Демон Жадности. Книга 7

Глава 1

Очередной ночью, если это слово вообще имело смысл в вечной темноте между Руинами, грузовой барк наконец подошел к порту Руин Синей Чайки.

Я стоял на палубе, прислонившись к холодному, покрытому инеем борту, и наблюдал, как из мрака медленно вырастали гигантские очертания причальных конструкций. Они были сколочены из обломков той же древней цивилизации — громадные балки, служившие пирсами, и приземистые постройки из исполинского кирпича, в щелях которых мерцали тусклые огни фонарей.

Луко курил рядом, его лицо в слабом свете сигнальных огней корабля казалось плоским и озабоченным. Трое его подручных — двое коренастых, молчаливых парней с руками как молоты и одна худая, вертлявая женщина с быстрыми глазами-щелочками — молча возились с креплениями ящиков.

Ящиков у нас на всех было двенадцать: шесть больших моих, маркированных знаком судоходной компании-прикрытия, и шесть поменьше, принадлежащих им, ничем не примечательных снаружи, из дешевого потемневшего дерева.

— Все по плану, — бросил Луко наконец. — Ты ведь тоже в «Сову»?

Я лишь кивнул, подтянул потуже ремешок дорожной сумки через плечо. Внутри лежало только самое необходимое: смена белья, плотная пачка местных кредитных чеков, поддельные документы и компактный, но мощный артефакт-коммуникатор, теплый прямоугольник в потайном кармане, который я пока не собирался использовать.

Сходни со скрипом опустились на массивный деревянный пирс. Мы сошли первыми, наши сапоги глухо стукнули по доскам. За нами потянулись носильщики, груженные нашими ящиками.

Встречали нас двое портовых служащих в поношенной, в пятнах униформе. Один, лысый и обрюзгший, с фонарем в руке, другой — тощий, с ведомостью на планшете, который он скорее прижимал к груди, чем читал. Они даже не пытались делать вид, что выполняют свою работу добросовестно.

— Луко, — крякнул лысый, направляя луч фонаря не на ящики, а себе под ноги, освещая стоптанные ботинки. — По списку шесть мест. Торан, тоже шесть. Генеральный, неразборный.

— Генеральный, неразборный, — монотонно повторил тощий, даже не глядя на груз, и чиркнул тупым стилусом по планшету.

Его взгляд скользнул по мне, задержался на сумке, но интерес моментально угас. Луко незаметно, движением, отточенным до автоматизма, сунул лысому небольшой, но явно увесистый сверток. Тот, не глядя, засунул его в карман куртки, мотнул головой в сторону темноты.

Мне давать взятку на месте не было нужды, у Дакена все было схвачено.

— Проходите. Зона выгрузки «Дельта».

Вот и вся проверка. Ни досмотра, ни вопросов. Система работала как часы, смазанная пурпуром и страхом перед «Оком Шести». Ящики погрузили на два ожидавших тележки и мы двинулись вглубь порта, мимо гор сложенных тюков и ржавеющих контейнеров, от которых пахло пылью и окисленным металлом.

Машины ждали нас: два старых, но ухоженных грузовика с закрытыми кузовами. Корпуса были без опознавательных знаков, окрашены в грязно-серый цвет, сливавшийся с окружающим мраком. Водители не вылезали из кабин, лишь кивнули нам, когда мы подошли. Один из них что-то жевал, медленно, как жвачку.

Разгрузка тележек и загрузка грузовиков прошла быстро и молча. Ящики, чтобы не было перегруза тяжеленным инеистым золотом, поделили по три на машину. Я сел рядом с водителем, пахнущим потом и табачным дымом. Луко сел во вторую машину, его трио уместилось в кузове.

Моторы заурчали и мы тронулись, покидая слабо освещенную территорию порта и ныряя в лабиринт узких, темных улиц бедного района.

Район назывался «Клюв» — и он полностью оправдывал название. Улочки были кривыми и грязными, заваленными осколками кирпича и тряпьем. Дома — покосившимися деревянными и каменными коробками, налепленными друг на друга и на древние стены Руины, будто гнезда стервятников.

Сквозь щели в ставнях сочился желтоватый, больной свет керосиновых ламп, из открытых дверей кабаков доносился хриплый гул голосов, звон стекла и тяжелый, сладкий запах перегоревшего спирта и дешевой тушенки. Грузовик медленно полз вверх по склону, обходя груды мусора и темные, неподвижные фигуры, спавшие прямо на земле.

Постоялый двор «У Спящей Совы» оказался таким же непритязательным, как и все вокруг: трехэтажное здание с облупившейся штукатуркой, тусклой лампой над входом, стекло которой было покрыто толстым слоем грязи, и вывеской, изображавшей птицу с закрытыми глазами, краска на которой давно облупилась.

Нас ждали. Хозяин, костлявый человек с бегающими глазами молча вышел из-за стойки, кивнул и без слов повел нас вверх по скрипучей лестнице. Он указал на две комнаты на третьем этаже, в самом конце коридора, одна одноместная, вторая — четырехместная. Ключи были старомодные, железные, холодные на ощупь.

Ящики остались в грузовиках, заехавших на задний двор. Комната была крошечной: узкая, продавленная койка с жестким матрацем, шаткий стол, один стул с неодинаковыми ножками, раковина с ведром-умывальником и окно, выходящее в тесный внутренний дворик-колодец. Стены были настолько тонкими, что я сразу услышал, как в соседней комнате скрипнула кровать под чьим-то весом, а потом послышался приглушенный голос Луко.

— Три дня. Сидеть тихо, не отсвечивать. Поесть будут приносить. Ждем «Голубку».

— А этот? — донесся другой голос, низкий и недовольный. Женский.

— Свои не стреляют в своих, пока платят, — отрезал Луко. — Он курьер. Делает, что сказано. Не твое дело.

Дверь в соседнюю комнату захлопнулась с громким, сухим щелчком.

Я прилег на койку, не раздеваясь, и погасил свет, потянув за тонкую цепочку. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только бледным, дрожащим отсветом от уличного фонаря где-то далеко в переулке.

Сначала доносились обычные звуки ночного дома: скрип половиц где-то внизу, всплеск воды в раковине за стеной, чье-то тяжелое дыхание, бормотание за другой стеной. Потом наступила тишина.

Часы, судя по моим внутренним ощущениям, пробили где-то второй час ночи, когда в соседней комнате раздался новый звук — не скрип, а осторожный, едва уловимый шорох, словно кто-то ходил на цыпочках, стараясь не шуметь.

Я замер, сосредоточив все внимание на слухе. Звуки повторились: тихий, крадущийся шаг, легкий, приглушенный стук дерева о дерево. Я поднялся с койки бесшумно, как тень, и подошел к своему окну. Приоткрыв его на сантиметр, заглянул в узкий колодец.

Внизу мелькнуло движение, направлявшееся к заднему двору и грузовикам. Одна тень, низкая и коренастая, потом вторая, более стройная и вертлявая, третья, четвертая.

Когда они двинулись обратно, в сторону выхода, я узнал походку Луко — небрежную, чуть раскачивающуюся, даже когда он крался. В руках он что-то держал. Похоже, они забрали драгоценный груз.

И теперь уходили. Сейчас. Посреди ночи. Похоже, решили не ждать дольше минимально необходимого.

Если они валят, то мне было выгоднее не охранять оставшийся груз, а выяснить куда они валят и, по возможности, предотвратить это. Поймать предателя с поличным для «Ока Шести» было бы несравненно ценнее для моего положения, чем сидеть на ящиках.

Я не стал тратить время на дальнейшие раздумья. Схватив сумку и накинув плащ наспех, я перекинул ногу через подоконник. Я оттолкнулся от стены и взлетел, устремляясь за Луко и его троицей на почтительном расстоянии.

Они не оглядывались, слишком сосредоточенные на своем побеге, на том, что несли. Через несколько минут они уже былина краю Руин. Здесь стояли несколько старых, разукомплектованных судов, превращенных в склады или приземистые жилища бедноты, из труб которых валил едкий дым.

Все четверо бросились вдоль края Руины, а затем и вовсе нырнули вниз. Выждав несколько секунд, я поспешил следом. Ветер, вечный, пронизывающий ветер Неба, гудел в ушах, обжигал лицо ледяными иглами, трепал полы плаща.

Где-то внизу, уже набирая скорость, летели четверо. Тусклые искры маны вспыхивали у них на ногах, вокруг «Прогулок». Они быстро уменьшались, превращаясь в темные точки на фоне еще большей темноты.

Я сделал глубокий вдох и прыгнул следом.

Падение в черную пустоту было стремительным, с минимальным привлечением маны, чтобы меня не засекли. Я не использовал «Прогулки», лишь направлял потоки маны, уплотняя ауру вокруг себя в подобие невидимого парашюта, который не столько замедлял, сколько стабилизировал мое движение.

Четверка Луко, долетев до нижнего края Руин, завернула вбок. Они не собирались теряться в пустоте. Их цель была на Изнанке.

Я скорректировал направление, позволив слабой, но верной гравитации Изнанки подхватить меня и начать затягивать. Дальше скорее всего будет бой, это уже было неизбежно.

Четверо против одного. Мой главный козырь — неожиданность и то, что они не ожидают погони. Нужно было действовать до того, как они достигнут цели, какой бы она ни была.

И вот, впереди и внизу по ходу полета четверки Луко, в нескольких километрах впереди появилась сначала тусклая точка света, а затем и четкие, угловатые очертания. Небольшой катер, длиной метров двадцать, с закрытой кабиной и характерными сферическими магическими двигателями по бортам, от которых шло легкое марево искаженного воздуха.

Он стоял, не касаясь поверхности, паря в сантиметрах над каменистой почвой, готовый к мгновенному старту. Тянуть больше было нельзя.

Я резко вложил убойную дозу маны в «Прогулки», ускоряясь и сокращая дистанцию. В правой руке, почти без мысли, появилась сабля, купленная на Большом Рынке. Ее клинок был у́же и длиннее, чем у «Энго», из матового темного металла, испещренного серебристыми прожилками, которые, казалось, поглощали свет, а не отражали его.

Уровень Предания.Без изысков, но надежная работа. В левой руке возник тяжелый, сбалансированный пистолет с массивным стволом и сложными руническими обводами на рамке, которые сейчас были темными и безжизненными. Тоже Предание, его, однако, я до сих пор еще не использовал в реальном бою ни разу, но ситуация не терпела полумер.

Я не стал кричать, предупреждать или требовать сдаться. Это было бы глупо и совершенно бесполезно. Я атаковал с ходу, выбрав цель — одного из двух мужчин-подельником Луко. Он летел ближе других, чуть отстав, и держался менее собранно, его внимание было приковано к катеру, а не к окружению.

Мой выпад был молниеносным, простым и практичным. Я не целился в убийственные точки — в сердце или шею — был слишком велик риск промахнуться. Пока что было достаточно просто хорошего, глубокого ранения.

Клинок, ведомый усиленной мускулатурой и точным импульсом маны, блеснул в темноте короткой серебристой вспышкой и вонзился в руку мужчины. Сталь встретила легкую броню, разрезала ее без труда, потом кожу, плоть, наткнулась на кость с неприятным, глухим хрустом и вырвалась наружу, орошенная темной, почти черной в этом свете кровью.

— А-а-аргх! — взвыл контрабандист, его голос сорвался от боли и шока.

— Тревога! — рявкнул Луко, его голос прозвучал резко, властно и совершенно лишенно той нервозной озабоченности, что была у него прежде.

Он не выпустил из рук шкатулку, а в его руке мгновенно вспыхнул короткий, изогнутый клинок, из лезвия которого извергалось холодное, синее пламя.

Женщина и второй мужчина тоже развернулись ко мне, вспыхнув аурой Кульминации Предания. На длинных, тонких пальцах женщины вспыхнуло пять тонких, изящных серебряных колец, каждое из которых начало испускать едва слышный, но пронзительный до боли в ушах звон, от которого сразу заболели виски. Мужчина обнажил тяжелый, неповоротливый на вид двуручный молот, на массивном навершии которого пульсировала темная, искажающая свет аномалия.

Раненый, хватаясь за искалеченную руку и давясь проклятиями, отлетел в сторону. Его сила тоже была на уровне Развития, но сейчас он выбыл из строя как минимум наполовину, его лицо было белым от боли и ярости.

Их реакция была пугающе слаженной. Ни паники, ни лишних слов, никаких криков «кто ты» или «что тебе нужно». Они мгновенно приняли боевое построение: Луко и женщина с кольцами — вперед, на меня, образовав два острых клина; молотобоец — чуть сбоку и сзади, готовый нанести сокрушительный удар; раненый отступил, видимо, намереваясь прикрывать тыл в случае чего.

Первой атаковала женщина. Она щелкнула пальцами, свела руки вместе и развела их резким движением. Звон пяти колец превратился в физическую, почти видимую волну, сжатую, как лезвие бритвы, и несущуюся ко мне сквозь разреженный воздух.

Это был не просто звук — это была высокочастотная вибрация, призванная разрушать внутренние органы, рассеивать концентрацию маны и ломать кости.

В воздухе перед моим предплечьем вспыхнул золотой с черным диск щита. «Сказание о Марионе, защитнике свободы». Я почувствовал, как легкое, едва заметное покалывание, словно от слабого тока, пробежало по невидимым энергетическим связям, тянущимся куда-то далеко, за пределы этой пустоты, к моему батальону.

Щит принял на себя звуковую волну. Диск дрогнул, по поверхности энергетического барьера поползли тонкие, светящиеся трещины, но выдержал, рассеяв и поглотив большую часть разрушительной энергии.

Где-то далеко, в казармах Четвертого корпуса, десяток, а может, и больше моих бойцов, вероятно, вздрогнул от внезапной боли. Урон был распределен между ними, размазан до безопасного уровня.

В тот же миг Луко исчез. Не сдвинулся с места быстро — именно исчез, растворившись в синеватом, холодном пламени своего клинка, чтобы материализоваться через мгновение прямо у меня за спиной, в мертвой зоне.

Телепортация, привязанная к стихии его артефактов. Холодное пламя, не жгучее, но высасывающее тепло, жизненную силу и ману, обрушилось на мою спину широким, всепоглощающим веером. Я не успевал развернуться. Но мне и не нужно было.

Я довернул саблю в правой руке. Ману, смешанную с тончайшей, но прочной нитью мировой ауры, я направил в пространство вокруг лезвия, параллельно активируя браслеты, материализовавшиеся на предплечьях.

«Хроника завершения кровавой войны». Их эффект был в нарушении свойств других артефактов. Сфера подавления радиусом в полтора метра вокруг меня, поглотила рев пламени, звон колец, даже свист ветра.

И что важнее — внутри этой сферы на мгновение споткнулось, забуксовало течение чужой, враждебной маны. Синеватое пламя Луко, лишенное подпитки клинка, потускнело, стало почти прозрачным, призрачным. Его удар, рассчитанный на пробитие защиты уровня Предания и мгновенное вымораживание цели, потерял львиную долю своей изначальной мощи.

Раскаленное холодом лезвие все же чиркнуло по моей спине, разрезав плащ, но, столкнувшись с барьером «Сказания о Марионе», остановилось, не сумев нанести ни малейшей раны.

«Завершение кровавой войны», к сожалению, было лишь Хроникой, иначе я смог бы напрочь отключить клинок Луко, а то и еще парочку артефактов своих противников, так как истинный артефакт по умолчанию был сильнее личного артефакта того же уровня. Но и так было неплохо.

Я уже разворачивался на пятках, парируя саблей следующий удар, который Луко нанес уже без телепортации, полагаясь на чистую скорость и ярость. Наши клинки встретились, высекая снопы синих и серебристых искр.

Слева, не теряя времени, молотобоец занес свою дубину. Пространство вокруг массивного навершия сгустилось, превратившись в черную, мерцающую сферу искаженной гравитации.

Если этот молот ударит, он создаст поле чудовищного давления, которое раздавит меня в лепешку или пригвоздит к месту, сделав легкой мишенью. Я не мог позволить ему закончить замах и осуществить удар.

Мой пистолет был вскинут почти рефлекторно. Я не целился в самого человека — пробить его броню на таком расстоянии и под таким углом было сложно. Я выстрелил в сам молот, точнее, в центр той пульсирующей гравитационной сферы.

Раздался оглушительный, глухой хлопок, сфера колыхнулась, исказилась, словно пузырь, и молотобоец, не ожидавший такой точной и своевременной контр-атаки, запнулся в воздухе. Его удар сорвался, молот с диким, воющим ревом врезался в пустоту.

Но у меня не было и секунды на передышку или оценку урона. Женщина с кольцами, видя, что первая атака не сработала, сменила тактику. На этот раз она свела руки перед грудью, а потом резко развела их в стороны, как бы разрывая невидимую паутину.

Звон пяти колец слился в один пронзительный, многослойный аккорд, который тут же материализовался в виде пяти сияющих, вибрирующих с невероятной частотой кинжалов. Они помчались ко мне с разных сторон, по сложным траекториям.

Четыре звуковых кинжала врезались в поверхность щита один за другим. Я снова, отчетливее теперь, почувствовал, как по тонким связям с батальоном пробежала волна тупой, распределенной боли — на этот раз сильнее.

Золотистый диск задрожал, трещин стало больше. Пятый кинжал, самый быстрый и тонкий, проскочил сверху, по дуге, и вонзился мне в левое плечо, чуть ниже ключицы.

Боль была неописуемой. Казалось, внутри кости взорвался гигантский камертон, и вибрация разносила в клочья нервные окончания, сотрясала внутренние органы.

Я едва удержал саблю, пальцы правой руки на мгновение ослабли. Левая рука с пистолетом и вовсе повисла плетью, онемев.

Луко, видя это, рванулся вперед, его клинок метнулися к моему горлу.

Я отступил, почти падая. Клинок просвистел в сантиметре от лица, холодное пламя обожгло щеку. В этот момент, пока он был в движении, открытый для контратаки, я, лежа почти на спине, выстрелил из пистолета, который все еще сжимала онемевшая левая рука.

Не в него — было сложно попасть в такой позе. В женщину. Она инстинктивно, увидев дуло, направленное в ее сторону, отпрыгнула в сторону, прервав подготовку следующей, наверняка еще более опасной атаки, и потеряла на секунду концентрацию.

Используя эту микроскопическую, купленную болью и риском передышку, я сделал сделал вид, что собираюсь снова атаковать Луко. Резко рванулся вперед, занося саблю для широкого удара.

Он приготовился к парированию, его синее пламя взметнулось выше, сконцентрировалось на лезвии. Но в последний момент, когда дистанция сократилась до минимума, я изменил траекторию.

Я не ударил. Вместо этого я оттолкнулся от воздуха для резкого рывка вбок, прямо в сторону молотобойца. Тот, увидев, что я несусь на него, инстинктивно занес оружие для сокрушительного удара сверху, но я был уже в той зоне, где длинная рукоять молота была скорее помехой.

Вместо того чтобы рубить саблей, что было едва ли возможно с травмированным плечом, прижал кулак к груди, выставил саблю вперед на манер копья и всадил ему ее в нижнюю часть живота. Артефакт, свойством которого как раз и было пробитие защиты, с тихим звоном преодолел сопротивление магического щита, однако импульс удара был истрачен.

Вот только это было не все. Вторую руку с пистолетом я в тот же момент вставил в дыру в барьере и нажал на спуск. В упор. Сопровождающий выстрел гул маны был оглушителен. Снаряд не пробил насквозь, но вся колоссальная энергия выстрела, не найдя выхода, превратилась в ударную волну, прошедшуюся по его внутренностям и отбросившую здоровяка, словно тряпичную куклу.

Эта атака, как я и рассчитывал, оставила мою спину полностью открытой для Луко. Я знал это. Я на это и шел.

Глава 2

Я не стал разворачиваться, чтобы парировать его неизбежный ответный удар. Вместо этого я снова активировал «Сказание о Марионе». И одновременно вложил в барьер силу отмены «Хроники завершения войны».

От удара Луко щит «Мариона», имевший все-таки определенный ограничения на количество передаваемого урона, тем более на таком расстоянии, треснул, как тонкая яичная скорлупа, и рассыпался на миллионы осколков золотистого света, которые тут же угасли в темноте.

Но, даже разрушаясь, он выполнил свою главную роль — поглотил, рассеял, распределил львиную долю кинетической энергии и смертоносной маны ледяного пламени.

Я начал рушиться вперед, но в падении развернулся на сто восемьдесят градусов и выстрелил. Не в Луко и не в женщину. В шкатулку у Луко в руках.

Пуля, тускло блеснув в свете пламени и колец, ударила точно в металлический уголок деревянной шкатулки. Раздался сухой, деревянный щелчок. Луко вскрикнул от неожиданности и боли. Для настолько мощной атаки ему пришлось ослабить защиту, так что мой выстрел достиг цели. Его пальцы рефлекторно разжались.

Шкатулка вырвалась из его хватки и, описав короткую дугу, полетела вниз, к серой, каменистой, усеянной острыми обломками поверхности.

Боль от удара в спину еще отдавалась огнем в ребрах, а в глазах стояли черные, плавающие пятна, но я уже видел главное: Луко, забыв про все на свете, резко развернулся и камнем понесся вниз, к падающей шкатулке.

Это был мой шанс.

Я сделал вид, что бросаюсь за ним. Увидев, что ее начальник в панике бросается к грузу, а я, его противник, устремляюсь следом, женщина логично решила, что должна перехватить меня, чтобы дать Луко время.

Ее движения были стремительными. Она не просто летела — она рассекала воздух, как хищная рыба, оставляя за собой слабые, звенящие следы эха от своих колец.

Я чувствовал спиной, как ее концентрация маны сгущается, фокусируясь для очередной, на сей раз, вероятно, сокрушительной звуковой атаки. Она думала, что моя единственная цель — опередить Луко и схватить шкатулку. Она ошиблась. Глубоко ошиблась.

Я позволил ей сократить дистанцию до критической. И в этот момент, не снижая инерции движения вперед, я совершил маневр, на который были способны лишь те, кто провел в месяцы и даже годы невесомости Неба.

Резко подтянул колени к груди, сгруппировался и, используя саблю, отведенную в сторону, как противовес, провернулся вокруг своей продольной оси на сто восемьдесят градусов. Это не был плавный разворот — это был резкий, почти акробатический кувырок в воздухе, который моментально развернул меня лицом к преследовательнице, при этом сохранив общую траекторию движения.

Она не ожидала этого. Ее глаза, узкие и холодные, как щелочки, на мгновение расширились от чистого удивления. Ее пальцы уже были сведены для формирования разрушительного аккорда, кольца звенели на высокой ноте, но сама атака еще не была выпущена.

У нее не было времени активировать дополнительный защитный артефакт — она и так считала себя в полной безопасности, находясь на дистанции поражения и нанося удар издалека.

Пистолет, все еще теплый от предыдущего выстрела, лежал в моей руке как естественное, почти невесомое продолжение кости. Я не целился, не искал метку на прицеле. На такой дистанции, после такого маневра, целиться было бессмысленно.

Я полагался на мышечную память и расчет. Раздался оглушительный грохот. Пуля, окутанная сияющим ореолом сжатого, раскаленного воздуха, вырвалась из ствола прямо ей в голову.

Женщина инстинктивно, в последнем мгновении, вскинула свободную руку. На ее тонком запястье вспыхнул браслет из тусклого серебра — запоздало активированный защитный артефакт.

Он создал перед ее лицом и верхней частью груди полупрозрачный, многоугольный щит. Он выглядел прочным, рассчитанным на парирование даже мощных ударов Предания.

Моя пуля ударила в самый геометрический центр этого щита. Сначала на долю микросекунды показалось, что она застряла, уперлась в непреодолимый барьер. Но энергия, которую я в нее вложил, была слишком плотной, слишком концентрированной.

Щит треснул. Мгновенно и по всей площади, как оконное стекло от удара стального шарика. Тысячи мелких и крупных осколков разлетелись во все стороны. Пуля, потеряв часть скорости, но не остановленная, влетела женщине прямо в лицо, чуть выше переносицы, между бровей.

Ее голова резко, неестественно откинулась назад. Свет в глазах, еще секунду назад полных концентрации, погас мгновенно, как выключенный фонарь.

Все ее тело, еще по инерции летевшее вперед, вдруг обмякло, превратилось в безвольный мешок с костями и плотью, и понеслось вниз, к серой поверхности Изнанки, оставляя за собой короткий, тусклый шлейф рассеивающейся маны и легкое облачко крови.

Баланс сил сместился окончательно. Одна Кульминация Предания была мертва. Луко отвлечен. Оставались молотобоец на Развитии, покалеченный и едва стоящий, и раненый в начале, который уже, «прикрывая тыл» союзников, уже почти достиг катера.

Я не стал медлить, не стал наблюдать за падением тела. Еще один резкий, короткий рывок вбок — прямо к молотобойцу, который, наконец, поднялся на ноги в воздухе.

Его лицо, искаженное болью в животе и немой яростью, было смертельно бледным. Он видел, как я убил его напарницу одним выстрелом. Он видел, что Луко далеко и не поможет.

Инстинкт самосохранения в его глазах отчаянно боролся с яростью и, возможно, долгом. На долю секунды его взгляд метнулся к катеру и своему более умному и трусливому союзнику, к единственному возможному спасению.

И эта доля секунды нерешительности стала для него роковой. Я уже был рядом. Он инстинктивно, почти машинально, занес молот, на сей раз не для мощного амплитудного удара, а для быстрой круговой защиты, короткого взмаха, чтобы отбросить меня, создать дистанцию. Я видел, как гравитационное поле вокруг навершия пульсирует, готовое создать волну отталкивающей силы.

Я не стал атаковать его в лоб. Вместо этого я резко опустился вниз и пролетел прямо под ним, вскинув пистолет и выстрелив в пах. Пуля пробила защиту, недостаточно прочную из-за потери концентрации и боли.

Молотобоец сдавленно, хрипло закричал, а потом тоже начал падать, его молот вырвался из ослабевших, немеющих от шока рук.

Окзавшись у него на спиной, я подтянул себя «Прогулками» вверх, оказавшись по отношению к молотобойцу вниз головой, и нанес короткий, точный, без лишнего замаха удар ему сзади в шею.

Сопротивления почти не было — только легкий толчок и податливость плоти. Теплая, темная кровь брызнула на мою перчатку и лезвие. Тело дёрнулось в последней судороге, голова отлетела прочь.

Двое. Оставались раненый у катера и Луко внизу, у шкатулки.

Я взглянул вниз, быстро оценивая ситуацию. Луко уже поймал шкатулку, схватив ее на лету ловким движением, и теперь несся обратно вверх, к катеру. Его лицо, освещенное снизу отблесками пламени с его оружия, было бледным, как полотно. Он видел, как падают его люди. Видел, что остался один.

В этот момент последний из четверых наконец добрался до открытого шлюза катера. Он обернулся на пороге, его лицо, бледное и покрытое потом, метнулось по сторонам.

У меня не было времени на погоню.

Я зафиксировал свое положение в пустоте, «Прогулками» создавая временную, невидимую платформу, точку опоры для стрельбы. Пистолет в моих руках быстро раскалился от того, что помимо маны я начал вливать в него мировую ауру.

Я знал, что следующая серия выстрелов, особенно с той нагрузкой, которую я задумал, скорее всего, убьет его как артефакт безвозвратно. Он не был рассчитан на такое обращение. Но иного выбора не было.

Выстрел.

Грохот был таким, что у меня в ушах зазвенела сплошная, пронзительная нота, а в висках застучала горячая кровь. Ствол пистолета мгновенно раскалился до ярко-красного свечения. Пуля, окутанная спиралью искаженного, дрожащего света, пронеслась к катеру, оставляя за собой трассирующий след.

Она пробила грудь последнего подельника Луко насквозь, оставив в ней дыру шириной с мой кулак, и снесла катеру крышу. Вот только, к сожалению, летных свойств он от этого не утратил.

Луко же, несмотря ни на что, продолжал нестись к катеру. И, опять же, догнать его я не успевал.

А пистолет в руках уже превратился в простую болванку. Даже одного-единственного выстрела, усиленного концентрированной мировой аурой, артефакт Предания не выдержал.

Полет Луко к катеру был отчаянным и небрежным, лишенным всякой тактической грации. Он больше не пытался атаковать или маневрировать, чтобы сбить меня с курса. Все его внимание было приковано к превратившейся в кабриолет, но вполне рабочей машине — его последнему мосту к спасению.

И он успел. Вцепился в поручни, подтянулся и резко скрылся внутри катера. Я же, уже спешащий вдогонку, не успевал.

Катер дернулся всем корпусом и устремился вперед, в сторону открытого Неба.

Расстояние между нами вскоре начало стремительно нарастать. Пятьдесят метров. Семьдесят. Сто.

Если бы это был катер из малого государства типа Амалиса, либо же какая-нибудь местная баржа — я бы без труда нагнал Луко на своих «Прогулках» Квази-Предания. Но эта машина намеренно была создана для скорости. И даже Преданию было невозможно с ней тягаться.

Я завис в пустоте, наблюдая, как силуэт катера уменьшается. На своих скудных запасах маны, с поврежденной спиной, травпированным плечом и без специализированного транспорта, догнать его было невозможно.

И все — ни шкатулки, ни доказательств предательства, ни внятной возможности объяснить «Оку Шести», куда делся их курьер, который должен был защищать инеистое золото. Провал.

Я опустил взгляд на свои сапоги. «Прогулки» — модифицированные артефакты уровня Квази-Предания. Использовать их сейчас также, как пистолет, означало гарантированно уничтожить их. Сжечь дотла.

Но такова, похоже, была цена за поимку предателя, за шанс проникнуть глубже в «Око Шести». Артефакты были инструментами. Их можно было найти или сделать новые. Другой возможности мне может и не представиться.

Сконцентрировав мировую ауру в «Прогулках», я активировал их, направив себя прямо вдогонку катеру. Сапоги вспыхнули ослепительным, бело-голубым светом. Рунические схемы, искусно вытравленные по голенищу, стали видны, как раскаленные добела проволоки, вплавленные в материал.

Раздался звук — не привычного гула, а высокого, визжащего, пронзительного писка, который резал уши и вибрировал в зубах. Если пистолет уровня Предания просто перегрелся и потерял свои магические свойства, то Квази-Предание ждала самая настоящая аннигиляция.

Это не было плавным ускорением. Пространство между мной и удаляющимся катером словно схлопнулось. Воздух не успел расступиться и ударил по мне сплошной, тяжелой, почти твердой стеной, чуть не сломав ребра и выбив из легких воздух. В глазах потемнело, поплыли черные и багровые пятна от чудовищной перегрузки.

Я преодолел разделяющие нас метры меньше чем за секунду, при том что катер продолжал ускоряться. Моя левая рука, инстинктивно вытянутая вперед, нащупала поручень. Пальцы, вцепившись в него, сомкнулись с такой силой, что металл затрещал и прогнулся.

В продолжение рывка меня рвануло вперед и я со всего размаху, боком, ударился о ребристую обшивку борта. Весь мой мир взвыл от новой, яркой боли. Но пальцы не разжались.

Под ногами что-то хрустнуло, погасло и осыпалось. Слепящий белый свет от «Прогулок» исчез, сменившись едким, горьким запахом гари. Я рискнул взглянуть вниз. От сапог остались лишь обугленные, дымящиеся обломки, прилипшие к моей подгоревшей коже. Артефакты умерли, выполнив свою последнюю, сумасшедшую команду. Цена была заплачена.

Из темноты шлюза метнулась знакомая вспышка синего, холодного пламени. Луко, поняв по удару и скрежету, что я здесь, атаковал вслепую, через порог. Вспышка прошла в сантиметре от моей головы, опалив волосы и оставив на щеке полосу ледяного ожога. Второй удар был точнее, расчетливее — направлен не в меня, а прямо в кисть моей руки, держащейся за борт.

Я не мог парировать саблей — правая рука не работала нормально. Но у меня была мана и мировая аура. Я разжал пальцы.

Тело дёрнуло, но лишь на мгновение, потому что в следующую секунду я вцепился в поручень уже своей энергией. А левая рука, освободившись, мгновенно, одним резким движением выхватила саблю из ножен.

Наши клинки встретились прямо на краю шлюза с оглушительным, резким лязгом. Я висел снаружи, держась за поручень с помощью маны, левой рукой сжимая саблю.

Его лицо, освещенное снизу, было искажено гримасой чистой ярости и панической решимости. Он бил снова и снова, сильные, но беспорядочные, тяжелые удары, пытаясь либо достать меня, либо сломать перила и борт, либо выбить оружие, либо просто столкнуть меня этим напором.

Я парировал, используя восстановленный барьер «Сказания о Марионе», чтобы не позволить ему разрушить борт. Катер трясло, он летел неустойчиво, рыская, и эта вибрация, эти рывки мешали нам обоим.

Но в паузе между его атаками, когда он, запыхавшись, занес оба клинка (второй он достал, видимо, когда оставил шкатулку внутри) для широкого двойного удара сверху, я с силой дернул себя маной вперед и вкатился на борт, перевалившись через парапет. Катер тем временем набрал уже очень серьезную скорость, вылетев за границу Изнанки и теперь несясь через Небо.

Луко отпрянул на шаг, оказавшись теперь лицом к лицу со мной в этом ограниченном пространстве. Он атаковал первым. Удар был широким, рассекающим пространство по горизонтали, рассчитанным на то, чтобы оттеснить меня обратно к краю.

Я не стал отступать. Вместо этого я сделал короткий, резкий шаг навстречу, внутрь дистанции его эффективного поражения, и парировал не лезвием, а крестовиной своей сабли, ловя его клинки в развилку между гардой и основанием клинка.

Я почувствовал всю силу его отчаяния в этом ударе. И я использовал ее. Резко, с рычанием, провернул запястье. Луко, не ожидавший такой грубой силовой игры в фехтовании, не удержал оружие. Один из его клинков вырвался из ослабевших пальцев и, звякнув о металлическую стенку, улетел в темноту.

Он вскрикнул — коротко, злобно — и нанес удар оставшимся клинком снизу вверх, целясь мне под ребра. Я успел лишь слегка развернуться и отвел удар согнутым локтем, почувствовав, как раскаленное холодом лезвие скользнуло по щиту, и тут же, не теряя темпа, нанес короткий удар эфесом сабли ему прямо в солнечное сплетение.

Воздух с хриплым, булькающим шумом вырвался из его легких. Он согнулся пополам, глаза вылезли от боли и нехватки воздуха. Я не стал церемониться, не дал ему опомниться. Нанес ему удар коленом в лицо, в самое переносицу.

Раздался отвратительный, влажный хруст. Он отлетел назад, ударившись спиной о выступающую металлическую балку, и опустился на пол, выронив из ослабевших пальцев клинок.

Я подошел, поставил ногу ему на грудь. Он хрипел, захлебываясь собственной кровью, вытекающей из разбитого, распухшего носа. Мощным ударом в челюсть все тем же эфесом я отправил его в отключку.

Потом вошел в катер, выключил двигатели. Катер начал постепенно замедляться, тормозя о воздух.

Осмотревшись, я без труда заметил шкатулку. Подошел, наклонился и поднял ее. Дерево было теплым, почти горячим на ощупь, будто впитало в себя адреналин и страх последних минут. Я откинул простую, но прочную железную защелку большим пальцем и открыл крышку.

Внутри лежали аккуратными стопками плоские, идеально прямоугольные пластинки, напоминающие кредитные карты из моей давно забытой прошлой жизни, только поменьше.

Их было штук семьдесят, может чуть больше. Материал был мне совершенно незнакомым — не металл, не камень, не стекло, не керамика. Что-то матово-серое, с едва уловимым перламутровым, переливчатым отливом по самым краям. Я взял одну.

На ощупь она была идеально гладкой, прохладной и невероятно плотной, тяжеловатой для своего скромного размера. Я сконцентрировался, пытаясь почувствовать ману.

Ничего. Полная, абсолютная пустота, как в самом инертном, глухом материале. Это было странно. Но когда я попытался уловить не ману, а более тонкую, фундаментальную ткань — мировую ауру… пластинка почти что запела.

От нее исходило ровное, мощное, чистое, как горный родник, излучение. Концентрированное. Стабильное. Как если бы кто-то взял самую суть, самую сердцевину этой энергии, отфильтровал от всех примесей и спрессовал в идеальную, компактную, стабильную форму.

Восторг, острый, почти детский и запретно сладкий, ударил мне в голову, на мгновение затмив боль и усталость. Это было то, что могло сократить месяцы утомительных медитаций до нескольких часов, а то и минут.

Не раздумывая, почти рефлекторно, я сжал пластинку и отдал команду к поглощению в надежде, что такую чистую энергию Маска примет также, как другие ценности.

Эффект был мгновенным. Пластинка просто… исчезла. Испарилась без следа, тепла, звука. А внутри меня процент мировой ауры в составе моей личной маны подскочил. Ощутимо. Как если бы я провел несколько недель в неотрывной медитации.

Я посмотрел на оставшиеся пластинки, затем медленно перевел взгляд на Луко. Он только-только начал приходить в себя.

«Око Шести», безусловно, было бы довольно поимкой предателя для показательной расправы и тем более было бы довольно возвратом драгоценного груза. Но эти пластинки были слишком ценны для меня.

Вот только чтобы скрыть факт их исчезновения, нужно было, чтобы не осталось ни одного свидетеля, который мог бы подтвердить, что шкатулка была полна, когда я ее перехватил. Луко был таким свидетелем.

Его живой, детальный отчет «Оку» был бы крайне нежелателен для моей легенды. А вот его мертвое тело и история о том, как он пытался сбежать со всей добычей, а я, героически его остановив, нашел шкатулку почти пустой…

Это была бы чистая, простая, удобная и легко проверяемая версия. Версия, в которой я — герой, вернувший хоть что-то, а он — жадный предатель, поплатившийся за все.

Я закрыл шкатулку с легким, но отчетливым щелчком. Подошел, все еще прихрамывая на обожженные, нечувствительные ноги. Поднял саблю.

Удар был быстрым и милосердным — в основание шеи, между ключицей и шейным позвонком, туда, где проходила артерия и спинной мозг. Тело дёрнулось один раз, судорожно, и обмякло. Я вытер клинок о его одежду, оставив темную полосу, и вложил его в ножны.

Затем я вернулся к шкатулке, поставив ее рядом с собой и снова открыл. Взял следующую пластинку, ощутил в пальцах ее Тяжесть и чистую, тихую, поющую вибрацию мировой ауры внутри.

Сконцентрировался. Мысленно отдал приказ. И снова почувствовал тот же сладкий, очищающий толчок, от того что структура моей внутренней энергии, ее самая основа, становилась плотнее, чище, сильнее, устойчивее.

Я взял третью пластинку.

