Демон Жадности. Книга 6

Глава 1

Кристальный звон разбивающейся хрустальной люстры потонул в оглушительном грохоте обрушающейся части потолка. Крупные осколки стекла и лепнины, словно град, посыпались на головы гостей, заставляя их сбиваться в кучу с короткими вскриками.

Мраморная колонна, еще мгновение назад поддерживавшая свод бального зала, с противным, сухим треском раскололась пополам и рухнула, едва не придавив группу паникующих аристократов. Воздух, еще недавно наполненный сладковатыми ароматами дорогих духов и изысканных блюд, теперь был густ и тяжел от едкой известковой пыли и удушливого дыма догорающих гобеленов.

Я стоял, прислонившись спиной к шершавой поверхности уцелевшей стены, стараясь сохранять на лице маску благородного ужаса, подобающую перепуганному наследнику маркиза Шейларона, и прикидывал шансы.

Над тем, что осталось от крыши особняка, уже вовсю бушевало светопреставление. Слепящие вспышки маны — лиловые, алые, ядовито-зеленые — разрывали ткань ночного неба. Силуэты неизвестных Артефакторов сшибались с телохранителями гостей на фоне нарастающего хаоса и разрухи.

Один из таких охранников отчаянно парировал молот, целиком сотканный из сконцентрированного, почти белого света. Удар был настолько сильным, что от изящного артефактного клинка охранника во все стороны полетели снопы алых искр. Сам он, с выбитым из рук оружием, с глухим стоном рухнул на остатки банкетного стола, заливая дорогим вином и собственной кровью роскошный, но уже изорванный в клочья персидский ковер.

— Не двигайтесь! Никакого сопротивления! — крикнул я, резким движением хватая за запястье молодого дворянина, что стоял рядом и с безумными, выпученными глазами пытался активировать свой защитный браслет. Он дернулся, пытаясь вырваться, но мой захват, усиленный маной, был железным. — Они целенаправленно подавляют любого, кто проявляет агрессию. Хотите разделить его участь? — кивнул я в сторону телохранителя, который уже не подавал признаков жизни.

Аристократ побледнел еще сильнее, его губы задрожали, и он замер, беспомощно опустив руки. Я отпустил его запястье и вернулся к своему наблюдению.

Их было не больше трех десятков. Но личная сила каждого, дисциплина и сработанность… были выше всяких похвал. Такими, что даже мой батальон едва ли мог бы похвастаться.

Они действовали парами: один мощно и шумно атаковал, второй, как тень, наносил сокрушительные, прицельные удары с фланга или сзади.

Никаких лишних движений, никаких криков или эмоций. Чистая, безжалостная эффективность. Их тактика напоминала слаженную работу часового механизма, а не живых людей.

С оглушительным грохотом, от которого содрогнулся под ногами каменный пол, в самом центре зала приземлился один из гостей — седовласый полковник в парадном мундире, чей ранг, судя по мощи и плотности его ауры, был не ниже Кульминации Предания.

Он успел парировать первый размашистый удар алебарды одного из нападавших, но двое других, не сговариваясь, синхронно выпустили по нему снопы сковывающих сияющих энергий.

Золотистые, похожие на расплавленный металл нити оплели полковника с ног до головы, и он, с гримасой немой ярости и боли, с грохотом рухнул на колени, его собственная внушительная мощь оказалась мгновенно подавленной и бесполезной против идеально скоординированной атаки.

После этого последние очаги сопротивления были подавлены в считанные секунды. Те, кто пытался бежать через разбитые витражные окна, были быстро настигнуты, оглушены и обездвижены.

К сожалению, хотя на светском вечере присутствовало множество представителей разных дворянских родов, ни у кого из них не нашлось телохранителя ранга Эпоса.

Во-первых, потому что Эпосы, хотя и не были особо редки в Роделионе, обычно не занимались такой банальной вещью, как охрана, тем более если речь шла не о ключевых членах родов.

Во-вторых, потому что, хотя рабство и было разрешено, на него было наложено множество ограничений и само оно оставалось примерно таким же табуированным, как секс. То есть все об этом знали, почти все этим занимались, но в открытую об этом, тем более не с близкими, предпочитали не говорить. И на подобном мероприятии мало кому хотелось обсуждать рабство и свои потенциальные покупки в присутствии молчаливых и суровых телохранителей.

В-третьих, потому что гарантом безопасности был сам граф Орсанваль, организовывавший званый вечер. Вот у него, кстати, мог бы быть телохранитель ранга Эпоса, но то ли что-то пошло не так, то ли я, не имея артефактов-окуляров и доступа к «Юдифи», просто не заметил его появления и боя, но этот Эпос, если и был, так себя и не показал.

В воздухе повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени, сдерживаемыми рыданиями женщин и зловещим скрипом накренившихся балок, на которых агонизировал некогда великолепный особняк.

Потолок над нами зиял черными дырами, сквозь которые был виден холодный и равнодушный, усыпанный звездами купол неба Роделиона и парящие, замершие в ожидании фигуры захватчиков, начинавшие медленно, как хищные птицы, спускаться в зал.

Человек двадцать или около того, видимо кто-то остался снаружи или, возможно, был ранен в бою. Теперь, когда пыль начала понемногу оседать, я наконец разглядел их одеяния.

Простое, грубое белое полотно, без единого шва, без каких-либо украшений или знаков отличия. Длинные, аскетичные робы, скрывавшие фигуры и закрывавшие головы глубокими капюшонами.

У меня внутри что-то холодное и тяжелое сжалось в комок. Эта одежда… я видел ее раньше. Не здесь, не в Роделионе, а в Зейсе.

Один из белых роб, казавшийся лидером, сделал негромкий шаг вперед. Ясно было только то, что это была женщина.

Ее лицо было полностью скрыто в тени капюшона, но голос, усиленный и очищенный маной, прозвучал на весь разрушенный зал, звонко и безжизненно четко.

— Суетная жизнь ваша, полная греха и тщеславия, окончена. Отныне вы — пленники воинов Истинной Веры. Ваши души и тела принадлежат Церкви Чистоты. Сопротивление — кощунство.

Голос, прозвучавший из-под белого капюшона, был молод и чист, ярко контрастируя с оглушительным хаосом и разрушением, что царили вокруг, делая его еще более чужеродной и пугающей.

— Граф Орсанваль! — произнесла она, откинув капюшон и показав миловидное личико с немного слишком широко расставленными глазами и копну каштановых волос, скрывающими пару крупных деревянных сережек. Все взгляды, полные животного страха, разом устремились на тучного, бледного как свечной воск аристократа, прижимавшего к груди окровавленную, бессильно повисшую руку. — Твое новое детище… этот рынок, где ты торгуешь живыми душами, как скотом, оскверняет саму душу этого мира. Он — последний оплот разнузданного гедонизма, язва, которую мы пришли прижечь каленым железом.

Она медленно, почти невесомо прошла через зал. Ее белые робы, грубые и бесформенные, словно не касались разбросанного повсюду битого мрамора и щепок, создавая иллюзию, будто она парит в сантиметре от пола.

Я внимательно наблюдал. И заметил, что от нее исходило едва уловимое, но давящее физически поле. Тихое, почти неощутимое для остальных, но для меня совершенно явное — вязкая, тяжелая волна мировой ауры, сконцентрированная и упорядоченная.

Эпос. Однозначно. Эта девушка, выглядевшая на двадцать с небольшим лет, была полноценным Артефактором уровня Эпоса. Вот это сюрприз. С таким кадром шутки плохи.

— Мы требуем, — продолжила она, замирая в паре шагов от графа. — Ты немедленно отдашь приказ. Твой рынок рабов будет разрушен до основания. Каждая цепь должна быть разорвана, каждая клетка — вскрыта. Все, кого ты поработил, получат свободу. Без условий.

Граф Орсанваль, дрожа крупной дрожью, вытер платком обильно выступивший на лбу пот.

— И… и это все? — его голос сорвался на визгливый, жалкий писк. — Вы… вы отпустите нас, если я это сделаю?

Она улыбнулась. Это была безжизненная, вымученная улыбка-маска, абсолютно не достигавшая ее ледяных глаз.

— Это, граф, было бы слишком просто для искупления твоих многочисленных грехов. Уничтожение этого позорного места — лишь первое, самое незначительное из наших требований. Необходимая гигиеническая процедура. Предварительное условие для того, чтобы мы вообще сочли возможным вести с тобой дальнейший разговор.

Она сделала шаг, молниеносный и абсолютно нечитаемый для обычного глаза. Ее рука, тонкая и бледная, метнулась вперед и сжала горло графа с силой стального капкана.

Он захрипел, его глаза полезли на лоб от шока, ужаса и нарастающей нехватки воздуха. Что характерно, никто из ее людей даже не пошевелился, сохраняя то же самое каменное, отрешенное спокойствие.

— Но сначала — приказ, — ее голос прозвучал прямо у его уха, тихо, но с металлической, не терпящей возражений отчетливостью. — Прямо сейчас. Твоим подчиненным. Разрушить рынок. Освободить рабов. Я не намерена повторять.

— Да… хорошо… я согласен! Сделаю все! — выдавил Орсанваль, его тело обмякло в ее железной хватке, выражая полную капитуляцию. Она слегка ослабила давление пальцев, позволив ему говорить, но не отпуская. Он, задыхаясь и давясь собственным слюной, дико обернулся к перепуганному, трясущемуся слуге в изодранной ливрее, прижавшемуся к уцелевшему участку стены. — Ты слышал?! Беги, немедленно! Передай капитану стражи… мой приказ… разрушить все до основания! Все павильоны, все клетки! Всех… всех пленных отпустить! Сию же минуту!

Слуга, не веря своему счастью, судорожно кивнул и, спотыкаясь, бросился прочь, перескакивая через груду обломков. Всех остальных слуг отпустили вместе с ним.

Девушка следила за ними холодным, не моргающим взглядом, пока они не скрылись из виду в дымном полумраке разрушенной галереи, лишь затем разжала пальцы. Граф, словно подкошенный, тяжело рухнул на колени, давясь надрывным кашлем и судорожно хватая ртом воздух.

Она смотрела на него сверху вниз, ее лицо снова стало бесстрастной маской.

— Хорошо. Когда до меня дойдет подтверждение, что твой гнусный рынок перестал существовать, мы продолжим нашу беседу о мере твоего личного искупления. Приготовься, граф. Оно потребует от тебя куда большего, чем несколько приказов.

###

Тишину в разрушенном зале, нарушаемую лишь приглушенными стонами раненых, прорезал новый голос. Он не был оглушительным, но обладал странным, давящим качеством — звучал с такой неестественной силой и четкостью, будто его источник находился в двух шагах от каждого из нас, а не снаружи, за стенами осажденного особняка.

— Внимание, захватчики! Особняк графа Орсанваля полностью окружен! — прогремел он, и я мысленно отметил качественную работу мощного артефакта-усилителя, вероятно, полкового уровня. — Силами не только графской гвардии, но и элитными подразделениями тех знатных домов, чьи представители находятся сейчас в ваших руках. Внешний периметр заняли легионы Имперской армии Роделиона! У вас нет ни малейшего шанса на прорыв или спасение. Сложите оружие, освободите заложников и выходите с поднятыми руками. Это ваша единственная и последняя возможность избежать уничтожения. Говорит Гиринал фон Орсанваль, главнокомандующий гвардией графства!

По залу пронесся сдавленный, но единый вздох облегчения, смешанный с зарождающейся надеждой. Аристократы зашептались, некоторые из тех, кто был ближе к разбитым окнам, даже попытались осторожно приподняться, чтобы бросить взгляд наружу.

Но белые тени у стен лишь плотнее сжали рукояти своего оружия, их взгляды из-под капюшонов были прикованы к девушке, ожидая приказа.

После того, как сбежал посланный графом слуга, она так и стояла посреди зала, даже не шевелясь, закрыв глаза. Вокруг нее сгустился воздух, наполнившись той самой тяжелой, первичной энергией мировой ауры.

Когда она заговорила, ее голос не гремел, как у Гиринала, но пронизывал насквозь, словно тончайшая ледяная игла, вонзающаяся прямо в сознание каждого живого существа в радиусе сотни метров. По ощущениям ее навык манипуляции мировой ауры был куда выше, чем у главнокомандующего гвардии графства.

— Гиринал фон Орсанваль, — произнесла она, и ее голос, казалось, звучал одновременно и в разрушенном зале, и в головах солдат, стоящих снаружи в оцепении. — Я — Инола, говорю от лица Истинной Церкви Чистоты. Наше ервое требование еще не выполнено. Пока все наши условия не будут исполнены в полном объеме, ни один воин Истинной Веры не сложит оружие. Каждый из нас, стоящих здесь, готов принести свою жизнь в жертву во имя очищения этого мира от скверны, которую олицетворяете вы и подобные вам.

Она сделала короткую, рассчитанную паузу. Ее ледяной, безразличный взгляд медленно скользнул по перепуганным, бледным лицам заложников, собравшихся в кучу у дальней стены.

— И усвой это раз и навсегда, командующий. Прежде чем ваши солдаты успеют сделать хотя бы шаг к штурму, прежде чем первый выстрел или луч маны пересечет порог этого здания, мы отправим в Высшую Сферу каждого из этих грешников. Мы уйдем из этого мира, совершив акт высшего очищения, и возьмем их с собой как последнее свидетельство вашего слепого неповиновения воле Небес. Их кровь, вся до последней капли, ляжет на ваши руки и на вашу совесть. Своим напором вы не спасаете их. Вы подписываете им смертный приговор.

Тишина, воцарившаяся снаружи после этих слов, была красноречивее любых криков или угроз. Я почти физически ощущал, как Гиринал, опытный вояка, мысленно лихорадочно перебирает все возможные варианты и осознает, что не находит ни одного, где бы он не рисковал жизнями кучи дворян.

Молниеносный штурм был невозможен. Снайперы — бесполезны против такого количества заложников и фанатичной готовности террористов к немедленной смерти. Любая провокация означала бойню.

Прошло несколько томительных, тягучих секунд. Кажется, даже пламя в углу зала перестало потрескивать. Наконец, голос Гиринала прозвучал снова, но теперь в нем явственно сквозила вынужденная, горькая уступчивость.

— Говорите свои требования. Мы слушаем.

В зале повисла гнетущая тишина. Ее нарушал лишь неравномерный треск догорающих где-то в глубине здания деревянных балок и приглушенные, сдавленные всхлипывания какой-то молодой женщины в разорванном платье.

Снаружи не доносилось больше ни единого звука. Гиринал, судя по всему, отдал приказ отступить, понимая, что любая случайная провокация может стать роковой.

Минуты растягивались, сливаясь в тягучие, монотонные часы. Я нашел относительно уцелевшее кресло у стены и устроился в нем, стараясь сохранять на лице маску напуганного, изможденного и покорного судьбе аристократа.

Внутри же я безостановочно анализировал каждую мелочь. Их тактика была выверена до миллиметра.

Эта вынужденная пауза — не просто выжидание. Это продуманное психологическое давление и на осаждающих, и на нас, заложников. Однако целью такого молчания не могла быть просто попытка вселить во всех страх.

Мой взгляд скользнул по неподвижным фигурам в белых робах. Они стояли как вкопанные, словно изваяния, расставленные по периметру. Ни единого признака усталости, нетерпения или даже обычного человеческого любопытства в повороте головы. Их выучка и самоконтроль были поистине пугающими.

Гиринал еще дважды пытался вызвать Инолу на разговор. Его голос, лишенный прежней командирской уверенности, звучал с нарастающим раздражением и скрытой тревогой.

— Ответьте! Мы готовы обсуждать ваши условия! Дайте нам понять, что с заложниками!

— Церковь Чистоты! Мы требуем гарантий безопасности заложников! Подтвердите, что все живы!

Ответом ему была лишь гробовая тишина, становившаяся все более зловещей. На тех, кто пытался как-то подать сигнал, тут же налетали белые робы и ударами сбивали на пол.

Инола продолжала стоять на том же месте, закрыв глаза.

Прошло около четырех долгих часов, когда она вдруг встрепенулась, повела головой, будто слушала одной ей слышимый голос, потом медленно, почти лениво кивнула и наконец открыла глаза.

Ее голос, вновь усиленный и пронизанный мировой аурой, прорезал спертый воздух зала, заставляя вздрогнуть даже тех, кто, казалось, уже впал в оцепенение.

— Гиринал фон Орсанваль. Я получила подтверждение. Твой рынок рабов перестал существовать. Цепи разорваны, клетки пусты. Это — хорошее, первое, хоть и незначительное начало на долгом пути очищения этого места от скверны.

Она сделала театральную паузу.

— Теперь слушайте следующее требование Церкви Чистоты. Каждый дворянский род, чьи представители сейчас находятся в этом зале, в течение следующих семидесяти двух часов должен уничтожить один рабовладельческий рынок, находящийся в его прямой собственности или под его контролем.

По залу пронесся сдавленный гул возмущения, ужаса и бессильной ярости. Инола резко подняла руку, и тишина вернулась мгновенно, как по мановению волшебной палочки.

— Если у какого-либо рода нет в собственности такого рынка, — ее голос стал жестче и холоднее, — что я лично считаю почти невозможным для знати Империи, тогда он должен уничтожить одно игорное заведение, одно казино. Я не верю, что среди вас найдется хоть один дом, кто не запятнан владением таким грехом, как торговля живыми душами или развращение слабых азартом.

Она медленно обвела взглядом съежившихся заложников.

— Если ровно через семьдесят два часа какой-то род не выполнит это требование, их представитель здесь, в этом зале, будет публично казнен. Без предупреждений, без дальнейших переговоров, без права на апелляцию.

Она повернулась, словно обращаясь к пустоте за обрушенными стенами, но ее слова, пронизанные аурой, были адресованы Гириналу и каждому солдату в окружении.

— На этом наши переговоры завершены. Я не буду отвечать ни на какие вопросы, ни на какие просьбы или уговоры в течение этих трех дней. Ни один солдат, ни один Артефактор не должен приближаться к периметру особняка ближе чем на километр. Если я почую приближение хоть одного из ваших воинов, мы немедленно начнем казнить заложников. Не выборочно, а всех подряд, начиная с самых знатных. Помните об этом. У вас есть ровно семьдесят два часа. Отсчет начался.

Глава 2

После того, как наполненный мировой аурой голос Инолы затих, она повернулась к нам, заложникам.

— Следом мы займемся вашим очищением. — голос Инолы прозвучал ровно и бесстрастно, как зачитывание приговора. — Первый этап. Ваша одежда — символ тщеславия, гордыни, мирского разложения и неравенства. Вы будете лишены ее.

Волна немого ужаса и возмущения прокатилась по залу. Аристократы, уже униженные и доведенные до состояния животного страха, инстинктивно отшатнулись, будто от удара плетью.

— Это неслыханно! — внезапно взревел седовласый барон с орденом на груди, его лицо мгновенно побагровело от ярости и унижения. — Я не позволю этим плебеям, этой бесовской шуш…

Он не успел договорить. Один из белых роб, не изменившись в позе и не проявляя никаких эмоций, плавно двинулся в его сторону. Барон инстинктивно выбросил руку, пытаясь сконцентрировать ману для защитного барьера, но без артефактов мало кто из дворян умел грамотно и достаточно искусно манипулировать чистой энергией.

Короткий, точный удар пятой алебарды в солнечное сплетение сложил его пополам с хриплым, свистящим выдохом. Двое других захватчиков молча, с механической эффективностью, взяли его под руки и принялись стаскивать с него расшитый золотой нитью и усыпанный мелкими самоцветами камзол, не обращая ни малейшего внимания на его стонущие, задыхающиеся попытки сопротивляться.

Это зрелище подействовало на остальных лучше любой долгой речи или угрозы. Леденящий, парализующий ужас сковал каждого. Женщины плакали, закрывая лица руками, мужчины стояли с остекленевшими, пустыми глазами, но никто больше не осмеливался на малейший протест.

Процесс был быстрым, безжалостным и методичным, как на конвейере. Нас заставляли раздеваться до гола под равнодушными, пустыми взглядами белых фигур.

Холодный, пыльный воздух разрушенного зала обжигал обнаженную кожу, но для большинства куда более жгучим и болезненным было чувство полнейшего, сокрушающего унижения.

Для меня, полтора года жившего среди военных, где в принципе не существовало понятий стыда, а до этого семь лет месяцами летавшего на относительно небольшом корабле с командой в сто человек и всего двумя гальюнами, подобное не было чем-то особо стеснительным.

Но ради сохранения образа я старался дышать часто и поверхностно, изображая на лице панический стыд.

Когда мы все встали, съежившись от холода и всепоглощающего позора, нам поднесли и сбросили на пол груду серой, жесткой на вид ткани.

— Носите это, — прозвучала бесстрастная, лишенная интонаций команда. — Познайте, каково жить в праведности и простоте, без губительной привязки к богатству и комфорту, который разъедает ваши души изнутри, как ржавчина.

Робы, если их можно было так назвать, были сшиты из грубой мешковины, колючей и неприятной на ощупь. Они безобразно висели на телах бесформенными мешками, натирая кожу в местах грубых, торчащих швов.

После невесомых шелков, мягкого бархата и тончайшего льна это тактильное ощущение было особенно неприятным. При этом контраст между их собственными, чистыми, идеально сидящими и, как я теперь понимал, функционально безупречными белыми робами и этим убогим тряпьем был еще одним молчаливым, но красноречивым уроком.

Следующим этапом стали наручники. Холодные, тяжелые манжеты из тусклого, неотполированного металла, на поверхности которых мерцали слабые, но отчетливые руны подавления.

Их с глухим щелчком защелкнули на запястьях каждого из нас. Ощущение пустоты и тяжести внутри мгновенно подтвердило догадку — стандартная блокировка мановых каналов. Типовая имперская модель для содержания Артефакторов-заключенных. Просто, эффективно и безотказно.

Раньше я бы только посмеялся, ведь на татуировки и способности Маски наручники не действовали. Но сейчас я временно стал почти обычным Артефактором, и наручники на мне работали также, как и на всех.

Нас рассадили на холодном, покрытом мелкой крошкой и пылью полу бывшего бального зала. Мрамор, когда-то отполированный до зеркального блеска, теперь был испещрен царапинами, покрыт осколками стекла, пеплом и засохшими пятнами.

Все сидели, прижавшись друг к другу в тщетной попытке согреться в тонких, колючих робах, наши закованные в холодный металл руки беспомощно лежали на коленях.

Именно в такой позе, дрожа от пронизывающего холода и всепоглощающего унижения, мы и встретили первые лучи рассвета, медленно пробивавшиеся сквозь зияющие дыры в потолке.

С наступлением утра и приходом солнечного света, не принесшего, впрочем, никакого тепла, к нам подошли двое захватчиков с большим походным котелком.

Без единого слова, с тем же каменным спокойствием, они начали раскладывать по деревянным, некрашеным мискам порции серой, непривлекательно пахнущей массы. Простая каша на воде. Ни крупинки соли, ни малейшего намека на масло, специи или сахар.

— Это что за отбросы? — прошипел молодой графчик с острым подбородком, сидевший рядом со мной, его бледное от недосыпа лицо исказилось гримасой брезгливости. — Этим свиньям не подают! Я не буду это есть!

Он с силой, с размаху оттолкнул от себя миску. Деревянная чашка перевернулась, серая, клейкая жижа медленно растеклась по грязному полу, образуя неприглядное пятно.

Белая роба, раздававший еду, не сказал в ответ ни слова. Он просто замер, на мгновение посмотрел на графа, затем перевел свой пустой взгляд на разлитую кашу. Затем так же молча развернулся и пошел дальше, продолжив обход и оставив молодого аристократа без еды. Тот сидел с открытым от изумления и нарастающего осознания ртом, не в силах вымолвить ни слова. Урок был усвоен без единого удара, крика или угрозы.

В полдень, когда утренний холод окончательно сменился дневным теплом, хотя для обычных людей в робах все равно было зябко, в зал снова, словно призрак, вошла Инола.

Она остановилась перед нами, сиявшая в своей безупречной, чистейшей белизне, на фоне наших грязных, замызганных, съежившихся фигур в убогих серых мешках.

— Вы познаете на себе благодать и освобождающую силу самоотречения, — начала она, и ее голос, лишенный всякой эмоциональной окраски, тем не менее звенел непоколебимой, абсолютной убежденностью. — Богатство, комфорт, украшения, изысканная пища — все это суть яды для бессмертной души. Они привязывают вас к миру иллюзий и материи, заставляя желать все большего и отравляя изначальную чистоту вашего духа. Вы копите материальные блага, но безвозвратно теряете благодать Высшей Сферы.

Она медленно обвела взглядом зал, ее холодные глаза задерживались на бледных, испуганных, опустошенных лицах.

— Ваши драгоценности, ваши замки, ваши изысканные яства — все это лишь балласт, тянущий вас вниз, в тлен и разложение. Только сбросив его, вы сможете взлететь к истинным высотам. Истинная сила проистекает не из количества накопленного золота, а из чистоты намерений и несгибаемой силы духа. Аскеза, добровольное отречение от мирского — это самый короткий и верный путь к Истине. Голод закаляет волю. Лишения очищают разум от суеты. Простота и умеренность открывают канал для восприятия истинной, неискаженной реальности, не обремененной греховными желаниями и страстями. Вырвите из своих сердец привязанность к вещам и комфорту, и вы неожиданно обретете могущество, которое не купить и не завоевать ни за какое золото этого бренного мира.

Я слушал ее, стараясь сохранить на лице маску подобранного, почти благоговейного внимания, но внутри меня все буквально кипело от молчаливого возмущения.

Серые, закопченные стены разрушенного зала, колючая, пахнущая пылью роба на теле, противная пустота и легкое подташнивание в желудке от той бурды, что нам выдали за еду — все это складывалось в гротескный, унизительный фарс.

Аскеза? Очищение? Да они просто цинично и методично издевались над нами, ломая волю через систематическое унижение.

«Отрекись от богатства, и обретешь истинную силу», — вещала она своим безжизненным голосом. Глупость несусветная. Я не был гедонистом, но я был прагматиком.

Комфорт — не враг, а эффективное топливо для продуктивной деятельности. Именно желание сохранить свой корабль, свою команду, свое «Небесное Золото» заставляло меня идти на обдуманные риски, планировать абордажи до мелочей, день и ночь совершенствовать тактику, а после присоединения к Коалиции — развивать свое подразделение и добиваться новых высот.

Удобная каюта, позволяющая выспаться перед боем, качественная еда, поддерживающая силы, надежное снаряжение — это не балласт, а критически важная основа, которая позволяет мозгу думать о стратегии и выживании в долгосрочной перспективе, а не о сиюминутном поиске куска хлеба или укрытия от ветра.

Убери этот фундамент — и любой, даже самый сильный человек, неминуемо превратится в загнанного, изможденного зверя, думающего лишь о базовых инстинктах. Какая уж тут «сила духа» или «прорыв»?

А ее бредовые рассуждения насчет прорывов через самоограничение… У меня внутри все сжалось в тугой, горячий комок ярости. Я ясно вспомнил целые горы пустых флаконов от препаратов маны, астрономические счета, которые я регулярно оплачивал, чтобы бойцы моего «Желтого Дракона» могли шаг за шагом подняться со Сказания до Хроники.

Я помнил каждую потраченную монету, каждую крупицу драгоценных ресурсов, вложенную в их усиление и экипировку. Это был всегда трезвый, холодный расчет, инвестиция в надежный актив, а не какая-то медитация в голой пещере!

Ее слова воспринимались как плевок в лицо всему, что я делал с полной отдачей и упорством.

Я сидел, стиснув зубы до боли, и заставлял себя периодически кивать с подобающим случаю выражением наигранного просветления, но мысленно уже составлял развернутый список язвительных комментариев и уничтожающих контраргументов, которые высказал бы ей при первом же удобном случае.

Но вот в этот самый момент ее монотонный, как заевшая пластинка, голос произнес нечто, что неожиданно задело во мне какую-то глубоко запрятанную струну.

—… и вся ментальная энергия, вся сила воли, что вы ежедневно растрачиваете на бессмысленную погоню за новым платьем, на пустые дискуссии о сортах вина, на бесконечный выбор яств для своего стола — вся она безвозвратно уходит в песок. Она не возвращается к вам, не накапливается. Она лишь опустошает ваш внутренний резервуар, оставляя после себя лишь тягу к еще большему, создавая вечный, неутолимый голод души, который невозможно насытить никакими мирскими благами.

Я почти физически ощутил, как что-то щелкает в глубине сознания. Внезапно, с кристальной, почти пугающей ясностью, я представил Шарону де Барканар. Ее сокрушительную силу, ее абсолютную власть, ее уровень Эпоса, который она носила как вторую кожу и которого добилась благодаря Маске, пусть и копии. И я подумал о том, сколько ментального времени, сколько нервной энергии и сил я ежедневно, ежечасно тратил на обслуживание своей Маски. На поиск золота, на сложные подсчеты оставшегося ресурса, на постоянный, изматывающий, фоновый страх перед неминуемым концом, который висел надо мной дамокловым мечом. Вся моя жизнь, все мои мысли и помыслы уже много месяцев по сути крутились вокруг одной-единственной цели — накормить ненасытного Золотого Демона. Это и был мой собственный «вечный голод». И он был куда более изнурительным и поглощающим, чем любая добровольная аскеза.

А что, если… что если эти фанатики в своем фанатизме не совсем сумасшедшие? Что если их путь — это не просто слепая вера, а некий альтернативный, извращенный, но все же метод управления ключевым ресурсом?

Не внешним — золотом, артефактами, — а внутренним? Собственной волей, вниманием, ментальной силой? Если перестать тратить себя на изматывающую погоню за тем, что в итоге все равно превратится в прах… может, эта энергия и правда останется внутри? Сконцентрируется, как вода в резервуаре?

Сама эта мысль была чужеродной, еретической для моего сугубо прагматичного ума, привыкшего к четким материальным расчетам. Но она, как острая заноза, глубоко засела в сознании.

Я смотрел на Инолу, и теперь ее неподвижная, как изваяние, фигура, ее спокойный, лишенный страстей голос вызывали у меня не только привычное раздражение, но и странное, настороженное любопытство, смешанное с отторжением.

А что, если ради обретения той самой настоящей, не зависящей ни от чего силы, ради той самой лучшей, свободной жизни, о которой она с таким пылом говорит, и впрямь стоит отказаться ото всего? От золота, от комфорта, от самой этой вечной, изматывающей гонки по кругу?

Эта мысль висела в моем сознании несколько мгновений, звенящей, обманчиво чистой нотой, сулящей неведомое доселе освобождение. Отказаться от всего бремени. Перестать вести изматывающую борьбу на всех фронтах.

Позволить этой тихой, уверенной силе унести себя в какое-то иное место, где не будет ни вечного голода Маски, ни этого гнетущего страха перед истощением, ни изнурительных, отнимающих все силы расчетов. Просто… тишина и покой.

Сила через полное отречение. Это звучало до примитивного просто. До абсурда логично.

Я с глубоким, почти благоговейным вздохом повернул голову, инстинктивно желая разделить этот миг мнимого прозрения с другими несчастными душами в зале. И мое внезапно просветленное настроение наткнулось на нечто, от чего внутри все резко и неприятно оборвалось, словно я сорвался с обрыва.

Я увидел их лица. Десятки лиц. И на всех — от бледного графа до поседевшего, покрытого шрамами военачальника — было отштамповано одно и то же выражение. Та же блаженная, умиротворенная улыбка, те же широко раскрытые, слегка влажные глаза, безраздельно устремленные на фигуру Инолы.

В них читалась искренность. Полное, безоговорочное внимание. Но сквозь эту пелену проступала пугающая пустота, какая-то стеклянная, неосознанная тупость стадного животного, готового послушно следовать за пастухом куда угодно, даже на убой.

Это был не результат осознанного выбора, не интеллектуальное согласие с доводами. Это было тотальное, гипнотическое поглощение. Стадный инстинкт, возведенный в абсолют и доведенный до совершенства.

