры - видят в нем палача. Привык, что он приходит, делает дело и уходит, пока толпа не развернулась против него.

Но здесь, волею Серго Трона и Истины, он задержался. И впервые за долгое время ощутил на себе тяжесть взглядов: недоверие, гнев, суеверный страх. Словно ему самому примеряли веревку на шею - заранее, на всякий случай.

Верракт посмотрел вслед Гвидо.

Тот ругал гвардейцев за неровный строй, но ругался так… по-солдатски, почти ласково. В голосе слышалась не злость - скорее отчаяние. Он пытался держать порядок так же, как человек пытается закрыть пальцами треснувшую плотину.

А под плотиной вода уже кипела.

Крепостная сторожка у ворот Виллока встретила их глухим скрипом и запахом свежего сена. Надвратная галерея возвышалась над главными дверями, изредка выбрасывая тень на смутный свет, пробивавшийся сквозь облака. С двух сторон стояли башни, из которых свесились припасенные лестницы и крюки для защитной сетки. Пристройки, как старые ребра гиганта, обвивали главный проем. Справа конюшня, откуда слышался ржущий скот; слева - казарма, где запах смолы и масла смешивался с пылью.

На входе дежурили двое стражников. Усталый, недовольных сокращенным пайком. Их глаза были холодны, выучены подмечать каждую деталь, ловить движение, ощупывать взглядом пространство, словно оно было живым существом, скрывающим угрозу. Они склонили головы, когда по мосту въехали всадники.

Первым - Таллис Валлир. Его лицо было подпечатано мраком: белый шрам молниевидной дугой простирался от ладони до виска, затмевая половину правого глаза, превращенного в непрозрачное бельмо. Он сидел в кольчуге под кожаным хауберком, плечи расправлены, взгляд пронзительный, как кинжал, скользящий по каждому предмету, каждой тени. Кольценосец Ордо Демонорум.

Следом - Тирас Анувиэль, рыцарь-молотобоец. Серый с проседью волос, но с осанкой, крепкой, как сталь. Кольчуга и латы с патиной, украшались стальной терновой лозой, молот приторочен к седлу. Его взгляд, суровый и бесстрастный, заставил городских стражников отвратить взоры.

Дальше - Фабий ибн ат Сэйдул. Белые шелка контрастировали с черным кушаком, с зактнутыми за него двумя скимитарами. Его смуглая кожа сияла на фоне северянской бледности. Вынутые из далекой Аликхары, его движения были точны и экономны, глаза внимательны и насторожены. В осанке сквозило восточная манерность граничащая с высокомерием.

Замыкал колонну Энаэль Брабасс. Железная маска скрывала лицо, а кожаная куртка поверх добротной кольчуги придавала ему вид живого орудия. Два боевых серпа у пояса блестели тусклым металлом, словно обманчиво мягким - до первого движения.

Первые Псы Серого Трона прибыли. Город, пусть и голодный, мрачный, с пыльными улицами и бледными лицами горожан, почувствовал тяжесть их присутствия. К инквизиции всегда относились с предубеждением, но всегда их появление несло избавление. Жесткое. Суровое. Неотвратимое. Но избавление.

Прибытие же этих всадников - не сулило облегчения.

Глава 11: Прозревающий Тьму

Глава одиннадцатая: Прозревающий Тьму

Буря ревела и рвалась в окна, словно разъяренный зверь. Грозя выбить бронзовые щеколды и сорвать ставни с петель. Цветные витражи, стонали и звенели под натиском разыгравшейся стихии.

Но стоящий посреди круглой залы белого камня Фауст Мэлкадар не обращал внимании на буйство стихии. Он равнодушно взирал на шесть факелов, вспыхнувших в мгновение ока за коваными решетками перед ним.

Его лицо и бездонные черные глаза, - на лице, исписанном символами, не выражали никаких человеческих эмоций. Зрелище способное взбудоражить или шокировать любого другого не оставило на нем и тени возбуждения.

Шесть культистов-демонопоклонников были проданы Очистительному пламени. И если будет необходимо - еще шестеро воспылают, как только пепел уберется с печатей и знаков на полу. Отблески пламени и всполохи молний подчеркивали скулы и виски гладко выбритого черепа. Придавали ему некие зловещие очертания. Чересчур явственно искажая черты лица. Не свойственно простому смертному.

Фаусту одному из немногих было позволено входить в святая святых Ордена - в так называемые Запретные Залы Серого Трона.

И, возможно, он был единственным, кто мог это сделать. Магические и психические заслоны было невозможно преодолеть никому, кроме него. Лишь на него они не оказывали воздействия - в виде страшной головной боли, тошноты и пугающих видений, которыми страдали те, кто пренебрегал инструкциями и по неосторожности приближался к терракритовым дверям Запретных Зал Верховного Капитула Инквизиции.

Лишь на Мэлкадара, пронизывающие все вокруг потусторонние эманации не оказывали пагубного влияния. Лишь он, спокойно и равнодушно мог созерцать исполнение редких казней, производимых в этих залах. Лишь его, испещренное письменами лицо, было последним что отпечатывалось на хрусталиках глаз казненных.

Фауст бы не удивился, узнай он, что его персоной заинтересовались высокопоставленные лорды - призванные надзирать за тем, чтобы в Орден не проникла скверна. Те, кому дозволено подозревать всех, и кто, по самой природе своей службы, часто суют нос не в свои дела.

Высочайший мандат и покровительство вряд ли уберег бы его от их внимания.

Шестеро, наделенные огромной силой, обратились в пепельно-белые истуканы, объятые пламенем. И вскоре рассыпались кучкой прогоревшей золы.

Владыка Ложи Ваэля - Нэго Арвас, Черная Жрица Кассандра из Вилоки, Паладин Черного Солнца Арлан Сейтар, Вестник Богов из Тиллона Кастор Веймар, колдун из крепости Бувр - Рован Дэнатион, и Матерь ведьминого ковена Аллесия Рова, - все они были наиболее восприимчивы к потусторонним силам из всех, кого предали огню с тех пор, как за спиной Фауста Мэлкадара закрылись массивные терракритовые двери.

Силы и души демонопоклонников наполняли залу за терракритовыми вратами, чтобы прозреть Пустоту - вместилище демонов и силы, хранилище самых сокровенных тайн всего сущего.

Стюард не ошибся, посчитав, что этого должно быть достаточно. Пора открывать.

Фауст привел в движение затворные механизмы. Шестерни, вмонтированные в дверь, цепи, балки и скобы зашевелились с характерным шорохом. Массивные, бело-серебрянные створки раздвинулись впуская в белокаменную купольную залу, блуждающие тени и тревожные шорохи.

Из мрака Немыслимого на свет залы вышел человек. Непримечательный с виду, но от одного его присутствия сгущался воздух и сильные желали приклониться. От него исходило чувство силы и превосходства. Угрозы, которую ощущаешь инстинктом. За ним заскользили зловещие тени. Будто цепляясь за подолы белых одежд. Дымкой, застревая в короткостриженных волосах. Призрачными крючками цепляясь за повязку на глазах.

Скрытая мощь и величие, подобные королевским, - несмотря на усталый и изнуренный вид. Огромное мужество требуется, чтобы не поддаться ужасам, что обитают за терракритовыми дверями. И великого самоотвержения - чтобы не искуситься соблазнами.

Фауст подал штоф чистой воды. Тот осушил его досуха, жадными глотками. Путь через Тьму источает не только душу, но и тело.

- Все ли готово? - спросил тот, повернувшись спиной к Фаусту и лицом к высоким витражам, за которыми утихала гроза. Он снял отсыревшую от пота повязку, закрывающую его глаза, и сменил ее новой. Свежей.

- Черные храмовники и Рассветная Стража прибудут завтра. Внутренний Круг почти весь в сборе.

- Пусть будут готовы, - голос его был ровен и силен, но в нем чувствовалась усталая хрипотца. - Мы выдвигаемся с рассветом. Я знаю Его Имя.

- Как будет угодно…

Глава 12: Слуги Серого Трона

Глава двенадцатая: Слуги Серого Трона

Туман был рваным, латаным, неравномерным, словно сотканным из обрывков влажной шерсти. Он стелился над городом, цепляясь за крыши, за ставни, за карнизы, будто скребущейся лапой. И в нем что-то было не так: не тот запах, не тот цвет, не тот ход.

Он как будто бы оттянулся от сапог Верракта, - как вода уходит от горячего железа. Ведьмолов заметил это. Его ремесло, замечать то, чему другие бы не придали значения.

Он поднял взгляд. Спокойный. Холодный. Такой же, как всегда.

На виселице возле рынка болталось уже пятеро. Их лица были синюшными, вымороженными туманом. Веревки скрипели, будто висельники пытались что-то сказать.

Дети продолжали исчезать. Позавчера - двое. Вчера - младшая дочь мельника пропала прямо с порога дома. Подозрение пало на сына кузнеца, жившего по соседству. Он давно бросал на ребенка сальные взгляды. Как то украдкой. Опасливо, будто скрывая грех. Так, чтоб никто не заметил. Но подобное всегда замечают.

Доказательств вины не обнаружено, но истерзанное тело подозреваемого нашли сегодня утром. С переломанными костями и пробитым черепом. Его забивали камнями и железными жердями. Так, что тело мало походило на человеческое. Больше на окровавленный мешок, раздробленных костей.

Виновных в самосуде нашли почти сразу. И вот они болтаются в петле. В назидание другим. Окутанные туманом, обволакивающим их не достающие до земли ноги.

Валлир подошел почти бесшумно. Даже не наградил висельников мимолетным взглядом, изуродованного молниевидным шрамом бельма. На его поясе покачивалась высушенная голова, размером не превышающая кулака.

- В воздухе прям витает запах серы и жженого железа, - гневно скривился он. Свел брови, нахмурил нос. Процедил сквозь сомкнутые зубы. - Того и гляди скоро рванет…

- Я ждал вас в башне еще две ночи назад, - ответил Эмануэль. Направляясь сквозь расступающийся туман.

- Были кое какие дела, - ответил Таллис Валлир, направляясь следом. Лежащая у самой земли дымка, будто опасливо отодвигалась от овитых стальной лозой с облезлой позолотой, сапог.

Верракт был в курсе. Орден способен извлекать выгоду даже из врагов Истины. Инквизиция позволяет существовать раскрытым и обнаруженным ячейкам тайных лож и культов, пока те не представляют непосредственной опасности. Иногда используя их в своих целях, в качестве провокаторов и диссидентов. Но когда ситуация начинает представлять опасность, такие организации истребляются молниеносным, безжалостным броском. И Орден использует все доступные силы.

Слуги Серого Трона в Виллоке заручились поддержкой городской гвардии и две ночи совершали истребительные рейды на адептов и аколитов давно обнаруженных и раскрытых организаций, базирующихся и действующих в городе, - пока им позволялось существовать.

Действия инквизиторов не могли не вызывать осуждения и негодования у обычных обывателей. Пришлые господа в “белых сюрко” вершат казни без суда и следствия над теми, кто годами жил бок о бок. Был чьим то соседом, другом, братом…

Инквизиторы не могли не заметить, какими взглядами их награждают горожане. В них скрывался суеверный страх, граничащий с ненавистью. Зачастую уже привычный для людей их ремесла.

Но их заботили не взоры живых. Профессиональный взгляд, выученный десятками походов против тварей, что притворяются людьми, подмечал то, на что остальные и не взглянули бы.

Как туман сгущается у стен или у колодцев - будто бы что-то там шевелилось, едва различимое.

Под ногами дрожали доски мостков - едва ощутимые, будто под землей кто-то прокладывает себе путь. Казалось, что кто-то идет сзади шаг в шаг…

А в толпе множились шепоты. Говорили, что ночью в тумане слышны голоса. Говорили, что кто-то ходит по улицам. Говорили, что в влажной мгле стоят силуэты, слишком высокие, слишком тонкие, наклоненные так, как человек наклониться не может. Говорили, что они не движутся… пока на них смотришь.

Слухи, бредни, они всегда наполняют охваченные истерией города. Но инквизиторы были способны отличать суеверия и домыслы от сокрытой от глаз суровой правды.

Таверна, куда они стеклись к вечеру, была стара, прокопчена, как дымоходы кузнецов, и будто сама впитала в себя серость Виллока. Воздух стоял тяжелый, маслянистый, с привкусом плесени и старого дерева. Свечи чадили темным воском, и тени по углам казались живыми - но это была всего лишь игра света, слишком знакомая всем, кто сидел за столом.

Верракт, прислонившись к шершавой стене, притушил взглядом все помещение. На скамье напротив стояли кружки с разбавленным элем и миска недоеденной похлебки - все, что трактир мог позволить в голодный сезон. Вокруг, за другими столами, сидели лишь самые отважные или самые отчаявшиеся горожане, но они не решались даже обернуться в сторону немногословных людей в серых плащах.

Энаэль Брабасс не снимал железной маски, не снял бы даже в собственной спальне. Он сидел неподвижно, как статуя - лишь редкий поворот головы выдавал живое существо.

Слуги Истины собрались полукругом, словно не в таверне, а в осажденном бастионе.

Его неразговорчивость была привычной, но сейчас в ней чувствовалось что-то иное… будто он тоже ничего не услышал, ничего не обонял, ничего не почувствовал сегодня. И это уже было само по себе дурным знаком.

Таллис Валлир осторожно постукивал костяшками пальцев по столу - кольчуга едва звякала под кожаным хауберком. Его взгляд оставался сухим, внимательным, будто он продолжал выслеживать добычу даже тут.

- Помнишь Форн-Крайт? Так начиналось. Так всегда начинается, - сказал Тирас Анувиэль, не поднимая взгляда от сколотый краев глиняной кружки.

Верракт кивнул едва заметно.

- Вешали бродяг, - продолжил Тирас. - Потом воров. Потом тех, кто слишком громко возражал.

Он перевел тяжелый взгляд на площадь за окном. Туда стекалась толпа на вечернюю проповедь и раздачу похлебки.

- Потом начали искать ведьм.

Верракт ответил спокойно:

- Ведьм там не было.

- Да, - глухо выдохнул Анувиэль. - Но кто-то должен был стать ими.

- Они и здесь ищут виновного, - произнес Эмануэль. - И скоро найдут. В соседе, в лавочнике, в брате.

Анувиэль перевел на него тяжелый, молчаливый взгляд.

- Лучше бы это действительно была ведьма.

Верракт покачал головой.

- Нет. Проблема не в ведьме. Иначе вас бы здесь не было.

Верракт впервые за долгое время ощутил себя сторонним. Не из-за холода, не из-за их опыта - ему хватало своего, - а из-за роли. Он был охотником. Они - Истребителями.

Их дороги пересекались редко. Как с ним, так и между собой. Каждый из них полноценная боевая единица на службе Серого Трона. Зачастую равная полноценной когорте Ордена.

- Я удивлен, - вымолвил Эмануэль медленно, обводя взглядом их лица. - Не думал, что мое послание приведет… к таким мерам.

Таллис Валлир сухо усмехнулся.

- Это не твое послание, Верракт. Это твоя подпись. Ты ведь не забыл, что носишь?

Его взгляд скользнул к медальону, спрятанному под одеждой Эмануэля.

- Серый Трон давно ждал сигнала, - продолжил Валлир уже мягче. - Несколько когорт уже подняты по приказу Архимагистра.

Тирас, нахмурившись, потер щетину.

- Даже Орден Черного Храма призван к оружию.

- Черный Храм… так плохо? - Верракт поднял бровь.

Таллис ответил вместо других:

- Архимагистр знает больше, чем рассказывает. Всегда знал. Но раз призвали Черный Храм… значит, речь идет о чем-то, чьего упоминая сторонятся в хрониках.

Фабий, бросив взгляд на дверь, продолжил:

- Слухи об исчезающих детях с каждым днем множатся. Туман ведет себя как в тех местах, где грани тонки.

Энаэль тихо повел головой, будто вслушиваясь в что-то, что другие не слышали.

Все посмотрели на Верракта.

Он вызвал их. Он первым увидел знак. Он первым разгадал, что в Виллоку грозит то, на что обычные глаза не способны взглянуть.

- Ты что видел? - спросил Тирас наконец.

И тишина в таверне стала такой плотной, что казалось - она сама ждет ответа.

Тогда снаружи что-то глухо скрипнуло, будто волокли по камню мешок, и следом в щель под дверью просочился первый язычок дыма. Его запах был терпким, грязным - не чистый дым костра, а с примесью сырого сена и старой ветоши.

Их обложили плотно, на совесть. Сено легло вдоль стен, ветошь заткнула щели, и когда огонь взял свое, дым не рванул вверх - он пополз. Медленно, упрямо, как живая тварь. Сначала он стелился по полу тонкой пеленой, цеплялся за ножки столов, облизывал сапоги, затем начал собираться в тяжелые клубы.

Кто-то кашлянул - коротко, сдержанно, будто извиняясь за звук. В ответ из дыма донесся треск - глухой, влажный, как если бы горело не дерево, а что-то пропитанное жиром и грязью.

Воздух стал вязким. Каждый вдох тянул горло наждаком, оставляя на языке горечь. Пламени еще не было видно, но таверна уже начала умирать: балки тихо постанывали, доски пола едва слышно щелкали, принимая жар.

Клубы дыма поднялись до колен, потом до пояса. В свете единственной лампы и тусклых свечей они переливались мутным серебром, скрывая лица, стирая границы между живыми. Казалось, сама тьма легла на пол и медленно поднимается, не спеша, зная, что выхода нет.

- Они еще здесь, - тихо процедил Брабасс. Его голос сквозь железную маску глухо резонировал.

Завсегдатаи таверны бросились к дверям, но те были словно заколочены снаружи. Трактирщик метнулся в дверь за стойкой, и снова вернулся потрясенный. С округленными от ужаса глазами.

Эмануэль бросил взгляд на окна, - кованые решетки. Не высадишь.

- Ты высаживаешь, я выхожу, - решительно бросил Таллис Валлир Тирасу Анувиэлю, с характерным шорохом извлекая меч из ножен. Его перстень хищно блеснул кармином в задымленной комнате. А сквозь дым, казалось, что блеснули и глаза высушенной головешки у него на поясе.

Тирас крепче сжал боевой молот, выполненный в виде переплетенных вокруг камня лоз. Направился к двери.

- Дорогу! Дорогу, господа! - вмешался аликхарец, расталкивая пытающихся выбраться людей. - Именем Ордена Инквизиции, пропустите!

Дым уже стоял по грудь, и крики смешались с кашлем, превращаясь в сиплый, животный гул.

Тирас дошел до двери и уперся в нее плечом. Доски были теплые - ещё не горели, но жар уже въедался в дерево. Он коротко выдохнул, поднял молот и ударил.

Глухой звон прокатился по таверне, будто ударили в колокол, спрятанный в стене. Дверь дрогнула, но устояла. Снаружи что-то навалилось в ответ - мешки, бочки, чье-то злое, заранее приготовленное усердие.

- Крепко… - процедил Тирас сквозь зубы.

Испуганные люди, бросались к окнам. Били стекла в надежде напоследок надышаться воздуха. Не понимая, что тем самым усугубляют ситуация. Огонь почуявший выход, поддался тяге и от двери потянулся к окнам.

- Тогда быстрее, - прорычал Таллис Валлир.

Он шагнул вперед, и люди инстинктивно расступились. Карминовый отблеск на перстне стал ярче, будто отвечая на жар. Воздух вокруг него едва заметно дрогнул, словно над раскаленным камнем. Высушенная головешка на поясе тихо щелкнула - звук был почти неслышен, но отчего-то от него по спине пробежал холод.

Эмануэль прикрыл рот плащом и бросил взгляд вверх.

- Балки долго не выдержат.

- Значит, не будем ждать, - сказал Брабасс. Он встал рядом с дверью, закрывая собой людей, и положил руку на рукоять. Металл его маски почернел от копоти, и в прорезях глаз отражался огонь, которого еще не было видно.

Тирас снова поднял молот. На этот раз он не бил - он вложился всем весом, всем телом, будто хотел продавить саму стену. Удар был ниже, в запор.

Доски хрустнули. Щель распахнулась на ладонь - и в нее тут же рвануло пламя, жадное, рыжее. Кто-то вскрикнул.

- Сейчас! - рявкнул аликхарец.

Тирас отступил на шаг, и камень в бойке его молота вспыхнул тусклым, неровным светом - не огнем, а чем-то иным, холодным и злым. Он ударил в образовавшийся проем, не по дереву, по тому, что держало дверь снаружи, по чему то что было за ней.

Дверь распахнулась, отбрасывая щепки. Впуская ночной воздух - и вместе с ним рев огня и силуэты за дымом.

- Фабий, Эмануэль, выведите людей, - бросил Валлир, дрожа от нетерпения. - Тирас, за мной! - приказал он и ступил в горящий проем. Энаэлю Брабассу, приказы были не нужны. Он прыжком оказался среди поджигателей и его серпы заискрились в отблесках пламени.

Люди, что обложили таверну бросились в рассыпную, пытаясь спастись от неумолимого гнева слуг Ордена.

Пламя рвануло навстречу, но отступило, словно узнав. Валлир шагнул в огненный проем, не пригибаясь, не прикрываясь - только перстень на его руке налился густым кармином, и жар вокруг него исказился, пошел волнами.

Тирас вышел следом, закрываясь молотом, будто щитом. Лозы на его оружии потускнели, камень в центре налился тусклым внутренним светом, принимая на себя жар.

Снаружи царила суматоха: крики, бег, запах горелого жира и страха. Поджигатели метались, спотыкаясь о собственные приготовления, о мешки с сеном, о перевернутые бочки. Кто-то пытался рвать фитили, кто-то - тушить пламя руками, а кто-то просто бежал, бросая оружие.

Энаэль Брабасс ворвался в них, как железный клин. Его серпы пели - коротко, зло, рассекая воздух. Он не гнался, не кричал, не выбирал - шаг, разворот, вспышка искр. Там, где он проходил, паника становилась окончательной.

Валлир оглядел двор одним быстрым взглядом. Он видел больше, чем пламя и тени: следы, намерение, страх, расползающийся, как тот самый дым в таверне. Его меч дрогнул в руке, будто жаждал работы.

- Не упустить главного, - бросил он Тирасу.

- Вижу, - коротко ответил тот и указал молотом.

У стены, в полутьме, один из поджигателей не бежал. Он пятился, прижимая к груди сумку, и губы его шевелились - не в молитве.

Валлир сделал шаг. Пламя за спиной взревело, но он уже не слышал его. Сегодня ночью Ордену отвечали не словами.

На звуки боя - нет, уже не боя, а расправы, учиненной инквизиторами, - к горящей таверне спешно стекалась городская стража. Лязг копий, сбивчивые команды, сапоги по камню. Толпа, еще мгновение назад разинувшая рты и жадно ловившая каждую вспышку пламени, рассыпалась, как пепел на ветру. Люди бежали, отворачиваясь, прикрывая лица, страшась не огня, - внимания. И гнева Серого Трона, что всегда приходил следом за Орденом.

На окровавленной мостовой, среди затоптанного сена и чадящих тряпок, лежал тот, кого они сочли главным. Тирас Анувиэль прижал его к камню без лишней ярости, почти буднично. Древко молота упиралось в горло, пережимая дыхание. Лицо пленника наливалось пунцовым, глаза вылезали из орбит, рот беззвучно раскрывался, хватая дымный воздух.

Валлир остановился рядом и посмотрел сверху вниз. Пламя отражалось в его глазах, на молниевидном шраме на правой стороне, на бельме правого глаза, но не плясало - стояло ровно, холодно. Он не спешил.

- Кто приказал? - спросил он тихо, так, что слова утонули в треске горящей крыши.

Ответа не было - только хрип, влажный, жалкий.

Тирас чуть сместил древко. Ровно настолько, чтобы пленник смог вдохнуть. Тот закашлялся, захлебываясь дымом и слюной, судорожно втягивая воздух.

- Сейчас ты говоришь, - произнес Анувиэль глухо. - Или следующий вдох будет наедение с ним. - Тирас, мотнул головой в сторону Брабасса.

Тот, где-то позади выпрямился, стряхивая с серпов кровь. Он молча повернул голову к стражникам, уже выстроившимся у края двора, и одного этого взгляда оказалось достаточно - никто не сделал ни шага вперед. Старый сержант Йорвас, ошарашенный произошедшим стоял переводя дыхание. Согнувшись, пытаясь отдышаться. Оперевшись рукой о косяк дома.

Пленник задрожал. Его губы наконец сложились в слова.

- Вам… здесь… не рады… - прохрипел он, сквозь передавленную трохею.

В небо взвивались искры пожирающего таверну пламени.

-...о вас… дурная молва…

Валлир медленно поднял взгляд. Где-то в глубине города, за крышами и дымом, ночной колокол ударил один раз - не тревожно, а слишком рано для часа.

Насколько бы ни была мрачной репутация инквизиторов, а уж тем более тех, кого называли Псами Серого Трона, Таллису Валлиру не верилось, что кто-то окажется настолько безумным, чтобы по собственной воле решиться на подобное. Он бросил короткий взгляд на Энаэля Брабасса. Тот понял все без слов…

Глава 13: Живые мертвецы

Глава тринадцатая: Живые мертвецы

Тридцать три года назад.

Когорта «Invicta» входила в деревню, как раскаленный нож в масло - с шипением огня и крови.

Всполохи пламени, взмывающие в зимнее небо, бросали вызов холодным, безразличным звездам. Огонь отражался в снегу и на белых сюрко и стальных кольчугах.

Встревоженные крестьяне пытались сопротивляться, но неумолимые воины Ордена не оставляли им ни единого шанса. Крики и гул пожара наполняли ночь.

Меж узких, кривых улиц проносились всадники в белых сюрко, отчеканивая глухую дробь копыт.

Языки пламени отражались в голубых глазах Габриэля Вентриса, безмолвно наблюдающего за уничтожением деревни, запятнавшей себя скверной колдовства.

- Неужели никого из них нельзя спасти? - задался вопросом Тэрций Навин.

Его волосы цвета золотистой ржи блестели от огня и снега, а в сосредоточенных глазах затаилось волнение. Он впервые участвовал в операции подобного рода. Молод, но уже подающий большие надежды.

Тирас Анувиэль стоящий в оцеплении молотобойцев охранявших юстициария, обернулся к нему, но промолчал. Огонь бросал алые отблески на его простой, без излишеств стальной молот.

- Сомнение, - протянул Габриэль, крепче сжав поводья. - Сомневаться свойственно слугам Истины. Сомнение - наивернейший Ее спутник, - ответил Габриэль и пятью пальцами левой руки зачесал каштановые волосы.

Его глаза непрерывно наблюдали за учиненным в деревне избиением. Жестокое истребление - иначе это нельзя было назвать.

Из сотни участвующих в операции инквизиторов выделялся один. Воин в железной маске, двумя бритвенно-острыми серпами прорубавший себе путь в самое нутро полыхающего дома. Вялое сопротивление не могло противостоять слаженной и неожиданной атаке, - инквизиторы действовали быстро и профессионально, обезвреживая главных и наиболее опасных.

- Не вериться, что все они без исключения запятнали себя скверной… - добавил Тэрций.

Воин в маске ворвался в горящий дом. Игнорируя пламя, и оставив пытавшихся преследовать его. Воины Инквизиции смыкали кольцо, словно раскаленные клещи впиваясь в податливую плоть обреченной деревни.

- Иногда, чтобы бороться с монстрами, необходимо стать монстром, - ответил Габриэль Вентрис, не переставая наблюдать за горящим домом куда ворвался воин в маске.

Фауст Мэлкадар, бросил на юстициария мимолетный взгляд. Не поворачивая головы. Исподволь. Только двинув уголками глаз на испещренном выбритом черепе.

- Четвертое звено! - Габриэль поднял голос до командного. Поднял согнутую в локте правую руку. Сжал ее в кулак и выставил вперед.

Тирас Анувиэль и еще семеро двинулись к горящему дому, откуда “Железная маска” выносил задымленное дитя.

Молотобоец поспешил к нему и перехватил малыша как раз вовремя. Здание, затрещало, загудело ревущем пламенем и загрохотало обрушивающимися балками.

Из дыма деревни вырвался крестьянин, - окровавленный, с изуродованной рукой и раной на шее. Он бросился на воина в железной маске, даже не осознавая, что должен быть мертв. Тирас отступил в сторону и согнулся, закрывая собой дитя.

“Железная маска” успел сделать несколько резких взмахов серпами, но умирающий был лишен страха. Он сбил его с ног, и оба исчезли в горящем проеме дома. В следующие несколько мгновений здание взметнуло в воздух столпы искр и огня, прежде чем сложиться вовнутрь.

Заплаканное лицо, испачканное сажей. Непонимающий, испуганный взгляд. Габриэль принял ребенка из рук Анувиэля и прижал к себе. Мальчик не понимал, что происходит. Что стало с его родителями? В чем их вина? Почему эти люди явились к ним в дом как воры, под покровом ночи?

И чем он заслужил их милосердие…

Или участь куда страшнее.

Спустя одиннадцать лет.

Большая белокаменная зала под резным куполом, с высокими витражами, пропускающими мало света, наполнялась не дневным сиянием, но пламенем множества свечей, отбрасывающий неясные тени на лица присутствующих.

На высоком кресле в центре зала сидел человек, чье лицо скрывал широкий капюшон длинной черной мантии, окаймленной белыми знаками незнакомого языка. Он молча взирал на отрока пятнадцати лет, стоящего перед ним.

Подле сидящего находился второй - высокий, с хищной ухмылкой на выбритом черепе, покрытом письменами. Или то была не ухмылка?

Незнакомец в кресле подозвал мальчика ближе и, не говоря ни слова, ощупал его лицо, медленно наклоняя голову, словно прислушиваясь.

Отрок смотрел исподлобья, насупив брови, несмотря на то, что прекрасно понимал, зачем его привели сюда из схолы при Храме.

Прилежный ученик, хоть и своенравный, он отличался усердием в науках и стойкостью в тренировках. Проявлял устойчивые лидерские качества и никогда не оставался в стороне от драки. Подобострастия к наставникам не проявлял, но отстаивал свое на грани дерзости и неповиновения, не переходя дозволенных пределов.

Он терпел осмотр, не отводя сурового взгляда от темной окантовки капюшона, тщетно пытаясь заглянуть под него. На прикосновения человека в кресле реагировал с легкой брезгливостью, - стремился отстраниться, отдернуть руку, отвернуть голову.

- Ты знаешь, что есть Истина? - шевельнулись губы под капюшоном на ровном, выбритом подбородке.

Отрок знал, что обязан отвечать. Его готовили к этому дню.

К пятнадцати годам он стал одним из тех, на кого возлагались наибольшие надежды. Одним из тех, кого выбрали кольца.

Но он даже не представлял, что однажды предстанет перед одним из них. Отчего то он был уверен, что сидящий перед ним. Не просто инквизитор. Даже не Лорд. Что то подсказывало ему, что сидящий в кресле один из тех, кого называют Отцами Инквизиции. И даже представить не мог, как, близко и насколько далеко одновременно он в своем предположении.

- Все боги ложны, все пути ведут во Тьму... - твердо ответил мальчик, не оставляя попыток заглянуть под капюшон.

- Что для тебя, эти "пути"?

- Источающие души обманные пути, проложенные Врагом, для своего восхождения. Ведущие заблуждающихся в пропасть откуда нет возврата.

- Каков твой путь?

- Мой путь безликая Истина, не требующая поклонения и жертвы. Мой путь беречь смертных от их заблуждений. И если потребуется искоренять любое проявления отрицающее Истину.

Удовлетворенный ответом, мужчина в кресле принял от второго испещренного знаками, - шкатулку. Открыл её.

- Пред ликами Пустоты, оставайся стоек и крепок на пути Истины, Избранник кольца, - произнес сидящий, откидывая крышку шкатулки с несколькими кольцами, расположенными в нишах. - Принимаешь ли ты свою судьбу, Таллис Валлир?

Кольца были разные. С разными камнями. Какие то из них выглядели новыми, будто недавно покинули цех ювелира. Иные имели сколы и царапины, следы патины, ржавчины, или даже въевшиеся в метал крови. Или все же это была просто ржавчина.

Таллис протянул руку, выбирая то, которое больше понравиться. В глубине сознания будто зашелестели шепотки. Неясные, нечеткие. Как навождение. Почудилось, или и вовсе не было, - обычно думают о подобном немного после. Мальчик взял кольцо из лунного серебра с карминовым камнем. На нем едва различались неясные следы, будто отпечатавшиеся в металле. Как при ковке... или все же нет... после. Чутье подсказывало, что едва алеющий блеск разводов не свойственен этому металлу.

И тем не менее он выбрал. Не задумываясь, - а был ли выбор?

Спустя еще тринадцать лет.

Таллис Валлир грузно спрыгнул с лошади. Его сапоги, овитые терновой лозой, едва слышно звякнули о камень. Позолота на стальных вьюнах была старая - местами облупившаяся, обнажившая матовую сталь. Такие же вьюны витиевато изгибались по наплечникам. Под ними - молочно-белый плащ, глухо колыхавшився на ветру, что пахнул с болотной равнины. Плащ тускло спорил с пепельно-белой кирасой, выжженной солью и временем, как и лицо под капюшоном.

Таллис остановился. Его глаза скользнули по глухим домам - угрюмым, перекошенным, с чернеющими окнами, будто дырами в черепах. Улицы - грязные, вязкие, как следы памяти после резни. Оцепление “белых сюрко” стояло цепью вокруг деревни: неподвижные, как статуи обреченности, молчаливо стерегущие мертвое.

Он сделал несколько шагов - ровных, спокойных, будто знал, что спешить некуда. Все, что могло умереть, уже умерло. Все, что не умерло, - пряталось в тенях и молило, чтобы его не нашли.

Таллис подошел к телу. Один из многих. Мясо обглодано дочиста, кости исцарапаны. Он склонился, без слова, без жеста - просто медленно, как падает вечер на выжженную равнину. Раны были рваные. Пальцы Таллиса скользнули по обломку кости и остались чистыми. Все плотское давно унесли. На костях следы, ни клыков зверя… ни твари из сумрака. Таллис повидал таких…

Ветер шевельнул края его плаща и унес запах тлена в сторону поля. Словно просил прощения.

Следы оставившие сколы и царапины на кости, были человеческие.

- Нежить? - голос Тэрция Навина прозвучал ровно, как треск высохшей кожи. Он не покидал седла: сидел прямо, будто не было в мире усталости. Белое инквизиторское сюрко на нем потемнело от пыли и дорог, став цветом свинца. На поясе меч, на спине треугольный щит. В его глазах отражалось серое небо - холодное, выжженное, будто над полем, где давно не звучал смех.

Таллис медленно обернулся. Лицо его было перекошено молниевидным шрамом, тянувшимся от середины правой ладони, с пальца, где покоилось кольцо с расколотым, будто оскверненным камнем. Шрам поднимался по предплечью, плечу, грудной клетке - темной, пепельной росчеркой, как след чужого прикосновения. Он доходил до правого глаза, в коротком обитал только черный, выжженный хрусталик. Живое и мертвое на этом лице не спорили - они давно заключили перемирие.

Он поднялся, неторопливо, как монах с колен у гроба.

- Следы зубов, да… - голос его был низким, ломким, будто из него выкрашивалась жизнь. - Но повадки… слишком организованно. Слишком слаженно. Будто обрели разум. Не слоняются в округе, не искали остатки. Не обнаружены патрулем. На костях есть еще следы… Мечей…

Самаэль Дантис, сидящий в седле рядом с Тэрцием, задумчиво осмотрел окрестности. Щелкнул пальцем по эфесу спаренных мечей у себя на поясе.

- Нежить так не действует, - произнес Навин, неуверенно, но без страха.

Таллис Валлир скривил уголок губ - не в усмешке, не в иронии. Это был жест, не знавший радости. Бледные, выцветшие губы дрогнули, будто вспомнили привкус пепла.

- Трупоогры? - высказал предположение Дантис.

- Непохоже, - мотнул головой Навин. - Нет характерных следов. Трава притоптана, но не настолько. То что прошло здесь действовало как войско солдат. Не толпа чудовищ.

- Канибалы? - Самаэль не мог и предположить, что бестолковая нежить, способна атаковать и уходить организованно. Да еще и орудует оружием.

Слова его повисли в воздухе, как занавес перед несчастьем…

- Одна из стай замечена к югу отсюда, - ровно, почти буднично произнес капеллан Инквизиции, появившись словно из серой пыли. - Отряд Анувиэля и Таллира наткнулся на них у подножий холмов, у западных. Бой был скоротечным.

Самаэль не сразу ответил. Пальцы его слегка сжались на поводьях, кожа заскрипела на перчатках. Взгляд оставался пустым, сухим, как зимнее небо.

- Что-то странное в их поведении? - спросил он, не отводя глаз от лежащего тела.

В это время Таллис Валлир молча стоял над следами, ведущими в лес. Ноги не волоклись - шли твердо. Ритмично. Без спутанности, без шарканья, без того тяжелого, воняющего смертью безумия, которым обычно дышит нежить. Следы были глубоки, как будто шаги делал кто-то в теле, полном силы, но не жизни. Он медленно встал, глаза его прищурились, и взгляд исчез в приглушенной тени деревьев, куда тянулось невидимое эхо.

- Слишком ровные, - произнес Таллис, негромко, словно сам себе. - Уверенные. Это не мертвец. Такое… идет с целью. И знает, зачем.

Самаэль отвел взгляд к капеллану.

- Каннибалы? — спросил тот, как диагноз. - Очередной культ с потрохами на алтарях и визгами в чане?

Таллис медленно повернулся к ним. На лице его всё ещё жила тень той же усмешки - как трещина на гробовой доске.

- Нет, - выдохнул он. - Это хуже.

Он опустил взгляд на лес. - Они шли, как солдаты.

- Обычная нежить, - констатировал капеллан, видевший фланг и бой, на котором действовали Анувиэль и Таллир. - Не было там, ни мечей, ни копий, ни щитов. Может только старые кольчуги на некоторых из стаи, - сказал он с тем оттенком равнодушия, который присущ людям, слишком долго смотрящим на смерть. - Тупая и предсказуемая нежить.

Он говорил, как о сырости, как о старом головняке - раздражающем, но понятном. А в это время лес шептал. Безветренный и глухой. Ничего не двигалось на той стороне поляны, кроме теней - длинных, застывших, будто смотрящих в ответ.

Таллис не отрывал взгляда. Его левый глаз - ярко-голубой, живой, искрящийся холодом рассудка. Правый - черная точка мертвого хрусталика, пустой как святая чаша после проклятого причастия. Он всматривался не просто в лес. Он пытался рассечь завесу. Он слушал не звуки - а молчание.

- Нам повезет меньше, - произнес он тихо, но с уверенностью, как читают окончательный приговор. - Те, кто шел здесь, не спотыкались. Не пугались света. Они знали, что мы придем.

- Собрать звенья? - уточнил капеллан, уже понимая ответ.

Тэрций кивнул - молча, сдержанно. Этого хватило. Капеллан развернулся, не дожидаясь новых приказов, и пошел прочесывать серый контур вокруг деревни, где в траве и пепле стояли рассеянные звенья Инквизиции. Люди в белом, с мечами и факелами. Они были рассредоточены - как кости в братской могиле.

Скоро все должно было сойтись. Сжаться кольцом. А затем - стронуться в лес, в темноту.

- Куда ты так спешишь? - окрикнул его Навин.

Таллис Валлир не помнил детство. Не помнил лицо отца и руки матери. Как должно быть любой другой взращенный в приюте при Ордене. Но он помнил лица и имена наставников из приюта и схолы.

Когда его приставили к Тэрцию Навину, Таллис был совсем еще юн, а Навин. крепок и быстр. С тех пор мало что изменилось, разве только Валлир повзрослел.

Должно быть, Тэрций и стал тем, в ком Таллис обрел и наставление отца и тепло матери. Требовательный, зачастую суровый начальник, тем не менее старался уберечь горячего юнца, коим был Валлир.

Рыцарь-кольценосец, с уважением относился к заботе Навина. Хоть и с неким пренебрежением. Ха! - думал Валлир, - уберечь его? От чего?! Кто знает, если бы не дерзость и самоуверенность молодого истребителя, стал бы Таллис Валлир тем кем является?

- Боишься не успеть за мной? Не кажется ли тебе, что ты стареешь? - бросил через плечо Валлир.

Глухой лес стоял, как забытый храм - мрачный, тихий, пропитанный чем-то вязким, недосказанным. Воздух будто дрожал, но не от ветра - от чего-то иного.

- На твои похороны не опоздаешь! - колко ответил Тэрций. Он уже давно перестал быть для Валлира наставником. Стал компаньоном. Одним из равных. Но привычка осталась. Такое впитывается с годами, как молоко матери.

Шуршание ветоши, влекомой за ногами, перекликалось с шелестом палой листвы под сапогами. Все здесь было звуком разложения: хруст веток, вздохи древней древесины, редкий трекот птиц - чуждых, непричастных, и глухое постукивание дятла, будто кто-то вдалеке пытался выбить дверь в иной мир.

- …или колени все еще хрустят? - добавил Валлир, ухмыляясь, - неужели ты и вправду думаешь, что кто-то еще не замечает…

Они не переставали подшучивать над Тэрцием с того самого момента, как он сломал ногу, и ему изготовили временный протез. Способный сгибаться в колене, посредствам скоб и шестерней, он не переставал скрипеть, как старческие кости. В виду разницы в возрасте почти в двое, молодые инквизиторы не преминули указать на это, бывшему наставнику. Протез давно сняли, а шутки про возраст Тэрция остались.

- Должно быть спешит, раздобыть еще одну безделушку, - бросил Самаэль.

На запястье Валлира, черной петлей, был намотан тонкий шнурок, держащий кулон. Необычный. Это не был ни амулет, ни знак ордена. Заточенный в шестигранную кованую звезду шарик. Мутный от времени.