Глава 3

Я поглощал пластинки одну за другой, сидя на холодном ящике. Сжимал в руке, концентрировался на точке контакта, и она растворялась, как льдинка на раскаленной сковороде, не оставляя после себя ни пепла, ни пыли, ни осколков. Только чистую, концентрированную, фундаментальную энергию, которая вплеталась в самую ткань моей маны, уплотняла и облагораживала ее.

С каждой новой пластинкой внутренние ощущения менялись, становились отчетливее. Если раньше моя мана, обогащенная месяцами тренировок, была подобна воде с тонкой, едва уловимой примесью драгоценного, тяжелого металла, то теперь концентрация этого «металла» росла с каждым вдохом.

Ощущение было почти физическим. Мои внутренние резервуары не увеличивались в объеме, но их содержимое меняло свою природу, становилось тяжелее, плотнее, напитывалось бо́льшим внутренним давлением и потенциалом.

Я мог буквально чувствовать, что каждая условная капля маны теперь несла в себе больше силы, больше «веса» в метафизическом смысле. Она была устойчивее к рассеиванию, легче поддавалась тонкой настройке.

Когда я поглотил пятидесятую пластинку, заставил себя остановиться. В шкатулке оставалось еще двадцать шесть серых прямоугольников.

Закрыв глаза, мысленно оценил прирост. До этого момента, до этой ночи, я с огромным трудом поднял содержание мировой ауры в своей мане до примерно трех сотых процента — мизерная, но для моего уровня невероятно ценная величина.

Теперь этот показатель вырос примерно в четыре раза. До двенадцати сотых. Может, чуть больше. Это не было простым линейным умножением мощи — законы работы с мировой аурой так не функционировали. Но плотность и качество моей энергии поднялись почти втрое.

Я открыл глаза и посмотрел на оставшиеся пластинки. Жадность шептала забрать все. Забрать и стать сильнее. Каждая пластинка — это дни, если не недели сэкономленного времени в гонке за силой.

Но другая часть — инстинкт выживания и логика долгосрочной игры — диктовали оставить хоть что-то. Полностью пустая шкатулка, предъявленная «Оку Шести», вызвала бы слишком много вопросов, слишком много подозрений.

Нужно было вернуть синдикату не только труп предателя, но и часть груза. Наглядное доказательство. Примерно треть от исходного количества выглядело правдоподобно — можно было списать на то, что Луко уже успел часть передать сообщникам или спрятать в другом, неизвестном месте. Это была логичная, житейская история.

К сожалению, поглощенная мировая аура ни на йоту не приблизила пробуждение Маски Золотого Демона. Пластинки питали не ее, а меня. Они закладывали фундамент для силы, которая была моей собственной, которая не зависела бы от капризов, аппетитов и условий древней, ненадежной реликвии.

Но то, что я получил сегодня, было ценнее, чем простое приближение возвращения способностей. Я не расстроился ни капли, что Маска молчала. Наоборот, внутри бушевала сдержанная эйфория. Это был мой личный выигрыш.

Теперь нужно было убрать все следы и подготовить безупречную картину для «Ока».

Я закрыл шкатулку с оставшимися пластинками, защелкнул и отложил ее в сторону, на ящик. Затем принялся за неприятную, монотонную, но абсолютно необходимую работу.

Тело Луко я вытащил из шлюзового отсека и перетащил по липкому полу в основной салон. Потом слетал за телами его подельников, сложив их туда же, как и того, которому я пробил грудь, поправил, чтобы лежали ровно, не скрючившись.

Затем я занялся снаряжением. Свои сгоревшие, обугленные «Прогулки» я выбросил в Небо, чтобы никто не заподозрил меня в использовании мировой ауры. У Луко оказался примерно мой размер, так что я стащил его «Прогулки» и натянул на свои ноги.

Их артефакты, подумав, я решил не трогать, а то, что упало на Изнанку — не подбирать. Это были личные артефакты, не настолько ценные для Маски и не настолько дорогие для продажи, к тому же сейчас поглотить их я не мог. Лучше было отдать трофеи «Оку», а из разбросанного оружия складывалась правдоподобная картина ожесточенного боя.

Припарковав катер в укрытии между двумя громадными, похожими на зубы обломками скальной породы Изнанки, выключил все системы и со шкатулкой, крепко зажатой под мышкой, в новых, чуть жмущих «Прогулках», я отправился в обратный путь.

Добраться до вонючих переулков «Клюва» и до постоялого двора «У Спящей Совы» удалось уже к рассвету. Спрятал шкатулку с оставшимися пластинками под неплотно прибитую половицу в углу, переоделся в запасную одежду.

Позволил себе пару часов лежания на кровати и блаженного ничегонеделанья, а когда Небо уже окончательно посветлело, через работника постоялого двора, являвшегося агентом «Ока», отправил шифрованное.

Текст был лаконичным: «Курьер Луко — предатель. Попытка угона груза категории „А“. Перехвачен. Груз частично сохранен. Луко и его подельники устранены. Ожидаю инструкций».

Ответ пришел через шесть долгих часов: «Жди. Будет проверка.»

###

Человек из «Ока» прибыл ровно через полные сутки после моего возвращения в «Сову». Его звали Кай, и выглядел он как самый заурядный бухгалтер или мелкий чиновник низшего звена: невзрачный, чуть мешковатый костюм серого цвета, очки в тонкой металлической оправе, потертый кожанный портфель с потрескавшимися углами.

Но я видел, что он был Артефактором Предания, что даже в Роделионе все-таки считало немалым достижением. С ним было двое молчаливых охранников в темных, неброских плащах.

Допрос происходил в моей же комнате. Кай сидел на единственном стуле, который стоял посередине, положив портфель на колени. Я стоял у стены, прислонившись к ней.

Он открыл портфель, достал блокнот с темной обложкой и тонкий карандаш. Начал задавать вопросы спокойным, монотонным, совершенно бесстрастным голосом, временами что-то помечая в блокноте легкими, точными движениями.

— Опишите подробно последовательность событий с момента прибытия корабля в порт Синей Чайки и до отправки вами сообщения.

Я описал все, как было, лишь слегка подкорректировав акценты и опустив ключевые детали. Подчеркнул свою бдительность, то, как заметил нервозность и скрытые коммуникации Луко еще на корабле, как решил проследить за ними ночью, как стал свидетелем их побега, как вступил в бой на Изнанке, чтобы предотвратить кражу и исполнить долг перед синдикатом. Добавил, что на Изнанку за ними я последовал лишь спустя несколько минут, чтобы иметь место для объяснения пропажи части пластинок.

Рассказал про сам бой, опустив детали про управление мировой аурой, а «Сказание о Марионе» и «Хронику завершения войны» назвав личными артефактами, объяснив победу тактической хитростью, использованием нестандартных методов и фактором неожиданности.

Кай слушал, не перебивая, лишь изредка поднимал свои пустые глаза на мое лицо, будто сверяя слова с микромимикой. Когда я закончил, он положил карандаш на открытую страницу блокнота и поднял на меня безжизненный взгляд.

— Шкатулка. В ней должно быть семьдесят шесть пластинок. Вы вернули только двадцать шесть. Объясните значительную недостачу.

— Я не знаю, — ответил я, глядя ему прямо в линзы очков, стараясь дышать ровно. — Когда я настиг Луко на катере, обезвредил его и осмотрел шкатулку, в ней было ровно столько, сколько я сдал. Возможно, он успел часть реализовать или передать сообщникам еще до попытки побега. Или спрятал в другом месте, на самой Изнанке или в городе. Я обыскал катер и тела погибших. Больше ничего не нашел.

— Пятьдесят штук — значительная, критическая недостача, — произнес Кай все тем же ровным, лишенным интонации голосом. — Вы утверждаете, что не брали их. У нас нет доказательств обратного. Но нет и доказательств вашей правоты, кроме ваших слов.

— Моя задача была предотвратить кражу и доложить о предательстве, — ответил я, слегка усиливая давление в голосе. — Я выполнил ее. Если бы моей целью была кража, я бы не стал возвращать шкатулку вообще, не стал бы докладывать вам и рисковать, выводя на себя внимание. Я бы просто исчез с ней или заявил бы, что у Луко при себе ничего не было.

— Логично, — кивнул Кай, но в его тоне не было согласия, лишь констатация. — Однако возможна и иная логика: вы вернули часть, чтобы отвести подозрения и сохранить доверие. Ваш ранг, согласно нашим входным данным, Завязка Предания. Луко, как вы подтвердили, был на Развитии. Двое его подручных — на Кульминации. Вы описали бой, но я все равно не понимаю, как вам, одному, удалось справиться с четырьмя артефакторами, минимум двое из которых формально превосходили вас по силе. Это вызывает вопросы.

Умный, черт. Впрочем, на это у меня был уже заготовлен ответ.

— У меня есть свои методы, — сказал я наконец, и мой голос стал тверже, холоднее. — Методы, которые я не обязан и не намерен раскрывать перед вами или кем бы то ни было еще. Вы получили предателя и часть груза. Я мог бы вообще ничего не делать и просто охранять свой груз, как мне и было поручено. Но я рискнул жизнью и здоровьем, чтобы остановить предателя. Была ли у меня цель выслужиться перед «Оком»? Определенно. Судите меня за меркантильность. Но Я ничего не крал. Можете обыскать меня и что угодно еще. А как я это сделал — мои личные профессиональные секреты.

Пустые глаза Кая за его очками сузились, стали еще более невыразительными, если это было возможно. Запах озона в маленькой комнате стал ощутимо сильнее, защекотал в носу.

— Ваша строптивость и скрытность могут быть истолкованы против вас, Вейл, — произнес он тише, но от этого слова стали только весомее. — «Око Шести» ценит эффективность, но не любит тех, кто с ним не честен. Особенно новичков, чья лояльность еще не проверена временем и делами. Вы можете быть ценным активом, а можете стать проблемой. Проблемы мы выявляем и устраняем. Без сожаления о возможных потерях.

Открытая угроза повисла в спертом воздухе комнаты. Охранники сзади Кая, до этого стоявшие как статуи, слегка, почти незаметно изменили стойку. Я почувствовал, как по спине, несмотря на боль, пробежал холодок, но не от страха, а от резкого выброса адреналина, от готовности.

Это был критический, опаснейший момент. Проявить слабину, задобрить, оправдываться — значило подписать себе приговор. Такие, как Кай, чувствовали страх как акулы кровь.

— Меня могут убить, — произнес я четко, отчеканивая каждое слово. — Это риск, который я осознаю. Но своих тайн я не открою. Это мой единственный капитал, то, что позволяет мне выживать и быть быть эффективным там, где другие проигрывают. Передайте это своему непосредственному начальству или тому, кто принимает решения. Если они сочтут, что человек, способный в одиночку выявить, перехватить и ликвидировать четверых подготовленных предателей и вернуть хоть часть того, что могло быть безвозвратно потерянным, является проблемой, а не активом — что ж, это их право. Я буду тут, никуда не денусь. У меня еще груз инеистого золота не доставлен адресату.

В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только далекими звуками жизни постоялого двора за тонкой дверью. Кай не моргая смотрел на меня своими рыбими глазами.

Потом медленно, почти механически, кивнул. Закрыл свой блокнот, положил карандаш в специальный желобок, аккуратно убрал все в портфель и щелкнул замками. Встал.

— Я передам ваш ответ и свои наблюдения по инстанции, — сказал он все тем же бесстрастным, административным тоном. — Оставайтесь здесь, в «Сове», до получения дальнейших инструкций. Не покидайте район. С вами свяжутся.

Он повернулся и вышел, не оглядываясь и не прощаясь. Я остался стоять у стены, прислушиваясь к отдающимся в висках тяжелым, ровным ударам собственного сердца.

Непосредственная угроза, казалось, миновала. На время. Но его последняя фраза — «передам ваш ответ и свои наблюдения» — означала, что окончательное решение будет принимать кто-то выше, на другом уровне иерархии.

###

Расследование тянулось еще несколько дней, превращаясь в утомительную бюрократическую процедуру. Время я убивал, патрулируя окрестности постоялого двора и изображая образцового, терпеливого курьера, который ждет вердикта высшего начальства.

Мне это позволяли, но не разрешали покидать территорию «Клюва». Это было мягким домашним арестом. Дважды ко мне заходили разные люди из «Ока», и каждый визит был похож на предыдущий, но с разным фокусом.

Первый, мужчина с сухим, педантичным лицом и артефактным записывающим жезлом в руке, снова и снова проходился по хронологии боя на Изнанке. Он задавал уточняющие вопросы, ловил на несоответствиях, просил описать один и тот же эпизод.

Я отвечал одно и то же, сохраняя спокойную, слегка уставшую от всей этой волокиты манеру, делая вид, что мне надоело повторять очевидное.

Второй визитер был техником. Он интересовался состоянием катера, деталями повреждений, тем, что именно было повреждено. В ответ на мои комментарии он что-то бормотал себе под нос, делая пометки, и ушел без лишних слов.

Наконец, утром на пятый день моего заточения, пришел тот самый Кай, все с тем же потертым портфелем.

— Расследование инцидента завершено, — объявил он ровным, лишенным интонации голосом, словно зачитывал строку из отчета. — Предварительные выводы: ваши действия признаны соответствующими экстремальной ситуации и в целом направленными на защиту интересов организации. Попытка несанкционированного угона груза категории «А» со стороны курьера Луко и его сообщников подтверждается имеющимися доказательствами. Ваше своевременное вмешательство предотвратило полную потерю актива.

Я кивнул, не выражая ни облегчения, ни удовлетворения. Ожидал продолжения. Оно последовало через короткую, намеренную паузу.

— Однако, — продолжил Кай, и в его голосе появился едва уловимый оттенок чего-то вроде формального сожаления, — в связи со значительной, необъясненной недостачей содержимого шкатулки и объективной невозможностью установить ее точную причину, решение о материальном вознаграждении за поимку и ликвидацию предателей откладывается на неопределенный срок. Фактически, — его голос снова стал абсолютно плоским, — вы получаете только стандартный курьерский тариф за доставку основного груза — инеистого золота — до пункта назначения. Остальное — ваша личная инициатива, приведшая к спорному и неполному результату.

Это было… неприятно. Не то чтобы я всерьез рассчитывал на щедрую премию от синдиката, но услышать, что тебя, искалечившего ноги, израсходовавшего артефакты и едва выжившего в схватке с четверкой опытных Артефакторов, фактически называют причиной «спорного результата» из-за недостачи, которую они сами не могут ни доказать, ни опровергнуть… это било по профессиональному самолюбию.

Но я лишь слегка сжал челюсти, почувствовав, как напряглись мышцы на скулах, и снова кивнул, коротко и деловито. Спорить, требовать, доказывать было абсолютно бессмысленно и тактически опасно. Они уже закрыли дело в мою пользу.

Давить дальше, выпрашивать награду — значит проявлять неуместную жадность и привлекать к себе еще более пристальное, ненужное внимание. А главное, настоящую награду — пятьдесят пластинок чистой, концентрированной мировой ауры, усвоенных моим телом, — я уже получил.

Это стоило любой официальной премии, любого признания со стороны «Ока». Это был мой личный, никому не ведомый капитал.

— Понятно, — сказал я нейтрально, глядя куда-то в пространство над его плечом. — Каковы дальнейшие инструкции?

— После доставки груда возвращаетесь к своим прямым обязанностям, — отчеканил Кай, делая последнюю пометку в своем блокноте и закрывая его. — Ваше участие в этой конкретной цепочке завершено. Считайте задание выполненным.

Еще через два часа я наблюдал, как мои шесть ящиков с инеестым золотом перегрузили на тележку и повезли к новому кораблю. Еще через три дня я передал инеистое золотое получателю и двинулся в обратный путь на рудник. Эпизод был исчерпан.

Глава 4

Обратный путь на рудник оказался скучным, утомительным и лишенным каких-либо событий. Я почти не разговаривал ни с кем, погруженный в собственные мысли и в постоянное, почти навязчивое внутреннее отслеживание новых ощущений от уплотненной маны, облагороженной мировой аурой.

Рудник встретил меня тем же знакомым, унылым гулом дробильных машин и вечным облаком мелкой каменной пыли в воздухе. Тут ничего не изменилось.

— Вернулся. Без происшествий? — спросил Дакен, не отрываясь полностью от каких-то засаленных бумаг на своем столе.

— Без происшествий, — соврал я. — Груз сдан, отчет передан.

— Иди отдыхай. Завтра с утра на смену.

И я вернулся в привычную рутину. Надзор за рабочими, подавление мелких стычек, монотонные обходы тоннелей. Моя заработанная репутация безжалостного, эффективного менеджера работала за меня теперь автоматически. Люди меня боялись и избегали, что меня в данной ситуации вполне устраивало.

Я продолжал тайно, в минуты относительного уединения, тренировать тонкий контроль над мировой аурой, чувствуя, как с новой, возросшей плотностью это получается все легче, интуитивнее.

Так прошла неделя. Я как раз заканчивал вечерний обход, прислушиваясь к привычному гулу и раздумывая о том, что вскоре уже должна будет отправиться новая партия инеистого золота, когда ко мне, спотыкаясь на неровном полу, подошел один из младших смотрителей, парень по имени Рик. — Дакен вызывает. Немедленно. В кабинет.

По тону и выражению его лица было ясно — дело важное и, судя по всему, неприятное. Я кивнул, ничего не спрашивая, и направился к административному блоку, на ходу стряхивая с плаща липкую каменную пыль.

Дакен сидел за своим массивным, заваленным бумагами столом, но на этот раз не делал вид, что занят.

— Закрывай дверь, — сказал он хрипло. Я толкнул тяжелую дверь плечом, и она захлопнулась с глухим стуком, отсекая шум рудника.

— Приказ, — Дакен откашлялся. — Сверху. Кто-то из… высшего руководства «Ока» хочет тебя видеть. Лично. Немедленно.

Воцарилась пауза. Высшее руководство. Не Кай с его портфелем и блокнотом. Не региональный координатор по перевозкам. Кто-то с уровнем доступа, о котором такой крепкий, видавший виды стервец, как Дакен, боялся даже говорить вслух.

— Когда и где? — спросил я, подавляя первую, инстинктивную волну настороженности и адреналина.

— Как можно скорее. Сегодня же. Тебя снимаю с дежурства, снимаю со всех задач. Вот твои проездные документы и предписание, — он протянул мне толстый конверт из плотной, серой, немаркой бумаги. — Маршрут: с попутным судном до узловой транспортной станции «Трезубец», там пересадка на регулярный пассажирский шаттл до Руин Большого Уха. Там остановиться в отеле «Тихое пристанище». Все уже оплачено, номер зарезервирован. Дальнейшие инструкции получишь на месте, в отеле.

Путешествовать без груза, с предоплаченными билетами, как обычный, легальный пассажир. Это была почти неслыханная роскошь после месяцев перевозок контрабанды в душных, темных трюмах.

Но комфорт и удобство в данной ситуации были последним, о чем я думал. Этот вызов пахло чем-то другим. Не наградой. Проверкой. Или чем-то похуже.

— Есть какие-то детали? Тема встречи? Хотя бы имя того, кто вызывает? — попытался я выяснить, хоть что-то.

Дакен резко, почти судорожно покачал головой, и в его маленьких, глубоко посаженных глазах мелькнул неподдельный, животный страх.

— Никаких. Ни имен, ни тем. Только сказали — если не явишься, последствия будут для всего объекта. Для всех. Собирай свои вещи.

Час спустя я уже сидел в кабине старого, потрепанного грузового шаттла, уносящего меня от тусклых огней рудника. В кармане плаща лежали билеты на несколько пересадок. Контрабандных ящиков с инеестым золотом со мной не было, и это приятно освобождало.

Я мог просто сидеть и смотреть в закопченный иллюминатор на проплывающие в черной пустоте огни, не думая о таможенниках, возможных засадах или точном весе груза.

Путешествие заняло около суток. Руины Большого Уха, как и следовало из названия, были крупнее, оживленнее и богаче, чем захолустные Четыре Стужи.

Это был город-миллионник, хаотично и ярусно выросший на склонах и внутри гигантской, причудливо изогнутой каменной структуры, напоминавшей исполинскую окаменевшую раковину.

Огни реклам, движущиеся огни общественного транспорта, густой, многослойный гул тысяч голосов, сирен, двигателей — после унылого гула рудника эта какофония жизненных звуков приятно бодрила.

Отель «Тихое пристанище» оказался не прямо роскошным местом, но и далеко не самым дешевым притоном. Среднего пошиба, безликое семиэтажное здание из серого камня и потемневшего стекла в деловом квартале.

Назвав свое имя, я получил ключ от номера на третьем этаже и — ровно как и говорил Дакен — тот самый дополнительный конверт. Его молча положили на стойку рядом с ключом.

В номере, заперев дверь и проверив помещение на следы наблюдения, я вскрыл конверт. Внутри лежал единственный листок хорошей, плотной бумаги с лаконичным текстом: «„Медная монета“. Бар в старом портовом квартале, улица Причальная, дом 44. Сегодня. 23:00. Никакого оружия».

Ни подписи, ни печати, ни кодовых слов. Только время и место. Я сверился с настенными часами — было около восьми вечера.

Я принял долгий душ, смывая дорожную пыль и нервное напряжение, переоделся в чистую одежду. Основное оружие я оставил в номере.

«Медная монета» оказалась не убогим портовым кабаком с опилками на полу, а достаточно респектабельным, хотя и нарочито мрачноватым, атмосферным заведением.

Небольшие закопченные светильники освещали полированные дубовые стойки, стены, обитые темной кожей, и отдельные кабинки-бухты, отделенные друг от друга высокими спинками кресел.

Воздух был густым, пах дымом дорогих сигар, выдержанным виски, кофе и старым, хорошо отполированным деревом. Клиентура соответствовала обстановке — хорошо, но не вычурно одетые дельцы, офицеры торгового и пассажирского флота с нашивками на мундирах, несколько человек, чьи лица и осанка хранили отпечаток опасной, непубличной профессии.

Было ровно двадцать три ноль ноль, когда я переступил порог, отодвинув тяжелую дверь с матовым стеклом. У входа, в глубокой тени за высокой стойкой для зонтов, стоял крупный мужчина в темном, отлично сидящем костюме, который все же слишком плотно обтягивал его мощное, тренированное тело.

Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне с ног до головы, задержался на лице на долю секунды, и он едва заметно дал сигнал одному из официантов.

Тот подошел ко мне.

— Помочь, сэр?

— Да, пожалуйста.

Он ничего не ответил, не улыбнулся, лишь показал следовать за ним. Мы прошли мимо основной залы, не привлекая внимания, свернули в короткий, слабо освещенный коридор, устланный толстым ковром, и оказались перед глубокой нишей, отделенной от общего пространства тяжелой, темно-бордовой портьерой из плотной ткани.

Официант отдернул занавесь, пропуская меня вперед, и сам остался снаружи, заняв позицию спиной к выходу, блокируя коридор. Занавесь за моей спиной мягко опустилась, отсекая звуки бара.

Внутри, в уютной, освещенной единственной матовой лампой на стене нише, за небольшим круглым столом из темного, почти черного дерева, сидел человек. Он был одет в идеально сидящий, безупречно сшитый костюм глубокого, угольно-серого цвета, без галстука, без каких-либо украшений, нашивок или знаков отличия.

Его руки, крупные, с длинными, тонкими пальцами, были сложены на столе перед ним, вокруг бокала с чем-то красиво янтарным. Возраст определить было сложно — где-то между сорока и шестьюдесятью, лицо с правильными, резкими чертами.

Но я почувствовал его еще до того, как полностью вошел в нишу, вернее, увидел его ауру своими золотыми глазами. Мировая аура. Ранг Эпоса, причем на уровне Шароны.

Он поднял на меня глаза. Цвет их был неопределенным, серо-стальным, без блеска. В них не было ни открытой угрозы, ни любопытства, ни капли дружелюбия.

— Торан Вейл, — произнес он. — Или лучше Масс?

— Как угодно, — пожал я плечами.

— Присаживайся, Торан, — кивнул он.

Я подошел к столу и опустился на диван напротив. Не стал ждать формального приглашения или начала разговора. Вместо этого повернул голову к плотной, темной портьере и, слегка повысив голос, чтобы меня четко услышал стоящий снаружи официант, произнес:

— Виски. Один лед.

Из-за занавеси после небольшой паузы донесся негромкий голос: «Будет сделано, сэр.»

Я перевел взгляд обратно на человека напротив. Уголок его рта, тонкого и жесткого, дрогнул почти неуловимо.

— Смело, — произнес он тем же ровным, тяжелым, как свинец, голосом. — Учитывая обстоятельства встречи. Меня зовут Шераб.

— Торан Вейл, — ответил я просто для формальности. — Обстоятельства бывают разными. А нервничать с пустым желудком и сухим горлом — бесполезная трата сил.

Шераб медленно кивнул.

— Хороший подход. Также бдительность, позволившая заподозрить Луко в неладном еще на этапе транспортировки. Навыки, чтобы проследить за ним, не раскрыв себя. И решимость, граничащая с безрассудством, чтобы в одиночку, без подкрепления, вступить в бой с четырьмя подготовленными предателями. Не весь драгоценный товар, конечно, был возвращен, что, безусловно, печально. Но сама операция по перехвату… меня впечатлила. Редкое качество в наше время — умение видеть суть за фасадом и действовать соответственно, не дожидаясь приказов, которые могут и не поступить.

Я молчал, давая ему говорить, не прерывая. Мое виски принесли почти мгновенно — тяжелый хрустальный стакан с толстым дном, наполненный золотисто-янтарной жидкостью и одним крупным, идеально прозрачным кубком льда.

Я взял его, почувствовал приятную прохладу стекла и сделал небольшой, смакующий глоток. Теплота и сложный, многослойный вкус с нотами дыма, дуба и чего-то пряного разлились по горлу. Напиток был действительно отменным, не из дешевых.

— Спасибо, — сказал я, ставя стакан обратно на стол, но оставляя руку рядом. — Но, как я понимаю, вы вызвали меня сюда, в такое место и в такое время, не для того, чтобы выразить личное восхищение моими профессиональными качествами.

— Ты прав. Меня интересует другой аспект. А именно: нападение на имперского агента. Как ты понял, что он — шпик?

Я поднял бровь, изображая легкое, естественное удивление, смешанное с непониманием.

— Заметил характерную технику. Я об этом, кажется, рассказывал. Потом решил проверить и в бою убедился, что у него есть артефакт императора.

— Мы знали, что он шпик, — вздохнул Шераб. — И специально спихнули его на периферию, на этот малозначимый пост. Это позволяло нам контролировать его перемещения, видеть его контакты, и в то же время не вызывать лишних подозрений у его имперских кураторов, создавая иллюзию его успешной интеграции. Теперь, с его безвременной кончиной, Империя, безусловно, пошлет кого-то нового. Кого-то, кого нам придется вычислять заново, тратить на это ресурсы, время, внимание. Начинать с чистого листа. И виноват в этом ты.

Внутри у меня все похолодело. Значит, они знали. И мой импульсивный, казавшийся в тот момент логичным и тактически верным ход оказался помехой в их тонкой стратегии. Я сделал еще один, более глубокий глоток виски, давая себе секунду, чтобы вкус и легкое жжение отвлекли сознание, позволили собраться.

— Я не был в курсе этих… более широких планов, — сказал я. — С моей, ограниченной точки зрения, он был угрозой. Приношу извинения, если своими действиями невольно нарушил ваши расчеты.

Шераб смотрел на меня неподвижно в течение нескольких долгих секунд, а затем… рассмеялся. Звук был тихим, сухим, похожим на шелест мелкого песка. В нем не было ни капли настоящего веселья.

— Извинения? Нет-нет, ты меня не понял. Никакой вины тут нет и быть не может. Ты действовал строго в рамках предоставленной информации. Более того, действовал чертовски эффективно с тактической точки зрения. Возможно, если бы ты, условно говоря, случайно пришибил того шпика ящиком с инеистым золотом, с тебя бы спросили по полной. Но на мой взгляд, и это мнение разделяют многие, талантливый подчиненный куда ценнее неумелого шпика. Вот только если этот подчиненных просаживает время где-то в руднике на периферии, это утверждение теряет всякий смысл.

Он откинулся на спинку диванчика, сложив длинные пальцы на животе.

— Видишь ли, я занимаюсь в нашей организации именно этим, — продолжил он, и его голос стал более предметным, лекторским. — Вычислением шпионов, предателей, потенциально ненадежных элементов. Департамент внутренней безопасности, если угодно. После инцидента с Луко я велел проверить твое прошлое, куда тщательнее, чем это делалось при первичном найме. Скажем так, придраться было не к чему. Неудобные вопросы из прошлого, темные пятна, конечно, есть у всех, кто приходит к нам с улицы, но ничего, что прямо и однозначно связывало бы вас с нашими прямыми противниками — ни с Империей, ни с другими синдикатами. А твои положительные качества: острая наблюдательность, умение видеть несоответствия, готовность к самостоятельным и решительным действиям и, что крайне важно, умение скрывать истинный масштаб этих действий… — он сделал намеренную паузу, — они, на мой профессиональный взгляд, идеально, почти эталонно подходят для работы под моим началом.

Внутри у меня все встрепенулось. Это было больше, на порядки больше, чем я мог осмысленно надеяться, отправляясь на Руины Большого Уха.

Прямой доступ к внутренней кухне, к самым темным секретам «Ока Шести», к информации, к рычагам реального влияния внутри синдиката. Возможность не просто торчать на задворках в виде «стимулятора» на богом забытом руднике, а встроиться в самую сердцевину аппарата безопасности, стать тем, кто сам задает вопросы, а не отвечает на них.

Идеальный, почти невероятный трамплин для выполнения моей истинной миссии. Но внешне я лишь слегка нахмурился, как человек, которого внезапно и без предупреждения поставили перед сложным, неоднозначным и потенциально опасным жизненным выбором.

Я снова взял стакан, но не отпил, а просто начал медленно вращать его в пальцах, наблюдая, как лед тихо звякает о хрустальные стенки, как жидкость переливается в тусклом свете.

— Работа по выявлению «крыс» и чистке рядов, — произнес я медленно, с расстановкой, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах. — Это… крайне специфическая область. Не всегда благодарная в плане признания со стороны коллег. И далеко не самая безопасная, если говорить о долгосрочной перспективе выживания. Мне потребуется время, чтобы обдумать такое предложение. Оценить риски. Я хотел карьерного роста в «Оке», но не уверен, что именно такого. Надеюсь, вы поймете.

Шераб снова кивнул, и в его бесстрастном взгляде появилось что-то похожее на глубинное удовлетворение. Как будто моя осторожность, моя неспешность в принятии столь заманчивого предложения лишь окончательно подтверждали его первоначальную оценку меня как личности.

— Разумно и предсказуемо, — согласился он, и в его тоне впервые прозвучала тень чего-то, что можно было принять за уважение. — Слепое рвение или алчность в таком деле так же губительны, как откровенная трусость или нерешительность. Я даю двое суток. Останься в городе, в той же гостинице. Все расходы за мой. Пользуйся услугами, отдыхай, думай. Через сорок восемь часов, в это же время, здесь же, я хочу услышать ответ. И если он будет положительным, мы немедленно приступим к обсуждению первой реальной задачи. Либо молча возвращаешься на рудник к прежним, хорошо знакомым обязанностям. Если решишь что-то раньше срока, сообщи мне через того же официанта. И в любом случае без обид, без претензий, без каких-либо негативных последствий. Наша сегодняшняя беседа останется строго между нами.

Он поднялся. Его движения были плавными, бесшумными и невероятно экономичными, будто у него не было веса или он преодолевал гравитацию иным способом.

— Доброй ночи. Надеюсь, твое решение будет взвешенным и… взаимовыгодным.

Не дожидаясь моего ответа, не предлагая руку для прощания, он развернулся и вышел через ту же темную портьеру, скрывшись за ее тяжелыми складками. Охранник снаружи не последовал за ним сразу — видимо, остался, чтобы убедиться, что я тоже уйду.

Я остался сидеть за столом в полной тишине уединенного закутка, с полупустым стаканом отменного, дорогого виски в руке. В ушах гудело от напряжения, а в голове с бешеной скоростью проносились обрывки мыслей, расчетов, вариантов.

Возвращаясь в отель сквозь вечерние, густые толпы Большого Уха, я ловил себя на мысли, что все идет подозрительно, почти пугающе гладко. Слишком гладко. За несколько месяцев я совершил прыжок из безликого надсмотрщика на захолустном, пыльном руднике в перспективного агента, удостоившегося личной, конфиденциальной аудиенции у фигуры уровня Эпоса из самой верхушки «Ока Шести».

Мне, вчерашнему курьеру, предложили работу в самой чувствительной сфере — внутренней безопасности. Работу, о которой мелкие контрабандисты с Перекрестка или наемники средней руки могли бы только мечтать в своих самых смелых и пьяных фантазиях.

Прямой доступ к информации, к тайнам, к рычагам влияния внутри могущественной преступной империи. И все это — благодаря, казалось бы, удачному стечению обстоятельств, проявленной инициативе и демонстрации нужных качеств.

Даже та самая недостача пластинок, которая в любой другой ситуации могла бы стать клеймом или поводом для расправы, обернулась лишь бухгалтерской неприятностью и отказом от премии, не более того.

Я шагал быстрее, почти в такт ускоренному сердцебиению, ощущая под сапогами твердый, неровный камень мостовой, и мысленно уже примерял новую роль. Контрразведка. Охота на предателей изнутри самой организации.

Это был не просто трамплин — это был идеальный, можно сказать, роскошный лифт, ведущий прямиком в самое сердце синдиката. Возможность узнать его слабые места, структуры, ключевых игроков, подобраться к радикалам Церкви Чистоты. Возможно, даже…

Но тут мысль, летевшая вперед, споткнулась и резко затормозила. Она наткнулась на старую, хорошо знакомую, болезненную зазубрину в моем сознании.

Пружина. Проклятая пружина неудач. Как перед Руинами Маски Золотого Демона.

Я резко замедлил шаг, чуть не налетев на плечо какого-то торопящегося торговца. Стиснул зубы до хруста и сделал глубокий, шумный вдох, втягивая в легкие прохладный, пропитанный запахами жареной пищи, выхлопов и человеческого пота воздух ночного города.

Нет. Я не позволю себе свалиться в этот фаталистический, парализующий ступор. Нельзя отказываться от такого шанса из-за призраков прошлого, из-за суеверий. Впрочем, нельзя и лететь на него с закрытыми глазами, как мотылек на яркий, смертельный огонь.

Гладкость, отсутствие видимых препятствий в этом процессе — это не подарок судьбы. Это фактор риска. Самый главный.

Шераб не дурак. Он проверял мое прошлое и, судя по всему, ничего подозрительного не нашел — имперские специалисты по легендам сработали на отлично. Но это не значит, что он мне доверяет.

Никто в его положении, на его уровне, не будет доверять никому после первой же встречи.

Мне нужно было принять решение, и оно, по сути, было очевидным. Соглашаться. Другого пути для выполнения моей миссии просто не существовало.

Но не сразу, не сломя голову, выказывая неумеренный энтузиазм новичка, жаждущего власти. И не тянуть до последней секунды, демонстрируя неуверенность, страх или излишнюю осторожность, которая в его глазах могла бы выглядеть как слабость.

Нужна была золотая середина. Я решил дать ответ завтра вечером. Ровно через сутки после нашей встречи. Это выглядело бы взвешенно, профессионально и не давало лишнего времени для каких-либо фоновых проверок, которые могли бы выйти за рамки уже сделанных.

Остаток того вечера и все следующее утро я провел в номере отеля. Заказал плотный завтрак в номер — яичницу, колбасу, кофе, съел все не торопясь. Днем сходил в бар, передать, что я хотел бы встретиться с Шерабом уже этим вечером, вернулся в отель. Потом, ближе к обеду, заказал снова — суп, мясо с овощами.

Листал местные, скучные газеты, заполненные рекламой, отчетами о заседаниях местного совета и происшествиями вроде краж из лавок. Просто сидел в кресле у окна и бессмысленно смотрел в стекло на суету улицы внизу, наблюдая за движением людей, тележек, редких автоматонов.

Внешне — человек, который пользуется оплаченным отдыхом и обдумывает судьбоносное предложение, взвешивая все за и против. Внутри же я мысленно, раз за разом, проигрывал возможные варианты развития событий, сценарии скрытых проверок, которые может устроить Шераб до, во время и после моего согласия, и как на них следует реагировать.

Главное правило — не переигрывать. Быть именно таким, каким я себя уже показал: собранным, эффективным, немного циничным, прагматичным, но лояльным инструментом, ценящим свое место и возможности.

Ровно в двадцать три ноль ноль следующего дня я снова переступил порог «Медной монеты». Меня провели внутрь без лишних слов, без задержек.

Шераб сидел за тем же столиком в уединенной нише. Перед ним стоял пустой хрустальный стакан, а в его длинных пальцах он медленно вертел простой, невзрачный, темно-серый каменный брусок, разглядывая его при свете матовой лампы. Он поднял на меня свой стальной, невыразительный взгляд.

— Пунктуальность — это хорошо. Итак, я слушаю.

Я сел напротив и кивнул один раз, коротко и четко.

— Я согласен работать на вас.

Глава 5

Уголок его рта дрогнул.

— Рад это слышать. Но условия обсудим после успешного выполнения тестового задания. Начнем с него.

Он отложил камень в сторону.

— Есть фигура. Векран. Глава боевой группы «Алый Взгляд». Отвечает за силовое прикрытие операций в секторе Дермаларии. Поступила информация — он ведет переговоры с имперской контрразведкой. Планирует сдать координаты трех наших скрытых баз в обмен на иммунитет и новый статус в Роделионе.

Я слушал, не перебивая.

— Твоя задача — проверить информацию. Проникнуть в район базы «Алого Взгляда», установить наблюдение за Векраном, его контактами, перемещениями. Если данные подтвердятся, и ты увидишь признаки подготовки к передаче сведений, ты должен предотвратить утечку любой ценой. До того, как мы его официально возьмем. Если что — свяжешься со мной и я вышлю тебе людей. Империя не должна получить ни строчки информации. Понятно?

— Понятно. Найти доказательства. В случае подтверждения — обеспечить информационную блокаду до зачистки. А если информация ложная?

— Тогда доложите об отсутствии угрозы. Задача все равно будет считаться выполненной. Но, — он наклонился чуть вперед, — имейте в виду. Векран — не мелкий жулик. Опытный полевой командир, артефактор уровня Эпоса. Его люди — отборные бойцы. «Алый Взгляд» — военизированное подразделение. Осторожность — приоритет. Спугнешь его, скомпрометируешь себя, не добыв доказательств, заставишь его ускорить планы, в общем слажаешь — спрашивать с тебя я буду очень строго.