Меня будто окатили ведром ледяной воды. Тошнотворная, густая волна отвращения и осознания подкатила к самому горлу. Мои рассуждения о правильности доводов Инолы промелькнули перед высленным взором еще раз и я понял, что это был просто бессвязный, непоследовательный бред.

Это было противно самой природе разума. Мой собственный рассудок, всего секунду назад готовый принять их догму как свое спасение, взбунтовался против этого отупляющего зрелища.

Я резко, почти инстинктивно, отдернул взгляд, уставившись в узкую, темную трещину на мраморном полу рядом со своими коленями. Дыхание на миг перехватило, в груди что-то холодно сжалось.

Что, черт возьми, только что произошло? С чего это я, Мидас, чей цинизм был выкован годами пиратских абордажей, дворцовых интриг и военной рутины, вдруг готов был бросить все и без оглядки последовать за какой-то юной фанатичной девчонкой в белой робе?

Я заставил себя сделать несколько глубоких, максимально незаметных вдохов и выдохов, выравнивая сбившийся пульс. Отбросил все эмоции.

Инола все еще говорила. Ее голос все так же ровным, гипнотическим потоком лился в сознание, заполняя собой все уголки. Но теперь я слушал уже не сами слова и их смысл, а сам звук.

И я ощущал не только вибрации ее голосовых связок. Я чувствовал ту самую тяжелую, вязкую субстанцию — мировую ауру. Она витала в воздухе плотной, невидимой паутиной. Раньше я наивно полагал, что она просто служит усилителем, делая артефакты сильнее, а голос — пронзительнее. Но теперь, мысленно отстранившись, я уловил нечто куда более сложное и опасное.

Она не просто произносила слова. Она вплетала в свою речь мировую ауру, обращающуюся в сложные паттерны, подчиняющиеся определенным ритмам и резонансам, которые на глубинном, подсознательном уровне ложились на психику слушателя, как идеально подобранный ключ к замку.

Это было тонкое, изощренное, многослойное внушение. Она не приказывала верить. Она искусственно создавала такую атмосферу, такую эмоциональную среду, в которой слепая вера и отречение казались единственно разумным, единственно приятным и желанным выходом из тупика.

Она предложила легкое облегчение, и мой собственный разум с готовностью ухватился за эту соломинку.

Вот оно. Не божественное откровение, не непреложная истина. Банальная, хоть и высочайшего уровня, манипуляция. Использование силы Эпоса для промывки мозгов.

Ледяные, всевидящие глаза Инолы медленно скользнули по залу, выискивая малейший признак неповиновения. Я не мог ни на секунду рисковать, чтобы она заметила резкую перемену в моем внутреннем состоянии.

Я опустил голову еще ниже, снова натянув на себя ту самую блаженно-пустую маску, что была на других лицах, и поднял на лекторшу сже снова полное восторженного осознания лицо.

Вот только была проблема. Я очнулся от забытья ее внушения, осознал его, но это не значило, что я обрел к нему иммунитет. Я уже чувствовал, как ее слова снова начали проникать в разум вопреки моей воле, и превращаться в логичные, безупречные конструкты, ломающие мои взгляды на реальность и меня самого.

С этим нужно было срочно что-то сделать.

Глава 3

Что же. Если она использует мировую ауру как инструмент внушения… значит, в теории, я могу использовать свою собственную, чтобы выстроить хоть какую-то защиту.

Мои способности к контролю над аурой были жалкими, детскими лепетками по сравнению с ее отточенным мастерством, но я уже умел ее чувствовать и даже поглощать в небольших количествах. Значит, мог попытаться и направлять, хотя бы в минимальных масштабах.

Я прикрыл глаза, делая вид, что полностью погрузился в медитацию и слушаю ее речь с закрытыми глазами для лучшего сосредоточения. Внутри же все мое внимание было сконцентрировано на той самой тонкой струйке энергии, что копилась в моем ядре после поглощения остатков кровавой короны.

Медленно я начал направлять этот слабый поток внутрь, в пространство собственного черепа. Я не пытался выстроить атаку или грубый барьер — на такое мне бы банально не хватило навыков.

Вместо этого я просто начал напитывать голову и особенно уши как можно более плотной мировой аурой.

Это был мучительно сложный, изнурительный процесс. Я чувствовал, как мельчайшие капли пота выступают у меня на лбу и на спине под колючей робой, но я сидел абсолютно недвижимо, с тем же застывшим, идиотским выражением просветления на лице.

И постепенно я начал ощущать разницу. Ее слова, ее «истина», доходили до меня теперь будто через толстый слой ваты или плотной воды. Они теряли свою первоначальную эмоциональную заряженность, свою убедительную силу, свой гипнотический ритм.

Теперь это были просто слова. Пустые, фанатичные, лишенные всякого смысла и логики слова.

Я сидел в своем самодельном, шатком ментальном коконе, внешне — идеально послушный и обращенный последователь, внутренне — снова холодный, расчетливый и циничный наблюдатель, и просто слушал, как она вещает об очищении и силе духа.

Проповедь закончилась через два часа так же внезапно, как и началась. Инола ушла и белые тени беззвучно растворились по периметру зала, оставив нас в звенящей, давящей тишине, нарушаемой лишь тяжелым, почти хриплым дыханием моих «собратьев» по несчастью.

На обед, а затем и на ужин снова принесли ту же самую серую, безвкусную кашу и мутную воду в жестяных кружках. Но теперь уже никто не возмущался, не брезгливо морщился.

Напротив, они ели эту бурду с видом истинных гурманов, смакуя каждую безвкусную, клейкую ложку, их глаза сияли иррациональной благодарностью и фанатичным просветлением. Я механически заставлял себя делать то же самое, тщательно изображая на лице то же блаженное, умиротворенное выражение, но каждый глоток этой похлебки отзывался во мне глухим, яростным протестом.

Вечером настало время для повторения проповеди. Инола вернулась на свое место, и ее голос, усиленный все той же коварной, вязкой аурой, снова попытался просочиться в мое сознание.

Мой самодельный, неуклюжий кокон из собственной мировой ауры вроде бы держался, но психическое напряжение от необходимости поддерживать барьер было колоссальным. Я чувствовал, как виски сдавливает тугим, невидимым обручем.

Я сидел, не двигаясь, с застывшим лицом идиота, в то время как внутри моего черепа шел непрерывный, изматывающий бой за сохранение рассудка и независимости мышления.

После еще двух часов нам позволили продолжить спать на выданных грубых циновках. И те, кто еще сутки назад не лег бы даже на чуть менее мягкий, чем привык, матрас, легли на них с почти радостными, облегченными вздохами, как будто укладывались на самые нежные пуховые перины.

На следующее утро, едва занялся серый, безрадостный рассвет, нас разбудили. Я открыл глаза, все еще чувствуя тяжелую, свинцовую усталость в голове от постоянной ментальной концентрации, и медленно, стараясь не привлекать внимания, осмотрел зал. То, что я увидел, заставило ледяную, скользкую змею проползти по моей спине.

Мои собратья по несчастью просыпались с блаженными, безмятежными улыбками. Они обнимались, как братья, с искренней теплотой помогая друг другу подняться на ноги, словно старые, верные друзья.

Один молодой парень из маркизской семьи, который всего два дня назад рыдал в истерике, размазывая по лицу грязь и слезы, теперь с неподдельным восторгом разглядывал складки своей грубой, колючей робы.

— Какая благодать! — прошептал он, проводя ладонью по жесткой ткани. — Ничего лишнего. Ничто не отягощает дух, не отвлекает от мыслей о возвышенном.

Другой с почти чувственным наслаждением потягивался на сыроватой циновке, при этом громко рассуждая о «благословенной твердости, выпрямляющей хребет, согнутый грехом и роскошью».

Их мозги были не просто промыты. Они были переформатированы, переписаны начисто.

Утренний завтрак был тем же самым. Они ели свою безвкусную кашу, с жаром восхищаясь ее «чистотой» и «спасительной простотой». А потом произошло нечто, что окончательно и бесповоротно убедило меня в масштабах надвигающейся катастрофы.

Один из графчиков, тот самый, что с брезгливостью отказался от еды в самый первый день, вдруг с яростным, почти экстатическим криком вскочил на ноги и изо всех сил ударил ногой по изуродованному, но все еще богато украшенному лепниной камину.

— Долой скверну! — завопил он, его лицо исказилось в гримасе священного гнева. — Долой тлен и роскошь, разъедающие наши души!

Его исступленный крик стал спусковым крючком. Как по незримой команде, все они, с тем же фанатичным, неземным блеском в глазах, дружно бросились крушить то немногое, что еще осталось от былого великолепия особняка.

Они с остервенением ломали резные стулья о стены, с дикими воплями разрывали в клочья обугленные гобелены, били кулаками и ногами по последним уцелевшим витражным стеклам.

И во главе этого безумного, хаотичного шествия, с лицом, искаженным священным экстазом, был сам граф Орсанваль. Он с диким, животным ревом крушил кочергой собственные мраморные статуи, с наслаждением топтал фамильное серебро, срывал со стен и рвал на части портреты своих знатных предков. Он уничтожал свое наследие, свою историю с куда большим рвением и яростью, чем любой из его гостей.

Захватчики не вмешивались. Они следовали за нами, наблюдая за этой вакханалией разрушения с тем же каменным, отрешенным спокойствием.

Они достигли своей цели. Они превратили гордых, избалованных жизнью аристократов в послушное, единое стадо фанатиков, с радостью и энтузиазмом уничтожавших последние материальные символы своей прежней жизни.

Мне не оставалось ничего другого. С таким же диким криком я присоединился к всеобщему вандализму. С силой ломал ножки изящных стульев, срывал со стен и рвал в клочья обгоревшие шторы, изображая тот же священный пыл и ненависть к «скверне». Я был актером на гигантской сцене, полной настоящих сумасшедших, и малейшая ошибка в моей игре, малейшая трещина в образе означала бы скорый и страшный конец.

Когда особняк был окончательно превращен в единую, бесформенную груду мусора и обломков, они, запыхавшиеся, грязные, но невероятно счастливые и умиротворенные, стали возвращаться в центральный зал, готовые с новыми силами воспринимать полуденную проповедь.

Мы уселись прямо среди обломков, которые сами же и создали, и на их лицах было одно лишь выражение праведного, чистого умиротворения.

Именно в этот момент в зале снова появилась Инола. Ее безразличный взгляд медленно, оценивающе скользнул по залу, по нашим грязным, запыленным, но сияющим от счастья лицам, по тотальным руинам, что мы собственными руками сотворили.

На ее тонких, бледных губах играла легкая, едва заметная, но от того не менее пугающая улыбочка глубочайшего удовлетворения.

— Вы сделали большой и важный шаг на пути к своему очищению, — произнесла она, и ее голос снова зазвучал с той же гипнотической, пронизывающей силой. Я мгновенно, до предела усилил свой внутренний ментальный барьер. — Но истинное, полное очищение начинается не с разрушения вещей, а в сердце и в разуме. И теперь я хочу побеседовать с каждым из вас. Лично. Услышать ваши сомнения, ваши надежды, ваше искреннее стремление к свету и истине.

Она сделала театральную паузу, и тишина в зале стала абсолютной, звенящей.

— Граф Орсанваль. Начнем с тебя. Пойдем со мной.

Графа увели в один из немногих уцелевших боковых покоев, и тяжелая дверь с глухим стуком закрылась за ними. Я не сводил с нее пристального взгляда, продолжая изображать на лице блаженное, отрешенное спокойствие, но все мое существо было напряжено до предела, как струна.

Я внимательно наблюдал за теми, кто возвращался.

И разница в их состоянии до и после была разительной. После проповедей они стали спокойными и умиротворенными, после разрушения особняка довольными и полными восторга.

После личной беседы с Инолой в их глазах зажигался нехороший, неукротимый огонь фанатизма, жуткий и всепоглощающий. До этого они в основном молчали, погруженные в свое новое, пассивное состояние. Теперь же они начинали активно говорить, их переполняла потребность делиться.

— Такая глубина мыслей… такая кристальная ясность! — с нездоровым жаром шептал вернувшийся граф, его пальцы судорожно теребили края грубой робы. — Я наконец-то все понял до самого основания! Все наши мнимые страдания, все несчастья этого мира — они проистекают лишь от пагубной привязанности к материальному!

— Она… она указала мне прямо на мои самые сокровенные, личные грехи, — с восторгом признавалась баронесса, обращаясь к сидевшей рядом даме, и в ее голосе звучала почти радость. — На мои двести пар туфель, на мои перстни и ожерелья… я теперь вижу, что каждая безделушка была новым гвоздем в крышке моего духовного гроба! Как я могла быть столь слепа все эти годы?

Сначала это были просто тихие, восторженные беседы между собой. Но постепенно, с увеличением количества фанатиков, окончательно обращенных Инолой, они переросли в нечто иное, куда более опасное.

Восхищение доктриной и самой Инолой начало становиться агрессивным, навязчивым, нетерпимым. Они не просто верили — они с пеной у рта требовали такой же слепой веры от любого, кто находился рядом.

— Ты все еще сомневаешься? — вдруг резко и громко обратился тот самый графчик, что первым отказался от еды, к молодому виконту, который сидел, спокойно улыбаясь и явно восхищаясь своей тотальной бедностью, но без того исступленного, дикого блеска в глазах. — Ты не чувствуешь в себе благодати? Ты не ощущаешь, как скверна покидает твое тело с каждым вздохом?

Виконт, все еще находящийся под общим, массовым внушением, лишь добродушно покачал головой.

— Я счастлив, брат. Я обрел покой в душе.

— Покой? — взвизгнул графчик, и его лицо мгновенно исказилось гримасой чистейшей ярости. — Это не просто покой! Это огонь! Очищающий, божественный огонь! Ты должен гореть! Гореть, как горю я!

Он вскочил на ноги и с размаху, со всей силы ударил виконта кулаком в лицо. Тот с немым изумлением повалился на бок, но графчик не унимался. Он с диким воплем набросился на него, осыпая беспорядочными ударами, выкрикивая отрывки только что услышанных проповедей.

— Долой сомнения! Очистись через боль! Прими Истину всем своим существом!

Никто из присутствующих не вмешался. Остальные «просветленные» смотрели на это зрелище с горящим одобрением, некоторые даже подбадривали его выкриками.

Белые робы захватчиков оставались абсолютно неподвижными, их капюшоны были направлены в сторону драки, но они не делали ни малейшего движения, чтобы ее остановить. Это явно было в рамках их плана.

Ледяной, тошнотворный ужас сковал мне желудок в тугой, болезненный комок. Массовые проповеди с использованием мировой ауры были одной, пусть и сложной, вещью. Я мог как-то защититься и не показать, что на меня внушение не действовало.

Но личная, один на один беседа с Инолой, с ее уровнем Эпоса и отточенным мастерством? Она будет пристально смотреть мне прямо в глаза, будет говорить со мной целенаправленно, без помех.

Мое самодельная, грубая ментальная защита не выдержит такого мощного, сконцентрированного давления. Она вскроет мою симуляцию за считанные секунды. Увидит за маской блаженного идиота холодный разум, абсолютно не затронутый ее учением и сохранивший полную независимость.

И тогда мне наступит немедленный конец. Меня не просто быстро и безболезненно убьют. Со мной сделают то же, что и с этими несчастными, но с удесятеренным пристрастием.

Вырвут мою волю с корнем, перемолотят все, что составляет мою личность, и заменят это послушным, восторженным рабством, лишенным даже намека на прежнего меня.

Сидеть сложа руки и просто пассивно ждать, пока моя очередь подойдет, было чистым, беспросветным самоубийством. Бежать было абсолютно некуда — нас плотно охраняли. Оставался лишь один возможный путь — нападение.

Не в смысле физической, бесполезной атаки на охрану — это был заведомый, мгновенный проигрыш. Нет.

Мне нужно было атаковать их собственный, выверенный план. Сломать их игру изнутри. И сделать это нужно было до того, как Инола произнесет мое имя и пригласит меня на свою душевную беседу.

Мне нужно было действовать. Немедленно. Пока у меня еще оставалось хоть какое-то, пусть и призрачное, окно возможностей и хотя бы иллюзия контроля над ситуацией.

Пока очередного аристократа — на этот раз молодого барона с немного испуганными глазами — уводили в покои Инолы, я сделал глубокий, почти незаметный вдох, сжимая и разжимая онемевшие кулаки в карманах своей грубой робы.

Когда дверь с глухим стуком закрылась, я резко вскочил на ноги. Не просто медленно поднялся — я буквально взметнулся с таким внезапным, нечеловеческим порывом, что даже несколько ближайших белых роб повернули в мою сторону свои безликие капюшоны, в их позах появилась едва уловимая готовность.

— Братья! Сестры! — мой голос прозвучал оглушительно громко, намеренно срываясь на визгливый, экстатический вопль. — Мы все еще спим, убаюканные остатками скверны! Мы все еще цепляемся за призраки и тени нашего греховного прошлого!

Я уставился на молодого виконта, того самого, которого недавно жестоко избивали. Его лицо было распухшим и разбитым, но в глазах все еще оставалась та самая тупая, пассивная покорность.

— Смотрите на него! — я пронзил его дрожащим пальцем. — Он продожает довольствоваться покоем даже после того, как ему попытались передать очищающее пламя! Он счастлив тем, что просто сидит и пассивно ждет, когда благодать сама снизойдет на него! Но благодать не дается пассивным и слабым духом! Ее нужно вырвать с кровью! Выжечь из себя каленым железом каждую, даже самую мелкую крупицу скверны!

Я стремительно подбежал к виконту и схватил его за плечи, начав трясти с такой силой, что его голова беспомощно заболталась, как у марионетки.

— Проснись! — орал я ему прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты должен научиться ненавидеть! Ненавидеть свое прошлое до основания! Ненавидеть каждую пару туфель, что ты когда-либо носил! Ненавидеть каждую каплю вина, что ты когда-либо пил! Ненавидеть даже самый воздух, которым ты дышал в своих роскошных, прогнивших покоях! Только через абсолютную, всепоглощающую ненависть к миру иллюзий ты сможешь обрести истинную, чистую любовь к простоте и чистоте!

Я с силой оттолкнул его от себя, и он грузно, с глухим стуком рухнул на грязный пол. Затем я развернулся к остальным, дико размахивая руками, мои глаза горели наигранным, исступленным безумием.

— Недостаточно просто отказаться от своего богатства! Недостаточно носить эту грубую робу! Мы должны отказаться от самой памяти о комфорте! Мы должны вырвать с корнем из наших душ саму способность хотеть чего-либо, кроме служения Вере и Чистоте! Любая мимолетная мысль о теплой постели — это тяжкий грех! Любое смутное воспоминание о вкусной пище — это отвратительная ересь!

Мои слова, доводящие их же собственную доктрину до абсурдного, пугающего логического максимума, повисли в пыльном воздухе зала. На несколько секунд воцарилась напряженная тишина. А потом лица уже обращенных фанатиков, тех, кто уже побывал у Инолы, озарились еще более ярким и жутким восторгом.

— Да! — закричал графчик, его лицо сияло безумной радостью. — Да, именно так! Абсолютная ненависть!

— Он прав! — подхватила баронесса, ее голос дрожал от экстаза. — Мы должны очистить даже наши мысли, самые потаенные уголки нашего разума!

Я краем глаза заметил, как на меня пристально смотрит один из белых стражей. Его поза была по-прежнему расслабленной, но в наклоне головы читалась тень живого любопытства. Я не мог позволить себе остановиться ни на секунду.

— Слова — это всего лишь воздух! — продолжал я, обращаясь ко всей толпе, захватывая их внимание. — Покажи свою веру делом! Покажи свою настоящую ненависть к греху! — Я снова набросился на несчастного виконта, на этот раз не бил его, а с яростью начал стаскивать с него его грубую, серую робу. — И даже эта одежда, эта символ нашего отречения, не должна становиться предметом гордости! Ты не должен гордиться вообще ничем! Ничем в этом бренном мире!

Глава 4

Мои действия стали спусковым крючком. Другие фанатики, воодушевленные и разгоряченные моим примером, с новым, невиданным рвением набросились на тех, кто еще не прошел через личную беседу.

Теперь это было не просто спонтанное избиение — это превратилось в некий странный, жестокий ритуал… не пойми чего. Они выкрикивали мои же слова, мои только что придуманные лозунги об абсолютном отречении, вкладывая в них всю свою новообретенную ярость.

Ко мне решительно подошел седовласый полковник, его некогда гордые глаза теперь горели новым, одобрительным огнем.

— Ты видишь саму суть учения, брат, — сказал он, тяжело хватая меня за плечо своей мощной рукой. — Ты видишь ее глубже и яснее многих из нас. Ты должен вести нас дальше, указывать путь!

Я кивнул ему с таким благоговейным, почти трансовым выражением, на которое только был способен.

— Мы все лишь инструменты в руках Небес, брат. Я — всего лишь глас, что они даровали мне, чтобы пробудить спящих.

Моя отчаянная ставка сработала. В течение всего дня белые тени выкликали имена одного за другим, уводя людей к Иноле. Они забирали тех, кто был спокоен, умиротворен, но при этом пассивен.

Они забирали тех, в ком еще теплились малейшие искры сомнения или недостаточного рвения. Мое же имя так и не прозвучало. Я стал слишком ценным, самодельным активом прямо здесь, в главном зале.

Я был катализатором, который ускорял и углублял процесс их обращения, я сам делал за них половину черной работы. Зачем его убирать, если он приносит такую очевидную пользу? Зачем тратить драгоценное время Инолы на того, кто и так уже достиг, казалось бы, самых вершин фанатизма и преданности?

Когда солнце окончательно зашло и последнего на сегодня аристократа увели на беседу, я насчитал около пятидесяти из полутора сотен человек, прошедших через эту процедуру. Я сидел в центре круга своих новых «последователей», механически кивая их восторженным, бессвязным речам и вставляя свои, еще более радикальные и безумные идеи.

Внутри же я чувствовал лишь ледяное, хрупкое, как тонкий лед, облегчение. Я выиграл себе немного времени, один драгоценный день. Но я поставил себя на самую вершину, в центр внимания. И это внимание мне придется оправдать.

Ночь опустилась на разрушенный особняк, но на этот раз ее не нарушил ни чистый колокольный голос Инолы, ни гипнотический гул мировой ауры. Тишина была непривычной, почти звенящей, давящей.

Я сидел, скрестив ноги и притворяясь погруженным в глубокую медитацию, но все мое внимание было приковано к одному из белых роб, стоявшему на часах у главного входа в зал. Его поза была по-прежнему безупречно прямой, но в едва уловимом наклоне головы, в легкой расслабленности плеч я читал тупую, накопленную за день усталость.

Инола не вышла. Значит, моя догадка верна: индивидуальные сеансы истощили ее силы до дна. Манипулирование мировой аурой на таком тонком, почти хирургическом уровне должно было быть сложной задачей даже для Артефактора уровня Эпоса. Ей требовалось время на восстановление, на перезарядку.

Это был мой шанс. Единственный, рискованный, почти безумный, но другого у меня просто не было.

Если я не укреплю свою легенду прямо сейчас, пока она слаба, завтра ее проницательный, отдохнувший взгляд неизбежно обнаружит малейшую фальшь в моей игре.

Я медленно поднялся на ноги. Движение было намеренно резким, нарушающим общую атмосферу покоя, привлекающим всеобщее внимание.

— Братья! Сестры! — мой голос прозвучал неприлично громко в ночной тиши, но в нем не было истеричной визгливости прошлых дней. Вместо этого я вложил в него металлическую, почти пророческую твердость. — Разве вы не чувствуете? Эта тишина — не отдых, а испытание! Истинная вера не должна питаться лишь словами наставника! Она должна гореть внутри нас самих, как вечный огонь, даже когда голос учителя умолкает!

Ко мне повернулись сначала несколько ближайших лиц, потом десятки. Их глаза смотрели с недоумением и зарождающимся, жадным интересом. Кто-то из уже обращенных фанатиков, прошедших через кабинет Инолы, тут же горячо подхватил:

— Он прав! Мы должны сами поддерживать в себе пламя!

— Говори же, брат! Дай нам сил и указаний в этот час испытания!

Ко мне начали подтягиваться, образуя тесный, дышащий одним порывом круг. Даже некоторые из белых стражей повернули головы. Я взобрался на груду обломков, что когда-то было массивным камином, возвышаясь над ними, как трибун над толпой.

— Мы отреклись от своих богатств! От комфорта! От всей нашей прошлой, греховной жизни! — провозгласил я, обводя их взглядом, стараясь встретиться глазами с как можно большим числом слушателей. — Но это был лишь первый, самый легкий шаг. Истинное, полное очищение — это отречение от самой цивилизации, что породила и вскормила всю эту скверну!

Я видел, как они замерли, ловя каждое мое слово. Их критическое мышление было полностью убито, разум представлял собой чистый, податливый лист, готовый принять любую, даже самую безумную идею, если она подавалась с должной уверенностью.

— Представьте себе мир, — продолжал я, намеренно понизив голос до доверительного, заговорщического шепота, который заставлял их инстинктивно наклоняться ближе. — Мир без этих каменных грогородов. Без этих душных гнезд тщеславия, порока и вечной суеты. Человек должен жить в полях, под открытым, чистым небом! Дышать свежим ветром, а не спертой пылью чужих грехов!

— Но… брат… — робко, почти испуганно спросил кто-то с задних рядов, — как же мы будем защищаться от стихий? От небесных странников? Без стен мы будем беззащитны…

— Защищаться? — я изобразил крайнее удивление, как будто он задал самый святотатственный вопрос. — Истинная, неколебимая вера — вот лучшая и единственная защита праведника! А если суждено умереть от ливня или когтей голодного зверя — значит, такова Воля Небес! Это будет чистая, праведная смерть, а не медленное, позорное гниение в каменной тюрьме города, в окружении собственных пороков!

По толпе прошел одобрительный, нарастающий гул. Идея была абсолютно абсурдной, самоубийственной с практической точки зрения, но именно своей крайностью, своим вызовом всему привычному укладу она захватывала их воспаленное, лишенное ориентиров воображение.

— И это еще не все! — я воздел руки к потолку, будто призывая само видение свыше. — Мы должны отречься от любого ремесла, что создает нечто большее, чем необходимое для самого примитивного выживания! Гончар, что лепит простой кувшин лишь для того, чтобы напиться воды, — праведник! Но тот, кто украшает этот кувшин резными узорами, — грешник, ибо порождает семя тщеславия! Кузнец, кующий мотыгу для возделывания земли, — святой! Но кузнец, создающий меч, даже для защиты, — служит насилию и убийству! Мы должны вернуться к истокам, к палкам и шкурам диких зверей! Только так мы окончательно сбросим с себя оковы тысячелетий греховного прогресса!

Я нес абсолютный, несвязный бред. Цивилизация, отброшенная на уровень пещерных людей, под постоянной угрозой голода, хищников и болезней.

Даже сама Церковь Чистоты, со своим строгим аскетизмом, все же опиралась на инфраструктуру Империи, на свою жесткую организацию, на качественное оружие и доспехи. Они бы ни за что не позволили себе заявлять нечто подобное на своих проповедях.

Но для моих слушателей это было не утопическое безумие, а божественное откровение.

— Да! — кричали они, их глаза горели слепым восторгом. — Долой города! Долой ремесла!

— Палка… это так просто… так чисто! В этом есть истина!

— Он гений! Он видит корень зла дальше и яснее всех!

Я видел, как даже некоторые из белых стражей, стоявших по периметру, коротко переглядывались. Не с осуждением или гневом, а с легким, профессиональным недоумением, смешанным с искренним уважением.

Для них я превращался в сверх-фанатика, в святого юродивого, чье рвение и радикализм превосходили все их ожидания.

Ко мне уверенно подошел седовласый полковник, тот самый, что публично признал меня ранее. Он смотрел на меня с неподдельным благоговением, как на живую реликвию.

— Брат… твои слова… они открывают мне глаза на истинный масштаб очищения. Я думал, что уже понял суть учения, но ты показываешь его подлинную, пугающую глубину. Ты — пророк, ниспосланный нам свыше, чтобы вести паству дальше.

Я скромно опустил голову, изображая смирение перед высшей волей.

— Я лишь пустой сосуд, брат. Воля Небес течет через меня, как вода через ручей. Я лишь рад, что могу донести ее свет до ваших сердец.

Моя отчаянная ставка сработала. В течение следующего часа я стал настоящим центром всеобщего внимания. Ко мне подходили, задавали уточняющие вопросы, просили разъяснить ту или иную деталь моего «учения».

Я отвечал им всем с тем же фанатичным блеском в глазах, каждый раз закручивая мои идеи еще туже, доводя их до полного, абсолютного абсурда. Они слушали, раскрыв рты, ловя каждое мое слово, как манну небесную.

Я стал для них вторым, домашним пророком. Не заменой Иноле — пока нет, ее авторитет был пока непререкаем. Но я стал незаменимым, пламенным интерпретатором, тем, кто мог вести и направлять паству в ее отсутствие.

Мой новый статус дал мне не только призрачное чувство безопасности, но и уникальный доступ к информации. Теперь ко мне подходили не только за духовными наставлениями, но и за подтверждением своего мистического опыта, за тем, чтобы разделить со мной свое «просветление» и получить мое одобрение. Это была идеальная, почти подаренная судьбой возможность, и я ею немедленно воспользовался.

— Брат, — начал я, обращаясь к молодому графу со свежими, еще не зажившими ссадинами на лице. — Я чувствую, как воля Небес неумолимо ведет меня по пути истины, но мой личный путь к полному, абсолютному очищению, я ощущаю, еще не завершен. Поделись, как именно сестра Инола помогла тебе изгнать самые глубокие, последние тени сомнения? Я хочу понять ее метод до конца, чтобы с большей мудростью и точностью вести за собой других, менее просветленных братьев.

Граф буквально вспыхнул от восторга, что к нему лично обратился я, их новый идол.

— О, это было… невыразимо, брат! — его глаза немедленно затуманились блаженным, отрешенным воспоминанием. — Она привела меня в маленькую, почти пустую комнату. Там был только простой деревянный стол и два таких же простых стула. Она села напротив меня, так близко, и велела мне повторить за ней.

— Повторить? — я сделал вид, что глубоко заинтригован, наклонившись ближе.

— Да! Сначала вслух, четко и громко. «Я отрекаюсь от своего богатства, ибо оно — лишь иллюзия, пленяющая дух». Потом еще громче, с нажимом: «Я отрекаюсь от комфорта, ибо он размягчает дух и волю». А потом…, а потом она велела мне закрыть глаза и повторять эти же слова снова и снова, но уже мысленно, не шевеля губами, сосредоточив все свое внимание на их сути.

Я кивал, подбадривая его ободряющим взглядом. Мысленное, многократное повторение под ее непосредственным, пристальным наблюдением и, очевидно, воздействием мировой ауры. Не удивительно, что они выходили от нее настоящими зомби.

— И что же ты чувствовал в тот самый миг, брат? — спросил я мягко, почти по-отечески. — В тот решающий момент, когда слова отречения рождались уже не на устах, а в самой глубине твоего существа?

— Это было… как будто эти слова прожигали меня изнутри, — прошептал он, и по его лицу пробежала судорожная дрожь экстаза. — Они переставали быть просто словами. Они становились… единственной реальностью. Единственной истиной, которая когда-либо существовала в этом мире. И я чувствовал, как что-то тяжелое, теплое и невероятно могущественное наполняет меня, входит в каждую мою мысль, в каждую клеточку моего тела. И все старые сомнения, все воспоминания о прошлой, греховной жизни просто… растворялись в этом всепоглощающем свете. Их больше не существовало. Вообще.

Я медленно перевел взгляд на баронессу, сидевшую рядом и с восторгом слушавшую его исповедь.

— А с тобой, сестра, было схожее переживание? — спросил я, давая ей понять, что ее опыт также бесценен.