Колонна рыцарей Инквизиции - белые сюрко, серебрённое железо, темные взгляды - двигалась через лес, пересекая овраги, перешагивая через корни, как через разложившиеся кости. Они шли не по дороге - по следам. По едва заметным тропам, словно сама земля подсказывала путь, неохотно, не без страха.

Над ними нависали кроны вековых деревьев, черные снизу, зеленые сверху, плотные и равнодушные, как купола над заброшенным алтарем.

Сквозь их сплетения солнечный свет просачивался с усилием, с боем, прорезая темноту острыми, почти золотыми лезвиями. Эти лучи ложились на землю узорами - ломаными, странными, будто некто рисовал знаки. Свет и тень сплетались, словно боролись. Или танцевали, по чьей-то чужой воле.

Инквизиция шла в сердце леса. И лес пока не возражал.

- Ты будто знаешь, куда идешь? - произнес Дантис, не громко, но с оттенком настороженности. Голос его раздался среди деревьев, как чужой - неуместный, словно исповедь среди склепов.

Таллис Валлир не обернулся. Только дернул правой бровью - той, что была изуродована, как все его лицо, шрамами в форме молниевидных ответвлений. Клеймо, вжившееся в плоть, неотличимое от него самого. Он словно не слышал вопроса - просто шел дальше, сквозь тяжелый полумрак. Но все же ответил, спустя миг, будто в мыслях сверился с чем-то далеким, почти чужим.

- Думаю, что знаю, - отозвался он тихо.

- Следы ведут к старым руинам, севернее, - добавил Тэрций, словно между прочим, сверяясь со старой картой, выданной командирам звеньев и истребителям, лордом-инквизитором Тэассароном. - … к заброшенным криптам.

Лес вокруг стал тише. Даже птицы замерли, будто само имя этих мест нельзя было произносить громко.Тропа под ногами становилась все менее различимой.

Никакого ветра. Лишь шорох - сухой, приглушенный, как тление под кожей мира. Где-то треснула ветка - слишком далеко, чтобы различить, где именно, но слишком громко, чтобы остаться случайностью. Тени между деревьев казались гуще обычного, словно вытекали из корней, перетекали с ветки на ветку, наблюдая, оценивая.

Колонна инквизиции замедлила шаг. Напряжение пропитало воздух. Веки рыцарей дрогнули, пальцы крепче сжали рукояти.

Они поднялись со дна оврага, поросшего бурьяном и сырой, гниющей травой. Земля здесь будто вздыбилась когда-то под натиском невиданной силы - треснувшая, смятая, с осевшими валами, обрамленная старыми вязами и корявыми дубами. Сквозь утренний туман и густой подлесок пробивались папоротники, вытянутые в рост человека, точно рваные перья давно павшего зверя.

Меж древних стволов, в зыбких тенях, бродили силуэты. Броня на них - ржавая, побитая временем и боем. Щиты - исполосованы, оружие - покрыто кровавым налетом и пятнами чужой смерти. На первый взгляд, они казались обычной нежитью: слоняющейся без мысли, без воли, движимой лишь потусторонним голодом, слепыми к миру вокруг.

Старое шахтерское поселение лежало в мертвом молчании у подножия гор, словно вырезанное из склона и забытое вместе со старыми картами. Покосившиеся крыши, заколоченные окна, заросшие бурьяном тропы между домами - все здесь дышало выработанным временем и забвением. Последняя штольня иссякла несколько лет назад, и разумные ушли бы. Но эти - остались. И, быть может, именно это и обрекло их.

Теперь мертвые бродили среди покинутых домов. Нежить словно родилась здесь. Сначала поодиночке. Потом группами.

Тихими, шатающимися стаями они кружили в сумраке под старыми вязами и буками, вырастающими из камня, точно черные пальцы давно уснувшего исполина. Они не нападали.

Как будто ждали. Как будто что-то призывает их из глубин.

Городок был придавлен тяжелой тенью древних руин, что вросли в горный склон - череда каменных проломов, башен-без-смысла, лестниц-никуда. Их не строили люди. Никто не знал, кто оставил эти строения, когда и зачем. Камни здесь поросли мхом и лишайником, а стены будто дышали сквозняками иных миров.

И все вокруг говорило: что-то пришло. Или пробудилось.

Оно смотрело из-под земли, через пустые глазницы черепов. Оно шептало из трещин в камне, заставляя слабых оставаться, когда нужно было бежать.

Инквизиторы втягивались меж старых, покосившихся изб, словно заходили в пасть уснувшего зверя, челюсти которого вот-вот сомкнутся.

Под ногами хрустели осклизлые доски, переплетенные корнями и мусором. Воздух стоял тяжелый, влажный и насыщенный затхлостью заброшенных подвалов и чего-то иного - будто гнили, что никогда не была плотью.

Они шли молча. Рядом с домами, сквозь переулки и тени - вглубь проклятого поселения.

То и дело инквизиторы ловили на себе бледные взгляды умертвий. Те стояли у стен домов, сидели на крылечках, застыли между телегами и колодцами. Их лица были пусты, мертвенно-белые, с растрескавшейся кожей, глазницы наполнены мутью. Белесые взгляды блуждали по поселению - по доспехам, кольчугам, белым сюрко Инквизиции. Смотрели сквозь, словно не различали живое от мертвого, словно рыцари были просто частью окружающей мрачной декорации.

Тэрций Навин плотнее прижал к себе щит, и крепче ухватил рукоять меча.

Эти твари - не просто ходячие мертвецы, ведомые слепым голодом. То, что сейчас смотрело на них - было внимательным, даже если не показывало этого.

Они чувствовали присутствие, ощущали, как под шкурами и латами в спины ползет холодок. Неизвестный ум взирал на них - изнутри этих оболочек, из-под земли, из самой тени руин.

Слишком знакомое, но иное. Изменившееся. Умное. Опасное.

Согбенная фигура в почерневшей кольчуге. Темные с патиной наплечники. Темный стальной горжет с высоким воротом. Он сидел спиной. На гнилой коряге. На пень облокочен треугольный щит. Рядом меч в ножнах темной кожи и шипастая булава.

Он что то омерзительно грызет. Скрежещет зубами по кости. Смакует некогда живую плоть.

Пошевелил головой. Будто небрежно бросая взгляд себе за спину. Прислушивается.

Инквизиторы обступают его. Уже ясно, он предводитель разумного, но мертвого воинства расбредшегося по округе. Не поднимая головы, водит взглядом из стороны в сторону, подмечая шаги, движения, стойки обходящих его противников.

Поднимает голову и непринужденно берет булаву и щит. Медленно, почти лениво поднимается на ноги.

- Смертные, - произнес он, оборачиваясь к Таллису и Тэрцию, уже готовым в бою.

Слова - не угроза. Не злость. Скорее констатация.

- Пешки в Большой игре… Он отправил вас сюда? Выскочка, возомнивший себя ровней Им! Богам Пустоты!

Таллис Валлир ощутил, как в нем стынет уверенность, сменяясь мрачным пониманием.

- Окреп... - процедил Тэрций Навин, осознав, что та мелкая и тщедушная душа, не способная передать в Смертный мир и толику разума, окрепла, напиталась силой и проявляется сквозь бренное, иссушенное смертью тело смертного.

Сотни сожранных душ напитали его, взрастили в нем подобие демонической сущности, что терзают Смертный мир в своем истинном воплощении.

- Что ты такое? - бросил Самаэль, встрахивая парные мечи, приготовляясь к танцу боли и смерти.

- Демон! - треснувший камень в кольце Таллиса Валлира зловеще блеснул карминовым отблеском в предвкушении своего пира. Сожрать собрата, что может быть сладостней?!

Мгновение — и тишина поселения лопнет, как пленка.

И все, что останется, - сталь и кровь. И Пустота, ждущая тех, кто падет.

Демон в теле умертвия поднялся в полный рост. Его движения были неторопливы, но в них сквозила уверенность хищника, не знающего страха. В иссохшем, мертвом теле вдруг проступила величавость, чуждая тварям Пустоты и пугающе близкая к человеческой гордости. Он стоял прямо, будто король без трона - гордый, облеченный в прах, но несомненно властный.

Изломанные, сухие руки - узловатые, посеревшие, покрытые тонкой сетью трещин, держали меч с такой силой, будто кости могли снова обрасти мускулами, если того пожелает воля сущности, что скрывалась внутри. Щит чуть отведен в сторону, как у дуэлянта, готового дать первому ударить.

Лицо... если его еще можно было назвать лицом - сухой череп, обтянутый пепельной кожей, казался безвременным.

Впалые глазницы все еще смотрели, в них жили два уголька, два хрусталика, пульсирующих запекшейся, почерневшей кровью.

Оскал на изъеденных губах - больше не человеческий. Прорезанные временем и проклятием звериные клыки выпирали наружу. Улыбка хищника, узнавшего достойную добычу.

- Сильные души... - проговорил демон, медленно, словно смакуя вкус слов. - Он знает, кого держать на цепи у своих ног! Вы пришли не одни?! - его голос обволакивал, давил, дразнил, будто знал больше, чем имел право знать.

Таллис Валлир нахмурился еще сильнее. Он понял, демон чувствовал их. Не тех, кто стоял рядом.

- Знает болтает слишком много для мертвеца, - ухмыльнулся Самаэль, шагнув вперед. - Пора лишить его этой роскоши.

Словно слаженное войско живых, нежить ринулась в атаку. Без хаоса, без рыка - только шаг, сталь и мертвая воля, подчиненная сильнейшему.

Таллис Валлир и Самаэль рванули вперед, навстречу вставшему в боевую стойку демону, но путь им мгновенно преградили воины Несмертного.

Сражение вспыхнуло, словно факел в промасленной темноте - яростное, беспощадное.

Самаэль закружился в смертельном танце, парные клинки расчерчивали воздух кровавыми дугами. Его движения были красивыми, почти грациозными - как у убийцы, что уже тысячу раз убивал под теми же звездами.

Тела врагов разваливались на части, но не умирали сразу. Обезглавленные, обезруленные, они продолжали бороться в исступлении - пока камни душ в мечах Самаэля не впитывали их сущность, запечатывая ее в вечной тьме.

Тэрций врубился в толпу мертвецов, прикрывшись щитом. Его целью было прорубится к Несмертному, попутно изрубив как можно больше наседающих тварей.

Таллис шел, как таран, как приговор. Его меч дробил, ломал, разрывал. Он продирался сквозь плоть и кости с яростью праведника, и всякий, кто осмеливался встать на пути - исчезал в слепом карминовом блике его кольца, что трещало от насыщения, жаждая большего.

Каждый шаг - шаг ближе к демону. Каждый удар - удар к сердцу Пустоты.

Конечности и головы, отрубленные и искалеченные, продолжали ползти, хрипеть, царапаться.

Некоторые пытались вцепиться в сапоги, другие - ползли в сторону фонарного сияния живых душ.

Несмертный ворвался в ряды приблизившихся к нему инквизиторов. Его движения были быстры и отточены - необычайно выверены и точны для умертвия. Будто опытный воитель, он двигался с жестокой грацией.

Шестопер прогудел в воздухе. Инквизитор попытался парировать удар мечом, но силы хватило, чтобы выбить бойца из равновесия. Тот не удержался и упал: голова легла на гнилое бревно, и шипастая булава, словно молот о наковальню, обрушилась сверху.

Следующее движение - по низкой траектории, под колено другому рыцарю. Нога подкосилась, вывернулась под противоестественным углом. Удар ребром щита в переносицу - и еще один противник выбыл из строя. Третьего Несмертный подкинул в воздух, подсекая ноги низким ударом булавы.

- Назад! - проревел Таллис инквизиторам, давая понять, что это не их противник.

Тэрций уже был с ним в бою. Меч и булава высекали искры, содрогали щиты. Тэрций наседал, но скорости Несмертного хватало, чтобы отбиваться и от него, и от парных мечей Дантиса.

Валлир вклинился между ними. Кольцо на его пальце почти явственно горело алым.

Они сомкнулись вокруг него полукольцом.

Несмертный отступил на шаг - не из страха, а выбирая момент. Шестопер медленно описал дугу, будто приманивая. Пустые глаза метались от одного противника к другому, оценивая скорость, дистанцию, ритм дыхания.

Таллис Валлир пошел первым.

Он бил без суеты, точно и тяжело, вкладывая в каждый взмах не только силу, но и волю. Клинок рассек воздух - Несмертный ушел в сторону, подставив щит. Удар был принят, но его отбросило на полшага, сапоги скользнули по мокрой земле.

Этим мгновением воспользовался Дантис. Парные мечи мелькнули, как ножницы. Один - сверху, второй - в корпус. Несмертный развернулся на месте, шестопер врезался в клинок, сбивая траекторию, а щит принял второй удар. Металл взвизгнул, искры рассыпались по грязи.

Тэрций Навин врубился следом. Щит пошел вперед, как таран. Несмертный не успел полностью уйти - удар пришелся в плечо, сбивая равновесие. Меч Тэрция скользнул следом, оставив глубокую борозду на доспехе умертвия.

Шестопер рванулся в ответ. Снизу вверх, вынуждая Тэрция закрыться щитом. Удар был таков, что тот едва удержался на ногах. Несмертный шагнул вперед, но тут же был остановлен Валлиром - клинок Таллиса встал между ними, не давая добить.

- Давите! - коротко бросил Валлир.

Дантис бил сериями, не давая паузы. Тэрций держал центр, щитом отсекая резкие выпады. Таллис выбирал момент, вкладываясь в каждый удар так, будто знал: именно его клинок должен стать решающим.

Несмертный кружил между ними, словно загнанный зверь, но даже сейчас в его движениях не было паники. Он ловил удары на край щита, уходил в последние доли мгновения, отвечал коротко и смертельно точно - так, что каждый из троих чувствовал: стоит ошибиться, и бой для них закончится.

Кольцо на пальце Валлира вспыхнуло ярче. Воздух между ними дрогнул, словно натянутая струна.

Несмертный выдержал еще одну серию ударов - щит глухо принимал сталь, шестопер срывал клинки с траекторий. В следующий миг он резко вывернулся, будто ломая собственный ритм, и перешел в контратаку.

Первым под удар попал Тэрций Навин. Шестопер пошел серией - коротко, хлестко, с давлением. Навин был вынужден отступить на шаг, затем на второй. Он удержал строй, но потерял темп, и этого оказалось достаточно: он все еще был смертным, а не тем, кто стоял перед ним. Щит запоздал, дыхание сбилось.

Несмертный не стал добивать. Он исчез с линии атаки, ушел в сторону, перехватывая инициативу. Парирование - у ворот - ложная атака в корпус Самаэля Дантиса. Тот среагировал мгновенно, но именно этого и ждали: шаг назад, разрыв дистанции, потеря давления.

В тот же миг Несмертный связался с Таллисом Валлиром. Быстрая серия - почти обмен. Клинок Валлира вспыхнул, отражая шестопер, ответный удар пришелся в щит Несмертного. Металл звенел, удары следовали без пауз, но ни один не стал решающим. Слишком равны были скорость и воля.

Разрыв. Несмертный резко развернулся и метнул щит.

Удар пришелся Самаэлю в низ живота, сбив дыхание и заставив его отшатнуться. Не теряя ни мгновения, Несмертный выхватил меч.

Тэрций Навин уже шел в атаку. Они сошлись быстро - почти вплотную. Мечи мелькали, удары следовали один за другим, без лишних движений. Навин держался, отражал, контратаковал, но Несмертный навязывал темп, давил, не позволяя восстановиться.

Резкий шаг вправо. Удар справа - одновременно. Шестопер и меч обрушились почти в один миг, минуя край щита. Тяжелые, жестокие удары нашли брешь в защите инквизитора. Навина отбросило назад.

Несмертный больше не обороняется. Он начал бой заново - на своих условиях.

Шестопер снова пошел в работу - коротко, без размаха, вынуждая Таллиса закрываться и отступать на полшага. Удар в щит, второй - по оружию, третий - в корпус. Валлир удержался, но был вынужден принять бой, а не вести его.

Самаэль Дантис рванулся сбоку. Парные мечи вспороли воздух, стремясь зайти в спину, но Несмертный развернулся навстречу. Клинок встретил клинок, шестопер - второй. Сталь взвизгнула. Дантис отскочил, сменил угол, снова пошел вперед, но теперь уже осторожнее: давление было слишком плотным.

Несмертный теснил их, шаг за шагом. Заставлял отходить, сбивал стойки, ломал привычный ритм. Там, где раньше был строй, теперь оставалась лишь реакция. Каждый удар требовал ответа, каждая ошибка грозила стать последней.

Тэрций пятился. Выходил из боя. Согнувшись и зажимая раненый бок.

Таллис попытался перехватить инициативу. Клинок пошел резко, с силой, целясь наверняка. Несмертный принял удар на рукоять шестопера, тут же ответил - так быстро, что Валлир едва успел уйти, почувствовав, как сталь скользнула в опасной близости. Кольцо на его пальце вспыхнуло ярче, воздух вокруг дрогнул.

Несмертный шагнул еще ближе, сокращая дистанцию до опасного предела. Он бил почти вплотную, не давая развернуться, не оставляя времени для сложных приемов. Дантис оказался вынужден отойти, чтобы не попасть под перекрестный удар.

Теперь они сражались уже не втроем. Теперь каждый - отдельно.

И Несмертный это чувствовал. Он двигался между ними, как клин, вгоняемый ударами молота, - холодно, неумолимо, с полной уверенностью, что бой еще далек от завершения.

- Хорош!… Он знает, кого ставить себе в услужение! - бросил Несметный.

Их оружие скрестилось, заскрежетало, заело друг друга в коротком клинче, даруя лишь мгновение передышки.

Затем снова бой. Серия ударов. Мелькание стали. Блок. Парирование. Отскок и вновь спайка клинков.

- Короткая искра человеческой жизни в Большой игре, начавшейся задолго до твоего рождения…

Несмертный резко оттолкнул Таллиса Валлира. Отступил на полшага и расхохотался.

Смех был хриплым, глухим, будто булькающим. Воздух с усилием вырывался из изъеденных посмертием легких, ломался, искажался, превращаясь в нечто омерзительное.

- Сколько у него было таких, как ты?! - прорычал он. - Слепых глупцов, что идут за чужой надменностью и гордыней!

Он рванулся вперед. Новая серия ударов - быстрее, яростнее.

В бой вклинился Самаэль Дантис, принимая удар на себя, сбивая ритм, ломая темп Несмертного.

- Вы сгинете так же, - прошипел тот, - как сотни до вас!

Он бил без усталости, без сомнений, будто время для него ничего не значило. Таллис и Самаэль держались из последних сил. Дыхание сбивалось, руки немели, каждый удар приходилось принимать на грани - еще немного, и сталь перестала бы слушаться.

Вокруг кипел другой бой. Инквизиторы сходились с нежитью - короткие схватки, крики, звон оружия. Там и здесь вспыхивали камни душ, вырывая из мрака резкие, болезненные отблески света. Эти всполохи рвали ночь, выхватывали из темноты силуэты падающих тел, искаженные лица умертвий, багровые отблески на доспехах.

Несмертный будто черпал из этого хаоса.

Он ударил Самаэля серией - Дантис отступил, споткнулся о тело, едва удержался на ногах. Следующий удар предназначался ему же, но Таллис встал на линию, принял шестопер на клинок. Удар был таков, что Валлира отбросило назад, и он едва не упал рядом с Навином.

Кольцо пыхнуло. Заметно. Довольно ярко.

Воздух сжался, стал тяжелым. Несмертный замедлился - на миг, всего на миг, но этот миг был выстрадан кровью и смертью.

- Сейчас! - выдохнул Таллис, про себя перебирая сотни имен известных демонов. Истинные имена. Что были способны связать и отбросить тварей в Бездну, что их породила.

Самаэль рванулся, забыв про боль. Парные мечи пошли крестом, не чтобы убить - чтобы связать. Несмертный отбил один, второй, но шагнул не туда, куда хотел. Земля под ногами была скользкой от грязи и крови.

Таллис пошел следом. Не красиво. Не идеально. На изломе.

Клинок вошел глубоко, с сопротивлением, будто сам мир не хотел отпускать это существо. Несмертный дернулся, ударил в ответ - слишком поздно, слишком слабо. Самаэль навалился сбоку, вбивая меч по рукоять, с криком, больше похожим на рывок души, чем на звук.

Несмертный замер. Камни душ вокруг вспыхнули разом - словно что-то рвалось наружу, не находя выхода. Свет дрогнул, погас, оставив после себя глухую, вязкую тишину.

Он еще стоял несколько мгновений. Потом тело обмякло и тяжело рухнуло на землю.

Таллис отступил на шаг, едва удерживаясь на ногах. Самаэль опустился на колено, уставившись в грязь, не в силах сразу подняться. Навин все еще переводил дух.

- Стареешь, старик, - криво улыбнулся Дантис Тэрцию, пытаясь восстановить дыхание.

Вокруг бой продолжался. Пауза длилась одно дыхание.

Потом мертвые пошли. Не рывком, - волной. Медленной, вязкой, неумолимой. Из темноты выползали силуэты, один за другим, цепляясь за землю, поднимаясь с хрипом и треском костей. Их было слишком много для уставших рук и сбитого дыхания.

- В круг… - глухо выдавил Таллис. Инквизиторы повиновались.

Самаэль поднялся, шатаясь, и встал рядом. Парные мечи дрожали в руках - не от страха, от усталости. Каждый вдох жег грудь. Каждый шаг отдавался болью.

Навин дернул щит ближе к плечу. Выставил вперед меч, изготовился к бою

Первый мертвец налетел почти сразу. Таллис встретил его на автомате - удар, шаг в сторону, толчок плечом. Тело рухнуло, но на его место тут же встал следующий. Самаэль рубил коротко, экономя силы, больше отсекая, чем убивая. В его движениях иссякла та чарующая плавность и грация смертельного танца. Осталась только скорость.

Вокруг вспыхивали камни душ. Резкие, неровные всполохи света выхватывали куски боя: инквизитор, упавший на колени; мертвую руку, вцепившуюся в понож; клинок, застрявший в кости. Свет гас - и все снова тонуло в темноте и шуме.

Круг инквизиторов отступал шаг за шагом. Смыкался, редея.

Потому что иначе нельзя. Земля под ногами была неровной, заваленной телами. Каждый неверный шаг грозил падением, а падение - смертью. Самаэль оступился. Таллис успел - встал между ним и ударом, принял его на клинок, почувствовав, как руки свело судорогой. Кольцо вспыхнуло снова, уже тусклее, словно выгорая изнутри.

- Держись… - прохрипел Самаэль, сам не зная, кому говорит.

Те из умертвий, что шли первыми, уже лежали. Остальные напирали медленнее, спотыкаясь о груды тел, теряя напор.

Последний мертвец рухнул не от удара, а от толчка - Таллис просто сбил его с ног и добил уже без замаха.

Тишина пришла не сразу. Сначала - тяжелое дыхание. Звон в ушах. Дрожь в руках.

Таллис оперся на меч. Самаэль сел прямо в грязь, не заботясь о доспехах. Камни душ вокруг еще мерцали, медленно угасая, словно выдохлись вместе с живыми.

Но, в конце концов, и они угасли. Когда камень в кольце Таллиса и камни душ Самаэля насытились - наступила тишина.

Меж покосившихся домов остались только живые. Среди бесформенной груды изуродованных тел нежити… и трупов инквизиторов.

Таллис переводил дух, упершись мечом в землю. Самаэль встряхнул клинками, сбрасывая густую, почти черную кровь мертвых.

Воздух дрожал от недавней бойни. Мрачная, серая деревня, казалась застывшей в ожидании продолжения кошмара.

Таллис молча достал из-под плаща кулон, - закованный в шестигранную звезду помутневший шар, неизвестного металла. Он поднял его перед собой, как фонарь, повел по сторонам, словно вычерчивая путь в темноте.

Впереди зевали черные пасти шахт - полуобвалившиеся, мрачные, с зияющими дырами, как рты истлевших великанов. Над ними громоздились древние руины, поросшие мхом, покрытые лишайником. Их тень падала неровно, будто предвещала, что внизу ждет не только глубина… но и нечто чуждое, древнее и голодное.

- Вы идите, - Тэрций, тяжело дышал. Кривился, зажимая рану на боку. - Я здесь подожду…

Узкий, обветренный, засыпанный каменной крошкой - он вел вниз, по кривым, осыпавшимся лестницам, прорезавшим черепицу руин, как шрамы на теле мертвого мира.

Старые камни, немые свидетели веков, лежали в беспорядке. Их очертания больше не складывались в храмы, башни, своды. Они утратили облик, забыли, кем были - как и мертвец, которого поглотила смерть, но не отпустила Пустота.

Таллис шел первым. Угрюмый, как всегда. Тяжелый, как никогда прежде.

Но все также неустрашимый, как предвестник кары. В его походке не было ни сомнений, ни замедлений.

Будто он знал этот путь с рождения. Будто уже бывал здесь, пусть даже - в забытых снах, в пророчествах, шепчущихся на границе безумия. Руины были ему знакомы, как облик врага. И страх не касался его тени.

Самаэль шел следом - шаг в шаг, чуть сзади. Руки - на рукоятях мечей, мышцы напряжены, спина чуть согнута, как у хищника, готового сорваться. Он оглядывался. Каждая обвалившаяся древняя стена, каждый проем, заваленный мусором, был для него не просто камнем. Возможной ловушкой. Засадой. Отголоском разума нежити, ставшей слишком умной.

Он не доверял этой тьме. И правильно делал. Нежить, которую они встретили… Она была не той, что гниет в ямах и брёт на копья тупо и безвольно. Эти воевали с памятью, с тактикой, с умением. Эти были управляемы, и разум, что стоял за ними, питал их особой, извращенной волей. Волей демона. Волей Несмертного. И чем ближе были они к шахтам - тем холоднее становился воздух. Будто не от ветра, но от чужого дыхания, что сочилось из глубин, где не должно быть жизни.

Таллис остановился.

Перед ними зиял вход - тоннель, заваленный наполовину, но проходимый. Из него веяло прахом веков и шепотом мертвых. Спуск в туннель.

Дыхание подземелья - густое, тягучее, затхлое - обволакивало, словно плотная вуаль старой гнили.

Шаги Таллиса гулко отдавались от влажных каменных стен, будто кто-то откликался из глубин. Самаэль следовал чуть позади, осторожно переступая через поросшие плесенью камни, пряча движения за привычной тенью охотника.

Древняя шахта - обескровленная, забытая, упрямо сопротивлялась времени. Старые балки, чернеющие от сырости, кое-как держали шаткий потолок. Местами древесина прогнила и провисала, будто готовая рухнуть на головы вошедших. Запах плесени, сырого угля, ржавого железа - все смешивалось в один едкий аромат давно умершей работы.

В свете осветительных камней, что Рыцари-Истребители - носили на пряжках или закрепляли к оружию, проявлялись детали: проржавевшие кирки, изогнутые ломы, гниющие лопаты, тачка, лишенная колеса, завалившаяся набок, с гнездом пауков в прогнившем днище.

Иногда камни вспыхивали чуть ярче, и тогда в их свете казалось, что в глубине коридора двинулось нечто, неясное, словно тень от мысли.

- Прешь, как боров через чащу, - сказал Самаэль, отставая от Валлира на десяток шагов.

- Теперь, ты вместо него? - сухо ответил Таллис.

- Кто то же должен, - продолжал Самаэль. - иначе угодишь в капкан и даже не поймешь…

- Капканы сторонятся меня…

Путь был тяжел. Трудоемкий и изматывающий. Завалы, балки, обрушенные перекрытия, - приходилось лезть, ползти, проламывать, иногда обходить по узким щелям, сдирая кожу и пропитывая одежду угольной пылью. С каждым шагом вниз стены становились теснее, воздух тяжелее, а камни под ногами - чужими.

И в какой-то момент Таллис, затаившись, остановился. Словно услышал зов.

Это не было частью шахты. Слишком ровные стены. Слишком точные линии. Слишком… древнее.

Шахтеры, ведомые жадностью или безумием, прорубились слишком глубоко, и вместо руды - разбудили забвенное. Век за веком скрытое под толщами земли. То, что должно было остаться запечатанным.

Инквизиторы вышли в зал. Древний. Просторный, высокий, до боли неправильный.

Камень стен и пола - черный, как смоль, не вулканический, не шахтный, иной.

Слишком гладкий, словно отполированный дыханием времени. Ониксовый пол отражал отблески осветительных камней. Они казались хрупкими, будто вмешивались в чужое измерение. Свет их дрожал, гас, вибрировал, словно боялся тронуть то, что покоится здесь.

В центре зала, четырехгранный пьедестал того же камня что и стены и пол. Гладкий, с неразборчивыми знаками на гранях. Каждый угол его - идеально прям, каждая грань - неестественно гладка. Четыре круглые ниши по граням, и одна по центру над купольным потолком, едва различимом во мраке. По куполу, - угловатые узоры, - схемы, и круглые впадины, разбросанные, казалось, хаотично. Это напоминало звездные карты, которые Валлир видел в схоле и обсерватах Ордена.

- Ради этого мы положили столько людей, - процедил Таллис, всматриваясь в потолок.

- Тэассарон, не жертвует напрасно, - ответил Самаэль.

- Лорд-Инквизитор Тэассарон, - поправил голос из темноты.

Он уже был здесь, и похоже давно. В сопровождении щитоносцев Черного Храма. Рассматривал залу. Делал заметки и зарисовки. Был едва различим в кромешной тьме залы…

Глава 14: Боги и демоны

Глава четырнадцатая: Боги и демоны

За окном башни бушевала гроза. Всполохи молний, прорываясь в комнату, на мгновение выхватывали из темноты лица присутствующих. Пламя свечей вздрагивало, будто пугалось грома - или чьего-то тяжелого дыхания.

Эмануэль сидел в кресле в темном углу. Его взгляд - выученный, опытный - скользил по соратникам из-под полей широкополой шляпы, надвинутой до самой переносицы.

На миг он задержался на костяшках пальцев Тираса Анувиэля, побелевших от напряжения - те сжимали рукоять тяжелого молота. Взгляд скользнул дальше, мимоходом, но вновь остановился - на витиеватых стальных лозах, оплетающих фиолетовый камень в навершии. Охотник на ведьм был приучен замечать подобные вещи.

Дальше - смуглое лицо аликхарца. Скимитары за шелковым поясом, их рукояти, выточенные в форме змей. Кулон на груди… Вера султаната запрещала подобные амулеты. За отступничество карали жестоко. Трудно представить, чтобы закоренелая, въевшаяся в кости уверенность в непогрешимости собственного учения могла быть вытравлена из Фарукха ибн ат-Сейдула Орденом Истины и Серым Троном.

Валлир на мгновение поймал его взгляд. И в белесом зрачке Истребителя отразился очередной всполох грозы.

Верракт медленно осматривал иссушенную головешку, висевшую на поясе Валлира. Затем - клинок, лежавший на столе перед ним. Это был не просто меч - каких много среди инквизиторов и солдат. Но и не реликвия древнего рода, кичащаяся знатностью и летописями.

Сталь его отливала тусклым багрянцем. Неявным. Почти призрачным - как тень на мокром камне.

Взгляд охотника скользнул к руке Валлира. Растрескавшийся карминовый камень в перстне. Трещина в нем - неровная, зигзагообразная. Почти молния.

Та же молния расходилась по телу Валлира шрамом - от кисти вверх, через плечо, к лицу, где упиралась в глаз, затянутый стеклянным бельмом.

Слишком похожие линии. Валлир почувствовал взгляд. Оценивающий. Испытующий. Подозревающий.

Взгляд ведьмолова. Но не холодный и безжалостный, как обычно. В нем читался вопрос.

Кто стоит рядом с ним? Он был уверен, что они не просто люди на службе Ордена. Нечто большее.

Взгляд ведьмолова снова задержался на треснувшем камне в перстне. На шраме, от руки до глазницы… Его самое эффективное оружие против скверны. Но может ли скверна коснуться его.

- Демон? - тихо произнес Валлир, будто отвечая на невысказанную мысль.

Верракт вздрогнул, и только сейчас понял, что слишком долго смотрит на перстень.

- Не исключено, - спокойно ответил Эмануэль. - Но выводы делать рано.

Порча пшеницы. Падеж скота. Этого было недостаточно. Но подозрение уже пустило корни.

И гром за окнами прозвучал так, будто кто-то невидимый одобрил эту мысль.

- Тэассарон давно проявлял интерес к Виллоку, - вмешался Тирас Анувиэль.

Молния за окном высветила его камень, опутанный шипованными стальными лозами. Фиолетовая грань вспыхнула и снова потухла.

- Три года назад здесь действовала смежная когорта Ордо Библиарум и Артифакторум. По личному распоряжению Лорда-Инквизитора. Но они так ничего и не нашли…

- Я полагал, что лорд Тэассарон больше по камням и древним рукописям… - вставил аликхарец. В его безупречно чистой речи все же угадывался тонкий восточный акцент. - И уже давно не покидает Нижние Залы Архивариата.

- Приоры и капелланы, приставленные к когорте “Teratta”, состояли в особом скрипторуме Ордо Культуум, - продолжил Тирас. - А это может означать, что дело напрямую связано с тем, над чем работает сам Лорд Тэассарон.

Эмануэль приподнял голову.

- Древние боги?

- Лет… - Тирас замялся, прищурился, будто пересчитывая что-то в уме. - …тридцать назад он обнаружил нечто в пустынях Акадеша. С тех пор стал почти одержим поиском древних камней и старых скрижалей.

При этих словах Таллис Валлир едва заметно усмехнулся и отвернулся к окну - будто слышал эту историю не раз.

Фабий нахмурился, словно вспомнив нечто.

- Семь скрипторов, переводивших для него письмена из развалин Акадеша, Урша и Шуума, сошли с ума, - тихо произнес он. - Их заточили в Покоях Тишины. С тех пор лорд Тэассарон отправил десятки… если не сотни экспедиций по всему миру. В поисках древних знаний. И столь же древних камней.

Гроза раскатилась над башней глухим ударом.

- Десять лет назад он отыскал некую залу, - продолжил Анувиэль. - И активировал один из ключей, что к тому времени уже был у него в распоряжении. Тот открыл… предположительно карту. На ее расшифровку были брошены лучшие умы Ордена.

Он поднял взгляд.

- И если лорд Тэассарон проявил интерес к Виллоку… трудно поверить, что это случайность. Лорд-Инквизитор ничего не делает напрасно, - заключил он известной в Ордене истиной.

Крик, раздавшийся из соседней комнаты, где Энаэль Брабасс допрашивал захваченного поджигателя, не был человеческим. Он прозвучал так, будто рвалась сама душа.

Так не кричат люди, подумалось Эмануэлю.

Прошло всего несколько мгновений, и дверь открылась. Энаэль вышел спокойно, почти буднично, лишь поправил железную маску на лице.

Инквизиторы, обернувшись к нему, ждали слов. Но слова оказались не нужны. Скрыть что-либо от Энаэля было невозможно. И если, допрашиваемый ничего не сказал, значит говорить было нечего.

- Город сходит с ума… - протянул Валлир, поднимаясь с кресла и вдвигая меч в ножны. - В воздухе витает запах серы и каленого железа. - Сталь тихо щелкнула. - Демон ли, бог ли - все едино. Пришла пора всковырнуть гнойник. Сам выползет.

Он усмехнулся без тени сомнения:

- Дай-ка я посмотрю на твоего пастора.

Верракт молчал. Его взгляд поочередно задерживался на каждом из них.

Вера - самый надежный путь для слуг Пустоты. Она ломает волю. Делает человека податливым. Вселяет сомнение там, где должна быть твердость.

Он не раз видел, как слуги Князей Пустоты подменяют свет - ложью. Как шепчут в уши, внушая искривленную волю под видом откровения.

Орден не терпел священников и их учения, но вынужден был мириться.

Заморские империи, королевства запада, султанат Аликхары - все они рьяно стояли на защите своих богов. Ибо Божественная воля удерживала престолы. И народ - в повиновении.

Гроза ударила вновь. По мостовой раздались быстрые шаги и позвякивание кольчуг — городской патруль спешил меж домов, словно пытаясь догнать саму бурю.

В башне же стало тише.

Верракт снова скользнул по перстню Валлира. Камень не светился. Но трещина в нем казалась глубже, чем мгновение назад.

Боги. Эмануэль видел слишком многое, чтобы верить в их простоту. Божественное в этом мире редко являло себя сиянием и благодатью. Чаще - страхом. Чаще - знанием, к которому человек не готов. Чаще - силой, что требует поклонения не ради спасения, а ради власти.

Что отличает бога от демона? Источник силы - или лишь угол зрения? В его опыте грань была тонка. Почти невидима. Как трещина в камне. Как шрам, уходящий под ворот доспеха.

Он поднял взгляд.

Валлир стоял у окна, освещенный редкими всполохами. Белесый глаз отражал молнии, а живой - оставался в тени. На мгновение показалось, будто свет за его спиной не снаружи, а внутри - и пробивается сквозь трещины. Или это была лишь игра грозы.

Эмануэль бросил мимолетный взгляд в комнату откуда вышел Брабасс поправляя свою железную маску. И это взгляда хватило, чтоб увидеть стонущего и мычащего поджигателя. Он раскачивался на стуле, как безумец из домов призрения. Трясся.

Но не это самое пугающие. Взгляд, полный неописуемого ужаса. Ведьмолов никогда прежде не видел ничего подобного. Так, должно быть, смотрят только те кто взглянул в Пустоту и узрел все ее ужасы…

Глава 15: Несмертный

Глава пятнадцатая: Несмертный

Десять лет назад.

Эти острова давно уже никому не принадлежали. Отдаленные, забытые, они были словно язва на теле мира.

И все же, жизнь здесь умудрялась теплиться. Другая. Странная… жуткая.

Средь туманных топей, в глухих чащобах и среди старых, неизвестно кем воздвигнутых руин, еще существовали поселения. Старые, зыбкие… но живые. Жившие по своим законам, отличным от законов далекой большой земли. Они научились выживать в этом неприветливом крае, полном бродячих мертвецов. Одни жили на грани дозволенного, другие - впавшие в скверну.

Одно из таких поселений было истреблено сегодня утром четырьмя звеньями когорты "Vectra". Сегодня утром - одно, но дым от других не прекращал подниматься над островом, с тех пор как силы Инквизиции во главе с Лорд-Инквизитором Тэассароном ступили на затянутые болотной мглой берега.

- Какого демона мы забыли в этих руинах? - процедил Дантис. - На этих, забытых всеми идолами, не нанесенных ни на одну карту островах, кишащих нежитью… Сколько людей уже полегло. После последней мясорубки трех десятков не досчитаемся - это точно.

- Подсчет оставь капелланам, - бросил Валлир, не сбавляя шага. - Наша работа - тварям головы рубить.

- Как Тэассарон только умудрился найти их?! - возмущение Самаэля Дантиса можно было понять. Они уже больше месяца бродили по островам затерянным в Южном море. Дантис предпочитал действия. Вкус охоты. Опасность. Истребителю Ордена Инквизиции наскучил однообразный пейзаж и стычки с многочисленными стаями умертвий заполонивших остров. Он больше предпочитал быть приближенным к Серому Трону убийцей чудовищ, какой бы формой те не обладали, а не солдатом.

- Сюда уже лет двести ни одна живая душа не совалась. А мы чуть ли не всем Серым Троном бродим тут уже больше месяца. Будто нам заняться больше нечем, кроме как на никому не нужных островах истреблять нежить и изучать местные достопримечательности.

- Ворчишь, как Тэрций! - процедил сквозь зубы Валлир, продолжая упрямо пробиваться сквозь завалы и узкие проемы. Хотя он был согласен с соратником. Оба они люди действия. Точных ударов там, где мало кто другой осмелиться сделать шаг.

Здесь, возможно было задействовать и рядовых членов Ордена. Сил когорты “vectra” вполне хватило бы на истребление мертвецов и карательные рейды на местных колдунов и каннибалов.

За одним исключением. Несмертный. Полумертвец-полудемон. Для инквизиторов он становился сложной и опасной целью. Становилось понятно, для чего личные Истребители Серого Трона были прикомандированы в экспедицию Тэассарона. Неизвестно, кто еще мог обитать на этих островах.

Валлир и Дантис остановились будто по команде. На встречу им, через завалы каменного крошева старых руин пробирался Навин.

- Вас за версту слышно, - начал он.

- Твои колени тоже, - ухмыльнулся Самаэль.

Они уже полдня бродили вокруг руин древней крепости, возвышающейся над западным берегом острова.

Монументальное строение, с огромными шпилями и башнями. Отличалось от всего что Истребители Серого Трона видели ранее. Цивилизация построившая эту громадину давно забыта. А технологии утеряны.

- Нашел, что нибудь? - спросил Валлир. Они уже полдня не могли найти возможный вход. Часть крепости ушла под землю, другая под воду, третья возвышалась над ними исполином невиданных размеров, бросающим тень на весь остров.

- Местные мажут стрелы ядом и дословно дерьмом. И они явно не рады нашему присутствию. Я бы на вашем месте меньше молол языком, а больше смотрел по ветвям деревьев, - наставил сельхорнец.

Тэрций давно перестал быть человеком. Не чудовищем, - нет, до этого он так и не дотянул. Скорее удобной формой для приказов. Оболочкой, в которую их можно было вкладывать без опаски. Он глотал их без раздумий - не морщась, не уточняя, не пытаясь понять больше дозволенного. С той самой глухой покорностью, которую Орден особенно ценит.

Что-то человеческое, оставшееся в нем со времен первых дней в Ордене, теперь теплилось лишь рядом с ними. С теми, кто когда-то смотрел на него снизу вверх, а теперь шел рядом - или впереди. И, должно быть, он сам замечал: как далеки его бывшие подопечные от того Навина, которым он был когда-то. И как пугающе близки - к тому, кем стал он.

Сколько в них холодной решимости. Сколько отточенной готовности идти до конца, не спрашивая - зачем.