Я кивнул. Это была не просто задача. Это была проверка. Шераб проверил мои документы, впечатлился поимкой Луко, но доверять после первой встречи он никому не будет.

Он бросал меня в ситуацию, напрямую связанную с империей и хотел посмотреть, как я буду действовать. Не окажусь ли я сам шпиком, который попытается помочь Векрану?

— Берусь. Что у меня есть? Фотографии, распорядок, привычки?

— Все необходимое доставят вам в отель в течение часа. Изучи и выдвигайтесь немедленно.

Я встал.

— Тогда я пойду готовиться.

Шераб снова взял камень, давая понять, что разговор окончен.

— Удачи. Не подведи меня.

Я вышел из бара. На улице не стал спешить, спокойно направился к отелю. Задание было четким. Проверка — очевидна. Но и возможность тоже была. Если пройду, доверие вырастет.

В номере я ждал около сорока минут. В дверь постучали три раза — твердо, отрывисто. Я открыл. В коридоре стоял курьер в нейтральной одежде, с совершенно обычным лицом. Он молча протянул плоскую кожаную папку, развернулся и ушел.

Я закрылся, сел за стол. В папке поверх бумаг лежала фотография мужчины лет сорока пяти с жестким лицом и шрамом над бровью — Векран.

Также мне была предоставлена схематичная карта Руин Дермаларии с приблизительной отметкой района базирования. Краткое досье: основные артефакты (тяжелый меч с гравитационными искажениями, персональный щит), примерный распорядок, список ближайших помощников.

На этом все. Ни паролей, ни схем охраны.

Я изучил материалы еще раз, запечатывая детали в памяти. Собрал вещи — оставлять что-то не имело смысла. Спустился в лобби, сдал ключ.

Нужен был транспорт до Дермаларии. Я направился в портовый квартал, к причалам для местных челноков. Мысли работали над тактикой: как незаметно проникнуть в район, как наблюдать, как отличить обычную активность от подготовки к предательству.

Сложная, кропотливая работа. Та самая, для которой Шераб, возможно, искал человека.

На одном из причалов нашел грузовой челнок, готовившийся к вылету с оборудованием для геологоразведывательной партии на Дермаларии. Капитан, суровый тип, за умеренную плату согласился взять одного пассажира. Через час я сидел в холодном грузовом отсеке среди ящиков. Корабль оторвался от причала и нырнул в темноту, оставив за собой огни Большого Уха.

Впереди были лесистые Руины Дермаларии, скрытая база и человек по имени Векран. От его действий и моей работы теперь зависела моя новая карьера в «Оке Шести».

Но пока я летел, я понял, что Шерабу не нужен был просто еще один разведчик. Уверен, таких у него было более чем достаточно, и если он хотел сделать таким разведчиком меня, ему не нужно было бы все это сопровождение с личной встречей в баре и предложением, от которого еще и отказаться можно было.

Ему нужен был исполнитель, причем, опять же, не тупой бугай, а тот, кто сможет поступить нестандартно, придумать уникальную тактику и благодаря ей достичь цели так, как не смог бы никто другой. Иных причин, почему меня точечно вызвали с рудника к Шерабу на бокальчик виски, я не мог придумать.

А значит, действовать я должен был в своем обычном стиле. Дерзко, нагло, без шанса для противника оклематься и понять, в чем дело.

###

Добравшись до Дермаларии, я не стал тратить время на разведку местности или скрытное наблюдение. Прямой подход часто работал лучше косвенного, особенно когда у тебя есть нужная легитимность.

Я направился в указанный район — густой, древний лес, выросший на склонах и уступах гигантских Руин. База «Алого Взгляда» не была тайной для своих. Ее местоположение было скорее защищено удаленностью и сложным рельефом, чем абсолютной секретностью.

Через два часа ходьбы по заросшим тропам я вышел на замаскированный КПП: пара бункеров, вросших в каменную стену, и сеть датчиков. Меня окликнули, едва я приблизился. Двое бойцов в камуфляже с артефактными винтовками.

— Стой. Территория закрыта. Цель визита?

Я не стал ничего объяснять. Просто достал из внутреннего кармана плаща бирку — тонкую пластину из темного металла с вытравленным символом всевидящего глаза, перечеркнутого вертикальной линией. Знак внутренней инспекции «Ока Шести». Она прилагалась к папке с делом Векнара. Показал ее ближайшему бойцу.

— Проверка финансирования и обеспечения боевой группы «Алый Взгляд». Проводите к командиру Векрану.

Боец взял бирку, осмотрел. Лицо у стража стало напряженным, но не испуганным — скорее профессионально-нейтральным.

— Следуйте за мной.

Меня провели через серию укрепленных ворот, замаскированных листвой и сетями с камуфляжем. Внутри база оказалась больше, чем казалось снаружи: казармы, арсенал, командный пункт.

Воздух пах озоном от магических генераторов, пылью и металлом. Люди в одинаковой камуфляжной форме перемещались быстро, без суеты. Дисциплина чувствовалась нешуточная, почти как в Коалиции.

Меня привели в небольшой кабинет с картами на стенах и простым металлическим столом. Векран сидел, когда я вошел, и не встал. Его лицо полностью соответствовало фотографии: жесткие черты, холодные голубые глаза, шрам над левой бровью.

На нем была та же полевая форма, но с нашивками отличия. От него исходило спокойное, плотное давление маны и мировой ауры. Эпос. Он оценил меня одним взглядом.

— Агент инспекции. Неожиданно. О каких проверках речь?

— Рутинный аудит, — сказал я, убирая бирку обратно после очередного предъявления. — Центр хочет убедиться, что выделенные ресурсы идут на реальное оснащение группы, а не оседают в чужих карманах. Мне нужен доступ к финансовой отчетности за последний квартал, накладные на артефакты, ведомости расхода боеприпасов и так далее.

Векран нахмурился, но это была скорее реакция на бюрократическую помеху, а не испуг, что я что-то найду.

— У нас война, а не бухгалтерия. Но что ж. Карнак! — он крикнул в дверь.

Вошел мужчина постарше, в очках, с планшетом в руках — типичный штабной работник.

— Проведи агента в архив. Дай все, что запросит. Отчетность, накладные, ведомости. Ничего не утаивай.

— Понял, командир.

Карнак провел меня в соседнее помещение, заставленное стеллажами с папками. Я потратил на изучение бумаг около двух часов. Делал вид, что вникаю, сверял цифры, листал счета.

Впрочем, вывод был очевиден и так: отчетность чиста. Слишком уж Векран был спокоен. Если Векран и готовился к предательству, он не финансировал его из казны «Ока». Это либо означало, что информация Шераба ложная, либо что Векран действовал через другие каналы.

Я закрыл последнюю папку и повернулся к Карнаку, который терпеливо ждал у входа.

— Отчетность в порядке. Теперь нужно осмотреть материальную часть. Хранилище артефактов и расходных материалов.

Карнак кивнул, без энтузиазма.

— Следуйте за мной.

Мы перешли в другое здание и спустились под землю, к тяжелой бронированной двери с комбинированным замком и руническим затвором. Карнак ввел код, приложил ладонь к сканеру, активировав систему, реагирующую на особый контур маны, затем вставил физический ключ — длинный стержень со сложным узором. Замки щелкнули, и дверь со скрежетом отъехала в сторону.

За ней открылось просторное помещение. Стеллажи, сейфы, контейнеры. На полках лежали артефакты: оружие, защитные безделушки, ядра разной величины и свечения. В углу стояли сундуки, вероятно, с пурпуром. Чувствовалась плотная, разнородная аура ценности множества магических предметов.

— Я осмотрю все самостоятельно, — сказал я, делая шаг вперед.

— Простите, но правила, — Карнак преградил мне путь. — Либо я сопровождаю вас, либо вы проходите досмотр до и после посещения. Командир приказал ничего не утаивать, но и нарушать режим мы не можем.

Я посмотрел на него. Он был не воином, а клерком, но правила знал твердо. Спорить — значит вызывать подозрения. Впрочем, мне тоже было нечего скрывать.

— Досмотр. До и после. Это приемлемо.

Карнак кивнул. Он провел руками по моему плащу, по бокам, проверил голенища сапог. Ничего, кроме личных вещей и документов, я при себе не имел. Потом отступил.

— В вашем распоряжении тридцать минут. Я буду ждать здесь. По окончании — повторный досмотр.

— Понял.

Я вошел в хранилище, и дверь за моей спиной медленно закрылась. Остался легкий щелчок замка. Я на тридцать минут оказался в закрытом помещении, полном магических ценностей. Какая прелесть.

Я начал медленный обход. Первый стеллаж — оружие. Артефактные клинки уровня Хроники, несколько пистолетов с усиленными рунами. Как жаль, но Маска в спящем состоянии не могла поглощать артефакты.

Так что стеллажи с ними я быстро миновал. А вот дальше уже было интереснее. Коробы с ядрами артефактов. Они лежали россыпями, на мягких подкладках или даже в отдельных гнездах, в зависимости от уровня. И вот тут я уже мог разгуляться.

Прямо все я не поглощал, было бы слишком подозрительно, но, как и в случае с пластинками мировой ауры, присваивал около двух третей.

Сундуки с пурпуром. Я открыл один. Внутри лежали аккуратные ряды темно-фиолетовых слитков, больших и поменьше. По факту это было золото, просто обработанное особым образом и напитанное маной. Так что сам по себе пурпур не был особо ценен для Маски. Тем не менее, сейчас моей целью не было ее пробуждение.

Слитки я поглощал буквально горстями. Они таяли в ладонях, не оставляя следов. Дальше я прошел вдоль стеллажей с материалами — редкие сплавы, порошки драгоценных камней, запечатанные ампулы с экстрактами магических существ.

Все, что имело ауру ценности и могло заинтересовать Маску, было мной тут же поглощено. Я действовал методично, без спешки. Через двадцать минут в хранилище не осталось почти ничего, что я мог бы поглотить. Пробуждение Маски приблизилось где-то на условные три миллиарда из ста десяти.

Я сделал последний круг, убедившись, что ничего не пропустил. Затем подошел к двери и нажал кнопку вызова. Дверь открылась. Карнак стоял снаружи.

— Осмотр завершен? — спросил он.

— Завершен, — безэмоционально кивнул я. — Пожалуйста, проведите повторный досмотр, чтобы потом не возникло никаких недоразумений.

Он кивнул и снова провел досмотр. Его руки скользнули по моему плащу, по карманам. Он не нашел ничего. Да и как он смог бы? Украденное было уже внутри меня.

— Все в порядке, — сказал Карнак. — Проводить вас к командиру?

— Спасибо, — сказал я, и мой голос стал ледяным. — А теперь объясните мне вот что. — Я шагнул к нему вплотную. — Как по вашему, заместитель командира, боевая группа «Алый Взгляд» объяснит растрату средств и имущества в особо крупных размерах?

Лицо Карнака стало совершенно пустым от непонимания.

— Что? Какие растраты? Отчетность в порядке, вы сами проверяли…

— Отчетность — бумага! — я почти крикнул, вкладывая в голос праведный гнев. — А где реальные активы? Откройте хранилище. Сейчас же.

— Но вы только что…

— Откройте!

Карнак, сбитый с толку моей внезапной агрессией, суетливо достал ключ и снова запустил процедуру. Замки щелкнули, дверь отъехала. Я резко вошел внутрь, жестом приказав ему следовать.

— Вот! — я провел рукой по рядам стеллажей. — Смотрите! По описям здесь должны быть ядра артефактов: Сказания, Хроники и Предания. Количество ядер в коробах почти в три раза меньше, чем указано в отчетах! Где они? Почти полмиллиарда пурпура по документам. Где они? — я указал на сундуки. — Откройте!

Карнак, побледнев, подошел к ближайшему сундуку, откинул крышку. Сундук был полон даже не на треть. Он замер, его руки задрожали. Он рванулся к следующему стеллажу, потом к следующему. Его движения становились все более паническими.

— Этого… этого не может быть… — он бормотал. — Я проверял неделю назад… все было…

— Семьдесят процентов ценностей, указанных в бумагах, отсутствуют! — ударил я фактом, как молотом. — Кража. Или растрата. И вы, как ответственный за хранение, либо соучастник, либо беспомощная недотепа. И еще имели наглость так просто меня пустить сюда!

Я развернулся и, не глядя на его остолбеневшую фигуру, вышел из хранилища. Мне нужно было увидеть реакцию Векрана. Я прошел прямо в его, не стуча. Он поднял голову от карт. Его лицо было спокойным.

— Агент? Что-то не так?

— Все не так, командир, — сказал я, останавливаясь перед его столом. — Проверка хранилища материальных ценностей выявила недостачу. Критическую. Около семидесяти процентов ядер, пурпура и материалов отсутствуют. Я вынужден доложить в Центр о признаках крупномасштабной растраты или хищения в подразделении «Алый Взгляд». Я вернусь сюда с начальством и полномочной ревизионной группой. Готовьтесь к обыскам, допросам и, вероятно, арестам.

Я внимательно следил за его глазами, за малейшим движением мышц лица. Если он чист, его реакция будет одной: спокойное недоумение, возможно, гнев из-за клеветы, но уверенность.

Если же ему есть что скрывать — не обязательно хищение, но то самое предательство, — то мое обвинение и угроза внешнего расследования станут для него красным флагом. Он попытается меня подкупить, чтобы замять дело, или угрожать, чтобы заставить замолчать. Любой из этих вариантов выдаст его.

Векран несколько секунд молча смотрел на меня. Потом медленно откинулся на спинку стула.

— Это серьезное обвинение, агент. Я не знаю, что вы там нашли или не нашли. Но я и мои люди не воры. Наше снабжение всегда было в порядке. Если есть недостача в хранилище — это нужно расследовать здесь и сейчас. Возможно, это диверсия. Но бросать тень на всю группу без доказательств — неверно.

Его голос был ровным, без паники. Никаких попыток предложить взятку. Никаких скрытых угроз. Он даже не повысил тон.

— Я готов к любой проверке, — продолжил он. — Мои финансы, мои контакты, перемещения. Все. Но отправлять в Центр панику на основе одного осмотра… это может застопорить оперативную работу группы на месяцы. А враги не дремлют.

Он говорил как человек, уверенный в своей невиновности. Но затем добавил нечто неожиданное.

— Однако, если вы настаиваете на докладе, я не могу вас остановить. Но настоятельно рекомендую остаться на ночь. Вылетать ночью из Дермаларии опасно — по ночам тут орудуют стаи небесных странников. Утром, с первым шаттлом, вы отправитесь. А за ночь мы сами начнем внутреннее расследование, попытаемся найти следы. Возможно, мы сможем дать вам более полную картину к утру.

Это было логично с одной стороны: забота о безопасности инспектора, а также попытка его умаслить, не прибегая к прямым взяткам или угрозам, что могло быть плохо воспринято. С другой — просьба остаться по определению выглядела подозрительно. Если Векран планировал что-то против меня — ночь давала ему время воплотить в жизнь почти любой план.

Я сделал вид, что обдумываю, нахмурившись.

— Это… не по процедуре. Мне следует немедленно доложить.

— Процедура не учитывает гибель агента в пасти линполя или фасио, — сухо парировал Векран. — Одна ночь. В отдельной комнате, под охраной для вашей же безопасности, если хотите. Утром — свободный вылет и ваш доклад.

Он не настаивал агрессивно. Он предлагал. Но в его глазах была твердая решимость меня задержать.

Почему? Чтобы найти украденное, которого не существовало? Чтобы меня устранить до доклада? Или чтобы я не стал свидетелем чего-то?

Мой анализ говорил: соглашаться. Отказ вызовет немедленную эскалацию. Согласие даст мне время, возможность наблюдать и, возможно, раскрыть его настоящие планы. Несмотря на риск.

— Ладно, — сказал я, сделав вид, что неохотно сдаюсь. — Одна ночь. Но комната должна быть изолированной, и я хочу, чтобы охрану у двери выставил мой человек из Центра — я свяжусь, чтобы его прислали.

Векран покачал головой.

— Связь ночью отсюда ненадежна, помехи. Мои люди обеспечат вашу безопасность. Даю слово.

Его слово ничего не стоило. Но спорить дальше значило признать, что я ему не верю, и спровоцировать конфликт, к которому я был не готов в одиночку.

— Хорошо, — кивнул я.

Глава 6

Меня поселили в небольшом, но чистом офицерском домике на окраине базы. Через час ко мне пришел молодой лейтенант и почтительно пригласил на ужин с офицерским составом «Алого Взгляда» — якобы, чтобы сгладить неприятный осадок от инцидента.

Я согласился.

Ужин проходил в столовой для командного состава. Длинный стол, простая, но качественная еда — жареное мясо, овощи, хлеб. Присутствовало человек десять офицеров, включая Векрана, который сидел во главе стола.

Атмосфера была натянутой, но внешне приличной. Никто не упоминал о хранилище, о недостаче, о моих обвинениях. Говорили о последних патрулях, о проблемах со снабжением, о погоде в секторе.

Пили крепкий местный самогон и вино. Я пил мало, лишь смачивая губы, делая вид, что участвую в тостах.

Мой слух, улучшенный Маской, вдруг под общий гул голосов и звон посуды, уловил из-за двери, ведущей в подсобное помещение кухни, приглушенные голоса. Два слуги.

— …командир сказал, ту самую бутылку. Ту, что с синей печатью. Ему налить.

— Сейчас? Точно?

— Точно. Неси. И смотри, чтобы только ему. Понял?

Ту самую бутылку. Интересно, почему же вдруг мне одному решили налить какого-то особенного вина? Что же, ответ был очевиден. Усыпить или убить меня за ужином, выдав за несчастный случай. Логично. Мертвый агент не привезет начальство.

Я наблюдал. Через несколько минут один из слуг, тот, что принимал указания, вошел в зал с новой бутылкой вина — темного, почти черного, с синей сургучной печатью на горлышке.

Он подошел ко мне и почтительно наполнил мой бокал. Векран, разговаривая с соседом, бросил на этот процесс беглый взгляд.

Я поднял бокал, сделал вид, что собираюсь выпить, поднес к носу. Запах был обычным — терпкий, виноградный. Я сделал крошечный глоток, позволив жидкости лишь коснуться языка. Вкус… вроде бы нормальный. Но пить это вино я в любом случае не собирался.

Я резко встал, стукнув кулаком по столу. Все разговоры прекратились.

— Что это за дрянь?! — я рявкнул, выхватывая бутылку из рук слуги. — Вы пытаетесь меня отравить прокисшим винным уксусом?!

— Агент, успокойтесь, — начал было один из офицеров.

Но я уже не слушал. Я повернулся к слуге, который все еще стоял рядом, бледный как полотно, взмахнул бутылкой, рассчитав удар так, чтобы звук был громким, а вред минимальным.

Бутылка со звоном разбилась о его голову, обдав его и пол темно-красным вином и осколками. Слуга вскрикнул и рухнул на колени, хватаясь за голову. По полу растеклась лужа.

— Безобразие! — недовольно проговорил я, якобы резко остыв после такого перформанса. — Чертово пойло! Простите, господа, но я, пожалуй, пойду к себе.

— Да, конечно, — Векран выглядел заметно раздосадованным. — Спокойной ночи, агент.

Я развернулся и, не оглядываясь, вышел из столовой, оставив за собой гробовую тишину, а затем нарастающий гул возмущенных и испуганных голосов.

Шел быстро, но не бежал, направляясь к своему домику. Мне было нужно, чтобы они видели, куда я иду. Чтобы они думали, что я заперся там в гневе и страхе.

Добравшись до домика, я захлопнул дверь и запер ее изнутри на простой засов. Затем прислушался. Через несколько минут снаружи послышались шаги.

Двое, судя по тяжести — бойцы. Они встали у двери, караул. Хорошо. Значит, пока что они планировали просто изолировать меня.

Я сел на кровать, закрыл глаза и сосредоточился на слухе. Я отфильтровал близкие звуки — дыхание часовых, скрип их снаряжения, шум ветра за стеной — и направил восприятие обратно к столовой.

Сначала — голос Векрана, приглушенный, но жесткий: «…идиот. Убери это. И его к медику».

Потом другой голос, один из офицеров: «…что теперь делать? Он все понял?»

Векран: «Он ничего не понял. Но рисковать нельзя. Мы не можем позволить ему утром улететь. План остается в силе. Ждем до второго часа ночи. Войдем, сделаем все тихо, вынесем тело в лес. Утром скажем, что агент, испугавшись последствий своей ложной проверки, попытался сбежать ночью и был растерзан странниками. Все чисто».

Третий голос: «А если будет еще одна проверка из Центра?»

Векран: «Если и будет, то только дней через десять, а то и двадцать. К тому времени мы уже будем далеко».

Так. Подтверждение получено. Векран — предатель. Но мне нужны были доказательства для Шераба, физические доказательства. Вот только лезть за ними в кабинет Векрана или куда еще было самоубийством.

Впрочем, я ведь мог вызвать подкрепление.

Я подождал еще полчаса, создавая видимость присутствия: походил по комнате, с шумом передвинул стул. Затем подошел к окну. Оно было простым, деревянным, с внешней деревянной же ставней. Замок — простой шпингалет. Я аккуратно, без звука, отодвинул его.

Часовые стояли у двери. Я приоткрыл створку ровно настолько, чтобы протиснуться, предварительно убедившись, что снаружи нет никого в непосредственной близости.

Ночь была темной, луна скрыта облаками. Я выскользнул наружу, как тень, и мгновенно прижался к стене дома.

Вдали, метрах в тридцати, проходил регулярный патруль — двое бойцов с фонарями. Я замер, слившись с темнотой, пока они не скрылись за углом казармы.

Затем, ориентируясь на знакомую по отчетам схему базы, начал двигаться от укрытия к укрытию — вдоль стен, за грудами ящиков, в тени складов.

Мне нужно было не к главным воротам — их наверняка усилили. Мне нужно было к слабому месту в периметре, которое я заметил днем — участок стены, где система датчиков, судя по всему, давно не обновлялась. Там же рос густой кустарник, подходящий для маскировки.

Я добрался до стены, пролез через колючие кусты, быстро, почти бесшумно, преодолел трехметровую преграду и спрыгнул на мягкую лесную подстилку с внешней стороны.

Теперь нужно было добраться до города. Я двинулся быстрым шагом, не по тропе, а параллельно ей, а через пару километров поднялся в воздух и полетел.

Через час я вышел к окраинам портового города Дермаларии. Нашел открытую круглосуточную станцию связи общего пользования — узел, где можно было отправить сообщение через несколько ретрансляторов.

Я зашел в отдельную кабинку, набрал адрес, известный только от Шераба, и краткое сообщение, используя заранее оговоренный шифр: «Векран подтвержден как активная угроза. Готовится к побегу. Требуется немедленная группа задержания».

Сообщение отправлено, я вышел из кабинки и растворился в ночных улицах, чтобы найти временное укрытие.

На следующее утро, едва я успел позавтракать в дешевой забегаловке в портовом квартале и вернуться в номер гостиницы, записанный на имя Шераба, ко мне вошли трое. Первым был человек, которого я видел в баре у Шераба — тот самый официант.

За ним — двое других, мужчина и женщина, одетые в неброскую, но качественную походную одежду. От них исходило давление мировой ауры. Эпосы.

Официант молча протянул мне конверт. В письме внутри значилось: «Надеюсь, твоя информация не догадка и не блеф. Группа имеет приказ: если Векран чист, устранить источник дезинформации. Не подведи. Ш».

Я прочитал, почувствовав, как в животе похолодело. Ставки повышались. Если я ошибся, эти люди убьют меня. Противостоять двум Эпосам я ни за что не смогу.

— Понял, — сказал я ровно. — Векран не чист. И я это докажу.

Официант кивнул, его лицо было бесстрастным, после чего вышел из комнаты и, кажется, в принципе пошел прочь. Ко мне же обратился мужчина-Эпос.

— Наш приказ — проверить и действовать по обстановке. Ты ведешь. Что за подтверждение?

— Он отдал приказ меня убить этой ночью, чтобы я не помешал его планам. Я слышал это лично. Но вам наверняка нужны более веские доказательства.

— Это уж точно, — буркнул мужчина.

— В таком случае нужен элемент неожиданности. Векран не знает, что я знаю, что он хотел меня убить. Я просто сбежал — и все. Так что с этого момента вы будете выдавать себя за мою проверочную комиссию из Центра. Вы — бухгалтеры и аудиторы. Никакой демонстрации силы, пока мы не окажемся рядом с ним.

Двое Эпосов обменялись взглядами. Было видно, что им не нравится идея притворяться бумажными крысами.

— У нас нет на это времени, — сказал мужчина.

— У вас есть приказ действовать по обстановке, — парировал я. — Обстановка такова, что прямой штурм может привести к провалу миссии и потере доказательств. Мы идем под прикрытием. И, кажется, до того, как вы получите доказательства моего провала, я тут главный. Нет?

Он помолчал пару секунд, затем кивнул.

— Хорошо.

Через час мы подошли к КПП базы «Алого Взгляда». На этот раз со мной было десять человек. Еще восемь боевиков, рангов Развязки и Эпилога Предания, во время нашего с их лидерами разговора ждали внизу.

Сейчас, после некоторого шоппинга, они выглядели плюс-минус как типичные клерки в очках и костюмах, но я видел, как они оценивают периметр, расположение огневых точек, считают патрули. Двое Эпосов изображали старших ревизоров — солидных, немного надменных.

Часовые на КПП, увидев меня с целой делегацией, сразу насторожились. Я предъявил свою бирку.

— Агент инспекции с полномочной комиссией из Центра. Откройте. Командир Векран ожидает.

Охранник что-то сказал в коммуникатор, получил ответ и пропустил нас. Нас проводили в тот же командный центр. На этот раз Векран вышел встретить нас лично в коридоре.

Его лицо было каменным, но в глазах горело холодное, сдерживаемое раздражение.

— Агент, — произнес он, едва кивнув. — Вы вернулись быстрее, чем ожидалось. И не один. Почему же вы сбежали ночью?

— Не спалось, — пожал я плечами. — Вот, обещал комиссию — получите комиссию, — ответил я, жестом представляя мужчину-Эпоса. — Старший ревизор Карр. Его команда. Они здесь, чтобы провести полную и окончательную проверку всех аспектов деятельности группы, включая финансовые потоки, материально-техническое обеспечение и личную отчетность командира.

Векран скрипяще усмехнулся.

— Полная проверка. В разгар оперативного периода. Блестяще. Ну что ж, раз уж вы здесь, делайте что должны. Архивы открыты, хранилище… — он с трудом выдавил слово, — как вы сами видели, частично опустошено неизвестными лицами. Осматривайте что угодно.

— Мы начнем не с архивов, — сказал я. — Мы начнем с вашего личного сейфа.

Наступила тишина. Офицеры Векрана, столпившиеся позади него, замерли. Лицо Векрана стало еще жестче.

— Мой личный сейф? На каком основании? Это частная собственность, не имеющая отношения к снабжению группы.

— Основание — подозрение в сокрытии доходов и возможной связи с хищением, — отчеканил я. — Если вам нечего скрывать, вы откроете сейф добровольно. Это будет лучшим доказательством вашей чистоты. Сопротивление же будет расценено как признание вины.

Векран медленно покачал головой. Его глаза метнулись к моим «ревизорам».

— Вы переходите черту, агент. Я командую боевой группой «Алый Взгляд». Вы не имеете права…

— Я имею право на все, что необходимо для расследования. Или вы так боитесь, что в том сейфе помимо яда, который вы подмешали мне в вино, найдутся доказательства вашей связи с империей?

Это был открытый вызов. Я видел, как по его скулам пробежала дрожь. Его рука непроизвольно потянулась к оружию. Он окинул взглядом зал, своих офицеров, мою группу. Он должен был решить: сдаться и надеяться, что улики не найдут, или бороться.

Его лицо исказилось смесью ярости и страха. Он отступил на шаг, его голос, когда он заговорил, был хриплым и полным ненависти.

— Ты… ты не инспектор. Кто бы ты ни был… — он глубоко вдохнул и выкрикнул приказ, обращаясь к своим офицерам и бойцам, начавшим стягиваться в коридоре: — Всем! Это провокация! Эти люди — вражеские агенты! Уничтожить их! Никого не оставлять в живых!

Приказ Векрана повис в воздухе на долю секунды, а затем разразился хаос.

Но это был не хаос сражения двух равных групп. Это была стремительная, безжалостная реакция профессионалов, которых спровоцировали на применение силы.

Пока артефактор не использует ману, его истинный ранг скрыт. Десять человек в костюмах бухгалтеров в одно мгновение сбросили маскировку. Их ауры вспыхнули, как разорвавшиеся осветительные снаряды.

Давление восьми артефакторов на уровне Развязки и Эпилога Предания обрушилось на узкий коридор, заставив содрогнуться каменные стены и зазвенеть стекла в светильниках. Бойцы «Алого Взгляда», только начавшие выхватывать оружие, застыли на мгновение, оглушенные внезапным шквалом чужеродной мощи.

Двое «старших ревизоров», Лидер и его напарница, шагнули вперед. Окружающая реальность слегка исказилась, как воздух над раскаленным металлом. Мировая аура загудела низким, неслышным для уха, но ощущаемым костями гудением. Эпосы.

Векран, выхватив свой тяжелый меч, уже покрытый рябью гравитационных искажений, рванулся к лидеру. Его лицо было искажено яростью и отчаянием.

Он понимал, на что нарвался, но пути назад не было. Лидер даже не обнажил оружия. Он просто поднял руку, и пространство между ним и Векраном сгустилось, стало вязким, как смола.

Движение Векрана замедлилось, будто он пытался бежать под водой. Затем лидер щелкнул пальцами. Звука не было, но каменный пол между ними вздыбился, выбросив вверх сноп острых, как бритва, каменных шипов. Векран успел отскочить, его меч, описав дугу, разнес несколько шипов в пыль, но он уже был вынужден обороняться.

Второй Эпос, женщина, оказалась лицом к лицу с заместителем Векрана — тем самым Карнаком, который теперь держал в руках не планшет, а пистолет со сложными руническими обводами. Он выстрелил неожиданно очередью.

Заряды, вспыхивая синим пламенем, даже не достигли цели — они замерли в воздухе в сантиметре от ее груди, будто вмурованные в невидимый, абсолютно прозрачный лед.

Она взглянула на него. Карнак вскрикнул и схватился за голову — психическая атака, не оставляющая внешних ран, но ломающая сознание. Она махнула рукой, и его тело отбросило в стену с глухим стуком.

В это время остальные восемь боевиков Шераба вступили в бой с теми офицерами и бойцами, кто сохранил верность Векрану и осмелился атаковать.

Их было больше — человек сорок, может, сорок пять. Но разница в стадиях была очень заметна. Кульминации и Кризисы против Развязок и Эпилогов — это было сложно назвать равнозначным боев даже при численном перевесе в несколько раз.

Один из «бухгалтеров», коренастый мужчина, встретил атаку двух бойцов с тесаками. Воздух перед ним уплотнился в полупрозрачный щит. Тесаки со звоном отскочили.

Мужчина сделал шаг вперед, и его кулак, обернутый пламенем малиновой маны, прошел сквозь броню первого бойца, оставив на груди дыру размером с кулак. Второму он сломал шею обратным ударом локтя, даже не глядя.

Женщина с косичкой исчезла в вспышке скорости, оставляя после себя серию разрывов воздуха. Она появилась за спиной у офицера, пытавшегося зарядить артефактную гранату, и чиркнула ему по горлу тонким, как игла, клинком. Даже крови почти не было — только тонкая красная линия.

Бой был стремительным, эффективным и почти что односторонним. Те, кто не был сразу убит или тяжело ранен, откатывались, упираясь в стены, с лицами, искаженными ужасом.

Они смотрели на этих «ревизоров», которые двигались с невозмутимой жестокостью опытных палачей, и их воля к сопротивлению таяла на глазах. Большинство же бойцов «Алого Взгляда» вообще не вмешивались.

Одни замирали в нерешительности, опасаясь мести «Ока» в случае ошибки. Другие, почуяв силу, далеко превосходящую их собственную, предпочитали не становиться мишенями. В коридоре гремели взрывы, звенел металл и слышались крики, но масштабного сражения за всю базу не произошло.

Меня все это интересовало постольку поскольку. Моя задача была наблюдать. И мои глаза были прикованы не к резне в коридоре, а к тому, что происходило выше.

Схватка Векрана с лидером боевиков недолго длилась в замкнутом пространстве. Поняв, что в тесноте ему не победить, Векран с ревом, сопровождаемым вспышкой искажающей гравитации, вынес потолок над собой и ринулся вверх, в небо над базой.

Лидер последовал за ним без видимых усилий — он просто шагнул в воздух, и пространство под его ногами сгустилось, образовав невидимую ступеньку. Они поднялись высоко, чтобы их мощь не снесла половину сооружений.

Именно за этим боем я следил с предельным вниманием. С земли это выглядело как вспышки неестественного света, как далекие раскаты грома без туч, как искажения в воздухе.

Но мои золотые глаза видели больше. И я чувствовал колебания мировой ауры — резкие, мощные толчки, когда Эпосы меняли ее потоки для атаки или защиты.

Видел, как пространство на мгновение сжималось, образуя сферу чудовищного давления, которую Векран рассекал ударом своего меча, рождающим локальный провал, поглощающий свет. Видел, как лидер парировал атаки волной искажений, заставляя гравитационную аномалию развеяться, как дым.

Это была не битва в привычном мне смысле. Это было противостояние сил, которые почти что переписывали законы физики на небольших участках пространства вокруг себя.

Это было не просто сражение — это был учебник по использованию мировой ауры, развернутый прямо передо мной в небе. И я намеревался запомнить каждый прием, каждый принцип.

Эпосы не просто метали сгустки маны или взмахивали оружием. Они дирижировали самой реальностью. Лидер, сражавшийся с Векраном, использовал ауру не как усилитель, а как прямое орудие.

Я видел, как он не блокировал гравитационный удар меча Векрана, а перенаправлял его. Он буквально «подхватывал» поток искаженного пространства и, с минимальными затратами, разворачивал его обратно, заставляя силу Векрана работать против него самого.

Или другой момент: когда Векран создал облако из тысяч осколков подтянутого с земли камня, удерживаемых его артефактом, и обрушил их градом, Лидер не стал создавать щит. Он изменил свойства воздуха на небольшом участке перед собой, сделав его невероятно вязким.

Осколки, влетев в эту зону, замедлились, словно увязли в патоке, и потеряли всю убойную силу, просто посыпавшись вниз как обычный щебень. Он не противостоял силе — он менял правила игры там, где это было нужно.

Я прекрасно знал, на что были способны Предания. Они были настоящими сверхлюдьми.

Один артефактор Предания мог в одиночку уничтожить небесный корабль, сжечь дотла небольшое поселение или сровнять с землей холм. Но Эпосы…

Они были на порядок выше. Это было качественное различие. То, что я наблюдал сейчас, было не просто большими взрывами. Ощущение было такое, будто сама ткань мира протестует под их давлением.

Отголоски их столкновений, долетавшие до земли, были не просто звуковыми волнами. Это были физические импульсы, от которых содрогалась почва под ногами, а редкие облака на ночном небе разгоняло и разрывало в клочья.

Деревья на окраине базы пригибались к земле от внезапных перепадов давления, когда в небе на мгновение рождалась и схлопывалась миниатюрная зона невесомости или десятикратной тяжести.

Количество энергии, которое они перебрасывали туда-сюда, казалось мне абсурдным, нереальным. Мой собственный запас маны был несравним с тем, что они тратили на каждое движение.

Но вот что меня поразило больше всего. Мировая аура. Она была в каждой их атаке. Чистая, мощная, управляемая. Но ее концентрация… Я сравнил с тем, что чувствовал в себе после поглощения пластинок.

У меня сейчас было около тринадцати сотых процента мировой ауры в мане. У них… ненамного больше. Полторы, максимум две десятых доли.

Я уже понял базовый принцип: с каждым повышением ранга и стадии, по мере роста и уплотнения маны артефактора, концентрация мировой ауры в ней должна расти сама собой, естественным образом.

Значит, к тому моменту, когда я сам достигну ранга Эпоса, моя концентрация должна быть существенно выше их нынешней. Возможно, в разы. Единственное логичное объяснение, которое пришло мне в голову: я открыл для себя мировую ауру и начал сознательно ее накапливать намного раньше, чем это обычно происходит.

Большинство артефакторов, выходили на этот уровень лишь на стадиях Эпоса, я же начал с самого низа Предания. Это давало мне колоссальный потенциал и объясняло их относительно скромную, по моим будущим меркам, «чистоту» маны.

Бой на земле тем временем завершился. Офицеры Векрана, оставшиеся в строю, были убиты или нейтрализованы. Восемь боевиков Шераба стояли, почти не запыхавшись, среди тел и разрушений. Их работа была сделана.

Но наверху все изменилось в один момент. Второй Эпос, женщина, которая также успешно справилась с заместителем Векрана, обратила внимание на основную схватку.

Векран, отчаянно отбивавшийся от Лидера, на секунду потерял концентрацию, пытаясь парировать очередную пространственную деформацию. И в этот момент женщина применила ментальный удар, достаточный, чтобы на долю секунды дезориентировать Векрана, нарушить его контроль над маной.

Векран тут же получил удар от лидера боевиков в грудь, отхаркнув хорошую порцию крови. С учетом того, что Карнак уже был мертв, он остался один против двух Эпосов и восьми высокоранговых Преданий, готовых поддержать.

Он не стал ждать. Даже не попытался нанести отчаянный удар. Он развернулся и рванул прочь со всей скоростью, на которую был способен.

Лидер и женщина-Эпос мгновенно бросились в погоню. И их скорость была такой, что мысль о том, чтобы последовать за ними, даже не возникла.

Я остался среди воцарившейся после боя тишины, нарушаемой лишь стонами раненых и потрескиванием угасающих магических полей. Векран был в бегах, за ним гнались два Эпоса.

Моя часть работы, казалось, была завершена. Но задание Шераба стоило довести до конца. Так что следующей остановкой был кабинет Векрана.

Глава 7

Я двинулся в сторону офицерского домика Векрана. По пути мне встречались бойцы «Алого Взгляда» — растерянные, испуганные, некоторые раненые.

Они смотрели на меня, но никто не пытался остановить. Вид человека, который привел за собой десяток элитных боевиков действовал лучше любого пропуска. Я не скрывался, но и не провоцировал, просто шел целенаправленно, игнорируя все вокруг.

Домик был заперт. Простой механический замок. Я приложил плечо к двери рядом с ручкой, сконцентрировал ману в мышцах и толкнул. Дерево вокруг засова треснуло, и дверь распахнулась.