— О да, брат! Почти точь-в-точь! — она восторженно сложила руки на груди, как перед иконой. — Сначала я сама говорила слова, а потом… потом ее голос, голос сестры Инолы, словно начал звучать уже не снаружи, а прямо внутри моей собственной головы. Он мягко, но неумолимо направлял ход моих мыслей, помогал им течь в единственно верном направлении, к чистоте и свету. И с каждым новым, мысленным повторением клятвы отречения я чувствовала себя все легче и легче, словно сбрасываю с своей бессмертной души тяжелые, мокрые, греховные одежды, копившиеся годами.

Я провел еще несколько таких же осторожных, направляемых бесед с другими обращенными. Все их истории, несмотря на мелкие индивидуальные различия, сводились к одному и тому же ядру: изолированное, аскетичное помещение, прямой, близкий контакт, вербальное и затем глубоко ментальное повторение догм под ее непосредственным руководством. И ключевое, общее для всех ощущение — внешняя, могущественная энергия, входящая в них и буквально «перезаписывающая» их прежнее я, закрепляющая новые убеждения на самом фундаментальном, подсознательном уровне, делая их органичными.

Вот так она это делала. Использовала мировую ауру как тонкий, ювелирный хирургический инструмент, заставляла их самих, их собственные мысли и внутренний голос, стать активными проводниками и соучастниками внедрения ее воли.

Она не просто убеждала их — она физически, на уровне энергии, перепаивала их нейронные пути, создавая новую, готовую к служению личность, жестко и неразрывно завязанную на доктрине Церкви Чистоты.

Третий день в плену начался с того же унылого, отработанного ритуала: миска безвкусной каши, глоток мутной воды, давящая, звенящая тишина, нарушаемая лишь приглушенными шепотками моих «последователей», с жаром обсуждавших мои вчерашние пророчества о возврате к палкам и камням.

Но сегодня в спертом воздухе разрушенного зала висело новое, острое напряжение — свинцовое, почти осязаемое ожидание идущего к нулю отсчета. Сегодня истекал ультиматум, выдвинутый Инолой.

Я сидел, изображая глубокую, отрешенную медитацию, но все мое существо было натянуто, как струна, готовая лопнуть.

И вот, ближе к полудню, снаружи снова раздался уже знакомый голос Гиринала. В нем явственно слышалась усталость, многодневное напряжение и сдержанная, почти взрывная ярость.

— Церковь Чистоты! Ваши условия выполнены. Рынки рабов разрушены до основания, игорные притоны сожжены. Мы исполнили свою часть соглашения. Теперь исполните свою. Освободите заложников.

По залу пронесся сдержанный, но единый, полный дрожащей надежды вздох. Даже некоторые из уже обращенных фанатиков, вроде бы готовые к мученическому венцу, на мгновение застыли в немом ожидании.

Но ответа не последовало. Ни чистого голоса Инолы, ни кого-либо из ее белых теней. Лишь неподвижные фигуры у стен сохраняли свое каменное, безразличное спокойствие.

Минуты растягивались в тягучие, мучительные часы. Первоначальная надежда начала медленно таять, сменяясь липким, нарастающим, как болотная тина, страхом.

Инола не появлялась весь день. Только когда солнце начало садиться, окрашивая руины в тревожные, кроваво-красные тона, дверь в тот самый боковой покой наконец открылась.

Она вышла. Ее белая, грубая роба казалась бледным призраком в сгущающихся вечерних сумерках. Лицо было бледным, почти прозрачным, и замкнутым, но в глубоко посаженных глазах горела та же знакомая, неумолимая холодная решимость.

— Гиринал фон Орсанваль солгал вам, а вы солгали мне, — ее голос, вновь усиленный и пронизанный мировой аурой, прорезал вечернюю тишину, как отточенное лезвие. — Не все условия выполнены. Грех не искоренен, он лишь надел новую, более лицемерную маску. Некоторые из ваших дворянских домов проявили поистине дьявольскую хитрость. Они не разрушили свои притоны разврата и работорговли до основания — они просто переместили их. Перевезли свой живой товар, свое разлагающееся влияние в другие стены, под другими, благообразными вывесками, полагая, что смогут обмануть всевидящее око Воли Небес. И платой за их вероломство станут ваши жизни.

Глава 5

Инола медленно, неспешно прошла перед нами.

— Но грех, истинный грех, пахнет одинаково гнилью, в каком бы здании он ни прятался. И за эту ложь, за эту жалкую попытку сохранить свою скверну, придется заплатить сполна. И цена эта — кровь. Чистая кровь невинных, запятнанная кровью грешников.

Она начала зачитывать список. Ее голос был безжалостно-четким, лишенным каких-либо эмоций, как чтение сухого протокола.

— Баронство фон Лангрен… Виконтство фон Монфор… Графство фон Айрленд… Баронство фон Хельринг…

Я слушал, затаив дыхание, мысленно лихорадочно пробегая по всем известным мне знатным фамилиям, ожидая роковую фамилию Шейларон.

Но имя дома, наследника которог я сейчас изображал, так и не прозвучало. Когда она закончила, назвав около двух десятков имен, я позволил себе короткий, почти неслышный выдох.

Сжавшиеся в комок легкие наконец-то смогли вдохнуть полной грудью. Меня пронесло. Гильома пронесло. Маркиз, хотя и явно не ставил мою жизнь ни во что, решил, что план по прикрытию Гильома стоил больше, чем одно казино.

Тишина в зале взорвалась. Те, чьи фамилии только что прозвучали как смертный приговор, и кто еще не прошел через полное «очищение» и не лишился инстинкта самосохранения, вскочили со своих мест. Их лица, до этого замороженные покорностью, исказились чистым, животным ужасом.

— Нет! Это ошибка! — закричал, вернее, завизжал сын виконта Монфора, падая на колени и протягивая закованные руки. — Я прикажу все перепроверить! Я все разрушу, все до последнего камня! Дай мне еще немного времени, умоляю!

— Пожалуйста, сестра! — рыдала сестра баронессы фон Хельсинг, ее тело сотрясали конвульсии. — У меня дома маленькие дети! Я сделаю все, что угодно!

Их отчаянные, полные слез мольбы повисли в воздухе, натыкаясь на ледяную, непроницаемую стену равнодушия в глазах Инолы. И на этом фоне, как диссонанс, прозвучали другие, пугающие своим спокойствием голоса.

— Я готов принести эту жертву! — твердо и громко произнес один из фанатиков, чья фамилия тоже была в списке. Он стоял с высоко поднятой головой, его глаза горели фанатичным огнем. — Моя кровь омоет грехи моего малодушного рода и приблизит приход истинной чистоты в этот мир!

— Возьмите меня первым! — подхватила другая женщина, улыбаясь почти блаженной, отрешенной улыбкой. — Смерть во имя Истинной Веры — это высшая благодать и честь для меня!

Контраст был жутким, сюрреалистичным. С одной стороны — животный, первобытный страх тех, кто инстинктивно цеплялся за жизнь, кто еще сохранил в себе частичку прежней, не переписанной личности. С другой — почти радостное, экстатическое принятие смерти теми, чьи души и разумы были полностью стерты и заменены новым, фанатичным кодом.

Однако вне зависимости от слов, результат был одним и тем же.

Белые тени принялись за работу с ужасающей, отлаженной эффективностью. Они молча, без единой команды, выхватывали из скучившейся толпы заложников тех, чьи имена прозвучали в только что зачитанном смертном списке.

Не обращая ни малейшего внимания на раздирающие душу мольбы одних и восторженно-блаженные взгляды других, они грубо, почти по-боевому, потащили их через весь зал к тому, что осталось от некогда парадного балкона.

Я придвинулся поближе к огромной зияющей трещине в стене, откуда открывался частичный, но достаточный вид на эту импровизированную эшафотную площадку.

Их выстроили в неровную, дрожащую шеренгу на самом краю каменного обрыва, спиной к пустоте. Вечерний ветер зло трепал полы их грязных, серых роб.

Издали донесся приглушенный, но яростный гул сотен голосов — там стояли выстроенные войска, представители знатных домов, вся мощь имперской машины, вынужденная беспомощно наблюдать за этим варварским спектаклем.

Я видел, как вздымаются в руках белых роб тяжелые алебарды, создающие на конце лезвий полосы чистой, белой энергии.

Никто не собирался использовать простое оружие. Это был акт ритуального, демонстративного уничтожения, яркая иллюстрация превосходства их веры и магии над всей мирской силой Империи.

Головы не полетели с плеч в эффектном кровавом фонтане. Вместо этого шеи осужденных просто испарились на несколько сантиметров в глубину, оставив после себя идеально ровные, обугленные по краям срезы, будто их перерезал гигантский раскаленный луч.

Тела, лишенные поддержки, грузно, нелепо повалились с балкона и камнем рухнули вниз.

Мои пальцы непроизвольно сжались в карманах робы, впиваясь ногтями в ладони. Чертова театральность, но при этом невероятно умный, выверенный ход.

Теперь знатные рода, чьих наследников и представителей только что хладнокровно убили, больше ничто не сдерживало. Их ярость и жажда мести будут слепыми и всепоглощающими.

Они будут требовать немедленного, тотального штурма, невзирая на потери среди оставшихся заложников. Но те дома, что выполнили требования, что уже потеряли свои рынки, свои казино, заплатили эту унизительную цену ради спасения своих людей?

Они станут на пути этой ярости. Зачем им сейчас рисковать жизнями своих оставшихся в заложниках родственников, когда главный, самый тяжелый выкуп уже уплачен? Любая атака неминуемо спровоцирует резню, и все их уступки, все их финансовые и репутационные потери окажутся напрасными.

Инола не просто наказала непокорных. Она мастерски расколола единый фронт осаждающих. Она посеяла семена раздора и взаимных обвинений прямо в сердце имперской знати.

Пока они будут спорить, грызться и интриговать друг против друга, обвиняя одних в слабости и трусости, а других — в безрассудстве и жестокости, ее собственная позиция здесь, внутри осажденного особняка, станет только крепче. Этот внутренний конфликт отвлекал, делил силы и волю противника, лишал их возможности действовать согласованно.

С другой стороны, она сейчас играла с очень опасным огнем. Если ее следующее требование окажется слишком тяжелым или унизительным, то все они могут восстать единым фронтом.

Ярость обманутых и трезвый прагматизм уступчивых могут совпасть, и тогда на нее и ее людей обрушится вся неограниченная мощь разгневанного Роделиона, уже невзирая на жизни оставшихся заложников.

Но, наблюдая за всем этим цирком с холодной жестокостью, я начал понимать истинный, гораздо более масштабный замысел ее плана. Уничтожение рынков и казино? Это был лишь тактический ход, удобный предлог.

Ее главной, стратегической целью с самого начала были не здания и не рабы. Это были мы. Заложники. Она ведь не просто держала нас для шантажа и вымогательства. Она целенаправленно переделывала нас.

Создавала из нас фанатичных, преданных адептов, готовых умереть за ее идею, а еще лучше — жить и нести ее дальше, в самое сердце имперского общества.

Эти промытые, переформатированные мозги, сидящие сейчас в зале, были ее настоящей добычей. Живым, идеологическим оружием, которое она намеревалась выпустить обратно в их же семьи, в их салоны, в их политические круги.

А значит, ее следующее требование, каким бы оно ни было, не будет чрезмерным или самоубийственным. Ей нужен был управляемый, тлеющий конфликт, а не тотальная война на уничтожение.

Так и получилось.

Эхо недавних казней все еще висело в спертом воздухе, смешиваясь с едким запахом гари, известковой пыли и свежей крови. Инола, стоя на том же месте у входа в свой покой, смотрела на нас, и в ее бледном, истощенном лице читалась не печаль или сожаление, а холодное, почти апатичное принятие жестокой необходимости.

— Их смерть была напрасной жертвой гордыни, — произнесла она, и ее голос, на удивление лишенный привычного гипнотического напора, зазвучал просто устало и глухо. — Они могли бы обрести истину и очищение, но предпочли путь обмана и лицемерия. У меня не оставалось иного выбора. Насилие — это тяжкий грех, но порой это единственный язык, который доходит до сознания, погрязшего в трясине скверны.

Она сделала короткую, тягучую паузу, давая этим страшным словам просочиться в сознание ошеломленных заложников.

— И чтобы положить конец дальнейшему, ненужному кровопролитию, я выдвигаю следующее и, подчеркиваю, последнее требование. Я требую личных, прямых переговоров. Не с военачальниками, не с придворными чиновниками. Я буду говорить только с кем-то из непосредственных представителей императорской фамилии Роделиона. С принцем, принцессой… с кем-то, чье слово имеет абсолютный вес, не оспариваемый мелкими амбициями местных аристократов. На организацию такой встречи у вас есть также ровно трое суток.

С этими словами она резко развернулась и ушла обратно в свою комнату, оставив нас в нарастающих вечерних сумерках и в давящей тишине. Ее требование висело в воздухе — дерзкое, но при этом логичное и не ведущее к немедленному тотальному разрушению.

До глубокой ночи ничего не происходило. Белые тени стояли на своих постах у выходов, а я сидел, изображая глубокую сосредоточенность. Я ждал, ожидая каждую секунду, что вот-вот дверь откроется и начнется новый этап индивидуальной промывки мозгов.

Что Инола, восстановив часть сил, примется за оставшихся необработанных заложников. Но вызовов так и не последовало.

Когда наступили ночные часы, а в зале так и не появилось ни одного белого капюшона с целью кого-то увести, я наконец понял, что момент для следующего шага настал.

Тишина и бездействие с их стороны были для меня сейчас опаснее любой проповеди. Мой самодельный авторитет нуждался в постоянной подпитке, иначе он мог начать испаряться.

Я медленно, с видом человека, несущего великое откровение, снова поднялся на свой импровизированный алтарь из груды обломков.

— Братья! Сестры! — мой голос намеренно сорвался на напряженный, полный ложного благоговения шепот. — Эта тишина — не отдых, а еще одно, самое строгое испытание! Небеса проверяют, способны ли мы самостоятельно гореть их священным огнем, без подпитки извне!

К мне снова потянулись, жадно ловя каждое мое слово, как манну небесную. Их глаза, пустые и безусловно преданные, были идеальной, податливой аудиторией для моего нарастающего безумия.

— Мы отреклись от своих богатств! От городов! От ремесел! — я воздел руки к потемневшему потолку, изображая религиозный экстаз. — Но достаточно ли этого, спрашиваю я вас? Подумайте! Наше собственное тело… эта бренная, греховная оболочка… оно все еще тянется к низменным удовольствиям! К теплу! К насыщению! К самому существованию!

Я видел, как они замирают, их воспаленное сознание с трудом пыталось ухватить суть моей новой, еще более радикальной идеи.

— Еда… — прошептал я с подобающим ужасом и отвращением. — Эта простая, серая каша… разве она не доставляет нам минутную, физическую радость сытости? Разве не грешно ощущать это тепло в желудке, когда другие, быть может, в этот самый миг голодают? Разве сама потребность в пище — не последняя и самая крепкая цепь, приковывающая нас к миру плоти и материи? Не есть ли высшая, конечная форма очищения — добровольно отказаться от самой жизни, чтобы наш дух, наконец, обрел абсолютную свободу и воспарил в Высшую Сферу, не отягощенный уже ничем?

Теперь я нес не просто алогичный бред, а абсолютную, самоубийственную чушь, но они слушали, раскрыв рты, их мозги, полностью лишенные критического фильтра, с готовностью воспринимали это как следующее, закономерное откровение. На их бледных лицах я видел, как борются легкое недоумение и привычка слепого, мгновенного принятия любой исходящей от «пророка» идеи.

Именно в этот момент, продолжая вещать с видом одержимого, я бросил быстрый, оценивающий взгляд по периметру зала, проверяя расположение стражей. Белых роб нигде внутри не было видно.

После первого дня, когда сторожить обращенных стало не нужно, они начали сторожить нас снаружи зала, охраняя внешний периметр, но не следя за каждым нашим словом и движением внутри самого зала. Пространство вокруг меня, заполненное фанатиками, принадлежало им. А значит, в какой-то степени, и мне.

Резкий, холодный выброс адреналина ударил мне в голову. Время импровизированного сумасшествия подходило к концу. Пришла пора для второго, решающего акта.

Того самого плана, который зрел в моей голове с тех самых пор, как я до конца понял истинную, стратегическую цель всего этого предприятия Инолы.

Я не дал паузе затянуться, плавно переведя поток своего безумия в новое русло. Экстаз на моем лице сменился выражением глубокой, почти болезненной озабоченности. Голос сорвался с восторженных высот до доверительного, скорбного шепота, заставляя ближайших слушателей инстинктивно наклониться ко мне.

— Но как мы можем стремиться к высшим сферам, — продолжил я уже тихо, по-заговорщицки, — если даже те, кто ведет нас, не до конца чисты? Если тень греха падает на самих проповедников?

По залу прошел настороженный гул. Некоторые из фанатиков нахмурились, их пальцы непроизвольно сжали грубую ткань роб. Я затронул святое, и это вызвало растерянность.

— О чем ты, брат? — также шепотом спросил седовласый полковник, его лицо, покрытое сетью морщин, исказилось в гримасе непонимания. — Сестра Инола — воплощение чистоты! Каждая нить ее одеяния освящена служением!

— Я не сомневаюсь в ее вере, брат! — поспешил я ответить, воздев руки в умиротворяющем жесте, ладони раскрыты, демонстрируя отсутствие угрозы. — Я лишь… я лишь мучаюсь вопросом, который гложет меня изнутри, как червь. Взгляните на ее робу. — Я указал пальцем в ту сторону, где она скрылась после проповеди. — Она бела и безупречна, словно только что сошла с ткацкого станка. А наша? — Я оттянул грубый, засаленный подол своей робы. — Она груба и необработанна. Если мы все стремимся к одному, почему одеяния наши столь разны? Разве чистота духа должна проявляться в чистоте ткани? Или же это… уступка тщеславию? Неужели их души уже достигли такого уровня, что могут позволить себе роскошь белоснежных одежд, пока мы искренне следуем доктрине в этих истинно Чистых одеждах?

— Это… это функциональность! — попытался возразить тот самый молодой граф с бледным лицом, что первым принял мое учение о тотальном отказе. — Их робы сшиты иначе! Позволяют лучше двигаться в бою! Они должны быть готовы защищать веру!

— А разве наша вера должна полагаться на удобство в бою? — парировал я с искренним, почти детским удивлением. — Разве истинный воин Веры не должен быть силен духом, а не покроем своей одежды? Или, быть может, они считают себя… выше нас? Достойными лучшего, даже на пути к абсолютному самоотречению? Разве дух должен заботиться о том, насколько удобно телу рубить врага?

Я видел, как по их лицам ползет тень сомнения. Это была опасная игра, но я был их «пророком». Я не спал, сидел на голом холодном полу, отдавал другим свою порцию, притворяясь, что нахожу в этом высшее блаженство. Мой авторитет аскета был непоколебим.

— А пища их… — продолжил я, еще более понизив голос, словно делясь страшной, запретной тайной. Я даже оглянулся, будто опасаясь подслушивания. — Разве вы не чуете? Когда ночной ветер доносит из глубины особняка, из тех дверей, куда они уходят… запахи. Не нашей благословенной каши, нет. Там пахнет мясом, поджаренным на огне. Специями. Теми самыми яствами, что стояли на столах во время греховного пиршества! Они питаются ими! Пока мы очищаемся простой пищей, они предаются гедонизму, который сами же и осудили! Они вкушают плод, который нам называют ядовитым!

— Они… они поддерживают силы! — попыталась вступить виконтесса седыми волосами, собранными в тугой узел, но в ее голосе уже не было прежней железной уверенности, лишь тревога. — Им нужна энергия для…

— Силы для чего? — перебил я мягко, но неумолимо. — Чтобы вести нас? Но разве лидер, истинный лидер, не должен разделять все тяготы своей паствы? Разве он не должен быть первым в аскезе, а не последним? Если наша каша достаточно хороша для очищения наших душ, почему ее недостаточно для их сил?

И тогда я нанес самый тонкий, самый коварный удар. Я сделал паузу, давая этой мысли проникнуть в их сознание, и перевел дух, словно собираясь с силами для главного признания.

— И самое страшное… я боялся сказать, но моя преданность чистоте не позволяет мне молчать. Вы видели? Видели уши сестры Инолы?

Они переглянулись, не понимая. Некоторые беспомощно покачали головами.

— В ее мочках… — я снова замолчал, давая им мысленно представить это, мои глаза широко раскрылись, изображая ужас перед открытием. — Деревянные штыри. Крошечные, простые…, но это серьги. Украшение. Пусть и самое простое, но это — украшение! Доктрина, которую она нам читала, гласит: «Отрекись от всего, что льстит взору, ибо взор — враг души». Но разве ее взор не льстит себе, видя в отражении эти… эти знаки отличия? Пусть и деревянные, но это — роскошь! Роскошь быть отличной от нас, простых грешников! Она носит в ушах символ своего превосходства!

Глава 6

Тишина в зале стала гнетущей, физически ощутимой. Воздух словно загустел. Я бросал вызов не их вере, а ее земному воплощению. И я делал это не как враг, а как самый ревностный ее последователь, мучающийся несоответствием идеала и реальности.

Их промытые мозги не могли просто отбросить мои слова — они должны были их переварить. А для этого им пришлось бы включить хоть какую-то тень критического мышления. Вот только это было невозможно. Критическое мышление было убито в них самой Инолой.

Они смотрели на тяжелую дубовую дверь, за которой скрылась их богиня, и в их взглядах, прежде полных лишь слепого обожания, впервые появилась неуверенность и смутная, еще не осознанная обида.

— Братья, сестры, — продолжил я, и мой голос был наполнен спокойной, почти отеческой заботой. — Завтра тех из нас, кто еще не прощел крещение, снова позовут на беседу с сестрой Инолой. Это благо. Это возможность укрепить нашу веру, закалить ее, как сталь в горне. Но помните: в самых сокровенных глубинах своего духа, в тишине своих мыслей… будьте бдительны.

Они смотрели на меня, и в их глазах читалась путаница. Идея бдительности явно шла вразрез с вбитым в головы слепым доверием.

— Бдительны? К чему, брат?

— Не к доктрине Чистоты, но к тем, кто, как и мы, может неосознанно свернуть с истинного пути, — мягко, но настойчиво ответил я. — Если сестра Инола и воины Церкви — истинные праведники, если их помыслы чисты, как горный источник, и их учение непогрешимо, то со временем это станет для всех очевидно само собой. И тогда любые подозрения растают, как утренний туман под лучами солнца. Но… — я сделал драматическую паузу, давая этому «но» повиснуть в настороженной тишине, — если в их сердцах затаилась хоть тень лицемерия, если они, проповедуя нам тотальное отречение, сами не до конца следуют ему, то наша слепая вера в них, как в непогрешимых проводников, станет для нас же смертельной ловушкой. Мы можем служить не Истинной Вере, а их личной гордыне, прикрытой белой робой.

Я видел, как они переваривают мои слова. Это была тончайшая диверсия. Я не призывал их к открытому бунту — нет, это было бы самоубийством. Я призывал их к высшей, как я это преподнес, форме праведности — к сомнению в грешнике, даже если он облачен в одежды святого.

— Поэтому, — продолжил я, понизив голос до конфиденциального, заговорщицкого шепота, чтобы белые тени у стен не услышали, — когда вы будете там, перед ней, повторяйте все, что от вас требуют. Громко и четко. Вслух. Но мысленно, в самой глубине, где живет ваша истинная, ничем не замутненная преданность чистоте, твердите иное. Не «я верю сестре Иноле». А «я не доверяю сестре Иноле полностью, пока не увидел ее истинного аскетизма». Не «ее путь безупречен». А «я сомневаюсь в ее безупречности, пока вижу разницу в наших одеждах и пище». Сделайте это не в качестве бунта, а в качестве меры предосторожности. Как очистительный ритуал для собственной души, чтобы она не прилепилась к ложному кумиру.

Реакция была неоднозначной, как я и ожидал. Некоторые, самые ярые фанатики, те, чьи мозги были вычищены до блеска, смотрели на меня с непониманием и легким осуждением. Но многие другие задумались.

Они кивали, их взгляды, прежде мутные, становились острее, осмысленнее. Идея защитить свою веру от возможного осквернения со стороны самого проповедника оказалась для них странно притягательной.

С утра и правда начали вызывать на очередные сессии разговоров с Инолой. Однако когда очередной человек вернулся спустя четверть часа, его лицо было не таким, как у тех, кого уводили до этого.

Не было того сияющего, почти безумного фанатизма, который стирал личность. В его глазах горел все тот же огонь преданности доктрине, но теперь в нем появилась холодная, оценивающая искра.

Он не бросился тут же к остальным, чтобы восхвалять Инолу и ее мудрость. Он молча, с каменным лицом, вернулся на свое место, его взгляд скользнул по белым робам охранников у стен, и в нем читалась уже не слепая преданность, а тяжелая, настороженная дума.

Следующие, кто последовал моему совету, возвращались с похожим выражением. Они оставались фанатиками Церкви Чистоты, готовыми, как мне казалось, умереть за саму идею аскезы и отказа от мирских благ. Но их вера в Инолу лично, как в непогрешимого мессию, была надломлена.

Они украдкой поглядывали на безупречные, свежие робы стражей, и их губы подергивались в легкой судороге неодобрения.

А потом ко мне подошел молодой виконт, задававший мне за последние дни больше всего вопросов и больше друших восхищавшийся моими проповедями. Он подошел близко и, глядя на меня с новым, почтительным блеском в глазах, тихо, так, что слышно было только мне, произнес:

— Ты был прав, брат. Она спрашивала о доверии, о вере в ее руководство. Вслух я говорил то, что положено. А про себя… я повторял твои слова. Снова и снова. И теперь я вижу. Я вижу их яснее. Они… не совсем с нами. Они не такие чистые, как ты.

Ко мне потянулись еще несколько человек. Их шепот был полон не восторженного восхищения Инолой, а тихой, горячей благодарности ко мне. Я стал для них не просто пророком, возвещающим о далеких и прекрасных идеалах.

###

Солнце снова клонилось к закату, окрашивая разгромленный зал в багровые тона, и меня снова не тронули. Возможно, удача, возможно, Инола и остальные все еще видели во мне полезный элемент, который можно было пока не трогать и оставить напоследок.

К этому моменту еще треть заложников прошли через кабинет Инолы и большинство из них вернулись с тем холодным, подозрительным блеском в глазах, который я в них взрастил.

Но завтра она наверняка вызовет и меня. И когда это случится, никакая мысленная стена не выдержит прямого, сфокусированного напора ее воли и силы Эпоса.

У меня оставалась одна ночь. Один последний шанс перевернуть доску, пока я еще был игроком, а не фигурой.

Когда сумерки сгустились и белые тени заняли свои посты снаружи, я подошел к небольшой группе из заложников. Сегодня пророчествовать сразу для всех было слишком опасно.

— Братья и сестры! Сегодня, в тишине медитации, мне было даровано откровение. Мне открылась истинная цель, что скрывается за требованиями сестры Инолы.

Я видел, как они замирают, их дыхание затаивается. Я был их пророком. Они ждали моих слов, вытянув шеи, как птенцы.

— Она требует встречи с императорской кровью Роделиона. Не для того, чтобы предъявить ультиматум. Не для того, чтобы диктовать волю Небес. Нет. Она хочет договора. Сделки.

— Но… это невозможно! Церковь не ведет переговоров с грешной властью! Она должна ее уничтожить!

— Именно так нас учили, — кивнул я, и в моем голосе зазвучала глубокая, искренняя скорбь. — Но то, чему учат, и то, что есть на самом деле, порой различается, как небо и земля. Ее цель — не уничтожение системы Роделиона. Ее цель — встроиться в нее. Получить легитимность, власть, привилегии. Она и ее ближайшие соратники хотят отколоться от истинной Церкви Чистоты и перейти под знамена Империи, сохранив свои ряды и свою избранность. Они готовы предать доктрину ради места под солнцем в мире, который сами же называют скверным.

Эффект был подобен взрыву. Сначала — шок, полное отрицание.

— Это ложь! Она ведет нас к свету! Она чиста!

— Разве ее роба не белее нашей? — мягко, но неумолимо спросил я. — Разве ее пища не слаще? Разве в ее ушах не красуются знаки отличия? Разве она не ищет диалога с теми, кого мы должны презирать? Соедините точки, братья! Картина складывается сама собой!

Я видел, как борются в их глазах слепая вера и зароненное мной сомнение. Их сознания, переформатированные внушением, были подобны мягкому воску, но теперь они были вынуждены думать, сопоставлять. А думающий фанатик — это уже не фанатик.

— Но…, но она вела нас… к очищению… — пробормотал кто-то сбоку, уже без прежней уверенности, глядя на свои руки.

— Вела? Или использовала? — парировал я, мой голос стал жестче. — Мы для нее — разменная монета. Пыль, которую можно стряхнуть с ног, войдя в покои императорского дворца. Наша вера, наши жертвы — всего лишь инструмент в ее личной игре. Лестница, по которой она карабкается к власти, которую мы с вами должны были отвергнуть.

Они смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось не просто сомнение, а растущая, яростная обида.

— Может, он прав… — прошептала одна. — Она всегда смотрела на нас свысока.

— Они никогда не делились с нами пищей… — мрачно добавил другой. — Никогда не садились с нами есть нашу кашу.

— А эти переговоры… — подхватил третий, — зачем им переговоры с Империей, если не для сделки? Чтобы попросить еще миску каши?

Восприимчивость, созданная промывкой мозгов, сыграла против самой Инолы. Их разумы, привыкшие безоговорочно принимать вкладываемые в них идеи, теперь так же безоговорочно приняли мою. Общественное мнение, это стадное чувство, качнулось с необратимой силой.

И вот первый голос, полный ненависти и разочарования, прорезал воздух.

— Предательница!

Спустя несколько часов похожие разговоры прошли с каждым заложником из оставшихся тринадцати десятков. И теперь они смотрели на тяжелую дубовую дверь, за которой их бывшая богиня проводила свои беседы, а в их глазах горел огонь не веры, а праведного гнева обманутого адепта.

Они, эти марионетки, чьи струны дергала Инола, начали поворачиваться против кукловода. И все, что им для этого понадобилось, — вовремя подсказанная, горькая правда, упавшая на благодатную почву их собственных, уже готовых к бунту, униженных душ.

— Наш долг теперь ясен, — провозгласил я шепотом, когда гул негодования толпы утих и взгляды всех заложников снова устремились на меня. — Мы не можем позволить этой предательнице использовать нашу веру как ступеньку для своей карьеры. Мы должны бежать. Мы должны донести правду о ее лицемерии до настоящих лидеров Церкви и до властей Империи. Наше место — в наших домах, где мы сможем нести истинную доктрину Чистоты, не запятнанную корыстью и предательством!

По залу прошел одобрительный гул. Идея возвращения домой в статусе мучеников и пророков, несущих свет, была для них невероятно притягательной.

— Но наручники… — мрачно произнес полковник, поднимая свои закованные запястья. — Они блокируют ману. Мы беззащитны, как котята.

— Замок можно открыть, — возразил я, и все взгляды устремились на меня, полные внезапной надежды. — Я наблюдал. Ключ висит на поясе у каждого из них. — Я кивком указал на дверь, за которой стояли стражи. — И он универсален. Достаточно добыть один.

Их глаза загорелись, но в них тут же вспыхнул и страх. Теперь нужно было реализовать план. Я заранее подготовил два деревянных ведра, которые использовались как параша.

Они были заполнены до краев зловонной, мутной жижей, от которой слезились глаза. Я поднял их, демонстративно напрягаясь под их весом, и направился к двери зала.

— Эй! — крикнул я, стуча ногой в массивную дубовую дверь, так как руки были заняты.

Щель между дверью и косяком расширилась, и в проеме показался белый капюшон. Охранник, мужчина с бесстрастным, обветренным лицом, окинул взглядом меня и мою зловонную ношу.

— Место кончилось! — пояснил я. — Нужно вынести, иначе тут дышать будет нечем!

Его нос сморщился от непроизвольной брезгливости, и он отступил на полшага.

— Используй углы зала, как все, — бросил он безразличным, уставшим тоном, пытаясь захлопнуть дверь.