Решимости, выученной. Привитой. Как у дрессированных псов.

Орден выковал из этих двоих идеальное оружие. Не громкое. Не показательное. И потому - особенно ценное.

Они превосходили все прочее в его арсенале. Не яростью и не чистотой помыслов. А точностью. Умением входить туда, куда нельзя послать отряд. Делать то, что нельзя доверить символам. И уходить, не оставляя после себя ничего, кроме тишины.

Тэрций видел это ясно. То чему он учился долгие годы, прежде чем стать приближенным к Серому Трону. Они, лишенные детства, впитали в приютах и схолах Ордена.

Теперь он знал: они просто были эффективнее.

- Нашел, - продолжил он. Севернее, пролом в стене. Там вчера проходили Анувиэль с приором Таллиром, но видно не заметили среди завалов камней. - Тэрций махнул рукой, приказывая капеллану Ордена приблизиться.

- По флангам, - коротко бросил он. Капеллан молча кивнул, и разведчики отделились от рассредоточенных меж деревьев людей в белых сюрко, растворяясь в лесу, как лезвия в ножнах.

- Что то видел? - спросил Валлир, чтобы удостовериться. Раз Тэрций выводит разведчиков, значит впереди может быть опасность.

- Движение среди деревьев в полмили юго-западней. Либо местные, либо нежить. Не те, не те нам не желанны.

Они двинулись вслед за Тэрцием. Тот шел уверенно, по проложенному им же пути. И только им одним различимому.

- Кто нибудь знает, что мы вообще ищем? - поинтересовался Самаэль, вскочив и спрыгнув с поваленной каменной балки, преградившей путь.

- Тэассарон нашел, этот остров в старой библиотеки на границе Натхар-Ткадеша лет пятнадцать-двадцать назад…

- Сомневаюсь, что мы здесь для того, чтоб нанести его на карту и ближе познакомиться с местной, мать его, культурой, - язвительно заметил Самаэль. Валлир молча шел вперед, будто знал, известный одному Тэрцию путь. - Для этого можно было задействовать и скрипторий Навигата при Библиаруме…

- Тэассарон нашел там что то еще, но никому не говорит что именно, - добавил Тэрций. - Пока не найдем, не успокоиться…

- Контакт! - крикнул кто-то. Голос оборвался, словно перерезан.

Поначалу - едва уловимое движение между деревьев. Тень, что не отбрасывается светом. Шаг, что не должен был звучать. Потом - шорох. И еще один.

Из чащи, из гнилых зарослей и старых кривых стволов, из-за навалов камней осыпающейся старой крепости, начали выпадать фигуры. Разрозненные. Один. Второй. Третий.

Ветхие, как и положено мертвецам, но... слишком быстрые. Не шаркающие - ступающие. Не беспорядочные - целенаправленные.

Один из них, в ржавом железе, вонзил алебарду в горло разведчику. Второй - прикрыл его щитом, защищая от ответного удара.

- Щиты?! - прорычал Тэрций. - На нас нежить в построении?!

Таллис Валлир уже выдернул клинок. Треснувший камень в его перстне отозвался алым отблеском.

- Не просто нежить, - прошептал он, почти с благоговением. - Здесь чье то войско.

Из леса, из всех сторон, они шли. Уже не по одному. Десятками.

Организованно. Спокойно. Лишь стук шагов, лязг железа. Некоторые с копьями. Другие с щитами. Их лица - изъеденные, иссушенные, но глаза... глаза были смотрящими. Не живыми. Но смотрящими.

Они нападали не как звери - как воины. Как солдаты, что давно умерли, но все еще помнили выучку. Из засады. На фланги. На хвост колонны. Срезая, дробя, отсекая.

Вскоре лес заполнился звоном клинков, тяжелым дыханием, криками и стонами.

Инквизиция приняла бой - но впервые за многие десятилетия, противник, мертвый по сути, бился как живой.

Со злым умыслом. С тактикой. С памятью о том, как воюют армии. И эта память, казалось, была глубже смерти.

В обычные дни, в обычных боях, нежить была... мясом. Тупым, безликим, гниющим мясом.

Она шла без воли, без мысли. Подчиненная только голоду - безымянному, бездонному, чуждому миру смертных. Эти восставшие трупы шатались по полям и дорогам, волоча обломки тел и ошметки одежды, разлагаясь под дождем, но все же продолжая двигаться.

По тому, что известно Ордо Демонорум, за каждым из них стояла душа - вернее, ее пародия. Слабое порождение демонов, низший из обитателей Великой Тьмы, не сумевший родиться в своей истинной, преисполненной форме. Такие сущности находили приют в телах умерших: проникали сквозь трещины бытия, вонзались в костяк, оккупировали плоть, раздувались от скверны, и при этом не ведали даже себя. Лишь жрали.

Пока не набирались силы - или не становились кормом для собратьев, чья пасть шире. Но эти… Эти не были такими. Не хватали руками слепо, они наносили удары.

Древнее, будто забытое в самой смерти, знание вели их руки. Они не были той самой нежитью, против которой веками боролась Инквизиция. Не были теми полчищами тупой мертвечины, что под знаменами демонов терзают материк сейчас в ходе Войны Демонов.

Таллис Валлир, не отрывая взгляда от движения противника, процедил:

- Это не те, что кишат по заброшенным хуторам. Это - обученные. Закованные. Пробужденные.

Сердце леса билось тяжело. Битва разворачивалась - и шепот Бездны, не слышимый ухом, разносился по ветвям и оврагам.

Пели клинки Дантиса - две стальные струны, натянутые между жизнью и смертью. Их пение было не звуком, а ритмом - завораживающим, ледяным. Он двигался среди врагов, будто не оставляя следа, лишь всполохи стали и клочья плоти отмечали его путь. Руки и ноги срывались с суставов, головы с треском отделялись от шеи. Дантис не сражался - он танцевал, и каждый его шаг был шагом по краю бездны.

Тэрций Навин врубался в строй наседающих, укрываясь щитом и точными и быстрыми движениями, на которые только был способен смертный, отсекал изуродованные посметрием головы врагов.

А вокруг - смерть. Инквизиторы умирали один за другим. Каждый, кто падал, утаскивал с собой хотя бы одного из мертвых. Звенья Инквизиции - рассыпанные по лесу жемчужины боли и стойкости. Щиты трещали, кости ломались, плоть вспарывалась, но ни один не отступал. Они знали, что отступление - не путь, а приговор.

Таллис рубил. Не в гневе, не в исступлении, - хладнокровно, методично, почти как хирург. Его меч - грозное продолжение воли, с каждым ударом дробил кости и шлемы, сминал броню и черепа. А кольцо на его пальце... Камень, некогда цельный, теперь расколотый, мерцал при каждом взмахе. Изнутри, сквозь трещину, струилось нечто - огненно-красное зарево, будто взгляд из самой преисподней, что жил в глубине артефакта. Каждое его свечение отзывалось эхом в теле и душе Таллиса, будто за гранью слышало его имя что-то древнее.

Но он не слушал. Он крушил.

Пока мертвые, облаченные в доспехи, наступали так, как не наступали прежде.

Натиск начал ослабевать. Словно волна, разбивающаяся о скалы, строй мертвецов, ещё мгновение назад казавшийся несокрушимым, начал давать сбои, - поредел, рассыпался. Где-то у подножия древнего вяза заскрипел заклинивший арбалет, где-то замолк рык, превращенный в мертвое мычание. Тлеющий отряд Инквизиции, израненный, истекающий кровью, но несломленный, почувствовал - еще немного, и они выстоят.

Клинки рыцарей-истребителей дрожали от напряжения, и не только от него. Камни душ, вплавленные в рукояти и навершия, горели изнутри - испепеляющим светом пойманных в бою сущностей. С каждым ударом зачарованная сталь вырывала из плоти мертвецов гнойную суть - не плоть, не кровь, но искаженную тень, искру чего-то чуждого, что когда-то было живым, а теперь было лишь голодной частью Пустоты. Камни пульсировали, едва сдерживая в себе наполняющих их в агонии низших демонов.

Бой угасал. Мертвые больше не шли вперед. Лес снова наполнился звуками - потрескиванием веток под ногами, стонами умирающих, тяжелым дыханием уцелевших. Все остальное - тишина. Враги рассеялись, и земля под ногами перестала дрожать.

Но Таллис Валлир уже знал - это было не все. Он стоял, утирая с подбородка кровь чужую и свою, и смотрел сквозь деревья, туда, где лес сгущался в черное месиво теней. Его левый глаз - яркий, словно небесный сапфир. Правый - омертвелый, со зрачком, точкой тьмы в центре стеклянной радужки.

Он чувствовал эта атака - лишь арьергард. Задержка. Проба пера. За ними могло прийти нечто большее. Настоящая волна.

И если этот бой истощил их до предела, то следующий - может стать последним. Но Валлир и Навин видели глубже. Это были отставшие. Отставшие от основного войска, но не потерявшие цели.

Они не шатались в хаосе. Они шли - пусть и медленно, пусть и нестройно, но шли туда, где их вел зов.

В их движениях не было ярости, но и не было пустоты. Скрытый приказ, вложенный в их проклятые души, гнал их вперед. Они не нуждались в глазах, чтобы видеть, не нуждались в словах, чтобы слышать. Их разум затушен, но не уничтожен.

Самаэль Дантис кивнул. Его парные клинки блеснули в свете, пробивающимся сквозь листву.

Таллис Валлир провел пальцем по кольцу с расколотым камнем. Оно чуть заметно вспыхнуло в ответ - будто живое. Он уже знал, куда ведет эта дорога. И кто их ждет на ее конце.

Самаэль Дантис первым протиснулся через разлом в стене. Его глаза свыклись с сумраком, и он едва слышно шелестел плащом, будто боясь потревожить саму тишину, словно крепость могла услышать. Тэрций Навин, высокий и бесстрастный, следовал за ним, двигаясь с точной, почти машинной грацией. Позади шел Таллис Валлир, плечи его подернуты тусклой броней, клинок едва заметно отражал слабый свет, пробивающийся через щели в каменных стенах.

Внутри крепости все казалось одновременно вечным и разрушающимся. Монументальные залы с арками, уходящими в мрак, создавали впечатление грандиозности, но каждое движение тени, каждая трещина в камне напоминали о зыбкости этой мощи. Казалось, стены могли рухнуть в любой момент, и сама земля под ногами, как будто согнувшись под тяжестью столетий, готова была поглотить пришельцев.

Следом за ними через пролом, чуть медленнее и осторожнее, протиснулась когорта "Vectra". Их лица были напряжены, каждый шаг отдавался тихим эхом в пустых коридорах, словно предупреждая о том, что здесь не место для шумных поступков.

Воздух был густым и холодным, с запахом плесени и чего-то древнего, почти нечеловеческого. Каждый камень, каждый свод напоминал о забытой истории, о тех, кто строил крепость веками назад… и о тех, кто давно уже не дышал.

Они едва успели переступить порог, как их взгляды наткнулись на них. Нежить. Стояла неподвижно, словно каменные статуи, но каждое мгновение дышало ожиданием. Знакомое состояние дремы - тот странный баланс между смертью и жизнью, что инквизиторы встречали не раз.

Но эта… эта была иной. Старые, проржавленные доспехи скрипели при малейшем движении воздуха, словно сами стены пытались предупредить о присутствии чего-то неестественного. Ржавое оружие, которое мертвецы держали в дрожащих руках, казалось нелепым и одновременно ужасающе реальным. Хватка была зыбкой, ненадежной, но в ней таилась угроза, словно доспехи и клинок сами ждали сигнала, чтобы вновь ожить.

Самаэль Дантис сжал рукоять мечей, вглядываясь в пустые глаза под старыми шлемами. В них почти не было жизни, но отблески прошлого, затерянные в глубине, мерцали странным светом. Тэрций Навин сделал шаг вперед, его взгляд холоден и расчетлив. Он знал, что хоть эта нежить и неподвижна, ее дремлющая сила может проснуться мгновенно.

Таллис Валлир поднял руку, чтобы остановить когорту "Vectra", но было уже поздно: самые осторожные шепоты и шаги казались громче, чем могли выдержать эти залы, и тени вокруг начали дрожать вместе с дыханием древней крепости.

Когорта "Vectra" рассыпалась на звенья. Каждый шаг был выверен, каждый взгляд - насторожен. Они двигались по дворам крепости, стараясь не потревожить тех, кто еще дремал в тени древних стен.

Дворы были колоссальны, словно сами горизонты сжались под сводами грандиозных арок и полуразрушенных башен. Каменные мостовые покрывались трещинами, поросшими мхом, а статуи и обелиски, давно забытые временем, наблюдали за ними пустыми глазами, будто предчувствуя грядущий хаос.

Звенья когорты занимали позиции с предельной осторожностью, не спеша, рассеянно огибая проломы в стенах, обрушенные арки и зловещие башенки. В каждом шаге слышалась дисциплина, но за ней сквозила тревога: крепость дышала собственной историей, и эта история могла быть смертельно опасной.

Внезапно холодный ветер пронесся по двору, и где-то вдали за скрипом ржавого металла показалось движение…

- Живые! - прорезал воздух шепот Самаэля, едва успевшего поднять клинок.

Немыслимое произошло. Местные, живые, в странных доспехах из кожи скатов, мехов и тростника, действовали заодно с мертвецами. Их стрелы и дротики зашуршали в воздухе, царапая металл и плоть. Ранения были чаще всего несмертельны, но болезненные, заставляя инквизиторов сжимать зубы и урчать от боли.

Когорта "Vectra" растерялась. Звенья инквизиторов рассыпались в хаотичный поток, пытаясь уклоняться и одновременно отбиваться. А стоящие в дреме мертвецы, - старые, в проржавевших доспехах и с оружием, забытым века назад, начали оживать. Их движения медленные, но уверенные, как будто сама смерть обретала плоть.

Таллис поднял руку, пытаясь организовать защиту, но было слишком поздно. Рожки капелланов, предназначенные для призыва подмоги из окрестностей, прорезали холодный воздух. Их звуки эхом отразились от каменных стен, и вся древняя крепость будто проснулась: ее улицы наполнились нестройным, но грозным маршем мертвых колон.

Вихрь звуков, шорохов, ударов оружия и стона раненых смешался в гулкую симфонию хаоса. Инквизиторы пытались сдержать натиск, но казалось, что сама крепость, вековая и забытая, стала против них, направляя ожившую нежить и живых стражей, словно ловушка, сотканная столетиями.

Инквизиторы из когорты, быстро приходя в себя, начали отвечать залпами арбалетов. Болты засвистели над мостовыми, пробивая доспехи местных живых и ржавые латы мертвецов. Каждый выстрел создавал короткую паузу в натиске, но давал лишь мгновение перед новым натиском.

Капелланы, трубя в рожки, пытались выстроить защитный порядок. Их голоса, смешанные с звуками бронзы и духовых труб, создавали короткие сигналы, к которым пытались прислушаться инквизиторы. Ряд за рядом, звенья медленно формировали полукруги и заслоны, закрывая открытые дворы и проломы.

Редкие вспышки пламени Испепелителей прорезали сумрак дворов и улиц крепости. Огненные лучи ярко отражались от камня, разбрасывали отблески на доспехах врагов и поднимали клубы дыма, который моментально смешивался с гулом пробужденной крепости.

Самаэль, Тэрций и Таллис двигались как единое целое, отдельная спайка внутри хаоса. Натиск мертвецов был неустанным - сотни шагов, скрежет ржавого металла, хрип и шепот старых душ заполняли каждый двор, каждую арку крепости.

Крики и стоны раненых инквизиторов разрывали воздух, дыхание бойцов становилось тяжелым, прерывистым, каждый вдох - борьба с усталостью и болью. Самаэль рассекает воздух парными мечами, их клинки переливаются в слабом свете, отбивая удары оживших мертвецов, прорезая их доспехи и кости.

Тэрций держит щит и меч, отбивая натиск с правого фланга. Его движения точны, расчетливы, каждый удар и блок выверен до долей секунды, но даже ему трудно сдерживать потоки оживших противников.

Таллис Валлир, меч в руках и мерцающее кольцо с треснувшим камнем на пальце, словно подпитывающее его силы, движется по центру спайки. Его клинок сверкает среди хаоса, отбивая удары, пронзая плоть умертвий, кольцо едва заметно мерцает, излучая слабый холодный свет

Каждый удар - шум металла о металл, каждый шаг - тяжелый скрежет камня под ногами. Мертвые продолжают наступать, не ведая усталости, а инквизиторы держатся, словно скалы, в океане безумного натиска.

Трубы продолжали звучать, их металлические ноты рвались над хаосом, отчетливо прорезая гул напирающей нежити. Но мертвые не останавливались, словно сама смерть сотрясала землю под ногами. Каждый шаг оживших отдавался вибрацией, от которой дрожали старые стены и башни крепости.

Своды трещали, камни, покрытые вековой пылью, сыпались вниз, осыпая мостовые и дворы. Крошево падало, смешиваясь с клубами дыма и пылью, образуя густой туман

Несмертный шел быстро. Слишком быстро. Не так, как его слуги - не тяжелой, волочащейся поступью нежити, а решительно, почти стремительно, словно смерть вспомнила, каково это - быть воином.

Валлир, Самаэль и Тэрций замерли на одно короткое, смертельно опасное мгновение.

Они убили его! Несколько дней назад! У старых крипт.

Его тело рухнуло, а душа - они сами это видели - была разорвана между десятками вспыхнувших камней душ, вмонтированных в оружие и доспехи инквизиторов. Пепельные вспышки, резонанс, крик - все было по-настоящему. Окончательно.

И все же он был здесь. Значит, демон внутри мертвого тела успел окрепнуть. Слишком окрепнуть.

Таллис Валлир скрипнул зубами. А Несмертный уже врубился в ряды когорты.

Шестопер работал, как продолжение его воли. Удары сыпались направо и налево, ломая строй, выбивая людей с ног. Щит шел тараном, врезаясь в построение, вминая инквизиторов друг в друга, разрывая порядок, словно ткань.

Один из «белых сюрко» отлетел в сторону, другой рухнул на камень, третий осел на колени, не успев завершить атаку. Несмертный не останавливался ни на миг - следующий удар сбил противника с ног, прижал к старой брусчатке, и маятниковый взмах шипастой булавы оборвал сопротивление, даже не требуя взгляда.

Крики, треск брони, тяжелое дыхание бойцов тонули в скрежете его оружия. Нежить, будто чувствуя хозяина, напирала сильнее. Земля дрожала, камень сыпался со стен, а древняя крепость принимала бой.

Камень в перстне Валлира призрачно блеснул в холодных тенях монументальной крепости. Короткая, почти незаметная вспышка, когда он рванулся вперед. Не крикнул. Не дал сигнала. Просто пошел в бой.

Самаэль и Тэрций двинулись следом, как тень за клинком. Они прорубались через наседающих мертвецов, не останавливаясь, уклоняясь от отравленных стрел и дротиков, что свистели из тьмы галерей и разрушенных балконов. Один шаг - удар. Второй - блок. Третий - рывок. Все лишнее осталось позади.

Несмертный развернулся к ним сразу. Словно ждал.

Шестопер встретил парные мечи Самаэля с глухим, вязким ударом. Сила столкновения прокатилась по рукам, по плечам, по позвоночнику. Самаэль отступил на полшага. Прежняя мощь Несмертного никуда не делась.

Тэрций врезался щитом сбоку, пытаясь сбить ритм, вклиниться, разорвать стойку. Несмертный выдержал. Принял удар, сместился, ответил мгновенно - так же быстро, как тогда, у крипт. Щит Тэрция дрогнул, но не рухнул.

Меч Валлира - точно, без замаха. Кольцо на пальце вновь холодно мерцало, треснувший камень отзывался слабой вибрацией, будто узнавал врага. Удар должен был пробить защиту, но Несмертный повернулся в последний миг, и клинок лишь скользнул по древнему металлу.

Он был все так же силен, как и тогда.

Бой закрутился в плотный, смертельно опасный узел. Парные мечи Самаэля искали бреши, щит Тэрция гасил удары, меч Валлира бил туда, где защита казалась тоньше, но каждый раз Несмертный находил ответ. Его движения были тяжелы, но быстры; грубы, и при этом пугающе точны.

Вокруг продолжал греметь бой, но для них мир сузился до скрежета металла, тяжелого дыхания и холодного, давящего присутствия противника, который не имел права существовать.

Несмертный держался. Отбивал. Парировал. Контратаковал жестко и точно, не давая ни секунды на передышку. Его шестопер срывал удары, щит гасил напор, а каждый ответный выпад был способен сломать строй, если бы строй вообще существовал.

Но шаг за шагом они сдвинули его. Сначала - полшага. Потом еще один.

Несмертный отступил, чтобы получить пространство для маневра, разорвать плотность боя. И именно этого Валлир не позволил.

Таллис наседал, не давая опомниться. Его меч мелькал непрерывно, сталь превращалась в сплошную полосу движения. Мышцы горели огнем, сухожилия ныли, дыхание рвалось из груди яростным, почти звериным ревом. Камень в кольце пульсировал холодом, будто считал удары.

Самаэль рванул сбоку, - резко, на пределе. Парные клинки врезались в защиту, заставляя Несмертного развернуться. Тэрций Навин, не теряя ни мгновения, искал брешь, давил щитом, пытался вклиниться между движениями противника, навязать иной ритм.

И тогда под ногами что-то изменилось. Старые плиты, вытесанные задолго до падения Ассуриана, начали резонировать. Сначала едва заметно - глухой отклик, будто камень отвечал на удары. Потом сильнее. Казалось, пол дышит под ними, поднимаясь и опускаясь в такт бою.

Рядом падали умертвия - одни сраженные ударами троицы, другие - сбитые самим Несмертным. Они мешали, цеплялись, рушили ритм, не давая сосредоточиться только на демоне в мертвом теле. Хаос сгущался.

С треском, похожим на рев разрываемой земли, древний камень ушел вниз. В одно мгновение бой потерял опору - истребители и Несмертный провалились под землю, в черную пасть под крепостью.

Следом посыпались неживые солдаты Несмертного - тела, оружие, обломки камня. Пыль, грохот, эхо падения разорвали пространство, отсекая их от остального сражения.

Крепость снова изменила правила.

Валлир лежал на спине, глядя в черный свод, которого почти не было видно. Воздух был тяжелым, пыльным. В ушах гудело.

Он медленно перевернулся на бок, заставил себя подняться. Камень под ладонью был холодным и влажным. Сверху, через рваный проем, доносились глухие звуки боя - трубы, крики, отдаленный лязг. Мир продолжал рушиться без них.

Просторная зала тонула во тьме. Огромная. Черная. Своды терялись где-то в высоте, и казалось, что сама темнота здесь плотнее обычной.

Самаэль, пошатываясь, поднялся рядом. Сплюнул пыль и кровь, провел ладонью по лицу.

- Живы, - коротко бросил он, больше утверждая, чем спрашивая.

Тэрций поднимался последним. Он оперся на меч, подтянулся, расправил плечи. Щит все еще был при нем. Дыхание ровное - слишком ровное для такого падения.

Глаза постепенно привыкали к мраку.

Часть залы была обрушена. Огромные проломы в полу открывали черную бездну, откуда доносился глухой, ритмичный грохот. Морская вода била о камень, накатывала волнами в подземелье. Внизу пенилась глубина - крепость стояла прямо над морем.

Стены пересекали глубокие трещины. Сквозь них пробивались узкие клинья света - солнечные лучи, прорезающие пыль и дым серебристыми столбами.

В одном из таких лучей кольцо Таллиса едва заметно блеснуло. Треснувший камень поймал свет - и отразил его холодной, почти призрачной вспышкой. На миг показалось, будто тьма отступила на шаг.

Впереди что-то шевельнулось. Грузно. Медленно.

Несмертный поднимался. Он стоял на одном колене, затем выпрямился, будто стряхивая с себя вековую пыль. Камни осыпались с его доспехов. Он расправил плечи, и в этой огромной зале его фигура казалась еще массивнее, чем наверху.

Неспешно. Устрашающе. Он встал в полный рост. Шестопер тяжело опустился на камень. Щит повернулся к ним.

В доспехах древних эпох, каких никто из ныне живущих не видел. Тусклое золото, черное серебро, потускневшая эмаль. Резьба, несущая знаки империй, что умерли до записи первых летописей.

Рядом поднялись еще несколько инквизиторов, рухнувшие вместе с ними в пролом. Отряхнули пыль. Перебороли боль в ушибах и ссадинах. Один из них оттер юшку с носа.

Инквизиторы переглянулись и по немой команде начали образовывать полукольцо вокруг противника.

Несмертный не шелохнулся. Их шаги - лишь ритуал, предшествующий началу.

Глаза его — темные впадины, но в них таился разум, непреложный, холодный, и вечное знание, которое не могут удержать ни плоть, ни смерть.

Слова не требовались. Просто тишина перед бурей.

И буря грянула. Из стали и крика.

Бой - не с нежитью, но с легендой, что не умерла, а затаилась, чтобы в нужный миг вспыхнуть вновь.

Инквизиторы пошли в бой. Сломать бы волю обычного человека, - но не их. Не тех, кто видел глубины кошмара, кто глядел в Огненную Пустоту, и вернулся.

Они не дали ему договорить тишиной.

Валлир шагнул первым. Самаэль ушел влево, клинки уже в движении. Тэрций - вправо, щит выставлен, меч прижат к корпусу. Ни команды, ни крика - только отточенная, выстраданная слаженность.

Они пошли в атаку. Быстро.

Но Несмертный оказался быстрее.

Он сместился почти незаметно - тяжелое тело двигалось с пугающей легкостью. Ребро его щита выстрелило вперед и встретило одного из инквизиторов ударом в шею. Удар был коротким, жестким - человек отлетел, теряя дыхание, ломая порядок. Несмертный уже разворачивался.

Щит пошел по дуге, намереваясь смести второго, сбить с ног, вмять в камень. Но тот успел. Перехватил край, вцепился обеими руками, вложил весь вес, пытаясь остановить таран. На миг они замерли - человек и мертвый воин из давно умершей эпохи, сцепленные в силе.

Несмертный просто отпустил щит. И в то же движение вложил взмах шестопера.

Удар был сверху, короткий и тяжелый. Инквизитор рухнул без звука, его хватка ослабла, тело обмякло и скользнуло по камню. Шестопер описал дугу, стряхивая инерцию.

Валлир уже был рядом. Кольцо на его пальце вспыхнуло холодной искрой, когда он врезался в дистанцию. Самаэль - с фланга, клинки крест-накрест. Тэрций - в центр, щит снова поднят, несмотря на удар.

Несмертный принял их. Меч прошуршал из ножен, на место щита. Сталь ударилась о сталь. Искры вспороли темноту. Морская волна глухо ударила внизу, будто подчеркивая ритм боя.

Теперь это уже не был натиск. Это была схватка на расстоянии дыхания. И каждый следующий удар мог стать последним.

Самаэль - в танце разрезающей тьму смерти.

Он двигался вихрем. Двойные клинки блестели в узких лучах света, прорезающих зал. Рубил, отскакивал, разворачивался и снова бил, будто все это было выверенной партитурой. В каждом движении - эстетика ярости, холодная красота отточенного убийства. Он не просто атаковал - он рисовал смерть в воздухе.

Таллис - иначе. Он не уходил. Не скользил. Не играл с дистанцией. Он шел в лоб.

Каждый шаг, как удар колокола. Глухой, тяжелый, неизбежный. Меч опускался без суеты, но с такой силой, будто хотел не разрезать, а сокрушить саму волю противника. Он молчал, но его натиск говорил громче любых слов. Упрямство, ставшее плотью.

Тэрций держал центр.

Щит его работал как стена. Он не метался и не давил, он контролировал. Каждое движение - экономное, точное. Он гасил удары, переводил их в сторону, ловил шестопер на кромке щита, тут же отвечая коротким, жестким выпадом меча. Его дыхание было тяжелым, но ровным, - воин, считающий секунды, а не удары.

Несмертный не уступал ни пяди. Он выдерживал вихрь Самаэля, принимал лобовые удары Валлира, ломал ритм Тэрция. Его движения были тяжелыми, но пугающе быстрыми. В них не было сомнений, только хищная целесообразность.

Самаэль ударил сверху - клинки крестом. Таллис в тот же миг пошел снизу, целя в корпус. Тэрций шагнул вперед, закрывая пространство щитом, готовый вдавить противника в трещины каменного пола.

И именно тогда Несмертный изменил темп.

Щит Тэрция принял удар шестопера, но в ту же секунду меч Несмертного скользнул по кромке, срезая угол защиты. Он прошел сквозь строй - не силой, а точным расчетом.

Двойной хлест. Хлесткий удар справа обрушился на Тэрция Навина, выбивая воздух из груди, ломая стойку. Щит дрогнул, тело качнулось. Камень под его ногами отозвался гулом.

Самаэль уже разворачивался, Валлир рвался закрыть брешь.

Навин сделал несколько шагов вперед, будто и не теряя свой темп. Будто еще не осознавая что произошло.

Его левый бок был вспорот глубокой уродливой раной, через которые виднелись надломанные кости. Страшная, пульсирующая рана на черепе, заливала лицо кровью.

Осознание промелькнувшие в его голубых глазах, казалось слишком запоздало.

Шаги стали неуверенными. Спутанными. А вскоре ноги и вовсе не поднялись от земли. Тэрций Навин завалился к ногам ошарашенных потерей Таллиса и Самаэля.

Несмертный не дал тишине оформиться. Он почувствовал слабость. И бой стал еще тяжелее.

Он рыкнул. Не голосом, но сотрясением самой сути, будто отзвуком кометы, пересекающей Небытие. И пошел в наступление.

Черная зала дрожала от силы боя.

Отблески камней душ вибрировали, как живые. Каждое движение меча Несмертного - как треск мира. Удар, и тьма рассыпается, будто сама Бездна обнажает клыки. Он бил так, что воздух сползал с кости.

Так, что отблески света тухли на камне.

Самаэль Дантис вытянул вперед левую руку. Камни душ на его наруче засветились пепельно-белым пламенем, с потрескиванием, будто догорала старинная свеча.

Мечи Таллиса звенели, когда он пробивал защиту. Одна из атак - направленная с разворота - вонзилась в плечо Несмертного, прорезав доспех.

Несмертный ответил вдвое мощнее. Его меч рассек пространство рядом с Самаэлем. Камни душ вспыхнули слишком ярко, и один из них лопнул, рассыпавшись пеплом.

Танец смерти начался вновь. Но на исходе сил, когда Таллис уже чувствовал, как его мышцы разрывает боль, когда Самаэль пошатывался, почти слепой от боли и ярости, пришла последняя возможность.

Несмертный повернулся, чтобы добить Самаэля. Увлеченный. Ошибся.

Таллис ловит удар на перекрещенные клинки, меча и кинжала, пятится, стиснув зубы. Мгновение, и меч Несмертного хлещет по воздуху.

Самаэль едва уходит в сторону, даже воздух разрывается, каменные плиты расходятся трещинами.

Они больше не думают. Движения инстинктивны. Животные. Опрокинутые в пределы выживания.

Таллис отвечает ударом в плечо - звон, искры, но клинок умертвия вновь перехватывает.

Самаэль опускает камень душ на рукоять - разряд уходит в лезвие, пронизывает плоть Несмертного, едва не выворачивая сустав. Но тот будто не замечает.

Они устают. Он - нет.

Самаэль падает на колено. Несмертный - разворачивается к нему.

Он начинает танец смерти, искаженный и страшный. Как будто когда-то видел и запомнил движения мастеров, но переиначил, исказил.

Он бьет - клинок вскрывает воздух над плечом Самаэля, тот уходит в последний момент, но теряет равновесие. Следующий удар мог быть последним.

Таллир рвется вперед, вложив все. Все - в один удар. Не просто сила - воля, отчаяние, призыв тысячи имен демонов, известных ему.

Меч - с хриплым гулом пронзает пустоту. Голова Несмертного срезается чисто. Отсечена - будто клинок прошел по чернильной воде.

Тело еще стоит. Руки еще держат оружие. Медленно оседает, как падающее древо.

Тишина. Звук падает, как прах от вспыхнувших камней душ.

Таллис тяжело дышит. Самаэль стоит на коленях, облокотившись на мечи.

Перед ними - труп. Безголовый. Но живой. Из срезанной шеи сочится густая, вязкая, черная кровь, как смола. А в голове, что лежит на камне, все еще теплится взгляд.

Губы шевелятся. Без звука. Без дыхания. Но с ненавистью, которую нельзя убить.

Таллис оглядывает залу. Часть потолка, с теми же схемами что они обнаружили под криптами. Обвалившийся в проломы в полу и исчезнувшая в морских глубинах. Дальняя стена почти обрушена. Покрыта сеткой глубоких трещин, через которые бьет свет.

По винтовым ступеням примыкающим к зале с обеих сторон слышны быстрые шаги. Под полом гудит ненасытное море.

Лорд Тэссарон в сопровождение приора Арна Таллира и Тираса Анувиэля, уверенной поступью проходит к черному пьедесталу в центре залы. Ложит в центральную нишу круглую сферу. После некоторых, понятных только ему действий, сфера начинает испускать призрачный свет. Достаточно сильный, чтоб коснуться своими лучами схем над головой собравшихся инквизиторов когорты “vectra”, и истребителей Серого Трона.

Лучи от сферы, ложаться в ниши на потолке. Рисунок света, вырисовывается в некое подобие звездной карты. Неполной, неточной из-за обвалившейся части мозаики.

- Всех скрипторов сюда! - бросил Тэассарон, завороженно рассматривающий искрящийся рисунок. - Мне нужна расшифровка! Исполняйте!

- Как прикажете Лорд-Инквизитор, - приор Арн Таллир, резко, по-солдатски, кивнул.

Глава 16: Мудрость толпы

Глава шестнадцатая: Мудрость толпы

- …почти два месяца мы гоняли местных по зыбким руинам, - хохотнул Анувиэль, но смех вышел сухим. - Демон, что хозяйничал там, разожрался до такой силы, что подчинил себе дикарей. И те пытались его защищать! Представляешь? Шли плечом к плечу с умертвиями.

Он сплюнул в сторону.

- А сколько там было гнусных стрел и ловушек… Мы тогда многих хороших парней положили.

Веселость окончательно исчезла из его голоса.

- Зато после того проклятого острова Тэассарон поутих. Говорят, года три его никто не видел. Только адъютант носил еду в Нижние Залы Архивариата. - А большую часть скрипторов он тогда согнал на расшифровку и картографирование той схемы, что увидел в Звездной Зале.

Утро застыло в вязкой, серой мгле, словно само не решалось сделать вдох. Город шумел, но это был не обычный шум. Он был натянутым, звенел, как тетива, готовая лопнуть.

Проповедь шла уже добрый час, и с каждым новым словом пастора Ансейона толпа плотнела. Люди, вчера еще бродившие вялые, изможденные, сегодня стояли с горящими глазами. Голод делает человека мягким… но вера делает его твердым. А вместе они превращают его в оружие.

Эмануэль и Тирас Анувиэль наблюдали издали. Стояли в тени заколоченной лавки, под покосившимся козырьком, что осыпался серой известью так, словно Виллок сам выцветал вместе со своими жителями.

Оба неподвижны. Оба бесстрастны. Оба судьи.

Они знали этот огонь слишком хорошо.

Проповедь пока еще не переросла в фанатизм. Еще не дрожали руки, еще не рвалось в голосах слово «ересь», еще пастор говорил о стойкости, вере, испытании, о нисхождении света Элиона.

Но напряжение было почти осязаемо. Как запах смолы перед пожаром.

Как шепот толпы, готовой перейти в крик.

Ансейон стоял на ступенях, подняв руки к небу, и голос его стал глубже, увереннее. Он говорил о том, что «Свет Элиона не оставит Виллок», что «искушения обращены лишь на тех, кто отступает». Что «праведные будут вознаграждены», а «заблудшие - услышаны».

И в каждом его слове слышалось: Мы - праведные. А кто-то рядом - нет.

Верракт видел, как в толпе перемигивались женщины - те, что вчера шептались об исчезающих детях.

Как молодые стражники, покачивая копьями, внимали словам пастора с тем особым выражением, что бывает у голодных людей, которые наконец нашли кого винить.

Как старики, дрожа руками, тянулись ближе к раздаче хлеба и похлебки, и как взгляд Ансейновских служек задерживался на тех, кого они считали «недостойными».

Словно город раздваивался: на спасенных и подозреваемых.

Анувиэль тихо произнес, не поворачивая головы:

- Размежуются, на верных и неверных и начнут жрать друг друга. Обвинят друг друга во всех бедах…

Толпа загудела, когда пастор завершил очередную фразу. Ансейон говорил о том, что Элион «испытает каждого»… и каждый взгляд, обращенный к соседу, значил уже больше, чем просто любопытство.

- Достаточно назвать пару имен, - тихо сказал Тирас, - и город взорвется.

Верракт прищурился. Он видел, что пастор Ансейон тоже понимал.

Понимал силу толпы. И видел, как он, - осторожно, но все же - учится управлять этой силой. Или может очень искусно скрывает умение.

Но пламя веры - это пламя. Оно не знает половин.

Толпа снова выкрикнула что-то одобрительное пастору.

- Проблема в тех, кто хочет ее увидеть, - сказал Эмануэль. - Даже если ее там и вовсе нет.

Но его внимание отвлекло другое - Гвидо Ансаранд. Тот сегодня не пробирался через толпу, стремясь поближе к пастору. Он стоял позади - смиренно, тихо, с опущенной головой и руками, сложенными под поясом. Поза монаха, не лорда.

Вера давно пустила в нем корни. Верракт заметил это еще в их первую встречу.

Анувиэль смотрел холодно и жестко. В его взгляде читалась усталая неприязнь к происходящему - слишком много раз он видел, как «Свет» превращается в губительное пламя. И он знал симптомы.

Знал их и Верракт.

- Зерно из Епархии привезли вчера, - вполголоса произнес приблизившийся Валлир, он с неприязнью бросил взгляд на площадь. - Чистое, спелое. Ни порчи, ни гнили.

Он усмехнулся, сухо:

- Намоленное.

Потом снова посмотрел на площадь. Поднял взгляд туда же куда смотрел и Верракт. На круглый витраж в церковной башенке. Пестрая мозаика блестела на солнце. Намытая. С нее впервые за долгое время смыли вековую пыль. Верракт не помнил, чтоб Сияние Элиона так блестело с первого дня как прибыл в Виллок.

Крылья его горели, но пламя будто было соткано из слепящего Света. В руках неизменный молот с ореолом святости и чистоты. У ног воина распростертая демоническая тварь. Грудь ее разорвана, будто опаленна изнутри воплотившимся в Элионе Светом.

- Воздух как марево, прет серой и железом… - изуродованное шрамом лицо Таллиса исказил звериный оскал. Он будто нутром чувствовал присутствие демона. Явственно, как ощущают ожог на теле.

- Знать бы наверняка, - вполголоса протянул Верракт. - Раздачи зерна все нет и нет, - будто сам себе и ответил. Пустые амбары - удобная искра для проповеди…

Он шагнул из-под нависающего козырька лавки, оставив Анувиэля и Валлира в тени, и направился к Гвидо, мягко разрезая толпу плечом.

- Ваша поза говорит о смирении перед своей участью… или о просьбе о помощи у божественного, - вкрадчиво произнес Верракт, подходя к Гвидо. Голос его был холоден, почти безжизненен, - ни намека на сочувствие.

Гвидо бросил на него взгляд - тяжелый, мимолетный. Устал, отметил Эмануэль. Сломлен не физически, а внутренне.

- Зерно прибыло, но раздавать не спешат? - уточнил Верракт, становясь рядом. На фоне толпы он выглядел чужеродным. Фигура, которая никак не относится к религиозному пылу вокруг, но все же сохраняет ледяное подобие почтения к верующим и пастору Ансейону.

На месте Ансаранда, или того кто управляет городом, Верракт поспешил бы накормить толпу как можно скорее. На окраинах участились погромы и открытые мятежи. Окрестности продолжали горели и разорятся, будто в них осталось что разорять.

Гарнизон был рассредоточен по городу и задействован в подавлении беспорядков. Толпа осаждала дворец Манрека. Пока мирно. Требуя от лорда решительных действий и хлеба. А командир Ансаранд здесь. У церкви.

Будто молитва действительно стала для него важнее долга.

- Случилось… - голос Гвидо дрогнул, лишившись солдатской прямоты. Из него ушла вся твердость. Он будто подбирал слова… или думал, как это сказать. - Непредвиденное…

Зерно ведь действительно доставили - Сэйдул и Валлир лично проследили за разгрузкой в амбарах лорда Манрека Туралиона.

Что же могло пойти не так? Но Гвидо не успел договорить. Площадь разорвал звон тревожных колоколов. Стража, стоявшая в толпе, вскинулась и бросилась на зов. Гвидо резко обернулся, глаза вспыхнули тревогой и, не произнеся ни слова, поспешил вслед за своими людьми.

С другого конца площади уже бежали новые отряды стражников.

Паства сперва не поняла, что происходит. Но, заметив движение оружных, сама потянулась за ними - медленно, хмуро, с шепотом тревоги - в сторону крепости лорда Туралиона.

Площадь вздрогнула, будто под ней прошелся невидимый разлом.

Сначала - тревожный гул. Потом - крики. Кто-то побежал, кто-то толкнул соседа, и толпа, еще мгновение назад единая в своей набожной сосредоточенности, рассыпалась на десятки направлений, но все они тянулись к одному: к особняку лорда Туралиона.

Колокола били часто, без разбора, захлебываясь.

Стража прокладывала себе путь грубо, щитами и древками копий. За ними, ремесленники, женщины, подростки.

Верракт видел больше.

В толпе мелькнуло лезвие, спрятанное в рукаве. Чья-то ладонь слишком крепко сжимала камень. Двое мужчин обменялись коротким кивком - не как соседи, а как те, кто ждал сигнала.