Внутри было аскетично: койка, стол, стул, шкаф для одежды. Ничего лишнего. Я закрыл дверь, насколько это было возможно, и влил ману в золотые глаза, обострив их восприятие в несколько раз.

Стены, мебель, простыни — все светилось слабым, тусклым свечением обычных материалов. Но в полу, под койкой, горела четкая, яркая точка, окруженная сложным узором энергетических линий.

Я отодвинул койку. На полу была неприметная деревянная панель, почти неотличимая от остального покрытия. Но мои глаза видели магический затвор под ней.

Попытка открыть его обычным способом заняла бы время, которого у меня не было, или требовала ключа, которого у меня не было тоже. Но у меня была сила.

Я встал на колени, разодрал половицы вокруг панели, вложил пальцы в щели по периметру. Направил ману в руки, усилив хватку, и одновременно направил тонкую нить энергии в сам замок, пытаясь нарушить его структуру изнутри с помощью «Хроники завершения».

Замок не был артефактом высокого уровня — скорее, надежной механической системой с магической блокировкой. Под давлением физической силы и дестабилизирующего импульса маны что-то внутри щелкнуло.

Я рванул на себя. Деревянная панель с хрустом оторвалась, обнажив небольшой металлический сейф, вмурованный в каменное основание пола.

Его дверца была из темного сплава, без видимого замка — только гладкая поверхность. Но золотые глаза видели слабое место — точку схождения защитных узоров.

Я сконцентрировал тот же двойной удар: физическое давление, подкрепленное выжигающей манипуляцией маны. Металл заскрипел, узоры вспыхнули и погасли. Я поддел пальцами край и оторвал дверцу.

Внутри лежало немногое, но все это явно было очень ценным. Записная книжка в кожаном переплете. Небольшая стопка тонких листов бумаги со сложными геометрическими шифрами — явно сообщения.

Еще две вещи привлекли мое внимание сильнее.

Первое — маленькая бархатная коробочка. Внутри, на мягком ложе, лежали два кольца. Простые, без камней, из бледного, почти белого металла. Но от них исходила ровная, мощная мана цвета бронзы. Уровень Эпоса.

Артефакты связи? Защиты? Телепортации? Без детального изучения сказать было сложно, но их ценность была очевидна.

Второе — чуть большая коробочка из темного дерева. Внутри, в выемке, лежала одна пилюля. Она была размером с ноготь большого пальца, цвета темного янтаря, и от нее исходило двойное свечение: мощная, чистая мана и, что важнее, интенсивная аура ценности.

Это не был просто концентрат энергии. Это было что-то большее. Лекарство? Яд? Катализатор для прорыва? Инстинкт кричал, что это нечто исключительное.

Шерабу нужны доказательства измены. Записная книжка и шифрованные записки — идеальные улики. Они докажут связь с империей. Кольца и пилюля… с учетом того, что Векран их не использовал в бою, они были слишком ценными, слишком личными, а значит и знать о них вряд ли кто-то мог.

Я действовал быстро. Записную книжку и стопку шифровок сунул во внутренний карман плаща. Бархатную коробочку с кольцами и деревянную с пилюлей — в другой, глубокий карман.

Затем я провел бысткий, но тщательный осмотр остальной комнаты золотыми глазами. Но больше внимание ничего не привлекло.

Я вышел из домика. Бой на базе полностью стих. Боевики Шераба, посланные со мной, организованно собирали уцелевших бойцов «Алого Взгляда» на плацу, вели быстрый допрос. Они контролировали ситуацию. Мое присутствие здесь больше не требовалось.

Я не стал с ними связываться. Просто повернулся и тем же путем, каким пришел, покинул базу.

Вернувшись в город, я отправился прямиком в свою гостиницу. Прошло несколько часов. Я сидел в номере, изучая шифрованные записки при свете лампы (безуспешно — шифр был слишком сложным, а я не был дешифровщиком), когда в дверь постучали.

Вошли трое из группы Шераба, включая лидера группы. На их форме были следы боя, но сами они выглядели собранно.

— Векран пойман. Тебя ждут на корабле. Сейчас, — коротко доложил лидер.

Я кивнул, встал, накинул плащ. Мы вышли. Они провели меня не в порт, а к удаленному, неосвещенному причалу на самой окраине, где в темноте, почти невидимый, стоял небольшой, но явно быстрый корабль с гнутыми линиями корпуса.

У трапа нас ждала женщина-Эпос. Ее лицо было спокойным, одежда — в идеальном порядке, будто она не участвовала в погоне и поимке.

— Вниз, — сказала она, не глядя на меня. — Он в грузовом отсеке.

Мы спустились по узкому трапу в тесное, слабо освещенное помещение. Воздух пахло озоном и… жженым мясом. В центре, прикованный к металлической стойке энергетическими наручниками, сидел Векран.

Его лицо было землистым, покрытым потом и сажей. Его ноги… их не было. От колен вниз — лишь обугленные, запечатанные маной культи.

— Задержание прошло успешно. Улики? — спросил лидер, обращаясь ко мне.

Я достал из кармана записную книжку и стопку шифровок.

— Из его личного сейфа. Книжка, вероятно, с контактами и планами. Записки — связь с империей. Больше в доме ничего ценного не было.

Лидер взял улики, бегло просмотрел, кивнул.

— Достаточно. Мы доставим его и это Шерабу. Ты — с нами. На базе «Алого Взгляда» останутся остальные для поддержания порядка.

Присутствующие боевики кроме двух Эпосов молча отсалютовали и развернулись, чтобы подняться на палубу. Лидер кивнул женщине, та тоже вышла из трюма, вскоре раздался мягкий гул двигателей.

Корабль плавно отчалил от причала и, набирая скорость, растворился в темноте ночного Неба, оставив позади Руины Дермаларии, разгромленную базу и группу боевиков, которым предстояло разгребать последствия.

Обратный путь прошел в почти полной тишине. Эпосы молчали, полностью в стиле своей немногословной профессии, либо же просто не считали нужным разговаривать с таким, как я.

Векран, сидящий в углу, периодически стонал или бормотал что-то бессвязное. Я не смотрел на него. Мои мысли были заняты тем, что лежало у меня в кармане, и тем, что меня ждет у Шераба.

В Руинах Большого Уха нас встретили не в порту, а на частной, хорошо охраняемой причальной платформе, скрытой в одном из каньонов. Оттуда на закрытом автомобиле с тонированными стеклами меня повезли не в район «Медной монеты», а в деловой квартал, к неприметному, но массивному зданию из темного стекла и полированного камня.

Провели через несколько уровней проверки (благо, шкатулки с кольцами и пилюлей никого не заинтересовали), затем в лифте на верхние этажи. Коридоры здесь были тихими, с мягким ковровым покрытием. Передо мной открыли дверь и пропустили внутрь.

Это был не кабинет в привычном смысле. Это была просторная, почти пустая комната с панорамным окном. Мебели был минимум: массивный стол из черного дерева, пара кресел, несколько стеллажей с книгами и странными артефактами под стеклом.

В центре комнаты стоял Шераб. Его лицо сейчас освещала широкая, почти искренняя улыбка. Он сделал несколько шагов ко мне, раскинув руки в приветственном жесте.

— Торан! Поздравляю! Блестяще! Просто блестяще проведенная операция! — его голос звучал тепло, с оттенком восхищения. — Не просто выявить предателя, но и получить повод для его устранения на месте! Для остальных это будет отличным уроком о том, что бывает с предателями «Ока»! Не просто обвинения и суд, а мгновенное и безжалостное возмездие! Великолепно!

Я остановился в паре шагов от него, слегка кивнув.

— Я выполнял задачу.

— И выполнил ее сверх ожиданий, — Шераб указал на одно из кресел перед столом. — Присаживайся.

Я сел. Шераб прошел за свой стол, но не сел, а облокотился на него, глядя на меня.

— Твои находки, — начал он. — Записная книжка и шифровки. С этим мы сможем не только закрыть дело Векрана, но и нанести встречный удар по сети вражеской агентуры.

Я достал из внутреннего кармана записную книжку и письма, положил их на край стола.

— Думаю, в этих бумагах будут и координаты для связи, и, возможно, планы по передаче данных о базах. Но я расшифровать ничего не смог.

Шераб взял книжку, пролистал несколько страниц, кивнул, удовлетворенный.

— Ничего, для этого у нас есть специальные люди. Ладно, теперь серьезнее, — улыбка резко пропала с его лица. — Ты доказал свою эффективность. И, должен сказать, теперь я почти не сомневаюсь в твоей лояльности нашей общей цели.

Я услышал это «почти». Оно повисло в воздухе между нами, четкое и недвусмысленное. Я встретился с ним взглядом и слегка наклонил голову, как бы принимая это как данность.

Он имел в виду, что полностью не доверяет никому. И это было разумно. Я бы на его месте поступал так же.

Шераб, видя мою реакцию, усмехнулся, как будто мы разделили какую-то шутку.

— Странно, конечно, — перевел он разговор, откладывая книжку, — что Векран был настолько беспечен. Тратить ресурсы группы, рисковать вскрытием… если бы на твоем месте был настоящий проверяющий, это все равно привлеко бы к нему нежелательное внимание.

— Если он уже планировал сжечь мосты и сбежать в империю, — сказал я невозмутимо, — то тратить деньги «Ока» его уже не смущало. Думаю, он рассматривал их как трофеи, которые нужно забрать с собой. А наше внимание он, возможно, считал менее опасным, чем слишком медленная подготовка без дополнительных ресурсов.

— Здравая мысль, — согласился Шераб. — Отчаяние и жадность — плохие советчики. Ну что ж. Задание закрыто. Тебе, я полагаю, требуется время на восстановление? Ты был отправлен на Векрана практически сразу после возвращения с рудника.

— Да, — подтвердил я. — Несколько дней отдыха помогли бы привести себя в порядок. И… осмыслить новый статус.

— Разумеется, — Шераб сделал несколько шагов к коммуникатору на столе, нажал кнопку. — Тебе предоставят номер в «Вершине» — это наша гостиница для ценных сотрудников. Все расходы покрыты. Отдыхай, восстанавливайте силы. Через три дня я с тобой свяжусь для обсуждения следующего задания.

Через десять минут меня уже сопровождал другой, более учтивый служащий к лифту, а затем к выходу, где ждал другой, более комфортабельный автомобиль. «Вершина» оказалась не гостиницей, а скорее клубным домом — невысокое, но изысканное здание в тихом, богатом районе.

Мой номер был больше предыдущей квартиры: гостиная с мягкой мебелью, отдельная спальня, ванная комната с настоящей горячей водой и видом на город. Все было обставлено со вкусом, без кричащей роскоши, но с очевидным вниманием к качеству.

Я запер дверь на все замки, проверил комнату на наличие очевидных прослушки или наблюдения — заметил пару артефактов-жучков в гостиной и в спальне, но ванна была чиста. То ли там, на плитке, их не смогли прилепить незаметно, то ли не подумали, что я могу проворачивать что-то, о чем им не стоит знать, именно там.

Что же, именно в ванной я достал из глубокого кармана две коробочки.

С кольцами можно будет разобраться и позже, а вот пилюля была интереснее. Я взял деревянную коробочку. Открыл. Шарик янтарного цвета лежал на темном шелке. Я взял его пальцами.

Пилюля была теплой, почти живой на ощупь. При ближайшем рассмотрении я увидел, что ее поверхность не гладкая, а испещрена микроскопическими, сложными узорами, будто внутри застыли целые галактики.

Аура ценности, исходившая от нее, была сравнима с особым золотом, что на самом деле было поразительным уровнем. Мана внутри пульсировала ровно, мощно, как сердце какого-то древнего существа.

Вопрос был в том, что с ней делать? Проглотить, как обычное лекарство или усилитель? Риск был очевиден: неизвестный состав, неизвестный эффект. К тому же она явно предназначалась для Векрана, который был Эпосом. На меня, Предание, эффект мог быть непредсказуемым.

Второй вариант: поглотить напрямую с помощью Маски. Да, большинство ее функций было заблокировано, но базовый механизм поглощения материи и энергии, превращения их в чистую силу для меня, оставался.

Это было безопаснее. Маска разложила бы пилюлю на составляющие и впитала полезную энергию. Побочные эффекты были бы минимальны, но, с другой стороны, таким образом я мог потерять какие-то особые свойства пилюли, которые могли бы в ней содержаться.

Однако рисковать неизвестным действием, когда есть надежный, проверенный метод, было глупо, тем более ради неизвестного дополнительного свойства, которое еще не факт, что существовало.

Я сел на пол посреди ванной, положил пилюлю на открытую ладонь левой руки, сделал глубокий вдох, закрыл глаза. Сосредоточился на внутреннем механизме и отдал команду к поглощению:

— Мое!

Сначала пошло как обычно: знакомое ощущение всасывания, холодок в груди, затем волна тепла — чистая, концентрированная энергия пилюли начала поступать в узор Маски, а тот начал отдавать мне дивиденды в виде маны. Но это было лишь начало.

Параллельно с потоком энергии, который забирала Маска, из пилюли в мое тело хлынуло нечто иное. Не мана. Не аура. Это была грубая, физическая сила, жизненная энергия в ее самом примитивном, телесном воплощении. Она напрямую впитывалась в клетки, в мышечные волокна, в костную ткань.

Ощущение было странным, будто меня накачивают насосом. Сначала — приятное тепло, чувство легкого покалывания. Но через несколько секунд оно переросло в давление.

Сильное, распирающее изнутри. Мои мышцы начали неестественно набухать под кожей, сухожилия натягивались, кости заныли глубокой, тупой болью, будто их пытались растянуть.

Пресыщение наступило почти мгновенно. Тело кричало, что оно заполнено до предела. Но поток не останавливался. Давление нарастало с каждой секундой.

Я чувствовал, как ткани начинают протестовать, как между волокон возникают микроскопические разрывы. Если это продолжится, меня буквально разорвет изнутри, как перекачанный баллон.

Остановить поток я не мог — пилюля уже активирована. Оставалось контролировать ущерб и направлять силу.

Я направил свою ману, насыщенную мировой аурой, из резервуаров прямо в мышечную ткань, в кости, в связки. Я не укреплял их извне — я пропитывал их изнутри, создавая матрицу, каркас из упорядоченной энергии. Цель была не остановить распирание, а дать тканям выдержать его, перенаправить избыточную силу на укрепление, а не на разрыв.

Это сработало. Но не идеально. Давление было слишком огромным, слишком стремительным. Мой импровизированный каркас из мировой ауры трещал по швам.

Я почувствовал, как где-то в глубине грудных мышц что-то надорвалось с тихим, внутренним хрустом. Потом в бедре. В предплечье. Боль была острой, режущей, но тут же притуплялась анестезирующим эффектом чужеродной энергии и моей собственной маны.

На коже, прямо у меня на глазах, начали проступать синяки. Сначала маленькие, точечные, как от уколов. Но они росли, сливались, образуя обширные багрово-синие пятна.

Через несколько минут все мое тело, насколько я мог видеть, было покрыто единой, чудовищной гематомой. Из пор сочилась кровь, смешиваясь с потом, образуя липкую, розоватую жижу.

Но, как бы это ни выглядело, каркас из маны и мировой ауры держал. А распирающая сила, встретив сопротивление, начала не ломать, а… перековывать.

Я ощущал это физически. Каждый микроразрыв тут же затягивался, и на его месте ткань становилась плотнее, прочнее, как сталь, закаленная в горне. Кости гудели от внутренней вибрации, их структура уплотнялась, тяжелела. Сухожилия превращались в стальные тросы.

Процесс не останавливался. Он длился час, два, шесть, десять… Я потерял счет времени, погруженный в борьбу между разрушением и укреплением. Я сидел, весь в струйках засохшей и свежей крови, сосредоточив всю волю на поддержании внутреннего каркаса и направлении бешеной энергии в нужное русло.

Почти через сутки давление начало спадать. Поток чужеродной силы иссяк, растворившись в моем теле, став его частью. Последние судороги прошли по мышцам.

Я открыл глаза. Ванная комната плавала в алом тумане, но я был жив. Осторожно разжал пальцы, которые впились в подлокотники кресла, оставив в коже вмятины.

Поднял руку. Она была покрыта коркой засохшей крови и пота, сине-багровая, как после жестоких побоев. Но под этой ужасной внешностью я чувствовал… мощь.

Я медленно встал. Кажется, я стал выше на несколько сантиметров, а еще тяжелее… раза в полтора. Однако движения при этом все равно были непривычно плавными. Я не прикладывал маны, не усиливал себя. Просто сжал кулак.

Мускулы на предплечье вздулись, не огромные, как у культуриста, а плотные, как спрессованная сталь. Я чувствовал силу в них — грубую, физическую силу, которой у меня не было раньше.

Я оценил ее, сравнивая с тем, что видел. Без единой капли маны, чисто телесно, я теперь был сопоставим с артефактором на Эпилоге Хроники.

А если добавить ману… Я позволил тонкой струйке энергии потечь в руку. Мышцы ответили не просто усилением — они взревели. Сила в кулаке была чудовищной.

Прикинув, я понял, что, доведя поток маны до предела, я бы смог достичь силы среднего Кризиса Предания. При том, что с помощью манипуляции маной через артефакты я все еще мог выдать в лучшем случае уровень Кульминации.

Я выдохнул. Риск был оправдан. Более чем. При том что риск был буквально смертельным.

Если бы я проглотил эту пилюлю, как обычное зелье, меня бы разорвало в клочья в первые же минуты. Никакая внутренняя мана не спасла бы — сила пилюли, как я и думал, явно была предназначена для тела, уже закаленного на ранге Эпоса.

Такая вещь… «Око Шести», при всех его ресурсах, не могло просто так раздавать ее полевым командирам вроде Векрана. Это было слишком ценно, слишком сложно в изготовлении.

Скорее всего это была плата. Аванс от империи Роделион за предательство. Они дали Векрану инструмент, чтобы он стал сильнее, выжил в предстоящих потрясениях и стал ценным активом уже на их стороне. Только он не успел им воспользоваться.

Я посмотрел на заляпанный кровью пол. Нужно было привести себя в порядок. И подготовиться к плотному сотрудничеству с Шерабом.

Глава 8

Следующие три месяца пролетели в непрерывном движении. Я стал тем самым инструментом, который Шераб хотел иметь под рукой — острым, точным и беспристрастным.

Моя работа далеко не каждый раз была похожа на эффектный разгром «Алого Взгляда». Но это и не была кропотливая, грязная слежка, просмотр тонн финансовых отчетов в поисках аномальных транзакций, наблюдение за второстепенными курьерами, анализ паттернов поведения целей и так далее.

Этим всем занимались более мелкие и менее важные персонажи. А я выходил на сцену лишь чтобы суммировать это все и поставить жирную точку. И я был хорош в этом.

Мои золотые глаза, усиленный Маской слух, а также возможность утилизировать драгоценные материалы, в особенности пурпур, без каких-либо следов, помогали преуспевать там, где любой другой человек, даже Эпос, ни за что бы не справился.

Операции были разными.

В Красном Ручье я проверил сеть подпольных казино, обнажив схему отмывания средств, шедших мимо казны «Ока» в карманы владельцев через фиктивные выигрыши. Там же «случайно» обнаружил тайник с неучтенными ядрами артефактов Хроники и Предания — они тихо растворились в моих руках, а в отчете я указал на «недостачу по вине предыдущего смотрителя».

В Львином Зеве внедрился в группу контрабандистов конкурирующего синдиката, перевозивших через границу Роделиона не только уникальные древности, но и зашифрованные донесения иностранной разведки. Я не стал ждать подкрепления — вычислив связного, я перехватил его одного в темном переулке, выбил информацию и ликвидировал, а груз древностей неизвестным образом испарился.

Я работал эффективно и, что важно для Шераба, безжалостно. К агентам империи у меня не было ни малейшей снисходительности. Каждый выведенный на чистую воду шпион, каждый разоблаченный предатель укреплял мой авторитет. И хотя я был уверен, что он подозревал меня в хищениях, без доказательств и с настолько эффективной работой он, похоже, закрывал на все это глаза.

Более того, доверие Шераба росло. Он стал давать мне более сложные, более деликатные поручения, связанные с внутренними чистками в конкурирующих подразделениях «Ока». Я выполнял и их, все также чисто и быстро.

Но параллельно с официальной работой я вел свою деятельность. Каждое задание было возможностью. Возможностью проверить на прочность границы «Ока», узнать его структуру, слабости.

Главным же моим побочным проектом был сбор информации о радикалах Церкви Чистоты. Я методично, через перекрестные проверки донесений, через анализ источников финансирования, через случайно подслушанные разговоры, выстраивал картину.

И она была тревожнее, чем я предполагал. Радикалы проникли глубоко. Очень глубоко. Из шести «Глаз» — высших лидеров синдиката, один был прямым выходцем из самых верхних эшелонов Церкви.

А еще один открыто симпатизировал их доктрине «очищения» и часто использовал их фанатиков как ударную силу для особо жестоких акций. Церковь не была просто союзником «Ока» на периферии. Она была раковой опухолью в его ядре.

И вот, после трех месяцев, когда я сорвал крупную поставку контрабандного оружия в секторе Руин Пепельных Рек, Шераб вызвал меня к себе. На этот раз в его кабинете на столе стояли два бокала и бутылка дорогого коньяка. Он налил, протянул мне один.

— Еще одна победа, Торан, — сказал он, и в его голосе звучало неподдельное удовлетворение. — Чисто, быстро. Я ценю это.

Я сделал глоток, кивнул.

— Спасибо. Это моя работа.

— Именно, — Шераб откинулся в кресле, изучая меня. — И сейчас, когда ты прочно занял свое место, у меня к тебе вопрос. Может быть, есть какое-то дело, которое ты сам хотел бы вести? Что-то, что тебя беспокоит, что кажется важным, но что не попало в общий поток заданий? Считай это… бонусом за усердие.

Он давал мне инициативу. Проверяя мою вовлеченность, мои приоритеты. И предлагая идеальную возможность.

Я не стал раздумывать.

— Есть, — сказал я четко, ставя бокал на стол. — Один человек. Преподобный Желар Фаворант. Возглавляет секту «Лучезарное Отречение» в пределах нашего сектора. Формально — один из идеологов Церкви Чистоты, пользующийся покровительством одного из «Глаз». Неформально… я подозреваю его в деятельности, выходящей далеко за рамки религиозного фанатизма.

Шераб приподнял бровь, его интерес явно возрос.

— В какой деятельности?

— В шпионаже. В пользу «Адских Псов».

В кабинете повисла тишина.

«Адские Псы» были главными соперниками «Ока Шести» и базировались во враждебной Роделиону высшей империи Гериопрат. Война с ними была хронической, кровавой и бескомпромиссной, длящейся уже не первое десятилетие, и работа в пользу «Псов» была едва ли не худшим преступлением из возможных.

Шераб медленно поставил свой бокал.

— Это серьезное заявление. Основанное на чем?

— Его люди слишком часто появляются в зонах, где вскоре происходят удары по нашим интересам со стороны «Псов». Каналы финансирования его общины имеют странные ответвления, уходящие в сети, которые мы связываем с гериопратскими банками. Он слишком активно лезет в вопросы логистики артефактов, не связанные напрямую с его религиозной деятельностью. Пока это лишь подозрения, но они требуют проверки. Если он — действительно канал утечки к «Псам», то его надо остановить и выяснить его каналы связи.

Шераб смотрел на меня несколько секунд, его ум, видимо, взвешивал риски и выгоды. Преподобный Желар был не просто каким-то святошей, а фаворитом одного из «Глаз», и копать под него было делом опасным. Но потенциальная выгода — раскрытие шпиона главных врагов «Ока» — перевешивала.

— «Адские Псы»… — он произнес это название с холодной ненавистью. — Хорошо. Ты получаешь карт-бланш на расследование. Полную поддержку моих ресурсов, тишину и прикрытие. Но будь осторожнее, чем когда-либо. Фаворант — не полевой командир вроде Векрана. У него другие покровители и другая защита. Принесите мне железные доказательства. Или не возвращайтесь вообще.

###

Путь до Руин Пяти Сестер занял больше недели. Я перемещался на попутных транспортах под видом странствующего торговца. По мере приближения атмосфера менялась.

В Руинах на стенах зданий все чаще встречались вывески с символикой Церкви Чистоты — стилизованное солнце, пробивающееся сквозь тучи. Выражения лиц все большего числа прохожих были более сдержанными, одежда — скромнее, разговоры — тише.

Я приближался к региону империи, «захваченному» Церковью Чистоты. Не буквально, конечно, но здесь этой религии придерживались очень многие. Они верили. Искренне или по принуждению — не так важно.

Руины Пяти Сестер представляли собой пять гигантских, частично слившихся каменных структур, похожих на пальцы руки, тянущиеся к небу. На «ладонях» и «запястьях» этой каменной руки и раскинулся город, по факту, целиком являвшийся конгрегацией Церкви.

Район, контролируемый приходом Преподобного Желара Фаворанта, занимал целую «фалангу» одного из «пальцев» — обширную территорию с собственными стенами, воротами и внутренней инфраструктурой. Со стороны это выглядело как автономное религиозное поселение, что-то вроде монастыря-города.

Я снял комнату в пансионе для паломников на окраине, откуда открывался вид на высокие, белоснежные стены прихода.

Первые дни ушли на наблюдение. Я изучал распорядок: когда открываются ворота для прихожан, когда проходят службы, как движутся караваны снабжения.

На первый взгляд все было размеренно, упорядоченно, благочестиво. Но мои глаза замечали иное.

Приход Преподобного Желара, в отличие от ортодоксальных частей Церкви, занимался не только проповедями и наставлениями людей на путь истинный. В грузовиках, ночью покидающих район, везли не продовольствие и не религиозную утварь, а людей.

Группы мужчин, женщин, даже подростков, одетых в простые серые робы, с пустыми, невидящими глазами. Технически в этом не было ничего незаконного. Перевод братьев и сестер в другие приходы для служения был обычной практикой и в ортодоксальных частях Церкви.

Но пустота в глазах «братьев и сестер» была слишком глубокой, слишком тотальной. Это не была вера. Это было отсутствие воли. Насколько мне было известно, под контролем Желара работал один из крупнейших рабских рынков империи, и набирали туда людей, разумеется, далеко не добровольно.

И я чувствовал слабые, но многочисленные всплески мировой ауры, исходящие из главного храма. Инола в особняке использовала ауру для быстрого и тотального зомбирования. Здесь, судя по всему, работали более изящно и аккуратно. Промывка мозгов в промышленных масштабах.

«Око» не просто спокойно относилось к этому — оно, разумеется, было соучастником. Через сеть подставных фирм и благотворительных фондов оно поставляло Желару ресурсы, охрану, логистику. А Пятый Глаз, епископ Белый Свет, был одним из главных бенефициаров.

Для них это был просто бизнес. Грязный, но прибыльный. Меня это не удивляло. Отвращало — да. Но не удивляло.

Оценку сил прихода я провел максимально осторожно, используя лишь пассивное восприятие мировой ауры на предельной дистанции. И то, что я почувствовал, заставило похолодеть.

Шесть. Шесть отчетливых, мощных, как глубокий гул, источников силы уровня Эпоса. При том что в отчетах указывалось только четыре. Один — вероятно, сам Желар, его сигнатура была самой мощной. Пять других — очевидно, его ближайшие подчиненные.

Мысль о лобовой атаке даже не возникала. Это было бы чистым самоубийством. Даже с новой физической мощью и улучшенным контролем над аурой, против одного Эпоса у меня были призрачные шансы только на бегство. Против шести — никаких шансов ни на что.

Поэтому мой план был иным. Сдать Желара и его подчиненных имперской разведке? Да, позже, как бонус. Полтора миллиарда за голову — сумма выходила огромная. Но это было вторично. На первом месте была казна.

Рабский рынок такого масштаба, работающий под крылом «Ока» и Церкви, должен был вращать астрономические суммы. Пурпур, артефакты, редкие материалы, конфискованные ценности — все, чем можно было заплатить за живого, лишенного воли человека.

По моим самым консервативным оценкам, в хранилищах прихода, являвшегося центром рабского бизнеса Желара, должны были лежать ценности на несколько десятков миллиардов пурпура.

И все это было сконцентрировано в одном месте, защищенном верой, стенами и шестью Эпосами. Идеальная цель для ограбления. Идеальный ключ к пробуждению Маски Золотого Демона.

Если я смогу забрать эту казну, поглотить ее, то энергии должно хватить даже с избытком. Маска проснется. А я, обогащенный и усилившийся, смогу исчезнуть, и не только из «Ока», но и с вынужденной службы империи.

Вернуться в Коалицию, к своему батальону. Желара же, если представится возможность добыть железобетонные доказательства его работорговли, можно будет передать имперской разведке — чтобы уменьшить количество вопросов к Гильому в будущем.

На четвертый день, ближе к вечеру, я направился к главным воротам прихода. В это время начиналась вечерняя служба, и поток верующих был самым большим — идеальная маскировка. Я смешался с толпой, одетый в простую, темную одежду паломника, ничем не выделяясь.

Ворота были открыты настежь. Стража в серых мантиях с посохами лишь бегло оглядывала входящих — их задача была не проверять, а создавать ощущение порядка и безопасности. Мы вошли внутрь.

Главный храм прихода выглядел действительно величественно. Огромное, больше сотни метров в высоту здание и чисто-белого мрамора с изящными башенками и широким куполом. Внутри же мне открылся гигантский зал, чей потолок терялся в полутьме.

Согласно вере Церкви, поклонение любого рода идолам было греховно, так что вместо привычных для земных религий украшений, икон или статуй, стены здесь были гладкими, отполированными до матового блеска.

Их покрывал лишь тонкий, изящный узор — абстрактные геометрические линии, волны, спирали. Они не изображали ничего конкретного, но в своей повторяемости и чистоте линий создавали ощущение строгого, почти математического порядка.

Воздух был прохладным, пахло камнем, воском и чем-то еще — слабым, едва уловимым ароматом сандала или полыни. Звук тысяч шагов, приглушенных ковровыми дорожками, сливался в ровный, низкий гул, отзывающийся многократным эхом под сводами.

Атмосфера давила не величием и роскошью, а масштабом пустоты и дисциплины. Она внушала трепет — трепет перед системой, а не перед богом. Бога, кстати, в Церкви Чистоты по сути-то и не было, скорее была концепция веры, предполагающая достижение катарсиса и лучшего мира после смерти для всех праведников.

Я отступил в сторону от основного потока, прислонившись к одной из массивных, гладких колонн, поддерживавших свод. Отсюда был хороший обзор и на центральную кафедру — простую каменную плиту на возвышении, и на часть толпы.

Люди рассредоточивались по залу, вставая ровными, неспешными рядами. Никаких скамей — только ковровые дорожки на каменном полу. Стоять должны были все, в равенстве перед Чистотой.

Через несколько минут гулы стихли. На кафедру поднялся человек. Высокий, худощавый, уже пожилой, но не дряхлый. Его седые волосы были коротко острижены, лицо — аскетичным, с глубокими морщинами у рта и глаз.

Он был одет в такую же простую серую робу, как и большинство присутствующих, лишь материал казался чуть более плотным, чуть более качественным.

Преподобный Желар Фаворант. Он не нуждался в пышных одеждах. Его власть исходила от него самого, от его ранга, от ауры, которая даже в спокойном состоянии легкой рябью искажала пространство вокруг него. Эпос.

Он начал говорить. Его голос был негромким, но несущимся под сводами без усилия, достигая самого дальнего уголка зала.

Проповедь была стандартной для доктрины: отказ от мирских соблазнов, от роскоши, от излишеств. Возвращение к простому труду, чистоте помыслов, служению общине.

Слова были знакомы, почти заезжены. Но я следил не за словами.

Я переключил восприятие. И увидел тончайшие, почти неосязаемые нити мировой ауры, исходившие от Желара.

Он не манипулировал ею агрессивно, как это делала Инола, не вгонял свои команды прямо в сознание. Он… рассеивал ее. Как аромат в комнате. Он вплетал крошечные импульсы в ритм своей речи, в паузы, в интонации.

Эффект был не мгновенным, не ошеломляющим. Это была медленная работа. Лишь человек, слушающий это неделями, а то и месяцами, даже не осознавая, попал бы в плен этого места и этой атмосферы.

Это была не промывка мозгов — это было выращивание зависимости. И на такой толпе, даже столь тонкое воздействие требовало огромного контроля и силы. Желар же делал это почти на автомате.

Пока он говорил, мои глаза скользили по залу. Кроме неподвижной стражи у выходов, по толпе медленно двигались другие служители в таких же серых рясах, но без посохов.

Они не молились. Они наблюдали. Их взгляды методично скользили по лицам, останавливаясь на одних, пропуская других. Они искали что-то. Уязвимость? Одиночество? Определенный тип внешности, подходящий для продажи?

Мой взгляд зацепился за одного такого служителя — молодого мужчину с безобидным, дружелюбным лицом. Он заметил девушку, стоявшую в толпе недалеко от меня.

Она была миловидной, одета скромно, но чисто, с выражением легкой грусти и неуверенности на лице. Идеальная мишень.

Служитель мягко, никого не задевая, подошел к ней. Я сосредоточил слух, отфильтровывая общий гул.

— …простите, сестра. Вы, кажется, впервые на вечерней службе? — голос у служителя был тихим, участливым.

Девушка вздрогнула, посмотрела на него, слегка смутившись.

— Да… я… недавно переехала в район. Решила прийти.

— Это прекрасно. Дом Чистоты открыт для всех ищущих, — он улыбнулся. — Чувствуете ли вы умиротворение, слушая слова Преподобного?

— Да… Здесь… спокойно.

— Спокойствие — первый шаг к очищению, — кивнул служитель. — Но иногда, чтобы обрести полное спокойствие, нужно освободиться от груза, что лежит на душе. У вас есть возможность исповедаться, поделиться сокровенным в атмосфере полного доверия и понимания. Это могло бы помочь вам почувствовать себя частью общины. Что вы скажете?

Девушка колеблется на секунду, ее глаза бегут по строгому, чистому залу, по сосредоточенным лицам вокруг.

— Я… не знаю. Мне, наверное, нечего…

— У каждого есть что-то, — мягко настаивает служитель. — Даже если это просто тревога о будущем. Если захотите, это будет не исповедь в привычном смысле. Просто беседа. Чтобы помочь.

Его голос был убедительным, не давящим, но настойчивым.

— Хорошо, — наконец сказала девушка, чуть кивнув. — Пожалуй.

— Отлично. Пройдемте, здесь есть тихие комнаты для бесед.

Служитель жестом указал направление к одному из боковых выходов из главного зала. Девушка последовала за ним, ее неуверенность постепенно сменялась любопытством и надеждой. Я наблюдал, как они скрываются в одном из проходов.

Эта «исповедь», я был уверен, закончится не отпущением грехов, а приглашением на «углубленные духовные практики», а затем — в один из караванов, увозящих безвольных «братьев и сестер». Конвейер работал без сбоев.

Нахмурившись, я дослушал проповедть, после чего развернулся и в толпе людей пошел прочь из храма. Я мог бы помочь этой девушке, мог бы попытаться отбить ее у служителей. Но глобальную проблему это бы не решило, а я привлек бы лишнее внимание.

Цинично? Определенно. Но я и не считал себя спасителем. Однако мысль о том, что Желара и его подчиненных можно было бы передать империи при возможности, в моих мозгах быстро изменилась на «Если я не уничтожу Желара и его „бизнес“, то не смогу себе простить».

Глава 9

Я проводил девушку и служителя взглядом до двери, запоминая, кто именно из серых ряс работал на отлове.

Потом перевел глаза на алтарь и продолжил слушать проповедь, сжимая в кармане ключи от квартирки, ощущая пальцами холодный металл.

Следующие три дня я тоже торчал на каждой службе.

Утром, когда храм заполняли торговки и ремесленники перед работой. Днем, когда приходили чиновники и купцы. Вечером, когда стекались все, кому нечем заняться в темное время суток. Храм Преподобного Желара работал как часы — каждые четыре часа новая месса, и каждый раз зал на несколько тысяч человек набивался под завязку.

Я менял позиции. Садился ближе к алтарю, чтобы видеть лицо Желара — тот читал проповеди с таким видом, будто сам верил в каждое слово. Потом смещался к боковым нефам, где акустика позволяла слышать, что происходит за стенами. Потом усаживался у самых дверей, провожая взглядом тех, кого уходил раньше времени.

Мой слух, усиленный Маской, работал безупречно.

Я слышал, как скрипят половицы там, где за алтарем должна быть только каменная стена. Как открываются тяжелые двери. Как служители переговариваются, стоя у стен, думая, что их никто не слышит.

— …шестнадцатая за эту неделю, хорошая партия…

— …ту сразу в нижний ярус, Желар сказал, особый заказ для постоянника…

— …проверь уровень внушения, у той, с рыжими, на третьем дне сбой пошел, пришлось гасить…

Я сидел с опущенной головой, шевелил губами, делая вид, что молюсь, и запоминал каждое слово.

К исходу третьего дня картина сложилась окончательно.

Торги проходили не здесь. Куда-то вывозили — скорее всего на отдельную базу, хорошо спрятанную, как раз и являющуюся штаб-квартирой Желара. Но подготовка делалась прямо под храмом.

На четвертый день, вернувшись в каморку, я застал сюрприз.

Дверь я закрыл перед уходом и, так как не был уверен в своих способностях к установке различных ловушек, барьеров или систем обнаружения, поступил по-старинке. Зажал между косяком и полотном двери конский волос. Теперь волос был на месте, но совсем не на том же месте, что раньше. Кто-то входил.

Я медленно обвел комнату взглядом. Ничего не тронуто, вещи на местах. Либо профессионал, который все вернул как было, либо…

В дверь постучали.

Два длинных, три коротких. Местный код явки.

Я открыл. На пороге стоял парнишка лет семнадцати, курносый, с веснушками и совершенно невинным выражением лица.

— Господин Торан? — спросил он, глядя мне в плечо.

Умный мальчик. Смотреть в глаза незнакомцам в нашем деле — плохая привычка, если не хочешь, чтобы лицо запомнили.

— Допустим.

— Вам передали.

Он сунул мне в руку сложенный вчетверо листок и мгновенно исчез, даже не попрощавшись — только пятки сверкнули в конце коридора.

Я закрыл дверь, развернул бумагу.

Шифровка от Шераба. Простенькая, для защиты от случайных глаз, но не от профессионалов. Я расшифровал автоматически, даже не задумываясь: «Двадцать третьего. Подтверждение по обычному каналу».

Следующий аукцион состоится двадцать третьего. Через три недели.

Я сжег бумажку маной. Пепел растер пальцами, сдул в щель между половицами.