— Там уже лужи! — не отступал я, делая вид, что пытаюсь просунуть вперед одно из ведер. — Это мешает чистоте помыслов! Разве Церковь Чистоты одобряет такие антисанитарные условия? Или вам нравится дышать этим смрадом?

Я видел, как его рука, лежавшая на рукояти алебарды, сжалась от раздражения. Он не был готов к богословской дискуссии о гигиене и чистоте помыслов с фанатиком, обремененным ведрами нечистот.

Его миссия была — охранять, а не убирать за нами. И явно не в его обязанности входило терпеть эту вонь прямо под носом.

Он тяжело вздохнул, его взгляд скользнул по моим закованным запястьям, оценивая степень угрозы. Блокирующие наручники, жалкий вид, зловонные ведра — я был воплощением безобидности, надоедливой мухой.

— Ладно. Только быстро. За мной, — буркнул он, отступая и пропуская меня в узкий проем.

Я кивнул с подобострастной благодарностью, изобразив на лице облегчение, и шагнул за ним в темный, заваленный обломками коридор, стараясь не расплескать содержимое ведер.

Охранник привел меня в небольшое помещение, которое чудом уцелело среди общих разрушений. Дверь была сорвана с петель, и он, скрестив руки на груди, встал в проеме, полностью блокируя его своим телом и исключая любую возможность уединения.

Я сделал вид, что это меня совершенно не смущает, и с деланной неловкостью принялся выливать зловонное содержимое ведер в дыру в полу, служившую унитазом.

Потом поставил пустые ведра в угол с таким видом, будто выполнял священный ритуал, и, повернувшись спиной к охраннику, принялся с возмутительной медлительностью возиться с застежками своей грубой робы.

Мои пальцы якобы никак не могли справиться с простым узлом, но все мое существо было сосредоточено на другом. Я закрыл глаза, изображая сосредоточенность на естественных потребностях, и обратился внутрь себя.

К той тяжелой, инертной субстанции, что копилась в моем ядре. Мировая аура. Она была грубой, неподатливой, как холодная смола.

Управлять ею после шелковой текучести маны было все равно что пытаться вышивать сапожным шилом. Но на нее не влияли мертвые металлические манжеты на моих запястьях.

Я мысленно сформировал щупальце, тонкий отросток энергии, и направил его за спину, к поясу охранника. В моем воображении это был изящный крючок. В реальности — неуклюжий, дрожащий загиб, едва ощутимый для моего собственного восприятия.

Первая попытка. Я попытался поддеть связку ключей, висевшую у него на поясе. Аура дрогнула, коснулась металла, но не зацепилась, рассыпавшись как песок сквозь пальцы. Я почувствовал, как от напряжения на висках выступил пот, а в пальцах появилась легкая дрожь.

Вторая попытка. Чуть точнее. Крюк задел кольцо, на котором висели ключи, но был слишком слаб, чтобы сдвинуть его с места. Охранник пошевелился, и я мгновенно отпустил энергию, затаив дыхание. Он лишь переступил с ноги на ногу, его внимание было рассеянным, устремленным в темноту коридора.

Третья попытка. Снова промах. Аура была слишком грубой, ей не хватало тонкости. Я вспомнил недели изнурительных тренировок в резиденции Шейларона, все те часы, что я потратил, чтобы просто заставить эту упрямую энергию сдвинуть с места перо. Сейчас от этого зависело все.

— Долго ты еще? — раздался голос охранника. Он не обернулся, но звук заставил меня вздрогнуть.

— Сейчас, брат, почти готово, — пробормотал я, силясь придать голосу виноватые нотки.

Четвертая попытка. Я потратил больше сил, сконцентрировавшись до головной боли. Крюк стал плотнее, цепче. Он зацепился за кольцо! Но в тот же миг охранник кашлянул и повернул голову.

— Эй, ты там заснул? — раздался его раздраженный голос. Он уже смотрел на меня через плечо.

— Простите, брат, — пробормотал я, изображая смущение и отводя взгляд. — Эта простая пища… вызывает некоторые сложности с пищеварением.

Охранник фыркнул, и я увидел, как его плечи напряглись от досады.

— Целибат и аскеза не всегда благоприятно сказываются на желудке, — добавил я с наигранной искренностью.

Он что-то буркнул себе под нос и отвернулся, снова уставившись в пустоту коридора. Это была моя последняя возможность.

Пятая попытка. Я выдохнул и вложил в концентрацию все, что оставалось сил. Я представлял себе не крюк, а тонкую, но невероятно прочную проволоку из чистой воли.

Она обвила кольцо, затянулась мертвой петлей. Медленно, миллиметр за миллиметром, я начал тянуть.

Ключи заскрипели, царапая ткань пояса. Я замер, но охранник, казалось, не заметил. Он был уверен в своей безопасности, в этих наручниках, в моей безобидности. Связка поползла вверх по его бедру. Еще немного… Еще сантиметр…

Тут я резко кашлянул, громко и неожиданно. Охранник инстинктивно повернулся ко мне, и в этот миг я дернул ауру изо всех сил. Связка ключей сорвалась с его пояса и, благодаря неимоверному усилию моей воли, зависла в воздухе за его головой.

— Что-то случилось? — спросил он, нахмурившись, его глаза сузились.

— Просто поперхнулся, брат, — прохрипел я, с трудом способный говорить от дикой головной боли. — Уже все прошло.

— Закончил? — нетерпеливо спросил охранник, уже поворачиваясь к выходу.

— Да, брат. Благодарю за предоставленную возможность соблюсти чистоту, — ответил я с подобострастным кивком, хватая ключи и пряча их в штаны.

Глава 7

Дверь за моей спиной с глухим стуком захлопнулась, и я на мгновение замер, прислушиваясь к ровным, удаляющимся шагам охранника. Я повернулся к замершей в ожидании толпе. Сто тридцать пар глаз, полных фанатичной веры и теперь — напряженной, почти болезненной надежды, были устремлены на меня.

— Ключ у меня, — тихо произнес я, и по залу прошел сдержанный, взволнованный вздох, подобный ветру, пробежавшему по сухой траве. — Но слушайте внимательно. Мы освободимся по очереди. И никто — слышите, никто — не использует ману или артефакты до моего сигнала. Малейшая вспышка, малейшая рябь предупредит их, и мы все умрем, так и не успев сделать и шага к свободе. Мы должны быть призраками. Тенью, которая сорвется с цепи разом, по моей команде.

Я подошел к полковнику, стоявшему ближе всех, его взгляд был твердым и ясным.

— Доверяю тебе быть первым, брат, — сказал я, вставляя ключ в замочную скважину его наручников. Раздался тихий, но такой сладостный, решающий щелчок. Манжеты расстегнулись. Он с трудом сдержал низкий стон облегчения, его плечи распрямились, когда он стал потирать запястья, на которых виднелись глубокие багровые полосы.

— Теперь ты, — я передал ключ ему, ощущая его твердую, уверенную хватку. — Освобождай следующих. Быстро, но без суеты. Сильнейших — первыми. Мы должны сформировать острие.

Процесс пошел. Ключ переходил из рук в руки, от одного человека к другому. Освобожденные молча, с невероятным усилием воли, гасили в себе инстинктивные попытки немедленно наполнить тело маной, ощутить давно забытую силу, вернувшуюся в жилы. Они сжимали кулаки, их мышцы напрягались и дрожали от сдерживаемой энергии, губы были плотно сжаты.

Вскоре последние наручники упали на каменный пол. Сто тридцать человек, от могущественных Преданий до напуганных, но решительных людей, совершенно не ощущавших ману, были свободны. Они смотрели на меня с блеском в глазах, готовые к чему угодно.

— Стройся! — скомандовал я привычным армейским тоном, уже не шепотом, но все еще тихо. — Клин! Сильнейшие — на острие!

Они зашевелились, беззвучно и стремительно, как хорошо смазанный механизм. Артефакторы Предания встали в первый ряд, плечом к плечу, образуя острое, неумолимое острие будущего тарана.

За ними сомкнулись плотные ряды Хроник и Сказаний, их лица были искажены гримасами концентрации. Самые слабые, обычные люди и артефакторы низких рангов, были поставлены в самый центр, и более сильные товарищи молча, решительно подхватили их на руки, чтобы никто не отстал в предстоящем броске.

Я встал в центре первого ряда, чувствуя, как от стоящих рядом тел исходит сдерживаемая дрожь мощи, словно от разогретых двигателей. Выбрал направление — туда, где за самой тонкой, по моим расчетам, стеной особняка должен был находиться Гиринал и основные силы, наши единственные союзники в этом аду.

— Готовы? — спросил я.

В ответ — лишь десятки сжатых кулаков, яростные, кивающие головы и взгляды, в которых читалась одна лишь решимость.

— Тогда… ВПЕРЕД!

Я не кричал. Я выдохнул это слово, и оно стало спусковым крючком.

В тот же миг сдерживаемая плотина прорвалась. Воздух в зале взорвался от высвобожденной энергии. Десятки источников маны вспыхнули одновременно, сливаясь в единый, ослепительный, ревущий смерч силы.

Стена перед нами, массивная каменная кладка была сметена, вырвана с корнем. Камни, балки, обломки мебели — все превратилось в пылающий шквал, летящий перед нами, расчищая путь.

Мы рванулись вперед единым живым тараном, пронеслись через пролом, из гнетущей темноты зала в усеянную холодными звездами ночь, оставляя за собой только грохот рушащихся стен, крики внезапно поднятой тревоги и шлейф из каменной пыли.

Грохот начавшего рушиться особняка нарастал за нашими спинами, как раскаты приближающейся грозы. Мы бежали по превратившемуся в обугленные остовы парку и я чувствовал, как сзади уже приближаются преследователи.

Белые тени, словно разгневанные духи, вырывались из клубов пыли и обломков, паря в воздухе не своих «Прогулках», их алебарды уже сверкали в лунном свете, рассекая воздух. И во главе них — она.

Инола парила в воздухе, ее безупречная белая роба была теперь испачкана сажей и пылью, а лицо, искаженное холодной, абсолютной яростью, больше не было маской безмятежности.

От нее исходила волна сконцентрированного гнева, такой плотный поток мировой ауры, что воздух вокруг нее звенел, как натянутая струна. Она резко подняла руку, и пространство перед нашим клином сгустилось, пытаясь создать невидимую, но непроницаемую стену.

Но мы уже были на виду. С другого конца парка, из-за баррикад и импровизированных укреплений, поднялся ответный рой силуэтов. Вся мощь, собранная Гириналом, пришла в движение. Они увидели нас, серую, несущуюся массу беглецов, и устремились навстречу, как приливная волна.

— Заложники! Все вперед! Прикрыть! — раздался мощный, усиленный маной голос одного из офицеров, пронесшегося над нашими головами и парировавшего выпад белой робы.

Залпы сконцентрированной маны, ярко-синие и алые, прочертили небо. Сети из сгущенного света и чистой энергии полетели в белые робы, отрезая их от нас, связывая и отбрасывая.

Иноле пришлось развернуться, чтобы парировать атаку, рассекая магические путы взмахом руки, и ее взгляд, полный беспощадной, обещающей расплату ненависти, на мгновение встретился с моим. Она понимала — мы уходим. Ускользаем.

Погоня захлебнулась в завязавшейся яростной свалке. Мы же, почти не снижая скорости, врезались в передовые ряды наших спасителей.

Сильные, уверенные руки в стальных латах подхватывали тех, кто не мог больше держаться на ногах, нас окружали, направляли вглубь периметра, прикрывая спины щитами.

Через несколько оглушительных, наполненных криками и гулом магии минут, запыхавшиеся, с прожженными робами и затуманенными глазами, мы оказались внутри массивного вспомогательного здания поместья, которое превратили в укрепленный лагерь.

И тут начался хаос другого рода. В помещение, мимо пытавшихся навести порядок легионеров, ворвались перепуганные, ликующие аристократы, придворные, офицеры с личными гербами на одежде. Они с криками, плача и смеясь, бросались к своим родственникам, пытаясь обнять их, увести в сторону, подальше от этой суеты.

— Сынок! Боги, ты жив!

— Гела! Дочь моя, ко мне!

— Отец, мы здесь, вы в безопасности!

Но реакция многих заложников при их виде была странной, пугающе отстраненной. Они не бросались в объятия, а отшатывались, их взгляды были мутными и отрешенными, а на лицах застыла не радость, а нечто вроде досады или глубокого недоумения. Некоторые начинали что-то бубнить, односложно повторяя слова о «чистоте», «скверне» и «истинном пути».

Однако я уже представлял, как вот-вот их просто растащат по углам, списав это состояние на шок, переутомление и лишения. Этого допустить было нельзя.

Я набрал воздух в легкие.

— Стойте! Все, стойте! — мой голос перекрыл нарастающий гам. Все замерли, уставившись на меня, на мою закопченную, искаженную напряжением физиономию.

— Не трогайте их! Не уводите никуда! — я выкрикивал слова, стараясь быть услышанным каждым, вкладывая в них всю возможную убедительность. — Церковь Чистоты… они не просто держали нас в заложниках! Они промывали нам мозги! Это не шок, это гипноз, магия влияния на разум! Они вложили в головы людям свою фанатичную, ядовитую веру! Прежде чем забирать, их нужно обследовать у магов! Нужно найти способ снять это внушение! Иначе вы приведете в свои дома, в свои спальни и советы не своих родных, а зомбированных фанатиков, готовых по первому слову Инолы взорвать вашу жизнь изнутри, предать вас, уничтожить ваше богатство во имя их «чистоты»!

Мои слова повисли в воздухе, и наступила та самая, звенящая тишина, которую я и ожидал. Но длилась она лишь мгновение. Потом тишину разорвали они.

— Лжец! Предатель! — взвизгнула баронесса, ее лицо исказилось чистейшей, непритворной ненавистью. Она вытянула в мою сторону тонкую, дрожащую руку. — Ты вел нас к свету, а теперь отрекаешься! Ты служишь Скверне! Ты осквернил саму Истину!

— Он продался им! — закричал молодой граф, рванувшись вперед сквозь толпу. Его пальцы согнулись в когти, он пытался сконцентрировать ману для удара, но его силы были слишком истощены, а тело слабым после дней скудного пайка. Из его ладоней вырвался лишь жалкий, шипящий сноп искр, прежде чем двое легионеров в синих мундирах грубо схватили его за руки, скручивая за спину.

— Доктрина… он предал Доктрину! — голос полковника гремел, полный не праведной веры, а слепой, животной ярости.

Он был сильнее, опытнее. Ему почти удалось вырваться, создав вокруг силовой импульс, который отбросил одного из Артефакторов. Но против десятка навалившихся рук и он был бессилен. Его прижали к грубому деревянному полу, а его крики тонули в общем хаосе.

Мои вчерашние последователи, эти идеальные, послушные солдаты Веры, теперь с пеной у рта и безумием в глазах пытались добраться до меня, плюясь отрывками проповедей и обвинениями в предательстве.

Именно это зрелище — аристократов и военных, сходящих с ума с криками о чистоте, — и стало самым веским доказательством для всех собравшихся.

Лица офицеров, сначала выражавшие сомнение и нерешительность, теперь стали жесткими и холодно-решительными. Приказ прозвучал сам собой, вырвавшись из глотки одного из капитанов:

— Обездвижить их! Всех! Наручники! Немедленно, пока не покалечили друг друга!

Солдаты действовали быстро, слаженно и без лишних церемоний. Они валили моих бывших соратников на грубые деревянные нары, с силой заламывая им руки за спину.

Знакомый, леденящий холод металла снова смыкался на их запястьях. Только на этот раз — не как оковы пленника, а как смирительная рубашка для безумца, необходимая мера, чтобы они не навредили ни себе, ни окружающим.

Ко мне подошли двое легионеров с такими же блестящими наручниками в руках. Я видел мгновенное колебание в их глазах — я был тем, кто рассказал о проблеме, так что как будто бы меня вязать не было смысла, но я же был и одним из заложников, и мое имя не было застраховано от общих подозрений, особенно после этой вспышки коллективного безумия.

Я встретил их взгляд и спокойно, без вызова, протянул руки вперед, ладонями вверх, демонстрируя полную готовность подчиниться.

— Я понимаю. Делайте, что должны. Порядок есть порядок.

Сейчас важнее всего было выглядеть лояльным, адекватным и понимающим ситуацию. Я знал, что как только первоначальная суматоха уляжется и ситуация прояснится, меня первого и отпустят.

Один из легионеров, молодой парень с серьезным лицом, уже взял мою руку, его пальцы были твердыми и уверенными. Второй, постарше, поднес блестящие манжеты, готовясь их защелкнуть.

В этот момент из группы высокопоставленных офицеров, молча наблюдавших за всей сценой с каменными лицами, медленным, властным шагом вышел человек.

Он был очень высок и могуче сложен, его латы, покрытые тонким, почти незаметным слоем уличной пыли, не скрывали мощи его широких плеч и глубокой груди. Его лицо, испещренное старыми шрамами и глубокими морщинами, дышало холодной, безразличной ко всему суровостью, которая бывает только у людей, отдавших жизнь служению и видевших все.

— Оставьте его, — сказал он. Его голос был именно тем, что я слышал все эти дни снаружи — низким, властным, выкованным из стали и не терпящим возражений. Легионеры мгновенно отскочили, как ошпаренные, отпустив мои руки и вытянувшись по стойке «смирно».

Мужчина подошел ко мне вплотную, его тень накрыла меня целиком. Он смерил меня взглядом с головы до ног — медленным, оценивающим, без тени благодарности или симпатии.

— Гиринал фон Орсанваль, — отрекомендовался он. — Командующий обороной. А теперь ты расскажешь мне, что, черт возьми, здесь произошло.

###

Гиринал провел меня в небольшую комнату, служившую ему кабинетом. Он отодвинул разложенные на грубом деревянном столе штандарты и свернутые в трубки карты, уселся на массивный стул, жестом пригласив меня на противоположный.

Его манеры были вежливыми, но за этой вежливостью сквозь стальная требовательность человека, привыкшего получать ответы быстро и без возражений.

— Итак, начнем с самого удивительного, — начал он после того, как я представился Гильомом и в целом объяснил, что происходило в особняке в эти дни, сложив руки перед собой на столешнице. — Все они, — он кивком указал на дверь, за которой доносились приглушенные крики и лязг металла, — были обращены. Превращены в этих… фанатиков. Все, кроме вас. Как?

Я встретил его пронзительный, изучающий взгляд, тщательно подбирая слова. Проблема была в том, что упоминание о мировой ауре и моих целенаправленных экспериментах с ней было абсолютно невозможным.

Новость о том, что Гильом сумел научиться использовать мировую ауру на ранге Предания была бы еще более удивительной, чем если бы он пробился на Эпос.

— Честно?.. Я и сам до конца не понимаю, — начал я, намеренно вкладывая в голос нотки искренней растерянности и легкого смущения. — Я видел, что происходит. Видел, как их разумы… тают. Но внутри меня что-то сопротивлялось. Я не могу объяснить это иначе, кроме как некоей внутренней стойкостью. Я просто… оставался собой, несмотря ни на что. И пока они постепенно сходили с ума, я наблюдал и думал. Анализировал их поведение, искал закономерности, слабые места в их новом фанатизме. Возможность для спасения сложилась сама собой.

Я говорил полуправду, максимально близкую к реальности, но с тщательно вычищенными опасными деталями. Гиринал слушал, не перебивая, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но в его глазах, этих холодных, опытных глазах, я читал — он не верил.

Он понимал, что за моими расплывчатыми словами скрывается нечто большее, настоящая причина, которую я не хочу или не могу раскрыть.

Однако он был прагматиком до мозга костей. Я спас полтораста знатных жизней, включая его собственного сюзерена, графа Орсанваля. Сейчас этот результат был неизмеримо важнее, чем выяснять мои личные секреты.

Он медленно кивнул, принимая этот ответ как данность, с которой пока приходится мириться.

— Что ж. В таком случае, мне остается лишь выразить вам официальную благодарность. От себя лично, от графа Орсанваля, и от всех тех дворянских домов, чьих представителей вы вырвали из лап этих безумцев. Вы предотвратили политическую и гуманитарную катастрофу, масштабы которой даже страшно представить.

Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Его взгляд стал чуть менее напряженным, но не менее внимательным.

— Итак, логичный вопрос — вопрос награды. Назовите, что вы хотите. Титул, земли, должность при дворе? Считайте, что любую разумную просьбу я исполню лично или использую все свое влияние для ее исполнения.

Я сделал паузу, изображая легкую, почти аристократическую неловкость, как подобало скромному молодому человеку из хорошей семьи, не привыкшему к таким прямым и деловым вопросам.

— Спасибо, командующий. Ваши слова многое для меня значат. Я… я уже некоторое время вынашивал одну идею. Я хочу создать благотворительный фонд. — В уме я мысленно добавил: «Фонд по пропитанию Маски Золотого Демона и содержанию всего батальона „Желтый Дракон“. — Для помощи тем, кто пострадал от действий преступных организаций. Чтобы жертвы могли получить поддержку.

Я посмотрел на него прямо, стараясь выглядеть искренним и увлеченным своей идеей.

— И потому, если говорить о награде… лучшей благодарностью для меня и для моего будущего фонда был бы… пурпур. Пожертвование. Любого размера, который вы и другие благодарные семьи сочтете возможным и уместным.

Гиринал уставился на меня с таким искренним, неподдельным изумлением, что его каменное, невозмутимое лицо на мгновение ожило. Он явно ожидал просьбы о политической должности, о доходном поместье, о командовании элитным подразделением в армии. Что угодно, кроме банальных, пусть и имперских, денег.

Для аристократа его круга просить открыто о пурпуре было… неожиданно, просто и слегка вульгарно. Но, как говорится хозяин — барин.

Он медленно, почти машинально, протер переносицу большим и указательным пальцами, скрывая зарождающуюся улыбку, в которой читалось и искреннее недоумение, и немая доля облегчения. Деньги, в конце концов, были самой простой, понятной и легко передаваемой валютой, не обременяющей долгосрочными обязательствами.

— Благотворительный фонд… — произнес он, как бы пробуя звучание этих слов, вкладывая в них легкую отстраненность. — Нестандартно. Что ж, я посмотрю, что можно сделать в этом направлении. Ваше… необычное бескорыстие не останется без внимания и, я уверен, без щедрой поддержки.

###

«Серебряный призрак» причалил к частной пристани поместья Шейларон в Руинах Алого Ворона. Я сошел на отполированные до зеркального блеска мраморные плиты набережной, намеренно замедлив шаг и позволив плечам слегка ссутулиться под невидимой тяжестью.

На лице я сохранял выражение вежливой, но глубокой усталости — этакую смесь благородной стойкости и приличествующей моменту опустошенности, которую от меня сейчас ожидали увидеть.

Маркиз встретил меня в своем кабинете.

— Инцидент исчерпан? — спросил он без лишних предисловий, его голос был ровным и лишенным эмоций.

— Церковь Чистоты отступила, особняк Орсанваля лежит в руинах, а большинство заложников спасены. — Я сделал паузу, глядя куда-то мимо него. -Гильом фон Шейларон, наследник одного из самых могущественных домов маркизата, чудом избежавший гибели и психологического плена. Будет выглядеть крайне странно и вызовет ненужные вопросы, если сразу после такого он появится на светских раутах или включится в политические игры. Это вызовет подозрения. Люди ожидают, что я буду… потрясен. Что мне потребуется время, чтобы прийти в себя, оправиться от пережитого ужаса.

Маркиз внимательно меня выслушал, его длинные пальцы медленно и бесшумно барабанили по гладкой столешнице из черного дерева. Он прекрасно понял, что я имел в виду. Но также он понимал, что я был прав и логичен в своих доводах.

— Две недели, — наконец отчеканил он. — Официально — для восстановления сил и духа после пережитого шока. Никаких визитов, никаких публичных выходов. Тебя не будут беспокоить.

Я почтительно склонил голову, изображая благодарность за предоставленную передышку.

— Благодарю вас за понимание.

Глава 8

Эти две недели стали моим тайным ресурсом. Дверь в мои покои была заперта наглухо, слугам был отдан строжайший приказ не беспокоить ни под каким предлогом. Я не тратил ни единой секунды на светские глупости, притворство или отдых.

Каждый день я занимался только одним: мировой аурой. Воздух в комнате гудел от концентрации невидимой энергии, пылинки застывали в странных паттернах. Я снова и снова, до изнеможения, воспроизводил то самое ощущение — тяжелую, вязкую, почти осязаемую субстанцию, подчиняющуюся воле.

Ситуация с Инолой, которая, как я узнал из краткого и сухого сообщения маркиза, сумела уйти от преследования, стала для меня живым и очень наглядным уроком. Осязаемым доказательством того, на что на самом деле способна мировая аура в умелых и безжалостных руках.

Мана была мечом. Мощным, универсальным, но все же — просто инструментом в руках воина. Мировая аура… она была самой тканью реальности, нитями, из которых соткано полотно мира. И тот, кто учился их чувствовать и ткать, получал власть над самим фундаментом мироздания.

Это осознание жгло меня изнутри, как раскаленный уголь, заставляя игнорировать накапливающуюся физическую усталость и давящую головную боль от постоянной, предельной концентрации. Я практиковал манипуляции ей, учился лучше чувствовать ее, вбирать и выпускать.

На седьмой день уединения, когда первые лучи рассвета только начинали золотить самые высокие шпили Руин Алого Ворона, я сидел скрестив ноги в центре своих покоев на прохладном каменном полу, полностью отрешившись от внешнего мира.

Я мысленно, снова и снова, следовал той технике контроля, что мне передала Шарона — тонкому, подобному плетению кружева, вплетению нитей мировой ауры в живую, пульсирующую сеть моей маны.

Это было сродни попытке вплести стальную, неподатливую проволоку в нежнейшую паутину. Мана инстинктивно сопротивлялась, ее привыкшая к собственной гибкости и текучести структура всеми силами отталкивала тяжелую, инертную субстанцию мировой ауры.

Сотни, тысячи раз за эту неделю я терпел полную неудачу. Мировая аура рассыпалась, не желая закрепляться, мана рвалась в месте контакта, вызывая резкую, пронизывающую боль, а моя голова раскалывалась от чудовищного напряжения, как будто ее сжимали в тисках.

Но я не останавливался, не позволял себе ни секунды слабости. Живое, обжигающее воспоминание о мощи Инолы, о том, как легко и непринужденно она манипулировала людьми и их сознанием, горело во мне, как раскаленная кочерга, подпитывая упрямство.

И вот, в предрассветный час, когда тени в комнате были самыми густыми, случилось нечто иное. Одна нить. Одна-единственная, невероятно тонкая, почти нематериальная нить мировой ауры, которую я вел с упорством, достойным лучшего применения, наконец не порвалась и не отскочила.

Она проскользнула в мельчайший, едва различимый энергетический канал моей мана-сети и… осталась там. Прилипла, закрепилась, словно вросла. Слилась с ним воедино. А потом, разделившись на тысячи совсем уж невесомых и неосязаемых прядок, начала расползаться по всем ветвям сети.

Это было ничтожно мало, смехотворно. Одна сотая процента от общего объема. Одна десятитысячная доля от всей моей маны. Капля в бездонном океане. Но эта единственная капля изменила абсолютно все.

Я сидел, затаив дыхание, боясь малейшим движением мысли спугнуть это хрупкое, невероятное равновесие. Но он никуда не девалось. И вскоре я понял, что это был успех.

Раньше мне было доступно лишь прямое манипулирование чистой, неразбавленной мировой аурой. Это было подобно попытке сдвинуть с места целую гору голыми руками — потенциально мощно, но невероятно медленно и трудоемко.

Но теперь у меня появился принципиально иной ключ. Я мог не тащить эту гору целиком. Я мог подмешать ее крупицу, ее самую суть, к тому песку, из которого состояла моя родная мана.

И в тот самый миг, когда два принципиально разных вида энергии окончательно коснулись и переплелись, произошло чудо.

Та самая, знакомая до боли мана, которую я использовал всю свою сознательную жизнь, вдруг преобразилась. Она не просто стала сильнее или ярче. Она изменила саму свою природу, стала плотнее, тяжелее, весомее, как будто каждая ее частица была сжата до предела и наполнена невероятной, дремлющей доселе мощью.

Выходная сила маны во всех ее проявлениях возросла почти вдвое. И это — от одной-единственной, ничтожной десятитысячной доли мировой ауры в ней!

Восторг, острый, пьянящий и всепоглощающий, ударил мне в голову, заставив сердце бешено колотиться где-то в горле. Это был не просто количественный, арифметический рост. Это был качественный скачок, перелом парадигмы.

Я нашел не просто новый инструмент в свой арсенал. Я нашел универсальный катализатор, способный в разы, а может и на порядки, увеличить эффективность всего моего старого, проверенного арсенала.

Все мои техники, все артефактные татуировки, все, что я умел — все это теперь можно было вывести на принципиально новый, невиданный уровень.

###

На девятый день моего добровольного заточения, когда я уже начинал привыкать к ритму беспрерывных тренировок, раздался почтительный, но настойчивый стук в дверь. Слуга, не переступая порога, доложил о визитере. Гиринал фон Орсанваль.

Я отложил концентрацию, приказал провести его в гостевую покоев, накинул поверх пропотевшей тренировочной одежды простой, но сшитый из дорогого шелка халат и вышел к нему, стараясь сохранить в осанке и движениях вид человека, все еще оправляющегося от тяжелых потрясений.

Он стоял у огромного арочного окна, смотрящего на внутренний двор-сад, и в его прямой, как клинок, позе не было ни капли расслабленности. Обернувшись на мой вход, он коротким кивком ответил на мой почтительный поклон и, не тратя ни секунды на светские любезности, протянул мне небольшую прямоугольную пластину из темного, почти черного металла с выгравированным гербом Империи.

— Имперский банк, — отрывисто произнес он, и его голос прозвучал как удар стали. — Счет анонимный, привязан исключительно к этой карте. На него перечислены пожертвования от всех тех семей, чьих отпрысков вы вытащили из того ада.

Я взял карту. Она была неожиданно тяжелой и холодной, словно отлитой из чистого, спрессованного пурпура. Я собрался было произнести слова благодарности, но он продолжил, и его следующие слова заставили меня внутренне замереть, затаив дыхание.

— Большинство ваших бывших товарищей по несчастью уже вернулись в норму, — сообщил он, и его голос прозвучал особенно мрачно. — Но целители и ментальные специалисты после тщательного обследования вынесли единодушный вердикт. Тот гипноз, что на них наложили, даже в самой глубокой стадии, был незавершенным. Прерванным на полпути.

Он сделал паузу, давая мне осознать весь вес сказанного, его взгляд был тяжелым и пристальным.

— Если бы эта Инола довела свой ритуал до конца, то снять его было бы практически невозможно. Но это еще не самое страшное. Завершенный ритуал позволил бы превратить их не просто в фанатиков, а в спящих, законсервированных агентов. Они могли бы вернуться в свои семьи, жить абсолютно обычной жизнью, ни в чем себя не подозревая и даже не помня о произошедшем. А потом, по одному кодовому слову, одному сигналу, проснуться и совершить что угодно — убить родственника, поджечь родовой архив, предать государственную тайну. И при этом они были бы свято, до мозга костей уверены, что действуют по собственной воле, что каждая их мысль, каждое решение принадлежит только им.

По моей спине, словно ледяные иглы, побежали мурашки. Я представил себе эту картину со всей ясностью.

Баронесса, с той же нежной улыбкой готовящая яд для собственного мужа. Полковник, с холодной исполнительностью отдающий приказ открыть ворота крепости перед врагом. Молодой граф, с восторгом подкладывающий бомбу под семейный склеп во время торжественного приема.

И все они — с тем же сиянием слепой веры в глазах, с которым они крушили особняк Орсанваля. Это была бы не просто диверсия. Это был бы идеальный, практически неотслеживаемый яд, разлитый по самым влиятельным домам Роделиона, бомба замедленного действия, тикающая в самом сердце империи.