Город больше не был толпой. Он дробился на узлы.

Верракт замедлил шаг. Его взгляд выцепил иное, - узкую, затененную щель между домами, куда не падал ни солнечный луч, ни тревожное внимание бегущих.

Сырая стена, плесень, отблеск воды в выбоине мостовой. Молодой стражник сидел, спиной опершись о камень, будто просто решил передохнуть. Голова его была склонена набок. В груди - сапожный нож. Рукоять торчала неловко, слишком бытово для героической смерти.

Кровь стекла тонкой полосой и уже подсыхала. Верракт остановился на мгновение.

Лицо было знакомым. Юное, еще не до конца потерявшее подростковую мягкость. Тот самый - из первых дней. Тогда он стоял у ворот, слишком рьяно проверяя документы и краснея от собственной важности. А потом, от помощи в избавлении округи от ведьмы.

Теперь важности не осталось. Верракт смотрел без выражения. Не приблизился.

Просто отметил: удар снизу вверх. Близко. Почти в упор. С площади у дворца донесся новый крик. Уже не тревожный - яростный. Город уже собирался жрать самого себя.

Крепость лорда Манрека была серокаменной, приземистой. Небольшой замок, скорее укрепленный дом. Три этажа, обнесенные двухметровой стеной, которая вряд ли выдержала бы настоящую осаду. Манрек всегда полагался на городские стены, а не на свои.

С фасада дом защищала лишь тяжелая кованая решетка с острыми кольями. Ворота уже свалены, и толпа прорвалась во дворец.

Стражи едва удалось удержать остальных. Менее рьяных

Люди бесновались, словно преобразованная в плоть буря: кричали, толкались, кто-то пытался перелезть через решетку, кто-то хватался за прутья и яростно раскачивал конструкцию, пытаясь вырвать ее из каменных гнезд.

Надрывный колокол над башней бил тревогу так часто, что казалось, металл вот-вот треснет.

На противоположной стороне кипящей массы Гвидо собирал солдат. Гарнизон Виллока оказался разорван надвое этой человеческой волной и теперь был в опасной близости от того, чтобы просто исчезнуть под ее ногами.

Верракт и Анувиэль пытались протиснуться через плотную, хрипящую толпу, направляясь туда, где зародилось волнение. К складам лорда Туралиона. Там, как они видели с расстояния, гудел отдельный узел людей, окруженный стражниками, пытавшимися удерживать агрессию внутри.

Толпа сдавила площадь так, что воздух стал вязким.

На ступенях дворца Манрека появился Дарион Ансейон. Он не поднимал рук, не кричал - просто стоял. И на миг показалось, будто шторм споткнулся о его фигуру. Но это было лишь поверхностное затишье. Внизу продолжали гудеть, перекликаться, толкаться. Море не стихло - оно искало, где прорваться.

Верракт и Анувиэль снова попытались прорезать людскую стену, но их тут же отбросило назад.

Чья-то рука вцепилась в рукав.

- Господин… - сержант Йорвас запнулся, будто слова давались ему труднее, чем бой. Верракт бросил на него мимолетный взгляд и продолжил искать соратников в людском море.

- Да я… я солдат. Многое повидал. И на службе, и на войне… - он сглотнул, собираясь с духом. - Уходили бы. Не рады вам в Виллоке.

- Это мы поняли еще пару дней назад, - сухо ответил Эмануэль, не сводя глаз с толпы. Его плащ до сих пор пах пожарищем. Он пытался различить среди качающихся спин Тираса и Талиса. Безуспешно.

- Да нет же… - Йорвас упрямо дернул его за рукав. - В городе назревает что-то. Рванет. Уже вот-вот. Все это чуют.

И это ощущение сгущалось, как тот рваный туман что подползал к крепости лорда Манрека со всех сторон. Стелясь по мостовой, обнимая сапоги, цепляясь за края плащей.

- У меня в казарме половина приходские. Судачат. Говорят, проклятие это вы принесли. Чем больше вас, тем больше бед. Я по-доброму… - он понизил голос. - Ушли бы. Все равно ж доберутся.

Могло бы прозвучать как угроза. Но Йорвас не угрожал. Он предупреждал.

- Мы здешние. Город наш. Нам идти некуда. А вы… вы бы убрались. Мы уж сами разберемся. Глядишь, наладится.

Верракт понял, что потерял Анувиэля и Валлира. Те растворились в людском месиве.

Туман подполз ближе. На миг, сквозь гул, ведьмолов различил шепот. Тонкий. Едва уловимый, как наваждение. Как скрежет ногтя по стеклу.

Он резко повернулся к сержанту:

- Сержант, возьмите себя в руки! Соберите людей! Всех, кого сможете поставить на строй.

В голосе не было паники, но он прозвучал необычайно резко для Верракта.

- Немедленно.

На ступенях дворца началось движение. Из распахнутых дверей вываливались люди. Не толпа, а уже сброд, сорвавшийся с цепи. В руках - факелы, вилы, топоры. Среди них несколько гвардейцев в цветах Туралиона. Без строя. Без приказа. Без прежней выправки.

Их лица были перекошены - не яростью даже, а странным, лихорадочным облегчением. На дворцовую террасу выволакивали лорда Манрека.

И от этого зрелища даже Верракт обомлел...

Глава 17: Осколки богов

Глава семнадцатая: Осколки богов

Двадцать девять лет назад.

Он стоял посреди безмолвной равнины, где ветер столетиями перетаскивал барханы, будто перелистывал страницы забытой летописи. Город, некогда обнесенный мощной стеной, теперь едва угадывался под тяжелым медным песком. От оборонительного пояса остались лишь изломанные гребни кладки, словно ребра древнего зверя, погребенного в пустыне.

По своему замыслу он напоминал священные города Урша и Акадеша. Но время стерло имена богов, которым он был посвящен.

Когда-то стены были сложены из обожженного кирпича, скрепленного смолой и известью. Их поверхность покрывали барельефы: крылатые быки с человеческими лицами, процессии жрецов, спиральные символы солнца. Теперь же ветер выгрыз из них узоры, оставив лишь смутные очертания.

Главные врата - широкая арка, некогда облицованная лазуритовой плиткой, погрузились в песок почти до половины. Если отгрести дюну, можно увидеть следы кованых створок и проржавевшие петли величиной с ладонь.

В самом сердце города возвышается ступенчатая башня - зиккурат, но не столь высокая, как у Тэмэн`Ан`нки. Ее ярусы оплыли, края скруглились, но форма все еще угадывается. Верхний храм давно обрушился; на его месте провал, ведущий вглубь.

Внутри прохлада. Каменные коридоры спускаются спиралью, все ниже и ниже. Стены покрыты клинописью, ряды символов, описывающих договоры с небесными светилами или клятвы царей. Плиты местами треснули, и из трещин сочится мелкий песок, шурша, как шепот.

Под городом простирается сеть тоннелей. Они вырублены аккуратно, с расчетом на вентиляцию и отвод воды.

Одни ведут к подземным цистернам, круглым залам с купольными сводами. На стенах еще видны следы синеватой штукатурки.

Другие, к складам, где в глиняных амфорах когда-то хранили зерно и масло. Амфоры лежат разбитыми, а их осколки покрыты соляной коркой.

Самые глубокие ходы уходят в темные залы с колоннами. Колонны толстые, с капителями в форме раскрытых цветов. Там воздух густой и неподвижный.

Некоторые тоннели засыпаны, но иногда ветер открывает входы, словно случайно приподнимает завесу.

Главный подземный зал - прямоугольный, с восемью колоннами. Потолок поддерживается балками из окаменевшего кедра. В центре, каменный алтарь или трон, его трудно различить. Поверхность гладкая, отполированная прикосновениями тысяч рук.

По углам, ниши с вырезанными в них фигурами. Лица статуй стерты, но позы величественны: руки сложены на груди, головы чуть склонены. Когда свет факела касается стен, кажется, что тени шевелятся.

Днем над руинами стоит тишина, нарушаемая лишь шорохом песка. Ночью луна серебрит обломки кирпича, и зиккурат отбрасывает длинную тень, похожую на черный клин.

Иногда ветер, проходя по пустым тоннелям, издает протяжный гул, будто древний город все еще пытается говорить, но слова его рассыпаются вместе с песком.

Над древним городищем теперь кипела жизнь, грубая, пыльная, суетливая.

Медный песок был срезан террасами. Там, где еще недавно барханы скрывали руины, теперь тянулись ряды палаток из плотной парусины. Центральный шатер, - высокий, с двойным пологом, служил штабом раскопок. Внутри столы, заставленные глиняными табличками, обломками барельефов, аккуратно разложенными чертежами подземных ходов.

По периметру стояли деревянные навесы, под которыми мастера сортировали находки. Каменные блоки, исписанные клинописью, складывались в штабеля. Мелкие предметы, печати, амулеты, осколки керамики, аккуратно оборачивались тканью и заносились в реестры.

В раскопах возвышались массивные деревянные краны, колесные воротá с лебедками. Рабочие, ступая внутри огромных колес, вращали их собственным весом, и веревки медленно поднимали тяжелые плиты из недр. Балки скрипели, канаты натягивались, песок осыпался вниз мягкими струями.

Некоторые шахты укрепили брусьями. Над глубокими колодцами были сооружены треноги с блоками, через которые поднимали корзины с грунтом. Все выглядело грубо, но продуманно.

Сотни местных рабов, выкупленных Орденом у их хозяев на время работ, копали, таскали, поднимали. Их кожа блестела от пота и песка. Цепей не было, лишь клейма на плечах и тяжелые взгляды надсмотрщиков.

Над ними стояли люди местного владыки, в черных или темно-красных одеяниях, с короткими копьями и плоскими щитами. Они подчинялись своему господину - энси Бел-Эттару из рода Нарам-Или.

Энси, - древний титул городского владыки, хранителя стен и посредника между людьми и богами. Бел-Эттар не носил короны; лишь тяжелый золотой обруч и плащ с вышитым солнечным диском. Его воины держались особняком, внимательно наблюдая за тем, чтобы Орден не выходил за оговоренные пределы… и чтобы рабы не сбежали.

У самого края лагеря возник стихийный рынок. Предприимчивые купцы из ближайших поселений раскинули тенты, продавая воду в запечатанных мехах, лепешки, сушеное мясо, пряности и амулеты «от древних духов пустыни».

Здесь же можно было купить грубые инструменты, запасные веревки, свечи и даже поддельные «артефакты», якобы найденные в песках. Вечером рынок гудел: спорили на разных языках, обменивались слухами, играли в кости.

И над всей этой суетой белые сюрко инквизиторов.

Они стояли на краях раскопов, на платформах, на деревянных настилах. Белая ткань резко выделялась на фоне охры и меди пустыни.

Их лица были спокойны, сосредоточены.

Орденские специалисты, в более скромных одеждах, с кожаными футлярами для инструментов, работали рядом с находками. Они знали, что ищут. Не просто древний город, а конкретный зал, конкретную печать, конкретную надпись.

Когда рабочие натыкались на резную плиту, раздавался резкий окрик. Работу останавливали. Песок снимали кистями, осторожно, почти благоговейно. Любая трещина, любой скол, карались штрафом, а иногда и плетью от людей энси.

Инквизиторы следили, чтобы никто из рабов не спрятал мелкую находку. Каждый предмет проходил через их руки. Некоторые таблички они забирали сразу, не занося в общий список.

Пыль висела в воздухе. Скрипели краны. Гул голосов смешивался с ударами кирок.

Но временами наступала странная тишина, когда из глубины очередной шахты поднимали нечто большое и покрытое письменами.

Тогда даже люди Бел-Эттара невольно осеняли себя знаками своих забытых богов.

А инквизиторы в белых сюрко переглядывались. Они знали: под этим городом лежит не просто история. Там скрыто то, что не должно пробудиться раньше срока.

Спуск начинался в провале верхнего яруса зиккурата.

Сначала аккуратно вытесанные коридоры. Камень сухой, плотный, стены покрыты клинописью, ряды знаков уходят вдаль, как воинский строй. Потолки низкие, чтобы входящий склонял голову. Воздух здесь еще теплый, пахнет пылью и древней известью.

Потом первая лестница. Широкая. Слишком широкая для подземелья.

Ступени истерты так, будто по ним столетиями сходили процессии. Каждая плита, цельный блок, уложенный с пугающей точностью. По краям барельефы: процессия жрецов, фигуры с поднятыми руками, крылатые существа, держащие солнечные диски. Лестница уходит вниз прямым маршем, без изгиба, будто предназначена для царского шествия, а не для скрытого хода.

Факелы гаснут быстрее, чем хотелось бы. Воздух становится влажным. Дальше, - залы.

Первый из них еще цел. Прямоугольный, с двумя рядами массивных колонн. Капители в форме раскрытых лотосов. Пол выложен плитами, между которыми проступают тонкие трещины. Если прислушаться снизу слышен глухой шум воды.

За ним переход. Коридор вдруг обрывается в пещеру. Каменная кладка заканчивается ровной линией, а дальше начинается живая скала. Своды естественные, изъеденные водой. Подземная река прорвала себе путь, смыла часть стены, вымыла основание зала. Теперь рукотворные колонны стоят вперемешку со сталактитами, будто соревнуются с природой в причудливости форм.

Здесь вода. Она медленно течет по древнему полу, покрывая его зеркальным слоем. Местами целые участки зала затоплены. Колонны отражаются в черной глади, уходя вниз, в глубину. Некоторые уже накренились, их основания подмыло. Каменные блоки лежат в воде, как утонувшие алтари.

Чем дальше, тем больше дворцовой нелепости в этом подземелье.

Еще одна лестница, но уже не маршевая, а двусторонняя, с широким пролетом и центральной площадкой. Как в царском дворце. Перила когда-то были облицованы плитами из полированного камня, теперь они покрыты налетом и влажным мхом. Свод над лестницей настолько высок, что свет факелов теряется, не достигая потолка. Тьма там не просто отсутствие света, она кажется плотной, вязкой.

Спустившись ниже, оказываешься в зале, который больше похож на тронный. Он огромен.

Колонны толщиной в три человеческих обхвата уходят вверх, растворяясь во мраке. Их вершины не видны. Пол частично обрушен, река вымыла основание, и теперь часть зала превратилась в подземное озеро. Вода тиха, но где-то в глубине слышен постоянный гул течения.

Стены здесь украшены рельефами, но вода стерла лица фигур. Остались лишь силуэты: цари, склоняющиеся перед чем-то высоким; фигура на троне; круг над ее головой, - не солнце, не луна.

В дальнем конце еще один проем.

Не дверь, а арка высотой с городские ворота. Она ведет в естественный лабиринт пещер. Там уже нет строгой геометрии, ходы искривлены, пол неровен, потолок нависает острыми зубцами камня. И все же среди природной хаотичности видны вкрапления рукотворного: ступени, врезанные в скалу; обломки плит; остатки облицовки.

Подземная река здесь становится шире. Она разливается, образуя затопленные галереи. Вода скрывает часть древних лестниц, и только верхние ступени выступают из темной поверхности. Где-то под водой продолжается архитектура, коридоры, своды, колоннады, но увидеть их можно лишь по искаженным отражениям.

Иногда кажется, что весь этот комплекс строился как дворец, который намеренно опустили в недра земли.

Слишком просторные залы. Слишком величественные лестницы. Слишком много пространства для того, что должно было быть тайным.

И чем глубже спуск, тем яснее ощущение: река не разрушила это место. Она лишь вскрыла то, что должно было оставаться скрытым.

Впереди шел Ашур Анкх'анун'Сетра. Он двигался так, будто эти коридоры были ему знакомы. Не по памяти, а по чувству. Ни резких жестов, ни лишнего шума. Шаг, пауза. Взгляд вверх, вбок, на пол. Пальцы едва касаются стены, проверяя швы кладки. Там, где другие видели просто рельеф, он замечал едва различимую щель.

Камень здесь не был мертвым. В узких переходах то и дело попадались углубления, слишком правильные для украшения. В одной стене Ашур остановился, провел по рельефу ладонью и тихо указал на трещину между двумя фигурами. Изнутри, в темноте, блеснуло металлическое острие.

- Не прикасаться к барельефам, - произнес он негромко.

Механизмы все еще жили. В одном из коридоров из стены торчал обломок древнего копья, - ловушка сработала когда-то давно. В другом, в глубине ниши угадывались темные отверстия стрелометов. Их деревянные рамы сгнили, но бронзовые пружины, скрытые в камне, еще держали натяжение. Стоило нажать на неправильную плиту и зал наполнился бы гулом, свистом и смертью.

Пол тоже был обманчив. Несколько плит отличались оттенком, чуть более темные, чуть менее истертые. Ашур обходил их, не глядя вниз, будто заранее знал.

Одна из таких плит вела в яму. Колья на дне давно сгнили, но внизу все еще лежали кости. Человеческие и чьи-то еще, длинные, с изогнутыми суставами. Подземная влага превратила их в сероватую массу, не до конца распавшуюся.

Следом шел Арн Таллир, молодой капеллан когорты «ferrumma». Он ступал осторожно, почти копируя движения Ашура. Его рука невольно время от времени касалась наплечника. В прошлой гробнице он запомнил глухой грохот камня, внезапную тень, удар, от которого в глазах потемнело. Плита сорвалась сверху, разбившись о край доспеха. Если бы не рывок в сторону, остался бы без руки. Теперь каждый потолок казался угрозой. Каждая трещина - предупреждением.

Он прислушивался к шорохам, к далекому гулу реки, к эху собственных шагов. Шептал что-то беззвучно, одними губами.

За ним - Лорд-Инквизитор Эрнан Тэассарон. Он шел медленнее остальных. Его факел задерживался у каждой надписи, у каждого символа. Он касался клинописи тонким металлическим стержнем, будто считывая ее ритм.

Стены в этом зале были исписаны сплошь. Ряды знаков тянулись от пола до свода. Некоторые символы повторялись, круг, пересеченный вертикальной чертой; фигура на троне; три волнистые линии под ним.

Эрнан смотрел вверх, туда, где колонны растворялись в темноте.

Последними двигались четверо инквизиторов в белых сюрко. Белая ткань в подземном мраке казалась призрачной. Их лица были скрыты тенью капюшонов. Руки лежали на рукоятях мечей. Они не отвлекались ни на письмена, ни на архитектуру. Их задача - охрана. Если что-то пробудится, если механизм сработает, если из воды поднимется то, чему не место среди живых, они ударят первыми.

И еще двое, щитоносцы Черного Храма. В черных одеяниях, с ростовыми щитами, закрывающими их от подбородка до колена. Щиты тяжелые, обитые металлом, с темным знаком Храма в центре. Они шли молча, тяжелым размеренным шагом, словно сами были частью стены.

Когда впереди открылся очередной зал, тот самый, где дворцовая лестница спускалась к затопленной галерее, отряд остановился.

Вода тихо колыхалась, отражая огонь факелов. Верхние ступени лестницы выступали из черной глади, дальше все уходило под поверхность. По обе стороны возвышались колонны, их вершины тонули во мраке.

Где-то в глубине, за пределами света, раздался звук. Будто огромный камень медленно сдвинулся со своего места.

Ашур поднял руку, и отряд замер. Он говорил негромко, но его голос легко проходил сквозь влажный воздух подземелья. В нем звучал акцент Акадеша - мелодичный, тягучий, но твердый, без малейшей неуверенности.

- Здесь, - он указал носком сапога на едва заметную трещину в полу. - Обойти. Ложная плита. Под ней пропасть… и скорпионы были.

Он слегка усмехнулся уголком губ.

- Скорпионы давно мертвые. Но если упадете ноги переломаете. И воды наглотаетесь.

Инквизиторы молча перестроились. Щитоносцы Черного Храма ступили первыми, проверяя край щитами. Плита и правда чуть просела под тяжестью металла. Вода едва заметно протиснулась между щелей. Внизу глухо откликнулась пустота.

Ашур Анкх'анун'Сетра когда-то был меджаем, - стражем границ Акадеша. Меджаи не носили тяжелых доспехов. Они знали песок, тени, следы на камне. Их посылали туда, куда не отправляли армии: за вражеские стены, в шатры мятежных наместников, в караваны контрабандистов. Разведчики. Диверсанты. Невидимые ножи местных царей.

Орден увидел в нем большее. Не просто умение выживать. А способность читать пространство. Чувствовать угрозу до ее проявления. Теперь он был карающим перстом Длани Серого Трона.

И шел так, будто сам Серый Трон смотрел его глазами.

Коридор сузился, затем внезапно расширился. Каменная кладка вновь стала безупречной. Ровные швы, тщательно подогнанные блоки. Природные пещеры остались позади. Здесь все было продумано.

Они вышли в залу полумесяцем.

Она раскрывалась перед ними, как гигантская каменная чаша. Стены изгибались плавной дугой, уходя в стороны. Потолок поднимался высоко, и свод тонул во мраке. Факельный свет едва достигал середины высоты.

В центре стоял трон. Не массивный, но величественный. Высеченный из единого блока темного камня. Спинка поднималась вверх изогнутым полукругом, повторяя форму зала. Подлокотники украшены рельефами - переплетенные змеи или реки, трудно различить.

Перед троном - пьедестал. Квадратный, низкий, с выемкой в центре. Пустой.

И дальняя стена. Песчаник теплого оттенка, гладко отшлифованный. На нем панорама письмен и символов. Не отдельные таблички, а сплошная история, вырезанная от края до края. Фигуры людей, небесные знаки, сцены шествий, коронаций, жертвоприношений.

В центре панорамы изображение огромного свода, похожего на этот зал. И фигура на троне. Над ней, не солнце и не луна. Круг, пересеченный тремя волнистыми линиями.

- Это… - выдохнул Лорд-Инквизитор Эрнан Тэассарон и, забыв о воде, о ловушках, о возможной угрозе, поспешил к стене. Его факел почти касался резьбы. Он провел пальцами по символам, быстро, жадно.

Ашур не смотрел на письмена. Он смотрел на трон. И на пьедестал.

Вода в затопленных галереях за спиной едва слышно шевельнулась.

Щитоносцы медленно развернулись, прикрывая фланги. Белые сюрко инквизиторов в этом полукруге казались пятнами света на фоне древнего песчаника.

Эрнан уже переводил взгляд от панорамы к трону, сопоставляя резьбу с реальностью зала.

Пьедестал пуст. Но на стене он не пустой. На нем что-то изображено. Что-то, чего здесь больше нет.

- Они воздвигли это еще до Акадеша… и даже до Урмаада, - тихо произнес Эрнан Тэассарон, не отрывая взгляда от стены. - До первых царств, до первых клинков из бронзы. До того, как люди научились тесать камень…

Его факел дрожал.

- Боги… - он осекся.

В зале повисла тишина.

- Сущности, - поправил он себя тверже. - Природа которых становится понятнее, если облекать ее в форму божественности. Так легче для разума.

Он сделал шаг вдоль панорамы, пальцы скользили по резьбе.

- И демоны. Они вели войну. Долгую. Упорную. За само свое существование… и за существование тех, кто их почитал.

Он указал на сцену, где две фигуры - одна увенчанная лучами, другая окруженная змеевидными линиями - сходились в столкновении.

- Как схоже с Большой Игрой… - прошептал он.

Вода в дальних галереях тихо перекатилась, словно подтверждая слова.

- Они проиграли, - продолжил Тэассарон. - Но силы… этих сущностей… не могли быть растрачены полностью. Невозможно уничтожить то, что лежит вне простого бытия.

Ашур стоял неподвижно. Руки его лежали на рукоятках хопешей, закрепленных за поясом. Изогнутые клинки чуть поблескивали в свете факелов. Лицо меджая оставалось спокойным, почти бесстрастным. Он слушал, но взгляд его время от времени возвращался к пьедесталу.

- Их осколки… - голос Эрнана стал тише. - Осколки того, что удобнее называть божественным… чтобы человеческому восприятию было проще… Они все еще здесь.

Он коснулся символа круга с тремя волнистыми линиями.

- В мире. Спят. На грани… смерти и забытья.

Инквизитор поморщился, будто слова причиняли ему физическую боль.

- Слишком сложно для смертного разума. Даже для нашего.

Арн Таллир молча наблюдал. Его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным, как подобает капеллану. Но в глубине глаз горел огонь жадного интереса. Если это правда… если письмена не лгут…

Такие знания могли разрушить доктрины Ордена. Или, напротив, укрепить их.

Участники древней войны… если “божественное” - всего лишь форма существования силы…

Арн невольно подумал о Покоях Тишины. О холодных залах, где слишком знающих изолируют от мира. Вряд ли подобные тайны предназначены для ушей молодого капеллана.

Белые сюрко инквизиторов за его спиной оставались неподвижны, но их молчание стало плотнее. Даже щитоносцы Черного Храма чуть изменили стойку, будто сами стены начали давить на них.

Ашур наконец заговорил.

- Пьедестал, - коротко сказал он. Эрнан обернулся. Меджай кивнул на центр зала.

- На стене он не пуст. Здесь - пуст.

Тэассарон замер, затем медленно перевел взгляд на панораму.

На резьбе пьедестал был увенчан чем-то… Сферой или кристаллом, из которого исходили линии, похожие на волны. Эти линии тянулись к фигуре на троне… и дальше. К миру, изображенному ниже.

В реальности же камень стоял пустым. Но поверхность его была не гладкой. В центре выемки виднелся след - круглый, идеально ровный, будто нечто тяжелое покоилось здесь веками. А потом было изъято.

Гул подземной реки стал чуть громче. Ашур не отводил взгляда от пьедестала.

- Если осколки спят, - произнес Арн спокойно. Замолк, будто посчитав, что капеллану не следует произносить подобных догадок. Но взгляд Эрнана Тэассарона, настойчиво дал понять, продолжать. - То кто-то должен был их сдерживать… И что будет, если они пробудятся…

Глава 18: Преображение

Глава восемнадцатая: Преображение

Внутри воздух был прохладным, спертым.

Зерно вывалено прямо на пол. На первый взгляд просто рассыпанное, но уже с порога было видно: с ним что-то неестественное.

Местами оно выглядело так, будто его пережевывали. Зерна склеены между собой нитями влажной, склизкой паутины. Слишком ровные, слишком тонкие, слишком… живые. Будто кто-то пропустил пшено через челюсти шелкопряда размером с человека.

Фабий ибн Сэйдул откинул полы плаща, присел, чтоб лучше рассмотреть порченую пшеницу.

Но то, что вывело толпу из себя, было не испорченное зерно. Кости. Обглоданные. Кровавые по краям, но заветренные, словно прошло несколько дней.

Маленькие. Детские. Они торчали из кучи зерна, как выброшенные назад останки. Как трофеи. И в это мгновение мысль, до которой боялись дойти, стала очевидна: это были останки пропавших детей.

А значит, в амбарах пировало нечто, чему человеческое мясо было ближе, чем пшено.

Фабий и Энаэль ступили за порог, приближаясь к рассыпанному зерну. Склизкие нити паутины тянулись от куч к стенам, серебрились во мраке амбара, словно еще влажные. Тишина внутри становилась липкой.

Но прежде чем они успели рассмотреть порчу внимательнее, мир за пределами амбара изменился.

Справа, меж узких домишек, расползающихся от придворцовой площади, возник туман. Не тот, обычный, сырой, ночной.

Он шел низко, не выше крыш одноэтажных домов. Катился меж улочек, обтекая углы, проникая в просветы между балками, будто чуял, где скопление людей. Выползал на площадь, растекаясь под ногами, лизнул подошвы толпы… и начал подниматься, тонкими жгутиками обвивая ноги, щиколотки, подолы плащей.

Инквизиторское нутро взвыло.

Охотники, кто стоял ближе, напряглись. Брабасс чуть повернул голову в сторону тумана, словно зверь, учуявший хищника. Фабий машинально прошептал давно забытую мантру отвергнутому когда то богу. И крепче сжал рукояти скимитаров. Будто убедился, на месте ли они.

Встряхнул головой, сбрасывая наваждение. Шепотки. Тихие. Неразборчивые. Как шелест листвы лезли в голову.

Тирас Анувиэль пробирающийся через толпу, не обращал внимания как туман подползающий к камню в его молоте, обращается паром. Он заметил этот туман. Идущий.

Слишком уверенно, слишком целенаправленно. Будто живой зверь, который крадется, пригибаясь к земле.

Толпа загудела вновь. Но теперь гул был горячим, тревожным, как рябь в кипящей воде.

Пастор Ансейон поднялся на ступени дворца Манрека. Глаза горели. Он заговорил громко, то ли пытаясь укротить недовольство, то ли наоборот поджечь его, сам того не осознавая. Слова о Божьем промысле, испытании, искушении летели в воздух, сталкиваясь с разлетающимся туманом, будто масло с водой.

Пламя вымученного гнева рвалось наружу. И даже воздух вокруг дрожал. Не от холода, а от напряжения, которое вот-вот сорвется.

Валлир открывая на поясе иссушенную головешку - маленькую, сморщенную, давно умершую. Трудно было представить, что когда-то она принадлежала живому существу. Кольценосец словно показывал ей происходящее, как мрачной реликвии, питающейся присутствием тварей.

Не сводил испытывающего взгляда с пастора. Будто видел в нем, куда больше, чем могли узреть другие.

Стражники тоже ощутили неладное. Глаза их расширились. Они крепче сжали древки копий, прижимая к себе каплевидные щиты. Лошади стражи храпели, отступали назад, шарахаясь от тумана, который не должен был так двигаться.

Что-то входило в город. Дыханием.

Кто-то в толпе выкрикнул имя Манрека. Один голос, как искра в сухой траве. Толпа подхватила. С десяток глоток, потом сотня. Имя лорда прокатилось по площади, превращаясь в рев. Люди толкались, махали руками, кое-где над головами мелькнуло оружие - топоры, ножи, оголенные прутья.

Пастор Дарион Ансейон взлетел голосом выше всех. Он взывал громко, пламенно, размахивал руками - будто подбадривал паству, а не усмирял ее.

И Верракт это увидел. Когда ему кажется, почти всегда он уже знает.

За воротами крепости толпа бурлила, словно штормовое море. Люди навалились на кованую решетку, раскачивали ее. Ритмично, злобно, с яростью стайных зверей. Железо стонало под напором. Кто-то уже карабкался по прутьям наверх.

У амбара, где лежало испорченное зерно и детские кости, люди метались, кричали, плевали в сторону стражи. Несколько бесплотных кусков тумана обвивали ноги, и это только подстегнуло истерику.

Стражники держались, но лица их были напряжены. Копья дрожали. Щиты ощетинились, но это было скорее отчаяние, чем сила. Они были в меньшинстве. И знали это.

Гвидо Ансаранд стоял в другом конце площади, окруженный своей стражей, и метался взглядом, как человек, которому дан выбор без выбора. Он не решался двинуть людей сквозь толпу. Шагни он вперед, и кровь польется сразу.

Плохо. Очень плохо. Инквизиторы инстинктивно старались сбится ближе друг к другу.

Анувиэль замер, прищурившись в сторону пастора. Сэфдул скользил глазами по туману. Энаэль в железной маске сверкал круглыми прорезями, как хищник, что чует приближение более крупного зверя.

Никто из них не был обучен усмирять толпы. Бунты - дело солдат и лордов. Инквизиторы вмешивались только тогда, когда в беспорядках чувствовалась воля тьмы.

А здесь…

Здесь она чувствовалась.

Не очевидно. Как слабый след, едва уловимый, будто в воздухе присутствовала чья-то чужая мысль, чье-то намерение, тихо шепчущее в уши толпы.

Словно кто-то тянул за веревочки. И голос пастора, рвущийся с трибуны, натягивал эти веревки сильнее.

Толпа кричала имя Манрека Туралиона. Решетка выгибалась. Стражи дрожали. Туман сгущался.

И что-то, что еще не имело формы, но уже имело волю - входило в игру.

Пастор Ансейон воздел руки к небу, голос его стал звенящим, будто натянутый канат.

- Проклят лорд Туралион! - выкрикнул он. - Манрек - причина всех бед! Он укрыл зло! Он кормит нас гнилью и смертью!

Эти слова ударили по толпе куда сильнее колокола. Словно кто-то резко сорвал узел, сдерживающий людскую ярость.

Даже Верракт, наблюдательный и холодный, моргнул, не ожидая такого. Он подталкивает их…

Зачем? Что он знает? Или… кто говорит его устами?

Рев толпы взлетел, как стена огня. Железная решетка, которую солдаты едва удерживали, скрипнула, выгнулась. И рухнула.

Толпа хлынула через нее потоком, сминая всех, кто стоял ближе. Гвидро Ансаранд на противоположном краю площади остановился, оцепенел. Лицо его побледнело.

Честный воин, преданный лорду, и полностью бессилен перед морем разъяренных людей.

Он сделал шаг вперед, и отшатнулся, понимая, что не сможет спасти Манрека. Даже его гвардейцы не рискнули двигаться в кипящее море тел.

- Стойте! Назад! - кричал он, но голос тонул в реве множества. Толпа, не разбирая кто враг, а кто нет, ворвалась во внутренний двор.

Кто-то из солдат, потеряв голову, бросился следом с остальными, возможно из страха быть затоптанным, возможно потому, что гнев заразил и их тоже.

Толпа хлынула внутрь, как бурлящая жижа. Режущие, истеричные голоса толпы, удары, треск ломающейся мебели, рыдания, громкие проклятия - все это сливалось в жуткую какофонию, наполняя двор серым, рваным туманом, который тек теперь быстрее, почти жадно.

Инквизиторы остановились замерли в нерешительности, словно у границы двух миров.

Анувиэль сжал рукоять молота так сильно, что побелели пальцы.

Таллис Валлир поднял голову. Его пепельный шрам будто побелел еще сильнее.

- Что бы это ни было, - мелькнуло у него в сознании, - оно уже внутри.

Верракт смотрел на разъяренную толпу, врывающуюся в дом своего лорда, и видел не просто людей в ярости. Он видел марионеток, которыми кто-то, скрытый в тумане, дергает все увереннее.

Его выволакивали долго. Раздувшееся тело едва протиснулось в двери: трудно было представить, как он вообще выбирался наружу и добирался до амбаров.

Огромная, бледно-розовая, пульсирующая масса, - больше гусеница, чем человек. От Манрека Туралиона, лорда Виллока, оставалась лишь голова, еще сохраняющая знакомые черты: добродушное, круглое лицо, теперь искаженное мукой. Верракту почудилось в выражении этих глаз что-то жалобное, человеческое - несвойственное тварям Пустоты. Или это только казалось?

Стража оцепенела, глядя на своего повелителя. Толпа ахнула разом. И все же пастор, раскаленный праведной яростью, продолжал кричать, - обвинял Манрека в связях с демонами, в принятии их облика, взывал к Свету, чтобы тот испепелил проклятую душу лорда.

Инквизиторы наблюдали холодно, отстраненно, без единого движения. Верракт скользнул взглядом к Гвидо Ансаранду.

- «Непредвиденное?» - едва заметно бросил он.

Гвидо встретил его взгляд, и Эмануэль уловил в глазах капитана гвардии явственную вину.

Тем временем расправа зрела. Кто-то осмелился первым, - ударил по раздувшемуся бокy палкой и отпрянул, проверяя, не ответит ли чудовище. Потом еще раз. Другие, увидев безнаказанность, последовали примеру. Один проткнул кожу самодельным копьем, - брызнула густая красная кровь, смешанная с белесой влагой. Манрек содрогнулся от боли, искривился лицом, в котором все еще угадывались прежние добродушные черты.

Верракту на миг показалось, что он и вправду невиновен. Так смотрят ведьмы и демонопоклонники перед виселицей, но там взгляд обычно лжив. Здесь… было что-то искреннее.

Толпа ожесточалась. В лорда полетели камни. Удары палками участились. Кто-то выдернул из поваленных ворот железный прут и превратил его в копье. В ход пошли вилы, солдатские пики, сапожные ножи.

Манрек корчился, извивался, содрогался всем телом. Его глаза, - еще человеческие, еще родные, были полны ужаса и отчаянной мольбы. Пухлый рот беззвучно шевелился, умоляя о пощаде.

Раздался сухой хлопок. Клубок дыма сорвался по ступеням.

Рунная пуля размозжила голову того, кем когда-то был лорд Манрек Туралион.

Глаза на черепке Валлира едва заметно блеснули.

- Попахивает задницей похлеще чем в Катн-Крайне, - он появился неожиданно. Будто зверь подкрался. Ирвинг. Зеленые с желтизной глаза. И взгляд северянина, суровый, жесткий, испытующий... Волчий…

- В столице уже осведомлены, - продолжил он. - Агентура постаралась. В округе беспорядки. Король движется сюда с войском.

Толпа на мгновение стихла после выстрела Верракта. Охнула. Пригнулась к земле от неожиданности. Но почувтсвовавшая кровь, ее уже было не остановить. Толпа бросилась на оставшуюся верную городу стражу.

- Они привели сюда проклятие! - неожиданно возопил Ансейон, указывая тонким перстом на инквизиторов.

- Они, что не веруют в Свет и божественную Истину. Служат лишь своему богохульному Ордену. Топчащему всякое инакомыслие. Обрекая цепи рабства в шелка порядка! Узрите же! Сборище язычников с севера и юга. Богоотступники и топтатели истинного учения.

Фабий тряхнул скимитарами, хищно улыбнувшись. Брабасс вышел из амбара, с боевыми серпами на изготовку. Ирвинг достал из за пояса топорик и меч. Верракт спешно перезарядил разряженный пистоль.

Толпа уже наседала на Тираса со всех сторон. Он тяжело, с натугой опустил молот бойком в камень мостовой. Камень в навершии едва заметно вспыхнул холодным, глухим светом.

Следующий взмах, - широкий, по кругу, разметал нападавших чудовищной ударной волной. Воздух взвыл, тела отбросило прочь, словно сухие ветви в бурю.

Туман вокруг колыхался как встревоженное море, гневом толпы. И инквизиторам казалось, что среди смертных простолюдинов, расхаживают тени совершенно иного порядка.

Глаза на черепке Валлира едва заметно блеснули. Взгляды его и пастора сомкнулись, будто Валлир и Ансейон узнали друг друга. Будто знали друг друга целую вечность.

- Он все это время был у нас перед глазами, - прорычал Тирас Анувиэль, пробившись к Фабию и Энаэлю.

- Сможешь прорваться? - бросил он Фабию. - Я прикрою…

Ибн ат-Сэйдул быстро прикинул шансы. Толпа - густая, вооруженная, обезумевшая. Придется залить площадь кровью… и даже это не гарантировало успеха.

Тем временем толпа уже смела стражу у амбаров, переехала отряд Ансаранда и катком надвигалась на инквизиторов.

- У врат ситуация не лучше, - коротко констатировал Ирвинг, стараясь держать обезумевших людей в поле своего зрения. - Они берут город в плен. Не прорвемся!

Около пастора, в тумане, кружили едва заметные тени. Валлир цеплялся за них взглядом, тогда как остальные едва могли отличить их от живых клубов туманной пелены. Что-то там вилось - хищное, холодное, древнее.

Верракт поднял пистоль и выстрелил в воздух, пытаясь предупредить толпу, отрезвить ее. Без толку.

Второй пистоль он направил прямо в пастора Дариона Ансейона.

Эммануэль Верракт никогда не промахивался. Да и промахнуться с такой дистанции просто невозможно.

Но пуля лишь выбила искру и комок каменной крошки из стены - в ладонь от уха пастора.

- Не ошибся, - прошептал Эмануэль.

Толпа взревела. Рванула вперед, забыв страх, забыв осторожность, забыв все кроме ярости.

И забыв, что перед ними стоят не солдаты. Не простые смертные. Перед ними - голодные Псы Серого Трона. Карающие персты Его длани.

Глава 19: Первая охота

Глава девятнадцатая: Первая охота

Семь лет назад.

Стылый ветер. Морской прибой. Запах соли и рыбы.

"Волчье Копье" - родина. За Стылым морем, южнее, лежат берега Харадана и Фьорды - неприветливые, ледяные скалы. И столь же неприветливы их обитатели - бывшие сородичи, Утэк и Волкихар.

"Волчье Копье" носило свое имя не зря. Эти земли принадлежали людям клана ярла - Валдира Йорванга

Земли охотников, деливших угодья не только с волками…

За перевалами, полными разломов, замерзших рек и скрытых под снегом пропастей - обитали твари, куда опаснее волков. А меж них - люди, страшнее самих тварей…

Это была его первая охота. Зима выдалась лютой, суровой. Да и добыча оказалась не той, о какой рассказывали мужики в селах…

Волколаки и раньше забредали в земли Йорвангов. Но вели себя осторожнее - драли овец да пастухов. А этот…

Этот был не просто волколак. Или - слишком наглый. Свирепый.

После увиденного в одной из деревень Ирвинг едва не потерял дар речи. Селение было крохотным - шесть хозяйств, спрятанных в горной лощине. Тварь разгулялась там. Устроила бойню.

Двери вырваны с петель. Обмерзшие трупы лежали прямо на улице и в разоренных домах. Погрызенные. Понадкусанные. Волколак явно бешеный. А может, он был не один?

Но старик Рагн считал, что один. А он следопыт знатный. Наверное, лучший среди Йорвангов, если не среди всех данагов.

- Лапы, - говорил он, - не те. Не волколачьи. Те уверенно ходят. Шаг к шагу, прямо. А тут и не разберешь, сколько их. То ли две, то ли на одной скачет.

Этот будто ноги волочит. Рыщет из стороны в сторону, словно выслеживает кого. Вынюхивает. Чует, кто затаился в сенях… или за очагом.

Иногда опирается на одну переднюю лапу. Только на одну. Второй снега не касается, будто прижимает к груди. Принюхивается, вымеряет… ищет направление к следующему пиршеству.

По Волчьему Копью давно ходили легенды, - за Перевалом, мол, обитают твари неведомые. Чудища, пострашнее волколаков. Больше. Свирепее. Но никто их толком не видел. Или терял дар речи вместе с рассудком. Или вовсе жизнь. Пропадали в стылых землях, припорошенные снегом… или в брюхе монстра.