Двадцать третьего я должен быть внутри. Не среди гостей, так как на таком мероприятии гостей сто процентов будут контролировать максимально тщательно, особенно тех, чье происхождение не будет на сто процентов подтверждено.

Достаточно быстро стать служителем Церкви я бы не смог, тем более не смог бы дослужиться до соответствующего статуса. А значит выход оставался только один.

На следующее утро я пришел в местную ячейку «Ока».

Неприметный домик в торговом квартале, где держали лавку старьевщика. Витрина забита хламом — ржавыми артефактами, битой посудой, старыми книгами. Внутри пахло пылью и затхлостью.

Хозяин, сухой старик с цепкими глазами, едва взглянув на мою бирку особого агента, чуть не сломался пополам в поклоне.

— Чем могу служить, господин? Все, что угодно, только скажите…

— Личность, — коротко бросил я. — Чистая, не засвеченная. Бывший наемник, без роду, без племени, без семьи. Завязка Предания. И быстро.

— Сделаем, господин. — Старик закивал. — Три дня.

— Хорошо. Еще найдите мне мастера по смене лиц. Лучшего, какого только сможете.

— Найдем. Но это дольше. Понадобится около недели.

— Пойдет. И еще мне нужен «Разрушитель оков». достаньте один, я заплачу.

— Как будет угодно.

Вот и все. Бытие протеже Шераба открывало немало дверей.

Он не соврал.

Через восемь суток я сидел в той же лавке, в подсобке, и рассматривал в зеркале результат их работы.

Лицо изменили кардинально. Я снова стал моложе — выглядел лет на тридцать пять, не больше. Волевая челюсть, острые, но в меру, черты, прямой нос. Пожалуй, нынешнего меня вполне заслуженно можно было назвать красавчиком. Собственно, это и было нужно, чтобы наверняка заинтересовать работорговцев.

Правда…

— С кожей осторожнее, — предупредил пожилой мужчина-мастер, наблюдая за моим разглядыванием себя в зеркале. — При повреждении будет заметно, что лицо — подделка.

Я повертел головой, изучая себя под разными углами.

— Рискну.

Поначалу, если все пойдет по плану, меня не должны будут бить, по крайней мере сильно, а потом уже будет не важно. Документы мне уже отдали. По новой легенде меня звали Ралоф.

Остался только один вопрос. «История о разрушении оков».

Его доставили еще через пять дней, извинившись за медлительность. Благо, у меня было время. В шкатулке, на бархатной подушке, лежал небольшой амулет из темного металла с узором в виде стилизованной разорванной цепи.

Артефакт этот был одноразовым, очень редким и дорогим, а также практически бесполезным в большинстве ситуаций. При активации он давал двадцать четыре часа иммунитета к любым блокирующим ману кандалам.

Казалось бы — удобная штука для любого преступника, несмотря на внушительную цену, скорее подходящую Хронике, а не Истории.

Но огромное неудобство было в том, что его можно было использовать только трижды в жизни. А значит, постоянно накладывать на себя иммунитет к блокировке маны не получится. А если тебе за сутки становится известно, что тебя арестуют и наденут наручники, то логичнее сбежать.

Так что, несмотря на невероятно полезное при определенных обстоятельствах свойство, широкого распространения «Разрушитель оков» не получил. Я узнал о нем совершенно случайно, еще когда притворялся Гильомом, и вспомнил сейчас лишь потому, что он отлично подходил под обстоятельства.

При этом все время до начала своей операции по вторжению я тренировался в своей квартирке, с десятком пар блокирующих ману кандалов разного типа.

Задача стояла нетривиальная.

Артефакт давал иммунитет, но только на сутки. Потом кандалы снова заработают. Но если кандалы просто отключить, любой тюремщик это заметит. А значит — шум, тревога, допрос, а потом новый рабский ошейник, который учтет предыдущую попытку.

Мне нужно было, чтобы кандалы выглядели работающими, но по факту ничего не блокировали. Ключом к такому эффекты была мировая аура.

Большинство артефакторов ее не чувствовали. Шанс, что я, пока буду играть роль раба, наткнусь на Эпоса, был минимален. Если очень аккуратно, по миллиметру, вплетать мировую ауру в механизм блокировки…

Кандалы рассыпались в моих руках, не выдерживая нагрузки, по нескольку штук за день. Внутренняя структура артефакта просто сломалась — мировая аура, слишком плотная для хрупких контуров, разорвала их изнутри.

Но я продолжал попытки и, когда до аукциона оставалось четыре дня, успешный результат получался в четырех случаях из пяти.

Оставалось основное — чтобы меня поймали.

Последнюю неделю я торчал в храме как привязанный.

Утром, днем, вечером — каждая служба, каждый псалом, каждое песнопение. Я вложил в эту роль все. Истово молился вместе с толпой, каждый раз вносил пожертвования в казну прихода, несколько раз оставался после службы, чтобы лично поблагодарить Желара.

При этом я не пялился на служителей. Вообще старался не смотреть в их сторону.

И вот, наконец, за два дня до аукциона, после вечерней службы, когда толпа начала рассасываться и я уже собрался идти к выходу, меня остановили.

— Брат мой.

Я обернулся.

Передо мной стоял служитель в серой рясе. Молодой, с добрым лицом и участливыми глазами. Я был почти уверен, что таких специально отбирали, чтобы они вызывали доверие с первого взгляда.

— Да, святитель?

Я изобразил легкое замешательство, смешанное с почтением. Чуть склонил голову, опустил плечи.

— Я давно наблюдаю за вами, — служитель улыбнулся. Тепло, открыто, отечески. — Вы так искренне молитесь, так усердно посещаете службы… Чувствуется, что в вашей душе есть глубокая потребность в Чистоте.

Я опустил глаза, изображая смущение. Шевельнул пальцами, будто не знаю, куда их деть.

— Стараюсь, святитель. Жизнь у меня… не очень сложилась. А здесь я нахожу покой.

— Понимаю, понимаю. — Служитель сделал шаг ближе. — Скажите, вы одиноки? Есть семья, близкие, которые ждут вас дома? Может быть вам стоит обратить свой взор туда, попытаться там поискать умиротворения?

Вопрос прозвучал действительно с заботой. Но я слышал, как изменился его пульс. Участился на пару ударов. Захотелось врезать ему в нос так, чтобы сломать к чертям лицо. Но я сдержался.

— Никого, святитель.

Я вложил в голос всю горечь мира. Не переигрывал, но дал просочиться наружу тому, что действительно чувствовал — усталости от этой бесконечной игры, от необходимости снова и снова втираться в доверие к тем, кого собираешься убить.

— Был наемником, мотался по Руинам туда-сюда. Семья не завелась, друзья… кто погиб, кто потерялся. Теперь вот оказался здесь и думаю, может, остаться насовсем. Спокойно тут.

— Хорошее решение, хорошее. — Служитель кивнул, и его улыбка стала еще теплее. Настолько теплой, что хоть грейся. — Знаете, я чувствую в вас огромный потенциал для обретения истинной Чистоты. Такие ищущие души — редкость в наше время. Хотите, мы поговорим подробнее? У нас есть специальные комнаты для исповеди, где никто не помешает, можно говорить открыто, без стеснения.

Он слегка повел головой в сторону боковой двери.

Я посмотрел на дверь. Обычная, деревянная, ничем не примечательная. За ней — коридор, по которому три недели назад увели ту девушку и с тех пор на моих глазах увели еще несколько десятков.

Потом перевел взгляд на служителя. Мой пульс оставался ровным. Дыхание спокойным.

— Конечно, святитель, — сказал я, и шагнул вслед за ним. — Уверен, мне станет легче от разговора с кем-то понимающим.

Мы прошли через зал. Пока шли, я достал из внутреннего кармана «Историю о разрушении оков». Амулет лег в ладонь. Я впустил в него ману. Он ответил импульсом активации в ответ. После этого я отбросил бесполезный кусок металла, с помощью подушки из маны убедившись, что он не звякнет об пол.

— Проходите, не стесняйтесь, — служитель придержал передо мной тяжелую створку боковой двери. — Здесь тихо, никто не помешает.

Я шагнул внутрь, и дверь за спиной мягко закрылась, отсекая гул голосов из основного зала. Коридор оказался узким, выложенным серым камнем, с редкими светильниками на стенах.

Служитель шел впереди, и я машинально отмечал детали: шаги почти бесшумные — подошвы с мягкой прокладкой, ряса скрывает легкий комплект брони — плечи чуть шире, чем нужно для обычной одежды.

Отказ от всего мирского, конечно, верим.

— Давно вы в Пяти Сестрах? — спросил он через плечо, не оборачиваясь. Голос участливый, доверительный.

— Третий месяц, святитель. — Я шел следом, чуть прихрамывая на левую ногу, изображая старую травму. — Сначала думал дальше двигаться, а потом… зацепило что-то.

— Люди добрые, — согласился служитель. — Вера очищает души. Вы, я вижу, человек ищущий. И что, неужели нет никого близкого?

— Нет, святитель. — Я вздохнул, вложив в выдох усталость. — Родители умерли, был брат, но с ним уже много лет не общались. С женщинами долгих отношений тоже не складывалось, работа все-таки опасная и непостоянная, сложно это для них.

— Понимаю. Дети?

— Не случилось.

Служитель кивнул, сворачивая в очередной коридор, короткий и тупиковый, и почти сразу остановился перед двумя дверьми в торце, вырезанными будто бы прямо в стене.

— Пришли. Это — исповедальня как раз для таких, как вы.

— Исповедальня? — спросил я, изображая легкое удивление. — Я думал, они в основном зале…

— Для обычных прихожан — да. — Служитель открыл дверь, пропуская меня вперед. — Но для тех, кто ищет глубокого очищения, у нас есть особые места. Здесь максимальная изоляция от мира.

Я переступил порог и оказался в крошечной комнатке, как, собственно, и в любой исповедальне, с той разницей, что тут все было каменным и отсутствовало окошко на другую сторону. В потолке я заметил множество насверленных отверстий, напоминающих вентиляцию.

— Не пугайтесь, — сказал служитель. — Это для полной звукоизоляции. Заходите, присаживайтесь. Через минуту я к вам присоединюсь с той стороны.

Я шагнул в камеру.

Дверь за моей спиной тяжело закрылась. Щелкнул замок.

Я остался один.

Через какое-то время раздался голос того же служителя, идущий будто отовсюду сразу.

— Ну что, готовы? Не бойтесь, здесь действительно никто не услышит. Говорите все, что на душе.

Я кивнул, изображая легкую нервозность на тот случай, если за мной еще и как-то подсматривают.

— Я… даже не знаю, с чего начать, святой отец. Столько всего накопилось.

— Начните с главного. — Служитель сложил руки на коленях. — С того, что тяготит больше всего.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями…

Воздух стал плотнее. Тяжелее. И в нем явно висела мировая аура — тонкая, едва уловимая, но совершенно отчетливая. Она клубилась под потолком, стекала по стенам, собиралась в центре комнаты. Прямо над моей головой.

Это был газ с вплетением мировой ауры. Что-то определенно необычное.

— Тяготит… — протянул я, и сделал один вдох.

Мировая аура хлынула в легкие, смешиваясь с воздухом. Эффект ощутил почти мгновенно — сознание дернулось, слегка поплыло, веки потяжелели. Мой организм, даже усиленный пилюлей, не мог полностью игнорировать такой удар.

Однако дальше я не дал себя отравлять. Моя мировая аура устремилась по телу. Она впитывалась в кровь, в лимфу, в каждую клетку, набрасывалась на частицы газа и гасила их, нейтрализовывала, выжигала. Процесс занял не больше пары мгновений.

Внешне, однако, я откинул голову назад, расслабил мышцы, прикрыл глаза. Дыхание стало ровным и глубоким. Пульс я замедлил усилием воли до сорока ударов. Прошла еще минута.

Скрипнула дверь. Тяжелые шаги.

Меня приподняли, вытащили из кабинки, переложили на что-то жесткое — носилки, судя по всему.

— Сколько можно? — сказал второй, незнакомый голос, грубый, недовольный. — Желар требует ускориться, к аукциону, но мы и так вылавливаем их уже в каких-то неадекватных количествах. Как бы внимание имперцев не привлечь.

— Заткнись. — Это снова первый. — Этот крепкий наемник. За него хорошие деньги дадут, а мы получим свою долю. Тащи давай, не возникай.

Носилки качнулись, и меня понесли.

Я лежал с закрытыми глазами, однако использовать мировую ауру для сканирования пространства не стал. Где-то рядом мог находиться Желар, и он бы эту энергии наверняка почувствовал бы.

Коридор, поворот, еще коридор. Металлический скрип — лифт. Гул механизмов, запах смазки и камня. Движение вниз.

Лифт остановился. Меня понесли дальше — воздух стал влажнее, холоднее. Где-то капала вода.

Лязгнула дверь. Меня сняли с носилок, бросили на что-то твердое — каменный пол.

— Кандалы надень, — сказал первый.

— Сам знаю, — огрызнулся второй.

Сначала, впрочем, меня обыскали, изъяв кошелек и прочие личные вещи. Ничего подозрительного, разумеетсся, я с собой не принес, так что вскоре досмотр был закончен и холодный металл кандалов сомкнулся на запястьях. Я почувствовал, как мана внутри дернулась, намереваясь замереть от воздействия кандалов, но что-то помешало ей застыть и снова пустило в движение по мана-сети.

— Готово. Пошли.

Шаги удалились. Лязгнула дверь, заскрежетал засов.

Я остался в темноте, однако не один. Рядом возились, шептались, кто-то всхлипывал. Также я слышал дыхание по меньшей мере десятка людей в соседних камерах.

Тем не менее я не открывал глаз. Продолжал ровно дышать, изображая глубокий сон, следующие минут пятнадцать. Только тогда я позволил себе «очнуться».

Я сел, понял, что рядом стена, и прислонился к ней спиной. В углу камеры кто-то заворочался — женщина, лежавшая на тонком матраце, поднялась на локте и с удивлением посмотрела на меня.

— Очухался, — сказала она. — Быстро ты. Артефактор?

— Да, — кивнул я.

— Ты как? Голова не кружится?

— Нормально, — оборвал я.

Она замолчала, но я буквально слышал, как она нервничает и явно хочет еще что-то сказать.

— Не приставай к нему, — подал голос хриплый мужчина, сидящий в углу у самой двери в камеру. — Видишь, человек не хочет базарить.

— А чего молчать-то? — Женщина заговорила быстро, резко, нервно, слова наскакивали друг на друга. — Надо же что-то делать, не сидеть же просто так! Может, договориться можно? Вот мужчина Артефактор! Может быть, его послушают!

— Договориться, — хриплый усмехнулся без веселья. — С кем? Ты думаешь, они первый раз таких, как он, ловят? У них тут дело явно на поток поставлено, им твои деньги нафиг не сдались. И этот твой «мужчина» для них просто чуть более ценный пленник. Черт, я ведь просто зашел ливень переждать в этот чертов храм!

Женщина всхлипнула, но сдержалась, не разревелась.

Я слушал их вполуха, сосредоточившись на главном.

Кандалы.

Артефактные браслеты на запястьях — стандартные, хотя и высокуровневые, чтобы не только заблокировать ману Предания, но и подавить мое физическое тело. Благо, с такими я тоже тренировался и, что иронично, благодаря своему высокому качеству, такие кандалы куда проще взламывались мировой аурой, так как риск того, что их разнесет на части, был куда ниже.

Я осторожно, по миллиметру, начал впускать мировую ауру в механизм. Не ломая, не взламывая — просто просачиваясь сквозь плетения, заполняя пустоты, создавая обходные пути. Это было похоже на воду, которая ищет щель в плотине — медленно, неотвратимо, не оставляя следов.

Главное было не переборщить. Нужно, чтобы внешне все выглядело идеально. Прошло где-то полчаса. Левый браслет уже был готов — плетения разомкнуты, энергоканалы свободны, но внешне выглядело так, будто кандалы продолжают блокировать ману. Я переключился на правый.

Процесс требовал концентрации и отдачи, и я не мог отвлечься и просто остановиться, так как это тоже могло привести к нестабильности. И тут вдруг где-то в коридоре лязгнула дверь.

Я замер, затаил дыхание, замедлил, насколько мог, процесс, но останавливаться было нельзя. Шаги приближались. Тяжелые, размеренные, один человек. Остановился напротив нашей двери.

Лязгнул глазок — металлическая заслонка отъехала в сторону. В камеру ударил луч света. Я видел его даже сквозь прикрытые веки. Он прошелся по камере, осматривая меня и двух других пленников. Замер на мне.

Я не двигался, продолжая просто сидеть, будто в глубокой медитации. Прошло несколько секунд. Глазок лязгнул, закрываясь. Шаги удалились. Я плавно выдохнул.

Ничего не сорвалось. Спустя еще минут двадцать с кандалами было покончено. Теперь это были просто красиво светящиеся браслеты и, что особенно приятно, даже Эпос бы не сумел почуять подвох, не запустив свою мировую ауру в кандалы и не изучив их напрямую.

Где-то за стенами камеры гудели механизмы — система вентиляции, насосы, лифты. Жизнь подземелья шла своим чередом. Я насчитал еще две проверки — охрана проходила мимо каждые два часа, ровно, как часы.

Посреди ночи, по крайней мере по моим внутренним часам сейчас должно было быть около трех, в коридоре снова послышались шаги, но уже не одного человека.

Тяжелые, размеренные, с металлическим лязгом. Шли не спеша, останавливались у каждой двери, возились с замками, раздавались голоса. Я насчитал четыре остановки до нас. Потом шаги затихли прямо напротив нашей камеры.

Лязгнул засов.

Глава 10

Дверь распахнулась, и в лицо ударил яркий свет ручного фонаря и почти сразу же я почувствовал сильное давление — тюремщик активировал ману, вжимая нас в стены невидимым прессом.

— Не рыпаться, — лениво бросил он.

Я не сопротивлялся, расслабив все мышцы. Женщина всхлипывала, Хриплый что-то сдавленно пробормотал, судя по всему проклятье.

Тюремщик подошел к первому — к хриплому, наколнился, проверил кандалы. Потом подошел ко мне, потом — к женщине. Убедившись, что все в порядке, он вернулся к двери и снял давление маны.

— Вставайте! Все на ноги. Построились у двери. Живо»

Мы поднялись. Женщина дрожала так сильно, что я слышал стук ее зубов. Хриплый смотрел в пол, сопел.

— За мной шагом марш. — Тюремщик вышел в коридор. — Отстаете или тем более попытаетесь сбежать — пеняйте на себя. Тем более у вас все равно не выйдет.

Мы вышли следом.

Коридор оказался таким, как я представлял по звукам — длинный, узкий, с рядом металлических дверей по обе стороны. Тут нас ждали еще три тюремщика и еще с десяток пленников.

Тот же сценарий повторился еще несколько раз. Открывание камеры, проверка кандалов под прессом из маны, потом: «На выход!».

Из двери через две после нашей вперед тюремщика выскочил мужчина. Здоровый детина с бычьей шеей, он рванул вперед, толкнув тюремщика плечом.

Главынй тюремщик даже не попытался за ним бежать. Просто, выйдя из камеры, направил на беглеца дубинку и из ее наконечника вырвалась электрическая дуга, угодившая тому прямо в спину.

От такого электрошоке беглец рухнул в конвульсиях, обмочив штаны.

— Еще раз дернешься — ноги переломаю, — спокойно сказал тюремщик, походя и с силой пиная мужчину в живот. — Вставай и иди.

Мужик поднялся, явно приняв поражение и, пошатываясь, побрел к нам.

К тому моменту, как мы дошли до конца коридора, нас набралось уже человек двадцать пять. Кто-то пытался буянить — их быстро успокаивали дубинкой. Кто-то плакал. Кто-то молчал, глядя в пустоту. Общий гул голосов, всхлипов, лязга цепей заполнял коридор.

Тюремщики привели нас к массивным металлическим воротам с небольшой будкой рядом. Нажал кнопку на стене — ворота бесшумно разъехались в стороны, открывая кабину грузового лифта размером с небольшую комнату.

— Заходим. Все.

Мы втиснулись внутрь. Лифт был рассчитан человек на тридцать, Но так как тюремщики организовали себе комфортное пространство, спихнув нас к одной из стенок, в кабине стало невероятно тесно, мы стояли плечом к плечу, не повернуться. Пахло потом и страхом. Главный тюремщик вошел последним, закрыл двери и лифт очень медленно пополз вверх.

— Значит так, — сказал он. — Сейчас окажемся на улице. Там вас ждут машины. Грузитесь без возражений. Тем, кто попытается сбежать, позвать на помощь или тем более напасть на кого-то из нас, будет очень плохо. И это в любом случае ничем вам не поможет. Так что не дергайтесь.

Он усмехнулся, глядя на наши лица. Кто-то всхлипнул громче.

— Если бы вас взяли неделей раньше, было бы не так сложно. Тут бы вас и обработали, как следует. Чтоб вы сами не понимали, что с вами происходит. — Он сделал паузу. — А теперь времени нет, так что поедете как есть. Обработкой уже покупатели займутся. Или не займутся, кому как повезет.

Кто-то из мужиков, тот самый, что пытался бежать, подал голос:

— А если у меня деньги есть? Я заплачу. Сколько скажете.

Тюремщик посмотрел на него как на дурачка.

— Деньги? — переспросил он. — Ты — уже товар. У товара не может быть денег, чтобы платить. Это покупатели платят за тебя.

Мужик заткнулся. Кто-то, только сейчас осознав или только сейчас убедившись, куда именно попал, заплакал навзрыд. Тюремщик прикрикнул на плаксу, тот замолчал, продолжая всхлипывать в руку.

— И вот вам совет, даром. — Главный тюремщик понизил голос. — Когда прибудете на место, тем более не высовывайтесь. Сидите тихо, делайте, что скажут. Это мы тут доллжны доставить вас до места назначения живыми, так что даже в худшем случае вас будет ждать избиение до полусмерти. Если начнете буянить там — пристрелят прямо на месте. Без разговоров. Надеюсь, вы меня поняли.

Спустя еще пару минут двери открылись.

Мы стояли в небольшом ангаре с высоким потолком. Бетонные стены, ржавые балки перекрытий, тусклые светильники. Прямо перед нами, в противоположной стене, медленно раздвигались массивные ворота, открывая серое предрассветное небо.

За воротами виднелись грузовые машины — три штуки, с мощными металлическими кузовами, и десяток служителей в серых рясах. Некоторые с оружием, некоторые без.

— Выходим, — скомандовал тюремщик. — По одному, не толпиться. Руки на виду, чтоб без глупостей.

Нас начали выводить из лифта. Как только первый пленник ступил на бетонный пол ангара, служители набросились на него, хватая за руки, заталкивая в ближайший кузов. Крики, плач, мат.

Женщина из моей камеры завизжала, когда ее схватили, попыталась вырваться. Служитель, молодой парень с брезгливым лицом, просто залепил ей пощечину — коротко, хлестко. Она замолчала и покорно полезла в кузов.

Один из мужиков, здоровый, плечистый, тот самый что в лифте про деньги спрашивал, рванул в сторону, пытаясь добежать до ворот. Он успел сделать три шага — служитель, просто вскинул руку, и из пальцев вылетела голубая молния. Мужик дернулся, выгнулся дугой и рухнул на землю, мелко дрожа. Этот удар чистой маной явно был куда сильнее и больнее, чем тот, что пропустили через дубинку-шокер.

— Я ж предупреждал, — лениво бросил главный тюремщик, наблюдая за этим со стороны. Он даже с места не сдвинулся, наблюдая, как тело с прожженной насквозь рубахой на спине и виднеющимся из-под нее жутким ожогом мешком забросили в один из грузовиков. — Следующий.

Больше никто не дергался.

Я позволил служителям схватить себя под руки. Они были грубы, бесцеремонны — волокли, пихали, не обращая внимания, задеваю ли я кого-то. Один попытался ударить меня для острастки, но я вовремя качнулся, и удар пришелся по касательной.

— Шевелись давай, — рявкнул он.

Меня затащили в кузов. Внутри уже лежало человек пять-шесть, скорчившихся на грязном брезенте, постеленном поверх металлического пола. Я упал на них, извинился шепотом, отполз к стенке, в угол.

Двери захлопнулись. Стало темно.

Машина завелась — двигатель взревел, затрясся — и тронулась. Я лежал, слушая двигатель, чувствуя вибрацию, передающуюся через пол. Рядом кто-то молился шепотом. Немного странно после того, каким образом человек попал в этот кузов, но, похоже, он был из тех, на самом деле, разумных людей, кто не отождествляет веру и ее служителей.

Прошло минуты три.

И тогда я почувствовал мировую ауру. Снова.

Тонкая, едва уловимая, но совершенно отчетливая — она просачивалась в кузов, смешиваясь с воздухом. Тот же состав, что в храме. Усыпляющий газ.

На этот раз я включил защиту сразу. Моя мировая аура сформировала внутри тела барьер сопротивления инородной энергии, пропуская в себя только сам воздух.

Но снаружи я, разумеется, продолжал изображать жертву. Дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным. Мышцы расслабились. Голова безвольно мотнулась в сторону, ударилась о борт кузова. Я даже не вздрогнул. Веки тяжело опустились, прикрыв глаза.

Рядом затихали всхлипы — пленники один за другим отключались. Женщина, что молилась, замолкла на полуслове. Через пять минут в кузове слышалось только ровное дыхание спящих.

Я лежал с закрытыми глазами и ждал.

Машина ехала минут двадцать, потом остановилась, снова поехала, снова остановилась. Где-то открывались ворота, кто-то переговаривался неразборчиво. Потом двигатель взревел громче, и я почувствовал, как изменилась окружающая вибрация, каким-то шестым чувством осознав, что мы въехали на небесный корабль.

Машина затормозила, сдала назад, потом вперед — парковалась. Двигатель заглох. Вокруг загремело, залязгало, загудели внутренние механизмы грузового судна. Кто-то перекрикивался — грузчики, наверное.

Двери трюма закрылись с мягким шипением. Потом корабль дрогнул.

Я почувствовал это каждой клеткой — как огромная махина отрывается от тверди, как гравитационные компенсаторы вступают в работу, как меняется давление в ушах. Мы взлетали.

Полет длился на самом деле не слишком долго.

Я считал часы по внутреннему хронометру. Час. Два. Три. Четыре.

В кузове никто не шевелился — газ сделал свое дело. Только ровное дыхание спящих и сладковатый запах химии в воздухе. Моя мировая аура работала как фильтр, не пропуская остатки дурмана, но легкая слабость в теле все равно чувствовалась.

На пятом часу двигатели изменили тональность — сбавляли ход. Корабль замедлялся, маневрировал, и через несколько минут я ощутил мягкий толчок. Швартовка.

Трюм открылся с тем же шипением. Через полчаса машина завелась и выехала.

На этот раз поездка была очень короткой — минуты две, не больше. Я чувствовал, как меняется грунт под колесами — сначала металл трюма, потом бетон, потом утрамбованная земля. Потом остановка. Судя по всему, мы прилетели на какие-то небольшие скрытые Руины, которые Желар использовал как главную базу для проведения аукционов.

Двери кузова распахнулись, и внутрь ворвался яркий свет — даже сквозь закрытые веки я видел оранжевое пятно. Запахи стали резче, насыщеннее.

— Давай, давай, вытаскивай, — грубый голос, мужской, с хрипотцой. — Живее!

— А чего орать-то? — второй голос, помоложе, ленивый. — Успеем. Они ж спят, не убегут.

— Успеем, успеем… Ты на часы смотрел? Смена через час! Давай, не рассуждай.

Меня схватили за ноги и за плечи, потащили. Я безвольно болтался, изображая полную отключку. Рядом тащили других — слышался шорох тел по брезенту, приглушенные проклятия носильщиков, чье-то недовольное сопение.

В лицо ударил теплый влажный воздух.

И запахи — резкие, контрастные, наслаивающиеся друг на друга.

Вода. Не просто вода — текучая, с плеском, пахнущая озоном и минералами. Фонтан или большой бассейн, судя по объему звука.

Цветы. Тяжелые, сладкие ароматы, смешанные в почти приторный букет. Жасмин, роза, лилия — и еще что-то тропическое, душное, от чего першило в горле.

Травы. Пряные, терпкие, лекарственные — мятой тянуло, полынью, еще чем-то горьковатым.

— Этого в первый зал, — сказал кто-то рядом, когда меня пронесли мимо. Голос уверенный, начальственный. — Крупный, крепкий, к тому же Предание. Надо привести в порядок по высшему разряду. Такой пойдет как охрана или телохранитель, там внешность важна.

— Понял.

Меня перехватили, переложили на что-то мягкое, чуть пружинящее — кушетка, обитая тканью с гладкой, прохладной поверхностью. Рядом завозились, зашуршали — другие пленники занимали свои места.

Через пару минут по шее скользнуло лезвие. Чиркнуло по груди, вспороло рубаху. Потом еще раз, по рукавам, по штанам. Меня раздевали быстро, профессионально, без стеснения — просто срезали тряпки и отбрасывали в сторону. Я слышал, как они шлепались об пол где-то в отдалении.

Потом снова подняли — двое, под мышки и за ноги — и плавно опустили в воду.

Теплая. Почти горячая. С резким запахом каких-то масел и солей — кожа защипала, но терпимо. Я позволил телу расслабиться, обмякнуть. Голова запрокинулась, ударилась о бортик — я даже не вздрогнул.

Руки, уже мягкие, женские, принялись меня растирать мочалками, щетками, скребками. Сдирали грязь, смывали пот, счищали омертвевшую кожу. Меня вертели, переворачивали, мыли со всех сторон — как куклу.

Потом снова подхватили, перенесли. Ополаскивание — прохладной, чистой водой, без запаха.

Снова кушетка. Теперь меня сушили — мягкими полотенцами, большими, пушистыми. Кто-то растирал мне спину, кто-то — ноги. Переложили, вернее, пересадили в кресло, накинули ткань на шею.

Защелкали ножницы. Пряди падали на лицо, на шею, щекотали кожу. Я не шевелился. Потом по подбородку скользнуло лезвие бритвы. Щетину сбривали аккуратно, профессионально, не оставляя порезов.

Потом началась косметика.

Мне мазали лицо какими-то составами — пахло медом, молоком, какими-то травами. Втирали, массировали, смывали теплой водой, мазали снова. Кожу рук и ног скребли мягкими абразивами, полировали, увлажняли кремами. Ногти на руках и ногах подпилили, аккуратно обаботали.

Благодаря тому, что девушки работали в четыре, а иногда и в шесть рук, все было очень быстро, но все равно процедуры заняли больше часа. Когда все закончилось, меня снова подняли — двое, под мышки и за ноги — и понесли.

На этот раз довольно далеко: по переходам, лестницам и коридорам. Открылась дверь, тяжелая, металлическая. Меня, судя по всему, внесли в какую-то комнату, опустили на что-то мягкое. Койка, застеленная тканью. Матрас пружинил под телом.

— Готов.

— Номер какой?

— Двести четырнадцатый.

— Записал. Идите за следующим.

Дверь закрылась. Шаги удалились.

Тишина.

Я лежал неподвижно, считая секунды.

Минута. Пять. Десять. Тридцать. Час.

Здесь могло быть наблюдение. Камеры, артефакты слежения, просто глазок в двери с той стороны. Я не рисковал использовать ни ману, ни мировую ауру — мало ли. Время еще будет, но чуть позже, когда вся кутерьма с перевозкой пленников завершится и база работорговцев поргузится в относительные спокойствие и тишину.

Просто лежал, замедлив пульс до сорока ударов, дыхание — до нескольких вдохов в минуту. Полная имитация глубокого сна. Тело расслаблено, мышцы не напряжены, веки не дрожат.

Второй час. Третий.

Где-то далеко хлопнула дверь. Потом еще одна. Шаги в коридоре — быстрые, деловые. Стихли.

На четвертом часу я решил, что достаточно. Открыл глаза.

Маленькая комната — метра два на пять, не больше. Стены обиты мягким материалом, похожим на войлок, бежевого цвета. Ни углов, ни выступов — все скруглено, сглажено, чтобы нельзя было пораниться или за что-то зацепиться. Потолок низкий, метра два с половиной, тоже мягкий, с вентиляционными решетками по углам.

Светильник под потолком — тусклый, желтоватый, без резких теней.

В углу — койка, на которой я лежал. Широкий матрас, застеленный чистой простыней, подушка в наволочке, легкое шерстяное одеяло. Рядом, в полу, — дыра, прикрытая металлической решеткой. Нужник. Никакой ширмы, никакого уединения. Видимо, чтобы раб не мог ничего использовать как оружие или спрятать.

Дверь — массивная, металлическая, без ручки с внутренней стороны. Только глазок на уровне головы, закрытый с той стороны задвижкой.

Я сел, прислушиваясь к ощущениям.

Тело было чистым, гладким, пахло дорогими маслами и травами. Волосы — короткие, до плеч, аккуратно подстриженные, мягкие. Ногти блестели прозрачным лаком.

— Красота, — шепнул я одними губами. — Прямо как на бал.

Встал, прошелся по комнате. Мягкий пол пружинил под ногами, стены глушили звуки — даже мои шаги почти не слышались. Подошел к стене, провел рукой по войлоку. Плотный, упругий, приклеен намертво — не оторвать, не порезать. По крайней мере с той силой, что должна была у меня остаться, если бы кандалы нормально работали.

Подошел к двери, прислушался. Тишина. Вернулся на койку, сел, прислонившись спиной к стене. Итак, я здесь. Внутри системы. Дальше — аукцион.

Я прокручивал в голове информацию, полученную от Шераба через его каналы. Структура аукциона была стандартной для таких мероприятий — с поправкой на масштаб.

Сцена, зал, покупатели. Товар выводят партиями, показывают, торгуются. Но в отличие от аукциона, где я выкупил Силара, здесь рабов не отдают сразу. После продажи их уводят обратно в камеры и держат до окончания всех торгов. Только когда последний лот уйдет с молотка, покупатели получат свои покупки.

Это давало мне окно.

Если меня продадут пораньше — у меня будет несколько часов, пока остальных распродают, чтобы… поработать. Если позже — времени почти не останется. Значит, нужно, чтобы мой двести четырнадцатый номер выпал в первой половине.

Проверил время по внутренним часам. С момента «пробуждения» прошло около получаса. В коридоре было тихо.

Я осторожно, по миллиметру, выпустил мировую ауру наружу, прощупывая пространство. Стены — мягкая обивка, за ней камень. Дверь — металл, сантиметров пятнадцать, с артефактной блокировкой в районе замка. За дверью — коридор, пустой.

Благо, никаких следов наблюдения внутри камеры, а в коридорах я засек только датчики маны — штуки довольно точные и чувствительные, но далеко не дающие абсолютной гарантии. Видимо, здесь настолько уверены в своих кандалах и изоляции, что не тратят ресурсы на дополнительный контроль.

Я отозвал ауру и продолжил ждать. Время тянулось медленно. Я считал минуты, потом часы. Где-то на пятом часу в коридоре послышались шаги. Лязгнул замок. Дверь открылась.

На пороге стоял служитель в классической рясе, хотя под ней, как и у тюремщиков под храмом, угадывались очертания брони.

— Еда, — равнодушно бросил он, ставя на койку рядом со мной поднос.

Не металлический, а деревянный, причем такой тоненький, что прогибался под весом тарелок. Вряд ли местные заправилы экономили на кухонной утвари, скорее, как и мягкими стенами, дело было в том, чтобы минимизировать риск нанесения пленником самому себе увечий.

На подносе при этом был расставлен настоящий пир. Из приборов одна ложка, а миски были тоже из тонкого дерева, но их содержимое заставляло течь слюнки даже с учетом всех обстоятельств.

Мясо, тушеное с овощами в густом коричневом соусе, горка рассыпчатого риса, свежие фрукты — яблоки, виноград, какие-то желтые плоды, ломоть белого хлеба с хрустящей корочкой, кувшин с водой. И запах…

Я втянул воздух и едва не задохнулся.

Мана.

Она исходила от еды плотным, густым потоком. Не просто мана — концентрированная жизненная энергия, вплетенная в каждое блюдо. Даже пар от мяса был насыщен ею, и от одного этого запаха у меня желудок свело голодной судорогой.

Мой организм взвыл от желания. Руки сами потянулись к подносу, но я остановил их усилием воли.

Мировая аура внутри меня взметнулась, гася этот порыв, успокаивая разбушевавшиеся инстинкты. Я глубоко вздохнул, выдохнул, вернул контроль.

— Хитро, — сказал я вслух, просто чтобы услышать собственный голос. — Очень хитро.

Еда не была отравлена в обычном смысле. Никаких ядов, никакой гадости. Наоборот — чистая, качественная, усиленная маной до состояния эликсира. Такая пища за несколько часов восстановит любого истощенного раба, напитает его тело силой, сделает кожу сияющей, мышцы — упругими, взгляд — живым.

Чтобы на торгах товар выглядел идеально.

Я взял ложку, зачерпнул немного риса с мясом, поднес к губам. Понюхал. Мана так и перла из этого кусочка.

Осторожно, кончиком языка, я лизнул.

Организм дернулся, принимая энергию. Она растеклась по языку, по гортани, ухнула в желудок и оттуда — горячей волной по всему телу. Мышцы на секунду напряглись, кожа покрылась мурашками, в глазах потемнело от прилива сил.

Я прожевал, проглотил, прислушался к ощущениям.

Чисто. Никакой гадости, никаких посторонних примесей. Только чистая мана, стимулирующая тело, ускоряющая метаболизм, улучшающая регенерацию.

Я съел еще ложку. Потом еще.

Через десять минут поднос опустел. Я выпил всю воду из кувшина — холодную, чуть сладковатую, тоже с легким магическим фоном, облизал ложку и отодвинул посуду в угол, к двери. За ней пришли минут через двадцать.

Тело гудело. Мана, полученная с пищей, впитывалась в клетки, и я чувствовал, как силы прибывают буквально с каждой минутой. Кожа на лице разгладилась, под глазами исчезли тени — я понимал это даже без зеркала, просто по ощущениям.

Хорошая кухня.

Я снова закрыл глаза и продолжил ждать.

Через четыре часа принесли еще один поднос. Потом еще. И еще.

Каждый раз более чем вдосталь еды, каждый раз она была пропитана маной до предела. Я ел все, не оставляя крошки, и с каждым разом чувствовал, как тело наливается силой. К концу десятого часа, после четвертой порции, казалось, что еще немного — и я просто лопну от переизбытка энергии. Но организм справлялся — мана усваивалась быстро, вплетаясь в мышцы, кости, связки.

Пятая порция.

Я взял ложку, зачерпнул, поднес ко рту — и замер. Что-то было не так.