И я понял еще кое-что. Если бы не моя случайно обретенная способность чувствовать мировую ауру, я сейчас был бы одним из них. Не кричащим фанатиком, воющим о чистоте, а тихим, послушным, идеально замаскированным орудием в руках Инолы, с тщательно и навсегда промытыми мозгами, готовым по первому, неведомому мне щелчку извне умереть ради ее целей.

Я вздрогнул от охвативших меня ужаса, отвращения и злобы. Потом медленно, с трудом кивнул, глядя на холодную, давящую на ладонь металлическую карту.

— Так что эти деньги, — Гиринал снова нарушил тягостную тишину, его голос был ровным, но в нем слышалось лезвие, — это не только плата за спасение жизней. Это благодарность за то, что вы невольно избавили их семьи от такой… перспективы. От тени, которая могла бы жить в их стенах долгие годы.

Я сглотнул, заставляя горло работать и голос звучать ровно, без дрожи.

— Я… даже не предполагал, что все было настолько серьезно и продумано. Благодарю вас, командующий, за эту информацию и за оказанное доверие.

Гиринал еще раз, коротко и деловито кивнул, его миссия здесь была исчерпана. Без лишних слов, с той же прямой осанкой, он развернулся и вышел, оставив меня наедине с тяжелой картой в руке и еще более тяжелыми, давящими мыслями о том, на каком острие я балансировал и какую пропость едва избежал.

Дверь едва успела закрыться за Гириналом, как снова распахнулась — на этот раз без предупреждающего стука, резко и бесцеремонно. На пороге, заполняя собой весь проем, стоял маркиз Шейларон.

— Я знаю, зачем приходил Орсанваль, — начал он, опуская даже малейшую видимость светских приветствий. Его голос был ровным и безразличным. — Карта. Отдавай. Она принадлежит Гильому, а значит и мне, но никак не тебе.

Его тон был абсолютно бесстрастным, лишенным каких-либо эмоций. Это была не просьба и даже не ультиматум. Это был констатирующий приказ, произнесенный с настолько наглой, беспринципной уверенностью в своем праве на все, что тихо бурлящая во мне злость на Инолу в мгновение взорвалась настоящим вулканом ярости, направленной на маркиза.

Она поднялась из самой глубины, горячая и неконтролируемая, выжигая остатки холодного рассудка. Для этих людей, для этого маркиза, пурпур был просто цифрой на счету, средством для политических торгов и интриг.

Для меня же каждая монета из этой суммы была глотком воздуха для Маски, отсрочкой от мучительного конца, нитью, буквально связывающей меня с жизнью. Это был не просто ресурс. Это была сама моя жизнь, отлитая в холодный металл.

И я был готов зубами глотку перегрызть любому, кто посмел бы лишить меня этой жизни.

— Нет, — мое слово прозвучало тихо, но с такой свинцовой, окончательной твердостью, что брови маркиза дрогнули, а в его каменных глазах мелькнула искра неподдельного, почти оскорленного удивления. — Эти деньги заработал я. Своим умом и своей шкурой. Рискуя всем. Гильом тут ни при чем. Будь он на моем месте, его разум уже давно бы перемололи в фанатичную кашу, и вы бы сейчас имели идеального, промытого агента Церкви Чистоты прямо в своем доме, за своим столом.

Я сделал резкий шаг вперед, не отрывая от него взгляда, чувствуя, как холодный край карты впивается в ладонь.

— Я и так выполняю вашу сделку. Ту, на условия которой я не подписывался, а был втянут. Я уже чуть не погиб, прикрывая вашего драгоценного, настоящего наследника. И теперь вы хотите просто отобрать у меня то, что я заработал, рискуя единственной шеей, которая у меня есть?

Мой голос начал набирать громкость, срываясь на низкий, яростный шепот, полный накопленной горечи и злобы.

— Так вот что я вам скажу, маркиз. Если вы действительно намерены забрать эти деньги, то вам лучше убить меня прямо сейчас, на этом самом месте. Потому что если я останусь жив после этого, я найду способ, как раструбить на весь Роделион, что ваш блестящий, публичный Гильом — всего лишь подделка, самозванец. Что настоящий принц Амалиса прячется и усиленно тренируется, чтобы прорваться на Эпос, пока я, жалкая кукла, отвлекаю на себя все внимание и пули. Я уничтожу все ваши планы, все ваши хитросплетения, вложу палки в колеса каждой вашей интриги. Я сожгу ваш выстроенный театр дотла, вместе со всеми декорациями. Так что выбирайте. Или вы оставляете мне то, что я честно заработал, или вы заканчивайте это здесь и сейчас, пока я не стал для вас реальной проблемой. Третьего не дано.

Маркиз замер, и в его глазах мелькало неподдельное изумление, которое быстро сменилось ледяной, безудержной яростью. Он привык к беспрекословному повиновению, где его слово было законом, в том числе и от меня, смирно отправляющегося туда, куда он укажет и не говорящего ни слова поперек.

Мой внезапный бунт был для него как пощечина, публичное унижение.

— Ты забываешься, падаль! — его голос взвился под потолок гостиной, а в воздухе между нами заплясали первые, тяжелые и яркие искры концентрированной маны, пахнущие озоном и статикой. — Ты, что, забыл, с кем разговариваешь и кому обязаны самим фактом своего нынешнего существования?! Отдавай карту! СЕЙЧАС ЖЕ!

Он не просто требовал. Он давил, используя вес своего положения и ранга, подкрепляя это сконцентрированной магической мощью, обрушившейся на меня, стараясь сломить мою защиту, прижать к земле, заставить подчиниться одним лишь грубым проявлением авторитета и силы.

Но я не был его придворным или вассалом. И я был сильнее.

Его психическое и магическое давление натолкнулось на сплошную, непробиваемую стену. Сначала я просто держал оборону, и он, чувствуя это сопротивление, с яростью усилил натиск продавить, найти брешь в моей защите.

И тогда во мне что-то окончательно сорвалось с цепи. Вся накопленная за недели злость, вся усталость от необходимости притворяться и расхаживать по этим светским раутам, вся ярость от осознания, что меня пытаются нагло ограбить в прямом смысле слова, вырвалась наружу единым, сокрушительным порывом.

Я ответил ударом на удар, грубой силой на грубую силу.

Моя мана рванулась из меня, сметя его давление за секунду. Маркиз находился на Завязке Предания, как и я. Вот только в жизни он вряд ли по-настоящему сражался хотя бы десяток раз.

А моя мана была грубой, дикой, выкованной в сотнях реальных боев и недавно умноженной той самой, едва обретенной каплей мировой ауры. И объем моей мана-сети, неоднократно и болезненно расширявшейся помимо естественного роста через повышение стадий, через боль и риск, был попросту больше, чем у него. Гораздо, гораздо больше.

Воздух в комнате с оглушительным хлопком сжался, а затем взорвался наружу, сорвав со стола несколько свитков. Он ахнул, его глаза расширились от чистого шока и внезапной физической боли, когда моя мощь навалилась на него, заставив отшатнуться и вскрикнуть.

Он пошатнулся, его лицо побелело, как мел, и он непроизвольно, судорожно согнулся, едва не опускаясь на одно колено, упираясь рукой в стену для опоры. В его взгляде, полном недоумения, читался откровенный ужас.

Впрочем, это длилось всего одно мгновение. Потом все изменилось кардинально.

Давление, и мое, и маркиза, исчезло. Не просто рассеялось, а было беззвучно и абсолютно перекрыто.

Будто на нас обоих опустилась целая гора, придавив к полу саму возможность конфликта. Воздух стал густым, как расплавленный свинец, все звуки пропали, и свет в комнате померк, словно его поглотила внезапная тень.

В комнате будто из ниоткуда появился он. Старик в простых, но безупречно сработанных и потертых доспехах, которые казались естественным продолжением его тела. Он просто возник, заняв пространство в центре комнаты между нами, и одно его присутствие перевесило все, что было до этого.

От него исходила та самая, знакомая мне по последним дням вязкая субстанция — мировая аура и ее было больше, чем у Инолы и даже больше, чем у Шароны.

Вместе с давлением маны, которое я оказывал на маркиза, исчезла и сама возможность что-либо предпринять — двигаться, говорить, сопротивляться. Невидимая, но абсолютно материальная рука, сплетенная из его маны с примесью мировой ауры, сомкнулась вокруг моего горла, подняла меня в воздух и с силой прижала к ближайшей стене.

Я завис в полуметре от пола, беспомощно барахтаясь в пустоте, как щенок, взятый за шкирку. Моя собственная мана бушевала внутри, но не могла пробиться сквозь этот абсолютный, подавляющий все контроль.

Я даже не мог сделать полноценный вдох, лишь хрипло сипел, пытаясь протолкнуть воздух в сжатые легкие. Перед лицом настоящей, безраздельной силы Эпоса я был ничем, пылинкой.

Старик смотрел на меня без гнева, но и без интереса — с тем же выражением, с каким смотрят на погнутый гвоздь, который нужно либо выбросить, либо выпрямить молотком. Он медленно повернул голову к маркизу, его взгляд был вопрошающим и лишенным всякой эмоциональной окраски.

— Что с ним сделать?

Маркиз Шейларон, все еще бледный и слегка взъерошенный после нашего столкновения, с холодной, не скрываемой ненавистью смотрел на меня. Он выпрямился, с резким движением отряхнул свой дорогой камзол и тяжело, с усилием вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание.

Я видел, как в его глазах борются ярость, глубокая обида на мое неповиновение и холодный, безжалостный политический расчет.

— Ничего, — сквозь сжатые зубы, с трудом выдавил он, отмахиваясь рукой в мою сторону, как от назойливой мухи. — Оставьте его.

Давящая, невидимая хватка исчезла так же внезапно, как и появилась. Я рухнул на холодный каменный пол, давясь хриплым, судорожным кашлем, растирая онемевшую шею, на которой, казалось, навсегда останется отпечаток этой силы.

Когда я поднял взгляд, заливаясь потом и пытаясь отдышаться, старика уже не было в комнате. Исчезла и его удушающая, всезаполняющая аура. В комнате снова было только нас двое, и воздух снова стал пригодным для дыхания.

Маркиз молча, тяжелым взглядом смотрел на меня. Он проиграл этот конфликт, и мы оба это отлично понимали. Но он все еще держал в руках все главные козыри, и это тоже было очевидно.

— Хорошо, — наконец произнес он, и в его голосе не было ни капли уступчивости или признания моей правоты, лишь холодная, деловая констатация нового положения дел. — Деньги остаются у тебя. «Заработал». — Он произнес это слово с легкой, язвительной усмешкой. — Но с этого самого момента я буду ожидать максимальной, стопроцентной отдачи. На каждом приеме, на каждом светском мероприятии, куда ты отправишься под видом моего сына. Понятно?

Я медленно, с усилием поднялся на ноги, все еще чувствуя жгучую слабость в коленях и противный привкус страха во рту.

— Понятно, — хрипло, но четко ответил я. Теперь, когда я получил то, что хотел, и границы были очерчены ценой почти что удушья, можно было вернуться к деловой, прагматичной дискуссии. — А где в Роделионе можно найти больше всего древних предметов? Артефактов, реликвий. Для изучения и возможной приобретения.

Вопрос, казалось, удивил его своей внезапностью и конкретностью.

— Древностей? — он нахмурился, его пальцы непроизвольно постучали по рукояти кинжала за поясом. — Либо в Гиробранде, в столице, на так называемом Большом Имперском Базаре. Там можно найти практически все, что угодно. Либо… — он сделал небольшую паузу, раздумывая, — в Руинах Золотых Врат. Там раз в месяц проводится крупнейший в Империи закрытый аукцион. Собираются коллекционеры, артефакторы, охотники за сокровищами со всех уголков Неба. Если что-то по-настоящему редкое и ценное существует, оно почти наверняка будет представлено именно там.

Я кивнул, мысленно отмечая оба места, но внутренне уже склоняясь ко второму варианту. Золотые Врата звучали куда более многообещающе для моих специфических потребностей.

— Нет ли у вас для меня какого-нибудь поручения где-нибудь… в этих местах? — спросил я, глядя на него прямо, стараясь придать своему тону деловитость.

Глава 9

Маркиз, надо отдать ему должное, оказался человеком слова. К концу моего двухнедельного отдыха он озвучил мне мое следующее задание.

— Через четыре дня в Гиробранде состоится церемония награждения Гильома фон Шейларона Орденом Огненного Орла второй степени за проявленное мужество. Семнадцатый принц, Лиодор, которого планировали отправить на переговоры с этой Инолой и который, вероятно, попал бы под ее влияние, как и все заложники, будет его тебе вручать, — пояснил маркиз, и в его голосе я уловил нескрываемое удовлетворение. Выбить такую награду для своего «приемного сына» явно было непросто. — До церемонии ты свободен. Пользуйся случаем, осмотри Гиробранд. Считай это частью твоей… работы.

Я лишь кивнул, уже составляя в уме план. Работа работой, но у меня были свои, куда более насущные дела. Путь до Руин Гиробранда занял сутки.

Меня разместили в столичном поместье Шейларонов — комплексе зданий в элитном районе города. На следующее же утро я потребовал себе проводника.

Ко мне приставили мальчишку лет четырнадцати по имени Элиан, щуплого и вертлявого, с умными, быстрыми глазами, которые, казалось, успевали зафиксировать каждую мою эмоцию.

— Ты знаешь город? — спросил я, смотря, как он почтительно кланяется, но при этом украдкой оценивает мой, куда более скромный по сравнению с гильомовским, наряд.

— Как свои пять пальцев, господин Гильом! — бойко ответил он. — Где лучшие таверны, где самые красивые девушки, где…

— Где Имперский Банк и Большой Имперский Базар? — прервал я его.

Мальчик на секунду замер, явно ожидая чего-то более развеселого, но тут же сообразил перестроиться.

— Конечно, господин! Это в Центральном районе, рукой подать. Хотите, покажу самые надежные меняльные конторы? Или, может, вам нужен кредит под залог? Я знаю, где дают под минимальный процент, без лишних вопросов.

— Мне нужен прямой путь в банк, — отрезал я, пресекая его коммерческие прожекты. — Без лишних остановок.

Мы вышли из поместья, и я, прибывший сюда уже подзней ночью и не особо разглядывавший виды, на мгновение остановился, чтобы оценить масштаб. Гиробранд был не просто городом. Он был чудом инженерной и магической мысли.

Башни вздымались на сотни вверх, соединенные между собой ажурными мостами-виадуками, по которым неслись потоки транспорта. Воздух звенел от гудков кораблей, криков торговцев и гула миллионов жизней.

Ни один земной город не был способен сравниться даже с десятой долей его красоты, величия и богатства. И это еще раз подчеркивало, в насколько ином мире я на самом деле оказался.

Имперский Банк оказался монолитом из полированного черного камня и сияющего серебра, зданием, которое скорее напоминало храм или крепость. Внутри нас встретила гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим перешептыванием клерков за столами из темного дерева.

Меня, как особо важного клиента, немедленно проводили в отдельный кабинет, где управляющий, мужчина с бесстрастным лицом и безупречно подогнанным костюмом, вручил мне плоский кристалл-дисплей.

— Ваш текущий баланс, господин фон Шейларон, — почтительно произнес он.

Я взял кристалл. Цифры на нем были настолько длинными, что я на секунду счел это ошибкой, игрой света на гранях. Я медленно перечитал их еще раз, потом вслух, шепотом, как бы проверяя их на ощупь.

— Пятнадцать миллиардов… триста семьдесят миллионов… пурпура? — мои пальцы непроизвольно сжали кристалл так, что он чуть не треснул.

— Именно так, господин, — кивнул управляющий, и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессионального удовлетворения. — Пожертвования поступили от девяноста семи дворянских домов, чьих представителей вы спасли. Плюс отдельный перевод в один миллиард пурпура от личного счета графа Орсанваля. Сумма впечатляет, не правда ли?

Я лишь кивнул, не в силах оторвать взгляд от кристалла. Пятнадцать миллиардов. Эта цифра ударила мне в голову, как удар молота. Это было не просто богатство. Это была свобода. Внутри все перевернулось от дикой, животной радости.

Я с трудом сохранил внешнее спокойствие, вернув кристалл управляющему. Мои пальцы слегка дрожали.

— Благодарю, — мой голос прозвучал чуть хрипло. Я откашлялся. — Все в порядке.

— Желаете оформить депозит? Или, может, вас заинтересуют инвестиционные предложения? — продолжил управляющий, но я уже поворачивался к выходу.

— В другой раз.

Выйдя из прохладной тишины банка на оглушительно шумную улицу, я остановился, давая солнцу прогревать лицо. Элиан тут же очутился рядом, смотря на меня с вопросительным ожиданием.

— Ну что, господин? Куда теперь? Может, в район развлечений? Или…

Я обернулся к нему, и, должно быть, на моем лице читалось нечто такое, что заставило его замолчать на полуслове. Во мне бушевала буря, смесь триумфа и ненасытной жажды.

— Теперь, — перебил я его, и в моем голосе зазвенела сталь, — ты ведешь меня прямиком на Большой Имперский Базар. И смотри у меня — самым коротким путем.

Пятнадцать миллиардов пурпура жгли карман, и я был намерен оставить на Базаре изрядную их часть, скупив все, что эти глаза сочтут хоть сколько-нибудь ценным.

Большой Имперский Базар оказался не просто рыночной площадью, а целым городом в городе, лабиринтом из бесчисленных пассажей, крытых галерей и открытых площадей, где под сияющими куполами кипела жизнь, громче и яростнее, чем в любом порту.

Воздух был густой микстурой из запахов жареного мяса, экзотических пряностей, ладана, пота и едкого дыма кузнечных горнов. Крики зазывал, торгующихся купцов, ропот толпы и гудение силовых установок сливались в оглушительный, непрерывный гул.

Элиан, вертлявый и юркий, прокладывал нам путь через эту какофонию, то и дело оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не потерялся.

— Вон там, господин Гильом, лучшие рестораны! — он указал на широкую улицу, заставленными столиками, где в тени шелковых навесов важные аристократы неторопливо потягивали вино. — А чуть дальше — дома утех, если вы желаете… расслабиться. Говорят, там девицы со всей империи, даже с Южных Ледоходов!

Я лишь покачал головой, даже не поворачиваясь в указанном направлении. Мои глаза выискивали не развлечения, а определенный тип вывесок, особую ауру.

— Ты уже показываешь мне базар для туристов, — сухо заметил я. — Мне нужны не сувениры. Веди туда, где продают антиквариат и древности.

Элиан на мгновение смутился, затем его лицо просветлело от понимания.

— Понял! Это в Нижних Галереях.

Мы свернули в другой пассаж, и мир вокруг мгновенно преобразился. Шум не стих, но изменил свой характер. Резкие крики сменились низким гулким гулом деловых разговоров, звоном молотов по наковальням и шипением магических формовочных аппаратов.

Стало пахнуть озоном, старым деревом, полированным металлом и раскаленным камнем. По обеим сторонам широкой улицы, больше похожей на выставочную галерею, располагались просторные павильоны.

За укрепленными витринами из закаленного стекла, под пристальными взглядами охранников с холодными глазами, покоилось оружие, доспехи, украшения и устройства, от которых исходило едва сдерживаемое энергетическое поле.

Мои золотые глаза тут же ухватились за ауры ценности. Одни предметы светились ровным, но не слишком сильным сиянием — качественные, но серийные изделия. Другие, чаще всего старые, покрытые патиной времени, будто пылали изнутри, что говорило об их весьма внушительном качестве. Я остановился у одного из таких павильонов, разглядывая пару кривых кинжалов в потертых ножнах. На табличке скромно значилось: «Парные клинки „Предание о Шепоте Теней, устроившем кровавую бурю“. Способны рассекать мана-потоки, прерывая заклинания противника и на короткое время обходить защитные поля».

— Невероятно, — прошептал я сам себе, чувствуя, как в груди закипает знакомый, давно забытый восторг охотника за сокровищами. — В Амалисе за такие реликвии устроили бы резню. А здесь они просто лежат на полке.

Элиан, стоявший позади, почтительно кашлянул.

— Здесь, господин, лучшие артефакты Роделиона. Если, конечно, у вас есть, чем за них заплатить.

Я едва слышал его. Ассортимент был ошеломляющим. Я видел щиты, способные поглощать целые залпы мановых пушек; перстни, хранящие заряды телепортации; посохи, призывающие элементалей. Все это были не просто безделушки. Это были инструменты. Инструменты невиданной мощи.

Прямо сейчас Маска была молчалива, ее способности по поглощению артефактов — заблокированы. Но они должны вернуться. Рано или поздно.

И когда это случится… если я накоплю достаточно сырья, если я скуплю эти артефакты и скормлю ей… Что произойдет, когда Маска превратит их в татуировки?

Их мощь, пропущенная через мою, уже измененную мировой аурой мана-сеть, достигнет беспрецедентного уровня. Я смогу создать на своем теле арсенал, который и не снился ни одному Артефактору Предания в этом мире. Чем черт не шутит, возможно, я даже смогу сравниться с Эпосами.

Жажда превратилась в холодную, расчетливую одержимость. Я медленно прошелся вдоль витрины, уже не просто смотря, а изучая, оценивая каждый предмет как будущую часть себя. Процесс затягивал, как водоворот. Древности могли подождать. Сейчас же передо мной лежал ключ к силе, которую я мог просто… купить.

— Элиан, — сказал я, не отрывая взгляда от витрины. — Приготовься. Мы закупимся всерьез.

Следующие сутки слились в один непрерывный, оглушительный и прекрасный марафон приобретений. Большой Имперский Базар никогда не спал, и я — тоже. Мы с Элианом метались от павильона к павильону, от гильдейского склада к частному коллекционеру.

Я не замечал смены дня и ночи, время теперь измерялось только количеством заключенных сделок и растущей горой контрактов, которые услужливый мальчик-служка таскал за мной в расширяемом мановым полем дипломате.

Мой метод был простым до безобразия. Я заходил в торговый зал, и мой взгляд, холодный и оценивающий, скользил по витринам. Золотые зрачки выхватывали самое яркое, самое ценное свечение.

— Этот, этот, и вот тот стенд до конца, — бросал я распоряжавшемуся клерку, даже не утруждаясь выслушивать полные описания. — Упаковать. На доставку в поместье Шейларон.

— Но, господин, — пытался возразить один из них, пухлый мужчина в расшитом золотом кафтане, — позвольте я продемонстрирую вам возможности…

— Нет, — я перебил его, уже доставая свой банковский кристалл. — Или вы принимаете перевод сейчас, или я иду к вашим конкурентам через дорогу. У меня нет времени на церемонии.

Сначала продавцы пытались завести ритуальный танец торговли, начать с расшаркиваний и нахваливания товара. Я пресекал это на корню одним лишь взглядом и мгновенным переводом астрономических сумм на их торговые кристаллы. Скорость и размах моих покупок рождали слухи, и ко мне начали выходить сами владельцы, заискивающие и жадные.

— Господин фон Шейларон! Слух о вашей щедрости опередил вас. Не желаете ли взглянуть на нашу закрытую коллекцию? — приставал ко мне седовласый старик с лицом хищной птицы, владелец гильдии «Стальные Когти».

— Показывайте, — кивнул я, не снисходя до светской беседы. — Меня интересует все, от Историй до Преданий.

К концу второго дня я был похож на командующего, составившего диспозицию перед решающей битвой. В моем воображаемом арсенале лежало больше двух тысяч артефактов. Большинство — надежные, проверенные «рабочие лошадки», что идеально ложились в схемы моих существующих комплектных татуировок: «Радагар», «Прилар», «Золотой Храм» и так далее.

Но самыми интересными были около сотни других приобретений. Уникальные диковинки, чьи свойства не вписывались в стандартные классификации. Перстень, создающий иллюзию моей собственной смерти на несколько секунд. Брошь, позволяющая «притвориться» Артефактором любого ранга до Эпоса включительно. Пара кристальных сережек, блокирующих ментальное воздействие — прямая инвестиция в защиту от таких, как Инола. С ними я мог стать «универсальным солдатом», способным подстроиться под любую угрозу.

— Несколько сот миллионов пурпура, господин, — прошептал Элиан, с почти религиозным трепетом глядя на итоговую сумму в своем дипломате. Его пальцы дрожали. — Почти миллиард. Я… я в жизни не видел таких чисел.

Я лишь кивнул, ощущая приятную пустоту в том месте, где раньше бушевала жажда тратить. Теперь ее сменило спокойное удовлетворение генерала, закупившего лучшую амуницию для своей армии. Моей личной армии, вытатуированной на коже.

— Теперь, — сказал я, выдыхая, — антиквариат.

Однако и на этот раз добраться до района с продаваемыми древностями мне было не суждено. На витрине одного из магазинов уже на выходе из района Артефактов мой взгляд уткнулся в манекен, на котором был надет артефактный доспех. Вернее, это был набор из нескольких артефактов.

Я подошел, присматриваясь.

Набор был выполнен в вызывающе аляповатом стиле: агрессивные сочетания кроваво-красного и глянцевого черного. Броня, покрытая шипами и лезвиеобразными наплечниками. Шлем вместо классического забрала имел цельную маску, стилизованную под оскал демона, с выгнутыми рогами и пустыми глазницами.

Рядом с ногами манекена стояли модифицированные «Прогулки в облаках», их обычно изящные линии были искажены такими же угрожающими формами, а мановая сердцевина явно была переработана, доведя их по качеству почти до уровня Хроники, хотя обычно это было невозможно.

Но больше всего меня зацепили наручи. Массивные, черные, они явно предназначались для ношения поверх металлических частей доспеха. Я опустил взгляд на табличку с описанием.

«Наручи „Хроника цепного хора“. Уникальная особенность: усиливают физическую силу владельца пропорционально количеству аналогичных наручей в радиусе одного километра. Эффект имеет накопительный характер и верхний предел в сто наручей. Доступно изготовление версии для Артефакторов ранга Предания (под заказ, стоимость оговаривается отдельно).»

Я стоял перед манекеном, не в силах оторвать взгляд. Мои золотые глаза, игнорируя кричащий дизайн, видели саму суть артефактов. И то, что я видел, заставляло внутренне присвистнуть.

Чистота мана-потоков, выверенность рунических схем, плотность энергии — все это было заметно, на голову выше того, что я видел в арсеналах Четвертого корпуса Коалиции. Среди артефактов, что я купил за этот день, были предметы и получше, но если этот доспех можно было изготовить в большом количестве с сохранением качества, это был бы настоящий шок.

Качество было не просто высоким; оно было выстраданным, безупречным, почти искусством. Каждая линия усиления, каждый контур защиты были продуманы так, будто над этим трудился гениальный инженер, видевший саму душу маны.

Жаль, что облачили этот шедевр в столь уродливую оболочку — видимо, именно этот диссонанс между содержанием и формой и отпугивал большинство покупателей, предпочитавших более классические, сдержанные стили.

Мое воображение тот час нарисовало картину. Мой батальон, Желтый Дракон, поголовно закованные в эти доспехи, разумеется, без излишних наворотов.

А потом мысленным взором я расширил картину. Через десять месяцев батальон должен был вырасти до полка. Три тысячи человек. Три тысячи таких комплектов. Целая туча демонических масок, парящая над полем боя. Три тысячи пар «Прогулок в облаках», выведенных на уровень Хроники.

И эти наручи… Если каждый из трех тысяч бойцов будет усиливать друг друга… Мы превратились бы не просто в полк, а в единый кулак, способный одним ударом смести что угодно и кого угодно. Идея была настолько грандиозной, что на секунду перехватило дыхание.

Я подошел к хозяину лавки, молодому человеку с тонкими усиками и лицом, будто бы выражающим постоянное недовольство.

— Скажите, а качество… — я кивнул на манекен. — Оно сохраняется от комплекта к комплекту? Или это штучный экземпляр?

Он поднял на меня недовольный взгляд. Его глаза скользнули по моей одежде, явно заметив высшее качество ткани, хотя я и не стал надевать ничего по-дворянски дорогого или заметного.

— Качество — наше кредо, молодой господин, —кивнул он услужливо, хотя все еще выглядел чем-то недовольным. — Каждый комплект, вышедший из моей мастерской, будь он для Хроники или для Предания, будет идентичен по уровню исполнения. Я не торгую браком. Не могу себе этого позволить.

— И цена? — спросил я, уже зная, что ответ вгонит меня в гроб, но желая услышать его вслух.

— Для Хроники — два миллиона пурпура за полный комплект. Для Предания — сто миллионов.

Цифры ударили по сознанию почти что с реальной физической силой. Два миллиона за артефакты Хроники? Обычная цена — несколько десятков тысяч!

Сто миллионов за Предание? Это же грабеж! Артефакты уровня Предания редко когда переваливали за пару миллионов. Меня, человека, только что с легкостью истратившего почти миллиард, вдруг стала душить старая знакомая жаба. Она впилась когтями в горло, шепча о безумии, о том, что даже с моими деньгами это непозволительная роскошь.

— Я… подумаю, — сдавленно выдавил я и, развернувшись, почти выбежал из лавки, оставив манекен с его демоническим оскалом позади.

Я бродил по Базару скорым, нервным шагом, не видя ничего вокруг. Элиан едва поспевал за мной.

— Господин, может, в другой магазин? Или обратно в павильон гильдии? Там как раз новые партии…

Я не слушал. Цифры вертелись в голове, сталкиваясь с образом трехтысячного полка в алой броне. Я прошел весь район артефактов еще раз, заходил в другие мастерские, всматривался в их товар.

Да, здесь были хорошие, качественные вещи. Но того уровня, той безупречной чистоты маны, что я видел в том уродце, не было нигде.

Это была не просто редкость. Это было исключение. Я сравнивал мысленно: вот здесь швы мана-проводников чуть грубоваты, там баланс защиты и подвижности нарушен, здесь руническая вязь проще, примитивнее. У того старика же все было идеально. Сбалансировано. Выверено.

И чем дольше я ходил, тем яснее становилось: сэкономить сейчас — значит отказаться от этого качества.

Ради чего?

Ради нескольких миллиардов, которые я бы потратил на пробуждение Маски. Когда она проснется, полученной от поглощения кровавой короны энергии хватит на прорыв минимум до Развязки Предания, а то и дальше.

Но какой будет смысл в этой силе, если мой батальон и мой полк отстанут от меня настолько, что догонять им уже будет бессмысленно даже с вернувшейся возможностью передачи маны?

Мне нравился личный рост, нравилась сила. Но я не хотел быть сильным в одиночестве. Это было бы слишком скучно, да и, как говорится, один в поле не воин.

Ни одну из тех миссий, что я выполнил для Коалиции до сих пор, я бы не осилил один, насколько бы сильнее своих людей не был. И ускорить пробуждение Маски просто ради самого пробуждения, оставив своих подчиненных глотать свою пыль…

Возможно, если бы я не увидел этот доспех и отправился бы за антиквариатом, это еще можно было бы оправдать. Но я его уже увидел. Теперь, зная, что я могу обеспечить своим людям, тратить все деньги на себя было бы слишком эгоистично.

Тем более в случае того набора я бы купил не просто артефакты. Я купил бы основу несокрушимой силы для своего будущего полка. Я покупал превосходство. Я покупал гарантию, что мои люди, уже ставшие мне семьей, будут иметь лучшую защиту и лучшее оружие, какое только можно достать за деньги.

Жаба сдавила горло в последний раз и с тихим писком лопнула. Я резко остановился, заставив Элиана чуть не врезаться в меня.

— Все, — тихо сказал я себе. — Решено.

Я распахнул дверь в лавку с таким видом, будто собирался не покупать, а захватывать. Хозяин поднял на меня недовольный взгляд. Это уже начинало раздражать, даже несмотря на то, что я понимал, что это просто такое строение лица и он не был виноват в том, что выглядел постоянно недовольным.

— Я передумал, — заявил я, подойдя к прилавку и уперев в него ладони. — Мне нужны ваши наборы. Много.

Глава 10

Хозяин недовольно улыбнулся.

— Сколько?

— Сто комплектов для Предания. И две тысячи девятьсот — для Хроники, — выпалил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь не моргнуть.

В воздухе на секунду повисла тишина. Даже Элиан, застывший у входа, затаил дыхание. Хозяин гулко сглотнул.