Ирвинг не верил. Волколак, да, опасен. Но не тварь из самого Хэллгарда. У него есть плоть, кровь, шкура прочная, но не неуязвимая.

Не зря ведь кланы, что стерегут Перевал, зовутся Волчьим Копьем.

А как зовут тех, кто живет за Перевалом?

Дикие, словно сами звери. Доблесть у них - не просто добродетель. У клана Волскин доблесть обернулась безумием. Проклятые. Одержимые. Те, кто несет смерть на своих плечах.

Шкуры волков и медведей, в которые они облачаются, не просто дань берсеркерам и древним волфскинам. Это их настоящая кожа. Так, по крайней мере, говорил Видар…

Он знал их. Знал слишком хорошо. Старые знакомцы. Правый глаз - в уплату. Пара шрамов - в придачу.

Когда его нашли близ стылой реки Кратта, среди мертвых тел, он лежал в промерзшей, кровавой прогалине. Изрубленный. Почти мертвый.

Бабки в деревне не верили, что доживет до оттепели. Но дожил. Видар - один из тех Йорвангов, к кому даже пальцы самого Хэлла боятся прикасаться.

Когда он все же явится в чертоги, Уодан, быть может, сам нальет ему рог Йорскир.

Кнуд откусил кусок вяленого мяса, пожевал молча, потом усмехнулся уголком рта - не весело, а как человек, вспомнивший что-то важное.

- Первая Охота, - проговорил он, отряхнув снег с колен, - зима была не легче. Волколак был здоровый, вожак. Шерсть у него с проседью, морда старая, вся в шрамах. Дядя Рагн говорил, что таким не год, не два. Много людей утащил.

Он помолчал, разглядывая огонь. Ветер тихо завывал в расщелинах скал.

- Нас было трое, - продолжил он, - я, Эрик и дядя. Вышли на след у реки Скра. Волколак чуткий оказался. С ветра шел. Сразу нас учуял. Вскочил на Эрика, будто тень налетела. Я думал, все. Башки не станет. Но он успел. Копье всадил прямо в брюхо. Кровища хлынула, но тварь только взвыла. Меня почти сбило. Ударил в шею, под ухо. Глубоко.

Он выдохнул и протянул Ирвингу еще кусок мяса.

- Долго бился. Дядя потом сказал, что это была добрая смерть для волколака. Значит, знал, что уходит. Не визжал, как собака, не слизывал свою кровь. Сдох, глядя прямо на нас. Страшный был, но гордый.

Эрик, сидевший ближе к пламени, кивнул.

- Угу, - только и сказал он, натягивая мех на плечи. Он дрожал, но не от страха. Просто зима.

Видар ничего не сказал. Лишь провел ладонью по лезвию топора, проверяя остроту.

За Перевалом, в черной тьме, дышала другая зима. Зима Волскинов.

Никто не заметил. Никто, кроме Видара. Одноглазый старый волк, он резко обернулся налево, будто услышал едва уловимый зов самой смерти. Его плечи напряглись, и он вскинул руку, сжав кулак, - знак молчать и не двигаться.

- Тихо, - хрипло бросил он. Голос был тихим, но тяжелым, как камень, сброшенный в колодец.

Он вскочил, шагнул к краю уступа, откуда открывался вид на долину, утопающую в снеге и лунном свете. Остальные - Ирвинг, Кнуд и Эрик - бесшумно последовали за ним, пригнувшись, словно охотники, почуявшие зверя.

Внизу, между редкими соснами, нечто бродило в рытвинах и тенях. Его движения были дергаными, судорожными, словно каждое движение причиняло боль - или безумие. Оно рыло снег лапой, перебирая подстилку из ледяной крошки. Вторая лапа, если это вообще была лапа, прижималась к груди, будто была сломана или дорога какому-то тайному звериному обряду.

Существо было согбенно, будто навечно искалечено. Лунный свет стекал по его телу, и Ирвинг замер: кожа. Голая, бледная, с сероватым отливом. Не покрытая шерстью, как у обычного волколака, а пятнистая, живая. На плечах клочья чего-то, напоминавшего и мох, и обрывки шерсти. То ли остатки человеческой одежды, то ли сброшенной шкуры.

Руки длинные, чужие. Морда вытянутая, слишком вытянутая, будто пародия на волчью. Уши острые. Глаза отражали свет луны, но не как у зверя. В них не было дикости. Только холод. Тихая, вымерзшая смерть.

На бедрах висели лоскуты, то ли грязная ткань, то ли выдранная кожа. Потрепанный, почти обреченный облик, и все же в нем было что-то неестественное. Чуждое. Животное, но не зверь. Человек, но не человек.

- Неужто… - выдохнул Ирвинг. И почувствовал в груди ледяной гвоздь. Не страх. Нет. Что-то иное. Старое, как Север. Как Перевал. Как запрет идти дальше.

Существо внизу замерло. Подняло морду к ветру. Почуяло их. Повернуло голову. Серебряные глаза, налитые немым знанием, уставились прямо на них.

- Точно оно, - прошептал Рагн, сжав рукоять меча и прижал щит к плечу.

Тишина повисла над хребтом. Даже огонь в гроте казался теперь слишком ярким, слишком шумным. Внизу, в долине, начиналась охота. Но было неясно, чья.

Тварь исчезла меж сосен, как будто растаяла в лунных тенях. Но никто из данагов не обманул себя. Они знали, оно увидело их.

Огонь доживал последние минуты, отбрасывая слабые, судорожные отблески на каменные стены. В гроте стало холоднее. Йорванги, укутанные в шкуры и меха, лежали, кто полусидя, кто свернувшись у стены. Никто не спал по-настоящему. Каждый будто приоткрыл лишь половину души для сна, оставив вторую на страже.

Потрескивание угля давно стихло. Теперь грот наполняли иные звуки .

Сопение. Мерное, напряженное дыхание. Чье-то слишком тяжелое, будто грудь воина за ночь обросла льдом.

Видар сидел, прислонившись к каменной стене, глаз закрыт, но веки дергались. Он не спал, - слушал. Его дыхание было хриплым, со свистом, как будто воздух отказывался идти в легкие. Он перетягивал рукоять топора ремнем, пальцы не дожимали до конца от холода или воспоминаний.

Рядом Рагн, ворча себе под нос, пробормотал какую-то старую молитву. Или проклятие. Слова были смазаны, старческие. Он то подтягивал щит, то трогал край кольчужного капюшона, неосознанно, будто не хотел забыть, что он еще жив.

Шорох. Кожа шуршит о кожу. Кольчуга скребет камень. Один из молодых, возможно, Кнуд, ворочается, дергает плечом, словно бы сбрасывает сон, полный волчьих глаз.

Ирвинг не двигался вовсе. Его глаза были открыты. Веки дрожали. Он вглядывался в тьму у входа, где серебро луны чуть-чуть проникало внутрь, не касаясь никого. Его рука лежала на копье, но казалась отстраненной, будто он сам был уже частью камня.

Хруст. Легкий. Почти неуловимый. Как будто что-то живое ступило в снег, и тот, предатель, треснул.

Второй звук. Легче. Ближе. Ирвингу показалось, что он не дыхнул. Будто сердце остановилось, не желая спугнуть тишину. Потом еще один. И еще.

Медленно. Неторопливо. Кто-то был у входа.

Шорох снега стал плотнее, как будто кто-то нарочно ступал мягко, но не мог скрыться полностью. Тень скользнула у входа, полоснула по каменной кромке, и тут же исчезла. Ирвингу показалось… или нет?

Сердце екнуло. Он затаил дыхание. Рука вцепилась в древко копья так, что костяшки побелели, словно покрылись инеем. Щит лег на грудь. Тяжелый, как плита, но надежный. Отцовский.

И тогда - поскребывание. Легкое, как шелест когтей по камню. Неритмичное. Прерывистое. Звук, будто зверь пробует, прочна ли пещера.

Видар напрягся. Его голова повернулась к выходу, как у старого вожака, что почуял волка в чужом лесу. Он не сказал ни слова. Только пяткой толкнул Эрика, что задремал, прижавшись к стене. Тот хрипло вдохнул, открыл глаза, и замер.

Из тьмы, из-за резкого лунного света, вырезалась морда. Волчья… но не совсем. Тощая. Неправильная. Вытянутая, будто кто-то растянул ее в мучении.

Свет луны пробежался по ней. Осветил грязную, спутанную шерсть. Местами лохмотья, местами клочья.

Глаза. Два сверкающих серебряных зрака, бездонных, холодных. Слишком осмысленных. Слишком жестоких.

Морда медленно повернулась, принюхалась. Вгрызалась взглядом в пещеру, не входя полностью.

Тварь знала: здесь есть живые. Нюхала. Слушала.

Тварь ступила внутрь медленно, будто бы опасаясь. Передняя лапа опустилась на припорошенный камень, оставив в снегу продолговатый, искаженный след. Вторая лапа, криво изогнутая, встала рядом. Тварь пригнулась, еще больше напоминая полусгнившую куклу волка и человека.

Живот впал. Ребра как колья под кожей. Руки длинные, с перебитыми суставами и сухими мышцами. Пальцы когтистые, обнаженные на запястьях.

Шерсть на спине лежала пятнами, будто ее набросили на обнаженное тело. Лоскуты на бедрах трепетали, как мертвая ткань. Задние лапы как у зверя, но искривлены назад, ломая анатомию.

Оно стояло и видело их. Чуяло. Наслаждалось запахом стали, пота, страха.

И тогда, когда напряжение сгустилось, когда Ирвинг замер, когда Видар приподнялся с тихим рычанием,

раздался хриплый, почти гневный голос Рагна:

- Да что ж вы расселись! - и его топор пролетел, как вспышка. Вскользь, свистом рассек воздух, и лезвие блеснуло, царапая морду чудовища, вскипевшую серебром.

Оно отпрянуло, резко, по-звериному, и зарычало так, что эхо разлетелось по гроту.

Ирвинг рванулся вперед. Видар уже стоял. Кнут шипел, поднимаясь. Эрик, будто очнувшись, сжимал копье.

Грохот. Визг металла. Удар. Все смешалось в едином мгновении. Тварь метнулась вперед, как тень, как копье, брошенное беззвучной смертью.

Эрик не успел поднять щит. Пасть, полная кривых, желтоватых зубов, впилась ему в горло.

Хруст. Гортанный хрип, и кровь фонтаном на пол грота. Тело дернулось, затрепетало, и осело в судороге.

- ЭРИК! - выкрикнул Кнуд, но уже поздно.

Видар рванулся вперед, топор взревел в его руках, лезвие полоснуло, но тварь увернулась. Будто чувствовала удар еще до его начала.

Скользнула по стене, обогнула камень, и в следующую секунду врезалась в Рагна.

Меч коротко взвыл. Раз, - удар по твари, но когти вспороли кольчугу. Железо лопнуло, как тряпье.

Рагн отлетел в сторону, ударился спиной о камень.

Кровь из живота хлестала, он пытался подняться, рычал сквозь стиснутые зубы, но ноги не слушались.

Кнуд и Ирвинг окружили тварь с двух сторон. Щиты вперед. Копья вперед.

- Держим! - рявкнул Кнуд.

Касание копья - укол, - рывок назад! Тварь дернулась. Шипела. Билась. Когти скребли по щиту Кнуда, треск кожи и дерева. Ирвинг ткнул снова, достал бок, но неглубоко.

Видар не отступал. Он кружил. Топор в обеих руках. Удары пошли один за другим. Слева, справа, по воздуху.

Но тварь была быстрее. Прыгала, отскакивала, крутилась. Словно зверь, одержимый древним разумом. Оскал. Кровь. Лунный свет. И смерть, что дышит в затылок.

Тварь взревела. Не по-звериному, по-человечески, с болью и злобой. Кровь теплым паром забрызгала камни, заляпала морду, когти, лапы. Она вскочила, зашлась в судорожной дрожи, и на мгновение замерла между зверем и разумом. Между яростью и страхом.

Видар отступал, полоска крови тянулась за ним, грудь вздымалась, глаза мутнели. Йорскир, рог павших,

сегодня будет ждать его.

- Щас! Пока она сбита! - заорал Кнуд. Он снова рванулся вперед, копье пошло в ход. Удар! Второй! Глубже!

Ирвинг с другой стороны рубил с яростью, словно в этом ритме - его жизнь.

Тварь захрипела, отшатнулась, но даже умирая, ударила когтями, царапнула шлем Кнуда, высекла искру по железу.

Снова шаг назад. Кровь сочилась по ее ногам. Дыхание хрипело. Глаза были все так же холодны, неумолимы.

Тишина. Только треск углей да стон ветра у входа.

Ирвинг стоял, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения и усталости. Перед ним тварь, уже не страшная. Просто тело. Изломанное. С пустыми серебряными глазами, что больше не видят.

Кровь медленно стекала по наконечнику копья, струилась в пыльный снег пещеры.

Ирвинг отдернул древко, влажный шорох, булькающий хрип, и все, - конец.

Тварь не двигалась. Тощие лапы застыло вытянуты, когти вцепились в воздух.

Данаг обернулся. Кнуд лежал на спине, глаза открыты, но стеклянны. Горло - рваная дыра. Кровь уже не пульсирует.

Видар - тень у стены. Лицо мертвое, взгляд единственного глаза потухший. С губ сползла пена.

Лишь Рагн еще дышал. Сидел, привалившись к камню, руки держат вспоротый живот. Кровь сочится меж пальцев. Но глаза ясны. И в них гордость.

Он медленно кивнул.

- Хорошо... Ирвинг. Твоя Первая Охота… - шепчет. Еле слышно.

Ирвинг молча склонил голову. Прошелся меж тел. Прикрыл глаза павших.

Одному за другим вложил в руки оружие. Рукояти к сердцу. Лезвия наружу. Так встречают павших в Чертогах Уодана. Так идут они мечом вперед, к пиру героев.

Ирвинг выпрямился. Один.

Лишь северный ветер запел у входа в пещеру, словно шептал: "Они ушли с честью."

Они вышли из пещеры под утренним светом. Тихо. Без слов.

Ирвинг снарядил волокушу для раненого Рагна. Аккуратно разложил мертвых товарищей.

Оружие на грудь. Пальцы сомкнуты на рукоятях. Щиты, - покров над телами. У изголовья, словно страж,

копье с отсеченной головой чудовища.

Импровизированная усыпальница в снегу и ветре.

- Бросил бы ты меня... - прохрипел Рагн, пока Ирвинг волок его по заснеженной равнине. - Вместе же погибнем. Видар, поди, уже осушил Йорскир в мою честь…

Ирвинг не ответил. Лишь шаг за шагом, упрямо тащил старика через снег. Рано еще Рагну в Йорскир.

Мьед Уодана пусть подождет.

Они шли на северо-восток, туда, где равнина медленно поднималась к белым холмам. Солнце только поднималось - тусклое, холодное, словно чужое. Свет его не грел, а лишь делал мир резче: каждую складку снега, каждый обломок льда, каждую тень.

Ветер тянул с гор. Он не выл, он шептал, сухо и бесконечно, забираясь под меха, под кожу, в кости. Снег скрипел под сапогами Ирвинга, а волокуша оставляла за собой две ровные борозды, прямые, как линия его решения. Ни шагу в сторону.

Рагн иногда хрипло дышал, иногда затихал так, что Ирвинг невольно останавливался, прислушиваясь. Но каждый раз слышал слабый, упрямый вдох, и снова шел.

Равнина была пуста, но не безжизненна. На дальнем гребне показались тени. Сначала одна, потом еще две. Волки.

Они двигались легко, будто снег не держал их вовсе. Силуэты скользили параллельно пути, на расстоянии. Голодные, осторожные. Они чуяли кровь, чуяли слабость. Но чуяли и другое, что этот человек не отдаст свою добычу. Ни живую, ни мертвую.

Ирвинг их видел. Не оглядывался, просто знал. Плечи его были напряжены, спина прямая. Он шел не быстро, но не замедлялся.

Снег становился глубже. Порывы ветра усиливались, иногда сбивая с курса, занося следы почти мгновенно. Казалось, сама земля хочет стереть их с себя. Колени подгибались, руки деревенели, пальцы теряли чувствительность. Он перекладывал ремни волокуши, подтягивал их ближе к плечам и продолжал идти.

Рагн за спиной иногда бормотал, то ли проклятия холоду, то ли обрывки старых песен. Йорскир казался ближе, чем спасение. Но Ирвинг не позволял словам закрепиться в воздухе.

Небо постепенно светлело. Холод стал прозрачным, звенящим. На горизонте тянулась темная линия. Редкие черные деревья, означавшие начало низкого перелеска. Там будет укрытие от ветра. Там можно будет разжечь огонь.

Волки все еще шли. Их стало больше. Четыре, может, пять. Они останавливались, садились на задние лапы, наблюдали. Ждали.

Но они ждали слабости. А Ирвинг не давал ее. Он шел через враждебный, мертвый простор так, словно бросал вызов самому холоду.

Рано еще Рагну в Йорскир.

Смерть Рагна была тихой. Он угас на рассвете. Ирвинг нашел между скал укромное место, там, где ветер не слишком свирепствует, а снег ложится мягко. Выдолбил могилу мечом и руками, прикрыл камнями. Положил меч рядом, на грудь.

Без слов. Без ритуалов. Только короткое:

- Да будет твой путь легок, старик.

Дальше он шел один. Снега становилось больше. Ландшафт беспощаден: скалистые холмы с крутыми склонами, торчащие из сугробов голые камни, поросшие инеем. Между ними, вьюжные лощины, где эхо шагов возвращается чужим голосом. Ветер воет, как забытые духи.

Он шел к знакомому ориентиру, - темному выступу, откуда всегда видно селение.

Там, где обычно поднимались к небу тонкие струйки дыма, нет ничего. Лишь белая тишина.

Ирвинг замер. Что-то внутри обрушилось.

Он побежал. Склон за склоном - быстрее. Сердце колотится.

Он спускается к селению, и находит его мертвым. Дома разорваны, как ткань. Двери сорваны, рамы расколоты. На улицах, изломанные тела. Порванные, искалеченные, словно мясо для псов. Некоторые, без голов. Кровь въелась в снег, замерзла в багровых пятнах.

Он бросается к своему дому. Старые ступени. Дверь выломана, висит на одной петле. Следы когтей - по косяку, по стенам. Тишина внутри.

Ирвинг поднимает щит. Копье наготове. Осторожный шаг.

Тело отца, распоротое. Выпотрошенное, как дичь. Мать лежит неподалеку, пустой взгляд в потолок. А над ней - что-то.

Согбенное. Худое. Сидит, поджав длинные лапы. Плечи и спина покрыты клочьями темной шерсти, словно старая волчья шкура, облезлая от времени. Предплечья как у человека, но худые, костлявые.

Оно трет морду… Поглаживает ее. Длинными пальцами, будто ласкает. И на этих пальцах - кожа. Мягкая, человеческая. Кровавая. Содранная.

Уши твари дернулись. Она услышала. Медленно, слишком медленно, повернула одноглазую голову. Потом все тело. И поднялась в полный рост.

На волчьей морде с одним живым глазом, - лицо. Человеческое. Содранное и натянутое, как маска. Рот порван в уголках. Глазницы не совпадают с глазами.

Оно скальпировало чье-то лицо и пытается быть человеком.

Кровь в жилах Ирвинга застыла. Он не чувствовал ни рук, ни ног. Только ужас и пульс в висках.

Три месяца спустя.

Хафенхальд жил своей шумной, суровой жизнью.

Город между горами, выстроенный из темного камня и толстых бревен, стоял у ледяного залива, как гвоздь, вбитый в сердце Севера. Один из крупнейших оплотов данагов, вотчина ярла Сиварга, воина, купающего руки в крови столько же, сколько и в пиве.

Корабли через Северное море приходили сюда нередко. Ветрогонные, низкие, с черными парусами. На бортах - печать Инквизиции.

Местные уже не шарахались от вербовщиков. Те брали в спутники проводников, нанимали сильных и отчаявшихся. Посылали в проклятые курганы и гнилые склепы, в которых даже вороны не каркают.

Но этот корабль был другим. Не сгинувший разведчик. Не охотник за древностями.

По трапу ступил мужчина в серо-белом плаще, выцветшем от соли. Доспех под ним, будто выточен из мрамора и стали. Лицо чистое, почти без возраста. Глаза холоднее зимнего моря.

Габриэль Вентрис. Юстициарий Ордена Инквизиции. Личный архивариус Серого Трона.

Размял пальцы рук. Разогрел их от мороза.

Он знал, кого ищет. Знал, зачем пришел.

Глава 20: И вспыхнет пламя

Глава двадцатая: И вспыхнет пламя

Колокол продолжал звонить. Но это уже трудно было назвать звоном - надрывный, рвущий слух рев бронзы раскалывал воздух.

Валлир двигался плавно. Без лишних жестов, без суеты. Его меч был продолжением руки - не оружием, а линией воли. Перехват. Излом. Короткий шаг в сторону. Бросок вперед. Лезвие скользнуло по горлу, ушло под руку, точно нашло артерию. Ни рывка, ни ярости - только холодная механика, выверенная до совершенства, сродни искусству лучших восточных мастеров.

Перстень хищно поблескивал на его пальце после каждого скольжения клинка - по горлу, по сухожилию.Металл ловил свет, будто запоминал каждое движение.

И снова - взгляд. Ансейон. Они встретились глазами так, словно знали друг друга целую вечность. И всю эту вечность были врагами.

Пастор подзывает служек. Те без промедления падают на колени. Он проводит пальцем по их лбам - в извращенном подобии причастия, вычерчивая знаки. Ноготь рассекает кожу, оставляя темные полосы. Короткое слово, и он бросает их в бой на Таллиса Валлира.

Они поднимаются уже иными. С перекошенными лицами, с пеной у губ, с безумным блеском в глазах. И мчатся вперед, как разъяренные берсерки, словно сама Бездна вдохнула в них свою ярость.

Они шли на него не как люди - как стая.

Служки пастора, еще мгновение назад согбенные и безликие, теперь двигались рвано, но пугающе быстро. Печати Пустоты на их лбах пульсировали темным жаром, будто под кожей тлели угли. Знаки сочились чернотой, и в этой черноте проступало нечто иное. Дыхание Бездны искажало их плоть.

Первый удар Валлир принял на клинок. Удар был слишком тяжел для обычного человека - запястье отдало глухой болью. Служка оскалился, зубы заострились, будто вытянулись за одно мгновение. Вены на шее вздулись темными жгутами.

Валлир не отступил. Шаг в сторону. Срез по сухожилию. Разворот корпуса. Второй противник уже был в прыжке - слишком высоко, слишком резко. Меч встретил его в воздухе, вошел под ребра, вышел через спину. Кровь плеснула теплой дугой.

Но они не падали сразу. Один с пробитым боком продолжал биться, будто боль не имела значения. Печать на лбу вспыхнула, и на мгновение кожа вокруг нее треснула, открывая под собой что-то серое, шевелящееся. Валлир не дал этому проявиться до конца. Короткий укол в глаз, толчок плечом, освобожденное пространство.

Третий ударил кулаком. Не как человек, как молотом. Валлир успел смягчить траекторию, но воздух выбило из легких. Перстень на его пальце сверкнул, когда он перехватил запястье врага и провернул сустав под невозможным углом. Хруст. Однако служка лишь взвыл и второй рукой попытался вцепиться в горло.

Их движения были рваными, но усиленными. Они не чувствовали усталости. Не боялись смерти. В их глазах не было зрачков - только мутная глубина, в которой что-то медленно вращалось.

Валлир бил точно. Разрез по артерии, чтобы ослабить. Удар в колено, чтобы сломать опору. Лезвие по горлу, чтобы не дать произнести ни слова, если в них еще оставалось человеческое.

Один из служек вдруг выгнулся, спина затрещала, будто под кожей вырос горб. Изо рта хлынула черная пена. Он рванулся вперед с нечеловеческим воем, и Валлир, впервые за бой, вложил в удар силу. Клинок вошел глубоко, почти до гарды.

Оставшиеся закружили его, пытаясь задавить числом. Факельный свет выхватывал их искаженные лица, вспышки стали, кровь на камнях.

Валлир отступал шаг за шагом, - не бегством, а расчетом. Сужая пространство. Заставляя их мешать друг другу. Каждый его выпад был экономен. Каждый шаг - выверен.

Пока печати на их лбах продолжали гореть, бой оставался неравным.

Суматоха у амбаров была полной и всепоглощающей. А напор был страшен: чудовищная масса обезумевших людей теснила их со всех сторон, превращая бой в вихрь ударов, криков и столкновений.

Инквизиторы действовали отточено, каждый шаг был рассчитан. Фабий ловко срывал удары, вывернувшись, и в одно мгновение превращал атаку врага в собственный выпад. Тирас, поднимая молот, разметал сразу нескольких противников одной дугой, оставляя после себя запах раскаленного металла и разлетающихся обломков оружия. Каждое их движение было смертоносным ритмом, как отточенный танец, где цена промаха мгновенная смерть.

Энаэль оказался в эпицентре толпы. Десятки рук рвались к нему одновременно, но он не останавливался. Боевые косы закручивались в воздухе, разрезая плоть и броню. Брызги крови летели на его железную маску, оставляя красные полосы, и он словно впитывал их в свою хладнокровную решимость. Каждое движение было чистой механикой, но в этом безжалостном хоре были и вспышки ярости, - бой не на жизнь, а на смерть.

Но толпа была неумолима. Лишенная страха в иступленном безумии.

На мгновение Фабий и Тирас теряют из виду Брабасса. Он окружен со всех сторон, но продолжает сражаться, отталкивая врагов, вывертываясь и нанося удары с точностью, достойной мастера. В вихре движения мелькают факелы, их свет отражается от лезвий, от брызг крови, от металлических доспехов.

Шаг назад, удар вперед, отбросить врага и снова в круговорот жестокого, неумолимого боя, где нет пощады, нет слабости, только стальная воля, кровь и грохот столкновения. Фабий и Тирас вынуждены были отступать, постепенно отводя уцелевших и не поддавшихся безумию стражников.

Энаэль, в кровавом вихре прорывался к пастору, возвышающемуся над всем этим безумием.

Путь инквизитора в железной маске устилали трупы. Они сыпались под ударами бритвенно-острых серпов на каменные ступени, обрамляя его шествие.

Дарион Ансейон лишь наградил Брабасса холодным высокомерным взглядом и скрылся в дверях дворца лорда Туралиона.

Фабий было остановился, рванулся на помощь соратнику, ворвавшемуся во дворец вслед за священиком и осажденного разъяренной толпой, но Тирас остановил аликхарца:

- Выберется, - бросил он.

Город взвился, как потревоженный улей: рев, грохот, стоны. Люди бросались громить лавки, переворачивать телеги, вырываться в переулки, убивая тех, кто еще сохранял толику благоразумия.

Шепоты резали разум Верракта, - вязкие, липкие, словно капли горячего воска, стекая в мысли. Неразборчивые. Хриплые.

Нужно было усилие. Настоящее усилие воли, чтобы не поддаться…

Шепоты тянули его внутрь, под череп, искали трещины в памяти, слабые места в вере.

Верракт стиснул зубы так, что заболели скулы. Воздух в легких казался густым, как смола. И тогда из толпы вырвался человек.

Мужик с топором - рубаха разорвана, руки в чужой крови, лицо перекошено безрассудной ненавистью. Глаза налиты, зрачки расширены до черноты. В этом лице почти не осталось человеческого - только голая, слепая жажда рубить.

Он мчался прямо на Верракта, спотыкаясь о тела, взмахивая топором слишком широко, слишком сильно, но в этой неуклюжести была смертоносная сила.

Пистоль взлетел в руке Эмануэля почти без участия сознания. Отточенное движение, доведенное до рефлекса. Мгновение, - он видит перекошенное лицо, белесую пену в уголках рта, потемневшие жилы на висках.

Грохот перекрыл на миг весь шум города. Пороховой дым рванул в лицо. Голова нападавшего дернулась и человек рухнул, словно нити, державшие его, были перерезаны. Тело по инерции проскользило еще шаг, прежде чем тяжело упасть в пыль.

В переулке за его спиной кто-то закричал. Вспыхнул факел. Огонь лизнул деревянный навес, и пламя мгновенно взвилось вверх. Толпа качнулась, как одно огромное тело, и снова двинулась - уже к нему и Ирвингу.

Верракт взвел курок второй пистоли, чувствуя, как под пальцами дрожит металл.

Ирвинг встал перед ним, как живая стена. Тяжело дышал, сквозь стиснутые зубы. Меч в правой руке, топор в левой. Два лезвия описывали разные траектории, но действовали в одном ритме - слаженно, без суеты.

Первый нападавший налетел сбоку. Ирвинг встретил его плечом, отбил клинок мечом и тут же, не меняя шага, коротким взмахом топора рассек руку по сухожилию. Крик потонул в общем реве.

Верракт выстрелил. Грохот пистоли ударил в спину Ирвинга, но тот даже не дрогнул. Он чувствовал выстрелы, как удары молота за собой. Знал: пока гремит порох, спина прикрыта.

Толпа давила. Кто-то попытался прорваться снизу, почти на коленях. Ирвинг шагнул вперед, мечом отбросил одного, топором врубился в древко копья, перерубив его у самых рук. Древко хрустнуло, нападавший отшатнулся, и в этот момент грянул второй выстрел. Человек рухнул, сбив еще двоих.

Данаг двигался с яростной точностью. В его ударах не было изящества Валлира, только грубая, надежная эффективность. Меч работал на дистанции, топор в тесноте, когда тела сходились вплотную. Он бил по кистям, по плечам, по ногам, ломая напор, разрывая плотность толпы.

Кровь скользила по рукоятям, делая хват опасным. Он перехватывал оружие на ходу, не теряя ритма.

Один из одержимых бросился прямо в клинок, не чувствуя боли, и, уже раненный, вцепился Ирвингу в плечо. Тот рванулся, ударил лбом в переносицу, отшвырнул, а затем коротким рубящим движением топора отбросил тело в сторону.

- Быстрее! - хрипло.

Еще выстрел. Дым. Крики.

Пламя с соседнего навеса начало лизать стены. Свет факелов метался по лицам, превращая их в маски. Искаженные, обезумевшие.

Толпа сжималась кольцом. Ирвинг сделал шаг назад, почти упершись спиной в Верракта.

- Не расходимся, - глухо бросил он.

Они отступали медленно, шаг за шагом, оставляя за собой тела и пороховой дым. Ирвинг рубил, отбивал, ломал строй, давая Верракту секунды для перезарядки. А каждый выстрел за его плечом был точкой в чьей-то ярости.

Город выл. И они стояли посреди этого воя, два силуэта в огне и дыму, удерживающие узкий клочок пространства, который еще не отдали безумию.

С площади, словно из опорожненной всеми кошмарами Бездны, прорвался Гвидо Ансаранд. Бледный, взмокший, но сумевший собрать остатки стражи. Несколько обезумевших горожан все-таки получили по заслугам от инквизиторов, но волна ярости была уже неудержима. Толпа жаждала крови. Любой.

- Бастионы старого города. Там безопасно, - говорил Гвидо, почти силой увлекая инквизиторов за собой.

Вокруг уже повсюду дрались, падали, катались по мостовой, запинывая друг друга. Горожане, напуганные и обезумевшие, кидались даже на вооруженных стражников.

С колокольни все еще бил тревожный звон, почти рвался. А затем обрубился резко, как перерезанная жила: стражника, звонившего все это время, сбросили вниз. Колокол замолк.

Улицы наполнялись трупами. Где-то уже поднимался дым: кто-то начал поджигать лавки, дома, склады.

Они покинули площадь. Протиснулись в переулок. У стены дома сидел мертвый стражник - почти аккуратно, будто его посадили. Эмануэль узнал в нем старика Йорваса. В груди торчал короткий колл. Его лицо застыло в удивлении, словно он до последнего не верил, что толпа способна на это.

Кварталы старого города уже полыхали. Огонь лизал крыши, пожирал балки, рушил ставни; дым клубился тягучими столбами, смешиваясь с рваным, неестественным туманом. Казалось, сам воздух здесь стал вязким, будто его можно было резать ножом.

Стены домов гудели от далеких криков, от грохота выбиваемых дверей, от панического бега. Город жил, но этот хриплый, рваный «живой» шум был уже не человеческим.

Эмануэль и Ирвинг продвигались быстро: строем, отталкивая обезумевших, обходя схватки, перескакивая через поваленные телеги и тела. Гвидо показывал путь, - короткими, резкими жестами, как командир на поле боя.

Но чем ближе они подходили к восточному кварталу, тем гуще становилась мгла. Не туман, - мутная вата, живая, растущая из-за углов, вытекающая из дверных проемов.

И там, в этом молоке, впервые явилось что-то. Перед ними, посреди переулка, на расстеленном по камню трупе сидела фигура. Когда-то человек. Сейчас, согбенная, скрюченная тварь, словно руки и ноги у нее переломаны и срослись в неправильных местах. Мясо на руках болталось лоскутами.

Туман обволакивал его так плотно, что местами становился частью тела. Глаза существа светились тусклым, болотным… - нет, хищным огнем.

Оно рвало мертвого горожанина голыми пальцами, бесстыдно и жадно, как зверь, нашедший добычу после долгого голода. Хруст костей раздавался даже сквозь рев огня.

Гвидо отшатнулся. Верракт рывком обнажил клинок. Ирвинг поднял оба своих оружия. Но быстрее всех оказался Тирас Анувиэль, появившийся из примыкающего переулка.

Без единого слова он рванулся вперед, как боевой бык. Молот обеими руками. И в тот миг, когда тварь подняла голову - обрывок челюсти болтался на коже - Анувиэль уже был над ней. Тяжелый молот рухнул сверху.

Гулкий удар. Хруст. Камень под существом треснул. И бывший человек, - распластанный, расплющенный тяжелой сталью, наконец перестал шевелиться. Туман вокруг него вспыхнул едва заметным бледным светом, будто что-то скверное вырвало дух из растерзанных остатков.

Дым становился гуще. Сквозь пламя слышались визги. Дом за домом превращался в факел; в переулках шевелились тени, похожие на людей, но слишком резкие, слишком угловатые в движении. Из-за угла доносились чьи-то хриплые стоны, словно кто-то бросался на стены домов, скребся, как запертый зверь.

И вдруг Гвидо, оглянувшись назад, прошептал почти беззвучно:

- Они идут… из самого тумана.

Слова Гвидо почти растворились в треске пламени. Но все их услышали.

Толпа была огромной. Вооруженной чем попало, - от алебард и старых копий до кухонных ножей и обломков досок с гвоздями. И она не просто металась в безумии. Она сжималась. Окружала.

Пути к бастионам на окраине были отрезаны. Там, где, как надеялся Ансаранд, еще держался верный гарнизон, теперь колыхалась живая стена. Факелы поднимались и опускались, как огненные волны. Каждый выход к главным улицам захлестывался новой массой людей.

- Не к бастионам, - коротко бросил Эмануэль. - В переулки. К постоянному двору.

Старая крепостца, где ночевали инквизиторы. Каменные стены, узкий двор, одна массивная калитка. Не спасение, но рубеж.

из тумана вырвались фигуры. Не бегом. Рывками. Ломаной, слишком быстрой походкой. Их силуэты дрожали в дыму, словно смазанные.

Некоторые шли молча, другие хрипели, будто каждое дыхание разрывало им грудь.

Первый столкнулся с передовой линией стражников. Удар был таким резким, что щит треснул от одного столкновения. Завязалась схватка. Тесная, яростная. Клинки скользили по металлу, древки ломались. Один из стражников упал, утянутый в туман.

- Вперед! Не останавливаться! - рявкнул Ансаранд.

Им пришлось менять путь. Узкая улочка, заваленная телегами, казалась единственным выходом. Они пробивались туда, шаг за шагом.

Из дверных проемов вываливались люди с перекошенными лицами. Кто-то падал под ноги, цепляясь за сапоги, пытаясь свалить на землю. Кто-то бил сверху, с лестниц, с оконных проемов.

Бой был рваным. Не строем, вспышками. Короткие столкновения, резкие отступления, снова столкновения. Камни мостовой стали скользкими.

Слева вспыхнул еще один дом. Огонь осветил переулок, и на мгновение стало видно, сколько их вокруг. Слишком много.

- Быстрее! - прохрипел Гвидо.

Постоялый двор уже виднелся впереди. Темная громада старой крепостцы, втиснутой между складами. Камень ее стен казался почти черным в отблесках пожара.

Последний рывок. Толпа ударила сзади, почти сбив замыкающих. Тирас развернулся и обрушил молот, отбрасывая сразу нескольких. Верракт, не останавливаясь, перерезал путь тем, кто пытался втиснуться в узкий проход к воротам.

Из глубины постоялого двора навстречу им уже шли постояльцы. Сначала силуэты. Потом лица, искаженные дрожащим светом факелов.

Эмануэль узнал одного из них. Дородный мужчина, хозяин трактира. Всегда улыбчивый, громогласный, с широкой ладонью и вечной шуткой наготове. Сейчас его лицо было серым, губы растрескались, глаза смотрели мимо, сквозь.

И Эмануэль с тяжелым, холодным сожалением понял: они идут не на помощь.

Они шли медленно, но неумолимо. У некоторых ножи. У других кочерги, обломки мебели.

- Строй! - коротко, рявкнул Ансаранд.

Копья стражи опустились разом. Первая волна налетела на древки с глухим, мясистым звуком. Острия вошли в живую плоть, пронзая грудь, живот, горло. Кто-то повис на копье, цепляясь пальцами за древко, хрипя и продолжая тянуться вперед. Другой рухнул под ноги, сбивая строй.

Линия дрогнула, но не рассыпалась.

Ирвинг и Фабий уже прорезались к распахнутым воротам. Ирвинг широкими рубящими ударами расчищал пространство перед створками, Фабий работал быстрее - скимитары мелькали в тесноте, срезая тех, кто пытался обойти с фланга.

- Быстрее! Внутрь! - жестами, криком, толчками они подгоняли отстающих.

Из-за спины, сквозь сгущающуюся пелену, выныривали новые фигуры. Верракт развернулся. Пистоль уже был взведен. Он прицелился в колышущуюся тень. Выстрел. В дыму мелькнуло падающее тело. Второй выстрел. Почти вслепую, на движение. Крик оборвался.

Пороховой дым смешался с туманом, и теперь уже невозможно было понять, где одно, а где другое.

Тот самый дородный мужчина дошел до копий. Он не кричал. Просто шел, пока острие не вошло ему под ключицу. Он покачнулся, посмотрел на Эмануэля, и в этом взгляде не было ни узнавания, ни боли. Только пустота.

Позади него напирали другие.

- Внутрь! - приказ Ансаранда прозвучал жестко.

Они ввалились во двор, затаскивая раненых. Калитку захлопнули. Последние инквизиторы проскользнули внутрь. Ирвинг шагнул спиной вперед, отбивая очередной выпад, Фабий - следом. Створки ворот начали сходиться. Верракт, отступая, медленно опустил дымящийся пистоль и потянулся к заряду. В переулке за воротами уже не было отдельных людей — только сплошная масса, шевелящаяся в огне и тумане.

- Закрывать! - рявкнул Ансаранд. Засовы с грохотом встали на место.

Снаружи сразу же обрушился удар. Древесина застонала. Кулаки. Топоры. Что-то тяжелое. Ворота задрожали.

Туман медленно заползал в щели под створками. И в его глубине снова слышались шепоты.

- Закончат в городе - примутся за нас, - сухо бросил Ирвинг, осматривая зазубрины на топоре

- Будет хлеще, чем в Катн-Крайне, - процедил Тирас Анувиэль. Боек его молота почти касался мостовой; он стоял вполоборота, слушая вой и удары толпы.

Верракт перезарядил пистолеты, вложил их за пояс и направился к Гвидо Ансаранду, который, перекрикивая гул осадной ярости, раздавал приказы бойцам, перетаскивающим бочки, щиты и копья к баррикадам.

- Вы хотели что-то сказать у церкви, - произнес Эмануэль. - Вы знали о лорде Манреке?

Его взгляд не отрывался от ворот, холодный, как сталь клинков на стенах.

Солнце садилось. Сумерки, подсвеченные рыжим пламенем, стелились по улицам, словно кровь по щербатой плитке. И ночь наполнялась жуткими, рваными звуками побоища - так, будто весь город превратился в гигантское глотающее дыхание.

Гвидо медленно обернулся. Вид у него был виноватый, усталый; лицо человека, который понимает, что уже, возможно, подписал себе приговор. Скрывать искаженного… Инквизиция расценивала это как преступление.

- Да… знал, - выдохнул он. - Это началось чуть больше недели назад. Тогда же начали пропадать дети. Он не был виновен, уверяю… В крепости его стерегли только самые проверенные люди. Но он… начал превращаться в это. Оплывал. Сначала мы думали - болезнь. Потом отеки стали… неестественными.

- Лекарей звали? - холодно спросил Верракт. - Почему не обратились ко мне?

- Мы не успели, - Гвидо отвел взгляд. - И… испугались. Лекарь осматривал его, пока облик еще держался. Потом Манрек начал терять форму… страшно было, что он вырвется из спальни. Мы заперли двери, удвоили караулы. Я думал, дотянем до вашего прибытия. Думал… Свет его убережет.

Верракт посмотрел так, будто воздух вокруг стал на градус холоднее.

- Света там, где вы его ищете, уже давно нет, - произнес он жестоко, но без злорадства. - И вы это знали.

Створки ворот вздрогнули под очередным ударом. Ударили снова. Уже тяжелее. Толпа выла. Туман за стенами густел.

У Гвидо дрогнули пальцы.

Глава 21: Яма несметного ужаса

Глава двадцать первая: Яма несметного ужаса

Двадцать семь лет назад.

Акадеш хранил своих богов. Здесь они были частью мира, его творцами и хранителями.