Глава 11

В запахе, в мане, которой была пропитана еда, чувствовалось что-то еще. Тонкая, едва уловимая примесь. Другая энергия — не стимулирующая, а наоборот, гасящая. Успокаивающая. Седативная.

Я опустил ложку.

Мировая аура внутри меня дернулась, потянулась к еде, прощупывая состав. Да. Вот она — чужая примесь. Не яд, нет. Успокоительное, которое притупляет волю, делает человека покладистым, сговорчивым. Чтобы рабы на сцене не дергались, не пытались сбежать, не портили представление.

Я задумался.

Моя мировая аура, скорее всего, нейтрализует и этот эффект. Как нейтрализовала газ в храме. Но седация — это не просто отравление, это воздействие на мозг, на тонкие структуры сознания. Если я ошибусь, если не смогу полностью погасить эффект, то на сцене, да и после, буду стоять как овощ, позволив себя купить, и весь план пойдет прахом.

Рисковать было нельзя.

Я оглянулся на дыру нужника в углу. Поднялся, подошел, поднял решетку, потом вернулся к подносу, взял его, и быстро, ложка за ложкой, отправил всю еду в дыру. Мясо, рис, овощи, фрукты, хлеб — все полетело вниз, в темноту, бесшумно исчезая где-то глубоко в недрах системы. Кувшин с водой я вылил туда же, слыша, как жидкость плещется о металлические стенки шахты.

Потом вернулся на койку, поставил пустой поднос на пол в угол, рядом с предыдущими, и снова принял позу спящего.

Прошло еще несколько часов и в коридоре снова послышались шаги. Много шагов — несколько человек, идущих размеренно, деловито. Лязгали замки, открывались и закрывались двери. Голоса — приглушенные, командные.

— …эту партию в первый ряд, их сразу после обеда…

— …двести восьмой готов?

— …мелких в третью секцию…

Потом шаги приблизились к моей двери.

Лязгнул замок. Дверь открылась.

— Двести четырнадцатый, — прочитал кто-то снаружи. — Забирай.

В проеме появился служитель в черной рясе — не серой, как у тех, что носили еду, а именно черной, с серебряной вышивкой на вороте и на рукавах. Выше рангом, судя по всему.

Лицо спокойное, равнодушное, как у мясника перед разделкой туши. За его спиной маячил еще один, помоложе, с деревянной табличкой в руках и связкой цепей на поясе.

— Подъем, — коротко бросил старший.

Я открыл глаза, изображая спросонья легкую дезориентацию. Моргнул, потер лицо руками, приподнялся на локтях, глядя на него снизу вверх.

— Вставай, — повторил он. — Не заставляй ждать.

Я поднялся, стараясь, чтобы движения были плавными, чуть замедленными. Ноги чуть подкашивались, голова слегка кружилась — я добавил это к своей походке.

Старший служитель подошел, взял цепь, соединяющую мои кандалы, и навесил на нее деревянную табличку размером с ладонь. На ней — номер, выжженный каленым железом, глубоко, чтобы не стерся.

214.

— Запомнил? — спросил служитель, дергая табличку, проверяя, надежно ли держится бечевка.

Я кивнул, глядя в пол.

— Если спросят — называй только номер. Имя, происхождение, возраст — забудь. Ты теперь товар, а товары не разговаривают. Ясно?

— Ясно, — ответил я тихо, безвольно.

Он еще раз дернул цепь, проверяя, и махнул рукой на дверь.

— Пошли.

Я шагнул вперед, стараясь, чтобы походка была чуть неуверенной, как у человека, которого только что разбудили после глубокого сна. Глаза полуприкрыты, плечи опущены, взгляд в пол.

Служитель вышел в коридор, я за ним. Дверь за спиной закрылась с тяжелым лязгом.

Коридор оказался длинным, с мягким желтоватым освещением от светильников, вмонтированных в потолок. Стены гладкие, серые, без единого выступа. По обе стороны — такие же двери, как моя, с номерами, выбитыми на металлических табличках. 215, 216, 217 — мы шли мимо, и я краем глаза считал.

Впереди доносился шум — голоса, приглушенные, но отчетливые. Мужские, женские, смех, звон бокалов. И музыка — легкая, ненавязчивая, струнная.

Аукцион работал.

Служитель в черной рясе вел меня по коридору, и с каждым шагом шум становился громче.

— Сто-о-имость двести сорок миллионов! Кто больше? Двести сорок раз! Двести сорок два! Двести сорок пять! Двести пятьдесят! Двести пятьдесят раз! Двести пятьдесят два! Двести пятьдесят три — продано!

Мы свернули за угол, и я увидел два десятка человек, стоящих вдоль стены перед лестницей, уходящей куда-то вверх, за тяжелый бархатный занавес. Мужчины и женщины, все примерно моего возраста или чуть моложе.

Все голые, все в кандалах, на каждом — деревянная табличка с номером, привязанная к цепи. Они стояли молча, опустив глаза, не шевелясь, и в их позах читалась та самая безвольность, которую я старательно изображал.

Служитель подтолкнул меня к ним.

— В конец. Жди.

Я прошел вдоль шеренги, считая. Двадцать четыре человека, включая меня. Кто-то поднял глаза, посмотрел на меня равнодушно и снова уставился в пол. Никто не заговорил. Здесь вообще, похоже, не разговаривали.

Я встал последним, прислонившись плечом к стене, и прислушался.

Со сцены доносилось:

— Номер сто восемьдесят семь уходит господину в седьмом ряду!

Аплодисменты. Короткие, вежливые, без энтузиазма. Потом другой голос, ближе, за занавесом — кто-то командовал:

— Давай следующих. Живее, не задерживаем.

Мимо нас провели десяток рабов, тех, что стояли первыми. Они послушно поднялись по лестнице и исчезли за бархатом. К нам продолжили подводить новых рабов по одному и группами. Номера не были последовательными, но находились примерно в одном диапазоне со 180 до 230.

Минут через десять их сменили другие. Тех, что продали, уводили, похоже, на другую сторону сцены.

— Дальше! — раздалось из-за занавеса.

Следующий десяток отделился от стены и побрел наверх.

Следующим, по идее, должен был стать мой десяток. Я прислушался к голосам за занавесом, ловя каждое слово.

Еще через четверть часа снова раздалось:

— Следующие!

Меня вместе с еще девятью пленниками отделили от толпы и погнали к лестнице. Я оказался шестым в колонне. Передо мной — трое мужчин и две женщины. Позади — еще четверо, двое мужчин, две женщины.

Занавес раздвинулся, и я ступил на сцену. Свет ударил в мои золотые глаза, не сумев их ослепить, хотя он явно очень стрался. Множество магических светильников, вмонтированных в потолок, были настроены так, чтобы залить светом сцену, оставляя зал в полумраке. Я на секунду прищурился, изображая растерянность, и тут же опустил глаза в пол, как учили.

Но за эту секунду я успел увидеть зал.

Огромный.

Как лучшие театры Амалиса, где я когда-то, в другой жизни, сидел в ложе с королевской семьей. Ярусы, ложи, партер — все это уходило вверх и в стороны, теряясь в полумраке.

Балконы нависали один над другим, ложи с тяжелыми портьерами, отдельные кабинки для особо важных гостей. Мест было несколько тысяч, и почти все заняты.

Публика — разодетая, богатая. Мужчины в дорогих костюмах с золотым шитьем, в камзолах из тяжелого шелка, с перстнями на пальцах. Женщины в платьях, усыпанных драгоценными камнями, с прическами, на которые ушли часы работы.

В ложах — отдельные компании, попивающие вино из хрустальных бокалов и рассматривающие нас в театральные бинокли. Кто-то переговаривался, прикрывая рот веером или ладонью.

Мы выстроились в ряд. Я мельком глянул на ведущего и чуть не рассмеялся вслух.

Желар. Собственной персоной. Высокий, седой, с благообразным лицом праведника, которое так хорошо смотрелось в храме под мягким светом свечей.

На нем была не серая ряса, а роскошное облачение из белого шелка с золотым шитьем. На груди — тяжелая золотая цепь с огромным бриллиантом в центре. Он стоял у резной трибуны из красного дерева и улыбался залу отеческой улыбкой.

— Дамы и господа, — провозгласил он, и его голос, усиленный артефактами, разнесся по всему театру, заполняя каждый угол. — Перед вами свежая партия. Обратите внимание: эти рабы поступили к нам совсем недавно и еще не прошли полный цикл подготовки. Для ценителей — прекрасная возможность приобрести «дикий» товар и довести его до кондиции самостоятельно.

Он прошелся взглядом по ряду, задержался на каждом из нас, оценивая, прикидывая цену.

— Начнем с номера двести двадцать три.

Первый в ряду, молодой парень лет двадцати, шагнул вперед по знаку служителя. Сделал это неуклюже, споткнулся, но устоял.

— Возраст — двадцать три — двадцать пять. — называли, скорее всего, физический возраст, так как Артефакторам в подавляющем большинстве случаев было больше, чем-то, на сколько они выглядели, и, очевидно, покупателей интересовали не циферки в «паспорте». — Физическое состояние — отличное. Уровень силы — Завязка Хроники. — Желар сделал паузу, давая публике осознать. — Стадия подготовки — нулевая, полное сохранение личности. Начальная ставка — восемнадцать миллионов.

Замолотили ставки.

— Восемнадцать даю!

— Восемнадцать пятьсот!

— Девятнадцать!

— Двадцать!

Я слушал краем уха, оценивая динамику. Торговались вяло, без огонька. Тем не менее через минуту парня продали за тридцать четые.

Второй номер — женщина, тридцать лет, Эпилог Хроники. Желар расхваливал ее товарный вид, фигуру, добавил, что, хотя она не девственница, «внизу» все подтянуто и эстетично. Возможно, поэтому она ушла за семьдесят два.

Третий — мужчина, Кризис Сказания. Молчаливый, угрюмый, с тяжелым взглядом. Его купили за девять.

Четвертый — снова девушка, Развитие Истории. Молоденькая, хорошенькая, с длинными волосами. Торговались дольше, но в итоге взяли за три, очевидно, только из-за внешности.

Пятый — мужчина, Эпилог Сказания. Крупный, плечистый, с квадратной челюстью. Ушел за четырнадцать.

Я стоял и слушал, как сыплются миллионы. Для обычного человека такие деньги — целое состояние, дом, земля, безбедная жизнь до старости. Для публики в этом зале — просто цифры, которые они выкрикивали, не задумываясь, попивая вино и закусывая фруктами.

— Номер двести четырнадцать.

Моя очередь.

Я шагнул вперед, стараясь держать марку. Желар окинул меня оценивающим взглядом профессионала, задержался на плечах, на груди, на ногах.

— Возраст — около тридцати. Физическое состояние — исключительное. Бывший наемник, обладает высокими боевыми навыками, пережил немало боевых операций, — интересно, откуда он знает? — Уровень силы — Завязка Предания. Стадия подготовки — нулевая.

По залу прошел гул.

Предание. Даже в Роделионе раб-Предание — это редкость. Такой товар стоил дорого, и все это знали. В ложах зашевелились, бинокли и визоры нацелились на меня.

— Начальная ставка, — Желар сделал паузу, наслаждаясь моментом, обводя взглядом зал, — двести миллионов.

И торги начались.

— Двести десять! — выкрикнул мужчина в первом ряду, грузный, с красным лицом.

— Двести двадцать! — перебил его кто-то с балкона.

— Двести пятьдесят! — это из центральной ложи, женщина в синем платье.

Голоса выкрикивали цифры, перебивая друг друга. Я стоял неподвижно, глядя в пол, и слушал, как растет моя цена.

— Триста! — Красномордый не сдавался.

— Триста двадцать!

— Триста пятьдесят!

— Четыреста! — выкрикнул кто-то из глубины партера.

Гул в зале нарастал. В ложах переговаривались, обсуждали, прикидывали. Женщина в крайней ложе, молодая, красивая, с холодным лицом, поднесла к глазам артефактный визор, сканируя мое тело. Я чувствовал этот взгляд, хоть и не видел его.

— Четыреста пятьдесят!

— Пятьсот! — снова красномордый, уже встал с места, поворачиваясь к залу, показывая, что настроен серьезно.

— Пятьсот пятьдесят! — отрезала женщина в синем.

— Шестьсот! — выкрикнули из седьмой ложи.

Замолчали на пару секунд.

— Шестьсот пятьдесят! — красномордый побагровел, но не сдавался.

— Семьсот! — спокойно сказал мужчина из седьмой ложи.

Цифра повисла в воздухе. Зал притих, переваривая.

— Семьсот миллионов, — повторил Желар, обводя взглядом зал, выдерживая паузу. — Семьсот миллионов, дамы и господа. Кто больше? Семьсот раз… семьсот два…

Он поднял молоток.

Тишина. Красномордый сел, сдулся. Женщина в синем покачала головой.

— Продано! — Желар ударил молотком по трибуне. Звук разнесся по театру. — Номер двести четырнадцать уходит господину в седьмую ложу!

Я поднял глаза ровно настолько, чтобы увидеть, кто меня купил.

Седьмая ложа, крайняя справа. В ней сидел грузный мужчина в темно-синем камзоле, с тяжелой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазами. Он смотрел на меня как на вещь. Как на дорогую, но все же вещь. Оценил, кивнул, перевел взгляд на следующий лот.

Служитель тронул меня за плечо.

— Пошли.

Я развернулся и пошел к противоположной стороне сцены, туда, где занавес вел обратно за кулисы. Проходя мимо Желара, я краем глаза заметил, как он довольно улыбается, переворачивая страницу в своем блокноте и ставя галочку напротив моего номера.

Семьсот миллионов.

Я тоже усмехнулся про себя. За поимку живого Эпоса правительство Роделиона платит полтора миллиарда. А тут — семьсот миллионов за Предание, причем только на Завязке. Либо я продешевил, либо уровень цен на этом аукционе зашкаливал.

Но мне было плевать.

Главное — меня продали. И продали рано. Потому что я был уверен, что уже ментально и психологически обработанных рабов они будут выставлять после тех, кого только-только поймали, так это банально были более дорогие лоты.

А значит впереди — несколько часов, пока остальных распродадут. Несколько часов, чтобы найти хранилище, вычистить его и в идеале исчезнуть.

Меня спустили со сцены и поставили ждать вместе с остальными из моей десятки. Когда еще через минут семь продали оставшихся, служители повели нас всем скопом обратно по камерам.

Коридоры тут были ветвистыми и запутанными, и некоторых рабов служители в какие-то моменты просто уводили прочь, в другой поворот. Из основной группы двоих развели по камерам и в конце концов я остался в компании трех рабов и одного служителя.

Служитель остановился у двери с табличкой «214», достал с пальца кольцо-артефакт — массивное, из темного металла с тускло светящимся камнем — и приложил к замку. Механизм внутри двери щелкнул, лязгнул, дверь приоткрылась на пару сантиметров.

— Заходи, — бросил он, даже не глядя на меня. Взгляд его был устремлен в конец коридора. туда, куда ему, похоже, нужно было вести остальных рабов.

Я шагнул вперед. Но не в камеру.

Рывок — и я оказался вплотную к нему. Моя рука метнулась быстрее, чем он успел бы среагировать, даже если бы ждал нападения. Ладонь сомкнулась на его горле, пальцы надавили на сонную артерию ровно с таким усилием, чтобы отключить сознание, но не убить.

Глаза служителя широко распахнулись, рот открылся для крика, но из горла вырвался только сиплый выдох. Зрачки дернулись, поплыли, и через секунду тело обмякло, повиснув на моей руке.

Я подхватил его под мышки, втащил в камеру.

Трое рабов, что шли за нами, замерли на пороге, глядя на происходящее с тупым удивлением. «Обработка» сделала свое дело — они даже не закричали, не попытались бежать, не выразили никаких эмоций, кроме легкого недоумения. Просто стояли и смотрели, как я волоку бессознательное тело по полу.

— Заходите, — скомандовал я шепотом. — Быстро.

Они послушно перешагнули порог. Я закрыл дверь, повернулся к телу.

Служитель лежал на полу лицом вверх, тихо посапывая в отключке. Молодой, лет двадцать пять, с невыразительным лицом, какие быстро забываются. Ряса черная. На поясе — короткий клинок в кожаных ножнах. На пальце правой руки — то самое кольцо-ключ.

Я опустился рядом на корточки и быстро, профессионально, обыскал его.

Под рясой оказался легкий комплект артефактной брони. Нагрудник из тонких металлических пластин, соединенных эластичными вставками. Наплечники — почти невесомые, но при касании от них веяло маной. Наручи на запястьях — с усиленными краями, чтобы блокировать удары.

Все из добротного материала, с едва заметным свечением — артефакты уровня Хроники, серийные, но мне было не выбирать.

Я сдернул с него рясу, отбросил на койку. Потом принялся за броню.

Крепления поддались легко — артефакты чувствовали движение, подстраивались, расстегивались почти сами. Сапоги — высокие, из мягкой черной кожи, с металлическими вставками на голенищах и носках. Я стянул их, бросил рядом с остальным.

Раздев служителя догола, я быстро облачился в его экипировку. Кандалы, разумеется, уже давно сбросил.

Ряса — черная, с длинными рукавами и глубоким капюшоном, села свободно, но это было даже хорошо. Оверсайз скроет движения, силуэт, лишние детали.

Броня — едва коснувшись тела, зашевелилась. Я почувствовал, как металл потеплел, как тонкие усики артефактных плетений потянулись к моей коже, сканируя, подстраиваясь.

Нагрудник, который я прижал к груди, вдруг дернулся и сам прилип к телу, обтекая торс, меняя форму, подгоняя пластины под мои мышцы. Наплечники, едва я накинул их на плечи, сомкнулись с нагрудником, образуя единую конструкцию. Наручи обхватили запястья — туго, но не сдавливая.

Процесс занял секунд десять. Когда он закончился, я ощущал броню как вторую кожу — легкую, почти невесомую, но при этом прочную.

Остались сапоги. Я натянул их, сунул ноги в теплое еще нутро — и поморщился. Жмут.

Размер был меньше моего по меньшей мере на полтора номера. Пальцы поджались, уперлись в носок, пятка не вставала до конца, оставаясь на весу. Я пошевелил ступней — ладно, терпимо. Не босиком же ходить.

Кольцо-ключ я надел на палец правой руки — массивное, тяжелое, с холодком артефакта. Короткий клинок — в ножны на пояс, все как у «оригинала».

Закончив, я посмотрел на служителя. Он все еще дышал. Ровно, спокойно, как спящий. Однако он уже вот-вот должен был начать просыпаться.

Я задумался. Оставлять его в живых — риск. Очнется, поднимет тревогу, и вся моя маскировка полетит к чертям. Начнутся поиски, переклички, проверки. Меня вычислят быстро — слишком мало времени, чтобы замести следы.

Убить? Безоружный, спящий человек. Даже не враг — просто винтик в машине. Обычный парень, который делает свою работу. Может, у него семья, дети, мать-старушка…

Я вспомнил девушку в храме.

Ту, что увели три недели назад, в первый день моего там появления. Ее лицо — испуганное, доверчивое, молодое. Вспомнил, что с ней сделают, если уже не сделали. Вспомнил, сколько таких прошло через этого парня. Сколько он их привел, запер, обработал, продал.

Клинок легко вошел под ребро, в сердце. Тело дернулось раз, другой — рефлекторно — и затихло. Глаза широко распахнулись, уставились в потолок, но уже ничего не видели.

Я вытер лезвие о кровать и убрал клинок в ножны. Повернулся к троим рабам.

Они стояли у стены, прижавшись друг к другу, и смотрели на меня пустыми глазами. Ни страха, ни удивления, ни отвращения — только тупое безразличие, свойственное людям, чью волю выжгли артефакты и седативы.

— Со мной пойдете, — сказал я негромко, вполголоса. — Будете молчать и делать, что я скажу. Понятно?

Они синхронно кивнули. Три куклы на ниточках. Я подошел к двери, приложил кольцо к замку. Механизм щелкнул, дверь приоткрылась. Я выглянул в коридор.

Пусто.

Свет мягкий, ровный, от светильников под потолком. Ни тени, ни звука, кроме далекого гула аукциона.

— Выходим.

Глава 12

Мы двинулись по коридору в сторону, противоположную той, откуда пришли.

Я шел первым, стараясь ступать ровно, несмотря на жмущие сапоги. Трое рабов — за мной, как послушные куклы. Кандалы на них позвякивали, но негромко — цепь была достаточно длинной, чтобы идти, не спотыкаясь, и я предусмотрительно обмотал звенья тряпкой, оторванной от рясы убитого.

Двери камер тянулись бесконечной чередой. Я скользил по ним взглядом, отмечая номера: 211, 210, 209… потом неожиданно 185, 184, 183…

Нормальной системы явно не было, что было мне на руку, так как меня будет сложнее отыскать, когда убийство вскроется. Хорошо, если карта этих коридоров у меня будет — можно составить маршрут. Плохо, если придется полагаться только на слух и чутье.

Коридор вильнул вправо, потом еще раз, потом раздвоился. Я выбрал левый проход, ориентируясь по звуку — там, вдалеке, слышался какой-то гул, похожий на работу механизмов. Может, вентиляция, может, лифты.

Я насчитал уже три поворота, когда вышел к перекрестку.

И увидел сторожку.

Небольшая комнатка, встроенная прямо в стену на перекрестке, с широким окном, выходящим в коридор. За стеклом горел теплый желтый свет, виднелись фигуры. Трое, все в черных рясах.

Я замедлил шаг, вглядываясь.

Мировая аура, которую я осторожно выпустил вперед тонкими щупальцами, нарисовала картину. Трое служителей. Двое — Кульминация Хроники, один — Кризис. Сидят за столом, расслаблены, пьют что-то из кружек. На столе — остатки еды, какие-то бумаги.

В комнатке на стене, слева от входа, — небольшой артефакт, от которого тянутся энергетические нити куда-то вглубь стен. Сигнализация. Тревожная кнопка. Если они ее нажмут — вся охрана сбежится сюда за минуту.

Я прикинул варианты.

Ворваться, убить всех, пока не успели нажать? Рискованно. Даже с моей скоростью и силой, один из них может дернуться. А если нажмет рефлекторно, в панике — тогда все, конец игре.

Обойти? Нельзя. Перекресток — единственный путь дальше, в ту сторону, где я слышу работу механизмов. Назад — только к камерам, в тупик.

Пока я думал, дверь сторожки открылась.

Один из служителей вышел в коридор, потягиваясь, разминая спину. Лет тридцати, плотный, с тяжелой челюстью и ленивым взглядом. Увидел меня, нахмурился, вглядываясь в лицо, прищурился, пытаясь понять, знаком ли я ему.

— Эй, — окликнул он. — Ты куда?

Я изобразил на лице растерянность, смешанную с облегчением — типа, наконец-то живого человека встретил, сейчас разберусь, и этот кошмар с блужданием по кругам подземного ада закончится.

— Ох, брат, даже не говори, — я развел руками. — Заблудился я к чертям собачьим. Уже минут пятнадцать плутаю, этих… — я кивнул назад, на троих рабов, застывших за моей спиной, — по камерам развожу, но никак не разведу. Номера есть, — я указал на таблички на их цепях, — а где камеры — хоть убей, не найду. Стены одинаковые, коридоры как близнецы, хоть бы зарубки где оставлять…

Служитель, тот что вышел, хмыкнул и оглянулся на сторожку. В свете из окна я видел его лицо — усталое, с мешками под глазами. Смена, видимо, заканчивалась.

— Ага, — донеслось изнутри, из сторожки. — Я ж говорю, эти коридоры специально так строили, чтоб никто не разобрался. Чтоб рабы не сбежали, а свои не шлялись где не надо.

— Это точно, — поддержал я, активно кивая, стараясь, чтобы жест вышел естественным, без переигрывания. — Слушайте, я понимаю, что такого раньше не было, но может быть где-нибудь схему какую-нибудь повесили? А то, боюсь, так до утра буду ходить.

— Схема есть у нас в сторожке, — сказал тот, что стоял рядом со мной в коридоре. Ленивый, с заплывшими глазками. — Но туда нельзя, правила. Посторонним вход воспрещен.

Из сторожки махнули рукой, подзывая меня ближе к окну.

— Иди сюда, к окошку. Я тебе покажу, там видно будет. Не заходя.

Я подошел к окну, стараясь, чтобы походка оставалась неуклюжей, шаркающей, как у человека, который реально устал плутать по бесконечным коридорам. Жмущие сапоги добавляли естественности — каждый шаг отдавался болью, и я морщился вполне искренне.

Трое рабов послушно топтались сзади, позвякивая цепями.

В сторожке за столом сидели двое. Один — плотный, с тяжелой челюстью и бычьей шеей, вполоборота ко мне. Второй — худой, с быстрыми цепкими глазами, которые так и бегали по сторонам.

Оба в черных рясах, оба расслабленные, с кружками в руках. На столе перед ними — остатки ужина: тарелки с мясом, хлеб, недопитая бутылка темного стекла. Пахло оттуда жареным луком и еще чем-то сытным.

На стене за ними висела большая схема, расчерченная цветными линиями — разветвленная сеть коридоров с номерами камер, выходами, лифтами и пометками. Я сразу увидел красную зону внизу.

— Гляди, — сказал тот, что подошел к окошку, и ткнул пальцем в стекло, оставляя жирный след. — Вот здесь мы. Видишь, перекресток, от него три луча. Ты откуда пришел?

— Оттуда, — я махнул рукой назад, неопределенно.

— А тебе какие камеры нужны?

Я глянул на таблички на кандалах трех оставшихся рабов.

— Сто восемьдесят девять, двести три и двести пять.

Он замолчал, всматриваясь в схему, водя пальцем по линиям, шевеля губами.

Третий, который стоял рядом со мной в коридоре, тоже подошел поближе, заглядывая через мое плечо в окно, пытаясь разглядеть, куда тыкает его напарник.

Идеально.

Расстояние до них — метр, от силы полтора. Все трое в пределах досягаемости. В сторожке — никого больше, только эти двое. Кнопка тревоги — на стене слева от входа, небольшая коробочка с мерцающим индикатором, но до нее еще дотянуться надо.

А я не дам им этого шанса.

Мировая аура ударила из меня одновременно в трех направлениях. Три жгута — два в головы тем, что в сторожке, и один жгут — в сердце тому, что стоял рядом. Секунда на все.

Я бил точно, калибруя удар под уровень защиты. Те, что в сторожке, даже вскинуть руки не успели — просто замерли, глядя в никуда, и оплыли на стол, роняя кружки. Жидкость разлилась по столешнице.

Тот, что рядом со мной, дернулся, открыл рот для крика, но из горла вырвался только сиплый хрип — сердце уже не качало кровь. Руки его дернулись, вцепились в рясу на груди, и он начал заваливаться вперед.

Я подхватил тела мировой аурой, стараясь скрывать ей ману, которую было необходимо примешивать к мировой ауре хотя бы по-минимуму для банального контроля, не давая им рухнуть с грохотом.

Плотные энергетические жгуты обмотались вокруг каждого, удерживая в воздухе, фиксируя, не позволяя удариться о пол или стены. Тела повисли в странных позах, как марионетки, у которых обрезали нитки.

Трое рабов за моей спиной даже не шелохнулись. Стояли как статуи, глядя пустыми глазами на то, как я манипулирую трупами.

— Ждите здесь, — бросил я им через плечо.

Открыл дверь сторожки и втащил внутрь того, что стоял снаружи, чтобы не привлекать слишком быстро внимание случайно проходящего по коридору человека. Кровь — ее почти не было, удары были чистыми, навылет, прожигающими ткани мгновенно. Но пара капель все же упала на пол у окна, темные, почти черные на сером камне — я стер мировой аурой. От капель остался только легкий пепел.

Кольцо-ключ на моем пальце подошло к замку ближайшей пустой камеры прямо напротив сторожки. Я открыл ее, заглянул внутрь. Пусто. Закинул туда все три тела одно на другое, закрыл дверь, проверил, что замок щелкнул.

В сторожке подошел к схеме, висящей на стене, большой, хотя и не слишком грамотно нарисованной.

Сложная сеть коридоров, действительно похожая на лабиринт, причем, если я правильно понял, сразу на трех уровнях. Но главное — здесь было отмечено то, что мне нужно.

Чуть сбоку от центра схемы, под толстой красной чертой, начиналась другая сеть, еще более сложная, помеченная уже красным цветом. Никаких подписей с объяснениями не было, но понять, что там внутри, было несложно.

Я усмехнулся, сорвал карту со стены, свернул, спрятал под рясу за пояс. Вышел из сторожки, плотно закрыл дверь.

Трое рабов стояли там же, где я их оставил — у стены, прижавшись друг к другу, с пустыми глазами.

— За мной, — сказал я и свернул в коридор, который на схеме вел к красной зоне.

До входа во внутреннюю часть я добрался без приключений.

Коридоры виляли, ветвились, уходили то вверх короткими пандусами, то вниз по пологим лестницам, но карта, которую я забрал из сторожки, работала безотказно. Я то и дело сверялся с ней, запоминал повороты, отмечал ориентиры.

Дважды на пути попадались служители в черных рясах — сначала один, неторопливо шедший с кружкой в руке, потом пара, о чем-то переговаривающихся вполголоса.

Оба раза они лишь скользили по мне равнодушными взглядами и проходили мимо. Я с тремя рабами за спиной выглядел органично: обычный конвоир ведет товар по камерам, ничего особенного.

Забавно было то, что никто не кланялся, не приветствовал меня традиционным для Церкви Чистоты жестом — сложенными на груди ладонями. Это при том, что все: и я, и они — носили рясы святителей.

Очевидно, Церковь осталась где-то наверху, в храме, где прихожане молятся и жертвуют деньги. А тут — просто банда в рясах, отрабатывающая хлеб. Значит, и мне можно не заморачиваться с этикетом.

Вход во внутреннюю зону я заметил издалека.

Коридор расширялся, переходя в небольшую площадь перед массивными металлическими воротами, врезанными прямо в каменную стену. Ворота были из темного металла, с усилительными артефактными вставками, от которых веяло маной даже на расстоянии.

Перед воротами — двое.

Оба в черных рясах, но рясы были распахнуты, открывая легкие комплекты артефактной брони. На поясах — короткие мечи и какие-то артефакты, назначение которых я не успел определить. Оба расслаблены, но готовность к жесткому ответу на любую агрессию чувствовалась без труда.

Золотые глаза, подаренные Маской после поглощения особого золота, работали безотказно. Я видел ауры, видел плотность маны, видел уровень — четко, как на визоре. Кульминация Предания. Оба.

Я мысленно прикинул расклад.

Моя физическая мощь после пилюли Векрана — Кризис Предания. Чистой силы тела достаточно, чтобы забить одного, даже двух, но не мгновенно и даже не быстро. А быстро — значит, без шума, без криков, без активации артефактов, которые могут привлечь внимание.

Если один успеет дернуться, нажать тревогу, активировать защиту — всё, конец. Сбегутся все, кто есть в этом крыле, и даже моя сила не поможет против толпы Преданий.

Я прошел мимо них, не сбавляя шага, просто как конвоир, ведущий рабов дальше по коридору. Поравнявшись, слегка кивнул, изображая вежливость:

— Здравия.

Один из стражей — коренастый, с тяжелой челюстью и ленивым прищуром — скользнул по мне взглядом, скользнул по троим мужикам за моей спиной и отвернулся к напарнику. Второй — худой, с длинными руками — даже не посмотрел, занятый какой-то возней с поясом.

Я прошел дальше, за угол, и остановился, прижавшись спиной к стене.

План созрел мгновенно.

Я оглядел троих своих подопечных. Мужики, крепкие, с широкими плечами и сильными руками. Они мне нужны были только для маскировки, но маскироваться сейчас было уже не нужно. А значит…

Я открыл ближайшую пустую камеру ключом-кольцом.

— Заходите. Сидеть тихо.

Они послушно зашли и сели на пол вдоль стены, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Я закрыл дверь, проверил замок.

Дальше по коридору, в соседних камерах, я видел другие номера. Заглянул в глазок одной — пусто, только койка и дыра в полу. Второй — пусто. Третьей…

В итоге я обошел почти двадцать камер и, наконец, «обзавелся» сопровождением, какому позавидовал бы любой мужчина.

Девушки. Четыре. Молодые, лет по двадцать — двадцать пять, не больше. Голые, как и все рабы, с деревянными табличками на цепях, привязанными к кандалам. Их тела… черт, их тела были в идеальной форме.

Кожа гладкая, с легким здоровым румянцем, мышцы рельефные, но без перебора, волосы блестят, ухоженные. Та самая стимулирующая еда, которой кормили меня, работала на них в полную силу.

Как остальные рабы, под эффектом седации они без каких-либо споров поднялись и вышли из своих камер, даже особо не взглянув на меня. Четыре обнаженных тела, четыре пары пустых глаз, четыре пары грудей, бедер, длинных ног. Идеальное психологическое оружие.

Я надвинул капюшон рясы поглубже, чтобы скрыть лицо, и повел их обратно, к воротам внутренней зоны.

Стражи увидели нас метров за двадцать. Их реакция была предсказуемой. На самом деле, если ты не был импотентом или геем, отреагировать как-то иначе было буквально невозможно.

Оба повернули головы. Оба уставились на девушек. Взгляды поползли по телам снизу вверх, задержались на грудях, на бедрах, на попках. Рты приоткрылись, зрачки расширились. Коренастый даже облизнулся непроизвольно.

Я подошел ближе, держась чуть сбоку, чтобы девушек было видно лучше, чтобы они занимали максимум обзора.

— Охренеть, — выдохнул коренастый, тот, что справа. — Это что за подарки? Я таких давно не видел.

— Товар, — ответил я коротко, чуть изменив голос, сделав его ниже и равнодушнее, как у человека, который уже устал от этой работы. — Купил один там себе. Велено проверить состояние перед отправкой.

— Проверить, значит? — худой усмехнулся, плотоядно облизнулся, сверкнув глазами. — Может, и нам можно будет их проверить, ты ведь не будешь против? А то смотреть только — это бесчеловечно!

— Не трогать, — бросил я ровно, но с нажимом. — Товар дорогой.

— Да ладно, — коренастый подошел ближе, встал рядом с напарником, загораживая проход к воротам. — Мы ж только глянем. Потрогаем самую малость. Никто не узнает, мы молчать умеем, и других молчать заставить знаем как.

— Отличный способ заставить молчать — занять чем-то рот, — хмыкнул худой, и они оба заржали, довольные шуткой.

Они стояли теперь в полуметре от девушек, пялясь на них во все глаза. Я — чуть сзади, в метре, капюшон надвинут почти на самые брови, лицо в глубокой тени. Девушки замерли, не реагируя на происходящее.

— Слышь, — коренастый толкнул второго локтем в бок. — Глянь, какие… Я б такую в личное пользование взял. Насовсем. Чтоб по дому помогала, ну и…

— Мечтай, — хмыкнул худой. — Такие тысяч по сто пятьдесят идут каждая, не меньше. Это ж Предания, считай, почти. С такими данными любой богатей захочет поиграть.

— Неплохо! — Коренастый присвистнул. — Но я бы, признаться, зарплату хотя бы за один месяц без труда поменял бы на денечек с кем-нибудь из этих, абсолютно послушных, совершенно не споря, если бы дали таким телом насладиться. Ты на ноги посмотри — отдельная песня.

— Ноги у всех одинаковые, — отмахнулся худой, но все же покосился на ноги. — А вот грудь… Эй, а ну повернись, красавица.

Он щелкнул пальцами перед лицом первой девушки. Та даже не моргнула.

— Обработанные — это, конечно, плюс, но есть и минусы, — философски заметил он.

— Это точно, — согласился худой и повернулся к напарнику, чтобы обсудить детали. — Слышь, а помнишь ту, из прошлой партии, которая орала на всю камеру? Вот где морока была…

Он заржал, довольный воспоминанием, и они оба уставились друг на друга, потеряв бдительность на секунду.

Идеально.

Я убрал руку с пояса, где лежал короткий клинок.

Расстояние — метра четыре до ближайшего. Теперь — главное, чтобы они не успели даже дернуться.

В тот момент, когда первый страж повернулся к напарнику, я рванул.

Тело, разогнанное до предела возможностей, сжало пространство в точку. Жмущие сапоги сдавили ступни и тут же лопнули, пальцы ног просто выдавило наружу даже сквозь плотную кожу. Расстояние в четыре метра исчезло за долю секунды. Мой кулак, усиленный мировой аурой, встретился с затылком первого стража.

Звук был глухим, влажным — я почувствовал, как кости черепа крошатся под ударом, как мозг вдавливается в переднюю стенку черепной коробки. Тело даже не дернулось — просто обмякло и начало падать, но я уже не смотрел на него.

Второй страж успел среагировать.

Его глаза расширились, зрачки сузились до точек. Рука вскинулась, пальцы сжались в кулак, и в тот же миг между нами материализовался щит. Почти в человеческий рост, матово-серый, с пульсирующими голубыми прожилками манных плетений.

Но я уже летел вперед.

Удар я наносил не в центр, не в самую прочную часть. Мой кулак вошел в верхнюю кромку щита. В тот же миг часть силы удара хлынула обратно, в руку — похоже, это было свойство артефакта — воззвращать некоторую долю урона атакующему.

Рукав рясы взорвался лоскутами черной ткани, обнажая предплечье. Кожа мгновенно покрылась багровыми кровоподтеками — капилляры лопнули от встречной волны, мышцы на секунду свело судорогой. Боль ожгла нервные окончания, но я не обратил на нее внимания.

При этом та часть отдачи, что ушла мимо моего кулака, должна была попасть в стену за моей спиной. Ударная волна, пусть ослабленная, но все еще достаточно плотная, чтобы если не сломать камень, то по крайней мере заставить его пойти трещинами. И этого точно будет достаточно, чтобы активировать сигнализацию.

Мировая аура выплеснулась из меня, вставая на пути ударной волны облаком невероятно плотной и густой энергии. Облако схлопнулось вокруг летящей энергии, обволокло ее, сжало и погасило.

Тем временем мой кулак продолжал двигаться вперед и щит не выдержал. Вернее, не выдержал Артефактор. От удара в верхнюю точку низ щита дернуло вперед, вернюю, соответственно, назад, и она с чудовищной силой обрушилась на голову стража.

Он даже не вскрикнул — просто захрипел, когда край металла рассек ему скальп, обнажая белую кость черепа. Кровь брызнула в стороны, заливая лицо, плечи, рясу.

Страж покачнулся, глаза закатились, ноги подогнулись, но он не упал. Стоял, глядя в одну точку, из рассеченной головы текла кровь, заливая грудь. Удар щитом вырубил его напрочь.

Второй удар я нанес коротко, без замаха — просто ткнул кулаком в висок, туда, где кость тоньше всего. Хруст — и страж завалился набок, дернулся раз, другой и затих.