— Серьезная… заявка. Суммарно выходит на пятнадцать миллиардов восемьсот миллионов пурпура.

— Вышло бы, — парировал я, не отводя взгляда. — Но я требую скидку. Тридцать процентов. За такой объем — это более чем справедливо.

Хозяин покачал головой, его лицо стало очень недовольным.

— Невозможно. Максимум, что я могу предложить — десять процентов. Качество не терпит скидок. Каждый артефакт требует конкретного количества редких материалов и времени высшего мастера.

— Десять? Это насмешка! — мои пальцы сжали край прилавка. — Я закупаю у вас практически весь ваш будущий производственный цикл на месяцы вперед! Вы снимаете с себя все риски сбыта! Тридцать процентов — разумная плата за такую гарантию.

— Мои доспехи и без того находят покупателей, — отрезал он. — Медленно, но находят. Цена отражает стоимость материалов, времени и мастерства. Десять процентов.

— Двадцать пять! — я почувствовал, как начинает закипать злость. — Или я пойду к вашим конкурентам!

— Конкуренты не предложат вам того же качества, — он произнес это как констатацию факта, без тени высокомерия. — А без двадцати пяти процентов я просто останусь без прибыли. Десять.

Мы стояли друг напротив друга, словно два барана, упершись лбами в невидимую преграду. Я чувствовал, как жаба снова начинает шевелиться у меня в горле, но теперь ее подпирала ярость. Я не мог уйти без этих доспехов, но и отдать почти четыреста миллиардов, не сломив этого упрямца, было выше моих сил.

— Ладно, — я с силой выдохнул и отступил от прилавка, делая вид, что собираюсь уходить. Но вместо этого я резко повернулся к манекену и язвительно ткнул пальцем в его сторону. — Хорошо, давайте поговорим о качестве! О том самом безупречном качестве! Вот здесь линия маны смещена на миллиметр! Или это дизайнерская задумка? А тут на наруче фокусировочная точка расплылась!

Я шагнул ближе, мои золотые глаза прищурились, выискивая малейшие изъяны.

— И главное! Этот… этот цирковой костюм! Кто вообще в здравом уме наденет на себя такое? Столько вычурных украшений, столько аляповатых деталей! Ни один уважающий себя Артефактор не появится в таком на публике! Это же позорище! За такие деньги я имею право требовать максимальную функциональность, а не шутовской наряд!

Я был в ударе, выплескивая всю свою досаду и раздражение на этот безмолвный манекен. И вот, когда я закончил свою тираду, из-за тяжелой занавески, отделявшей задние помещения лавки, раздался яростный, молодой мужской голос, полный отчаяния и долго копившейся обиды:

— Я ему это уже сто раз говорил!

Занавеска отодвинулась, и из темноты задних помещений вышел мужчина. Он был уже в возрасте, волосы с проседью были собраны в небрежный хвост, а лицо покрывала сеть морщин, говорящих скорее о постоянной сосредоточенности, чем о годах. Он был в простой рабочей робе, испачканной машинным маслом и со следами окалин. Но в первую очередь я обратил внимание не на его одежду и не на лицо.

Мировая аура. Я мысленно чертыхнулся.

И тут мировая аура! Я понимал, что мэйстр, изготовивший настолько прекрасный доспех, должен быть также и высокоранговым Артефактором. Но Эпос? Опять?

Почему, интересно, тогда среди телохранителей гостей Орсанваля не нашлось ни одного Эпоса и я едва не стал зомбированным спящим агентом?

Эх… На самом деле я знал ответ на этот вопрос. Вычитал в том руководстве, что мне передала Шарона.

Эпосы в Роделионе были примерно также редки, как Хроники в малых странах. То есть они были чем-то, вызывающим искреннее почтение и трепет, но не чем-то уникальным и невероятным.

При этом в малых странах довольно у многих аристократов были телохранители-Хроники. И даже сами они, закупив на свои богатства препараты маны, вполне могли пробиться на Хронику, даже не имея особого таланта.

Но в Роделионе телохранителя-Эпоса мог себе позволить лишь кто-то уровня маркиза Шейларона. Да и то на самом деле я сомневался, что тот старик, что меня едва не задушил мировой аурой, был буквально телохранителем, а не каким-то двоюродным дедушкой, решившим таким образом поддержать внука.

Штука была в том, что четыре младших ранга: История, Сказание, Хроника и Предание, — отличались от трех старших рангов не только мировой аурой. На самом деле мировая аура в подавляющим большинстве случаев была лишь следствием реального отличия младших и старших рангов.

Для первых трех прорывов между рангами нужно было лишь сгустить всю ману одного ранга до маны другого ранга. Это было сложно, очень для многих — и вовсе невозможно, но это была техническая сложность.

Прорыв с Предания на Эпос сгущением маны только начинался. Куда важнее был второй этап: Оживление Сюжета.

На каждой стадии ранга Предания Артефактор создавал свой личный артефакт.

Они не были «настоящими», то есть за ними не стояло реальных событий, как за моими «Историей о преданном командире» и «Сказанием о Марионе». Но это и не было важно, ведь пользоваться этими артефактами можно было и так.

До тех пор, пока не приходила пора прорываться на Эпос. Для того, чтобы сделать это, Артефактор должен был «оживить» свои личные артефакты, то есть создать для них полноценные сюжеты, и не просто от балды, а на основании личного опыта, каких-либо важных жизненных переживаний. Те артефакты, которые Оживить не получилось, просто исчезали. Навечно.

Возможно было частично «жульничать». В процессе Оживления Сюжета артефакты сами прорывались на уровень Эпоса и в процессе могли немного менять свойства, так что теоретически было возможно «подогнать» артефакт под конкретный жизненный сюжет. Но у такого жульничества были границы, слишком сильно артефакт измениться не мог.

Для того, чтобы прорваться на Эпос, нужно было Оживить как минимум три артефакта. Если даже этого не вышло — прорваться становилось невозможно. Оживление трех или четырех артефактов называлось низшим, пяти или шести — высшим, семи — абсолютным.

Но как раз тут крылась и проблема. Оживление влияло не только на артефакты, но и на Артефактора. Выбранные сюжеты, по сути воспоминания о каких-то переломных моментах жизни, в разуме Эпоса навсегда запечатлевались с невероятной ясностью и четкостью, их уже невозможно было забыть или как-то исказить со временем, а каждое использование артефакта сопровождалось мысленным возвращением к его сюжету.

Поэтому Эпосы становились в каком-то смысле заложниками избранных сюжетов. Если ты выбирал сюжет о том, как куешь доспехи, то НЕ ковать доспехи ты уже не мог чисто психологически, без этого само твое существование словно бы теряло смысл и это могло привести к депрессиям, а то и к суициду.

Соответственно, чтобы Эпос стал чьим-то телохранителем, он должен был и до становления Эпосом быть телохранителем, и быть им достаточно долго, чтобы Оживить Сюжет о том, как он был телохранителем.

Вот только Эпосы, хотя и не были очень редки, оставались элитой, а тех, кто имел потенциал стать Эпосом, обычно холили и лелеяли даже в императорском роду. Делать таких людей простыми охранниками было не только слишком расточительно, но и в каком-то смысле даже оскорбительно.

Эпос-военный — это пожалуйста, это было довольно частым явлением.

Но воевать и постоянно ходить за кем-то хвостиком, оберегая графских или баронских детей от любых мелких жизненных трудностей — это было совершенно не одно и то же.

И тут уже было невозможно просто взять и переквалифицироваться. Стал Эпосом, воюя — значит будешь воевать и дальше, и будешь искренне кайфовать всю оставшуюся долгую жизнь, но только пока продолжаешь воевать.

Поэтому существовали и не были чем-то удивительным и чудесным Эпосы — кузнецы, Эпосы — пластические хирурги или, например, Эпосы — повара. Это были такие занятия, которые отлично подходили для самовыражения и Оживления Сюжетов.

Но вот Эпосы — официанты, Эпосы — водители или Эпосы — телохранители, то есть те профессии, что предполагали просто услужение и отсутствие личности, самого человека, были не то, чтобы невозможны, но невероятно редки.

Возвращаясь к одобрившему мою претензию к аляповатости доспеха мужчине.

Он остановился передо мной. Сначала его взгляд скользнул по моему лицу, будто считывая мои мысли, а затем перешел на манекен с тем выражением глубокой и давней усталости, которое бывает только у творца, вынужденного наблюдать, как уродуют его детище.

— Я уже сто раз ему это говорил, — повторил он, на этот раз тише, но с той же горечью, обращаясь ко мне, но глядя на своего племянника.

Владелец магазина, нахмурился, и на его каменном лице впервые появилось что-то похожее на раздражение.

— Дядя… — начал он, но мужчина поднял руку, вежливо, но не допускающе возражений.

— Меня зовут Фалиан, — сказал он, наконец глядя прямо на меня. — И да, это я создал вот это… безобразие. По крайней мере, его внутреннюю начинку. А внешний вид… — он тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде профессиональной боли. — Это результат бесконечных споров с моим упрямым племянником. Он уверен, что «нужно выделяться». Я же твержу, что все эти вензеля и шипы только отпугивают тех, кто способен по-настоящему оценить качество. К единому мнению мы так и не пришли, но лавка его, так что для витрины я уступил. Создал этот «праздничный» вариант.

Он подошел к манекену и провел пальцем по гребню на шлеме с таким отвращением, будто трогал что-то мертвое.

— Но если вы серьезно намерены закупить такое количество, и если вам, как я подозреваю, нужна в первую очередь функциональность, а не показуха… для вас я сделаю нормальные доспехи. Без всего этого лишнего. Упор на подвижность, защиту и синергию артефактов. Так, как и должно быть. Без рогов. Без лишних шипов. Только чистая эффективность.

Сердце у меня екнуло от надежды. Это было именно то, о чем я мечтал. Но затем Фалиан покачал головой, и его следующая фраза остудила мой пыл.

— Однако три тысячи комплектов… это титанический труд. Даже с учетом того, что около пятисот наборов для Хроники у меня уже есть на складе — я их делал в надежде, что найдутся адекватные покупатели. Но остальные две с половиной тысячи… Даже если я подключу всех своих подмастерьев и буду работать без сна и отдыха, я не смогу выполнить заказ раньше, чем через год. Возможно, полтора.

Я почувствовал, как снова сжимается желудок. Год. Полтора. Мой батальон должен был стать полком через десять месяцев. Этот срок был критическим.

— Это многовато, — вырвалось у меня. — Простите, мастер Фалиан. Но мне нужны все эти доспехи через десять месяцев. Максимум.

Фалиан смотрел на меня с некоторым раздражением.

— И что вы предлагаете? Я не могу ускорить время критических этапов создания, как и не могу заниматься сразу слишком большим количеством доспехов, иначе пострадает качество. Допустим, не полтора года. Но и год — это очень оптимистичная оценка, вряд ли получится уложиться ровно в этот срок.

Что же, спорить с мэйстром в таких вопросах было глупо. Ничего, после создания полка новенькие походят какое-то время и без брони.

— Год так год, — выдохнул я, смиряясь с неизбежным. Мой мозг тут же начал просчитывать оптимальный вариант. — Тогда давайте поступим так. Добейте число готовых комплектов для Хроники до шестисот. И десять из тех, что для Предания. Остальное… будем ждать.

Фалиан кивнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах я увидел одобрение — делового человека, который ценит прагматизм.

— Все отправьте на базу четвертого корпуса Коалиции в Роделионе. Батальону «Желтый Дракон». Командиру — майору Мариону. На его имя.

Я сделал паузу, глядя прямо на мастера. Самое время было добиться своего.

— Я готов заплатить за весь заказ вперед. За все три тысячи комплектов. Прямо сейчас. Но я правда не могу себе позволить ту сумму, которую запросил ваш племянник. Если вы продолжите настаивать, я буду вынужден уйти.

Фалиан несколько секунд молча смотрел на меня, его взгляд был тяжелым и оценивающим. Воздух в лавке снова сгустился.

— Батальон Коалиции? — наконец переспросил он, и в его голосе прозвучала какая-то странная нота. — Вы заказываете это для армии Коалиции?

— Именно так, — подтвердил я.

Фалиан медленно кивнул, словно что-то для себя решив. Он бросил взгляд на своего племянника, который уже открыл рот, очевидно, чтобы возразить против любых уступок, но мастер снова жестом остановил его.

— Хорошо, — сказал Фалиан, и его слова прозвучали как приговор. — Десять миллиардов пурпура. За все.

Цифра повисла в воздухе, такая нелепая и неожиданно прекрасная, что я на секунду потерял дар речи. Десять миллиардов? Это было даже меньше, чем-то, что я просил! Я сглотнул, заставляя мозг переварить это.

— Но! — продолжил Фалиан, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — При одном условии. В будущем, если вам или вашему подразделению понадобятся доспехи, оружие или любые другие артефакты подобного уровня, вы будете обращаться только ко мне. Исключительно ко мне. Мы заключим эксклюзивный контракт.

— Дядя! Это безумие! — взорвался наконец племянник, его лицо побагровело от возмущения. — Десять миллиардов за такую работу? Мы должны держать марку! Нельзя снижать цены только потому, что они для Коалиции!

Фалиан повернул к нему голову. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел. И этого оказалось достаточно.

Племянник резко замолчал, сглотнул и отступил на шаг, будто наткнувшись на невидимую стену. Власть мэйстра, подкрепленная его рангом, была абсолютной в стенах этой мастерской.

Я же внутри ликовал. Это была не просто выгодная сделка. Я получал лучшее снаряжение для своего полка по все еще заоблачной, но теперь уже вполне посильной для меня цене, а вместе с этим эксклюзивный контракт с мэйстром уровня Эпоса. Это было не условие, а подарок судьбы.

— Согласен, — ответил я немедленно, не пытаясь скрыть удовлетворение в голосе. — Без всяких проблем. Вы получите свой эксклюзив.

Фалиан снова кивнул, и его лицо смягчилось.

— Хорошо. Теперь о дизайне. Есть ли какие-то предпочтения?

Я снова посмотрел на манекен, на эту уродливую, но чем-то зацепившую меня броню.

— Цвет… Точно не красный. Черный — хорошо, но пусть будет с золотом.

— Что-то еще? — хмыкнул Фалиан.

— Да, — кивнул я. — Забрало. Мне понравилась идея. Но то, что есть сейчас, слишком глупо смотрится, хотелось бы что-то менее гротескное, что-то…

— Я так не пойму. Найдите художника, пусть нарисует, посмотрю, что можно сделать.

Тут я ухмыльнулся.

— А вы сами сможете срисовать с образца?

###

— Выйдя от Фалиана с эксклюзивным контрактом в кармане и прорехой в десять миллиардов на счету, я чувствовал себя так, будто меня ограбили. Да, я понимал, что совершил неплохую сделку, обеспечив свой будущий полк одним из лучших снаряжений в империи.

Но внутри все сжималось от таких трат. Десять миллиардов! И это пурпур, а не золото. В золоте это было бы двадцать пять триллионов.

Полтора года назад, еще будучи капитаном пиратов Мидасом, я даже в страшных (или прекрасных) снах не мог представить, что когда-либо буду оперировать такими суммами. Тогда меня привели в восторг жалкие сто пятьдесят тысяч.

И вот, посмотрите на меня теперь. А времени-то прошло всего-ничего, на самом-то деле. М-да…

Элиан, шедший позади, казалось, излучал почти физическое почтение.

— Господин, это… это было невероятно! — прошептал он, едва переводя дыхание.

— Ага, — вздохнул я, с каждой секундой чувствуя все большее раздражение. — Теперь веди меня в район антиквариата. Быстро.

С оставшимися четырьмя с половиной миллиардами я побрел по затихающим улицам. Настроение было уже не то. Азарт охотника за сокровищами выветрился, сменившись усталой, почти механической обязанностью.

Район древностей встретил нас относительной тишиной после гомона продавцов и покупателей артефактов. Впрочем, тут я действовал почти также быстро и эффективно.

Я заходил в каждую лавку, мои золотые глаза скользили по полкам, заставленным пыльными вазами, почерневшими от времени картинами и ветхими манускриптами.

— Это. И это. И шкатулку из-под стола. Достаньте.

Если из глубины лавки доносился тот самый, знакомый только мне звон — беззвучный зов ценности, который я научился слышать благодаря Маске, — я просил принести все, что у них там было.

— Покажите все, что у вас есть самого старого, — говорил я немного сонным из-за ночного часа торговцам. — Не интересует происхождение или история. Только возраст.

Один из продавцов, тощий старик в потертом камзоле, попытался было начать свой рассказ:

— Эта ваза принадлежала самой…

— Сколько? — перебил я, уже доставая банковский кристалл.

— Но, господин, это уникальный экспонат…

— Назовите цену или я ухожу.

Процесс превратился в конвейер по выкачиванию из моего кошелька пурпура в обмен на груды старого хлама. Я смотрел на потрескавшиеся деревянные идолы, оправленные в потускневшее серебро медальоны, кривые кинжалы с разъеденными ножнами — и видел не артефакты, а лишь потенциальное топливо для спящей Маски.

— Господин, может, передохнем? — осмелился предложить явно невероятно уставший Элиан, когда мы вышли из очередной лавки. — Мы не спим уже почти два дня.

— Спать будем в могиле, — буркнул я. — До церемонии остался день. Тратить его на сон — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Следующие десять часов слились в одно сплошное, изматывающее блуждание. Я прочесывал полутемные лабиринты антикварных рядов, заставляя сонных торговцев открывать запасники. Мой бюджет таял на глазах. Три с половиной миллиарда. Три. Два. Полтора. Один.

— Что вы ищете, господин? — спросил один из продавцов, наблюдая, как я бегло осматриваю очередную партию древностей.

— То, что само даст о себе знать, — ответил я, не отрывая взгляда от полок.

К тому моменту, когда ночь начала сдавать позиции, мой счет просел на три и восемь десятых миллиарда. И все же, несмотря на такое безумное расточительство, я не нашел ничего, что поразило бы меня до глубины души. Ни одного предмета, от которого бы захватило дух, как тогда от золотого самородка в Ярком Дне.

Подсчитывая в уме итоги, я с горькой усмешкой констатировал: покупать реликвии за пурпур было куда менее выгодно, чем за золото. И все же, переведя все эти потраченные миллиарды в эквивалентную энергию для Маски, я получил внушительную цифру — более сорока миллиардов пурпура.

Я стоял на почти пустой улице, глядя на первые лучи солнца. Груда купленного антиквариата будет отправлена в поместье Шейларон. В кармане лежал контракт с Фалианом. Впереди была церемония с принцем.

Элиан смотрел на меня с смесью восхищения и ужаса от того, сколько мы с ним обошли за эти два дня.

— Господин, мы закончили?

— На сегодня — да, — кивнул я. — Отведи меня обратно в поместье.

Я уже почти смирился с тем, что эта ночь не принесет ничего, кроме горы полезного, но безликого хлама, как вдруг в ушах зазвучал звон. Не просто сигнал ценности, а чистый, высокий и настойчивый зов. Он был таким ярким и «вкусным», что у меня буквально потекли слюнки. Вся усталость как рукой сняло.

Я резко развернулся, заставив Элиана, дремавшего на ногах, вздрогнуть и выпрямиться.

— Господин? Что-то не так?

— Молчи и следуй за мной, — бросил я через плечо, уже двигаясь в сторону, откуда доносился зов.

Он шел с окраины района, почти с самой границы Базара. Я почти бежал, продираясь через полутемные переулки. Зов усиливался с каждым шагом, превращаясь в навязчивую мелодию, которая тянула меня за собой.

Наконец, я нашел его. Небольшую, убогую лавчонку, зажатую между двумя массивными складами. Вывеска была настолько старой и выцветшей, что прочесть название не представлялось возможным. Но звон, тот самый, желанный звон, бился из-за ее дверей, как пойманная птица.

Я резко распахнул дверь, заставив колокольчик над ней залиться истеричным трезвоном. За прилавком, заваленным всяким бесполезным старьем, дремал тощий лавочник. Он поднял на меня глаза, полные сонного раздражения.

— Выбирайте, — буркнул он и снова опустил голову. Похоже, то, что лавки на Имперском Базаре обязаны были работать круглосуточно, его не слишком радовало.

— Мне нужно то, что у вас на складе, — выпалил я, едва переводя дух. — Прямо сейчас.

Лавочник снова поднял взгляд, на этот раз с нескрываемым подозрением.

— Склад закрыт. Не для посетителей. Что вам нужно?

Я стиснул зубы. Я чувствовал сокровище где-то там, за этой тонкой перегородкой, но не мог точно определить, что именно. Мои способности указывали направление, но не давали картинки.

— Я не знаю, что именно, — сквозь зубы признался я. — Но оно там. Принесите… принесите все, что у вас есть на складе. Все подряд.

Лицо лавочника вытянулось.

— Молодой человек, у меня там полторы сотни ящиков! Вы с ума сошли?

— Я обязательно куплю то, что ищу, и заплачу сверху. Просто начните выносить. Я скажу, когда найду то, что мне нужно.

Лавочник, ворча себе под нос о причудах богатых бездельников, нехотя поплелся вглубь лавки и скрылся за занавеской, ведущей в подсобку. Через минуту он вынес первый предмет — потрескавшийся глиняный кувшин.

— Не то, — мгновенно отрезал я, даже не глядя. Звон от него не исходил.

Он принес ржавый шлем с отломанным гребнем.

— Дальше.

Разбитый циферблат какого-то древнего прибора.

— Не то.

Так продолжалось еще минут десять. Лавочник выносил одну рухлядь за другой, его лицо становилось все мрачнее, а мое нетерпение росло. Я уже готов был предложить ему денег, чтобы он просто пропустил меня на склад, когда дверь в лавку снова открылась, и колокольчик звякнул, возвещая о новых посетителях.

Я машинально обернулся, чтобы оценить, не помешают ли они моим поискам, и замер. Словно кто-то выдернул вилку из розетки, и все внутри меня отключилось. Усталость, раздражение, навязчивый звон — все это растворилось в одно мгновение.

На пороге стояли две женщины. Одна — пожилая, с лицом, испещренным морщинами, но с пронзительным и умным взглядом, одетая в строгое платье из темного шелка. А рядом с ней…

Глава 11

Та самая блондинка. Та, что я видел тогда в парке, у резиденции Шейларон. Та, чей образ всплыл в памяти как вспышка света в сером тумане рутинных дел.

Она была одета в простое, но элегантное платье небесного цвета, которое подчеркивало ее стройную фигуру. Светлые волосы были убраны в небрежный, но оттого не менее очаровательный пучок, из которого выбивались несколько прядей.

Ее глаза, большие и ясные, с любопытством обводили лавку, и когда ее взгляд скользнул по мне, во мне что-то екнуло. Я стоял, не в силах пошевелиться, охваченный смесью острого удивления и странного, давно незнакомого восторга.

Лавочник, державший в руках очередной пыльный артефакт, застыл с открытым ртом, глядя на новых посетительниц. Даже Элиан, стоявший у двери, замер, впечатленный их появлением.

Она была прекрасна не той вычурной, упакованной в дорогие ткани и бриллианты красотой, к которой я привык на светских раутах. Ее красота была иной — хрупкой, почти неземной, словно она была соткана из солнечного света и утреннего тумана. Казалось, любая грубость могла ее расколоть, как хрустальный кубок.

Мой прямой, ничем не завуалированный взгляд заставил ее смутиться. Легкий румянец выступил на ее щеках, а в уголках губ заплясали очаровательные ямочки.

Она опустила глаза, а потом снова подняла их на меня и улыбнулась — стеснительно, но искренне. Это была такая простая и чистая улыбка, что у меня защемило где-то глубоко внутри.

— Как ты смеешь так нагло пялиться, плебей! — резкий, как удар хлыста, голос пожилой женщины вернул меня в реальность.

Я перевел взгляд на нее. Ее лицо искажала гримаса отвращения и гнева. Она шагнула вперед, заслоняя собой девушку, словно наседка цыпленка.

— Это же дочь герцога Мерланта! Ты, неотесанный грубиян, не смей осквернять ее своим похотливым взглядом!

Мерлант. Мозг, натренированный неделями зубрежки гербов и родословных, мгновенно выдал справку.

Герцогский дом. Императорская фракция. Семья матери правящего императора. Фактически, самый могущественный и влиятельный род в Роделионе после самого императорского семейства.

Любой другой на моем месте, услышав это имя, вероятно, обделался бы от страха. Мне, в реальности действующему офицеру Коалиции, бывшему пирату и человеку, чья жизнь не зависела ни от чего, кроме древнего артефакта, как я теперь понимал, уровня Мифа, на это было глубоко наплевать.

Однако разрешить недопонимание все-таки стоило, тем более что я собирался в будущем как можно чаще и как можно ближе пересекаться с одной конкретной предствительницей главного герцогского дома Роделиона.

Я не оправдывался и не огрызался. Вместо этого я принял ту самую позу, которую месяцами отрабатывал перед зеркалом — легкий, почтительный наклон головы, взгляд, устремленный чуть ниже глаз собеседника, чтобы выразить почтение, но не подобострастие.

— Приношу свои самые глубокие и искренние извинения, — мой голос зазвучал мягко и учтиво, я вложил в него всю вышколенную гильомовскую галантность. — Виной тому лишь ослепительное сияние, что исходит от вашей спутницы. Оно способно лишить дара речи и заставить забыть все приличия даже самого благовоспитанного человека. Позвольте мне, как джентльмену, исправить свою оплошность. Смею ли я осведомиться, как зовут ту, чья красота способна затмить само солнце Гиробранда?

Я видел, как глаза девушки вспыхнули от удивления и явного интереса. Ей, очевидно, надоели традиционные, заигранные комплименты придорных кавалеров. Мой же подход — сначала грубая прямота, а затем столь же прямая, но изысканная лесть — явно пришелся ей по вкусу. Пожилая женщина снова открыла рот, чтобы излить новую порцию гнева, но девушка мягко коснулась ее руки.

— Далия, — произнесла она, и ее голос оказался таким же легким и мелодичным, как я и представлял. — Меня зовут Далия.

— Далия, — повторил я, растягивая имя, давая ему прозвучать в тишине лавки. — Имя, достойное поэмы. Оно столь же прекрасно, как и его обладательница.

Затем я выпрямился во весь рост, снова приняв вид скромного, но знающего себе цену аристократа.

— А я — Гильом фон Шейларон. Человек, который вскоре, если небеса не будут к нему столь же суровы, как вы, мадам, получит из рук принца Лиодора орден Имперского Огненного Орла.

Эффект был мгновенным. Пожилая женщина, чье лицо еще секунду назад пылало негодованием, резко изменилась в лице. Ее взгляд метнулся от моего лица к моей одежде, словно пытаясь найти подтверждение моим словам.

Гнев сменился настороженностью. Сын маркиза, да еще и будущий кавалер одной из высших наград империи — это был совсем другой уровень, нежели просто случайный парень с улицы.

С герцогским домом Марлант маркизату Шейларон, конечно, было не тягаться ни во власти, ни во влиянии, но делать из меня врага просто за небольшое недоразумение тоже было бы глупо.

— О, простите меня, юный господин! — тут же заулыбалась она, делая реверанс. — Я не узнала вас! Я была груба, позволила эмоциям взять верх над разумом! Умоляю, простите старую дуру!

Я милостиво кивнул, делая вид, что принимаю ее извинения.

— Не извольте беспокоиться. Ваша ревностная защита вашей подопечной делает вам честь. — Затем я снова повернулся к Далии, но на этот раз мой взгляд был вежливо-заинтересованным, без прежней наглой прямоты. — Что привело вас в столь… нетривиальное место, леди Далия?

Далия улыбнулась, и в ее глазах плеснулась шаловливая искорка.

— А я ищу сбежавший сквозняк. Говорят, он прячется среди старых вещей. — Она обвела лавку взглядом, полным детского любопытства. — А вы что ищете, господин фон Шейларон?

— Все, что способно удивить и восхитить, — ответил я, поймав ее взгляд. — И, судя по всему, сегодня мне уже повезло больше, чем я мог даже надеяться.

Лавочник, все это время стоявший в растерянности с пыльным подсвечником в руках, неуверенно кашлянул. Зов сокровища с заднего склада снова дал о себе знать, настойчивый и требовательный. Но теперь у меня появилась причина задержаться в этой лавке подольше.

— Но вообще, я ищу сокровища. Или, точнее, жду, когда они найдут меня.

Далия посмотрела на меня с еще большим интересом, ее головка была слегка наклонена, словно она изучала редкий экспонат

— Это звучит загадочно. Вы не находите сокровища, а они находят вас?

Я уловил легкую насмешку в ее тоне, но беззлобную, скорее игривую. Ее попечительница, напротив, смотрела на меня с нарастающим подозрением.

— В некотором смысле, да, — ответил я, сохраняя на лице маску легкой, почти меланхоличной таинственности. — Я доверяю внутреннему чутью. Оно редко подводит. Иногда самый неприметный предмет может оказаться ключом к великой тайне.

Пока я говорил, лавочник, ворча, продолжал свою работу, вынося из-за занавески один предмет за другим. Каждый раз, когда он появлялся, мое сердце на мгновение замирало, а затем, не обнаруживая искомого зова, снова погружалось в разочарование.

Я делал вид, что бегло осматриваю каждую вещь — потрескавшийся глобус небесных сфер, оплавленный щит с почти стершимся гербом, пару изъеденных временем сапог, — прежде чем отрицательно качать головой.

— Не то. Продолжайте.

— Может, вы просто не знаете, что ищете? — Далия не унималась, ее глаза смеялись.

— Возможно, — я позволил себе ответить ее улыбкой. — Но когда нахожу, сомнений не остается.

Далия и ее спутница наблюдали за этим странным ритуалом, а я чувствовал, как тот самый зов становится все громче, все настойчивее, превращаясь в оглушительный набат в моей голове. Он был уже так близко, что я почти физически ощущал его вибрацию в костях.

И вот лавочник вынес очередную вещь. На этот раз это была музыкальная шкатулка. Простая, из темного дерева, с инкрустацией в виде цветов, потускневших от времени. Ничего особенного.

Но именно от нее исходил тот самый, долгожданный зов. Неистовый, чистый, манящий. Он исходил не от самой шкатулки, а изнутри, из того, что она хранила.

Внутри все у меня сжалось в тугой, радостный узел. Наконец-то.

— Вот, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть хриплее, чем я планировал. — Эта шкатулка. Откройте ее, пожалуйста.

Лавочник, выглядевший уже измотанным до предела, с облегчением вздохнул и повернул маленький ключик, торчавший сбоку. Механизм щелкнул, зашипел, и лавку наполнила тихая, чуть дребезжащая мелодия — незамысловатая, но приятная.

Крышка шкатулки медленно приподнялась, и из ее недр на крошечной вращающейся платформе поднялась фигурка. Это был медведь, неуклюже вырезанный из какого-то минерала и одетый в смешное, крошечное парчовое платьице.

И вот тогда я увидел его. Настоящее сокровище. Не шкатулка, не механизм. Эта нелепая фигурка медведя.

Мои золотые глаза чуть не вылезли из орбит. Количественно, запас энергии в ней был невелик, даже меньше, чем в артефакте уровня Эпоса. Но качество…

Оно было таким плотным, таким древним и чистым, что даже кровавая корона уровня Легенды и «особое золото» меркли в сравнении. Это была не просто энергия. Это была квинтэссенция ценности, законсервированная в этом странном бирюзовом минерале.

Я уже открыл рот, чтобы сказать лавочнику, что покупаю эту безделушку за любую названную им цену, но меня опередили.

— Мы берем эту шкатулку, — раздался властный, не терпящий возражений голос попечительницы. — Она нам нужна. Назовите цену.

Я ошарашенно повернулся к попечительнице. Ее лицо было искажено неприкрытой жадностью, а в глазах плясали торжествующие искорки.

Она смотрела не на шкатулку, а прямо на медведя. Эта женщина поняла. Она видела в этой безделушке то же, что и я — ее невероятное сокровище. Определила она его явно по другим признакам, но это было и не важно.