Орден же ставил под сомнение саму их природу, считая богов фантомами иррационального мышления древних племен, укоренившимися в поколениях попытками упростить непознанное, назвать его чудесным или божественным.

Орден отрицал поклонение и почитание так называемых богов. Он слишком многое знал о сущностях, что скрываются за этим именем. Он знал об источнике их силы.

Орден оберегал не от самого факта существования богов, а от того, где они зарождаются и чем питаются. От пожирающих сущностей, способных осквернить даже благие замыслы. Искажать даже светлое проявление так называемого божественного.

Серый Трон веками изучал Бездну, чтобы противостоять тем, кто способен извратить саму суть света. И осознал одно: пока существует источник, будет существовать и Великая Тьма, наполняющая его и извращающая.

Отцы-Инквизиторы, лишаясь рассудка, жизней, здоровья - и телесного, и душевного, - в своих изысканиях пришли к выводу, что источник находится вне Бездны. Источник - в смертном разуме, формирующем богов своим восприятием.

Здесь давно уже не возводят новых храмов, но бережно чтят и оберегают прежние. Древние. Величественные. Даже местные не знают, кем и когда они были воздвигнуты.

Процессии совершаются по прежним путям. Жертвоприношения - по старым обрядам. И все это, под неодобрительное, молчаливое согласие соглядатаев Ордена, скрупулезно скрупулезно вносящих в хроники все, что однажды может стать поводом.

И потому одухотворенные рассказы местных о божестве, что забрало их грехи и даровало благоденствие, не вызывали у инквизиторов особого интереса. Казалось, о царствах древнего Урмаада они знают уже все. Удивить их новыми байками о воплощенных богах, расхаживающих среди скал и песков, сотрясающих горы и вспенивающих моря в битвах с демонами, было попросту невозможно.

Улыбчивые старцы с шелковыми лентами на глазах вдохновенно и завороженно пели о божественном мире, который вот-вот должен был снизойти на землю.

Ашур и Таллир слушали все это вполуха. Боги, лишь аспекты человеческих страстей. Не более.

Тэссарон направил их в это поселение не ради проповедей. Их задачей были старые руины, те, к которым уже давно не совершались процессии и не приносились дары.

Богов, даже если бы они существовали, никто из инквизиторов не надеялся найти здесь. И Тэссарон, будь хоть малейшая вероятность подобного, планировал бы операцию совершенно иначе.

Они вкушали плоды местного гостеприимства: финики, рисовые и ячменные лепешки, свежее молоко, терпкое финиковое вино.

Наблюдали за поселением между рейдами к окрестным руинам храмовых комплексов. Идиллия и впрямь царила здесь. Жизнь - спокойная и размеренная.

Тучные стада. Плодородные сады, куда заботливые анси, не без помощи богов, разумеется, провели ирригационные каналы. Дети гоняли бычий пузырь по пыльному полю. Женщины с корзинами на головах улыбались и приветствовали незнакомцев с запада.

Стража, вялая, сонная, - носила оружие скорее как дань ритуалу, давно забыв его истинное предназначение. Если бы не воля местного анси, - князя-жреца, по ихнему местного лорда, - стражники, пожалуй, и вовсе исчезли бы с улиц.

Даже самый стойкий ум на мгновение мог бы допустить, что некие милостивые боги действительно распростерли над поселением свои заботливые длани.

Наметанный взгляд инквизиторов подмечал отсутствие старых, нищих и хворых, - за исключением улыбчивых старцев с лентами на глазах, - жрецов местного бога, что не требует подношений, а лишь почитания.

Храмовый комплекс лежал среди песков, как кость древнего титана, обнаженная временем. Скалы из выветренного песчаника подступали к нему с трех сторон, словно окаменевшие волны, застывшие в момент удара о берег забытой эпохи. Ветер, несущий сухую пыль, беспрестанно шелестел между трещинами камня, выдувая из них шепот столетий.

По округе, насколько хватало взгляда, из песка торчали колонны. Одни - надломленные и покосившиеся, будто старики, упрямо не желающие падать. Другие, разбитые на сегменты, рассыпанные в небрежные ряды, как кости разорванного скелета. Их когда-то гладкие стволы теперь были иссечены ветром, покрыты сетью трещин, выжжены солнцем до цвета старого золота. На некоторых все еще угадывались барельефы, стертые лики богов или царей, чьи имена давно растворились в песке.

В центре этого каменного моря возвышалась полуарка, исполинский венец из уцелевших колонн. Они стояли неровным полукругом, словно создавая эспланаду перед главным входом. Когда-то это было торжественное пространство, предназначенное для процессий, для медленного шествия жрецов и царей под гул барабанов и пение хора. Теперь же здесь царила только тишина, и ветер чертил по песку тонкие спирали, как будто пытаясь воссоздать утраченную симметрию.

Посреди этой полуарки, чуть ниже уровня песчаного плато, зиял колодцеобразный вход. Сверху он казался всего лишь темной впадиной, случайной тенью между камней. Сразу его и не заметишь, слишком много вокруг обломков древних стен, обрушенных фризов, расколотых изваяний.

Но если подойти ближе, становится ясно: это не провал и не руина. Вниз уходит широкая лестница, ступени которой истерты тысячами шагов. Они опускаются в прохладную тень, туда, где солнечный свет ломается о пыль и исчезает. Каждая ступень несет следы резьбы, тонкие орнаменты, почти утраченные, но все еще живые под пальцами. Песок засыпал нижние пролеты, однако камень под ним остается крепким, словно сам храм не признает собственного разрушения.

Вся эта громада кажется не просто заброшенной, она словно ждет. Не людей, не молитв, а возвращения времени, когда ее стены вновь поднимутся, когда колонны выпрямятся, а из-под песка выступят скрытые залы. Даже в своем падении комплекс не утратил величия. Он разрушен, но не побежден.

Можно почти услышать, как в глубине, под камнем и песком, гулко отзывается пустота, как сердце, что бьется медленно, но все еще живо.

- Да-да, - указал Ашур, придерживая факел чуть ниже. - Вот здесь, аккуратно. Ступень крутая. Совсем раскрошилась.

Таллир ступал следом, осторожно нащупывая носком край. Ашур шел уверенней. Наметанный глаз меджая замечал шероховатости и неровности, все то, что могло стать причиной падения в темноте. Он почти не смотрел под ноги: просто знал, где камень предаст.

За ними двигались четверо инквизиторов из когорты «Ferrata», - в молчаливом порядке, с ровным дыханием, сдерживая звон металла. Их шаги глухо отдавались в шахте, и звук будто уходил куда-то глубже, чем позволяла лестница.

- С каких это пор ты стал таким заботливым? - негромко бросил Таллир.

- Если навернешься и свернешь шею, мне придется отчитываться о потерях лорду Тэассарону. А я не люблю эти ваши закорючки, - Ашур Анкх`анун`Сетра усмехнулся, спускаясь ниже.

Факелы обрисовывали гладкие стены, сложенные из гигантских блоков песчаника. Камни были пригнаны так плотно, что между ними не пролез бы даже нож. Ни раствора, ни шва, только тяжесть и мастерство. Пламя скользило по их поверхности, выхватывая едва заметные знаки, древние символы, стертые веками.

Это был последний комплекс из четырех, расположенных в округе. В предыдущих не было обнаруженно ничего, что могло представляет особых интерес для Эрнана Тэассарона. Старые изваяния, покошеные колонны, лики давно мертвых богов и царей. Древние письмена, скрупулезно заносимые скрипторами в списки, для дальнейшей расшифровки и каталогизирования. И здесь, в самом отдаленном, от поселка храме, из всех предыдущих, инквизиторы не ожидали обнаружить ничего из ряда вон.

- Слышал, у них там нет ни воров, ни хворых. Прямо идиллия. Стража будто сонная, расхаживает для проформы. Дома не запирают, скот не стерегут. Будто и вправду здесь поселились справедливые боги.

Ашур Анкх’анун’Сетра не боялся произносить это слово. В Акадеше и в царствах бывшего Урмаада боги все еще существовали не в притчах. И обладали силой.

- Слышал бы тебя лорд-инквизитор, - тихо отозвался Арн Таллир.

Его настораживали подобные речи. Там, откуда он родом, богов нет. А в Ордене давно известны их истинные лики и то, что прячется за ними. Но персту Серого Трона, коим являлся Ашур, позволено больше, чем прочим.

- Не шумите, - добавил Ашур уже тише. - Местные не любят, когда в их святыни вторгаются.

- Да они безобидны, как овцы, - хихикнул Арн. - Самое страшное, что может случиться, - перестанут улыбаться. Дадут козьего молока, лепешку хлеба и попросят уйти и не возвращаться.

Ашур не ответил.

Они спускались все ниже. Воздух становился тяжелее, холоднее. Пахло не пылью, камнем. Сырым, древним камнем, который не видел солнца столетиями.

- Быстрее бы найти то, что ищет лорд-инквизитор, - пробормотал Арн, поправляя перевязь с мечом. - И убраться. В Луару или Сельхорн… Соскучился я по их вину. Это тебе не ваша местная брага из перезревших фиников. Или из чего вы его делаете?

- Из винограда, Арн. Из винограда и меда. С добавлением специй и корицы. Самое лучшее подают во дворцах энси и лугалей. Но тебя туда не пустят. Манер не хватает.

Позади тихо усмехнулись. Металл звякнул о камень.

Лестница уходила глубже, и стены постепенно сужались. Пламя факелов стало вести себя странно, вытягивалось, будто под невидимым сквозняком, хотя воздух здесь стоял неподвижно. Тени вытягивались и ломались, словно жили собственной жизнью.

Каменные ступени сменились широким коридором. Стены прямые, строгие, без украшений. Пол ровный, тесаный, вылизанный до гладкости тысячами шагов, которых здесь не должно было быть уже несколько веков. Но Ашур, замечал разводы по песчаной пыли. Тоннель не заброшен, и по нему все еще ходят.

Потолок плоский, тяжелый, сложенный из идеально пригнанных плит. Никакой грубости. Никакой трещины. Все выверено, выстроено с холодной точностью.

В стенах через равные промежутки, скобы для факелов. Старые, но не проржавевшие. Будто кто-то время от времени все же проходит здесь, меняет древки, следит за порядком.

Шаги отдавались эхом. Глухим, тяжелым. Каждый звук множился, отражался, катился вперед, и дальше, вглубь, где темнота не возвращала его обратно.

Воздух стал неподвижным и холодным. Пахло камнем, маслом и чем-то еще. Старым, неуловимым. Не тлением. Не плесенью.

Коридор тянулся прямо, без поворотов, без ответвлений. И закончился резко, большой круглой залой.

Факелы высветили пространство постепенно, словно раскрывая глаз, в ответ на шаг инквизиторов, расходящихся по залу.

Стены гладкие, цвета темного золота. Не яркого, не сияющего, а глубокого, матового, как металл, пролежавший столетия в тени. Камень здесь отличался от коридора, плотный, почти полированный. Он не крошился, не трескался. Свет не скользил по нему, впитывался, становясь мягче.

По периметру залы возвышалось кольцо массивных колонн. Толстые, монолитные, они уходили вверх к своду, который терялся в полумраке. Колонны стояли ровно, как стражи, образуя идеальный круг над огромным колодцем в центре.

Внутрь уходила бездонная тьма. Не просто темнота. Плотная, густая, как черная вода.

Тишина здесь стала иной. Глубже. Словно зал слушал.

Можно было почувствовать, как из колодца поднимается едва ощутимый холод, не сквозняк, не движение воздуха, а само присутствие глубины. Будто внизу не пустота, а пространство, которое смотрит вверх.

Кольцо колонн, золотые стены, ровный пол, все было совершенным. Не разрушенным. Не забытым. Сохраненным.

Ашур приблизился к краю медленно, будто каждый шаг был не движением вперед, а уступкой чему-то, что уже знало о его присутствии. Каменный бордюр оказался холодным, слишком холодным для подземелья, где воздух стоял неподвижно. В висках стучала кровь. Сердце билось глухо, неровно. Не от страха, меджай давно умел держать страх в узде.

В воздухе витал запах. Сначала едва различимый, соль, влажность… А затем, пот. И тонкая, металлическая нота крови. Старой и новой одновременно.

Он поднял факел выше и заглянул внутрь. Свет дрогнул. Сначала казалось, что дно колодца это просто неровная тень. Тьма, лежащая плотным пластом. Но пламя выхватило движение.

Шевеление. Медленное. Текучее. Как клубок змей, переплетающихся и трущихся друг о друга. Масса вздрагивала, перекатывалась, сжималась и вновь распускалась.

Даже карающему персту Серого Трона не могло подобное представится.

На дне колодца, сплетение сотен тел… Рук, голов, туловищ. Огромная живая масса, оскорбляющая своим существованием само мироздание.

Руки, вывернутые под невозможными углами. Плечи, вплавленные в чужие спины. Головы, запрокинутые вверх, с раскрытыми ртами, но без крика. Туловища, сросшиеся в плотный, живой ком. Плоть, слипшаяся, как воск под жаром.

Масса перекатывалась медленно, будто огромный организм, не имеющий ни начала, ни конца. Где-то глубже что-то пульсировало, едва заметно, но ритмично. Оттуда и поднимался холод.

Оскорбительное самим фактом своего бытия. Ошибка в ткани мироздания, оставленная кем-то, или чем-то, очень давно. Масса дрогнула сильнее. И несколько голов одновременно повернулись вверх. Туда, где над бездонной глубиной стояли люди.

Анк'Сахурет, божество из местных легенд, - промелькнула догадка Ашура.

По ступеням, послышались уверенные шаги. Те, кто шли сюда, делали это не впервые.

Инквизиторы, обернулись ко входу, положили руки на рукояти мечей. Ашур не обернулся сразу. Он все еще не верил, что местные во главе со старшим жрецом Ксар'Техмуном, могут представлять опасность.

Но все же они переглянулись. Коротко, без слов. Пламя факелов дрогнуло… и один за другим огни были затушены. Зал погрузился в густую, вязкую темноту. Только из ямы тянуло слабым влажным шорохом.

Ашур первым шагнул в сторону, растворяясь между колонн. Ткань плаща мягко коснулась камня. Арн скользнул следом, занимая позицию так, чтобы видеть край колодца. Остальные, так же бесшумно, нырнули в тень.

Металл больше не звенел. Дыхание замедлилось. Теперь зал принадлежал тьме. И в этой тьме инквизиторы чувствовали себя куда увереннее, чем при свете огня.

Черно-красная мантия Ксар`Техмуна спадала тяжелыми складками, золотая кайма ловила свет факелов и отливала темным янтарем. Его лицо оставалось тем же, морщинистым, спокойным, почти добродушным. Снежная борода до груди. Черные шелковые ленты крест-на-крест пересекающие глаза.

За старцем вошли стражники, - два десятка человек. Короткие копья, вытянутые щиты, кожаные нагрудники. Они встали ровной дугой, перекрывая коридор. Но в их позах не было напряжения. Ни хищной собранности. Ни ожидания схватки. Лица спокойные. Почти пустые. Будто они действительно были здесь лишь как часть старого обряда, выученного с детства. Декорация, необходимый штрих к ритуалу, который должен идти своим чередом.

Стражники ввели в зал еще одного. На нем, лишь набедренная повязка и плотная повязка на глазах. Грубая, толстая ткань, не такая, как у Ксар’Техмуна, что позволяла видеть. Эта лишала света полностью.

Он шел, спотыкаясь, ведомый за локти. Молчал. Арн Таллир узнал в пленнике одного из пришлых торговцев, что привез в город пряности и клеть с перепелами, а вчера сорвал гранат из чужого сада…

Стражники подвели его к самому краю ямы. Ксар’Техмун неторопливо вытащил кинжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете факелов.

Может ли сорванный без труда фрукт, считаться преступлением?

Жрец провел кинжалом по руке пленника, неглубоко, но достаточно, чтобы выступили капли крови. Капли упали на извивающееся тело Анк’Сахурета. Внизу плоть дрогнула, будто узнавая вкус. Пленник вздрогнул. Не закричал.

Ксар’Техмун легким, почти небрежным толчком отправил его следом. Тело исчезло во тьме ямы.

Снизу донесся влажный, утробный звук, не крик. Что-то иное. И зал снова наполнился благоговейной тишиной. Которой суждено было продлиться не больше удара сердца.

- Объясните, что это такое? - приказал Арн, выходя на свет факелов из-за колонны. Следом показались и остальные.

- Вы узрели, лицо Анк`Сахурета, - голос прозвучал мягко. Почти ласково и с неким благоговением.

Старец приблизился неспешно, ступая по гладкому камню, будто по мрамору дворца. Абсолютно не обращая внимания, на настороженных инквизиторов, готовых в любой момент выхватить оружие.

Жрец не выглядел человеком, который боится. И уж тем более, тем, кто стоит перед теми, о ком ходит молва как об убийцах ложных богов и жрецов. Он не чувствовал угрозы. Или был уверен, что его воплощенное божество его защитит.

В отличие от жреца, капеллан Таллир был напряжен до предела. Брови сведены. Челюсть сжата. Рука легла на рукоять меча. Он стоял вполоборота, удерживая в поле зрения и колодец, и жреца, и стражу.

Ашур все еще не отводил взгляд от омерзения внизу.

Живая масса в глубине колодца едва заметно колыхнулась. Несколько голов медленно, синхронно повернулись, - не к факелу, не к свету.

К голосу. Жрец проследил взгляд меджая.

- Вы узрели наше очищение, - произнес Ксар’Техмун. Он сделал еще шаг вперед. Его улыбка стала шире.

- Анк`Сахурет не требует жертв и подношений, он воплощенный в плоти мира бог, что очищает нас от наших грехов.

Стражники молчали. Никто не сжимал копья крепче. Никто не готовился к броску. Словно они знали: если потребуется, они тоже шагнут вперед. Вниз. В глубину. Без крика.

Ашур наконец обернулся. Его лицо было спокойным. Но в глазах, - тьма колодца.

- Вы кормите это? - спросил он тихо.

Жрец не отвел взгляда. Масса внизу вздрогнула сильнее и по залу прошел едва уловимый звук. Общее дыхание.

- Это Анк’Сахурет. Великий и справедливый. Очищающий и всеблагой, - Ксар’Техмун произнес имя с мягким, почти благоговейным нажимом. Словно не представлял, - являл. Он прошел мимо настороженного капеллана, не глядя на его меч, будто металл для него значил не больше, чем сухая трава. Его шаги были размеренными, спокойными.

- Древний бог, что явил нам свою благодать. - Жрец приблизился к краю колодца и встал рядом с Ашуром. Меджай чуть отстранился в сторону, ровно настолько, чтобы сохранить пространство для движения. Предосторожность. Его ладони уже лежали на рукоятях хопешей. Пальцы расслаблены. Но готовы.

Внизу масса дрогнула, будто отозвавшись на произнесенное имя.

- Вы кормите этому… - Таллир запнулся. Слова отказывались складываться в форму, достойную увиденного.

- Он забирает наши грехи и пороки, - спокойно продолжил Ксар’Техмун. - Нашу зависть. Нашу гордыню. Нашу жадность. Нашу слабость и тщетность. И дарует благоденствие.

Он говорил искренне. Без тени безумия. Без фанатичного блеска в глазах.

Ашур смотрел вниз. И осознание медленно складывалось в картину. Осколок.

Отломанная часть чего-то некогда цельного. Возможно - величественного. Возможно - непостижимого. Сущность, чья природа была за гранью человеческого осмысления.

Преступники. Несогласные. Те, кто «нарушал гармонию». Их спускали вниз - не как казнь, а как очищение. Жертвы сливались с осколком, плоть вплавлялась в плоть, сознание растворялось в общей массе.

Осколок срастался с телами. Рос. Обрастал новой тканью. Но эта ткань была человеческой. И потому - искажала.

Смертные не понимали, к чему прикасались. Они не возвышали его - они подстраивали его под свое восприятие. Под свое представление о «справедливости». О «чистоте». О «грехе».

Они изуродовали осколок некогда, быть может, величественного существа. Сделали его отражением собственной морали

Масса внизу медленно перекатилась. Несколько лиц вытянулись вверх. Не с мольбой. Не с яростью. С ожиданием.

- Благодаря ему у вас нет воров, - спросил Арн Таллир.

- Нет убийц. Нет алчности. Тот, кто оступился, возвращается к Единому. И мы остаемся чистыми, - Ксар`Техмун повернулся к инквизиторам.

- Разве Орден не ищет очищения? Разве вы не караете во имя высшей гармонии?

Стражники стояли неподвижно. В их глазах не было страха. Потому что для них это не было чудовищем. Для них чудовищем, могли являться, те кто носят белые сюрко и знаки чистоты. Ибо последние, отнимают богов.

Анк`Сахурет был сердцем их мира.

Ашур медленно поднял взгляд на жреца.

- Старики, что уходят в пустыню в процессиях раз в год… - продолжал Таллир, костяшки его пальцев на рукояти меча побелели от напряжения.

Впервые за все время улыбка Ксар’Техмуна дрогнула. Но лишь на мгновение.

Внизу что-то глубже, в самой сердцевине сплетения, пульсировало сильнее. Будто услышав.

Ксар’Техмун говорил с упоением. О том, как это длится уже многие поколения. Как его отец стоял здесь же, у этого края. Как его дед, и дед его деда, хранили завет Анк’Сахурета.

- Мы лишь сосуды, - мягко объяснял он. - Мы возвращаемся к истоку. После смерти наши тела также воссоединяются с ним. Таков порядок. От него происходит жизнь, к нему она возвращается.

Он говорил без сомнения. Без тени внутреннего разлада. Для него это было не культом - естеством. Внизу масса едва заметно вздрагивала, словно отзывалась на каждое слово.

Ашур слушал. Чуть склонив голову. Ноги уже были расставлены. Устойчиво, с легким разворотом. Центр тяжести ниже. Плечи отведены. Пальцы легли плотнее на рукояти хопешей.

Внутри него кипело. Не страх. Не растерянность. Омерзение.

И долг. Долг, вложенный в него Серым Троном. Долг, не допускающий сомнений.

Ксар`Техмун говорил без зазрения. Упоенный и уверенный в своей праведности.

Это длилось несколько поколений. Колодец древнего храма, стал сначала ямой для казни преступников. Души наполняли заточенную здесь сущность. Ослабленный осколок, так называемого бога, не имеющий никаких иных способов воплотиться впитал тела. Обрел разум и волю, стал пробираться в умы и души местных. Вокруг божества образовался культ, сформировались обряды и обеты.

Инквизиция никогда прежде не сталкивалась с чем то подобным. Искаженный осколок, сущности, что вправе именоваться божеством. И люди, уродующие саму ткань бытия, примитивным восприятием.

Но карающий перст Его длани, не испытывал сомнений.

Ксар`Техмун не договорил. Движение было единым. Чистым. Стремительно-быстрым.

Хопеш описал короткую дугу без замаха, без предупреждения. Сталь шепнула. Голова старца отделилась от тела.

Его лицо все еще сохраняло выражение почти доброжелательной убежденности, когда тело, пошатнувшись, рухнуло на колени. Кровь темной лентой пролилась на золотистый камень. Отсеченная голова перелетела через бордюр колодца. Мгновение и она исчезла внизу.

Тишина. Зал замер в нерешительности. Затем движение. Масса вздрогнула. Сильнее. Жаднее. По залу прошел низкий звук. Не крик, не стон. Скорее - удовлетворенный вдох.

Стражники не закричали. Они не бросились вперед. И только их улыбки. Одинаковые, заученные, спокойные, начали медленно исчезать.

Мечи инквизиторов зашуршали из ножен, звук стали, освобожденной для работы. И в тот же миг маска меланхоличной покорности спала со стражи.

Движение было мгновенным. Двое инквизиторов не успели даже полностью развернуться к строю. Короткие копья вошли в них слаженно, без ярости, без крика. Просто точно. Тела дернулись и повисли на древках, словно это было заранее отработано.

Кольцо сомкнулось. Ашур рванул вперед, не отступая ни на шаг к стене. Его путь был сквозь.

Хопеш скользнул по горлу ближайшего стражника, короткий, экономный срез. Тот осел, захлебываясь. Второй получил подсечку под колени, тяжелое тело рухнуло на камень. Третий попытался закрыться щитом, -. Ашур ударил в край, разбил блок, сместив защиту, и второй клинок прошелся по груди, оставляя глубокую, решающую рану.

Арн рванул в сторону, уходя от прямого тычка копьем. Древко просвистело у его ребра. Он сблизился мгновенно, шагнул в мертвую зону и оказался за спиной противника. Клинок с глухим хрустом обрушился на затылок. Стражник обмяк и сполз на пол.

Зала ожила. Копья кололи, щиты били в плечи и ребра, металл скрежетал о металл. Факелы качнулись, тени заплясали по золотистым стенам.

Ашур уклонился от нового тычка, корпусом уйдя в сторону. Плавным, быстрым касанием подрезал сухожилия на ногах противника. Тот рухнул, даже не поняв, что произошло.

Еще шаг. Еще движение. Он перехватил древко следующего копья, провернул кистью, вырывая оружие из рук стража, и толчком плеча отбросил его назад. Стражник оступился и полетел в колодец.

Мгновение тишины, затем внизу раздалось влажное движение. Из глубины уже тянулись щупальца.

Не тонкие. Не извивающиеся, как змеи.

Толстые, составленные из множества переплетённых рук, сросшихся ладоней и пальцев. Они вытягивались вверх, ощупывая край, цепляясь за камень, оставляя темные следы.

Масса внизу пришла в возбуждение. Еще один стражник шагнул слишком близко к бордюру. Щупальце, покрытое чешуей из ногтей и человеческих зубов метнулось и сомкнулось вокруг его ноги.

Он не закричал, только удивленно выдохнул, когда его потянуло вниз. Камень заскрежетал под ногтями.

Ашур отступил на шаг от края. Взгляд стал холоднее.

- К колодцу не приближаться! - коротко бросил он. Но кольцо стражи все еще давило.

Щупальца метались по залу, цепляясь за колонны. Огромные, покрытые сросшейся плотью и лоскутами пожелтевшей, омертвевшей кожи, они извивались и подтягивали за собой тела. Один стражник, зацепившись за край, пытался вырваться, но только увлек за собой еще несколько человек и одного инквизитора.

Арн резко отскочил, уворачиваясь от хлесткого удара щупальца. Оно пролетело в воздухе, оставляя за собой шлейф темной жидкости, почти как смола.

Ашур перекатился по полу, одновременно уходя от ударов копий и стремительно ползущей щупальцы. Лицо его было сосредоточенным, глаза холодными, как лед в ночи.

Стражники теперь бросились в бегство. Их ужас был не страхом перед богами или наказанием. Нет. Это был ужас перед тем, чем на самом деле является их «бог», - расползающейся живой массой, жадно тянущейся к каждому, кто осмелится приблизиться.

Колонны не выдерживали веса раскормленного монстра. Трещины побежали по камню, и потолок вздрогнул. Песок сыпался, камни скатывались с грохотом. Зала наполнилась скрежетом и гулом обрушения.

Инквизиторы, сжав мечи, пытались бежать вслед за стражниками, но скорость и хаос пожирали их организацию.

Ашур не замедлялся. Схватил круглую сферу, выбитую монстром из разрушенной колонны. Опытный взгляд меджая заметил ее как раз вовремя, чтоб не менять траекторию бегства.

Они спешили вверх по лестнице, но за ними рушилась усыпальница. Каменные плиты падали с треском, облака песка и пыли окутывали все вокруг.

Щупальца схватили оставшегося инквизитора и тащили его вниз, в клубы песка, перемешанного с обломками камня. Его крик едва успел раздаться в грохоте.

Ашур одернул бегущего впереди стражника, резко толкнув его назад. Не из злобы, из расчета инерции, чтобы придать себе ускорение. Стражник, не успев сориентироваться, покатился по ступеням вниз, и на него обрушился каменный свод. Пыль и песок взметнулись, а глухой удар отозвался эхом по всей разрушенной зале.

Ашур скользнул дальше, спина прижатая к стене, взгляд устремлен вперед. Звуки разрушения, визг щупалец и скрежет падающего камня слились в единый хаос, но он двигался сквозь него, как тень, быстрый и точный, как клинок.

Они выбежали наружу, тяжело падая на горячий песок.

Взгляд падал на разрушающуюся эспланаду. Балки, колонны, все покосилось, завалив линии, которые когда-то были идеальны. Холм песка медленно вздохнул, обрушиваясь на поверхность, поглощая изуродованного бога. Темная масса исчезала под слоем песка, оставляя после себя только шорох и запах сырости.

Арн поднялся с колен, сел на песок, тяжело опершись руками, дыхание сбивалось, но глаза все еще следили за каждым движением.

Ашур, небрежно кинул ему подобранную в зале сферу, так удачно вырванную из каменной ниши в одной из колон.

Двое уцелевших стражников стояли неподалеку, переводя дух. Не как враги. Пробудившийся бог, размежевал грани.

Но для инквизиторов их судьба уже была решена.

Песок еще медленно оседал, смешиваясь с пылью и осколками колонн. Над пустыней нависло тихое, мертвое спокойствие. Лишь ветер, прокладывая путь сквозь руины, шуршал в пустоте.

Сила, с которой столкнулись инквизиторы, теперь погребена… хотя и не покидает этот мир полностью.

Арн бросил взгляд на круглую сферу в своей руке. На насечки и впадинки, слишком правильные, чтоб бы быть просто элементом декора.

Когорта “Ferrata” и когорта “Aurum” рассредоточились по округе.

Они сомкнули кольцо вокруг поселения, тихо, как тень на закате. Ни опознавательных знаков. Ни белых сюрко. Лица скрыты под полумасками, капюшоны кожаных хайберков натянуты плотно на глаза. Каждое движение выверено. Ни один местный энси не должен узнать, что случилось с его владением. Ни один человек - о грехопадении, что побывало здесь.

Шуршание стали прозвучало в звездной ночи, как предупреждающий шепот, полный власти. На кончиках пальцев Испепелителей заискрилось пламя Очищения, тихое, но неумолимое. Оно не обжигало кожу, но ощущалось в нервных окончаниях, как предвестник правосудия.

Ряды двинулись. Тяжело, но почти бесшумно.

Каждый шаг выверенный, как удары сердца. Песок под ногами шуршал мягко, скрывая звук, но не смущая дисциплину.

Дисциплина и молчание. И пламя, готовое сжечь все, что осквернено.

Мир вокруг казался замершим, как будто сам воздух удерживал дыхание, ожидая столкновения.

И только глаза инквизиторов, холодные, сосредоточенные, следили за каждой тенью в поселении.

Глава 22: Вознесение

Глава двадцать вторая. Вознесение

Город дымил. Крыши вспыхивали одна за другой, сухо, с гулким хлопком, будто сами камни извергали пламя. Над улицами висел густой, удушливый чад. Сквозь него крики. Рваный, безумный вой.

Энаэль Брабасс шел против потока. Кожаный хауберк, пропитанный гарью и кровью, лип к плечам. Капюшон тенью нависал над железной маской. В прорезях, - холодный, неподвижный взгляд. В каждой руке по боевому серпу. Кривые лезвия, потемневшие от работы.

Толпа накатывала волной. Одержимые с перекошенными лицами, с пеной на губах, с вывернутыми глазами. Они не чувствовали боли. Они не знали страха. Они просто рвались вперед.

Первый удар, короткий, снизу вверх. Серп вспорол живот, выпустив наружу горячую парящую массу. Второй, обратный, по горлу. Кровь брызнула на маску, потекла по железу тонкими струями.

Энаэль не останавливался. Он шел, как жатва идет по полю.

Тела падали под ноги. Подножие дворцовой лестницы быстро превратилось в груду изломанных тел. Каменные ступени стали скользкими.

Где-то впереди мелькнула фигура пастора, в темной рясе, с развевающимся подолом. Он не бежал в панике. Он отступал уверенно, будто знал: за его спиной еще десятки таких же безумцев.

Двери дворца были распахнуты. Изнутри доносился гул, звон разбиваемого стекла, треск древесины, истеричный смех. Внутри царил хаос.

Просторное фойе, выложенное бело-черной плиткой, утопало в крови. Грабители тащили серебряные блюда, вырывали гобелены со стен, сбивали бронзовые торшеры. Кто-то уже ломал витражи, кто-то волок сундук, надрываясь от хохота.

Брабасс не смотрел на них. Его внимание было приковано к тем, кто шел на него. Одержимые вываливались из коридоров, из-под лестниц, из боковых галерей. С ножами, с обломками мебели, с голыми руками. Первый налетел, размахивая канделябром. Серп перерубил запястье. Второй вонзился в шею. Энаэль выдернул лезвие рывком, пропуская вперед следующего.

Он двигался коротко. Экономно. Без ярости. Только работа.

Серп цеплял сухожилия, вспарывал животы, срезал лица. Тела валились на плитку, разбрасывая кровь по шахматному узору. Белые квадраты быстро исчезали под алым.

Кто-то прыгнул ему на спину, зубы вонзились в кожу хауберка. Энаэль резко подался назад, ударив затылком. Железная маска хрустнула о чужой нос. Серп, заведенный за спину, вслепую нашел плоть. Крик оборвался.

Пастор уже исчез в глубине дворца. Энаэль Брабасс стряхнул кровь с лезвий коротким движением и шагнул дальше, по мертвым, через хаос, вглубь, туда, где источник безумия еще дышал.

Он на мгновение укрылся за колонной, где дым стлался ниже. Пальцы скользнули под кожаный хауберк. В узких нишах, вшитых под нагрудные пластины, лежали камни душ, холодные, тяжелые, каждый в своем гнезде. Он нащупал их по очереди. Целы. Не треснули. Не потускнели.

Кулон с сигилой он намотал вокруг правой ладони. Туго, до боли. Металл впился в кожу. Медальон со знаками глухо звякнул, ударившись о выгравированный символ на рукояти боевого серпа. Звук был коротким, почти интимным.

Хаос уже не имел направления. Он кипел сам в себе.

Двое сцепились у перевернутого столика, - один держал золотой торшер, второй пытался вырвать его, вгрызаясь зубами в чужое ухо. Чуть дальше троица рвала серебряное блюдо, пока четвертый полосовал одного из них осколком стекла. На мраморных ступенях двое катались, захлебываясь кровью, потому что не поделили штоф шантийского золотого.

Иные убивали просто так. Без трофея. Без выгоды. Ради самого момента, ради хруста костей под ладонью, ради теплого всплеска на лице, ради извращенного, темного наслаждения.

Безумие не имело цели. Оно становилось целью.

Одержимая женщина бросилась на Энаэля с бронзовым подсвечником. Он перехватил ее запястье, провернув сигилу к ее коже. Камень под доспехом вспыхнул едва заметным холодным светом. Женщина взвыла, не от боли, а от ярости, будто ее лишили сладости.

Серп вошел под ребра. Быстро. Почти милосердно.

Инквизитор шел дальше, не вмешиваясь в чужие схватки, если они не преграждали путь. Те, кто становился между ним и глубиной дворца, умирали. Те, кто игнорировал, оставались жить на несколько вдохов дольше.

Где-то впереди гул был иным. Не хаотичный. Ритмичный. Словно чье-то присутствие собирало это безумие в узел. Энаэль чувствовал, как камни душ под доспехом становятся теплее. Словно реагировали.

Если пастор решил укрыться в сердце дворца, значит, сердце придется вырезать.

Энаэль растворился в хаосе так же естественно, как дым растворяется в дыме. Он не рубил. Не шагал напролом. Он стал частью картины, еще одной тенью среди грабителей, еще одним темным пятном на фоне огня и витражного света. Железная маска не бликовала. Серпы он держал опущенными, будто усталый мародер.

Так он вошел в тронную залу лорда Манрека.

Высокие, вытянутые окна тянулись от пола почти до свода. Сквозь них лился холодный свет, смешиваясь с рыжим мерцанием пожаров за стенами. Каменный пол был чист здесь. Слишком чист. Ни крови, ни тел. Будто хаос обходил это место стороной.

Посреди залы, спиной ко входу, стоял Дарион Ансейон. Он раздвинул руки. Медленно, торжественно. Служки приблизились, чтобы снять с него рясу. Они двигались странно. Слишком согбенно. Слишком плавно. Будто каждый шаг отдавался ломотой внутри, какой-то скрытой болью, которая тянула их к земле.

Никто не обратил внимания на Энаэля.

Ряса соскользнула с плеч Дариона и мягко упала к его ногам. Спина пастора была широкой. Слишком широкой для человека, проводящего дни в молитвах. Мышцы под кожей перекатывались, как у воина. И по этой спине, от шеи до поясницы, тянулись знаки. Сигилы и символы.

Выжженные? Вырезанные? Нет. Они словно были вшиты в саму плоть. Линии шли глубоко, но не кровоточили. В отблесках оконного света и всполохах далекого огня они казались живыми. Тлеющими. Как угли, которые вот-вот разгорятся.

Камни душ под хауберком Энаэля дрогнули. Сначала едва заметно. Потом, ощутимо теплее. Кулон, намотанный на правую ладонь, стал тяжелым, будто налился свинцом.

Энаэль сделал шаг вперед. Свет из окон пересек залу и коснулся его маски. На мгновение железо блеснуло. Дарион медленно повернулся. Лицо его было человеческим. Почти. Только глаза… В глубине зрачков тлело то же самое, что и на спине.

Сигилы на его спине вспыхнули ярче. И тени в зале шевельнулись.

Энаэль медленно приподнял рукояти серпов. Позволил им скользнуть в хвате рук, к перебинтованным пальцам. Лезвия коснулись кожи с низким, едва уловимым звоном стали. Тонкие порезы раскрылись послушно. Капли крови выступили темными бусинами и потекли по сигиле, намотанной вокруг ладони.

Брабасс вернул серпы в боевой хват. Воздух в зале густел, как раскаленное марево над летним полем. Свет из окон стал плотнее, словно его можно было раздвигать руками. Шепот, здесь он был отчетливей. Ближе. Он не складывался в слова, но настойчиво скользил по краю сознания, касался слуха изнутри.

Это был не просто голодный бунт. Не религиозная истерия. Весь город стал частью ритуала.

Каждый вспоротый живот. Каждый разорванный гобелен. Каждая душа, вырванная из тела, неважно чьего. Все это сходилось сюда, в тронную залу лорда Манрека. Потоки невидимой силы стекались к одному центру. К Дариону Ансейону.

Демон давно размечал паству. Как неуловимый кукловод, он направлял гнев толпы, позволял ему разрастись, стать самодостаточным. Ему не требовалось приказывать. Достаточно было подтолкнуть.

Не важно, откуда льется кровь. Не важно, чьи души высвобождаются. Энергии, бурлящие в мятежном Виллоке, наполняли естество пастора. Сигилы на его спине разгорались все ярче, будто под кожей открывались трещины, из которых сочился тлеющий свет.

Дарион сделал шаг вперед. Шепот усилился.

Энаэль чувствовал, как кулон на ладони начинает пульсировать в такт чему-то большему, чем его сердце.

Инквизитор сделал шаг навстречу. Серпы описали в воздухе короткую, перекрестную дугу, - не удар. Знак.

Легкое движение рук. Почти ленивое, вытянутыми пальцами, продолговатыми, костлявыми, с тонкими, темными когтями на концах. Кожа на них словно истончилась, обнажая под ней мерцающие линии тех же сигил.

Служки сорвались с мест. Как гончие, спущенные с поводка.

Их тела переломились в движении. Позвоночники выгнулись неестественно. Лица вытянулись в хищный, невозможный оскал. Губы разошлись слишком широко, обнажая зубы, ставшие длиннее, острее. Руки удлинились, суставы вывернулись под странным углом, и на концах пальцев проступили коготки. Тонкие, блестящие.

Когда они бросились вперед, воздух в зале пошел волнами.

Каменные колонны задрожали, будто сквозь них прошел невидимый удар. Свет из окон исказился, ломаясь, как отражение на воде.

Энаэль не отступил. Первый служка достиг его почти мгновенно, слишком быстро для человека. Когти вспороли воздух у самой маски. Инквизитор шагнул в сторону и навстречу, позволяя удару скользнуть мимо плеча. Серп взметнулся короткой дугой. Лезвие перерезало удлинившееся предплечье. Существо взвизгнуло, но не упало. Второй удар, ниже, под ребра. Камень души под доспехом вспыхнул холодом. Вязкий туман втянулся внутрь, словно втянутый ветром.

Тело служки обмякло. Второй и третий налетели вместе.

Они двигались синхронно, обходя с флангов. Когти полоснули по хауберку, разрывая кожу и ткань. Энаэль ощутил удар, но не боль, сигила на ладони раскалилась, и по руке прошел ледяной импульс.

Он провернулся на пятке. Серп зацепил одно существо за шею, потянул на себя. Второй серп встретил другого в грудь. Сталь звякнула о кость, или о нечто плотнее кости. Энаэль рванул лезвия, перекрестив их.

Тени, вырвавшиеся из тел, были гуще, чем прежде. Камни душ приняли их с тяжелым, глухим откликом.

Дарион стоял в центре, как ось бури. Абсолютно не проявляя интереса к схватке у входа. Он развел руки. И стены тронной залы задрожали. Сигилы на его спине вспыхнули ярче прежнего.

По камню поползли тонкие, едва заметные трещины, в которых проступил тот же тлеющий свет. Из-под плит пола потянуло холодом, не имеющим ничего общего с ночью или ветром. Эманации Пустоты медленно заполняли пространство.

Время сокращалось. Энаэль усилил натиск на служек демона. Без рывков. Без ярости.

Первого, под колено, серпом в сухожилие, второй клинок, в основание шеи. Второго, шаг в сторону, пропустить когти мимо, удар снизу вверх, расколоть грудную клетку, позволить камню души втянуть вырвавшуюся тень. Третьего он встретил лоб в лоб, принял на плечо, позволил вцепиться и провернулся, ломая позвоночник о собственное колено.