Я выдохнул, замер на секунду, распространив мировую ауру, пытаясь понять, засекли ли детекторы маны наше столкновение. Я использовал только мировую ауру и физическую силу, но страж успел призвать щит, и мировой аурой он не владел.

Прошла секунда, вторая, пятая… ничего. Похоже, мне сыграло на руку то, что Предания в большинстве своем были уже достаточно опытны и умелы, чтобы не распылять ману в пространство, просто призывая артефакты. А какой-либо магии он применить не успел.

Четыре рабыни стояли там же, где я их оставил — ни одна не шелохнулась. Пустые глаза смотрели сквозь меня, на стену, в никуда. Их груди ровно вздымались, но в остальном они были как восковые фигуры.

— Ждите, — бросил я коротко и занялся телами.

Первым делом обшарил карманы обоих стражей. У каждого нашел по фигурному ключу — массивные, из темного металла, с замысловатой бородкой, явно под местные замки высокой секретности. Один ключ был чуть длиннее, с тремя зубцами, второй — короче, с двумя. Я сунул их за пазуху, под рясу, к схеме.

Потом подхватил тела мировой аурой. Два плотных жгута обмотались вокруг трупов, приподняли их над полом. Я потащил их к ближайшей пустой камере, открыл дверь кольцом-ключом, закинул оба тела внутрь, одно на другое. Закрыл дверь, проверил, что замок щелкнул.

Вернулся к воротам.

Глава 13

Там, где мы стояли, на сером каменном полу остались следы крови. Несколько темных пятен, уже начавших впитываться в пористую поверхность. Мировая аура послушно слизнула их, выжигая органику до пепла.

Рабынь я завел в другую камеру, за воротами никого обмануть с их помощью уже было бы нельзя.

— Сидеть тихо, — сказал им на всякий случай, хотя они и без того сидели как изваяния.

Закрыл дверь, проверил замок и направился к воротам внутреннего комплекса.

Ворота были массивными, из темного металла, с артефактными вставками по всему периметру. Две створки, сходящиеся посередине, с двумя замочными скважинами по бокам.

Я вставил первый ключ в левую скважину. Он вошел идеально, с мягким щелчком, провернулся на пол-оборота, и внутри двери лязгнул первый засов. Второй ключ — в правую. Та же картина — щелчок, пол-оборота, лязг.

Я повернул оба одновременно.

Механизм внутри двери загудел, защелкал, передаточные шестерни заскрежетали, но дверь не открылась. Я надавил плечом — бесполезно. Металл даже не дрогнул, будто залитый в стену монолит.

Присмотревшись, я заметил в центре двери, на уровне груди, было еще одно отверстие. Небольшое, прикрытое тонкой металлической пластиной под цвет основного металла. Я отогнул пластину пальцем — под ней пряталась замочная скважина. Третья. Чуть меньше боковых, с более сложным профилем.

— Черт, — выдохнул я, разглядывая эту неожиданную преграду.

Личный ключ. Тот, что есть только у тех, кто имеет допуск к внутренней зоне. У стражей при входе таких не было — я проверил их карманы, обыскал до нитки. Значит, третий ключ где-то внутри, у кого-то из старших. Без него — никуда.

Я оглянулся. Коридор пуст, тишина, только далекий гул механизмов где-то в глубине комплекса. Времени искать третий ключ у меня не было — аукцион шел, рабов распродавали, и каждый час приближал момент, когда охрана хватится пропавших, когда вскроется убийство конвоира, когда начнутся поиски.

Я изучил ворота мировой аурой еще раз и заметил, что, когда я повернул два ключа, из них схлынула энергия. Те плетения, которые держали дверь намертво, блокируя любые попытки механического взлома, погасли. Теперь дверь держалась только на механическом замке — на этом третьем, личном ключе.

Я подошел вплотную, вглядываясь в скважину. Мировая аура осторожно потянулась внутрь, тонкими щупальцами прощупывая механизм. Металл, пружины, штифты… сложная система, не вскрыть простой отмычкой.

Но тут я почувствовал это.

Слабый, едва уловимый звон. Аура ценности. Исходила она изнутри замка, из самой его сердцевины. Какая-то деталь — может, ось, может, центральный штифт — была сделана из редкого материала. Дорогого. Настолько дорогого, что Маска откликнулась на него даже через сантиметры стали.

Я усмехнулся.

Если Маска хочет жрать — пусть жрет. Не в первый раз она вытаскивает меня из безвыходных ситуаций ценой редких материалов.

Я прижал ладонь к замку. Кожа коснулась холодного металла, но контакт был не прямым — слишком толстый слой стали отделял меня от цели. Пришлось прижаться плотнее, растопырить пальцы, увеличивая площадь соприкосновения.

— Мое! — прошептал я, отдавая приказ.

Золотой узор на груди полыхнул жаром — даже сквозь броню и рясу я почувствовал этот жар. Энергия потекла из меня в замок, впитываясь в металл, просачиваясь сквозь него к той самой детали. Процесс пошел, но медленно — Маска тянула ценность сквозь преграду, и это требовало времени.

Секунда.

Пять.

Десять.

Я стоял, прижав руку к двери, и ждал оклика. Каждую секунду ожидал услышать шаги за спиной, голос стража, вой тревоги. В спину будто дышали — хотя там, в пустом коридоре, никого не было.

Двадцать секунд.

Тридцать.

Сорок.

Лоб покрылся испариной. Рука, прижатая к металлу, начала неметь от напряжения. Я чувствовал, как Маска высасывает из меня силы, компенсируя недостаток прямого контакта. Не фатально, но ощутимо — будто из вены по капле тянут кровь.

Пятьдесят.

Шестьдесят.

Замок под ладонью дрогнул.

Не внешне — внутренне. Я почувствовал это каждой клеткой: как та деталь, что звенела аурой ценности, просто… исчезла. Растворилась в энергии Маски, став частью меня. Металл вокруг нее на секунду нагрелся, потом остыл, и в механизме образовалась пустота.

Я убрал руку, чувствуя легкое головокружение. Замок выглядел точно так же, как минуту назад — ни царапины, ни изменения, ни следа вмешательства. Но теперь я протянул палец, вставил в скважину просто ноготь и повернул.

И замок поддался.

Механизм щелкнул внутри — сухо, отчетливо — и дверь приоткрылась на ширину пальца. Я рванул створку на себя, проскользнул внутрь и тут же, не мешкая, захлопнул дверь за собой.

Мировая аура метнулась обратно, к двери, просочилась сквозь металл к тем двум скважинам, где все еще торчали ключи стражей. Я провернул их в обратную сторону и за секунду до того, как снова активировалась блокировка, просто разломал ключи на части прямо внутри замков.

Больше никто не сможет ими воспользоваться. И даже несмотря на то, что центральный замок стал бесполезен, блокировка всей системы не позволит войти внутрь никому. Разве что ломать ворота.

Я развернулся лицом к проходу, уходящему в темноту внутренней части комплекса.

В груди шевельнулось знакомое чувство — смесь адреналина и холодного расчета. Осталось совсем чуть-чуть. Найти хранилище, вычистить его, свалить. Звучит просто. На деле — здесь, за этими стенами, меня ждет охрана, ловушки и, возможно, сам Желар с компанией.

Я закрыл глаза.

Слух — вот что сейчас важнее зрения. Я отключил визуальные образы, сосредоточился на звуках. Собственное дыхание — ровное, контролируемое. Пульс — чуть выше нормы, но в пределах. Дальше — гул вентиляции, низкий, на грани слышимости, идущий откуда-то сверху.

Капающая вода — ритмичная, раз, два, три, пауза, раз, два, три — похоже на конденсат где-то в трубах. Шаги — далеко, едва уловимые, может, патруль, может, просто служитель идет по делам.

И звон.

Слабый, но совершенно отчетливый. Звон ценностей. Он доносился откуда-то из глубины комплекса. Не было сомнений, что, когда я доберусь до источника звука, то найду и местную сокровищницу.

Я открыл глаза и двинулся на звук.

Внутренняя часть оказалась именно такой, как описывал служитель в сторожке — лабиринт.

Коридоры разбегались в стороны, уходили вверх по коротким лестницам и вниз по пологим пандусам без всякой видимой логики. Лестницы вели на площадки, которые заканчивались тупиками. Ответвления сворачивали под прямым углом, потом еще раз, и еще, и еще, создавая запутанную сеть, в которой любой чужак заблудился бы за пять минут.

Если бы не звон, я бы заплутал здесь быстро. Но звон вел меня, как путеводная нить.

По сторонам тянулись двери.

Такие же, как снаружи, металлические, с глазками на уровне головы и номерами, выбитыми в металле. Я заглядывал в некоторые, когда проходил мимо — приникал глазом к холодному стеклу, впуская в себя картинку.

Внутри — люди.

Голые, в кандалах. Они сидели на койках, скорчившись в углах, лежали на полу, уставившись в потолок. Глаза у всех были пустые, они тоже явно были под седацией. Никто не кричал, не звал на помощь, не бил в двери.

Но их было мало. Камера здесь, камера там. Я насчитал всего пять обитаемых на протяжении сотни метров.

Похоже, это были особо ценные рабы. Элитный товар. Те, кого готовят для самых богатых покупателей, для самых извращенных заказчиков.

Кольцо-ключ, которое я забрал у первого служителя, к местным дверям не подходило. Я проверил — приложил к замку пары камер, подержал, подождал реакции. Ноль. Что же, не очень-то и хотелось.

Звон вел меня дальше.

Я шел по лабиринту, сворачивал, поднимался по лестницам, спускался по пандусам, и с каждым шагом звон становился громче, отчетливее, навязчивее.

И наконец — ворота.

Они были массивными — выше меня раза в два, шириной метра четыре, не меньше. Створки из толстого металла, куда более мощные и надежные, чем те, что были на входе во даже на вид.с артефактными вставками, от которых веяло маной даже на расстоянии. Плетения оплетали каждую створку плотной сетью, уходили в стены и потолок, создавая единый защитный контур.

Перед воротами стояли двое.

Служители в черных рясах, с оружием на поясах. Рясы распахнуты, открывая тяжелые комплекты артефактной брони — не легкие, как у конвоиров, а настоящие боевые доспехи, с наплечниками, нагрудниками, усиленными наручами. Оба напряжены, оба внимательно смотрят по сторонам, сканируя коридор, прислушиваясь к каждому шороху.

Я замер за углом, не высовываясь, сканируя пространство мировой аурой. Аккуратно оценил их силу. Развязка Предания. Оба.

Мысленно выругался. С двумя Кульминациями я справился у входа, используя фактор внезапности и девушек как отвлекающий маневр. Но тут было двое Развязок, в полном обмундировании, бдительных и готовых ко всему. Я ни за что не сумею справиться с ними прежде, чем они поднимут тревогу, и вообще не факт, что сумею в принципе.

Прямой бой отпадает. Нужно что-то другое.

Я уже начал прикидывать варианты — может, обойти по вентиляции, может, найти другой вход, может, подождать смены караула — когда один из стражников резко повернул голову в мою сторону.

Он что-то услышал.

Я затаил дыхание, вжался в стену, скрывая присутствие. Мировая аура плотным коконом обволокла тело, гася любые энергетические излучения, не пропуская ни капли маны наружу.

Стражник вслушивался. Секунда. Две. Три. Четыре. Пять.

Потом пожал плечами, повернулся к напарнику и что-то сказал про паранойю. Напарник ответил коротко, и они оба рассмеялись.

Я выдохнул.

Лоб покрылся холодным потом, хотя в коридоре было не жарко. Слишком близко. Если бы я сделал еще шаг…

Я осторожно отступил от угла, уходя обратно в лабиринт коридоров. Пятился, готовый в любой момент рвануть вперед или назад. Метр. Два. Пять.

Повернулся и быстро, но бесшумно пошел прочь.

Ворота я запомнил — их расположение, расстояние до ближайших развилок, ориентиры. Теперь — изучать остальное.

Метр за метром, поворот за поворотом. Благо, память у меня была отличной и, имея два ориентира: вход и хранилище, сохранять понимание того, где нахожусь, было несложно.

И минут через десять я вышел к еще одним воротам.

Меньше, чем те, первые, но тоже массивные. Перед ними — снова двое. Те же черные рясы, та же напряженная стойка, те же короткие мечи на поясах. Но тут были Кризисы.

Я замер за углом, прислушиваясь.

Слабый звон ценности исходил из-за ворот. Гораздо слабее, чем от главного хранилища. Я прикинул варианты.

Либо второе хранилище — поменьше, запасное, для текущих расходов. Либо склад чего-то ценного, но не настолько. Артефактные пушки, например, или боеприпасы к ним. Они стоили бешеных денег — миллионы за штуку, — но скорее из-за размеров, а Маска больше ценила качество.

Значит, это не главная цель. Но мимо проходить тоже не стоило — вдруг там найдется что-то полезное.

Я уже начал продумывать, как подобраться к стражам, когда по коридору позади меня прошла волна.

Аура. Мощная, плотная, давящая. Эпилог Предания. Я замер, не дыша.

Шаги. Тяжелые, уверенные, неспешные. Кто-то шел прямо по коридору, которым я только что прошел. Подошвы с металлическими набойками цокали по камню в ровном ритме.

Я скользнул в боковое ответвление — узкий проход, уходящий куда-то в темноту. Вжался в стену, стараясь стать частью камня. Мировая аура рисовала приближающуюся фигуру.

Мужчина. Высокий, широкоплечий, с массивной грудной клеткой. Эпилог Предания — это я уже определил по плотности энергии, по тому, как она давила на пространство. Лица я не видел — пока не умел пользоваться мировой аурой настолько тонко, но на автомате запомнил походку, осанку, манеру держать голову чуть повернутой вправо.

Он прошел мимо моего ответвления, даже не повернув головы. Не ускорил шаг, не замедлил, не проявил никаких признаков беспокойства. Просто шел по своим делам.

Я выдохнул одними губами — беззвучно, стараясь не шевелить грудной клеткой. Неизвестный направлялся прямо к тем воротам, которые я только что осматривал.

Метров за двадцать до них стражи его заметили. Я видел, как они подобрались — выпрямились, расправили плечи, руки опустили по швам. Когда он подошел ближе, метров на пять, оба синхронно поклонились. Глубоко, уважительно, с оттенком страха.

— Господин, — произнес один, даже не поднимая глаз. Голос дрогнул чуть-чуть, на грани слышимости.

Неизвестный не ответил. Даже не кивнул. Просто поднял правую руку и показал им что-то, зажатое в пальцах.

С такого расстояния я не видел, что именно. Опять же, недостаточная точность передачи форм. Но догадаться, что там было, было не так сложно.

Стражники закивали — быстро, часто, как китайские болванчики. Один из них, тот, что слева, достал свой ключ — массивный, с замысловатой бородкой, — вставил в левую скважину, повернул. Механизм щелкнул. Второй, справа, повторил то же самое со своим ключом.

Неизвестный подошел вплотную к воротам, вставил свой ключ (естественно, это был он) в центральную скважину — точно такую же, как на тех воротах, которые я взломал у входа. Повернул.

Металл внутри лязгнул, загудел. Ворота приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного человека. Неизвестный скользнул внутрь, даже не обернувшись.

Ворота закрылись за ним с тем же лязгом. Стражи выдохнули одновременно. Я видел, как у того, что слева, опустились плечи, как он вытер пот со лба рукавом рясы. Второй просто стоял, глядя на закрытые ворота, и мелко тряс головой.

— Нервы мне эти проверки конечно… — пробормотал один, тот, что вытирал пот. — Каждый раз как на иголках.

— А ты думал, — ответил второй, не поворачивая головы.

— Да знаю я, знаю… — Первый вздохнул и снова встал ровно.

Я стоял в темноте бокового коридора, прижавшись спиной к стене и считал удары пульса, стараясь дышать ровно и бесшумно.

Минута. Две. Три. Тишина. На четвертой минуте ворота лязгнули.

Металл загудел, створки снова разошлись ровно настолько, чтобы пропустить человека. Неизвестный вышел наружу — такой же спокойный и невозмутимый, как вошел. Руки в карманах, поза расслабленная, по сторонам даже не думает посмотреть.

Стражники снова вытянулись по струнке, синхронно поклонились.

— Все в порядке, господин? — осторожно спросил один, тот, что слева.

Неизвестный, пошедший прочь от ворот, остановился на несколько секунд, но так ничего и не сказал. Направился обратно по коридору, прямо в мою сторону.

Я сжался, вдавливаясь в стену. Мировая аура плотным коконом обволокла тело, скрывая любые энергетические колебания.

Шаги приближались, потом начали удаляться. Он прошел мимо, уверенный в своей безопасности. Я выждал еще минуту, считая про себя до шестидесяти, и осторожно двинулся следом.

Держался на пределе чувствительности мировой ауры, скрываясь за поворотами. Она рисовала его фигуру даже через стены — силуэт, направление движения, скорость. Он шел не спеша, явно зная дорогу наизусть. Никакой настороженности — просто прогулка по знакомому маршруту.

Через пару минут он свернул в другой коридор и остановился у очередных ворот.

Эти были меньше предыдущих, без охраны. Обычная дверь, усиленная металлом, с артефактной блокировкой средней сложности. Никакого звона ценностей изнутри — значит, не хранилище. Может, кабинет, может, склад документации, может, комната отдыха для персонала.

Неизвестный подошел, достал из внутреннего кармана тот же ключ. Вставил в замок. Дверь щелкнула, открываясь. Он скользнул внутрь.

Я замер за углом, считая секунды. Пять минут. Десять. Пятнадцать.

В коридоре тихо. Где-то далеко прошли шаги — патруль? — и стихли.

Дверь открылась. Неизвестный вышел, тщательно запер замок, двинулся дальше.

Я усмехнулся про себя. Проверяющий. Точно. Кто-то с высшим допуском, делающий обход внутренней зоны. Проверяет хранилища, склады, может, лаборатории. Фиксирует наличие ценностей, состояние охраны, работу систем. Идет по маршруту, как по расписанию.

И, судя по направлению, следующим пунктом было главное хранилище. Я двинулся за ним, держась в тени, и в голову полезли мысли.

На ум пришла мысль, преследовавшая меня с самых Руин Маски Золотого Демона. Слишком хорошо все складывалось.

Проникновение на аукцион прошло гладко, будто по маслу. Замену служителя никто не заметил. Вход во внутреннюю зону открылся даже без главного ключа. А теперь еще и этот проверяющий, который ведет меня прямо к цели, как экскурсовод по музею.

Слишком хорошо.

Я вспомнил о пружине неудач. О том, как в прошлом за полосой везения всегда следовал удар — иногда слабый, иногда сокрушительный. Судьбу не обмануть.

Я почти остановился, раздумывая, не повернуть ли назад. Не переоценить ли риски. Может, стоит залечь на дно, переждать, попробовать другой подход?

Но тут же отбросил эту мысль.

Если судьба дает мне удачу, а потом готовит неудачу — значит, так и случится. Я не могу это изменить. Не могу отказаться от удачи в надежде, что неудача пройдет мимо. Так не работало.

В моих силах было только одно: стать настолько сильным, чтобы встретить эту неудачу во всеоружии. Забрать из хранилища столько, сколько смогу. Увеличить свою мощь. И тогда, когда пружина разожмется, у меня будет шанс выжить.

К тому же… я уже забрался слишком далеко.

Трупы служителей в камерах. Сломанные замки. Исчезнувшие рабы. Если меня поймают сейчас, то не отпустят. Даже не будут пытать, а просто убьют, как лишнюю проблему. Слишком много знаю, слишком много видел.

Единственный шанс на спасение — войти в хранилище.

Любыми средствами.

Глава 14

Я смотрел, как неизвестный приближается к главным воротам.

Стражи у входа увидели его издалека. При виде проверяющего они вытянулись по струнке, поклонились синхронно, как по команде.

— Господин, — выдохнули оба почти одновременно.

Неизвестный даже не взглянул на них. Подошел вплотную к воротам, достал из внутреннего кармана ключ и поднял его на уровень глаз, демонстрируя стражам.

Те закивали, уже привычно. Один полез за своим ключом, второй — за своим. Лязгнули замки с обеих сторон. Механизмы внутри ворот загудели, сбрасывая блокировку. Проверяющий шагнул к центральной скважине, вставил ключ.

В этот момент я рванул.

Все мышцы, вся мана, вся мировая аура, которую я копил последние минуты, вложились в один короткий рывок. Ноги оттолкнулись от камня с такой силой, что разорванные уже сапоги сдались окончательно, порвавшись и оставив на моих ногах только вернюю половину.

Расстояние до ворот — метров двадцать. Я преодолел его за долю секунды, быстрее, чем стражи успели моргнуть. Воздух передо мной сгустился, уплотнился, но я просто пробил его телом.

Проверяющий как раз поворачивал ключ. Его рука уже довернула механизм, створки начали расходиться.

Я налетел на него со спины, вкладывая в удар всю массу тела и кинетику разгона. Он не ожидал — даже его реакция Эпилога Предания не сработала мгновенно. Мы влетели в приоткрывшиеся ворота кубарем, я сверху, он снизу. Плечо встретилось с его лопатками.

Ворота за нами начали закрываться — судя по всему, автоматика сработала на возврат, почувствовав, что створки не разошлись до конца.

Я не стал надеяться на автоматику.

Мировая аура выплеснулась назад, к замкам. Два жгута впились в ключи стражей, все еще торчащие в боковых скважинах. Я рванул их на себя, выдернул из гнезд и сжал энергетическими тисками.

Металл взвизгнул, хрустнул, сломался. Обломки ключей — искореженные, бесполезные — посыпались на пол с той стороны ворот. Потом я толкнул створки, добавляя силы рук к энергии.

Ворота захлопнулись с гулким лязгом, от которого загудели стены.

Я не стал ждать, пока проверяющий придет в себя. Перекатился, вскочил на ноги и сразу атаковал — кулак, усиленный маной и мировой аурой, летел ему прямо в лицо, целя в переносицу.

Он защитился.

Нагрудник материализовался на теле мгновенно — изящный, серебристый, с голубыми прожилками артефактных плетений. Мой удар пришелся в центр груди, и сила отдачи едва не вывихнула мне руку — плечо пронзило болью, пальцы на секунду онемели.

Проверяющий отлетел на несколько метров, кувыркнулся в воздухе, группируясь, и приземлился на ноги в трех метрах от меня, развернувшись лицом.

Я наконец увидел его.

Молодой. Лет тридцать, не больше. Пепельные волосы, коротко стриженные, ярко-голубые глаза, которые сейчас смотрели на меня с интересом, будто на редкую зверушку. Дорогой костюм — темно-синий, с золотым шитьем по воротнику и манжетам, явно не принадлежащий кому-то из церковной братии.

Я никогда не видел этого человека раньше. Но описание, которое я видел, пока работал на Шераба в последние месяцы, всплыло в памяти мгновенно.

Пепельные волосы. Голубые глаза. Возраст. Эпилог Предания. Сомнений быть не могло. Это был сын Невона Синего — Третьего Глаза синдиката.

Невон Младший Серый.

Его отец активно поддерживал радикалов Церкви Чистоты. И, похоже, ему Желар как бы в благодарность дал важную позицию на аукционе — ревизора, проверяющего, обязательно имеющего долю в бизнесе чисто по сути своей работы. Чтобы задобрить его отца, чтобы показать, что сотрудничество с Церковью выгодно, что оно приносит дивиденды.

Я ожидал чего угодно — гнева, страха, попытки позвать на помощь, активации всех артефактов сразу.

Невон Младший улыбнулся.

Широко, открыто, будто мы старые друзья, встретившиеся в уютном баре после долгой разлуки. И рассмеялся — звонко, с явным удовольствием, запрокинув голову.

— Ну надо же, — сказал он, отряхивая костюм от несуществующей пыли. — Неужели кому-то пришло в голову ограбить дядю Желара? Отлично! А то я уже начал скучать!

Я не ответил Младшему.

Вместо этого я сделал то, что делал всегда в критической ситуации — использовал паузу, чтобы осмотреться. Секунда затишья, пока Невон наслаждался моментом, могла стоить мне жизни, но могла и подарить шанс.

Хранилище оказалось именно таким, как я надеялся. И даже лучше.

Огромный зал, уходящий вглубь метров на сто, с высокими потолками, укрепленными металлическими арками. Воздух здесь был сухой, с легким металлическим привкусом — от тысяч артефактов, сложенных на стеллажах. Мана висела в атмосфере плотным туманом, и каждый вдох насыщал энергией.

Вдоль стен тянулись стеллажи, доверху забитые всем, что только можно представить. Я скользнул по ним взглядом, но видел больше мировой аурой, чем глазами.

Ящики с пурпуром стояли штабелями от пола до потолка. Я насчитал не меньше сотни таких штабелей. Миллиарды, просто миллиарды.

Рядом — драгоценные камни в специальных контейнерах из прозрачного материала, чтобы видеть товар не открывая. Алмазы, рубины, сапфиры, изумруды — всех цветов и размеров. Некоторые контейнеры были с магической подсветкой снизу, и камни в них горели изнутри, переливаясь, бросая цветные блики на соседние стеллажи.

Дальше — стеллажи с артефактами. Оружие, доспехи, амулеты, кольца, браслеты, шлемы и диадемы. Уровни от Сказания до Эпоса. Я видел мечи, источающие мистическое свечение, щиты с замысловатыми узорами, посохи, инкрустированные самоцветами, с навершиями в виде звериных голов, доспехи полных комплектов, надетые на манекенах, которые выглядели как рыцари на страже.

Предметы искусства — картины в тяжелых рамах, скульптуры из бронзы и мрамора, древние реликвии, покрытые патиной веков. Для обычного коллекционера это было целое состояние, собрание жизни. Для меня — просто еще один источник энергии, если повезет найти среди них что-то действительно древнее.

Более того, среди древностей и антиквариата я заметил и еще кое-что, от чего у меня все сдавило в груди в предскушении. Три маленьких кусочка металла. Особое золото.

То самое, которое дало мне золотые глаза, способные видеть ауру ценности. Которое наделило меня слухом, позволяющим слышать через стены. Которое Маска жаждала больше, чем любые артефакты.

Три куска. Каждый размером с палец. Они светились в моем восприятии ярче всего остального в этом зале, вместе взятого. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разгорается голод — уже не мой, а Маски. Она хотела это золото. Прямо сейчас. Она требовала, чтобы я бросился к постаменту, разбил колпак, схватил их.

Я заставил себя отвести взгляд. Сначала — Невон. Потом — золото.

Я прикинул стоимость содержимого. Минимум пятьдесят миллиардов пурпура, а скорее — под сотню, если считать уникальные артефакты и реликвии. Для обычного человека — сумма, которую невозможно потратить за всю жизнь.

Мне некоторые из этих предметов дадут энергетический эквивалент, многократно превышающий их номинальную стоимость, так что технически в этом хранилище для меня было куда больше. Вот только я был уверен, что на этом ничего не закончится и даже этого добра мне хватит лишь на один прием.

Правда, после него, если я смогу все это поглотить, моя мощь взлетит до небес.

Если смогу.

Невон стоял напротив, поигрывая материализованным из воздуха копьем.

Сейчас я видел у него только два артефакта, но, раз он был на Эпилоге, значит всего у него было семь. При этом все они, если он правильно и грамотно развивался, в чем я не сомневался, с учетом того, кто его отец, должны были складываться в гармоничный и усиливающий сам себя комплект.

У меня — физическая мощь Кризиса Предания, мировая аура, пара артефактов Хроники, отнятых у служителя, и три моих собственных артефакта, что были всегда при мне, из которых один тоже находился на уровне Хроники. Шансы на победу…

Нулевые.

Невон атаковал.

Копье выстрелило вперед быстрее, чем я успел среагировать. Только рефлексы, отточенные годами боев, и мировая аура спасли меня от немедленной смерти.

«Сказание о Марионе» встало стеной.

Щит материализовался передо мной — прозрачный, переливающийся золотом, связанный тонкими энергетическими нитями с каждым бойцом моего батальона, где бы они ни находились.

Удар копья пришелся в центр щита, и я почувствовал, как часть силы ушла по связям к моим людям — разделилась на сотни частей, растворилась в их жизненной энергии.

Часть. Не вся.

Остаток удара я принял на себя. Тело содрогнулось от плеча до пяток, ноги проехались по каменному полу на несколько метров, оставляя борозды в пыли. В ушах зазвенело, перед глазами на секунду потемнело.

Невон даже не запыхался. Стоял, перекинув копье в левую руку, и разглядывал меня с любопытством.

— Симпатичный артефактик, — заметил он, поигрывая оружием. — Перераспределение урона, да? Хорошая штука. Я о таком слышал, но вижу впервые.

Я не ответил. Следил за его движениями, за микросмещениями корпуса, за взглядом. Ждал следующей атаки.

— Молчишь? — Невон усмехнулся. — Правильно. Зачем врагу информацию давать? Я б тоже молчал, если бы это могло мне чем-то помочь. Но это не поможет.

Он сделал шаг в сторону, и я развернулся, держа его в центре поля зрения.

— Вопрос в другом, — продолжил он, будто мы вели светскую беседу. — Надолго ли тебя хватит? Сколько людей подключено к этому щиту? Насколько они сильны? Они выдержат? Или ты кончишься быстрее?

Он был прав. Я чувствовал это. Каждый удар забирал часть сил у моих людей, и я знал, что где-то там бойцы «Желтого Дракона» сейчас падали на колени от внезапного истощения.

— Но даже не в этом дело, — Невон сделал еще шаг. — Ты, главное, смотри.

И тут он исчез.

Просто растворился в воздухе, будто его и не было. Ни звука, ни движения, ни колебания маны. Один миг — он стоял напротив, другой миг — пустота.

Я выпустил мировую ауру на максимум, вкладывая в нее всю концентрацию, все силы.

Вот он.

Справа, смещается влево, заходит за спину. Я видел его, но не глазами — только энергией, и эта картинка была размытой, неточной. Как силуэт в густом тумане, как отражение в мутной воде.

Копье ударило в плечо.

Я даже не успел повернуться — просто почувствовал, как острие входит в мышцу выше лопатки, пробивает кожу, разрывает связки, скользит между костей. Холод стали, жар боли, и вместе с болью пришло другое ощущение — жжение, вытягивание, пустота.

Моя жизненная сила утекала в копье.

Я рванул в сторону, вырывая острие из раны, и развернулся, выставляя «Сказание» перед собой. Кровь текла по руке, заливала бок, капала на каменный пол, но не это было страшно. Страшно было то, что я чувствовал, как слабею. Как силы уходят из тела вместе с кровью и жизнью.

Невон снова стал видимым, метрах в пяти от меня. Улыбался, глядя на копье, на котором еще дымилась моя кровь, впитываясь в артефакт.

— Хороший удар, — сказал он, любуясь оружием. — Еще пара таких — и ты мой.

Я сжал зубы, чувствуя, как кровь продолжает течь по спине. Рана пульсировала болью, но я не обращал внимания. Думал.

Долго я не продержусь. Еще два-три таких удара — и упаду. Надо что-то менять. Срочно.

Взгляд упал на стеллажи с артефактами. На штабеля пурпура. На постамент с золотом.

Там, в этом богатстве, был мой шанс. Если я успею.

Я активировал браслеты.

«Хроника завершения кровавой войны» вспыхнули тусклым багровым светом, и по телу разлилось тепло. Рана на плече начала стягиваться — медленно, слишком медленно, ткани сращивались с противным зудом, но кровь хотя бы перестала хлестать ручьем, перейдя на сочащееся выделение.

Одновременно с исцелением браслеты ударили по артефактам Невона.

Я почувствовал, как мана внутри них на миг дрогнула — копье на секунду потускнело, голубые прожилки на нагруднике потеряли яркость, став серыми. Но эффект оказался минимальным, его хватило буквально на секунду.

Слишком большая разница в уровне, слишком большая разница в нас самих. Но этой секунды хватило.

Я рванул с места, уходя с линии атаки. Ноги оттолкнулись от каменного пола с такой силой, что треснула плита подо мной. Невон что-то крикнул вслед — я слышал обрывки фразы, но не разбирал слов. Глаза лихорадочно сканировали пространство, мировая аура рисовала карту хранилища, отмечая цели.

Сначала — оружие.

Ближайшая стойка с мечами — метрах в пятнадцати, за штабелями пурпура и стеллажом с драгоценными камнями. Я рванул к ней, перепрыгивая через ящики, сбивая плечом контейнеры с самоцветами. Алмазы и рубины посыпались под ноги, застучали по камню, но я не обращал внимания.

Невон бросился следом — я слышал его шаги, чувствовал спиной приближение смерти, холод копья, нацеленного между лопаток.

Стойка. Мечи — десятки клинков разного калибра, развешанных на крюках, вставленных в подставки. Сабель нет, только прямые мечи, широкие и узкие, длинные и короткие. Я схватил первый попавшийся — полуторный, с удобной гардой, потяжелее, с лезвием, чуть синеватым от вплавленных кристаллов.

Мана и мировая аура влились в клинок. Я развернулся, выставляя перед собой «Сказание о Марионе». Невон приближался, но, заметив, что я его жду, замедлился. Он шел спокойно, поигрывая копьем, перекидывая его из руки в руку, и на его лице читалось предвкушение — охотник, загнавший дичь в угол.

И, собственно, он был прав. Сейчас, всего двумя артефактами он меня чуть не убил. Если он включит все семь, у меня не останется шансов. Ни «Сказание», ни меч, ни браслеты не спасут. Эпилог Предания с полным комплектом личных артефактов — это уровень, с которым я не могу тягаться в прямом бою.

Единственный способ выжить — стать сильнее прямо сейчас.

Варианта два.

Пробуждение Маски. Для этого нужно скормить ей ценности — тонны ценностей. Пурпур, камни, артефакты, реликвии. В хранилище этого добра хватит на десять жизней. Но процесс не быстрый. Маске нужно время, чтобы переварить, преобразовать энергию, вернуть мне силы. Невон не даст мне и минуты.

Либо увеличение доли мировой ауры в мане. Это повысит мощь напрямую, без посредников. Чем выше процент, тем плотнее мана, тем сильнее каждый удар, тем быстрее реакции. Но для этого нужна, собственно, мировая аура.

Я раскинул восприятие на всё хранилище.

Мировая аура откликнулась мгновенно. Однако крупных ее источников было всего два: золотой шлем с крылышками на манекене в другом конце зала, а также…

Кейс.

Точно такой же, как тот, что вез Луко. Только раза в три больше. Прямоугольный, из темного металла, с замками по углам. Он стоял на отдельном стеллаже метрах в двадцати от меня, за рядами стеллажей с оружием.

Я рванул туда, даже не думая.

Стеллажи с артефактами летели в стороны, ящики с пурпуром разлетались под ногами, рассыпая слитки по полу. Я бежал, не разбирая дороги, снося всё на пути, вкладывая в каждый шаг всю ману, всю мировую ауру, все силы, какие были.

Сзади раздался крик Невона — он бросился следом, поняв, что я что-то задумал. Я слышал его проклятия, слышал, как активируются его артефакты — один за другим.

Пятнадцать метров. Десять. Семь.

Я чувствовал его за спиной — копье уже заносилось для удара, воздух позади уплотнялся от летящего острия.

Пять. Два. Один…

Рука коснулась кейса. Холодный металл, тяжесть, вибрация артефактных замков. В тот же миг копье вонзилось мне в спину.

Я успел влить максимум маны в «Сказание». Щит вспыхнул ослепительно ярко, принимая удар на себя, концентрируя защиту в одной точке. Энергия хлынула по связям к моим людям — сотни бойцов «Желтого Дракона» сейчас схватились за грудь.

Но Невон вложил в эту атаку всё — я чувствовал, как его мана, плотная, тяжелая, усиленная артефактами, продавливает мою защиту.

Барьер лопнул за секунду, разлетаясь золотыми брызгами, и острие копья рванулось вперед, прямо между лопаток, целя в позвоночник.

Я уже уводил корпус в сторону — рефлексы, отточенные годами, сработали раньше, чем мозг осознал опасность. Но недостаточно быстро. Однако мой меч хитрым финтом за спину уже встал на пути копья.

Копье ударило в подставленный плашмя клинок.

Металл взвизгнул, острие скользнуло по стали, высекая искры, меняя направление. Вместо того чтобы войти в позвоночник и разорвать спинной мозг, оно вошло справа, под лопатку, скользнуло между ребер, прорубая мышцы, и вонзилось в легкое.

Боль вспыхнула адским пламенем. Воздух выбило из груди, перед глазами поплыли красные круги, в ушах зазвенело. Я почувствовал, как легкое наполняется кровью, как каждый вдох становится пыткой.

Но кейс был в моей руке.

Я оттолкнулся от пола, используя импульс от удара копьем, и отлетел прочь, кувыркаясь в воздухе.

Кровь из пробитого легкого заливала горло, я кашлянул, выплевывая красный сгусток, но рук не разжал. Кейс в моей левой руке — тяжелый, холодный, пульсирующий той самой энергией, ради которой я сюда полез.

Я рванул кейс обеими руками. Пластик и металл треснули, разошлись, как бумага. Содержимое брызнуло наружу — сотни пластинок, тех самых, с мировой аурой, переливающимся потоком устремились от меня прочь.

Я не стал их ловить. Сначала нужно было избавиться от преследования Невона, хотя бы на несколько секунд. Броня служителя — легкий комплект уровня Хроники, нагрудник, наплечники, наручи — все еще была на мне.

Мировая аура ударила по ней импульсом. Плетения брони взвыли, засветились ослепительно белым, не выдержали и рванули.

Взрыв получился знатный. Ударная волна хлестнула во все стороны, сметая стеллажи, разнося ящики с пурпуром, подбрасывая в воздух артефакты. Металл визжал, дерево трещало, камни сыпались градом. В воздухе закружилась пыль, перемешанная с осколками и искрами.

Я успел прикрыть содержимое кейса — пластинки — своей мировой аурой, создав вокруг них защитный кокон. Они уцелели, продолжая падать сквозь этот хаос. Также я постарался направить большую часть взрыва себе за спину, прямо в Невона.

Это сработало. Его отбросило на десяток метров, вмяло в груду обломков — остатки стеллажа с артефактами. Копье вылетело из рук, откатилось в сторону. Нагрудник, минуту назад сиявший голубым потускнел.

Он заорал — то ли от боли, то ли от ярости.

— Ах ты тварь! — донеслось из-под обломков. — Да я тебя…

Я не слушал. Мне тоже досталось. Собственно, мне-то досталось даже больше, ведь броня в момент взрыва была прямо на мне.

Ожоги покрывали всё тело — от макушки до пят. Кожа, только что очищенная и ухоженная в душевой, теперь вздулась волдырями, кое-где обуглилась, почернела. Запах паленого мяса ударил в нос.