Все ее прежнее высокомерие испарилось, сменившись хищным, алчным выражением охотника, нашедшего свою добычу. Она не просто хотела помешать мне — она сама жаждала заполучить этот артефакт.

Глоток ярости подкатил к горлу, но я с силой проглотил его. Сейчас требовалась не грубая сила, а хитрость и дипломатия. Я все еще был Гильомом фон Шейларон, и мне приходилось играть по правилам этого цирка.

— Прошу прощения, мадам, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя каждый мускул был напряжен до предела. — Но, как вы могли заметить, я пришел в эту лавку первым и потратил значительное время на поиски именно этого предмета. Я считаю, что у меня есть приоритетное право на его покупку.

Она фыркнула, ее тонкий нос задрожал от презрения.

— Приоритетное право? Вы пялились на кучу мусора, не зная, что ищете! Вы сами сказали — «доверяете внутреннему чутью». Это не основание для сделки. А я, едва увидев шкатулку, четко и ясно заявила о своем намерении ее купить. Так что вам, юный господин, претендовать здесь не на что. Этих детских игр в кладоискательство недостаточно.

Мое терпение начало трещать по швам. Вежливая маска поползла, обнажая сталь под ней.

— Игры? — мой голос потерял прежнюю мягкость и стал низким и холодным. — Мадам, то, что вы сделали, мягко говоря, нехорошо. Вы наблюдали за моими поисками, видели, что я нашел искомое, и лишь тогда, воспользовавшись ситуацией, решили перехватить лот. В любом приличном обществе такое поведение сочли бы как минимум бестактным.

Ее глаза сузились до щелочек. Она сделала шаг ко мне, и ее тщедушная фигура вдруг показалась мне угрожающей.

— Я советую вам не продолжать, — прошипела она, и в ее голосе зазвенела угроза. — Заберите свою наглость и убирайтесь. И не забывайте, с кем вы разговариваете. Вы стоите перед представительницей герцогского дома Мерлант. Не заставляйте меня напоминать вам о вашем месте, сын маркиза.

Лавочник замер, его глаза бегали от меня к попечительнице. Он понимал, что оказался между молотом и наковальней, и явно боялся сделать любой выбор.

Далия стояла чуть позади, ее лицо выражало растерянность. Она смотрела то на свою спутницу, то на меня, будто впервые видя, как выглядит настоящая борьба за власть.

Я почувствовал, как внутри закипает ярость. Но сейчас я не мог позволить ей вырваться наружу.

— Мое место, мадам, — сказал я холодно, — определено не только титулом моего приемного отца, но и орденом, который мне предстоит получить из рук принца крови. И если уж говорить о местах, то позволю себе напомнить, что даже герцогский дом должен помнить о своем положении. Особенно когда его представители позволяют себе вести себя на уровне уличных торговцев, перехватывая товар у законного покупателя.

Попечительница побледнела.

— Ты… ты… — начала она, багровея. — Мы из Мерлант! Как ты смеешь, мальчишка?!

Ее слова повисли в воздухе откровенной угрозой. Давить именем рода, прикрываться титулами — излюбленное оружие. Но я не был одним из них, чтобы пасовать перед этим.

Я демонстративно отвернулся от попечительницы, словно ее больше не существовало, и уставился на лавочника, который замер с музыкальной шкатулкой в руках, его глаза бегали от меня к ней с испуганным и одновременно жадным интересом.

— Прекратим этот базар, — сказал я ему, мой голос стал деловым и резким, выжимая из себя всю фальшивую учтивость. — Назовите свою цену за шкатулку. Я дам вам втрое больше ее стоимости. Немедленно.

Рот лавочника расплылся в глуповатой ухмылке, но он не успел издать ни звука.

— Какую бы сумму он ни назвал, — раздался за моей спиной ледяной голос, — я заплачу вдвое больше.

Лавочник аж подпрыгнул от восторга. Его пальцы сжали шкатулку так, что кости побелели. Он сглотнул, его глаза закатились, будто он пытался вычислить самую невероятную цифру, какую только мог придумать.

— Три… триста тысяч пурпура! — выпалил он, и сам испугался собственной наглости. Для этой рухляди это было грабежом.

— Девятьсот тысяч, — отрезал я, даже не моргнув глазом.

— Один миллион восемьсот тысяч! — парировала попечительница, не дав ему и секунды на раздумье. Ее голос был полон холодной уверенности. Казна Мерлантов явно не знала границ.

— Два миллиона, — сказал я, чувствуя, как ярость начинает подтачивать мою выдержку. Эта арифметическая дуэль вела в никуда.

— Четыре.

Я стиснул зубы. У меня еще оставались миллианы, но это было бы чистейшим идиотизмом.

Я мысленно примерил вариант с грубой силой. Вырвать шкатулку и бежать. Но, хотя я и не ощущал от нее мировой ауры, попечительница Далии скорее всего была минимум на Развязке Предания. Я не мог составить ей конкуренцию, без татуировок и даже без своих артефактов.

Сила не работала. Деньги не работали. Оставалось только коварство.

Раз нельзя победить в лоб, значит, нужно найти обходной путь. Нужно было изменить правила игры.

Я медленно повернулся к Далии. На моем лице снова появилась учтивая улыбка, но в глазах я постарался оставить искру того самого прямого восхищения, которое так ее зацепило вначале.

— Леди Далия, — начал я, и мой голос снова стал мягким, извиняющимся. — Прошу прощения за эту недостойную сцену. Я понимаю, что ваша спутница действует из лучших побуждений, желая сделать вам приятное. Позвольте мне исправить эту оплошность и положить конец этому бессмысленному спору.

Я повернулся к лавочнику, который все еще сжимал шкатулку, словно золотое яйцо, и смотрел на нас с жадным ожиданием.

— Я покупаю эту шкатулку у вас за те триста тысяч пурпура, которые вы изначально назвали. А затем, — я снова посмотрел на Далию, — я буду счастлив преподнести ее вам в качестве подарка, чтобы компенсировать причиненное беспокойство.

Лицо лавочника вытянулось, словно он только что откусил лимон.

— Триста?! Но…, но ведь была названа сумма в четыре миллиона! Я не…

— Вы и так запросили за эту безделушку цену, вдесятеро превышающую ее реальную стоимость, — холодно оборвал я его, вся любезность мгновенно испарилась из моего тона. — И если вы сейчас же не согласитесь, мы втроем развернемся и уйдем, оставив вас наедине с вашим «сокровищем» и без единого пурпура. Выбор за вами.

Я видел, как в его глазах борются жадность и страх остаться ни с чем. Жадность, подпитанная обещанием миллионов, была сильна, но перспектива сиюминутной, хоть и не такой большой выгоды перевесила. Он сглотнул и кивнул, походя на побитого пса.

— Ладно… триста тысяч так триста тысяч.

Попечительница наблюдала за этой сценой со сложным выражением лица. Гнев уступил место удовлетворенной ухмылке. Она, очевидно, сочла это своей победой — шкатулка окажется у них, да еще и даром.

— Наконец-то вы проявили благоразумие, — сказала она, и в ее голосе прозвучало торжество.

Я быстрым движением перевел деньги на торговый кристалл лавочника, почти выхватил у него из рук музыкальную шкатулку, захлопнул крышку, оборвав дребезжащую мелодию, и с легким, церемонным поклоном протянул ее Далии.

— Вам, леди Далия. Надеюсь, этот скромный дар хоть отчасти загладит мою вину.

Она взяла шкатулку, ее пальцы ненадолго коснулись моих. И тогда случилось нечто неожиданное. Ее ясные глаза встретились с моими, и она… подмигнула.

В ее взгляде мелькнула не детская радость, а понимание, одобрение и доля тайного соучастия. Затем она так же ловко сунула шкатулку в сумку, что несла на плече, и прижала ее к себе.

— Благодарю вас, господин фон Шейларон, — произнесла она с легким кокетливым наклоном головы.

— Тогда, позвольте откланяться, леди Далия, — произнес я с безупречным, почтительным поклоном, в котором не было и тени той ярости, что кипела во мне минуту назад. — Было чрезвычайно приятно с вами познакомиться, несмотря на столь необычные обстоятельства.

— Взаимно, господин фон Шейларон, — ответила она, и ее улыбка была столь же учтивой и сдержанной, но в глубине тех ясных глаз я уловил искорку того самого понимания. — И благодарю вас за подарок.

Ее попечительница, теперь уже успокоившаяся и уверенная в своей победе, кивнула мне с холодной вежливостью.

— Надеюсь, вы усвоили урок о надлежащем поведении, — бросила она на прощание.

Я развернулся и вышел из лавки, где меня поджидал Элиан, всем своим видом выражавший немое любопытство.

— Господин, что произошло?

— В резиденцию, — бросил я ему, не сбавляя шага. — Сейчас же.

Глава 12

Мы почти бежали по утренним улицам Базара, и я чувствовал, как в кармане моего плаща лежит тот самый, желанный трофей. Мой план сработал безупречно.

В тот миг, когда я захлопывал крышку шкатулки, я послал тончайшую нить мировой ауры внутрь. Это требовало чудовищной концентрации, но неделя практики не прошла даром. Я сумел аккуратно оторвать деревянного медведя от его крепления и по траектории, заданной все той же аурой, перебросить его себе в карман.

Я был абсолютно уверен, что попечительница ничего не заметила. От нее не исходило и намека на владение мировой аурой. Даже если бы она была Эпосом, такое на самом деле было вполне нормально. Так что для нее манипуляция была бы невидима.

Но Далия… Мне казалось, что она все поняла. Не благодаря каким-то особым способностям, а просто благодаря проницательности. Она видела мою настойчивость, видела мой внезапный переход от яростного спора к галантному жесту.

И она ничего не сказала. Более того, она подмигнула, выражая свое одобрение и причастность к моей афере. Эта мысль заставила меня довольно усмехнуться, когда мы влетели в ворота поместья Шейларон.

Я прошел в свои покои, запер дверь на все засовы и, наконец, достал из кармана фигурку. Медведь в нелепом платье лежал на моей ладони, холодный и безжизненный, но для моих глаз он пылал таким чистым, неслыханным светом, что все остальные сокровища блекли.

— Ну что же — пробормотал я, сосредоточившись и мысленно призывая Маску. — Мое!

Я смотрел на фигурку, ожидая знакомого чувства поглощения, того самого, когда граница между предметом и моей плотью растворяется.

Но ничего не произошло.

Я нахмурился, усилил концентрацию. Ответом была лишь глухая, непроницаемая стена. Маска не реагировала.

Более того, у меня возникло странное понимание: у нее попросту не было полномочий на поглощение медведя. Как будто я пытался заставить простого солдата подписать императорский указ. Это было выше ее уровня доступа.

Я оторопело уставился на безделушку. За все время моего сосуществования с Маской Золотого Демона она никогда не отказывалась поглотить что-либо ценное. Она была ненасытна.

А теперь… это? Удивление было оглушительным, но странным образом, без сожаления. Если эта вещь была настолько особенной, что даже Маска не могла ее ассимилировать, значит, она хранила в себе нечто куда большее, чем просто энергию.

— Ладно, — вздохнул я, аккуратно положив медведя в потайной ящик своего стола. — Подождем. Твое время еще придет.

Следующей на очереди была груда ящиков и сундуков, которые успели доставить из Базара — те самые горы антиквариата, купленные за три миллиарда. С ними, по крайней мере, все было понятно.

Я подошел к первому ящику, вынул потрескавшуюся вазу, ощутил ее слабый, но верный зов и на сей раз без всяких помех почувствовал, как Маска просыпается и с жадность заглатывает реликвию. Процесс пошел.

Последние несколько часов прошли в монотонном, почти ритуальном процессе поглощения. Я открывал ящик за ящиком, вынимая потрескавшиеся вазы, почерневшие от времени металлические безделушки, рассыпающиеся в прах свитки и прочий хлам, в котором лишь мои золотые глаза видели тусклое сияние скрытой ценности.

Каждый предмет я брал в руки, ощущая его вес и текстуру — шероховатость керамики, холодную гладь металла, хрупкость древнего пергамента. Затем следовал мысленный приказ.

Маска отзывалась немедленно, и предмет окутывался едва видимым золотистым маревом, прежде чем раствориться в моих ладонях.

Когда последняя расписная тарелка с изображением странных крылатых существ растаяла у меня в пальцах, я закрыл глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Эквивалент сорока миллиардов пурпура.

Но когда я мысленно коснулся того спящего места в глубине сознания, где пребывала истинная сущность Маски, меня ждало холодное осознание: до пробуждения оставалось еще около двух третей пути. Мне нужно было почти втрое больше.

Я разжал ладонь, в которой только что был предмет, и посмотрел на пустоту. Досада? Была, куда без нее. Но тратить силы на бессмысленное раздражение — роскошь, которую я не мог себе позволить. Значит, этот вопрос откладывался. Снова.

Я отряхнул руки, словно стряхивая невидимую пыль, и дернул шнурок звонка. Почти мгновенно в дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошел молодой слуга в ливрее дома Шейларон.

— Распорядитесь, чтобы ко мне направили парикмахера и портного, — сказал я, не глядя на него. — Немедленно. И чтобы портной захватил образцы парадной формы маркизата.

— Слушаюсь, господин фон Шейларон.

Он исчез так же бесшумно, как и появился. Я остался стоять у окна, глядя на залитые солнцем сады резиденции. Предстоящая церемония была очередной необходимостью, еще одним шагом в поддержании маскировки. Но даже в этой рутине следовало выглядеть безупречно.

Час спустя парикмахер, щуплый мужчина с нервными пальцами, тщательно обрабатывал мои волосы, укладывая каждую прядь в идеальном соответствии с последней придворной модой. От него пахло одеколоном и помадой.

— Волосы густые, хорошо поддаются укладке, — бормотал он, работая гребнем и ножницами. — Если позволите, я добавлю чуть больше объема на висках, это придаст лицу больше аристократизма.

— Делайте как должно, — сухо ответил я, глядя в стену перед собой.

Параллельно портной, полный мужчина с наперстком на большом пальце, снимал мерки, ворча себе под нос.

— Плечи шире, чем у молодого маркиза в последний визит, — заметил он, обматывая сантиметром мою грудную клетку. — Придется немного расширить выкройку в плечевом поясе. Ничего, справимся.

Я терпел их манипуляции, мысленно перебирая возможные сценарии сегодняшнего события. Главное — не выделяться, не допустить оплошности. Быть серой, идеально отутюженной картой в этой большой игре.

К утру я стоял перед высоким зеркалом в своей приемной. Отражение смотрело на меня глазами Гильома — гладко выбритое лицо, волосы, уложенные с геометрической точностью, новая парадная форма маркизата Шейларон.

Темно-синий мундир с серебряными аксельбантами и сложным шитьем на обшлагах и вороте, идеально сидящие темно-серые брюки с лампасами, сапоги из черной кожи, начищенные до ослепительного блеска. Костюм сидел безупречно, не стесняя движений. Я был готов.

Специальный кортеж — закрытая карета с гербом маркизата, в сопровождении эскорта из четырех всадников в такой же парадной форме — доставил меня к императорскому дворцу.

Меня провели не через главный вход, а через боковой портал, затем по бесконечным, устланным густыми коврами коридорам. Воздух здесь был густым и неподвижным, пахнущим старым деревом.

Церемонию проводили не в Тронном зале, а в Зеркальной галерее. Но и ее масштабы впечатляли: гигантские арки, уходящие ввысь своды, стены, сплошь покрытые высокими зеркалами в массивных золоченых рамах, в которых бесконечно множились фигуры собравшихся придворных.

Их приглушенный шепот, похожий на отдаленный шум прибоя, заполнял собой все пространство, смешиваясь с тихой музыкой где-то вдалеке.

Ко мне подошел мажордом — сухопарый мужчина с бесстрастным, высеченным из камня лицом. Его темный камзол был безупречен.

— Господин фон Шейларон, — его голос был тихим, но идеально разборчивым, без единой лишней эмоции. — Вы выйдете после третьего удара гонга. Пройдете по центральному проходу до золотого круга, инкрустированного в пол. Остановитесь в двух шагах от Его Высочества. Склоните голову. Выслушаете речь.

Он сделал крошечную паузу, чтобы убедиться, что я усвоил.

— После слов «и в знак признания заслуг» вы сделаете один шаг вперед, преклоните колено и склоните голову ниже. Его Высочество возложит орден на вашу шею. Вы произнесете: «Служу Империи и трону». Поднимитесь. Сделайте два шага назад. Вопросы?

Я едва уловил его взгляд, скользнувший по моей форме, проверяющий каждую деталь.

— Никаких, — ответил я, чувствуя, как углы моих губ сами собой пытаются сложиться в усмешку. Эта выверенная до миллиметра хореография была одновременно и смешна, и совершенна.

Я остался ждать у массивных двустворчатых дверей из темного, почти черного дерева. Раздался первый удар гонга — низкий, вибрирующий звук, от которого зашевелились волоски на руках. Второй удар прозвучал громче, заставляя воздух сгуститься. Третий удар отозвался где-то в самой груди.

Двери передо мной бесшумно распахнулись, и на меня обрушился ослепительный свет сотен канделябров и пристальное внимание сотен пар глаз.

Проходя по зеркальному проходу, я чувствовал на себе тяжесть сотен взглядов, как физическое давление. Золотистый паркет под ногами отражал расплывчатые силуэты, а бесчисленные зеркала по сторонам умножали это ощущение, создавая иллюзию бесконечного зала, наполненного безмолвными судьями.

Мои собственные золотые глаза скользили по рядам зрителей. Я узнавал лица и гербы — многие из них были теми, чьих родственников и наследников я вытащил из особняка Орсанваля.

И вдруг мой взгляд наткнулся на знакомый образ. Далия. Она сидела в первом ряду, на бархатной скамье, предназначенной для самых высоких гостей. Ее платье было образцом сдержанной роскоши, а волосы убраны сложной, но элегантной прической.

Рядом, как мрачная тень, восседала ее попечительница. И пока та буравила меня взглядом, в котором плясали черти чистейшей, беспомощной ярости, сама Далия смотрела на меня и приветливо улыбалась.

Не широко, не вызывающе, а уголками губ и легким блеском в глазах. Затем последовал легкий, едва заметный кивок. Попечительница, очевидно, уже проверила шкатулку и обнаружила пропажу.

Но что она могла сделать здесь, на глазах у всей имперской знати? Обвинить меня в краже игрушечного медведя? Заявить, что я каким-то чудом выкрал фигурку прямо у нее из-под носа?

Очен вряд ли. Репутация дома Мерлант была их же позолоченной клеткой. Эта мысль согревала мне душу, добавляя в строгую церемонию пикантной, личной остроты.

Я дошел до золотого круга, инкрустированного в пол, как и инструктировали, и остановился, склонив голову перед малым церемониальным троном из темного дерева и слоновой кости. На нем восседал принц Лиодор, семнадцатый принц крови.

Молодой, лет двадцати пяти на вид, с правильными, но несколько бледными чертами лица и усталыми глазами человека, с рождения обреченного на бесконечную череду официальных мероприятий. Его поза была безупречной, но в ней читалась привычная, почти механическая отстраненность.

Церемония началась. Придворный герольд в расшитом золотом камзоле зачитал пространный указ, его голос, поставленный и громкий, эхом расходился под сводами.

Он восхвалял мои «невероятную отвагу, присутствие духа и преданность империи», проявленные при спасении заложников и срыве коварных планов Церкви Чистоты. Перечислялись фамилии спасенных родов, каждая из которых звучала как удар молота по наковальне, вбивающий мой новый статус в общественное сознание.

Я стоял недвижимо, изображая почтительную отрешенность, руки спокойно лежали вдоль тела. Стоило лишь чуть-чуть сместить взгляд, чтобы поймать взгляд Далии, и это напоминало мне, что даже здесь, в сердце имперской власти, я могу вести свою собственную, тайную игру.

Наконец, принц Лиодор плавно поднялся с трона. В его руках появился орден Имперского Огненного Орла — массивный золотой диск с изображением объятой пламенем птицы, за которой угадывалась цифра «2» — второй степени.

— И в знак признания этих заслуг, — его голос, хоть и лишенный особого энтузиазма, был четким и хорошо поставленным, не оставлявшим сомнений в его происхождении, — от имени Его Императорского Величества и всего народа Роделиона…

Я сделал точный шаг вперед, как учили, преклонил колено на прохладный паркет и склонил голову. Холодный металл ордена коснулся моей груди, легковесный, но невероятно тяжелый своим символическим значением. Застежка щелкнула у меня на шее.

— …жалую тебе сию награду, — закончил принц, отпуская цепь.

Я поднялся, сделал два шага назад. На этом официальная, не терпящая отхождений от плана церемония была окончена. В зале воцарилась полная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом одежд.

— По такому случаю, господин фон Шейларон, — произнес Лиодор, — Империя будет рада услышать несколько слов от своего нового героя. Поделитесь с нами своими мыслями.

Внутри все привычно перевернулось от желания отпустить язвительный комментарий, но я его успешно подавил. Вместо этого я принял скромное, даже слегка смущенное выражение лица, позволил плечам слегка ссутулиться и сделал небольшой шаг вперед.

— Ваше Высочество, достопочтенные лорды и леди, — начал я, и мой голос, ровный и поставленный, без особых усилий заполнил пространство под сводами. — Я глубоко тронут оказанной мне честью. Однако я не могу принять эти похвалы, не воздав должное тем, кто был рядом в тот роковой день. На моем месте любой верный сын Империи, любой, в чьих жилах течет кровь Роделиона, поступил бы точно так же. Долг, честь и мужество — вот что вело нас всех в стенах особняка Орсанваля, и я был в тот день лишь одним из многих, кто пытался сделать что должно.

Я продолжил, произнося все положенные в таких случаях благодарности — Императору, даровавшему мир, принцу Лиодору, олицетворяющему милость трона, дому Шейларон, давшему мне приют и имя, всем собравшимся аристократическим родам, чья твердость духа является опорой Империи.

Это были стандартные, пустые фразы, сладкий и предсказуемый мед, которым потчевали уши знати. Я видел, как некоторые из зрителей — пожилой герцог с седой бородой, разодетая в пух и прах маркиза — начали слегка отвлекаться, их внимание, удовлетворенное традиционной риторикой, поугасло. Взгляд принца Лиодора тоже стал чуть более отсутствующим.

Что же, возможно я мог немного отступить от канона?

— Но если уж говорить о долге и мужестве, — продолжил я, и в голосе моем появились новые, более теплые и искренние ноты, — то как я могу, стоя здесь, в безопасности и сиянии столицы, не вспомнить о тех, кто ежедневно и ежечасно демонстрирует их на самых дальних и темных рубежах нашей Империи? Я говорю доблестных войсках Коалиции. В частности, о тех, с кем мне лично выпала честь быть знакомым. — Я обвел взглядом зал, на секунду задерживаясь на лицах нескольких военных в парадных мундирах с нашивками полевых дивизий. — Батальон «Желтый Дракон» четвертого корпуса Коалиции и его командир, майор Мак Марион — вот истинные примеры силы духа и целеустремленности, о которой мы так любим рассуждать в своих салонах.

Я видел, как по залу пробежал легкий, удивленный шорох. Переход от общих, безопасных благодарностей к конкретному упоминанию какого-то армейского офицера был ходом крайне странным. Брови принца Лиодора чуть приподнялись.

— Именно майор Марион, — продолжал я, усиливая напор, вкладывая в голос металл и уверенность, — возглавляя свою роту в богом забытых Руинах Облачного Заката, вступил в схватку не с рядовыми бандитами, а с коварным принцем-предателем, вооруженным артефактом ужасающей мощи, который он намеревался обратить против целого густонаселенного сектора. Сотни тысяч мирных жителей — женщин, детей, стариков — должны были пасть жертвой его безумия. Ценой невероятных усилий, проявив подлинный стратегический гений и личную, яростную отвагу, майор Марион не только одолел врага, превосходившего его силой, но и уничтожил этот артефакт, приняв на себя чудовищный энергетический удар. Он спас бесчисленное количество жизней, заплатив за это собственной кровью и неделями реабилитации. И я считаю своим долгом заявить здесь, с этой высокой трибуны, что его подвиг достоин того, чтобы о нем знали не только в окопах, но и в столице. Его преданность долгу — вот истинный пример для всех нас.

Волна одобрительного, на этот раз живого и заинтересованного гула прокатилась по залу. Лица аристократов, особенно тех, чьи владения граничили с неспокойными территориями, выражали искренний интерес и даже восхищение.

Какая-то молодая графиня, сидевшая рядом с Далией, что-то с жаром прошептала своей соседке, явно впечатленная. Имя «Мак Марион» и название «Желтый Дракон» теперь запечатывались в памяти влиятельных людей Империи и, возможно, благодаря этому батальон получит дополнительное финансирование в этом году…

На гребне успеха, когда последние слова еще висели в воздухе, я почувствовал это. Не внутри, не как привычное щемление маны или голод Маски, а снаружи.

Со всех сторон зала, от этих восхищенных, благодарных, впечатленных лиц, от этих кивков и одобрительных взглядов, а также извне дворца, из каких-то далеких далей, невидимыми, но ощутимыми потоками хлынула знакомая энергия.

Она была тоньше и в то же время плотнее маны, фундаментальнее, древнее. Она стремительно сжималась, концентрируясь на мне, впитываясь в кожу, в самую суть.

Это было то самое ощущение, что я испытывал раньше, когда мои легенды рождали кольцо и щит. Но на сей раз оно было куда мощнее.

Я вспомнил строчки из одного трактата, изученного в библиотеке маркиза. Артефакты Истории рождаются в момент подвига, как внезапная вспышка молнии. Сказания формируются тоже довольно быстро, за срок до пары дней.

Но Хроники… им требуется время и, что важнее, осознание. Широкое, массовое признание значимости деяния критической массой душ. Они впитывают славу, слухи, восхищение, лесть и даже зависть, чтобы медленно и верно кристаллизоваться в виде артефакта.

И своим выступлением я, похоже, достиг «критической массы».

Вот только тут была очень большая проблема. Сейчас, прямо здесь, формироваться артефакт уровня Хроники. Вот только я не мог этого позволить.

Гильом фон Шейларон может быть не был изнеженным аристократом, но и подвигов на целую Хронику он явно не насовершал. Любой, хоть немного в этом смыслящий, мгновенно почуял бы подвох.

Начались бы вопросы, на которые у меня не было бы ответов, и в итоге вполне могло бы привести к разоблачению. А это было мне совершенно ни к чему.

Я попытался сдержать этот нарастающий внутренний шторм, мысленно упереться в него, отодвинуть момент кристаллизации. Но это было похоже на попытку голыми руками удержать разрывающуюся от напора плотину.

Вариантов не оставалось. Ни переждать, ни контролировать. Только бегство. Немедленное и без оглядки.

— Прошу прощения… Ваше Высочество… все… внезапное недомогание… — выдохнул я, заломив руку к горлу, делая вид, что мне не хватает воздуха, что я вот-вот потеряю сознание.

Мой голос прозвучал сдавленно, хрипло и неестественно тихо, но в наступившей из-за моего «перформанса» тишине зала его было слышно отлично. Я видел, как брови принца Лиодора поползли вверх, а на лицах придворных застыла смесь недоумения и нарастающей тревоги.

Это выглядело дико, грубо, абсолютно неприлично — бежать с церемонии сразу после получения высшей награды, да еще и с такой жалкой отмазкой. Но другого выбора у меня не было.

Я, не глядя по сторонам, не дожидаясь реакции или разрешения, почти бегом бросился от золотого круга, резко развернувшись к ближайшему боковому выходу из зала, игнорируя ошарашенные взгляды и начавший нарастать, как рой пчел, встревоженный шепот.

Вылетев из зала, за спиной я услышал встревоженные, но пока еще сдержанные возгласы мажордома и кого-то еще из слуг, но не оборачивался. Каждая секунда была на счету. Энергетический шторм внутри пульсировал, требуя выхода.

Выскочив в сумрачный, пустынный коридор, я проскочил несколько случайных поворотов и схватился за ручки первой попавшейся двери. Рванул ее на себя, ворвался внутрь и, обернувшись, с силой захлопнул.

Прислонился спиной к прохладной, твердой древесине, пытаясь перевести дух, в то время как комната вокруг меня начинала плыть и искажаться в мареве неконтролируемой, сконцентрированной мощи, что требовала немедленного выхода и формы.

Полминуты. Ровно столько потребовалось, чтобы хаотичный поток энергии сгустился в видимое, пульсирующее облако. Оно висело в центре комнаты, колышась и переливаясь сияющей белизной Хроники. И в самой сердцевине этого сияния, как отлитый в огне текст, я читал суть рождающегося артефакта с такой же ясностью, с какой видел стены вокруг.

«Хроника завершения кровавой войны».

Этот артефакт обладал двумя функциями. Первая — исцеление повреждений, причем лучше всего она работала с теми, где было много крови: раны, внутренние кровотечения, обширные гематомы и так далее. И вторая — умение выводить из строя, а при определенных условиях даже уничтожать артефакты противника.

Я проанализировал арсенал, уже имевшийся в моем распоряжении. Кольцо для связи и контроля над подчиненными. Щит для глобальной защиты и распределения урона. Будущие доспехи от Фалиана для усиления всего полка…

Браслеты. Да, это было идеально.

Я сосредоточился, волевым усилием направляя бушующий поток энергии, заставляя его сжиматься и принимать заданную форму. Два обруча, которые должны были сомкнуться на запястьях.

Я представил их себе: классическое, матовое черное основание, и по нему — изящные, но не вычурные узоры из чистого, яркого золота, сложные линии, напоминавшие линии рисунка Маски на моей груди. Сдержанно. Мощно. В моем стиле.

Энергия послушалась, сжимаясь, уплотняясь, обретая твердость. Над моими раскрытыми ладонями уже начали проступать четкие очертания двух браслетов, материализуясь из сияющего тумана.

Я уже почти физически чувствовал их прохладный вес на коже, ощущал зарождающуюся связь с моей собственной мана-сетью. Еще одно мгновение, пара секунд, и процесс завершится…

Резкий скрип несмазанных петель прозвучал как выстрел в гробовой тишине комнаты. Дверь отворилась. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Впопыхах, под давлением нарастающей мощи, я забыл опустить тяжелый железный засов. Я просто захлопнул ее, надеясь, что щелчка замка хватит.

На пороге стояла Далия.

Глава 13

Ее глаза, широко раскрытые, были прикованы не ко мне, а к парению сияющих золотом и чернью браслетов, застывших в воздухе надо моими ладонями.

Когда последняя золотая нить слилась с матовой черной основой и оба браслета с глухим, весомым стуком упали мне на раскрытые ладони, испустив короткую, но ослепительную вспышку чистого белого света, она аж подпрыгнула на месте, словно от электрического разряда.

Не прошло и пары секунд, как ее первоначальный шок сменился жгучим, ненасытным любопытством. Она выдохнула, и ее первый вопрос повис в воздухе между нами:

— Ты ведь не Гильом, да?

Внутри у меня все оборвалось и рухнуло в ледяную бездну. Мысленно я выругался на всех языках, какие знал, от земного мата до изощренных проклятий этого мира.

Такой вопрос, заданный с такой интонацией, она могла произнести, только уже будучи абсолютно уверенной в ответе. Лгать сейчас, увиливать или пытаться выкрутиться было бесполезно. Это только подтвердило бы ее догадку и показало бы меня слабым.

Мгновение ушло на молниеносную оценку угрозы. Я рванулся к двери и высунулся в коридор, озираясь. Пусто. Ни тени ее грозной попечительницы, ни дворцовой стражи, ни случайных слуг. Значит, она пришла одна. Руководствуясь лишь собственными любопытством и инстинктом.

Я схватил ее за руку выше локтя. Мои пальцы сжались не для того, чтобы причинить боль, но с такой недвусмысленной силой, что не оставляли сомнений в моей решимости.

Она вскрикнула от неожиданности, коротко и резко, когда я дернул ее внутрь. Дверь с грохотом захлопнулась, и на этот раз моя ладонь с силой щелкнула тяжелым железным засовом.