Последний служка метнулся слишком быстро. Энаэль сделал вид, что теряет равновесие. Чуть открылся. Существо прыгнуло, оскалившись. Инквизитор нырнул под бросок. Излом. Короткий, сухой хруст сустава. Тварь рухнула на пол, извиваясь. Энаэль прижал ее коленом, приложил ко лбу существа намотанную на ладонь сигилу. Металл зашипел. Служка выгнулся дугой. Из горла вырвался звук, не крик, а треск горящего дерева. Тело почернело, сморщилось, рассыпаясь. Через вдох на полу осталась лишь груда хрупкой, угольной массы.

Камень под ногами задрожал. Энаэль не замедлялся.

Рывок, стремительный, почти бесшумный. Он сократил дистанцию с Дарионом в несколько шагов. Серпы поднялись для перекрестного удара. Один к шее, второй к пояснице, туда, где сходились сигилы.

Дарион не обернулся. Камень из стены вывернуло наружу силой, которой не было видно. Глыба ударила Энаэля в грудь, сбивая с ног. Его отбросило. Подошвы заскребли по плитке, серпы врезались в камень, оставляя борозды. Он скользил, полусидя, удерживая равновесие, пока инерция не иссякла. Лезвия высекли искры.

Одним движением он уперся ладонью в пол, перехватил серпы и, почти из приседа, сжатый в пружину, сорвался вперед снова. Низко, стремительно, как хищник, рвущийся из засады.

Он почти достиг спины. Почти коснулся сигилированной плоти.

Беззвучный хлопок. Как если бы кто-то ударил по толще воды. Тронная зала разлетелась.

Не взрывом. Раздвижением. Стены ушли в стороны блоками камня и балок, мебель зависла в воздухе, гобелены рванулись и остановились, застыв в пустоте. Все пространство наполнилось фиолетовым свечением, густым и вязким. Черная пыль, дребезжащая перед глазами, словно мелкий пепел иного мира, закружилась вокруг.

Дарион обернулся. И Энаэль увидел. Лицо пастора исчезло. Черты вытянулись, кости под кожей сместились. Глаза стали глубже и шире, без зрачков, лишь с тлеющим светом внутри. Рот раскрылся слишком широко.

Не человек, но еще и не демон. Что-то пограничное.

Энаэль успел лишь вдохнуть. Удар пришелся в железную маску.

Хруст кости, глухой, внутренний. В затылке вспыхнуло ощущение кипятка под кожей, будто череп залили раскаленным металлом. Зрение распалось на осколки фиолетового света. Тело сорвало с опоры, и тьма хлынула навстречу.

Глава 23: Королевское войско

Глава двадцать третья: Королевское войско

Дубравы стояли тяжелые, недвижные. Ветер, некогда шептавший в кронах, будто выдохся. Лишь изредка сухо шелестели прошлогодние листья, да скрипели ветви, трущиеся друг о друга. Меж стволами тянулись темные тени, и казалось, что лес наблюдает, молча, безучастно.

Луга раскинулись блеклым полотном. Трава, некошеная и переросшая, легла неровными волнами, местами вытоптанная, местами пожухлая. Поля, еще недавно золотые и шумные, теперь стояли почерневшими. Пшеница, не убранная вовремя, склонилась к земле, иссушенная, словно выжженная невидимым огнем. Колосья рассыпались под пальцами ветра, не давая ни звука, только сухой шорох, похожий на шепот забытых молитв.

Хозяйства, серые, осевшие, как старики без сил. Двери распахнуты настежь, ставни болтаются на одном гвозде. Во дворах пусто. Ни лая собак, ни кудахтанья кур, ни скрипа колодезного журавля. Веревки висели без ведра. Кормушки перевернуты. Все, что могло уйти ушло. Все, что не ушло, мертво и истлело в тишине.

Чем ближе к пригородам, тем гуще становился мрак. Сожженные и разграбленные фермы чернели остовами, крыши провалились, балки обуглились и торчали в небо, как сломанные ребра. Пепел давно остыл, но запах гари все еще держался в воздухе, въедливый, цепкий. Полупустые хутора встречались все чаще. Где-то из-за приоткрытой двери мелькал осторожный взгляд. Где-то из окна, затянутого тряпьем, следили с тревогой и немым вопросом. Люди еще были, но будто прятались от самого света.

И по этому пейзажу, извиваясь, словно змея, ползло королевское войско.

Стальная чешуя щитов, лат и кольчуг мерцала под тусклым небом. Воздетые копья покачивались в такт солдатскому маршу, ровно, размеренно, с сухим звоном металла о металл. Шаг за шагом, глухо и тяжело. Всадники одергивали коней, удерживая строй; кони фыркали, били копытами в пыльную дорогу, но подчинялись. Колонна тянулась вдаль, изгибаясь на поворотах, теряясь за холмами и вновь возникая на гребнях.

Над войском трепетал на ветру золотой феникс на красном поле. Знамя рвалось к небу, будто вопреки серости и тишине. Яркое пятно жизни среди выжженной земли. И под этим знаком армия шла вперед, сквозь молчаливые дубравы и мертвые поля, туда, где за дымкой пригородов поднимались стены города.

А над городом поднимались столбы дыма, слишком густые, слишком частые, чтобы быть просто пожарами. Они вставали один за другим, будто черные сигнальные башни. Город кипел беспорядками.

Ворота были закрыты. Тяжелые створки сомкнуты, решетки опущены. Ни одного дозорного знамени на башнях, ни герба, ни вымпела. Пустые древки торчали в серое небо, и это отсутствие кричало громче любого бунта: город больше не принадлежал лорду Туралиону.

С каждым шагом таяла надежда, что он склонит голову перед королевской волей. Что откроет ворота.

Над городом, в клубах черного дыма и редких зарниц, висело зарево. Багряное. Но не от огня. Не живое пламя давало этот цвет. Казалось, сама кровавая взвесь смешалась с дымом, окрасив воздух в густой, тяжелый оттенок заката, хотя солнце давно скрылось за тучами.

Он уже видел подобное. В Харадане. На берегах Эстлинга, больше десяти лет назад, во время Войны Демонов.

Тогда небо точно так же багровело. Тогда воздух густел, становился вязким, будто его можно было резать клинком.

Эманации Пустоты вибрировали в загустевшем воздухе над Виллоком. Их нельзя было увидеть глазами, но кожа чувствовала их, как чувствует приближение грозы. Легкий звон в висках. Металлический привкус на языке. Трепет в глубине груди.

Из-за стен доносились крики. Стоны. Рев огня и обезумевшей толпы сливались в жуткую, разорванную симфонию. Не хаотичный шум, нет. В этом был ритм. Возврат к одной и той же ноте.

Звуки резни. Ритуальный хаос. Песнь Пустоты.

Королевский авангард уже занимал пригороды. Телеги и фургоны выстраивались в линии снабжения, кузнецы спешно разводили горны, интенданты перекликались над списками. Над лагерем поднимались знамена короля и лорда Маркерата. Алые полотнища с золотым фениксом, штандарты с гербами вассалов. Меж шатров гарцевали всадники королевского конного эскадрона, их красные драконы на попонах и щитах казались живыми в отблесках багрового неба.

Кельтрум Аран, король Александриса, в сопровождении Младших Сынов, направлялся к командирскому шатру. Его золоченая броня с вставками белой эмали тускло отражала зарево над Виллоком. На груди, чеканный золотой феникс. Белые наплечники с золотой окантовкой подчеркивали тяжесть алого плаща, ниспадающего с плеч. В ножнах меч с богато украшенной гардой, чья рукоять была обтянута темной кожей и перехвачена золотой проволокой.

Позади ехал седой рыцарь в простой серой стали - Айрик Турмалион, Рыцарь Света, побратим короля. За его спиной покоился двуручный молот. Под густыми седыми бровями, взгляд старых, но живых глаз. Серых, внимательных. Они с настороженностью смотрели на марево над Виллоком.

Знакомое чувство сжимало грудь. Паладины Света уже видели подобное.

У шатра их встречал Эрмур Маркерат. Уже немолодой, с сухим, выжженным ветрами лицом и солдатским взглядом. Человек, проведший больше времени в походных лагерях и на полях сражений, чем в собственных залах и дворцах.

- Эмиссаров посылали? - сухо спросил Кельтрум вместо приветствия, легко спрыгивая с коня и направляясь к шатру.

Эрмур молча кивнул в сторону навеса у края лагеря. Под тенью полотнища стояли привязанные лошади. В седлах - обезглавленные всадники. Их тела были изуродованы с показной жестокостью, головы вложены в рассеченные торсы. Страшное послание, не нуждающееся в словах.

Король задержал взгляд на мгновение. Лицо его осталось неподвижным. Ни гнева, ни ужаса, только холодная ясность. Слова были излишни.

Он вошел в шатер. Внутри уже ждали командиры и лорды, прибывшие ранее. Над столом, на котором была развернута карта города и окрестностей, дрожало пламя масляных ламп. Кельтрум склонился над картой.

- Докладывайте.

Лорды поочередно говорили о блокированных вратах, о гарнизонах у восточной и северной стен, о размещении баллист и требушетов. О возможных подкопах. О сигналах, замеченных на башнях. О приготовлениях к штурму.

Снаружи, сквозь ткань шатра, доносился глухой ритм, топот, звон стали, перекличка караулов. А над всем этим, далекий, едва различимый гул, идущий от города. Песнь Пустоты продолжала звучать.

Эрнан Тэассарон вошел в шатер беззвучно, но воздух изменился прежде, чем его шаги достигли стола с картой. Он был одет в простое белое сюрко поверх кольчуги, без гербов и украшений. На поясе переметная сума, потемневшая от времени и дорог, а рядом книга, закованная в цепи, ее металлические скобы тихо звякнули при каждом шаге. Не оружие, но не менее грозное.

Разговоры смолкли сами собой. Самаэль Дантис и Арн Таллир заняли место по обе стороны входа, словно безмолвные стражи.

Самаэль стоял прямо, с едва заметной усмешкой на тонких губах. Его взгляд скользил по лордам и командирам, холодный, оценивающий. В нем читалось не просто высокомерие, а уверенность человека, привыкшего судить и быть правым. Он смотрел так, будто уже знал, кто из присутствующих сломается первым.

Арн Таллир казался вырубленным из иного камня. Белое сюрко на нем было выцветшим и потрепанным временем. Две старые полосы шрама пересекали правую половину лица, от скулы до лба. Правый глаз, - мутное бельмо, лишенное света. Левый же смотрел тяжело, пристально, не мигая. Он прихрамывал на левую ногу, едва заметно смещая вес тела. Рука покоилась на рукояти меча, не напряженно, но и не расслабленно. Привычка.

На левом плече, характерный наплечник приора Легиона Инквизиции. Знак, который редко предвещал милосердие.

Эрнан приблизился к столу. Его взгляд скользнул по карте, затем по лицам присутствующих.

Снаружи вновь донесся гул, далекий, вязкий, похожий на дыхание огромного зверя за стенами города. И в этом гуле каждый вдруг отчетливо осознал: штурм далеко не самое страшное.

- Ваше величество, - произнес Эрнан Тэассарон ровно, как формулу, лишенную сакральности. В этом обращении не было ни почтения, ни вызова. Лишь констатация статуса. Инквизиция не преклонялась ни перед богами, ни перед королями, только перед Истиной, какой бы она ни была.

Кельтрум Аран не оторвался от карты.

- Демон, - спокойно произнес он, словно ставя метку на уже знакомом поле битвы. Он видел это слишком часто. Видел в Харадане. Видел на берегах Эстлинга. Видел недавно при Базданге. Его взгляд лишь на мгновение скользнул по белым сюрко инквизиторов.

- Мы знаем, как убивать демонов, - добавил он твердо. Это сказал не столько король, сколько паладин Света.

Тэассарон слегка качнул головой.

- Там не просто демон. Там нечто большее.

Тишина в шатре стала плотнее.

Он заговорил о древней войне. О той, что была до того, как люди научились складывать слова в речь. До первых городов. До первых корон. О сущностях, которых поздние поколения назвали богами, потому что их масштаб не умещался в человеческом понимании.

О некоторых, что пали. О некоторых, что были забыты. И о тех, чьи останки не умерли окончательно.

- В Виллоке пробужден осколок. Мертвый бог, - произнес Тэассарон. - Демон, действующий в Виллоке, не просто пробудил осколок. Он его исказил.

Кельтрум Аран перевел на него взгляд.

- Объясните.

- Осколок мертвого божества, это сила без воли. Эхо древней сущности. Он нестабилен. Но демон… - Теассарон на мгновение прищурился, словно вглядываясь глубже, чем позволял глаз. - Он пытается впитать его. Подчинить. Сделать частью себя.

Айрик Турмалион сжал древко молота.

- Если это произойдет, - продолжил Тэассарон, - ваш Свет станет бессилен против него.

Слова повисли тяжело. Не вызов. Не сомнение. Констатация.

- Свет паладинов действует против искаженной сущности Бездны, - добавил он. - Он прожигает тьму, потому что та чуждая. Но если демон соединится с фрагментом древнего божества… он станет чем-то иным. Не только тьмой. Не только Бездной. Вне понимания…

Он посмотрел прямо на Арана. Аран медленно выпрямился.

- Осколок бога? - золотистая бровь короля чуть приподнялась. - Его еще можно убить?

Прежде чем ответить, Тэассарон взглянул на Айрика Турмалиона. Старый рыцарь стоял неподвижно, но в его серых глазах уже отражалось понимание.

Паладины Света не были жрецами. Их Свет, не догма и не молитва. Он не передается через рукоположение и не закрепляется клятвой перед алтарем. Он приходит сам. Иногда в бою. Иногда в момент абсолютного отчаяния. Иногда, когда человек уже готов умереть, но не готов отступить. Свет выбирает. Не по крови. Не по титулу. И не по принадлежности к храму.

Орден Света возник задолго до того, как Церковь Элиона обрела влияние. Их предания общие. Истоки одни и те же древние рассказы о Небесном Пламени, о Сиянии, что противостоит Тьме. Но пути разошлись.

Для Церкви Элиона Свет это учение. Священное писание. Символ. Ритуал. Их вера строится на сохраненных легендах, на трактатах, на толкованиях древних текстов. Они проповедуют Свет, молятся ему, служат ему но, по мнению Инквизиции, лишь опираются на память о нем.

Для паладинов Свет это явление. Сила, которая проявляется в плоти. В ударе молота. В клинке, что вспыхивает в самый нужный миг. В ране, что не становится смертельной, потому что воля еще не сломлена.

Они не просят. Они становятся проводниками.

Инквизиция же смотрит на обе стороны холодно. Для нее и церковное богословие, и орденская мистика, лишь разные интерпретации одного древнего феномена. Но даже Тэассарон не отрицал очевидного: когда паладин вступает в бой с порождением Бездны, воздух вокруг него меняется.

Айрик Турмалион уже видел, как Свет прожигает демоническую плоть. Видел, как сущности, которым не вредила сталь, корчились от одного прикосновения освященного оружия.

Но осколок бога… Это было иным масштабом.

Тэассарон наконец ответил:

- Когорты Инквизиции уже на марше. Приоры ведут их без остановки. В городе действуют слуги Ордена…

Айрик хмуро усмехнулся. У Инквизитора не было ответа на вопрос короля.

- Когда? Когда город провалится в Бездну?

Снаружи гул Виллока стал глубже. Багряное марево за тканью шатра вспыхнуло на мгновение ярче.

И будто в подтверждение самых мрачных предположений, земля содрогнулась.

Не толчком, а протяжным, тяжелым движением, словно что-то огромное перевернулось в ее недрах. Почва под ногами застонала. Кони заржали, рванули поводья. Посуда в шатре опрокинулась, карта соскользнула со стола. Земля заревела, всем своим телом.

Собравшиеся вырвались наружу почти одновременно. Лагерь уже гудел тревогой. Солдаты оборачивались к городу, щурясь сквозь дым и сумрак. Над сиреневым маревом в центре Виллока вспыхнул свет.

Сначала, как пульс. Потом, как разрыв. Из сердца города взвился светящийся сиреневый столб. Он рос стремительно, пронзая пасмурное небо, раздвигая тучи, будто они были тканью. Вокруг него в бешеном, неестественном вихре кружились обломки строений, балки, камни, черепица. Они не падали. Они вращались, втянутые в спираль, словно мир забыл, где низ и где верх.

Воздух завибрировал. В груди возникло давящее ощущение, не страх даже, а давление, как перед грозой, только многократно усиленное.

Айрик Турмалион шагнул вперед, пальцы сжались на древке молота.

- Врата Бездны, - прорычал он, узнавая очертания вихря. Он уже видел подобное, когда ткань мира рвалась, позволяя Тьме просочиться внутрь.

Эрнан Тэассарон смотрел дольше. Его взгляд не отрывался от основания столба, от того, как свет не столько бил вверх, сколько вытягивался из глубины.

- Нет, - тихо произнес он. - Это не врата.

Сиреневое сияние дрогнуло. В его толще на миг проступили контуры, не форма, но намек на нее. Слишком массивная, слишком чуждая человеческому восприятию.

- Это вздох, исковерканного бога, - поправил он.

Вихрь усилился. Несколько башен в центре города не выдержали, их верхушки разлетелись, втянутые в вращающийся поток. Солдаты отступили на шаг, инстинктивно. Даже закаленные ветераны побледнели.

Кельтрум Аран не отводил взгляда. Его лицо было неподвижным, но в золотистых глазах отражался сиреневый столб.

- Баллисты готовы. Таранные расчеты выдвинем за четверть часа. Восточные ворота наиболее уязвимы, - Эрмур Маркерат шагнул вперед.

- Ваши люди смогут открыть нам ворота? - спросил Келтрум Аран, не оборачиваясь к Эрнану Тэассарону.

Король стоял неподвижно. Ветер рвал его красный плащ. Сиреневое сияние отражалось в золоте брони.

Над лагерем золотой феникс бился на ветру, словно живой. И Песнь Пустоты звучала все громче. Сиреневый столб света дрожал, будто сердце, бьющееся слишком быстро.

Тэассарон не сразу ответил.

- Если еще живы…

Глава 24: Карающие Персты

Глава двадцать четвертая: Карающие Персты

Со всех улиц доносился грохот погромов. Над крышами вспыхивали зарницы пожаров. На ветру тянуло гарью. Сквозь рев и хрип толпы пробивались детские крики.

Толпа, ломящаяся к старой крепости, уже не имела лица. Не имела воли. Это был один огромный, ревущий, сочащийся туманом организм, рвущийся внутрь, как на запах теплой крови.

Люди? Нет. Оскаленные пасти. Рывки. Шеи, повернутые под немыслимыми углами. Лица разбухшие, перекошенные. Глаза стеклянные, прожженные белесым сиянием.

Гарнизон, всего несколько десятков защитников, оставшихся верными командиру гвардии Виллока. Они растерянно смотрели на Гвидо, ожидая приказа.

- Держать! - проревел сержант у ворот.

Серый туман повис над головами, тянулся вниз, словно живая пелена. И каждый новый крик, каждый новый вздох толпы делал его плотнее.

Толпа исступленно рвалась внутрь. Крепость давно уже не была рассчитана на настоящий штурм.

Решетки проржавели, засовы утратили всякий смысл. Они могли бы остановить разве что случайного бродягу, но не это.

Засов трещал не от ударов, от натуги. Люди не били ворота. Они давили. Медленно. Неумолимо. Всем своим весом. Дерево стонало. Петли визжали. И вместе с досками хрустели чьи-то кости.

Солдаты Виллока упирались плечами в створки. Щиты прижимались к дереву, будто ими можно было подпереть саму крепость.

Верракт замечал дрожь наконечников копий. Скользил взглядом по лицам. Остановился на Гвидо. Спина прямая. Подбородок поднят. Но взгляд, судорожный, тревожный, выдавал его.

Наверху, в надвратной галерее, солдаты пытались привести в движение проржавленный ворот герсы. Механизм скрипел, будто сопротивлялся пробуждению. К ним спешил Тирас Анувиэль. Его молот срывал ржавчину слоями, как коросту.

Внутри трактира ломали мебель. Столы, лавки, все шло на баррикады. Каждый удар звучал как отсчет.

Над стеной, сквозь дым, в небо бил фиолетовый луч. Он пульсировал, как живая артерия. Обломки строений втягивало в вихрь. Камень, балки, черепица вращались в нем, как щепки. В проблесках зарниц внутри вихря проступал силуэт. Неясный. Гигантский. Слишком правильный, чтобы быть случайностью.

Эмануэль почувствовал, как холод поднимается от пят к затылку. Страх? Он давно не испытывал его. Привык не бояться того, что знал, как уничтожить.

Но это…

Засов лопнул. Сначала, протяжный треск. Потом сухой хруст. Створки распахнулись внутрь. Стражники, державшие их плечами, рухнули и исчезли под ногами ворвавшейся массы.

- Держать строй! - ревел Гвидо Ансаранд.

Ирвинг встряхнул меч, скалясь. Его зеленые глаза горели хищно. Фабий шагнул вперед с холодной улыбкой.

Щиты сомкнулись. Копья выдвинулись. Первая волна врезалась в строй.

Верракт не поднимая пистоль, выстрелил от пояса. Искаженное лицо перед ним разлетелось кровавым туманом. Тело упало, и тут же по нему переступили другие. Эмануэль перехватил руку с топором, вогнал палаш под мышку, скользнул лезвием к шее. Отбросил падающее тело.

Слева Тирас бил иначе, прямолинейно, чудовищно мощно. Разворот корпуса, и молот снес троих разом. Удар сверху, кость хрустнула, словно сухая ветка. Следующий труп он подхватил на древко и отбросил назад в толпу.

Ирвинг и Фарухх двигались как пара хищников. Рваные удары, быстрые отступы, сталь северная и сталь аликхарская - в противофазе, в вихре.

- Шаг! Удар! - командовал Ансаранд. - Шаг! Удар! - Строй двинулся вперед, против ярости. Толпа била по щитам руками, ножами, камнями. Била, пока пальцы не ломались. И все равно лезла.

- Решетку вниз! Быстро!

Цепи натянулись. Балки скрежетнули. Инквизиторы оказались последними у створок.

- Эмануэль! Быстрее! - крикнул Ансаранд.

Верракт ударил локтем в горло очередного одержимого, шагнул назад. Герса рухнула. Грохот. Искры. Чья-то ладонь осталась под решеткой, дергаясь в судорогах. Снаружи толпа взвыла.

Сумерки горели красным от пожаров. Ночь наполнялась шорохами, кашлем, чужими шагами.

Верракт посмотрел на фиолетовое марево над домом лорда Манрека. Агония города питала его.

- Что это? - спросил Гвидо, тяжело дыша.

Верракт молчал. Он впервые видел нечто подобное.

- Осколок бога, - вмешался Анувиэль. Фиолетовый камень в навершии его молота вспыхнул, отражая сияние вихря.

Гвидо нахмурился. Почти всю жизнь он считал, что богов нет. Еще недавно, - что есть только один. Несущий Свет, Элион.

Верракта занимал другой вопрос. Слуга Истины познает природу вещей лишь с одной целью, - чтобы знать, как их уничтожить. Но если бы у Анувиэля был ответ, он бы уже прозвучал.

- Главное, чтобы Валлир и Брабасс выбрались, - разорвал Верракт, тяжелую паузу.

Тирас Анувиэль ухмыльнулся, стряхивая с молота темные капли.

- О, эти выберутся и не из такой задницы.

Вихрь будто вздохнул. От него над крышами разошлась резонирующая волна. Черепица задребезжала. Стекла осыпались мелкой пылью.

Фабий смотрел на фиолетовое марево, не моргая.

- Энаэль был в доме Манрека.

Уверенность в глазах Анувиэля заметно померкла.

- В любом случае, времени у нас немного, - тон Анувиэля стал тяжелее. - Нужно выбираться! Демон, исказивший осколок, вот-вот поглотит его. Сольется с его силой…

- Надолго мы и так здесь не задержимся, - обнажив клыки, скривил уголок губ Ирвинг. В его желто-зеленых глазах блеснул фиолетовый отсвет вихря.

Верракт перевел взгляд на туман, что клубился у самой решетки и запертых врат. Тот стал гуще, плотнее стал собираться в одном месте, словно кто-то в нем смотрел на стены старого бастиона.

Солнце садилось. Сумерки горели красноватым отблеском пожаров, и ночь наполнялась жуткими звуками побоища.

Напор на ворота стих, но стража не позволяла себе расслабиться. В темноте слышались чужие шаги, перешептывания, кашель. Слишком много жуткого скрипело в ночи.

Охотник на ведьм обратил взгляд на фиолетовое марево, вихрем поднимающееся и густеющее над домом лорда Манрека. Агония города наполняла потустороннее свечение.

Гвидо раздавал приказ за приказом, переставляя людей, укрепляя баррикады.

- Это уже не люди… - выдавил Гвидо, будто боялся произнести это вслух.

- Нечего тут глодать совесть, - рыкнул Ирвинг, вытирая меч о рукав. - Они снова идут на штурм…

Он поднялся с поваленной колонны, вросшей в землю, встряхнул топор. И словно в ответ по улицам прокатился грохот. Беспорядочный марш.

Толпа возвращалась к стенам бастиона, теперь лучше вооруженная, собранная, полная той безумной решимости, что сродни одержимости.

Стража ожила. Люди бросились к амбразурам. Щиты поднялись выше. Арбалеты вскинулись. Копья плотнее вжались в ладони.

Толпа ударила в ворота. С хрипом. Всем весом. Плечами в тяжелую балку, превращенную в таран. Каждый удар отзывался дрожью камня. Створки вздувались, будто от дыхания чудовища.

Гарнизон вздрогнул, но не дрогнул. Затрещали арбалетные дуги. Болты посыпались сверху, как ледяной дождь. Они вонзались в плоть, пронзали горла, уходили в глазницы…

Но толпа будто не чувствовала боли. Падающих сминали те, кто шел следом. На место каждого убитого вставали двое новых. Небо над воротами наполнилось ревом, уже не человеческим.

Тирас лишь крепче перехватил молот. Верракт, опершись на зубчатый камень стены, смотрел вниз почти неподвижно.

И тут слева раздался треск. Не дерево. Тяжелее. Мясистее. Первый «трофей» перелетел через стену. Голова стражника ударилась о мостовую, отскочила, покатилась, оставляя темный след. Следом вторая. Юная горожанка. Глаза распахнуты. Третья. Потом, уже облако. Головы. Руки. Окровавленные обрывки тел.

Онагр за стенами методично перебрасывал через бастион добычу ночной резни. Стражники пригнулись. Кто-то выронил копье. Молитва Свету прозвучала хрипло, и утонула в новом ударе тарана.

- Готовиться! - заорал сержант.

Лестницы били о стены одна за другой. Крюки царапали камень, будто что-то пыталось выгрызть бастион.

- Руби!

Фарукх рванул скимитар вниз. Веревка лопнула, как жила. Те, кто уже карабкался, исчезли во тьме вместе с воплями. Но новые шли следом. Один полез по кладке, цепляясь пальцами в трещины. Ногти сорваны. Кости белели в разодранной плоти. Меч вошел ему в плечо, не остановил. Тирас схватил его за волосы и швырнул вниз с такой силой, что удар эхом прошел по стене.

- Щиты!

Тела переваливались через парапет. Бились о строй, как мешки с мокрым мясом. Одного зарубили прямо на зубце, не давая даже упасть. Туман поднимался с площади волнами.

Казалось, каждый метр стены отдельный бой. Отдельное маленькое безумие.

И тогда с эспланады выкатилась новая угроза. На прямоугольном лафете, - длинный бронзовый ствол - пасть змеи.

- Откуда у них “громобой”? - выдохнул Верракт.

- У Манрека был «василиск», - коротко ответил Гвидо. - Купил у эдалийцев. Пару раз пострелял за городом… и бросил.

- Они смогут с ним управиться?

Гвидо не ответил сразу.

Громыхнуло. С востока над городом пронеслись огненные дуги, - королевские требушеты начали обстрел. Горящие кометы рассекали небо, падали где-то за кварталами. Город дрогнул, пыль сорвалась со стен, вспухли облака золы.

- Отойти от ворот! - крикнул Гвидо.

Раздался ревущий удар. Воздух застонал. «Василиск» выплюнул огненный сгусток. Ворота разошлись, будто их ударили молотом бога. Щиты, тела, копья, все смешалось в окровавленной пыли.

В пролом хлынули враги. Стену снова затрясло. Новые крюки впились в камень.

Лестницы падали. Люди падали. Но нападавших становилось больше.

- Благодари Всевышнего, что ублюдки тупы, - пробормотал ибн Сейдул, глядя вниз.

Верракт не ответил. Он видел другое. Туман уже не просто стелился по улицам, он поднимался, сгущался, обволакивал стены. И если осколок действительно извратил людей…

То следующая волна может быть уже не из них.

Щупальца и клубы ползли вдоль переулков, закрывая собой тела убитых и тех, кто продолжал драться на улице.

Ирвинг, стоя у амбразуры, вскинул голову. Глаза у него блеснули волчьим.

- Снова ползет… - процедил он.

Верракт тоже видел: туман переливался, будто внутри него кто-то двигался. Не человек. Не просто завихрение. Что-то… смотрело в ответ.

Монотонно и глухо прокатывались над городом удары требушетов. А посреди бастиона старого города кипел бой.

Тени тумана становились гуще. В мгновение ока приобретали плоть. Тонкую. Узловатую. Согбенную. С клыкастыми мордами и длинными когтями. Словно гончие самой Бездны, вырывались из клубов тумана стремясь разорвать защитников внутри крепостцы.

А между тем, “василиск” был снова готов изрыгнуть пламя и смерть.

Талис Валлир появился в темных узких переулках, испещренных узкими ходами и старыми кирпичными лестницами. Не добегая до конца лестницы, сократил себе путь, - спрыгнув. Его меч, засвистел в воздухе и он врезался в самую гущу орудийного расчета. Отсеченная голова глухо ударилась о пояс казенника. Валлир перехватил факел и ткнул его в морду другому. Плавные движения меча и орудийный расчет развалился вокруг своего орудия.

Захват. Перевод веса. Поворот корпуса. Хруст плечевого сустава врага. Падение. И быстрый, почти неразличимый удар мечом под основание черепа, чистый, хирургический.

Лезвие прошло по костям с неприятным звуком, и в ту же секунду камень на перстне Валлира, давняя трещина в нем, засветился на миг темно-алым.

Туман возле него будто затрепетал. Сгустился. Спустился ниже, как собака, принюхивается к чужому запаху.Валлир почувствовал. Оскалился. Не смутился, - раздраженно фыркнул, словно заметил назойливую муху.

Стон старого бастиона сливался со стоном города. Камни вибрировали под раскатами требушетов, будто сердце умирающего зверя билось где-то под землей.

И среди этого грохота туман шел, как войско. Уже не щупальца, гряды клубящейся мертвенной мглы, в которых просыпались силуэты. Сначала прозрачные, тонкие как ледяные блики; затем плотные, костлявые, с провисшей кожей и вытянутыми пастями. Они будто рождались из самого тумана, издирая его когтями, выламываясь наружу.

Талис Валлир врезался в этот кошмар с холодным спокойствием палача. Он не бежал, скользил, отбрасывая тени с пути. Его меч резал не плоть, а саму основу создания, сталь проходила сквозь их тела, оставляя чернеющие рваные раны. Перстень на его руке раскалился багровым светом, и туман вился вокруг него змеиными кольцами, будто признавал своего.

Скимитары Фабия ибн ат Сейдула свистели в воздухе, брызжа вражеской кровью на камни. Он был уже за стеной, возле Валлира. В очередной раз подтверждая свое прозвище “крадущегося ужаса”. Только кровавая борозда тел, позволяла проследить его путь, через осаждающих. Он заливал их кровью все вокруг. Его бой был ужасающ и кровав. Бешеная мясорубка, кровь фонтанировала с каждым взмахом скимитаров, руки его двигались быстрее взгляда.

Первая тварь рухнула на помост, вцепившись в плечо стражника. Скрежет клыков, и горло человека распахнулось, как ткань от неумолимого рывка. Сержант завопил, бросаясь рубить. Но за первой возникла вторая. Третья. Пятая. Туман отзывался на бой, как океан на кровь.

Ирвинг, будто в нем пробудился тот данагский необузданный дух, спрыгнул со стены на головы прорвавшихся. Его меч и топор закружились в мертвящем вихре северной доблести. Заливая мостовую кровью врагов.

Ирвинг приземлился тяжело, как валун. Его топор раздробил череп туманной твари, меч пробил туловище другой. Он махал оружием, будто разгребая ледяную воду, и с каждым ударом становился лишь яростнее. Волчий оскал тянулся до ушей. Глаза зеленели в дыму. Никакой милости, только инстинкт и ярость.

Верракт остался на стене. Два выстрела, два огненных всполоха. Одна тварь разлетелась в клочья. Вторая валялась, корчась, будто из нее вытягивали душу. Пистоли ушли за пояс, и он выхватил клинок.

Он встретил тех, кто сумел забраться: обезумевших людей, уже искаженных туманом. Лица у них были почти масками, рты в пене, глаза стекленели. Они двигались рывками, как будто кто-то дергал за невидимые нити. Верракт рубил коротко. Быстро. Как хирург. Ни одного лишнего движения.

Внизу Анувиэль держал центр, у ворот. Его молот свистел дугами; он шел в бой грузно, как кузнец что выковывает Истину в горниле войны. За каждым ударом оставались изломанные тела.

Туман налипал на оружие, на лица, на волосы. И чем гуще становился, тем больше рождалось тварей.

Истошный вопль прорезал гул боя:

- К лестницам! На северной стене прорыв!

Несколько гончих уже прыгали на парапет. Одна схватила стражника за ногу и дернула вниз, хруст переломанных костей утонул в грохоте. Двое солдат ринулись рубить по веревке, но тварь уже карабкалась вверх снова, оставляя на камне длинные, глубокие борозды когтей.

С южной стены долетел второй крик:

- Крюки! Они забрасывают новые! Рубите веревки!

Стража вцеплялась в рогатины, отталкивая деревянные лестницы, но те падали и поднимались снова, подкладываемые новыми толпами одержимых.

По веревке полез человек, - или то, что было человеком. Он визжал, пуская слюну, и поднимался быстрее, чем любой стражник мог ожидать. Копье стражника прошило его горло, но тварь не падала, продолжала карабкаться, пока Эмануэль не настиг ее и не срубил голову одним взмахом.

Бастион трещал. Орал. Дыхал дымом, кровью и туманом. Требушеты продолжали греметь по стенам Виллока. В ворота ударял таран королевского войска. Нападавшие отвлекались на стены города, которые вот вот проломят стенобитные орудия короля Келтрума Арана. Твари из тумана продолжали наступать.

А гарнизон Ансаранда продолжал держатся из последних сил. И среди всего этого хаоса и резни те, кого называют Псами Серого Трона.

Будто и не люди вовсе. Существа, созданные для последней битвы. Карающие Персты Его Воли.

Глава 25: Орден

Глава двадцать пятая: Орден

Пригороды вокруг Виллока тянулись неровными полосами. Заброшенные фермы, почерневшие пустоши, редкие поля, еще упрямо державшиеся за жизнь. Кое-где над обугленным частоколом поднимался тонкий дымок: кто-то пытался вернуть дому прежний порядок. Но чаще ветер гнал по дворам сухую солому и выжженную землю.

Смута дошла и сюда. Не яростная, не фанатичная, усталая. Она металась без цели, кусала наугад, словно по привычке. Пьяные шайки, случайные вылазки отчаявшихся, крики без смысла. Все это быстро стихло, когда на дорогах показались королевские отряды, стройные, дисциплинированные, слишком холодные, чтобы с ними спорить.

Несколько виселиц у развилок. И округ притих.

Телеги замедляли ход. Крестьяне опускали глаза. Страх оседал в воздухе, плотный и вязкий. Но мятеж в Виллоке был лишь сорной порослью. Корни уходили глубже.

Те, кто шел следом за королевскими знаменами, это понимали.

Белые сюрко инквизиторских когорт тускло отражали свет. Ни гербов, ни знаков, ни родовой гордости, только пустота ткани. Безликое войско Ордена двигалось бесстрастно, тяжелые шлемы глухо касались наплечников при каждом шаге.

Когорты шли по старым дорогам Александриса, по колеям, пропитанным пылью десятилетий и кровью прежних войн. Во главе каждой, капелан или приор, строже остальных, но такой же бесцветный. Они направлялись туда, где земля давно стухла. К Виллоку, который в столичных отчетах уже называли «зловонным гнойником».

Над городом стоял густой дым. Он стелился слоями, будто небо над крышами гнило. Сквозь копоть вспыхивали алые сполохи пожаров. А над центральными кварталами в небо бил фиолетовый вихрь.

Он рвался вверх, как пробитая артерия, закручиваясь спиралью. Вокруг него вращались балки, каменные блоки, сорванные кровли. Все подчинялось невидимой силе. Из сердцевины иногда вырывался гул, и тогда дома внизу вздрагивали, осыпая мостовые пылью.

С востока, из королевского лагеря, взмывали огненные снаряды. Дуги требушетов прорезали дымный воздух, и горящие камни уходили к стенам. Город отвечал вспышками и глухими ударами.

Лагерь стоял правильными рядами шатров и повозок. Над ним трепетал золотой феникс на красном поле. Рядом, знамена великих и малых лордов, разные по цвету, но объединенные одним ветром.

Штурм длился уже не первый час. В стене зияли проломы. Узкие, неровные, заваленные щебнем и телами. Таран методично бил по воротам, и каждый удар отзывался тяжелым эхом, - медленным сердцебиением осады.

Запах гари густел. Горело дерево. Плавилось железо.

И чем ближе подходили инквизиторские когорты, тем яснее становилось: это уже не просто мятеж.

С северной стороны, сквозь пыльную дымку, к лагерю двигалась темная колонна. Сначала показались копья. Ровный лес древков. Потом, высокие щиты.

Их сюрко поглощали свет. Матовая ткань не бликовала даже под солнцем. Под ней, старые латы, изрезанные прошлыми ударами. Не парадные, - рабочие.

Шаг. Скрежет. Глухой удар моргенштерна о щит.

Над строем тянулись узкие знамена, - строгим вытянутый шпиль. Знак, под которым не ищут оправданий. Во главе ехал магистр Вариан Вераэль. Он держался в седле так же прямо, как их символ. Лицо

неподвижно. Взгляд устремлен сквозь лагерь. К городу. К тому, что уже признано виновным.

Разговоры смолкали сами собой. Черные храмовники шли не в бой. Они шли исполнять приговор.

Габриэль Вентрис, юстициарий Архимагистра, - его правая рука, голос и воля, сидел в седле так, будто сталь давно стала продолжением его тела. Спина прямая. Пальцы трехпалой левой руки спокойно лежат на поводьях. Взгляд неподвижен и точен.

С пригорка он наблюдал, как орденские когорты выстраиваются у королевского лагеря, как темная колонна Храмовников смыкается с белыми рядами Инквизиции. Движение было лишено суеты, словно части единого механизма занимали свои места.

Стены должны были пасть. Это было лишь вопросом времени.

Виллок поднимался грубо и угрюмо, будто отказывался видеть тех, кто пришел к нему. Черные провалы выгоревших крыш, дымные языки пламени, короткие вспышки внутри кварталов. Город походил на раненого зверя, который уже не сбежит, но все еще пытается огрызнуться.

Башни смотрели из копоти пустыми проемами бойниц. И в их неподвижности было что-то похожее на упрек. Или на страх.

Вентрис не испытывал ни того, ни другого. Он ждал.

По правую руку от него сидел Корвус Дантиох, - Кольценосец, в черно-золотых латах, изрезанных терновыми шипами. Золоченые изгибы тянулись по наплечникам и наручам, как застывшие колючие лозы. Даже в неподвижности в нем чувствовалась готовность к рывку.

Слева, - Каэль Сирантис, в светлой броне того же орденского кроя. Его доспех был чище по линиям, строже, но не менее опасен. Двое молодых рыцарей, слишком спокойных для своего возраста.

Они смотрели на город без суеты. Пламя отражалось на стали, в ясных глазах. Усмешки едва трогали уголки губ, легкие, почти обаятельные. В ином месте их можно было бы принять за придворных фаворитов.

Здесь же они были теми, кто войдет в проломы первым. Хладнокровные убийцы. Да только жертв их никто жалеть бы не стал.

Стук копыт раздался по склону, ровный, размеренный. К троице поднимался Фауст Мэлкадар.

Голова его была выбрита наголо. Ни бровей, ни щетины, кожа гладкая, будто очищенная от всего лишнего. По черепу, по вискам, по шее тянулись тонкие символы, выжженные или вытравленные, различить было невозможно. Они сплетались в узоры, похожие на письмена, которых не изучают в академиях.

Его глаза были черными. Не просто темными, - глубокими, как провал. И в этой глубине холодно мерцали крошечные, стеклянные отблески, словно на самом дне лежал лед.

Конь под ним двигался спокойно. Ни спешки, ни показного величия.

Габриэль не обернулся.

- Он тоже здесь? - тихо произнес он. В голосе не было удивления. Лишь констатация.

Фауст подъехал ближе, остановился на равной линии с юстициарием.

- Он всегда следует за мной, как тень, - саркастично ухмыльнулся стюард Архимагистра. Улыбка едва тронула его губы. В ней было больше льда, чем веселья.

Внизу, за стенами, фиолетовый вихрь на мгновение усилился, будто услышав их.

Стук копыт стих. Фауст Мэлкадар остановил коня рядом с ними. Символы на его коже казались темнее на фоне пепельного неба.

Габриэль Вентрис медленно повернул голову. Это было едва заметное движение. Но в его взгляде, холодном, расчетливом, на долю мгновения мелькнуло нечто не свойственное ему. Сомнение?

Тонкая, сухая тревога человека, привыкшего просчитывать исходы.

Фауст выдержал этот взгляд спокойно.