В ребрах справа, там, где уже было пробито легкое, добавилось трещин — каждая секунда боли отдавалась в мозг вспышкой агонии. Дышать было почти невозможно — пробитое легкое не работало, второе работало на пределе.

Но я держался. Мое тело, закаленное пилюлей Векрана до уровня Кризиса Предания, выдержало. Не сломалось, не отключилось. Просто приняло удар и продолжило работать.

Мировая аура метнулась, подхватывая двести с лишним кусочков концентрированной энергии. Они слетелись ко мне, как бабочки на свет, как железо к магниту. Облепили тело — руки, ноги, грудь, спину, лицо. Холодные, гладкие, пульсирующие чужеродной силой, они прилипали к коже, вжимались в нее, искали вход.

— Мое! — прохрипел я, отдавая приказ Маске.

Глава 15

Поток мировой ауры хлынул в меня, ломая все барьеры, снося защиту, врываясь в каждую клетку. Это было не поглощение — это было вторжение. Чужеродная энергия смешивалась с моей маной, вплавлялась в нее, делала частью меня. Она текла по венам, по нервам, по костям, выжигая все, что встречала на пути.

Я закричал.

Потому что вместе с силой пришла огненная боль. Моя жизненная сила горела, сжигаемая этим потоком. Я чувствовал, как слабею, как тело, только недавно закаленное до невероятного уровня, начинало сдавать позиции.

Секунда — мощь упала до Завязки.

Еще секунда — до Эпилога Хроники.

Третья — до Кризиса Хроники.

Я перестал кричать. Не потому что боль утихла — просто не осталось сил. Я висел в пустоте, окруженный светом, и чувствовал, как умираю. Медленно. По частям.

Я опустил взгляд на руки. Там, где кожа не была покрыта ожогами, проступили морщины. Глубокие, старческие. Мои пальцы, еще минуту назад сильные и молодые, теперь выглядели как у старика. Суставы вздулись, вены выступили наружу синими узлами. Ногти пожелтели, потрескались.

Я старел. Прямо сейчас, на глазах.

Но внутри меня росло другое. Мировая аура. Она заполняла ману, вытесняя пустоту, уплотняясь, концентрируясь. Процент содержания полз вверх. Полтора десятых процента. Два с половиной. Процесс остановился на трех десятых процента и хотя могло показаться, что это не слишком большой прирост по сравнению с тринадцатью сотыми, я чувствовал некий достигнутый предел, давший качественный скачок

Я замер, ловя ощущения.

Мощь маны снова выросла, и значительно. Хотя физически я стал куда слабее, моя мана, не меняя в объеме, достигла мощи Развязки Предания. Я поднялся на ноги, чувствуя, как ужасно новое тело слушается команд.

Оно было почти что дряхлым: кожа сморщилась, волосы поседели, суставы ныли. Но внутри него горела сила, которой не было минуту назад. Мана пульсировала в такт сердцу, готовая выплеснуться по первому приказу.

Невон тем временем выбрался из груды обломков, отряхнулся и посмотрел на меня. Усмешки на его лице больше не было.

Вместо нее — холодная, расчетливая сосредоточенность человека, который понял, что игрушки кончились. Он поднял руки, и на них материализовались перчатки — черные, с длинными металлическими пластинами на костяшках, от которых исходило багровое свечение. На ногах появились сапоги — высокие, до колен, с шипастыми подошвами, от которых при каждом шаге оставались искры на камне. В левую руку он принял треугольный щит — небольшой, с заостренным нижним краем.

Пять артефактов.

Пять из семи.

Я понимал, что это значит. Оставшиеся два — на крайний случай, как резерв. Стандартная тактика: приберечь козыри, пока не поймешь, с кем имеешь дело.

Несмотря на рост мощности маны, вариантов победить у меня все еще не было. Я скользнул взглядом по залу. Золотой шлем с крылышками все еще фонил мощной мировой аурой. Но я знал, что спешить за ним бесполезно.

Три десятых процента. Это, похоже, был предел для Предания. Даже если я сожру еще десять таких шлемов, доля не поднимется выше. Законы ранга не обмануть.

Значит, оставалось только одно. Пробуждение Маски.

Для этого нужно золото. Пурпур. Драгоценные камни. Древности. Тонны всего этого. И время, чтобы Маска переварила добычу.

Времени у меня не было. Но выбора тоже не было.

Я поднял меч, который все еще сжимал в правой руке. Левой активировал «Сказание о Марионе», выставляя перед собой прозрачный золотистый барьер. И одновременно ударил маной в пространство.

Потоки энергии рванули во все стороны, подхватывая ценности. Ящики с пурпуром раскрывались сами собой — крышки отлетали в стороны, слитки вылетали из них и неслись ко мне, выстраиваясь в воздухе в сверкающую реку. Драгоценные камни сыпались с полок, собираясь в сверкающие ручьи — алмазы, рубины, сапфиры, изумруды, все смешалось в едином потоке. Древние реликвии слетали с пьедесталов — статуэтки, вазы, какие-то непонятные механизмы из почерневшего металла.

Все это летело ко мне, облепляло мое голое тело — и исчезало.

Маска жрала.

Я чувствовал, как золото впитывается в кожу, просачивается сквозь поры, уходит куда-то вглубь, в те слои, где пульсируют золотые узоры. Как камни растворяются, не оставляя следа, отдавая всю свою энергию. Как реликты ломаются, рассыпаются в прах, едва коснувшись меня — Маска выпивала их досуха, оставляя пустые оболочки.

Энергия от каждого поглощенного предмета вливалась в золотые узоры на моей груди. Узоры пульсировали, разгорались все ярче, требуя еще. Голод внутри меня рос с каждой секундой.

Невон смотрел на это секунду. Потом рванул с места.

Он летел на меня, разогнанный сапогами до скорости, которую я едва успевал отслеживать взглядом — просто смазанный силуэт, оставляющий за собой шлейф искр. Перчатки светились багровым — в них копилась сила для удара, энергия собиралась в кулаках, готовая выплеснуться. Щит был выставлен вперед, готовый принять любой мой выпад.

Я не собирался нападать.

Я просто стоял, прикрываясь «Сказанием», и тянул к себе ценности. Слитки, камни, древности — все, что могло накормить Маску. Вокруг меня уже образовался вихрь из золота и драгоценностей, плотный, почти непроницаемый.

Первый удар Невона пришелся в щит.

Золотистый барьер прогнулся, пошел рябью, но выдержал. Кровь брызнула изо рта. Я не обратил внимания.

Второй удар. Невон бил уже не в центр, а в край, пытаясь продавить слабое место. Барьер качнулся, но устоял. Но затем был третий удар. Четвертый. Пятый.

Тело уже не просто болело — оно орало. Каждое движение отдавалось вспышками где-то в затылке, перед глазами то и дело всплывала серая пелена, и я пробивал ее только через силу воли и очередную порцию мировой ауры, вколотой в кровь и тем самым подведшей меня еще ближе к могиле.

Я даже не видел уже, сколько именно ценностей успел поглотить. Счетчик в голове сбился напрочь.

Невон перемещался по хранилищу так, будто законы физики для него были лишь рекомендациями. Сапоги — я уже успел их изучить через мировую ауру, когда он впервые рванул с места — давали ему ускорение, сравнимое с телепортацией на короткие дистанции. Только что он был слева, я переводил на него щит, а он уже справа врезался в меня плечом, вкладывая в удары мощь щита, накапливающего импульсы от предыдущих столкновений.

«Сказание о Марионе» держалось. Пока держалось. Я чувствовал, как урон рассеивается по сети, уходя к бойцам батальона. Но насколько их хватит -вопрос.

Копье Невона тем временем жило своей жизнью. Это, судя по всему, была функция перчаток. Пока сам Невон таранил меня щитом спереди, копье заходило сзади, целя точно между лопаток.

— Долго ты так протянешь? — усмехнулся Невон, исчезая с места и появляясь у стеллажа слева.

Я не ответил. Во-первых, сил на разговоры не осталось. Во-вторых, каждую секунду сознания я тратил на два дела: контролировать притяжение ценностей и уворачиваться от его атак.

Слитки пурпура, древние монеты, инкрустированные камнями кубки — все это текло ко мне безостановочно, сколько бы Невон не пытался мне помешать. Постепенно, из-за того что скорость притяжения начала превышать скорость поглощения, этот вихрь драгоценностей даже начал мешать ему самому атаковать.

А Маска продолжала принимать ценности жадно, почти нетерпеливо, и я кожей чувствовал, как с каждым поглощенным предметом её голод утихает. Еще немного. Совсем немного.

— Да как это возможно вообще?! — Невон прищурился, глядя, как очередной слиток врезается мне в грудь и растворяется прямо в коже. — Ты вообще человек?!

Он не ждал ответа. Вместо этого снова рванул с места, но на этот раз не стал атаковать напрямую. Вместо этого взрезал копьем воздух рядом со мной, создавая ударную волну, которая отбросила меня к стене.

Я врезался в стеллаж с какими-то древними вазами. Хрупкое стекло — или что там у них — брызнуло осколками, впиваясь в спину поверх ожогов.

Невон снова атаковал.

На этот раз он разогнался в открытую, вложив в сапоги столько маны, что воздух перед ним пошел рябью. Я выставил «Марион», принимая удар на щит, но в последнюю микросекунду понял: это обманка.

Копье ударило сбоку.

Оно пробило барьер там, где я ослабил концентрацию, перебрасывая энергию на фронтальную атаку, и вошло в правое бедро по самую рукоять. Я заорал — не столько от боли, сколько от злости на себя. Невон тут же дернул копье назад, вырывая кусок плоти, и отпрыгнул, довольно скалясь.

— Уже даже блоки ставить разучился? — спросил он, поигрывая копьем, висящим в воздухе рядом с плечом. — Или думал, я буду в лоб бить, как последний дурак?

Я не слушал. Я прижимал ладонь к ране, вливая в неё ману и мировую ауру одновременно, пытаясь заткнуть кровотечение. Получалось плохо. Слишком глубокая рана, слишком много повреждений вокруг. Пальцы скользили по мокрому, горячему, и я понимал: если эта артерия — всё.

— Да ладно, не ссы, — Невон заметил мое беспокойство. — Я в ногу бил специально. Ты мне живой нужен. Отец явно захочет лично посмотреть на того урода, который посмел на наш аукцион залезть и столько всякого добра перепортить.

Я уже потерял счет времени. Может, прошла минута, может, десять. Хранилище превратилось в размытое пятно, в котором я ориентировался только по вспышкам маны Невона и по звону поглощаемых предметов, касающихся кожи.

Ожоги от недавнего взрыва собственной брони горели огнем. Я чувствовал, как пузырится кожа на спине и груди, как лопаются волдыри при резких движениях.

Первая рана — та, что от копья в ребра — открывалась снова и снова, стоило мне неудачно повернуться. Я ощущал, как теплая кровь течет по боку.

Серая пелена перед глазами стала толще. Теперь она не просто всплывала — она висела постоянно, сужая обзор до тоннеля, в центре которого маячил Невон.

Я притянул к себе очередную порцию ценностей — горсть крупных алмазов, оправленных в золото — и отдал команду Маске. Тело дернулось, принимая энергию, но легче не стало. Скорее наоборот — каждый акт поглощения требовал концентрации, отвлекая от защиты.

Невон исчез и появился прямо передо мной, врезав щитом в грудь с такой силой, что «Марион» не выдержал — на долю секунды защита просто исчезла, и инерция удара добила уже сломанные ребра. Я отлетел к стене, вмазавшись в неё спиной, и сполз вниз, чувствуя, как сознание пытается ускользнуть.

Нет.

Я вцепился в реальность зубами, вколол в кровь очередную порцию мировой ауры, заставил тело подняться. Руки дрожали так, что я еле удерживал равновесие.

Невон прыгнул. Я ушел в сторону на голых рефлексах, даже не понимая, как это сделал. Мировая аура подарила нужный рывок ценой разорванных в клочья мышц. Копье врезалось в стену там, где только что была моя голова, выбив фонтан каменной крошки.

Я приземлился на четвереньки, подхватил маной новую порцию ценностей — на этот раз целый ящик с какими-то древними монетами, рассыпавшимися по полу — и отправил их в Маску.

— Хватит! — рявкнул Невон.

Он активировал сапоги на полную, перемещаясь по хранилищу с такой скоростью, что я перестал успевать отслеживать его даже через мировую ауру. Удары посыпались со всех сторон одновременно. Щит, копье, снова щит, снова копье — и каждый проходил сквозь ослабевшую защиту, оставляя новые раны.

Я падал, поднимался, снова падал.

«Марион» держался только на том, что я вливал в него мировую ауру без остатка, и на связи с батальоном, но и то, и другое заканчивалось. Нужно было что-то кардинально менять.

Я подхватил маной первые попавшиеся артефакты со стеллажа слева — два меча и какой-то жезл, все уровня Хроники, судя по плотности энергии — и влил в них мировую ауру.

Ударная доза, многократно превышающая их пропускную способность. Артефакты загудели, завибрировали, на глазах покрываясь сеткой микротрещин.

Невон уже заносил копье для финального удара. Я видел торжество в его глазах, чувствовал, как мана в его артефактах разгоняется для решающего выпада.

Я рванул связку артефактов в сторону Невона и скомандовал подрыв.

Вспышка выжгла зрение. Ударная волна снова швырнула меня в стену, даже сквозь «Марион» продавив ребра и заставив захлебнуться криком. Но главное — я успел увидеть, как Невона смело этим потоком, как его идеальная защита дрогнула, пропуская осколки, как на лице вместо торжества появилась гримаса боли и изумления.

Он отлетел к противоположной стене, врезался в стеллажи, снося их, и рухнул в груду обломков. Я не стал ждать. Я уже тянул к себе новые артефакты.

Сознание работало на автомате, вырубив все лишнее. Боль, страх, сомнения — за ненадобностью. Осталась только цель: добрать ценности до нужного объема, чего бы это ни стоило.

Вторая связка — три боевых посоха и пара наручей — рванула, едва я успел направить их в сторону поднимающегося Невона. Взрыв снова швырнул меня, добавив новые ожоги к уже существующим, но я уже хватал маной третью порцию.

— Ты с ума сошел! — донеслось сквозь звон в ушах.

Голос Невона звучал уже не самоуверенно. В нем прорезались нотки, которых я не слышал раньше. Страх? Нет, скорее непонимание. Он просто не мог поверить в то, что я творил.

— Ты себя угробишь раньше, чем достанешь меня! — рявкнул он, уворачиваясь от очередной порции артефактов, которые я швырнул в его сторону.

Я не ответил. Говорить сил не было. Только хватать, вливать, швырять, подрывать.

Третья связка рванула, не долетев до цели — Невон успел отпрыгнуть, используя сапоги на полную, и взрыв достался только мне. Я почувствовал, как лопается кожа на лице, как плавится то, что осталось от бровей и ресниц, как воздух врывается в легкие раскаленным металлом.

Но ценности текли.

Невон пытался прорваться. Он сделал рывок на сапогах, появляясь то слева, то справа, но каждый раз, когда он приближался, я встречал его новым взрывом. Артефакты Хроники, напитанные мировой аурой, рвались с силой, достаточной, чтобы даже Эпилог Предания отбрасывало назад.

— Да сколько можно?! — заорал он после шестого взрыва.

Я и сам не знал. Стеллажи вокруг превратились в руины, но я продолжал находить новые цели. Мечи, кинжалы, посохи, амулеты, доспехи — всё, что держало в себе ману, шло в расход.

Восьмой взрыв пропорол бок осколками. Я даже не почувствовал — тело уже превратилось в один сплошной крик, и добавить к нему еще пару ран значило просто увеличить громкость.

Одиннадцатый снес половину стеллажа слева. Невон успел прикрыться щитом, накопленной энергией, и его отбросило не так далеко. Он тут же рванул обратно, но я уже подрывал двенадцатую связку.

В хранилище творился ад.

Воздух раскалился, горел озоном и маной. Осколки артефактов, обломки стеллажей, куски драгоценного металла — все это месиво кружилось в хаотичных потоках, разгоняемое каждым новым взрывом.

Четырнадцатый — Невон все-таки достал меня копьем, пробив «Марион» насквозь. Но взрыв все равно рванул, отбрасывая его прочь.

— Ты труп! — заорал Невон, поднимаясь из груды обломков. — Ты уже труп, просто еще не знаешь об этом!

Я знал. Я чувствовал, как жизнь уходит из тела с каждой секундой, с каждым ударом сердца, с каждым новым взрывом. Но отступать было некуда. Я зашел слишком далеко, чтобы останавливаться.

Пятнадцатый взрыв.

Шестнадцатый.

Я перестал считать. Перестал чувствовать. Перестал понимать, где мое тело, а где груда мяса, в которую оно превращалось с каждым новым подрывом. Осталась только воля — сжимать маной артефакты, вливать в них мировую ауру, швырять в Невона, и притягивать ценности, глотать их Маской.

Снова. Снова. Снова.

Где-то на периферии сознания я отмечал, что Невон уже не пытается атаковать всерьез. Он просто не успевал. Каждый раз, когда он приближался, очередной взрыв швырял его назад, и ему приходилось тратить время и ману на защиту, на восстановление, на то, чтобы просто устоять на ногах.

— Да что ты такое?! — донеслось сквозь грохот. Голос Невона сорвался на визг. — Ты должен был сдохнуть уже десять раз!

В какой-то момент я перестал видеть. Просто ослеп — то ли от взрыва, то ли от давления, то ли от потери крови. Темнота стала абсолютной. Но мировая аура показывала все четче любых глаз: вот Невон, пытается зайти справа, вот новая партия ценностей за спиной, вот нужный объем уже почти достигнут.

Еще немного.

Совсем чуть-чуть.

Последний взрыв я рванул, уже не целясь — просто швырнул остатки артефактов во все стороны сразу, создав вокруг себя зону абсолютного уничтожения. Я даже не знал, сколько их было. Десяток? Два? Вся энергия, что еще оставалась в хранилище, сконцентрировалась в этом моменте.

Если бы это место было обычным, от него уже давным-давно не осталось бы и камня на камне. Но, похоже, строили эту сокровищницу с целью помешать вторжению даже Эпосов. Так что наши с Невоном шалости могли поломать только то, что было внутри, но никак не само хранилище.

Ударная волна добила то, что еще держалось в моем теле. Я почувствовал, как ломаются последние целые кости, как рвутся последние целые связки, как тело перестает быть телом, превращаясь в биомассу, едва сохраняющую человеческую форму.

Но ценности — последние — коснулись кожи.

Я даже не видел их. Только чувствовал через мировую ауру: горсть алмазов, пара слитков, древняя монета, обломок короны. Все это врезалось в меня, вплавилось в раны, смешалось с кровью.

Маска приняла их.

И в тот же миг золотой узор на моей груди, уже почти погасший, едва теплящийся где-то глубоко внутри, вспыхнул алым.

Глава 16

Золотой узор на груди запульсировал, и от него во все стороны, по плечам, по спине, по рукам, поползли новые линии. Я смотрел, как они возникают на обожженной, разорванной коже, и не чувствовал ничего, кроме облегчения.

Татуировки возвращались. «Радагар», «Золотой храм», «Юдифь», «Грюнер» — я узнавал их очертания еще до того, как они полностью проявились, и каждый завершенный контур отдавался где-то внутри коротким щелчком: готово.

«Жанна».

Я активировал ее сразу же, едва узор на груди дал понять, что Маска снова со мной. Исцеляющая сила потекла в тело, затягивая раны, сращивая кости, останавливая внутренние кровотечения.

Я чувствовал, как стягивается кожа на боку, где зияла рана от копья, как срастаются ребра, как уходит тупая боль из позвоночника. Поначалу, однако, показалось, что этого мало. Исцеление шло, но с учетом масштаба повреждений мне ни за что не удалось бы закончить достаточно быстро.

Но уже через мгновение я понял, что недооценил накопленный внутри Маски импульс.

Огромная энергия, та самая, что дремала во мне с момента поглощения Короны Легенды, наконец получила выход. Она хлынула из Маски в тело, и «Жанна» на ее фоне показалась детской игрушкой.

Кожа восстанавливалась на глазах, ожоги бледнели и исчезали, кости сращивались с хрустом, который я скорее чувствовал, чем слышал ушами.

Я перестал быть умирающим телом. Я снова становился собой.

Мана-сеть приняла первый удар энергии, и меня буквально выгнуло от напора. Завязка Предания, на которой я застрял, лопнула как переполненный сосуд, уступая место Развитию. Даже не заметил, как это произошло — просто осознал, что маны стало больше, что она плотнее, что татуировки откликаются быстрее.

Я провел рукой по груди. Кожа там, где только что была сплошная рана, стала гладкой. Даже шрамов не осталось.

— Что за… — донеслось откуда-то слева.

Невон. Я почти забыл о нем.

Следующий толчок — Кульминация.

Я почувствовал, как расширяются каналы, как тело привыкает к новому объему, как мир вокруг становится чуть четче, чуть ярче. Невон что-то кричал со своего места, пытался подняться, но я его почти не слышал. Все внимание было сосредоточено внутри.

— Ты не можешь! — донеслось сквозь шум крови в ушах. — Ты был на Завязке! Так не бывает!

Кризис.

Боль от прорыва смешалась с болью от ран, но я уже научился их разделять. Это было правильно. Это было нужно. Мана уплотнялась, наливалась силой.

— Да сколько можно?! — Невон уже не кричал — он орал. В его голосе слышались истерические нотки. — Ты должен был сдохнуть!

Я открыл глаза и посмотрел на него. Он стоял метрах в двадцати, припадая на правую ногу — видимо, один из взрывов все-таки достал его серьезнее, чем казалось. Копье висело в воздухе слева, щит — справа. Перчатки и сапоги все еще работали, но я видел, что мана в них уже не та, что в начале боя.

Развязка.

Еще шаг. Еще усилие. Маска давала столько, сколько я мог принять, и я принимал все, не оставляя ничего. Каналы маны гудели от напряжения, но держались. Татуировки светились, каждая в отдельном ритме, создавая внутри меня сложную симфонию силы.

— Это невозможно, — тихо сказал Невон. Он даже не пытался атаковать. Просто стоял и смотрел, как я прохожу стадию за стадией. — Ты не человек. Ты ведь человек?

Эпилог Предания.

Я открыл глаза и посмотрел на Невона. Он стоял в двадцати метрах, сжимая копье, и на его лице больше не было самоуверенности. Там был страх. Потому что он чувствовал то же, что и я: теперь мы равны.

Но энергия не заканчивалась.

Алая, бурная как наводнение, мана Предания внутри моей сети вдруг дрогнула и начала менять цвет. По краям, там, где поток касался стенок мана-сети, проступила бронза. Сначала робко, неуверенно, потом все шире, все глубже.

Трансформация. Переход между рангами — не просто количественный скачок, а качественное изменение самой природы маны.

Тут процесс пошел медленнее. Если предыдущие стадии пролетали секундами, то здесь каждая крупица алого, превращающаяся в бронзу, требовала времени и усилий. Я чувствовал, как мана-сеть перестраивается, как впитывает новую энергию, как приспосабливается к работе с совершенно иным материалом.

Невон дернулся было в мою сторону, но замер на полпути. Даже он, Эпилог Предания, понимал: сейчас соваться ко мне — самоубийство.

— Я не знаю, кто ты, — сказал он, отступая еще на шаг. — Но мой отец… он найдет тебя. Где бы ты ни был. Он достанет тебя из-под земли!

Я проверил ману. Доля мировой ауры осталась прежней — те самые проценты, что я выбил из пластинок ценой жизни. Но количество моей маны выросло в разы, к тому же она уже начала превращаться в ману Эпоса. И этого хватало, чтобы чувствовать — на ранге Предания мне больше нет равных.

Я не стал ждать, пока тело восстановится до конца. Незачем. Против Невона хватит и того, что уже есть.

Я просто выплеснул ману наружу.

Она хлынула из меня плотным потоком, заполняя пространство хранилища, растекаясь по углам, проникая в каждую щель. Невон дернулся было в сторону, пытаясь использовать скорость сапог, и тут же замер, будто в болоте. Его мана натыкалась на мою, вязла, теряла импульс.

— Что за… — начал он, но я уже формировал первый кулак.

Мировая аура сгустилась в плотный шар размером с голову. Я ударил. Невон выставил щит, принимая удар, и его отбросило на пару метров. Щит выдержал, но я видел, как он покрылся микротрещинами — накопленная энергия уходила не туда, гасилась моей маной, размазанной по всему пространству.

— Это все, на что ты способен? — крикнул он, пытаясь активировать невидимость.

Бесполезно. Я чувствовал его сквозь свою ману так же четко, как если бы он стоял прямо передо мной. Каждое движение, каждый импульс, каждая попытка перегруппироваться — все отражалось в моем восприятии раньше, чем он успевал сделать хоть шаг.

Он дернулся влево, пытаясь вырваться из зоны давления. Я позволил ему сделать пару шагов, потом уплотнил ману перед ним. Он врезался в невидимую стену, как муха в стекло.

Второй кулак ударил справа. Невон едва успел развернуть щит, но ударная волна все равно достала плечо. Он скривился, но устоял.

Третий кулак — сверху. Он ушел с линии, но я уже знал, куда он сместится. Четвертый встретил его в точке приземления, в корпус. Невон сложился пополам, выплевывая воздух.

— Нечестно, — прохрипел он.

— Честно, — поправил я. — Ты просто привык, что ты самый сильный в комнате. А теперь нет.

Пятый кулак обрушился на щит, добивая его остаточную прочность. Я видел, как по поверхности побежали глубокие трещины, как мана внутри артефакта завибрировала на пределе.

Я не использовал тело. Вообще. Стоял на месте, раскинув руки, и просто направлял ману, формируя из мировой ауры все новые и новые кулаки. Невон метался по хранилищу, пытаясь найти брешь в моем поле, но его скорость, его главное оружие, здесь не работала. Каждое движение требовало втрое больше усилий, каждый рывок увязал в моей мане, как муха в смоле.

— Да сдохни ты! — рявкнул он, активируя копье.

Оно рвануло в мою сторону, ведомое телекинезом перчаток, но я даже не шелохнулся. Мана перехватила его на полпути, остановила, швырнула в стену. Невон дернулся следом, пытаясь вернуть контроль, и в этот момент я обрушил на него сразу три кулака одновременно.

Щит лопнул.

Осколки брызнули в стороны, и Невон, оставшийся без защиты, принял следующий удар на корпус. Его отшвырнуло к стеллажам, он врезался в них, с грохотом обрушивая ящики и драгоценности. Я не останавливался. Кулаки молотили его снова и снова, не давая подняться, не давая даже вздохнуть.

— Хватит! — заорал он. — Хватит, я сдаюсь!

Я сделал паузу. Невон лежал в груде обломков, разбитый, окровавленный, едва шевелящийся. Глаза его были открыты, но взгляд уже не фокусировался. Нокаут чистой воды.

— Сдаешься? — переспросил я. — А кто-то говорил, что его отец достанет меня из-под земли.

Он попытался что-то ответить, но из горла вырвался только хрип.

Я подтянул его к себе маной, бегло осмотрел. Жив. Притянул к себе замеченные в какой-то момент кандалы-блокираторы. Инкрустированные золотом и камнями, сувенирные, явно для особых случаев, но работающие.

Я надел их на запястья Невона, защелкнул. Блокирующий контур активировался, отрезая его от маны.

— Посиди тут, — сказал я, откидывая его в угол. — Подумай о своем поведении.

Он даже не дернулся. Только смотрел на меня мутными глазами и пытался осмыслить, что только что произошло, а через несколько секунд и вовсе вырубился от контузии.

Я позволил себе вернуться внутрь себя.

Процесс трансформации шел полным ходом. Алая мана Предания, еще недавно заполнявшая мою сеть, стремительно вытеснялась бронзовой. Новая энергия была тяжелее, плотнее, мощнее — я чувствовал это каждой клеткой, каждым нервным окончанием. Татуировки, все до единой, тоже менялись. Контуры становились четче, линии — глубже, и в каждой из них зрела новая сила.

«Радагар» пульсировал ритмично, наращивая потенциал. «Золотой храм» уплотнялся, обещая защиту, о которой раньше я мог только мечтать. «Юдифь» обостряла восприятие, и даже сквозь закрытые веки я видел хранилище так, будто стоял под ярким солнцем.

Но главное началось, когда первая чисто-бронзовая волна прокатилась по мана-сети до конца.

Я вдруг ощутил, как сеть начинает втягивать мировую ауру из окружающего пространства. Сама. Без моей команды, без контроля. Просто — впитывать, как губка воду. Сначала тонкими струйками, едва заметными, потом все шире, все активнее.

Аура текла в меня, и я чувствовал, как растет ее доля в мане. Та самая треть процента, что я выбил ценой жизни, вдруг показалась лишь куском от целого пирога. Полпроцента. Процент. Полтора.

Стадия толкнулась, расширяясь, и я провалился в Пролог Эпоса даже не заметив, как это произошло. Просто осознал: теперь я здесь. А доля мировой ауры достигла двух процентов и только тут прекратила расти.

Мана-сеть гудела от напряжения, но не рвалась — наоборот, впитавшаяся в нее мировая аура упрочняла стенки, делала их эластичнее, позволяла расширяться дальше. И я расширялся. Естественно, как дышишь.

Завязка Эпоса пришла следом, без усилий, без борьбы. Отсутствие ядра маны, которое пришлось бы формировать любому другому артефактору, давало мне возможность просто проскакивать эту стадию.

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Кожа — молодая, чистая, без единого следа от ожогов или ран. Тело, еще недавно дряхлевшее от переизбытка мировой ауры, теперь дышало силой. Я сжал кулак и понял: даже без маны удар сравнится с атакой Предания.

Все пережитые мной болезненные и достигнутые потом и кровью эффекты расширения мана-сети после достижения Эпоса заметно сгладились, но все равно сейчас моя мана-сеть вмещала объем энергии в три раза больший, чем могло бы ядро маны той же стадии. А два процента мировой ауры в бронзовой мане Эпоса давали такой прирост мощи, что я даже не брался оценивать — просто чувствовал, что потолка больше нет.

Я провел рукой по лицу и наткнулся на слишком хорошо знакомые очертания. Маски — та, что сделал для меня пластический хирург-Эпос, и та, которую я нацепил поверх для проникновения на аукцион — обе исчезли. Сгорели в пламени взрывов, осыпались пеплом, слетели с лица. Я снова был собой.

Максимилиан Гильом фон Амалис.

Мидас.

Наверное, так даже лучше.

Я стоял посреди разгромленного хранилища, чувствуя, как по жилам разгоняется бронзовая энергия, как татуировки пульсируют в ожидании, как золотая кисть тяжелеет с каждым ударом сердца.

Хотелось рвануть в бой. Хотелось найти кого-нибудь, кто мог бы дать достойный отпор, и проверить, на что я теперь способен. Но здравый смысл, даже сквозь эйфорию прорыва, напоминал: вокруг десятки служителей, охрана, сам Желар где-то здесь. И если я хочу отсюда выбраться, нужно использовать каждую секунду затишья с умом.

Я оглядел хранилище.

Ценности, которые я не успел поглотить в бою, лежали грудами. Ящики с пурпуром, стеллажи с артефактами, драгоценные камни в россыпи, древние реликты — все это еще предстояло превратить в силу. И времени на то, чтобы собирать это руками, касаться каждого предмета в отдельности, у меня не было.

Я распространил мировую ауру.

Она вытекла из меня легко, естественно, будто дыхание. Заполнила хранилище, коснулась каждого предмета, каждой безделушки, каждого обломка. И в тот же миг я понял, сколько всего изменилось с достижением Эпоса.

Маска откликнулась на контакт через ауру так же жадно, как если бы ценности касались кожи. Тонкие золотые нити потянулись от моего тела к ближайшему стеллажу, обвили десяток артефактов разом — и те просто исчезли, втянутые в татуировки без следа.

Я замер, осознавая. Это было не просто удобно. Это было нечестно.

— Что ты… — донеслось из угла.

Невон. Очнулся. Сидел в своих блокираторах, глядя на меня круглыми глазами. Я даже не повернул головы.

Золотые нити расходились веером, охватывая все новые и новые участки хранилища. Ящики с пурпуром пустели мгновенно, драгоценные камни растворялись в воздухе, будто по взмаху руки фокусника, ценности плавились в исчезали в небытие.

Стеллажи с артефактами — я даже не разбирал, что там, просто отправлял все в Маску. Мечи, посохи, кольца, амулеты, доспехи — все шло в дело. Хроники, Предания, Эпосы — все. Хотелось бы, конечно, что-нибудь унести и сохранить для батальона. Но на первом месте было выживание. А ограбить еще пару ублюдков мы всегда успеем.

Татуировки на теле разгорались все ярче и ярче. Я чувствовал, как они крепнут, как расширяются их возможности, как в каждом контуре зреет новая сила.

Их мощь, разумеется, выросла после эволюции до Эпоса, но по сравнению с настоящими артефактами этого уровня они должны были уступать, и значительно. Однако теперь, после поглощения тысяч и тысяч артефактов, несмотря даже на то, что уровня Эпоса среди них были единицы, а каждый артефакт давал прибавку к силе, несравнимую с его истинными возможностями, каждая из моих татуировок стремительно приближалась к мощи истинных артефактов Эпоса, и без прямого столкновения с настоящими Эпосами никто бы не смог сказать, насколько близко они подобрались.

Но даже это не было завершением. Мои истинные артефакты также поднялись до Эпоса: «История о преданном командире», «Сказание о Марионе, защитнике свободы» и «Хроники завершения кровавой войны» — изменились, достигнув нового уровня. И вот они уже стали полноценными Эпосами, без оговорок и сомнений.

То есть по сути, у меня резко появилось целых тринадцать артефактов Эпоса или сравнимого уровня, при том что у любого обычного Эпоса их могло быть не больше семи.

Это не считая огромного числа малых татуировок, эффекты которых были слишком уникальными, чтобы слиться с какой-то из десяти главных. Даже после эволюции их мощность лишь едва-едва достигла уровня артефактов Предания, но их у меня по мере опустошения хранилища уже накопилось несколько сотен и даже я сам бы не взялся сходу перечислить их все, несмотря на то, что их свойства и функции сами собой отпечатывались в моей памяти.

А тем временем поток не ослабевал. Золотые нити тянулись все дальше, добираясь до самых дальних углов хранилища. Я уже не контролировал процесс — просто позволил Маске делать свое дело, а сам наблюдал, как татуировки одна за другой меняют цвет, становятся глубже, насыщеннее.

Я даже не считал, сколько всего поглотил. Сотни предметов. Тысячи. И только когда золотые нити, нащупывая новые цели, добрались до последнего угла, я заметил то, что пропустил в первый раз.

Особое золото.

Три небольших куска, каждый размером с палец. Они лежали отдельно, в небольшой шкатулке, обитой бархатом, будто их берегли для особого случая.

Я подтянул шкатулку к себе.

Невон дернулся было, но блокираторы не дали даже пошевелиться толком.

— Только не это, — выдохнул он. — Ты не понимаешь, что это…

— Прекрасно понимаю, — перебил я. — Это именно то, что мне нужно.

Золото коснулось кожи. И мир исчез.

Белое пространство встретило меня тишиной. Ни звука, ни ветра, ни движения. Только огромная Маска, висящая в пустоте, и я — стоящий перед ней.

— Снова, — сказал я вслух. — И снова выбор.

Маска молчала, но я чувствовал: она ждет.

Перед глазами всплыли варианты. На этот раз их было больше, чем в прошлый. Череп. Шейные позвонки. Печень. Левая кисть. Левая стопа. Волосы.

Я усмехнулся. Волосы? Серьезно? Зачем улучшать волосы, когда можно взять что-то полезное?

Хотя… кто знает, что там заложено. Может, они станут неуязвимыми, и я смогу душить врагов собственной шевелюрой.

Мысль была дурацкой, и я отбросил ее.

Череп — слишком узконаправленно. Хорошо, конечно, иметь непробиваемую голову, но в бою она мне мало поможет. Шейные позвонки — туда же. Печень — орган важный, от него зависело кроветворение, так что его улучшение в теории могло повысить мою выживаемость и скорость восстановления. Так что я выбрал бы ее, если бы не вариант с кистью.

Улучшить руку от запястья до кончиков пальцев? Тут даже не нужно было думать.

— Левая кисть, — сказал я.

Маска полыхнула золотом.

И я вернулся в реальность.

Боль ударила сразу. Острая, рвущая, такая, что колени подогнулись и я рухнул на пол, зажимая левую руку правой. Невон что-то кричал из своего угла, но я не слышал — только чувствовал, как по пальцам, по ладони, по запястью расползаются золотые узоры.

Тонкие, как паутина, линии проступали на коже с обеих сторон, соединяясь в сложный рисунок, складываясь в подобие ажурной перчатки. Каждое новое ответвление отдавалось вспышкой, каждый завершенный контур — судорогой.

Я стиснул зубы и терпел.

Процесс занял минуту. Может, две. Когда боль наконец отступила, я поднял руку и посмотрел на нее. Золотые узоры покрывали кожу полностью, от кончиков пальцев до запястья, где плавно переходили в основные линии татуировки «Грюнера», но не смешивались с ней — существовали поверх, отдельно.

Я сжал кулак. Пальцы слушались идеально, в движении чувствовалась невероятная сила. Я постучал костяшками по каменному полу — и в камне остались вмятины, хотя я даже не вкладывал ману.

Однако даже не сила была первостепенной, а прочность. Я понял это сразу: кожу на левой руке теперь не возьмет обычное оружие. Даже артефакт Предания, скорее всего, оставит только царапину.

Но кроме силы и прочности в узорах чувствовалось что-то еще. Способность, которую можно активировать. Я сосредоточился.

Узоры вспыхнули золотом, и кисть начала тяжелеть. На глазах кожа меняла цвет, становясь металлической. Золото распространялось быстро, заливая пальцы, ладонь, запястье, и через несколько секунд вся левая рука от края татуировки «Грюнера» до кончиков пальцев превратилась в чистое золото.

Я пошевелил пальцами. Они двигались так же легко, как и обычные, но теперь каждый весил килограммов пять. Вся кисть тянула на полцентнера, если не больше.

Я провел золотым пальцем по обломку стеллажа. Дерево разлетелось в щепки, даже не сопротивляясь. Это было не обычное золото. Не мягкий, податливый металл, из которого делают украшения. Нет. Этот материал по твердости, по плотности, по магической проводимости мог бы посоревноваться с лучшими артефактами Эпоса.

Я надавил золотым пальцем на пол — и палец вошел в зачарованный камень по самую фалангу, как в масло.

Хорошо.

Очень, мать его, хорошо.