Далия, потирая руку, смотрела на меня, но не со страхом. Ее глаза горели странным огнем. Она перевела взгляд на браслеты, все еще лежащие у меня на ладонях, холодные и тяжелые.

— Как это здорово! — прошептала она, и в ее голосе звенел неподдельный, почти детский восторг, совершенно неуместный в данной ситуации. — Это же… это личный артефакт! Рожденный твоим собственным сюжетом, да? Прямо на моих глазах, вот везение! Какие у него свойства? Скажи, а ты ощущаешь с ним какую-нибудь особую связь? А как это — чувствовать, как он формируется внутри? Это больно? Это похоже на…

— Заткнись.

Мой голос прозвучал тихо, но в нем была такая ледяная угроза, что она мгновенно замолчала, а ее рот остался приоткрытым в немом изумлении. Ее красота, ее очарование, вся ее аристократическая утонченность — все это померкло перед лицом смертельного риска, который она теперь олицетворяла.

Сейчас она была не объектом моего мимолетного восхищения, а живой, дышащей угрозой всему моему положению, которую нужно было немедленно и бесповоротно нейтрализовать.

Я сделал шаг к ней, заставляя ее отступить к холодной каменной стене. Холодный металл браслетов впивался мне в ладони.

— Мне плевать на твои восторги и твои вопросы, — прошипел я, глядя прямо в ее широко раскрытые глаза, стараясь прожечь их силой одного лишь взгляда. — Сейчас есть только один вопрос, который имеет значение. И от твоего ответа зависит очень и очень многое. Что ты собираешься делать с тем, что только что увидела и поняла?

Ее улыбка не дрогнула, лишь стала чуть более острой, осознающей свое преимущество.

— Ничего. Мне просто искренне интересно. — Она сделала легкий, почти неуловимый жест рукой, словно очерчивая в воздухе след ушедшей энергии. — Я почувствовала, как что-то стягивается в эту точку, как формируется узор… такого я никогда не видела. Это настоящее чудо, правда!

Ее слова заставили меня насторожиться. Я отступил на полшага, изучая ее с новым, пристальным вниманием, словно видел впервые.

— Постой. Ты почувствовала? — мой голос выдал мое удивление, я не смог его скрыть. — В том зале были Артефакторы уровня Эпоса. Даже они не отреагировали. А ты почувствовала рождение артефакта и пришла сюда, прямо к источнику. Как?

Далия пожала плечами, ее взгляд на мгновение стал уклончивым, она отвела глаза в сторону, к груде старых сундуков.

— Мой случай… особый. Не всем дано чувствовать такие вещи.

— «Особый»? — я снова шагнул к ней. Моя тень накрыла ее, отрезая путь к отступлению. — Это не ответ. Это уклонение. Объясни. Сейчас. Иначе у нас не будет вообще никакой основы для дальнейшего… диалога.

Она не испугалась моего напора. Напротив, осталась совершенно спокойной и расслабленной. Она мягко, но твердо отодвинула мою руку, все еще лежавшую на стене рядом с ее головой.

— У тебя нет никаких рычагов, чтобы заставлять меня что-либо рассказывать, — ее голос прозвучал ровно, без злости, но с полной уверенностью в своей безопасности. — Ты можешь продолжать пытаться меня запугивать. Но знай: если ты продолжишь угрожать мне, не начнешь доверять моим словам, эта искра интереса, эта самая доброта, что пока удерживает мой язык, очень быстро иссякнет. И тогда тебе станет значительно сложнее.

Слова «доброта» и «интерес» повисли в затхлом воздухе кладовки, вызывая во мне лишь горькую, циничную усмешку.

Что же, ладно. Доверие? Это было понятие для людей, живущих в безопасном, предсказуемом мире, где у них есть выбор.

У меня его не осталось с той секунды, когда она переступила порог и увидела рождение артефакта, и тем более когда я затащил ее внутрь комнаты и начал что-то требовать.

Путь назад был отрезан. Я не мог позволить ей уйти с этой тайной, полагаясь лишь на ее мимолетный каприз и эффемерную доброту, которые могли иссякнуть так же внезапно, как и появились.

Обычный шантаж не сработал. Прямые угрозы не подействовали. Оставался один — самый примитивный, грязный и безотказный инструмент. Страх. Не социальный, не интеллектуальный, а физический, животный, инстинктивный страх за свою жизнь.

Решение созрело мгновенно, без колебаний. Левая рука все еще сжимала прохладные, тяжелые браслеты, но правая молниеносно метнулась вперед.

Мои пальцы сомкнулись на ее шее, перехватывая хрупкую линию горла. Я почувствовал под пальцами тонкую, почти фарфоровую кожу, теплоту тела и учащенную, сумасшедшую пульсацию крови в сонной артерии.

— В последний раз, — прорычал я, и мой голос стал низким, хриплым и чужим даже для меня самого. — Говори. Сейчас. Или я выжму из тебя правду вот этими самыми руками. Буквально.

Я поднял ее, одним мощным движением оторвав от пыльного каменного пола. Ее туфли беспомощно повисли в воздухе. Я встряхнул ее, не со всей силы, но достаточно резко, чтобы ее голова откинулась назад, а волосы рассыпались по плечам.

Затем сдавил сильнее, не до конца, но так, чтобы она почувствовала давление на трахею, нарастающую нехватку воздуха, неизбежную перспективу удушья.

Я ждал, когда в ее глазах, таких ясных и любопытных мгновение назад, появится примитивный ужас, немой вопрос, мольба, когда ее аристократическое спокойствие треснет под грубым, неоспоримым натиском инстинкта выживания.

Но произошло нечто, что перевернуло все мои расчеты с ног на голову.

Сначала я почувствовал дрожь. Не ту мелкую, прерывистую дрожь страха, что бьет по телу ознобом, — нет. Это было глубокое, волнообразное сотрясение, идущее из самого центра ее тела, передавшееся мне через хватку.

Я увидел, как ее глаза, широко раскрытые, теряют фокус, заволакиваются влажной, блестящей дымкой. Ее губы, приоткрытые для затрудненного дыхания, вдруг исказились. Из них вырвался не крик боли, а тихий, прерывивый, сдавленный выдох, больше похожий на стон наслаждения, на слог чужого имени.

Все ее лицо исказилось, но не в гримасе боли или отвращения, а в странной, почти экстатической маске. Ее тело выгнулось в моей хватке, ноги непроизвольно содрогнулись, пальцы вцепились в мое запястье не чтобы оторвать, а чтобы прижать сильнее.

Это был совершенно неожиданный, очень мощный, но при этом совершенно однозначный оргазм. Чистый, неконтролируемый, спровоцированный моим насилием, моей угрозой.

Я отпустил ее так резко, будто коснулся раскаленного металла. Она осела на пол, едва удержавшись на ногах, ее плечи все еще вздрагивали в остаточных спазмах, а на бледных, идеальных щеках горел яркий, пятнистый румянец.

Она тяжело, прерывисто дышала, глядя на меня снизу вверх, опершись спиной о стену, и в ее мутных, потемневших глазах читалась не ненависть и не страх, а ошеломленное, пьянящее, шокирующее признание.

Я отступил на шаг, мои собственные пальцы слегка дрожали, но уже не от ярости. Гнев и холодная расчетливость мгновенно испарились, смененные очевидным в такой ситуации шоком и… темным, непрошеным предвкушением.

Я смотрел на нее, на эту невероятно изящную и хрупкую с виду девушку из сильнейшего дома Империи, в чьей глубине таилась такая извращенная, опасная тайна. Я вдруг почувствовал жгучий, почти алчный интерес к другому человеку. Самую настоящую страсть, только усугубляемый ее невероятной красотой.

Экстаз на ее лице медленно угас, как затухающая волна, сменившись трезвым и пугающим осознанием произошедшего. Она отшатнулась от меня, прижавшись спиной к шершавой, холодной стене. Ее глаза, еще секунду назад мутные от наслаждения, теперь смотрели на меня с чистейшим, животным, непритворным ужасом.

Она обхватила себя за плечи длинными, тонкими пальцами, будто пытаясь стать меньше, спрятаться, исчезнуть в складках своей дорогой, но теперь помятой одежды.

— Ты… ты не должен был этого видеть, — прошептала она, и ее голос дрожал, срываясь на высокой ноте. — Никто… никто не должен этого знать. Никогда.

Паника, которую я тщетно пытался вызвать угрозами и силой, теперь переполняла ее сама по себе, без всяких усилий с моей стороны. Я понял, что нашел ее истинное, незащищенное место.

Ее постыдная, глубоко запрятанная, извращенная тайна, которую она, очевидно, охраняла куда строже, чем любые государственные секреты.

— Я тоже умею хранить чужие секреты. — тихо сказал я, все еще чувствуя на кончиках пальцев память о пульсации ее горла и ту странную, влажную дрожь, что прошла по ее телу. — Но только взамен на что-то. На взаимовыгодной основе.

Она замотала головой, и слова посыпались из нее торопливо, бессвязно, как будто она пыталась скинуть с себя тяжелый, давящий груз признания.

— Хорошо! Хорошо! Я скажу. Мое зрение… это способность, полученная от особого артефакта, его мне в детстве подарил отец. Я не хотела! Но теперь я вижу… я вижу все. Любые энергии. Мана, мировая аура, искажения пространства… даже то, как рождаются артефакты. И людей… я вижу ауры людей, их эмоции, их суть. Они все разные, как отпечатки пальцев, никто не может скрыться.

Она перевела дух, глотая воздух короткими, прерывистыми глотками.

— Настоящего Гильома я видела лишь раз, на балу, несколько лет назад. Его аура… она была другой. Спокойной, ровной, вышколенной. Твоя — она… она совсем иная. Она золотая. Искрящаяся. Горячая. И в ней столько спрессованной, опасной силы. Я поняла, что ты не он, почти сразу.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была уже не просьба, а отчаянная, почти животная мольба.

— Пожалуйста. Никому не говори. Ни о зрении, ни о… — она сглотнула, не в силах выговорить слова, — …обо всем остальном. Об том, что случилось. Отец… если он узнает, он убьет меня. Или чего похуже… Пожалуйста.

Я наблюдал за ней, за этой внезапной и полной трансформацией из уверенной в себе, любопытной аристократки в запуганную, дрожащую девчонку.

Ее тайна о зрении явно беспокоила ее, но панический, всепоглощающий страх разоблачения ее истинной, извращенной натуры был куда сильнее, примитивнее.

— Хорошо, — сказал я спокойно, опуская руку. — Твои тайны останутся в безопасности. Пока в безопасности и моя. Мы заключили договор?

Она быстро, почти истерично кивнула, ее волосы разметались по плечам.

— Да. Да, конечно. Я ничего не скажу. Никогда. Ни единого слова.

Я почувствовал, как плотное, колючее напряжение в маленькой комнате наконец немного спало, уступив место тяжелой, настороженной тишине. Я разжал пальцы левой руки, все еще сжимавшие новые браслеты. Они лежали на моей ладони, тяжелые и холодные.

— В знак доброй воли, — сказал я, вдевая в браслеты руки. — Это — «Хроника завершения кровавой войны». Исцеление и разрушение мана-связей в артефактах. Дай твою руку.

Она с опаской, медленно, протянула дрожащую руку. Я легонько коснулся ее запястья холодным металлом. Я сосредоточился, ощущая тонкую, но прочную связь с только что рожденным артефактом.

Легкое, прохладное покалывание пробежало по моим пальцам, и сеть золотых прожилок на черной поверхности браслета слабо, но заметно вспыхнула короткой белой вспышкой.

Синяки от моих пальцев на ее шее, красные и четкие, побледнели, стали желтоватыми, а затем исчезли без следа, будто их и не было, кожа вновь стала идеально гладкой и чистой.

Далия ахнула, коротко и тихо, прикоснувшись пальцами к своей шее, к тому месту, где только что были следы моего насилия.

— Спасибо, — прошептала она, и в ее голосе впервые за весь этот разговор прозвучала искренняя, не наигранная и не вынужденная благодарность.

— Не за что, — кивнул я. — Если что, меня зовут Мидас. А теперь иди. Я выйду через пару минут.

Она медленно, будто опасаясь, что я передумаю, что это ловушка, двинулась к двери. Отодвинула тяжелый железный засов с глухим скрежетом и приоткрыла дверь, впуская в комнату узкую полосу света из коридора.

На пороге она обернулась. Ее щеки все еще пылали румянцем, но в глазах уже не было паники, лишь сложная, густая смесь стыда, непогасшего интереса и какого-то нового, робкого, но живого ожидания.

— До встречи, — смущенно, почти неслышно бросила она, не глядя прямо на меня.

Я не сдержал улыбки. Широкой, уверенной, полной темного предвкушения и осознания того, что игра только начинается, и правила в ней оказались куда интереснее, чем я мог предположить.

— До скорой.

###

Я выждал пару минут, прислушиваясь к затихающим шагам Далии в коридоре, давая ей время безопасно раствориться в лабиринте дворцовых переходов. Только тогда я сам покинул душную кладовку.

В кармане мундира лежали браслеты, а в голове стоял густой осадок от этой странной, опасной и до неприличия возбуждающей встречи. Однако возвращаться к суровой реальности дворцовых интриг пришлось мгновенно.

Практически сразу же, как я сделал несколько шагов по пустынному коридору, из полумрака арочного проема возник мажордом. Его фигура, всегда безупречно прямая, казалась сейчас особенно жесткой.

— Господин фон Шейларон, — его голос прозвучал тихо, но с четким разочарованием. — Самовольное покидание церемонии награждения сразу после получения высшей имперской награды. Вы отдаете себе отчет в тяжести этого нарушения протокола и этикета?

Я уже надел маску человека, борющегося с внезапной физической немощью.

— Мои глубочайшие, искренние извинения… — начал я, вложив в голос легкую, но слышимую хрипоту. — Травма, полученная во время того инцидента в особняке Орсанваля. Ядро маны было повреждено и это повреждение дало о себе знать слишком внезапно. Мне потребовалось срочно изолироваться и перенаправить потоки, чтобы избежать коллапса.

Я добавил в голос одышку, заставил руку слегка дрожать. Легенда была правдоподобной — моя собственная, только что расписанная «героическая» история давала для нее прекрасную почву.

— О подобных проблемах со здоровьем следовало уведомить церемониймейстера заранее, — отчеканил он, но я заметил, как микроскопическая складка у его рта разгладилась, а лед в тоне немного подтаял, сменившись сухой констатацией. — Впрочем, учитывая обстоятельства вашего подвига… Ладно, забудем. Возвращаться в зал вам сейчас бессмысленно. Церемония по существу завершена, гости уже расходятся. Вы пропустили лишь формальную часть с поздравлениями.

Внутренне я позволил себе выдохнуть. Это было даже на руку — меньше лишних глаз и ненужных разговоров.

— Тогда, с вашего разрешения, я удалюсь в поместье для восстановления и приведения ядра маны в порядок.

— Это, к сожалению, невозможно, — мажордом мягко, но неумолимо парировал, его руки оставались сложены за спиной. — Его Высочество принц Лиодор выразил желание побеседовать с вами конфиденциально, без лишних свидетелей.

Внутри у меня все сжалось. Личная аудиенция. Что ему надо?

— Я, разумеется, к услугам Его Высочества, — ответил я, делая лицо почтительным, слегка усталым и готовым к полному сотрудничеству.

Глава 14

Меня провели по узким, почти безлюдным переходам, вскоре мы остановились у неприметной, но прочной двери из темного, почти черного дерева с тонкими фиолетовыми прожилками. Мажордом бесшумно открыл ее, впуская внутрь поток теплого воздуха, и жестом пригласил меня войти.

Кабинет был небольшим, обставленным со сдержанной роскошью. Принц Лиодор стоял у невысокого мраморного камина, в котором тихо потрескивали поленья.

Он снял парадный мундир и был в одном темно-синем камзоле, что делало обстановку чуть менее официальной, но оттого не менее опасной. Его усталое, бледное лицо было задумчивым, он смотрел на огонь.

Я закрыл за собой дверь и склонился в церемониальном, но неглубоком поклоне.

— Ваше Высочество. Приношу свои глубочайшие извинения за неподобающее поведение. Травма ядра, к сожалению…

— Не беда, Гильом, не беда, — Лиодор мягко, но твердо прервал меня, делая успокаивающий жест рукой, не оборачиваясь. — Здоровье всегда превыше условностей. Я сам это прекрасно понимаю. Прошу, присаживайтесь.

Он, наконец, повернулся и указал на одно из двух глубоких кожаных кресел, стоявших напротив камина. Я опустился в него, сохраняя спину прямой, руки положил на подлокотники, внутренне собираясь с мыслями и готовясь к любой атаке.

Принц неспешно устроился в кресле напротив, положил ногу на ногу, сложил пальцы на колене и устремил на меня свой спокойный, но невероятно проницательный, усталый взгляд. В тишине кабинета было слышно лишь потрескивание огня.

— Скажите, Гильом… — начал он. — Вы догадываетесь, для чего я попросил вас о этой приватной беседе?

Я тут же начал лихорадочно просеивать возможные варианты. Мое бегство с церемонии? Слишком мелкий проступок для приватной аудиенции с принцем крови. Мой пафосный рассказ о майоре Марионе? Возможно, но маловероятно — Лиодор едва ли стал бы тратить время на похвалы заслугам чужого офицера.

Дело явно было в чем-то более серьезном.

— Я рискну предположить, Ваше Высочество, что причина связана с моим… необъяснимым для многих иммунитетом к ментальному воздействию Церкви Чистоты. Тот факт, что я сохранил рассудок и волю, когда все вокруг поддались внушению, не мог остаться незамеченным вашими службами. Такая аномалия, несомненно, представляет для Империи определенный… стратегический и исследовательский интерес.

Лицо Лиодора озарила короткая, но явно удовлетворенная улыбка. Он медленно, почти величаво кивнул, как наставник, довольный сообразительностью своего подопечного.

— Попали прямо в цель, господин фон Шейларон. Именно так. Ваша уникальная способность противостоять их промыванию мозгов — явление, не укладывающееся в стандартные рамки. И, как вы верно подметили, оно представляет для Короны и служб безопасности Империи интерес колоссальной важности.

Он помолчал, давая своим словам прочно осесть в моем сознании, впитаться, как вино в дорогую древесину стола. Затем его выражение лица сменилось на предельно серьезное, деловое, а голос стал тише, но оттого приобрел еще больше веса, каждое слово падало, как камень.

— Скажите мне честно… эта ваша особенность связана с умением использовать мировую ауру?

Вот оно. Тот самый вопрос. Мой большой секрет.

Признаться — значит призвать на свою голову внимание слишком большого количества нежелательных элементов. Но и лгать принцу крови, одному из самых влиятельных людей Империи было невероятно, безумно рискованно.

По крайней мере ощутить мировую ауру другого артефактора можно было лишь в момент ее активного, направленного применения, да и то для этого требовалось осознанно направить навстречу собственную. Я мог видеть мировую ауру только благодаря золотым глазам.

Впрочем, иного хоть сколько-нибудь безопасного выхода у меня просто не было.

Я поднял на него свои золотые, необычные глаза, стараясь наполнить их искренним, почти наивным недоумением, смешанным с готовностью помочь.

— Мировую ауру? Нет, Ваше Высочество. Я… читал теоретические труды. Но чувствовать ее или управлять ею? Нет, Ваше Величество. Это мне пока недоступно. Если вообще когда-либо будет.

Я видел, как его взгляд буравит мое лицо, скользит по чертам, будто пытаясь прочитать между строк, увидеть тень лжи в малейшей гримасе. Секунды тянулись мучительно долго, наполненные лишь тиканьем где-то в углу напольных часов и потрескиванием поленьев в камине.

Наконец, он медленно, почти обреченно откинулся на спинку своего кресла, и его плечи слегка, почти незаметно расслабились.

— Понимаю. Ладно, оставим этот вопрос.

Он принял мой ответ. По крайней мере, сделал вид, что принял.

— Церковь Чистоты, — начал он после недолгой паузы, — всегда была для нас… фоновым шумом. Надоедливым, но в целом терпимым. Они стояли на углах с плакатами, читали свои проповеди о вреде излишеств, а мы снисходительно улыбались, проходя мимо. Но в последние годы шум стал нарастать. Слишком быстро. Слишком агрессивно.

Я кивнул, подтверждая, что слушаю.

— Сначала это были единичные, разрозненные случаи. Группа фанатиков разгромила лавку торговца роскошными шелками в одной из южных провинций. Потом — поджог таверны в портовом квартале, где, по их мнению, слишком много пили и веселились. Мы списывали это на маргиналов, на отщепенцев, отколовшихся от в целом мирного ядра Церкви. Но закономерность стала прослеживаться слишком четко. Слишком уж вовремя эти «отщепенцы» появлялись, слишком уж метко били по узлам, чье разрушение ослабляло не абстрактную «греховность», а конкретные дворянские дома или гильдии, мешая их торговле, подрывая их влияние.

Принц перевел на меня взгляд.

— Группа Инолы — лишь самый яркий и, простите за каламбур, самый чистый пример. Они не скрывались, не действовали исподтишка. Они просто явились и продемонстрировали свою силу наглядно, у всех на виду. Но это заставляет задуматься: если есть эта группа, если они могут так открыто, почти что в сердце империи, промывать мозги полутора сотням аристократов, включая Предания, то что мешает другим, более скрытным группам делать то же самое точечно, аккуратно, постепенно? Внедрять своих людей в наши дома, в наши семьи, в административный аппарат, в армию?

По моей спине пробежал ледяной, липкий холод, несмотря на тепло от камина. Я представил Хамрона с пустым, восторженным взглядом, ломающего свой щит как символ ненужной гордыни. Я представил Ярану, сокрушающую свой меч и пистолет как орудия греховного насилия. Я увидел Силара, методично разбирающего свои артефакты во имя «чистоты» и аскезы.

Или хуже того, представил, как они направляют эти артефакты друг против друга. Картина была настолько жуткой, отвратительной и противоестественной, что я невольно сглотнул, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

— Императорский двор, — продолжил Лиодор, его голос вернул мне внимание, — как вы, надеюсь, понимаете, не может допустить такого развития событий. Мы должны выяснить истинные масштабы угрозы, найти ее источник, ее структуру. И вы, Гильом фон Шейларон, неожиданно оказались уникальным, почти подаренным нам небесами активом. Единственный известный на данный момент человек, который не только выдержал их интенсивное воздействие, но и сумел ему противостоять, организовать сопротивление и в итоге вывести большую часть заложников. Ваше… врожденное, как мы пока полагаем, сопротивление их ментальным техникам делает вас бесценным инструментом для грядущей операции по выявлению и нейтрализации этой угрозы.

А-а-а…

Так вот к чему все вело.

Не к простому вручению ордена и не к вежливым похвалам. Меня втягивали в гигантскую, смертельно опасную игру между имперской машиной и таинственным, вездесущим культом.

Все мои собственные планы — тихо отсидеться, накопить ресурсы, разобраться с Маской — порушились в одно мгновение, заменяясь перспективой новой, невидимой войны. И это мне совсем не нравилось.

— Ваша Светлость, — начал я, тщательно подбирая каждое слово, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, — я бесконечно польщен оказанным мне доверием и, разумеется, в полной мере осознаю всю серьезность ситуации, которую вы описали. Но то, что произошло в особняке Орсанваля… я считаю, что это была во многом цепочка случайностей, удачное стечение обстоятельств. Я не уверен, что мои способности… мое сопротивление… является стабильным и воспроизводимым фактором, на который можно уверенно опереться в рамках масштабной, спланированной операции. Возможно, существуют другие, более подготовленные и опытные специалисты из служб безопасности, которые смогут подойти к этой задаче с куда большей эффективностью?

Лицо Лиодора застыло, в воздухе кабинета повисла тяжелая, давящая тишина.

— Нет, — произнес он кратко. — Отказаться вы не можете. Или, может быть, — продолжил он, — вы хотите откреститься от выполнения своих прямых обязанностей? Обязанностей дворянина империи, чья привилегия — власть, земля и статус — оплачена кровью и безоговорочной службой трону? Или вы полагаете, что полученный почетный орден и благодарность знати дают вам право выбирать, когда защищать империю, а когда — удобно устраниться в тени?

М-да. Я видел тупик, настолько очевидный и непреодолимый, что даже пытаться было бессмысленно.

Я выпрямился в кресле, инстинктивно поставив пятки вместе даже сидя, и сделал то, что от меня сейчас ожидали — принял вид оскорбленного в своей доблести и преданности аристократа. Мои плечи расправились, подбородок приподнялся.

— Ваша Светлость, вы меня неправильно поняли, — покачал я головой. — Я не отказываюсь от долга. Я никогда не отказывался. Я лишь высказал сомнение в своей компетенции для столь тонкой задачи, дабы по своей неопытности не навредить общему делу. Но если империя и императорский дом видят во мне необходимый инструмент для решения этой угрозы, то я, Гильом фон Шейларон, готов приступить к выполнению своих обязанностей немедленно и без колебаний.

Напряжение в широких, но несколько сутулых плечах Лиодора слегка ослабло, и он коротко, деловито кивнул.

— Отлично. Рад это слышать. Тогда слушайте внимательно. Ваша нынешняя личность, к сожалению, для этой работы совершенно непригодна. Гильом фон Шейларон теперь герой, спасший заложников, и он же — жирная, яркая мишень для любой группы Церкви, которая захочет проверить свою силу на нем или просто отомстить. Так что вы будете действовать под глубоким прикрытием.

Он откинулся на спинку кресла, вновь обретая вид хладнокровного стратега, расставляющего фигуры на невидимой карте.

— Мы полностью изменим вашу внешность, документы, легенду. И внедрим вас в крупнейший и наиболее разветвленный преступный синдикат империи — «Око Шести». Среди отбросов, контрабандистов и наемных убийц радикалы из Церкви чувствуют себя вольготно, они меньше скрываются, вербуя новых адептов и заключая тактические союзы. Ваша задача — втереться в их среду, завоевать доверие. Выйти на контакт с одной из таких групп и сделать так, чтобы одного из их лидеров удалось захватить живым и невредимым для последующего допроса. Нам нужна информация из первых рук — структура, цели, методы, имена.

Я медленно кивнул, мысленно прокручивая все безумие и все риски этого плана. Слишком безумные риски.

— Почему именно я? — не удержался я, чувствуя, как этот вопрос жжет мне губы. — Почему не отправить кого-то из ваших собственных, проверенных Эпосов? Или, на худой конец, специально подготовленную группу Артефакторов уровня Предания?

— Наши Эпосы, — терпеливо, как будто объясняя ребенку, пояснил Лиодор, — слизком заметны и известны. Сам факт появления в криминальных кругах не останется незамеченным и мгновенно спугнет всю дичь, которую мы надеемся поймать. Что касается Преданий… — он усмехнулся коротким, сухим звуком, но в его глазах не было и тени веселья. — Подавляющее большинство из них, даже самых стойких, неспособно противостоять целенаправленному гипнозу, подкрепленному мировой аурой. Их могут перевербовать, перепрограммировать в первую же ночь. И мы даже не узнаем об этом, пока не получим нож в спину в самый критический момент. Вы же… вы уже доказали свою устойчивость. Вы — единственный логичный, хоть и неидеальный вариант. Единственный, кто может подобраться достаточно близко к сердцу угрозы и остаться при своем уме.

Я не знал, смеяться или плакать.

Меня, притворяющегося маркизским сыном, который раньше был принцем, которым был я после его смерти, собирались перекраивать в кого-то еще очередного. Все мечты о тихом сидении в библиотеке Шейларона, о размеренных тренировках и накоплении ресурсов рассыпались в прах.

Отказываться было бесполезно — за спиной Лиодора я ощущал несгибаемую волю всей имперской машины, того, чьи решения не оспариваются, а просто приводятся в исполнение.

И раз уж нельзя было избежать этой игры, нужно было выжать из нее максимум. Я сделал глубокий, почти незаметный вдох, заставив мышцы лица расслабиться.

— Ваше Высочество, план, надо признать, блестящий в своей дерзости, — начал я, и в моем голосе звучала искренняя, почти восхищенная убежденность. — Рискованно, да, но масштаб угрозы того требует. Прямой удар невозможен, а тонкая работа в тылу врага — единственный шанс раскрыть их сеть до того, как она опутает империю. Так что ваш вариант и правда гениален.

Я искусно нахмурился, изобразив легкую, но глубоко личную озабоченность, словно истинный патриот, переживающий за судьбу государства.

— Однако я не могу не думать о последствиях для дома Шейларон. Мое длительное и необъяснимое отсутствие на светских раутах, моя неспособность продвигать интересы маркизата в высшем обществе… это нанесет ощутимый ущерб репутации и влиянию нашего дома. Маркиз, конечно, человек долга и поймет необходимость жертв, но одного понимания мало, чтобы компенсировать упущенные политические и экономические возможности. Нас могут просто забыть, Ваше Высочество, пока я буду рыться в грязи преступного мира.

Лиодор откинул голову на высокую спинку кресла, и на его лице мелькнула быстрая, раздраженная гримаса. Он прекрасно понимал, насколько я утрировал, и понял меня с полуслова.

— Не сомневайтесь, маркизу будет все разъяснено на самом высоком уровне, — отрезал он, и в его бархатном голосе вновь зазвучала сталь приказа. — И дом Шейларон не останется без поддержки и благосклонности трона по завершении операции. Ваша служба империи также будет вознаграждена достойно.

— Достойно — понятие растяжимое, Ваше Высочество, — мягко, но с железной настойчивостью парировал я, переходя в открытую атаку. Мне была нужна не расплывчатая «поддержка», а конкретные, измеримые ресурсы. — Я рискую не только жизнью, но и политическим капиталом своей семьи. Риск должен быть адекватно компенсирован. Иначе завтра какой-нибудь баронский дом, не обремененный подобными «поручениями», легко оттеснит нас на обочину. Предлагаю обсудить компенсацию сейчас, дабы потом не возникало недоразумений, которые могут отразиться на эффективности моей работы.

Принц смерил меня долгим, тяжелым взглядом, в котором читалось явное неудовольствие. Он явно не привык, чтобы с ним так откровенно торговались, особенно по поводу его приказов.

— И что вы предлагаете?

— По три миллиарда пурпура, — выдохнул я, глядя ему прямо в глаза, не моргая. — За каждого пойманного лидера радикальной группировки уровня Эпоса, выход на которого обеспечил лично я. И такие же три миллиарда — авансом, на оперативные расходы. Чтобы мне не пришлось экономить на взятках, информации или надежном оборудовании, рискуя из-за жадности казны провалить все дело.

Лиодор резко, беззвучно усмехнулся, лишь уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

— Вы оцениваете себя слишком дорого, Шейларон. Или вы считаете, что услуги одного, даже уникального, Предания стоят бюджетов небольших провинций?

— Я оцениваю риск для империи и ценность ее безопасности, — немедленно, не давая ему развить мысль, парировал я. — И свою уникальную, как вы сами признали, способность этот риск минимизировать, я, разумеется, оценивают тоже. Без меня вам придется просто ждать появления их других Преданий, которых будут переманивать или уничтожать, либо рисковать, засвечивая в преступных кварталах Эпосов, что мгновенно спугнет всю дичь. Стоимость ошибки в любом из этих сценариев измеряется не миллиардами, Ваше Высочество, а стабильностью трона и доверием к нему вассальных домов. Я предлагаю страховку. Надежную и, прошу заметить, работающую.

Мы замерли, уставившись друг на друга через полированную столешницу. Тиканье маятниковых часов на стене отбивало ровные, неторопливые секунды.

Я видел, как в его глазах, холодных и проницательных, борются гнев, раздражение от моего нахальства и холодный, имперский прагматизм.

Он понимал, что я прав. Понимал, что альтернативы мне на эту роль нет. И понимал, что я это прекрасно знаю и использую.

— Полтора миллиарда, — наконец, сквозь сжатые зубы, произнес Лиодор. — Аванс. И по полтора — за каждого подтвержденного, захваченного и доставленного нам живьем лидера. Больше не получишь. Но это все только при успешном завершении операции.

— По рукам! — довольно кивнул я.