- Неужели Он оставит без внимания очередной обреченный город? - произнес он ровно. Слова не были вопросом.

Внизу глухо ударил таран. Камень осыпался со стены. Фиолетовый вихрь дрогнул, закручиваясь плотнее.

- Силы, что пробудились здесь, - продолжил Фауст, - не под силу смертным.

Корвус Дантиох слегка склонил голову, будто прислушиваясь к далекому звуку. Каэль Сирантис прищурился, его улыбка исчезла.

Вентрис смотрел на город еще несколько мгновений. Где-то в сердце Виллока гул стал глубже.

В столбе фиолетового свечения, среди вращающихся обломков, на долю мгновения промелькнула огромная тень.

Она изогнулась внутри вихря, словно рвала невидимые оковы, стягивающие грудь. Слишком короткая вспышка, но достаточная, чтобы ее заметили те, кто смотрел внимательно.

Над городом по крутой дуге взмыли снаряды требушетов. Через мгновение часть стены обрушилась в клубах пыли, камня и огня. Пролом расширился, осыпаясь внутрь.

Вентрис поднял руку, согнутую в локте. Медленно сжал кулак и вытянул его вперед.

Перст Указующий направил войска в проломы.

Инквизиторские когорты двинулись без крика, без суеты. Линии сомкнулись, щиты поднялись, копья опустились.

Требушеты короля продолжали размеренно грохотать. Удары ложились все ближе, сыпалась каменная крошка с зубцов бастиона, сотрясались доски настила. Внутри же, под мертвым светом туманного зарева, кипела животная рубка.

Королевский таран бился о створы городских ворот, приглушенно, но с нарастающей яростью.

По стенам бегали отблески пожаров. Из дома Манрека туман уже не ползал, он хлынул, как выдох чудовища. Устремился к проломам в стенах.

Вязкое, тяжелое марево вздымалось над особняком, закручиваясь в горящий колокол зелено-фиолетового сияния. Оно трепетало, пульсировало, будто живой орган, бьющийся в ритм умирающего города.

Небо рвали огненные снаряды, как раскаленные росчерки, падающие на крыши и площади, раздирая город на куски. Стены содрогались под каждым ударом королевских требушетов.

К стенам Виллока взмывали штурмовые лестницы. Одну сбрасывали вниз; на ее место в тот же миг ставили вторую. Солдаты короля Кельтрума Арана, в тяжелых шлемах, с круглым блеском щитов, полезли вверх как бурный поток железа и плоти. Их боевой клич заглушал рев пламени, а из-за домов все гуще полз туман, будто мохнатая лапа ночи тянулась к каменным зубцам стен.

И среди первых шедших на лестницы, плечом к плечу с королевскими пехотинцами, поднимались другие. В белых и черных сюрко поверх кольчуг. Слуги Истины. Воины Серого Трона.

Требушет обрушил еще часть стены и в проем тут же хлынули новые силы осаждающих. Среди них сюрко Черных Храмовников. Бесстрашно врезающихся в ряды неприятеля.

Лавина королевского войска и слуг Истины стремилась к зеленеющему мареву над домом Манрека Туралиона.

Задымленный вечер сменялся пропахшей гарью ночью. Подкрашенной багрянцем пожаров и наполненной звуками городского сражения.

Таран в последний раз качнулся и врезался в обломки. Ворота рухнули, открыв широкий проход внутрь. Линии сомкнулись и вошли в пролом. Сначала плотная стена щитов. За ними копья, опущенные под одинаковым углом. За копьями - слаженный, неумолимый, шаг .

Инквизиторские когорты двигались без крика. Их строй не ломался даже тогда, когда изнутри по ним ударили первые стрелы.

Проломы в стенах расширялись, осыпаясь внутрь, и штурмовые группы вдавливали в них клин за клином.

Королевские солдаты входили следом. Более плотной волной. С боевыми кличами и завыванием рогов. С яростью людей, которые ищут себе все больше бранной славы.

У ворот вспыхнула рукопашная. Столкновение было коротким и жестоким. Щиты ударились о щиты. Металл заскрежетал. Копья нашли щели. Тела падали, но строй продавливался дальше.

Пожары разрастались. Дым поднимался слоями, смешиваясь с пылью от разрушенных стен. Воздух стал тяжелым, почти непрозрачным.

Пыль и гарь забивались в легкие. В узком проломе стены, где еще минуту назад висели рваные каменные блоки, теперь ломилось новое войско. Крики, звон металла и глухие удары арбалетных болтов смешивались в гул единой ярости.

Королевские пехотинцы, облепленные пеплом и копотью, шли клином. Черные храмовники, будто тени, скользили во флангах, перехватывая тех из одержимых, что еще пытались сопротивляться. Их клинки не задерживались в плоти. Входили и выходили с исступленной выучкой и эффективностью.

Крики врагов глохли под топотом свежих когорт. По улицам метались отблески пожаров, их свет ложился на лица воинов Истины, и казалось, что их глаза вспыхивают отраженным пламенем. Слышались новые залпы требушетов, а позади змеилась, затягиваясь дымом, трещина в стене.

С высоты занятого инквизиторами бастиона, на миг открывшегося сквозь огненное марево, был виден весь Виллок, разодранный, истекающий кровью, хрипящий от агонии. Улицы текли людской массой: одержимые, королевские копейщики, храмовники, стража в едином месиве.

Зеленое марево над домом Манрека стало плотнее, тяжелее, как сгусток отравленного воздуха. Оно пульсировало, набухало, будто дышало. И каждый, кто видел его, ощущал, как где-то внутри, на уровне первобытного инстинкта, зарождается липкий страх.

Инквизиторы и королевские солдаты продавливались в узкие улицы Виллока, шаг за шагом, щит к щиту, все ближе к дворцу Манрека Туралиона.

Мостовые становились скользкими от крови, камень темнел, будто впитывал в себя чужую вину. Под сапогами хлюпало и скрежетало, сталь по стали, плоть по камню.

Напор сопротивляющихся слабел. Их крики теряли ярость, удары - силу. Но строй инквизиторов и черных храмовников не замедлялся. Он двигался так же ровно, так же бесстрастно, будто не замечал ни тел под ногами, ни стрел, бьющих в щиты.

Казалось, сопротивление подавлено. Улицы становились все пустыннее и тише.

И казалось, в этой тишине они сужаются. Каменные стены подступали ближе, крыши нависали ниже. Пространство медленно сдавливало наступающих, как горло, сжатое невидимой рукой.

Кто-то едва приопустил копье. Кто-то, не теряя бдительности, крепче сжал рукоять меча, и в тишине отчетливо скрипнула кожа перчатки. Ни криков. Ни стрел. Ни шагов навстречу. Только дыхание под шлемами.

Клубы густого тумана сомкнулись вокруг солдат и инквизиторов. Он стелился низко, лип к доспехам, забирался под забрала.

Один из храмовников едва замедлил шаг. В этой влажной мгле все отчетливее проступали тени. Искривленные силуэты. Вытянутые. Когтистые.

Один из солдат тяжело сглотнул подступивший к горлу страх. Над домом Манрека оскверненное дыхание бога пыхнуло густыми, темными прожилками света. Кто-то оступился. Кто-то замер, скованный уже не контролируемым ужасом.

И тени рванули. Они вырвались из клубов тумана, будто разорвали молочную пелену, словно были выдавлены из самой Бездны.

В едином, отработанном порыве сомкнулись мрачные щиты Черного Храма.

Твари с угольной кожей, с когтями, как ножи из самого сумрака, с вытянутыми мордами и разинутыми пастями хлынули на строй.

Кто-то отшатнулся. Кто-то сделал шаг назад, упершись спиной в щит товарища. Толпа созданий самой Пустоты врезалась в ряды осаждающих.

Окровавленный силуэт, будто сотканный из тьмы и костей, мелькнул среди дыма и врезался в передний ряд. Щиты оттолкнули его. Копья пронзили. Но за первым последовали другие.

Туман разорвался вспышками движения. Твари Бездны не строились в ряды. Они нападали из разрывов, из темных карманов дыма, из-под обрушенных балок. Их было трудно сосчитать, они возникали там, где взгляд терял четкую форму.

Королевские отряды дрогнули первыми. Люди не были готовы к тому, что враг появится не перед ними, а внутри строя. Крики усилились.

И в бой вступили Рыцари Серого Трона. Каэль Сирантис и Корвус Дантиох.

Конь Корвуса встретил первую тварь ударом копыт, отшвырнув ее обратно в клубы Дыхания Бездны. Демоническое тело исчезло в тумане, словно проглоченное мглой. Перстень на руке Дантиоха вспыхнул алой звездой. Меч ответил тонким, почти живым звоном. Сталь запела кровавую песнь.

Каэль Сирантис с разгона смял тварей грудью лошади и врезался в самую гущу. Его боевой цеп, восьмилистный, золоченый, с темно-багровым камнем в сердцевине, гудел в воздухе, оставляя за собой размытые дуги света. Удары были точны и стремительны. Он проламывал демонические черепа, ломал кости, отбрасывал существ под копыта, не замедляя хода.

В них не было ни страха, ни сомнений. Только холодная, отточенная Серым Троном решимость.

Решимость Рыцарей Серого Трона прошла по рядам, как искра по сухой ткани. Воины за ними шагнули вперед уже без колебаний.

Глава 26: Подножие оскверненного бога

Глава двадцать шестая: Подножие оскверненного бога

Твари из тумана лезли без остановки. Они были слишком материальны, чтобы назваться видениями, - хрящ, плоть, горячая кровь. Длинные, вдавленные в плечи шеи. Костлявые руки, чересчур длинные, будто вытянутые скруткой. Слюна, липкими нитями тянущаяся с клыков. Многоуровневый хрип, будто несколько глоток пытались дышать одной пародией на легкие.

Верракт встретил очередное такое создание на стене. Существо ударило прежде, чем он успел поднять клинок, но охотник перехватил его руку, наощупь находя ключицу. Плоть была горячей, влажной, словно под кожей у него что-то кипело. Одним движением он развернул тварь, всадив палаш в мягкий промежуток под мышкой. Лезвие вышло у основания шеи. Кровь брызнула на зубцы стены, будто из лопнувшего бурдюка. Существо затрепетало, издав негромкий, совсем не человеческий всхлип, и рухнуло вниз.

Верракт выдернул клинок, и взгляд его задержался над домом лорда Манрека, там, где полыхал зеленый шторм.

Туман там не просто сгущался, он рос, как дерево из яда. Он поднимался ввысь вихрем, втягивая в себя рваное фиолетовое свечение, которое рождалось где-то в глубине.

Агония Виллока, треск пылающих крыш, запах крови, рев королевских орудий, вой и визг одержимых, все это будто питало светящуюся язву. Она надувалась, пульсируя, будто жаждала прорваться наружу.

Воины Истины видели похожие знамения ранее. Но это, - было необычным даже для них. Бой за крепостцу затихал. Будто море после шторма.

Еще слышен был влажный шорох мечей и копий. Булькающий хрип умирающих тварей и раненых солдат Ансаранда.

Посреди заваленного трупами подступа к крепости стоял Талис Валлир. Его меч с влажным шорохом покинул тело последней дерзнувщей атаковать слугу Серого Трона твари. Он тяжело дышал, не теряя бдительности. Медленно осмотрелся по сторонам.

- Затихают, - протянул он сквозь оскаленные зубы.

- Отвлеклись на город, - вставил Ирвинг, встряхивая оружие, выходя из ворот. Он повернул голову к восточной стене. От туда донесся голос королевского рога. В восточной части города кипел бой. Сквозь расстояние доносились сдавленные крики и приглушенный звон стали.

- Королевское войско явилось, - добавил Фабий, крутнув скимитары в руках.

Стражи Ансаранда помогали раненым, стаскивали убитый с дороги. Достойно погребсти их, или просто сложить как того требует человеческие обычаи не представлялось возможным. От того убитых стражников сваливали в кучу вместе с телами одержимых и тварей Пустоты.

- Что это? - снова спросил Гвидо, подойдя к Верракту. Ему, должно быть, казалось, что этот ведьмолов знает все ответы.

Командир тяжело дышал. Руки его едва заметно вздрагивали. То ли от усталости, то ли от страха. Верракт поверил бы в оба варианта.

- Демоны? - спросил Гвидо, не решаясь отвести взгляд от бурлящего вихря над домом лорда. - Снова Врата Пустоты?

Верракт не спешил отвечать. Он перезаряжал пистоли, примостившись у дальней стены.

- Намного хуже, - хрипло вставил Тирас Анувиэль. Он встряхнул молот, стряхивая с него демоническую кровь. Она густыми пенными кляксами упала на каменную брусчатку.

- Демон, поглощающий силу мертвого бога.

Верракт поднял на Анувиэля взгляд. Потом снова принялся чистить пистоль от нагара.

- Поэтому Орден против богов? - спросил Гвидо, пытаясь унять дрожь в пальцах.

- Мы не боремся с богами. Мы боремся с теми, кто их порождает, - ответил Эмануэль, опуская пулю в дуло. Протолкнув ее шомполом, он заткнул один из пистолей за пояс.

- С богами невозможно воевать, - тихо добавил Анувиэль. - Но если демону удастся пожрать этот осколок… тогда тварь станет по-настоящему всесильной.

Вихрь над домом Манрека на мгновение дернулся, будто внутри него что-то огромное ударилось о невидимую стену.

- Орден считает, что культ формирует божество, - вставил Фабий, присаживаясь на поваленную колонну. - Вера смертных создает сущность в Пустоте. Эта сущность набирает ту силу, которой ее наделили смертные. Питается тем, чем ее кормят. Если это Свет Элиона - добродетелью и самоотверженностью. Если это кровавые боги Ассур - кровью, болью и страхом. Соответственно, их дары и силы будут соразмерны.

Шторм над домом Манрека прогудел над городом, словно разрыв звериной пасти.

- Демон, явившийся сюда, присосался к местной пастве элионитов, - вставил Тирас. - Исказил их волю и разум. Напитался их силой. А затем извратил округу, получая эманации осколка и напитывая его своей скверной.

Тирас сплюнул под ноги.

- Это объясняет, почему Эмануэль не мог понять, что происходит с Виллоком, - добавил Фабий. - Слуги Истины редко сталкиваются с подобным.

Верракт закончил чистить второй пистоль.

- Какой у нас план? - спросил он.

- А он у нас когда-нибудь был? - устало усмехнулся Валлир. Перстень на его руке слабо поблескивал, будто отзывался на завывания вихря.

Звуки городского боя становились ближе.

- Идем к дому… - Валлир мотнул головой. - К тому, что от него осталось.

Гвидо посмотрел на Верракта.

- Вам когда-нибудь бывает страшно?

Лицо ведьмолова оставалось все таким же спокойным и холодным. Ни дрожи в руках, ни страха в глазах. Он зарядил пистоль и заткнул его за пояс.

- Сейчас, - коротко ответил он.

Солдаты устало поднялись со своих мест. Помогли подняться раненым. Крепче сжали оружие и щиты.

Валлир посмотрел на них с легким пренебрежением. Они выстояли, с них достаточно. Больше толку не будет.

- Командир Гвидо, отведите своих людей на восток. Как увидите белые или черные сюрко, сложите оружие. Они могут принять вас за одержимых, - сказал Верракт, выходя за ворота крепости.

- А если кто-то из них уже поддался злой воле демона? - усомнился Гвидо.

Инквизиторы переглянулись.

- Маловероятно, - попытался обнадежить Фабий.

Инквизиторы стойки и преданы Истине. Слабо верилось, что кто-то из них поддастся шепоту из тумана.

- Тогда нам уже ничего не поможет, - сухо вставил Верракт.

- Кажется, я снова вляпался в дерьмо, - пробормотал Тирас, будто и не слушая разговор.

- Не так все хреново, - вяло усмехнулся Валлир, встряхнув мечом.

- Да я не об этом… - ответил Тирас задирая ногу. Сапог был замаран чьими-то внутренностями.

Верракт двинулся по улице, прорубая себе путь. Его пистоль изредка выдавал дымную вспышку, но больше орудовала короткий палаш.

Камни под сапогами были скользкие от крови. Сзади подоспевший Фабий смахнул очередного туманного пса. Тот разлетелся, будто сделанный из гнилой плоти. Рядом гудел молот Тираса Анувиэля и клинки Валлира и Ирвинга.

Слева снова ударил рог. Королевские тяжелые копейщики напирали. С правого переулка, врезались храмовники. Люди Истины и короля смыкались в один поток, как две реки поднимающейся паводковой воды.

- К дому Манрека! - кричал кто-то из офицеров.

Не было нужды повторять. Все видели, куда движется буря.

Площадь перед домом Манрека кипела боем, будто сама земля под ногами стала раскаленной. К ней со всех улиц сходились, ломясь сквозь горящий город, отряды королевского войска, разрозненные группы защитников уцелевших бастионов, инквизиторские когорты и, словно хищные вороны, Псы Серого Трона. Дым стлался по плитам. Тени, рожденные туманом, выскальзывали из щелей между домами, и те, кто еще оставался человеком, сражались сразу на два фронта. Против обезумевших горожан и против подступающей Бездны.

А дом Манрека уже не был домом. Он стал раной, зияющей в самом сердце Виллока. Оттуда текло нечто куда хуже тумана.

Псы Серого Трона сомкнулись естественным клином. Слева Фабиан ибн ат Сейдул и Таллис Валлир, которых почти невозможно различить в месиве брызг крови: матово-красный клинок и пара скимитаров. И везде рваные, неровные штрихи их боя, словно кто-то рисует бой кровавыми линиями.

Справа Тирас Анувиэль, как живой таран, прорубающий дорогу. Каждый его удар отзывался колоколом: плоть, кость, мостовая, все дрожало под тяжестью его молота. Ирвинг шел впереди, слегка пригнувшись, с перекосом плеч, почти на грани оборота. Глаза светились звериным, губы растянулись в улыбке, в которой было больше хищного, чем человеческого.

Зеленоватые отсветы тумана тянулись к перстню Валлира и головешки на поясе, дергали-зацепляли будто нити. И порой туман, казалось, сам помогал его движениям чуть ускорял, чуть сглаживал траекторию удара. Спина прямая, клинок точен, руки точнее любой машины.

Верракт замыкал, каждый выстрел его пистолей был чист, точен и смертелен. Рука сталь. Глаза ледяной расчет. Его палаш уже был мокрым по гарде.

Вихрь рвал площадь на части. Пыль, осколки, обломки кружились в бешеном танце. В центре - пульсирующее свечение, густое, как расплавленный свет.

А в нем силуэт. Он парил в локте от земли. Тело вытянуто, неестественно прямое. Голова закинута назад, будто в беззвучном крике. Пальцы, или уже когти, вытянулись, истончились, удлинились до хищной уродливости.

Светящиеся потоки обвивали его, как живые. Прикасались и исчезали, будто растворяясь в самой плоти.

Инквизиторы и солдаты замерли не решаясь сделать шаг вперед. Свет перед ними был не просто светом, он давил, отталкивал. Внушал непреодолимый страх.

У края разбитых ступеней замер Талис Валлир. Его перстень вспыхнул. Пламя ударило вверх коротким языком. Черепок на поясе дернулся, сухо щелкнул сморщенными челюстями, словно что-то почуял.

Валлир сжал рукоять. Встряхнул меч и шагнул.

Граница свечения дрогнула, размытая, как поверхность воды. На миг показалось она отступает перед ним.

Следом за Рыцарем Серого Трона в вихрь вошли другие солдаты и инквизиторы.

И в тот же миг столп вздрогнул. Глубоко. Тяжело. По земле разошлась ударная волна. Пыль вспухла, каменная крошка взлетела вверх. Тех, кто не успел войти, отбросило назад.

Передний край солдат подкинуло в воздух. Тела на мгновение зависли, беспомощные, разорванные. И обрушились на мостовую с треском ломающихся костей, с выбитым из легких воздухом. С короткими, оборванными криками.

Верракт шагнул вперед и замер. Ударная волна врезалась в него, заставив пригнуться, прижаться к земле. Пыль и каменная крошка прошли над спиной шуршащим валом.

Фабий дернулся следом, но Ирвинг перехватил его за плечо. Резко. Без слов. Удержал.

В разрыве дыма блеснули черно-золотые латы Корвуса Дантиоха.

Рядом с ним Каэль Сирантис. Светлая броня покрылась пеплом, линии доспеха потемнели, будто впитали гарь. Над его головой вращался тяжелый шестигранный цеп. Металл гудел, рассекая воздух. В раскрытой клетке навершия, среди острых граней, мрачно дышал камень душ. Туман внутри него бился о грани. Рвался наружу, будто что-то живое пыталось выломиться из заточения.

От прежних улыбок не осталось и следа. Только холодная сосредоточенность.

Они шли сквозь тварей Пустоты. Сквозь рваные тени, скользящие в дыму. Сквозь крики и звон стали. Шаг за шагом сокращая дистанцию до вихря.

Рядом падали люди. Королевские солдаты. Инквизиторы. Черные храмовники.

Огромные обломки сорвались с орбиты вихря. С грохотом они понеслись по рядам солдат, сметая строй. Камень крошил щиты, ломал тела, оставляя за собой кровавые борозды на улицах.

Каэля отбросило вскользь прошедшим обломком стены, что еще мгновение назад кружил вокруг столба света.

Ирвинг успел пригнуться, пропуская каменный остов над самой головой. Фабий рванул в сторону. Эмануэля и Тираса снесло ударной волной. Их швырнуло на мостовую, выбив воздух из легких.

Над головами Габриэля Вентриса и Фауста Мэлкадара с воем пронесся кусок стены.

Габриэль резко отшатнулся. Сердце глухо ударило в грудь, сбившись с привычного ритма. Фауст даже не шелохнулся, лишь проводил летящий обломок холодным, внимательным взглядом.

Перстень на руке Корвуса ярко вспыхнул. Он бросил короткий взгляд на Каэля, с трудом поднимающегося из пыли. Убедился, жив. Взял боевой цеп товарища и шагнул в фиолетово-зеленое свечение.

Воздух загудел, как натянутая до скрипа тетива. Ударная волна ударила вниз, сметая людей, поднимая вихри праха.

Те, кто слишком близко подошел, обращались в пепел, исчезали мгновенно, вместе с запасом камней душ, что должны были защищать их от самой Бездны.

И все же кольцо вокруг пастора, теперь уже парящего в двух шагах над ступенями, окутанного зелеными сполохами и тенью, которая не приходилась ему, смыкалось.

Рыцари Серого Трона. Черные храмовники. Королевские солдаты.

Все, кто выжил, кто сумел пройти через охваченный безумием город, теперь стояли плечом к плечу в едином полумесяце, обращенном к чудовищу, которое когда-то было пастором Дарионом Ансейоном. Демону, что поглощает силу мертвого бога.

Глава 27: Явление

Глава двадцать седьмая: Явление

Черный туман сомкнулся вокруг, будто пасть гигантского зверя. Звук боя, звон стали, рев солдат, все стихло, словно кто-то опустил тяжелый занавес.

Внутри остался только шепот. Он не бил в уши, он проникал под кожу, в мысли, в самые дальние, самые темные уголки сознания.

Шепоты были разные: детские, старческие, женские, мужские, целый хор безликих голосов, нашептывающий о страхах, о боли, о бессилии.

Таллис Валлир шагнул вперед. Его треснувший перстень горел едва заметным серым светом, и туман будто тянулся к нему, распознавая “родственное”.

Корвус Дантиох сжал рукоять цепа так, что костяшки побелели; камень душ в центре цепного шара мерцал угрожающе.

Каждое зерно магии в их доспехах, каждая драгоценная защита, все трескалось, сгорало, осыпалось пеплом в тот миг, когда прикоснулось к зеленому туману.

Корвус скрипнул зубами, удерживая силы, что вырывались из-под контроля. Валлир шагнул вперед, как хищник, почуявший раненого зверя.

Но Ансейон поднял глаза. И зеленый морок… остановился. Словно само время, на миг запнувшись, забылось.

Марево развеялось, будто его выдул мощный порыв ветра.

Это были какие то руины. Незнакомые. Словно вырванных совсем из другого мира. Почерневшие обелиски, впитали в себя еще живых людей. Они мучительно шевелились. Отряд солдат и стражи обратился в клубящийся над головами уродливый комок, с торчащими в разные стороны руками, ногами и головами. Двое инквизиторов срослись меж собой в урожливое подобие сиамского близнеца. Несколько инквизиторов и храмовников, и Рыцари Серого Трона, будто готовящиеся к подобному дню всю свою жизнь, остались невредимы. Но шепоты Пустоты рвались в самое их сознание.

Голоса били в голову, как раскаленные, расплавленные иглы.

Талис Валлир ощутил, как туман тянется к нему, пытаясь развернуть сознание наизнанку, показать что-то, что человеческий разум не должен знать. Перстень на его пальце дрогнул, едва заметно, словно в нем билось маленькое, больное сердце. Треснувший камень теперь светился болезненно-бледным светом, будто отвечая на зов Пустоты.

Корвус Дантиох, сжимая цеп с дымящимся камнем, дрожал всем телом еле сдерживаясь.

Самаэль Дантис замер в широком стойке, перекрещенные клинки дышали темным огнем.

Под ногами черный камень, пепельный, матовый, растресканный. Ни города, ни стен, ни площади.

Только руины, будто лежащие на самом дне забытого мира. Обелиски стояли кругом, изломанные, почерневшие от времени и чего-то еще живого.

На них шевелилось мясо. Плоть вживленных в камень стражников и солдат, одни еще кричали; другие лишь булькали. Кости медленно втягивало в камень, а камень дышал в ответ.

Сгрудившийся в воздухе узел тел, человеческий клубок, трепыхался, как застрявшая в сети рыба. Разнонаправленные конечности били по воздуху, словно пытались выбраться. Но клубок лишь наполнялся еще большим шепотом.

Тело пастора выгнулось. Позвоночник пошел дугой, ломая человеческую геометрию. Руки вытянулись еще дальше, пальцы истончились до игл. И тень за его спиной расправилась.

Дарион Ансейон поднял руки. И мир вокруг почернел.

Шепоты стали разборчивее.

Дантиох вжал кулаки в виски.

Молодой инквизитор позади Корвуса резко выгнулся дугой так, что хрустнули позвонки. Его рот, растянувшись до самых ушей, выпустил не крик, жужжание, словно тысячи мух забились ему под язык.

Другой начал растворяться. Превращаясь в пепел, но не опал вниз.

Валлир шагнул назад. Земля под ним дышала. Она дрогнула, будто под ней кто-то ползет.

Самаэль Дантис, окруженный черными нитями, будто вступил в бой с невидимыми противниками. Его мечи, два клинка, разделенные надвое, описывали круги, отсекали туман, рассекали морок… Но туман снова смыкался, обволакивая его. Таллис крикнул что-то, но звук утонул в вязкой пустоте.

Слова демона были невыносимыми. Каждый слог, как удар по внутренностям. Шелест голосов вторил ему, множил голос.

Талис сделал еще несколько шагов. Взревел и рубанул пастора сверху вниз. Но лезвие прошло в пустоту, Ансейон, почти невесомый, отшатнулся назад, будто сам воздух оттолкнул его от удара.

Корвус Дантиох попытался достать демона следом, быстрым, отточенным выпадом. Но пальцы пастора развернули пространство, и клинок прошел мимо, даже не задев одежды. Он снова рванулся. Цеп взвился над головой. Но Дарион даже не пошевелился. Тени под его ногами вспухли, как живые, и ударили вперед. Корвуса бросило назад, как тряпичную куклу. В воздух взметнулись клочья его черного сюрко, а доспех на боку почернел, металл зашипел, словно облитый кислотой.

Самаэль Дантис попытался поднырнуть под тени. Танец стали был великолепен. Его клинки рассекали дым, оставляя после себя дуги серебристого света. Но туман сомкнулся вокруг его ног, и вцепился. Самаэль дернулся, вырываясь, но что-то тянуло его вниз. Он рубанул, попытался шагнуть, и тут же тени ударили в грудь. Он отлетел назад, рухнув на колено. Из-под нагрудника повалил дым, металл треснул, а сюрко под ним обуглилась.

Таллис Валлир оставался стоять. Его перстень горел все ярче, и туман вокруг него словно шевелился с любопытством.

Шепоты менялись, становились более отчетливыми, почти вразумительными, будто Пустота сама заговаривала с ними.

Инквизиторы сомкнули ряды.

Цеп Дантиоха раскрутился, дымясь пеплом. Клинки Дантиса разделились, превращая его в ураган стали. Талис Валлир вскинул клинок, и зеленоватый отсвет от тумана прошел по его лезвию.

- Пешки в чужой игре… - его голос складывался из нескольких, будто говорил не один пастор, а несколько рокочущих голосов демонов вторили ему. - Каково это умирать ради чужого величия?

- Что он несет? - бросил Корвус Дантиох. Его цеп загудел. Камень душ в нем вспыхнул дымно-белым.

- Где то я это уже слышал, - произнес Валлир. Они с Самаэлем переглянулись.

- Тысячи душ ради надежды стать ровней Тем кто за Гранью… Вы пришли… в мой дом… - прошептал он. - и стали… частью… его…

Черные нити тумана взвились, и двое храмовников, не успев поднять щиты, выгнулись назад, словно марионетки, и разорвались на множество дымных клочков мясa.

Корвус Дантиох рванулся вперед, ударил цепом, камень душ внутри которого зажегся мутным светом. Цеп обрушился на демона. И прошел сквозь него. Только легкая волна мрака прокатилась по воздуху. Корвус, не успев понять, что произошло, получил обратную волну, удар, и отлетел метра на три, врезавшись в острый край почерневшего обелиска.

Валлир ударил следом, быстрым, точным выпадом снизу. Его клинок сверкнул, камень в перстне на пальце треснул еще глубже, будто тоже готов был разлететься. Но лезвие остановилось в нескольких сантиметрах от грудной клетки пастора. Воздух стал вязким, тягучим, как смола. Талис почувствовал, как черные нити обвили клинок, потом руку… и во мгновение ока его отбросило назад. Он врезался в один из обелисков и свалился на колени, хрипя. Кровь пошла из носа и ушей. Перстень на пальце вспыхнул.

Один из инквизиторов рухнул на холодный камень бесформенным мешком плоти, будто из его тела выцедили каждую кость, вытянули весь остов, оставив живым лишь страдающее сознание. Он пытался вздохнуть, но лишь жалобно дрожал кожей, как пустой мешок, тянущийся к собственному горлу. Глаза оставались живыми, и это было самым ужасным.

Молодой инквизитор, еще с блеском рвения в глазах, сделал шаг вперед, занося меч. И в тот же миг удар демона рванул его назад, словно невидимая ладонь, сотканная из черных нитей Пустоты, впилась ему в грудь. Его отбросило в ряды тех, кто шел следом. И там, при столкновении тел, раздался влажный, чудовищный хруст. Тела слиплись. Стонущий гул прокатился по воздуху, когда кости двух людей переплелись, словно размягченный воск. Плечи одного врастают в ребра другого. Два лица расплющиваются бок о бок, искаженные болью. Пальцы одного вырастают из предплечья другого. Меч выпал из рук, глухо звякнув о черный камень. Сращенная масса еще жила. Пыталась ползти, извиваться.

Дарион Ансейон шагнул сквозь дрожащий воздух. Его лицо растянулось в бледной маске, где кожа выглядела натянутой, словно пергамент. Глаза - провалы без зрачков. Но страшнее всего был голос, пропитанный шепотами небытия.

Он говорил всеми голосами сразу, мужскими, женскими, мертвыми, еще не рожденными.

- Сильные, стойкие души, я поглощу вас также. Ваши души не достанутся Ему…

Демон шагнул к ним. И руины заговорили вновь.

Они нашептывали:

“Отдай… Позволь… Он даст нам силу… Покорись…”

Эти шепоты были теплыми, почти ласковыми, как дыхание хищника перед укусом. Валлир осел на колени, не чувствуя собственного тела. Пальцы стали чужими.

Их кольца, треснувший перстень Валлира и темный камень Дантиоха, вибрировали, изгибались, будто в них жили сущности, пытливые и злорадные.

Кольценосцы Ордена Инквизиции явственно чувствовали, что сущности их колец обретают силу, с которой смертные будут неподвластны совладать. Сущности колец издевались над хозяевами, предвкушая, что новый повелитель демонов вот-вот подарит им достаточно силы. Чтобы разорвать своих угнетателей.

Сзади, опершись о дымное, дрожащее пространство, Самаэль Дантис захлебнулся собственным дыханием. Он прижимал ладони к вискам. Пальцы дрожали. В голову рвались образы с самых глубин Бездны. Голоса рвущие разум и волю. И только закалка Инквизитора и непреложная верность Серому Трону и Истине, удерживала Самаэля Дантиса от падению в пучину безумия.

Их мышцы горели от усталости.

Перед глазами вспыхивали черные города, лестницы из плоти, башни из костей, шепчущие пасти в стенах…

Голоса. Миллионы. Миллионы ртов и ни одного лица.

Они звали, требовали, предлагали знание, или угрожали разорвать сознание на клочки.

А демон, в чьем образе уже мало чего осталось от Дариона Ансейона насмехался над самыми стойкими из "демонов Истины".

- Псы… - прошипел он, и голос его раздвоился, разтроился, эхом отразился в каждом из заключенных здесь. - Вы ползали всю жизнь, думая, что служите Истине… Попираете истинную силу… Самонадеяно мните себя убийцами богов…

Волна силы ударила, как молот. Инквизиторов отбросило как мешки костей. Их доспехи скрипнули.

- Подчинитесь истинному Новому божеству…

Ансейон воздел руки к черному дымному небу.

- И я дарую вам истинную силу и свое прощение…

Черный туман жил. Он дышал, вздымался, сжимался, будто грудная клетка чудовищного, но невидимого зверя. Шепоты били в виски, будто чьи-то когти скребли изнутри черепа.

Таллис Валлир сжал клинок, чувствуя, как перстень жжет палец до костей. Зеленоватый свет тумана щекотал кожу, тянулся к нему, шептал о вещах, которые нельзя было слышать и видеть.

Корвус Дантиох поднял цеп, но каждый его шаг давался с трудом. Казалось, что сама сила сущности внутри кольца пытается вырваться наружу, стать самостоятельной, и при этом затянуть владельца в бездну.

Самаэль Дантис, чуть осев на колени, цеплялся взглядом за мельчайшие детали вокруг. Дымное пространство дрожало и пульсировало, отражая тени, не имеющие источника.

“Отдайся”, - шептал голос в голове Талиса. Руки отказывались подчиняться. Белесый шрам на теле Валлира жгло словно раскаленным железом. - "Избавься от страданий. Подчинись и обрети свободу". Это был не голос снаружи. Не один из миллиона голосов, наполняющих карманное измерение Ансейона. Голос шелестел где то под кожей. В подкорке. Звенел в костях и отдавался в мышцах. Сознание мутнело… Растворялось в чужих мыслях и воле.

Валлир сопротивлялся, но силы его покидали. Воля ослабевала. Валлир ощущал, как каждая клетка тела будто предавала его. Руки дрожали, стали чужими, как будто жили своей жизнью. Белесый шрам жег словно раскаленным металлом, пульсируя в такт странным шепотам, пронизывая кости и сухожилия, будто кто-то иглой вплетал в них свои мысли.

- Не… - попытался выдавить он сквозь зубы, но слово застряло в горле, растянутое, как резина.

Голос внутри становился настойчивее. Он повторял одно и то же, в тысячи оттенков, тысячами вариаций: “Отдайся… освободи себя… стань сильнее… забудь все…”. И с каждым шепотом Валлир чувствовал, как его собственная память сдвигается, как прошлое и настоящее размываются, превращаясь в зыбкую массу чужих мыслей, чужих эмоций. Чужой воли.

Туман вокруг закручивался быстрее, почти вихрем. Он обвивал тело Валлира, словно живой, скользкий зверь, ощущая слабость. Камень в перстне, треснувший, теперь не просто светился, он вибрировал, отзываясь на шепот Пустоты.

А демон будто рос. Непреодолимая сила, что напитывала его, желала поклонения. Подчинения.

Сопротивление Валлира ослабевало. Его ноги дрожали, спина горела.

Валлир чувствовал необъяснимое. Будто один из тех легендарных существ, что смертные именуют богами, воплотился сейчас в теле творения Бездны. Тех, существ, что одним своим существованием склоняли великих…

Сознание мутнело, смазывалось, а в глубине, под слоем страха и боли, мелькнула мысль. И вдруг, почти рефлекторно, Валлир выдохнул, а звук его дыхания разрезал шепоты, как клинок.

Он вспомнил, или явственно увидел…

Слова клятвы и верности.

Будто незримая воля, столь же могущественная что и напитывала демона Айнейона, распростерлась над рыцарем-истребителем кольценосцем.

Сердце бешено колотилось, и где-то внутри, в самом ядре разума, он сжал последнюю нить собственной воли. Или это уже чужая воля вошла в его разум…

- Что есть твой путь? - прозвучало где-то в глубине сознания. Безликий голос, наполненный непостижимой силой. Валлир не ответил. Не успел даже подумать…

- Что есть Истина? - вторил голос, и Валлир ощутил как чужая воля, не враждебная, в нем крепнет.

Все боги ложны, все пути ведут во Тьму, - гласила эта истина…

Всю свою жизнь Талис Валлир вел непримиримую войну с богами и их проявлением. Но сейчас, он будто ощутил неизвестное и непознанное. Где-то в глубине разума, закралось осознание. Крамольное, коварное, для слуги Истины…

Гром прокатился по серой пустоте, будто сама земля разверзлась и терлась гигантскими плитами тверди и льда.

Сплющенные, сросшиеся тела инквизиторов, застывших в вечном мучении в Пустоте обратились пеплом, дарующим их душах облегчения. Пепел закружился в воздухе, оседая тяжелыми хлопьями.

Гром грянул снова. Оглушительно ударил по ушам, растворяя мысли.

Павший город… сотни погибших… жертвенный алтарь… души, что создают богов… или питают их…

Черный вихрь прорезали слепящие огненные крыла.

- Дарион Ансейон, - глубокий и ровный голос наполнил все вокруг очередным раскатом. Прозвучал словно приговор.

Псы Серого Трона подняли удивленные взгляды.

На руках Его перстни с камнями, будто пьющими окружающую мглу. В руках сжат молот и тяжелый щит. Мгла отражалась от его тела. Впитывалась в доспехи.

Дарион Ансейон, - демон, с витыми рогами на тонком, скуластом лице обратил на прибывшего черные глаза с янтарными хрусталиками. Хищно блеснули его острые когти. Скрежетнули по камню босые стопы, венчающиеся не то когтями, не то копытами, когда он опустился на черные ступени, бывшие когда то подступом ко дворцу Туралионов.

-Лжец?! - оскалился демон. Удивленно, будто узнал существо в тяжелый латах и слепящих светом огненных крыльях.

- Оскверняющий мироздание, - продолжал воин, будто сошедший с древних фресок.

Первым вихрь покинул Самаэль Дантис. Он попытался подняться, перебороть силу демона сковавшего его волю и тело. Внутри росло незнакомое для богоборца чувство…

По разуму прокатился тот же зычный глубокий голос, что разорвал черную пелену вокруг.

Мгновение когтистой руки и земля волной вздыбилась, стремительно пронеслась к Дантису. Оторвала от земли и швырнула о мостовую под ногами инквизиторов и солдат короля. Не волей демона… волей чьего то иного… Столь же могущественного…

Габриэль Вентрис, стоящий среди солдат и храмовников, невдалеке от светящегося вихря, лишь снисходительно глянул на истребителя, поднимающегося с мостовой.

Внутри вихря, разыгралась буря. Черный песок поднимался над землей. Бил в глаза, заставляя щурится, прятать взгляд от острой пыли.

Острые осколки мрамора взметнулись и устремились на встречу Корвусу Дантиоху, грозя превратить его в кровавое месиво. Но Воин, взмахнул молотом. Будто вздох пронесся между ним и Корвусом, вырывая последнего из темных вихрей Пустоты.

- Ты уже проиграл! Ты безвластен здесь, - прорычал Ансейон. Когти высекали искры их щита. Молот содрогал плоть и серый воздух. - Это мой мир…

- Обрекаю плотью тебя, Дарион Ансейон. Отрекаю от ложного имени! - неуклонно продолжал сияющий воин. Молот продолжал ударами содрагать демона. Перстни светились.

Кольцо Валлира резонировало с ними, чуть ощутимо вибрировало. Головешка на поясе Валлира, ощерилась жуткой ухмылкой.

- Нарекаю, истинным именем…

Гром грянул, удары демона и Воина были подобны ударам богов древности. Содрогая карманный мир, сотканный из тела Пустоты.

Подобного на своем веку не видел никто, даже из Перстов Серого Трона. Даже Талис Валлир, способный удивить историями о виденном им, многих…

Имя прозвучавшее в Пустоте, не удержалось в сознании Валлира. Удар чудовищной силы отбросил его прочь. Протащил по поломанным ступеням дворца и мостовой.

Вихрь схлопнулся. Опал пеплом и дымом. Солдаты и инквизиторы бросились прочь, подальше от лишенных опоры обломков, полетевших вниз.

Лишь Габриэль Вентрис продолжал сохранять холодное выражение лица. Будто и вовсе не удивлен.

Как и Фауст Мэлкадар, чью лысую голову, испещренную письменами Эмануэль Верракт наблюдал в толпе уже давно.

Город все еще гудел битвой. Глухо, неровно, словно задыхающийся в собственной агонии. По улицам, заваленным телами, рвались королевские отряды, добивая оставшихся одержимых. Черепичные крыши полыхали, а пламя, отраженное в черном дыму, казалось кровавыми прожилками на коже умирающего чудовища.

Над бастионами Виллока один за другим поднимались флаги короля Келтрума Арана, золотой феникс на алом поле. Они вытесняли и родовые гербы Туралионов, и безумные штандарты из обглоданных костей, что еще недавно висели над городом.